Author: Пруст М.  

Tags: французская литература   художественная литература франции   роман   художественная литература   романы   переводная литература  

ISBN: 978-5-907115-43-9

Year: 2020

Similar

Обретенное время

В поисках утраченного времени. У Германтов

В поисках утраченного времени. По направлению к Свану

В сторону Сванна

Text 
                    Marcel
Proust
Le Temps
retrouve


Marcel
Proust
Le Temps
retrouve
C анкт- Петербург
АЛЕТЕЙЯ
2020
текст
и
контекст
Ìàðñåëü
Ïðóñò
 ïîèñêàõ
óòðà÷åííîãî
âðåìåíè
Ðîìàí ñåäüìîé
«Âðåìÿ, îáðåòåííîå
âíîâü»


Пруст М.
В поисках утраченного времени. Роман седьмой «Время, обретенное
вновь»: текст и контекст / сост., пер., коммент. К . З. Акопяна. – СПб.:
Алетейя, 2020. – 6 02 с., ил.
ISBN 978-5 -907115-43-9
Настоящее издание представ ляет собой сложн ый ком плекс взаимосвязанных
и взаи мообусловленны х текстов. В центре находится великий роман «Время,
обретенное вновь» (год публикации 1927), завершающий семитомную эпопею
г ениа льного французского п исате ля Марселя Пруста (1871–1922) «В поиска х
утраченного времени». При создании русского варианта этого романа переводчик
стремился с максима льной точ ностью и бережностью передать не только содер-
жа ние и смысл прустовского текста, но и его дух, атмосферу, создаваемую всем
произведением в целом, т щательной дета лизацией и отточенностью авторских
описаний, углубленным и тонк им анализом психолог ическ и сложных ситуаций
и состояний отдельных персонажей, неподражаемым синтаксисом и неспешно-
проникновенным нарративом, часто обнаруживающей себя иронией, множествен-
н ым и с лу чая ми вир туозной игры с лов и с ло вами. (Рома н разделен переводчиком
на разновеликие «главы», названия которым были даны им же.) Текс т оснащен
объемными и подробнейшими постраничными примечаниями и комментариями.
За ними следует разверну тое послесловие, как и многие комментарии, предста в-
ляющее собой не просто пояснения к тек ст у, а, скорее, размышления по поводу
обнаруживаемы х в нем проблем.
В завершающий все издание раздел «Приложение» вк лючены не вошедший
в основной текст романа небольшой авторский набросок под произвольным названием
«Одетта была любовницей Котара» и перевод стихотворения М. Пруста «Я небосвод
свои х воспоми наний созерцаю часто», основной темой которого является корре-
спондирующая с темати кой эпопеи проблема памяти и воспом инаний. Кроме того,
в этот же раздел включены три эссе, посвященные Прусту: два из ни х – «Марсель
Пруст » и «Ложные боги» – принадлежат перу французского философа Алена
(псевдоним Эм иля-Огюста Шартье, 1868–19 51), а третье – «Прус т » – было напи-
сано (на а н гл . я з.) основопо лож н иком театра парадокса С. Бек кетом. Все три эссе
снабжены подробнейшими комментариями переводчика.
УДК 821.133.1
ББК 84(4Фра)6-44
П 852
УДК
ББК
821.133.1
84(4Фра)6-44
П 852
© К. З. Акоп ян, составление, перевод
и комментарии 2019
© Издате льство «А летейя» (СПб.), 2019
9 785907 115439
ISBN 978-5-907115-43-9


КНИГА I. ТЕКСТ1
:
Марсель Пруст. Время, обретенное вновь2
<1. Тансонвиль. Робер и Жильберта.>3 Весь день пребывания в этом жили­
ще — излишне, пожалуй, похожем на загородный домик, казавшемся не более чем
местом для послеобеденного отдыха между двумя прогулками или прибежищем на
время грозы и принадлежащем к тем домам, любая гостиная которых имеет вид уто­
пающей в зелени небольшой комнаты (в одной из них вас встречают, дабы составить
компанию именно вам — по крайней мере, не допуская в нее других, — садовые
розы, в другой — сидящие на деревьях птицы, поскольку речь идет о старой драпи­
ровке, где каждая роза отделена от своего окружения до такой степени, что, окажись
она живой, ее можно было бы сорвать, а каждую птичку — посадить в клетку и
приручить) и не обнаруживает ничего общего с тем пышным убранством нынешних
жилых помещений, где, для того чтобы наполнить видéниями часы, проводимые
вами в постели, на серебряном фоне вырисовываются изображенные в японском
стиле яблони Нормандии, — прошел в моей комнате4, из окон которой виднелась
роскошная зелень парка и кусты сирени, росшие у входа в него, играющая на солн­
це сочная листва огромных деревьев, стоявших у воды, и лес Мезеглиза5. По прав­
де сказать, я с удовольствием смотрел на это всё только потому, что говорил себе:
«Как красиво выглядит окно моей комнаты, заполненное зеленью», но лишь до тех
пор, пока не начинал различать колокольню церкви в Комбре6, окрашенную — ис­
ключительно в силу того, что она находилась достаточно далеко, — в темно­синие
тона и контрастировавшую с изумрудным пространством моего окна. В его квадра­
те не просто возникали очертания колокольни, выделявшиеся на фоне сверкающей
зелени благодаря совершенно иному тону цветовой гаммы — настолько темному,
что колокольня казалась всего лишь нарисованной, — но она сама оказывалась как
бы вписанной в него, придавая таким образом бóльшую наглядность разделяющим
нас расстоянию и времени. Когда же я порой покидал свою комнату, то в конце ко­
ридора, выходившего на другую сторону, видел напоминавшую пунцовое полотно
драпировку небольшого салона, обитого всего лишь простым муслином красного
цвета, но настолько ярким, что он, казалось, готов был вспыхнуть от одного при­
косновения солнечного луча.
Во время этих прогулок Жильберта7 рассказывала мне, что Робер8 бросил ее
лишь ради того, чтобы приударять за другими женщинами9. Его жизнь и в са­


6
Книга I. Текст
мом деле изобиловала как множеством любовных связей, так и товарищескими
отношениями, возникавшими у него с мужчинами, которые любили женщин, и
носившими характер совершенно бесполезных усилий, затрачиваемых на ничего
не приносящий захват территорий10
, подобных тем, что во многих домах быва­
ют заставлены ни для чего не пригодными вещами. За время моего пребывания
в Тансонвиле он несколько раз приезжал туда. Теперешний, он сильно отличался
от того, каким я знавал его прежде.
11
Жизнь не превратила его в толстяка, как
г­на де Шарлю12
, и не угомонила его; совсем наоборот, она произвела в нем из­
менения противоположного характера и, хотя он и вышел в отставку в связи со
своей женитьбой, наделила его развязностью офицера­кавалериста, ранее ему не
свойственной. По мере того как г­н де Шарлю тучнел, Робер (безусловно, он был
моложе, но чувствовалось, что с возрастом все в большей степени приближался
к некоему идеалу, чем напоминал некоторых женщин, решительно приносящих
свои лица в жертву фигуре, с определенного момента вообще не покидающих Ма­
риенбад и полагающих при этом, что если им и не удается оставаться молодыми
во всех отношениях одновременно, то именно моложавая осанка в наибольшей
степени будет способна подменить иные проявления молодости) становился более
стройным, более быстрым, демонстрируя тем самым противоположный результат
выражения того же самого порока13
. Эта подвижность, впрочем, была обусловлена
разнообразными психологическими причинами, а именно: боязнью быть замечен­
ным и желанием не показать не только эту боязнь, но и некую лихорадочность,
рождающуюся из недовольства собой и скуки14
. У него была привычка посещать
различного рода злачные места, куда он, предпочитая не быть замеченным ни при
входе, ни при выходе и дабы свести к минимуму возможность превратиться в объ­
ект недоброжелательных взглядов гипотетических прохожих, врывался, подобно
тому как бросаются в атаку15
. Такая, напоминающая порыв шквального ветра, ма­
нера передвигаться стала для него привычной. Возможно также, что она в упро­
щенной форме выражала показную смелость того, кто хочет продемонстрировать,
что не испытывает страха и не желает оставлять себе времени на размышления.
Для полноты картины следовало бы учитывать становившееся у него все сильнее
по мере того, как он старел, желание казаться молодым и нетерпение, характерное
для мужчин этого типа — постоянно скучающих, постоянно пресыщенных, — к
каковым относятся люди слишком интеллектуальные для той относительно празд­
ной жизни, которую они ведут и в рамках которой их способности не реализуют­
ся. Безусловно, сама их праздность может выражаться и в равнодушии. Однако
праздность — особенно с тех пор как физические упражнения, даже вне часов,
посвященных спорту, стали пользоваться всеобщей благосклонностью16
,—при­
няла обличье особой формы спортивных занятий, будучи выражена уже отнюдь
не посредством равнодушия, а с помощью той лихорадочной живости, которая не
оставляет ни времени, ни места для разрастания скуки.
Воспоминание о любви Альбертины17 оказалось утраченным моей памятью —
той самой спонтанной памятью [la mémoire involontaire]. Однако, как представля­
ется, существует также спонтанная память конечностей — бледное и бесплодное
подражание первой, — которая живет дольше, подобно тому как дольше человека
живут некоторые лишенные разума животные или растения. Наши ноги, руки пол­


1. Тансонвиль. Робер и Жильберта
7
ны застывших воспоминаний18
. Однажды, достаточно рано расставшись с Жильбер­
той, я проснулся среди ночи в своей комнате в Тансонвиле и, полусонный, позвал:
«Альбертина». Это вовсе не означало, будто я о ней думал, мечтал или принял ее за
Жильберту; дело было в том, что реминисценция, возникшая в моей руке, заставила
меня искать звонок, который в парижской комнате находился у меня за спиной19
.
И, не найдя его, я (полагая, что моя покойная подруга лежала рядом со мной, как она
частенько делала вечерами, и что мы заснули вместе, рассчитывая при пробуждении
располагать еще каким­то временем до прихода Франсуазы) позвал: «Альбертина»,
дабы она осторожно потянула шнурок звонка, который я не мог найти.
Став гораздо более сдержанным — по крайней мере, за время этого тягостного
периода, — он20 почти перестал проявлять какие­либо чувства по отношению к
своим друзьям, например ко мне. И, наоборот, в общении с Жильбертой выраже­
ние его чувств обретало комические формы, что производило неприятное впечат­
ление. Это не означало, что на самом деле Жильберта была ему безразлична. Нет,
Робер любил ее. Но он все время ей лгал, и если не сама суть обманов, то его дву­
личие всегда было очевидным. Выпутываться же из подобных ситуаций он считал
возможным лишь с помощью преувеличения до вызывающих смех масштабов той
грусти, которую испытывал на самом деле, чем доставлял огорчения Жильберте.
Однажды, приехав в Тансонвиль, он предупредил, что из­за деловой встречи с
неким господином, который проживал в здешних местах, но, по его словам, дол­
жен был ждать его в Париже, ему придется уехать завтра же утром; однако тот,
встреченный на званном вечере в одном доме близ Комбре, невольно разоблачил
его ложь, — сам же Робер не удосужился предупредить его, что это была ложь, —
сказав, что приехал в родные края на месяц, дабы отдохнуть, и не собирается воз­
вращаться в Париж. Увидав меланхоличную и гордую улыбку Жильберты, Робер
покраснел, пустился в объяснения, оскорбил этого господина, обозвав его бес­
тактным человеком, возвратился домой раньше своей жены и велел передать ей
полную отчаяния записку, в которой говорилось, что придумал он эту ложь с тем,
чтобы не доставлять ей огорчений и чтобы, увидев его уезжающим — по причине,
которую он не мог ей открыть, — она не подумала бы, что он ее не любит (хотя
сказанное в записке и воспринималось как ложь, в общем­то это все было прав­
дой), а потом распорядился узнать, можно ли ему зайти к ней, и у нее — частично
действительно испытывая печаль, частично под влиянием нервозности, обуслов­
ленной самой жизнью, частично в силу с каждым днем становившегося все более
смелым притворства, — орошая себя холодной влагой, он говорил о своей близкой
смерти и несколько раз падал на пол, будто бы от того, что ему становилось дурно.
Жильберта, каждый раз подозревая его в обмане, не понимала, в какой мере она
должна была верить ему, хотя, по большому счету, была любима им, и беспокои­
лась по поводу его предчувствия своей скорой кончины, полагая, что у него была
какая­то болезнь, о которой она не знала, а поэтому не осмеливалась ему перечить
и требовать от него отказа от подобных поездок.
Надо сказать, что в столь же малой степени я понимал, почему повсюду, где бы­
вал Сен­Лу, — в Париже, в Тансонвиле — Мореля21 принимали, как своего22
, равно
как и Бергота23
. Морель совершенно очаровательно имитировал Бергота. В конеч­
ном итоге его даже не приходилось просить подражать последнему. Подобно ис­


8
Книга I. Текст
теричным людям, которых совсем не обязательно усыплять, дабы они перевоплоти­
лись в какого­либо персонажа, он сам, легко и органично, входил в образ того или
иного человека.
Франсуаза, уже знакомая со всем тем, что господин де Шарлю сделал для Жю­
пьена24 и что Сен­Лу сделал для Мореля, не приходила на этом основании к выводу
о наличии какой­то особой черты, как видно, проявлявшейся в некоторых поколени­
ях Германтов25; скорее — поскольку Легранден26 также очень помогал Теодору27
—
она, будучи личностью необыкновенно нравственной и преисполненной различного
рода предрассудков, думала, что дело здесь в некоем обычае, который вызывал к
себе уважение в силу присущего ему всеобщего характера. О молодом же человеке,
будь то Морель либо Теодор, она всегда говорила: «Он нашел себе господина, ко­
торый постоянно им интересуется и очень ему помогает». А поскольку в подобных
случаях покровителями являются те, кто любят, страдают и прощают, Франсуаза,
сравнивая их с теми молодыми, которых они развращали, не колеблясь, признавала
их роль прекрасной, а их самих — людьми «с добрым сердцем». Она, не колеблясь,
бранила Теодора, который подшучивал над Легранденом, хотя, казалось, у нее не
могло быть сомнений по поводу природы их отношений, ибо она добавляла: «Тогда
малыш понял, что в данном случае следовало бы внести что­то и от себя, и сказал:
“Возьмите меня с собой, я буду любить вас и ухаживать за вами”; а ведь, клянусь
честью, у этого господина такое сердце, что Теодор, конечно, может быть уверен:
находись он рядом с ним, то, вероятнее всего, получил бы больше, чем того заслу­
живает, ибо он без царя в голове, этот же господин так добр, что я частенько говорю
Жанетте (невесте Теодора): “Малышка, если вы когда­нибудь окажетесь в затрудни­
тельном положении, обратитесь к этому господину. Он скорее сам ляжет на полу, а
свою постель уступит вам. Слишком сильно он полюбил малыша (Теодора), чтобы
выставить его за дверь. Конечно же, он никогда не бросит его”»
28
.
Ради приличия я спросил фамилию Теодора, жившего теперь на юге, у своей се­
стры. «Так это он написал мне о моей статье в “Фигаро”
29
!», — воскликнул я, узнав,
что его фамилия Санилон30
.
Точно так же она31 в большей степени уважала Сен­Лу, чем Мореля, полагая, что
несмотря на все выходки малыша (Мореля) маркиз никогда не бросил бы его в труд­
ной ситуации, ибо у этого человека было слишком доброе сердце, — разве только
если у него самого возникли бы серьезные неприятности.
Он32 настаивал на том, чтобы я остался в Тансонвиле, и однажды даже прого­
ворился — по­видимому, отнюдь не стремясь доставить мне этим удовольствие, —
признав, что мой приезд стал столь великой радостью для его жены, что та — в чем
она признавалась ему сама — была охвачена ею на протяжении всего вечера, того са­
мого вечера, в начале которого она испытывала особенно сильную грусть; я же, при­
ехав без предупреждения, чудесным образом спас ее от отчаяния, «а возможно, —
добавил он, — и от чего­то худшего». Он попросил меня постараться убедить ее в
том, что любит ее, и при этом рассказывал мне, что женщину, также им любимую,
любит меньше, чем ее, и вскоре собирается с нею порвать. «Тем не менее, — доба­
вил он с таким самодовольством и со столь сильным желанием исповедаться, что,
как мне показалось, с его губ вот­вот, подобно очередному номеру в лотерее, могло
“сорваться” имя Чарли33
, причем произошло бы это отнюдь не по воле самого Робе­


1. Тансонвиль. Робер и Жильберта
9
ра, — мне было, чем гордиться. Эта женщина, которая представила мне столько до­
казательств своей нежности и которою я собираюсь пожертвовать ради Жильберты,
никогда не обращала внимания ни на одного мужчину; сама она считала, что не спо­
собна влюбиться. Я был первым. И я знал, с какой решительностью она отказалась
от любых контактов, а поэтому, получив восхитительное письмо, в котором она мне
писала, что счастье для нее было возможно только со мной, ошарашенный, я не мог
опомниться. Совершенно очевидно, что мне было от чего потерять голову, если бы
мысль о возможности увидеть бедную малышку Жильберту в слезах не была для
меня непереносимой. Не находишь ли ты, что в ней есть что­то от Рашели34?» —
спросил он меня. Я и в самом деле был поражен каким­то неясным сходством между
ними, сходством, которое можно было обнаружить при большом желании. Основу
его, возможно, составляло действительно имевшее место некоторое подобие (об­
условленное еврейским происхождением обеих, довольно слабо, но все же выра­
женным в облике Жильберты) некоторых черт, по причине чего Робер, когда его
семейство пожелало, чтобы он женился, почувствовал — правда, при сохранении
равных имущественных условий — большее влечение к Жильберте. Оно, это сход­
ство, было обусловлено также тем, что Жильберта, восхищенная фотографиями Ра­
шели, даже имени которой она не знала, старалась понравиться Роберу, позаимство­
вав некоторые особенности ее внешности, столь милые сердцу актрисы, — такие,
например, как неизменные красные банты в прическе, ленты черного бархата на
предплечьях или окрашенные в каштановый цвет волосы. Позже, почувствовав, что
ее горести отрицательно сказываются на том, как выглядит ее лицо, она попыталась
избавить его от их следов. Однако порой увлекалась этим сверх всякой меры. Так,
однажды вечером, когда должен был приехать Робер, дабы провести сутки в Тан­
сонвиле, я был до такой степени шокирован, увидев ее вышедшей к столу, — она
удивительным образом отличалась от той, какой бывала в подобных ситуациях не
только в прежние времена, но даже теперь, — что, пораженный, застыл, как если
бы передо мной предстала какая­нибудь актриса вроде Теодоры35
. Я почувствовал,
что, пытаясь в порыве любопытства и вопреки своей воле понять, что же в ней так
изменилось, излишне пристально разглядываю ее. Впрочем, вскоре, когда она вы­
сморкалась, мое любопытство — несмотря на все предосторожности, соблюдавшиеся
ею при этом, — было удовлетворено. По разноцветным пятнам, оставшимся на платке
и придавшим ему вид пестрой палитры, я понял, что она была сильно накрашена.
Именно это делало ее рот, которым она пыталась изобразить улыбку, полагая, что та
ей очень идет, кроваво­красным (хотя момент прибытия поезда приближался, Жиль­
берта не была уверена, действительно ли ее муж приедет, или же всего лишь пришлет
ей одну из тех телеграмм, типичный образец которых был остроумно сформулирован
г­ном де Германтом: «НЕТ ВОЗМОЖНОСТИ ПРИЕХАТЬ, ЛЖИВОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ
ВЫШЛЮ ПОЗЖЕ»), а также бледнило ее щеки, покрытые испариной, ставшей от
румян фиолетовой, и было причиной возникновения у нее под глазами темных кругов.
«Ах! видишь ли, — выговаривал он мне голосом алкоголика, в котором слы­
шались актерские интонации, и с деланно­ласковым видом, сильно контрастиро­
вавшим с его прежней непреднамеренной нежностью, — я ничего не пожалел бы
для того, чтобы Жильберта была счастлива! Ты даже не можешь себе представить,
сколько она сделала для меня.» Поскольку ему льстило то, что Жильберта его люби­


10
Книга I. Текст
ла, — хотя он при этом не осмеливался признаться, что сам любил Чарли, — самым
неприятным во всем этом был его эгоизм, придававший любви, предположительно
испытываемой к нему скрипачом (в то же время Чарли с каждым днем требовал у
него все больше денег), особые черты, которые Сен­Лу прекрасно умел, основыва­
ясь на разнообразных мелочах, преувеличивать или даже придумывать. И, оставив
Жильберту под моей опекой, он возвращался в Париж.
Однажды у меня появилась возможность — здесь я забегаю немного вперед, по­
скольку пока еще продолжаю находиться в Тансонвиле, — наблюдать за его поведени­
ем в обществе, причем издали, когда его речь, несмотря ни на что живая и чарующая,
позволила мне как бы вновь обрести прошлое36
, и я был поражен тем, насколько он
изменился. Он все больше походил на свою мать, от которой унаследовал высоко­
мерную и доведенную той до совершенства манеру держаться, не утрачивая при этом
гибкости в движениях; у него же, благодаря его превосходному воспитанию, эта мане­
ра проявлялась в несколько утрированной и как бы застывшей форме, а характерная
для Германтов проницательность взгляда придавала ему вид человека, производящего
осмотр тех мест, по которым он проходил; но делал он это, пожалуй, бессознатель­
но, будто по привычке, в силу инстинктивно присущей ему потребности. Цвет его
волос, который напоминал обретшее плоть солнечное сияние сверкающего золотом
дня, в наибольшей степени среди всех Германтов подходивший именно ему и даже
в состоянии покоя, казалось, наделявший его на удивление причудливым оперени­
ем, придавал ему до такой степени уникальный и свидетельствовавший о его осо­
бой значимости вид, что могло возникнуть желание заполучить его в качестве экс­
поната в какую­нибудь орнитологическую коллекцию; более того, в то время как это
превратившееся в птицу сияние приходило в движение, начинало перемещаться, —
я, например, наблюдал, как Робер де Сен­Лу входил в зал, где устраивался званый
ужин, на котором присутствовал и я, — его высоко поднятая голова оказывалась столь
старательно и с таким достоинством украшена хохолком, выступавшим на фоне зо­
лотого венчика немного поредевших волос, а движения шеи были настолько более
мягкими, более надменными и более элегантными, чем те, что присущи большинству
представителей человеческого рода, что под влиянием любопытства и восхищения —
наполовину светского, наполовину зоологического, — которые он у вас вызывал, воз­
никало желание задать себе вопрос: находились ли вы в Сен­Жерменском предместье,
или в Ботаническом саду, и видели ли вы представительного господина, пересекаю­
щего гостиную, или прогуливающуюся в клетке птицу? Впрочем, описанное возра­
щение к ускользающей37 элегантности Германтов — острый клюв, колкий взгляд —
в данный момент было поставлено на службу его новому пороку, который прикры­
вался ею, дабы тем самым придать самому себе пристойный вид. И чем больше он
этим пользовался, тем больше походил на тех, кого Бальзак называл «тетками»38
. До­
бавляя же сюда толику воображения, можно было убедиться, что использование в
рамках подобного истолкования птичьего щебета становилось уместным ничуть не
меньше, чем использование оперения39
. Он начинал произносить фразы, которые, по
его мнению, могли иметь хождение в Великом веке40
, подражая тем самым манерам
Германтов. Однако нечто неопределимое одновременно превращало их в манеры г­на
де Шарлю. «Я покину тебя на минутку, — сказал он мне на званом ужине, когда г­жа
де Марсант41 немного отошла. — Пойду чуточку приволокнусь за своей мамашей.»


1. Тансонвиль. Робер и Жильберта
11
Что касается любви, о которой он мне не переставая твердил, то таковой, как ни
странно, являлась совсем не та, что он испытывал по отношению к Чарли, хотя она
и была единственной, имевшей для него значение. Каков бы ни был тот тип люб­
ви, который испытывает мужчина, окружающие всегда неверно судят о количестве
тех, с кем у него установились связи, поскольку, с одной стороны, они принимают
дружбу за любовные отношения, что является ошибкой в сторону увеличения обще­
го числа последних, с другой же — полагают, что наличие ставшей всем известной
связи само по себе исключает возможность еще одной, а это уже представляет со­
бой ошибку иного рода. Два человека, назвав два разных имени, могут сказать: «Это
любовница господина Х, я ее знаю», и при этом ни один из них не будет неправ. Лю­
бимая женщина редко удовлетворяет все наши потребности, и ее обманывают с той,
которую не любят. Что же касается типа любви, унаследованного Сен­Лу от г­на
де Шарлю, то мужу, который к нему склонен, обычно удается сделать свою жену
счастливой42
. И это правило — Германтам удавалось находить способ, позволявший
сделать из него исключение, — носит всеобщий характер, потому что имевшие по­
добную склонность старались заставить всех поверить, что они, напротив, испыты­
вают пристрастие к женскому полу. Ради этого они демонстративно появлялись то
с одной женщиной, то с другой, приводя в отчаяние собственную жену. Курвуазье
вели себя в этом смысле более благоразумно. Молодой виконт де Курвуазье43 считал,
что на всей земле с самого сотворения мира он такой один; причем существует он
якобы специально для того, чтобы его домогался какой­нибудь представитель его же
пола. Полагая, что данная склонность досталась ему от дьявола, он боролся с нею,
женившись на восхитительной женщине и наделав ей детей. Однако позже один из
кузенов просветил его, объяснив, что такая склонность довольно распространена, и,
по доброте своей, повел его в те места, где тот мог бы ее удовлетворить. Благодаря
этому господин де Курвуазье полюбил свою жену еще больше, удвоил свое усердие
на ниве плодородия, и о них стали говорить, как о лучшей семейной паре в Париже.
Сказать нечто подобное о чете Сен­Лу не было никакой возможности, поскольку
Робер, вместо того чтобы довольствоваться связями противоположного рода, застав­
лял свою жену умирать от ревности, содержа — причем не получая от этого особого
удовольствия — любовниц.
Возможно, что Морель, будучи чрезвычайно смуглым, нуждался в Сен­Лу, по­
добно тому как тень нуждается в солнечном свете. И нам очень легко представить
себе присутствие в лоне столь древнего семейства44 некоего господина — златокуд­
рого, умного, наделенного исключительным обаянием и скрывающего в потаенных
глубинах души не известную окружающим тайную тягу к неграм.
Впрочем, Робер никогда не допускал бесед, касавшихся любви того типа, к ко­
торому относилась предпочитаемая им. И если я произносил хотя бы одно слово
по этому поводу, он отвечал со столь глубоким безразличием, что даже ронял свой
монокль: «Ах! я не знаю, я и не подозревал о существовании подобных вещей. Если
ты желаешь получить информацию об этом, мой дорогой, то я посоветовал бы тебе
обратиться к другим. Я солдат, и этим все сказано. Эти вещи оставляют меня безраз­
личным в той же мере, в какой я с волнением слежу за балканской войной. Прежде
тебя интересовала этимология сражений. Я тогда говорил тебе, что следует пере­
смотреть ряд типичных битв, особенно тех, что протекали в различных условиях, —


12
Книга I. Текст
например, сражение при Ульме45
, представляющее собой масштабную попытку
флангового окружения. Смотри: насколько специфическими ни были бы балканские
войны, Люлле­Бургас — это вновь Ульм, вновь фланговое окружение46
. Вот темы, на
которые ты можешь беседовать со мной. Что же касается того, на что ты намекаешь,
то я знаю об этом столько же, сколько о санскрите».
Жильберта же, в отличие от Робера, в беседах, завязывавшихся у нас во время
очередного его отъезда, никогда не противилась обсуждению тем, к которым он от­
носился со столь явным пренебрежением. Безусловно, она не связывала их со своим
мужем, ибо не знала всего либо притворялась незнающей. Но охотно распространя­
лась по всем подобного рода вопросам, когда это касалось других, — то ли потому,
что видела в этом косвенное оправдание Робера, то ли из­за того, что тот, разрываясь
подобно своему дяде47 между стремлением сохранять строгое молчание по данному
поводу и потребностью пооткровенничать и позлословить на эту тему, уже в до­
статочной мере просветил ее. Наряду с другими не был избавлен от того, чтобы
стать предметом такого разговора, и г­н де Шарлю; существенным же, без сомне­
ния, здесь было то, что Робер, ничего не рассказывая Жильберте о Чарли, в беседе
с ней не мог удержаться, чтобы каким­либо образом не повторить поведанное ему
скрипачом. Тем самым тот преследовал своей ненавистью бывшего благодетеля48
.
Эти беседы, к которым Жильберта относилась с благосклонностью, предоставляли
мне возможность, обратившись к параллельной в известном смысле теме, спросить
у нее, были ли те же наклонности присущи Альбертине, чье имя некогда я услышал
в первый раз именно от нее49
. Жильберта не смогла просветить меня в этом вопро­
се. По правде же сказать, он давно перестал представлять для меня интерес. Но я,
подобно старцу, утратившему память и время от времени пытающемуся выведать у
других новости о своем сыне, которого он потерял, машинально продолжал наво­
дить справки по этому поводу.
Что любопытно, но о чем я не могу распространяться, так это то, до какой сте­
пени в то время все те женщины, которых любила Альбертина, — те, кто могли бы
заставить ее сделать всё, чего только они ни пожелали бы, — не состоя в дружбе
со мной, просили, вымаливали, я бы даже сказал, выклянчивали мое согласие на
установление хотя бы каких­нибудь отношений с ними. Больше не существовало ни
малейшей необходимости предлагать деньги мадам Бонтан, дабы она отослала Аль­
бертину обратно ко мне50
. Этот жизненный поворот, совершившийся тогда, когда он
не мог помочь ничему, глубоко опечалил меня, и отнюдь не из­за Альбертины, —
будь она приведена ко мне, даже не из Турени51
, астогосвета,япринялбыеебез
всякого удовольствия, — а из­за той молодой женщины, которую я любил, но уви­
деть которую уже не мог. Я признавался себе, что — умерла ли она, разлюбил ли
я ее — все те, кто могли бы приблизить меня к ней, пали бы в моих глазах. Пока
же я тщетно пробовал воздействовать на них, не будучи излечен тем опытом, кото­
рый должен был бы меня научить (если только он вообще когда­нибудь чему­нибудь
учит), что любовь — это печальная участь, подобная тем, о которых говорится в
сказках, и против нее ничего нельзя предпринять вплоть до тех пор, пока не прекра­
тится действие колдовских чар52
.
«Именно та книга, которую я держу в руках, и говорит об этом», — сказала она53
мне. (О той же таинственности говорил и я Роберу: «Мы поняли бы друг друга».


1. Тансонвиль. Робер и Жильберта
13
При этом он заявил, что ничего не помнит и что в любом случае все это не несет в
себе особого смысла54
.)
«Дабы подняться до уровня моих дядюшек, я корплю над “Златоокой девуш­
кой”
55
старины Бальзака. Но ведь это абсурдно, неправдоподобно, это какое­то на­
важдение, завораживающее своей красотой. Впрочем, возможно, женщина и может
находиться под такого рода наблюдением, если оно осуществляется другой женщи­
ной, но никогда — мужчиной.» «Вы заблуждаетесь: я когда­то знал такую женщину;
любивший ее мужчина дошел до того, что насильно лишил ее свободы; она никогда
не могла встречаться ни с кем, а выходила из дому только в сопровождении предан­
ных слуг.»
56
«Ну и ну, это должно было приводить вас, при вашей доброте, в ужас.
Мы как раз говорили с Робером, что вы должны были бы жениться. Ваша жена из­
лечила бы вас, а вы составили бы ее счастье.» «Нет­нет, у меня для этого слишком
дурной характер.» «С чего вы взяли?» «Я вас уверяю! Впрочем, я был помолвлен,
но никак не мог принять решение и жениться на ней (в конце концов она сама от­
казалась выходить за меня — из­за моего характера, нерешительного и вздорного).»
И действительно, теперь, когда я смотрел на свою историю с Альбертиной со сторо­
ны, я представлял ее себе именно в столь упрощенном виде57
.
Поднимаясь в свою комнату, я с грустью думал о том, что мне так и не удалось
вновь увидеть церковь в Комбре, которая, казалось, ждала меня среди листвы, вид­
невшейся в окрашенном в фиолетовые тона окне. Я говорил себе: «Тем хуже, от­
ложим это до будущего года, если только я не умру раньше», не предвидя в этом
отношении иного препятствия, кроме своей смерти, и не допуская при этом ничего
подобного для церкви, которая, как мне казалось, должна была существовать еще
долгое время после моей кончины, точно так же как она существовала задолго до
моего рождения58
.
Тем не менее, беседуя однажды с Жильбертой об Альбертине, я спросил ее, лю­
била ли та женщин. «О! вовсе нет.» «Но вы как­то говорили, что она отличалась
дурным поведением.» «Я это говорила? Вы, должно быть, ошибаетесь. Во всяком
случае, если я нечто подобное и говорила, то вы что­то перепутали. Совсем наобо­
рот, я имела в виду ее интрижки с молодыми людьми. Впрочем, в том возрасте они,
вероятнее всего, не заходили слишком далеко.» Говорила ли это Жильберта, дабы
скрыть от меня, что она сама, по словам Альбертины, любила женщин и даже де­
лала соответствующие предложения Альбертине? Или же (поскольку другие часто
осведомлены о нашей жизни гораздо в большей степени, чем полагаем мы сами) она
знала, что я любил и ревновал Альбертину, и (вероятно, окружающие имеют воз­
можность гораздо в большей степени и в больших подробностях, чем нам кажется,
быть осведомленными на наш счет; однако в результате они подчас заходят излишне
далеко в своих выводах и совершают ошибку, выдвигая явно преувеличенные пред­
положения, в то время как мы полагаем, что их возможная ошибка будет обусловле­
на полным отсутствием у них каких­либо предположений), воображая, что я все еще
продолжал ее любить, по доброте своей пыталась накинуть мне на глаза ту самую
повязку для ревнивцев, которая всегда имеется под рукой? В любом случае словá
Жильберты, начиная с упомянутого ею ранее «дурного поведения» и вплоть до ны­
нешних заверений о добропорядочности жизни и нравов ее подруги, имели смысл,
противоположный утверждению Альбертины, в конце концов почти признавшей


14
Книга I. Текст
существование не совсем обычных отношений [demi­rapports] с Жильбертой. Я был
удивлен как признанием Альбертины, так и тем, что мне говорила Андрэ, ибо изна­
чально, еще не будучи знаком с их небольшой группкой, я уже предполагал, что она
порочна, но отдавал себе отчет в возможной ошибочности своих предположений,
что часто случается, когда встречаешь порядочную и почти не сведущую в любов­
ных делах девушку в среде, которую неправомерно считал в высшей степени раз­
вращенной. Затем, правда, я вновь проделал тот же путь, но уже в противоположном
направлении, признав истинными уже мои изначальные предположения. Однако,
вполне возможно, что Альбертина говорила мне это из желания произвести впечат­
ление девушки более опытной, чем она была на самом деле, и ослепить меня в Па­
риже обаянием своей порочности, подобно тому как в первый раз добилась того же
в Бальбеке, но тогда — обаянием своей добродетельности. И, наконец, попросту для
того, чтобы, слушая, как я говорил с ней о женщинах, любящих женщин, не произ­
водить впечатление не разбирающейся в предмете разговора, подобно тому как мно­
гие делают понимающий вид, когда речь заходит о Фурье или Тобольске59
, на самом
деле не зная о них ничего. Возможно, наблюдая вблизи подругу м­ль де Вентёй и
Андрэ, которые считали, что Альбертина не была «особого склада»60
,ивсилуэтого
оказавшись отделенной от них чем­то вроде непроницаемой перегородки, она пыта­
лась разобраться во всем — так женщина, вышедшая замуж за литератора, старается
приобщиться к культуре, — но только для того, чтобы понравиться мне и продемон­
стрировать свою способность отвечать на мои вопросы; однако это продолжалось
лишь до того дня, когда она, поняв, что те вдохновлялись ревностью, дала задний
ход. Если только Жильберта не обманывала меня. И мне пришла в голову мысль, что
Робер и женился­то на ней ради того, чтобы, флиртуя и ведя разговор в интересовав­
шем его направлении, узнать, питала ли она отвращение к женщинам61
, но при этом
все­таки рассчитывал на те удовольствия, получить которые должен был отнюдь не
у себя дома, а совсем в другом месте. Ни одно из приведенных предположений не
было абсурдным, ибо у женщин, подобных дочери Одетты или юным девушкам из
той самой группки, порой обнаруживаются такие различия, столь пестрая совокуп­
ность противоположных склонностей, что, даже не проявляясь одновременно, они
легко способствуют превращению связи с женщиной в великую любовь к мужчине,
и происходит все это настолько гладко, что определить, какая склонность является
подлинной и доминирующей, оказывается крайне сложно.
Мне не хотелось просить у Жильберты «Златоокую девушку», поскольку она как
раз ее читала. Однако в тот последний вечер, который я проводил у нее, она сама
предложила мне для чтения перед сном книгу, произведшую на меня довольно жи­
вое, хотя и неоднозначное впечатление, оказавшееся, впрочем, недолговечным. Это
был том неизданного дневника Гонкуров62
.
И когда, прежде чем погасить свечу, я прочел приводимый ниже отрывок, отсут­
ствие у меня способностей к писательству, некогда, еще во время прогулки по на­
правлению к Германтам63
, мной предчувствовавшееся и на протяжении всего моего
пребывания здесь подтверждавшееся, — ведь это был мой последний вечер, вечер
накануне отъезда, когда происходит постепенное ослабление полностью исчезаю­
щих привычек и предпринимаются попытки судить самого себя, — показалось мне
чем­то, не вызывающим особого сожаления, будто литература и не открывала глу­


2. «“Дневник” Гонкура»
15
бокой истины; в то же время мне стало грустно от того, что она, литература, оказа­
лась не тем, что я о ней думал. С другой стороны, болезненное состояние, ставшее
причиной моего заточения в лечебницу, показалось мне вызывающим сожаление в
меньшей степени, коль скоро те прекрасные вещи, о которых говорится в книгах, не
были прекраснее того, что видел я в реальности. Но, в силу странного противоречия,
именно сейчас, когда речь о них зашла в этой книге, у меня возникло желание уви­
деть их. Вот несколько страниц, прочитанных мной до того момента, как веки мои
смежились от усталости64:
<2. «“Дневник” Гонкура».> «Позавчера заваливается сюда собравшийся вести
меня к себе обедать Вердюрен, бывший критик “Обозрения”
65
, автор той самой кни­
ги об Уистлере66
, в которой ему, влюбленному во всевозможные тонкости, во всяче­
ские красивости67 живописного произведения — Вердюрен именно таков, — зача­
стую с исключительной тактичностью удается описать как стиль художника,
американца по происхождению, так и мастерское использование тем всех оттенков
цветовой гаммы. В то время как я одеваюсь, чтобы следовать за ним, он начинает
мне излагать целую повесть, временами представляющую собой прерываемое сло­
вами, произносимыми испуганным шепотом68
, признание о его принятом сразу же
после женитьбы на фромантеновской “Мадлен”
69
решении отказаться что­либо пи­
сать, причиной чего могло стать его пристрастие к морфию, а результатом, по его же
словам, — незнание большинством завсегдатаев салона его жены того, писал ли
когда­нибудь вообще ее муж; они говорили ему о Шарле Блане70
, Сен­Викторе71
,
Сент­Бёве72
, Бюрти73 как об индивидах, стоявших, по их мнению, гораздо выше
него. “Послушайте, Гонкур, ведь вы прекрасно знаете — Готье тоже об этом знал,
—
что мои «Салоны» — нечто совершенно иное, чем эти жалкие «Старые масте­
ра»74
, в семействе моей жены признанные шедевром.” Затем, когда последние лучи
света, который, умирая в сумерках, окутывающих башни Трокадеро, делает их уди­
вительно похожими на такие же башни, только покрытые смородиновым желе,
украшавшим пирожные из далекого прошлого75
, беседа продолжается в экипаже,
что должен доставить нас на набережную Конти, где находится их особняк, выдава­
емый его владельцем за бывшую резиденцию венецианских послов76
,аобудтобы
имеющейся в нем курительной комнате Вердюрен рассказывает мне как о зале, пе­
ренесенном сюда в нетронутом виде — совсем как в “Тысяче и одной ночи”
77
—
из
какого­то знаменитого palazzo, чье название я постоянно забываю, из palazzo с ко­
лодцем, что служил гостям местом для стряхивания сигарного пепла и на чьей мар­
гелле78 была изображена коронация Богородицы, признаваемая Вердюреном безус­
ловно красивейшей работой Сансовино79
. Сказать по правде, когда мы погружаемся
в мрачную неопределенность лунного света, действительно напоминающего тот,
каким классическая живопись заливает Венецию, а вырисовывающийся на его фоне
силуэт купола Института80 наводит на мысли о Salute81 в картинах Гварди82
,уменя
возникает слабая иллюзия, будто я нахожусь на берегу Большого канала83
. Эта ил­
люзия поддерживается и конструкцией особняка, со второго этажа которого не вид­
но набережной, и обращенными в прошлое замечаниями хозяина дома, утверждаю­
щего, что название улицы дю Бак — черт меня побери, если я когда­нибудь
задумывался об этом, — будто бы происходит от парома84
, на котором мирамионки85
,


16
Книга I. Текст
богомолки тех времен, якобы добирались на службы в Собор Парижской Богомате­
ри. Весь этот квартал86
, по улочкам которого, в то время когда здесь проживала моя
тетя де Курмон87
, слонялось мое детство и который я полюбил вновь88
, обнаружив
практически соприкасающуюся с особняком Вердюренов вывеску “Малого Дюнкер­
ка”
89
—
одной из редких лавочек, сохранившихся, как оказалось, не только на за­
ключенных в виньетки карандашных зарисовках и в легких мазках кисти Габриэля
де Сент­Обена90; в минуты праздности сюда заходил посидеть любопытствующий
XVIII век, дабы здесь же заключать договора о закупке французских и иностранных
красивостей “и всего наиновейшего, произведенного различными искусствами”, как
говорится в одной накладной того же “Малого Дюнкерка”, накладной, оттисками
которой обладаем, как я полагаю, только мы вдвоем — Вердюрен и я и которая пред­
ставляет собой подлинный шедевр, один из тех эфемерных91 шедевров, что относят­
ся к разряду украшенных орнаментом документов, использовавшихся в царствова­
ние Людовика XV в качестве счетов, — со своим заголовком, изображающим
волнующееся и переполненное судами море, точнее морские волны, напоминающие
иллюстрации к изданной “Откупщиками” “Устрице и двум прохожим”
92
. Хозяйка
дома, собираясь усадить меня рядом с собой, любезно объясняет мне, что украсила
свой стол не просто японскими хризантемами, но хризантемами, поставленными в
вазы, которые якобы являются редчайшими шедеврами; одна из них, сделанная из
бронзы, была усыпана лепестками из красноватой меди, выглядевшими совсем на­
стоящими, будто только что упавшими с цветка93
. К роме меня, здесь присутствуют
доктор Котар, его жена, польский скульптор Вирадобетский94
, коллекционер Суан,
знатная русская дама, княгиня с вылетевшей у меня из головы фамилией на “ов”
95
,
—
Котар шепчет мне на ухо, что якобы это она стреляла в эрцгерцога Рудольфа96
,
—
по словам которой, попав в Галицию и в северную Польшу, я оказался бы в со­
вершенно исключительной ситуации, поскольку ни одна девушка в тех краях никог­
да не согласится на брак, не удостоверившись в том, что ее жених является востор­
женным поклонником “Фостен”
97
. “Вы, западные люди, не можете этого понять,
—
в качестве вывода бросает98 княгиня, которая, признаться, производит на меня
впечатление обладательницы выдающегося ума, — столь глубокого проникновения
писателя в сокровенный мир женщины.” Мужчина с выбритыми губами и подбо­
родком и с бакенбардами метрдотеля, снисходительным тоном и со всеми подроб­
ностями пересказывающий шуточки, отпускаемые учителем второго класса99 во
время дружеского общения со своими лучшими учениками в день св. Шарлеманя100
,
—
это Бришо, преподаватель университета. При упоминании Вердюреном моего
имени он не говорит ни единого слова, которое свидетельствовало бы о его знаком­
стве с нашими книгами, — и тогда во мне просыпается оказывающий на меня удру­
чающее воздействие гнев, вызванный тем заговором, который организован против
нас Сорбонной и даже в дружественном по отношению к нам жилище, где меня
принимают с почестями, создает атмосферу раздора, враждебности, умышленного
замалчивания моих заслуг. Мы идем к столу, и сейчас же начинается исключитель­
ное в своем роде дефиле тарелок, являющихся самыми настоящими шедеврами, соз­
данными тем самым изготовителем фарфора, с которым связаны — следует заме­
тить, что во время изысканного застолья внимательный и получающий от этого
удовольствие любитель искусства особо пристрастно прислушивается к болтовне


2. «“Дневник” Гонкура»
17
на художественные темы — и тарелки эпохи Юн­Чина101 с составленной из цветков
настурции полосочкой по краю, в голубоватых тонах, с набухшими, лишенными ли­
стьев болотными ирисами, с подчеркнуто декоративным изображением стай зимо­
родков и журавлей, пролетающих взаимно пересекающимися курсами на фоне вос­
хода — восхода, воспроизведенного с использованием цветовой гаммы утренних
тонов, удивительно напоминающих те, что ежедневно подсматривают за моим про­
буждением на бульваре Монморанси; и тарелки саксонского фарфора, более каприз­
ные благодаря изяществу их фактуры, как бы пребывающие в полусонном состоя­
нии, с анемичными розами, чей цвет приближается к фиолетовому, с бордовой
разлохмаченностью тюльпана, с гвоздикой и незабудкой в стиле рококо; и тарелки
севрского фарфора, тонко гильошированные102 образующими решетку белыми кане­
люрами, украшенные золотыми кольцами или представленной в виде галантного по
своему стилю рельефа золотой лентой, завязанной узлом на кремовом фоне фарфо­
ра; и, наконец, серебряная посуда, увитая побегами мирты Люсьена, которые могла
бы оценить Ля Дюбарри103
. И, вероятно, столь же редкостное явление — действи­
тельно совершенно исключительное качество того, что находится внутри: кушанья,
с удивительным искусством и любовью приготовленные на медленном огне, стряп­
ня, подобную которой, нужно прямо об этом сказать, парижанам никогда не отве­
дать даже на самых роскошных обедах104 и которая напоминает мне творенья неко­
торых поварих из Жан д’Ёр105
. Даже фуа гра106 не имеет ничего общего с безвкусной
массой, обычно подаваемой под этим названием; и я не много знаю мест, где был бы
так приготовлен простой картофельный салат, в котором картошка обладала бы
плотностью почек, выточенных из японской слоновой кости, а цветом походила бы
на потемневшие от времени маленькие костяные ложечки, с чьей помощью китаян­
ки обливают водой только что выловленную ими рыбу. Представление о дорогом
украшении красного цвета, находящемся в стоящем передо мной бокале венециан­
ского стекла, создает налитый в него совершенно необыкновенный леовиль107
, при­
обретенный у господина де Монталиве108
, созерцание же принесенного калкана109
—
не имеющего ничего общего с тем несвежим калканом, которым угощают на са­
мых роскошных приемах и спинка которого по причине длительных стоянок во вре­
мя его транспортировки воспроизводит формы его же ребер, — является развлече­
нием для визуального воображения, а также, не побоюсь этого слова, для
воображения того, что иногда называют глоткой110; созерцание калкана, подаваемого
здесь не с клейкой пастой — сколько поваров в домах знати предлагают ее под на­
зыванием белого соуса, — а с настоящим белым соусом, приготовленным на масле
по пять франков за фунт; созерцание калкана, принесенного на чудесном блюде Чи­
Хонга111
—
которое пересекают пурпурные лучи, исходящие от солнца, погружаю­
щегося в море, в чьих глубинах проплывает потешная группа лангустов, воспроиз­
веденных со столь изумительно переданной пуантилистской шероховатостью, что
они кажутся отлитыми по форме настоящего панциря, — и покоящегося на блюде
с изображенным по внутреннему краю маленьким китайцем, поймавшим на удочку
рыбку, благодаря своему голубовато­серебряному брюшку производящую впечатле­
ние очаровательного существа перламутрового цвета. Но когда я говорю Вердюрену
о том, какое изысканное удовольствие должна доставлять ему столь утонченная
жратва112
, подаваемая на коллекционных сервизах, каких в настоящее время не уви­


18
Книга I. Текст
дишь за витринами буфетов ни у одного принца, хозяйка дома меланхолично броса­
ет113 мне в ответ: “Совершенно ясно, что вы его не знаете”. Она говорит о своем
муже как о безнадежном сумасшедшем, безразличном ко всем этим красотам: “Су­
масшедший, — повторяет она, — это неоспоримо”, сумасшедший, который с
бόльшим удовольствием выпил бы бутылку сидра, вдыхая свежий, хотя и вызываю­
щий некоторые подозрения воздух нормандской фермы. И, используя слова, дей­
ствительно свидетельствующие о ее влюбленности в цветовую гамму своего края,
эта очаровательная женщина с перехлестывающим через край энтузиазмом расска­
зывает нам о той Нормандии, в которой они жили; о Нормандии, которая могла бы
стать огромным английским парком, пропитанным благоуханием ее высоких дере­
вьев в стиле Лоуренса114
, с бархатной криптомерией115
, пребывающей в образован­
ном розовыми гортензиями фарфоровом обрамлении естественных лужаек, с кажу­
щимися помятыми желтыми розами, чьи лепестки, усыпавшие дверь крестьянского
жилища с инкрустированными на ней двумя грушевыми деревьями, которые пере­
плетены друг с другом, что напоминает какую­то вывеску, сплошь покрытую орна­
ментом, наводят на мысль об упавшей и живописно лежащей цветущей ветке, от­
литой из бронзы и представляющей собой настенный светильник работы Гутьера116;
о Нормандии, которую никак не ожидают увидеть именно такой приехавшие сюда
на каникулы парижане и которую защищают заборы, окружающие каждый из ее
огороженных участков117
, — те заборы, что так и не были, как признались мне Вер­
дюрены, установлены ими; более того, они их полностью уничтожили. К концу дня,
в полудремотной приглушенности всех цветов, когда свет исходит лишь от будто
створоженного, цвета голубоватой сыворотки моря (“Ну нет, это море не имеет ни­
чего общего с тем, которое известно вам, — с какой­то одержимостью протестует
моя соседка в ответ на рассказ о том, что Флобер возил нас, моего брата и меня, в
Трувиль, — ничего, абсолютно ничего; вам нужно будет обязательно съездить туда
со мной, без этого вы никогда его не узнаете”), они возвращались через настоящие
леса из цветов, как будто изготовленных из розового тюля, — эффект, создаваемый
рододендронами, — совершенно пьяные от запахов, приносимых с завода по обра­
ботке сардин и вызвавших у мужа отвратительные приступы астмы: “да, да, — на ­
стаивает она, — именно так, самые настоящие приступы астмы”. Уже на следующее
лето они приехали сюда вновь, разместив целую колонию художников в восхити­
тельном средневековом жилище, представлявшем собой старинный монастырь,
снятый ими за бесценок. И, честное слово, слушая эту женщину, вращавшуюся, без
сомнения, в избранных слоях общества, но при этом сохранившую в своей речи из­
вестную толику резковатой вольности, присущей говору женщины из народа, —
речи, способной описывать вещи с использованием той же цветовой гаммы, в какой
они предстают в вашем воображении, — я чувствую, что у меня текут слюнки от
рассказа о той жизни, которую она там вела, в чем мне сейчас и исповедалась118:
каждый трудился в своей келье, а в салон, столь просторный, что в нем размещались
два камина, все приходили еще до завтрака, ради в высшей степени возвышенных
бесед, прерываемых играми с фантами, что заставляет меня думать о другой жизни,
воскрешаемой в памяти шедевром Дидро — “Письмами мадемуазель Волан”
119
.
Позже, уже после завтрака, даже в ненастные дни, пронизанные редкими лучами
солнца, все выходили из помещения под лучащийся светом ливень — ливень, омы­


2. «“Дневник” Гонкура»
19
вавший своими блестящими струями узловатое великолепие оснований столетних
буков, которые таким образом превращались в само прекрасное, размещенное
вдоль решетки, воплощенное в растительные формы и столь почитаемое
XVIII веком120
, а также кусты, с ветвей которых вместо цветущих бутонов свисали
капли дождя. Они останавливались, дабы послушать, как плещутся влюбленный в
прохладу изящный налим121 или снегирь, купающийся в крошечной ванночке —
будто из Нимфенбурга122
, — которою стал для него венчик белой розы. И когда я
говорю мадам Вердюрен о тамошних пейзажах и цветах, столь деликатно воспро­
изведенных в пастелях Эльстира, она, гневно подняв голову, бросает мне в ответ:
“А ведь именно я заставила его постичь это всё — всё, вы понимаете, всё, все эти
любопытные уголки, все темы; когда он покинул нас, я швырнула ему это все в
лицо, — не правда ли, Огюст123? — все темы, на которые он писал. Всевозможные
объекты он знал всегда, ради справедливости это следует признать. Но цветы он
не видел никогда: не мог отличить альтею от садовой мальвы. Вы мне не поверите,
но это я научила его распознавать жасмин”. Представляется довольно странным,
что художник, который пишет цветы и которого любители искусства называют се­
годня первым в этом жанре, превосходящим даже Фантен­Латура124
, возможно,
никогда без помощи присутствующей здесь женщины не сумел бы нарисовать
жасмин. “Да, честное слово, именно жасмин; все розы, созданные им, он обнару­
жил у меня, либо я сама приносила их ему. У нас его называли только «господин
Тиш»125; спросите у Котара, у Бришо, у всех других: воспринимали ли его здесь
как великого человека? Он сам посмеялся бы над этим. Я научила его делать ком­
позиции из цветов, вначале он не мог с этим справиться. Он никогда не умел со­
ставить букет. У него не было врожденной способности делать выбор, нужно
было, чтобы я сказала ему: «Нет, не рисуйте этого, оно того не стоит, рисуйте это».
Ах, если бы в вопросах обустройства своей жизни он слушался нас в той же сте­
пени, что и в вопросах расположения цветов в живописном пространстве, и если
бы он не решился на эту отвратительную женитьбу!”
126
. Внезапно в ее лихорадоч­
но воспаленных в силу полной поглощенности мечтой, обращенной в прошлое,
глазах, в нервных подергиваниях пальцев, бесконтрольно перебирающих помпо­
ны на рукавах блузочки, в очертаниях ее пронизанной страданиями позы127
, напо­
минающей превосходную картину, которая, я полагаю, так никогда и не была на­
писана, оказалось возможным прочесть все сдерживаемое ею возмущение, всю
чувствительность охваченной яростью подруги, оскорбленной в своей утончен­
ности и истинно женском целомудрии. Кроме того, она рассказывает нам о вос­
хитительном портрете семейства Котар128
, написанном Эльстиром для нее, — пор­
трете, переданном ею во время ее размолвки с художником в Люксембург129
,
—
признаваясь при этом, что именно она подала художнику идею писать мужчину
во фраке, с тем чтобы передать в высшей степени красивые складки белой ткани,
и выбрала для женщины бархатное платье — платье, играющее роль визуальной
опоры среди пестрой красочности ковров, цветов, фруктов и газовых, похожих на
пачки танцовщиц, платьев девчушек. Также якобы именно ей принадлежит идея
той самой прически, все почести за которую были позже возданы художнику, —
идея, в целом состоявшая в том, чтобы изобразить женщину не при полном пара­
де, а в сокровенности ее повседневной жизни. “Я ему говорила: «Ведь в женщине,


20
Книга I. Текст
которая не думает о том, что ее видят, когда она причесывается, вытирает полотен­
цем лицо, греет ноги, можно обнаружить массу интересных движений130
—
движе­
ний, отмеченных поистине леонардовской грацией».”
«Однако, заметив знак Вердюрена, который пытался показать, что выражение
подобного возмущения может негативно сказаться на здоровье его жены, отличав­
шейся необыкновенной нервозностью, Суан пытается вызвать мое восхищение,
указывая на бывшее на хозяйке дома колье из черного жемчуга, когда­то куплен­
ное ею совершенно белым у одного из потомков мадам де Лафайет и якобы в свое
время подаренное той Генриеттой Английской, — из жемчуга, который почернел
вследствие пожара, уничтожившего часть дома, где жили Вердюрены (я уж и не
помню названия улицы, на которой он был расположен); после пожара был найден
футляр, где и находился этот жемчуг, ставший совершенно черным131
. “А мне изве­
стен их портрет: этот жемчуг покоится на плечах самóй мадам де Лафайет; поэтому
можно сказать совершенно определенно: да, это их портрет ”, — настаивает Суан
в ответ на восклицания несколько удивленных гостей, — “их подлинный портрет,
находящийся в коллекции герцога Германтского.” Это коллекция, равной которой,
как утверждает Суан, нет в мире и которую я должен был бы сходить посмотреть, —
коллекция, унаследованная знаменитым герцогом, любимым племянником своей
тетушки, мадам де Босержан132
, — это та мадам де Босержан, сестра маркизы де
Вильпаризи133 и принцессы Ганноверской, которая впоследствии стала мадам де
Атцфельт; бывая когда­то у нее, мой брат и я полюбили мальчугана с очарователь­
ными чертами лица по имени Базен: ведь так на самом деле звали герцога134
. Затем
доктор Котар, с утонченностью, обнаруживающей в нем человека, безусловно обла­
дающего хорошими манерами, вновь возвращается к истории с жемчугом, объясня­
ет нам, что подобного рода катастрофы вызывают в мозгу людей изменения, очень
похожие на те, что обнаруживаются в неодушевленной материи, и ссылается —
в гораздо более философичной манере, чем та, что обычно присуща врачам, — на
личного камердинера мадам Вердюрен, под воздействием ужаса от этого пожара,
в котором он чуть не погиб, ставшего совсем другим человеком: у него настолько
изменился почерк, что первое полученное от него письмо с сообщением о проис­
шедшем его хозяева, жившие тогда в Нормандии, восприняли как мистификацию
какого­то шутника. И не только его почерк стал другим; по утверждению Котара,
этот человек из трезвенника превратился в совершенно отвратительного пьяницу,
из­за чего г­жа Вердюрен была вынуждена его уволить. Достаточно занудные, но
все­таки вызывающие какие­то мысли разговоры, начавшиеся в столовой, по гра­
циозному знаку хозяйки дома продолжаются теперь в венецианской курительной
комнате, где Котар рассказывает нам о том, что являлся свидетелем подлинного раз­
двоения личности, описывает в качестве примера случай с одним из своих больных
и любезно предлагает привести его ко мне, добавляя, что для пробуждения его к
другой жизни — жизни, проживая которую он до такой степени не помнит ничего из
первой, что, оставаясь в ее лоне очень честным человеком, якобы неоднократно бы­
вал схвачен за кражи, совершенные уже в жизни второй, в которой становился про­
сто омерзительным негодяем, — ему будет достаточно всего лишь дотронуться до
его висков. В ответ на что следует тонкое замечание г­жи Вердюрен, полагающей,
что медицина могла бы обеспечить театр самыми правдоподобными сюжетами, где


3. Размышления о литературе и живописи...
21
смешная ситуация, зарождающаяся в лоне запутанной интриги, вырастала бы из
патологического по своей сути недоразумения135; это замечание, буквально каждым
своим словом, побудило г­жу Котар начать рассказ о том, что удивительно похожая
мысль содержится в сочинении одного новеллиста, которого так любят читать по
вечерам ее дети, — шотландца Стивенсона136
, упоминание чьего имени становится
поводом для следующего безапелляционного утверждения, исходящего из уст Суа­
на: “Уверяю вас, г­н де Гонкур, что Стивенсон — это по­настоящему большой писа­
тель, очень значительный, равный самым великим”. Но когда, вслед за восхищением
кессонированным и украшенным гербами потолком — своим происхождением обя­
занным старинному палаццо Барберини137
—
того зала, где мы курим, я позволяю
себе выразить сожаление по поводу стремительного почернения внутренностей на­
ходящейся в нем чаши, причиной чего является пепел наших “гаванских сигар”, а
Суан рассказывает, что похожие пятна на книгах, принадлежавших Наполеону I, —
книгах, обладателем которых, несмотря на свои антибонапартистские настроения,
является герцог Германтский, — свидетельствуют о том, что император жевал та­
бак, Котар, показывающий себя действительно любознательным человеком, стара­
ющимся докопаться до последних мелочей138
, заявляет, что эти пятна происходят
вовсе не от этого — “в данном случае все совсем не так”, с уверенностью настаивает
он: причиной в данном случае была его привычка постоянно держать в руке, даже на
поле боя, лакричные конфетки, успокаивающие боли в печени. “Дело в том, что он
страдал болезнью печени, от нее­то он и умер”, — заключает доктор.»
<3. Размышления о литературе и живописи по прочтении «“Дневника” Гон-
кура».> На этом я прекратил свое чтение, ибо назавтра мне нужно было уезжать;
впрочем, это был час, когда наш господин — тот, на ежедневной службе у которого
мы проводим половину своего времени139
, — обычно призывает меня к себе. За­
дание, навязываемое им, мы выполняем с закрытыми глазами. И каждое утро он
возвращает нас другому нашему же господину, зная, что в ином случае нам было
бы трудно в полной мере отдаваться выполнению его поручения. Наиболее хитрые
из нас, вновь обретя способность к сознательному наблюдению, любопытствуют по
поводу того, что же мы могли делать у господина, усыпляющего своих рабов, перед
тем как поручить им срочное выполнение различных дел, и, едва лишь данное им
задание оказывается исполненным, стараются исподтишка осмотреться. Однако сон
борется с ними, поспешно уничтожая следы того, что они хотели бы увидеть. За
столько веков мы так и не узнали ничего существенного об этом феномене.
Итак, я закрыл дневник Гонкуров. Очарование литературы! Теперь мне хотелось
бы вновь повидать Котаров, расспросить их подробно об Эльстире, пойти посмо­
треть на лавочку «Малый Дюнкерк», если та еще существует, попросить разрешения
посетить особняк Вердюренов, где я когда­то обедал. При этом я испытывал смутное
волнение. Конечно, я никогда не скрывал от себя своего неумения и слушать и —
как только нарушалось мое одиночество — смотреть. Старая женщина не показы­
вала мне никакого жемчужного колье, а то, что говорилось по этому поводу, не до­
стигало моих ушей. И все­таки я был знаком с этими людьми в повседневной жизни,
часто обедал вместе с ними — то были Вердюрены, герцог Германтский, Котары;
каждого из них я считал столь же обыкновенным, как и моя бабушка — того самого


22
Книга I. Текст
Базена, по поводу которого она была убеждена, что он был любимым племянником
и прелестным молодым героем госпожи де Босержан, — и каждый из них казался
мне бесцветным; я вспоминаю те бесчисленные пошлости, которые составляли со­
держание каждого из них...
И всё это слывёт светилом в небесах!140
На время я решил абстрагироваться от замечаний, обнаруженных мной накануне
моего отъезда из Тансонвиля на страницах «Дневника» Гонкура и способных заро­
дить во мне антилитературные мысли. Впрочем, даже если не обращать внимания
на специфическую и совершенно поразительную наивность этого мемуариста, то,
рассматривая возникшую ситуацию с различных точек зрения, я мог успокаивать
себя. Действительно, имея прежде всего в виду то, что относилось непосредствен­
но ко мне, следовало признать, что моя неспособность смотреть и слушать, столь
болезненным для меня образом проиллюстрированная цитируемым дневником, не
была тем не менее абсолютной. Внутри меня сидел некий персонаж, все же более
или менее умевший наблюдать, однако его существование было дискретным: он вос­
принимал жизнь, только когда демонстрировалась некая общая сущность — общая
для многих вещей; она­то и составляла его пищу и доставляла ему радость. И тогда
этот персонаж смотрел и слушал, не слишком, однако, углубляясь в увиденное и
услышанное, что в результате не приносило пользы наблюдению. Подобно тому как
перед геометром, очистившим вещи от чувственно воспринимаемых свойств, пред­
стает лишь их одномерный субстрат, так и от меня ускользало сказанное людьми,
ибо интересовало меня не то, чтό они хотели сказать, но то, кáк они это говорили,
то, в какой степени их манера говорить позволяла понять их же характеры и обнару­
живала присущие им смешные черты, либо, скорее, предметом моего интереса яв­
лялся объект, всегда особым образом — поскольку он доставлял мне специфическое
наслаждение — становившийся целью моих поисков в силу наличия у него некоей
черты, которая могла оказаться общей для разных людей141
. Это случалось, лишь
когда я замечал, что мое сознание — до тех пор дремавшее, даже несмотря на кажу­
щуюся энергичность моей речи, чья воодушевленность скрывала от окружающих
то полное духовное оцепенение, в котором я пребывал, — вдруг весело брало след;
однако искомое им в такие моменты, — например, проявления самобытности сало­
на Вердюренов в различных местах и в разное время — пребывало на значительной
глубине, по ту сторону видимости, в зоне, находившейся как бы в некотором отдале­
нии от реальности. Наглядное и достойное подражания очарование живых существ
ускользало от меня потому, что я не обладал способностью удерживать на нем свое
внимание, как то удается хирургу, под гладкостью женского живота умеющему раз­
глядеть невидимую болезнь, пожирающую организм. Сколько бы я ни обедал в го­
роде, я, по сути дела, не видел моих сотрапезников, поскольку, думая, что смотрю на
них, на самом деле я их просвечивал142
.
Отсюда следовало, что результатом сведéния воедино тех моих наблюдений за
сотрапезниками, которые за время ужина мне удавалось сделать, становилась некая
зарисовка, набросанная несколькими штрихами и основанная на определенной со­
вокупности психологических законов; при этом в ней не находилось места для лич­


3. Размышления о литературе и живописи...
23
ного интереса, обнаруживавшегося в речах моего собеседника. Но коль скоро я и не
пытался выдавать создаваемые мной зарисовки за портреты, лишало ли это их всех
мыслимых достоинств? Если кому­то в процессе создания произведения живопи­
си удается выявить отдельные истины, имеющие отношение к объему, освещению,
движению, то приводит ли это к тому, что написанный портрет неизбежно будет
уступать ничуть не похожему на него портрету того же самого персонажа, где тыся­
ча деталей, опущенных в первом случае, воспроизведена тщательнейшим образом,
то есть второму портрету, на основе которого оказывается возможным заключить,
что модель была восхитительна, в то время как, увидев первый, ее было бы легко
счесть уродливой, что, конечно, может иметь документальное и даже историческое
значение, но художественной правдой с неизбежностью не становится143?
Кроме того, как только мое одиночество нарушалось, присущее мне легкомыс­
лие пробуждало во мне стремление понравиться, и я гораздо больше хотел развле­
кать собеседников своей болтовней, чем вбирать в себя знания, слушая других, если
только мой выход в свет не имел своей целью разузнать что­либо, касающееся от­
дельных вопросов искусства либо неких подозрений, порожденных ревностью и ра­
нее занимавших мои мысли. Однако я был неспособен увидеть то, интерес к чему
еще не пробудился во мне благодаря чтению, то, что я еще не воплотил в собствен­
норучно сделанном наброске, который мне захотелось бы сразу же сопоставить с
реальностью. А сколько раз — то, о чем идет речь, мне было прекрасно известно,
даже если бы та самая страница дневника Гонкура не открыла этого для меня, —
я бывал неспособен уделить внимание вещам или людям, с тем чтобы в дальнейшем,
когда каким­либо художником их изображение будет продемонстрировано мне, пре­
бывающему в одиночестве, суметь преодолеть огромные расстояния, подвергая себя
риску умереть, лишь ради того чтобы отыскать их вновь144! Именно тогда мое во­
ображение пробуждалось и начинало живописать. И как бы заранее разглядывая то,
что еще в прошлом году вызывало у меня зевоту, мечтая о нем, я с тоской говорил
себе: «Неужели его действительно невозможно будет увидеть? Чего я только не от­
дал бы за это!».
Когда читаешь разные статьи об этих людях, всего лишь принадлежащих к выс­
шему свету, где их называют «последними представителями общества, существова­
ние которого уже не подтверждается никакими свидетельствами», безусловно, так
и хочется воскликнуть: «Подумать только, что о таком незначительном существе
говорят настолько пространно и отзываются с такой похвалой! Если бы я только и
делал, что читал газеты и журналы, не видя самогό человека, то я должен был бы
глубоко переживать из­за того, что незнаком с ним!». Однако, читая на газетных
страницах подобные тексты, я все­таки, скорее, был склонен думать нечто иное:
«Какое несчастье, что тогда, когда я только и был озабочен тем, чтобы вновь обре­
сти Жильберту или Альбертину, я не уделил этому господину большего внимания!
Я его принимал за светского зануду, за простого фигуранта, а он, оказывается, был
фигурой!».
Прочитанные страницы дневника Гонкура заставили меня пожалеть о сложив­
шемся положении дел. Поскольку именно на их основании я, вероятно, и мог бы
заключить, что жизнь учит принижать ценность чтения, показывая нам, что нечто,
расхваливаемое писателем, стόит немногого; но с тем же успехом и исходя из тех


24
Книга I. Текст
же соображений я мог бы сделать вывод, что чтение, напротив, учит нас давать бо­
лее высокую оценку жизни, подлинную ценность которой мы не сумели понять,
и что только благодаря книге мы осознаем, насколько она, эта ценность, велика.
В крайнем случае мы можем утешить себя тем, что нам не слишком понравилось
бы пребывание в обществе какого­нибудь Вентёйя или Бергота. Стыдливая буржу­
азность одного, непереносимые недостатки другого, даже претенциозная вульгар­
ность какого­нибудь Эльстира, еще только делающего свои первые шаги (поскольку
«Дневник» Гонкуров позволил мне понять, что вызывающие сильное раздражение
беседы со Суаном некогда вел у Вердюренов не кто иной, как «господин Тиш»), не
являются доказательствами, которые могли бы быть использованы против них, по­
скольку их гений проявился благодаря их творчеству. И для них — пусть это будут
воспоминания, и для нас — пусть они будут неправы, придавая очарование обще­
ству, к которому относились сами и которое нам не нравилось, — существует про­
блема не слишком большой значимости, поскольку, даже если дело было в заблуж­
дении автора воспоминаний, это не могло служить доказательством, принижающим
ценность жизни, которая порождает таких гениев. (Однако существует ли гений,
который, еще до того как сумел обрести безупречный вкус, — а ведь именно это
и произошло с Эльстиром, хотя вообще­то подобное случается очень редко, — не
выработал бы столь раздражающую манеру рассуждать, которая присуща художни­
кам, принадлежащим к той же группе, что и он? Разве, например, письма Бальзака
не пестрят вульгарными оборотами, употребление коих приносило бы Суану не­
выносимые страдания? И тем не менее, весьма вероятно, что Суан, такой тонкий,
настолько далекий от всего отвратительно нелепого, был бы не способен написать
«Кузину Бетту» и «Турского священника»145
.)
Имея же в виду другой полюс совокупного опыта, я отмечал, что наиболее за­
бавные анекдоты, составляющие неисчерпаемый материал «Дневника» Гонкура и
способные служить вечерним развлечением для одинокого его читателя, были рас­
сказаны автору его сотрапезниками, страстное желание познакомиться с которыми
возникает у нас по мере чтения; и, хотя у меня не сохранились связанные с ними
и представляющие интерес воспоминания, это не выглядело слишком уж необъяс­
нимым. Несмотря на свою наивность, Гонкур, на основании интереса, вызванного
этими анекдотами, приходивший к заключению о благовоспитанности того чело­
века, который их рассказывал, очень хорошо умел показать, как посредственности,
навидавшиеся за свою жизнь разных любопытных вещей или наслушавшиеся о них,
затем в свою очередь все это пересказывали. Гонкур умел как слушать, так и видеть;
я этого не умею.
Впрочем, все эти факты — один за другим — нуждаются в последовательном
рассмотрении. Конечно, г­н де Германт не казался мне чарующим образцом юноше­
ской грации, с которым так хотела познакомиться моя бабушка, в качестве неподра­
жаемой модели предлагавшая мне его описание, данное в мемуарах г­жи де Босер­
жан. Но тут следует иметь в виду, что Базену тогда было семь лет, что автором текста
являлась его тетя и что даже те мужья, которые через несколько месяцев собираются
развестись, в разговоре с вами превозносят свою жену. Одно из самых красивых
стихотворений Сент­Бёва посвящено появлению у фонтана ребенка, наделенного
всеми возможными достоинствами и изяществом, какое только можно себе пред­


3. Размышления о литературе и живописи...
25
ставить, — маленькой м­ль де Шанплатрё, которой в то время должно было быть не
больше десяти лет146
. Однако, весьма вероятно, что, если бы, несмотря на всю неж­
ную почтительность, испытываемую столь гениальным поэтом, каковым является
графиня де Ноай147
, к своей свекрови, герцогине де Ноай, урожденной Шанплатрё,
она собралась бы написать ее портрет, то последний достаточно явно контрастиро­
вал бы с портретом, созданным на 50 лет раньше Сент­Бёвом.
И все же, наверное, наибольшее впечатление производил разрыв, который су­
ществовал между тем, что приписывалось этим людям в разговорах о них и имело
большее значение, и тем, что хранилось памятью, удерживавшей лишь какой­ни ­
будь забавный анекдот, разрыв, не позволявший давать им оценку — что было бы
вполне возможно в отношении индивидов типа Вентёйя или Бергота на основании
их же сочинений, — поскольку они не занимались творчеством, но при этом, к на­
шему великому удивлению: ведь мы считали их посредственностями, вдохновляли
тех, кто им занимался. Можно еще допустить, что, будучи экспонатом музея, какая­
либо гостиная могла восприниматься как яркое выражение элегантности, присущей
великой живописи, ведущей свое начало от эпохи Ренессанса; являясь же салоном
скромной мещаночки — с которой я к тому же не был бы знаком, — она побудила
бы меня, стоящего перед картиной, мечтать о возможности сближения с самόй ре­
альностью в надежде выведать у хозяйки этого салона драгоценные секреты искус­
ства живописца, так и не открывшиеся мне при созерцании его холста, и считать,
что пышный шлейф ее бархатного платья, украшенного кружевами, представляет
собой произведение живописи, сопоставимое с самыми прекрасными работами Ти­
циана. Если бы я когда­то понял, что кем­то вроде Бергота (современники считали,
что он не такой умный, как Суан, и не столь знающий, как Бреотэ) становится не
самый духовный, не самый образованный, не самый общительный человек, но тот,
кто способен превратиться в зеркало и таким образом отражать собственную жизнь,
пусть даже она будет вполне заурядной, мне стало бы ясно, что то же самое, только с
еще большим основанием, можно было бы сказать о моделях художников. В случае
пробуждения тяги к красоте у живописца, способного нарисовать все что угодно,
в том числе и то, что относится к сфере элегантного, в рамках которого он может
найти поистине прекрасные сюжеты, моделями для его картин будут люди, чуть
более богатые, чем он, — у них он обнаружит то, что не слишком привычно для ма­
стерской непризнанного гения, продающего свои холсты за 50 франков: гостиную с
мебелью, обитой старым шелком, множество ламп, прекрасные цветы, прекрасные
фрукты, прекрасные платья, — люди, относительно скромные либо кажущиеся та­
ковыми другим, по­настоящему блестящим (и даже не имеющим представления о
существовании первых), люди, которые именно по этой причине скорее могли бы
быть знакомы с безвестным художником, оценить его, пригласить к себе, купить
его полотна, чем те, кто принадлежат к аристократии и, подобно папе или главам
государств, заказывают свои портреты у членов Академии художеств. Не будут ли
последующие поколения полагать, что поэзию элегантности, связанную с уютом
семейного очага и прекрасными туалетами нашего времени, скорее следует искать
в салоне издателя Шарпантье148
, изображенного Ренуаром, чем в написанных Ко­
том149 или Шапленом портретах княгини де Саган и графини де Ларошфуко150? Ху ­
дожники, подарившие нам наиболее значительные образцы элегантности, сводили


26
Книга I. Текст
воедино ее разнообразные черты, заимствуя их у людей, в границах своей эпохи до­
вольно редко являвшихся выдающимися ее выразителями и совсем не часто заказы­
вавших свои портреты какому­нибудь неизвестному носителю прекрасного, которое
им не удавалось обнаружить на его полотнах, поскольку оно оказывалось скрытым
за устаревшими, но все еще использовавшимися им шаблонными формами пере­
дачи изящного, столь привычными в рамках визуального восприятия мира широкой
публикой и к тому же подобными тем чисто субъективным видéниям, что призна­
ются больным человеком реальными объектами, якобы действительно находящими­
ся перед ним. И пусть даже эти знакомые мне и столь невыразительные личности,
выступавшие в роли портретируемых, все­таки могли вдохновлять, подсказывать
какие­то композиционные решения, очаровывавшие меня, пусть на этих полотнах
они бывали представлены не просто как модели, а в качестве друга, которого худож­
нику очень хотелось запечатлеть на своей картине, все же следовало бы спросить
себя: не показались ли бы мне с еще большим на то основанием все эти люди, —
знакомство с кем мы почли бы за счастье, только потому, что Бальзак изображал их
в своих произведениях или посвящал им последние в знак своего восхищения ими,
и о ком Сент­Бёв или Бодлер писали свои самые прекрасные стихотворения, — все
эти дамы Рекамье и Помпадур, всего лишь незначительными личностями либо по
причине болезненности моей натуры — меня приводило в ярость, что из­за своей
болезни я не могу вновь повидаться с теми, кого недооценивал, — либо потому,
что они были обязаны своим очарованием всего лишь иллюзорной магии литера­
туры, что принуждало меня при чтении использовать иной словарь и утешать себя
тем, что по причине ухудшения моего болезненного состояния я буду вынужден со
дня на день порвать с обществом, отказаться от путешествий, от посещения музеев,
дабы отправиться на лечение в какой­нибудь санаторий151
. Однако, возможно, эта
обманчивая сторона жизни, этот ложный дневной свет сохраняют в нашей памяти
свои следы только в том случае, когда они еще совсем свежи, а уничтожение репута­
ций — как интеллектуальных, так и светских — происходит необыкновенно быстро
(ибо если эрудиция и пытается затем выступать против такого рода уничтожения, то
разве удается ей противостоять хотя бы одному из тысячи этих наползающих друг
на друга забвений?).
***
<4. Светское общество Парижа в годы войны. Салон г-жи Вердюрен.>
Поскольку я, честно говоря, полностью отказался от своего намерения писать,
мысли, способствовавшие как ослаблению, так и усилению моих сожалений по
поводу отсутствия у меня способностей к литературе, никогда не приходили мне
в голову за те долгие годы, которые я провел на лечении в расположенном далеко
от Парижа санатории, где я находился вплоть до того момента, когда медицинский
персонал уже оказался неспособен обеспечивать это лечение, что произошло в
начале 1916 г.
И тогда я вернулся в Париж, существенно отличавшийся от того, в который я, как
мы вскоре увидим, уже однажды возвращался — это было в августе 1914 г., — с тем
чтобы пройти медицинский осмотр152
, после чего опять вернулся в свой санаторий. В
один из вечеров в самом начале моего второго пребывания в 1916 г., желая и слушать


4. Светское общество Парижа в годы войны...
27
и говорить лишь об одной вещи, интересовавшей меня в те дни, — о войне, после
обеда я вышел из дому и отправился к госпоже Вердюрен, ибо она, как и госпожа
Бонтан, являлась одной из королев Парижа военного времени, наводившего на
мысли о Директории153
. Подобно тому что, как может показаться, под воздействием
даже небольшого количества дрожжей начинается процесс самозарождения154
, так
под влиянием чувства гражданского долга молодые женщины стали постоянно
ходить в высоких цилиндрических тюрбанах, какие могла бы носить современница
госпожи Тальен155
, будучи при этом облачены в египетские туники, прямые, темные,
необыкновенно «военные» и надетые поверх очень коротких юбок156
,ананогах
у них были сандалии, напоминавшие котурны, введенные Тальма157
, или высокие
гетры — подобные тем, что носили столь дорогие нам фронтовики; вели они себя
так, поскольку, как сами признавались, никогда не забывали о своей обязанности
радовать взоры воинов, и поэтому не только наряжались в туалеты с «нечеткими»
очертаниями, но и надевали украшения, своей декоративной тематикой наводившие
на мысли об армии, даже если материалы, из которых они были изготовлены, не
имели к ней отношения и в армии не применялись; вместо египетских украшений,
напоминавших о компании в Египте, они использовали кольца или браслеты,
сделанные из фрагментов мин или артиллерийских снарядов 75­го калибра, а
также зажигалки, изготовленные из двух английских монеток, которые какому­то
вояке, сидевшему в своей землянке, удалось до того удачно покрыть патиной, что,
казалось, профиль королевы Виктории158 был начертан самим Пизанелло159
. Кроме
того, поскольку они, по их собственному признанию, думали об этом непрестанно,
облачались они — в случаях, когда погибал один из тех, кого они считали своим, —
чуть ли не в траур, а под предлогом того, что он был «смешан с гордостью», позволяли
себе носить, например, чепчик из белого английского крепа (производивший
впечатление самогό изящества и благодаря непобедимой уверенности в конечном
триумфе «укреплявший надежду»), заменять время от времени кашемир сатином
или шелковым муслином и даже не снимать свои жемчуга, «соблюдая при этом такт
и корректность, напоминать о которых француженкам не требуется».
Лувр, как и вообще все музеи, был закрыт, и когда в заголовке газетной статьи
мы читали: «Сенсационная выставка», можно было быть уверенным, что речь
шла о выставке платьев, а не картин — платьев, предназначенных, впрочем,
«для достижения тех утонченных радостей, которые дарует искусство и которых
на протяжении долгого времени парижанки были лишены». Таким образом,
элегантность и удовольствие оказались восстановленными в своих правах; однако
в ситуации фактического бездействия искусств элегантность попыталась подражать
их же поведению в 1793 — в том году, когда выставлявшиеся в революционном
салоне художники высказывали предположение об ошибочности признания
«суровыми республиканцами странным того, что в то время, когда сплотившаяся
в коалицию Европа ведет осаду территории, на которой победила свобода, мы
занимаемся искусствами»160
.
Именно так в 1916 г. вели себя кутюрье, кроме
всего прочего, с горделивой убежденностью художников признававшие, что
«искать новизну, избегать банальностей, способствовать утверждению личности
и достижению победы, специально для послевоенных поколений вырабатывать
новую формулу прекрасного — в этом­то и состояли лишавшая их покоя жажда


28
Книга I. Текст
успеха и преследуемая ими химера, что и подтверждали посещения их салонов, чье
расположение на улице ... вызывало восхищение и чьим девизом являлось изгнание
посредством создаваемой ими яркой и веселой атмосферы гнетущей грусти
текущего момента при одновременном соблюдении налагаемой обстоятельствами
сдержанности».
«Грусть текущего момента», — это было действительно так, — «могла бы
подавить присущую женскому полу энергию, однако мы имеем множество примеров
проявления высокого мужества и упорных размышлений. Поэтому, поразмыслив
о наших воинах, сидящих в своих траншеях, мечтающих о большем комфорте и
об элегантных нарядах для своих далеких возлюбленных, оставленных ими у
семейного очага, не стоит ли нам отказаться от постоянного стремления придавать
все бóльшую изысканность создаваемым платьям, дабы таким образом ответить
на запросы текущего момента? О новых веяниях», — понятное дело, — «следует
узнавать прежде всего в английских, а значит союзнических, домах моды161; в этом
же году все посходили с ума из­за платьев­бочек, чья непринужденная красота
накладывает на нас, женщин, легкий и немного забавный отпечаток редкой
исключительности. Именно это и станет одним из счастливейших последствий этой
печальной войны», — добавлял необыкновенно милый хроникер (и тут все ждали, что
будет сказано: «возвращение потерянных провинций, пробуждение национального
чувства»), — «именно это — достижение отмеченных красотой результатов в
области создания туалетов, подкрепленное умением и избегать как неуместного
шика, так и неудовлетворительного качества, и использовать наименьшее
количество конструктивных деталей, и создавать элегантность из ничего, — станет
одним из счастливейших последствий этой войны. Платью знаменитого кутюрье,
изготовленному всего в нескольких экземплярах, в данный момент предпочитают
платья, пошитые на дому, поскольку именно они способствуют утверждению духа,
вкуса и индивидуальных устремлений каждого»162
.
Если, имея в виду милосердие, задуматься обо всех несчастьях, порожденных
военным вторжением, и прежде всего — о множестве изувеченных, то было бы
достаточно естественным сделать его «еще более хитроумным», что вынудило бы
дам в высоких тюрбанах проводить вечерние часы за «чаем», рассевшись вокруг
столика для бриджа и обсуждая новости с «фронта», в то время как у входа их будут
ожидать автомобили с красавцем­военным, развалившимся на сиденье и болтающим
с лакеем. В конечном счете, новыми были не только странной цилиндрической
формы головные уборы, вздымавшиеся над их лицами. Такими же были и сами лица.
Этими дамами в новых шляпках были молодые женщины, которые являли собой цвет
элегантности и которые прибыли, одни — шесть месяцев, другие — два года, а иные —
около четырех лет назад, неизвестно откуда. Впрочем, отмеченные различия имели
для них столь же важное значение, что и либо три, либо четыре века документально
подтвержденной древности рода — для представителей двух семейств: Германтов
и Ларошфуко в те времена, когда я только стал появляться в свете. Дама, знакомая с
Германтами с 1914 г., смотрела на ту, которая была им представлена лишь в 1916, как
на выскочку, здороваясь с ней с видом великосветской львицы, рассматривая ее сквозь
свой лорнет и с недовольной гримаской замечая, что никому даже точно не известно,
замужем та или нет. «Все это достаточно отвратительно», — заключала дама 1914


4. Светское общество Парижа в годы войны...
29
года, желавшая, чтобы череда новых представлений завершалась на ней. Эти новые
персонажи, которых молодые люди находили очень древними, а некоторые старики,
бывавшие, впрочем, лишь в высшем свете, допускали возможным признавать не
совсем уж и новенькими, предлагали обществу в качестве развлечения не только
приличествующие ему политические беседы и музыку, исполняемую в интимной
обстановке; и как раз нужно было, чтобы предлагали это именно они, ибо для того
чтобы вещи — будь они даже древними или еще совсем не старыми — казались
новыми, и в искусстве, и в медицине, и в светских отношениях требуются новые
имена. (Впрочем, в некотором смысле они все же были новыми. Так, во время войны
госпожа Вердюрен отправилась в Венецию; однако, подобно тем людям, которые
хотят избежать разговоров об огорчениях и переживаниях, рассказывая, что это
было сногсшибательно, она восхищалась не Венецией, не собором св. Марка, не
дворцами — всем, что мне необыкновенно нравилось и что она не ставила ни в
грош, — но эффектами, создаваемыми направленными в небо прожекторами,
а в своих пояснениях по их поводу опиралась на цифры163
.
Таким образом, в
качестве реакции на искусство, до сих пор вызывавшее восхищение, из века в век
возрождается особого рода реализм.)
Название салона Сент­Эверт являлось этикеткой, утратившей новизну; оно уже
не привлекло бы никого, даже если бы на приеме ожидалось присутствие самых
великих артистов и наиболее влиятельных министров. И, наоборот, для того чтобы
послушать речь, произносимую секретарем кого­нибудь из первых или заместите­
лем руководителя канцелярии кого­то из вторых, все сбегались к тем самым новым
дамам с тюрбанами, которые, порхая и щебеча, вторглись в Париж и заполонили его.
У дам времен Первой директории была всего одна королева — молодая и прекрас­
ная, которая звалась госпожой Тальен164
. У дам Второй директории их было две —
старые и некрасивые, которых звали госпожа Вердюрен и госпожа Бонтан. Кто мог
бы сердиться на госпожу Бонтан за то, что в деле Дрейфуса ее муж сыграл роль, под­
вергшуюся резкой критике в газете «Эхо Парижа»165? Вся Палата в какой­то момент
стала ревизионистской166
, и теперь именно из бывших ревизионистов и бывших со­
циалистов приходилось формировать партию социальной направленности, рели­
гиозной терпимости и готовности к военным действиям. Когда­то господин Бонтан
вызывал бы презрение, потому что антипатриоты носили тогда имя дрейфусаров.
Но вскоре это имя было позабыто и заменено именем противника закона «о трех
годах»167
. А господин Бонтан как раз и являлся одним из авторов этого закона, и,
следовательно, был патриотом.
Любые новшества, присущ ли им преступный характер, или нет (данный
социальный феномен представляет собой всего лишь выражение гораздо более
общего психологического закона), вызывают ужас в светском обществе только в том
случае, если они, сопутствуемые внушающими доверие обстоятельствами, не были
восприняты им ранее. Так было и с дрейфусарством, и с женитьбой Сен­Лу на дочери
Одетты — женитьбой, первоначально вызвавшей возмущение. Теперь же, когда в
доме Сен­Лу видели всех тех людей, «которые были известны», Жильберта могла
бы обладать нравами самóй Одетты, и несмотря на это к ней все равно «ходили»
бы и одобряли бы ее, даже если бы она, подобно пожилой даме из высшего света,
осуждала некие моральные новшества, последним еще не усвоенные. Дрейфусарство


30
Книга I. Текст
оказалось теперь включенным в число вещей привычных и достойных уважения.
Вопросом же «чего оно стоило само по себе?» никто и не задавался; во всяком случае
о том, следует ли его признавать, сейчас задумывались не больше, чем когда­то
о том, следует ли его осуждать. Оно больше не являлось shocking. А только это и
требовалось. С трудом припоминали, чем же оно было раньше, подобно тому как
спустя какое­то время не помнят, был ли отец этой молодой девушки вором, или нет.
На худой конец можно заметить: «Нет, вы говорите о его свояке или однофамильце.
Но о нем самом никогда нельзя было сказать ничего плохого». Точно так же, конечно
же, существовали дрейфусарство и дрейфусарство, и тот, кто посещал салон
герцогини де Монморанси168 и способствовал прохождению «закона трех лет»,
просто не мог быть плохим человеком. Как бы то ни было, да будет прощен любой
грех. И то забвение, которому было предано дрейфусарство, еще в большей степени
относилось к дрейфусарам. Впрочем, в политике их больше не было, поскольку в
какой­то момент ими были все, желавшие продемонстрировать свою поддержку
правительству, даже занимавшие позицию, которая была противоположна той, что
выражала дрейфусарство в его шокирующей новизне (это происходило в то же
время, когда Сен­Лу проявлял свои дурные наклонности) — с его антипатриотизмом,
безрелигиозностью, анархией и тому подобным. Поэтому дрейфусарство господина
Бонтана, невидимое и основательное, похожее на дрейфусарство всех политических
деятелей, было заметно не более, чем кости под кожей. И никто не вспоминал, что
он был дрейфусаром, поскольку светские люди рассеянны и забывчивы, но также и
потому, что после этого прошло уже довольно много времени, а все предпочитали
думать, что и того больше, ибо одна из наиболее модных идей, высказывавшихся
тогда, состояла в том, что довоенное время было отделено от войны чем­то
казавшимся столь же объемным, что и какой­нибудь геологический период, которому
это что­то могло быть уподоблено по своей продолжительности169; даже сам Бришо,
этот националист, имея в виду дело Дрейфуса, говаривал: «В те доисторические
времена».
(По правде сказать, глубина изменения, вызванного войной, оказалась обратно
пропорциональна силе затронутых им умов, по крайней мере начиная с определен­
ного их уровня. Пребывавшие в самом низу полные глупцы — исключительные по­
требители удовольствий — вообще не интересовались тем, что шла война. Находив­
шиеся же на самом верху — те, чья внутренняя жизнь была связана с окружающей
средой, — уделяли не слишком большое внимание значимости происходящих собы­
тий170
. То, что фундаментально модифицирует строй их мышления, — это, скорее все­
го, нечто, само по себе кажущееся лишенным всякого значения, но опрокидывающее
привычное для них течение времени и тем самым превращающее их в современников
совсем иного периода собственной жизни. Ведь на практике легко можно убедиться в
красоте страниц, вдохновленных этим нечто: достаточно очевидно, что пение птицы в
парке Монбуасье или легкий ветер, приносящий запах резеды, являются событиями,
сопровождающимися минимальными последствиями по сравнению с теми, что были
связаны с наиболее значительными датами истории Революции и Империи. Между
тем именно первые вдохновили Шатобриана на написание в «Замогильных записках»
ряда страниц, обладающих бесконечной ценностью171
.) Те же самые люди, которые
были бы поражены и возмущены, если бы им сказали, что через несколько веков, а,


4. Светское общество Парижа в годы войны...
31
возможно, и ранее, слово «бош», подобно словам «санкюлот», «шуан» или «синий»172
,
вероятно, будет вызывать лишь любопытство, утверждали, что слова «дрейфусар» и
«антидрейфусар» больше не имеют смысла.
Г­н Бонтан и слышать не хотел никаких разговоров о мире, прежде чем Германия
не будет приведена в состояние той же раздробленности, что и в Средние века,
падение дома Гогенцоллернов не станет свершившимся фактом, а Вильгельм II173
не получит в свою шкуру двенадцать пуль. Одним словом, он был тем, кого Бришо
называл «допределист»174
, а это было наиубедительнейшим свидетельством наличия
гражданской доблести, каким тот мог бы быть удостоен. Безусловно, первые три
дня г­жа Бонтан чувствовала себя немного не в своей тарелке, находясь в окружении
тех, кто просили г­жу Вердюрен познакомить их с ней, а когда она — то ли по
причине полной неосведомленности и отсутствия у нее какой­либо ассоциативной
связи между именем «Оссонвиль» и любым титулом, то ли, напротив, благодаря
чрезмерной осведомленности и возникавшей у нее ассоциации с «партией
герцогов»175
, рассказывая о которой ей сообщили, что господин д’Оссонвиль был
членом Академии, — сказала г­же Вердюрен: «Вы только что представили мне
конечно же герцога д’Оссонвиля», та слегка раздраженным тоном ответила: «Графа,
моя дорогая».
Однако начиная с четвертого дня она все основательнее стала осваиваться
в повседневной жизни Сен­Жерменского предместья. Иной раз вокруг нее еще
встречались непонятные обломки того мира, о котором ничего не было известно,
но при этом они вызывали отнюдь не большее удивление, чем осколки скорлупы,
рассыпанные вокруг цыпленка; и этими обломками были те, кто знали, из какого
яйца вылупилась сама г­жа Бонтан176
.
Но к пятнадцатому дню она полностью
избавилась от них, и когда, еще до завершения первого месяца, говорила: «Я иду
к Леви», все, даже без ее уточнений, понимали, что речь шла о семействе Леви­
Мирпуа; в этом случае ни одна герцогиня не легла бы спать, не разузнав у г­жи
Бонтан или г­жи Вердюрен, по крайней мере по телефону, то, о чем говорилось в
вечернем коммюнике и что там было опущено, как обстоят дела с Грецией177 и какое
наступление готовится, — одним словом, все то, о чем широкая публика могла бы
узнать только завтра либо и того позже и что она сама, таким образом, воспринимала
как некое подобие репетиции в костюмах178
. Сообщая в ходе своих бесед новости
и имея в виду Францию, г­жа Вердюрен употребляла «мы». «Так вот, мы требуем
от короля Греции, чтобы он оставил Пелопоннес и т. д., мы ему посылаем и т. д.»
И во всех ее рассказах всегда присутствовала аббревиатура СГК179 («я позвонила в
СГК»); произнося эту аббревиатуру, она испытывала такое же удовольствие, что и те
женщины, которые, говоря в недавнем прошлом о принце д'Агрижант, но не будучи
знакомы с ним, дабы показать свою осведомленность в связи с текущими событиями,
с улыбкой спрашивали: «Гри­Гри180?», — удовольствие, в эпохи не слишком
беспокойные испытываемое только светскими людьми181
, а в периоды крупных
потрясений становившееся знакомым и простому народу. Например, если разговор
шел о короле Греции, то благодаря газетам наш метрдотель вполне мог, подобно
Вильгельму II, спросить: «Тино182?», в то время как до сих пор фамильярность, с
какой он придумывал прозвища королям, носила более грубый характер: так, говоря
о короле Испании, он некогда именовал его «Фонфонс»183
. В то же время можно


32
Книга I. Текст
было заметить, что по мере увеличения числа блестящих людей, которые делали
авансы г­же Вердюрен, количество тех, кого она называла «вызывающими скуку»,
уменьшалось. И в результате какого­то магического превращения все «вызывающие
скуку», наносившие ей визиты и настойчиво просившие приглашения внезапно
становились приятными и умными. Короче, за один год число вызывающих скуку
настолько сократилось, что такие чувства, как «страх перед скукой и необходимость
противостоять ей»184
, которые занимали достаточно большое место в беседах
и играли довольно значительную роль в жизни г­жи Вердюрен, исчезли почти
полностью. Можно было бы предположить, что необходимость противостоять скуке
на склоне лет (впрочем, по ее собственным уверениям, она не испытывала ее и в
своей ранней молодости) позволяла ей меньше страдать, подобно тому как по мере
нашего старения какие­нибудь мигрени или нервные по своему происхождению виды
астмы утрачивают свою силу. И нет никакого сомнения в том, что в силу отсутствия
тех, кто вызывал скуку, страх перед ней полностью покинул бы г­жу Вердюрен,
если бы она не заменила, пусть и в незначительной степени, не вызывавших скуку
другими, рекрутированными из числа признанных ранее верными185
.
Впрочем — дабы тем самым завершить разговор о герцогинях, которые в
настоящее время посещали г­жу Вердюрен, — все они приходили туда, ни в
коей мере не испытывая сомнений, точно за тем же, за чем в прошлом приходили
дрейфусары, а именно за светскими удовольствиями, смакование которых благодаря
их содержанию утоляло политическое любопытство и удовлетворяло потребность
в комментировании друг другу происшествий, описываемых в газетах. Г­жа
Вердюрен говорила: «Приходите в 5 часов поговорить о войне» точно так же, как
прежде предлагала «поговорить о процессе»186
, а в промежутке между прошлым и
настоящим приглашала: «Приходите послушать Мореля».
А ведь Морель не должен был бы там быть по той причине, что он не был
освобожден от воинской повинности. Просто он не явился по месту предписания и
стал дезертиром, но об этом никто не знал.
С одной стороны, всё происходившее оставалось до такой степени привычным,
что употребление тех же слов, что и раньше, — «благонамеренный, неблагонаме­
ренный» — воспринималось как нечто вполне естественное. Но поскольку все это,
с другой стороны, выглядело все­таки по­иному, наиболее видные дрейфусары,
имевшие поддержку генералов, которые во времена процесса выступали против
Галифе187
, подобно бывшим коммунарам, ставшим антиревизионистами, желали
расстреливать всех подряд188
. На такие собрания г­жа Вердюрен приглашала неко­
торых из недавно появившихся в свете дам, известных своим участием в благотво­
рительных акциях и в первые свои посещения являвшихся в столь ослепительных
туалетах, украшенных массивными жемчужными колье, что Одетта, также имевшая
очень красивое колье подобного типа и несколько злоупотреблявшая его демонстра­
цией, но теперь, в подражание дамам из предместья носившая «одежду военного
времени», бросала на них строгие взгляды. Однако в конечном итоге эти женщины
сумели приспособиться. В свое третье или четвертое посещение они начинали по­
нимать, что туалеты, признаваемые ими великолепными, были запрещены именно
теми, кто этим великолепием как раз и отличались, и, подчинившись требованию
простоты, отказывались от своих расшитых золотом платьев.


4. Светское общество Парижа в годы войны...
33
Одной из звезд салона был «Неудачник», который, несмотря на свою тягу
к спорту, сумел освободиться от воинской повинности189
.
Он до такой степени
воспринимался мной исключительно как автор некоего великолепного сочинения,
о котором я непрерывно размышлял, что лишь случайно, пытаясь обнаружить
возможные связи между двумя самостоятельными цепочками своих воспоминаний,
я пришел к мысли, что именно он­то и стал причиной ухода от меня Альбертины190
.
В то же время эти взаимосвязи, имевшие отношение к тому, что составляло наиболее
ценного в воспоминаниях о ней, и на несколько лет отстоявшие от настоящего
времени, прерывались, исчезая на просторах девственной равнины. Ибо о ней я
больше никогда не думал. Это был особый путь моих воспоминаний — направление,
которое я больше никогда не выберу. Между тем Неудачник создал свои сочинения
недавно, и именно избранное им направление воспоминаний постоянно привлекало
меня и давало пищу моим размышлениям.
Должен сказать, что поддерживать знакомство с мужем Андрэ было ни слишком
легко, ни слишком приятно, а дружба с ним обещала немало разочарований.
Действительно, в то время он уже сильно болел и оберегал себя от любых треволнений,
кроме тех, что, как он полагал, были способны доставить ему удовольствие.
К таковым он относил лишь волнения, вызванные встречами с людьми, с которыми
еще не был знаком и которым, как ему казалось благодаря его пылкому воображению,
необыкновенно посчастливилось отличаться от других. Однако контакты с теми,
с кем он уже водил знакомство, о ком слишком хорошо знал, какими они были и
какими могли быть, не представлялись ему стóящими той усталости, которая была
для него опасна, а возможно, и смертельна. В целом это был очень скверный друг.
И, быть может, в его склонности к новым людям содержалось нечто, оставшееся от
той необузданной пылкости, с какой он некогда, в Бальбеке, отдавался спорту, игре
и всем известным излишествам застолья.
Что касается г­жи Вердюрен, то она, не допуская мысли о том, что я уже мог
быть знаком с Андрэ, всякий раз пыталась меня с ней познакомить. Впрочем,
Андрэ редко приходила с мужем. Бывшая для меня замечательным и искренним
другом, она говорила о маркизе де Полиньяк191: «Он украсил свой дом Бакстом192
.
Как можно после этого там спать? Я предпочла бы Дюбюфа193», демонстрируя тем
самым верность эстетическим принципам своего мужа, не признававшего русские
балеты194
. Впрочем, в соответствии с идеей о неотвратимом прогрессе эстетизма,
в конце концов съедающего свой хвост, Вердюрены заявляли, что не способны
выносить ни стиль модерн (тем более, что по своему происхождению он был
мюнхенским195), ни квартиры, оформленные в светлых тонах, и что любили они
только старинную мебель и мрачноватые интерьеры.
В те дни я помногу виделся с Андрэ. Нам не о чем было разговаривать, и однажды
мне в голову пришло имя Жюльетты196
, которое, подобно какому­то таинственному
цветку, всплыло из глубины воспоминаний об Альбертине. Но если в ту пору
этот цветок и казался таинственным, то сегодня он не вызывал никаких эмоций,
и несмотря на то что, беседуя о стольких не представлявших для меня интереса
предметах, я был многословен, об этом я молчал, и совсем не потому, что он был
для меня еще менее интересен, чем какой­либо другой; просто было ощущение
некоего пресыщения вещами, о которых довелось слишком много размышлять. И


34
Книга I. Текст
вполне возможно, что именно то время, на протяжении которого я обнаруживал во
всем этом столько тайн, было действительно подлинным. Однако, поскольку такие
периоды не длятся вечно, не следует все же приносить свое здоровье и счастье в
жертву раскрытию тайн, в один прекрасный день полностью перестающих нас
интересовать.
В те дни немалое удивление вызывал тот факт, что г­жа Вердюрен, которая
могла принимать у себя всех, кого только хотела, старательно, хотя и обходным
путем, делала авансы той, кого полностью потеряла из виду, — Одетте. А ведь, как
считалось, ей уже не удалось бы ничего добавить к тому блестящему кругу, которым
стала ее маленькая группа. Но длительная разлука в равной степени, с одной
стороны, способствует ослаблению озлобленности, а с другой — порой пробуждает
дружбу. Кроме того, у феномена, побуждающего не только умирающих произносить
лишь имена близких им некогда людей, но и старцев — находить удовольствие в
детских воспоминаниях, имеется социальный эквивалент. Для того чтобы преуспеть
в своем намерении принудить Одетту вернуться к ней, г­жа Вердюрен прибегала,
безусловно, к помощи не «ультра», а чуть менее верных участников своего салона,
которые посещали, кроме него, еще и другие. Она говорила им: «Я не знаю, почему
ее больше здесь не видно. Возможно, она дуется на меня, я же — нисколько; и, в
общем­то, что уж я ей сделала такого? Именно у меня она познакомилась со своими
обоими мужьями. Если она захочет вернуться, пусть знает, что двери для нее
открыты». Эти слова, которые, не будь они продиктованы воображением Хозяйки,
должны были бы уязвить ее собственное самолюбие, были доведены до адресата,
но особого успеха не имели. Г­жа Вердюрен безуспешно ждала Одетту вплоть до
событий, которые, как будет сказано позже, привели — правда, по совсем иным
причинам — к тому, к чему не смогло привести посредничество, хотя и довольно
усердное, ее неверных друзей197
. Таким образом, избытка ни в легких успехах, ни в
окончательных поражениях не наблюдалось.
Г­жа Вердюрен говорила: «Это просто приводит в отчаяние, и я собираюсь
позвонить Бонтан, чтобы та приготовила все необходимое на завтра; опять вы­
марали198 весь конец статьи Норпуа199
, и сделали это только потому, что, читая
ее, можно было догадаться: Персена лиможнули200». Дело в том, что ходячая глу­
пость побуждала каждого кичиться умением использовать расхожие выражения и
демонстрировать ее же востребованность, что подтверждала какая­нибудь пред­
ставительница буржуазии201
, спрашивая в разговорах о г­дах де Бреотэ, герцоге
д’Агрижант или де Шарлю: «Кто­кто? Бабаль де Бреотэ, Гри­Гри, Меме де Шар­
лю?». Впрочем, герцогини поступали так же и, говоря «лиможнуть», получали
такое же удовольствие, ибо, с их точки зрения — что характерно для простолюди­
нов, в какой­то степени являющихся поэтами, — различие обусловливается име­
нем; однако герцогини выражаются в соответствии с тем уровнем умственного
развития, на котором они, как и огромное число представителей буржуазии, на­
ходятся. Различия между разными по своему сознанию классами не зависят от
происхождения составляющих последние индивидов.
Все эти телефонные переговоры г­жи Вердюрен имели, впрочем, и отрицатель­
ную сторону. Мы совсем забыли сказать о том, что ее «салон», сохраняя свою ат­
мосферу и идентичность, временно переместился в один из самых больших отелей


5. Военный Париж ночью...
35
Парижа, поскольку нехватка угля и света внесла значительные трудности в органи­
зацию приемов в старом доме Вердюренов — очень сыром жилище венецианских
послов. Впрочем, новый салон не был лишен привлекательности. Подобно тому как
дворцовая площадь в Венеции, в планировке которой учитывалось, что она окруже­
на водой, определяет форму самого дворца, как уголок какого­нибудь сада в Париже
вызывает большее восхищение, чем целый парк в провинции202
, так и узкая столовая
г­жи Вердюрен в новом отеле превращала своего рода ромбы на ее ослеплявших
белизной стенах в некое подобие экрана, на котором каждую среду, а то и чуть ли не
каждый день появлялись как самые интересные и разные люди, так и наиэлегант­
нейшие женщины Парижа, в равной степени радовавшиеся возможности извлечь
какую­нибудь пользу из роскоши, окружавшей Вердюренов, чье состояние посто­
янно росло, в то время как даже самые богатые, не имея доступа к собственным
доходам203
, ограничивали себя во всем. Хотя форма проведения приемов несколько
изменилась, они не прекращали очаровывать Бришо, черпавшего в них, по мере того
как связи Вердюренов расширялись, все новые удовольствия, которые, подобно по­
даркам, положенным в рождественский чулок, были как бы сконцентрированы в од­
ном месте. В некоторые дни обедающие бывали столь многочисленны, что обычная
столовая частных апартаментов оказывалась слишком мала, и тогда обед подавали
в огромной столовой внизу, где верные, с лицемерным притворством выражавшие
сожаление по поводу недостающей здесь, но присущей помещению наверху интим­
ности и уподоблявшиеся тем самым г­же Вердюрен, которую возникавшая необхо­
димость приглашать семейство Камбремер204 побуждала утверждать, что в таком
случае стало бы очень тесно, в глубине души восторгались — продолжая при этом,
так же как некогда на маленькой железной дороге205
, держаться особняком, — воз­
можности превратиться в объект особого интереса и зависти тех, кто сидели за со­
седними столиками. Безусловно, заметка в светской хронике, тайным образом ото­
сланная в «Фигаро» или «Голуа»206
, о том, что Бришо обедал с герцогиней Дюрас, в
обычное мирное время оповестила бы гораздо большее число людей, чем смогла бы
вместить столовая отеля «Мажестик»207
. Однако теперь, в связи с тем, что во время
войны светские репортеры отказались от публикации такого рода информации (хотя
и компенсировали ее отсутствие извещениями о похоронах, упоминаниями о самых
разных событиях и франко­американских банкетах), подобные факты могли стано­
виться известными только благодаря совершенно детскому способу оповещения,
примитивному и достойному лишь тех давних времен, которые предшествовали от­
крытию Гутенберга, а именно, сообщению о том, что тот или иной персонаж был за­
мечен за столом у г­жи Вердюрен. После обеда все поднимались наверх, в гостиные
Хозяйки, после чего начинались звонки по телефону. Надо заметить, что в то время
многие крупные отели были наводнены шпионами, бравшими на заметку, например,
новости, открытым текстом сообщаемые по телефону г­жой Бонтан, чье поведение,
к счастью, смягчалось отсутствием уверенности в достоверности сообщаемой ею
информации, которая всегда опровергалась реальными событиями.
<5. Военный Париж ночью. Размышления о Робере и идеале мужественно-
сти.> Еще до завершения послеполуденного чаепития, но уже на излете дня вдали,
на фоне еще светлого неба появлялись крошечные коричневые пятнышки, которые в


36
Книга I. Текст
вечерней синеве можно было принять за мошкару либо за птиц. Это напоминало то,
как, увидев вдали гору, мы можем принять ее за облако. Подобное зрелище волнует,
поскольку мы понимаем, что обнаруженное облако огромно, обладает особой плот­
ностью и противится любым изменениям. Меня же в большей степени волновало
то, что коричневое пятнышко в летнем небе было не мошкарой и не птицей, но аэро­
планом, поднятым в небо людьми, которые охраняли Париж208
. (Воспоминание об
аэропланах, увиденных мной близ Версаля во время нашей последней совместной
прогулки с Альбертиной209
, ни в коей мере не способствовало возникновению этого
волнения, ибо само воспоминание о той прогулке стало для меня безразличным.)
В часы ужина рестораны бывали переполнены, и если я, проходя по улице,
видел, как бедняга­военный, находившийся в краткосрочном отпуске и на шесть
дней избавившийся от постоянной угрозы своей жизни, но уже готовый вновь
возвратиться в траншеи, на мгновение останавливал свой взгляд на освещенных
витринах, я испытывал страдания, подобные тем, что мне довелось пережить в
гостинице Бальбека, когда рыбаки смотрели на нас во время нашего ужина210;
однако сейчас я страдал сильнее, поскольку знал, что состояние беспомощности,
в котором находился солдат, и горше, чем состояние какого­нибудь бедняка, —
хотя оно и объединяет их, — и трогательнее, потому что носит характер более
смиренный и более благородный, а своим покачиванием головы этот по­философски
относящийся к жизни человек, не испытывающий никакой ненависти и уже готовый
вновь отправиться на войну, как бы говорил, глядя на то, как избегающие отправки
на фронт люди толкаются, стремясь занять столики в ресторане: «Да, находясь
здесь, не скажешь, что идет война». Позже, в половине десятого, когда еще никто не
успевал закончить свой ужин, повсюду, по предписанию полиции, внезапно гасили
светильники, и уже в 9.35 в таинственном сумраке помещения, где был установлен
волшебный фонарь, — в служащем для демонстрации фильмов зрительном
зале одного из тех кинотеатров, куда торопливо направлялись посетители и
посетительницы ресторана, — уклонявшиеся от военной службы опять затевали
толчею, вырывая свои пальто из рук прислуги того самого ресторана, где я как­то
ужинал с находившимся в увольнении Сен­Лу. Тем же, кто в тот вечер, о котором я
рассказываю, как и я, остались ужинать у себя дома, а позже вышли, дабы повидаться
с друзьями, Париж, по крайней мере некоторые его кварталы, казался еще более
темным, чем Комбре моего детства, а визиты, наносимые в это время, оказывались
очень похожими на те, которыми обмениваются соседи по деревне.
Ах! будь Альбертина жива, как было бы сладко в те вечера, когда я ужинал в
городе, назначать ей свидания где­нибудь там, под аркадами! Сперва я бы ничего
не различал и волновался, полагая, что она не придет; но вот внезапно я бы увидел,
как она, одетая в одно из своих чудесных серых платьев, появляется на фоне черной
стены и ее улыбающиеся глаза смотрят на меня; затем мы могли бы, обнявшись,
гулять, после чего, не будучи никем замеченными и потревоженными, возвращались
бы домой. Увы, сейчас я был один, но у меня возникло ощущение, будто я, подобно
Суану, наносившему нам визиты после ужина, отправился в гости к своим соседям
по деревне, двигаясь по направлению к улице Святого Духа211 и встречая на узкой
бечевой дорожке в темноте Тансонвиля не больше прохожих, чем встречал сейчас,
когда пробирался по превратившимся в извилистые сельские тропинки улицам Св.


5. Военный Париж ночью...
37
Клотильды и Бонапарта. Впрочем, поскольку упомянутые фрагменты пейзажа, ко­
торые время принуждало к постоянным перемещениям, уже не были ограничены
своими ставшими в результате невидимыми контурами, по вечерам, когда порывы
ветра несли с собой ледяную крупу, я скорее представлял себя стоящим на бере­
гу разъяренного моря, о котором некогда так мечтал, чем ощущал находившимся в
Бальбеке; даже иные природные явления, до тех пор будто и не существовавшие в
Париже, заставляли поверить в то, что, едва сойдя с поезда, ты сразу же оказывался
в сельской местности, куда прибыл на отдых: вечерами об этом говорил, напри­
мер, контраст света и тени, создаваемый лучами луны на земле у ваших ног. Даже
в самый разгар зимы луна дарила эффекты, не известные городу; ее лучи на засне­
женном, но никем более не расчищаемом бульваре Осман212 ложились точно так же,
как легли бы на леднике в Альпах. Силуэты деревьев, четкие и строгие, вырисовы­
вались на голубовато­золотом снегу с той тонкостью, которая присуща им на неко­
торых японских картинах или на заднем плане полотен Рафаэля; на земле, у самого
основания ствола, они были удлинены: такими они часто предстают перед нами в
природных ландшафтах, когда заходящее солнце заливает своим светом заросшие
деревьями, стоящими на равном отдалении друг от друга, луга, придавая им задум­
чивый вид. Поле, на котором стелились легкие, словно души, тени этих деревьев,
благодаря утонченности отличающего его восхитительного изящества становилось
райским лугом, но не зеленым, а белым и при этом так ярко сверкавшим под лучами
луны, освещавшей нефритовый снег, что можно было бы предположить, будто этот
луг весь был выткан исключительно лепестками цветков грушевого дерева213
. Ана
площадях божества городских фонтанов, держащие в руке стеклянную струю, про­
изводили впечатление статуй, при создании которых художник пожелал соединить
друг с другом лишь два исходных материала — бронзу и хрусталь. В эти удивитель­
ные дни все дома становились черными. Весной же, наоборот, из темноты время от
времени в виде чистого светящегося луча или бесплотного явления выступал, буд­
то сам себя поддерживавший в неосязаемых сумерках, какой­нибудь особняк, или
только один из его этажей, или даже всего лишь одна из комнат этажа, где, нарушая
полицейские запреты, не закрыли ставни. И, подняв достаточно высоко глаза, в зо­
лотистом полумраке можно было различить женщину, которая в ночи, порождавшей
ощущение потерянности и превращавшей ее в затворницу, обретала таинственное
очарование увиденного сквозь легкую дымку восточного видéния. Однако затем,
когда особняк оставался позади, больше уже ничего не нарушало монотонности
прогулки, полезной в гигиеническом отношении, совершаемой в полной темноте и
напоминающей деревенскую [piétinement rustique].
Я размышлял о том, что уже очень давно не видел никого из тех, о ком в
первую очередь шла речь в этом моем произведении. Лишь в 1914 г., за два месяца,
проведенных в Париже, мне удалось мельком увидеть г­на де Шарлю, повстречаться
с Блоком и Сен­Лу, причем с последним всего два раза. В наибольшей степени он,
безусловно, раскрылся во время второй нашей встречи, сумев полностью рассеять
то малоприятное впечатление, которое возникло у меня во время моего пребывания
в Тансонвиле и было обусловлено его неискренностью, о чем я уже рассказывал;
теперь же я обнаружил в нем все те прекрасные качества, о которых знал прежде.


38
Книга I. Текст
Впервые после объявления войны я увидел его в начале недели, последовавшей за
этим событием, и в то время как Блок выражал откровенно шовинистические чувства,
оценке Сен­Лу собственного невозвращения на военную службу, вынесенной им
после того, как тот нас покинул, явно недоставало иронии, в результате чего я был
буквально поражен резкостью его тона.
Сен­Лу как раз вернулся из Бальбека. Позже из косвенных источников я узнал,
что он предпринимал безуспешные попытки установить отношения с директором
ресторана. Своим положением тот был обязан наследству, полученному от
господина Ниссэна214 Бернара. А был он не кем иным, как тем самым бывшим
молодым слугой, которому «протежировал» дядя Блока215
. Однако богатство сделало
его добродетельным. И до такой степени, что все попытки Сен­Лу соблазнить
его оказывались тщетными. Дело в том, что, словно для соблюдения некоего
равновесия, молодые добродетельные люди, повзрослев, предаются страстям,
наконец­то начиная осознавать их привлекательность, а легкомысленные юноши
превращаются в мужчин с принципами, в результате чего личности типа Шарлю,
слишком поздно поверившие в россказни об их прошлом, нарываются на какие­
нибудь неприятности. Таким образом, все дело в хронологии.
«Нет, — вскричал он216 решительно и с живостью, — все те, кто не участвуют
в сражении, какие бы доводы они ни приводили, просто не хотят быть убитыми;
причина всего этого — страх.» Как бы подтверждая свои слова взмахом руки, но
только еще более энергичным, чем тот, которым сопровождалось его высказывание
о страхе других, он добавил: «И если я не вернусь на службу, то произойдет это
попросту из­за страха, только и всего!». Наблюдая за разными людьми, я уже
замечал, что притворно­показное обнаружение достойных похвалы чувств не
является единственным средством скрыть нечто плохое; более новым приемом
становится выставление напоказ этого плохого и таким образом, чтобы, как минимум,
не могло показаться, что ты его скрываешь. Вдобавок к сказанному названная
тенденция усиливалась у Сен­Лу его собственной привычкой, заключавшейся в
том, что, проявляя нескромность, совершая оплошность и рискуя в связи с этим
услышать упреки в свой адрес, он во всеуслышание заявлял, что все это было
сделано им нарочно. Привычка, позаимствованная им, в чем я уверен, у какого­
нибудь преподавателя Военной школы, с которым он был достаточно близок и по
отношению к которому испытывал огромное восхищение. Поэтому мне нетрудно
было истолковать столь эпатажное заявление как словесное подтверждение того
чувства, о котором ему хотелось сказать открыто, поскольку им были обусловлены
как причины именно такого поведения Сен­Лу, так и его неучастие в начинавшейся
войне.
«Слышал ли ты разговоры о том, — спросил он, расставаясь со мной, — что
моя тетя Ориана собирается разводиться? Сам я об этом абсолютно ничего не знаю.
Разговоры на эту тему время от времени возникают, а высказывания по этому поводу
я слышу настолько часто, что предпочитаю подождать, пока это произойдет на
самом деле, чтобы поверить в уже случившееся. Добавлю, что это было бы вполне
объяснимо: да, мой дядя признан очаровательным человеком, и не только в свете,
но и своими друзьями и родственниками. В каком­то смысле у него даже больше
сердечности, чем у моей тети, которая, являясь, конечно, святой женщиной, именно


5. Военный Париж ночью...
39
это и принуждает его ощутить, причем делает это совершенно невыносимым
образом. Но как муж, никогда не прекращавший обманывать и оскорблять свою
жену, грубо обращаться с ней, лишать ее денег, он просто ужасен. Если бы она
его все­таки бросила, это было бы настолько естественно, что само по себе могло
стать убедительным доводом для признания слухов истинными, и в то же время —
для того чтобы не признавать их таковыми, потому что данный факт превратился
бы в убедительный довод для зарождения нового слуха и болтовни уже по этому
поводу. И потом: зачем тогда она его так долго терпела? Теперь я прекрасно знаю,
что есть немало вещей, которые неверно толкуют и даже извращают, но которые
позже оказываются правдой.» Сказанное подтолкнуло меня к мысли о том, чтобы
спросить у него, обсуждался ли когда­нибудь вопрос о его женитьбе на мадемуазель
де Германт217
. Он вздрогнул и принялся меня уверять, что нет, что это был лишь
один из тех слухов, которые неизвестно почему время от времени возникают в свете
и затем точно так же прекращаются, однако уже всем известная их ложность не
делает тех, кто поверили в них, более осторожными и не мешает им обретать веру
в новый слух — либо об обручении, либо о разводе, либо по вопросам политики —
и приниматься за его распространение, как только он зародится.
Не прошло и сорока восьми часов, как некоторые из ставших мне известными
фактов подтвердили, что я глубоко заблуждался в своей интерпретации слов Робера
«если кто не на фронте, то это означает, что они боятся». Сен­Лу произнес их,
ради того чтобы блеснуть в беседе и произвести впечатление психологической
неординарностью своих суждений, поскольку не был уверен, что его попытки
добровольно поступить на военную службу увенчаются успехом218
. Втовремяон
старался изо всех сил, чтобы это у него получилось, оказываясь таким образом
менее оригинальным в соответствии с тем значением, которым, как он полагал,
следовало наделять данное слово, зато оставаясь французом в духе Святого Андрея
Первозванного­в ­полях219
, то есть в гораздо более глубоком смысле, в большей
степени соответствующем всему, что в тот момент было лучшего у французов,
пропитанных этим духом: у вельмож, буржуа и крепостных, как исполненных
почтения к господам, так и восстающих против них, — у этих двух равно французских
ответвлений одного и того же семейства: подтипа Франсуазы и подтипа Мореля;
а поэтому две стрелы, выпущенные из самой гущи этих подтипов в одном и том
же направлении, достигнув границы между ними, должны были соединиться. Блок
пришел в восторг, услышав признание «националиста»220 (которым, впрочем, Сен­
Лу был в очень малой степени) в трусости, но когда тот спросил у него, собирается
ли он сам отправиться на фронт, ответил: «Близорукость», состроив при этом
гримасу, достойную верховного жреца.
Однако несколькими днями позже, когда совершенно потерявший голову Блок
пришел навестить меня, его мнение о войне полностью изменилось. Несмотря на
«близорукость», он был признан годным к службе. Когда я провожал его домой,
нам встретился Сен­Лу, по предложению одного бывшего офицера — «г­на де
Камбремера», пояснил он мне, — посещавший военное министерство, с тем чтобы
быть там представленным какому­то полковнику. «Ах! право, это мой старый
знакомый, о котором я тебе говорил. Ведь ты знаешь Канкана221 не хуже моего.» Я
ему ответил, что действительно знаю и его и его жену, но что они мне не слишком


40
Книга I. Текст
приятны. Однако с тех пор как я увидел их впервые, я настолько привык несмотря
ни на что считать его жену особой достаточно примечательной, прекрасно знавшей
Шопенгауэра и принятой в интеллектуальных кругах, доступ в которые для ее
грубоватого супруга был закрыт222
, что в первый момент был очень удивлен, услышав
ответ Сен­Лу: «Его жена идиотка, уступаю ее тебе. Но он — прекрасный человек:
всегда был даровитым и до сих пор остался очень приятным». Называя эту женщину
идиоткой, Сен­Лу, бесспорно, имел в виду ее безумное желание быть принятой в
высшем свете — желание, которое обычно подвергалось им самому суровому
осуждению, а под положительными качествами ее мужа — без сомнения, какие­то
из тех, которые признавала за ним его мать, считавшая, что он был лучшим в их
семье. По крайней мере, он не интересовался герцогинями; но, по правде сказать,
именно этим «умственные способности» как таковые в равной степени отличаются
как от «умственных способностей», характеризующих мыслителей, так и от тех, что
широкие слои населения приписывают богачу, «сумевшему составить состояние».
Однако слова Сен­Лу не вызвали у меня раздражения, напомнив о том, что претензия
соседствует с глупостью, а простоватость обладает неким ароматом, неявным,
но приятным. Хотя, по правде сказать, мне так и не выпало случая обнаружить
последнюю у г­на де Камбремера. Но как раз этим и объясняется тот факт, что в
человеке, в соответствии с оценками судящих о нем, содержится много разных
существ — даже если не принимать во внимание внутренние различия, присущие
отдельным суждениям. Мои знания о г­не де Камбремере были ограничены его
внешностью. Привлекательные же стороны его личности, на которые в разговоре со
мной ссылались другие, мне были неизвестны.
Покидая нас у двери своего дома, Блок с горечью высказал Сен­Лу, что некото­
рые «любимые сынки», украшенные галунами и щеголяющие при штабах, не риску­
ют ничем; он же, простой солдат второго класса, совершенно не желает, чтобы «ему
продырявили шкуру в честь Вильгельма». «Похоже, император Вильгельм серьезно
болен»223
, — отвечая ему, заметил Сен­Лу. Блок, как и все те, кто внимательно следят
за происходящим на бирже, с необыкновенной легкостью принимавший на веру все
сенсационные новости, добавил: «Очень многие даже говорят, что он умер». Инте­
ресно, что если черпать сведения на бирже, то оказывается, что любой больной госу­
дарь, будь то Эдуард VII224 или Вильгельм II, умер, а любой осажденный город пал.
«Это скрывают только ради того, — пояснил Блок, — чтобы не вызвать депрессии
у бошей. Однако вчера ночью он умер. Мой отец узнал об этом из достовернейшего
источника.» Достовернейшие источники были единственными, которые принимал
во внимание г­н Блок­отец, тем более что благодаря выпавшей на его долю удаче
иметь «связи в высоких инстанциях», он получал бывшие еще секретными ново­
сти о том, что, например, иностранные акции должны были подняться, а акции Де
Бирс — просесть225
. Впрочем, если именно в этот момент имели место подъем ко­
тировок последних или «оферты» по первым, если рынок первых был «прочным»
и «активным», а рынок вторых — «колеблющимся», «слабым» и все, что называет­
ся, «выжидали», то из­за этого достовернейший источник не становился в меньшей
степени достоверным. Поэтому Блок объявил нам о смерти кайзера с таинственным
и важным видом, но не без некоторого раздражения. В особой степени причиной
его раздражения стало услышанное от Робера «император Вильгельм». Я полагаю,


5. Военный Париж ночью...
41
что даже под лезвием гильотины ни Сен­Лу, ни г­н де Германт не могли бы выра­
зиться по­иному. Так, два представителя высшего света, оказавшись единственными
живыми существами на необитаемом острове, где не было никакой необходимо­
сти убеждать кого бы то ни было в наличии у них хороших манер, по этим знакам,
свидетельствующим о полученном воспитании, несомненно узнали бы друг друга,
точно так же как два латиниста сделали бы это по верному цитированию Вергилия.
Даже если бы Сен­Лу пытали немцы, он никогда не сказал бы ничего иного, кроме
«император Вильгельм». Подобное следование правилам хорошего тона несмотря
ни на что указывает на наличие серьезных препятствий в работе ума. Тот, кто не
способен их устранить, остается светским человеком. Впрочем, столь элегантная
повседневность выглядела очаровательно — особенно вкупе с тем, что в данном
случае было связано со скрытым великодушием и не заявляющим о себе героиз­
мом, — на фоне одновременно трусливой и хвастливой вульгарности Блока, кото­
рый кричал Сен­Лу: «Ты не можешь просто сказать “Вильгельм”? Ты дрейфишь,
даже здесь ты принимаешься раболепствовать перед ним! Ну и храбрых же сол­
дат мы получим на границе — они будут лизать сапоги бошам. Вы, разукрашенные
галунами, только и умеете, что щеголять на смотрах по выездке. Именно так —
и точка226».
«Поистине, этот бедняга Блок полагает, что я только и делаю, что щеголяю», —
сказал мне c улыбкой Сен­Лу, когда мы расстались с нашим товарищем. И в тот
момент я со всей отчетливостью осознавал, что щегольство не было предметом меч­
таний Робера, хотя его намерения я представлял себе отнюдь не с той ясностью, что
пришла ко мне позже, когда он, поняв, что кавалерия и дальше будет бездействовать,
добился должности офицера пехоты, затем перевелся в альпийские стрелки, а потом
уже последовало то, о чем читателю еще предстоит узнать. Блок же не принимал в
расчет патриотизм Робера просто потому, что Робер его никак не выражал. И если
в то время, когда Блока признали «годным», он с какой­то злобой излагал нам свои
антимилитаристские взгляды, то ранее, полагая, что его комиссовали по причине
близорукости, он делал заявления откровенно шовинистического характера. Однако
Сен­Лу был не способен на подобные декларации — и прежде всего по причине
своего рода нравственной деликатности, не позволявшей ему открыто выражать
чувства подлинно глубокие и признаваемые вполне естественными. В прежние вре­
мена моя мама не только не колеблясь ни секунды умерла бы за мою бабушку, но и
ужаснейшим образом страдала бы, если бы ей помешали это сделать. Тем не менее
ретроспективно я никак не мог допустить, чтобы с ее уст сорвалось нечто вроде
того, что «я отдала бы свою жизнь за маму». Столь же немногословным в своей
любви к Франции был и Робер, которого в тот момент я считал гораздо в большей
степени Сен­Лу (что зависело от того, до какой степени я мог воскресить в своей
памяти образ его отца), чем Германтом. От выражения именно этих чувств он, воз­
можно, воздерживался в том числе и благодаря в некотором смысле нравственным
свойствам своего интеллекта. Люди, с достаточной серьезностью занимающиеся
умственным трудом, обычно испытывают определенную неприязнь к тем, кто, пре­
вращая в пустословие все, что они делают, при этом стремятся придать ему некую
ценность. Мы не учились с ним вместе ни в лицее, ни в Сорбонне, однако незави­
симо друг от друга посещали некоторые курсы одних и тех же преподавателей (тут


42
Книга I. Текст
я вспоминаю улыбку Сен­Лу), которые, читая замечательные курсы, как и другие,
старались выдать себя за гениев и давали своим теориям претенциозные названия.
Лишь только мы затрагивали эту тему, Робер начинал смеяться от всей души. Есте­
ственно, наше предрасположение к гипотетическим Котарам или Бришо не было
инстинктивным, но в конечном счете мы испытывали определенное уважение к лю­
дям, безупречно знавшим греческий или медицину и по этой причине не считавшим
себя вправе становиться шарлатанами. Хотя в основании всех совершенных моей
мамой поступков лежало, как я уже говорил, желание отдать жизнь за свою мать,
оно никогда так и не было сформулировано ею для себя самой; во всяком случае, она
сочла бы бесполезным и смешным не просто нечто подобное, но даже попытку ска­
зать об этом другим — чем­то шокирующим и постыдным; точно так же я был не в
силах представить себе в устах Сен­Лу, в то время когда он рассказывал мне о своей
экипировке, о связанных с этим хлопотах, о наших шансах на победу, о незначитель­
ной пользе от русской армии, о том, что могла бы сделать Англия, я не в силах был
представить себе в его устах фразу, пусть даже самую красноречивую, которая мог­
ла бы быть произнесена каким­нибудь министром, пусть даже самым симпатичным,
и обращена к стоящим перед ним и охваченным энтузиазмом депутатам. Между тем
я не могу сказать, что в негативистской, то есть препятствовавшей обнаружению
испытываемых им добрых чувств, составляющей его характера не проявлялся «дух
Германтов», многочисленные примеры чего можно было встретить в поведении Су­
ана227
. Ибо, хотя я и воспринимал его прежде всего как Сен­Лу, он оставался также и
Германтом; а отсюда следовало, что среди многочисленных побудительных причин,
обусловливавших его мужество, имелись и не совпадавшие с теми, что влияли на
его друзей из Донсьера — влюбленных в свое ремесло молодых людей, с которыми
я ужинал каждый вечер и многие из которых, увлекая за собой своих солдат, были
убиты в сражениях либо при Марне228
, либо в каком­нибудь другом месте.
Молодые социалисты — вполне возможно, что они были в Донсьере во время
моего пребывания там229
, но я не знакомился с ними, поскольку они не входили в
окружение Сен­Лу, — могли отдавать себе отчет в том, что офицеры, принадлежав­
шие к этому окружению, ни в коей мере не относятся к «aristos»230 в том высокомер­
но­горделивом или подло­игривом значении, каким это прозвище — «aristos» — на ­
деляли «populo», то есть офицеры, начинавшие свою карьеру рядовыми и бывшие
франкмасонами231
. Схожим образом, впрочем, офицеры из благородных в полной
мере обнаруживали тот же самый патриотизм у социалистов, которых, как я сам
слышал, будучи в Донсьере в самый разгар дела Дрейфуса, обвиняли в том, что они
«люди без родины». Патриотизм военных, столь же искренний, сколь и глубокий,
принял свою окончательную форму, которую они считали незыблемой, возмущаясь
в связи с подобными попыткам подвергнуть ее поруганию, в то время как патриоты,
в каком­то отношении бессознательные, независимые, не превратившие патриотизм
в окончательно оформленную религию, — а именно такими как раз и были радикал­
социалисты, — не могли понять, насколько глубоко реальность проникла в то, что
они считали лишь формулировками, бесполезными и полными ненависти.
Нет сомнений в том, что, так же как и они, Сен­Лу постоянно развивал в ка­
честве наиболее подлинного в самом себе умение вести поиск и разработку луч­
ших приемов, помогающих достигать наивысших стратегических и тактических


5. Военный Париж ночью...
43
успехов, и делал это таким образом, что для него, так же как и для них, жизнь
собственного тела становилась чем­то относительно менее значимым — тем, что
могло быть легко принесено в жертву тому внутреннему, что было присуще им и
в полном смысле представляло собой жизненное ядро, а индивидуальный опыт,
аккумулированный вокруг этого ядра, ценился ими лишь как некий предохраня­
ющий его покров. Однако в мужестве Сен­Лу присутствовали и более характер­
ные элементы, среди которых легко обнаруживалось великодушие, придававшее
в самом начале такое очарование нашей дружбе, а также наследственный порок,
проявившийся у него несколько позже, соответствовавший определенному интел­
лектуальному уровню, так им и не превзойденному, и не только заставлявший его
восхищаться мужеством как таковым, но и приводивший из состояния ужаса, ис­
пытываемого им при виде изнеженности, в некое опьянение при соприкосновении
с мужественностью. В совместной жизни под открытым небом с сенегальцами,
ежеминутно приносившими себя в жертву, он обнаруживал, вне всякого сомнения
вполне целомудренно, некое рассудочное сладострастие — щедро добавляя в него
свое презрение к «приторным господам», — не столь уж и отличавшееся, при всем
их кажущемся различии, от доставляемого ему кокаином, которым он злоупотре­
блял в Тансонвиле и способность которого укреплять в нем героизм в качестве
лекарства, служащего дополнением к какому­то другому, излечивала его. В его му­
жестве прежде всего обнаруживалась отличавшаяся двойственностью привычка
быть вежливым, с одной стороны, заставлявшая его восхвалять других, а самому
—
в отличие от Блока, который во время нашей встречи сказал ему: «Естественно,
вы струсите», но сам при этом не делал ничего, — довольствоваться добрыми по­
ступками, не распространяясь о них, с другой же стороны, побуждавшая его не
ставить ни во что принадлежавшее ему — ни состояние, ни положение в обще­
стве, ни собственную жизнь — и все отдавать. Одним словом, в этом проявля­
лось подлинное благородство его натуры. Однако героизм соединяет в себе такое
количество различных истоков, что среди них нашлось место и заявившей о себе
в Сен­Лу новой склонности и интеллектуальной усредненности, которую он так
и не смог преодолеть. Обретя привычки г­на де Шарлю, Робер воспринял также,
хотя и в существенно иной форме, его идеал мужественности.
«И надолго ли это у нас?» — спросил я у Сен­Лу. «Нет, я полагаю, война будет
очень короткой», — ответил он. Но и в этом случае, как всегда, его аргументы были
книжными. «Нужно учитывать пророчества Мольтке232; перечти, — сказал он мне,
как будто я его уже читал, — декрет от 28 октября 1913 г. о действиях крупных ар­
мейских соединений, и ты увидишь, что замещение резервов мирного времени не
было ни организовано, ни даже предусмотрено, а это не преминули бы сделать, если
бы война обещала быть долгой»233
. Мне же казалось, что декрет, о котором шла речь,
можно было трактовать234 не как доказательство того, что война будет краткой, но
как неспособность предвидеть, что она случится вообще, теми, кто его составляли и
при этом не подозревали ни приводящего в ужас уровня потребления самых разных
видов продукции, что должно было быть присуще уже разгоревшейся войне, ни вза­
имозависимости различных театров военных действий.
Люди, не соприкасающиеся с гомосексуальными проблемами и по своей природе
вообще в максимальной степени далекие от гомосексуальности, привержены неко­


44
Книга I. Текст
ему общепринятому идеалу мужественности, который, если только гомосексуалист
не представляет собой какого­то исключительного существа, вполне ему доступен,
хотя, правда, может быть подвергнут некоторому искажению. Особое раздражение
этот идеал вызывает в случае обнаружения его у каких­нибудь военных или дипло­
матов. В своей наиболее низменной форме он проявляется как суровость человека,
обладающего золотым сердцем, но не желающего выглядеть взволнованным и при
расставании с другом, который, возможно, вскоре будет убит, подавляющего в себе
желание заплакать, в чем его никто и не заподозрит, поскольку он его скрывает за
растущим негодованием, приводящим к взрыву в заключительный момент сцены
расставания: «Ну, черт возьми! обними же меня, дуралей, и возьми, наконец, этот
мешок, который мешает мне, безмозглое ты существо»235
. Дипломат или офицер —
человек, полагающий, что значением обладает лишь какое­нибудь великое нацио­
нальное достижение, но, тем не менее, сочувствующий тому «малому», который,
бывало, находясь в действующих войсках, выполнял разные задания и умер либо от
горячки, либо от пули, — демонстрирует ту же склонность к мужественности, про­
являемой, правда, в более искусной и замысловатой форме, но по своей сути столь
же отвратительной. Так, он не испытывает особого желания оплакивать этого «ма­
лого», пребывая в уверенности, что вскоре вспоминать о нем станут не больше, чем
какой­нибудь добросердечный хирург вспоминает о своей маленькой и страдавшей
заразной болезнью пациентке, в вечер смерти которой он был преисполнен печали,
никак этого, тем не менее, не выражая. Однако если вдруг дипломат, оказавшийся
писателем, примется описывать эту смерть, то он не скажет, что был преисполнен
печали, нет, и прежде всего — по причине «мужской деликатности», а также —
в силу искушенности в притворстве, способствующем возникновению определен­
ного чувства, но позволяющем его скрывать. Вместе с кем­нибудь из своих коллег
он будет бодрствовать у ложа умирающего. Однако оба ни на мгновенье не при­
знаются, что они опечалены. Они примутся обсуждать, и даже с бόльшими под­
робностями, чем обычно, разные дела, связанные с выполнением дипломатической
миссии или с военной службой:
«Б*** сказал мне: “Не забудьте, что завтра генерал устраивает смотр; просле­
дите, чтобы ваши подчиненные привели себя в порядок”. Обычно столь мягкий, он
произнес эти слова непривычно сухим тоном, и я заметил, что он избегал смотреть
на меня. Да и я тоже чувствовал себя взвинченным.»
Как понимает читатель, сухость тона выражает скорбь людей, не желающих про­
изводить впечатление скорбящих, что выглядело бы просто смешно, — да это в лю­
бом случае достаточно неприятно и мерзко, потому что такова манера обнаружения
печали существами, полагающими, что ее не следует принимать в расчет, что жизнь
более серьезна, чем любые расставания и т. п., и, таким образом, относящимися
к смертям, как к какому­то обману, к небытию, что напоминает отношение к Но­
вому году какого­нибудь господина, предлагающего вам засахаренные каштаны со
словами: «Я желаю вам добра и счастья», однако при этом он посмеивается, хотя
слова эти все­таки произносит. А теперь, чтобы уже закончить мой рассказ, вернусь
к сцене с бодрствующими — в головных уборах, поскольку раненого, или, скорее,
умирающего, перевозили под открытым небом, — офицером и дипломатом, в кото­
рой все завершилось мгновенно:


5. Военный Париж ночью...
45
«Я подумал: надо вернуться и достать вещи, чтобы привести их в порядок; но,
не могу точно сказать почему, в тот самый момент, когда доктор, державший руку на
пульсе, отпустил ее, получилось так, что стоявшие у постели Б*** и я, не сговарива­
ясь, — быть может, нам стало жарко под палящим солнцем — сняли свои фуражки.»
И читатель прекрасно понимает, что эти два мужественных человека, чьи уста
никогда в жизни не произносили слов «нежность» или «печаль», обнажили свои
головы отнюдь не из­за солнечного жара, а под влиянием чувства, охватившего их
перед величием смерти.
Гомосексуальный идеал мужественности в духе Сен­Лу был иным, но в равной
степени общепринятым и лживым. Его лживость для тех, кто разделял его, зиж­
дилась на самóм нежелании признавать, что физическое влечение основывается на
тех чувствах, которым они приписывают иного рода происхождение. Г­н де Шарлю
питает отвращение к женоподобию. А Сен­Лу восхищается смелостью молодых лю­
дей, ощущением опьянения, вызываемого кавалерийскими атаками, интеллектуаль­
ным и нравственным благородством безупречно чистой дружбы, возникающей меж­
ду мужчинами, когда один готов пожертвовать своей жизнью ради другого. Война,
превращая столицы в города, населенные только женщинами, казалось бы, должна
была приводить гомосексуалистов в отчаяние, однако она, наоборот, становится
для них страстным романом в том случае, если они достаточно интеллектуальны,
чтобы наспех насочинять несбыточных фантазий, но недостаточно, чтобы суметь
разъяснить себе их смысл, постичь, откуда они проистекают, и судить о самих себе.
В то время как некоторые молодые люди, просто­напросто заразившиеся спортив­
ным духом подражания, записываются добровольцами, подобно тому как многие на
протяжении всего года играют в «диаболо»236
, для Сен­Лу война в большей степе­
ни была тем самым идеалом, каковому он мечтал следовать в своих гораздо более
конкретных, хотя и затуманенных идеологией желаниях, — идеалом, разделяемым с
теми существами, которым он отдавал предпочтение и которые относились к чисто
мужскому, предельно далекому от женщин, рыцарскому ордену; принадлежа к нему,
он мог бы рисковать жизнью, спасая своего денщика, и умереть, внушив своим под­
чиненным фанатичную любовь к себе. Таким образом, в его смелости, помимо мно­
жества других черт, присутствовали осознание того, что он был знатным господи­
ном, а также, хотя и в трудно распознаваемой и идеализированной форме, идея г­на
де Шарлю о том, что сущность мужчины состоит в полном отсутствии всякого же­
ноподобия. Впрочем, подобно тому как в философии и искусстве две аналогичные
идеи обретают значимость лишь благодаря той манере, посредством которой они
были развиты, и могут значительно отличаться друг от друга, будь они высказаны
либо Ксенофонтом, либо Платоном, в то же самое время обнаруживая, как много
они заимствуют друг у друга, так и я бесконечно больше восхищаюсь Сен­Лу, тре­
бующим направить его на наиболее опасный участок фронта, чем г­ном де Шарлю,
избегающим носить светлые галстуки.
Я рассказывал Сен­Лу о моем друге — управляющем Гранд­отеля в Бальбе­
ке, который, как мне помнилось, настаивал на том, что в некоторых французских
полкáх в начале войны встречались случаи измены, именуемые им «дефектно­
стями»237; вину за их провоцирование он возлагал на то, что называл «прусский
милитарист»238; в какой­то момент он даже поверил в якобы имевшую место со­


46
Книга I. Текст
вместную высадку японцев, немцев и казаков в Ривбеле, что могло угрожать Баль­
беку239
, и сказал, что теперь остается только «слинять». Переезд общественных
властей в Бордо240 он счел немного поспешным и заявил, что они были неправы,
«слиняв» столь быстро. Имея в виду своего брата, этот германофоб со смехом
говорил: «Он сидит в траншеях, в двадцати пяти метрах от бошей!», пока, после
того, как стало известно, что он и сам принадлежал к последним, его не отправили
в концентрационный лагерь.
«Кстати, о Бальбеке: ты помнишь бывшего лифтера из отеля? — уходя, спросил
меня Сен­Лу, по тону которого можно было предположить, что он и сам не знал,
кто же это был, надеясь на мои разъяснения. — Он ушел добровольцем и попросил
меня в письме, чтобы его “вернули” в авиацию». Без сомнения, лифтеру надоело мо­
таться вверх­вниз, будучи заключенным в клеть подъемного устройства, и ему уже
казалась недостаточной высота лестниц Гранд­отеля. Наша судьба далеко не всегда
соответствует нашим надеждам, поэтому он отправился на фронт, чтобы «добивать­
ся повышения» иным способом, чем в качестве консьержа. «Я, конечно, поддержу
его просьбу, — сказал мне Сен­Лу. — Как раз сегодня утром я говорил Жильберте
о том, что у нас никогда не будет достаточного количества самолетов. Только имея
их, мы сможем видеть, чтó готовит противник. Только они смогут лишить его само­
го главного преимущества в случае атаки — преимущества внезапности, а лучшей,
вероятно, станет та армия, которая будет обладать наилучшим зрением241».
За несколько дней до этого разговора я встретил того самого лифтера­авиатора. Он
принялся рассказывать мне о Бальбеке; я же, интересуясь тем, что мог бы он сообщить
мне о Сен­Лу, старался выведать у него, правда ли, что, как мне говорили, г­н де Шар­
лю проявлял по отношению к молодым людям — ну, и т. д . Мне показалось, что лиф­
тер был удивлен и абсолютно ничего об этом не знал242
. В то же время он с осуждени­
ем отзывался об одном богатом молодом человеке, который жил со своей любовницей
и тремя друзьями. Но поскольку он пытался все свалить в одну кучу, а со слов г­на де
Шарлю, рассказывавшего мне об этом, насколько помнится, в присутствии Бришо, я
знал, что ничего подобного не было, я ему и сказал, что он, должно быть, заблуждался.
Однако моим сомнениям он противопоставил более чем определенные возражения.
Именно подруге этого богача было поручено соблазнять молодых людей, и все они
вместе получали свою долю удовольствий. Таким образом, г­н де Шарлю, будучи наи­
более компетентным в этих вопросах, глубоко заблуждался, поскольку правда фраг­
ментарна, сокровенна и непредсказуема. Из боязни высказать суждение в духе буржуа
и обнаружить шарлизм243 там, где его не было, он прошел мимо самого факта соблаз­
нения, к которому прибегала женщина. «Она частенько приходила за мной, — говорил
мне лифтер. — Но она сразу же увидела, с кем имеет дело: я отказался категорическим
образом, поскольку я не согласен ввязываться в эти делишки; я ей сказал, что мне это
однозначно не нравится. Достаточно кому­нибудь проявить несдержанность, как ска­
занное им начнут повторять, и больше нигде не сможешь найти работу.» Последние
аргументы несколько принижали уровень добродетельности, присущий первоначаль­
ным заявлениям лифтера, поскольку благодаря им допускалась мысль, что он уступил
бы, если бы был уверен в сохранении тайны. Эта ситуация, безусловно, напоминала
происходившее с Сен­Лу. Но весьма вероятно, что ни на богача, ни на его любовницу
и друзей немилость лифтера так и не распространилась, ибо он многократно ссылался


6. Наблюдения рассказчика за Франсуазой и метрдотелем
47
на беседы, в самое разное время завязывавшиеся между ними, что вряд ли могло бы
иметь место в случае столь категоричного отказа. Так, например, любовница богача
пришла к нему, дабы познакомиться с посыльным, близким другом которого он являлся.
«Я не думаю, что вы были с ним знакомы, поскольку вас в тот момент там не было.
Как ей сказали, это был Виктор. Естественно, — добавил лифтер с видом человека,
рассуждающего о ненарушимых и в какой­то степени тайных законах, — отказывать
в помощи небогатому товарищу просто недопустимо». Я вспомнил о приглашении,
за несколько дней до моего отъезда из Бальбека присланном мне одним знатным дру­
гом богача244
. Но в этом случае, безусловно, не следует усматривать никаких связей с
рассказами лифтера: отправка этого приглашения была продиктована исключительно
любезностью.
<6. Наблюдения рассказчика за Франсуазой и метрдотелем.> «Ну, ладно, а
сумела ли бедняжка Франсуаза освободить от призыва своего племянника?» Однако
Франсуаза, на протяжении длительного времени прилагавшая неимоверные усилия,
чтобы ее племянник был комиссован, а на предложение о возможности обращения
по рекомендации Германтов к генералу Сен­Жозефу с безысходностью отвечавшая:
«О нет! это не поможет ничему, с этим типом делать нечего, ведь хуже этого ничего
нет: он патриот», когда заходил разговор о войне, утверждала, хотя и со скорбным
видом, что «бедных русских» бросать не следует, поскольку они союзники. Метрдо­
тель же, уверенный, впрочем, что война продлится не более десяти дней и завер­
шится оглушительной победой Франции, не обладая при этом достаточным вооб­
ражением и к тому же из страха быть опровергнутым самим ходом событий, не мог
осмелиться предсказать войну долгую и с неопределенным исходом. Но из разго­
воров о полной и безотлагательной победе он, по крайней мере загодя, старался из­
влечь все, что могло бы заставить помучиться Франсуазу. «Все это может обернуть­
ся крайне скверно, потому что, как оказывается, довольно много тех, кто не хотят
шагать в строю, а шестнадцатилетние ребята, так те просто рыдают.» Высказываясь
таким образом о разных неприятных вещах и имея своей целью «досадить» ей, он
называл это «пульнуть в нее косточкой, зацепить ее резким словцом, выдать ей ка­
ламбур». «Шестнадцатилетние, о Дева Мария! — восклицала Франсуаза, а мгнове­
ние спустя добавляла с недоверием: — Но ведь говорили, что будут забирать лишь
старше двадцати, эти же еще дети». «Естественно, газеты получили распоряжение
не рассказывать об этом. В конечном итоге вся молодежь окажется на передовой, и
вернутся оттуда лишь немногие. Что ж, в каком­то смысле это и неплохо: хорошее
кровопускание — а время от времени это полезно — подтолкнет развитие торгов­
ли. Но, черт побери, если только обнаружатся слишком нежные и нерешительные
мальчишки, их сейчас же расстреляют, двенадцать пуль в шкуру — и все! В каком­то
смысле так и нужно. И потом, что от этого офицерам? Они получают свои песеты, а
это все, что им требуется.» Во время каждой из подобных бесед Франсуаза бледнела
до такой степени, что возникали опасения, как бы метрдотель не уморил ее, доведя
до сердечного приступа.
Однако из­за всего этого она отнюдь не лишалась своих недостатков. Когда меня
навещала какая­нибудь молодая девушка и мне случалось на минутку выйти из ком­
наты, я обнаруживал свою старую служанку — и это притом, что она испытывала
сильные боли в ногах, — стоящей на приставной лестнице и копающейся в пла­


48
Книга I. Текст
тяном шкафу в поисках, по ее словам, какого­то моего пальто, якобы с тем чтобы
проверить, не завелась ли в нем моль, но на самом деле — чтобы подслушивать
нас. Несмотря на все мои замечания, она не собиралась отказываться от своей от­
личавшейся лукавством привычки задавать вопросы обходным путем, для чего уже
на протяжении какого­то времени использовала оборот «поскольку, без сомнения».
Так, она не осмеливалась спросить у меня «Есть ли у этой дамы особняк?», а, по­
добно какому­нибудь дружелюбно настроенному псу, со скромным видом подняв
глаза, говорила мне: «Поскольку, без сомнения, у этой дамы есть собственный особ­
няк...», избегая таким образом прямого вопроса не столько ради соблюдения вежли­
вости, сколько для того чтобы не выглядеть любопытствующей.
Наконец, в силу того что слуги, которых мы любим больше всего — особенно
когда они уже практически нам не прислуживают и не выказывают уважения, обу­
словленного их собственным служебным положением, — остаются, увы, слугами и
гораздо более четко обозначают границы своей касты (которые мы хотели бы унич­
тожить), в то время как, по их мнению, они уже в значительной степени приобщи­
лись к нашей, Франсуаза часто заводила со мной («чтобы меня уколоть», как сказал
бы метрдотель) странные разговоры, на которые не мог быть способен больше никто
во всем мире: со скрытой, но одновременно искренней радостью, как если бы речь
шла о тяжелой болезни и у меня был жар, а капли пота, на который я не обращал
внимания, покрывали бы мой лоб, она говорила: «Но ведь вы в поту», и, удивленная
этим, как каким­то небывалым феноменом, улыбалась с легким презрением, при­
чиной чего обычно бывает нечто непристойное («вы куда­то отправились, а галстук
надеть забыли»), придавая в то же время своему тону озабоченность, имевшую це­
лью вызвать у собеседника беспокойство по поводу его состояния. Можно было по­
думать, что я был единственным на всем белом свете, кто когда­нибудь потел. Нако­
нец, и говорила­то она уже совсем не так, как всегда. Ибо в своем самоуничижении,
в своем трогательном восхищении существами, стоявшими бесконечно ниже нее,
она перенимала употреблявшиеся ими простонародные обороты. Ее дочь, жалуясь
на нее, сказала мне (я уж не знаю, от кого она этому научилась): «У нее всегда есть
что сказать: и что я плохо закрываю двери, и бла­бла­бла, и бла­бла­бла». Франсуаза
же наверняка подумала, что только ее неполноценное образование не позволяло ей
до сих пор овладеть этим замечательным оборотом. И теперь я по нескольку раз
в день слышал, как с ее губ, при движении которых до сих пор звучал чистейший
французский язык, слетало: «И бла­бла­бла, и бла­бла­бла». Впрочем, любопытно
проследить, насколько незначительно у одного и того же человека изменяются не
только выражения, но и мысли. Так, метрдотель взял себе за привычку утверждать,
что дурные намерения возникли у господина Пуанкаре вовсе не из­за денег, а по­
тому, что он непременно желал войны245
, — и он повторял эту мысль семь­восемь
раз в день, обращаясь к одной и той же, уже привыкшей к ней, но всегда заинтере­
сованно слушавшей его аудитории. При этом в его утверждении никогда не изменя­
лись ни одно слово, ни один жест, ни одна интонация. И при протяженности всего
в пару минут оно, подобно какому­нибудь представлению, оставалось неизменным.
Его ошибки во французском точно так же коверкали речь Франсуазы, как и ошибки
ее дочери. Он полагал, что то, что герцог де Германт называл «будочки Рамбюто»
—
чем был очень задет однажды услышавший это г­н де Рамбюто246
, — называлось


7. Письма Жильберты и Робера...
49
«псуары». Нет сомнений в том, что в своем детстве он не расслышал в этом слове
звук «и» и это закрепилось у него в сознании. В результате он произносил данное
слово неправильно, но зато постоянно. Поначалу смущавшаяся Франсуаза в своих
сетованиях по поводу того, что таких же штуковин, как те, что предназначались для
мужчин, нет для женщин, стала говорить так же. И все­таки ее самоуничижение и
восхищение метрдотелем привели к тому, что она никогда не произносила «писсуа­
ры», но всегда — делая тем самым незначительную уступку общепринятому слово­
употреблению — «пыссуары».
Она больше не спала, не ела и, ничего не понимая в разных коммюнике, застав­
ляла метрдотеля, понимавшего в них не больше, читать их ей; тот же, когда его
желание помучить Франсуазу оказывалось превзойденным патриотическим ли­
кованием, рассуждая о немцах, частенько приговаривал с добродушным смехом:
«Да, там горячо, наш старина Жоффр вовсю старается поразить их своими химера­
ми». Франсуаза не понимала, о каких еще химерах шла речь, но, чувствуя только,
что эта фраза имела отношение к неким милым и оригинальным экстравагантно­
стям, в ответ на которые хорошо образованный человек должен демонстрировать
добрые чувства и учтивость, игриво пожимала плечами и, всем своим видом говоря:
«А он все тот же», улыбалась, сдерживая тем самым свои слезы. Но, по край­
ней мере, она была счастлива тем, что ее новый мясник — молодой парнишка,
несмотря на свое ремесло бывший довольно трусливым (хотя он и начинал на
скотобойне), по возрасту не должен был идти на фронт. В противном случае она
была бы вполне способна пойти на прием к военному министру, дабы добиться его
освобождения от службы.
Метрдотель не мог представить себе, чтобы коммюнике не были превосходными
и чтобы мы не приближались к Берлину, поскольку читал в них: «Мы отразили, на­
неся противнику ощутимые потери, и т. д.», а потому и праздновал подобного рода
действия как новые победы. Тем временем я был напуган той скоростью, с которой
театр этих побед приближался к Парижу, а еще меня очень удивлял метрдотель, ко­
торый, прочитав в коммюнике, что военные действия ведутся около Ланса, не обес­
покоился появившимся в газете на следующий день сообщением о том, что теперь
они ведутся — и, конечно же, к нашей выгоде — в Жуи­ле­Виконт247
, подходы к
которому мы якобы надежно удерживали. В то же время метрдотелю было прекрас­
но известно название местечка Жуи­ле­Виконт, находившегося не так уж и далеко
от Комбре. Однако газеты мы читаем примерно так же, как любим, — с повязкой на
глазах. Мы не пытаемся понять факты. Мы слушаем сладкие речи главного редакто­
ра так же, как слушаем речи своей любовницы. Мы оказываемся побежденными и
довольными, потому что считаем себя не побежденными, а победителями.
<7. Письма Жильберты и Робера. Последний визит де Сен-Лу к рассказчи-
ку.> Впрочем, я недолго оставался в Париже и довольно быстро возвратился в свой
санаторий. Хотя, в принципе, курс лечения, назначенный доктором, предполагал
полную изоляцию, в разное время мне все­таки передали письма Жильберты и Ро­
бера. Жильберта писала (это был приблизительно сентябрь 1914 г.), что как бы она
ни хотела остаться в Париже, где было легче получать известия от Робера, непре­
кращающиеся налеты taubes248 на столицу вызывали у нее дикий страх, особенно
за ее маленькую дочурку, и она сбежала из Парижа последним поездом, который


50
Книга I. Текст
следовал до Комбре249
, что поезд до Комбре все­таки не доехал и что, лишь совер­
шив мучительный десятичасовой переезд на крестьянской колымаге, она смогла
добраться до Тансонвиля! «И только представьте себе, что там ожидало вашу ста­
рую подругу, — писала мне в завершение Жильберта. — Я уехала из Парижа, дабы
убежать от немецких самолетов, воображая, что в Тансонвиле буду от всего этого
защищена. Но не пробыла я здесь и двух дней, как произошло то, чего вы никогда
и представить себе не могли бы: немцы, разбив наши войска под Ла Фером, захва­
тили весь этот район, а офицеры немецкого штаба в сопровождении целого полка
оказались у самого Тансонвиля; я была вынуждена разместить их у себя, и теперь
нет никакой возможности сбежать отсюда: ни единого поезда, вообще ничего.» Дей­
ствительно ли офицеры немецкого штаба вели себя так уж хорошо, или на самом
деле в письме Жильберты следовало видеть проявление столь заразительного духа
Германтов, имевших баварские корни и находившихся в родстве с высшей аристо­
кратией Германии, только Жильберта не переставала рассказывать о безупречной
воспитанности штабных офицеров и даже солдат, которые всего лишь попросили
у нее «разрешения сорвать одну из незабудок, росших у пруда»; и это хорошее вос­
питание она противопоставляла безграничной грубости французских дезертиров,
которые, еще до прибытия немецких генералов, проходили по землям поместья,
разоряя все на своем пути250
. В любом случае, если письмо Жильберты в известном
смысле было пропитано духом Германтов — другие сказали бы: еврейским интер­
национализмом, что, как будет видно из дальнейшего, пожалуй, нельзя было при­
знать справедливым, — то письмо, которое я получил несколько месяцев спустя от
Робера, было написано гораздо в большей степени в стиле Сен­Лу, чем Германтов,
и к тому же являлось проявлением всей приобретенной им либеральной культуры, в
целом производившей очень приятное впечатление. К сожалению, он не рассуждал
о стратегии, как то случалось во время наших бесед в Донсьере, и не объяснял, в
какой мере, по его мнению, эта война подтверждала либо опровергала те принципы,
которые он мне тогда излагал.
В то же время, говорил он мне, на самом деле начиная с 1914 г. происходило не­
сколько войн, следовавших одна за другой, и уроки каждой из них оказывали влияние
на ход последующей. Например, теория «прорыва» была дополнена тезисом, в соот­
ветствии с которым, прежде чем бросаться в прорыв, следует при помощи артиллерии
полностью разворотить территорию, занимаемую противником. Однако позже приш­
ли к выводу, что подобное разрушение, наоборот, делает невозможным продвижение
пехоты и артиллерии по территории, на которой тысячи воронок от снарядов создают
массу препятствий251
. «Война, — говаривал он мне, — не может не подпадать под за­
коны старины Гегеля. Она пребывает в состоянии постоянного становления252
.»
Это было мало похоже на то, что мне хотелось бы знать. Однако еще больше
раздражало меня то, что, плюс ко всему, он не имел права приводить имена гене­
ралов. Впрочем, из тех скудных сведений, что сообщала мне газета, следовало,
что ими были вовсе не те, размышляя о которых во время моего пребывания в
Донсьере, я пытался понять, кто из них смог бы представлять собой в условиях
войны наибольшую ценность и сумел бы руководить ее ходом. Жеслен де Бургонь,
Галифе, Негрие умерли. По253 оставил оперативную должность почти в самом нача­
ле войны. О Жоффре, Фоше, Кастельно254
, Петэне мы вообще никогда не говорили.


7. Письма Жильберты и Робера...
51
«Малыш, — писал мне Робер, — я признаю, что такие выражения, как “они не
пройдут” или “они еще получат”
255
, не слишком симпатичны; от них, как от слова
“пуалю”
256
и ему подобных, у меня уже давно начинают ныть зубы; конечно же, до­
вольно скучно создавать некую эпопею, используя термины, которые еще хуже, чем
грамматическая ошибка или недостаток вкуса, и являются чем-то противоречи­
вым и отвратительным, каким-то притворством, вульгарной претенциозностью,
столь же ненавидимой нами, как, пожалуй, и те люди, что полагают остроумным
говорить “немного коки” вместо “немного кокаина”. Но если бы ты только видел
их всех, особенно выходцев из народа — рабочих, мелких торговцев, которые и не
предполагали присутствия в себе героизма и так и умерли бы в своих постелях, не
подозревая о том, что были способны бежать под пулями, дабы помочь товарищу
или вынести с поля боя раненого командира, а будучи сами ранеными — улыбаться
и, находясь на пороге смерти, слушать, как главный врач рассказывает им о том,
что ту самую траншею все-таки удалось у немцев отбить; я тебя уверяю, дорогой
мой малыш, что все это создает прекрасное представление о французах и застав­
ляет по-новому интерпретировать те исторические эпохи, которые в годы учебы
казались нам в большей или меньшей степени неординарными.
Развертывающаяся эпопея настолько прекрасна, что ты, как и я, должен был
бы прийти к выводу, что отдельные слова больше ничего не значат. Роден или Май­
оль257 могли бы создать шедевр даже из материала, вызывающего ужас и не спо­
собного претендовать на признание. Благодаря соприкосновению с подобного рода
величием слово “пуалю” превратилось для меня в обозначение того, чтó не позво­
ляет мне понять, могло ли оно изначально содержать в себе какой-то намек или
шутку, — с чем, например, мы сталкиваемся в случае со словом “шуаны”. Поэтому
я чувствую, что слово “пуалю” уже ждет великих поэтов, подобно тому как слова
“потоп”, “Христос” или “варвары” обрели величие еще до того, как их стали упо­
треблять Гюго, Виньи и другие.
Как я уже сказал, народ, рабочие — это то, что имеется у нас лучшего, однако
хороши все. Бедняга Вогубер, сын посла, прежде чем его убили, был семь раз ранен.
И каждый раз, когда он возвращался из очередного боя без единой царапины, у него
был вид виноватый и будто говорящий, что в случившемся нет его вины. Это было
очаровательное существо. Мы были очень близки, а его бедные родители получили
разрешение присутствовать на погребении только при условии, что не наденут
траур и из-за угрозы бомбардировки не будут задерживаться более пяти минут.
Весьма вероятно, что его мать, здоровая кобыла, которую, быть может, ты и
знаешь, сильно переживала, но это было совсем незаметно. А вот бедный отец
был в таком состоянии, что я — уверяю тебя: привыкнув к тому, что голова толь­
ко что беседовавшего со мной товарища внезапно взрывом мины превращается в
месиво или вообще отрывается от туловища, я уже стал совершенно бесчувствен­
ным, — я все -таки не мог сдержаться при виде бедного Вогубера, пребывавшего в
состоянии безысходности и полной утраты человеческого облика. Сколько генерал
ни говорил ему, что всё было сделано ради Франции, что его сын вел себя, как герой,
это лишь удваивало рыдания бедняги, которого невозможно было оторвать от
тела сына. Наконец — и как раз по этой причине следует смириться с тем самым
“они не пройдут”, — именно такие люди, как мой бедный камердинер или Вогубер,


52
Книга I. Текст
помешали немцам пройти. Ты, возможно, считаешь, что продвинулись мы не слиш­
ком далеко, но невозможно опровергнуть то, что благодаря некоему сокровенному
чувству армия ощущает себя победительницей в той же мере, в какой умирающий
понимает, что погиб. Итак, мы знаем, что победим, и желаем этого, дабы уста­
новить справедливый мир; я не хочу сказать: “справедливый только для нас” — ис ­
тинно справедливый: справедливый для французов, справедливый для немцев.»
Конечно, «бедствие» как таковое не помогло Сен­Лу превзойти собственные
мыслительные способности. Точно так же как герои, обладатели посредственных и
банальных умов, в период своего выздоровления сочинявшие стихи, в качестве точ­
ки отсчета для описания войны использовали не события, сами по себе ничего не
значившие, но ту банальную эстетику, правилам которой они следовали до сих пор,
точно так же, как они делали это десять лет назад — писали о «кровавой заре», о «вы­
зывающем трепет победном полете» и т. п., — Сен­Лу, гораздо более умный и арти­
стичный, оставаясь умным и артистичным, с тонким вкусом описывал мне пейзажи,
открывавшиеся ему, когда он, обездвиженный, лежал на опушке заболоченного леса,
и при этом описывал их так, будто речь шла об охоте на уток. Чтобы мне стали понят­
ными противостояния тени и света, в которых заключалось «волшебство его утра»,
он называл мне некоторые картины, любимые нами обоими, и не боялся сослаться на
какую­нибудь страницу из Ромена Роллана или даже из Ницше258
, делая это с незави­
симостью фронтовиков, которые, в отличие от находившихся в тылу, без страха произ­
носили любое немецкое имя и даже цитировали врага, как то с определенной толикой
кокетства в ходе своего выступления во время опроса свидетелей по делу Золя про­
делал полковник дю Пати де Клам, который, находясь перед неистово активным дрей­
фусаром — поэтом Пьером Кийяром и не будучи с ним знаком, декламировал стихи
из его же символистской драмы «Девушка с отрубленными руками»259
. Рассуждая об
одной мелодии Шумана, Сен­Лу употреблял только ее немецкое название и, не при­
бегая ни к каким иносказаниям, рассказывал мне о том, как, очутившись на рассвете
на той самой лесной опушке и услыхав первый птичий щебет, почувствовал себя до
такой степени ошеломленным, как если бы с ним заговорила птица из «божественного
“Зигфрида”», послушать которого он надеялся после войны260
.
Теперь же, во время повторного посещения Парижа, буквально на следующий
день после своего приезда, я получил новое письмо от Жильберты, которая, вне
всякого сомнения, забыла либо сам факт написания того письма, которое я уже при­
водил, либо, по крайней мере, его смысл, поскольку ретроспективное описание ее
отъезда из Парижа, состоявшегося в конце 1914 г., было в нем существенно иным.
«Возможно, вы не знаете, мой дорогой друг, — писала она мне, — что вот уже
скоро два года, как я живу в Тансонвиле. И хотя все пытались помешать моему
отъезду, я прибыла сюда в то же время, что и немцы. Меня принимали за сумас­
шедшую. “Как, — говорили мне, — находясь в безопасности в Париже, вы едете в
этот захваченный немцами район именно тогда, когда все пытаются оттуда вы­
рваться!” Я не опровергала справедливость этого суждения. Но чего вы хотите,
когда единственное мое достоинство состоит в том, что я не труслива, или, если
вам так больше нравится, я умею хранить верность, и когда я знаю, что мой до­
рогой Тансонвиль находится в опасности, я не желаю, чтобы наш старый управля­


7. Письма Жильберты и Робера...
53
ющий оставался в одиночестве, защищая его. Мне казалось, что мое место рядом
с ним. И в общем-то благодаря этому решению я смогла фактически спасти свою
усадьбу, — в то время как другие, находящиеся по соседству и покинутые их обе­
зумевшими от страха владельцами, были почти все разрушены, от основания и до
самой верхушки, — и спасти не только усадьбу, но и те драгоценные коллекции,
которыми так дорожил мой дорогой папа.» Одним словом, Жильберта была теперь
убеждена, что она ехала в Тансонвиль не для того, чтобы убежать от немцев и быть
в безопасности, как писала мне в 1914 г., но, наоборот, чтобы встретить их и защи­
щать от них свою усадьбу261
. Впрочем, они не задержались в Тансонвиле; однако
постоянные перемещения военных в ее доме не прекратились — значительно пре­
восходя те, что стали причиной слез Франсуазы, рыдавшей на улице в Комбре, —
в связи с чем она не прекращала, по ее, на этот раз совершенно справедливому, за­
мечанию, жить прифронтовой жизнью. Поэтому, рассказывая о ее вызывающем вос­
хищение поведении, газеты использовали самые высокие похвалы, и даже ставился
вопрос о том, чтобы наградить ее. Завершение ее письма было предельно точным.
«Вы не можете себе вообразить, мой дорогой друг, чтó представляет собой эта
война и какую значимость в ходе нее приобретают какие-нибудь дорога, мост, воз­
вышенность. Сколько раз я думала о вас, о тех прогулках, которые благодаря вам
становились восхитительными и которые мы с вами совершали в этих местах,
опустошенных сегодня, поскольку здесь велись крупные сражения за контроль над
той или иной дорогой или же над тем, столь вами любимым, холмом, на который
мы так часто забирались вдвоем! Вероятнее всего, вы, как и я, не могли предста­
вить себе, что безвестный Руссенвиль и убийственно скучный Мезеглиз, откуда
нам приносили наши письма и куда посылали за доктором, когда у вас случались
приступы, когда-нибудь станут местами настолько известными. Да, мой дорогой
друг, они прославились навсегда наравне с Аустерлицем и Вальми262
. Сражение при
Мезеглизе263 продолжалось более восьми месяцев, немцы потеряли здесь более ше­
стисот тысяч человек, они разрушили Мезеглиз, но так и не взяли его. Я не могу
вам передать, какую значимость приобрела та узенькая дорожка, которую вы так
любили, которую мы называли “крутая тропинка к боярышнику” и, оказавшись
на которой, вы в детстве, по вашему утверждению, влюбились в меня, тогда как
я со всей возможной откровенностью уверяю вас, что это как раз я была в вас
влюблена. Огромное пшеничное поле, в которое она утыкается, — это знамени ­
тая “высота 307”, чье часто упоминаемое название вы должны были встречать в
коммюнике. Французы взорвали маленький мостик через Вивону, который, говорили
вы, не напоминал вам о вашем детстве настолько, насколько вы того хотели бы;
немцы навели другие мосты и в течение полутора лет удерживали одну половину
Комбре, а французы — другую.»
На следующий день после получения приведенного письма, или, иначе говоря,
за два дня до того, как я брел в темноте и, прислушиваясь к звуку собственных ша­
гов, снова и снова погружался во все эти воспоминания, Сен­Лу, который прибыл
с фронта и сразу же собирался вернуться назад, нанес мне визит, длившийся всего
несколько секунд и необыкновенно сильно взволновавший меня, хотя и всего лишь
как факт. Франсуаза порывалась броситься к нему, надеясь, что он сможет помочь
освободить от службы застенчивого молоденького мясника, который по возрасту


54
Книга I. Текст
должен был быть призван через год. Однако ее удержала от этого бесполезность
такого шага, поскольку застенчивый боец скотобойни уже давно сменил мясную
лавку. И то ли в нашей лавке опасались потерять свою клиентуру, то ли работавшие
в ней отличались добросовестностью, но ими было заявлено Франсуазе, что они не
знают, где этот парнишка — который, впрочем, никогда не станет хорошим мясни­
ком, — работает сейчас. Тогда Франсуаза принялась искать его повсюду. Однако
Париж велик, а мясных лавок в нем огромное количество, и сколько она ни загля­
дывала во многие из них, найти застенчивого и забрызганного кровью молодого
человека ей так и не удалось.
Когда Сен­Лу вошел в мою комнату, я приблизился к нему с тем чувством робо­
сти, с тем ощущением чего­то сверхъестественного, какое, по большому счету, вы­
зывали все отпускники и какое испытываешь, когда тебя подводят к какому­нибудь
смертельно больному человеку, который, тем не менее, встает, одевается и, более
того, отправляется на прогулку. Могло показаться (особенно сильно это ощущается
в самом начале, ибо у тех, кто, подобно мне, не жили вдали от Парижа, возникла при­
вычка, в соответствии с которой вещи, уже много раз нами виденные, воспринима­
ются лишенными основания, обусловливающего глубину как производимого ими на
нас впечатления, так и мысли, придающей им реальный их смысл), да, вполне могло
показаться, что в отпусках, предоставляемых фронтовикам, присутствует какая­то
жестокость264
. Сперва говорили: «Они не захотят возвращаться, они дезертируют».
И ведь действительно, дело было не только в том, что они приходили из тех мест,
которые казались нам в реальности не существующими, поскольку о них упоминали
исключительно в газетах, но и в том, что мы и представить себе не могли, как это
возможно, принимая участие в подобных титанических сражениях, вернуться всего
лишь с контузией плеча; места, куда они собирались возвратиться, были берегами
смерти, а они — нами непонятые, побыв среди нас какое­то мгновение, подобно тем
умершим, которых мы вспоминаем, которые являются нам на секунду, которых мы
не осмеливаемся ни о чем спрашивать и которые, самое большее, могли бы нам от­
ветить: «Вы не можете себе представить», — наполняли нас чувствами нежности и
страха и ощущением тайны. Ибо превыше нашего понимания оказывается тот факт,
насколько для тех, кто на время вырвались из­под стрельбы, — кем, собственно го­
воря, и являются отпускники, — как для живых, которых медиум гипнотизирует,
так и для мертвых, чей образ он вызывает, единственным результатом непосред­
ственного соприкосновения с тайной становится еще большее обесценение (если
это только возможно) значимости любых разговоров. Именно таким я нашел Робера,
с незажившим шрамом на лбу, который представлялся мне явлением более значи­
тельным и таинственным, чем след, оставленный на земле ступней гиганта265
. Яне
осмеливался задавать ему вопросы, он же говорил мне лишь ничего не значившие
слова. Вдобавок они очень мало отличались от тех, какие произносились до войны,
будто люди оставались, несмотря на нее, теми же, что были и раньше; тон бесед был
таким же, отличалась только тема — зато насколько!
Как мне показалось, я сумел понять, что пребывание в армии постепенно помо­
гало ему забывать о том, что Морель повел себя дурно как с ним, так и с его дядей.
В любом случае он сохранял по отношению к тому дружеские чувства, и у него даже
возникло внезапное желание, осуществление которого он, правда, бесконечно от­


7. Письма Жильберты и Робера...
55
кладывал, вновь его повидать. Я же полагал, что чуткость в отношении к Жильберте
требовала от меня не говорить Роберу о том, что найти Мореля можно было бы,
всего лишь посетив г­жу Вердюрен.
Испытывая некоторую неловкость, я рассказал Роберу, насколько мало ощуща­
лась война в Париже. Он же заметил, что даже в Париже иной раз случаются вещи
«совершенно неслыханные». И, сославшись на налет цеппелинов266
, имевший место
накануне, спросил у меня, видел ли я его в подробностях; при этом задал он этот во­
прос тем же тоном, которым в былые времена спрашивал о каком­нибудь в высшей
степени неординарном в эстетическом отношении зрелище. Вообще­то фронтовики
находят особый шик в том, чтобы именно тогда, когда в любой момент рискуешь быть
убитым, сказать: «Как это чудесно, до чего красив и этот розовый цвет! и тот, блед­
но­зеленый!». Однако что­либо подобное было неприемлемо для Сен­Лу, тем более
в Париже и в связи с незначительностью самого налета, который в то же время, бу­
дучи наблюдаем в ночной тишине с нашего балкона, выглядел внезапно начавшимся
самым настоящим праздником, с ракетами, примененными с пользой и ради нашей
защиты, с сигнальными звуками горнов, которые раздавались не только во время па­
радов, и т. д. Я рассказывал ему о красоте самолетов, взлетавших в ночи. «Пожалуй,
еще более красивы те, что снижаются, — ответил он. — Я согласен, что момент, ког­
да они взлетают, намереваясь составить созвездие267
, очень красив, поскольку они
подчиняются законам, отличающимся такой же точностью, что и законы, управля­
ющие созвездиями, ибо то, что кажется тебе неким зрелищем, представляет собой
процесс объединения эскадрилий, выполнение получаемых приказов, начало охоты
и т. д . Но разве не больше должен понравится тебе тот момент, когда, окончательно
уподобившись звездам, они отделяются от своих групп, дабы пуститься в погоню за
противником или вернуться на землю после сигнала “отбой”
268
, — момент, когда они
устраивают апокалипсис и когда даже звезды не остаются на своих местах? А эти
сирены269
—
это ведь совсем по­вагнеровски, что в конце концов выглядело бы вполне
естественным в качестве приветствия по поводу прибытия немцев; это звучало бы
как национальный гимн, исполняемый в присутствии сидящих в императорской ложе
кронпринца и принцесс, как Wacht am Rhein270; и уместно было бы спросить себя:
это взлетают летчики или, скорее, валькирии?» Было видно, что он испытывал удо­
вольствие от уподобления летчиков валькириям, объясняя, впрочем, причины этого
с помощью чисто музыкальных аргументов: «Черт побери, ведь музыка сирен — это
музыка какого­нибудь “Полета валькирий”
271
! Поистине, для того чтобы можно было
услышать Вагнера в Париже, понадобился приход немцев.»
Впрочем, с определенной точки зрения, данное сравнение было довольно точ­
ным. С нашего балкона город казался единым телом, бесформенным и мрачным,
которое из глубин ночной темноты внезапно вырывалось на просторы освещенного
неба, куда, откликаясь на душераздирающий призыв сирен, один за другим устрем­
лялись летчики, в то время как прожектора, чьи перемещения были медленнее, но
коварнее и тревожнее, поскольку их пронизывающий взгляд наводил на мысль о еще
невидимом, но, возможно, уже близко находящемся объекте поиска, двигались без­
остановочно, выискивая врага, обнаруживая его своими лучами и не упуская вплоть
до того момента, когда стремительно летящие самолеты бросались в погоню, дабы
схватить его. Таким образом из города, как бы переместившегося теперь на небо,


56
Книга I. Текст
взмывали эскадрилья за эскадрильей, и каждый летчик был подобен валькирии. В
то же время освещенными оказывались также отдельные участки земли на уровне
домов, и я сказал Сен­Лу, что если бы накануне он был дома, то мог бы, наблюдая
апокалипсис в небе, увидеть на земле (словно в «Похоронах графа д’Оргаса» Эль
Греко272
, где эти столь отличные друг от друга планы сосуществуют параллельно)
подлинный водевиль, разыгрываемый разными личностями в ночных рубашках, по
причине известности своих имен заслуживающими того, чтобы быть упомянутыми
каким­нибудь последователем того Феррари273
, чьи заметки о светской жизни на­
столько часто развлекали нас, Сен­Лу и меня, что мы, забавляясь, сами придумыва­
ли что­то подобное. И, будто не было войны, используя, правда, вполне «военный»
сюжет — страх перед цеппелинами, именно это мы тогда и проделали: «Присут­
ствовали: великолепная герцогиня Германтская в своей ночной рубашке, неописуе­
мый герцог Германтский в розовой пижаме и банном халате и т. д. и т. д .» .
«Я уверен, — сказал он мне, — что во всех крупных отелях можно было бы
увидеть американских евреек, в одних рубашках и прижимающих к своим увяд­
шим грудям жемчужные колье, которые позволят им выйти замуж за какого­нибудь
промотавшегося герцога. Отель “Риц” в эти вечера должен был походить на Отель
свободной торговли274».
Однако следует заметить, что если война и не способствовала росту интеллекта
Сен­Лу, то все же, благодаря некоей эволюции, в которой значительную роль играла
наследственность, интеллект его обрел блеск, какового доселе я у него никогда не за­
мечал275
. И до чего же значительной оказалась дистанция между молодым блондином,
некогда обхаживаемым роскошными женщинами либо всячески стремившимся до­
биться этого, и болтуном­доктринером, не перестававшим играть словами! Принад­
лежа к иному поколению, будучи побегом другого ствола, похожий на какого­нибудь
актера, взявшегося за роль, некогда сыгранную Брессаном или Делоне276
, он, розо­
вый, белокурый и золотистый277
, казался наследником г­на де Шарлю, хотя послед­
ний и состоял из двух половин — очень черной и полностью белой. Относясь к той
части аристократии, для которой всегда и во всем на первом месте стояла Франция,
он никак не мог согласиться со своим дядей по вопросу о войне, поскольку господин
де Шарлю в глубине души был капитулянтом и мог тому, кому не довелось наблю­
дать «создателя этой роли», продемонстрировать, какой степени совершенства мож­
но достичь, пребывая в амплуа резонера. «Похоже, что Гинденбург278
—
это какое­то
открытие», — сказал ему я. «Это устаревшее открытие, — метко ответил он, —
или же грядущая революция. Вместо того чтобы миндальничать с врагом, нужно
было бы предоставить свободу действий Манжену279
, разгромить Австрию и Герма­
нию и, кроме того, европеизировать Турцию, а не очерногоривать Францию.»
280
«Но
мы получим помощь от Соединенных Штатов», — заметил я. «Пока я вижу здесь
лишь разъединенные государства281
. А почему бы из страха перед дехристианизаци­
ей Франции не пойти на более широкие уступки по отношению к Италии?» «Слы­
шал бы тебя твой дядя Шарлю! — сказал я. — Ведь в глубине души ты не огорчился
бы, если бы папа подвергался еще большим оскорблениям; он же впадает в отчая­
ние, думая о том зле, которое может быть причинено трону Франца­Иосифа. Впро­
чем, в этом отношении он мыслит в традициях Талейрана и Венского конгресса282
.»


7. Письма Жильберты и Робера...
57
«Эпоха Венского конгресса завершилась, — ответил он, — теперь тайной диплома­
тии нужно противопоставлять дипломатию конкретную. Мой дядя в глубине души
неисправимый монархист, которого в равной мере можно было бы заставить сми­
риться как с карпами, так и с госпожой Моле или же как с откосами, так и с Артуром
Мейером283
, — лишь бы и карпы и откосы были в духе Шамбора284
. Учитывая его
ненависть к трехцветному знамени, я думаю, он, скорее, расположился бы под тряп­
кой, бывшей некогда красным колпаком, с чистой совестью принимая ее за белый
флаг»285
. Конечно, все это было не более чем словами, а Сен­Лу явно не дотягивал до
той, порой достигавшей изрядной глубины, оригинальности, которая была присуща
его дяде286
. При этом он был столь же приветлив и очарователен, насколько тот был
подозрителен и завистлив. Украшенный золотой шевелюрой, он оставался таким же
очаровательным и наивно­оптимистичным, каким был в Бальбеке. Единственным,
в чем дядя не превосходил своего племянника, было особое состояние ума, которое
характерно для Сен­Жерменского предместья в целом, которым отмечены те, кто
считают себя наиболее чуждыми ему, и которое придает им смешанную с наивной
самоудовлетворенностью респектабельность (по­настоящему расцветающую толь­
ко в аристократической среде и доказывающую, что любые революции несправед­
ливы) умных, хотя и не от рождения, людей. Опиравшиеся на особого рода смесь
самоуничижения и гордыни, обретенной любознательности и врожденной самоуве­
ренности, г­н де Шарлю и Сен­Лу шли различными путями и, обладая противопо­
ложными взглядами и будучи разделены целым поколением, превратились, с одной
стороны, в интеллектуалов, интересующихся любой новой идеей, а с другой —
в болтунов, заставить замолчать которых не может ни один собеседник. В результа­
те, в зависимости от ситуации, в которой они находились, какая­нибудь серая лич­
ность могла воспринимать как одного, так и другого либо блестящим представите­
лем высшего света, либо занудой.
«Ты помнишь, — спросил я у него, — наши беседы в Донсьере?» — «Ах, слав­
ное было время! И какая пропасть сейчас отделяет нас от него. Восстанут ли когда­
нибудь эти прекрасные дни
...из безмерной пучины,
Как светила на небе восходят из струй,
Обновленные влагой глубокой стремнины?287
.
«Обратимся же мысленно к этим беседам, но лишь ради того, чтобы воскресить
в памяти их атмосферу, — сказал ему я. Тем самым я пытался добраться до некоего
подобия истины. — Становится ли из­за нынешней войны, перевернувшей все на
свете, и в особой степени, по твоим же словам, самоё идею войны, устаревшим
то, что тогда было сказано тобой относительно этих сражений в их сопоставлении,
например, со сражениями Наполеона, которые, возможно, будут воспроизведены в
ходе грядущих войн288?» «Нисколько! — ответил он мне. — Сражения наполеонов­
ского типа встречаются всегда, а особенно в данной войне, поскольку Гинденбург
насквозь пропитан наполеоновским духом. Применяемые им стремительные пере­
мещения войск, вводящие в заблуждение маневры — когда он либо оставляет лишь
незначительное заграждение на пути одного из своих противников, дабы обрушить


58
Книга I. Текст
все остальные силы на другого (Наполеон, 1814), либо проводит отвлекающий ма­
невр, принуждая соперника сконцентрировать все свои силы на том участке фронта,
который, как оказывается, не является главным (таковым был обманный маневр,
предпринятый Гинденбургом перед Варшавой, благодаря чему введенные в заблуж­
дение русские готовились к сопротивлению именно здесь, но были разбиты на Ма­
зурских озерах), — так же как и его отступления, являются аналогичными тем, кото­
рыми начинались Аустерлиц, Арколь, Экмюль289; все у него наполеоновское, и этим
дело не заканчивается290
. К сказанному могу добавить, что если, находясь вдали от
меня, ты по мере своих сил попытаешься интерпретировать события настоящей вой­
ны, то в своих выводах не слишком — тем более не исключительно — полагайся на
эту особенность манеры Гинденбурга в надежде обнаружить в ней смысл того, что
он делает, и найти ключ к тому, что он собирается сделать. Гипотетический генерал
подобен писателю, который намеревается создать некую пьесу или книгу и которого
сама эта книга, обнаруживающая внутри себя как непредвиденные возможности,
так и тупики, заставляет в значительной степени изменять изначально разработан­
ный план. Так, скажем, тот самый отвлекающий маневр следует проводить в пункте,
обладающем самостоятельной значимостью, поскольку, если только предположить,
что данное отвлечение удалось сверх всяческих ожиданий, в то время как главная
операция завершилась провалом, то в этом случае именно оно оказывается способ­
ным превратиться в главную часть операции. Я жду, когда Гинденбург проведет ти­
пично наполеоновское сражение, целью которого будет внесение раскола между его
двумя противниками — англичанами и нами.»
<8. Прогулка по ночному Парижу. Размышления рассказчика об отноше-
нии светского общества к де Шарлю и о салоне г-жи Вердюрен.> Продолжая
восстанавливать в своей памяти визит Сен­Лу, я сделал очень большой крюк и
добрел почти до моста Инвалидов. Довольно немногочисленные (из­за gothas291)
светильники были зажжены чуть раньше обычного, поскольку и «смена време­
ни»292
, установленного на все теплые месяцы года (подобно тому как начиная с
определенной даты включают или выключают калориферы), произошла чуть
раньше, но ночь все еще наступала довольно быстро, и в той части неба, что рас­
кинулось над по­ночному освещенным городом, — неба, не ведающего ни летне­
го, ни зимнего времени и не желающего знать, что полдевятого стало половиной
десятого, — в какой­то части этого голубоватого небосвода продолжал теплиться
завершавшийся день. В той же части города, над которой господствуют башни
Трокадеро293
, небо производило впечатление огромного и отливавшего бирюзой
моря, уже обнажившего в своем отступлении неровную цепочку невысоких чер­
ных скал и даже развешанные друг за другом нехитрые рыбачьи сети, на самом
деле представлявшие собой всего лишь легкие облачка. И это самое море, к насто­
ящему моменту становящееся бирюзовым, постепенно вовлекает в свое движение
людей, ничего не замечающих и затянутых в грандиозную земную круговерть, —
на той самой земле, пребывая на которой, они оказываются достаточно безумны,
чтобы продолжать захватившее их круговое движение и вести свои никому не
нужные войны, подобные той, что в настоящее время обескровливала Францию.
Наконец, в результате созерцания ленивого и, пожалуй, чересчур красивого неба
—
которое считало ниже собственного достоинства изменять свое расписание, а


8. Прогулка по ночному Парижу...
59
поэтому, нависая над освещенным городом и оставаясь в то же время окрашен­
ным в голубоватые тона, томно длило припозднившийся день, — у вас начиналось
головокружение, поскольку это было уже не бесконечное море, но вертикальное
нагромождение голубых ледников. А башни Трокадеро, казавшиеся столь близ­
кими благодаря интенсивности бирюзового цвета, на самом деле находились на
значительном отдалении, точно так же как те парные башни, что встречаются в
некоторых городах Швейцарии и возникают где­то вдали, по соседству со склона­
ми горных вершин. Когда я повернул назад и покинул мост Инвалидов, в небе уже
не оставалось следов дня, даже в городе почти не было света, и, то здесь, то там
натыкаясь на мусорные баки, постоянно путаясь в выборе дороги, но при этом без
особых колебаний, как бы машинально, пробираясь по лабиринту темных улиц, я
оказался на бульварах. Здесь, с одной стороны, у меня вновь возникло только что
уже испытанное мной ощущение Востока, а с другой — воспоминание о Париже
времен Директории сменилось воспоминанием о Париже 1815 г. Как и в 1815,
в городе можно было наблюдать дефиле представителей союзнических армий294
,
одетых в самые разнообразные мундиры, а встречавшихся среди них африканцев
в коротких красных юбках­штанах и индусов в белых тюрбанах было достаточно
для того, чтобы тот Париж, по которому я прогуливался, превратился для меня в
некий воображаемый и полный экзотики восточный город, со скрупулезной точ­
ностью воспроизведенный в отношении того, что касалось костюмов и цвета кожи
пребывающих в нем людей, и одновременно своевольно химерический в том, что
относилось к декору, — так Карпаччо тот город, в котором жил295
, превращал в
какой­нибудь Иерусалим или Константинополь, заполняя его толпой, чья восхи­
тительная пестрота была не более многоцветной, чем та, что предстала сейчас
перед моими глазами296
. Идя вслед за двумя зуавами, как казалось, не обращавши­
ми никакого внимания на замеченного мной высокого и полного человека в мяг­
кой фетровой шляпе и длинном широком плаще, и глядя на его бледно­сиреневое
лицо, я не мог решить, чье имя — актера или художника, в равной степени извест­
ных благодаря бесчисленным скандалам содомитского толка, — он носил. В лю­
бом случае я был уверен, что с прогуливающимся господином незнаком, и поэтому
очень удивился, когда, встретившись с ним взглядами, обнаружил, что тот внезапно
остановился и со смущенным видом торопливо направился ко мне как человек, же­
лавший показать, что вы никоим образом не застали его в то время, когда он преда­
вался занятиям, которые предпочел бы сохранить в тайне. В какой­то момент я даже
спросил себя: кто это со мной здоровается? То был г­н де Шарлю. Можно сказать,
что эволюция его болезни, или революция его порока, достигла своей высшей точки,
в которой ограниченные и примитивные возможности индивида и унаследованные
им от предков свойства оказываются полностью подавлены сопровождающими их
и как бы движущимися им навстречу родовым изъяном либо болезнью. Г­н де Шар­
лю отдалился от самого себя настолько, насколько это было вообще возможно, или,
скорее, он столь безупречно укрылся за тем обликом, который приобрел и который
принадлежал не ему одному, но в равной степени и многим иным извращенцам, что
в первую минуту я принял его за одного из них, идущим по бульвару вслед за этими
зуавами, — за одного из тех, кто не был г­ном де Шарлю, не был великосветским
персонажем, не был человеком, обладающим воображением и умом и имел сход­


60
Книга I. Текст
ство с бароном лишь благодаря общему для них всех внешнему виду, полностью
скрывавшему — по крайней мере пока хорошо не присмотришься — все черты,
характерные для им подобных.
Итак, направляясь к г­же Вердюрен, я встретил г­на де Шарлю. Конечно, у нее я
бы его не нашел, как то случалось прежде; их ссора все более усугублялась, и г­жа
Вердюрен использовала даже текущие события, дабы еще больше его дискредити­
ровать. Уже давно ею было сказано, что она находит его выработавшим свой ресурс,
конченым, в еще большей степени не соответствовавшим требованиям моды —
даже со своими так называемыми новшествами, — чем склонных к помпезности
художников; теперь же, подводя итог своему приговору, она отрицала наличие у
него какого­либо воображения и утверждала, что он был человеком «довоенным»297
.
Война, по мнению кланчика, создала пропасть между ним и настоящим, и это обсто­
ятельство вытесняло его в полностью лишенное жизни прошлое.
Впрочем, — и это адресовалось, скорее, политическим кругам, которые были
менее информированы, — как в связи с положением в свете, так и в контексте оцен­
ки интеллектуальных способностей она представляла его одинаково «нестоящим»
и «лишним». «Он не видится ни с кем, и его никто не принимает», — говорила она
г­же Бонтан, в чем легко ту убедила. Однако в этих словах была и доля правды.
Положение г­на де Шарлю в обществе изменилось. Все меньше и меньше интере­
суясь светской жизнью, рассорившись со всеми по причине своенравного характера
и пренебрегая в силу уверенности в своей социальной значимости возможностью
примирения с большинством из тех, кто являлись цветом общества, он жил в от­
носительной изоляции, вызванной, правда, не остракизмом аристократии, как это
было в случае, приведшем к смерти г­жи де Вильпаризи298
, но по двум причинам вы­
глядевшей в глазах окружающих, пожалуй, гораздо хуже. Ставшая теперь известной
дурная репутация г­на де Шарлю заставляла мало осведомленных людей поверить,
что именно по этой причине к нему не приходили те, которых на самом деле он
сам, по собственной инициативе, отказывался посещать. Таким образом, то, что яв­
лялось результатом его желчного нрава, воспринималось как следствие презрения,
выражаемого в его адрес теми, по отношению к кому этот нрав­то и проявлялся.
С другой стороны, у г­жи де Вильпаризи имелась мощная опора — семья. Однако
ссоры г­на де Шарлю с нею только множились. Впрочем, она казалась ему — особен­
но той своей стороной, что была связана со старым Предместьем и Курвуазье299
,—
неинтересной. И он, позволяя себе в отличие от Курвуазье наносить довольно сме­
лые удары искусству, почти не сомневался, что то, что в наибольшей степени могло
бы в нем заинтересовать какого­нибудь Бергота — например, его родственные от­
ношения со всем старым Предместьем, — сводилось к предположительно прису­
щей ему способности описывать псевдо­провинциальную жизнь, которую вели его
кузины, проживавшие в той части города, что раскинулась от улицы де Ла Шез до
площади Пале­Бурбон и улицы Гарансьер.
Позже, заняв иную, менее возвышенную и в большей степени практическую,
точку зрения, г­жа Вердюрен делала вид, что верит тому, что он не француз.
«А в самом деле — какой он национальности? Разве он не австриец?» — с показной
наивностью спрашивала она. «О нет, ни в коем случае», — отвечала графиня Моле,
первое душевное движение которой обычно подчинялось скорее здравому смыслу,


8. Прогулка по ночному Парижу...
61
чем чувству озлобления300
. «Ну уж нет, он пруссак, — заявляла Хозяйка. — Уверяю
вас, я это знаю точно, он сам не раз повторял, что он, по праву наследственности,
член Палаты дворян Пруссии и Durchlaucht301
. » «Однако королева Неаполитанская
рассказывала мне...» «Вы же знаете, что это отвратительная шпионка, — восклик­
нула г­жа Вердюрен, не забывшая поведения свергнутой правительницы на одном
из ее вечеров302
. — Я это знаю, и знаю совершенно точно, что только этим она и
жила. Будь у нас правительство более энергичное, все ей подобные должны были
бы оказаться в концентрационном лагере. Но где уж там! Во всяком случае, вы хо­
рошо сделаете, если не будете принимать у себя это блестящее общество, потому
что, насколько я знаю, министр внутренних дел присматривает за ними, и тогда ваш
особняк окажется под наблюдением. Ничто не заставит меня отказаться от мысли,
что на протяжении двух лет Шарлю не прекращал шпионить, когда бывал у меня.»
Но, вероятно, сообразив, что по поводу того интереса, который для немецкого пра­
вительства якобы представляют обстоятельные отчеты о деятельности кланчика,
могут возникнуть серьезные сомнения, г­жа Вердюрен, с видом человека, понимаю­
щего, что значимость сказанного им лишь возрастет, если не повышать голос, мягко
и проникновенно произнесла: «Хочу вам сказать, что в первый же день я сказала мо­
ему мужу: “Мне не нравится то, каким образом этот человек проник ко мне. В этом
есть что­то подозрительное”. У нас было поместье, находившееся в глубине бухты
и стоявшее на возвышенности. И совершенно очевидно, что немцы поручили ему
подготовить там базу для их подводных лодок303
. Многие вещи меня тогда удивляли,
теперь же я стала их понимать. Так, в самом начале он не желал приезжать вместе
со всеми моими завсегдатаями на поезде. Я с предельной любезностью предложила
ему комнату в усадьбе. Так нет, он предпочитал жить в Донсьере, где находится
огромное количество войск. Все это откровенно попахивает шпионажем.»
Отвечая на первое из обвинений, направленных против барона де Шарлю, —
обвинение в том, что он не соответствует требованиям современной моды, — свет­
ское общество охотно признавало правоту г­жи Вердюрен. Но по большому счету
оно демонстрировало свою неблагодарность, ибо г­н де Шарлю в некотором роде
был его поэтом — поэтом, сумевшим обнаружить в окружающей его светскости
особую поэзию и привносившим в нее толику исторического, прекрасного, живо­
писного, комического начал, а также фривольную элегантность. Однако светские
люди, не способные понять поэзию подобного рода, не замечали ее присутствия и
в собственной жизни; они искали ее где­то в другом месте, а людей, бывших бес­
конечно ниже г­на де Шарлю, но старательно демонстрировавших свое презрение
к миру и, как бы вопреки этому, излагавших социологические и политэкономиче­
ские теории, ставили в тысячу раз выше него. Г­н де Шарлю, с восхищением пере­
сказывая слова, произнесенные герцогиней де Монморанси без предварительного
умысла, но очень типичные для нее, и описывая ее продуманно изящные туалеты,
характеризовал ее как женщину возвышенную, что побуждало тех светских дам, что
обращались с ней как с дурочкой, не вызывающей к себе никакого интереса304
, вос­
принимать его как слабоумного, а ее платья — сшитыми лишь для носки и не рас­
считанными на привлечение внимания посторонних; в то же время, считая себя бо­
лее умными, они бежали в Сорбонну или в Палату, если там должен был выступать
Дешанель305
.


62
Книга I. Текст
Короче говоря, г­н де Шарлю утратил свою привлекательность для светской пу­
блики не потому, что та глубоко постигла его, но в силу того что она никогда не
понимала его редкой ценности в интеллектуальном отношении. Его находили «до­
военным» и вышедшим из моды именно потому, что те, кто менее всего были спо­
собны оценивать чужие заслуги, расставляя их по полочкам, скорее будут следовать
установившемуся в настоящий момент в соответствии с той же модой порядку. Им
не только не удалось в полной мере постичь людей, этого заслуживающих и принад­
лежащих к их же генерации, но они даже не приступили к такого рода постижению,
и теперь приходится их всех осуждать, ибо в этом­то и выражается принадлежность
к новому поколению, которое в будущем не будет понято лучше.
Что касается второго обвинения — обвинения в германофильстве, то, хотя кол­
лективный разум придерживавшихся золотой середины светских людей и был вы­
нужден отвергнуть его, оно все же нашло неутомимого и отличавшегося особой
жестокостью интерпретатора в лице Мореля, сумевшего сохранить за собой место
(которое г­ну де Шарлюcу — в обоих случаях приложившему немалые усилия —
сперва удалось ему обеспечить, а потом не удалось у него отобрать) в газетах и даже
в свете и преследовавшего барона с вдвойне непростительной ненавистью, посколь­
ку, какими бы на самом деле ни были его отношения с последним, Морель знал за
ним то, что тот скрывал от стольких людей, — его огромную доброту. Г­н де Шарлю
в отношениях со скрипачом проявил столько великодушия, столько деликатности,
продемонстрировал такую щепетильность, стараясь не нарушить данного им слова,
что представление, которое Чарли, покинув его, составил о нем, было представлени­
ем отнюдь не о порочном человеке (тем более что порок барона он рассматривал как
болезнь), а, скорее, о человеке, разделяющем в наибольшей степени возвышенные
из всех когда­либо бывших известными Морелю идей, о человеке исключительной
чувствительности, чем­то напоминающем святого. Он не пытался этого отрицать и,
даже поссорившись с бароном, искренне говорил родителям: «Вы можете смело до­
верить ему своего сына, он способен оказать на него лишь самое хорошее влияние».
Таким образом, стремясь своими статьями заставить того страдать и выбирая себе
предмет для осмеяния, он решил сделать таковым не порок, а добродетель.
Незадолго до войны наиболее значительный ущерб г­ну де Шарлю стали при­
чинять небольшие заметки, в достаточной степени понятные тем, кого называли
посвященными. Одну из них, озаглавленную «Злоключения педантичной велико­
светской дамы, или Старость баронессы», г­жа Вердюрен закупила в количестве пя­
тидесяти экземпляров, дабы иметь возможность раздавать ее своим знакомым, а г­н
Вердюрен, заявив, что даже Вольтер не писал лучше, зачитывал ее вслух. С началом
войны тон заметок изменился. Обвинениям подвергалась не только извращенность
барона, но и его предполагаемое германское происхождение. Привычными прозви­
щами г­на де Шарлю стали «фрау Бош, фрау ван ден Бош». А название одного со­
чинения, отличительной чертой которого являлась поэтичность, — «Аллеманда» —
было заимствовано у Бетховена, из его танцевальных пьес306
. Наконец, два рассказа —
«Дядя из Америки и тетя из Франкфурта» и «Полуют307», прочитанные в кланчике
с гранок, доставили радость самому Бришо, который вскричал: «Только бы теперь
эта высокопоставленная и в высшей степени могущественная дама Анастасия308 не
вымарала нас».


8. Прогулка по ночному Парижу...
63
Сами статьи были более тонкими, чем их издевательские названия. Их стиль сво­
им рождением был обязан Берготу, однако особенности процесса их возникновения
мог почувствовать, вероятно, я один, и вот почему. Писания Бергота ни в коей мере
не повлияли на Мореля. Оплодотворение же произошло совершенно необычным
и настолько редким образом, что только по этой причине я его здесь и описываю.
В свое время я отмечал, до чего специфической была манера речи Бергота, что про­
являлось и в том, как он подбирал слова, и в том, как он их произносил309
. Морель,
долгое время встречавшийся с ним у Сен­Лу
310
, исполнял свои «подражания» ему,
замечательно воспроизводя его голос и используя те же слова, которые были харак­
терны для того. Теперь же Морель превращал слышанные им беседы в письменные
тексты, излагая их в духе Бергота, но не подвергая столь же существенным преобра­
зованиям, на которые решился бы Бергот, если бы он писал их сам. А в силу того что
беседовали с Берготом немногие, его манера говорить, столь отличавшаяся от его
же письменного стиля, оставалась неузнанной. Подобное оральное оплодотворение
представляется столь редким, что мне захотелось здесь сослаться на него. Впрочем,
порождает оно лишь бесплодные цветы.
Однако Морель, служивший в бюро новостной периодики, полагал — а ведь
в его венах, как сок комбрейского винограда, бродила французская кровь, — что
отсиживаться во время войны в каком­нибудь бюро — это значит заниматься пу­
стяками, и в конце концов решил пойти на фронт добровольцем311
, хотя г­жа Вер­
дюрен сделала все, что могла, дабы убедить его остаться в Париже. Конечно, она,
возмущенная тем, что г­н де Камбремер — это в его­то возрасте! — входил в состав
штаба, спрашивала про каждого мужчину, не посещавшего ее салон: «И где это ему
удается прятаться?», а если кто­либо утверждал, что имярек с первых дней войны
был на передовой, то она, не испытывая из­за собственной лжи никаких угрызений
совести или — что было вполне вероятно — уже привыкнув делать заявления, не
соответствующие действительности, отвечала: «Вовсе нет, он и не покидал Париж,
а то, чем он занимается, почти так же опасно, как водить за нос какого­нибудь ми­
нистра; это я вам говорю, и я отвечаю за свои слова: мне об этом говорил тот, кто
был всему свидетелем»; однако по отношению к своим верным она держала себя по­
другому и не желала отпускать их, рассматривая войну как большую «тягомотину»,
превращавшую их в трусов. По этой причине она предпринимала все возможные
шаги, дабы те остались, поскольку это доставило бы ей двойное удовольствие: во­
первых, она могла бы приглашать их на ужин, а во­вторых, до их прихода или после
их ухода, злословить по поводу их уклонения от службы. Отсюда следовало, что
верному нужно было устраиваться в тылу; поэтому она приходила в отчаяние, видя
упрямство Мореля, и долго, хотя и тщетно выговаривала ему: «Ну ладно, вы служи­
те в этом бюро, но вы делаете даже больше, чем на фронте. Важнее всего — быть
полезным, то есть на самом деле участвовать в войне, пребывать в ней самой. Есть
те, кто находятся на фронте, но есть и те, кто в тылу. Ну, а вы — вы, конечно, особого
склада312
, и, будьте спокойны, все это знают, никто не бросит в вас камень». Точно
так же и в прошлые времена, — правда, при совершенно иных обстоятельствах, а
именно когда мужчины встречались не столь редко и она не была вынуждена, как те­
перь, принимать преимущественно женщин, — е сли у одного из них умирала мать,
она без малейших колебаний убеждала его в том, что он мог, не опасаясь нежела­


64
Книга I. Текст
тельных последствий, посещать ее приемы. «Горе пребывает в сердце. Если бы вам
захотелось поехать на бал (а она их не давала), я первая отсоветовала бы вам это
делать, но в данном случае никто этому не удивится, встретив вас на моих скромных
средах или в ложе бенуара. Ведь всем хорошо известно, что у вас горе». Теперь же
мужчины встречались реже, траур — чаще, а поэтому было бесполезно мешать им
появляться в свете, требуя, чтобы они удовлетворялись одной войной. И г­жа Вер­
дюрен всячески цеплялась за тех, кто оставались в тылу. Подобно тому как ранее
она убеждала их, что покойный был бы очень рад увидеть их развлекающимися,
теперь она хотела убедить их в том, что, оставаясь в Париже, они были полезнее для
Франции. Однако, несмотря на все это, к ней приходило мало мужчин; и, быть мо­
жет, она иногда жалела о том, что довела отношения с г­ном де Шарлю до разрыва,
из­за чего тот уже не мог вернуться к ней.
Но если г­н де Шарлю и г­жа Вердюрен более не посещали друг друга, то каж­
дый из них не в меньшей степени, чем раньше, продолжал заниматься своим: г­жа
Вердюрен устраивала приемы, а г­н де Шарлю отправлялся на поиски удоволь­
ствий, — как будто ничего не изменилось, если не считать незначительных отли­
чий, не имевших большого значения: так, Котар являлся теперь на приемы к г­же
Вердюрен в форме полковника из «Острова мечты»313
, довольно похожей на форму
гаитянского генерала, а выделявшаяся на фоне гладкого сукна широкая лента небес­
но­голубого цвета напоминала униформу «Детей Марии»314; что же касается г­на де
Шарлю, то, находясь в городе, откуда исчезли зрелые мужчины, склонность к кото­
рым он до сих пор обнаруживал, он поступал, как некоторые французы, слывшие во
Франции любителями женщин, а ныне проживавшие в колониях: он стал обращать
внимание на маленьких мальчиков — сперва по необходимости, затем по привычке,
а позже уже войдя во вкус.
Впрочем, первое из этих специфических отличий исчезло довольно быстро, ибо
в скором времени умер Котар315
—
как писали в газетах, «в борьбе с врагом», хотя он
и не покидал Париж, — для своего возраста действительно выглядевший слишком
измотанным, а вскоре за ним последовал г­н Вердюрен, чья смерть, как полагали,
опечалила лишь одного человека — Эльстира. У меня была возможность изучать его
творчество с непредвзятой в определенном смысле точки зрения. Он же, особенно по
мере того как старел, все с более педантичной тщательностью увязывал его с обще­
ством, которое поставляло ему модели и, при помощи алхимического воздействия
впечатлений будучи превращено им в произведение искусства, обеспечивало его
особой публикой — собственными зрителями. Все в большей степени склонный
по­материалистически верить в то, что значительная часть прекрасного пребывает
в вещах, — притом что уже в самом начале он обожествлял в г­же Эльстир тот
тип несколько тяжеловесной красоты, который постоянно изображал и пестовал в
своих картинах и декоративных тканях316
, — он понимал, что вместе с г­ном Вер­
дюреном исчезает одна из последних черт обреченной на гибель социальной ситу­
ации — приходящей в упадок столь же быстро, что и являвшиеся ее частью моды на
одежду, — той ситуации, которая поддерживает искусство и подтверждает его под­
линность, что можно было уподобить тому, как Революция, уничтожив проявления
элегантности, характерные для XVIII в., могла бы привести в отчаяние живописца,
специализировавшегося на галантных празднествах317
, а исчезновение Монмартра и


8. Прогулка по ночному Парижу...
65
Мулен де ла Галетт — огорчить Ренуара318; но в особой степени с уходом г­на Вер­
дюрена исчезло то умение видеть и осмыслять увиденное, благодаря которому наи­
более верно постигалась живопись этого художника и в котором она, сохранявшаяся
в виде дорогих воспоминаний, в известном смысле и существовала. Кроме того,
появились молодые люди, также любившие живопись, но живопись другую; одна­
ко уроков вкуса у Уистлера и уроков правды у Моне они, подобно Суану или г­ну
Вердюрену, не получили, что позволяло им судить об Эльстире со всей справедли­
востью. Именно поэтому последний и чувствовал себя более одиноким после смер­
ти г­на Вердюрена — с которым, правда, ссорился на протяжении многих лет, —
будто какая­то часть красоты его творчества ушла в тень вместе с той малостью,
существовавшей во вселенной в виде осознания этой красоты.
Что касается происшедших перемен, то они сказывались на удовольствиях г­на
де Шарлю, делая их получение нерегулярным, хотя, поддерживая обширную пере­
писку с «фронтом», он не испытывал недостатка во вполне зрелых отпускниках.
В те времена, когда я еще верил тому, что говорилось, я мог бы, слушая торже­
ственные заверения в миролюбивых намерениях Германии, затем Болгарии, а позже
и Греции319
, поддаться искушению и принять все это на веру. Но после того как жизнь
с Альбертиной и Франсуазой приучила меня предполагать наличие у них мыслей и
намерений, о которых они не говорили вслух, я уже не допускал того, чтобы хоть
одно, пусть даже по видимости справедливое, слово, произнесенное Вильгельмом
II, болгарским царем Фердинандом или греческим королем Константином, обману­
ло мое инстинктивное чувство, угадывавшее то, что замышлял каждый их них. Без
сомнения, мои ссоры с Франсуазой и Альбертиной носили всего лишь частный ха­
рактер и представляли интерес только для жизни той маленькой духовной клеточки,
каковой является живое существо. Но точно так же, как имеются тела животных и
тела людей, то есть объединения клеток, каждое из которых по отношению к отдель­
ной клетке огромно, как гора Монблан, существуют громадные упорядоченные ско­
пления индивидов, называемые нациями; их жизнь всего лишь повторяет в большем
масштабе жизнь отдельных клеток, входящих в состав таких объединений; а тот, кто
не способен понять тайну, обратные связи и законы этой жизни, рассуждая о борь­
бе между нациями, будет произносить лишь пустые слова. Но если он разбирается
в психологии индивидов, тогда их обладающие колоссальной массой объединения,
сталкиваясь друг с другом, обретут в его глазах красоту, которой присуща бóльшая
мощь, чем борьбе, имеющей свои истоки в столкновении всего лишь двух характеров;
и они явятся ему в том соотношении, в котором тело человека высокого роста пред­
стает перед инфузориями, столь маленькими, что для заполнения куба со стороной в
один миллиметр их потребовалось бы более десяти тысяч. Так, в течение какого­то
времени между Францией, представляющей собой огромную фигуру, по всей пло­
щади заполненную миллионами маленьких многоугольничков различных форм, и
Германией — фигурой, наполненной еще бόльшим количеством многоугольничков,
имели место два подобных конфликта. И с этой точки зрения, и тело Германии, и тело
Франции, и тела их союзников и противников вели себя в какой­то мере как инди­
виды. Но удары, которыми они обменивались, подчинялись бесчисленным правилам
бокса, принципы которого изложил мне Сен­Лу, и поскольку, даже если рассматривать
их в качестве индивидов, они представляли собой гигантские объединения, постольку


66
Книга I. Текст
этот конфликт, подобный океаническому возмущению в миллион волн, стремящемуся
разбить многовековую гряду скал, или гигантским ледникам, пытающимся своими
медленными и разрушительными колебаниями разорвать сдерживающую их цепочку
гор, обретал формы грандиозные и потрясающие.
Несмотря на все это, для множества персонажей, которые фигурируют в данном
повествовании, а именно для г­на де Шарлю и Вердюренов, жизнь протекала почти
без изменений, как если бы немцы и не находились так близко от них: ведь посто­
янно существующая, но в данный момент не несущая угроз опасность оставляет
нас совершенно равнодушными, если мы не представляем ее себе во всей полноте.
Обычно люди нацелены на получение удовольствий и никогда не задумываются о
том, что как только влияния, ослабляющие напряженность и сдерживающие угро­
зы, прекратятся, быстрое размножение инфузорий, достигнув своего максимума, то
есть совершив за несколько дней скачок в несколько миллионов лье, может приве­
сти к превращению того самого кубического миллиметра в некую массу, в миллион
раз бόльшую, чем солнце, уничтожив при этом весь кислород и все те субстанции,
которыми мы живем, в результате чего не останется ни человечества, ни животных,
ни земли; точно так же они не задумываются о том, что в эфире может произойти не­
поправимая катастрофа, которая будет вызвана непрекращающейся и необузданной
активностью, не заметной из­за кажущейся неизменяемости солнца; они занимают­
ся своими делами, не думая об этих двух мирах — одном слишком малом, другом
слишком большом для того, чтобы космические угрозы, вокруг нас этими мирами
распространяемые, были бы ими обнаружены.
Итак, Вердюрены по­прежнему давали обеды (вскоре г­жа Вердюрен стала это
делать одна, поскольку незадолго до того умер г­н Вердюрен), а г­н де Шарлю пускал­
ся на поиски удовольствий, даже не задумываясь о том, что немцы стояли — правда,
обездвиженные вновь и вновь возводимым перед ними кровавым барьером — в часе
езды на автомобиле от Парижа. Вердюрены же об этом все­таки думали, поскольку у
них был политический салон, в котором каждый вечер обсуждалась ситуация, склады­
вавшаяся не только в армии, но и во флоте. Они действительно размышляли об этих
массовых убийствах, в результате которых уничтожались целые полки, и об утоплен­
ных пассажирах320; однако некая мыслительная операция в зависимости от ее вектора
до такой степени раздувает все, что касается нашего благополучия, а что его не каса­
ется, делит на столь чудовищную цифру, что мысль о смерти миллионов незнакомых
нам людей лишь едва затрагивает нас и вызывает ощущения менее неприятные, чем
сквозняк. Г­же Вердюрен, страдавшей от своих мигреней из­за невозможности обма­
кивать круассаны321 в кофе с молоком, в конце концов удалось с помощью Котара раз­
добыть специальное назначение врача, позволявшее ей заказывать их в том ресторане,
о котором мы уже говорили. Добиться этого от публичных властей было почти столь
же трудно, как получить звание генерала. Свой первый круассан после перерыва она
получила в то утро, когда газеты рассказывали про гибель «Лузитании». Смачивая
круассан в кофе с молоком, расправляя газету, дабы ее можно было держать открытой,
и не отрывая другую руку от смачиваемого кусочка мучного, она говорила: «Какой
ужас! По своей жестокости это превосходит самые кошмарные трагедии». Однако ги­
бель всех этих утонувших людей должна была представляться ей сведенной лишь
к одной миллиардной истинного значения происшедшей трагедии, ибо, когда она с


9. О германофильстве барона де Шарлю
67
полным ртом продолжала свои скорбные рассуждения, тό выражение, которое при­
нимало ее лицо, было, вероятно, обусловлено исключительно вкусовыми качествами
круассана, такого замечательного средства против мигрени, и свидетельствовало, ско­
рее всего, о сладости испытываемого удовольствия.
<9. О германофильстве барона де Шарлю.> Что касается г­на де Шарлю, то
его случай был несколько иным, но гораздо хуже, ибо у него не просто отсутствова­
ло страстное стремление желать Франции победу — скорее, он хотел (в чем не при­
знавался даже себе), чтобы Германия если и не стала триумфатором, то, по крайней
мере, не была бы раздавлена, о чем мечтали все. Причиной этого было то обстоя­
тельство, что в упоминавшихся ссорах значительные общности индивидов, называ­
емые нациями, в известной мере сами ведут себя, как индивиды. Логика, которой
они руководствуются, сугубо индивидуальна, постоянно подогреваема страстями и
подобна логике людей, схлестнувшихся друг с другом на любовной или семейной
почве, — такова ссора сына с отцом, кухарки со своей хозяйкой, жены с мужем.
Неправый считает себя правым, — так обстояло дело в случае с Германией, —
а правый в качестве доказательств своей правоты выдвигает порой аргументы, ка­
жущиеся ему неопровержимыми лишь по той причине, что они соответствуют его
страсти. Дабы в подобных ссорах между индивидами быть убежденным в правоте
одной из сторон, самое надежное самому являться этой стороной, поскольку сто­
ронний наблюдатель никогда не сможет найти исчерпывающих оправданий. Так,
любой индивид в теле нации, если он действительно представляет собой ее часть,
является всего лишь отдельной клеточкой индивида­нации. Выражение «промывка
мозгов»322 лишено смысла. Если бы французам сказали, что они будут разбиты, то
наибольшее отчаяние охватило бы любого из них лишь в случае получения известия
о том, что он будет убит «бертами»323
. Подлинная промывка мозгов осуществляется
индивидом по отношению к самому себе благодаря присущей ему надежде, кото­
рая, в том случае если этот индивид действительно является живым членом дан­
ной нации, представляет собой особую форму ее охранительного инстинкта. Дабы
оставаться слепым в разговоре о том несправедливом начале, что обнаруживает­
ся в случае индивида­Германии, и в любой момент признавать справедливым то,
что отличает случай индивида­Франции, требуется отнюдь не отсутствие у немца
здравого смысла, а у француза — его наличие; самое нужное как для одного, так и
для другого — обладание чувством патриотизма. Г­н де Шарлю, которого отличали
редкие моральные качества, который умел сострадать, был великодушен, способен
к проявлению привязанности и преданности, в то же время, но по различным при­
чинам — свою роль здесь могло играть то, что его матерью была герцогиня Бавар­
ская, — чувством патриотизма не обладал. Отсюда следовало, что он принадлежал
как к телу­Франции, так и к телу­Германии. Если бы вместо того чтобы ощущать
себя одной из клеточек тела­Франции, я сам был бы лишен патриотического чув­
ства, то, как мне кажется, мое суждение о конфликте не было бы таким же, каким
оно могло быть в ином случае. Услышав в юношеском возрасте, когда я безусловно
верил всему, что мне говорили, заверения немецкого правительства в собственной
честности, я не был бы склонен подвергать его слова сомнению; но теперь мне уже
было известно, причем давно, что наши мысли не всегда согласуются с нашими сло­


68
Книга I. Текст
вами; и дело не только в том, что я, глядя однажды из лестничного окна, наблюдал
такого Шарлю, о существовании которого и не подозревал324; прежде всего, я заме­
чал, что суждения и намерения Франсуазы, а потом, увы, и Альбертины, настолько
противоречат их же более ранним высказываниям, что уже не мог, хотя бы просто
в качестве стороннего наблюдателя, допустить, чтобы слова императора Германии
или царя Болгарии, пусть даже, на первый взгляд, и верные, обманули мое инстин­
ктивное чувство, как и в случае с Альбертиной, угадывавшее то, что они замышля­
ли тайно325
. Наконец, я могу только предполагать, что бы я сделал, если бы не был
активным участником всего происходившего, если бы я не был частицей другого
активного участника — Франции (подобно тому как в наших ссорах с Альберти­
ной мой грустный взгляд или перехваченное спазмой горло являлись частью меня
как индивида, страстно заинтересованного в постижении сути моего случая), но за­
нять отстраненную позицию я бы не мог. Отстраненность же г­на де Шарлю была
полной. И с того момента как он стал всего лишь сторонним наблюдателем, с того
времени как он продолжал жить во Франции, не будучи по­настоящему французом,
все должно было способствовать его превращению в германофила. Он был очень
тонким человеком, а ведь в любой стране наиболее многочисленны глупцы; трудно
усомниться в том, что, живи он в Германии, немецкие глупцы, глупо и страстно за­
щищающие неправое дело, раздражали бы его, но поскольку он жил во Франции,
французские глупцы, глупо и страстно защищавшие правое дело, раздражали его не
меньше. Логика страсти, находись она даже на службе у наилучшего права, никогда
не становится неопровержимой для того, кто страстью не наделен. Г­н де Шарлю
с тонкостью разоблачал каждое ложное рассуждение патриотов. Удовлетворение,
которое доставляют идиоту его правота и уверенность в успехе, приводит вас в осо­
бое раздражение. Г­на де Шарлю раздражал победный оптимизм людей, которые не
знали Германии и ее мощи настолько, насколько знал обо всем этом он, и которые
ежемесячно уверяли всех, что в следующем месяце ее ожидает крах, а через год с не
меньшей уверенностью давали новый прогноз, как будто ранее они так же уверенно
не предлагали совершенно другие, столь же ошибочные и уже позабытые ими; а
если им об этом напоминали, они говорили, что то было совсем другое дело. Однако
тот же г­н де Шарлю, отличавшийся неоспоримой глубокомысленностью, напри­
мер, в искусстве, возможно, и не понял бы того, что «это совсем другое дело» было
противопоставлено хулителями Мане заявлению тех, кто утверждали, что «то же
самое говорили о Делакруа»326
.
Наконец, г­н де Шарлю был жалостлив: сама мысль о побежденном327 причи­
няла ему боль; он всегда становился на сторону слабого и не читал судебных хро­
ник, дабы его плоть не мог охватить тот ужас, который вызывают и обреченность
осужденного, и невозможность убить судью и палача, и восторги толпы, ликующей
по поводу того, что «справедливость восторжествовала». При этом он был уверен,
что Франция уже не могла быть побежденной, а с другой стороны, знал, что немцы
страдают от голода и в один прекрасный день будут вынуждены сдаться на милость
победителей328
. Эта мысль, так же как и некоторые другие, представлялась ему тем
более неприятной, что жил он во Франции. И в то время как его воспоминания о
Германии относились к далекому прошлому, французы, с оскорблявшей его радо­
стью рассуждавшие о полном подавлении Германии, являлись людьми, чьи хоро­


9. О германофильстве барона де Шарлю
69
шо известные ему недостатки складывались в антипатичный ему образ. Обычно
в подобных случаях больше оплакивают тех, кого не знают и представление о ком
существует лишь в воображении, чем тех, кто находятся совсем рядом с нами, в по­
шлости повседневной жизни, — но лишь при условии если мы сами не превраща­
емся полностью в них, не становимся единой с ними плотью; а это чудо совершает
патриотизм: мы так же стоим за свою страну, как за самих себя в любовных ссорах.
Поэтому война исключительным образом способствовала взращиванию у г­на де
Шарлю ненависти, мгновенно в нем зарождавшейся, но охватывавшей его на очень
короткое время, на протяжении которого, правда, он был способен совершить лю­
бое насильственное действие. Чтение газет, публиковавших триумфальные гимны
хроникеров, которые каждый день изображали Германию низвергнутой, в виде «за­
гнанного и приведенного в состояние бессилия зверя», в то время как более верны­
ми были бы противоположные суждения, — все это приводило его в ярость своей
глупостью, отличавшейся одновременно бодростью и жестокостью. Часть газетных
материалов в то время подготавливалась известными персонажами, видевшими в
этом способ «вернуться на службу», — так считали люди типа Бришо либо Нор­
пуа и даже Мореля или Леграндена329
. И г­н де Шарлю мечтал подавить их градом
суждений, наполненных горьким сарказмом. Всегда будучи исключительно осве­
домленным в вопросах, касающихся сексуальных пороков, он знал об их наличии
у тех, кто, полагая, что об их наклонностях никому и ничего не известно, находили
удовольствие в выявлении таковых у властителей «империи хищников» — у Ваг­
нера и т. д. По этой причине он горел желанием оказаться с ними лицом к лицу, на
виду у всех ткнуть их носом в их собственный порок и оставить этих обидчиков
побежденного330 обесчещенными и трепещущими.
У г­на де Шарлю, наконец, имелись еще в большей степени личные причины
быть германофилом. Одна из них состояла в том, что, будучи светским человеком,
он долго жил среди представителей высшего света, среди людей, пользующихся
уважением, среди людей чести, людей, которые не подадут руку прохвосту; ему
были известны их деликатность и твердость, он знал об их нечувствительности к
слезам человека, которого они изгнали из своего круга или с которым отказались
драться на дуэли, даже если бы подобный акт «нравственной чистоплотности» при­
вел к смерти матери заблудшей овцы. Сам не желая того, он восхищался Англией в
связи с тем, насколько замечательно она вступила в войну, — эта безупречная и не
способная ко лжи, препятствующая доставке хлеба и молока в Германию Англия в
какой­то степени все же воспринималась им как нация достойных людей, патенто­
ванных свидетелей и арбитров в делах чести; в то же время он знал, что люди по­
рочные, прохвосты, подобные некоторым персонажам Достоевского, могут входить
в число лучших, и я никогда не мог понять, почему он отождествлял с ними немцев:
ведь лжи и хитрости явно не достаточно для предположения о наличии доброго
сердца, чего немцы, похоже, так и не продемонстрировали.
И, наконец, дополним картину описываемого германофильства г­на де Шарлю
последней чертой; обязан он был ею — и это стало следствием очень странной его
реакции на происходящее — своему «шарлизму». Немцев он находил очень не­
красивыми — возможно, потому, что они были слишком близки ему по крови, —
зато был без ума от марокканцев, но в особенности — от англосаксов, которых


70
Книга I. Текст
воспринимал как ожившие статуи Фидия. Однако в самом процессе получения
им удовольствия присутствовала идея жестокости, вся сила которой была мне в
тот момент еще непонятна: любимый им человек представлялся ему вызывающим
восхищение палачом331
.
Выступая против немцев, он считал возможным вести
себя так, как вел бы себя, лишь предаваясь сладострастию, то есть вопреки своей
жалостливой природе, или, иными словами, будучи охвачен огнем обольститель­
ного зла и сокрушая добродетельное уродство. Именно так обстояло дело уже во
время убийства Распутина, убийства, которое, впрочем, вызвало удивление тем,
что отличалось необыкновенно сильным русским колоритом — ужин в духе До­
стоевского332 (впечатление это было бы еще более сильным, если бы публика знала
все то, о чем был прекрасно осведомлен г­н де Шарлю333), поскольку жизнь до
такой степени вызывает у нас разочарование, что мы начинаем верить в то, что
литература не имеет к ней никакого отношения, и, пораженные, обнаруживаем,
что ценнейшие идеи, донесенные до нас книгами, оказываются выставленными
на всеобщее обозрение (и здесь нет страха по поводу того, что они сами себя мо­
гут разрушить), выставленными без особой причины, в неприкрашенном виде, в
текучке повседневной жизни и что, например, в ужине, в убийстве, в российских
событиях вообще содержится нечто русское.
Война продолжалась без надежд на завершение, но те, кто еще несколько лет на­
зад, ссылаясь на верные источники, утверждали, что переговоры о мире якобы уже
начаты и даже уточняются статьи договора, теперь, беседуя с вами, не утруждали себя
извинениями за сообщенные ими и оказавшиеся ложными новости. Они забыли о
них и были готовы с той же искренностью распространять другие, которые впослед­
ствии столь же быстро будут ими забыты. В то время гота постоянно совершали свои
налеты, и воздух был непрерывно наполнен рокотом шумно вибрирующих двигате­
лей бдительных французских аэропланов. Но иногда раздавалась сирена, подобная
душераздирающему призыву валькирии — единственная немецкая музыка, которую
можно было услышать во время войны, — и звучавшая вплоть до того момента, пока
пожарные не объявляли, что воздушная тревога завершилась, а в это время, будто ря­
дом с ними находился какой­то невидимый мальчишка, эту хорошую новость через
равные интервалы подтверждал раздававшийся, как крик радости, сигнал отбоя.
Г­н де Шарлю был удивлен, наблюдая, что даже такие люди, как Бришо, до вой­
ны являвшиеся милитаристами и в первую очередь Францию упрекавшие в недо­
статочной воинственности, теперь, не довольствуясь обвинениями Германии в из­
лишнем милитаризме, возмущались также ее восхищением собственной армией.
Разумеется, когда речь заходила об ослаблении военных действий, направленных
против Германии, они изменяли свое мнение и не без оснований изобличали паци­
фистов. Но, например, Бришо, несмотря на проблемы с глазами согласившийся в
рамках публичных лекций сделать обзор некоторых литературных произведений,
опубликованных в нейтральных странах, превозносил роман одного швейцарца, где
в качестве зародыша милитаризма высмеивалось поведение двух мальчиков, прихо­
дивших в обретавший символическое значение восторг при виде драгуна334
. Подоб­
ное высмеивание содержало в себе то, что, правда по иным причинам, не нравилось
г­ну де Шарлю, который полагал, что драгун может представлять собой нечто очень
красивое. Однако в особой степени он не понимал если и не самого восхищения


10. Прогулка по ночному Парижу. Рассуждения де Шарлю...
71
Бришо книгой, которую барон не читал, то, по крайней мере, ее духа, столь отлич­
ного от того, что был присущ Бришо до войны. В те времена всё, что бы ни делал
военный, оценивалось позитивно: будь то неподобающие поступки генерала Буа­
дефра, передергивания и махинации полковника дю Пати де Клама или подлог пол­
ковника Анри335
. В результате какой­то чрезвычайно резкой перемены взглядов (на
самом деле лишь обнажившей оборотную сторону той же самой, отмеченной высо­
ким благородством, страсти, страсти патриотической, которая из милитаристской,
каковой она была во время борьбы против дрейфусарства, носившего антимилита­
ристский характер, оказалась вынужденной превратиться почти в антимилитарист­
скую, поскольку теперь была направлена против сверхмилитаристской Германии, с
которой она сражалась) Бришо вскричал: «Вот зрелище изумительное и достойное
привлечь к себе молодежь, принадлежащую веку, полному жестокости и знающему
лишь культ силы: драгун! Можно сделать вывод, до какой степени дойдет солдафон­
ская низость поколения, воспитанного в условиях культа этих демонстраций грубой
силы. Поэтому Шпиттелер, стремясь противопоставить гнусной концепции, высту­
пающей под девизом “сабля превыше всего”, о смеянного, оклеветанного и одино­
кого персонажа­мечтателя, названного им Безумным Студентом, — в котором автор
восхитительно воплотил нежность, увы, вышедшую ныне из моды, а вскоре, раз же­
стокое царство их древнего бога336 все еще не разрушено, можно будет сказать, что
и вообще позабытую, столь обаятельную нежность мирных эпох, — подверг своего
героя символическому изгнанию в лесную чащу337».
<10. Прогулка по ночному Парижу. Рассуждения де Шарлю о текущем мо-
менте.> «Послушайте, — сказал мне г­н де Шарлю, — вы ведь знаете Котара и Кам­
бремера. Каждый раз, когда я их встречаю, они мне твердят об исключительно не­
достаточном внимании к психологии в Германии. Но, между нами говоря, считаете
ли вы, что особую озабоченность состоянием психологии они проявляли и раньше и
что сейчас способны представить доказательства этого? Поверьте, я не преувеличи­
ваю. Пусть речь идет о каком­нибудь величайшем из немцев — о Ницше, о Гёте, —
и вы услышите, как Котар говорит: “с привычной недостаточностью внимания к
психологии, что характерно для тевтонской расы”
338
. Бесспорно, в войне содержится
то, что доставляет мне гораздо бульшие огорчения, но, согласитесь, что подобные
вещи раздражают. Норпуа более тонок, я это признаю, хотя с самого начала он со­
вершал бесконечные ошибки. Но что же пытаются сказать этими статьями, которые
вызывают всеобщий энтузиазм? Мой дорогой друг, вы знаете не хуже меня, чего
стоит Бришо, которого я очень люблю, даже после той схизмы, что отлучила меня от
его маленькой церкви, из­за чего я вижусь с ним гораздо реже339
. В конечном счете я
отношусь с определенным уважением к этому преподавателю коллежа, прекрасно­
му оратору и весьма образованному человеку, и, признáюсь, очень трогательно вы­
глядит, что, в его­то возрасте и в теперешнем его состоянии — ведь за последние не­
сколько лет он ощутимо сдал, — он, по его же словам, вновь собирается “служить”.
Однако, в конечном итоге, доброе намерение — это одно, а талант — нечто иное;
Бришо же никогда талантом не обладал. Признаться, я разделяю его восхищение
известным величием, которое отличает нынешнюю войну. Но самое странное, что
у Бришо, с его слепым почитанием классической древности, не нашлось достаточ­
но сарказма для Золя, обнаруживающего в быту рабочих или в функционировании


72
Книга I. Текст
шахты больше поэзии, чем в исторических дворцах, либо для Гонкура, ставящего
Дидро выше Гомера и Ватто — выше Рафаэля; к тому же он не прекращает нам
повторять, что Фермопилы340 и даже Аустерлиц ничто по сравнению с Вокуа341
.
Впрочем, в этом случае публика, противостоявшая модернистам в вопросах лите­
ратуры и искусства, охотно следует за ними в вопросах войны, поскольку таков рас­
пространенный способ мыслить, а кроме того, слабые умы оказываются подавлены
не прекрасным, но масштабностью происходящего. Теперь слово “kolossal” пишут
только через “k”
342
, но ведь, по сути, то, перед чем преклоняются, действительно
колоссально. Кстати, в связи с Бришо: вы видели Мореля? Мне сказали, что он хочет
вновь встретиться со мной. Тогда ему остается лишь сделать первый шаг: я старше,
а поэтому и начинать должен не я.»
343
К несчастью, буквально назавтра — расскажем об этом, несколько забегая впе­
ред, — г ­н де Шарлю лицом к лицу столкнулся на улице с Морелем, и тот, взяв его
под руку и дабы возбудить его ревность, принялся рассказывать более или менее
правдивые истории, но, заметив проходившего товарища, попрощался с растеряв­
шимся г­ном де Шарлю, который, безумно надеясь на то, что Морель проведет се­
годняшний вечер с ним и не уйдет от него куда­нибудь еще, понадеялся, что бро­
шенная им угроза: «Берегись, я отомщу» — конечно, он никогда не осуществил бы
ее — вынудит Мореля остаться, однако тот, посмеиваясь, похлопывая по спине и
обнимая за талию своего удивленного приятеля, все­таки покинул барона.
Слова, сказанные мне г­ном де Шарлю и касавшиеся Мореля, безусловно, свиде­
тельствовали о том, насколько любовь — а любовь барона, вероятнее всего, отлича­
лась постоянством — делает человека более доверчивым и менее гордым (и в то же
время наделяет его более сильным воображением и большей чувствительностью).
Но когда г­н де Шарлю добавил, что «этот мальчик потерял голову из­за женщин и
лишь о них и думает», он не мог себе представить, насколько верной была выска­
занная им мысль. Однако сказано это было из самолюбия и любви, а также — дабы
окружающие поверили, что у Мореля после привязанности к нему так никогда и не
возникали другие привязанности того же рода. Конечно, я этому совсем не верил,
поскольку был свидетелем того, о чем не ведал г­н де Шарлю, а именно, как Морель
за пятьдесят франков уступил одну из своих ночей принцу Германтскому344
. Идаже
когда Морель, сидя с товарищами на террасе кафе и глядя на проходящего мимо г­на
де Шарлю (исключение составляли те дни, когда, испытывая потребность в покая­
нии, он фактически оскорблял того, дабы иметь возможность с грустью сказать ему:
«Ах! простите, я признаю, что вел себя с вами отвратительно»), негромко покри­
кивал вместе с ними, показывал на него пальцем и издавал специфические звуки, с
тем чтобы поиздеваться над старым извращенцем, я был убежден, что совершалось
все это ради того, чтобы скрыть ведомую всеми ими игру, поскольку, будь любой из
этих публичных разоблачителей принят бароном с глазу на глаз, он сделал бы все,
чего только тот у него ни попросил. Однако я заблуждался. Если некое движение
души, отличавшееся своеобразием, и приводило к извращенности таких людей, как
Сен­Лу, бесконечно далеких от всего этого — а именно таким образом и обстоит
дело во всех социальных классах, — то движение в противоположном направлении
отвращало от соответствующих занятий тех, для кого они стали совершенно при­
вычными. У кого­то перемены происходили в результате возникновения запоздалых


10. Прогулка по ночному Парижу. Рассуждения де Шарлю...
73
угрызений совести религиозного характера или эмоций, испытанных во время про­
исходивших не так давно скандалов345
, либо из страха по поводу несуществующих
болезней, в которые их со всей искренностью заставляли поверить родственники,
зачастую служившие консьержами или камердинерами и действовавшие с неис­
кренностью ревнивых любовников, тем самым надеявшихся сохранить какого­ни ­
будь молодого человека только для себя, но в результате, наоборот, отталкивавших
его в равной степени как от себя, так и от других. Именно по этой причине бывший
лифтер из Бальбека ни за золото, ни за деньги больше не соглашался на предложе­
ния, казавшиеся ему теперь столь же опасными, что и предложения врага. Тот факт,
что Морель отказывал всем на свете без исключения, — по данному поводу г­н де
Шарлю, сам не подозревая о том, высказал истинную правду, одновременно как под­
тверждавшую его иллюзии, так и разрушавшую его надежды, — проистекал из того,
что, покинув г­на де Шарлю, он через два года влюбился в одну женщину, с которой
и жил в настоящее время и которая, обладая более сильной, чем он, волей, сумела
принудить его к абсолютной верности. До такой степени, что Морель, за пятьдесят
франков проведший ночь с принцем Германтским в те времена, когда г­н де Шарлю
давал ему немало денег, теперь не согласился бы ни на то же самое, ни на что­либо
совершенно иное, чем бы оно ни было, если бы ему предложили даже пятьдесят
тысяч. В силу отсутствия у него чести и бескорыстия его «жена» внушила ему опре­
деленное представление об уважении к человеку, благодаря чему он не постеснялся
дойти до бравады и похвальбы по поводу того, что ему плевать на все деньги мира,
если их получение оказывается связанным с определенными условиями. Так, игрой
с различными психологическими законами в процессе развития рода человеческого
удается компенсировать все то, что в силу избытка или дефицита в том или ином
отношении привело бы к его уничтожению. Таким же образом дело обстоит и в
мире цветов, где та же самая, выявленная Дарвиным, мудрость регулирует способы
оплодотворения, последовательно противопоставляя их друг другу346
.
«Кроме того, существует одна странная вещь, — добавил г­н де Шарлю пискля­
вым голоском, моментами прорезавшимся у него. — Я слышу, как люди, ежедневно
имеющие необыкновенно счастливый вид и пьющие великолепные коктейли, за­
являют, что они не смогут дотянуть до конца войны, что их сердца не выдержат, что
они не способны думать ни о чем другом и что их смерть будет мгновенной. Но самое
удивительное, что именно так и происходит в действительности. Очень любопытно!
В пище ли тут дело — ведь они поглощают только плохо приготовленную еду, —
или в том, что, пытаясь продемонстрировать свое рвение, они впрягаются в совер­
шенно бесполезную работу, разрушающую тот распорядок, соблюдение которого их
поддерживало? Как бы то ни было, но я констатирую, что вызывает удивление число
странных и неожиданных, по крайней мере для самого покойного, смертей. Я не
знаю, говорил ли я вам, что Норпуа в восторге от этой войны. Но до чего же у него
странная манера рассуждать о ней! Прежде всего, заметили ли вы стремительный
рост новых выражений, которые, становясь затертыми в результате каждодневного
употребления, — ибо Норпуа действительно неутомим, и я полагаю, что вторую
молодость он обрел благодаря смерти моей тети Вильпаризи347
, — немедленно за­
мещаются другими расхожими фразами? Я помню, прежде вы развлекались тем,
что фиксировали языковые формы, которые возникали, какое­то время использова­


74
Книга I. Текст
лись, а затем исчезали, например: “тот, кто сеет ветер, пожнет бурю”, “собаки лают,
а караван идет”, “обеспечьте мне порядок в политике, а я обеспечу вам порядок в
финансах, — говаривал барон Луи”, “имеются симптомы, признавать которые тра­
гическими было бы преувеличением, но принимать всерьез вполне уместно”, “рабо­
тать на короля Пруссии” (последнее выражение, впрочем, возродилось, и это было
неизбежно)348
. Это еще что, а сколькие из них, увы! умерли прямо на моих глазах349!
У нас еще были и такие, как “клочок бумаги”, “хищные империи”, “знаменитая
Kultur, которая заключается в том, чтобы убивать беззащитных женщин и детей”,
“как говорят японцы, победа достается тому, кто умеет терпеть на четверть часа
дольше, чем другой”, “германо­туранцы”, “научное варварство”, “если мы хотим
выиграть войну, в соответствии с сильным выражением г­на Ллойд Джорджа”, —
наконец, все просто невозможно перечислить: здесь и “боевой дух армии”, и “му­
жество войск”. Под влиянием войны даже синтаксис милейшего Норпуа претерпел
столь же глубокие изменения, что и изготовление хлеба либо скорость движения
общественного транспорта. Заметили ли вы, что этот милейший человек, стремя­
щийся выдать свои желания за истину, чья реализация недалека от осуществления,
все же не осмеливается использовать будущее время, строгое и простое, опасаясь
подвергнуться риску быть опровергнутым ходом событий, а в качестве знака этого
времени применяет глагол “мочь”
350
?» Я признался г­ну де Шарлю, что не совсем
понимаю, что тот хотел этим сказать.
Здесь следует заметить, что герцог Германтский ни в коей мере не разделял
пессимизм своего брата. К тому же он был в той же мере англофилом, в какой
г­н де Шарлю являлся англофобом351
. Наконец, он считал г­на Кайо предателем,
который тысячу раз заслуживал расстрела352
. Когда его брат требовал у него до­
казательств этого предательства, г­н де Германт отвечал, что если бы осуждать
следовало только тех людей, которые подписали бумагу со словами «я предал», то
за такое преступление, как предательство, не наказывали бы никогда. А поскольку
у меня больше не будет возможности вернуться к этому вопросу, я отмечу также,
что двумя годами позже герцог Германтский, вдохновленный наичистейшим анти­
кайотизмом, встретил замечательно образованную чету — английского военного
атташе и его жену, с которыми сошелся столь же близко, что и с тремя очарова­
тельными дамами в период рассмотрения дела Дрейфуса353
,испервыхжедней
был поражен, услышав, что в разговорах о Кайо, осуждение которого он считал
неизбежным, а преступление — очевидным, образованная и очаровательная чета
говорит: «Но он, вероятно, будет оправдан: ведь против него нет абсолютно ниче­
го». Г­н де Германт попытался сослаться на то, что, давая свои показания и глядя
на ошеломленного Кайо, г­н де Норпуа говорил: «Вы французский Джолитти, да,
г­н Кайо, вы французский Джолитти354». Но образованная и очаровательная чета
улыбнулась и, желая выставить г­на де Норпуа в смешном виде, привела доказа­
тельства его слабоумия и добавила в заключение, что, как писала «Фигаро», он
сказал это «ошеломленному г­ну Кайо», однако на самом деле сидевший перед
ним г­н Кайо, вероятнее всего, сам подтрунивал над ним. И герцог Германтский
поспешил изменить свое мнение. Признание подобного рода перемены результа­
том влияния какой­то англичанки не выглядело бы чем­то чрезвычайным, отно­
сись данное пророчество даже к 1919 г., когда англичане называли немцев не иначе


10. Прогулка по ночному Парижу. Рассуждения де Шарлю...
75
как гуннами, а для виновных требовали жестокого наказания. Но ведь их мнения
также изменились, и нынче ими было бы одобрено любое решение, способное
опечалить Францию и оказать помощь Германии355
.
Однако я вновь возвращаюсь к г­ну де Шарлю: «Ну да, — ответил он на мое при­
знание по поводу того, что я не понимаю его, — ну да, ведь “мочь”
356
в статьях Нор­
пуа — это знак будущего, то есть знак желаний Норпуа, а также, впрочем, и наших, —
добавил он, возможно, не совсем искренно. — Вы, конечно, понимаете, что если бы
слово “мочь” не стало простым знаком будущего, то было бы понятно, по крайней
мере, что в качестве подлежащего при этом глаголе могла бы выступать какая­ни ­
будь страна. Например, каждый раз когда Норпуа говорит: “Америка не смогла бы
оставаться безучастной к этим повторяющимся насильственным действиям по от­
ношению к «праву»” и “двуглавая монархия357 не смогла бы избежать раскаяния”,
становится ясно, что такие фразы выражают желания Норпуа (в той же мере что и
мои и ваши), но глагол, в конце концов, способен еще, несмотря ни на что, сохранять
весь свой прежний смысл, ибо страна может “мочь”, Америка может “мочь”, даже
“двуглавая” монархия может “мочь” (несмотря на ее вечно “недостаточное внима­
ние к психологии”). Но сомнения уже недопустимы, когда Норпуа пишет: “Эти си­
стематические опустошения не смогли бы убедить нейтральные страны”, “регион
Озер358 не смог бы избежать того, что в скором времени окажется в руках союзни­
ков”, “результаты этих выборов в нейтральных странах359 не смогли бы отражать
мнения значительного большинства населения государства”. Ведь совершенно оче­
видно, что и эти опустошения, и эти регионы, и эти результаты выборов суть вещи
неодушевленные, которые не способны “мочь”. Подобной формулировкой Норпуа
лишь выдвигает нейтральным странам определенное требование (выполнять кото­
рое они, кажется, не собираются, что я с сожалением констатирую) отказаться от
нейтралитета, а региону озер360
—
больше не принадлежать “бошам” (г­н де Шарлю
произносил слово “бош” с той же смелостью, с какой некогда в бальбекском трамвае
разглагольствовал о мужчинах, не испытывающих влечения к женщинам361).
Кстати, заметили ли вы ту хитрость, на которую с 1914 г. постоянно пускается
Норпуа в начале своих статей, посвященных нейтральным странам? Прежде всего
он заявляет, что Франция, разумеется, не должна вмешиваться в политику Италии
(или Румынии, или Болгарии и т. д.). Эти державы, обладая полной независимостью
и сообразуясь исключительно с национальными интересами, сами должны прини­
мать решение, следует ли им отказываться от своего нейтралитета, или нет. Но если
подобного рода заявления, которыми открываются эти статьи (это то, что прежде
назвали бы введением), со всей очевидностью свидетельствуют о незаинтересован­
ности автора, то следующие за ними в целом гораздо в меньшей степени являются
таковыми. “Во всяком случае, — уже по существу дела продолжает Норпуа, — со ­
вершенно очевидно, что материальную выгоду из разворачивающейся борьбы из­
влекут лишь те государства, которые будут стоять на стороне права и справедливо­
сти. Невозможно ожидать, что союзники, даруя территории, откуда на протяжении
веков несутся стоны их угнетенных братьев, таким образом будут предоставлять
компенсацию народам, которые, придерживаясь политики наименьшего сопротив­
ления, не станут поставлять им на службу свои вооруженные силы.” Но это лишь
первый шаг, сделанный в направлении окончательной рекомендации по вопросу о


76
Книга I. Текст
вмешательстве, и теперь ничто не остановит Норпуа: это уже не просто отдельный
принцип, это целая эпоха вмешательства, по поводу которой он и дает все менее и
менее завуалированные советы. “Конечно, — говорит он, совершая поступок, кото­
рый сам назвал бы фарисейским, — самим Италии и Румынии надлежит выбирать
благоприятный момент и те формы, использование которых с целью вмешательства
было бы для них приемлемо. Тем не менее они должны понимать, что, слишком
долго прибегая к уверткам, рискуют упустить этот момент. Стук копыт русской ка­
валерии уже вызывает дрожь у Германии, преследуемой невыразимым страхом. До­
статочно очевидно, что народы, бросившиеся помогать лишь тогда, когда уже за­
брезжила ослепительная заря победы, не получат никакого права на подобную
компенсацию, на которую, поспешив, они еще могли бы... — и т. д.” Это как в теа­
тре, когда говорят: “Последние оставшиеся билеты скоро будут распроданы. К све­
дению опоздавших!”. Данное рассуждение тем более глупо, что Норпуа повторяет
его каждые шесть месяцев и периодически говорит про Румынию: “Для Румынии
настало время понять, хочет ли она воплотить в жизнь свои национальные чаяния,
или нет362
. Но если она подождет еще, велик риск, что в конце концов будет слишком
поздно”. Однако на протяжении тех трех лет, что он это говорит, не только еще не
наступило то самое “слишком поздно”, но и число предложений, сделанных Румы­
нии, не прекращало возрастать. А поскольку договор, связывавший Грецию и Сер­
бию, так и не был выполнен, он точно так же приглашает Францию вмешаться в
дела Греции в качестве державы­гаранта и т. д.
363
Итак, скажите по правде: если бы
Франция не была в состоянии войны и не добивалась поддержки Греции либо ее
доброжелательного нейтралитета, возникла ли бы у нее в таком случае идея вмеша­
тельства в качестве державы­гаранта? А нравственное чувство, подталкивающее ее
к протесту в связи с тем, что Греция не выполнила свои обязательства перед Серби­
ей, не молчит ли оно, когда речь заходит о столь же очевидном нарушении со сторо­
ны Румынии и Италии, которые, так же как и Греция, — как я полагаю, не без осно­
ваний, — не выполнили своих обязательств (к тому же менее жестких и
разнообразных, что бы там ни говорили) в качестве союзников Германии364? Истина
состоит в том, что люди смотрят на все глазами своей газеты, и как могло бы быть
по­иному, если сами они не знают ни людей, ни событий, о которых идет речь? Во
времена Процесса, который столь странным образом увлекал вас365
, в эпоху, от кото­
рой, как принято говорить, мы отделены веками, — ибо философы войны придер­
живаются точки зрения, что все связи с прошлым разорваны, — я был поражен, на­
блюдая, как члены моей семьи выражали свое уважение антиклерикально
настроенным бывшим коммунарам, которых их газета представляла как антидрей­
фусаров, и позорили генерала, человека благородного происхождения и католика, но
оказавшегося ревизионистом366
. И я не менее поражен тем, что все французы испы­
тывают отвращение к императору Францу­Иосифу, к которому они относились с
уважением, и не без оснований, — в этом я могу вас заверить, поскольку прекрасно
его знаю: он же общается со мной по­родственному. Ах! я ему не писал с начала во­
йны, — добавил он таким тоном, будто смело признавал свою ошибку, за которую, в
чем он был уверен, его не могли осудить. — Ну да, я написал ему в первый год, и
всего один раз. Но чего вы хотите, это совсем не сказывается на моем уважении к
нему; однако у меня здесь много молодых родственников, которые сражаются в на­


10. Прогулка по ночному Парижу. Рассуждения де Шарлю...
77
ших войсках, и они отнеслись бы крайне негативно — я это точно знаю — к тому
факту, что я поддерживаю постоянную переписку с главой государства, находящего­
ся с нами в состоянии войны. Ну и что? пусть меня осуждает, кто хочет, — добавил
он, будто специально подставляя себя под мои упреки, — но я не хочу, чтобы пись­
мо, подписанное Шарлю, было бы в настоящее время получено в Вене. Главное, за
что я осуждаю старого монарха, заключается в том, что вельможа его ранга, глава
одного из старейших и наиболее знаменитых семейств Европы, позволил этому мел­
копоместному дворянину — впрочем, очень умному, но в конце концов простому
выскочке, Вильгельму Гогенцоллерну, — руководить собой367
. А ведь это отнюдь не
наименьшая из шокирующих аномалий продолжающейся войны.» И поскольку,
вновь встав на точку зрения дворянства, по большому счету доминировавшую в
его представлениях, г­н де Шарлю скатился к совершеннейшему ребячеству, он
сказал мне — причем тем же тоном, каким рассуждал о Марне или Вердене, — что
существуют вещи фундаментальные и очень любопытные, которыми не должен
пренебрегать тот, кто будет писать историю этой войны. «Так, например, — сказал
он мне, — все до такой степени пребывают в неведенье, что никто не заметил одну
достаточно примечательную вещь: великий магистр Мальтийского ордена, являю­
щийся настоящим бошем368
, продолжает жить в Риме, где в качестве великого ма­
гистра нашего ордена пользуется привилегией экстерриториальности. Это инте­
ресно», — добавил он с таким видом, словно хотел мне сказать: «Вы понимаете,
что, встретив меня, отнюдь не потеряли сегодняшний вечер». Я его поблагодарил,
а он принял вид скромного человека, не требующего платы за свои услуги. «Так о
чем это я вам говорил? Ах да, о том, что люди теперь ненавидят Франца­Иосифа,
следуя на поводу у своих газет. В своем отношении к королю Греции Константину
и царю Болгарии публика неоднократно склонялась то к неприязни, то к симпатии,
потому что им постоянно говорили, будто те становились то на сторону Антанты,
то, как их называет Бришо, Центральных империй369
. Это напоминает постоянно
повторяемую Бришо мысль о том, что “час Венизелоса вот­вот пробьет”. Я не со­
мневаюсь, что г­н Венизелос является чрезвычайно способным государственным
деятелем, но кто нам сказал, что греки желают того же, что и он370? Он хотел, го­
ворят нам, чтобы Греция выполняла свои обязательства по отношению к Сербии.
Но еще нужно понять, что это были за обязательства и были ли они более широки­
ми, чем те, что сочли возможным нарушить Италия и Румыния. Из­за того, каким
образом Греция выполняет свои договоры и насколько она уважает свою конститу­
цию, у нас возникает проблема, которой не существовало бы, не касайся это на­
ших интересов. Если бы не было войны, считаете ли вы, что державы­“гаранты”
уделили ли бы внимание роспуску парламента371? Я просто вижу, что короля Гре­
ции последовательно лишают всех имеющихся у него видов поддержки, дабы
иметь возможность вышвырнуть его либо заключить в тюрьму в тот день, когда он
останется без армии, способной его защищать. Я вам сказал, что публика судит о
короле Греции и о царе болгар лишь по газетам. А как могли бы они судить о них
иначе, чем по газетам, если они с ними не знакомы? Я же видел их множество раз,
а Константина Греческого, который был подлинным чудом, я прекрасно знал, ког­
да он был диадохом372
. Я всегда полагал, что император Николай испытывал те­
плые чувства к нему. Без задних мыслей, безусловно373
. Принцесса Христиана374


78
Книга I. Текст
говорила об этом открыто, однако она злюка. Что же касается царя болгар, то это
плут чистейшей воды, настоящий зазывала375
, но очень умен и человек замечатель­
ный. Он очень меня любит.»
Когда г­н де Шарлю, который мог быть очень приятным в общении, обращался
к этой теме, то становился просто отвратительным. Его рассуждения по этому по­
воду были окрашены тем чувством самодовольства, которое вызывает раздражение
даже тогда, когда какой­нибудь больной человек постоянно заставляет вас призна­
вать наличие у него крепкого здоровья. Я часто думал о том, что верные, ехавшие
в пригородном поезде Бальбека376 и всегда жаждавшие признаний, от которых он
уклонялся, вероятно, не смогли бы вынести подобного выставления напоказ какой­
либо мании и ощущали бы от этого некое беспокойство, нехватку воздуха, будто на­
ходясь в комнате больного или морфиниста, вытаскивающего при вас свой шприц,
и сами положили бы конец столь желанным для них, как им казалось, признаниям.
Более того, всеобщее раздражение вызывали его обвинения, адресованные всем, но
зачастую, пожалуй, не подкреплявшиеся какими­либо доказательствами и к тому же
высказывавшиеся тем, кто исключал себя из той особой категории людей, к которой,
как было хорошо известно, принадлежал он сам и с большой охотой относил дру­
гих. Наконец, он, такой умный, придумав для себя в связи с этим какую­то жалкую
и куцую философию (в ее основании, возможно, лежала толика тех любопытных
фактов, которые удавалось обнаружить в «жизни» Суану377) и объясняя все особы­
ми обстоятельствами — к чему прибегают всегда, когда попустительствуют своим
порокам, — отнюдь не ощущал себя униженным, но испытывал высшую степень
самодовольства. Так, он, человек степенный и благородный, с наивной улыбкой
произносил следующую фразу: «Поскольку серьезные подозрения того же рода вы­
сказываются в адрес Фердинанда Кобургского по поводу его отношений с импера­
тором Вильгельмом378
, постольку это могло стать причиной, по которой царь Фер­
динанд принял сторону “империй­хищников”. Еще бы, ведь по сути дела все очень
понятно: мы снисходительны к сестре и не отказываем ей ни в чем. Я нахожу, что
это было бы прекрасным объяснением причин заключения альянса между Болгари­
ей и Германией». И г­н де Шарлюc долго смеялся над этим глупым объяснением, как
если бы действительно находил его изобретательным; однако, даже основанное на
верных фактах, оно представлялось столь же ребячливым, что и размышления г­на
де Шарлю о войне, когда он судил о ней, как какой­нибудь феодал или рыцарь орде­
на святого Иоанна Иерусалимского379
. Впрочем, закончил он гораздо более точным
замечанием: «Удивительно то, — сказал он, — что публика, которая судит о лю­
дях и о вопросах, касающихся войны, лишь по газетам, убеждена, что ее суждения
самостоятельны».
<11. Два отступления, посвященные г-же де Форшвиль и отношению г-жи
Вердюрен к Бришо.> И в этом г­н де Шарлю был прав. Мне рассказывали, что
стоило понаблюдать за г­жой де Форшвиль в те моменты когда она, испытывая
внутренние колебания, погружалась в полное молчание, — это напоминало состо­
яния, потребность в которых возникает в связи с необходимостью не только выра­
зить, но и сформулировать собственное мнение, — прежде чем произнести глубоко
проникновенным голосом: «Нет, я не думаю, что они возьмут Варшаву»; «у меня
такое впечатление, что вторую подобную зиму нам не пережить»; «чего бы я не хо­


11. Два отступления, по священные г­же де Форшвиль...
79
тела, так это непрочного мира»; «если вы настаиваете, то я скажу: меня пугает пар­
ламент»; «нет, я все же надеюсь, что можно будет прорваться». Чтобы высказать
это, Одетта принимала проказливый вид и всячески усиливала его, когда говорила:
«Я не утверждаю, что немецкие армии плохо сражаются, но им не хватает того, что
называют лихостью». Произнося слово «лихость» (и даже просто «боевитость»),
она будто что­то перемешивала рукой и одновременно подмигивала, подобно тому
как поступили бы мальчишки, состоящие на побегушках у живописца и употре­
бляющие расхожее в данной мастерской словцо. В ее собственной речи в боль­
шей степени, чем всегда, слышались нотки восхищения англичанами, которых она
уже называла «наши верные союзники», не будучи обязанной, как раньше, до­
вольствоваться такими выражениями, как «наши соседи, живущие по ту сторону
Ла­Манша» или, самое большее, «наши друзья­англичане»380
. Излишне напоми­
нать, что она не упускала возможности по любому случаю использовать выра­
жение fair play381
, дабы подчеркнуть, что англичане считали немцев нечестными
игроками и «что нужно было выиграть войну, как говорят наши смелые союзни­
ки». Более того, со всем тем, что касалось английских солдат, она связывала, хотя
и довольно неуклюже, имя своего зятя, который получал удовольствие от тесного
общения как с австралийцами, так и с шотландцами, новозеландцами и канадца­
ми. «Мой зять Сен­Лу теперь знает арго всех храбрых tommies, умеет заставить
слушать свои рассуждения о том, что творится в наиболее далеких dominions, и
устанавливает близкие отношения как с генералом — командующим базой, так и
с самым скромным private382
.»
Да будет мне дозволено после отступления, посвященного г­же де Форшвиль и
сделанного в то время, когда я бок о бок с г­ном де Шарлю спускался по бульварам,
предпринять еще одно, более длинное, но полезное с точки зрения полноты описа­
ния того времени и взаимоотношений г­жи Вердюрен и Бришо. Действительно,
если бедняга Бришо подвергался столь безжалостному осуждению со стороны г­на
де Шарлю (поскольку последний был одновременно человеком очень тонким и бо­
лее или менее неосознанно — германофилом), то Вердюрены обращались с ним еще
хуже. Они, без сомнения, были шовинистами, в силу чего статьи Бришо, которые
все­таки были написаны не хуже, чем те, что обычно доставляли удовольствие г­же
Вердюрен, должны были бы вызывать у них восхищение. Однако здесь прежде все­
го следует напомнить о том, что, возможно, уже в Ла­Распельер Бришо из великого
человека, каковым он прежде казался Вердюренам, начал превращаться в их глазах
если и не в козла отпущения, подобно Саньету, то, по крайней мере, в объект их
плохо скрытых насмешек383
. Тем не менее в то время он еще оставался верным среди
верных, что обеспечивало ему какую­то часть преимуществ, по умолчанию пред­
усмотренных статусом всех членов­основателей маленькой группки либо тех, кто
примкнули к ней. Но по мере того как — то ли под влиянием войны, то ли благодаря
быстроте столь надолго задержавшейся и наконец­то произошедшей кристаллиза­
ции384 некоей элегантности, всеми необходимыми и остававшимися невидимыми
элементами которой на протяжении длительного времени была насыщена атмосфе­
ра салона Вердюренов, — последний оказался открытым новому миру, а верные,
первоначально являвшиеся для этого мира наживкой, закончили тем, что понемногу
стали превращаться в простых приглашенных, некий параллельный процесс затро­


80
Книга I. Текст
нул и Бришо. Несмотря ни на Сорбонну, ни на Институт385 его известность до войны
не выходила за пределы салона Вердюренов. Когда же он начал почти ежедневно
писать статьи, с одной стороны, отмеченные тем ложным блеском, каковой ранее,
расточительствуя ради верных, он столь часто придавал собственным рассуждени­
ям, а с другой — насыщенные реальной эрудицией, которую, как настоящий вы­
пускник Сорбонны, он и не пытался скрыть, облекая ее с этой целью в какие­то за­
нятные формы, «высший свет» оказался буквально ослеплен им. В кои­то веки раз
он все­таки оказывал покровительство человеку далеко не бездарному и способно­
му привлекать внимание плодовитостью своего ума и богатствами памяти. В то вре­
мя как три герцогини собирались провести вечер у г­жи Вердюрен, три другие оспа­
ривали друг у друга честь пригласить к себе на ужин великого человека,
принимавшего приглашение одной из них и чувствовавшего себя тем более свобод­
ным, что г­жа Вердюрен, раздраженная успехом, вызванным в Сен­Жерменском
предместье его статьями, позаботилась о том, чтобы ни в коем случае не принимать
у себя г­на Бришо в те дни, когда у нее должна была присутствовать некая блиста­
тельная особа, с которой он пока не был знаком, но которая обязательно поспешила
бы приблизить его к себе. В результате вышло так, что журналистика (а именно в
этой области Бришо в общем­то довольствовался тем, что с большим опозданием,
но с почестями и в обмен на великолепное вознаграждение отдавал то, что проматы­
вал всю свою жизнь в салоне Вердюренов, причем бесплатно и оставаясь никому не
известным, ибо его статьи, в силу его речистости и учености, стоили ему не буль­
ших трудов, чем участие в непринужденной болтовне) едва не принесла ему, а в
какой­то момент даже показалось, что все­таки принесла, неоспоримую славу...
если бы не г­жа Вердюрен. Конечно, статьи Бришо были далеко не столь замеча­
тельными, как это считалось в свете. Под педантизмом эрудита постоянно прогля­
дывала чисто человеческая пошлость. И в одном ряду с образами, которые не пре­
тендовали на выражение чего­либо особенного («немцы больше не смогут смотреть
в лицо статуе Бетховена»; «Шиллер должен был бы перевернуться в гробу»; «черни­
ла, которыми был парафирован нейтралитет Бельгии, не успели высохнуть»; «Ле­
нин говорит, а сказанное им разносит степной ветер»), находились и такие триви­
альности, как «двадцать тысяч заключенных — это солидно; наше командование
должно быть бдительным; мы хотим победить — и никаких гвоздей!». Но вместе с
тем — сколько знаний, сколько ума, какие верные суждения! Тем не менее г­жа Вер­
дюрен никогда не начинала чтение статьи Бришо, не испытывая предваряющего его
удовольствия от мысли, что сейчас же найдет в ней что­то нелепое, и читала ее с
неусыпным вниманием, дабы быть уверенной в том, что ничего не упустила. К со­
жалению, невозможно спорить, что нечто подобное встречалось там и в самом деле.
Иной раз оно обнаруживалось совершенно неожиданно. Самая удачная цитата из
действительно не слишком известного автора или, по меньшей мере, произведения,
на которое ссылался Бришо, интерпретировалась как подтверждающая наличие у
него самого невыносимого педантизма, и г­жа Вердюрен с нетерпением ожидала
начала ужина, надеясь вызвать взрывы хохота у своих сотрапезников. «Итак, каково
ваше мнение о сегодняшней статье Бришо? Встретив в ней цитату из Кювье386
,япо­
думала о вас. Честное слово, я полагаю, что он сходит с ума.» «Я этого еще не чи­
тал», — сказал Котар. «Как, вы еще это не прочли? Но вы и представить себе не


11. Два отступления, по священные г­же де Форшвиль...
81
можете, от какого наслаждения вы отказываетесь. Иными словами, это до смерти
смешно.» И довольная в глубине души тем, что, поскольку кто­то еще не прочитал
статью Бришо, ей представилась возможность самой обнародовать содержащиеся в
ней нелепости, г­жа Вердюрен просила метрдотеля принести «Le Temps»387 и сама
читала громко вслух, с особой напыщенностью произнося самые простые фразы.
После ужина эта антибришотистская кампания, хотя уже и с притворной сдержан­
ностью, продолжалась весь вечер. «Я не говорю об этом излишне громко, потому
что боюсь, что там, — говорила она, указывая на графиню Моле, — не придут от
этого в восторг. Светские люди более наивны, чем принято думать.» Г­жа Моле, ко­
торой старались дать понять, говоря для этого достаточно громко, что речь шла о
ней, и одновременно демонстративным понижением голоса пытались показать, что
не хотели бы быть ею услышанными, вероломно отрекалась от Бришо, хотя на са­
мом деле сравнивала его с Мишле388
. Она признавала правоту г­жи Вердюрен, но,
дабы все­таки завершить разговор тем, что казалось ей неоспоримым, говорила:
«Однако пишет он хорошо, и этого у него отнять нельзя». «И вы, вы находите, что
это хорошо написано? — спрашивала г­жа Вердюрен, — а я считаю, что написано
это по­свински», — и подобная смелость заставляла светских людей смеяться тем
сильнее, что г­жа Вердюрен, как бы напуганная словом «по­свински», произносила
его шепотом и прижимая руку к губам. Ее ярость, направленная против Бришо, воз­
растала еще больше в связи с тем, что тот совершенно наивно демонстрировал
всем, — даже невзирая на приступы дурного настроения, каждый раз вызываемые у
него действиями цензуры, когда та, как говорил он, верный своей привычке употре­
блять новые слова, дабы показать, что он был не только университетским препода­
вателем, «вымарывала»389 часть его статьи, — какое удовлетворение приносит ему
успех. Г­жа Вердюрен не позволяла себе показывать ему слишком явно — если не
считать ее угрюмого вида, который, безусловно, послужил бы предупреждением
для человека более проницательного, — что она ни во что не ставила написанное
Шошотом390
. Лишь однажды она заявила ему, что его ошибка заключается в слиш­
ком частом употреблении местоимения «я». Действительно, у него выработалась
привычка злоупотреблять им, — и прежде всего потому, что, будучи преподавате­
лем, он постоянно пользовался такими выражениями, как «я согласен, что» или
даже «я охотно признаю, что», «я допускаю, что»: «Я допускаю, что безмерное раз­
растание фронтов вынуждает — и т. д.», а в особой степени в силу того, что он,
бывший воинствующий антидрейфусар, учуявший германские приготовления за­
долго до войны, очень часто считал возможным написать нечто в таком роде: «Еще
в 1897 г. я изобличал», «я предупреждал в 1901 г.», «я предупреждал в своей малень­
кой брошюрке, сегодня ставшей раритетом (habent sua fata libelli391)», — и эта при­
вычка впоследствии закрепилась. Он густо покраснел в ответ на замечание г­жи
Вердюрен — замечание, сделанное раздраженным тоном. «Вы правы, мадам. Некто,
любивший иезуитов не больше г­на Комба392
, еще не заполучившего предисловия к
своей книге, написанного нашим добрым мэтром — представителем восхититель­
ного скептицизма Анатолем Франсом, который, если я не ошибаюсь, был моим про­
тивником... еще до потопа как­то сказал, что “я” всегда вызывает ненависть393
.»С
того времени Бришо стал заменять «я» безличным оборотом, который, тем не менее,
не мешал читателю заметить, что автор имел в виду себя самого, занимался этим


82
Книга I. Текст
бесконечно, комментировал даже самые незначительные из написанных им фраз и
строил свою статью на сплошном отрицании, находясь под постоянным прикрыти­
ем этого безличного оборота. Например, говоря, пусть даже в какой­то другой ста­
тье, что немецкие армии утратили свою силу, Бришо начинал так: «Здесь отнюдь не
скрывают правды. Было сказано, что немецкие армии утратили свою воинскую до­
блесть. Но нельзя сказать, что они более воинской доблестью не обладают. Еще с
меньшей вероятностью кто­нибудь напишет, что у них больше нет никакой воин­
ской доблести. В равной мере никто не скажет, что территория захвачена, если на
самом деле это не так, и т. д.» Короче говоря, всего лишь формулируя то, чего бы он
никогда не сказал, напоминая обо всем, о чем он говорил несколько лет назад, а так­
же о том, что говорили большее или меньшее число веков назад Клаузевиц, Жомини,
Овидий, Аполлоний Тианский394 и др., Бришо мог бы легко набрать материал для
объемного тома. И сейчас следует пожалеть, что этот том так и не был опубликован,
ибо его статьи, столь насыщенные в содержательном плане, теперь трудно отыскать.
Представители Сен­Жерменского предместья, которых отчитывала г­жа Вердюрен,
поддерживали звучавшие в ее доме насмешки над Бришо, однако, покинув кланчик,
сразу же принимались восхищаться им. Позже, правда, издевательства над Бришо,
подобно тому как до того — восхищение им, вошли в моду, и даже те дамы, которые,
читая его статьи, втайне бывали ослеплены им, в чьем­нибудь присутствии прини­
мались его осмеивать, дабы не выглядеть менее утонченными, чем другие. В клан­
чике никогда не говорили о Бришо больше, чем в то время, но говорили с насмеш­
кой. Критерием же оценки умственных способностей новичка стали считать его
мнение о статьях Бришо; и если его первый ответ бывал неудовлетворительным, то,
не упуская удачного случая, все старались научить его, как следует распознавать
умных людей.
<12. Прогулка по ночному Парижу. Рассуждения де Шарлю о текущем мо-
менте (окончание). Де Шарлю и Морель.> «В конце концов, мой бедный друг,
все это ужасает, и перед нами нечто гораздо большее, чем просто скучные статьи,
вызывающие глубокое сожаление. Сейчас ведутся разговоры о вандализме, об
уничтоженных статуях. Но разве уничтожение стольких замечательных молодых
людей, являвшихся ни с чем не сравнимыми многоцветными статуями, не являет­
ся также вандализмом? Разве какой­нибудь город, в котором больше не останется
красивых людей, не будет подобен городу, в котором разбиты все скульптуры?
Какое удовольствие я могу получить от посещения ресторана, когда меня там
обслуживают поросшие мхом старые шуты, похожие на отца Дидона395
,илиже
женщины в монашеских чепцах, наводящие на мысль, что я нахожусь в «Буйон
Дюваль»396? Именно так, мой дорогой; и я полагаю, что имею право это говорить,
поскольку прекрасное — это в любом случае прекрасное, воплощенное в живой
материи. Ничего себе удовольствие — быть обслуживаемым рахитичными суще­
ствами в очках, по лицу которых легко можно установить причину их освобожде­
ния от воинской службы! Поэтому, если вы сейчас, находясь в ресторане, захотите,
чтобы ваш взгляд насладился внешностью красивого человека, то вопреки тому,
как все это происходило прежде, вам следует вести поиск не среди обслуживаю­
щих вас официантов, а среди обслуживаемых ими посетителей. Однако прислугу,
хотя она часто меняется, можно увидеть вновь, а поди узнай, кто этот английский


12. Прогулка по ночному Парижу. Рассуждения де Шарлю... (окончание)
83
лейтенант, который, возможно, появился здесь в первый раз, и когда он опять при­
дет сюда: ведь вполне вероятно, что завтра его убьют! Когда, как рассказывает
очаровательный и вызывающий восхищение автор «Клариссы» Моран397
, Август
Польский398 обменял один из своих полков на коллекцию больших китайских фар­
форовых ваз, он, на мой взгляд, совершил очень неудачную сделку. Подумайте
только, что большинство этих двухметроворостых ливрейных лакеев, ранее укра­
шавших монументальные лестницы особняков399 наших самых прекрасных подруг
и пошедших служить лишь постольку, поскольку им твердили, что война продлит­
ся не более двух месяцев, позже все были убиты. Ах! они ведь не представляли
себе, как представляю себя я, ни силы Германии, ни доблести прусской расы», —
несколько забывшись, добавил он.
А затем, заметив, что он излишне раскрыл свою точку зрения, продолжил: «Ис­
пытывая страх за Францию, я боюсь не столько Германии, сколько самой войны.
Люди, находящиеся в тылу, воображают, что война — это всего лишь гигантский
боксерский бой, за которым они могут следить издалека с помощью газет. Но все
это не имеет никакого отношения к реальности. Это болезнь, и когда кажется, что
ее удалось предотвратить в одном месте, она заявляет о себе в другом. Сегодня ос­
вободят Нуайон400
, завтра не будет ни хлеба, ни шоколада, а послезавтра у того, кто
считал, что находится в полной безопасности, и согласился бы в случае необходи­
мости получить пулю — чего он не мог себе вообразить, — голова пойдет кругом,
когда он прочтет в газетах, что подлежит призыву. Что же касается исторических
памятников, то исчезновение даже столь уникального в силу присущих ему качеств
шедевра, как Реймс401
, не привело бы меня в такой ужас, как вид огромного количе­
ства уничтоженных ансамблей, придававших особую назидательность и очарование
самой скромной французской деревушке».
Я тотчас же подумал о Комбре, и, поскольку прежде считал, что упаду в глазах
г­жи де Германт, признавшись в том, сколь скромным было положение, которое зани­
мала там моя семья, я спрашивал себя, не стало ли это уже известно Германтам и г­ну
де Шарлю — от Леграндена, Суана, Сен­Лу либо Мореля. Поэтому даже подобное
умолчание было для меня менее тягостным, чем какие­либо объяснения, обращенные
в прошлое. Я желал лишь одного: чтобы г­н де Шарлю не завел разговор о Комбре.
«Я не хочу сказать ничего плохого об американцах, сударь, — продолжал он, —
как представляется, их великодушие неисчерпаемо; но поскольку в этой войне у
оркестра не было руководителя, каждый ее участник присоединялся к танцующим
через большой промежуток времени после своего предшественника, а американ­
цы начали лишь тогда, когда мы в некотором роде уже заканчивали, постольку они
вполне могут обладать тем пылом, который у нас за четыре года войны поостыл402
.
Еще до войны они любили нашу страну, наше искусство и очень дорого платили за
наши шедевры. И сейчас многие находятся у них. Однако именно это, как говаривал
г­н Баррес, лишенное корней искусство403 полностью противоположно тому, которое
придавало Франции очарование и привлекательность. Дворец способствовал тол­
кованию церкви, которая, в свою очередь будучи местом паломничества, помогала
истолковывать эпическую поэму. Я не собираюсь сверх меры хвалиться знатностью
моего происхождения и родственных связей, да, собственно говоря, и речь­то идет
вовсе не об этом. Но сравнительно недавно, для того чтобы уладить один денежный


84
Книга I. Текст
вопрос, я должен был, несмотря на некоторое охлаждение, возникшее между су­
пругами и мной, нанести визит моей племяннице Сен­Лу, которая живет в Комбре.
А ведь Комбре всегда был всего лишь маленьким городком, каких множество. Но
на некоторых витражах здесь представлены наши предки — в качестве дарителей,
а на других изображены наши семейные гербы. Была там у нас часовня, сохрани­
лись могилы. И эта церковь оказалась разрушенной французами и англичанами,
поскольку она служила немцам наблюдательным пунктом. В результате единство
уцелевшей истории и искусства, которое­то и было Францией, оказалось уничто­
женным; и это еще далеко не конец. Конечно, я не хочу показаться смешным и сопо­
ставлять, используя аргументы, имеющие чисто семейные основания, разрушение,
с одной стороны, церкви в Комбре, а с другой — собора в Реймсе, представлявшего
собой чудо готической архитектуры и естественным образом воспроизводившего
чистоту контуров античной статуи, или собора в Амьене. Я не знаю, отколота ли
в настоящее время поднятая рука святого Фирмина404
. Но если это так, то из наше­
го мира исчезло высочайшее свидетельство религиозной веры и жизненной силы».
«Ее символ, сударь, — ответил ему я. — Я, как и вы, обожаю некоторые символы.
Но было бы абсурдно приносить в жертву символу реальность, которую он симво­
лизирует. Соборы следует обожать лишь до того времени, когда ради их сохранения
может возникнуть необходимость в отрицании тех истин, которые они доносят до
нас. Поднятая рука святого Фирмина своим повелительным, почти армейским дви­
жением как бы говорила нам: “Пусть мы будем разбиты, если это необходимо ради
сохранения нашей чести”. Не приносите людей в жертву камням, чья красота за­
фиксировала всего лишь отдельный момент существования человеческих истин.»
405
«Я понимаю, что вы хотите сказать, — ответил мне г­н де Шарлю, — и г­н Баррес,
вынудивший нас совершить, увы, слишком много паломничеств к статуе Страсбурга
и к могиле г­на Деруледа406
, был трогателен и изящен, когда писал, что Реймсский
собор сам по себе был нам менее дорог, чем жизнь наших пехотинцев407
. Утверж­
дение, делающее довольно смешным гнев наших газет, обращенный на немецкого
генерала, который, отдавая приказания в тех же местах, говорил, что Реймсский со­
бор был для него менее ценен, чем жизнь одного немецкого солдата408
. В конечном
итоге более всего раздражает и выводит из себя то, что каждая страна говорит одно
и то же. Основания, опираясь на которые промышленные объединения Германии
заявляют, что обладание Бельфором409 необходимо для защиты их государства от
угрозы, выраженной в наших идеях реванша, суть те же, что и выдвинутые Бар­
ресом, претендующим на Майнц, с тем чтобы защитить нас от намерений бошей
осуществить вторжение410
. Почему возврат Эльзаса­Лотарингии показался Франции
мотивом недостаточным, чтобы затевать войну, но вполне достаточным, для того
чтобы продолжать ее и каждый год объявлять ее вновь411? Ваш вид говорит о том,
что вы верите в предсказываемую сегодня победу Франции; и я желаю ее всем серд­
цем, вы в этом можете не сомневаться. Но в конце концов, после того как союзники,
имея на то основания или нет, обрели уверенность в победе (со своей стороны могу
сказать, что был бы, естественно, в восторге от такого разрешения вопроса, однако
на деле я вижу преимущественно победы, одержанные на бумаге, пирровы победы,
о цене которых нам не говорят), а боши утратили веру в то, что победят, мы видим,
как Германия старается приблизить заключение мира, в то время как Франция —


12. Прогулка по ночному Парижу. Рассуждения де Шарлю... (окончание)
85
продлить войну; и это та Франция, которая является справедливой и с полным на
то основанием стремящейся к тому, чтобы слова справедливости были услышаны;
а ведь существует также и милая Франция412
, которая должна была бы добиваться,
чтобы оказались услышаны слова сострадания, хотя бы в отношении ее собствен­
ных детей и только ради того, дабы возрождающиеся каждую весну цветы украша­
ли не могилы, а что­либо иное. Будьте откровенны, мой дорогой друг, — вы ведь
сами когда­то излагали мне теорию о вещах, которые существуют только благодаря
постоянно возобновляемому творческому процессу413
.
Сотворения мира как акта
единовременного и окончательного не существовало, говорили вы мне, оно с не­
обходимостью происходит каждодневно. Так вот, если вы хотите быть честным, то
вы не можете исключать из этой теории войну. Сколько бы наш милейший Норпуа
ни писал (используя какой­нибудь из столь дорогих ему риторических приемов, как
“заря победы” и “генерал Зима”), что “теперь, когда Германия возжелала воевать,
можно сказать, что кости уже брошены”, истина заключается в том, что каждое утро
войну объявляют заново. Таким образом, тот, кто хочет ее продолжать, столь же
виновен, как и тот, кто ее начал, и даже, быть может, больше, ибо, весьма вероятно,
что тот первый не предвидел всех ее ужасов.
Итак, ничто не говорит о том, что в столь продолжительной войне, даже если она
и должна завершиться победой, можно будет избежать рисков. Трудно рассуждать о
чем бы то ни было, когда ничего не известно ни о предыдущих подобных случаях,
ни о последствиях, которыми угрожает организму некая операция, проводимая в
первый раз. Правда, в основном новшества, по поводу которых бьют тревогу, при­
живаются вполне благополучно. Так, самые мудрые из республиканцев полагали,
что было безумием осуществлять отделение церкви414
. А оно прошло как по маслу.
Дрейфус был реабилитирован, а Пикар стал военным министром415
—
и никто не
воскликнул: “уф!”. Тем не менее, не следует ли бояться перенапряжения, подобно­
го тому, которое вызвано войной, не прекращающейся на протяжении нескольких
лет? Что будут делать люди по возвращении? Усталость сломит их или доведет до
безумия? Все это может плохо обернуться, если и не для Франции, то, по крайней
мере, для правительства, а быть может, даже для формы правления. Вы когда­то по­
рекомендовали мне прочесть великолепную “Эме де Куаньи” Морраса. И я был бы
очень удивлен, если бы некая женщина, подобная Эме де Куаньи, не ждала бы от той
войны, которую вела Республика, того же, что в 1812 г. подлинная Эме де Куаньи
ждала от войны, которую вела Империя416
. Если же некая Эме существует сейчас, то
реализуются ли ее надежды? Я бы этого не хотел.
Однако, возвращаясь к самόй войне, зададимся вопросом: был ли император
Вильгельм тем первым, кто ее начал? Я сильно в этом сомневаюсь. И если даже это
был он, то сделал ли он что­либо иное, чем, например, Наполеон, — а именно то, что
я нахожу отвратительным, но что, как я с удивлением вижу, вызывает сейчас ужас
у обожателей Наполеона, у людей, которые в день объявления войны вскричали,
подобно генералу По417: “Я ждал этого дня сорок лет. Это самый прекрасный день в
моей жизни”. Одному Богу известно, протестовал ли кто­нибудь с большей силой,
чем я, когда в обществе непропорционально большое место заняли националисты и
милитаристы и когда каждый любитель искусств был обвинен в занятиях, губитель­
ных для родины, а любая невоинственная цивилизация — объявлена вредной! Мож­


86
Книга I. Текст
но сказать, что при сопоставлении с генералом подлинно светский человек практи­
чески не принимался в расчет. Одна сумасшедшая едва не представила меня г­ну
Сиветону418
. Вы мне скажете, что то, чему я пытался оказать поддержку, было не
более чем светскими правилами. Однако, несмотря на их кажущуюся легкомыслен­
ность, они, вполне возможно, могли бы стать серьезной помехой на пути злоупотре­
блений. Я всегда с уважением относился к тем, кто защищают грамматику и логику.
И лишь через пятьдесят лет становится понятным, что ими были предотвращены
большие опасности. Наши националисты — это наибольшие германофобы и самые
ярые “допределисты” из ныне живущих. Но пятнадцать лет спустя их философия
изменилась радикальным образом. На самом деле они успешно способствуют про­
должению войны. Однако делается это лишь ради того, чтобы извести агрессивную
расу, а также из любви к миру. Ибо воинственная цивилизация, которую они нахо­
дили столь прекрасной пятнадцать лет назад, теперь вызывает у них ужас. Они не
только упрекают Пруссию в том, что в ее позиции доминирует военное начало, но
также пребывают в убеждении, что военные цивилизации были бы разрушительны
для всего, что они теперь находят ценным, а именно не только для различных ис­
кусств, но и для вежливости. Обращения одного из их критиков в националиста
было бы достаточно для мгновенного признания его миротворцем. Он убежден, что
во всех воинственных цивилизациях женщине принадлежала роль существа оскор­
бленного и униженного. И никто не решается ему возразить, что «дамы» средне­
вековых рыцарей и Беатриче Данте были вознесены, вероятно, на столь же высо­
кий трон, что и героини г­на Бека419
. Как мне кажется, в один прекрасный день я
увижу себя сидящим за столом рядом с русским революционером или даже просто
с одним из наших генералов, ведущих войну из ужаса перед ней, а также для того,
чтобы наказать целый народ за распространение идеала, пятнадцать лет назад рас­
сматривавшегося этими генералами в качестве того единственного, который мог бы
способствовать повышению тонуса общественного настроения. А всего несколько
месяцев назад, когда этот несчастный царь собрал конференцию в Гааге420
, ему воз­
давали почести. Теперь же, когда звучат приветствия в адрес свободной России421
,
его титул, служивший основанием для его прославления, предают забвению. Вот
так и вращается мировое колесо422
.
«И хотя выражения, используемые Германией, до того похожи на употребляемые
Францией, что их можно принять за цитирования, она не устает повторять, что “бо­
рется за свое существование”. Когда я читаю: “Мы будем сражаться с нашим беспо­
щадным и жестоким врагом вплоть до достижения мира, который послужил бы нам
в будущем гарантией от любой агрессии, дабы не была пролита понапрасну кровь
наших храбрых солдат” или же “Кто не с нами, тот против нас”
423
, я не знаю, при­
надлежат эти фразы императору Вильгельму или г­ну Пуанкаре, потому что с незна­
чительными изменениями они были произнесены по двадцать раз как одним, так и
другим, хотя, по правде сказать, должен признаться, что в данном случае император,
пожалуй, подражал президенту Республики. Если бы Франция оставалась слабой,
она, вероятно, не стремилась бы так к продолжению войны, но самое главное — это
то, что Германия, быть может, не спешила бы до такой степени завершить ее, не
перестань она быть сильной. Точнее, столь же сильной, ибо она все еще сильна, и
вы это увидите.»


12. Прогулка по ночному Парижу. Рассуждения де Шарлю... (окончание)
87
У него вошло в привычку высказываться на громком крике424
—
то ли по причине
нервозности, то ли в поисках выхода для собственных эмоций, от которых он, ни­
когда не занимавшийся никаким искусством, подобно авиатору, освобождающемуся
от своих бомб все равно где, хотя бы и в чистом поле, ощущал потребность осво­
бодиться даже тогда, когда его слова не достигали ничьих ушей, что в наибольшей
степени проявлялось в свете, где они разлетались случайным образом и его выслу­
шивали из снобизма, испытывая к нему доверие, или же, можно сказать, будучи к
этому принуждены, и даже из страха, поскольку он просто терроризировал своих
слушателей. Его нудные рассуждения, коим он предавался на бульварах, являлись,
плюс ко всему, выражением презрения к прохожим, из­за которых он и не думал
понижать голос, точно так же как и сворачивать со своего пути. Его голос звучал
фальшиво, вызывал удивление и в то же время позволял оборачивающимся на него
прохожим улавливать сказанное им, а это приводило к тому, что нас принимали за
пораженцев. Я сказал об этом г­ну де Шарлю, но лишь вызвал у него взрыв хохо­
та. «Признайтесь, что это было бы довольно забавно», — сказал он. И добавил:
«В конце концов, ведь никогда не знаешь, что произойдет потом, поскольку любой
из нас каждый вечер рискует назавтра стать героем хроники происшествий. И во­
обще, почему бы мне не быть расстрелянным в венсенских рвах? Ведь именно это
произошло с моим двоюродным дедом, герцогом Энгиенским425
. Жажда благород­
ной крови сводит чернь с ума, и ради ее утоления она демонстрирует бóльшую лов­
кость, чем львы. Вы ведь знаете, что этим животным, для того чтобы наброситься
на г­жу Вердюрен, хватило бы одной царапинки у нее на носу. Именно на том, что в
моей юности могли бы назвать “носяра”
426
!» И он принялся хохотать во весь голос,
как если бы мы находились одни в какой­нибудь гостиной.
Время от времени, замечая каких­то достаточно подозрительного вида субъектов,
внезапно выступавших из темноты, в которую был погружен весь путь следования
г­на де Шарлюcа, и группировавшихся на некотором расстоянии от него, я задавал
себе вопрос, что было бы ему приятнее: если я покину его или останусь с ним? При­
мерно в такой же ситуации оказывается тот, кто, встретив подверженного частым
эпилептическим припадкам старика, по бессвязности чьих действий он может пред­
видеть неминуемое приближение очередного приступа, спрашивает себя, следует ли
ему продолжать идти с ним вместе, тем самым обеспечивая старому человеку хотя
бы какую­то поддержку, или это вызывает у того страх, обусловленный наличием
свидетеля, от которого он хотел бы скрыть надвигающийся припадок, в то время как
самого его присутствия, быть может, окажется достаточно, чтобы приблизить на­
чало очередного приступа, тогда как вполне возможно, что абсолютный покой был
бы способен его предупредить. Вероятность же ожидаемого события, в отношении
которого не известно, следует ли от него дистанцироваться, или нет, заявляет о себе
совершаемыми больным судорожными движениями, напоминающими движения
пьяного. При этом возникавшие ситуации, разные, неординарные и указывавшие
на возможность некоего происшествия, — у меня не было уверенности, желал ли
он его свершения, или опасался, что мое присутствие помешает ему произойти, —
являлись для г­на де Шарлю некоей хитроумной мизансценой, в которой был занят
не сам очень целеустремленно шагавший барон, а целый ряд фигурантов. И все­
таки я полагаю, что он предпочитал избегать вполне вероятных встреч, поскольку


88
Книга I. Текст
затащил меня в поперечную, более темную, чем бульвар, улицу, куда с последнего
изливался непрерывный поток молодых солдат — направлявшихся, как минимум,
не к нему — из всех армий всех государств, который успокаивающе действовал на
г­на де Шарлю и компенсировал отток отправленных на фронт мужчин, будто дей­
ствием сжатого воздуха опустошивший Париж в первые дни после объявления о
мобилизации. Г­н де Шарлю не переставал восхищаться блестящими мундирами,
мелькавшими перед нами и превращавшими Париж в город столь же космополити­
ческий, как какой­нибудь порт, и столь же ирреальный, как некая декорация, создан­
ная художником, включившим в нее несколько зданий лишь для того, чтобы иметь
возможность представить на их фоне образцы самых разнообразных и поражающих
своим многоцветьем костюмов427
.
По отношению к знатным дамам, обвиненным в пораженчестве428
, как некогда
к тем, кто обвинялись в дрейфусарстве, он сохранил всё свое уважение и благорас­
положение. Сожалел он лишь о том, что, опустившись до вовлечения в политику,
они тем самым, пожалуй, оказали поддержку «журналистской полемике». В его
же отношении к ним ничего не изменилось. Ибо легкомыслие его было настолько
неизменным, что происхождение в соединении с красотой и другими достоинства­
ми он рассматривал как нечто долговременное, а войну, подобно делу Дрейфуса,
—
как что­то вульгарное и относящееся к преходящей моде. Если бы герцогиню
Германтскую даже расстреляли за попытку установления сепаратного мира с Ав­
стрией, то ее воспринимали бы по­прежнему как даму благородную и отнюдь не
более опозоренную, чем приговоренную в свое время к обезглавливанию Марию
Антуанетту429
, каковой она представляется нам сегодня. Г ­н де Шарлю, столь же
благородный, что и какой­нибудь Сен­Валье или Сен­Мегрен430
, разглагольствуя в
данный момент, выглядел целеустремленным, несгибаемым, торжественным, го­
ворил внушительно, не допуская никакого манерничанья, которое позволило бы
обнаружить у него повадки людей его типа. И все же: почему среди них невоз­
можно найти ни одного, чей голос хоть когда­нибудь звучал бы совершенно есте­
ственно? Даже сейчас, обретая все бульшую серьезность, он звучал фальшиво и
явно нуждался в настройщике.
Впрочем, г­н де Шарлю в полном смысле слова не знал, куда ему девать голову,
и, поднимая ее, дабы оглядеться, часто сожалел об отсутствии у него бинокля, ко­
торый, правда, не слишком помог бы ему, ибо по причине позавчерашнего налета
цеппелинов, который пробудил притупившуюся было бдительность общественных
властей, все окружающее пространство — буквально вплоть до небес — заполони­
ло огромное, превышавшее обычное, количество военных. Самолеты, несколькими
часами ранее казавшиеся мне коричневыми пятнышками, похожими на каких­то
насекомых, перемещавшихся в вечерней синеве, теперь, как светящиеся угольки,
двигались в ночи, темноту которой усиливал понемногу слабеющий свет уличных
фонарей. Самое сильное впечатление от красоты, которое позволили нам испытать
эти рукотворные и стремительно движущиеся звезды, было, вероятно, обусловлено
тем, что они заставили нас посмотреть на небо, куда мы обычно редко обращаем
наш взгляд. В Париже, чью красоту я созерцал в 1914 г., когда он, почти беззащит­
ный, лежал, ожидая нападения приближавшегося врага431
, сейчас, как и тогда, мож­
но было, безусловно, наблюдать древнее и неизменное великолепие одновременно


12. Прогулка по ночному Парижу. Рассуждения де Шарлю... (окончание)
89
казавшегося жестоким и таинственным ясного света луны, который изливал на еще
неповрежденные монументы свою бесполезную красоту432; но как и в 1914, и даже
в большей степени, чем в 1914, существовало еще нечто особенное: разного рода
свечения, время от времени вспыхивавшие огни — то ли аэропланов, то ли про­
жекторов, установленных на Эйфелевой башне; они умело управлялись разумной
волей и какой­то дружественной бдительностью, вызывавшей именно те эмоции и
внушавшей то самое состояние благодарности и спокойствия, которые я испытал в
комнате Сен­Лу
433
, в келье военного монастыря, где, перед тем как однажды и без
всяких колебаний быть пущенными в расход, множество пылких и подчинившихся
дисциплине сердец в самом расцвете молодости совершенствовались, для того что­
бы осуществить самопожертвование.
После позавчерашнего рейда, когда движение в небе было более оживленным,
чем на земле, наступило затишье, как на море после бури. Но, как и море после
бури, небо еще не обрело полного успокоения. Подобно ракетам, будто желая при­
соединиться к звездам, все еще взмывали в небо аэропланы, а лучи прожекторов,
как бледная звездная пыль, рассеянная по всему находящемуся в постоянном дви­
жении Млечному Пути, медленно передвигались по разделенному на участки небу.
Казалось, что, взлетая, аэропланы входили в состав небесных созвездий, и, глядя на
эти «новые звезды»434
, можно было подумать, что ты действительно находишься в
другом полушарии.
В разговоре со мной г­н де Шарлю выразил свое восхищение этими авиаторами
и, будучи больше не в силах сдерживаться, дал волю как своей германофилии, так и
иным склонностям, отрицая при этом как первую, так и все прочие: «Впрочем, хочу
добавить, что я в равной степени восхищаюсь немцами, которые поднимаются в воз­
дух на своих гота. И на цеппелинах — подумать только, какое для этого необходимо
мужество! Конечно же, они просто герои. И что они могут сделать плохого граждан­
скому населению, когда по ним стреляют батареи? Боитесь ли вы гота и пушек?».
Я заверил его в том, что не боюсь, но, вероятнее всего, я заблуждался. Нет сомнений
в том, что благодаря моей лени, наградившей меня привычкой откладывать свою
работу со дня на день, у меня сложилось представление, что то же самое можно про­
делать и со смертью. Как это можно бояться пушки, когда вы уверены, что сегодня
она в вас не выстрелит? Впрочем, существуя сами по себе, эти мысли о сброшенных
бомбах и о возможной смерти лишь до тех пор не добавляли ничего трагического в
ту картину, которую я, следя за полетами немецких летательных аппаратов, мыслен­
но себе нарисовал, пока однажды вечером я не увидел, как с одного из них, покачи­
вавшегося на своих крыльях, время от времени скрывавшегося из виду за рваными
облаками тумана, блуждавшими в беспокойном небе, — хотя я и знал, что он несет
в себе смерть, он представлялся мне всего лишь звездно­небесным объектом, — на
нас была сброшена бомба. Дело в том, что подлинная реальность возникшей опас­
ности обнаруживается лишь в чем­то для нас новом, не сводимом ко всему тому, что
нам уже известно, и называется это впечатлением, суть которого часто, как случи­
лось и в тот раз, выражается всего лишь одной линией — той, что обозначает некое
намерение и заключает в себе скрытую мощь, обнаружившуюся в нарушившем ее
безупречность отклонении, в то время как в небе над мостом Согласия, вокруг угро­
жавшего нам и одновременно преследуемого аэроплана перекрещивались в небе


90
Книга I. Текст
(как будто это были отражавшиеся в тучах фонтаны Елисейских полей, площади
Согласия и Тюильри) светящиеся струи, что лились из прожекторов; в той же мере
эти линии были полны особых намерений — предвидеть и защищать, намерений,
которые проявляли люди могущественные и мудрые435
, и им — нечто подобное я
уже переживал однажды ночью в донсьерской казарме436
—
я был признателен за то,
что, применяя свою силу, причем делая это со столь замечательной слаженностью,
они соблаговолили взять на себя заботу о нас.
Ночь была не менее хороша, чем в 1914 г., когда Париж также находился в опас­
ности. Свет луны был похож на продолжительную и мягкую вспышку магния437
,
как бы предлагавшую в последний раз сделать ночные снимки столь прекрасных
архитектурных ансамблей, как Вандомская площадь и площадь Согласия; ужас, вы­
зываемый у меня снарядами, которые могли бы их разрушить, по принципу кон­
траста с их еще не тронутой красотой придавал им особую целостность; они же,
будто устремившись вперед, подставляли под выстрелы входившие в их состав и
лишенные какой­либо защиты здания. «Вам не страшно? — повторял г­н де Шар­
лю. — Парижане этого не осознают. Как мне сказали, г­жа Вердюрен устраивает
свои собрания каждый день. Я знаю об этом лишь благодаря слухам; мне абсолютно
ничего не известно о них, я полностью с ними порвал», — добавил он, опустив не
только глаза, как если бы тут проходил какой­нибудь телеграфист438
, но также голову
и плечи и поднял руку, как бы говоря этим жестом если и не «я умываю руки», то,
по крайней мере, «я не могу вам ничего сказать» (хотя я у него ничего и не спраши­
вал). «Я знаю, что Морель постоянно и часто ходит туда, — сказал он мне (это был
первый раз, когда он вновь заговорил со мной о нем). — Можно предположить, что
он очень сожалеет о прошлом и желает вновь сблизиться со мной», — добавил он,
демонстрируя тем самым легковерность одновременно как обитателя Предместья,
заявляющего: «Сейчас много говорят о том, что Франция чаще, чем обычно, заводит
разговоры с Германией и что есть уже договоренность о переговорах», так и влю­
бленного, которого ни в чем не способны убедить отказы, даже выраженные в самой
грубой форме. «Во всяком случае, если он того хочет, ему остается только сказать
об этом; ведь я старше, чем он, и не я должен делать первый шаг.»
439
Без сомнения,
этого не стоило говорить, настолько все было очевидно. И чем меньше во всем ска­
занном было искренности, тем более неловко становилось за г­на де Шарлю, по­
скольку, заявляя, что первый шаг должен делать не он, на самом деле именно он его
и совершал, ожидая, что я вызовусь посодействовать их сближению.
Разумеется, мне было знакомо подобного рода то ли наивное, то ли притворное
легковерие, отличающее людей, которые кого­то любят, которым было отказано в
приглашении к кому­то и которые ему же вменяют в вину некое влечение, како­
вое тот, несмотря на назойливые попытки его вызвать, так и не обнаруживал. Но
внезапно, по причине дрожи, появившейся в голосе г­на де Шарлю, когда он под­
черкнуто ритмично произносил эти слова, и какого­то беспокойства, замерцавшего
в глубине его глаз, у меня возникло впечатление, что тут имело место нечто иное,
чем банальная настойчивость. То, что я не ошибался, задним числом подтвердили
два факта, о которых я сейчас же расскажу (тем самым забегая на много лет впе­
ред, так как второй из них относился уже ко времени после смерти г­на де Шарлю.
Действительно, она должна была случиться гораздо позже, и у нас еще будет воз­


12. Прогулка по ночному Парижу. Рассуждения де Шарлю... (окончание)
91
можность несколько раз увидеть его, причем значительно отличающимся от того,
каким мы его знали, — о собенно в последний раз, в то время, когда он совершенно
забыл Мореля). Что касается первого из этих фактов, то он имел место лишь два или
три года спустя после того вечера, когда я спускался по бульварам вместе с г­ном
де Шарлю. Да, примерно через два года после того вечера я встретился с Морелем.
Тотчас же подумав о г­не де Шарлю, о том удовольствии, которое он получил бы от
встречи со скрипачом, я в беседе с последним стал настаивать на том, чтобы тот хотя
бы разочек навестил его. «Он хорошо к вам относился, — сказал я Морелю, — он
уже стар, может умереть, а поэтому следует прекратить старые распри и уничтожить
любые следы прошлых ссор.» Как мне показалось, Морель полностью поддерживал
мою точку зрения относительно достижения в их взаимоотношениях столь желан­
ного умиротворения, но тем не менее категорически отказывался нанести хотя бы
один­единственный визит г­ну де Шарлю. «Вы неправы, — говорил я ему. — Но
поступаете ли вы так из упрямства, лени, озлобления, неуместного самолюбия, до­
бродетели (будьте уверены, что она не подвергается опасности), или из кокетства?»
И тогда скрипач, чье признание, без сомнения, дорого ему стоило и вызвало у него
гримасу на лице и дрожь в теле, ответил мне: «Нет, отнюдь не из­за всего того, что
вы перечислили. Добродетель? Я плюю на нее. Озлобление? Напротив, я уже на­
чинаю его жалеть; и это не кокетство — оно было бы здесь неуместно. И не лень —
порой я бездельничаю целые дни напролет. Нет, причина вовсе не в этом; это все
происходит... — только не говорите этого никогда и никому, и я говорю вам об этом
по своей глупости — это, это... это... из страха!». И он задрожал всем телом. Я
признался ему, что не понимаю его. «Нет, не спрашивайте меня, не будем больше
говорить об этом, вы не знаете его так, как я; могу даже сказать, что вы совершенно
не знаете его.» «Но какой вред он может вам принести? Кроме всего прочего, он
тем в меньшей степени будет пытаться вам навредить, чем меньше озлобленности
сохранится между вами. Наконец, ведь в глубине души вы чувствуете, что он очень
добр.»
440
«Черт возьми! мне ли не знать, насколько он добр! Это сама деликатность
и порядочность. Однако довольно, не говорите больше со мной об этом, умоляю вас;
мне стыдно сказать, но я боюсь!»
Второй факт относится ко времени, наступившему уже после смерти г­на де
Шарлю. Мне принесли несколько сувениров, оставленных им для меня, и письмо
в тройном конверте, написанное по крайней мере за десять лет до его смерти. Но
тогда он тяжело болел и отдал все необходимые распоряжения, после чего, уже зна­
чительно позже, прежде чем впасть в то состояние, в котором ему еще предстояло
предстать перед нами в день утренника у принцессы Германтской, он поправился,
и письмо, оставшееся в сейфе вместе с вещами, завещанными им нескольким дру­
зьям, пролежало там семь лет — семь лет, на протяжении которых он полностью
забыл о Мореле. Письмо, написанное тонким и четким почерком, было следующего
содержания:
Мой дорогой друг, пути Провидения неисповедимы. И порой оно использует
ошибку какой-либо посредственности, дабы помешать падению441 выдающегося
праведника. Вы знакомы с Морелем и знаете, из какой среды он вышел и на ка­
кую высоту пытался возвести его я, — попросту говоря, поднять до своего уровня.


92
Книга I. Текст
И вы знаете, что он предпочел вновь обратиться не в пыль и пепел, откуда, как
настоящий феникс, может возродиться любой человек, но в грязь, в которой пре­
смыкается змея. Он не противился собственному падению, что уберегло от паде­
ния меня. Как вы знаете, на моем гербе начертан тот же девиз, что и у Господа
нашего — «Inculcabis super leonem et aspidem»442
, а также изображен человек, у
чьих ног в позах щитодержателей443 расположились лев и змей. Так вот, если я та­
ким образом сумел попрать того льва, каковым сам и являюсь, то произошло это
благодаря змею и его благоразумию, которое я только что излишне легкомысленно
назвал ошибкой, притом что глубокая мудрость Евангелия превращает ее в добро­
детель — по крайней мере в добродетель для других. Во времена существования
заклинателя, в конце концов заклинаниями околдованного, наш змей, с его некогда
гармонично звучавшим шипением, был не только музыкальным и пресмыкающимся,
но и пользовался — вплоть до недостойного ее применения — той добродетелью,
которую теперь я считаю божественной, — благоразумием. Именно это боже­
ственное благоразумие заставило его противостоять исходящим от меня призы­
вам вернуться — да не будет мне покоя в этом мире и надежды на прощение в
мире ином, если я не сделаю вам этого признания. В этой ситуации именно он стал
инструментом божественной мудрости, поскольку я уже решил, что он не должен
уйти от меня живым. Было необходимо, чтобы один из нас исчез. И я решился
убить его. Бог наделил его благоразумием, дабы не позволить мне совершить пре­
ступление. Я не сомневаюсь, что заступничество архангела Михаила, моего свято­
го покровителя, сыграло здесь значительную роль, и я прошу его простить меня за
то, что до такой степени пренебрегал им на протяжении нескольких лет и так не­
достойно отвечал на бесчисленные выражения им доброты по отношению ко мне,
особенно в моей борьбе со злом. Я в долгу перед этим служителем Бога и, обладая
всей полнотой моей веры и моих мыслительных способностей, утверждаю, что
это Отец небесный побудил Мореля не приходить ко мне. Поэтому умираю теперь
я. Искренне преданный вам, Semper idem444
,
П. Ж. Шарлю445
.
И тогда я понял страхи Мореля. Конечно, в этом письме хватало и гордыни и
литературщины, но само признание было искренним. А Морель знал лучше меня,
что проявление «свойства, близкого к сумасшествию», которое г­жа де Германт при­
писывала своему деверю, не ограничивалось, как я полагал до сих пор, вспышками
ярости — кратковременными, поверхностными и не имевшими последствий.
Однако вернемся назад: я спускаюсь по бульварам рядом с г­ном де Шарлю, кото­
рый только что привлекал меня в качестве посредника с неопределенным статусом
в деле реализации его предложений по заключению мира между ним и Морелем.
И, видя, что я ему не отвечаю, он продолжает: «По большому счету, я не знаю, по­
чему он не играет; теперь же вообще, ссылаясь на войну, прекратили заниматься
музыкой, однако в то же время продолжают танцевать и ужинать в городе, а жен­
щины выдумывают “амбрин”
446
для кожи. Если немцы продвинутся еще дальше,
то дни, сегодня заполненные празднествами, обещают стать последними днями
наших Помпей. И как раз в этом, возможно, и состоит средство, способное спасти
его от легкомыслия. Если только лава какого­нибудь немецкого Везувия (а ведь


12. Прогулка по ночному Парижу. Рассуждения де Шарлю... (окончание)
93
морские орудия немцев не менее ужасны, чем вулкан) настигнет этих женщин за
туалетом и, остановив их движения, увековечит их, то впоследствии дети в иллю­
стрированных книгах для школ будут рассматривать либо г­жу Моле, собирающу­
юся нанести последний слой румян, перед тем как идти ужинать к своей золовке,
либо Состен де Германт, завершающую подрисовку своих фальшивых бровей. Все
это станет материалом для лекций будущих Бришо: ведь по прошествии десятка
веков легкомыслие эпохи превращается в материал для самых серьезных иссле­
дований, особенно если оно осталось нетронутым вулканическим извержением
или выбросами напоминающего лаву вещества, которое поднимается в воздух
при бомбардировках. А после того как удушающие газы, подобные тем, что из­
вергал Везувий447
, и обвалы, похожие на те, что погребли Помпеи, сохранят не­
тронутыми жилища, неосмотрительные жители которых не перевезут в Байонну
свои картины и статуи448
, насколько ценными для будущих историков будут эти
документы! Впрочем, не является ли временами то, что происходит уже в течение
года, Помпеями, когда каждый вечер самые разные люди спускаются в погреба не
для того, чтобы взять старую бутылку какого­нибудь мутон­ротшильда или сент­
эмильона449
, а дабы укрыться там вместе с тем, что есть у них наиболее ценного, —
подобно священникам Геркуланума, настигнутым смертью в тот самый момент,
когда они спасали священные сосуды? Именно привязанность к вещам всегда при­
водит к смерти их владельцев. Да, Париж в отличие от Геркуланума не был осно­
ван Геркулесом. Но какое удивительное сходство! И дарованная нам ясность мыш­
ления характерна не только для нашего времени; она была присуща любой эпохе.
Ведь если я считаю, что завтра мы можем разделить участь городов, находивших­
ся вблизи Везувия, то последние тоже понимали, что их ждет судьба прόклятых
библейских городов. На стенах одного дома в Помпеях была найдена обличающая
надпись: “Содом, Гоморра”
450
». Не знаю, что побудило г­на де Шарлю на мгнове­
ние возвести глаза к небу — то ли имя «Содом» и соображения, которые оно в нем
разбудило, то ли мысль о бомбардировке, — однако вскоре он перевел их на зем­
лю. «Я восхищаюсь всеми героями этой войны, — сказал он. — Обратите внима­
ние, мой дорогой, в начале войны я немного легкомысленно воспринимал англий­
ских солдат как простых игроков в футбол, довольно самонадеянно решивших
померяться силами с профессионалами — и какими профессионалами! — однако,
исключительно с эстетической точки зрения, это настоящие греческие атлеты, вы
понимаете меня? Греческие, мой дорогой; это молодые люди из сочинений Плато­
на451 или, скорее даже, спартанцы. У меня есть друзья, посетившие Руан, где рас­
положен их лагерь; они там видели чудеса, самые настоящие чудеса, о которых не
имели представления. Это больше не Руан, это совсем другой город. Само собой
разумеется, существует и древний Руан, с изможденными святыми, изображенны­
ми на фасаде собора452
. Безусловно, это тоже прекрасно, но это нечто совершенно
иное. А наши пуалю! Я не могу вам передать, какое удовольствие доставляет мне
вид наших пуалю, этих простых парижан, — взгляните, подобных тому, что идет
вон там, с разбитным видом, со смышленым и смешливым выражением лица. Мне
частенько доводилось останавливать их, вступая с ними в краткие беседы, — ну,
какая же у них тонкость, какое присутствие здравого смысла! насколько забавны
и милы эти парни из провинции, со своим раскатистым “r”
453
и местным говором!


94
Книга I. Текст
Мне приходилось подолгу жить в сельской местности, ночевать на фермах, и я
хорошо знаком с их диалектом; однако наше восхищение французами не должно
подталкивать нас к недооценке врагов; это означало бы, что мы принижаем самих
себя. А вы еще не знаете, каков немецкий солдат; ведь вы, в отличие от меня,
не видели, как он проходит парадным — гусиным — шагом unter den Linden454
.»
Позже, вернувшись к разговору об идеале мужественности — который в общих
чертах он мне уже описывал в Бальбеке455 и который со временем обрел в его из­
ложении более философскую форму, — но при этом используя абсурдные сужде­
ния, позволявшие время от времени, даже когда он пытался представить себя су­
ществом высшего порядка, разглядеть те довольно убогие основания, на которых
зиждется тип простого светского человека, пусть и представляющего интеллекту­
альную среду, он мне говорил: «Видите ли, тот гордый парень, каковым является
солдат­бош, — это существо сильное, здоровое, думающее лишь о величии своей
страны. “Deutschland über alles”
456
—
этонетакужиглупо,втовремякакмы—
они­то готовились со всем присущим им мужеством — мы погрязли в дилетантиз­
ме». Это слово, вероятно, имело для г­на де Шарлю особый смысл, позволявший
уподоблять его слову «литература»457
, ибо, без сомнения, сразу же вспомнив, что я
любил художественную литературу и в течение какого­то времени имел намерение
посвятить себя ей, он хлопнул меня по плечу (воспользовавшись этим, дабы опе­
реться на него с такой силой, что даже причинил мне боль, подобную той, что во
время прохождения военной службы при стрельбе из «76­го»458 причиняла мне от­
дача в лопатку) и сказал, будто для того чтобы смягчить высказанный упрек: «Да,
мы погрязли в дилетантизме — мы все, и вы в том числе; и задумайтесь, пожалуй­
ста, что вы, подобно мне, можете произнести ваше “mea culpa”
459
; ведь мы все были
в излишней степени дилетантами». По причине удивления, вызванного услышан­
ным упреком, из­за отсутствия находчивости, из почтения к своему собеседнику и
в связи с расслабленностью, вызванной его дружеской добротой, я ответил так —
тем более что он меня к этому побуждал, — как если бы тоже винился, бия себя
в грудь, что выглядело совершенной глупостью, ибо у меня не было никаких ос­
нований признаваться в наличии хотя бы толики дилетантизма. «Ну, ладно, —
сказал он мне, — я вас покидаю» (группа, что в отдалении сопровождала его, в
конце концов покинула нас), «как очень старый человек, я собираюсь лечь спать,
тем более что, как представляется, война изменила все наши привычки — один из
тех идиотских афоризмов, к которым питает пристрастие Норпуа.» Впрочем, мне
было известно, что, возвращаясь к себе, г­н де Шарлю не переставал находиться
среди солдат, ибо превратил свой особняк в военный госпиталь, в большей степе­
ни уступая, как я полагаю, потребностям своего доброго сердца, чем собственного
воображения.
Наступила прозрачная и без единого дуновения ночь; как мне представлялось,
Сена, текущая между мостами, с их окружностями, образуемыми сводом моста и
его отражением в воде, должна была напоминать Босфор. А парижское небо благо­
даря узкой и изогнутой, как цехин460
, луне, символизировавшей не то вторжение,
предсказанное пораженческими настроениями г­на де Шарлю, не то взаимное со­
трудничество наших братьев­мусульман и французской армии, казалось, пребывало
под знаком полумесяца.


13. Дом свиданий. Наблюдения рассказчика за бароном де Шарлю...
95
Мгновение спустя, он произнес свое «прощайте», пожал мне руку, чуть не сломав
ее при этом, — что является немецкой особенностью, отличающей людей, чувствую­
щих так же, как и барон, — и продолжал в течение какого­то времени мять ее, как ска­
зал бы Котар, будто пытался придать моим суставам гибкость, которую они вовсе не
утратили. Некоторым слепым прикосновение в известной степени заменяет зрение. Я
не знаю, какое чувство оно замещало в данном случае. Возможно, он полагал, что все­
го лишь пожимает мне руку, точно так же как, безусловно, считал, что всего лишь смо­
трит на сенегальца, в сумраке проходившего мимо нас и не соизволившего обратить
внимания на вызванное им восхищение. Однако в обоих случаях барон ошибался, с
очевидной чрезмерностью злоупотребляя как тактильными контактами, так и зрением
и тем самым впадая в грех. «Разве вот в этом не весь Восток Декана, Фромантена, Эн­
гра, Делакруа461
, — сказал он мне, все еще пораженный видом сенегальца. — Вы ведь
знаете, что и вещами и живыми существами я всегда интересуюсь исключительно как
художник, как философ. Впрочем, я слишком стар. Но какое же несчастье, что хотя бы
один из нас — для полноты картины — не одалиска!»
<13. Дом свиданий. Наблюдения рассказчика за де Шарлю и беседа с Жю-
пьеном.> Когда барон покинул меня, мое воображение оказалось во власти Восто­
ка, но не Востока Декана или Делакруа, а столь любимого мной древнего Востока
«Тысячи и одной ночи», и, все больше и больше запутываясь в переплетении тем­
ных улочек, я размышлял о калифе Гаруне аль­Рашиде, отправлявшемся на поиски
приключений в глухие кварталы Багдада462
. С другой стороны, как жаркая погода,
так и разгоряченность ходьбой вызвали у меня жажду, однако все бары уже дав­
но были закрыты, а левантинцы или негры, сидевшие за рулем встречавшихся мне
редких такси, из­за нехватки бензина даже не удосуживались реагировать на мои
обращаемые к ним знаки. Единственным местом, где я сумел бы найти что­то вы­
пить, с тем чтобы восстановить свои силы перед возвращением домой, мог быть
какой­нибудь отель.
Однако на находившейся довольно далеко от центра улице, до которой я до­
брался, все было закрыто еще с тех пор, как гота стали сбрасывать свои бомбы на
Париж. Так, почти все лавочки торговцев были закрыты либо из­за отсутствия у
них служащих, либо из­за охватившего их самих страха, вынудившего их сбежать
в сельскую местность, оставив на дверях одинаковые объявления, написанные от
руки и оповещавшие, что они будут открыты вновь не скоро и что вообще их от­
крытие под вопросом. Другие заведения, сумевшие выжить, таким же способом
объявляли, что работают они лишь два дня в неделю. По всему чувствовалось, что
нищета, заброшенность и страх охватили весь этот район. Тем в большей степени
я был удивлен, увидев, что среди этих покинутых домов стоит один, в котором, как
казалось, жизнь победила страх и разрушение и даже, наоборот, способствовала его
активному функционированию и финансовому процветанию. Свет, просачивавший­
ся сквозь ставни каждого закрытого по требованию полиции окна, свидетельствовал
о полном пренебрежении к экономии. Дверь его каждую секунду отворялась, дабы
выпустить или впустить какого­нибудь нового посетителя. Это был отель, который
должен был возбуждать зависть (поскольку его владельцы, вероятно, зарабатывали
хорошие деньги) всех соседних торговцев; а когда я увидел, как в полутора десятках


96
Книга I. Текст
метров от меня, то есть слишком далеко, чтобы в полной темноте я мог что­либо
разглядеть, из двери поспешно вышел какой­то офицер, возбужденным оказалось и
мое любопытство.
Все дело в том, чтó меня в нем поразило: это было не его лицо, которого я не раз­
глядел, и не скрытый широким плащом мундир, но исключительное несоответствие
значительности расстояния, преодоленного его телом, тому небольшому отрезку
времени, за который был осуществлен его выход, производивший впечатление вы­
нужденного бегства человека, вырвавшегося из осады. И хотя я не могу с уверенно­
стью утверждать, что узнал его, но все увиденное навело меня на мысль — я сейчас
даже не имею в виду телосложение, гибкость, походку, стремительность Сен­Лу
—
о столь специфической вездесущности, которая была присуща именно ему. В конеч­
ном итоге этот военный, сумевший за столь краткое время принять такое количество
различных положений в обозреваемом мной пространстве, не заметив меня, исчез в
прилегающей улице, и мне оставалось задать себе вопрос, должен ли я войти в этот
отель, чей скромный вид заставил меня сильно усомниться в том, являлся ли вы­
шедший из него мужчина Робером.
Совершенно непроизвольно я вспомнил, что Сен­Лу оказался необоснованно
вовлечен в дело о шпионаже, поскольку его имя было обнаружено в письмах, най­
денных у одного немецкого офицера. Впрочем, военные власти полностью оправ­
дали его. Однако это воспоминание я бессознательно соединил с тем, что только
что наблюдал. Так не служил ли этот отель тем местом, где происходили встречи
шпионов? Через мгновение после исчезновения офицера я увидел, как в отель
входят простые солдаты разных армий, что усилило мои предположения. С дру­
гой стороны, я испытывал сильную жажду. Вполне вероятно, что здесь я смог бы
найти что­нибудь выпить, чем я, несмотря на добавившееся к моему намерению
войти беспокойство, и воспользовался, дабы попытаться к тому же удовлетворить
собственное любопытство.
И все же не думаю, что именно любопытство, вызванное этой встречей, за­
ставило меня подняться по небольшой лестнице в несколько ступенек, за которой
находилась дверь, открытая, безусловно, из­за жары и ведущая в помещение, на­
поминающее вестибюль. Сперва я решил, что мне не удастся удовлетворить свое
любопытство, ибо из полутьмы, окутывавшей лестницу, на которой я находился, я
сумел увидеть несколько человек, желавших заказать комнату, но услышавших в от­
вет, что не было ни одной свободной. Однако против них, как видно, сыграло то об­
стоятельство, что они не имели отношения к шпионскому гнезду, ибо когда минуту
спустя появился какой­то простой матрос, ему поспешили предоставить номер 28463
.
Невидимый в темноте, я мог наблюдать за несколькими военными и двумя рабочи­
ми, которые спокойно разговаривали в душной комнате, претенциозно украшенной
цветными портретами женщин, вырезанными из иллюстрированных журналов. Эти
люди мирно беседовали, выдвигая патриотические идеи: «Чего же ты хочешь, будем
равняться на наших товарищей», — сказал один из них. «Ах! Конечно, я только и
думаю о том, как бы не быть убитым», — ответил на пожелание, которое я не рас­
слышал, другой, насколько я понял, завтра уезжавший на опасный участок фронта.
«Да, в двадцать два года, после того как повоевал всего шесть месяцев, это было
бы слишком», — прокричал он, и в тоне его голоса угадывалась, гораздо в большей


13. Дом свиданий. Наблюдения рассказчика за бароном де Шарлю...
97
степени, чем желание пожить долго, уверенность в правильности собственных рас­
суждений, как будто тот факт, что он прожил всего лишь двадцать два года, должен
был дать ему больше шансов не быть убитым; да и вообще ему казалось, что ни­
чего подобного просто не могло с ним случиться. «В Париже шикарно, — говорил
другой, — даже не скажешь, что идет война. А ты, Жюло, ты все еще хочешь идти
в армию?» «Конечно, я пойду; мне очень хочется прихлопнуть кого­нибудь из этой
своры мерзких бошей.» «Но ведь Жоффр — это тот, кто спит с женами министров,
а не тот, кто делает дело.» «Очень грустно слышать такое», — сказал авиатор, кото­
рый был чуть постарше, и, повернувшись к рабочему, только что высказавшему эту
мысль, добавил: «Я вам не советовал бы болтать так на передовой, пуалю быстро
вас пошлют куда подальше.» Банальность этой беседы не вызывала у меня большого
желания продолжать слушать ее, но, собираясь уже уходить или хотя бы спуститься
вниз, я внезапно оказался выведен из состояния безразличия словами, заставивши­
ми меня содрогнуться: «Удивительно: хозяин так и не возвращается, черт побери; я
не знаю, где он в этот час сможет найти цепи.» «Но ведь тот уже привязан.» «Да, ко­
нечно, он­то привязан, однако то ли привязан, то ли нет; если бы я был так привязан,
я смог бы освободиться.» «Но замок ведь заперт.» «Разумеется, заперт, но в случае
необходимости может и открыться. Дело в том, что цепи недостаточно длинные. Не
тебе объяснять мне, что это такое; вчера я всю ночь хлестал так, что кровь текла у
меня по рукам.» «А сегодня вечером хлестать будешь ты?» «Нет, не я. Морис. Я буду
в воскресенье, хозяин мне обещал.» Теперь я понял, почему им нужны были силь­
ные руки моряка. И если они сторонились мирных буржуа, то не из­за того, что этот
отель был гнездом шпионов. Здесь могло быть совершено жестокое преступление,
если сюда не придут вовремя, дабы его раскрыть и арестовать виновных. Все это,
однако, в ту мирную, но таящую в себе угрозы ночь казалось сном, сказкой; тем не
менее, испытывая гордость поборника справедливости и в то же время — сластолю­
бие поэта, я решительно вошел в этот отель.
Я слегка дотронулся до своей шляпы, и присутствующие, не вставая со своих
мест, более или менее вежливо ответили на мое приветствие. «Не могли бы вы ска­
зать, к кому мне нужно обратиться? Я хотел бы снять комнату, и чтобы мне принес­
ли чего­нибудь попить.» «Подождите минутку, хозяин вышел.» «А старший сейчас
наверху», — о сторожно произнес один из собеседников. «Но ты ведь прекрасно
знаешь, что его нельзя беспокоить.» «Вы полагаете, я получу комнату?» «Вероятнее
всего.» «43­я должна быть свободной», — сказал молодой человек, который был
уверен, что не будет убит, поскольку ему было двадцать два года. Он немного подви­
нулся, чтобы освободить на софе место для меня. «Открыли бы немного окно, здесь
так накурено!» — сказал авиатор; и в самом деле, все присутствующие сидели кто с
трубкой, кто с сигаретой. «Хорошо, но тогда сперва закройте ставни: вы же прекрас­
но знаете, что зажигать свет из­за цеппелинов запрещено.» «Цеппелины больше не
прилетят. Газеты даже предположили, что их всех уже посбивали.» «“Они больше
не прилетят, они больше не прилетят” — что ты в этом понимаешь? Только проведя,
как я, пятнадцать месяцев на фронте и сбив уже пятый самолет бошей, ты сможешь
что­то об этом говорить. Газетам верить нельзя. Вчера они летали над Компьенем
и убили мать и ее двух детей.» «Мать и ее двух детей!» — проговорил, сверкая
глазами и с выражением глубокого сочувствия на энергичном, открытом и самом


98
Книга I. Текст
симпатичном среди всех присутствующих лице молодой человек, надеявшийся не
быть убитым. «Никаких новостей от большого Жюло. Его крёстная464 не получала
от него писем уже восемь дней, так долго он не пишет впервые.» «А кто она —
его крёстная?» «Одна дама, которая содержит общественный туалет чуть пониже
“Олимпии”
465
. » «Он спит с ней?» «С чего ты взял? Она замужняя женщина, и вооб­
ще все у нее в полном порядке. Каждую неделю она посылает ему деньги — просто
потому, что у нее доброе сердце. Что говорить, она просто великодушная женщина!»
«Так, значит, ты знаешь большого Жюло?» «Как же мне его не знать! — с горячно­
стью ответил молодой человек двадцати двух лет. — Это один из моих самых близ­
ких друзей. Не много таких, кого бы я уважал так, как его: он хороший товарищ и
всегда готов прийти на помощь; но, слушай, если с ним что­нибудь произошло, это
было бы большим несчастьем.» Кто­то предложил сыграть парию в кости, и по той
лихорадочной торопливости, с какой молодой человек двадцати двух лет бросал ко­
сти и, с вылезающими из орбит глазами, выкрикивал результаты, можно было легко
заметить, что он обладает темпераментом настоящего игрока. Я не разобрал фразу,
сказанную ему кем­то, но в ответ он с чувством глубокого расстройства воскликнул:
«Жюло — сутенер! И выходит, он сам говорит, что он сутенер? Ни черта подобного,
он совсем не таков. Я сам видел, как он платил своей женщине, да, да, он платил
ей. То есть я не говорю, что Жанна­Алжирка вообще ничего не давала ему, но она
давала ему не больше пяти франков — а ведь это женщина из борделя, зарабаты­
вавшая больше пятидесяти франков в день. Вытягивать у нее для себя какие­то пять
франков? Для этого нужно, чтобы мужчина был уж особенно глуп. А теперь, когда
она на фронте, жизнь у нее, согласен, тяжелая, но она зарабатывает, сколько хочет;
и, конечно, не посылает ему ничего. Ха! Жюло — сутенер! В таком случае многие
могли бы называть себя сутенерами. Он не только не сутенер, но, по­моему, просто
дурак.» Выходивший в туалет самый старший из компании, которому хозяин, без­
условно по причине его возраста, поручил поддерживать порядок, услышал лишь
окончание предыдущего разговора. Он не сумел удержаться, чтобы не скользнуть
взглядом по моему лицу, с тем чтобы выяснить, какое впечатление этот разговор
произвел на меня; и сразу стало ясно, что он раздосадован увиденным. Не обраща­
ясь непосредственно к молодому человеку двадцати двух лет, который только что
изложил теорию продажной любви, он, как бы подводя итог, сказал: «Вы болтаете
слишком много и слишком громко, а окно открыто, и в это время уже многие спят.
Вы прекрасно знаете, что если хозяин, вернувшись, услышит, что вы так разболта­
лись, то будет этим недоволен.»
Как раз в этот момент послышался звук отворявшейся двери, и все замолкли, по­
лагая, что пришел хозяин, однако это был всего лишь какой­то иностранец, водитель
автомобиля, которому был оказан шумный прием. Заметив великолепную цепоч­
ку от часов, красовавшуюся на куртке шофера, молодой человек двадцати двух лет
бросил на того вопросительный взгляд, сопроводив его усмешкой, нахмурил брови,
кивнул в мою сторону и многозначительно подмигнул. Я понял, что своим первым
взглядом он хотел сказать: «Это что еще такое, ты ее украл? Прими мои поздравле­
ния». А вторым: «Не говори ничего при этом типе, мы его совсем не знаем». Внезап­
но вошел хозяин, весь в поту, обвешанный несколькими метрами толстой железной
цепи, которою можно было бы связать нескольких каторжников, и сказал: «Ну и


13. Дом свиданий. Наблюдения рассказчика за бароном де Шарлю...
99
досталось же мне; не будь вы такими бездельниками, мне не пришлось бы идти туда
самому». Я сказал ему, что хотел бы снять комнату. «Всего лишь на несколько ча­
сов. Я не сумел найти машину. К тому же я немного болен. И я хотел бы, чтобы мне
принесли чего­нибудь выпить.» «Пьеро, спустись в погреб за черносмородинной
наливкой и вели прибрать номер 43. Ну вот, опять звонят из 7­го. Они говорят, что
больны. Больны — да плевать на них, небось нюхают коку; вид у них, как у наколов­
шихся, нужно их выпроводить отсюда. А одеяла отнесли в 22­й? Хорошо! Звонят из
7­го — сбегай туда и посмотри, что там происходит. Послушай, Морис, что ты там
делаешь? ведь ты прекрасно знаешь, что тебя ждут, — поднимись в 14­бис. И давай
побыстрее!» Морис поспешно вышел вслед за хозяином, который выглядел немного
раздосадованным тем, что я видел его цепи, и исчез вместе с ними. «Чего же ты при­
шел так поздно?» — спросил молодой человек двадцати двух лет у шофера. «Как
это — поздно? Я пришел на час раньше. Однако идти слишком жарко. А свидание у
меня только в полночь.» «Так ты ради кого сюда пришел?» «Ради соблазнительной
Памелы», — ответил восточного вида шофер, обнажая в смехе свои красивые белые
зубы. «А!» — протянул молодой человек двадцати двух лет.
Вскоре меня пригласили пройти в комнату 43, однако атмосфера здесь была на­
столько неприятной, а мое любопытство — настолько сильным, что, выпив свою
«наливку», я уже начал было спускаться по лестнице, но потом передумал, вернулся
назад и, миновав тот этаж, на котором находилась комната 43, поднялся выше. Вне­
запно мне показалось, что из изолированной комнаты, расположенной в конце кори­
дора, доносятся приглушенные стоны. Я направился туда и, подойдя, приложил ухо
к двери. «Я вас умоляю, смилуйтесь, смилуйтесь надо мной, пожалейте меня, раз­
вяжите меня, не бейте меня так сильно, — причитал чей­то голос. — Я буду цело­
вать вам ноги, я исполнен смирения, я больше не буду этого делать. Имейте состра­
дание!» «Ну уж нет, негодяй, — отвечал другой голос, — а поскольку ты орешь и
ползаешь на коленях, тебя следует привязать к кровати, и никакой тебе пощады», —
и я услыхал хлесткий звук удара, нанесенного многохвостой плеткой, к которой,
как видно, были прикреплены гвозди, ибо затем последовал крик боли. И тогда я
заметил, что в этой комнате, ближе к углу, имелось слуховое окошко466
, занавеску на
котором забыли задернуть; неслышно ступая в темноте, я прильнул к нему и уви­
дел г­на де Шарлю, прикованного цепями к кровати, подобно Прометею — к своей
скале, и получающего наносимые ему Морисом удары плеткой, действительно ос­
нащенной гвоздями, всего в крови и кровоподтеках, свидетельствующих о том, что
подобная пытка происходила не в первый раз.
Дверь внезапно отворилась, и кто­то, к счастью не заметив меня, вошел в ком­
нату, — это был Жюпьен467
. С тонкой улыбкой и на вид исполненный уважения, он
приблизился к барону: «Ну как, я вам не нужен?». Барон попросил Жюпьена нена­
долго удалить Мориса. И тот с великой бесцеремонностью тотчас же выставил пар­
ня за дверь. «Нас не могут услышать?» — спросил барон у Жюпьена, заверившего
его в том, что это невозможно. Барон знал, что Жюпьен, отличающийся незауряд­
ным умом, как то и подобает человеку, не чуждому литературы468
,былвтожевремя
полностью лишен практической сметки и в разговоре с людьми заинтересованными
всегда употреблял недомолвки, которые никого не могли ввести в заблуждение, и
прозвища, которые всем были известны.


100
Книга I. Текст
«Секундочку», — прервал его Жюпьен, услышавший звонок, который раздался
из комнаты номер 3. Это уходил депутат от Аксьон либераль469
. Жюпьену не тре­
бовалось смотреть на доску, поскольку он прекрасно знал звук этого звонка, в силу
того что депутат приходил сюда буквально ежедневно после завтрака. В тот день он
был вынужден изменить время своего посещения, так как в полдень в Сен­Пьер­
де­Шайо470 выдавал замуж свою дочь. По этой причине он пришел вечером, однако
счел необходимым уйти пораньше, потому что его жена всегда начинала беспоко­
иться, если он возвращался поздно, особенно во время бомбардировок. Жюпьен
считал, что должен его проводить, дабы засвидетельствовать ему свое почтение,
которое он проявлял к людям, достойным уважения471
, но делал это, впрочем, без
какой­либо личной заинтересованности. Ибо, несмотря на то, что этот депутат, от­
вергавший крайности Аксьон франсез472 (впрочем, он был неспособен понять ни од­
ной строчки из написанного Шарлем Моррасом или Леоном Доде), был в хороших
отношениях с министрами, которым льстили его приглашения принять участие в
охоте, Жюпьен не осмелился бы просить у него даже минимальной поддержки в
своих конфликтах с полицией. Он знал, что, рискни он заговорить об этом с удач­
ливым и трусливым законодателем, ему не избежать, с одной стороны, грозивших
ему «провалов», пусть даже самых незначительных, а с другой — моментальной
потери наиболее щедрого из своих клиентов. Проводив до самых дверей депутата,
который надвинул шляпу по самые брови, поднял воротник и, стремительно пере­
двигаясь, — так он вел себя во время своих избирательных кампаний — старался
скрыть свое лицо, Жюпьен вновь поднялся к г­ну де Шарлю и сказал ему: «Это был
господин Эжен». У Жюпьена, как и в санаториях, всех называли только по имени, в
то же время не забывая — дабы удовлетворить любопытство завсегдатаев и повы­
сить престиж заведения, — шепнуть им на ухо настоящую фамилию. Иногда, правда,
Жюпьену бывала неизвестна подлинная личность клиента, и он принимался фантази­
ровать, рассказывая, что один был биржевым дельцом, другой — дворянином, третий
—
художником, и допуская при этом очень милые и ничего не значившие для тех, кто
оказались неверно поименованными, ошибки, а в конце концов вообще смирялся с не­
возможностью узнать, кем же был какой­нибудь г­н Виктор. Таким образом, Жюпьен
выработал привычку, дабы понравиться барону, делать обратное тому, что было при­
нято в некоторых сообществах. «Я хочу представить вам г­на Лебрёна» (и на ухо: «Он
требует, чтобы его называли г­ном Лебрёном, а на самом деле это великий князь из
России»). И, наоборот, Жюпьен понимал, что просто представить г­ну де Шарлю ка­
кого­нибудь парнишку­молочника было бы явно недостаточно. Поэтому, подмигивая
ему, он шептал: «Этот парень молочник, но на самом деле — один из самых опасных
бандитов Бельвиля473» (и нужно было слышать, каким игривым тоном выговаривал
Жюпьен слово «бандит»). Но, полагая, что сделанных пояснений маловато, старался
добавить к ним некоторые «ссылки»: «Он был несколько раз осужден за воровство и
ограбление вилл, сидел во Френе474 за драку (тем же игривым тоном) с прохожими,
которых здорово покалечил, а еще он служил в бат д’Аф475
. Кроме того, он убил своего
сержанта».
Барон даже слегка сердился на Жюпьена в связи с тем, что в том заведении,
которое он поручил своему фактотуму купить для себя и управлять им с помощью
подчиненного тому человека, в результате оплошности, допущенной дядей м­ль


13. Дом свиданий. Наблюдения рассказчика за бароном де Шарлю...
101
д’Олорон476
, все в большей или меньшей степени знали и его самого, и его фамилию
(правда, многие принимали ее за его имя и, произнося ее неправильно, искажали
до такой степени477
, что безопасность барона обеспечивало не соблюдение тайны
Жюпьеном, а их собственная глупость). Однако барон, считавший, что будет проще
позволять тому разуверять его своими утверждениями, и успокоенный тем, что их
никто не слышит, сказал: «Я не хотел говорить в присутствии этого малого, который
очень мил и старается изо всех сил. Но все же я не нахожу его в достаточной степе­
ни грубым. У него хорошее лицо, но когда он называет меня негодяем, это звучит,
как заученный урок». «О нет! ему никто ничего не говорил, — ответил Жюпьен,
не замечая неправдоподобия подобного утверждения. — Между прочим, он заме­
шан в убийстве привратницы из Ла­Виллет478
.» «О! это довольно интересно», — с
улыбкой произнес барон. «Но у меня тут как раз сидит забойщик быков, который
работает на бойне и очень похож на него; он совершенно случайно здесь оказал­
ся. Хотите его попробовать?» «О да, охотно.» И я увидел, как в комнату вошел па­
рень с бойни, действительно немного походивший на Мориса; но еще любопытнее
было то, что обоих отличало нечто, присущее определенному типу людей, который
я никогда специально не выделял, но о существовании которого имел отчетливое
представление благодаря знанию внешности Мореля: лица этих обоих в известной
степени походили если и не на лицо того Мореля, какого видел я, то, по крайней
мере, на некое лицо, составить которое из его же черт смог бы тот, кто смотрел бы
на Мореля иными, чем я, глазами. И как только с помощью деталей внешности Мо­
реля, заимствованных из моих собственных воспоминаний, мне удалось создать в
собственном воображении некую модель того, каким его мог бы представить себе
кто­то другой, я понял, что оба молодых человека, один из которых был учеником
ювелира, а другой — служащим отеля, являлись приблизительными подобиями Мо­
реля. Следовало ли отсюда заключить, что г­н де Шарлю, как минимум в рамках
определенного вида своих любовных склонностей, всегда оставался верен одному
и тому же типу; что желание, заставившее его выбирать сперва одного, а потом дру­
гого из этих двух молодых людей, было тем же, которое заставило его остановить
Мореля на перроне вокзала в Донсьере479; что все трое немного походили на эфеба,
чья фигура, словно помещенная в сапфир, роль которого выполняли глаза г­на де
Шарлю, придавала взгляду последнего какое­то особое своеобразие, так напугавшее
меня в первый день моего пребывания в Бальбеке480? А может, его любовь к Морелю
модифицировала искомый им тип людей, и, дабы иметь возможность утешиться в
его отсутствии, он вел поиск походивших на него? Еще одна моя догадка сводилась
к предположению о том, что, несмотря на всю видимость, между Морелем и им
могли существовать всего лишь дружеские отношения и что г­н де Шарлю, именно
ради того чтобы создать иллюзию получения удовольствия от пребывания с Море­
лем, заставлял Жюпьена приводить похожих на него молодых людей. Правда, если
вспомнить все, что г­н Шарлю сделал для Мореля, то такое предположение выгля­
дело маловероятным, но лишь при условии непонимания того, что любовь не только
толкает нас на совершение самых великих жертв ради любимого нами существа,
но иной раз заставляет приносить в жертву само наше желание, которое к тому же
тем труднее удовлетворить, чем более существо, нами любимое, чувствует, что мы
любим его все сильнее и сильнее.


102
Книга I. Текст
Что также лишает подобное предположение неправдоподобия, на первый взгляд
ему присущего (хотя это, безусловно, совершенно не соответствует реальности), так
это нервический темперамент, свойственный глубоко страстному характеру г­на де
Шарлю, который в этом смысле был похож на характер Сен­Лу и в самом начале
отношений барона с Морелем мог играть ту же роль — хотя и в более благопри­
стойной и негативной форме, — что и темперамент его племянника в начале связи
последнего с Рашелью. Отношения с любимой женщиной (а это замечание распро­
страняется и на любовь к молодому мужчине) могут оставаться платоническими, и
не только по причине ее добродетельности либо недостаточной чувственности вы­
зываемой ею любви. Причиной этого может быть также излишнее нетерпение влю­
бленного, обусловленное некоторой избыточностью его любви, неумением, притво­
рившись в достаточной степени равнодушным, дожидаться того момента, когда он
наконец­то обретет желаемое. Он постоянно возобновляет свои домогательства, не
прекращает писать той, кого любит, все время пытается ее увидеть, она ему в этом
отказывает, и он погружается в отчаяние. После этого ей становится понятно, что
если она согласится приблизить его к себе и подарит ему свою дружбу, то ему, счи­
тавшему себя лишенным этих благ, они покажутся настолько значительными, что
она вполне сможет позволить себе уже ничего не предлагать и, воспользовавшись
моментом, когда для него будет невыносимо больше не видеть ее и он захочет любой
ценой прекратить войну, принудить его к миру, первым условием которого будет
сохранение платонического характера их отношений. Однако за время, предшество­
вавшее заключенному договору, влюбленный, постоянно пребывавший в тревоге и
бесконечно ждавший от нее письма или взгляда, уже перестал мечтать о физиче­
ском обладании, желание добиться которого, так мучившее его вначале, иссякло в
результате ожидания и уступило место потребностям иного порядка, впрочем, еще
более болезненно переживаемым в случае их неудовлетворения. И тогда удоволь­
ствие, в первые дни связываемое с ласками, будет получено позже, но в совершенно
искаженной форме дружеских слов и обещаний новых встреч, которые приводят
к сладостному расслаблению под влиянием пережитого состояния неуверенности,
а иногда — одного лишь взгляда, затуманенного налетом холодности и до такой
степени отдаляющего женщину, что возникает мысль о невозможности увидеть ее в
будущем. Женщины все это угадывают и прекрасно знают, что могут позволить себе
роскошь никогда не отдаваться тем, кто, по их ощущениям, излишне нервны, для
того чтобы суметь в первые же дни скрыть неуничтожимое влечение, испытываемое
к ним. Женщина становится безмерно счастливой, когда, не отдавая ничего, получа­
ет больше того, что привыкла получать отдаваясь. Таким образом ярко выраженные
невротики обретают веру в добродетель своего идола. А ореол, которым они его
окружают, в конечном итоге оказывается продуктом — но, как мы видим, отнюдь
не непосредственным — их чрезмерной любви. На подобные случаи у женщины
имеется то, что приводит в бессознательное состояние при помощи медикаментов
с их непредумышленной хитростью: таковы снотворные средства или морфин. Аб­
солютно же необходимыми они оказываются вовсе не тем, кому подобные медика­
менты приносят удовольствие, погружая их в глубокий сон или подлинное блажен­
ство, и покупают их по цене золота совсем не те, кто готовы обменять на них все,
чем обладает больной; нет, они нужны совсем другим страдальцам (впрочем, может


13. Дом свиданий. Наблюдения рассказчика за бароном де Шарлю...
103
быть, и тем же, но просто по прошествии нескольких лет ставшим иными), кого
медикаменты не усыпят, кому они не принесут наслаждения и кто, не имея их, пре­
бывают во власти возбуждения, от которого они жаждут избавиться любой ценой,
даже соглашаясь быть преданными смерти.
И пусть г­н де Шарлю — чей случай благодаря небольшому уточнению, обуслов­
ленному половым подобием, в целом подпадает под общие законы любви — при­
надлежит к роду более древнему, чем род Капетингов481
, пусть он богат, пусть самое
изысканное общество безуспешно пытается заполучить его, в то время как Морель
не представляет собой ровно ничего, и пусть даже он мог бы сказать Морелю, как
говаривал мне: «Я принц, и я желаю вам добра», тем не менее именно Морель одер­
живал верх, если не хотел сдаваться. А для того чтобы он этого не хотел, ему, вероят­
но, было достаточно чувствовать себя любимым. Тот самый ужас, который великие
люди испытывают перед снобами, всеми силами стремящимися сблизиться с ними,
мужчина с ярко выраженной маскулинностью ощущает по отношению к извращен­
цу, а женщина — ко всем чрезмерно влюбленным в нее мужчинам. Г­н де Шарлю не
только обладал самыми разными достоинствами, но значительную их часть мог бы
уступить Морелю. Однако вполне возможно, что подобный порыв был бы отвергнут
противостоящей ему волей. В данном случае — волей г­на де Шарлю, напоминав­
шей волю тех немцев, к которым он в конечном итоге и принадлежал по своему про­
исхождению и которые в шедшей в настоящее время войне, конечно же, являлись
победителями на всех фронтах, о чем с излишней настойчивостью повторял барон.
Но каким образом помогала им их победа, если принять во внимание, что они, одер­
жав очередную, обнаруживали у союзников еще больше решимости отказать им в
том единственном, чего они, немцы, желали бы достичь, — в покое и примирении?
Так, вступивший в Россию Наполеон великодушно предложил, чтобы власти вышли
его встречать. Однако к нему не явился никто482
.
Спустившись, я оказался в маленькой прихожей, где Морис, который не знал,
позовут ли его еще, и которому Жюпьен на всякий случай велел подождать, играл в
карты с одним из своих товарищей. Все были очень возбуждены из­за найденного
на полу военного креста, поскольку никто не знал, кто его потерял и кому его нужно
было вернуть, дабы его обладатель избежал наказания483
. Потом заговорили о добро­
те какого­то офицера, который был убит при попытке спасти своего денщика. «Сре­
ди богатых все­таки есть хорошие люди. Я бы с радостью пошел на смерть за такого
парня», — сказал Морис, вероятно, участвовавший в ужасных избиениях барона
лишь механически, в силу привычки, являвшейся результатом дурного воспитания,
нужды в деньгах и известной склонности к их зарабатыванию способом, восприни­
мавшимся в качестве меньшего зла, чем работа, и, вероятнее всего, приносившим
бóльшую выгоду. Однако — чего как раз и опасался г­н де Шарлю — у него, навер­
ное, было доброе сердце, и, как казалось, он был парнем удивительной смелости.
Рассказывая о смерти того самого офицера, он почти плакал, да и молодой человек
двадцати двух лет был взволнован не меньше. «О, да! это замечательные ребята.
Таким несчастным, как мы, и терять­то нечего, но для господина, у которого куча
слуг и который каждый день может пойти в 6 часов и выпить свое аперитив, это дей­
ствительно здорово! Можно сколько угодно над всем насмехаться, но когда видишь,
как умирают такие парни, это действительно производит впечатление. Милостивый


104
Книга I. Текст
Бог не должен был бы допускать, чтобы подобные богачи вот так умирали: ведь,
прежде всего, они очень полезны для рабочих. Только из­за одной подобной смерти
следовало бы поубивать всех бошей до последнего: ведь что они делали в Лувене?
Отрезали руки малым детям484! Ну, я, конечно, не знаю, и я не лучше других, но я
бы скорее согласился быть расстрелянным за уклонение от службы, чем подчинился
бы таким варварам; ведь это не люди, это настоящие варвары — попробуй только
мне возразить.» Все эти парни были, по сути дела, патриотами. Только один из них,
легко раненный в руку, оказался в отличие от других не на высоте, ибо, собираясь
вскоре уходить, сказал: «Черт возьми, это было не слишком удачное ранение» (не
позволявшее комиссоваться), что мне напомнило одно давнее высказывание г­жи
Суан: «Мне удалось подхватить эту несносную инфлюэнцу485».
Дверь вновь отворилась, и вошел шофер, на минуту выходивший подышать воз­
духом. «Как, все уже завершилось? не слишком­то долго на этот раз», — сказал он,
заметив Мориса, который, как он полагал, в данное время должен был хлестать того,
кого по ассоциации с названием газеты, начавшей выходить в то время, прозвали
«Человек закованный»486
. «Для тебя­то это было недолго, потому что ты выходил
подышать, — ответил Морис, оскорбленный тем, что кто­то мог подумать, будто
он не угодил там, наверху. — Тебя бы заставили хлестать изо всей силы, как меня,
да еще в такую жару! Если бы не эти пятьдесят франков, что он мне платит!» «Ну,
и потом это человек, с которым хорошо поболтать: чувствуется, что он образован­
ный. А что это он говорит, что скоро все закончится?» «Он говорит, что их нельзя
победить и что это закончится, но верх не одержит никто.» «Черт возьми, он же
все­таки бош...» «Я уже вам говорил, что болтаете вы слишком громко, — заметив
меня, сказал остальным самый старший из них. — Вам больше не нужна комната?»
«Ох, заткнись, ты здесь не хозяин.» «Да, я ухожу и хотел бы заплатить.» «Было бы
лучше, если бы вы заплатили хозяину. Морис, пойди и найди его.» «Но я не хочу
вас беспокоить.» «Ничего, в этом нет для меня никакого беспокойства.» Морис под­
нялся наверх, а вернувшись, сказал: «Хозяин спускается.» Я дал ему два франка
за доставленные хлопоты. Он покраснел от удовольствия. «О! большое спасибо. Я
пошлю их моему брату, который сейчас в плену. Нет, он не такой уж и несчастный.
Все зависит от лагеря.»
А в это время два в высшей степени элегантных клиента, во фраках и белых
галстуках, видневшихся из­под их пальто, — двое русских, как мне показалось по
их легкому акценту, — о становились на пороге отеля, обсуждая, стоит ли в него за­
ходить. Как видно, они пришли сюда в первый раз; вероятнее всего, им порекомен­
довали это место, и теперь они, по­видимому, пребывали в неуверенности, находясь
под воздействием желания, соблазна и страха. Один из них, красивый молодой чело­
век, каждые две минуты с полувопросительной­полуубеждающей улыбкой повторял
другому: «Ну и что? В конце концов наплевать!». Но как бы он ни желал тем самым
сказать, что ему действительно наплевать на любые последствия, можно было дога­
даться, что он вовсе не собирался на них плевать, ибо его слова не сопровождались
попытками войти в отель и за ними следовал лишь очередной взгляд на своего спут­
ника, сопровождаемый тою же улыбкой и все тем же «в конце концов наплевать».
Это «в конце концов наплевать» представляло собой одну из тысячи фраз того ве­
ликолепного языка, который столь отличен от обычно используемого нами и в кото­


13. Дом свиданий. Наблюдения рассказчика за бароном де Шарлю...
105
ром эмоции, искажая то, что нам хотелось бы высказать, способствуют появлению
вместо нескáзанного совсем иной фразы, как бы всплывающей на поверхность из
глубин непостижимого озера — места пребывания подобных выражений, казалось
бы, лишенных связи с мыслью, но в то же время тем самым ее и обнаруживающих.
Помню, как однажды Альбертина лежала рядом со мной совсем обнаженная и в тот
момент, когда к нам вошла Франсуаза, чьего прихода мы не услышали, непроизволь­
но и желая меня предупредить произнесла: «Смотри, а вот и красавица Франсуаза».
Та, уже утратившая остроту зрения и проходившая по комнате довольно далеко от
нас, конечно, не могла бы ничего заметить. Но столь необычные слова — «краса­
вица Франсуаза», подобные которым Альбертина не произносила никогда в своей
жизни, сами указывали на свое происхождение, и, почувствовав, что они были ис­
пользованы случайно, под влиянием эмоций, а поэтому, чтобы все стало понятно, не
было никакой необходимости что­то еще рассматривать, она ушла, шепча на своем
диалекте слово «путана»487
. В другой раз, уже гораздо позже, когда ставший отцом
семейства Блок выдавал одну из своих дочерей замуж за католика, какой­то плохо
воспитанный господин сказал ей, что слышал, будто бы она дочь еврея, и спросил,
какая у нее фамилия. Молодая женщина, с самого рождения звавшаяся «мадемуа­
зель Блок», ответила: «Блох», использовав при этом немецкое произношение — так
поступил бы герцог Германтский (произнеся буквы «ch» не так, как произносятся
французские «c» или «k», но как немецкие «ch»488).
Однако вернемся к сцене в отеле (в который двое русских все­таки решились
войти: ведь «в конце концов наплевать»): хозяин еще не возвращался, а вошедший
Жюпьен сетовал по поводу слишком громко ведшихся разговоров, что могло вы­
звать жалобы соседей. Но, заметив меня, он, совершенно пораженный, остолбенел.
«А ну­ка все выходите на лестничную площадку!» Присутствующие уже поднялись,
когда я ему сказал: «Было бы, пожалуй, проще, если бы все эти молодые люди оста­
лись здесь, а я на минутку вышел вместе с вами.» Необыкновенно смущенный, он
последовал за мной. Я объяснил ему причину своего прихода. Было слышно, как
клиенты спрашивали хозяина, не может ли он познакомить их с ливрейным лакеем,
с малышом из хора, с чернокожим шофером. Этих старых безумцев интересовали
все профессии, а среди военных — представители любых армий и союзники всех
национальностей. Некоторые требовали для себя канадцев, возможно, будучи по­
мимо своей воли очарованы их акцентом — столь незаметным, что трудно было по­
нять, был ли это акцент старофранцузский, или английский. Благодаря своим юбкам
и неким озерным мечтам, часто ассоциировавшимся с соответствующими желани­
ями489
, шотландцы смотрелись великолепно. И поскольку любое сумасбродство в
связи с обстоятельствами обретает особые черты, а порой даже ими усугубляется,
какой­то старик, чьи причуды уже были, как видно, полностью удовлетворены, на­
стойчиво интересовался, не могли бы его познакомить с каким­нибудь калекой. На
лестнице послышались медленные шаги. С присущей ему бестактностью Жюпьен
не мог удержаться от того, чтобы не сообщить мне, что это спускался барон, что ни в
коем случае нельзя было допустить, чтобы он увидел меня здесь, и что не согласил­
ся ли бы я пройти в смежную с вестибюлем комнату, где находились молодые люди,
а он откроет форточку — штуковину, которую сам же и придумал, дабы барон мог
видеть и слышать все, оставаясь невидимым, и которую Жюпьен собирался употре­


106
Книга I. Текст
бить, по его словам, мне на пользу, а тому во вред. «Только не шевелитесь.» Затолкав
меня туда, он ушел, оставив меня в полной темноте. Впрочем, у него все равно не
было другой комнаты для меня: его отель, несмотря на войну, был переполнен490
.Та
же, которую я только что покинул, была уже занята виконтом де Курвуазье, сумев­
шим оставить на пару дней Красный крест в Х и, прежде чем отправиться во дворец
Курвуазье за виконтессой — ей он, вероятно, скажет, что не смог сесть на подходя­
щий поезд, — заехавшим на часок в Париж, дабы немного расслабиться. Он и не
догадывался, что в нескольких метрах от него находился г­н де Шарлю, а последний
тем более не мог этого предположить, поскольку никогда не встречал своего кузена
у Жюпьена, которому к тому же не было ничего известно о тщательно скрываемой
личности виконта.
Вскоре и в самом деле показался барон, передвигавшийся с некоторым трудом
из­за полученных ран, к чему в то же время у него, безусловно, должна была вы­
работаться привычка. И хотя он уже получил все свои удовольствия, а в прихожую
пришел лишь ради того, чтобы отдать Морису деньги, которые оставался ему дол­
жен, он сразу же устремил нежный и любопытствующий взгляд в сторону круж­
ка собравшихся здесь молодых людей, безусловно, рассчитывая насладиться чисто
платоническим, но любовно затянутым обменом приветствий с каждым из них. В
его порхающей легкомысленности, подтверждаемой его же поведением перед этим
гаремом, казалось, вызывавшим у него определенную робость, я вновь обнаружил
те же покачивания талией и головой, те же утонченные взгляды, которые поразили
меня в вечер его первого посещения Ла­Распельер491 и являлись проявлениями из­
ящества, полученного в наследство от какой­то не известной мне бабушки, в по­
вседневной жизни скрываемого появлявшимся на его лице выражением мужествен­
ности, но не без кокетства расцветавшего в особых условиях, когда он старался
понравиться людям, относившимся к более низкому сословию, демонстрируя при
этом желание казаться светской дамой.
Жюпьен, надеясь на благожелательность барона, представил их492 ему и заверил,
что все они «сутенеры»493 из Бельвиля и за какой­нибудь луидор готовы продать соб­
ственную сестру. Впрочем, он одновременно и врал и говорил правду. Все­таки они
были лучше, обладали более тонкой чувствительностью, чем это следовало из ска­
занного им барону, и отнюдь не принадлежали к племени дикарей. В то же время те,
кто считали их таковыми, вели с ними чистосердечные беседы, будто полагали, что
эти ужасные люди должны были отвечать им тем же. Сколько бы садист494 ни пола­
гал, что находится на одной ступеньке с убийцей, его свободная от различных при­
месей душа, по его мнению садистическая, от этого не изменяется, и его поражает
ложь тех людей, которые вовсе не являются убийцами, но желают без особого труда
заработать пятифранковик и чьи отец, мать или сестра то воскресают, то умирают в
соответствии с обстоятельствами, упоминаемыми ими в разговорах, ведомых с кли­
ентами, которым они стараются понравиться. Клиента же в его наивности поражает
собственное произвольное суждение о жиголо, ибо, считая его виновником много­
численных убийств, он этим восхищается и в то же время пугается, обнаруживая в
его словах противоречия и ложь.
Казалось, с ним были знакомы все, и г­н де Шарлю подолгу останавливался с каж­
дым, разговаривая с ним на языке, который, как он считал, был для того привычным,


13. Дом свиданий. Наблюдения рассказчика за бароном де Шарлю...
107
и делая это как в силу претенциозной тяги к местному колориту, так и из стремления
получить садистическое удовольствие от погружения в ведόмую этими людьми рас­
путную жизнь. «Послушай, это же отвратительно: я видел тебя перед “Олимпией” с
двумя бабами. И все только ради того, чтобы слупить с них деньжат. Вот так ты меня
и обманываешь.» К счастью для того, к кому была обращена эта фраза, у него не
было времени доказывать — а ведь это ослабило бы возбуждение г­на де Шарлю, —
что он никогда не соглашался на получение «деньжат» от женщины; поэтому он
обратил свой протест всего лишь на конец его высказывания, воскликнув: «О нет!
я вас не обманываю». Эти слова доставили г­ну де Шарлю видимое удовольствие, а
поскольку именно естественный для него способ рассуждения как бы независимо от
него самого пробился сквозь тот, который использовался им в качестве прикрытия,
он сразу же повернулся к Жюпьену: «До чего мило с его стороны сказать мне это!
И как замечательно он сказал! Можно даже подумать, что это правда. А в конце­то
концов, какая разница, правда это или нет, если мне удалось в это поверить? И какие
у него красивые глазки! Давай­ка я тебя расцелую за твои труды, мой малыш. Чтобы
ты вспоминал обо мне в своих окопах. А там не слишком трудно?» «Ах, черт побе­
ри! Случается так, что граната падает совсем рядом с вами... — И молодой человек
принялся воспроизводить звуки взрывов гранаты, шум летящих самолетов и т. п. —
Но нужно вести себя, как другие, и вы можете быть уверены, что мы будем стоять до
конца». «До конца! Если бы только знать, до какого конца!» — меланхолично произ­
нес барон, который был «пессимистом». «Вы не читали, что заявила для газет Сара
Бернар? “Франция будет стоять до конца. Французы, все до одного, готовы погиб­
нуть”
495
». «Я ни единого мгновения не сомневаюсь в том, что французы все до еди­
ного мужественно согласятся погибнуть», — сказал г­н де Шарлю, как если бы это
была самая простая вещь в мире, хотя сам он не имел ни малейшего намерения де­
лать что бы то ни было в этом плане. В то же время он стремился изменить произво­
димое им, когда он забывался, впечатление пацифиста. «Я в этом не сомневаюсь, но
задаю себе вопрос: до какой степени госпожа Сара Бернар уполномочена говорить
от имени Франции? Однако мне кажется, что я не знаком с этим очаровательным,
просто прелестным молодым человеком», — добавил он, разглядывая того, с кем не
был знаком или, быть может, кого вообще никогда не видел. Он приветствовал его
так, как приветствовал бы принца, встреченного в Версале, и, желая воспользовать­
ся случаем и дополнительно получить бесплатное удовольствие, — точно так же
как я, еще совсем маленьким, когда моя мама делала заказ у Буассье или Гуаша496
,
брал себе конфетку по приглашению одной из дам, восседавших за прилавком и
как бы царивших среди стеклянных ваз, — он взял руку очаровательного молодого
человека и долго, по­прусски, пожимал ее, поедая его глазами и бесконечно долго
улыбаясь, чего порой требуют от вас фотографы, заставляя позировать при плохом
освещении: «Сударь, я счастлив, я в восхищении от нашего знакомства. У него кра­
сивые волосы», — сказал он, поворачиваясь к Жюпьену. Затем он приблизился к
Морису, чтобы передать ему его пятьдесят франков, но предварительно обнял его
за талию: «А ты мне никогда не рассказывал, что пришил какую­то консьержку497 в
Бельвиле». И г­н де Шарлю захрипел от охватившего его экстаза и приблизил свое
лицо к лицу Мориса: «Что вы, господин барон! — ответил жиголо, которого забыли
об этом предупредить, — как вы могли поверить в подобные вещи?». Каким бы этот


108
Книга I. Текст
факт ни был в действительности — ложным или правдивым, Морис находил его от­
вратительным и относил к тем, которые принято отрицать. «Чтобы я поднял руку на
подобного себе? На боша — конечно, потому что это война; но на женщину, да еще
на старую женщину!» Эта декларация принципов добродетели произвела на барона
эффект холодного душа, и он, отдав деньги Морису, сразу же отошел от него с де­
монстративной холодностью и с видом человека раздосадованного и одураченного,
который тем не менее не хочет устраивать историй: да, он платит, но при этом вы­
ражает свое недовольство. Дурное впечатление, произведенное Морисом на барона,
кроме того, было усилено тем, как облагодетельствованный им поблагодарил его,
сказав: «Я отошлю это моим старикам, а немного приберегу для моего братишки,
который сейчас на фронте». Эти трогательные чувства разочаровали г­на де Шарлю
почти в той же мере, в какой вызвала у него раздражение крестьянская простота —
хотя и не совсем искренняя — их выражения. А ведь Жюпьен неоднократно пред­
упреждал, что всем им следовало бы казаться как можно более развращенными.
И тогда один из них осмелел, сделав при этом вид, что у него возникло желание
признаться в чем­то чертовски гадком: «Послушайте, барон, вы, возможно, мне не
поверите, но когда я был мальчишкой, я подсматривал в замочную скважину за тем,
как обнимались мои родители. Это ужасно гнусно, не правда ли? Можно подумать,
будто вы считаете, что я пудрю вам мозги, но нет, я вам клянусь, все было именно
так, как я вам сказал». В результате г­н де Шарлю был одновременно разочарован
и раздражен этой деланой попыткой демонстрации собственной развращенности,
которая всего лишь позволила выявить великую глупость и немалую наивность рас­
сказчика. В то же время его не удовлетворил бы ни вор, ни даже самый закоренелый
убийца, поскольку никто из них не разглагольствует о своих преступлениях; впро­
чем, и садисту — насколько бы добр он ни был и, более того, насколько бы лучше,
чем он есть, ни казался — присуща особая жажда зла, которую не могут удовлетво­
рить злые люди, действующие с иными целями.
Слишком поздно осознав свою ошибку, молодой человек мог сколько угодно го­
ворить, что не испытывает симпатий к шпикам; он даже нашел в себе смелость ска­
зать барону: «Давай­ка встретимся» (договоримся о свидании), однако изначальное
очарование уже развеялось. Во всем этом явственно ощущалось притворство, как в
книгах, авторы которых принуждают себя использовать арго. Напрасным оказалось
и подробное описание молодым человеком всех «гнусностей», которые он проделы­
вал со своей женщиной. В то же время г­на де Шарлю поражало, до какой степени
эти гнусности были лишены разнообразия. А ведь это было не только результатом
неискренности. Ничто не лишено разнообразия в большей степени, чем удоволь­
ствие и порок. В связи с этим действительно можно, придавая несколько иной смысл
этому выражению, сказать, что мы постоянно движемся в порочном круге.
В то время как г­на де Шарлю в заведении считали принцем, некоторые жиголо,
выражая сожаления по поводу смерти другого клиента, говорили: «Его имени я не
знаю, но кажется, он барон», тогда как это был не кто иной, как принц де Фуа (отец
друга Сен­Лу). Как полагала его жена, он проводил много времени в клубе, однако
на самом деле часами беседовал с Жюпьеном, рассказывая окружавшим его про­
ходимцам светские истории. Как и его сын, он был крупным красивым мужчиной.
Самое же удивительное заключалось в том, что г­н де Шарлю — безусловно, имен­


13. Дом свиданий. Наблюдения рассказчика за бароном де Шарлю...
109
но по той причине, что встречался с ним исключительно в свете, — даже не пред­
полагал, что тот разделяет его наклонности. Ходили даже разговоры о том, будто
он некогда наделил ими своего собственного сына (друга Сен­Лу) в бытность того
учеником коллежа, что, вероятнее всего, было неправдой. Наоборот, будучи пре­
красно осведомлен о нравах, по поводу которых многие оставались в неведении,
он следил за тем, с кем встречается его сын. Так, однажды, когда некий мужчина —
кстати сказать, низкого происхождения, — следовавший за молодым принцем де
Фуа до самого особняка его отца, бросил в окно какую­то записку, отец ее подо­
брал. Хотя этот преследователь не принадлежал в аристократическом смысле к тому
же обществу, что и г­н де Фуа­отец, он соприкасался с последним с иной стороны.
И для него не составило труда найти среди их общих знакомых, являвшихся его со­
общниками, некоего посредника, который принудил г­на де Фуа замолчать, доказав
ему, что именно молодой человек спровоцировал этого взрослого мужчину совер­
шить подобную дерзость. Вполне возможно, что так оно и было на самом деле. Ибо
принц де Фуа мог уберечь своего сына от встреч вне дома с дурными людьми, но не
от наследственности. В конечном итоге люди, окружавшие молодого принца де Фуа,
с этой стороны ничего не знали ни о нем, ни о его отце, хотя в отношениях с людьми
иного круга он зашел гораздо дальше, чем кто­либо другой.
«А как он прост! никогда не скажешь, что барон»498
, — раздались голоса несколь­
ких завсегдатаев, когда г­н де Шарлю, до самой улицы провожаемый Жюпьеном и,
не переставая, сетовавший по поводу добродетельности молодого человека, поки­
нул прихожую. По недовольному виду Жюпьена, который должен был бы заблаго­
временно вымуштровать молодого человека, чувствовалось, что он сразу же задаст
мнимому убийце знатную головомойку. «Это противоречит тому, что ты говорил
мне раньше, — настаивал барон, рассчитывая, что Жюпьен в будущем воспользует­
ся полученным уроком. — Как видно, по природе он добр, да и к своей семье питает
уважение.» «Однако у него не слишком хорошие отношения с отцом, — возразил
Жюпьен: — они живут вместе, но работают в разных барах.» После обвинения в
убийстве данный факт, безусловно, никак не тянул на преступление, но дело было
в том, что Жюпьен оказался застигнутым врасплох. Барон не добавил к сказанному
ничего, ибо, желая, чтобы предназначенные для него удовольствия подготавлива­
лись заранее, в то же время хотел создать для себя иллюзию неподготовленности
всего происходящего. «Это настоящий бандит, а наговорил он вам всего, чтобы об­
мануть вас: вы уж слишком наивны!» — добавил Жюпьен, дабы оправдаться и при
этом не слишком задеть самолюбие г­на де Шарлю.
«Похоже, что в день он проедает миллион», — сказал молодой человек двадца­
ти двух лет, и высказанное им утверждение не казалось ему неправдоподобным.
Вскоре послышался шум автомобиля, который приехал за г­ном де Шарлю и оста­
новился неподалеку. В этот момент я заметил некую особу в черной юбке, медлен­
ной походкой выходившую вместе с военным из соседней комнаты, и принял ее за
довольно пожилую даму. Однако вскоре я понял свою ошибку: это был священник.
Священник, отличающийся дурным поведением, представлял собой явление весьма
редкое, а для Франции — совершенно исключительное. Судя по всему, военный по­
смеивался над своим спутником по поводу явного несоответствия его поведения его
же одеянию, ибо последний претенциозно произнес, с важным видом доктора тео­


110
Книга I. Текст
логии подняв палец на уровень своего мерзкого лица: «Что вы хотите, я не (я ожидал
услышать «святой») ангел»499
. Впрочем, он уже уходил и хотел лишь проститься с
Жюпьеном, который, только что проводив барона, вновь поднимался по лестнице;
однако этот священник, отличающийся дурным поведением, по забывчивости не
оплатил свою комнату. Жюпьен, которого никогда не покидало остроумие, потряс
кружкой для сбора средств, куда он собирал то, что причиталось с каждого клиента,
и погремел ее содержимым, приговаривая: «На нужды церкви, господин аббат!».
Мерзкий персонаж извинился, протянул деньги и исчез.
Наконец, Жюпьен пришел за мной в то темное логово, стоя в котором я не смел
даже пошевелиться. «Пока я поднимусь наверх, чтобы запереть комнату, зайдите на
минутку в вестибюль, где бездельничают мои ребята; поскольку вы здесь арендуете
комнату500
, это будет выглядеть вполне естественно.» Хозяин был на месте, и я ему
заплатил501
. В этот момент вошел молодой человек в смокинге и властным тоном
спросил у него: «Поскольку я обедаю в городе, могу ли я завтра рассчитывать на Ле­
она не в 11, а без четверти 11?» «Это зависит от того, — ответил хозяин, — как долго
задержит его аббат.» Полученный ответ, как видно, не удовлетворил молодого чело­
века в смокинге, и он, казалось, уже готов был разразиться бранью в адрес аббата,
однако когда он заметил меня, вектор его гнева обрел иное направление, и, двигаясь
прямо на хозяина, он тихо, но с нескрываемой яростью прошептал: «Это кто такой?
И что вообще это все значит?». Выглядевший очень раздосадованным, хозяин объ­
яснил, что мое присутствие не имело никакого значения и что я всего лишь снимал
здесь комнату. Однако такое объяснение, пожалуй, ни в коей мере не успокоило мо­
лодого человека в смокинге. И он не прекращал повторять: «Все это в высшей сте­
пени неприятно; такого просто не должно быть; ведь вы знаете, что я этого терпеть
не могу, но делаете все для того, чтобы моей ноги здесь больше не было.» Тем не
менее исполнение этой угрозы отнюдь не казалось неизбежным, поскольку он, хотя
и продолжая пребывать в ярости, перед уходом поручил хозяину проследить, чтобы
Леон постарался освободиться к без четверти одиннадцать, а если это возможно, то
и к половине одиннадцатого. Жюпьен вернулся за мной и проводил меня до самого
выхода на улицу.
«Я бы не хотел, чтобы вы дурно думали обо мне, — сказал он, — это заведение
приносит мне не так много денег, как вы полагаете; я вынужден принимать поря­
дочных постояльцев, однако если ограничиваться ими, не получишь никакого до­
хода. Здесь у нас далеко не монастырь, но добродетели удается выживать благодаря
пороку. Тем не менее, хотя я и принял на себя заботу об этом заведении или, как вы
видели, скорее, взялся управлять им, то это лишь для того, чтобы оказать услугу ба­
рону и позабавить его на старости лет.» Жюпьену не хотелось говорить о садистиче­
ских сценах, подобных тем, свидетелем которых я оказался, и о проявлениях порока,
присущего барону. Последний же получал теперь удовольствие только с людьми из
народа — которые вовсю использовали его, всего лишь беседуя с ними, — со ставляя
им компанию или играя с ними в карты. Безусловно, снобизм негодяя может быть
понят столь же хорошо, что и совсем иной тип снобизма. Впрочем, эти два типа уже
давно, постоянно сменяя друг друга, уживались в г­не де Шарлю, который никого
не находил ни достаточно изящным для поддержания с ним светских связей, ни
в достаточной степени похожим на бандита для установления связей иного рода.


13. Дом свиданий. Наблюдения рассказчика за бароном де Шарлю...
111
«Я ненавижу усредненность, — говаривал он. — Бу ржуазная комедия излишне чо­
порна, а мне нужны либо принцессы из классической трагедии, либо грубый фарс.
Никакой середины — либо “Федра”, либо “Бродячие артисты”
502
.» Однако в конце
концов равновесие между этими двумя типами снобизма оказалось нарушено. То
ли по причине усталости старого человека, то ли в результате проникновения чув­
ственности в самые банальные его отношения, но теперь барон общался только с
«низшими» и, сам не желая того, превратился таким образом в последователя своих
великих предков — таких как герцог де Ларошфуко, принц д’Аркур, герцог де Бер­
ри, — по свидетельству Сен­Симона, проводивших свою жизнь в общении с лакея­
ми, которые, играя с ними в разные игры, вытягивали у них огромные суммы; когда
же доводилось их навещать, то зрелище того, как эти вельможи запросто играли в
карты или выпивали со своей прислугой, вызывало у визитеров чувство неловкости
за них503
. «Делается это, — добавил Жюпьен, — прежде всего чтобы избавить его
от скуки, поскольку, как вы видите, барон — это большой ребенок. Даже сейчас,
когда он имеет здесь все, чего только может пожелать, он очертя голову кидается
совершать какие­то пакости. А если учитывать, до какой степени он великодушен,
то это со временем может иметь определенные последствия. Так, посыльный из от­
еля однажды чуть не умер от страха, увидев, сколько денег предлагал ему барон за
то, чтобы тот пришел к нему! (Какая неосмотрительность с его стороны!) Правда,
этот парень, любивший, впрочем, только женщин, успокоился, когда понял, чего от
него хотят. Но, услышав, что тот обещает ему деньги, он принял барона за шпиона.
И успокоился только тогда, когда понял, что ему предлагают продать не родину, а
лишь собственное тело, что, возможно, не более нравственно, но менее опасно и,
конечно, гораздо проще.» Слушая Жюпьена, я говорил себе: «Какая жалость, что г­н
де Шарлю не романист или поэт! И вовсе не для того, чтобы он описывал увиден­
ное; просто конкретное место, где находится некто типа Шарлю, во взаимодействии
с испытываемым им желанием порождает вокруг него скандалы, а возникающая
при этом сила, которая заставляет воспринимать жизнь всерьез и насыщать эмоци­
ями процесс получения удовольствия, мешает остановиться и замереть, созерцая
окружающую действительность взглядом ироничным и устремленным как бы со
стороны, и становится постоянной причиной происходящих в нем болезненных из­
менений. Почти каждый раз, выступая с каким­нибудь заявлением, он подвергается
унижению, если только не рискует попасть в тюрьму.» С помощью оплеух осущест­
вляется воспитание не только детей, но прежде всего поэтов504
. Если бы г­н де Шар­
лю был романистом, то заведение, созданное для него Жюпьеном, в значительной
степени снизив риски — по крайней мере (поскольку полицейских облав следует
опасаться всегда), связанные с каким­нибудь встреченным на улице типом, в распо­
ложении к себе которого барон не был бы уверен, — стало бы для него несчастьем.
Однако в искусстве г­н де Шарлю был всего лишь дилетантом, и не помышлявшим
о писательстве, к которому, плюс ко всему, он не имел способностей505
.
«Впрочем, осмелюсь признаться вам, — продолжал Жюпьен, — что, получая
доходы подобного рода, я не проявляю излишней щепетильности. Не собираюсь от
вас скрывать: то, что здесь происходит, мне нравится; это придает особый вкус моей
жизни. Кроме того, разве запрещено получать плату за то, что не считается преступ­
ным? Вы гораздо более образованны, чем я, и, без сомнения, напомните мне, что


112
Книга I. Текст
Сократ не допускал самоё возможность получения денег за свои уроки506
. Однако
в наше время и преподаватели философии, и врачи, и художники, и драматурги,
и директора театров мыслят совершенно по­иному. Не думайте, что этим ремес­
лом занимаются только негодяи. Разумеется, управляющий такого рода заведением,
подобно какой­нибудь известной кокотке, принимает только мужчин, но при этом
принимает он мужчин, замечательных во всех отношениях и в обычной ситуации
принадлежащих преимущественно к наиболее тонким, наиболее чувствительным,
наиболее приятным представителям самых разных профессий. И я вас уверяю, что
данное заведение очень быстро превратится в некое средоточие разума и подобие
новостного агентства.» Однако я все еще находился под впечатлением тех побоев,
которые на моих глазах наносились г­ну де Шарлю507
.
По правде сказать, хорошо зная г­на де Шарлю, а также присущие ему горды­
ню, пресыщенность светскими удовольствиями и капризы, легко превращавшиеся
в страсть к мужчинам, принадлежащим к низшим слоям общества и к наихудшему
их типу, можно прекрасно понять, что г­н де Шарлю, являясь обладателем столь
громадного состояния — достанься оно какому­нибудь выскочке, оно заворожило
бы его, позволило бы ему выдать свою дочь за герцога и приглашать их высочеств
участвовать в охоте, — был очень этим доволен, поскольку получил возможность
содержать одно, а может быть, и несколько заведений, где постоянно находились
молодые люди, общение с которыми позволяло ему быть довольным самим собой.
И для этого, вероятнее всего, даже не было нужды обладать его пороком. Ведь он
был наследником стольких знатных вельмож, принцев крови и герцогов, которые,
как рассказывал нам Сен­Симон, не посещали никого из тех, «кто гордились свои­
ми именами», а все свое время проводили, играя в карты со слугами и спуская им
огромные суммы508
.
«Пока что, — сказал я Жюпьену, — это заведение представляет собой нечто со­
вершенно иное; это даже почище, чем сумасшедший дом, поскольку сумасшествие
проживающих в нем душевнобольных отрежиссировано, воссоздано, зримо пред­
ставлено. Это кромешный ад. Мне показалось, что я, подобно калифу из “Тысячи и
одной ночи”, пришел на помощь человеку, которого избивали; но, как выяснилось,
это была инсценированная на моих глазах другая сказка из той же “Тысячи и одной
ночи” — сказка, где превращенная в собаку женщина охотно позволяет себя бить,
дабы вернуть свое первоначальное обличье509
.» Как мне показалось, Жюпьен был
очень смущен моими словами, ибо понял, что я видел, как избивали барона. Какое­
то время, пока я останавливал проезжавший мимо фиакр, он оставался молчаливым;
но затем его лицо внезапно озарилось одухотворенной красотой, которая так часто
меня поражала в этом, сформировавшем самого себя, человеке, когда он, встречая во
дворе нашего дома меня или Франсуазу, находил для нас необыкновенно вежливые
слова, и он сказал мне: «Вот вы говорите о сказках “Тысячи и одной ночи”. А я знаю
одну из них, имеющую отношение к названию книги, которую, как мне кажется, я
видел у барона (он имел в виду перевод книги Рёскина «Сезам и лилии», посланный
мной г­ну де Шарлю510). Если как­нибудь вечером вас станет разбирать любопыт­
ство и вы захотите увидеть — не скажу “сорок”, но — десяток воров, то вам будет
достаточно прийти сюда, а чтобы узнать, здесь я или нет, вам следует всего лишь
взглянуть на верхнее окно: я оставляю его чуть приоткрытым, и светящаяся щель


13. Дом свиданий. Наблюдения рассказчика за бароном де Шарлю...
113
означает, что я уже пришел и что можно входить; это мой Сезам. Но я говорю только
“Сезам”. Ибо если речь идет о лилиях и если вы их желаете заполучить, то я вам
советую отправиться искать в другое место511
. » Довольно развязно попрощавшись
со мной, поскольку и аристократическая клиентура, и шайка молодых людей, с ко­
торыми он управлялся по­пиратски, приучили его к известной фамильярности, он
уже собирался расстаться со мной, как раздался грохот взорвавшейся бомбы, чему
не предшествовали сирены воздушной тревоги, и он посоветовал мне остаться с
ним еще на минуту. Вскоре начался необыкновенной силы заградительный огонь, и
стало понятно, что немецкие самолеты находились совсем рядом, прямо над нами.
Улицы мгновенно стали совершенно темными. Лишь время от времени довольно
низко пролетавший вражеский самолет освещал то место, куда собирался сбросить
бомбу. Мне уже не удавалось найти дорогу. И я сразу подумал о том дне, когда я
отправился в Ла­Распельер и надо мной, подобно какому­то божеству, появился са­
молет, поднявший на дыбы мою лошадь512
. Мне подумалось, что теперь такого рода
встреча завершилась бы иначе и божество зла убило бы меня. Дабы ускользнуть от
него, я, словно путник, преследуемый приливом, прибавил шагу, а затем плутал по
темным площадям, не имея возможности выбраться из них. Наконец, воспользовав­
шись светом, исходившим от пламени пожара, и передвигаясь под непрерывным
грохотом пушечных залпов, я сумел отыскать дорогу. Однако моя мысль была за­
нята совершенно другим. Я думал о заведении Жюпьена — возможно, в настоящий
момент превращенном в пепел, поскольку, как только я из него вышел, одна бом­
ба упала совсем близко от меня, — о заведении, на котором г­н де Шарлю мог бы
пророчески написать «Содом», подобно тому как не менее провидчески либо уже
в самом начале извержения вулкана и разворачивавшейся катастрофы то же самое
сделал неведомый нам житель Помпей513
. Но что значили сирены и гота для тех,
кто пришли сюда получить удовольствие? Ведь мы практически не задумываемся о
тех социальных и природных условиях, в окружении которых мы испытываем лю­
бовные переживания. Над морем свирепствует буря, корабль бросает из стороны в
сторону, с неба обрушиваются потоки, перекручиваемые ветром, а мы этому все­
му уделяем отнюдь не все наше внимание, ограничиваясь тем, чтобы избавиться
от дискомфорта, вызываемого у нас стихией, и защитить себя от того грандиозного
пейзажа, в масштабах которого мы представляем собой ничтожную величину — и
мы и то тело, к которому мы пытаемся приблизиться. Сирена, оповещающая о на­
чале бомбардировки, беспокоит завсегдатаев заведения Жюпьена не больше, чем
какой­нибудь айсберг514
. Более того, нависшая физическая опасность избавляет их
от страха, длительное время их же преследовавшего и вызывавшего у них болезнен­
ные ощущения. И вообще ошибочно полагать, что иерархия страхов соответствует
иерархии вызывающих их опасностей. Испытывая страх перед бессонницей, можно
ничего не чувствовать накануне самой настоящей дуэли, или бояться крысы, но не
испугаться, оказавшись перед львом. Сейчас и на протяжении нескольких часов по­
лицейские будут заняты исключительно спасением жителей — делом не слишком
значительным, не стараясь при этом опозорить их своими разоблачениями. Неко­
торые из них были скорее привлечены темнотой, в которую внезапно погрузились
улицы, чем стремились к обретению нравственной свободы. А кое­кто из тех жите­
лей Помпей, на которых уже изливался небесный огонь, спускался в мрачные, как


114
Книга I. Текст
катакомбы, тоннели метро. Ведь они знали, что не окажутся там в одиночестве. Во­
обще темнота, подобно какой­то новой субстанции обволакивающая все вещи, име­
ет своим результатом непреодолимое для некоторых людей искушение отказаться от
первой стадии получения удовольствия и побуждает нас смело приступать к ласкам,
что обычно происходит лишь по истечение какого­то времени. На самом деле —
является ли объектом вожделения женщина, или мужчина — даже если предполо­
жить, что первые действия будут просты и что нет необходимости в любезничании,
которое в салонах затягивается до бесконечности (во всяком случае, при свете дня),
то вечером (даже на улице, столь же слабо, как сейчас, освещенной) все­таки воз­
никает потребность в некоей преамбуле, когда одни лишь глаза торопят события,
боязнь же прохожих и самого искомого существа мешает делать что­либо иное, чем
только смотреть и говорить. В темноте вся с древности известная игра оказывается
ненужной, первыми же принять в ней участие могут руки, губы, телá. Если встре­
ченный прием окажется холодным, то всегда имеется возможность все списать на
темноту и на порождаемые ею просчеты. Если же он был хорош, тогда в ответе,
сразу же полученном от той (или от того), к кому мы молчаливо адресуемся, в ответе
ее тела, не отстраняющегося, но приближающегося, мы обнаруживаем признание
того, что она лишена предрассудков и полна порока, — признание, увеличивающее
испытываемое нами счастье от возможности вкушения самого плода; и мы можем
это сделать, не пожирая его глазами и не прося разрешения его попробовать. Тем
не менее темнота не отступает, а погруженные в эту новую субстанцию завсегдатаи
Жюпьена — полагающие, будто, совершив путешествие, они прибыли туда, где мо­
гут стать свидетелями такого естественного феномена, как прилив или затмение, и
вместо полностью подготовленного и неизменного удовольствия вкусить удоволь­
ствие от случайной встречи, имевшей место неизвестно где, — совершали тайные
ритуалы под звуки вулканического грохота падающих бомб, во мраке катакомб, у
подножья пользующегося дурной славой помпейского холма515
.
В одном зале516 собралось большое количество мужчин, которые и не собира­
лись спасаться бегством. Друг друга они не знали, но было видно, что почти все
принадлежат к одному и тому же миру — богатому и аристократическому. Во внеш­
ности каждого из них было что­то отталкивающее — вероятнее всего, то, что сви­
детельствовало о неспособности сопротивляться удовольствиям, унижающим че­
ловеческое достоинство. Лицо громадного мужчины, как у пьяницы, было покрыто
красными пятнами. Мне стало известно, что раньше он не был таким и получал
удовольствие, лишь спаивая молодых людей. Но, напуганный мыслью о том, что мо­
жет быть мобилизован (хотя он и выглядел старше пятидесяти), и будучи уже очень
толстым, он принялся не переставая пить, с тем чтобы превысить вес в сто кило,
который давал освобождение от призыва. Теперь же пьянство из расчета преврати­
лось в страсть, и, оставленный один, он вскоре обнаруживался — поскольку за ним
все­таки присматривали — у торговца вином. Впрочем, по его речи я понял, что при
посредственном уме это был человек больших знаний, образованный и приобщен­
ный к культуре. В зал вошел еще один представитель высшего света, очень молодой
и отличающийся исключительными физическими достоинствами. По правде ска­
зать, в нем еще не было заметно никаких внешних проявлений порока, однако уга­
дывающееся наличие скрытых черт последнего производило гораздо более сильное


13. Дом свиданий. Наблюдения рассказчика за бароном де Шарлю...
115
впечатление. Он был очень высокого роста, с милым лицом, а манера говорить сви­
детельствовала о совершенно ином по сравнению с его соседом­алкоголиком уровне
интеллекта, без преувеличения по­настоящему примечательного. Однако в то время,
когда он говорил, выражение его лица гораздо в большей степени соответствовало
фразам совершенно иного содержания. Можно было подумать, что, располагая всем
богатством мимической выразительности, он пребывал в каком­то ином мире, и по­
стоянно менявшиеся выражения его лица выглядели крайне неуместными; посыла­
емые им во все стороны улыбки и бросаемые вокруг взгляды никак не были связаны
с содержанием того разговора, в котором он участвовал, а потому казались чем­то
совершенно случайным, подобно лепесткам, оторванным от цветка. Надеюсь, что
он — в том случае, конечно, если он еще жив, — является жертвой не какой­нибудь
тяжелой болезни, но всего лишь со временем проходящей интоксикации. Можно
было предположить, что если бы попросили визитные карточки у всех этих мужчин,
то их принадлежность к высшему слою общества вызвала бы удивление. Однако
особый порок, причем наиболее значительный из всех, — отсутствие воли, которое
мешает сопротивляться чему бы то ни было, — сводил их всех здесь, правда по от­
дельным комнатам, зато, как мне говорили, каждый вечер, и если их имена и были
известны светским дамам, то те понемногу забывали их лица, а затем навсегда утра­
чивали надежду на возможность принимать их у себя. Они все еще получали при­
глашения, но выработавшаяся привычка приводила их именно в это подозритель­
ное место с разношерстной публикой. В отличие от молодых посыльных, рабочих
и т. п., кто своими услугами доставляли им удовольствия, они не слишком и таились.
И помимо множества доводов, о коих можно только догадываться, этот факт объ­
ясняется следующим соображением. Для служащего промышленного предприятия
или для слуги пойти туда было равнозначно тому, как если бы женщина, считавша­
яся честной, отправилась бы в дом свиданий. Признававшиеся в том, что заходили
туда, оправдывали себя тем, что больше никогда это заведение не посещали; сам же
Жюпьен, дабы сохранить их репутацию либо избежать конкуренции, лгал, утверж­
дая: «О нет! он не ходит ко мне; у него и желания нет прийти сюда». Для светских
мужчин все это менее опасно, тем более что те люди из высшего света, которые
сюда не ходят, не знают, что это такое, и не интересуются вашей жизнью. В то же
время если какие­нибудь слесари с авиационного предприятия и пришли сюда, то
выследившие их товарищи ни за что на свете не захотели бы сюда зайти из страха,
что это узнается.
Приближаясь к своему жилищу, я размышлял о том, до чего быстро наше со­
знание перестает взаимодействовать с нашими же привычками, позволяя им разви­
ваться и не обращая на них больше никакого внимания, и насколько сильным могло
бы быть наше удивление, если бы мы просто фиксировали отстраненным взглядом
действия — имея при этом в виду лежащую на каждом совершающем их индивиде
ответственность — тех мужчин, как моральная, так и интеллектуальная составля­
ющие личности которых обнаруживают способность к независимым друг от друга
изменениям, притом что векторы последних направлены во взаимно противополож­
ные стороны. Очевидно, что именно порочное воспитание или даже полное отсут­
ствие воспитания как такового в соединении со склонностью зарабатывать деньги
способом если и не наименее мучительным (ибо бόльшая часть различных видов


116
Книга I. Текст
работы в конечном счете должна становиться все более легко выполняемой, однако,
если мы в качестве примера возьмем больного, то разве не сам он с помощью раз­
личных маний, потерь и лекарств делает свое существование гораздо более тягост­
ным, чем того могла бы добиться его болезнь, часто довольно легкая, но с которой
он предполагает бороться именно таким образом?), то, по крайней мере и насколько
это возможно, наименее трудоемким, принудило этих «молодых людей», при всей
их, так сказать, невинности и за не ахти какую плату, выполнять то, что не достав­
ляло им никакого удовольствия, а в самом начале вообще должно было внушать
живейшее отвращение. На этом основании их можно было бы признать глубоко
испорченными, однако они не только на войне были отличными и неподражаемо
«лихими» солдатами, но и в повседневной жизни столь же часто обнаруживали свое
добросердечие, а порой показывали себя по­настоящему славными517 людьми. При
этом уже довольно давно они и не пытались разбираться в том, чту в жизни, которую
они вели, могло быть моральным, а чтó аморальным, поскольку это была жизнь их
окружения. Так, изучая определенные периоды древней истории, мы удивляемся,
когда узнаем, как сами по себе неплохие люди без малейших угрызений совести
участвовали в массовых убийствах и человеческих жертвоприношениях, которые,
вероятно, казались им вещами вполне естественными.
Впрочем, помпейские картины, наблюдаемые мной в заведении Жюпьена, пре­
красно соответствовали — в том смысле, что напоминали о ситуации конца Фран­
цузской революции, — начинавшейся именно сейчас эпохе, которая была в немалой
степени похожа на времена Директории518
. Так, повсеместно появлявшиеся новые
танцевальные площадки, как бы опережая момент установления мира и прячась в
темноте, дабы не слишком открыто нарушать приказы полиции, функционировали
всю ночь. В то же время в огромных количествах высказывались различные, худо­
жественные по своей сути, мнения — в меньшей степени антигерманские, чем во
время первых лет войны, — которые возвращали испытывавшим ранее нехватку воз­
духа умам возможность дышать свободнее; однако для их выражения требовалось
засвидетельствование гражданственной верноподданности519
. Некий профессор на­
писал замечательную книгу о Шиллере520
, и об этом сообщили в газетах. Но перед
рассказом об авторе книги как бы в качестве разрешения к публикации говорилось
о том, что он был на Марне и под Верденом, что ему объявили пять благодарностей
в приказе и что два его сына были убиты. Только после этого шли похвалы по по­
воду ясности и глубины его сочинения о Шиллере, которого дозволялось называть
великим, при условии что вместо «этот великий немец» будет сказано «этот великий
бош». Соблюдение этого условия стало неким паролем для статьи, и ее сразу же по­
зволили опубликовать.
Тому, кто через две тысячи лет станет знакомиться с историей нашей эпохи, раз­
умеется, не покажется, что она оказывала меньшее воздействие на неустойчивые
и чистые воззрения, бытовавшие в той жизненной среде, которая в те времена бу­
дет восприниматься как чудовищно разрушительная, но к которой они тем не менее
смогли приспособиться. С другой стороны, я знавал мало людей, — могу даже при­
знаться, что подобных людей не знал вообще, — столь же одаренных в интеллек­
туальном и чувственном отношениях, что и Жюпьен, ибо удивительное «знание»,
составлявшее духовную основу его рассуждений, было получено им отнюдь не бла­


13. Дом свиданий. Наблюдения рассказчика за бароном де Шарлю...
117
годаря изучению какой­нибудь дисциплины в коллеже или университетскому об­
разованию, которые действительно могли бы превратить его в столь замечательного
человека, в то время как множество светских молодых людей не извлекли для себя
ни из одной, ни из другого никакой пользы. Именно его врожденный здравый смысл
и природный вкус позволили ему при помощи чтения — урывками, по случаю, вне
какой­либо системы, в моменты безделия — выработать умение находить столь точ­
ные выражения, использование в которых речевых соответствий способствовало
выявлению и демонстрации их красоты. Однако ремесло, которым он занимался, с
полным на то правом могло сойти не только за одно из наиболее прибыльных, но и
за самое последнее из всех существующих. Что же касается г­на де Шарлю, то какой
бы силы презрение ни позволяла ему проявлять по отношению к различным слухам
его аристократическая спесь, было все­таки трудно понять, как чувство собствен­
ного достоинства и уважения к самому себе не заставили его отказать своей чув­
ственности в определенного рода удовольствиях, оправданием получения которых,
как представляется, могло быть лишь полное безумие? Но у него, как и у Жюпьена,
привычка отделять нравственность от действий любого типа (что, по большому сче­
ту, должно порой происходить с представителями многих профессий — например,
с судьями, с государственными деятелями и со многими другими), должно быть,
закрепилась необыкновенно давно, и день ото дня ухудшавшаяся ситуация с ней
дошла до того (при полном отсутствии у него потребности обратиться к нравствен­
ному суждению), что этот смирившийся Прометей позволил Силе521 приковать себя
к скале, представляющей собой чистую материю.
Безусловно, я отчетливо понимал, что таким образом заявляла о себе новая ста­
дия болезни г­на де Шарлю, развитие которой — если вести отсчет с того самого вре­
мени, когда я ее только заметил и, наблюдая ее различные этапы, протекавшие перед
моими глазами, смог составить свое мнение о ней, — происходило со все возрастав­
шей скоростью. В настоящее время бедный барон, вероятно, был уже не слишком
далек от своего жизненного предела — смерти, даже если бы, вопреки предсказа­
ниям и пожеланиям г­жи Вердюрен, ей не предшествовало бы тюремное заключе­
ние522
, которое в его возрасте могло бы лишь приблизить его кончину. В то же время
я, быть может, выразился неточно, сказав: «к скале, представляющей собой чистую
материю». Ведь вполне возможно, что в этой чистой материи все­таки сохранилась
некая толика духа. Несмотря ни на что этот сумасшедший прекрасно понимал, что
являлся жертвой безумия, и все же в определенные моменты продолжал играть, по­
скольку хорошо знал, что тот, кто его бил, был не более злым, чем маленький маль­
чик, которому в ходе игры в войну выпало быть «пруссаком» и на которого наброси­
лись все остальные, демонстрируя пылкость подлинного патриотизма и притворной
ненависти. Это была жертва безумия, в которой тем не менее присутствовала толика
индивидуальности г­на де Шарлю. Даже в своих извращениях человеческая природа
(подобно тому, как она ведет себя в наших любовных отношениях или путешестви­
ях) все еще выдает потребность в вере за жажду истины. Когда я рассказывал Фран­
суазе о какой­нибудь церкви в Милане, городе, куда она, вероятнее всего, не попадет
никогда, или же о Реймсском — да пусть даже об Аррасском! — соборах, которые
она не смогла бы увидеть, поскольку они в большей или меньшей степени были раз­
рушены, она, обнаруживая свою зависть к богатым, имеющим возможность насла­


118
Книга I. Текст
диться зрелищем подобных сокровищ, восклицала с ностальгическим сожалением:
«Ах! как же это должно быть красиво!», в то время как сама, в течение стольких лет
прожив в Париже, никогда не испытывала желания хотя бы любопытства ради пой­
ти взглянуть на Нотр­Дам523
. А ведь Нотр­Дам безусловно являлся частью Парижа,
города, в котором протекала повседневная жизнь Франсуазы и где, следовательно,
нашей старой служанке было трудно — как было бы трудно и мне, если бы изучение
архитектуры до некоторой степени не откорректировало присущие мне комбрейские
инстинкты, — разместить объекты своих мечтаний. У людей, которых мы любим,
имеется имманентно присущая им мечта, которую нам не всегда удается различить,
но которую мы постоянно имеем в виду. Так, моя вера в Бергота и Суана застави­
ла меня полюбить Жильберту, а вера в Жильбера Дурного — г­жу де Германт524
.
В моей же любви к Альбертине — бесконечно болезненной, исполненной ревно­
сти и, как представляется, предельно индивидуальной — была скрыта необъятная
морская ширь! Пожалуй, именно по причине этой индивидуальности, в отношении
которой мы упорствуем, возникновение любвей к различным людям в какой­то сте­
пени представляет собой извращение. (А телесные недуги — по крайней мере те,
что в известной мере связаны с нервной системой, — не являются ли они разновид­
ностями особых наклонностей либо особого страха, искаженных нашими органами
и суставами, в которые определенные местности вселяют ужас, столь же необъяс­
нимый и столь же устойчивый, что и тяга, обнаруживаемая некоторыми мужчинами,
допустим, к женщинам, носящим пенсне, или к наездницам? Желание, каждый раз
пробуждаемое видом наездницы, никогда не даст нам ответ, с какой давно суще­
ствующей у нас подсознательной мечтой оно связано — подсознательной и столь
же таинственной, что и влияние какого­нибудь города, на первый взгляд подобного
многим другим, но впервые предоставившего возможность свободно дышать тому,
кто, например, всю свою жизнь страдал от приступов астмы?)
Таким образом, различные отклонения от нормы подобны тем формам любви,
в которых все охвачено болезненным пороком и подчинено ему. Но даже в самом
безумном из них все еще можно распознать любовь. За настойчивой просьбой г­на
де Шарлю надеть ему на ноги и на руки крепкие и надежные кольца, за его требо­
ваниями достать для него брус правосудия525
, а также (о чем мне говорил Жюпьен)
самые устрашающие приспособления, поиски которых, даже при условии обраще­
ния к матросам, сопровождались серьезными трудностями, — ибо они, применяв­
шиеся ранее при осуществлении пыток, были уже выведены из употребления даже
там, где дисциплина отличается особой суровостью, а именно на борту кораблей, —
за всеми этими желаниями пребывали мечта г­на де Шарлю о мужественности,
по необходимости покрепляемая жестокими поступками, и невидимое нам вну­
треннее многоцветье, отблески которого обогащали его средневековое воображе­
ние картинами креста правосудия и феодальных пыток526
. Приходя к Жюпьену,
он каждый раз делал одно и то же заявление: «По крайней мере, этим вечером
воздушной тревоги не будет, ибо я уже вижу себя, подобно жителю Содома, опа­
ленным небесным огнем». Он притворялся, что боится гота, — не потому, что
ощущал хотя бы тень страха, а чтобы иметь предлог, как только раздадутся звуки
сирены, устремиться в убежище, находившееся на станции метрополитена, где он
надеялся испытать приятные ощущения от прикосновений, происходящих в тем­


14. Воспоминания о Сен­Лу в связи с его смертью
119
ноте и сопровождаемых смутными мечтаниями о средневековых подземельях и об
in pace527
. В целом при всем своем уродстве его желание быть закованным в цепи и
избитым содержало в себе некую мечту, столь же поэтическую, что и стремление
иных людей отправиться в Венецию или взять на содержание танцовщиц. И г­н
де Шарлю столь настойчиво добивался, дабы эта мечта стала для него иллюзией
реальности, что Жюпьен был вынужден продать деревянную кровать, стоявшую
в комнате 43528
, и заменить ее железной, которая была больше приспособлена к
использованию цепей.
<14. Воспоминания о Сен-Лу в связи с его смертью.> Когда я уже добрался до
дому, берлок529 наконец­то прозвучал. В ответ на шум, производимый пожарными,
раздался крик какого­то малыша. Навстречу мне шла Франсуаза, вместе с метрдоте­
лем поднимавшаяся из подвала. Оказывается, она подумала, что я умер. Из ее слов я
узнал, что заходил принесший свои извинения Сен­Лу, который хотел проверить, не
обронил ли он у меня во время нанесенного утром визита свой военный крест. Дело
в том, что он лишь недавно заметил, что где­то потерял его, и, прежде чем завтра
утром присоединиться к своей части, желал на всякий случай проверить, не про­
изошло ли это у меня. Вместе с Франсуазой они обыскали все, но ничего не нашли.
Франсуаза полагала, что он, вероятнее всего, потерял его до того, как пришел ко
мне, поскольку, по ее словам, она хорошо помнила — она могла бы в этом поклясть­
ся! — что когда увидела Сен­Лу, тот был без него. В чем она как раз и ошибалась.
Вот вам и цена свидетельств и воспоминаний! Однако это не имело большого значе­
ния: Сен­Лу был уважаем офицерами не в меньшей степени, чем любим солдатами,
и все это должно было с легкостью уладиться530
.
Впрочем, по отсутствию излишнего энтузиазма в их разговорах о Сен­Лу я
сразу же почувствовал, что он произвел на Франсуазу и метрдотеля не слишком
благоприятное впечатление. Для них было очевидно, что усилия, равные предпри­
нятым сыном метрдотеля и племянником Франсуазы и направленные на то, чтобы
остаться в тылу, Сен­Лу употребил, причем достаточно успешно, на достижение
противоположной цели — возможности подвергаться непосредственной опасности.
Во что судившие обо всех по самим себе Франсуаза и метрдотель поверить никак не
могли. Ведь они были убеждены, что богатые всегда предпочитают отсиживаться в
безопасности. Более того, если бы даже они знали правду о героической смелости
Робера, она бы их не тронула. А дело было в том, что, беседуя с ними, он не говорил
«боши»531
, расхваливал смелость немцев и не объяснял предательством то, что мы не
стали победителями в первые же дни войны. Но именно это они и хотели услышать,
ибо именно это и представлялось им проявлением мужества. Поэтому, хотя они и
продолжали искать его военный крест, я почувствовал в их отношении к Роберу
очевидную холодность. Я же, догадываясь о том, где этот крест был потерян (между
прочим, если тем вечером Сен­Лу и развлекался таким образом, то лишь в силу того,
что находился в состоянии нетерпеливого ожидания, ибо, будучи охвачен желанием
повидаться с Морелем, он использовал все свои военные связи, для того чтобы уз­
нать, в какой части тот служит, а затем навестить его; правда, пока он получил всего
лишь несколько сотен противоречивших друг другу ответов), посоветовал Франсу­
азе и метрдотелю отправляться спать. Однако с тех пор как последний благодаря
войне нашел еще более эффективное, чем обсуждение вопроса об изгнании сестер532


120
Книга I. Текст
и дело Дрейфуса, средство мучать Франсуазу, он никогда не спешил ее покинуть.
Как тем вечером, так и всякий раз на протяжении нескольких дней, которые мне до­
велось, прежде чем отправиться в новый санаторий, провести в Париже, я, проходя
мимо них, слышал, как метрдотель говорил напуганной Франсуазе: «Они не торо­
пятся, это понятно, они ждут, чтобы груша созрела, но в тот день, когда они возь­
мут Париж, жалости от них ждать не стоит». «Господи, Пресвятая Дева Мария! —
восклицала Франсуаза. — Им было мало того, что они завоевали бедную Бельгию.
Уж она­то достаточно настрадалась во время их вторжения!» «Да что там Бель­
гия, Франсуаза! То, что они сделали в Бельгии, нам скоро покажется цветочками!»
А поскольку война наводнила рынок простонародного словоупотребления большим
количеством терминов, знакомство с которыми происходило лишь визуально, в про­
цессе чтения газеты, и вследствие этого правильное их произношение оставалось
для многих неизвестным, метрдотель добавил: «Я не могу понять, как мир мог до
такой степени сойти с ума... Вот увидите, Франсуаза, они готовят новую атаку, го­
раздо более массажированную, чем все предыдущие». Причиной моего возмущения
стали не столько сочувствие к Франсуазе и защита здравого смысла применительно
к военно­стратегическим рассуждениям, сколько, как минимум, уважение к грам­
матике; однако, своим объяснением, что следует говорить «массированная»533
,я
достиг лишь того, что теперь упомянутая ужасная фраза адресовалась Франсуазе
каждый раз, как я входил в кухню, ибо, пугая свою подругу, метрдотель получал
не меньшее удовольствие, чем демонстрируя хозяину, что, будучи не более чем са­
довником из Комбре в прошлом и простым метрдотелем в настоящем, он, тем не
менее, в соответствии с канонами храма Святого Андрея Первозванного­в ­полях,
являлся настоящим французом, а опираясь на Декларацию прав человека и обла­
дая полной независимостью, отстаивал свое право говорить «массажированная» и
при этом не допускать, чтобы в тех вопросах, которые не входили в перечень его
служебных обязанностей и по поводу которых, следовательно, никто не мог ему
сказать ничего, им бы понукали: ведь благодаря Революции он был уравнен со мною
в правах.
Итак, я с немалым раздражением выслушивал предназначавшиеся Франсуазе
рассказы о «массажированной» операции, в ходе которых настойчивое повторение
этого выражения имело своей целью доказать мне, что подобное произношение про­
истекало не из необразованности говорившего, а являлось результатом его зрелого
и продуманно­волевого решения. Объединяя правительство и газеты в исполненном
недоверия безличном обороте, он сообщал: «О потерях бошей нам говорят, но о
наших молчат, а ведь нетрудно предположить, что они в десять раз больше. Нам го­
ворят, что они при последнем издыхании и что им нечего есть, но, как мне кажется,
у них в сто раз больше еды, чем у нас. Все­таки не надо нам пудрить мозги! Если
бы у них было нечего есть, они не сражались бы так, как в тот раз, когда убили сто
тысяч наших парней, не доживших и до двадцати лет». Подобным образом он бес­
престанно преувеличивал успехи немцев, так же как прежде преувеличивал успехи
радикалов534; в то же время он рассказывал и об их жестокости, дабы эти успехи
производили еще более тягостное впечатление на Франсуазу, не прекращавшую
приговаривать: «О, Дева Мария, Владычица ангелов! О, Дева Мария, Богородица!»;
иногда же, опять­таки желая сделать ей нечто неприятное, но уже иным способом,


14. Воспоминания о Сен­Лу в связи с его смертью
121
он говорил: «Впрочем, вряд ли мы стóим больше, чем они, и то, что мы делаем в
Греции, ничуть не лучше того, что они сделали в Бельгии. Вот вы увидите, что мы
еще восстановим против себя весь мир и будем вынуждены воевать со всеми страна­
ми», в то время как в действительности все обстояло буквально наоборот. В те дни,
когда новости оказывались хорошими, он отыгрывался, уверяя Франсуазу в том, что
война будет продолжаться еще тридцать пять лет, предсказывая же возможный мир,
утверждал, что тот продлится не более нескольких месяцев, что за ним последуют
сражения, по сравнению с которыми нынешние покажутся детской игрой, и что по­
сле них от Франции не останется ничего.
Победа союзников представлялась если и не близкой, то, по крайней мере, почти
неизбежной, однако с сожалением приходится признавать, что метрдотеля это очень
огорчало. Поскольку «мировую» войну — впрочем, как и все остальное, — он свел
к той, что тайно вел сам против Франсуазы (которую, в конечном итоге и несмотря
ни на что, он любил, как можно любить человека, получая удовольствие от того,
что ежедневно приводишь его в ярость, обыгрывая в домино), победа в его глазах
приобрела свои очертания в форме той первой беседы, когда он, вероятно испыты­
вая немалые страдания, выслушивал, что говорила ему Франсуаза: «Ну что ж, все
кончено, и они, должно быть, заплатят нам побольше, чем мы заплатили им в 70­м» .
В конце концов, он всегда полагал, что время расплаты неизбежно наступит, ибо
подсознательный патриотизм заставлял его, подобно всем французам, жертвам той
же иллюзии, которой, однажды заболев, оказался подвержен и я, верить, что победа,
как и мое выздоровление, — это дело завтрашнего дня. Опережая события, он за­
являл Франсуазе, что эта победа, возможно, и свершится, но его сердце обливается
кровью, ибо сразу же за ней последуют революция, а потом — вторжение. «Ох уж
эта кровушка, пролитая войной! Одни боши, Франсуаза, сумеют быстро прийти в
себя; да они уже заработали на этом сотни миллиардов. Но разве они подкинут нам
хотя бы одно су — не смешите меня! Возможно, чтобы успокоить народ, об этом
что­то и тиснут в газетах, — добавил он из осторожности и на всякий случай пред­
принимая кое­какие меры, — подобно тому как уже три года говорят, что война за­
вершится завтра.» Эти слова тем сильнее взволновали Франсуазу, что, веря скорее
оптимистам, чем метрдотелю, она видела, что война, которая, как она полагала, на
самом деле должна была закончиться за пятнадцать дней, все еще продолжалась,
даже несмотря на «захват бедной Бельгии», что продвижения войск в результате
укрепления линии фронта — смысл чего она понимала плохо — не наблюдалось и
что, наконец, как рассказывал ей один из тех многочисленных ее «крестников», ко­
торым она отдавала все, заработанное у нас, от нас всех скрывали то одно, то другое.
«И все это обрушится на рабочего, — заключал метрдотель. — А у вас, Франсуаза,
отберут все.» «Господи, Боже мой!» И все же этим отдаленным несчастьям он предпо­
читал более близкие и пожирал газеты в надежде сообщить Франсуазе о каком­нибудь
поражении. Он ждал плохих новостей, как ждут пасхальных яиц, надеясь, что дела
пойдут достаточно плохо и это позволит ему попугать Франсуазу, но не настолько пло­
хо, чтобы это могло доставить физические страдания ему. Так, налет цеппелинов спо­
собен был привести его в восторг, поскольку, с одной стороны, позволял наблюдать,
как Франсуаза прячется в подвале, а с другой — он был уверен, что в столь большом
городе, как Париж, именно в наш дом бомбы попасть не могут.


122
Книга I. Текст
В конце концов, Франсуаза постепенно оказывалась, как когда­то в Комбре, во
власти пацифизма535
. Она уже, пожалуй, сомневалась в реальности «немецких же­
стокостей». «В начале войны нам говорили, что немцы — это убийцы, разбойники,
настоящие бандиты, б­б­боши...» (Несколько «б» в слове «боши» она произносила
в силу того, что обвинение немцев в том, что они убийцы, — после всего проис­
шедшего — ей казалось вполне правдоподобным, а в том, что они боши, — почти
невероятным по причине своей чрезмерности. При этом было довольно трудно по­
нять, в чем состоит таинственно­устрашающий смысл, которым Франсуаза наделя­
ла слово «бош», поскольку речь шла о начале войне и произносила она это слово с
явной неуверенностью. Действительно, сомнение в том, что немцы на самом деле
были преступниками, могло быть в недостаточной степени обосновано фактами,
хотя с логической точки зрения не содержало в себе противоречия. Но как можно
было сомневаться в том, что они боши, коль в народном языке это слово как раз и
обозначает «немец»? Возможно, она лишь повторяла, пересказывая их, те пламен­
ные речи, которые ей приходилось слышать в то время и в которых слово «бош» вы­
делялось с особой энергией.) «Я верю всему этому, — говорила она, — но сейчас я
спрашиваю себя, не являемся ли и мы такими же мошенниками, как они?» Эта бого­
хульная мысль была исподволь сформирована в сознании Франсуазы метрдотелем,
который, видя, что его подруга обнаруживала известную склонность к королю Гре­
ции Константину, не переставая рассказывал ей, что мы лишаем его продовольствия
в ожидании того дня, когда он пойдет на попятный. Поэтому отречение суверена536
настолько сильно взволновало Франсуазу, что она пришла к следующему выводу:
«Мы стóим не больше, чем они. Находись мы в Германии, делали бы то же самое.»
Вообще­то я редко видел ее в последние дни, так как она проводила много вре­
мени у своих родственников, про которых мама сказала мне однажды: «А ты знаешь,
что они богаче тебя?»537
. Однако описываемый случай столь прекрасен и так часто
в те годы имел место в самых разных уголках страны, что, найдись какой­нибудь
историк, способный увековечить воспоминание о нем, он вполне мог бы свидетель­
ствовать о величии Франции, о величии ее души, о ее величии в духе Святого Ан­
дрея Первозванного­в ­полях — величии, которое гражданские лица, сумевшие вы­
жить в тылу, демонстрировали ничуть не в меньшей степени, чем солдаты, павшие
на Марне. Племянник Франсуазы, убитый в Берри­о ­Бас538
, приходился также пле­
мянником ее родственникам­миллионерам, которые в прошлом были владельцами
кафе и, сумев сколотить состояние, отошли от дел. Он был убит — хозяин скромного
кафе, не обладавший особым достатком, мобилизованный в возрасте двадцати пяти
лет и оставивший молодую жену, которая была вынуждена одна содержать неболь­
шой бар и к которой он рассчитывал вернуться через несколько месяцев. Но он был
убит. И вот чему мы тогда стали свидетелями. Миллионеры, родственники Франсу­
азы, которые не приходились никем этой молодой женщине — вдове их племянника,
покинули сельскую местность, где они уединенно жили на протяжении десяти лет,
и, не собираясь брать ни одного су, вновь стали обслуживать кафе; каждый день, в
6 часов утра, миллионерша — настоящая дама, одетая так же, как и «ее служанка»,
были готовы539 помогать своей свойственнице — жене племянника. И на протяже­
нии почти трех лет, с утра и до половины десятого вечера, без единого выходного,
обе мыли стаканы и прислуживали посетителям. И, воздавая должное моей стране,


14. Воспоминания о Сен­Лу в связи с его смертью
123
я должен признать, что в настоящей книге, где нет ни одного невымышленного фак­
та, ни одного «зашифрованного» персонажа, где все было мной выдумано в соот­
ветствии с потребностями, возникавшими в ходе изложения, в качестве реально су­
ществующих людей я упоминаю только миллионеров — родственников Франсуазы,
которые покинули свое жилище, дабы помочь племяннице, оставшейся без какой
бы то ни было поддержки. И, будучи убежден в том, что их скромность не будет за­
дета по той причине, что они никогда не прочтут эту книгу, я с детской радостью и
глубоким волнением, не имея возможности называть имена многих других, которые
вели себя так же и благодаря кому Франция выжила, привел здесь их подлинное
имя: их фамилия — кстати, чисто французская — Ларивьер540
. Если и существова­
ло несколько отвратительных тыловых крыс, подобных тому властному молодому
человеку в смокинге, которого я видел у Жюпьена и чья единственная забота за­
ключалась в том, чтобы узнать, можно ли ему заполучить Леона в половине один­
надцатого, «поскольку он завтракает в городе», то их существование искупалось
существованием бесчисленной толпы французов — носителей духа Святого Андрея
Первозванного­в ­полях, а также тех великолепных солдат, к которым я приравниваю
Ларивьеров.
Дабы усилить обеспокоенность Франсуазы, метрдотель показывал ей старые «Чте­
ния для всех»541
, которые ему удалось отыскать и на обложке которых (эти выпуски
были опубликованы еще до войны) была представлена «императорская семья Герма­
нии». «Вот наш завтрашний хозяин», — сказал метрдотель Франсуазе, показывая ей
«Вильгельма». Та вытаращила на него глаза, потом перевела свой взгляд на размещен­
ную рядом с тем фотографию женщины и изрекла: «А вот Вильгельмесса542!». Надо
заметить, что ненависть Франсуазы к немцам была исключительной и умерялась она
лишь ненавистью, которую вызывали у нее наши министры. Я даже не знаю, чьей
смерти она желала с большей пылкостью — Гинденбурга или Клемансо.
Мой отъезд из Парижа пришлось отложить, причиной чего стала новость, силой
доставленного мне горя на несколько дней сделавшая меня неспособным собирать­
ся в дорогу. Дело в том, что я узнал о смерти Робера де Сен­Лу, который был убит
на следующий же день после своего возвращения на фронт, в то время, когда при­
крывал отход своих солдат. В мире не было человека, который в меньшей степени,
чем он, испытывал бы ненависть к какому бы то ни было народу (что же касается
императора, то, опираясь на особые соображения — вполне возможно ложные, —
он полагал, что Вильгельм II скорее пытался помешать началу войны, чем развязать
ее). В той же мере он не испытывал никакой ненависти к проявлениям германиз­
ма543; последние слова, услышанные мной из его уст и произнесенные им шесть
дней назад, были словами, которыми начинается романс Шумана и которые он про­
пел мне на лестничной клетке по­немецки, да так отчетливо, что, вспомнив о сосе­
дях, я велел ему замолчать. Приученный великолепным воспитанием не допускать
по отношению к собственным поступкам ни восхвалений, ни поношений, ни пустых
фраз, в присутствии других — как перед лицом врага, так и в момент мобилизации
всех своих сил — он пренебрегал тем, что могло бы спасти ему жизнь, а именно
уходом на второй план по отношению к другим, что в его поведении было харак­
терно буквально для всего, вплоть до привычки закрывать дверь моего фиакра, что
он делал всякий раз, когда я уходил от него, а он, с непокрытой головой, провожал


124
Книга I. Текст
меня. Запершись в своей комнате, я на протяжении нескольких дней размышлял о
нем. Я вспоминал его первый приезд в Бальбек, когда, в белом шерстяном костюме,
с зеленоватыми и неспокойными, как море, глазами, он пересекал холл, смежный с
большой столовой, витражи которой смотрели на море544
. Помню, до какой степени
особым существом показался он мне в тот раз, — существом, сильное желание стать
другом которого сразу же возникло у меня. Это желание было тогда реализовано с
гораздо большей полнотой, чем я мог надеяться, не доставив мне, однако, почти
никакого удовольствия; но позже я сумел понять, сколько исключительных досто­
инств, так же как и многого другого, таилось за его элегантной внешностью. И все
это, как хорошее, так и плохое, он расточал без счета, поступая так каждый день,
а в свой самый последний он, исполненный благородства, устремился на приступ
траншеи, отдав другим все, чем обладал сам, — так, однажды вечером в ресторане,
только чтобы не побеспокоить меня, он пробрался к своему месту прямо по кана­
пе545
. То обстоятельство, что вообще­то виделся я с ним довольно мало, в самых
различных местах, в совершенно разных и не связанных во времени ситуациях —
в холле гостиницы в Бальбеке и в кафе Ривбеля546
, в кавалерийской казарме и во вре­
мя офицерских ужинов в Донсьере547
, в театре, где он дал пощечину журналисту548
,
и у принцессы Германтской549
, — позволило мне сохранить необыкновенно яркие
и отчетливо запечатлевшиеся в моей памяти картины его жизни, а также печаль по
поводу его смерти, осознаваемую мной более ясно, чем то бывает в случаях, связан­
ных с людьми, которых мы любим гораздо больше и посещаем настолько часто, что
их образы, нами хранимые, обретают вид некоей неопределенной средней величи­
ны, образованной, с одной стороны, бесконечностью неуловимо отличных друг от
друга картин, а с другой — отсутствием в нашем пресыщенном чувстве, отличаю­
щемся от испытываемого нами по отношению к тем, с кем мы видимся на протяже­
нии ограниченного времени в рамках внезапно прерываемых не по нашей и не по их
вине встреч, представления о достижимости чувства более глубокого, возникнове­
нию которого могли бы помешать только вполне конкретные обстоятельства. Через
несколько дней после того как, глядя на него, вслед за своим моноклем несущегося в
холле в Бальбеке, я счел, что он необыкновенно высокомерен, передо мной возникло
видéние другого живого существа, впервые замеченного мной на пляже Бальбека
и сейчас также сохранившегося лишь в воспоминаниях: речь идет об Альбертине,
которая в тот первый вечер неторопливо ступала по песку, безразличная ко всему —
настоящее морское существо, напоминавшее чайку550
.
Я необыкновенно быстро
влюбился в нее, и ради того чтобы иметь возможность каждый день гулять с ней, так
ни разу и не поехал из Бальбека навестить Сен­Лу. Тем не менее история моих от­
ношений с ним свидетельствовала и о том, что в какой­то момент я перестал любить
Альбертину, поскольку если я временно и поселился у Робера в Донсьере, то обу­
словлено это было печалью по поводу того, что чувство, проявленное мной к г­же де
Германт, не встретило взаимности. Обе жизни — его и Альбертины, о которых мне
стало известно очень поздно, протекали в Бальбеке и, едва соприкоснувшись, завер­
шились необыкновенно быстро; это был именно он, повторял я себе, подмечая, как
юркие челноки год за годом сплетают воедино нити самых разных наших воспоми­
наний, казавшихся сперва в высшей степени независимыми; и именно его я послал
к г­же Бонтан, когда Альбертина покинула меня551
. А потом оказалось, что каждая из


14. Воспоминания о Сен­Лу в связи с его смертью
125
этих жизней имела собственную тайну и что в чем­то они походили друг на друга, о
чем я и не подозревал. И теперь тайна Сен­Лу причиняла мне, быть может, больше
грусти, чем тайна Альбертины, чья жизнь стала необыкновенно чуждой мне. Одна­
ко я не мог относиться спокойно к тому, что ее жизнь, как и жизнь Сен­Лу, оказалась
столь короткой. Проявляя заботу обо мне, и она и он часто говорили: «Вы так боль­
ны». Теперь же они были мертвы, а их посмертные образы552: одного — лежащего
перед траншеей и другой — покоящейся в реке553
, те образы, которые я мог сопо­
ставлять с изначальными, обладавшими для меня ценностью — даже если говорить
об Альбертине — лишь благодаря своей связи с образом солнца, погружающегося в
море, были разделены во времени довольно коротким интервалом.
Его смерть была воспринята Франсуазой с бóльшим сочувствием, чем смерть
Альбертины. Она немедленно вошла в роль плакальщицы и сопровождала воспоми­
нания о покойном сетованиями и погребальным плачем. Она выставляла свое горе
напоказ, однако ее лицо обретало спокойное выражение, как только ей удавалось
обернуться и вопреки моему желанию заглянуть мне в лицо, пытаясь при этом сде­
лать вид, что она меня не замечает. Ибо нервозность других, разумеется излишне
похожая на ее собственную, сильно раздражала ее, как и многих нервных людей
вообще. Так, она любила обращать внимание на самые незначительные ревматиче­
ские боли в шее и головокружения, которые ее беспокоили. Но если я начинал рас­
сказывать о какой­нибудь из мучавших меня болей, она принимала вид стоический
и значительный, стараясь показать, что не слышит меня.
«Бедный маркиз, — причитала она, хотя и не могла избавиться от мысли, что в
свое время он предпринял все возможное, дабы его не отправили на фронт, а будучи
уже мобилизован — дабы избежать грозящей ему на фронте опасности. — Бедная
госпожа, — продолжала она, имея в виду г­жу де Марсант, — как она, должно быть,
рыдала, узнав о смерти своего мальчика! Если бы она могла еще разок увидеть его;
хотя, быть может, это и к лучшему, что она не может этого сделать, потому что лицо
у него все разодрано, а нос разрублен пополам.» И глаза Франсуазы наполнялись
слезами, сквозь которые, однако, сквозило любопытство крестьянки, отмеченное
жестокостью. Франсуаза, несомненно, всем своим сердцем сочувствовала горю
г­жи де Марсант, однако она сожалела о том, что так и не знала, какую форму оно
приняло, и что у нее не было возможности отдаться созерцанию этого зрелища и
переживанию вызываемой им скорби. А поскольку она очень любила плакать и хо­
тела, чтобы я видел ее плачущей, дабы разбередить себя, она приговаривала: «За
что же мне такое наказание!». Наблюдая за мной, она также старалась обнаружить у
меня следы горя, делая это с такой настойчивостью, что принуждала меня сохранять
притворную сухость в моих высказываниях о Робере. Наслушавшись разговоров об
этом и находясь, скорее всего, во власти духа подражания — ведь в буфетных кли­
ше распространяются с не меньшим успехом, чем в великосветских кружках, — она,
впрочем не без привнесения в сказанное ею некоторой удовлетворенности беднячки,
повторяла: «И не спасли его от смерти, как и любого другого, все его богатства, а те­
перь они ему уже никак не помогут». Метрдотель, воспользовавшись случаем, сказал
Франсуазе, что все это, безусловно, весьма печально, но не идет ни в какое сравнение
с тем, что ежедневно погибают миллионы людей, в то время как правительство при­
лагает немалые усилия, дабы это скрыть. Однако на этот раз метрдотелю не удалось


126
Книга I. Текст
умножить печаль Франсуазы, на что он очень надеялся. Ибо та ему ответила: «Да, это
правда, они тоже умирают ради Франции, но они мне незнакомы; гораздо интереснее,
когда это случается с людьми, которых знаешь». И Франсуаза, получавшая удоволь­
ствие от плача, добавила к сказанному: «Если в газете расскажут о смерти маркиза, то
было бы хорошо, чтобы об этом не забыли оповестить и меня».
Еще задолго до войны Робер часто и с грустью признавался мне: «Моя жизнь!
О ней лучше не говорить; я человек, которому приговор уже вынесен». Намекал ли
он тем самым на свой порок, который до тех пор ему удавалось скрывать от всех,
но о котором он знал и серьезность которого, вероятно, преувеличивал, подобно
тому как дети, впервые познавшие физическую близость или, еще даже до того,
получив удовольствие в одиночестве, в своем воображении уподобляют себя рас­
тениям, не способным выжить после рассеивания ими собственной пыльцы? Это
преувеличение — как в отношении Сен­Лу, так и в отношении детей, — возмож­
но, было обусловлено идеей греха, с которой пока еще не удалось сжиться, а иначе
говоря — тем, что совершенно новое ощущение изначально обладает ужасающей
силой, каковая впоследствии будет ослабевать. А может быть, у него было пред­
чувствие преждевременной кончины, которое подтверждал факт смерти его отца,
довольно молодым ушедшего из жизни? Подобное предчувствие, разумеется, может
показаться невозможным. Однако смерть, как представляется, подчиняется неким
законам. Часто, например, приходится слышать, что люди, рожденные родителями,
умершими очень старыми или же очень молодыми, почти наверняка умрут в том
же возрасте: первые до ста лет будут страдать от своих горестей и неизлечимых
болезней, а вторые, несмотря на вполне счастливое и здоровое существование, в
день, который нельзя отменить и который наступает слишком рано, будут взяты из
жизни то такой степени логичным и столь же случайным несчастьем (имеющим
особо глубокие, в их же темперамент уходящие, корни), что оно может показаться
всего лишь некоей формальностью, необходимой, чтобы смерть все­таки наступила.
А разве нельзя предположить, что смерть, которая сама является случайностью, как
смерть Сен­Лу, — впрочем, обусловленная его характером, быть может, в большей
степени, чем я считаю необходимым об этом распространяться, — также предпи­
сана заранее, известна только богам, неведома человеку, но все­таки может быть
обнаружена при помощи наполовину бессознательной — наполовину осознанной
(и в последнем своем качестве явленной другим во всей полноте искренности, со­
провождающей сообщения о несчастьях, от которых в самой глубине души мы на­
деемся ускользнуть, но которые, тем не менее, обязательно произойдут) печали, ис­
пытываемой тем, кто постоянно носит ее, смерть, в самом себе и рассматривает как
какой­то эмблематический знак, как некую роковую дату?
Он не мог не быть прекрасен в свои последние часы. В этой жизни он всегда,
даже когда сидел либо просто проходил по салону, производил впечатление чело­
века, постоянно готового к выполнению какого­то задания и скрывающего за своей
улыбкой необузданную и угадываемую в его расширяющейся кверху голове волю, —
короче, человека, которому поручена некая миссия. Освободившись от всех своих
книг, феодальная башня превратилась в военную554
. После своей кончины этот Гер­
мант стал в большей степени самим собой, или, скорее, в большей степени предста­
вителем своего рода, в котором был укоренен и, принадлежа к которому, не мог быть


14. Воспоминания о Сен­Лу в связи с его смертью
127
никем, кроме как Германтом, что нашло свое символическое выражение во время
его погребения в комбрейской церкви Сент­Илер, полностью задрапированной чер­
ной тканью, на фоне которой, под закрытой короной555 без инициалов и титулов,
выделялась красная буква «Г»556
—
буква Германтов, каковым благодаря смерти он
стал вновь.
Еще до того как отправиться на погребение, состоявшееся далеко не сразу, я по­
слал письмо Жильберте. Вероятно, мне следовало написать и герцогине Германт­
ской, однако я полагал, что она должна была воспринять смерть Робера с тем же
безразличием, какое, как мне доводилось наблюдать, она демонстрировала в связи
со смертями многих других людей, казалось, бывших столь близкими ей при жизни;
своим отношением к ним она, быть может, старалась показать, что, обладая складом
ума, присущим всем Германтам, не испытывала особого почтения к кровным свя­
зям. Кроме того, я слишком сильно страдал, чтобы писать всем. Когда­то я полагал,
что она и Робер действительно любили друг друга в том смысле, который вкладыва­
ют в понимание этого слова в свете, а именно, что, бывая вместе, они говорили друг
другу нежные слова, соответствовавшие тому, что они в тот момент чувствовали.
Однако, находясь от нее далеко, он, не колеблясь, называл ее дурой; она же если
иной раз и испытывала эгоистическое удовольствие от встреч с ним, то, как я под­
мечал, была неспособна предпринять малейшее усилие, дабы использовать — как
бы легко это ни было — свое влияние и оказать ему услугу или даже помочь избе­
жать какого­нибудь несчастья. Озлобленность в отношении Робера, проявившаяся в
ее отказе, когда тот собирался вновь отправиться в Марокко, порекомендовать его
генералу Сен­Жозефу557
, доказывала, что преданность ему, которую она продемон­
стрировала по случаю его женитьбы, была лишь неким подобием ничего ей не сто­
ившей компенсации. Поэтому я был удивлен, узнав, что, поскольку, когда был убит
Робер, она недомогала, было сочтено необходимым на протяжении нескольких дней
под самыми невероятными предлогами прятать от нее газеты, из которых она могла
бы узнать о его смерти, дабы уберечь ее от грозившего ей потрясения. И мое удивле­
ние еще больше возросло, когда я узнал, что после того как возникла необходимость
наконец­то открыть ей правду, герцогиня проплакала весь день, слегла и понадоби­
лось немало времени — больше недели, что для нее было очень долгим сроком, —
дабы она успокоилась. Узнав о глубине ее горя, я был очень тронут. В результате
все пришли к выводу — и я могу это подтвердить, — что их связывала настоящая
дружба. Но, вспоминая, сколько мелких сплетен и злобного нежелания оказывать
услугу заключала в себе последняя, я стал размышлять о том, каким же пустяком
представляется подлинная дружба в свете.
Впрочем, чуть позже, при более значительных в историческом отношении, хотя
и не слишком затрагивавших мои чувства, обстоятельствах, г­жа де Германт пока­
зала себя, на мой взгляд, в еще более благоприятном для нее свете. Насколько пом­
нится, еще совсем молодой девушкой проявляя довольно дерзкую бесцеремонность
в отношениях с российской императорской семьей, а после своего замужества по­
стоянно беседуя с ее членами в столь свободой манере, что порой просто напраши­
валась на обвинения в отсутствии такта, она, вполне вероятно, стала единственной,
кто после русской революции демонстрировал безграничную преданность великим
княгиням и князьям. В тот год, который предшествовал войне, она по­настоящему


128
Книга I. Текст
раздражала великую княгиню Владимир558
, всегда именуя графиню Гогенфельзен,
морганатическую супругу великого князя Павла559
, великой княгиней Павел. Но
данное обстоятельство не помешало тому, что еще не успела разразиться русская
революция, как наш посол в Петербурге, г­н Палеолог560 (в дипломатических кругах,
где, как и в иных местах, циркулируют собственные претендующие на остроумие
аббревиатуры, его называли «Палео»), оказался завален телеграммами от герцогини
Германтской, которая желала знать новости о великой княгине Марии Павловне. И
на протяжении долгого времени до той постоянно доходили выражения симпатии и
уважения, исходившие исключительно от г­жи де Германт.
Если и не своей смертью, то, по крайней мере, тем, что было совершено им в
предшествовавшие ей недели, Сен­Лу стал причиной печали более сильной, чем та,
что охватила герцогиню. Дело в том, что хлопоты, предпринятые Сен­Лу с целью
отыскать Мореля, завершились на следующий день после нашей вечерней встречи
и через два дня после того, как Шарлю сказал Морелю «Я отомщу»561
. Заверши­
лись же они тем, что генерал, под командованием которого должен был находиться
Морель, обнаружив, что тот дезертировал, приказал его отыскать и арестовать, а
чтобы оправдаться перед Сен­Лу за то наказание, которое должен был понести че­
ловек, его интересовавший, он написал ему, чтобы предупредить об этом. Морель
был уверен, что его арест был спровоцирован злопамятностью г­на де Шарлю. Он,
помня слова «Я отомщу», решил, что это как раз и стало обещанным мщением, и
попросил, чтобы было выслушано его признание. «То, что я дезертировал, неоспо­
римо, — заявил он. — Но вся ли вина за то, что я пошел по дурному пути, лежит
на мне?» И он рассказал истории о господах де Шарлю и д’Аржанкуре, с которым
также повздорил, — по правде сказать, непосредственно его не касавшиеся и когда­
то поведанные ему обоими — с той откровенностью, которая объединяет в себе
откровенность любовника и извращенца, что привело к аресту как г­на де Шарлю,
так и г­на д’Аржанкура. Этот арест обоим причинил, вероятно, меньше боли, чем
каждому из них в отдельности известие о том, чего они не знали, а именно — что
другой являлся его соперником; расследование же выявило, что они встречались со
множеством мужчин — безвестных, совершенно заурядных, просто подобранных
на улице. Впрочем, вскоре они были освобождены. Морель же сделал это еще и
потому, что письмо, адресованное Сен­Лу генералом, было переслано ему с при­
пиской: «Погиб, убит на поле боя». В память о покойном генерал сделал так, что
Морель был просто отправлен на фронт; там он вел себя мужественно, ему удалось
избежать всех опасностей, и по окончании войны он вернулся с крестом, о котором
некогда тщетно хлопотал для него г­н де Шарлю и который косвенным образом при­
несла ему смерть Сен­Лу.
Позже, вспоминая про военный крест, потерянный у Жюпьена, я часто приходил
к мысли о том, что если бы Сен­Лу выжил, он легко мог бы быть избран депутатом
на выборах, которые прошли уже после войны, оставившей после себя пену глупо­
сти и сияние славы, когда всего лишь отсутствие одного пальца упраздняло вековые
предрассудки и позволяло с помощью блестящей женитьбы стать членом аристокра­
тической семьи, а военного креста, пусть даже полученного за работу чиновником,
было достаточно, чтобы в результате триумфальных выборов пройти в Палату де­
путатов562 и чуть ли не во Французскую академию. Избрание Сен­Лу благодаря его


15. Возвращение в Париж и встреча с больным де Шарлю
129
принадлежности к «святому» семейству563 заставило бы г­на Артюра Мейера про­
ливать потоки слез и чернил564
. Однако, весьма вероятно, что он слишком искренне
любил свой народ, для того чтобы решиться на завоевание голосов его представите­
лей, которые наверняка, в знак уважения к предшествовавшим ему поколениям дво­
рянства, простили бы отстаивание им демократических идей. Разумеется, Сен­Лу с
успехом изложил бы их в какой­нибудь палате авиаторов565
. И, конечно же, входящие
в ее состав герои, как и очень редко встречающиеся высокодуховные личности, по­
няли бы его. Но старых политических каналий, которые всегда успешно переизби­
раются, с помощью осуществленного Национальным блоком опростофиливания566
избирателей удалось вновь протащить в депутаты567
. А те, кто не смогли войти в
состав той самой палаты авиаторов, выклянчивали голоса маршалов, какого­нибудь
президента Республики или председателя Палаты и др., с тем чтобы, по крайней
мере, попасть во Французскую академию568
. Они не проявили бы благосклонности к
Сен­Лу, зато сделали это по отношению к другому завсегдатаю заведения Жюпьена,
депутату от Action libérale, который был избран без конкуренции. Хотя война давно
закончилась, он продолжал носить форму офицера территориальных войск. Его из­
брание было воспринято с радостью всеми газетами, образовавшими целое «объеди­
нение» вокруг его имени; знатные и богатые дамы теперь носили старые платья —
из соблюдения приличий и из страха перед налогами, в то время как биржевики
непрестанно покупали бриллианты, но отнюдь не для своих жен: потеряв всякую
веру в возможность доверять народу как таковому, они стремились укрыться за этим
вполне осязаемым богатством, чем спровоцировали рост котировок де Бирс569 на
тысячу франков. Подобная глупость несколько раздражала, однако в какой­то мо­
мент недовольство Национальным блоком немного уменьшилось, в связи с тем что
появилась возможность созерцать жертв большевизма: одетых в рубища великих
графинь, чьих убитых мужей увозили на тачках, сыновей же — после того как их
оставляли без еды и, подгоняя окриками, заставляли работать, — бросали в колодцы
и, считая зараженными чумой и боясь ее распространения, закидывали камнями.
Те же, кому удавалось вырваться, совершенно внезапно появлялись вновь570
...
***
<15. Возвращение в Париж и встреча с больным де Шарлю.> Новый сана­
торий, в котором я уединился, отнюдь не в большей степени улучшил состояние
моего здоровья, чем первый; и прошло еще много лет, прежде чем я его покинул. Во
время переезда по железной дороге, предпринятого, дабы наконец­то вернуться в
Париж, мысль об отсутствии у меня литературного дара, впервые, как мне казалось,
посетившая меня во время прогулки по направлению к Германтам, с еще большей
грустью вновь обнаруженная мной в Тансонвиле во время моих ежедневных про­
гулок с Жильбертой — которые совершались нами перед тем, как явиться к ужину,
и продолжались далеко за полночь — и по прочтении нескольких страниц из днев­
ника Гонкуров накануне отъезда из тамошнего поместья почти окончательно ото­
ждествленная мной с тщеславием и ложью, несомой в себе литературой, — мысль,
которая стала бы, возможно, менее болезненной, но еще более мрачной, если бы я
выбрал для нее в качестве ее обоснования не присущий именно мне недуг, а несо­
стоятельность идеала, в который верил571
, — эта мысль, на протяжении длительного


130
Книга I. Текст
времени не приходившая мне в голову, вновь овладела мной, с большей, чем когда­
либо прежде, силой ввергнув меня в печаль. Я хорошо помню, что случилось это
во время остановки поезда в открытом поле. Солнце до середины освещало стволы
деревьев, которые рядком росли вдоль железнодорожного полотна. «Деревья, — по­
думал я, — вам больше нечего мне сказать, и мое охладевшее сердце больше вас не
слышит. Тем не менее я нахожусь здесь, на лоне природы, и мой взгляд бесстрастно
и тоскливо фиксирует линию, отделяющую ваше освещенное лицо от затененного
туловища572
. Если я когда­нибудь и мог считать себя поэтом, то теперь я знаю, что
таковым не являюсь. Возможно, в наступающем сейчас новом периоде моей жизни,
исчерпавшей питавшие ее соки, люди сумеют вдохновить меня на то, о чем мне
больше не говорит природа. Но те годы, когда я был бы способен воспевать ее, уже
не вернутся никогда.»
573
Утешив себя мыслью о возможности использования чело­
веческого наблюдения, пришедшей на смену пониманию невозможности вдохно­
вения, я отдавал себе отчет в том, что стремился лишь к самоуспокоению, которое,
как я прекрасно знал, по сути дела бесполезно. Если бы у меня действительно была
душа художника, то какое удовольствие испытал бы я, очутившись перед этим зана­
весом, образованным освещенными заходящим солнцем деревьями, перед невысо­
кими цветочками, которые взбирались по железнодорожной насыпи почти до самой
подножки вагона и чьи лепестки на каждом из них я мог бы пересчитать, хотя и
поостерегся бы описывать их цвет, как то сделали бы столькие подлинные эрудиты,
поскольку невозможно надеяться передать читателю то ощущение удовольствия,
испытать которое так и не довелось.
С тем же безразличием я чуть позже заметил золотые и оранжевые пятнышки,
которыми были усыпаны окна домов; время между тем шло, и напоследок я увидел
еще один дом, построенный, как казалось, из какого­то довольно странного матери­
ала розового цвета. Однако я фиксировал все увиденное с таким же бесконечным
безразличием, как если, прогуливаясь с дамой по саду, заметил бы стеклянный ле­
песток, а чуть подальше — некий предмет из материала, похожего на алебастр; и,
хотя его необычный цвет так и не вывел бы меня из состояния расслабленной скуки,
проявляя вежливость по отношению к моей даме и дабы что­нибудь сказать, а также
подчеркнуть, что я обратил внимание на этот цвет, я мимоходом указал бы ей и на
цветное стекло и на кусок штукатурки. Точно так же, будто обращаясь к какому­ни ­
будь попутчику, больше, чем я, способному получить от всего этого удовольствие, я
для очистки совести и как бы самому себе указал на отражения огней в окнах и на
розовую прозрачность дома. Но попутчик, внимание которого я обращал на эти лю­
бопытные эффекты, был, безусловно, натурой менее восторженной, чем множество
людей, расположенных к созерцанию столь восхитительного зрелища, ибо воспри­
нял эту красочность без малейшего энтузиазма.
Мое длительное отсутствие в Париже не помешало старым моим друзьям про­
должать аккуратно посылать мне приглашения, поскольку мое имя значилось в их
списках, и когда, вернувшись, я нашел одно на полдник, устраиваемый Берма574 в
честь дочери и зятя, а другое — на утренник, который должен был состояться завтра
у принца Германтского, нахлынувшие на меня еще в поезде грустные размышле­
ния стали далеко не самой незначительной причиной, подтолкнувшей меня к тому,
чтобы отправиться туда. Не стоило отказываться от светской жизни, сказал я себе,


15. Возвращение в Париж и встреча с больным де Шарлю
131
раз уж к той замечательной «работе», за которую на протяжении столь долгого вре­
мени я ежедневно собираюсь взяться завтра, я не пригоден; более того, я для нее не
создан, а она, быть может, даже не соотносится ни с какой реальностью. По правде
сказать, этот довод, целиком и полностью отрицательный, просто обесценивал те,
что могли бы заставить меня отказаться от посещения светского концерта. Тот же,
что в первую очередь побуждал меня принять приглашение, был обусловлен именем
Германтов, которое уже давно не возникало в моем сознании, но, будучи прочи­
танным на пригласительном билете, подобно какому­то лучу высветило в глубинах
моей памяти некий фрагмент их прошлого, сопровождаемый всевозможными кар­
тинами принадлежащего государству леса и окружавших его в те времена цветков
на высоких стеблях, с тем чтобы вновь обрести для меня те же очарование и зна­
чение, какими я наделял его в Комбре, когда, прежде чем вернуться домой, прохо­
дил по улице л’Уазо и смотрел на будто покрытый темным лаком витраж Жильбера
Дурного, сира Германтского575
. На какое­то мгновение Германты вновь показались
мне совершенно не похожими на светских людей, не сопоставимыми с ними, как
и с любым живым существом вообще, будь то даже государь; это были существа,
ставшие результатом оплодотворения терпкого и гонимого ветром576 воздуха того
мрачноватого городка Комбре, где прошло мое детство и где следы прошлого все
еще сохранялись на узенькой улочке — там, наверху, на уровне витража. У меня
было желание пойти к Германтам, как если бы это должно было приблизить меня
к детству и погрузить в глубины моей памяти, в которых я все еще различал его.
И я продолжал перечитывать приглашение, пока буквы, составлявшие это имя,
столь же знакомое и таинственное, что и имя Комбре, взбунтовавшись, будто обрели
самостоятельность и сложились перед моими усталыми глазами в имя, которого я не
знал. А поскольку на чаепитие к г­же Сазра как раз собиралась моя мама, знавшая
заранее, что предстоящее общение будет чрезвычайно скучным, я без всяких угры­
зений совести отправился к принцессе Германтской.
Я взял машину, чтобы ехать к принцу Германтскому, жившему уже не в своем
старом особняке, а в новом — великолепном, выстроенном для него на авеню дю
Буа577
. Одна из ошибок светских людей заключается в непонимании того, что если
они хотят добиться, чтобы мы верили в них, прежде всего им самим следует пове­
рить в себя или же, по крайней мере, относиться с уважением к наиболее существен­
ным основаниям нашей веры. Когда я еще верил, даже зная, что все обстоит совер­
шенно иначе, что Германты на правах наследников проживали в настоящем дворце,
мне казалось, что проникнуть в замок волшебника или феи, суметь открыть двери,
не поддававшиеся до тех пор, пока оставалась не произнесенной магическая форму­
ла, было столь же трудно, как суметь побеседовать с самими волшебником или феей.
В то же время для меня не было ничего легче, чем заставить самого себя поверить,
что старый слуга, нанятый только накануне или присланный Потелем и Шабо578
,
был сыном, внуком, короче, потомком тех, кто прислуживали в этом семействе еще
задолго до Революции, и я чувствовал себя полностью готовым признать портретом
предка его членов полотно, купленное в прошлом месяце у Бернхейма­младшего579
.
Однако единожды уже испытанное очарование невозможно просто взять и перене­
сти на другой объект, а воспоминания не могут быть разделены пополам; и теперь,
когда принц Германтский, переселившись на авеню дю Буа, сам продемонстрировал


132
Книга I. Текст
иллюзорность моей веры, от него самого осталось не так уж и много. Под теми по­
толками, обрушения которых при произнесении моего имени я так боялся580 и где
все еще ощущалось дуновение многократно испытанных мной в прошлом очарова­
ния и страха, проходили вечеринки, устраиваемые одной американкой, совершенно
меня не интересовавшей581
. Вещи, разумеется, сами по себе не обладают способно­
стью [воздействовать на нас], а поскольку наделяем их ею мы, можно было предпо­
ложить, что в данный момент некий буржуа — молодой учащийся коллежа, стоя
перед особняком на авеню дю Буа, испытывал те же самые чувства, что когда­то
и я — перед старым особняком принца Германтского. Но если он еще находился в
том возрасте, когда вера возможна, то я уже вышел из него и утратил этот дар, по­
добно тому как по прошествии ранней молодости утрачивается способность582 раз­
лагать молоко на легко усваиваемые элементы, способность, которой наделены пи­
тающиеся им дети. Это обстоятельство вынуждает взрослых для большей
безопасности пить молоко маленькими порциями, в то время как дети могут сосать
его бесконечно, не переводя дыхания. Положительным же для меня в перемене
принцем Германтским своего местожительства было, по крайней мере, то, что ма­
шина, которая приехала за мной, дабы отвезти меня к нему, и в которой я предавался
этим размышлениям, должна была проследовать по улицам, ведущим к Елисейским
Полям. В то время они были очень плохо вымощены, но начиная с того момента, как
я выехал на них, меня отвлекло от моих мыслей особое ощущение необыкновенной
мягкости, обычно возникающее тогда, когда машина внезапно начинает двигаться с
большей легкостью, плавно и бесшумно, — будто, въехав через открытые ворота в
парк, скользишь по его аллеям, покрытым мелким песком или опавшими листьями.
Чисто физически это не проявлялось никак, но я внезапно почувствовал отсутствие
каких бы то ни было внешних помех, потому что мне и в самом деле не приходи­
лось прилагать усилий, дабы к чему­то приспособиться или на что­то обратить
внимание, — так мы обычно ведем себя, когда, оказавшись перед чем­то новым,
даже не отдаем себе в том отчета: в данный момент я ехал по тем самым улицам,
которые уже очень давно были мной забыты и по которым я некогда шел вместе с
Франсуазой, направляясь на Елисейские Поля. Казалось, сама почва знала, куда сле­
довало двигаться: ее сопротивление было побеждено. И подобно авиатору, самолет
которого сперва с натугой выруливает по земле, а затем внезапно «отрывается» от
нее, я медленно взмывал вверх, достигая тихих высот воспоминаний. Для меня эти
парижские улицы всегда будут отличаться от других каким­то особым, присущим
только им свойством. Когда я добрался до угла улицы Руаяль, где когда­то, на юру,
располагался торговец столь любимыми Франсуазой583 фотографиями, мне показа­
лось, что машина, в прошлом уже совершившая сотни поворотов, просто не смогла
бы двигаться в другую сторону и сама повернула в нужном направлении. И проез­
жал я вовсе не по тем улицам, по которым прогуливались в тот день покинувшие
свои дома люди; я медленно скользил по моему прошлому, грустному и нежному.
Впрочем, оно включало в себя столько самых разных прошлых, что мне было труд­
но установить причину охватившей меня меланхолии: была ли она обусловлена тем,
что, идя на встречу с Жильбертой, я пребывал в страхе от мысли, что та может не
прийти; или близостью дома, который, как мне сказали, Альбертина посещала вме­
сте с Андрэ; или философским значением суетности, которое, вероятно, обретает


15. Возвращение в Париж и встреча с больным де Шарлю
133
путь, тысячекратно пройденный со страстью, к настоящему времени исчерпанной и
не принесшей плодов, и подобный тому пути, по которому я торопливо, словно в
лихорадке, устремлялся после завтрака, дабы взглянуть на свежие, с еще не просох­
шим клеем, афиши «Федры» и «Черного домино»584
. Приехав на Елисейские Поля и
не горя желанием выслушивать весь концерт, который давали у Германтов, я остано­
вил машину и уже собирался выйти из нее, чтобы затем пройти несколько шагов,
когда то, что я увидел в машине, также остановившейся неподалеку, поразило меня.
В глубине ее был скорее уложен, чем усажен, сутулый мужчина с застывшим взгля­
дом, с великим трудом старавшийся держаться прямо, как то делал бы ребенок, ко­
торому велели хорошо себя вести. Его соломенная шляпа не мешала разглядеть буй­
ную поросль совершенно седых волос, а с его подбородка будто стекала длинная
седая борода, напоминавшая ту, что появляется в снегопад у статуй, стоящих в пу­
бличных садах. То был сидевший рядом с Жюпьеном, разрывавшимся на части,
дабы ему услужить, г­н де Шарлю, выздоравливавший после апоплексического уда­
ра, — о чем я ничего не знал (мне только сказали, что он потерял зрение, но речь шла
лишь о временном расстройстве, ибо он уже снова видел все вполне отчетливо); в
его шевелюре и бороде — быть может, он раньше красился, а теперь, во избежание
возможного переутомления, ему это было запрещено, — пожалуй, как в особой раз­
новидности химически выделенного осадка, становился виден и поблескивал весь
тот металл, который извергали и которым были насыщены — как то происходит в
случае со множеством фонтанирующих гейзеров — пряди его волос, обретшие те­
перь цвет чистого серебра; в то же время они придавали старому свергнутому прин­
цу шекспировское величие короля Лира. Его глаза не остались незатронутыми по­
трясением, перенесенным всем организмом и приведшим к тем «металлургическим»
изменениям, которые произошли с его головой, однако в силу проявления противо­
положного феномена они утратили весь свой блеск. Наибольшее же впечатление
производило ощущение того, что этот утраченный блеск некогда был выражением
его нравственной высоты; теперь же получалось, что физическая и даже интеллек­
туальная жизни г­на де Шарлю пережили присущую ему гордость аристократа, ко­
торая, как можно предположить, в какой­то момент составляла вместе с ними еди­
ное целое. В это время, вероятнее всего также направляясь к принцу Германтскому,
мимо в открытой коляске проследовала г­жа де Сент­Эверт, которую ранее барон
считал недостаточно изысканной для общения с ним585
. Жюпьен, заботившийся о
нем, как о ребенке, шепнул ему на ухо, что это была его знакомая, г­жа де Сент­
Эверт. И тотчас же, с неимоверным усилием, но со старательностью, характерной
для больного, желающего продемонстрировать свою способность совершать любые
движения, даже все еще затруднительные для него, г­н де Шарлю снял шляпу, по­
клонился и приветствовал г­жу де Сен­Эверт с таким же почтением, с каким при­
ветствовал бы королеву Франции. Возможно, в самóм затруднении, вызванном у
г­на де Шарлю такого рода приветствием, он увидел для себя побудительный мотив
к тому, чтобы все­таки решиться на него, зная, что сможет вызвать большее сочув­
ствие действием, которое, будучи болезненным для больного, становилось вдвойне
достойным похвалы в отношении того, кто его совершал, и лестным для той, кому
оно адресовалось, поскольку больные, как и короли, преувеличивают значение веж­
ливости. Возможно также, что движениям барона было присуще отсутствие коорди­


134
Книга I. Текст
нации, являвшееся следствием нарушения функций центральной нервной системы
и мозга, а поэтому эти жесты превосходили имевшиеся у него намерения. Что каса­
ется меня, то я, скорее, видел в этом почти физическую уступчивость, отстранен­
ность от реальностей жизни, столь поразительную в тех людях, на кого уже легла
тень смерти. Появление серебряных залежей в шевелюре указывало на перемены
менее глубокие, чем те, что были связаны с бессознательным светским унижением,
которое изменило порядок всех социальных отношений, обнаружило себя перед
г­жой де Сент­Эверт, а будучи проявлено по отношению к последней из американок
(она могла бы, наконец, быть удостоенной до тех пор недостижимой для нее любез­
ности барона), принизило бы его снобизм, казавшийся самым ярким выражением
высокомерия. Дело в том, что барон все еще жил, он все еще мыслил и его интеллект
не был затронут. А торопливое и принижающее его приветствие г­жи де Сент­Эверт
в большей степени сумело выразить присущие любви к земным почестям и всей
человеческой гордыне хрупкость и обреченность на смерть, чем то смогли бы сде­
лать хор Софокла, повествующий об униженной гордости Эдипа, либо сама смерть
и какие угодно надгробные речи о смерти586
. Г­н де Шарлю, который прежде не со­
гласился бы отобедать вместе с г­жой де Сент­Эверт, теперь, приветствуя ее, кланял­
ся ей до земли. Вероятно, он делал это, не понимая, каково общественное положе­
ние приветствуемой им особы (апоплексический удар может уничтожить в памяти
человека как понимание норм социального кодекса, так и любые иные знания), а
может быть, отсутствие координации в движениях придавало видимость унижен­
ности внешней неуверенности, которая в иной ситуации выглядела бы высокомер­
ной и которую он мог испытывать по отношению к личности проходившей мимо
дамы. Он приветствовал ее с вежливостью детей, по зову матери застенчиво вошед­
ших в комнату, дабы поздороваться со взрослыми. Он и стал именно таким ребен­
ком, только лишенным присущей детям гордости.
Если для нее принимать знаки внимания от г­на де Шарлю было актом само­
го настоящего снобизма, то истинный снобизм барона в прошлом выражался в его
отказе от любого проявления таковых по отношению к ней. Таким образом, пред­
ставление о том, что он обладает неким непостижимым и исключительным по сво­
ей ценности свойством, в чем ему всегда удавалось убедить гипотетическую г­жу
Сент­Эверт, г­н де Шарлю уничтожил одним махом, с нарочитой скромностью и
опасливым рвением сняв свою шляпу, из­под которой хлынул серебряный поток его
волос, и оставаясь с почтительно непокрытой головой и красноречивым видом ка­
кого­нибудь Боссюэ587
. После того как Жюпьен помог барону выйти из машины, а я
поздоровался с ним, тот начал мне что­то говорить, но с такой скоростью и до такой
степени неразборчиво, что я не мог понять произносимого им, того, что из него из­
вергалось; когда же моя троекратная просьба, обращенная к нему, повторить сказан­
ное вызвала у него жест нетерпения, меня крайне удивила та бесстрастность, кото­
рую сохраняло его лицо, что, без всякого сомнения, было следствием перенесенного
паралича. Однако, привыкнув, наконец, к пианиссимо произносимых им шепотом
слов, я отметил, что свой интеллект больной сохранил совершенно нетронутым.
Впрочем, на самом деле существовало два г­на де Шарлю — и это не считая
других. Один из этих двоих — интеллектуал, все свое время проводил в жалобах
на то, что его одолевает афазия и что вместо какого­либо слова, какой­либо буквы


15. Возвращение в Париж и встреча с больным де Шарлю
135
он постоянно произносит другие. Но как только нечто подобное случалось с ним на
самом деле, другой г­н де Шарлю, местом пребывания которого было подсознание
и который, используя при этом приемы из арсенала кокетства, решительно презира­
емые первым, с тем же старанием пытался вызвать по отношению к себе зависть, с
каким тот добивался жалости, сразу же, подобно дирижеру оркестра, услышавшему,
что музыканты разошлись, прерывал начатую фразу и с бесконечной изобретатель­
ностью соединял то, что следовало далее, со словом, на самом деле произнесен­
ном вместо другого, притом делал это так, чтобы показалось, что оно было выбра­
но сознательно. Незатронутой осталась даже его память, откуда он, впрочем не без
кокетства, вызывавшего у него в наиболее трудных случаях изрядную усталость,
извлекал какие­нибудь связанные со мной старые и малозначащие воспоминания,
дабы тем самым показать, что он сохранил или же восстановил ясность мысли. Так,
не шевеля головой, не двигая глазами, не изменяя звуковую окраску своей речи, он,
например, сказал мне: «Вот афишная тумба, похожая на ту, возле которой я впервые
увидел вас в Авранше, нет, ошибаюсь, в Бальбеке»588
. И действительно, на ней была
реклама похожего содержания.
Подобно тому как в комнате, в которой задернуты шторы, первое время невоз­
можно что­либо разглядеть, так и я сперва с трудом разбирал то, что он говорил.
Однако вскоре мои уши, как глаза — к сумраку, приспособились к этому пианисси­
мо. А еще мне показалось, что по мере того как барон говорил, его голос крепчал —
либо потому, что слабость его частично была обусловлена нервным страхом, кото­
рый рассеивался, поскольку внимание барона оказывалось отвлечено присутствием
постороннего человека и он больше о своем страхе не думал; либо, наоборот, по­
тому, что эта слабость как раз и соответствовала его истинному состоянию, а та
временно обнаружившаяся сила, которая проявлялась во время беседы, была вы­
звана возбуждением — обманчивым, проходящим, скорее, пагубным для него, хотя
и побуждавшим окружающих отмечать: «Ему уже лучше, и не надо, чтобы он думал
о своей болезни», а на самом деле усиливавшем последнюю, что незамедлительно
сказывалось на нем. Как бы то ни было, подобно тому как в ненастную погоду при­
лив с возросшей силой гонит свои невысокие рваные волны к берегу, так и слова
барона (уже отдававшего себе отчет в том, что я приспособился к их восприятию) в
данный момент вылетали из его уст с большей силой. Последствием же недавнего
апоплексического удара было то, что его речь звучала на фоне звуков, напоминав­
ших шум перекатывающихся булыжников. Впрочем, продолжая говорить со мной о
прошлом, — безусловно, ради того, чтобы убедительнее продемонстрировать мне,
что он не утратил память, — вспоминал он о нем в траурном ключе, хотя и без
грусти. Он не переставая перечислял тех членов своей семьи или людей из своего
окружения, которых уже не было в живых, и можно было подумать, что в этом в
меньшей степени проявлялась грусть по поводу того, что их больше не было с нами,
чем удовлетворение от мысли о том, что он их пережил. Казалось, что, вспоминая
об их кончине, он с большей полнотой осознавал факт своего выздоровления. С
почти торжествующей жестокостью, монотонно, слегка заикаясь, глухим голосом
и с интонациями надгробной речи он повторял: «Аннибал де Бреотэ — мертв! Ан­
туан де Муши — мертв! Шарль Суан — мертв! Адальбер де Монморанси — мертв!
Бозон де Талейран — мертв! Состен де Дудовиль — мертв!». И казалось, что слово


136
Книга I. Текст
«мертв» каждый раз падало на этих мертвецов, как падает на гроб полная и тяжелая
лопата земли, брошенная могильщиком, старающимся как можно глубже закопать
их в могилу589
.
В этот момент мимо нас проходила герцогиня де Летурвиль, которая не пошла
на утренник к принцессе Германтской, поскольку совсем недавно долго болела, и,
заметив барона — о его недавнем ударе она ничего не знала, — о становилась, чтобы
поздороваться с ним. Однако болезнь, только что перенесенная ею, отнюдь не спо­
собствовала тому, чтобы она с бóльшим пониманием относилась к чужим заболева­
ниям, в разговорах же о них она проявляла изрядное нетерпение, сопровождаемое
нервозностью и дурным настроением, хотя, быть может, какое­то место оставляла и
для жалости. Услыхав, что барон с трудом и неверно произносит отдельные слова,
и увидав, каких усилий требуют от него движения руки, она бросила свой взгляд
по очереди на Жюпьена и на меня, как будто для того чтобы попросить у нас разъ­
яснений по поводу столь поразительного феномена. А поскольку мы не сказали ей
ничего, она устремила свой долгий, полный грусти и упреков взгляд на самого г­на
де Шарлю. У нее был вид, будто она выражала ему свои претензии по поводу того,
что он оказался вместе с ней на улице в столь необычном виде — как если бы вышел
из дому без галстука или туфель. Страдание и возмущение герцогини после новой
неточности в произношении, допущенной бароном, возросли в равной степени, и
она сказала ему: «Паламед!» тоном вопрошающим и в то же время раздраженным,
что отличает слишком нервных людей, не способных выносить даже минутного
ожидания; когда же их сразу приглашают войти, извиняясь при этом за то, что еще
потребуется какое­то время для завершения туалета, они говорят вам с горечью, но
не извиняясь, а обвиняя: «Ну вот, оказывается это я вас беспокою!», как если бы
речь шла о преступлении, совершенном тем, кого побеспокоили. В конце концов
она, принимая все более сокрушенный вид, покинула нас, сказав барону: «Вам было
бы лучше вернуться домой».
Выразив желание посидеть в машине и передохнуть, пока мы с Жюпьеном не­
много пройдемся, он с трудом вытащил из кармана книгу — мне показалось, что это
был молитвенник. Я не преминул воспользоваться этой возможностью, дабы выве­
дать у Жюпьена некоторые подробности о состоянии здоровья барона. «Мне очень
приятно беседовать с вами, сударь, — сказал мне Жюпьен, — но давайте пройдемся
не дальше, чем до Рон­Пуэн590
. Слава Богу, барон сейчас чувствует себя хорошо,
однако я не решаюсь оставлять его надолго одного: он совсем не изменился, и у него
слишком доброе сердце, он может отдать все, что у него есть, другим; кроме того,
он остался таким же гулякой, каким был в молодости, и я обязан следить за ним во
все глаза.» «Тем более, когда он вновь обрел собственные, — ответил я; — меня
очень опечалило известие о том, что он потерял зрение.» «Действительно, паралич
затронул и глаза, он не видел абсолютно ничего. Представьте себе, что во время все­
го лечения, которое в конечном итоге принесло свои плоды, то есть на протяжении
нескольких месяцев, он видел не больше, чем слепой от рождения.» «Но ведь это об­
стоятельство должно было освободить вас, по крайней мере, хотя бы от части ваших
забот?» «Ни в коей мере! Едва въехав в гостиницу, он спросил у меня, как выглядит
какой­то тип из числа прислуги. Я уверял его, что здесь все страшны, как смертный
грех. Но он понимал, что такого быть не может и что, вероятнее всего, я его обманы­


15. Возвращение в Париж и встреча с больным де Шарлю
137
ваю. Представляете себе, каков проказник? А кроме того, у него особое чутье — воз­
можно, на голос, я даже не знаю. Так, он придумал посылать меня делать срочные
покупки. Однажды — простите, что я вам рассказываю об этом, но вы уже разок
случайно посетили Храм бесстыдства, и я ничего от вас не скрываю (впрочем, он
всегда испытывал не вызывающее особого сочувствия удовольствие от выставления
напоказ чужих секретов, хранителем которых он сам и являлся), — выполнив эти
так называемые срочные поручения, я шел обратно с тем большей поспешностью,
что прекрасно понимал предумышленный характер данного мне поручения; и вот,
когда я приближался к комнате барона, я услышал, как кто­то там произнес: «Ну и
что теперь?». «Как, — отвечал барон, — это, значит, у тебя в первый раз?» Я вошел,
не постучав, и каков же был мой ужас! Барон, введенный, как видно, в заблуждение
голосом, действительно более низким, чем это обычно бывает в таком возрасте (а в
то время барон был совершенно слепым), — он, прежде предпочитавший, скорее,
зрелых партнеров, — находился в комнате с ребенком, которому не было еще и де­
сяти лет.»
Как мне рассказывали, в описываемый период он почти каждый день погружал­
ся в состояние ментальной депрессии, характерным для которой был не то чтобы
полный бред, а, скорее, самая настоящая исповедь перед посторонними людьми, о
присутствии и возможной строгости суждений которых он забывал, в полный голос
излагая собственные мысли, обычно тщательно им скрываемые, — например, свя­
занные с его германофильством. Долгое время после войны591 он все охал и вздыхал
по поводу поражения немцев, к числу которых относил и себя, заявляя с гордым
видом: «И все­таки не может быть, чтобы мы не взяли реванша: ведь мы доказа­
ли, что способны на самое упорное сопротивление и что организованность наша
является наилучшей». Порой его признания обретали иной характер, и он гневно
восклицал: «Пусть лучше лорд Х и принц де *** не повторяют того, что говорили
вчера, ибо я с трудом сдерживался, чтобы не ответить им: “Вы прекрасно, не хуже
моего знаете, кто вы такие”». Нет нужды добавлять к сказанному, что в те моменты,
когда г­н де Шарлюc, как говорится, бывал не совсем «в себе» и делал подобные гер­
манофильские либо иного рода признания, те, кто находились рядом с ним, — будь
то Жюпьен или герцогиня Германтская, — привычно прерывали его неосторожные
высказывания, давая им специально для посторонних, людей менее близких и бо­
лее болтливых, хотя и несколько неубедительную, но вполне достойную уважения
интерпретацию.
«Но боже мой! — вскричал Жюпьен. — я был совершенно прав, не желая отхо­
дить от него слишком далеко: смотрите, он уже сумел вступить в разговор с каким­
то мальчишкой­садовником. Прощайте, сударь, будет лучше, если я вас покину, по­
скольку моего больного ни на минуту нельзя оставлять одного: ведь он совсем как
большой ребенок.»
Не доехав немного до дома принцессы Германтской592
, я вновь вышел из маши­
ны и вернулся к своим размышлениям об усталости и тоске, которые испытывал
накануне, когда, находясь в местности, признанной одной из наиболее прекрасных
во всей Франции, обратил внимание на линию, проходившую по стволам деревьев
и отделявшую тень от света. Разумеется, те глубоко продуманные выводы, к кото­
рым я пришел тогда, сегодня уже не оказывали на мою чувствительность столь же


138
Книга I. Текст
ощутимого воздействия. В то же время они оставались неизменными. Однако, как
и всякий раз, когда мне удавалось вырваться из пут собственных привычек и часок­
другой провести в новом месте, я ощущал живую радость. Сегодняшняя радость —
возможность отправиться на утренник к г­же де Германт — представлялась мне
совершенно несерьезной. Но теперь, когда я знал, что не могу претендовать ни на
что большее, чем легкомысленные радости, ради чего было отказываться от них?
Я напоминал самому себе, что в своих попытках описать увиденное не испытывал
ничего похожего на тот энтузиазм, который является пусть не единственным, но
главным критерием таланта. Сейчас же я пытался извлечь из своей памяти другие
«моментальные снимки», а именно те, что были сделаны ею в Венеции; но одно
лишь это слово погружало мою память в тоску, превращая ее в некое подобие вы­
ставки фотографий593
, и у меня не было ощущения, что, желая описать увиденное
мной некогда, я обладаю бóльшим талантом и более сильной тягой к литературе,
чем стремясь воспроизвести то, что внимательным и мрачным взором наблюдал
вчера, в тот самый момент. Через мгновенье множество друзей, которых я так дав­
но не видел, наверняка примутся просить меня не соглашаться более на уединение
и посвятить свои дни им. У меня не было никаких оснований отказывать в этой
просьбе, поскольку теперь я располагал доказательствами того, что уже ни на что
не гожусь и что литература больше не сможет доставить мне никакой радости:
то ли по моей вине — по причине недостаточной одаренности, то ли по ее —
если она действительно в меньшей степени, чем я полагал ранее, была обременена
реальностью.
Размышляя о словах Бергота — «Вы больны, но вас не следует жалеть, ибо у вас
есть духовные радости»594
, я думал о том, насколько же он заблуждался в отношении
меня! Ведь как мало радости было в бесплодной ясности моего сознания! Добавлю
к этому, что если мне когда­нибудь, может быть, и выпадали удовольствия, не свя­
занные с интеллектом, то я их всегда растрачивал с очередной женщиной; таким об­
разом, если судьба согласилась бы продлить мою жизнь еще на сто лет, причем без
болезней, то ей следовало бы лишь добавлять очередные дополнительные сроки595 к
уже длящемуся существованию, притом что какой­либо интерес к его дальнейшему
продолжению, тем более так надолго, обнаружить было трудно. Что же касается
«интеллектуальных радостей», то могу ли я так называть те бесстрастные конста­
тации, к которым благодаря проницательному взору или точному рассуждению мне
удавалось приходить, не получая при этом никакого удовольствия, и которые оста­
вались бесплодными?
Но порой именно в те моменты, когда нам кажется, что уже все пропало, зву­
чит некий предупреждающий сигнал, способный нас спасти, и, хотя мы стучались
во множество никуда не ведущих дверей, на ту единственную, которая позволяет
куда­то попасть и которую мы могли бы тщетно проискать сто лет, мы натыкаемся
совершенно случайно — и она открывается596
.
<16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского: фено-
мен «мадленки» и рождение литературного замысла. > Постоянно возвращаясь
к тем грустным мыслям, о которых я уже говорил чуть раньше, я вошел во двор
особняка Германтов и по своей рассеянности не заметил приближавшейся машины;
в ответ на крик ватмана597 у меня хватило времени только на то, чтобы быстро от­


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
139
скочить в сторону; отступив, я споткнулся о плохо обтесанную брусчатку, которая
вела к гаражу. Но в тот момент, когда, восстановив равновесие, я уже поставил ногу
на каменный брусок, оказавшийся чуть ниже, чем соседний, переживаемый мной
ранее душевный упадок внезапно уступил место ощущению высшего счастья, в раз­
личные периоды моей жизни возникавшему у меня — либо от созерцания деревьев,
которые, как мне тогда казалось, я узнавал, совершая прогулку в экипаже вокруг
Бальбека598
, либо от вида колоколен Мартенвиля599
, либо от вкуса размоченного в
крепко заваренном чае печенья мадлен, либо еще от массы других ощущений, о
которых я говорил600 и которые, как мне казалось, были объединены для меня в по­
следних произведениях Вентёйя. Именно в тот момент, когда я наслаждался вкусом
печенья мадлен, все беспокойства о будущем и какое бы то ни было интеллектуаль­
ное сомнение полностью исчезли. А те беспокойства и сомнения, что еще совсем
недавно досаждали мне в связи с вопросом о наличии у меня литературных способ­
ностей и даже о реальности существования самой литературы, оказались, как по
волшебству, развеянными.
Хоть я и не углублялся в новые рассуждения и не сумел найти достаточно обо­
снованного аргумента, все трудности, только что казавшиеся мне неразрешимыми,
полностью утратили свое значение. Но на этот раз, в отличие от того, как я посту­
пил в день, когда наслаждался печеньем мадлен, размоченным в крепко заваренном
чае, я все­таки решил не мириться с непониманием причин случившегося. Высшее
счастье, которое я испытал только что, и в самом деле оказалось подобным испытан­
ному мной, когда я ел это печенье; но в тот раз я отложил поиск глубинных причин
происшедшего. Вызванные моей памятью картины содержали чисто материальные
различия; интенсивная лазурь пьянила мой взор, а я был преисполнен сменявшими­
ся во мне ощущениями свежести и ослепляющего света; и в своем желании овла­
деть ими я, не осмеливаясь пошевелиться — как тогда, когда наслаждался вкусом
печенья мадлен, — и пытаясь понять, что же они мне напоминали, безразличный
к тому, что своим поведением вызываю смех огромной толпы ватманов, точно так
же, как и чуть ранее, продолжал покачиваться, стоя одной ногой на более высоком
каменном бруске, а другой — на более низком. Всякий раз, когда я всего лишь фи­
зически переминался с ноги на ногу, прежнего результата не возникало; но если мне
удавалось, забыв про дневной прием у Германтов, вновь найти то, что я почувство­
вал, поставив ноги определенным образом, меня вновь охватывало ослепляющее
и непонятное видéние, как будто говорившее мне: «Попытайся, если тебе удастся,
ухватить меня на лету и разгадать предложенную мной загадку счастья». И почти
тотчас же я разгадал ее: это была Венеция601; ни мои попытки ее описать, ни сделан­
ные моей памятью, условно говоря, моментальные снимки никогда не говорили мне
ничего; теперь же то ощущение, которое я испытал некогда, стоя на двух неровных
плитках в часовне Святого Марка, вновь вернулось ко мне вместе со всеми другими
ощущениями, объединившись с сегодняшним; они долго ждали своей очереди, пока
случай внезапно и решительно не вывел их из череды забытых дней. Точно так же
вкус печеньица мадлен напомнил мне о Комбре. Но почему картины Комбре и Вене­
ции — каждая в свое время — доставили мне радость, подобную какому­то особому
ощущению уверенности и достаточную для того, чтобы без дополнительных дока­
зательств вызвать во мне безразличие к смерти?


140
Книга I. Текст
Продолжая задавать себе этот вопрос и приняв решение сегодня же найти на
него ответ, я вошел в особняк Германтов, поскольку мы всегда готовы признать
превосходство роли, очевидной для всех и нами самими исполняемой, — а в тот
день у меня была роль приглашенного — над той внутренней работой, которую
необходимо сделать нам самим. Но когда я поднялся на второй этаж, метрдотель
попросил меня на какое­то время пройти в примыкающий к буфетной небольшой
салон­библиотеку и подождать там до тех пор, пока не завершится исполнявшееся
в тот момент произведение, поскольку принцесса запретила открывать двери во
время его исполнения. И в этот самый момент второй предупреждающий сигнал
усилил тот, что я уже получил от двух неодинаковых каменных брусков, побуждая
меня тем самым добиваться решения уже поставленной мной задачи. Дело в том,
что старания вошедшего слуги не шуметь оказались безуспешными, поскольку
он все­таки звякнул ложкой о тарелку. И тут меня охватило такое же чувство выс­
шего счастья, что и испытанное мной благодаря неодинаковым плиткам; у меня
опять возникло ощущение сильного жара, однако на этот раз совершенно иное:
оно было смешано с запахом дыма и смягчено свежим дыханием лесистой мест­
ности; как я обнаружил, то, что показалось мне столь приятным, было тем самым
рядом деревьев, который ранее я нашел скучным как для наблюдения, так и для
описания и перед которым, откупорив бутылку пива, взятую с собой в вагон, я
на мгновенье почувствовал, что погружаюсь в состояние какого­то оцепенения,
поскольку реальный звук удара ложки о тарелку вызвал у меня, еще до того как я
сумел вновь овладеть собой, иллюзию стука молотка рабочего, что­то чинившего
в колесе поезда в то время, как мы стояли у небольшого леска. И здесь следовало
бы подчеркнуть, что знаки, которые в этот день должны были вывести меня из
моего уныния и укрепить в вере в художественную литературу, как будто сочли
своей обязанностью умножаться, ибо после того как, будучи препровожден давно
служившим у принца Германтского и узнавшим меня метрдотелем в библиоте­
ку, куда тот, дабы предотвратить возможное посещение мною буфетной комнаты,
принес разнообразные птифуры и стакан оранжада, я вытер рот предложенной
мне салфеткой602
, словно у персонажа «Тысячи и одной ночи», в точности выпол­
нившего, совсем не подозревая о том, определенный ритуал, с помощью которого
был вызван дух — покорный, видимый только ему и готовый перенести его в да­
лекие края603
, — перед моими глазами сейчас же возникло какое­то новое лазурное
видéние — чистое, солоноватое и, разрастаясь, превращавшееся в голубоватые
груди604; впечатление было столь сильным, что пережитое мной в прошлом состоя­
ние сейчас мне удавалось воспринимать как актуальное; еще более оторопевшему,
чем в тот день, когда я задавал себе вопрос, действительно ли я буду принят прин­
цессой Германтской605
, или все еще может расстроиться, мне показалось, что слуга
только что открыл окно, выходившее на пляж, и всё вокруг стало побуждать меня
прогуляться вдоль плотины во время прилива; салфетка, которую я взял, чтобы
вытереть себе рот, напоминала ту — накрахмаленную и жесткую, которой я, стоя
перед окном, с таким трудом воспользовался в первый день моего пребывания
в Бальбеке606
, а теперь, в библиотеке особняка Германтов, на ней обнаружилось
украшавшее все ее стороны и складки разноцветное — зеленое и синее, как хвост
павлина, — оперенье океана. Я наслаждался не столько ее цветами, сколько тем


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
141
мгновением своей жизни, которое позволило их обнаружить, которое, безусловно,
выражало устремленность к ним — в то время как в Бальбеке мне, вероятнее все­
го, помешало насладиться ими некое чувство не то усталости, не то грусти — и
которое теперь, освободившись от всего, что было несовершенного во внешнем
восприятии, чистом и бесплотном, наполняло меня ликованием.
Произведение, которое исполняли в гостиной, должно было завершиться с мину­
ты на минуту, после чего я смог бы туда войти. Поэтому я попытался как можно ско­
рее внести ясность в собственное понимание природы столь похожих друг на друга
ощущений, буквально только что, в течение нескольких минут, трижды испытанных
мною вновь, дабы затем, проанализировав их, извлечь из них уроки для себя. Я не
стал задерживаться на том исключительном различии, которое существует между
верным впечатлением, полученным нами от определенной вещи, и впечатлением
ложным, нами же создаваемым, когда мы достаточно произвольно пытаемся пред­
ставить ее себе; слишком хорошо помня, с каким относительным безразличием мог
говорить некогда Суан о тех днях, когда он был любим, — поскольку под этими
словами он понимал нечто отличное от того, что они обозначали на самом деле, —
и какую внезапную боль причинила ему короткая фраза Вентёйя607
, возвратившая его
в те самые дни и вызвавшая у него те же чувства, что и тогда, я прекрасно понимал,
что нечто, разбуженное во мне ощущением неодинаковых плиток, жесткостью сал­
фетки, вкусом печенья мадлен, не имело никакого отношения к тому, что я так часто
искал в своих воспоминаниях о Венеции, о Бальбеке, о Комбре с помощью все ус­
редняющей памяти; я понимал, что жизнь в целом может быть вполне заурядной —
даже несмотря на то, что в какие­то моменты она и казалась прекрасной, — потому
что судят о ней и умаляют ее значение, основываясь прежде всего на совершен­
но иных, чем она сама, вещах и на образах, ничего от нее не сохранивших. Самое
большее, что я мог бы добавить к сказанному, это то, что различие, существующее
между любыми реальными впечатлениями, — различия, объясняющие нам, что ус­
редненное изображение жизни не может обеспечить ее сходства с реальностью, —
было, вероятно, связано с тем, что самое незначительное слово, сказанное нами о
каком­либо периоде нашей жизни, как и самый незначительный поступок, нами со­
вершенный, всегда были окружены вещами, логически с ними не связанными, и
несли на себе их отражение, будучи отделяемы от них интеллектом, который никак
не мог их использовать в контексте собственных рассуждений, однако конкретный
поступок или простейшее действие, связанные с этими вещами, — с одной стороны,
розоватый вечерний отблеск на стене из цветов в сельском ресторане, ощущение
голода, влечение к женщинам, удовольствие от роскоши, с другой стороны, голубые
волюты волн, бегущих по утреннему морю и омывающих музыкальные фразы, буд­
то плечи русалок, чуть выступающие над ними608
, — совершаются будто бы в тыся­
чах замкнутых сосудов, каждый из которых словно наполнен чем­то разноцветным,
обладающим разными запахами и температурой; кроме того, упомянутые сосуды,
находящиеся на самых высоких пунктах различных лет нашей жизни, на протяже­
нии которой мы не прекращали изменяться — хотя бы только в мечтах и мыслях, —
оказываются расположены на существенно разных высотах, тем самым вызывая у
нас ощущение пребывания в значительно отличающихся друг от друга атмосферах.
На самом деле эти изменения осуществлялись нами незаметно для нас самих, од­


142
Книга I. Текст
нако между внезапно возвращающимся воспоминанием и нашим актуальным со­
стоянием, как и между двумя воспоминаниями, относящимися к событиям, которые
происходили в разные годы, в разных местах, в разное время дня, дистанция такова,
что одного этого хватило бы — даже если не принимать в расчет их специфической
оригинальности, — дабы признать их не сопоставимыми друг с другом. Конечно,
если в результате забвения воспоминание не может установить никаких связей, не
способно перекинуть какой­либо мостик между собой и текущим моментом, если
оно остается связанным с тем же местом и с той же датой, если оно по­прежнему
отстоит от всего иного, сохраняя свою изолированность, продолжает оставаться в
самой низкой точке какой­нибудь долины или же на макушке какой­либо вершины,
то нам необходимо внезапно вдохнуть новый воздух, потому что именно этим возду­
хом мы дышали когда­то и этот воздух чище того, который поэты тщетно пытались
признать наполняющим рай и который мог бы вызвать глубокое чувство обновления
лишь в том случае, если им уже некогда дышали, ибо подлинные раи суть такие
раи609
, которые были потеряны.
Попутно я подумал, что в том произведении искусства, приступить к созданию
которого я уже ощущал себя готовым, — хотя пока еще и не принял осознанного
решения по этому поводу — меня могли бы ожидать немалые трудности. Дело в
том, что его следующие друг за другом фрагменты я должен был бы изготовлять,
используя в некотором роде совершенно иной вид материала, отличный от того, что
пригоден для передачи воспоминаний об утрах, проведенных на берегу моря, о по­
слеполуденных часах в Венеции или же, пожелай я живописать вечера в Ривбеле, о
том времени, когда в столовой, выходившей в сад, жара начинала терять свои силы,
спадать и сдавать позиции и когда последние, умирающие лучи света все еще осве­
щали розы на стенах ресторана, в то время как завершавшие этот день акварели все
еще красовались на небе, — материал совершенно необычный: новый, отличаю­
щийся прозрачностью, особой звучностью, плотный, освежающий, розоватый.
Эти мысли стремительно проносились у меня в голове, и я с гораздо большей
решимостью, чем раньше, собирался заняться некогда отложенными поисками при­
чин возникновения ощущений как уже упоминавшегося высшего счастья, так и той
определенности, с какой оно меня охватывало. Сравнивая друг с другом столь раз­
ные ощущения блаженства, общим между которыми являлось то, что и звяканье
ложечки о тарелку, и неровность плиток мостовой, и вкус печенья мадлен я пережи­
вал и в настоящий момент и в тот, что был отдален от него во времени, ощущая эту
одновременность как покушение прошлого на настоящее и переживая охватившую
меня неуверенность в осознании того, в каком из этих двух времен я нахожусь, я
угадывал ее, эту причину; говоря по правде, существо, что пребывало тогда во мне
и наслаждалось этим впечатлением, наслаждалось именно тем, что имелось в нем
общего в день из прошлого и в день нынешний, то, что было в нем сверхвремен­
ного, — то уникальное существо, которое возникало лишь тогда, когда благодаря
одной из идентичностей настоящего и прошлого появлялась возможность оказаться
в том единственном месте, где можно было бы жить, наслаждаясь сущностью ве­
щей, — то есть вне времени. Это объясняло, почему беспокойства по поводу моей
смерти прекратились в момент, когда я внезапно узнал вкус печеньица мадлен: ведь
то существо, каковым я был благодаря беззаботному отношению к последствиям,


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
143
которыми грозили превратности будущего, именно тогда представляло собой суще­
ство сверхвременное. Живя лишь сущностью вещей, оно не могло уловить ее в на­
стоящем, пребывая в котором воображение не принимает участия в игре, а чувства
неспособны были помочь ему в этом; само будущее, к которому, собственно говоря,
и устремлено действие, отказывает нам в этом. Всякий раз это существо появлялось
во мне и обнаруживало себя лишь вне деятельности, вне непосредственного наслаж­
дения, когда чудо аналогии вынуждало меня покинуть эту действительность. Только
в его власти было принудить меня вновь обрести дни, оставшиеся в прошлом — в
утраченном времени, перед чем все усилия моих памяти и разума всегда пасовали610
.
Вполне вероятно, что если я только что обнаружил неправоту Бергота в его рас­
суждениях о радостях духовной жизни, то произошло это именно потому, что тогда
я называл духовной жизнью логические рассуждения, которые на самом деле не свя­
заны ни с ней, ни с тем, что существовало во мне в данный момент, и точно так же я
находил мир и жизнь скучными, поскольку судил о них по воспоминаниям, лишен­
ным истинности, в то время как теперь у меня пробудился вкус к жизни, только что
трижды возрожденный во мне истинностью мгновения, пришедшего из прошлого.
Не более чем мгновение из прошлого? Нет, возможно, что­то гораздо большее,
одновременно принадлежащее и прошлому и настоящему и гораздо более суще­
ственное, чем и то и другое. Столько раз на протяжении моей жизни реальность ра­
зочаровывала меня, поскольку в тот момент, когда я воспринимал ее, мое воображе­
ние, бывшее единственным органом, позволявшим мне наслаждаться красотой, не
могло к ней приспособиться в силу неизбежности закона, в соответствии с которым
мы можем воображать лишь то, что в этой реальности отсутствует. И вот внезапно
действие этого сурового закона оказалось нейтрализовано и приостановлено заме­
чательной хитростью природы, принудившей некое ощущение, связанное со сту­
ком вилки или молоточка, с тем же названием книги611 и тому подобным, сверкнуть
одновременно как в прошлом — что позволяло наслаждаться им моему воображе­
нию, так и в настоящем — где имевшее последствия воздействие на мои чувства
шумов, касания ткани и тому подобного добавило к мечтаниям, вызванным моим
воображением, то, чего обычно они бывают лишены, а именно — идею существова­
ния, и благодаря данной уловке это ощущение позволило моему существу достичь,
выделить и обездвижить — на краткое мгновение световой вспышки — то, что оно
не воспринимает никогда: толику времени в его чистоте. Существо, возрождение
которого произошло во мне, когда я с радостным трепетом услыхал звуки, одно­
временно общие и для ложки, касающейся тарелки, и для молоточка, ударяющего
по колесу, и для ощущения, возникающего при ходьбе по неровно уложенной брус­
чатке во дворах дома Германтов или баптистерия Святого Марка, и так далее, — это
существо питалось лишь сущностью вещей, только в ней находя для себя пищу и
наслаждения. Оно испытывало томление и в наблюдении за настоящим, когда чув­
ства не могут вызвать у него ощущения этой сущности, и в созерцании прошлого,
иссушаемого разумом, и в ожидании будущего, сооружаемого волей из фрагментов
настоящего и прошлого, которые она извлекает из реальности их существования,
сохраняя в них лишь то, что соответствует утилитарным, узко человеческим целям,
ею же им и навязываемым. Однако когда одновременно и в настоящем и в прошлом
вновь возникают некогда уже бывшие услышанными и прочувствованными звуки


144
Книга I. Текст
или запахи — реальные, но не актуальные, идеальные, но не абстрактные, — то
постоянно существующая и обычно скрытая сущность вещей тотчас же оказыва­
ется освобожденной, а наше настоящее «я», иной раз на протяжении длительного
времени казавшееся умершим, но на самом деле не бывшее таковым полностью,
получив принесенную ему небесную пищу, пробуждается и оживает. Ради того что­
бы быть прочувствованной, освободившаяся от временнóй упорядоченности ми­
нута воссоздает в нас освободившегося от временнóй упорядоченности человека.
И насколько очевидно, что последний обретет веру в свое счастье — даже если, рас­
суждая логически, отнюдь не кажется, что простой вкус печенья мадлен содержит
в себе причины для переживания подобного счастья, настолько же очевидно, что
слово «смерть» для него не содержит в себе какого­либо смысла: ведь что страшного
могло бы будущее сулить ему, пребывающему вне времени?
Однако возникшая было у меня иллюзия, в результате которой передо мной
представал некий момент прошлого, совершенно не совместимый с настоящим, эта
иллюзия не могла длиться долго. Конечно, созерцание зрелищ, сознательно вызыва­
емых в памяти, можно значительно растягивать во времени, поскольку оно требует
от нас сил не больше, чем ушло бы на просмотр книги с картинками. Так, например,
в тот день, когда я находился в залитом солнцем дворе нашего дома в Париже, впер­
вые собираясь идти к принцессе Германтской, я лениво просматривал произвольно
вызываемые мной в памяти виды площади перед церковью в Комбре либо пляжа в
Бальбеке, как если бы, пытаясь проиллюстрировать этот день, я перелистывал бы
альбом акварелей, которые были нарисованы в самых разных местах, где я бывал,
и таким образом составлял бы каталог иллюстраций, хранившихся в моей памяти,
с эгоистическим удовольствием коллекционера говоря себе: «Все­таки мне в моей
жизни удалось повидать немало прекрасного». В тот момент моя память, безуслов­
но, вызывала у меня самые разные ощущения, но при этом она всего лишь состав­
ляла различные комбинации из однородных элементов. И я уже не видел сходства
между только что возникшими у меня тремя воспоминаниями, которые не только
не наделяли мое «я» самой лестной для меня характеристикой, но, напротив, вы­
зывали чуть ли не сомнения в его, этого «я», актуальной реальности. Точно так же в
тот день, когда я макал печенье мадлен в горячую заварку, находясь в определенном
месте, — будь то, как в тот раз, моя комната в Париже612
, или, как сегодня, в данный
момент, библиотека принца Германтского, или, как то было чуть ранее, двор его
особняка, — я испытывал некое чувство (вкус смоченного печенья мадлен, металли­
ческий шум, ощущение неровности под ногами613), воздействовавшее на ограничен­
ную зону вокруг меня и представлявшееся мне общим как для того места, в котором
я находился, так и для места иного (комната моей тетушки Октавии614
, железнодо­
рожный вагон, баптистерий Святого Марка)615
. Какой­то резкий звук, раздавшийся
во время моих размышлений, исходивший из водопроводной трубы, но удивительно
похожий на те протяжные звуки, что летними вечерами порой издавали прогулоч­
ные пароходы, проходившие вблизи Бальбека616
, заставил меня испытать (как это
уже случалось со мной в Париже, в большом ресторане, при виде роскошного полу­
пустого зала, наполненного летним теплом) нечто большее, чем ощущение, всего
лишь аналогичное тому, которое возникло у меня однажды в полдень в Бальбеке,
когда на всех столах уже были накрыты скатерти и разложено столовое серебро, а


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
145
широкие, застекленные и распахнутые настежь двери — некое «единство» стекла и
камня, — выходили непосредственно на дамбу, в то время как солнце медленно по­
гружалось в море, где начинали гудеть пароходы; чтобы присоединиться к Альбер­
тине и ее друзьям, прогуливавшимся по дамбе, мне нужно было лишь перешагнуть
через чуть превосходившую в высоту мою щиколотку деревянную раму со сколь­
зившими друг за другом по специальным пазам стеклами, которые раздвигали, ког­
да возникала необходимость проветрить отель. Однако тягостное воспоминание о
моей любви к Альбертине не смешивалось с этим ощущением. Тягостным является
лишь воспоминание об умерших. Но последние быстро распадаются, и вокруг их
могил мы находим лишь природную красоту, тишину и чистый воздух. Впрочем,
ощущение, вызванное у меня только что услышанными и издаваемыми водопровод­
ной трубой звуками, было не простым эхом, не удвоением ощущения, пришедшего
из прошлого, но самим этим ощущением. В данном случае, как и во всех предыду­
щих, общее ощущение стремилось к воссозданию вокруг себя некогда существовав­
шего пространства, в то время как пространство нынешнее, в котором это ощуще­
ние имело место, сопротивлением всего своего объема противостояло возможному
проникновению в парижский особняк нормандского пляжа или железнодорожной
насыпи. Можно было подумать, что приморский обеденный зал в Бальбеке, с его
ткаными скатертями и салфетками, подобно алтарному покрову приготовленными
для приема, устраиваемого по случаю солнечного заката, будто вломившись в эти
двери, предпринимал попытку поколебать безусловную устойчивость особняка Гер­
мантов и на какое­то мгновение — напоминая то, что как­то произошло со столами
в парижском ресторане617
, — привел в движение находившиеся вокруг меня дива­
ны. В такого рода возвращениях пространство, находящееся где­то очень далеко
и обязанное своим возникновением все тому же общему ощущению, на какое­то
мгновение, подобно борцу, всегда сплеталось с пространством актуальным. И это
нынешнее пространство всегда оказывалось победителем; и именно побежденный
всегда618 казался мне более красивым; настолько красивым, что, испытывая восторг,
я застывал — точно так же как сидя перед чашкой чая, — на неровной мостовой,
пытаясь удержать те моменты (дабы заставлять их возвращаться, как только они от
меня ускользали), когда передо мной возникали картины Комбре, Венеции, Бальбе­
ка, то охватывавшие меня целиком, то вновь вытесняемые из моего сознания; они
возникали, чтобы сразу же, очутившись в лоне этих новых пространств, но остава­
ясь открытыми для прошлого, покинуть меня. И если бы нынешнее пространство
сразу же не оказалось победителем, то, полагаю, я мог бы потерять сознание; ибо
все эти возвращения прошлого на протяжении той секунды, которую они длятся,
обладают такой всеобщностью, что вынуждают нас — не только наши глаза — пере­
стать видеть комнату, которая находится перед ними, и созерцать дорогу, обсажен­
ную деревьями, или морской прилив. Они принуждают наши ноздри вдыхать воздух
далеких местностей, нашу волю — делать выбор из предлагаемых ими замыслов, а
всю нашу индивидуальность — поверить в то, что они ее окружают, или, по край­
ней мере, блуждать между ними и актуальными местностями, пребывая в состоянии
ошеломленности и неуверенности, подобном состоянию той ошеломленности, чтó
мы испытываем порой, оказавшись перед каким­то неописуемым видéнием в мо­
мент погружения в сон.


146
Книга I. Текст
Таким образом, то, что только что удалось вкусить уже трижды или четырежды
воскресавшему во мне существу, быть может, и было теми фрагментами существо­
вания, которые оказались выведенными за рамки времени, однако их созерцание,
пусть и обращенное к вечности, носило мимолетный характер. Тем не менее я чув­
ствовал, что удовольствие, изредка, через большие промежутки времени, доставля­
емое мне этим созерцанием, было единственно плодотворным и подлинным. Раз­
ве не в достаточной степени обнаруживает себя печать ирреальности, лежащая на
других людях и проявляющаяся то ли в их неспособности удовлетворить нас — что
присуще, например, светским удовольствиям, самое большее, вызывающим дур­
ноту, спровоцированную потреблением гадкой пищи, а также дружбе, являющейся
притворством, поскольку, руководствуясь в своем поведении некими нравственны­
ми принципами, художник, на час откладывающий свою работу ради часа беседы
с другом, знает, что реальность он приносит в жертву чему­то несуществующему
(друзья остаются друзьями, лишь пребывая в состоянии того тихого безумия, ко­
торое мы переживаем на протяжении всей нашей жизни и которому мы поддаемся,
но в глубинах нашего разума рассматриваем только как заблуждение некоего су­
масшедшего, способного, признав окружающие его предметы обстановки живыми
существами, завязать с ними беседу); то ли в грусти, приходящей на смену их, этих
людей, удовлетворенности, похожей на ту, что я испытал в день, когда был пред­
ставлен Альбертине, и принесшей мне боль, хотя и незначительную, в результате
обретения мной чего­то, чем стало знакомство с этой юной девушкой, которое, воз­
можно, показалось мне незначительным лишь по той причине, что явилось чем­то,
уже мной обретенным619? Даже более полное наслаждение, напоминавшее мне то,
которое я мог испытывать в пору своей любви к Альбертине, на самом деле возни­
кало у меня лишь от обратного, а именно благодаря тревоге, охватывавшей меня в
моменты, когда ее не было со мной; ибо когда я был уверен, что она вот­вот должна
прийти, — как в тот день, когда она вернулась из Трокадеро620
, — я испытывал, как
мне кажется, лишь смутную тоску, но в то же время приходил во все большее воз­
буждение по мере того, как с радостью для самого себя погружался в воспоминания
о звяканье ножа или о вкусе заварки, которая привносила в мою комнату нечто от
комнаты моей тети Леони, а вслед за ней — от всего Комбре и обеих его сторон621
.
Именно поэтому я решил теперь заняться созерцанием и фиксацией сущности ве­
щей. Но как? какими средствами? Бесспорно, в тот момент, когда жесткость сал­
фетки вызвала у меня образ Бальбека и на протяжении какого­то времени ублажала
мое воображение, причем не только видом моря, каким оно было в то утро, но и
запахом комнаты, скоростью ветра, ожиданием обеда, неуверенностью при выборе
одной из двух возможных прогулок, — все это, как тысячи ангельских крыльев, со­
вершающих тысячу взмахов в минуту, оказывалось связанным с ощущением ткани.
Бесспорно, в тот момент, когда622 неровность двух каменных брусков продлила су­
ществование ряда утративших свою мягкость и значительность, но сохранившихся
у меня образов Венеции и Святого Марка — во всех возможных направлениях и
измерениях, во всех ощущениях, которые я в связи с этим испытал, сочетая друг с
другом площадь и церковь, причал и площадь, канал и причал623
, всё со всем, что
видели мои глаза, а также с миром желаний, доступным лишь видению духа, —
я предпринял попытку, принимая во внимание время года, если и не отправиться


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
147
вновь на прогулку по весенним (как это было в моем случае) водам Венеции, то, по
крайней мере, вернуться в Бальбек. Однако я ни на минуту не задержался на этой
мысли. Я знал не только то, что различные местности не таковы, какими их в моем
воображении могло нарисовать их же имя, но и то, что нигде, кроме как в моих гре­
зах, во сне, передо мной не могло открыться пространство, сотворенное из чистой
материи, полностью отличной от материи обычных вещей, которые мы видим и тро­
гаем; и когда я представлял их себе, то это была именно их материя624
. Однако в свя­
зи с образами иного рода — образами, рожденными воспоминанием, — я понимал,
что, находясь в Бальбеке, не замечал его красоты и что даже та красота, которую
он мне оставил, — красота воспоминаний, была уже не той, чтó я обрел вновь во
время моего второго пребывания там. Я подвергал излишне тщательным проверкам
как самоё невозможность достижения в реальности того, что пребывало в глубине
меня, так и предположения о том, что смог бы вновь обрести Утраченное время —
либо на площади Святого Марка625
, либо во время моей второй поездки в Бальбек,
либо в ходе моего возвращения в Тансонвиль с целью повидать Жильберту — и что
путешествие, лишь в очередной раз порождавшее у меня иллюзию того, что впечат­
ления из прошлого существовали вне меня самого, в каком­то определенном месте,
не могло быть искомым мной средством. Мне не хотелось в очередной раз оказаться
обманутым, ибо для меня речь шла о том, чтобы, наконец, узнать, действительно ли
возможно достижение того, что я, пребывая в состоянии разочарованности — а это
случалось со мной всегда, где бы и с кем бы я ни находился (хотя, казалось, концерт­
ная пьеса Вентёйя сказала мне однажды нечто противоположное626), — считал нере­
ализуемым. Таким образом, я не предпринимал попыток обрести дополнительный
опыт, двигаясь по тому пути, который, как я знал уже давно, не вел ни к чему. Ведь
впечатления, подобные тем, что я старался зафиксировать, в результате контакта,
обеспечивающего непосредственное наслаждение, которое не могло способствовать
их возникновению, могли лишь полностью исчезнуть. Единственный способ вку­
сить их в полной мере сводился к тому, чтобы постараться постичь их с наибольшей
полнотой именно там, где они и пребывали, то есть во мне самом, высветить их до
самых глубин. Мне удалось познать радость от своего пребывания в Бальбеке не
в большей степени, чем от совместной жизни с Альбертиной, чтó стало понятно
мне лишь задним числом. А тот краткий вывод, который я сделал из разочарований,
постигших меня в жизни, рассматриваемой в том виде, в каком она была прожита
мной, и который заставил меня поверить, что ее реальность должна зиждиться не на
действии, а на чем­то ином, не позволял сближать различного рода разочарования
чисто случайным образом и ссылаясь на определенные обстоятельства моего суще­
ствования. Я отчетливо ощущал, что разочарование в путешествии и разочарование
в любви являлись не различными, а лишь отличающимися друг от друга видами
разочарования, воплощаемыми, в соответствии с тем фактом, к которому они от­
носятся, в бессилии, с необходимостью проявляемом нами по отношению к себе же
в рамках физического наслаждения и эффективного действия. И, размышляя о вне­
временнóй радости, вызванной либо звяканьем ложки, либо вкусом печенья мадлен,
я спросил себя: «Не являлась ли она счастьем, доставленным короткой фразой из
сонаты Суану, который ошибся, отождествив его с любовным наслаждением и не
сумев обнаружить его в художественном творчестве627
, счастьем, заставившим меня


148
Книга I. Текст
прочувствовать в качестве еще в большей степени неземного, чем фраза из сона­
ты, горячий и таинственный призыв, содержащийся в том септете628
, которого Суан
знать не мог, скончавшись, как и многие другие, прежде, чем предназначавшаяся им
истина оказалась обнаруженной? Впрочем, она не была бы способна помочь ему,
ибо эта фраза могла лишь прекрасно символизировать некий призыв, но не порож­
дать силы, которые превратили бы Суана в писателя, каковым он так и не стал».
В какой­то момент, поразмышляв об этих возвращениях памяти к событиям про­
шлого, я наконец пришел к выводу, что иной раз некие расплывчатые впечатления —
а ведь подобное уже имело место в Комбре, в стороне Германтов, — так же как и
упомянутые воспоминания, несколько иным образом стимулировали мою мысль,
но скрывали тогда в себе не испытанное когда­то ощущение, а новую истину —
драгоценный образ, каковой я пытался обнаружить, прилагая усилия, похожие на
те, что предпринимаются, дабы что­то вспомнить, как если бы наши самые пре­
красные идеи были подобны музыкальным мелодиям, которые возвращались бы к
нам, хотя до того мы никогда их не слышали, и которые мы пытались бы прослушать
и записать. Я вспоминал об этом с удовольствием, — поскольку мне становилось
ясно, что уже тогда я был таким же, как сейчас, и что это воспоминание указывало
на фундаментальную черту моей натуры, — а также с грустью, думая о том, что с
тех пор я ни в чем не продвинулся, что уже в Комбре я со старанием помещал перед
своим мысленным взором некий образ — óблака, треугольника, колокольни, цвет­
ка, булыжника, — понуждавший меня созерцать его, и в то же время чувствовал,
что, вполне вероятно, за этими знаками стоит нечто совершенно иное, чем то, что
мне нужно было постараться выявить: некая мысль, излагаемая ими посредством
этих иероглифических символов, которые гипотетически могли бы представлять
лишь материальные объекты. Такого рода расшифровка была, безусловно, трудна,
но только она позволяла обнаружить при чтении некую истину629
. Ибо истинам, не­
посредственным образом схватываемым разумом, воспринимающим залитый све­
том мир фрагментарно, присуще нечто менее глубокое и менее необходимое, чем
тем, которые жизнь без нашего вмешательства доводит до нас в контексте некоего
впечатления — хотя и материального, поскольку оно проникает в нас посредством
наших органов чувств, но позволяющего нам выявить его духовную составляющую.
В целом как в одном случае, так и в другом — когда речь идет о впечатлении, по­
добном тому, что я получил от вида колоколен Мартенвиля, либо о таком воспоми­
нании, как память о неодинаковости ощущений при совершении двух шагов630
, либо
о вкусе печенья мадлен, — чувства следовало интерпретировать, рассматривая их
в качестве знаков как законов, так и идей, и стараясь размышлять, то есть извлекая
из мрака то, что я чувствовал, дабы найти для него некий духовный эквивалент. Од­
нако отличался ли чем­нибудь такой способ действий, казавшийся мне единственно
возможным, от создания произведения искусства? Последствиями всего сказанного
мое сознание было уже заполнено до предела, ибо если говорить о реминисценциях
типа воспоминаний о звяканье вилки или о вкусе печенья мадлен либо о тех исти­
нах, что записаны с помощью изображений, смысл которых я пытался найти в соб­
ственной голове, где из колоколен и сорняков составилась сложная колдовская книга
с разрисованными заставками, то их главной особенностью являлось отсутствие у
меня возможности быть свободным в их выборе, поскольку они были даны мне в


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
149
своем изначальном виде. И я чувствовал, что в этом­то и должно было состоять сви­
детельство их подлинности. Ведь во дворе, где я споткнулся, я не искал двух неоди­
наковых булыжников. Следовало учитывать ощущение случайности и неизбежно­
сти происходившего, под контролем которых пребывала истинность прошлого, ими
воскрешаемого, а также образы, приводимые ими в действие; в результате мы ис­
пытываем радость повторного обретения реальности, чувствуя их устремленность к
свету. Они также держат под своим контролем истину каждой картины, сложенной
уже из сегодняшних впечатлений, увлекаемых ими за собой, — с их безупречными
соотношениями света и тени, подчеркиваний и умолчаний, воспоминаний и забве­
ний, которыми память или сознательное наблюдение всегда пренебрегают.
Что касается внутри нас существующей книги неведомых знаков (по­видимому,
знаков рельефных, чьими поисками занималось мое внимание, исследуя мое же бес­
сознательное и при этом натыкаясь на препятствия и огибая их, как обследующий дно
ныряльщик), в понимании которых никто не мог бы мне помочь подсказкой какого­
нибудь правила, то ее чтение свелось к акту творчества, когда никто не способен ни
как­то дополнить наши действия, ни даже сотрудничать с нами. Поэтому столькие
и отказываются от писательства! И каких только обязательств они не берут на себя,
чтобы только этого избежать! Любое событие, будь то дело Дрейфуса или война, по­
могало писателям находить отговорки — только бы не расшифровывать эту книгу;
они стремились добиться триумфа права или восстановить моральное единство на­
ции, но у них не оставалось времени на размышления о литературе. Все это не более
чем отговорки, поскольку они не обладали или, точнее, больше не обладали гением,
то есть чутьем. Ибо чутье определяет обязанности, а интеллект подыскивает пред­
логи, с тем чтобы уклоняться от выполнения первых. Единственное — это то, что от­
говорки в искусстве вообще не используются, а намерения не принимаются в расчет;
художник ежемоментно должен прислушиваться к своему чутью, чем и обусловлено
то, что искусство представляет собой нечто, в наибольшей степени относящееся к
реальности: это самая суровая школа жизни, это самый настоящий Страшный суд.
Упомянутая книга, наиболее трудная для расшифровки из всех существующих, явля­
ется единственной, которая была надиктована нам действительностью, и единствен­
ной, которая произвела на нас «впечатление» с помощью самой действительности.
О какой бы идее, порожденной в нас жизнью, ни шла бы речь, ее материальный облик
и оставившее в нас свой след впечатление от нее по­прежнему остаются залогом не­
обходимости содержащейся в ней истины. Идеи, сформулированные чистым разумом,
обладают лишь логической истинностью — истинностью вероятной, а избиратель­
ность их произвольна. Книга с символами, представленными в виде изображений,
которые начертаны не нами, является нашей единственной книгой. Дело не в том, что
формулируемые нами идеи не могут быть верными в логическом отношении; просто
мы не знаем, истинны ли они. Одно лишь впечатление, насколько бы жалкой ни ка­
залась нам его материя, а оставленный им след — неуловимым, является критерием
истины, и по этой причине оно только и заслуживает того, чтобы быть воспринятым
нашим сознанием, ибо лишь оно одно способно, в случае когда известно, как извлечь
из него истину, довести ее до наибольшего совершенства и тем самым стать причиной
чистой радости. Впечатление является для писателя тем же, чем эксперимент — для
ученого, с той лишь разницей, что у ученого работа интеллекта предшествует ему, а у


150
Книга I. Текст
писателя — начинается как бы постфактум. То, что мы не должны были, прилагая для
этого собственные усилия, расшифровывать и прояснять, то, что было ясно и до нас,
нам не принадлежит. Из нас же самих исходит только то, что мы извлекаем из мрака,
пребывающего в нас и неведомого другим.
Косой луч заходящего солнца моментально напомнил мне о времени, к которо­
му я никогда не возвращался в мыслях: тогда — это были годы моего раннего дет­
ства — у моей тети Леони был сильный жар, и доктор Персепье опасался начала
брюшного тифа; поэтому меня на неделю поселили в маленькой комнатке у жившей
на церковной площади Евлалии; здесь не было ничего, кроме плетеного коврика
на полу и всегда залитых солнцем, к которому я не привык, перкалевых занавесок
на окне631
. Видя, как воспоминание об этой маленькой комнатке бывшей прислуги
единовременно добавляло к моей прошлой жизни некую длительную временную
протяженность, столь восхитительную и столь отличную от всего остального, я по
контрасту стал думать о ничтожности тех впечатлений, которые привнесли в мою
жизнь самые пышные праздники, устраивавшиеся в самых роскошных особняках.
Единственным наводящим некоторую грусть обстоятельством, связанным с ком­
натой Евлалии, было то, что из­за близости виадука в ней начиная с вечера были
слышны сигналы поездов. Но поскольку я знал, что этот рев исходил из управляе­
мых машин, он не пугал меня настолько, насколько в доисторическую эпоху могли
бы привести в ужас крики, издаваемые по соседству каким­нибудь свободно и не­
предсказуемо перемещавшимся мамонтом.
В конце концов я пришел к выводу, что, оказавшись перед лицом произведения
искусства, мы отнюдь не свободны и не творим его по собственному желанию, но,
поскольку оно предшествует нам в своем существовании, должны — в силу того
что оно в одно и то же время и необходимо и сокровенно — поступить так, как
мы поступили бы в соответствии с законом природы, то есть открыть его. Однако
открытие, к осуществлению которого искусство могло бы нас принудить, не было
ли оно в глубине своей открытием того, что должно было бы быть для нас наибо­
лее ценным, но обычно навсегда остается нами не познанным, а именно — нашей
подлинной жизни, той реальности, в качестве каковой мы ее ощутили и которая
настолько отличается от наших предположений, что нас переполняет счастье, когда
случай приносит нам подлинное воспоминание о ней? Я должен был бы в этом убе­
диться благодаря ложности так называемого реалистического искусства, которое не
было бы столь лживо, если бы мы в нашей жизни не усвоили привычку передавать
то, что ощущаем, неким выражением, значительно от него самого отличающимся,
но через какое­то время принимаемым нами за самоё реальность. Я чувствовал, что
не должен был бы обременять себя различными литературными теориями, в какой­
то момент не оставлявшими меня равнодушным, — именно теми, которые разра­
батывались критикой во время дела Дрейфуса, к которым она обратилась вновь во
время войны и которые стремились «побудить художника покинуть свою башню
из слоновой кости» и заниматься сюжетами не легкомысленными и сентименталь­
ными, но живописующими мощные рабочие движения или, за неимением толп, по
крайней мере, не каких­то ничтожных бездельников («признáюсь, что изображение
этих бесполезных людей оставляет меня довольно равнодушным»632
, — говаривал
Блок), а благородных интеллектуалов и героев.


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
151
Впрочем, прежде чем обсуждать логические аспекты упомянутых теорий, как
мне кажется, следует указать на некоторую недостаточность тех, кто их поддержи­
вает, а это напоминает ситуацию, когда по­настоящему хорошо воспитанный ребе­
нок, слыша, как люди, к которым его отправили обедать, говорят: «Мы согласны на
все, мы для всего открыты», понимает, что это свидетельствует о моральной ущерб­
ности их позиции по сравнению с тем нравственным, чистым и простым, поведе­
нием, для которого не требуется слов. Подлинному искусству не до воззваний, оно
творится в тишине. Впрочем, те, кто теоретизировали таким образом, употребляли
устойчивые клише, которые странным образом походили на те, что использовались
глупцами, которых они сами и клеймили. Поэтому об уровне интеллектуальной и
нравственной деятельности, вероятно, лучше судить по качеству словоупотребле­
ния, чем опираясь на ее эстетические характеристики. И наоборот, говоря о качестве
языка (ведь подобно тому как изучать законы становления характера с равным успе­
хом можно на примере и серьезного, и легкомысленного сюжета, как прозектор может
одинаково успешно изучать законы анатомии, используя для этого и тело глупца, и
тело талантливого человека, так и изучение фундаментальных законов морали, в той
же мере что и законов кровообращения или почечной недостаточности, не слишком
зависит от интеллектуальной ценности обследуемого в связи с этим индивида), без
которого, как считают теоретики, можно обойтись, те, кто восхищаются этими тео­
ретиками, с легкостью допускают, что оно не свидетельствует об уровне интеллекту­
альной ценности индивида — той ценности, в которой они нуждаются сами, чтобы ее
различить и зафиксировать в непосредственном выражении и которую они выводят
отнюдь не из красоты образа. Отсюда проистекает испытываемое писателем и огру­
бляющее суть дела633 искушение сочинять интеллектуальные произведения. Грубей­
шая нечуткость634
. Произведение, в котором содержатся теоретические рассуждения,
представляет собой предмет, к которому прикрепляют бирку с ценой. Но если по­
следняя только подтверждает ценность данного предмета, то в литературе, наоборот,
логическое рассуждение ее лишь приуменьшает. Пускаются в рассуждения, а следо­
вательно — переключаются с предмета на предмет, всякий раз тогда, когда недостает
сил заставить себя провести полученное впечатление через все последовательные со­
стояния, что должно завершиться его фиксацией и выражением.
Реальность, подлежащая изображению, зиждится — теперь я это понимал —
не на внешней стороне сюжета, но уходит своим основанием в некие глубины, где
внешняя сторона мало что значит, поскольку этот сюжет символизируют то самое
звяканье ложки о тарелку или жесткость накрахмаленной салфетки, обретшие для
моего духовного обновления бóльшую ценность, чем множество бесед на гумани­
тарные, патриотические, интернационалистские и метафизические темы. Я слышал,
как тогда говаривали: «Хватит уделять внимание стилю, хватит увлекаться литера­
турностью635
, нам нужна жизнь». Поэтому можно представить себе, до какой степе­
ни простые теории г­на де Норпуа, направленные против «играющих на флейте»636
,
вновь вошли в моду во время войны. Ибо все, у кого отсутствует художественное
чувство, или умение подчиняться реальности, пребывающей внутри индивида, мо­
гут быть наделены способностью бесконечно рассуждать об искусстве. А если они
еще к тому же являются дипломатами или финансистами, связанными с «реально­
стями» настоящего времени, то они охотно верят, что литература — это игра ума, в


152
Книга I. Текст
будущем обреченная на постепенное вытеснение из жизни. Некоторые стремились
к тому, чтобы роман стал кинематографическим парадом вещей637
. Однако данная
концепция абсурдна. Нет ничего более далекого от того, что мы обнаруживаем в
реальности, чем увиденное подобным кинематографическим взглядом.
Поскольку, войдя в библиотеку, я сразу же вспомнил о том, что говорили Гонку­
ры о тех прекрасных и оригинальных изданиях, которые здесь находятся, постольку
оказавшись запертым в ней, я дал себе слово поглядеть на них. И в то время как, не
прерывая своих размышлений, не слишком обращая внимание на все остальное и
беря с полок один за другим драгоценные тома, я рассеянно раскрыл один из них —
«Франсуа­найденыш» Жорж Санд638
, — меня неприятно поразило некое впечат­
ление, вошедшее в явное несогласие с занимавшими меня тогда мыслями; но это
продолжалось лишь до того мгновения, когда, испытав чувство, вызвавшее у меня
слезы, я понял, насколько поразившее меня впечатление гармонировало с этими са­
мыми мыслями. Если в тот момент, когда служащие похоронного бюро, находящи­
еся в комнате усопшего, собираются выносить гроб, а сын того человека, который
оказал услуги своей родине, жмет руки последним из выражающих соболезнование
друзьям, под окнами его дома внезапно раздадутся звуки фанфар, то он, безуслов­
но, возмутится, и ему в голову придет мысль о возможном издевательстве над его
горем. Прекрасно владевший собой до сих пор, он не сможет сдержать своих слез,
внезапно осознав, что услышанное им — это звуки полкового оркестра, который,
отдавая почести праху его отца, как бы присоединяется к его трауру. Точно так же
и я только что осознал, насколько соответствовало моими теперешним мыслям то
болезненное впечатление, которое произвело на меня название книги из библиотеки
принца Германтского — название, вызвавшее у меня мысль о том, что литерату­
ра действительно дарует нам тот мир тайны, которого я в ней больше не находил.
К тому же речь шла не о какой­нибудь из ряда вон выходящей книге — это был
всего лишь «Франсуа­найденыш». Однако это имя, как и имя Германтов, значило
для меня больше, чем те, что стали мне известны впоследствии: воспоминание о
том, что представлялось мне в сюжете «Франсуа­найденыша» необъяснимым, когда
мама читала мне книгу Жорж Санд, было вдруг разбужено самим ее названием (по­
добно тому как, долгое время не встречавшись с Германтами, я обнаруживал в их
имени нечто феодальное, так в названии «Франсуа­найденыш» оказалась заключена
сущность этого романа) и на мгновение подменено в высшей степени общей идеей
о том, что представляют собой беррийские639 романы Жорж Санд. В ходе какого­
нибудь ужина, когда мысль непрерывно скользит по поверхности, я мог бы, разуме­
ется, поговорить и о «Франсуа­найденыше» и о Германтах, никак не связывая их с
Комбре. Но когда я оказался один, как в данный момент, я в своих размышлениях
достиг гораздо бóльших глубин. В этот момент мысль о том, что госпожа такая­то, с
которой я познакомился в свете, могла быть кузиной г­жи де Германт, то есть персо­
нажа из волшебного фонаря, казалась мне столь же недоступной для понимания, что
и та, в соответствии с которой самые прекрасные книги, прочитанные мной, были
—
не скажу, значительно выше, хотя это и соответствует действительности, но, —
как минимум, равны этому необыкновенному «Франсуа­найденышу». Речь шла о
достаточно давнем впечатлении, где с большой деликатностью были перемешаны
и детские и семейные мои воспоминания, которые мне не удалось признать сразу


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
153
же. В первый момент я с негодованием спросил себя: кто такой тот посторонний,
который только что причинил мне боль? И этим посторонним оказался я сам — тот
ребенок, каким я тогда был и какого создала во мне эта книга; знавшая во мне только
его, того ребенка, которого она сразу же и позвала, желая быть увиденной лишь его
глазами, любимой лишь его сердцем и беседующей лишь с ним. Поэтому книга, ко­
торую мама чуть ли не до утра читала мне вслух в Комбре, сохранила для меня все
очарование той ночи. Конечно, «перо» Жорж Санд — если использовать выражение
Бришо, очень любившего говорить, что книга написана «бойким пером», — совер­
шенно не казалось мне волшебным, каковым оно довольно долго представлялось
моей маме, до того как ее литературные вкусы стали формироваться с ориентацией
на мои. Тем не менее это было перо, которое я, не желая того, сумел наэлектри­
зовать, как часто делают, развлекаясь, ученики коллежей, и поэтому сейчас сотни
комбрейских пустячков, уже давно не привлекавших моего внимания, вдруг сами с
легкостью повыпрыгивали откуда­то и, уцепившись друг за друга, составили бес­
конечную и зыбкую цепочку воспоминаний, будто повисшую на кончике магнита.
Отдельные умы, почитающие тайны, склонны верить, что в предметах сохраня­
ется нечто от упавшего на них взгляда и что статуи и картины являются нам лишь
под покровом вполне ощутимой вуали, которая в течение веков была сплетена для
них любовью и созерцанием множества их обожателей. Подобная фантазия могла
бы обрести истинность при условии помещения ее в область единственной для каж­
дого индивида реальности, а именно в область его субъективной чувственности.
Имея в виду сказанное — причем лишь в только что отмеченном смысле (хотя на
самом деле он гораздо шире), — можно предположить, что вновь нами увиденная,
но попадавшаяся нам и раньше на глаза вещь позволит взгляду, нами брошенному
на нее, обнаружить все содержавшиеся в ней когда­либо образы. А это значит, что
вещи — допустим, какая­то книга в красной обложке, равно как и что­то другое, —
будучи замечены нами, в нас самих превращаются во что­то нематериальное, обла­
дающее той же природой, что и все наши навязчивые мысли и ощущения соответ­
ствующего времени, и до неразличимости смешиваются с ними. Так, между слогами
некогда прочитанного в книге имени можно обнаружить дуновение ветра и солнеч­
ное сияние, которые мы могли ощущать тогда, во время чтения. Таким образом,
литература, довольствующаяся «описанием вещей» и уделяющая внимание лишь
перечню их жалких контуров и особенностей внешнего вида, является литературой,
которая, именуя себя реалистической, на самом деле в наибольшей степени удалена
от реальности и более всего обедняет и удручает нас, ибо она неизбежно рвет любые
связи нашего актуального «я» как с прошлым, чья сущность сохраняется в вещах,
так и с будущим, в котором они позволят нам насладиться ею вновь640
. Искусство
же, достойное этого имени, обязано выражать именно ее, а если оно терпит неудачу,
то из его бессилия может быть извлечен урок (в то время как из успехов реализма
ничего подобного сделать невозможно), который позволит нам узнать, что эта сущ­
ность в какой­то степени субъективна и невыразима.
Более того, ни вещь, которую мы видели в определенный период жизни, ни кни­
га, которую мы прочли, не остается навсегда связанной лишь с тем, что нас в то
время окружало; она в достаточной степени остается верной нам, какими мы были
тогда, и может быть заново прочувствована и продумана лишь благодаря чувстви­


154
Книга I. Текст
тельности и мышлению того существа, каким являлись в тот момент мы: если я
вновь беру в библиотеке «Франсуа­найденыша», то во мне тотчас же просыпается
ребенок, который занимает мое место, и лишь он один имеет право прочесть это на­
звание — «Франсуа­найденыш»; он его читает, так же как читал тогда, находясь под
тем же впечатлением, которое произвела на него погода во время его пребывания
в саду641
, его обуревают те же грезы о разных местах и о жизни, что именно тогда
сформировались в его сознании, и та же тревога о завтрашнем дне. Когда я вновь
вижу какую­нибудь вещь, относящуюся к прошлому времени, во мне сразу же про­
буждается молодой человек. Моя же личность в ее сегодняшнем состоянии — это не
более чем заброшенный карьер; она полагает, что все то, что составляет ее содержа­
ние, однотипно и монотонно, в то же время каждое последующее воспоминание по­
добно гениальному скульптору, именно из него извлекающему свои бесчисленные
статуи. «Каждая вещь, которую мы видим вновь», — я сказал это потому, что книги
ведут себя, как вещи: и то, что происходит с их корешками, когда книга раскрыва­
ется, и особая зернистость ее бумаги могут хранить в себе — причем тем же самым
образом, каким я когда­то воображал себе Венецию, и с желанием той же силы, что
я испытывал тогда, мечтая о посещении ее, — некое воспоминание, столь же живое,
что и книжные фразы. И даже более живое, ибо порой эти фразы становятся причи­
ной определенного стеснения, подобно тому как вспомнить какого­либо человека,
глядя на его фотографии, оказывается труднее, чем если удовольствоваться лишь
размышлениями о нем. Когда же вечерней порой мне, усталому, доводится листать
многие книги моего детства и, увы, отдельные — самого Бергота, то в известной
степени я всего лишь ощущаю себя севшим в поезд с надеждой отдохнуть, созерцая
разные вещи и погружаясь в атмосферу былого. Но случается и так, что специально
затягиваемое чтение книги, наоборот, становится препятствием на пути этого утон­
ченного припоминания. Подобное произошло с одной из книг Бергота (на экземпля­
ре, находившемся в библиотеке принца, имелось в высшей степени подхалимское
и безвкусное посвящение), которая была прочитана мной как­то зимой, в тот день,
когда я не смог повидать Жильберту, и в которой теперь мне не удавалось отыскать
столь любимые мной фразы642
. Некоторые слова побуждали меня поверить в то, что
я их нашел, но это было невозможно. Куда же подевалась та красота, что я им припи­
сывал? В то же время от самой книги невозможно было отделить снег, покрывавший
Елисейские Поля в тот день, когда я ее читал; я вижу его и сейчас643
.
И по этой причине — ведь если бы я пытался стать библиофилом, подобно яв­
лявшемуся таковым принцу Германтскому, то пришел бы к этому особым способом,
не принимая в расчет красоту, которая не зависит от собственной ценности книги,
а любителям данного предмета становится известной из исследования библиотек с
целью установления происхождения книги, из того факта, что по случаю такого­то
события таким­то правителем она была передана такому­то известному человеку, то
есть из изучения всех этапов ее жизни, от одной продажи к другой, — по этой при­
чине подобного рода красота книги, в известном смысле историческая, не смогла
бы от меня ускользнуть. Однако с особым желанием — иначе говоря, отказываясь
потворствовать простому любопытству, — я бы освободил ее от истории моей соб­
ственной жизни; чаще всего я бы увязывал свой интерес к ней не с конкретным ее
экземпляром, а с самим произведением, подобным тому же «Франсуа­найденышу»,


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
155
которое я впервые разглядывал в маленькой комнатке в Комбре в самую, наверное,
сладкую и грустную ночь в моей жизни, когда я, увы! (это было в то время, когда
таинственные Германты казались мне совершенно недоступными) добился от своих
родителей их первой уступки644
, — ведь именно с нее я мог бы вести отсчет начала
ухудшения моего здоровья, ослабления моей воли, а также моего, с каждым днем ста­
новившегося все более категоричным, отказа от выполнения труднейшей задачи, —
и которое сегодня, в самый прекрасный день, внезапно озаривший ярким светом не
только давние и робкие усилия, предпринимавшиеся моей мыслью, но даже самоё
цель моей жизни и, возможно, искусства, я обнаружил в библиотеке Германтов. Что
касается самих книг, то я, пожалуй, был бы способен, причем проявляя живое при­
страстие, заинтересоваться ими. Так, более ценным, чем другие, для меня было бы
первое издание произведения; однако под ним я подразумевал бы то, в каком сам
прочел эту книгу в первый раз. И я стал бы разыскивать ее оригинальные издания —
я имею в виду те, благодаря которым получил первоначальное впечатление от нее.
Ибо последующие впечатления таковыми не являются. Коллекционируя романы,
я стал бы собирать переплеты прошлых лет — того времени, когда я читал мои
первые романы, столько раз слышавшие произнесенное моим папой «Не горбись!».
Подобно платью, в котором мы впервые увидели женщину, они помогли бы мне вер­
нуть любовь, мной тогда овладевшую, и красоту, на которую наслоилось слишком
много все меньше и меньше любимых мной образов, с тем чтобы я смог отыскать
самый первый из них, — я, не являющийся «я», видевшим его, и обязанный усту­
пить свое место тому «я», каким я был тогда, поскольку именно то «я» призывает
вещь, которую оно знало и которая совершенно не известна моему сегодняшнему
«я». Но даже в этом единственно понятном для меня смысле я не стал бы пытаться
стать библиофилом. Для этого я слишком хорошо знаю, насколько дух способен
проникать в вещи и насколько они им пронизаны.
Библиотека, которую бы я таким образом собрал, обладала бы, пожалуй, еще
большей ценностью, ибо книги, некогда прочитанные мной в Комбре и в Венеции
и с помощью моей памяти дополненные разнообразными иллюстрациями с изобра­
жениями церкви Святого Илария или гондолы, причалившей к подножью инкру­
стированного искрящимися сапфирами Сан­Джорджо­Маджоре на Большом Кана­
ле645
, были бы достойны встать в один ряд с «книгами с картинками», с библиями,
украшенными узорами, с часословами, которые любители открывают не для чтения
содержащихся в них текстов, а дабы в очередной раз восхититься красками, кото­
рые использовал в них какой­нибудь соперник Фуке646 и в которых­то и заключена
вся ценность издания. Тем не менее, даже беглый просмотр этих некогда читанных
мной книг, предпринятый только ради того, чтобы поглядеть на картинки, в те вре­
мена их не украшавшие, мне показался столь опасным, что единственное, ставшее
мне в связи с этим понятным, сводилось к мысли об отказе от попыток стать би­
блиофилом. Я слишком хорошо знаю, насколько легко те образы, возникновению
которых сознание не чинит никаких препятствий, стираются самим же сознанием.
Старые оно подменяет новыми, уже не обладающими такой же воскрешающей си­
лой. И если бы у меня все еще был тот «Франсуа­найденыш», которого однажды
вечером мама достала из пакета с книгами, как видно подаренного мне бабушкой
на мой праздник647
, я бы на него никогда больше и не взглянул: я очень боялся бы


156
Книга I. Текст
постепенно связать с ним мои сегодняшние впечатления, поскольку это могло при­
вести к тому, что они полностью перекрыли бы впечатления тогдашние; я очень
боялся бы обнаружить, что он превращается в вещь, принадлежащую настоящему, и
что, попроси я ее еще раз призвать ребенка, когда­то с трудом читавшего ее название
в маленькой комнатке в Комбре, то этот ребенок, не узнав ее голоса, больше не от­
ветит на ее зов и окажется навсегда преданным забвению.
Даже если бы идея общедоступного искусства, так же как и искусства патри­
отического, не была опасной, она представлялась бы мне нелепой. Если бы речь
шла о том, чтобы, пожертвовав тонкостями формы, которые «хороши только для
бездельников», сделать его доступным для народа, то я в достаточной степени об­
щался со светскими людьми и понимал, что именно они, а не рабочие­электрики, в
полном смысле слова являются необразованными. В этом смысле общедоступное
искусство по своей форме должно было бы быть предназначено для членов скорее
Jockey­клуба, чем Всеобщей конфедерации труда648; что же касается сюжетов, то
общедоступные романы вызывают у людей из народа такую же скуку, как у детей —
книги, написанные специально для них649
. Читая, мы стремимся перенестись в дру­
гой мир, и у рабочих принцы вызывают такое же любопытство, как у принцев —
рабочие. С самого начала войны г­н Баррес говорил, что художник (в данном слу­
чае Тициан) должен прежде всего содействовать прославлению своей родины. Но
он может это делать, лишь будучи художником, то есть только при условии, что
в то время когда он изучает свои законы, ставит свои опыты и делает свои от­
крытия — столь же прихотливые, что и в науке, — он не должен думать ни о чем
другом — даже о родине, — кроме той правды, каковую он видит перед собой650
.
Не станем подражать революционерам, в силу определенного понимания «граж­
данского долга» презиравшим, если не уничтожавшим произведения Ватто и де
Латура651
—
живописцев, которые почитали Францию в большей степени, чем все
живописцы Революции вместе взятые652
. Анатомия, вероятнее всего, не является
тем, что выбрало бы для себя чуткое сердце, имей оно возможность выбора. Не
доброта целомудренного и большого сердца заставили Шодерло де Лакло напи­
сать «Опасные связи»653
, не симпатии к мелкой и крупной буржуазии побудили
Флобера выбрать в качестве сюжета истории, легшие в основу «Мадам Бовари» и
«Воспитания чувств». Иные, подобно тем, кто предсказывали перед войной, что
она будет короткой, полагали, что искусство эпохи, в которой господствует спеш­
ка, должно быть лапидарным654
. Исходя из этого железная дорога должна была бы
убить созерцание, но сожаление о временах, когда передвигались на дилижансах,
не имеет смысла, поскольку автомобиль выполняет их функцию и по­прежнему
доставляет туристов к заброшенным церквям.
На самом деле образ, предлагаемый самой жизнью, в тот же миг дарует нам
разнообразные и отличающиеся друг от друга ощущения. Например, в буквы на­
звания, вытесненные на обложке уже прочитанной книги, вплетены лунные лучи
давней летней ночи. Вкус утреннего кофе с молоком приносит нам какую­то не­
ясную надежду на хорошую погоду, которая в прошлом так часто — а тогда мы
пили его из белой фарфоровой чашки, украшенной изгибами, похожими на взбитые
сливки, и будто слепленной из застывшего молока, день же тогда все еще оставался
нетронутым во всей своей целостности, — будто улыбалась нам сквозь светлую


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
157
зыбку раннего утра. Час — это не просто время, это сосуд, наполненный ароматами,
звуками, планами — всем, что нас окружает655
. То, что мы называем реальностью,
есть определенная связь чувств и воспоминаний, в одно и то же время окружающих
нас, связь, каковую уничтожает простое кинематографическое вѝдение, чем боль­
ше стремящееся дистанцироваться от этой реальности, тем дальше оказывающееся
от истины, та единственная связь, которую писатель должен обрести вновь, дабы
с ее помощью навсегда связать в придуманной им фразе два отличающихся друг
от друга термина. Из предметов, упоминаемых при описании определенного места,
можно до бесконечности составлять последовательные ряды, однако правдоподо­
бие возникнет лишь в тот момент, когда писатель возьмет два различных объекта
и установит между ними связь, представляющую собой в мире искусства аналог
уникального закона причинно­следственных связей из мира науки, и заключит их в
обязательные рамки изящного стиля. Таким же образом, подобно тому как это про­
исходит в жизни, сближая два ощущения благодаря наличию у них общего качества,
он выявит их общую сущность и, дабы избавить их от влияния встречающихся во
времени случайностей, соединит в одной метафоре656
. Если исходить из этого, то
не сама ли природа вывела меня на путь искусства, и не была ли она сама началом
искусства — она, позволившая мне, часто со значительным опозданием, постигать
красоту какой­либо вещи лишь через посредство другой: красоту полдня в Комбре —
с помощью звуков его колоколов, утра в Донсьере — с помощью раздававшегося
у нас в батарее парового отопления бульканья657? Наверное, подобная связь мало­
интересна, предметы не ахти какие, а стиль плох, однако если этого нет, то нет
ничего.
И все же этого мало. Если бы реальность действительно могла быть сведена к по­
добному виду «отбросов» опыта, практически идентичного для каждого из нас, —
потому что когда мы говорим: «плохая погода, война, стоянка экипажей, освещен­
ный ресторан, сад в цвету», всем становится понятно, чтó мы этим хотели сказать, —
так если бы реальность была таковой, то, безусловно, было бы достаточно некоего
подобия кинематографического показа всех этих вещей, а «стиль» и «литература», в
большей или меньшей мере отошедшие от своих исходных параметров, оставались
бы лишь неким искусственным к ней дополнением. Но являлось ли именно это ре­
альностью? И в то время как я пытался дать себе отчет в том, чтó же действительно
происходит в момент возникновения у нас определенного впечатления от чего­ли ­
бо, — будь это тогда, когда я проходил по мосту через Вивону и плывшая по воде
тень облака заставила меня подпрыгнуть от радости, вскричав: «Черт возьми!»658
,
или когда, прослушав фразу Бергота, в результате возникшего у меня впечатления
я выкрикнул никак не подходившее к ситуации «Это восхитительно!», или когда,
раздраженный каким­то поступком, Блок произнес слова, которые совершенно не
соответствовали столь банальному событию: «Подобное поведение я нахожу просто
н­н ­невероятным»659
, или когда, польщенный радушным приемом, оказанным мне у
Германтов, и, между прочим, немного опьяневший от выпитого у них вина, я, поки­
нув их и оставшись один, не смог удержаться от того, чтобы не сказать вполголоса:
«И все­таки это совершенно очаровательные люди, с которыми было бы так приятно
общаться всю жизнь»660
, — я понял, что самую главную и единственно правдивую
книгу великий писатель должен — если говорить об этом в самом обыденном смыс­


158
Книга I. Текст
ле — не придумывать, поскольку она уже существует в каждом из нас, но лишь
переводить на понятный нам язык. Возложенная на писателя обязанность по вы­
полнению подобного задания — это, по сути дела, обязанность, которая возлагается
и на переводчика.
Однако если корректировка опосредованной внутренней речи (в своем развитии
все дальше и дальше удаляющейся от первого и главного впечатления) при наличии
неточностей языка, обусловленных, например, самолюбием, приводит к ее смеше­
нию с прямым высказыванием, которое должно было бы проистекать из того же
самого впечатления, и если эта корректировка вызывает определенные затруднения,
против чего выступает наша леность, то следует признать, что существуют и другие
ситуации, которые касаются, допустим, любви и в которых те же самые корректи­
ровки становятся просто болезненными. И если все наше напускное безразличие,
все наше возмущение против этой лжи, столь естественной и столь похожей на ту,
что порой исходит от нас самих, — одним словом, все то, что, будучи несчастными
или кем­нибудь преданными, мы всякий раз не только не прекращаем говорить лю­
бимому существу, но даже, ожидая встречи с ним, безостановочно и иногда доволь­
но громко повторяем самим себе, пребывая в тишине собственной комнаты, тишине,
нарушаемой каким­нибудь «Нет, действительно, подобные поступки невыносимы»
или «Я надеюсь, что вижу тебя в последний раз, хотя и не отрицаю, что это застав­
ляет меня страдать», — если все это, существенно отошедшее от глубоко прочув­
ствованной правды, все­таки свести к ней, то это значило бы уничтожить все то, чем
мы больше всего дорожим и что стало причиной наших страстных бесед с глазу на
глаз с самими собой, когда мы, оставаясь в одиночестве, лихорадочно осуществляем
наши литературные планы и продумываем соответствующие действия.
Даже в радостях, которые порождены искусством и поиски которых ведутся ради
производимого ими впечатления, мы стараемся как можно скорее вынести за скобки
как невыразимое именно то, чем, по сути, и является это впечатление, и сосредото­
читься на том, что позволяет нам испытывать удовольствие от обнаружения подобных
радостей, не постигая глубины самого впечатления, но считая себя способными пере­
дать его другим любителям искусства, с кем беседа оказывается возможной в силу
того, что мы с ними разговариваем о некоей вещи, значащей одно и то же как для них,
так и для нас, в то время как индивидуальный источник нашего собственного впечат­
ления оказывается уничтожен. В те самые моменты, когда мы становимся наиболее
незаинтересованными созерцателями природы, общества, любви, самого искусства,
и поскольку всякое впечатление двойственно — наполовину оно принадлежит пред­
мету нашего созерцания, а в нас продолжается другой своей половиной, той, которую
мы только и могли бы знать, но которой спешим пренебречь, иначе говоря, именно
той единственной, к познанию которой мы должны были бы стремиться, — мы при­
нимаем во внимание лишь первую его половину, чье постижение не может быть углу­
блено, так как она пребывает вне нас и никогда не станет для нас причиной утомления,
поскольку мы полагаем, что незначительный след, оставленный в нас увиденными
нами боярышником или церковью, требует слишком больших усилий, чтобы оказать­
ся нами замеченным. Тем не менее мы вновь проигрываем симфонию и возвращаем­
ся, чтобы еще раз взглянуть на церковь, достигая тем самым того, что в называемом
эрудицией бегстве подальше от собственной жизни, смотреть в лицо которой у нас не


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
159
хватает мужества, начинаем разбираться в них так же хорошо и с такой же уверенно­
стью, что и самый сведущий любитель музыки или археологии.
Поэтому за все это и держится такое количество людей, ничего не извлекающих
из собственных впечатлений, а, старея, превращающихся в бесполезных и неудов­
летворенных существ — в неких холостяков в своем отношении к искусству! Они
обуреваемы теми же печалями, которые томят девственниц и ленивцев и излечить
которые могли бы соответственно плодовитость и труд. По поводу произведений ис­
кусства они приходят в больший восторг, чем настоящие художники, поскольку их
восторженность, не представляя собой результата тяжкого труда, каковым является
погружение в тему, выражается во внешних проявлениях: она добавляет горячно­
сти в ведомую ими беседу и заливает краской их лица. Они полагают, что заняты
важным делом, когда, после исполнения любимого ими произведения, кричат до
хрипоты «Браво, браво». Но эти проявления не понуждают их задуматься над при­
родой своей любви, которой они просто не понимают. Между тем, оставшись невос­
требованной, она наполняет даже самые мирные их беседы, побуждая участников
последних во время разговоров об искусстве прибегать к преувеличенным жестику­
ляции и мимике, к многозначительным покачиваниям головой. «Был я на концерте.
Признáюсь, это меня не воодушевило. Но вот начинают играть квартет. И тут, черт
побери! началось такое!» (лицо любителя в этот момент выражает высшую степень
беспокойства, как если бы он подумал: «Ведь я вижу искры, пахнет паленым, по­
явился огонь»). «Потрясающе! То, что я там слышал, выводит из себя, плохо на­
писано, но ошарашивает; конечно, это произведение не для всех.» Изложению этих
взглядов предшествуют столь же беспокойная интонация, особое положение голо­
вы, необычная жестикуляция — все то, что вызывает смех при виде тщетных уси­
лий утенка, который еще не разрешил проблему использования собственных кры­
льев, но уже одержим желанием полететь. Жизнь этого бесплодного, озлобленного и
неудовлетворенного любителя течет от концерта к концерту; постепенно он седеет,
так и не достигнув плодоносящей старости, — в каком­то смысле это холостяк в
своем отношении к искусству. Однако в этой отвратительной породе людей, чваня­
щихся некими достоинствами, но не получивших своей доли удовлетворения, есть
нечто трогательное, поскольку она представляет собой первую, еще неопределен­
ную, попытку перехода от изменчивого предмета интеллектуального наслаждения к
устойчивому обретению последнего в качестве постоянно действующего органа661
.
И все же, насколько смехотворными они ни выглядели бы, на них не стоит смо­
треть c пренебрежением. Они суть первые опытные образцы, созданные пытающей­
ся сотворить художника природой, в той же степени незавершенные и недостаточно
жизнеспособные, что и те первые животные, которые предшествовали современным
видам и чье существование не должно было быть длительным. Эти слабовольные и
бесплодные любители должны произвести на нас впечатление, подобное тому, что
производили первые летательные аппараты, не способные оторваться от земли, но
уже заключавшие в себе если и не какое­то тайное свойство, которое еще только
предстояло открыть, то сильное желание взлететь. «Ах, старина, — добавляет лю­
битель, беря вас под руку, — я уже восьмой раз слушаю это и клянусь вам, что не
последний.» Действительно, поскольку он и ему подобные не усваивают того, что
в искусстве есть по­настоящему питательного, они постоянно нуждаются в полу­


160
Книга I. Текст
чении удовольствий художественного свойства, пребывая таким образом во власти
своеобразной булемии — постоянного чувства голода, которое никогда не может
быть утолено. Так, они готовы долго и непрерывно аплодировать после исполнения
какого­либо произведения, будучи убеждены, что уже самим своим присутствием
выполняют какое­то важное обязательство, некое действо, подобно тому как другие
люди делают то же самое, принимая участие либо в заседании административного
совета, либо в похоронах. Вслед за этим — будь то в литературе, живописи или
музыке — появляются другие произведения, порой существенно отличающиеся от
предшествующих. Ибо способность выдвигать новые идеи и системы, а особен­
но — приспосабливаться к ним, всегда, даже у творцов, встречалась гораздо чаще,
чем подлинный вкус; однако особую распространенность она обретает с тех пор,
как умножилось число журналов и литературных газет (а вместе с ними — слу­
чаев ошибочного выбора профессии писателями и художниками). Поэтому лучшая
часть молодежи, наиболее интеллектуальная и бескорыстная, предпочитает лите­
ратурные произведения, обладающие высокой моральной, социологической и даже
религиозной значимостью. Ее представители полагают, что в этом­то и состоит кри­
терий ценности произведения, повторяя тем самым ошибку Давидов, Шенаваров,
Брюнетьеров и др.
662
. Берготу, чьи самые красивые фразы на самом деле требовали
от читателей большего самоуглубления, предпочитали писателей, казавшихся бо­
лее глубокими лишь потому, что писали они хуже него. Демократы, утверждая, что
сложность его стиля предназначалась лишь для светских людей, воздавали послед­
ним совершенно не заслуженные ими почести. Однако, как только резонерствую­
щий интеллект пытается оценивать произведения искусства, сразу же исчезает все
устойчивое и определенное, и появляется возможность доказать все что угодно.
Поскольку реально существующий талант — это благо и всемирное достояние, а
констатировать его наличие следует прежде всего c помощью очевидных форм вы­
ражения мысли и стиля, постольку именно последние критика и выбирает в сво­
ем стремлении классифицировать различных авторов. Не выдвинувшего никакой
новой идеи писателя она провозглашает пророком лишь по причине присущих его
сочинениям категоричности и показного презрения к той школе, последователем
которой он является. Эти искажения, постоянно допускаемые критикой, таковы, что
писатель почти вынужден предпочитать суждения широкой публики (даже при том,
что последняя не способна осознать, чего художник пытался достичь в рамках своих
поисков, оставшихся для нее непонятными). Ибо существует гораздо больше сход­
ства между инстинктивной жизнью публики и талантом большого писателя — явля ­
ющимся не более чем инстинктом, религиозно воспринятым в условиях охватившей
всю окружающую среду тишины, инстинктом, усовершенствованным и осознан­
ным, — чем между ним и поверхностным словоблудием патентованных судей, опи­
рающихся на изменчивые критерии. Их пустословие возобновляется с новой силой
каждые десять лет (поскольку в возникающем калейдоскопе участвуют не только
светские группировки, но и социальные, политические и религиозные идеи, кото­
рые обретают сиюминутную широту благодаря их преломлению в сознании широ­
ких масс; однако, несмотря на это, их существование кратковременно, как и вообще
существование идей, которым своей новизной удается увлечь лишь не слишком
требовательные в отношении предоставления доказательств умы). Таким образом


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
161
и следовали друг за другом различные партии и школы, побуждая примыкать к ним
все те же умы, а именно людей среднего интеллекта, всегда находящихся во власти
собственных пристрастий, от чего воздерживаются умы более совестливые и раз­
борчивые в том, что касается доказательств. К несчастью, как раз потому, что другие
обладают умом неполноценным, они оказываются вынужденными компенсировать
свой недостаток собственными действиями; в результате их активность оказывается
выше, чем активность превосходящих их умов, и они привлекают к себе толпу, не
только обеспечивая себе репутацию людей сверх меры расхваленных и создавая ат­
мосферу необоснованной высокомерности, но и развязывая внутренние и внешние
войны, от которых должна была бы защитить известная толика пор­роялистской663
самокритики.
Что же касается наслаждения, получаемого действительно безупречным умом и
по­настоящему живым сердцем от прекрасной мысли мэтра, то нет никакого сомне­
ния в том, что оно целиком и полностью полезно для их здоровья, однако, насколько
самоценными ни были бы люди, реально его вкушающие (сколько же их было за эти
двадцать лет?), оно приведет их только к полному воспроизведению сознания дру­
гого. И если подобный человек, предприняв все, чтобы стать любимым женщиной,
способной лишь сделать его несчастным, несмотря на все приложенные им и за про­
шедшие годы удвоенные усилия, не преуспел даже в том, чтобы добиться свидания с
ней, то вместо того чтобы пытаться каким­либо образом выразить свои страдания и
ту опасность, которой он избег, он бесконечно перечитывает следующую мысль Ла­
брюйера, подставляя в нее «слов миллион»664 и наиболее волнующие воспоминания,
относящиеся к его собственной жизни: «Людям часто и хотелось бы полюбить, но
они не преуспевают в этом; они стремятся к собственному поражению, но не дости­
гают этого, и, да будет мне дозволено так сказать, оказываются принуждены жить
свободными»665
. Какой бы смысл — такой же либо иной — ни вкладывал в эту мысль
тот, кто ее написал (чтобы он оставался таким же — и это было бы красивее, —
следовало бы сказать «быть любимыми» вместо «полюбить»666), очевидно, что этот
чувствительный эрудит оживляет ее, наполняет новым значением, расширяя тем са­
мым ее смысл, и до такой степени находит ее верной и красивой, что, лишь будучи
переполнен радостным чувством, оказывается способным повторять ее, но несмо­
тря на все это он ничего в нее не добавляет, и в итоге остается одна лишь мысль
Лабрюйера.
Каким образом могла бы обладать хоть какой­то ценностью литература, в основе
которой лежат разрозненные заметки, если подлинная реальность пребывает как раз
в мелочах, литературой фиксируемых (например, величие, слышимое в звуках ле­
тящего вдали аэроплана или видимое в контурах колокольни Святого Илария, либо
прошлое, ожившее во вкусе печенья мадлен, и т. п.), но не обретающих самостоя­
тельной значимости, пока они не будут вычленены ею из этой реальности?
Понемногу та самая, сохраненная в памяти, цепочка всех смутных представле­
ний, в каковых не остается ничего от ощущавшегося нами на самом деле, форми­
рует нашу мысль, нашу жизнь, окружающую нас реальность, а в особенности — ту
ложь, которую только и остается воспроизводить, условно говоря, «пережитому»
искусству — простому, как жизнь, лишенному красоты и настолько скучному и бес­
полезному в удвоении того, что видят наши глаза и констатирует наш разум, что воз­


162
Книга I. Текст
никает вопрос: в чем же занимающийся всем этим обнаруживает заряд, дающий ему
радость, сообщающий подвижность, стимулирующий его деятельность и побужда­
ющий продвигаться в его занятиях. Величие подлинного искусства, в отличие от на­
зываемого г­ном де Норпуа игрой дилетанта, заключается в том, чтобы обнаружить,
зафиксировать и познать ту реальность, вдали от которой мы живем и от которой
отдаляемся все дальше и дальше, по мере того как подменяющее ее конвенциональ­
ное знание обретает все большую плотность и непроницаемость, — ту реальность,
так и не познав которую мы рискуем умереть и которая есть всего­навсего наша
жизнь.
Подлинная жизнь — жизнь, наконец­то обнаруженная и разъясненная, а следо­
вательно, та единственная жизнь, которая была прожита во всей ее полноте, — это
литература667
. Та жизнь, которая в каждое отдельное мгновение в каком­то смысле
с одинаковым успехом протекает как во всех людях, так и в конкретном художнике.
Однако первые не видят ее, потому что не пытаются ее разъяснить. В результате
их прошлое оказывается заваленным бесчисленными негативами668
, от которых нет
никакой пользы, поскольку разум не «проявил» их. Такова и наша жизнь и жизнь
иных людей; ибо стиль для писателя, точно так же как цвет для художника, пред­
ставляет собой не технический вопрос, а вопрос вѝдения. Он есть откровение669
, ко­
торое было бы невозможно, используй мы конкретные и продуманные средства для
установления качественных различий, содержащихся в том способе, каковым мир
является нам, — различий, которые, не будь искусства, оставались бы вечной тай­
ной для каждого из нас. Только с помощью искусства мы можем выйти за собствен­
ные пределы и узнать, чту другой видит в том мире, который отличается от нашего
и пейзажи которого остались бы столь же неизвестными для нас, как и те, что могут
существовать на луне. Вместо того чтобы созерцать лишь один — наш собственный
мир, благодаря искусству мы видим, как он умножается, и в нашем распоряжении
оказывается столько миров, отличающихся друг от друга в большей степени, чем те,
что развертываются в бесконечности, сколько существует оригинальных художни­
ков, и через многие века после того как очаг, эманацией которого и являлся каждый
такой мир, — пусть он зовется Рембрандтом либо Вермеером, — угас, они продол­
жают слать нам свой необыкновенный свет670
.
Работа художника, состоящая в поиске, который имеет своей целью обнаружение
чего­то иного, скрытого от нас материей, опытом, словами, — такая работа противо­
положна той, что каждую проживаемую нами минуту, не думая о самих себе, произ­
водят в нас самолюбие, страсть, интеллект и привычка, способствуя объединению
различных терминов и практических целей, ошибочно именуемых нами жизнью, в
некое образование, заслоняющее наши истинные впечатления и в конце концов пол­
ностью скрывающее их от нас. По сути дела, единственно живым как раз и является
столь сложное искусство. Оно одно способно показать другим и заставить нас самих
увидеть собственную жизнь — ту жизнь, которая не может «наблюдать себя», на­
блюдаемые же нами ее внешние проявления требуют перевода, а нередко — чтения
«против шерсти» и дающейся лишь огромным трудом расшифровки. Работа, вы­
полненная нашим самолюбием, нашей страстью, присущим нам духом подражания,
нашей способностью абстрактно мыслить, нашими привычками, — работа, которая
будет сделана искусством заново, движение в противоположном направлении, —


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
163
это возвращение к глубинам, где покоится то, что существовало реально, оставаясь
неведомым для нас, и чему искусство заставит нас следовать.
Воссоздание подлинной жизни и обновление былых впечатлений, без всякого со­
мнения, являлось огромным искушением. Но для осуществления этого требовалось
самого разного рода мужество, даже в сфере чувств. Ибо прежде всего это означало
отрешиться от самых дорогих для нас иллюзий, перестать верить в объективность
того, что мы сами для себя напридумывали, и вместо того чтобы убаюкивать себя
сотню раз повторяемыми словами «Она была очень мила», сказать скрытое за ними
«Мне было так сладко целовать ее». Безусловно, то, что за эти часы любви испытал
я, испытывают также и другие мужчины. Да, это испытывают все, однако испытан­
ное походит на какие­то негативы, которые представляют собой сплошную черно­
ту, пока не поместишь их перед лампой; кроме того, глядя на них, приходится как
бы выворачивать их наизнанку, и пока мы не привлекаем к рассмотрению разум,
остается непонятным, что же это такое. Только тогда, когда он все прояснил и все
интеллектуализировал, мы начинаем различать — но с каким трудом! — контуры
того, что было нами прочувствовано. Я также отдавал себе отчет в том, что, по­
скольку наша любовь не принадлежит тому существу, которое вызывает ее в нас,
страдание, впервые испытанное мной с Жильбертой671
, оказывается спасительным.
Но лишь в качестве дополнительного средства (ибо сколь краткой ни была бы наша
жизнь, лишь в то время, когда мы страдаем, наши мысли, в некотором смысле воз­
бужденные постоянным, но изменчивым движением внутри нас, взмывают, будто
подхваченные порывом ветра в бурю, на ту высоту, откуда мы можем обозревать
ее, во всей своей огромности подчиняющуюся неким законам, а для нас, сидевших
у неудачно расположенного окна, остававшуюся невидимой, тем более что прони­
занный счастьем покой делал ее однообразной и обыденной; вполне возможно, что
упомянутое движение существует постоянно лишь для нескольких выдающихся ге­
ниев, которые способны не впадать под его влиянием в болезненное возбуждение;
кроме того, нельзя быть уверенным, что, когда мы наблюдаем за мощным и упоря­
доченным развитием в их исполненных радости произведениях, мы можем на ос­
нове присущего им радостного настроения делать вывод о радостном же характере
самой жизни, которая, быть может наоборот, всегда была мучительной), и главным
образом потому, что если наша любовь — это не просто любовь к некоей Жильбер­
те (которая заставляет нас столько страдать), то это не значит, что она есть также
любовь к некоей Альбертине, а кроме того, потому, что в нашей душе присутствует
особая составляющая, существование которой долговременнее, чем существование
моих различных «я», последовательно умирающих в нас и эгоистично желающих
удержать именно эту любовь, и которая должна — доставляя нам немалую, хотя и
приносящую пользу, боль — отделиться от всех существ, дабы тем самым восстано­
вить определенную целостность и даровать эту самую любовь и ее понимание всем,
воспринимаемым в качестве универсального разума, а не сперва одной, потом дру­
гой женщине, в коих желали бы раствориться одно, а за ним и другое «я» из числа
тех, которыми мы последовательно становились.
Теперь всем знаковым фигурам, что окружали меня (Германтам, Альбертине,
Жильберте, Сен­Лу, Бальбеку и др.), вплоть до самых незначительных, я должен был
вернуть их смысл, которого они оказались лишены в силу моего привыкания к ним.


164
Книга I. Текст
Когда же нам удастся достичь реальности, с тем чтобы и выразить и сохранить ее, мы
отбросим всё от нее отличающееся и постоянно придающее нашим действиям из­
лишнюю торопливость, обусловленную привычкой. В большей степени, чем от всего
прочего, я избавлюсь от тех слов, которые выбирают скорее губы, чем сознание, — от
слов, исполненных юмора и употребляемых в беседе, а после длительных разгово­
ров с кем­нибудь самым неестественным образом используемых нами в обращении к
самим себе и наполняющих наше сознание ложью; это совершенно безотчетно про­
износимые слова, которые у писателя, опустившегося до их применения, сопровожда­
ются едва заметной улыбкой и легкой гримасой, в любой момент способной исказить,
например, разговорную фразу, употребленную кем­нибудь вроде Сен­Бёва, в то время
как настоящие книги должны быть детьми не дневного света и беседы, а сумерек и
тишины. И поскольку искусство в точности воспроизводит жизнь, истины, обретен­
ные писателем в себе самом, всегда будут окружены атмосферой поэзии, мягкостью
тайны, представляющей собой лишь следы полумрака, сквозь который мы должны
были пройти, и сведениями о глубине произведения, зафиксированной с такой тща­
тельностью, будто для этого был использован высотомер672
. (Ибо подобная глубина не
присуща некоторым сюжетам, как полагают материалистически настроенные рома­
нисты­спиритуалисты, поскольку они не могут выйти за пределы мира видимостей, и
все их благородные намерения, напоминающие добродетельные тирады, привычные
для некоторых личностей, неспособных на самый незначительно добрый поступок, не
должны помешать нам отметить, что у них не хватило силы духа избавиться даже от
всех банальностей формы, которые были ими обретены благодаря подражательству.)
Что касается тех истин, которые интеллект — в том числе даже самые высокие
умы — обнаруживает как в едва освещенных уголках, так и непосредственно перед
собой, при ярком свете дня, то их ценность может быть очень значительной; однако
они обладают невыразительными контурами и являются плоскими, то есть лишен­
ными глубины, поскольку для того чтобы добраться до них, нет необходимости в ее
преодолении: они ведь не относятся к разряду воссозданных. И часто писатели, ко­
торые уже не обнаруживают в себе таинственных истин, с определенного возраста
начинают сочинять, используя для этого лишь все в более и более входящий в силу
интеллект; по этой причине их книги, написанные в зрелом возрасте, отличаются
большей силой, чем созданные ими же в молодости, но при этом они уже не облада­
ют прежней бархатистостью.
Тем не менее я чувствовал, что не следует полностью пренебрегать истинами,
заимствуемыми интеллектом непосредственно из действительности, ибо они могли
бы способствовать возникновению из материи, пусть не столь чистой, но все еще
пронизанной духом, тех впечатлений, которыми нас как бы вне времени наделяет та
сущность, что является общей для ощущений как прошлого, так и настоящего; одна­
ко наиболее ценные из них слишком редки, для того чтобы произведение искусства
могло состоять исключительно из них. Понимая, что они пригодны для подобного
использования, я чувствовал, что в глубине меня самого теснится целая толпа ис­
тин, относящихся к сфере страстей, характеров, нравов. Их восприятие приносило
мне радость; и все же, как мне казалось, оно напоминало о том, что лишь считанные
из них мне удалось обнаружить в страдании, остальные же — среди удовольствий
достаточно заурядных.


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
165
Каждый человек, вынуждающий нас страдать, может быть увязан нами с неким
божеством, лишь фрагментарным отражением и последней ступенью которого он
является, — божеством (Идеей), чье созерцание тотчас вызывает у нас ощущение
радости, приходящее на смену мучившей нас боли. Все искусство жить заключается
в том, чтобы людей, вынудивших нас страдать, воспринимать лишь в качестве не­
коей ступени, достижение которой позволяет нам признать их причастность к бо­
жественному началу и, таким образом, с радостным чувством населять нашу жизнь
божествами.
И тогда я ощутил в себе какой­то новый свет, безусловно, менее яркий, чем тот,
который заставил меня признать, что произведение искусства является единствен­
ным средством вновь обрести Утраченное время. Я понял, что материалом для ли­
тературного сочинения является моя прошедшая жизнь; я понял, что этот материал
вошел в меня благодаря поверхностным удовольствиям, благодаря лени, нежностям
и печалям, что он накапливался во мне, однако понимания его предназначения и
жизнестойкости у меня было не больше, чем у семени, накапливающего в себе пи­
тательные вещества, которыми в будущем будет кормиться выросшее из него расте­
ние, — понимания происходящего в нем самом. Как и семя, я мог бы умереть, когда
началось бы развитие этого растения673; и я обнаружил, что, сам не ведая о том, жил
ради него, не подозревая, что когда­нибудь должна будет возникнуть связь между
моей жизнью и теми книгами, которые я хотел бы написать и для которых, садясь
порой за свой стол, не находил сюжета. В результате суть моей жизни, вплоть до на­
стоящего дня, и можно и нельзя было бы выразить всего лишь одним словом: «при­
звание»674
. Этого нельзя было сделать в том смысле, что литература не играла в моей
жизни никакой роли. Это можно было сделать, потому что моя жизнь, воспоминания
о ее печалях и радостях создали некий запас, подобный эндосперму, находящемуся в
зародышевой клетке растений и являющемуся для нее источником пищи, благодаря
потреблению которой она и превращается в семя в то время, когда еще неизвестно,
развивается ли зародыш растения, представляющий собой то место, где протекают
—
очень активно, но незаметно — химические реакции и дыхательный процесс.
Подобным образом и моя жизнь оказалась связана с тем, что могло бы привести ее
к достижению зрелости. А те, кому в дальнейшем она могла бы послужить пищей,
как и те, что едят питательные семена, возможно, не знали, что содержащееся в по­
следних полезное вещество, созданное, чтобы стать их едой, первоначально само
кормило семя, сделав возможным его созревание.
Одни и те же сопоставления такого рода могут являться ошибочными, если от
них отталкиваться, и оказаться верными, если рассматривать их в качестве выводов.
Литератор завидует живописцу, поскольку тоже хотел бы делать эскизы и наброски,
но если он все­таки их делает, то он пропал. В то же время в написанном им невоз­
можно обнаружить ни единого жеста, характерного для его персонажей, ни единой
присущей им причуды, ни единой их интонации, которые бы не были позаимствова­
ны его вдохновением у его же памяти, нельзя найти ни одного имени придуманного
им персонажа, с которым писатель не мог бы увязать шестьдесят имен встреченных
им в своей жизни людей: один позировал ему, состроив гримасу, другой привлек
его внимание своим моноклем675
, этот заинтересовал вспышкой своего гнева, тот —
картинным движением руки и т. д. В результате писатель приходит к пониманию


166
Книга I. Текст
того, что если его мечта стать живописцем и не могла быть реализована сознательно
и целенаправленно, то в конечном счете она все­таки оказывается воплощенной в
жизнь и что он, писатель, сам не зная того, длительное время пополнял эскизами
свой альбом.
Дело в том, что достигший зрелости благодаря присущему ему инстинкту пи­
сатель задолго до возникновения у него веры в то, что в один прекрасный день
ему доведется стать таковым, не обращал внимания на множество вещей, которые
замечали другие, что вынуждало их предъявлять ему обвинения в рассеянности, а
его самому себе — в неумении слушать и смотреть; зато на протяжении всего это­
го времени он ставил перед своими глазами и ушами задачу навсегда удерживать в
памяти то, что другим представлялось детскими пустяками: интонацию, с которой
была произнесена та или иная фраза, выражение лица и движение плеч, совер­
шенное в определенный момент тем или иным человеком, о котором он, вполне
возможно, и не знал ничего; этому минуло много лет; возможным же все это стало
потому, что ту же самую интонацию он слышал и раньше либо в какой­то момент
почувствовал, что мог бы услышать ее вновь, что она была чем­то возобновляе­
мым и длящимся; в этом проявлялось особое чувство общего, которое само вы­
бирало в будущем писателе то, что является таковым и что может быть включено
в произведение искусства. Ибо других он слушал лишь тогда, когда они — какими
бы глупыми или безумными ни были, — как попугаи, повторяли то, что говорят
люди с близким им складом характера, из­за чего они воображали себя чуть ли не
вещими птицами, выразителями психологических закономерностей. Он же запо­
минает лишь общее. Благодаря подобным интонациям и мимическим гримасам,
пусть даже увиденным им в его самом далеком детстве, он вбирал в себя жизнь
других людей, а позже, когда начал писать, когда занялся сочинительством, ис­
пользуя для этого движение плеч, которое многим представляется ничем не при­
мечательным, и передав его настолько точно, что казалось, будто оно было зафик­
сировано в ученых записках какого­нибудь анатома, делал это ради того, чтобы
достичь психологической точности выражения, соединяя с теми же плечами по­
ворот шеи совершенно другого человека, поскольку каждый приносит ему в дар
позы, принимаемые лишь на одно мгновение.
Не существует уверенности в том, что при создании литературного произведе­
ния воображение и чувствительность не являются взаимозаменяемыми качествами
и что последняя не может без особых сложностей быть замещена первым, подобно
тому как у людей, чей желудок не справляется с перевариванием пищи, эту функцию
выполняет кишечник. Человек, рожденный чувствительным, но не обладающим во­
ображением, тем не менее был бы способен писать вызывающие восхищение рома­
ны. Страдания, которые могли бы причинять ему другие, его усилия, направленные
на их предупреждение, конфликты, вызываемые и ими и каким­то иным, отлича­
ющимся жестокостью персонажем, — все это в результате интерпретации, данной
интеллектом, могло бы стать материалом для книги, не только столь же прекрасной,
как если бы она являлась продуктом воображения и была придумана, но и столь же
внешней по отношению к мечтаниям автора, пусть и погруженного в самого себя и
счастливого, столь же удивительной для него самого, столь же неожиданной, что и
непредсказуемый каприз воображения.


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
167
Самые глупые существа своими жестами, речами, непроизвольным выраже­
нием чувств подтверждают те закономерности, на которые они сами не обращают
внимания, но проявления ими которых подстерегает художник. По причине такого
рода наблюдений чернь считает писателя злым, в чем она неправа, ибо, например,
в смешном художник усматривает лишь замечательное обобщение и ставит его в
вину наблюдаемому индивиду отнюдь не больше, чем хирург осуждает пациента
за довольно часто встречающиеся нарушения двигательной системы, а поэтому и
меньше, чем кто­либо другой, высмеивает смешное. К несчастью, он скорее несча­
стен, чем зол: ведь когда речь идет о его собственных страстях, он, достаточно хо­
рошо понимая возможность их обобщения, с гораздо меньшей легкостью переносит
собственные страдания, доставляемые ему этими страстями. Разумеется, мы пред­
почитали бы, чтобы какой­нибудь наглец не оскорблял, а хвалил нас, в частности,
чего бы мы только ни отдали, чтобы все складывалось по­другому, когда обожаемая
нами женщина изменяет нам! И тогда озлобленность, вызываемая оскорблением, и
мучения, доставляемые разрывом, могли бы остаться территориями, нам не ведомы­
ми, а их открытие, насколько бы тягостным оно ни было для мужчины, обрело бы
ценность для художника. Поэтому и злые и неблагодарные, независимо как от него
самого, так и от них, все­таки присутствуют в его произведении. Памфлетист не­
вольно разделяет свою славу с обесчещенным им негодяем. В любом произведении
искусства мы можем узнать тех, кого художник больше всех ненавидит, и даже, увы,
тех женщин, кого он больше всего любил. Сами же они в тот самый момент, когда,
против собственного желания, заставляли писателя наиболее сильно страдать, толь­
ко и делали, что позировали ему. Когда я любил Альбертину, я полностью отдавал
себе отчет в том, что она меня не любит, и мне приходилось смиряться с тем, что она
вынуждала меня постигать, каково переживать страдания, любовь и даже, в самом
начале, счастье.
Когда мы пытаемся вычленить обобщающий смысл нашей скорби и описать его,
нас, быть может, несколько утешает еще одно, кроме уже приведенных мной здесь,
обстоятельство, которое заключается в том, что мыслить, в общем плане, и сочи­
нять — это для писателя вообще­то столь же здоровое, необходимое и делающее его
счастливым занятие, как для материально ориентированных людей — различные
упражнения, потоотделение, баня. Однако, по правде сказать, я порой в известной
степени восстаю против этого. Насколько бы я ни был уверен в том, что высшая
истина жизни пребывает в искусстве, и, с другой стороны, насколько бы я уже ни
утратил способность вызывать воспоминания, необходимые мне как для того, чтобы
продолжать любить Альбертину, так и для того, чтобы оплакивать мою бабушку, я
спрашивал себя, могло ли все­таки произведение искусства, о котором они не имели
никакого представления, явиться для них, для судеб этих бедных усопших, неким
осуществлением? Для моей бабушки, чью агонию и смерть я, находясь рядом с ней,
наблюдал с таким равнодушием! О, если бы, во искупление всего этого, когда мое
сочинение будет завершено и прежде чем умереть, я мог бы провести долгие часы
в мучениях — страдая, без лекарств, покинутый всеми! Впрочем, я испытывал бес­
конечную жалость даже к существам гораздо менее дорогим мне и даже к безраз­
личным для меня, как и к судьбам множества людей, чьи страдания или хотя бы
чьи смешные черты моя мысль, в своем стремлении их постичь, в конечном итоге


168
Книга I. Текст
лишь использовала. Все эти существа, которые открывали для меня истины и кото­
рых больше не было на свете, как мне казалось, прожили жизнь, принесшую пользу
лишь мне, и как будто даже умерли специально для меня.
Мне было грустно думать, что моя любовь, которой я так дорожил, может ока­
заться в моей книге настолько оторванной от конкретного существа, что разные чи­
татели будут связывать ее как раз с тем, что они сами испытывали по отношению
к другим женщинам. Но должен ли я возмущаться этой посмертной неверностью и
тем, что тот или иной человек может рассматривать в качестве предмета описывае­
мых мною чувств не знакомых мне женщин, коль скоро эта неверность и разделение
любви между различными людьми начались уже при моей жизни и даже еще до
того, как я начал писать? Я страдал сперва из­за Жильберты, позже — из­за г­жи де
Германт, затем — из­за Альбертины. Так же, последовательно, я их забыл, и толь­
ко моя любовь, подаренная различным людям, не прекращала свое существование.
Какое­то из моих воспоминаний будет осквернено не известными мне читателями —
но ведь я делал то же самое еще до них. Я был близок к тому, чтобы прийти от это­
го в ужас, — нечто подобное, возможно, совершает какая­нибудь националистиче­
ская партия, чьим именем ведутся военные действия и кому лишь и служит война,
в которой будут подвергнуты страданиям и погибнет столько благородных людей,
даже не узнавших (что, по крайней мере, для моей бабушки было бы настоящим
вознаграждением) исхода борьбы. И моим единственным утешением в связи с ее
незнанием того, что я наконец­то взялся за сочинительство, было то обстоятельство
(и такова участь умерших), что, не имея возможности насладиться моими успехами,
она уже давно перестала воспринимать мою бездеятельность и неудавшуюся жизнь,
которая приносила ей такие страдания, на сознательном уровне. Конечно, речь идет
не только о моей бабушке, не только об Альбертине, но и о многих других, чьи слова
и взгляды я еще мог бы воспринять, но кого в качестве конкретных личностей уже и
не помнил; книга — это огромное кладбище, где на большинстве могил невозможно
прочесть стершиеся имена. И наоборот, иной раз мы хорошо помним какое­то имя,
но не знаем, сохранилось ли на этих страницах что­нибудь от того существа, кото­
рое его носило. Эта молодая девушка с глубоко посаженными глазами и тягучим
голосом — отыщется ли она здесь? И даже если она действительно покоится в этой
книге, то неизвестно, в какой ее части и как ее найти под ворохом цветов?
Однако, поскольку наша жизнь протекает вдали от других существ, обладающих
индивидуальностью, поскольку уже через несколько лет о наших самых сильных чув­
ствах, как моя любовь к бабушке и к Альбертине, мы ничего не знаем, поскольку они
становятся для нас всего лишь непонятным словом, поскольку мы можем говорить об
этих умерших со светскими людьми, находиться у которых нам по­прежнему прият­
но, в то время как всё, что мы любили, уже мертво, постольку, если имеется средство,
способное помочь нам научиться понимать эти забытые слова, не должны ли мы при­
менить его, пусть даже для этого понадобится сперва записать их на каком­нибудь
универсальном, но, по крайней мере, отличающемся устойчивостью языке, который
тех, кого уже нет в живых, сохранив при этом их наиболее истинную сущность, пре­
вратил бы в нечто, отличающееся постоянством и доступное для всех душ? И если
нам удастся объяснить сам закон изменений, сделавший эти слова невразумительны­
ми, то не обернется ли после этого наша немощь какой­то новой силой?


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
169
Впрочем, то произведение, во взаимодействие с которым вступили наши горести,
в значащей для нас перспективе может быть проинтерпретировано одновременно и
как пагубный знак страдания, и как счастливый знак утешения. В самом деле, раз
признается, что любовные отношения и печали поэта служат ему, помогают созда­
вать свои сочинении, а каждая незнакомка, в наименьшей степени догадывавшаяся
обо всем этом, — одна по причине озлобленности, другая по своей смешливости —
добавила свой камень в возводимое сооружение, которого ни одна из них не увидит,
то мы недостаточно размышляем о том, что жизнь писателя не завершается вместе
с завершением его сочинения, что сама природа, которая принесла ему такие стра­
дания, ставшие составной частью его творения, что эта природа продолжит свое
существование и после того, как произведение будет завершено, и что она заставит
его любить других женщин в случае возникновения похожих условий, если толь­
ко она уже не принудила последние несколько изменить все то, что изменяет само
время — и в известных обстоятельствах, и в самом сюжете, и в его жажде любви,
и в его сопротивлении боли. С этой — первой — точки зрения, произведение ис­
кусства должно рассматриваться только как несчастная любовь, которая фатальным
образом предвещает любви последующие, а в будущем приведет к тому, что жизнь
станет похожей на произведение искусства, писать которое у поэта фактически не
будет больше необходимости — до такой степени ему удастся обнаружить в том,
что он уже написал, предвосхищение того, что еще только должно случиться. Так и
моя любовь к Альбертине уже в те счастливые дни, когда я впервые услышал, как
было произнесено ее имя и как тетя Альбертины описала ее внешность, пребыва­
ла в моей любви к Жильберте — насколько бы эти два вида любви ни отличались
друг от друга, — и я не догадывался, что этот, на первый взгляд, ничего собой не
представляющий росток разрастется и в один прекрасный день охватит всю мою
жизнь.
Но, с другой точки зрения, произведение искусства — это знак счастья, пото­
му что оно учит нас, что во всяком любовном увлечении общее пребывает рядом с
частным и переход от второго к первому осуществляется благодаря неким упражне­
ниям, которые помогают нам устоять против печали, заставляя ради углубления ее
сущности не обращать внимания на ее причину. На самом деле — хотя над этим мне
еще впоследствии нужно было бы поразмышлять — даже когда любят и страдают,
и при условии, что само предназначение наконец­то оказывается реализованным в
процессе работы, вполне ясно ощущается, как образ любимого существа до такой
степени растворяется в пространстве более широко охватываемой реальности, что
на короткое время случается забывать о нем, и тогда, работая, мы страдаем от люб­
ви к нему не больше, чем от какой­нибудь чисто физической боли, — например, от
болезни сердца, когда любимое существо вообще не принимается в расчет. Правда,
это касается лишь конкретного момента, и если работа начнется немного позже, то
результат, как представляется, может быть и противоположным. Ибо люди, по своей
злобности и ничтожности сумевшие вопреки нам разрушить наши иллюзии, пре­
вратили самих себя в ничто и отмежевались от любовных химер, которые мы себе
напридумывали; если же мы теперь примемся за работу, то наша душа воссоздаст
их и в контексте нашего самоанализа идентифицирует как существ, которые любили
бы нас, а в этом случае литература, возобновившая свою работу и освободившаяся


170
Книга I. Текст
от любовной иллюзии, в некотором роде продлевает жизнь тем чувствам, которых
больше уже не существует.
Разумеется, выпавшее именно на нашу долю страдание мы обязаны пережить
опять и совершить это с мужеством врача, вновь начинающего делать себе уколы,
опасные для здоровья. В то же время мы нуждаемся в мысли, обобщающей все
нами пережитое и в определенной степени побуждающей нас избежать его уду­
шающего объятия, которое заставляет всех вместе с нами переживать нами же вы­
страданное и в котором не исключается наличие некоей толики радости. Даже ког­
да жизнь возводит вокруг нас глухую стену, разуму все­таки удается найти выход,
ибо если нет лекарства от неразделенной любви, то можно исходить из констата­
ции самого страдания — хотя бы ради выводов, делаемых на основе вытекающих
из него последствий. Разум не признает существования тупиковых, безвыходных
жизненных ситуаций.
Поэтому — поскольку длиться может только то, что обретает статус общего, и
лишь в том случае, если дух умирает от самого себя, — мне следовало смириться
с мыслью о том, что даже люди, которые были наиболее дороги писателю, в конце
концов лишь позировали ему, подобно тому как это принято у живописцев.
Наш счастливый в любви соперник, иными словами наш враг, является нашим
благодетелем. Существу, вызывавшему у нас лишь незначительное физическое вле­
чение, он сразу же придает огромную и чуждую тому ценность, которую мы все­таки
за ним признаем. Если бы у нас не было соперников, то удовольствие, доставляемое
нам объектом нашего влечения, не превращалось бы в любовь. Если бы у нас их не
было или если бы мы считали, что их у нас нет. Ибо нет никакой необходимости в
том, чтобы они существовали на самом деле. Того иллюзорного существования, ко­
торым наши подозрения и ревность наделяют несуществующих соперников, вполне
достаточно, чтобы принести нам пользу.
Порой, когда какой­нибудь достаточно тягостный фрагмент все еще пребывает
в состоянии предварительного наброска, нас охватывают, позволяя завершить его
и придать ему бóльшую содержательность, новая нежность и новое страдание. На
отсутствие значительных и полезных нам горестей мы никак не можем особенно
жаловаться, ибо их всегда достаточно и они не заставляют себя долго ждать. В то же
время не следует медлить с их использованием, поскольку они длятся не слишком
долго: либо наступает утешение, либо, в том случае когда они оказываются слишком
сильными, а сердце — уже не столь выносливым, от них умирают. Ибо для тела бла­
готворно лишь счастье; зато скорбь способствует развитию духовных сил. Впрочем,
не открывает ли оно нам всякий раз некий закон — не становящийся от этого менее
необходимым, — который способствует нашему приобщению к истине и заставляет
нас воспринимать все происходящее всерьез, постоянно побуждая выпалывать сор­
няки, выросшие из привычки, скептицизма, легкомыслия и безразличия? Следует
признать, что эта истина, не совместимая со счастьем и здоровьем, далеко не всегда
совместима с жизнью. Скорбь в конце концов убивает. Каждая новая и слишком
сильная скорбь дает нам почувствовать, как у нас набухает еще одна вена, пере­
секающая на своем извилистом и смертоносном пути наш висок и змеящаяся у нас
под глазами. Именно так лица постаревших Рембрандта и Бетховена, над которыми
насмехались окружающие, постепенно становились изможденными. И если бы это


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
171
были не сердечные страдания, а лишь мешки под глазами да морщины на лбу! Но
поскольку одни силы могут преобразовываться в другие, поскольку продолжитель­
ное горение становится светом, а электричество грозового разряда способствует со­
хранению в памяти увиденного, поскольку приглушенное страдание нашего сердца
при каждом новом приступе скорби может стать причиной внезапного возникнове­
ния, подобного взметнувшемуся ввысь флагу, некоей устойчивой и наглядной карти­
ны, постольку давайте смиримся с той физической болью, которую она, эта скорбь,
вызывает у нас, ради приносимого ею духовного знания, и не будем противиться
распадению нашего тела, так как каждая вновь отделяющаяся от него частица —
в данном случае яркая и доступная распознаванию — ценой страдания, в котором
другие, более одаренные, люди не испытывают нужды, участвует в пополнении на­
шего знания и, дабы придать ему бóльшую устойчивость, в то время как эмоции как
бы разрыхляют нашу жизнь, добавляется к создаваемому нами произведению. Идеи
суть суррогаты скорбей; в момент превращения в идеи они утрачивают часть своего
вредоносного воздействия на наше сердце, и в первый момент само их превращение
способствует внезапному высвобождению радости. Впрочем, суррогатами они яв­
ляются лишь во временнóм отношении, ибо, как представляется, первый элемент —
это идея, а скорбь — всего лишь тот способ, каким некоторые идеи первоначально
входят в нас. Однако в группе идей существует несколько семейств, и некоторые из
них сразу же обнаруживают себя как семейства радости.
Эти размышления вынудили меня заняться поисками более основательного и
точного смысла того, о чем я постоянно задумывался, — в частности, когда г­жа де
Камбремер задавалась вопросом, как я мог ради Альбертины покинуть такого заме­
чательного человека, как Эльстир. Даже с рациональной точки зрения я чувствовал,
что она была неправа, однако я не имел представления о степени ее неосведомлен­
ности в вопросе о значении тех уроков, благодаря которым происходит обучение
пишущего человека. Объективная ценность искусства играет в этом плане незначи­
тельную роль; то, об обнаружении и освещении чего идет речь, — это наши чувства
и наши страсти, или, иначе говоря, страсти и чувства, испытываемые всеми людьми.
Женщина, в которой мы нуждаемся и которая заставляет нас страдать, вызывает у
нас целую гамму по­иному глубоких и иным образом жизненно важных чувств, чем
те, какие способен вызвать заинтересовавший нас выдающийся мужчина. Учитывая
различные обстоятельства нашего существования, остается установить, считаем ли
мы, что предательство, из­за которого женщина заставляет нас страдать, является
чем­то незначительным по сравнению с истинами, открывшимися нам благодаря
этому предательству и не доступными пониманию женщины, заставившей нас стра­
дать и почувствовавшей себя от этого счастливой? В любом случае, подобных пре­
дательств предостаточно. Поэтому писатель без каких­либо опасений может при­
ниматься за долгую работу. И пусть интеллект начинает свой труд, поскольку нет
никаких сомнений в том, что на этом пути встретится немало скорбей, которые возь­
мут на себя выполнение задачи по завершению начатого. Что касается счастья, то
единственное, чем оно полезно, — это созданием условий, для того чтобы несчастье
стало возможно. В счастливые периоды жизни мы должны формировать в достаточ­
ной степени теплые и прочные связи, строящиеся на доверии и привязанности, с тем
чтобы их разрыв причинил нам необыкновенно полезную для нас душевную боль,


172
Книга I. Текст
которая зовется несчастьем. Не будь мы счастливы, хотя бы в наших надеждах, не­
счастья оказались бы лишенными жестокости, а следовательно, и бесплодными676
.
Еще в большей степени чем живописцу, для изображения лишь одного храма
нуждающемуся во множестве увиденных церквей, писателю для выражения одного­
единственного чувства, помимо достаточного объема содержательных впечатлений,
возможностей для обобщений и для создания литературной реальности, необхо­
димо встретить множество разных существ. Ибо в противовес тому, что искусство
долго, а жизнь коротка677
, можно сказать, что если вдохновение коротко, то чувства,
которые оно должно живописать, ненамного длиннее. Наши страсти создают набро­
ски наших книг, а набело они пишутся теми промежутками расслабления, что разде­
ляют вспышки страстей. Когда к нам возвращается вдохновение и мы вновь можем
приняться за работу, описывая какое­либо чувство, женщина, позировавшая нам до
того, оказывается более не способной вызвать его у нас. Поэтому для продолжения
начатого описания в качестве модели нужно отыскать другую женщину, и если по
отношению к конкретному человеку это выглядит предательством, то в литератур­
ном смысле — благодаря подобию наших чувств, в соответствии с которым одно и
то же произведение является как воспоминанием о наших прошлых любвях, так и
пророчеством о новых, — такого рода подмены не следует рассматривать в качестве
серьезной помехи.
Это одна из причин тщетности тех исследований, в которых пытаются отгадать, о
ком ведет речь автор. Дело в том, что произведение, даже представляющее собой не­
посредственную исповедь, занимает место среди, как минимум, нескольких эпизодов
из жизни автора — предшествовавших, вдохновлявших его, а также тех, что пришли
им на смену, в которых он не в меньшей мере остается самим собой и которые вклю­
чают последующие любви, притом что их своеобразные черты скопированы с преды­
дущих. Ибо существу, которое мы любили больше всех, мы верны не так, как самим
себе, и рано или поздно мы забываем его, но оставляем для себя возможность — по­
скольку в этом заключена одна из присущих нам черт — любить вновь. Самое боль­
шее, что могло произойти с этой любовью, — это то, что женщина, которую мы так
сильно любили, придала ей особую форму, которая заставит нас оставаться верными
ей даже в неверности. Со следующей женщиной мы будем испытывать потребность
точно так же прогуливаться по утрам, так же провожать ее вечерами либо в сотый
раз давать ей слишком много денег. (Любопытная особенность подобного перемеще­
ния денег заключается в том, что мы их отдаем женщинам, которые именно по этой
причине делают нас несчастными — иными словами, позволяют нам писать книги678;
пожалуй, можно сказать, что уровень качества наших сочинений, как и воды в артези­
анских колодцах, поднимается тем выше, чем глубже в сердце проникает страдание.)
Уже упоминавшиеся подмены сообщают произведению некую беспристрастность и
бóльшую обобщенность, что также представляется довольно суровым уроком, смысл
которого состоит в том, что мы должны привязываться не к живым существам, что не
они существуют реально и, следовательно, столь доступны для воплощения, а идеи.
Кроме того, когда в нашем распоряжении имеются эти модели, нужно спешить и не
терять времени, поскольку обычно большое количество сеансов нам не желают давать
ни те, кто позируют для изображения счастья, ни, увы, позирующие для изображения
страдания, потому что и оно проходит очень быстро.


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
173
Впрочем, даже когда оно не способствует раскрытию содержания нашего сочи­
нения, оно полезно нам, поскольку побуждает нас к этому. Сами по себе воображе­
ние и мысль способны великолепно функционировать, но они могут быть инертны­
ми. И тогда они приводятся в движение страданием. А существа, позирующие нам,
ради того чтобы мы изображали страдания, дают нам необыкновенно частые сеансы
именно в той студии, которую мы посещаем лишь в эти самые периоды и которая
находится внутри нас самих! И периоды эти подобны изображениям нашей жизни
с ее различными горестями. Ибо они содержат в себе также разнообразные виды
последних, а в те моменты, когда мы полагаем, что все успокоилось, появляется
какая­нибудь новая. Новая во всех смыслах этого слова: быть может потому, что
все эти непредвиденные ситуации заставляют нас вступать в более тесный контакт
с самими собой, а те тягостные дилеммы, которые каждое мгновение ставит перед
нами любовь, приносят нам знания и постепенно разъясняют нам, из какой материи
мы состоим. Поэтому когда Франсуаза, увидев, как Альбертина, воспользовавшаяся
тем, что все двери, ведущие ко мне, оказались открытыми перед ней, вошла в мой
дом и, подобно маленькой собачке, стала повсюду наводит беспорядок, разрушать
мою личность, доставлять мне массу горестей, сказала (ибо к тому времени я уже
написал ряд статей и сделал несколько переводов): «Эх! если бы мой господин вме­
сто этой девушки, заставляющей его терять время, нанял бы хорошо воспитанного
секретаря, который навел бы порядок в бумаженциях679 моего господина!», я, веро­
ятнее всего, был неправ, считая, что она говорила дельные вещи. Заставляя меня
терять время и причиняя мне горе, Альбертина, быть может, была мне полезнее,
даже с литературной точки зрения, чем секретарь, который приводил бы в порядок
все мои бумаженции. Тем не менее, если некое существо состоялось в столь малой
степени (вполне возможно, что по своей природе это существо является человеком),
что не может любить без страданий, которые оказываются необходимыми для того,
чтобы добраться до истины, то жизнь такого существа постепенно становится уто­
мительной. Счастливые годы — это годы потерянные; мы ждем страданий, для того
чтобы начать работать. Идея предварительного страдания связана с идеей работы;
мы испытываем страх перед каждым новым сочинением, думая о тех страданиях,
которые нужно будет перенести, прежде чем создать его в своем воображении. И по­
скольку мы понимаем, что страдание есть самое лучшее из всего, что можно встре­
тить в жизни, мы без всякого страха, чуть ли не как о своеобразном освобождении,
думаем о смерти.
Если все это немного и возмущало меня, то следовало проявлять осторожность
в отношении того обстоятельства, что зачастую не мы играем с жизнью, используя
для своих книг живых существ, а все происходит как раз наоборот. Необыкновен­
но возвышенный казус Вертера, увы, не мог быть признан моим. Ни минуты не
веря в любовь Альбертины, я двадцать раз намеревался покончить с собой из­за
нее, разрушал себя изнутри, подрывал из­за нее свое здоровье. Когда речь заходит о
писательстве, мы очень старательны, все пристально рассматриваем, отбрасываем
все то, что не является истиной. Но когда речь идет только о жизни, мы разрушаем
себя, доводим до болезней, губим обманами. В то же время, из той жилы, из кото­
рой добывается огромное количество лжи (когда время стать поэтом уже упущено),
можно извлечь лишь малую толику истины. Скорби суть мрачные и ненавидимые


174
Книга I. Текст
нами слуги, с которыми мы боремся и под власть которых попадаем все в большей
степени; эти слуги жестоки, им невозможно найти замену, и подземными путями
они ведут нас к истине и к смерти. Счастливы те, кому удалось встретить первую
раньше второй и для кого — как бы близка ни была одна к другой — час истины
пробил раньше часа смерти!
Из моей прошлой жизни я также понял, что самые незначительные ее эпизоды как
бы вступали в соревнование друг с другом, стремясь преподать мне урок идеализма,
которым я и собирался сегодня воспользоваться. Разве, например, мои встречи с г­ном
де Шарлю — еще до того, как мной был получен урок такого же рода благодаря его
германофильству, — не убедили меня в гораздо большей степени, чем моя любовь
к г­же де Германт или Альбертине либо любовь Сен­Лу к Рашели, в том, насколько
материя ко всему безразлична и что все в нее может быть вложено мыслью; истина же
состоит в том, что значение феномена сексуальной перверсии, столь плохо понятого
и напрасно осужденного, возрастает в еще большей степени, чем значение ставшего
настолько поучительным феномена любви. Последний демонстрирует нам, как более
не любимая нами женщина утрачивает свою красоту, поселившуюся на лице, которое
другие признали бы очень некрасивым и которое когда­нибудь, по всей вероятности
или даже непременно, разонравится нам самим; но еще поразительнее наблюдать, как
эта красота, удостоенная почестями со стороны знатного вельможи, бросившего ради
нее прекрасную принцессу, перемещается под фуражку контролера омнибуса680
.Не
доказывало ли мое удивление, возникавшее каждый раз, когда мне доводилось вновь
увидеть лицо Жильберты, г­жи де Германт или Альбертины — на Елисейских Полях,
на улице, на пляже, — до какой степени воспоминание продолжает свое существова­
ние лишь в смысле, отличающемся от смысла того впечатления, с которым оно совпа­
дало первоначально и от которого оно удаляется все в большей и большей степени?
Писатель не должен обижаться на то, что извращенец наделяет его героинь муж­
ским обликом. Дело в том, что лишь эта несколько отклоняющаяся от нормы осо­
бенность позволяет ему затем придавать всему прочитанному им характер обобще­
ния. Расин был вынужден превратить античную Федру в янсенистку, дабы придать
этому персонажу всеобщую значимость; точно так же, не надели г­н де Шарлю «не­
верную», оплакиваемую Мюссе в «Октябрьской ночи» или в «Воспоминании»681
,
ликом Мореля, ему не довелось бы плакать, не удалось бы понять происходившее,
потому что, продвигаясь именно этим единственным, обходным и узким, путем, он
и достиг истин любви. Лишь благодаря привычке, усвоенной в результате употре­
бления отличающегося неискренностью языка предисловий и посвящений, писа­
тель и может сказать: «мой читатель». На самом же деле каждый читатель во время
чтения является читателем самого себя. Произведение писателя — это лишь своего
рода оптический прибор, использование которого читателем он допускает, дабы по­
зволить ему различить в самом себе то, что без данной книги тот, вероятно, не смог
бы разглядеть. Узнавание читателем в себе того, о чем говорится в книге, является
доказательством правдивости последней; и наоборот, различие, по крайней мере в
определенном смысле, обнаружившееся между этими двумя текстами, может быть
вменено в вину не автору, но читателю. Более того, книга для неискушенного чита­
теля может оказаться излишне ученой и слишком неясной, став для него, таким об­
разом, лишь замутненной линзой, читать через которую он не сможет. Однако иные


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
175
особенности данного процесса (имеется в виду противоположный случай) могут
привести к тому, что читателю для получения полноценного результата будет не­
обходимо читать строго определенным способом; и тут автор не должен обижаться,
напротив, читателю следует предоставлять максимальную свободу, говоря: «Выби­
райте сами, какая линза лучше вам подходит: эта, та или, наконец, какая­то еще».
Не потому ли меня всегда очень интересовали охватывающие нас во сне меч­
тания, что, компенсируя свою быстротечность силой производимого впечатления,
они помогают нам лучше понимать субъективное, которое присутствует, допустим,
в любви, попросту реализуя — причем с исключительной скоростью — то, что по­
простонародному можно было бы назвать «безумно втюриться» в женщину, и за не­
сколько минут сна принуждая нас страстно полюбить какую­нибудь уродину, на что
в реальной жизни потребовались бы годы привычки и приспосабливания, как будто
они, эти мечтания, представляют собой выдуманные каким­то чудесным доктором
внутривенные уколы любви, что с тем же успехом могут быть и уколами страдания?
Навязываемое ими любовное внушение рассеивается ровно с такой же быстротой, и
порой не только наша ночная возлюбленная, перестав быть таковой, превращается
в хорошо знакомую нам уродину, но рассеивается также и нечто более ценное, а
именно восхитительная картина чувств нежности, сладострастия, неясного и смут­
ного сожаления — то, чем нагружают корабль перед отплытием на Киферу стра­
сти682
, — чьи чудесной правдивости оттенки мы хотели бы выделить в ожидании
того момента, когда наступит состояние бодрствования; однако они быстро блекнут,
как краски на сильно выцветшем полотне, которое уже невозможно восстановить.
Более того, быть может, Сновидение именно той потрясающей игрой, что оно ведет
со Временем, и очаровало меня. Разве по ночам, даже на протяжении всего одной
ночной минуты, мне не приходилось частенько наблюдать, как те далекие времена,
которые отделены от настоящего громадными расстояниями, уже не позволяющими
нам различать испытанные тогда чувства, будто обрушиваются на нас с огромной
скоростью, ослепляя своей яркостью, как если бы они были гигантскими самолета­
ми, а не бледными звездами, за которые мы их принимали, заставляя нас вновь уви­
деть все то, что в них специально для нас содержалось, вызывая у нас переживания
и потрясение очевидностью своего неожиданного соседства и вдруг возвращаясь
при нашем пробуждении на то же расстояние, которое до того они чудесным об­
разом преодолели, что и заставило нас поверить — впрочем, совершенно ошибоч­
но, — что они­то и были одним из тех средств, которые позволяют вновь обрести
Утраченное время683?
Я прекрасно понимал, что только грубое и впавшее в заблуждение восприятие
все относит к объекту, в то время как на самом деле все пребывает исключитель­
но в сознании; реальная утрата бабушки произошла для меня лишь через много
месяцев, после того как я потерял ее фактически; мне приходилось наблюдать,
как разные люди изменяли свой облик сообразно с тем представлением, которое я
или кто­либо другой составляли себе о них, а кто­то обретал различные обличья
либо в зависимости от того, кто на него смотрел (например, первоначально су­
ществовали различные Суаны, как для первого председателя — разные принцес­
сы Люксембургские684), либо даже в глазах кого­то одного, но на протяжении не­
скольких лет (например, имя Германтов685 или различные Суаны, существовавшие


176
Книга I. Текст
в моем представлении). Я видел, как любовь наделяла человека теми качествами,
которые присущи лишь тому, кто любит. Еще в большей степени я понимал, что
сумел предельно развести объективную реальность и любовь (например, Рашель
для Сен­Лу
—
и для меня, или Альбертина для меня — и для Сен­Лу
686
, или Мо­
рель либо водитель омнибуса для Шарлю — и для кого­нибудь еще; и несмотря
на это — нежность Шарлю, стихи Мюссе687 и т. п .). Наконец, германофильство
г­на де Шарлю, так же как и взгляд, брошенный Сен­Лу на фотографию Альбер­
тины688
, в известной мере на мгновение помогли мне освободиться если и не от
моей германофобии, то, по крайней мере, от веры в ее непредвзятую объектив­
ность, и задуматься, что, быть может, в этом присутствовало нечто как от нена­
висти, так и от любви и что в том ужасном приговоре, который Франция в это
время вынесла Германии, как бы выведя последнюю за пределы человечества, с
особой силой проявилась некая объективация чувств, подобных тем, что придава­
ли Рашели и Альбертине необыкновенную ценность: первой — в глазах Сен­Лу,
второй — в моих глазах. И действительно, оказывалось возможным допустить,
что порочность не была неотъемлемым качеством Германии, и, подобно тому как
на индивидуальном уровне после окончания очередного моего романа предмет
моей любви представлялся мне утратившим какую­либо ценность, в моей стране
я наблюдал, как сменяли друг друга различные формы ненависти, с помощью ка­
ковых в качестве предателей — в тысячу раз худших, чем немцы, в чьи руки они­
то и отдали бы Францию, — воспринимались, например, дрейфусары вроде Рей­
нака689
, с кем сегодня сотрудничали патриоты, выступая против страны, каждый
житель которой обязательно признавался лжецом, хищным животным и слабоум­
ным, но исключения делались для немцев, подобных королям Румынии и Бель­
гии или российской императрице, которые приняли сторону французов690
. Правда,
антидрейфусары могли бы мне возразить: «Это не одно и то же». Действительно,
это никогда не было одним и тем же691; во всяком случае, не в большей степени,
чем «это не один и тот же человек»: если бы не это, то обманутый, оказавшись
перед лицом того же самого феномена, мог бы винить лишь свое субъективное
состояние, а не верить в то, что достоинства и недостатки пребывают в объекте.
В таком случае разуму, опирающемуся на это различие, нетрудно выстраивать
целую теорию (система образования, признанная радикалами692 противоречащей
природе и поддерживаемая конгреганистами693
, недостижимость сплочения евре­
ев в единую нацию694
, постоянная ненависть немецкой расы к расе латинской695
,в
то время как желтая раса моментально была реабилитирована696). Впрочем, этот
субъективный аспект обнаруживался в переговорах между нейтральными страна­
ми в тот момент, когда, например, германофилы, которым говорили о немецких
злодеяниях в Бельгии697
, утрачивали способность понимать и даже слушать. (Тем
не менее эти злодеяния были реальными: то, что я выделял в качестве субъек­
тивного в проявлениях ненависти, как и в определенной точке зрения вообще, не
мешало признанию того, что предмет мог обладать реальными достоинствами или
недостатками, и ни в коей мере не сводило понимание реальности к чистому ре­
лятивизму.) И если после стольких прошедших и утраченных лет я чувствовал
сильное влияние внутренних событий на всё, вплоть до международных отноше­
ний, то не догадывался ли я об этом в самом начале своей жизни, когда читал в


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
177
саду в Комбре один из тех романов Бергота, перелистывая забытые страницы ко­
торого и натыкаясь в них на коварные проделки злобного человека, я даже сегод­
ня успокаиваюсь лишь после того, как просмотрю сотню листов и удостоверюсь,
что в конце повествования наступает такой момент, когда этому самому злодею,
подвергнутому заслуженному унижению, становится известно о полном провале
его коварных планов? Дело в том, что я уже не слишком хорошо помнил проис­
шедшее с этими персонажами, и, впрочем, это не отличало их от тех, которые
находились в тот вечер у г­жи Германтской и чья прошлая жизнь — по крайней
мере нескольких из них — представлялась мне такой же туманной, как если бы я
читал про все это в каком­нибудь полузабытом сейчас романе. Женился ли в конце
концов принц д'Агрижант на м­ль Х? Или, вернее, не брат ли м­ль Х женился на
сестре принца д'Агрижант? Или, наконец, не путаю ли я все это с когда­то про­
читанным или увиденным недавно во сне? Сновидение также было одним из тех
явлений в моей жизни, что всегда наиболее сильно поражали меня, что в наи­
большей степени должны были бы убедить меня в сугубо мыслительной природе
реальности и чьей помощью я не собирался пренебрегать в процессе написания
своего сочинения. Когда я, проявляя чуть меньше безразличия, жил ради любви,
случайное сновидение каким­то особым образом приближало ко мне, заставляя их
преодолевать огромные периоды утраченного времени, мою бабушку и Альберти­
ну, которую я вновь начинал любить, потому что в моем сне она излагала какую­
то версию — кстати, смягчавшую ее вину, — истории с прачкой698
. Я думал, что
когда­нибудь сновидениям удастся сделать более близкими мне различные истины
и впечатления, которые не могли бы предстать передо мной лишь благодаря моему
одинокому усилию или даже сближению с природой, и что они сумеют разбудить
во мне желание и сожаление о чем­то несуществующем — ведь это является не­
обходимым условием того, чтобы работать, преодолевать привычки и уходить от
конкретики. И я не стал бы пренебрегать второй музой — музой ночной, которая
иногда могла бы подменять первую699
.
Мне доводилось наблюдать, как дворяне, если их ум, подобно, например, уму
герцога Германтского, оказывался заурядным, становились вполне заурядными
людьми («Вы не выглядите смущенным», мог бы сказать Котар). Я замечал — и в
ходе дела Дрейфуса, и во время войны, и в области медицины — существование у
людей веры в то, что истина представляет собой вполне определенный факт и что
в распоряжении министров или врача имеются четкие «да» либо «нет», которые
не нуждаются в интерпретации, в связи с чем считается, что рентгенографический
снимок, также обходясь без интерпретации, однозначно указывает на происходящее
с больным и что люди, обладавшие властью, знали, был ли виновен Дрейфус и (не
нуждаясь в отправке Рока700 для проведения расследования на месте ради уточнения
различных обстоятельств) была ли у Саррайя возможность выступить одновремен­
но с русскими701
. В моей жизни не было ни одного часа, который бы не способство­
вал пониманию мной того, что только достаточно грубое и впавшее в заблуждение
восприятие все относит к объектам, тогда как на самом деле, наоборот, исключи­
тельно все пребывает в сознании702
.
Если поразмышлять об этом пообстоятельнее, то получается, что содержанием
своего жизненного опыта, которое должно было стать содержанием моей книги, я


178
Книга I. Текст
обязан Суану, причем не только в части того, что имело отношение к нему самому и
к Жильберте. Ведь именно он, еще в Комбре, способствовал возникновению у меня
желания отправиться в Бальбек703
, без чего моим родителям не пришла бы в голову
мысль послать меня туда и я не завел бы знакомства ни с Альбертиной, ни даже с
Германтами, поскольку моя бабушка не отыскала бы г­жу Вильпаризи, которая и по­
знакомила меня с Сен­Лу и г­ном де Шарлю704
, чтó позволило мне начать знакомство
с герцогиней Германтской, а через нее — с ее кузиной, и таким образом, своим пре­
быванием в настоящий момент у принца Германтского, где мне внезапно пришла в
голову идея моей книги (а это свидетельствует о том, что Суану я обязан не только
ее содержанием, но и принятием решения о ее написании), я также обязан Суану.
Этот стебелек, возможно, слишком тонок, чтобы выдержать тяжесть моей жизни
во всей ее протяженности (в этом смысле получается, что «сторона Германтов» ве­
дет свое начало от «стороны Суана»). Однако очень часто оказывается так, что тот,
кто способствовал обретению нашей жизнью новых аспектов, не идет ни в какое
сравнение с Суаном, являясь существом гораздо более заурядным. Разве не было
бы достаточно, для того чтобы я поехал в Бальбек, какому­нибудь моему товарищу
указать на некую привлекательную девушку, с которой я мог бы там переспать (но
которую, вполне возможно, там бы и не встретил)? Таким образом, если подумать об
этом всерьез, оказывается, что одна лишь фраза, вроде: «Вам следовало бы съездить
в Бальбек», без определенного умысла произнесенная случайно нами встреченным
знакомым, который нам неприятен и которому мы едва подаем руку, определила
всю нашу жизнь и все наше творчество. И за это мы не испытываем к нему никакой
признательности, что, тем не менее, отнюдь не свидетельствует о нашей неблагодар­
ности. Ибо, произнося эти слова, он ни в коей мере не думал о том, что они могли бы
стать причиной неких грандиозных для нас последствий. Нашей чувствительности
и нашей мыслительной способности удалось использовать те обстоятельства, кото­
рые, получив первоначальный импульс, породили друг друга, хотя предвидеть за­
ранее, например, совместную жизнь с Альбертиной или, отнюдь не в большей мере,
маскарадный вечер у Германтов705 было невозможно. Разумеется, этот импульс был
необходим, и, таким образом, внешняя форма нашей жизни и само содержание на­
шего творчества оказались обусловлены им. Не будь Суана, у моих родителей никог­
да не возникла бы мысль послать меня в Бальбек. В то же время он ни в коей мере не
был ответственен за те страдания, которые косвенным образом причинил мне. Они
были обусловлены моей слабостью. А его слабость принесла ему немалые страда­
ния уже из­за Одетты706
. Однако, влияя таким образом на проживаемую нами жизнь,
он тем самым сделал невозможными все те жизни, которые мы могли бы прожить
вместо этой. Если бы Суан не говорил мне про Бальбек, я не знал бы ни Альберти­
ны, ни столовой в отеле, ни Германтов. И я поехал бы в какое­нибудь другое место,
познакомился бы там с другими людьми, и моя память, как и мои книги, была бы
наполнена совершенно иными картинами, которые я даже не могу вообразить себе и
новизна которых, мне неведомая, пленяет меня и заставляет сожалеть о том, что я не
пришел к ней раньше и что и Альбертина, и пляж Бальбека, и Ривбель, и Германты
не остались мне навсегда неведомы.
Именно с таким лицом, каким оно было в тот день, когда я в первый раз увидел
ее на берегу моря, я, разумеется, и связывал все те моменты, которые обязательно


16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского...
179
собирался описать. В каком­то смысле я был прав, говоря об этой связи, ибо, не пой­
ди я в тот день на мол707 и не будь я уже знаком с ней, подобные мысли не получили
бы своего развития (или, в крайнем случае, они были бы вызваны к жизни какой­ни ­
будь иной женщиной). В то же время я был неправ, ибо то обещание наслаждений,
которое мы ретроспективно стараемся отыскать на прекрасном женском лице, ухо­
дит своими корнями в наши чувства: в самом деле, ведь существовала определенная
уверенность в том, что те страницы, которые я собирался написать, Альбертина, в
особенности Альбертина той поры, не поняла бы. Однако именно по указанной при­
чине (являющейся подтверждением того, что не следует жить в излишне интеллек­
туальной атмосфере) — по причине явного несходства Альбертины со мной она и
посеяла во мне печаль, и добилась этого прежде всего с помощью простого усилия,
направленного на то, чтобы вызвать в своем воображении нечто отличное от нее
самой. Однако будь она способна понять эти страницы, как раз стать их вдохнови­
тельницей было бы для нее невозможно.
Ревность является прекрасным вербовщиком, отправляющимся на улицу в слу­
чае обнаружения в существующей у нас картине пустоты, с тем чтобы отыскать там
красивую девушку — именно такую, какая как раз и требовалась. И даже не будучи
уже красивой, она благодаря нашей ревности вновь становится таковой и уже те­
перь ей удается заполнить ту самую пустоту.
Когда в конце концов мы умрем, нам будет уже не до радостей по поводу того,
что эта картина тем самым избавилась от своей неполноты. Однако такая мысль
ни в коей мере не должна обескураживать. Ибо мы чувствуем, что и жизнь и вхо­
дящие в ее состав обстоятельства являются немного более сложными, чем принято
считать. И имеется настоятельная необходимость в выявлении этой сложности.
Однако ревность, при всей приносимой ею пользе, не может быть рождена бла­
годаря воздействию одного взгляда, рассказа или в результате деформации орга­
на. Ее, уже готовую нас поразить, можно обнаружить на страницах какого­нибудь
ежегодника под названием «Весь Париж» в связи с Парижем или «Ежегодник
замков»708
—
в связи с сельской местностью. Мы рассеянно слушаем рассказ уже
ставшей для нас безразличной красивой девушки о том, что ей на несколько дней
нужно съездить в Па­де­Кале, близ Дюнкерка, чтобы повидать свою сестру; столь
же рассеянно мы размышляем о том, что за этой красивой девушкой, вполне воз­
можно, некогда волочился г­н Э., которого она с тех пор не видела, ибо больше
никогда не посещала бар, где когда­то встречалась с ним. Кем же могла быть ее
сестра? вероятно, горничной? Из деликатности мы не спрашиваем ее об этом. И
вот, открыв наугад «Ежегодник замков», мы вдруг обнаруживаем, что у г­на Э.
имеется замок в Па­де­Кале, близ Дюнкерка. И теперь уже у нас нет сомнений:
ради того чтобы доставить удовольствие красивой девушке, он взял в горничные
ее сестру, а раз красавица больше не встречается с ним в баре, это означает, что он,
почти весь год проживая в Париже, везет ее к себе, не будучи способен обходиться
без нее, даже находясь в Па­де­Кале. А кисти, опьяненные яростью и любовью,
продолжают живописать. И все­таки, что если это не так? Если действительно г­н
Э. никогда больше не видел красивую девушку, но, желая оказать ей услугу, по­
рекомендовал ее сестру своему брату, круглый год живущему в Па­де­Кале? Точно
так же она, может быть совершенно случайно, едет повидать свою сестру именно


180
Книга I. Текст
в тот момент, когда г­на Э. там нет, ибо они более не интересуют друг друга. Кроме
того, не исключено, что и сестра ее не служит горничной ни в замке, ни где­нибудь
еще, зато в Па­де­Кале живут ее родители. Благодаря приведенным предположе­
ниям, которые успокаивают ревность, возникшая у нас в первое мгновение боль
отступает. Но какое это имеет значение теперь? Ведь укрывшаяся на страницах
«Ежегодника замков» ревность заявила о себе в подходящий момент, когда имев­
шаяся ранее пустота на холсте оказалась заполненной. А в итоге, благодаря вну­
шенной ревностью мысли о красивой девушке, которую мы больше не ревнуем и
не любим, все прекрасно складывается.
***
<17. «Бал голов».
709
> В этот момент ко мне подошел метрдотель и сказал, что,
поскольку исполнение первого произведения завершилось, я могу покинуть библио­
теку и пройти в гостиную. Это заставило меня вспомнить о том, где я находился. Од­
нако ход моих недавних размышлений ни в коей мере не был нарушен тем фактом,
что отправной точкой к началу новой жизни, которую мне не удавалось отыскать
во время моего пребывания в одиночестве, послужили для меня светское собрание
и возвращение в общество. В этом факте не содержалось ничего чрезвычайного, и
полученное впечатление, которое могло воскресить во мне вечного человека, было
связано с одиночеством не в большей степени, чем с обществом (как я себе это
когда­то и представлял; как дело, возможно, и обстояло со мной некогда; как это,
может быть, и должно было бы быть вообще, если бы вместо той долго длившейся
паузы, которая, по­видимому, только сейчас подходила к концу, продолжалось бы
мое гармоничное развитие). Поскольку впечатление, производимое красотой, я об­
наруживал только тогда, когда во мне спонтанно возрождалось актуальное — каким
бы незначительным оно ни было — и схожее ощущение, распространявшее первое
сразу на несколько жизненных периодов, и наполняло мою душу, где неординарные
ощущения обычно оставляли немало пустот, некоей неопределенной сущностью,
постольку я не мог обнаружить никаких причин, в силу которых мне не удалось
бы обрести ощущений подобного рода в свете с тем же успехом, что и в природе,
так как их источником является случай, поддерживаемый, безусловно, особым воз­
буждением, приводящим к тому, что в те дни, когда оказываешься вырванным из
повседневной жизни, самые простые вещи начинают вызывать ощущения, от ко­
торых устойчивая привычка обычно стремится защитить нашу нервную систему.
Продолжая развивать те мысли, которые мне удалось упорядочить во время моего
пребывания в библиотеке, я пытался найти объективное обоснование тому, что это
был именно и исключительно тот вид ощущений, который должен был бы привести
к созданию произведения искусства; ибо теперь я чувствовал, что активность моей
духовной жизни достаточно сильна, для того чтобы быть сохраненной в гостиной,
среди приглашенных, с тем же успехом, что и во время моего одинокого пребывания
в библиотеке; на основании этих соображений мне казалось, что я, даже находясь
среди многочисленных гостей, мог бы по­прежнему сохранять свое одиночество.
Ибо по той же причине, по какой великие события, воздействуя на нас извне, не
способны ослабить силу нашего духа, живущий в эпическую эпоху посредственный
писатель останется ровно таким же посредственным писателем; самую же большую


17. «Бал голов»
181
опасность в свете представляют привнесенные в этот мир светские условности. Тем
не менее сам он способен превратить вас в посредственность не в большей степени,
чем героическая война способна сделать из слабого поэта — поэта несравненного.
В любом случае, был ли, рассуждая чисто теоретически, подобный способ соз­
дания произведения искусства плодотворен, или нет, в ожидании уже задуманного
мной изучения этого вопроса — чем я и собирался заняться — я не мог отрицать,
что если говорить обо мне, то получение подлинно эстетических впечатлений всегда
следовало за ощущениями подобного рода710
. Нужно признать, что, будучи доста­
точно редкими в моей жизни, они в ней все же доминировали, и в своем прошлом я
мог бы отыскать несколько вершин такого типа, которые я, к сожалению, упускал из
виду (чего я надеялся впредь более не делать). К тому же можно было бы отметить,
что если речь шла о какой­нибудь черте — в соответствии с исключительностью
обретаемой ею важности и в моем случае носившей индивидуальный характер, то
меня успокаивало, что она принадлежала к разряду черт, пусть и менее выраженных,
но в достаточной степени различимых и по своей содержательной глубине довольно
схожих у некоторых писателей. Разве не об ощущениях того типа, что связаны с
печеньем мадлен, говорится в самом прекрасном фрагменте «Замогильных запи­
сок»: «Вчера вечером я прогуливался в одиночестве... Я был оторван от своих раз­
мышлений щебетаньем певчего дрозда, сидевшего на самой высокой ветке березы.
И в тот же момент благодаря этим волшебным звукам у меня перед глазами возник
отчий дом; я забыл о катастрофах, свидетелем которых мне довелось быть недавно,
и, будучи внезапно перенесен в прошлое, вновь увидел те места, где так часто слу­
шал пение дрозда»711
. А разве не является одной из двух­трех самых красивых фраз
тех же «Записок» вот эта: «Тонкий и пленительный запах гелиотропа исходил от
четырехугольной грядки цветущей фасоли; он был принесен сюда не легким бри­
зом, прилетевшим с родины, а ожесточенным ветром, несущимся с Новой Земли,
не имеющим ни малейшего отношения к случайно попавшему сюда растению и не
испытывающим никакого сочувствия к воспоминаниям и сладострастию. В этом за­
пахе, который не вдыхала красота, который не был очищен пребыванием в ее груди,
который не распространялся вслед за ее перемещениями, в этом преображенном
запахе зари, культуры и светской жизни в полной мере присутствовали все грустные
настроения, порожденные сожалениями, разлуками и молодостью»712
. Один из ше­
девров французской литературы, «Сильвия» Жерара де Нерваля713
, как и «Замогиль­
ные записки», связанная с Комбуром714
, содержит в себе ощущение того же рода715
,
что и возникавшие благодаря вкусу печенья мадлен и «щебетанью певчего дрозда».
Наконец, подобные реминисценции, которые еще в большем числе встречаются у
Бодлера716
, со всей очевидностью менее случайны и, следовательно, как я полагаю,
вполне определенны. Сам поэт, подвергая свои находки тщательному отбору и ведя
их поиск с подчеркнутой медлительностью, сознательно ищет в запахах женщины —
например, в запахе ее волос или груди — их конкретные аналоги, вдохновляющие
его и напоминающие ему «лазурь высоко­округленного свода»717 и «порт, что по­
лон вымпелов и мачт»718
. Я пытался вспомнить стихи Бодлера, в основании которых
лежало бы подобным же образом испытанное ощущение, дабы в завершение вклю­
чить в столь престижную последовательность имен себя и обрести уверенность в
том, что произведение, в возможности написания которого я уже не испытывал ни­


182
Книга I. Текст
каких сомнений, заслуживало тех усилий, что я собирался на него потратить, когда,
достигнув подножья лестницы, спускавшейся из библиотеки, я неожиданно оказал­
ся в большой гостиной, где в самом разгаре был праздник, показавшийся мне в зна­
чительной степени отличавшимся от тех, на которых мне доводилось присутство­
вать прежде, обретавший для меня особые черты и таивший в себе новый смысл.
Действительно, хоть я и сохранял уверенность и в самом себе, и в отношении как
тех выводов, к которым пришел, так и только что оформившегося у меня замысла,
войдя в большую гостиную, я столкнулся с неким подобием театральной развязки,
которая могла породить самые серьезные возражения, направленные против того,
что я собирался предпринять. И в то время как я продолжал размышлять об услови­
ях создания произведения искусства, одно из таких возражений, безусловно вполне
для меня преодолимое, могло в любой момент нарушить мои рассуждения, будучи,
например, сотню раз повторенным в рамках соображения, которое в наибольшей
степени было способно вызвать мои колебания.
В первый момент я не мог понять, почему мне так трудно узнать и хозяина дома
и приглашенных и отчего мне кажется, что каждый из присутствующих «корчит
рожи»719
, плюс к тому еще и напудренные, что их полностью преображало. Действи­
тельно, встречавший гостей принц выглядел добрым королем из какой­то волшеб­
ной сказки — таким я его видел впервые — и казался подчинившимся требованиям
разворачивавшегося действа, выполнение которых вменял в обязанность и своим го­
стям: нацепив белую бороду и волоча ноги так, будто к его ногам были прикреплены
утяжелявшие их свинцовые подошвы, он, по­видимому, решил изображать один из
«жизненных возрастов человека». Его усы тоже были белыми, будто на них налипли
сосульки после посещения леса Мальчика­с ­пальчик. Как видно, они доставляли
ему неудобства, лишая его рот подвижность, а потому, удостоверившись в произве­
денном на окружающих впечатлении, он был вынужден их снять. По правде сказать,
узнал я его лишь с помощью логических выкладок и выводов, опиравшихся на пря­
мое сходство некоторых черт, присущих как ему, так и увиденному мной персонажу.
Я не знаю, чем покрыл свое лицо малыш Фезенсак720
, но в то время как другие выбе­
ливали себе кто часть бороды, кто только усы, он, не утруждая себя использованием
подобных красок, сумел каким­то образом покрыть свое лицо морщинами, а брови —
топорщащимися в разные стороны волосами; впрочем, все описанное совсем не
шло ему, и его лицо казалось огрубевшим, посмуглевшим, неуместно торжествен­
ным, и все это настолько его состарило, что теперь невозможно было бы поверить
в то, что перед вами молодой человек. Еще больше я был удивлен, услыхав, как
герцогом де Шательро назвали маленького старичка с посеребренными посольски­
ми усами, и лишь что­то оставшееся от прежнего взгляда позволило мне узнать в
нем того молодого человека, с которым я встретился однажды, нанося визит г­же де
Вильпаризи721
. После того как мне поначалу удалось идентифицировать хотя бы од­
ного человека, абстрагировавшись от его костюма и усилием памяти воспроизведя
его природные черты, моим первым — но уже в гораздо меньшей степени вторым
—
желанием было поздравить его с тем, настолько он замечательно загримировался,
поскольку прежде чем удавалось кого­нибудь узнать, возникала некоторая неуверен­
ность, подобная той, что вызывает появление великих актеров, исполняющих роли,
в которых они совсем не похожи на самих себя, и при выходе на сцену заставляю­


17. «Бал голов»
183
щих публику — даже несмотря на ее знакомство с программой, — прежде чем раз­
разиться аплодисментами, на мгновенье замереть в изумлении.
С этой точки зрения, наиболее необычно из всех присутствующих выглядел мой
личный враг — г­н д’Аржанкур722
, ставший подлинным гвоздем празднества. И не
только из­за того, что поверх своей бородки с проседью он нацепил совершенно
необычайную и неправдоподобно белую бороду, но еще и потому (до какой же сте­
пени незначительные изменения физического свойства способны уменьшить или
увеличить фигуру человека и, более того, внести изменения в его внешние черты, в
его индивидуальность), что перед вами был более не внушавший никакого уважения
старый нищий: таким стал тот человек, импозантность и подчеркнутая жесткость
внешности которого сохранялись в моей памяти и который сейчас придал удиви­
тельное правдоподобие своему персонажу, изображавшему слабоумного старика
с дрожащими членами, расслабленными чертами обычно высокомерного лица и
неизменной улыбкой блаженного дурачка. Доведенное до столь высокого уровня,
искусство перевоплощения становится чем­то бóльшим, а именно полным превра­
щением личности. Действительно, сколько бы мелочей ни убеждало меня в том,
что я вижу устроившего уморительное и живописное представление Аржанкура,
если я хотел вновь добраться до его собственного лица, которое, будучи хорошо мне
знакомым, значительно отличалось от теперешнего, мне потребовалось бы пройти
сквозь длинный ряд последовательных изменений состояния этого лица, изменений,
осуществляемых человеком, имеющим в своем распоряжении лишь собственное
тело! Очевидно, что полученный им результат стал крайней формой превращения
горделивого лица и статного торса — если только не иметь в виду их физическое
искажение — в груду передвигавшегося взад и вперед тряпья. С трудом восстанав­
ливая в своей памяти некоторые особенности улыбки Аржанкура, время от времени
на какое­то мгновенье смягчавшие высокомерное выражение его лица, я засомне­
вался, можно ли было в Аржанкуре нынешнем отыскать того, с которым я так часто
виделся прежде; можно ли было поверить, что сама возможность появления улыбки,
застывшей сейчас на губах немощного и близкого к слабоумию старьевщика, уже
присутствовала в лице еще совсем недавно безупречного джентльмена? Но даже
если предположить, что это было все то же намерение улыбаться, которое обычно
имел Аржанкур, то по причине чудесной трансформации его лица само содержание
выражавшего эту улыбку взгляда было настолько отличным от прежнего, что пред­
ставлялось совершенно иным и даже принадлежащим кому­то другому. На меня на­
пал дикий смех при виде столь несравненно поданного образа впавшего в детство
человека — образа, который был смягчен сознательной карикатурой на самого себя
в той же степени, что и образ подавленного и учтивого г­н де Шарлю — траги­
ческой манерой его представления. Г­н д’Аржанкур, представлявший умирающего
комика из пьесы какого­нибудь Реньяра, чей образ к тому же подвергся утрировке
в духе Лабиша723
, был так же легко доступен и приветлив, как и г­н де Шарлю в об­
разе короля Лира, предупредительно обнажающий голову перед ничтожнейшим из
приветствующих его. Тем не менее у меня не возникло мысли выразить ему свое
восхищение по поводу того необычного зрелища, которое он собой являл. И пре­
пятствовала этому отнюдь не моя антипатия к нему, поскольку в связи с тем, что
ему удалось достичь такого отличия от самого себя, у меня возникла иллюзия, что


184
Книга I. Текст
я нахожусь перед совсем другим человеком, доброжелательным, неагрессивным и
безвредным в той же мере, в какой обычный Аржанкур был спесив, враждебен и
опасен. Это был до такой степени иной персонаж, что, наблюдая за ним, непередава­
емо гримасничающим, комичным и седым, за этим снеговиком, прикидывающимся
впавшим в детство генералом Дуракиным724
, я понял, что человеческое существо
могло переживать столь же радикальные метаморфозы, что и некоторые насекомые.
У меня возникло впечатление, что на то, во что может превратиться самое быстрое
насекомое с вполне определенным чертами, я смотрю сквозь вводящее нас в мир
новых знаний стекло естественно­исторического музея, и при виде этой бесфор­
менной хризалиды, скорее вибрирующей, чем движущейся, мне не удавалось вновь
испытать то ощущение, которое всегда мне внушал д’Аржанкур. Однако я молчал
и не поздравлял г­на д’Аржанкура с разыгранным им спектаклем, как мне казалось,
расширившим ту область, в границах которой только и могут происходить превра­
щения человеческого тела.
Нет сомнений в том, что за театральными кулисами или во время костюмиро­
ванного бала вежливость, скорее, подталкивает нас к преувеличению трудностей,
связанных с узнаванием человека в маскарадном костюме, вплоть до утверждений
о полной невозможности его узнать. Здесь же, напротив, инстинкт побудил меня по
возможности скрыть эти трудности; я чувствовал, что их признание не рассматри­
вается в качестве лестной оценки, поскольку все наблюдаемые изменения не были
умышленными; а затем я догадался о том, о чем не подумал, когда входил в эту
гостиную: если мы попадаем на праздник — насколько бы прост он ни был — через
долгое время после того, как прекратили выходить в свет, — пусть даже на нем при­
сутствуют некоторые из тех, с кем мы когда­то были знакомы, — то он производит
впечатление удавшегося в наивысшей степени костюмированного празднества, на
котором оказываешься совершенно искренне «заинтригованным»725 другими; одна­
ко персонажи, уже давно сформировавшие — правда, сами того не желая — свой
облик, не позволяют себе разрушать его, просто вымыв лицо сразу же после за­
вершения веселья. Так что же, мы оказываемся заинтригованы другими? Но ведь
мы сами, увы, такие же интриганы. Дело в том, что те же трудности, которые ис­
пытывал я, увязывая какое­нибудь имя с соответствующим ему лицом, возникали,
как мне казалось, у всех гостей, которые, заметив мое, ничуть не настораживались,
как если бы они до этого никогда его не видели, либо старались отделить от моего
нынешнего облика некое отличающееся от него воспоминание.
Г­н д’Аржанкур, исполнивший свой выдающийся «номер», который оказался,
конечно же, зрелищем самым увлекательным по уровню содержащегося в нем шу­
товства и память о котором я сохранил надолго, был похож на актера, перед тем,
как дадут занавес, под аккомпанемент раскатов смеха в последний раз возвраща­
ющегося на сцену. Я больше на него не сердился, поскольку у него, обретшего
невинность детского возраста, не осталось никаких воспоминаний ни о тех пре­
зрительных замечаниях, которые могли быть сделаны мной, ни о том, как г­н де
Шарлю резко выпустил мою руку726
, — либо потому, что он не испытывал более
никаких из соответствующих чувств, либо, прежде чем достичь нас, они должны
были быть пропущены через некие рефракторы, которые деформировали бы их до
такой степени, что они полностью изменили бы свой смысл; кроме того, добрым


17. «Бал голов»
185
г­н д’Аржанкур казался всего лишь по причине отсутствия у него физических воз­
можностей продемонстрировать то, что было в нем дурного, подавляя тем самым
столь привлекающую к нему свою постоянную веселость. Однако называть его ак­
тером было бы преувеличением, поскольку его отличало отсутствие души, руково­
димой сознанием; я наблюдал за тем, как он, похожий на какую­то подергивающу­
юся куклу с накладной бородой из белых волос, возбужденный, будто в спектакле
кукольного театра, одновременно научном и философском, передвигался по гости­
ной, подобными надгробной речи либо лекции в Сорбонне служа одновременно
и напоминанием о тщетности всего, и неким примером из естественной истории.
Да, это были куклы, но когда перед вами оказывались эти старички­марионетки,
то, чтобы идентифицировать их со знакомым человеком, нужно было уметь одно­
временно читать различные составляющие многопланового текста, как бы нахо­
дившегося за ними, придававшего им глубину и вынуждавшего проделать некую
умственную работу, ибо за ними — за куклами, купающимися в имматериальном
многоцветье прошлых лет и являющимися выразителями Времени, того Времени,
которое, обычно будучи невидимым и дабы перестать быть таковым, ищет телá и
повсюду, где оно их встречает, овладевает ими, чтобы направить на них свой вол­
шебный фонарь, — необходимо было наблюдать в одно и то же время и глазами и
памятью. Аржанкур, столь же имматериальный, что и Голó на дверной ручке моей
комнаты в Комбре727
, но при этом необыкновенно новый и неузнаваемый, присут­
ствовал здесь как раскрытие сущности Времени, делая последнее в какой­то степе­
ни видимым. В новых элементах, из которых состояло лицо Аржанкура и его персо­
нажа, читалось определенное количество лет и был различим символический образ
жизни — не той, что является нам, то есть непрерывной, но совершенно реальной и
со столь изменчивой атмосферой, что на ее закате гордый вельможа вписывается в
нее в облике старьевщика, как карикатура.
Впрочем, эти изменения, эти подлинные отчуждения, происходившие в других
существах, казалось, уходили своими корнями в область естественной истории, и
было удивительно слышать какое­нибудь имя, под которым тот же самый персонаж
мог обнаружить не так, как в случае с г­ном д’Аржанкуром, — характеристики но­
вого и ни на что не похожего вида, а внешние черты, принадлежавшие какой­то иной
личности. Примерно так же, как и с г­ном д’Аржанкуром, время обнаруживало в ка­
кой­нибудь девушке некие потенции, о наличии которых ранее невозможно было и
подозревать, притом что они, будучи исключительно физиогномическими или телес­
ными, имели, как представлялось, какое­то отношение и к морали. Лицо, чьи чер­
ты, изменяясь, выстраивают между собой новые соотношения, устанавливающиеся
обычным образом, но с особой медлительностью, вместе с изменением внешности
обретает также и значимость, отличную от прежней. Допустим, жила некая жен­
щина, известная как ограниченный и черствый человек; однако ее расплывшиеся и
сделавшиеся неузнаваемыми щеки, неожиданно появившаяся горбинка на носу ста­
ли причиной такого же удивления, а часто даже такого же доброго удивления, что и
произнесенное ею прочувствованное и умное слово или совершенный благородный
и мужественный поступок, чего никогда от нее не ждали. И мы видим, что с этим
носом — новым носом, открылись горизонты, о существовании которых никто пре­
жде не осмелился бы и подумать. Ранее немыслимые доброта и нежность оказались


186
Книга I. Текст
возможными с этими щеками. Глядя на этот подбородок, можно было услышать то,
что при наличии предшествовавшего ему никогда не могло бы быть произнесено.
Все эти новые черты лица728 придавали новые же черты и характеру их обладателя,
и недоброжелательная и тощая девушка превращалась в полную и всепрощающую
светскую даму. Возможность говорить о том, что перед нами другой человек, по­
являлась уже не в зоологическом смысле, как в случае с г­ном д’Аржанкуром, а в
смысле социальном и моральном.
Утренник, подобный тому, на котором присутствовал я, во всех отношениях об­
ладал гораздо большей ценностью, чем образ прошлого, и, как все сменяющие друг
друга образы, отделявшие прошлое от настоящего и никогда прежде мной не видан­
ные, предлагал мне нечто лучшее, а именно соотношение, установившееся между
настоящим и прошлым; он был тем, что некогда называли перспективным видом729
,
притом перспективным видом целого ряда лет, а не одного момента, видом некоего
человека, помещенного в деформирующую перспективу Времени.
Что касается женщины, любовником которой был г­н д’Аржанкур730
,тоонане
слишком изменилась, если учитывать прошедшее время; иначе говоря, ее лицо
было разрушено отнюдь не окончательно, что должно было бы произойти с лицом
того, кто подвергается деформации на всем протяжении своего падения в пропасть,
куда он был брошен, а направление этого падения мы можем установить лишь по­
средством характеристик, в равной степени бесполезных, поскольку заимствование
их допустимо только из числа относящихся к пространству; преимуществом же по­
следних является лишь их способность — учитывая, что с их помощью мы могли
бы попытаться обозначить высоту, длину или глубину этой пропасти, — заставить
нас почувствовать, что такое измерение, непостижимое, но чувственно воспринима­
емое, все­таки существует. Необходимость наделять именами различные лица и не
без пользы вновь подниматься вверх по течению лет заставила меня как бы в ответ
тут же восстановить в памяти, сохраняя за ними их реальное место, те годы, о коих
я и не думал. С этой точки зрения и будто бы для того, чтобы не позволить мне об­
мануться кажущейся подлинностью пространства, совершенно новый вид существ,
представленный г­ном д’Аржанкуром, помог мне — чем поразил меня — убедить­
ся в реальности цифры, которой фиксируется конкретный год731 и которая обычно
остается для нас понятием отвлеченным, подобно тому как появление некоторых
видов карликовых деревьев или гигантских баобабов оповещает нас о пересечении
следующего меридиана732
.
Таким образом, жизнь нам представляется волшебной сказкой, следя за которой
мы наблюдаем, как при переходе от одного действия к другому младенец становится
подростком, затем зрелым человеком и в конце концов клонится к смерти. И благо­
даря непрерывно происходящим изменениям мы понимаем, до чего эти разные су­
щества, отделенные друг от друга довольно большими временными промежутками,
друг на друга не похожи; мы понимаем, что и мы подчинены тому же закону и что
эти создания изменились настолько, что стали уже не похожими — не прекращая
оставаться теми же именно потому, что не перестали существовать, — на тех, каки­
ми мы видели их некогда.
Пример одной молодой женщины, которую я знал когда­то и которая теперь ста­
ла совершенно седой, усохла и превратилась в злобную старушонку, казалось бы,


17. «Бал голов»
187
свидетельствовал о том, что в финальном дивертисменте любой пьесы все действу­
ющие лица должны быть одеты так, чтобы их невозможно было узнать. Однако ее
брат остался настолько стройным, настолько похожим на самого себя в прошлом,
что многие даже удивлялись тому, зачем столь молодой человек свои ухоженные
усы перекрасил в седые. Подобно первым желтым листьям, которые появились на
деревьях тогда, когда еще казались возможными надежды на долгое лето, и, факти­
чески не начав им наслаждаться, вы поняли, что уже пришла осень, еще недавно со­
вершенно черные, а теперь частично поседевшие бороды придавали человеческому
пейзажу, каковым являлся этот утренник, некую меланхоличность733
. Именно тогда
я, с самого детства живший лишь нынешним днем, впервые взглянул на себя —
предварительно, впрочем, составив окончательное мнение как о самом себе, так и
о других — с учетом тех метаморфоз, которые за прошедшее время произошли со
всеми этими людьми, и был потрясен мыслью о том, что ровно столько же времени
прошло и для меня. Их старость, сама по себе безразличная мне, предупреждая о
приближении моей, привела меня в отчаяние. Кроме того, напоминание о ее при­
ближении в течение нескольких минут раз за разом звучало во фразах, поразивших
меня, подобно звукам труб Страшного суда. Первая была произнесена герцогиней
Германтской; я увидел ее, пробиваясь сквозь двойной ряд любопытных, которые,
не отдавая себе отчета в воздействии на них эстетически притягательных хитро­
стей ее туалета и будучи возбуждены видом этой рыжеволосой головы и тела цвета
сомон, едва видневшегося под крылышками из черных кружев и обвитого драго­
ценностями, пожирали глазами доставшиеся ей по наследству изгибы его контуров,
как они пожирали бы глазами какую­нибудь украшенную драгоценными камнями
древнюю священную рыбу — воплощение Гения­покровителя семьи Германтов734
.
«О! — сказала мне она, — как я рада видеть вас; вы мой самый старый друг.» И мое
самолюбие, самолюбие молодого человека из Комбре, ни секунды не надеявшегося
быть признанным одним из ее друзей, реально участвующим в действительно таин­
ственной жизни, которая протекала в доме Германтов, одним из ее друзей, стоящим
рядом с г­ном де Бреотэ, г­ном де Форестелем, Суаном и со всеми теми, кто уже
были мертвы, могло быть польщено, однако именно из­за этого я почувствовал себя
особенно несчастным. «Ее самый старый друг! — сказал я себе, — она преувели­
чивает; возможно, один из самых старых; однако не значит ли это, что я...» В этот
момент ко мне подошел племянник принца: «Вы, как старый парижанин», — сказал
он мне. Мгновение спустя мне передали какую­то записку. Дело в том, что, прибыв
на утренник, я встретил молодого Летурвиля, о родстве которого с герцогиней я был
осведомлен не слишком хорошо, но который меня немного знал. Он только что за­
кончил Сен­Сир735
, и я, предположив, что он мог бы стать моим добрым приятелем,
каким был Сен­Лу, и вводить меня в курс армейских дел, разъясняя те изменения,
которые происходили в армии, сказал ему, что обязательно отыщу его и мы встре­
тимся, чтобы вместе поужинать, за что он меня поблагодарил. Но, погруженный
в свои мечты, я слишком долго пробыл в библиотеке, в силу чего в короткой за­
писочке, оставленной им для меня, было сказано, что он больше не может ждать и
сообщает мне свой адрес. Письмо от моего воображаемого товарища заканчивалось
словами: «Со всем возможным уважением, ваш молодой друг Летурвиль». «Моло­
дой друг!» Именно так раньше я писал людям, на тридцать лет старше, чем я, на­


188
Книга I. Текст
пример Леграндену. Ну и ну! этот младший лейтенант, уже представлявшийся мне
товарищем, каким в свое время был для меня Сен­Лу, называл себя моим молодым
другом. Значит, с тех пор изменились не только методы ведения военных действий,
и теперь для г­на де Летурвиля я был уже не товарищем, а старым господином; и что
же, в соответствии с показаниями некоего невидимого компаса — о котором я ни­
когда и не думал и который поместил меня настолько далеко от молодого младшего
лейтенанта, что для него, называвшего себя моим «молодым другом», я, как выясни­
лось, стал уже старым господином, — получалось, что от г­на де Летурвиля, в чьей
компании я представлял себя таким, каким казался самому себе, а именно хорошим
другом, я оказался отделенным огромным расстоянием?
Почти сразу же кто­то заговорил о Блоке, и я поинтересовался, шла ли речь о
молодом человеке, или об отце (о чьей смерти, случившейся во время войны и, как
говорили, ставшей следствием переживаний по поводу оккупации Франции, я не
был осведомлен). «Я не знал, что у него были дети, и даже не знал, что он был
женат, — сказал мне принц. — Но мы, безусловно, говорим об отце, ибо у него нет
ничего от молодого человека, — смеясь, добавил он. — Он мог бы иметь сыновей,
которые сами уже были бы взрослыми мужчинами.» И я понял, что речь шла о моем
товарище. Впрочем, через минуту вошел он сам. Действительно, на лице Блока я
обнаружил глупое и упрямое выражение, а эти слабые и обычно довольно быстро
прекращающиеся покачивания головой мог бы принять за проявление усталости,
охватывающей умудренных и приветливых старцев, если бы в тот же момент не по­
нял, что вижу перед собой своего друга, а мои воспоминания не воскресили бы ту
бесконечную юношескую живость, которой он уже, по­видимому, не обладал. Для
меня, знавшего его в ранней молодости и никогда не прекращавшего встречаться
с ним, он был товарищем — юношей, чью молодость я измерял своей и которою,
веря в то, что переживаю ее в данный момент, бессознательно наделял самого себя.
Услышав разговор о том, что он выглядит в соответствии со своим возрастом, я с
удивлением заметил на его лице признаки, которые чаще всего бывают характерны
для старых людей. И понял, что причиной этого было то, что он и в самом деле был
стар и что тех, кто на протяжении многих лет остаются юными, жизнь превращает
в стариков.
В то время как кто­то, услыхав, что я плохо себя чувствую, спросил, не боюсь ли
я заразиться гриппом, который свирепствовал в то время736
, другой доброжелатель
успокоил меня, сказав: «Ну нет, им заражаются молодые. Люди вашего возраста не
слишком рискуют». Все утверждали, что персонал узнал меня легко. Они шепотом
произносили мое имя, даже «на своем языке»: одна дама рассказывала, что она слы­
шала, как они говорили: «Вот папаша» (и за этим выражением следовало мое имя).
А поскольку у меня не было детей, оно могло относиться лишь к моему возрасту.
«Как, была ли я знакома с маршалом737? — спросила у меня герцогиня. — Да
я знавала людей гораздо более значительных: герцогиню де Галлиера738
, Полину
де Перигор739
, монсеньора Дюпанлу740
. » Слушая ее, я искренне жалел, что не был
знаком с теми, кого она называла обломками старого режима741
. Мне следовало по­
думать о том, что старым режимом мы называем тот, лишь завершающая часть ко­
торого могла быть нам известна; так бывает, когда нечто, обнаруженное нами на
горизонте, обретает неправдоподобные размеры и до такой степени охватывает весь


17. «Бал голов»
189
мир, что больше мы его не видим; тем не менее мы продвигаемся вперед и вско­
ре сами оказываемся на горизонте — ради следующих за нами поколений; однако
именно в это время горизонт отступает, и мир, который, как нам представлялось,
здесь заканчивался, простирается дальше. «Когда я была молодой девушкой, — до­
бавила г­жа де Германт, — у меня была возможность увидеть герцогиню де Дино742
.
Черт возьми, ведь вы знаете, что мне уже не двадцать пять лет.» Ее последние слова
огорчили меня: «Она не должна была говорить то, что уместно лишь в устах старой
женщины». Однако мне сразу же пришла в голову мысль, что она и в самом деле
была старой женщиной. «Что касается вас, — продолжала она, — то вы все такой
же, как прежде. Да, — сказала она мне, — вы удивляете, продолжая оставаться мо­
лодым»; однако это необыкновенно меланхоличное высказывание способно обла­
дать смыслом лишь в том случае, когда становится очевидным, что мы постарели —
пусть и не внешне, а на самом деле. Окончательно же она добила меня, прибавив:
«Я всегда жалела, что вы не женаты. Однако, по большому счету, кто знает, может,
так оно и лучше. Учитывая ваш возраст, ваши сыновья были бы сейчас на войне,
а будь они убиты, как наш бедный Робер (я так часто думаю о нем!), то при вашей
чувствительности вы этого не пережили бы.» Таким образом, у меня появилась воз­
можность увидеть себя в первом правдивом зеркале, встреченном мной, — в глазах
стариков, по их мнению оставшихся (как полагал и я, имея в виду самого себя) мо­
лодыми; и когда в разговоре с ними я отзывался о себе как о старике, с тем чтобы
услышать от них опровержение сказанного, в их взгляде, которым они видели меня
таким, каким не видели сами себя и каким видел их я, отсутствовали какие­либо
возражения. Ибо мы не способны увидеть наш собственный облик и определить
наш собственный возраст, но каждому из нас, будто в стоящем напротив нас зеркале,
доступен облик другого. Безусловно, многие, обнаружив, что постарели, грустили
бы меньше, чем я. Сперва грусть вызывают мысли о старости, а затем — о смерти.
Некоторые встречают их равнодушно, и не потому, что у них больше мужества, чем
у других, а потому, что у них меньше воображения. Кроме того, человек, перед ко­
торым с самого детства маячит одна и та же идея, лень же и состояние здоровья ко­
торого, без конца заставляя откладывать ее реализацию, столь успешно превращают
в ничто каждый прошедший и потерянный день, что болезнь, ускоряющая старение
его тела, замедляет старение его сознания, этот человек, увидев, что он не прекратил
существовать во Времени, оказывается в большей степени удивлен и потрясен этим,
чем тот, кто лишь в малой степени живя собственной внутренней жизнью, выстраи­
вает ее по календарю и оказывается неспособным разом охватить всю сумму прожи­
тых лет, постоянное возрастание числа которых ежедневно им фиксируется. Однако
объяснение моей тоски сводилось к более веской причине: деструктивное действие
Времени открывалось мне в процессе реализации моего желания прояснить и ин­
теллектуализировать вневременные реальности в лоне произведения искусства.
Последовательная и протекавшая в мое отсутствие замена у некоторых живых
существ каждой клетки другою приводила к настолько полному их изменению, к
до того целостной их метаморфозе, что я мог бы сто раз ужинать, сидя напротив
них в ресторане, и при этом полагать, что когда­то был с ними знаком, не в большей
степени, чем догадываться о властных возможностях правителя, сохраняющего свое
инкогнито, либо о пороках какого­нибудь незнакомца. Даже когда я слышал их име­


190
Книга I. Текст
на, простого сопоставления с их носителями было явно недостаточно, ибо то, что
сидящий напротив вас незнакомец является королем или преступником, допустить
еще можно, но я­то знал их всех, или, скорее, знал людей, носивших те же имена
и необыкновенно отличавшихся от нынешних, из­за чего не мог поверить, что это
были те же самые люди. Тем не менее, точно так же как я мог бы создать пред­
ставление о верховной власти или о пороке, — что не замедлило бы придать новое
выражение лицу незнакомца, с которым так легко (да когда еще и глаза завязаны) со­
вершить неуместный поступок: проявить дерзость или выразить излишнюю любез­
ность, поскольку в его не изменившихся чертах можно было обнаружить либо нечто
достойное, либо подозрительное, — я попытался с лицом незнакомки, совершенно
мне не известной, увязать мысль о том, что это была г­жа Сазра; заканчивал же я
тем, что восстанавливал в памяти выражение этого лица, которое, будучи мне неког­
да знакомым, так и осталось бы для меня по­настоящему чужим лицом совершенно
другого персонажа, полностью утратившим все знакомые мне ранее человеческие
черты, будто человек вновь превратился в обезьяну, если бы имя и подтверждение
личности его носителя не вывели меня, несмотря на сложность ситуации, на путь,
ведущий к верному решению. Однако иногда прежнее изображение возрождалось
с достаточной точностью, для того чтобы я мог предпринять попытку организовать
некое подобие очной ставки; но, выступая в качестве свидетеля, приведенного на
встречу с обвиняемым, которого он видел ранее, я был принужден — настолько
значительным было отличие — сказать: «Нет... я ее не узнаю».
«Не хотите ли вы пойти поужинать со мной в ресторан?» — спросила меня
Жильберта де Сен­Лу. И когда я ответил: «Только если вы не считаете компроме­
тирующим вас посещение ресторана с молодым человеком», то услышал, как все
вокруг засмеялись, и поспешил добавить: «или, скорее, со старым человеком». Я
понимал, что фраза, вызвавшая смех, была из числа тех, которые, говоря обо мне,
могла бы произнести моя мама, для которой я всегда оставался ребенком. А еще я
замечал, что, пытаясь судить о самом себе, вставал на ту же точку зрения, что и она.
Если бы я, как и она, в конце концов пришел к признанию некоторых изменений,
имевших место начиная с моего раннего детства, то теперь они воспринимались бы
уже как очень давние. По сути дела, я остался на уровне тех изменений, которые
на протяжении какого­то времени, фактически опережая действительность, делали
возможным суждение такого рода: «Сейчас он уже почти совсем взрослый молодой
человек». И я продолжал думать так же, однако теперь подобное суждение выгля­
дело крайне отставшим от реальности. Я не замечал, насколько я изменился. А те,
кто заливались смехом, что могли заметить они? Ведь у меня не было седых волос,
а мои усы оставались черными. Мне очень хотелось иметь возможность спросить
у них: на основании чего это ужасное для меня обстоятельство становилось столь
очевидным?
Теперь я понимал, что такое старость, — вероятно, единственная из множества
жизненных реалий, о которой мы дольше всего сохраняем чисто абстрактное пред­
ставление, просматривая календари, датируя наши письма, наблюдая, как женятся
наши друзья и дети наших друзей, но не понимая при этом — то ли из страха, то ли
из лени, — что же она значит, вплоть до того дня, когда обнаруживаем какую­нибудь
не известную нам фигуру, например фигуру г­на д’Аржанкура, разъясняющую нам,


17. «Бал голов»
191
что мы живем уже в новом мире, вплоть до того дня, когда губы внука одной из
наших подруг, молодого человека, с которым мы совершенно естественным обра­
зом вступаем в товарищеское общение, тронет улыбка, будто мы — те, кто кажутся
ему дедушками, — вздумали посмеяться над ним; теперь я понимал, чем являлись
смерть, любовь, духовные радости743
, польза, приносимая страданиями, призвание
и т. д. Дело в том, что если имена утратили для меня свою индивидуальность, то
слова раскрывали передо мной весь свой смысл. Красота образов пребывает позади
вещей, а красота идей находится перед ними. Отсюда следует, что первая перестает
нас восхищать, когда вещи оказываются в пределах нашей достижимости, понима­
ние же второй приходит лишь тогда, когда удается их превзойти744
.
То жестокое открытие, которое я только что сделал, вне всяких сомнений, могло
сослужить мне службу только в отношении самогó содержания моей книги. А по­
скольку я принял решение, что ее материалом не могли стать одни лишь впечатления,
по­настоящему насыщенные и пребывающие вне времени, постольку среди истин,
которые, как я рассчитывал, должны были их обрамлять, необыкновенно важное
место заняли бы впечатления, соотнесенные со временем, — с тем временем, в ко­
торое, претерпевая изменения, погружены люди, общества, народы. Я бы не стал за­
ботиться о том, чтобы предоставить место только таким изменениям, которым под­
вержена внешность живых существ и все новые примеры которых я обнаруживал
каждую минуту, ибо, размышляя о своем сочинении, чье окончательное оформление
уже началось, не позволяя мне уделять внимание мимолетным развлечениям, я про­
должал здороваться со знакомыми мне людьми и заводил с ними беседы. Впрочем,
старение не у всех проявлялось одинаковым образом.
Я услышал, что кто­то поинтересовался моим именем; как мне сказали, это был
г­н де Камбремер. Давая понять, что он меня узнал, он спросил: «Вас по­прежнему
мучают ваши удушья745?», а на мой утвердительный ответ заметил: «Вот вы видите,
они не являются помехой долголетию», будто мне на самом деле было сто лет. Раз­
говаривая с ним, я наблюдал за теми двумя­тремя чертами его внешности, которые
мне удалось увязать с сохранившимся в моей памяти общим представлением о том,
каким я его помнил, в то время как все остальные отличались от моих воспомина­
ний. Тут он на мгновение немного повернул голову. И тогда я увидел, что он стал
неузнаваем благодаря появившимся на щеках огромным красным мешкам, со всей
очевидностью мешавшим ему полностью открывать рот и глаза; оторопевший, я
стоял и не решался взглянуть на это подобие карбункула746
, и мне показалось, что
было бы приличнее, если бы первым об этом заговорил он сам. Однако, будучи, как
видно, мужественным больным, он смеялся и не делал никаких намеков по дан­
ному поводу; я же боялся, что, не задав ему связанный с этим вопрос, покажусь
бессердечным, спросив же у него, что это такое, — бестактным. «А разве они не
тревожат вас реже в связи с возрастом?», — спросил он у меня, продолжая разговор
об удушьях. Я ему ответил, что нет. «Не может быть: у моей сестры они случаются
значительно реже, чем раньше», — сказал он мне категоричным тоном, будто мое
состояние не могло отличаться от состояния его сестры, а возраст представлялся
ему одним из тех лекарств, в отношении которых он не допускал, что они, принося
облегчение г­же де Гокур, могут не быть благотворными для меня. Когда ко мне
подошла г­жа де Камбремер­Легранден, у меня возникло чувство страха в связи с


192
Книга I. Текст
тем, что я могу показаться нечувствительным, если не выражу своего сожаления
по поводу того, что обнаружил на лице ее мужа, но тем не менее я не осмеливался
заговорить об этом первым. «Вы рады его видеть?» — спросила она меня. «А хо­
рошо ли он себя чувствует?» — неуверенно задал я ответный вопрос. «Слава Богу,
как вы видите, не плохо.» Она не замечала его болезни, которая заслоняла от меня
все остальное и была не чем иным, как одной из масок Времени, настолько медлен­
но надеваемой им на лицо маркиза и с такой постепенностью увеличивавшейся в
размерах, что его супруга ее не видела вообще. Когда г­н де Камбремер исчерпал
свои вопросы о моих удушьях, наступила моя очередь вполголоса осведомиться у
кого­нибудь, была ли еще жива мать маркиза. На самом деле сложности, возникаю­
щие при оценке прошедшего времени, связаны лишь с первым шагом. Сперва нам
очень трудно поверить в то, что прошло так много времени, а потом — в то, что
не прошло гораздо больше. Так, в голове не укладывается, что XIII век настолько
далек от нас, но затем отнюдь не легче поверить, что сейчас еще могут существо­
вать церкви XIII века, которых к тому же во Франции бесчисленное множество. На
протяжении нескольких мгновений во мне происходила внутренняя работа, обычно
требующая времени и совершаемая теми, кому трудно осознать, что тот, кого они
знали молодым, уже достиг шестидесятилетнего возраста, а через пятнадцать лет
еще труднее поверить, что он все еще жив и что ему никак не больше семидесяти
пяти. Я спросил у г­на де Камбремера, как поживает его мать. «Она по­прежнему
восхитительна», — сказал он мне, использовав при этом прилагательное, в отличие
от племен, где безжалостно обращаются со старыми родителями, применяющееся
в некоторых семьях к старикам, совершение которыми самых простых физических
действий — хорошо слышать, ходить пешком на мессу, сохранять бесчувственность
в дни траура — их детьми рассматривается как проявление исключительной нрав­
ственной красоты.
Другие, у кого лицо оставалось нетронутым, выглядели испытывавшими боль­
шие трудности при ходьбе; сперва можно было предположить, что у них болят ноги,
и лишь позже становилось понятно, что сама старость прицепила к их ногам свои
свинцовые подошвы. Иных же, как принца д’Агрижанта, она приукрашивала. На
смену прежнему длинному и худому мужчине, с тусклым взглядом и с волосами,
которые, казалось, всегда должны были оставаться рыжеватыми, в результате не­
коей метаморфозы, аналогичной той, что происходит с насекомыми, явился старик,
привычные для нас рыжие волосы на голове которого подобно изношенной ковро­
вой скатерти оказались заменены седыми. Его грудь обрела ранее не присущие ей
дородность, мощь и чуть ли не воинственность, что в обязательном порядке должно
было привести к разрушению той хрупкой хризалиды, которую я знал когда­то, а в
его глазах сквозило осознание собственной значимости, сообщая им прежде несвой­
ственную и обращенную ко всем доброжелательность. И поскольку, несмотря ни на
что, между нынешним могучим принцем и портретом, который берегла моя память,
сохранялось некоторое сходство, я восхищался той силой, с какой Время, осущест­
вляя творческое обновление живого существа, продолжало при этом с уважением
относиться как к его целостности, так и к законам жизни, сумев изменить весь декор
и использовать смелые контрасты при создании двух сменивших друг друга обликов
одного и того же персонажа. Дело в том, что многих из этих людей сразу же можно


17. «Бал голов»
193
было принять за их собственные, хотя и достаточно скверные портреты, которые
оказались собраны на выставке и в которых не способный добиться портретного
сходства недоброжелательный художник огрубил черты одного из портретируемых,
приглушил свежесть красок или лишил легкости фигуру другой, а взгляду придал
мрачность. Если же сравнивать нынешние изображения с теми, что хранились в
моей памяти, то представшие передо мной последними нравились мне явно мень­
ше. Подобно тому как, в ответ на просьбу друга выбрать лучшую из нескольких
фотографий, одну из них мы зачастую признаем плохой и отвергаем, так и каждому
из окружавших меня я хотел сказать, имея в виду его современный облик: «Нет, не
эта, вы здесь вышли хуже, чем в жизни, это совсем не вы». Правда, я не осмелил­
ся бы добавить: «Вместо вашего носа, красивого и прямого, здесь вам приделали
крючковатый нос вашего отца, какого я у вас никогда не замечал». В самом деле,
этот нос был одновременно и новым и сохранявшим наследственные черты. Короче
говоря, художник­Время «представил» все эти модели таким образом, что они были
узнаваемы, но не были похожи на оригинал, и вовсе не потому, что он им льстил, а
потому, что он их состарил. Но ведь работает этот художник очень медленно. Так, в
копии лица Одетты, чей едва намеченный эскиз я разглядел в лице Жильберты уже в
тот день, когда впервые встретился с Берготом747
, Время, уподобляясь художникам,
которые долгие годы хранят у себя собственное творение, лишь постепенно прибли­
жаясь к его завершению, наконец­то достигло изумительного сходства.
Если некоторые женщины, начав использовать румяна, тем самым признавали
наступление старости, то на лицах нескольких мужчин, за которыми, правда, ни­
когда прежде я ничего подобного не замечал, но которые казались мне значительно
изменившимися как раз с тех пор, когда, утратив надежду на возможность понра­
виться, прекращали их употреблять, она, наоборот, именно в силу их отсутствия и
обнаруживала себя. Среди них был и Легранден. Обесцвечивание его некогда ро­
зовых губ и щек, яркость которых я никогда не считал искусственной, придало его
лицу сероватый оттенок, но в то же время наделило его скульптурной четкостью
каменного изваяния, а его удлиненные и мрачные черты — сходством с чертами
каких­нибудь египетских богов. Да, богов, или даже, скорее, привидений. У него не
хватало смелости не только краситься, но и улыбаться, придавать живость своему
взгляду, изобретательно поддерживать беседу. Все удивлялись, видя его таким блед­
ным, подавленным, произносящим лишь отдельные слова, столь же незначитель­
ные, как и те, что произносят умершие люди, когда мы вызываем их дух. И возни­
кал вопрос: какая причина мешала ему быть живым, разговорчивым, обаятельным;
фактически о том же спрашивают себя оказавшиеся перед лишенным какой­либо
значимости «двойником» блестящего при жизни человека, когда спирит задает ему
вопросы, которые могли бы стать поводом для завораживающих слушателей отве­
тов. В итоге напрашивался вывод, что причиной подмены колоритного и живого Ле­
грандена его уменьшенным, бледным и мечтательным фантомом являлась старость.
В конечном итоге большинство из них я все­таки узнал, и не просто их нынеш­
них, но именно тех, какими они были некогда, — например, Ския, который изменил­
ся не больше, чем какой­нибудь засушенный цветок либо плод. Он являл собой не­
завершенную попытку подтвердить верность моих теорий, касающихся искусства.
Другие же, будучи светскими людьми, ни в коей мере не были простыми любителя­


194
Книга I. Текст
ми. Однако и в их случаях старость не принесла им зрелости, и хотя на их куколь­
ных личиках, обрамленных седыми волосами, уже появлялся первый ряд морщин,
они сохраняли жизнерадостность, характерную для восемнадцатилетнего возраста.
Это были не старые, а совершенно увядшие молодые люди восемнадцати лет. Дабы
стереть с их лиц следы жизненного увядания, достаточно было бы приложить не­
значительные усилия, а чтобы вернуть им молодость, смерти понадобилось бы не
больше стараний, чем для очистки портрета, который лишь из­за незначительного
загрязнения лишился своего прежнего блеска. Поэтому я и подумал о той иллюзии,
жертвами которой мы становимся, когда, слыша разговор о каком­нибудь знамени­
том старце, заранее начинаем верить в его доброту, справедливость, душевную мяг­
кость: ведь я понимал, что сорок лет назад они были ужасными молодыми людьми,
и сейчас не имелось никаких оснований полагать, что они не сохранили присущих
им тщеславия, двуличности, высокомерия и коварства.
Тем не менее, беседуя с некогда совершенно невыносимыми мужчинами и жен­
щинами, я, вопреки всему только что сказанному, был очень удивлен тем, что они
практически утратили свои недостатки, как будто сама жизнь, разочаровав их или
же, наоборот, удовлетворив их желания, избавила их от самодовольства и чувства
горечи. Выгодный брак, устраняющий необходимость вступать в борьбу или за­
ниматься хвастовством, женское влияние, постепенно приходящее осознание цен­
ностей, отличных от тех, в которые слепо верит легкомысленная молодежь, — все
это позволяло им внутренне расслабиться и продемонстрировать свои достоинства.
Как представляется, эти люди, старея, обретали иную индивидуальность, подобно
тем деревьям, про которые можно сказать, что осень, окрашивая их в иные цвета,
изменяет их сущность. В них и в самом деле заявляла о себе сама сущность ста­
рости, выступающая как нравственное явление. У других же она обнаруживалась,
скорее, как явление физическое и настолько новое, что некая особа (например, г­жа
д’Арпажон748) казалась мне одновременно знакомой и незнакомой. Незнакомой, по­
скольку в данный момент я не был способен даже предположить, что это была она,
и, отвечая на ее приветствие, не мог не заметить вопреки самому себе, каких уси­
лий стоило мне остановить свой выбор на одной из трех или четырех особ (среди
которых при этом не было г­жи д’Арпажон), дабы понять, кого это я приветствовал
с такой теплотой, которая, пожалуй, должна была бы вызвать у нее удивление, ибо,
колеблясь и опасаясь показаться слишком холодным в том случае, если бы речь шла
о моей близкой подруге, я компенсировал неуверенность своего взгляда теплотой
рукопожатия и улыбки. Но, с другой стороны, ее новая внешность не была мне не­
знакома. Ведь именно такими на протяжении всей моей жизни я часто видел по­
жилых и еще достаточно бодрых женщин, не подозревая при этом, что уже много
лет назад они могли бы походить на г­жу д’Арпажон. Ее внешность настолько от­
личалась от знакомой мне внешности маркизы, что можно было предположить, буд­
то она, подобно персонажу волшебной сказки, является существом, предстающим
перед нами сперва в образе молодой девушки, потом — толстой матроны, а затем —
в обличье трясущейся и скрюченной старухи. Она казалась неумелой пловчихой,
которая видит лишь находящийся от нее на большом расстоянии берег и с трудом
противостоит обрушивающимся на нее волнам времени. Однако постепенно, по
мере того как я всматривался в черты ее лица, утратившие четкость и напоминавшие


17. «Бал голов»
195
ослабевшую память, которая уже не способна удерживать образы прошлого, я сумел
обнаружить в них нечто, позволившее мне затеять некую игру, целью которой было
очищение ее щек от квадратов и шестиугольников, оставленных на них возрастом.
Впрочем, на женских щеках он оставляет отнюдь не всегда и не только различные
геометрические фигуры. Так, на щеках герцогини Германтской, все­таки сохранив­
ших узнаваемость и теперь своей структурой напоминавших нугу, я различал какие­
то серо­зеленые следы, крошечный розовый кусочек дробленой раковины, не под­
дающееся определению утолщение, меньше шарика омелы и не такое прозрачное,
как стеклянная бусинка749
.
Некоторые мужчины прихрамывали, и становилось ясно, что хромота эта не
была последствием автомобильной аварии, а что ее причиной стал первый инсульт
и, следовательно, они уже стояли, как принято говорить, одной ногой в могиле. Не­
которым женщинам, частично парализованным и будто бы находившимся в развер­
стых могилах, не удавалось высвободить платья, словно зацепившиеся за торчав­
шие в этих ямах каменные выступы: они не могли распрямиться и, опустив головы,
оставались согбенными — сведенными в дугу, напоминавшую ту, по которой они
сейчас двигались от жизни к смерти, перед тем как совершить завершающее па­
дение. И не было никаких сил, которые помогли бы противостоять их движению
по увлекавшей их параболе; когда же они пытались встать, их охватывала дрожь, а
пальцы уже не могли ничего удержать.
У некоторых даже волосы не поседели. Так, я узнал старого камердинера принца
Германтского, когда тот подошел сказать пару слов своему хозяину. Жесткие воло­
сы, топорщившиеся как на его щеках, так и на черепе, оставались рыжими с розо­
ватым оттенком; а ведь его никак нельзя было заподозрить в том, что он, подобно
герцогине Германтской, их подкрашивает. Однако от этого он не выглядел менее
старым. Просто возникало ощущение, что и среди людей, как в растительном цар­
стве, встречаются мхи, лишайники и другие виды, не меняющиеся с приближением
зимы.
На самом деле все эти изменения носили атавистический характер, и семья —
а порой даже, особенно у евреев, раса — препятствовала развитию того, мимо чего
проходило время. Впрочем, следовало ли говорить о том, что эти особенности отми­
рают? Все­таки я всегда, в каждый конкретный отрезок времени, индивидуальность
нашу рассматривал как некий полип, глаз которого, представляющий собой орган
независимый, хотя и ассоциированный со всем организмом в целом, при попадании
в него пылинки начинает моргать, притом что разум не дает ему соответствующей
команды; более того, когда кишечник с укрывшимся в нем паразитом оказывается
зараженным, разум в этом участия не принимает, и то же самое касается души, в
течение всей жизни выступающей в виде последовательности моих «я», пребываю­
щих рядом друг с другом, но друг от друга отстоящих, по очереди умирающих или
даже друг друга подменяющих — как те, что с наступлением вечера сменяли друг
друга в Комбре. И я понимал, что эти нравственные клеточки, которые, собственно,
и составляют живое существо, живут дольше него самого. Я наблюдал за тем, как в
Сен­Лу перешли и пороки и мужество Германтов, как проявлялись в нем странные
и на короткое время заявлявшие о себе недостатки — такие, как семитизм Суана. Я
имел возможность наблюдать его и у Блока. Несколько лет назад он потерял своего


196
Книга I. Текст
отца, и когда, сразу же после этого, я ему написал, он сперва не мог мне ответить,
ибо не только глубокие родственные чувства, столь часто характерные для евреев,
но и мысль о том, что его отец был человеком, возвышавшимся над всеми остальны­
ми, придавала его сыновней любви форму культа. Он не смог перенести эту потерю
и вынужден был почти год провести в санатории. Его ответ на мои соболезнования
был одновременно глубоко прочувствованным и чуть ли не высокомерным, посколь­
ку, по его оценке, в силу моей близости к этому выдающемуся человеку, чей экипаж
с парной упряжкой он охотно передал бы в какой­нибудь исторический музей, я
представлял собой объект зависти. И теперь то же негодование, которое побуждало
сидевшего за своим семейным столом г­на Блока выступать против г­на Ниссэна
Бернара, побуждало Блока выступать против своего тестя. Сидя за столом, он по­
зволял себе такие же выпады против него. Слушая разговоры как Котара и Бришо,
так и многих других, я понимал, что подобно тому как с помощью культуры и моды
какое­то единственное в своем роде волнообразное движение распространяет по
всем направлениям окружающего нас пространства одну и ту же манеру говорить и
думать, так же и огромные валы, во все времена зарождающиеся в глубинах веков,
у сменяющих друг друга поколений вызывают все те же приступы негодования, те
же чувства грусти, те же проявления отваги, те же припадки безумия, причем — как
то происходит с тенями на висящих друг за другом экранах — каждая многократно
повторенная часть одной из перечисленных серий явлений предполагает воспроиз­
ведение некоей сцены, идентичной той — хотя зачастую и более значительной, чем
она, — в которой представлены такого же рода столкновения Блока с его тестем,
г­на Блока­отца с г­ном Ниссэном Бернаром и еще многих других, кого я совсем
не знал.
Некоторые лица, укрытые капюшоном750 седых волос, уже утратили подвиж­
ность, а плотно сомкнутые веки указывали на тех, кто стояли на пороге смерти,
и казалось, что их губы, пребывающие в постоянном движении, напоминающем
дрожь, которая охватывает агонизирующего человека, бормочут молитву. Для того
чтобы сохраняющее прежние очертания лицо выглядело другим, хватило бы замены
черных или белокурых волос седыми. Как хорошо известно театральным костю­
мерам, чтобы значительно преобразить кого­либо, сделать его неузнаваемым, до­
статочно одного лишь напудренного парика. Лицо молодого графа ***, которого я
увидел в ложе г­жи де Камбремер, бывшего еще лейтенантом в тот день, когда г­жа
де Германт вместе со своей кузиной сидела в бенуаре, сохраняло идеальные черты,
ставшие даже еще более правильными, и их неподвижность, физиологически об­
условленная артериосклерозом, усиливала бесстрастную правильность лица этого
денди и придавала его чертам особую четкость, в силу их обездвиженности про­
изводившую впечатление чуть ли не гримасы, что напоминало этюды Мантеньи751
или Микеланджело. Некогда отмеченное живым румянцем, оно сейчас отличалось
торжественной бледностью; серебряные волосы, легкая полнота, благородство
дожа, усталость, имевшая вид сонливости, — все это вместе взятое способствовало
возникновению у видевших его совершенно нового впечатления, в котором присут­
ствовало пророчество о неизбежном величии. Замена его прямоугольной белокурой
бороды таким же прямоугольником бороды седой столь радикально изменила его,
что, когда я заметил у знакомого мне когда­то младшего лейтенанта пять галунов,


17. «Бал голов»
197
моей первой мыслью было поздравить его не с производством в полковники, а с
тем, что он столь замечательно выглядел полковником, поскольку казалось, что в
его переодевании были использованы и униформа, и грустный и значительный вид
старшего офицера, каковым был его отец. Будь это кто­нибудь другой, замена бело­
курой бороды седой — при условии что лицо оставалось бы подвижным, улыбаю­
щимся и молодым — сохранила бы его сходство с прежним, сделав его лишь более
румяным и воинственным и усилив блеск в глазах, что придало бы остававшемуся
молодым светскому человеку вид вдохновенного пророка.
Трансформации, вызванные — прежде всего у женщин — поседевшими воло­
сами и изменениями некоторых элементов внешности, с меньшей силой врезались
бы мне в память, если бы ограничивались способными пленять взгляд изменения­
ми цветовой гаммы; однако наиболее сильное беспокойство разума вызывает пре­
вращение личности. Действительно, суметь «узнать» кого­нибудь и, более того, не
сумев узнать, идентифицировать его, — это значит мыслить две взаимно противо­
положные вещи, называя их одним словом; это значит допускать, что того, кто был
здесь, того существа, которое мы помним, больше нет, а то, которое есть, нам не
знакомо; это значит, что необходимо думать о тайне, почти столь же волнующей, как
и тайна смерти, и, в конечном итоге, выступающей в качестве введения в послед­
нюю и ее же провозвестницы. Ибо мне было известно, о чем пытались сказать эти
изменения и что они предваряли. Поэтому­то седина волос в соединении со столь­
кими изменениями иного рода, происходившими с женщинами, производила такое
сильное впечатление. Мне назвали имя, и я, пораженный, принялся размышлять о
том, что оно одновременно принадлежало и вальсирующей блондинке, с которой я
некогда был знаком, и проходившей мимо меня грузной даме с седыми волосами и
тяжелой поступью. Вместе с розоватым оттенком кожи это имя, вероятно, было тем
немногим, что оставалось общего между этими двумя женщинами — одной, живу­
щей в моих воспоминаниях, и другой, встреченной на утреннике у Германтов, — ко­
торые в большей степени отличались друг от друга, чем инженю и принадлежащая к
высшему свету старая дама из какой­нибудь театральной постановки. Для того что­
бы жизни удалось наделить вальсирующую женщину столь огромным телом; чтобы
она сумела, словно подчинившись отбивающему такт метроному, сделать настолько
медленными ее затрудненные движения; чтобы, сохранив, быть может, единствен­
ное, что оставалось у них общего, — щеки, ставшие, конечно, более полными, но,
как и в молодости, покрытые красными пятнами, — и превратить невесомую блон­
динку в этого старого пузатого маршала, ей пришлось произвести больше разруше­
ний и перестроек, чем потребовалось бы для замены шпиля куполом; а при мысли о
том, что вся эта работа была осуществлена не над инертной материей, но над живой
плотью, чьих изменений мы практически не ощущаем, разительное отличие увиден­
ного мной существа от еще жившего в моих воспоминаниях стало причиной силь­
нейшего потрясения, которое оттеснило последние в столь отдаленное прошлое, что
они стали почти неправдоподобными. Было крайне трудно свести внешности этих
двух женщин воедино и называть их в мыслях одним именем; почти в той же степе­
ни, в какой трудно представить себе, что умерший человек когда­то жил или что тот,
кто был жив, сегодня уже мертв, трудно было бы постичь — и трудность эта того
же рода (ибо уничтожение молодости и разрушение полной сил и легкости в дви­


198
Книга I. Текст
жениях личности — это уже первый знак небытия), — что та, которая была моло­
дой, теперь стара, притом что, как представляется, внешность этой старухи, будучи
противопоставлена внешности молодой женщины, столь решительно отрицает ее,
что всплывающие в сознании друг за другом образы старухи, молодой женщины, а
потом опять старухи могут показаться сновидением; и если бы у нас не было точных
данных об общности имени и свидетельств уверенных в своей правоте друзей, един­
ственную видимость правдоподобия которым придает роза, некогда туго вплетенная
в золотые пряди волос, а теперь предстающая перед нами присыпанной снегом, то
никогда нельзя было бы подумать, что эта женщина когда­то могла быть той, что ее
плоть — это она сама, то есть та женщина не скрывается где­то еще, а лишь благо­
даря замысловатым манипуляциям времени стала этой; иначе говоря, это все та же
плоть, не покинувшая прежнего тела.
Впрочем, степень белизны волос в целом представлялась мне показателем содер­
жательности прожитого времени, подобно тому как высота неких горных вершин,
пусть даже находящихся, как нам кажется, на одном уровне с другими, определяется
белизной покрывающего их снега. Тем не менее это суждение было справедливым
не для всех, особенно когда речь шла о женщинах. Так, если раньше волосы прин­
цессы Германтской были серыми и блестящими, будто из шелка, и казалось, что ее
выпуклый лоб обрамляют пряди из серебра, то, становясь седыми, они обретали
вид тусклых клочков шерсти и пакли и казались грязно­серыми, как испачканный и
утративший свой блеск снег.
Эти белокурые танцовщицы вместе с седыми париками обретали зачастую не
только дружбу герцогинь, с которыми прежде вообще не были знакомы. Если рань­
ше они только и делали, что танцевали, то теперь искусство будто осенило их своей
благодатью. И подобно тому как знаменитые дамы XVII века приобщались к рели­
гии, современные жили в квартирах, увешанных живописью кубистов, а какой­ни ­
будь кубистский художник работал только для них; они же, в свою очередь, жили
только ради него. Что касается стариков, чьи черты изменились, то они тем не менее
старались сохранить в неизменном состоянии одно из тех постоянно ускользающих
выражений лица, которые обычно возникают на какую­то долю секунды в момент
позирования и с помощью которых пытаются либо извлечь пользу из благоприятно
сложившихся внешних обстоятельств, либо смягчить какой­либо недостаток; поэто­
му у стариков и был такой вид, будто они навсегда превратились в не доступные для
изменений моментальные снимки самих себя.
Все эти люди потратили столько времени на то, чтобы облачиться в свой ма­
скарадный костюм, что в большинстве случаев последний уже не привлекал вни­
мания живших вместе с ними. Часто им даже предоставлялась отсрочка, и тогда
они могли довольно долго оставаться самими собой. Однако в таком случае отло­
женное переодевание совершалось гораздо быстрее; впрочем, в любом случае оно
было неизбежным. Так, я никогда не находил никакого сходства между г­жой Х и ее
матерью, которую знал только старой и которая напоминала низенького растолстев­
шего турка. При этом г­жу Х я всегда, на протяжении длительного времени, знал
очаровательной, стройной, и она действительно оставалась такой, но, как видно,
слишком долго, поскольку, подобно даме, что должна была, прежде чем наступит
ночь, не забыть надеть костюм турчанки, сделать это она опоздала, и поэтому все


17. «Бал голов»
199
произошло предельно стремительно, чуть ли не за одно мгновенье: она растолстела
и старательно воспроизвела внешность старой турчанки, некогда уже выбранную
для себя ее матерью.
Здесь находились люди, с чьими родителями я был знаком, но при этом никогда
не задумывался о том, что у них могли быть общие черты; так, восхищаясь старым
седовласым отшельником, каким стал Легранден, я сразу же — и могу сказать, испы­
тав от этого некое удовлетворение зоолога, — обнаружил в особенностях строения
его щек то, что отличало щеки его молодого племянника, Леонора де Камбремера,
который в то же время ни в коей мере не был похож на него внешне; к этой первой
общей черте я добавил другую, которой не замечал у Леонора де Камбремера, потом
еще и еще, но ни одна из них не относилась к тем, что обычно возникали как бы из
целостного восприятия его молодости; тем самым вскоре сложилась некая карика­
тура, более правдивая и обладавшая большей содержательностью, чем если бы ее
отличало буквальное сходство: теперь его дядя напоминал мне молодого Камбреме­
ра, преобразившегося забавы ради в старца, каковым на самом деле он еще только
станет когда­нибудь, и проделавшего это настолько успешно, что более разговор не
ограничивался обсуждением того, кем стали те, кто были молодыми в прошлом, но
затрагивал также вопрос о том, кем станут сегодняшние молодые, что существенно
усиливало мое ощущение времени.
Утрачивая черты, которые являются следами если и не молодости, то, по крайней
мере, красоты, женщины пытались понять, нельзя ли, сохранив прежнее лицо, об­
рести иную красоту? И тогда они изменяли если и не композиционный центр своего
лица, то, как минимум, исходную точку отсчета, организуя вокруг нее отдельные его
черты и придавая ему тем самым иной характер; таким образом, в пятьдесят лет они
закладывали основы нового типа красоты, подобно тому как кто­то на склоне лет
начинает изучать новое ремесло или как на земле, на которой уже не может расти
виноград, принимаются выращивать свеклу. А уже из этих новых черт произрастала
новая молодость. К такого рода трансформациям не могли приспосабливаться лишь
либо слишком красивые, либо слишком уродливые женщины. Первые, напоминав­
шие мраморные изваяния, в очертаниях которых уже ничего нельзя изменять, со
временем, тоже как статуи, рассыпáлись. Вторые же, лица которых были отмечены
каким­то уродством, имели даже некоторое преимущество перед красавицами. Пре­
жде всего, они были единственными, кого сразу же узнавали. Было хорошо извест­
но, что в Париже нет двух одинаковых ртов, и на этом утреннике, где я не узнавал
никого, именно рот позволял мне догадываться о том, кем же была его обладатель­
ница. Кроме того, они не выглядели постаревшими. В старости есть нечто глубоко
человеческое, а они были чудовищами и казались не более «изменившимися», чем
киты752
.
И все­таки некоторые мужчины и женщины не выглядели постаревшими, их фи­
гуры оставались достаточно стройными, а лица — довольно молодыми. Но когда вы,
намереваясь поговорить с ними, оказывались вблизи от этих лиц, казалось бы отли­
чавшихся гладкой кожей и четкими очертаниями, вы видели их совершенно други­
ми; нечто подобное происходит при разглядывании под микроскопом среза какого­
нибудь растения, капли воды или крови. Я тогда начинал различать на коже, которую
считал гладкой, множественные жировые образования, вызывавшие у меня отвра­


200
Книга I. Текст
щение. Черты лица также не могли сопротивляться подобному приближению. При
ближайшем рассмотрении контуры носа оказывались неровными, волнообразными,
а сам он, как и вся остальная часть лица, был покрыт такими же шариками жировых
отложений; становились видны припухлости, окружавшие глаза и уничтожавшие то
сходство лица нынешнего с лицом прежним, которое, как сперва казалось, удалось
обнаружить вновь. Таким образом, если говорить о гостях, то они были похожи на
молодых лишь издали; пропорционально же увеличению масштабов их лиц и благо­
даря возможности разноаспектного наблюдения за ними их возраст увеличивался,
и зависел он от наблюдателя, который должен был разместиться особенно удачно,
дабы, рассматривая эти лица, лишь издалека бросать на них взгляды, способные
уменьшать предмет рассмотрения, как то делает стекло, которое оптик выбрал для
человека дальнозоркого; старость этих лиц, подобно количеству инфузорий, обна­
руженных в капле воды, не столько являлась результатом воздействия прошедших
лет, сколько была обусловлена позицией наблюдателя и степенью их увеличения
при рассмотрении.
Здесь же я встретил одного из моих старых товарищей, с которым когда­то ви­
делся почти ежедневно на протяжении десяти лет. Нам предложили вновь предста­
виться друг другу. И когда я подошел к нему, он произнес хорошо знакомым мне
голосом: «Это действительно большая радость для меня — после стольких лет!».
А какой неожиданностью это было для меня! Мне казалось, что его голос раздается
из какого­нибудь усовершенствованного фонографа, поскольку, хотя это и был голос
моего друга, исходил он из седеющего господина, которого я не знал, и мне сразу же
стало казаться, что все это было лишь искусственно подстроено с помощью какого­
то механического приспособления и что голосом моего товарища наделили какого­
то толстого старика. Тем не менее я знал, что это был он, а человек, представивший
нас друг другу после столь долгого перерыва, ничем не был похож на мистифика­
тора. Мой товарищ объявил мне, что я ничуть не изменился, из чего я понял, что
и себя он не считает изменившимся. После этого я решил присмотреться к нему
получше. В целом, если исключить то, что он так располнел, у него сохранилось
немало прежних черт. И тем не менее до меня не доходило, что это был он. Тогда
я попытался оживить свои воспоминания. В молодости глаза у него были голубые,
всегда смеющиеся и подвижные, как казалось, ищущие нечто такое, мыслей о чем у
меня даже не возникало и что должно было бы вызывать некий отвлеченный инте­
рес, — вне всяких сомнений, это была некая истина, постоянно сопровождаемая его
неуверенностью, своеобразной ребячливостью и неназойливо уважительным отно­
шением ко всем друзьям семьи. Однако, когда он стал влиятельным, перспективным
и деспотичным политиком, его голубые глаза — впрочем, так и не нашедшие того,
что искали, — утратили свою подвижность, чем они были обязаны его острому753
взгляду, исходившему из­под нахмуренных бровей. В связи с этим выражение ве­
селости, непринужденности и наивности заменило выражение хитрости и скрыт­
ности. Теперь мне и в самом деле казалось, что это кто­то другой; но вдруг в ответ
на что­то, сказанное мной, я услышал его смех — тот безудержный прежний смех,
который постоянно сопровождала оживленная подвижность его взгляда. Меломаны
полагают, что музыка композитора Z, будучи оркестрованной Х­ом, становится со­
вершенно иной. Но обыватель не разбирается в таких тонкостях. Однако безудерж­


17. «Бал голов»
201
ный смех ребенка, подавляемый острым взглядом голубых глаз, который напоминал
старательно, хотя и немного неровно отточенный голубой карандаш, — это нечто
большее, чем различия в оркестровке. Смех прекратился, и подобно тому как Улисс
в «Одиссее» бросается к своей умершей матери754
, как спирит тщетно пытается по­
лучить у явившегося духа ответ, который позволил бы идентифицировать того, или
как посетитель выставки электрических устройств755 не может поверить, что голос,
в неизменном виде воспроизведенный фонографом, действительно принадлежит
особе, произнесшей несколько произвольно подобранных слов, так и я, как ни ста­
рался, не смог признать в этом человеке своего друга.
При этом следует сделать оговорку по поводу того, что течение времени может
восприниматься разными людьми как имеющее тенденцию либо к ускорению, либо
к замедлению. Так, четыре или пять лет назад я случайно встретил на улице ви­
контессу де Сен­Фиакр (невестку одной из подруг Германтов). Казалось, ее скуль­
птурные черты обеспечивали ей вечную юность. Впрочем, тогда она еще была мо­
лодой. Теперь же, несмотря на все ее улыбки и приветствия, я не мог признать ее в
той даме, чьи черты были настолько искажены, что восстановить контуры ее лица
было просто невозможно. И происходило это потому, что уже три года она употре­
бляла кокаин и другие наркотики756
. Взгляд ее глаз, с обрамлявшей их чернотой,
казался чуть ли не безумным. Ее рот застыл в странной гримасе. Уже несколько
месяцев она не покидала своей постели либо шезлонга и, как мне сказали, вышла
из дому лишь ради нынешнего праздника. Таким образом обнаруживается, что в
распоряжении Времени имеются скорые поезда специального назначения, которые
способны очень быстро доставлять людей в зону преждевременной старости. Но по
параллельному пути почти с такой же скоростью циркулируют поезда, движущиеся
в обратном направлении. Г­на де Курживо из­за его моложавого вида я, например,
принял за его сына (ему должно было быть больше пятидесяти, но выглядел он мо­
ложе, чем в тридцать). Он нашел толкового врача, отказался от алкоголя и соли, воз­
вратился в свой третий десяток и, как мне показалось в тот день, еще даже не достиг
его окончания. Правда, в то самое утро ему подстригли волосы. В то же время на
утреннике был один господин, которого, даже когда мне назвали его имя, я не смог
узнать, и поскольку, как мне показалось, он не имел никакого отношения к тому,
кого я не только когда­то знал, но с кем я несколько лет назад вновь встретился, я
подумал, что это какой­нибудь его однофамилец. И все же это был именно он, только
поседевший и располневший; однако он сбрил свои усы, и этого было достаточно,
чтобы он утратил свою индивидуальность.
Любопытная вещь: мне представилось, что феномен старения в своих модаль­
ностях обусловлен некими привычками общественного плана. Так, некоторые вель­
можи, вечно облаченные в одежду из самого простого альпага и носившие старые
соломенные шляпы, которые не позволил бы себе надеть даже мелкий буржуа, ста­
рели точно так же, как и садовники или крестьяне, среди которых они жили. Их
щеки покрывали коричневые пятна, а лица желтели и темнели, как страницы какой­
нибудь книги.
Подумал я также о тех, кого здесь не было, поскольку прийти они уже не могли,
а их секретари, пытаясь создать иллюзию того, что жизни этих больных людей про­
должаются, в своих телеграммах, которые время от времени передавали принцессе,


202
Книга I. Текст
извинялись за них, годами умиравших, не встававших уже с постелей и не двигав­
шихся; даже находясь среди легкомысленных, но добросовестных посетителей, при­
влеченных любопытством туристов или подгоняемых доверчивостью паломников;
они лежали с закрытыми глазами, перебирая свои четки, откидывая покрывала, уже
выполнявшие роль погребальных, и напоминали телá757
, превращенные болезнью в
распростертые на собственных могилах скелеты, которые были изваяны из потеряв­
шей гибкость и белой, как мрамор, плоти.
Женщины стремились не утратить то, что было наиболее индивидуального в их
очаровании, однако зачастую обновленная субстанция, формировавшая их тепереш­
ние лица, этому уже не соответствовала. На фоне размышлений о тех временны
́
х
отрезках, которые должны были пройти, прежде чем в геологии лица могла совер­
шиться подобная революция, страшно было смотреть на результаты эрозии, пора­
зившей кожу вокруг носа, и на подкожные образования, возникшие на щеках и об­
рамлявшие лицо своей уплотненной и бесчувственной массой.
Разумеется, некоторые женщины были все еще достаточно узнаваемы, а их лица
оставались почти такими же, что и раньше; они, словно для того чтобы пребывать в
гармонии с наступившим в их жизни сезоном, только прикрывали головы седеющи­
ми волосами, которые стали их осенним украшением. Но превращение, происшед­
шее с остальными, как с женщинами, так и с мужчинами, было настолько значитель­
ным, а установление их тождественности — например, черноволосого жуира, чей
образ сохранился в воспоминаниях, старому монаху, оказавшемуся у вас перед гла­
зами, — до такой степени затруднено, что эти сказочные трансформации заставляли
вспоминать даже не о мастерстве актера, а об искусстве каких­нибудь величайших
мимов, типичным представителем которых остается Фреголи758
. Пожилая женщина
испытывала сильное желание заплакать, понимая, что излучение ее непостижимой
и грустной улыбки, бывшей причиной ее очарования, уже не было способно кос­
нуться поверхности гипсовой маски, самóй старостью надетой на ее лицо. А по­
том, внезапно утратив надежду нравиться и сочтя более разумным смириться, она
стала пользоваться ею уже в качестве маски театральной, для того чтобы вызвать
смех! Однако почти все женщины не допускали прекращения борьбы с возрастом
и, пытаясь сохранить на своем лице остатки угасающего света, направляли его, как
зеркало, на красоту, слабевшую подобно заходящему солнцу, чьи последние лучи
им страстно хотелось удержать. Дабы преуспеть в этом, некоторые из них пытались
разгладить и растянуть поверхностность, покрываемую белилами, отказываясь от
пикантности несущих в себе некую угрозу ямочек и от своенравия обреченной и
уже наполовину обезоруженной улыбки; в то же время другие, видевшие, что красо­
та исчезла окончательно, и принужденные спасаться, призывая на помощь особую
выразительность, подобно тому как потерю голоса пытаются компенсировать ка­
чеством дикции, из последних сил цеплялись за капризную гримасу, прищуренные
глаза, затуманенный взгляд, а иногда за улыбку, которая придавала им плачущий
вид по причине нескоординированных сокращений ставших непослушными мышц.
Впрочем, на примере даже тех мужчин, внешность которых подверглась лишь
небольшому изменению — у них всего­навсего поседели усы и т. п ., — чувство­
валось, что происшедшее изменение не было исключительно материальным. Все
происходило, как если бы мы смотрели на них сквозь облако пара, обладающего


17. «Бал голов»
203
свойством красителя, или сквозь раскрашенное стекло, изменявшее их лица, но пре­
жде всего добавлявшее в них выражение беспокойства и показывавшее, что то, что
позволяло нам видеть «величие природы», на самом деле пребывало очень далеко от
нас, в отдалении — по правде сказать, отличавшемся от отдаленности в простран­
стве, — находясь в глубине которого, будто на другом берегу, мы понимали, что им
было столь же трудно узнать нас, что и нам их. Возможно, только г­жа де Форшвиль,
будто накачанная какой­то жидкостью — неким подобием парафина, который на­
тягивает кожу и препятствует ее изменениям, — по­прежнему имела вид кокотки,
безвозвратно превращенной «в чучело».
«Вы принимаете меня за мою маму», — сказала мне Жильберта. Что было прав­
дой. Впрочем, все это выглядело достаточно мило: ведь мы исходим из того, что
люди остались теми же, но обнаруживаем, что они постарели. Если мы считаем,
что они уже старые, то при новой встрече приходим к выводу, что они не в таком
уж и плохом состоянии. Однако в случае с Одеттой дело заключалось не только в
этом: если мы, зная ее возраст, ожидали увидеть старую женщину, то ее внешность
в большей степени казалась неправдоподобным вызовом законам хронологии, чем
возможность сохранения радия — законам природы. Коль скоро я не узнал ее с са­
мого начала, то произошло это не потому, что она изменилась, а именно по причине
отсутствия в ней изменений. После того как за протекший час мне удалось осознать,
что время наделяет живых существ некоторой новизной и что для обнаружения их
такими, какими я их знавал раньше, нужно выполнить операцию вычитания, я на­
чал производить поспешные подсчеты и прибавлял прежней Одетте количество лет,
прошедшее с тех пор; в результате возникло представление о женщине, которая,
как мне казалось, не могла быть той, что находилась перед моими глазами, и невоз­
можно это было именно потому, что она была подобна прежней Одетте. Какую же
роль в этом играли румяна и притирания? Со своей совершенно плоской прической
из золотых волос — немного напоминавшей чуть растрепанный шиньон большой
механической куклы с удивленным и неподвижным кукольным же личиком, — на
которые была водружена соломенная и столь же плоская шляпка, она выглядела
воплощением Выставки 1878 г.
759
(нет сомнений, что в случае ее присутствия на
ней и особенно если бы ей тогда было столько лет, сколько сейчас, она могла бы
претендовать на признание себя самым невероятным из всех демонстрируемых там
чудес), которой предстояло продекламировать стишок на каком­нибудь представле­
нии, приуроченном к концу года; причем таким воплощением Выставки 1878 г. была
еще молодая женщина760
.
Адресуя дамам свою трудноуловимую и бесстрастную улыбку, мимо нас прошел
министр добуланжистской эпохи761
, ныне вновь занявший тот же пост, но все еще
связанный тысячью пут с прошлым, похожий на маленькое привидение, ведомое
невидимой рукой, ставший как будто еще ниже, изменившийся в своей сущности
и производивший впечатление уменьшенной копии самого себя, изготовленной из
пемзы. Этот бывший председатель Совета, на удивление хорошо принятый в пред­
местье Сен­Жермен, когда­то подвергался судебному преследованию, будучи нена­
видим как светским обществом, так и народом. Однако в результате обновления не
только состава как одного, так и другого, но и страстей и даже воспоминаний ныне
здравствующих индивидов его больше никто не знал — и он был почитаем762
. По­


204
Книга I. Текст
этому не существует столь значительного унижения, с которым не следовало бы
с достаточной легкостью смириться, зная, что все наши погребенные во времени
ошибки через несколько лет превратятся в не различимый глазом прах, над которым
будет смеяться улыбающаяся и цветущая в своей безмятежности природа. Индивид,
на короткий период подвергшийся порче, благодаря уравновешивающей игре вре­
мени окажется зажатым между двумя новыми социальными слоями, которые будут
испытывать по отношению к нему лишь почтение и восхищение, в то время как он
станет к ним относиться с пренебрежением. Однако такая работа может быть дове­
рена только времени; поэтому его, обуреваемого различного рода неприятностями,
не может утешить ничего, так как он понимает, что молодая молочница из дома на­
против слышала, как толпа, грозившая ему кулаками, когда его сажали в «черный
ворон», кричала в его адрес: «взяточник»763; что та самая молодая молочница не
способна воспринимать вещи в их временнóм развитии и остается в неведении по
поводу того, что люди, превозносимые в утренней газете, когда­то были лишены
уважения; что того человека, которому в данный момент грозит тюрьма и который,
возможно, думая об этой молодой молочнице, не сможет найти слов, выражающих
смирение и позволяющих ему снискать ее сочувствие, в один прекрасный день бу­
дет чествовать пресса, а герцогини бросятся искать встречи с ним. Похожим об­
разом время отодвигает в прошлое и семейные ссоры. Например, у принцессы Гер­
мантской можно было встретить некую супружескую чету, у составлявших которую
мужа и жены были дядья, ныне покойные; так они не удовольствовались обменом
пощечинами, и один из них, дабы по возможности сильнее унизить второго, по­
слал к нему в качестве секундантов своего консьержа и метрдотеля, показав тем
самым, что тот был недостаточно хорош для приглашения на эти роли людей свет­
ских. Однако ныне подобные истории дремали на страницах газет тридцатилетней
давности, и теперь уже никто больше о них не знал. В результате залитый светом, за­
бытый и цветущий салон принцессы Германтской напоминал безмятежное кладби­
ще. Время не только оказывало разрушительное воздействие на людей старых, но и
делало возможным как их существование в настоящем, так и возникновение новых
сообществ.
Возвращаясь к упоминавшемуся политику, следует заметить, что несмотря на
происшедшие с ним изменения физического плана — причем не менее глубокие,
чем изменения, коснувшиеся тех нравственных идей, которые он теперь пробуждал
в публике, — или, говоря кратко, несмотря на то что с тех пор, как он был председа­
телем Совета, прошло немало лет, он вошел в состав нового кабинета, глава которо­
го вручил ему один из министерских портфелей, что немного напомнило ситуацию,
когда руководители театра поручают какую­нибудь роль одной из своих старых под­
руг, уже давно отошедшей от дел, именно ее, а не молодых актрис считая в большей
степени способной проникнуть в тонкости поручаемой ей роли, — впрочем, они
осведомлены и о ее сложном финансовом положении, — и в свои почти восемьдесят
лет она продолжает демонстрировать на публике свой талант, на который практи­
чески не повлияла продолжительность ее жизни, констатация чего, имевшая место
всего за несколько дней до ее смерти, поразила всех.
То же, что касалось г­жи де Форшвиль, наоборот, выглядело до такой степени фан­
тастическим, что здесь даже нельзя было сказать, что она помолодела; скорее, если


17. «Бал голов»
205
принимать во внимание украшавшие ее карминные и рыжеватые цвета, она просто
вновь расцвела. Сегодня на какой­нибудь выставке растений она могла бы быть чем­
то бóльшим, чем воплощением Всемирной выставки 1878 г., а именно — ее глав­
ной достопримечательностью и гвоздем всей программы. На мой взгляд, ее внеш­
ность говорила скорее не «Я — Выставка 1878 г.», но «Я — Аллея акаций 1892 г.»
764
И казалось, что она и сейчас могла бы ее представлять. Впрочем, именно потому,
что она не изменилась, не было похоже, что она жила. Она производила впечатле­
ние стерилизованной розы. Я поздоровался с ней, и она, как ученик, надеющийся
найти ответ на лице своего экзаменатора — хотя его гораздо легче было бы поис­
кать в собственной голове, — некоторое время пыталась прочесть мое имя у меня
на лице. Я назвал себя, и после того, как мое заколдованное имя было произнесено,
благодаря чему я вроде бы перестал походить на земляничника или кенгуру, чем я,
без всякого сомнения, был обязан своему возрасту, она тотчас же узнала меня и при­
нялась говорить со мной совершенно необыкновенным голосом, очаровывавшим
людей, которые аплодировали ей в маленьких театриках, а будучи приглашены ото­
бедать с ней «в городе», на протяжении всей беседы сколько их душе было угодно
ловили каждое ее слово. Этот голос оставался прежним — бескорыстно теплым,
завораживающим и с едва заметным английским акцентом. В то же время, подобно
ее глазам, казалось, смотревшим на меня с далекого берега, он был грустен и, по­
добно голосам мертвецов из «Одиссеи», чуть ли не молил о чем­то. Одетта еще
могла бы выступать на сцене. Я сделал ей комплимент по поводу ее молодости. Она
мне ответила: «Вы очень любезны, my dear, спасибо!», и поскольку ей трудно было
удержаться от того, чтобы не придать своему чувству, пусть даже самому искренне­
му, особо выразительную окраску, которую она считала проявлением элегантности,
она повторила несколько раз: «Огромное спасибо, огромное спасибо». Однако мне,
некогда проделывавшему долгий путь, ради того чтобы увидеть ее в Лесу765
,ав
свое первое пребывание у нее воспринимавшему звуки, лившиеся из ее уст, как не­
кое сокровище, минуты, проведенные около нее сейчас, показались бесконечными
из­за невозможности придумать, о чем с ней говорить, — и я удалился, сказав себе,
что слова Жильберты «вы приняли меня за мою маму» оказались не столько верны,
сколько приятны для ее дочери.
Впрочем, проявление фамильных черт, до сих пор остававшихся невидимыми,
подобно тем элементам зерна, что находятся внутри него самого и момент выхода
которых наружу предугадать невозможно, наблюдалось не только на ее лице. Так, к
пятидесяти годам солидная материнская горбинка радикальным образом изменяла
форму до тех пор правильного и прямого носа той или иной женщины. Цвет кожи
другой дамы, дочери банкира, прежде напоминавший своей свежестью цвет кожи
какой­нибудь садовницы, обретал рыжевато­медный оттенок, будто отражая блеск
золота, в немалых количествах прошедшего через руки ее отца. Некоторые люди
даже становились похожими на свой квартал, как бы неся на себе отблески улицы
Аркад, проспекта дю Буа, улицы Елисейские поля. Но чаще всего они воспроизво­
дили черты своих родителей.
Увы, она766 не могла всегда оставаться такой. Менее чем через три года мне до­
велось увидеть ее на одном вечере, устроенном Жильбертой, и она была не то что­
бы впавшей в детство, но уже несколько расплывшейся, утратившей способность


206
Книга I. Текст
скрывать под неподвижной маской то, о чем она думала, — правда, полагать, что
она думала, было бы некоторым преувеличением — то, что она переживала, пока­
чивая головой, плотно сжав губы, подергивая плечами по поводу всего, что произ­
водило на нее впечатление, как то делал бы какой­нибудь пьяница или ребенок, как
поступали бы охваченные вдохновением, хмурящие брови и корчащие гримасы
поэты, которые, находясь в светском обществе и не отдавая себе отчета в том, что
происходит вокруг них, продолжали творить, даже направляясь к столу под руку с
дамой, выказывающей свое удивление их поведением. Чувства г­жи де Форшвиль,
за исключением одного, — именно того, чтó заставляло ее присутствовать на этом
вечере: чувства нежности к своей горячо любимой дочери, гордости за то, что та
устраивает столь блестящий вечер, гордости, которая все же не могла скрыть ма­
теринской грусти в связи с тем, что сама она уже ничего не значит, — эти чувства
не были радостными и лишь побуждали ее постоянно защищаться от наносимых
ей публичных оскорблений; правда, защита эта была слишком робкой — так мог
бы защищаться ребенок. Только и можно было услышать: «Мне непонятно, узнала
ли меня г­жа де Форшвиль; вероятно, мне следовало бы представиться ей вновь».
«Ну, уж об этом вы можете не беспокоиться», — раздавался громкий голос отве­
чавшего, который не обращал внимания на то, что мать Жильберты все слышала
(говорящий не задумывался об этом или же не беспокоился по этому поводу). «Это
совершенно бесполезно. Разве что она немного вас развлечет. Да пусть себе сидит
в своем углу! Она уже, пожалуй, впадает в детство.» Украдкой г­жа де Форшвиль
бросала взгляд своих остававшихся прекрасными глаз на оскорблявших ее собе­
седников, но затем быстро отводила его из боязни показаться невежливой; эти
оскорбления все­таки раздражали ее, и хотя она не показывала охватывавшего ее
бессильного возмущения, все видели, как тряслась ее голова, вздымалась грудь,
как она вновь бросала взгляд уже на кого­то другого, также недостаточно вежли­
вого, не проявляя при этом особого удивления; дело в том, что уже на протяжении
нескольких дней чувствуя себя очень плохо, она в завуалированных выражениях
намекнула дочери о своем желании перенести праздник, но дочь ей в этом отказа­
ла. Однако г­жа де Форшвиль не любила ее из­за этого меньше; вид входивших в
дом герцогинь и всеобщее восхищение новым особняком переполняли ее сердце
радостью, а когда появилась маркиза де Сабран — дама, находившаяся на высшей
и, следовательно, труднодоступной ступени социальной лестницы, г­жа де Форш­
виль поняла, что она оказалась доброй и провидящей матерью и что материнская
ее миссия была завершена. Новые насмешники из числа гостей опять привлекли
к себе ее внимание и несмотря на одиночество побудили ее что­то говорить, если
словом «говорить» можно назвать немой язык, артикулируемый исключительно
посредством жестикуляции. Все еще красивая, она проявляла — чего прежде с ней
никогда не случалось — очевидную благожелательность к окружающим, посколь­
ку если раньше она обманывала Суана и всех вокруг, то сейчас весь мир обманы­
вал ее; сама же она стала настолько слабой, что уже не осмеливалась защищаться
от людей, тем более что роли поменялись. А скоро она не сможет защититься и от
смерти. Теперь же, после этого опережения событий, вернемся на три года назад,
а именно — на организованный принцессой Германтской утренник, на котором
мы и присутствуем.


18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе...
207
<18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе. Бе-
седы со старыми знакомыми.> Мне с трудом удалось узнать моего товарища Бло­
ка767
, теперь, впрочем, носившего не просто псевдоним, но новое имя — Жак дю
Розье768
, для обнаружения за которым «сладостной долины» Хеврона и «цепей Изра­
иля»769
, пожалуй, окончательно разорванных моим другом, потребовалось бы чутье
моего деда770
. Приобретенный Блоком английский шик и в самом деле полностью
преобразил его внешне и подверг окончательной шлифовке все, что еще могло быть
в его внешности приглажено. Некогда вьющиеся волосы были гладко зачесаны, раз­
делены на пробор и набриолинены. Его нос, как и прежде крупный и красный, ка­
зался распухшим от хронического насморка, на что можно было бы списать его гну­
савое произношение, которое становилось слышно, когда он лениво выговаривал
отдельные фразы; к носу он подобрал не только подходившую к его цвету прическу,
но и особое звучание голоса, чья привычная гнусавость превращалась в выраже­
ние подчеркнутого презрения, прекрасно сочетавшегося с видом его воспаленных
крыльев. Благодаря прическе, отказу от усов, подчеркнутой элегантности, новому
стилю и демонстрируемой воле его еврейский нос словно исчез, подобно тому как
могла бы показаться чуть ли не стройной продуманно одетая горбунья. Однако при
первом же появлении Блока стало понятно, что самая значительная перемена в его
лице произошла благодаря совершенно ужасному моноклю. Некоторое сходство со
своеобразным механизмом, которое этот монокль придавал лицу Блока, избавляло
его от необходимости соответствовать всем тем требованиям, какие принято предъ­
являть к человеческому лицу, а именно быть красивым, выражать наличие ума,
доброжелательность, устремленность. Подобно тому как, услышав в магазине от
демонстрирующего различные английские вещички приказчика «это очень шикар­
но», трудно решиться задать себе вопрос, нравятся ли они вам, так и одно лишь при­
сутствие монокля на лице Блока сразу же избавляло от необходимости спрашивать,
было оно красивым или нет. С другой стороны, укрывшись за стеклом монокля, он
занимал столь высокомерную, отстраненную и во всех отношениях удобную по­
зицию, что можно было подумать, будто он находился за окном восьмирессорного
экипажа771; черты же его лица, будто ради достижения гармоничности с приглажен­
ными волосами и моноклем, не выражали вообще ничего.
Блок попросил меня представить его принцу Германтскому, и я не увидел в этом
и тени тех трудностей, с которыми мне пришлось столкнуться в день моего первого
посещения одного из устраиваемого тем вечеров772 и которые в то время мне пред­
ставлялись вполне естественными, тогда как сейчас предельно простым мне каза­
лось не только представить ему одного из приглашенных, но даже привести сюда
без предупреждения кого­нибудь, кого он не приглашал, и представить его. Было ли
это связано с тем, что за время, прошедшее с той отдаленной эпохи, я стал «завсегда­
таем» — хотя начиная с какого­то времени и превратился в «забытого» — светских
собраний, на которых в те времена я чувствовал себя новичком; произошло ли это,
наоборот, потому, что, как только прошло мое смущение, для меня, не являвшегося
по­настоящему светским человеком, всё, что составляло трудности для людей света,
перестало существовать; было ли это обусловлено тем, что по мере того как окру­
жавшие меня живые существа постепенно освобождались на моих глазах от первого
(а часто и от второго и от третьего) слоя своего неподлинного облика, за высокомер­


208
Книга I. Текст
ной презрительностью принца я постепенно обнаруживал огромное человеческое
желание узнать этих существ и познакомиться именно с теми из них, к кому он про­
являл притворное презрение? Происходило ли это потому, что принц изменился в
той же степени, что и все эти наглецы молодого или зрелого возраста, кому старость
дарует присущую ей мягкость (тем более что впервые появляющихся вокруг них
людей они давно знали в лицо, а неизвестные им идеи, от которых они открещива­
лись, уже были ими восприняты), особенно если она в качестве вспомогательных
средств использует либо какие­нибудь добродетели или пороки, способствующие
расширению связей, либо революцию, которую совершает политическая конверта­
ция, подобная происшедшему обращению принца в дрейфусарство?
Подобно тому, как неоднократно, не только впервые появившись в свете, но и
в дальнейшем, поступал я, Блок начал расспрашивать меня о тех людях, которых я
когда­то знал и которые были столь же далеки от всего происходившего, столь же
непричастны к нему, что и жители Комбре, чье «место» в общем потоке жизни мне
частенько хотелось определить поточнее. Однако Комбре был для меня чем­то до
такой степени находящимся вне всего и настолько не похожим на все остальное,
что воспринимался элементом некоей головоломки, в виде которой мне представля­
лась карта Франции и в которую его никогда не удавалось вписать. «Получается, что
принц Германтский не может мне сообщить ничего ни о Суане, ни о г­не де Шар­
лю?» — спрашивал меня Блок, у которого некогда я долгое время заимствовал мане­
ру говорить и который теперь зачастую подражал мне. «Совершенно ничего.» «Но в
чем заключалось различие между ними?» «Для того чтобы понять, вам нужно было
бы побеседовать с обоими, но это уже невозможно: Суан умер, а состояние г­на де
Шарлю ненамного лучше. Но различия были громадные.» И, заметив блеск в глазах
Блока, размышлявшего о том, кем же могли быть эти удивительные персонажи, я
подумал, что явно преувеличил то удовольствие, которое мне доводилось получать
при встречах с ними, что всегда испытывал его, только когда оставался один, и что
подлинное понимание различий имеет место лишь в нашем воображении. Заметил
ли это Блок? «Ты описываешь все, вероятно, в излишне радужных тонах, — сказал
он мне. — Я, например, прекрасно знаю, что хозяйка этого дома, принцесса Гер­
мантская, немолода; но ведь совсем недавно ты мне рассказывал773 о ее ни с чем не
сравнимом обаянии и сказочной красоте. Конечно, я признаю, что она выглядит до­
статочно впечатляюще и что у нее необыкновенные глаза, о чем ты мне и говорил,
но я все­таки не нахожу ее неслыханно красивой, в чем уверял меня ты. Очевидно,
что она необыкновенно породиста, и все­таки ...» Тут я был вынужден сообщить
Блоку, что он говорил о другой женщине. На самом деле принцесса Германтская
умерла, и принц, совершенно уничтоженный поражением немцев, женился на быв­
шей г­же Вердюрен. «Ты ошибаешься, — простодушно признался мне Блок.
—
Я поискал в “Гота”
774
за этот год и нашел там принца Германтского, проживающего в
том самом особняке, где мы сейчас и находимся, и женатого на какой­то совершенно
грандиозной фигуре — подожди минутку, дай мне вспомнить, — да, женатого на
Сидони, герцогине де Дюрас, урожденной де Бо.» Действительно, г­жа Вердюрен
вскоре после смерти своего мужа вышла замуж за разорившегося старого герцога
Дюраса, благодаря чему стала кузиной принца Германтского; герцог же умер че­
рез два года после женитьбы. Это замужество оказалось для г­жи Вердюрен очень


18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе...
209
полезным переходным периодом, и теперь она в своем третьем браке стала прин­
цессой Германтской и обрела в Сен­Жерменском предместье видное положение,
что вызвало бы большое удивление в Комбре, где дамы с улицы де л’Уазо — дочь
г­жи Гупиль и невестка г­жи Сазра — все последние годы, еще до того как г­жа
Вердюрен стала принцессой Германтской, с насмешкой произносили «герцогиня де
Дюрас», как если бы речь шла о роли, которую г­жа Вердюрен исполняла в театре.
Более того, поскольку, в соответствии с сословной принадлежностью, она должна
была умереть как г­жа Вердюрен, постольку этот титул, в дополнение к которому
никто не собирался наделять ее какими­либо новыми светскими полномочиями,
производил, скорее, дурной эффект. «Заставить говорить о ней» — выражение, в
любых слоях общества относимое к женщине, имеющей любовника, в предместье
Сен­Жермен могло быть применено к тем дамам, которые публикуют книги, а среди
комбрейской буржуазии — к тем, кто вступают в «неравные» в том или ином смыс­
ле браки. Когда она вышла замуж за принца Германтского, вероятнее всего, пошли
разговоры о том, что это был Германт ненастоящий — просто мошенник. Что же
касается меня, то в этом уточнении титулов и имен — благодаря чему появилась
еще одна принцесса Германтская, не имевшая никакого отношения к той, которая
настолько очаровала меня, но которой уже не было с нами и которая была столь же
беззащитна, что и обворованная покойница, — я ощущал нечто столь же тягостное,
что и при виде того, чем владела принцесса Эдвига775: например, ее замка и всего,
чтó принадлежало когда­то ей и чем пользовался сейчас кто­то другой. Сам факт
наследования имени, как и любого наследования вообще, вызывает чувство печали,
как и всякое незаконное присвоение собственности; и тем не менее мы будем по­
стоянно, без какого­либо перерыва, наблюдать бесконечный поток новых принцесс
Германтских, или, точнее, одну­единственную принцессу Германтскую, из века в
век на протяжении тысячелетия сменяемую в этой роли очередной женщиной, не
ведающую смерти, безразличную ко всему, чтó изменяется и ранит наши сердца, и
чье имя укрывает покровом постоянно пребывающей равной самой себе, не изменя­
ющейся в веках невозмутимости тех, кто время от времени исчезают с лица земли.
Разумеется, эти внешние изменения хорошо знакомых мне лиц свидетельство­
вали лишь о внутренних переменах, которые происходили день за днем; вероятнее
всего, эти люди продолжали пользоваться теми же вещами, что и раньше, однако
мысль о том, что они привыкали и к ним, и к тем людям, которых навещали, посте­
пенно претерпевала некоторые изменения, и через несколько лет теми же именами
назывались уже другие вещи и другие люди, которых они любили, а коль они пре­
вращались в других людей, было бы удивительно, если бы они не обретали новые
лица.
Среди присутствующих находился один очень значительный персонаж, только
что выступивший в ходе громкого процесса, где он давал показания, главная цен­
ность которых состояла в их высокой нравственности; это единодушно признали
судьи и адвокаты, что привело к осуждению двух человек. Поэтому возникшее при
его появлении оживление свидетельствовало о любопытстве и почтительном к нему
отношении собравшихся. Этим персонажем являлся Морель. Возможно, я был здесь
единственным, кто знал, что в свое время он находился одновременно на содержа­
нии как у Сен­Лу, так и у одного из его друзей776
. Несмотря на возможность подоб­


210
Книга I. Текст
ного рода воспоминаний, он приветливо, хотя и сдержанно, поздоровался со мной.
Ведь он помнил то время, когда мы встречались в Бальбеке, в связи с чем его вос­
поминания были наполнены поэзией и грустью по прошедшей молодости.
Но были здесь и те, кого я не мог узнать по той простой причине, что не был с
ними знаком, ибо время с одинаковым успехом способствовало таинственным пре­
вращениям, происходившим как в отдельных живых существах, так и в целом в
обществе, представленном в этой гостиной. Та среда, специфическая и обусловлен­
ная рядом своеобразных свойств, притягивавших к себе самые знаменитые имена
королевских семейств Европы, природа которой не позволяла любым неаристо­
кратическим элементам даже приблизиться к ней777 и которую я рассматривал как
фактическое убежище, выполнявшее в отношении имени Германтов роль послед­
ней реальности, именно эта среда сама переживала глубинные изменения своего
внутреннего строения, представлявшегося мне ранее достаточно прочным. Присут­
ствие здесь людей, которых мне довелось встречать в совершенно иных гостиных
и которые, как мне казалось, никогда не должны были бы переступать порог этой,
удивило меня меньше, чем интимный характер отношений с ними, непринужден­
ность, с какой им оказывался прием, и обращение к ним запросто, по имени. Как
видно, особая совокупность аристократических предрассудков и снобизма, некогда
автоматически ограждавшая имя Германтов от всего того, что не гармонировало с
ним, перестала действовать.
Те же (Тошица, Клейнмихель778), кто, когда я еще только начинал бывать в све­
те, устраивали грандиозные ужины, на которые приглашались лишь принцесса
Германтская, герцогиня Германтская и принцесса Пармская, те, кто пользовались у
этих дам почетом и чьи позиции в тогдашнем светском обществе считались наибо­
лее прочными, да, вероятнее всего, таковыми и являлись на самом деле, исчезли, не
оставив после себя никаких следов. Но не были ли они иноземцами, прибывшими
сюда с дипломатической миссией и затем вернувшимися в свои страны? А может
быть, скандал, самоубийство, похищение помешали им вновь появиться в свете,
либо они были немцами? Нет, обретенным блеском их имена были обязаны лишь
тогдашней ситуации, позже их не носил никто, и если я пытался завести о них разго­
вор, то мои собеседники даже не понимали, о ком я говорю, а пытавшиеся по слогам
произнести их имена полагали, что речь идет о каких­то темных личностях. Луч­
шими же друзьями тех, кто, в соответствии с прежним общественным кодексом, во­
обще не должны были бы находиться здесь, к моему большому удивлению являлись
люди благородного происхождения, которые и приходили­то поскучать к принцессе
Германтской лишь ради своих новых приятелей. Ибо лучше всего характеризовала
это общество его вызывающая изумление способность к классовой деградации.
Поскольку пружины механизма защиты, будучи ослабленными или даже разо­
рванными, более не действовали, в него проникла тысяча инородных тел, лишив его
тем самым каких бы то ни было однородности, устойчивости и ранее присущего ему
колорита. Предместье Сен­Жермен, подобно впавшей в детство старой даме из выс­
шего света, реагировало лишь робкими улыбками на действия обнаглевших слуг,
захвативших его гостиные, пивших его оранжад и демонстрировавших ему своих
любовниц. Само ощущение как протекшего времени, так и навсегда исчезнувшей
незначительной части моего прошлого было в меньшей степени обусловлено раз­


18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе...
211
рушением этой внутренне целостной совокупности (каковой и являлась гостиная
Германтов), чем уничтожением знания тысячи причин и тысячи нюансов, благодаря
чему, собственно говоря, и могло продолжаться пребывание в этой совокупности
того, чье присутствие выглядело совершенно естественным и уместным, в то время
как проникновение сюда кого­то другого, проложившего себе дорогу с помощью
локтей, воспринималось как вызывавшее подозрение новшество. Упомянутое не­
знание касалось не высшего света, но политики и всего остального. Дело в том, что
жизнь памяти короче, чем жизнь индивидов, в частности очень молодых и никогда
не имевших воспоминаний, которые оказались уничтоженными в памяти тех, кто
принадлежали теперь к высшему свету — причем на вполне законных основаниях,
даже если принимать во внимание реестр дворянских семейств, — и чьи первые по­
явления в свете были забыты или же о них вообще ничего не было известно; они­то
и давали оценку людям в момент их возвышения либо падения в соответствии с их
тогдашней ситуацией, полагая, что она неизменна и что г­жа Суан, принцесса Гер­
мантская, Блок постоянно пребывали в привилегированном положении, а Клемансо
и Вивиани779 всегда были консерваторами. И поскольку некоторые факты отличают­
ся живучестью, а мерзкие воспоминания о деле Дрейфуса, хотя и были расплывчаты,
сохраняли благодаря рассказам их отцов известную устойчивость, постольку, если
бы им сказали, что Клемансо был дрейфусаром780
, они ответили бы: «Ну уж нет, это
невозможно, вы ошибаетесь, ведь он находится на противоположной стороне»781
.
Продажных министров и бывших публичных девок принимали за образцы добро­
детели. Когда какого­то молодого представителя известнейшей фамилии спросили,
может ли он что­нибудь сказать о матери Жильберты, то этот молодой господин от­
ветил, что сперва она была женой некоего авантюриста по имени Суан, но затем вы­
шла замуж за одного из наиболее видных представителей светского общества, графа
де Форшвиля. Нет сомнений в том, что некоторые люди из этой гостиной усмехну­
лись бы, услыхав такое суждение (отрицающее утонченность Суана, оно показа­
лось мне чудовищным, хотя я сам некогда, еще в свою бытность в Комбре, вместе
с моей тетушкой полагал, что Суан не мог быть знаком с «принцессами»782), —
например, герцогиня Германтская, а также те женщины, которые могли бы быть
тому свидетельницами, но больше уже не появлялись в свете: герцогини де Монмо­
ранси, де Муши, де Саган783
, бывшие близкими приятельницами Суана и никогда не
обращавшие внимания на этого Форшвиля, которого не принимали в высшем обще­
стве, когда они еще в нем вращались. И именно это служило прекрасным подтверж­
дением того факта, что прежнее общество, так же как изменившиеся ныне лица и
белокурые волосы, ставшие седыми, продолжало существовать лишь в памяти тех
людей, число которых уменьшалось с каждым днем.
Во время войны Блок прекратил «выходить» и вращаться в своих прежних кру­
гах, где его считали довольно жалкой фигурой. С другой стороны, он не перестал
публиковать свои работы, которые я старался очистить от присущей им абсурдной
софистики, дабы не оказаться под ее влиянием, — работы, лишенные оригинально­
сти, но светским молодым людям, а также многим молодым женщинам казавшиеся
неординарным проявлением высокого интеллекта, в чем­то даже близкого к гени­
альности. Таким образом, после происшедшего в претерпевшем изменения высшем
обществе окончательного распада светскости на ее прежнюю и новую формы в нем


212
Книга I. Текст
состоялось явление великого, почитаемого и известного человека, вступившего в
новый этап своей жизни. Молодые люди, естественно, ничего не знали о том, что в
своем уже немолодом возрасте он только начинал выходить в свет и что те немногие
имена, которые сохранились в его памяти после посещений Сен­Лу, только сейчас
позволяли ему придавать обретенному им авторитету некое подобие бесконечной
ретроспективы. Во всяком случае, он казался одним из тех талантливых людей, ко­
торые процветают в великосветских кругах в любую эпоху и в отношении которых
никто не допускает мысли, что их существование могло бы протекать вне высшего
общества.
Старожилы уверяли, что в свете все изменилось, что теперь здесь принимают
людей, которых во времена их молодости никогда не принимали бы вообще, но, по
слухам, это было и правдой и неправдой. Это не было правдой потому, что они не
учитывали резких поворотов во времени, в результате чего нынешние завсегдатаи
знакомились с новичками в момент начала их светской жизни, в то время как сами
они помнили себя в момент собственного дебюта. Когда начинали выходить в свет
старожилы, за ними наблюдали к тому времени уже утвердившиеся там люди, пер­
вые шаги которых помнили другие. Но здесь хватило бы лишь одного поколения,
чтобы произошли изменения, подобные имевшим место на протяжении веков и при­
ведшим к тому, что буржуазное имя Кольбера стало именем, относимым к благо­
родной знати. С другой стороны, это могло бы быть и правдой, ибо если ситуацию
изменяют люди, то наиболее неискоренимые идеи и обычаи (в той же степени что и
благосостояние, и союзнические связи различных стран, и их взаимная ненависть)
также претерпевают изменения, к числу которых относятся изменения в обычае
принимать в своем доме лишь шикарных личностей. Снобизм не просто изменяет
свою форму, он может исчезнуть вообще, как могут исчезнуть и войны, и радикалы,
а евреи — стать членами Jockey­клуба.
Если представители новых поколений светских людей не принимали герцоги­
ню Германтскую всерьез, в силу того что та поддерживала знакомство с актрисами
и т. п., то пожилые дамы, ныне принадлежавшие к тому же семейству, всегда вос­
принимали ее как существо исключительное, — с одной стороны, поскольку им
было прекрасно известно ее происхождение, ее геральдическое превосходство, ее
близкие отношения с теми, кого г­жа де Форшвиль назвала бы «royalties»784
, но так­
же потому, что она терпеть не могла наносить вгонявшие ее в скуку внутрисемейные
визиты и, как было известно всем, на нее никогда нельзя было рассчитывать. Ее
театральные и политические связи, впрочем мало кому известные, лишь способ­
ствовали росту ее исключительности, а следовательно — и ее престижа. Таким об­
разом, в то время как в политическом и артистическом мирах ее рассматривали как
своего рода расстригу Сен­Жерменского предместья и особу, которая не подпадает
под общее определение, имеет доступ к заместителям государственного секрета­
ря и звездам из мира искусства, в том же предместье Сен­Жермен, организовывая
очередной званный вечер, говорили: «А стоит ли приглашать Ориану? Ведь она все
равно не придет. В крайнем случае — лишь для проформы, но не следует слиш­
ком на нее надеяться». И если примерно в половине одиннадцатого, окидывая ка­
завшимся недружелюбным и выражающим презрение взглядом всех своих кузин,
входила Ориана в своем ослепительном наряде, с видом пренебрежения ко всем


18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе...
213
окружающим и сознания собственного величия, останавливалась на пороге и в до­
вершение ко всему оставалась хотя бы на один час, то это становилось бóльшим
праздником для старой светской дамы, устраивавшей этот вечер, чем в прошлые
времена для какого­нибудь директора театра таковым являлся приход Сары Бернар,
ранее в общих выражениях обещавшей оказать ему поддержку, на которую никто не
рассчитывал, а сейчас с бесконечной простотой и приветливостью читавшей двад­
цать стихотворений вместо обещанного одного. Присутствие той Орианы, c которой
свысока говорили руководители министерства и которая все же не прекращала (дух
управляет миром) попыток расширить свои знакомства в их среде, придавало вечеру
у старой светской дамы — притом что на нем присутствовали исключительно самые
роскошные женщины — бóльшую ценность и делало его значительнее всех других
ее вечеров того же season (как сказала бы г­жа де Форшвиль), из­за которых Ориана
не соизволила себя беспокоить.
Как только я закончил беседовать с принцем Германтским, Блок буквально вце­
пился в меня, дабы представить некоей молодой женщине, одной из самых элегант­
ных дам на празднике, которая была наслышана обо мне от герцогини Германт­
ской. Однако имя ее было мне совершенно незнакомо, ей же, как видно, не были
известны имена разных Германтов, поскольку она спросила у одной американки,
по какой причине у г­жи де Сен­Лу были столь близкие отношения со всеми нахо­
дившимися там наиболее блестящими представителями светского общества. А эта
американка была замужем за графом Фарси — каким ­то дальним родственником
Форшвилей, который считал тех наиболее значительной величиной в высшем све­
те. Поэтому она и ответила совершенно естественным образом: «Исключительно
потому, что она урожденная Форшвиль. А они являются здесь наиболее значитель­
ной величиной». И все же г­жа де Фарси, наивно полагая, что род Форшвилей име­
ет преимущества перед родом Сен­Лу, по крайней мере, понимала, чту представ­
ляет собой последний. Но очаровательная подруга Блока и герцогини Германтской
абсолютно ничего об этом не знала и довольно легкомысленно, но чистосердечно
ответила одной юной девушке, спросившей у нее, по какой линии г­жа де Сен­Лу
является родственницей хозяина дома принца Германтского: «Через Форшвилей»;
полученные сведения эта юная девица — с такой уверенностью, как если бы она
располагала ими с незапамятных времен, — сообщила одной из своих подруг, а
та, услыхав от некоего господина, что Жильберта была связана с Германтами не
через Форшвилей, по причине своего дурного характера и расстроенных нервов
до того разозлилась, став красной, как рак, что этот господин согласился с тем, что
заблуждается именно он, признал правильность ошибочных сведений и не преми­
нул заняться их распространением. Все эти ужины и светские праздники стали для
американки чем­то вроде школы Берлиц785
. Она слышала разные имена и повторя­
ла их, не имея никакого представления об их значимости и не понимая их точного
смысла. Кто­то спросил, унаследовала ли Жильберта Тансонвиль от своего отца,
г­на де Форшвиля, и ему объяснили, что все было вовсе не так, что это земля се­
мьи ее мужа, что Тансонвиль соседствует с землей Германтов и принадлежал г­же
де Марсант, но, будучи заложен, был в качестве приданого выкуплен Жильбертой.
Наконец, один из самых почтенных ветеранов786 вспомнил о Суане как о друге
семейств Саган и Муши, и когда американка, приятельница Блока, поинтересова­


214
Книга I. Текст
лась, как я с ним познакомился, он, не подозревая о нашем деревенском соседстве
и о том, что я его тогда воспринимал как молодого друга моего дедушки, заявил,
что я его встретил у г­жи де Германт. Ошибки подобного рода допускались людь­
ми самыми известными и в любом консервативном обществе рассматривались в
качестве особо серьезных. Так, Сен­Симон, желая доказать, что Людовик XIV был
крайне невежествен, в результате чего «ему неоднократно доводилось публично
изрекать самые отчаянные нелепости»787
, приводит лишь два примера его неве­
жества, а именно: не зная, что Ренель происходил из рода Клермон­Галлеранд, а
Сент­Эрем — из рода Монморен, король обращался с ними, как с людьми низкого
звания. Некоторым утешением, по крайней мере в отношении Сент­Эрема, нам
служит то, что король все же не умер в неведении, поскольку, хотя и «слишком
поздно», но был выведен из него г­ном де Ларошфуко. «Кроме того, — добавляет
Сен­Симон с некоторым сожалением, — ему пришлось объяснить, чту это были за
семьи, поскольку их имена не говорили ему ничего»788
.
Такое устойчивое забвение, столь стремительно окутывающее самое недавнее
прошлое, и так успешно распространяющееся невежество как бы вопреки проис­
ходящему создают некое малое знание — тем более ценное, что оно не слишком
распространено, будучи приложимо к изучению генеалогии разных людей, их под­
линного положения в обществе, причин любовного, денежного или иного характе­
ра, по которым они объединяются в семьи или вступают в неравные браки; знание,
ценимое в любом обществе, где царит консервативный дух; знание, которое каса­
лось буржуазии Комбре и Парижа и которым в высшей степени обладал мой дед;
знание, которое Сен­Симон ценил настолько, что, воспевая изумительные умствен­
ные способности принца де Конти789 и прежде чем перейти к разговору о науках,
или, скорее, полагая, что именно в этом­то и состояла первейшая из наук, восхвалял
его за наличие «ума прекрасного, яркого, точного, обширного, ума бесконечной на­
читанности, ничего не забывающего, обладающего знанием различных генеалогий,
с их химерами и реальными фактами, а также изысканной учтивостью в строгом
соответствии со званием и заслугами, исполняющего все, что должны были бы, но
ныне уже не исполняют принцы крови; он даже давал объяснения как по этому по­
воду, так и в связи с их незаконными посягательствами на не принадлежащее им.
Знание истории книг и различных обсуждений обеспечивало ему возможность ис­
пользовать самые необходимые сведения о рождении, о различного рода занятиях
ит.д.»
790
. Все касавшееся менее блестящего общества и связанное с буржуазией
Комбре и Парижа мой дед знал с неменьшей точностью и смаковал с неменьшим на­
слаждением. Число таких гурманов и любителей, которые знали бы, что Жильберта
не была урожденной Форшвиль, г­жа де Камбремер не была Мезеглиз791
,авмоло­
дом возрасте звалась Валанccкой, теперь уменьшилось. Менее многочисленными,
возможно, даже не принятыми в кругах высшей аристократии (и это совсем не обя­
зательно были люди набожные или католики, которые обладают наиболее глубоки­
ми знаниями, связанными с «Золотой легендой»792 или витражами XIII века) и чаще
всего относившимися к аристократии второго уровня, в большей степени любящей
то, с чем она почти не соприкасается и для изучения чего имеет тем больше досуга,
чем меньше посещает изучаемые места, но при этом ее представители с удоволь­
ствием встречаются и знакомятся друг с другом, организуя вкусные ужины с участи­


18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе...
215
ем таких корпораций, как Общество библиофилов или друзей Реймса793
, — ужины,
в ходе которых можно наслушаться794 самого разного о генеалогиях. Женщины сюда
не допускаются, но мужья, возвращаясь домой, рассказывают своим женам: «Я по­
бывал на интересном ужине. Там был некий г­н Ла­Распельер, который очаровал
нас, объясняя, что г­жа де Сен­Лу, у которой такая красивая дочь, отнюдь не урож­
денная Форшвиль. Это целый роман».
Хотя приятельница Блока и герцогини Германтской была не только элегантна и
очаровательна, но еще и умна и беседовать с ней было приятно, у меня в разговоре с
ней возникали некоторые трудности, поскольку новым для меня было имя не только
моей собеседницы, но и большого числа людей, о которых она мне рассказывала и
которые сейчас составляли основу светского общества. С другой стороны, следует
признать, что большинство имен, упоминавшихся в рассказываемых мной истори­
ях, которые она сама выразила желание послушать, не говорили ей абсолютно ни­
чего и, не будучи родовыми и неизменяемыми именами какого­нибудь известного
аристократического семейства (молодая женщина редко знала правильные титулы
представителей последнего, приводя, например, неточные данные о происхождении
самого имени, услышанного ею краем уха накануне, во время ужина), сразу же пре­
давались ею забвению, по крайней мере те, что были способны сверкать лишь бла­
годаря индивидуальному блеску, присущему той или иной особе, а большинства из
них она никогда и не слышала, начав выходить в свет (не только потому, что была
еще очень молода, но и в силу того, что недолго жила во Франции и не сразу была
принята в светском обществе) лишь через несколько лет после того, как прекратил
здесь бывать я. Не знаю, каким образом с моих губ сорвалось имя г­жи Леруа, но
оказалось, что моя собеседница случайно — благодаря галантному по отношению
к ней старому другу г­жи де Германт — слышала о ней. Однако ее знания были не­
точными, что я понял по презрительному и не без оттенка снобизма тону, которым
молодая женщина ответила мне: «Да, я знаю, кто такая г­жа Леруа, — это старая
подруга Бергота», — произнесла она тоном, как бы говорившим: «это та особа, ко­
торую я никогда не хотела бы принимать у себя». И мне стало понятно, что старый
друг г­жи де Германт, будучи человеком безупречно светским и пропитанным ду­
хом Германтов, одной из черт которого является стремление не подавать вида, что
аристократическим визитам придается какое­то значение, находил слишком глупым
и слишком антигермантским заявлять: «Г­жа Леруа обычно наносит визиты всем
высочествам и всем герцогиням» и поэтому предпочел сказать: «Она была доволь­
но забавна. Однажды она ответила Берготу то­то». Лишь плохо информированные
люди приравнивают сведения, полученные в беседах, к тем, что простонародье чер­
пает из периодических изданий, и меняют свои мнения в соответствии с тем, что пи­
шет их газета, по словам которой г­н Лубе795 и г­н Рейнак оказываются либо ворами,
либо великими гражданами. Для моей собеседницы г­жа Леруа была некоей разно­
видностью г­жи Вердюрен времен ее первого типа поведения, с меньшим блеском,
чем сейчас, и с кланчиком, состоявшим из одного Бергота796
. Впрочем, эта молодая
женщина была одной из последних, кто по чистой случайности услышал имя г­жи
Леруа. Ведь сегодня никто не знает, кто это, что, по сути, совершенно справедливо.
Ее имя даже не было упомянуто в именном списке «Посмертных записок» г­жи де
Вильпаризи, хотя мысли последней и были в значительной степени заняты г­жой


216
Книга I. Текст
Леруа. Впрочем, маркиза не писала о г­же Леруа не столько потому, что испытывала
к ней неприязнь при ее жизни, сколько в силу того, что после ее смерти никто уже не
мог ею интересоваться, и это молчание было обусловлено злопамятностью светской
женщины в меньшей степени, чем литературным тактом писателя. Моя беседа с
элегантной приятельницей Блока очаровывала меня, ибо эта молодая женщина была
умна, однако несходство наших словарей делало ее трудной, хотя и поучительной797
.
Насколько хорошо нам ни было бы известно, что годы проходят, что молодость усту­
пает место старости, что даже самые прочные состояния и троны рушатся, что из­
вестность преходяща, тем не менее при помощи используемых нами способов полу­
чения знания и, можно сказать, фотографирования этого меняющегося и постоянно
увлекаемого Временем мира мы, наоборот, пытаемся его обездвижить. Так, мы всег­
да воспринимаем молодыми тех людей, которых знали в их молодости, а те, кого мы
узнали старыми, ретроспективно наделяются нами добродетелями, присущими ста­
рости; мы беспредельно верим в кредитоспособность какого­нибудь миллиардера и
в поддержку правителя, зная об этом из разговоров, но не веря в возможность того,
что завтра они могут стать лишенными власти беженцами. В более ограниченном
пространстве чистой светскости, как в рамках менее сложной проблемы, которая
указывает на трудности большей сложности, хотя и того же порядка, непонимание,
возникшее в ходе нашей беседы с молодой женщиной из того факта, что мы жили
в одном и том же мире с промежутком в двадцать пять лет, вызвало в моем вооб­
ражении образ Истории и вполне могло бы укрепить присущее мне ощущение его.
Итак, нужно признать, что незнание реальных ситуаций, которое способствует
появлению избранных в современном виде через каждые десять лет — будто про­
шлого и не существовало — и мешает какой­нибудь американке, недавно высадив­
шейся на нашу землю, понять, что в то время, когда у г­на де Шарлю было необык­
новенно прочное положение в Париже, Блок еще не сумел обрести никакого, что
отношение к Суану798
, так много потратившего на г­на Бонтана, было в высшей сте­
пени дружелюбным, что подобное незнание присуще не только вновь прибывшим,
но и тем, кто были постоянными посетителями собраний, устраиваемых по сосед­
ству, и что это незнание, как для последних, так и для всех прочих, оказывается ре­
зультатом воздействия Времени (на сей раз на конкретного индивида, а не на опре­
деленный социальный слой). Разумеется, сколько бы мы ни меняли среду и образ
жизни, наша память, используя некую нить как выражение нашей подлинной инди­
видуальности, в последующие эпохи нанизывает на нее воспоминания о тех обще­
ствах, в которых мы жили, пусть даже сорок лет назад. Блок, ныне находившийся в
доме принца Германтского, прекрасно знал бедную еврейскую среду, окружавшую
его в восемнадцатилетнем возрасте, а Суан, когда любил уже не г­жу Суан, а жен­
щину, подававшую чай в том самом салоне «Коломбен»799
, посещение которого, как
некоторое время считала г­жа Суан, могло рассматриваться в качестве проявления
особого щегольства, равно как и посещение чайной на улице Руаяль800
, так вот, Суан
тогда очень хорошо знал себе цену в свете и не забывал о Твикенгеме801; у него не
возникало никаких сомнений в связи с тем, что лучше отправиться в «Коломбен»,
чем к герцогине де Брогли802; и он твердо знал, что, будь он даже в тысячу раз менее
«шикарным», это обстоятельство не служило бы аргументом в пользу посещения
«Коломбена» или отеля «Риц», поскольку сюда, заплатив, может прийти любой. Раз­


18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе...
217
умеется, друзья Блока или Суана вспоминали также и небольшое еврейское обще­
ство или приглашения в Твикенгем, и таким образом они, как и в меньшей степени
отличающиеся друг от друга «я» Суана и Блока, не отделяли в своей памяти сегод­
няшнего элегантного Блока от Блока прежнего, достаточно неприятного, или Суана,
каким он был в салоне «Коломбен» в свои последние дни, от Суана в Букингемском
дворце. В действительности эти друзья были в каком­то смысле соседями Суана
по жизни: их жизненные пути пролегали довольно близко друг к другу, и поэтому
их память могла хранить немало воспоминаний о нем; но если говорить о других,
о тех, кто были дальше от Суана, находились от него на большем расстоянии — не
буквально, то есть не в социальном отношении, но в смысле личностной близо­
сти, — придававшем знакомству с ним менее определенный характер, а их встречи
делавшем очень редкими, то менее многочисленные воспоминания придавали их
представлениям бóльшую расплывчатость. Однако через тридцать лет в среде по­
добного рода чужаков больше не вспоминают ни о чем определенном, чтó могло бы
уходить своими корнями в прошлое и внести изменения в оценку человека, находя­
щегося перед нашими глазами. «Вы говорите о Суане из салона “Коломбен”?» — до­
водилось мне слышать в последние годы жизни Суана, причем из уст светских лю­
дей, и можно было подумать, будто это был его общепризнанный титул. Теперь же
я слышал, как люди, бывшие в курсе происходившего, говорили о Блоке: «Это тот
самый Блок­Германт, завсегдатай у Германтов?». Подобные ошибки дробят жизнь,
отделяя от нее настоящее, а того, о ком идет речь, превращают в другого, не похоже­
го на него человека, во вчерашнее существо, в того, кто является сгустком лишь сво­
их нынешних привычек (в то время как он несет в самом себе всю протяженность
своей жизни, связывающую его с прошлым); эти ошибки обусловлены Временем,
но они являются не социальным феноменом, а феноменом памяти. И в то же мгно­
вение у меня в голове возник пример — по правде сказать, несколько иного харак­
тера, но тем более поразительный, — забвений подобного рода, способствующих
изменению наших представлений о живых существах. Некогда молодой племянник
г­жи де Германт, маркиз де Вильмандуа, постоянно по отношению ко мне проявлял
откровенную заносчивость, что и побудило меня в отместку вести себя с ним столь
оскорбительно, что мы, как бы по умолчанию, стали врагами. И вот, на этом утрен­
нике у принцессы Германтской он представился мне, погруженному в размышления
о Времени, и, предположив, что я был знаком с его родителями, сказал, что прочел
мои статьи и хотел бы то ли познакомиться, то ли возобновить прежнее знакомство.
По правде сказать, с возрастом, подобно многим, он стал неуместно серьезным и
у него больше не было прежней заносчивости, а с другой стороны, в тех кругах, в
которых он вращался, разговоры обо мне велись в связи с моими довольно незначи­
тельными, честно говоря, статьями. Однако его сердечность и проявленная им ини­
циатива оказались лишь вспомогательными средствами. Главной же причиной его
обращения ко мне, по крайней мере позволявшей привести в действие другие, было
то, что — либо имея худшую, чем у меня, память, либо придавая моим контрударам
меньшее значение, чем то, которое я некогда придавал его агрессивности по отно­
шению ко мне — ведь я тогда был для него менее значительным персонажем, чем он
для меня, — он полностью позабыл о нашей неприязни. Мое имя напоминало ему,
самое большее, о том, что он предположительно встречался со мной или с кем­то из


218
Книга I. Текст
моих близких у одной из своих тетушек. И, не будучи уверен, представлялся ли он
мне сейчас впервые, или возобновлял прежнее знакомство, он поспешил заговорить
со мной о своей тете, у которой, как он считал, встречался со мной, вспоминая при
этом не о наших ссорах, а о том, что там, и довольно часто, говорили обо мне. За­
частую имя — это лишь то, что остается у нас от человека, и не только тогда, когда
он умер, но и при его жизни. Наши представления о нем столь расплывчаты и свое­
образны и так мало соотносятся с теми, которые сложились у нас о нем раньше, что
мы совершенно забываем о том, что едва не вызвали его на дуэль, зато помним, как
он, еще ребенком, встречаясь с нами на Елисейских Полях, носил какие­то чудные
желтые гетры; у него же, напротив, несмотря на все наши уверения, не сохранилось
никаких воспоминаний о том, что он когда­то играл с нами.
Блок влетел в комнату, подпрыгивая, как гиена803
. Я подумал: «А ведь он посе­
щает салоны, в которые двадцать лет назад не имел бы доступа». Однако он тоже
стал на двадцать лет старше. И теперь он был гораздо ближе к смерти. К чему это
привело его? Если разглядывать его полупрозрачное лицо вблизи, — при взгляде из­
дали, да еще и при плохом освещении я видел лишь веселую молодость (то ли она
сумела на нем выжить, то ли я видел ее благодаря своей памяти) — то на нем можно
было прочесть почти устрашающее выражение крайне озабоченного старого Шей­
лока804
, стоящего уже в гриме за кулисами, ожидающего момента выхода на сцену
и бормочущего вполголоса первый стих своей роли. Через десять лет он, ставший
«мэтром» и опирающийся на костыли, также будет, вероятно, входить в эти салоны,
чья расслабленная атмосфера окажет свое воздействие и на него, воспринимая как
неприятную обязанность необходимость посетить Ла Тремоилей. А к чему это мог­
ло бы привести его?
Из происшедших в обществе перемен мне удалось извлечь тем больше истин,
необходимых для объединения какой­то части моего сочинения и вполне достойных
подобного их применения, чем в меньшей степени они были свойственны — в пер­
вый момент у меня появилось искушение поверить в это — нашей эпохе. В то время
когда, с большим трудом добившись права войти в окружение Германтов, я ощущал
себя там новичком — даже в большей степени, чем Блок сегодня, — в качестве со­
ставной части этого окружения я рассматривал, вероятнее всего, совершенно раз­
розненных его членов, еще только устанавливавших свои связи и странным образом
казавшихся новыми тем старожилам, от которых я их, впрочем, не отличал и ко­
торые сами, будучи воспринимаемы тогдашними герцогами в качестве обитателей
Предместья с незапамятных времен, были их отцами или дедами, в свое время до­
бившимися подобного же успеха. В результате блеск высшему обществу придавало
не качество светских людей, а сам факт более или менее полного поглощения им
тех, кто через пятьдесят лет казались совершенно похожими друг на друга — людь­
ми высшего света. Наблюдаемое мной в настоящем имело место в том же виде и
в прошлом, куда я переношу имя Германтов, ради того чтобы придать ему все его
величие, — причем не без оснований, поскольку при Людовике XIV Германты, об­
ладая практически королевским статусом, представляли собой более важную, чем
сегодня, величину. Разве мы не видели тогда, как они заключали союзы, например,
с семейством Кольбер, которое сегодня кажется нам, честно говоря, относящимся
к самым благородным, поскольку брак с представительницей этого семейства для


18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе...
219
какого­нибудь Ларошфуко рассматривается в качестве блестящей партии805? Однако
Германты заключали браки с Кольберами, бывшими в то время простыми буржуа,
не потому, что те считались благородными, нет, как раз те становились благородны­
ми потому, что Германты заключали с ними браки. Если имя д’Оссонвиля угаснет
вместе с нынешним представителем этого семейства806
, то оно, вероятно, сможет
вновь обрести свою славу благодаря ссылкам на общность происхождения с г­жой
де Сталь, в то время как до революции г­н д’Оссонвиль, бывший тогда одним из
первых вельмож королевства, разглагольствуя перед г­ном де Брогли о том, что он
не знаком с отцом г­жи де Сталь и способен представить себе его не в большей
степени, чем это сумел бы сделать сам г­н де Брогли, никак не мог подозревать,
что их сыновья когда­нибудь женятся — один на дочери, а другой на внучке авто­
ра «Коринны»807
. Учитывая сказанное мне герцогиней Германтской, я понимал, что
в светском обществе я мог бы выступать в роли элегантного, но нетитулованного
человека, которого все охотно признают, как некогда Суана, а до него — г­на Лебрё­
на808
, г­на Ампера809 и всех друзей герцогини де Брогли, которую самоё поначалу
лишь в малой степени причисляли к представительницам высшего света, испокон
века принадлежащим к аристократии. Насколько же я, в первые разы ужиная у г­жи
де Германт, должно быть, шокировал таких людей, как г­н де Бозерфёй, — и не
столько своим присутствием, сколько замечаниями, которые свидетельствовали, что
я был совершенно несведущ в том, что относилось к его прошлому и формировало
его представление об обществе! Когда­нибудь доживший до глубокой старости Блок
будет хранить свои прежние воспоминания о том салоне Германтов, каковым он
предстает перед его глазами в данный момент, и его охватят такое же удивление и
столь же дурное настроение при виде того, как в него вторгаются новые персонажи,
демонстрируя при этом свою неосведомленность. С другой стороны, он, безуслов­
но, все примет и будет проявлять тактичность и скромность — качества, наличие
которых я считал привилегией таких людей, как г­н де Норпуа, но которые как бы
воссоздаются, проявляясь у тех, кто, как нам кажется, относятся к числу полностью
их лишенных.
Впрочем, случай, способствовавший моему приобщению к обществу Германтов,
казался мне чем­то исключительным. Однако, отвлекшись от самого себя и от не­
посредственно окружавшей меня среды, я понял, что этот социальный феномен не
был, как мне показалось вначале, уж настолько уникальным и что в районе Комбре,
где я родился, забило довольно много новых источников, которые симметрично мо­
ему взметнули свои струи над питавшей их водной массой. Разумеется, конкретные
обстоятельства всегда отличаются какими­то особенностями, а характеры — инди­
видуальными чертами, поэтому совершенно разными способами по очереди про­
никли в эту среду Легранден (с помощью странного брака своего племянника810) и
приобщившаяся к ней дочь Одетты, оказались в ней и сам Суан и, наконец, я. Мне,
затворнику, наблюдавшему свою жизнь изнутри, казалось, что жизнь Леграндена
не имеет с ней никаких точек соприкосновения и течет в противоположном направ­
лении, подобно тому как какой­нибудь речке, бегущей по дну глубокой долины, не
видна другая, протекающая в стороне от нее, хотя, несмотря на все изгибы свое­
го русла, она впадает в ту же реку, что и первая. Бросая взгляд с высоты птичьего
полета и уподобляясь статистику, который пренебрегает чувственными доводами,


220
Книга I. Текст
не принимает во внимание неосторожных и необязательных поступков, способных
привести кого­то к смерти, и подсчитывает только количество людей, умирающих
за год, можно обнаружить, что несколько человек, вышедших из одной среды, жи­
вописанию которой было посвящено начало этого повествования, преуспели в со­
вершенно иной среде, и, вполне вероятно, что как существует среднее число браков,
заключаемых за год в Париже, точно так же в совершенно иного рода — буржуаз­
ной, образованной и богатой — среде должны были бы существовать количественно
сопоставимые группы таких людей, как Суан, Легранден, я и Блок, к которым при­
мыкали те, кто погружались в океан «большого света». При этом они там узнавали
друг друга, ибо если молодой граф де Камбремер восхищал весь мир своей изыскан­
ностью, утонченностью, строгой элегантностью, то я узнавал во всем этом — как и
в его прекрасном взгляде и горячем желании преуспеть — то, что характеризовало
еще его дядю Леграндена, бывшего старым другом моих родителей, ярко выражен­
ным буржуа, хотя и с аристократическими повадками.
Доброта, или же, попросту говоря, зрелость, которой удается подсластить даже
наиболее кислые в самом примитивном смысле этого определения натуры — такие
как Блок, распространена в той же мере, чтó и чувство справедливости, подталки­
вающее к выводу, что если наше дело благое, то мы не должны опасаться судьи, на­
строенного против нас, больше, чем того, который к нам расположен. И внуки Блока
будут добрыми и скромными чуть ли не с самого рождения. Сам же Блок в этом, по­
жалуй, еще не преуспел. Но я заметил: если когда­то он делал вид, что считает себя
обязанным проехать два часа по железной дороге, дабы повидаться с кем­либо, кто
об этом его вовсе и не просил811
, то теперь, получая уйму приглашений не только на
обеды и ужины, но и погостить полмесяца там, полмесяца здесь, он от многих отка­
зывается, причем не рассказывая никому об этом и не хвастаясь ни тем, что получил
их, ни тем, что от них отказался. Скромность — скромность как в поступках, так и
в словах, — пришла к нему вместе с социальным положением и возрастом, вместе
с особым социальным возрастом, если можно так сказать. Очевидно, что раньше
Блок был столь же нескромен, сколь и недоброжелателен и не способен на сочув­
ствие. Однако некоторые недостатки, некоторые качества присущи тому или иному
индивиду в меньшей степени, чем тому или иному моменту существования, рас­
смотренному с социальной точки зрения. Они пребывают, пожалуй, вне индивидов,
движущихся в исходящем от них свете, подобном свету, изливающемуся в периоды
солнцестояний — разнообразных, реально существующих, повсеместных, неотвра­
тимых. Различие в результатах поиска докторов, пытающихся установить, понижает
или повышает кислотность желудка и активизирует или замедляет его секрецию
то либо иное лекарство, обусловлены не самим желудком, из секрета которого они
берут желудочный сок, но тем, берут ли они его в более ранний или более поздний
момент действия этого лекарства812
.
Так и имя Германтов, рассматриваемое как совокупность всех тех имен, кото­
рые оно в себя вбирало и которые собирало вокруг себя, в любые моменты свое­
го существования переживало потери и пополнялось новыми элементами, как те
сады, где бутоны, только что ждавшие своего часа, дабы прийти на смену цветам,
уже достигшим расцвета, распустившись, ежемоментно смешиваются с общей
массой, кажущейся неизменной всем, кроме тех, кто, не следя за появлением но­


18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе...
221
вых цветов, старательно и в деталях хранят в памяти уже более не существующую
картину.
Некоторые из тех, кого собрал этот утренник или о ком он навеял воспомина­
ния, поочередно демонстрировали разные стороны своей индивидуальности, напо­
минали о непохожих, зачастую взаимоисключающих, обстоятельствах, благодаря
которым их образы, собственно говоря, и возникали друг за другом передо мной,
вызывая в памяти различные аспекты моей прошлой жизни и выявляя различия в ее
перспективе, подобно тому как неровности почвы, холмы и замки, появляющиеся
то справа, то слева и сперва, как казалось, доминировавшие над лесом, затем будто
вырастают из долины, тем самым позволяя путешественнику прочувствовать изме­
няющиеся ракурсы, многочисленные подъемы и спуски, что придают разнообразие
дороге, по которой тот следовал. Поднимаясь все выше и выше, я сумел обнаружить
разные изображения одного и того же персонажа, которые были разделены столь
длинным временным интервалом и сохранены столь отличающимися друг от друга
и имеющими столь различные значения «я», что, охватывая весь пройденный мной
путь отношений с ними, я по привычке опустил их и даже перестал думать о том,
что они оставались такими же, какими я знал их прежде, и что мне требовалась вне­
запная вспышка внимания, способная, будто благодаря использованию этимологи­
ческого анализа, помочь увязать их с тем первоначальным значением, которым они
для меня обладали. Мадемуазель Суан, стоя позади изгороди из розового шиповни­
ка, бросала на меня взгляд, в значение которого я, впрочем, должен был ретроспек­
тивно внести исправления, поскольку он выражал желание. Любовник г­жи Суан —
в соответствии с комбрейскими слухами — глядел на меня из­за той же изгороди,
однако его суровый вид не нес в себе того смысла, какой я ему тогда придавал; впро­
чем, он настолько изменился с тех пор, что я его даже не узнал в господине, который
в Бальбеке, стоя у казино, разглядывал афишу и о котором каждые десять лет мне
доводилось вспоминать, говоря себе: «Любопытно, ведь это был г­н де Шарлю813!».
Г­жа де Германт на свадьбе д­ра Персепье814
, г­жа Суан в розовом у моего двоюрод­
ного дедушки815
, г­жа де Камбремер, сестра Леграндена, столь изысканная, что он
опасался, как бы мы не попросили у него рекомендательное письмо к ней816
,—все
они, как и множество других, имевших отношение к Суану, Сен­Лу и др., представ­
ляли собой изображения, обнаруживая которые, я иногда забавы ради располагал
их, как на фронтисписе, в самом начале моих отношений с различными подобными
персонажами, на самом деле казавшимися мне всего лишь изображениями, а не об­
разами, заложенными в меня тем самым человеком, с которым их больше ничего не
связывало. Дело не только в том, что некоторые люди обладают памятью, другие
же — нет (речь не идет о полной утрате памяти, постигшей, например, жен послов
Турции817 и др., что всегда позволяет им найти — через неделю предшествующая
новость улетучивается либо ее удается изгнать последующей, — всегда позволя­
ет им найти местечко для новости, противоположной той, что только что обсужда­
лась), а в том, что даже при наличии равноценной памяти два человека запоминают
не одни и те же вещи. Так, некто уделит недостаточно внимания факту, в связи с
которым другой будет испытывать сильные угрызения совести, или, наоборот, будет
на лету ловить слово, которое, почти не подумав, произнес другой, и рассматривать
его как выражение сочувствия и оригинальности. Стремление не обмануться, ус­


222
Книга I. Текст
лышав ошибочный прогноз, сокращает время воспоминаний о последнем и очень
скоро позволяет утверждать, что таковой не был сделан вообще. Наконец, более глу­
бокое и более бескорыстное устремление разнообразит воспоминания настолько,
что поэт, забывший почти все напоминаемые ему факты, тем не менее сохраняет в
своей памяти некое трудноуловимое ощущение. Из всего этого следует, что через
двадцать лет отсутствия вместо предполагаемой озлобленности мы сталкиваемся
с непроизвольными и бессознательными извинениями или, наоборот, с огромным
количеством ненависти, причину которой объяснить невозможно (поскольку дурное
впечатление, произведенное вначале, в свою очередь оказывается забытым). Мы за­
бываем даты, относящиеся к истории даже тех людей, которых лучше всего знаем.
И поскольку с тех пор, как г­жа де Германт увидела Блока в первый раз, прошло по
крайней мере двадцать лет, она могла бы поклясться, что появился он на свет имен­
но в окружающем ее мире, а когда ему было два года, его качала у себя на коленях
герцогиня Шартрская818
.
А сколько раз, представая передо мной на протяжении всей своей жизни, эти
люди, несмотря на самые разные обстоятельства, оставались, как мне казалось, все
теми же, но при этом под влиянием различных намерений изменяли свой внешний
облик; разбросанность же на всем пути моей жизненной истории тех пунктов, че­
рез которые протянулись нити судьбы каждого из этих персонажей, способствовала
тому, что те, что вели, как представлялось, к наиболее отдаленным из них, оказались
перепутанными, будто для создания разнообразных узоров в распоряжении жизни
имелось лишь ограниченное число таких нитей. Что, например, может в меньшей
степени быть связанным друг с другом в моем прошлом, чем мои посещения дяди
Адольфа, племянник г­жи де Вильпаризи, кузины маршала819
, Легранден и его се­
стра, старый жилетник, дворовый приятель Франсуазы820? Сегодня же все эти столь
несхожие нити оказались переплетены друг с другом, образовав некую основу, на
которой в одном месте появилась чета Сен­Лу, в другом — молодая чета Камбреме­
ров, и это уже не говоря о Мореле и о многих других, переплетение чьих жизнен­
ных нитей способствовало формированию некоей совокупности соответствующих
обстоятельств, воспринимавшейся мною как завершенная целостность, где каждый
конкретный персонаж выполняет лишь роль элемента, входящего в состав этой
совокупности. Моя жизнь длилась уже достаточно долго, для того чтобы во взаи­
мопротивостоящих областях моих воспоминаний я сумел найти более чем одно из
предлагавшихся мне ею живых существ, способных дополнять друг друга. Вплоть
до самогу Эльстира, обнаружив воспоминания о котором, я понял, что занятое им
место свидетельствовало о его славе; к ним можно было добавить очень давние вос­
поминания о Вердюренах, о Котарах, о беседе в ресторане в Ривбеле821
, об утренни­
ке, где я познакомился с Альбертиной822
, и множество всего другого. Так любитель
искусства, которому показывают створку алтаря, вспоминает, в какой церкви, в ка­
ких музеях, в какой частной коллекции находятся другие его створки (точно так же,
изучая каталог продаж или посещая антикварные магазины, он приходит к выводу
о том, что отыскивает предмет, сходный с уже имеющимся у него и составляющим
с ним пару); он может восстановить в своем воображении вид пределлы823 и всего
алтаря в целом. Подобно тому, как ведро, поднимаемое воротом, обязательно будет
касаться, в разных местах и с разных сторон, поднимающей его веревки824
,вмоей


18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе...
223
жизни не встречалось людей и даже, пожалуй, вещей, которые не сыграли бы в ней
своей особой роли. Если я спустя несколько лет обнаруживал в своих воспомина­
ниях достаточно обыденную светскую связь либо даже какой­нибудь материальный
объект, то я мог убедиться, что жизнь не прекращала оплетать их многочисленными
нитями, которые превращались в прекрасную и неподражаемую бархатную ткань
прошедших лет, подобную той, что в старых парках изумрудным покровом окуты­
вает самый обычный сток воды.
Но на мысль о персонажах сновидений наводил не только внешний вид этих лю­
дей. Жизнь, погруженная в воспоминания о молодости и любви, для них самих все в
большей степени становилась сновидением. Они уже позабыли о своем озлоблении
и ненависти, а дабы быть уверенными, что со встреченным ими человеком они не
перекидывались словом уже десяток лет, им нужно было свериться со специальным
указателем, столь же туманным, что и сновидение, в котором им как­то довелось
стать объектом неизвестно кем нанесенных оскорблений. Все эти сны формировали
противоречивые представления о политической жизни, в результате чего в одном и
том же министерстве можно было встретить людей, обвинявших друг друга в убий­
стве или предательстве. Когда же подобные сновидения посещали некоторых ста­
риков после дня, посвященного занятиям любовью, то своей непрозрачностью они
напоминали им о смерти. В такие дни у президента Республики825 ни о чем нельзя
было спрашивать: он не помнил ничего. Позже, если ему удавалось отдохнуть не­
сколько дней, к нему возвращались случайные, как сновидение, воспоминания об
общественных делах.
Порой люди представали передо мной в разных образах, значительно отличав­
шихся от до тех пор ассоциировавшихся у меня с ними. Так, на протяжении уже
нескольких лет Бергот казался мне настолько мягким и неземным старичком, что
при его появлении на меня накатывало какое­то особое оцепенение, как и при виде
серой шляпы Суана, фиолетового манто его жены или при столкновении с тайной,
которою окружало герцогиню Германтскую, даже в ее собственной гостиной, ее ро­
довое имя: чарующая мифология отношений, со временем ставших предельно обы­
денными, но имевших чуть ли не сказочное происхождение и, как в небесный про­
стор, уходивших своими корнями в прошлое, озаренное сиянием, похожим на то,
что исходит от сверкающего хвоста кометы826
. Даже те отношения, что проистекали
не из тайны, — как мои нынешние, строгие и чисто светские, с г­жой де Сувре827
,—
хранили в своих истоках озарившую их первую улыбку, более спокойную, более
мягкую, отмеченную елейностью и появившуюся то ли на морском берегу в по­
слеполуденной полноте достигшего своего апогея дня, то ли в весенних парижских
сумерках, наполненных грохотом экипажей, поднятой ими пылью и пронизанных
косыми лучами солнца, смотревшего на нас, будто сквозь водяную рябь. И, быть
может, если бы образ г­жи де Сувре лишить подобного обрамления, она — вроде
тех монументов, которые, как, например, Salute828
, не обладая особой собственной
красотой, вызывают восхищение именно благодаря тому месту, где находятся, — не
воспринималась бы как нечто необыкновенное, являясь составной частью опреде­
ленной совокупности воспоминаний, ценность которых я ставил в зависимость от
того, что они пребывают «одно в другом», и не задавался при этом вопросом, какая
их часть приходится на долю г­жи де Сувре.


224
Книга I. Текст
Во всех этих людях, больше, чем затронувшие их физические и социальные пе­
ремены, меня поразила одна вещь — изменение, которое касалось различий в их
представлениях друг о друге. Легранден раньше презирал Блока и никогда с ним
не разговаривал. Но теперь он стал с ним очень любезен. И это произошло вовсе
не по причине более высокого положения, занятого Блоком, что в данном случае не
стоило бы даже упоминать, ибо социальные перемены с необходимостью вызывают
соответствующие изменения во взаимоотношениях тех, кого они коснулись. Нет,
дело тут было в том, что люди — именно такие, какими они представлены в нашей
памяти, — не обладают раз и навсегда обретенным единообразием, присущим жи­
вописному изображению. Они эволюционируют по мере того, как мы их забываем.
Иногда нам даже случается путать их друг с другом: «Блок — это тот, кто посещал
Комбре», но при этом, говоря о Блоке, имеют в виду меня. И наоборот, г­жа Сазра
была убеждена, что я являлся автором исторической диссертации о Филиппе II829
(написанной Блоком). Не говоря уже о подобного рода подменах, мы забываем и те
пакости, которые кто­то нам причинил, и его же недостатки, и последнюю встречу
с ним — когда мы расстались, не пожав друг другу руки, и, наоборот, вспоминаем
давние наши встречи, когда между нами царило согласие. Именно такому, более
давнему, случаю и соответствовало поведение Леграндена, который столь любезно
вел себя по отношению к Блоку либо потому, что утратил память о какой­то части
своего прошлого, либо считал, что само это прошлое уже утратило свою силу, в чем
обнаруживалась некая смесь извинения, забвения, безразличия, также являющихся
результатом воздействия Времени. Впрочем, воспоминания, сохранившиеся у нас
друг о друге, даже те, что касаются любовных отношений, часто не совпадают. Так,
я замечал, что Альбертина прекрасно помнила слова, которые я говорил ей в наши
первые встречи, но я сам их полностью забыл. Однако о каком­нибудь другом факте,
подобно тяжелой породе навсегда отложившемся в моей памяти, у нее не остава­
лось никаких воспоминаний. Параллельный ход наших жизней напоминал те ал­
леи, на которых через какие­то промежутки, симметрично, но не друг против друга,
были расставлены вазоны с цветами. Еще больше оснований для признания того,
что мы едва вспоминаем о том, что собой представляют малознакомые нам люди,
или вспоминаем о них нечто иное, даже из относящегося к далекому прошлому, чем
то, что думали прежде и что оказывается внушенным нам теми, среди кого мы их
встретили, кто знают их совсем недавно и наделяют их достоинствами и обществен­
ным положением, которыми те раньше не обладали, но с чем забывчивый человек
охотно соглашается.
Нет сомнений в том, что сама жизнь устраивала мне неоднократные встречи с
этими людьми, показывая их в особых обстоятельствах, которые, окружая их со всех
сторон, ограничивали широту моего обзора и мешали постигать их сущность. Даже
Германты, являвшиеся объектом самой сильной моей мечты, при моем приближе­
нии к кому­нибудь из них представали передо мной в облике либо старой подруги
моей бабушки, либо господина, крайне неприязненно смотревшего на меня в пол­
день в саду казино830
. (Дело в том, что между нами и остальными людьми пролегает
некая полоса, представляющая собой место случайных совпадений, и, как я понял,
читая книги в Комбре, существует зона восприятия, становящаяся препятствием
для установления полного контакта между реальностью и духом.) Таким образом,


18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе...
225
только в результате подведения их под одно имя — и всегда лишь задним числом —
знакомство с ними становилось для меня знакомством с Германтами. Но, возможно,
именно это и делало мою жизнь более поэтичной, позволяло думать, что таинствен­
ному племени, с пронзительным взглядом и птичьим клювом — розоватый, золоче­
ный и неприступный род831
, — столь часто и столь естественным образом, под вли­
янием слепых и разнообразных обстоятельств, удавалось представать передо мной
в качестве объекта моего созерцания, общения и даже самых близких отношений,
вплоть до того что, когда я хотел познакомиться с м­ль де Стермарья832 или заказать
платья Альбертине, я обращался к Германтам как к наиболее услужливым из моих
друзей. Конечно, мне было скучно посещать их, как и других светских людей, с кем
я познакомился позже. Однако очарование герцогини Германтской, как и некоторых
страниц Бергота, становилось для меня очевидным лишь на расстоянии и исчезало,
когда я находился рядом с ней, ибо оно было укоренено в моей памяти и в моем
воображении. Наконец, несмотря на всё, Германты, как и Жильберта, отличались
от других светских людей тем, что своими корнями гораздо глубже уходили в те
далекие времена моего прошлого, когда я больше мечтал и больше верил в индиви­
дуальность человека. Охваченный скукой и беседуя в какой­то момент то с одной, то
с другой, я, по крайней мере, располагал их же воображаемыми образами из моего
детства, которые находил самым прекрасным и считал самым недостижимым из
всего виденного мной, и, подобно торговцу, запутавшемуся в своих книгах, испы­
тывал утешение, не отличая ценность обладания ими от той цены, какую назначило
им мое желание.
Однако что касается других людей, то прошлое моих отношений с ними было на­
полнено самыми пылкими и не сопровождавшимися при своем возникновении на­
деждой мечтаниями, в которых моя тогдашняя, полностью им посвященная, жизнь
расцветала настолько пышно, что я с трудом мог понять, каким образом их исполне­
ние могло привести к возникновению ничего не значившей, содержательно бедной и
совершенно тусклой вереницы событий, составлявших пронизанную безразличием
и презрением мою личную жизнь, в которой я уже не мог обнаружить ничего из
того, что когда­то являлось их тайной и присущей им лихорадочностью и нежно­
стью. Не все были «возведены в звание», награждены, а те, для кого использовалось
иное, хотя и отнюдь не более значительное, прилагательное, недавно умерли.
«А что стало с маркизой д’Арпажон?» — спросила госпожа де Камбремер. «Но
она ведь умерла», — ответил Блок. «Вы путаете ее с графиней д’Арпажон, которая
умерла в прошлом году.» В разговор вмешалась принцесса д’Агрижант; к молодой
вдове старого мужа833
, очень богатого и к тому же обладателя известного имени,
сватались многие, по причине чего она демонстрировала огромную самоуверен­
ность. «Маркиза д’Арпажон тоже умерла — почти год назад.» «Ах, какой год? Я вас
уверяю, что нет, — ответила г­жа де Камбремер, — менее года назад я была у нее
на музыкальном вечере.» Блок, в той же степени, что и светские «жиголо», не мог
принимать оказывающего на ее результат участия в дискуссии, поскольку смерти
этих пожилых особ были достаточно далеки от всех ее участников — либо в связи
с огромной разницей в возрасте, либо в силу их недавнего появления (это касалось,
например, Блока) в существенно изменившемся обществе, а также из­за особенно­


226
Книга I. Текст
стей вхождения в него — в момент его упадка, в сумерках, которые не могли быть
рассеяны воспоминаниями о незнакомом им прошлом. А для людей одного возраста
и одного круга смерть утратила свою особую значимость. Впрочем, им каждый день
приходилось слышать о стольких находившихся при смерти, — одни из которых вы­
здоравливали, в то время как другие «отходили», — что бывало трудно вспомнить,
выкарабкался ли после перенесенного воспаления легких тот, с кем вам никогда
не доводилось встречаться, или же скончался. Количество смертей умножалось, и
в краю пожилых смерть утрачивала свою определенность. Те, кто по разным при­
чинам неудачно, с точки зрения распознания смерти, располагались на месте взаим­
ного пересечения двух поколений и двух обществ, по сути дела путали ее с жизнью,
и она обретала все бóльшую светскость, становясь происшествием, в той или иной
степени характеризующим индивида, притом что тон, которым об этом говорилось,
не свидетельствовал, что это происшествие означало для него полный конец. Так,
«вы забыли, что такой­то умер» произносилось столь же просто, как и «он награж­
ден», «он избран в Академию» либо — ведь, по сути дела, все это приводило к одно­
му и тому же результату, поскольку в равной степени не позволяло присутствовать
на праздниках, — «он собрался провести зиму на юге» или «ему порекомендова­
ли пожить в горах». Все же, когда речь шла об известных людях, оставленное ими
после смерти напоминало о том, что их земное существование завершено. Что же
касается очень пожилых, но вполне заурядных светских людей, то сомнения по по­
воду того, умерли они или нет, возникали не только потому, что их прошлое было
плохо известно или просто забыто, но потому, что для них не было места в будущем.
И трудности, испытываемые каждым при выборе между болезнями, отсутствием
человека, уединением в деревне и смертью старых представителей света, в той же
мере что и безразличие колеблющихся, увековечивали незначительность усопших.
«Но если она не умерла, так почему же никогда не видно ни ее, ни ее мужа?» —
спросила одна любившая умничать старая дева. «А я тебе скажу, — подхватила ее
мать, несмотря на свои пятьдесят лет не пропускавшая ни одного праздника, — по­
тому, что они старые: в таком возрасте уже не выходят.» На основании сказанного
возникало представление о расположенном перед самым кладбищем и населен­
ном стариками каком­то закрытом городе, с постоянно горевшими в окутывавшем
его тумане светильниками. Г­жа де Сент­Эверт положила конец спору, сказав, что
графиня д’Арпажон умерла год назад после длительной болезни, что вскоре после
этого умерла также и маркиза д’Арпажон и что ее смерть «не привлекла ничьего
внимания». Тем самым эта смерть, оказавшаяся похожей на упоминавшиеся жизни,
говорила о том, что, оставшись незамеченной, она извиняла тех, кто всё путали в
своих ответах. Услыхав, что г­жа д’Арпажон и в самом деле умерла, старая дева бро­
сила на свою мать встревоженный взгляд, ибо опасалась, как бы известие о смерти
одной из «современниц» «не нанесло удар ее маме»; ей даже показалось, что она
уже слышит сообщение о смерти собственной матери, сопровождаемое следующим
объяснением: «Она была ужасно потрясена смертью г­жи д’Арпажон». Однако каж­
дый раз, когда «исчезали» люди ее возраста, мать старой девы, наоборот, всем своим
видом показывала, как будто ей удалось победить сильных соперников в каком­то
соревновании. Их смерть была единственным средством, позволявшим ей с удо­
вольствием осознавать, что сама она продолжает жить. Старая дева заметила, что ее


18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе...
227
мать отнюдь не выглядела расстроенной, когда говорила о том, что г­жа д’Арпажон
находилась в жилище, из которого уставшие от жизни старики обычно уже не вы­
ходят, и расстроилась еще меньше, узнав, что маркиза поселилась в селении по­
добного же рода, откуда выхода нет вообще. Такое безразличие матери расшевелило
язвительный ум старой девы. И дабы посмешить своих друзей, она принялась ожив­
ленно и с юмором рассказывать, как та, по ее же утверждению, весело потирала
руки, приговаривая: «Бог мой, так это, значит, правда, что бедная г­жа д’Арпажон
умерла». Смерть делала счастливыми даже тех, кто совершенно не нуждались в ней,
для того чтобы испытать радость от мысли о том, что они­то по­прежнему живы.
Дело в том, что любая смерть есть некое упрощение существования для всех, ибо
она избавляет и от угрызений совести, требующих выражения признательности, и
от обязанности наносить визиты. Однако смерть г­на Вердюрена была воспринята
Эльстиром совершенно по­иному834
.
Одна из дам ушла, поскольку ей нужно было посетить другие утренники, а также
пополдничать с двумя королевами. Это была принцесса де Нассо835
—
та знамени­
тая великосветская кокотка, с которой я когда­то был знаком. Если бы она теперь
не стала чуть пониже и ее голова не находилась бы на значительно меньшей вы­
соте, чем раньше, — благодаря чему она выглядела, что называется, одной ногой
в могиле, — то довольно трудно было бы признать, что она постарела. Со своим
австрийским носом, чарующим взглядом, хорошо сохранившаяся, благоухающая
благодаря тысяче восхитительно смешанных румян, придававших ее лицу сирене­
ватый оттенок, она сохраняла сходство с Марией­Антуанеттой836
. Смущенное и мяг­
кое выражение ее лица говорило о том, что ей просто обязательно нужно уйти в силу
того, что ее прихода ожидало множество элитных собраний, и что ей желательно
улизнуть незаметно; кроме того, в нем угадывалось некое неназойливое обещание.
Рожденная чуть ли не на ступенях трона, трижды выходившая замуж, длительное
время находившаяся на содержании у крупных и богатых банкиров, — это если не
вспоминать о тысяче возникавших у нее фантазий, — она с легкостью хранила под
своим сиреневым, как и ее вызывающие восхищение круглые глаза и нарумяненное
лицо, платьем уже несколько смешавшиеся друг с другом воспоминания о столь
разнообразном собственном прошлом. Когда, покидая утренник по-английски, она
проходила рядом со мной, я с ней поздоровался. Она меня узнала, пожала мне руку
и, говоря всем своим видом: «Как давно мы не виделись! Но об этом мы поговорим
в другой раз», остановила на мне свой сиреневый взгляд. С силой пожимая мне
руку, она не могла вспомнить с точностью, не имел ли место между нами легкий
флирт в экипаже, в тот вечер когда она везла меня от герцогини Германтской. На
всякий случай, как мне показалось, она намекнула на то, чего не было, — сделать
это ей было совсем нетрудно, довольно успешно изобразив на своем лице наслажде­
ние от сладости якобы вкушаемого ею чего­то вроде земляничного пирога, а затем,
показывая, что должна уйти до окончания исполнявшейся музыки, вновь приняла
огорченный вид по поводу своего ухода, который предположительно не должен был
быть окончательным. Впрочем, не будучи уверенной, был ли все­таки между нами
легкий флирт, она не стала затягивать рукопожатия и не сказала мне ни единого
слова. Она только взглянула на меня, как я уже говорил, с выражением, означавшим:
«Сколько же времени прошло с тех пор!» и вобравшим в себя воспоминания и о ее


228
Книга I. Текст
мужьях, и о тех мужчинах, у которых она была на содержании, и о двух войнах, а
ее глаза, блиставшие, как звезды, и напоминавшие вправленные в опаловый корпус
астрономические часы, последовательно фиксировали все эти торжественно про­
текавшие часы столь далекого былого, которое она, желая поздороваться, каждый
раз обретала вновь, что всегда выглядело, как извинение. Расставшись со мной, она
рысью бросилась к дверям, стараясь никого не побеспокоить и показать мне, что не
поговорила со мной лишь по причине спешки и что теперь, дабы вовремя явиться
к королеве Испании, которая должна была полдничать с ней одной837
, стремилась
наверстать минуту, потраченную на рукопожатие со мной. Уже перед самой дверью
она, как мне показалось, попыталась даже перейти на галоп. На самом же деле она
спешила к собственной могиле.
В то время как некая полная дама здоровалась со мной, у меня в мозгу теснились
самые разные мысли. Какое­то мгновение я колебался, стоило ли мне отвечать на
ее приветствие, опасаясь, что если она узнавала людей не лучше, чем я, то могла
принять меня за кого­то другого; но затем, наоборот, ее очевидная уверенность по­
будила меня из страха, что я не узнал ту, с кем был очень тесно связан, улыбнуться
ей еще более любезной улыбкой, продолжая искать в ее чертах имя, которого ни­
как не находил. Как не уверенный в своих знаниях кандидат в бакалавры впивается
взглядом в лицо экзаменатора, тщетно пытаясь найти на нем ответ, который он с
бóльшим успехом отыскал бы в своей собственной памяти838
, так же и я вглядывал­
ся в черты этой полной дамы, улыбаясь ей. Мне показалось, что я узнаю какие­то
черты г­жи Суан, а поэтому моя улыбка окрасилась чувством уважения, в то время
как ощущение нерешительности стало проходить. И спустя секунду я услышал, как
эта полная дама, сказала мне: «Вы меня приняли за маму, а ведь я действительно
начинаю очень походить на нее». И я узнал Жильберту839
.
Мы много говорили о Робере, и Жильберта, стараясь продемонстрировать мне,
что всегда восхищалась им и понимала его, высказывалась о нем с таким почтением,
как если бы речь шла о каком­то высшем существе. Мы напомнили друг другу, на­
сколько некогда высказывавшиеся им и касавшиеся военного искусства идеи (дело
в том, что в Тансонвиле он часто излагал ей те же тезисы, которые мне довелось
слышать от него в Донсьере840 и позже) часто и по многим пунктам находили свое
подтверждение в ходе последней войны.
«Я не могу передать вам, до какой степени любая самая мелкая подробность
сказанного им в Донсьере поражает меня теперь, да, собственно говоря, поража­
ла уже и во время войны. В последних его словах, услышанных мной, когда мы
расставались, чтобы больше никогда не увидеться, было выражено ожидание того,
что Гинденбург, генерал наполеоновского склада, даст сражение наполеоновского
же типа — сражение, ставящее своей целью вбить клин между войсками двух сво­
их противников, — быть может, добавил он, между англичанами и нами. И мень­
ше чем через год после смерти Робера один критик, которым он бесконечно вос­
хищался и который, по­видимому, оказывал значительное влияние на его военные
идеи, г­н Анри Биду, писал, что наступление, предпринятое Гинденбургом в марте
1918 г., явилось «сражением, которое имело своей целью усилиями группировки
одной стороны разделить стоящие рядом друг с другом войска двух ее противни­
ков, — маневр, в 1796 г. удавшийся императору на Апеннинах, а в 1815 г. закончив­


18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе...
229
шийся для него же неудачей в Бельгии»841
. Непосредственно перед этим в разговоре
со мной Робер сравнивал сражение с театральной пьесой, которая далеко не всегда
позволяет понять, что хотел сказать автор, и по ходу которой тот сам изменяет свой
первоначальный план. Разумеется, если говорить о немецком наступлении 1918 года,
то Робер не согласился бы с интерпретацией г­на Биду. Но другие критики полагают,
что успех Гинденбурга на амьенском направлении и последовавшие за ним сперва
вынужденная остановка842
, потом успех по Фландрии843
, а затем еще и имевшие ме­
сто остановки в Амьене и, далее, в Булони в целом были совершенно случайными,
поскольку они не были предварительно определены в качестве целей844
. И каждый
мог трактовать пьесу по­своему: некоторые видят в этом наступлении заявку на
начало похода на Париж845
, который должен был ошеломить противника, а другие
—
мощные и неупорядоченные удары, имевшие своей целью разбить английскую
армию. И даже если приказания, отданные руководителем, противоречат тем или
иным концепциям, у критиков всегда найдется возможность ответить так, как Му­
не­Сюлли ответил Коклену846
, который уверял его, что автор не хотел превращать
«Мизантропа» в грустную и драматически напряженную пьесу (ибо Мольер, по сви­
детельству современников, интерпретировал ее как комедию и стремился вызвать
смех у публики): «Что ж, значит, Мольер ошибался»847
.
«А помните, как он говорил о самолетах (ему так удавались красивые фразы!):
“Нужно, чтобы каждая армия стала стоглазым Аргусом”? Увы! ему не довелось
стать свидетелем подтверждения своих слов.» «Да нет же, — ответил я, — ведь сра­
жение при Сомме848
, о чем он прекрасно знал, начали с ослепления противника, вы­
калывая ему глаза, иначе говоря, разбомбив захваченные самолеты и аэростаты849
.»
«О да! это правда.» Ее суждения, с тех пор как она стала жить исключительно ин­
теллектуальной жизнью, обрели известную педантичность: «Он настаивал на том,
что происходит возврат к применению старых приемов. Знаете ли вы, что осущест­
вленные в эту войну экспедиции в Месопотамию850
—
должно быть, она прочла об
этом в публиковавшихся в военное время статьях Бришо — очень многим напо­
минают повторенное без каких­либо изменений отступление Ксенофонта851? Чтобы
добраться от Тигра до Евфрата, английское командование воспользовалось беллума­
ми852
—
длинными и узкими лодками, местными гондолами, которые в свое время
использовали древние халдеи». Эти слова вызвали у меня ощущение своеобразного
застоя представлений о прошлом, определенные участки которого, испытывая на
себе особого рода давление, оказываются окончательно обездвиженными — до та­
кой степени, что могут быть обнаружены вновь в неизменном виде.
«Существует некий аспект войны, который он, как я полагаю, начинал выде­
лять, — сказал я ей, — и который состоит в том, что она целиком и полностью
связана с человеком, что она, подобно любви или ненависти, живет и могла бы быть
описана, как это делается в романе, а следовательно, если кто­то и настаивает на
том, что стратегия — это наука, то это ему никак не помогает понять войну, потому
что война — это отнюдь не стратегия. Враг знает о наших планах не больше, чем мы
знаем о целях, преследуемых любимой нами женщиной; вероятнее же всего, этих
планов мы не знаем. Было ли взятие Амьена целью немцев, наступавших в марте
1918 г.? Мы об этом не знаем ничего. Возможно, этого не знали и они сами, а обусло­
вил принятие ими такого плана сам факт их продвижения на запад к Амьену. Если


230
Книга I. Текст
предположить, что война носит научный характер, то ее следовало бы изображать,
как Эльстир изображал море, иначе говоря, с помощью какого­то иного чувства и
исходя из иллюзий и верований, в которые понемногу вносятся уточнения, — так
Достоевский рассказывал о чьей­нибудь жизни853
. Таким образом, можно с уверен­
ностью сказать, что война обладает не стратегическим, но, скорее, медицинским
характером, включая в себя столь непредвиденные, как русская революция, случай­
ности, которых клиницист мог бы надеяться избежать.»
Но признаюсь, что в результате чтения разных книг я, находясь в Бальбеке, в
непосредственной близости от Робера, был в большей степени впечатлен — как
будто во французской деревне мне удалось отыскать траншею, упомянутую г­жой
де Севинье854
, — Востоком855
, тем, что было связано с осадой Кут­эль­Амара (или
Кут­л’эмира856
, «точно так же, как мы говорим Во­ле­Виконт или Байо­л’Эвек»857
,—
сказал бы комбрейский кюре, если бы его страсть к этимологии распространялась и
на восточные языки), а также обнаружением рядом с именем города Багдад имени
Басры, о которой так много говорится в «Тысяче и одной ночи» и которую, всякий
раз покидая Багдад или возвращаясь в него, отправляясь в плавание или завершая
его, еще во времена халифов, то есть задолго до генералов Таунсенда и Горрин­
джа858
, посещает Синдбад­Мореход859
.
На протяжении всей этой беседы Жильберта рассуждала о Робере с каким­то
особым почтением, которое, как мне показалось, было в большей степени адресова­
но моему старому другу, чем связано с ее покойным супругом. У нее был вид, будто
она говорила мне: «Я знаю, до какой степени вы восхищались им. И поверьте, мне
все­таки удалось постичь то высшее существо, каким он являлся». Тем не менее
чувство любви, которое, разумеется, более не вызывали у нее ее же воспоминания,
возможно, было косвенной причиной тех особенностей, что были присущи ее тепе­
решней жизни. Так, в настоящее время неразлучной подругой Жильберты являлась
Андрэ. И хотя последняя благодаря силе таланта своего мужа и собственному уму
постепенно приобщалась — конечно, не к окружению Германтов, но все­таки
—
к
обществу, бесконечно более изысканному, чем то, в котором она вращалась прежде,
вызывало удивление, что маркиза де Сен­Лу снизошла до того, чтобы стать ее луч­
шей подругой. Этот факт, как представлялось, свидетельствовал о склонности Жиль­
берты и к тому, что она считала артистическим образом жизни, и к самой настоящей
социальной деградации. Такое объяснение вполне может быть верным. Однако мне,
всегда убежденному в том, что образы, обнаруженные нами собранными где­то вме­
сте, представляют собой, как правило, отражение либо в известном смысле резуль­
тат воздействия на нас некоей первичной группы, а образы, ее составляющие, хотя и
симметричны тем, существенно отличаются и в высшей степени далеки от образов
вторичной группы, пришло в голову и нечто иное. Я подумал, что если теперь Андрэ,
ее мужа и Жильберту можно было увидеть каждый вечер вместе, то, вероятно, проис­
ходило это потому, что много лет тому назад мы были свидетелями того, что будущий
муж Андрэ жил с Рашелью, а потом покинул ее ради Андрэ860
. Вполне возможно,
что, вращаясь в то время в обществе слишком возвышенном и слишком далеком от
этих кругов, Жильберта ничего этого и не знала. Но позже, когда Андрэ удалось воз­
выситься, а сама она в достаточной степени опустилась для того, чтобы они смогли


18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе...
231
обратить внимание друг на друга, ей пришлось об этом узнать. И в таком случае на
нее должно было оказать влияние великое очарование женщины, ради которой Ра­
шель была покинута тем человеком — без сомнения, достаточно привлекательным, —
кого она сама в свое время предпочла Роберу. (Можно было слышать, как принцес­
са Германтская, с возбужденным видом и скрежещущим голосом, которым она была
обязана своей вставной челюсти, повторяла: «Да, именно так, мы сождадим клан! мы
сождадим клан! Я обожаю эту необыкновенно умную молодежь, такую активную, ах!
какие же вы мужиканты!». И она вставляла громадный монокль в свой круглый глаз,
полувеселый­полуизвиняющийся взгляд которого говорил о ее неспособности под­
держивать веселое настроение на протяжении долгого времени, но тем не менее она
окончательно решила «участвовать» и «создавать клан»861
.)
Быть может, поэтому Андрэ и напоминала Жильберте о романе ее молодости,
каковым была ее любовь к Роберу, а также вызывала у нее глубокое уважение к той,
в кого всегда был влюблен мужчина, столь любимый Рашелью, которую, как чув­
ствовала Жильберта, Сен­Лу любил больше, чем ее. Но возможно, что такого рода
воспоминания, наоборот, не играли никакой роли в предпочтении, оказываемом ею
этой артистической чете862
, и что в этом всем нужно было видеть — так поступали
очень многие — всего лишь проявление обычно не отделимых друг от друга склон­
ностей, присущих светским женщинам и заключающихся в их стремлении собирать
различную информацию и сближаться с подозрительными личностями. Жильбер­
та, вероятно, в той же степени забыла Робера, что и я — Альбертину, и даже если
она знала, что артист863 бросил ради Андрэ именно Рашель, то, встречаясь с ними,
она никогда не думала об этом факте, не игравшем никакой роли в ее склонности
к ним864
. Лишь с помощью свидетельств заинтересованных лиц — а ведь это един­
ственная помощь, на которую можно рассчитывать в подобных ситуациях, хотя и
только в том случае, если бы они сумели сделать свои признания прозорливыми
и откровенными, — можно было бы прийти к выводу, что мое первое объяснение
являлось не только вероятным, но и верным. Однако прозорливость встречается до­
вольно редко, а откровенность — вообще никогда. Вид Рашели, ставшей сегодня
известной актрисой, в любом случае не мог доставлять удовольствие Жильберте.
Поэтому мне было досадно, когда я узнал, что та, как объявили, читала на празднике
стихотворение Мюссе «Воспоминание» и басни Лафонтена.
«И как вы можете посещать столь многолюдные праздники? — спросила у меня
Жильберта. — Встреча с вами на этом массовом заклании никак не согласуется с
моим даже самым упрощенным представлением о вас. Я могла бы ожидать, что уви­
жу вас в любом другом месте, но только не на этом столпотворении у моей тети —
да ведь она и сама здесь присутствует», — многозначительно добавила она, ибо,
став г­жой де Сен­Лу немного раньше, чем в семью Германтов вошла г­жа Вердю­
рен, она рассматривала себя в качестве постоянной представительницы этого рода,
также пострадавшей от мезальянса, на который пошел ее дядя, женившись на г­же
Вердюрен; и хотя она на самом деле тысячу раз слышала насмешки над последней,
раздававшиеся в ходе семейных бесед, основные разговоры (естественно, лишь в ее
отсутствие) велись о другом мезальянсе — совершенном Сен­Лу, который женился
на ней. Впрочем, ее презрение к этой ненастоящей тетушке усиливало то, что в силу
особого рода извращенности, побуждающей умных людей пренебрегать привычной


232
Книга I. Текст
роскошью, и по причине потребности в воспоминаниях, которыми богаты пожилые
люди, а также дабы в конце концов дополнить свое прошлое новыми чертами эле­
гантности, принцесса Германтская, ведя разговор о Жильберте, любила повторять:
«Поверьте мне, что это отнюдь не новое для меня знакомство, ведь я прекрасно зна­
ла мать этой малышки; в самом деле, она была близкой подругой моей кузины Мар­
сант. Именно у меня она познакомилась с отцом Жильберты. Что касается бедного
Сен­Лу, то я еще раньше знала всю его семью, а некогда, в Ла­Распельер, мы были
очень близки с его дядей». «Вы же видите, что Вердюрены — это отнюдь не боге­
ма, — говорили мне люди, слышавшие сказанное принцессой Германтской, — они
давние друзья семьи г­жи де Сен­Лу.» Вероятно, я был единственным, кто знал —
благодаря моему деду, — что Вердюрены действительно не являлись богемой.
Но причина этого заключалась никак не в том, что они были знакомы с Одеттой.
Мы с одинаковой легкостью приукрашиваем наши рассказы как о прошлом, кото­
рого больше никто не знает, так и о путешествиях в страны, которые никто никогда
не посещал. «Коль так, — заключила Жильберта, — раз вы иногда покидаете свою
башню из слоновой кости, то не подошли ли бы вам в большей степени те приемы,
которые устраиваю я для узкого круга и на которые приглашаю близких мне по духу
людей? Такие многолюдные мероприятия, как это, не слишком вам подходят. Я ви­
дела, как вы разговаривали с моей тетей Орианой, обладающей всеми возможными
достоинствами, но я полагаю, мы не ошибемся, признав, что она не принадлежит к
мыслящей элите, не правда ли?»
Я не мог посвятить Жильберту в содержание размышлений, во власти которых
пребывал на протяжении целого часа, однако я полагал, что если иметь в виду чистое
развлечение, то г­жа де Сен­Лу вполне могла доставить мне удовольствия, качество
которых, как мне казалось, не было бы выше в том случае, если бы я получил их в
ходе бесед о литературе не с ней, а с герцогиней Германтской. В то же время у меня
возникло твердое намерение начать завтрашний день с чистого листа, поставив в
этот раз своей целью жизнь в уединении. Даже находясь дома, я не собирался позво­
лять людям навещать меня в то время, когда я работаю, ибо мой долг, состоявший в
написании задуманного сочинения, стоял выше необходимости быть вежливым или
даже добрым. Те, кто не видели меня очень давно, захотели бы повидаться со мной,
считая, что я выздоровел, и пришли бы в тот момент, когда тяжкий труд, заполняв­
ший каждый день их жизни или даже всю жизнь, был бы завершен либо на время
прекращен, испытывая при этом столь же сильную потребность во мне, какую в свое
время испытывал и я в Сен­Лу, потому что, как я понял, еще будучи в Комбре, —
мои родители делали мне замечания в то время, когда мне удавалось, не ставя их
об этом в известность, принимать решения, заслуживающие всяческих похвал, —
внутри каждого человека находятся только ему принадлежащие часы, циферблаты
которых показывают отнюдь не одинаковое время. Бой одних призывает к отдыху,
тогда как другие отбивают час начала работы, а третьи отсчитывают время наказа­
ния, назначенного судьей, притом что на часах виновного уже давно пробило вре­
мя раскаяния и внутреннего совершенствования. И все же у меня, вероятно, хватит
мужества сказать тем, кто зайдут повидаться со мной, что у меня срочное и очень
важное свидание с самим собой и что его темой являются наиважнейшие вопросы,
в курс которых я должен быть введен без малейшего промедления. Тем не менее,


18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе...
233
хотя связи между нашим подлинным и неким иным «я» в силу их одноименности и
наличию у обоих общего тела незначительны, самоотрицание, которое побуждает
вас приносить в жертву самые незначительные из ваших обязанностей и даже удо­
вольствий, другим кажется эгоизмом.
А, впрочем, разве жить вдали от тех, кто стали бы выражать свое недовольство,
не видясь со мной, я решился бы не для того, чтобы уделять им свое внимание, что­
бы заниматься ими в большей степени, чем я мог бы это делать, находясь вместе с
ними, и чтобы стараться показать их самим себе и способствовать их самоосущест­
влению? Какая могла бы быть польза, если бы я еще долгие годы тратил свои вечера,
отвечая на едва слышимое эхо их слов столь же бесполезным звучанием моих, про­
износимых ради не приносящих никаких плодов удовольствий, получаемых благо­
даря светским контактам, которые исключают возможность глубоких взаимоотно­
шений? Не лучше ли было бы, если бы я пытался описать своеобразие совершаемых
ими поступков, произносимых ими слов, их жизней, их естества, выявляя присущие
им закономерности? К несчастью, я буду вынужден бороться с привычкой ставить
себя на место других, которая, даже если и способствует зарождению замысла про­
изведения, отдаляет сроки его завершения. Ибо в согласии с утонченной вежливо­
стью она подталкивает к принесению в жертву другим не только собственного удо­
вольствия, но и своего долга, в чем бы он ни заключался для того, кто, не будучи
способен оказать никакой помощи на фронте, остается в тылу, где может принести
пользу; когда же мы ставим себя на место других, он, этот долг, оказывается тем, чем
в действительности не является, а именно нашим удовольствием.
Отнюдь не считая себя несчастным из­за отсутствия в моей жизни друзей и бе­
сед — а ведь так считали даже самые великие, — я осознавал, что силы, вызываю­
щие возбуждение и растрачиваемые в проявлениях дружеских чувств, подобны эле­
менту, лишенному опоры, устремленному к обладающей специфическими чертами
дружбе, что не ведет ни к чему, и отдаляющемуся от истины, к которой те же силы
все же были бы способны нас подвести. Однако, ощущая потребность в перерывах
для отдыха и в обществе, я чувствовал, что гораздо в большей степени, чем интел­
лектуальные беседы, признаваемые светскими людьми столь полезными для писа­
телей, именно легкие увлечения молодыми девушками в цвету стали бы для меня
той изысканной пищей, которую я мог бы позволить себе, по крайней мере в своем
воображении, что напоминало историю знаменитой лошади, которую кормили толь­
ко розами865
. Вновь возникшее у меня внезапно желание совпадало с тем, о чем я
мечтал в Бальбеке, когда увидел, еще не будучи с ними знаком, шедших вдоль моря
Альбертину, Андрэ и их подруг. Но, увы! я больше не мог предпринимать попыток
вновь отыскать тех, кого именно в этот момент мне очень хотелось увидеть. Воз­
действие прошедших лет изменило всех живых существ, которых я видел сегодня,
в том числе и Жильберту, и превратило всех тех, кто выжили, — как превратило бы
оно и Альбертину, если бы та не погибла, — в женщин, значительно отличающихся
от тех, какими я их помнил. Необходимость в поисках этих образов обращаться к
самому себе — поскольку время, изменяющее людей, не изменяет их образы, ко­
торые нам удается сохранить, — заставляла меня страдать. Нет ничего печальней,
чем подобное противопоставление изменений, происшедших в людях, и наших не
изменившихся воспоминаний, когда мы понимаем, что сохранившее в нашей памя­


234
Книга I. Текст
ти столько свежести не может более обладать ею в жизни и что приблизиться вне
нас к тому, что представляется столь прекрасным нашему внутреннему зрению, к
тому, что пробуждает в нас желание — и притом настолько индивидуальное — уви­
деть это прекрасное вновь, мы можем, лишь пытаясь обнаружить искомое нами в
живом существе того же возраста, а следовательно, уже в ином существе. С этим
перекликается часто возникавшее у меня подозрение, что качество, приписываемое
исключительным образом вызывающей у нас желание особе, на самом деле ей не
свойственно. И протекшее время принесло мне еще более исчерпывающее доказа­
тельство сказанного, поскольку спустя двадцать лет я совершенно бессознательно
пытался искать не тех девушек, которых знал, а тех, которые именно сейчас обла­
дали молодостью, присущей девушкам из прошлого. (Впрочем, не только пробуж­
дение наших плотских желаний — по причине отсутствия внимания к утраченному
времени — не соответствует никакой реальности. Порой мне случалось желать, что­
бы каким­то чудом рядом со мной оказались остававшиеся живыми вопреки тому,
что мне было известно о них, моя бабушка и Альбертина. Мне казалось, что я вижу
их, и мое сердце рвалось им навстречу866
. Забывал же я только одну вещь: если бы
они действительно продолжали жить, то Альбертина выглядела бы примерно так,
как г­жа Котар, какой та предстала передо мной в Бальбеке, а моя бабушка, которой
сейчас перевалило бы за девяносто пять, не сохранила бы ничего от того прекрас­
ного, спокойного и улыбающегося лица, каким я наделял ее — с тем же своеволием,
с каким обычно представляют Бога­Отца с бородой, а в XVII в. было принято об­
лачать в нелепые наряды дворян того времени героев Гомера, не принимая во вни­
мание древности этих персонажей.)
Я смотрел на Жильберту, не собираясь говорить ей: «Я хотел бы увидеться с
вами», а сказал лишь, что она могла бы доставить мне удовольствие, пригласив меня
к себе вместе с какими­нибудь девушками, очень молодыми и, если это возможно,
бедными, чтобы, сделав скромные подарки, я мог бы доставить им удовольствие,
при этом, впрочем, не прося у них взамен ничего, кроме содействия в пробуждении
во мне прежних мечтаний и печалей, быть может, совместно проведенного и неправ­
доподобно прекрасного дня либо награды в виде невинного поцелуя. Жильберта
улыбнулась, но затем сразу же стало заметно, что она со всей серьезностью приня­
лась рыться в собственных мыслях.
Подобно тому как Эльстир любил наблюдать процесс воплощения венециан­
ской красоты в образе собственной жены, нередко изображаемой им на своих по­
лотнах867
, я прощал себя и за то, что некий эстетический эгоизм влек меня к пре­
красным дамам, способным доставить мне страдания, и за испытываемую мной
тягу к идолопоклонству по отношению к будущим Жильбертам, герцогиням Гер­
мантским, Альбертинам, которых я мог бы встретить и которые, как мне казалось,
могли бы меня вдохновлять, как скульптора вдохновляют прекрасные мраморные
изваяния античной эпохи, когда он прогуливается среди них. В то же время я дол­
жен был бы понимать, что восприятию каждой из них предшествовало ощущение
мной некоей тайны, в которую они все были погружены, и что поэтому скорее,
чем просить Жильберту познакомить меня с юными девушками, мне лучше было
бы посетить места, ничем нас с ними не связывающие, где между ними и собой
ощущаешь присутствие чего­то непреодолимого, а находясь на пляже, в двух ша­


18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе...
235
гах от них, или направляясь в купальню, чувствуешь, что тебя отделяет от них
нечто немыслимое. Таким образом, мое ощущение тайны могло последовательно
распространяться и на Жильберту, и на герцогиню Германтскую, и на Альбертину,
и на многих других. Нет сомнений в том, что неизвестное и фактически непозна­
ваемое становилось известным, близким, и пусть даже безразличным и вызыва­
ющим боль, но при этом сохраняющим известное очарование того, чем оно было
когда­то.
По правде сказать, я не могу вспомнить ни одного прожитого мною года, чтобы
рядом с его титульным листом — как на фронтисписе календарей, приносимых нам
почтальоном, который рассчитывал получить новогодний подарок, — или на вклей­
ке между его страниц не было бы изображения вызывавшей у меня желание женщи­
ны, изображения часто тем в большей степени произвольного, что мне — когда речь
шла, например, о служанке г­жи Пютбю, о м­ль д’Оржевиль или о молодой девуш­
ке, чье имя мне попалось на глаза в газетном отчете о светском приеме, в котором
описывался «рой очаровательных вальсирующих дам», — вообще не доводилось
видеть эту женщину. Я представлял ее себе прекрасной, влюблялся в нее, наделял
ее идеальной фигурой, парившей в высоте над провинциальным пейзажем, где, как
я прочел в «Ежегоднике замков», находилось ее семейное поместье. Для женщин,
которых я знал, этот пейзаж обладал, по крайней мере, двойным смыслом. Каж­
дая из них, воспарившая, вознесенная подобно божественной покровительнице —
местной богине, занимала определенное место в моей жизни: сперва среди одного
из этих пейзажей — воображаемых и возникавших передо мной подобно рядополо­
женным картинам разных периодов моей жизни, — в котором я и пытался ее себе
вообразить, а затем — увиденная в моих воспоминаниях в знакомом мне и привыч­
ном для нее природном окружении, каковое она, будучи вписанной в него, вызывала
в моей памяти, ибо если наша жизнь стрáнница, то наша память — домоседка, и как
бы мы ни пытались, пренебрегая отдыхом, расшевелить наши воспоминания, свя­
занные с определенными местами, от которых мы уже оторвались, они продолжают
вести оседлую жизнь, подобно тем случайным приятелям, которыми путешествен­
ник обзавелся в городе и которых, уезжая из него, вынужден покинуть, поскольку
они, оставшись, именно здесь и должны закончить свои дни и всю свою жизнь;
при этом он будто все еще находится вместе с ними — не то у входа в церковь, не
то перед дверью, не то под деревьями во дворе. И точно так же как Жильберта от­
брасывала длинную тень не только перед церковью Иль­де­Франс — эта картина не­
редко всплывала в моем воображении, — но и на аллее парка недалеко от Мезеглиза,
так и тень г­жи де Германт вытягивалась на влажной дороге, над которой нависали
сплетенные друг с другом сиреневые и красноватые гроздья, и на золоте тротуара
утреннего Парижа. И каждая из этих вторых фигур, рожденных не страстным жела­
нием, а воспоминаниями, не являлась для этих женщин чем­то уникальным. Ибо и с
одной и с другой я встречался неоднократно и в разное время, и, тогда как они пред­
ставали передо мной совсем другими, я, купаясь в по­новому окрашенных мечтах,
сам оказывался иным. Однако, в соответствии с законом, управляющим мечтаниями
каждого года, вокруг них теперь группировались воспоминания о некоей женщине,
знакомой мне в ту пору; все то, что относилось, например, к герцогине Германтской
времен моего детства, некая притягательная сила собирала вокруг Комбре, а то, что


236
Книга I. Текст
имело отношение к герцогине Германтской, которая только что пригласила меня на
обед, — вокруг совершенно иного и чрезвычайно чувствительного существа; ведь
была не одна герцогиня Германтская, точно так же как — и так повелось со времен
дамы в розовом — была не одна г­жа Суан, и всех их отделял друг от друга лишен­
ный цвета эфир прошедших лет; перемещаться же между ними я бы мог, лишь по­
кинув одну планету, дабы перебраться на другую, отделенную от первой все тем же
эфиром868
. И не просто отделенную, но иную, украшенную мечтами, возникавшими
у меня во времена, настолько же ни на что не похожие, насколько своеобразна фло­
ра, подобную которой не найти на другой планете; итак, я решил не идти обедать
ни к г­же де Форшвиль, ни к г­же де Германт, что фактически переносило меня в
другой мир, в силу чего я мог себе сказать лишь то, что одна из них не отличалась от
герцогини Германтской, происходившей от Женевьевы Брабантской, а другая — от
дамы в розовом, потому что живший во мне сведущий человек говорил об этом с той
же уверенностью, что и ученый, который убеждал бы меня, что туманности Млеч­
ного Пути обязаны своим происхождением сегментации одной звезды. Та Жильбер­
та, которую я, кстати не отдавая себе в том отчета, попросил позволить мне завести
подружек — а ведь она сама некогда была моей подружкой, — теперь являлась для
меня лишь г­жой де Сен­Лу. Глядя на нее, я больше не думал ни о той роли, какую
она когда­то играла в моей любви, что было забыто также и ею, ни о моем восхище­
нии Берготом, ставшим для меня просто автором собственных книг, без того чтобы
я вспоминал (разве что в рамках редких и совершенно не связанных друг с другом
воспоминаний) ни о волнении, испытываемом мной в обитой белым и наполненной
фиалками гостиной (в нее тогда внесли лампы — очень рано и на нескольких разных
подставках), когда меня представляли этому человеку, ни о разочаровании и удив­
лении, охватившими меня в связи с его манерой разговаривать. Все воспоминания,
из которых состояла первая г­жа Суан, на самом деле были связаны с нынешней
Жильбертой и силой притяжения другого универсума удерживались на довольно
далеком расстоянии, объединившись вокруг одной фразы Бергота, с которой они,
купающиеся в ароматах боярышника869
, со ставляли единое целое.
Сегодняшняя, утратившая былую целостность, Жильберта выслушала мою
просьбу с улыбкой. После чего, как видно начав размышлять о ней, она приняла
серьезный вид. И я был этим очень доволен, ибо ее мысли мешали ей обратить
внимание на находившуюся неподалеку от нас группу, увидеть которую ей, безус­
ловно, было бы неприятно870
. Составляли ее вызывающая отвращение старая дама
—
глядя на нее, я никак не мог догадаться, кто бы это был: я о ней не знал абсолют­
но ничего, — и со всей возможной обстоятельностью беседующая с ней герцогиня
Германтская. Как оказалось, тетя Жильберты, г­жа де Германт, разговаривала в этот
момент со ставшей к тому времени известной актрисой Рашелью, которая собира­
лась на этом утреннике читать стихи Виктора Гюго и Лафонтена. Дело в том, что
герцогиня, будучи уверенной, что уже на протяжении длительного времени играет
в парижском свете ведущую роль (не осознавая того, что подобное представление о
ситуации складывается лишь в тех умах, которые верят в его обоснованность, и что,
по мнению многих людей, недавно появившихся в свете, нигде ее не видевших и не
встречавших ее имени в отчетах о каком­нибудь изысканном празднике, она вообще
не занимала никакого положения в свете), могла наносить лишь довольно редкие,


18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе...
237
разделенные большими промежутками визиты в Сен­Жерменское предместье, ко­
торые нагоняли на нее, по ее же словам, смертельную скуку и вызывали зевоту; но,
как бы в противовес этому и удовлетворяя свою прихоть, она позволяла себе обедать
с той или иной актрисой, которую на данный момент находила обворожительной. В
посещаемых ею новых салонах она гораздо в большей степени, чем полагала сама,
оставалась такой же, что и раньше, и продолжала верить, что легкое ощущение ску­
ки свидетельствует о ее интеллектуальном превосходстве, однако выражала она его
с какой­то необузданностью, придававшей ее голосу небольшую хрипотцу. Когда я
заговорил с ней о Бришо, она ответила: «Он мне порядком надоел за двадцать лет», а
лишь только г­жа де Камбремер обратилась к ней с советом: «Перечитайте, что Шо­
пенгауэр пишет о музыке»871
, она, обратив наше внимание на эту фразу, довольно
резко ответила: «Перечитайте — это нечто! Вот еще, только этого не хватало! Не­
чего этим заниматься». Старый д’Альбон улыбнулся, усмотрев в этом высказывании
проявление духа Германтов. Жильберта же, более современная, оставалась ко всему
безучастной. Поскольку, будучи дочерью Суана — подобно утке, которую высидела
курица, — и в большей степени являясь поклонницей «озерной школы», она сказа­
ла: «Я нахожу, что это очень трогательно; его чувствительность очаровательна»872
.
Я рассказал г­же де Германт о своей встрече с г­ном де Шарлю. По ее мнению,
он «опустился» гораздо больше, чем это было на самом деле; объяснялась же ее
точка зрения тем, что светские люди, на основе оценки умственных способностей,
проводят различие не только между разными представителями высшего общества,
у которых они приблизительно одинаковы, но и между состоянием этих способно­
стей в разные периоды жизни одного и того же персонажа. А потом она добавила:
«Он всегда был копией моей свекрови, и теперь это еще больше бросается в глаза».
Но в этом сходстве не было ничего сверхъестественного. Достаточно известно, что
некоторые женщины в известном смысле воспроизводят свои переживания в другом
существе, причем с необыкновенной точностью; единственная допускаемая ошибка
обычно касается принадлежности к иному полу. Ошибка, о которой нельзя даже
сказать «felix culpa»873
, поскольку пол оказывает свое влияние на личность, и та же
самая женственность в мужчине становится жеманством, завуалированной чувстви­
тельностью и т. д. В облике мужчины — неважно, в лице ли, даже если оно покрыто
бородой, в щеках ли, даже если они налиты кровью и скрыты бакенбардами, — мы
всегда можем отыскать некие черты, сопоставимые с теми, что были запечатлены
на одном из материнских портретов. И не может существовать кого­нибудь типа
старика Шарлю, кто не превратился бы в развалину, под покрытыми рисовой пудрой
жировыми отложениями которой мы с великим удивлением не обнаружили бы не­
кие фрагменты облика прекрасной дамы, пребывающей в состоянии своей вечной
молодости. В этот момент вошел Морель874
, и та любезность, которую герцогиня
проявила к нему, немного сбила меня с толку. «Ах! я не участвую в семейных ссо­
рах, — сказала она. — Не находите ли вы, что семейные ссоры нагоняют скуку?»
Дело в том, что поскольку существовавшие на протяжении пары десятков лет
объединения различных групп распадались и преобразовывались под воздействием
притяжения новых звезд, которые, впрочем, могли удаляться, а затем появляться
вновь, постольку и в душах живых существ также происходила кристаллизация,
сменявшаяся распадом, за которым следовал ее новый этап. И если г­жа де Гер­


238
Книга I. Текст
мант являлась мне в разных обличиях, то для нее самой, как и для г­жи Суан и др.,
тот или иной конкретный персонаж становился любимцем в эпоху, предшествовав­
шую делу Дрейфуса, а затем, с началом этого судебного процесса, изменившего их
представления о ценности живых существ и обусловившего формирование новой
классификации продолжавших распадаться и претерпевать преобразования партий,
превращался в фанатика или в дурака. В данном случае исключительную по своему
значению роль, оказывая при этом влияние на чисто интеллектуальное сродство,
играет протекшее время, заставляющее забывать и наши антипатии, и испытывае­
мое нами чувство превосходства, и даже те причины, которые могли бы объяснить
происхождение как антипатий, так и названного чувства. Пытаясь разобраться в
причинах особой изысканности молодой г­жи де Камбремер, можно было бы обна­
ружить, что она является дочерью Жюпьена, торговца, живущего в нашем доме875; а
для придания ей дополнительного блеска к сказанному стоило бы добавить, что ее
отец поставлял мужчин г­ну де Шарлю. Тем не менее все это, будучи перемешано,
производило ослепляющий эффект, в то время как оставшиеся в глубине времен
причины не только не были известны многим светским новичкам, но даже те, кто
знали их, о них забыли, гораздо больше думая о нынешнем блеске, чем об остав­
шемся в прошлом стыде, ибо мы всегда рассматриваем какое­нибудь имя лишь в
его актуальном значении. А интерес к этим светским переменам объяснялся тем,
что они также были продуктом утраченного времени и феноменом, имеющим от­
ношение к памяти.
Хотя герцогиня, опасаясь сцены, которую мог ей устроить г­н де Германт, все
еще колебалась, кому отдать предпочтение — Бальти или Мистингет876
, находя
обеих восхитительными, себе в подруги она все­таки решительно выбрала Ра­
шель. Новые поколения светских людей делали отсюда вывод, что герцогиня Гер­
мантская, несмотря на свое имя, должно быть, была всего лишь дамой полусвета877
и в полной мере никогда не принадлежала к сливкам общества. Правда, некото­
рых королевских особ, чью близость оспаривали у нее две другие великосветские
дамы, г­жа де Германт все­таки удостаивала приглашения к обеду. Но, с одной
стороны, приходили они довольно редко, а светских людей знали плохо; герцогиня
же, относясь к старому протоколу с пристрастием, в духе Германтов (хотя хоро­
шо воспитанные люди и наводили на нее скуку, она старалась соблюдать правила
хорошего тона), требовала, чтобы было сказано: «Его Величество предписало гер­
цогине Германтской, или соблаговолило» и т. п . Из этого представители нового
поколения, не знакомые с подобными формулировками, заключали, что герцогиня
занимала положение, еще более низкое, чем они думали раньше. С точки зрения
г­жи де Германт, ее близость с Рашелью могла указывать на то, что мы ошибались,
когда считали г­жу де Германт лицемерной и лживой в ее осуждениях элегант­
ности и полагали, что, отказываясь идти к г­же де Сент­Эверт, она поступала так,
не руководствуясь разумом, а из снобизма, находя ту глупой лишь потому, что
маркиза878 выставляла свой снобизм напоказ, но своей цели этим так и не достиг­
ла. Близость герцогини с Рашелью могла также означать, что ее мыслительные
способности были для ее возраста и в самом деле слишком ограничены, неудов­
летворительны и оставляли желать большего, когда она, чувствуя себя усталой от
светской жизни и от участия в ней по причине полного непонимания подлинно


19. Неудавшееся чаепитие у Берма и выступление Рашели...
239
интеллектуальных вещей и остроты того духа фантазии, который побуждает без­
условно достойных дам восклицать: «как это будет занимательно!», ближе к концу
званного вечера испытывала, если говорить по­честному, убийственную скуку и,
представляя все это в качестве забавной шутки, отправлялась к кому­нибудь, с
кем, по большому счету, не о чем было говорить, будила его, в своем вечернем
манто задерживалась на минуту у его постели и, наконец, констатировав, что уже
очень поздно, отправлялась спать.
К этому нужно добавить, что антипатия, которую отличавшаяся непостоянством
герцогиня с недавних пор испытывала к Жильберте, способствовала тому, что, при­
нимая у себя Рашель, она получала особое удовольствие, а это позволяло ей не толь­
ко повторять одну из максим Германтов, состоявшую в том, что они слишком много­
численны, чтобы принимать в различных ссорах чью­либо сторону (и чуть ли не
облачаться в траур), но и проявлять независимость от какого­нибудь «я не должна»,
усиливавшего ту политику, которую следовало проводить по отношению к г­ну де
Шарлю, поскольку, поддерживая его, вы имели шанс рассориться со всем светом.
Что касается Рашели, то — если она действительно решила приложить усилия,
дабы сблизиться с герцогиней Германтской (усилия, которые герцогиня не суме­
ла разглядеть за притворной пренебрежительностью и сознательно совершаемыми
той по отношению к ней неучтивостями, которые, усиливая упорство герцогини,
способствовали возникновению у нее преувеличенного мнения об актрисе, якобы
лишь в незначительной степени подверженной снобизму), — это объяснялось, без
сомнения, в целом непреодолимым влечением, с какого­то момента проявляемым
светскими людьми к наиболее очевидным представителям богемы и одновременно
самой богемой к светским людям, а также наличием некоего подобия двойного, да
еще и взаимопротивоположно направленного потока, в политическом отношении
соответствующего обоюдному желанию двух сражающихся друг с другом народов
достичь согласия. Однако желание Рашели могло быть обусловлено причинами и
более частного характера. Именно у г­жи де Германт и именно г­жой де Германт
ей некогда было нанесено самое ужасное публичное оскорбление879
.
Понемногу
Рашель не то чтобы забыла, но простила его, однако тот своеобразный авторитет,
который в результате обрела в ее глазах герцогиня, не мог исчезнуть бесследно. Тем
временем беседа, от которой я пытался отвлечь внимание Жильберты, прервалась
в связи с тем, что, поскольку настало время читать стихи, хозяйка дома пришла за
актрисой, которая, расставшись с герцогиней, вскоре появилась на эстраде.
<19. Неудавшееся чаепитие у Берма и выступление Рашели у принцессы
Германтской.> Тем временем на другом конце Парижа разыгрывался спектакль со­
всем иного рода. Как я уже говорил, Ла Берма пригласила несколько человек на ча­
епитие, устраиваемое ею в честь сына и невестки880
. Однако приглашенные не спе­
шили ехать к ней. Узнав, что Рашель читает стихи у принцессы Германтской (это не
только привело в сильнейшее негодование Ла Берма — великую актрису, для кото­
рой Рашель была не более чем шлюхой, которую к участию в пьесах, где сама Ла
Берма играла главные роли, допускали лишь потому, что Сен­Лу оплачивал ее сце­
нические туалеты, но и стало причиной еще более громкого скандала, поскольку по
Парижу распространились слухи, в соответствии с которыми на самом деле го­


240
Книга I. Текст
стей у принцессы — ведь приглашения направлялись от имени принцессы Гер­
мантской — принимала Рашель), Ла Берма настоятельно просила кое­кого из вер­
ных ей друзей — поскольку знала, что они являются также друзьями принцессы
Германтской, знакомой им еще как г­жа Вердюрен, — не пропускать ее полдника.
Однако время шло, а к Ла Берма не приезжал никто. Блок, у которого спросили, со­
бирается ли он к ней, простодушно ответил: «Нет, я предпочитаю пойти к принцессе
Германтской». Увы! именно такое решение в глубине души принял каждый881
.
Ла Берма, пораженная смертельной болезнью, лишь очень редко позволявшею ей
появляться в свете, заметила, что ее состояние ухудшилось с тех пор, как, дабы по­
мочь дочери удовлетворить свои потребности в роскоши, — те потребности, кото­
рые не мог удовлетворить болезненный и ленивый зять, — она вернулась на сцену.
Понимая, что тем самым сокращает свои дни, она хотела доставить удовольствие
дочке, которой отдавала свои громадные гонорары, и зятю, которого ненавидела, но
которому угождала, поскольку знала, что дочь его обожает, и опасалась, что если
вызовет его неудовольствие, то он из чувства злобы может лишить ее возможности
видеть свою жену. Дочь Ла Берма, втайне любимая врачом, лечившим ее мужа, по­
зволила убедить себя в том, что представления «Федры» не были слишком опасны
для ее матери. В некотором смысле она просто вынудила врача ответить ей именно
так и из всех его предостережений, которым не придала значения, выделила лишь
эту мысль; однако врач и в самом деле сказал, что не предвидит каких­либо нежела­
тельных последствий от выступлений Ла Берма. Сказал же он это, чувствуя, что та­
ким образом доставит удовольствие дочери, в которую был влюблен, но, возможно,
и по незнанию, поскольку понимал, что эта болезнь в любом случае неизлечима и
что никто не будет возражать против того, дабы сократить время пытки, переноси­
мой больным, когда то, что способствует его сокращению, оказывается полезным
для нас самих, а может быть, также и на основании глупого предположения, что это
доставит удовольствие Ла Берма и станет для нее таким образом благом; когда же,
получив место в ложе детей Ла Берма — и по этой причине бросив всех своих боль­
ных, — он нашел ее на сцене настолько же полной жизненных сил, насколько за
стенами театра она выглядела умирающей882
, это глупое предположение показалось
ему обоснованным. И действительно, наши привычки в значительной степени по­
зволяют нам и даже отдельным нашим органам приспосабливаться к условиям су­
ществования, которое, на первый взгляд, могло бы в перспективе показаться просто
невозможным. Кому не доводилось наблюдать, как старый, с больным сердцем ма­
стер выездки выделывает разнообразные акробатические трюки, увидев которые,
никак нельзя было бы предположить, что его сердце способно выдерживать нечто
подобное хотя бы в течение одной минуты? Ла Берма была не в меньшей степени
старым завсегдатаем сцены, к требованиям которой ее организм был приспособлен
настолько хорошо, что она, с незаметной для публики осторожностью растрачивая
себя перед ней, могла создать иллюзию наличия у нее прекрасного здоровья, затро­
нутого лишь чисто нервной и всего лишь воображаемой болезнью. Насколько силь­
ным после сцены объяснения с Ипполитом883 ни было бы у Ла Берма предчувствие
вызывающей ужас предстоящей ночи, ее поклонники изо всех сил аплодировали ей,
признавая, что она была прекрасна, как никогда. Домой она возвращалась, испыты­
вая ужасающие страдания, но счастливая от того, что принесла своей дочери голу­


19. Неудавшееся чаепитие у Берма и выступление Рашели...
241
бые банкноты, которые, в силу ребячества, присущего старому наследственному
профессионалу, по привычке засовывала себе за чулок, откуда позже с гордостью
извлекала, рассчитывая заслужить улыбку или поцелуй. К несчастью, эти банкноты
позволяли зятю и дочери заниматься всего лишь дальнейшим украшением своего
особняка, прилегавшего к особняку матери: этим объяснялся не прекращавшийся
стук молотка, который прерывал сон, столь необходимый великой трагической ак­
трисе884
. В соответствии с изменениями моды и ради приспособления к вкусам г­на
Х или г­на Y, которых они надеялись у себя принимать, они переделывали каждую
комнату. И когда Ла Берма чувствовала, что сон, который только и был способен
ослабить ее страдания, пропал, она смирялась с невозможностью заснуть вновь, ис­
пытывая при этом скрытое презрение к тем украшательствам, которые приближали
ее смерть и делали ужасными ее последние дни. Очевидно, что в какой­то степени и
по этой причине она их презирала, тем самым выражая естественное желание ото­
мстить тому, что причиняет нам боль и чему мы бессильны помешать. Но происхо­
дило это также и потому, что, обладая присущим ей сознанием гения и с самого
раннего детства понимая ничтожность всех требований моды, сама она оставалась
верна традиции, которую всегда уважала, воплощением которой являлась и которая
заставляла ее судить о вещах и людях так же, как и тридцать лет назад, и восприни­
мать, например, Рашель не как модную актрису, каковой она сегодня являлась, но
как ничего собой не представлявшую шлюшку, с которой была знакома. В конечном
итоге Ла Берма была ничуть не лучше своей дочери: именно в ней, в силу наслед­
ственности и заразительности живого примера, восхищение которым, превосходя
естественное, делало его более результативным, ее дочь и черпала свой эгоизм,
свою безжалостную насмешливость и бессознательную жестокость. Однако сама Ла
Берма, принеся все перечисленное ей в жертву, тем самым избавилась от него. Впро­
чем, даже если бы в доме дочери Ла Берма и не велись бесконечные работы, она все
равно утомляла бы свою мать, поскольку притягательная сила молодости, беспо­
щадная и легкомысленная, вызывает утомление у человека, достигшего старости и
переживающего болезненное состояние, так как, будучи старым и больным и стре­
мясь соответствовать ее требованиям, он доводит себя до изнурения. Каждый день
устраивали обед, и если бы Ла Берма лишила свою дочь этой возможности или хотя
бы отказалась присутствовать на нем, ее могли бы счесть эгоисткой, потому что на
нее рассчитывали, поскольку присутствие знаменитой матери делало его престиж­
ным и привлекательным для нескольких заставлявших себя упрашивать недавних
знакомых, которых можно было заполучить, лишь приложив для этого немалые уси­
лия. Порой из вежливости ее «обещали» все тем же знакомым для праздника, устра­
иваемого где­то еще. И бедная мать, непрерывно общавшаяся один на один с уже
поселившейся в ней смертью, была вынуждена подниматься ранним утром с посте­
ли, дабы отправиться в гости. Более того, поскольку Режан во всем блеске своего
таланта и с грандиозным успехом выступала в то время за границей885
, зять Ла Бер­
ма, полагая, что та не должна допустить, чтобы кому­нибудь удалось ее затмить, и
стремясь к тому, чтобы их семья собрала не меньший урожай славы, принуждал
актрису отправляться в турне, во время которых ту приходилось колоть морфином,
что могло привести к смерти, поскольку ее почки были в очень плохом состоянии.
Та самая притягательная сила элегантности, социального престижа и полноты жиз­


242
Книга I. Текст
ни, которая обнаружилась в день праздника у принцессы Германтской, выполняя
роль своеобразной помпы, работающей в режиме всасывания, и демонстрируя силу,
присущую какой­нибудь пневматической машине, привлекла сюда даже наиболее
верных завсегдатаев салона Ла Берма, в доме которой, в отличие от дома принцессы
и по причине этого самого праздника, было совершенно пусто и мертво. Явился
лишь некий молодой человек, полагавший, что прием у Ла Берма будет не менее
блестящим, чем тот. Поняв, что время позднее и что все ее предали, Ла Берма велела
накрывать; когда же все заняли свои места вокруг стола, застолье оказалось, скорее,
похожим на поминальную трапезу. Лицо Ла Берма уже ничем не напоминало фото­
графию, когда­то необыкновенно взволновавшую меня в вечер средопостья886
.На
лицо Ла Берма, как говорят в народе, легла тень смерти. Сейчас у нее был вид мра­
морной статуи Эрехтейона887
.
Ее огрубевшие артерии казались высеченными из
камня, а вдоль щек свисали длинные ленты, отличавшиеся скульптурной рельефно­
стью и безжизненностью какого­нибудь минерала. Однако уже умиравшие глаза,
контрастируя с наводящей ужас окостеневшей маской и тускло поблескивая, как
чешуя змеи, уснувшей среди камней, все еще продолжали жить. Тем временем мо­
лодой человек, мечтавший попасть на блестящий праздник Германтов, но из вежли­
вости усевшийся за стол, ежеминутно поглядывал на часы.
Ла Берма не произнесла ни единого слова упрека в адрес друзей, которые предали
ее, наивно надеясь не узнать о том, что они посетили Германтов. Она только про­
шептала: «Какая­то Рашель устраивает праздник у принцессы Германтской! Нужно
приехать в Париж, чтобы увидеть такое!». И она тихо, с торжественной медлительно­
стью и с видом полной покорности ритуалу погребального обряда ела запрещенные
ей пироги. «Полдник» был тем более грустным, что зять пришел в ярость от того, что
Рашель, которую он и его жена знали очень хорошо, не пригласила их. Его огорчение
стало еще сильнее, когда приглашенный молодой человек сказал, что если он сейчас
же отправится к Германтам, то, будучи достаточно хорошо знаком с Рашелью, сможет
успеть попросить ее послать в последнюю минуту приглашение этой легкомысленной
чете. Однако дочь Ла Берма слишком хорошо знала, на каком низком уровне в глазах
ее матери пребывала Рашель, и поэтому, домогаясь приглашения у бывшей шлюхи,
она привела бы ее в такое отчаянье, которое могло бы ту убить. Поэтому молодо­
му человеку и своему мужу она сказала, что ничто подобное просто невозможно888
.
Отыгрывалась же она на том, что во время полдника разнообразными гримасами ста­
ралась выразить мучавшую ее жажду удовольствий и тоску по поводу того, что ока­
залась лишена их совершенно невыносимым человеком, каковым являлась ее мать. А
последняя делала вид, что не замечает гримас дочери и время от времени умирающим
голосом с какой­нибудь вежливой фразой обращалась к молодому человеку, един­
ственному приглашенному, который все­таки к ней пришел. Однако вскоре тот воз­
душный поток, который увлек к Германтам всех и буквально насильно притащил туда
и меня, одержал верх: он встал и ушел, оставив доедать поминальные пироги вместе
с дочерью и зятем то ли Федру, то ли смерть — трудно сказать, кого из этих двух889
.
Нас прервал голос только что вышедшей на эстраду актрисы. За счет того, что
она рассматривала исполняемые ею стихотворения как некую целостность, суще­
ствовавшую задолго до данного выступления, и предлагала нам послушать лишь


19. Неудавшееся чаепитие у Берма и выступление Рашели...
243
какой­то ее фрагмент, — будто проходившая по дороге актриса всего на несколько
мгновений оказалась в зоне досягаемости нашего слуха — ее игра производила впе­
чатление искусной.
Объявление названий известных почти всем стихотворений доставило аудитории
удовольствие. Однако, увидев, как еще до начала выступления потерянный взгляд
актрисы блуждал по лицам присутствовавших, не замечая их, как она с умоляющим
видом простерла руки вверх и как каждое произносимое ею слово превращалось
в стон, все ощутили некий дискомфорт, будучи чуть ли не шокированы столь от­
кровенным выставлением напоказ собственных чувств. Никто не хотел соглашать­
ся с тем, что чтение стихов могло оказаться чем­то подобным. Однако понемногу
наступает привыкание, а, значит, первоначальное чувство неловкости забывается,
внимание сосредоточивается на хорошем, мысленное же сопоставление различных
манер чтения позволяет сказать: вот это было лучше, а это удалось похуже. Однако
поначалу нам бывает так же неловко взглянуть на наших соседей, как и при виде
адвоката, в ходе самого простого судебного разбирательства делающего шаг вперед,
воздевающего к небу руку, с которой ниспадает тога, и угрожающим голосом на­
чинающего свою речь. Дело в том, что все происходящее представляется нам неким
гротеском, хотя и, что весьма вероятно, выглядящим великолепно, и тогда мы про­
сто ждем, дабы все прояснилось.
В любом случае, слушатели были поражены, увидав, как эта женщина, прежде
чем произнести хотя бы одно слово, согнула колени, вытянула руки, как бы баюкая
какое­то невидимое существо, стала косолапить — и вдруг умоляющим голосом на­
чала читать хорошо всем известные стихи. Все переглядывались, не понимая, как
на это реагировать, некоторые дурно воспитанные молодые люди давились от ох­
ватившего их сумасшедшего смеха, и каждый присутствующий исподволь бросал
на своего соседа беглые взгляды, подобно тому как во время изысканных застолий,
увидав перед собой необычный столовый прибор — вилочку для омаров, щипчики
для сахара и т. п., предназначение и способ применения которых нам неизвестны, —
мы обычно начинаем подглядывать за сотрапезником, обладающим достаточным
авторитетом, надеясь, что тот воспользуется всем этим раньше нас и тем самым
позволит нам повторить за ним его действия. Таким же образом ведут себя те, кто,
услышав цитируемый кем­то не известный им стих, но при этом не желая обнаружи­
вать свое незнание, как бы в виде особого одолжения предоставляют человеку более
образованному — будто уступая ему дорогу, перед тем как пройти в дверь, — воз­
можность получить удовольствие от объявления, кому этот стих принадлежит. Точ­
но так же каждый слушавший актрису, сидя с опущенной головой и бросая вопро­
шающие взгляды на других, ждал что те, взяв на себя инициативу, начнут смеяться
или критиковать, рыдать или аплодировать.
Лицо г­жи де Форшвиль, специально пришедшей от Германтов, откуда герцоги­
ня была практически изгнана890
, приняло необыкновенно внимательное, сосредото­
ченное и, пожалуй, даже неприятное выражение — то ли чтобы показать, что она
является знатоком поэзии и пришла сюда отнюдь не только из светской вежливости,
то ли по причине неприязненного отношения к людям, в меньшей степени, чем она,
увлеченным литературой и способным завести с ней сейчас разговор о совершенно
посторонних вещах, то ли в силу напряженности, охватившей все ее существо, пытав­


244
Книга I. Текст
шееся понять, «нравится» ей это или не нравится, то ли, быть может, потому, что, хотя
она и находила это «интересным», ей, как минимум, «не нравилась» манера, в которой
были прочитаны некоторые стихи. Как представлялось, подобное отношение, скорее,
должно было быть присуще принцессе Германтской. Но, поскольку все это происхо­
дило в ее доме, она, став столь же жадной, что и богатой, и решив поднести Рашели
всего лишь пять роз, принялась выполнять роль клаки. Изображая необыкновенный
энтузиазм и способствуя созданию атмосферы восхищения, она время от времени из­
давала восторженные восклицания. Однако, сидя с видом слушающей стихи лишь
ради собственного удовольствия, желая показать, что читать их пришли именно ей,
ей одной, и что здесь совершенно случайно оказались ее друзья — пятьсот человек,
которым она разрешила явиться и будто бы тайком присутствовать при получении ею
удовольствия, — она оставалась все той же г­жой Вердюрен.
Тем временем я заметил, что актриса строила мне глазки, — впрочем, проявляя
при этом достаточную сдержанность, — однако это не принесло никакого удовлетво­
рения моему самолюбию, ибо она была стара и некрасива. На протяжении всего чте­
ния в ее взгляде угадывалась сдерживаемая, но проникновенная улыбка, казавшаяся
побуждением к признанию, инициатором которого, в соответствии с ее желанием,
должен был стать я891
. Между тем некоторые старые дамы, не слишком привычные
к поэтическим чтениям, спрашивали у кого­нибудь из своих соседей: «Вы видели?»,
имея в виду торжественную и трагическую, но оставшуюся для них непонятной
мимику актрисы. Герцогиня Германтская, почувствовав в среде слушателей какое­то
движение, решила, что победа уже одержана, и посередине стихотворения, которое
она, вероятно, посчитала завершенным, воскликнула: «Это восхитительно!». Неко­
торые гости постарались сопроводить это восклицание одобрительным взглядом и
наклоном головы, вероятно, пытаясь тем самым в большей степени продемонстри­
ровать свою близость к герцогине, чем то, что декламируемый текст был ими понят.
Когда стихотворение закончилось и поскольку мы стояли неподалеку от актрисы, я
услышал, как она поблагодарила г­жу де Германт и в то же время, воспользовавшись
тем, что я находился рядом с герцогиней, обратилась с изящным приветствием ко
мне. И тогда я понял, что должен был знать эту особу и что в отличие от того, как
страстные взгляды сына г­на де Вогубера я посчитал приветствием, адресованным
мне по ошибке892
, взгляды актрисы, принятые мной за выражение желания, оказа­
лись всего лишь поощрением, смысл которого сводился к тому, чтобы помочь мне
узнать ее и поздороваться с ней. В своем ответном приветствии я ей также улыбнул­
ся. «Я уверена, что он не узнает меня», — сказала чтица герцогине. «О нет, — от­
ветил я уверенно, — конечно же я вас узнал.» «Ну, и кто же я, по­вашему?» Я совер­
шенно не знал, что отвечать, и мое положение становилось крайне двусмысленным.
Но, к счастью, если эта женщина на протяжении своего столь убедительного чтения
самых прекрасных стихов Лафонтена думала — то ли по своей доброте, то ли по
глупости, то ли из стеснения — лишь о том, как устранить возникшие трудности
и поздороваться со мной, то Блок, слушая эти прекрасные стихи, был занят только
тем, как бы изловчиться, чтобы, подобно человеку, пытающемуся прорвать осаду и
вырваться на свободу, сразу же по окончании декламации устремиться вперед и —
не то из ложного представления о долге, не то из желания покрасоваться, — пройдя
если и не по телам, то, как минимум, по ногам своих соседей, добраться до чтицы,


19. Неудавшееся чаепитие у Берма и выступление Рашели...
245
дабы поздравить ее. «До чего забавно видеть здесь Рашель!» — сказа он мне на
ухо. Это магическое имя сразу же разрушило действие чар, придававших любовни­
це Сен­Лу вид не знакомой мне и вызывавшей отвращение старухи893
. Как только я
понял, кто стояла передо мной, я сразу же ее узнал. «Это было совершенно прекрас­
но», — сказал он Рашели, но как только он произнес эти простые слова, двигавшее
им желание оказалось удовлетворено, и он вернулся на свое место, прилагая для
этого столько усилий и производя так много шума, что Рашель была вынуждена про­
ждать добрых пять минут, прежде чем начать читать второе стихотворение — «Два
голубя». После того как она его закончила, г­жа де Морьенваль подошла к г­же де
Сен­Лу, зная ее как женщину очень начитанную, однако забыв при этом, что та об­
ладала саркастическим и тонким умом своего отца: «Ведь это басня Лафонтена, не
правда ли?» — спросила она, полагая, что ее догадка верна, но не будучи полностью
уверенной в этом, ибо она очень плохо знала басни Лафонтена и, более того, счита­
ла их детскими стихами, которые не следовало бы читать в светском обществе. Эта
простодушная дама подумала, что ради достижения успеха актриса наверняка спа­
родировала басни Лафонтена. Причем к этой мысли, сама того не желая, подвела ее
Жильберта, ибо, испытывая неприязнь к Рашели и желая подчеркнуть, что от басен
благодаря подобного рода декламации не осталось ничего, она выразила эту мысль
в необыкновенно тонкой манере, которая была присуща ее отцу и зачастую вводи­
ла наивных людей в заблуждение по поводу того, что тот имел в виду, сказав: «На
четверть — это выдумка самой исполнительницы, на четверть — результат безумия,
на четверть — это не имеет никакого смысла, а все остальное — уже Лафонтен»,
в результате чего ее высказывание позволило г­же де Морьенваль предположить,
что только что ею услышанное было не «Двумя голубями» Лафонтена, а какой­то
обработкой, которая, самое большее, лишь на четверть принадлежала Лафонтену;
в силу же чрезвычайной невежественности собравшейся публики такой вывод не
удивил никого.
Поскольку один из друзей Блока пришел с опозданием, последний с нескрыва­
емой радостью спросил у него, слышал ли тот когда­нибудь Рашель, и, стремясь
рассказать обо всем, предложил ему из ряда вон выходящее и изобилующее пре­
увеличениями описание ее декламации, с тем чтобы и другие узнали об этой модер­
нистской манере чтения и о том удивительном наслаждении от слушанья актрисы,
каковое сам он, по правде сказать, ни в коей мере не испытал. После этого, сорвав­
шись на фальцет, Блок с преувеличенной чувствительностью поздравил Рашель и
представил ей своего друга, заявившего, что никем и никогда не восхищался так, как
ею, а Рашель, знакомая теперь с дамами высшего общества и подражая им, хотя и
не отдавая себе в этом отчета, ответила: «О! мне очень льстит столь высокая оценка,
которой вы меня удостоили». Друг Блока спросил у нее, что она думает о Ла Бер­
ма. «Бедная женщина, как мне кажется, она пребывает в крайней нужде. Я не хочу
сказать, что она совсем лишена таланта, но, по большому счету, ее талант не насто­
ящий; ей нравилось играть в пьесах, наполненных ужасами, и в конечном итоге от
нее, конечно, был какой­то прок; играла она с большей живостью, чем другие, и в то
же время это была смелая и великодушная женщина, погубившая себя ради других,
и теперь она уже давно не зарабатывает ни су, поскольку на протяжении длитель­
ного времени публике не нравится то, что она делает... Наконец, — добавила она,


246
Книга I. Текст
смеясь, — признаюсь вам, что мой возраст естественным образом позволил мне
слушать ее лишь в последнее время либо тогда, когда я была слишком молода, для
того чтобы выносить собственное суждение об услышанном.» «Вы полагаете, что
стихи она читала недостаточно хорошо?» — осмелился спросить друг Блока, дабы
польстить Рашели, которая ответила ему: «Ах! она никогда не могла прочесть ни­
чего; только что­нибудь прозаическое, написанное на китайском, на воляпюке894
,—
словом, все, кроме стихов».
Между тем я отчетливо осознавал, что бег времени совсем не обязательно ведет
нас к прогрессу в искусствах. Например, какой­нибудь автор XVII века, который
ничего не знал ни о Французской революции, ни о научных открытиях, ни о войне,
вполне может оказаться выше, чем знающий обо всем этом нынешний писатель,
подобно тому как Фагон был, возможно, столь же великим врачом, что и дю Буль­
бон895 (превосходство гения в данном случае компенсировало более низкий уровень
знаний); точно так же и Ла Берма, как говорят, была во сто крат выше Рашели; время
же, превратив ее в те же годы, что и Эльстира, в знаменитость, преувеличивало до­
стоинства посредственности и увековечивало славу гения.
Тому, что бывшая любовница Сен­Лу поносила Ла Берма, удивляться не следует.
Она могла бы это делать, и будучи молодой. А не сделав этого тогда, пусть занимает­
ся этим сейчас. Если женщина, принадлежащая к высшему обществу, обладающая
незаурядным интеллектом и неповторимой добротой, становясь актрисой, обнару­
живает в этом новом для нее ремесле огромный талант и ей сопутствует успех, то
мы удивимся, когда, оказавшись рядом с ней много лет спустя, обнаружим у нее
не присущую ей манеру говорить, но речь комедианток, изобилующую особыми
колкостями в адрес своих же приятелей, что явится результатом воздействия на че­
ловеческое существо «тридцати лет, проведенных в театре»896
. Все это, не покидая
высшего света, обрела Рашель.
<20. Беседа рассказчика с герцогиней де Германт и триумф Рашели.> «Мож­
но говорить что угодно, но это восхитительно, изящно, своеобразно, это, наконец,
умно, так никто и никогда не читал стихи», — сказала герцогиня, опасавшаяся кри­
тики со стороны Жильберты. Та же, дабы избежать конфликта со своей тетушкой,
которая, впрочем, говорила мне о Рашели лишь вещи совершенно заурядные, прим­
кнула к другой группе гостей. На склоне своей жизни г­жа де Германт ощутила, что
в ней пробуждается интерес к чему­то новому. Светское общество больше не могло
научить ее ничему. Мысль о том, что ей принадлежало в нем самое главное место,
была для нее столь же очевидной, что и голубизна неба, раскинувшегося высоко над
землей. Она не видела необходимости в укреплении своих позиций, которые считала
непоколебимыми. И, наоборот, читая книги и посещая театры, она испытывала же­
лание иметь возможность продолжать как чтение первых, так и посещения вторых;
подобно тому как некогда в тесный, маленький, наполненный ароматным дыхани­
ем вечера и окутанный облаками пыльцы садик, в котором пили оранжад, запросто
наведывались все наиболее изысканные представители большого света, дабы под­
держивать ее пристрастие к великосветскому общению, теперь иная страсть про­
буждала у нее желание узнавать об истоках тех или иных литературных полемик,
знакомиться с писателями, встречаться с актрисами. Ее усталый дух требовал новой
пищи. Чтобы познакомиться как с теми, так и с другими, она сближалась с женщи­


20. Беседа рассказчика с герцогиней де Германт и триумф Рашели
247
нами, с которыми прежде не захотела бы даже обменяться визитными карточками и
которые, в надежде заполучить герцогиню, всячески подчеркивали свою близость с
директором какого­нибудь театрального ревю. Актриса, приглашенная первой, счи­
тала себя единственной в этой совершенно исключительной среде, которая второй
приглашенной, едва только та замечала опередившую ее, представлялась уже до­
вольно посредственной. Поскольку случалось, что вечерами герцогиня принимала
у себя царственных особ, она полагала, что в ее положении ничего не изменилось.
На самом же деле, будучи единственной, чья кровь не имела каких­либо приме­
сей, и являясь урожденной де Германт, она, когда не подписывалась «герцогиня де
Германт», вполне могла бы ставить подпись «Германт­Германт»897 и казалась сво­
им невесткам столь же исключительной ценностью, что и Моисей, спасенный из
речного потока, Христос, бежавший в Египет898
, Людовик XVII, ускользнувший из
Тампля899
, — иначе говоря, чистейшей из чистых; теперь же еще, принеся себя в
жертву наследственной потребности в духовной пище, вызвавшей социальную де­
градацию г­жи де Вильпаризи, она сама стала подобием г­жи де Вильпаризи, у ко­
торой дамы­снобы опасались встретить тех или иных мужчин и женщин и которую
молодые люди, констатируя свершившийся факт и не зная, что ему предшествовало,
причисляли к роду Германтов, хотя и далеко не лучшего урожая — урожая не самого
удачного года, короче говоря, признавали ее деклассированной представительницей
семейства Германтов.
Если с приближением старости или под влиянием избыточно результативного
творческого процесса талант даже лучших писателей зачастую иссякает, то светских
дам можно с чистой совестью простить за то, что у них начиная с определенного воз­
раста слабеют умственные способности. Так, Суан уже не нашел бы в огрубевшем
уме герцогини Германтской той «живости», что была характерна для молодой прин­
цессы де Лом900
. Г­жа Германтская, ощущавшая на склоне лет усталость даже после
незначительного приложения усилий, изрекала неимоверное количество глупостей.
Правда, она в любой момент, в том числе — и неоднократно — за время нынешнего
праздника, могла вновь превратиться в женщину, которую я знавал раньше и которая
остроумно рассуждала о светских событиях. Тем не менее, хотя ее блестящие выска­
зывания, сопровождаемые взглядом прекрасных глаз и на протяжении стольких лет
оказывавшие мощное духовное воздействие на многих самых знаменитых парижан,
нередко все еще привлекали внимание своим блеском, следует признать, что теперь
они произносились впустую. Когда наступал подходящий для изречения момент,
она замолкала — причем ровно на такое же количество секунд, что и прежде, —
и принимала вид человека колеблющегося и созидающего; однако несмотря ни на
что произнесенная затем фраза обычно не стоила ничего. Но как же мало было тех,
кто обращали на это внимание! Продолжительность наблюдаемого процесса застав­
ляла их поверить в живучесть ее ума — такое случается с людьми, которые, буду­
чи с педантичной неукоснительностью привязаны к какому­нибудь сорту печенья,
продолжают заказывать себе птифуры в одной и той же кондитерской, не замечая,
что они стали отвратительными. Признаки отмеченного ослабления умственных
возможностей герцогини обнаруживали себя уже во время войны. Если, например,
кто­нибудь произносил слово «культура», она с улыбкой прерывала его, бросала на
него взгляд своих внезапно начинавших блестеть прекрасных глаз и произносила:


248
Книга I. Текст
«K­K­K ­Kultur»901
, что вызывало смех ее друзей, которые полагали, что в этом вновь
заявлял о себе дух Германтов. Но, конечно, все здесь оставалось без изменений —
и форма ее действий, и интонация, и улыбка, восхищавшая Бергота, который, по сути
дела, точно так же использовал любимые им рубленые фразы, междометия, много­
точия, эпитеты, — только чтобы ничего не сказать. Тем не менее новички светского
общества выражали удивление и, побывав у нее не в тот день, когда она бывала забавна
и «полностью владела всеми своими средствами», порой замечали: «Как же она глупа!».
Впрочем, герцогине удавалось держать под контролем свои связи с вызываю­
щими подозрение людьми и не допускать контактов последних с теми предста­
вителями ее семейства, благодаря которым на нее падали лучи исходившего от
них сияния аристократизма. Когда, находясь в театре и исполняя свою роль по­
кровительницы искусств, она приглашала в свою ложу министра или художника
и либо один, либо другой наивно спрашивали у нее, не присутствуют ли в зале ее
невестка или ее муж, герцогиня, испуганная, но смело демонстрировавшая гордую
осанку, дерзко отвечала: «Об этом я ничего не знаю. Как только я выхожу из дому,
мне больше нет дела до того, что делает моя семья. Для всех политических деяте­
лей и для всех художников я — вдова». Таким образом она избегала того, чтобы
какой­нибудь выскочка, проявлявший излишнюю торопливость, навлек бы на себя
грубые упреки (а она сама — малоприятные замечания) г­жи де Марсант и Базена.
«Я не могу вам сказать, насколько я рада вас видеть! Боже мой, когда же я ви­
дела вас в последний раз?..» «На приеме у г­жи д’Агрижант, у которой я часто с
вами встречался.» «Ну конечно же, я частенько хаживала туда, деточка, и как же
Базен любил ее в то время! Чаще всего меня можно было встретить у его лучшей на
данный момент приятельницы, потому что он мне говорил: “Не забывайте нанести
ей визит”. В глубине души мне казались немного неприличными подобного рода
“визиты вежливости”
902
, наносить которые, побывав у кого­нибудь в гостях, он по­
слал меня. И все же к этому я довольно быстро привыкла; однако самым грустным
являлось то, что я была обязана поддерживать эти связи, даже после того как сам он
их рвал. Это заставляло меня вспоминать стих Виктора Гюго:
Забери мое счастье, оставь мне тоску!
«Как говорится в том же стихотворении, я все же “входила с улыбкой”
903
, но,
по правде сказать, это было не совсем справедливо, и он должен был бы предо­
ставить мне право быть в отношениях с его любовницами более свободной, ибо
результатом увеличения числа всех этих “невостребованных людей” становилось
то, что после полудня у меня никогда не оставалось времени для себя самой. Впро­
чем, то время в сравнении с настоящим кажется мне более спокойным. Боже мой,
ведь если бы он вновь принялся изменять мне, я только похорошела бы, потому что
подобная ситуация возвращала мне молодость. Поэтому я и отдаю предпочтение
его прежнему поведению. Черт побери, он ведь уже очень давно не изменял мне и,
наверное, позабыл, как следует себя вести в таких случаях! Ах! нам все же очень
неплохо вместе: мы беседуем друг с другом и в достаточной степени друг друга лю­
бим», — говорила мне герцогиня, опасаясь, как бы я не подумал, что они расстались
окончательно904
, — примерно так говорят о том, кто тяжело болен: «Разговаривает


20. Беседа рассказчика с герцогиней де Германт и триумф Рашели
249
он еще очень хорошо, а сегодня утром я ему читал целый час напролет». Она до­
бавила: «Я сказала ему, что вы здесь, — ему захочется вас повидать». И она напра­
вилась к герцогу, который, сидя на канапе рядом с какой­то дамой, беседовал с ней.
У меня вызвало восхищение то, насколько хорошо он сохранился — у него лишь
немного прибавилось седины, — о ставшись столь же величественным и красивым.
Однако, увидев, что с ним хочет поговорить его жена, он изобразил на лице такую
ярость, что ей оставалось только ретироваться. «Он занят; я, право, не знаю, чем,
но вы сейчас все увидите», — сказала мне г­жа де Германт, предоставляя мне право
выпутываться самому.
Подойдя к нам, Блок от имени своей американки спросил, кто эта присутствую­
щая здесь молодая герцогиня, и я ответил ему, что это племянница г­на де Бреотэ;
но, поскольку это имя не говорило Блоку ничего, он попросил у меня разъяснений.
«Ах! Бреотэ, — воскликнула г­жа де Германт, обращаясь ко мне, — вы помните, как
это было давно и сколько времени прошло с тех пор! Конечно, он был снобом905
.
Люди эти жили рядом с моей свекровью. Вам, вероятно, не интересно, г­н Блок, но
это может развлечь нашего мальчика, узнавшего обо всем в то же время, что и я», —
указывая на меня, добавила г­жа де Германт, и при этом ее поведение напомнило
мне то, что было характерно для нее в давнем прошлом. С тех пор привязанности и
мнения г­жи де Германт до такой степени обновились, что ретроспективно своего
очаровательного Бабаля она оценивала уже как сноба. С другой стороны, его фигура
не просто была отодвинута в далекое прошлое: если раньше я полагал, что он явля­
ется одним из самых влиятельных людей Парижа и всегда будет ассоциироваться с
историей его высшего света, подобно тому как Кольбер ассоциируется с историей
царствования Людовика XIV, то, кроме того, — и это обстоятельство я не принимал
во внимание во время моих первых выходов в свет — он нес также на себе печать
провинциальности, его поместье находилось по соседству с поместьем старой гер­
цогини, а принцесса де Лом запросто общалась с ним. Однако этот утративший свое
остроумие Бреотэ, в довольно далекие уже годы, которые сам же и символизировал
(это являлось доказательством того, что с тех пор он был полностью забыт герцоги­
ней), живший в изоляции по соседству с Германтами, осуществлял некую связь —
о чем я бы никогда не подумал, впервые увидав его в Опера Комик, когда он мне
показался морским божеством, живущим в своей подводной пещере906
, — между
герцогиней и мной, потому что, вспоминая, что я был с ним знаком, она делала вы­
вод о том, что я являлся ее другом и если и не был выходцем из тех же социальных
кругов, откуда вышла она, то, по крайней мере, с гораздо более ранних времен, чем
многие из присутствовавших на празднике гостей, обитал в том же самом мире, что
и она, о чем она помнила, хотя и небезошибочно, поскольку позабыла некоторые
детали, казавшиеся мне тогда достаточно важными и касавшиеся того, что я не по­
сещал Германтов и был для нее всего лишь мелким буржуа из Комбре в то время,
когда она присутствовала на мессе, которую служили по случаю замужества м­ль
Персепье907
, то есть в годы, следовавшие за ее появлением в Опера Комик, когда она,
несмотря на все просьбы Сен­Лу, не приглашала меня к себе908
. Мне это представ­
лялось в высшей степени важным, ибо именно в то время мне казалось, что жизнь
герцогини Германтской протекает в раю, куда мне не дано было попасть. Однако ей
самой она казалась вполне заурядным повседневным существованием, и поскольку


250
Книга I. Текст
начиная с определенного времени я часто ужинал у нее и, плюс ко всему, еще до
этого был другом ее тети и племянника909
, она не могла сказать с точностью, ка­
ким временем датируется начало нашей близости и не понимала того, что допускает
ужасающий анахронизм, ведя отсчет времени этой дружбы от слишком давних лет.
Получалось, что я должен был быть знаком с г­жой де Германт, принадлежащей
к знатному роду Германтов, с представителями которого у меня не было никакой
возможности познакомиться, и принят в это аристократическое семейство, чье имя
золотыми буквами вписано в историю Сен­Жерменского предместья, тогда как я
всего лишь посещал ужины, устраиваемые некоей дамой, которая для меня была не
более чем дама, подобно любой другой, и иногда приглашала меня, но не для того
чтобы спуститься в подводное царство нереид, а всего лишь чтобы провести вечер в
ложе ее кузины. «Если вы хотите подробностей о Бреотэ, который того не стóит, —
добавила она, обращаясь к Блоку, — то поспрашивайте у этого мальчика (который
стóит этого стократно): он множество раз ужинал вместе с ним у меня. А разве не
у меня вы с ним познакомились? Во всяком случае, у меня вы познакомились со
Суаном.» Утверждению, что, по ее мнению, я познакомился со Суаном у нее, я был
удивлен в той же степени, что и ее уверенности в том, что с г­ном де Бреотэ я мог
познакомиться не у нее, а где­то в другом месте, и что, следовательно, я был вхож
в светское общество еще до того, как началось мое знакомство с ней. С меньшей
долей лживости, чем Жильберта, говорившая о Бреотэ: «Это наш старый сосед по
поместью, и мне доставляет удовольствие говорить с ним о Тансонвиле», в то время
как в прошлом, живя в Тансонвиле, он их вообще не посещал, я мог бы сказать о
Суане: «Это мой сосед по поместью, который часто заходил к нам по вечерам», тем
более что связанные с ним воспоминания сильно отличались от того, о чем напо­
минали мне Германты.
«Мне трудно вам объяснить. Это был человек, который, рассуждая об их высо­
чествах, мог сказать все что угодно. У него была целая подборка забавных историй
о представителях рода Германтов, о моей свекрови, о г­же де Варанбон — в послед­
нем случае относящихся к тому времени, когда та еще не была близка с принцессой
Пармской. Но кто сегодня знает, кем была г­жа де Варанбон? Этот мальчик? Да, он,
конечно, знает, но все это уже закончилось: это люди, самого имени которых более
не существует и которые не заслужили, чтобы оно сохранилось.» Я отдавал себе
отчет в том, что в светском обществе, несмотря на его кажущуюся целостность,
где социальные отношения на самом деле достигают максимума своей сосредото­
ченности и где всё между собой коммуницирует, остаются некие области, которые
сохраняются в том виде, к какому их привело Время, которые меняют свои имена и
перестают быть понятными для получающих доступ в это общество только тогда,
когда его конфигурация уже изменилась. «Это была милая дама, которая говорила
неслыханные глупости, — продолжала герцогиня, нечувствительная к той поэзии
непостижимого, которая представляет собой продукт времени, и обнаруживавшая
во всем некий забавный элемент, свойственный как литературе в стиле Мейлака910
,
так и духу Германтов. — Какое­то время у нее была мания постоянно глотать таблет­
ки, которые в то время давали против кашля и которые назывались, — добавила она,
смеясь над столь специфическим названием, настолько же известным раньше, на­
сколько сегодня неизвестным тем людям, с которыми она разговаривала, — таблет­


20. Беседа рассказчика с герцогиней де Германт и триумф Рашели
251
ками Жероделя911
. “Г­жа де Варанбон, — говорила ей моя свекровь, — постоянно
глотая таблетки Жероделя, вы испортите себе желудок.” “Но, г­жа герцогиня, — от­
вечала г­жа де Варанбон, — как они, поступая в бронхи, могут повредить желудку?”
А потом она сказала еще вот что: “У герцогини настолько красивая корова, ну на­
столько красивая, что ее все принимают за эталон”
912
.» И г­жа де Германт охотно
продолжала бы рассказывать сотни известных нам историй о г­же де Варанбон, но
мы почувствовали, что это имя не рождало в памяти несведущего Блока никаких
картин, тотчас же возникавших у нас, как только речь заходила о г­же де Варанбон,
о г­не де Бреотэ, о принце д’Агрижант, и по этой самой причине оно, вероятно, вы­
зывало у него уважение, что мне представлялось преувеличением, хотя причина его
возникновения была мне понятна, и не потому, что я испытывал его сам, а потому,
что наши собственные ошибки и вызывающие смех особые черты, даже когда мы
их выставляем на всеобщее обозрение, редко делают нас более снисходительными к
ошибкам и вызывающим смех чертам других людей.
Понимание различных обстоятельств, впрочем несущественных, которые отно­
сились к тому отдаленному времени, было до такой степени утрачено, что некто,
находившийся неподалеку от меня и спросивший, получила ли Жильберта земли
Тансонвиля от своего отца, г­на де Форшвиль, в ответ получил: «Вовсе нет! Они
достались ей от семьи ее мужа. Все это — со стороны Германтов. Они принадле­
жали г­же де Марсант, матери маркиза де Сен­Лу. Кроме того, все они были за­
ложены­перезаложены. Поэтому их и дали в качестве приданного жениху, а затем,
воспользовавшись состоянием м­ль де Форшвиль, выкупили»913
. В другой раз, когда
я с кем­то беседовал о Суане, разъясняя, что такое остроумный человек того време­
ни, мой собеседник сказал мне: «О да! герцогиня Германтская рассказывала мне о
его изречениях; ведь это тот старый господин, с которым вы познакомились у нее,
не правда ли?».
В сознании герцогини прошлое существенно преобразилось (или же, точнее, в
ее сознании никогда не было тех разделительных линий, которые присутствовали в
моем, в результате чего то, что становилось событием для меня, оставалось незаме­
ченным ею), и она могла полагать, что со Суаном, а также с Бреотэ я познакомился
у нее, тем самым наделяя меня прошлым светского человека и излишне сдвигая его
нижнюю границу в направлении давно прошедших лет. Дело в том, что совсем не­
давно обретенным мной пониманием истекшего времени обладала также и герцоги­
ня, правда, вопреки моему стремлению считать его более кратким, чем оно было в
реальности, она создавала преувеличенное представление о нем, излишне расширяя
его границы, в частности, не осознавая существования бесконечной линии водораз­
дела между тем временем, когда она была для меня не более, чем именем, а позже —
предметом моей любви, и тем, когда воспринималась мной только как одна из мно­
жества светских женщин. В результате получилось так, что я начал посещать ее
лишь во втором из отмеченных периодов, лишь тогда, когда она стала для меня дру­
гим человеком. Однако эти различия ускользали от нее самой, и она уже не сочла бы
странным признание того, что я появился у нее на два года раньше, чем то было на
самом деле, и не догадывалась, что для меня она превратилась в другого человека,
имеющего другой плетеный коврик914
, и что ее собственная личность не представля­
лась ей самóй в виде некоей неупорядоченности, каковой она виделась мне.


252
Книга I. Текст
Я сказал герцогине Германтской: «Это мне напоминает вечер, когда я впервые
явился к принцессе Германтской, не будучи, как я считал, приглашенным и ожидая,
что меня выставят за дверь; на вас тогда были красное платье и красные туфли».
«Боже мой, как это все было давно», — сказала герцогиня Германтская, усиливая
тем самым мое восприятие протекшего времени. Ее грустный взгляд, устремленный
в отдаленное прошлое, особо остановился на красном платье. Я попросил описать
мне его, что она любезно и сделала. «Теперь такие совершенно не носят. Подобные
платья носили только в те времена.» «Но разве оно было некрасиво?» — спросил
я ее. Надо заметить, что она испытывала постоянный страх перед тем, как бы ска­
занное ею не предоставило ее собеседнику некое преимущество в случае противо­
стояния ей, и боялась сказать что­либо, что могло негативно отразиться на воспри­
ятии ее образа. «Ну, конечно же, нет, я находила его очень красивым. Такие больше
не носят, потому что сейчас таких не шьют. Но это все вернется, ведь мода — и в
одежде, и в музыке, и в живописи — всегда возвращается», — с о собой значитель­
ностью добавила она, ибо полагала, что ее философским размышлениям присуща
определенная оригинальность. Тем не менее грусть от мысли о старении придавала
ей усталый вид, которому, правда, противоречила ее улыбка: «Вы уверены, что это
были красные туфли? Я полагаю, что они были золотого цвета». Я заверил ее, что
та картина неизгладимо врезалась в мое сознание, не говоря уже о тех обстоятель­
ствах, которые позволяли мне это утверждать915
. «Очень любезно с вашей стороны
помнить об этом», — было сказано мне с нежностью, ибо женщины называют лю­
безностью вспоминания об их красоте, так же как художники — восхищение их
произведениями. Впрочем, каким бы далеким ни было прошлое, когда имеешь дело
с умной женщиной, каковой являлась герцогиня, оно способно устоять перед забве­
нием. «Помните ли вы, — сказала она мне в знак благодарности за мое воспомина­
ние о ее платье и туфлях, — как мы, Базен и я, отвезли вас домой? После полуночи к
вам должна была прийти молодая девушка. Базен от души смеялся над тем, что вам
наносили визиты в такое время.» Действительно, в тот вечер, после приема у прин­
цессы Германтской, Альбертина пришла ко мне916
. Как и герцогиня, очень хорошо
помнил это и я, кому теперь Альбертина была так же безразлична, как она была
бы безразлична и г­же де Германт, если бы та знала, что молодой девушкой, из­за
которой я не мог попасть к ней, была Альбертина. Еще долгое время после того,
как бедные умершие покидают наши сердца, их оставляющий нас равнодушными
прах сохраняет свое присутствие в прошлом, выполняя роль некоей примеси к раз­
личным обстоятельствам. И не любя их более, но вспоминая ту комнату, ту аллею,
ту тропинку, где мы их видели когда­то, мы оказываемся обязанными — дабы место,
которое они занимали в жизни, было заполнено, — вспоминать о них, пусть даже не
испытывая в связи с ними каких­либо сожалений, не называя их имен, не позволяя
даже, чтобы их пытались идентифицировать. (Г­жа де Германт не отождествляла ни
с кем ту молодую девушку, которая должна была прийти ко мне в тот вечер, никогда
не знала ее и вспоминала о ней лишь в силу неординарности времени и обстоя­
тельств ее визита.) Таковы завершающие и не слишком приятные формы того, чему
удается выжить.
Если суждения герцогини, касавшиеся Рашели, сами по себе были банальны,
то они все же интересовали меня в том смысле, что также свидетельствовали о на­


20. Беседа рассказчика с герцогиней де Германт и триумф Рашели
253
чале отсчета нового времени. Дело в том, что герцогиня не в большей степени, чем
Рашель, утратила воспоминания о том вечере, который последняя провела у нее917
,
и тем не менее эти воспоминания не претерпели ни малейших изменений. «Призна­
юсь вам, — сказала она мне, — что я тем в большей степени заинтересована в том,
чтобы послушать ее и услышать устроенную ей овацию, что именно я отыскала,
оценила, расхваливала и продвигала ее еще в те времена, когда ее никто не знал и
все над ней насмехались. Да, мой мальчик, это вас удивит, но первым домом, где со­
стоялось ее выступление перед публикой, был мой дом! Да, в то время как все так
называемые сторонники авангарда, вроде моей новоявленной кузины, — сказала
она, иронично указывая на принцессу Германтскую, которая для Орианы оставалась
г­жой Вердюрен, — собирались оставить ее умирать с голоду, не снизойдя до того,
чтобы послушать, я сочла, что она интересна, и предложила ей гонорар за то, чтобы
она согласилась выступить у меня перед всеми теми, кого мы так стараемся предста­
вить сливками общества. Я могу утверждать — и пусть это звучит немного вздорно
и претенциозно, ибо, по сути, талант не нуждается ни в ком, — что известной ее сде­
лала я. Хотя, конечно же, она во мне не нуждалась.» Несмелым жестом выразив свое
неприятие этого утверждения, я увидел, что г­жа де Германт продемонстрировала
полную готовность согласиться с противоположным тезисом: «Нет? Вы полагаете,
что талант все­таки нуждается в чьей­нибудь поддержке? того, кто его обнаружит?
По сути дела, вы, вероятнее всего, правы. И любопытно, что вы говорите то же
самое, что некогда мне сказал Дюма. Что ж, в таком случае я чувствую себя не­
обыкновенно польщенной, если мне удалось в чем­то посодействовать — насколько
незначительным это содействие ни было бы, — безусловно, не самому таланту, но
обретению этой артисткой известности». Г­жа де Германт предпочла не возвращать­
ся к своей мысли о том, что талант, подобно гнойнику, прорывается сам, поскольку
иной вывод был более лестен для нее, а также потому, что с некоторого времени,
принимая новичков и будучи, по большому счету, очень усталой, она старалась дер­
жаться достаточно неприметно, задавая вопросы другим и интересуясь их мнения­
ми, с тем чтобы на их основе выработать единое. «Мне нет необходимости говорить
вам, — продолжала она, — что эта интеллигентная публика, которая называет себя
светским обществом, не понимала в этом совершенно ничего. Они протестовали,
смеялись. И сколько я им ни говорила: “Это любопытно, это интересно, это то, чего
никогда прежде не было”, они мне не верили, как не верили мне никогда и ни за что.
Когда она исполняла ту вещицу — что­то из Метерлинка, теперь это широко известно,
—
тогда все над этим насмехались, в то время как я находила это восхитительным918
.
Когда я думаю об этом, я испытываю удивление: как это мне, крестьянке, всего­то
лишь получившей образование, которое доступно девушкам в их провинции, с перво­
го раза смогли понравиться вещи такого рода. Естественно, я не сумела бы ответить,
почему это произошло, но мне это нравилось, это меня волновало; и, знаете, Базен, не
обладающий никакой чувствительностью, был поражен тем, какое впечатление это на
меня произвело. Он мне сказал: “Я больше не хочу, чтобы вы слушали этот абсурд,
это уложит вас в постель”. И это было истинной правдой, потому что меня считали
черствой женщиной, а по сути дела я просто комок нервов.»
В этот момент произошел неожиданный инцидент. Ливрейный лакей подошел к


254
Книга I. Текст
Рашели сказать, что дочь Ла Берма и ее зять хотели бы с ней поговорить. Мы уже
видели, как дочь Ла Берма противилась желанию мужа попросить приглашение у
Рашели. Но после отъезда их гостя, молодого человека, усилилась скука, испыты­
ваемая в присутствии матери молодыми мужем и женой, которых мучала мысль,
что другие в это время развлекаются; короче, воспользовавшись удобным момен­
том, когда Ла Берма, кашлявшая в платок, покрывавшийся при этом пятнами крови,
удалилась в свою комнату, они наспех, но самым элегантным образом оделись, вы­
звали машину и, не будучи приглашены, прибыли к принцессе Германтской. Обо
всем догадавшаяся и втайне польщенная Рашель, избрав высокомерный тон, сказала
ливрейному слуге, что она не может оторваться от дел и что пусть они напишут
записку с разъяснением причины столь необычного своего поведения. Ливрейный
слуга вернулся, неся нацарапанную записку, в которой дочь Ла Берма признавалась,
что она и ее муж не могли сопротивляться желанию послушать Рашель и просили
ее позволить им войти. Рашель улыбнулась как нелепости выдвинутого предлога,
так и своему собственному триумфу. Она велела ответить, что глубоко огорчена,
но чтение стихов уже завершилось. Придя в прихожую, где чета продолжала ждать,
ливрейный слуга начал подтрунивать над выпроваживаемыми просителями. Стыд,
вызванный публичным унижением и мыслью о том, каким ничтожеством была Ра­
шель в сравнении с ее матерью, подтолкнули дочь Ла Берма к тому, чтобы довести
до конца свои действия, предпринять которые первоначально заставила ее простая
потребность в удовольствиях. В качестве особой услуги она велела попросить у Ра­
шели, раз уж ей не удалось ее послушать, разрешения пожать ей руку. Рашель в это
время разговаривала с итальянским принцем, очарованным, как утверждали, при­
влекательностью величины ее состояния, чье происхождение в некотором роде было
завуалировано кое­какими светскими связями; она мгновенно оценила радикальное
изменение ситуации, в результате чего дети знаменитой Ла Берма оказались у ее ног.
Занимательно рассказав всем о случившемся, она позволила молодым мужу и жене
войти, что те и сделали, не заставив себя долго просить и одним ударом лишив Ла
Берма ее положения в обществе, подобно тому как ранее им удалось подорвать здо­
ровье актрисы. Рашель поняла как это, так и то, что ее снисходительная любезность
создаст ей в обществе репутацию необыкновенно доброй особы, молодая же пара
окажется максимально униженной, чего не позволил бы достичь ее отказ. Поэтому
она и приняла ее с распростертыми объятиями и с притворной радостью, говоря с
видом капризной покровительницы, которая способна забыть о своем величии: «Ну
конечно же! какая радость! Принцесса будет в восторге». Она не знала, поверят ли
ей в театре, что приглашение исходило от нее и, возможно, опасалась, что, не раз­
решив детям Ла Берма войти, могла вызвать у них сомнения, но не в наличии у нее
доброй воли — что было ей совершенно безразлично, — а в обладании ею достаточ­
ным влиянием. Герцогиня Германтская инстинктивно отошла в сторону, поскольку
тот, кто столь настойчиво искал возможности проникнуть в светское общество, те­
рял ее уважение, которое в данный момент вызывала у нее лишь доброта Рашели, и
если бы кто­нибудь попытался представить ей детей Ла Берма, она повернулась бы
к ним спиной. Тем временем Рашель составляла в уме изящную фразу, которой она
должна была завтра за кулисами уничтожить Ла Берма: «Я была ужасно огорчена, я
пришла в отчаяние, узнав, что вашей дочери прошлось томиться в ожидании. Если


21. Беседа рассказчика с герцогиней де Германт (окончание)
255
бы я знала! Она посылала мне записку за запиской»919
. Получив возможность на­
нести этот удар Ла Берма, она пришла в восторг. Если бы она знала, что этот удар
будет смертельным, быть может, она и отступила бы. Мы любим плодить жертв,
но при этом, не упорствуя специально в своей неправоте, позволяем им выжить.
Впрочем, в чем была ее неправота? Несколько дней спустя она, возможно, говори­
ла бы, посмеиваясь: «Пожалуй, это немножко чересчур; я лишь хотела быть более
любезной по отношению к детям, чем когда­либо бывала их мать в отношении ко
мне, и за эту малость меня могут обвинить в том, что я ее убила. В свидетельницы я
призываю герцогиню». Можно предположить, что все дурные чувствования актеров
и всю фальшь театральной жизни воспринимают их дети, для которых, в отличие от
их матерей, упорная работа не является отвлекающим моментом; великие трагиче­
ские актрисы часто умирают, став жертвами направленного против них домашнего
заговора, — точно так же, как многократно умирали в финалах пьес, в которых они
исполняли главные роли.
<21. Беседа рассказчика с герцогиней де Германт (окончание).> Впрочем, су­
ществовала причина, делавшая жизнь герцогини очень несчастной и, кроме всего
прочего, параллельно обусловливавшая деградацию того общества, в котором вра­
щался г­н де Германт. Последний, в силу своего преклонного возраста уже давно
утихомирившийся и, оставаясь все еще вполне крепким мужчиной, прекративший
изменять г­же де Германт, вдруг влюбился в г­жу де Форшвиль, и никто даже не
знал, с чего началась эта любовная связь. (Когда вспоминали, сколько лет сейчас
должно было быть г­же де Форшвиль, все это выглядело чем­то совершенно ис­
ключительным. При этом можно было предположить, что вести жизнь женщины
легкого поведения она начала еще в ранней молодости. Кроме того, существуют
дамы, которые каждое десятилетие — иной раз даже тогда, когда многие полагают,
что они уже умерли, — переживают новое воплощение и заводят новые любовные
связи, приводя в отчаяние какую­нибудь молодую женщину, которую ради них бро­
сил муж).
Но эта связь приняла такие масштабы, что старик, воспроизводя в своей по­
следней любви то поведение, которое отличало его прежде, до такой степени лишал
свободы свою любовницу, что если моя любовь к Альбертине с существенными из­
менениями повторяла любовь Свана к Одетте, то любовь г­на де Германта напоми­
нала ту, что я испытывал к Альбертине. Он требовал, чтобы она обедала и ужинала
вместе с ним, а сам постоянно находился у нее дома; она же хвасталась им перед
своими друзьями, которые без нее никогда не установили бы отношений с герцо­
гом Германтским и приходили к ней, чтобы познакомиться с ним, как приходят к
какой­нибудь кокотке, чтобы познакомиться с некоей царственной особой — ее лю­
бовником. Конечно, г­жа де Форшвиль уже давно стала светской дамой. Однако,
на склоне лет вновь превратившись в содержанку, да еще столь спесивого старика,
являвшегося к тому же важной персоной в ее доме, она принизила себя настолько,
что только и думала, как бы приобрести пеньюары, которые понравились бы ему, и
заказать его любимые блюда; она льстила своим друзьям, рассказывая, что говорила
ему про них, как некогда рассказывала моему двоюродному деду, что говорила о
нем великому герцогу, который посылал тому сигареты; одним словом, несмотря


256
Книга I. Текст
на все свои достижения в свете и благодаря новым обстоятельствам она стремилась
вновь стать такой, какой появилась в моем детстве, — дамой в розовом920
. Конечно,
мой дядя Адольф умер уже много лет назад. Однако разве происходящая вокруг
нас замена старых людей новыми мешает нам возобновить прежнюю жизнь? Не
было никаких сомнений в том, что эти новые обстоятельства она приняла как из
корыстолюбия, так и потому, что, пользуясь вниманием в свете, когда ее дочь еще
была на выданье, и будучи отодвинутой в сторону, когда Жильберта вышла замуж за
Сен­Лу, она почувствовала, что герцог Германтский, который сделал бы для нее все
что угодно, был способен привести к ней изрядное количество герцогинь, вероятнее
всего, с восторгом готовых подшутить над своей подругой Орианой; наконец, быть
может подогреваемая недовольством герцогини, она упорствовала в осуществлении
своих планов, и, одержи она победу, женское чувство соперничества сделало бы ее
счастливой.
Эта связь с г­жой де Форшвиль — связь, которая представляла собой всего лишь
пародию на его прежние связи, — стала причиной вторичной утраты герцогом Гер­
мантским президентства в Jockey­клубе921 и кресла свободного члена Академии из­
ящных искусств, точно так же как особенности жизни г­на де Шарлю, открыто связав­
шего ее с жизнью Жюпьена, лишили его президентства в Союзе, а также в Обществе
друзей старого Парижа922
. Таким образом, оба брата, столь непохожие в своих вкусах
друг на друга, дожили до утраты уважения окружающих, причиной чего в обоих слу­
чаях были лень и отсутствие воли, обнаруживавшие себя, правда в весьма приятной
форме, еще у их деда — герцога Германтского, члена Французской академии, и при­
ведшие двух его внуков — одного, обладателя естественных наклонностей, и другого,
известного отсутствием таковых, — к утрате общественного положения.
Вплоть до самой своей смерти Сен­Лу постоянно приводил туда свою жену923
.Но
разве не являлись они оба наследниками одновременно и г­на де Германта и Одетты,
которая при этом должна была бы стать главной наследницей герцога? Впрочем, и
весьма привередливые племянники де Курвуазье, и г­жа де Марсант, и принцесса
де Транья, приходившие в этот дом в надежде заполучить наследство, не задавались
мыслью о том, какую боль это могло причинять г­же де Германт, чье пренебрежи­
тельное отношение подталкивало Одетту к тому, чтобы дурно отзываться о ней.
Старый герцог Германтский больше не выходил, ибо проводил с ней все свои
дни и вечера. Сегодня же он зашел лишь на минуту, чтобы, несмотря на нежелание
встречаться со своей женой, повидать Одетту924
. Янезаметилего,иеслибымнена
него специально не указали, я бы его, безусловно, не узнал. Теперь он был настоя­
щей развалиной925
, хотя и величественной, или, точнее, не совсем уж развалиной, а
неким специфическим проявлением романтической красоты, напоминающим скалу,
вокруг которой бушует буря. Его лицо, исхлестанное обрушивавшимися на него со
всех сторон волнами страданий, мучительного озлобления, насылаемых смертью
приливов, под чьим влиянием оно преображалось, напоминало ноздреватую камен­
ную глыбу, сохранявшую следы определенного стиля и изящества, что всегда вы­
зывало мое восхищение926; серьезно поврежденное, оббитое, оно походило на одну
из все еще прекрасных античных голов, которыми мы так любим украшать свои
рабочие кабинеты. Казалось, что теперь оно принадлежит к эпохе более древней, чем
раньше, и не только в силу того, что некогда отшлифованная его поверхность сейчас


21. Беседа рассказчика с герцогиней де Германт (окончание)
257
обрела вид огрубевшего и деформированного исходного материала, но и потому, что
на смену выражению тонкости и жизнерадостности пришла непроизвольно сложив­
шаяся гримаса — неосознаваемая, сформированная болезнью, борьбой со смертью,
сопротивлением ей и житейскими трудностями. Артерии, потеряв прежнюю гиб­
кость, придавали некогда цветущему лицу скульптурную жесткость927
. Его затылок,
щеки, лоб выглядели так — при этом сам герцог об этом и не подозревал, — как если
бы их обладателя, вынужденного с остервенением цепляться за каждое мгновение,
увлекал наводящий ужас шквал, в то время как седые пряди его великолепной, хотя
уже и не столь густой шевелюры свисали над выступавшими частями его лица, в
силу чего те казались покрытыми пеной. И вспомнив, как само приближение бури,
в которой все должно погибнуть, отбрасывает на бывшие до того совсем другого
цвета скалы необычные и ни с чем не сравнимые блики, я понял, что и неподвижные
и одрябшие свинцово­серые щеки, и почти белая седина взлохмаченных волнистых
прядей, и слабый свет, еще излучаемый с трудом видевшими глазами, были окраше­
ны не то что ирреальными, а, наоборот, слишком реальными и в то же время фан­
тастическими оттенками всей цветовой гаммы и обусловлены освещением, непо­
вторимым благодаря создаваемым им черным пятнам928
, пугающим и пророческим,
а также старостью и близостью смерти.
Всего нескольких минут, проведенных герцогом на празднике, мне хватило,
чтобы понять, что, увлеченная более молодыми воздыхателями, Одетта просто из­
девается над ним. Однако — любопытная вещь: если некогда, принимая вид теа­
трального авторитета, он выглядел почти смешным, то ныне казался по­настоящему
величественным и немного напоминал своего брата, на которого его сделала похо­
жим, освободив от всего внешнего, старость. Когда­то горделивый, как и его брат,
хотя и немного по­иному, теперь он выглядел чуть ли не вызывающим уважение,
правда, тоже несколько иным образом. Дело в том, что ему не довелось пережить ту
деградацию, которая настигла его брата и проявлялась в вежливости потерявшего
память больного, приветствующего тех, кого он некогда презирал. Он был очень
стар и когда открывал дверь, чтобы спуститься по лестнице и выйти на улицу, ста­
рость, низвергающая людей с достигнутых ими высот и в любом случае приводящая
их в самое жалкое состояние, которое больше всего напоминает участь царей из гре­
ческих трагедий, та старость, что заставила его остановиться в своем движении по
крестному пути, — в каковой превращается жизнь людей немощных и всего опаса­
ющихся, — только для того чтобы вытереть залитый потом лоб и, двигаясь наощупь,
отыскать глазами предательски ускользающую из­под ног ступеньку (ведь ему, при
его неуверенной ходьбе и подернутых туманом глазах, была необходима опора), та
самая старость, которая придавала ему, незаметно для него самого, вид человека,
тихо и смиренно умоляющего о чем­то других, именно эта старость превращала его
скорее в некоего просителя, чем сообщала его облику величественность.
Не будучи способен обходиться без Одетты и постоянно просиживая в одном
и том же кресле, подняться из которого по причине старости и подагры ему стои­
ло большого труда, г­н де Германт позволял ей принимать друзей, необыкновенно
довольных возможности быть представленными герцогу, позволявших ему выска­
заться и выслушивавших его рассказы об обществе прошлых времен, о маркизе де
Вильпаризи, о герцоге Шартрском.


258
Книга I. Текст
Таким образом, казавшееся непоколебимым положение в Сен­Жерменском пред­
местье герцога и герцогини Германтских и барона де Шарлю утратило свою проч­
ность, подобно тому как все вещи в этом мире изменяются в результате воздействия
некоей внутренней причины, о коей раньше и не задумывались: у г­на де Шарлю спер­
ва таковой была любовь к Чарли, превратившая его в раба Вердюренов, а потом —
старческий маразм, у г­жи де Германт — тяга к новизне и искусству, у г­на де Герман­
та — эгоистичная любовь, подобные которой он уже переживал в своей жизни, но в
данном случае старческая слабость делала ее более тиранической, суровость же сало­
на герцогини, в котором герцог более не появлялся и который уже почти не функцио­
нировал, не могла противопоставить ее незначительности ни свои обличения во лжи,
ни требования искупить вину в глазах света. Так изменяется облик вещей этого мира;
и основания, на которые опираются империи, и список крупных состояний, и узаконен­
ность положения в обществе — всё, что казалось окончательно завершенным, посто­
янно преобразуется, а человек, все это переживший, может обнаружить наиболее зна­
чительные изменения там, где он в наименьшей степени ожидает с ними столкнуться.
Порой, когда, как бы созерцаемые собранными Суаном старинными картинами,
чье специфическое размещение самим «коллекционером» придавало завершен­
ность не соответствовавшему нынешней моде устаревшему оформлению всей этой
сцены, в которой принимали участие полностью относящийся к временам «Рестав­
рации» герцог и кокотка, принадлежавшая к эпохе «Второй империи» и облаченная
в один из его любимых пеньюаров, дама в розовом перебивала его своей болтовней,
он сразу же замолкал и впивался в нее свирепым взглядом. Возможно, он уже за­
метил, что и она, подобно герцогине, иной раз говорила глупости, а может, стар­
ческие галлюцинации подводили его к мысли о том, что лишала его возможности
говорить неуместная в данном случае черта, присущая остроумию г­жи де Германт,
и он, подобно тем хищникам, что сидят на цепи, но на какое­то мгновение вдруг
представляют себя свободно бродящими по пустыням Африки, ощущал себя на­
ходящимся в особняке Германтов. Резким движением подняв голову с маленькими
круглыми глазками, желтыми и блестящими, как глаза хищников, он устремлял на
нее один из тех своих взглядов, которые, бывая у г­жи де Германт, я иногда, когда
та говорила слишком много, мог наблюдать и которые приводили меня в трепет.
Точно так же герцог мог посматривать и на дерзкую даму в розовом. Но та в своем
противостоянии ему не спускала с него глаз, и через пару мгновений, казавших­
ся присутствовавшим очень долгими, старый укрощенный хищник, вспомнив, что
сейчас он находится не на свободе у герцогини — в той самой Сахаре, куда вход
был обозначен соломенным ковриком на лестничной площадке, — а в клетке бота­
нического сада у г­жи де Форшвиль, продолжал слушать ее рассказ, втянув в плечи
свою голову, с которой все еще свисала густая грива, каковую нельзя было назвать
ни белокурой, ни седой. Казалось, он не понимал того, что хотела сказать г­жа де
Форшвиль и что, впрочем, чаще всего не имело большого смысла. Он позволял ей
приглашать друзей поужинать вместе с ним, но, в соответствии с некоей причудой,
сохранившейся у него от его же поведения во время прежних увлечений, — что не
удивляло Одетту, привыкшую к чему­то подобному за годы общения со Суаном, и
что очень трогало меня напоминанием о моей жизни с Альбертиной, — требовал,
чтобы эти люди уходили пораньше, дабы он мог попрощаться с Одеттой последним.


21. Беседа рассказчика с герцогиней де Германт (окончание)
259
Нет нужды говорить о том, что как только он уходил, она встречалась с другими. Но
герцог не подозревал об этом или предпочитал не подавать виду, что подозревает,
поскольку зрение стариков слабеет, так же как слух становится все менее острым,
прозорливость теряет свою ясность, а усталость притупляет их бдительность. И в
определенном возрасте Юпитер неизбежно превращается в одного из персонажей
Мольера — причем даже не в олимпийского любовника Алкмены, а в вызывающего
смех Жеронта929
. Впрочем, Одетта, изменяя г­ну де Германт, все­таки заботилась о
нем930
, правда, не выказывая при этом ни очарования, ни благородства. В этой роли,
как и во всех остальных, она выглядела довольно посредственно. И дело было не в
том, что жизнь предоставляла ей недостаточное количество прекрасных и позволяв­
ших проявить себя ролей, а в том, что ей просто не удавалось хорошо их сыграть931
.
Фактически каждый раз, когда мне хотелось ее повидать, сделать это не удава­
лось, ибо г­н де Германт, стремясь совместить заботу о собственном здоровье со
своей ревностью, пускал ее лишь на дневные празднества, да еще и с условием,
чтобы они не были балами. Она откровенно признавалась мне, что лишена свободы,
причем делала это по различным причинам. Главной из них была та, что, хотя я и
писал лишь статьи, а публиковал только эссе, она воображала, что я являюсь извест­
ным автором, и это побуждало ее довольно наивно восклицать при воспоминании о
тех временах, когда я, дабы взглянуть на нее (сперва — когда она выходила на улицу,
позже — уже бывая у нее дома), приходил на авеню Акаций: «Ах! могла ли я пред­
положить, что в один прекрасный день он станет великим писателем!». Услыхав, что
в целях сбора материала писатели стараются общаться с женщинами, побуждая их
рассказывать свои любовные истории, она, дабы вызвать у меня интерес к собствен­
ной персоне, стала вести себя со мной, как настоящая кокотка. Так, она мне расска­
зывала: «Вот послушайте: как­то в меня влюбился один мужчина, которого я также
безумно любила. Наша жизнь была просто божественной. Ему предстояло совер­
шить путешествие в Америку, и я должна была ехать туда вместе с ним. Но накануне
отъезда я решила, что было бы лучше не допускать ослабления любви, интенсив­
ность которой не может постоянно оставаться на одном уровне. В наш последний
вечер он был уверен, что я еду с ним; у нас была совершенно сумасшедшая ночь,
он доставил мне бесконечное удовольствие и в то же время вызвал у меня чувство
отчаяния из­за того, что я его больше не увижу. Тем же утром я отдала свой билет
какому­то путешественнику, с которым даже не была знакома. Он непременно хотел
купить его у меня. Но я ему ответила: “Нет, вы мне окажете огромную услугу, взяв
его у меня просто так, деньги мне не нужны”». За этой последовала другая история:
«Однажды я оказалась на Елисейских Полях, и г­н де Бреотэ, которого я видела
всего один раз, принялся рассматривать меня с такой настойчивостью, что я остано­
вилась и спросила у него, почему он позволяет себе так на меня смотреть. Он мне
ответил: “Я смотрю на вас, потому что у вас смешная шляпа”. Что было правдой.
Мода того времени была ужасающей, а это была маленькая шляпка с незабудками.
Но я пришла в ярость и сказала ему: “Я не позволяю вам так разговаривать со мной”.
Начался дождь. И я ему сказала: “Я прощу вас только в том случае, если у вас есть
экипаж”. “Прекрасно, он у меня как раз здесь, и я вас провожу.” “Нет, мне нужен
ваш экипаж, а не вы.” Я поднялась в экипаж, а он отправился под дождем пешком.
Но вечером он пришел ко мне. И у нас было два года безумной любви. Приходите


260
Книга I. Текст
как­нибудь попить чаю со мной, и я вам расскажу, как я познакомилась с г­ном де
Форшвиль. По сути, — сказала она с печальным видом, — я провела жизнь затвор­
ницей, потому что большая любовь у меня случалась только с мужчинами, которые
ужасно меня ревновали. Я не говорю о г­не де Форшвиле, ибо, по сути дела, он все­
го лишь посредственность, а по­настоящему я всегда могла любить только умных
людей. Но видите ли, г­н Суан был столь же ревнив, что и этот бедняга герцог, ради
которого я лишаю себя всего, потому что знаю, что он чувствует себя несчастным,
оставаясь дома один. Что же касается г­на Суана, то все это происходило потому,
что его я любила безумно и полагала, что можно спокойно пожертвовать танцами,
светским обществом и всем остальным ради того, что может доставить удоволь­
ствие или хотя бы позволить человеку, который вас любит, избавиться от лишних
забот932
. Бедный Шарль, он был так умен, так обольстителен, он принадлежал имен­
но к тому типу мужчин, которые мне нравятся». И, вполне возможно, что это было
правдой. Какое­то время Суан действительно нравился ей, но именно тогда он не
считал ее «своим типом женщины». По правде говоря, она вообще никогда, даже
позже, не была «его типом». Тем не менее он любил ее очень сильно, и эта любовь
доставляла ему боль. Позже он был крайне удивлен этим противоречием933
. Однако
если задуматься о том, какую роль в жизни мужчин играют страдания, причиненные
им женщинами, «которые не были их типом», то это противоречие не следует при­
знавать таковым. Вероятнее всего, это обусловлено многими причинами, и прежде
всего тем, что, поскольку они не «вашего типа», вы сперва, не любя, позволяете себя
любить и тем самым допускаете в свою жизнь некую привычку, каковая не возникла
бы, будь то женщина «нашего типа», которая, чувствуя себя желанной, заставила бы
нас добиваться ее, соглашалась бы лишь на редкие свидания и не заняла бы в каж­
дом часе нашей жизни столь значительного места, как позже, когда любовь пройдет,
а этой женщины нам будет недоставать — пусть даже по причине ссор или отсут­
ствия новостей о ней во время путешествия, — в результате чего будет разорвана
не одна ниточка наших связей, но тысяча. Кроме того, эта привычка носит сугубо
чувственный характер, поскольку в ее основе лежит отнюдь не сильное физическое
желание; если же зарождается любовь, то мозг начинает работать интенсивнее, и
вместо плотской потребности мы получаем роман. Мы не принимаем мер предосто­
рожности в отношении женщин, которые не являются женщинами «нашего типа»,
мы позволяем им любить нас; но если любим их после этого, то любим во сто крат
сильнее, чем других, даже когда, находясь рядом с ними, не получаем удовлетворе­
ния от утоленного желания. По этим, а также некоторым иным причинам тот факт,
что самые большие наши горести связаны с женщинами, которые не относятся к
«нашему типу», обусловлен не только насмешкой судьбы, допускающей реализа­
цию нашего счастья лишь в той форме, что нравится нам меньше всего. Женщина
«нашего типа» редко бывает опасной для нас, ибо она в нас не нуждается и, удов­
летворив, быстро покидает нас, не проникая в нашу жизнь; поэтому то, что в любви
опасно и что порождает страдания, это не сама женщина, а ее каждодневное при­
сутствие и наше любопытство по поводу того, что она делает в каждый конкретный
момент; иначе говоря, причина этого не женщина, но привычка934
.
Сказав, что это было очень мило и благородно с ее стороны, я, конечно, смало­
душничал: ведь на самом деле я знал, до какой степени все это не соответствовало


21. Беседа рассказчика с герцогиней де Германт (окончание)
261
действительности, а ее откровения были перемешаны с ложью. По мере того как она
рассказывала мне о своих похождениях, я все с большим ужасом думал о том, о чем
Суану было неизвестно и из­за чего он, сосредоточивший всю свою чувственность
на этом существе, должен был бы страдать, видя, как она смотрит на нравивших­
ся ей незнакомых мужчин и женщин, и с помощью догадок, возможно, обретать
уверенность в своих предположениях. По большому счету, она делала это только
для того, чтобы, как она полагала, снабдить меня сюжетами для моих сочинений.
Однако она заблуждалась, потому что это было не столько щедрым пополнением
кладовых моего воображения, сколько осуществлявшимся помимо ее воли и под
влиянием исходившего от меня самого воздействия выявлением во всем этом — в
чем она не принимала сознательного участия — внутренних по отношению к ней
законов, по которым, собственно говоря, и протекала ее жизнь.
Стрелы своего красноречия г­н де Германт берег исключительно для герцогини,
к свободному характеру контактов которой не упускала случая привлечь его раздра­
женное внимание г­жа де Форшвиль. Потому­то герцогиня и была очень несчастна.
Правда, г­н де Шарлю, с которым я об этом однажды беседовал, полагал, что первые
промахи были совершены все же не его братом и что легенда о невинности герцогини
на самом деле сложилась из бесчисленного числа ловко ею скрываемых похождений.
Однако разговоров о них мне никогда не доводилось слышать. Почти все представ­
ляли г­жу де Германт женщиной совершенно иного рода. Господствующей для всех
была мысль о том, что она всегда была безупречна. И, выбирая между этими двумя
суждениями, я никак не мог решить, какое из них соответствовало истине — той исти­
не, о которой почти никогда не ведает три четверти окружающих нас людей. Конечно,
я помнил небесно­рассеянные взгляды герцогини Германтской, которые она бросала,
находясь в нефе церкви в Комбре. На самом же деле ни одно из этих двух суждений
не было поставлено ими под сомнение, и как одно, так и другое могло придать им
особенный и вполне приемлемый смысл. Будучи ребенком, я в своем безумии на про­
тяжении каких­то мгновений принимал их за любовные взгляды, адресованные мне935
.
За прошедшее же после этого время я понял, что так могла смотреть лишь добро­
желательно настроенная по отношению к своим вассалам властительница936
, которая
походила на ту, что была изображена на церковных витражах. Следовало ли теперь
полагать, что верной была моя первая мысль и что если позже герцогиня никогда не
говорила со мной о любви, то происходило это потому, что она больше опасалась
скомпрометировать себя отношениями с другом своей тети и племянника, чем с не­
знакомым ребенком, случайно встреченным ею в комбрейской церкви Сент­Илер?
Испытывая ощущение большей содержательности своего прошлого благодаря
моему присутствию в нем, на какие­то мгновения герцогиня могла почувствовать
себя счастливой, однако услыхав мои вопросы, касавшиеся провинциализма г­на де
Бреотэ которого в то время я мало отличал от г­на де Сагана или г­на де Германта,
она вновь встала на точку зрения светской женщины, иными словами — хулитель­
ницы светскости. Беседуя со мной, герцогиня знакомила меня с особняком937
. Вне­
больших его гостиных разместились наиболее близкие ей люди, которые предпочи­
тали слушать музыку в уединении. Что и делало несколько гостей, одетых в редкую
на сегодняшнем приеме черную одежду938 и сидевших на канапе в маленькой гости­
ной в стиле ампир, где виднелся шезлонг, который, образуя прямой угол с канапе,


262
Книга I. Текст
стоял рядом с псише939
, поддерживаемым Минервой, и на вдавленном, как у колы­
бели, ложе которого раскинулась молодая женщина. Даже при появлении герцоги­
ни она не изменила своей расслабленной позы, контрастировавшей с изумительной
яркостью алого шелкового платья в стиле ампир, рядом с которым бледными вы­
глядели бы даже самые красные фуксии, а на его ткани, отливавшей перламутром,
выделялись какие­то символы и цветы, как видно очень давно ее украшавшие, по­
скольку они были как­то особенно глубоко в нее выдавлены. Приветствуя герцоги­
ню, она слегка наклонила свою красивую голову с каштановой шевелюрой. И по­
скольку было совсем светло, она распорядилась ради создания ощущения большей
изолированности на время слушания музыки задернуть плотные занавески, а чтобы
ненароком никто не оступился, была зажжена стоявшая на треножнике урна, и исхо­
дивший от пламени слабый свет переливался всеми цветами радуги. В ответ на мою
просьбу герцогиня Германтская сообщила мне, что это была г­жа де Сент­Эверт.
Тогда мне захотелось узнать, кем она приходилась той г­же де Сент­Эверт, с которой
я был знаком. Г­жа де Германт пояснила мне, что это жена одного из ее внучатых
племянников, чем, казалось, подкреплялась мысль о том, что та была урожденной
Ларошфуко, но при этом она отрицала факт своего знакомства с Сент­Эвертами. Я
напомнил ей о том вечере (правда, сам я знал о нем лишь по слухам), на котором
она, будучи еще принцессой де Лом, встретила Суана940
. Однако г­жа де Германт
утверждала, что ее там не было. Следует признать, что герцогиня и раньше не чура­
лась лжи, а теперь прибегала к ней еще в большей степени. В ее представлении г­жа
де Сент­Эверт символизировала некий салон — со временем, впрочем, пришедший
в упадок, — существование которого она любила отрицать. Я не настаивал. «Нет,
человек, которого вы могли мельком видеть у меня — а запомнить его можно было
только потому, что он остроумен, — это муж той дамы, о которой вы говорили и с
которой я никогда не поддерживала никаких отношений.» «Но у нее не было мужа.»
«Вы так считаете, потому что они расстались; и он был гораздо приятнее ее.» В
конце концов я понял, что громадный, чрезвычайно высокий и необыкновенно здо­
ровый мужчина с совершенно седыми волосами, которого я встречал чуть ли не
повсюду и имени которого я никогда не знал, был мужем г­жи де Сент­Эверт. Он
умер в прошлом году. Что же касается ее племянницы, то я не знал, из­за чего — по
причине ли болезни желудка, или нервов, из­за флебита или не то близких, не то не­
давних, не то неудачных родов — она слушала музыку лежа, не считая нужным ни
из­за кого менять своей позы. Но вероятнее всего, необыкновенно гордившаяся сво­
им шелковым платьем, она, раскинувшись на шезлонге, желала произвести впечат­
ление в стиле Рекамье941
. Однако она даже не подозревала, что благодаря ей во мне
с новой силой зазвучало имя «Сент­Эверт», спустя столь долгий срок подчеркивая
как разрывы во Времени, так и его непрерывность. Возлежа в этом подобии гондолы
и тем самым способствуя превознесению как имени Сент­Эверт, так и стиля ампир,
одетого в шелка цвета красной фуксии, она словно баюкала Время. Г­жа де Германт
заявила, что всегда испытывала отвращение к стилю ампир; этим она хотела сказать,
что питает к нему отвращение сейчас942
, что было правдой, поскольку она всегда,
хоть и с некоторым опозданием, следовала моде. Еще будучи совсем молодой и не
осложняя себе задачу разговорами о Давиде, которого она знала плохо, она называла
г­на Энгра наиболее скучным из художников, лишенных оригинальности, но потом


21. Беседа рассказчика с герцогиней де Германт (окончание)
263
внезапно признала его самым пикантным из мэтров Нового искусства и даже начала
питать ненависть к Делакруа. Не слишком важно, какими путями ей удалось вновь
прийти от преклонения к неодобрению, поскольку в этом всего лишь проявились
различные оттенки вкуса, которые художественный критик описывает за добрый
десяток лет до того, как на эту тему начинают вести беседы светские львицы. По­
критиковав стиль ампир, она извинилась передо мной за то, что говорила о людях
столь незначительных, как Сент­Эверты, и о таком вздоре, как провинциализм, ха­
рактеризующий де Бреотэ, ибо от понимания того, почему меня это интересовало,
она была далека так же, как была далека г­жа де Сент­Эверт­Ларошфуко, пытавша­
яся одновременно найти какое­либо средство для успокоения своего желудка и про­
извести эффект в стиле Энгра, от мысли о том, что меня очаровало ее имя — именно
имя ее мужа, а не более славное имя ее родителей — и что, находясь в этой полной
символов комнате, она, в соответствии с моими представлениями, выполняла опре­
деленную функцию — баюкала Время.
«Ну как только я могу говорить с вами о таких глупостях, и разве все это спо­
собно вас заинтересовать?» — воскликнула герцогиня. Она произнесла эту фразу
вполголоса, и услышать сказанное ею не мог никто. Однако какой­то молодой чело­
век (который впоследствии заинтересовал меня своим именем, в прошлом гораздо
более известным мне, чем имя Сент­Эвертов943) встал и с раздраженным видом ото­
шел подальше, дабы ничего не отвлекало его от слушания музыки. В тот момент
исполнялась «Крейцерова соната»944
, но, как видно, запутавшись при чтении про­
граммы, он полагал, что это было сочинение Равеля945
, о котором ему сказали, что
оно столь же прекрасно, что и музыка Палестрины, хотя и трудно для понимания. В
своем стремительном порыве пересесть на другое место он, не разглядев в полумра­
ке письменный столик, толкнул его, что заставило повернуться многих из тех, для
кого столь простое действие — посмотреть, что происходит за их спинами, — не­
надолго прервало пытку, состоявшую в «благоговейном» слушании «Крейцеровой
сонаты». Г­жа де Германт и я, подлинные виновники этого небольшого переполоха,
поспешили пройти в другую комнату. «Ну и каким же образом эти ничтожества мо­
гут интересовать столь достойного человека, как вы? Приблизительно то же самое
я думала, наблюдая, как вы беседовали с Жильбертой де Сен­Лу. Это ниже вашего
достоинства. На мой взгляд, эта женщина — полное ничтожество; это даже не жен­
щина, она олицетворяет собой все наиболее фальшивое и буржуазное из того, что я
знаю в этом мире» (даже выступая в защиту интеллектуальности, герцогиня приме­
шивала к своей позиции присущие ей аристократические предубеждения). «Впро­
чем, должны ли вы вообще посещать такие дома, как этот946? Я еще не возражала
бы против сегодняшнего приема, поскольку на нем с чтением стихов выступила Ра­
шель, и это, конечно, могло вас заинтересовать. Но как бы прекрасна она ни была,
для нее невозможно полностью раскрыться перед подобной публикой. Как­нибудь
я устрою так, чтобы вы пообедали с ней наедине. Тогда­то вы поймете, что она со­
бой представляет. Она во сто раз выше всего, что здесь собрано. А после обеда она
почитает вам Верлена. И вы мне потом расскажете, как все было. Но я предпочла
бы, чтобы вы не посещали столь многолюдные сборища, как это. Только если это
может оказаться полезным для накапливания материала...» — добавила она, всем
своим видом демонстрируя сомнение, недоверие и отсутствие решительности, ибо


264
Книга I. Текст
на самом деле не слишком точно представляла себе, какими должны были быть те
трудно представимые операции, на осуществление которых она намекала.
Она расхваливала мне свои послеобеденные приемы, на которых всегда при­
сутствовали Х и Y. Дело в том, что она встала на точку зрения «салонных» дам,
к которым прежде относилась с презрением (хотя сегодня она это и отрицала) и
существенное превосходство которых — по ее мнению, знак избранности — состо­
яло в том, что у них бывали «все самые­самые». Когда же я сказал ей, что такая­то
«салонная» дама не говорила ничего хорошего о г­же Хауланд947 при жизни той,
герцогиня разразилась смехом, вызванным моей наивностью: «Так это естественно:
та принимала всех самых­самых, а эта старалась их переманить к себе».
«Не кажется ли вам, — спросил я у герцогини, — что г­жа де Сен­Лу испытыва­
ла немалые мучения, слушая, как это происходило только что, бывшую любовницу
своего мужа?» И тут я увидел, как на лице г­жи де Германт появилась косая склад­
ка, которая словно увязывала с помощью рассуждений то, что только что было ею
услышано, с не слишком приятными для нее мыслями. Правда, эти рассуждения
оставались невысказанными, однако все задаваемые нами серьезные вопросы также
никогда не получают ответа — ни устного, ни письменного. Только полные глуп­
цы раз за разом, хотя и безрезультатно, пытаются добиться ответа на совершенно
зря отправленное ими письмо, написание которого было большой оплошностью с
их стороны; дело в том, что на подобные письма всегда отвечают лишь действия­
ми, а поэтому теперь их получательница, которую обвинили в необязательности,
встречаясь с вами, называет вас господином, вместо того чтобы, как прежде, об­
ращаться к вам по имени. Поскольку в моем намеке на связь Сен­Лу с Рашелью не
содержалось ничего серьезного, он мог вызвать у г­жи де Германт лишь секундное
неудовольствие, напомнив ей о том, что я был другом Робера и, вполне вероятно,
его доверенным лицом при обсуждении вопроса о том неприятном осадке, который
оставил у Рашели ее вечер у герцогини. Однако г­жа де Германт, как было видно, не
проявила последовательности в своих мыслях, черта, предвещавшая бурю, исчезла
с ее лица, и на мой вопрос, затрагивавший г­жу де Сен­Лу, она ответила: «Поверьте
мне, я уверена, что это ей совершенно безразлично, поскольку Жильберта никогда
не любила своего мужа. Все это довольно мерзко. Ей нравились и сама ситуация, в
которой она оказалась, и обретение нового имени, и превращение в мою племянни­
цу, и возможность выбраться из своего распутства; однако позже у нее не было иной
мысли, как вновь вернуться туда же. Признаюсь, что все происходившее причиня­
ло мне страдания, и причиной тому был бедный Робер, который хотя и не обладал
орлиной зоркостью, был достаточно наблюдателен и подмечал множество самых
разных вещей. Об этом не следовало бы говорить, поскольку она, несмотря ни на
что, остается моей племянницей и у меня нет прямых доказательств того, что она
его обманывала, однако ходит масса разных историй. Так, я могу сказать, что знаю
об одной из них, связанной с офицером из Мезеглиза, с которым Робер хотел драться
на дуэли. В сравнении с тем, во что Робер оказался вовлечен, война показалась ему
неким освобождением от собственных семейных невзгод; и, если хотите знать, я по­
лагаю, что он не был убит — он хотел быть убитым. И она совершенно не страдала
из­за этого; она даже удивила меня своим редким цинизмом, выразившимся в ее
равнодушии и доставившим мне много горя, потому что я очень любила бедного Ро­


22. «Таинственные нити» в жизни и задачи, стоящие перед писателем
265
бера. Возможно, это вас удивит — дело в том, что меня знают очень плохо, — но мне
все еще случается вспоминать о нем: ведь я не забываю никого. Он никогда и ничего
мне не рассказывал, но прекрасно понимал, что я обо всем догадываюсь. Однако
подумайте: если бы она хоть немножко любила своего мужа, могла ли бы она с та­
ким хладнокровием находиться в одной гостиной с женщиной, потерявшим голову
любовником которой он являлся на протяжении стольких лет? да можно сказать —
всю жизнь, ибо я уверена, что их связь никогда не прекращалась, даже во время
войны. Она должна была бы вцепиться ей в горло!», — воскликнула герцогиня, за­
бывая о том, что, пригласив Рашель и сделав возможной сцену, которую считала
неизбежной, она, вероятнее всего, поступала довольно жестоко в том случае, если
бы Жильберта любила Робера. «Ну посмотрите, — заключила она, — это же насто­
ящая свинья.» Употребление столь сильного выражения стало для г­жи де Германт
возможным в результате ее постепенного сползания из отличавшейся приятностью
среды Германтов в общество комедиантов, а также потому, что она связывала его с
манерой поведения, принятой в XVIII веке, который, как она считала, изобиловал
речевыми вольностями; наконец, она просто полагала, что ей все дозволено. И все
же к использованию данного выражения ее подтолкнули ненависть, которую она
испытывала к Жильберте, и потребность нанести той болезненный удар, если и не в
буквальном смысле слова, то хотя бы мысленно. В то же время своему поведению по
отношению к Жильберте — или, скорее, направленному против нее, — проявлявше­
муся и в обществе и в семье, герцогиня надеялась найти оправдание в отстаивании
интересов Робера и сохранении памяти о нем.
<22. «Таинственные нити» в жизни и задачи, стоящие перед писателем.> По­
скольку выносимые нами суждения порой опираются на недостаточно известные
нам факты, для которых мы даже не надеемся найти убедительных обоснований,
Жильберта, без сомнения перенявшая нечто от предков со стороны своей матери
(конечно, всему происшедшему способствовала и та прямота, с какой я, не отдавая
себе в том отчета, попросил ее познакомить меня с молодыми девушками), после не­
которых размышлений и, безусловно, рассчитывая на позитивные последствия для
ее семьи, сделала из моей просьбы вывод, превзошедший все мои самые смелые
предположения, сказав мне: «Если разрешите, я приведу свою дочь, чтобы предста­
вить ее вам. Тем более что она ведет лишенную для нее всякого интереса беседу с
Мортемаром и другими малышами. Я уверена, что она станет вам добрым другом».
Я спросил у нее, радовался ли Робер тому, что у него была дочь: «О да! он был
очень ею горд. Но все же, как я полагаю и принимая во внимание его предпочтения, —
простодушно призналась Жильберта, — он предпочел бы мальчика». В результате
дочь, чье имя и состояние позволяли ее матери надеяться, что она выйдет замуж за
наследного принца и тем самым станет венцом творения, основу которого заложили
Суан и его жена, через какое­то время, как видно по причине отсутствия у нее какого
бы то ни было снобизма, выбрала себе в мужья неказистого литератора, тем самым
уронив авторитет своей семьи ниже его изначального уровня. И в то время очень
трудно было заставить представителей молодого поколения поверить, что родители
этой ничем не примечательной четы когда­то занимали солидное положение в обще­
стве. Имена Суана и Одетты де Креси каким­то чудесным образом ожили вновь и


266
Книга I. Текст
использовались разными людьми для информирования вас о том, что вы ошибались
и ничего уж слишком удивительного в этой семье не было; поэтому считалось, что
г­же де Сен­Лу в целом удалось заключить самый лучший, насколько это было воз­
можно, брак, [который был лучше]948 брака ее отца с Одеттой де Креси (не представ­
лявшего собой ровным счетом ничего), заключенного из ее тщетного стремления
возвыситься, в то время как, с точки зрения любви Суана, его брак, наоборот, был
вдохновлен теориями, подобными тем, что в XVIII веке оказались способными по­
будить вельмож — учеников Руссо и предшественников революционеров — жить
жизнью природы и отказаться от своих привилегий.
Когда г­жа де Сен­Лу направилась в другую гостиную, удивление, вызванное
этими словами, и то удовольствие, которое они мне доставили, довольно быстро
оказались вытесненными мыслью о прошедшем Времени — мыслью, которую
особым образом подала мне м­ль де Сен­Лу еще до того, как я увидел ее. Впро­
чем, не обнаруживала ли она, подобно большинству людей, некоторое сходство со
звездообразными перекрестками, встречающимися в лесах и связующими — как
то происходит и в нашей жизни, — различные дороги, начало которым было по­
ложено в самых разных местах? В моем случае те, что вели к м­ль де Сен­Лу и
змеились вокруг нее, казались многочисленными. Но самое главное — это то, что
совсем недавно именно на ней сошлись два основных «направления», двигаясь
по которым, погруженный в свои мечты, я совершил так много прогулок — и по
направлению, приводившему от ее отца, Робера де Сен­Лу, к Германтам, и по «на­
правлению к Суану», которое вело от ее матери, Жильберты, к Мезеглизу. Одно
из них, проходившее от матери этой юной девушки через Елисейские Поля, вело
меня в сторону Мезеглиза к Суану, к моим вечерам в Комбре, а другое, от ее отца —
к моим послеполуденным часам в Бальбеке, где я вновь видел его у залитого солн­
цем моря. Уже тогда между этими двумя направлениями возникли какие­то попе­
речные линии. Дело в том, что тот подлинный Бальбек, где я познакомился с Сен­
Лу, появился в моей жизни в значительной степени благодаря рассказам Суана о
церквях, в особенности о персидской церкви, в силу чего я и захотел отправиться
туда, а с другой стороны, выбором направления в сторону Германтов, сделанным
мной еще в Комбре, я был обязан Роберу де Сен­Лу, племяннику герцогини Гер­
мантской949
. Однако м­ль де Сен­Лу также вела меня ко многим моментам моей
жизни — к даме в розовом, которая была ее бабушкой и которую я встречал у моего
двоюродного деда. Здесь обнаруживалась еще одна поперечная линия, ибо камер­
динер последнего, впустивший меня в тот день, а позже подаривший мне фотогра­
фию и позволивший тем самым опознать Даму в розовом, был отцом того моло­
дого человека, которого любил не только г­н де Шарлю, но и отец м­ль де Сен­Лу,
из­за него сделавший несчастной ее мать950
. А разве не дедушка м­ль де Сен­Лу,
Суан, первым заговорил со мной о музыке Вентёйя, точно так же как Жильберта
первой заговорила со мной об Альбертине? Как раз беседуя с Альбертиной о му­
зыке Вентёйя, я и узнал, кто была ее лучшая подруга, и с этого началась моя жизнь
с ней, приведшая ее в конце концов к смерти и причинившая мне столько горя951
.
Наконец, именно отец м­ль де Сен­Лу совершил специальную поездку, пытаясь
заставить Альбертину вернуться. Более того, вся моя светская жизнь — будь то в
Париже, в салонах Суанов или Германтов, либо в оппозиционном по отношению


22. «Таинственные нити» в жизни и задачи, стоящие перед писателем
267
к ним салоне Вердюренов — выстраивалась в двух комбрейских направлениях:
Елисейских Полей и прекрасной террасы Ла­Распельер952
. Впрочем, кого из зна­
комых нам людей в рамках рассказов о нашей дружбе с ними не приходится то и
дело представлять в самых различных жизненных ситуациях? Описывай я жизнь
Сен­Лу, она, всегда меня интересовавшая, протекала бы в моих рассказах на фоне
декораций, сопровождавших мою собственную жизнь, и затрагивала бы даже те
ее стороны, с которыми никак не была связана, — например, мои отношения с ба­
бушкой или с Альбертиной. Впрочем, насколько бы ни были они противоположны
друг другу, Вердюрены дорожили Одеттой в связи с ее прошлым, а Робером де Сен­
Лу953
—
в связи с Чарли; ну, а разве музыка Вентёйя не играла для них важной роли?
Наконец, Суан был влюблен в сестру Леграндена954
, знакомого с г­ном де Шарлю,
на воспитаннице которого и женился молодой Камбремер. Конечно, когда речь идет
исключительно о наших сердцах, у поэта имеются все основания говорить о «таин­
ственных нитях»955
, разрываемых самой жизнью. Но еще более верно то, что она,
не переставая, создает из этих нитей, связующих различные существа и множество
событий, некую ткань, переплетает и соединяет их друг с другом, до такой степени
утолщая уток, что между самыми незначительными моментами прошлого — как на ­
шего, так и всех тех, кто нас окружают, — образуется плотная сеть воспоминаний, а
нам остается лишь выбирать отдельные из составляющих ее связей956
.
Таким образом, можно сказать, что из всех вещей, служащих нам на данный мо­
мент, — учитывая, что я старался использовать их не бессознательно, а помня о том,
что они представляли собой раньше, — не существовало ни одной, которая не была
бы вещью живой, ради нас жившей своей индивидуальной жизнью, а затем, в про­
цессе ее употребления, превратившейся в повседневно используемый инструмент.
Так, представление меня м­ль де Сен­Лу должно было состояться у г­жи Вердю­
рен957
, а ведь до чего привлекательными для меня были мысленные возвращения к
нашим поездкам с Альбертиной — чьей суррогатной заменой я и собирался попро­
сить стать м­ль де Сен­Лу — в маленьком трамвайчике, шедшем в Довиль и достав­
лявшем нас к г­же Вердюрен958
, — той г­же Вердюрен, которая еще до зарождения
моего чувства к Альбертине способствовала как усилению любви между дедушкой
и бабушкой м­ль де Сен­Лу, так и их разрыву — !
959
Нас окружали картины того са­
мого Эльстира, который представил меня Альбертине. И будто для того, чтобы как
можно успешнее смешать все, что принадлежало моему прошлому, г­жа Вердюрен,
совсем как Жильберта, вышла замуж за одного из Германтов.
Нам не удалось бы рассказать о наших отношениях с человеком, даже малозна­
комым, не перебирая в уме одну за другой самые разные ситуации из собственной
жизни. Таким образом, каждый индивид — и сам я являлся одним из них — служил
для меня мерой некоей длительности, завершающейся полной переменой, причи­
ной которой он­то и становился, причем не только в собственном окружении, но и
в окружении других и именно благодаря использованию различных позиций, по­
следовательно занимаемых им по отношению ко мне. Разумеется, все эти разно­
образные планы — следуя им, Время, с тех пор как я уловил его суть здесь, на этом
празднике, упорядочивало мою жизнь, заставляя меня думать о том, что в некоей
книге, содержащей рассказ о какой­нибудь из жизней, в противоположность пло­
скостной психологии, которой пользуются обычно, следовало бы применить осо­


268
Книга I. Текст
бый, пространственный, ее тип, — добавляли новую красоту к тем воскрешени­
ям прошлого, которыми оперировала моя память, когда я в одиночестве мечтал в
библиотеке, поскольку память, вводя прошлое в настоящее в неизмененном виде,
таким, каким оно было в момент, когда все еще являлось настоящим, безусловно,
уничтожает главнейшее измерение Времени, в соответствии с которым, собственно
говоря, и осуществляется реализация жизни960
.
Я увидел подходившую ко мне Жильберту. И мне, для кого и сама женитьба Сен­
Лу, и мысли, занимавшие меня тогда — впрочем, вновь нахлынувшие на меня в
это утро, — казались событиями, происшедшими не далее, как вчера, было удиви­
тельно видеть рядом с ней юную девушку приблизительно шестнадцати лет, чей
высокий рост будто подчеркивал ту временную дистанцию, которую я не хотел за­
мечать. В ней как бы материализовалось бесцветное и неощутимое время словно
для того, чтобы я мог его увидеть и потрогать; оно изваяло ее, как некий шедевр,
в то время как, действуя параллельно, со мной оно, увы! проделало лишь свою по­
вседневную работу. Между тем м­ль де Сен­Лу уже стояла передо мной. У нее был
глубокий, проницательный и зоркий взгляд, а очаровательный, слегка вытянутый и
закруглявшийся в форме клюва нос был совсем не таким, как у Суана, и, вероятнее
всего, походил на нос Сен­Лу. Душа этого Германта исчезла, но очаровательная, по­
коившаяся на плечах м­ль де Сен­Лу головка с зорким взглядом взлетающей птицы
заставляла тех, кто были знакомы с ее отцом, надолго погружаться в воспоминания.
Меня поразило то, что ее нос, словно отлитый по форме носа ее матери и бабуш­
ки961
, завершался как будто специально проведенной под ним линией, безупречно
горизонтальной и божественно­прекрасной, хотя и не слишком короткой. Достаточ­
но было бы бросить лишь один взгляд на столь своеобразную черту, чтобы среди
тысяч разных статуй узнать искомую, в связи с чем меня привела в восхищение
природа, которая, выступив в роли великого и несравненного скульптора, мощным
и решительным движением резца воспроизвела в облике внучки то, чем ранее были
наделены ее мать и бабушка. Я находил ее очень красивой: пока еще полная надежд,
смеющаяся и представлявшая собой некий сгусток тех самых лет, что некогда были
потеряны мной, она напоминала мою юность962
.
Наконец, та самая идея Времени обретала для меня окончательную ценность,
становилась своеобразным стимулом — будто говорила, что если я хотел получить
то, что на протяжении всей своей жизни обнаруживал от случая к случаю в форме
внезапных озарений, сопровождавших мои прогулки по направлению к Германтам
или поездки в коляске, совершаемые вместе с г­жой де Вильпаризи, то уже настало
время взяться за дело, — и заставляла меня рассматривать жизнь, как достойную
того, чтобы быть прожитой. Насколько же все это представлялось мне более отчетли­
вым теперь, когда она, обычно, как мне казалось, рассматриваемая в потемках, мог­
ла быть выведена на свет, понята именно как то, чем она являлась на самом деле, —
это она­то, подвергавшаяся бесконечным искажениям, — и в своей целостности во­
площена в книге! Как был бы счастлив тот, кто смог бы написать подобную книгу,
подумал я, но какой же труд предстояло ему совершить! Дабы выразить суть этого,
нужно было позаимствовать сравнения у самых возвышенных и предельно не похо­
жих друг на друга видов искусства; ибо взявшийся за такой труд писатель — которо­
му, впрочем, для наиболее полного изображения каждого персонажа нужно было бы


22. «Таинственные нити» в жизни и задачи, стоящие перед писателем
269
описать противоположные его стороны, — перед написанием своей книги должен
был бы осуществить тщательнейшую подготовку, производя, как перед наступле­
нием, постоянную перегруппировку сил, переживая, как усталость, работу над ней,
принимая ее, как некое правило, сооружая ее, как церковь, следуя ее требованиям,
как особому распорядку, преодолевая ее, как настоящее препятствие, завоевывая ее,
как дружбу, прикармливая ее, как ребенка963
, создавая ее, как некий мир, и не прене­
брегая ее тайнами, чье объяснение, возможно, следует искать лишь в других мирах,
в то время как их предчувствие представляет собой то, что больше всего волнует нас
в жизни и в искусстве. В великих книгах такого рода имеются эпизоды, которые из­
за нехватки времени остаются лишь в набросках и, безусловно, никогда не будут за­
вершены по причине грандиозности замысла архитектора. Сколько великих соборов
остаются незавершенными! Такую книгу подпитывают, ее слабые части укрепляют,
ее самоё сохраняют, но затем она разрастается сама по себе и становится знаком,
установленным на нашей могиле, оберегая ее от выражений недовольства, а какое­
то время — и от забвения. Но, возвращаясь к разговору о себе, должен признать, что
о своей книге я размышлял с большей сдержанностью, и было бы совершенно не­
правильно утверждать, что о тех, кто прочтут ее, я думал как о своих читателях. Ибо,
на мой взгляд, они стали бы не моими читателями, а читателями самих себя; моя же
книга была бы лишь разновидностью тех увеличительных стекол, которые оптик
предлагал покупателю в Комбре; своей книгой я предложил бы им некое средство,
для того чтобы они смогли читать написанное в них самих. В итоге я попросил бы
их не хвалить и не очернять меня, а лишь сказать, являются ли слова, которые они
читают в самих себе, теми, что были написаны мной (возможные в этом смысле рас­
хождения, в конце концов, отнюдь не всегда должны проистекать из того, что я могу
допустить какую­нибудь ошибку; порой они будут обусловлены тем, что взгляд ка­
кого­нибудь читателя будет отличаться от взгляда того, кому моя книга помогла бы
читать в самом себе). И, ежеминутно внося изменения в сравнение, в соответствии с
которым я лучше и более предметно представлял себе тот труд, которому собирался
себя посвятить, я думал, как, сидя за своим большим столом из заболонной964 дре­
весины и пребывая под постоянным наблюдением Франсуазы — поскольку все не
слишком взыскательные живые существа, которые живут рядом с нами, обладают
особой интуицией в отгадывании стоящих перед нами задач (ведь я уже в достаточ­
ной степени забыл Альбертину, чтобы простить Франсуазе то, чем та могла прино­
сить ей вред), — я работал бы, находясь около нее и почти как она (по крайней мере,
как она работала в прошлом; ведь теперь, став очень старой, она ничего не видела),
поскольку, подкалывая к рукописи очередной дополнительный листок, я тем самым
создавал бы свою книгу — не осмеливаюсь с излишней амбициозностью говорить:
«как собор», — просто, «как какой­нибудь наряд». Полагаю, что если бы среди всех
разложенных вокруг меня бумаженций, как их называла Франсуаза, я не мог бы
отыскать необходимую мне именно в данный момент, то Франсуаза, всегда утверж­
давшая, что не могла бы шить, не имея под рукой пуговиц и ниток нужного ей но­
мера, прекрасно поняла бы мою нервозность. Дело в том, что, живя моей жизнью,
литературную работу, выполняемую мной, она превратила для самой себя в особый
предмет инстинктивного понимания, причем отличающегося большей точностью,
чем понимание образованных людей, и большей основательностью, чем понимание


270
Книга I. Текст
глупцов. Так, когда я как­то подготовил статью для «Фигаро», Франсуаза — в отли­
чие от старого метрдотеля, искренне жалевшего писателей и с каким­то особенным
сочувствием, всегда немного преувеличивающим тяготы труда, которым не занима­
ешься сам и суть которого даже не в полной мере понимаешь (это напоминает лю­
дей, далеких от ваших забот и замечающих: «Как это должно быть утомительно —
чихать так сильно»), говорившего: «Какой же головоломкой является то, чем вы за­
нимаетесь», — догадывалась об испытываемом мной счастье и относилась к моей
работе с уважением. Она только сердилась, что я раньше времени раскрыл содержа­
ние своей статьи Блоку, и, опасаясь, что тот опередит меня, сказала: «Вы излишне
доверчивы: ведь все эти люди списыватели». И, действительно, каждый раз, когда
я рассказывал Блоку о чем­либо, что вызывало у него положительную оценку, он
выдвигал в отношении самого себя, условно говоря, ретроспективное алиби, говоря
мне: «Надо же, это любопытно; а ведь я написал нечто очень похожее; нужно будет
это обязательно прочесть тебе». (Конечно, он не мог бы мне ничего прочесть, по­
скольку в тот самый вечер как раз и собирался все это написать.)
Склеившиеся друг с другом страницы моих рукописей, которые Франсуаза на­
зывала бумаженциями, без конца рвались — то здесь, то там. И хотелось спросить: а
не могла ли бы Франсуаза в силу необходимости помочь мне собрать их вместе, по­
добно тому как она пришивала куски материи на изношенные места своих платьев
или, ожидая стекольщика, приклеивала — как я, когда ожидаю верстальщика, —
газетный листок на место разбитого в кухонном окне стекла? Показывая мне изъ­
еденные, как дерево, в котором завелись жучки, тетради, она могла бы заметить:
«Смотрите, это какое­то несчастье, здесь все изъедено; а этот кусок страницы про­
сто превратился в кружево» и, все осмотрев, как портной, добавила бы: «Я не ду­
маю, что мне удастся это починить; все пропало. А ведь очень жаль: возможно, это
были ваши лучшие мысли. Как говорят в Комбре, не существует таких скорняков,
которые разбирались бы в своем деле так же хорошо, как моль. Ведь она всегда при­
нимается за самые лучшие ткани».
Впрочем, если книжные образы (не только людей) складываются из многочис­
ленных впечатлений — что­то для них берется у юных девушек, что­то у церквей,
что­то у сонат — и используется для создания образа какой­нибудь одной сонаты,
одной церкви, одной юной девушки, то не смог бы и я создать свою книгу так же,
как Франсуаза готовит тушеную говядину с овощами, которую высоко оценил г­н де
Норпуа и вкус подливки которой обогащается множеством тщательно отобранных
и пропитанных этой подливкой кусочков мяса965? И тогда я наконец­то реализовал
бы то, о чем так часто мечтал во время моих прогулок по направлению к Германтам,
считая в то же время это невозможным, подобно тому как считал невозможным, вер­
нувшись домой, лечь спать, не обняв маму, или, позже, не мог смириться с мыслью о
том, что Альбертина любит женщин, — с мыслью, с которой в конце концов я посто­
янно жил, постепенно вообще перестав обращать внимание на ее присутствие, ибо
наши самые большие страхи, как и самые большие надежды, не превосходят наших
сил, и в конечном итоге мы способны прийти к тому, чтобы подчинить себе первые
и воплотить в жизнь вторые.
И, конечно же, только что сформулированная мной идея Времени указывала на
то, что наступил момент, когда нужно было приниматься за свое сочинение. Для


22. «Таинственные нити» в жизни и задачи, стоящие перед писателем
271
этого уже давно пришла пора; однако — и это объясняло тоску, овладевшую мной,
как только я вошел в гостиную, где покрытые гримом лица помогли мне понять
смысл утраченного времени, — о ставалось ли достаточно времени для этого, и, пре­
жде всего, был ли я еще на это способен? Духу открываются собственные пейзажи,
созерцание которых ему дозволяется лишь в определенных временных рамках. Я
пережил нечто подобное тому, что переживает художник, поднимающийся по до­
роге, проходящей над озером, которое скрыто от него скалами и деревьями. Сперва
ему удается увидеть его сквозь расселину, потом оно уже оказывается перед ним це­
ликом — и он берется за свои кисти. Однако рисовать невозможно: опускается ночь,
на смену которой уже не придет день. Единственная проблема: условием создания
моего сочинения именно в том виде, в каком я его, сидя только что в библиотеке,
задумал, было углубление тех впечатлений, которые сперва следовало воссоздать в
памяти. Однако та уже была изношенной.
Прежде всего, в тот момент, когда еще ничего не началось, я мог — даже полагая,
что в силу моего возраста у меня в запасе имеется несколько лет, — испытывать
определенное беспокойство, поскольку мой час мог пробить уже через несколько
минут. Действительно, нужно было отталкиваться от того, что я обладал телом, —
иными словами, что мне постоянно угрожала двойная опасность: внешняя и вну­
тренняя. Но говорю я так лишь для удобства выражения мысли. Ибо внутренняя
опасность — такая, как опасность кровоизлияния в мозг, — принадлежа телу, также
оказывается внешней. А обладание телом представляет собой большую угрозу для
духа, для жизни мыслящего человека, о которой, без всякого сомнения, следует в
меньшей степени говорить как о чудесном усовершенствовании животной, сугубо
плотской жизни, чем как о некоем несовершенстве в плане организации жизни ду­
ховной — несовершенстве, все еще столь же неразвитом, что и существование про­
стейших в виде колонии полипов, тело кита и т. д. Дух пребывает в теле заключен­
ным в некое подобие крепости966
, которая вскоре оказывается осажденной со всех
сторон, и под конец духу приходится сдаваться.
В своем стремлении различать два вида опасности, угрожающей духу: внешнюю
и внутреннюю, но в первую очередь внешнюю, — я вспоминал, что уже довольно
часто на протяжении своей жизни, в моменты интеллектуального возбуждения, ког­
да под воздействием какого­либо обстоятельства физическая активность ослабева­
ла, — например, когда я, полупьяный, уезжал в карете из ресторана Ривбеля, дабы
отправиться в какое­нибудь расположенное по соседству казино, — мне доводилось
отчетливо ощущать внутри самого себя предмет обдумываемой мной мысли, пони­
мая, что лишь от какого­то случая зависит не только то, овладеет он мной или нет, но
и то, что вместе с моим телом может быть уничтожен и он. Тогда я мало об этом за­
ботился. Моя веселость не отличалась ни осторожностью, ни беспокойством. Меня
не слишком волновало, что через секунду моя радость иссякнет и канет в небытие.
Теперь же все было не так: счастье, которое я испытывал, уходило корнями не в чи­
сто субъективное напряжение нервов, отделяющее нас от прошлого, но, напротив,
в мое расширяющееся сознание, где преобразовывалось и актуализировалось это
прошлое, даруя меня — увы, лишь на мгновенье! — пониманием ценности вечно­
сти. Мне хотелось бы это последнее завещать тем, кого я сумел бы обогатить своим
сокровищем. Конечно, то, что я испытал в библиотеке и пытался сохранить, все еще


272
Книга I. Текст
представлялось мне удовольствием, но уже не эгоистичным, или, по крайней мере,
относящимся к тому эгоизму (ибо любые природные разновидности плодотворно­
го альтруизма развиваются в соответствии с эгоистичной моделью; неэгоистичный
человеческий альтруизм бесплоден: это альтруизм писателя, прекращающего рабо­
тать, дабы принять страдающего друга, выполнить какую­либо общественную мис­
сию или писать агитационные статьи967), к тому эгоизму, который полезен другим.
Я больше не испытывал того безразличия, что охватывало меня при возвращении
из Ривбеля968
, и ощущал себя корневым побегом произведения, которое я носил в
себе самом (точнее — некоей ценной, хрупкой, доверенной мне вещью, каковую я
хотел бы нетронутой передать в те руки, для которых она была предназначена и ко­
торые не были моими руками). Теперь же ощущение того, что я являюсь носителем
некоего произведения, делало несчастный случай, в котором я мог бы найти свою
смерть, еще более ужасным для меня и даже (в той мере, в какой это произведе­
ние представлялось мне необходимым и трудоемким) абсурдным, противоречащим
моему желанию и устремленности моей мысли, но от этого не в меньшей степени
возможным, поскольку (нечто подобное мы наблюдаем ежедневно и в самых про­
стых жизненных ситуациях: например, вы совершенно искренне стараетесь не шу­
меть в то время, когда ваш друг спит, однако стоявший на самом краю стола графин
внезапно падает и будит его) ничто не мешает несчастным случаям, вызываемым
какими­либо материальными причинами, случаться в тот момент, когда разруша­
емые ими, очень разные, но совершенно с ними не связанные желания порождают
ненависть к ним. Я прекрасно знал, что мой мозг был подобен руднику с огромным
объемом богатейших, необыкновенно ценных и очень разнообразных по составу за­
лежей особой породы. Но было ли у меня достаточно времени для их разработки? А
ведь я был тем единственным, кто был способен это сделать. Причем по двум при­
чинам: с моей смертью исчез бы не только единственный шахтер, способный добыть
эти минералы, но исчезли бы и сами залежи; таким образом, хватило бы столкновения
нанятого ради предстоящего мне сейчас возвращения домой автомобиля с другим,
чтобы тело мое оказалось уничтоженным969
, а мой покинутый жизнью разум был бы
вынужден навсегда расстаться с новыми идеями, которые он, не располагая временем
для надежного размещения их в книге и испытывая в тот самый момент мучительное
беспокойство, хранил в трепещущей, оберегающей их, но необыкновенно непрочной
плоти. Таким образом, вскоре после того, как мысль о моей смерти стала мне без­
различна, во мне в результате странного совпадения зародился вполне обоснованный
страх перед опасностью. Некогда страх перед тем, что меня больше не будет, приво­
дил меня в ужас в каждой новой любви, которую я переживал (к Жильберте, к Аль­
бертине), потому что для меня была непереносима мысль о том, что человек, который
любил их, однажды перестанет существовать, что воспринималось мной, как особый
вид смерти. Однако, будучи постоянно подпитываемым, этот страх естественным об­
разом превратился в лишенный малейшей неуверенности покой.
И даже не было необходимости в повреждении мозга. Симптомы последнего,
воспринимавшиеся мной как ощущение пустоты в голове и постоянной забывчи­
вости, касавшейся любых вещей, которые я отыскивал лишь случайно, — подобно
тому, как, приводя все в порядок, можно обнаружить то, даже о поисках чего уже
удалось забыть, — превращали меня в скопидома, из чьего растрескавшегося сейфа


22. «Таинственные нити» в жизни и задачи, стоящие перед писателем
273
понемногу вываливаются находящиеся там богатства. Какое­то время существовало
некое «я», оплакивавшее потерю этих богатств и противостоявшее памяти, но вско­
ре я почувствовал, что уходящая на покой память уносит с собой и это «я».
Если в то время, как уже было сказано, мысль о смерти омрачала мою любовь, то
воспоминание о любви уже давно помогало мне не бояться смерти. Ибо я понимал,
что смерть не была чем­то новым; наоборот, начиная с самого детства мне дово­
дилось умирать неоднократно. А если обратиться к не столь уж далеким временам,
то разве я не дорожил Альбретиной больше, чем собственной жизнью? Мог ли я
тогда представить себя без сохранявшейся во мне любви к ней? Теперь я не любил
ее; я уже был не тем существом, которое ее любило, а совершенно иным — ее не
любившим; став другим, я перестал ее любить. Сейчас я не страдал от того, что стал
этим другим и что больше не любил Альбертину, и мысль о том, что я когда­ни ­
будь утрачу свое тело, безусловно, ни в коей мере не могла показаться мне столь же
грустной, как некогда — мысль об утрате любви к Альбертине. Между тем до чего
же мне теперь было безразлично то, что я больше не люблю ее! Эти следовавшие
друг за другом кончины, которые вызывали у меня — у того, кого они должны были
просто уничтожить, — сильный страх, свершившись, стали полностью безразличны
и утратили свою остроту для того, кто некогда страшился их, но отсутствовал при
их свершении и не сумел их прочувствовать, а спустя некоторое время они помог­
ли мне понять, насколько неразумно было бояться смерти. Однако теперь, после
того как с недавнего времени она стала мне безразлична, я вновь начал бояться ее,
правда, иной ее формы — как угрозу уже не мне, а моей книге, до чьего появления
на свет на протяжении какого­то времени сохранялась необходимость в той жизни,
которой угрожало столько опасностей. Виктор Гюго писал:
Условье бытия,
Чтоб там — росла трава, там — умирали дети...
970
.
И я хочу сказать, что жестокий закон искусства состоит в том, что живые суще­
ства умирают и что мы, испив до дна чашу страданий, тоже умрем, ради того чтобы
росла трава, но не забвения971
, а вечной жизни — та здоровая трава, которая растет
из плодоносящих произведений и на которой, ничуть не заботясь о тех, кто спит под
ней, весело проведут свой «завтрак на траве» представители новых поколений972
.
Я уже высказался о внешних опасностях, а теперь следует поговорить об опас­
ностях внутренних. Ведь если я оказался защищен от несчастного случая, создавав­
шего для меня угрозу извне, то кто знает, не помешает ли мне воспользоваться бла­
гоприятной ситуацией, прежде чем пройдут те несколько месяцев, что необходимы
для написания моей книги, какой­нибудь несчастный случай, который произойдет
уже внутри меня, какая­то внутренняя катастрофа?
Кто может поручиться, что, возвращаясь домой по Елисейским Полям, я не буду
настигнут той же болезнью, что поразила мою бабушку, когда­то в полдень вышед­
шую вместе со мной сюда же на прогулку, которая должна была стать для нее по­
следней973
, в то время как она пребывала в присущем нам всем неведении о том, что
показывающая время стрелка уже достигла неведомой ей точки на циферблате, что
пружина часового механизма была приведена в действие и что назначенный час дол­


274
Книга I. Текст
жен был вскоре пробить? Быть может, страх перед тем, что минута, предшествую­
щая первому удару часов, который уже готов раздасться, почти полностью истекла,
страх перед тем ударом, что сейчас собирается поразить мой мозг, — именно этот
страх представлял собой некое смутное знание о том, что должно случиться, и отра­
жение в сознании неопределенного состояния, переживаемого мозгом, чьи артерии
вот­вот могут разорваться; и все это представлялось невозможным отнюдь не в боль­
шей степени, чем внезапное примирение со смертью, переживаемое ранеными, ко­
торые сохраняют ясность ума, — а обмануть их пытаются и врач и жажда жизни, —
которые понимают, что должно произойти, говоря: «Сейчас я умру, и я к этому го­
тов» и которые пишут прощальные письма своим женам.
Действительно, именно в этом и заключалась та странная вещь, что произошла
со мной еще прежде, чем я начал писать свою книгу, причем произошла в такой
форме, о возможности существования которой я никогда и не подозревал. Однажды
вечером, когда я вышел пройтись, мне сказали, что я выгляжу лучше, чем раньше, а
также выразили удивление по поводу того, что мне удалось сохранить свои волосы
черными. В то же время, спускаясь по лестнице, я трижды чуть не упал974
. Прогулка
продолжалась не более двух часов; но когда я вернулся, я почувствовал, что у меня
более не было ни памяти, ни способности мыслить, ни сил, ни жизненной энергии.
Сейчас ко мне могли бы зайти, чтобы повидать меня, чтобы провозгласить королем,
чтобы задержать, чтобы арестовать, — и я, не произнося ни единого слова и не от­
крывая глаз, позволил бы делать все это с собой, подобно тем, кто, пересекая на ко­
рабле Каспийское море и страдая от сильнейшего приступа морской болезни, даже
не попытались бы сопротивляться, если бы им объявили, что их собираются выбро­
сить за борт. Никакой болезни в буквальном смысле слова у меня не было, но я
чувствовал, что более не способен ни на что, как то случается со стариками, которые
были бодрыми еще накануне, но, сломав бедро или получив несварение желудка,
какое­то время еще могут, оставаясь в постели, влачить жалкое существование,
представляющее собой лишь более или менее длительную подготовку к ставшей
отныне неизбежной смерти. Одно из моих «я» — то, что некогда посещало варвар­
ские пиршества, называемые «обеды вне дома», на которых представления о цен­
ностях мужчин, одетых в белое975
, и полуобнаженных и украшенных перьями жен­
щин оказывались настолько искаженными, что когда кто­нибудь, дав предварительное
согласие, не являлся на ужин или приходил лишь к жаркому, то его поведение под­
вергалось большему осуждению, чем совершение безнравственных поступков, о
коих, так же как и о недавних смертях, на протяжении всего ужина велись поверх­
ностные разговоры, в рамках которых смерть или тяжелая болезнь признавались
единственно заслуживавшими извинения причинами отсутствия на ужине, да и то
лишь при условии, что отсутствующий все­таки успевал вовремя предупредить хо­
зяев о том, что находится при смерти, благодаря чему удавалось пригласить четыр­
надцатого гостя, — именно это пребывавшее во мне «я» и сохранило способность
испытывать угрызения совести, но потеряло память. Другое же «я» — то, которое
задумало мое произведение, — напротив, помнило обо всем. Почти одновременно я
получил приглашение от г­жи Моле и узнал, что скончался сын г­жи Сазра. И я ре­
шил один из тех часов, по прошествии которых я не мог произнести ни слова, когда
мой язык, как у моей бабушки во время агонии, больше не подчинялся мне, а я не


22. «Таинственные нити» в жизни и задачи, стоящие перед писателем
275
был способен даже сделать глоток молока, использовать для того, чтобы принести
г­же Моле свои извинения, а г­же Сазра — соболезнования. Но через несколько
мгновений я уже забыл о том, что собирался сделать. Это была счастливая забывчи­
вость, ибо мысль о моем произведении не дремала, собираясь использовать выпав­
ший мне дополнительный час моей жизни, для того чтобы приступить к закладке
его фундамента. К несчастью, когда я брал тетрадь, чтобы начать писать, из нее
выпал и соскользнул к моим ногам пригласительный билет от г­жи Моле. В тот же
миг мое забывчивое «я», обладавшее преимуществом перед «я» другим, — как то
случается у всех совестливых варваров, которые обедают вне дома, — отбросило
тетрадку и принялось писать г­же Моле (которая, впрочем, узнай, что написанием
своего ответа на ее приглашение я занялся, отложив в сторону свой труд архитекто­
ра976
, безусловно зауважала бы меня). Внезапно какое­то слово из моего ответа на­
помнило мне, что г­жа Сазра потеряла сына, и я написал ей тоже, а потом, принеся
таким образом свой истинный долг в жертву ложной необходимости выглядеть вос­
питанным и чувствительным, упал без сил, закрыл глаза и на протяжении восьми
дней оставался способен лишь влачить жалкое существование. В то же время, если
все бесполезные обязанности, ради которых я был готов пожертвовать истиной, че­
рез несколько минут вылетели у меня из головы, то мысль о созидаемом мной зда­
нии ни на минуту не покидала меня. Я не знал, станет ли оно грандиозным проектом
архитектурного ансамбля, церковью, где правоверные могли бы понемногу пости­
гать истины и приобщаться к гармониям, или же, подобно какому­нибудь друидиче­
скому памятнику, стоящему на самой высокой точке маленького острова, останется
никогда и никем не посещаемым местом. Однако я решил отдать этому все свои
силы, которые, словно сами не желая того, убывали, но старались предоставить мне
достаточно времени, для того чтобы, завершив свой последний обход, я сумел за­
творить «загробные ворота»977
. Вскоре я уже мог показать несколько сделанных на­
бросков. Никто в них ничего не понял978
. Даже те, кто были благосклонно настроены
к моему способу восприятия истин, которые я позже намеревался высечь на стене
храма979
, поздравляли меня с тем, что мне удалось исследовать их с помощью «ми­
кроскопа», в то время как я, наоборот, пользовался телескопом для рассмотрения
вещей, которые, действительно, были очень маленькими, но находились на боль­
шом расстоянии, и каждая из которых представляла собой целый мир980
. Когда я
искал всеобщие законы, меня называли скрупулезным исследователем деталей.
Впрочем, для чего я все это делал? Будучи молодым, я писал с легкостью, и Бергот
находил страницы, написанные мной в школьные годы, «безукоризненными»981
.Но
вместо того чтобы работать, я пребывал в лености, растрачивая себя в удовольстви­
ях, болезни, заботах, в различного рода пристрастиях, и, ничего не зная об избран­
ном ремесле, взялся за работу лишь накануне смерти. Я более не чувствовал в себе
сил оказаться лицом к лицу ни перед своими обязательствами по отношению к жи­
вым существам, ни перед собственным долгом по отношению к моей способности
мыслить и моему произведению, ни — еще в меньшей степени — по отношению
как к первым, так и ко вторым. Что касается первых, то забывчивость в написании
писем и тому подобных вещей немного упрощала мою задачу. Однако внезапная
ассоциация идей через какой­нибудь месяц вызывала воспоминания о моих угрызе­
ниях совести, и меня изнуряло ощущение собственного бессилия. Я удивлялся сво­


276
Книга I. Текст
ему безразличию по отношению к происходившему, но с того самого дня, когда,
спускаясь по лестнице, я ощутил сильную дрожь в ногах, я стал безразличен ко
всему, желал лишь покоя и ожидал тот великий покой, который наступит в конце
концов982
. Это происходило отнюдь не потому, что восхищение моим произведени­
ем, которое, как мне казалось, должны были испытывать все, я относил ко времени
после своей смерти или что мне было безразлично одобрение нынешней элиты. Та
элита, что должна была появиться после моей смерти, могла думать все, что ей за­
хочется, — это меня больше не волновало. На самом деле, если я размышлял о сво­
ем произведении, а не о письмах, на которые должен был ответить, то это не было
чем­то бóльшим, чем то существенное различие, которое — вплоть до того дня,
когда я был вынужден ухватиться за перила лестницы, — виделось мне между таки­
ми двумя вещами, как периоды моей лени и моей работы. Упорядочивание моих
памяти и занятий, быть может, потому было неразрывно связано с моим произведе­
нием, что в то время как полученные мной письма через мгновенье оказывались
забытыми, мысль о нем пребывала в моей голове все в том же виде, находясь при
этом в состоянии бесконечного становления. Однако и она представлялась мне на­
зойливой. Я воспринимал ее, как умирающая мать воспринимала бы своего сына, о
котором она, постоянно превозмогая свою слабость, была вынуждена заботиться в
промежутках между уколами и банками. Возможно, она все еще любила его, но
вспоминала об этом лишь в силу изнурявшей ее обязанности уделять ему внимание.
Так и мои писательские силы уже не соответствовали тем эгоистическим требова­
ниям, которые предъявляло ко мне произведение. Все что происходило в мире после
случившегося на лестнице — любая радость, пусть даже дарованная мне дружбой
окружающих, надеждой на славу или успехами, связанными с написанием произ­
ведения, — все это доходило до меня всего лишь как тусклые лучи огромного солн­
ца, у которого больше не было сил согревать меня, заставлять меня жить, наделять
меня каким­нибудь желанием; тем не менее, каким бы бледным это солнце ни было,
оно слепило мне глаза, которые я предпочел закрыть и повернуться лицом к стенке.
Когда одна дама написала мне: «Я была крайне удивлена, не получив ответа на свое
письмо», я почувствовал — в той мере, в какой ощущал движения своих губ, — что
по ним скользнула едва заметная улыбка. Тем не менее это мне напомнило о ее пись­
ме, и я ей ответил. Дабы меня не могли заподозрить в неблагодарности, я старался
довести свою повседневную любезность до уровня любезности, проявляемой по от­
ношению ко мне окружающими людьми. Я был раздавлен сверхчеловеческими тяго­
тами жизни, которые несло на себе мое пребывавшее в состоянии агонии существо­
вание. Несколько помогала мне потеря памяти, что приуменьшало возложенные на
меня обязательства; и эти потери восполнялись моим сочинительством.
Мысль о смерти окончательно утвердилась во мне, как то обычно происходит с
чувством любви. И дело тут было вовсе не в том, что я любил смерть, — я ее нена­
видел. Но мои периодические размышления о ней — как о женщине, которую пока
еще не довелось полюбить, — привели, безусловно, к тому, что мысль о ней достигала
самых глубинных пластов моего мозга и охватывала его с такой полнотой, что мне
не удавалось заниматься ничем, без того чтобы эти занятия изначально не были про­
никнуты мыслью о смерти; и даже если я пребывал в полном покое, ничего не делая,
то мысль о смерти, с тем же упорством, что и мысль о моем собственном «я», меня


22. «Таинственные нити» в жизни и задачи, стоящие перед писателем
277
не покидала. Не думаю, что в тот день, когда я ощущал себя полумертвым, возникали
какие­то ситуации, которые могли бы объяснить все это — мое особое состояние,
выражавшееся в неспособности спуститься по лестнице, вспомнить чье­нибудь имя,
встать — и которые благодаря не контролируемым сознанием размышлениям стано­
вились причиной мысли о смерти, о том, что я уже почти мертв; скорее всего, эти ощу­
щения приходили одновременно, а огромное зеркало, в роли которого выступал мой
дух, неотвратимо отражало обновленную реальность. В то же время я не понимал, как
от испытываемых мной болей можно было без всякого предварительного оповещения
прийти к окончательной смерти. И тогда я начал размышлять о других — обо всех тех,
кто умирают каждый день, но при этом временной промежуток между их болезнью и
смертью не кажется нам чем­то исключительным. И я подумал, что происходило это
лишь постольку, поскольку наблюдал я за ними как бы изнутри (то есть видел всё с
большей отчетливостью, чем если бы речь шла о вымыслах, рожденных надеждой), и
хотя я и верил в свою смерть, некоторые недомогания при рассмотрении их по отдель­
ности не казались мне смертельными, а это напоминало мне ситуацию, когда людей,
совершенно уверенных в том, что они уже подошли к своему жизненному пределу,
очень легко убедить, что если они не могут произнести некоторые слова, то это не
имеет ничего общего с кризом, афазией и т. п., но является лишь результатом не то
усталости речевого аппарата, не то нервного состояния, аналогичного тому, которое
бывает связано с заиканием, не то упадка сил, вызванного несварением желудка.
Я же должен был написать нечто иное, гораздо более длинное и предназначавше­
еся более чем для одного человека. На написание этого требовалось много времени.
Самое большее — я мог бы попытаться спать днем. Ведь если я буду работать, то
только по ночам. И мне требовалось очень много ночей — быть может, сотня, но
вполне возможно, что и тысяча. Вероятнее всего, все это время я буду жить в тре­
воге, не зная, соблаговолит ли Господин моей судьбы, менее снисходительный, чем
султан Шахрияр983
, отсрочить исполнение вынесенного мне смертного приговора в
момент, когда я утром прерву свое повествование, и разрешит ли мне продолжить
его следующим вечером. Я вовсе не собирался во что бы то ни стало воспроизводить
ни «Тысячу и одну ночь», ни также написанные ночью «Мемуары» Сен­Симона984
,
ни какую­либо из тех книг, которые так любил по своей детской наивности, ощущая
к ним как к предметам моей любви суеверную привязанность и не будучи способен
представить себе без отвращения произведение, которое отличалось бы от них. Од­
нако воспроизвести то, что любишь, удается лишь при условии отречения от него —
так Эльстир воспроизводил Шардена. Безусловно, когда­нибудь мои книги, как и
мое плотское существо, настигнет смерть. Но со смертью следует смириться. Мы
смиряемся с мыслью о том, что через десять лет не будет меня самого, а через сто
лет — и моих книг. Ведь возможность обрести вечное существование художествен­
ным произведениям дана отнюдь не в большей степени, чем людям.
Вполне возможно, что это была бы книга столь же длинная, что и «Тысяча и
одна ночь», но она была бы совершенно иной. Безусловно, когда ощущаешь себя
влюбленным в какое­либо произведение, возникает желание создать нечто очень по­
хожее, однако любовь, испытываемую к нему в данный момент, необходимо прине­
сти в жертву и поразмышлять не о собственных склонностях, но об истине, которая
не спрашивает у вас о ваших предпочтениях и даже запрещает вам думать о них.


278
Книга I. Текст
И только следуя за ней, можно порой обнаружить то, что казалось отвергнутым, и,
забыв о собственных предпочтениях, написать те же «Арабские сказки» или «Ме­
муары Сен­Симона», но уже иной эпохи985
. Однако оставалось ли еще у меня время
на это? Не было ли уже слишком поздно?
Я говорил себе не только «Есть ли еще время?», но и «Способен ли я все еще
на это?». Болезнь, подобно суровому управляющему моим сознанием принудившая
меня умереть для света986
, оказала мне услугу, ибо «если пшеничное зерно, будучи по­
сеянным, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плодов»987
,—
та болезнь, что, быть может, собиралась спасти меня от лени, после того как лень
спасла меня от излишней поверхностности, эта самая болезнь лишила меня сил, и,
как я уже неоднократно говорил на протяжении длительного времени, именно в тот
момент, когда я прекратил любить Альбертину, лишила сил и мою память. Однако
не было ли восстановление последнею тех впечатлений, которые затем следовало
углубить, прояснить и превратить в эквиваленты мысли, одним из условий созда­
ния и чуть ли не самой сущностью произведения искусства именно в том виде, в
каком я только что задумал его в библиотеке? Ах! если бы у меня еще оставались
силы, сохранявшиеся нетронутыми в тот вечер, который я вспомнил, обнаружив
«Франсуа­найденыша»! Именно с того вечера, когда моя мама пошла на уступки988
,
стали заметны ослабление моей воли и ухудшение здоровья, что совпало с началом
медленной смерти моей бабушки. Все определилось в тот момент, когда, не будучи
способен ждать до завтра, чтобы прижаться губами к маминому лицу, я принял ре­
шение, выпрыгнул из постели, в одной ночной рубашке направился к окну, через
которое в комнату вливался лунный свет, и простоял там до тех пор, пока не услы­
шал, как уходил г­н Суан. Мои родители провожали его — раздались звуки открыва­
ющейся садовой двери, звон колокольчика, потом дверь закрылась...
И тогда я внезапно подумал, что если бы у меня нашлись силы завершить мое
произведение, то этот утренник, именно сегодня даровавший мне как идею буду­
щего сочинения, так и страх по поводу моей способности ее реализовать, подобно
тем давним дням, что оказывали на меня влияние еще в Комбре, прежде всего мог
бы, безусловно, содействовать тому, чтобы в этом произведении произошло станов­
ление той формы, которую я некогда предчувствовал в церкви Комбре и которая
обычно остается для нас невидимой, — формы Времени.
Безусловно, существуют также и иного рода заблуждения, которым подвержены
наши чувства — как мы видели, различные эпизоды данного повествования под­
тверждают эту мысль, — и которые искажают в наших глазах подлинный облик
окружающего мира. Поэтому в более точной, чем осуществленная мной ранее,
транскрипции я наконец­то мог бы в крайнем случае не менять местами различные
звуки и воздержаться отрывать их от вызвавшей их к жизни причины, по отноше­
нию к которой, делая это уже задним числом, разум определенным образом их и рас­
полагает, хотя попытки заставить дождик выводить свою нежную песню прямо по­
среди комнаты, а настой целебных трав — низвергаться кипящим потоком во дворе
в целом не должны были бы обескураживать нас в большей степени, чем то, что так
часто позволяли себе делать художники, изображая либо совсем рядом с нами, либо
очень далеко от нас, но в соответствии с законами перспективы и используя при этом
интенсивность различных красок и внезапно возникающую иллюзию, одинокий па­


22. «Таинственные нити» в жизни и задачи, стоящие перед писателем
279
рус или горную вершину, которые затем, уже в соответствии с рациональными со­
ображениями, будут перемещены на значительные, а порой и огромные расстояния.
И я мог бы продолжать, как то обычно и делают, — и пускай неточность будет еще
более серьезной — наделять лицо случайной прохожей какими­то чертами, в то вре­
мя как на месте носа, щек и подбородка оставил бы лишь пустое пространство, где в
лучшем случае играли бы отблески наших желаний989
. Даже если бы мне не хватало
свободного времени, чтобы приготовить — а ведь это уже нечто гораздо более важ­
ное — сотни масок, которые можно было бы приспособить к одному и тому же лицу,
пусть даже с учетом восприятия его устремленными на него глазами и участия в по­
добного рода восприятии того чувства, с каким последние распознают черты этого
лица; пусть даже участвуя в этом ради тех же глаз и в соответствии с надеждой и
страхом либо, наоборот, с любовью и привычкой, которые на протяжении тридцати
лет скрывают возрастные изменения; наконец, пусть даже я не предпринял бы того,
без чего, как в достаточной степени показала моя связь с Альбертиной, все выглядит
фальшиво и ложно, — то есть представил бы тех или иных людей увиденными из­
вне, а не как бы изнутри нас самих, когда самые незначительные их действия могут
приводить к несущим смертельную опасность осложнениям, и не вызвал бы изме­
нений ни в льющемся на нас с небосвода нравственности свете990
—
изменений, ко­
торые происходят в соответствии с вариативным воздействием нашей чувственно­
сти, — ни в том, когда, замутив ясность нашей уверенности, под влиянием которой
любой предмет выглядит таким незначительным, легкая тень риска одномоментно
увеличивает его размеры, — так вот, если бы я и не смог отразить как эти, так и мно­
гие другие изменения (чья необходимость, если мы желаем живописать реальность,
могла заявить о себе в ходе данного повествования) в описании некоего универсума,
который должен был быть изображен целиком и заново, то я, по крайней мере, ни за
что не упустил бы случая описать пребывающего в нем человека, размеры которого
соответствовали бы протяженности не его тела, но прожитых им лет и который при
своих передвижениях, не солоно хлебавши, влачил бы их за собой — что является
задачей, становящейся все более и более грандиозной и ведущей к его поражению.
Впрочем, то, что мы занимаем постоянно расширяющееся место во Времени,
ощущают все, и эта всеобщность могла лишь порадовать меня, поскольку являлась
правдой — той правдой, о существовании которой подозревает каждый и которую
я должен был попытаться прояснить. Все ощущают не только место, занимаемое
нами во Времени, но и то, что всё связанное с ним довольно просто, что оно под­
дается приблизительному измерению, как если бы мы измеряли место, которое за­
нимаем в пространстве, поскольку даже люди, не обладающие особой проницатель­
ностью, увидев двух незнакомых им мужчин — оба с черными усами либо гладко
выбриты, — сказали бы, что это двое мужчин, одному из которых лет двадцать, а
другому — лет сорок. Безусловно, в такого рода оценке часто случаются ошибки, но
само признание всеми ее возможности указывает на то, что возраст рассматривается
как нечто измеряемое. Поэтому второму мужчине с черными усами мы уверенно
прибавляем двадцать лет.
И если сейчас я намеревался обратить особое внимание на представление о пре­
бывающем в нас времени, о не отделимых от нас прошедших годах, то делал я это
потому, что, находясь в тот момент в особняке принца Германтского, слышал звуки


280
Книга I. Текст
шагов своих родителей, провожавших г­на Суана, а бесконечное металлическое по­
звякивание прыгавшего на веревочке и пронзительно­бодро звеневшего звоночка го­
ворило мне, что г­н Суан наконец­то ушел и что мама поднимется сейчас ко мне, —
все это я слышал, слышал их самих, их, пребывавших в далеком прошлом. И тогда,
на фоне размышлений обо всех событиях, что с неотвратимостью разместились в
промежутке между тем моментом, когда я вслушивался в них, и утренником у Гер­
мантов, меня напугала мысль, что это был как раз тот звоночек, чей звук все еще
раздавался внутри меня самого, и что я ничего не мог поделать с этим дребезжа­
щим бубенчиком, поскольку, уже не помня того, как затухает его звон, но стремясь
опять узнавать его, слышать его, я был вынужден заставить себя не прислушиваться
более к беседам, которые вокруг меня вели маски. А чтобы услышать его совер­
шенно отчетливо, я должен был вновь погрузиться в самого себя. И выходило, что
это позваниванье звучало там всегда, что пространство между ним и настоящим
моментом было заполнено непрерывно протекавшим прошлым, про которое я и не
знал, что ношу его в себе. Когда он зазвонил, я уже существовал, и чтобы продол­
жать слышать это позваниванье, нужно было, чтобы оно не прекращалось и что­
бы я ни на одно мгновение не допускал какого­либо перерыва, не прерывал своего
существования ради отдыха, не переставал мыслить, не утрачивал сознательного
контроля над собой, поскольку во мне все еще сохранялся тот конкретный момент,
который относился к прошлому и который я мог бы обрести вновь, обрести именно
его, всего лишь поглубже погрузившись в самого себя. Возможно, это происходило
потому, что в этих мгновеньях хранятся многие часы уже протекшего времени, на
протяжении которых человеческие тела способны причинять так много зла тем, кто
их любят, а также потому, что эти мгновения содержат в себе массу воспоминаний
о радостях и желаниях, для них уже не существующих, но причиняющих столько
боли тому, кто созерцает и продлевает во времени память о дорогом теле, которое он
ревновал, и ревновал до такой степени, что жаждал его разрушения. Дело в том, что
после смерти Время уходит из тела, а воспоминания о той, которой больше не су­
ществует, — невероятно безразличные и поблекшие — стираются и вскоре сотрутся
даже у того, кому они все еще доставляют мучения и в ком, когда желания живого
тела перестанут их поддерживать, их постигнет гибель. Альбертина, пребывавшая
в глубине моего существа, представлялась мне спящей, а на самом деле она была
мертва.
Я испытывал чувство усталости и ужаса от ощущения, что это я осмыслил и
даже создал столь продолжительное время, прожитое мной на одном дыхании, что,
по существу, оно являлось моей жизнью, более того, мной самим, что я каждую
минуту должен был удерживать его при себе, а оно поддерживало меня — меня,
взгромоздившегося на его вершину, достигавшую головокружительной высоты, не
способного двинуться, не увлекая его за собой, и что сам я мог перемещаться только
вместе с ним. День, когда я услышал звуки звоночка в саду Комбре, столь удаленные
от настоящего и в то же время пребывавшие внутри меня, являлся некоей точкой
отсчета в том громадном объеме [воспоминаний]991
, которым я, сам не зная того, об­
ладал. Когда я увидел вереницу лет у себя за плечами и в то же время в самом себе,
я ощутил головокружение, будто мой рост достигал нескольких лье.
Только теперь я понял, почему герцог Германтский, кем я восхищался, глядя, как


22. «Таинственные нити» в жизни и задачи, стоящие перед писателем
281
он, совсем немного постаревший — а ведь за его плечами гораздо больше лет, чем за
моими, — сидел на стуле, как, сильно покачнувшись, но пытаясь держаться прямо,
встал на дрожавшие ноги — совсем как у тех старых архиепископов, устойчивым у
которых является лишь их металлический крест и помочь которым бросаются моло­
дые весельчаки­семинаристы, — как, пребывая на труднодоступной высоте восьми­
десяти трех лет, двинулся вперед и, дрожа, как листик на ветру, напомнил тем самым
картину, когда люди, взгромоздившиеся на живые, постоянно удлинявшиеся ходули,
порой становившиеся более высокими, чем колокольни, в конце концов начинали
двигаться с большим трудом, подвергая себя серьезной опасности, а затем внезапно
падали с этой высоты. (Может быть, поэтому самым несведущим казалось, что лица
людей среднего возраста, которые мы наблюдаем лишь сквозь некую серьезность,
окутывающую их будто дымкой, невозможно спутать с лицом молодого человека?)
Тут у меня возник страх перед тем, что, когда я встану на свои ходули, они окажутся
столь же высокими, и мне показалось, что у меня не хватит сил долго сохранять
связь с прошлым, в которое я уже так далеко углубился. Поэтому если силы мои
все­таки позволят мне работать достаточно долго, для того чтобы завершить мое
произведение, то в первую очередь я хотел бы не упустить возможности изобразить
в нем людей — для чего их следовало бы сделать похожими на каких­то чудовищ­
ных существ — занимающими пространство, необыкновенно более значительное
по сравнению с тем, что находится рядом — крайне ограниченным, но именно для
них и предназначенным, — пространство, наоборот, ограничений не имеющее, по­
скольку они, как некие гиганты, погруженные в бесчисленные годы, одновременно
соприкасаются с теми эпохами, которые были ими прожиты, которые так далеко
отстоят друг от друга и между которыми удалось уместиться множеству дней —
во Времени992
.
КОНЕЦ993


КНИГА II. КОНТЕКСТ:
КОММЕНТАРИИ И ПРИЛОЖЕНИЯ
Часть I. Примечания к тексту романа
1
В ссылках на предыдущие шесть романов М. Пруста (в переводах Н. Любимова)
используются римские цифры, обозначающие:
I — «По направлению к Свану» (М., 1973),
II — «Под сенью девушек в цвету» (М., 1976),
III — «У Германтов» (М., 1980),
IV — «Содом и Гоморра» (М., 1987),
V — «Пленница» (М., 1990),
VI — «Беглянка» (СПб., 2017).
VII — настоящее издание.
Номер страницы обозначается арабскими цифрами после запятой.
Комментарии переводчика «Обретение утраченного времени: смыслы и средства. Ком ­
ментарии к переводу романа (в форме послесловия)» в ссылках условно обозначаются
как «Комментарии...» с последующим указанием соответствующего раздела в них.
2
Настоящий перевод выполнен по изданию: Proust M. Le temps retrouvé / Édition
présentée par Pierre­Louis Rey, établie par Pierre­Edmond Robert et annotée par Jacques
Robichez avec la collaboration de Brian G. Rogers. Gallimard, 1989. При подготовке
текста выборочно использовались комментарии, входящие в состав названного из­
дания, на что специально указывается в примечаниях либо ссылкой на цитируемую
страницу (Robichez J., Rogers B. G. Notes / Proust M. Le temps retrouvé), либо упо­
минанием комментаторов (курсивом). Французские тексты первых шести романов
эпопеи цитируются по изданию: Gallimard, Paris, 1946–1947, en 15 volumes.
Обсуждению вопросов, возникающих в связи с названием романа и его перево­
дом, посвящен I раздел «Комментариев...».
3
Названия (в основном тексте они заключены в угловые скобки) отдельным эпи­
зодам романа даны переводчиком. Слова в тексте в квадратных скобках также до­
бавлены переводчиком
1. Тансонвиль. Робер и Жильберта
4
По мнению комментаторов, в данном случае имеется в виду именно та комна­
та, в которой, будучи ребенком, во время своих поездок в Комбре (см. о названии
этого городка ниже) жил рассказчик и описанию которой, как и описанию слож­


Примечания к тексту романа
283
ных, тонких и глубоких переживаний жившего в ней маленького Марселя, посвяще­
ны многие, начиная с самой первой, страницы романа «По направлению к Свану»
(см. прежде всего: I, 39 и далее). В пользу этого предположения говорит то, что речь
идет всего лишь о некоем подобии «загородного домика», т. е. о небольшом строении,
а также о «моей комнате» (так ее называет Марсель). Однако, даже несмотря на это,
переводчику представляется более вероятным, что в данном случае все­таки имеется
в виду комната, предоставленная в бывшем имении Суана* в Тансонвиле рассказчику,
гостившему у живших там в описываемое время Жильберты и ее супруга Р. де Сен­Лу
(см. о них ниже). Данное предположение выглядит более обоснованным, поскольку,
во­первых, церковь Комбре, видневшаяся из окон описываемой комнаты, находи­
лась не близко от дома, а на значительном расстоянии от него («достаточно далеко»;
см. ниже). Во­вторых, Марсель высказывает сожаление по поводу того, что в этот
свой визит так и не успел посетить ее (что нетрудно было бы сделать во время упоми­
наемых им прогулок с Жильбертой, находись она рядом), а несколько позже фактиче­
ски повторяет данное им вначале описание вида этой церкви из окна комнаты, подчер­
кивая: «церковь в Комбре, которая, казалось, ждала меня среди листвы, видневшейся
в окрашенном в фиолетовые тона окне» (VII, 13). В­третьих, он пишет, что окна этой
комнаты (которую он, кстати, называет «своей комнатой в Тансонвиле», см. ниже)
обращены также на «лес Мезеглиза» (см. ниже), относившийся, как и Тансонвиль, к
«стороне Суана». В ­четвертых, рассказчик специально подчеркивает, что видневшая­
ся в его окне церковь относится к Комбре, что выглядело бы избыточным уточнением,
если бы речь шла о доме в этом самом городке. В­пятых, в том же описании упомина­
ется парк, который скорее мог окружать довольно богатое поместье Суана (он упоми­
нается в первой книге эпопеи), чем скромный дом тети Леони, где Марсель проводил
свои детские годы. Тем более что, описывая в романе «По направлению к Свану» свои
детские годы, он говорил лишь о саде, примыкавшем к дому тети. Наконец, в данном
случае речь ведется от лица взрослого человека, а в доме своей тети Марсель — как
писатель, так и рассказчик — жил только в детстве и отрочестве.
5
Разъяснению смысла часто употребляемых в прустовской эпопее понятий «на­
правление к Суану» («сторона Суана») и «направление к Германтам» («сторона Гер­
мантов») посвящен III раздел в «Комментариях...» .
* Сохраняя в основном ту же транскрипцию имен персонажей эпопеи, которой
на протяжении первых шести томов придерживался их переводчик — Н. Люби­
мов, автор настоящего перевода в ряде случаев позволил себе внести достаточно
серьезные и, как ему представляется, не только вполне оправданные целым рядом
обстоятельств, но и необходимые изменения. Наиболее существенное из них (об
остальных будет сказано в свое время) связано с фамилией главного героя второй
части первого тома («Любовь Суана»), коллекционера, эрудита, богача, одного из
наиболее значимых персонажей всей эпопеи в целом.
Дело в том, что в авторском написании эта фамилия выглядит как «Swann», и в русско­
язычном переводе всегда — у А . Франковского, А. Федорова, Н. Любимова, А. Смир­
новой, А. Година и Е. Баевской (которая, буквально воспроизводя ее латинобуквенное
написание, добавила в ее русский вариант еще одно «н», что, правда, на «русском» про­
изношении этой фамилии не сказалось никак) — транскрибировалась как «Сван». Веро­
ятно, не было бы большого греха оставить все как есть, если бы не два обстоятельства.


284
Книга II. Контекст
Первое. В романе «Под сенью девушек в цвету» рассказчик мягко «упрекал» мар­
киза де Норпуа (см. о нем прим. 199) за то, что тот «четко выговаривал в этой фами­
лии звук “в”» (II, 51), давая тем самым понять, что делать этого не нужно. Из чего
следует, что подобное — неверное (!) — произношение (условно говоря, немецкое)
содержало фонетическую ошибку, которой, по мнению писателя, лучше было бы из­
бежать. Второе. В романе «Беглянка» Марсель обращает внимание на то, что Жиль­
берта в разговоре с «одной девушкой» «...произнесла вместо Суан — Сван... что
превращало английскую фамилию в немецкую» (цит. по изданию М., 1993 г., с. 149,
поскольку в VI, 215 предложен совершенно неудобоваримый вариант транскрипции
этого имени — «Шван»!). Таким образом, писатель специально подчеркивает, что
фамилия эта английская и что, соответственно, произноситься она должна с учетом
английской фонетики. Поэтому, дабы не повторять ошибки, допущенные Жильбер­
той и маркизом де Норпуа (как и всеми перечисленными выше переводчиками), и
при этом придерживаться, как мы видим, однозначных, хотя и преимущественно
косвенных «рекомендаций» самого автора, нам тоже следовало бы произносить и
писать эту фамилию на английский манер. В противном случае приведенные при­
меры фонетических уточнений, сделанных писателем, просто обессмысливаются.
Помимо изначальной рекомендации самого автора, дополнительными (культуро­
логическими) аргументами, оправдывающими предлагаемую коррекцию, является,
во­первых, то, что английское звучание фамилии француза еврейского происхожде­
ния, как представляется, должно было в какой­то степени «перекликаться» — в том
числе и благодаря точности ее произношения — с английским происхождением его
жены, первоначально дамы полусвета мисс Сакрипант, чье неожиданно француз­
ское имя (фамилия ее первого мужа) — Одетта де Креси — как бы уравновешивало
столь же неожиданно английское имя ее супруга и тем самым как бы «рифмова­
лось» с ним (хотя и «от обратного»; кстати, ее английское имя также довольно экзо­
тично, поскольку совпадает с именем персонажа рыцарских поэм, в частности по­
священных Орландо, или Роланду, и принадлежащих перу Ариосто, Боярдо и др.) .
А во­вторых, можно предположить, что английская фамилия персонажа, который во
многом был предтечей главного героя эпопеи, играет роль некоего семантического
мостика, переброшенного от романного искусствоведа и эрудита к реальному ан­
глийскому искусствоведу и эрудиту — Джону Рёскину (чьим творчеством многие
годы серьезно увлекался М. Пруст, переведший две его книги), и по этой причине
тем более должна сохранять присущий ей английский колорит.
Трудно преодолимая сложность, возникающая при внесении «правки» в русскую
транскрипцию имени этого богача и коллекционера произведений искусства, свя­
зана с тем, что фамилия «Swann», очень напоминая своим написанием английское
слово «swan» (имеющее в качестве основных такие «поэтические» значения, как
«лебедь» и «бард»), и произноситься, вероятнее всего, должна так же — как (в со­
ответствии с разными словарями) [swɒn] либо [swɔn], т. е . «суан» с более или менее
заметным тяготением к «о»), что, к сожалению, не может быть аутентично воспро­
изведено средствами русской орфографии и фонетики. В то же время, учитывая, что
автором не были даны никакие дополнительные указания по поводу произнесения
единственного гласного звука в этой фамилии (хотя такие возможности у него были,
а в ситуации французского его произнесения должны были бы возникнуть практи­


Примечания к тексту романа
285
чески те же проблемы, что и в ситуации произношения русского), то представляется
логичным остановиться на звуке «а» и произносить/писать «Суан». Естественно,
что при цитировании уже имеющихся переводов приходится сохранять вариант
транскрипции, использовавшийся в них.
6
Прообразом прустовского Комбре стал реальный французский городок Илье
(Illiers)*, расположенный на Луаре, в 25 километрах от Шартра, и являющийся ро­
диной отца писателя. Начиная с шестилетнего возраста и на протяжении трех лет
маленького Марселя привозили на пасхальные и летние каникулы в Илье к Элизабет
Амио (Élisabeth Proust­Amiot), старшей сестре отца писателя, которая в дальнейшем
стала прообразом тети Леони — троюродной сестры отца и тети Марселя­рассказ­
чика. После того как у будущего писателя в девятилетнем возрасте начались при­
ступы астмы, от поездок в Илье пришлось отказаться. Этот факт был им воспринят
как серьезная жизненная утрата. Глубокие сожаления по поводу невозможности по­
сещать столь любимые места (которые к тому же напоминали парижский пригород
Отёй, где он родился) в определенном смысле, как считается, могли сыграть роль
первоначального толчка, способствовавшего возникновению благоприятных усло­
вий для зарождения у в высшей степени впечатлительного и нервного ребенка, с од­
ной стороны, идеи-мечты о возвращении счастливого времени, представлявшегося
ему тогда окончательно утраченным, а с другой — тяжелого заболевания, в конеч­
ном счете ставшего основной причиной его преждевременной смерти. В последний
раз Пруст посетил Илье в пятнадцать лет, уже после кончины своей тети.
В 1971 г., когда праздновалось 100­летие со дня рождения писателя, к названию
«Илье» было добавлено второе — «Комбре», и городок Илье­Комбре стал, возмож­
но, единственным населенным пунктом в мире, получившим свое название от име­
ни собственного, которое было рождено фантазией литератора.
* Попутно следует заметить, что во Франции (Западная Луара) существует по­
селок с тем же названием — Комбре, чье написание (Combrée), правда, несколько
отличается от прустовского (Combray).
7
Жильберта — один из женских персонажей первого ряда; дочь Суана и Одетты,
подробным рассказом о романе которых является вторая часть («Любовь Суана») тома,
открывающего прустовскую эпопею. Жильберта была первым увлечением юного Мар­
селя. Когда мать Жильберты после смерти ее отца вышла замуж за графа (позже барона)
де Форшвиля, девочка взяла фамилию отчима, а затем, выйдя замуж за Робера (см. о нем
ниже), стала маркизой де Сен­Лу и, наконец, герцогиней де Германт. Ее образ косвенно
примыкает к женским персонажам, относимым автором к «кругу Гоморры», централь­
ной фигурой которого в романе является возлюбленная Марселя Альбертина (подробнее
о ней см. прим. 17). По словам рассказчика, Жильберта «...принадлежала или, во вся­
ком случае, за последнее время стала принадлежать к самому распространенному виду
человеко­страусов, тех, что прячут голову не в надежде остаться незамеченными, —
это они считают маловероятным, — но в надежде не видеть, что их видят, а это для них
уже много, и они рискуют положиться на удачу в остальном» (VI, 217).
Попутно интересно отметить, что, впервые упоминая о своих прогулках с Жиль­
бертой, рассказчик почему­то говорит «эти прогулки», как будто ранее о них уже было
сказано. Это можно объяснить издержками, обусловленными отсутствием полноцен­
ной редактуры текста романа, о чем более подробно будет сказано в дальнейшем.


286
Книга II. Контекст
8
Робер де Сен-Лу — маркиз, племянник маркизы де Вильпаризи* и барона де
Шарлю (см. о нем ниже, прим. 12), муж Жильберты, лучший друг рассказчика, с ко­
торым тот познакомился в вымышленном курортном городке Бальбек (см. II), один
из главных персонажей эпопеи, относимый автором (хотя и не слишком настойчиво
и последовательно) к «кругу Содома», главным и наиболее ярким представителем
которого в эпопее является барон де Шарлю.
*Маркиза Мадлен де Вильпаризи (урожденная де Буйон) — кузина маршала
Мак­Магона и герцогов Ларошфуко; персонаж второстепенный, но довольно часто
встречающийся на страницах эпопеи, а впервые появляющийся уже в книге Пру­
ста «Против Сент­Бёва». Представительница «скромной» части Сен­Жерменского
предместья (о нем см. прим. 12), она была подругой детства бабушки рассказчика и
способствовала его первому выходу в свет. С одной стороны, ее фамилия в качестве
фамилии аристократической является вымышленной, но с другой — в 20 км от Па­
рижа расположен городок с таким названием, вблизи которого находится и Германт,
перенесенный автором романа в окрестности также вымышленного Комбре (см. о
нем прим. 6). Само имя Villeparisis (попутно можно заметить, что в аристократиче­
ских кругах его произносят как «Випаризи» — см. об этом III, 156) происходит от
слияния переведенных на французский двух латинских слов — Civitas Parisiorum,
что обозначает «город (ville) паризиев»**. Очевидно, что именно от последнего тер­
мина произошло название французской столицы — «Paris».
В одном из своих писем, адресованных графу де Монтескью***, в качестве глав­
ного прототипа г­жи де Вильпаризи Пруст называет хозяйку парижского салона
(куда в 1897 г. был приглашен и он) графиню де Боленкур (Beaulaincourt, урожден­
ная Софи де Кастелан, Sophie de Castellane, marquise de Contades, 1818–1904), чей
любовник, граф Эмиль Феликс Флёри (Émile Félix Fleury, 1815–1884), французский
генерал и дипломат, бывший французским послом в Санкт­Петербурге, как принято
считать, послужил «моделью» для любовника г­жи Вильпаризи маркиза де Норпуа
(см.: Моруа А. В поисках Марселя Пруста: Биография. СПб., 2000. С . 344; одна­
ко, как представляется, М. Пруст был слишком молод в момент смерти последне­
го, чтобы использовать его в качестве прообраза своего персонажа). В то же время
писатель, восхищавшийся знаменитыми мемуарами графини де Буань (урожденная
Адель д’Осмон — Louise­Eléonore­Charlotte­Adélaide d’Osmond, comtesse de Boigne,
1781–1866), при создании образа маркизы имел в виду и эту историческую фигуру.
Однако, вопреки всему сказанному, в романе «У Германтов» рассказчик довольно
неожиданно признается: «Я разочаровался в маркизе де Вильпаризи, как только уви­
дел ее разношерстный салон; когда же я узнал, что маркиза де Вильпаризи — все­
го­навсего г­жа Тирьон, то она окончательно пала в моих глазах». В итоге, не ком­
ментируя более эту новую для себя (и для читателей) информацию о развенчанной
маркизе, рассказчик называет ее «женщиной, сочинившей себе титул и фамилию»
(III, 299). Все остальные подробности остаются «за кадром».
** Паризии — галльское племя, которое упоминается еще Юлием Цезарем в «За­
писках о Галльской войне».
*** Монтескью, Робер де (1855–1921) — граф, знакомый писателя, посредствен­
ный поэт­декадент, коллекционер и эстет, друг поэтов С. Малларме и П. Верлена и
живописца Дж. Уистлера, знаменитый денди, прототип барона де Шарлю.


Примечания к тексту романа
287
9
Несмотря на то что Робер являлся лучшим другом рассказчика, последний на
протяжении почти всей эпопеи подвергает его поведение (особенно, так сказать,
сексуальную составляющую последнего) более или менее серьезной (хотя зачастую
и как бы отстраненной) критике, подчеркивая, например, что Робер «афишировал
свою близость с женщинами, которых он компрометировал и которых все, не ис­
ключая Жильберты, считали его любовницами... В свете поговаривали, что он не
очень­то церемонится: на вечерах не отходит от какой­нибудь дамы, а потом уводит
[ее], предоставляя маркизе де Сен­Лу добираться до дому, как ей заблагорассудится.
Того, кто стал бы утверждать, что другая женщина, которую он таким образом ком­
прометировал, на самом деле не его любовница, сочли бы за наивного человека, не
видящего дальше своего носа» (VI, 283).
10
Терминология, используемая автором в этой фразе, заставляет вспомнить о том,
что рассказчик (как можно предположить, под влиянием Р. де Сен­Лу
—
професси­
онального военного, разбиравшегося в подобных вопросах) был очень увлечен тео­
рией военного искусства, которой в эпопее уделено немалое внимание, в частности
—
в романе «У Германтов».
11
См. далее, прим. 15.
12
Прямым сопоставлением Робера (см. чуть ниже) с де Шарлю* как бы усиливаются
и подкрепляются намеки рассказчика на гомосексуальные наклонности своего друга.
* Барон де Шарлю, Паламед, по прозвищу Меме, является одной из центральных
и наиболее противоречивых фигур эпопеи, фактическим олицетворением «круга
Содома». Его прообразом послужил знакомый писателя граф Робер де Монтескью
(см. о нем прим. 8***).
Мимолетная встреча читателя с де Шарлю происходит уже в первой части романа,
открывающего всю эпопею, а знакомство рассказчика с ним описывается в романе
«Под сенью девушек в цвету», после чего этот персонаж занимает значительное место
во всех последующих частях эпопеи. Герой Пруста великолепно образован, играет на
рояле, отличается исключительной чувственностью и уделяет повышенное внимание
родословной посетителей салонов Сен-Жерменского предместья**, о собенно тех,
кто входит в его непосредственное окружение. Сам же он, унаследовав от предков
множество самых высоких и значительных, в том числе и королевских, титулов, вы­
брал для себя наиболее скромный из них — титул барона, поскольку, по его же словам,
тот являлся самым древним и уходил своими корнями в эпоху крестовых походов.
** По мнению О. Бальзака, объяснить, что скрывается за этим топонимом, непро­
сто. Изначально им обозначалась всего лишь местность близ Парижа, где расположи­
лись имения французской аристократии самого высокого уровня. Поэтому «первой
характерной чертой Сен­Жерменского предместья являются роскошные особняки,
обширные сады, простор и тишина, когда­то прежде находившиеся в соответствии с
богатством и великолепием земельных владений». Свой статус эта местность приоб­
рела «с той поры, когда королевский двор покинул Версаль, вызвав и перемещение
аристократии», т. е. в 1789 г., в связи с Французской революцией. Однако «то, что во
Франции носит название Сен­Жерменского предместья, не является ни кварталом,
ни сектой, ни установлением, да и вообще не поддается точному определению», в
том числе и потому, что «оно уже не умещается в самом предместье». Естественно,
что во времена Пруста многое по сравнению с эпохой Бальзака изменилось, однако


288
Книга II. Контекст
некоторые из замечаний последнего приобрели еще большую актуальность: прежде
всего, сохранился «дух Сен­Жерменского предместья», который царил отнюдь не
только в расположенных на его территории особняках, но и (главное!) в сознании
проживавших в них (и не только в них) представителей французской аристокра­
тии, которую автор «Человеческой комедии» охарактеризовал как «мозг общества».
В то же время позже, фактически противореча самому себе, он признался, что «Сен­
Жерменское предместье издевалось над министрами не­дворянами, однако не могло
выдвинуть ни одного дворянина, достойного стать министром» (Бальзак О. Герцо­
гиня де Ланже // Бальзак О. Собр. соч.: В 15 т. Т. 7 . М., 1953. С . 154, 151, 148, 149,
156‒157). Иначе говоря, предшествовавший Прусту бытописатель нравов француз­
ского высшего света был не слишком высокого мнения о его представителях в це­
лом. Однако автор «Поисков» зашел в их критике гораздо дальше него.
13
Как известно, М. Пруст, будучи гомосексуалом и, возможно, памятуя о сравни­
тельно недавнем (по отношению ко времени написания романа) скандале, связан­
ном с делом Оскара Уайльда*, который был осужден за «грубую непристойность»
в отношениях с лицами мужского пола, на протяжении всей эпопеи всячески (в ос­
новном, правда, косвенно) подчеркивает непричастность рассказчика (во многом,
как известно, являющегося alter ego писателя) к «кругу Содома», обличает гомосек­
суалистов и безжалостно бичует сам гомосексуализм, воспринимавшийся в те годы
в качестве вопиющего нарушения норм общественной морали, решительно отверга­
емого и осуждаемого всем «приличным» обществом порока, преследуемого по за­
кону и нуждающегося в полном искоренении**. Однако во французской литературе
(как и в живописи: Ф. Буше, А. Ватто, Г. Курбе, А. В . Бугро, А. Тулуз­Лотрек и др.)
существовала и иная, гораздо более «умеренная» (конечно, если предварительно
вынести «за скобки» эпатажные сочинения маркиза де Сада, который в то же время,
так сказать, на словах также не ленился порой выступать с его осуждением), точка
зрения на гомосексуализм (преимущественно на лесбиянство), выраженная в про­
изведениях Дидро («Монахини»), Бальзака («Златоокая девушка»), Готье («Маде­
муазель де Мопен»), Бодлера («Лесбос», «Проклятые [окаянные] женщины») и др.
Рассказчик многократно касается этой темы в своих рассуждениях (см., напри­
мер, IV, 33‒48, V, 214, VI, 146 и др.), в рамках которых, подразумевая «по умолча­
нию» собственную моральную безупречность и сексуальную «правильность», не
только, например, утверждает, что «не менее пагубно, чем поощрение сионистского
движения, намерение создать движение содомистское, заново отстроить Содом»
(IV, 48; однако ни обоснования своего негативного отношения к сионизму — при
этом следует учитывать, что мать писателя была еврейкой, — ни примеров поощре­
ния критикуемого им движения он не приводит), не только бичует это явление, на­
зывая его «плотскими ненормальными отношениями» (V, 255) и «извращением», а
его носителей, «этих необыкновенных существ, возбуждающих к себе жалость», —
извращенцами, в поведении которых «выставляет себя напоказ» «омерзительное
обличье» женского начала (IV, 47, 39), но и дает рассматриваемому феномену не
предполагающее никакого снисхождения определение: это «распутная жизнь как
следствие нравственного падения» (V, 204–205).
В то же время, размышляя о гомосексуальных наклонностях Альбертины, рас­
сказчик с некоторым осуждением и нескрываемым презрением (хотя в то же вре­


Примечания к тексту романа
289
мя, возможно, и с тайной грустью) признает, что она «скрывала то, что составляло
ее человеческую сущность, то, что она принадлежит не ко всему человечеству, а
к какой­то особой расе, которая примешивается к человечеству, прячется в нем и
все же никогда с ним не сольется» (VI, 146). Таким образом, в позиции рассказчика
(а по сути дела — автора) прослеживается очевидная непоследовательность, наибо­
лее ярко проявляющаяся в его колебаниях по поводу того, что такое гомосексуализм:
«порок» либо все­таки «то, чему дали неверное название порока» (IV, 37).
* Кстати, г­жа Арман де Кайаве, юношеское увлечение Пруста, писала своему
сыну: «В течение двух лет, направляясь к Пруте, моему торговцу графикой, я часто
встречала Марселя. Он мне говорил, что ходит в переулок Изящных искусств, где
пишет роман у какого­то неизвестного друга... Однако это же тот самый переулок
Изящных искусств, где под вымышленным именем умер — Уайльд! Загадка...» .
Комментируя это письмо, А. Моруа заметил: «Виделся ли Пруст тайно с Оскаром
Уайльдом, отверженным в то время***? Возможно; это было бы милосердно, но к
чему скрывать? <...> Все его поступки, даже самые невинные, вынужденно окуты­
вались тайной» (Моруа А. Цит. соч. С . 142). В связи же с романом, как представля­
ется, есть все основания говорить уже не просто о тайне писателя, но и о произво­
дящей неприятное впечатление его неискренности и даже двуличности. При этом
он не мог не знать, что его «секрет» был известен немалому числу людей из его
ближайшего окружения. С другой стороны, один из наиболее близких ему на протя­
жении последних восьми лет жизни персонажей — его преданная служанка Селеста
Альбаре категорически отрицала гомосексуальность своего хозяина, ставшего ей за
эти годы необыкновенно дорогим и близким человеком.
** В качестве справки: в 1961 г. гомосексуальные отношения были впервые де­
криминализованы в США (штат Иллинойс), в 1967 г. — в Англии и Уэлсе. В 1973 г.
гомосексуальность была исключена из списка психических расстройств в США, в
1992 г. ее перестала считать болезнью Всемирная организация здравоохранения, а в
1999 г. к тому же заключению пришли и законодатели России.
*** Попутно уместно напомнить, что в самой подробной, как представляется, био­
графии О. Уайльда (Эллман Р. Оскар Уайльд: Биография. М., 2000), где, конечно,
сказано о том, что драматург, приехав после своего пребывания в тюрьме в Париж,
поселился на названной улице в дешевом отеле «Ницца» (с. 622), нет ни слова даже о
возможности встреч великого англичанина с великим французом. В них рассказывает­
ся лишь об одном, фактически так и не состоявшемся по причине каприза драматурга,
визите О. Уайльда (в 1891 г., задолго до процесса и тюремного заключения) к пригла­
сившему его на обед М. Прусту (с. 397). Кстати, умер Уайльд в номере другой деше­
вой гостиницы — «Эльзас», расположенной все на той же улице Изящных искусств.
14
Замечание М. Пруста о скуке (тоске) естественным образом побуждает вспом­
нить о том, какое место было уделено этому феномену («чудовищу»!) в творчестве
Ш. Бодлера (одного из любимейших авторов писателя) начиная с первого же стихо­
творения «Цветов зла» под названием «К читателю», которое завершается связан­
ным с феноменом скуки (тоски) восклицанием: «С тем утонченным чудищем знаком
ты, верно, / Читатель­лицемер, — подобный мне, — мой брат!» (пер. К. А .) .
15
Небольшой фрагмент текста, здесь заканчивающийся, а начинающийся со слов
«Жизнь не превратила его...» (см. прим. 11), является ярким подтверждением того,


290
Книга II. Контекст
с чем нам еще неоднократно предстоит встретиться, как видно, по той причине, что
редакторская работа над этим романом (как и над двумя предыдущими) так и не
была осуществлена писателем в должной мере и в полном объеме: на это ему про­
сто физически не хватило времени. Более того, по мнению (на мой взгляд, излишне
категоричному) Н. Любимова, «Время, обретенное вновь» — это «собственно не
роман, а черновик романа, черновик, который автор не успел превратить в полно­
ценное художественное произведение. Торопясь дописать его до конца, он не до­
думывал своих мыслей, и над ними до сих пор тщетно ломают голову специалисты,
не дописывал фраз, не дорисовывал портретов и пейзажей или окутывал их непро­
ницаемым туманом» (цит. по: Волчек О. Е., Фокин С. Л. Примечания // Пруст М. Бе­
глянка. СПб., 2017. С . 357). (Осмелюсь утверждать, что настоящий роман все­таки
состоялся — благодаря тому, что определяющую роль в его превращении/непревра­
щении в «полноценное художественное произведение» играли не непроработанные
детали и эскизно набросанные фрагменты, а грандиозный общий замысел и его бле­
стящая, пусть в незначительных деталях и ущербная, реализация.)
Фразы, по смыслу очень близкие составляющим содержание комментируемого
фрагмента текста, встречаются также в романе «Беглянка», правда, расположены
они в ином порядке, а текстуальные совпадения не дословные. Однако манере ав­
торского изложения в хронологически первом «варианте» довольно неожиданно
оказывается присущ, условно говоря, телеграфный стиль (что как раз и производит
впечатление наброска, черновика; и этот упрек в большей степени можно отнести
именно к этому роману), следующие друг за другом предложения не всегда оказыва­
ются взаимно связанными по смыслу, а с де Шарлю (там же) рассказчик сравнивает
не Робера, но Леграндена (см. о нем ниже). Ср.: «Некоторые женщины не обраща­
ют внимания на свое лицо, следят только за стройностью талии и не выезжают из
Мариенбада. Легранден напустил на себя развязность кавалерийского офицера. Де
Шарлю толстел и становился все медлительнее, а Легранден становился все более
стройным и подвижным — противоположные следствия одной и той же причины.
У стремительности Леграндена была еще и причина психологическая. Он имел
обыкновение посещать дурные места и не любил, чтобы кто­нибудь видел, как он
входит, выходит, — он там исчезал» (VI, 274). Следует также заметить, забегая впе­
ред, что подобная подвижность, но отличающая уже поведение Робера, позволяет
рассказчику, случайно оказавшемуся рядом с публичным домом для мужчин, пред­
положительно идентифицировать одного из выходивших из него посетителей со
своим другом (см. VII, 117).
16
В конце XIX в., благодаря возраставшей моде на занятия спортом и усиливав­
шейся пропаганде его, идеи физического развития человека стали очень популярны­
ми в таких странах, как Германия, Великобритания и, конечно, Франция, поскольку
маркиз де Кубертен (1863‒1937), старший современник Пруста, стал инициатором
возрождения античных традиций и основоположником современного олимпийского
движения. При этом следует отметить, что мысль о спортивном совершенствовании
человека была изначально тесно связана с духом патриотизма и с идеей воспитания
истинного патриота, которая со временем, благодаря усилиям националистически
настроенных идеологов и пропагандистов, оказалась до неразличимости сближен­
ной с идеей расового превосходства, в частности превосходства арийской расы. Как


Примечания к тексту романа
291
известно, эта идея целенаправленно культивировалась в гитлеровской Германии, в
1936 г. проводившей в Берлине последние довоенные Олимпийские игры.
17
Альбертина — племянница супругов Бонтан (см. о них: II, 106), входившая
в маленькую группку («стайку») юных девушек, в какой­то степени являющихся
коллективным персонажем романа «Под сенью девушек в цвету». Со временем она,
фигурирующая во всех последующих романах цикла, становится любовницей рас­
сказчика. Сложным отношениям с Альбертиной, погибающей в результате несчаст­
ного случая (или все же покончившей с собой?) и относимой рассказчиком к «кругу
Гоморры», в основном посвящены романы «цикла Альбертины» — «Пленница» и
«Беглянка» («Исчезнувшая Альбертина»), хотя ее роль была очень значительной и в
предыдущем романе («Содом и Гоморра»).
18
Подобная мысль уже высказывалась писателем в самом начале первого тома
эпопеи, где он писал о «памяти боков, колен, плеч» (I, 36). Дело в том, что прежде
всего Пруст разделял и даже противопоставлял друг другу играющую, с его точки
зрения, определяющую роль в поведении впечатлительного и творческого человека
спонтанную память (la mémoire involontaire) и уступающую ей по своей значимо­
сти и возможностям память сознающую, рассудочную (mémoire de l’intelligence).
А кроме того, судя и по комментируемому и по предшествующему ему предложени­
ям, помимо «основной» (спонтанной) памяти — условно говоря, памяти чувства,
«...существует также спонтанная память конечностей — бледное и бесплодное под­
ражание первой», которую столь же условно можно было бы назвать памятью ощу­
щений. Однако, справедливости ради и вопреки приведенному замечанию писателя,
следует признать, что в контексте рассуждений о «мадленках» (см. II раздел «Ком­
ментариев...») оба этих «подвида» спонтанной памяти выступают в тесном, если не
сказать неразрывном, единстве.
19
Эта ситуация (с небольшими разночтениями) описана в романе «Пленница»:
«Я пытался найти у себя за спиной звонок — мне это не удавалось; я нащупывал
медные пластинки, между которыми висел звонок, Альбертине же, вскакивающей с
кровати, чтобы Франсуаза не увидела, что мы лежим рядом, я говорил: “Нет, подо­
ждите минутку, я не могу найти звонок”» (V, 88).
20
Речь идет о Робере де Сен­Лу, а под тягостным периодом подразумевается, как
видно, имевшее место перед войной время осложнения и ухудшения его отношений
с Жильбертой (см. VI, 284).
21
Шарль Морель — талантливый концертирующий скрипач (первоначально автор
намеревался сделать его пианистом), сын Адольфа, слуги двоюродного дедушки рас­
сказчика. Последний всячески подчеркивает его нравственную беспринципность,
«отсутствие у него чести и бескорыстия» (VII, 73), а также его аморальность, «подкре­
пляя» эти характеристики описаниями его сексуальной неразборчивости, бисексуаль­
ности и гомосексуальных связей с де Шарлю (подробнее об их взаимоотношениях см.
романы «Содом и Гоморра» и «Пленница») и Робером де Сен­Лу, которые называли
его просто Чарли, а также принцем Германтским. См. о нем также прим. 311.
Попутно хочется обратить внимание на крайне неловкий и явно не подвергшийся
авторской редактуре переход от предыдущего абзаца к комментируемому (с много­
численными подобными примерами нам предстоит сталкиваться неоднократно).
Кроме того, в этом абзаце можно усмотреть (вспомним о замечании Н. Любимова:


292
Книга II. Контекст
см. прим. 15) конспективно изложенный «зародыш» некоей темы, которая вполне
могла бы быть подвергнута писателем дальнейшей разработке.
22
Оборотом «как своего» переведено французское выражение «l’enfant de la
maison» (букв.: «домашний ребенок, ребенок дома»), которое не имеет эквивален­
та в русском языке. По мнению комментаторов, не исключено, что, использовав
это словосочетание, Пруст тем самым отсылал читателя к названию («L’enfant de la
maison») одно время пользовавшегося популярностью одноактного водевиля Эжена
Лабиша (Eugène Labiche, 1815‒1888), написанного им в сотрудничестве с Шарлем
Вареном (Charles Varin, 1798‒1869) и Эженом Нионом (Eugène Nyon, 1812‒1870) и
впервые поставленного в 1845 г. в Париже, в театре «Жимназ».
23
Бергот — в общем­то второстепенный персонаж, встречающийся, однако, во всех
романах цикла и сыгравший немаловажную роль в судьбе Марселя. Это известный пи­
сатель, которым восхищаются и рассказчик, и главные герои эпопеи и прообразами ко­
торого, как считается, могли послужить и Анри Бергсон, и Анатоль Франс, написавший
вступление к первой опубликованной книге Пруста «Утехи и дни», и другие литераторы
того времени. Например, некоторые комментаторы склонны видеть за именем Бергота
фигуру известного в свое время писателя Поля Бурже (1852–1932). Вместе с вымыш­
ленными в равной мере композитором Вентёйем (в переводе Н. Любимова эта фамилия
транскрибируется как «Вентейль»; однако более логичным представляется уподобле­
ние ее русского варианта схожим образом «выглядящей» и «звучащей» фамилии «Сан­
тёй», которая входит в название первого и оставшегося незаконченным романа Пруста)
и художником Эльстиром Бергот входит, условно говоря, в «триаду творцов» (к ней,
правда, можно было бы добавить и актрису Ла Берма), творчество которых оказывает
значительное влияние как на главного героя, на его художественные вкусы и предпо­
чтения, так и, как видно, на характер и особенности самого повествования. В романе
«Под сенью девушек в цвету» рассказчик, почитатель литературного таланта Бергота,
с произведениями которого он познакомился благодаря рекомендации Суана, узнает о
его дружбе с семейством последнего и, в частности, с Жильбертой, благодаря чему ему
удается завязать с писателем довольно близкое знакомство (см.: II, 130 и далее). В том
же романе маркиз де Норпуа подвергает его творчество развернутой и довольно резкой
критике (II, 58–61). В романе «У Германтов» Бергот посещает салон герцогини Германт­
ской и навещает умирающую бабушку рассказчика.
В романе «Пленница» описана смерть Бергота (182–187) — один из самых ярких
эпизодов эпопеи, — тяжело больным отправившегося на выставку, где была пред­
ставлена картина Яна Вермеера «Вид Дельфта». Тщательно рассмотрев ранее не при­
влекавшую его внимания, а теперь приведшую в восторг незначительную деталь этой
картины (ради которой, собственно говоря, он и посетил выставку), писатель «рухнул
на круглый диван» и вскоре скончался. (На самом деле Пруст описывал острый при­
ступ болезни, который пережил сам во время посещения национальной галереи Jeu
de Paume.) «Вот как мне надо было писать» (V, 186), — с грустью думал умиравший
писатель. Правда, чуть позже (V, 217) Бергот «оживает» и появляется вновь, умножая
тем самым число писательских накладок, связанных, как видно, с отсутствием полно­
ценной авторской редактуры текста, о чем уже было сказано выше.
24
Жюпьен — персонаж второго плана, играющий, однако, немаловажную роль в
развитии сюжетной линии эпопеи в целом. Сперва рассказчик называет его жилет­


Примечания к тексту романа
293
ником, чья мастерская находилась в особняке де Германтов, в котором одно время
жила и семья Марселя. Благодаря случайной встрече Жюпьен познакомился (см. IV,
ч. I), а затем и установил близкие отношения с де Шарлю, которого очень заботливо
опекал в старости (см. далее). В набросках к роману «Беглянка» писатель как бы
мимоходом, но с многозначительным намеком — «как знает наш более сведущий
читатель», хотя какие­либо основания для подобного заявления в тексте отсутству­
ют, — сообщает, что Жюпьен «приходится Одетте троюродным братом» (VI, 337).
В последнем же романе он предстает перед нами в качестве управляющего домом
свиданий для мужчин, который якобы содержался на деньги де Шарлю. «Прооб­
разом» же этого дома было заведение, известное под именем «Храм бесстыдства» и
находившееся под покровительством М. Пруста.
25
Германты — довольно многочисленная группа персонажей эпопеи, чьим именем
названо одно из двух прустовских направлений — аристократическое, тем самым в
известном смысле противопоставляемое «направлению Суана», или «направлению
Мезеглиза» (подробнее об этом см. III раздел «Комментариев...»). А под упомина­
емой «особой чертой» имеется в виду склонность к гомосексуализму, о чем свиде­
тельствуют, как минимум, примеры де Шарлю, принца Германтского и Робера —
трех представителей этого семейства.
26
Легранден — представитель аристократических (но не принадлежащих к выс­
шему свету) слоев общества, относимый автором к «кругу Содома»; инженер и пи­
сатель, брат г­жи де Камбремер (которой в переводах Н. Любимова присвоено имя
Говожо; подробнее об этом имени см. ниже, прим. 204).
27
Теодор — незначительный персонаж, сын лавочника из Комбре, который ха­
рактеризуется рассказчиком как сплетник, бабник и предположительно бисексуал.
Весьма вероятно, что линия Теодора также могла бы претендовать на дальнейшее
развитие в случае наличия у писателя большего времени для работы над романом.
28
Эти рассуждения Франсуазы очень напоминают те, в которые она пускалась
ранее, обсуждая де Шарлю и Жюпьена (см.: IV, 47).
29
«Фигаро» («Le Figaro») — популярная ежедневная парижская газета, в кото­
рой публиковал свои статьи и М. Пруст. Первоначально (с 1826 г.), будучи мелкой
сатирической газеткой, она издавалась нерегулярно, но с 1866 г. превратилась в со­
лидное ежедневное издание, девизом которого стала фраза из комедии «Женитьба
Фигаро» Бомарше: «Без свободы критики, не существует услаждающей похвалы»
(«Sans la liberté de blâmer, il n’est point d’éloge flatteur»). В настоящее время газета
отражает точку зрения правоцентристских партий.
30
Санилон — эта фамилия лишь дважды упоминается в прустовской эпопее. Пер­
вый раз — в романе «Беглянка», когда рассказчик «получил письмо от некоего Сани­
лона» и признался: «...мне это имя ничего не говорило. Почерк был как у человека,
вышедшего из народа, язык — прелестный. Я был в отчаянии, оттого что не мог
определить, кто написал мне это письмо» (VI, 222).
31
Речь идет о Франсуазе, служанке рассказчика.
32
Имеется в виду Р. де Сен­Лу.
33
Именем «Чарли» (прозвище Мореля), которое, по мнению комментаторов, яв­
ляется «отсылкой» к Чарли Хэмфри (Humphries), лакею друга писателя Анри Бар­
дака (Henri Bardac), состоявшему с последним в интимных отношениях, редакторы


294
Книга II. Контекст
французского издания заменили имя «Бобби Сантуа» (Santois), под которым этот
персонаж фигурировал в черновых рукописях Пруста.
34
Робер сравнивает свою давнюю любовницу Рашель* и супругу Жильберту.
В связи с этим следует обратить внимание на очередной авторский повтор: в рома­
не «Беглянка» Робер задавал рассказчику тот же вопрос, только имея в виду Чарли
(Мореля): «Забавно, в нем есть что­то от Рахили. Тебя это не поражает?» (см. VI,
343, а также 347).
* Рашель — данная транскрипция имени «Rachel» отличается от используемой
в переводах Н. Любимова, где актриса фигурирует под именем «Рахиль». Выбор
такого варианта его произношения объясняется, как видно, тем, что в романе «Под
сенью девушек в цвету», в котором оно используется впервые, описано первое по­
сещение рассказчиком публичного дома, где хозяйка «особенно расхваливала одну и
ту же и с многообещающей улыбкой... сообщала о ней: “Ведь она же еврейка! Разве
это вам ничего не говорит?” (Разумеется, она нарочно называла ее Рахилью.)» (II,
159). Однако смысл фразы в скобках в оригинальном тексте немного отличается от
приведенного русского ее перевода и может быть передан так: «Разумеется, именно
по этой причине она называла ее Рашелью [или Рахилью]». Таким образом, ориги­
нальный текст позволяет нам, во­первых, лишь предполагать, что хозяйка произно­
сила не «Рашель», а «Рахиль», сознательно подменяя французский вариант этого
имени его немецкой (идиш) транскрипцией — как видно, с тем чтобы подчеркнуть
национальную принадлежность девушки (какие она при этом преследовала цели,
остается только догадываться), поскольку никаких прямых указаний по этому по­
воду в прустовском тексте нет. Однако следует иметь в виду, что, живя во Франции
и в строгом соответствии с французским произношением (тем более что звук «х»
во французском языке отсутствует), девушка должна была зваться Рашелью. Во­
вторых, приведенную фразу можно понять и как указание на произвольно­умыш­
ленное использование хозяйкой борделя еврейского имени «Рашель», хотя на самом
деле девушку звали как­то по­иному. (Естественно, дальнейшее развитие сюжета
опровергает это предположение.)
Кроме того, некоторое удивление вызывает то обстоятельство, что в цитировав­
шемся только что романе Рашель предстает перед нами как «некрасивая, но по виду
умная брюнетка; облизывая губы, она нагло улыбалась гостям... На ее худое узкое
лицо неровными штрихами, словно нанесенными китайской тушью, падали черные
завитки волос» (II, 159). В комментируемом же фрагменте (см. немного ниже) речь
предположительно идет о красивой женщине, чьими фотографиями была восхище­
на старавшаяся ей подражать Жильберта (о чем говорилось и ранее: см. VI, 343).
А еще раньше, в романе «У Германтов», ею бесконечно восхищался Робер, чьей лю­
бовницей она была многие годы (и вполне возможно, как выяснилось позже, остава­
лась таковой до самой его смерти).
И последнее. В романе «Содом и Гоморра» Н. Любимов однажды почему­то все­
таки употребляет французский вариант этого имени — Рашель (IV, 238). Поэтому
остается неясным, к кому оно относится, поскольку речь здесь идет об удобстве «та­
кого дома, каким прежде был дом Рашели», а других упоминаний о наличии дома у
актрисы (если все­таки имелась в виду именно она) мы больше нигде не встречаем.
Но, как уже говорилось, подобного рода несовпадения неоднократно встречаются и


Примечания к тексту романа
295
в текстах самого Пруста (см., например, ниже об эпизодическом персонаже эпопеи
по имени Октав, прим. 189).
35
Теодора (Феодора, 497–548) — любовница императора Юстиниана, бывшая в
юности актрисой и впоследствии ставшая его женой, а также героиня одноименной
драмы (1884) Викторьена Сарду (Victorien Sardou, 1831‒1908), заглавную роль в ко­
торой с огромным успехом исполняла великая французская актриса Сара Бернар
(1844‒1923), являвшаяся одним из прообразов романной Ла Берма.
36
...вно вь
обрести прошлое — возможно, случайная, но не исключено, что и
вполне осознанная аллюзия на название последней части романа (напоминающая к
тому же следующую фразу из романа «У Германтов»: «На другой день после спек­
такля в Опере я прибавил к образам, которые я жаждал обрести вновь, образ гер­
цогини Германтской...»
—
III, 67; курсив мой. — К . А.) . Особенностью данного
случая является то, что обретению, казалось бы, окончательно утраченного времени
способствует не искусство (см. об этом I раздел «Комментариев...»), а речь, в со­
ответствии с авторской ремаркой, «поддерживаемая» (как и должно быть, в соот­
ветствии с авторской концепцией) не рассудочной памятью, а памятью спонтанной
(см. об этом также выше, прим. 18).
37
В данном рассуждении можно усмотреть не случайное совпадение и смысло­
вую близость отдельных выражений и образов, а сознательную, но скрытую игру
слов и их значений: если в предыдущем предложении речь шла о птице («oiseau»)
или даже о птицах как таковых, для обозначения которых может быть использовано
в том числе существительное «volatile» («птицы» вообще и домашние в частности),
то прилагательное «volatile» (по написанию совпадающее с упомянутым существи­
тельным), переведенное в данном случае как «ускользающая», имеет буквальное
значение «улетучивающийся, легко испаряющийся», что может быть интерпретиро­
вано как косвенная, неявная характеристика всех представителей семейства Герман­
тов, а именно как намек на обманчивость (или, условно говоря, неосновательность)
их внешнего вида (но вполне возможно, что речь здесь идет не только о внешно­
сти). При этом автор напрямую уподобляет Робера птице, что также является свое­
образным лейтмотивом в характеристике представителей семейства Германтов. Так,
описывая внешность герцогини и принцессы Германтских, писатель отмечал, что
«туалеты составляют часть их самих... в том смысле, в каком можно применить это
выражение... к оперению птиц, которое является не только их украшением, но и
тем, что расширяет их тело» (III, 65). Плюс ко всему (см. также чуть ниже, прим. 39)
писатель (как видно, специально) рассуждает о правомерности употребления для
характеристики Германтов слов из «птичьего» словаря.
38
Имеется в виду следующий фрагмент из романа Бальзака «Блеск и нищета кур­
тизанок»: «Чтобы дать некоторое понятие о личностях, которых заключенные, над­
смотрщики и надзиратели называют тетками, достаточно привести великолепное
определение, какое дал им начальник одной из центральных тюрем, сопровождая...»
«любознательного» лорда Дэрхема, который выразил желание посетить «все дома за­
ключения», с тем чтобы «изучить французское правосудие во всех его подробностях».
Указав на одну из камер, начальник «с отвращением» сказал: «Я не поведу туда вашу
милость... там сидят тетки». И в ответ на просьбу лорда объяснить, кто это такие,
ответил: «Средний пол, милорд» (Бальзак О. Собр. соч.: В 15 т. Т. 9 . М ., 1954. С . 427).


296
Книга II. Контекст
«Это словцо особенно пригодилось бы в моем произведении, где достойные его
персонажи почти все люди пожилые и почти все светские; оно было бы вполне к
месту на светских сборищах, где они судачат, разодетые и нелепые. Тетки! В одном
слове видна вся их чинность и наряды; в одном лишь слове, облаченном в юбки,
видишь среди светского собрания их хохолки и слышишь разномастное кудахтанье»
(цит. по: Моруа А. Цит. соч. С. 220–221), — писал Пруст (как мы помним, всегда
старательно обличавший гомосексуализм) в неизданном письме, хранившемся у
его племянницы, госпожи Жерар Мант­Пруст (Mante, в девичестве Adrienne­Susie
Proust, 1903–1986), которая всю жизнь с «заботой и любовью» оберегала семейные
документы, имевшие отношение к ее дяде.
«Справедливости ради» следует отметить, что на парижском уличном жаргоне,
по свидетельству того же Бальзака, это слово — «тетка» — обозначало ростовщика:
«Она решила заложить... драгоценности... и за них “тетка”... ссудила ей девятьсот
франков» (Бальзак О. Провинциальная муза // Бальзак О. Собр. соч.: В 15 т. Т. 4 . М.,
1952. С . 505).
39
В данном случае писателем, вероятно, обыгрывается в том числе и фонетиче­
ская близость существительных «le ramage» («щебет, щебетание») и «le plumage»
(«оперение»), которые, кроме того, продолжают начатый чуть выше ряд используе­
мых автором слов «из разряда» имеющих отношение к птицам.
40
(Le) Grand siècle — «век» Людовика XIV или, более широко, традиционно вы­
деляемый во французской историографии период правления трех первых королей
династии Бурбонов — Генриха IV Великого (годы правления 1589–1610), Людови­
ка XIII Справедливого (1610–1643) и Людовика XIV, Короля­Солнце (1643–1715).
41
Графиня де Марсант — эпизодический и фактически бессловесный персонаж,
мать Робера де Сен­Лу, сестра герцога Германтского и барона де Шарлю. Стоит отме­
тить, что высказывание Робера (см. ниже), имевшего в виду свою мать, звучит крайне
двусмысленно и фривольно, однако комментарием рассказчика не сопровождается.
42
Часто высказываемая писателем мысль, сводимая к тому, что именно «гомо­
сексуалисты были бы лучшими мужьями на свете, если бы не разыгрывали коме­
дию, будто увлечены другими женщинами» (VI, 343‒344). Например, понимавший
в этом вопросе толк де Шарлю утверждал, что «гомосексуалисты были почтенными
отцами семейств и заводили любовниц для отвода глаз. Если бы мне надо было
выдать свою дочь замуж, то ради ее счастья я стал бы среди них искать себе зятя»
(V, 295‒296; см. также VI, 274). Попутно следует заметить, что объяснения, приво­
димые рассказчиком в двух последующих предложениях, как это ни странно, факти­
чески опровергают тезис, выдвинутый им же в предложении комментируемом. В то
же время пример, приводимый им после них и связанный с виконтом де Курвуазье,
вновь этот тезис подтверждает.
43
Виконт де Курвуазье, «у которого было смазливое и наглое лицо», — по сю­
жету, родственник Германтов и представитель фактически соперничающего с ними
семейства. В свое время он был представлен де Шарлю своей тетей, герцогиней де
Галардон. Однако тот подчеркнуто не обратил на него никакого внимания, — воз­
можно, для того чтобы «не давать ей ни малейшего повода истолковать по­своему
его ласковое обхождение с ее племянником и в то же время у всех на виду выказать
свое равнодушие к молодым людям...» (IV, 68).


Примечания к тексту романа
297
Кроме того, хочется обратить внимание, что, «озадачив» читателя в первом пред­
ложении комментируемого абзаца, писатель так и не дает внятного ответа на фак­
тически поставленный в нем же вопрос: «Так какой была та любви, о которой Ро­
бер не переставая твердил рассказчику?» А его «уточнение» по поводу того, что ею
являлась «совсем не та, что он испытывал по отношению к Чарли, хотя она и была
единственной, имевшей для него значение», только сбивает читателя с толку, тем
более что в первом предложении следующего абзаца речь вновь заходит именно о
гомосексуальных отношениях.
Стоит также заметить, что как в данном случае, так и в ряде других писатель ис­
пользует реально существовавшие фамилии французской знати, произвольно давая
их своим персонажам.
44
Имеется в виду семейство Германтов в широком, т. е. не только «горизонталь­
ном» (современном повествованию), но и «вертикальном» (историческом, ретро­
спективном) плане.
45
Ульм (Германия) — город­крепость на Дунае. В ходе сражения, происходивше­
го 25.09–20.10.1805, город был окружен войсками Наполеона, а затем его 30­тысяч­
ный гарнизон под командованием фельдмаршала Карла Макка (1752–1828) неожи­
данно капитулировал, из­за чего в крайне трудное положение попала шедшая ему
на помощь 50­тысячная российская армия под началом генерала Кутузова, которая
оказалась «с глазу на глаз» с 200­тысячной армией французского императора. Кста­
ти, происшедшее сражение описывается в романе Л. Н. Толстого «Война и мир» (т.
I, ч. 2­я, III).
46
Битва при Люлле­Бургасе, в которой болгарская армия одержала верх над тур­
ками, состоялась в ноябре 1912 г. (Первая балканская война, начавшаяся в октябре
1912 г.).
47
Имеется в виду барон де Шарлю.
48
Бывший благодетель — это опять де Шарлю, об отношениях которого с Море­
лем подробно рассказывается в романах «Содом и Гоморра» и «Пленница».
49
Во время одного из визитов молодого Марселя к Суанам Жильберта, уточняя
рассказ своего отца, который упомянул членов семейства Бонтан и, в частности, г­на
Бонтана, влиятельного политика, а в дальнейшем — руководителя канцелярии Ми­
нистерства публичных работ, сказала, что «это дядя той девочки, которая ходила в
нашу школу, — но только на класс моложе меня, — знаменитой Альбертины. Потом
она, наверно, будет очень fast*, а пока она смешная» (II, 97).
* fast — бойкая, англ.
50
В романе «Беглянка» рассказчик, получивший прощальное письмо покинувшей
его любовницы, говорит о том, что «надо как можно скорее найти способ вернуть
Альбертину сегодня же. Противно, что Бонтаны так корыстолюбивы: пользуются
племянницей, чтобы вымогать у меня деньги. Э, да не все ли равно! Если я ради
того, чтобы немедленно вернуть Альбертину, отдам г­же Бонтан половину своего
состояния, мы с Альбертиной все­таки проживем безбедно» (VI, 8). Однако на са­
мом деле (как выяснилось позже) сам рассказчик, отправивший Робера с деликатной
миссией к г­же Бонтан, надеялся при помощи денег вернуть свою возлюбленную.
По словам же Робера, как «только я вошел и увидел ее, я тут же сказал себе, что ты
и сам ошибся, и меня заставляешь допустить огромную ошибку, мне было ужасно


298
Книга II. Контекст
трудно предлагать ей деньги. И все­таки, чтобы исполнить твою волю, я их ей пред­
ложил, хотя был убежден, что она покажет мне на дверь» (VI, 76). Авторского разъ­
яснения это противоречие не получило.
51
Сбежавшая от рассказчика Альбертина уехала в Турень — к своей тете, г­же
Бонтан, и туда же, дабы попытаться вернуть ее, отправился выполнявший поруче­
ние своего друга Робер де Сен­Лу (см. VI, 26).
52
Весь последний, отсутствовавший в первоначальном варианте романа, абзац, в
котором речь идет о сложных отношениях рассказчика и его возлюбленной Альбер­
тины (о чем подробно говорится в романах «Пленница» и «Беглянка»), как и мно­
гие другие фрагменты, относящиеся к Альбертине, заимствован из дополнительных
вставок, сделанных автором на полях рукописи. Возможно, именно по этой причине
переход от него к следующему абзацу столь неорганичен.
53
Здесь имеется в виду Жильберта.
54
Понять смысл фрагмента, заключенного в скобки, довольно трудно, если во­
обще возможно, поскольку составляющие его несколько строчек, которые относятся
к дополнительным авторским вставкам, не удается увязать не только с каким­либо
определенным эпизодом в основном тексте, в частности — с первым предложением
данного абзаца. Комментаторы для понимания его смысла рекомендуют обратить
внимание на следующий пассаж: «“Жаль, что у твоей бальбекской подружки нет
такого состояния, которое нужно моей матери. Я думаю, мы бы с ней поладили”.
Он хотел сказать, что она — из Гоморры, а он — из Содома, или, может быть, если
он еще и не был из Содома, то ему уже тогда нравились только такие женщины,
которые были связаны с другими» (VI, 198; кстати, рассказчик тогда никак не об­
наружил свое отношение к реализации предлагаемого Робером «плана»). Однако
и такое разъяснение не позволяет внести полную ясность — хотя бы потому, что
фраза, приведенная в скобках, была произнесена не Робером, как в «поясняющем
тексте», а рассказчиком.
55
Одной из главных тем небольшого романа О. Бальзака «Златоокая девушка»
(1835) из «Истории тринадцати» является тема однополой любви, в конечном ито­
ге приведшая маркизу де Сан­Реаль к убийству своей возлюбленной — это была
«Пакита Вальдес, влюбленная в человека, похожего на женщину, с которой она жи­
вет» (Пруст М. Против Сент­Бёва // Пруст М. Заметки об искусстве и литератур­
ной критике. М., 2016. С . 160), — на почве ревности к ее любовнику, совершенно
неожиданно для маркизы оказавшемуся ее неединоутробным братом и к тому же
самым настоящим двойником. А под дядюшками Жильберта, вероятнее всего, под­
разумевает де Шарлю, а также герцога и принца Германтских — прекрасно образо­
ванных представителей семейства Германтов, членом которого она уже ощущала
себя в полной мере.
56
Рассказчик имеет в виду свои собственные отношения с Альбертиной, главным
образом описанные в романах «Пленница» и «Беглянка».
57
Ситуация в трактовке рассказчика, на самом деле далеко не полностью соответ­
ствующая «романной действительности», в некотором смысле напоминает факты из
биографии младшего современника Пруста — Ф . Кафки, который дважды объявлял
о своей помолвке с Фелицей Бауэр, но в конечном итоге так и не решился жениться
на ней.


Примечания к тексту романа
299
58
Как оказалось, рассказчик ошибся, поскольку описанная им еще в романе «По
направлению к Свану» церковь в Комбре, которая, в соответствии с «романной дей­
ствительностью», во время ведения военных действий могла служить противни­
ку наблюдательным пунктом и/или ориентиром при бомбардировках (см. об этом
ниже), в первые же годы войны, по его же словам, была разрушена французами и
англичанами. В результате герой романа, он же в значительной степени alter ego его
автора, пережил ее, однако, к сожалению, очень ненадолго.
59
Объединением в одном перечне имени философа и экономиста Шарля Фурье
(1772–1837) и названия города Тобольска объясняется тем, что и то и другое были в
то время на слуху, хотя и по разным причинам. Так, только за 1899–1913 гг., как от­
мечают комментаторы, в Национальной библиотеке появились ссылки на пять дис­
сертаций, посвященных изучению наследия Фурье. Сибирский же город Тобольск
стал известен как место ссылки семейства российского императора (с осени 1917 г.
по весну 1918) перед его екатеринбургским расстрелом, который произвел сильное
впечатление на западноевропейское общество, тем более французское, безусловно
напомнив ему расправу, учиненную над королевской семьей после Французской ре­
волюции 1789 г.
60
Так, в соответствии с переводом Н. Любимова (см.: IV, 352), передано выра­
жение «(il/elle) en est» (в данном случае — в его негативной форме и в прошедшем
времени: «n’en était pas»), которое в целом выражает пренебрежительное отношение
к тому или иному человеку, а в частности намекает на наличие у характеризуемого
гомосексуальных наклонностей.
61
Предположение, выдвинутое рассказчиком, напоминает (в том числе и по своей
парадоксальности) мысль, высказанную Прустом в письме своему другу герцогу де
Гишу: «Я сказал г­же Грефюль*, что вы смотрели на ваш брак (это всего лишь одна
из точек зрения) как на возможность заполучить ее фотографию» (цит. по: Моруа А.
Цит. соч. С. 117). Пруст имел в виду брак де Гиша и дочери графини Элен Грефюль.
Кроме того, аналогичное авторское разъяснение еще одной сюжетной ситуации мы
встречаем в романе «Под сенью девушек в цвету»: по словам рассказчика, «мы впра­
ве сказать, что Сван женился на Одетте, чтобы познакомить ее и Жильберту, — по­
знакомить без свидетелей и, если возможно, так, чтобы никто никогда об этом не
узнал, — с герцогиней Германтской» (II, 56–57).
* Графиня Грефюль, г­жа де Караман­Шиме (Мари Жозефина Анатоль Лу­
иза Элизабет, Joséphine Anatole Louise Élisabeth de Riquet de Caraman-Chimay,
1860–1952) — знаменитая французская и бельгийская аристократка, одна из первых
красавиц своего времени, которой восторгался писатель и которая послужила про­
образом герцогини Германтской (прежде всего в романе «У Германтов»). Она была
известна не только своей красотой, но и остроумием и благотворительной деятель­
ностью (объектами которой, в частности, были французский композитор Г. Форе и
«Русские сезоны» Дягилева в Париже). Ее парижский салон посещали крупнейшие
деятели европейской культуры и политики, в том числе великий князь Павел Алек­
сандрович (третий сын Александра II, упоминаемый позже Прустом: см. прим. 558).
62
За девять лет до своей кончины Эдмон де Гонкур (1822–1896) успел опубли­
ковать девять томов мемуаров, частично написанных совместно с братом Жюлем
де Гонкуром (1830–1870), под названием «Дневник. Воспоминания о литературной


300
Книга II. Контекст
жизни (1851–1895)». За несколько месяцев до смерти писателя, с которым М. Пруст
встречался у Альфонса Доде, будущий автор «Поисков» успел выразить свое отно­
шение к этому труду в газете «Le Gaulois du dimanche» (от 25 мая 1922 г.). Достаточ­
но высоко оценивая «Дневник» в целом, Пруст высказывает критические замечания
по поводу метода, которым пользовался мемуарист: «Это подчинение всех своих
обязанностей — светских, дружеских, семейных — долгу быть служителем правды
могло бы составить величие г­на де Гонкура, если бы он понимал само понятие
“правды” в более глубоком и широком смысле, если бы он создал больше живых
людей, в описание которых наблюдение, выпавшее из памяти, но записанное в днев­
ник, невольно вносит некое иное, расширительное толкование. К несчастью, вместо
этого он наблюдал, брал на заметку, вел дневник, что негоже делать великому худож­
нику, мастеру. Однако, несмотря ни на что, дневник этот, так ославленный, остается
дивной и занимательной книгой. Полный находок стиль нельзя, по моему мнению,
назвать, как это сделал Даниель Алеви, вышедшим из­под пера неумелого в области
французского языка ремесленника. Я многое мог бы сказать об этом стиле, возьмись
я его анализировать. Вообще же я исследовал его — в целом оценив положительно —
в своих “Подражаниях и смеси” и особенно в одном из готовящихся к выходу в свет
томов “В поисках утраченного времени”, где мой герой, очутившись в Тансонвиле,
читает якобы неизданное произведение Гонкура, в котором дается оценка персона­
жам моего романа» (Пруст М. Против Сент­Бёва. С . 29). Как известно, перу Пруста
принадлежат многочисленные подражания выдающимся французским литерато­
рам, которые составили основную часть упомянутой им книги.
63
Действительно, эта тема, как видно, постоянно мучившая не только рассказ­
чика, но и самого автора, впервые затрагивается уже в романе «По направлению
к Суану»: размышлявшему во время своих прогулок по направлению к Германту
Марселю «...казалось, что у меня нет таланта или что какая­то болезнь мозга не
дает ему развиться. ...Отсутствие таланта, эта черная дыра, зиявшая в моем уме,
когда я думал, о чем же мне писать... В такие минуты я склонялся к мысли, что...
принадлежу к числу людей, у которых нет литературных способностей. Я падал
духом и навсегда отрекался от литературы, несмотря на то что Блок пытался вооду­
шевить меня. Это внутреннее непосредственное ощущение бессилия моей мысли
брало верх над всеми лестными словами, кто бы их ни расточал: так в злодее берут
верх угрызения совести, хотя все восторгаются его благодеяниями» (I, 197). Вскоре
рассказчик возвращается к этому вопросу вновь (I, 202), затем вспоминает о сво­
ей неспособности к литературному труду в романе «Под сенью девушек в цвету»
(II, 26, 60), в конце которого уже как будто окончательно признает свое «пораже­
ние», поскольку «давно убедил себя, что никогда не буду художником» (II, 480),
а в заключительном томе, перед тем как отправиться на утренник к принцессе Гер­
мантской, подтверждает сделанный ранее вывод печальным приговором: «...к той
замечательной “работе”, за которую на протяжении столь долгого времени я еже­
дневно собираюсь взяться завтра, я не пригоден; более того, я для нее не создан...»
(VII, 130). Однако вскоре все изменяется радикальнейшим образом (см. ниже).
В то же время, уже описывая свою юность, рассказчик как­то отметил, что, ког­
да впервые знакомился с творчеством (вымышленного) писателя Бергота, «плакал
над этими страницами — плакал от уверенности в своих силах...» (I, 123. Курсив


Примечания к тексту романа
301
мой. — К. А .), а будучи уже молодым человеком и находясь в Бальбеке, признавал­
ся, что «подчинял все удовольствия цели, представлявшейся мне неизмеримо более
важной, чем удовольствия: окрепнуть настолько, чтобы написать произведение, за­
мысел которого я, быть может, носил в себе...» (II, 385). И т. д. Однако в начале по­
следнего романа рассказчик подчеркивал, что любые мысли на эту тему уже долгие
годы не приходили ему в голову (VII, 26). Все эти взаимно противоречивые выска­
зывания свидетельствуют о той огромной многолетней внутренней работе, которая
была проделана писателем (а не только рассказчиком!), вероятнее всего, «незави­
симо» от него самого, о той борьбе между сознанием и подсознанием, в которой
последнее в конце концов одержало блестящую победу.
64
По мнению комментаторов, стиль самого Пруста был довольно близок стилю
пародируемого им Э. Гонкура. К тому же некоторые фразы пастиша, сюжет которого
полностью принадлежит его автору, являются чуть ли не цитатами из «Дневника».
Так, в первом же предложении им используется «дневниковая» фраза: «Завалива­
ется ко мне вернувшийся из Алжира Жан Лоррен» («Дневник». 5 апреля 1893 г.) .
(О стиле Пруста см. I раздел «Комментариев...» .)
2. «“Дневник” Гонкура»
65
Установить, какой журнал имеется в виду под, как видно, условным названием
«La Revue», не удалось, поскольку в черновиках поочередно фигурируют «Revue
des Deux Mondes» и «Revue bleue».
В предыдущих версиях пастиша Пруст делал из Вердюрена, одного из заметных,
хотя и второстепенных действующих лиц эпопеи, сначала автора книги о барбизон­
ской школе, потом — исследования об Э. Мане, однако в конце концов остановился
на творчестве американского живописца Дж. Уистлера (см. о нем ниже, прим. 66), с
которым ему довелось встречаться и произведения которого, очевидно, не оставили
его равнодушным, поскольку ссылки на него и на его творчество довольно часто
встречаются на страницах практически всех романов писателя — либо непосред­
ственные (например, см.: I, 230, 438; V, 291 и др.), либо опосредованные, а именно
через обращение к образу художника Эльстира, чьим прообразом (во всяком случае,
одним из прообразов) как раз и являлся этот живописец из США и чье вымышлен­
ное имя представляет собой свободную анаграмму имени этого реально существо­
вавшего художника.
Попутно интересно отметить, что Уистлер, оскорбленный высказывания­
ми в свой адрес высоко ценимого М. Прустом (и, конечно, далеко не им одним)
Д. Рёскина* (1819‒1900), английского писателя, художника, теоретика искусства и
художественного критика, не только обозвавшего его выставленную в 1877 г. кар­
тину «Падающие огни» мазней, но и обвинявшего ее автора в праздности и лени,
подал на своего критика в суд (1878). И хотя процесс, сопровождавшийся предатель­
ством свидетелей, которых художник считал своими друзьями, все­таки завершился
его победой, последняя, к несчастью, оказалась пирровой: Рёскин был признан ви­
новным в клевете, но истец не получил ни материальной компенсации за оскорбле­
ния, ни возмещения судебных издержек. В результате он оказался в крайне тяжелом
финансовом положении. Этот процесс широко обсуждался в европейских интеллек­


302
Книга II. Контекст
туальных кругах и, естественно, привлек также внимание Гонкура (см.: «Дневник»
от 5 апреля 1893).
Ни в коем случае не отождествляя автора романа с рассказчиком, тем не менее
в только что отмеченном равно позитивном отношении первого к столь враждебно
настроенным друг к другу фигурам можно усмотреть, как видно, характерные для
писателя принципиальную бесконфликтность и стремление уходить от любых кон­
фронтаций и дискуссий, которые он обычно проявлял в связи с разными (даже са­
мыми острыми) вопросами современной ему жизни французского и, шире, западно­
европейского общества. Например, будучи антинационалистом (правда, не слишком
решительным) и дрейфусаром** (правда, не слишком активным), Пруст всю свою
жизнь поддерживал очень близкие и теплые отношения со своим «несравненным
другом», откровенным националистом и антидрейфусаром Л. Доде***, которому
даже посвятил свой роман «У Германтов» (слова, приведенные в кавычках, взяты
из авторского посвящения) и вступление к переводу книги Рёскина «Амьенская Би­
блия». Очень характерно, что и в тексте эпопеи чаще всего отсутствуют «авторские»
оценки описываемых в ней конкретных, нередко в высшей степени неоднозначных
и конфликтных, ситуаций, в разрешение которых рассказчик вмешивается крайне
редко, хотя чаще всего является их непосредственным участником или, как мини­
мум, свидетелем, что зачастую граничит с беспринципностью, равнодушием и/или
«слепотой», особенно заметными на фоне его резко критического отношения к го­
мосексуализму (см. об этом выше, прим. 13), неизменно проявляющегося на про­
тяжении практически всей эпопеи.
* Несмотря на «то, что М. Пруст едва знал английский», он с помощью ма­
тери, Рейнальдо Ана (см. о нем ниже, прим. 313), Мэри Нордлингер и Робера
д’Юмьера**** перевел две книги Рёскина: «Амьенская Библия» (1904) и «Сезам и
Лилии» (1905), «эти непонятные для него страницы, — как писал Р. Ан, — смысл
которых он, однако, чувствовал во всей его глубине» (цит. по: Моруа А. Цит. соч. С .
107). Более того, «было бы недостаточно говорить о переводе, когда переводчик обо­
гатил оригинальное произведение предисловием и примечаниями, которые выходят
за его пределы» (Моруа А. Цит. соч. С . 108). В то же время английский писатель ока­
зал на него огромное влияние: «Рёскин научил его видеть, а главное — описывать.
Врожденный вкус к бесконечно малым величинам в деталях, гурманская манера
смаковать цвета и формы были для них общими» (там же, с. 109).
О силе воздействия текстов Рёскина можно судить хотя бы благодаря признанию
глубоко почитавшего его О. Уайльда: «Его могучая, величественная проза... по мень­
шей мере такое же замечательное произведение искусства, как и любой из этих пре­
красно написанных закатов, которые теперь высыхают и трескаются в Английской
галерее» (цит. по: Эллман Р. Оскар Уайльд. С . 67). Как писал сам Пруст, «мое вос­
хищение Рёскином придавало такую важность вещам, которые он заставил меня так
полюбить, что они показались мне даже более ценными, чем сама жизнь» (цит. по:
Моруа А. Цит. соч. С . 109). « ...Благодаря посредничеству Рёскина Пруст спустился
в глубины самого себя, туда, где начинается подлинная духовная жизнь; он перестал
жить на поверхности, в своего рода пассивности, которая делала его игрушкой за­
бав, желаний и света; он нашел свой собственный гений, которому отныне предстояло
забить ключом, тем более обильным, что водоносный слой был еще не тронут...»


Примечания к тексту романа
303
(там же, с. 113). В дополнение к сказанному следует отметить, что, с одной стороны,
Пруст порой предпочитал не замечать в позиции Рёскина те черты, за которые доволь­
но сурово критиковал других теоретиков (см. об этом ниже), а с другой — со временем
все­таки стал менее восторженно относиться к кумиру своей молодости.
** Дрейфусары — сторонники Альфреда Дрейфуса (1859–1935), французско­
го офицера, еврея по рождению, которого в 1894 г. ложно обвинили в шпионаже в
пользу Германии. Процесс над Дрейфусом довольно радикально и на долгие годы
разделил французское общество на сторонников обвиняемого и его противников,
объединявшихся под знаменем антисемитизма, что оказывало существенное и па­
губное влияние на внутриполитическую жизнь Франции конца XIX — начала ХХ в.,
придавая ей чрезмерную напряженность и конфликтность. Многочисленные ссылки
на этот процесс очень часто встречаются в разных частях эпопеи Пруста, принад­
лежавшего, как уже говорилось, к числу умеренных дрейфусаров.
*** Доде, Леон (1867–1942) — известный литературный критик, публицист, писа­
тель; сын знаменитого французского писателя Альфонса Доде.
**** Нордлингер, Мэри (1876‒1961) — английская художница, весьма ценимая
писателем, кузина Рейнальдо Ана; д’Юмьер, Робер — переводчик на французский
произведений Дж. Р. Киплинга.
66
Уистлер, Джеймс (1834–1903) — близкий к импрессионистам американский
художник, чье обучение живописи началось в С.­ Петербурге, где его отец, специ­
алист по строительству железных дорог, принимал участие в проектировании и по­
стройке железной дороги С. ­ Петербург — Москва. Его творчество долгое время не
находило признания, но постепенно ситуация стала меняться, и в 1891 г. упоминав­
шаяся выше картина «Падающие огни» была продана за значительную по тем вре­
менам сумму. Не забывший обиды художник всячески старался, чтобы эта новость
стала известна его хулителю и обидчику — Д . Рёскину.
67
Красивости — так переведено не существовавшее до того во французском
языке слово «jolités», которое, как видно, было позаимствовано Прустом у при­
думавшего его Э. Гонкура («Мой чердак*... — это микрокосм вещей, специально
отобранных предметов, редчайших красивостей [jolités], отвечающих требованиям
изысканного вкуса», — писал тот 14 декабря 1894 г. в «Дневнике». По своему смыс­
лу оно не исчерпывается предлагаемым в тексте (и, безусловно, обедняющим его
содержание) русским аналогом, поскольку семантически пребывает где­то между
существительным «joliesse» («красивость, изящность») и многозначным прилага­
тельным «joli» («красивый, приятный, изящный, очаровательный, значительный,
забавный и т. д .»), представляя собой практически не переводимую на русский язык
характеристику экспонатов собранной «на чердаке» коллекции, которая призвана
подчеркнуть их специфичность.
* Так называемый «чердак Гонкуров», который, как и весь их дом, представлял
собой настоящий музей, забитый подлинными сокровищами — антиквариатом, про­
изведениями изобразительного и декоративно­прикладного искусства, в том числе
японского, находился на последнем этаже особняка, расположенного в Отёй (кстати,
здесь же, в тогдашнем предместье Парижа, родился М. Пруст) и принадлежавше­
го заядлым коллекционерам, каковыми были братья Гонкуры. В 70­е годы в нем
устраивались знаменитые интеллектуальные собрания, которые посещала талант­


304
Книга II. Контекст
ливая молодежь — писатели, художники, журналисты (не исключено, что они также
рассматривались автором «Дневника» как специфические объекты упомянутого им
микрокосма или, во всяком случае, как персонажи, придававшие ему своеобразие).
Так, здесь бывали Г. Флобер, И. Тургенев, А. Доде, Э. Золя, Ж.­ К . Гюисманс, С. Мал­
ларме, М. Баррес, художники­импрессионисты и др.
68
В связи с этим выражением — «словами, произносимыми испуганным шепо­
том» — комментаторы вновь отмечают ассоциативную связь пастиша Пруста с
«Дневником» (1 февраля 1895 г.) Э. де Гонкура, в котором мы читаем: «Из едва при­
открываемого рта вылетали счастливым шепотом проговариваемые слова зачитыва­
емого текста» (цит. по: Robichez J., Rogers B. G. Œuvre citée. Р. 369). Следует также
отметить, что в обоих случаях было использовано «официально» так и не признан­
ное французское существительное «l’épellement» (приблизительно: «проговарива­
ние слов»), которое этимологически связано с глаголом «épeler» («читать по буквам,
по слогам»), а также с соответствующим ему существительным «l’épellation» («чте­
ние по складам»).
69
Тем самым автор пастиша уподобляет г­жу Вердюрен, очень важного в рам­
ках всей эпопеи персонажа, Мадлен — героине единственного и отчасти авто­
биографического романа «Доменик» (1863) французского живописца, писате­
ля и историка искусства Эжена Фромантена (1820–1876; см. о нем прим. 461).
В основу этого романа, повествовавшего о безответной любви героя к замужней
женщине, была положена история юношеского увлечения его автора Леокадией
Беро (1817–1844). Посвященный Жорж Санд, в ХХ в. этот роман был использо­
ван Ж.­ П . Сартром в качестве материала для теоретического анализа в его работе
«Что такое литература?».
70
Шарль Блан (Charles Blanc, 1813–1882; в русской транскрипции встречается и
другой вариант — «Бланк») — академик, профессор эстетики в Коллеж де Франс,
историк искусства, директор Школы изящных искусств, основатель и главный ре­
дактор «Журнала изящных искусств». Его имя часто упоминается в «Дневнике», с
автором которого он был в близких отношениях. Тем не менее тот характеризовал
его как человека, необыкновенно плохо воспитанного и даже «неистово» комичного
(«Дневник», 3 апреля 1872 г.) .
71
Сен-Виктор, Поль де (Saint­Victor, 1827–1881) — автор критических работ, по­
священных театру, литературе и живописи, близкий друг Э. де Гонкура, крестный
отец дочери писателя (от Лии Феликс, сестры знаменитой актрисы Рашель). Одна­
ко постепенно их отношения становились все более прохладными и окончательно
были разорваны перед смертью искусствоведа.
72
Сент-Бёв, Шарль Огюстен де (1804–1869) — видный представитель француз­
ского романтизма, литературный критик, создавший так называемый «биографи­
ческий» метод, поэт и прозаик. Написав свою работу «Против Сент­Бёва», Пруст
показал себя его принципиальным оппонентом, выражая тем самым негативное
к нему отношение (и не только как к писателю и критику, но и как к человеку),
характерное, например, и для О. де Бальзака, который даже довольно прозрачно
пародировал его в своих произведениях (см., напр., «Принц богемы»). Сам Пруст
считал, что «Сент­Бёв, видимо, так и не понял, в чем состоит неповторимость
вдохновения и литературного труда и что в корне отличает этот труд от деятель­


Примечания к тексту романа
305
ности других людей и иной деятельности самого писателя. < ...> Кажется, за всю
свою жизнь Сент­Бёв так никогда и не понял, в чем суть литературы» (Пруст М.
Против Сент­Бёва. С. 61, 63).
Очевидно, что включение «романными» Гонкуром и Вердюреном имени Сент­
Бёва в перечень второстепенных или, как минимум, не вызывающих особого по­
чтения авторов было обусловлено критическим отношением к нему самого Пруста,
указывавшего на его «дурной вкус» (IV, 495). Тем не менее кое­где писатель сопро­
вождает его имя самыми лестными эпитетами.
73
Бюрти, Филипп (Philippe Burty, 1830–1890) — художественный критик, актив­
но знакомивший Европу с японским искусством, поклонник импрессионистов и пу­
бликатор переписки Э. Делакруа. Его имя часто, и нередко в пренебрежительном
тоне (хотя он и являлся другом Гонкура), упоминается на страницах подлинного
«Дневника» писателя.
74
Подобная оценка книги Э. Фромантена «Старые мастера. Бельгия, Голландия»
(1876) должна была бы вызвать возмущение Гонкура, часто и в хвалебных выра­
жениях упоминавшего в своем тексте имя ее автора. На самом деле здесь, конеч­
но, выражено отношение к критику и его книге самого Пруста, который невысоко
оценивал писания Э. Фромантена, а в связи со «Старыми мастерами» упрекал его
в отсутствии упоминания в этой работе имени высоко ценимого им выдающегося
нидерландского художника XVII в. Я . Вермеера (специальную работу о нем пишет
Суан, а во время посещения его выставки умирает Бергот). На самом деле Фроман­
тен все­таки называл это имя, однако написал его неверно — Вер дер Меер (см:
Robichez J., Rogers B. G. Œuvre citée. Р. 370).
75
По мнению комментаторов, приведенные образы позволяют говорить еще об
одной отсылке к подлинному «Дневнику»: в то время как огни иллюминации на
фоне сиреневого неба уподобляются в нем отражению громадного пожара, розового
цвета обелиск на площади Согласия, представлявшийся Э. де Гонкуру апофеозом бе­
лого света, вызывает у автора ассоциации с шербетом с шампанским (6 мая 1889 г.) .
Этот факт позволяет предполагать присутствие в прустовских ассоциациях хорошо
закамуфлированной иронии. С другой стороны, сам Пруст неоднократно, как и в
комментируемом фрагменте, объединял в одном образе черты архитектурного со­
оружения и гастрономических изысков, например: «...колокольня, пропеченная и
подрумяненная, точно огромный благословенный хлеб с верхней корочкой, облитой
солнечной глазурью» (I, 92). К сказанному можно добавить, что упоминание о баш­
нях Трокадеро встречается в эпопее неоднократно, например в романах «Под сенью
девушек в цвету» (I, 74), «Пленница» (V, 113, 169) и др., что позволяет предполагать
наличие особого отношения автора к этому ныне не существующему архитектурно­
му сооружению.
76
На набережной Конти никогда не было такого здания, о каком пишет автор. По
предположению комментаторов, Пруст придумал этот дом, используя в качестве
«точки отсчета» особняк голландских послов, расположенный на Старой храмовой
улице (rue Vieille­du­Temple).
77
Наряду с «Мемуарами» герцога Сен­Симона (1675–1755) автор многократно,
по разным поводам и каждый раз с очевидным удовольствием ссылается в своей
эпопее на сказки «Тысяча и одна ночь».


306
Книга II. Контекст
78
Маргелла (от лат. margella, уменьшительной формы существительного
«margo») — каменное, чаще круглое, основание, которое в то же время служит об­
рамлением колодца, фонтана и т. д.
79
Трудно сказать с уверенностью, кого из двух известных в истории искусства
Сансовино (Sansovino) имел в виду автор в своем пастише. Скорее всего, речь идет
о младшем, Якопо Татти (Jacopo Tatti; 1486–1570), — итальянском архитекторе
и скульпторе, который творил в эпоху высокого и позднего Возрождения. Учился
он во Флоренции у А. Сансовино* и впоследствии принял его имя. Важнейшие ар­
хитектурные достижения Сансовино в Венеции — церковь Сан­Франческо делла
Винья (начата в 1534 г., автором фасада является А. Палладио, 1572 г.), библио­
тека Сан­Марко, Монетный двор (так называемый Дзекка, начат в 1536 г.), палац­
цо Корнер (начато в 1532 г.), а скульптурные — мраморный «Вакх» (1518, Нацио­
нальный музей во Флоренции), 4 бронзовые статуи на фасаде Лоджетты в Венеции
(1540–1545), бронзовая статуя медика Т. Рангони на фасаде церкви Сан­Джулиано в
Венеции (1554) и др.
* Сансовино-старший, Андреа Контуччи (Andrea Contucci, 1460–1529), — ита ­
льянский скульптор и архитектор.
80
Здание так называемого Института Франции, объединяющего 5 различных ака­
демий, было выстроено в 1691 г. на средства кардинала Мазарини и задумывалось
как специальное помещение для коллежа, предназначавшегося для обучения детей
дворян.
81
Salute (счастье, благоденствие, здоровье, итал.) — Санта­Мария делла Салуте,
венецианский собор, строительство которого было начато итальянским скульпто­
ром Бальдассаре Лонгена (1631). Поводом для его возведения послужило чувство
благодарности Деве Марии, избавившей, по мнению горожан, Венецию от чумы.
Освящен собор был в 1687 г.
82
Гварди, Франческо Лаццаро (Francesco Lazzaro Guardi, 1712–1793) — один из
последних представителей венецианской школы живописи. Долгое время его твор­
чество находилось в тени и обрело популярность лишь в эпоху импрессионизма.
В данном случае имеется в виду картина художника под названием «Вид с набереж­
ной Моло на церковь Санта­Мария делла Салуте».
83
Большой канал (Canale Grande) — самый большой и известный канал Венеции,
хотя, по существу, он является не каналом, а естественной и довольно мелкой про­
токой между островами лагуны; одна из главных транспортных артерий города, на
которой сосредоточены его красивейшие здания.
84
Паромная улица (la rue du Bac), или Бàрочная. Считается, что название про­
исходит от парома, на котором на правый берег Сены перевозили камни, исполь­
зовавшиеся при создании парка Тюильри. Эту улицу, а также бульвар Капуцинок,
прославленный импрессионистами (К. Моне, Ж. Беро, К. Коровин и др.), Пруст
вспоминает в романе «У Германтов», отмечая, «что название одной из этих улиц
происходит от монахинь­капуцинок, монастырь которых когда­то на ней стоял, а
название другой — от парома, перевозившего через Сену» (III, 393). См. также
следующее прим.
85
Мирамионки — представительницы французского движения милосердия, по­
святившие себя (даже не принимая монашеского обета) просвещению молодых лю­


Примечания к тексту романа
307
дей. Название движения происходит от имени Мари Бонно де Рюбель, г­жи де Ми­
рамион (Marie Bonneau de Rubelles, dame de Miramion, 1629–1696), сироты, вдовы,
воспитательницы своей внучки, очень богатой, набожной и сострадательной дамы.
Маркиза де Севинье (1626–1696), автор мемуаров, столь любимых бабушкой и ма­
терью как рассказчика, так и самого писателя и постоянно читаемых и цитируемых
обеими, называла ее «матерью Церкви». Базируясь на набережной Турнель, мира­
мионки добирались до парижского собора Нотр­Дам на пароме.
86
Пруст, как и Гонкур, был парижанином, жившим на правом берегу Сены, но на­
слаждался красотой левобережной набережной Конти (на которой он «размещает»
особняк Вердюренов, см. прим. 76) и восхищался несравненным видом на Сену
и старый Париж, о чем даже писал поэту и драматургу Ж. де Порто­Ришу (Porto­
Riche, 21/22 июня 1906 г.). Э . де Гонкур в своей книге «Дом художника»* (1884) так­
же вспоминает об очаровании, вызываемом этим кварталом Парижа, по которому
он часто прогуливался, будучи молодым (факт, который использует в своем пастише
Пруст).
* Об этой книге высоко оценивший ее Э. Золя писал, что «...только людям утон­
ченного вкуса она может прийтись по душе. Она проникнута благородством, благо­
говением перед искусством и перед трудом и написана своеобразнейшим стилем»
(см.: Золя Э. Эдмон де Гонкур).
87
Э. де Гонкур в «Дневнике» (30 августа 1892 г.) предается пространным вос­
поминаниям о своей тете, Жюль Лебас де Курмон, урожденной Нефтали Лефевр
де Беэн (Lebas de Courmont, née Nephtalie Lefebvre de Béhaine, 1802–1844), которая
проживала на улице Мира.
88
Пруст использует «изобретенный» Гонкуром глагол «raimer» (имеется в виду
следующий пассаж: «...некий обманутый своей женой муж, который стремится
вновь ее полюбить» — «Дневник», 27 мая 1894 г. Курсив мой. — К. А.), смысл кото­
рого буквально можно передать как «полюб
ить вновь» (и который тем самым
—
умышленно или случайно — «рифмуется» с глаголом «retrouver» — «обрести
вновь»).
89
Малый Дюнкерк — название скобяной лавки, в которой также продавались драго­
ценности. Находилась она около Нового моста, на углу улиц Менар и Ришелье. Писа­
тель уже упоминал ее в романе «Пленница» (V, 196), а Э. де Гонкур — в книге «Дом
художника». Вывеска этой лавки в настоящее время находится в «самом парижском из
музеев Парижа» — музее Карнавале, посвященном истории столицы Франции.
90
Сент-Обен, Габриэль-Жак де (Gabriel-Jacques de Saint-Aubin, 1724–1789) —
французский художник, рисовальщик и гравер, выходец из семьи живописцев,
которыми являлись и его отец, и дядя, и три брата — Шарль­Жермен, Огюстен и
Луи­Мишель. В книге «Искусство XVIII в.» (1859–1875) Гонкуры тщательно анали­
зируют творчество братьев Сент­Обен, а рисунки и офорты Габриэля характризуют
как наиболее полную хронику парижской жизни XVIII в.
91
Слово «эфемерный» — образная, метафорическая подмена французского при­
лагательного «volant» («летучий, неприкрепленный, легкий» и т. д .), практически не
передаваемого в данном контексте по­русски.
92
Имеется в виду басня Ж. де Лафонтена (IX, 9) «L’huître et les Plaideurs»
(в переводе А. Е. Измайлова — «Устрица и двое прохожих», хотя точный перевод


308
Книга II. Контекст
названия — «Устрица и сутяги»), сюжет которой был заимствован французским
баснописцем у поэта, критика и теоретика классицизма Н. Буало (1636–1711),
автора поэмы «Поэтическое искусство». В отношении же указанного писателем
издания комментаторы задаются вопросом: является ли это ошибкой, или созна­
тельной выдумкой Пруста? Дело в том, что в издательстве «Fermiers géneraux»
(«Откупщики») басни Лафонтена не выходили вообще, в то время как одна из кра­
сивейших книг XVIII в., изданная «Откупщиками», — это «Contes et Nouvelles en
vers» («Сказки и рассказы в стихах»), о которой пишут Гонкуры в упоминавшемся
их труде «Искусство XVIII в.».
93
Как считают комментаторы, здесь Пруст пародирует — правда, соблюдая при
этом очевидную сдержанность — характерные для книги «Дом художника» пере­
груженные деталями описания Э. де Гонкуром каждой комнаты своего особняка в
Отёй.
94
Первый и единственный случай употребления писателем в эпопее полного
имени польского скульптора (произношение которого вызывает большие трудно­
сти у французов) Вирадобетского, ранее и позже именуемого сокращенно «Ский»
(см., например: IV, 277, 278 и др.) . По мнению исследователей, прообразом этого
персонажа послужил малоизвестный польский композитор Анри (Хенрик) Коваль­
ский (1841–1916).
95
Имеется в виду княгиня Щербатова — персонаж, придуманный Прустом. По
мнению комментаторов, фамилия «Щербатова» Прусту была «подсказана» супру­
жеской четой князей Щербатовых, в начале ХХ в. проживавших в Париже. Князь
С. А. Щербатов увлекался живописью, в связи с чем был вхож в художественные
салоны столицы Франции, а портрет его супруги был написан знаменитым русским
портретистом В. А. Серовым (см. также IV, 286 и соответствующие прим.) .
96
Героем трагедии, которая разыгралась в 1889 г. в охотничьем замке Майерлинг
(Нижняя Австрия), стал эрцгерцог Рудольф, названный так в честь основателя ди­
настии Габсбургов германского короля Рудольфа I. У Пруста его имя изменено на
«Родольф», и ранее оно упоминалось в романе «Под сенью девушек в цвету» (см.
II, 275, а также соответствующие прим. на с. 545). Рудольф — это единственный
сын императора Австро­Венгрии Франца­Иосифа I. Находившийся всю жизнь под
сильным влиянием и жестким контролем отца, желавшего воспитать наследника
храбрым воином и властным правителем, Рудольф тем не менее отличался незави­
симым характером и либеральными взглядами, был любознателен, достаточно об­
разован, в частности являлся прекрасным знатоком орнитологии. Неудачный брак,
заключенный по требованию отца, оказал на него негативное влияние, что, вероят­
но, в том числе и привело его впервые (в 1887 г.) к мысли о самоубийстве, на которое
он безуспешно пытался уговорить свою тогдашнюю возлюбленную. В 1889 г. ему
все­таки удалось вместе с другой, совсем еще юной девушкой, Марией фон Вечера,
ставшей его любовницей, осуществить свой замысел. (Правда, многие детали про­
исшедшей трагедии остались неизвестными и неразгаданными, иные же, оказав­
шись странными, допускали различные их толкования. В частности, в соответствии
с другими версиями, это событие рассматривалось либо как политическое убийство,
либо как убийство из ревности.) Понятно, что «романная» мысль о том, что княгиня
стреляла в эрцгерцога, вряд ли могла иметь под собой какие­либо основания.


Примечания к тексту романа
309
Интересно попутно отметить, что трагическая история Рудольфа легла в основу
множества художественных произведений самых разных жанров: здесь и истори­
ческий роман К. Ане «Майерлинг», и роман­эссе И. Барта «Незадачливая судьба
кронпринца Рудольфа», и стихотворение В. Хлебникова «Мария Вечора», и введе­
ние этой истории в сюжет романа А. Жида «Подземелья Ватикана», и несколько
кинофильмов («Майерлинг» А. Литвака, «Тайна Майрлинка» Ж. Деланнуа, «Май­
ерлинг» Т. Янга и др.), и балет «Майерлинг» (на музыку Ф. Листа), и даже мю­
зиклы «Элизабет» и «Рудольф». А возникшая позже легенда о том, что эрцгерцог
и его любовница выжили, вообще послужила сюжетом для оперетты И. Кальмана
«Маринка».
97
«Актриса Фостен» — роман Э. де Гонкура, увидевший свет в 1882 г. За­
мечание, содержащееся в тексте, проистекает из дневниковой записи Гонкура
(см. «Дневник», 17 мая 1885 г.), приводящего слова писателя Ж. ­ К. Гюисманса (ко­
торый, правда, сам лишь передавал чей­то рассказ), о том, с какой восторженностью
относится население Дании и других стран, расположенных на берегах Балтийско­
го моря, к литературному творчеству мемуариста: якобы ни один уважающий себя
и интересующийся литературой человек не ложится там спать, не прочитав хотя
бы одну страницу этого романа или романа «Милочка», опубликованного через два
года после первого (во что, конечно, верится с большим трудом).
98
Как отмечают комментаторы, Пруст подметил любовь Гонкура к глаголу
«jetter» («кидать, бросать, закинуть» и т. д.) именно в обнаруживаемом в тексте,
но не характерном для обычного французского словоупотребления смысле (прибли­
зительно): «решительным, резким, безапелляционным (и/или т. п.) тоном сделать
значительное в контексте происходящего довольно короткое замечание». Именно
это он и постарался спародировать в своем пастише.
99
Во Франции принята восходящая нумерация школьных классов. Поэтому вто­
рым классом является первый год трехлетнего (второй, первый и выпускной клас­
сы) пребывания ученика в лицее, а обучение на предшествующем уровне, в колле­
же, завершается третьим классом.
100
День святого Шарлеманя отмечается 28 января. Этот праздник посвящен па­
мяти короля франков Карла Великого (742?–814) как основателя парижского уни­
верситета, хотя это и не соответствует историческим фактам. В 1165 г. Карл был
канонизирован антипапой* Паскалем III, однако в дальнейшем эта канонизация не
была ни ратифицирована, ни отменена. А в 1479 г. Людовик XI объявил этот день
праздничным, решив таким образом увековечить память короля, давшего свое имя
династии Каролингов.
*Антипапа — термин, используемый католической церковью для обозначения
тех, кто незаконно объявил себя папой. Таковых за всю историю западной церкви
насчитывается более трех десятков.
101
Юн-Чжэн Айсингиоро (Айсиньгёро, Юнчжэн, Инь-Чжэнь, 1678–1735) — пя ­
тый император в маньчжурской династии Цин, правивший в 1722–1735 гг.
102
Гильоширование — специфическая гравировка, наносимая на металлические,
деревянные или костяные предметы. Имеет вид орнамента, составленного из вол­
нистых и/или пересекающихся, а также регулярно и в определенной последователь­
ности повторяющихся линий.


310
Книга II. Контекст
103
Ля Дюбарри, Жанна Бекю (La Du Barry, Jeanne Bécu, 1743–1793) — графиня,
последняя любовница Людовика XV. Ее замок, куда она и удалилась после смер­
ти короля (1774), находился в расположенном недалеко от Парижа Люсьене*. Была
гильотинирована во время Французской революции. Братья Гонкуры писали о ней
в книгах «Portraits intimes du dix-huitième siècle» («Сокровенные портреты [исто­
рических персонажей] XVIII в.», 1858) и «Les Maîtresses de Louis XV» («Любовницы
Людовика XV», 1860), а в 1878 г. была издана персонально ей посвященная книга
под названием «Ля Дюбарри», в которой старший Гонкур переработал опублико­
ванные ранее материалы и дополнил их новыми. В издании 1860 г. братья отмечали
особую роскошь сервизов, которыми пользовалась графиня. Например, они писали:
«Переплетение мирты и лавра являлось как бы знаком и девизом каждого из входя­
щих в их состав предмета» («La Du Barry», 1878, р. 127. Цит. по: Robichez J., Rogers
B. G. Œuvre citée. Р. 372).
* Люсьен (Luciennes, позднее — Лувесьен, Louveciennes) — французская комму­
на в департаменте Ивелин, относящемся к региону Иль­де Франс.
104
Этим замечанием Пруст отсылает читателя к тому месту в книге «Дом худож­
ника» (t. I . P. 19–21), где Э. Гонкур, рассказывает об обедах, которые братья устра­
ивали для своих друзей в доме на ул. Сен­Жорж. В этих описаниях встречаются
многие слова и выражения, использованные Прустом в своем пастише. С этими
воспоминаниями перекликаются записи в «Дневнике» от 29 сентября 1874 г., где
описаны изысканные блюда, которые подавались на стол во время семейных трапез
в провинции (см.: Robichez J., Rogers B. G. Œuvre citée. Р. 372).
105
Замок Жан д’Ёр (Jean d’Heurs, перестроен в 1808 г.) находится во французской
коммуне Лиль­де­Риго департамента Мёз в Лотарингии, между Сен­Дизье и Бар­ле­
Дюк. Он представляет собой старинное аббатство, которое было продано во время
Революции и принадлежало кузенам братьев Гонкур Леону и Федоре Ратье. После
смерти брата Эдмон на протяжении последних 20 лет своей жизни часто проводил
там лето (см.: там же).
106
Foie gras (фуа­гра) — гусиная печенка.
107
Леовиль (léoville) — общее название для трех разновидностей вина категории
«медок», производимого в Бордо: léoville­barton, léoville las­case и léoville­poyferré.
108
Персонаж по имени де Монталиве (de Montalivet) больше в романе не встре­
чается.
109
Калкан — один из самых крупных видов рыб семейства ромбовых отряда
камбалообразных. Водится только в Азовском, Черном и части Средиземного
моря.
110
Здесь можно предположить шутливую игру слов: речь идет о гастрономиче­
ских удовольствиях, получению которых, по мнению автора пастиша, могут способ­
ствовать как зрительное, так и вкусовое (грубо говоря, обязанное глотке) восприя­
тие (и усвоение) увиденного и съеденного. Отсюда можно сделать гипотетический
и, кроме того, иронично­парадоксальный вывод: если отдельные части тела способ­
ны обладать памятью (таково мнение Пруста, о чем уже говорилось выше, см. прим.
18), то почему бы глотке не обладать воображением?
111
Речь идет о фарфоре исключительной изысканности. Однако кто имеется в
виду под именем Чи Хун (Tchi­Hong), установить не удалось.


Примечания к тексту романа
311
112
Неожиданное появление столь грубого слова в необыкновенно изысканном
тексте, естественно, привлекает внимание и вызывает некоторое удивление. В то
же время оно в известном смысле органично вписывается в ряд «низких смыслов»,
всегда достаточно неожиданно используемых в пастише, — таких как выражение
«черт меня побери», упоминания о «глотке» (см. выше, прим. 110), о «вызывающем
некоторые подозрения воздухе нормандской фермы», о «запахах, приносимых с за­
вода по обработке сардин» (см. ниже). Вполне вероятно, что столь резкие переходы
от «высокого стиля» к «низким» темам Пруст счел характерными для «Дневника»
Э. де Гонкура и не преминул обыграть замеченную особенность, придавая тем са­
мым некоторую ироничность всему пастишу.
113
Во­первых, здесь вновь Прустом используется глагол «jetter» в специфически
гонкуровской трактовке (см. выше, прим. 98), а во­вторых, как указывают коммен­
таторы, Пруст образовал наречие «mélancolieusement» (переведенное в тексте как
«меланхолично») не от грамматически правильной формы «mélancolique», а от так­
же изобретенного, как видно, Гонкуром прилагательного «mélancolieux», которое
было употреблено в описании эмоционального состояния встреченного писателем в
поезде великого скульптора О. Родена (см. «Дневник», 6 июля, 1895 г.) .
114
Лоуренс, Томас (Thomas Lawrence, 1769–1830) — выдающийся английский
художник­портретист. Несколько странно, что Пруст выбрал творчество именно
этого живописца для иллюстрации своеобразия деревьев, растущих в английском
парке, поскольку растительность в работах Лоуренса практически отсутствует, а
деревья выполняют лишь роль формально­декоративного элемента, заимствован­
ного из классицистического пейзажа, и находятся обычно на значительно удален­
ном от зрителя плане. Не исключено, что и в выборе этого примера кроется автор­
ская ирония.
115
Криптомерия — вечнозеленое дерево семейства кипарисовых, также называ­
ется японским кедром. Использование здесь названия этого растения, по мнению
комментаторов, возможно, представляет собой намек на известную всем тягу Гон­
кура ко всему японскому. Кстати, они же считают, что для этого пассажа Пруст ис­
пользовал не собственные воспоминания о Нормандии, а описание Гонкуром своего
сада в Отёй в упоминавшейся уже книге «Дом художника» (t. II . P. 374–381).
116
Гутьер, Пьер (Goutière, 1732–1813) — скульптор, рисовальщик­орнамента­
лист, бронзовщик; выполнял заказы представителей высшего света, в том числе
оформлял светильники в Трианоне для Людовика XVI и Марии Антуанетты. Боль­
шие работы были осуществлены им в павильоне г­жи Ла Дюббари в Лувесьене (см.
о ней выше, прим. 103). Две вазы его работы хранятся в Эрмитаже. Умер он в нище­
те и был похоронен в братской могиле.
117
То, о чем рассказывает г­жа Вердюрен, обнаруживает определенное сходство
с бальзаковским описанием крестьянских полей как в Бретани, так и в Нормандии:
«С незапамятных времен каждое крестьянское поле огорожено здесь земляным ва­
лом призматической формы высотою в шесть футов; по его гребню растут каштаны,
буки и дубы. Эти валы носят название: живые изгороди... Все эти изгороди, все эти
околицы придают местности вид исполинской шахматной доски, где каждое поле
образует совершенно изолированную клетку, замкнутую, как крепость, и, как она,
защищенную валами» (Бальзак О. Собр. соч.: В 15 т. Т. 11 . М., 1954. С. 218‒219).


312
Книга II. Контекст
118
Если слово «бросать», по мнению комментаторов, настойчиво употреблялось
Гонкуром для создания эффекта быстрого действия, быстрой реакции на происшед­
шее или сказанное, то слово «исповедоваться» («se confesser») должно было, как
видно, придавать самому банальному разговору остроту и своеобразие процесса
раскрытия какого­то особого секрета.
119
Как известно, братья Гонкуры ставили Дидро гораздо выше Вольтера и Рус­
со и нередко цитировали его в своих дневниках. Вероятно, поэтому здесь Пруст
упоминает переписку Дидро с его возлюбленной Софи Волан (Sophie Volland,
1713–1784), которая, несмотря на множество романов женатого философа, до
конца его жизни оставалась верной ему и была, как это ни парадоксально, един­
ственной по­настоящему любимой им женщиной, о чем как раз и говорят его
письма к ней.
120
Комментаторы усматривают здесь перекличку с фразой из «Дневника»
(30 августа 1892 г.), в которой Гонкур вспоминает свою тетю, включая ее в число
четырех­пяти парижан, влюбленных в старину — в то прекрасное, что относится к
прошедшим столетиям.
121
Словом «налим» переведено не обнаруженное в словарях слово «le barbotis»,
поскольку наиболее близким ему предположительно является существительное «le
barbote», которому и соответствует русское «налим».
122
Намек на знаменитый фарфор, с XVIII в. выпускавшийся заводом в Нимфен­
бурге (Бавария).
123
Загадка имени г­на Вердюрена. Дело в том, что в романе «Пленница» г­жа
Вердюрен называет его Гюставом: «Тут только выяснилось*, что Вердюрена звали
Гюстав» (V, 304), хотя и в этом случае писатель забывает, что за несколько страниц
до того он уже употребил это имя: «Надеюсь, по крайней мере, что у Гюстава...»,
—
говорит его супруга (V, 299). В последнем же романе он становится Огюстом.
* Кроме того, данный факт характеризует атмосферу, царившую в салоне г­жи
Вердюрен, как подчеркнуто официальную (см. также прим. 126).
124
Фантен-Латур, Анри (Henri Fantin-Latour, 1836–1904) — художник и лито­
граф, близкий к импрессионистам и известный своими картинами с изображениями
цветов. Кстати, его мать, Елена Найденова, была уроженкой Орла.
125
Очередная описка писателя: в романе «Под сенью девушек в цвету» Пруст на­
зывает Эльстира «маэстро Биш» (II, 438), однако в романе «Содом и Гоморра» г­жа
Вердюрен говорит, что все его звали «Тиш» (IV, 349). Кроме того, эти рассуждения
г­жи Вердюрен о творчестве Эльстира интересно сопоставить с ее же критикой его
творчества в романе «Содом и Гоморра» (IV, 349 и далее).
126
Имеется в виду женитьба Эльстира на женщине, которая рассказчику «показа­
лась очень скучной» — «она была заурядна» (II, 425) — и которую г­жа Вердюрен
даже называла (неизвестно, правда, на каком основании) потаскушкой (IV, 351; одна
из тех сюжетных ниточек, которые так и не были «распутаны» автором в полной
мере). При этом следует иметь в виду, что, по наблюдениям рассказчика, г­жа Вер­
дюрен не терпела, когда между членами ее «кланчика»*, устанавливались близкие
отношения. Так, в период страстного увлечения Суана Одеттой она всячески стара­
лась посеять между ними рознь, а позже приложила немалые усилия, чтобы поссо­
рить барона де Шарлю и Мореля.


Примечания к тексту романа
313
* «Кланчиком», или «ядрышком», называлась группа наиболее «верных» посе­
тителей салона г­жи Вердюрен, на которых его хозяйка всегда и во всем могла по­
ложиться.
127
Этот прустовский пассаж комментаторы сопоставляют (трудно сказать, на­
сколько обоснованно) с фразой из гонкуровского «Дневника» (1 февраля 1895 г.):
«Женщина... стоит на коленях перед камином, обратив лицо к дверному наличнику и
устало склонив свою поникшую голову на кресло» (цит. по: Robichez J., Rogers B. G.
Œuvre citée, р. 374).
128
По мнению комментаторов, описание этого семейного портрета заставляет
вспомнить картину О. Ренуара «Госпожа Шарпантье с детьми» (1878), тем более
что писатель вспоминает о ней через несколько страниц. Именно этот портрет
сделал известным имя живописца, чему, кроме всего прочего, помогли и усилия
последнего, направленные на то, чтобы, с одной стороны, несколько приукрасить
свои модели, а с другой — не увлекаться импрессионистскими приемами, кото­
рые широкая публика в то время принимала еще довольно холодно, если не ска­
зать больше. В настоящее время это полотно находится в Метрополитен­музее
в Нью­Йорке.
Однако в романе «Содом и Гоморра» (IV, 349) г­жа Котар говорила не о семей­
ном портрете, а о портрете ее мужа, написанном Эльстиром, картины которого по­
стоянно были предметом пристального внимания рассказчика. Поэтому перед на­
чалом вечера у герцогини Германтской ее супруг предлагает своему гостю, по его
же просьбе, полюбоваться теми из них, что находились в их доме (см.: III, 425–429).
129
Люксембург — так в тексте. Вероятно, имеется в виду Люксембургский музей,
или Музей в Люксембургском саду, расположенный в крыле Люксембургского двор­
ца, построенного в 1615–1631 г. по проекту Саломона де Бросса для Марии Медичи,
вдовы Генриха IV Французского. С середины XVIII в. в этом крыле устраивались
художественные выставки, и здание постепенно превратилось в первый публичный
художественный музей во Франции (Лувр был открыт лишь в 1793 г.) . В 1818 г.
музей был провозглашен первым европейским музеем современного искусства,
где выставлялись произведения живших в то время художников, а с 1937 г. стал
французским государственным музеем новейшего искусства. В 1986 г. значительная
часть его коллекции была передана новому на тот момент Музею д’Орсе.
130
Как отмечают комментаторы, в связи с выставкой выполненных техникой
гравюры сухой иглой работ французского художника, рисовальщика и гравера Поля
Сезара Эллё (Paul César Helleu, 1859–1927), Гонкур упоминал о своеобразной моно­
графии, где были собраны удлиненные (что было характерно для творческой ма­
неры этого художника) изображения женщины, которая, находясь в одиночестве,
принимала различные по своей пластике позы, на что она, вероятно, не решилась
бы при посторонних (1 февраля 1895 г.) . Художник Эллё также рассматривается как
один из прообразов романного живописца Эльстира.
131
Как указывают комментаторы, Пруст, повествуя о пожаре в особняке Вер­
дюренов, опирается на удивительный факт, имевший место в Англии и описанный
Гонкуром, который сводится к тому, что жемчуг, оказавшийся запертым в железном
сундуке, под воздействием пожара стал черным, но, что самое странное, сохранил
свой блеск («Дневник», 26 апреля 1893 г.) .


314
Книга II. Контекст
132
Г-жа де Босержан — сестра маркизы де Вильпаризи, автор вымышленных
писателем, часто упоминаемых в романе и очень ценимых бабушкой рассказчика
«Воспоминаний» (о них говорится, например, в романе «Под сенью девушек в цве­
ту», 133 и др.) . Функционально «романная роль» (в качестве мемуаристки) этого
персонажа, как бы «оттеняющего» фигуру, естественно, не появляющейся в пове­
ствовании, но также очень часто упоминающейся в нем и к тому же реально су­
ществовавшей г­жи де Севинье, подобна «романной роли» таких персонажей, как
писатель Бергот, художник Эльстир, композитор Вентёй, актриса Берма, за вымыш­
ленными фигурами которых угадываются реально существовавшие исторические
персонажи, такие как (соответственно) А. Франс, Дж. Уистлер, С. Франк, Сара Бер­
нар и многие др.
133
Как было отмечено комментаторами, здесь автор впервые указывает на род­
ство, связывавшее г­жу де Босержан с романными персонажами — маркизой де
Вильпаризи и принцессой Ганноверской.
134
Имеется в виду герцог Германтский, супруг одной из трех пассий главного
героя, о которой уже упоминалось выше (см. прим. 36).
135
В своих романах (в частности, в «Жермини Ласертё», 1865) Э. де Гонкур про­
являл немалый интерес к нездоровому в психологическом отношении поведению
людей. Однако в данном случае, по мнению комментаторов, Пруст, скорее всего,
имеет в виду работы Теодюля Рибо (Théodule Ribot, 1839–1916), члена Французской
академии, одного из основоположников современной психологии. Так, в книге «За­
болевания личности» (1885) Рибо обращается к феномену раздвоения сознания, до­
ходя в своем анализе до типичных случаев деменции. Именно эта психологическая
тема и находилась в центре внимания Пруста (см.: Robichez J., Rogers B. G. Œuvre
citée. Р. 375).
136
В данном случае имеется в виду знаменитая повесть Р. Стивенсона «Странная
история доктора Джекила и мистера Хайда» (1886), которая в 1890 г. была переве­
дена на французский язык. Пруст неоднократно выражал свое восхищение творче­
ством шотландского писателя, разделяя его с героем своего незаконченного романа
«Жан Сантёй» и упомянув о нем в одном из июльских писем 1907 г., адресованном
графине Грефюль (см. о ней выше, прим. 61).
137
Палаццо семейства Барберини — выдающееся сооружение эпохи барокко, или
даже, точнее, маньеризма, находится в Риме и было построено по заказу представи­
теля этого семейства папы Урбана VIII (1627–1633). В его сооружении последова­
тельно принимали участие архитекторы К. Мадерна, его племянник Ф. Борромини
и Дж. Л. Бернини. В настоящее время здесь помещается Национальная галерея ста­
ринного искусства.
138
«...Любознательный человек, старающийся докопаться до последних мело­
чей» — по сути дела, это как раз мнение Гонкура, а не автора пастиша (точнее —
грандиозных «Поисков»), который явно не столь высоко оценивал такого рода лю­
бознательность и совершенно не интересовался подобными деталями. В этом и
состоит принципиальное различие в отношении к «правде», «истине» между при­
дающими пристальное внимание внешней стороне событий, к их деталям и подроб­
ностям, реалистами типа Гонкура и Р. Роллана и пытающимся проникнуть в сущ­
ностные пласты происходящего Прустом (чего, как представляется, недоучитывал в


Примечания к тексту романа
315
своем анализе Ж. Делёз; см. об этом подробнее в I разделе «Комментариев...»). Под­
робнее об этом чуть ниже пишет сам автор. Как отмечают комментаторы, для сопо­
ставления несходства подходов двух писателей к тем или иным частностям и подроб­
ностям можно вспомнить о странице из «Дневника» Э. Гонкура (25 мая 1895 г.), где
его автор, описывая вещи знаменитого узника с острова Св. Елены, представленные в
рамках экспозиции, посвященной истории Французской революции и империи, рас­
сказывает, например, о белой куртке из стеганой ткани, покрытой желтыми пятнами,
оставленными, по его словам, истерзанной «печенью Прометея», который томился
«на африканском острове» (см.: Robichez J., Rogers B. G . Œuvre citée. Р. 375).
3. Размышления о литературе и живописи по прочтении
«“Дневника” Гонкура»
139
Под двумя «нашими господами (или хозяевами)» автор имеет в виду, условно
говоря, бога бодрствования и бога сна. Размышлениям о последнем он посвятил
немало страниц своей эпопеи (см., напр.: III, 91–95, IV, 390–394, V, 126–131, VI,
160–165 др.), которая, собственно говоря, и начинается с разговора о сне. В художе­
ственной концепции автора сон и бодрствование соотносятся в известной степени
примерно так же, как спонтанная и рассудочная память соответственно (см. также
о сне прим. 683).
140
Цитируемая (в оригинале — неточно) последняя строка сравнительно неболь­
шого стихотворения В. Гюго из цикла «Созерцания» (кн. III, XI. Пер. Э. Линец­
кой) под названием «?» остается непонятной без знания всего сочинения, в котором
сменяют друг друга афористичные в чисто литературном, мрачно­яркие — в худо­
жественном и предельно заостренные, чуть ли не апокалиптические в социальном
отношении картины различных сторон действительности, окружающей поэта, и ко­
торое звучит как вызов и скрытое обвинение, направленное в адрес высших сил,
ответственных за все происходящее:
Земли иссохшая, неласковая грудь,
Где люди трудятся, не смея отдохнуть,
Чтобы потом за труд, безрадостный до боли,
Хлеб получить взамен, насущный хлеб, не боле...
Питомец скудных нив — жестокий человек;
Мир, братство и любовь покинули навек
Его селения, чтобы уйти в пустыни;
Гордыня богачей, отверженных гордыня;
Тупая ненависть в сердцах людей царит;
Безглазый призрак — смерть — все лучшее разит;
Вершины гордых гор туманной мглой повиты;
Честь, правосудие поруганы, забыты;
Бушует в мире зло — дитя слепых страстей;
Скрывают хищников леса в глуши своей;
Здесь — льды бесплодные, там — выжженные страны;
Неодолимый гнев колеблет океаны,


316
Книга II. Контекст
И гибнут корабли в бездонной глубине;
На всех материках — в крови, в дыму, в огне, ‒
Вздымая факелы, война, как зверь, ярится,
И вечно чей­то кров пылает и дымится,
И всюду бой кипит — в полях, в горах, в лесах...
И все это слывет светилом в небесах!
141
Комментируемые рассуждения перекликаются с размышлениями, занимающи­
ми важное место в завершающей части настоящего романа (см. VII, 268 и далее).
142
Просвечивать (просвечивал) — так переведен глагол «radiographier», букваль­
но обозначающий «делать рентгеновский снимок».
143
Довольно спорное, как минимум неоднозначное, а также опровергающее более
ранние высказывания самого автора рассуждение, поскольку обладающим «худо­
жественной правдой», как это ни странно, признается в нем (правда, косвенным
образом) именно то произведение, «где тысяча деталей... воспроизведена тщатель­
нейшим образом» (иначе говоря, здесь речь идет как раз о гонкуровском, раскрити­
кованном писателем, отношении к описанию), а не то, в котором удается уловить
«общее для разных людей» и которое, по сути дела, отстаивал рассказчик в преды­
дущем абзаце.
144
Опять речь идет о необходимости отыскать вновь, т. е . вновь обрести, — лю­
дей и вещи.
145
Имеются в виду широко известные романы О. Бальзака, написанные соответ­
ственно в 1846 и 1832 гг. А само суждение писателя, как отмечают комментаторы,
напоминает фразу Пруста (а именно: обладая способностью быть тонким наблюда­
телем повседневности, он тем не менее «никогда не напишет ни “Турского священ­
ника”, ни “Пармскую обитель”» — цит. по: Robichez J., Rogers B. G. Œuvre citée.
Р. 475), адресованную князю Леону Радзивиллу (Леон Констант Николай Матеуш
Людвик Франциск Мария Радзивилл, Radziwill, 1880–1927), французскому аристо­
крату польского происхождения. Входивший в близкий круг друзей М. Пруста, этот
высокий молодой человек с «выразительно невыразительными», по словам писате­
ля, глазами, стал прототипом как одного из ведущих персонажей «Поисков» — Ро­
бера де Сен­Лу, так и в какой­то мере третьестепенного — принца де Фуа. Принад­
лежа к типу кутил, которых не выносил Пруст, Леон в конце концов заслужил его
неприязненное отношение к себе и в 1905 г. получил от него письмо с извещением
о разрыве их отношений.
146
В стихотворении «Фонтан Буало. Послание г­же графине Моле» («Августов­
ские мысли») Сент­Бёв описывает встреченную им во время прогулки по парку
Шамплатрё очаровательную девочку, которая впоследствии стала герцогиней де
Ноай, а еще позже — свекровью поэтессы Анны де Ноай (см. следующее примеча­
ние). Это стихотворение Пруст, вероятно, и имеет в виду в качестве портрета «ки­
сти» Сент­Бёва, о чем рассказчик говорит чуть ниже.
147
Анна Элизабет де Ноай (Ноайль, Anna Elisabeth de Noailles), урожденная кня­
гиня Бранкован (Bibesco-Bassaraba de Brancovan), графиня Матьё (1876–1933) —
французская поэтесса, хозяйка литературного салона, который посещали Э. Ростан,
Ф. Джеймс, П. Клодель, Колетт, А. Жид, М. Баррес, Ф. Мистраль, Р. де Монтескью,


Примечания к тексту романа
317
П. Валери, Ж. Кокто, Л. Доде, Ф. Мориак и многие другие. Однако художественные
достоинства ее собственного творчества в основном не получали высокой оценки.
Тем удивительнее столь восторженная оценка, даваемая ему Прустом.
Например, Г. Адамович в своих «Литературных беседах» цитировал «интервью с
одним из французских критиков», не называя его имени, который говорил: «Я счи­
таю графиню де­Ноайль величайшим современным поэтом, и если вам это кажется
недостаточным, я добавлю, что, по­моему, она может выдержать сравнение с вели­
чайшими поэтами всех времен». Как мы видим, того же мнения придерживался и
Пруст, который писал о выдающемся гении поэтессы практически в каждом письме
к ней (что выглядело явным преувеличением; и трудно сказать, насколько Пруст,
известный необыкновенной любовью давать исключительно комплиментарные
оценки своим адресатам, был в таких случаях искренен). «Подобные отзывы о по­
эзии г­жи де­Ноайль можно встретить во французских газетах почти ежедневно», —
отмечал автор «Бесед». Однако сам Адамович оценивал творчество А. де Ноай не
слишком высоко: «...есть в ее стихах что­то напоминающее Щепкину­Куперник
или, вернее, Лохвицкую: расплывчатость, многословие и назойливый словесный
“оргиазм”. Ее дарование не безупречного качества и не глубокое. Стихи ее нередко
кажутся как бы плохо промытыми.
Не будем сравнивать и противопоставлять. Не будем увлекаться патриотиз­
мом. Но все же вспомним Ахматову: насколько чище ее искусство и насколько оно
“взрослее”.
Ахматова уступает г­же де­Ноайль в диапазоне голоса, но зато она — поэт в каж­
дой своей запятой. Поэтому Ахматова не может быть так расточительна, как г­жа
де­Ноайль. Она, конечно, неспособна написать десяток длиннейших стихотворе­
ний, посвященных Верденской битве. Но в ее колыбельной столько горечи, что по­
сле ничего не хочется читать.
Я потому сравниваю русскую поэтессу с французской, что, по­видимому, в твор­
честве подлинно одаренных женщин есть что­то общее. Лучшие стихи графини де­
Ноайль, в особенности короткие и написанные в последние годы, до странного на­
поминают иногда манеру Ахматовой...» (Адамович Г. Литературные беседы. Кн. 1
// Звено. 1925. С . 20).
Неудивительно, что С. Беккет не скрывал своего удивления столь необыч­
ным выбором великого писателя: «Пруст восхищался поэзией графини де Ноай!
Saperlipoppette*!» (Beckett S. Proust. London, 1965. Р. 82), — изумился он.
* Saperlipoppette — черт побери! (фр.) .
148
Как отмечают комментаторы, во время процесса над Э. Золя (1898) Пруст по­
сещал салон Жоржа Шарпантье, известного издателя, близко связанного с писателя­
ми натуральной школы (кроме Э. Золя, к ней относились Г. Флобер, братья Гонкуры,
А. Доде и др.), с Г. де Мопассаном. В его доме он мог видеть семейный портрет
кисти О. Ренуара «Г­жа Шарпантье и ее дети» (1878; см. о нем прим. 128), впервые
выставленный в центральном зале Салона 1879 г.
149
Кот, Пьер-Огюст (Pierre-Auguste Cot, 1837–1883) — французский живописец.
Картина этого художника, которая могла бы соответствовать авторскому описанию,
неизвестна. В своем письме Монтескью (июнь 1916 г.) Пруст отзывается о его твор­
честве с презрением.


318
Книга II. Контекст
150
Пруст с восторгом говорил о портрете графини Эмери де Ларошфуко, супруги
князя и графа Эмери де Ларошфуко (1843–1928), кисти Шарля­Джошуа Шаплена
(1825–1891). Однако, по мнению комментаторов, его восторги в большей степени
вызывал не живописец, а сама модель.
151
В данном случае можно говорить о «слиянии» фигур рассказчика и писателя,
поскольку описываемая ситуация соответствует фактам из биографии последнего.
А причиной необходимости стационарного лечения (в санатории доктора Солье в
Булони­на­Сене с декабря 1905 г. по январь 1906 г.) еще совсем молодого человека
стало нарушение психологического равновесия, вызванного смертью матери (1905).
Однако полученное лечение не привело к улучшению его здоровья.
4. Светское общество Парижа в годы войны.
Салон г-жи Вердюрен
152
Еще один факт из биографии писателя. В сентябре 1911 г. Пруст был полно­
стью освобожден от военной повинности. Тем не менее в начале войны он с опаской
ждал повторного вызова на медосмотр, всячески стараясь его избежать, о чем сви­
детельствуют его письма сентября и октября 1914 г.
153
Уподобление описываемого периода эпохе Директории*, как отмечают ком­
ментаторы, встречается у многих французских авторов — свидетелей относимых
к нему событий, в частности у А. Дюкасса, Ж. Мейера и Г. Перрё, которые призна­
вали это, бросая в своей совместной книге «Жизнь и смерть французов, 1914–1918»
ретроспективный взгляд на военные годы и, в частности, на 1916 г. Отягчающей
особенностью этого времени, с их же точки зрения, было то, что, условно гово­
ря, «пьяный разгул» на этот раз начался не после общенационального кризиса, а
в самый его разгар (см.: Ducasse A., Meyer J., Perreux G. Vie et mort des Français,
1914–1918. P. 262).
* Директория — французское революционное правительство, возглавлявшее
страну в годы Первой французской республики, а именно в период после террора
и до прихода к власти Бонапарта (11.1795–11.1799). Исполнительная власть была
в руках пяти директоров, которые назначали всех остальных чиновников (что
способствовало процветанию коррупции), а законодательная — в руках Совета
старейшин и Совета пятисот. В общественной жизни эту эпоху отличали значи­
тельная свобода нравов и экстравагантные моды, которые получили название «во­
енного стиля».
154
В соответствии с обсуждавшейся долгие годы в научных кругах идеей само­
зарождения, мельчайшие живые организмы якобы возникают самостоятельно в
процессе брожения и гниения, что, казалось бы, безусловно подтверждалось в ходе
специальных наблюдений за этим процессом. Особую злободневность этот вопрос
приобрел после того, как в XIX в. были открыты микроорганизмы. В середине сто­
летия изучением проблемы занялся Луи Пастер, которому в 1860 г. удалось блестя­
ще доказать ненаучность подобных утверждений.
155
Г-жа Тальен, урожденная Тереза де Кабаррюс (Thérésa de Cabarrus, 1773–
1835) — дочь испанского банкира. В 15 лет она вышла замуж за красавца­фран­
цуза — маркиза Дави де Фонтене, который позже бежал от революционных со­


Примечания к тексту романа
319
бытий и с которым она развелась в 1793 г. Во время попытки спастись от террора
революции бегством в Испанию она была арестована в Бордо, где стала любовни­
цей, а потом и женой арестовавшего ее Жана Ламбера Тальена, бывшего одним из
руководителей термидорианского террора. В связи с этим она получила прозвище
Notre-Dame de Thermidor — Богоматерь Термидора. Продолжая вести бурную сексу­
альную жизнь (от разных мужчин у нее было в общей сложности 10 детей), в 1805 г.
она тем не менее вышла замуж за Франсуа де Рике, графа де Караман, принца
де Шиме (François­Joseph­Philippe de Riquet, comte de Caraman, prince de Chimay,
1771–1843). На протяжении десятилетий она являлась одной из самых известных
женщин Франции, была хозяйкой художественного салона, который посещали са­
мые известные художники того времени. Законодательствуя в парижской моде, она
сумела обратить ее к античности, сделав очень популярными греческие одеяния:
«В ту пору во всем господствовал греческий стиль» (Бальзак О. Собр. соч. Т. 11 .
С. 215). Г­жа Тальен стала одной из героинь романа А. Дюма­отца «Белые и синие»
(1867) — первой части трилогии (II ч. «Соратники Иегу», 1857, III ч. — «Шева­
лье де Сент­Эрмин», 1869), которая посвящена событиям Французской революции
(1793–1799) и центральной фигурой которой является Наполеон.
156
Очень коротких юбок — конечно, коротких по тогдашним понятиям, т. е. по
сравнению с господствовавшими до того юбками до пола или почти до пола.
157
Тальма, Франсуа Жозеф (François Joseph Talma, 1763–1826) — французский
трагический актер, высоко ценимый Наполеоном, который стал реформатором те­
атральной речи, костюма и грима, добиваясь их правдивости и исторической точ­
ности.
158
Королева Виктория (Victoria, 1819–1901) — имеется в виду королева Велико­
британии и Ирландии (1837–1901), императрица Индии (1876–1901).
159
Пизанелло, Антонио (Antonio Pisanello, настоящее имя — ди Пуччо Пизано,
die Puccio Pisano, ок. 1392–1395–1455) — один из наиболее выдающихся худож­
ников и медальеров эпохи Возрождения. По мнению комментаторов, Пруст, воз­
можно, имел в виду находящийся в Лувре «Портрет принцессы из дома д’Эсте
(Джиневры)».
160
По мнению комментаторов, Пруст позаимствовал эту фразу из книги «Исто­
рия французского общества времен Директории» (Histoire de la société française
pendant le Directoire. 1864, р. 264–265) братьев Гонкуров, которые, в свою очередь,
взяли ее из «Описания живописных работ, выставленных в салоне Лувра художни­
ками, образующими всеобщее объединение искусств, 10 августа 1793 г., во II год
Французской республики, единой и неделимой» (Description des ouvrages de peinture,
exposés au salon du Louvre, par les artistes composants la commune générale des arts, le
10 août 1793, l’an II­e de la République française, une et indivisible).
161
В названном сочинении (см. предыдущее прим.) Гонкуры, как подчеркивают
комментаторы, указывают на исключительное влияние английских мод на моду
французскую (см: Robichez J., Rogers B. G. Œuvre citée. Р. 401).
162
Комментаторы признаются, что им неизвестно, принадлежит ли авторство
цитируемых фрагментов (как только что приведенного, так и предшествующего
ему) самому Прусту, т. е . являются ли они пастишем, или он на самом деле выписал
их из современной прессы. Однако подобные высказывания, по их мнению, можно


320
Книга II. Контекст
было встретить в таких изданиях, как «Le Style parisien» («Парижский стиль», 1915),
«Les Élégances parisiennes» («Парижская элегантность», 1916–1917), «Fémina» («Фе­
мина», 1917–1919). Например, в то время, когда происходило сражение при Вердене
и начиналась битва на Сомме, в «Парижской элегантности» (No 4, июль 1916) была
опубликована статья Мартины Ренье, в которой утверждалось, что «мы» (надо по­
лагать, французское общество. — К . А.) переживаем период ожиданий, поскольку
кутюрье заняты подбором новых тканей и созданием новых тайн. В No 7 (октябрь
1916) тот же автор писал, что «мы» (надо полагать, французское общество. — К . А.)
хотим красивыми встретить победу, которая приближается, а в No 10 (январь 1917)
говорилось, что «мы» (надо полагать, французское общество, но прежде всего, ко­
нечно, французские женщины. — К . А .) хотим выглядеть прекрасными, когда будем
улыбаться возвращающимся с фронта отпускникам (см: Robichez J., Rogers B. G.
Œuvre citée. Р. 377 ‒378).
163
Как отмечают комментаторы, М. Пруст в этом своем замечании опирается на
венецианские впечатления М. Барреса*, который писал в «Эхо Парижа» (27 июня
1916 г.), что те, кто находился в Венеции и видел этот приводящий в ужас ночной
мрак, не устанут настойчиво повторять своим соотечественникам: «Здесь нужно
было бы прогуляться именно в 1916 г.!»
* Баррес, Морис (Maurice Barrès, 1862‒1923) — талантливый французский пи­
сатель, певец индивидуализма и эгоцентризма, стоявший на ультрапатриотических
и шовинистических позициях, что становилось причиной множества критических
высказываний в его адрес.
164
Комментаторы отмечают, что 10­ю главу своей «Histoire de la société française
pendant le Directoire» Гонкуры посвятили г­жам де Сталь и Тальен. Там они прово­
дят мысль, что термидорианский переворот* был победой женщин.
* Термидорианский переворот произошел 27 июля 1794 г. (9 термидора II г. по
республиканскому календарю). Максимилиан Робеспьер и его ближайшие сторон­
ники были арестованы и гильотинированы, после чего начался период термидори­
анской реакции, предшествовавший упоминавшейся эпохе Директории.
165
В данном случае, по мнению комментаторов, прообразом г­на Бонтана являл­
ся Жозеф Рейнак (Joseph Reinach, 1856–1921), один из лидеров движения дрейфу­
саров и его первый историк. Перед войной он выступал с требованиями проявлять
бдительность по отношению к военным приготовлениям Германии, поддерживал
«закон трех лет» (см. прим. 167), а во время войны стал редактором военных хроник
в газете «Фигаро», выходивших под заголовком «Комментарии Полибия*», к кото­
рым Пруст относился крайне критично.
* Полибий (ок. 200 — ок. 120 до н. э .) — древнегреческий историк, государствен­
ный деятель и военачальник, автор многотомной «Всеобщей истории», из состава
которой сохранилось только пять томов.
166
Ревизионистами, т. е. сторонниками пересмотра дела Дрейфуса, называли
дрейфусаров, уверенных в его невиновности. См. об этом также прим. 188.
167
Так называемый «закон трех лет», внесенный президентом Пуанкаре и при­
нятый в июле 1913 г., стал ответом на военные приготовления Германии и, несмотря
на сопротивление умеренных и радикальных социалистов, на один год продлил во­
енную службу, сокращенную в 1905 г. до двух лет.


Примечания к тексту романа
321
168
Де Монморанси — знатный французский род, известный с Х в. и угасший,
по мнению специалистов, в 1878 г. Как уже отмечалось, в своей эпопее Пруст не­
однократно использовал известные французские фамилии, произвольно давая их
вымышленным персонажам.
169
Комментаторы подчеркивают, что таких же взглядов придерживался и сам
М. Пруст, в февральском письме 1916 г. писавший Шарлю д’Альтону, что между
военным и предвоенным временем лежит пропасть, образованная неким подобием
чудовищной геологической катастрофы.
170
Комментаторы проводят параллель между взглядами писателя, изложенными
в этом абзаце, и близкой к ним точкой зрения выдающегося французского фило­
софа Б. Паскаля (1623–1662): «Простые люди судят о вещах верно, потому что они
пребывают в естественном неведении, как и подобает человеку. У знания две край­
ности, и крайности эти сходятся: одна — полное естественное неведение, с которым
человек рождается на свет; другая крайность — та точка, на которой великие умы,
объявшие все доступное людям знание, обнаруживают, что они не знают ничего,
и возвращаются к тому самому невежеству, откуда начали свой путь; но это неве­
жество умное, сознающее себя. А те между этими двумя крайностями, кто утратил
неведение естественное и не обрел другого, тешатся крохами поверхностного зна­
ния и строят из себя умников. Они­то и сбивают людей с толку и ложно судят обо
всем» (Паскаль Б. Мысли. М., 1996. С . 98). В то же время нетрудно предположить,
что к сделанным выводам писатель мог прийти не только с помощью Паскаля, а, на­
пример, будучи знакомым с широко известным трактатом Николая Кузанского «Об
ученом незнании» или с известным высказыванием Сократа о том, «что он знает
только то, что ничего не знает» (Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях
знаменитых философов. М., 1979. С. 113).
171
М. Пруст имеет в виду страницы «Замогильных записок» Р. Шатобриана, где
речь идет о спонтанно возникшем у их автора воспоминании. Подробнее о феноме­
не спонтанной ассоциативной памяти см. II раздел «Комментариев...» .
172
Санкюлоты (от sans-culottes — букв.: «бесштанники», без кюлотов, т. е. без
обтягивающих штанов, длиной ниже колена, которые в эпоху Французской револю­
ции носили мужчины из богатых сословий, в то время как одеждой бедняков были
длинные штаны) — революционно настроенные представители низов французского
общества, 14 июля 1789 г. силой завладевшие оружием и штурмом взявшие Басти­
лию, после чего восстание охватило всю страну. Поэтому данное слово стало упо­
требляться для обозначения радикально настроенных революционеров.
Боши — оскорбительно­презрительное наименование немцев во Франции, упо­
требление которого впервые было зафиксировано в 1860 г. Своим происхождением
оно обязано аферезе (в строгом смысле — опущение начальной буквы, начального
гласного звука) слова «alboche», которое, в свою очередь, было образовано в ре­
зультате сложения начального слога слова «allemand» («немецкий») и завершающей
части слова «caboche» («башка»). Активно оно стало употребляться в годы франко­
прусской войны 1870–1871 гг., но наибольшую популярность приобрело в Первую
мировую войну.
Шуаны — в какой­то степени юмористическое самонаименование крестьян (сло­
во возникло в результате искажения термина «chat­huant» — букв.: «кричащий кот»,


322
Книга II. Контекст
обозначающего ночных хищных птиц) — сторонников Жана Коттро (по кличке
«Шуан»), ведших на западе Франции партизанскую войну против республиканцев
и отличавшихся фанатической храбростью, решительностью и непримиримостью:
они, «подражая звонкому пронзительному крику совы», «по ночам извещали друг
друга таким способом о засадах, опасностях — обо всем, что для них было важ­
но. Отсюда и возникло прозвище шуан, означающее на местном наречии “сова”
или “филин”. Это испорченное произношением слово послужило прозвищем всех
участников первого восстания» (Бальзак О. Собр. соч. Т. 11 . С . 28). Рассказу об этом
контрреволюционном движении посвящен роман молодого О. Бальзака «Шуаны,
или Бретань в 1799 году», откуда и взята эта цитата.
Синие — республиканские солдаты, носившие синие мундиры и воевавшие про­
тив шуанов в годы Французской революции: «В те времена раздоров жители Запад­
ной Франции называли всех содат Республики синими» (там же. С . 10).
173
Вильгельм II Гогенцоллерн (1859–1941) — германский император и прусский
король (1888–1918). Гогенцоллерны — германская династия, выходцы из которой
становились последовательно бранденбургскими курфюрстами (1415–1701), прус­
скими королями (1701–1918) и германскими императорами (1871–1918).
174
Допределисты — так переведен французский неологизм времен Первой миро­
вой войны «jusqu’au-boutistes», образованный от выражения «jusqu’au bout» («до
конца») и буквально обозначающий «<сражающиеся, идущие> до конца». Этот нео­
логизм быстро закрепился во французском языке. Сами же «допределисты» в пику
своим оппонентам называли тех «défaitistes» («пораженцы, капитулянты»), также
используя для этого неологизм, который был введен в оборот писателем Луи Дюмю­
ром, избравшим это слово в качестве названия для своего романа (1923).
175
Как отмечают комментаторы, о правнуке г­жи де Сталь графе д’Оссонвиль
(1843–1924), с которым Пруст встречался у г­жи Строс и г­жи Леметр, он писал в
газете «Фигаро» в статье «Салон графини д’Оссонвиль» (1904). Занявшись сперва
политикой, граф вскоре отказался от этого поприща и посвятил себя изучению
социальных проблем, а также истории литературы. В 1888 г. он был избран во
Французскую академию и вошел в состав группы, не совсем обоснованно полу­
чившей название «партия герцогов». К ней принадлежали аристократы — члены
Французской академии, голоса которых играли решающую роль во время выборов
новых членов.
176
Г-жа Бонтан — вымышленный персонаж, супруга г­на Бонтана (см. прим.
165) и тетя Альбертины (см. прим. 17, 49‒51). Не принадлежа к аристократическим
кругам, она обрела положение в высшем свете только благодаря высокому посту, за­
нимаемому ее мужем. Поставив своей целью пробиться в великосветское общество,
она успешно ее достигла и стала хозяйкой модного салона.
177
С самого начала Первой мировой войны Греция попала в двойственное положе­
ние, поскольку, с одной стороны, у нее был заключен союз с Сербией, а с другой —
сын Георгия I Греческого, король Константин I (1868–1923) из династии Глюксбургов,
приходился свояком Вильгельму II и являлся открытым германофилом. В то же время
премьер­министр Греции Элефтериос Кириаку Венизелос (1864–1936) выступал за
взаимодействие с Францией и Великобританией, в связи с чем в 1915 г. вынужден
был уйти в отставку. В этих условиях и учитывая сохранявшийся Грецией нейтра­


Примечания к тексту романа
323
литет, привлечения ее на свою сторону добивались как Германия с союзниками, так
и страны Антанты.
178
Так переведено выражение «la répétition des couturières» — букв.: репетиция
портных (точнее, швей, поскольку в те времена эту функцию, как видно, выполняли
только женщины), т. е. проводимая уже в костюмах, последняя перед генеральной
репетицией. Она позволяла костюмерам (костюмершам) вносить последние исправ­
ления в сценические наряды актеров.
179
G. Q. G . (Grand Quartier General) — СГК (Ставка главнокомандующего), ко­
торую во время войны последовательно возглавляли генералы Жоффр (Joseph
Jacques Césaire Joffre, 1852–1931; с 1916 г. маршал), Нивель (Robert Georges Nivelle,
1856–1924) и Петэн*.
* Петэн, Анри Филипп (Henri Philippe Pétain, 1856–1951) — французский маршал
(1918), с 1917 г. главнокомандующий, член Французской академии. Во время Вто­
рой мировой войны — глава французского коллаборационистского правительства
(Петэн считается «изобретателем» понятия «коллаборационизм»), поддерживавше­
го Гитлера и базировавшегося в Виши. После окончания войны признан предателем
родины и приговорен к смертной казни, замененной президентом де Голлем пожиз­
ненным заключением. За свой коллаборационизм получил от соотечественников
прозвище «Пютэн» (la putain — шлюха, фр.) . Сам маршал никогда своей вины не
признавал, утверждая, что защищал родину от уничтожения.
180
Гри-Гри — прозвище принца д'Агрижант. Идея написания его в два слова через
дефис принадлежит переводчику Н. Любимову. У Пруста оно пишется в одно слово:
«Григри».
181
Еще в романе «У Германтов» Пруст иронизировал над распространенной сре­
ди французской аристократии «манией давать прозвища». Так, князя фон Фафен­
гейма называли «князь Фон», Элизабет — то Лили, то Бебет, барона де Шарлю —
Меме, маркиза (или графа) Бреотэ — Бабаль (в переводе Н. Любимова — Бабал, что
совершенно неприемлемо для французской фонетики: см., например, III, 511 и др.)
и т. д. «Понятно, почему люди, — впрочем, главным образом, бездельники и вер­
топрахи, — говорят “Кью”: они не желают терять время на произнесение “Монте­
скью”. Но много ли они выигрывают, называя кого­нибудь из своих родственников
не “Фердинанд”, а “Динанд”? Не следует думать, что Германты всегда образовывали
двусложные прозвища. Так, например, двух сестер, графиню де Монпейру и викон­
тессу де Велюд, отличавшихся непомерной толщиной, называли, нисколько их этим
не обижая и ни у кого не вызывая улыбки — так давно все к этому привыкли, —
только “Малютка” и “Крошка”... Г­жа д’Эклен расчесывала волосы на прямой про­
бор, и у нее совсем не было видно ушей, поэтому ее прозвали: “Слушай брюхом,
а не ухом”. Иногда чью­нибудь жену называли, прибавляя “а” к имени или фами­
лии мужа. Самого скупого, самого противного, самого бессердечного мужа во всем
предместье звали Рафаэль, а его прелестная жена... всегда подписывалась “Рафаэ­
ла”, но это лишь самые простые примеры, а правилам не было счета, и, если пред­
ставится случай, мы всегда сможем некоторые из них растолковать» (III, 438–439).
В том же романе писатель дает и более резкую оценку отмеченной особенности в
обращениях, принятых в светском обществе: «Эти дурацкие уменьшительные до­
казывают, что аристократия ничего не смыслит в эстетике имен (впрочем, такое же


324
Книга II. Контекст
непонимание обнаруживают и евреи: Моисея, племянника леди Руфус Израэльс,
обычно звали в обществе Момо) и что она старается не показывать виду, что прида­
ет значение аристократизму» (III, 385). (Интересно, что, характеризуя аристократию
как некую социальную общность, писатель сравнивает с ней евреев, прибегая таким
образом к явно некорректному сопоставлению.)
182
Вильгельм II называл своего свояка, короля Константина I, «Тино», кузена, Ге­
орга V (1865–1936), короля Соединенного Королевства Великобритании и Северной
Ирландии, — «Жоржи», а другого кузена, российского царя Николая II, — «Ники».
183
Фонфонс — прозвище короля Испании Альфонса XIII (1886–1941) из дина­
стии Бурбонов.
184
Необходимость противостоять — так, с помощью своего рода смысловой
инверсии, переведено довольно сложное для понимания в данном контексте выра­
жение «l’impossibilité de s’ennuyer» (букв.: «невозможность скучать»).
185
верные — см. прим. 126.
186
процесс — имеется в виду процесс по делу Дрейфуса.
187
Генерал Гастон Огюст де Галифе (de Galliffet, 1830–1919) — участник Крым­
ской войны (1854–1855), кампании в Италии (1859), войн в Мексике и Алжире и, на­
конец, франко­прусской войны (1870–1871), где был взят в плен. Известен жестоким
подавлением Парижской коммуны (за что подвергался мощной критике «слева»).
Последовательный антидрейфусар, в 1899–1900 гг. он был назначен военным мини­
стром (хотя служащие военного ведомства выступали против него) в правительстве,
требовавшем пересмотра дела Дрейфуса (за что подвергался критике «справа»). Од­
нако наибольшую известность его имя обрело благодаря изобретенному им фасону
брюк, который получил его имя. В соответствии с существующей легендой, из­за
полученной на войне раны он не мог носить плотно облегающую одежду и, будучи
как­то приглашен на бал, придумал специально для себя брюки, свободные на бе­
драх. Возникает законный вопрос: а в каких брюках генерал ходил до бала? Или это
был его первый выход в свет после ранения?
188
Антиревизионистами (т. е . противниками пересмотра дела) называли анти­
дрейфусаров, уверенных в виновности Дрейфуса и выступавших против пересмо­
тра вынесенного ему приговора (1894), чего требовали и в конечном итоге добились
дрейфусары. Правда, и на втором процессе (1899) Дрейфус вновь был признан ви­
новным. Таким образом, здесь Пруст, во­первых, указывает на «идейную» связь,
существовавшую, по его мнению, между бывшими коммунарами и противниками
Дрейфуса, а во­вторых, отнюдь не идеализирует лидеров движения в его защиту,
сторонником которого в известной мере принадлежал он сам (см. также прим. 166).
189
Имеется в виду племянник Вердюрена Октав по прозвищу «Неудачник»
(«Dans les choux»; кстати, рассказчик не объясняет, как и многое другое, причин, по
которым тот получил это прозвище), любитель спортивного времяпрепровождения
и прожигатель жизни, «молодой человек с правильными чертами лица... с холод­
ным, безучастным видом, который для него, должно быть, являлся знаком наивыс­
шей изысканности... Меня поразило в Октаве... знание всего, относящегося к одеж­
де, манере держаться, сигарам, английским напиткам, лошадям... У этого молодого
человека не могло быть никаких колебаний насчет того, когда приличия позволяют
надевать смокинг, а когда — пижаму, но он понятия не имел, в каком случае можно


Примечания к тексту романа
325
употребить такое­то слово, а в каком — нельзя, он не знал элементарных правил
французской грамматики. < ...> Он не мог “ничего не делать”, хотя никогда ничего
не делал». В связи с этим и другими авторскими замечаниями, характеризовавшими
Октава как человека, пребывавшего «в отрыве от какой бы то ни было духовной
культуры» (III, 452–453), «столь же сведущего в спорте, сколь невежественного во
всем остальном», бывшего «образчиком того, что именуется “грубое животное”,
“тупоумная скотина”» (VI, 293, 295), а также пренебрежительными отзывами о нем
и Альбертины («пшют», III, 454), на руку которой он якобы претендовал (см. прим.
190), и Андрэ (она назвала его ничтожеством, VI, 237), мужем которой он в конеч­
ном итоге стал, крайнее удивление вызывает его превращение, пусть и не внезапное,
в незаурядного литератора, «автора некоего великолепного сочинения», о котором
«непрерывно размышлял» сам рассказчик (VII, 32). Именно в этой ипостаси он до­
вольно неожиданно появляется в романе «Беглянка» — в качестве талантливого со­
чинителя скетчей, поклонника и даже чуть ли не жениха Альбертины (см.: VI, 236,
239, 246). После ее смерти он женится на Андрэ.
Комментаторы полагают, что прообразом Октава мог быть писатель, поэт, дра­
матург, художник и кинорежиссер Жан Кокто (1889–1963), который в то же время
(по их же вызывающему некоторое удивление признанию) имел с ним общего толь­
ко то, что, как и он, был освобожден от призыва в армию. Нетрудно согласиться,
что это не самая яркая «черта характера». Кроме того, непросто предположить, что
столь многогранно одаренный человек, как Ж. Кокто, уже в 10­х годах начинавший
обретать известность, и не только во Франции, мог стать прообразом неудачника,
который «не знал элементарных правил французской грамматики» (и все­таки ока­
зался не просто талантливым литератором, но и одной из наиболее ярких фигур во
французской литературе ХХ в.!), да к тому же (пусть лишь в молодости) был заци­
клен на спорте.
Как видно, Пруст не питал особой симпатии к Кокто, хотя бы по той причине, что
«не любил он и экстравагантностей. Однажды, возвратившись от “Ларю”, он рас­
сказывал мне: “Представьте себе, там был и Жан Кокто со всей этой компанией. Как
только я вошел, он стал вдруг прыгать, а потом бегал по столикам с криками: «Это
Марсель! Это Марсель!» Ему хотелось непременно сесть рядом со мной и, конечно
же, наплести всяких небылиц”». Кстати, с этим эпизодом перекликается небольшое
стихотворение в модернистском духе, которое М. Пруст посвятил Ж. Кокто:
Чтоб разодеть меня в меха, в шелка, в муар,
Не расплескав из глаз больших чернил кошмар,
Как сильф — на потолок, как лыжник­слаломист,
К Нижинскому на стол Жан вспрыгнул, как артист.
То был салон «Ларю», где пурпур повсеместно
И позолота там богато­пошлая.
И бородатый врач вдруг мне признался честно:
«Присутствие мое здесь, право, неуместно.
Когда же все уйдут, один останусь я:
Под «Индиану» млеть начнет душа моя».
(Пер. К . А.)


326
Книга II. Контекст
190
В романе «Беглянка» Андрэ, близкая подруга Альбертины, объясняет, что при­
чиной ухода той от рассказчика стал ее предполагавшийся брак с Октавом, на за­
ключении которого настаивала ее тетя (см. об этом: VI, 246–253).
191
Мельхиор, маркиз де Полиньяк (1880–1950) — известный меценат и просве­
щенный почитатель современного ему искусства.
192
Бакст Лев (Леон) Самуилович (настоящее имя — Лейб-Хаим Израилевич Ро­
зенберг, 1866–1924) — российский живописец, график, книжный иллюстратор,
один из виднейших участников художественного объединения «Мир искусства»,
член Императорской Академии художеств. Наибольшую известность он приоб­
рел как сценограф, оформив для «Русских балетов» Дягилева такие спектакли, как
«Клеопатра» (1909), «Шехеразада», «Карнавал» (1910), «Нарцисс», «Страдания св.
Себастьяна» (1911), «Дафнис и Хлоя», «Послеполуденный отдых фавна» (1912),
«Спящая красавица» (1921) и др. (на музыку Аренского, Римского­Корсакова, Чай­
ковского, Дебюсси, Равеля и др.) . Пруст неоднократно упоминает его имя на страни­
цах своей эпопеи, в частности в связи с русскими сезонами, а в романе «Под сенью
девушек в цвету» даже говорит о «гении Бакста» (II, 518).
193
Дюбюф, Гийом (Guillaume Dubufe, 1853–1909) — французский художник и
декоратор. В эпоху Третьей республики выполнил много официальных заказов по
оформлению интерьеров: мэрия Парижа, ресторан «Голубой поезд», Сорбонна, те­
атр «Комеди Франсез» (аллегорический плафон) и др.
194
В мае 1909 г. в театре Шатле прошли первые спектакли так называемых «Рус­
ских сезонов», идейным вдохновителем, организатором и художественным руково­
дителем которых являлся выдающийся деятель европейской культуры С. П. Дягилев
(1872–1929). В 1910 г. Пруст посетил некоторые из этих спектаклей. О «триум­
фах русского балета» Пруст вспоминает в романах «Под сенью девушек в цвету»
(II, 518), «Содом и Гоморра» (IV, 156), «Пленница» (V, 231‒232) и др.
195
Происхождение модерна было мюнхенским, или, иначе говоря, немецким, что
в годы Первой мировой войны французские ура­патриоты, конечно, не могли пере­
жить спокойно.
Стиль модерн — необыкновенно широкое понятие, включающее в себя множество
терминов, обозначающих национальные разновидности этого мощного, преимуще­
ственно художественного, движения, начавшегося в Англии, в последнем десятиле­
тии XIX в. охватившего практически все мировое европеизированное искусство и
сохранявшего свое лидирующее положение, как минимум, до начала Первой миро­
вой войны — движения, находившегося в оппозиции не только к академическому
искусству уходящего столетия, но и к современным ему реалистически­натурали­
стическим и авангардным течениям, добившимся значительных успехов в «борь­
бе» с тем же академизмом и «традиционным» романтизмом. В 1892 г. в Мюнхе­
не начало функционировать объединение молодых художников, опубликовавших
«Memorandum des Vereines bildender Kunstler (Sezession) Munchens» («Меморандум
союза мюнхенских живописцев — Сецессион»), в котором значительное внимание
уделялось в том числе и вопросам морали (что было особенно актуально для Герма­
нии того времени, особенно учитывая тот факт, что в 70–80 ­е годы были опублико­
ваны потрясшие философский (и не только) мир труды Ф. Ницше, уже безнадежно
больного ко времени обретения модерном своей известности). В 1896 г. там же, в


Примечания к тексту романа
327
Мюнхене, начал издаваться иллюстрированный литературно­художественный и об­
щественно­политический еженедельный журнал под названием «Jugend» («юность,
молодость, молодежь») и с подзаголовком «Münchener Wochenschrift für Kunst und
Leben» («Мюнхенский еженедельник искусства и жизни»). Благодаря названию это­
го журнала возникает термин «Jugendstil» (молодежный стиль), призванный стать
именем национального (немецкого) художественного движения, к которому, правда,
первоначально были отнесены только художественные ремесла.
196
Это единственное во всей эпопее упоминание никак не характеризуемой рас­
сказчиком Жюльетты — еще одного непонятного и внутренне противоречивого (не­
смотря на свое мимолетное появление на страницах эпопеи) персонажа: рассказчик не
объясняет, по каким причинам он вспомнил это имя, с кем оно было связано, почему
он, по его же признанию, очень много думал об этой девушке и почему не хотел вести
о ней разговор, хотя сам его и начал. В целом смысл всего абзаца остается малопонят­
ным и предполагает его дальнейшую разработку, чего так и не произошло.
197
Какие события имел здесь в виду автор, так и осталось тайной. Остается пред­
положить, что речь идет об очередном замужестве г­жи Вердюрен, о котором мимо­
ходом сказано им в связи с «балом голов» (см. ниже).
198
Так переведен глагол «caviarder» (от существительного «caviar» — «икра»,
в частности «черная икра»), примерный смысл которого (как и словосочетания
«passer au caviar») — «превращать в черную икру», что в переносном смысле озна­
чает «цензурировать», а по своему действию — «вымарывать, зачеркивать (запре­
щенный текст) черными чернилами». «Путевку в жизнь» это выражение получило
как результат объединения «образа» русской черной икры и действий российской
цензуры, старательно занимавшейся в Российской империи (и не только) «вымары­
ванием» из всей печатной продукции неприемлемых, с точки зрения властей, идей,
суждений и оценок.
В годы Первой мировой войны во Франции усиливались журналистские проте­
сты против цензуры. Именно по этой причине бывший (и будущий) премьер­ми ­
нистр страны Ж. Клемансо изменил название своего журнала «Свободный человек»
на «Закованный человек».
199
Маркиз де Норпуа (см. также прим. 8* и 23) — довольно часто (начиная с пер­
вой страницы романа «Под сенью девушек в цвету») встречающийся на страницах
«Поисков» персонаж; он «...был нашим полномочным представителем до войны
и послом в эпоху “16 мая”*, и, несмотря на это, к вящему удивлению многих, ему
потом не раз поручалось представлять Францию в миссиях чрезвычайной важно­
сти...» (II, 20). В дружеских отношениях с послом состоял отец рассказчика, а кро­
ме того, тот был бывшим («маркиз де Норпуа... вероятно, давно был для маркизы
всего только старым другом» — III, 189) любовником маркизы де Вильпаризи. По
мнению комментаторов, одним из его прототипов (причем литературным, что вы­
глядит довольно неожиданно) являлся граф Моска — один из главных действующих
лиц «Пармской обители» Стендаля.
* 16 мая 1877 г. президент Франции маршал Мак­Магон (Мари­Эдм­Патрис­
Морис де Мак­Магон, по­французски произносится Мак­Маóн; Patrice Maurice
comte de Mac-Mahon, duc de Magentaс, 1808‒1893) сформировал кабинет министров,
состоявший в основном из монархистов­бонапартистов. В результате активного со­


328
Книга II. Контекст
противления Палаты депутатов этот кабинет был вынужден 21 ноября того же года
уйти в отставку, однако президент на своем посту остался до 1879 г.
200
Персен, Александр (Alexandre Percin, 1846–1928) — талантливый французский
генерал­артиллерист. В 1914 г., после сдачи противнику г. Лилля, он был смещен с
должности командующего группой войск, а затем уволен из армии. До конца жизни
он отстаивал свою правоту и считал свое увольнение несправедливым.
С самого начала войны значительное число генералов, признанных главнокоман­
дующим французской армией (тогда еще) генералом Жоффром неспособными к за­
нятию командных должностей, было отправлено в район Лиможа, откуда и возник
сленговый неологизм «лиможнуть» («limoger»), т. е . «сместить с должности, от­
править в отставку».
201
В тексте использовано слово «bourgeoise», которое должно было бы быть пере­
ведено как «буржуазка» или «буржуйка». Однако в силу малоупотребительности,
неблагозвучности, а также идеологической «скомпрометированности» этих слов в
контексте русской культуры переводчик счел возможным использовать (к сожале­
нию, излишне громоздкое) выражение «представительница буржуазии».
202
По мнению комментаторов, эта фраза перекликается с фразой из романа «Со­
дом и Гоморра»: «...два­три деревца на клочке земли кажутся жалкими в деревне,
а на авеню Габриэль или на улице Монсо это уже сад необыкновенной красоты —
такую роскошь могут себе позволить мультимиллионеры...» (IV, 410). Однако, как
представляется, это не более чем случайное сходство двух авторских наблюдений,
чья общность обусловлена лишь отношением писателя к «присутствию» элементов
природы в урбанизированной среде.
203
С 31 июля по 5 августа 1914 г. во Франции были приостановлены выплаты по
некоторым обязательствам, в том числе по арендной плате за квартиру.
204
Дело в том, что в русском переводе первых шести томов «Поисков» вместо фа­
милии «Камбремер» фигурирует придуманная Н. Любимовым (по мнению перевод­
чика, не слишком удачно — ни по смыслу, ни по семантике, ни по своей структуре,
ни по художественной выразительности, ни по эстетической привлекательности, ни
по «романной» целесообразности) фамилия «Говожо». Переводчик считает вполне
обоснованным и даже необходимым заменить ее на оригинальную, т. е. на автор­
ский ее вариант. В связи с этим необходимо раскрыть смысл этой фамилии, который
якобы обнаруживают в ней (по большому счету делая это довольно­таки произволь­
но; поэтому весь нижеследующий эпизод следует воспринимать не вполне всерьез,
а лишь как проявление прустовского, местами очень тонкого, юмора, многочислен­
ные примеры которого щедро рассыпаны писателем по тексту всей эпопеи) персо­
нажи «Поисков» (из­за чего Н. Любимов, как видно, и решился на произведенную
им подмену, стремясь в русском варианте по возможности передать «французскую»
игру слов. К сожалению, у него это не получилось).
В романе «По направлению к Свану» в ответ на замечание генерала де Фроберви­
ля о том, что род Камбремеров является знатным и старинным, молодая принцесса
де Лом (будущая герцогиня Германтская) отмечает, что сама эта фамилия «неблаго­
звучна»:
«— Странная, однако, фамилия — Камбремер. Она обрывается там, где нужно, но
все­таки получается некрасиво! — со смехом добавила она.


Примечания к тексту романа
329
—
Начинается она не лучше, — заметил Сван.
—
А ведь и правда: это же двойное сокращение!..
—
Кто­то очень сердитый и чрезвычайно благовоспитанный не решился оставить
все первое слово.
—
И все­таки не удержался и начал второе; уж лучше бы он оставил целиком
первое — и дело с концом» (I, 356, 360).
«Тайна» фамилии Камбремер заключается в смыслах, гипотетически содержа­
щихся в якобы составляющих ее словах, на что и намекают дающие волю своему
остроумию Суан и принцесса де Лом.
В соответствии с полулегендарной историей, один из самых известных и наибо­
лее преданных Наполеону генералов (к тому же — его ровесник) Пьер Жак Этьен
Камброн (Pierre­Jacques­Etienne Cambronne, 1770–1842), будучи в ходе битвы при
Ватерлоо вместе со своим гвардейским полком окружен англичанами, в ответ на их
требование сдаться якобы произнес ставшую знаменитой фразу «Гвардия умирает,
а не сдается!» (впервые она была опубликована неделю спустя после битвы, 24 июня
1815 г., в газете «Journal général de France», но в русский «политико­патриотиче­
ский» оборот вошла в несколько измененном виде: вместо более соответствующего
французскому тексту союза «а» в русском ее варианте был употреблен союз «но»,
несколько «ужесточающий» ее смысл). Историческая достоверность описанного
события подвергалась сомнению не только многими исследователями, но и самим
генералом, признававшимся, что не помнит, чтобы произносил такую фразу, зато
помнит, что на требование англичан сдаться ответил не про гвардию, а «кое­что дру­
гое». В 1830 г. на банкете в Нанте в ответ на прямой вопрос одного из присутство­
вавших генерал сказал: «Я произнес несколько слов, вероятно, менее блестящих, но
в большей степени несущих в себе заряд чисто солдатской энергии».
Тем не менее легенда стала жить собственной жизнью, и мнение самого генерала
уже никого не интересовало. (В связи с этим вспоминается эпизод из отечественной
истории, а именно попавшая в печать в январе 1942 г., придуманная журналистом
А. Ю. Кривицким, как и вся история про 28 панфиловцев, и вложенная им в уста
политрука Клочкова фраза «Россия велика, а отступать некуда — позади Москва»,
которую, в соответствии с той же легендой, никто и слышать­то не мог, посколь­
ку все возможные свидетели в этом сражении погибли.) В результате легендарное
высказывание благополучно украсило памятник генералу, воздвигнутый в Нанте в
1848 г. В то же время высказывались предположения, что фраза эта принадлежа­
ла другому наполеоновскому генералу — Клоду­Этьену Мишелю (Claude­Étienne
Michel, 1772–1815), погибшему в том же сражении. Его родственники дважды по­
давали в суд, пытаясь восстановить, как они считали, истину. Однако в первый раз
хода этому делу не дали, а во второй какой­то 72­летний гренадер, участник битвы,
подтвердил авторство Камброна, хотя вполне достоверными его свидетельские по­
казания назвать было трудно.
Однако все изложенное — это лишь предыстория. Широкое распространение
получило мнение, подтвержденное свидетельством самого героя, в соответствии с
которым после, перед или просто вместо приводимой фразы генерал произнес, как
уже было сказано, «кое­что другое», а именно грубое французское слово «merde»
(«дерьмо»). В результате родилось выражение «словцо Камброна», ставшее, мож­


330
Книга II. Контекст
но сказать, изысканным французским эвфемизмом приведенного выше обсценного
выражения. Именно «словцо Камброна», и только оно, было вложено в уста гене­
рала Виктором Гюго (который, естественно, мог в этом полагаться лишь на слу­
хи и пересказы свидетельств очевидцев) в его романе «Отверженные» (т. II, кн. I,
гл. XIV; 1862), что следует рассматривать в качестве крайне смелого для того време­
ни поступка, поскольку в XIX в. (в резком отличие от века XXI) употребленное слово
воспринималось во французском обществе в качестве аналога известного русского
«пожелания», отсылающего собеседника на «три русские буквы», и до того времени
категорически не допускалось в высокую литературу. В связи с этим уместно напом­
нить, что в 1857 г. в Париже прошли суды над обвиненными «в грубом и оскорбляю­
щем стыдливость реализме» (из обвинительного приговора по делу о «Цветах зла»),
а по сути — в безнравственности романом «Госпожа Бовари» Г. Флобера (в данном
случае, правда, все закончилось оправданием книги и всего лишь порицанием авто­
ра) и знаменитым бодлеровским сборником стихов «Цветы зла», который в конечном
итоге подвергся осуждению, цензурным изъятиям и «физическому» преследованию.
Таким образом, фамилия «Камбремер», по мнению персонажей романа Пруста,
включает в себя два соединенных гласной «е» незавершенных слова: фамилию ге­
нерала — «Cambr<onne>» — в качестве закамуфлированного «словца генерала» и в
известном смысле двойного эвфемизма, а также существительного «mer<de>».
Интересно отметить, что Пруст и сам использует выражение «словцо Камброна»
(III, 506).
205
С помощью «маленького поезда», или «трамвайчика», или «драндулета», посе­
тители салона г­жи Вердюрен, в первую очередь «верные» (см. выше, прим. 126*),
добирались до арендуемого ею у Камбремеров имения в Ла­Распельер (см. об этом
подробнее: IV, 276–294).
206
«Голуа» («Gaulois») — литературная и политическая парижская газета, осно­
ванная в 1868 г. Первоначально придерживалась монархического направления, по­
сле чего была и бонапартистской, и республиканской, и консервативной, и анти­
дрейфусарской, пока наконец не превратилась в газету высшей аристократии, а в
1929 г. оказалась поглощенной газетой «Фигаро». В свое время в ней публиковался
Г. де Мопассан.
207
Огромный, особенно по тем временам, отель «Мажестик» расположен в Пари­
же на авеню Клебер.
5. Военный Париж ночью.
Размышления о Робере и идеале мужественности
208
Французская авиация в годы войны защищала Париж от воздушных нападений
неприятеля и осуществляла наблюдения с воздуха. Высота полета аэропланов до­
стигала тогда 2400 м.
209
Имеется в виду эпизод из романа «Пленница»: «...И мы отправились в Вер­
саль. < ...> “А ведь это аэроплан летит, но только очень­очень высоко!” — сказала
Альбертина. <...> В вышине одноцветную, нетронутую синь небес бороздили кро­
хотные блестящие коричневые крылышки. ...Крылышки трепетали на двухтысяче­
метровой высоте, не ниже...» (IV, 387).


Примечания к тексту романа
331
210
Имеется в виду описываемая рассказчиком и, как видно, регулярно повторяв­
шаяся ситуация, когда «...рабочий люд Бальбека, рыбаки и мещане с семьями, не­
видимые в темноте, теснились, чтобы насмотреться на чуть колышущуюся на золо­
тых волнах роскошную жизнь этих людей, столь же непонятную для бедняков, как
жизнь рыб и необыкновенных моллюсков» (II, 261).
211
На улице Святого Духа в реальном Илье стоял дом тетушки Амио, сестры отца
писателя, который стал прообразом дома тети Леони, находившегося на улице с тем
же названием в выдуманном Прустом Комбре.
212
С 1906 г. на бульваре Осман жил сам М. Пруст.
213
Комментаторы сопоставляют эту фразу со следующим пассажем из романа «У
Германтов»: «...Передо мной предстала вовремя явившаяся на место сбора вместе
со всей стайкой своих подружек большая белая груша, и она покачивалась, улыба­
ясь, и вывешивала на солнце, точно занавес из овеществленного и осязаемого света,
дрожавшие на ветру, отполированные и высеребренные солнечными лучами цветы»
(III, 163). Крайне трудно при сопоставлении двух указанных фрагментов (в которых,
кроме упоминания о грушевом дереве и его цветах, не повторяется ничего: в одном
случае речь идет об одном дереве, в другом — о целой роще, в одном случае — о лун­
ном свете, в другом — о солнечном) предположить что­либо бόльшее, чем простое со­
впадение, «обязанное» их «тематической близости». Если писатель спустя несколько
десятков страниц мог забывать о том, что один из его персонажей уже умер (см. ниже),
то вряд ли он счел бы столь важным месяцами, а может, и годами хранить в своей па­
мяти факт упоминания в одном из романов настолько незначительного предмета, как
грушевое дерево, с тем чтобы, вернувшись к его описанию — совершенно неизвестно
зачем, — вдруг перебросить от него непонятно куда ведущий смысловой мостик.
214
Ниссэн Бернар — дядя (или двоюродный дедушка) Блока. В переводах
Н. Любимова это имя дано в иной, как представляется, менее точной, транскрип­
ции, а именно «Ниссон». Впервые этот персонаж появляется в романе «Под сенью
девушек в цвету».
215
Более подробно об этом говорится в романе «Содом и Гоморра» (IV, 253–256).
216
Речь здесь идет о Робере де Сен­Лу.
217
Дело в том, что в романе «Содом и Гоморра» маркиза де Камбремер сооб­
щила рассказчику о предполагаемой женитьбе Сен­Лу на племяннице принцессы
Германтской, м­ль Германт­Брассак (IV, 339), а позже подтвердила эту информацию,
сославшись на то, что «все об этом только и говорят» (IV, 501), хотя в конце концов
эта «новость» оказалась лишь слухом и вскоре была просто забыта. Попутно можно
заметить, что писатель так и не называет ни источник этих слухов, ни возможные
причины их возникновения, не говорит ни слова о степени их обоснованности и не
помогает читателю понять, какую роль эта сплетня сыграла или могла бы сыграть в
развитии сюжета. Подобного рода замечание могло бы быть отнесено и к ряду дру­
гих незначительных ситуаций и событий, рассыпанных по всему тексту эпопеи (см.,
например, прим. 196), в частности к разговорам о разводе герцогини Германтской.
218
Довольно странное объяснение поведения Робера, поскольку тем самым он,
собственно говоря, рисковал сильно навредить себе в общественном мнении и в
случае неуспеха собственных хлопот создать — неизвестно ради чего! — ложное
представление о причинах своего неучастия в войне.


332
Книга II. Контекст
219
Имеется в виду многократно упоминаемая писателем и находившаяся, по
его замыслу, в Комбре, сельская (близ села Шампье) церковь Святого Андрея
Первозванного­в ­полях. Рассказчик неоднократно проводит мысль о том, что она,
и прежде всего ее интерьер, сохранили тот непередаваемый дух Франции, который
зародился столетия назад, пронизывал все слои французского общества и не ис­
чезал все прошедшие века в том числе и благодаря древним храмам: «Какая это
была французская церковь! Святые, короли­рыцари с лилией в руке, бракосочетания
и похороны были изображены так, как их могла бы себе представить Франсуаза»
(I, 175; см. также 170 и др.) .
220
Очередная неточность, поскольку чуть выше было сказано, что это свое при­
знание Сен­Лу сделал лишь после ухода Блока.
221
Канкан — прозвище маркиза де Камбремера.
222
Рассказчик постоянно подчеркивает снобизм маркизы де Камбремер­младшей
(Рене­Элоди; напомню: в переводе Н. Любимова ее фамилия Говожо), презиравшей
творчество Шопена — «это не музыка», говорила она (IV, 225–226; чтобы немного
смягчить авторскую насмешку, можно напомнить, что к музыке Ф. Шопена крайне
критично относился, например, такой выдающийся музыкант, как канадский пиа­
нист Глен Гульд: «В одно ухо влетает — из другого вылетает», — в одном из интер­
вью сказал он о ней), и «старика Пуссена», которого называла мазилкой (IV, 222), но
обожавшей Вагнера, Дебюсси, Мане, Моне и Дега. Давая ей первую характеристику,
Марсель не без иронии отмечает, что она сознавала «свое превосходство (по отноше­
нию к членам своей новой семьи. — К. А.) в области умственных интересов: она раз­
биралась во всем, вплоть до гармонии и владела даже греческим языком...» (I, 351).
223
Как отмечают комментаторы, состояние здоровья Вильгельма II (которому
предстояла еще довольно долгая жизнь: умер он в 1941 г.) очень занимало француз­
скую прессу в контексте проводимой ею антигерманской пропаганды.
224
Эдуард VII (1841–1910) — сын королевы Виктории (см. о ней выше, прим.
158), король Великобритании и Ирландии, император Индии (с 1901), австрийский
фельдмаршал.
225
По мнению комментаторов, М. Пруст демонстрировал гораздо бóльшую ос­
ведомленность о состоянии дел на бирже, чем можно было бы ожидать от худож­
ника, с головой погруженного в свое творчество. В частности, как свидетельствуют
приводимые им цифры, он действительно был в курсе котировки акций компании
«Де Бирс»*. По словам его служанки, Селесты Альбаре, «г­н Пруст следил букваль­
но за всем: политикой (см., например, ниже развернутые рассуждения де Шарлю
о текущем моменте, о положении дел в Европе, о войне. — К . А .), биржей, искус­
ствами, литературой», а Одилону, мужу Селесты, «настойчиво рекомендовал поку­
пать акции “Шелл”, предсказывая их повышение, что и оправдалось на самом деле»
(Альбаре С. Господин Пруст. СПб., 2002. С . 157, 162‒163).
* De Beers — основанная в 1888 г. на территории нынешней ЮАР международная
корпорация, которая занимается добычей, обработкой и продажей природных алма­
зов, а также производством синтетических алмазов для промышленных целей. Ее
рекламный слоган: «A Diamond Is Forever».
226
Здесь уместно привести замечание комментаторов по поводу того, что, по
словам самого Пруста (см. письмо писателя Люсьену Доде от 7 мая 1915 г.), слово


Примечания к тексту романа
333
«бош» отсутствует в его словаре. На следующий день, 8 мая, он даже специально
написал Луи д’Альбуфера об отказе принимать участие во всеобщих нападках на
императора Германии.
227
Следует отметить, что уже «на уровне духа» и благодаря многочисленным под­
тверждающим это примерам в поведении Суана, последний был отнесен рассказчи­
ком (и, естественно, автором) к Германтам (VII, 42), в результате чего два направле­
ния — к Мезеглизу (к Суану) и к Германтам — фактически слились воедино (см. об
этом подробнее III раздел «Комментариев...»).
228
Знаменитое (первое) сражение на реке Марне (05–12 .09 .1914) закончилось по­
бедой французов, сумевших остановить немецкое наступление.
229
См. об этом подробнее в романе «У Германтов».
230
Aristos (ἂριστος) — лучший, отличнейший, храбрейший, знатнейший, греч.
231
Populo — родительный падеж существительного «populus» («народная масса,
толпа», лат.) . Кстати, эта грамматическая форма совпадает с 1­м лицом ед. числа
глагола, имеющего значение «расхищать, грабить, уничтожать». В итоге в коммен­
тируемой фразе осталось не совсем понятным, на что намекал автор, указывая на
принадлежность офицеров к франкмасонам.
232
Мольтке (­старший, Хельмут Карл Бернхард фон; Helmut Karl Bernhard von
Moltke, 1800–1891) — германский генерал­фельдмаршал, военный теоретик, идео­
лог немецкого милитаризма и один из основателей Германской империи; с 1872 г.
и до самой смерти — российский генерал­фельдмаршал. (Его племянник, генерал
фон Мольтке­младший (1848‒1916), был главой Генерального штаба Германии.) Как
отмечают комментаторы, трудно с точностью назвать какие­нибудь конкретные
пророчества фельдмаршала, но, ссылаясь на книгу Ф. Уиттона (Whitton F. E . Moltke.
London: Constable and Company, 1921. P. 306 –307), они высказывают предположе­
ние, что речь идет о понимании генералом постоянного усиления Франции после
франко­прусской войны в военном и моральном отношениях, а также о предвиде­
нии им возможности заключения франко­российского союза, что, по его мнению,
требовало от Германии не торопить события и ни в коем случае не рассчитывать на
молниеносную и победоносную войну против Запада в будущем (см.: Robichez J.,
Rogers B. G. Œuvre citée. Р. 373).
233
Как отмечают комментаторы, в два предшествующих Первой мировой во­
йне года бытовало мнение, что война неизбежна, но что она будет очень быстротеч­
ной. Опиралось оно на упоминаемый Сен­Лу документ — «Положение о действиях
крупных армейских соединений», который отличался очевидной воинственностью
и в котором тогда еще генерал Ж. Жоффр, главнокомандующий французскими вой­
сками (см.: Marechl Joffre. Mémoires. Plon, 1932. T. I . P. 39), в форме некоей догмы ут­
верждал, что успех в войне приходит только к тем, кто ищет возможности вступить в
сражение и проводит его в наступательном духе, используя для этого все доступные
средства (см.: Robichez J., Rogers B. G. Œuvre citée. Р. 373).
234
Так, значит, рассказчик все­таки читал этот декрет? Зачем же он отрицал этот
факт в предыдущем предложении?
235
По мнению комментаторов, в данном случае Пруст иронизирует над изме­
нением тона публикаций, посвященных войне: если вначале в описании происхо­
дившего доминировали возвышенные чувства и помпезные фразы, то затем журна­


334
Книга II. Контекст
листы стали скрывать эмоции под преувеличенной и умышленной грубостью либо
выдавать героический смысл описываемых ими событий за образцовое выполнение
военными своего профессионального долга.
236
Содержание игры «диаболо» (упоминается она также в II, 460), первоначаль­
но появившейся в XII в. в Китае (китайское «йо­йо»), сводится к манипуляциям с
игрушкой в виде двух полых конусов или полушарий, чьи вершины соединены меж­
ду собой. Место соединения вершин стянуто веревкой, в свою очередь привязанной
к двум палкам, которыми пытается управлять играющий. Из Китая эта игра была
завезена миссионерами в Европу и стала известна в конце XVIII в. в Англии под
названием «дьявол на двух палках». Особую популярность она обрела в 1812 г. во
Франции, где ее конические части стали называть «le diable». Однако своим проис­
хождением это название обязано лишь фонетическому сходству французского слова
«diable» с греческим выражением διά βολή, которое переводится примерно как «ки­
дание через». Специфический звук, издаваемый игрушкой при вращении, получил
название «bruit du diable» («шум дьявола») и стал ее отличительной чертой. С 1906 г.,
будучи усовершенствована французским инженером Гюставом Филлипаром, игра
«диаболо» вновь на некоторое время стала очень популярной в Европе.
237
Используемое Прустом, а вернее — управляющим отелем, слово «défectuosité»
(«дефектность, неисправность») имеет общий корень со словом «défection» («из­
мена, отступничество, предательство»). Очевидное несовпадение их значений го­
ворит о недопустимости подмены одного другим, но именно этим и грешил в своих
рассуждениях управляющий (директор, метрдотель) Эме время от времени, начиная
со второго романа — «Под сенью девушек в цвету» (об этой его особенности в нем
уже было сказано), появляющийся среди действующих лиц эпопеи.
238
Столь же ошибочно вместо слова «(прусский) милитаризм» управляющий упо­
требляет явно не подходящее в данном случае существительное «милитарист».
239
Здесь, соглашаясь с комментаторами, следует признать, что Пруст допу­
скает явное преувеличение, поскольку управляющий не мог быть столь наивным,
чтобы не понимать недостижимость альянса Японии и России после недавно за­
вершившейся (1904‒1905) войны между этими двумя странами. С другой стороны,
по поводу того, что в то время со стороны побережья Нормандии действительно
существовали военные угрозы для Франции, в своей книге «Перед войной» (Daudet
L. L’Avant­guerre, études et documents sur l’espionnage juif­allemand en France depuis
l’affaire Dreyfus. 1914. P. 155–173) писал Леон Доде (см.: Robichez J., Rogers B. G.
Œuvre citée. Р. 384).
240
В силу того что 2 сентября 1914 г. германские войска оказались в опасной
близости от Парижа, президент республики и правительство были эвакуированы в
Бордо, где оставались до начала декабря того же года.
241
Приведенное суждение, выглядящее сейчас банальным, отнюдь не восприни­
малось таковым в начале ХХ в., когда даже многие военные специалисты не по­
нимали еще тактического и стратегического значения авиации. Например, США в
полной мере оценили роль авиации лишь в ходе Второй мировой войны.
242
Сведения о периодически появляющемся в повествовании персонаже (напр.:
IV, 202, 209 и др.) — молодом лифтере из Гранд­отеля (о котором уже говорилось
чуть выше) — с большим трудом складываются хотя бы в относительно непротиво­


Примечания к тексту романа
335
речивый образ. Следует отметить, что в набросках к роману «Беглянка» мы обнару­
живаем рассказ Эме, гостиничного управляющего, в котором последний прозрачно
намекает на попытки Сен­Лу вступить в связь в этим молодым человеком.
243
Вероятнее всего, термин «шарлизм» образован самим автором, взявшим для
него за основу имя «Шарлю», с тем чтобы использовать его в качестве понятия,
объединяющего людей, отмеченных той же, что и барон, «перверсией», как в духе
своего времени называл эту специфическую черту личности автор.
244
По словам самого рассказчика, он «познакомился с богатым юношей, с од­
ним из его знатных друзей и с актрисой, опять приехавшей в Бальбек на несколько
дней... Они пригласили меня пообедать в их любимом ресторане. По­моему, они
были довольны, что я отказался. Однако приглашали они меня чрезвычайно лю­
безно, и хотя звал меня, собственно, богатый юноша, а другие были его гостями, у
желавшей мне польстить актрисы — поскольку друг богача, маркиз Морис де Во­
демон, происходил из высшей знати — невольно вырвалось:
—
Вы этим доставите большое удовольствие Морису.
Когда же я встретил всех трех в вестибюле, то именно маркиз де Водемон, а не
юноша из богатой семьи, обратился ко мне: “Не доставите ли вы нам удовольствие
пообедать с нами?”» (II, 524–525). Кстати, автор не уточняет, принял он это пригла­
шение или нет.
6. Наблюдения рассказчика за Франсуазой и метрдотелем
245
Как отмечают комментаторы, вступившего в 1913 г. на пост президента стра­
ны Пуанкаре и во Франции и за ее пределами постоянно упрекали в том, что он яко­
бы лелеял реваншистские замыслы, направленные против Германии — победителя
в войне 1870–1871 гг., в связи с чем его даже называли «Пуанкаре­война» (Poincaré
la guerre), хотя сам он неоднократно отрицал подобные обвинения, в том числе и в
IV ч. своей книги под общим названием «На службе у Франции: воспоминания о
девяти годах» (Au service de la France: neuf années de souvenirs. L’Union sacrée. Paris,
1927. P. 528).
246
Один из довольно многочисленных повторов (естественно, не буквальных),
встречающихся в последних томах прустовской эпопеи. Примерно то же самое было
сказано в романе «Пленница»: «...Наш метрдотель, полагавший, что нет слова “пис­
суар” (де Рамбюто* очень рассердился, когда герцог Германтский так назвал один
из домиков Рамбюто**), а есть слово “псуар”, ни разу ни от кого не слышал слова
“писсуар”, хотя при нем его употребляли очень часто...» (V, 189 и дальше).
* Граф де Рамбюто, Клод-Филибер Бартело (Claude-Philibert Barthelot de
Rambuteau, 1781–1869) — государственный и общественный деятель, первые шаги
которым на этом поприще были сделаны еще при Наполеоне. Он во многом содей­
ствовал благоустройству французской столицы, фактически подготовив ее к гранди­
озным градостроительным преобразованиям барона Османа (1809–1891).
** В 1834–1835 г. по инициативе де Рамбюто, бывшего тогда префектом, в Париже
начали устанавливать мужские туалеты (получившие название «la vespasienne»; учи­
тывая, что это французское слово образовано от имени «Веспасиан»***, по­русски его
можно передать неологизмом «веспасианка») в виде небольших закрытых кабинок.


336
Книга II. Контекст
*** Веспасиан (9–79 гг. н . э.) — римский император, который установил в Риме
публичные писсуары и учредил «налог с мочи». «Когда его сын Тит упрекнул его за
то, что он даже на мочу умудрился наложить пошлину, он поднес к его носу деньги,
полученные при первом платеже, и спросил, “ощущает ли он противный запах”,
и когда тот ответил отрицательно, сказал: “А ведь деньги­то от мочи”» (Гай Све­
тоний Транквилл. Жизнеописание двенадцати цезарей. М., 1933. С . 499). Отсюда и
пошло выражение «деньги не пахнут».
247
Беспокойство рассказчика отражает то состояние неуверенности, которое ца­
рило во французском обществе в августе 1914 г., когда военные успехи немцев пу­
блично признавались лишь с большим опозданием.
Название «Жуи­ле­Виконт» (Jouy­le­Vicomte) фигурирует уже в первом романе
Пруста (см.: I, 132–133). Как отмечают комментаторы, Андре Ферре (André Ferré)
в своей книге «География Марселя Пруста» (Géographie de Marcel Proust. Éd. du
Sagittaire, 1939. P. 140) указывает, что это название, вероятно, было придумано писа­
телем по аналогии с именем того местечка близ Орлеана, где он проходил военную
службу, — Жуи­ле­Потье (Jouy­le­Potier). К этому можно добавить, что около Пон­
туаза находится также Жуи­ле­Конт (Jouy­le­Comte), в 55 км от Парижа — поместье
Во­ле­Виконт, с усадьбой­дворцом, памятником архитектуры XVII в., а в департа­
менте Ионны — коммуна Жуи. Так что у Пруста даже не было необходимости что­
либо придумывать.
7. Письма Жильберты и Робера.
Последний визит де Сен-Лу к рассказчику
248
taubes (die Taube — голубь, нем.; в соответствии с требованиями немецкой грамма­
тики, это слово следует писать с прописной буквы) — название немецких авиационных
частей, которые начиная с 30 августа 1914 г. совершали налеты на Париж. По мнению
комментаторов, количество жертв немецких бомбардировок было минимальным, а
психологический результат налетов оказался нулевым. Однако это суждение не выгля­
дит соответствующим действительности, поскольку трудно поверить, что воздушные
налеты, совершаемые фактически впервые в истории, оставляли равнодушными жи­
телей подвергавшегося им города. Тем более что далее писатель сам говорит о «страхе
перед цеппелинами» (VII, 66) и о налетах, совершавшихся тяжелыми бомбардировщи­
ками и приводивших к многочисленным жертвам (см. также прим. 291).
249
Это объяснение Жильберты через два года «романного времени» будет ею же
опровергнуто (см. об этом VII, 63 и прим. 261).
250
Как уже отмечалось, сам Пруст проявлял предельную сдержанность в выра­
жении германофобных настроений, которое обрело пугающие масштабы в годы
войны. В письме Луи д’Альбуфера (март 1915 г.) он писал, что считает суждения
о преступлениях, совершаемых немцами, преувеличенными. В том же письме он
ссылался на газету «Фигаро» (19 сентября 1914 г.), в которой художница Маделен
Лемер (Madelaine Lemaire), подобно Жильберте, весьма благожелательно отзыва­
лась о поведении захватчиков в ее замке Ревейон близ Мо.
251
По мнению комментаторов, в рассуждениях, вкладываемых в уста Робера де
Сен­Лу, Пруст использовал газетные материалы о войне, в которых роль циклично­


Примечания к тексту романа
337
сти процесса развития военного искусства преувеличивалась и излишнее значение
придавалось как ей, так и якобы существующей предустановленности всего хода
происходящих событий, в то время как на самом деле многое, естественно, было
обусловлено конкретными обстоятельствами и ситуациями. Так, в конце 1914 г.
генерал Фердинанд Фош (Ferdinand Foch, 1851–1929; с 1918 г. маршал), крупный
французский военачальник и теоретик войны, фактически отказался от теории про­
рыва, возлагая надежды на предварительное проведение мощной артиллерийской
подготовки и последующее наступление пехоты, что и было применено в сражении
на Сомме (1916). И хотя признавалось (в том числе и Фошем), что вследствие артил­
лерийского обстрела дальнейшее продвижении и пехоты и артиллерии усложняется,
роль последней при подготовке и осуществлении наступления неуклонно возраста­
ла, и в дальнейшем, в том числе и во время Второй мировой войны, артподготовка
стала важнейшим элементом планов масштабных наступлений.
252
Вероятно, имеется в виду диалектическая идея Гегеля о процессуальности
истории и непрекращающемся социальном развитии в соответствии с его знамени­
той триадой (тезис — антитезис — синтез), противореча которой он сам фактически
объявил прусскую монархию завершающим этапом социального движения челове­
чества по пути прогресса).
253
Жеслен де Бургонь, Ив-Мари-Шарль (Yves-Marie-Charles Geslin de Bourgogne,
1847–1910) — французский генерал; Негрие, Франсуа-Оскар де (François Oscar de
Négrier, 1839–1913) — генерал, известный французский военачальник, антидрейфу­
сар, участник нескольких войн, в том числе русско­японской (на стороне Японии);
По, Поль (Paul Pau, 1848–1932) — генерал, потерявший правую руку, участвуя во
франко­прусской войне; в начале Первой мировой войны ему сопутствовал успех,
но после жестокого поражения он был отправлен военным представителем в Рос­
сию. Имена этих (и не только) генералов упоминались в разговорах рассказчика с
Сен­Лу еще в романе «У Германтов» (III, 134).
254
Кастельно, Эдуар де (Édouard de Castelnau, 1851–1944) — генерал, участник
франко­прусской и Первой мировой войн.
255
Автором обоих приведенных выражений был А. Ф . Петэн (тогда еще генерал).
Передавая 2 мая 1916 г. командование 2­й армией генералу Нивелю, он сказал ему, что
его девизом в начале сражения была фраза «Они не пройдут», которую он призывает
его в качестве своего преемника также взять на вооружение. Второе выражение ста­
ло названием фронтовой газеты 279­го территориального полка. Поздравляя в своем
приказе войска с героическим противостоянием на протяжении длительного времени
противнику, генерал завершил его словами: «Мужайтесь!.. Они еще получат!»
256
Прилагательным/существительным «пуалю» (poilu — букв.: косматый, небри­
тый; мужик) в годы Первой мировой войны называли солдат­фронтовиков. Как от­
мечают комментаторы, мысли, близкие к мыслям Сен-Лу, высказывал и писатель-
националист М. Баррес (см.: «Хроника Великой войны» — Chronique de la Grande
Guerre. T. VI. 1933. P. 102–106, а также прим. 163*).
257
Роден, Франсуа-Огюст-Рене (1840–1917) — великий французский скульптор,
влияние творчества которого испытала на себе практически вся последующая миро­
вая скульптура. Майоль, Аристид (1861–1944) — выдающийся французский скуль­
птор и живописец; скульптурой начал заниматься лишь в 40­летнем возрасте.


338
Книга II. Контекст
258
Как отмечают комментаторы, с сентября 1914 г. по август 1915 г. Ромен Рол­
лан опубликовал ряд статей в газете «Le Journal de Genève», которые затем были
собраны им в книгу под названием «Над схваткой» («Au­dessus de la mêlée»). Желая
Франции победы в войне, писатель сохранял уважение к Германии И. В. Гёте, не
отождествляя ее с Германией, воевавшей против его страны. Тем не менее значи­
тельная часть французов расценила эти публикации Р. Роллана как предательство
национальных интересов. Рассказчик в данном случае с удовлетворением подчерки­
вает самостоятельность и смелость позиции, занятой Сен­Лу, не постеснявшимся и
не побоявшимся цитировать не только признанного предателем Роллана, но и вели­
кого философа, представляющего страну, которая на тот момент являлась военным
противником Франции.
259
Дю Пати де Клам (du Paty de Clam, 1853–1916) — офицер (в то время еще
в чине майора), который начал следствие по делу Дрейфуса. 15 октября 1884 г. он
допросил его и пришел к выводу о его виновности. В 1898 г. в качестве свидетеля
принимал участие в процессе над Э. Золя, начатом в связи со знаменитым откры­
тым письмом последнего, известным под названием «Я обвиняю». В этом же про­
цессе в качестве свидетеля выступал поэт и журналист Пьер Кийяр (Pierre Quillard,
1864–1912), ярый сторонник Дрейфуса, в 1886 г. опубликовавший поэму «Девушка с
отрубленными руками», главной идеей которой является борьба между целомудрен­
ностью и инстинктивным влечением. О ней и упоминает Пруст, присутствовавший
на суде, которому он посвятил главу в своем незавершенном романе «Жан Сантёй».
260
Речь идет об эпизоде из второго действия оперы «Зигфрид», второй части
оперной тетралогии Р. Вагнера «Кольцо нибелунга», когда герой, научившийся
понимать язык птиц, узнает от них тайную силу сокровищ, хранящихся в пещере
убитого им чудовища. Следует напомнить, что в военные годы услышать во Фран­
ции музыку Вагнера было невозможно, поскольку значительная часть французов
решительно выступала за запрет всего немецкого искусства. К последним примыкал
и Мигель Замакоис (Miguel Zamacoïs, 1866–1955) — второстепенный (если не бо­
лее того) французский романист, драматург, поэт и журналист. Пруст, показавший
себя решительным противником любых проявлений шовинизма и изоляционизма, в
письме Полю Судэ (1869–1929), журналисту и литературному критику, издавшему
впоследствии воспоминания о писателе, с не слишком скрываемым сарказмом пи­
сал: «Вкус, художническая верность глаза, все то, что будет не менее полезно после
войны, как было до нее, уберегут нас от всеобщего затмения (я не питаю никаких
дурных чувств к господину Замакоису, не имея чести быть с ним знакомым, однако
победа, единственным результатом которой стала бы замена эстетики Вагнера той,
что проповедует господин Замакоис, не станет плодотворной)» (Пруст М. Письма
[1896–1921]. С . 236).
261
В данном случае Жильберта дает уже иное объяснение своему поспешному
отъезду из Парижа, как видно, забыв о том, которое она давала за два года до того
(см. прим. 261 и соответствующий ему текст). Сам же рассказчик мягко подталкива­
ет нас к тому, чтобы мы поверили ее первому письму, где она пишет об охватившем
ее в Париже чувстве страха, а не второму, где говорится о ее героизме. Однако по
большому счету оба эти объяснения не исключают друг друга и могли бы быть в
равной степени признаны достоверными.


Примечания к тексту романа
339
262
Победа наполеоновских войск над численно превосходящим противником
в битве при Аустерлице (20 ноября 1805 г.) знаменательна участием в этой битве
трех императоров: Наполеона Бонапарта, императора Австрии Франца II и рос­
сийского императора Александра I и последовавшим затем распадом третьей ан­
тинаполеоновской коалиции. Осуществлявший общее командование союзной ар­
мией М. Кутузов был ранен и едва спасся бегством, проиграв первое сражение, в
котором он, как и в столь же безнадежно проигранном им Бородинском сражении,
выступал в роли противника Наполеона (о поражении Кутузова в Бородинской
битве см.: Понасенков Е. Н. Первая научная история войны 1812 года. АСТ, 2017).
Сражение же при Вальми (20.09.1792) стало первой демонстрацией силы и
первым военным триумфом армии революционной Франции, которая одержала
победу над войсками первой антинаполеоновской коалиции. Попутно можно за­
метить, что коалиционные войска сопровождал И. В. Гёте, который вечером, после
завершения военных действий (интересно отметить, что эти слова включены в
запись, датированную 19, а не 20 сентября и вошедшую в состав его работы «Кам­
пания во Франции 1792 года»), когда все «по привычке уселись кружком», сказал:
«Здесь и отныне началась новая эпоха всемирной истории, и вы вправе говорить,
что присутствовали при ее рождении» (Гёте И. В . Собр. соч.: В 10 т. Т. 9 . М., 1980.
С. 285).
263
Сражение при Мезеглизе, придуманное самим Прустом, своими характеристи­
ками напоминает битву при Вердене. При этом, по мнению комментаторов, сам
писатель основанием и источником героизма своих соотечественников считал до­
блесть предков современных ему солдат — простых французов, воспитанных в ува­
жении к национально­историческим ценностям и традициям, в качестве своеобраз­
ной носительницы духовной связи с которыми, сохраненной благодаря верности им
многих поколений ее прихожан, он рассматривал уже упоминавшуюся церковь Св.
Андрея Первозванного­в ­полях с ее скульптурами, витражами и присущей ей осо­
бой атмосферой.
264
Подобные отпуска начали предоставлять фронтовикам начиная с июля 1915 г.
265
По предположению комментаторов, этот образ мог быть вызван у писателя
воспоминанием о следующем четверостишии из стихотворения В. Гюго «Спящий
Вооз*» (1859) из сборника «Легенда веков»:
Израиль жил в шатрах, согласно выбирая
Судью для всех племен. Земля, еще храня
Следы каких­то ног чудовищных, со дня,
Как миновал потоп, была совсем сырая.
(Гюго В. Стихотворения. М., 1990. С . 147. Пер. Н. Рыковой).
* Вооз, в соответствии с Библией (Книга Руфь, 4:18–22), был прадедом царя Да­
вида, от которого принято отсчитывать родословную Иисуса Христа. Это был бла­
гочестивый человек, который, будучи покорен благородством Руфи, женился на ней
(см.: Книга Руфь, 3).
266
Первый налет германских цеппелинов на Париж был осуществлен 21 марта
1915 г. В дальнейшем налеты неоднократно повторялись.


340
Книга II. Контекст
267
Интересно, что, рассуждая о самолетах, летающих над Парижем для защиты
его от вражеских бомбардировок, главное внимание Сен­Лу обращает не на резуль­
таты отражения вражеских атак — что было бы естественно для военного человека
и патриота­француза, а на эстетическую сторону происходившего, как бы вынося
за скобки суть этих событий и, самое важное, их последствия. Собственно, на то
же самое обращает внимание и автор, передавая содержание его письма (см. выше).
268
Использованному в переводе словосочетанию «сигнал “отбой”» в оригина­
ле соответствует слово «berloque» (иногда употребляемое в несколько измененной
форме — «breloque»), которое имеет различные, однако в равной степени связанные
с военными действиями, значения, а именно: сигнал горна и барабанный бой или
звук сирены, обозначающей окончание воздушной тревоги.
269
Так же как и в рассуждениях о самолетах (см. прим. 267), в данном высказы­
вании обнаруживается нескрываемый интерес Сен­Лу к эстетической стороне всего
происходящего, а вернее — к той грандиозной сцене, что возникает в его вообра­
жении. Трудно поверить, что это рассуждения человека, отправляющегося на фронт
сражаться с теми самыми немцами, о которых он говорит с таким спокойствием и
даже с известным равнодушием.
270
Die Wacht am Rhein (Дозор на Рейне) — имеется в виду немецкая патриотиче­
ская песня, написанная на стихотворение Макса Шнекенбургера (1819–1849), кото­
рое было сочинено в 1840 г., во время обострения франко­германских отношений:
Призыв — как громовой раскат,
Как звон мечей и волн набат:
«На Рейн, на Рейн, кто станет в строй
Немецкий Рейн закрыть собой?»
Спокоен будь, край отчий наш:
Спокоен будь, край отчий наш:
Тверд и надежен страж, на Рейне страж!
Тверд и надежен страж, на Рейне страж!
Зов сотни тысяч всколыхнет,
В их взорах пламень полыхнет;
И юный немец рвется в бой,
Границу заслонить собой.
Он взор подъемлет в небеса,
Где душ геройских голоса,
И клятва юноши тверда:
«Немецким будет Рейн всегда!»
Пока последний жив стрелок,
И хоть один взведен курок,
Один со шпагой сжат кулак, —
На берег твой не ступит враг!
(К приведенным строфам иногда добавляются еще несколько дополнительных.)


Примечания к тексту романа
341
Впервые это стихотворение было положено на музыку Иоганном Якобом Мен­
делем (Johann Jakob Mendel; 1809–1881), выпускником Парижской консерватории,
учеником знаменитого итальянского композитора Луиджи Керубини, швейцарским
органистом, дирижером и композитором. Однако данное музыкальное произведение
так и осталось незамеченным. А в 1854 г. новую музыку (которую, вероятно, и имеет
в виду писатель) на тот же текст написал ученик Луи Шпора, известного немецкого
композитора и скрипача, Карл Вильгельм (Karl Wilhelm; 1815–1873), хоровой дири­
жер и композитор. Популярность песни возрастала «пропорционально» напряжен­
ности в отношениях между Германией и Францией, и во время франко­прусской
войны 1870–1871 гг. она фактически стала неофициальным гимном страны, на ос­
новании чего император Вильгельм I назначил композитору ежегодный пенсион в
размере 3000 марок. Новый взлет ее популярности пришелся на Первую мировую
войну. Наконец, в годы Второй мировой она также входила в число популярных в
Германии песен.
271
«Полет валькирий». Сложности с переводом названия этого широко известного
музыкального эпизода (вступления к третьему акту оперы Р. Вагнера «Валькирия»*,
представляющей собой вторую часть упоминавшейся выше тетралогии «Кольцо
нибелунга»), обусловлены тем, что немецкое существительное «Walkürenritt» (или
«Ritt der Walküren») буквально означает «Поездка валькирий верхом». Во фран­
цузском тексте Прустом было, естественно, использовано слово (правда, лишь оно
одно, без упоминания о валькириях) «Сhevauchée», которое, как и немецкое «Ritt»,
обозначает «поездка (прогулка), пробег верхом». При переводе на русский язык
немецкого названия, данного музыкальному эпизоду оперы Вагнером, как видно,
были учтены и эстетическая, и художественная, и семантическая стороны вопроса,
что, вместе взятое, потребовало подмены выражения «поездка верхом», в русском
культуральном контексте явно не соответствующего вагнеровскому образу воин­
ственных девственниц, значительно более помпезно­возвышенным словом «полет».
Поэтому и в данном случае переводчик, заботясь о художественной стороне русско­
го текста, решил поступиться буквальной точностью.
* Исландское слово «валькирия» («выбирающая убитых») в скандинавской мифо­
логии является именем дочери смелого воина, которая, сидя на крылатом коне, подби­
рает на поле боя погибших воинов, с тем чтобы проводить их в небесный чертог — в
Валхаллу. В средневековом исландском (VIII–IX вв.) и средневерхненемецком (XIII
в.) эпосе валькирии обретают облик дев­воительниц, подобных античным амазонкам.
272
Как указывают комментаторы, в своем письме Р. де Монтескью (март
1912 г.) Пруст восхищается книгой М. Барреса «Греко, или Секрет Толедо» («Greco
ou le secret de Tolède»), где автор анализирует названное полотно гениального ис­
панского художника Эль Греко (1541–1614), которое поделено на два уровня — мир
земной (погребение сеньора д’Оргаса) и мир небесный (встреча души умершего при
небесном дворе). Картина «Похороны графа д’Оргаса» (1586–1588), одна из лучших
работ Эль Греко, была написана для приходской церкви Сан­Томе в Толедо.
273
М. Пруст любил читать в газете «Фигаро» статьи Франсуа Ферарри (1847–
1909), светского хроникера раздела «Мир и город»*.
* Это название можно рассматривать в качестве перевода­парафразы известного
латинского выражения «urbi et orbi» («к городу и миру»), которым начинались важ­


342
Книга II. Контекст
ные объявления еще в Древнем Риме. С XIII в. так стало называться торжествен­
ное папское благословение, произносимое по особенно значимым для католической
церкви поводам. На Рождество и Пасху «Urbi et orbi» произносится папой на разных
языках с балкона базилики Святого Петра в Риме. В выступлениях пап Иоанна Пав­
ла II и Бенедикта XVI число использовавшихся языков могло превышать 60.
274
Отель свободного обмена — буквальный перевод употребленного в тексте
Пруста выражения «L’Hôtel du libre échange». Интересно, что оно в точности по­
вторяет название комедии­водевиля Жоржа Фейдо (Georges Feydeau; 1862–1921) и
Мориса Лефевра­Девальера (Maurice Lefebvre­Desvallières; 1857–1926), впервые по­
ставленной в 1894 г. (В русском переводе И. Мягковой эта пьеса получила название
«Отель “Круговорот”».) Таким образом, Пруст уподобляет события ночной бомбар­
дировки в Париже тем, что составили содержание этой пьесы, действие в которой
также разворачивается ночью, и участвует в ней большое количество персонажей.
Вся романная зарисовка — результат личных впечатлений автора, о чем он писал
г­же Строс (июль 1917 г.), упоминая и «Отель свободного обмена», и «Похороны
графа д’Оргаса» (см. выше, прим. 272), и отель «Риц», из окон которого Пруст и
наблюдал за всем им описываемым. Избегая в своем письме упоминаний об «аме­
риканских еврейках» и «увядших грудях», он тем не менее писал ей, что «дамы в
ночных рубашках и даже в банных халатах бродили по холлу гостиницы, прижимая
к сердцу свои жемчужные колье».
275
Один из многочисленных случаев авторских повторов (о чем уже говорилось
выше): чуть раньше аналогичное соображение уже было высказано писателем
(см. VII, 52).
276
Брессан, Жан-Батист-Проспер ( Jean-Baptiste-Prospère Bressant, 1815–1886) —
известный французский актер. В 1842–1846 гг. играл в Михайловском театре
С.­ Петербурга. Делоне Луи Арсен (Louis Arcène Delaunay, 1826–1903) — довольно
популярный французский драматический актер (его имя упоминается в рассказе
Г. де Мопассана «Свидание», см.: Мопассан Г. де. Полн. собр. соч.: В 12 т. Т. 8 . М.,
1958. С . 467), исполнявший роли первых любовников, причем даже в зрелом возрас­
те, явно не соответствовавшем возрасту воплощаемого им сценического персонажа.
Оба пользовались большим успехом у публики за свою элегантность; оба выступали
в «Комеди Франсез» и принадлежали к особой категории актеров — так называе­
мых «социетариев»*.
* Социетарий — это член сообщества актеров, которое было организовано еще
Людовиком XIV. Социетарием может стать актер, проработавший не менее года в
«Комеди Франсез», причем его кандидатура утверждается министром культуры. В
то же время социетарии сами решают вопросы о приеме в труппу новых актеров или
об отправке на пенсию пожилых. Являясь обладателями акций театра, они получают
проценты с его доходов.
277
розовый... и золотистый — в этой характеристике можно предположить при­
сутствие скрытой игры слов, поскольку прилагательное «rose», кроме «розовый»,
имеет также значение «наивно­оптимистичный», а прилагательное «doré», кроме
«золотистый, позолоченный», — «везучий». Эти дополнительные характеристики
Сен­Лу, учитывая его трагическую кончину, могли, кроме всего прочего, носить ха­
рактер горькой иронии.


Примечания к тексту романа
343
278
Гинденбург, Пауль фон (Paul von Hindenburg, 1847–1934) — генерал­фельд­
маршал (1914), с августа 1916 г. — н ач а л ьни к немецкого Генштаба. Будучи прези­
дентом Германии, сыграл важную роль в приходе к власти Гитлера.
279
Манжен, Шарль Мари Эмманюэль (Charles Marie Emmanuel Mangin; 1866–
1925) — французский генерал, участник Первой мировой войны. Он упоминается в
романе «У Германтов» (III, 118).
280
Подобного рода рассуждения, каковых немало на страницах последнего рома­
на Пруста, показывают, до какой степени писатель интересовался политическими
процессами и насколько глубоко пытался разобраться в их подоплеке.
281
Игра слов: словосочетанию «Соединенные Штаты (États Unis)», использован­
ному в высказывании рассказчика, противопоставляется выражение «разъединен­
ные государства» (états désunis) в ответе Сен­Лу, а используемое в обоих случаях
слово «états» обозначает как «штаты», так и «государства».
282
Венский конгресс, в котором участвовали представители всех стран Европы,
кроме Османской империи, с сентября 1814 г. по июнь 1815 г. проходил в Вене под
председательством выдающегося австрийского дипломата графа Меттерниха (1773–
1859) и в качестве своих главных целей преследовал восстановление после наполео­
новских войн европейских монархий и утверждение идеи незыблемости их границ.
283
Артюр Мейер (Arthure Meyer, 1844–1924) — французский журналист, основа­
тель (совместно с Э. Тарбе) уже упоминавшейся газеты «Голуа» (1875). Как и мно­
гие другие антидрейфусары, отличался антисемитизмом, особенно отчетливо про­
явившимся в связи с делом еврея Дрейфуса.
284
Это предложение с большим трудом поддается не только переводу, но и ис­
толкованию, поскольку в нем содержится трудно выразимая по­русски и достаточно
сложная в ее оригинальном варианте игра слов.
Начнем с предположения, что входящее в состав этой фразы выражение «avaler
des carpes» (букв: «проглотить карпов»), выступая в роли своеобразного неологизма,
является парафразой выражения «avaler des couleuvres» (букв.: «проглотить ужей»),
обозначающего «проглотить что­л ., смириться с чем­либо». Слово же «carpes» здесь
появляется (столь же предположительно), во­первых, благодаря идиоме «ignorant
comme une carpe» (приблизительно: «глуп как пробка») — по всей видимости, она
должна была относиться к графине Моле, которую по не объясненной писателем
причине не переносил де Шарлю (хотя во время войны она защищала его от нападок
г­жи Вердюрен; подробнее об отношении де Шарлю к графине Моле см. прим. 300)
и которая, по его мнению, была глупа как пробка, а во­вторых, в связи с очень по­
хожим на слово «carpe», и графически и фонетически, существительным «escarpe»,
которое (в­третьих), в свою очередь, также обладает многозначностью («скат, откос;
бандит, разбойник»), но речь о котором пойдет чуть позже. На основании уже ска­
занного можно предположить, что де Шарлю посещал графиню Моле лишь скрепя
сердце и смирившись с этой необходимостью (отсюда в тексте двусмысленное вы­
ражение «avaler des carpes») — исключительно в память о ее покойном муже.
Получившее широкое распространение выражение «escarpe à la Chambord» (при­
близительно: «докатиться до Шамбора*, превратиться в Шамбора»; последний же,
следует уточнить, был монархистом) используется для характеристики журналиста
А. Мейера, легитимиста**, а следовательно — монархиста, и антидрейфусара, а сле­


344
Книга II. Контекст
довательно (во всяком случае, чаще всего) — антисемита. Плюс ко всему, во фран­
цузской кухне существует блюдо под названием «carpe à la Chambord»***, в связи с
чем придуманное Прустом выражение «carpes et escarpes à la Chambord», обыгрывая
как этот кулинарный термин, так и фамилию Шамбор, намекает на монархистские
и легитимистские убеждения журналиста Мейера, по отношению к которому оно
(выражение «escarpe à la Chambord») уже было применено Э. Гонкуром в его «Днев­
нике» (16 декабря 1894 г.) . Кроме того, оно перебрасывает мостик к предыдущему
выражению — «avaler des carpes». Таким образом, бедный де Шарлю («неисправи­
мый монархист», по словам рассказчика) признается готовым проглотить все, что
угодно, при условии, что заглатываемое им будет «приготовлено» «в духе Шамбо­
ра», иначе говоря, обладать отчетливо выраженным монархическим «вкусом». Из
всего сказанного следует, что слова «карпы» и «откосы» в русском тексте должны
восприниматься не в их буквальном смысле, а лишь с учетом только что изложен­
ных пояснений и комментариев.
* Граф де Шамбор (Chambord, Henri de, 1820–1883) — ярко выраженный монар­
хист, внук французского короля Карла Х (1757–1836), последнего реально правив­
шего представителя династии Бурбонов, отрекшегося после Июльской революции
1830 г. в пользу него от трона, после чего граф формально должен был стать королем
Генрихом V (ранее он побыл им всего несколько дней в 10­летнем возрасте), однако
этого по ряду причин в действительности так и не произошло. В 1873 г. граф уча­
ствовал в заговоре, ставившем своей целью реставрацию монархии и возведение его
на престол, однако в конце концов отказался от этой авантюры.
** Легитимизм (от лат. legitimus через фр. légitime — «законный») — политиче­
ская теория, выдвинутая на Венском конгрессе (см. выше, прим. 282) выдающимся
французским политиком (которому удалось занимать пост министра иностранных
дел при трех существенно отличавшихся друг от друга политических режимах —
начиная с Директории и кончая правительством Луи Филиппа) Талейраном, постро­
енная на тезисе о наличии у королевских династий исторического права на реше­
ние основных вопросов, касающихся государственного устройства, и призванная
защитить территориальные интересы Франции. После Июльской революции 1830 г.,
которая возвела на французский престол Луи Филиппа Орлеанского, этот же термин
обрел другое значение и сводился к выражению всяческой поддержки «законной»
(легитимной) старшей линии династии Бурбонов во Франции, которая пресеклась
в 1883 г. в связи со смертью отрекшегося в 1830 г. от трона упоминавшегося выше
Карла Х, графа де Шамбора.
*** «Сarpe à la Chambord» — карпы, фаршированные телятиной, гусиной печен­
кой и трюфелями, сваренными в пряном бульоне из шампанского и приправленные
мясом домашней птицы.
285
В тексте обыгрываются, во­первых, тот факт, что граф де Шамбор в 1873 г.
отказался от трона, не желая вставать под французский триколор и сохраняя вер­
ность белому флагу — персональному штандарту короля Франции, и, во­вторых,
вероятно, название революционной газеты «Красный колпак», которое связано с
так называемым фригийским колпаком, «появившимся на свет» во Фригии (где
он не обязательно был красным) и символизировавшим в Античности свободу и
революционный протест; носили его тогда свободные простолюдины и обретшие


Примечания к тексту романа
345
свободу рабы. После Французской революции он как бы вернул себе античное
значение (но, как видно в связи с революционными событиями, приобрел красный
цвет), став символом свободы и гражданской доблести. Вот, например, как описы­
ваются в романе «Шуаны, или Бретань в 1799 году» новобранцы, направляющиеся
к месту назначения: «На голове у каждого была грязная шапка из красной шерсти,
похожая на фригийский колпак, который Республика в ту пору избрала эмблемой
свободы» (Бальзак О. Собр. соч. Т. 11. С . 8). Даже Марианна — национальный
символ Франции — стала изображаться с красным колпаком на голове. В наше
время последний используется в символике многих стран — США, Аргентины,
Колумбии, Боливии, Кубы и др.
Белый же цвет начиная с XV в. использовался во Франции в качестве основно­
го цвета (иногда в сочетании с синим) знамени французского королевства, симво­
лически выражая тем самым чистоту и непорочность образа девственницы Жан­
ны д’Арк, возглавившей национальное освободительное движение того времени
в войне с англичанами. Как видно, по мнению рассказчика, в своей ненависти к
республиканским идеалам монархист (и, следует добавить, германофил) де Шарлю
мог идти даже на весьма сомнительные политические компромиссы, поддерживая
«Красный колпак», способствовавший распространению волнений 1917 г., каковые
имели место во французской армии и воспринимались в воюющей стране как пре­
дательство, игравшее на руку противнику, которому, правда не слишком открыто и
откровенно, симпатизировал барон. Таким образом, монархист де Шарлю, по мне­
нию Робера, также предпочел бы красный флаг республиканскому триколору лишь
в силу его одноцветности, превращая его в своем воображении в одноцветный же,
но белый флаг короля.
286
По этому и по ряду других предшествующих высказываний рассказчика ста­
новится очевидным, что он достаточно критично относился к Роберу, несмотря на
то что тот являлся его лучшим другом. Это подтверждается и характеристиками,
даваемыми тому в самом конце книги.
287
Не совсем точная (в тексте романа) цитата из стихотворения Ш. Бодлера «Бал­
кон» (пер. Л. Остроумова).
288
Во время встречи в Донсьере Робер утверждал — это была одна из любимей­
ших его тем, — что военачальники очень часто или даже обычно берут за обра­
зец определенный тип сражения. Поэтому, по его мнению, и в будущем будут по­
вторяться такие великие сражения, как битвы при Аустерлице, Ватерлоо и многие
другие. Как формулирует эту мысль рассказчик, «сражения срисовываются одно с
другого» (III, 118–119).
289
Названы места знаменитых битв, завершившихся победой войск Наполеона:
под Аустерлицем (20.11 .1805) — над войсками третьей антинаполеоновской коали­
ции, а при Арколе (17.11 .1796) и Экмюле (22.04.1809) — над австрийцами.
290
По мнению комментаторов, Гинденбург, применив тактику, использованную
французскими полководцами в названных выше битвах и опирающуюся на быстро­
ту маневра и последовательные сражения с предварительно разъединенными сила­
ми противника, сумел нанести ряд поражений сперва российской армии (из­за чего
Россией были потеряны Курляндия, Литва и Польша), а в марте 1917 г. – француз­
ским войскам под командованием генерала Нивеля.


346
Книга II. Контекст
8. Прогулка по ночному Парижу.
Размышления рассказчика об отношении светского общества
к де Шарлю и о салоне г-жи Вердюрен
291
Gotha (гота) — название немецкого тяжелого бомбардировщика (пишется с
прописной буквы), принимавшего участие в войне с августа 1917 г. и превосходив­
шего по своим техническим характеристикам самолеты, бывшие в распоряжении у
союзных войск. Первый налет гота на Париж, состоявшийся в ночь с 30 на 31 января
1918 г., унес жизни 45 человек при более чем 200 раненых.
292
В июне 1916 г., следуя примеру Австрии, Англии, Германии и Италии, Фран­
ция ввела у себя летнее время.
293
Грандиозный, но эклектичный по своей архитектуре дворец Трокадеро, ко­
торый, как уже отмечалось, Пруст часто вспоминает в своей эпопее, был постро­
ен архитекторами Г. Давиу и Ж. Бурде в 1878 г. по случаю Всемирной выставки.
В 1937 г. на его месте был воздвигнут дворец Шайо по проекту Л. Буало, Ж. Карлю
и Л. Азема.
294
Как отмечают комментаторы, Пруст, вероятнее всего, имел здесь в виду «Вос­
поминания» графини де Буань (см. прим. 8), но при этом не учел, что она описывала
две существенно отличавшиеся друг от друга оккупации Парижа, а именно — 1814 г.,
когда отношения между местными жителями и иностранцами были достаточно
мирными и парижане восхищались красочной формой казаков, и 1815 г., когда ок­
купанты демонстрировали враждебность к населению, в связи с чем их присутствие
становилось для парижан невыносимым.
295
Карпаччо, Витторе (Vittore Carpaccio, ок. 1455 — ок. 1526) — венецианский
художник, картины которого Пруст нередко упоминает в своей эпопее, например в
романе «Пленница» (361; см. также следующее прим.) .
296
По мнению комментаторов, в данном случае Пруст имел в виду находящи­
еся в Венеции картины Карпаччо «Святой Георгий и дракон», а также «Прибытие
святой Урсулы в Кельн», которая входит в упоминаемую писателем в романе «Под
сенью девушек в цвету» (II, 472) серию полотен художника под названием «Легенда
о святой Урсуле».
297
Довоенный — так переведено существительное «l’avant­guerre» (которое в дан­
ном случае выполняет функцию прилагательного и чья морфологическая неустой­
чивость «подкрепляется» неоднозначной родовой принадлежностью, поскольку оно
употребляется как в женском, так и в мужском роде), обозначающее «довоенное
время». Как отмечают комментаторы, это выражение было очень распространено
еще до войны. Однако Леон Доде, использовавший его в качестве названия для сво­
ей уже упоминавшейся книги эссеистского характера (1915; см. прим. 239), в первой
ее главе писал о себе как об «изобретателе» этого слова. Позже в Германии обрел
популярность его немецкий аналог — «Vorkrieg».
298
Немного позже автор забывает о том, что уже оповестил читателей о смерти
г­жи де Вильпаризи.
299
Хотя члены семейства Курвуазье и состояли в родственных отношениях с Гер­
мантами, последние рассматривали их в качестве своих принципиальных соперни­
ков в высшем свете. О Сен­Жерменском предместье см. прим. 12 .


Примечания к тексту романа
347
300
Сперва де Шарлю был восторженным почитателем г­жи Моле: «Никто не
пользовался таким вниманием барона, какое он подчеркнуто выказывал графине
Моле» (V, 228). Подтверждением особых отношений, сложившихся между ними,
является предположение герцогини Германтской о том, что именно барон способ­
ствовал тому, что г­жа Моле стала посетительницей приемов у Суана (IV, 90), дом
которого после его женитьбы на Одетте перестал быть посещаем многими предста­
вителями Сен­Жерменского предместья. Чуть позже в той же книге (IV, 105) Сен­Лу
отмечает, что де Шарлю, который «сейчас носится» с г­жой Моле, ходит «совсем
как потерянный», после того как та уехала. Однако позже, по словам рассказчика,
«одно ее имя приводило барона в неистовство, и он произносил красноречивые, но
гневные филиппики», подчеркивая, что та относится не только к социальному слою
«оборотистых разночинцев», но и к кругу «сплетников, пакостников». «Моле! Эту
фамилию теперь уже неприлично произносить...» (V, 229). Причин столь внезапно­
го и кардинального изменения в их взаимоотношениях (как и многих иных «роман­
ных происшествий») рассказчик (автор) не разъясняет никак. Тем не менее, как мы
видим, г­жа Моле сохранила верность барону и всячески защищала его от нападок
г­жи Вердюрен. (Об отношении де Шарлю к г­же Моле см. также прим. 284.)
301
Durchlaucht — (Ваша) светлость, нем .; обращение к представителям прусской
аристократии.
302
Столь суровое обвинение г­жи Вердюрен основано на том факте, что королева
Неаполитанская, Мария­София­Амелия (1841–1925), была дочерью герцога Бавар­
ского Максимилиана и во время Первой мировой войны показала себя откровенной
сторонницей Германии и Австрии. В 1859 г. она вышла замуж за короля Обеих Си­
цилий Франциска II, королевство которого, войдя в 1861 г. в состав объединенной
Италии, прекратило свое существование.
Возмущение же поведением королевы Неаполитанской во время устроенного
г­жой Вердюрен музыкального вечера было вызвано тем, что, когда хозяйка салона
собиралась по просьбе Мореля представить его королеве, та сперва вообще не об­
ратила никакого внимания на ее реверанс, затем не ответила на ее полное смире­
ния обращение к ней («Я — г­жа Вердюрен. Ваше величество не узнали меня?»)
и, наконец, беседуя с де Шарлю и находясь непосредственно перед ней и Морелем,
недвусмысленно и с желанием быть услышанной заявила: «...как ­то раз в Гаэте моя
рука дала почувствовать свою силу всякому сброду» (V, 309–310). Интересно от­
метить, что рассказчик, сохраняя вызывающий у читателей удивление нейтралитет
(с чем часто приходится встречаться на протяжении всей эпопеи), никак не коммен­
тирует ни поведение королевы, ни реакцию г­жи Вердюрен на ее столь вызывающее
поведение, ограничиваясь лишь описанием происшедшего.
303
Как отмечают комментаторы, во время войны действительно существовала
опасность высадки десанта на берегах Нормандии, о чем, как уже говорилось, писал
Л. Доде в своей книге «L’Avant­guerre».
304
Однако в романе «Пленница» де Шарлю сам иронизирует над герцогиней, с
юмором описывая полученное от нее приглашение, которое было прислано ему, как
он отмечает, «под небесспорным именем Монморанси» (V, 260). Последнее замеча­
ние обусловлено, вероятно, тем, что Элиана де Монморанси, являющаяся вымыш­
ленным персонажем, тем не менее носит старинную и широко известную во Фран­


348
Книга II. Контекст
ции аристократическую фамилию (что нередко встречается у Пруста на протяжении
всей эпопеи), правомерность чего вызывает у знатока истории старинных родов (см.
прим. 168), каковым был де Шарлю, обоснованные подозрения.
305
Дешанель, Поль (Paul Deschanel, 1856–1922) — президент Франции с февраля
по сентябрь 1920 г.
306
Аллеманда (от allemande — немецкий, фр.) — старинный танец, появившийся
в середине XVI в., но, как это ни удивительно, не в Германии, а в Англии, Франции
и Нидерландах. Он быстро обрел популярность при французском дворе, а с XVII в.
вошел в качестве самостоятельной (обычно первой) части в оркестровые и сольные
инструментальные сюиты (позже — партиты), которые сочинялись множеством
композиторов в разных странах Европы. Поэтому (учитывая время возникновения
и распространения аллеманды) наибольшей популярностью этот танец пользовался
все же не у Бетховена, а у композиторов, творивших намного раньше него. Напри­
мер, партиты и сюиты (даже «Французские сюиты») И. С . Баха (и для клавира, и для
скрипки, и для виолончели) не обходились без самостоятельной части под названи­
ем «Аллеманда». К 30­м годам XVIII столетия эта музыкальная форма постепен­
но вышла из моды. Позже вместо двухдольной аллеманды появился трехдольный
дойче, или тедеска (немецкий танец). Таким образом, можно предположить, что (не
слишком убедительная) ссылка Пруста на Бетховена, у которого, как говорится в ро­
мане, было заимствовано это название (что вызывает определенные сомнения; хотя,
возможно, рассказчик имел в виду либо циклы немецких танцев, написанных ком­
позитором для симфонического оркестра, среди которых фигурирует и аллеманда,
либо его же миниатюру для фортепиано — Аллеманду ля мажор), была обусловлена
желанием организаторов травли де Шарлю подчеркнуть его германофильство и не­
мецкие родственные связи.
307
Полуют — употребление этого существительного предполагает игру слов,
поскольку соответствующее ему французское выражение «gaillard d’arrière» обо­
значает как «ют, полуют (на корабле)», так и (буквально) «задний парнишка», т. е.
«весельчак», или же «парнишка с кормы (парнишка зада)», что является недвус­
мысленным намеком на гомосексуальные наклонности мужчины, характеризуемого
таким образом, а в данном случае — де Шарлю.
308
Как известно, цензура как социально­политическое явление обладает очень
давней историей, о чем говорит хотя бы обозначающий ее термин, имеющий латин­
ское происхождение. Цензура во Франции долгое время изображалась в виде крайне
несимпатичной старой женщины с ножницами, которую в начале XIX в. называли
«мадам Цензура» («Dame Censure»). Во второй половине того же века она обрела
имя собственное — «Анастасия» («Dame Anastasie»), и, естественно, именно его
она носила в 1914–1918 гг. Позже, отражая происходившие в реальности измене­
ния, ее название несколько изменилось, превратившись в «Ножницы Анастасии»
(Ciseaux d’Anastasie). См. также прим. 198.
309
См. об этом подробнее: II, 133–138.
310
Следует заметить, что рассказчик ни до этого не говорил, ни позже не сказал
ничего как о дружбе Сен­Лу и Бергота, так и о посещениях последним Робера.
311
Описываемая рассказчиком исключительно «пестрая» карьера Мореля вызы­
вает некоторое удивление (напомню, что подобного рода удивление было связано и


Примечания к тексту романа
349
с внешностью актрисы Рашели, и с характеристикой мужа Андрэ Октава, см. выше,
прим. 189, 190). Как видно, незаурядный музыкант — скрипач, обладатель консер­
ваторской премии, который, судя по не слишком внятным замечаниям рассказчика,
выступает с концертами и каким­то образом продолжает быть связан с консервато­
рией (что, конечно же, вполне естественно), во время войны оказывается сперва мо­
билизованным, а позже (по неизвестной причине) становится дезертиром. Теперь же
выясняется, что он служит в бюро новостной периодики, но при этом внезапно пре­
вращается из дезертира в человека, решившего отправиться добровольцем на фронт.
Учитывая, каких самоотверженных ежедневных трудов требуют от музыканта­ис­
полнителя поддержание формы, подготовка к выступлениям, освоение новых про­
изведений и т. п., а с другой стороны, понимая, что журналистская работа, тем бо­
лее связанная с написанием новостных отчетов, также предполагает максимальную
самоотдачу и огромные временные и чисто физические затраты, трудно поверить в
возможность совмещения столь разных, но в равной степени трудоемких профессий
пусть даже и очень талантливым человеком. Кроме того, остались совершенно не­
разъясненными причины и мотивация действий Мореля — прекрасного скрипача,
внезапно почему­то надумавшего стать журналистом, а позже принявшего решение,
которое никак не совместимо с представлением о человеке, не отличающемся осо­
бой смелостью и высокой нравственностью (что неоднократно подчеркивалось рас­
сказчиком) и ранее обвинявшемся в дезертирстве. Наконец, появившись на «балу
голов» (см. ниже) через несколько «романных» лет, Морель именуется рассказчиком
«значительным персонажем», но опять­таки без дополнительных разъяснений по
поводу того, каким образом и благодаря успехам в какой области он добился такого
представления о себе в обществе.
312
Учитывая, что французское выражение «vous en êtes» («особого склада»; по­
дробнее о нем см. прим. 60) подразумевает гомосексуальные наклонности лица, к
которому оно относится, высказывание, как видно, ничего не подозревавшей или
забывшей об этом г­жи Вердюрен звучит крайне двусмысленно.
313
«Остров мечты» — название поставленной в Опера Комик (1898) оперы Рей­
нальдо Ана*, написанной по роману Пьера Лоти «Женитьба Лоти» («Le marriage
de Loti», 1880) на стихи Андре Александра (André Alexandre) и Жоржа Артмана
(Georges Hartman).
* Рейнальдо Ан (Reynaldo Hahn, 1874–1947) — известный французский музы­
кальный деятель своего времени: композитор, пианист, музыкальный критик, дири­
жер. Сотрудничал с С. Дягилевым в годы пребывания того во Франции. Некоторое
время (1894–1896) находился в интимных отношениях с Прустом, путешествовал
вместе с ним, разделял его взгляды по отношению к делу Дрейфуса, состоял с ним в
переписке. Эти отношения нашли свое отражение в незаконченном романе писателя
«Жан Сантёй». Тем не менее название его оперы — это единственное и к тому же
всего лишь косвенное упоминание о нем в тексте эпопеи.
314
«Дети Марии» («Enfants de Marie»), или «Ассоциация детей Марии Непороч­
ной» («Association des Enfants de Marie Immaculée») — католическое объединение
юных девушек, отличающихся исключительной преданностью Богородице. Осно­
вано оно было в 1837 г. религиозным объединением «Дочери милосердия»* и лаза­
ристами**.


350
Книга II. Контекст
* «Дочери милосердия» (Filles de la Charité), или «Сестры св. Винцента Поля»
(Sœurs de Saint Vincent de Paul), — женское религиозное объединение, в 1633 г. уч­
режденное известным деятелем католической церкви св. Винцентом/Викентием де
Полем (1581 или 1576–1660) и ставившее своей задачей оказание материальной
и духовной помощи бедным, больным и сиротам. В 1966 г. объединение измени­
ло свое название на «Молодежь, <преданная> Марии» (Jeunesse Mariale, или JM).
Объединение же взрослых членов ассоциации взяло себе название, которое столь
же приблизительно можно перевести как «Преданность Марии», «Дружба с Мари­
ей» (Amitiés Mariales). В настоящее время деятельностью обеих организаций ох­
вачены несколько десятков стран, а количество действующих членов исчисляется
тысячами.
** Лазаристы — члены конгрегации, также основанной св. Винцентом (1625),
объединяющей подростков и молодых людей и названной в честь Лазаря, евангель­
ского персонажа, воскрешенного Иисусом Христом.
315
Следует отметить, что в романе «Пленница» Котар уже один раз умирал. По
крайне хладнокровному и довольно циничному заявлению г­жи Вердюрен, «он
умер, как умирают все люди; он на своем веку отправил на тот свет многих, а теперь
пришла очередь отправиться туда же ему самому» (V, 236). В то же время несколько
позже она говорит о Котаре как о живом (V, 273). После своей «второй смерти» он
вновь появляется и в романе «Время, обретенное вновь» (VII, 80). Случай с Кота­
ром не единственный: в романе «Пленница» умерли и «ожили» Бергот (182‒187 и
217 соответственно), княгиня Щербатова (223 и 313), Саньет (259 и 312), маркиза
де Вильпаризи (284 и VI, 255), а в романе «Беглянка» умерла актриса Берма (40),
которая «воскресла» уже в последнем томе эпопеи (VII, 239). Объяснением проис­
хождения подобного рода неточностей могут быть, во­первых, проблемы со здоро­
вьем и усталость писателя (что, безусловно, сказывалось на его общем состоянии
и на памяти), которого в последние годы жизни работа над романом доводила до
полного изнеможения; во­вторых, огромное количество действующих лиц (более
2000) и множество сюжетных ответвлений от основного русла повествования, что,
естественно, также могло стать причиной фактических ошибок; в­третьих, прене­
брежение Пруста к хронологической строгости и последовательности во всем по­
вествовании в целом; в­четвертых, как уже говорилось, отсутствие у него достаточ­
ного времени для тщательного редактирования текста.
316
О г­же Эльстир и о роли ее внешности в формировании Эльстира­художника
рассказчик говорил в романе «Под сенью девушек в цвету»: «...она была бы хоро­
ша, если б ей было двадцать лет и если б она гнала быка в римской Кампанье, но
ее черные волосы поседели; она была заурядна, но не проста, так как полагала, что
величественности в обхождении и горделивой осанки требует скульптурная ее кра­
сота, у которой возраст отнял, однако, все чары. < ...> Меня трогало, но и удивляло
то, что Эльстир по любому поводу с почтительной нежностью, точно самые эти сло­
ва умиляли его и настраивали на благоговейный лад, обращался к ней: “Прекрасная
Габриэль!”». (См. также прим. 126.)
[Хочется высказать осторожное предположение, что это обращение может скры­
вать в себе намек на давний исторический казус: именно так называл свою фаво­
ритку Габриэль д’Эстре великий король Франции Генрих IV. Таким образом, с од­


Примечания к тексту романа
351
ной стороны, это словосочетание — «Прекрасная (прелестная) Габриэль» — могло
рассматриваться художником как «полное имя», имеющее к тому же исторические
корни. Ну а с другой — можно сослаться на самого писателя, который отмечал
(см. ниже, VII, 104): «Это “в конце концов наплевать” представляло собой одну из
тысячи фраз того великолепного языка, который столь отличен от обычно использу­
емого нами и в котором эмоции, искажая то, что нам хотелось бы высказать, способ­
ствуют появлению вместо нескáзанного совсем иной фразы, как бы всплывающей
на поверхность из глубин непостижимого озера — места пребывания подобных вы­
ражений, казалось бы, лишенных связи с мыслью, но в то же время тем самым ее и
обнаруживающих». Именно к такого рода выражениям автор, например, отнес не­
произвольно вырвавшееся у Альбертины: «Смотри, а вот и красавица Франсуаза!»
(VII, 105), которая, естественно, никакой красавицей не была. Однако это не более
чем предположение.]
На основе столь восторженно воспринимаемой живописцем внешности соб­
ственной жены и возник его художественный идеал: «Позднее, познакомившись с
мифологической живописью Эльстира, я тоже увидел в г­же Эльстир красоту». Этот
момент очень важен в контексте эстетических взглядов Пруста, во­первых, тем, что,
с его точки зрения, прежде всего, а может, и исключительно искусство открывает
человеку и истину, и красоту, пребывающую в природе, в окружающем его мире.
«Я понял, что определенный идеальный тип, выраженный в определенных линиях,
в определенных арабесках, которые постоянно встречаются в его творчестве, опре­
деленный канон Эльстир, в сущности, почти обожествил: все свое время, все мыс­
лительные свои способности, словом, всю жизнь он посвятил задаче — как можно
явственнее различать эти линии, как можно точнее их воспроизводить. То, что этот
идеал внушал Эльстиру, в самом деле стало для него культом, высоким, требова­
тельным, не допускавшим ни малейшей самоуспокоенности; этот идеал представ­
лял собой важнейшую часть его самого...» и т. д. (II, 425). А во­вторых, Прусту
представлялось необыкновенно важным, что выдающийся художник постоянно
«повторяется» в своем творчестве, разрабатывая, по большому счету, одну, но гран­
диозную тему, идею и обращается к ней вновь и вновь на протяжении всей своей
жизни, открывая все новые и новые ее грани (см. об этом, например: V, 358‒362).
317
Можно предположить, что этим неназванным живописцем мог быть Ж. ­А . Ват­
то (1684–1721), чьи картины воспринимались его современниками как «галантные
сцены», а его полотно под названием «Паломничество на остров Киферу» (написан­
ное в 1717 г. в качестве обязательного для вступления в Академию художеств; в 1718 г.
был создан второй его вариант) в официальных бумагах было названо «Галантное
празднество» (см. об этом полотне также прим. 682). Творчество Ватто, безусловно,
привлекало особое внимание Пруста, который посвятил ему несколько страниц в
своих статьях, а также стихотворение в сборнике «Утехи и дни».
318
«Мулен де ла Галетт» — ресторан с площадкой для танцев на открытом воз­
духе, находившийся на Монмартре и запечатленный на картине П.­ О. Ренуара «Бал
в Мулен де ла Галетт» (1876), с которой в романе Пруста ассоциируется картина
Эльстира «Утехи танца», сперва принадлежавшая герцогине Германтской, а затем
проданная ею Люксембургскому музею. Гипотетическое «исчезновение Монмартра
и Мулен де ла Галетт» лишило бы, по мнению Пруста, творчество Ренуара важных


352
Книга II. Контекст
тем. И, как легко предположить, не только его, поскольку эту мельницу, а тем более
виды Монмартра, изображали многие известные живописцы: Ж. Мишель, Т. Руссо,
Ж.­ Б . Коро, А. Тулуз­Лотрек, С. Русиньоль, Р. Касас, В. ван Гог, П. Пикассо и др.
319
Как отмечают комментаторы, здесь имеются в виду те дипломатические хи­
трости, на которые шли Вильгельм II, в конце 1916 г. начавший переговоры с со­
юзниками о мире, царь Болгарии (1908–1918) Фердинанд I Кобургский (1861–1948),
сперва заявлявший о нейтралитете своей страны и даже пытавшийся сблизиться с
участниками Антанты, а в сентябре 1915 г. открыто присоединившийся к Германии и
Австрии и напавший на Сербию, и царь Греции Константин (1868–1923), еще доль­
ше, чем Фердинанд, притворявшийся сторонником нейтралитета для своей страны.
320
Упоминание об утопленных пассажирах, вероятно, связано с трагедией торпе­
дированного немецкой субмариной английского трансатлантического пассажирско­
го паротурбинного теплохода «Лузитания» (7 мая 1915 г.), который затонул в 19 км
от берегов Ирландии через 18 минут после попадания в него торпеды. Из 1959 чело­
век, бывших на его борту, погибло 1198. Это происшествие имело очень важный для
результатов войны пропагандистский эффект, окончательно настроив общественное
мнение многих стран против Германии.
321
В данном случае подразумевается, что продовольственный дефицит во время
войны сказывался даже на столь богатых людях, как Вердюрены, которые теперь
уже могли себе позволить далеко не все.
9. О германофильстве барона де Шарлю
322
промывка мозгов — так переведено выражение «le bourrage de crâne», букваль­
ное значение которого — «набивка головы (черепа)», а традиционный перевод —
«(идеологическая) обработка, лживая пропаганда». Недооценка Прустом эффектив­
ности промывки мозгов свидетельствует о том, насколько радикальные изменения
произошли в мире после написания его романов и насколько трудно представимыми
были бы для людей того времени «достижения» современной пропаганды, оказы­
вающей мощнейшее воздействие на умы сотен миллионов человек посредством
высокотехнологичных СМИ (и не только!), интернета и с помощью высокопрофес­
сиональных технологов, а также пошедших на сделку с собственной совестью и
забывших о профессиональной чести журналистов и политических обозревателей,
утративших право называться журналистами и политическими обозревателями.
В то же время чуть ниже Пруст очень точно говорит о личной ответственности за
собственные мозги гражданина, у которого срабатывает «охранительный инстинкт».
323
Большая Берта (die Grosse Bertha), Толстушка Берта, — самая дальнобойная
пушка Первой мировой войны, разработанная еще в 1904 г., названная так в честь
внучки Альфреда Круппа, выведшего фирму, основанную его отцом, в мировые ли­
деры по производству тяжелых вооружений, и с 1914 г. изготовлявшаяся на заводах
Круппа, единоличной владелицей которых была та самая Берта. С марта 1918 г. из
нее велся обстрел Парижа.
324
Описываемое «открытие» было совершено рассказчиком в то время, когда он,
проявляя немалую изобретательность и предельную осторожность, в качестве вни­
мательного зрителя наблюдал сцену взаимного заигрывания барона де Шарлю, по­


Примечания к тексту романа
353
кидавшего после очередного визита маркизу де Вильпаризи, и жилетника Жюпьена
(IV, 21–27). В результате этих наблюдений Марсель обнаружил, что всегда в выс­
шей степени изысканный и изящный барон «может быть таким отталкивающим»
(IV, 25). В то же время во всей развернувшейся перед ним сцене он сумел найти и
«свою красоту», которой постепенно «становилось все больше» (там же). Наконец,
он открыл для себя, что «в де Шарлю жило другое существо, и этим он отличал­
ся от других людей — так кентавр соединяет в себе человека и лошадь, — другое
существо составляло с де Шарлю единое целое...» . Раскрывая эту двойственность
барона, рассказчик отмечает, что «обнаружил в нем сходство с женщиной: он в са­
мом деле был женщиной!» (IV, 33). Нужно отметить, что впечатления рассказчика
от встречи де Шарлю и Жюпьена послужили ему богатой пищей для размышлений
о гомосексуальности и, в частности, о феномене «мужеженщины», чему фактически
посвящена вся первая глава романа «Содом и Гоморра».
Кроме того, в связи с описанным эпизодом можно отметить, что практически че­
рез всю эпопею проходит, условно говоря, нравственный (а точнее, безнравствен­
ный) мотив, выраженный в специфических и повторяющихся ситуациях, с одной
стороны, подсматривания (причем главным героем относящихся к этому мотиву
сцен чаще всего становится сам Марсель), а с другой — неумения (или нежелания?)
рассказчика хранить ставшую ему известной или даже доверенную ему другими
тайну. Так, в последнем романе он выведывает у лифтера сведения о Сен­Лу и де
Шарлю (VII, 46), подглядывает за посетителями дома терпимости (VII, 96, 99, 105),
среди которых оказываются и де Шарлю, и, как показалось рассказчику, Сен­Лу; в
первом романе эпопеи он подсматривает за Вентёйем (I, 139) и за взаимными ла­
сками его дочери и ее подруги (I, 183–189), подслушивает разговор с самой собой
тетушки Леони (I, 135–136) и т. д.
Конечно, неоднократные подсматривания можно было бы объяснить, с одной сто­
роны, «издержками» повествования от первого лица, когда очень много приходится
рассказывать о том, непосредственным наблюдателем чего сам рассказчик не дол­
жен был и даже не мог быть. С другой стороны, «профессионально обусловленная»
позиция наблюдателя за всем, что происходило вокруг него, как видно, стала вто­
рой натурой писателя. Например, «он платил как бы чаевые за те сведения, которые
Альбер* доставлял ему, но г­ну Прусту случалось и самому бывать у него, конечно,
только ради своей книги. <...> Но г­н Пруст платил еще и Оливье Добеска, дирек­
тору ресторана в отеле “Риц”, чтобы тот держал его в курсе всех событий: кто с кем
сегодня обедал или какое платье было на госпоже такой­то» (Альбаре С. Цит. соч.
С. 150).
Однако подсматриванием дело не ограничивалось. Так, Марсель не удержива­
ется и рассказывает родителям то, о чем обещал молчать своему дедушке Адольфу
(I, 106), результатом чего становится семейный скандал и разрыв отношений с де­
дом. Передает он им же и содержание своей интимной беседы с Блоком (I, 120).
К этому можно добавить, что, когда писатель Бергот, высказав довольно откровен­
ные и нелицеприятные суждения о семействе Суана, предупредил рассказчика: «Все
это между нами», тот только «молча поклонился», не произнеся столь подходящей
для данной ситуации «лживой готовой фразы», которой «светские люди обыкновен­
но успокаивают сплетников» (вероятно, имелось в виду что­нибудь вроде «Как вы


354
Книга II. Контекст
могли подумать?» или «Буду нем как могила» и т. п.), и лишь отметил про себя, что
«несколько лет спустя я бы ему ответил: “Я никогда ничего не передаю”» (II, 155),
что со всей очевидностью (с учетом приведенных выше примеров) никак не соот­
ветствовало бы действительности.
Трудно дать однозначную оценку этому как будто сознательному и в известном
смысле мазохистскому желанию рассказчика дополнить собственный портрет без­
условно отрицательными чертами, чего ни он, ни автор, естественно, не могли не
понимать. Поэтому на основании сказанного в каком­то смысле можно согласиться
с Аленом, пытавшимся в своем эссе «Марсель Пруст» охарактеризовать его «героя»
как «неприятного художника, который изобразил Свана и Шарлю, художника, в гла­
зах которого мы суть растения, рыбы и другие формы живого мира**. Неприятный,
однако искусный» (Ален. Прекрасное и истина. М., 2016. С. 262), — резюмировал
философ.
Однако, поскольку эти черты, как представляется, не несут собственно «функцио­
нальной» нагрузки, то в «обогащении» ими образа рассказчика и в то же время глав­
ного героя эпопеи можно усмотреть некие отголоски мотивов, столь характерных
для французской культуры: с одной стороны, мотива подглядывания — для галант­
ной (и очень любимой автором), в стиле рококо, французской живописи XVIII в.,
а с другой стороны, мотива «цветов зла» — для французской литературы, как ми­
нимум, последующего века, т. е . уходящего своими корнями если и не в творче­
ство маркиза де Сада или хотя бы Бальзака (с его длинной галереей отрицательных
персонажей, столь ярко изображенных писателем в «Человеческой комедии»), то,
безусловно, в творчество Ш. Бодлера, прежде всего — в его знаменитый сборник
«Цветы зла», и наиболее откровенно выраженный в эпатажном заявлении поэта:
«Ведь я всегда, коль честным быть, / Хотел, со Зла снимая сливки, / Верх омерзенья
полюбить...» (Бодлер Ш. Обломки. Чудовище, или Речь в поддержку одной поде­
ржанной нимфы / Пер. М. Яснова). Однако данный комментарий носит исключи­
тельно гипотетический характер.
* Альбер Ле Кюзиа (Albert Le Cuziat) — управляющий домом свиданий, о кото­
ром речь пойдет ниже и, условно говоря, чью роль в романе выполняет Жюпьен
(см. прим. 467).
**
Примерно об этом же писали и Ален (см. чуть выше), и А. Моруа, отмечавший,
что в своей эпопее Пруст «станет взирать на высший свет лишь как на великолеп­
ный историко­зоологический музей» (Моруа А. Цит. соч. С . 31). В известной сте­
пени возникновению подобных оценок, вероятнее всего, способствовали авторские
высказывания, в которых писатель сравнивал жизнь светского общества с «жизнью
рыб и необыкновенных моллюсков», говорил о «человеческой ихтиологии», о «че­
люстях старых чудищ женского пола» (II, 261) и т. п.
325
Один из нередких повторов, допускаемых автором в последних романах: та же
самая мысль была изложена писателем тремя абзацами выше.
326
...то ж е са мо е го ворили о Делакруа — здесь имеется в виду тот факт, что пер­
воначально творчество Э. Мане встретило со стороны консервативно настроенных
критиков и публики непонимание и подвергалось нападкам, которые в некотором
смысле напоминали те, что в свое время раздавались в адрес Э. Делакруа.
327
О «побежденном» см. ниже, прим. 330 .


Примечания к тексту романа
355
328
Действительно, в годы Первой мировой войны Германия переживала гораздо
бóльшие проблемы со снабжением продовольствием, чем Франция. Непосредствен­
ная свидетельница происходившего вокруг нее, принцесса Эвелин Фюрстин Блюхер
фон Вальштадт (Blücher von Wahlstatt, 1876–1960), в январе 1917 г. писала в своих
мемуарах (Notes intimes de la princesse Blücher. Payot, 1921), что немцы с каждым
днем худели все больше и больше, что от них оставались только кожа да кости, под
глазами появлялись черные круги, а головы были заняты лишь мыслью о том, чтó
можно было бы съесть (см.: Robichez J., Rogers B. G. Œuvre citée. P. 393).
329
Следует отметить, что при всем своем скептическом отношении к прессе
Пруст во время войны ежедневно читал по нескольку газет, в частности «Фигаро»
и «Деба». В то же время, возможно, именно благодаря такой начитанности у него и
возник этот скептицизм.
330
Можно предположить, что, упоминая в тексте некоего «побежденного», рас­
сказчик перебрасывает мостик к первому предложению предыдущего абзаца, где
также говорится о подобном «персонаже», только в более широком контексте. Под­
разумевается же под ним в данном случае, вероятнее всего, некий обвиненный и
униженный «обидчиками» человек, на защиту которого, как уже было сказано рас­
сказчиком, пытается встать де Шарлю.
331
Особенности проявления мазохистских наклонностей де Шарлю достаточно
выразительно и довольно подробно описываются рассказчиком несколько позже, в
сцене, разворачивавшейся в доме свиданий для мужчин.
332
Как видно, памятуя о том, что Григорий Распутин, убитый группой заговорщи­
ков в ночь на 17 (30) декабря 1916 г., многочисленными его противниками и нена­
вистниками обвинялся в сексуальной развращенности и даже в организации оргий
по типу хлыстовских радений, рассказчик с этой глубоко противоречивой истори­
ческой фигурой ассоциирует как предельно антиномичные, сформулированные в
духе Ш. Бодлера* характеристики тех чувств, которые, по его мнению, определяли
как поведение де Шарлю в целом, так и его же мазохистские наклонности в част­
ности. Убийство Распутина, совершенное, как принято считать (высказываются, од­
нако, сомнения по поводу правдивости этой версии), во время ужина в доме князя
Юсупова на Мойке (в Санкт­Петербурге), с полным на то основанием воспринима­
лось писателем (в той же мере, что и сам ужин) как эпизод из какого­нибудь романа
Ф. Достоевского. По мнению рассказчика, детали этого убийства позволяют гово­
рить об известной близости его по своему характеру тому впечатлению, которое
производило на наблюдателя не просто поведение де Шарлю, но и, если можно так
сказать, «феномен» последнего в целом. Кроме того, Пруст, возможно, намекает (см.
чуть ниже) на то, что как убийству «был присущ необыкновенно сильный русский
колорит», точно так же все связанное с де Шарлю носит особую, а именно немец­
кую окраску. К сказанному следует добавить, что «первооткрыватель» мазохизма
австриец Леопольд фон Захер­Мазох (1836‒1895) был немецкоязычным писателем,
что, как легко можно предположить, способно придавать последнему суждению
дополнительную убедительность. Трудно сказать, был ли Пруст непосредственно
знаком с творчеством австрийского писателя (вероятнее всего, был), однако оно за­
долго до него стало широко известным во Франции благодаря переводам необыкно­
венно плодовитой французской писательницы Терезы Бентсон (Мария Тереза Блан,


356
Книга II. Контекст
Marie Thérèse Blanc, 1840‒1907). Его романы высоко оценивали Э. Золя, Г. Флобер,
А. Доде, А. Дюма­отец и А. Дюма­сын, а в 1886 г. ему даже был вручен орден Почет­
ного легиона. Кстати, следует отметить, что сам Пруст вместо термина «мазохизм»
обычно употреблял термин «садизм» (см., напр., VII, 132).
* Например: «Une coupable joie et des fêtes étranges / Pleines de baisers infernaux»
(Baudelaire Ch. Les Fleures du mal / Une Martyre. Dessin d’un maître inconnu). Анти­
номичность этого бодлеровского образа оказалась еще в большей степени (но в ху­
дожественном отношении вполне оправданно) усилена в переводе В. Левика: «Все
празднества греха, от преступлений сладких / До ласк, убийственных, как яд» (Бод­
лер Ш. Цветы зла. Мученица. Рисунок неизвестного мастера). И многое др.
333
Можно предположить, что в этом замечании содержится в том числе намек
на гомосексуальные наклонности, объединявшие российских заговорщиков, о чем,
вероятнее всего, было известно Прусту, а следовательно, и де Шарлю.
334
В данном случае Пруст имеет в виду повесть «Die Mädchenfeinde» («(Юные)
женоненавистники», или «Враги девочек», 1907) швейцарского писателя Карла
Шпиттелера*, в одной из глав которой два мальчика, Хансли и Герольд, тщетно
пытаются вступить в разговор с драгуном, чьи кивер и мундир привели их в вос­
хищение.
* Шпиттелер, Карл (Carl Friedrich Georg Spitteler, 1845–1924) — швейцарский
немецкоязычный писатель, лауреат Нобелевской премии за 1919 г., который восемь
лет (1871‒1879) проработал домашним учителем в Петербурге. В тексте речь идет
о его повести «Die Mädchenfeinde», переведенной на французский в 1917 г. Первая
книга его избранных произведений на русском языке была издана лишь в 1999 г.
Кстати, в своем знаменитом исследовании «Психологические типы» К. Юнг целую
главу (V. Проблема типов в поэзии. Прометей и Эпиметей Карла Шпиттелера) по­
святил анализу первого крупного сочинения писателя — поэмы «Прометей и Эпи­
метей» (1881).
335
В этой фразе перечисляются начальник Генерального штаба французской ар­
мии генерал Буадефр, майор дю Пати де Клам и лейтенант­полковник Юбер Жозеф
Анри (1846–1898), принадлежавшие к числу главных обвинителей по делу Дрей­
фуса, которое вызвало в стране мощную волну антисемитизма. Ради подтвержде­
ния обоснованности осуждения Дрейфуса (первый обвинительный приговор был
вынесен в 1894 г.) Анри специально изготовил и предъявил на втором суде (1898)
фальшивый документ (так называемый «faux Henry»). Вскоре подлог был обнару­
жен, а Анри арестован; в тюрьме он перерезал себе горло. Несмотря на все это,
антидрейфусарами была начата кампания по сбору денег для установки памятника
на его могиле. Защищая «честь мундира», военное ведомство добилось обвинитель­
ного приговора и на втором суде. Но все же в 1899 г. Дрейфус был амнистирован,
а в 1906 г. — полностью оправдан и даже награжден орденом Почетного легиона.
336
Можно предположить, что под древним богом имеется в виду собиратель­
ный образ бога войны, которому готовы поклоняться милитаристы различных
мастей.
337
Безумный Студент — персонаж упоминавшейся выше повести Карла Шпит­
телера, анархист­одиночка, противник насильственных действий и критик совре­
менного ему общества. Так, он советует юному Герольду: «Будь внимателен. Ты


Примечания к тексту романа
357
начинаешь мыслить, а это занятие неблагодарное, антипатриотическое, наносящее
вред общественному благу и ненавидимое людьми» (цит. по: Robichez J., Rogers B. G.
Œuvre citée. P. 394).
10. Прогулка по ночному Парижу.
Рассуждения де Шарлю о текущем моменте
338
Конечно, здесь Пруст иронизирует над «воскресшим» Котаром и де Камбре­
мером. В то же время сам он был настроен достаточно критично по отношению к
Ницше и в романе «У Германтов», характеризуя философа всего лишь как «неглупо­
го человека», косвенно упрекал его в «наивности» (III, 400).
339
Вероятно, под «схизмой» де Шарлю имеет в виду свою размолвку с г­жой Вер­
дюрен, которая, разорвав с ним, закрыла для него двери своего салона.
340
Фермопилы — горный переход в Греции, чье название навсегда осталось свя­
занным со сражением греков с персами, произошедшим в 480 г. до н. э ., когда царь
Леонид и его 300 воинов, спартанцев и феспийцев, сумели противостоять целому
войску врагов. Всего же за три дня сражения, по Геродоту, в битве погибло около
20 тыс. персов и 4 тыс. греков.
341
Через деревню Вокуа, находившуюся в 25 км от Вердена, на протяжении почти
всей войны проходила линия фронта. Особенно жестокие сражения происходили
здесь в феврале и марте 1915 г. Однако сражения, сопоставимого с названными ра­
нее, здесь все­таки не было.
342
Как отмечают комментаторы, подмена в слове «colossal» (как и в слове
«culture», над чем иронизировала герцогиня Германтская, — см. VII, 247 и ком­
ментарии по этому поводу) «французского “с”» «немецким “k”» использовалась
для «патриотического» высмеивания тяжеловесности, якобы присущей немецкому
языку и немецкой культуре вообще (естественно, в ее сравнении с исключительно
изящной французской культурой). Об этом рассуждал М. Пруст в письме литерато­
ру и литературному критику Полю Судэ (Paul Souday, от 11 апреля 1915 г.), обращая
внимание на то, что, например, в газете «Le Temps» «злоупотребляют такими сло­
вечками, как “Kultur”, “бумажная тряпица”*, “ставшая добычей нация” и “колос­
сальный”» (Пруст М. Письма [1896–1921]. С. 235).
* В данном случае выражение из письма «le chiffon de papier» переведено бук­
вально: «бумажная тряпица». В комментируемом тексте романа оно переводится как
«клочок бумаги» (см. ниже).
343
Через несколько страниц, во­первых, де Шарлю вновь произнесет практиче­
ски те же самые слова (см. прим. 439), а во­вторых, несмотря на содержащееся в
комментируемой фразе упомянутое бароном имя Мореля, рассказчик скажет, что
ранее речь о Мореле не заходила.
344
Довольно сложная история упомянутого приключения изложена в романе «Со­
дом и Гоморра» (IV, 483–490). При этом остается не совсем понятным, как рассказ­
чик мог быть ее свидетелем.
345
По мнению комментаторов, в данном случае автор подразумевает не только
события, действительно имевшие место во французском обществе и скомпромети­
ровавшие многих видных его представителей, но и процесс над Оскаром Уайльдом,


358
Книга II. Контекст
а также скандал, разразившийся в окружении Вильгельма II и связанный с прин­
цем Филиппом Ойленбургским (Philipp Friedrich Alexander Fürst zu Eulenburg und
Hertefeld, Graf von Sandels, 1847–1921), о чем рассказывается в книге «Mémoires du
Chancelier, prince de Bulou» (Plon, 1930. T. II . P. 299–312; см.: Robichez J., Rogers B. G.
Œuvre citée. P. 394, а также прим. 379).
346
Как отмечают комментаторы, здесь подразумевается поздняя работа Ч. Дар­
вина «Действие перекрестного опыления и самоопыления в растительном мире»
(1876), в которой исследователь поставил своей целью установить, что видовое
улучшение растений, как и животных, достигается частым скрещиванием наибо­
лее удаленных друг от друга представителей одного и того же вида, в то время как
скрещивания внутри одной разновидности последнего приводят к постепенному ее
вырождению. К этому можно добавить, что, описывая в романе «Содом и Гоморра»
уже упоминавшуюся сцену взаимного заигрывания Жюпьена и де Шарлю, рассказ­
чик как бы параллельно дает описание подобного же рода взаимоотношений, на­
блюдаемых в природе (см.: IV, 25–26).
347
«Умершая» маркиза де Вильпаризи через какое­то время оживает.
348
В этом монологе де Шарлю Пруст в известной мере повторяется, поскольку
примерно тому же, и даже с частичным использованием тех же примеров, в романе
«Под сенью девушек в цвету» посвящено выдержанное в ироничной манере описа­
ние рассказчиком специфики речи маркиза де Норпуа (II, 47–48), который, несмо­
тря на свою безусловно подразумеваемую образованность и информированность,
злоупотреблял расхожими выражениями и штампами, пользовавшимися на данный
момент «спросом» и популярностью в обществе.
349
По мнению комментаторов, эта фраза отсылает к строке из стихотворения
В. Гюго «Призраки»: «Увы! я был свидетелем кончины юных дев!» (пер. К . А.),
являясь ее ироничной парафразой. Однако данное утверждение представляется до­
вольно сомнительным, если принять во внимание, во­первых, отсутствие каких­
либо связей между предметами, которым они, прустовская фраза и поэтическая
строка, посвящены, а во­вторых, явно недостаточно выраженные характерность и
специфичность как одной, так и другой для их содержательного сопоставления, тем
более сопровождаемого столь однозначными и далеко идущими выводами.
350
По поводу соотношения значений глагола «мочь» и его французского аналога
см. ниже, прим. 358 .
351
В какой­то степени это заявление противоречит характеристике, данной чуть
выше (VII, 69) рассказчиком де Шарлю как почитателю англосаксов.
352
Кайо, Жозеф-Мари-Огюст (Joseph-Marie-Auguste Caillaux, 1863–1944) — по­
литик радикального толка; был министром финансов и внутренних дел, а также
председателем кабинета министров. Начиная с 1918 г. дважды побывал под судом в
связи с обвинениями в шпионаже, а в 1920 г. был осужден за переписку с врагом и
лишен гражданских прав. Тем не менее 1 января 1925 г. Кайо был амнистирован и в
том же году избран сенатором.
353
Об этом знакомстве на водах рассказывается в романе «Содом и Гоморра».
Смысл настоящего сравнения заключается в том, что после той встречи ярый
антидрейфусар герцог Германтский «вернулся в Париж рьяным дрейфусаром»
(IV, 153–154).


Примечания к тексту романа
359
354
Джолитти, Джованни (Giovanni Giolitti, 1842–1928) — неоднократный пре­
мьер­министр Италии, сторонник умеренного либерализма, необыкновенно искус­
ный и опытный политик. Будучи германофилом, он в то же время умело поддержи­
вал отношения с Англией и Францией. Период итальянской истории с конца 1880­х
до начала 1920­х часто даже называют «эрой Джолитти». Его имя упоминается Пру­
стом и в романе «Беглянка» (VI, 312).
355
Смысл этого замечания становится понятным, когда мы вспоминаем, что сразу
после заключения Первого Компьенского перемирия (11 ноября 1918 г.), положив­
шего конец Первой мировой войне, между союзниками стали возникать разногласия
по причине стремления Англии не допустить, чтобы Франция в качестве страны­по­
бедительницы стала ведущим европейским государством.
356
Здесь следует учитывать, что глагол «savoir», переведенный в данном случае
как «мочь», имеет и другие значения, а именно «знать» и «уметь», что значительно
расширяет смысл комментируемого высказывания.
357
Имеется в виду Австро­Венгерская империя, на чьем гербе был изображен дву­
главый орел.
358
Мазурские озера, о которых идет речь, расположены на северо­востоке совре­
менной Польши. До 1945 г. этот регион входил в состав Пруссии. В начале Первой
мировой войны (1914–1915) здесь происходили ожесточенные бои между герман­
скими и российскими войсками.
359
Под выборами в нейтральных странах в данном случае подразумеваются вы­
боры, в 1916 г. проведенные в провозгласившей свой нейтралитет Греции и привед­
шие к власти противников премьер­министра Венизелоса, стремившегося к тому,
чтобы Греция вступила в войну на стороне союзников. Тем не менее под давлением
Франции Венизелос вновь стал премьер­министром, а занимавший пронемецкую
позицию король Греции был изгнан из страны, которая в конечном итоге примкнула
к государствам Антанты (29 июня 1917 г.) и вошла в число победителей в мировой
войне.
360
Почему­то в данном случае Пруст пишет слово «озер» со строчной буквы.
361
В основном тексте эпопеи подобного рода рассуждений обнаружить не уда­
лось.
362
Дело в том, что Румыния, как и Греция, долго колебалась с принятием решения
о начале военных действий и только в конце августа 1916 г., когда против Германии
выступила Италия, объявила войну Австрии.
363
После двух балканских войн (1912–1913), в которых Греция выступала со­
юзником Сербии в ее противостоянии с Болгарией, она, как уже было сказано, не
торопилась выполнять свои союзнические обязательства. А гарантами перемирия,
заключенного после этих войн, выступали страны Антанты.
364
В 1914 г. Италия совместно с Германией и Австро­Венгрией являлась членом
Тройственного союза, однако в войну не вступила и, более того, как уже было сказа­
но, в дальнейшем выступила на стороне Антанты.
365
Процесс — имеется в виду процесс над Дрейфусом. В связи с этим можно
отметить, что, будучи первоначально активным «сторонником Дрейфуса, ...спустя
десять лет, с появлением “В поисках...”, Пруст утратил агрессивную наивность»
(Батай Ж. Пруст // Батай Ж. Литература и зло. М., 1994. С . 93). Получается, что,


360
Книга II. Контекст
когда Дрейфус пребывал в статусе обвиняемого, Пруст проявлял бóльшую актив­
ность в его поддержке, чем после того, как тот был оправдан. Правда, в данном
случае нужно учитывать также взгляды самого Батая, чье отношение к процессу
Дрейфуса было, как минимум, своеобразным.
366
О ревизионистах и антиревизионистах см. подробнее прим. 166 и 188.
367
Под «старым монархом» подразумевается Франц Иосиф I (1830–1916), импе­
ратор Австрийской империи и король Богемии, бывший представителем династии
Габсбургов, которая в качестве наиболее известной правящей европейской династии
ведет свою историю от избрания королем Германии Рудольфа I (1218–1291) и пред­
ставители которой становились главами ряда европейских государств, в том числе
Испании, Священной Римской империи и, конечно, Австрии. Род Гогенцоллернов, к
которому принадлежал император Вильгельм II, возможно, и не был менее древним,
но по своим «монархическим достижениям», начинающимся лишь с провозглашения
королем Пруссии Фридриха I (1701), почти на полтысячелетия уступал Габсбургам.
368
...вел икий магистр Мальтийского ордена, являющийся настоящим бошем, —
великим магистром Мальтийского ордена с 1905 по 1931 г. был представитель ав­
стрийского дворянского рода Тун и Хоэнштайн (Thun und Hohenstein) фра Галеаццо
фон Тун и Хоэнштайн (1849–1931).
369
Присоединение к «Центральным империям», т. е . к Германии и Австро­Вен­
грии, стоило в 1918 г. царю Болгарии Фердинанду I Саксен­Кобургскому потери
трона, а Константин I Греческий, как уже говорилось, из­за своих германофильских
пристрастий в 1917 г. был вынужден вообще покинуть страну.
370
О политической ситуации в Греции см. прим. 177, 318, 359, 363 и 371.
371
Константин I Греческий в 1915 г. дважды распускал парламент, большинство
в котором принадлежало сторонникам Венизелоса (см. прим. 359), чем вызывал не­
довольство стран Антанты.
372
Изначально диадохами назывались полководцы Александра Македонского,
которые после его смерти (323 г. до н. э .) более 20 лет в затяжных междоусобных
войнах делили между собой созданную им империю. В поздней же истории монар­
хической Греции так называли наследных принцев.
373
Своей прозрачной оговоркой де Шарлю отрицает возможность усмотрения в
его высказывании намека на гомосексуальные отношения.
374
Принцесса Христиана — по предположению комментаторов, имеется в виду
Александрина, герцогиня Мекленбургская (1879–1952), в 1898 г. вышедшая замуж
за Кристиана Х (1870–1947), короля Дании и Исландии, кузена Николая II.
375
царь болгар — Фердинанд I Кобургский (Фердинанд Максимилиан Карл Мария
Саксен-Кобург-Готский, 1861–1948), царь Болгарии в 1908–1918 гг. При нем Болгария
из великого княжества была преобразована в царство. Он увлекался ботаникой и энто­
мологией, был писателем и филателистом. Вероятно, французские корни обусловили
франкофильский характер его художественных вкусов, свидетельством чему является
его дворец Евксиноград под Варной. Однако в политическом плане он был германо­
филом, что и лишило его в конце концов трона. В романе «У Германтов» Пруст делает
прозрачный намек на его, тогда еще князя Болгарского, гомосексуальные наклонно­
сти: когда маркиз де Норпуа, рассуждая по поводу дела Дрейфуса, упомянул подлин­
ного виновника происшедшего, майора Эстергази, и добавил, что «князь Болгарский


Примечания к тексту романа
361
ни за что не заключил бы» его «в свои объятья», герцогиня Германтская согласилась с
ним, вполголоса заметив, что «он предпочел бы простого солдата» (III, 248).
376
Поездкам «верных» к г­же Вердюрен посвящен ряд страниц в романе «Содом
и Гоморра» (см.: IV, 276–294).
377
...л юбопытных фактов, которые удавалось обнаружить в «жизни» Суану, —
трудно с уверенностью сказать, на что намекал рассказчик. Возможно, здесь имеет­
ся в виду, например, следующее замечание Суана, сделанное им как­то в беседе с
рассказчиком: «Я открываю самому себе мое сердце, точно витрину, и рассматри­
ваю одну за другой мои влюбленности, которые никто, кроме меня, не узнáет. И вот
об этой коллекции, которая мне теперь дороже всех остальных, я говорю себе, почти
как Мазарини о своих книгах*, хотя и без малейшей боли в сердце, что расставаться
с ней мне будет невесело» (IV, 117).
* Имеется в виду то, что кардинал Мазарини (1602–1661), крупный государствен­
ный деятель, меценат и эрудит, обладал великолепной библиотекой, которой очень
дорожил и которая стала основой старейшей публичной библиотеки Франции, ныне
известной как Библиотека Мазарини.
378
...серьезные подозрения того же рода высказываются в адрес Фердинанда
Кобургского по поводу его отношений с императором Вильгельмом — слухи о гомо­
сексуальных наклонностях Фердинанда Кобургского (о чем уже упоминалось выше,
см. прим. 375, а также 319 и 369) и императора Вильгельма были довольно устойчи­
выми; репутация же последнего в особой степени пострадала в результате подобно­
го рода обвинений, предъявленных лицам из его ближайшего окружения, и прежде
всего в рамках скандала, в центре которого находился германский принц Филипп
Ойленбургский (см. о нем прим. 345), обвинявшийся в гомосексуальных связях, в
частности с графом Куно фон Мольтке*, и сумевший уйти от суда (1906–1908) с по­
мощью жалоб на слабое здоровье.
* Мольтке, Куно фон (1847–1923) — прусский генерал­лейтенант, флигель­адъю­
тант императора Вильгельма II, комендант Берлина.
379
Орден святого Иоанна Иерусалимского (полное название — Суверенный во­
енный орден госпитальеров (или странноприимный) Святого Иоанна, Иерусалима,
Родоса и Мальты) основан в Палестине в 1058 г. Однако первые упоминания о нем
относятся еще к IV в. Его деятельность изначально была связана с помощью, оказы­
ваемой братством монахов, осуществляющих паломничества по святым местам, в
связи с чем история ордена богата разнообразными событиями. В XVI в. его офици­
альные органы были вынуждены перебазироваться на остров Мальту, и, хотя слож­
ности с их размещением на этом не прекратились, в дальнейшем он стал именовать­
ся Мальтийским. Герцог Германтский заводил разговор о нем в связи с тем, что Суан
написал статью о монетах Мальтийского ордена (см.: III, 583).
11. Два отступл ения, посвященные г-же де Форшвиль
и отношению г-жи Вердюрен к Бришо
380
В романе «По направлению к Свану» Одетта говорит: «как выражаются наши
соседи — англичане» (I, 105), а в романе «Под сенью девушек в цвету» — «наши
милые соседи с Тэмзы» (II, 119).


362
Книга II. Контекст
381
fair play — честная игра, честный в игре, англ.
382
tommy (Tommy), private — рядовой; dominion — владения, доминион, англ.
383
Рассказчик на протяжении нескольких томов эпопеи неоднократно описыва­
ет сцены садистического третирования супругами Вердюрен безропотного Санье­
та (например, IV, 344‒349, 362 и др.), — эпизодического персонажа, родственника
Форшвиля, старого архивиста, очень впечатлительного, робкого и чувствительного
человека, в салоне супругов покорно исполнявшего роль «мальчика для битья», чем
охотно пользовались хозяева и что в конечном итоге привело к его смерти.
384
Термин «кристаллизация» во французской словесности был использован в так
называемой «теории любви», чье авторство приписывается Стендалю. Во многом
же эта концепция основывается на теории аффектов Р. Декарта, которой, в свою
очередь, предшествовал целый ряд учений (начиная от концепции Аристотеля) и
которая была изложена французским философом в трактате «Страсти души» (1649;
см.: Декарт Р. Соч.: В 2 т. Т. 1 . М., 1989). Естественно, комментируемый текст напря­
мую не связан со стендалевской теорией, но какую­то перекличку идей/образов здесь
можно обнаружить. По Стендалю, кристаллизация — это «особая деятельность ума,
который из всего, с чем он сталкивается, извлекает открытие, что любимый предмет
обладает новыми совершенствами» (Стендаль. О любви // Стендаль. Собр. соч.:
В15т.Т.4.М., 1959.С.367).
385
Институт — имеется в виду Институт Франции, объединяющий пять наци­
ональных академий: языка и литературы, надписей и изящной словесности, наук,
изящных искусств, моральных и политических наук. Иначе говоря, Бришо, препо­
даватель Сорбонны, был членом Французской академии.
386
Кювье, Жорж (1769–1832), — барон, выдающийся французский зоолог и пале­
онтолог, автор теории о четырех типах строения тела живых существ.
387
Газета «Le Temps» («Время») была основана в 1829 г. Огюстом Нефцером. Ее вы­
пуск был прекращен в 1842 г., однако в 1861 г. она начинает выходить вновь и становится
ведущей вечерней газетой Третьей республики. После Первой мировой войны она пре­
вращается в рупор правых, но в 1942 г. (или в 1944 г.) прекращает свое существование.
388
Мишле, Жюль (1798–1874) — крупный французский историк и публицист ро­
мантического направления, чьи работы отличались субъективизмом авторских ин­
терпретаций и стилистической оригинальностью.
389
Cм. выше комментарий по поводу слова «caviarder», прим. 197.
390
В романе «Содом и Гоморра» г­жа Вердюрен называет Бришо «Шошот»
(сhochotte — кривляка, задавака, воображала, фр.); калька с этого прозвища была
использована в переводе Н. Любимова (IV, 334).
391
Это выражение, представленное в тексте в несколько усеченном виде, — «<pro
captu lectoris> habent sua fata libelli» — принадлежит Теренциану Мавру (Terentianus
Maurus, II/III в. н. э .), латинскому грамматисту, автору трех стихотворных трактатов:
«О буквах», «О слогах» и «О размерах» (по традиции они ошибочно объединяются
в один), и переводится как «книги имеют свою судьбу, смотря по тому, как их при­
нимает читатель» (см.: Бабичев Н.Т., Боровский Я.М . Словарь латинских крылатых
слов. М., 1982. С . 302). Позже возникли парафразы этого выражения: «haben sua fata
manuscripta» («у рукописей своя судьба») и «haben sua fata scriptōres» («у писателей
своя судьба»).


Примечания к тексту романа
363
392
Комб, Эмиль (Émile Combes, 1835–1921) — премьер­министр Франции с 1902
по 1905 г., изучал богословие, стал доктором теологии, однако отличался антикле­
рикальным мировоззрением. Автор книг об Августине и Фоме Аквинском. Имеется
в виду предисловие к его книге «Une campagne laïque» («Светская (нерелигиозная)
кампания», 1904).
393
Под этим «некто», который «еще до потопа как­то сказал», подразумевается
философ Блез Паскаль. Будучи янсенистом*, он подверг жесткой критике казуисти­
ку иезуитов в своих «Письмах к провинциалу» (1655), включенных папской курией
в «Индекс запрещенных книг», а затем ею же преданных сожжению. «Делались по­
пытки самыми различными способами показать иезуитов отвратительными, — пи ­
сал по этому поводу Вольтер в своих «Примечаниях» к «Мыслям» Паскаля. — Па­
скаль сделал больше: он показал их смешными».
Как отмечает французский филолог Венсан Карро (см. его работу: Первое «я»:
Паскаль / Пер. с фр. Е . К. Карпенко // История философии. 2012. No 17), понятие «я»
(«le moi») считается во французской словесности «изобретением» Паскаля, который
в своих «Мыслях» писал: «Мое “я” заслуживает ненависти. ...“Я” наделено двумя
свойствами. Оно греховно само по себе, желая сделаться средоточием всего. Оно
неудобно для других, желая поработить их. Ибо каждое “я” — враг для всех осталь­
ных и хотело бы стать для них тираном» (597 [455]). Проблема «я» очень занимала
Пруста, который неоднократно обращался к ней в своей эпопее.
* Янсенизм (от имени его основателя, голландского епископа Янсения, 1585–
1638) — религиозное движение XVII–XVIII в., развивавшееся в рамках католиче­
ской церкви и со временем осужденное как ересь. Основной его тезис сводится к
признанию изначальной испорченности человека в результате первородного греха,
а также божественной предопределенности и решающей роли божественной благо­
дати для спасения души. Таким образом, свобода индивидуального выбора оказыва­
лась отодвинутой, как минимум, на второй план.
394
Приводя столь пестрый список имен [Клаузевиц, Карл фон (1780–1831) — не­
мецкий теоретик военного искусства, генерал­майор прусской армии, в 1812–1814 гг.
находился на русской службе; Публий Овидий Назон (43 до н. э . — 17/18 н. э .) —
великий римский поэт; Жомини Антуан Анри (Генрих Вениаминович, 1779–1869) —
военный теоретик, российский генерал от инфантерии; Аполлоний Тианский
(I в. н. э.) — неопифагореец, маг, чудотворец], на сочинения носителей которых ссы­
лается Бришо, рассказчик, как видно, хочет продемонстрировать не столько эруди­
цию ученого, сколько эклектичность и несистематизированность его взглядов, что,
как можно предположить, было обусловлено отсутствием у того фундаментальных
знаний по рассматриваемым им в своих статьях вопросам, на что тем самым и пы­
тался обратить внимание автор романа.
12. Прогулка по ночному Парижу. Рассуждения де Шарлю
о текущем моменте (окончание). Де Шарлю и Морель
395
Дидон, Анри (Henri Didon, 1840–1900) — доминиканский монах, известный
проповедник и писатель. Довольно неожиданным образом он оказался горячим
сторонником занятий спортом. Будучи в близких отношениях с основоположником


364
Книга II. Контекст
олимпийского движения в современной Европе Пьером де Кубертеном, он внес свой
вклад в развитие этого движения, дав ему ставший в дальнейшем знаменитым и
общепризнанным девиз «Быстрее, выше, сильнее» (Citius, Altius, Fortius). На рус­
ском языке издан один из трудов монаха — «Иисус Христос» (М., 1998). В 1903 г.
склонный к мистицизму французский писатель­католик Леон Блуа посвятил ему
одну из глав в своей книге «Последние столпы Церкви» (Les dernières colonnes de
l’Eglise, 1903).
396
«Буйон Дюваль» (Bouillon Duval) — название сети дешевых ресторанов в Пари­
же. Как отмечают комментаторы, путеводитель К. Бедекера «Париж и его окрест­
ности» («Paris et ses environs») издания 1878 г. всячески рекомендовал эти заведения
туристам: «Еда здесь хорошая, особенно мясные блюда, однако порции невелики...
Повсюду царит идеальная чистота. Обслуживание очень приличное, часто в нем за­
няты женщины, одетые в строгую униформу» (р. 17. Цит. по: Robichez J., Rogers B. G.
Œuvre citée. P. 397).
397
Моран, Поль (Paul Morand, 1888–1976) — французский писатель, сценарист, ме­
муарист, дипломат, член Французской Академии (1968). Его новелла «Кларисса, или
Дружба», опубликованная в «Mercure de France» (1917), была замечена Прустом, на­
печатавшим в 1920 г. в «La Revue de Paris» статью под названием «Другу (замечание о
стиле)» [«Pour un ami (remarque sur le style)»], в дальнейшем ставшую предисловием к
книге этого автора «Tendre Stocks» (1921), которая состояла из трех новелл и которую
перевел на английский Эзра Паунд*. Как видно, передаваемый рассказчиком истори­
ческий анекдот был П. Мораном сообщен Прусту в устной беседе.
* Паунд, Эзра Уэстон Лумис (Ezra Weston Loomis Pound, 1885‒1972) — крупный
представитель англоязычного модернизма, американский поэт, переводчик, литера­
турный критик.
398
Август II Польский (он же Август Сильный, Фридрих Август I Саксонский,
1670–1763) — курфюрст Саксонии, король польский, великий князь литовский. Из­
вестен своим покровительством развитию местной культуры (по его указанию были
основаны фарфоровые мануфактуры в Мейсене и Дрездене, созданы знаменитые
дрезденские музеи), расточительством, приведшим Саксонию к экономическому
краху, политическими интригами (наносившими серьезный ущерб ему самому) и
огромным количеством внебрачных детей (по легенде — 365). От одного из них,
Морица Саксонского, вела свое происхождение знаменитая французская писатель­
ница Жорж Санд.
399
О подобного рода персонажах рассказчик упоминал в романе «По направле­
нию к Свану», описывая как «свору рослых выездных лакеев» (I, 343), так и «гро­
мадных» лакеев, стоявших «по ступеням монументальной лестницы», которой «за
их декоративность и мраморную неподвижность... можно было бы присвоить на­
звание Лестницы гигантов» (I, 344).
400
Нуайон — город на севере Франции в департаменте Уаза. Находящийся в ста
километрах от Парижа, в 1917–1918 г. он несколько раз переходил из рук в руки,
из­за чего все связанное с ним становилось особо болезненным вопросом для фран­
цузских политиков и правительства.
401
Здесь, как видно, имеется в виду Реймсский собор, которому в результате бом­
бежки немецкой армией и возникшего затем сильнейшего пожара были нанесены


Примечания к тексту романа
365
серьезные повреждения. С осуждением этого события выступили многие деятели
культуры того времени: Р. Роллан (статья «Pro aris», вошедшая в его упоминавшую­
ся книгу «Над схваткой»), швейцарский композитор и педагог Эмиль Жак­Далькроз,
русские художники, входившие в объединение «Мир искусства», и др. Реставрация
храма продолжается по настоящее время.
402
Следует заметить, что Соединенные Штаты, долгое время сохранявшие ней­
тралитет, вступили в Первую мировую войну лишь в 1917 г. на основании решения,
принятого 6 апреля того же года американским Конгрессом и спровоцированного
нападениями немецких субмарин на пассажирские пароходы, в частности на уже
упоминавшийся лайнер «Лузитания», на котором находились 100 американских
граждан.
403
Выражение «не имеющее корней искусство» перекликается с названием пер­
вой части трилогии «романов национальной энергии» — «Déracinés» («Лишенные
корней», или «Беспочвенники», 1897), принадлежащей перу националистически
настроенного французского писателя Мориса Барреса (см. о нем выше, прим. 163,
256, 272, и ниже, прим. 407, 410, 650), сменившего на посту президента возрож­
денной в 1897 г. и превращенной в националистически­реваншистское объединение
«Лиги патриотов» (членом которой на раннем этапе ее существования был В. Гюго)
П. Деруледа (см. о нем ниже, прим. 406).
404
Святой Фермин Амьенский (San Fermin de Amiens, 272–303; встречается
также иное написание его имени, которое и воспроизводит Пруст, — Firmin) —
один из самых почитаемых католических святых, первый епископ Памплоны
(Наварра, Испания). Был казнен в Амьене, как принято считать, за проповедь еван­
гелия. За это он посмертно получил имя Фермина Амьенского. Однако, как от­
мечают комментаторы, Пруст в своих «Пастишах и смесях» несколько в ином
свете описывает «деяния» этого святого, который, по его словам, «как одержимый,
буянит и кричит на улицах Амьена, оскорбляет, наставляет, убеждает, крестит
и т. д .» («Pastiches et mélanges». Pléiade. P. 73. Цит. по: Robichez J., Rogers B. G.
Œuvre citée. P. 398).
405
Комментаторы обращают внимание на то, что это высказывание переклика­
ется с замечанием, сделанным Прустом в письме от 31 мая 1918 г. к г­же Строс, где,
выражая свою обеспокоенность судьбой городов, находившихся на линии фронта,
таких как Амьен, Реймс, Лион, он писал: «В большей степени, чем церкви, которые
являлись лишь увековечением героического поступка, ежемоментно совершаемого
вновь и вновь сегодня, я оплакиваю солдат и восхищаюсь ими» (цит. по: Robichez
J., Rogers B. G. Œuvre citée. P. 398; см. также: Пруст М. Памяти убитых церквей.
М., 1999). Практически то же самое говорит и де Шарлю (см. ниже), как бы пере­
сказывая слова М. Барреса (см. прим. 407). Хочется также отметить, что данный
эпизод — один из тех редких случаев, когда рассказчик достаточно обстоятельно и
аргументированно выражает и даже отстаивает собственную позицию.
406
Еще до начала Первой мировой войны статуя Страсбурга* и площадь Согла­
сия в целом, а после ее начала — статуя Лилля и могила Поля Деруледа** стали
местами паломничества французских националистов и реваншистов, требовавших
вернуть Франции отобранные Германией по результатам войны 1870–1871 гг. про­
винции Эльзас и Лотарингию.


366
Книга II. Контекст
* Моделью для статуи Страсбурга работы скульптора Жан­Жака Прадье (Jean­
Jacques Pradier, 1790–1852) стала его любовница, хозяйка салона, базировавшего­
ся в его мастерской, Жюльетта Друэ***. На протяжении всего времени оккупации
французских провинций Эльзас и Лотарингия статуя оставалась накрытой черной
вуалью. Кроме нее, на этой площади стоят еще семь статуй, олицетворяющих круп­
нейшие французские города — Марсель, Лион, Нант, Бордо, Брест, Руан и Лилль.
** Дерулед, Поль (Paul Déroulède, 1846–1914) — французский поэт и политиче­
ский деятель, один из основателей и президент «Лиги патриотов» (см. прим. 403).
*** Друэ, Жюльетта (Juliette Drouet, настоящее имя — Жюльенна Говен; Julienne
Gauvain, 1806–1883) — французская актриса, с 1833 г. — многолетняя подруга Вик­
тора Гюго, ради него бросившая сцену.
407
Как отмечают комментаторы, выразив свое возмущение бомбардировкой
Реймсского собора, М. Баррес 20 сентября 1914 г. писал: «Пусть скорее погибнут
чудеса, созданные французским гением, чем сам этот гений! Пусть будут уничтоже­
ны самые прекрасные монументы, но кровь моего народа продолжит свое существо­
вание! В данный момент я отдаю предпочтение самому скромному, самому слабому
пехотинцу Франции перед достойными бессмертия шедеврами нашего искусства»
(Летопись Великой войны. — C hronique de la Grande Guerre. T. I . P. 241 –242; цит. по:
Robichez J., Rogers B. G. Œuvre citée. P. 398 ‒399).
408
В качестве ответа на это замечание, как отмечают комментаторы, Р. Роллан на­
писал в уже упоминавшейся статье «Pro aris»: «Тот, кто уничтожает это произведение
искусства, совершает нечто большее, чем убийство человека, он убивает самоё сущ­
ность души целого народа» (цит. по: Robichez J., Rogers B. G . Œuvre citée. P. 399).
409
В соответствии с «Программой 9 сентября 1914 г.» канцлера Германской импе­
рии Теобальда фон Бетман­Хольвега (Theobald von Bethmann­Holweg, 1856–1921),
предполагалось, что Германия аннексирует Польшу, Курляндию, Литву, Бельгию,
французское побережье Северного моря, а также Бельфор, город­крепость на
востоке Франции, в 1814 и 1815 гг. прославившийся стойкостью своих защитни­
ков. Кроме того, во время франко­прусской войны 1870–1871 гг. город выдержал
103­дневную героическую оборону, сопровождавшуюся артиллерийскими обстре­
лами, и так и не сдался врагу. В конце концов французское правительство согласи­
лось на его капитуляцию при условии, что весь гарнизон будет выпущен из крепости
с оружием и ему будут оказаны воинские почести. И все же по итоговым условиям
перемирия Бельфор остался в составе Франции.
410
Как отмечают комментаторы, М. Баррес, который во время войны утверж­
дал, что в результате победы Франции франко­германская граница должна пройти
по Рейну, в дальнейшем смягчил свои требования и умерил свои территориальные
претензии.
411
До Первой мировой войны Франция не заявляла о желании вернуть свои про­
винции, утраченные ею в результате франко­прусской войны 1870–1871 гг. Однако
эти требования стали звучать уже в конце 1914 г. В соответствии с проектом мир­
ного договора (так называемые «Четырнадцать пунктов»), разработанного прези­
дентом США Вудро Вильсоном (1856–1924) и легшего в основу Версальского мира
(1919), во искупление зла, причиненного Франции в предыдущей войне, Эльзас­Ло­
тарингия была ей возвращена.


Примечания к тексту романа
367
412
Словосочетание «милая (нежная) Франция», как отмечают комментаторы,
впервые встречается в «Песне о Роланде («La Chanson de Roland»), средневековой
(сер. XII в.) героической поэме. Вторую жизнь и общественное признание оно
получило благодаря известному французскому романисту Рене Франсуа Николя
Мари Базену (René Bazin, 1853–1932), автору «книги для чтения» под этим же
названием (1911), которая была очень популярна в католических учебных заведе­
ниях страны.
413
Важнейшие мысли, развивающие эту идею — по сути дела бергсонианскую;
см., например: «жизнь в целом, рассматриваемая как творческая эволюция», или
«каждый ее момент представляет именно творчество» и т. п. (Бергсон А. Творческая
эволюция. Минск, 1999. С . 247, 20 и др.), которая, по большому счету, лежит в ос­
новании авторской концепции о вновь обретаемом времени, — в форме свободных
рассуждений рассказчика изложены в романе «У Германтов» (III, 332–333).
414
В этом замечании выражена точка зрения самого М. Пруста, поскольку, как
отмечал А. Моруа, антиклерикализм отвращал его не меньше, чем антисемитизм,
хотя ничего не указывало на то, что Пруст был верующим человеком. Например,
«в 1904 году, в момент отделения Церкви от государства, он написал много прекрас­
ных статей в защиту “убиенных церквей”...» (Моруа А. Цит. соч. С . 13, 14).
415
Как известно, вторая апелляция Дрейфуса (1903) завершилась его оправдани­
ем. Его главный защитник — Жорж Пикар (1854–1914), который первым заподозрил
в предательстве Эстерхази, получил чин бригадного генерала, а бывший тогда пре­
мьер­министром Клемансо назначил его военным министром (1906).
416
Речь идет о статье писателя Шарля Морраса* «Мадемуазель Монк, или Поко­
ление действия», посвященной «Мемуарам Эме де Куаньи**» («Mémoires d’Aimée
de Coigny»), которые были опубликованы только в 1902 г., т. е . через восемь десятков
лет после смерти мемуаристки.
* Моррас, Шарль (Charles Maurras, 1868–1952) — один из основателей «Аксьон
франсез», а в дальнейшем — симпатизант фашизма, сторонник маршала Петэна.
После окончания Второй мировой войны за предательство был лишен звания чле­
на Французской академии. При этом в свое время Моррас написал яркую статью,
посвященную первой книге Пруста «Утехи и дни» (см.: La Revue enciclopédique,
22 août 1896).
** Эме де Куаньи, герцогиня де Флери (Aimée de Coigny, duchesse de Fleury,
1769–1820), прославившаяся не только своей необыкновенной красотой, за кото­
рую ее прозвали «королевой Парижа», но и не уступавшим ей распутством. Она
играла заметную роль при дворе (например, склонила Талейрана предать Наполеона
и перейти в лагерь Людовика XVIII). Как считается, Шодерло де Лакло, избрав в
качестве прообраза маркизы де Мертей, обессмертил ее в своем романе «Опасные
связи» (1782). Оказавшись в тюрьме Сен­Лазар (о чем рассказывается в том числе и
в романе «Стелло» А. де Виньи), она вдохновила поэта А. Шенье (1762–1794), там
же дожидавшегося своей казни, на написание одного из лучших своих стихотворе­
ний «Юная пленница». В опере У. Джордано «Андре Шенье» (либретто Л. Иллики,
1896) она предстает под именем Мадлен де Куаньи в роли возлюбленной главного
героя — казненного поэта.
417
О генерале По см. выше, прим. 253.


368
Книга II. Контекст
418
Сиветон, Габриэль (Gabriel Syveton, 1864–1904) — французский политик­на ­
ционалист и историк, один из основателей (1898 г., совместно с Франсуа Коппе и
Жюлем Леметром) Лиги французского отечества — антисемитской организации
клерикальной направленности, ожесточенно поддерживавшей обвинения против
Дрейфуса. Позднее Сиветон подозревался в совершении насильственных действий
по отношению к своей падчерице. Накануне суда над ним, организованного в связи
с тем, что во время дебатов в парламенте он дал пощечину военному министру гене­
ралу Андре, он был найден мертвым в своем доме. По этому поводу высказывались
разные мнения, в соответствии с которыми эта смерть признавалась как самоубий­
ством, так и убийством.
419
Бек, Анри Франсуа (Henry Franois Becque, 1837–1899) — французский дра­
матург и литературный критик, считающийся одним из создателей натуралисти­
ческого направления в драматургии. В 1884 г. О. Роден создал его скульптурный
портрет. Практически все персонажи отличающихся умышленным и подчеркнутым
имморализмом пьес Бека производят отталкивающее впечатление, говорят просто­
народным языком и даже допускают при этом ошибки. Пессимистический взгляд
драматурга на общество проявился и в его комедии «Парижанка» (1885), которая
представляет собой острую сатиру на женскую неверность и героиню которой, Кло­
тильду дю Мениль, вероятно, и имел здесь в виду М. Пруст.
420
Под несчастным царем имеется в виду отрекшийся от престола (1917) и каз­
ненный большевиками (1918) император Николай II, который в 1899 г. созвал Гааг­
скую мирную конференцию, открывшуюся в день его рождения и собравшую пред­
ставителей 26 государств. В 1907 г. состоялась 2­я Гаагская мирная конференция, в
работе которой приняли участие уже посланцы 44 стран. На обеих конференциях
были подписаны важные конвенции. Приведенные даты становятся основанием для
вывода о том, что беседовавшие (как предполагается, в 1916 г.) прустовские герои
никак не могли считать русского императора несчастным, что позволяет упрекнуть
Пруста в анахронизме.
421
Упоминание Прустом «свободной России», судя по более поздним замечани­
ям, может быть связано только с октябрьским переворотом 1917 г., что косвенно
свидетельствует о позитивном отношении Пруста к этому событию. Как известно,
подобное отношение было характерно для многих представителей западноевропей­
ской интеллигенции. (В то же время оно добавляет в текст дополнительные хроно­
логические, точнее анахронические, противоречия.) Так что Ж. Батай был не совсем
прав, утверждая, что «...без публикации “Жана Сантёя” мы никогда не узнали бы,
что в юности Пруст питал слабость к социализму» (Батай Ж Литература и зло.
М., 1994. С . 94), поскольку хотя бы по этому замечанию автора «Поисков» было
нетрудно догадаться о его политических склонностях, как видно, присущих ему не
только в юности (см. также прим. 570).
422
Здесь имеется в виду колесо мировой истории, колесо судьбы — выражение,
как отмечают комментаторы, относящееся к Средним векам и перекликающееся
со знаменитой фразой «Так проходит мирская слава» (Sic transit Gloria mundi), за­
имствованной из богословского трактата немецкого мистика Фомы Кемпийского
(XV в.) «О подражании Христу», где сказано: «О, как скоро проходит земная слава».
Произнесение этой фразы традиционно знаменует возведение на престол очередно­


Примечания к тексту романа
369
го римского папы, что сопровождается сожжением куска ткани в качестве символа
иллюзорности земного могущества.
423
Эта «формула» представляет собой парафразу евангельского высказывания
Иисуса Христа «Кто не со Мною, тот против Меня» (Мф., 12:30).
424
По мнению комментаторов, в этом замечании рассказчика нашли свое отра­
жение впечатления от непристойного поведения графа Робера де Монтескью во вре­
мя устроенного им приема, о чем писатель рассказывал в своем письме от 12 марта
1904 г. г­же де Ноай. По его словам, подобное поведение стало следствием «почти
болезненного возбуждения, проявлявшегося в излишне резком звучании голоса,
а также в чрезмерной жестикуляции».
425
Замечание де Шарлю о том, что он мог бы быть расстрелян в венсенских рвах,
обусловлено, вероятно, постоянным его желанием придать как можно бóльшую
значимость собственной персоне, а ссылка на трагически погибшего герцога Эн­
гиенского* должна была подтвердить как собственную принадлежность баро­
на к знати с древними корнями, так и реальность якобы угрожающей его жизни
опасности.
* Герцог Энгиенский (Луи Антуан Анри де Бурбон-Конде, Louis Antoine Henri de
Bourbon-Condé, duc d’Enghien, 1772–1804) был единственным сыном последнего
принца Конде, принадлежавшего к одной из младших ветвей королевского дома
Бурбонов. После падения Бастилии он вместе со старшими членами своей семьи
покинул Францию и сражался против ее революционных войск. С 1801 г. жил близ
Бадена, отойдя от политики и ведя праздную и разгульную жизнь. В 1804 г. его
ложно обвинили в участии в заговоре против Наполеона. По приказу последнего он
был с помощью обмана выкраден с территории Баденского герцогства, привезен в
Париж, в тот же день судим и ночью расстрелян во рву Венсенского замка**. На­
полеон до конца жизни настаивал на обоснованности решения, принятого якобы
независимым судом (на самом деле действовавшего по его личному указанию). Так,
в разговоре с врачом Уорденом, сопровождавшим экс­императора на остров св. Еле­
ны, он убежденно говорил, что «мое законное право на самозащиту, справедливая
забота о спокойствии общества заставили меня принять решительные меры против
герцога Энгиенского» (цит. по: Стендаль. Жизнь Наполеона. Гл. XXVII). Эта казнь
была воспринята в Европе как очередное цареубийство, что ускорило создание коа­
лиции европейских государств против Наполеона.
В самом начале первого тома (I–IV) романа Л. Толстого «Война и мир» Анна Пав­
ловна Шерер, имея в виду герцога Энгиенского, призывала «искупить кровь правед­
ника». Ее гости также неоднократно обращались к этой теме. Так, виконт Мортемар
«рассказал очень мило о том ходившем тогда анекдоте, что герцог Энгиенский тай­
но ездил в Париж для свидания с m­lle George***, и что там он встретился с Бона­
парте, пользовавшимся тоже милостями знаменитой актрисы, и что там, встретив­
шись с герцогом, Наполеон случайно упал в обморок, которому он был подвержен,
и находился во власти герцога, которою герцог не воспользовался, но что Бонапарте
впоследствии за это­то великодушие и отомстил смертью герцогу». По его словам,
после этого убийства «одним мучеником стало больше на небесах и одним героем
меньше на земле». В то же время молодой и радикально настроенный Пьер Безухов,
условно говоря, поддержав Стендаля и вызвав тем самым возмущение и ужас у хо­


370
Книга II. Контекст
зяйки салона, заявил, что в казни герцога «была государственная необходимость» и
проявилось «величие души Наполеона».
** В то время Венсен был маленьким городком близ Парижа, а замок в нем до
построения Версаля являлся резиденцией французских королей. Позже он был пре­
вращен в тюрьму.
*** Актриса Жорж (Маргерит-Жозефин Веммер, 1787–1867), как считается,
была любовницей Наполеона, а ее любовная связь с герцогом ставится историками
под сомнение.
426
Носяра — французское слово «le pif», употребляемое в простонародье, обо­
значает нос любой формы, в том числе и большой по размерам, а произносимое
точно так же междометие «pif» — аналогично русским «пиф(­паф!»), «ба­бах!». Но
в данном случае совершенно очевидно, что речь идет именно о носе. Проделка же де
Шарлю, описанная в романе «Пленница» («желая поставить жирную точку на своей
шуточке или удовлетворить какое­то свое желание, он привел указательный палец в
горизонтальное положение, а затем, после некоторого колебания, не в силах дольше
себя сдерживать, направил палец прямо в нос лакею и, дотронувшись до кончика
его носа, сказал “Пиф!”», V, 222–223), в рамках которой им было использовано то же
самое словцо, хотя и обладает очевидной двусмысленностью (которая, естественно,
никак не может быть передана в русском переводе), как представляется, с большей
обоснованностью предполагала бы использование в русском тексте существитель­
ного «нос!» (или «носяра!»), а не междометия «пиф!».
427
Можно предположить, что под неназванным художником Пруст подразумевает
любимого и часто упоминаемого им на протяжении всей эпопеи итальянского жи­
вописца Карпаччо (см. прим. 295 и 296).
428
По предположению комментаторов, Пруст в данном случае мог иметь в виду
принцессу Марту Бибеско (Marthe Bibesco, Бибеску, урожденная Марта Лючия Ла­
ховари, княжна Маврокордат, 1886–1975), румынскую и французскую писательни­
цу, автора 65 томов мемуаров, которой во время Первой мировой войны ставили в
вину ее «немецкие связи» (она, например, оставалась в переписке с кайзером Виль­
гельмом II, писавшим ей страстные письма).
429
Королева Мария Антуанетта (1755–1793) — жена свергнутого короля Людо­
вика XVI, казненная по приговору суда за предательство.
430
Де Сен-Валье — персонаж пьесы В. Гюго «Король забавляется» (1832, по
мотивам этой драмы Ф. Пиаве написал либретто для оперы Дж. Верди «Риголет­
то»); Поль де Сен-Мегрен, фаворит Генриха III, — персонаж пьесы А. Дюма­отца
«Генрих III и его двор». Использование именно этих персонажей в качестве якобы
идеальных примеров благородства вызывает серьезные сомнения в обоснованности
авторского выбора. Поэтому, вероятнее всего, это сравнение (учитывая авторское же
отношение к барону де Шарлю как литературному персонажу) следует рассматри­
вать как проявление писательской иронии.
431
Как отмечают комментаторы, в своем письме Луи д’Альбуфера, датируемом
мартом 1915 г., Пруст писал: «Однажды вечером, дня за два­три до победы в битве
на Марне, когда осада Парижа представлялась неизбежной, я вышел пройтись по го­
роду, залитому чистым, ярким, укоряющим, безмятежным, ироничным и ласковым
светом луны; я обнаружил перед собой все тот же огромный Париж и, не понимая


Примечания к тексту романа
371
до конца, насколько я его люблю, представляя себе, как его бесполезная красота
в скором времени станет свидетельницей стремительного вторжения <немецких
войск>, которому, как тогда казалось, уже ничего не могло помешать, не смог сдер­
жать рыданий» (Correspondance. T. XIV. P. 71; цит. по: Robichez J., Rogers B. G . Œuvre
citée. P. 401. Курсив мой. — К . А.) .
432
По мнению комментаторов, выражение «бесполезная красота» (употреблен­
ное также в цитате из письма, приведенной в предыдущем комментарии) Пруст
заимствовал у Г. де Мопассана, чья новелла под тем же названием, давшая впо­
следствии имя сборнику рассказов писателя, была опубликована в 1890 г. При этом
они отмечают, что если у Мопассана данное словосочетание подразумевает красоту
бесплодной женщины, то Пруст изменил его смысл.
Однако, во­первых, сами комментаторы не пытаются определить и объяснить
«новый» смысл этого словосочетания. Во­вторых, если смысл «исходного» выра­
жения «изменен» (хотя как это могло произойти?), то только по этой причине вряд
ли уже можно проводить параллели между ним и выражением, ассоциируемым с
ним, настаивая при этом на их «родственности», смысловой близости. В ­третьих,
использование одних и тех же (причем отнюдь не редко употребляемых) слов (не
образов!) вполне могло оказаться чистой случайностью. В ­четвертых, даже беглый
анализ новеллы Мопассана (притом что содержательное, достаточно глубокое и пол­
ное раскрытие идей, предположительно в ее фабуле заложенных, в конечном итоге,
как представляется, оказалось не под силу даже ее автору; к сожалению, аргумен­
тированное обоснование выдвинутого тезиса в настоящем комментарии выглядело
бы явно неуместным) позволяет убедиться в том, что словосочетание «бесполезная
красота», с одной стороны, лишь с большой натяжкой может претендовать на выра­
жение основной идеи мопассановского рассказа (недаром писатель долго колебался,
прежде чем остановил на нем свой выбор, но тем удивительнее, что именно его
после долгих поисков он выбрал в качестве названия сборника рассказов), а с дру­
гой — ни в коей мере не является характеристикой его главной героини, что застав­
ляет даже задаться простым вопросом: каков же все­таки был авторский замысел?
Поэтому упомянутое выше предположение о заимствовании вряд ли может быть
обосновано и в содержательном плане. В ­пятых, само это словосочетание не носит
характер оригинального выражения, на основании чего в нем можно было бы наде­
яться обнаружить скрытый смысл, способствующий раскрытию замысла писателя.
Самое большее, что в связи с авторскими рассуждениями можно предположить, так
это то, что Пруста поражали тщетность и полная бесполезность столь великой силы,
какой является красота, когда она оказывается перед лицом безликой мощи зла или,
как минимум, холодного равнодушия.
Как представляется, гораздо более обоснованным выглядело бы предположение,
что идея бесполезной, а следовательно, бесплодной красоты — в ее связи и с пре­
красной женщиной, и с красотой природы (в качестве носителя которой в данном
случае чаще всего выступает «холодное светило»), и с красотой архитектурного ан­
самбля, — могла быть если и не заимствована, то ассоциативно вызвана в вообра­
жении Пруста (вполне возможно, что происходило это всего лишь на подсознатель­
но­чувственном уровне) влиянием образов Ш. Бодлера, неоднократно касавшегося
в своих стихах именно упомянутых «ипостасей» красоты. См., например, такие со­


372
Книга II. Контекст
неты из «Цветов зла», как XXVII («La froide majesté de la femme sterile» — «Бес­
плодной женщины величье ледяное»; пер. А. Эфрона), XXX (De profundis clamave:
«Un soleil sans chaleur» — «солнце, лишенное тепла (жáра)»), XXXII («tes froides
prunelles» — «твои холодные глаза (зрачки)»), относящиеся к циклу Жанны Дюваль,
«La Lune offensée» («Оскорбленная луна») и др.
Кроме того, резко критичная, в духе времени и «с оглядкой» на сравнительно
недавно прогремевший в Европе процесс* позиция, занимаемая писателем (или
рассказчиком?) по отношению к гомосексуализму как таковому и, конечно, к гомо­
сексуалистам, которых на протяжении всей эпопеи он «ругал» извращенцами, так­
же могла способствовать его стремлению использовать в качестве многозначащей
метафоры образ «бесполезной красоты».
Наконец, можно с осторожностью предположить, что образ бесплодной, беспо­
лезной красоты является художественной антитезой мысли о том, что красота спа­
сет мир, авторство которой, как известно, принадлежит Ф. Достоевскому (а увлечен­
ность Пруста творчеством последнего не требует дополнительных доказательств).
Однако при этом не следует забывать, что на самом деле эта мысль, во­первых, всего
лишь приписывается Ипполитом и Аглаей (действующими лицами романа «Иди­
от») князю Мышкину, чей образ был необыкновенно близок его создателю, но кото­
рый никогда не высказывал ее сам, во­вторых, она, по сути дела, опровергается всем
содержанием этого романа, подводящего, скорее, к мысли, что красота губит — если
и не весь мир, то встретившихся на ее пути людей, а в­третьих, как минимум, тре­
бует уточнения, о какой красоте идет речь, поскольку сам князь признавался, что
ему нравится красота лиц, в которых «страдания много» (ч. I, VII) либо, как пи­
сал Ш. Бодлер, «сердечных язв следы / Иль, можно так сказать, томленья красоты»
(«Цветы зла», V. Пер. К . А.) .
* Главной фигурой, т. е . обвиняемым, на этом процессе, завершившемся при­
говором его к двухлетнему заключению, являлся Оскар Уайльд. Кстати, в духов­
ном плане с английским драматургом Пруста сближало — правда, безусловно кос­
венным, т. е . не имевшим непосредственных последствий, образом — в высшей
степени позитивное отношение обоих к творчеству Джона Рёскина и не только:
Уайльд долгое время был очень близок с живописцем Дж. Уистлером (правда, в
последние годы жизни взаимоотношения драматурга и художника оказались без­
надежно испорчены), живописью которого на протяжении всех «Поисков» восхи­
щался Пруст, но который судился с оскорбившим его знаменитым искусствоведом
(см. прим. 65 и 66).
433
В романе «У Германтов», во время посещения Марселем своего друга Сен­Лу,
проходившего службу в военном гарнизоне, который стоял в небольшом городке
Донсьере, он, приходя в восторг от его комнаты в офицерском корпусе («Здесь, в
этой прелестной комнате, я бы спокойно, с наслаждением пообедал и заснул. <...>
Ах, Робер, как у вас хорошо!»), мечтает, что, «если б это не было запрещено, какой
ничем не омраченный покой вкусил бы я здесь, защищенный атмосферой бестре­
вожности, бдительности и жизнерадостности, которую поддерживало множество
вымуштрованных и ничем не колеблемых воль, множество беспечных существ, в
этом большом общежитии, какое представляла собою казарма, где время выявля­
лось в действии и где заунывный бой часов был заменен все тем же веселым пением


Примечания к тексту романа
373
рожка, звонкое воспоминание о котором, раздробленное и распыленное, продолжа­
ло жить на мостовых, — заменен голосом, уверенным в том, что он будет услышан,
и музыкальным, ибо он был не просто командой начальства, призывающей к пови­
новению, но и зовом мудрости к счастью» (III, 81, 84–85).
Этот монолог поражает той восторженностью, с какой произносящий его рассказ­
чик (или автор?) отзывается о прелестях военной службы, фактически противопо­
ставляя последнюю тому не то светскому, не то богемному, не то отшельническому
существованию (притом что и богемность и отшельничество последнего во многом
были вынужденными, обусловлены его болезнью), в ритм которого он постепен­
но начинал втягиваться. В его мечтаниях, как можно предположить, проявлялись,
с одной стороны, идеализация армейского быта (надо сказать, что восприятие ар­
мии во Франции того времени было вполне положительным), а с другой — желание
«домашнего мальчика», выросшего под постоянной опекой взрослых, неотвратимо
превращавшегося в молодого человека, который испытывал все возраставший страх
перед необходимостью пребывания в малопонятном и неуютном мире взрослых
(и, что не исключено, враждебно настроенных по отношению к нему, особенно если
принять во внимание его опасения, связанные с возможными обвинениями в гомо­
сексуализме), обрести надежную опору в армейской дисциплине, организованности
повседневного быта и ответственности за нее других людей. Таким образом, армей­
ская жизнь могла восприниматься «маменькиным сынком» Марселем не только как
исключительно самостоятельная, независимая и упорядоченная, но и как обеспечи­
вающая ему защиту от внешнего мира с его неожиданностями, что на уровне мечты
(тем более нереализованной) вполне могло выглядеть для него чем­то в высшей сте­
пени притягательным. Нетрудно предположить, что воплощение этой идеи в жизнь
привело бы столь неординарную личность, каковой являлись как рассказчик, так и
автор «Поисков», к более или менее быстрому разочарованию и неизбежному про­
тесту против жизненного распорядка, определяемого жесткими правилами и требо­
ваниями и, безусловно, ограничивающего свободу творческой личности.
434
«новые звезды» — комментаторы усмотрели в этом закавыченном словосоче­
тании ссылку на последние две строки сонета Эредиа «Завоеватели»: «Они глядели,
как по чуждым небесам / Всходили из глубин неведомые звезды» (пер. Г. Шенгели;
во французском оригинале — «новые звезды»). Однако мы располагаем слишком
скудными данными, для того чтобы эту догадку как подтвердить, так и опроверг­
нуть.
435
В этой фразе противопоставляются друг другу, с одной стороны, гипотетиче­
ские линии, вычерчиваемые вражеским самолетом, маневрирующим в ночном небе
и несущим мирным людям смерть, а с другой — пучки света прожекторов, с помо­
щью которых защитники города стремились этот самолет обезвредить и тем самым
защитить жизни горожан.
436
Трудно сказать, что конкретно имел в виду рассказчик, но речь идет об уже
упоминавшемся времени, которое Марсель провел в Донсьере, где служил Робер.
Об этом рассказывается в романе «У Германтов» (см. III, 87 и далее).
437
Как справедливо отмечают комментаторы, это замечание вдвойне парадок­
сально, поскольку во времена Пруста фотографии при плохом освещении делались
с помощью очень яркой и очень краткой вспышки магния.


374
Книга II. Контекст
438
Намек на то, что де Шарлю предпочитал искать привлекательных молодых
мужчин среди людей, стоявших на низших ступенях социальной лестницы: води­
тель омнибуса, телеграфист, лифтер, слуга; в их числе был и Жюпьен (см. об этом
также ниже). С этой чертой его характера мы неоднократно сталкиваемся на про­
тяжении всей эпопеи.
439
Во­первых, это очередной повтор, поскольку ту же самую мысль де Шарлю
уже высказывал (см. прим. 343 и основной текст, которому оно соответствует). Во­
вторых, тем самым опровергается ремарка рассказчика (см. в основном тексте чуть
ниже) о том, что барон впервые заговорил с ним о Мореле. Наконец, в­третьих, пи­
сатель чуть ли не дословно повторяет фразу, сказанную маркизой де Галардон по
поводу принцессы де Лом: «Ведь не мне же делать первый шаг: я на двадцать лет
старше ее» (I, 349).
440
Еще один (о первом см. выше) из тех редких эпизодов, когда, участвуя в диа­
логе, рассказчик четко формулирует и высказывает собственную точку зрения.
441
Как видно, чтобы показать взаимозависимость упоминаемых в этой фразе
действий (совершение ошибки и, как результат, возможность падения), писатель
использует два родственных французских слова: существительное «défaut» (пере­
веденное здесь как «ошибка») и глагол «faillir» (переведенный в тексте существи­
тельным «падение»), в связи с чем в данном случае можно предположить наличие
скрытой игры слов в оригинальном тексте.
442
Усеченная цитата из Библии: «<...на аспида и василиска наступишь;> попирать
будешь льва и дракона» — «<...super aspidem et basiliscum ambulabis et> conculcabis
leonem et draconem» (Псалтирь. Псалом 90, 13, лат.) .
443
Щитодержатели (или щитоносцы) — важные элементы герба: геральдиче­
ские фигуры (обычно животные), поддерживающие щит — основную часть герба.
444
Semper idem — всегда, неизменно тот же, лат.; оборот, используемый в латин­
ском языке для завершения писем и сопровождаемый именем автора.
445
Почему­то в этой подписи пропущена частица «де», хотя во всем тексте романа
автор никогда не ленился употреблять ее. Что это: описка писателя или умышлен­
ный ход барона?
446
Как пишут комментаторы, в словаре «Ларусс ХХ века» (1928) говорится,
что амбрин — это имя, данное смеси парафина и смолы янтарного цвета. Однако
в более поздних изданиях этого словаря об амбрине уже ничего не сказано. В соот­
ветствии со ссылками, не подтвержденными авторитетными источниками, амбрин
использовался в Первую мировую войну в военных госпиталях при лечении ожогов
и отморожений. Однокоренное же с ним слово «амбра» обозначает воскоподобное
вещество, которое образуется в кишечнике кашалотов­самцов и используется как
фиксатор запахов в парфюмерии. В настоящее время, после запрета китобойного
промысла, поступление амбры на рынок обеспечивается только находками ее ку­
сков на океанском берегу. Однако даже этот промысел во многих странах (например,
в США) запрещен.
447
Далее Пруст проводит ряд параллелей между ситуациями, сложившимися в во­
енном Париже и в древних Помпеях, на которые обрушилось извержение Везувия.
448
Байонна, являющаяся одним из наиболее удаленных от Германии французских
городов, вероятно, именно по этой причине названа как безопасное место.


Примечания к тексту романа
375
449
Château Mouton-Rothschild — сорт французского красного вина, изготовляемо­
го в Медоке, близ Бордо. Его первоначальное название — Château Brane-Mouton —
было изменено (1853) Натаниелем де Ротшильдом. Saint-Emilion — французская
коммуна, входящая в число главных бордосских винодельческих районов, где про­
изводятся такие сорта вина, как мерло, каберне франк, каберне совиньон.
450
Комментаторы отмечают, что про надпись на стене дома в Помпеях, кото­
рая состояла всего из двух слов — «Sodoma, Gomora» — и была сделана незадолго
до извержения Везувия, сообщил Анри Тедена (Henry Thédenat, 1844‒1916) в сво­
ей книге «Pompéi. Histoire. Vie privée» (1906; «Помпеи. История. Частная жизнь»).
Причем эта надпись не была уникальной: у жителей Помпей, как видно, был обычай
«публиковать» на стенах домов мучившие их мысли, например: «Амплиат Педа­
ния — вор», «Нечего тебе, бездельнику, здесь делать», «Я твоя за два асса», «Тре­
бий, проснись, на выборы!», «Соседи, проснитесь и голосуйте за Амплиата» и т. д.
А поскольку недовольные содержанием отдельных надписей стирали или замазыва­
ли их, то встречались и прямые устрашения в адрес самоуправцев: «Чтоб тебя хворь
взяла, завистник, если сотрешь!»
451
Среди участников «ученых бесед», описываемых Платоном, часто встречают­
ся молодые люди. Нередко это связано с тем, что некоторые из них являлись любов­
никами главных действующих лиц (гомосексуальные связи, как известно, были ши­
роко распространены в Древней Греции) этих диалогов (на самом деле очень часто
являющихся полилогами). Естественно, что де Шарлю, прежде всего в силу своей
природной склонности, обращал внимание на подобные обстоятельства и детали.
Кроме того, следует заметить, что оценка, даваемая в данном случае бароном ан­
гличанам, противоречит замечанию рассказчика о его англофобии (см. прим. 351).
452
Католический Руанский собор, главная достопримечательность города, по­
строен в готическом стиле и долгое время являлся самым высоким зданием в Ев­
ропе. На его главном фасаде, сооруженном в начале XVI в. под руководством архи­
тектора Руллана Рыжего (Roulland Le Roux), размещены скульптурные изображения
ряда святых. Попутно можно заметить, что время написания Прустом своего романа
недалеко отстоит от времени создания Клодом Моне (1890­е гг.) живописной серии
из 50 картин, запечатлевших собор с трех разных точек, в разное время суток, в
разных погодных и сезонных условиях и ставших, пожалуй, наиболее значитель­
ной, наглядной и масштабной реализацией идей импрессионизма в художественной
практике.
453
Имеется в виду подчеркнуто раскатистое произнесение буквы «р», так называ­
емое «r» roulante, которое отличает простонародный говор.
454
В данном случае де Шарлю вводит в свое повествование название одной из
центральных (и, вероятно, одной из самых известных) улиц Берлина Unter den
Linden (Под липами, нем.), которое можно понимать и как простое указание на то
место, где проходит немецкий солдат: он идет под липами.
455
Это одна из тех излюбленных тем всегда подчеркивавшего свою мужествен­
ность де Шарлю, которую он затрагивает в первые же дни своего знакомства с рас­
сказчиком (см.: II, 340, а также др.) . Тем бóльшим открытием для последнего стало
уже упоминавшееся выше обнаружение «в нем сходства с женщиной: он и в самом
деле был женщиной!» (IV, 33).


376
Книга II. Контекст
456
Deutschland über alles (Германия превыше всего, нем.)
—
так называемая
«Песнь немцев», или «Песнь Германии». В 1841 г. Гофман фон Фаллерслебен
(August Heinrich Hoffmann von Fallersleben, настоящее имя — Август Генрих Гоф­
ман, 1798–1874) сочинил стихи, использовав для их пения музыку «Императорской
песни» (1797) Йозефа Гайдна, который написал ее в качестве государственного гим­
на Австрийской империи «Боже, храни императора Франца». С 1922 г. эта песня
стала гимном Германии, а во времена Третьего рейха к ее первому куплету был до­
бавлен гимн NSDAP (Национал­социалистическая немецкая рабочая партия), что
вместе и составило официальный гимн империи. После войны эта песня была за­
прещена, однако в 1952 г. было решено исполнять третий ее куплет, который уже
после объединения Германии стал национальным гимном страны.
457
Смысл авторского высказывания обусловлен тем, что во французском язы­
ке слово «littérature» используется также для обозначения пустословия, безосно­
вательной болтовни. Именно такое значение придал ему П. Верлен в своем зна­
менитом стихотворении «Поэтическое искусство»: «Et tout le reste est littérature»
(«Все прочее — литература», пер. Б . Пастернака). В такого рода понимании оно
действительно сближается со словом «дилетантизм», приобретая пренебрежитель­
ный, а нередко и оскорбительный характер.
458
По мнению комментаторов, это утверждение ошибочно, поскольку во время
прохождения Прустом военной службы на вооружении во французской армии не
было винтовки 76­й (т. е . 1876 г.) модели, которая к тому же при стрельбе вызывала
бы боль в области лопатки. Но Пруст был всего лишь волонтером в 76­м пехотном
полку, и как его недостаточная информированность, так и, может быть, порядко­
вый номер полка, т. е . простая забывчивость, послужили причиной допущенной им
ошибки.
459
mea culpa (моя вина, грешен, лат.) — формула покаяния и исповеди в при­
нятом с XI в. религиозном обряде католиков (см.: Бабичев Н. Т., Боровский Я. М .
Словарь латинских крылатых слов. С . 436).
460
Как видно, в связи с тем, что цехин являлся денежной единицей в странах
Леванта (начиная с XIV в. и по начало XIX), в которых в качестве государственного
символа или его части было распространено изображение полумесяца, у Пруста (со­
вершенно необоснованно) возникла мысль об их внешнем сходстве.
461
Всех перечисленных живописцев объединяет «склонность» к ориентализму, в
то время как по стилистическим особенностям своего творчества и по живописной
манере они значительно отличались друг от друга, хотя все в большей или меньшей
мере отдавали должное модному в то время романтизму.
Декан, Александр Габриэль (Alexandre Gabriel Decamps, 1803–1860) — француз­
ский живописец романтического направления, график, иллюстратор и карикатурист,
первый западноевропейский художник­ориенталист. Основную тематику его картин
составляли восточные темы, исторические сюжеты, жанровые сцены, пейзажи, изо­
бражения животных. Его имя упоминается также в романе «У Германтов» (III, 195).
О. де Бальзак называл его «поразительно одаренным художником» и в завершение
панегирика, рассказывающего о его, с точки зрения писателя, сверхъестественных
способностях, признавал, что «кисть Декана, как и смычок Паганини, гипнотизиру­
ет» (Бальзак О. Дело об опеке // Бальзак О. Собр. соч. В 15 т. Т. 3 . М., 1952. С . 619).


Примечания к тексту романа
377
Фромантен, Эжен (Eugène Samuel Auguste Fromentin-Dupeux, 1820–1876) —
французский живописец второго ряда, писатель и историк искусства, представитель
романтизма, проявлял интерес к алжирским и египетским мотивам. Его труд «Ста­
рые мастера» упоминался в начале этого тома в авторском пастише, пародировав­
шем Э. Гонкура (см. также прим. 69 и 74).
Энгр, Жан Огюст Доминик (Jean Auguste Dominique Ingres; 1780—1867) — выда­
ющийся французский живописец и график, лидер европейского академизма, не чуж­
дый романтизму. Его также в значительной степени увлекала восточная тематика.
Делакруа, Фердинан Виктор Эжен (Ferdinand Victor Eugène Delacroix, 1798–
1863) — французский живописец, один из наиболее ярких лидеров европейского ро­
мантизма в изобразительном искусстве, идеологический противник Энгра. Огром­
ное влияние на его творчество оказала поездка в 1832 г. в Марокко и знакомство с
многоцветным миром, условно говоря, Востока.
13. Дом свиданий. Наблюдения рассказчика за бароном де Шарлю.
Беседа с Жюпьеном
462
Образы «Тысячи и одной ночи» были связаны в жизни Марселя не только с
самими сказками из этого цикла, очень любимыми им и в детстве, и в юности, и в
зрелом возрасте, но и с рисунками по их мотивам, украшавшими тарелки из семей­
ного сервиза, которыми пользовались в доме тети Леони в Комбре и которые упо­
минаются в нескольких романах (I, 47 и 84; II, 477–478, IV, 246). Наверное, поэтому
рассказчик неоднократно вспоминает об этих сказках на страницах своей эпопеи —
например, в начале своего пастиша, в самом конце последней части эпопеи (вместе с
мемуарами Сен­Симона), в романе «Пленница» (V, 149), а о Гаруне Аль Рашиде* —
во время разговора с Жюпьеном, состоявшемся в доме свиданий (см. ниже).
* Гарун (Харун) Аль Рашид (Гарун Справедливый, 763–809) — правитель Араб­
ского халифата (786–809), любитель ночных прогулок инкогнито по Багдаду. При
нем были отмечены значительные успехи в экономическом и культурном развитии
этой страны. В то же время последние годы его правления ознаменовались жесто­
кими репрессиями.
463
Очень странное объяснение и очень неожиданный вывод. Однако такого рода
подозрительность в целом характерна для рассказчика. В то же время непонятна
причина отказов, поскольку через некоторое время Марсель без всяких затруднений
получил комнату.
464
Крёстная (marraine, marraine de guerre) — так называли женщин, доброволь­
но опекавших одиноких фронтовиков: они писали им письма, посылали посылки и
даже деньги.
465
Олимпия — самый известный столичный концертный зал, расположенный на
бульваре Капуцинок, 28, в 9­м округе Парижа. Во времена Пруста это был мюзик­
холл, позже — кинотеатр. В настоящее время полное его название «Олимпия —
Брюно Кокатрикс» (Olympia Bruno Coquatrix) — по имени известного композитора
и импресарио, после Второй мировой войны ставшего его директором.
466
С аналогичными ситуациями подглядывания и подслушивания читатель встре­
чается также в романах «По направлению к Свану» (Марсель наблюдал за встречей


378
Книга II. Контекст
м­ль Вентёй и пришедшей к ней в гости подруги, 183–189), «У Германтов» (Марсель
прочитал письмо Франсуазы), «Содом и Гоморра» (Марсель, стоя перед окном, следил
за встречей де Шарлю и Жюпьена, 21–27) и др. См. также на эту тему прим. 324.
467
Жюпьен — портной­жилетник, чья мастерская находилась в особняке Герман­
тов. Впервые речь о нем заходит в романе «У Германтов» (III, 26). В романе «Содом
и Гоморра» рассказывается о его сближении с де Шарлю, «секретарем» которого
он в дальнейшем становится, а из набросков к роману «Беглянка» мы довольно не­
ожиданно узнаем, что он «приходится Одетте троюродным братом (VI, 337; в даль­
нейшем этот факт не находит ни развития, ни даже подтверждения). В настоящем
романе он предстает перед нами управляющим публичного дома для мужчин.
Надо сказать, что содержание подобного дома в реальной жизни (его официаль­
ное название было отель «Мариньи» — «Marigny», а неофициальное — «Храм бес­
стыдства»), во время войны, финансировал сам М. Пруст, перевезший даже в него
кое­какую мебель — диваны, кресла, ковры, — о ставшуюся у него от родителей и
размещенную в личной комнате управляющего и в холле*, что многими коммен­
таторами расценивалось как крайне неоднозначный и с трудом поддающийся ин­
терпретации поступок. Управляющим этого дома был если и не друг, то близкий
знакомый писателя, уже упоминавшийся Альбер Ле Кюзиа (см. прим. 324), который
и стал прообразом Жюпьена. До этого он служил третьим камердинером у одного
польского дворянина, а также первым — у принца Константина Радзивилла, у графа
Орлова и у других знатных людей. Знакомство с ним Пруст считал очень полезным
для себя, поскольку получал от него богатую информацию, касавшуюся вопросов
светского этикета, генеалогических и чисто человеческих связей светских людей.
Однажды полиция провела в этом доме облаву, и в числе задержанных оказался
сам Пруст, посещавший его. Однако его имя в конечном итоге не попало в хронику
происшествий.
Гостиница под тем же названием «Marigny» до сих пор находится в этом здании
на улице де Л’Аркад (д. No 11), которая упоминается в дальнейшем при описании
«бала голов» (VII, 257).
* В романе «Под сенью девушек в цвету» рассказчик связывает акцию по переда­
че мебели с публичным домом, который посещал он сам и в котором познакомился
с Рашелью (Рахилью в переводе Н. Любимова). Этот свой поступок и собственное
отношение к его последствиям он стремится представить в наиболее благоприятном
для себя свете: «...я в знак хорошего отношения к женщине, содержавшей дом и
нуждавшейся в мебели, подарил ей кое­какие вещи, — в частности, большой ди­
ван, — доставшиеся мне в наследство от тети Леонии, и из­за этого перестал здесь
бывать. ...Когда на моих глазах эти женщины стали пользоваться ею (мебелью. —
К. А.), мне почудилось, будто все добродетели, которыми дышала тетина комната в
Комбре, страдают от грубых прикосновений и что на эту пытку обрек беззащитные
вещи я! Если б я посягнул на мертвую, я бы не так мучился. Больше я ни разу не был
у сводни: мне казалось, что вещи — живые и что они обращаются ко мне с мольбой,
вроде неодушевленных по виду предметов из персидской сказки, в которых заклю­
чены души, преданные на муку и молящие об освобождении». Как мы уже знаем, в
действительности дело обстояло несколько иначе, однако некоторые угрызения со­
вести по этому поводу писатель, как видно, все же испытывал. Плюс к тому рассказ­


Примечания к тексту романа
379
чик вспоминал, что именно «на этом самом диване впервые познал упоения любви
с троюродной сестрой» (II, 160–161).
468
Очередное достаточно неожиданное замечание, поскольку, хотя рассказчик
однажды и упоминает о наличии у Жюпьена врожденного вкуса (см. VII, 117),
в эпопее нигде не говорится о каком­то его отношении к литературе и литературно­
му творчеству. Неубедительным представляется и замечание рассказчика о том, что
Жюпьен «лишен практической сметки» (чуть ниже), что в большей или меньшей
мере опровергается всей его историей, изложенной писателем. Кроме того, непонят­
но, как непрактичный человек мог быть управляющим столь непростого заведения,
каковым являлся «Храм бесстыдства».
469
Action libérale (L’Action libérale populaire, Либеральное народное действие) —
умеренно правая католическая партия времен Третьей республики (1901–1919), осно­
ванная Жаком Пью (J. Piou, 1808‒1877), французским революционером, участником
событий 1848 г. и Парижской коммуны 1871 г., сторонником необабувизма —
революционного течения в утопическом коммунизме, ставившего своими целями
силовое свержение монархической власти, ликвидацию эксплуатации человека че­
ловеком и последовательное осуществление социального равенства.
470
Сен-Пьер-де-Шайо (Saint-Pierre-de-Chaillot) — церковь в Париже. История
этой церкви, которая многократно перестраивалась и достраивалась, ведет свой от­
счет с XI в. В 1922 г. именно в ней отпевали Марселя Пруста.
Подобного рода пояснениями, замечаниями, уточнениями мельчайших и вряд ли
доступных для окружающих деталей происходящего пестрит текст эпопеи (см., на­
пример, чуть ниже описание поведения Жюпьена, старавшегося возбудить любо­
пытство посетителей дома свиданий, в частности де Шарлю), однако рассказчик
никогда не признается, откуда ему стали известны приводимые им факты.
471
Скрытая игра слов состоит в том, что прилагательное «honorable» обозначает
(как и переведено в тексте) «достойный уважения», а в качестве субстантивирован­
ного прилагательного — «депутат». Авторская ирония заключается в том, что по­
сетитель дома свиданий из комнаты номер 3, как сказано в тексте, был депутатом,
а посему, конечно же (по своему статусу), являлся и уважаемым человеком.
472
Action française (Французское действие) — название политической партии и
монархической ежедневной газеты, первый номер которой вышел 21 марта 1908 г.
Во главе и партии, и газеты стояли националистически настроенные публицист,
поэт и критик Шарль Моррас (см. о нем прим. 416) и писатель и журналист Леон
Доде, близкий друг Пруста (см. о нем прим. 239, 297, 303 и 562).
473
Бельвиль — во времена Пруста пригород Парижа, ныне — один из кварталов
его 20­го округа.
474
Френ (Fresne)— расположенный недалеко от Парижа городок, где находится
одна из крупнейших тюрем Франции, предназначенная для особо опасных преступ­
ников.
475
bat’ d’Af (bataillon d’Afrique, Bataillons d’Infanterie légère d’Afrique) — африкан­
ский батальон, точнее пехотные батальоны, базировавшиеся в Алжире и укомплек­
тованные солдатами, имевшими до начала службы судимости, т. е ., по сути дела,
штрафные батальоны. Они характеризовались высокой дисциплиной и отличились
6 февраля 1840 г. в битве при Мазагране (Алжир).


380
Книга II. Контекст
476
М-ль д’Олорон — племянница Жюпьена, удочеренная де Шарлю (см. о ней:
VI, 265–266) и довольно неожиданно для читателей вышедшая замуж за молодого
де Камбремера.
477
Пруст не сообщает подробностей, но можно предположить, что называли они
его просто «Шарль» или даже (учитывая авторское замечание об исковерканном
имени) «Чарли».
478
Ла-Виллет — район Парижа.
479
Описание этой сцены см.: IV, 271–274.
480
Ср.: «...Взгляд, дерзкий и вместе с тем осторожный, глубокий и быстрый, точ­
но выстрел...» (II, 330), «неумолимый взгляд, ...который заставил меня обернуться»
(II, 334), «испытующе пронзительный взгляд», «настороженный, всегда тревожный
взгляд» (II, 339).
481
Капетинги (Capétiens) — третья по счету (после Меровингов и Каролингов)
французская королевская династия, правившая с 928 по 1328 г., а если считать боко­
вые линии, то до 1848 г.
482
Как известно, войдя после Бородинской битвы в Москву, Наполеон остановился
сперва у Поклонной горы — из опасения военных действий российской армии, а по­
том у Камер­Коллежского вала — в ожидании делегации горожан с ключами от города.
Но поскольку Москва оказалась почти полностью покинутой своими жителями, никто
не вышел приветствовать его, что, естественно, неприятно поразило императора.
483
Военный крест — награда за военные заслуги, учрежденная президентом
Франции Р. Пуанкаре 8 апреля 1915 г. и вручавшаяся до 1918 г. Им награждали
как военных, так и гражданских лиц, как французов, так и иностранных граждан.
М. Пруст ошибочно полагал, что за потерю этой награды виновника ждет серьезное
наказание.
484
Лувен, или Лёвен, — бельгийский город, в котором в начале Первой мировой
войны германской армией были совершены особо жестокие преступления: убий­
ства, насилия, поджоги, разрушения (в том числе богатейшей университетской би­
блиотеки). Ходили слухи о том, что немцы якобы отрубали руки маленьким детям
(см.: Nothomb P. Les Barbares en Belgique. Perrin, 1915; La Belgique martyre // Revue
des Deux Mondes. Janvier, 1915).
485
В прустовские времена термином «инфлуэнца» называли грипп.
486
«Человек закованный» — газета Клемансо, которая стала выходить вместо за­
прещенной цензурой его же газеты под названием «Свободный человек». См. также
прим. 188.
487
Франсуаза произнесла «poutana» («шлюха»), тогда как по­французски это сло­
во звучит как «putain».
488
Иначе говоря (в русской транскрипции), не как «к», а как «х».
489
Можно предположить, что в этой фразе автор намекает, с одной стороны,
на присутствие в легендах страны озер (под которой в данном случае, вероятно,
подразумевается Шотландия) сюжетов сексуального характера, а с другой — на
традиционное подозрительно­ироничное восприятие в континентальной Европе
упомянутых в ней килтов, которые являются национальной одеждой мужчин­шот­
ландцев, а на континенте ассоциируются с юбкой, т. е . исключительно женской
одеждой.


Примечания к тексту романа
381
490
Непонятное замечание, если принять во внимание, что рассказчик только что
уже отказался от комнаты, которую якобы занимал (о его пребывании в ней не было
сказано практически ничего), и уже собирался покинуть заведение Жюпьена. Зачем
же теперь ему вновь могла понадобиться комната, тем более что сам он такого же­
лания не высказывал? Наконец, Жюпьен только что спрятал его не из­за отсутствия
свободной комнаты, а исключительно для того, чтобы он имел возможность под­
глядывать за бароном.
491
Описание первого визита де Шарлю к Вердюренам см.: IV, 319.
492
Имеются в виду молодые люди, собравшиеся в вестибюле.
493
«Сутенер» — это сленговое значение слова «barbeau»; буквально же оно обо­
значает рыбу «усач».
494
Слово «садист» (и «садизм»), которое в данном случае, вероятно, связано с
де Шарлю, М. Пруст зачастую употребляет вместо слова «мазохист» (и соответ­
ственно — «мазохизм»; см., например, начало следующего абзаца, а также ниже —
упоминание о «садистических сценах», которые с бóльшим основанием можно
было бы назвать мазохистскими). Возможно, это объясняется в том числе и тем, что
последнее стало использоваться во французском языке лишь с 1897 г. и, как можно
предположить, ко времени написания романа еще не получило должного «призна­
ния» и распространения (краткую справку о рецепции творчества Захера­Мазоха во
Франции см. в прим. 332).
495
Бернар, Сара, урожденная Генриетта Розин Бернар (Henriette Rosine Bernard,
1844–1923) — знаменитая французская актриса, получившая прозвище «Божествен­
ная Сара». В 1915 г. ей пришлось ампутировать ногу, но она продолжала играть на
сцене и даже выступала на фронте. Поэтому приведенная в тексте и якобы выска­
занная ею мысль соответствует реальному образу актрисы. Однако установить ис­
точник и подлинность этой фразы комментаторам не удалось.
496
Буассье и Гуаш — имена парижских кондитеров, чьи магазины во времена
детства Пруста находились на бульваре Капуцинок, 7 и на бульваре Мадлен, 17 со­
ответственно.
497
Слово «pipelette», переведенное в тексте как «консьержка», образовано от фа­
милии четы привратников Pipelet, персонажей знаменитого романа «Тайны Пари­
жа» Э. Сю. Ставшее со временем именем нарицательным, в повседневной речи оно
используется для обозначения привратников, консьержей не только женского (как в
данном случае), но и мужского (pipelet) рода.
498
Явное противоречие предыдущему абзацу, в первом предложении которого го­
ворится, что де Шарлю в заведении считали принцем.
499
По мнению комментаторов, в этом замечании содержится аллюзия на высказы­
вание Тартюфа, говорящего Эльмире: «Пусть речи о любви в моих устах невместны;
/ Но я ж, сударыня, не ангел бестелесный...» (Мольер. Тартюф. Акт III, явление V).
По­французски это сходство более заметно: у Пруста — «Que voulez­vous, je ne suis
pas... une ange», а у Мольера — «Mais, madame, après tout, je ne suis un ange». Однако
здесь интересно отметить, что если у Мольера слово «ангел» мужского рода (судя
по артиклю), то Пруст употребляет его с артиклем женского рода, что, хотя и соот­
ветствует орфографии (правда, изрядно устаревшей), вполне возможно, имеет и не­
кий скрытый смысл, вероятнее всего намекая на гомосексуальность произносяще­


382
Книга II. Контекст
го его персонажа (это «тетка», по терминологии Бальзака; это «мужеженщина», по
Прусту). Очевидна также неправдоподобность того (как и вообще многого в этой до­
вольно длинной сцене) обстоятельства, что сладострастный клирик решился прийти
в столь специфическое заведение в священническом облачении. По мнению коммен­
таторов, это обстоятельство может быть объяснено желанием автора подчеркнуть
тот факт, что, по терминологии Пруста, «извращенность» носит всеобщий характер,
а это, в свою очередь, в какой­то степени позволяло ему оправдывать де Шарлю. Од­
нако такое объяснение представляется малоубедительным, поскольку на протяжении
всей эпопеи высказываниям автора (или всего лишь рассказчика?), касающимся темы
гомосексуализма — как в целом, так и в частностях, о чем уже говорилось, — присущ
критический (если не сказать больше) пафос. И особого желания оправдывать поведе­
ние и наклонности де Шарлю рассказчик до сих пор не выражал.
500
Очередная неувязка, поскольку к этому моменту, как мы помним, рассказчик от
своей комнаты давно уже отказался.
501
Как мы видим, речь о желании рассказчика снять другую комнату уже не идет
(см. прим. 490).
502
«Бродячие артисты» («Les Saltimbanques», 1899) — название оперетты ком­
позитора Л. Ганна (L. Ganne, 1862–1923) и композитора и драматурга М. Ордонно
(M. Ordonneau, 1854–1916).
503
Как отмечают комментаторы, если это было верно по отношению к ведшему
разгульный образ жизни принцу д’Аркуру, то о герцоге де Берри Сен­Симон от­
зывался вполне положительно. В то же время, описывая свое совершенное по при­
казу короля посещение (в сопровождении г­н де Шеврёз) герцога де Ларошфуко,
Сен­Симон признавался, насколько они были поражены, застав последнего за игрой
в шахматы с лакеем, одетым в ливрею. Объяснения герцога по поводу того, что в
шахматы теперь играют все и что лакей был очень сильным игроком, не смягчило
негативного впечатления, произведенного этой сценой на возмущенных визитеров­
аристократов (см.: Robichez J., Rogers B. G. Œuvre citée. P. 405).
504
В этой фразе можно усмотреть игру слов, поскольку существительное «la gifle»
обозначает не только «пощечина, оплеуха», но и «унижение, оскорбление». А об­
раз униженного и оскорбленного поэта, с особой яркостью созданный творчеством
(и поведением) Ш. Бодлера и других выдающихся французских поэтов (в первую
очередь так называемых прóклятых поэтов — Поля Верлена, Тристана Корбье, Ар­
тюра Рембо, Стефана Малларме и др.,
—
чей список неоднократно расширялся;
см., напр.: Прóклятые поэты. СПб., 2007), был довольно близок и М. Прусту.
505
В какой­то степени описываемая ситуация носит автобиографический харак­
тер, поскольку, как уже было сказано выше (см. прим. 467), приятель писателя со­
держал находившийся под его опекой публичный дом. Разница была лишь в том, что
Пруст, в отличие от де Шарлю, писательским талантом был одарен с избытком. Но
что это: косвенное признание испытываемых им трудностей (и какого рода: чисто
психологических либо все­таки моральных?) или (уже не первая) попытка отвести
от себя подозрения в склонности к гомосексуализму?
506
Действительно, как широко известно, «Сократ не брал денег за обучение, что
именно делали софисты и что вызывало к ним вражду. См. “Воспоминания...” Ксе­
нофонта: “кто берет плату за свои беседы, тех он презрительно называл продавца­


Примечания к тексту романа
383
ми самих себя в рабство”». И «...он ни с кого не требовал платы за свои беседы»
(Лосев А. Ф. Критические замечания к диалогу «Апология Сократа» // Платон.
Собр. соч.: В 4 т. Т. 1 . М., 1990. С. 692). Однако не исключено, что утверждения
не только Жюпьена, но и Ксенофонта излишне категоричны, поскольку, по словам
такого авторитета, как Платон, Сократ говорил: «А если еще кроме всего подобного
вы слышали от кого­нибудь, что я берусь воспитывать людей и зарабатываю этим
деньги, то и это неправда; хотя мне кажется, что и это дело хорошее, если кто спо­
собен воспитывать людей. < ...> И благословил я этого Эвена, если правда, что он
обладает таким искусством и так недорого берет за обучение» (Платон. Апология
Сократа, 19e, 20bc. Курсив мой. — К. А .) . Так что все­таки Сократ, как минимум, не
видел в плате за обучение ничего предосудительного.
507
Учитывая то, чтó стояло за приведенными словами Жюпьена и рассуждениями
рассказчика в реальности, можно предположить, что в этом эпизоде писатель изла­
гал собственные мысли и сомнения по поводу допустимости существования столь
неординарного заведения, инициатором создания которого являлся он сам. С одной
стороны, он как бы оправдывал себя и свои действия, а с другой — стремился занять
объективную позицию и с позиций господствовавшей морали осудить разврат. Соб­
ственно говоря, можно предположить, что именно подобный (т. е. двойственный)
подход характерен и для его высказываний о гомосексуализме.
508
Один из многочисленных примеров (о чем уже говорилось ранее) повтора ав­
тором одной и той же мысли.
509
Пруст в своем пересказе немного искажает смысл сказки, в которой рассказы­
вается о калифе Гаруне аль Рашиде (см. о нем выше, прим. 462), в сопровождении
своего визиря инкогнито прогуливающемся ночью по улицам Багдада. Привлечен­
ный звуками музыки, раздававшимися в доме красавицы Зобеиды, он заходит к ней.
Она же принимается жестоко избивать двух черных собак, проливая при этом сле­
зы. Как выясняется, предавшие Зобеиду сестры были превращены волшебницей в
собак, и та, угрожая ей тем же наказанием, потребовала от нее наносить им по сто
ударов хлыстом каждый вечер (ночи 33­я, 34­я, 66­я).
510
Книга Д. Рёскина «Сезам и лилии» была переведена Прустом и издана им в
1906 г. Предисловие к ней под названием «Дни чтения» («Journées de lecture») в
1919 г. вошло в сборник «Pastishes et mélanges».
511
Возможно, Жюпьен имел в виду, что в руководимом им доме можно встретить
только мужчин.
512
Эта сцена описывается в романе «Содом и Гоморра» (IV, 438).
513
Подробнее об этой надписи см. выше, прим. 450.
514
Это сравнение, возможно, обусловлено ассоциацией со сравнительно недавней
по отношению ко времени написания этого текста трагедией парохода «Титаник»
(14 апреля 1912 г.), затонувшего после столкновения с айсбергом.
515
В данном случае ожидается, что автор упомянет (помпейский) вулкан, однако
слово «lieu (pompéien)» (au pied d’un mauvais lieu pompéien), кроме использованного
в тексте «холм», из более или менее подходящих к контексту имеет лишь значения
«место, местность, пункт».
516
Несмотря на то что, в соответствии с предшествующими замечаниями рас­
сказчика, он должен был уже довольно далеко отойти от «Храма бесстыдства»


384
Книга II. Контекст
(он, например, даже не мог точно сказать, попала ли бомба, сброшенная с аэропла­
на, в это заведение или нет), судя по всему, описываемый здесь зал также пребывал
в ведении Жюпьена, т. е. должен был находиться в том же здании.
517
В данном случае можно предположить игру слов: используя два раза одно и
то же прилагательное «braves» (кроме значений, использованных в тексте, «хра­
брые, отважные, смелые; честные») для сопоставления «лихих солдат» и «слав­
ных» мирных людей, автор тем самым, возможно, специально подчеркивает на­
личие у характеризуемых им людей «равновысоких» моральных качеств, которые
проявляются как в обстановке военных действий, так и в повседневных жизнен­
ных ситуациях.
518
Очередной повтор: об этом уже говорилось выше (см. прим. 153).
519
Речь идет о частичной отмене всеобщего для французского общества того вре­
мени молчаливого «уговора», во­первых, не упоминать имена выдающихся деяте­
лей немецкой культуры, не исполнять их произведений и не ссылаться на их до­
стижения, а во­вторых, в тех или иных степени и форме выражать подчеркнутое
презрение ко всему германскому.
520
Как считают комментаторы, рассказываемая автором история, вероятнее все­
го, была им выдумана.
521
Не совсем точная отсылка к эпизоду трагедии Эсхила «Прометей прикован­
ный», в котором слуги Зевса Власть и Сила, приведшие с собой закованного в
цепи Прометея, приказывают Гефесту приковать его к скале. Неточность состоит
в том, что у Эсхила действующим (т. е., как минимум, говорящим) персонажем
является только Власть. Сила же ничего не говорит и не участвует в процессе
приковывания.
522
Вероятно, здесь имеются в виду выдвинутые любившей распускать сплетни
г­жой Вердюрен вздорные обвинения в адрес де Шарлю, который якобы уже «сидел
в тюрьме», «пускает к себе бандитов» и вообще «попал в лапы некоего Жюпьена»,
«старого каторжника» (V, 272).
523
Как отмечают комментаторы, этот пример взят автором из жизни, посколь­
ку в одном из писем (начало 1922 г.) к Уолтеру Берри (Walter Berry, 1859–1927),
американскому дипломату и адвокату, Пруст описывает свою последнюю служанку
Селесту Альбаре (см. о ней прим. 13, 225, 324, 940, 946, 980, 993), которая, живя в
Париже, так ни разу и не выразила желания, например, посетить Лувр.
524
Рассказчик говорит здесь о сугубо духовных причинах, сыгравших решающую
роль в его любовных увлечениях. Так, герцогиню Германтскую, которую на протя­
жении какого­то времени Марсель воспринимал как предмет своей любви, он увидел
впервые в церкви в Комбре, «в приделе Жильберта Дурного» (I, 198) — вымышлен­
ного исторического персонажа, который якобы был изображен на церковных витра­
жах в той же степени вымышленной церкви; эрудиция Суана и литературный талант
Бергота создавали прекрасную интеллектуальную атмосферу для укрепления связей
Марселя с семьей Жильберты и, по его же мнению, стали причиной возникновения
его влечения к этой девушке, и наоборот: «А из­за Бергота, этого бесконечно мудро­
го, почти божественного старца, я в свое время полюбил Жильберту, еще не видя
ее, зато теперь я любил его главным образом из­за Жильберты» (I, 427); наконец, в
любви рассказчика к Альбертине свою роль сыграли художник Эльстир, в доме ко­


Примечания к тексту романа
385
торого и с помощью которого он с ней познакомился, а также его творчество. Иначе
говоря, в комментируемом замечании видится выражение очень важной для Пруста
мысли о том, что по степени своей значимости искусство превосходит реальность и
что именно через искусство, с его помощью и под его влиянием, мы эту реальность
и, шире, жизнь во всей ее полноте воспринимаем и понимаем. Соответственно, под
его же влиянием находятся и наши чувства, воздействие на которые в одном слу­
чае убранства церкви, в частности ее витражей, способствовало зарождению чувств
рассказчика к герцогине Германтской, в другом произведений Бергота и разговоров
Суана об искусстве — возникновению его любви к Жильберте (вызвавшей, в свою
очередь, любовь к этому писателю), в третьем живописи Эльстира — зарождению у
него влечения к Альбертине.
525
Брус правосудия (barre de justice): «Во французском флоте до сих пор применя­
ется так называемый barre de justice в виде дисциплинарного наказания: виновный
влачит за собой в течение известного срока железное ядро, прикрепленное к его
ноге» (Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона / Оковы. СПб., 1890–1907).
Естественно, для нашего времени эта информация несколько устарела.
526
крест правосудия — комментаторы не берутся разъяснить смысл и значение
этого выражения. Однако, учитывая, что речь идет о Средневековье (феодальные
пытки), можно предположить, что писатель имел в виду акт совершения (так на­
зываемого) правосудия, который в ту эпоху происходил «под сенью» католическо­
го распятия (крест правосудия) и слишком часто не обходился без инквизиторских
(средневековых) пыток. Не исключено, что среди многочисленных орудий, исполь­
зовавшихся инквизицией, было и какое­то особое, которое либо носило это назва­
ние, либо могло быть уподоблено скрывающемуся за ним образу. Наконец, возмож­
но, что это выражение как­то перекликается с предыдущим — «брус правосудия»,
подразумевая тем самым некий символический «крест», нести который вынужден
был осужденный.
527
in pace ≈ (пребывание) в покое, в мире (лат., итал.) . Вероятно, имеется в виду
«популярная» в Средние века надгробная надпись «requiescat in pace» («да почиет в
мире, мир праху его»), представляющая собой заключительную фразу католической
заупокойной молитвы. Иначе говоря, в данном случае имеется в виду могила как
символ потусторонней жизни и полного, неземного покоя. В целом в этом выска­
зывании можно усмотреть соединение сексуальных (в том числе и мазохистских) и
танатологических фантазий барона, а также своеобразное преломление бодлеров­
ского образа, в котором «похоть с целомудрием сливались в глубине» (Бодлер Ш.
Драгоценности. Пер. К . А.) .
528
Вероятно, ошибка автора, поскольку в 43­й комнате останавливался сам рас­
сказчик, в то время как де Шарлю он обнаружил в номере на следующем этаже.
14. Воспоминания о Сен-Лу в связи с его смертью
529
Подробнее об этом см. прим. 268.
530
Как уже говорилось, Пруст явно преувеличивал значение самого факта отсут­
ствия на кителе военного его наград.
531
Подробнее об отношении к слову «бош» см. прим. 172.


386
Книга II. Контекст
532
Имеется в виду один из ряда антиклерикальных законов, принятых во Франции
в конце XIX — начале ХХ в., «Закон об ассоциациях и религиозных конгрегациях»
(от 1 июля 1901 г.), целью которого было закрытие многочисленных без разрешения
созданных конгрегаций, в том числе и религиозных.
533
Невоспроизводимая по­русски подмена метрдотелем существительного
«envergure» («размах, масштаб»; в оригинале подразумевается «атака большего
размаха») не имеющим к нему никакого отношения существительным «enverjure»
(«перекрещение нитей основы»). Ради, с одной стороны, соответствия русского
варианта текста смыслу оригинала, а с другой — сохранения некоторого сходства
между верным и искаженным словами переводчик использовал в первом случае
слово «[более] массированная [атака]», а во втором — похожее на него, но не под­
ходящее по смыслу слово «массажированная».
534
В предыдущих романах эпопеи описывается, что таким же образом метрдо­
тель вел себя по отношению к Франсуазе и ранее — как будучи еще садовником
(см., например, I, 115), так и пребывая уже в должности метрдотеля, — и пугал ее,
например, тем, «какие жесткие меры собирается принять республика против духо­
венства» (III, 30), и т. п. В то же время подмена одних терминов другими, похожими,
но не подходящими по контексту, была характерной чертой управляющего (метрдо­
теля) Гранд­отелем в Бальбеке. Стало ли это совпадение в характеристиках двух
разных персонажей результатом недосмотра писателя, или данное сходство было
допущено им умышленно, так и осталось загадкой.
535
Подробнее об этом см. I, 115.
536
См. в связи с этим прим. 359 .
537
В романе «У Германтов» говорится о богатых родственниках Франсуазы
(III, 337), однако цитируемого рассказчиком замечания его матери в основном тексте
эпопеи обнаружить не удалось.
538
Берри-о -Бак (Berry-au -Bac) — местечко, находящееся между Реймсом и Лао­
ном. Долгое время через него проходила линия фронта.
539
Единственное число в начале предложения и множественное — в его конце
соответствуют авторскому тексту. Возможно, это объясняется тем, что писателем
имелась в виду также безымянная «ее служанка».
540
Называя эту супружескую пару миллионеров единственными реально суще­
ствовавшими персонажами романа, а Франсуазу — их кузиной, Пруст допускает
ошибку, поскольку в его эпопее (роман «Содом и Гоморра») упоминается еще один
реальный персонаж — Селеста Альбаре (да еще и вместе со своей сестрой), его
«милая подруга всех последних восьми лет» (надпись на открытке, посланной им ей
в начале мая 1921 г.: Пруст М. Письма [1896–1921]. С . 323), которая в действитель­
ности играла в жизни автора примерно ту же, если не бóльшую, роль, что и Фран­
суаза в жизни рассказчика. И она на самом деле приходилась кузиной тем самым
Ларивьерам.
541
Lecture pour tous (Чтение для всех) — иллюстрированный ежемесячный жур­
нал, учрежденный Виктором Тиссо (V. Tissot) и выходивший с 1898 г. Прекратил
свое существование в 1971 г.
542
Вильгельмесса — так прозвали германскую императрицу Августу­Викторию,
жену императора Вильгельма II.


Примечания к тексту романа
387
543
германизм — транскрипция этого слова является «калькой» французского
лингвистического термина «germanisme», буквальное значение которого — «обо­
рот, идиотизм (специфическое выражение. — К . А.), свойственный немецкому язы­
ку. Заимствован из немецкого языка» (Le Petit Robert. Paris, 1986. P. 864). Однако
Пруст, как видно, придает используемому существительному предельно широкий
смысл, предполагающий не только применение его при обозначении всего того, что
относится к германской культуре, к сфере германского духа, но и сознательное (или
даже бессознательное) онемечивание интерпретаций тех феноменов и процессов,
которые непосредственного отношения к собственно немецкому могли и не иметь.
Последний вывод подкрепляется тем фактом, что производный от комментируемого
существительного глагол «germaniser» обозначает «придавать немецкость, налагать
немецкие черты» (ibid.) . Кроме того, к приведенным словам примыкает и специ­
альный термин «германистика», обозначающий германскую филологию как область
индоевропейской филологии, имеющую своим предметом изучение не только гер­
манских языков и соответствующих им литератур, но и фольклора и культур наро­
дов — носителей этих языков.
544
Описание этой сцены см. в II, 307. Следует только уточнить, что, как там ска­
зано, «на юноше был костюм из мягкой кремовой ткани...» (курсив мой. — К. А .) .
545
Описание этой сцены см. в III, 417–418.
546
Речь идет о посещении ресторана Марселем и Робером. Подробнее об этом см.:
II, 385–390 .
547
Подробнее об этом см. III, 106 и далее.
548
Подробнее об этом см. III, 186.
549
Подробнее об этом см. IV, 105 и далее.
550
Подробнее об этом см. II, 365. Следует уточнить, что здесь рассказчик сравни­
вал с чайками всю группу девушек, а не только Альбертину.
551
Подробнее об этом см. VI, 26 и далее.
552
В тексте речь идет о «l’image ultime», т. е., как видно, с одной стороны, о по­
следних образах погибших, сохранившихся в памяти рассказчика, а с другой — об об­
разах, возникших в его воображении, которое пыталось воссоздать картину их гибели.
553
Комментаторы считают, что связать кончину Альбертины с рекой (с водой)
побудила писателя гибель в авиакатастрофе, происшедшей над Средиземным мо­
рем, его возлюбленного — Альфреда Агостинелли, служившего у него шофером и
секретарем и ставшего прототипом Альбертины.
554
Упоминание этих двух башен отсылает читателя к описанию Сен­Лу, содер­
жащемуся в романе «Под сенью девушек в цвету»: «Под тонкой кожей угадывалась
дерзость сооружения, феодальная архитектоника. Его голова напоминала башню
старинного замка, зубцы которой хоть и отслужили свою службу, но не сломаны: в
башне теперь размещено книгохранилище» (II, 395).
555
закрытая корона — короны называются закрытыми (fermée) или открытыми
(ouverte) в зависимости от того (соответственно), имеется ли внутри них подушка
либо шапка, или нет. К числу закрытых принадлежат также короны со сходящимися
над обручем дугами; открытые короны дуг не имеют.
556
Имеется в виду тот факт, что во время похорон кого­нибудь из семейства Гер­
мантов «...в Комбрейской церкви... каждый член семьи, лишившись своей индиви­


388
Книга II. Контекст
дуальности и даже имени, становился просто Германтом, о чем свидетельствовала
на большом черном покрывале вышитая пурпуром и увенчанная герцогской коро­
ной одна­единственная буква Г» (III, 456).
557
Подробнее об этом см.: III, 515 и далее.
558
великая княгиня Владимир — имеется в виду жена великого князя Владими­
ра Александровича (1847–1909), сына Александра II, брата Александра III, непо­
средственного виновника трагедии Кровавого воскресенья (1905), Мария Павловна
(1854–1920), принцесса Мекленбург­Шверингская, дочь великого герцога Фредери­
ха Франца II, как видно, названная так в соответствии с нормами, принятыми во
французском обществе, где жена берет не только фамилию, но и имя своего мужа.
О неприличном поведении в великосветском обществе князя (ее супруга) см.: IV, 72.
559
Графиня Гогенфельзен — морганатическая супруга другого брата Алек­
сандра III, великого князя Павла Александровича, шестого сына Александра II
(1860–1919), Ольга Валерьяновна Карнович (1866–1929), которая ранее была женой
гвардейского полковника Эриха фон Пистолькорс. В 1904 г. она получила баварский
титул графов фон Гогенфельзен, а в 1915 г. — титул князей Палей.
560
Морис Палеолог (1859–1944) был послом Франции в России с 1914 по 1917 г.
561
Подробнее об этом см.: VII, 72.
562
Выборы в декабре 1919 г. принесли успех Национальному блоку* (см. также
ниже, прим. 567), к которому принадлежал Леон Доде.
* Национальный блок (Bloc national) — правоцентристская коалиция, находивша­
яся у власти во Франции с 1919 по 1924 г. и победившая на выборах под лозунгами
борьбы с большевизмом и социальными беспорядками, а также укрепления основ
республиканского строя и следования принципам светского государства. Большое
внимание в избирательной программе уделялось решению социальных проблем,
вставших перед Францией после окончания войны: восстановление регионов, нахо­
дившихся под контролем немцев, оказание помощи участникам войны и инвалидам
и т. п . В 1922 г. правительством было принято решение об оккупации Рурской обла­
сти по причине отказа Германии выплачивать репарацию в связи с тяжелым матери­
альным положением страны. Непомерная нагрузка, легшая из­за этого на Францию,
стала причиной итогового провала Национального блока в 1924 г.
563
...принадлежности к «святому» семейству — имеется в виду то обстоятель­
ство, что первая часть фамилии Сен­Лу обозначает «святой».
564
Артюр Мейер (Arthure Meyer, 1944–1924) — владелец и руководитель газеты
«Голуа» (см. прим. 206), один из крупнейших французских журналистов рубежа ве­
ков, католик и монархист. По своим политическим взглядам Сен­Лу являлся прямой
противоположностью этого журналиста.
565
Вероятнее всего, такой палаты не существовало. Этим замечанием рассказчик,
возможно, хотел сказать, что Робер мог бы воспользоваться поддержкой каких­ни ­
будь ассоциаций ветеранов только что завершившейся войны.
566
опростофиливание — переведенный таким образом неологизм «enfarinement»
образован от глагола «enfariner», который буквально обозначает «покрывать мукой
или белой пудрой» (см. также следующее прим.), но при этом отсылает к европей­
скому театру далекого прошлого, где именно в таком виде появлялся какой­нибудь
персонаж — воплощение наивности, например простофиля Пьеро.


Примечания к тексту романа
389
567
Как отмечают комментаторы, на самом деле многие бывшие депутаты не
были переизбраны. Однако Пруст намекает на то, что успех Национального бло­
ка был достигнут благодаря отказу кандидатов от своих подлинных убеждений. В
связи с этим он путем сложной игры слов увязывает между собой существительное
«bloc» (из названия правоцентристской коалиции) и неологизм «enfarinement», ис­
пользуя в качестве основания этой связи известную строку из басни Лафонтена «Кот
и старая крыса» (книга III, басня XVIII) «ce bloc enfariné ne me dit rien qui vaille»,
которая вошла в поговорку и в которой фигурируют оба выделенных слова. При
этом всё выражение в целом обладает, естественно, и самостоятельным смыслом
(«мне это подозрительно, мне это не внушает доверия»), в рассматриваемом случае
обогащающим прустовскую мысль.
568
Пруст имеет в виду, что в Академию, как видно без достаточных на то осно­
ваний, были избраны и президент Палаты депутатов Поль Дешанель (1899), и пре­
зидент Франции Р. Пуанкаре (1909), и маршалы Ф. Фош и Ж. Жоффр (1918).
569
Замечание Пруста основано на фактах: с декабря 1914 г. по декабрь 1919 г.
котировка акций де Бирс действительно значительно выросла — с 255 до 1275 фран­
ков. См. также прим. 225*.
570
Конкретных источников, на основе которых Пруст писал о преступлениях
большевиков, комментаторам найти не удалось. Вероятнее всего, он пользовал­
ся статьями, появлявшимися в периодической печати, а также рядом посвященных
этой теме книг, вышедших в свет в 1918–1921 г. Комментируемая фраза позволяет
предположить, что либо отношение писателя к происходившему в «свободной Рос­
сии» (как, например, к делу Дрейфуса) со временем стало меняться (см. прим. 421),
либо он был в недостаточной мере информирован, либо просто непоследователен в
своих политических взглядах.
15. Возвращение в Париж и встреча с больным де Шарлю
571
Таким образом, рассказчик констатирует, что к этой навязчивой идее — к мыс­
ли об отсутствии у него литературного дара — он обращался постоянно. Особо он
выделяет первое «зафиксированное им» обращение (в самом начале всей эпопеи) и
последнее (в начале настоящего тома, в рамках описания своего пребывания в по­
местье Сен­Лу). Подробнее о его отношении к этому вопросу см. прим. 63 .
572
Скрытая игра слов заключается в том, что слово «le front», переведенное в
тексте как «лицо», обозначает «лоб» и «передняя часть», а созвучное ему «le tronc»,
переведенное как «туловище», — «торс» и «ствол». Иначе говоря, рассказчик в дан­
ном случае наделяет деревья телом людей.
573
Эти размышления, зафиксированные еще в записных книжках 1908 г. и почти
дословно воспроизведенные здесь, представляют собой один из самых ранних на­
бросков к будущему роману.
574
Очередное «воскресение из мертвых»: хотя о смерти Ла Берма уже было сказа­
но в романе «Беглянка» (VI, 56), актриса вновь появляется в этой книге.
575
Улица л’Уазо (l’oiseau — птица, фр.; Птичья улица) упоминается в романе «По
направлению к Свану» и относится к направлению Германтов, а витраж Жильбера
Дурного украшал окно церкви в Комбре.


390
Книга II. Контекст
576
Следует иметь в виду, что в тексте использовано не обычное прилагательное
«venteux» (ветреный), а некий неологизм, прустовский окказионализм (слово, при­
думанное писателем и, как можно предположить, не без влияния Гонкура, который,
как мы уже знаем, любил изобретать новые слова), — «ventueux», имеющий тот
же смысл, но создающий несколько иные, как представляется более разнообразные
и семантически менее определенные, фонетические и (как производные) эстетиче­
ские эффекты.
577
Комментаторы отмечают, что улица дю Буа (улица Лесная; полное ее назва­
ние: avenue du Bois-de-Boulogne — улица Булонского леса) прежде носила название
«улица Императрицы» (в честь императрицы Евгении, супруги Наполеона III), а те­
перь называется проспектом Фоша (названа в 1929 г. в честь скончавшегося марша­
ла Фердинанда Фоша; см. о нем в прим. 251, 568, 737, 835, 842), и полагают, что в
данном случае речь идет о «Розовом дворце», расположенном на его перекрещении
с проспектом Малакофф и построенном для графа (позже маркиза) Бони (Boni, про­
звище) де Кастеллана (эта фамилия произносится как «Каслан»: Marie Ernest Paul
Boniface de Castellane­Novejean, 1867–1932) — французского политика, писателя,
брокера и денди.
578
Potel et Chabot — кондитер Потэль и повар Шабо в 1820 г. создали компанию,
занимавшуюся доставкой готовых блюд на дом. Уже через несколько лет им поруча­
лась организация самых изысканных приемов в Париже, а потом и в других странах
мира, включая Россию.
579
Как отмечают комментаторы, все началось с Жозефа Бернхейма­старшего,
жившего в Безансоне торговца товарами для живописцев, который с 1795 г. начал
коллекционировать картины. Его сын, Александр Бернхейм­младший (1839–1915),
друг художников Делакруа, Коро и Курбе, в 1863 г. основывает галерею в Париже
на ул. Лаффит. Здесь выставляются художники Барбизонской школы, а с 1874 г. —
первые импрессионисты. И это происходит под влиянием его сыновей — Жосса и, в
первую очередь, Гастона, открывшего галереи на улицах Мадлен и Ришпанс. Пруст
хорошо знал выставлявшиеся здесь картины.
580
Речь идет о первом визите рассказчика на вечер к принцессе Германтской, ког­
да он, не будучи уверен в том, что его на самом деле включили в число приглашен­
ных, какое­то время не решался войти, а затем собирался попросить швейцара доло­
жить о нем «вполголоса, чтобы пощадить мое самолюбие в том случае, если меня не
звали, и самолюбие принцессы Германтской в том случае, если меня звали», однако
тот «выкрикнул мучительное для меня сочетание слогов с такой силой, что едва не
рухнул потолок» (IV, 53).
581
Как отмечают комментаторы, огромные состояния американских богачей вы­
зывали у французской аристократии одновременно и зависть и презрение. В 1895 г.
упоминавшийся Бони де Каслан (Кастеллан) женился на самой богатой в США не­
весте Анне Гулд (Gould), о чем рассказал в книге мемуаров «Как я открыл Америку»
(Comme j’ai découvert l’Amérique, 1924; см. также о нем выше, прим. 577).
582
Ради сохранения авторской игры слов существительное «pouvoir» в предыду­
щем предложении переведено несколько расширительно — как «способность воз­
действовать на нас», а во втором — просто как «способность», хотя у писателя в
обоих случаях используется лишь одно это слово. Кроме того, здесь уместно отме­


Примечания к тексту романа
391
тить, что сегодня мы бы уже не сказали с такой же уверенностью, что «вещи сами
по себе не обладают способностью воздействовать на нас». Плюс ко всему сам пи­
сатель в своей книге «Против Сент­Бёва» высказывал мысли, фактически противо­
речившие только что приведенному суждению.
583
Подробнее об этом см. II, 72.
584
Подробнее об этом см. I, 100. «Черное домино» (1837) — комическая опера
Д. Ф. Э . Обера (1782–1871) на либретто Э. Скриба, которая ставилась в Опера Комик.
585
В романе «Содом и Гомора» рассказчик вкратце описывает отношения, сло­
жившиеся между де Шарлю и маркизой де Сент­Эверт (IV, 114–116), и отмечает, что
та превратилась в «мишень для острых словечек барона» (IV, 114).
586
Комментаторы полагают, что в этой фразе имеется в виду французский бого­
слов и проповедник Ж. Б . Боссюэ, имя которого будет названо чуть позже (см. сле­
дующее прим.) и который в своей надгробной речи в честь Генриетты Английской
(1670) говорил о том, что на примере одной смерти хотел показать ничтожность
любых проявлений человеческого величия.
587
Боссюэ, Жак Бенинь (Jacques-Bénigne Bossuet, 1627‒1704) — выдающийся
французский богослов и проповедник, прославившийся своим красноречием, като­
лический писатель и епископ Мо, городка в департаменте Сена и Марна, в котором
с IV в. находится епископская резиденция.
588
Подробнее об этом см. II, 330. Авранш — реально существующий городок, на­
ходящийся в Нормандии.
589
Комментаторы отмечают, что к аллюзиям, обусловленным появлением де
Шарлю и связанным с Шекспиром, Софоклом и Боссюэ, к перечислению имен
умерших, к упоминанию могилы и могильщиков Пруст добавляет неявную отсылку
к тому эпизоду «Замогильных записок» Шатобриана (кн. XL, гл. III), где описы­
вается, как их автор через 11 лет после конгресса в Вероне (1822), на котором со­
брались европейские правители и в котором участвовал также он сам, восклицал:
«Монархи! принцы! министры! Вот ваш посол, вот ваш коллега, вернувшийся на
свою должность: а где же вы? отвечайте. Император России Александр? — Мертв.
<...> Король Франции Людовик XVIII? — Мертв. < ...> Король Англии Георг IV? —
Мертв. < ...> Король Неаполитанский Фердинанд I? — Мертв». И т. д. При этом сле­
дует обратить внимание и на то, что в поминальном списке Пруста (как видно, для
придания большей реалистичности романическим событиям) перемешаны (как это
часто у него бывает) имена реальных исторических фигур и персонажей романа —
Бреотэ и Суана.
590
Rond-Point — Круглая площадь, или Площадь Звезды, в Париже.
591
Как отмечают комментаторы, в этом авторском замечании (как и выше,
см. VII, 129) говорится о «многих годах», прошедших после последнего визита рас­
сказчика в Париж в 1916 г. Тем не менее, по их мнению, достаточно наивный вопрос
о том, когда же разворачивается действие в последнем романе, остается без ответа.
Можно лишь предположить, что речь идет о времени не только после 1918 г. (после
окончания Первой мировой войны), но даже после 1922 г., т. е. после смерти автора,
поскольку рассказчик говорит о старости (в том числе и о собственной, до которой
сам романист, как известно, не дожил), которую он тщательно изучал, наблюдая за
процессом старения окружавших его людей.


392
Книга II. Контекст
592
Как видно, писатель забыл, что, выйдя из машины перед своей встречей с де
Шарлю, рассказчик собирался дойти до этого дома пешком.
593
Столь отрицательное отношение писателя к фотографии, его представление о
крайней ограниченности ее возможностей, сводимых им исключительно к «рабско­
му» копированию окружающей действительности, объясняется, вероятно, как теми
техническим и художественным уровнями, на которых в основном пребывало в те
годы фоторемесло, только делавшее свои если и не первые, то все еще не слиш­
ком самостоятельные шаги в качестве фотоискусства, так и либо его недостаточ­
ной информированностью, либо предубежденностью человека, по большому счету,
«дофотографической эры». Конечно, первоначально пикториальная (подражающая)
фотография действительно лишь имитировала, с одной стороны, произведения жи­
вописи, а с другой — окружающую действительность. Однако 20­е годы (которые
писатель фактически не застал, хотя и до этого уже появлялись настоящие фото­
графы­художники) дали старт процессам возникновения совершенно новых форм и
явлений в мире фотографии, в связи с чем постепенно начало меняться и отношение
к ней. Возвращаясь же к Прусту, следует напомнить, что, как мы уже видели на при­
мере его отношения к творчеству Ромена Роллана, которое он рассматривал как «при­
мер самого поверхностного, самого неискреннего, самого материального искусства»
(Пруст М. Против Сент­Бёва. С. 215), автор «Поисков» был противником излишне
«последовательного» и консервативного реализма. По этой же причине он упрекал,
например, братьев Гонкуров в скрупулезном внимании к деталям и в отсутствии в их
описаниях творческого начала (см. VII, 15, а также прим. 62).
594
См. об этом подробнее II, 152.
595
Особый смысловой оттенок этой фразе добавляет то обстоятельство, что среди
значений французского слова «rallonge» (переведенного в тексте как «дополнитель­
ный срок») есть и довольно специфическое: «добавочный срок (заключения)».
596
В связи с этим замечанием комментаторы приводят фразу из письма Пруста
Жаку Ривьеру от 7 февраля 1914 г.: «Покров с моей мысли спадет лишь к концу кни­
ги и после усвоения уроков жизни». Не опровергая полностью их предположения,
следует заметить, что непосредственная связь между фразами из романа и из письма
далеко не очевидна.
16. Размышления в библиотеке принца Германтского:
феномен «мадленки» и рождение литературного замысла
597
Термин «ватман», введенный в употребление в 1895 г., со временем стал обо­
значать исключительно водителя трамвая. Однако в конце XIX в. популярностью
пользовались автомобили на электрической тяге, что и объясняет причину употре­
бления писателем этого термина.
598
Подробнее об этом см. II, 284 и далее.
599
Впервые образ двух колоколен Мартенвиля (или, по определению исследова­
телей, «вторая мадленка» — см. следующее прим.; остальные образы из этого же
ассоциативного ряда получили название «других мадленок») возникает в романе
«По направлению к Свану» (I, 203–205), а затем неоднократно встречается в других
частях эпопеи.


Примечания к тексту романа
393
600
Феномен «мадленки» — одна из главных прустовских тем, зародившаяся еще
в его неоконченном романе «Жан Сантёй». Подробнее об этом см. II разделе «Ком­
ментариев...».
601
Тема каменных плиток впервые возникает в «Набросках предисловия»
(Пруст М. Против Сент­Бёва. С. 40). Подробнее об этом см. во II разделе «Ком­
ментариев...».
602
Речь идет об особом ощущении на губах, связанном с накрахмаленной сал­
феткой, т. е . о так называемой «другой мадленке». См. II раздел «Комментариев...»,
а также прим. 604 и 606.
603
Под персонажем из «Тысячи и одной ночи» подразумевается Аладдин, ко­
торый, оказавшись запертым в подземелье, в отчаянии подчиняется воле Аллаха.
И тут, как известно, ему выпадает удача: он совершенно случайно трет надетое на
его палец кольцо, которое было подарено ему африканским магом и о волшебной
силе которого он ничего не знал. Сейчас же после этого появляется громадного ро­
ста дух, готовый выполнить все его желания.
604
Находясь в номере отеля в Бальбеке и вытирая рот туго накрахмаленной сал­
феткой (в переводе Н. Любимова — «полотенцем», см. II, 252–253), рассказчик по­
дошел к окну и увидел «нагое» море, на поверхности которого все время возникали
разнообразной формы волны, которые, вероятно, в его воображении могли превра­
щаться и в «голубоватые груди» (см. также ниже: «голубые волюты волн, бегущих
по утреннему морю»). Как видно, этот образ стал достаточно устойчивым, и, описы­
вая море в своей второй приезд в Бальбек, рассказчик вновь говорит о «непостоян­
ном море», поднимающем «изнеженную грудь» (IV, 195). Ощущение же от накрах­
маленной салфетки вошло в число «других мадленок».
605
О посещении рассказчиком вечера у принцессы Германтской см. прим. 580 .
При этом нужно иметь в виду, что в тот раз речь шла о первой жене принца.
606
Как уже было сказано, в тот раз рассказчик делал «тщетные усилия, чтобы вы­
тереться насухо» туго накрахмаленным полотенцем (II, 253).
607
Знаменитая музыкальная фраза Вентёйя, о которой впервые речь заходит в
«Любви Свана» (I, 231‒232) и которая, уже в качестве, условно говоря, «литератур­
но­музыкального лейтмотива», красной нитью пронизывает весь текст эпопеи, —
это, по словам близкого друга М. Пруста музыканта Рейнальдо Ана, «окрашенный
в уме Марселя реминисценциями из Франка, Форе и даже Вагнера пассаж из сона­
ты ре минор Сен­Санса» (цит. по: Моруа А. Цит. соч. С . 284; здесь имеется в виду
1­я соната этого композитора для скрипки и фортепиано ре минор, ор. 75). Однако
следует заметить, что, во­первых, из всех перечисленных французских компози­
торов писатель больше всего все­таки ценил творчество Форе и особенно Фран­
ка, автора знаменитой сонаты для скрипки и фортепияно ля мажор, чья музыка (по
своему качеству и характеру) гораздо в большей степени могла бы соответствовать
той эстетической ауре, которая была создана в романе Прустом вокруг так часто
упоминаемой им фразы из сонаты Вентёйя, в то время как по отношению к музыке
Сен­Санса писатель никогда не проявлял особых восторгов. А во­вторых, музыка
Вагнера настолько чужда музыке других названных композиторов, что возникают
вполне обоснованные сомнения о возможности объединения их в одном, пусть и
рожденном фантазией талантливого человека, музыкальном образе. В то же время


394
Книга II. Контекст
сам писатель действительно обнаруживал «сродство... между фразой Вентейля и
фразой Вагнера» (из оперы «Тристан и Изольда»; V, 163).
608
Ср. с описанием моря в романе «Под сенью девушек в цвету» (II, 253).
609
Именно так: в обоих случаях слово «paradis» («рай») употребляется во множе­
ственном числе.
610
Подробнее об этих мыслях, присутствующих уже в книге «Против Сент­Бёва»,
см. II раздел «Комментариев...» .
611
Имеется в виду роман Жорж Санд «Франсуа­Найденыш» (см. о нем ниже,
прим. 638).
612
Однако в воспоминаниях о «первой мадленке» речь идет о Комбре; см. также
прим. 614.
613
...ощущение неровности под ногами — так (по смыслу) переведено выраже­
ние, буквально означающее «ощущение шага» («une sensation du pas»).
614
В связи с «первой мадленкой» упоминается жившая в Комбре тетя Леони.
615
Как уже отмечалось, впервые идея совпадения и взаимосвязи разновремен­
ных ощущений — в то же время это было «не эхо, не удвоение ощущения, при­
шедшего из прошлого, но само это ощущение» (см. VII, 145), — была высказана
М. Прустом в его книге «Против Сент­Бёва» (см. об этом подробнее II раздел «Ком­
ментариев...»).
616
Во всем тексте эпопеи соответствующего описания отыскать не удалось.
617
Возможно, упоминаемый автором эпизод относится к одной из многочислен­
ных вставок, не вошедших в основной текст эпопеи.
618
Можно предположить, что это троекратное «всегда» (первое из них — еще в
предыдущем предложении) является не результатом невнимательности или небреж­
ности писателя, а неким сознательно использованным им своеобразным «рефре­
ном» и подчеркнутой акцентуацией смысла сказанного (написанного).
619
О знакомстве рассказчика с Альбертиной см. II, 444–450.
620
В романе «Пленница» рассказывается о том, как Марсель, опасаясь встречи
Альбертины с лишь упоминаемой в эпопее актрисой Леа, в интимной связи с кото­
рой он подозревал свою возлюбленную, потребовал, чтобы Франсуаза отправилась
за ней, находившейся в это время с подругами в Трокадеро, и вернула ее домой
(V, 154 и далее).
621
Имеются в виду «стороны» («направления») Суана (Мезеглиза) и Германтов.
622
Довольно часто встречающийся у Пруста прием — буквальный повтор началь­
ных слов в следующих друг за другом предложениях (ср. с предыдущим предложе­
нием). Однако не исключено, что это (как и в других случаях) всего лишь результат
невнимательности автора.
623
Ср.: «Туча, нависшая в тот день над каналом, где меня ждала гондола, все бла­
женство, все бесценные дары тех часов полились на меня вслед за этим узнанным
ощущением, и с того дня само пережитое воскресло для меня» (Пруст М. Против
Сент­Бёва. С . 41).
624
Как считают комментаторы, в этом состоит «урок жизни», полученный авто­
ром ранее (см.: «Имена стран: имя» в романе «По направлению к Свану» и «Имена
стран: страна» — в романе «Под сенью девушек в цвету»): чистая материя вообра­
жения создает то, что воспринимается нами в качестве реальности. В связи с этим


Примечания к тексту романа
395
особое значение приобретает то, насколько пристальное внимание уделял Пруст
(так же как, например, Ф. Кафка, Х. Борхес, Х. Кортасар и многие другие писатели
ХХ столетия) размышлениям о сне, анализу сна как специфического и все еще оста­
ющегося для нас таинственным явления.
625
В Венеции Пруст побывал в 1900 г. дважды: в мае с матерью, а в октябре один.
Однако в мае 1906 г. он писал г­же Катюс (урожденной Marie­Marguerite Bertin, 1858–
1928), подруге своей матери: «Я до такой степени воспринимаю Венецию как клад­
бище моего счастья, что не нахожу в себе сил вновь поехать туда. Я очень этого хочу,
но когда я представляю себе эту поездку в качестве уже конкретного плана, против
его реализации восстает возбуждаемая им тоска» (цит. по: Robichez J., Rogers B. G.
Œuvre citée. Р. 414).
626
Вероятно, имеется в виду эпизод из романа «Пленница», связанный с прослу­
шиванием септета Вентёйя, когда рассказчик упоминает «молитву, надежду... кото­
рую можно было узнать у Вентейля под любыми покровами и которую можно было
найти только в творениях Вентейля» (V, 249), и задается необыкновенно важным
для себя вопросом: «Если бы искусство не являлось в самом деле продолжением
жизни, стоило ли тогда хоть чем­нибудь жертвовать искусству? Не было ли бы оно
тогда нереальным, как жизнь» (V, 248). Иначе говоря, искусство, с точки зрения пи­
сателя, является оправданием жизни, обоснованием ее реальности и ценности. Но,
конечно, не всякое искусство. Этот вывод, вероятно, можно также считать одним из
«уроков жизни», полученным как рассказчиком, так и писателем.
627
Как отмечают комментаторы, в этом состоит еще один «урок жизни», о кото­
ром говорится в «Любви Свана» — второй части книги «По направлению к Свану»
(I, 231 и далее) — и от которого писатель перебрасывает мостик к «мадленкам».
628
А это уже «урок жизни», описанный в «Пленнице» и также связанный с про­
слушиванием музыки Вентёйя (V, 248–250).
629
Как справедливо отмечают комментаторы, за этими высказываниями стоит эсте­
тическая концепция символизма в том виде, в каком она существовала в конце XIX в.
630
... п ам ят ь о неодинаковости ощущений при совершении двух шагов — в ориги­
нале говорится о неодинаковости «двух продвижений (переходов, степеней)», что,
как представляется, непереводимо на русский язык.
631
В «Комбре», первой части романа «По направлению к Свану», перкалевые за­
навески не упоминаются вообще (как и временный переезд Марселя к Евлалии).
632
По мнению комментаторов, в этой фразе (которая появляется еще в черновых
набросках к роману) содержится критика жестко реалистического подхода к лите­
ратурному творчеству и имеется в виду позиция сторонника подобного подхода Ро­
мена Роллана (о чем уже говорилось ранее). Однако такой вывод выглядит излишне
обобщающим, поскольку здесь в первую очередь речь идет о том, кого изображать в
качестве героев литературных произведений, а не то, как это делать.
633
...о грубляющее суть дела — так переведено не имеющее в данном случае рус­
ского эквивалента прилагательное «grossier» — «грубо сделанный, топорный» и
даже «непристойный».
634
грубейшая нечуткость — так переведено не имеющее в данном случае рус­
ского эквивалента выражение «grande indélicatesse» — «большая бестактность (не­
деликатность, непорядочность)».


396
Книга II. Контекст
635
Буквально в тексте говорится следующее: «Не надо больше стиля, не надо боль­
ше литературы...» В данном случае Пруст, безусловно, имеет в виду взгляды Р. Ролла­
на, который, выступая за создание «нового искусства для нового общества», осуждал
стилистические искания писателей, особенно так называемых модернистов, к кото­
рым принято причислять и Пруста, критиковал сторонников «искусства для искус­
ства» и царивший, по его мнению, во французском обществе «дух интеллектуальной
проституции». В книге «Против Сент­Бёва» («Ромен Роллан») Пруст не только до­
вольно резко выступал против подобной точки зрения, но и крайне негативно оцени­
вал творчество самого Р. Роллана, у которого «все поверхностно, не переосмысленно,
но подано с помощью штампов, с помощью лишь того, что мы перенимаем у других
(и не самых лучших)» (Пруст М. Против Сент­Бёва. С. 213) и т. д .
636
В романе «Под сенью девушек в цвету» маркиз де Норпуа, являющийся вы­
разителем неприемлемой для Пруста точки зрения (хотя рассказчик, как обычно, не
стремится к обнаружению и выражению своего несогласия с маркизом), называет
Бергота, по его же словам представителя «священной школы» Искусства для Ис­
кусства, флейтистом: «Его творчество не мускулисто, в его произведениях нет, если
можно так выразиться, костяка. В них нет, — или почти нет, — действия, а главное,
совсем нет размаха» (II, 59 и далее). Интересно, что в известном смысле подобного
рода критика со стороны почитателя реализма в литературе могла бы быть отнесена
и к творчеству самого Пруста.
637
Как указывают комментаторы, речь идет о статье «Размышления о лите­
ратуре» (Réflexions sur la littérature // La Nouvelle Revue française. I ­er juin, 1914),
в которой ее автор, Альбер Тибоде (Albert Thibaudet, 1874‒1936), высмеивает роман
Анри Бордо (Henry Bordeaux, 1870‒1963) «Крестовый поход детей» («Croisade des
enfants»), представляющий собой тип нового романа — романа­фильма.
638
Этот роман Жорж Санд был принесен маленькому Марселю его мамой вместе
с другими книгами, приготовленными бабушкой (которая считала, что от романов
Жорж Санд «веет добротой и здоровьем» — I, 70) в качестве подарка на день его
рождения в тот вечер, когда ее сын, перевозбужденный бесконечным ожиданием ее
прощального поцелуя, не мог заснуть (см. об этом подробнее прим. 644). А затем
она долго читала ему вслух (I, 67–70).
639
Имеются в виду, как видно, те романы, географическим и фактологическим
фоном которых послужила Берри — историческая провинция центральной части
Франции, где писательница, живя у своей бабушки, недовольной влиянием, оказы­
ваемым на девочку ее матерью, провела годы детства и юности.
640
Очередной авторский выпад против реализма в литературе в частности и фото­
графичности в искусстве в целом.
641
О чтении Марселем книги в саду см. I, 110 и далее.
642
Подробнее об этом см. I, 426–427.
643
Как считают комментаторы, Пруст здесь имеет в виду не «Франсуа­Найдены­
ша», а книгу Д. Рёскина “Saint­Mark's Rest” («Сон Св. Марка»). Однако, как представ­
ляется и принимая во внимание весь контекст, речь здесь, конечно же, должна идти о
брошюре Бергота, полученной Марселем от Жильберты (см. I, 420 и 426).
644
уступки — так переведено слово «abdication», буквально обозначающее «от­
каз, отречение». Речь идет о драматически напряженной ситуации, возникшей в


Примечания к тексту романа
397
Комбре (в какой­то степени из­за прихода в гости Суана): «...В этот вечер матери
пришлось отказаться от своего намерения быть твердой», т. е . отказаться от своих
принципов воспитания, которые не допускали никакого потакания капризам Марсе­
ля, просившего всего лишь о том, чтобы его мать пришла попрощаться с ним перед
сном. «Этот случай стал... поворотным в его жизни... Невротический уход в себя,
который мало­помалу заставит его отгородиться от общественной жизни и сделает
из него одновременно “великого больного” и великого писателя, начался именно той
комбрейской ночью» (Моруа А. Цит. соч. С. 19; см. также прим. 638). Таким образом,
отношение родителей к маленькому Марселю — уже не романному, а самому реаль­
ному, живому — с точки зрения А. Моруа, с одной стороны, стало причиной как его
многолетних страданий, вызванных постоянно прогрессировавшей болезнью, так
и преждевременной смерти («Сегодня признано, что астма и сенная лихорадка вы­
зываются сильными эмоциями и связаны с нездоровой потребностью в нежности.
Многие астматики в детстве страдали либо от избытка, либо от недостатка материн­
ской любви, что приводило их к полной зависимости от своей матери... Похоже,
Марсель Пруст был живым подтверждением этой теории»), а с другой — рождения
выдающегося писателя: «...невроз (вполне уместно употребить это слово, обозна­
чающее состояние, выходящее за рамки здоровья) будет способствовать тому, чтобы
превратить Пруста в кропотливого и тонкого аналитика страстей». (Моруа А. Цит.
соч. С . 19, 23).
645
Собор Сан-Джорджо-Маджоре в Венеции, на одноименном острове; возве­
ден (1566–1610) по проекту великого итальянского архитектора Андреа Палладио
(1508–1580). После его смерти храм достраивал его ученик Винченцо Скамоцци.
646
Фуке, Жан (J. Foucquet, ок. 1420 — между 1477 и 1481 гг.) — художник­мини ­
атюрист и портретист, глава Турской школы живописи.
647
См. об этом подробнее I, 67 и далее.
648
Всеобщая конфедерация труда — самый многочисленный французский проф­
союз, основанный в 1895 г. на конгрессе в Лиможе.
649
Очередной, правда косвенный, выпад против Р. Роллана, являвшегося критиком
рафинированного искусства (см. выше, прим. 632), и выражение авторского непри­
ятия идеи массового и патриотического искусства, в которых писатель совершенно
справедливо усматривал серьезную опасность, причем не только и не просто для
искусства, но и для общества в целом. В то же время, как представляется, Пруст не­
сколько переоценивал художественные запросы «людей из народа». Ошибочность
подобной точки зрения стала отчетливо видна уже в ХХ в., с одной стороны, в связи
с тотальным внедрением в СССР в жизнь ленинского тезиса «Искусство принадле­
жит народу», а с другой — благодаря бурному развитию потребительской культуры,
и прежде всего массового искусства.
650
Здесь Пруст выступает против национал­патриота Барреса (см. о нем прим.
163, 256, 272, 403, 407, 410), утверждая, что художник лучше и в большей степени
служит родине своим неангажированным и ориентирующимся на истину творче­
ством, чем политизируя его и превращаясь в пропагандиста, о чем он писал в своих
письмах 1913 г. (см.: Correspondance. T. X. P. 340, 351).
651
Латур, Морис Кантен де (Maurice Quentin de La Tour, 1704–1788) — француз­
ский живописец, портретист, использовавший преимущественно пастель.


398
Книга II. Контекст
652
В этом высказывании Пруст, вероятно, имел в виду А. Франса, который в своем
романе «Боги жаждут» устами его главного героя, Эвариста Гамлена, художника, уче­
ника Давида (см. о последнем прим. 662), резко критиковал творчество крупнейших
отечественных художников, называя их работы «ничего не стоящей мазней»: «Духов­
но переродившиеся французы, — говорил он, — должны отказаться от рабского на­
следия: от дурного вкуса, дурной формы, дурного рисунка. Ватто, Буше, Фрагонар
работали на тиранов и на рабов. В их произведениях нет чувства подлинного стиля,
чистоты линий, нет ни естественности, ни правды. Маски, куклы, тряпки, кривлянье!
Потомство с презрением отнесется к их легкомысленной мазне. Через сто лет карти­
ны Ватто, всеми забытые, истлеют на чердаках, в 1893 году ученики художественных
школ покроют своими набросками полотна Буше» (Франс А. Боги жаждут. VI, III). Как
мы видим, Франс оказался плохим предсказателем будущего.
653
В романе «Пленница» Пруст устами Марселя высказывает, условно говоря,
бодлеровскую мысль: «...Возможно, что творцов прельщают такие формы жизни,
которые им самим не знакомы», упоминая при этом «...в сущности, честного чело­
века, лучшего из мужей, Шодерло де Лакло, написавшего одну из самых чудовищ­
ных по своей извращенности книг...» (V, 362–363).
654
Действительно, не только своим романом, его важнейшими характеристиками,
но и самой историей его написания Пруст со всей доступной ему доказательностью
и убедительностью возражал против безудержного возрастания темпа человеческого
существования. Как представляется, именно неприятием подобной спешки он суще­
ственно отличался от своих вечно куда­то и для чего­то спешивших современников­
авангардистов, и, как минимум, это обстоятельство не позволяет с полным на то ос­
нованием включать его, как это принято, в число художников­модернистов. Поэтому
точнее было бы сказать, что Пруст был по­современному (и, безусловно, своеобразно)
мыслившим и чувствовавшим традиционалистом, неразрывно связанным с творче­
ством классиков французской литературы. В этом состоит один из парадоксов писате­
ля, о чем подробнее будет сказано в I разделе «Комментариев...».
655
Идея, которая необыкновенно близка творческому кредо Ш. Бодлера, найдя
свое выражение во многих его произведениях, начиная с сонета «Соответствия».
656
Здесь Пруст вновь проводит одну из важнейших в рамках его эстетических
взглядов мыслей, которая сводится к тому, что искусство гораздо правдивее, чест­
нее, чем реальная жизнь. Поэтому и истину мы должны искать не в жизни, а в искус­
стве. Кроме того, он постоянно выступал против той тенденции, «что свойственна
какому­нибудь Жоресу (что за ужасный писатель!)», который «превращает образное
слово в служанку, заставляет его чисто практически, даже утилитарно услуживать
логическому суждению, что делает фразу подобной той рельефной карте местности,
благодаря которой ученики должны лучше понять урок. Нет, образ должен обладать
собственным смыслом существования, заключать в самом себе свое внезапное, обя­
занное лишь вмешательству свыше рождение» (Письмо М. Дюплею. 1907 // Пруст М.
Письма [1896–1921]. С . 89 –90). Иными словами, Пруст вновь выступает против
примитивизации сути искусства, чем, с его точки зрения, прежде всего и занимается
так называемый реализм.
657
См. об этом III, 352.
658
См. об этом подробнее I, 179.


Примечания к тексту романа
399
659
Как считают комментаторы, это предложение отсылает к не вошедшим в
окончательный текст вставкам, содержащим беседы Марселя с Берготом и Блоком.
660
Это высказывание также представляет собой ссылку на не вошедшую в окон­
чательный текст вставку.
661
Как считают комментаторы, здесь имеется в виду граф Анри де Соссин
(Henri du Pont­de­Gault­de­Saussine, 1859–1940), малоизвестный писатель и компо­
зитор, сочинения которого в 90­е годы Пруст оценивал очень высоко, о чем даже
писал в своих статьях того времени. Позже (1913 г.) он стал относиться к нему
гораздо более критично (см. письма Пруста: Correspondance. T. XII . P. 48). Однако
данное предположение не представляется достаточно обоснованным, поскольку
у Пруста речь идет не о композиторе (творце!), пусть даже бездарном, а о слу­
шателе, лишенном подлинной способности к адекватному восприятию музыки и
тем более к сотворчеству с автором, что особенно ценил писатель. Кроме того, в
данном случае прустовские характеристики носят настолько общий характер, что
за ними никак не угадывается конкретный человек: автор «Поисков» рассуждает
о явлении.
662
Давид, Жак Луи (1748–1825) — выдающийся французский живописец, пред­
ставитель классицизма; Шенавар, Поль (1807–1895) — известный французский
исторический художник, представитель Лионской школы; Брюнетьер, Фердинанд
(1849–1906) — авторитетный литературный критик, историк, теоретик, издатель
журнала Revue de Deux Mondes (1893–1906).
Как видно, Пруст не слишком высоко ставил художественный вкус всех троих,
отказываясь оценивать качество произведения искусства на основе его соответствия
требованиям морали либо религии или же с опорой на просвещенческий подход,
при котором на первый план выдвигался «образовательный» потенциал объекта
оценки: так, Шенавар пытался превратить живопись в «служанку философии» (за
что его критиковал Ш. Бодлер), а Брюнетьер видел достоинства литературы в ее
нравственности и религиозности. Правда, в таком случае Пруст должен был бы под­
вергнуть критике и взгляды столь любимого им Д. Рёскина, который утверждал, что
«искусство выполняло и должно выполнять только три функции: укрепление рели­
гиозного чувства, подъем нравственного состояния и оказание практической поль­
зы», что «главная функция искусства» — «его служение действительным потребно­
стям повседневной жизни» и что «если, взяв в руки перо, вы не сможете отвечать за
каждую проведенную линию, не сможете сказать, почему сделали ее именно такой
длины, почему провели ее в таком, а не в другом направлении, тогда ваша работа
плоха» (Рёскин Д. Лекции об искусстве. М., 2006. С. 116, 188, 239). Однако до этого
в своей критике Пруст почему­то не дошел.
663
В данном контексте довольно трудно дать однозначное объяснение смысла
употребляемого автором термина. Образованный от названия янсенистского жен­
ского монастыря Пор­Рояль, с XVII в. находившегося в Париже, «пор­роялистский»
может, например, указывать, с одной стороны, на чистоту и нравственную безу­
пречность соответствующей позиции, с другой — на оппозиционность по отноше­
нию к властям, а кроме того, вполне возможно, на что­нибудь еще.
664
Это словосочетание отсылает к комедии Мольера «Ученые женщины», где Фи­
ламинта говорит:


400
Книга II. Контекст
«Пусть люди судят так и сяк...
О, в этом “так и сяк” глубокий смысл на деле.
Не знаю, на меня походят в этом все ли,
Но слов мне слышится за этим миллион»
(Мольер. Собр. соч.: В 2 т. Т. 2 . М., 1957. С . 567).
665
Ср.: «На свете немало людей, которые и рады бы полюбить, да никак не могут;
они ищут поражения, но всегда одерживают победу и, если дозволено так выразиться,
принуждены жить на свободе» (Лабрюйер Ж. де. Характеры. СПб., 2012. О сердце, 16).
666
Нелогичное замечание автора, поскольку, совершив предлагаемую им подме­
ну, мы уже никак не сможем сохранить прежний смысл высказывания Лабрюйера.
667
Как отмечают комментаторы, в этом своем высказывании Пруст очень близок
к знаменитой формуле С. Малларме, который в ответе на анкету «О литературной
эволюции» (1891) сказал, что «мир создан для того, чтобы воплотиться в книге». Од­
нако, как представляется, комментируемое высказывание гораздо глубже по своему
содержанию, поскольку за ним стоит авторская концепция ассоциативной памяти.
668
Слово «cliché», закономерно переведенное в тексте как «негатив», имеет также
значение «клише», т. е. указывает на что­то шаблонное, механически воспроизве­
денное, стереотипное, что в данной фразе, несомненно, также подразумевается.
669
Слово «revelation», переведенное в тексте как «откровение», имеет также такие
значения, как «открытие, выявление, разоблачение», что, безусловно, обогащает со­
держание авторского высказывания.
670
Образ, созданный в данном случае писателем, очень близок тому, что был по­
ложен Ш. Бодлером в качестве смыслообразующего в основание его знаменитого
стихотворения «Маяки» из сборника «Цветы зла».
671
Эта мысль отсылает читателя к третьей части романа «По направлению к Сва­
ну» — «Имя стран: имя».
672
Как ни странно, но именно так: un altimètre — высотомер.
673
Вероятно, намек на евангельское высказывание: «...Если пшеничное зерно,
падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода»
(Ин., 12:24).
674
Это слово — «une vocation» — отсылает нас к эпизоду из романа «У Германтов»,
когда рассказчик размышляет о «невидимом призвании», «историю коего представ­
ляет собой настоящее произведение» (III, 403). Однако к этому следует добавить,
что данное французское слово имеет, кроме приведенного, и другие значения: «на­
значение, призвание свыше», а это существенно расширяет его семантическое поле
и заставляет вспомнить анализ, которому подверг аналогичное по своей семантике
немецкое слово «die Berufung» М. Вебер (см.: Вебер М. Избранное: Протестантская
этика и дух капитализма. М., 2006. С . 67 –71).
675
Интересно, что в романе «По направлению к Свану» рассказчик упоминает
маркиза де Форестеля, г­на де Сен­Канде и г­на де Паланси, которых объединяло
то, что они все носили монокль, но делали это по­разному. К ним следовало бы
добавить и Робера де Сен­Лу, особую манеру которого носить монокль рассказчик
отмечает несколько раз (см. выше), начиная с его первого появления в романе «Под
сенью девушек в цвету».


Примечания к тексту романа
401
676
При всем несходстве двух выдающихся писателей — М. Пруста и Ф. Кафки
—
хотелось бы отметить вызывающее удивление согласие обоих на использова­
ние, условно говоря, садистических (или мазохистских?) методов в «воспитании»
человека вообще и писателя в частности. Ср. с тремя последними предложениями
комментируемого абзаца, а также многочисленными высказываниями рассказчика
на эту тему (см. ниже) следующую фразу: «...если постоянно и очень настойчи­
во твердить человеку, что он ограничен и туп, то, если только в нем есть зерно
достоевщины, это подстрекнет его проявить все свои возможности» (Кафка Ф.
Дневники. 20 декабря 1914 г.). К сожалению, в рамках настоящих комментариев
отмеченному обстоятельству невозможно уделить внимание, достойное его куль­
турологической значимости.
677
Известная латинская пословица «Vita brevis, ars longa» является «элементом»
первого афоризма древнегреческого врача Гиппократа (Ο βίος βραχύς, η τέχνη μακρή,
ο καιρόςοξύς, η πείρα σφαλερή και η κρίσις χαλεπή) в переводе, сделанном Сенекой:
«Vita brevis, ars longa, occasion autempraeceps, experiential fallax, judicium difficile» —
«Жизнь коротка, искусство обширно (или наука обширна, или искусство [наука]
долговременно[­а]), случай шаток, опыт обманчив, суждение затруднительно».
«Двухвариантный» перевод этого высказывания («искусство — наука») обусловлен
тем, что греческое слово «τέχνη», как и латинское «ars», имеет существенно раз­
личающиеся, с нашей, современной, точки зрения, значения, а именно: «искусство,
наука, ремесло».
678
Примерно та же мысль, правда в несколько «облегченном» варианте, была вло­
жена писателем в уста Бергота, который говорил: «Я трачусь на девочек больше, чем
мультимиллионеры, но связанные с ними удовольствия и разочарования дают мне
возможность написать книгу, за которую я получу деньги» (IV, 183).
679
Так переведено слово «paperoles», как видно, изобретенное самим писателем.
О том, как выглядели эти «бумаженции» — и не только у рассказчика, но и у самого
Пруста, — см: VII, 269–270.
680
Ключевыми для понимания комментируемого замечания являются первое пред­
ложение данного абзаца, а также мысль рассказчика (автора) о том, что «истина...
состоит в том, что значение феномена сексуальной перверсии, столь плохо понятого
и напрасно осужденного, возрастает в еще большей степени, чем значение ставше­
го настолько поучительным феномена любви». Здесь же, ненавязчиво сопоставляя
любовь гетеросексуальную и гомосексуальную, рассказчик подчеркивает независи­
мость как одной, так и другой от социального статуса ее объекта. В качестве приме­
ра он скрытым образом, косвенно и даже прямо ссылается на увлечения де Шарлю,
который, по собственному его признанию, любил идти «следом за молодой особой,
силуэт которой пленил мое воображение» («Я говорю в женском роде только по при­
вычке — так говорят о принцах: “Как ваша светлость себя чувствует?”») и который
обращал внимание и на «провизора из аптеки», и на «милого велосипедиста», и на
«трамвайного кондуктора», и на «проводника спального вагона», и на «кондукто­
ра омнибуса» (IV, 29–31), в нижеследующем тексте превратившегося в «контроле­
ра». И люди, стоявшие на социальной лестнице гораздо ниже заслуживающих его
внимание особ, в большей степени привлекали к себе барона, который, например,
«ушел от умирающей королевы, чтобы не упустить парикмахера, обещавшего сде­


402
Книга II. Контекст
лать ему мелкую завивку, а завивкой барон хотел угодить омнибусному контролеру,
перед которым он почему­то страшно заискивал». Еще больше позицию де Шарлю
разъясняет следующее его высказывание, которое завершается чисто бодлеровской
мыслью: «В моей жизни было много взлетов и много падений, кого я только не знал:
от воров до королей, — и, скажу вам откровенно, воры мне, в общем, нравились
больше — я искал красоту во всех ее проявлениях...» (IV, 130, 129). Ср., например:
«Courtisanes / Et bandits, tels souvent vous offrez des plaisirs / Que ne comprennent pas
les vulgaires profanes» — «Куртизанки и бандиты зачастую доставляют вам удоволь­
ствия, которые не способны понять светские пошляки» (Baudelaire Ch. Le spleen de
Paris. Poèmes en prose. Epilogue — Бодлер Ш. Парижский сплин. Стихотворения в
прозе. Эпилог. К сожалению, этот поэтический текст приходится приводить прозой,
поскольку известные переводчику русские варианты данного сонета недостаточно
точно передают текст оригинала).
681
В романе «Беглянка» де Шарлю, вместе с Морелем пришедший к рассказчику
в его отсутствие, читает скрипачу стихи, по содержанию которых Марсель, подслу­
шивавший это чтение из коридора, подумал, что его гость «говорил с женщиной».
Но это были не названные здесь стихотворения А. Мюссе. По словам самого рас­
сказчика, «напевал он стихи Армана Сильвестра*» (VI, 231).
* Сильвестр, Арман (1837‒1901) — не слишком известный французский писа­
тель, романист, поэт, либреттист и художественный критик.
682
Вероятнее всего, это намек на одно из двух наиболее известных полотен Антуа­
на Ватто. В 1717 г. и ок. 1718 г. художник создал два равноценные варианта одной кар­
тины, получившие различные названия: «Le Pèlerinage à l'île de Cythère» («Паломни­
чество на остров Киферу*», «Путешествие на остров Киферу») и «L'Embarquement
pour Cythère» («Высадка на остров Киферу», «Отплытие на остров Цитеры»; это
название с трудом поддается однозначному переводу на русский, в связи с чем упо­
требляются разные его варианты). Кроме того, можно предположить, что писатель
в данном случае имел также в виду (не мог не иметь в виду, как минимум на уровне
подсознания) стихотворение Ш. Бодлера «Путешествие на Киферу» («Un voyage à
Cythère») из «Цветов зла».
* В соответствии с греческой мифологией, остров Кифера (наряду с островом
Кипр и горой Эрикс в Сицилии) традиционно воспринимается как центр культа
богини любви и красоты Афродиты (Венеры), получившей в связи с этим имя
«Киферея».
683
Насколько огромное значение придавал М. Пруст сновидениям, видно хотя бы
из его определения собственной концепции романа, опубликованной в «Политиче­
ских и литературных анналах» (26 февраля 1922 г.): «Это приблизительно тот же вид
осторожного, покорного и решительного усилия, необходимого кому­то, кто, будучи
еще спящим, хотел бы проверить свой сон разумом, но без того, чтобы это вмеша­
тельство привело бы к пробуждению» (Proust M. Essais et articles. Pliade. P. 641; цит.
по: Robichez J., Rogers B. G. Œuvre citée. P. 419). См. также прим. 139.
684
Первый председатель — эпизодический персонаж романа «Под сенью деву­
шек в цвету», бальбекский завсегдатай. Здесь, вероятно, имеется в виду то обсто­
ятельство, что обожавшие злословить жены представителей местной буржуазии,
в том числе и председателя суда, не хотели верить в истинность титула принцессы


Примечания к тексту романа
403
Люксембургской и считали ее, как и встретившуюся с нею маркизу де Вильпа­
ризи, женщинами легкого поведения, каких обычно бывает много в курортных
городах.
685
Имеется в виду восприятие имени Германтов, а точнее — тех, кто это имя
носил и в воображении Марселя был связан с далекой историей Франции. Поэтому
движение по направлению к Германтам понималось им в том числе и как движение
в историческое прошлое страны и французского народа, а также в соответствую­
щие воспоминания и (в известной мере) противопоставлялось (хотя в то же время
и дополнялось им) движению по направлению к Суану (см. об этом подробнее в
III разделе «Комментариев...»), которое в большей степени было связано с совре­
менностью. Кроме того, смысл имени Германтов, а точнее — отношение рассказчи­
ка к его носителям, претерпевало постоянные изменения в процессе повествования,
постепенно превращавшие их в представлении рассказчика из персонажей, симво­
лизировавших почти недостижимую мечту, в конкретных людей во плоти, вызывая
у него тем самым серьезные разочарования.
686
См. рассуждения рассказчика о восприятии им и Робером соответственно Ра­
шели (Рахили; напр., III, 167–169) и Альбертины (VI, 27 и далее).
687
См. об этом прим. 681. Комментируемое предложение носит характер конспек­
та или наброска, который так и не подвергся окончательной разработке, обработке
и тем более шлифовке.
688
Рассказчик был поражен реакцией Робера, впервые увидевшего фотогра­
фию Альбертины: «Его лицо выражало тупое изумление. “Вот эту девушку ты
любишь?” — проговорил он в конце концов таким тоном, в котором удивление было
смягчено боязнью меня рассердить. ...Я точно так же изумился, когда увидел его
возлюбленную...» (VI, 28–29).
689
Рейнак, Жозеф (J. Peinach, 1856–1921) — политический деятель, журналист,
один из лидеров движения в поддержку Дрейфуса, первый историк этого дела; во
время войны — редактор отдела военной хроники «Фигаро». В первые же месяцы
на фронте были убиты его сын и зять. Сам Пруст с неприязнью отзывался о хрони­
ках Рейнака.
690
Имеется в виду то, что король Румынии Фердинанд (1865–1927) был из ди­
настии Гогенцоллернов­Зигмарингенов, младшей ветви германской династии Го­
генцоллернов; король Бельгии Альберт I (1875–1934) по матери, принцессе Марии
Гогенцоллерн­Зигмаринген, также принадлежал к этому семейству, а по отцу— к
Саксен­Кобург Готской династии. Наконец, жена Николая II, российская импера­
трица Александра Федоровна (1872–1918), была дочерью великого герцога Гессен­
Дармштадского.
691
Ср.: «...Истинно человеческая черта — при всех обстоятельствах считать, что
“это совсем не то”, черта, из­за которой люди допускают ошибки в своих суждениях
об искусстве, о политике и т. д. и не замечают, что теперь они хвалят новую школу
живописи за то, что десять лет назад представлялось им недопустимым, не замеча­
ют, что теперь они уже не так смотрят на политику, в прежние времена вызывавшую
их резкое осуждение, не замечают, что они, как будто бы уже свободные от былых
заблуждений вновь в них впадают, потому что заблуждения предстают перед людь­
ми в новом обличье и те не узнают их» (IV, 106).


404
Книга II. Контекст
692
Речь идет об уже упоминавшемся законе 1 июля 1901 г. (см. прим. 532).
693
«Конгреганистские школы — начальные учебные заведения, руководимые
конгреганистами — членами религиозных объединений, возглавляемых католи­
ческой церковью. Возникли в XVII–XVIII вв. в ходе Контрреформации. Заменя­
ли традиционные приходские школы. К . ш . как бы дополняли коллегии иезуитов
и продолжали их принципы обучения и воспитания. К. ш. были бесплатными, в
случае необходимости обеспечивали своих учеников одеждой, питанием и учеб­
никами. Обучение грамоте продолжалось 3 года и было разделено на 9 этапов
(проходились строго последовательно). Наряду с этим преподавалась арифмети­
ка и изучались приемы составления документов. Преподавание велось на родных
языках. Ученики делились на лучших, средних и отстающих; каждая группа си­
дела в соответствующей части класса, особое место отводилось новичкам. Был
организован строгий взаимный контроль учеников; целая иерархия “офицеров”
следила за порядком в классе; существовала система наказаний за мелкие про­
ступки». (Бим-Бад Б.М. Педагогический энциклопедический словарь. М., 2002.
С. 126‒127.) Конгреганистские школы исторически связаны со школами Пор­
Рояля* и «Оратории»**.
* Школы Пор­Рояля создавали гугеноты и католики (конгрегация янсенистов; см.
прим. 393) начиная с 1637 г. Но просуществовали они всего до 1661 г. Девиз этих
религиозных школ был: «Мало говорить, много терпеть, еще больше молиться». А в
число их выпускников входили Б. Паскаль, Ж. Расин, Б. Фонтенель и др.
** Школы «Оратории» возникли одновременно с возникновением одноименного
религиозного ордена (1611) и просуществовали до последней трети XVIII в. Школы
готовили в основном приходских кюре.
694
...с п лоч ен и я евреев в единую нацию — так, в соответствии с контекстом, пере­
веден глагол «se nationaliser» («национализироваться»). Дело в том, что во времена
Пруста была широко распространена мысль о неспособности евреев, рассеянных по
всему миру и более двух тысячелетий не имевших собственного государства, вос­
принять идею родины в принятом в Европе значении этого слова.
695
Во французской националистической пропаганде эксплуатировалась идея, в
соответствии с которой «Вильгельм II, немецкий император, приказал сжечь уни­
верситет в Лувене в интересах немецкой культуры и по причине ненависти к куль­
туре католической и латинской» (Barrès M. Cronique de la Grande Guerre. Plon. T. I .
P. 241 . Цит. по: Robichez J., Rogers B. G. Œuvre citée. P. 419).
696
Речь идет об изменении отношения европейцев к Японии, которая после ее
победы над Россией (1905) рассматривалась как безусловная угроза для Европы, а
на следующий же день после объявления ею войны Германии (14.08 .14) была «реа­
билитирована».
697
О жестокостях, творимых германской армией в Бельгии, было сказано выше
(см. прим. 484).
698
Подробности этой истории см. в письме метрдотеля Эме, который по пору­
чению рассказчика проводил расследование, касавшееся отношений Альбертины с
женщинами (VI, 143).
699
Иначе говоря, музу дневную. Ср. развернутую метафору автора, связанную с
двумя господами (VII, 21 и прим. 139).


Примечания к тексту романа
405
700
Генерал Пьер-Огюст Рок (Pierre Auguste Roques, 1856–1920) — министр обо­
роны Франции в марте–декабре 1916 г., один из создателей французских военно­
воздушных сил.
701
Генерал Морис-Поль-Эмманюэль Саррай (Сарайль, Maurice Paul Emmanuel
Sarrail, 1856–1929), командующий Третьей армией в первой битве на Марне. По­
сле вступления Болгарии в войну на стороне Германии союзниками был сформиро­
ван корпус под командованием генерала. Его задачей была защита Сербии. Одна­
ко, несмотря на отдельные победы французских войск, несогласованные действия
французских, румынских и российских частей не позволили союзникам добиться
успехов на этом участке фронта в целом. А революция, происшедшая в России, еще
больше ухудшила положение в связи с нежеланием российских солдат принимать
участие в военных действиях.
702
Очередной повтор — см. начало предыдущего абзаца.
703
См. об этом подробнее I, 402.
704
Эти события описаны в романе «Под сенью девушек в цвету».
705
В черновиках Пруста описываемый утренник у Германтов также назван
«soirée», т. е . вечерним приемом. Здесь же писатель единственный раз в окончатель­
ном тексте называет его именно так.
706
См. об этом «Любовь Свана». Кроме того, в предыдущем предложении можно
также увидеть косвенный намек на страдания маленького Марселя, лишившегося
из­за прихода Суана вечернего поцелуя своей мамы (I, 52 и далее), о чем уже гово­
рилось выше (см. прим. 644).
707
Вероятно, имеется в виду встреча Марселя с Альбертиной на набережной в
Бальбеке (II, 450 и далее).
708
«Ежегодник замков» — справочное издание, издававшееся во Франции с 1897
по 1935 г.
17. «Бал голов»
709
Разъяснение этого названия дается в прим. 719.
710
В данном случае речь идет об ощущениях, возникающих у рассказчика при
восприятии явлений из разряда «мадленок».
711
Шатобриан Ф. Р. де. Замогильные записки. Книга III. С . 84. См. Robichez J.,
Rogers B. G. Œuvre citée. Р. 34.
712
Там же. Книга VI, глава V.
713
«Сильвия» Ж. де Нерваля* — самое известное произведение писателя, назван­
ное им «маленьким романом» и включенное в сборник новелл «Девы огня». Этой
повести Пруст уделяет немало внимания в своей книге «Против Сен­Бёва» в главе
«Жерар де Нерваль».
* Нерваль Ж. де (настоящее имя — Жерар Лабрюни, Gérard Labrunie; 1808–
1855) — французский поэт­романтик, прозаик и переводчик.
714
Юные годы Ф. Р. де Шатобриана прошли в родовом замке (он был приобретен
отцом писателя в 1761 г.) Комбур (Франция, Бретань, недалеко от Ренна). В своих
«Записках» Шатобриан описывает проведенные здесь 12 лет.
715
Имеется в виду завершающий фрагмент 1­й главы «маленького романа» де
Нерваля («Потерянный вечер»): «Глаза мои рассеянно скользили по страницам га­


406
Книга II. Контекст
зеты, которую я все еще держал в руках, и вдруг остановились на строчках: “Празд­
ник букета в провинции. Завтра лучники Санлиса должны вернуть букет лучникам
Луази”. Эти простые слова пробудили во мне чувства совсем иного рода: всплыло
воспоминание о давно позабытой провинциальной жизни, далекое эхо немудреных
празднеств моей юности. Звуки рога и барабана будили отзвук в дальних деревуш­
ках и лесах, молодые девушки плели гирлянды, составляли букеты и, распевая хо­
ром, украшали их лентами. Потом эти дары бросали в медленно ползущую мимо
неуклюжую повозку, запряженную волами, а мы, дети местных жителей, вооружен­
ные луками и стрелами и важно именующие себя рыцарями, — мы шествовали за
повозкой, ничуть не подозревая, что из года в год лишь отправляем праздничный
ритуал друидов, переживший и многие монархии, и многие новые вероучения»
(цит. по: Robichez J., Rogers B. G . Œuvre citée. Р. 421).
716
Довольно подробно об этом Пруст пишет в книге «Против Сент­Бёва» в раз­
деле «Сент­Бёв и Бодлер».
717
Фрагмент стихотворения «Волосы» Ш. Бодлера: «Вы лазурны, как свод вы­
соко­округленный, / Вы — шатер далеко протянувшейся мглы...» (пер. Эллиса).
Сюда же можно было бы добавить и строки из первой строфы того же стихотво­
рения: «Всколыхну я уснувшее в прядях былое / И всю ночь теребить буду это
руно я / И трепать — так, прощаясь, махают платком» (пер. С . Петрова).
718
Неточно процитированный фрагмент стихотворения «Экзотический аромат»:
«Я вижу порт, что полн и мачт, и парусов, / Еще измученных борьбою с океаном...»
(пер. В . Брюсова). Пруст заменил в тексте Бодлера слово «паруса» (voiles) на «вым­
пелы» (flammes). Сюда же можно было бы добавить и первые строки того же стихо­
творения: «Когда, закрыв глаза, я в душном зное лета / Вдыхаю аромат нагих твоих
грудей, / Я вижу пред собой...» и т. д., а также множество близких по тематике
фрагментов из других произведений французского поэта.
719
Так переводится французская идиома «faire une tête» (буквально: «делать го­
лову»), которая дала условное название начинающемуся эпизоду: «бал голов» (на
взгляд переводчика, крайне неудачное, поскольку рассказчик основное внимание
уделяет не головам, не лицам и не их описанию. Внешний вид его старых знако­
мых служит ему лишь поводом для размышлений об их сущностных чертах, что
может восприниматься даже как причудливая аллюзия на «Портрет Дориана Грея»
О. Уайльда, о котором, правда, писатель не упоминает). Одна из главных идей это­
го эпизода тесно связана с переживаниями писателя по поводу приближающейся
смерти. Мысли о прошедшем (утраченном) времени и о наступающей старости по­
сещали Пруста еще до войны, начиная с 1907 г., хотя было ему тогда всего 36–37 лет.
После войны эти мысли стали настойчивее и тревожнее.
720
Как отмечают комментаторы, прототипом Фезенсака послужил Филипп Кро­
зье (Philippe Crozier), глава протокола при Феликсе Форе (1841–1899), президенте
Франции (с 1895 по 1899 г.). Его имя упоминается также в романе «У Германтов»
(III, 243).
721
Встреча с герцогом де Шательро описана в романе «У Германтов» (III, 217).
722
Первое, крайне скупое, упоминание рассказчиком маркиза д’Аржанкура, по­
веренного в делах Бельгии, связано с приемом у маркизы де Вильпаризи (III, 217).
В следующем, более развернутом, описании отмечается, что «для бельгийского по­


Примечания к тексту романа
407
сла это была, по­видимому, неприятная встреча; он метнул в меня подозрительный
взгляд, точно перед ним было существо другой породы... В тот вечер он смотрел на
меня с любопытством, но без малейшего оттенка приязни, а когда прощался с нами,
то, даже как бы преодолевая внутреннее сопротивление, не без колебания протянул
мне руку и тут же отдернул» (III, 296‒297). Однако причина описываемого рассказ­
чиком неприязненного отношения к нему (как и многие другие детали семитомного
повествования, о чем уже говорилось) им так и не разъясняется.
723
Реньяр, Жан-Франсуа (J. F. Regnard, 1655–1709) — французский драматург,
подражатель Мольера. Лабиш, Эжен-Марен (E. - M. Labiche, 1815–1888) — фран­
цузский романист и драматург, автор ок. 100 пьес, написанных преимущественно в
сотрудничестве с другими авторами и в основном представлявших собой комедии
положений (самая известная из них — «Соломенная шляпка», которая в 1974 г. была
экранизирована в СССР режиссером Л. Квинихидзе), член Французской академии.
В пьесе Реньяра «Единственный наследник» («Légataire universel», 1708), очень
остроумной, но в то же время довольно циничной, описываются нравы современно­
го драматургу французского общества. Главный герой, Эраст, приходит в отчаянье
от того, что его умиравший дядя Жеронт вдруг исчез, не оставив завещания, на ко­
торое Эраст очень рассчитывал. В IV акте слуга Эраста Криспен выдает себя за Же­
ронта и диктует нотариусу завещание, по которому единственным его наследником
объявляется, конечно, Эраст.
724
«Генерал Дуракин» (1863) — знаменитый роман графини де Сегюр (Ségur,
урожденная Софья Федоровна Ростопчина, супруга графа Эжена де Сегюра, 1799–
1874; ее отец многие годы был московским губернатором, в том числе и во время
войны 1812 г.), чьи сочинения стали важнейшим этапом в развитии европейской
литературы для детей. Как писал Ф. Мориак, «“Генерал Дуракин” открыл нам еще
в детстве старую Россию. Он предложил нам разноцветную лубочную картинку,
наивную, но такую правдивую, что по выходе из коллежа, проникая в необъятную
вселенную “Войны и мира” Толстого, мы легко узнавали описываемых им персо­
нажей» (Мориак Ф. Неведомая Россия). Генерал Дуракин, везде появлявшийся со
своим кнутом, свирепый и необузданный человек — правда, к концу романа не­
сколько остепенившийся, — стал также героем других романов писательницы —
«Постоялый двор» и «Ангел­хранитель». Уже его фамилия свидетельствовала об
отношении к нему его создательницы, которая его образом, в частности, развенчи­
вала все еще сохранявшееся в ее времена представление о превосходстве мужчин
над женщинами. Кроме того, ревностная поклонница аристократии, писательница
противопоставляла ей человека простого происхождения, что являлось очень важ­
ным моментом в ее книгах, носивших преимущественно морализаторский харак­
тер. В целом данную книгу отличает критическое изображение российских нравов и
особенностей управления государством, нередко сопровождающееся грубоватыми
и резкими авторскими суждениями. Особое неудовольствие российских властей вы­
звало описание показательной порки в полицейском участке. Все это вместе взя­
тое, вероятно, способствовало тому, что в царской России роман «Генерал Дуракин»
признали памфлетом, оскорбительным для страны, в результате чего сочинения пи­
сательницы о генерале здесь не издавались. Названный роман был опубликован на
русском языке только в 2009 г.


408
Книга II. Контекст
725
Кавычки указывают на то, что слово употреблено в своем особом, хотя в дан­
ном случае всего лишь в буквальном, исходном смысле, поскольку изначально «ин­
триговать на маскараде» значило развлекаться, разговаривая с кем­либо и показы­
вая, что вы его знаете, но при этом стараться самому не быть узнанным.
726
Имеется в виду случай, имевший место на приеме у маркизы де Вильпари­
зи: «...В эту минуту мою руку словно ударило током. Это выдернул свою руку де
Шарлю. Несмотря на то что, разговаривая, он все время оглядывался по сторонам,
он только сейчас заметил графа д’Аржанкура, показавшегося из­за угла» (III, 296).
Причину и мотивы поступка де Шарлю рассказчик опять­таки никак не объяснил.
727
В романе «По направлению к Свану» рассказывается о том, как маленький
Марсель смотрел волшебный фонарь, благодаря чему перед его взором проходи­
ли различные картины и персонажи, в том числе и Голó: «...даже к дверной ручке
мгновенно применялось и наплывало на нее красное его одеяние или же бледное его
лицо, все такое же тонкое и грустное...» (I, 39–40).
Как рассказывается в средневековой легенде (V–VI вв.), дошедшей до нас в изло­
жении монаха­доминиканца Иакова Ворагинского (ок. 1228–1298), автора сборника
«Золотая легенда», представлявшего собой собрание житий святых, Голó был дво­
рецким, которому, отправляясь на войну, Зигфрид, палатин Тревский, доверил свою
жену Женевьеву, дочь герцога Брабантского. Пытаясь совратить ее, Голó получил
отпор и в отместку оклеветал ее перед мужем. Тот приказал ее казнить, но его слуги
сжалились над ней, завели ее в лес и оставили там. Она прожила в лесу несколько
лет, после чего охотившийся Зигфрид случайно столкнулся с ней. Она доказала ему
свою невинность, но, измученная жизнью, полной лишений, вскоре умерла.
728
См. в связи с этими рассуждениями эссе современника Пруста французского
философа Алена «Лица»: Ален. Прекрасное и истина. СПб., 2016. С . 241 .
729
Перспективный(-е) вид(-ы) — la vue (d’)optique, les vues (d’)optique — так в
XVIII в. (ок. 1740) были названы гравюры (офорты, часто раскрашенные акваре­
лью или гуашью), которые первоначально (с 1717 г.) назывались «перспективами».
На них были представлены виды городов, известных и/или древних сооружений,
исторические сцены и красивые пейзажи. Рассматривать их следовало при помощи
специального аппарата — коробки, снабженной увеличительными стеклами, под
названием зограскоп, — позволяющим усиливать ощущение глубины при разгляды­
вании рисунка, сделанного на плоскости.
730
В романе «Пленница» говорится о том, что граф д’Аржанкур «...почти бросил
жену ради молодой светской дамы — ее он боготворил. Женщина умная, она сумела
привить ему вкус к умным людям и выразила большое желание принимать у себя де
Шарлю» (V, 265). Однако имя ее рассказчик так и не назвал, и эта информация так и
не получила продолжения и развития.
731
Так переведено существительное «le millésime», обозначающее год, который
указывается на исторических памятниках, монетах или бутылках с алкоголем и сви­
детельствует об их «возрасте».
732
Речь в данном случае, безусловно, должна идти о параллелях, а не о мериди­
анах.
733
По мнению комментаторов, текст романа в силу своего анахронизма не по­
зволяет установить с большей или меньшей точностью, каким временем писатель


Примечания к тексту романа
409
датировал завершающий эпизод своей эпопеи. По каким­то авторским замечаниям
этот «бал голов» можно отнести не к 1920, а даже к 1910 г. Другие же ремарки,
особенно те, в которых подчеркивается значительная протяженность того време­
ни, когда рассказчик не посещал великосветские приемы, позволяют предполо­
жить, что имеется в виду конец 20­х годов, т. е . время, до которого сам писатель
не дожил.
734
Характеристика внешности герцогини де Германт вызывает закономерные во­
просы, поскольку представляется излишне комплиментарной, если принимать во
внимание тот факт, что она была намного старше рассказчика и в описываемое вре­
мя уже должна была быть довольно старой женщиной.
735
Особая военная школа Сен-Сир (École spéciale militaire de Saint-Cyr), осно­
ванная Наполеоном в 1802 г. взамен королевской военной школы, распущенной во
время революции, находилась в Фонтенбло, а в 1806 г. была перемещена в Сен­Сир­
Леколь (недалеко от Версаля) и размещена в помещении пансиона для девиц дво­
рянского происхождения, построенного в 1686 г. г ­жой де Ментенон*. Однако после
капитуляции Франции в войне с Германией (1940) она была эвакуирована в Экс­ан ­
Прованс, а в 1942 г. здание школы было разрушено бомбардировками союзников, и
она вообще прекратила свое существование. В 1944 г. школа была восстановлена, но
уже в местечке Коэткидан (Coëtquidan) близ городка Ген, недалеко от Ренна.
* Маркиза де Ментенон, Франсуаза д’Обиньи (Françoise d’Aubigné marquise de
Maintenon; 1635‒1719) была воспитательницей детей Людовика XIV и его фаворитки
мадам де Монтеспан, затем сама стала официальной фавориткой короля, а с 1683 г.,
после смерти королевы, — его морганатической женой.
736
Пандемия гриппа (инфлюэнцы) была в 1918–1919 гг.
737
По предположению комментаторов, речь здесь может идти о скончавшем­
ся в 1893 г. маршале Мак­Магоне, в 1873‒1879 г. бывшем президентом Франции
(см. прим. 199). В конце 1918 г., предположительно соответствующего времени дан­
ного романного эпизода, во Франции было три маршала — Жоффр, Фош и Петэн.
738
Герцогиня де Галлиера (Galliera, Maria Brignole Sale De Ferrari, 1811‒1888) —
супруга политика и филантропа маркиза Раффаэле Луиджи де Феррари (1803–1876)
из Генуи, купившего титул герцога Галлиера. Прославилась своей благотворитель­
ной деятельностью. В Париже существует музей ее имени.
739
Полина де Перигор (в девичестве де Кастеллан — P. de Castellane, 1823‒1895) —
супруга Луи де Талейрана­Перигора (1811‒1898), третьего герцога Талейрана.
740
Монсеньор Дюпанлу, Феликс-Антон (F. A. Ph. Dupanloup, 1802–1878) — фран­
цузский проповедник и писатель крайне консервативных взглядов, епископ в Орле­
ане, член Французской академии.
741
Старый режим — имеется в виду режим монархический.
742
Герцогиня де Дино (в девичестве — Мария-Валентина де Сент-Альдегонд,
M. V. de Saint-Aldegonde, 1820‒1891) — супруга Эдмона, маркиза де Талейран­Пери­
гор (1813‒1894), третьего герцога де Дино.
743
Уже упоминавшееся выражение, много лет назад употребленное Берготом в
разговоре с рассказчиком (см. II, 152).
744
Как представляется, в этом авторском рассуждении нарушена логика, по­
скольку красота образов как раз наоборот пребывает перед вещами, почему она


410
Книга II. Контекст
и перестает нас восхищать в ситуации и в результате тесного с ними контакта, а
находящаяся позади вещей красота идей становится доступной только в случае
наиболее полного их охвата, постижения, преодоления. Но это не более чем за­
метки на полях.
745
Это была любимая тема маркиза де Камбремера (де Говожо в переводах
Н. Любимова), который обязательно затрагивал ее при встречах с рассказчиком:
«“Я вам не могу передать, как я рад, что у вас бывают удушья!” — заявил он во вре­
мя их первой встречи, объяснив: — “Рад... потому что и у моей сестры тоже бывают
приступы удушья”. <...> И после этого ужина удушья стали играть у нас с ним роль
общего знакомого, о котором маркиз де Говожо всегда расспрашивал меня только
для того, чтобы рассказать о нем сестре» (IV, 337‒338).
746
Как отмечают комментаторы, давая подобное описание внешности маркиза,
писатель имел в виду своего близкого друга, умершего от алкоголя и наркотиков
Жака Бизе (1872‒1922), сына композитора Жоржа Бизе.
747
См. об этом II, 130 и далее.
748
Г-жа д’Арпажон — маркиза. Кроме нее, в число персонажей эпопеи входит
еще и виконтесса (или графиня) д’Арпажон, бывшая любовница герцога Германт­
ского, имя которой встречается на страницах романов «У Германтов» и «Содом и
Гоморра». Однако, приводя в данном случае в пример маркизу, писатель забывает,
что она уже умерла, о чем будет сказано позже (VII, 225–226).
749
Столь пристальное внимание, уделяемое писателем в своих женских портретах
(и не только: см. об этом ниже), так сказать, физиологии, в какой­то степени можно
рассматривать как отголосок тех дискуссий, которые разворачивались в то время в
естественно­научных кругах и живой интерес к которым проявлял он сам.
750
Капюшон — переведенное так слово «la cagoule» обозначает капюшон, закры­
вающий всю голову и имеющий отверстия для глаз.
751
Мантенья, Андреа (Andrea Mantegna, ок. 1431‒1506) — выдающийся итальян­
ский художник, представитель падуанской школы живописи.
752
Схожие мысли выразил Пруст в своем письме Рейнальдо Ану (11 апреля
1907 г.): «Все мои знакомые постарели. < ...> И только некоторые постаревшие бо­
жества, первобытные и кровожадные, не смогли измениться в целом. Г­жа Одон де
Монтескью, г­жа Фернан де Монтбелло, Сент­Андре и другие остались неизменны­
ми в варварском уродстве своих медальных изображений. Это портреты чудовищ из
тех времен, когда еще не умели рисовать».
753
Следует учитывать, что слово «pointu», переведенное в тексте как «острый»,
имеет также значение «неприятный».
754
В XI песне «Одиссеи» Гомера рассказывается, как к посещающему подземное
царство Аида Одиссею приближается «привиденье умершей / Матери милой моей
Антиклеи» (84–85). «Увлеченный / Сердцем, обнять захотел я отошедшую матери
душу; / Три раза руки свои к ней, любовью стремимый, простер я, / Три раза между
руками моими она проскользнула / Тенью иль сонной мечтой, из меня вырывая сте­
нанье» (204–208. Пер. В . Жуковского).
755
По мнению комментаторов, Пруст таким образом вспоминает парижскую
Выставку 1900 г., посвященную достижениям в области применения электрической
энергии.


Примечания к тексту романа
411
756
По мнению комментаторов, начиная с последнего десятилетия XIX в. в свет­
ских и артистических кругах Франции отмечался существенный рост увлечения
наркотиками. В том числе и на этом основании они делают вывод, что атмосфера
времени, описываемого Прустом, не соответствует особенностям повседневного
быта парижского высшего света последних лет его жизни — 1918‒1922 гг. Иначе
говоря (что уже отмечалось выше), историческое, календарное время, любая хро­
нология — все это, по большому счету, не интересовало и не волновало писателя,
в поисках утраченного времени создавшего для своей эпопеи собственное — пру­
стовское — время, измерение хода которого не подвластно никаким приборам, недо­
ступно математически строгим выкладкам и подчиняется лишь нелинейной логике
фантазии и мышления литературного гения.
757
Сложность перевода данного предложения обусловлена тем, что слово
«gisants» (множественное число; в соответствии с контекстом переведенное как
«телá»), употребляется и как прилагательное — «лежащий, распростертый», и как
существительное, обозначая к тому же еще и «надгробный памятник» (в виде ле­
жащей фигуры). Таким образом, это один из бесчисленных случаев придания писа­
телем фразе не передаваемой в переводе многозначности, которую тем не менее не
следует упускать из виду при чтении.
758
Фреголи, Леопольдо (L. Fregoli, 1867–1936) — итальянский актер и мим, про­
славившийся тем, что в пьесах, написанных им самим, ему удавалось исполнять бо­
лее 50 различных ролей. С конца XIX в. и вплоть до военных лет он гастролировал
по Франции. Благодаря его удивительному искусству перевоплощения имя «Фре­
голи» превратилось в имя нарицательное для обозначения быстрых превращений,
происходящих с человеком.
759
Выставка 1878 г. проходила в двух павильонах. Первый, прямоугольный, на­
ходился на Марсовом поле, а второй был построен на холме Трокадеро. Сейчас на
его месте стоит дворец, построенный к Выставке 1937 г.
760
По мнению комментаторов, этот образ возник в связи с тем, что в детстве
Пруст мог слышать разговоры о ревю под названием «Чем больше это изменяет­
ся» (1878) французских драматурга и либреттиста Эдмона Гондине (E. Gondinet,
1828–1888), автора либретто к трем операм известного французского композитора
Лео Делиба (1836‒1891), и журналиста Пьера Верона (Véron, 1833–?). В этом ревю
прическа актрисы, исполнявшей роль Выставки, была украшена двумя маленькими
башнями, напоминавшими ныне снесенные башни Трокадеро.
761
Буланжистская эпоха — термин, образованный от фамилии Жоржа Буланже
(G. Boulanger, 1837–1891), генерала, военного министра (1886–1887), выступавшего
за возврат французских территорий, захваченных Германией в войне 1870–1871 гг.
762
Как отмечают комментаторы, высказывание автора невозможно адресо­
вать какому­нибудь одному политику, поскольку история Третьей республики
знает массу подобных персонажей, к числу которых относились такие крупные
политические фигуры, как Ж. Клемансо (1841–1929), премьер­министр Франции
(1906–1909; 1917–1920), М. Рувье (1842–1911), Л. Мальви (1875–1949), Ж. Кайо
(1863–1944), за свою карьеру переживавшие как высочайшие взлеты, так и паде­
ния, во время которых они подвергались судебному преследованию и тюремному
заключению.


412
Книга II. Контекст
763
Так переведено слово «chéquard» («нечистый на руку банкир, продажный поли­
тикан»), возникшее в связи с Панамским скандалом, разразившимся в конце XIX в.
По оценке энциклопедии Ларусс, это был самый крупный скандал за всю историю
Третьей республики. Данным словом называли государственных чиновников, по­
литиков и журналистов, которые получали взятки в обмен на содействие в продви­
жении проекта строительства Панамского канала. В 1893 г. в числе осужденных по
этому делу были не только руководители Всеобщей компании Панамского межоке­
анского канала отец и сын Лессепсы, у которых до того был успешный опыт стро­
ительства Суэцкого канала, но и знаменитый инженер А. Г. Эйфель, обвинявшийся
в получении крупной суммы за фиктивные работы. Однако, несмотря на приговоры
суда, никто из обвиняемых не понес уголовного наказания. Интересно, что начиная
с 30­х годов слово «chéquard» из употребления исчезло.
764
Здесь можно отметить, что писатель повторяется в своих рассуждениях о по­
старевшей Одетте. По сути же, в последнем предложении содержится авторская от­
сылка к роману «По направлению к Свану», к его последним страницам, где описы­
вается, как рассказчик в те дни, когда не встречался с Жильбертой, в которую был
тогда влюблен, и знавший, «что г­жа Сван почти ежедневно гуляет по Аллее акаций,
вокруг Большого озера, и по аллее Маргариты» (I, 434), привлекая к себе восхи­
щенное внимание окружающих, специально приходил туда, чтобы как бы случайно
встретиться и поздороваться с ней, хотя в то время он еще не был ей представлен.
Эта ситуация перекликается с похожей на нее и описанной в романе «У Германтов»
(III, 66 и далее), когда рассказчик столь же регулярно выходил из дому, чтобы «слу­
чайно» встретиться на улице и раскланяться с совершавшей свои утренние прогул­
ки герцогиней Германтской, в доме которой их семья снимала квартиру, с которой
он тогда еще не был знаком, но к которой, по его убеждению, был неравнодушен.
765
Имеется в виду Булонский лес. Именно в нем и находится Аллея акаций,
о которой было сказано в предыдущем комментарии.
766
Автор очень свободно переходит от разговора о дочери к рассуждениям о мате­
ри, но здесь имеется в виду Одетта.
18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе.
Беседы со старыми друзьями
767
Как видно, автор забыл, что незадолго до этого (VII, 188) уже говорил о при­
сутствии Блока на утреннике.
768
Действительно, изменение Блоком своего имени могло быть в определенной
степени связано с его литературной деятельностью, ставшей в последние годы его
основным занятием. Однако рассказчик сразу же отметает такую возможность и не­
навязчиво подводит нас к мысли о желании друга его молодости скрыть свое еврей­
ское происхождение (см. также следующее примечание).
769
«Сладостная долина» Хеврона* — часть фразы («Земля отцов, о милый дол
Хеврона...») из арии Иосифа из первого акта комической оперы «Иосиф» (1807,
очень популярной в свое время в России) французского композитора Этьена­Никола
Мегюля (Меюль, Étienne­Nicolas Méhul, 1763‒1817). «Цепи Израилевы» («Израиль!
Порви свои цепи») — отсылка к тексту арии Самсона из первого акта широко из­


Примечания к тексту романа
413
вестной лирической драмы Камиля Сен­Санса на библейский сюжет «Самсон и Да­
лила» (1877, первая постановка — 1890, либретто Ф. Лемера).
* Долина Хеврона — предположительно это упоминаемая в книге Чисел и Второ­
законии долина Есхол, находящаяся между одним из древнейших городов мира Хев­
роном, расположенным на реке Иордан, и Иерусалимом. В Библии имя «Хеврон»
как название долины не фигурирует.
770
Этим замечанием рассказчик намекает на ситуацию, описанную в начале эпо­
пеи: когда к Марселю приходил его новый друг Блок, дедушка рассказчика, недо­
вольный тем, что его внук выбирает себе в друзья, как ему казалось, отнюдь «не
лучших» из евреев, «почти всегда напевал “О бог наших отцов” из “Жидовки”* или
“Израиль! Порви свои цепи”. Он, конечно, напевал только мотив (“Та­ра­рам, татим,
татам”), — оговаривается герой романа, — но я боялся, что мой товарищ узнает мо­
тив и вспомнит слова» (I, 117), — признавая тем самым, что он прекрасно понимал
антисемитский подтекст шутки деда. В заключение же комментируемой фразы рас­
сказчик прозрачно намекает, что теперь, благодаря новому — французскому — име­
ни (см. прим. 768), людям, не настолько проницательным, как его дедушка, будет
трудно догадаться о еврейском происхождении Блока.
* «“О бог наших отцов” из “Жидовки”» — фраза из арии отца главной герои­
ни Рахиль Элеазара, одного из ведущих действующих лиц пятиактной оперы члена
Французской академии композитора Фроманталя Галеви (Алеви, Jacques­François­
Fromental­Élie Halévy, наст. имя — Элиас Леви, 1799‒1862) «Жидовка», написанной
по либретто известного драматурга, члена Французской академии Эжена Скриба
(1791‒1861) и известной также под другими, более «политкорректными», названи­
ями: «Дочь кардинала», «Еврейка», «Иудейка» (1835). Имя «Рахиль» также обы­
грывается Прустом в связи с именем любовницы Робера Рашели, с которой рассказ­
чик впервые встретился в публичном доме и в качестве имени которой использовал
начальную строку из арии Леопольда, возлюбленного оперной Рахиль. В русском
переводе: «Рахиль, ты мне дана» (II, 159).
771
Иначе говоря, экипажа в высшей степени комфортабельного и, соответствен­
но, очень дорогого.
772
Подробнее об этом см. IV, 54.
773
Непонятно, как мог рассказчик что­то «недавно» говорить Блоку, когда он сам
только что прибыл в Париж после долгого отсутствия и, соответственно, после дол­
гой разлуки со своим старым другом.
774
Имеется в виду так называемый «Готский альманах» (Almanach de Gotha,
фр., Gothaischer Hofkalender, нем.) — самый авторитетный генеалогический и ди­
пломатическо­статистический европейский справочник, который с 1763 г. (вплоть
до 1944 г.) издавался в г. Гота* (герцогство Саксен­Кобург­Гота), сперва только
(как ни странно) на французском — «аристократическом» языке, а позже и на не­
мецком. Кроме родословных европейских правящих домов и наиболее титулован­
ных дворянских родов, здесь публиковались данные о представителях дипломати­
ческого корпуса, а также различные гравюры, фрагменты из известных романов,
портреты знаменитых людей и царствующих особ, и хроники мировых политиче­
ских событий. Начиная с 1997 г. предпринималось несколько безуспешных попы­
ток возобновить это издание.


414
Книга II. Контекст
Интересно, что российскую правящую династию «Готский альманах» именовал
«Гольштейн­Готторп­Романовы», против чего решительно выступила императри­
ца Александра Федоровна (Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен­Дарм­
штадская), потребовавшая оставить только последнюю фамилию и пригрозившая
в противном случае запретить ввоз альманаха в Россию. Однако, прислушавшись к
предостережениям по поводу возможного скандала европейского масштаба и поняв,
что к затронутому вопросу лучше не привлекать внимания общественности, она от­
казалась от своего требования.
* Город Гота знаменит также тем, что в мае 1875 г. здесь была принята программа
германской социал­демократической партии, «ответом» на которую стало одно из
последних и, пожалуй, наиболее важных произведений К. Маркса «Критика Готской
программы».
775
Принцессу Германт­Баварскую, как и мать Робера, графиню Марсант, происхо­
дившую из семейства Германтов, звали Мари. Но к имени первой «ее племянники,
двоюродные и троюродные братья и зятья прибавляли... имя ее мужа, или другое
ее имя, и получалось: Мари­Жильбер или Мари­Эдвиж», а вторую называли Мари­
Энар, добавляя имя ее покойного супруга (см.: III, 234).
776
Ни об этом друге, ни о связанной с ним истории ранее ничего не говорилось.
777
Тем не менее рассказчику удалось не просто приблизиться к ней, но и доста­
точно глубоко проникнуть в эту среду.
778
Тошиц — в справочнике 1914 г. «Весь Париж» упоминаются три барона Тоши­
ца (Tossizza), принадлежавших к богатому семейству крупных греческих торговцев,
которое проживало во Франции и было удостоено дворянского титула.
Семейство Клейнмихель (Kleinmichel), действительно имевшее немецкие кор­
ни, происходило из Финляндии, а проживало в России, где граф Петр Андреевич
Клейнмихель (1793‒1869) служил церемониймейстером двора Его Императорского
Величества и был известен как ретроград, казнокрад и льстец, протеже Аракчеева
и верный исполнитель воли Николая I. Его вторая супруга, статс­дама Клеопатра
Петровна (1811‒1865), «по умолчанию» становилась приемной матерью незаконно­
рожденных детей фавориток царя.
Графиня Мария Эдуардовна Клейнмихель (урожденная Келлер, 1846‒1931),
фрейлина императрицы Марии Александровны, супруга сына П. А . Клейнмихеля,
до эмиграции была хозяйкой знаменитого великосветского салона, который посеща­
ли послы многих стран.
779
Вивиани, Жан Рафаэль Адриен Рене (Jean Raphaël Adrien René Viviani, 1863–
1925) — министр труда, а затем премьер­министр Франции (1914–1915). Начинал
свою политическую карьеру как «независимый социалист».
780
Так было на самом деле, и в газете «Aurore», руководимой Клемансо, был на­
печатан знаменитый памфлет Золя в защиту Дрейфуса «Я обвиняю».
781
Намек на известное высказывание Ж. Клемансо: «Сегодня я по другую сторо­
ну баррикад».
782
Рассказчик намекает на сцену, которая имела место после одного из посеще­
ний Суаном родителей Марселя и в рамках которой «Франсуаза со слов кучера со­
общила, что обедал он “у принцессы”». Однако язвительная двоюродная бабушка
рассказчика (а не тетушка) «с хладнокровной насмешкой в голосе» добавила, имея


Примечания к тексту романа
415
в виду его жену, Одетту де Креси, известную как даму легкого поведения: «У прин­
цессы полусвета!» (I, 47).
783
Как часто бывает у Пруста, в одном перечне смешаны как исторические лич­
ности — герцогиня Анна де Муши (1841–1924), внучка наполеоновского маршала
Мюрата, и герцогиня де Саган (1839–1905), супруга Бозона де Талейрана­Перигора,
так и вымышленные — Элиана де Монморанси (см. прим. 168).
784
royalties — здесь: члены королевской семьи (англ.), но, кроме того, и королев­
ская власть, и царственность, и др.
785
Школа «Berlitz», созданная в Провиденсе (штат Род­Айленд) еще в 1878 г. аме­
риканским иммигрантом из Германии профессором Максимиллианом Берлицем,
уже давно и по настоящее время входит в число мировых лидеров в обучении ан­
глийскому языку. Одним из важнейших принципов, положенных в основание обу­
чающих программ этой школы, является полный отказ от перевода начиная с самых
первых уроков (с чем по своему смыслу связано следующее предложение в основ­
ном тексте).
786
...один из самых почтенных ветеранов — таков приблизительный перевод
устоявшегося, но в данном случае усеченного выражения «un vieux de la vieille», а
точнее: «vieux (soldats) de la vieille (garde)» — буквально: «старые (солдаты) старой
(гвардии)» (или «grognards» — «солдаты наполеоновской гвардии»). Возникло это
выражение в середине XIX в., будучи впервые зафиксировано в романе О. Баль­
зака «Кузен Понс» (1847): «il avait l’air curieux d’un jeune soldat écoutant un vieux
de la vieille»*. По своему происхождению, как уже было отмечено, оно связано с
наполеоновской (императорской) гвардией, которая, как известно, «умирает, а не
сдается» (см. выше, прим. 204). Иначе говоря, речь идет о старых солдатах, о вете­
ранах (старой) императорской гвардии, принадлежность к которой необыкновенно
почиталась. В переносном же смысле оно обозначает человека, имеющего богатый
жизненный опыт (накопленный за время службы вообще, а в буквальном смысле —
в гвардии) и многочисленные заслуги, чем обусловлено особо почтительное отно­
шение к нему окружающих. В данном случае рассказчик употребляет его со скры­
той иронией.
* «<Тетка Сибо говорила в течение получаса, и ходатай по делам ни разу не по­
зволил себе прервать ее>. Он слушал привратницу с любопытством, словно ново­
бранец ветерана наполеоновских походов» (Бальзак О. Собр. соч.: В 15 т. Т. 10. М.,
1954. С . 600).
787
Несколько неточно процитированный Прустом следующий текст из мемуаров
Сен­Симона: «Его с трудом научили читать и писать, и он остался настолько необ­
разованным, что о самых известных вещах, касающихся истории, конкретных со­
бытий, состояний, поведения, происхождения, законов, не знал ни слова» (цит. по:
Robichez J., Rogers B. G. Œuvre citée. Р. 426).
788
Фрагмент из тех же мемуаров (там же).
789
Речь идет об одном из многих принцев де Конти — племяннике великого Кон­
де Франсуа­Луи де Бурбоне (Conti, 1664–1709), прозванном «великий Конти».
790
По мнению комментаторов, Пруст в собственных (писательских) интересах
сознательно искажает смысл описаний Сен­Симона, привнося в них толику комиз­
ма, и, пренебрегая замечаниями мемуариста о дружбе принца со многими учеными,


416
Книга II. Контекст
которые очень его ценили, о восхищении, вызываемом его знаниями у профессио­
нальных юристов, астрономов и математиков, о его незаурядной осведомленности
в области коммерции, о его великолепной воспитанности, самостоятельности в вы­
сказываниях и т. д., с помощью специального подбора и сокращения цитат старается
доказать, что научными знаниями принц Конти обладал лишь в области генеалогии
(см.: Robichez J., Rogers B. G. Œuvre citée. Р. 426).
791
Намек на то, о чем говорится в романе «Содом и Гоморра»: Легранден, «ко­
торый требовал теперь, чтобы его величали Легран де Мезеглиз, не имел на та­
кой титул никакого права...» (IV, 492). « .. .Граф де Мезеглиз, который... лишь два
года пребывал Легранденом де Мезеглизом, это наш старый знакомец Легранден»
(VI, 336–337). Иначе говоря, этот персонаж самовольно присвоил себе несуществу­
ющий титул.
792
О «Золотой легенде» см. прим. 727 и 826.
793
Общество французских библиофилов было основано в 1820 г. и ставило своей
целью публикацию, во­первых, ставших библиографической редкостью трудов от­
ечественных авторов, а во­вторых, переводы на французский язык значительных со­
чинений зарубежных литераторов. Общество друзей Реймса начало свою деятель­
ность после Первой мировой войны, когда Реймсский собор в результате бомбежек
оказался на 60% разрушенным. Его восстановление продолжается до настоящего
времени.
794
Игра слов, которая в оригинале заключается в том, что глагол «déguster»
(в тексте переведен как «наслушаться») можно также перевести и как «отведать»,
что в сочетании с упомянутыми чуть выше «вкусными ужинами» придает всему
выражению двойной смысл.
795
Лубе, Эмиль (Loubet, 1838–1929) — президент Франции в 1899–1906 г.
796
Иначе говоря, имеется в виду первоначальный период формирования г­жой
Вердюрен и ее супругом своего салона — период, в основном оставшийся за вре­
менными границами пустовской эпопеи. Г-жа Леруа упоминается в романе «У Гер­
мантов» как великая снобка (III, 191 и далее).
797
Эта фраза фактически является парафразой или даже просто сокращенным по­
втором первого предложения данного абзаца.
798
Комментаторы отмечают, что в этом месте автором, вероятнее всего, были
пропущены какие­то слова — например, «со стороны принца Галя».
799
«Коломбен» — название чайной, расположенной на ул. Камбон, 6 (см. о ней:
II, 93).
800
Посещение одной из лучших парижских чайных на улице Руаяль (Королев­
ской, которая очень часто упоминается в прустовской эпопее, недалеко от которой
писатель провел свои детские годы и о которой О. Бальзак писал, что пребывание на
ней способствует возникновению «возвышенно­благородных мыслей, какие охва­
тывают впечатлительную душу...» — Бальзак О. Феррагус, предводитель деворан­
тов // Бальзак О. С . Собр. соч. Т. 7 . С . 13) «...Одетта считала необходимым для того,
чтобы упрочить за собой репутацию элегантной женщины» (I, 268).
801
Твикингем — английская резиденция графа Парижского, который был изгнан
из Франции и от которого, как говорилось в первом томе эпопеи (I, 48), Суан полу­
чал приглашения.


Примечания к тексту романа
417
802
Герцогиня де Брогли (de Broglie), урожденная Полина д’Армайе (d’Armaillé,
1851–1928), супруга 5­го герцога де Брогли.
803
Писатель, как видно, забыл, что он уже рассказывал о присутствии Блока на
утреннике.
804
Соглашаясь с комментаторами, можно признать, что между Блоком и главным
героем пьесы У. Шекспира «Венецианский купец» не существует никакого сходства
за исключением того, что оба были евреями. Однако весьма вероятно, что именно
это и имел в виду писатель, поскольку речь в романе идет не собственно о Шей­
локе, а лишь об актере — предположительно прекрасном исполнителе этой роли,
или же, точнее, создателе и носителе шекспировского образа, который готовился
(т. е. вживался в образ) к наиболее полному и точному его воплощению на сцене
(т. е . к его демонстрации). Иначе говоря, на первый план автором выдвигаются не
особенности характеров сравниваемых персонажей, а только их внешние, указыва­
ющие на национальную принадлежность черты.
805
Повтор мысли, уже высказывавшейся автором несколько ранее (см. VII, 212).
Кольбер, Жан-Батист (Colbert, 1619‒1683) — один из крупнейших государствен­
ных деятель своей эпохи, внесший выдающийся вклад в развитие как экономики
(финансов), так и науки и искусств во Франции, происходил из семьи богатого
купца; Ларошфуко (наиболее известный представитель этой фамилии — писатель
Франсуа VI, 1613‒1680) — французский аристократический род.
806
О графе д’Оссонвиле см. прим. 175, 807, 926.
807
Как отмечают комментаторы, здесь Пруст ссылается на мемуары графа
д’Оссонвиля (Ma Jeunesse, 1814–1830. Souvenirs par le comte d’Haussonville. 1885.
P. 11 –12). Мемуарист описывал союзы, еще до Французской революции заключен­
ные представителями семейств Брогли и д’Оссонвилей с потомками банкира Некке­
ра и признанные главами этих аристократических кланов позорными: Виктор, герцог
де Брогли (1785–1870), женился в 1816 г. на Альбертине де Сталь, внучке Неккера,
а через 20 лет их дочь, Луиза­Альбертина, вышла замуж за графа д’Оссонвиля
(1809–1884), автора этих мемуаров. Таким образом, Пруст неточно указывает сте­
пень родства упоминаемых им исторических личностей.
808
Вероятнее всего, здесь имеется в виду Пьер­Антуан Лебрён (Lebrun, 1785–
1873), французский поэт. Комментаторы ошибочно указывают, что его имя упоми­
налось в романе «Под сенью девушек в цвету» (II, 289). Однако там шла речь о дру­
гом человеке с этой фамилией — о французском военном и политическом деятеле
Анн­Шарле Лебрёне (1775‒1839).
809
Ампер, Жан-Жак (1800–1864) — историк, писатель, профессор Коллеж де
Франс, сын знаменитого физика, друг Сент­Бёва.
810
Странность брака племянника Леграндена, Леонора, заключается в том,
что он, «молодой граф», женился на Марии­Антуанетте, племяннице Жюпье­
на, портного­жилетника, «секретаря» де Шарлю и управителя финансируемого
тем дома свиданий для мужчин. Однако не нужно забывать, что, во­первых, еще
до ее брака де Шарлю удочерил Мари, даровав ей тем самым дворянское зва­
ние, а во­вторых, Легранден получил доступ в свет гораздо раньше — благодаря
своей сестре, вышедшей замуж за маркиза де Камбремера, чьим сыном и был
Леонор.


418
Книга II. Контекст
811
О назойливом желании Блока навестить Робера в Донсьере в ответ на одной
лишь вежливостью продиктованное приглашение последнего рассказывается в ро­
мане «Под сенью девушек в цвету» (II, 441–442).
812
Эта мысль, как считают комментаторы, была позаимствована Прустом из
книги «Гигиена диспепсии» (1900) Жоржа Линоссье (Linossier), опубликованной
в серии «Библиотека терапевтической гигиены», научным руководителем которой
был отец писателя, Адриен Пруст.
813
Имеется в виду многократно упоминаемая рассказчиком на протяжении всей
эпопеи его первая встреча с де Шарлю в Бальбеке (II, 330). Он же в данном случае
имеется в виду под любовником г­жи Суан. Сплетни об их связи, которым не прида­
вал никакого значения сам Суан, постоянно ходили в Комбре, и их распространению
способствовал в том числе и дед Марселя, о чем можно судить по его «коммента­
рию» по поводу произошедшей во время их семейной прогулки по направлению к
Мезеглизу случайной встречи с женой Суана, которая как раз в это время прогули­
валась в своем парке вместе с дочерью и г­ном де Шарлю (I, 167), о чем и говорится
в предыдущем предложении.
814
Подробнее об этом cм. I, 198 и далее.
815
Подробнее об этом см. I, 102 и далее.
816
Подробнее об этом см. I, 156 и далее.
817
Трудно сказать с уверенностью, что здесь имел в виду автор. Можно лишь
предположить, что с этим авторским замечанием как­то связано упоминание в ро­
мане «У Германтов» жены турецкого посла, которая «обладала колоссальной памя­
тью», но «вечно попадала впросак» при обсуждении того или иного события или
персонажа (III, 541–542). Однако тогда речь шла лишь об одной супруге одного ту­
рецкого посла.
818
Герцогиня Шартрская, урожденная Франсуаза Орлеанская (1844–1925), —
исторический персонаж. Она была супругой герцога Робера Шартрского (1840–
1910), сына герцога Орлеанского, а близким знакомым герцога Шартрского, по Пру­
сту, являлся Суан.
819
племянник г-жи де Вильпаризи — Робер де Сен­Лу; кузина маршала — сама
г­жа де Вильпаризи (см. прим. 8*).
820
Жилетником по роду его занятий в начале повествования был назван Жюпьен
(I, 49).
821
О встрече рассказчика, который был в ресторане Ривбеля вместе с Робером де
Сен­Лу, с художником Эльстиром см. II, 403‒404.
822
Знакомство рассказчика с Альбертиной произошло у художника Эльстира во
время дневного приема, ради этого специально по просьбе Марселя устроенного
хозяином (II, 444 и далее).
823
Пределла (от итальянского predella) — продолговатая, невысокая, удлиненная
надставка над задней стороной престола в католических (чаще всего средневеко­
вых) церквях, скрывающая за собой шкаф, в котором хранятся священные сосуды и
иные принадлежности, используемые во время богослужения.
824
Странное объяснение, поскольку поднимаемое ведро в первую очередь может
касаться не веревки, а стенок того колодца, помещения или емкости, из глубин ко­
торых его поднимают.


Примечания к тексту романа
419
825
Не совсем понятный авторский комментарий. Возможно, в данном случае вы­
ражение «президент Республики» является лишь абстрактно­обобщающей харак­
теристикой статуса подразумеваемого лица, чьи мысли (предположительно) посто­
янно заняты бесконечным количеством дел государственной важности. Поэтому он
должен обладать прекрасной памятью, но она подводит даже его.
826
В данном случае имеется в виду тот факт, что происхождение рода Герман­
тов связывается писателем со средневековой легендой (V–VI вв.), дошедшей до
нас в сборнике «Золотая легенда» (ок. 1260), составленном Иаковом Ворагинским
(см. выше, прим. 727). В ней рассказывается трагическая история Женевьевы Бра­
бантской, от которой якобы и ведут свой род Германты, что в глазах Марселя при­
давало особое значение их имени.
827
В романе «Содом и Гоморра» рассказывается, как г­жа де Сувре уклонилась от
выполнения просьбы рассказчика, просившего представить его принцу Германтско­
му. «Такова подловатость светских людей», — крайне сурово оценил ее нелюбезное
поведение Марсель (IV, 64–65).
828
Имеется в виду собор Санта­Мариа делла Салюте (Искупление Девы Марии,
Santa Maria della Salute, 1631–1681) архитектора Бальдассаре Лонгена, находящийся
в Венеции на Гранд­канале в районе Дорсодуро.
829
Филипп II (1527–1598) из династии Габсбургов — могущественный король Не­
аполя, Сицилии, Испании, Нидерландов и Португалии.
830
старая подруга моей бабушки — имеется в виду маркиза де Вильпаризи, а
вспоминая «господина», рассказчик в очередной раз возвращается к уже упоминав­
шейся сцене в Бальбеке, вторым участником которой был де Шарлю (II, 230, 234).
831
Одна из многих разбросанных по всей эпопее характеристик семейства Гер­
мантов (наиболее развернутая дается в романе «У Германтов», см. III, 445 и далее),
знакомство с которым вначале казалось рассказчику недостижимым и которое про­
изводило на него особое впечатление своими связями с далеким прошлым Франции,
с ее легендами и тем самым — своей таинственностью. Как уже говорилось, в ка­
честве некоего лейтмотива в подобного рода характеристиках нередко присутствует
сравнение представителей этого семейства с птицами.
832
Хотя имя виконтессы де Стермарья, которую в сопровождении ее отца рассказ­
чик впервые увидел в ресторане в Бальбеке (II, 259 и др.), неоднократно появляется
на страницах эпопеи (III, 353, 375, 376 и др.), реальным и полноценным действую­
щим лицом она так и не стала. Наряду с также довольно часто упоминаемой «смаз­
ливой горничной» баронессы Пютбю (см., например: IV, 110, 136, 166‒168), а также
некоторыми другими женщинами, виконтесса становится неким полумифическим
персонажем, вызывающим у Марселя сильное чувственное влечение, причины воз­
никновения которого без помощи автора (каковой он не оказывает) объяснить очень
трудно, если учитывать, что этих женщин он практически не знал, а некоторых даже
не видел, в чем откровенно признается ниже. Можно лишь предположить, что по­
добное влечение свидетельствует о том, что воображаемая жизнь в определенном
смысле обладала для рассказчика (как и для писателя) большей ценностью, чем
жизнь реальная. Эта догадка подтверждается эстетическими взглядами Пруста.
833
Очередная невнимательность Пруста: принцесса д’Агрижант не могла быть
вдовой, поскольку о ее муже речь шла совсем недавно (VII, 192).


420
Книга II. Контекст
834
Эта «подвешенная» фраза, со всей очевидностью требующая и подготовки, и
продолжения, и разъяснения, является еще одним примером того, что последние
части романа так и остались недоработанными писателем.
835
Комментаторы отмечают, что упоминающаяся здесь впервые принцесса де
Нассо обнаруживает некоторое сходство с фигурировавшей в романе «Содом и Го­
морра» принцессой д’Орвилье, которую рассказчик встретил на приеме у принцес­
сы Германтской (IV, 134 и далее).
836
Мария-Антуанетта — супруга Людовика XVI (урожденная Мария Антония
Йозефа Иоганна Габсбург­Лотарингская, 1755–1793), которая, по постановлению
Конвента, была казнена на гильотине.
837
Еще одна неувязка: чуть выше было сказано, что принцесса Нассо должна
была «пополдничать с двумя королевами».
838
Такое же сравнение было использовано автором ранее (см. VII, 205).
839
Писатель, как видно, забыл, что он уже описывал и беседу Марселя с Жильбер­
той (VII, 190), и то, как, увидев ее после долгого перерыва, рассказчик не мог узнать
подругу своей юности, на что та ответила той же фразой, что и в данном случае
(VII, 203).
840
В ходе бесед с рассказчиком еще молодой тогда Сен­Лу излагал приехавшему
к нему в гости в Донсьер другу собственные соображения, касавшиеся сложных во­
просов из области военной теории (см., например, III, 115 и далее).
841
Как отмечают комментаторы, эта фраза является цитатой из статьи воен­
ного обозревателя газеты «Деба», писателя и журналиста Анри Биду (H. Bidou,
1873–1943. Имеется в виду статья: «Где же оно, немецкое наступление?» // «Деба»,
19 апреля 1918 г.), публикации которого постоянно читал Пруст. И говорится в ней о
том, что в 1796 г. Бонапарт предпринял наступление на две армии — сардинскую и
австрийскую, стремясь помешать их соединению. Первая капитулировала, а вторая
отступила с боями. Однако, совершив подобный же маневр в битве при Ватерлоо,
Бонапарт потерпел неудачу.
842
В результате немецкого наступления в первые дни марта 1918 г. возникла угро­
за разделения союзнических армий. Однако маршал Фош, возглавивший операцию
англо­французских войск, которая началась 26 марта, сумел противостоять такому
маневру противника и стабилизировал линию фронта. Это был первый успех союз­
ников (5 апреля) в кампании 1918 г.
843
9 и 10 апреля немцы вновь атаковали англичан. Первоначальные их успехи че­
рез три недели боев сменились неудачами, а в итоге все, как известно, завершилось
их поражением.
844
Как отмечают комментаторы, выраженная здесь писателем идея о том, что
искусство стратегии заключается в умении в рамках генерального плана восполь­
зоваться непредвиденными и внезапно открывающимися возможностями, на протя­
жении всей войны присутствовала в статьях Анри Биду, публиковавшихся в «Деба».
Об этом же говорил и Сен­Лу.
845
Речь идет о третьем немецком наступлении, успешно начавшемся в мае 1918 г.
Союзным войскам удалось выправить положение лишь в середине июля.
846
Муне-Сюлли (Mounet-Sully; псевдоним Жан­Сюлли Муне, 1841–1916) — один
из крупнейших трагиков французской сцены; Коклен(-старший), Бенуа Констан


Примечания к тексту романа
421
(Coquelin, 1841–1909) — разноплановый и поражавший своей артистической техни­
кой французский актер и теоретик театра. В то же время К. Станиславский критико­
вал его игру за отсутствие в ней подлинной глубины. Артист трижды гастролировал
в России.
847
Происхождение реплики, приведенной Прустом, не установлено.
848
Имеется в виду первая кровопролитная битва на Сомме (01.07 –13.11 .1916).
849
Как писал Анри Биду, подготовку к наступлению на Сомме союзные войска
начали с авиационной атаки на немецкие «сосиски» (привязные аэростаты), чем ли­
шили противника средств для ведения наблюдения.
850
Пруст имеет в виду военные действия британских войск против турок в районе
Персидского залива (1914–1918).
851
В «Анабасисе Кира» Ксенофонта* рассказывается об отступлении после смер­
ти Кира­младшего, сына персидского царя Дария, 10 тыс. греков­наемников из Пер­
сии к Черному морю, а оттуда — в Грецию.
* Ксенофонт (ок. 430–ок. 350 до н. э.) — древнегреческий историк и писатель,
полководец и политический деятель, ученик Сократа. «Анабасис (букв. “восхожде­
ние”) Кира» (или «Поход Кира», или «Отступление десяти тысяч») наряду с «Вос­
поминаниями о Сократе» и «Апологией Сократа» является главным и наиболее из­
вестным его сочинением.
852
Беллум (bellum) — английское название лодок, которые используются жителя­
ми Персидского залива и описание которых дается в основном тексте.
853
Вспоминая в рамках своих рассуждений о Достоевском и об интересе этого пи­
сателя к преступлениям, рассказчик дает ему, этому интересу, довольно своеобраз­
ное объяснение: «возможно, что творцов прельщают такие формы жизни, которые
им самим не знакомы» (V, 362 и далее).
854
По мнению комментаторов, для понимания этого замечания автора следует
уточнить двоякое значение слова «траншея» (фр. la tranchée — ров, котлован, окоп,
крытый подступ): это, во­первых, длинный ров, позволяющий осаждающим при­
близиться к осаждаемому укреплению (XVII–XVIII вв.), а во­вторых, элемент фор­
тификации: система траншей, предназначенная для защиты осаждающих от выстре­
лов обороняющихся войск. Госпожа де Севинье, любимая писательница бабушки и
матери рассказчика, очень часто рассказывавшая о военных событиях, употребляла
слово «траншея» исключительно в первом его значении.
855
Следует напомнить, что рассказчик многократно перечитывал сказки «Тысячи
и одной ночи», в том числе во время своего второго пребывания в Бальбеке (III, 251).
856
Кут-эль -Амара, Кут-л’эмира, Эль-Кут — различные транскрипции названия
поселения в Ираке. После осады, длившейся с 08.12 .1915 по 29.04.1916, турками
были взяты в плен осажденные здесь англичане и индусы.
857
Во-ле-Виконт — усадьба неподалеку от Мелёна, близ Парижа (Иль­де Франс);
Байо-л’Эвек — нормандская деревушка (департамент Эр и Луар). Пруст намекает
на то, что слово «эмир» («амир») по­арабски обозначает «вождь, повелитель», в
то время как французское существительное «l'eveque» имеет значение «владыка»
(а также «епископ, архиерей»).
858
Таунсенд, Чарльз Вере Феррерс (Townshend, 1861–1924), Горриндж, Джордж
(Gorringe, 1868–1945) — генералы, участвовавшие в военных действиях британской


422
Книга II. Контекст
армии против войск Османской империи и на первых порах добившиеся значитель­
ных успехов. Однако затем Таунсенд, вынужденный отступить к Эль­Куту, попал
со своим войском в осаду, которая длилась 147 дней. Он руководил осажденными
английскими войсками, и когда солдаты начали умирать от голода, согласился на без­
оговорочную капитуляцию. Горриндж командовал группой войск, направленных для
прорыва блокады Эль­Кута, однако сломить сопротивление турок ему не удалось.
859
Синдбад­Мореход, широко известный герой сказок «Тысячи и одной ночи»,
некоторые свои путешествия начинал из Басры.
860
Речь идет об уже упоминавшемся и довольно странном — как по своему по­
ведению, так и по характеристикам рассказчика — персонаже эпопеи — Октаве (см.
прим. 189, 190), который был назван чуть ли не причиной ухода Альбертины от рас­
сказчика. Ранее или в то же время он являлся любовником актрисы Рашели, бывшей
любовницы Робера де Сен­Лу, а затем «сошелся с Андре, чем причинил горе Рахили,
но ему было на это плевать» (VI, 237).
861
О «ядрышке», «группке», «кланчике», созданном принцессой Германтской,
когда она была еще г­жой Вердюрен, рассказывается в «Любви Свана», средней ча­
сти романа «По направлению к Свану» (I, 211). Как видно, изменив свой статус —
став принцессой, она решила создать новый по своему составу — теперь уже в пол­
ном смысле слова великосветский салон.
862
Под артистической четой имеются в виду Андрэ и Октав.
863
Артистом (в широком смысле) рассказчик называет Октава.
864
Иначе говоря, к паре Андрэ — Октав.
865
Комментаторы высказывают предположение, что источником этой «истории
с лошадью» послужили «Метаморфозы» Апулея, где рассказывается об осле, съев­
шем венок из роз и превратившемся в человека (Апулей. Золотой осел. Кн. XI, 13).
Однако данная версия — если с должным вниманием разобраться в особенностях
как авторского текста, так и текста «Метаморфоз» и сопоставить их друг с другом —
не кажется достаточно правдоподобной.
866
Можно предположить, что здесь рассказчик проводит параллель между своим
состоянием и состоянием Одиссея, встретившегося с душами умерших, о чем уже
говорилось выше.
867
Подробнее об этом см. II, 425.
868
Это одна из давних идей, как видно, очень дорогих писателю. Вот более ранний
ее вариант: «Но все великие писатели имеют точки соприкосновения и представля­
ют собой как бы различные, порой противоречащие друг другу моменты жизни од­
ного гениального человека, которому суждено жить так же долго, как человечеству»
(Пруст М. Против Сент­Бёва. С . 158).
869
Аромат боярышника, росшего в саду дома Суана, был связан для Марселя с
прогулками в сторону Мезеглиза.
870
Лишенное логики замечание, поскольку, по признанию самого рассказчика
(см. чуть ниже), он долгое время не узнавал «вызывающую отвращение старую даму»,
которой оказалась Рашель, любовница Робера, а следовательно, у него не было ника­
ких оснований оберегать Жильберту от встречи с ней. См. также прим. 893.
871
Как отмечают комментаторы, Анна Анри (Henry), подвергнув анализу те
страницы работы А. Шопенгауэра «Мир как воля и представление», которые посвя­


Примечания к тексту романа
423
щены музыке (см.: Henry A. Marcel Proust. Théorie pour une esthétique. Klincksieck,
1983. P. 46–55), высказала обоснованные предположения, что они оказали значи­
тельное влияние на эстетические представления Пруста (см.: Robichez J., Rogers B.
G. Œuvre citée. Р. 431).
872
«Озерная школа» (Lake Poets — озерные поэты) — условное наименование
группы английских поэтов­романтиков конца XVIII — первой половины XIX века.
Название происходит от Озерного края, где протекала деятельность ее важнейших
(как принято считать) представителей — У. Вордсворта (хотя, например, О. Уайльд
как­то заметил, что хотя последний «предпочел обитать рядом с озерами, но никогда
не был озерным поэтом. < ...> Он славил Озерный край, но прекрасные свои стихи
он создавал, когда обращался не к природе, а к поэзии» — Уайльд О. Избр. произв.:
В 2 т. М., 1993. Т. 2 . С . 228), С. Т. Кольриджа и Р. Саути, известных также под слен­
говым названием «лейкисты».
На первый взгляд, весь предшествующий обмен короткими репликами носит слу­
чайный, запутанный и не имеющий «общего знаменателя» характер: действительно,
какая может быть связь между г­ном Бришо, внезапно включившейся в разговор
г­жой де Камбремер со своим неожиданным замечанием о Шопенгауэре, в первый и
последний раз возникшим в эпопее персонажем — «старым д’Альбоном», который
неизвестно почему вспомнил о «духе Германтов», «озерной школой», признанием
Шопенгауэра чувствительным и, наконец, уткой, которую высидела курица? До­
полнительную противоречивость этой сцене придает ее телеграфный стиль (с чем
мы уже сталкивались ранее, см., напр., прим. 15), а также то обстоятельство, что в
самом начале данного абзаца рассказчик говорит о своем стремлении скрыть от вни­
мания Жильберты беседу бывшей любовницы Робера Рашели с г­жой де Германт,
о продолжении которой он упоминает через несколько абзацев, хотя сразу после
его первой ремарки герцогиня оказывается собеседницей и его, и Жильберты, в то
время как Рашель в качестве действующего лица столь же внезапно исчезает из по­
вествования.
Помимо ставшей уже дежурной ссылки на нехватку времени для качественной
редактуры текста этого романа, в данном случае можно с осторожностью предпо­
ложить, что писатель пытался сознательно «организованной» им, но подчеркнуто
хаотичной беседой показать, до какой степени разными были участники парижских
салонов, насколько случайными могли быть темы их бесед, их реплики и замечания,
насколько безразличен и даже непричастен (может быть, поэтому и возник образ ку­
рицы, неожиданно для самой себя высидевшей утку, образ, который следует рассма­
тривать в качестве метафоры?) был каждый из них к тому, что говорилось другими,
и что светская беседа вполне успешно могла развиваться по принципу «в огороде
бузина, а в Киеве дядька». Однако данное предположение — не более чем попытка
(возможно, не слишком удачная) объяснить небольшой, но, безусловно, мало по­
нятный фрагмент текста, который не содержит более или менее очевидных ключей
для его толкования.
873
felix culpa — счастливая ошибка (погрешность, вина), лат. Первоначально это
словосочетание возникло в христианстве как теологический термин, относящийся к
грехопадению Адама и Евы. Толковалось оно в том смысле, что даже совершенный
грех ведет верующего к Богу. Это выражение, которое оказалось связано с христиан­


424
Книга II. Контекст
ской проблемой теодицеи и смысл которого сводится к мысли о том, что отдельное
неудачное действие (или даже их серия) способно привести к счастливому исходу,
использовалось уже Оригеном (ок. 185 — ок. 254), греческим христианским теоло­
гом и философом.
874
Писатель, как видно, забыл, что он уже сообщал о появлении на балу Мо­
реля, представив его как «очень значительного персонажа» (VII, 209). Попутно
можно отметить, что следующая фраза представляется совершенно не связанной
с предыдущей, или, поставив вопрос по­иному, можно спросить: а при чем здесь
Морель?
875
Речь идет о Марии­Антуанетте, племяннице Жюпьена, или о молодой г­же де
Камбремер, супруге Леонора де Камбремера, которую рассказчик иногда называет
дочерью бывшего жилетника (см.: I, 49, IV, 418 и др., а также прим. 802), в данном
случае названного торговцем. Кроме того, проживание в одном доме (в том числе
и с герцогиней Германтской), как представляется, должно было остаться в далеком
прошлом.
876
Бальти, Луиза (Balthy, 1869–1925) — опереточная певица, Мистингет — псев­
доним Жанны Буржуа (Mistinguette, Bourgeois, 1875–1956) — актриса в мюзик­хол­
ле, в 1954 г. опубликовавшая книгу воспоминаний «Вся моя жизнь» («Toute ma vie»).
877
дамой полусвета — в данном случае это выражение ни в коей мере не несет в
себе обвинения или разоблачающего намека. Речь идет лишь о том, что герцогиня
в глазах многих недотягивала до уровня полноценного и тем более авторитетного
представителя светского общества.
878
Как видно, имеется в виду г­жа Сен­Эверт, хотя до этого она нигде не была
названа маркизой.
879
Произошло это на вечере «у тетки Сен­Лу, давшей согласие на то, чтобы его
подруга пришла к ней и для многочисленных гостей исполнила отрывки из симво­
листской пьесы...» . В тот раз из­за насмешек и даже нескрываемого хохота при­
сутствующих «бедной исполнительнице пришлось прекратить чтение» (II, 362;
см. также III, 228).
19. Неудавшееся чаепитие у Берма и выступление Рашели
у принцессы Германтской
880
Оговорка писателя (см. следующее прим.), поскольку в дальнейшем рассказ­
чик говорит о дочери актрисы и ее муже.
881
Интересно, что, осуждая тех, кто не откликнулся на приглашение Ла Берма,
рассказчик не считает нужным признать, что сам он, не раздумывая, отправился к
принцессе Германтской, а не к Ла Берма, к которой также был приглашен, достаточ­
но наивно оправдывая это тем (см. ниже), что «воздушный поток, который увлек к
Германтам всех... буквально насильно притащил туда и меня».
882
В качестве прообраза Берма Пруст избрал знаменитую французскую актри­
су Режан (Réjane, псевдоним Габриэлы Шарлотты Режю, Gabrielle­Charlotte Réju,
1856–1920), вместе со своим сыном, с которым писатель был довольно близко зна­
ком, и невесткой летом 1919 г. жившую в том же доме, что и писатель (ул. Лоран­Пи­
ша, 8). 63­летняя актриса была тяжело больна, но иногда все же выходила на сцену


Примечания к тексту романа
425
и демонстрировала свой неувядающий талант. Комментаторы считают, что Пруст
мог также связывать образ Берма с личностью актрисы, писательницы и хозяйки
литературного салона Симоны Ле Баржи (Simone Le Bargy, урожденная Бенда —
Benda, 1877–1985), супруги знаменитого актера Шарля Ле Баржи.
883
Вероятно, имеется в виду явление V из II действия 5­актной трагедии Ж. Ра­
сина «Федра» — спектакль, который многократно упоминается на протяжении всей
эпопеи и первое посещение которого рассказчик описывает в романе «Под сенью
девушек в цвету» (II, 31‒37), признавая, что «этот первый спектакль принес мне
глубокое разочарование» (II, 31), и называя день посещения театра «днем первого
разочарования» (III, 44).
884
От этого шума страдал и Пруст, как уже говорилось, живший в том же доме,
что и актриса Режан.
885
Пруст, бывший другом сына Режан, упоминает здесь имя актрисы, дабы отве­
сти возникавшие подозрения в том, что именно она являлась прообразом Ла Берма.
886
средопóстье — четверг на третьей неделе Великого поста. Автор ошибается,
поскольку в романе «Под сенью девушек в цвету» описанное им событие произо­
шло на Новый год, 1 января (см.: II, 72).
887
Этим сравнением, несколько противореча себе, автор перекидывает мостик
к роману «Под сенью девушек в цвету», где описывается, как в разговоре в доме
Суанов Бергот говорил, что Берма «по своему высшему благородству напоминает
дивные изваяния... Геспериду с олимпийской метопы или прелестных дев древнего
Эрехтейона. < ...> Я подразумевал Коры из древнего Эрехтейона» (II, 143–144). Ина­
че говоря, следовало полагать, что указанное сходство вызвано не возрастом актри­
сы и неотвратимо приближающейся смертью, а лишь особенностями ее внешности.
888
Тем не менее в дальнейшем как раз и произошло нечто подобное, если не
худшее.
889
Этим заключительным «альтернативным» сравнением рассказчик как бы отож­
дествляет образы Ла Берма и ее любимой сценической героини, поскольку судьба
обеих оказалась трагичной, хотя, вероятно, и не в равной мере.
890
Еще одно загадочное замечание, практически не поддающееся объяснению,
поскольку непонятно, как могла Одетта, графиня де Форшвиль, прийти от Герман­
тов (и неизвестно, от кого из них), которые прежде не принимали ее вообще (что
нигде рассказчиком не опровергается), и почему герцогиня (вероятно, де Германт?),
которая уже упоминалась и вновь становится главным действующим лицом чуть
позже, должна была быть оттуда (от Германтов?) изгнана.
891
Эти наблюдения рассказчика явно противоречат его же описанию того, как
Рашель вживалась в образ, а потом начинала декламацию стихов (см. выше): «до
начала выступления потерянный взгляд актрисы блуждал по лицам присутствовав­
ших, не замечая их... она с умоляющим видом простерла руки вверх... каждое про­
износимое ею слово превращалось в стон... прежде чем произнести хотя бы одно
слово, согнула колени, вытянула руки, как бы баюкая какое­то невидимое существо,
стала косолапить». В результате же оказалось (см. ниже), что «эта женщина на про­
тяжении своего столь убедительного чтения самых прекрасных стихов Лафонтена
думала — то ли по своей доброте, то ли по глупости, то ли из стеснения — лишь о
том, как устранить возникшие трудности и поздороваться со мной», да еще и стро­


426
Книга II. Контекст
ила ему глазки. Крайне неубедительно. Следует добавить, что, даже слушая чтицу,
рассказчик так и не признал в ней Рашель (см. по этому поводу прим. 870).
892
Трудно сказать, чтό этим замечанием имеет в виду автор. По его характеру
можно подумать, что упоминаемый эпизод (который в основном тексте эпопеи от­
сутствует) имел место совсем недавно, вероятнее всего, на том же утреннике.
893
Трудно не только понять, почему рассказчик не узнал Рашель, но и поверить в
это, поскольку об ее участии в утреннике, которое должно было быть объявлено за­
ранее, он уже неоднократно упоминал, а сам факт декламации, казалось бы, должен
был окончательно прояснить для него ситуацию (см. также прим. 870).
894
Воляпюк (Volapük, предположительно искаженное от world (мир) — speak (го­
ворить, англ.), т. е . «мировой язык») — международный искусственный язык, при­
думанный «для облегчения международного общения», создателем которого (1879)
стал немецкий католический священник Иоганн Мартин Шлейер (J. M. Schleyer,
1831–1912) и который в дальнейшем (1929) был реформирован голландцем Ари де
Йонгом (A. de Jong). В 80­е годы XIX в. на воляпюке даже издавались журналы, но к
началу ХХ столетия он полностью утратил популярность. Сейчас это слово исполь­
зуется для обозначения невразумительной, малограмотной и грубой речи.
895
Не совсем понятно, нет ли в этом рассуждении писателя скрытой (и горькой)
иронии, поскольку Ги­Крессан Фагон (Fagon, 1638–1718), придворный врач Лю­
довика XIV, как считают современные врачи, способствовал кончине этого короля
(1715), а дю Бульбон — врач, лечивший бабушку рассказчика, судя по всему, если и
не приблизил ее смерть, то не помешал ее приближению.
896
Как отмечают комментаторы, здесь подразумевается основательная книга те­
атрального критика Адриена Бернхайма (Adrien Bernheim, 1861–1914) под названи­
ем «30 лет в театре» («Trente ans de théâtre»), или «30 лет театральной жизни» (1908).
20. Беседа рассказчика с герцогиней де Германт и триумф Рашели
897
Имеется в виду, что ее супруг также был из рода Германтов.
898
Точнее было бы сказать: «Святое Семейство, бежавшее в Египет» или «Хри­
стос, увезенный в Египет», поскольку новорожденный Иисус сам тогда, естествен­
но, передвигаться еще не мог (см.: Мф., 2:13).
899
Людовик XVII (1785–1795), Луи-Шарль, герцог Нормандский, — второй сын
Людовика XVI, казненного в 1793 г. Его очень короткая биография имеет много ва­
риантов, разночтений и неясностей, что обусловлено отсутствием документальных
подтверждений того, что с ним происходило в действительности. В 1792 г. вместе с
семьей он был посажен в Тампль, а после казни отца провозглашен французскими ро­
ялистами королем. Революционные власти (Комитет общественного спасения) отдали
его под надзор сапожника Антуана Симона с целью воспитания из него достойного
гражданина. Однако, по неподтвержденной версии, тот крайне грубо обращался —
и не только с ним, но и с членами собственной семьи. После того как Симон неожи­
данно куда­то исчез, ребенок долгое время находился в одиночной камере, практи­
чески без какого­либо присмотра. Дата его смерти предположительная. Кроме того,
существует легенда (на которую и ссылается рассказчик), что ему удалось убежать из
Тампля. В дальнейшем несколько человек выдавали себя за Людовика.


Примечания к тексту романа
427
900
Кузина и кузен и в то же время супруги, принцесса и принц де Лом после смер­
ти отца принца получили герцогский титул (см. III, 457). О встрече Суана с молодой
принцессой де Лом рассказывается в романе «По направлению к Свану» (I, 354 и
далее). Собственно говоря, в дальнейшем Суан и сам отмечал перемены, происхо­
дившие в Ориане (см. III, 590).
901
Немецкий вариант написания слова «культура». Использование его в таком
виде, да еще и с умноженной первой согласной, должно было, вероятно, выражать
издевку над немцами, а также традиционный для многих французов скепсис по по­
воду правильности немецкого представления о культуре (см. также прим. 342).
902
Так, очень условно, переведено французское выражение «visites de digestion»
(букв.
—
пищеварительные визиты), обозначающее визиты, которые в конце
XIX — начале ХХ в. было принято наносить гостеприимному хозяину, по одной
версии, на следующий день, а по другой — через 5–10 дней после устроенного им
званого обеда.
903
Цитата из стихотворения В. Гюго «15 февраля 1843 года» (Созерцания, IV;
перевод в тексте, сделанный К. Акопяном, в большей степени по смыслу приближен
к оригиналу):
Кем так любима ты, люби того. — Прости. –
Как ты была для нас, будь для него отрадой!
Тебе одну семью сменить другою надо;
Оставив нам тоску, все счастье унести.
Удерживают здесь, там ждут тебя согласно.
Жена и дочь, свой долг двойной ты исполняй.
Нам — сожаление, надежду им подай.
Уйди, пролив слезу! Войди с улыбкой ясной.
(Пер. А. Курошевой; курсивом выделена цитируемая
строка)
904
В связи с этим вспоминается высказанное Робером еще во время войны пред­
положение о том, что герцог и герцогиня Германтские собираются разводиться.
В дальнейшем оно так и не получило ни своего развития, ни разъяснения рассказ­
чика.
905
Немного ниже Пруст напоминает, что ранее герцогиня утверждала обратное:
«Бабал — сноб? Да вы с ума сошли, мой милый! Как раз наоборот: он не перевари­
вает людей блестящих...» (III, 457‒458).
906
В описании сцены в Опере (а не в Опера Комик) из романа «У Германтов» имя
Бреотэ не фигурирует, однако там обнаруживается авторская ссылка на «какого­ни ­
будь водяного полубога» «с черепом из полированного валуна, к которому волной
прибило липкую водоросль, и с диском из горного хрусталя вместо глаз» (III, 48),
что делает его похожим на носившего монокль Бреотэ. Использование же в коммен­
тируемом предложении «морской» терминологии («морское божество», «подводная
пещера») в сочетании с упоминанием имени Бреотэ подтверждает это предполо­
жение. Об этом монокле, «который маркиз де Бреотэ носил вместо обыкновенных
очков, только когда выезжал в свет, ради пущей торжественности», рассказчик упо­


428
Книга II. Контекст
минает в романе «По направлению к Свану» (I, 346), описывая свою первую встречу
с маркизом на вечере у г­жи Сент­Эверт.
907
Подробнее об этом см. I, 198–201.
908
Подробнее об этом см. III, 148.
909
Имеются в виду маркиза де Вильпаризи и Робер де Сен­Лу.
910
Мейлак, Анри (Henri Meilhac, 1831–1897) — французский писатель­юморист,
драматург, работал в сотрудничестве с Людовиком Галеви (1834–1908): в частности,
они являются авторами либретто оперы Ж. Бизе «Кармен» (по мотивам одноименной
новеллы П. Мериме). Театр Мейлака и Галеви упоминается в романе «По направле­
нию к Свану» (I, 353). Кроме того, «в компании» с Мериме в романе «У Германтов»
они названы в качестве любимых писателей герцогини Германтской (III, 502), что, ве­
роятно, должно было не очень хорошо характеризовать литературный вкус герцогини,
поскольку даже творчество Мериме автор оценивал не слишком высоко.
911
Начиная с 1895 г. это лекарство активно рекламировалось во Франции: «Если
вы кашляете, принимайте таблетки Жероделя».
912
Пикантность игры слов, случайно допущенной г­жой де Варанбон*, со стоит в
том, что употребленное ею французское «l’étalon» обозначает как «эталон, стандарт,
образец», так и «жеребец­производитель», о чем эта дама, как видно, либо не знала,
либо забыла, либо просто не догадалась о возможности столь двусмысленного ис­
толкования ее высказывания.
* Прообразом г­жи де Варанбон послужила г­жа де Гальбуа (1828–1896), которая
была чтицей принцессы Матильды (1820–1904) — племянницы Наполеона Бона­
парта. Она появляется на страницах романа «Под сенью девушек в цвету»: Суаны во
время прогулки в Булонском лесу представляют ей рассказчика (II, 125–128), а так­
же упоминается в романе «У Германтов» (III, 504). В своем дневнике (26.12 .1883)
Гонкур писал, что «г­жа Гальбуа открывает рот только для того, чтобы сказать глу­
пость».
913
Разговор об этом уже шел выше (VII, 213), и рассказчик отмечал ошибочность
подобных суждений.
914
Имеется в виду «половик Германтов», лежавший перед их дверью и в пред­
ставлении автора как бы символизировавший границу Сен­Жерменского предме­
стья: «половик Германтов — это уже Сен­Жерменское предместье», «расстелен он
по ту сторону экватора» (III, 38). Там же рассказчик говорит о «потертом половике
прибрежья» («моя мать, видевшая его, как и я, в тот день, когда дверь у Германтов
была отворена, осмелилась сказать, что он в весьма плачевном состоянии»), кото­
рый обозначает границу между миром с «экзотической растительностью» и его про­
тивоположностью — миром с «фабрично­заводскими строениями» (III, 39).
915
Соответствующая сцена описана в романе «Содом и Гоморра», а цвет обуви
запомнился рассказчику еще и потому, что «на обратном пути красные туфельки
герцогини Германтской из­за тесноты в карете волей­неволей оказались близко от
моих ног...» (IV, 136 и далее).
916
Подробнее об этом см. IV, 138.
917
Описание этого вечера см. II, 362.
918
В романе «У Германтов» герцогиня, вспоминая о выступлении Рашель на при­
еме в ее доме, говорила нечто прямо противоположное: «...Если бы вы слышали,


Примечания к тексту романа
429
чтó она читала! Она у меня прочла только одну сцену, но это нечто невообразимое.
Называется “Семь принцесс”*» (III, 233). А в романе «Пленница» рассказчик упо­
минает о том, как герцогиня «посмеивалась над Метерлинком (которого она теперь
обожала по нестойкости женского ума, чувствительного к запоздалым лучам лите­
ратурной славы)» (V, 46).
* «Семь принцесс» (1891; впервые переведена на русский язык в 1904 г.)
—
драма­сказка бельгийского писателя, драматурга и философа Мориса Метерлинка
(1862‒1949), которая, как и многие другие его произведения для сцены, полна «ве­
рою в какую­то необыкновенную, невидимую и роковую власть, чьих намерений
никто не знает... Любовь и смерть и другие таинственные силы творят что­то вроде
лукаво­неправедного суда, назначают наказания, — этот неправедный суд никогда
не награждает, — похожие на прихоти судьбы» (Метерлинк М. Предисловие // Ме­
терлинк М. Жуазель. СПб., 2000. С . 34).
919
Фраза хоть и изящная, но внутренне противоречивая: если Рашель получала
записку за запиской, то она не могла не знать о приходе «томившихся в ожидании»
супругов и их просьбе.
21. Беседа рассказчика с герцогиней де Германт (окончание)
920
О многократно упоминающейся в эпопее даме в розовом, Одетте, см., напри­
мер: I, 103–106; V, 258; VI, 31.
921
Подробнее о первом случае неудачи герцога см.: V, 50.
922
В основном тексте об этих неудачах де Шарлю не упоминается. Сведений о на­
званном обществе обнаружить не удалось. В то же время существовало Société des
amis des monuments parisiens — Общество друзей парижских памятников.
923
Вероятно, имеется в виду, что Робер приводил Жильберту в дом герцога Гер­
мантского.
924
Очередная нелогичность: если герцог проводил целые дни в доме Одетты, то
зачем ему было искать встреч с ней где­то еще?
925
Это замечание вызывает удивление, поскольку несколькими абзацами ранее
герцог был охарактеризован рассказчиком как «вполне крепкий мужчина».
926
Портрет постаревшего герцога Германтского, представленный выше (VII, 248),
несколько отличается от его прообраза, которым, по мнению комментаторов, пи­
сателю послужил граф д’Оссонвиль (см. выше, прим. 175 и 807, а также VII, 31),
встреченный им 4 мая 1920 г. на торжественном вечере в Опере, о чем он написал
г­же Строс (5 или 6 мая 1920 г.): «Я его увидел мельком (а он вообще не видел меня),
но мне показалось, что годы придали его голове, не изменяя ее черт, величествен­
ность, которой она не обладала ранее».
927
Эта характеристика напоминает ту, что была дана писателем находившейся
на пороге смерти Ла Берма (см. выше): «Ее огрубевшие артерии казались высечен­
ными из камня, а вдоль щек свисали длинные ленты, отличавшиеся скульптурной
рельефностью и безжизненностью какого­нибудь минерала» (VII, 242).
928
Следует иметь в виду, что слово «noirceur», переведенное здесь как «черное
пятно», имеет также значения «гнусность, коварство, мерзкий поступок, мрачное
настроение».


430
Книга II. Контекст
929
олимпийский любовник Алкмены (по одной из версий древнегреческого мифа,
дочери микенского царя Электриона) — Зевс (Юпитер у римлян), который принял
образ ее мужа Амфитриона и от которого она родила Алкида, позже взявшего имя
Геракла. Юпитер (правильнее было бы сказать — Зевс) в образе Амфитриона и Ал­
кмена — действующие лица комедии Мольера «Амфитрион». Ему противопостав­
ляется Жеронт — герой комедии Мольера «Плутни Скапена», типичный комиче­
ский персонаж в пьесах XVII–XVIII вв. Имя этого персонажа было образовано от
греческого γέρων (старик) и, как повелось в мольеровском театре, стало собиратель­
ным для всех негативных черт старости, вплоть до слабоумия.
930
Автор, как представляется, недостаточно обоснованно преувеличивает
«амурные» возможности Одетты, которая меньше чем через три года после описы­
ваемого утренника оказывается престарелой и чуть ли не страдающей слабоумием
женщины (см. VII, 205–206). С трудом верится, что и за три года до того она могла
быть окружена многочисленными, да еще если и не молодыми, то не старыми
поклонниками.
931
С этими замечаниями (в том числе), по мнению комментаторов (с которым
трудно согласиться) связан авторский набросок, в котором рассказывается о любов­
ной связи Одетты и Котара (см. в Приложении).
932
Как отмечают комментаторы, таким образом автор показывает, как деформи­
руются воспоминания, сохраняемые порой совершенно бессознательно памятью о
прошлом: в романе «По направлению к Свану» («Любовь Свана») рассказывается о
принципиально ином поведении Одетты по отношению к Суану (I, 315–316 и др.) .
Однако следует признать, что сам писатель на возможность подобного сопоставле­
ния даже не намекает.
933
Вторая часть романа «По направлению к Свану» — «Любовь Свана» заверша­
ется словами героя: «Как же так: я убил несколько лет жизни, я хотел умереть только
из­за того, что всей душой любил женщину, которая мне не нравилась, женщину не в
моем вкусе!» (I, 399) Таким образом, справедливее было бы сказать, что этот вывод
Суана оказался итоговым в его оценке собственного отношения к Одетте. Однако
время вынесения таковой отнюдь не совпадало со временем испытания ею наиболее
сильного чувства к своему любовнику, позже ставшему ее мужем. Наоборот, это
был период ее явного охлаждения.
934
К размышлениям о привычке на протяжении всей эпопеи автор возвращается
неоднократно (см., например, I, 38, 40, VII, 302 и др., а также I раздел «Коммента­
риев...»).
935
Имеется в виду посещение герцогиней свадьбы дочери доктора Персепье:
«...В то время как герцогиня Германтская сидела над могильными плитами пред­
ков, взор ее бродил, поднимался по колоннам, останавливался даже на мне, подоб­
но солнечному лучу, скользящему по нефу, но только такому лучу, который в тот
миг, когда он меня ласкал, представлялся мне осмысленным. ...Взгляд, который она
остановила на мне во время службы, голубой, как луч солнца, прошедший сквозь
витраж с Жильбертом Дурным...» (I, 200, 201).
936
К сожалению, в данном случае использованное Прустом французское слово
«une suzeraine» не может быть переведено буквально по причине отсутствия в рус­
ском языке женского рода у существительного «сюзерен».


Примечания к тексту романа
431
937
Непонятно, почему герцогиня де Германт знакомила рассказчика с особняком,
если они присутствовали на «балу голов» в доме принцессы Германтской, где чита­
ла стихи Рашель.
938
Комментаторы считают, что упоминание в данном случае «черных одежд»
является результатом путаницы, о которой говорилось выше (см. прим. 705) и ко­
торая состояла в том, что описываемый утренник автор называл «званым вечером».
939
Псише — большое наклонное зеркало на ножках.
940
Подробнее об этом см. I, 354 и далее.
941
Аллюзия на знаменитый «Портрет мадам Рекамье*» (1800) работы Ж. Л . Да­
вида.
* Рекамье, Жанна Франсуаза Жюли Аделаида (Juliette Françoise Julie Adélaïde
Récamier, урожденная Бернар, Bernard, 1777–1849) — знаменитая красавица, хозяй­
ка одного из наиболее известных литературно­политических салонов Парижа свое­
го времени, являвшегося центром оппозиции по отношению к Наполеону и его по­
литике. На портрете Давида г­жа Рекамье изображена на кушетке, которая названа
ее именем и отличительной чертой которой была S­образная линия изголовья.
942
Еще один пример того, как легко герцогиня Германтская отказывается от своих
слов. В романе «По направлению к Свану» она возмущалась стилем ампир: «...я не
знаю ничего более пошлого, более мещанского, чем этот ужасный стиль... У меня
самой есть такие вещи... Но они валяются на чердаке в Германте, и там их никто
не видит» (I, 358). А в романе «У Германтов» она говорит: «“Признаюсь, я всегда
обожала стиль ампир, даже когда он был не в моде. Помню, как была возмущена
в Германте моя свекровь, когда я велела спустить с чердака весь дивный ампир,
который Базен получил в наследство от Монтескью, и обставить им флигель, где я
жила”. Герцог усмехнулся. Кто­кто, а уж он­то отлично помнил, что дело обстояло
совсем иначе» (III, 524–525). В данном случае мы можем наблюдать новый поворот
в художественных предпочтениях герцогини.
943
Кого в данном случае имел в виду писатель, исследователям установить не
удалось, а больше об этом молодом человеке писатель не говорит ничего.
944
Имеется в виду соната Л. Бетховена для скрипки и фортепиано No 9, полу­
чившая название «Крейцерова», поскольку она была посвящена знаменитому фран­
цузскому скрипачу и композитору Родольфу Крейцеру (1766–1831). Интересно от­
метить, что сам скрипач ее так ни разу и не исполнил.
945
Это замечание косвенным образом характеризует уровень музыкальной обра­
зованности так и оставшегося неизвестным «молодого человека», поскольку даже
не слишком искушенному любителю музыки очень трудно было бы принять музыку
М. Равеля (это единственный раз, когда Пруст упоминает в своей эпопее имя этого
композитора) за сочинение Л. Бетховена.
В то же время непросто понять, на основании чего рассказчик сделал вывод о
допущенной ошибке, поскольку безымянный молодой человек ничем и никак не об­
наруживал свои мысли по этому поводу. Следует признать, что отмеченный момент
представляет собой, условно говоря, своеобразные «издержки» повествования от
имени рассказчика, которое естественным образом значительно ограничивает воз­
можности писателя в плане объяснения причин и предпосылок происходящего с
другими персонажами романа и их поступков, поскольку многих вещей тот просто


432
Книга II. Контекст
не может знать. И ситуации, подобные описанной, неоднократно возникают на про­
тяжении всей эпопеи, а самый значительный случай неизвестно откуда взявших­
ся у рассказчика сведений о столь незначительных и в то же время интимных по­
дробностях происшедших событий — это детализированный рассказ о любви Суана
к Одетте. Кстати, вполне вероятно, что ради преодоления этого недостатка автор
так часто «заставляет» своего героя подсматривать за другими персонажами романа
(см. об этом прим. 324).
946
Примерно о том же столь презираемая герцогиней Жильберта уже вела разго­
вор с рассказчиком ранее (см. VII, 231). Интересно заметить, что, по словам Селесты
Альбаре, служанки писателя, она также «часто спрашивала его, как он мог пере­
носить все это, жертвовать своим молчанием, своим отдыхом и уединенным трудом
ради людского шума и суеты, сама атмосфера которых была, по его понятиям, насы­
щена микробами. На это он всегда отвечал мне одно и то же: “Так надо, Селеста...”.
Так было нужно его книге, именно это он и имел в виду. Чтобы добыть для нее пищу,
г­н Пруст был готов на все» (Альбаре С. Цит. соч. С . 54).
947
Г-жа Мередит Хауланд (m-me Meredith Howland, 1833–?) — близкая знако­
мая Шарля Хааса (Charles Haas, 1833–1902), который был прообразом прустов­
ского Шарля Суана. В Париже она была известна своими изысканными приема­
ми, устраиваемыми в ее особняке по ул. Берри. В престижном журнале «La Revue
Blanche» (С. ­Мориц, август 1893 г.), в котором Пруст начал печататься в 1892 г.,
была опубликована посвященная ей новелла «Печальная дачная жизнь г­жи де
Брейв», позже включенная писателем в его первую опубликованную книгу —
сборник «Утехи и дни».
22. «Таинственные нити» в жизни и задачи,
стоящие перед писателем
948
Данная фраза не может быть понята без слов, заключенных в квадратные скоб­
ки, которые, по мнению комментаторов, были пропущены автором из­за нежела­
ния повторять слово «meilleur» («лучший»).
949
В соответствии с этим замечанием рассказчика можно сделать парадоксальный
вывод о том, что сознательный выбор направления в сторону Германтов был им сде­
лан лишь после знакомства с Робером и носил в определенном смысле причудливо­
ретроспективный характер.
950
Камердинер двоюродного дедушки рассказчика был отцом скрипача Мореля,
бывшего сперва любовником де Шарлю, а позже — Робера де Сен­Лу и подарив­
шего рассказчику «портрет мисс Сакрипант (то есть Одетты) работы Эльстира»
(см. III, 269–272), которая и была той самой «дамой в розовом». Попутно следует
отметить, что описание страданий, якобы доставленных Робером Жильберте в связи
с его увлечением Морелем, в романе отсутствует полностью.
951
Интересно отметить, что, говоря о смерти Альбертины, рассказчик постоянно
делает акцент на собственном горе, а не на трагедии безвременно ушедшей из жиз­
ни девушки.
952
Этим высказыванием Пруст вносит некоторую неразбериху в, казалось бы,
уже устоявшиеся представления о двух «комбрейских направлениях» — в сторону


Примечания к тексту романа
433
Мезеглиза и в сторону Германтов (см. об этом подробнее в III разделе «Коммента­
риев...»).
953
Однако в эпопее Робер отнюдь не изображается как посетитель ужинов у г­жи
Вердюрен, а о его романе с Морелем, как уже отмечалось, сказано было крайне мало
и фактически только в последнем томе.
954
Поэтому, например, когда «он узнал, что туда [в Комбре] собирается на несколь­
ко дней маркиза де Говожо [маркиза де Камбремер у Пруста], урожденная мадему­
азель Легранден... прелесть молодого лица маркизы сочеталась в воспоминаниях
Свана с прелестью деревни, где он так давно не был, и это сочетание показалось
ему таким заманчивым, что он наконец решил на несколько дней уехать из Парижа»
(I, 398).
955
Имеется в виду стихотворение В. Гюго «Грусть Олимпио» из сборника «Лучи
и тени»:
Как ты забывчива, беспечная природа!
Как ты способна всё на свете изменить!
Как разрываешь ты, не подождав и года,
Связавшую сердца таинственную нить!
(Пер. В . Микушевича. Курсив мой. — К. А .)
Как безвозвратно все уносится забвеньем,
Природы ясный лик изменчив без конца,
И как она легко своим прикосновеньем
Рвет узы тайные, связавшие сердца!
(Пер. Н. Зиминой. Курсив мой. — К . А.)
956
Как пример «реализации на практике» подобных, переплетающихся друг с
другом, воспоминаний можно также привести мысль рассказчика, высказанную
ранее и указывающую на то, что «мадемуазель Сван превратилась в мадмуа­
зель де Форшвиль, мадемуазель де Форшвиль — в маркизу де Сен­Лу, а потом и
в герцогиню Германтскую» (VI, 277), в результате чего фактически состоялась
встреча двух важнейших для всей эпопеи направлений, связанных с Суаном и
Германтами.
957
Если быть совсем точным, то следует сказать: у новоявленной принцессы Гер­
мантской.
958
Имеется в виду трамвайчик (маленький поезд, драндулет), на котором при­
глашенные добирались на ужины к г­же Вердюрен, когда та жила в Ла­Распельер,
о чем подробно рассказывается в романе «Содом и Гоморра». См. также прим. 205.
959
Здесь сохранена авторская пунктуация.
960
Этот абзац, по сути дела, является раскрытием одного из существенных прин­
ципов творческого метода писателя, о котором он писал раньше, сформулировав его
в письме Жаку Ривьеру от 28 (29) апреля 1919 г.: «Одна из задач, которую я стрем­
люсь разрешить в процессе сочинительства (по правде сказать, не самая значитель­
ная), — это развертывание повествования в различных планах, с тем чтобы избегать
плоскостной психологии». Разрешение поставленной задачи не ограничивается ни


434
Книга II. Контекст
детальным пересказом реальных событий, ни последовательным, линейным описа­
нием их, ни постижением и передачей существующих между ними связей, ни искус­
ным воплощением их в художественном тексте. Главным является умение художника
поставить все это на службу выявлению содержания собственного глубинного «я»,
о котором писателем было немало сказано ранее (см. также: Rey P. - L., Rogers B. G.
Préface // Proust M. Le temps retrouvé. Paris, 1990, р. X).
В продолжение сказанного можно также обратиться к окончанию романа «По на­
правлению к Свану», где рассказчик размышляет (правда, как всегда, недостаточ­
ной четко формулируя собственные выводы) о «бесплодности попыток» «отыскать
в окружающей действительности картины, написанные памятью», поскольку «им
всегда будет не хватать очарования, которое они заимствуют у памяти, и они будут
недоступны для чувственного восприятия». Иначе говоря, если брать эту действи­
тельность как таковую, то в ней никогда не будет присутствовать «я» реципиента,
о котором говорилось выше. Поэтому, поскольку это «я» изменилось, «того мира,
который я знал, больше не существовало...» . И рассказчик делает вывод: «Знако­
мые места — это всего лишь пространство, на котором мы располагаем их как нам
удобнее. Это всего лишь тонкий слой связанных между собой впечатлений, из кото­
рых складывалось наше прошедшее; воспоминание о некоем образе есть лишь со­
жаление о некоем миге. Дома, аллеи столь же — увы! — недолговечны, как и года»
(I, 443–444). В результате автор в определенном смысле выстраивает свой вариант
кантовского «переворота», прозванного коперникианским, в соответствии с кото­
рым «...рассудок не черпает свои законы (a priori) из природы, а предписывает их
ей» (Кант И. Соч. Т. 4 . Ч. 1 . М., 1965. С. 140), или, как разъяснял Л. И. Бэк, «по­
знающий субъект может понять любое явление действительности, будь то движение
или что­нибудь другое, только в том случае, если учитывается его собственное
участие...» (цит. по: Гулыга А. В. Немецкая классическая философия. М., 1986.
С. 308 . Курсив мой. — К . А .) . Иными словами, оглядываясь вокруг, мы воспринима­
ем не независящую от нас и чуждую нам действительность, а ту, что будто бы созда­
ем мы сами, т. е. обусловленную нашими воспоминаниями, которые преломляются,
в частности, сквозь призму нашего сожаления об утрате этого прошлого, а также
безусловно субъективным характером нашего восприятия всего происходящего
вокруг нас.
961
Удивительное противоречие: в предыдущей фразе рассказчик говорит о сход­
стве носа м­ль де Сен­Лу с носом ее отца, а здесь он уже оказывается отлитым «по
форме носа ее матери и бабушки».
962
Как отмечают в связи с этим замечанием комментаторы, в своей «Тетради 22»
писатель уточнил: «Не забывать: статуя моей молодости (Симона)». Речь идет о Си­
моне де Кайаве (1894–1968), которой всегда восхищался Пруст и которая вышла
замуж за писателя Андре Моруа.
963
Подобное сравнение встречается в письме, адресованном г­же Штраус (вечер
воскресенья 10 ноября 1912 г.): «Я до такой степени впечатлен тем, что произведе­
ние, являющееся чем­то, вышедшим из нас, тем не менее оказывается гораздо более
ценным, чем мы сами, что нахожу совершенно естественным ради него выходить из
себя, подобно тому как ведет себя отец ради своего ребенка» (довольно произволь­
ный перевод этой фразы см.: Марсель Пруст. Письма [1896–1921]. С. 174).


Примечания к тексту романа
435
964
Различные породы деревьев подразделяют на ядровые (кедр, сосна, лиственни­
ца, тис, дуб, ясень, ильм, тополь, белая акация, яблоня) и спелодревесные (ель, пих­
та, бук, осина, береза, клен, граб, липа, самшит, груша). У первых центральная часть
ствола по содержанию влаги и по цвету отличается от периферической, а у вторых
(заболонных, безъядровых) подобных отличий ни по цвету, ни по содержанию влаги
чаще всего нет. И в этом Пруст, как видно, неплохо разбирался.
965
Имеется в виду высказывание маркиза де Норпуа, обедавшего у родителей рас­
сказчика: «У вас, сударыня, первоклассный повар, — заметил маркиз де Норпуа. —
А это очень важно. За границей мне приходилось жить довольно широко, и я знаю,
как трудно найти безупречного кухаря. У вас сегодня роскошное пиршество» (II, 44).
966
Мысль, напоминающая ту, что была высказана Сократом в диалоге Платона
«Федон»: до того как философия берет душу «под свое покровительство и с ти­
хими увещеваниями принимается освобождать, выявляя, до какой степени обман­
чиво зрение, обманчив слух и остальные чувства», «она вынуждена рассматривать
и постигать сущее не сама по себе, но через тело, словно бы решетки тюрьмы, и
погрязает в глубоком невежестве» (83а, 82е). Однако вряд ли Пруст был согласен с
предлагаемым Сократом жестким отделением того, что «видит душа», что «умопо­
стигаемо и безвидно» (83b), «от радостей, желаний, печалей и страхов» (83b), рас­
суждения о которых, по сути, составляют «тело» прустовской эпопеи и даруют ей
«душу». Поэтому на самом деле позиции Пруста, как это ни парадоксально, ближе
точка зрения М. Фуко, считавшего, что «всякое эмпирическое познание, касающе­
еся человека, становится полем возможного философствования, в котором должно
обнаруживаться обоснование познания, его пределы и границы и, наконец, сама
истина всякой истины» (Фуко М. Слова и вещи. Глава «Человек и его двойники»,
8. «Антропологический сон»). Рассуждая на эту же тему, философ Б. М . Парамо­
нов сказал: «Поэтому истина открывается не в умственной рефлексии, а в телесных
практиках. Формула Фуко: душа — темница тела. Истину говорит тело, и не только
его способность к наслаждению, но целостная его судьба, его обреченность смерти
и страданию. Добытую таким путем истину нельзя сообщить дискурсивными при­
емами, ее можно только продемонстрировать личной судьбой. Философ, ищущий
смысл истины, должен искать страдания — вот колоссальный экзистенциальный
урок, данный Фуко и сделавший из него самого миф. В этом контексте понятны раз­
говоры и слухи о том, что он специально подвергся заражению СПИДом — как, в
трактовке Томаса Манна, намеренно заразился сифилисом Ницше» (Радио Свобода.
8.10.2009. «Эссе Бориса Парамонова “Случай Фуко”»). Как представляется, с этой
мыслью М. Пруст согласился бы с большей охотой, поскольку он еще до Фуко в
значительной степени реализовывал ее в своей писательской практике.
967
В этой фразе комментаторы усматривают отголосок ответа, данного Прустом
(27.09 .1921) Гастону Галлимару в связи с обращенной к писателю просьбой Жака
Ривьера написать по случаю столетия со дня рождения Ф. М. Достоевского статью
для «La Nouvelle Revue française». Пруст признавался: «Я могу ответить лишь как
пророк Неемия*, который (как я полагаю) поднялся на свою лестницу (и которого
зачем­то позвали): “Non possum descendere, magnum opus facio”» («...я занят боль­
шим делом; не могу сойти», Неем., 6:3). «Если “magnum” понимать как восхвале­
ние, то я не могу отнести его к [моему роману] “В поисках утраченного времени”.


436
Книга II. Контекст
Но если речь идет о продолжительности [совершаемых трудов], то Жак не должен
сомневаться в том, что осуществляемая мной работа по написанию этой книги имен­
но такой и является» (цит. по: Robichez J., Rogers B. G. Œuvre citée. Р. 437).
* О происхождении и жизни Ниемии, как видно, некогда перемещенного царем
Навуходоносором в Вавилон (Ездр., 2:1), известно очень мало — лишь имена его
родителей, да тот факт, что он служил виночерпием у царя Артаксеркса (1:11; 2:1).
В 444 г. до Р. Х. он по поручению царя вернулся в Иерусалим (где стал областена­
чальником. — Неем., 12:26), с тем чтобы руководить работами по инициированно­
му еще царем Киром (Ездр., 6:3) и поддержанному царем Дарием восстановлению
храма, а также обустройством повседневной жизни своего народа. Масштаб совер­
шенного пророком за короткий период рассматривается толкователями Библии как
гражданский подвиг.
968
При описании своих возвращений из Ривбеля рассказчик говорил о несколько
иных ощущениях, а именно, испытывая усталость, он «с удовольствием ложился в
постель», но уснуть не мог: «ни спокойствия, ни здоровья я уже в себе не ощущал.
При мысли, что я утратил их навсегда, мною овладевало отчаяние» (II, 395‒396).
969
По мнению комментаторов, эта мысль была навеяна автомобильной катастро­
фой, в которую в октябре 1918 г. попал брат писателя и которая произвела на по­
следнего очень сильное впечатление, о чем он писал нескольким своим знакомым.
970
Имеется в виду стихотворение В. Гюго «A Villequier» («Теперь [после смерти
дочери]») из сборника «Созерцания» (IV, XV):
Les mois, les jours, les flots des mers, les yeux qui pleurent,
Passent sous le ciel bleu
Il faut que l'herbe pousse et que les enfants meurent;
Je le sais, ô mon Dieu!» –
«Пыль, волны, слезы — всё необходимо в свете.
Условье бытия,
Чтоб там — росла трава, там — умирали дети, —
Всё это знаю я.
(Пер. В . Бенедиктова)
971
Трава забвения (собственное название «непенф, непентес») — в соответствии
с древнегреческой мифологией и литературой, это снадобье египетского происхож­
дения, лекарство от грусти, в качестве антидепрессанта употреблявшееся для того,
чтобы забыть о неприятностях и огорчениях. Она упоминается в «Одиссее» Гомера:
используя ее, супруга царя Менелая Елена Прекрасная пытается избавить Телемаха,
разыскивающего своего отца, от грустных дум (Песнь IV, 220–230). Следует отме­
тить, что в русском переводе В. Жуковского сам этот термин из текста исчез. Пруст
же, фактически придавая ему противоположный смысл, также показывает себя
убежденным оптимистом (правда, лишь в художественной сфере), поскольку, в со­
ответствии с его представлениями, произрастание «травы вечной жизни» символи­
зирует бессмертие процесса художественного творчества. Интересно отметить, что,
кроме всего прочего, писатель употребляет здесь словосочетание «вечная жизнь»,
которое можно было бы рассматривать как антифразис знаменитого латинского вы­


Примечания к тексту романа
437
сказывания «искусство долговечно, а жизнь коротка», если бы не то обстоятельство,
что в данном случае смысл слова «жизнь» ограничен тем же искусством, в чем в
очередной раз проявляется характерная для мировоззрения Пруста устойчивая идея
обусловленности первой (жизни) последним (искусством).
972
Как отмечают комментаторы, Пруст, затрагивая в этом рассуждении роман­
тическую идею страдания, существенным образом изменяет ее суть и придает по­
следнему смысл не «всего лишь» вдохновляющего художника начала, как то было,
например, в поэзии А. Мюссе, но обязательного условия появления на свет произ­
ведений искусства, чье зарождение обусловлено ежедневным героическим и само­
отверженным трудом писателя, трудом, который фактически сводит последнего в
могилу (что ближе к точке зрения Ш. Бодлера). С такой постановкой вопроса пере­
кликается библейское выражение, неоднократно приводимое писателем (см., на­
пример, прим. 987). Упоминая же название картины Э. Мане «Завтрак на траве»*,
Пруст апеллирует к ее основной идее, как раз и состоящей в том, что та беззаботная
радость, с которой каждое новое поколение творцов решается на отказ от эстетиче­
ских принципов поколения предыдущего, не мешает молодым творцам наследовать
художественный опыт своих предшественников, прежде чем в длительных и мучи­
тельных страданиях им удается обрести уже свой собственный.
* «Завтрак на траве» — название знаменитых картин Эдуарда Мане (1863; в из­
вестной степени использующего сюжет и тему картины Джорджоне «Сельский кон­
церт», 1510–1511) и Клода Моне (1865–1866).
973
См. об этом подробно III, 313 и далее.
974
В своем письме Жаку Ривьеру (начало сентября 1922 г.) Пруст писал, что в тот
день пять раз падал из­за головокружений.
975
По мнению комментаторов, если это не писательская описка — «в белом» (en
blanc) вместо «во фраке» (en frac), — то, возможно, в данном случае имеется в виду
английское выражение «white tie» (черный фрак с белой бабочкой).
976
Автор, как уже было им отмечено выше, отождествляет написание своей книги
со строительством собора.
977
Точнее, «погребальные врата» — словосочетание, употребленное в стихотво­
рении В. Гюго «Все струны лиры. Теофилю Готье» (Toute la lyre. A Theophile Gautier)
и не всегда сохраняемое в русских переводах:
Et je vais suivre ceux qui m'aimaient, moi, banni.
Leur oeil fixe m'attire au fond de l'infini.
J'y cours. Ne fermez pas la porte funeraire.
И я, изгнанник, вслед всем, скрывшимся вдали,
Умчусь на вечный свет, подальше от Земли.
Я следую туда ж. Не замыкайте входа.
(Вольный пер. В . Кормана)
«Изгнаннику, и мне пора сбираться в путь.
Меня зовут и ждут. Иду! Еще чуть­чуть!
Не стоит затворять загробные ворота...»
(Пер. О. Седаковой)


438
Книга II. Контекст
978
Это замечание обусловлено теми отзывами первых читателей романа, в число
которых входило и присланное писателю выдающимся французским театральным
режиссером и актером Жаком Копо (1879‒1949). В ответ Пруст написал ему пись­
мо, где, в очередной раз демонстрируя умение делать, мягко говоря, несколько пре­
увеличенные комплименты своим корреспондентам, упомянул об «очаровательной
фразе... касавшейся очарования воспоминаний. Как свидетельство вашей симпатии,
фраза эта для меня драгоценна. Однако я опасаюсь, что, ссылаясь на прочитанные
вами какие­то страницы написанного мной текста, она содержит в себе некое недо­
разумение. Воспоминание как таковое, которому я придаю особое значение, ни в
коей мере не является тем, что обычно называют этим именем. Отношение дилетан­
та, довольствующегося возможностью восхищаться воспоминанием о различных
вещах, противоположно моему» (см.: Марсель Пруст. Письма [1896–1921]. С. 227;
в данном случае в текст русского перевода по необходимости внесены некоторые
уточнения. — К . А . См. также I раздел «Комментариев...»).
979
Здесь можно предположить наличие скрытой отсылки к знаменитой библей­
ской истории, в соответствии с которой вавилонский царь Валтасар, вкусив у себя
на пиру вино, «приказал принести золотые и серебряные сосуды, которые Навуходо­
носор, отец его, вынес из храма Иерусалимского, чтобы пить из них царю, вельмо­
жам его, женам его и наложницам» (Дан., V, 2). Но как только они стали из них пить,
«вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены черто­
га царского» слова таинственного предсказания «мене, мене, текел, упарсин», разъ­
яснить смысл которых сумел лишь пророк Даниил: «Вот и значение слов: Мене —
исчислил Бог царство твое и положил конец ему; Текел — ты взвешен на весах и
найден очень легким; Перес — разделено царство твое и дано Мидиянам и Персам»
(Дан., V, 25–28). Но если в Библии говорится о словах, написанных как бы в ответ
на пренебрежительное отношение к храму и принадлежащим ему священным куб­
кам, то у Пруста, наоборот, произнесенные им, но неверно понятые «дилетантами»
истины, в соответствии с его метафорическим высказыванием, должны были быть
после этого начертаны на стене возводимого им самим храма — эпопеи «В поисках
утраченного смысла».
980
Как отмечают комментаторы, в переписке Пруста можно найти огромное ко­
личество возражений подобного рода. Например, в июльском письме 1913 г., адре­
сованном Луи де Роберу, который высоко оценивал проведенный писателем в своих
произведениях детальный анализ, Пруст писал: «Вы мне говорите о моем искусстве
кропотливого изучения деталей, чего­то невидимого и т. п. Мне трудно судить о том,
что я делаю, но я хорошо знаю, что я хочу сделать; так, я опускаю (за исключением
тех случаев, к которым отношусь отнюдь не благосклонно) любую деталь, любой
факт, уделяя внимание лишь тому, что мне представляется... выражением некое­
го всеобщего закона» (цит. по: Robichez J., Rogers B. G. Œuvre citée. Р. 438). Иначе
говоря, сам Пруст видел себя не дотошным микробиологом, как считали многие
его критики и доброжелатели, не мелочным исследователем бесчисленных деталей,
черт и частностей (хотя долгие годы необыкновенно пристально, благожелательно
и даже любовно наблюдавшая за ним Селеста Альваре также отмечала, что именно
«микроскоп его наблюдательности действовал безупречно и беспрерывно». — Аль­
баре С. Цит. соч. С . 170), а мудрым астрономом, взглядом знатока окидывающим


Примечания к тексту романа
439
всю доступную его взору часть вселенной, терпеливым исследователем, автором
фундаментальных обобщений, сделанных на основе многолетних и глубоких на­
блюдений — как за собой, так и за окружающими — и выражающих важнейшие
закономерности (а все­таки не законы, как считал сам писатель), в результате тех са­
мых наблюдений обнаруженные им в самой жизнь человека и человеческого обще­
ства, и уникальным художником и архитектором, способным воссоздавать в своих
сочинениях открывшуюся ему истину и обретать тем самым вновь, казалось бы,
давно утраченное время.
981
В данном случае писатель имеет в виду свою первую книгу «Утехи и дни»,
опубликованную в 1896 г. с комплиментарным предисловием А. Франса.
982
Мечты рассказчика в какой­то степени совпадают с просьбой булгаковского
Иешуа наградить мастера покоем: хотя «он не заслужил света, он заслужил покой, —
печальным голосом проговорил Левий» (Булгаков М. А . Мастер и Маргарита.
Гл. 29). Читатели «Поисков», вероятно, должны сами решить, заслужил ли покой их
создатель.
983
Султан Шахрияр — очень важный именно в силу своего бездействия персо­
наж «Тысячи и одной ночи», еженощный слушатель сказок своей наложницы Ше­
херазады, благодаря им сумевшей избежать смерти, которая постигла всех ее пред­
шественниц на следующий же день после ночи, проведенной с султаном.
984
Естественно, никто не знает, когда были «написаны» персидские сказки, в от­
личие от того, как и когда появились на свет мемуары герцога Сен­Симона, однако,
как мы знаем, рассказывались они (а следовательно, и создавались), безусловно, по
ночам. Кроме того, в своем письме Полю Судэ (17.06 .1921) Пруст писал, что «ему,
естественно, не приходила в голову безумная мысль о том, что я достиг уровня ге­
ния, который написал “Мемуары”. Я знаю, что от достигнутой им высоты меня от­
деляют многие тысячи метров» (цит. по: Robichez J., Rogers B. G. Œuvre citée. Р. 438).
То же самое, вероятнее всего, мог бы сказать не слишком веривший в себя писатель
и по поводу своих любимых и высоко ценимых сказок.
985
Подобные идеи получили своеобразное преломление в творчестве Х. Л . Борхеса
(кстати, также большого любителя сказок «Тысячи и одной ночи») — см., напр., но­
веллу «Пьер Менар, автор “Дон Кихота”». Возможно, Пруст в данном случае имел
в виду Бальзака, «Человеческую комедию» которого, по словам Феликса Давена,
автора «Введения к “Философским этюдам Бальзака”», «остроумный поэт нашего
времени назвал “Тысячью и одной ночью Запада”» (Философские науки. No 4. 2002.
С. 127; кого имел в виду Давен под «остроумным поэтом», установить не удалось).
Сам же Бальзак упоминает персидские сказки в начале своей новеллы «Фачино
Кане».
986
В этом выражении — «умереть для света» — можно усмотреть антифразис к
выражению «умереть для мира», поскольку в данном случае под светом понимает­
ся не реальная жизнь в ее совокупности, а всего лишь светское общество. Может,
именно поэтому свет, или, точнее, такой свет, герою Пруста был не нужен, ему
нужен был только покой...
987
Неточное цитирование уже упоминавшейся (см. прим. 673) фразы из Еванге­
лия от Иоанна (12:24): «...если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется
одно; а если умрет, то принесет много плода». Естественно, что после опубликова­


440
Книга II. Контекст
ния романа Ф. Достоевского «Братья Карамазовы» при встрече с этим знаменитым
высказыванием сразу возникает ассоциация с последним, для которого русский пи­
сатель избрал это евангельское изречение эпиграфом, тем более что Пруст знал и
высоко ценил творчество автора этого романа (см. также прим. 332 и 853).
988
См. об этом прим. 644.
989
Не исключено, что эта фраза, или, точнее, этот образ, родились под влиянием
современной писателю авангардной живописи, хотя он никогда не выражал своих
симпатий по отношению к ней.
990
В этом словосочетании можно усмотреть отсылку к знаменитому высказыва­
нию И. Канта «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удив­
лением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — это
звездное небо надо мной и моральный закон во мне» (Кант И. Соч.: В 6 т. Т. 4 .
Ч. 1. М., 1965. С . 499). Тем более что вся фраза в целом обнаруживает влияние кан­
товской гносеологии.
991
Во французском тексте речь идет лишь о «cette dimension énorme» — об «этом
громадном объеме».
992
Во­первых, хочется отметить, что последняя фраза эпопеи перекликается с
той, которая так и не вошла в состав основного текста. Вот она: «Ведь человек, по
сути, существо без определенного возраста, существо, способное в считаные ми­
нуты помолодеть на несколько лет: он живет, окруженный стенами времени, и пла­
вает между ними, словно в бассейне, где уровень воды постоянно меняется, делая
достижимым для него то одну, то другую эпоху» (VI, 298). Во­вторых, по словам
А. Моруа, «с того самого момента, как была написана первая страница “Свана”,
он решил, что последняя закончится словом “Время”» (Моруа А. Цит. соч. С . 185),
что и было выполнено писателем и что не вправе не учитывать любой переводчик.
Однако, как представляется, в стилистическом отношении — и по­русски и даже по­
французски — лучше было бы, поступившись символикой, поместить это слово в
середину фразы, а именно: «...далеко отстоящих от нас эпох, между которыми — во
Времени — уместилось столько дней».
Соображения, тематически близкие изложенным в последней фразе, встречаются
также в других фрагментах эпопеи (напр., см. V, 107 и 111).
993
Существуют различные и противоречащие друг другу версии, касающиеся
времени завершения Прустом своего романа. Во­первых, весной 1922 г., т. е. за
6 месяцев до смерти, вызвав, как всегда, свою служанку Селесту Альбаре, с тем
чтобы попросить ее принести ему кофе, писатель признался: «Знаете, этой ночью
со мной случилось нечто совершенно необыкновенное... У меня великая новость.
Сегодня ночью я написал “конец”» (Альбаре C. Цит. соч. С . 259). Во­вторых, двумя
годами раньше (1.01.1920) он признавался Жаку Буланже: «...последняя страница
моей книги написана несколько лет назад (последняя страница всего произведения,
последняя страница последнего тома)» (цит. по: Robichez J., Rogers B. G. Œuvre citée.
Р. 439). А в­третьих, еще раньше, 17 декабря 1919 г., Пруст сообщал Полю Судэ, что
«последняя глава последнего тома была написана тотчас же после первой главы пер­
вой книги. Вся “середка” создана затем, но уже довольно давно» (Марсель Пруст.
Письма [1896–1921]. С. 284). И, как это ни парадоксально, не исключено, что все
три суждения писателя соответствовали истине.


Часть II
Акопян К. З.
Обретение утраченного времени: смыслы и средства
Комментарии к переводу романа Марселя Пруста
(в форме послесловия)
Как могли они умереть, если они живут в нашей памяти? <...> Вот этой
дорóгой. Вы теперь находитесь на пороге Страны Воспоминаний1.
М. Метерлинк
... Произведение искусства
является единственным средством
вновь обрести Утраченное время2.
М. Пруст
И нет сомнений в том, что во всей мировой литературе
не существует другого подобного исследования,
в котором со столь же дьявольской беспринципностью
рассматривалась бы та пустыня, что зовется людьми любовью
и где господствуют одиночество и взаимные обвинения3.
С. Беккет
Предварительные замечания
Настоящая работа, являющаяся составной частью комментариев к русскому
переводу последнего романа Марселя Пруста (ни в коем случае не претендующих
на хотя бы относительную полноту, достижение которой, как представляется, не­
возможно в принципе), даже несмотря на «обретение ею самостоятельности», этим
статусом полностью удовлетворяется, что и отражено в ее названии и подтверждено
пестротой затрагиваемых в ней тем, которые отличает то, что они преимущественно
относятся не только к названному роману, но и ко всей прустовской эпопее. Потреб­
ность в подобных комментариях в известной мере (не более того!) объясняется за­
мечанием автора «Поисков», считавшего, что «в великих книгах... имеются эпизоды,
которые из­за нехватки времени остаются лишь в набросках и, безусловно, никогда
не будут завершены по причине грандиозности замысла архитектора» (VII, 269).
Спешу заметить, что, во­первых, приведенное суждение писателя не дает никаких ос­
нований для обвинения его в нескромности, поскольку имел он в виду не собственное со­
чинение (к которому тем не менее его слова подходят просто идеально). Во­вторых, беру
на себя смелость предположить, что, проживи довольно рано умерший создатель «Поис­
ков» еще пару­тройку десятков лет, он с прежним упорством продолжал бы свою рабо­
ту по терпеливому и упорному возведению грандиозного здания своего романа, которое
даже в таком, безусловно благоприятном, случае, подобно какому­нибудь «долгострою»
готического собора, вероятнее всего, так и не было бы завершено окончательно, как не


442
Книга II. Контекст
были завершены (и не только в силу краткости человеческой жизни), с одной стороны,
отнюдь не длинные романы Ф. Кафки, а с другой — «романные» размышления Р. Музи­
ля. И поэтому, в­третьих, в настоящем комментарии речь будет идти, е стественно, не о
«достраивании» прустовской эпопеи, а об интерпретации тех суждений и соображений,
которые их автор, как минимум, не стремился сделать легкодоступными для понимания.
Отсюда следует, что чем более масштабно (прежде всего, конечно, по своему со­
держанию и значению) литературное «здание», тем в большей степени оно нуждает­
ся в пояснениях и комментариях. И не только (а может, и не столько) в комментари­
ях, но и в размышлениях (оговорюсь: в данном случае эти размышления не столько
литературоведческие, сколько культурологические) по его поводу, чем по своей сути
и является эта работа.
Следует также уточнить, что настоящие комментарии в какой­то степени отно­
сятся не просто к роману Пруста, но именно к его русскому переводу (к тому же под­
готовлены они не исследователем творчества писателя, а всего лишь переводчиком
его текста). В связи с этим имеет смысл напомнить, что любой перевод в большей
или меньшей степени является интерпретацией и субъективацией смыслов перево­
димого текста, в чем заключены как его сила, так и его слабость. По той же причине
не может существовать его «образцового» варианта (хотя бывают переводы блестя­
щие, ставшие классическими, профессиональные, добротные, а также, к сожале­
нию, неудачные) — тем более если речь идет о столь многосложном сочинении, как
комментируемый роман, в философском, концептуальном отношении являющийся,
безусловно, наиболее значительным во всей прустовской эпопее — хотя бы по той
причине, что в нем не только сходятся многочисленные сюжетные и смысловые ли­
нии, берущие свое начало в предыдущих ее частях, а также подводятся итоги всего
многотомного повествования­размышления, но и дается ответ на главный, мето­
дологически исключительно важный, вопрос — ответ, позволивший писателю до­
статочно обстоятельно охарактеризовать цель, смысл и характер своих творческих
поисков, определить суть художественного замысла, реализованного в «Поисках»,
и дать эстетико­психологическое обоснование художественно­технических средств,
использованных им в процессе материализации своего грандиозного замысла.
Несмотря на самое пристальное внимание, уделяемое решению названных (ус­
ловно говоря, теоретических) задач, писателю­мыслителю удалось создать (как и
во всей эпопее в целом) в буквальном смысле кружевной текст (именно такая его
характеристика представляется мне наиболее точной, даже несмотря на отдельные
недочеты, о которых будет сказано ниже), одновременно поражающий как ажурно­
стью и прозрачностью, так и сложностью своего узора, чему способствуют ажур­
ность, прозрачность и сложность и лежащей в основании «Поисков» художествен­
но­философской концепции, и изощренно­естественного авторского синтаксиса, и
блестяще воплощенной в литературном слове рафинированной мысли, и глубокого
психологического анализа поведения как отдельно взятого персонажа, так и групп
людей, объединенных более или менее прочными социальными связями.
Для вящей объективности замечу, что, например, по мнению выдающегося немецкого
культуролога В. Беньямина, условно говоря, «материя» прустовской эпопеи — это, наобо­
рот, «огромная и плотная ткань»4 (курсив мой. — К . А .) . Столь радикальное расхождение


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
443
в образном представлении литературного текста можно рассматривать как свидетельство
того, насколько субъективным (и, вероятнее всего, это вполне естественно) может быть
восприятие гениального сочинения. Этот тезис следует учитывать и в связи с рассужде­
ниями о стиле Пруста, речь о котором пойдет чуть ниже.
Поэтому восприятие прустовского текста требует от читателя если и не конгени­
альности, то, как минимум, огромных интеллектуальных усилий, сосредоточенного
внимания и терпения, эмоциональной неутомимости и одухотворенной настойчи­
вости, дабы неповторимая тонкость, неувядающая оригинальность (в том числе и
авторского стиля).
О стиле. А существует ли вообще стиль Пруста? И если «да», то как его оцени­
вать?
Вопрос не праздный, поскольку некоторые критики если и не отрицают (как извест­
ный отечественный литературовед А. Михайлов) наличие такового у автора великой
эпопеи, то высказываются о нем негативно, «совмещая» это с высокой оценкой твор­
чества писателя в целом (такое редко, но встречается: ведь могла, допустим, у К. Юнга
родиться предельно отталкивающая характеристика, в известной степени относящаяся
и к стилю, другого гениального литературного сочинения: «Ленточный червь, представ­
ляющий собой целый космос жизни и обладающий фантастической плодовитостью, —
вот, на мой взгляд, хотя и некрасивый, но и не то чтобы совсем неподходящий образ
глав, со ставляющих книгу Джойса»5
, — писал он). Например, ст аравшийся быть объ­
ективным французский специалист по «Поискам» Жан Милли отмечал, что «читателя
Пруста всегда поражает специфический характер его фразы... вызывая у него то вос­
хищение ее богатством и гибкостью... то раздражение, побуждающее его признавать
ее аморфной и невыносимой»6. По словам С. Беккета, «стиль Пруста по большей ча­
сти вызывал возмущение во французских литературных кругах». Правда, зачинатель
театра парадокса, с одной стороны, не объяснил причин этого возмущения (которое,
естественно, могло носить лишь негативный характер), а с другой — довольно неожи­
данно добавил, что «для Пруста качество языка более важно, чем любая этическая или
эстетическая система»7
. На мой взгляд, последнее суждение звучит излишне катего­
рично и несколько противоречиво, поскольку в художественной литературе «качество
языка» — это один из элементов некоей эстетической системы, а сам язык, тем более с
точки зрения его качества, — это «материальная», «вещественная» основа стиля. Уде­
лять внимание качеству языка, не уделяя при этом внимания стилю, вряд ли возмож­
но. Несколько огрубляя, можно сказать, что качество (в аксиологически нейтральной
коннотации этого термина) языка — это и есть стиль, и даже если оно, это качество,
не заслуживает благостно­положительных оценок «эстетов», стиль вполне может вызы­
вать восхищение. В качестве ярких примеров последнего можно привести язык Ф. До­
стоевского, А. Платонова, М. Зощенко... Да и может ли, в принципе, великий писатель
(а кто будет отрицать, что Пруст — писатель великий?) быть лишен стиля, т. е., по сути
дела, собственного почерка?
В поисках аргументированного ответ а на пост авленный выше вопрос уместно при­
вести мнение выдающегося эрудита и мудреца, неплохо разбиравшегося в литературе,
который как­то заметил, что существует «суеверный подход к стилю, своего рода псев­
дочтение с его пристрастием к частностям. Страдающие таким предрассудком оцени­
вают стиль не по впечатлению от той или иной страницы, а на основании внешних
приемов писателя, его сравнений, звучания фразы, особенностей синтаксиса и пунктуа­
ции. Подобным читателям безразлична сил а авторских убеждений и чувств. Они ждут


444
Книга II. Контекст
искусностей (по выражению Мигеля де Унамуно), которые бы точно сказали, достойно
ли произведение их интереса, или нет»8 (курсив мой. — К. А. NB: а ведь произведе­
ния Пруста действительно лишены каких­либо «искусностей»!). Будучи склонен рас­
сматривать приведенные суждения в качестве, как минимум, частичного объяснения
негативного отношения к художественному письму Пруста, я охотно разделяю точку
зрения Е. Ланна, предельно лапидарно и столь же сухо выраженную им в предисловии
к русскому переводу самой первой книги М. Пруста «Утехи и дни» (1927): «Стиль Пру­
ста — предмет монографии»9. И он оказался прав (чему не следует удивляться): специ­
альная (вероятнее всего, одна из первых) работа на эту тему была написана уже вскоре
после завершения публикации всех семи томов эпопеи10, а за ней последовали десятки
статей и монографий11 .
Не имея возможности долго задерживаться на обсуждении этого вопроса, я все же хо­
тел бы заметить, что феномен стиля (естественно, как и множество других художествен­
ных феноменов) может интерпретироваться по­разному. Вот, к примеру, парадоксальное
(как это и должно быть) высказывание О. Уайльда, с одной стороны, как может показать­
ся, противоречащее приведенному выше мнению Х. Л . Борхеса или даже опровергающее
его, а с другой — в каком­то смысле его развивающее и даже углубляющее (хотя, возмож­
но, что и упрощающее, — здесь опять­таки вопрос интерпретации): «...строго говоря,
такого понятия, как Стиль, не существует; есть разные стили, и только»12. Собственно
говоря, примерно то же самое было сказано великим Бюффоном еще в 1753 г.: «Le style
c’est l’homme» — «Стиль — это (сам) человек». Пруст же, демонстрируя известную бли­
зость своих взглядов к точке зрения Борхеса и Уайльда, считал, что «стиль для писате­
ля, точно так же как цвет для художника, представляет собой не технический вопрос,
а вопрос вѝдения... Вместо того чтобы созерцать лишь один — наш собственный мир,
благодаря искусству мы видим, как он умножается, и в нашем распоряжении оказывается
столько миров, отличающихся друг от друга в большей степени, чем те, что развертыва­
ются в бесконечности, сколько существует оригинальных художников, и через многие
века после того как очаг, эманацией которого и являлся каждый такой мир, — пусть он
зовется Рембрандтом либо Вермеером, — угас, они продолжают слать нам свой необык­
новенный свет» (VII, 162). Достаточно чуткий читатель романов Пруста имеет возмож­
но сть убедиться, что этот «необыкновенный свет» продолжает исходить от этих «маяков»
(см.: Бодлер Ш. «Маяки») и поныне, а это позволяет, как минимум, усомниться в правоте
критиков стиля автора «Поисков».
Таким образом, самым важным для меня аргументом в выборе искомого ответа (и в этом
я солидарен с Борхесом и Уайльдом) является то, что мысли/образы, выраженные писате­
лем наиболее адекватными, с его точки зрения, словами и выражениями и объединенные
в равно адекватные этим мыслям/образам лингвистические, синтаксические построения,
производят на читателя (естественно, не на любого) особое эстетическое — чувственно­
эмоционально­интеллектуальное — воздействие. А этого автор «Поисков» достигает прак­
тически постоянно на протяжении всех семи томов своей эпопеи. Используя периоды длин­
ные, порой кажущиеся бесконечными (однако трудно предположить, что даже у Юнга мог
бы в связи с прустовским текстом возникнуть образ, подобный «ленточному червю»), со
сложной конструкцией (по мнению некоторых комментаторов, его стиль напоминает стиль
создателя знаменитых мемуаров герцога Сен­Симона, одного из самых любимых авторов
писателя), Пруст требует от читателя (в котором он хотел, точнее надеялся, найти со­творца)
интеллектуальной (т. е. как рациональной, так и эмоциональной) сосредоточенности (без
чего понимание многих романных пассажей оказалось бы просто невозможным), а от пере­
водчика — повышенного внимания и тактичности, имеющих своей целью в максимальной
степени сохранить/воспроизвести своеобразие не только изложенных Прустом мыслей,
но и самой манеры их изложения. (По свидетельству современников, литературный стиль


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
445
писателя очень напоминал его собственную живую речь, представляющую собой один из
аспектов столь необходимого как для масштабного художественного произведения, так и
для всего творчества отдельно взятого художника формально­содержательного единства,
о котором речь пойдет ниже.) Особый колорит стилю Пруста придает присущее писате­
лю стремление к реализации в создаваемом тексте принципов, условно говоря, импресси­
онистически понятого им реализма, благодаря чему даже мельчайшие детали и тончайшие
особенности описываемых явлений и ситуаций рассматриваются автором сквозь призму
личностного, безусловно субъективного и оригинального, их во сприятия/представления.
К выработке собственного стиля (никогда не рассматриваемого им в качестве само­
стоятельной цели или тем более самоцели) писатель шел не только через десятки лет
самоотверженных трудов над «Поисками» и предшествующими им немногочисленными
сочинениями, но и, подобно выдающимся живописцам прошлого, упорно копировавшим
картины своих великих предшественников, — через создание масштабных подражаний
стилям (имеется в виду написание так называемых пастишей) других писателей, что (как
и его столь же немногочисленные поэтические опыты), конечно же, способствовало выра­
ботке у него особого стилевого чутья. Об этом, например, свидетельствует его постоянное
внимание к стилю прочитанных текстов. Так, он отмечал, что письма его соседки, г­жи
Уильямс, «восхитительны своим стилем»13, а своей небольшой статье, посвященной ана­
лизу новеллы «Кларисс а, или Дружба» французского писателя, сценариста, мемуариста
и дипломата Поля Морана, дал о многом говорящее название: «Другу (замечание о сти­
ле)»14. Кроме того, он специально писал о своем отношении к фразе как таковой (напри­
мер: «фраза — это нечто, состоящее из особого вещества, в котором должно растворяться
и становиться неузнаваемым все, что со ставляет предмет беседы, знания и т. д.»), вос­
хищался стилем Флобера (который «так много сил вложил в синтаксис, что именно в нем
заключено все его своеобразие»15), критиковал Бальзака за «некую хаотичность стиля», за
«вульгарность» его языка, приходя даже к суровому выводу, что в этом случае «собствен­
но говоря, стиля как такового и нет»16, и т. д.
Наконец, стиль в искусстве — это (в том числе и) узнаваемость: «...истинно крупный
мастер не способен представить себе, что можно показывать жизнь и творить красоту
не теми способами, которые он избрал для самого себя»17
. И, в чем мы можем убедить­
ся, практически каждая страница, каждая фраза, написанная рукой Пруста, узнаваема.
«...Искусства нет там, где нет стиля, а стиля нет, если нет единства, единство же создает
лично сть»18, — и мы можем убедиться, что за очевидным на протяжении всех семи томов
эпопеи единством писательской стилистики угадывается в высшей степени неординарная
лично сть, представляющая собой поражающий своей целостностью к лубок противо­
речий (о чем будет сказано ниже). Написанное Прустом — это факт искусства, причем
искусства высокого (хотя в эпоху постпостмодернизма, или, скорее, уже неизвестно чего,
подобная оценка может выглядеть даже неприличной). И чтобы в этом убедиться, доста­
точно внимательно прочитать хотя бы первую фразу последнего тома эпопеи (а подобных
фраз в ней — множество!), которая сама по себе представляет собой выдающийся обра­
зец оригинального литературного стиля и даже, осмелюсь утверждать, самостоятельное
(в какой­то степени) художественное произведение.
Учитывая все сказанное, говорить об отсутствии у Пруста стиля — диалектически­
неразрывного единства формальных и содержательных характеристик художественного
языка во всей его полноте — представляется просто недопустимым. Другое дело, что
стиль этот можно по­разному воспринимать, интерпретировать и оценивать, но это уже
вопрос мировоззрения, мирочувствования, эстетического вкуса и художественных пред­
почтений читателя.
В то же время следует оговориться, что, рассуждая о стиле Пруста, «за скобки» при­
ходится выносить немалое количество фраз и даже абзацев, особенно в его последних


446
Книга II. Контекст
романах, которых (что не просто известно, но и очевидно) явно в недостаточной степени
(в отличие от упоминавшейся первой фразы) коснулась требовательная рука автора, так
и не успевшего в полном объеме выполнить важнейшую для каждого писателя функцию
редактора собственного текста. Однако и это обстоятельство может быть использовано
в качестве аргумента (как бы от противного) в пользу признания существования именно
прустовского стиля, поскольку неотредактированные фразы, можно сказать, режут глаз
(и слух), явно выпадая из художественного контекста. Следовательно, им есть от чего
отличаться.
и, по большому счету, не постижимая до конца глубина — как отдельных автор­
ских идей, так и всего его художественно­философского замысла в целом — могли
бы быть восприняты с максимально возможной полнотой и адекватностью. Однако
даже в этом случае «полный и окончательный» успех читателю романов Пруста ни­
когда не может быть гарантирован.
Попутно и как бы в скобках замечу, что прустовская эпопея явилась одной из уникаль­
ных вершин эпохи (сравнительно недолгой и, как видно, последней) возведения в Евро­
пе грандиозных «литературных соборов» (если использовать метафору самого Пруста),
таких как «Улисс» Дж. Джойса, «Процесс» и «Замок» Ф. Кафки, «Человек без свойств»
Р. Музиля, «Волшебная гора», «Иосиф и его братья» и «Доктор Фаустус» Т. Манна, «Лу­
натики» Г. Броха, «Игра в бисер» Г. Гессе и немногие другие, «службы» в которых не пре­
кращаются и по сей день, по скольку они продолжают собирать под свои «своды» армии
читателей (не слишком, к счастью, многочисленные), готовых вслед за их авторами от­
правиться на поиски утраченного времени (или в Деревню, на Волшебную гору, в Страну
Востока, в Касталию, даже в Каканию и т. д.), которое, как оказалось, может быть обрете­
но вновь — исключительно благодаря искусству.
Объективности ради отмечу, что примерно про это же время или, точнее, примерно в это
же время, а еще точнее, в разгар выделенного мной периода великий ценитель литературы
Х. Л. Борхес писал: «Нищета современной словесности, ее неспособность по­настоящему
увлекать...»19 и т. д . Не менее удивительно, что за несколько десятилетий до этого еще один
неплохой знаток литературы утверждал, что «те, кто возделывает художественную ниву в
наш век, право же, немногого стоят»20. Что ж, как видно, нечто подобное в порядке вещей:
даже талантливым людям и выдающимся эрудитам нередко не удается, находясь в позиции
«лицом к лицу», обнаружить в предстоящем им «индивиде» его суть. Что тут говорить про
нас, рядовых читателей? Поэтому не исключено, что в своем пессимистическом выводе
ошибаюсь и я...
***
Справка: первая из основных тем, включенных в настоящий комментарий, родилась
из о смысления названия последнего романа прустовского цикла и затрагивает наиболее
фундаментальные по отношению к нему вопросы; вторая посвящена уникальному в миро­
вой литературе (несмотря на имеющиеся предтечи, о которых будет сказано в свое время)
явлению — знаменитой прустовской «мадленке», своеобразному лейтмотиву, играющему
во многом ключевую роль в понимании того, с помощью каких средств писатель надеял­
ся разрешить поставленную им перед собой задачу возвращения утраченного времени; а
третья — тем самым направлениям, о которых много говорится в эпопее и имя одного из
которых стало названием первого же романа «Поисков». Однако, кроме основных, здесь
затрагивается множество тем дополнительных, вспомогательных, родственных. Поэтому —
напомню! — данная работа не более чем комментарий.


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
447
1. In ars veritas: послание завершающего тома
. . .Вся его книга является памятником,
воздвигнутым в честь непроизвольной памяти,
и эпопеей, повествующей о том, как она действует21.
С. Беккет
Название литературного произведения как проблема. Если театр начинается
с вешалки, то роман — с названия. Поэтому обсуждению самых разных вопросов,
связанных с последним, имеет смысл предпослать историко­теоретическую справ­
ку о переводах на русский язык титулов других частей прустовской эпопеи. Одна­
ко прежде всего следует заметить, что в содержательном плане название более или
менее сложного сочинения, даже несмотря на то, что оно очень часто облекается в
форму метафоры, естественно, не в силах охватить всей его проблематики и оказы­
вается обреченным на хотя бы относительную неполноту, в то время как ничего, по
большому счету, не говорящие, т. е . не являющиеся метафорами «имена» художе­
ственных произведений — такие как «Медея», «Гамлет», «Кузина Бетта» или «Анна
Каренина», — критике в этом отношении, пожалуй, недоступны. Действительно,
что с них возьмешь? Да они ни на что особенное и не претендуют. (Другое дело,
что в дальнейшем они сами, благодаря содержанию стоящих за ними произведений
и образов, начинают играть роль более или менее многозначных метафор.) И если
в случае Пруста такие названия, как «Пленница», «Беглянка» и даже (безусловно
являющееся метафорой) «Содом и Гоморра», особых комментариев не требуют, то
за остальными (предположительно) могут таиться непростые вопросы. Проверим.
Начать нужно, естественно, с самого первого романа — «В сторону Свана» в перево­
де А. Франковского и «По направл ению к Свану » в переводах Н. Любимова и Е. Баевской.
Казалось бы, какие тут могут быть возражения? Однако, по мнению Дм. Соловьева, как
одно, так и другое представляют собой «традиционно неправильный перевод названия
“Du côté de chez Swann”, которое буквально означает: “Со стороны Сванов”, где слово
“сторона” употреблено в смысле семейных отношений — со стороны отца, матери и т. п.
В данном случае — со стороны семейства Сваннов (см.: Французский фразеологический
словарь. М., 1963. С. 271‒272. No 2439, 2484, 2488). Правильный перевод: “Сванны”»22.
(Соглашаясь с автором по сути, последнее его утверждение я все­таки принять не могу,
считая, что предлагаемое Соловьевым название практически не имеет отношения к со­
держанию первого тома эпопеи. Однако углубляться в этот вопрос здесь неуместно.)
Действительно, употребленный Прустом оборот «de chez» как таковой обозначает не
«к» (как у Любимова) и не «в» (как у Франковского), а, наоборот, «от... из...; je n’habite pas
loin de chez vous я живу недалеко от вас; je viens de chez lui я иду от него»23 и т. п. Следо­
вательно, вектор направления, указанный Прустом, диаметрально противоположен тому,
который подразумевается в существующих русскоязычных переводах, и в оригинале речь
идет о некоем гипотетическом процессе, начавшемся от Суана (обоснование предлагае­
мой мной транскрипции этого имени см. в по страничных комментариях к тексту романа,
прим. 5*), исходящем от него, а не к нему, к Суану направленному. Другими словами, ти­
тул романа указывает на некую «социально­хронологическую траекторию», не конечным,
а, наоборот, исходным пунктом которой является сам Суан (и/или, как считает Дм. Со­
ловьев, его предки, его семья). В более развернутой форме смысл этого названия можно
передать как «восхождение от (семейства) Суана(­ов)», «двигаясь от (семейства) Суанов


448
Книга II. Контекст
(как от истоков)», «(ведя отсчет) от (семейства) Суанов» и т. п. (Правда, так и о стается
неясным, имеется ли в виду под точкой отсчета а) «дороманное», или уже б) описываемое
в романе состояние этой семьи, и является ли ею в) все семейство в целом, или вс е­таки
г) исключительно Суан. Я склоняюсь к вариантам б и г. )
Учитывая все сказанное, приходится признать, что титул первого романа, по сути
дела, на русский язык не переводим, а, казалось бы, наиболее приемлемый (в граммати­
че ском и семантическом отношениях) его перевод — «Со стороны Суана» — во­первых,
еще в меньшей степени, чем существующие, способен передать всю полноту содержания
оригинала, а во­вторых, в каче стве заголовка выглядит явно неубедительно. Но, как бы
то ни было, за исходную точку своего повествования рассказчик (автор) принимает в
высшей степени неординарную личность, по большому счету стоящую особняком по от­
ношению ко всем остальным действующим лицам эпопеи (за исключением рассказчика)
и являющуюся, как представляется, важнейшей ключевой фигурой для понимания скры­
тых в этом семитомном романе смыслов. Отсюда вытекает требование учитывать данное
обстоятельство в ходе как перспективного, так и ретроспективного рассмотрения всей
эпопеи, и этот вопрос еще будет затронут в III разделе. (Кстати, «традиционно» переведя
название первого романа цикла, Е. Баевская удвоила в имени Суана согласную «н» — как
советовал Дм. Соловьев. Однако смысл данного изменения остался непонятен, по скольку
на русском произношении этого имени данная поправка практически не сказалась. Но
тогда зачем она была нужна?)
Вывод, сделанный с опорой на замечание Дм. Соловьева, можно дополнить рассмо­
трением названия третьей части эпопеи — «Le côté de Guermantes», точный перевод ко­
торого (если быть буквоедом) — «Сторона Германтов», а не «У Германтов» (Любимов)
или «Германты» (Франковский) и которое подразумевает уже не направл ение предпола­
гаемого движения, а локализацию, некую «гипотетическую территорию», играющую (что
совершенно очевидно) существенную роль не только в жизни главного героя/рассказчика,
но и в содержании всей эпопеи. Так что, не смотря на свою простоту, титул третьего рома­
на также не может быть воспроизведен по­русски без потерь.
Название второго романа — «À l’ombre des jeunes filles en fleurs», как представляется,
очень поэтично перевели и А. Федоров и Н. Любимов: «Под сенью девушек в цвету».
Однако в переводе Е. Баевской оно звучит иначе: «Под сенью девушек, увенчанных цве­
тами». В связи с этим возникают вопросы. Так, устойчивое выражение «en fleur» обыч­
но переводится как «в цвету »24. Правда, в таком случае существительное «fleur» обычно
употребляется в единственном, а не во множественном числе, как у Пруста, что гипоте­
тически (в случае перевода данного словосочетания как «девушки в цветах») могло бы
«свидетельствовать» в пользу нового варианта заглавия. В то же время в словаре «Le Petit
Robert 1» (статья «Fleur») название этого романа (вместе с «Цветами зла») включено в
виде примера в рубрику «В качестве метафоры», после чего дается ссылка на глаголы «en­
censer; louer»25 («кадить; восхвалять, превозносить») как семантически близкие метафо­
рическому использованию этого слова. И данное обстоятельство ставит под вопрос обос­
нованность перевода Баевской, по скольку «под сенью девушек в цвету » — это, конечно,
метафора, а «под сенью девушек, увенчанных цветами» — это, как минимум, наполовину
достаточно прямолинейный реализм (который, кстати, был так не по душе Прусту) и чи­
стейшей воды «искусность», о которой писал Борхес (см. выше) и примеров которой,
как уже говорилось, невозможно обнаружить у автора «Поисков». И если кадить первым,
которые «в цвету », вполне уместно, то вторым, увенчанным (хотелось бы узнать: кем?)
цветами, уже, пожалуй, ни к чему.
Кроме того, по ассоциации здесь вспоминается французское выражение «se montrer
le vert en fleurs — питать иллюзии, предаваться мечтам»26 (слово «fleur» в нем стоит во
множественном числе), которое, хотя и не имеет непосредственного отношения к автор­


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
449
ской «формулировке» (в связи с чем комментатор вполне может быть подвергнут кри­
тике), идеально соответствует повседневному состоянию прустовских девушек — «des
jeunes filles en fleurs» (см. также VII, 233 и 234) — и позволяет расширить семантиче­
ское поле названия романа («девушки, предающиеся мечтам»), обнаруживая присущую
ему и практически не передаваемую в русском переводе атмосферу молодого порыва,
романтической возвышенности и поэтической утонченности. Однако эта атмосфера, как
представляется, оказывается уничтоженной прямолинейным реализмом «девушек, увен­
чанных цветами», особенно если учитывать, что в самом романе на подобное увенчание
нет даже намека, зато очень много свидетельств того, что все члены «стайки» пребывали
в лучшей поре своей юности — иначе говоря, «в цвету» и, соответственно, — в мечта­
ниях. Для того чтобы перевод, предложенный Баевской, можно было бы признать обо­
снованным, в прустовском названии, вероятнее всего, должно было бы присутствовать
какое­нибудь из следующих слов: «couronnées, décorées, parées, fleuries, garnies» («укра­
шенные, увенчанные»), чего на самом деле не случилось, а так (если все­таки отказаться
от «традиционной» метафоры) логичнее было бы перевести его как «под сенью девушек
в цветах». С другой стороны, руководствуясь принципом, использованным Баевской, ге­
ниально е в своей простоте название «Цветы зла» (утонченная метафора!) следовало бы
превратить, например, в «Цветы, взращенные злом» (прямолинейная метафора). В итоге,
как представляется, имеются все основания для признания а) непереводимости (по боль­
шому счету) на русский названия и второго романа, б) довольно близким к оригиналу его
«традиционного» перевода и в) отсутствия серьезных аргументов для отказа от него.
Шестому роману не повезло уже в его французском варианте, поскольку в конечном
итоге ему было присвоено имя «Albertine disparue» («Исчезнувшая Альбертина»), хотя
сам автор признавал, что «при исчезновении названия “Беглянка” нарушается симме­
трия»27 (которая была восстановлена в русском переводе), имея в виду симметричность
по следнего по отношению к титулу предыдущего тома — «Пленница». Кто настоял на
этом изменении — с ам автор или все­таки его брат Робер Пруст, готовивший к публика­
ции три последние книги эпопеи, — исследователям установить не удалось.
Однако в наибольшей степени меня, естественно, интересует название заключи­
тельного роман «Поисков» — «Le Temps retrouvé». В отличие от ставшего уже при­
вычным (и, на первый взгляд, кажущегося безусловно адекватным и оправданным)
его русского варианта — «Обретенное время», смысл которого является фактически
«зеркальным» отражением, естественным продолжением и логическим завершени­
ем ключевого для всего прустовского сочинения термина — «утраченное время»,
в предлагаемой версии — «Время, обретенное вновь» — самое пристальное вни­
мание уделяется значению указывающего на повторный характер совершаемого
действия префикса «re­» в слове «retrouvé». Благодаря этому, как представляется,
русскоязычное название обретает ту глубину и многозначность, которые присущи
французскому оригиналу; если же говорить проще, то оно точнее воспроизводит
смысл последнего и лучше передает авторский замысел.
Насколько мне известно, специально этим вопросом никто не озадачивался, од­
нако при желании возражение предлагаемому мной переводу можно усмотреть в
позиции автора блестящих лекций о Прусте — замечательного грузинского фило­
софа М. Мамардашвили, у которого мы читаем, что «Пруст (а все его путешествие
в романе есть путешествие к потерянному раю) в одном месте говорит так: всякий
рай есть потерянный рай, которого никогда не было. Это странное, парадоксальное
сочетание — ты ищешь рай, которого никогда не было»28
.


450
Книга II. Контекст
Комментируя этот тезис, я, во­первых, осмелюсь заметить, что философ, на­
сколько мне дано судить, несколько преувеличивал прустовский радикализм, по­
скольку в основном тексте его романа приведенная фраза звучит немного иначе, а
именно: «подлинные раи суть такие раи, которые были потеряны» (VII, 142), — и
все! Тем не менее я считаю полезным продолжить обсуждение тезиса, выдвинутого
Мамардашвили, в силу его очевидной эвристичности, не ставя при этом под со­
мнение и не пытаясь опровергнуть его текстуальную обоснованность. А во­вторых,
если придерживаться исходного «условия», заданного процитированным автором:
«ты ищешь то, чего никогда не было», то простое возвращение к предмету, кото­
рого не существовало раньше и, вполне вероятно, не существует и теперь, оказы­
вается невозможным в принципе. Отсюда следует, что его, этот несуществующий
рай, можно лишь обрести (т. е . заполучить впервые), да и то чисто гипотетически,
поскольку прежде чем стать обретенным, он еще должен возникнуть/быть создан
(т. е. «появиться на свет» в первый раз!), что — в том числе — ставит под сомнение
саму достижимость желаемого результата. И хотя «двойное» или даже «тройное от­
рицание» — «потерянный рай, которого никогда не было, и неизвестно, появится он
или нет», в связи с чем его обретение может носить лишь гипотетический характер, —
заводит нас «еще дальше», чем софистическое утверждение о наличии рогов у че­
ловека, никогда их не терявшего, сказанное грузинским философом, пусть и кос­
венным образом, позволяет сделать вывод, что «традиционный» перевод названия
романа — «обретенное (впервые!) время» — вполне логичен, оправдан, а следова­
тельно, приемлем. Поэтому для обоснования собственной, отличной от изложен­
ной, точки зрения мне необходимо искать достаточно убедительные аргументы, что
я и постараюсь сделать в дальнейшем.
Вместе с тем было бы еще интереснее пойти дальше и попытаться ответить на
вопрос о том, как, какими средствами и способами, пытался Пруст обрести это по­
стоянно ускользающее время, что фактически равноценно вопросу о глубинном
смысле названия не только романа, но и всего цикла. Можно предположить, что,
предлагая свою метафору, К. Мамардашвили в какой­то степени попытался отве­
тить и на этот вопрос. А ответ ему, возможно, подсказал сам автор «Поисков», ко­
торый признавался своей служанке, что «потерянный рай можно обрести только в
самом себе»29
. Тем не менее подобного рода ответ меня удовлетворить никак не мо­
жет, поскольку сведéние задачи, изначально поставленной писателем перед самим
собой, к желанию совершить путешествие в рай, вряд ли можно рассматривать как
достаточное, убедительное и содержательное разъяснение обсуждаемой проблемы.
Пруст глазами Делёза. Размышляя о суждении С. Беккета, использованном в
качестве эпиграфа к настоящему разделу, нетрудно предположить, что разделяют
его далеко не все исследователи. Более того, в чем­то противореча себе, ирландский
драматург сам признавался, например, в своем критическом отношении к назва­
нию эпопеи Пруста30
. Однако еще более радикальным (хотя и косвенным) критиком
названия прустовской эпопеи показал себя выдающийся французский мыслитель
Ж. Делёз, который, плюс к этому, ни за что не согласился бы и с приведенным вы­
сказыванием Беккета. Так, отвечая на свой же (интересующий и нас) вопрос «в
чем состоит единство произведения “В поисках утраченного Времени”?» (его,
учитывая данный философом ответ, можно было бы сформулировать и несколь­


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
451
ко иначе, а именно: «что является основным предметом размышлений Пруста?»),
он написал: «Мы знаем, по крайней мере, в чем оно не состоит. Оно не состоит
в памяти, в воспоминании, даже непроизвольном. ...В действительности “Поиски
утраченного времени” есть поиски истины. Называются же они “Поисками утра­
ченного времени” лишь потому, что истина имеет ощутимую связь со временем»31
(курсив мой. — К. А.).
Исходя из этого Ж. Делёз так определяет ориентиры, по его мнению, значимые для
создателя эпопеи: «Существеннейшим в “Поисках утраченного времени” являются не
память и время, но знак и истина . Важнее не вспоминать, но понимать (с этим тезисом
я абсолютно согласен; однако, во­первых, Пруст ни в коей мере не ограничивался воспо­
минанием, во­вторых, не противопоставлял его пониманию, а в­третьих, понимание по­
ниманию рознь, о чем еще будет сказано. — К. А .), ибо память имеет ценность только как
способность интерпретировать некоторые знаки; время — как материал или род той или
иной истины»32 (курсив мой. — К . А .) На этом основании можно предположить, что, по­
скольку эстетические взгляды Пруста были близки соответствующим взглядам А. Шопен­
гауэра (а это уже общепризнано), Делёз решил если и не отождествить, то «подверстать»
концепцию первого под представления второго, считавшего, что «единственный источ­
ник искусства» — «познание идей, его единственная цель — передать это познание»33
.
(К сожалению, в настоящей работе нет возможности углубляться в обсуждение этого во­
проса.) Возвращаясь же к приведенной чуть выше цитате из Делёза, следует заметить, что
собственно память, о сновная функция которой — хранить и воспроизводить образы про­
шлого, может забывать, изменять, даже извращать, но не интерпретировать их. На это у
человека есть иные способности. Кроме того, Пруст никогда и не ставил перед памятью,
тем более в качестве первостепенной, задачу интерпретировать знаки. Скорее, наоборот,
он против этого категорически возражал, о чем будет сказано в свое время.
В результате на место неразрывно связанных с субъективным началом — с индивидом
и, соответственно, с художественным произведением — памяти и времени (которое все­
таки не является, по Прусту, ни особым родом истины, — ч то, пожалуй, невозможно в
принципе, — ни ее материалом, а само по себе, без и вне человека, вообще представляет
собой ничто) один из лидеров постмодернизма помещает сугубо рациональные, относя­
щиеся в первую очередь и преимущественно к научному познанию, знак и истину. Кроме
того, условно говоря, движущей силой эпопеи он провозглашает понимание, пренебрегая
крайне скептическим отношением автора «Поисков» к возможностям разума (об этом бу­
дет сказано ниже). И хотя рассказчик действительно неоднократно говорит об «искомой
истине» (I, 73 и др.), совершенно очевидно, что речь у него идет, если можно так сказать,
об истине, специфически им понимаемой, а именно «о тех истинах, что записаны с по­
мощью изображений, смысл которых я пытался найти в собственной голове» (VII, 148;
курсив мой. — К . А .) и которые открываются в процессе обретения утраченного времени,
а поэтому никакого отношения к истинам как цели, допустим, е стественно­научных ис­
следований не имеют (о прустовском понимании истины см. прим. 966 к тексту романа).
Тот же факт, что подобного рода истины не являются целью искусства и заниматься ими
уже достаточно давно было «поручено» науке, специальных доказательств не требует.
Это во-первых.
Во-вторых, по Прусту, «высшая истина жизни пребывает в искусстве» (VII, 167; а не
«всего лишь» во времени, которое, как известно, в отличие от искусства кратко), — так
звучит прустовская аксиома, и пренебрегать ею недопустимо. Писатель (мягко) упрекал,
например, Э. Гонкура за его «буквоедство», за педантично­плоское понимание правды,
противопоставляя последнему «понятие “правды” в более глубоком и широком смысле»34
.
Недаром после чтения «фейкового» (как сказали бы сейчас) дневника этого писателя,


452
Книга II. Контекст
с его мелочно­талантливым вниманием к великолепно выписанным деталям окружающей
автора действительности, у рассказчика наступило разочарование в искусстве слова; ему
показалось, «будто литература и не открывала глубокой истины» и «оказалась не тем, что
я о ней думал» (VII, 14–15).
В-третьих, «истина в искусстве — это то, чья противоположность также истинна»35
(что своими текстами блестяще подтверждал Пруст; об антиномичности его взглядов см.
ниже), а «богатство наших классиков в том, что они позволяют нам как угодно их истолко­
вывать. Их точность тем более удивительна, что она не сопряжена с ограниченностью»36.
Более того, здесь уместно привести вполне банально выглядящую сентенцию, в соот­
ветствии с которой у каждого художника может быть (или даже должна быть) собствен­
ная истина, например: «Порой мне кажется, что Страдание — единственная Истина»37
(с чем, полагаю, согласились бы далеко не все; к этому можно добавить, что страдание,
его причины и содержание у каждого страдающего также сугубо индивидуальны). По­
этому полагаю, что взгляд Пруста на истину существенно отличался от соответствующих
представлений Делёза, но, вероятно, именно эту истину (прошу прощения за вынужден­
ную тавтологию) французский философ в своих выкладках не учитывал.
В-четвертых, Пруст говорил, например, и об искомом рае, но, на мой взгляд, нет
никаких о снований конечный пункт этого поиска — рай объявлять единственной целью
писателя, хотя в какой­то степени такое предположение могло бы соответствовать дей­
ствительности, по скольку рай (даже в качестве метафоры) непременно должен заключать
в себе некую, условно говоря предметно оформленную, истину. В -пятых, не следует за­
бывать, что вскоре после начала своей работы над эпопеей писатель отказался от назва­
ния, которое хотел дать ей первоначально, а именно «Перебои чувства» (связывая его,
возможно, с флоберовским «Воспитанием чувств»), и назвал так всего­навсего сравни­
тельно небольшой фрагмент своего сочинения — второй раздел 2­й части романа «Содом
и Гоморра». А это говорит, как минимум, о том, что окончательное название эпопеи, «в
согласии» с которым писатель прожил примерно 10 лет, непрерывно работая над ее тек­
стом, родилось у него отнюдь не случайно, вполне удовлетворяло его и, следовательно, не
может считаться непродуманным (конечно, с точки зрения самого пис ателя, которая нас
сейчас в первую очередь и интересует). Наконец, к истине, которой Пруст (очень пред­
усмотрительно) не дает строгого определения и которую (условно!) можно было бы на­
звать истиной эстетической, художественной, образной, чувственной (ведь, по словам
пис ателя, «новая истина» — это «драгоценный образ», VII, 148), относятся и наполняв­
шее рассказчика «драгоценное вещество», которым он ощущал самого себя в редкие мо­
менты чувственно­эмоционально­духовных озарений, и охватывавшая его «всемогущая
радость», и то, что он «перестал чувствовать себя человеком посредственным, незамет­
ным, смертным» (I, 73), благодаря чему (хотя бы на какие­то мгновения) ему удавалось
«возвращаться» в навсегда, казалось бы, утраченный «рай», и т. п.
Важно также отметить, что пис атель проводит довольно четкую разграничительную
черту между истиной, обнаруживаемой разумом, и истиной, обретаемой с помощью
чувств (Ж. Делёз же, во всяком случае в своем определении того, чем являются прустов­
ские «Поиски», этой дихотомией, по сути дела, пренебрегает, что, как представляется,
существенно девальвирует его суждения): «...истинам, непосредственным образом схва­
тываемым разумом, во спринимающим залитый светом мир фрагментарно, присуще нечто
менее глубокое и менее необходимое, чем тем, которые жизнь без нашего вмешательства
доводит до нас в контексте некоего впечатления — хотя и материального, по скольку оно
проникает в нас посредством наших органов чувств, но позволяющего нам выявить его
духовную составляющую» (VII, 148, курсив мой. — К . А .). Именно поэтому «одно лишь
впечатл ение, насколько бы жалкой ни казалась нам его материя, а о ставленный им след —
неуловимым, является критерием истины, и по этой причине оно только и заслуживает


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
453
того, чтобы быть воспринятым нашим сознанием, ибо лишь оно одно способно, в случае
когда известно, как извлечь из него истину, довести ее до наибольшего совершенства и
тем самым стать причиной чистой радости. (Попутно стоит обратить внимание на наме­
рение Пруста совершенствовать — не интерпретировать! — истину, причем в рамках
впечатл ения, а не при помощи памяти. Это говорит об оригинальности понимания им
одной из высших человеческих ценностей, каковой, правда, в эпоху постмодернизма она,
истина, фактически перестала считаться. — К . А .) Впечатление является для писателя тем
же, чем эксперимент — для ученого, с той лишь разницей, что у ученого работа интеллек­
та предшествует ему, а у писателя — начинается как бы постфактум (с чем, че стно говоря,
трудно согласиться. — К . А .) . То, что мы не должны были, прилагая для этого собствен­
ные усилия, расшифровывать и прояснять, то, что было ясно и до нас, нам не принадле­
жит. Из нас же самих исходит только то, что мы извлекаем из мрака, пребывающего в нас
и неведомого другим» (VII, 149, курсив мой. — К . А .) . И можно легко предположить, что
со сказанным Прустом охотно согласились бы многие выдающиеся литераторы. (Напри­
мер: «Для меня ценно только то, что человек находит в самом себе, — остальное не имеет
ни малейшей цены»38. И т. п.)
Казалось бы, всё если и не предельно, то в достаточной степени ясно: обрете­
нием своеобразно понятой истины рассказчик обязан чувственно-эмоционально-ду­
ховно насыщенному воспоминанию, основанием и «ядром» которого является ощу­
щение/впечатление и которое порой становится причиной охватывающего его, когда
он выступает в роли реципиента, уникального состояния. И если поиск традицион­
но и строго понимаемой истины предполагает ведущую роль разума и осознанных
усилий, направленных на ее «поимку», то поиск и обретение утраченного времени,
связанные с чувственно воспринимаемым образом/представлением, возлагают на­
дежду на спонтанное воспоминание­ассоциацию, конвертируемое талантом худож­
ника в произведение искусства, благодаря успеху которого, а также получаемому
от него впечатлению и достигается/постигается собственно «прустовская» истина.
Однако простота позиции Пруста обманчива, и более подробный разговор обо всем
этом пойдет во II разделе.
Особое мнение сложилось у Ж. Делёза и по вопросу о памяти. Он, е стественно, был
согласен, что она «принимает участие в (прустовских. — К . А .) поисках в качестве одного
из средств», но утверждал, что «это не самое важное средство» и что, прежде всего, «про­
изведение Пруста основано не на демонстрации воспоминаний, а на узнавании знаков и
обучении им»39. Конечно, в том, что «произведение Пруста основано не на демонстрации
воспоминаний», никаких сомнений быть не может, и на замечание о том, что узнавание
в прустовском анамнезисе играет значительную роль, также трудно возразить. Однако
такой, можно сказать, частично в русле философии Платона, частично — в духе про­
свещенческих идей и к тому же в какой­то степени напоминающий идеи Шопенгауэра
подход к анализу семитомной эпопеи французский философ дополняет замечанием о том,
что «проблема Пруста — это проблема знаков вообще; <...> знаки образуют различные
миры: пустые светские знаки, лживые знаки любви, материальные чувственные знаки и,
наконец, важнейшие, трансформирующие все другие, знаки искусства»40.
К этому замечанию, принципиально важному, естественно не лишенному оснований,
но, как представляется, предельно рационализирующему весь «романный» материал,
приуменьшающему «романное» значение воспоминаний и чреватому их полным обесце­
ниванием, я рассчитываю вернуться позже. Пока же замечу, что, на мой взгляд, более


454
Книга II. Контекст
точное понимание роли знаков в творчестве Пруста содержится в следующем скромном
высказывании: «...“знаки”, продуцируемые теми персонажами, которых он встречал в
светском обществе, <...> продуцируемые светскими людьми, являются неисчерпаемым
источником социальных и психологических законов (я бы чуть уточнил: «источником для
описания и понимания социальных и психологических законов». — К. А .), которые укра­
шают произведение писателя»41, — но не более того.
Отмечу попутно, что Ж. Делёз, можно сказать, с максимально возможной скрупулезно­
стью подразделяет «прустовское» время на утраченное, утрачиваемое, обретаемое и об­
ретенное. К тому же под первым он понимает «...не только прошедшее время, но также и
время, которое теряют, как в выражении “терять свое время”»42. В этой скрупулезности мне
видится некий исследовательский плеоназм (т. е . избыточная детализация исследуемого
объекта в ходе его описания), «гонкуровская» страсть к мелочной тщательности, поскольку
сразу же возникает вопрос: а ради чего нужно было бы искать подобное время? Ведь в лю­
бом случае оно ничем не было заполнено, т. е . оказалось бессодержательным, а поэтому,
естественно, в силу ничтожности своего значения/содержания априори должно было быть
вынесено за скобки писательского поиска, не подлежа, условно говоря, «повторному обре­
тению» и восстановлению. Совершенно очевидно, что попусту растраченное время — это
отнюдь не то, чтó хотя бы в какой­то степени могло волновать автора эпопеи, и поиски его
тем более бессмысленны, что время (во всяком случае, «прустовское») существует не само
по себе, а лишь во взаимодействии с рассказчиком или, точнее, с самим писателем (как и с
читателем, о чем в данной работе, к сожалению, поговорить не удастся), для которого суще­
ственно не то, чтó описывается, а то, ка к и ради чего это делается.
Трудный путь к Прусту. Одна из главных трудностей, возникающих перед вдум­
чивым читателем грандиозной прустовской эпопеи, заключена, как представляется,
в том, что составить целостное и непротиворечивое представление о сути таких, на
первый взгляд нехитрых, понятий, как «воспоминание» и «память» (действительно,
кто не знает, что это такое?) — естественно, в их авторском, «романном» смысле, —
а также специфически прустовских (и из числа ключевых) — «утраченное время»,
«мадленка», «время, обретенное вновь», оказывается очень и очень непросто. И по­
скольку (в отличие от Делёза) я убежден, что соответствующие им феномены игра­
ют не просто ведущую роль в стремлении писателя достичь своей цели, но и яв­
ляются важнейшими инструментами его мировосприятия в целом, представляется
необходимым разобраться в том, как он их понимает.
Меня всегда удивляет та смелость, с которой (нередко) высказывается мнение о про­
зрачности и, как следствие, простоте прустовского текста — мнение, которое в качестве
«правильного» противопоставляется «ошибочному» признанию его текстов сложными,
что, в свою очередь, расценивается теми же авторами чуть ли не как очернительство
стиля (конечно, если наличие такового ими признается; см. об этом выше), а может, и
всего творчества создателя «Поисков». Однако, на мой взгляд, прустовская простота
обманчива, и поэтому я всецело на стороне отнюдь не самого доступного писателя —
С. Беккета, который свою книгу о Прусте начал следующим суждением: «Уравнение, со­
ставленное Прустом, никогда не бывает простым. Неизвестное, в котором используется
набор величин, заимствованных из каких­то тайных хранилищ ценностей, также является
непознаваемым»43. В то же время антиномичность феномена Пруста (о которой подроб­
нее будет сказано позже) позволяет мне согласиться и с фактически противоположным
утверждением того же автора: «Жалобы на то, что этот стиль усложнен, полон перифраз,
неясен и не позволяет следовать за повествованием, не имеют под собой никаких осно­


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
455
ваний»44. В связи с этим, выступая против чрезмерного «упрощенчества» в понимании
прустовского текста, но отнюдь не желая преувеличивать его сложность, я хотел бы лишь
заметить, что «прозрачно» отнюдь не тождественно «просто» и что, например, в реальной
жизни далеко не каждому удается обнаружить исток наичистейшего (прозрачного) ключа,
не замутив его, разобраться в хитросплетениях тончайшей (прозрачной) паутины, не по­
вредив ее нежнейшей ткани, или с л егкостью проникнуть в тайны девственно­голубого
(прозрачного) небосвода и т. п. Последнее замечание, конечно же, относится не только к
природным явлениям.
Ситуация (как и в связи со многими другими «прустовскими вопросами») ос­
ложняется тем, что а) на протяжении всех семи романов автор «тщательно» (хотя
вполне возможно, что и бессознательно) избегает любых более или менее четких и
тем более жестких формулировок, очень часто прибегая к предельно развернутым,
однако при этом неоднозначным, в значительной степени незавершенным и/или рас­
плывчатым — как в своих очертаниях, так и по своему смыслу — определениям,
которые зачастую и определениями­то назвать трудно; б) его повествовательной ма­
нере в основном чужда афористичность;
При этом я отнюдь не собираюсь абсолютизировать последнее суждение, признавая,
что Прусту принадлежит целый ряд афоризмов, прекрасных, в какой­то степени отдаю­
щих уайльдовским абсурдизмом (понимая все несходство этих исключительно творче­
ских личностей — Пруста и Уайльда, я все­таки считаю интересным и продуктивным
сопоставление, а при случае — и противопоставление их взглядов и суждений, к чему
неоднократно прибегаю в данной работе) и порой предполагающих приложение некото­
рых усилий для их понимания, например: «Оптимизм — это философия прошлого», «В
любви выбор может быть только неудачным», «В прекрасных книгах все бессмыслицы
прекрасны», «Наша любовь к людям ослабевает не потому, что мертвы они, а потому, что
умираем мы» и т. д. И тем не менее.
в) писатель старательно избегает любых форм оценок, «учительства» и морали­
заторства
Попутно уместно заметить, что в своем первом «пункте» данный тезис явно противо­
речит мнению Ж. Делёза, называвшего в качестве важнейших доминант прустовской эпо­
пеи именно обучение и понимание, а во втором — напоминает о многих нелицеприятных
оценках, выне сенных критиками как главному герою эпопеи, так и его творцу. Тем не
менее, например, даже суровый поборник морали Ф. Мориак, давший чуть ли не босхов­
скую характеристику творчества писателя («все, бывшее в романе плотью, постепенно
поддается гниению и превращается в тлен», «...мир романа загрязнен больным сознанием
его создателя, который долго носил этот мир в душе, переплел с собственным временем,
перемешал с собственной глубинной грязью и передал ему зародыши ощущаемой в себе
заразы»), решился признать, что «...остается костяк — цели и обобщения моралиста, рав­
ного которому по проникновенности нет и не было ни в одной литературе»45
. (В опреде­
ленной степени соглашаясь с автором замечательного «Клубка змей», все­таки хочется,
во­первых, отметить, что «мир» его собственного романа, практически лишенного пози­
тивно воспринимаемых характеров и ситуаций, «загрязнен», как минимум, не в меньшей,
если не в большей, степени, чем у Пруста, — не буду уточнять, кем и чем, а во­вторых,
предупредить, что «звание» моралиста в данном случае, конечно, не следует рассматри­
вать как причисление к лику святых.)


456
Книга II. Контекст
Меньше милосердия в своих оценках продемонстрировали Ж. Батай, отмечавший,
что «роман “В поисках...” изобилует проявлениями цинизма Марселя, толкаемого рев­
ностью на неоднозначные поступки»46 (тут мне также хотелось бы уточнить, во­первых,
что, наверное, не Батаю — имея в виду его собственное литературное творчество и его
героев — говорить о подобных вещах, во­вторых, что Марселя на подобные поступки
толкала, к сожалению, далеко не только ревность, а в­третьих, что в данном случае обви­
няется все­таки не сам писатель, а его герой), или С. Беккет, как­то обративший внимание
на то, что «здесь Пруст, как всегда, полностью отмежевывается от нравственных сооб­
ражений. Правильного и неправильного нет не только в самом Прусте, но и в его мире
в целом» (опять­таки, как мне кажется, отнюдь не создателю театра парадокса следует
выступать с такого рода обвинениями), и что «подобного рода взгляды естественным об­
разом сочетаются с его полным безразличием к ценностям морали и человеческой спра­
ведливости»47
, или даже философ Ален, который как­то написал, что Пруст — писатель
«неприятный, но искусный»48. Остается признать, что, не во всем соглашаясь с процити­
рованными авторами, не принимать во внимание высказанные ими в адрес Пруста упреки
довольно трудно.
В то же время, учитывая все сказанное и используя (или «достраивая») замечание
великого парадоксалиста («в искусстве благие намерения ничего не стоят. Все дурное в
искусстве — следствие благих намерений»49) и многому научившегося у него иммора­
листа («Из прекрасных чувств делается плохая литература»50), хочется напомнить, что
великий исследователь Времени никогда не руководствовался в своем творчестве благими
намерениями и тем более не стремился быть моралистом и пропагандистом нравствен­
но сти. Создавая в каком­то смысле собственные «цветы зла», он думал не о безвкусных
и плакатных «обучении и понимании», не об обличении негативного и превознесении
позитивного, а, подобно Бодлеру и немногим другим гениям, ставил своей целью худо­
жественное воплощение истины, в полной мере заявляющей о себе лишь благодаря со­
единению, смешению, слиянию добра и зла. Порой до неразличимости.
(если только речь не идет о постоянно, достаточно последовательно, резко и даже,
можно сказать, назойливо осуждаемом им гомосексуализме); наконец, г) его отдель­
ные суждения нередко несут в себе зародыши противоречий, вступают в конфликт
друг с другом или, как минимум, плохо друг с другом совмещаются. Порой даже
возникает вопрос: являются ли подобного рода противоречия результатом неполно­
ценной, явно недостаточной редакторской правки авторского текста, ставшего по
стечению трагических обстоятельств последним его вариантом,
Наиболее очевидными, самыми простыми и, по большому счету, наименее существен­
ными (в плане общей оценки прустовской эпопеи) накладками (особенно часто встреча­
ющимися в ее последних томах) являются неоднократные, условно говоря, «во сстания из
мертвых» некоторых ее персонажей.
или это продукты сознательного решения писателя, который если и не преследовал
в качестве основной для себя цели создание «художественных антиномий», то, как
минимум, не противился их «спонтанному» и «естественному» возникновению?
В том числе, как видно, и по этой причине Н. Любимов (на мой взгляд, несколько сгу­
щая краски) отмечал, что, «торопясь допис ать» свой роман «до конца, он не додумывал
своих мыслей, и над ними до сих пор тщетно ломают голову специалисты, не дописывал
фраз, не дорисовывал портретов и пейзажей или окутывал их непроницаемым туманом»51
.


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
457
(Кстати, это замечание можно использовать и при обсуждении тезиса о «незамутненной
простоте» прустовского текста; см. выше.)
А теперь обратимся к прустовской трактовке интересующих нас понятий.
Воспоминание и память. Однажды, довольно решительно, хотя и недостаточно
определенно, писатель признал, что обращение к прошлому, воспоминание «как та­
ковое, которому я придаю особое значение,
Данное замечание писателя можно рассматривать как анахроническое возражение
Ж. Делёзу, который, как мы помним, и опосредованно и непосредственно принижал роль
памяти и воспоминания в контексте «прустовского поиска».
ни в коей мере не является тем, что обычно называют этим именем. Отношение
дилетанта, довольствующегося возможностью восхищаться воспоминанием о раз­
личных вещах, противоположно моему»52 (курсив мой. — К. А .) . Однако неопре­
деленность или даже парадоксальность ситуации заключается в том, что писатель
не только не предлагает своей, более или менее оформленной, интерпретации это­
го феномена, но и чистосердечно признается в полном отсутствии у него четкой
позиции: «Не то чтобы по этому поводу я соорудил после серьезных обдумываний
некую теоретическую систему. Все это у меня не более чем подсознательно»53
,—
говорит он. Столь откровенное признание (подтверждаемое «по факту» всем тек­
стом «Поисков») является достаточным основанием для экстраполяции его на все
другие понятия, используемые Прустом, т. е . для вывода о том, что художествен­
но-мировоззренческая концепция писателя так и не была окончательно сформиро­
вана и выражена в относительно непротиворечивой в теоретическом отношении
и упорядоченной по своей структуре форме и что хотя бы поэтому прустовскую
эстетику не следует выдавать/принимать за его же гносеологию (алаверды к Делё­
зу). Поэтому не нужно удивляться, что мы сталкиваемся с противоречащими толь­
ко что приведенному суждению, но по сути верными заявлениями писателя о том,
что «воспоминание не изобретательно» (поэтому — алаверды к Делёзу: о какой
интерпретации в связи с ним может идти речь?) и что «оно не способно пожелать
ничего иного, даже ничего лучшего, нежели то, чем мы обладали...» (VI, 180; в то
же время отсюда, пожалуй, рукой подать до, например, такого «антипрустовского»
утверждения: «Если человек вглядывается в свое прошлое, он не заслуживает ни­
какого будущего»54) .
Несмотря на сделанные замечания, я ни в коем случае не собираюсь критиковать
этого, как уже было отмечено, писателя­мыслителя за недостаточную проработан­
но сть теоретических основ собственного мировоззрения — хотя бы в силу того, что
такого рода задачу он перед собой никогда не ставил и не должен был ставить. Кроме
того, я уверен, что, даже обрати мы внимание автора эпопеи на противоречия, свя­
занные с его идеей поиска, мы не поставили бы его тем самым в затруднительное
положение. И причина все та же: Пруст был художником, а не кабинетным ученым,
который обязан в своих выводах руководствоваться требованиями формальной логики
и в качестве конечного продукта выдавать непротиворечивые и стройные концепции.
Но к этому вопросу я еще рассчитываю вернуться (см. ниже, например, теорети(ко-
лири)ческие отступления).


458
Книга II. Контекст
Ища в прошлом впервые возникшие впечатления, ощущения, образы (ведь пи­
сатель прежде всего «находит новый материал для своего произведения в глубинах
собственного прошлого»55), Пруст рассматривает их, как минимум, в качестве ис­
ходного пункта, точки отсчета для сейчас оживающих в его памяти воспоминаний,
материала для будущих ассоциаций и полагает, «что данное (обусловленное этими
воспоминаниями. — К . А.) чувство в равной мере присуще и настоящему и прошло­
му»56
, а «важнейшее существо — сущностное “я” — на самом деле пребывает не в
прошлом и не (что очевидно) в настоящем, а в тех отношениях, которые связывают
первое со вторым»57
. Сам Пруст примерно об этом же говорил так: «То, что мы на­
зываем реальностью, есть определенная связь чувств и воспоминаний, в одно и то
же время окружающих нас... та единственная связь, которую писатель должен
обрести вновь...» (VII, 156–157; курсив мой. — К . А.), с тем чтобы в конечном итоге
из воссозданных воспоминаний
Ср.: «...Именно целостное ощущение, пришедшее из прошлого, а не его эхо или
копия, — ощущение как таковое, — уничтожая любое пространственное или временнóе
ограничение, стремительно наполняет субъекта красотой своих безупречных пропор­
ций»58
. Очень важное замечание для понимания позиции писателя.
(в воссоздании которых — подчеркну еще раз, оглядываясь назад и забегая вперед, —
ведущая роль принадлежит чувствам, интуиции, подсознанию) или, как минимум,
на их основе создать уникальное произведение искусства.
Кстати, вот оно, на первый взгляд, довольно простое авторское разъяснение непросто­
го смысла названия комментируемого романа (правда, множественность не поддающихся
отождествлению «я» воспринимающего и вспоминающего субъекта в данном случае фак­
тически выносится за скобки). Попутно следует заметить, что проблема «прустовского
“я”», всего лишь упоминаемая в настоящей работе, является одной из наиболее обсужда­
емых в рамках современного прустоведения.
А пока на основании приведенной чуть выше и выделенной курсивом цитаты из
Пруста (даже если не придавать содержащемуся в ней определению «реальность —
это связь чувств и воспоминаний» значения строгой дефиниции) можно было бы сде­
лать вывод, что для писателя — на протяжении всей его эпопеи, в его поисках утра­
ченного времени, в его художественно­мировоззренческой концепции — на первом
месте постоянно пребывали воспоминания, без которых былое просто не существует:
ведь, по его же словам, он «настойчиво, безжалостно, не допуская возражений, требо­
вал от себя отправиться на поиски прошлого...» (V, 369; курсив мой. — К. А.).
При этом, как уже отмечалось, отношение Пруста к феномену воспоминания
неоднозначно. Пытаясь разобраться в этой неоднозначности, обратим внимание на
признание писателем того, что, в соответствии с его интерпретацией этого фено­
мена, «все материальные детали, составлявшие предыдущее впечатление, оказыва­
ются изменены, а само воспоминание, обыгрывая переменчивость обстоятельств,
приобретает — с точки зрения бессознательного — такую же всеобщность, такую
же власть высшей реальности, какую имеет закон в физике. Это деяние, а не акт
пассивного сладострастия»59
.
К последней, крайне важной, части приведенного


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
459
суждения я вернусь несколько позже. В комментарии же к первой его части следу­
ет уточнить, что допускаемые/предполагаемые здесь изменения относятся лишь к
«материальным деталям» и не касаются сущности самого воспоминания, его «мате­
рии», его характера и т. п. Одна из парадоксальных характеристик (подробнее о них
мы будем говорить позже) позиции писателя: материальное изменчиво, а «само вос­
поминание» (т. е. чувство, ощущение) как явление духовное обретает силу закона и
признается «незыблемым».
Это оказывается возможным потому, что содержание воспоминаний, по Прусту, со ­
ставляют не объекты, предметы и сюжеты, а ситуации, содержанием которых явля­
ются чувства, ощущения, переживания, некогда испытанные и переживаемые вновь
творцом/обладателем/носителем этих воспоминаний, т. е. субъектом порождающих
их (или, точнее, способствующих их порождению) ситуаций. Эти чувства, ощущения,
переживания входят в состав «субстанции» утраченного времени (представляющего
собой «всего лишь» особую форму реальности), а возвращение к ним — добавлю,
забегая вперед, — оживляет в его памяти даже то, что казалось окончательно утра­
ченным ею, т. е. побеждает забвение (оказавшееся мнимым или, как минимум, вре­
менным). Иначе говоря, для Пруста (собственно, как и для множества людей, гораздо
хуже него разбирающихся в тонкостях феномена воспоминаний) «прошлое не умира­
ет навсегда; в форме впечатлений, бессознательных, но всегда готовых вновь заявить
о себе, оно пребывает погребенным в глубинах нашего бессознательного»60
.
Таким образом, с одной стороны, М. Пруст фактически (хотя и не напрямую) объ­
являет себя специалистом в вопросе о воспоминаниях (несмотря на все обнаружи­
ваемые в его высказываниях неясности и противоречия, обоснованность подобного
предположения вряд ли кто­нибудь решится поставить под сомнение) и в какой­то
степени противопоставляет свою (хотя и во многом интуитивную, четко не сформу­
лированную и, как видно, хранившуюся им «преимущественно» в глубинах подсо­
знания) интерпретацию феномена воспоминания (как и авторского представления о
механизме поиска утраченного времени) обыденному и широко распространенно­
му его толкованию, а с другой — бросает вызов не только всей «здравомыслящей»
психологии и, конечно, психотерапии, которые настойчиво советуют избавляться от
груза неприятных воспоминаний (с чем, конечно, трудно спорить, находясь на по­
зициях рядового обывателя), но и, например, О. де Бальзаку (писателю, отношение
к которому Пруста было, можно сказать, двойственным61), убежденно противопо­
ставлявшему воспоминанию как таковому забвение.
Так, в романе «История величия и падения Цезаря Бирото» его автор (условно говоря,
в форме анахроничного «contre Proust») писал, что «способность забывать — великий дар,
отличающий натуры творческие и сильные (sic! — К . А .); забывать — подобно тому, как
забывает природа, не ведающая прошлого, ежечасно возобновляющая вечное таинство
нового рождения. Натуры слабые... продолжают терзаться своими страданиями, вместо
того чтобы извлечь из них уроки житейской мудрости; они упиваются своими муками и с
каждым днем все больше изводят себя, вновь и вновь переживая былые горести»62.
Конечно, автор «Человеческой комедии» во многом был прав (хотя в то же время
извлекать «уроки житейской мудрости» можно только вспоминая). Однако «услуж­
ливо» соглашаться с ним и «покорно» признавать «натурой слабой» М. Пруста


460
Книга II. Контекст
Или же Ш. Бодлера, который, как и Пруст, крайне бережно относился к воспоми­
наниям (см., напр.: «Воспоминаний груз — как будто я лет тысячу прожил...» и т. д.;
Цветы зла. Сплин, LXXV. Пер. К. А.) и всю жизнь продолжал «терзаться своими стра­
даниями», хотя бальзаковское «подозрение», которым завершается приведенная выше
цитата, «любителей страдать» в своеобразном мазохизме могло бы быть признано до­
статочно обоснованным в обоих рассматриваемых казусах — как Пруста, т ак и автора
«Цветов зла». Однако гораздо более существенным для обоих является то обстоятель­
ство, что и Бодлер, и Пруст — в отличие от Бальзака — именно в страдании, а также в
прист альном внимании к его причинам, истокам, содержанию и последствиям видели,
как минимум, один из (если не самый главный!) источников своего творчества (и они в
этом были далеко не одиноки, например: «Теперь я вижу, что Страданье — наивысшее
из чувств, доступных человеку, — является одновременно предметом и признаком по­
истине великого Искусства. < ...> Страдание — высшая ступень совершенства, высший
символ этого и в Жизни и в Искусстве. <...> Порой мне кажется, что Страдание — един­
ственная Истина. ...Ибо тайна жизни — в страдании»63 и т. д.), поскольку, например, по
словам автора «Поисков», «не одно только искусство способно сообщать очарование и
т аинственность предметам самым незначительным; власть ст авить их от нас в самую
тесную зависимость возложена и на страдания», а, например, женщина, «причиняя нам
боль», открывает тем самым путь к истинам (VI, 103, 107. Кстати и алаверды к по­
ниманию истины Делёзом: не трудно догадаться, что философ имел в виду совсем не
ту истину, которая может открыться нам в результате подобных действий женщины!).
Ит.п.
Отсюда Пруст делает парадоксальный вывод: «счастливые годы — это годы потерян­
ные (причем потерянные впустую; в своих возражениях Ж. Делёзу по поводу его клас­
сификации потерянного времени — см. выше — я опирался в том числе и на подобные
суждения пис ателя. — К . А .); мы жд ем страданий, для того чтобы начать работать.
Идея предварительного страдания связана с идеей работы; мы испытываем страх перед
каждым новым сочинением, думая о тех страданиях, которые нужно будет перенести,
прежде чем создать его в своем воображении. И поскольку мы понимаем, что страдание
есть самое лучшее из всего, что можно встретить в жизни, мы без всякого страха, чуть
ли не как о своеобразном освобождении, думаем о смерти» (VII, 173; курсив мой. — К . А .
Может быть, и по этой причине во вполне комфортабельных советских домах творчества
не было создано, насколько мне известно, ни одного гениального произведения искус­
ства?) Отсюда напрашивается вывод, что великое искусство невозможно без толики (как
минимум, «виртуального») мазохизма.
рука не поднимается и язык не поворачивается, поскольку по­настоящему слабо­
вольный человек никогда не смог бы совершить столь выдающийся подвиг, как на­
писание семитомной эпопеи «В поисках утраченного времени».
Так же как и сборника стихов под названием «Цветы зла», где, в частности (и со
знанием дела), говорится:
Чтоб страшной тяжести взвалить на плечи бремя,
Нам у Сизифа нужно мужества занять
И сердцем тяжкий труд с покорностью принять:
Искусство длится вечность, лишь мгновенье — Время.
(Бодлер Ш. Неудача. Пер. К . А.)


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
461
Просто воля (как и все остальное в окружающем нас мире) по­разному проявля­
ется/преломляется в деятельности и поступках каждого из нас, тем более если речь
идет о гениально одаренном человеке. При этом мы, бесспорно, должны почитать за
великое счастье для мировой культуры, что Пруст в своем творчестве — или даже,
скорее, в своей наполненной творчеством жизни — пошел, условно говоря, путем
Бодлера, а не последовал мудрому, в духе «здравого смысла» (превозносимого не
только французским философом В. Кузеном, но и автором «Человеческой комедии»,
младшим современником названного мыслителя, считавшим, что «здравый смысл
зиждется на общеобязательных истинах, одинаково справедливых как для Москвы,
так и для Лондона, как для Женевы, так и для Калькутты»64), совету Бальзака.
А такая опасность, как видно, была, поскольку в молодости Марсель Пруст, пожалуй,
придерживался общепринятого взгляда на обсуждаемый феномен: «высшее утешение —
забвение», — писал он тогда65
.
В то же время нетрудно предположить, что автор, пожалуй, самой масштабной
эпопеи, уникальной не только для французской, но и для мировой литературы, если
говорить честно и учитывать объемы и содержание его литературного наследия, сам
предпочитал воспоминания забвению, в какой­то степени подтверждая тем самым
«истину», на которую ссылается его старший современник Стендаль (переведший,
по его собственному признанию, приводимое высказывание с итальянского) и кото­
рая состоит в том, что, обладая «душой французского склада», невозможно научить­
ся «забывать горести»66 (курсив мой. — К . А .) .
Здесь уместно напомнить, что проблема забвения также не столь уж и проста, о со­
бенно в случае рассмотрения ее сквозь призму постмодернизма (не говоря уже о том, что
она обретает значение в силу огромной популярности ее противоположности — во спо­
минания, которому в форме мемуаров и исторических романов на гипотетическом смотре
литературных жанров принадлежало бы одно из самых почетных мест, о чем, кстати, кос­
венным образом, но постоянно напоминает Пруст, цитируя как реально существовавших
мемуаристов — летописца Сугерия, герцога Сен­Симона, графиню де Буань, маркизу де
Севинье, так и вымышленную им г­жу де Босержан), — достаточно вспомнить знаме­
нитый мини­роман М. Бланшо «Ожидание забвение», сопутствуемый в процитирован­
ном выше издании статьями философов Ж. ­Л . Нанси, Э. Левинаса, М. Деги, Э. Смок и
В. Лапицкого67
.
Представление о памяти оформлено у Пруста гораздо в большей степени. По его
мнению, «различаются две памяти (а следовательно, и два типа воспоминаний как
ее продукта. — К . А.): одна — созданная интеллектом и вторая — случаем»68
, mé­
moire de l’intelligence и mémoire involontaire соответственно, или же память сознаю­
щая, рассудочная, и память спонтанная (см. также прим. 18 к основному тексту), не
контролируемая разумом и превосходящая «по качеству» первую, поскольку на со­
знательном, рассудочном уровне прошлое нам, по большому счету, недоступно (это
еще одна аксиома Пруста), поскольку рассудочная память и «ее свéдения о прошлом
не дают о нем представления» (I, 72). Поэтому ведущую роль играет «непроизволь­
ная память» — « . ..неуправляемый волшебник, который не терпит принуждения. Она
сама выбирает время и место для демонстрации своего чуда»69
. (Следует отметить,


462
Книга II. Контекст
что, рассуждая об этих понятиях, писатель и не пытался углубляться в «кантианские
дебри» с целью разведения разума и рассудка.) Уточняя свою позицию, Пруст пи­
сал, что «...добытые нами знания, воспоминание о первых нежданных мгновеньях
и услышанные нами слова загораживают вход в наше сознание, завладевают вы­
ходами для нашей памяти в еще большей степени, чем выходами для воображения,
оказывают более мощное воздействие на наше прошлое, на которое мы теперь име­
ем право смотреть только сквозь них, чем на не утратившую свободы форму нашего
будущего» (II, 121‒122).
Стоит заметить, что путь, которым в своем духовном поиске собирался идти Пруст, не­
довольный помехами, создаваемыми нашими знаниями, по его мнению, препятствующими
свободному выходу погребенных в недрах подсознания воспоминаний и продуктов вооб­
ражения, а в конечном итоге — в той или иной мере действительно искажающими наше
представление о прошлом, несколько напоминает тот, что выбирали для своих исследова­
ний сторонники так называемой трансперсональной психологии (см., например, работы
С. Грофа), стремящиеся с помощью «отключения сознания» (в том числе и посредством
дозированных порций наркотиков) высвободить «духовный мир» человека из­под контроля
его же сознания, с тем чтобы открыть индивиду доступ к себе самому, в том числе к тому,
что пребывает «in nobis sine nobis»70 (если использовать «формулу » Аврелия Августина: «в
нас без нас»), — к собственному подсознанию. Пруст же, не обращаясь к наркотикам, воз­
лагает надежды на творческое состояние индивида (о чем еще будет сказано).
Тем самым писатель фактически утверждал, что воспоминание как знание (то
есть как продукт рассудочной памяти) — это «царство» несвободы (вероятно, в силу
принципиальной неизменяемости этого знания по причине однозначности подавля­
ющей части информации, получаемой нами благодаря ему, а также бдительного
контроля сознания за сохранением продуктов подобного рода памяти). Свобода же
способна царить лишь в наших «спонтанных» мыслях (и чувствах) о прошлом, как
видно, не ограниченных (или в меньшей степени, по мнению писателя, ограничен­
ных) нашими знаниями и/или рассудком/разумом, оттесненным на задний план си­
лой воображения, и, как следствие, избавившихся от однозначности, навязываемой
им нашими же «осознаваемыми» воспоминаниями. Конечно, «человек может пы­
таться реконструировать прошлое с помощью интеллекта, рассуждения, докумен­
тов, свидетельств. Но эта сознающая память никогда не даст нам того ощущения
уравнивания [в своем значении] прошлого и настоящего, которое только и могло бы
сделать ощутимым постоянство нашего “я”. Чтобы отыскать утраченное время,
нужно, чтобы в игру включилась непроизвольная память»71 (курсив мой. — К . А .) .
Таким образом, значимая находка может быть сделана лишь памятью спонтанной,
функционирующей на уровне подсознания: «...этот тезис Пруста может быть при­
веден к известной формуле, выдвинутой им в начале книги “Против Сент­Бёва” — в
том месте, где речь идет о непроизвольной памяти: “книга есть продукт некоего «я»,
отличного от того, которое проявляется в наших привычках, в поведении в обще­
стве, в наших пороках”
72
»73
, т. е. «я», вышедшего из­под контроля сознания и со­
знающей памяти.
Кроме того, в рамках прустовского механизма воспоминаний очень важное
значение обретает тело — в качестве как реципиента, так и «носителя» чувств и


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
463
ощущений. А поэтому, с точки зрения писателя, значительная роль принадлежит
и соответствующему виду памяти — памяти телесной, которая родственна памя­
ти спонтанной, не контролируемой рассудком. Рассказчик, например, отмечает, что
«тело припоминало, какая в том или ином помещении кровать, где двери, куда вы­
ходят окна, есть ли коридор, а заодно припоминало те мысли, с которыми я и заснул
и проснулся» (I, 36). Однако «вплотную» с этим видом памяти мы столкнемся в ходе
обсуждения феномена «мадленки» (см. II раздел).
Таким образом, Пруст «не желает, прибегая к помощи памяти как поставщика
материала, реконструировать былую реальность, но, напротив, желает, используя
все вообразимые средства — наблюдения над настоящим, размышления, психологи­
ческие выкладки, — суметь воссоздать собственные воспоминания. Итак, не вещи
(так же как и не истина, не знаки, не обучение, не понимание, на чем настаивал
Делёз. — К. А .), которые вспоминаются, но воспоминания о вещах — главная тема
Пруста»74 (курсив мой. — К. А.) . Я бы уточнил: во­первых, воспоминания не о ве­
щах, а об ощущениях, чувствах, впечатлениях, вызванных вещами и связанных с
ними, и, во­вторых, не воссоздание (поскольку оно не зависит от индивида; см. об
этом ниже), а возрождение (как повторное «самозарождение», как спонтанный про­
цесс) подобного воспоминания. Вполне естественно, что так думал не только пи­
сатель (а также многие исследователи его творчества), но и главный герой романа,
он же рассказчик, который признавался, что после смерти Альбертины, «сам того
не подозревая», «искал прошлое» (VI, 145; а отнюдь не истину, в очередной раз до­
бавлю я от себя).
Антиномии Пруста. А теперь, принимая во внимание, что «критик­художник
всегда мыслит антиномиями и схож в этом с мистиком»75
, самое время обратиться
к реализации уже неназойливо проанонсированного мной намерения выявить стоя­
щие (пока лишь предположительно) за бегло рассмотренными ключевыми поняти­
ями прустовской «концепции», условно говоря, единицы антиномичности. Однако
перед этим представляется уместным и полезным предпринять (также уже обещан­
ное) краткое теорет(ико-лир)ическое отступление.
Сперва очень важно напомнить, что использование формальной логики в попытках
реконструировать мировоззренческую позицию писателя (в той же мере, что и предста­
вителя любого другого вида искусства) путем педантичного выстраивания непротиво­
речиво­по следовательной логической цепочки из его же собственных (художественных)
высказываний вряд ли способно принести позитивные результаты. Более того, подоб­
ные попытки, вероятнее всего, будут обречены на провал. Приведу несколько приме­
ров. Как совместить друг с другом, например, знаменитые тютчевские четверостишия:
«Природа — Сфинкс. И тем она верней / Своим искусом губит человека, / Что, может
статься, никакой от века / Загадки нет и не было у ней», с одной стороны, и «Не то,
что мните вы, природа: / Не слепок, не бездушный лик — / В ней есть душа, в ней есть
свобода, / В ней есть любовь, в ней есть язык...» — с другой? Или же следующие строки
из разных стихотворений А. Тарковского: «Не надо / Бояться смерти ни в семнадцать
лет, / Ни в семьдесят» и «Я жизнь люблю и умереть боюсь...»? А как относиться к
теоретической (казалось бы! хотя и написанной в дадаистской, т. е. художественной,
манере) работе одного из создателей театра парадокса Э. Ионеско «Нет!» (1934), в ко­
торой автор сперва раскритиковал, а затем превознес наследие крупнейших румынских
писателей, анализируя одни и те же их тексты? Либо к творчеству философа­писателя


464
Книга II. Контекст
М. Бланшо, равновесие фраз которого, по мнению его коллеги, «заключается в балан­
сировании прямо противоположных формулировок»76? И стоит ли приписывать Ф. До­
стоевскому утверждение «красота спасет мир», которое было вложено писателем в уста
отнюдь не главного персонажа его романа, причем не высказавшего его, а всего лишь на
него ссылавшегося? И т. д. и т. п .
Зададимся вопросом: умаляют ли приведенные примеры художественную (и иную)
значимость творческого наследия названных литераторов? — Ни в коем случае! Ведь, с
одной стороны, главная задача художника, как уже говорилось, не выработка внутренне
непротиворечивой теоретической концепции, а создание произведения искусства, кото­
рое может быть в том числе и абсурдным. (Кстати, это еще один аргумент против делё­
зовского тезис а о возможности признания истины в качестве гипотетической цели худо­
жественного творчества.) С другой же — жизнь гораздо сложнее любых теоретических
по строений, в которые ее всеми силами веками пытаются загнать «профессионалы мыс­
ли», спеша «явленья обездушить» (против чего, как известно, возражал даже довольно
рационально настроенный И. В. Гете: «теоретически» в первой части своего «Фауста», а
«практически» — во второй), всякий раз в большей или меньшей степени терпя при этом
фиаско. Писатели же, как и любые художники вообще, в своих произведениях стремятся,
упрощенно говоря, явленья и предметы одухотворить, а те сложности и противоречия,
которыми изобилует жизнь с присущей ей нелинейной логикой, — выявить и показать
своим читателям и зрителям, используя при этом с амые разнообразные художественные
средства. Естественно, что подобного рода показы и реакции на них могут нести в себе
как очевидные, так и неочевидные противоречия, а также содержать антиномии, парадок­
сы, абсурды, чьи истоки обнаруживаются в с амой жизни. Все сказанное имеет непосред­
ственное отношение к вопросу об антиномиях Пруста.
Даже если не соглашаться с «крайне радикальным» мнением М. Мамардашви­
ли, утверждавшего, что авторский поиск имеет своим предметом то, чего не было,
совершенно очевидно, что специфически прустовская реанимация прошлого (т. е.
того, что имело место в действительности) — процесс в высшей степени сложный,
поскольку его цель не сводится к рабскому («реалистическому») воссозданию фак­
тов и событий, и не гарантирующий успеха, так как для его результативности необ­
ходимо благоприятное сочетание множества факторов (более подробный разговор
об этом пойдет во II разделе). Но, как ни странно, все это не делает поиск «утрачен­
ного времени» бессмысленным, что как раз и может быть выражено антиномичным
по своей сути суждением: «прошлое нам, по большому счету, недоступно, но искать
его можно и даже нужно». Однако вести этот поиск должен не «дилетант», способ­
ный лишь на «пошло­обыденное» воспоминание и/или пассивно­сладострастное
либо слезливо­ностальгическое переживание былых событий, и даже не блестяще
владеющий пером внимательный наблюдатель типа Э. Гонкура, но специалист —
чуткий и глубоко чувствующий художник, каким, безусловно, был Пруст.
Еще одна (столь же антиномичная) характеристика прустовского понятия сво­
дится к тому, что для подлинного (иначе говоря, в авторской его интерпретации)
воспоминания необходимо забвение (другими словами, полный выход памяти из-под
контроля сознания), поскольку «вспоминать человека — значит, в сущности, забы­
вать его...» (II, 490; см. также выше, в разделе «Воспоминание и память», рассуж­
дения о забвении). Ведь если ничего не забыто, то и вспоминать нечего: «Человек с
хорошей памятью ничего не помнит, поскольку он ничего и не забывает»77
. Отсюда


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
465
следует, что, как это ни выглядит парадоксально, «только благодаря забвению мы
время от времени вновь обнаруживаем то существо, каким мы были когда­то, ста­
вим себя на его место, вновь страдаем, потому что мы — это уже не мы, а оно, по­
тому что оно любило то, к чему мы теперь равнодушны. При ярком свете обычной
памяти образы минувшего постепенно бледнеют, расплываются, от них ничего не
остается, больше мы их уже не найдем». А далее следует необыкновенно важная
оговорка: «Вернее, мы бы их не нашли, если бы какие-то слова ... не были хорошо
спрятаны в забвении, — так сдают экземпляр книги в Национальную библиотеку,
потому что иначе ее не найдешь» (II, 224‒225; курсив мой. — К . А .) .
Немецкий культуролог В. Беньямин, усмотрев в обсуждаемом сюжете сложную про­
блему, привнес в него, можно сказать, дополнительную дозу антиномичности своим во­
просом: а «не располагается ли то нежеланное, что сохранено памятью, mémoire invo­
lontaire Пруста, ближе к забвению, чем к тому, что по большей части называют просто
воспоминаниями?», по скольку «каждый день сплетение, орнамент забывания распуска­
ется с помощью неразрывно связанных воспоминаний»78
. Отсюда же возникает новый во­
прос: «не предстает ли это произведение спонтанного припоминания, в котором память —
это ткацкий челнок, а забвение — основа, своего рода противоположностью труду Пене­
лопы, а не ее подобием?»79 Сам Беньямин (может быть, следуя примеру Пруста?) одно­
значного ответа (поиск которого представляется необыкновенно интересным, но в данной
работе неуместным) на этот квазириторический вопрос так и не дал. Однако его антино­
мично сть, в случае если он будет получен, несомненна.
Что ж, перед нами яркий пример прустовской (художественной!) диалектики.
Рассуждения писателя показывают, что, с одной стороны, он прекрасно чувство­
вал диалектику воспоминания-забвения (хотя, следует признать, не стремился к ее
глубокому и детальному теоретическому осмыслению), понимая при этом сам фе­
номен забвения несколько иначе, чем, например, гораздо более рационально (ради­
кально) настроенный Бальзак или тем более гипотетический «дилетант», — хотя бы
потому, что парадоксальным образом рассматривал его как специфическую форму
хранения прошлого. С другой же стороны, он считал, что вернуться в прошлое мы
сможем, лишь «забыв» как себя сегодняшних, так и о своем нынешнем (не обя­
зательном, но весьма вероятном) равнодушии по отношению к этому прошлому.
В связи с чем феномен забвения также приобретает, можно сказать, бивалентность
(что как раз и является одной из специфически прустовских характеристик про­
цесса/феномена воспоминания). В то же время, фактически противореча самому
себе, писатель считал, что «забвение неминуемо влечет за собой искажение понятия
времени» (VI, 225), тем самым подбрасывая исследователям материал, задающий
новые загадки и ставящий перед ними новые вопросы, которые далеко не всегда
имеют однозначные ответы.
Ведь как можно в таком случае на него, на забвение, рассчитывать? И как можно на­
деяться на сохранность прошлого, даже при условии «сдачи» его на хранение в «Наци­
ональную библиотеку»? И как оно, таким образом интерпретированное забвение, может
превратиться в очень важное условие воспоминания? И т. д. Мало того, в набросках к
роману «Беглянка» рассказчик признавался, что «забвение, это чудовище, при появле­
нии которого моя любовь содрогнулась, и, в конце концов, как я и боялся, оно пожрало


466
Книга II. Контекст
ее» (VI, 319–320). С учетом всего сказанного, во­первых, говорить о наличии у писателя
выстроенной концепции опять­таки не приходится, а во­вторых, возникает мысль о том,
что, возможно, забвение, как и память, тоже бывает двух типов: забвение сохраняющее и
забвение уничтожающ ее «нежеланное» (по Беньямину).
Все сказанное довольно трудно обобщить в едином «гомогенном» выводе. Од­
нако в какой­то степени это удается сделать с помощью очередной антиномии, об­
разуемой путем сведѐния в очередную бинарную пару воспоминания и забвения, при
условии что оба ее члена будут в обязательном порядке подвергнуты «недилетант­
ской» интерпретации. Пруст подчеркивает, что между ними существуют особые от­
ношения и что, являясь антиподом другого, каждое из этих явлений в известной
мере им обусловлено (кстати, в строгом соответствии с законами диалектики). По­
этому их бросающийся в глаза, но, по большому счету, отнюдь не непримиримый
антагонизм, на котором сосредоточил бы свое внимание «дилетант», в концепции
(пусть и не совсем четко выстроенной) специалиста по этому вопросу (каковым, на­
помню, является Пруст) отходит, как минимум, на второй план.
В итоге сама память, с точки зрения (не только) писателя, обладает сложной
структурой: она, как уже говорилось, содержит в себе два собственных (и, по сути,
взаимно противоположных) типа — спонтанный и рассудочный, а также (вполне
возможно) два уровня (в известной степени, как видно, соответствующие этим двум
типам) — телесный и внетелесный и, кроме того, связана с сохраняющим забвени­
ем, что в совокупности является достаточным основанием для признания авторско­
го представления о ней антиномичным.
Очередной вопрос, возникающий в ходе поисков прошлого (утраченного време­
ни), — «а где это прошлое пребывает?» также, на первый взгляд, предельно прост:
конечно же, в нашей памяти! Однако нам, в большей или меньшей степени диле­
тантам, не угадать парадоксального ответа специалиста, по мнению которого оно
в вещах, благодаря чему остается недосягаемым для нашего сознания, как мы уже
знаем, способного помешать ему заявить о себе. Но это еще не все, поскольку нали­
чие его в вещах свидетельствует о том, что в них — таким образом частично уходя
из­под контроля нашего собственного сознания, — пребываем и мы: «Лучшее, что
хранится в тайниках нашей памяти, — вне нас; оно — в порыве ветра с дождем, в
нежилом запахе комнаты или в запахе первой вспышки огня в очаге, — всюду, где
мы вновь обнаруживаем частицу нас самих, которой наше сознание не пользова­
лось и оттого пренебрегало,
Как представляется, в содержащемся в приводимой цитате суждении — «наше со­
знание не пользовалось и оттого пренебрегало» — нарушена логика последовательности
событий, по скольку на самом деле именно пренебрежение нашего сознания только и мог­
ло стать причиной того, что мы (оно) не пользовались(-лось) «частицей нас самих», а не
наоборот. Но это не более чем замечание на полях.
остаток прошлого, самый лучший, тот, что обладает способностью, когда мы уже как
будто бы выплакались, все­таки довести нас до слез» (II, 224; курсив мой. — К. А .) .
Таким образом, еще одной особенностью (о чем уже говорилось), отличающей
позицию писателя, является то, что содержанием воспоминаний им признаются


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
467
не сами вещи и события, а ощущения и переживания, с ними связанные и ими
вызванные.
Тем самым индивид видится Прусту способным отыскивать «лучшее», раскры­
вая «тайники» своей памяти, пребывающие в окружающих его (точнее, некогда
окружавших, а теперь лишь вновь встреченных им — пусть даже только по анало­
гии и в воображении; подробнее об этом будет сказано во II разделе) предметах и
явлениях, обнаруживая здесь наиболее остро им воспринимаемую их «часть» — не­
кий «остаток прошлого» (но опять­таки
—
«самый лучший»!), который, вероятно,
совпадает с «частицей нас самих», пребывающей в тех же вещах — хранителях на­
ших воспоминаний, и в то же время оказывается «внутри нас, но только укрытый
от наших взоров, более или менее надолго преданный забвению» (II, 224), или, как
мы помним, «сданный на хранение в Национальную библиотеку» (II, 225). (Знако­
мясь с этими и подобными им рассуждениями, необходимо учитывать, что «пере­
вод» художественной мысли на язык «рацио» без существенных потерь абсолютно
невозможен.)
Таким образом, очередная и, пожалуй, самая сложная антиномия складывается
из пары «прошлое, пребывающее вне нас, — прошлое, укрытое (как частичка нас
самих, пребывающая в форме ощущений и переживаний в труднодостижимых глу­
бинах нашего подсознания, т. е . в хранилищах таинственной “библиотеки”, и “за­
щищенное” от нашего сознания забвением) в нас». Кроме того, прошлое, которое
как таковое, естественно, измениться не может, в воспоминаниях рассказчика тем
не менее обретает новые черты, т. е. в какой­то степени все­таки меняется, или,
как мы помним, совершенствуется. В связи с этим можно было бы напомнить об
уже сделанном выше выводе80
, в соответствии с которым необходимо задуматься о
тех отношениях, которые устанавливаются между прошлым и настоящим (а также,
что очень важно для Пруста, между объектами и субъектом, между окружающими
вещами и реципиентом), способствуют их сближению, перекидывают между ними
смысловые мостики, выявляют и подчеркивают имеющиеся сходства и т. п . (по­
дробнее об этом также будет сказано во II разделе).
Чувства и разум. Характеристика так и не обретшей достаточной четкости ди­
хотомии «вне нас — в нас самих» не исчерпывается сказанным. А это заставляет
меня в очередной раз вспомнить те (преимущественно художественные) примеры
взаимоисключающих суждений, которые были приведены выше. Так, рассказчик,
пытаясь обнаружить источник нахлынувшего на него «беспричинного восторга»
(в связи с так называемой «мадленкой»; см. II раздел), «как только чай с размочен­
ными в нем крошками пирожного81 коснулся моего нёба», приходит к выводу, «что
искомая мною истина не в нем (имеется в виду “не в напитке”, не в чае. — К. А.), а
во мне. Он ее пробудил, но ему самому она не известна, он способен лишь без конца
повторять ее, все невнятней и невнятней...» (I, 73).
В авторских рассуждениях вновь можно усмотреть логическое противоречие: как он
(напиток, чай) может повторять истину, если она ему не известна и в нем не содержит­
ся? Поэтому, вероятнее всего, речь в данном случае должна была бы идти о том, что он
(напиток, чай «при поддержке» печенья, подобно другим «мадленкам») выполняет лишь
роль лакмусовой бумажки, катализатора, стимулятора того процесса, благодаря которому
реципиенту­рассказчику открывается «искомая им истина», и максимум, что в качестве


468
Книга II. Контекст
стимулятора он может повторять, во спроизводить, создавать вновь и вновь — это не­
обходимые условия для ее обнаружения (самообнаружения). Однако, чтобы не опере­
жать события, затрагивая тематику II раздела, не буду дольше останавливаться на этом
замечании.
Говоря философским языком, сперва речь, как видно, идет о субъектно­объект­
ных отношениях, которые изначально складываются у нас с окружающим миром, в
том числе и с нашим же прошлым, но затем, в результате неких метаморфоз, связан­
ных со сложными процессами, с «прустовским» просветлением, с внутренним оза­
рением субъекта, они, по сути дела, преобразуются в отношения субъектно­субъект­
ные (вероятно, в том числе и благодаря тому, что в вещах обнаруживается «частица
нас самих»); толчок же, активизирующий и актуализирующий их (далеко не всегда),
осуществляют внешние для нас вещи, условия, обстоятельства. Это очень важно для
понимания содержания авторских представлений о характере поисков, поскольку
мы, в соответствии с писательской логикой, в конечном итоге и по большому счету,
ведем их уже не только и не столько вне себя, сколько в самих себе (напомню также,
что потерянный рай, по словам писателя, можно обрести лишь в самом себе).
Однако читаем дальше: «Я оставляю чашку и обращаюсь к своему разуму. Най­
ти истину должен он. Но как?» (I, 73), — спрашивает рассказчик, делая тем самым
позицию своего создателя еще более противоречивой, поскольку сразу же возни­
кают вопросы: а почему разум? и почему «должен»? Ведь «приговор» разумному
началу, казалось бы, уже давно и неоднократно выносился писателем, начиная с
«Набросков предисловия», где он признавался: «С каждым днем я все меньше зна­
чения придаю интеллекту. С каждым днем я все яснее сознаю, что лишь за предела­
ми интеллекта писателю представляется возможность уловить нечто из давних
впечатлений, иначе говоря, постичь что­то в самом себе и обрести единственный
предмет искусства. То, что интеллект подсовывает нам под именем прошлого, не
является таковым. В действительности каждый истекший час нашей жизни нахо­
дит себе убежище в каком­нибудь материальном предмете и воплощается в нем,
как это случается с душами умерших в иных народных легендах. Он становится
пленником предмета, его вечным пленником, если, конечно, мы не наткнемся на
этот предмет. С его помощью мы опознаём этот минувший час, вызываем его, и
он освобождается. Но укрывавший его предмет или ощущение, поскольку всякий
предмет по отношению к нам — ощущение, может никогда не возникнуть на нашем
пути. И какие­то часы нашей жизни никогда не воскреснут. А все потому, что пред­
мет этот настолько мал, настолько затерян в мире, что шанс набрести на него у нас
ничтожен!»82 (курсив везде мой. — К. А.) .
Тем не менее, как мы видим, происходит нечто вроде «обратной переоценки»
значения разума, вследствие чего акт сознания объявляется писателем «самым су­
щественным», а использование разума и рассудка допускается им постольку, по­
скольку творческой задачей художника, пытающегося вернуть утраченное время,
признается осознанное «очищение» гипотетической субстанции воспоминаний от
всего лишнего, ненужного, наносного: «...во всех областях наше время страдает
манией показывать предметы только вместе со всем, что их окружает в действи­
тельности, и тем самым уничтожает самое существенное — акт сознания, отде­


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
469
ливший предмет от действительности. Картину “выставляют” среди мебели, без­
делушек, обоев в стиле ее времени, в безвкусной обстановке... и в этой обстановке
произведение искусства, на которое мы смотрим во время обеда, не вызывает у нас
упоительного восторга, чего мы вправе требовать от него только в зале музея, благо­
даря своей наготе и отсутствию каких бы то ни было отличительных особенностей
явственнее символизирующей те духовные пространства, куда художник уединялся,
чтобы творить» (II, 226; курсив мой. — К . А .) .
В результате у нас возникают новые вопросы. Пруст ратует за отделение кон­
кретной вещи, объекта от связанного с ним (порой чуть ли не непрерывно) окруже­
ния, поскольку в воспоминании главную роль играют не собственно объекты и ситу­
ации, а ощущения и впечатления, ими вызываемые. В то же время, если реальность
—
это связь чувств и воспоминаний, то выхолощенная «музейная диспозиция» вряд
ли может быть признана наиболее благоприятной для ее, этой реальности, обна­
ружения/восприятия. (Правда, можно предположить, что сказанное касается лишь
произведений изобразительного искусства.) При этом, скептически относясь к воз­
можностям разума — ведь это «инструмент не самый тонкий, не самый сильный, не
самый подходящий для постижения истины», — писатель полагает, что не только
завершать, но и «начинать надо именно с разума» (VI, 10),* «а не с интуитивизма
подсознания, не с устоявшейся веры в предчувствия»83
. «Только тогда, когда он все
прояснил и все интеллектуализировал, мы начинаем различать — но с каким тру­
дом! — контуры того, что было нами прочувствовано» (VII, 163).
Как же так? Неужели писатель, судя по множеству других высказываний, уже
давно и, казалось бы, окончательно усомнившийся в возможностях разума и отверг­
ший его в качестве основного средства, применяемого в процессе поисков, вновь по­
верил в его силу? Ведь в начале своей эпопеи он говорил, что пытаться воскресить
прошлое с помощью рассудка — это «напрасный труд», что «все усилия нашего со­
знания тщетны» и что «прошлое находится вне пределов его досягаемости, в какой­
нибудь вещи (в том ощущении, какое мы от нее получаем), там, где мы меньше всего
ожидаем его обнаружить. Найдем ли мы эту вещь при жизни или так и не найдем —
это чистая случайность» (I, 72). Более того, придание столь значительной ценности
разумному началу угрожает «смертным приговором» феномену «мадленки».
К сожалению, увязать воедино все взаимоисключающие высказывания писателя
и найти единый и простой ответ на возникающие в связи с ними вопросы (мне) не
удается. Поэтому я хочу предложить ряд возможных вариантов такого ответа. Пер­
вый из них (назову его условно «от разума к чувству») сводится к предположению
о том, что писатель не сразу решился отказаться от «посильной» помощи сознания,
рассудка, разума, а шел к этому отказу постепенно. Как говорит он сам, «именно
жизнь мало­помалу, от случая к случаю убеждает нас, что самое важное для нашего
сердца или ума мы постигаем не разумом, а при помощи других сил. И тогда раз­
ум, сознавая их превосходство, по зрелом размышлении, переходит на их сторону и
соглашается стать их союзником, их слугой» (VI, 10), потому что «истинам, непо­
средственным образом схватываемым разумом, воспринимающим залитый светом
мир фрагментарно, присуще нечто менее глубокое и менее необходимое, чем тем,
которые жизнь без нашего вмешательства доводит до нас в контексте некоего впе­
чатления — хотя и материального, поскольку оно проникает в нас посредством на­


470
Книга II. Контекст
ших органов чувств, но позволяющего нам выявить его духовную составляющую»
(VII, 148).
Иначе говоря, начиная, «по западноевропейской традиции», с обращения к раз­
уму, мы постепенно (и к тому же с помощью А. Бергсона) убеждаемся в его огра­
ниченности, а поэтому и поиск утраченного времени, вероятно, должны вести с
использованием всех имеющихся у нас способностей и возможностей — как ир­
рациональных, так и рациональных (можно предположить, что речь здесь идет об
ориентации на то, что Л. Выготский называл умными эмоциями), делая постепенно
все больший акцент на первых. С другой стороны, авторское обращение к сознанию,
возможно, способно играть в некотором смысле провокативную роль, имея своей
целью показать его беспомощность — и в эффективном возвращении прошлого, и в
углубленном проникновении в него, и в результативном отборе единственно необхо­
димой информации для продуктивной работы ассоциативной памяти, и т. п .
Однако вполне вероятно, что дело обстоит проще (назову этот вариант столь же
условно «от чувства к разуму»), и частично правым тогда оказывается проф. А. Фёй ­
рат, которого цитировал А. Моруа и который отмечал, что на первых порах Пруст
как будто намеревался обойтись обращениями к интуиции, инстинкту, спонтанной
памяти, не привлекая на помощь интеллект, о чем говорил сам: «Моя книга, быть
может, станет опытом серии романов о Бессознательном, я бы ничуть не постыдил­
ся сказать бергсоновских романов, если бы так считал, но это было бы неточно»84
.
Конечно же, говоря о Прусте, нельзя не вспомнить о философии А. Бергсона (чего объ­
ем и цели настоящей работы не позволяют сделать в полной мере), по мнению которого,
например, «несо стоятельны... все формы интеллектуального познания, начиная с воспри­
ятия и кончая высшими понятиями и научными теориями»85
. С другой стороны, нужно
иметь в виду, что Пруст был истинным французом (как видно, в отличие от Бергсона?),
который, как утверждал Бальзак, «предпочитает по большей части руководствоваться
рассудком»86, и (возможно, в связи с этим?) не являлся последовательным и тем более
ревностным приверженцем этого философа. Поэтому не исключено, что писатель пре­
бывал между двух если и не в равной, то в значительной мере влиявших на него полю­
сов — бергсонианством и французским характером.
Отсюда следует, что полностью дистанцироваться/отказаться от «услуг» интел­
лекта он не решился(?), не сумел(?), не пожелал(?), в результате чего для нас стало
«несомненно, что интеллект в конце концов стал играть в книге гораздо более зна­
чительную роль, чем поначалу хотел Пруст»87
.
И все же, как представляется, профессор был чересчур категоричен. Дело в
том, что «статус интеллекта у Пруста двойственен: он то отвергается, поскольку,
в частности, с его помощью достижимы лишь поверхностные по своему характе­
ру истины, то представляется в качестве инструмента...» постижения истины88
.Но
интересно, что подобная двойственность в какой­то степени соответствует выводу
Бергсона, считавшего, что «не бывает интеллекта, где не было бы следов инстинкта,
и в особенности нет инстинкта, где не присутствовала бы частичка интеллекта»89
.
Исходя из этого наиболее точным представляется ответ (назову его «просто» — «ан ­
тиномичный»), данный самим писателем, а именно: придавая все меньше значения
интеллекту, не отрицая его «ущербности», с каждым днем все яснее чувствуя, что


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
471
«сфера, помогающая писателю воскрешать былые впечатления, которые и состав­
ляют предмет искусства, находится за пределами его досягаемости» (алаверды к
Делёзу; курсив мой. — К . А.), Пруст парадоксальным образом считал, что «устано­
вить эту неполноценность должен сам интеллект. Ведь если он и не заслуживает
пальмы первенства, присуждает ее все­таки он. И если в иерархии добродетелей он
занимает второе место, только он и способен заявить, что первое по праву принад­
лежит инстинкту»90
. Таким образом, оказывается, что Пруст, с одной стороны, не
противоречит Бергсону, а с другой — «остается французом».
В конечном итоге «победа» «в духе Бергсона», как минимум по очкам, остается
за интуицией, чувством и спонтанной памятью, а связанные с рассудком­разумом
факторы чаще всего признаются Прустом помехой в процессе воспоминания, хотя
полностью отказываться от его помощи писатель не намерен. «Тягостная нереши­
тельность сковывает его всякий раз, как он чувствует, что взял верх над самим собой;
ведь это же он, искатель, и есть та темная область, в которой ему надлежит искать
и где все его снаряжение не принесет ему ни малейшей пользы» (I, 73), — пишет
автор «Поисков» на той же странице, на которой говорит о надеждах, возлагаемых
на разум. Уже упоминавшийся «остаток прошлого», который сохраняется благода­
ря также упоминавшемуся и своеобразно понимаемому писателем забвению (и/или
«уходу» события из­под контроля разума), отыскивается отнюдь не благодаря со­
знательному и осознанному поиску — поиску того, что нам уже известно, и не бла­
годаря рассудочной памяти и разуму (который характеризуется писателем даже как
«темная область»). И все же на этапе материализации ощущений, иначе говоря —
создания текста (в том числе и художественного) и, в особой степени, подведения
итогов необыкновенно ответственная роль поручается разуму. Так, в начале книги
«Против Сент­Бёва» писатель признается: «именно интеллекту вверяюсь я ныне,
приступая к критическому эссе»91
.
Таким образом, становится очевидно, что все противоречия авторской позиции
не могут быть объяснены и устранены даже самым подробным комментарием. Но,
как мы и договаривались, не будем упрекать великого художника в нарушениях фор­
мальной логики, «довольствуясь» предлагаемой им художественной аргументаци­
ей, которая нам, его читателям и почитателям, как я полагаю, представляется в до­
статочной степени убедительной.
Искать и творить. Из сказанного можно сделать вывод, что в связи с «утра­
ченным временем» речь должна идти не о заранее продуманном, заданном
(а потому) «бескрылом» поиске, предметом которого являлась бы вещь, более или
менее известная «искателю», и не о проведении некоего подобия до тонкостей об­
думанной и тщательно организованной розыскной работы с использованием неко­
его подобия дедуктивного метода Шерлока Холмса, но о свободном творчестве,
о внутренне противоречивом процессе созидания, в котором существенная роль
принадлежит и раскритикованному разуму: «Искать? — спрашивает автор. — Нет,
не только — творить! Он (искатель, в роли которого в данном случае выступает
все-таки разум. — К . А.) стоит лицом к лицу с чем­то таким, чего не существует и
что только он может воплотить в реальность, с тем чтобы затем пролить свет
на присущий ему смысл»92
. Фактически в этом содержится несформулированный, но
(якобы) подразумеваемый ответ на вопрос, поставленный М. Мамардашвили: мы


472
Книга II. Контекст
ищем то, что, казалось бы, не существует — как минимум потому, что оно было за­
быто или считалось забытым, — и память о чем пребывала в подсознании, а затем
находим, вернее воссоздаем, его благодаря особому озарению, не пренебрегая при
этом помощью разума.
К сказанному можно добавить, что «то, чего не было», естественно, вовсе не
тождественно воспоминанию о прошлом: вырастая из последнего, оно тем не ме­
нее парадоксальным образом оказывается не «позади», а «впереди» — в этом­то и
состоит упоминавшаяся выше обращенность писателя к будущему. Ведь «произ­
ведение искусства, любое, есть исполнение пророчества, потому что каждое про­
изведение искусства — это превращение замысла в образ»93
. И с этим, я полагаю,
Пруст должен был бы согласиться. То, ради сотворения чего художник обращается к
собственным воспоминаниям, еще только предстоит создать, и им в конечном итоге
(т. е . в будущем) станет произведение искусства. Да, его раньше не было, но уже
существовало нечто, давшее ему жизнь, создавшее условия для обретения плоти
зарождавшимся замыслом, позволившее ему материализоваться. А теперь уже оно
существует, оно найдено, причудливым образом обретено вновь как воссозданное
время, которое казалось утраченным. В этом, как представляется, и состоит раз­
гадка того деяния, о котором упоминалось в одном из процитированных выше пи­
сем Пруста94
. Иначе говоря, мы выходим на уровень действия, деяния, основным
содержанием которого является творчество, и прежде всего художественное, на
уровень чистого созидания: «Время — это творчество (в то время как у Делёза,
напомню, — «всего лишь» «материал или род той или иной истины». — К . А.) или
же оно — ничто»
95
.
Итак, процесс воссоздания, возвращения, повторного обретения утраченного
времени составляет, по Прусту, высший уровень творчества. Подлинный художник
(т. е . не Р. Роллан и даже не Э. Гонкур) никогда не опустится до буквально­бескрыло­
го воспроизведения уже существовавшего и существующего. Именно поэтому пред­
метом прустовского поиска оказывается то, чего не было и нет сейчас, — иначе
и быть не могло. То, что представлялось ничем, став целью поиска, превращается
в нечто; это то, что возникает в воображении творца­искателя, не забывающего о
прочных, хотя и невидимых связях с прошлым, благодаря которым частица этого
прошлого долгое время сохранялась в потенциально готовом к созиданию или, как
минимум, готовящемся к нему индивиде, возможно, под покровом забвения, в тех
темных закоулках его подсознания, куда не способен проникнуть холодный, все
уплощающий, а порой и убивающий свет анатомирующего все живое разума. « ...
Оказавшись перед лицом произведения искусства, мы отнюдь не свободны и не тво­
рим его по собственному желанию, но, поскольку оно предшествует нам в своем су­
ществовании, должны... поступить, как мы поступили бы в соответствии с законом
природы, то есть открыть его. Однако открытие, к совершению которого искус­
ство могло бы нас принудить, не было ли оно в глубине своей открытием того, что
должно было бы быть для нас наиболее ценным, но обычно навсегда остается нами
не познанным, а именно — нашей подлинной жизни, той реальности, в качестве
каковой мы ее ощутили и которая настолько отличается от наших предположений,
что нас переполняет счастье, когда случай приносит нам подлинное воспоминание о
ней?» (VII, 150. Курсив мой. — К. А.) .


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
473
Еще раз обращаю внимание, что (вопреки утверждениям Делёза; см. выше) писа­
тель говорит прежде всего и практически исключительно о «подлинном воспоминании»
(о жизни).
Итак, художник ищет то, чего, на первый взгляд, никогда не было, а находит
уже существовавшее — сотканное из уникальной и эфемерной субстанции забытого
(вспомним слова В. Беньямина) и уходящее своими корневыми побегами «туда, мо­
гил забытых где безвестный стан»96
, — одновременно и в память (в воспоминания)
и в забвение.
Пруст ведет свой поиск в каком­то абсолютном времени — в том, где отсутствует
четкое деление на настоящее, прошлое и будущее (поэтому семитомное повествова­
ние в значительной степени анахронично), которые опутаны и связаны друг с другом
неразрывными нитями, а по сути — смешаны до неразличимости. Эта ситуация об­
разно раскрывается в «Бале голов»: молодые люди стали старцами, нарумяненные
старики превратились в «молодых», сходство уже взрослых детей с их родителями
не позволяет редко посещающему подобные собрания гостю понять, с кем же он
разговаривает на самом деле — с матерью или с дочерью, и т. п. Не случайно, что,
именно попав на этот перекресток времен, писатель утверждается в осознании цели
своих поисков — существа утраченного времени (а не знаков обучения, по Делёзу),
которое может быть обретено вновь, лишь оказавшись воплощенным в произведе­
нии искусства, в художественно выраженном образе, представляющем собой ис­
тину, которой должна соответствовать реальность (а не наоборот), поскольку «под­
линная жизнь — жизнь, наконец­то обнаруженная и разъясненная, а следовательно,
та единственная жизнь, которая была прожита во всей ее полноте, — это литера­
тура» (VII, 162). Достигнута же поставленная цель может быть лишь в результате
мобилизации всех способностей творца и благодаря руководству умных эмоций.
И все­таки у рассказчика возникают некоторые сомнения в отношении возмож­
ностей литературы, поскольку, по его словам, «музыка мне казалась правдивее всех
прочитанных мной книг. Порою я* был склонен ставить данное обстоятельство в
зависимость от того, что воспринятое нами из самой жизни не обретает форму идей;
ее же литературное, то есть интеллектуальное, истолкование, подробно описывая,
объясняя и анализируя ее, воссоздает воспринятое нами не так, как это делает му­
зыка*, где звуки как будто воспроизводят изменения, происходящие в человеке, вос­
производят необычайную силу живущих внутри нас ощущений, являющихся ис­
точником особого опьянения, которое мы время от времени испытываем... нельзя
себе представить, чтобы скульптура или музыка, рождающие чувство более возвы­
шенное, чистое, подлинное, не соответствовали некоей духовной реальности, иначе
жизнь теряет всякий смысл» (V, 358
97
).
Вот, кстати, окончательный вывод писателя по поводу первоочерёдной значимости
чувств, ощущений, инстинкта, интуиции, которым вынужден уступить ограниченный в
своих возможностях разум. А его отношение к музыке в какой­то степени перекликается
с тем, о чем говорил О. Уайльд устами Джилберта, участника диалога «Критик как худож­
ник», признававшегося, что под воздействием музыки «начинаешь чувствовать прошлое,
о котором не задумывался, и появляется ощущение печали и горя, прежде не вызывавших
ни капли из глаз. Мне легко вообразить человека, жившего вполне заурядной жизнью,


474
Книга II. Контекст
пока случайно он не услышал какую­нибудь необычайную музыку и вдруг понял, что его
душа, сама того не ведая, испытала ужасные потрясения, переживая радости, и страхи, и
безудержные романтические увлечения, и муку добровольного от них отказа»98. Подобное
чувство охватывало Суана при звуках Сонаты Вентёйя.
Однако, читая «Поиски», роман за романом, мы постепенно убеждаемся в том,
что вполне обоснованные сомнения писателя по поводу относительно ограниченных
возможностей литературы блестяще разрешаются им самим: прустовская эпопея, без­
условно являясь литературным произведением, со всей очевидностью несет в себе
черты и архитектурного сооружения (на что неоднократно «намекал» ее автор), и
многофигурной скульптурной (и не только скульптурной, но и живописной — в духе
фресок Микеланджело, и, конечно, литературной — вспомним «вселенные» Данте
или Бальзака! — хотя и, без всяких сомнений, исключительно оригинальной) компо ­
зиции, и, наконец, музыкального сочинения, что подтверждается и виртуозной игрой
автора с лейтмотивами, и мелодической прозрачностью, завораживающей полифо­
ничностью, вагнеровской симфоничностью ее текста, и загадочной
вязью
ее партитуры, и сложными и оригинально «звучащими» гармониями, искусно созда­
ваемыми не только из консонансов, но и из диссонансов. Все это придает партитуре
романа те свойства, которые присущи именно музыкальному тексту, с его уникальной
мелодикой, сложным голосоведением, неповторимой гармонией.
Добавлю к сказанному, что О. Уайльд задолго до выхода в свет первого тома «По­
исков» (1890) успел, рассуждая «всего лишь» в общем плане, теоретически обосновать
то, что в дальнейшем реализовал на практике М. Пруст, написав: «...слово обладает му­
зыкой столь же пленительной, как та, что возникает при игре на скрипке или на лютне,
и красками столь же живыми и богатыми, как те, что предстают перед нами на полотне
венецианской или испанской работы, и пластикой не менее завершенной и выверенной,
как та, какой мы любуемся, разглядывая работу в мраморе или бронзе, но еще оно обла­
дает мыслью, и страстью, и духовностью, которые принадлежат ему, и только ему »99. И
по скольку я во многом согласен с мнением автора «Портрета Дориана Грея», считавшего,
что «не время создает человека, а человек (особенно такой, как автор “Поисков”. — К . А .)
создает свое время»100, постольку и заслугу Пруста я вижу в том, что он сумел воплотить
в своем творчестве не просто витавшие в воздухе, но прежде всего выношенные им в глу­
бинах своего подсознания идеи, создав тем самым собственное — прустовское — Время.
Из последней приведенной прустовской цитаты (и не только из нее) следует, что
смысл жизни, по Прусту, — вернее, смысл составляющей ее ядро духовной реаль­
ности — парадоксальным образом находится в непосредственной зависимости от
содержательности искусства. (Не можем ли мы увидеть и в этом суждении сходство
со взглядами О. Уайльда, который признавался, что «относился к Искусству как к
высшей реальности, а к жизни — как к разновидности вымысла...»
101
?) Без подлин­
ного искусства не было бы и не будет подлинной действительности. А художник —
своим творчеством и неустанным поиском — оказывается способен возвратить к
жизни ту реальность (как мы помним, сотканную из чувств и воспоминаний) и те
время и смыслы, которые считались утраченными. Именно это и делает своей эпо­
пеей М. Пруст, в конечном итоге предлагая нам ключевую для понимания смысла
предпринятого им поиска формулу, которая в «реконструированном» виде могла бы


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
475
выглядеть следующим образом: «Вести творческий поиск — значит искать сози­
дая и созидать, не прекращая поиска!» Поэтому подобный — творческий! — поиск
бесконечен.
Выглядящая достаточно просто, эта формула не так уж и проста (опять­таки!) по
своему содержанию. По сути дела, в ней говорится о том, что поиск без завершаю­
щего его этапа созидания бессмыслен, а созидание без опоры на творческий поиск
невозможно. Поиск, который представляет собой процесс, изначально ограничен­
ный собственным предметом, т. е. той конкретной целью, ради достижения которой
он, этот поиск, ведется, превращается у Пруста в практически бесконечное созида­
ние, нацеленное, как это ни парадоксально, не на создание нового, а на восстанов­
ление, возрождение, воссоздание уже бывшего, но выраженного, воплощенного в
новых — художественных, ранее не существовавших — формах, что и делает его
обращенным в будущее и наделяет жизненностью.
***
Проведенный анализ показывает, что названия как всей эпопеи Пруста, так и ее
последнего тома подразумевают существование «за ними» многомерной, многопла­
новой и необыкновенно богатой в содержательном плане антиномии, содержащей
приведенные выше бинарные конструкции, чей неполный список можно завершить
еще одной, которая, по существу, является уже не антиномией, а выражением диа­
лектической связи между поиском, с одной стороны, прошлого, давно не существу­
ющего, уже забытого (и, возможно, даже никогда не существовавшего — см. те­
зис Мамардашвили), с другой же — того, что созидается (воссоздается) благодаря
преобразованию его, этого поиска, в творческий процесс: поиск как творчество «в
руках» художника превращается в творчесто в форме поиска, а уникальным выра­
зителем/носителем этой взаимной обратимости становится сам писатель — творец
как ищущая личность. В качестве же очень важной nota bene хочется особо под­
черкнуть, что высшая цель последнего — это не обретение какого бы то ни было
конкретного предмета или состояния, но исключительно сам процесс — собственно
поиск. Полагаю, что Пруст согласился бы, что это примерно то, о чем в своем эссе­
манифесте писал больной Ипполит: «Дело в жизни, в одной жизни, — в открывании
ее, беспрерывном и вечном, а совсем не в открытии!»102
Нам же, дилетантам­читателям, каждый из которых «во время чтения являет­
ся читателем самого себя» (VII, 174), остается лишь пытаться как можно глуб­
же проникнуть в те смыслы, которые скрываются в кружевных текстах Марселя
Пруста — единственного в мире писателя, решившегося и оказавшегося способным
с помощью искусства вернуть(ся в) прошлое. В то же время ни в коем случае нельзя
забывать и о важности нашей роли для бытования «Поисков», поскольку именно
мы, те самые в большей или меньшей степени дилетанты, обеспечиваем вечность
и ему и его сочинению: ведь, как «говорят, от человека после его кончины что­то
остается, если этот человек был артистом и вложил нечто от себя в свое творчество.
Может быть, у всякого человека можно вырезать что­то вроде черенка, привить его
к сердцу другого, и там он будет жить, даже если человек, от которого был взят че­
ренок, погиб» (VI, 142). Если это верно, то роль читателя с «привитым к его сердцу
черенком», который был им с предельной осторожностью заимствован у великого


476
Книга II. Контекст
артиста, в продлении жизни как творений последнего, так и искусства вообще пере­
оценить невозможно. И значение ее, этой роли, только возрастает в связи с тем,
что сам смотревший в будущее художник, безусловно, надеялся на, условно говоря,
эстетическую одаренность и ответственность своих читателей, верил в их талант, в
их способность к поиску и созиданию, благодаря которым на создании художествен­
ного произведения процесс поиска не завершается.
2. «Мадленка» как лакмусовая бумажка воспоминания-ассоциации
Из чашки чая возникает весь мир Пруста...
103
С. Беккет
Феномен «мадленки» — тема, которую, на мой взгляд, следует рассматривать
в качестве ключевой и одной из самых важных для понимания, с одной стороны,
специфики «евангелия от Пруста» в целом, а с другой — «романного строитель­
ства» и авторского «метода» поисков утраченного времени (или художественного
осмысления писателем феномена ассоциативного воспоминания). Зародилась она в
самом первом, неоконченном, романе писателя «Жан Сантёй», а в основных своих
чертах оформилась в книге «Против Сент­Бёва»104 и оказалась тесно связана с пе­
риодически досаждавшими писателю сомнениями по поводу роли рационального
начала в функционировании нашей памяти, в механизме возникновения воспоми­
наний (о чем немало уже было сказано в I разделе): «Мало того, что интеллект бес­
силен воскрешать часы прошлого, они к тому же затаиваются лишь в тех предметах,
в которых он и не пытался воплотить их. Предметы, с помощью которых вы про­
бовали сознательно установить связи с некогда вами прожитым часом, не могут
служить пристанищем для этого часа. Более того, если нечто другое и способно
воскресить прошлые часы, воскреснув с ними, они будут лишены поэзии»105 (курсив
мой. — К. А.).
Здесь писателем выдвигаются очень важные для понимания его позиции сооб­
ражения (с которыми, правда, мы в основном уже знакомы по I разделу). Во­первых,
прошлое пребывает в окружающих нас вещах; во­вторых, ни умышленное (созна­
тельное) «помещение» его в них, ни умышленное (сознательное) «извлечение» его
из них невозможны, поскольку инструменты, «подчиненные» сознанию, помочь
нам в этом не в силах. Более того, попытка умышленного (сознательного) извлече­
ния прошлого грозит разрушением той поэтичности, которой, как считает писатель,
это прошлое, будучи скрыто в вещах, безусловно обладает.
Иными словами, процесс «недилетантского» воспоминания — это в высшей
степени специфическая операция по обнаружению и «возвращению» прошлого,
которая носит исключительно спонтанный, т. е. не поддающийся контролю и сти­
мулированию со стороны рассудка (разума), характер, а рассудочное воспоминание
—
это, как уже говорилось, удел «дилетантов». Попытки использования сознания
не приносят успехов даже «специалистам», например: «Порой мы встречаем на сво­
ем пути этот предмет, забытое ощущение встряхивает нас, но слишком много воды
утекло — мы не в силах узнать ощущение, вызвать его к жизни, оно не воскресает.
Проходя недавно через буфетную, я неожиданно остановился перед куском зеленой


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
477
клеенки, которой заделали разбитое окно, и стал вслушиваться в себя. Сияние лет­
него полдня озарило меня. Почему? Я силился вспомнить. Видел ос в солнечном
луче, слышал запах рассыпанных на столе вишен, но вспомнить не удалось. Какой­
то миг я был похож на человека, очнувшегося среди ночи: он беспомощно пыта­
ется сообразить, где находится, но не может понять ни сколько ему лет, ни в какой
постели, ни в каком доме, ни в каком месте на земле он лежит. Я пребывал в этом
состоянии всего миг, стремясь распознать в куске зеленой клеенки место и время,
в которых угнездилось бы мое только­только начавшее пробуждаться воспомина­
ние. Я колебался одновременно между всеми смутными, узнанными и утраченными
впечатлениями своей жизни; это длилось не дольше мгновения, вскоре я перестал
что­либо различать, воспоминание навсегда погрузилось в сон.
[При этом оно само, ускользающее воспоминание, напоминает, по мысли писателя,
сон, детали которого мы, проснувшись, уже не в силах восстановить, хотя какие­то смут­
ные образы и картины, к нему относившиеся, все еще блуждают «где­то между» нашей
памятью и забвением. Воспоминание исчезает, как след от чашки на столе в фильме
А. Тарковского «Зеркало». Признаваемая писателем связь подобных воспоминаний со
сном во многом, вероятно, объясняет, почему Пруст в своей эпопее повышенное внима­
ние уделяет этому таинственному феномену: с рассуждения о сне фактически начинается
вся эпопея, а затем он неоднократно становится предметом развернутых авторских раз­
мышлений в романах «Под сенью девушек в цвету » (396‒399), «У Германтов» (92), «Со­
дом и Гоморра» (391‒396), «Пленница» (126‒131) и др. — К . А.]
Сколько раз во время прогулки друзья наблюдали, как я вот так же останавли­
вался перед входом в аллею или перед рощицей и просил их ненадолго оставить
меня одного! Порой это ни к чему не приводило; тщетно закрывал я глаза, чтобы
набраться свежих сил в погоне за прошлым и прогнать все мысли, а затем не­
ожиданно открыть их и заново, как бы впервые увидеть эти деревья, — я так и
не мог понять, где их видел. Призраки дорогого, бесконечно дорогого прошлого,
заставившие сердце мое биться до изнеможения, протягивали ко мне бессильные
руки, похожие на тени, встреченные Энеем в аду. < ...> Оставалось догнать друзей,
поджидавших меня на повороте дороги, и, мучаясь от тоски, навеки повернуться
спиной к прошлому, которое мне не суждено было больше узнать, оставалось от­
речься от мертвых, протягивавших ко мне бессильные и нежные руки и словно
взывавших: “Воскреси нас”»
106
.
Понемногу идея соответствия, взаимосвязи, «переклички» ощущений, на самом
деле разновременных, но для рассказчика, по сути дела, «отменяющих» время, вне
времени пребывающих, — «не эхо, не удвоение ощущения, пришедшего из про­
шлого, но само это ощущение» (VII, 145; курсив мой. — К . А.), создающее пред­
ставление о некоем таинстве и даже о воскрешении, — идея, которая оформилась
в ходе размышлений в библиотеке, становилась все более и более определенной
(не превращаясь в то же время в утратившую жизненность формулу) на фоне по­
нимания невозможности использования в процессе этого таинственного озарения
инструментов, относящихся к сфере ratio.
Вот как Пруст описывает впервые охватившее его просветление, обусловленное
внезапным возвращением прошлого: «Несколько раз проводил я лето в одном заго­


478
Книга II. Контекст
родном доме. Порой мысленно возвращался к этим летним месяцам, но то были не
они. Все шло к тому, чтобы они навеки умерли для меня. Своим воскрешением они,
как и любое из воскрешений, обязаны простому случаю. Однажды зимним вечером,
продрогнув на морозе, я вернулся домой и устроился у себя в спальне под лампой
с книгой в руках, но все не мог согреться; старая моя кухарка предложила мне чаю,
хотя обычно я чай не пью. И случись же так, что к чаю она подала гренки. Я обмак­
нул гренок в чай, положил его на язык, и в тот миг, когда ощутил его вкус — вкус
размоченного в чае черствого хлеба, со мной что­то произошло: я услышал запах
герани и апельсиновых деревьев, меня затопил поток чего-то ослепительного, по­
ток счастья,
[Как уже было сказано, Ж. Делёз считает (без достаточных, на мой взгляд, основа­
ний) этот внезапно затопивший героя поток новой реальностью и отождествляет ее с
истиной, якобы обнаруживаемой тем в подобный момент «просветления» (см. об этом
также ниже). — К.А.]
я оставался недвижим, боясь хоть единым жестом нарушить совершающееся во
мне таинство, и все цеплялся за вкус хлеба, пропитанного чаем, от которого, каза­
лось, исходило это чудесное воздействие, как вдруг потрясенные перегородки моей
памяти подались, и летние месяцы, проведенные в загородном доме, с их утрами,
влекущими за собой чреду, нескончаемое бремя упоительных часов, хлынули в мое
сознание. И тут я вспомнил: по утрам, одевшись, я спускался в спальню дедушки и
заставал его за чаепитием. Обмакнув сухарик в чай, он протягивал его мне. Когда
же эти летние месяцы отошли в прошлое, вкус сухарика, размоченного в чае, стал
одним из убежищ, в которых затаились умершие — для интеллекта — часы (вот
оно — забвение, обеспечившее сохранность воспоминаний; см. об этом подробнее в
I разделе. — К. А.) и где я их ни за что не отыскал бы, если бы зимним вечером, воз­
вратясь продрогшим с мороза домой, не испробовал предложенное моей кухаркой
питье, с которым неведомым мне волшебным договором было связано воскрешение.
Но стоило мне попробовать сухарик, как я тотчас обрел сад, дотоле смутно, рас­
плывчато представавший моему внутреннему взору, — весь сад с его заброшенны­
ми аллеями, со всеми его цветами стал, клумба за клумбой, вырисовываться в чаш­
ке чая, подобно японским миниатюрным цветам, что распускаются лишь в воде»107
(курсив везде мой. — К . А.) .
Таким образом, во­первых, писатель свидетельствует, что открытый и описан­
ный им механизм ассоциативных воспоминаний срабатывает далеко не всегда.
На вопрос «от чего это зависит?» авторского ответа мы, по сути дела, не получа­
ем. И, вероятно, потому, что, с одной стороны, пути бессознательного неисповедимы, а
сама жизнь дает ответы далеко не на все наши вопросы, тем более когда на первый план
выходит непроизвольная память (отсюда следует, что составить исчерпывающий список
условий, необходимых для того, чтобы, проведя подготовительную работу и приведя в
действие рассматриваемый механизм, получить желаемый результат, абсолютно невоз­
можно), а с другой — всё объясняющий ответ разрушил бы тайну, без которой не мо­
гут существовать ни спонт анное действие/событие, ни явление культуры, ни культура
в целом.


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
479
Во­вторых, ассоциативное воспоминание, несмотря на его спонтанный харак­
тер, оказывается возможным лишь благодаря «тотальной» интеллектуальной мо­
билизации
Под интелл ектуальной мобилизацией автором комментария понимается объединение
в рамках духовной активности как рациональных, так и эмоциональных способностей и
возможностей индивида.
вспоминающего субъекта, его полной духовной самоотдаче, готовности к воспри­
ятию происходящего, к погружению в возникающий поток образов прошлого, к
максимальной открытости ему же. Однако и в этом случае, как мы видели, конеч­
ный успех не гарантирован. Ну и в­третьих, этот механизм может сработать только
благодаря обладанию природным «абсолютным слухом», или, точнее, «абсолютным
чувствованием», исключительной способностью к эмпатии, причем эмпатии спец­
ифической, — способностью, которой, вероятнее всего, одарены лишь люди «из­
бранные», подобные Марселю — как Марселю­рассказчику, так и Марселю Прусту.
Как представляется, о чем­то похожем писали когда­то и Паскаль (по мнению Ортега­
и­Гасета, «...существует чувственный разум, то, что Паскаль называл raison du cœur108,
который в силу своей сердечности отнюдь не менее разумен, чем интеллект»109), и К. Ба­
тюшков в своем стихотворении «Мой гений» («О, память сердца! Ты сильней / Рассудка
памяти печальной...»), и А. Пушкин («Слова лились, как будто их рождала / Не память
рабская, но с ердце...») в «Каменном госте» (сцена II), — словом, те, кто обладал обос­
тренной чуткостью к сущности и специфике воспоминаний.
В несколько измененном, сокращенном (как это ни странно) и заметно опоэти­
зированном («облагороженном») виде этот эпизод перекочевал в роман «По направ­
лению к Свану», где описывается, как продрогшему Марселю мама дает горячий
чай с «теми самыми круглыми и пышными кексами, называемыми мадленками»,
в которые превратились гренки из «Жана Сантёйя» и сухарики из «Против Сент­
Бёва» и благодаря которым у него «...внезапно возникло воспоминание. Это был
вкус именно того кусочка мадленки, которым, размочив его в чае или в липовом
настое, угощала меня моя тетя Леони, когда я воскресным утром... приходил в ее
комнату поздороваться с ней. Вид мадленки не вызывал у меня никаких воспомина­
ний, пока я не попробовал ее...»
110
.
Фактически с этого момента (то бишь почти с самого начала эпопеи) эпизод с
«мадленкой» становится ключевым в контексте авторских попыток раскрыть смысл
подлинного (а точнее — прустовского) воспоминания — того воспоминания, которое
охватывает всего человека целиком, без остатка и так интерпретируется специали­
стом в этой области (прошу прощения за повторное цитирование): «...Я наполнился
каким-то драгоценным веществом; вернее, это вещество было не во мне — я сам
был этим веществом» (I, 73; курсив мой. — К . А.) . Благодаря уникальному вкусу
смоченного в чае кекса «все цветы в нашем саду и в парке Свана, кувшинки Вивоны,
почтенные жители города, их домики, церковь — весь Комбре и его окрестности, —
все, что имеет форму и обладает плотностью — город и сады, — выплыло из чаш­
ки чаю» (I, 75). Но отсюда следует то, что нам уже известно: чисто материальные


480
Книга II. Контекст
факторы — кекс и его специфический вкус — выполняют (то же справедливо и
по отношению к другим «мадленкам») лишь роль толчка, приводящего в действие
процесс воспоминаний. А уже благодаря ему становится возможным обретение тех
образов прошлого, прообразы которых спали, казалось, мертвым сном в глубинах
не то памяти, не то подсознания, не то забвения рассказчика, то ли, как мы помним,
«были помещены в Национальную библиотеку».
Ассоциативное воспоминание: его особенности и пределы. Отсюда при по­
мощи очередного теорет(ико-лир)ического отступления я попытаюсь перебросить
смысловые мостики (возможно, не всегда очевидные) к двум другим, существенно
отличающимся друг от друга по своим характеристикам, ситуациям, которые, как
мне представляется, сыграли исключительно важную роль в развитии не просто
чувственности рассказчика, но и его мировосприятия, мирочувствования в целом.
С одной стороны, речь идет об оргазме, испытанном подростком Марселем во время
его шутливой борьбы с Жильбертой за письмо (которое та, заигрывая с ним и дурачась, не
отдавала ему): «Я старался притянуть ее к себе, она сопротивлялась... я зажал ее между
ног, точно деревцо, на которое я сейчас взберусь; занимаясь этой гимнастикой, я тяжело
дышал, — главным образом, не от мускульного напряжения и не от боевого пыла, — и
у меня, точно пот, вылило сь наслаждение, которое я даже не сумел продлить настолько,
чтобы ощутить его вкус... Быть может, она смутно чувствовала, что затеял я эту игру еще
и с другой целью, но от нее ускользнуло, что я этой цели достиг. ...Достигнув ее, я уже не
испытываю иного желания, кроме как спокойно посидеть рядом с ней» (II, 79).
Следует признать, что сам рассказчик не акцентирует внимания читателя на этом
эпизоде (что можно объяснить в том числе и негласной табуированностью подобных
тем в начале прошлого века) и более к нему не возвращается. Тем не менее появление
в прустовском повествовании этого рассказа, конечно же, не случайно, а его значения
в интеллектуальном — именно интеллектуальном, т. е . эмоционально­рациональном, —
развитии подростка не следует недооценивать. В качестве же «художественного аргумен­
та», как представляется, в известном смысле «подтверждающего» такое предположение,
можно напомнить о первом «любовном приключении» Даниэля де Фонтанена из замеча­
тельного романа Р. Мартен дю Гара «Семья Тибо», имевшем место в Марселе111, по сути
дела, выполняющем аналогичную (конечно, лишь в функциональном отношении) роль в
формировании характера еще одного «литературного подростка».
В то же время если в приведенном примере речь шла о преимущественно плотской,
сексуальной разновидности чувства, подобного тому, что пробуждается в ситуации с
«мадленкой», то как бы по другую сторону от последнего, «на территории», как приня­
то считать, исключительной (и высокой) духовности, мы обнаруживаем принципиально
иные примеры, а именно впечатления от музыки, причем полученные от впервые услы­
шанного произведения в исполнении септета и к тому же сугубо эстетические (в то время
как в первом эпизоде — не просто сексуальные, плотские, но и эротические).
Несмотря на только что сказанное, особые состояния, сопровождающие процесс воз­
никновения ассоциативных воспоминаний, рассказчик уподобляет тем, что всякий раз
возникали у него при прослушивании фразы из Сонаты (и не только у него, но и, как
свидетельствует он сам, — хотя так и осталось неизвестным, откуда он получил столь бо­
гатую информацию о любовной истории и сердечных переживаниях гораздо более взрос­
лого, чем он, человека, — у Суана, романного «первооткрывателя» этой фразы, для ко­
торого она превратилась в наполненный разнообразными смыслами символ его любви к
Одетте) и вообще музыки Вентёйя. Получается, что, в отличие от восприятия всех осталь­
ных «мадленок», слушание музыки не обязательно требовало от рассказчика узнавания,


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
481
воспоминания, обретения вновь чего­то однажды уже испытанного и пережитого. В то
же время, как уже говорилось, автор признавал, что музыкальные «звуки как будто вос­
производят изменения, происходящие в человеке, воспроизводят необычайную силу жи­
вущих внутри нас ощущений» (V, 358) и тем самым, как можно предположить, обретают
большее сходство со всеми остальными «мадленками». Неопределенность же состояний,
возникающих под воздействием выразительной музыкальной фразы, рассказчик считал
«признаком их глубины», объясняя, что они «не поддаются анализу, потому что требуют
от нас слишком много усилий, которые мы еще не представляем себе отчетливо», а также
потому, что они «неинтеллектуальны» (II, 364‒365).
[Называя их «неинтеллектуальными», писатель, вероятнее всего, имел в виду то, что
они нерационализируемы, лишены рационализируемых основания и содержания и недо­
ступны инструментальному опис анию и анализу, поскольку он, в соответствии с западно­
европейской традицией, безусловно, отождествлял интеллект и разум (или рациональное
начало вообще). На самом деле, как представляется, признание проц есса восприятия му­
зыкального произвед ения неинтелл ектуальным противоречит его содержанию. Скорее, в
нем достигается (может быть достигнуто) высшее проявление (ну ладно, одно из высших
проявлений) человеческого интеллекта во всей его полноте благодаря возникновению
наиболее благоприятных для этого условий. В то же время нельзя не отметить, что, рас­
суждая об этом исключительном состоянии духа, сам писатель практически не оставляет
в нем места разуму (см. I раздел).]
«Я мог бы сравнить только с прекрасной фразой Вентейля то особое наслаждение,
какое мне иной раз приходилось испытывать в жизни (признавался он, составляя свой
“список”, включивший некоторые из встретившихся на его жизненном пути “мадленок”,
в духе по­бодлеровски трактуемой синэстезии. — К . А .), например, при взгляде на мар­
тенвильские колокольни, на деревья по дороге в Бальбек или, е сли взять для примера что­
нибудь попроще, во время чаепития, о чем я писал в начале моей книги. Подобно чашке
чаю, световые ощущения, прозрачные звуки, шумные краски, которые Вентейль посылал
нам... представляли моему воображению... нечто такое, что я мог бы уподобить лишь
пахнущим геранью шелковым тканям» (V, 358 и далее).
В итоге отмеченная мной особенность позволяет выделить музыкальные впечатления
из довольно длинного перечня «мадленок» (которыми они, строго говоря, и не являются),
однако, с другой стороны, она подкрепляет вывод о том, что «обретению вновь» в ассо­
циативных воспоминаниях Пруста подлежат не просто факты и ситуации, но в первую
очередь чувства и ощущения, а ассоциативное — собственно прустовское, но в какой­то
степени все же и бодлеровское — во споминание (обретение вновь, обусловленное раз­
нообразными «мадленками») с его чувственно­эмоционально­духовным содержанием
пребывает где­то между плотским восприятием окружающего мира и сугубо духовным
наслаждением от искусства (прежде всего от музыки), которое может не являться резуль­
татом ассоциативного воспоминания, но при этом вбирает в себя самое ценное и значимое
для субъекта восприятия как от одной, так и от другой формы изысканной чувственности,
вызывая к жизни его эмоционально насыщенные воспоминания, хранящиеся в глубинах
его же подсознания.
Разъясняя механизм возникновения и смысл феномена «мадленки», философ
Ж. Делёз писал: «...Берутся два различных предмета: печенье “Maдлeн” с его вку­
сом и Комбре с его цветовыми и температурными характеристиками — и один сво­
рачивается в другой, из связи одного с другим формируется нечто внутреннее.
Вкус, общее свойство двух ощущений и двух моментов, существует здесь толь­
ко для того, чтобы воззвать к чему-то другому — Комбре.


482
Книга II. Контекст
[Хочется обратить внимание, во­первых, на то, что, на мой взгляд, Делёз пытается по­
верить гармонию даже не алгеброй, а совершенно примитивной арифметикой; во­вторых,
он фактически говорит о символ е, а не о знаках (к этому вопросу я еще вернусь), хотя
предметом своего анализа в работе «Марсель Пруст и знаки» он однозначно и катего­
рично объявил именно последние; в­третьих, предположение Делёза о Комбре, вероятнее
всего, ошибочно, по скольку сам писатель подчеркивал, что «нечто, разбуженное» в нем
очередной «мадленкой», «не имело никакого отношения к тому, что я так часто искал в
своих воспоминаниях о Венеции, о Бальбеке, о Комбре с помощью все усредняющей па­
мяти» (VII, 141), а в­четвертых, непонятно, как может быть вкус «общим свойством двух
ощущений» —откекса иот Комбре? —К.А.]
И по этому зову Комбре возникает в абсолютно новом виде. Он уже не такой, каким
был в прошедшем настоящем. Комбре возникает как прошлое, но это прошлое не
соотносится с тем настоящим, что было, однако он не соотносится также и с тем
настоящим, по отношению к которому он теперь является прошедшим. Комбре —
уже более не Комбре­восприятия, не Комбре­произвольной памяти. Он появляется
таковым, каким он не мог бы быть в жизни; не в своей реальности, а в своей истин­
ности; не в своих внешних и случайных связях, но в своем интериоризированном
различии, в своей сущности»112 (курсив везде мой. — К. А .) .
Утверждая, что «Комбре возникает, но совсем не таким, каким он был в про­
шедшем ощущении, а в некоем блеске, в “истине”, никогда не эквивалентной ре­
альности»113
, что он «возникает как прошлое, но это прошлое не соотносится с тем
настоящим», Ж. Делёз, как представляется, выдает желательное за действительное,
преувеличивая степень отличия прустовского ощущения (воспоминания), в кото­
рое под влиянием «мадленки» погружается рассказчик, от того ощущения прошлого,
с которым оно связано, и тем самым искажает его характер, а следовательно, и суть
авторского замысла. На мой взгляд, в тексте Пруста не содержится достаточных
оснований ни для разговора о явлении Комбре «в абсолютно новом виде» и в «ис­
тине», ни для столь радикальных выводов о несоответствии прошлого настоящему.
Ведь в уже приведенных цитатах из «Набросков предисловия» и романа «По на­
правлению к Свану» (I, 75) говорится не о рождении чего­то несуществовавшего —
нового образа и не об обнаружении истины в строгом смысле этого термина, а о
«самóм ощущении» (VII, 145), испытанном в прошлом, о возникновении чувствен­
но­эмоционально­духовного мостика между былым и настоящим. Завершение же
поиска утраченного времени связывается с возникновением специфических (и ис­
ключительно благоприятных) условий для обретения его вновь; не более, но и не
менее того. Иными словами, «весь Комбре и его окрестности», все, что «выплыло
из чашки чаю» Марселя, — это не какой­то новый и небывалый Комбре, а «всего
лишь» Комбре другого, только что казавшегося утраченным, времени, но при этом
явившийся во всем блеске своих достоинств, как реальных, так и, вероятнее все­
го, воображаемых, рожденных богатой фантазией прустовского героя, т. е . в любом
случае сугубо субъективных; это подростковое или даже детское восприятие/ощу­
щение Комбре как уникального образа, на котором не сказалось прошедшее вре­
мя. (Этот вывод подкрепляется рассуждениями рассказчика по поводу ощущений,
испытанных им в библиотеке при обнаружении книги Жорж Санд «Франсуа­най­
деныш».) «Вторжение» былого в настоящее, происходящее в лоне воспоминания,


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
483
которое обусловлено «мадленкой», и становящееся залогом и условием последую­
щего, грядущего обретения утраченного времени и истины (исключительно в худо­
жественном произведении) происходит в необычной, уникальной форме, доступной
лишь внутреннему «взору» героя эпопеи, обладающего способностью к синергийно­
му ощущению и мировосприятию.
Поэтому мне представляется достаточно очевидным, что упоминаемый писате­
лем «законсервированный вид»114 воспоминаний о прошлом не соответствует тому
представлению об этом феномене, который старался создать Ж. Делёз. И хотя в дру­
гом месте Пруст, как может показаться, в известной мере опровергает самого себя,
указывая на наполненность охваченного воспоминаниями рассказчика «каким­то
драгоценным веществом», все же те переживания, те новые психосоматические со­
стояния, через которые он каждый раз проходил, являлись, судя по его описаниям,
всего лишь результатом «встреч» с очередной «мадленкой» и следствием ощуще­
ний, «вновь обретенных» и уходивших своими корнями в прошлое.
Попутно хотелось бы отметить, что прустовское опис ание «психосоматического
результата» встречи героя эпопеи с «мадленкой» удивительным образом напоминает
описание принципиально иного как по своему происхождению, так и по смыслу ощу­
щения, испытываемого перед началом эпилептического приступа (ч. II, V) князем Мыш­
киным (но на самом деле, конечно, самим автором), который, например, чувствовал, что
«...необычайный внутренний свет озарил его душу »115
. Вот это опис ание в несколько
сокращенном виде: «...В эпилептическом состоянии его была одна степень почти пред
самым припадком... когда вдруг, среди грусти, душевного мрака, давления, мгновения­
ми как бы воспламенялся его мозг и с необыкновенным порывом напрягались разом все
жизненные силы его. Ощущение жизни, самосознания почти удесятерялось в эти мгно­
вения, продолжавшиеся как молнии. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом; все
волнения, все сомнения его, все беспокойства как бы умиротворялись разом, разрешались
в какое­то высшее спокойствие, полное ясной, гармоничной радости и надежды, полное
разума и окончательной причины. ...Минута ощущения, припоминаемая и рассматривае­
мая уже в здоровом состоянии, оказывается в высшей степени гармонией, красотой, дает
не слыханное и негаданное дотоле чувство полноты, меры, примирения и восторженного
молитвенного слития с самым высшим синтезом жизни... эта секунда, по беспредельно­
му счастию, им вполне ощущаемому, пожалуй, и могла бы стоить всей жизни»116.
Конечно, вряд ли существуют достаточные основания, для того чтобы в выявленном
сходстве надеяться обнаружить некий глубинный смысл и тем более авторский (прустов­
ский) замысел. Но в то же время нельзя не обратить внимания на то, что в конечном итоге
как герой Пруста, так и князь Мышкин обретают довольно сходное и в любом случае
особое отношение ко времени: первому кажется, что он оказывается вне него и от него
освобождается, а второй признается Рогожину: «...В этот момент мне как­то становится
понятно необычайное слово о том, что времени больше не будет»117
. Эти сходства­совпа­
дения интересны, как минимум, с культурологической точки зрения.
Возвращаясь к прерванному рассуждению, можно утверждать, что состояния,
обусловленные встречами с «мадленками», не следует полностью отождествлять с
содержанием самих воспоминаний, которые, реанимируя прошлое, лишь обретали
особую окраску и специфическое освещение, но не изменялись сами, в своей сущно­
сти. Тем более нет оснований превращать их, как это делает Делёз, в акты обретения
истины, обусловленные выходом индивида (героя­рассказчика) за рамки эквива­


484
Книга II. Контекст
лентности­соответствия «бывшей» реальности — реальности настоящей, посколь­
ку, по словам самого Пруста, их наличие есть не более чем необходимое условие при­
ближения к истине, открытие которой достижимо только в произведении искусства,
лишь через него и благодаря ему, но не в рамках самого воспоминания­ощущения.
Именно о такой последовательности прямо говорит рассказчик (автор), подчер­
кивая, что «условием создания моего сочинения именно в том виде, в каком я его,
сидя только что в библиотеке, задумал, было углубление тех впечатлений, кото­
рые сперва следовало воссоздать в памяти» (VII, 271; курсив мой. — К . А . Кстати,
именно в этом углублении свою роль надлежит сыграть разуму), — и не более того!
Так что погрузившемуся в прошлое художнику еще только предстоит углубить впе­
чатления от охвативших его ощущений­воспоминаний, которые могут стать осно­
вой (но далеко не обязательно станут ею!) будущего художественного произведения.
И лишь после создания последнего можно будет рассуждать об истинности (или не­
истинности) полученного результата. В этом случае все уже будет зависеть от талан­
та и мастерства писателя­художника (вооруженного в том числе и разумом): ведь, по
большому счету, соединение в одной личности исключительной способности к си­
нергийному восприятию реальности и выдающегося художественного дарования —
это дело случая, и казус М. Пруста, т. е. совпадение, сочетание, соединение двух
названных факторов, — это редкая удача, выпавшая на долю искусства и читающей
части человечества.
Как представляется, романные тексты вряд ли могут служить основанием для
еще одного вывода французского философа: «Произведение Пруста обращено не в
прошлое, к открытиям памяти, но — в будущее, к достижениям обучения»118
. (Хоро­
шо было бы еще уточнить, что же это такое: «достижения обучения».) И в этом слу­
чае французский философ, пожалуй, не столько отталкивается от взглядов писателя,
сколько старается убедить читателя в правильности собственной их трактовки. Ведь
хотя и имеются определенные предпосылки для признания того, что эпопея, как и
любое гениальное произведение искусства, обращена отнюдь не только и не просто
к прошлому, к воспоминаниям и достижениям памяти (о чем было немало сказано
в I разделе), все­таки превращать Пруста чуть ли не в оптимиста, устремленного
своими помыслами в будущее и желающего что­то «преподать» своим читателям, —
это уже, наверное, некоторый перебор, хотя бы потому, что его размышления
преимущественно были все же заняты именно прошлым и (в меньшей степени)
настоящим.
Следует признать, что и С. Беккет говорит о перспективизме Пруста119, также не под­
крепляя свое замечание разъяснением того, что он под этим термином подразумевает и в
чем видит его проявления в творчестве писателя.
Ведь недаром он как­то заметил, например, что когда мы «говорим: “Какая пре­
красная погода! Какое ясное солнце” — мы имеем в виду только данный момент и
ничего не знаем о будущем, когда то же самое солнце и та же самая погода вызовут
у нас совсем другие ощущения» (V, 358). Таким образом, — несколько упрощая —
Пруст не брался предсказывать не только погоду, но и наши ощущения. Те же сомне­
ния вызывает и мысль Делёза о том, что автор «Поисков» якобы ставил перед собой


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
485
некие цели «обучения». На мой взгляд, Пруст вряд ли когда­нибудь и в какой бы то
ни было степени претендовал на роль наставника и ментора (и тем более моралиста,
как считал Ф. Мориак). Если же философ имел в виду самообучение, то в таком
случае было бы лучше говорить о самопознании.
Но продолжу цитирование Делёза: «Комбре возникает в чистом прошлом, сосу­
ществующим с двумя настоящими120
, но вне их противопоставления, вне пределов
теперешней произвольной памяти и прежнего осознанного восприятия. “Кусочек
времени в чистом виде” есть не просто сходство между настоящим и прошлым,
между актуальным настоящим и прошлым, которое было настоящим; даже не тож­
дество двух моментов; но — по ту сторону, бытие в себе прошлого, более глубокое,
чем всякое бывшее прошлое, чем всякое бывшее настоящее»121
. С приведенным вы­
сказыванием можно было бы в целом согласиться, однако еще раз хотелось бы об­
ратить внимание, что в нем отсутствует понимание первостепенной важности того,
что главным для Пруста являлось не само воспоминание о прошлом и не его отличие
от «двух настоящих» либо тождественность одному из них, но те уникальные ощу­
щения вспоминающего субъекта, которые позволяют последнему почувствовать,
что, во­первых, «материал» этого уникального воспоминания пребывает как в объ­
екте, так и в нем самом и, во­вторых, что подобное воспоминание отличается от
«прошлого, которое когда­то было настоящим», не своим содержанием, не своей
формой, не какими­то деталями, но, возможно, лишь тем, чем отличается, напри­
мер, ночной вид еле различимого в уже сгустившейся темноте богатого архитекту­
рой и живописными окрестностями города от дневного вида той же картины, когда
вся местность залита ярким, ослепляющим солнечным светом или вспышкой мол­
нии, благодаря чему становится видна каждая деталь открывшихся взору соборов,
дворцов, украшенных статуями площадей, парков. Но все это воспринимается как в
высшей степени целостная картина, как чудесное озарение, вызывающее у наблю­
дателя ощущения восторга, полноты жизни и счастья.
Все сказанное мне хотелось бы дополнить очередным теоретическим отступле­
нием.
О знаках и символах. Как уже упоминалось, Ж. Делёз в своем исследовании упорно
говорит о знаках и только о знаках, практически не используя термин «символ», напри­
мер: «Пруст тщательно различает два вида чувственных знаков: смутные воспоминания и
открытия; “во скресения памяти” и “истины, описанные при помощи образов”»122 (курсив
мой. — К . А .) . Однако, как известно, знак всегда конкретен, это всегда некий предмет,
вещь, выступающая «представителем», «заменителем» другого предмета, и получает он
свою полноценную значимость лишь в контексте других знаков123 (о чем у Пруста речь
не идет вообще), а «материал, обеспеченный чувством, постоянно перерабатывается в
символы, которые являются нашими элементарными мыслями»124, что как раз и становит­
ся предметом обсуждения и размышления в прустовской эпопее. Знаки воспринимают
и животные, а у человека «между системой рецепторов и эффекторов есть еще третье
звено, которое можно назвать символической системой. Это новое приобретение, целиком
преобразовавшее всю человеческую жизнь», позволило немецкому философу Э. Кассире­
ру определять человека не как «animale rationale», а как «animale symbolicum». «Человек
живет отныне не только в физическом, но и в символическом универсуме. Язык, миф,
искусство, религия — части этого универсума, те разные нити, из которых сплетается
символическая сеть, сложная ткань человеческого опыта»125
, — будто имея в виду эпопею


486
Книга II. Контекст
Пруста писал он. Поэтому речь в связи с последней, как представляется, следовало бы
вести прежде всего (если не исключительно) о символах. Кроме того, разве не понятно,
что «искусство символично, потому что человек — это символ»126?
Учитывать сказанное необходимо, поскольку «бόльшая часть наших слов не является
знаками в смысле сигналов. Мы используем их для того, чтобы говорить о каких­то вещах,
не направляя при этом на них свои глаза, уши или носы. Эти знаки не объявляют о ве­
щах, а напоминают о них. Они называются “знаками­заменителями”, потому что в нашем
настоящем опыте они заменяют вещи, которые мы воспринимали в прошлом, или даже
такие вещи, которые мы можем просто представить путем сочетания различных воспоми­
наний, вещи, которые могли быть в прошлом или могут произойти в будущем. <...> Они
служат скорее для того, чтобы дать нам возможность развить характерное отношение к
объектам в их отсутствии, которое называется “мышлением о...” или “ссылкой на...” —
на то, чего здесь нет. “Знаки”, используемые благодаря этой способности человека, яв­
ляются не симптомами явлений, а символами»127
. На мой взгляд, очевидно, что в опи­
сываемом Делёзом случае кекс «мадлен» (как и «другие мадленки» в иных ситуациях)
является не знаком, не заменителем чего­то, а символом (причем уникальным и содер­
жательным, как и любой символ) Комбре (и не только! Это символ в том числе и в силу
отмеченной писателем его неопределенности). И именно благодаря этому в воображении/
памяти рассказчика может возникать столь необычный и ярко окрашенный образ городка
его детства, который связан с ощущениями д етства (и не только!), что было бы просто
невозможно, будь «мадленка» всего лишь знаком.
Предыстория «мадленок» и их разнообразие. Культуральные истоки темы
«мадленки», по признанию самого М. Пруста, следует искать в «Замогильных запи­
сках» Р. Шатобриана, а именно в рассказе о спонтанно возникшем у их автора вос­
поминании о давнем прошлом: «Меня оторвало от размышлений щебетанье певчего
дрозда, усевшегося на самой высокой ветке березы. При этих волшебных звуках
у меня перед глазами сразу встал отчий дом...»
128
Однако, описывая действие ас­
социативной памяти, Шатобриан, как полагают его комментаторы, в свою очередь
имел в виду знаменитый эпизод из «Исповеди» Ж.­ Ж . Руссо (кн. 6), где толчком
для череды воспоминаний становится найденный автором между страницами книги
засохший цветок барвинка: «Когда мы в первый раз отправились ночевать в Шар­
метты, маменька села в носилки, а я сопровождал ее пешком. < ...> Вдруг она видит
за изгородью что­то голубое и говорит мне: “Вот барвинок еще в цвету!” Я никогда
не видел барвинка, но не нагнулся, чтобы разглядеть его, а без этого, по близоруко­
сти, никогда я не мог узнать, какое растение передо мной. Я только бросил на него
беглый взгляд; после этого прошло около тридцати лет, прежде чем я снова увидел
барвинок и обратил на него внимание. <...> Подымаясь на гору и заглядывая в ку­
старники, я вдруг испускаю радостный крик: “Ах, вот барвинок!”»
129
Кроме того,
Руссо описал еще один пример ассоциативной памяти, рассказав о том, как, будучи
изгнан из одного дома ревнивым мужем, в жену которого он был влюблен и кото­
рый был в тот день «в ярко­красной одежде с золотыми пуговицами», на всю жизнь
возненавидел этот цвет130
. К сказанному хотелось бы добавить, что имеются опре­
деленные основания говорить также о существовании и иных корней «фирменного»
прустовского феномена, уходящих в те же «синергийные бездны», из которых, в
частности, выросли как многие художественные образы Ш. Бодлера (прежде всего,
знаменитого сонета «Соответствия»), так и его эстетическая концепция в целом.


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
487
Однако при чтении эпопеи нам сразу бросается в глаза, что количество примеров
так называемых «мадленок» в романе Пруста гораздо больше, чем число аналогич­
ных случаев у его «предшественников». К ним относятся и звук колокольчика, опо­
вещавший в Комбре о приходе гостя и, как следствие, хотя и косвенным образом, ли­
шавший маленького Марселя материнского поцелуя перед сном (см.: I, 52 и далее),
и «впечатления от колоколен Мартенвиля (см.: I, 203‒206 и др. — К. А.) или от вытя­
нувшихся в ряд деревьев около Бальбека» (V, 254), и опыт (неудачный) восприятия
рассказчиком трех деревьев (II, 296), и воспоминание о туго накрахмаленной сал­
фетке (в переводе Н. Любимова — «полотенце»), используя которую и предприни­
мая «тщетные усилия, чтобы вытереться насухо» (II, 252), находившийся в номере
отеля в Бальбеке рассказчик вытирал себе рот, или о необычном металлическом зву­
ке: «Помню, однажды в поезде, сидя у окна, я силился извлечь впечатления из про­
носившегося мимо пейзажа. Я писал, поглядывая на небольшое сельское кладбище,
прочерченные солнечными лучами деревья, подмечал придорожные цветы, похожие
на те, что описаны Бальзаком в “Лилии долины”. С тех пор, думая об этих деревьях
в солнечных лучах, об этом сельском кладбище, я часто старался восстановить в
памяти тот день, я имею в виду сам тот день, а не его холодный призрак. Никак мне
это не удавалось, я уж и надеяться перестал, как вдруг на днях за завтраком уронил
ложку. Стукнувшись о тарелку, она зазвенела точно так же, как звенел молоточек,
которым сцепщик в тот день простукивал колеса поезда во время остановок. Тотчас
же обжигающий и ослепляющий, озвученный таким образом час воскрес для меня,
а вместе с ним и весь тот день с его поэзией, из которого были изъяты лишь сельское
кладбище, стволы деревьев в солнечных лучах да бальзаковские придорожные цве­
ты, ставшие предметом нарочитого наблюдения, а значит, утратившие способность
послужить поэтическому воскрешению»131
.
К перечисленным примерам можно добавить те «мелкие» (и в силу своей эмоцио­
нальной скудости, возможно, и приближающиеся к понятию «знак») разновидности
«мадленок», которые, по словам рассказчика, украшали его жизнь: «Шум дождя возвещал
мне запах сирени в Комбре; игра солнечных лучей на балконе — голубей на Елисейских
Полях; оглушительный грохот ранним утром — вкус только­только созревших вишен;
желание побывать в Бретани или в Венеции — завывание ветра и приближение Пасхи»
(VI, 83–84). И т. д.
Наконец, следует назвать еще один яркий пример из того же ряда — эпизод с ка­
менными плитками, впервые появившийся еще в «Набросках»: «Точно так же мерт­
вы были для меня многие дни, проведенные в Венеции, ибо интеллекту не под силу
было вернуть мне их, но в прошлом году, проходя одним двором, я вдруг как вко­
панный остановился на неровных отполированных булыжниках, которыми он был
вымощен. ...Мое внимание было приковано к чему­то более важному, я еще не знал,
что это, но ощутил, как в глубине моего существа вздрогнуло, оживая, прошлое, ко­
торого я не узнавал; я испытал это, когда ступил на камни мостовой. Я чувствовал:
меня заполняет счастье, я буду одарен каплей той незамутненной субстанции нас
самих, которая есть былое впечатление, буду одарен той чистой, сохранившейся
в своей чистоте жизнью (познать которую мы можем лишь в законсервированном
виде, потому что в тот миг, когда мы проживаем ее, она не предстает перед нашей


488
Книга II. Контекст
памятью, а погружена в подавляющие ее ощущения) — жизнью, требующей вы­
зволить эту субстанцию, дать ей возможность обогатить мою сокровищницу поэзии
и бытия. Но сил выпустить ее на волю я в себе не чувствовал. Я боялся, что про­
шлое ускользнет от меня. Нет, в подобную минуту интеллект ничем не мог бы мне
помочь!
[И не только в подобную минуту. В данном случае писателя, безусловно, поддержал
бы Э. Кассирер, признавший, что «разум — очень неадекватный термин для всеохваты­
вающего обозначения форм человеческой культурной жизни во всем ее богатстве и раз­
нообразии». Таким образом, комментируемое высказывание является дополнительным
подтверждением скептического отношения писателя к возможностям разума в плане
поисков утраченного времени. Кроме того, будто имея в виду приведенные выше рас­
суждения Ж. Делёза, немецкий философ продолжал: «Но все эти формы суть символи­
ческие формы»132, а не знаки, добавлю я, возвращаясь к своему «спору» с французским
философом. — К. А.]
Я сделал несколько шагов назад, чтобы вновь очутиться на неровных отполирован­
ных камнях мостовой и попытаться вернуться в то же состояние. И вдруг меня за­
топил поток света. Под ногами ощущалось то же, что на скользком и слегка неров­
ном полу баптистерия Святого Марка»133 (курсив везде мой. — К . А .) . Со временем
описанный эпизод, как и некоторые другие, благополучно перекочевал в «Поиски».
Анализ приведенных примеров позволяет сделать вывод, что «казус Пруста»
уникален, что в его описаниях процесса воспоминания все происходит в высшей
степени своеобразно (о чем уже было сказано выше). Кроме того, по мнению В. Бе­
ньямина (которое, кстати, также противоречит приведенным выше рассуждениям
Ж. Делёза), «здесь для воспринимающего автора главную роль играет совсем не
то, чтó он пережил, а процесс того, как возникает ткань его воспоминаний, труд
Пенелопы над тем, что сохранено памятью»134 (курсив мой. — К. А. В то же время
из суждения немецкого культуролога полностью исчезло упоминание об испытыва­
емом ощущении). Поэтому речь вести следовало бы не о феномене «мадленки» (тем
более что она, как мы помним, без труда заменила «предшествовавшие» ей гренки
и сухарики), а о сложном и в высшей степени содержательном воспоминании­ассо­
циации (обретении вновь), о явлении интеллектуального озарения, по отношению к
которому собственно «мадленка», накрахмаленная салфетка или неровности брус­
чатки служат лишь своеобразным «чувственным триггером» и «фиксация» которого
представляет собой подлинное открытие (причем отнюдь не только художествен­
ное, но и психологическое — психосоматическое — и культурологическое) писате­
ля­мыслителя, одаренного способностью испытывать глубокие и тонкие чувства и
наделенного ассоциативным мышлением­чувствованием.
***
Последнее замечание, которое возникает у меня после ознакомления с приве­
денными описаниями и их сравнения с позицией Делёза по обсуждаемому вопросу,
заключается в том, что как Пруст, так и его комментаторы, ставившие, по существу,
знак равенства между, с одной стороны, отличающимися содержательным богат­
ством прустовскими ассоциациями, а с другой — гораздо более скромными в том


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
489
же отношении их литературными прообразами, явно недооценивали, если можно
так сказать, художественно­гносеологическую значимость первых и переоценивали
аналогичную значимость вторых. Иначе говоря, примеры Шатобриана и Руссо явно
недотягивают до необыкновенно своеобразных и мощных в эвристическом отноше­
нии озарений, описанных Прустом, — именно потому, что у первых речь идет не об
озарении, а лишь о воспоминании, к тому же, как мне кажется, недалеко ушедшего от
«дилетантского», в соответствии с терминологией автора «Поисков». Делёз же, фак­
тически признававший ассоциативные воспоминания рассказчика актом созидания
новой реальности, ни во что не ставил их гораздо более простые и, пожалуй, даже
плоские прообразы. С другой стороны, наделяя прустовские воспоминания атрибу­
том истинности, он существенно переоценивал (или, точнее, искажал) их значение
(для рассказчика и тем более для его создателя), степень их самостоятельности по
сравнению с еще только ожидаемым, «грядущим» произведением искусства, кото­
рому для обретения предчувствуемого писателем достижения истины только пред­
стояло (пусть и с их же помощью) стать завершающим этапом поиска утраченного
времени.
Трудности в разъяснении цели прустовских поисков обусловлены в том числе и тем,
что высказывания писателя по данному вопросу (как и по многим другим, что уже отме­
чалось) не отличаются достаточной четкостью. Так, объясняя своеобразие собственного
ощущения воспоминаний, Пруст писал, что «ни вещь, которую мы видели в определен­
ный период жизни, ни книга, которую мы прочли, не о стается навсегда связанной лишь
с тем, что нас в то время окружало; она в достаточной степени остается верной нам, ка­
кими мы были тогда, и может быть заново прочувствована и продумана лишь благодаря
чувствительности и мышлению того существа, каким являлись в тот момент мы: если я
вновь беру в библиотеке “Франсуа­найденыша”, то во мне тотчас же просыпается ребе­
нок, который занимает мое место, и лишь он один имеет право прочесть это название —
“Франсуа­найденыш”» (VII, 153). Таким образом, «время, изменяющее людей, не изме­
няет их образы, которые нам удается сохранить» (VII, 233), и, обращаясь к собственным
воспоминаниям, сохранившимся в их первоначальном («законсервированном») виде и
в момент их возвращения обретающим для нас чуть ли не первозданную новизну, мы
фактически «перевоплощ аемся» в самих себя того времени, когда произошло воскре­
шенное в памяти событие, и в то же время продолжаем оставаться «сегодняшними».
В то же время, как это ни парадоксально, писатель счит ал, что «память, вводя про­
шлое в настоящее в неизмененном виде, т аким, каким оно было в момент, когда все
еще являлось настоящим, безусловно, уничтожает главнейшее измерение Времени, в
соответствии с которым, собственно говоря, и осуществляется реализация жизни» (VII,
267–268; см. также прим. 960 к тесту романа). Возможно, правда, здесь имелось в виду
осознанное воспоминание.
Обнаруживаемые в подобных описаниях противоречия не устраняются, но не­
сколько смягчаются «уточняющими» высказываниями автора, в соответствии с
которыми имеется «что­то гораздо большее, одновременно принадлежащее и про­
шлому и настоящему и гораздо более существенное, чем и то и другое» (VII, 178):
то «существо, что пребывало тогда во мне и наслаждалось этим впечатлением,
наслаждалось именно тем, что имелось в нем общего в день из прошлого и в день
нынешний, то, что было в нем сверхвременного... это ощущение позволило мое­


490
Книга II. Контекст
му существу достичь, выделить и обездвижить — на краткое мгновение световой
вспышки — то, что оно не воспринимает никогда: толику времени в его чистоте»
(VII, 143), и таким образом — насладиться «истинностью мгновения, пришедшего
из прошлого» (VII, 143). Именно в этом и состоит главная — антиномичная! —
мысль писателя: в результате подобных озарений мы как бы освобождаемся от вре­
мени, но вместе с тем получаем возможность ощутить Время в его чистоте и истине.
При этом, по парадоксальному признанию рассказчика, «я прекрасно понимал, что
нечто, разбуженное во мне ощущением неодинаковых плиток, жесткостью салфет­
ки, вкусом печенья мадлен, не имело никакого отношения к тому, что я так часто
искал в своих воспоминаниях о Венеции, о Бальбеке, о Комбре с помощью все ус­
редняющей памяти» (VII, 141). Иначе говоря, это ни в коем случае не воспоминание
о вещах и фактах. Поэтому Марсель столь критично отнесся к квази­«Дневнику»
Гонкура, в котором писатель блестяще воспроизвел увлечение писателем, избран­
ным им в качестве объекта для подражания, подробнейшими (и талантливыми) опи­
саниями деталей и всевозможных красивостей.
Итак, по Прусту, связь прошлого с настоящим носит вневременной (и, естествен­
но, внепространственный) характер, а в обращении к воспоминаниям практически
никакой роли не играют привходящие и сопутствующие обстоятельства. На первый
план выходит чуть ли не мистическая «перекличка» некоего энергийного контак­
та, внезапно возникшего в прошлом между индивидом и воспринимаемым им объ­
ектом, и столь же чудесного и случайного «возвращения» к нему же в настоящем
(обретение вновь). И ни в этих контактах, ни в их «перекличке» никакого значения
не имеет среда, окружавшая в конкретный момент рассказчика. Поэтому залогом
«успеха» индивида, отдающегося во власть воспоминаний, писатель называет не
достоверное воссоздание некоей ситуации из прошлого, не уточнение и умножение
восстановленных им в памяти деталей и подробностей как самого акта восприятия,
так и сопутствующих ему обстоятельств, а повторное (напомню, что ключевым для
него словом является retrouvé — обретенное вновь) и обязательно спонтанное об­
ретение и «узнавание» некогда уже испытанных (как выясняется) им ощущений,
чувствований, переживаний. А «условием создания моего сочинения именно в том
виде, в каком я его, сидя только что в библиотеке, задумал, было углубление тех впе­
чатлений, которые сперва следовало воссоздать в памяти» (VII, 271; курсив мой, и
еще раз извиняюсь за повторное цитирование. — К . А .) и при этом ни в коем случае
не «спугнуть». (Кстати, может быть, именно это углубление впечатлений Делёз и
принял за интерпретацию воспоминаний? Но в любом случае, интерпретация и
углубление впечатлений, благодаря которому рассказчик надеялся прийти к истине в
собственном ее понимании, вещи разные.)
В заключение данного раздела хотелось бы подчеркнуть, что открытый, по
большому счету, именно Прустом специфический механизм возникновения ассо­
циативного воспоминания не являлся для самого писателя ни самоцелью, ни само­
ценностью, но выполнял лишь вспомогательную, служебную роль в процессе ин­
тенсивной интеллектуальной работы — поисков утраченного времени, а их анализ,
проведенный в данном разделе, к сожалению, ни в коем случае не может претендо­
вать на хотя бы относительную полноту. Хотя бы потому, что затронутая тема пред­
ставляется неисчерпаемой.


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
491
3. Романные «стороны» («направления»)
и их «взаимоотношения»
Жизнь — это путешествие (V, 183).
М. Пруст
Символика «направлений»: между простотой и сложностью. Следующая
тема, как и было заявлено ранее, связана с прустовскими «направлениями», или
«сторонами». И с ними, как и со многим другим, все начиналось довольно просто.
Так, в первом романе рассказчик поведал нам о том, «что в окрестностях Комбре
было два “направления” для прогулок, столь противоположных, что мы выходили из
дому через разные двери, смотря по тому, в каком направлении мы собирались идти:
по направлению к Мезеглизу­ла­Винез, которое иначе называлось “направлением
Свана”, так как дорога здесь проходила мимо его имения, или по направлению к
Германту» (I, 159). Чего уж проще?
В качестве замечания «на будущее» отмечу, что это, пожалуй, единственный случай,
когда эти стороны самим писателем характеризуются как противоположные, правда, все­
го лишь, так сказать, в географическом смысле.
Однако на самом деле значение этих направлений географией далеко не исчер­
пывается, и, по мнению множества исследователей, символике (но не знаковости!)
этих двух «сторон», или, точнее, самим этим двум сторонам, выступающим в роли
многоговорящих, но с довольно расплывчатыми контурами (как и должно быть)
символов, принадлежит не последняя роль в плане раскрытия фабулы прустовской
эпопеи и характеристики ее действующих лиц. Отрицать это невозможно, а поэтому
возникает необходимость по мере возможности разобраться в этом вопросе.
Несколько упрощая ситуацию, мы можем обозначить две крайние позиции.
С одной стороны, это точка зрения уже упоминавшегося проф. А. Фёйрата, суж­
дение которого с завидной легкостью разрешает возникшую проблему: «Вопреки
тому, что утверждает большинство литературоведов, Пруст, ясный и логичный ум,
вскормленный французскими классиками, построил свой роман, следуя очень про­
стому плану: Сторона Свана (или буржуазия); Сторона Германтов (или аристо­
кратия); Обретенное Время (или примирение обеих “сторон” посредством Вечного
поклонения, то есть эстетического созерцания)»135. Иначе говоря, вывод профессора
гласит: ничего сложного здесь нет! Но, как мы помним, не все выглядящее у Пруста
простым является таковым на самом деле.
С другой стороны, мы обнаруживаем отнюдь не простую точку зрения Ж. Делё­
за, который, в строгом соответствии со своими представлениями о «Поисках», счи­
тает, что «сторона Мезеглиз и сторона Германт являются скорее первоматериями,
линиями обучения (интересно: чему? — К . А .), а не источниками воспоминания.
Это — две стороны “формирования” (интересно: чего? — К . А.)»136.
Как мы уже знаем, условно говоря, просвещенческая идея обучения в сочетании с
ид еей поиска (истины) была очень дорога французскому философу, экстраполировавшему
ее на анализ эпопеи Пруста.


492
Книга II. Контекст
Что ж, попробуем разобраться.
Возвращаясь к выводу проф. Фёйрата, но не вдаваясь в подробности, можно
априори признать, что использование в ходе анализа творчества Пруста одномерной
(по принципу: девочки — направо, мальчики — налево) схемы, каковой, безусловно,
является предложенная им, никак не может привести к результату, обладающему эв­
ристическим потенциалом. С утверждением же Делёза частично можно согласить­
ся: действительно, самостоятельными источниками воспоминаний анализируемые
направления ни в коем случае не являются, тем более что рассказчик дает относи­
тельно подробное «топографическое» описание лишь одной из них — стороны Су­
ана. Однако как раз это обстоятельство, с одной стороны, позволяет рассматривать
их в качестве «всего лишь» символов чего­то (ведь в таком случае их детальное
описание необязательно), а с другой — никак не позволяет признавать их «перво­
материями» чего бы то ни было, поскольку первоматерия обязательно должна была
бы быть подробно описана и охарактеризована, в результате чего резко возросло бы
ее «романное» значение, причем в контексте всей эпопеи в целом. Однако этого не
произошло.
Вряд ли можно рассматривать эти направления и в качестве «линий обучения»
(особенно учитывая предельную туманность этого термина), даже если иметь в виду
то значение, которым они обладали для главного героя в его детские годы, хотя свою
роль в формировании его мировосприятия и мирочувствования они, безусловно,
сыграли. Поэтому следует согласиться, что они «сопутствовали» и способствовали,
с одной стороны, духовному становлению Марселя, а с другой — поступательному
плетению романной ткани и последовательному раскручиванию сюжетной нити.
Когда рассказчик, покидая дом тети Леони, отправлялся на прогулки — либо к Суану,
либо к Германтам, особенности этих маршрутов, с их, как видно, несхожими ланд­
шафтами, разнообразной флорой и, соответственно, специфическими ароматами,
естественным образом оказывали ощутимое влияние на исключительно впечатли­
тельного и тонко воспринимающего окружающий мир мальчика, и прежде всего —
присущим им эстетическим потенциалом, обусловливая его своеобразную реакцию
на воспринимаемое им, а также подготавливая его к переживанию столь неординар­
ного явления, как «мадленка», и восприятию окружающей среды как некоей целост­
ности, возникающей благодаря спонтанно­синергийному объединению самим вос­
принимающим индивидом бесчисленного множества составляющих ее элементов
и деталей. Таким образом, мы обнаруживаем структурно­содержательную много­
слойность этих, на первый взгляд столь простых, направлений. Но и это еще не все
и даже не самое главное, поскольку за всем перечисленным просматриваются некие
(естественно, в достаточной степени туманные) образы Суана и Германтов (к чему
мы вернемся чуть позже) соответственно.
Из сказанного можно сделать первый вывод: не следует как излишне упрощать,
спрямлять, схематизировать причины и смысл авторского сопоставления двух «ро­
манных» направлений (что, на мой взгляд, как раз и делал проф. Фёйрат), так и
(при всех имеющихся различиях между ними и, главное, между их художествен­
но­философскими, если о таковых все­таки можно говорить, метафорическими и
обладающими эвристическим потенциалом образами) преувеличивать сложность
их «взаимоотношений», степень взаимной противоположности связанных с ними


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
493
персонажей, объектов, явлений, знаков, символов, их же концептуальное значение
в масштабах всей эпопеи (что, как представляется, делал Делёз) и тем более при­
писывать этому значению хотя бы относительно самостоятельный смысл. В любом
случае, во­первых, роль каждого из этих направлений, на мой взгляд, отнюдь не
первостепенная, а всего лишь вспомогательная, и, во­вторых, они скорее дополняют
друг друга, чем друг другу противостоят. Именно эти два тезиса я сейчас и постара­
юсь обосновать и развить.
Аргументы в пользу многослойности рассматриваемых символов. Начнем с
конца, а именно с того эпизода последнего романа, когда рассказчик, предвкушаю­
щий знакомство с дочерью своего покойного друга Робера де Сен­Лу (кстати, стран­
но, что до этого момента она не упоминалась в эпопее ни разу), описывает «два ос­
новных направления» (в данном случае, условно говоря, историко­метафорически,
придавая, если можно так сказать, географическому компоненту совершенно иное
звучание) и раскрывает смысл этих «маршрутов» несколько иначе, чем в первом
томе, делая акцент на наличии между ними связей, которые, как выясняется, суще­
ствовали с самого начала излагаемой им истории: «...Как много доводилось мне
мечтать во время многочисленных прогулок по обоим — и по направлению, приво­
дившему от ее отца, Робера де Сен­Лу, к Германтам, и по “направлению к Суану”,
которое вело от ее матери, Жильберты, к Мезеглизу. Одно из них, проходившее от
матери этой юной девушки через Елисейские Поля, вело меня в сторону Мезеглиза
к Суану, к моим вечерам в Комбре, а другое, от ее отца — к моим послеполуденным
часам в Бальбеке, где я встречал его вновь у залитого солнцем моря. Уже тогда
между этими двумя направлениями возникли какие-то поперечные линии» (VII, 266.
Курсив мой. — К.А.).
Попутно хочется обратить внимание на то, что рассказчик описывает здесь первое
направление как ведущее от Жильберты к Суану, к Мезеглизу. Однако мы помним, что в
эпопее все начиналось не с Жильберты, а именно с Суана, к линии которого лишь позже
присоединилась линия его дочери. Поэтому данное замечание фактически противоречит
как буквальному смыслу названия первого романа эпопеи, так и ее хронологии, фактам, в
ней изложенным. Не слишком убедительным объяснением обнаруженного противоречия
может быть предположение о том, что в этом названии речь все­таки идет не об одном
Суане, а обо всем его семействе (см. об этом I раздел). Либо мы имеем дело с одним из
тех авторских недосмотров, о которых предупреждал Н. Любимов. Подобное же противо­
речие (что заставляет усомниться в обоснованности списания всего на авторскую невни­
мательность) обнаруживается и в описании (в той же цитате) другого направления, отсчет
которого здесь ведется от Робера. Однако последний появился лишь во втором романе,
тогда как само направление и герцогиня Германтская упоминаются уже в первом. Кроме
того, рассказчик не ограничивает «маршруты» этих направлений Германтом и Мезегли­
зом, включая в них помимо Комбре и Елисейские Поля и Бальбек, и в то же время доволь­
но неожиданно опускает начальный этап второго направления — этап Комбре, тем самым
фактически отказываясь от сохранения за «сторонами» их изначального географического
«статуса». Все это придает образам обсуждаемых «сторон» гораздо бóльшие сложность,
содержательность (но, кроме того, и неопределенность) и значение, позволяя говорить о
них уже, как минимум, в широком понимании: если в узком смысле они ограничиваются
географией — Комбре и его окрестностями, то в широком как бы пронизывают всю жизнь
главного героя, опис анную в семи романах.


494
Книга II. Контекст
Таким образом, наличие в образах этих направлений упомянутых «поперечных
линий» изначально было признано писателем. И он на это намекал (конечно же,
«устами» рассказчика) неназойливо, но постоянно, начиная с первого своего рома­
на: «...Направление Мезеглиза и направление Германта остаются для меня связан­
ными с множеством мелких событий в одной из тех различных жизней, которые мы
ведем параллельно, — в изобилующей превратностями, в особенно богатой про­
исшествиями, то есть в жизни интеллектуальной. ...Самыми глубокими залежами
в душевной моей земле, самой твердой почвой, на которой я и сейчас еще стою, я
считаю направление в Мезеглиз и направление в Германт. И это потому, что, при­
глядываясь к предметам, к людям, я убеждался, что мне все еще дóроги и все еще
радуют меня только те предметы, только те люди, с которыми я столкнулся там.
(Хочется обратить внимание на то, что в данном случае наречием «там» в равной
мере покрываются, — а тем самым сближаются, — как направление в Мезеглиз,
так и направление в Германт, в равной степени связываемые с интеллектуальным
становлением героя и, следовательно, равно им ценимые. — К . А.) <...> Вне всякого
сомнения, из­за того, что во мне неразрывно связаны разнородные впечатления —
связаны только потому, что складывались они одновременно, — направление в Ме­
зеглиз и направление в Германт позднее принесли мне немало разочарований, более
того: из­за них я наделал немало ошибок» (I, 207–209).
Здесь уместно заметить, что в дальнейшем рассказчик напрямую так и не раскрывает
содержание и смысл упомянутых им ошибок — тем более в их привязке к выделенным
направлениям. Это, возможно, объясняется тем, что писатель/рассказчик (как всегда)
избегает формулировать конкретные и однозначные суждения и характеристики и/либо
«поручает» самому читателю поиск ответов на с необходимостью возникающие у того
вопросы. В то же время совершенно очевидно, что эти таинственные ошибки были об­
условлены отнюдь не географией двух направлений.
Отмечая, что направления Мезеглиза и Германта относятся к разным сторонам
интеллектуальной жизни героя, можно предположить, что тем самым автор подчер­
кивает их соответствие различным аспектам личности последнего (вероятно, имея в
виду его многочисленные «я», о чем он упоминает неоднократно), которая в то же
время объединяет их, делая возможной их обоюдную соотносимость, параллельность
(т. е. отнюдь не взаимную противоположность) и даже, в перспективе, совместимость.
Но в таком случае их, казалось бы, однозначные связи с семействами Суана и Герман­
тов соответственно (о чем писал проф. Фёйрат) ставятся под большой вопрос.
Наконец, следует обратить внимание на одну лингвистически­культурологи­
ческую тонкость (впрочем, за которой, возможно, и не следует искать никакого тай­
ного смысла). Первый роман, а точнее, первые же слова всей эпопеи — его название,
о котором уже было достаточно сказано в I разделе, оказываются связаны с одним
из направлений (или, условно говоря: «В начале была сторона Суана»), которое тем
самым воспринимается пусть и не как главное, то как изначальное, первичное (осо­
бенно если иметь в виду буквальный смысл названия). И хотя второе направление
также упоминается в самом начале открывающего эпопею романа, основное вни­
мание в нем все­таки уделено Суану, «стороне Суана», а не «стороне Германтов».
Причем стоит отметить, что Суан сразу предстает перед нами как полноправный и в


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
495
высшей степени уважаемый (даже его женитьба на женщине с сомнительной репу­
тацией практически не сказалась на отношении света лично к нему) член светского
общества. И фактически только третий роман, носящий название «У Германтов»
(или «Сторона Германтов»), содержит полноценное описание (которое, нужно все­
таки признать, было начато еще в первых двух романах) и группы соответствую­
щих персонажей, угадывающихся за художественным образом данного направле­
ния, и высшего общества в целом, и окончательного этапа процесса превращения
рассказчика в завсегдатая светских собраний. В то же время книги под названием
«По направлению к Германтам» (или, учитывая сказанное в I разделе по поводу на­
звания первого романа, «Восходя от Германтов») Пруст так и не написал. На этом
основании нетрудно предположить, что такого восхождения и не было, а движение
молодого Марселя «от» Суана через Елисейские Поля и через Бальбек «всего лишь»
завершается принятием его (как, вероятно, некогда и самого Суана, а позже — его
дочери) «стороной Германтов». И если нельзя недооценивать тот факт, что, напри­
мер, «знаки Вердюренов не употребляются у Германтов, и, наоборот, стиль Свана
или иероглифы Шарлю не подходят к Вердюренам»137
,
Естественно, что и в этом высказывании Делёз остается верен использованию тер­
мина «знаки», а не «символы» и при этом (совершенно неоправданно, на мой взгляд)
выстраивает ряд (как видно, в его понимании однопорядковых величин), состоящий из
знаков, стиля и иероглифов, хотя иероглифы — это, по сути дела, тоже знаки, хотя и высо­
кой степени сложности, но не более того, стиль же, по своему смыслу, находится, скорее,
ближе к символу.
то не следует забывать и того, что как представитель буржуазии Суан, так и член
аристократического семейства Германтов де Шарлю, с одной стороны, являлись
членами фактически закрытого для простолюдинов Жокей­клуба, а с другой — оба
были, по сути дела, изгнаны из гораздо менее аристократичного и в какой­то сте­
пени более демократичного салона будущей принцессы Германтской. Так к какой
же из «сторон» исходя из этого следует отнести самих Вердюренов с их салоном,
значительность роли которого в эпопее неоспорима?
Однако, по большому счету, это все не более чем не слишком значимые в контек­
сте всей эпопеи обстоятельства и детали. Гораздо важнее то, что, несмотря на при­
сущие им связи с отличными друг от друга социальными группами, в конце концов
оба эти направления сливаются. И происходит это сближение/слияние «без лишне­
го шума», очень постепенно и на физическом, и на символическом, и на «духовном»
уровнях двух достаточно самостоятельных, если можно так сказать, их ответвлений
и двумя различными способами, а именно: одна из представительниц стороны Ме­
зеглиза, дочь представителя крупной буржуазии Суана, становится герцогиней Гер­
мантской — как говорит сам рассказчик, «совсем недавно» они, эти направления,
сошлись именно на м­ль Сен­Лу (VII, 266), другая же представительница той же
стороны (хотя и не столь явная, как Жильберта, и, можно даже сказать, с темным в
некотором смысле прошлым), г­жа Вердюрен, внезапно и неожиданно для всех —
как для читателей, так и для действующих лиц эпопеи, — уже в очень немолодом
возрасте превращается в принцессу Германтскую (без дополнительных авторских
комментариев по этому поводу).


496
Книга II. Контекст
Учитывая все сказанное, было бы совершенно необоснованно полагать, будто
рассказчик имел намерение настаивать на существовании изначальных, тем более
непримиримых — и к тому же на интеллектуальном уровне! — различий между
двумя обсуждаемыми сторонами. Более того, принципиально он их друг другу и не
противопоставлял. Наоборот, он подчеркивал, например, что многочисленные про­
явления «духа Германтов» «можно было встретить в поведении Суана» (VII, 42),
что Сен­Жерменское предместье, в сущности, «пожаловало» Суану дворянские гра­
моты (I, 214), что, посещая великосветские вечера, Суан чувствовал себя отнюдь не
бедным родственником, приглашенным из милости или жалости, и что для членов
относящегося к мелкой буржуазии семейства Марселя «общество Сванов уже явля­
лось шагом по направлению к свету, к его текучим водам. Это еще не было откры­
тым морем (а открытое море, напомню, ассоциируется у рассказчика со стороной
Германтов, с Р. де Сен­Лу, появившимся в жизни главного героя в приморском Баль­
беке. — К . А.) — [но] это уже была лагуна» (II, 155).
Более того, рассуждая в последнем романе об истоках замысла своей книги,
рассказчик открыто признает, что «“сторона Германтов” ведет свое начало от “сто­
роны Суана”» (VII, 178). Тем самым фактически подтверждаются предположения,
во­первых, о необходимости уточнения перевода названия первого романа эпопеи
(о чем уже было сказано); во­вторых, о неслучайности того, что вся эпопея начи­
нается с упоминания и описания именно данной стороны и подробного рассказа
о жизни Суана — персонажа, чьим именем эта сторона была названа (о чем также
говорилось выше); а в­третьих, о явном нежелании Пруста противопоставлять эти
два направления друг другу, на что (возможно, одним из первых) обратил внимание
В. Беньямин, написавший: «...Как неудержимо (неудержимо! — К . А .) пересекают­
ся для Пруста линия Германтов с линией Свана»138
.
«Аристократия плоти» и аристократия духа. Сказанное побуждает меня
прийти к выводу, что общим для этих направлений был не только и не просто за­
вершающий этап, на котором произошло их фактическое объединение, слияние,
но и начало, в силу наличия у них, как представляется, общих корней в неаристо­
кратических слоях французского общества, самыми важными представителями
которого, по несформулированной мысли писателя, являлись включенные в некий
собирательный образ многие поколения французов — образно говоря, гипотети­
ческая паства церкви Святого Андрея Первозванного­в ­полях, о чем неоднократ­
но вспоминает писатель. Но это становится понятным только в завершающем томе
эпопеи, подтверждая замечание Дм. Соловьева по поводу необходимости уточне­
ния названия романа, ее открывающего: «Со стороны Суана». В какой­то степени
данное обстоятельство может быть обусловлено, во­первых, тем, что, по своему
происхождению и воспитанию, к этим же людям относились и сам писатель, и рас­
сказчик, и Суан, который «является прежде всего воплощением самого Пруста»139
,
а в контексте всей эпопеи — своеобразной «предтечей» рассказчика, и, во­вторых,
особым вниманием писателя не к происхождению описываемых им персонажей, а
к присущему им духу (характерному в то же время и для названной церкви) и, в
частности, к интеллектуальности, уровень которой в целом, по наблюдениям рас­
сказчика, оказывался выше у представителей «стороны» Мезеглиза (к коим могли
бы быть отнесены также композитор Вентёй, писатель Бергот, художник Эльстир,


Акопян К. Обретение утраченного времени: смыслы и средства
497
актриса Ла Берма). Нельзя забывать и о том, что направление к Германтам и все, что
связано с ним, рассказчик рассматривал преимущественно с позиций выходца из
буржуазной среды, в которой всегда (во всяком случае, во времена самого Пруста)
в той или иной мере ощущалась дистанция (полностью, вероятно, не уничтоженная
и поныне) между ею и стремительно уходившим в прошлое миром аристократии.
(Подтверждениями высказанной мысли являются как пространные рассуждения на
близкие темы де Шарлю, так и многочисленные отдельные замечания рассказчика.)
В связи с этим вернемся к еще одному утверждению проф. Фёйрата по поводу
того, что рассматриваемые «стороны» примирило эстетическое созерцание. Оно
также выглядит малоубедительным, во­первых, потому, что, как показал проведен­
ный анализ, сами по себе эти две «стороны» к обретенному времени как таковому,
по сути дела, никакого отношения не имеют. А во­вторых, нельзя забывать о крайне
скептическом отношении автора и к интеллектуальному потенциалу, и к «качеству»
мировосприятия, и к эстетическим вкусу, и к уровню как общей, так и художествен­
ной образованности большинства представителей Сен­Жерменского предместья.
Если подобное «примирение» (в кавычках, поскольку они до того и «не ссорились»,
существуя «сами по себе») и могло произойти, то, скорее, в сознании самого рас­
сказчика — высокообразованного выходца из кругов буржуазной интеллигенции,
благосклонно принятого в малообразованном (по его же мнению) светском обще­
стве. Тем более что перед его глазами в качестве иного и безусловно убедительного
и яркого примера был Суан, не имевший никакого отношения к аристократии, но
при этом являвшийся тонким ценителем искусства, оставаясь при этом одним из са­
мых элегантных членов Жокей­клуба, близким другом графа Парижского и принца
Уэльского, постоянным посетителем «воскресных завтраков у герцога Икс, отец и
дядя которого при Луи­Филиппе занимали самые высокие посты» (I, 45, 50), желан­
ным гостем на приемах во многих домах Сен­Жерменского предместья и т. д. и т. п.
Поэтому и рассказчик, приобщившийся в конце концов к «стороне Германтов», по
сути, остался верен истокам, восходящим к фигуре Суана.
Если же ограничить круг оснований для вывода о якобы происшедшем «при­
мирении» лишь теми событиями, которые изложены в семи романах эпопеи, то воз­
никают дополнительные вопросы: ощущается ли в атмосфере, присущей эпопее в
целом, потребность в упомянутом примирении вообще? обнаруживается ли тяга к
нему с какой­нибудь из «сторон»? и, если «да», то чем это было вызвано? и состо­
ялось ли оно, это примирение, на ментальном, интеллектуальном уровне, или оно
было ограничено светскими условностями и формальностями, в том числе и брака­
ми? И т. д. Но, как представляется, будь эти вопросы заданы автору, он бы ответил
на них в последнюю очередь или, как обычно, передоверил бы эту миссию читате­
лям. Однако размышления на эту тему и сейчас не утрачивают своей актуальности.
***
Подводя итог и не забывая, что в эпопее речь идет об обществе, более сотни
лет назад (конечно, по отношению к событиям, в ней описанным) провозгласившем
равенство одной из своих фундаментальных ценностей, можно отметить, что, если
герцогиня де Монфриньез140 за восемь десятков лет до появления на свет «Поисков»
восклицала: «дворянства больше нет, существует лишь аристократия»141
, а несколь­


498
Книга II. Контекст
ко позже княгиня де Бламон­Шоври поддержала ее, заключив: «дворянство умер­
ло»142
, то во времена Пруста уже настало время признать, что, по большому счету,
«аристократии уже не существует с тех пор, как она лишилась своих привилегий»143
,
и что ее существование «уже не подтверждается никакими свидетельствами» (VII,
23). Касаясь в целом темы взаимоотношений различных социальных слоев, писа­
тель отмечал, что во французском обществе «происходит переоценка ценностей, —
теперь человек сам заговаривает с людьми, которых он в былое время испепелял
взглядом» (III, 409).
Исходя из этого и в заключение последнего раздела настоящего комментария
хочется напомнить, что если эпоха фундаментальной «переоценки ценностей» в за­
падноевропейском обществе была провозглашена еще в XIX столетии Ф. Ницше
(благодаря чему, правда, стало понятнее, что подобные «акции», несомненно, име­
ли место и раньше; просто о них специально не говорили и их слишком часто по
тем или иным причинам «не замечали»), то ее продолжение, столь ярко описанное
М. Прустом, не завершилось не только в ХХ веке, но и в веке последующем. Более
того, совершенно очевидно, что этому процессу присущи содержательные и «телео­
логические» изменения, ускорение, расширение и углубление, а это позволяет пред­
положить, что он будет сопровождать человечество на протяжении всей оставшейся
ему истории. Первостепенная же задача художников будущего — пристально сле­
дить за его протеканием, как это делали их гениальные предшественники, не огра­
ничиваясь его отстраненным описанием, дабы не допустить, чтобы человечество,
в основной свое массе не слишком интересующееся содержанием этого процесса,
процесса переоценки ценностей прошлого — ценностей общечеловеческих, согла­
силось с полным их обесцениванием (что отнюдь не исключено), с отказом от них,
с их забвением и с безвозвратной утратой способности, возможности и желания в
новых произведениях искусства искать и обретать утраченное время, все еще сохра­
няющаяся связь с которым позволяет хотя бы сравнительно небольшой его, челове­
чества, части если и не с уверенностью, то хотя бы с надеждой смотреть в будущее в
своих попытках не отклоняться от избранного в далеком прошлом направления, чей
генеральный (хотя и всего лишь гипотетический) вектор, как это ни парадоксально,
в результате периодических переоценок ценностей за последние века не претепевал
радикальных изменений.
Часть III. Приложения
Пруст М.
<Одетта была любовницей Котара> Набросок
Этот текст, написанный на очень длинном листе бумаги (1,69 м), является
одной из наиболее значительных по размерам вставок в «бал голов». Тем не ме­
нее Пруст так и не включил его в последний вариант романа «Время, обретенное
вновь». По мнению комментаторов, существует смысловая связь между данным
наброском и следующим эпизодом из романа «Под сенью девушек в цвету»:


Приложения
499
«Отец выражал удивление, на что нужна госпоже Сван такая мещанка, как
г-жа Котар... Притом, — если не считать еще одной причины, о которой стало
известно много лет спустя, — г-жа Сван, приглашая к себе эту свою приятельницу,
доброжелательную, сдержанную и скромную, не боялась, что она зовет на свои
блестящие “приемы” предательницу или соперницу» (II, 100‒101). Однако в назван­
ном романе эта таинственная причина так и осталась нераскрытой.
По поводу того, к какому эпизоду последнего тома принадлежит этот набро­
сок, единого мнения не существует. Однако, в соответствии с прустовской тетра­
дью No 74 (в этих тетрадях были собраны черновые записи писателя), можно пред­
положить, что он относится к эпизоду (начиная с VII, 258) с участием герцогини
де Германт, которую ее муж оставил ради Одетты. В угловые скобки заключены
пропущенные автором и восстановленные исследователями прустовского текста
слова, а звездочками выделены авторские ремарки.
Довольно часто мне не удавалось в разговаривавшей со мной женщине вновь об­
наружить те <черты>, что были присущи некогда знакомой мне блондинке; когда же
я отворачивался от нее, то сразу обнаруживал их на улыбающемся лице ее дочери,
где они нашли для себя прибежище, словно у каждой семьи существовала одна­
единственная маска — всегда имеющаяся под рукой живая «коломбина»144
, жизнь
которой длилась дольше, чем жизнь отдельного индивида, и которая забавлялась
тем, что после 15­летнего пребывания на лице этой женщины исчезала, а позже,
мгновенно узнаваемая, обнаруживалась на лице ее дочери, которое она также по­
кинет в будущем.
Помнится, я встретил Котара незадолго до его смерти и не узнал его. Теперь же
перед моими глазами был тот, кто, как мне представлялось, должен был бы быть
одним из сыновей Котара, но он не просто походил на своего отца, он его повторял,
он был подобен Котару, который некогда лечил меня и косвенным образом свел с
Суанами. У того маленького Котара, что находился здесь, был вид уже седеющего
и стареющего человека. Чтобы убедиться в том, что это действительно был он, мне
пришлось считать годы, как иногда зимой мы смотрим на часы, чтобы убедиться в
том, что уже нужно зажигать лампы. В его лице я обнаруживал не полное сходство, а
изменения еще находившихся в процессе кристаллизации глаз, округление носа, са­
модовольную холодность доктора. Черты, которые выявляло и фиксировало Время,
а также торс — все это принадлежало профессору Котару, и можно было подумать,
что существование одного такого человека на протяжении многих лет все­таки ока­
залось недостаточным и, более того, что его присутствие в этом мире было просто
обязательным: исчезнувшего Котара сменял Котар, подобный ему и имевший право
немного от него отличаться лишь до его смерти, после чего было необходимо, чтобы
новый возвратил нынешнему человечеству, не в полной мере насладившемуся его
предшественником, погасшие зрачки и исчезнувшую улыбку последнего. — Нет со­
мнений в том, что эта метаморфоза, чья необходимость не была явной, придавала
жизни какую­то бесполезность и готовилась уже давно; природа же усыпала некогда
приятное лицо молодого человека стигматами, о наличии которых на нем я никогда
не предполагал и которые, подобно деревянному негру в стенных часах с кукушкой,
должны были появляться лишь тогда, когда пробьет их час.


500
Книга II. Контекст
Его матери с ним не было. Дело в том, что на нее обрушилось великое несчастье,
возможно, еще худшее, чем потеря мужа. Если не считать ее детей, то за всю свою
жизнь она любила только его. И если она стремилась его пережить, то только ради
того, чтобы быть полезной первым. Однако позже его переписка, хотя и довольно
холодная по своему тону, но полная мелких фактов, которые доктор объяснял ей не­
сколько иным образом, добила г­жу Котар, открыв ей, что ее муж никогда не прекра­
щал поддерживать регулярную связь с Одеттой. Очевидно именно о ней (мне так и
не удалось это разгадать) хотела побеседовать со мной Рашель, когда высказывалась
по поводу Котара, имея в виду, впрочем, совершенно другую женщину (Дюплей):
«По­видимому, у него очень красивая любовница, и он полагает, что она чем­то по­
хожа на меня». Вероятно, в какой­то степени это было тем, что, будучи унаследо­
вано Жильбертой, побудило Робера остановить на ней свой выбор145
. Конечно, г­жа
де Форшвиль в последние годы жизни Котара, вероятнее всего, сдерживала себя,
занимаясь прежним ремеслом кокотки лишь в исключительных случаях. Но, в соот­
ветствии со всеми правилами изучив его и постигнув вдоль и поперек, она сумела
сохранить в своем исполнении ласк нечто неподражаемое, что еще всего несколько
лет назад отличало выживших представительниц Старого театра146
. С этой точки
зрения, вероятно, можно было поставить ей в вину, что в ее игре было что­то из­
лишне классическое, слишком консервативное. Было удивительно видеть, как своим
поцелуям она предпосылала целую серию фиоритур, подобных тем, <без> которых
мастера бельканто не мыслили для себя возможности выходить на сцену, или испол­
няла ее после них. Таким образом, знаменитую кокотку, сформировавшуюся в конце
эпохи Второй империи, в ней признавали не только благодаря капризному и звон­
кому смеху, которым сопровождались ее светские беседы *(добавить, когда я вижу
у нее г­жу Галифе)*, но и в связи с тем стилем, в котором она пела всегда одни и те
же отрывки из любовных дуэтов. Отсутствие привычки к выслушиванию подобных
вокализов вызывало удивление, однако затем все быстро приходили в восхищение и
чувствовали себя на седьмом небе.
Он знал ее совсем юной, когда она была мало кому известна (это он позже ввел
ее к Вердюренам), каждый раз давал ей совсем незначительную сумму и, как старый
клиент, оставался с ней за смехотворную цену даже тогда, когда она стала знамени­
той кокоткой, затем — г­жой Суан, позже — г­жой де Форшвиль и, наконец, когда
герцог де Германт просадил на нее миллионы. Но Одетта, как и он, любила деньги
и соглашалась, как и он, принимать клиентов, которые платили гроши по сравне­
нию с другими, платившими очень дорого147
. К тому же он не давал ей ничего, если
в тот же день она приходила к нему на консультацию или он мог предложить ей
пригласительный билет, позволявший послушать его выступление на каком­нибудь
медицинском торжестве. Он был ее «дорогим доктором», и она, вероятно, делала
для него, дававшего ей всего лишь луидор, то, что Суан, а теперь — герцог де Гер­
мант, вероятнее всего, не осмеливались у нее даже попросить. Все это не мешало
ей дарить Котару изысканные ласки, за которые случайные женщины заставили бы
его заплатить очень дорого. Одетта напоминала большие торговые дома, которые за
бесценок обеспечивали старого клиента подкладкой и новыми пуговицами и из про­
фессиональной гордости давали ему только все качественное *(быть может, всего
лишь одной фразой: большой торговый дом, великий художник и т. д.)*.


Приложения
501
Г­жа Котар никогда не понимала выражения, которое несколько раз встречалось
в этих письмах: «Совершить148 жертвоприношение». Нет сомнений в том, что Ко­
тар, будучи занятым, трудолюбивым, опасающимся не проявить вечером все свои
способности в ученом обществе или заставить слишком долго ждать какую­нибудь
пациентку, часто отказывался от любовных треволнений. Если Одетта побуждала
его все­таки согласиться на них, он должен был, вероятнее всего, говорить: «Жерт­
воприношение совершено. Я не желал его совершать, черт побери, я готовился к
работе в подкомиссии по заразным больным, а сейчас уже поздно». «Никогда не
бывает поздно для добрых дел», — с нежностью отвечала Одетта. «Нужно поторо­
питься, если мы хотим совершить жертвоприношение.» Впрочем, сколько раз, в то
время как больные ожидали в большой гостиной, испытывая беспокойство, которое
похуже боли, стенам в апартаментах г­жи Котар приходилось выслушивать диалоги,
подобные такому: «О, это очень приятно». «Для чего я это и делаю.» «Это доставля­
ет мне удовольствие.» «Я стараюсь! Еще бы, каким бы я ни был князем от Науки, я
все­таки не деревянный.» «Я в курсе *или использовать это для Жюпьена и Шарлю­
са, и тогда большой ребенок*.» «Разумеется, когда передо мной открытая дверь, я
вхожу». «Ну и как, доставляет ли это вам такое же удовольствие?» — с наивным ви­
дом говорил Котар. «Вы страдаете неврозом, не следует впадать в преувеличения: In
medias res virtus149
. » «Излишество, в чем бы оно ни проявлялось, ошибочно150
. Знае­
те, кто это сказал? Гиппократ.» И, возбужденный тем удовольствием, которое Одет­
та всего лишь симулировала, он говорил: «Ведь как хорошо, верно?» «Там очень
тепло, мне это нравится.» «Вам нравится то, что хорошо.» «Ну ладно, оставлю­ка
я профессора его больным, в конце концов мне нужно возвращаться, Шарль ждет
меня.» — «И как вы можете при этом звать его шарлатаном!» *включить маленькие
тетради Пютбю и закончить этими словами*
Дело в том, что посредственность ума и склонность к подражательству накла­
дывают свою вечную, но изменчивую печать тривиальности отнюдь не только на
язык литературной критики, романа, политической журналистики, светской беседы,
религиозного красноречия и военных трудов. Эта печать обезображивает даже слова
любви, произносимые какой­нибудь Одеттой, чего, впрочем, не замечает не только
Котар, но и человек более глубокий, который, правда, мог бы в этом найти удоволь­
ствие. Ибо существуют слова любви, произносимые так, как слова в опере: мы за­
бываем об их нелепости, потому что они не читаются, а поются.
Когда я узнал о горе г­жи Котар, я захотел, хотя ее здесь и не было, повидать
ее, так же как когда­то мне хотелось избавить от угрызений совести м­ль Вентёй.
Мне казалось, что опыт переживания горя, который после смерти Альбертины пре­
вратился во мне в само горе, позволил бы мне сказать ей вещи, которые были бы
ей приятны. Я бы сказал ей: «Не сожалейте о том, что вы столь несчастны, ибо это
доказывает, что вы по­прежнему его любите; если вы станете менее несчастной, это
будет означать, что вы забываете и любите меньше. Не страдайте, погрузившись в
ненависть, и не думайте также, что он вас не любил» (именно эта мысль должна
была приносить ей боль). «То время, когда он вас обманывал, когда так старался,
чтобы вы этого не знали, говорит о том, что он боялся причинить вам боль, что он
относился к вам с уважением и отдавал вам предпочтение перед другими. Вы одна
не <знали>, насколько он вас любил. Своим любовницам он говорил, что вы ангел


502
Книга II. Контекст
и что его карьера не удалась бы без вас. На небе он желал встретить только вас.» Я
бы сказал ей все это, если бы сумел побеседовать на эту тему, но я был знаком с ней
настолько мало, что, попытавшись завязать с ней разговор, я бы ее оскорбил. Итак, в
то время я сказал себе, что желал бы быть священником, дабы суметь употребить с
пользой те качества, которые обеспечили мне отсутствие самолюбия: мою проница­
тельность, мое желание делать добро другим; однако, как мне стало известно позже,
мое призвание состояло не в этом.
Пруст М.
Я небосвод своих воспоминаний созерцаю часто
Стирает время всё, как разрушают волны151
Плоды трудов детей на влажном берегу.
Не вспомним мы слова, что смутных смыслов полны,
За ними чувствуя бессчётных лет чреду.
Стирает время всё, но не погасит взгляда,
Что, как звезда, блестит, прозрачен, как хрусталь,
Горит для нас огнем, в нем радость и печаль —
Перл ювелира иль небесная отрада.
Похищенные из ларцá живого перстни
Мне в сердце жесткий свет прольют своих камней,
Как в день, когда лучи бесценных их огней,
Сверкая из­под век, казались неуместны.
От Прометея в дар те нежные огни,
Любовь искрится в них, их взор горит волненьем;
И ради сладких мук ее умкнули мы,
Огней свет слишком чист — цены нет украшеньям.
Созвездьем мне родных, негаснущих очей
Украсьте небеса в воспоминаний крае
Зажгите тысячи во славу их свечей —
Заблещет сердце, как ночное небо в мае.
Стирает лиц черты забвения туман,
Былого божеству — от нас знак обожанья:
Дарило мудрость нам оно, свело с ума, —
То веры символы, порока обаянье.
Интимность вечеров разрушат времена,
На шее девственной, как снег, мои ладони,
Арпеджьо взоров у меня рождают стоны,
И благовонием своим кадит весна.


Приложения
503
Печалью, радостью той женщины глаза
Исполнены — как мир, два озера огромных,
Пугает мрак ночей, что тихой тайной полны,
А меж ресниц — душа, как чистая слеза.
Беспечно сердце, как ее веселый взор,
Иные – что моря, нежны, непостоянны,
Запрятанный в душе — в немых глазах укор,
Как в вечерах морских, куда влекут нас тайны.
Под нами моря свет — то глаз твоих лазурь,
В заплатах парусá наполнены желаньем,
Плывем, забыв тот страх давно шумевших бурь
И ищем души, что измучены терзаньем.
Тьма непохожих глаз, себе подобных душ —
Невольники очей и разочарований,
Ваш будет длиться сон в тени зеленых кущ,
Но вы ушли б от нас, презрев богатство знаний,
Чтоб в сердце сохранить взгляд, полный обещаний,
Как море, всё в мечтах о солнечных лучах.
Решились вы на тьму бессмысленных дерзаний,
Чтобы прибыть в страну в пурпуровых мечтах,
В экстазе жалобы, над истины струей,
Под сенью облака, пророком нам представшим.
Как сладко созерцать в мечтах стигматов гной,
Блеск вашей памяти — в дне, праздником вам ставшем.
Ален152
Марсель Пруст
Совсем не просто сказать, что такое хороший роман. Зато почти все плохие ро­
маны написаны по одному и тому же образцу: они суть объекты, носящие следы
формовки153
. В них собрано все, что способствует реализации желания понравиться,
удивить, растрогать: картины нравов и страданий,
[Следует иметь в виду, что слово «travaux», переведенное в данном случае как «стра­
дания», во французском языке имеет также значения «подвиги, труды, работы» и др.]
манера поведения, душевные волнения, костюмы, цвета и формы, характеризующие
различные местности, наречия, архаизмы. Выставка метафор — бесполезное кол­
довство. Ничего не обнаруживается. Это мир образов, а образ есть ничто.


504
Книга II. Контекст
Но вот перед нами ребенок, процесс рождения которого еще не завершился и
который постоянно возвращается к материнской плоти, как детеныш двуутробки154
.
Одетый и укутанный своими нежно любимыми родителями;
[Ср.: «Быть может, ребенку опасно жить в атмосфере слишком мягких чувств, сердце
от этого не закаляется. Марсель Пруст страдал от невозможности вновь обрести где­либо
в ином месте столь же теплое и нежное прибежище любви, которое давали ему мать и ба­
бушка. Будучи воспитан в среде, где улавливались малейшие оттенки чувств, он приобрел
деликатность, доброжелательность, утонченную чувствительность, но также и своеобраз­
ную способность страдать, едва лишь к нему самому переставали относиться с той же
предупредительной нежностью, а также боязнь задеть, причинить боль, что в жизненных
битвах станет его слабостью»155
.]
разглядывающий людей и вещи, находящиеся в тени на его окне;
[Ср.: «А через полчаса просыпался... и, к своему изумлению, я убеждался, что вокруг
меня темнота, мягкая и успокоительная для глаз и, быть может, еще более успокоительная
для ума, которому она представлялась, как нечто необъяснимое, непонятное, как нечто
действительно темное»156
.]
по законам детского мировосприятия прежде всего размышляющий о словах; всегда
прибегающий в своих мыслях к помощи богов домашнего очага; верящий всему в
этом близком ему мире и никогда не способный поверить ничему другому; откры­
вающий для себя все вещи сквозь столь зыбкую среду. Похожий на тех художников,
которые разглядывают вещи в черном зеркале,
[Вогнутые черные зеркала начиная с глубокой древности использовались для прори­
цаний и гаданий. Первоначально они изготовлялись из черного камня посредством тща­
тельной его шлифовки. После изобретения стекла на заднюю сторону этих особого рода
зеркал стали наносить не серебряное покрытие, но черные минеральные краски, нередко
подмешивая к ним специально подобранные сушеные травы и коренья, а также истолчен­
ные камни. Как считается, обладающий магическими способностями гадатель благодаря
подобным зеркалам получает доступ к любой информации, содержащейся в окружающем
нас мире.]
дабы обнаружить их первоначальный вид; однако он это делает без какой­либо ис­
кусственности и с изяществом, присущим детству. Во всяком случае, это сравнение,
заимствованное из сферы живописи, может сделать понятным то, что представляет
собой метафора, и то, что значит живописать посредством метафоры; ибо пейза­
жист, для того чтобы создать представление о взаиморасположении вещей, обозна­
чить горизонт, море и небо, должен прежде всего свести их к раскрашенной види­
мости, лишенной каких­либо расстояний. Так и наш поэт прежде всего видит вещи
и людей спроецированными на кожицу семейного яйца.
[Переводчик не решается с уверенностью утверждать, что ему удалось по­
добрать ключи к истолкованию столь сложного образа — кожица семейного
яйца (причем именно «кожица, кожа, шкура» — la peau de l’œuf familial, а не


Приложения
505
«скорлупа»). Вероятнее всего, он связан с предложенным автором ранее образом
«детеныша двуутробки», пребывающего в кожаной сумке, чем­то, возможно, и
напоминающей яичную скорлупу и, конечно, являющейся частью «семейного
пространства». Но не исключено, что в нем содержится скрытая авторская от­
сылка к какому­то определенному эпизоду из первой части многотомного романа
Пруста — «По направлению к Свану», где речь идет о детстве главного героя.
Можно также предположить, что созданный Аленом образ призван передать ту
пронизанную повышенным вниманием к герою романа атмосферу защищенно­
сти и укрытости от внешнего мира, которая была столь характерна для детских
лет как прустовского рассказчика, от лица которого ведется повествование в его
романе, так и самого писателя, воспринимавшего семейный мир «как своего рода
островок патриархальности, доброты и взаимной благорасположенности»157
. По­
путно можно отметить, что сам Пруст сравнивал воздух своей комнаты со скор­
лупой, которую он, готовясь к поездке в Венецию (Пруст. М . По направлению к
Свану. М., 1973. С . 410), сбрасывает с себя («как ненужную скорлупу»).]
Отсюда и проистекает эта непосредственная правдивость, в достаточной степени
деформированная, в немалой степени устрашающая и тем не менее тщательно —
подобно тому как японцы копируют какую­нибудь рыбу или птицу — воспроизве­
денная. В результате мы присутствуем при пробуждении мира, при его рождении.
Это вновь пришедшая из прошлого патриархальная эпоха.
Метафора, находящаяся в процессе появления на свет, относится к тому пе­
риоду жизни мысли, когда идеи — все, естественно, позаимствованные из мира
человека — определяют внешние по отношению к нему предметы в соответствии с
семейными и политическими связями. С одной стороны, предмет сохранен в своем
первоначальном виде, ибо только практическая идея, идея мастера изменяет внеш­
ность. С другой стороны, внешними чертами непосредственно выражаются чув­
ства; любое чудище становится языком и символом. Такова эпоха поэта. И не нужно
говорить, что поэт подражает в этом художнику; скорее, следует отметить, что имен­
но художник вновь отыскивает нечто, относящееся к первоначальной поэзии. Так,
плохой романист описывает живописные полотна — напрасный труд, в котором не
может участвовать воображение, — в то время как поэт при помощи правды чувств
низводит мир до уровня видимости и превращает все, что нас окружает, в видéния
и призраки. Такова магическая эпоха — насколько ее можно описать, — когда яв­
ляется сам мир. С точки зрения деятельного и изобретательного поколения, мир
более не является, он существует. Поэтому и скудны наши мечты. Мифология наша
поверхностна и картинна.
[Ср.: «...То, чего не хватает нашему времени, — это не рефлексия, но страсть.
. .. Вера — это высшая страсть в человеке»158
.]
Здесь же мифология пребывает в действии — и открывает мир. Я сомневаюсь,
что в этой писанине читатель сумеет узнать того неприятного художника, который
изобразил Суана и Шарлю, художника, в глазах которого мы суть растения, рыбы и
другие формы живого мира. Неприятный,


506
Книга II. Контекст
[Своей оценкой, даваемой им художнику (крайне несправедливой), превратившемуся,
по мнению Алена, в натуралиста, и относящейся как к творчеству Пруста, так и к само­
му писателю, философ, вероятно не желая того, в известном смысле отсылает читателя
к грандиозной идее цветов зла, идее, антиномично объединяющей в себе идеально пре­
красное и предельно, «прекрасно безобразное», бесконечно доброе и «искренне» злое,
глубоко гуманистическое и античеловечное, — идее, рожденной творчеством его гениаль­
ного соотечественника Ш. Бодлера.]
однако искусный.
Ален
Ложные боги
Идея наследственности — доктрина, потерпевшая полный крах.
[Еще один пример, на мой взгляд, излишне поспешного в своей категоричности выво­
да Алена. Ведь не стоит забывать, что данная идея, во всяком случае во французской ли­
тературе, имеет не только давние, но и на протяжении долгих десятилетий сохранявшие
известную прочность, во всяком случае на протяжении жизни философа, традиции. Для
подтверждения этой мысли достаточно вспомнить творчество не только Стендаля, Баль­
зака и Золя, но и того же М. Пруста, Р. Мартена дю Гар, Ф. Мориака, Ф. Эрриа, А. Труайа
и многих других французских писателей — авторов более или менее развернутых и в той
же степени известных семейных хроник.]
Однако романисты об этом пока не уведомлены. В творчестве даже тех из них,
кто, в соответствии с определенными структурой, образом действия и обстоятель­
ствами, специально анализируют сферу поступков и страстей, еще часто обнаружи­
вает себя идея наследственности, что напоминает появление древних богов в опер­
ном спектакле. Бессознательное — еще один персонаж, пригодный на все случаи
жизни (à tout faire). Но я полагаю, что эти два божества
[Имеются в виду «обожествляемые», по мнению Алена, идея насл едственности и
бессознательное.]
представляют собой одно целое, выступая под двумя разными именами. Эти фанто­
мы идей обнаруживаются еще у Марселя Пруста,
[Признание (косвенное в данном случае) тесной интеллектуальной связи между миро­
воззренческой позицией М. Пруста и учением А. Бергсона, с его пристальным вниманием
к недавно как бы вновь обнаруженному бессознательному, оригинальной трактовкой фено­
мена творчества, осмыслением проблем длительности и памяти и т. д ., давно стало общим
местом в работах, посвященных изучению как романов писателя, так и трактатов философа.
Однако сам исследователь утраченного времени признавался, что вступал «в противоречие
с восхитительным философом», по скольку, например, «согласно ему, душа, распространя­
ясь за пределы мозга, может и должна его пережить. Однако любое сотрясение мозга ис­
кажает наше сознание; заурядный обморок уничтожает его. Как же поверить, что оно оста­
нется существовать после смерти?..»159
—
задавал Пруст мучивший его вопрос.]
несравнимого, впрочем, физиолога,


Приложения
507
[Комплимент, который можно рассматривать, особенно учитывая сказанное Аленом
в эссе «Марсель Пруст», и как сознательное принижение, условно говоря редукцию,
творческих достижений великого писателя и художественных достоинств его сочи­
нений, как косвенное обвинение его в натурализме, вызывавшего у философа явное
неприятие.]
чья смерть160
, несомненно, лишила нас по меньшей мере двух или трех томов, равно­
ценных которым нам не сможет дать никто другой. Те, кто хотят получить сведения
о реальной психологии, должны искать ее в этих глубоких анализах,
[Имеются в виду романы Марселя Пруста, тексты которого, как уже отмечалось
выше, отличала особая эмоциональная чуткость, носившая даже болезненный характер:
«...невроз (вполне уместно употребить это слово, обозначающее состояние, выходящее
за рамки здоровья) будет способствовать тому, чтобы превратить Пруста в кропотливого
и тонкого аналитика страстей. Он подмечает в них куда более неуловимые колебания,
чем даже Констан или Стендаль, потому что является существом более чувствитель­
ным»161.]
в качестве материала для которых вполне достаточно нынешнего состояния вещей.
Другие просто читают знаки; однако он
[И в этом и в следующем предложении речь, конечно, идет о Марселе Прусте.]
их воссоздает, отталкиваясь от различных элементов. Я не думаю, что когда­либо
на основе снов, мечтаний и деформированных восприятий внешнего мира кто­
нибудь мог бы лучше изложить мифологию, находящуюся в состоянии зарожде­
ния, и описать тех молодых богов, которых своими эмоциями, настроениями и
пульсациями безостановочно создает и разрушает человеческое тело. Душа при
каждом повороте происходящих в ней изменений оказывается обновленной, тот­
час же очищается и забывает обо всем, изобретая столь волнующие ее восприятия,
которые мы предпочитаем называть воспоминаниями. Пламя от горящих дров,
сваленных в кучу за дверью, оживляет пустую комнату. Тело, внимательное и не­
терпеливое, беседует с ускользающим призраком. Итак: присутствие всего и при­
сутствующая непрерывность. Таким образом подпитывается, длится и претерпе­
вает изменения лишенная памяти любовь Суана, удивительный и восхитительный
объект, — я, конечно, говорю объект, а не вымысел. Точно так же ремеслом ис­
тинного художника никоим образом не является воспоминание о написанном на­
кануне портрете. Поэтому этот живописец состояний души никогда не нуждался
в бессознательном; он ничего не мог с ним поделать, а поэтому и не делал ничего;
тем не менее он его упоминает.
[Как представляется, Ален вновь излишне категоричен в своем выводе: если Пруст
все­таки «называл» бессознательное, значит, оно зачем­то «было нужно» ему. И при всей
рациональности менталитета великого писателя весь текст его семитомного романа не­
оспоримо свидетельствует о признании им величайшей роли бессознательного как в по­
вседневной жизни, так и в творческой деятельности человека162.]


508
Книга II. Контекст
Но этого было бы мало. Он вовсе не упоминает наследственность и ничего не
может с этим поделать. Однако он подпитывает ею то, что есть ложного и неприят­
ного — столь внешнего и бесполезного — в его творчестве: я имею в виду картину
непристойных извращений, которые, конечно, имеют место в ряду жизненных фак­
тов, но не укоренены, как он пытается утверждать, в естестве людей.
[Ален в данном случае имеет в виду проблему гомосексуализма, которая, занимая
довольно важное место в прустовской эпопее, была жизненно и личностно значима для
пис ателя, крайне болезненно ее воспринимавшего и переживавшего. Стоит заметить, что
подчеркнуто негативные оценки, выне сенные по этому поводу Аленом, органично впи­
сываются в критическое к этому явлению отношение, столь характерное для западноевро­
пейского сознания начала ХХ в. и достаточно благополучно преодоленное ближе к его за­
вершению благодаря более адекватному и всестороннему пониманию «повзрослевшим»
обществом столь деликатной и в высшей степени актуальной для него проблемы.]
Ибо чудовищ не существует вовсе. Тем не менее каждый из нас, благодаря общей
структуре человеческого тела и подчиняясь внешним обстоятельствам и собствен­
ным поступкам, может в достаточной или даже в избыточной степени превратиться
в чудовище. Конечно, структура сама по себе наследуется до такой степени, что
многое изменить в ней не по силам никому; однако одна и та же структура может
быть использована в разных целях. Если я родился с огромными кистями, то име­
ется шанс, что я убью человека, тогда как другой лишь ранил бы его; однако мой
могучий кулак может с равным успехом как дать отпор неприятелю, так и защитить
слабого. Мощная грудная клетка одновременно содержит в себе и гнев и героизм;
на самом же деле она не содержит ни того, ни другого; ничто не создано и не про­
думано заранее; действительно, все пороки подобны войне, которая всегда угрожает
и которой всегда можно избежать. Однако из стольких живых идей этот романист
сохранил одну, пребывающую в безжизненном состоянии и заключающуюся в том,
что есть два вида мужчин и два вида женщин; но это всего лишь сумасшедшая и
ныне осужденная идея Ломброзо.
[В своей книге «Преступный человек в его соотношении с антропологией, юриспру­
денцией и тюрьмоведением» (1876) Ч. Ломброзо выдвинул идею существования типа
«прирожденного преступника», которому, естественно, должен был «соответствовать» и
противостоять нормальный человек, к преступлениям не склонный. Корректируя со вре­
менем свои взгляды на обсуждаемую проблему, но не отказываясь от выдвинутого им
главного тезиса, Ломброзо опубликовал книгу «Преступление, его причины и способы
борьбы с ним» (1899), а еще до этого, в 1893 г. (в книге «Женщина­преступница, про­
ститутка и нормальная женщина», написанной в соавторстве с Ферреро), изложил свою
классификацию всего «слабого пола», разделив его представительниц на 3 типа — мать,
преступницу и проститутку. Кроме того, он разработал типологию преступников в целом,
включив в нее душегуба, вора, насильника и жулика.
Однако самое известное и неоднократно издававшееся на русском языке сочинение
Ч. Ломброзо — «Гениальность и помешательство» (1863), где он развивал тезис о физио­
логическом сходстве гениальных и помешанных людей. Теоретические взгляды Ломбро­
зо, не отличавшиеся научной основательностью и обоснованностью, сильно грешившие
описательностью и субъективностью, начали подвергаться серьезной критике еще при
жизни ученого, причем в том числе и сторонниками его учения. (Тем более поражает


Приложения
509
интерес, сохраняющийся к этой «малоглубоконаучной» работе в современной России
и устойчиво подтверждаемый многократными ее переизданиями за последние годы.)
Учитывая все сказанное, попытку Алена уподобить «всеобщую классификацию» людей
Прустом типологизации, предложенной Ломброзо, следует признать крайне неудачной
и лишь подтверждающей ошибочность и научную несостоятельность его собственного,
критического, да еще и с гомофобским оттенком, отношения к личности (переносимого, к
сожалению, и на творчество) гениального пис ателя.]
И подобное школярское предубеждение столь же неуместно — и постыдно неумест­
но — в этом превосходном произведении, что и бесформенный комок ниток в пре­
красно сотканной ткани.
Беккет С.
Пруст163
E fango ѐ il mondo.
(...только грязи ком
весь шар земной)164
Леопарди
Предисловие
В этой книге вы не найдете никаких ссылок ни на мифы о жизни и смерти Мар­
селя Пруста, ни на старую, болтливую и пишущую письма вдову165, ни на поэта, ни
на автора эссе, ни на его зельтерскую воду166, рифмующуюся с «бутылкой чудесной
газированной воды» Карлейля167. Я предпочел сохранить в ней все французские на­
звания. Переводы текстов Пруста сделаны мной. Ссылаюсь я везде на омерзитель­
ное издание Nouvelle Revue Française в шестнадцати томах168.
Сэмюэль Беккет, 1930
Уравнение, составленное Прустом, никогда не бывает простым. Неизвестное, в
котором используется набор величин, заимствованных из каких­то тайных храни­
лищ ценностей, также является непознаваемым. Особенности его действий бывают
двух видов. У Пруста любое копье может стать копьем Телефа169. Во всем разно­
образии и более подробно этот дуализм будет рассмотрен в связи с прустовским
«перспективизмом»170. Для решения задач, вырастающих из подобного рода синте­
за, уместно следовать внутренней хронологии, присущей прустовскому изложению,
и прежде всего изучить то двуглавое чудище, которое, с одной стороны, грозит про­
клятием, с другой — обещает спасение и имя которому — Время.
Те строительные леса, с помощью которых рассказчиком в дальнейшем будет
возведено здание своего романа, предстали перед его умственным взором в би­
блиотеке принцессы Германтской171 (какое­то время бывшей г­жой Вердюрен),
а природа материала для строительства открылась ему во время последовавшего
за этим утренника172. Будущая книга постепенно обретает свою форму в его со­


510
Книга II. Контекст
знании. Он, безусловно, был в курсе тех многочисленных уступок, на которые
художника­писателя вынуждают идти несовершенства, обусловленные конвенци­
ональным характером литературы как вида искусства. Как писатель, он бывает
не до конца свободен в своем стремлении ко взаимному разведению следствия
и причины — например, когда возникает необходимость исказить (обезобразить)
яркое проявление субъективного желания комическим по своему характеру смяг­
чением черт. И когда невозможно иметь под рукой сотни масок, которые с полным
на то основанием принадлежат объектам его в высшей степени беспристрастно­
го [disinterested]173 и осуществляемого с исключительной тщательностью наблю­
дения174
.
Не без сожаления он соглашается пользоваться циркулем и следовать
священно­сакральным правилам литературной геометрии. Однако он откажется
распространить свою покорность на шкалу пространственных показателей, так
же как откажется измерять протяженность и вес175 человека, используя для этого
данные, связанные с его телом, а не с прожитыми им годами176
. Свою позицию
он выражает в словах, заключающих его книгу: «Но если бы мне было даровано
время завершить мое произведение, то я не упустил бы возможности пометить его
печатью того Времени, которое теперь принудительным образом навязано моему
сознанию, и описал бы в нем людей — даже рискуя наделить их внешностью ка­
ких­нибудь чудовищных существ — занимающими во Времени гораздо большее
место, чем то, что с такой скупостью было как бы из милости предоставлено им в
Пространстве, — место, на самом деле расширенное до бесконечности, поскольку
они, как гиганты, погруженные в следующие друг за другом годы, одновременно
соприкасаются с теми периодами своей жизни, которые разделены огромным ко­
личеством дней и далеко отстоят от нас во Времени»177
.
Таким образом, персонажи Пруста являются жертвами всеопределяющего
условия­обстоятельства — Времени, жертвами, выступающими в качестве низ­
ших организмов, которые обладают представлениями лишь о двух измерениях и,
внезапно оказавшись перед тайной высоты, становятся жертвами; [более того], и
жертвами и пленниками. Нет никакой возможности избавиться от часов и дней.
Ни от завтра, ни от вчера. Нет никакой возможности избавиться от вчера, посколь­
ку оно деформировало нас либо было деформировано нами. Состояние духа в дан­
ный момент значения не имеет, поскольку произошла деформация. Вчера — это не
пространственная веха [milestone], оставшаяся позади, но временнáя [daystone],
находящаяся на тропинке, что была протоптана за многие годы, а также неизме­
няемая часть нас самих, которая пребывает в нас, — часть обременительная и
таящая в себе угрозы. Мы не просто в большей степени утомлены тем, что про­
исходило вчера, [но] мы уже другие — не те, кем были до вчерашнего несчастья.
Да, это день несчастья, однако совсем не обязательно оно должно составлять его
содержание. Добрый либо злой характер объекта не обладает ни реальностью, ни
значением. Непосредственные радости и печали тела и интеллекта в большинстве
своем бывают исключительно плодовиты. То, как это все происходило, было по­
глощено тем единственным миром, который обладает и реальностью и значени­
ем, — миром нашего собственного подсознания, в чьей космографии произошли
некоторые нарушения. Таким образом, мы находимся, так сказать, в положении
Тантала178 с той лишь разницей, что позволяем самим себе быть мучимыми ис­


Приложения
511
кушением [to be tantalized]. Возможно, перпетуум мобиле наших разочарований
способен продемонстрировать большее разнообразие. Наши вчерашние чаяния
были актуальны лишь для нашего вчерашнего «я», но не для сегодняшнего. Мы
разочарованы ничтожностью того, чтó нам нравится называть достижением. Но
чтó такое достижение? Это отождествление субъекта с объектом его желаний, в
процессе чего субъект умирает, и, вполне возможно, неоднократно. Для субъекта
В быть разочарованным банальностью объекта, избранного субъектом А, столь
же нелогично, как и ожидать, что у кого­то пройдет голод благодаря наблюдению
за поглощающим свой обед дядюшкой. Даже если предположить, что благодаря
редкому чуду совпадения последовательность фактов оказывается параллельной
последовательности чувствований, что реализация все­таки осуществилась и объ­
ект желания (в самом строгом смысле этого недуга) был достигнут субъектом, то
соответствие оказывается столь совершенным, момент достижения с такой полно­
той уничтожает момент чаяния, что действительное выглядит неизбежным, а в
силу того, что любое осознанное интеллектуальное усилие, направленное на вос­
становление невидимого и немыслимого в качестве реальности, является бесплод­
ным, мы окажемся неспособны оценить нашу радость путем сравнения ее с нашей
печалью. Сознающая память179 (Пруст повторяет это ad nauseam180) не имеет цен­
ности как инструмент воспоминания, создавая картину столь же далекую от реаль­
ности, что и миф, рожденный нашим воображением, или карикатура, обязанная
непосредственному восприятию. Существует единственный тип действительного
впечатления и единственный адекватный способ воспоминания. Ни над одним из
них мы не можем осуществлять какого­либо контроля. Эта действительность и
этот способ будут рассмотрены в соответствующем месте.
Однако пагубная изобретательность Времени, обнаруживаемая в науке о стра­
дании, не ограничена его воздействием на субъекта — тем воздействием, которое,
как уже было показано, имеет своим результатом непрекращающиеся изменения
личности этого субъекта, чья перманентная реальность (если таковая существует)
может быть понята лишь как ретроспективная по своему смыслу гипотеза. Ин­
дивид — это то место, где непрерывно происходит некий процесс переливания —
переливания из одного сосуда, который содержит жидкость будущего времени, тя­
гучую, бледную и одноцветную, в сосуд, который содержит жидкость прошедшего
времени, чья активность и многоцветность обусловлены характером феноменов,
относящихся к прожитому им времени. Первая же в целом безвредна, аморфна и
лишена какой­либо специфики, в том числе добродетели в духе Борджа181
. Будучи
рассмотрена без особой спешки, предвосхищаемая нами, пребывающая в дымке на­
шей самодовольной воли к жизни, нашего пагубного и неизлечимого оптимизма,
она кажется нам очищенной от горечи фатальности и уже приготовленной для нас,
но еще не пребывающей в нас самих. При случае, однако, она способна стать допол­
нением к трудам своего коллеги182
. Однако необходимо, чтобы гладь его поверхно­
сти была нарушена какой­нибудь датой, любым уточнением времени, что позволило
бы нам считать дни, отделяющие нас от некоей угрозы или от обещания. У Суана,
например, мрачное смирение вызывали месяцы, которые в летнее время он вынуж­
ден был проводить вдали от Одетты. Однажды она сказала: «Форшвиль (ее любов­
ник, а после смерти Суана — муж) на Пятидесятницу собирается в Египет»183
. Суан


512
Книга II. Контекст
переводит сказанное: «На Пятидесятницу я собираюсь с Форшвилем в Египет».
Жидкость будущего времени замерзает, и бедный Суан, оказавшись лицом к лицу
с реальностью, относящейся к будущ ему, — с пребыванием Одетты и Форшвиля в
Египте, испытывает даже бóльшие страдания, чем от своего бедственного положе­
ния в настоящем. Желание рассказчика увидеть Берма в «Федре»184 в значительно
большей степени усилилось благодаря объявлению «Вход прекращается ровно в два
часа», чем из­за таинственных слов «янсенистская бледность» и «солярный миф»,
сказанных Берготом185
. Его же безразличие по поводу ухода Альбертины в конце
дня в Бальбеке превратилось в жутчайшее беспокойство из­за простого замечания,
адресованного ею не то своей тете, не то подруге: «Тогда до завтра, в половине де­
вятого»186
. Предположение о том, что будущее может быть контролируемо, оказыва­
ется разрушенным. Будущее событие не может быть четко обозначено, а его послед­
ствия не могут быть определены, пока оно не будет каким­то образом окончательно
размещено [situated] и не определится его дата. Пока Альбертина была пленницей
рассказчика, возможность ее исчезновения серьезно не беспокоила его, поскольку
последняя, равно как и возможность смерти, оставалась неясной и абстрактной. На­
сколько бы мы ни были довольны собственными рассуждениями о смерти, мы мо­
жем быть уверены, что таковые лишены какого­либо смысла и ценности. Смерть не
требует от нас выделить для нее свободный день. Искусство придания информации
характера общедоступности оказалось революционизировано подобным соображе­
нием. Поэтому меня убеждают не просто попробовать аперитив пастуха, но попро­
бовать его именно в семь часов187
.
До сих пор мы рассматривали субъект в изменении по отношению к некоему
идеальному объекту, неподвижному и не подверженному порче. Однако обыденное
наше восприятие не связано ни с чем другим, кроме как с обыденными же явлени­
ями. Лишение конкретного объекта присущей ему подвижности не отменяет того
факта, что он коррелирует с субъектом, который не обладает подобной невосприим­
чивостью. Наблюдатель заражает собственным непостоянством то, за чем он наблю­
дает. Кроме того, когда мы имеем дело с человеческим общением, перед нами воз­
никает проблема объекта, чья изменчивость является не просто функцией субъекта,
но носит независимый и индивидуальный характер: соотнесение двух отличных и
независимых друг от друга динамичных процессов [dynamisms] происходит вне си­
стемной синхронизации. Таким образом, наша жажда обладания, по определению и
независимо от ее объекта, является неутолимой. В лучшем случае все, что реализо­
вано во Времени (все, что произведено Временем), — будь то в искусстве или в жиз­
ни, — может становиться предметом обладания только постепенно, следующими
друг за другом сериями частичных присвоений: овладение никогда не осуществля­
ется полностью и сразу. Трагедия связи Марсель­Альбертина — это типичная тра­
гедия человеческих отношений, неудача которых предопределена. Мой анализ этой
центральной катастрофы прояснит слишком абстрактное и произвольное утвержде­
ние прустовского пессимизма. Однако для каждой опухоли нужны скальпель и ком­
пресс. Память и Привычка суть признаки рака, в роли которого выступает Время.
Под их контролем находится любой прустовский эпизод, вплоть до самого простого,
а понимание сути механизма их действия должно предшествовать специальному
анализу его применения. Они представляют собой воздушные контрфорсы храма,


Приложения
513
воздвигнутого, дабы увековечить мудрость архитектора188
, являющуюся также му­
дростью всех мудрецов, от Брамы до Леопарди, — той мудростью, содержанием
которой является не чувство удовлетворенности, а абляция189 желания:
In noi di cari inganni
Non che la speme, il desiderio ѐ spento190
.
***
Законы памяти обусловлены более общими законами, связанными с привыч­
кой. Привычка — это соглашение, заключенное между индивидом и его окруже­
нием или же между индивидом и органически присущими ему особенностями;
это гарантия его занудной неизменяемости, громоотвод его существования. При­
вычка — это обеспечивающий устойчивость балласт, который неразрывно связы­
вает пса с его блевотиной. Дыхание — это привычка. Жизнь — это привычка. Или,
скорее, жизнь есть последовательность привычек, поскольку индивид — это некая
последовательность индивидов; в силу того что мир есть проекция индивидуального
сознания (объективация индивидуальной воли, как сказал бы Шопенгауэр191), это
соглашение должно быть постоянно возобновляемо, а текст, выполняющий роль
охранной грамоты, — регулярно приводим в соответствие с актуальной ситуацией.
Творение мира не происходит единовременно и на все времена, оно осуществляется
каждый день. Таким образом, привычка — это родовое понятие для бесчисленных
договоров, заключенных между бесчисленными субъектами, составляющими
одного индивида, и соответствующими им и столь же бесчисленными объектами.
Периоды перехода, которые разделяют последовательные этапы подгонки (поскольку
нецелесообразно при полном и траурном по своему характеру превращении одной
субстанции в другую допускать, чтобы саван служил пеленками), представляют
собой в жизни индивида зоны рискованные, опасные, ненадежные, болезненные,
таинственные и плодоносные, когда жизненная скука на мгновение подменяется
страданием, обусловленным самим существованием. (После всего сказанного,
скрепя сердце и ради того, чтобы идеи А. Жида — как частично, так и полностью —
вызывали удовлетворение либо раздражение, я готов сделать краткое отступление,
предпринимаемое всеми аналогофагами192
, способными истолковать фразу «Живи
в опасности»193
—
это победоносное икание в вакууме — как национальный гимн
подлинного «я» [ego], изгнанного в сферу привычки. Взгляды Жида встают на
защиту привычки жить, не прекращая поисков эпитета для нее194
. Бессмысленная
незаконнорожденная фраза. В соответствии с подобными идеями высказывается
предположение, что существует определенная иерархия привычек, как если бы
можно было говорить о хороших и плохих привычках. Механическое приспособление
человеческого организма к условиям собственного существования имеет столь же
незначительное нравственное значение, что и отказ носить [определенного типа]
одежду независимо от того, завершился уже май или нет195
, а призыв формировать
привычку имеет столь же мало смысла, что и призыв специально вызывать насморк.)
Страдание, обусловленное существованием, — это свободная игра всех наших
умственных и физических способностей. Поэтому оказывающее [на нас] губительное
воздействие постоянство привычки парализует наше внимание, усыпляет тех


514
Книга II. Контекст
помощниц восприятия, чье сотрудничество не является сущностно необходимым.
Привычка напоминает Франсуазу — бессмертную кухарку в доме Пруста, которая
знает, чтó должно быть сделано, и скорее будет трудиться не покладая рук весь день
и всю ночь, чем безропотно согласится выполнять кухонную работу, переставшую
быть необходимой. Но наша повседневная привычка жить в той же мере неспособна
разобраться с тайной неведомого неба или незнакомой комнаты и вообще с любым
непредвидимым в ее жизненной программе обстоятельством, в какой Франсуаза
неспособна придумать и приготовить вызывающий бесконечный ужас омлет Дюваль.
[Когда мы оказываемся перед лицом тайны,]
196
атрофированные способности
приходят на помощь, и максимальная ценность нашего существования оказывается
восстановленной. Однако подобное напряжение и временную уравновешенность
нервной системы могут обеспечить и менее сильно действующие обстоятельства.
Привычка может быть не умершей (или близкой к тому, т. е . обреченной на смерть), а
спящей. Это второе и чаще всего ускользающее от фиксации состояние может быть,
а может и не быть свободным от страдания, что отнюдь не знаменует начало периода
перехода. Но первое и важнейшее ее состояние неотделимо от страдания и тоски —
страдания от умирания и завистливой тоски изгнанного. Старое «я» [ego] умирает
трудно. Каким бы оно ни было, оно, служитель серой скуки, способствовало также
и обеспечению безопасности. Когда оно перестает выполнять эту свою вторую
функцию, когда ему противостоит феномен, который оно не может свести к условиям,
соответствующим привычной и хорошо знакомой концепции, когда оно, одним
словом, утрачивает веру в себя, служившую ей ширмой и избавлявшую жертву от
лицезрения реальности, оно исчезает, а жертва — теперь уже бывшая жертва, — на
какой­то момент ставшая свободной, предстает перед этой реальностью, и подобное
предстояние обладает как своими преимуществами, так и недостатками. Оно, это
старое «я», исчезает со стонами и зубовным скрежетом. Смертный микрокосм не
может простить макрокосму его относительного бессмертия. Виски затаило злобу на
графин. Рассказчик не может спать в незнакомой комнате; ему, привыкшему к низким
потолкам, не дает покоя в ней их высота197
. Что происходит? Старое соглашение
устарело. Оно не содержит пунктов о высоких потолках. Привычка быть довольным
низкими потолками неэффективна; она должна умереть, чтобы могла народиться
привычка быть довольным потолками высокими. Между смертью старой привычки
и рождением новой существует невыносимая реальность, лихорадочно поглощенная
сознанием, достигшим предела своей интенсивности, — тотальным сознанием,
направленным на предотвращение несчастья и создание новой привычки, которая
в будущем освободит тайну как от исходящей от нее угрозы, так и от ее красоты.
«Если привычка, — пишет Пруст, — есть вторая природа, то она держит нас в
неведении относительно первой и свободна от ее жестокостей и очарования198
.»
Следовательно, наша первая природа, соответствуя, как мы увидим позже, инстинкту
более глубинному, чем простой животный инстинкт самосохранения, на протяжении
всех этих периодов ухода остается обнаженной. И присущие ей жестокости и
очарования суть жестокости и очарования реальности. Выражение «очарование199
реальности» выглядит, как парадокс. Но когда объект воспринимается как особый,
уникальный, а не просто в качестве члена какого­то семейства, когда он пребывает
вне любого обобщающего понятия и свободен от разумности причины, когда он


Приложения
515
изолирован и необъясним в силу нашего незнания, тогда, и только тогда, он может
стать источником волшебства [enchantement]. К несчастью, Привычка наложила свое
вето на эту форму восприятия. При этом ее действие состоит именно в сокрытии
сущности объекта, его Идеи, в тумане представления­предубеждения. Обычно мы
находимся в положении туриста (любая традиционная специфичность породила
бы плеоназм), чей эстетический опыт сводится к сопоставлению рядов подобий и
для кого Бедекер200 является, скорее, целью, чем неким средством. Кроме того, в
силу того что самой природой он лишен способности к познанию, а воспитанием —
малейшего знакомства с законами динамики, его эмоции увековечивает лишь
краткая надпись. Существо, верное привычке, пренебрегает объектом, который
не может быть приведен в соответствие с той или иной из его интеллектуальных
предвзятостей, и сопротивляется настойчиво действующей в нем совокупности
механизмов по осуществлению синтезов, каковые организованы Привычкой,
опирающейся на принципы экономии трудовых затрат.
В творчестве Пруста содержится огромное количество примеров обоих
описанных способов — как умирания Привычки, так и кратковременного перерыва
в ее бдении. Я хочу здесь разобрать два случая из жизни рассказчика. Первый из них,
иллюстрирующий возобновленное соглашение, в высшей степени важен как случай,
подготавливающий более поздний, обсудить который я смогу в связи с прустовским
пониманием феноменов памяти и откровения. Второй же иллюстрирует соглашение,
отвергнутое в пользу via dolorosa201 рассказчика.
Впервые рассказчик приезжает в Бальбек, курортный городок в Нормандии, в
сопровождении своей бабушки202
.
Они останавливаются в Гранд­Отеле. В лихо­
радочном состоянии и измученный дорогой, он добирается до своей комнаты203
.
Однако о сне в этом аду, наполненном незнакомыми вещами, не может быть и
речи. Все способности рассказчика подняты по тревоге, они занимают оборону,
приходят в состояние полной готовности; он насторожен и напряжен, ощущая
свою неспособность расслабиться с той же болезненностью, с какой Ла Балю,
посаженный в клетку, в которой он не мог ни выпрямиться, ни сесть, ощущал свое
измученное тело204
. В этих просторных и отвратительных апартаментах его телу не
хватает места, ибо его напряженное внимание населяет их громоздкой мебелью,
наполняет ураганом звуков и цветовой агонией. Привычке не хватало времени,
чтобы справиться со всем: приглушить громкий, словно взрывы, бой часов,
ослабить враждебность фиолетовых занавесок, удалить всю мебель и сделать ниже
недостижимо высокий свод этого бельведера205
. Оставшись один в этой комнате,
которая казалась ему сперва не комнатой, а пещерой диких зверей, окруженной со
всех сторон посторонними и беспощадными по отношению к нему людьми, чью
частную жизнь рассказчик нарушил, он желает умереть206
. Его бабушка приходит к
нему, утешает его, не позволяет ему наклоняться, чтобы расстегнуть свои башмаки,
настаивает на том, чтобы помочь ему раздеться, укладывает его в постель207
, а прежде
чем покинуть его, берет с него обещание стучать ночью в перегородку, разделяющую
их комнаты, если ему что­нибудь понадобится208
. Он стучит, и она приходит вновь.
Однако и в эту ночь, и в последующие он испытывает страдание. Это страдание
он интерпретирует как неопределенный, глубинный, смиренный и частичный отказ
от тех вещей, что составляли все лучшее в его жизни, ради признания того, что


516
Книга II. Контекст
возможно существование формулы, в соответствии с которой они были бы лишены
своей роли. Это отвращение к смерти, это длительное, ежедневное и вызывающее
отчаяние сопротивление постоянному расслоению личности объясняет также
причину возникновения у него ужаса как при мысли о том, что когда­нибудь ему
придется жить без Жильберты Суан и что когда­нибудь он потеряет своих родителей,
так и при мысли о собственной смерти209
.
Однако этот ужас перед мыслями о
расставании — с Жильбертой, со своими родителями, с самим собой — растворяется
в еще большем ужасе, когда он думает, что за болью от расставания последует
безразличие, что отсутствие перестанет ощущаться как отсутствие, когда алхимия
Привычки превратит индивида, способного к страданию, в чужого человека, для
которого мотивы этого страдания окажутся праздной болтовней, когда исчезнут
не только объекты его привязанности, но и сама привязанность210
. Он размышляет
о том, насколько абсурдна наша мечта о рае, где мы смогли бы сохранить нашу
личность, поскольку наша жизнь является последовательностью друг за другом
отвергаемых раёв, и о том, что единственно подлинный рай — это тот, который был
потерян211
, и что смерть излечит многих от их стремления к бессмертию.
Второй эпизод212
, выбранный мной в качестве иллюстрации отвергнутого
соглашения, касается тех же двух персонажей — рассказчика и его бабушки.
Вместе со своим другом Сен­Лу он находится в Донсьере и оттуда звонит своей
бабушке в Париж. (После ознакомления с описанием этого телефонного звонка и
его результатов, оказавшихся едва ли менее действенными, чем результаты другого
звонка, который состоится через несколько лет, когда рассказчик, поздно ночью
вернувшийся домой после своего первого визита к принцессе Германтской, поговорит
по телефону с Альбертиной213
, «Человеческий голос» Кокто214 представляется не
просто банальностью, а банальностью совершенно ненужной.) Преодолев бывшее
тогда обычным взаимное недопонимание с Не смыкающими глаз девами (sic) с
центральной телефонной станции215
, он наконец слышит голос своей бабушки либо то,
что принимает за ее голос, поскольку именно сейчас он впервые услышал его во всей
чистоте, подлинности и настолько отличающимся от того, который привык слушать,
следя одновременно за изменениями выражения ее лица, что теперь не воспринимает
его как принадлежащий ей216
. Этот голос был очень суров217
, а его хрупкость не была,
как всегда, смягчена и завуалирована маской, тщательнейшим образом скроенной
из отдельных черт ее лица. Этот по­настоящему странный голос мог бы служить
специфической мерой для определения величины страданий его обладательницы. Он
воспринимает его также как символ ее обособленности и их разделенности, столь же
неосязаемый, что и голос из мира мертвых. И вот он замолкает. Ему кажется, что
бабушка безвозвратно потеряна — подобно Эвридике в толпе теней218
. Одинокий, с
телефонной трубкой в руках, он безрезультатно выкрикивает ее имя. Ничто не может
убедить его оставаться в Донсьере. Он должен увидеть свою бабушку. И он уезжает в
Париж. Там он застает ее за чтением столь любимой ею г­жи де Севинье. Однако его
там нет, потому что она не знает, что он там219
. Он присутствует, отсутствуя как таковой.
Под влиянием его путешествия и возникшей тоски действие его привычки — привычки
проявлять нежность к своей бабушке — оказывается как бы приостановленным. Его
взгляд утрачивает способность к некромантии220
, благодаря которой любой ценный
объект воспринимается нами как отражение прошлого. Знание того, что он должен


Приложения
517
был бы увидеть, не успевает вставить свою призму между глазом и объектом. Его
глаз функционирует с беспощадной точностью фотокамеры, которая с предельной
правдивостью делает снимки его бабушки221
. И он с ужасом понимает, что его бабушка
умерла — уже давно и неединожды; что существа, взлелеенного и близкого ему по
духу, на протяжении долгих лет заботливо и сочувственно создаваемого опирающейся
на привычку памятью, больше не существует; что эта ненормальная старая женщина,
дремлющая над своей книгой, отягощенная прожитыми годами, раскрасневшаяся,
расхристанная и простецкая, является какой­то незнакомкой, которую он никогда не
видел222
.
Но передышка кратковременна. «Из всех человеческих растений, — пишет
Пруст, — привычка в наименьшей степени требует питательной среды и первой
дает побеги среди кажущегося запустения самой бесплодной скалы»223
. Она кратко­
временна и угрожающе болезненна. Фундаментальная задача Привычки, которая
создает бесполезные и вызывающие удивление узоры, свидетельствующие о ее же
избыточности, состоит в постоянном переделывании и приспосабливании нашей
глубинной чувствительности к условиям множественности ее миров. Страдание
же представляет собой отказ от этой задачи — в силу либо пренебрежительного
отношения к ней, либо понимания ее неэффективности, в то время как ее адекватным
воплощением является скука. Маятник раскачивается между этими двумя понятиями:
Страданием, чьи окна выходят на реальность и которое является главным условием
возникновения художественного опыта, и Скукой, поддерживаемой толпой
служителей в стерильных одеждах и цилиндрах, — той самой скукой, что должна
рассматриваться в качестве наиболее полного выражения терпимости, поскольку
представляет собой самое долговечное из всех человеческих зол. Рассматриваемый
как поступательное движение, бесконечный ряд ее последовательных обновлений
оставляет нас столь же безразличными, что и гетерогенный характер каждого из
составляющих его элементов, а непоследовательность любых имеющихся на
данный момент «я» [me] волнует нас так же мало, как и изобилующая подменами
персонажей комедия с переодеваниями. На самом деле первое понятие мы осознаем
в столь же малой степени, что и второе, за исключением ситуаций, которые либо не
отличаются столь необходимой ясностью и случаются уже после произошедшего
события, либо совершенно ясны, как в случае Пруста, когда мы понимаем, что
журавль в небе гораздо лучше синицы в руках; поэтому — если только мне будет
дозволено в коктейль метафор добавить некое nox vomica224
—
кочерыжка цветной
капусты или гипотетическая сердцевина луковицы225 представляли бы собой более
подходящую награду за работы по поэтическим раскопкам, чем лавровый венок.
Заключительный вывод в обсуждении этого вопроса я черпаю из россыпи фраз,
четко сформулированных [treasury of nutshell phrases] Прустом: «Если бы не было
такой вещи, как привычка, жизнь должна была бы казаться чудесной всем тем, кому
каждый момент угрожает смерть, иначе говоря — всему человечеству»226
.
***
Насколько бездейственной была у Пруста привычка, настолько же плохой была
память — именно потому, что привычка была бездейственной. Человек с хорошей
памятью ничего не помнит, поскольку он ничего и не забывает227
. Его память —


518
Книга II. Контекст
продукт заведенного порядка — единообразна; одновременно она представляет со­
бой условие и функцию безупречности действия его привычки и, вместо того чтобы
быть инструментом открытия, является инструментом отсылки к чему­либо. Пеан в
честь его памяти — «Я все прекрасно помню, будто это происходило вчера...» — в
то же самое время является как посвященной ей эпитафией228
, так и точным выра­
жением ее ценности. Вчерашний день он не способен вспомнить в той же мере, что
и завтрашний. Вчера ему видится вывешенным для просушки вместе с висящими
на той же бельевой веревке, только немного поодаль, очень мокрыми и тем самым
подтверждающими метеорологические данные банковскими каникулами в августе.
Ибо его память — это бельевая веревка, картины же его прошлого — это надлежа­
щим образом выстиранное грязное белье, а также безупречные и самодовольные
слуги, готовые удовлетворять его потребности в реминисценциях229
. Очевидно, что
память обусловлена восприятием. Любопытство — это безусловный рефлекс, а в
его наиболее примитивных проявлениях — реакция на мобилизующую опасность;
однако даже в своей высшей и, на первый взгляд, наиболее нейтральной форме оно
редко бывает свободным от утилитарных соображений. Любопытство — это, ус­
ловно говоря, шерсть нашей привычки, всегда готовая встать дыбом. Редко случа­
ется так, чтобы наше внимание не отличалось, в большей или меньшей степени,
данной чертой, которая свойственна животным. Любопытство ведет не к смерти
кошки — будь она в юбке или на четырех лапах, — а к ее защите. Чем больший
интерес оказывается проявлен нашим интересом230
, тем более устойчивой должна
быть фиксация его впечатлений. Завоеванный им трофей всегда будет в наличии,
ибо его агрессия была формой самозащиты, т. е . функцией чего­то неизменного.
В предельных случаях память настолько приближена к привычке, что порожденное
ею слово обретает плоть, и в случаях настоятельной необходимости оно не просто
имеется в наличии, но оказывается привычно принудительным. Поэтому неучастие
в процессе осознания, к счастью, совместимо с активным участием231 в нем органов
речи. Повторяю еще раз: термин «восстановление воспоминания»232 в его наиболее
полном смысле не может быть применен к подобным извлечениям из нашей тоски.
Строго говоря, мы можем припоминать только то, что было зафиксировано нашим
исключительным невниманием и сохранено в самой отдаленной и наименее доступ­
ной темнице нашего бытия, ключом к которой наша привычка не обладает, да и не
нуждается в этом, потому что в ней не хранятся никакие отвратительные, хотя и
полезные атрибуты войны. Однако здесь, в этой «gouffre interdit à nos sondes»233
, пре­
бывает наша собственная сущность — лучшее из того, чем обладают наши много­
численные «я» [many selves] и их реальные проявления, которые люди, склонные к
упрощениям, называют миром; лучшее, потому что оно стало результатом хитро­
умного и болезненного процесса накопления, терпеливо осуществлявшегося под
носом у нашей вульгарности. Это тонкая сущность подавленной божественности,
шепот чьих disfazione234 утопает в здоровом крике всеядного аппетита; это та жем­
чужина, что способна изобличить обманчивость нашего панциря, слепленного из
клейкой массы и олова235
. Способна, когда мы — либо во сне, либо наяву, в редкой
форме сумасшествия — ищем прибежища в некоей просторной пристройке, воз­
веденной в результате умственного обособления. Черпая из этого глубокого источ­
ника, Пруст создавал свой мир. Его произведение — это не случайность, однако его


Приложения
519
спасение как раз случайностью и является. Все обстоятельства происшедшего будут
выявлены благодаря достижению высшей точки данного предвидения236
. Единожды
уже достигнутая кульминация лучше, чем ничего. Сокрытие имени ныряльщика,
которого Пруст называет «непроизвольной памятью», не способствует достижению
цели. Ту же память, что памятью не является, а представляет собой лишь механизм
ссылок на Ветхий Завет индивида, он называет «сознающей памятью»237
. Это еди­
нообразная память интеллекта [intelligence], которая, как мы надеемся, способна в
целях удовлетворяющего нас просмотра воспроизвести те впечатления о прошлом,
что были сформированы сознательно, с помощью разума. Ее не интересует та та­
инственная особенность невнимания, что является украшением наших наиболее
заурядных переживаний. Она предлагает нам прошлое в одноцветном варианте.
Избранные ею картины столь же произвольны, что и те, что были выбраны вооб­
ражением, и в той же степени далеки от реальности. Ее воздействие было уподо­
блено Прустом воздействию фотографий, которые мы рассматриваем, перелистывая
страницы альбома. Материал, который предлагает она, сознающая память, не содер­
жит в себе ничего о прошлом; это просто его размытая и единообразная проекция,
полностью свободная от нашей тоски по нему и приспособленности к настоящему
моменту — иначе говоря, это ничто. Нет большой разницы, говорит Пруст, между
воспоминаниями о сне и воспоминаниями о действительности. Когда спящий про­
буждается, этот эмиссар его привычки подтверждает, что его «личность», в отличие
от его же усталости, не исчезла. Вполне допустимо (для тех, кто проявляет интерес
к подобным спекуляциям) рассматривать воскрешение души как завершающее вы­
ражение дерзости, имеющей тот же источник. Она, сознающая память, настаивает
на том, что наиболее необходимый, полезный и единообразный плагиат — это пла­
гиат у самого себя. Будучи бескомпромиссной демократкой, она не делает различий
между «Мыслями» Паскаля и рекламой мыла. В самом деле, если привычка явля­
ется богиней скуки, то сознающая память — это Шадуэлл238
, причем в ирландском
духе. Непроизвольная память взрывоопасна: это «моментальная, всепроникающая
и изумительная вспышка»239
.
Она воскрешает не только объект, принадлежащий
прошлому, но и Лазаря, которого этот объект очаровал либо замучил; и не только
Лазаря и объект, но и нечто большее, потому что оно меньше; большее, потому что
она вычленяет полезное, благоприятное, случайное — в силу того что в ее пламени
была уничтожена привычка и всё производное от нее, а в ее свете открылось то, чего
мнимая реальность [reality] опыта не может и никогда не сможет открыть, а именно
то, что существует на самом деле [the real]240
. Однако непроизвольная память — это
неуправляемый волшебник, который не терпит принуждения. Она сама выбирает
время и место для демонстрации своего чуда. Я не знаю, насколько часто это чудо
повторяется в романах Пруста. Думаю, раз двенадцать или тринадцать. Но перво­
го чуда — этого знаменитого эпизода с печеньем мадлен241
, размоченным в чае, —
было бы достаточно для обоснования утверждения, в соответствии с которым вся
его книга является памятником, воздвигнутым в честь непроизвольной памяти, и
эпопеей, повествующей о том, как она действует. Из чашки чая возникает весь мир
Пруста, а не просто Комбре и детство. Ибо Комбре ведет нас к двум «сторонам» и к
Суану242; с Суаном же может быть соотнесен любой элемент прустовского опыта, а
следовательно, и его кульминация, связанная с озарением. За Бальбеком стоит Суан,


520
Книга II. Контекст
а сам Бальбек — это Альбертина и Сен­Лу. Именно он, Суан, непосредственно во­
влекает в действие Одетту и Жильберту, Вердюренов и их клан, музыку Вентёйя
и магическую прозу Бергота, а косвенно (через Бальбек и Сен­Лу) — Германтов:
Ориану и герцога, принцессу243 [Германтскую] и г­на де Шарлю. Суан является кра­
еугольным камнем всего построения и центральной фигурой детства рассказчика
—
детства, которому непроизвольная память, стимулируемая или же завороженная
давно забытым вкусом печенья мадлен, размоченного в чайной заварке, волшебным
образом придает всю рельефность и многоцветие его сущностного значения, черпа­
емого из мелководного колодца непостижимой банальности чашки [чая].
***
Отворачиваясь от этого Janal244
—
то ли деятельного чудища, то ли божества,
чьими тремя ликами являются: Время ([т. е . главное] условие воскрешения, по­
скольку оно представляет собой инструмент смерти), Привычка ([т. е.] страдание,
когда она противостоит первому, несущему в себе грозящее гибелью возбуждение,
или благо, когда она смягчает жестокость второго245) и Память ([т. е .] некая клини­
ческая лаборатория, заставленная ядами и лекарствами, возбуждающими и успоко­
ительными), — сознание обращает свои взоры к единственной возможности возна­
граждения и чудесного избавления, к которым с терпимостью относятся его, Janal,
тирания и бдительность. Такого рода случайное и эфемерное спасение, имеющее
место в самой гуще жизни, возможно лишь тогда — т. е. необязательно всегда, —
когда деятельность спонтанной памяти стимулируется безразличием или агонией
привычки, а не влиянием иных обстоятельств. Этот таинственный жизненный опыт
Пруст использовал в своем произведении в качестве лейтмотива. Он возвращается
вновь и вновь в качестве фразы в красных тонах из Септета Вентёйя, но это скорее
нервическая боль, чем тема246
. Настойчивая и монотонная, она погружается в некие
глубины, а всплывая вновь, становится еще более тонкой и более нервной по своей
структуре, обогащенной необычными, но необходимыми вкраплениями форшлагов;
теперь это уже более убедительное и существенное высказывание о реальности247
.
Через целый ряд уточнений и очищений этот лейтмотив восходит к кульминацион­
ному пункту, а достигнув его, становится господствующим, способствуя проясне­
нию даже самого незначительного эпизода своего восхождения и выдвигая ульти­
матум в момент своего триумфа. Впервые он248 возникает в эпизоде с мадленкой, а
потом, прежде чем заявить о себе в заключительном, но многократном напоминании
о нем в сцене, происходящей в особняке Германтов и описанной в начале второ­
го тома романа «Le Temps retrouvé»249
, — это его кульминация и наиболее полное
выражение, — появляется, как минимум, в пяти важнейших эпизодах эпопеи. Та­
ким образом, зародыш окончательного решения Пруста содержится в изложении
самой проблемы. Источник и точка отсчета этого «сакрального действа», а также
отдельные элементы, объединенные в некую целостность, обусловлены миром ве­
щей и мгновенно­случайным актом восприятия. Этот процесс является неким подо­
бием интеллектуализированного анимизма. Ниже приводится список прустовских
фетишей:
1. Печенье мадлен, размоченное в чайной заварке250 («Du Côté de Chez Swann»,
[vol.] I, 69–73).


Приложения
521
2. Мартенвильские колокола, увиденные из коляски д­ра Персепье251 (Ibid., 258–
262).
3. Запах затхлости в общественном туалете на Елисейских полях («A l’Ombre des
Jeunes Filles en Fleurs»252
, [vol.] I, 90).
4. Три дерева, увиденные близ Бальбека из коляски г­жи де Вильпаризи253 (Ibid.,
[vol.] II, 161).
5. Изгородь из боярышника близ Бальбека254 (Ibid., [vol.] III, 215).
6. Во время своего второго визита в Гранд­Отель в Бальбеке он наклоняется, что­
бы расстегнуть свои башмаки255 («Sodome et Gomorrhe», [vol.] II, 176).
7. Неодинаковые булыжники во дворе особняка Германтов256 («Le Temps
retrouvé», [vol.] II, 7).
8. Звук удара ложки о блюдце257 (Ibid., 9).
9. Он вытирает рот салфеткой258 (Ibid., 10).
10. Шум воды в трубах259 (Ibid., 18).
11. «François le Champi» Жорж Санд260 (Ibid., 30).
Это не полный список. Я не включил в него целый ряд неудавшихся и безре­
зультатных попыток подобного восприятия [experiences], ни одна из которых не
содержала в себе подлинного возвращения того же мотива; скорее, это были пред­
чувствия его приближения. Среди таких туманных и не приведших к результату по­
зывов в особой степени значителен некий кластер, включающий три эпизода («Côté
de Guermantes»261
, [vol.] II, 80–82). Сидя дома, он262 поджидает м­ль де Стермарья263
(которая могла бы стать Альбертиной рассказчика, если бы не подвела его в этот
раз). С помощью и сумерек, чье наступление становится заметным в просвете над
оконными занавесками, и спуска по лестнице бок о бок с только что приехавшим
Робером де Сен­Лу, и погружения в густой туман, который заволок всю улицу, он
последовательно перемещается в Бальбек, в Донсьер и в Комбре. Три этих отсыл­
ки, хотя и не завершившиеся ничем, оказали на него интенсивное и мощное воз­
действие, благодаря чему на одно мгновение ему удалось осознать гетерогенный
характер материи и субстанции, из которых состояли соответствующие периоды его
прошлого: с одной стороны, темного и грубого песчаника Комбре, а с другой —
противостоящего ему плотного, блестящего, прозрачного и с розовыми прожилками
алебастра Ривбеля. Однако он не один: его размышления прерывает Сен­Лу. И то, что
могло бы стать поворотным пунктом в его жизни, той кульминацией, которая будет
достигнута лишь через несколько лет сперва во дворе, а потом в библиотеке прин­
цессы Германтской, оказалось лишь одним из наиболее эфемерных ее предвозвестий.
Последние пять озарений — булыжники, ложка и блюдце, салфетка, вода в тру­
бах и «François le Champi» — могут рассматриваться как образующие единое пред­
возвестие и дающие ключ к жизни и творчеству рассказчика. Шестое важнейшее
озарение особенно значимо (хотя оно и известно меньше, чем знаменитая мадленка,
которая постоянно упоминается как типичный пример прустовского откровения) не
только в качестве ведущего выражения все того же мотива, но и как применение, в
соответствии с замыслом Пруста, нестабильно функционирующего механизма при­
вычки и памяти. Теперь же столь долго ожидавшие своей очереди Альбертина и
прустовские «Discours de la Méthode»264 могут подождать еще немного, читателю


522
Книга II. Контекст
же от всего сердца предлагается пропустить обобщенный анализ того, что являет­
ся, возможно, лучшим эпизодом, когда­либо написанным Прустом, [под названием]
«Les Intermittences du Cœur»265
.
Этот случай произошел в первый вечер второго посещения рассказчиком Баль­
бека. На этот раз он был с матерью — его бабушка умерла за год до того. Однако
мертвые с такой же уверенностью захватывают живых, с какой королевство Фран­
ция аннексировало герцогство Орлеанское266
. Под воздействием то ли сожаления,
то ли идолопоклоннического культа смерти, то ли разрушительного воздействия
утраты, стирающего в пыль куколку и ускоряющего метаморфозу, происходящую
с эмбрионом, для которого характерны атавистические проявления и чье созрева­
ние без стимулирующего воздействия печали протекает медленно и незаметно, его
мать превратилась в его бабушку: ведь она носит ее сумку и муфту и не выпускает
из рук томик г­жи де Севинье267
. Некогда посмеивавшаяся над своей матерью за
то, что та никогда не писала писем без цитат из г­жи де Севинье или г­жи де Бо­
сержан, теперь она за основу своих посланий сыну берет фразы из «Писем» или
«Воспоминаний»268
. Причины, побудившие рассказчика предпринять второе путе­
шествие, уже не те, что, будучи обусловлены влиянием и фантазиями Суана, лишали
его покоя, когда имя Бальбека еще не утратило своей таинственности и красоты, а
реальность не подменила мираж воображения миражом воспоминания и была не в
силах объяснить значимость неведомого, подобно тому как в свое время Венеция
и одиссея местного «tacot»269 по некоей мифической стране будут разъяснены с по­
мощью этимологии Бришо и успокающе­пренебрежительного отношения, которое
обусловлено более близким знакомством с самим предметом, а место персидской
церкви, с ее витражами «в брызгах прибоя»270 и шпилем, высеченным из гранитно­
го массива нормандского утеса, займет горничная г­жи де Пютбю, напоминающая
женщин Джорджоне271
.
Как и в прошлый свой приезд, который был проанализирован нами как пример
смерти привычки, он приезжает усталым и больным. Тем не менее теперь дракон
усмирен, и пещера становится комнатой272
. Привычка была преобразована в рамках
операции, которая описывается Прустом как «более длительная, более трудная, чем
выворачивание века наизнанку, и состоящая в наложении нашей собственной, пре­
красно знакомой нам, души на устрашающую нас душу нашего окружения»273
.Он
наклоняется — с осторожностью, не забывая о своем сердце, — дабы расшнуровать
свои ботинки. И внезапно его наполняет знакомое ощущение божественного присут­
ствия274
. В очередной раз он оказывается возвращен к самому себе тем существом,
чья нежность несколько лет назад в подобный же момент подавленности и усталости
принесла ему минуту покоя, а именно его бабушкой, какой она была тогда и какой
она продолжала быть вплоть до того трагического дня, когда на Елисейских Полях
ее настиг удар, после чего от нее осталось только имя. Поэтому ее смерть имела для
рассказчика столь же малое значение, что и смерть чужого человека. Только теперь,
через год после ее похорон, благодаря таинственному действию спонтанной памяти
он осознает, что она мертва275
. В любой конкретный момент наша душа, в качестве
некоей целостности и вопреки самому детализированному бухгалтерскому отчету,
посвященному ей, обладает лишь вымышленной ценностью. В полной мере ее акти­
вы не реализуются. Однако из подобного поведения он не только вынес ощущение


Приложения
523
реальности утраты своей бабушки, но и вновь обрел ощущение реальности утраты
самого себя, реальности утраты своей самости. Если бы Время можно было пред­
ставить в виде бесконечного ряда параллельных линий, то жизнь его могла бы быть
перемещена с одной из них на другую и, без принятия специального решения об их
продолжении, включена в иные процессы, начиная отсчет с того далекого момен­
та его прошлого, когда бабушка склонилась над ним, пребывавшим в подавленном
состоянии. И сейчас он оказался неспособен рассматривать как те происшествия,
которыми, с одной стороны, словно вехами, был отмечен этот долгий и лишенный
непрерывности период, а с другой — которые произошли всего за нескольких ча­
сов, так и то обстоятельство, что в этот же самый период он был безвозвратно ли­
шен драгоценного панно, которое являлось частью гобелена, сотканного из дней
его жизни, и изображало его бабушку и его любовь к ней. Однако это возвращение
к прошлой жизни оказывается отравленным жестоким анахронизмом: ведь его ба­
бушка мертва. Впервые после ее смерти, после Елисейских Полей, он обнаружил
ее живой, во всей ее полноте, какой она столько раз бывала в Комбре, Париже и
Бальбеке276
. Впервые после ее смерти он понимает, что она мертва, он понимает, кто
умер. Он должен был вновь обрести ее живой и нежной, прежде чем смог признать,
что она мертва и никогда не сможет проявить по отношению к нему даже самую
незначительную нежность. Такого рода взаимное противостояние присутствия и не­
восполнимого исчезновения невыносимо. Не только память об их взаимной пред­
назначенности, но и вся совокупность переживаний ретроспективно уничтожены
уверенностью; что говорить в подобных случаях о предназначении — это полный
бред; что его бабушка была лишь случайной знакомой; что несколько лет, прове­
денных с ней, — это не более чем случайность; что как он не значил для нее ничего
до их встречи, так же он может не значить ничего для нее и после ее ухода. Не су­
мев понять смысла «болезненного синтеза выживания и уничтожения»277
, он пишет:
«Я не знал, можно ли в результате этого болезненного и в данный момент непо­
нятного впечатления когда­нибудь открыть какую­либо истину. Но я знал, что если
я когда­то и преуспею в обнаружении некоей истины в мире, то смогу это сделать,
лишь используя подобное впечатление и никакое другое — впечатление одновре­
менно конкретное и спонтанное, которое не было бы ни обусловлено моим разумом,
ни смягчено моим малодушием и чья двойная таинственная борозда была бы, слов­
но ударом молнии, прорыта внутри меня бесчеловечным и сверхъестественным лез­
вием Смерти, или Ее откровением»278
. Однако уже само желание (will), воля (will) к
жизни, тяга (will) к уходу от страданий — Привычка, восставшая после минутного
паралича, — заложили основы своей несущей гибель, но необходимой структуры.
Образ его бабушки начинает бледнеть и утрачивать те неповторимые рельефность
и ясность, которые не способны воссоздать и передать никакие усилия старатель­
ного припоминания. Порой он на мгновение возникает вновь — либо благодаря той
перегородке, которая, подобно музыкальному инструменту, робко транслирует его
сообщение о недомогании279
, либо несколькими днями позже, в момент опускания
шторы в железнодорожном вагоне, когда воспоминание о бабушке становится на­
столько ярким и мучительным, что он оказывается вынужден отказаться от посе­
щения г­жи Вердюрен и сойти с поезда280
. Однако еще до того как в конце концов
это новое просветление, а точнее — ожившее и интенсифицировавшееся старое,


524
Книга II. Контекст
померкнет, должна быть преодолена Голгофа сожалений и угрызений. Настойчивое
воспоминание о жестокостях, совершенных по отношению к тому, кто умер, есть
самобичевание, поскольку умерший остается прежним, лишь продолжая свое су­
ществование в сердце пережившего его. Жалость же по отношению к подверженно­
му страданиям представляется более жестоким и определенным выражением этого
страдания, чем сознательная оценка страдальца, который избавлен, как минимум, от
одного вида отчаяния — отчаяния зрителя. Рассказчик вспоминает один случай, ко­
торый имел место во время его первого пребывания в Бальбеке и в связи с которым
он рассматривал свою бабушку как легкомысленную и самодовольную старую жен­
щину. Она настоятельно желала получить свою фотографию, сделанную Сен­Лу, с
тем чтобы ее любимый внук, по крайней мере, имел бы это жалкое свидетельство
ее последних дней. Череда обмороков281 (называемых «symecopes»282 директором
Гранд­Отеля, который в тот день сообщает рассказчику о первом приступе болезни
его бабушки и, сам того не осознавая, своим абсурдно неправильным употреблени­
ем слов создает еще один инструмент болезненного воспоминания) и апоплексиче­
ских ударов позволили ей в конце концов со всей ясностью разглядеть смерть как
свершающееся событие. Она с огромным вниманием отнеслась и к своей позе и к
наклону шляпы, стремясь, чтобы на фотографии была изображена бабушка, а не
ее болезнь. Все эти ухищрения рассказчик интерпретировал как никому не нужное
кокетство283
. Таким образом, в отличие от Миранды284
, он разделяет страдания той,
чьих страданий не видел, и для него, как и для Франсуазы, — для которой мучаю­
щаяся в родах и вызывающая сочувствие повариха, напоминающая женщин Джотто,
как и насильственное превращение того, что создано, чтобы жить [is fit to live], в то,
что приготовлено для того, чтобы есть [is fit to eat], равно безразличны, но которая в
то же время не может удержать слез при известии о землетрясении в Китае, — боль
может быть переживаема лишь на расстоянии.
***
Трагедия Альбертины назревала со времени первого пребывания рассказчика в
Бальбеке. Затем она оказалась вплетенной в их отношения в Париже, пошла в рост
во время второго визита героя в Бальбек и приняла завершенный вид благодаря па­
рижскому пленению285 Альбертины. Впервые та предстала перед ним в Бальбеке, в
сиянии ореола, окружавшего «стайку»286
, ведя перед собой велосипед — один из обя­
зательных элементов той неописуемой процессии, которая выписывала грациозные
фигуры на фоне моря и присоединение к которой представлялось рассказчику недо­
стижимым287
. Рассказчик, смотревший на нее с завистливым обожанием, восприни­
мал ее как некую герметично­бесконечную исключительность, напоминавшую фриз
или фрески с изображением какого­нибудь кортежа288
. Альбертина не обладала ин­
дивидуальностью. Это был всего лишь один из цветков пенсильванской розы, кусты
которой образуют хрупкую изгородь, нарушающую непрерывность линии набегаю­
щих на берег волн. И своеобразная тайна, присущая всей стайке, через много лет,
когда Альбертина будет изолирована от остальных ее членов и превращена в плен­
ницу, а туманности этого созвездия289
—
в единое астральное наваждение, позволит
рассказчику при помощи соотнесения ее образа с другим отрицать его любовь к
ней не просто как объективную реальность (так было в случае с Жильбертой), но и


Приложения
525
как субъективную290
. Однажды на берегу она посмотрела на него (идентификация
с Альбертиной в этом случае является ретроспективной291), после чего он написал:
«Я знал, что не сумею овладеть этой молодой велосипедисткой, если не овладею тем,
что можно было увидеть в ее глазах»292
. Его воображение сплетает кокон вокруг этой
хрупкой и чуть ли не абстрактной куколки — этой самостоятельной фигуры в соста­
ве оргиастичной группы вакханок на велосипедах. Он представлен ей художником
Эльстиром; бóльшую же прочность своему знакомству с ней он придает, осущест­
вляя целый ряд изъятий, в результате чего каждый фрагмент его фантазии и желания
оказывается заменен бесконечно менее ценным представлением293
. Таким образом,
ее отношений с г­жой Бонтан294
, ее первоначальной доброжелательности, впечатле­
ния, производимого ее выразительной родинкой на подбородке, использования ею
наречия «совершенно» вместо наречия «вполне»295
, кратковременного покраснения
ее виска, представляющего собой оптический центр выражения серьезности и объе­
диняющего ее черты в единую структуру, — всех этих деталей, собранных воедино,
оказывается вполне достаточно, чтобы сформировать образ Альбертины, в той же
мере далекий от первоначального — от образа цветка, растущего на побережье, —
в какой ее третий образ, характеризуемый ярко выраженным произношением в нос,
приводящим в ужас использованием сленга, успокоением воспаленного виска и вол­
шебным перемещением родинки с подбородка на верхнюю губу296
, далек от второго.
Так создается множественность изображений Альбертины, с необходимостью пере­
растающая в пластическую и нравственную множественность, когда речь идет уже
не о всего лишь поверхностных изменениях, не о влиянии угла зрения наблюдателя,
подменявшего выражение внутренне активного разнообразия, а о множественности
глубинной, о хаосе объективных и имманентных противоречий, контролем над кото­
рыми субъект не обладает. Тем не менее, еще до изучения калейдоскопа различных
выражений и изменений лица Альбертины, чисто внешнее, спокойное и уравнове­
шенное состояние которого сменяется постоянной подвижностью просвечивающей
веселости, а отличающая его безупречно опаловая отполированность — лихора­
дочно темно­красной насыщенностью цикламена297
, рассказчик делает вывод, что
имя свидетельствует о примитивизме варварского общества и что оно традиционно
неадекватно, подобно тому как неадекватны имена «Гомер» или «море»298
. Его пер­
вая робкая попытка сближения холодно ею отвергается. Из этого он заключает, что
Альбертина целомудренна и что его первая гипотеза о том, что она, возможно, могла
быть любовницей велогонщика или чемпиона по боксу, не только неверна в ее кон­
кретном приложении к реальности, но и основана на полностью ложном понимании
ее характера. Итак, он заключает, что Альбертина целомудренна, — именно такое
впечатление возникает у него по завершении первого его пребывания в Бальбеке.
Оно было откорректировано визитом Альбертины в Париже. Новому слова­
рю, украшенному такими изысками, как «выдающийся», «по моему мнению»,
«mousmé»299
, «период времени»300
, соответствует новая Альбертина, ставшая более
сложной и настолько же щедрая теперь в своих любезностях, насколько она была
скупой на них раньше. Рассматривая Альбертину в качестве объекта, пребывающего
в процессе становления [the object of an initiation], рассказчик не может вырабо­
тать единый подход к ее трем главным ипостасям: к Альбертине необузданной и
далекой от реальности, какой она была на пляже, к Альбертине реальной и цело­


526
Книга II. Контекст
мудренной, какой она предстала перед ним в конце его пребывания в Бальбеке, а
теперь уже и к третьей Альбертине, которая выполняет обещание, данное первой
Альбертиной, выступая в то же время в ипостаси второй. «Избыток моего знания на
какое­то время привел меня к агностицизму. И что можно утверждать в том случае,
когда изначальная гипотеза сперва была опровергнута, а затем подтверждена?»301
.
Наслаждение, которое он получает с Альбертиной, возрастает благодаря его духов­
ной устремленности к той имматериальной реальности, символом которой она ему
представляется, [а также] к Бальбеку и морю в нем — «как если бы материальное
обладание неким объектом или пребывание в каком­то городе были бы эквива­
лентны духовному обладанию»302
. Столь сложный объект желания — женщина и
море — освобождается от своего второго элемента благодаря привыканию первого.
Вторичное их объединение может быть достигнуто с помощью ревности, и тогда
будет восстановлена смесь человеческого и морского, но уже в качестве стимула,
избравшего своей опорой не зрение, а сердце. Однако даже эта новая Альбертина
неоднозначна, и подобно тому как множество современных приемов в фотографии
позволяет последовательно помещать какую­нибудь церковь в аркады любых дру­
гих церквей, а весь видимый горизонт — в арку моста или между двумя листьями,
разлагая тем самым иллюзорное изображение материального объекта на составля­
ющие его многочисленные аспекты, быстротечное перемещение его губ к ее под­
бородку создает десять Альбертин и превращает заурядное человеческое существо
в многоглавую богиню. Однако то, чем угрожает жизнь с ней, становится ему по­
нятнее, когда, вернувшись после первого визита к принцессе Германтской, он сидит
в одиночестве в своей комнате, дожидаясь Альбертину (образ которой, мгновенно
заслоненный образом таинственной м­ль Стермарья, на весь вечер вылетел у него
из головы303), — ту Альбертину, которая пообещала прийти, но не приходит и чье
отсутствие превращает его простое физическое раздражение в столь сильное пламя
духовной тоски, что к тому, не раздадутся ли ее шаги и не прозвучит ли долгождан­
ный звонок телефона, он прислушивается уже не ушами и сознанием, а всем своим
сердцем, поскольку в своей тоске 35. добавляет в зальцбургское ответвление304 еще
один кристалл — кристалл страстного желания, того желания, которое мучило его
в Комбре и утолить которое [сладостью] своего поцелуя могла лишь его мама. Но
когда она звонит, чтобы объясниться, и он узнает, что она уже едет к нему, он задает
себе вопрос, как он может видеть в этой вульгарной Альбертине, похожей на столь­
ких других девушек и даже хуже них, источник спокойствия и спасения, который не
может заменить никакое чудо305
. «Любят лишь то, чем не обладают, любят лишь то,
в чем видят недостижимую цель»306
.
Второе посещение Бальбека, воспринимавшееся под ретроспективным воздей­
ствием утраты своей бабушки и траура по ней, завершает превращение существа
поверхностного в существо, непостижимое в его глубине, и добавляет четкости в
контуры его личности307
. С того момента, когда доктор Котар, увидев Альбертину и
ее подружку Андрэ (одну из стайки308) танцующими вместе в энкарвильском казино,
пафосно диагностирует случай сексуального извращения309
, их взаимоотношения
превращаются в «обоюдную пытку»310
. Начиная с этого времени — одни лишь вза­
имные обманы, преследование и ее стремление уйти от него, а со стороны рассказ­
чика — любовь к Альбертине, интенсивность которой прямо пропорциональна тому,


Приложения
527
насколько успешно ей удается ускользать от него. Поскольку Альбертина не просто
лгунья — врут все, кто верят в то, что они любимы, — она лгунья прирожденная.
Целый ряд происшествий рассеивает сомнения рассказчика по поводу Альбертины
и, можно сказать, усиливает его любовь к ней. Она не приходит на свидание, лжет
о встрече с мифической подругой своей тети в Энфревиле, внимательно разгляды­
вает отражения в зеркале м­ль Блок и ее кузины, двух практикующих [жриц] Сафо,
но потом отрицает, что вообще видела их. После того как ревность рассказчика и
возникшее у него ощущение беспомощности достигают предела, наступает зати­
шье: его успокаивает покорность всегда доступной Альбертины. Он становится без­
различным к этому новому для него существу, которое не оказывает ему никакого
сопротивления. Он решает разорвать с ней и сообщает об этом решении своей ма­
тери. Однажды вечером, возвращаясь вместе с Альбертиной в «taсot» с вечеринки
в Ла­Распельер, он пытается упорядочить свои мысли о расставании. Ему как­то
довелось упомянуть о своем интересе к музыке Вентёйя. В ответ Альбертина, чей
музыкальный вкус был в такой же степени примитивен, в какой были продвинуты
ее оценки в области живописи и архитектуры, желая произвести на него благоприят­
ное впечатление, заявляет, что она прекрасно знает музыку Вентёйя благодаря сво­
ей близости с м­ль Вентёй и ее подругой, актрисой Леа311
. В пароксизме ревности
рассказчик переносится в Монжювен, где ему когда­то довелось стать охваченным
ужасом свидетелем того, как эти две лесбиянки садистическим актом осквернения
памяти недавно скончавшегося г­на Вентёйя придавали дополнительную остроту
своим удовольствиям*. И возникает впечатление, что видение Монжювена подоб­
но появлению Ореста, который мстит убийце Агамемнона312
. Рассказчик думает о
своей бабушке и о собственной жестокости по отношению к ней. Альбертина, еще
мгновение назад столь далекая и чуждая его сердцу, теперь становится не просто
наваждением, но частью его самого, она проникает в него, и ее попытка сойти с
поезда313 грозит разнести его на мелкие клочки. Он заставляет ее сопровождать его
в Бальбек. Больше не существует ни прибрежной полосы, ни волн; лето умерло.
А море — это вуаль, не способная скрыть тот ужас, который связан с Монжювеном
[, ставшим местом] с трудом переносимого зрелища садистической развращенности
и акта осквернения фотографии. Он видит в Альбертине и вторую Рашель, и вторую
Одетту; он видит бесплодность и издевательский смысл ее чувства, обусловленного
личным интересом; он видит свою жизнь как последовательность восходов, лишен­
ных радости и отравленных муками, которые были вызваны воспоминаниями и оди­
ночеством. На следующее же утро он привозит Альбертину в Париж314 и запирает
ее у себя дома.
Его совместная жизнь с Альбертиной была бурной, а сознание его рвали на части
серии потрясений, причиной которых стали гнев, ревность, зависть, любопытство,
страдание, гордость, чувство собственного достоинства и любовь. Форма последней
была обусловлена произвольными картинами, всплывавшими в его памяти и вооб­
ражении, — иначе говоря, искусственными измышлениями, к которым, испытывая
вызываемые ими страдания, он принуждал приспосабливаться эту женщину. Аль­
бертина не принималась им в расчет как личность. Она представлялась ему не по­
* Du Côté de Chez Swann, [vol.] I (прим. С . Беккета). См. об этом подробно I, 183–189 .


528
Книга II. Контекст
водом для действия, а неким понятием, настолько же далеким от реальности, на­
сколько далек от реальной Одетты ее портрет, написанный Эльстиром315 и
являющийся портретом не любимой женщины, а деформировавшей ее любви. Та­
ким образом, тоска рассказчика может быть вменена в вину не Альбертине, но всему
процессу страданий и эмоций, которые были соотнесены с ее личностью и увязаны
с нею привычкой. Его жизнь с Альбертиной, не содержавшая в себе ничего позитив­
ного, есть не более чем достигнутое успокоение, свидетельство установленной им
монополии на обладание ею. Впрочем, это даже не всегда успокоение, поскольку
тайна Альбертины постоянно напоминает о себе — та тайна, которую он обнаружил
в ее глазах, когда они впервые встретились на берегу моря в Бальбеке316
, тайна, ко­
торая очаровала его тогда и которую теперь, в силу того что она свидетельствовала
о непрочности его господства, он стремится изгнать. Эта последняя фаза его связи с
Альбертиной несет на себе следы ее же начала — начала, отмеченного его ревно­
стью и ее лживостью. «Откуда у нас берется смелость обладать желанием жить, как
можем мы стремиться к тому, чтобы уберечься от смерти в мире, в котором любовь
возбуждается ложью и состоит лишь в стремлении к тому, чтобы наши страдания
умерил тот, кто был их причиной?»317 И нет сомнений в том, что во всей мировой
литературе не существует другого подобного исследования, в котором со столь же
дьявольской беспринципностью рассматривалась бы та пустыня, что зовется людь­
ми любовью и где господствуют одиночество и взаимные обвинения. После этого
«Адольф»318 кажется вызывающим раздражение пусканием слюней, эпической па­
родией на слюнную гиперсекрецию или заливающейся слезами г­жой де Камбремер
(чья фамилия, как по этому поводу в разговоре с Суаном заметила Ориана де Гер­
мант, очень своевременно останавливается319). Каждое слово, сказанное Альберти­
ной, и каждый ее поступок оказываются затянутыми в водоворот ревности и подо­
зрений; порой они истолковываются верно, порой — неверно и, кроме того,
используются повторно и неточно. Каждое всплывшее в памяти происшествие раз­
лагается во все разъедающей кислоте его недоверия. «Мое воображение снабдило
меня уравнениями для поиска неизвестного в этой алгебре желаний.»
320
Однако
Альбертина — это беглянка, и ни одно ценностное ее определение не может счи­
таться полным, если ему не будет предшествовать символ, подобный тому, каким в
физике обозначается скорость321
. Будь Альбертина фигурой статичной, она вскоре
была бы завоевана и сопоставлена со всеми другими потенциальными объектами
завоевания — однако обладание ею это исключает, — а бесконечность того, чего нет
и что могло бы быть, была бы предпочтена ничтожности того, что есть. Любовь,
настаивает он, может сосуществовать только с состоянием неудовлетворенности,
которое рождено либо ревностью, либо ее, неудовлетворенности, предшественни­
ком — желанием. Она представляет собой нашу потребность в обладании целым.
Ее начало и ее продолжительность предполагают осознание того, что нечто отсут­
ствует. «Любят только то, чем не обладают полностью.»
322
И вплоть до момента раз­
рыва (а на самом деле — долгое время и после того, как он произошел, даже тогда,
когда предмет любви умер, что было обусловлено ретроспективной ревностью —
«jalousie de l’escalier»323) ведется война. Альбертина случайно замечает, что, воз­
можно, посетит Вердюренов. Анаграмма324: «Возможно, завтра я зайду повидать
Вердюренов. Я еще не знаю. И не особенно хочу это делать». Перевод: «Я завтра


Приложения
529
совершенно точно зайду повидать Вердюренов. Это для меня исключительно важ­
но»325
. Он помнит, что Морель обещал г­же Вердюрен продирижировать Септет326
Вентёйя, и делает вывод, что среди гостей будут м­ль Вентёй и ее подруга, а Альбер­
тина, с помощью какого­то дьявольски хитрого приема, на следующий вечер назна­
чила им свидание. В результате те редкие моменты расслабления, — что дают ему
возможность принять решение о разрыве с Альбертиной и положить конец двойно­
му рабству, которое препятствует его поездке в Венецию, мешает работе, отдаляет
его от друзей, но, самое главное, понемногу и без особого желания с его стороны,
приносит ему горькое удовлетворение от осознания того, что никакой его соперник
не насладится тем, чем не может наслаждаться он сам, — эти редкие периоды от­
носительного спокойствия внезапно прерываются вмешательством нового мотива
—
мотива ревности либо превращением в ходе непрерывной переплавки в горниле
его разума какого­нибудь незначительного события, имевшего место в прошлом, в
отраву, ожесточающую его любовь, ненависть и ревность (это взаимозаменяемые
термины) и разъедающую его сердце. Например, когда он наконец решается на рас­
ставание, она клянется, что у ее тети нет друзей, живущих в Энфревиле327
. Нет пре­
дела ни ее лжи, ни его способности страдать. И, пребывая во мраке Толомеи328
,он
осознает, что эта женщина не существует реально, что «наша наиболее сильная
любовь к кому­либо — это всегда наша любовь к чему­то иному»329
, что в реально­
сти она, эта женщина, еще меньше, чем ничто, но что в ее ничтожности содержится
активное, таинственное и невидимое начало, которое, подобно неудержимому по­
току, принуждает его поклониться и, служа неведомой и беспощадной богине, при­
нести ей в жертву самого себя. А богиня, которая требует подобного рода жертво­
приношения и унижения, которая в качестве единственного условия оказания
покровительства выдвигает подверженность разложению, с верой в которую все
человечество рождается и в поклонении которой живет от самого своего рожде­
ния, — это богиня Времени. Никакой объект, чье существование длится во времени,
не может с терпимостью относиться к превращению в объект обладания, если под
последним понимать обладание тотальное, достигнутое в результате полной иден­
тификации объекта и субъекта. Непроницаемость самого вульгарного и незначи­
тельного человеческого существа — это не просто иллюзия, рожденная ревностью
субъекта (хотя эта непроницаемость становится яснее под рентгеновскими лучами
ревности, настолько же яростной и гипертрофированной, что и у рассказчика, рев­
ности, которая, без сомнения, есть форма присущего ему комплекса доминирования
и инфантилизма — двух черт, в высокой степени развитых у Пруста). Все, что дея­
тельно, все, что пребывает во времени и пространстве, наделено тем, что может
быть описано как абстрактная, идеальная и абсолютная непроницаемость. Таким
образом, мы можем понять позицию Пруста: «Мы воображаем, что объект нашего
желания есть существо, которое может быть представлено нам заключенным в не­
кое тело. Но увы! [На самом деле речь идет о] распространении этого существа во
все точки пространства и времени, которые оно занимает и будет занимать. И если
нам недоступны те или иные места и часы, то мы не обладаем этим существом. Но
мы не можем установить контакт со всеми этими точками»330
. И еще: «Cущество,
рассеянное в пространстве и времени, — это уже не женщина, а серия событий, на
которые мы не можем пролить луч света; это серия проблем, которые не могут быть


530
Книга II. Контекст
разрешены; это море, которое мы, как Ксеркс, хлещем розгами в абсурдном желании
наказать его за то, что оно поглотило наши сокровища»331
. И он определил любовь
как «время и пространство, отозвавшиеся в сердце»332
. Он убеждает Альбертину по­
сетить какое­то необычное представление в Трокадеро, вместо того чтобы идти на
прием к Вердюренам. Она соглашается. Предотвратив угрозу со стороны м­ль Вен­
тёй, он размышляет об Альбертине как о какой­то помехе. Но когда он лениво пере­
листывает страницы «Фигаро», его вдруг приводит в оцепенение объявление о том,
что в этом гала­представлении, куда он послал Альбертину, участвует Леа333
. Гала!
Впав в бешенство, он посылает Франсуазу привести ее обратно, и она возвращается
домой, так и не сумев поговорить с Леа. Его спокойствие восстановлено, однако его
вновь нарушает намек Альбертины на Бют­Шомон334
. Теперь он подозревает Андрэ,
и понимает, что ни покой, ни отдых не достижимы для него до тех пор, пока от него
не уйдет Альбертина. Он забудет ее, как забыл Жильберту Суан и герцогиню Ге­
мантскую. (Однако Жильберта по отношению к Альбертине — это как Соната по
отношению к Септету: некая проба пера335
. ) И мысль о том, что его страдание пре­
кратится, для него невыносима в большей степени, чем само страдание. «Лев моей
любви дрожит перед питоном забвения.»
336
Однажды ранним утром, в период зати­
шья, он принимает решение: Альбертина должна его покинуть. Он больше ее не
любит. Он отправится в Венецию и забудет ее. Он звонит Франсуазе, чтобы посы­
лать ее за путеводителем и расписанием. Он поедет в Венецию — к своей мечте об
эпохе готики на берегу весеннего моря337
.
Входит Франсуаза. «М­ль Альбертина
ушла в 9 часов и передала это письмо для месье.»
338
Как и Федра, в происшедшем он
видит реализацию воли вечно бодрствующих богов.
... ce s dieux qui dans mon flanc
Ont allumé le feu fatal à tout mon sang;
Ces dieux qui se sont fait une gloire cruelle
De séduire le cœur d’une faible mortelle339
.
Вскоре после этого Альбертина погибает в Турени. Ее смерть, ее уход из­под
власти Времени не успокаивают его ревность и не способствуют ослаблению на­
важдений, испытания которыми каждый день и каждый час становились для него
дыбой и колесом. Они сами и их любовь были некими амфибиями, погруженными
как в прошлое, так и в настоящее. Существуют особый духовный климат и некий
календарь чувств, измерения показателей которых делаются не с помощью солнца,
а сердцем. Чтобы забыть Альбертину, он должен, подобно человеку, пораженному
гемиплегией, забыть все о временах года — об их временах года — и, подобно ре­
бенку, начать учиться их распознавать340
. «Чтобы утешиться, я должен был бы за­
быть не одну, а бесчисленное количество Альбертин.»
341
И не только одно «Я» [I], а
множество «Я» [I]. Для каждой Альбертины существует соответствующий рассказ­
чик, и никакой анахронизм не может разъединить то, что свело вместе Время342
.Он
должен вернуться назад и вновь пережить все этапы ослабления страданий343
. Таким
образом, его удивление по поводу того, что Альбертина, продолжающая жить в нем
самом, может быть мертва, — факт ее жизни, насильственно присвоенный представ­
лением о ее смерти, — уступает менее болезненному удивлению по поводу того, что


Приложения
531
умершая может продолжать волновать его, — факт ее смерти, насильственно при­
своенный представлением о ее жизни. Однако смена этапов этой обращенной Гол­
гофы сохраняет свой первоначальный динамизм, для нее характерно крещендо —
напряжение, возрастающее при приближении к кресту. При каждой остановке он
страдает от галлюцинаций, поскольку то, что осталось позади, опять оказывается
перед ним. «Такова жестокость памяти.»
344
Он описывает три из тех этапов, кото­
рые расположены в соответствии со степенью уменьшения в них роли грубой силы.
Первый этап — это прогулка в одиночестве по Булонскому лесу, когда каждая жен­
ская фигура представляется ему Альбертиной, а астральный синтез яркой и шумной
группки в Бальбеке в результате обратного, но симметричного движения сменяется
распадом на входившие в ее состав поблекшие туманности345; второй — это беседа
с Андрэ346
, которая вскрывает предельное вероломство и полную нищету жизни ее
подруги; и, наконец, ситуация в Венеции, когда из­за простецкого, с трудом читае­
мого и в то же время претенциозного почерка Жильберты347
, объявляющей о своей
помолвке с Робером де Сен­Лу, ему кажется, что телеграмма от нее подписана «Аль­
бертина». Однако восставшая из гроба Альбертина не способна потревожить свою
подлинную могилу — единственную неразоренную могилу на неухоженном клад­
бище его сердца. Альбертина была и первой и последней: это и вакханка с пляжа,
увиденная рассказчиком в чистом — интуитивном — акте понимания, и пленница,
которая, находясь среди купающихся в Луаре молоденьких прачек, вновь открыла
для себя свободу, жизнь и право распоряжаться собой348
. Такого рода заключитель­
ное подтверждение первоначальной перспективы типично для прустовского под­
хода к созданию образов. Именно так возникает предположение о существовании
соответствия между заключительным образом герцогини Германтской, когда та
появляется на утреннике у своей кузины349
, и образом в меру экстравагантной на­
следницы Женевьевы Брабантской350
, впервые явившейся обожающему взору рас­
сказчика в церкви Св. Илария в Комбре, где она присутствует на мессе в часовне
Жильберта Дурного — улыбающаяся и расслабленная, с глазами, напоминающими
барвинки, залитая солнечными лучами, окрашенными в цвета не то оконного стек­
ла, сквозь которое они пробиваются, не то пояса самой Женевьевы, погруженная
в тайны эпохи Меровингов и омытая пурпуром легендарного сияния ее имени351
.
Сама Жильберта в результате последовательных превращений из Жильберты Суан с
Елисейских Полей через м­ль де Форшвиль, каковой она стала после смерти Суана,
и г­жу Сен­Лу в герцогиню Германтскую352
, что было связано со смертью Робера,
является ему такой, какой она была впервые увидена им в Тансонвиле сквозь огра­
ду из красного боярышника: дерзкой нимфой, стоящей среди жасмина и медной
желтофиоли и опирающейся на лопатку353
. Свою любовь к Альбертине рассказчик
рассматривает как свидетельство собственных первоначальных предвидений и ут­
верждений, реализовавшихся вопреки как отрицаниям, которые выдвигал его разум,
так и восприятию ее в образе чайки, хищной и не дающейся в руки, враждебной и
реющей вдали над морем. «Проницательность полной слепоты существует в мире
в форме нежности и пристрастия. Поэтому ошибочно говорить о плохом выборе в
любви, поскольку безусловный факт заключается в том, что само наличие выбора
предполагает, что он будет плохим.»
354
И, как уже было сказано ранее, мудрость
состоит скорее в разрушении способности к страданию, чем в бесполезном стрем­


532
Книга II. Контекст
лении ослабить стимулы, активизирующие эту способность. «Non che la speme, il
desiderio...»
355
«Хотят быть понятыми, потому что хотят быть любимыми, а любимы­
ми хотят быть потому, что любят. Мы безразличны к пониманию других, чья любовь
назойлива.»
356
Но если любовь для Пруста — это функция печали мужчины, то дружба — это
функция его же малодушия; и если ни та, ни другая не могут быть реализованы из­
за непроницаемости (изолированности) всего того, что не является «cosa mentale»357
,
то, по крайней мере, невозможность обладать может отличаться благородством, при­
сущим трагическому явлению, в то время как попытка вступить в общение тогда,
когда оно невозможно, является просто обезьяньей вульгарностью или приводящей в
ужас комичностью, что подобно сумасшествию, которое побуждает вести разговоры
с мебелью358
. Дружба, по Прусту, есть отрицание того неизлечимого одиночества, на
которое осуждено любое человеческое существо. Дружба подразумевает достойное
сожаления согласие с номинальными стоимостями. Дружба, подобно обивке мебели
или уборке мусора, является общественно целесообразным явлением. Она не имеет
духовного значения. Для художника, которому нет дела до вещей внешних, отказ от
дружбы не только разумен, но и необходим. Поскольку единственно возможное ду­
ховное развитие происходит на уровне глубинных смыслов. Устремленность худож­
ника не расширительна, но ограничительна. А искусство — это апофеоз одиночества.
Не существует общения, поскольку не существует средств общения359
. Даже в тех ред­
ких случаях, когда слово и поступок оказываются полноценным выражением лично­
сти, они теряют свое значение во время прохождения сквозь замутненное восприятие
противостоящей личности. Либо мы говорим и действуем ради нас самих — в этих
случаях речь и действие деформированы и лишены их значения не принадлежащим
нам интеллектом, либо мы говорим и действуем для других, и в этих случаях наша
речь и действия являются ложью. «Лгут всю жизнь, — пишет Пруст, — особенно тем,
кого любят, а более всего — тому незнакомцу, чье презрение могло бы причинить наи­
большую боль: самим себе.»
360
Однако, конечно, презрение, выраженное гению полу­
десятком — или полумиллионом — искренних глупцов, должно было бы излечить
нас от нашего абсурдного желания puntiglio361 и нашей способности эмоционально
реагировать на ту лапидарную клевету, которую мы называем оскорблением.
Пруст помещает дружбу где­то между усталостью и скукой362
. Он не соглашается
с концепцией Ницше, в соответствии с которой дружба должна основываться на ин­
теллектуальном сочувствии, потому что не рассматривает дружбу как нечто, имею­
щее хотя бы малейшее интеллектуальное значение. «Мы согласны с теми, чьи идеи
(не связанные с платонизмом) отличает тот же уровень сумбура, что и наши соб­
ственные.»
363
Для него практика дружбы равнозначна принесению той единствен­
но реальной и не способной к общению собственной сущности индивида в жертву
требованиям устрашающей привычки, чье доверие должно быть восстановлено по­
средством уделения ей определенной доли внимания. Она представляет собой лож­
ное движение духа364 изнутри вовне, от духовного растворения нематериального —
в виде добытого художником и извлеченного им из жизни — к презираемым и не­
удобоваримым выжимкам непосредственного контакта с материальным и конкрет­
ным, или, по крайней мере, с тем, что мы называем материальным и конкретным.
В результате он посещает Бальбек и Венецию, встречается с Жильбертой, герцоги­


Приложения
533
ней Германтской и Альбертиной, будучи привлечен не тем, что все они представля­
ют собой, а побуждаемый [им самим] произвольно созданными [их] идеальными
эквивалентами. Единственное плодотворное исследование — это движение вглубь,
погружение, духовное сосредоточение, нисхождение. Художник активен, но лишь
в негативном плане, сжимаясь под влиянием ничтожности феноменов, окружаю­
щих его извне, и увлекаемый в центр водоворота. Он не может дружить, посколь­
ку дружба — это центробежная сила, обусловленная боязнью самого себя. Сен­Лу
должен быть рассматриваем как нечто более общее, чем он как таковой, в качестве
продукта старейшей французской знати, а красота и непринужденность его неж­
ности по отношению к рассказчику — как, например, в том случае, когда он проде­
лал в высшей степени деликатный и грациозный гимнастический трюк в ресторане
Парижа, только чтобы не потревожить своего друга365
, — ценны не как проявле­
ния своеобразной и чарующей личности, но как неуничтожимые атрибуты исклю­
чительно хорошего происхождения и воспитания. «Человек, — пишет Пруст, —
это не здание, чей фасад можно украсить каким­либо дополнительными украше­
ниями, а дерево, чей ствол и листва являются выражением внутренних сил»366
.Мы
одиноки367
. Мы не может знать и не можем быть познаны. «Человек — это творение,
которое не способно выйти из самого себя, которое познает других только в самом
себе, и если он утверждает нечто противоположное, то он лжет»368
.
Здесь Пруст, как и всегда, полностью отмежевывается от нравственных сообра­
жений. Правильного и неправильного нет не только в самом Прусте, но и в его мире
в целом. (Исключая, возможно, те пассажи, в которых говорится о войне, когда на
какое­то время он перестает быть художником и возвышает свой голос, присоеди­
няясь к плебсу, толпе, черни, сброду.) Трагедия не имеет отношения к человеческой
справедливости. Трагедия — это высказывание, связанное с искуплением, но не с
тем жалким искуплением нарушения, кодифицированным местным уложением, ко­
торое было разработано плутами для дураков. Трагическая фигура демонстрирует
искупление изначального греха — греха изначального и извечного, совершенного
и ею и всеми ее socii malorum369
, греха, заключающегося в самом факте рождения.
Pues et delito mayor
del hombre es haber nasido370
.
***
Двигаясь по направлению к особняку Германтов, он испытывал ощущение, что
все пропало, что его жизнь оказалась чредой утрат, что она лишена реальности, по­
тому что ничего из составлявшего ее не сумело выжить: ни его любовь к Жильберте,
ни к герцогине Германтской, ни к бабушке, а позже — к Альбертине; ничего не оста­
лось от Комбре, Бальбека или Венеции, за исключением деформированных картин,
сохраненных его спонтанной памятью, жизни, на всем ее протяжении оказавшейся
последовательностью неувязок и их разрешений, в рамках которых ни тайна, ни
прекрасное не обрели сакрального статуса, а всё, за исключением непоколебимых
устоев его непреходящей тоски, было поглощено всёрастворяющим потоком проте­
кающих лет; жизни, столь углубленной в прошлое и столь бессмысленной по отно­
шению к будущему, до такой степени лишенной какой­либо индивидуальной и по­


534
Книга II. Контекст
стоянной необходимости, что его смерть, случись она сейчас же, либо завтра, либо
через год, либо через десять лет, стала бы завершением, но не подведением итогов
[would be a termination but not a conclusion]. И до чего же бессодержательно выраже­
ние Бергота «радости духа»371
, думает он. Что же касается искусства, которое он так
долго считал единственным идеалом и неоскверненным элементом разрушающего­
ся мира, то сейчас оно ему кажется — то ли из­за непреодолимого отсутствия у него
таланта, то ли из­за его врожденной неестественности — нереальным и бесплод­
ным, подобно измышлениям пребывающего в бреду воображения: «это безумная
шарманка, которая любую мелодию играет неверно»372
. А материал искусства —
Беатриче, Фауст, «azure du ciel immense et ronde»373
, окруженные морями городá, —
все эти абсолютные красоты волшебного мира, столь же вульгарны и недостойны в
своей реальности, что и Рашель и Котар, и столь же бледны, измучены, жестоки, не­
постоянны и безрадостны, что и луна Шелли374
. Таким образом, пройдя через годы
бесплодного одиночества, не испытывая никакого энтузиазма, он вновь буквально
насильно затаcкивает себя в светское общество, которое уже давно перестало его
интересовать. И теперь, оказавшись на периферии этой бесплодности, поощряемый
бесконечным упадком сил и усталостью, которые, вызывая отвращение рассказчика,
возникли как последствия охватившей его на минуту стерильной (благоприятной,
поскольку запросы удрученной памяти на какой­то момент были сведены к самому
непосредственному и в высшей степени полезному осознанию настоящего) ясности,
он должен[, во­первых,] получить определенное предсказание375
, которое в состоя­
нии максимально возвышенного духовного напряжения было им однозначно отвер­
гнуто, а его разуму не удалось извлечь376 из самой что ни на есть земной377 загадки
дерева и цветка, поступка и искусства378
, [во­вторых,] выстрадать тот религиозный
опыт в сугубо интеллектуальном смысле этого эпитета, одновременно являющегося
и предсказанием и оповещением, и, наконец, понять и обещание Бергота, и достиже­
ния Эльстира, и послание Вентёйя, отправленное тем из своего рая, и болезненный,
но обязательный ход событий собственной жизни, и бесконечную бесплодность —
с точки зрения художника — всего того, что не есть искусство.
Тот утренник был разделен на две части379: [первая — это] обретение таинственно­
го опыта и размышления рассказчика в раскаленной картезианской печи библиотеки
Германтов380
, [вторая —] включение опыта, за время самого праздника обретшего в
его сознании форму, в художественный процесс. От победы над Временем он пере­
ходит к победе Времени, от отрицания смерти — к ее утверждению. Таким образом,
ощущая себя, в конце концов, пребывающим как бы в теле собственного творчества,
Пруст проявляет уважительное отношение к двойственности значения любого жиз­
ненного условия и обстоятельства. Даже наиидеальнейшая тавтология предполагает
наличие некоего отношения381
, а утверждение о равенстве содержит лишь приблизи­
тельную идентификацию и, утверждая единство, единство же и отрицает.
Пересекая двор, он споткнулся о булыжник382
. Исчезло все, что его окружало:
ватманы383
, стойла, экипажи, гости, все, что составляло его реальное окружение в
данном месте и в данный момент, как и его грусть и сомнения по поводу реальности
жизни и искусства. Его захлестнули волны упоения, он был переполнен тем самым
блаженством, которое столь скудно орошало пустыню его жизни. Серость бытия
была рассеяна непереносимым светом. И внезапно из вереницы забытых дней вы­


Приложения
535
ступила Венеция — та самая Венеция, чью лучащуюся сущность он никогда не был
в состоянии выразить, потому что она отвергалась господствующей вульгарностью
будничной памяти. Однако случайно произошедшее удвоение состояния неустой­
чивого равновесия, испытанного в баптистерии San Marco, вырвало этот факт из
реальности того, что происходило на адриатическом побережье, и, ярко и страстно
вмешавшись в ход событий, перенесло его во двор дома принцессы Германтской.
Но как только возникшее видéние поблекло, он обрел возможность вновь выпол­
нять свои общественные функции. Его провели в библиотеку, поскольку бывшая
г­жа Вердюрен — одновременно Норна и жертва мигреней384
, вызываемых Гармо­
нией385
, — царила среди своих гостей, страстно поглощая риногемоноль, что от­
вечало интересам ее слизистой оболочки386
, и испытывая жесточайшие приступы
невралгии, вызванной музыкой Стравинского387
. Пока, сидя в одиночестве, он ждет
завершения исполнения музыки388
, чудеса, подобные только что случившемуся во
дворе, повторяются вновь, причем в четырех различных формах. Все они уже упо­
минались ранее. Слуга задевает ложкой тарелку; он [рассказчик] вытирает рот туго
накрахмаленной салфеткой; водопроводные трубы издают звуки, напоминающие
пение сирены; он берет с полки томик «François le Champi». И подобно тому, как
во время пересечения им двора неким подобием взрыва откликнулась Plazza di San
Marco, ярким сиянием возвестив о своем кратковременном господстве, точно так же
сейчас библиотека подверглась последовательному вторжению леса, прилива, за­
топлявшего берег в Бальбеке, просторной и похожей на аквариум, залитой лучами
заката и дыханием вечернего моря столовой в Гранд­Отеле и, наконец, Комбре, с его
«направлениями»389
, а также с выразительно и уважительно по отношению к ней оз­
вучивающим грустную и изысканную прозу голосом его матери390
, приглушенным
и доведенным почти до звучания сладкой колыбельной, которая на протяжении всей
ночи, не прекращая, плела звуковой узор, успокаивавший страдавшего бессонницей
ребенка.
Самый успешный опыт воспоминания способен лишь спроецировать эхо ощу­
щения, долетевшего из прошлого, поскольку, будучи интеллектуальным актом, он
обусловлен предубеждениями разума, абстрагирующегося от любого конкретно­
го ощущения, считая его алогичным, незначительным и подобным какому­нибудь
противоречивому и легкомысленному нарушителю [спокойствия] — неважно,
слово это или поступок, звук или запах, — которому нет места в головоломке лю­
бой концепции. Однако сущность нового опыта присутствует как раз в том таин­
ственном элементе, который бдительная воля отвергает как анахронизм. Это ось,
вокруг которой вращается любое ощущение, это центр притяжения, обусловли­
вающий согласованность последнего [со всем происходящим]. Таким образом,
никакие произвольные манипуляции не могут восстановить во всей его целост­
ности то впечатление, которое воля, так сказать, связывает с несогласованностью.
Однако если случайно [и при условии того, что] конкретные обстоятельства бла­
гоприятны (меньшая интенсивность привычной для субъекта мыслительной ак­
тивности, ограничение объема его памяти, общее снижение напряженности со­
знания, следующее за фазой максимального уныния), посредством какого­то чуда
аналогии важнейшее впечатление от ощущения из прошлого воспроизводится как
непосредственный стимул, который может быть инстинктивно идентифицирован


536
Книга II. Контекст
субъектом с [исходной] моделью удвоения (чья чистота в целом была сохране­
на благодаря забвению), тогда именно целостное ощущение, пришедшее из про­
шлого, а не его эхо или копия, — ощущение как таковое, — уничтожая любое
пространственное или временнóе ограничение, стремительно наполняет субъекта
красотой своих безупречных пропорций. Таким образом, звук от удара ложечки о
тарелку подсознательно отождествляется рассказчиком со звуком, возникшим от
удара молотка рабочего о колесо остановившегося близ леса поезда, — звуком,
который был отвергнут его волей как чуждый ее сиюминутной деятельности. Од­
нако подсознательный и незаинтересованный акт восприятия свел объект этого
последнего — лес — к его нематериальному и на духовном уровне легко усваива­
емому эквиваленту, а регистрация имевшего место акта чистого познания была не
только увязана со звуком молотка, ударяющего колесо, но и поместила его в центр
[всего события]. Настроение, как обычно, не имеет значения. Точка отсчета пру­
стовского представления — это не возникшее в результате кристаллизации обра­
зование, а его сердцевина — то, что кристаллизовалось. По сути дела, он говорит,
что даже в самый тривиальный опыт вкраплены различные элементы, которые
логически с ним не связаны, — вследствие чего наш разум их отбрасывает [за не­
надобностью]; он как бы заключен в вазе, содержание которой составляют опре­
деленный запах и определенный цвет и в которой поддерживается определенная
температура. Такие вазы, развешанные, условно говоря, на разной высоте вдоль
всего нашего жизненного пути, не будучи доступны нашей рассудочной памяти,
в известном смысле неуязвимы, а чистота их содержания гарантирована забве­
нием; каждая из них хранится на своем месте, определяемым соответствующей
датой. Поэтому, когда заключенный в них микрокосм оказывается взят приступом
описанным нами способом, мы погружаемся в иную атмосферу и ощущаем иной
запах ([признаваемый] новым именно потому, что ранее он уже был нами опробо­
ван); мы дышим подлинным воздухом Рая — того единственного Рая, который не
является продуктом мечты сумасшедшего: Раем, который был потерян391
.
Идентификация непосредственного опыта как опыта прошлого, повторение
уже совершенного действия либо реакция на него в настоящем эквивалентны
взаимодействию идеала и реальности, воображения и прямого схватывания сути,
символа и субстанции. Подобное взаимодействие высвобождает важнейшую ре­
альность, которой лишены созерцательная и деятельная жизнь. То, что является
общим и для настоящего и для прошлого, более важно, чем каждое из них по от­
дельности392
. Реальность, достигаемая в воображении либо эмпирически, остается
поверхностью [непроницаемой], герметичной. Воображение, a priori применен­
ное к тому, что отсутствует, функционирует в вакууме и не терпит ограничений,
накладываемых реальностью. Невозможен как любой прямой, так и чисто экспе­
риментальный контакт субъекта с объектом, потому что они оказываются автома­
тически разделены осознанием данного восприятия первым; объект же утрачивает
свою чистоту и становится разумным предлогом или мотивом. Однако благодаря
такому повторению опыт оказывается одновременно и воображаемым и эмпирич­
ным; это и воспоминание и непосредственное восприятие: реальное — даже не
будучи просто актуальным, идеальное — даже не будучи просто абстрактным; это
идеальная реальность, сущность, вневременность. Но если в передаваемом мисти­


Приложения
537
ческом опыте содержится вневременная сущность, то из этого следует, что переда­
ющий его на какой­то момент становится вневременным существом. Следователь­
но, прустовское решение, если принять во внимание, насколько оно до сих пор
было исследовано, состоит в отрицании Времени и Смерти — в отрицании Смерти
в силу отрицания Времени. Смерть умерла, поскольку умерло Время. (Да будет
мне дозволена небольшая дерзость, заключающаяся в толковании [смысла слово­
сочетания] «Le Temps Retrouvé» как почти в той же степени не соответствующего
содержанию прустовского решения, что и [смысл словосочетания] «Преступление
и наказание» — шедевру, который не содержит даже намеков ни на преступле­
ние, ни на наказание393
. Время не обретено вновь, оно уничтожено. Однако оно, а
вместе с ним и Смерть, оказывается обретенным вновь, когда он покидает библи­
отеку и присоединяется к гостям, взгромоздившимся в своей дряхлости, лишен­
ной устойчивости, на амбициозные ходули первого [Времени] и защищенные от
последнего [Смерти] чудом вызывающего ужас равновесия394
. Если название [ро­
мана] верно, то сцена в библиотеке является [его] антикульминацией395
. ) Теперь,
находясь в состоянии возбуждения, вызванного кратким переживанием вечности,
восстав из тьмы времени, привычки, страсти и разума, он приходит к пониманию
необходимости искусства. Ибо только благодаря свету искусства может быть рас­
познан ведущий его в тупик восторг, который он познал раньше, чем непроница­
емую поверхность облака, треугольника, колокольни, цветка, булыжника396
,вто
время как тайна, сущность, Идея, эти пленники материи, выпросили у субъекта,
пробирающегося внутри раковины, содержащей его же нечистоты, подачку и, по­
добно Данте, адресовавшему свою песню «ingegni storti e loschi»397
, предлагали,
как минимум, нетленную красоту:
Ponete mente almen com’io son bella398
.
Он понимает смысл бодлеровского определения реальности как «соразмерного
слияния субъекта и объекта»399
, а также — и более ясно, чем когда­либо, — гротеск­
ную ошибочность реалистического искусства — «этой жалкой демонстрации очер­
таний и поверхностей»400
, [выражения] копеечной вульгарности комментирующей
литературы401
.
Он покидает библиотеку, и ему открывается зрелище Времени, обретшего плоть.
И подобно тому как мгновение назад два не зависящих друг от друга момента, слов­
но блестящие тарелки, обездвиженные на расстоянии вытянутой руки протяжен­
ностью прошедших лет, которая [уже] не подвластна переменам, вдруг, повинуясь
непреодолимому импульсу взаимного притяжения, как грозовые облака, ударились
друг о друга, [исторгая при этом] вспышки молний и грозные раскаты грома402
,таки
теперь величина [временнóго] интервала между пиками [подобных моментов] ста­
ла видна на лицах и хрупких [фигурах] умирающих и, подобно гордецам Данте,
согбенных под тяжестью своих лет людей — «неловких, медлительных, толстых и
бледных, как будто отлитых из свинца»403:
e qual più pazienza avea negli atti
piangendo parea dicer: — Più non posso404
.


538
Книга II. Контекст
А теперь мы шлем прощальный привет г­ну де Шарлю, барону Паламеду де
Шарлю, герцогу Брабантскому, вельможе из Монтаржи, принцу Олеронскому, Ка­
ренсийскому, Виареджийскому и Дюнскому, этому невыразимо наглому Шарлю, а
ныне — униженному, дрожащему и увенчанному гривой серебряных волос Лиру;
этому Эдипу, дряхлому и раздавленному, склоненному над молитвенником или сги­
бающемуся в поклоне до самой земли перед удивленной г­жой де Сент­Эверт405
,
которую со всей силой своей ужасной гордыни он презрительно называл Duchesse
de Caca или Princesse de Pipi406; этому архангелу Рафаилу, доживающему свои по­
следние дни, все еще тайно преследующему сыновей Товита407 и сопровождаемому
верным Жюпьеном, этому владыке Храма бесстыдства408
. Слова похоронной речи,
произносимые замогильным шепотом, падают, как куски глины с лопаты могильщи­
ка. «Ганнибал де Бреотэ — мертв! Антуан де Муши — мертв! Шарль Суан — мертв!
Адальберт де Монморанси — мертв! Барон409 де Таллейран — мертв! Состен де
Дудовиль — мертв!»410
. Рассказчик осуществляет целый ряд идентификаций, иден­
тификаций произвольных и сложных, которые уравновешивают [те, что родились
у него] в библиотеке, — непроизвольные и спонтанные. В одной хихикающей и
жалкой кукле, представляющей собой нечто среднее между оборванным нищим и
умирающим комиком, он узнает своего врага — г­на д’Аржанкура411
, которого он
знавал тщательно накрахмаленным, надменным и безупречным, а в дородной ста­
рой матроне, которую сперва принимает за г­жу де Форшвиль, — самоё Жильберту.
Мимо него проходят также Ориана и герцог Германтский, Рашель и Блок, Легранден
и Одетта и многие другие, несущие тяготы Сатурна и движущиеся по направлению
к свету, который еще только воссияет, по направлению к Урану, к звезде Шабат412
.
***
Во Времени созидающем и разрушающем Пруст открывает себя как художник:
«Я понимаю, что значат смерть, любовь и предназначение, духовные радости и
польза от страдания»413
. Выше уже был сделан намек на его презрение к литературе,
которая «описывает», к реалистам и натуралистам, поклоняющимся отбросам опы­
та, простертым ниц перед эпидермой и приступом эпилепсии и удовлетворяющим­
ся описанием внешности, фасада, за которым в тюремном заключении пребывает
Идея. В то же время прустовский процесс — это действия Аполлона, содравшего
кожу с живого Марсия и без особых переживаний овладевшего самым важным —
фригийскими водами414
. «Chi non ha la forza di uccidere la realità nonha la forza di
crearla.»
415
Но Пруст слишком эмоционален, чтобы удовольствоваться интеллекту­
альным символизмом Бодлера, абстрактным и непоследовательным. Бодлеровское
единство — это единство «post rem»416
, единство, извлеченное из множественности.
Его «correspondance»417 обусловлено концепцией, а поэтому строго ограничено и ис­
черпано своим собственным определением. Прусту же нет дела до концепций418
,он
преследует Идею, нечто конкретное. Он восхищается фресками Арены в Падуе419
,
потому что их символизм трактуется как реальность — особая, точная и конкретная,
а не простое живописное выражение понятия. Если бы про Данте когда­нибудь и
можно было бы сказать, что его постигла неудача, то это могло бы быть сказано о
его чисто аллегорических фигурах — Люцифере, Грифоне из Чистилища и Орле из
Рая, чье значение сугубо условно и ограничено внешним видом. Здесь аллегория


Приложения
539
не удалась, ибо она и не должна никогда удаваться поэту. Аллегория Спенсера420
потерпела крах уже после нескольких песен. Данте, поскольку он был художником,
а не малым пророком421
, не смог помешать превращению собственной аллегории в
результате повышения присущего ей накала и возрастания внутренней напряжен­
ности в мистическое толкование422
. «Видéние Мирзы»423 вполне соответствует поня­
тию аллегории (good allegory) в силу невыразительности манеры его изложения [flat
writing]. Для Пруста объект может быть живым символом, но символом самого себя.
Символизм Бодлера превратился в автосимволизм Пруста. Отправная точка Пруста
вполне может находиться на [территории] символизма или на подступах к ней. Од­
нако он не следует pari passu424 ни с Франсом к изящному скептицизму и мрамор­
ному стилю425
, ни, как мы видели, с Доде и Гонкурами — к «notes d’aprѐs nature»426
,
ни, конечно, с парнасцами — к невыразимому мальчишеству Франсуа Копе427
. Онне
гоняется за фактами и не трудится над чеканкой для луки седла, как то делал Челли­
ни428
. Он реагирует [на происходящее], но действует в другом направлении. Он уда­
ляется от символистов, двигаясь назад, к Гюго. На этом основании он оказывается
фигурой одинокой и независимой. Его единственный современник, у которого, как
мне кажется, можно обнаружить нечто от той же ретрогрессивной тенденции, — это
Жорис Карл Гюисманс429
. Однако последний именно это ненавидел и подавлял в са­
мом себе. Он с горечью говорил о «неизбежной гангрене романтизма»; тем не менее
его дез Эссент является созданием фантастическим — это Альфред Лорд Бодлер430
.
Эта романтическая тенденция часто напоминает нам о себе в творчестве Пруста.
Он романтик в своем стремлении подменить разум чувствительностью, противопо­
ставить очевидную эмоциональность особого состояния всевозможным тонкостям
рациональной по своему характеру перекрестной ссылки, отказаться от концепции
ради идеи, проявить скептицизм по отношению к причинным связям. Таким обра­
зом, его чисто логические объяснения достигнутого результата, в отличие от его
же интуитивных объяснений, можно сказать, безвариантно ощетиниваются различ­
ными альтернативами*. Он романтик, когда, будучи озабочен выполнением своей
миссии, старается быть хорошим и верным слугой. Он не пытается уклониться от
тех последствий, которые сулит его искусство в том виде, в каком оно было ему от­
крыто. Он будет писать так же, как жил — во Времени. Художник — представитель
классического искусства претендует на всезнание и всемогущество. Он искусствен­
но помещает себя вне Времени, дабы облегчить [решение задач, которые ставит
перед ним] хронология его произведений[,] и установить причинные связи[, обу­
словливающие] их развитие. Следовать прустовской хронологии в высшей степени
затруднительно, [поскольку] последовательность изложения событий [в его рома­
нах] спазматична, а представление и развитие персонажей и тем — хотя и кажется,
* Об этой антиинтеллектуальной тенденции см.: Swann, [vol.] I, 286, [vol.] II, 29 и 234;
Guermantes, [vol.] I, 162 (поступок Сен­Лу ex nihilo**); Albertine disparue, [vol.] I, 14 и passim***.
(Прим. С . Беккета).
Хочется обратить внимание на до статочно парадоксальное сочетание в одной фразе наречия
«безвариантно» и существительного «альтернатива». Остается, правда, напомнить, что авто­
ром этого текста является будущий создатель театра парадокс а.
** ex nihilo — из ничего, лат.
*** passim — в разных ме стах, всюду, лат.; т. е. в разных, также и в других местах указанного
сочинения.


540
Книга II. Контекст
что все подчинено чуть ли не безумной внутренней необходимости, — о сущест­
вляется с тонким, как у Достоевского, презрением к вульгарности правдоподобного
сцепления фактов. (Импрессионизм Пруста вновь приведет нас к Достоевскому.)
В целом же художник­романтик в высшей степени озабочен проблемой времени и
осознает важность [той роли, которую] во вдохновении [играет] память, —
«c’est toi qui dors dans l’ombre, ô sacré souvenir!..»
431
—
но склонен возводить в ранг сенсации то, о чем Пруст трактует с патологической
силой и трезвостью. Мюссе, например, в большей степени проявляет интерес к рас­
плывчатой вневременнóй идентификации, без какой­либо связи или одномомент­
ности, «я» [me] и «не­я» [not­me], чем к функциональным воспоминаниям своео­
бразной памяти. Но даже если Пруст и ссылается на Шатобриана и Амиэля432 как на
своих духовных предшественников, то эта аналогия слишком расплывчата и ведет
нас в никуда. Трудно связывать Пруста с этой парой меланхоличных пантеистов,
которые в сумерках танцуют фанданго смерти. В то же время Пруст восхищался по­
эзией графини де Ноай! Saperlipoppette433!
«Отсутствие таланта»434 рассказчик приписывал отсутствию у себя наблюда­
тельности435 или, точнее, тому, что его привычка наблюдать, как он полагал, была
нехудожественной по своей сути. Он не был способен фиксировать происходив­
шее[, так сказать,] на поверхности. Поэтому единственной альтернативой его
заключению о полном отсутствии у него таланта к изысканной журналистике[,
вынесенному] после чтения им столь блестяще написанного многоперсонажно­
го отчета, каковым является «Дневник» Гонкура, стало предположение о суще­
ствовании громадной пропасти между банальностью жизни и магией литературы.
Либо он лишен таланта, либо искусство пребывает вне реальности. И он описы­
вает радиографическую специфичность своего наблюдения. Он не видит того,
что поддается копированию. Он ищет лишь отношения, общий фактор, субстрат.
Таким образом, он в меньшей степени интересуется тем, чтó сказано, чем тем,
как это было сказано. Точно так же его способности с большей силой активизи­
руются теми стимулами, которые играют не завершающую, важнейшую, а про­
межуточную роль. Мы находим множество примеров этих вторичных рефлек­
сов. Так, ему, пребывающему в уединении в своей холодной и темной комнате
в Комбре, удается [с помощью наблюдений] за алыми искрами, где­то за окном
высекаемыми ударами молота, и за камерной музыкой[, исполняемой] в темноте
мухами, в полной мере выявить сущность палящего полдня. Когда, на рассвете,
он лежит в постели, то особенности сегодняшней погоды, температура воздуха и
качества видимости он узнает благодаря доходящим до него звукам, колокольному
перезвону и выкрикам бродячих торговцев436
. Таким образом может быть объяс­
нена первичность значения инстинктивного восприятия — интуиции — в мире
Пруста. Ибо не искаженный привычкой инстинкт, с точки зрения Пруста, явля­
ется также и рефлексом, умозрительно отдаленным и опосредованным; [точнее,
это] цепной рефлекс. Теперь он рассматривает присущее ему и заслуживающее
сожаления отсутствие способности к художественному наблюдению в виде ряда
«вдохновенных упущений»437
, а произведение искусства — не как сотворенное


Приложения
541
или избранное, а как обнаруженное, открытое, извлеченное, предсуществовавшее
в самом художнике, [как] закон его природы. Единственно [возможная] реальность
создается иероглифами, начертанными вдохновенным восприятием (идентифика­
ция субъекта и объекта). Выводы разума обладают только произвольной ценно­
стью и имеют лишь потенциальную силу. «Впечатление для писателя — это то
же, что и опыт для ученого, с той лишь разницей, что в случае ученого действие
разума предшествует событию, а в случае писателя — следует за ним.»
438
Следо­
вательно, единственно возможная для художника иерархия в мире объективных
феноменов представлена таблицей относительных коэффициентов присущей им
способности проникновения; иначе говоря, она составлена в понятиях субъекта.
(Это еще одна насмешка над реалистами.) Художник обретает свой текст, а ремес­
ленник переводит его. «Обязанность и задача писателя (не художника, а писателя)
те же, что и обязанность и задача переводчика.»
439
Реальность облака, отраженно­
го в Вивоне, передается не восклицанием «Zut alors»440
, а интерпретацией этого
вдохновенного замечания. Опосредованное выражение должно быть реконструи­
ровано непосредственно: «вы очаровательны» равнозначно [фразе] «мне приятно
вас обнять»441
.
Релятивизм и импрессионизм Пруста являются дополнениями к этой антиин­
теллектуальной позиции. Куртиус442 говорит о «перспективизме» и «позитивном ре­
лятивизме» Пруста, противопоставляя их негативному релятивизму позднего XIX
века и скептицизму Ренана и Франса. Я же полагаю, что выражение «позитивный
релятивизм» является оксюмороном, и почти уверен, что оно не может быть при­
менено к Прусту. Кроме того, я знаю, что оно возникло в Гейдельбергской лабора­
тории443
. Мы видели, как в случае Альбертины (а Пруст распространяет опыт своих
переживаний на все человеческие отношения) множественные аспекты (вместо это­
го жалкого слова следует читать: «Blickpunkt»444) не включались в этот позитивный
синтез. Объект пребывает в процессе эволюции, но со временем, когда достигается
ее завершающий этап — если таковое возможно в принципе, — он уже оказывается
устаревшим445
. В каком­то смысле Пруст позитивист, но его позитивизму нечего де­
лать с его релятивизмом, который у него столь же пессимистичен и негативен, что и
у Франса, и был применяем как некий комический элемент. «Книга» для Пруста —
это литературное высказывание, для домоуправителя — это книга учетных записей,
а для Его Величества — книга регистрации посетителей. «Rachel quand du Seigneur»
ассоциируется у рассказчика с тридцатью франками и вызывающим скуку удовлет­
ворением, а для Сен­Лу
—
это судьба и бесконечное страдание446
. Точно так же,
увидев фотографию Альбертины, Сен­Лу не может скрыть своего удивления в связи
с тем, что столь вульгарное ничтожество могло привлечь внимание его блестящего и
столь известного друга447
. Граф де Креси разделывает индейку с такой же уверенно­
стью, с какой говорит о календарных датах смерти Христа или исхода из Египет448
.А
для барона «infidѐle»449 Мюссе является, без сомнения, мальчиком­посыльным или
автобусным кондуктором450
. Подобный релятивизм негативен и комичен. Востор­
гом, возникшим у него при слушании музыки Вентёйя, он обязан актрисе Леа, кото­
рая сумела расшифровать посмертные рукописи композитора, а также отношениям
Шарлю и Чарли Мореля, скрипача451
. Пр уст позитивен лишь в той мере, в какой он
доказывает ценность интуиции452
.


542
Книга II. Контекст
Под импрессионизмом Пруста я подразумеваю его алогичное описание явлений
в точном соответствии с их восприятием и еще до того, как они были деформиро­
ваны [попытками их] разумного [осмысления] с целью насильственного включения
в цепь причин и следствий*. Художник Эльстир является типичным импрессиони­
стом, выражающим то, чтó он видит, а не то, чтó, как он знает, он должен был бы
видеть: например, применяя приемы изображения города при изображении моря, а
приемы изображения моря — при изображении города, он стремится передать свое
интуитивное ощущение гомогенности [изображаемых объектов]. И мы вспоминаем
определение, данное Шопенгауэром художественному процессу: «созерцание мира
вне зависимости от разумного принципа»453
. В связи с этим Пруст может быть сбли­
жен с Достоевским, который описывает своих персонажей, не объясняя их. Можно,
конечно, возразить, сказав, что Пруст только и делает, что объясняет своих персона­
жей. Однако его объяснения носят предварительный характер и не обладают нагляд­
ностью454
. Он объясняет их, чтобы они могли предстать перед нами такими, каковы
они есть, — необъясняемыми. Он их оправдывает**.
Стиль Пруста по большей части вызывал возмущение во французских литера­
турных кругах. Но сейчас, когда его больше не читают455
, великодушно признано,
что его проза могла бы быть даже хуже, чем она есть на самом деле. В то же время
трудно справедливо оценивать стиль, о котором приходится судить исключительно
с помощью дедукции при чтении издания, не позволяющего утверждать, что в нем
было представлено сочинение Пруста: можно только предположить, что оно пред­
ставляет собой лишь попытку, предпринятую в этом направлении456
. Для Пруста,
как и для художника, стиль в большей степени — это вопрос вѝдения, чем техни­
ки. Пруст не разделяет как известное суеверие, в соответствии с которым форма не
значит ничего, а содержание — все, так и то, что идеальный литературный шедевр
мог бы состоять лишь из ряда совершенных моносиллабических предложений457
.
Для Пруста качество языка более важно, чем любая этическая или эстетическая си­
стема458
. Действительно, он не пытается развести форму и содержание. Первая есть
* Примеры: салфетка в пыли, принятая за луч свет а [taken for a pencil of light], звук воды
в трубах — за лающую собаку или резкий крик сирены, а шум закрывающейся пружинной
двери — за оркестровку хора пилигримов (прим. С . Беккета).
Более или менее точные, но в целом, конечно, авторские (беккетовские) характеристики
(напр., эквивалента «a pencil of light» в прустовском тексте отыскать не удалось, так же как и
упоминаемых в следующем предложении приемов, якобы использовавшихся художником Эль­
стиром в своем творче стве) тех обстоятельств, о которых вспоминал рассказчик, в ожидании
свидания с г­жой де Стермарья прогуливавшийся по своей квартире. «Я припомнил вс е мира­
жи, какие я обнаруживал у нас в квартире... в первые дни после нашего переезда я был уверен,
что у со седки есть собака; мне слышало сь долгое, чем­то даже напоминавшее человеческий го­
ло с, тявканье, а это был звук, который издавала труба в кухне, когда открывали кран. Дверь на
ле стницу, когда ее очень медленно притворял сквозняк, обрывки полных неги и скорби музы­
кальных фраз, чередующихся в хоре пилигримов в конце увертюры к “Тангейзеру”» (III, 397).
Кроме того, выражение «орке стровка хора», призванное указать на ассоциации, возникавшие у
рассказчика в связи с скрипом двери, представляется в лучшем случае неудачным, по скольку у
Пруста речь идет вс его лишь о «музыкальных фразах», которые, в случае исполнения их хором,
е сте ственно, не подлежат оркестровке.
** Ср. аналогию[, проводимую] между Достоевским и г­жой де Севинье: Под сенью девушек в
цвету, [vol.] II, 75 (прим. С. Беккета).
Ср.: « . . .В вагоне, перечитывая письмо (имеются в виду «Письма» г­жи де Севинье. — К. А .) .. . я
был в восторге от того, что немного позже назвал бы (разве она не описывает природу так же,
как он — характеры?) чертами Достоевского в “Письмах го спожи де Севинье”» (II, 234–235).


Приложения
543
конкретизация второго; это открытие мира. А мир Пруста метафорически выражен
ремесленником, поскольку метафорически же понят художником459: опосредован­
ное и сопоставляющее выражение опосредованного и сопоставляющего восприя­
тия. Риторический эквивалент реальности Пруста — это построение, представля­
ющее собой цепочку метафор460
. Такой стиль утомляет, но он не утомляет разум.
Ясность фразы достигается накоплением[, после которого следует] взрыв. Испыты­
ваемая усталость — это усталость сердца, замедление кровотока. После часа чтения
возникают исчерпанность и озлобление, ощущение погруженности [в текст] и по­
давленности следующими друг за другом и обдающими своей пеной метафорами;
однако это никогда не бывает притуплением чувств. Жалобы на то, что этот стиль
усложнен, полон перифраз, неясен и не позволяет следовать за повествованием, не
имеют под собой никаких оснований461
.
Обращает на себя внимание тот факт, что большинство созданных им образов
носят ботанический характер. Он уподобляет человеческое начало растительному.
Он всегда рассматривает человечество как флору и никогда — как фауну. (В про­
изведениях Пруста не бывает черных кошек и преданных собак462
.) Он оплакивает
«время, потраченное на декорирование нашей жизни человеческой и паразитиру­
ющей растительностью»463
. Жена и сын любителя Сиданера на морском берегу в
Бальбеке кажутся ему двумя лютиками в цвету464
. У смеха Альбертины цвет и за­
пах герани. Жильберта и Одетта — это лилии, белая и фиолетовая. Он говорит о
сцене из «Пелеаса и Мелисанды»465
, и она вызывает у него цветочную аллергию,
заставляя его чихать466
. Подобного рода взгляды естественным образом сочетаются
с его полным безразличием к ценностям морали и человеческой справедливости*.
Цветок и растение не имеют осознанных желаний. Они не испытывают стыда, вы­
ставляя напоказ свои гениталии. В известном смысле такими же являются мужчины
и женщины Пруста, чья слепая и грубая воля никогда не осознает себя и не подавля­
ется в чистом восприятии чистого субъекта. Являясь жертвами своих желаний, они
деятельны благодаря гротескно предустановленной их активности, проявляемой
ими в рамках мрачного пространства нечистого мира. В то же время они лишены
стыда. Речь не идет о правде и лжи. Гомосексуальность никогда не называется по­
роком467
, она столь же далека от морали, что и способ оплодотворения каких­нибудь
Primula veris или Lythrum salicoria468
. Подобно представителям растительного мира,
они469
, как может показаться, вымаливают [внимание] чистого субъекта, дабы иметь
возможность перейти от ощущения слепого желания к состоянию репрезентации.
Пруст и есть этот чистый субъект. Он почти свободен от нечистоты желания**. Он
оплакивает факт отсутствия у себя воли, пока к нему не приходит понимание того,
что воля, будучи в силу своего утилитарного характера служанкой разума и при­
* Сf. La Prisonniѐre, [vol.] III, p. 795. (Прим. С . Беккета.)
** Сf. Swann [vol.] I, 22, 24, 59 and passim; Guermantes [vol.] I, 63; Sodom et Gomorrhe [vol.] II, 2,
188; Albertine disparue [vol.] II, 149. (Околдованный [музыкой] «O Sole Mio» в Венеции). (Прим.
С. Беккета.)
Как представляется, комментируемое суждение автора эссе, мягко говоря, чере счур катего­
рично. На протяжении всей эпопеи Марсель нередко показывает себя с самой неприглядной
стороны. Да и сам Беккет немного раньше это признавал: «Здесь Пруст, как всегда, полно стью
отмежевывается от нравственных соображений. Правильного и неправильного нет не только в
самом Прусте, но и в его мире в целом» (р. 66).


544
Книга II. Контекст
вычки, не является [необходимым] условием художественного опыта. Когда субъ­
ект свободен от желания [will], объект свободен от причинных [связей] ([имеются в
виду] Время и Пространство, взятые вместе). И человеческая растительность, буду­
чи занята нисходящим [по своему вектору] восприятием, способным уловить некий
образец, идею и вещь как таковые, оказывается очищенной.
Таким образом, у Пруста мы не обнаруживаем никакого коллапса воли, как это
имеет место, например, у Спенсера, Китса или Джорджоне470
. Он сидит всю ночь
в Париже перед лежащей рядом с его лампой цветущей веткой яблони и остано­
вившимся взглядом смотрит на пену белого венчика на ней, пока рассвет не делает
его красным471
. Однако в данном случае это вовсе не охваченное жуткой паникой
оцепенение Китса, как бы спрятавшегося в болотистых зарослях, уничтоженного,
подобно пчеле[, которая увязла] в сладостях и «утонула в аромате маков», и наблю­
дающего, как «час за часом вытекают последние капли сока»472; тем более это не
отстраненная, спокойная и почти бездыханная страсть юноши [кисти] Джорджоне,
чей повредившийся в своей испорченности влажный и гниющий дух покрыт пле­
сенью, что столь тонко передано д’Аннунцио в его описании «Концерта»473 («ma
se io penso alle sue mani nascoste, le immagino nell’atto frangere le folio del lauro per
profumarsene le dita»474) и столь грубо и неточно интерпретировано тем же писате­
лем, когда в обреченной фигуре из картины Tempesta он видит вульгарного Леандра,
который отдыхает между двумя оргазмами475; и конечно же это не ужасные гранаты
«Il Fuocco»476
, лопающиеся и кровоточащие, из уже подгнивших зернышек которых
в гнилую воду льется красный сок. Оцепенение Пруста созерцательно, это акт чи­
стого познания — безвольного, «amabilis insania»477 и «hölder Wahnsinn»478
.
О значении музыки в творчестве Пруста, в особенности музыки Вентёйя — име­
ются в виду Соната и Септет, — можно написать целую книгу*. Влияние Шопен­
гауэра на этот аспект рассуждений Пруста не подлежит сомнению479
. Шопенгауэр
отвергает мнение Лейбница, считавшего музыку «оккультной арифметикой»480
,ив
своей эстетике отделяет ее от других видов искусства, которые способны лишь соз­
давать Идею с сопутствующими ей феноменами, в то время как музыка есть Идея
сама по себе, не ведающая о мире феноменов, существующая идеально вне все­
ленной, постигаемая не в Пространстве, а только во Времени и, следовательно, не
затрагиваемая телеологическими гипотезами. Это сущностное качество музыки де­
формируется слушателем, который, будучи нечистым субъектом, настаивает на том,
чтобы придать форму идеальному и невидимому, воплощая Идею в том, что, по его
мнению, является подходящей парадигмой. Таким образом, опера есть, по опреде­
лению, отвратительное искажение этого самого имматериального из всех искусств:
слова либретто по отношению к музыкальной фразе, которой они соответствуют,
это то же самое, что, например, Вандомская колонна по отношению к идеально­
му перпендикуляру481
. С этой точки зрения, опера в меньшей степени завершена,
чем водевиль, в котором, по крайней мере, используется комический эффект чрез­
мерного перечисления. Эти соображения разъясняют прекрасную условность «da
capo»482 как свидетельства интимности и невыразимости природы того искусства,
* Сf. Benoist­Méchin. La musique et l’immoralité dans l’œuvre de Marcel Proust. Paris: Simon Kra,
1926. (Прим. С. Беккета.) [См. также: Бенуа-Мешэн. Музыка и имморально сть в творче стве
Марселя Пруста. Париж: Симон Кра, 1926.]


Приложения
545
которое в высшей степени постижимо и в высшей же степени необъяснимо. Музы­
ка есть катализирующий элемент в творчестве Пруста. [Вопреки] его неверию она
утверждает постоянство личности и реальность искусства. Она синтезирует момен­
ты[, свидетельствующие о неких] преимуществах, и одновременно улавливает их. В
одном пассаже он описывает повторяющийся мистический опыт как «чисто музы­
кальное впечатление, неэкстенсивное, полностью оригинальное, не сводимое к ка­
кому­либо другому порядку впечатлений... sine materia»483
. Рассказчик — в отличие
от Суана, который идентифицирует «короткую фразу» из Сонаты с Одеттой, при­
дает пространственное измерение тому, что внепространственно, и провозглашает
ее национальным гимном своей любви, — видит во фразе в красных тонах Септета
(которая в его последней части возвещает о своей победе, как какой­нибудь одетый в
алую одежду архангел Мантеньи) идеальное, нематериальное выражение сущности
уникальной красоты, тот единственный мир — неизменяемые мир и красоту Вен­
тёйя, робко, в виде молитвы выраженные в Сонате, и просительно, как упование, —
в Септете, ту «невидимую реальность», которая проклинает, как наказание, земную
жизнь во плоти и раскрывает значение слова «defunctus»484
.
Примечания и комментарии
Акопян К. З . Комментарии к переводу романа Марселя Пруста
(в форме послесловия)
1 Метерлинк М. Синяя птица // Метерлинк М. Жуазель. СПб., 2000. С . 459.
2 VII, 165. Ссылки на романы М. Пруста даются непосредственно в основном
тексте. Римская цифра обозначает порядковый номер тома: I — «По направлению к
Свану» (М., 1973), II — «Под сенью девушек в цвету» (М., 1976), III — «У Герман­
тов» (М., 1980), IV — «Содом и Гоморра» (М., 1987), V — «Пленница» (М., 1990),
VI — «Беглянка» (СПб., 2017), VII — настоящее издание. Арабская цифра указыва­
ет на номер страницы.
3 Beckett S. Proust. London, 1965. P. 54.
4 Беньямин В. Маски времени. Эссе о культуре и литературе. СПб., 2004. С . 245.
5 Юнг К. Г . Феномен духа в искусстве и науке. М., 1992. С . 159.
6 Milly J. La phrase de Proust. 1975. https://www.persee.fr/doc/colan_0336 ­1500_1976_
num_30 _1 _4309
Аморфной — так переведено прилагательное «invertebrée», буквально обознача­
ющее «беспозвоночная».
7 Beckett S. Proust. P. 87 –88 .
8 Борхес Х. Л. Суеверная этика читателя // Борхес Х. Л. Соч.: В 3 т. Т. 1. С. 63.
9 Ланн Е. Предисловие к первому русскому изданию // Пруст М. Утехи и дни. М.,
СПб., 2000. Ланн, Евгений Львович (настоящая фамилия Лозман, 1896–1958) — рус­
ский писатель, поэт и переводчик, правда, не слишком авторитетный в литератур­
ных кругах, но, главное, в конце своей жизни сильно скомпрометировавший себя в
чисто человеческом плане.
10 См.: Spitzer L. Proust’s Style [1928] // Essays in Stylistics. Princeton U. P., 1948.


546
Книга II. Контекст
11
Помимо только что упомянутой монографии Ж. Милли см., напр.: Mouton J. Le
style de Marcel Proust (1948); Louria Y. La convergence stylistique chez Proust (1968)
и др.
12
Уайльд О. Избр. произв.: В 2 т. Т. 2 . М., 1993. С . 327.
13
Пруст М. Письма соседке. СПб., 2018. С . 58.
14
Proust M. Pour un ami (remarque sur le style). La Revue de Paris, 1920.
15
Пруст М. Против Сент­Бёва // Пруст М. Заметки об искусстве и литературной
критике. М., 2016. С . 148, 200. Попутно стоит подчеркнуть, что своеобразие стилю
самого Пруста придавал в том числе и его синтаксис. В связи с этим уместно от­
метить, что комментируемый перевод последнего романа писателя был отвергнут
одним в высшей степени авторитетным издательством по причине того, что никто
из привлеченных им рецензентов не разделял стремление переводчика максимально
сохранить особенности синтаксиса оригинала (так было сказано в редакционном
письме). Других замечаний к переводу не было.
16
Пруст М. Против Сент­Бёва. С. 150, 135, 145.
17
Уайльд О. Цит. соч. С . 317.
18
Там же. С. 277.
19
Борхес Х. Л. Цит. соч. С. 63.
20
Уайльд О. Цит. соч. С . 316.
21
Beckett S. Proust. P. 33 –34.
22
Цит. по: Альбаре С. Господин Пруст. СПб., 2002. С . 283 (прим. переводчика).
К предложенной транскрипции этого имени мы еще вернемся.
23
Гак В. Г., Ганшина К. А. Новый французско­русский словарь. М., 2006. С . 187.
24
См.: Гак В. Г., Ганшина К. А . Новый французско­русский словарь. С . 448.
25
Le Petit Robert 1. Dictionnaire. P. 1986. P. 793.
26
Французский фразеологический словарь. М., 1963. No 239. С . 1088.
27
Цит. по: Волчек О. Е., Фокин С. Л. Примечания // Пруст М. Беглянка. СПб.,
2017. С. 356.
28
Мамардашвили М. Философские чтения. СПб., 2002. С . 194.
29
Альбаре С. Цит. соч. С . 112 .
30
Cм.: Beckett S. Proust. Р. 75 .
31
Делёз Ж. Марсель Пруст и знаки. СПб., 1999. С . 28
32
Там же. С. 119.
33
Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Кн. III, § 36. Наверное, лучше было
бы сказать «передать это знание» (а не «познание», которое, пожалуй, не передается).
34
Пруст М. Против Сент­Бёва. С. 291.
35
Как представляется, такой вариант перевода более точно передает суть выска­
зывания О. Уайльда («A truth in art is that whose contradictory is also true»), чем пере­
вод М. Кореневой: «Правда в искусстве — это Правда, противоположность которой
тоже истинна» (Уайльд О. Цит. соч. С . 344).
36
Жид А. Подземелья Ватикана. Фальшивомонетчики. Возвращение из СССР. М.,
1990. С. 369.
37
Уайльд О. Цит. соч. С . 428.
38
Там же. С. 421.
39
Делёз Ж. Цит. соч. С . 28.


Приложения
547
40
Там же. С. 28, 29, 39.
41
Joozdani Z., Naréī F. Œuvre citée. Р. 60, 62. Только вместо последнего уточнения,
на мой взгляд, лучше было бы сказать, например: «которые были выявлены (пред­
ставлены и т. п.) писателем в его произведении», поскольку вряд ли любого рода
законы как таковые могли бы способствовать украшению, т. е . росту эстетической
ценности, «Поисков». Но это всего лишь «случайные» заметки на полях.
42
Делёз Ж. Цит. соч. С . 28.
43
Beckett S. Proust. P. 11 .
44
Ibid. P. 87 –88 .
45
Мориак Ф. В направлении Пруста // Мориак Ф. Не покорятся ночи... М., 1986.
С. 301.
46
Батай Ж. Литература и зло. М., 1994. С . 96.
47
Beckett S. Proust. P. 66, 89.
48
Ален. Прекрасное и истина: избранные труды. СПб., 2016. С. 262; см. его эссе
в Приложении.
49
Уайльд О. Цит. соч. С . 452.
50
Цит. по: Токарев Л. «Быть как можно более человечным...» // Жид А. Цит. соч.
С. 18.
51
Цит. по: Волчек О. Е., Фокин С. Л. Цит. соч. С. 357.
52
См.: Марсель Пруст. Письма [1896–1921]. М., 2002. С . 227. Nota bene: в при­
веденную цитату пришлось внести некоторые изменения по причине содержащихся
в опубликованном переводе неточностей.
53
Марсель Пруст. Письма. С . 227.
54
Уайльд О. Цит. соч. С . 307 .
55
Raimond M. La crise du roman, dès lendemains du naturalisme aux années vingt.
Paris: José Corti, 1966. Р. 150–151.
56
Tadié J. - Y. et M. Le sens de la mémoire. Paris: Gallimard, 1999. Р. 202.
57
Bonhomme B. Le roman au XXe siècle: à travers dix auteurs de Proust au Nouveau
Roman, Paris: Ellipses, 1996. Р. 16.
58
Beckett S. Proust. P. 72–73 .
59
Марсель Пруст. Письма. С . 228.
60
Castex P. -G . Histoire de la littérature française. Paris: Hachette, 1974. Р. 841.
61
См., например, с одной стороны, три раздела, посвященные Бальзаку в работе
«Против Сент­Бёва», в которых содержится немало позитивных оценок его творче­
ства, а с другой — самое начало статьи Пруста о Л. Толстом (Пруст М. Заметки об
искусстве и литературной критике. С . 294).
62
Бальзак О. Собр. соч.: В 15 т. Т. 8. М., 1953. С. 271.
63
Уайльд О. Цит. соч. С . 428.
64
Бальзак О. Герцогиня де Ланже // Бальзак О. Собр. соч. Т. 7 . М., 1953. С . 150.
65
Пруст М. II. После обеда // Пруст М. Утехи и дни. М., СПб., 2000.
66
Стендаль. Пармский монастырь // Стендаль. Собр. соч.: В 15 т. Т. 3 . М., 1959.
С. 107.
67
См. на эту тему также: Акопян К. Ожидание (как) воспоминание (в компании с
Морисом Бланшо и др.) // Вестник Московского университета. Серия 7. Философия.
2002. No 1.


548
Книга II. Контекст
68
Joozdani Z., Naréī F. Joozdani Z., Naréī F. Moi superficiel et moi profond chez
Proust // Revue des Études de la Langue Française. Première année. No 2. Printemps­Été.
2010. P. 67. Р. 65.
69
Beckett S. Proust. P. 33 –34.
70
Естественно, здесь следует учитывать, что Августин имел в виду исключительно
присутствующее в нас, с его точки зрения, божественное начало, например: «Ты был во
мне глубже глубин моих и выше вершин моих» (Августин А. Исповедь. М., 1991. С. 94).
71
Maurois A. De La Bruyère à Proust. Paris: Fayard, 1954. Р. 298.
72
Proust M. Contre Sainte­Beuve. Paris: Gallimard, 1954. Р. 233.
73
Joozdani Z., Naréī F. Œuvre citée. Р. 66 .
74
Ортега-и -Гассет Х. Эстетика. Философия культуры. М., 1991. С . 178.
75
Уайльд О. Цит. соч. С. 321. По правде говоря, последнее замечание вряд ли в пол­
ной мере может быть отнесено к Прусту, но в то же время в завершающей части II раз­
дела можно при желании усмотреть основания и для подобного рода характеристики.
76
Деги М. Морис Бланшо: «Ожидание забвение» // Бланшо М. Ожидание забве­
ние. М., 1999. С. 148.
77
Beckett S. Proust. P. 30 .
78
Беньямин В. Маски времени... С . 244, 245.
79
Там же. С. 244.
80
См. также примечания 15–19 к основному тексту и соответствующие им фраг­
менты текста романа.
81
Следует учитывать, что в настоящей работе используются или хотя бы имеются
в виду четыре разных перевода текстов М. Пруста (или отдельных фрагментов его
текстов), которые были сделаны Н. Любимовым, М. Мамардашвили, Е. Соколовым
(как переводчиком цитируемой работы Ж. Делёза) и автором настоящего коммен­
тария, а между ними обнаруживаются достаточно серьезные расхождения (в част­
ности, это касается фрагментов, связанных с авторскими описаниями печенья «мад­
лен», о чем еще будет сказано ниже).
82
Пруст М. Против Сент­Бёва. С. 37 .
83
После знака * перевод сделан заново, поскольку опубликованный русский текст
(«а не с интуиции, с подсознательного, а не с твердой веры в предчувствия») не со­
всем точно передает смысл авторского высказывания, которое в оригинале выглядит
так: «non par un intuitivisme de l’inconscient, par une foi aux pressentiments toute faite»
(Proust M. Albertine disparue. P. 16).
84
Цит. по: Моруа А. В поисках Марселя Пруста (с использованием малоизвест­
ных материалов). СПб., 2000. С. 271; см. там же с. 285.
85
Асмус В. Ф. Историко­философские этюды. М., 1984. С . 233.
86
Бальзак О. Герцогиня де Ланже // Бальзак О. Собр. соч. Т. 7 . М., 1953. С . 154.
87
Моруа А. Цит. соч. С . 287.
88
Joozdani Z., Naréī F. Œuvre citée. Р. 65 . Буквальное цитирование было прервано
в связи с тем, что опущенная часть авторской формулировки — интеллект является
«инструментом разума, открывающего истины, в нем заключенные», — представля­
ется комментатору противоречивой из­за жесткого противопоставления интеллекта
и разума, хотя в целом мысль о двойственном статусе интеллекта, выраженная в
этом суждении, выглядит вполне обоснованной.


Приложения
549
89
Бергсон А. Творческая эволюция. Минск, 1999. С. 152.
90
Пруст М. Против Сент­Бёва. С. 47, а также 48.
91
Там же. С. 47.
92
Выделенный курсивом текст отличается от опубликованного перевода, по­
скольку последний, к сожалению, неудачен стилистически, а главное — неточен:
«...никто, как он, способен осмыслить, а потом озарить» (I, 73).
93
Уайльд О. Цит. соч. С . 437.
94
См. цитату по ссылке 59.
95
Бергсон А. Творческая эволюция. Минск, 1999. С. 380 .
96
Бодлер Ш. Неудача // Бодлер Ш. Цветы зла. Перевод К. А.
97
Фрагмент этой цитаты, ограниченный звездочками (*), выполнен заново, по­
скольку в переводе Н. Любимова («Порою я *склонен был думать, что это наше не­
посредственное восприятие жизни, не принимающее форму идей; литературное, то
есть интеллектуальное, ее истолкование дает в ней отчет, объясняет, анализирует, но
не создает ее вновь, как музыка*, где звуки...» и т. д. — V, 358) содержатся неболь­
шие неточности, искажающие смысл авторского текста: «Par instants je *pensais que
cela tenait à ce que ce qui est senti par nous de la vie, ne l’étant pas sous forme d’idées, sa
traduction littéraire, c’est­à ­dire intellectuelle, en en rendant compte l’explique, l’analyse,
mais ne le recompose pas comme la musique*, où les sons semblent prendre l’inflexion de
l’être, reproduire cette pointe intérieure et extrême des sensations qui est la partie qui nous
donne cette ivresse spécifique que nous retrouvons de temps en temps et que, quand nous
disons» (Proust M. La prisonnière. Р. 351‒352).
98
Уайльд О. Цит. соч. С . 266.
99
Там же. С. 276.
100
Там же. С. 277.
101
Там же. С. 420.
102
Достоевский Ф. М. Идиот // Достоевский Ф.М . Собр. соч.: В 12 т. Т. 7 . М., 1982.
С. 80 (ч. II, V).
103
Beckett S. Proust. P. 33–34. Еще одно «антиделёзовское» суждение.
104
Это оформление произошло в разделе «Наброски предисловия» (Пруст М.
Против Сент­Бёва. С . 38), содержащиеся в тексте пространные цитирования из ко­
торого представляются необходимыми прежде всего в силу того, что они позволяют
достаточно полно продемонстрировать в буквальном смысле авторское видение ме­
ханизма возникновения воспоминаний.
105
Пруст М. Против Сент­Бёва. С. 41 .
106
Там же. С. 42 ‒44.
107
Там же. С. 38 ‒39.
108
raison du cœur — разум сердца, фр.
109
Ортега-и -Гассет Х. Цит. соч. С . 172.
110
Иначе говоря, о Комбре «вспомнили» язык и нёбо рассказчика — его тело,
плоть, а не рассудочная память. Подробнее о телесной памяти как о «подвиде»
памяти спонтанной было сказано в прим. 18 к тексту романа и I разделе.
Перевод комментируемого фрагмента сделан заново. Отказ от цитирования текста
Н. Любимова объясняется тем, что, переводя первый роман и, возможно, еще не оценив
значения обсуждаемого термина, переводчик не использовал содержащиеся в оригина­


550
Книга II. Контекст
ле слова «кекс мадлен», а вместо этого «рассказал» нам про «чай с размоченными в нем
крошками пирожного» и о «(круглых, пышных) бисквитных пирожных»: «То был вкус
кусочка бисквита...» (I, 72–74, а также др.). Однако, как мы теперь понимаем, обойтись
без термина «мадлен» («мадленка») в данном случае просто невозможно.
111
Мартен дю Гар Р. Семья Тибо. М. 1972. С. 80 ‒82.
112
Делёз Ж. Цит. соч. С . 88.
113
Там же. С. 84.
114
См. об этом словосочетании ниже в этом же разделе.
115
Достоевский Ф. М. Идиот. С . 249.
116
Достоевский Ф. М. Идиот. С . 239‒241 . Фраза, выделенная курсивом, — это не­
точная цитата из Апокалипсиса: «...времени уже не будет» (10:6).
117
Там же.
118
Делёз Ж. Цит. соч. С . 51.
119
Beckett S. Proust. Р. 11.
120
Имеются в виду «актуальное настоящее и прошлое, которое было настоящим»
(см. ниже).
121
Делёз Ж. Цит. соч. С. 88.
122
Там же. С. 80.
123
См. об этом, например: Лосев А. Ф . Проблема символа и реалистическое ис­
кусство (любое издание).
124
Лангер С. Философия в новом ключе: Исследование символики разума, ритуа­
ла и искусства. М., 2000. С . 42.
125
Кассирер Э. Избранное. Опыт о человеке. М., 1998. С . 470, 472, 471.
126
Уайльд О. Цит. соч. С . 431.
127
Лангер С. Цит. соч. С . 32.
128
Шатобриан Ф. Р. де. Замогильные записки. Ч. I, кн. III, гл. I .
129
Руссо Ж.- Ж. Исповедь. Прогулки одинокого мечтателя. Рассуждения о науках
и искусствах. Рассуждение о неравенстве. М., 2004. С. 211 .
130
Там же. С. 86.
131
Пруст М. Против Сент­Бёва. С. 41 ‒42.
132
Кассирер Э. Цит. соч. С . 30 .
133
Пруст М. Против Сент­Бёва. С. 39 ‒41.
134
Беньямин В. Маски времени... С . 244 . Завершение приведенной фразы (не­
сколько неуклюжее), вероятно, было бы понятнее в таком его изложении: «труд Пе­
нелопы преобладает (берет верх) над тем, что было сохранено памятью».
135
Цит. по: Моруа А. Цит. соч. С . 284.
136
Делёз Ж. Цит. соч. С . 29.
137
Делёз Ж. Цит. соч. С. 30.
138
Беньямин В. Маски времени... С . 257.
139
Моруа А. Цит. соч. С . 164.
140
Героиня романа О. Бальзака «Музей древностей» (1838‒1844).
141
Бальзак О. Музей древностей // Бальзак О. Собр. соч. Т. 4 . М., 1952. С . 365 .
142
Бальзак О. Герцогиня де Ланже // Бальзак О. Собр. соч. Т. 7 . С . 243.
143
Пруст М. Светская суетность и меломания Бувара и Пекюше. I . Светская сует­
ность // Пруст М. Утехи и дни.


Приложения
551
144
В тексте речь идет о черной полумаске, но, чтобы не повторять фактически
одно и то же слово в связи с отсутствием в русском языке эквивалента этого терми­
на, переводчик использует ее условное название, принятое в русской культуре.
Пруст М. <Одетта была любовницей Котара> Набросок
145
Как видно, намек на то, что, по мнению Робера, Жильберта была похожа на Ра­
шель; кроме того, как мы помним, сама Жильберта старалась подражать любовнице
своего мужа в одежде и украшениях.
146
Так переведено словосочетание «ancient théâtre», которое обычно понимается
как театр Древней Греции. В данном случае имеется в виду нечто иное — вероят­
нее всего, тот традиционный и достаточно консервативный (см. далее) французский
театр, который во времена Пруста постепенно уступал приходящему ему на смену
театру модерна и авангарда.
147
На полях: Если Одетта все­таки сохранила для Котара свои прежние расцен­
ки, то в действительности из этого следовало, что растрата целого состояния ради
женщины низкого сословия — а именно это и было сделано Сен­Лу ради Рашели —
не являлась всего­навсего абсурдным поступком; это лишь означало, что женщина
ценой в 20 франков, которой дают сто тысяч, несмотря ни на что не станет прене­
брегать представляющейся ей возможностью заработать, отдавшись, те же 20 фран­
ков, подобно тому как миллионеры не пренебрегают самой малой выгодой; таким
образом, все оказываются постоянно обманутыми, и уплачиваемые миллионы не
защитят вас от этого, что как раз и наводит грусть.
148
Так переведен глагол «consommer», который имеет также значения «потре­
блять, пользоваться». Таким образом, это выражение, имеющее эротический харак­
тер, может также обладать и специфическим, но скрытым смыслом, а именно: «по­
треблять жертвоприношение».
149
In medias res virtus — в центре всего (главное ‒) добродетель, лат.
150
Несколько измененное высказывание Гиппократа: «Любое излишество про­
тивно природе».
Пруст М. Я небосвод своих воспоминаний созерцаю часто
151
В оригинале стихотворение написано без знаков препинания, за исключением
точек в конце почти каждой строфы. По мнению переводчика, знаки препинания в
русском варианте стихотворения необходимы, поскольку они значительно облегчают
восприятие его достаточно сложного синтаксиса и понимание его непростого смысла,
а также позволяют избегать двусмысленностей в ходе интерпретации его текста.
Ален. Марсель Пруст. Ложные боги
152 В историю культуры Франции Эмиль-Огюст Шартье (1868−1951) — фило­
соф и писатель, литературный критик и журналист, педагог и публицист, один из
самых оригинальных французских мыслителей первой половины ХХ столетия —
вошел под своим псевдонимом «Ален», которым оказались подписаны практически
все наиболее значительные его сочинения. Задачу, стоявшую перед ним как фило­


552
Книга II. Контекст
софом, он видел не в разработке очередной философской системы (считая, что
«все системы — гробницы ума»), а в осуществляемом им преимущественно в
форме «propos» — «рассуждений о...» — поиске истоков самых разнообразных со­
циальных (в наиболее широком смысле этого слова) проблем и процессов, и прежде
всего — истоков самóй философской мысли. Наряду с писательством важнейшей
составляющей разноплановой творческой деятельности Алена было преподавание,
занимаясь которым, он стремился не столько учить и наставлять, сколько способ­
ствовать зарождению у своих воспитанников чувства собственного достоинства и
уважительного отношения к гуманистическим идеалам, которые были сформирова­
ны европейской культурой за всю ее историю начиная от Античности и вплоть до
эпохи, современной самому философу, пробуждать в них жажду знаний и способ­
ность к выработке и отстаиванию собственной позиции, вкус и тягу к аналитиче­
ским размышлениям и созидательному деланию. Высоко оценивая конструктивную
роль сомнения как в жизни общества в целом, так и в интеллектуальном развитии
отдельного индивида, Ален все же предостерегал от его абсолютизации, дополняя
мысль о необходимости все подвергать сомнению собственной, по­французски па­
радоксальной, «формулой»: «Чтобы сомневаться, нужно сперва быть уверенным».
Те кст в квадратных скобках — это комментарии переводчика.
153
См. об этом подробнее: Ален. Материя и форма // Ален. Прекрасное и истина.
СПб., 2016.
154
Двуутробка — сумчатое животное.
155
Моруа А. В поисках Марселя Пруста: Биография. СПб., 2000. С. 1 .
156
Пруст М. По направлению к Свану. С . 33 –34.
157
Сучков Б. Марсель Пруст // Пруст М. По направлению к Свану. С . 19.
158
Кьеркегор С. Страх и трепет. М., 1993. С . 42, 111.
159
Цит. по: Моруа А. В поисках Марселя Пруста: Биография. С . 12 .
160
Марсель Пруст скончался 18 ноября 1922 г.
161
Моруа А. В поисках Марселя Пруста: Биография. С . 24.
162
См. об этом подробнее: Мамардашвили М. К . Психологическая топология
пути. СПб., 1997.
Беккет С. Пруст
163
Настоящий перевод выполнен по изданию: Beckett S. Proust. London: John
Calder, 1965. Впервые же эта работа была опубликована издательством «Chatto &
Windus» (Лондон, 1931). Ее русский перевод (М. Дадян) был включен в сборник
трудов С. Беккета «Осколки: Эссе, рецензии, критические статьи» (М.: Текст, 2009).
При составлении комментариев переводчик использовал примечания, содержащие­
ся во франкоязычном издании этого эссе С. Беккета (Beckett S. Proust. Les Éditions de
Minuit, 1990) и составленные его переводчицей Эдит Фурнье (E. Fournier).
164
Букв.: «Мир — это грязь» — цитата из стихотворения выдающегося итальян­
ского поэта и мыслителя Дж. Леопарди (1798‒1837) «К самому себе» (в переводе
Н. Курочкина; в переводе А. Ахматовой — «Трясина — весь мир»). Его название
повторяет (вероятно, не случайно) название книги Марка Аврелия, римского импе­
ратора и философа (121–180).


Приложения
553
165
Беккет с первых же слов своего эссе задает читателю трудноразрешимые за­
гадки (число которых в дальнейшем будет постоянно множиться). Каковы истоки,
например, этого, безусловно, карикатурного — особенно если принять во внимание,
что сам автор «Поисков» действительно любил писать письма, многие из которых
были довольно длинными, — образа старой болтливой вдовы? Или эта фигура, од­
ним уверенным росчерком созданная эссеистом, является неким гипотетическим
персонажем, который мог бы претендовать на свое место в этом эссе, будь писа­
тель женат? Или это какой­то иной, не понятый комментатором символ? С подобной
игрой авторской фантазии нам предстоит столкнуться еще не единожды, каждый раз
убеждаясь, что создатель театра парадокса и не пытался помочь рядовому читателю
(каковым является, например, переводчик настоящего эссе) справиться с подстере­
гающими его трудностями.
166
зельтерская вода* — вероятно, этот (несколько неточный: см. ниже) намек
имеет отношение к тому обстоятельству, о котором упоминала последняя служанка
Пруста С. Альваре: «Каждый вечер я приносила на ночь бутылку эвианской воды**.
Раз откупоренная, она уже больше не употреблялась» (Альваре С. Господин Пруст.
Гл. VII. СПб., 2002).
* Зельтерская вода — это название происходит от имени источника Нидерзель­
терс (Германия), первое упоминание о котором относится к 1536 г. Во многих ев­
ропейских странах, в том числе и в России, зельтерской называли любую столо­
вую — минеральную или даже просто газированную — воду.
**
Эвианская вода — минеральная вода, с конца XIX в. производится в Эвиан­ле­
Бен, французском курортном городе, расположенном на южном берегу Женевского
озера.
167
Как видно, имеется в виду тот факт, что выдающийся шотландский мыслитель
Томас Карлейль (1795–1891), с юных лет страдавший от сильных болей в желудке,
был вынужден для их ослабления постоянно пить минеральную воду.
Попутно хочу обратить внимание читателей на то, что в первом русском перево­
де этого эссе данная фраза изложена несколько иначе, а именно: «В этой книге нет
отсылок ни к легендарной жизни и смерти Марселя Пруста, ни к болтливому, вели­
чавому, педерастичному старику­словеснику, ни к поэту, ни к эссеисту, ни к зель­
терскому родственнику “прекрасной бутылки содовой воды” Карлейля» (Беккет С.
Осколки. С . 7 . Пер. М. Дадяна).
168
Имеется в виду первое полное издание эпопеи М. Пруста в 16 томах, осущест­
вленное NRF* в 1927 г.
* NRF — La Nouvelle Revue Française — «Новое французское обозрение», литера­
турный журнал, основанный в 1909 г Андрэ Жидом, Жаком Копо и Жаном Шлюм­
бергером (André Gide, Jacques Copeau, Jean Schlumberger). В 1911 г. издателем этого
журнала стал Гастон Галлимар (Gaston Gallimard), после чего на его основе возник­
ло вскоре ставшее знаменитым издательство «Галлимар» (Éditions Gallimard).
169
Копье Телефа. В соответствии с многочисленными вариантами греческого
мифа (который, кстати, послужил источником для множества сказок разных на­
родов мира, в том числе для «Сказки о царе Салтане» А. С . Пушкина), у Телефа
(сосущий лань, др.- греч.), сына Геракла, были очень трудные или, как минимум,
сложные детство и юность. По одному из вариантов этого мифа Телеф, будучи уже


554
Книга II. Контекст
царем Мисии, был ранен копьем Ахилла, войско которого, направляясь к Трое,
по ошибке напало на его страну. Узнав от Аполлона, что вылечить его долго не
заживавшую рану сможет только тот, кто ее нанес, Телеф переоделся нищим и
отправился в Аргос, где нашел Ахилла и умолил его смазать ее ржавчиной своего
копья. В знак благодарности за оказанную помощь Телеф указал тому морской
путь в Трою. Поэтому, пожалуй, правильнее было бы говорить о копье Ахилла, а
не Телефа.
Как видно, это выражение в качестве метафоры призвано указывать на антино­
мичность или, как минимум, бивалентность феномена, к которому оно отнесено,
т. е. на возможность превращения причины несчастья в средство устранения его
последствий или, шире, в источник последствий с противоположным знаком. Здесь
уместно добавить, что примерно о подобной роли метафорически истолкованного
образа копья (правда, без упоминания имени Телефа) говорится в рукописной встав­
ке (во второй машинописи романа «Пленница»), в конечном итоге не вошедшей в
окончательный текст: «...пронзающие нас копья могут чудесным образом превра­
титься в цветы» (V, 404*).
* Справка о русскоязычных ссылках на романы Пруста содержится в прим. 2 .
Цитаты на французском языке даются по изданию: Édition de la Pléiade en quatre
volumes. Gallimard, 1987–1989. После порядкового номера романа указывается (так­
же римскими цифрами, после запятой) номер тома. Номер страницы обозначается
арабскими цифрами после запятой.
Примечания самого С. Беккета даны в виде постраничных.
170
Интересно, что в дальнейшем автор лишь однажды упоминает перспективизм
Пруста, да и то ссылаясь при этом на известного немецкого филолога Э. Р. Куртиуса.
Поэтому по поводу того, какой смысл он сам вкладывал в это понятие, можно только
фантазировать.
171
Точнее было бы сказать «в библиотеке принца Германтского», поскольку эту
библиотеку долгие годы собирал именно принц, а г­жа Вердюрен, которая толь­
ко недавно, после смертей его супруги и собственного мужа, стала принцессой
Германтской, существенного отношения к ней, естественно, не имела и иметь не
могла.
172
Имеется в виду утренник у принцессы Германтской, который описан в заклю­
чительном романе эпопеи «Время, обретенное вновь» и который в критической ли­
тературе получил неофициальное название «бал голов» («bal de têtes»).
173
Английские и русские слова и выражения, добавленные переводчиком непо­
средственно в текст ради прояснения и уточнения смысла переводимой фразы, за­
ключаются в квадратные скобки.
174
Не слишком понятный авторский намек на текст Пруста. Можно предполо­
жить, что Беккет имел в виду следующий фрагмент: «Даже если бы мне не хвата­
ло свободного времени, чтобы приготовить... сотни масок, которые можно было бы
приспособить к одному и тому же лицу...» (VII, 279).
175
Как представляется, в данном случае следовало бы учитывать, что семанти­
ческое поле английского слова «weight», переведенного здесь как «вес», включает
также такие смыслы, как «значение, авторитет, влияние». К сожалению, в русском
переводе все это остается «за скобками».


Приложения
555
176
Как видно, имеется в виду фраза из романа «Время, обретенное вновь»:
«...если бы я и не смог отразить... многие другие изменения... в описании некоего
универсума, который должен был быть изображен целиком и заново, то я, по край­
ней мере, ни за что не упустил бы случая описать пребывающего в нем человека,
размеры которого соответствовали бы протяженности не его тела, но прожитых им
лет и который при своих передвижениях, не солоно хлебавши, влачил бы их за со­
бой — что является задачей, становящейся все более и более грандиозной и веду­
щей к его поражению» (VII, 279).
177
Комментируя данную цитату, являющуюся последней фразой всей прустовской
эпопеи, следует отметить, во­первых, что переводы с французского С. Беккет делал
сам (несмотря на то что еще в 1922 г. переводить романы Пруста на английский начал
Scott Moncrieff), а во­вторых, что этот «переводчик», как известно, сам являлся вы­
дающимся литератором. Вероятно, поэтому результатом его работы стало не близкое
к тексту воспроизведение оригинала, но преимущественно достаточно свободное вос­
создание содержащегося в оригинале смысла, причем, естественно, в авторском его
понимании. Исходя из этого переводчик настоящего эссе счел целесообразным каж­
дый раз (для сопоставления) приводить не только русский вариант английского пере­
вода французского оригинала (в основном тексте), но и сам оригинальный француз­
ский текст (в примечаниях), а также (по возможности и по необходимости, в случае
расхождения его с английским вариантом) адекватный перевод его на русский язык.
Иначе говоря, это выглядит вот так: «Si du moins il m’était laissé assez de temps
pour accomplir mon œuvre, je ne manquerais pas de la marquer au sceau de ce Temps
dont l’idée s’imposait à moi avec tant de force aujourd’hui, et j’y décrirais les hommes,
cela dût­il les faire ressembler à des êtres monstrueux, comme occupant dans le Temps une
place autrement considérable que celle si restreinte qui leur est réservée dans l’espace, une
place, au contraire, prolongée sans mesure, puisqu’ils touchent simultanément, comme
des géants, plongés dans les années, à des époques vécues par eux, si distantes — entre
lesquelles tant de jours sont venus se placer — dans le Temps» (VII, vol. IV, 625). — «По­
этому если силы мои все­таки позволят мне работать достаточно долго, для того
чтобы завершить мое произведение, то в первую очередь я хотел бы не упустить воз­
можности изобразить в нем людей — для чего их следовало бы сделать похожими на
каких­то чудовищных существ — занимающими пространство, необыкновенно бо­
лее значительное по сравнению с тем, что находится рядом, крайне ограниченным,
но именно для них и предназначенным, — пространство, наоборот, ограничений не
имеющее, поскольку они, как некие гиганты, погруженные в бесчисленные годы,
одновременно соприкасаются с теми эпохами, которые были ими прожиты, которые
так далеко отстоят друг от друга и между которыми удалось уместиться множеству
дней — во Времени» (VII, 281).
Хочется надеяться, что сопоставление трех вариантов текста позволит читателю
составить более полное представление об особенностях беккетовской его версии.
Кроме уже сказанного, обоснованность подобного решения подкрепляется также
наблюдением французской переводчицы эссе Беккета Э. Фурнье, которая указыва­
ла, что «“Пруст” был переведен на многие языки, но цитаты из Марселя Пруста каж­
дый раз переводились с того перевода, который был сделан Сэмюэлем Беккетом»
(Fournier E. Préface // Beckett S. Proust. P. 15–16).


556
Книга II. Контекст
Наконец, еще два важных замечания. Первое: те французские слова и выраже­
ния, которые по каким­то причинам были опущены С. Беккетом при цитировании
(а такое встречается нередко), во французском (оригинальном) тексте и его рус­
ском переводе заключаются в угловые скобки. И второе: переводчик своевольно
«зарезервировал» за собой право вносить изменения (или, как ему представляется,
уточнения) в перевод Н. Любимова в тех случаях, когда для этого (естественно, по
субъективному мнению переводчика) имеются достаточные основания. Внесенные
изменения выделяются курсивом без специальных пояснений.
178
Тантал — в греческой мифологии сын Зевса и Плуто, царь, прославивший­
ся своим богатством. Злоупотребив благосклонностью богов и совершив ряд пре­
ступлений, он был осужден ими на вечные мучения жаждой, голодом и страхом
смерти.
179
Следует отметить одно исключительно важное в рамках художественно­
философской концепции Пруста обстоятельство: писатель разделял и даже про­
тивопоставлял друг другу играющую, с его точки зрения, определяющую роль в
поведении человека спонтанную память (la mémoire involontaire) и значительно
уступающую ей по своей значимости и эвристическому потенциалу память со­
знающую, рассудочную (mémoire de l’intelligence). См. об этом подробнее «Ком­
ментарии...».
180
ad nauseam — букв.: до тошноты, лат.
181
добродетели в духе Борджа — очевидный оксюморон, поскольку имя этого
знаменитого испано­итальянского дворянского рода, из которого вышли два рим­
ских папы и два десятка кардиналов, оказалось признанным (прежде всего благо­
даря ставшему широко известным поведению первых) синонимом распущенности
и вероломства.
182
Вероятнее всего, под таинственным коллегой «жидкости будущего» подраз­
умевается «жидкость прошлого», в которую со временем с необходимостью превра­
щается первая, смешиваясь с ней до неразличимости. Хотя, по сути, это очередная
загадка Беккета.
183
Ср.: «На Троицын день Форшвиль отправляется в весьма заманчивое путеше­
ствие. Он едет в Египет» (I, 374).
184
Ла Берма — вымышленный персонаж прустовской эпопеи, многократно упо­
минаемый на ее страницах. Это выдающаяся актриса того времени, сыгравшая
важную роль в становлении художественных вкусов и представлений рассказчика.
Эта фигура является собирательным образом великих французских актрис, таких
как Сара Бернар, Режан, Симона Ле Баржи. В соответствии с сюжетом эпопеи, она
в наибольшей степени прославилась своим исполнением заглавной роли в пьесе
Ж. Расина «Федра».
185
С. Беккет приводит «выражения Бергота* из той его книги, что нашла Жиль­
берта», — выражения, которые приходили на память Марселю (II, 29; правда, в
переводе Любимова — «солнечный миф», а не «солярный»), мечтавшему увидеть
великую Ла Берма в роли Федры.
* Бергот, вымышленный писатель, — второстепенный, но тем не менее доста­
точно значимый в контексте всей эпопеи персонаж, чье творчество оказало значи­
тельное влияние на развитие литературных способностей и вкусов рассказчика.


Приложения
557
186
Ср.: «Но тут вдруг я слышал, что Альбертина, простившись со мной, говорит
тетке или подруге: “Значит, завтра, в половине девятого”» (IV, 427).
187
Намек на очень известную в довоенное время рекламу «послеполуденного»
аперитива «Berger» (пастух): «Midi, sept heures, l’heure du Berger». В то же время
смысл авторского сравнения во многом остается загадочным.
188
Авторские метафоры, относимые к памяти и привычке, представляются не со­
всем удачными, поскольку даже метафорически их трудно одновременно счесть и
признаками рака и воздушными контрфорсами храма.
189
Абляция — удаление, ампутация.
190
«Любовные обманы приводят к тому, что вслед за надеждой в нас угасает же­
лание». Ср.:
Обаянье
Обман свое утратил надо мной,
И нет во мне вернуть его желанья!
(Леопарди Дж. К самому себе. Пер. Н. Курочкина)
Постиг, что погасла не только
Надежда, но даже желанье обманов прекрасных
(Пер. А. Ахматовой)
191
Ср.: «Музыка — это непосредственная объективация и отпечаток всей воли»
(Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Кн. III, § 36).
192
аналогофаги — так переведено несуществующее слово «analogivorous», веро­
ятно, придуманное автором по аналогии, например, со словом «сarnivorous» («пло­
тоядный, хищный»). Буквально оно должно обозначать «пожиратель аналогий».
В связи с этим представляется обоснованным перевести его подобным ему «рус­
ским новоделом» — «аналогофаг».
193
Смысл переведенного так английского выражения «live dangerously» «развер­
нуто» можно было бы передать следующей фразой: «делай что­нибудь рискованное,
возведя это в привычку».
194
Хотя общий смысл беккетовской «аналогофагии» здесь и улавливается, трудно
сказать со всей определенностью, чтó в данном случае подразумевал автор, говоря о
взглядах А. Жида, для которых, особенно в молодые годы последнего, были характер­
ны эстетизм, гедонизм, нарциссизм, имморализм, а в более зрелом возрасте — «вечная
тема ухода “блудного сына” от прошлого на поиски самого себя, своей истины, тема
нравственного выбора», призыв «к “полной” свободе, к отказу от всех предрассуд­
ков морали и разума» (Токарев Л. Н. «Быть как можно более человечным...» // Жид А.
Подземелья Ватикана. Фальшивомонетчики. Возвращение из СССР. М., 1990. С . 9)
и т. п., что в значительной степени было обусловлено влиянием, оказываемым на него
на протяжении определенного времени в рамках довольно тесного общения с Оскаром
Уайльдом, практически всю свою жизнь культивировавшим в себе черты подобного рода.
195
Можно было бы предположить, что за этим сравнением стоит некая народная
поговорка, однако поиски таковой завершились неудачей.
196
Уточнение, которое отсутствует в английском оригинале, введено в авторский
текст переводчицей Э. Фурнье (Beckett S. Proust. P. 31), что, как представляется, де­
лает его более понятным.


558
Книга II. Контекст
197
См. об этом подробнее II, 247.
198
Ср.: «Car si l’habitude est une seconde nature, elle nous empêche de connaître la
première, dont elle n’a ni les cruautés, ni les enchantements» (IV, III, 151). — «Ибо если
привычка является второй натурой, то она мешает нам разгадать первую, ни же­
стокостями, ни очарованием которой она не обладает» (IV, 167).
199
Для более полного понимания этого выражения (как и последней прокоммен­
тированной цитаты — см. предыдущее прим.) следует учитывать, что существи­
тельное «enchantement», переведенное в процитированном фрагменте как «очаро­
вание» (так же как и в переводе Любимова), имеет также значение «волшебство»,
которое представлялось бы более уместным в комментируемом обороте, поскольку
именно словосочетание «волшебство реальности», а не «очарование реальности»
может в известной степени претендовать на парадоксальность, на что, собственно,
и указывает автор.
200
Бедекер — превратившаяся в имя нарицательное фамилия немецкого изда­
теля Карла Бедекера (1801–1859), с 1827 г. начавшего издание (в г. Кобленце) пу­
теводителей по разным городам и странам, которые быстро завоевали огромную
популярность своей достоверностью, информативностью и высоким качеством
текста.
201
via dolorosa — прибл.: путь (движение) через страдания; путь (движение),
исполненный(­ое) страданием, итал.
202
Описанию этой поездки в значительной степени посвящена вторая часть ро­
мана «Под сенью девушек в цвету», а рассказ о самом пребывании в Бальбеке на­
чинается со с. 243 этого романа.
203
Ср.: «Я падал от усталости, меня лихорадило; мне хотелось лечь, но обстанов­
ка была неподходящая» (II, 247 и далее).
204
Далее следует довольно подробный авторский пересказ прустовского описания
комнаты в гостинице, а также состояния находившегося в ней рассказчика: «...я все
равно не обрету покоя... если обступившие его [сознающее тело Марселя. — К . А.]
незнакомые предметы, вынуждая его восприятие все время быть начеку, так же сти­
скивали бы и сжимали мое зрение, слух, все мои чувства... как сдавливала кардина­
ла Ла Балю* его клетка, где ему нельзя было повернуться» (II, 247).
* Ла Балю (Jean La Balue, 1421–1491) — фаворит французского короля Людо­
вика XI, который, несмотря на свою распутную жизнь, в 1468 г. получил от своего
покровителя шапку кардинала. Однако примерно в то же время или даже раньше он
начал интриговать в интересах герцога Бургундии Карла Смелого, за что в конечном
итоге лишился королевского благорасположения и на 11 лет был заточен королем в
темницу. По преданию, он содержался в тесной железной клетке.
205
Ср.: «Заставляет комнату предметами наше внимание, а привычка выносит их
и освобождает для нас место. < ...> Часы — дома я слышал тиканье моих часов все­
го несколько секунд в неделю, только когда выходил из глубокой задумчивости, —
не переставая говорили на непонятном языке о чем­то, чего мне, должно быть, не
следовало знать, так как длинные фиолетовые занавески слушали их молча, но с
видом человека, пожимающего плечами в знак того, что его раздражает присутствие
третьего лица. Этой комнате с очень высоким потолком...» (II, 247). Почему Беккет
использует здесь слово «бельведер» («вышка, надстройка над зданием, беседка, па­


Приложения
559
вильон на возвышении»), не совсем понятно. Возможно, он имел в виду, что Мар­
сель жил на верхнем этаже гостиницы.
206
Ср.: «...со всех сторон угрожали враги... я был один, мне хотелось умереть»
(II, 248). Однако упоминаемого Беккетом сравнения комнаты с пещерой диких зве­
рей в тексте романа обнаружить не удалось.
207
Ср.: «Но тут вошла бабушка... когда я, заметив, что она хочет помочь мне разуть­
ся и уложить меня, попытался воспрепятствовать этому и начал раздеваться сам, она
с умоляющим видом взяла меня за руки, тянувшиеся к пуговицам куртки и ботин­
кам» (II, 249). Через несколько лет рассказчик вспоминает эту ситуацию (см.: IV, 171).
208
Ср.: «Главное, не забудь постучать в стену, если тебе что­нибудь понадобится
ночью...» (II, 249).
209
Ср.: «...в первую ночь, когда бабушка от меня ушла, мне стало так же тя­
жело, как перед отъездом из Парижа. Мне, — подобно многим другим, — было
страшно лежать в незнакомом помещении, и, быть может, этот страх — не что
иное, как самая безобидная, неясная, органическая, почти бессознательная фор­
ма мощного, отчаянного сопротивления всего лучшего, что есть у нас теперь,
тому, что мысленно мы приемлем такое будущее, где это лучшее отсутствует...»
(II, 250 и далее).
210
Ср.: «...после разлуки наше сердце испытает на себе болеутоляющее действие
привычки... страх перед будущим не только не улетучивается, а, напротив, растет,
когда мы думаем, что к боли разлуки примешается то, что в настоящее время пред­
ставляется нам еще мучительнее: неощущение ее как боли, равнодушие к ней...»
(II, 251 и далее).
211
Имеется в виду очень важный для понимания художественно­философской
концепции писателя афоризм Пруста: «подлинные раи суть такие раи, которые были
потеряны» (VII, vol. IV, р. 449, или VII, 142). На него обратил свое внимание М. Ма­
мардашвили, что стало предметом специального обсуждения в «Комментариях...»
к тексту романа. Ср. также: «Мы часто думаем о рае или, вернее, о многочисленных
чередующихся раях, но все они, еще задолго до нашей смерти, оказываются поте­
рянными раями, где и мы чувствуем себя потерянными» (IV, 253).
212
См. об этом подробнее III, 140–142 .
213
См. об этом подробнее IV, 145–147.
214
«Человеческий голос» — одноактная монопьеса (для одного актера, 1930)
французского писателя, поэта, драматурга, художника и кинорежиссера Жана Кокто
(1889–1963), с которым Пруст был близко знаком и которому даже посвятил неболь­
шое стихотворение («Жану Кокто»). Как считают многие исследователи творчества
писателя, Кокто являлся прообразом Октава, который собирался жениться на Аль­
бертине, а в конце концов стал мужем Андрэ. Французский композитор Ф. Пуленк
(1899–1963), входивший в состав знаменитой «Шестерки» (творческое содружество
шести крупных французских композиторов), написал на этот текст (1959) моноопе­
ру под тем же названием.
215
Ср.: «...я вознамерился в последний раз воззвать к Девам Ночи, Вестницам раз­
говора, безликим богиням [Filles de la Nuit, les Messagères de la parole, les Divinités
sans visage]; однако своенравные Вратницы [les capricieuses Gardiennes] не пожелали
отворить чудодейственные врата, а вернее всего, не смогли...» (III, 142). В оригинале


560
Книга II. Контекст
мы также встречаем и другие варианты имен, под которыми «скрываются» таин­
ственные «телефонные барышни»: les Vierges Vigilantes [бодрствующие (недреман­
ные) Девы], les Toutes­Puissantes [Всемогущие], les Danaïdes de l’invisible [Данаиды
незримого], les ombrageuses prêtresses de l’Invisible [недоверчивые жрицы незримо­
го], les Demoiselles du telephone [Телефонные барышни] (III, vol. II, 432, 438). Одна­
ко С. Беккет несколько неточен: рассказчик обращается к этим «девам» уже после
окончания разговора с бабушкой, а не в его начале.
216
Ср.: рассказчик «...услышал голос, который до сих пор напрасно казался мне
знакомым, напрасно потому, что всякий раз, когда бабушка разговаривала со мной, я
следил за тем, чтó она говорит, по раскрытой партитуре ее лица, в котором большое
место занимали глаза, самый же ее голос я слышал сегодня впервые» (III, 141).
217
С. Беккет неточен в своей характеристике: «...в тот миг, когда он [голос] ... до­
ходил один и я не видел черт ее лица, я почувствовал, какой он ласковый» (III, 141).
218
Ср.: «Мне представлялось, что это дорогая тень, которую я потерял в сонме
других теней, и, один, стоя перед аппаратом, я тщетно повторял: “Бабушка, бабуш­
ка!” — так Орфей, оставшись один, повторял имя умершей» (III, 142).
219
Ср.: «Вместо меня, — в силу мгновенного преимущества, одаряющего нас спо­
собностью неожиданно присутствовать при нашем отсутствии, — был только сви­
детель, наблюдатель, в шляпе и в пальто, чужой в этом доме, фотограф, явившийся
снять места, которые потом уже не увидишь» (III, 146).
220
Некромантия (от греч. νεκρος — мёртвый и μαντεία — прорицание; см.: III,
146) — возникший в глубокой древности способ гадания, предполагающий обще­
ние с мертвыми.
221
См. об этом подробнее III, 146.
222
Ср.: рассказчик «...увидел на диване красную при свете лампы, рыхлую, ничем
не примечательную, больную, задумавшуюся, бродившую поверх книг слегка без­
умным взглядом, удрученную, незнакомую мне старуху» (III, 147).
223
Ср.: «...l’habitude est, de toutes les plantes humaines, celle qui a le moins besoin
de sol nourricier pour vivre et qui apparaît la première sur le roc en apparence le plus
désolé...» (III, vol. II, 421) — « . ..привычка из всех человеческих растений меньше
других нуждается в питательной среде, для того чтобы жить, и прежде других по­
является на скале, с виду совершенно голой...» (III, 129).
224
nox vomica — изобретенный автором и до конца не поддающийся истолко­
ванию латинский термин (очередная загадка Беккета). Комментаторы усматривают
здесь игру слов, выражающуюся в подмене существительным «nox» («ночь, тьма,
мрак») слова «nux» («орех») в довольно известном термине «nux vomica» (по­
латински «vomica» обозначает «нарыв, язва, вздутие», но также и «проклятие», а по­
итальянски — «рвота») — названии гомеопатического препарата, приготовленного
на основе чилибухи (стрихниновое дерево, ядовитый орех и т. п., произрастающие в
Южной Азии), или рвотного, которое широко используется в медицине для лечения
различных заболеваний кровеносной, пищеварительной и нервной систем. В ре­
зультате термин, придуманный Беккетом, предположительно можно перевести как
«ночная язва», «ночное проклятие» или даже (правда, не совсем корректно) «ночная
рвота», а смысл всего выражения (с осторожностью) — уподобить процессу добав­
ления ложки дегтя в бочку меда.


Приложения
561
225
Следующая загадка Беккета. Вполне вероятно, что в данном случае он имеет в
виду некие литературные образы либо, условно говоря, народные метафоры, однако
обнаружить эти гипотетические источники/прообразы переводчику/комментатору,
к сожалению, не удалось.
226
Ср.: «De sorte que, s’il n’y avait pas l’habitude, la vie devrait paraître délicieuse à
ces êtres qui seraient à chaque heure menacés de mourir — c’est­à­dire à tous les hommes»
(II, vol. II, 73). — «Так что если бы не привычка, жизнь должна была бы казаться
восхитительной существам, которым каждый час грозит гибель, — то есть всем
людям» (II, 292). В связи с приведенным (достаточно спорным, противоречивым
и требующим специального анализа) суждением Пруста, как можно предположить
указывающим на то, что привычка убивает остроту восприятия того разнообразия,
которым, собственно говоря, жизнь и способна вызывать к себе интерес у большин­
ства людей (даже «привычка думать порой мешает ощущать реальность, создает
иммунитет против нее, воспринимает и ее как мысль», полагал Пруст. — VI, 292),
уместно напомнить, что проблема привычки (или феномен привычки) постоянно
привлекала самое пристальное внимание писателя, который нередко размышлял на
эту тему на страницах своих романов. Довольно часто она становилась темой для
размышлений в европейской мысли разных эпох. Многочисленные высказывания
по этому поводу, во­первых, говорят о значительности места и роли привычки как
в жизни отдельного человека, так и в общемировоззренческой позиции их авторов
(выражением которой эти суждения в какой­то мере всегда являются), а во­вторых,
они свидетельствуют о наличии заметного разнообразия в оценках ее значения, что,
в­третьих, позволяет признать привычку необыкновенно значимым социальным фе­
номеном, достойным углубленного изучения.
В качестве подтверждения сказанного можно привести (безусловно, несистема­
тизированный, но) в достаточной степени репрезентативный ряд апологетических
высказываний о привычке. Так, по Аристотелю, «[добродетель] нравственная рож­
дается привычкой» (Аристотель. Соч.: В 4 т. М., 1984. Т. 4 . С . 78), а русской по­
мещице Лариной она, по словам поэта, помогла справиться с горем — замужеством
не по любви: «Привычка свыше нам дана: / Замена счастию она» (Пушкин А. С .
Евгений Онегин. II глава, XXXI), в результате чего со временем барыня «привыкла
и довольна стала». При этом А. Пушкин в примечаниях к процитированному дву­
стишию привел (честно говоря, обывательское) мнение Ф. Р. де Шатобриана, кото­
рый заявлял: «Если бы я имел безрассудство еще верить в счастье, я искал бы это в
привычке». Этому рожденному здравым смыслом утверждению, кстати, созвучны
некоторые высказывания М. Пруста, писавшего, например, об «обезболивающем
действии привычки»: «Привычка — искусная, но чересчур медлительная благо­
устроительница! Вначале она не обращает внимания на те муки, которые по целым
неделям терпит наше сознание во временных обиталищах, и все же счастлив тот, кто
ее приобрел, ибо без привычки, своими силами, мы ни одно помещение не могли бы
сделать пригодным для жилья» (I, 40, 38). Да и французский философ Ален, судя по
его эссе «Человеческое тело», согласился бы со всем сказанным. Кроме того, он еще
и, так сказать культурологически, облагородил обсуждаемый предмет, указав на «то
прекрасное чувство, которое все еще присутствует в слове привычка, выражающем
идею обладания, а вовсе не то, что привычка есть одеяние*, оказывающееся и при­


562
Книга II. Контекст
бежищем и тюрьмой для робкого человека». Возражая критикам привычки, он ут­
верждал, что она «...отнюдь не порабощает; напротив, она освобождает, тем самым
каким­то образом распространяя возникшее желание по всему человеческому телу,
вплоть до наиболее глубоко скрытых его тканей, благодаря чему абсолютно новое
и вовсе не предвиденное действие оказывается исполненным в совершенстве, и не
после того как оно уже было продумано, но в тот самый момент, когда оно обдумы­
вается» (Ален. Прекрасное и истина. СПб., 2016. С . 269–270). Полезность привычки
он обосновывал и ссылкой на Декарта, который «...написал самое прекрасное из
своих сочинений, но слишком мало читаемое, — “Трактат о страстях” — именно
для того, чтобы объяснить, как наш организм при помощи своего строения и при­
вычек без труда способен обмануть мысль. Ради нас же самих» (Ален. Суждения //
Иностранная литература. 1988. No 11. С . 133). Вероятнее всего, Алена поддержал
бы О. Генри, который в рассказе «Предвестник весны» приходил в восхищение от
«привычки — той силы, что не дает земле разлететься на кусочки». И т. д .
Тем не менее отношение к привычке никогда не было однозначным. Еще М. Мон­
тень считал, что «привычка притупляет остроту суждений» (Монтень М. О привыч­
ке и о том, что не подобает менять укоренившиеся законы // Монтень М. Опыты:
В 3 кн. М., 1979. Кн. I –II. С . 105), а неповторимый парадоксалист иронизировал по
этому поводу: «Благоденствие общества покоится на привычке и неосознанном ин­
стинкте, а основой основ его стабильности как здорового организма является пол­
ное отсутствие у его граждан какой бы то ни было умственной жизни» (Уайльд О.
Избр. произв.: В 2 т. М., 1993. Т. 2 . С . 305). В том же духе высказывался и О. Генри,
который своим сожалением по поводу того, что «существует еще какая­то дурацкая
теория притяжения», принижающая значение привычки, заставил читателя усомнить­
ся в прокламируемом им же всесилии обсуждаемого феномена (см. выше). Отнюдь не
однозначен был в своем отношении к привычке и упоминавшийся Ален, который
подозревал, что она — « . ..тот же идол, она обладает властью благодаря нашей по­
корности», и что «...привычка подчинять истину приличиям, а науку правилам по­
ведения — самая древняя из укоренившихся в нас...» (Ален. Суждения. С. 111, 163).
Неоднозначен в своих суждениях и Пруст, который, как мы уже видели, мог пре­
возносить достоинства привычки, становясь тем самым на позиции здравого смысла,
столь почитаемого во Франции (на него пристальное внимание обращал, например,
философ В. Кузен), но мог и высказываться о ней, сохраняя объективность и беспри­
страстность нейтрального наблюдателя: «...привычка из всех человеческих растений
меньше других нуждается в питательной среде для того, чтобы жить, и прежде дру­
гих появляется на скале, с виду совершенно голой...» (III, 129). Наконец, не отрицая
полезности привычки, писатель выступал ее последовательным критиком и устами
героя «Поисков» предостерегал своего читателя: «...привычка вырабатывает стиль
писателя и характер человека, и если автор несколько раз получил удовлетворение
от того, что достиг в выражении своей мысли некоторого очарования, он уже навсег­
да ограничивает свой талант, подобно человеку, который часто отдается во власть
наслаждения, лени, страха боли и, рисуя сам себя, ретуширует свои пороки так, что
их уже не узнать, ретуширует пределы своей добродетели» (II, 140; см. также III, 155
и II, 292 — с чего как раз и начался данный комментарий). Иначе говоря, привычка
угрожает таланту, она несовместима с творчеством, в частности с творчеством ху­


Приложения
563
дожника: «...нас волнует только то, что ново, внезапные изменения тональности, то,
чего привычка еще не успела заменить своими бледными факсимиле» (VI, 149). Те,
кто способны оценить и использовать художественный опыт, должны бояться ску­
ки, а не страданий, к которым, наоборот, творческим личностям следует стремиться
(о чем неоднократно говорит писатель в заключительном романе своей эпопеи), по­
скольку именно привычка (если вернуться к комментируемой фразе) мешает жизни
«казаться восхитительной существам, которым каждый час грозит гибель».
Однако, вопреки уточняющей ремарке писателя («всем людям») в последнем
суждении, на самом деле и в соответствии с его же логикой это относится лишь
к «жадным ревнивцам глубины» («<Tant vous êtes> jaloux de garder vos secrets» —
(букв.) «<настолько вы> ревностно храните ваши секреты». — Бодлер Ш. Чело­
век и море // Бодлер Ш. Цветы зла; пер. Вяч. Иванова), т. е. к людям творческим и
ищущим. Враги привычки и скуки, они не должны бояться даже смерти, поскольку
само творчество и его результаты бессмертны. Это собственным примером доказал
сам Пруст, который, пренебрегая своим здоровьем, тратил последние силы на за­
вершение труда всей своей жизни — эпопеи о Времени. Эти люди, по сути дела, не
принадлежат ко всему человечеству, поскольку это избранные. В то же время в ос­
нове художественного опыта, превозносимого Прустом, лежит опыт повседневный,
который обнаруживают те, кто, проводя художественное исследование и осуществляя
«поэтические раскопки», подобно ему самому погружаются в повседневность и обы­
денность. Но в награду за это их ждут отнюдь не лавровые венки, которыми венчают
художников, живущих в башне из слоновой кости, оторванных от реальной жизни,
не способных на подлинные страдания и как раз и являющихся рабами привычки.
В результате отношение Пруста к привычке характеризует очевидная антино­
мичность (что, кстати, присуще художественно­философской позиции автора «По­
исков» в целом, см. I раздел «Комментариев...»). Кроме того — и это очень важ­
но в концептуальном отношении, — он противопоставляет привычке (напомню:
отсутствие которой может сделать человека счастливым), объединяемой, если не
отождествляемой, им со скукой (одно упоминание которой, особенно французским
литератором, сразу же заставляет нас вспомнить о месте и значении последней в
творчестве Шарля Бодлера), страдание (также отнюдь не безразличное великому
поэту), которое, по убеждению Пруста, «является главным условием возникновения
художественного опыта». Как представляется, Беккет в основном разделял точку
зрения, занимаемую по этому вопросу Прустом, которая с полным на то основанием
могла бы стать предметом специального исследования.
* Как видно, французский философ намекал на имеющую латинские корни
(«habeo» — в том числе «иметь, обладать; сохранять»; «habito» — «постоянно зани­
маться чем­либо»; «habitus» — «платье, наряд; свойства», лат.) этимологическую
общность французских слов «привычка» («l’habitude») и «одежда» («l’habille»).
227
Эту претендующую на парадоксальность фразу можно рассматривать как па­
рафразу суждения о том, что тот, кто не забывает, не может вспоминать.
228
В известной степени антиномичное сведение в одной характеристике не
объединяемых по своей сути сущностей: пеан — это (в самом широком пони­
мании) хвалебная песня, в Древней Греции — торжественное пение по случаю
юбилея или другого празднества, гимн в честь бога или по случаю победы в во­


564
Книга II. Контекст
йне, заклинательная песнь, обращенная к богу Аполлону. Таким образом, если
пеан — это прославление живого, то эпитафия — надгробная надпись, посвя­
щена умершему.
229
Банковские каникулы — собирательный термин для всеобщих выходных в
Великобритании и странах Содружества. Впервые их ввели специальным актом
(the Bank Holiday Act) 1871 г., в связи с чем было установлено четыре дня отдыха в
Англии, Уэльсе и Ирландии и пять в Шотландии. Сейчас этот термин используется
для обозначения любых выходных в Великобритании, имеющих статус общегосу­
дарственных.
В содержательном же плане это очередная авторская метафора, не поддающаяся
более или менее четкому и тем более исчерпывающему истолкованию. Во­первых,
здесь, возможно, имеется в виду, что августовские выходные слишком зависят от
неустойчивости погоды и частых дождей, из­за чего все приходится вычищать и
просушивать — иными словами, исправлять, улучшать. И эту зависимость Беккет
распространяет и на воспоминания, которые, по какой­то, автором не разъясняемой,
причине, как оказывается, подлежат и стирке и просушке, т. е. все тем же очищению
и улучшению. А во­вторых, получается, что они могут быть изменены с помощью
«безупречных и самодовольных» слуг, готовых, как видно, выполнять любые тре­
бования и запросы своего хозяина. Думается, подобные представления, если они
действительно соответствуют взглядам Беккета (о чем никак нельзя говорить с уве­
ренностью), имеют лишь отдаленное сходство с пониманием воспоминания в ин­
терпретации самого Пруста (см. «Комментарии...»).
230
При переводе была сохранена допущенная автором (не исключено, что случай­
но) тавтология.
231
Словам, переведенным как «неучастие» и «участие», в оригинале соответству­
ют существительные «absence» и «presence».
232
восстановление воспоминания — так переведен, как видно, изобретенный са­
мим автором термин «rememoration». Причем это, можно сказать, двойное изобре­
тение, поскольку к несуществующему существительному «memoration» автор до­
бавляет еще и префикс «re», указывающий на повторность действия, обозначаемого
значащей частью слова.
233
Выражение в кавычках — это цитата из стихотворения Ш. Бодлера «Балкон»
(«Цветы зла»), в последнем томе приведенная М. Прустом (VII, vol. IV, 340):
<un> gouffre interdit à nos sondes,
<Comme montent au ciel les soleils rajeunis
Après s’être lavés au fond des mers profondes>
...из бездн, для лотов запрещенных,
<Как солнца, ставшие моложе в глубине,
Омыты водами на дне морей соленых?>
(Пер. К. А.).
234 disfazione — руины, итал.
235 Очередная сложная для понимания авторская метафора. Прежде всего отмечу,
что двум последним понятиям соответствуют следующие английские слова: много­
значное «paste» («паста, тесто» и т. п.) и практически однозначное «pewter» («олово,


Приложения
565
оловянный сплав»). Интересно, что во французском переводе на их месте почему­то
оказались довольно непростое существительное «toc» («хомутик», а также «под­
делка») и вполне однозначное «fer­blanc» («жесть», р. 42), а в уже опубликованном
русском переводе комментируемого эссе (довольно неожиданно) — «мел» и «пер­
ламутр» (с. 21; всё соответственно). Не вдаваясь в обсуждение правомерности по­
добных переводов, я допускаю, что беккетовской метафоре оба переводчика впол­
не обоснованно пытались найти метафорическое же толкование. Я же предпочел
(наверное, не совсем логично) использовать буквальные значения английских слов,
предположив, что именно с их помощью автор хотел (конечно, метафорически) соз­
дать образ чего­то непрочного и малознáчимого, противопоставив его таким цен­
ностям, как «жемчужина» и «подавленная божественность», которые, переживая не
лучшие времена, лежат в руинах и чей слабый голос оказывается подавлен вуль­
гарными звуками и столь же вульгарной окружающей средой, представляющими
унылую повседневность.
236
Мне трудно объяснить, на каком основании, но во французском переводе су­
ществительное «prevision» (в тексте переведенное как «предвидение») оказалось
замененным словом «анализ», а в русском — словом «исследование», хотя англий­
ский термин подобных значений не имеет. Как мне представляется, переводчики от­
несли комментируемую фразу к беккетовскому тексту (что и предопределило столь
свободное толкование), в то время как, на мой взгляд, в ней имеется в виду текст
Пруста. Мое предположение подтверждается и следующей фразой, где говорится о
кульминации, которая имеет место, безусловно, в романе Пруста, а не в эссе Бекке­
та. (Попутно хотелось бы заметить, что подобные подмены, — если я прав в своей
атрибуции, — о которых я далеко не всегда упоминаю специально, во множестве
присутствуют как во французском, так и в русском переводах настоящего эссе.)
237
Прежде всего следует отметить, что память — это, по сути дела, один из глав­
ных (почти в той же степени, что и Время), хотя и «неперсонифицированных» героев
прустовской эпопеи (с этим, правда, не был согласен, например, Ж. Делёз, о чем он
писал в своей книге «Пруст и знаки»; подробнее об этом см. в I разделе «Комментари­
ев...», а также прим. 18 к тексту романа). Как уже говорилось, Пруст разделял и даже
противопоставлял друг другу играющую, с его точки зрения, определяющую роль в
поведении человека спонтанную, непроизвольную память (la mémoire involontaire) и
уступающую ей по своей значимости и возможностям память сознающую, рассудоч­
ную (la mémoire de l’intelligence, la mémoire volontaire). И хотя очевидно, что букваль­
ным антонимом к словосочетанию «непроизвольная память» является словосочета­
ние «произвольная память», последнее словосочетание по­русски звучит несколько
двусмысленно, в результате чего возникает опасность искажения смысла, заложен­
ного в этот термин автором. По этой причине переводчик считает более уместным
использовать в данном и подобных случаях выражение «сознающая память».
238
Шадуэлл, Томас (Shadwell, Thomas, 1642‒1692) — английский поэт и драма­
тург, второй поэт­лауреат* в истории Англии. Его комедии, изобиловавшие реали­
стическими сценами, признавались многими критиками необыкновенно скучными.
Замечу, что в уже опубликованном русском переводе эссе Беккета этому имени да­
ется другое объяснение, по своему смыслу верное, но к эссе Беккета отношения не
имеющее: «До недавнего времени район трущоб в Лондоне» (с. 22).


566
Книга II. Контекст
* Поэт-лауреат — придворное звание, введенное в Англии при короле Карле II
в 1668 г. вместо столетиями существовавшего до этого звания придворного поэта,
которое последним носил Уильям Давенант (1606–1668). В обязанности поэта­лау­
реата входило написание торжественных од на значительные события в жизни ко­
ролевской семьи и государства. Первым его был удостоен поэт, драматург, критик и
баснописец Дж. Драйден (1631–1700). Само это название восходит к мифу об Апол­
лоне, который повелел венчать поэтов венком, сплетенным из листьев его любимого
дерева — лавра.
239
Ср.: «l’immédiate, délicieuse et totale déflagration du souvenir» (VI, vol. IV,
267). — «Внезапная, изумительная и всеохватывающая вспышка воспоминания».
В русском тексте романа «Беглянка» этот фрагмент фразы значительно упрощен, а
именно: «чудесная вспышка воспоминаний» (VI, 350).
240
Это еще одна, по сути дела не поддающаяся интерпретации, метафора, по­
скольку читателю остается только догадываться, каким образом объект, который ус­
ловно можно отнести к прошлому и/либо рассматривать как прошлое, соотносится
с историей Лазаря (вероятно, имеется в виду евангельский персонаж: см. Ин, 11:7
и далее). Одно из возможных (хотя и всего лишь частичных) объяснений сводится
к тому, что действие непроизвольной памяти — воскрешение в памяти и создание
«мнимой реальности» — Беккет называет чудом и что именно через скрывающееся
за ним явление она, вероятно, оказывается связанной с евангельским воскрешени­
ем — воскрешением материальным, происшедшим «на самом деле». Тем не менее
остается непонятным, почему и каким образом этот таинственный объект (прошлое)
«очаровал либо замучил» Лазаря, о чем, как известно, в Евангелии от Иоанна речь
не идет. В то же время свершившееся чудо — как в одном, так и в другом случае, как
мнимое, так и реальное — автор не ограничивает самим фактом воскрешения, видя
в нем нечто гораздо большее, выходящее за рамки воскрешения как акта.
241
На основе названия этого печенья возник термин «мадленка», которым в «пру­
стоведении» принято обозначать разнообразные материальные причины чувствен­
но­эмоционально­духовных ассоциаций, время от времени возникавших у рассказ­
чика и сыгравших очень важную роль в формировании философско­эстетической
концепции Пруста.
242
Трудно объяснить, почему С. Беккет в данном случае употребляет имя Суана,
условно говоря, через запятую после названий двух направлений прогулок своего
героя в Комбре — в стороны Мезеглиза и Германтов (сопоставление которых, мож­
но сказать, красной нитью проходит через всю эпопею; см. III раздел «Коммента­
риев...»). В результате могла бы возникнуть мысль, что он либо рассматривает его
в качестве названия еще одного (третьего?) направления (однако это маловероятно,
поскольку сторона, или направление, Мезеглиза и сторона Суана — одно и то же),
либо принимает за конечный пункт обоих, что, конечно же, не соответствует пру­
стовским описаниям. Иначе говоря, здесь обнаруживается еще одна загадка или же
(не исключено) просто описка.
243
С. Беккет явно не учитывает, что принцесс Германтских в прустовской эпопее
две: одна — фигурирующая на протяжении шести первых томов, а вторая — быв­
шая г­жа Вердюрен, появляющаяся в этом статусе только в седьмом романе. Кроме
того, непонятно, почему в этом перечне Германтов отсутствует принц Германтский.


Приложения
567
244
Имя «Janal» — очередная неразрешимая (во всяком случае, для комментатора)
загадка, задаваемая читателю автором. Никаких способных помочь нам сведений об
этом слове обнаружить (мне) не удалось. Вот все, что известно о нем: во­первых, оно
неоднократно выступает в качестве географического названия, во­вторых, это очень
редкое австралийское имя собственное и, в­третьих, в сочетании со словом «pixan»
(Janal pixan) оно обозначало в культуре древних майя День мертвых. С достаточной
уверенностью можно предположить, что ничего из перечисленного не может иметь
никакого отношения ни к тексту Беккета, ни тем более к тексту Пруста. Во фран­
цузском варианте беккетовского эссе переводчица, не мудрствуя лукаво, заменила
имя «Janal» именем «Janus» (р. 46) — «Янус», хотя, как минимум, орфографические
различия между ними видны невооруженным глазом. Вероятно, сыграло свою роль
замечание Беккета о том, что существо, скрывающееся под этим именем, — то ли
чудище, то ли божество — имеет три лика, и наиболее близким к этому трехликому
образу переводчице показался двуликий Янус. В русском же переводе это имя, как
видно во избежание дополнительных хлопот, просто опущено, благодаря чему, есте­
ственно, отпала необходимость его разъяснения.
Если же все­таки попытаться выявить его истинный смысл с помощью текста
самого эссе, то с большой осторожностью можно предположить, что Беккет этим
именем пытался обозначать прустовскую «мадленку», чьими тремя ликами, по его
мнению, являются Время, Привычка и Память. Однако в силу того, что, кроме как
в комментируемом предложении, данное имя в эссе больше не встречается, что вы­
двигаемое мной предположение не может быть подкреплено фактическими дока­
зательствами и что никаких уточнений по этому вопросу автором не дается (если
не считать того, что, как видно, именно это Janal автор эссе называет лейтмотивом,
на статус которого, на мой взгляд, может претендовать только «мадленка»), даль­
нейшие размышления по поводу загадки имени Janal следует признать всего лишь
произвольными спекуляциями.
245
Сложная для перевода фраза, поскольку под авторскими первым и вторым
можно подразумевать, во­первых, упомянутые в ее начале «чудище» и «божество» —
такое понимание соответствует настоящему переводу, и основано оно на том, что
оба эти понятия относятся к описываемому автором «существу», а не к частным
его характеристикам, а во­вторых — использованные в характеристике Времени
«resurrection» («воскрешение») и «death» («смерть»), что и было сделано в опубли­
кованном русском переводе эссе (с. 23). Но, как бы то ни было, вопросы, не имею­
щие ответов, остаются в любом случае. Попутно хотелось бы также обратить внима­
ние на подмену, осуществленную во французском варианте текста (р. 46), где слово
«infliction», переведенное мной как «страдание», подменено словом «malédiction»,
обозначающим «проклятие, несчастье» и не имеющим никакого отношения к на­
званной английской вокабуле.
246
В связи с рассуждениями Беккета о музыкальной теме возникает целый ряд
замечаний. Во­первых, речь у Пруста идет не о Септете как музыкальном произ­
ведении, а о септете музыкантов, исполнявшем неизвестное рассказчику «неиз­
данное произведение Вентёйя» (V, 243). Поэтому слово «септет» (так у Пруста!) не
следует начинать с прописной буквы (в отличие от являющегося названием «Соната
для скрипки и фортепиано» того же композитора, музыка которой сыграла столь


568
Книга II. Контекст
важную роль в истории любви Суана к Одетте; см. «Любовь Суана» и др.) . Более
того, рассказчик почему­то (вероятно, в силу якобы обнаруженных им тесных тема­
тических связей) и это новое произведение (без названия!), как ни странно, также
иногда именует «Соната» (напр.: V, 244).
Во­вторых, «[музыкальная] фраза в красных тонах» — это не совсем точный
перевод авторского словосочетания «red phrase», которое можно было бы интерпре­
тировать и как «лейтмотив», и как «главная тема», и как «красная (музыкальная)
нить», хотя именно предложенный вариант перевода представляется в наибольшей
степени соответствующим контексту обсуждаемого эпизода эпопеи. Дело в том, что
Пруст специально обыгрывает цветовые ассоциации, которые, как видно, вызывали
у него, с одной стороны, Соната, а с другой — музыка, прозвучавшая в исполнении
септета, например: «алевший септет сильно отличался от белой Сонаты» (V, 248),
и его характеризовали «розовость зари», «новый багрянец, столь чуждый нежной,
чистой, полевой Сонате», «пунцоватость, в которую было погружено начало про­
изведения» (V, 244); одна из его фраз была окутана «голубоватым туманом», затем
«музыка обретала опаловый отлив» (V, 253). Однако о символике этих цветов при
отсутствии авторских пояснений можно лишь фантазировать.
В­третьих, вряд ли правомерно в данном случае говорить о преимущественном
значении в романной ткани именно музыки для септета, что делает автор эссе, а не
Сонаты. Однако на этом вопросе я остановлюсь подробнее в прим. 86 к тексту романа.
В­четвертых, неубедительной представляется выдвинутая автором альтернатива —
нервическая боль или тема — поскольку эти разнокачественные понятия, с одной
стороны, не исключают друг друга, а с другой — не имеют, условно говоря, обще­
го знаменателя. Понятно, что замечание Беккета было порождено не слишком убе­
дительной прустовской характеристикой обратившей на себя внимание рассказчика
фразы из музыки, которая исполнялась септетом: «...фраза мучительная, глубокая, не­
ясная, исходившая из глубины, органическая, висцеральная, так что при каждом ее
повторении я не мог понять, порождена ли она темой или моей невралгией» (V, 254).
Однако дело в том, что если музыкальная фраза и может быть порождена какой­либо
темой (иначе говоря, другой фразой, хотя в данном случае, в котором мы, как вид­
но, не имеем дело с сознательно сочиненной вариацией, лучше было бы говорить о
сходстве, тематической близости и т. д.), то вряд ли ее, эту фразу, может породить не­
вралгия, тем более в процессе слушания музыки, когда звучание последней носит для
слушателя безусловно объективный, не зависящий от его воли характер, хотя оно и
воспринимается им субъективно. К сожалению, в настоящем комментарии неуместно
слишком углубляться в собственно музыкальные аспекты обсуждаемого вопроса (см.
также относящиеся к ним два следующих прим., а также прим. 174 к тексту романа).
247
Замечание о роли форшлагов (тем более, как подчеркивается, довольно су­
щественной) в музыке Вентёйя, пожалуй, является плодом фантазии Беккета, по­
скольку у Пруста об этом не сказано ничего. Кроме того, в комментируемом выска­
зывании (как и ранее) автор эссе стремится сделать главный смысловой акцент не
на Сонате, а на септете (о чем уже говорилось выше), вступая тем самым в противо­
речие с мнением рассказчика (и, конечно, писателя; см. предыдущее прим.) . Более
того, именно музыку, исполнявшуюся септетом, Беккет называет главной «мадлен­
кой» (см. следующее прим.) .


Приложения
569
248
Здесь имеется в виду музыкальный лейтмотив, о котором говорилось выше.
К уже сказанному по поводу музыки в предыдущих комментариях следует доба­
вить, что автор эссе (как представляется, совершенно неправомерно) рассматривает
музыкальную тему (лейтмотив) Вентёйя (из музыки в исполнении септета) в ка­
честве высшей ступени, «кульминационного пункта» выстраиваемой им иерархии
лейтмотивов всей эпопеи, фактически все их сводя к одному, якобы ранее являв­
шемуся нам всего лишь в своих различных «ипостасях» (но интересно, что в при­
водимом Беккетом ниже списке «мадленок» музыка для септета отсутствует!), а на
первую (низшую?) ступень этой гипотетической иерархии ставит, условно говоря,
«основополагающую» «мадленку» — бисквит, смоченный в чае. Однако у самого
Пруста нет никаких указаний на то, что какая­либо из описываемых им «мадле­
нок» важнее других. Он даже и не пытается сопоставлять силу их воздействия на
рассказчика. Последний же описывает лишь «механизм», который приходил в дей­
ствие внутри него самого при «встрече» с очередной «мадленкой», результаты его
действия, а также говорит об «ощущении высшего счастья», возникавшего у него в
равной степени «либо от созерцания деревьев, которые, как мне тогда казалось, я уз­
навал, совершая прогулку в экипаже вокруг Бальбека, либо от вида колоколен Мар­
тенвиля, либо от вкуса размоченного в крепко заваренном чае печенья мадлен, либо
еще от массы других ощущений, о которых я говорил и которые, как мне казалось,
были объединены для меня в последних произведениях Вентёйя» (VII, 138–139).
Обращаю внимание: объединены в них, но не превзойдены ими.
Неправомерность превращения музыки септета (если все­таки на минуту допу­
стить, что это слово используется в качестве названия произведения) в «высшую
форму проявления мадленки» подтверждается тем, что появляется она в повество­
вании лишь в пятом романе эпопеи, а до и после этого рассказчик постоянно делал
и делает акцент именно на Сонате. Более того, в отдельных фразах септета он узна­
ет мелодические обороты из Сонаты, что свидетельствует о «первичности» именно
этого произведения, а в одном его эпизоде ему даже кажется, что «вдохновение...
изменило Вентёйю» (V, 245). Естественно, такое суждение принижает художествен­
ную, а следовательно, и любую иную ценность и значимость септета. Кроме того —
и это, пожалуй, самое главное, — рассказчик даже не намекает на то, что во время
слушания этой музыки (кстати, как и Сонаты) у него возникала эмоциональная ре­
акция, подобная той, что сопровождала ощущения, например, от печения «мадлен»
или от брусчатки.
Наконец, стоит отметить, что, завершая разговор о музыке Вентёйя, рассказчик
довольно неожиданно признает, что «фразы Сонаты, которые знала публика, каза­
лись до того банальными, что было непонятно, как они могут вызывать такой вос­
торг» (V, 256). Можно предположить, что здесь имеются в виду «фразы Сонаты»,
которые слушатели узнавали в септете. Тем самым сказанное если и не перечер­
кивает все восторженные оценки, дававшиеся на протяжении всей эпопеи Сонате
(дело в том, что привыкание — та самая привычка, о которой часто пишет Пруст, —
возникающее в результате многократного прослушивания даже высокохудожествен­
ных произведений, способно вызвать мысль об их банальности; данный феномен
объясняется тем, что многократное повторение в большей или меньшей степени
обессмысливает содержание повторяемого текста), то существенно обесценивает


570
Книга II. Контекст
всю музыку Вентёйя, т. е. не только Сонату, но и произведение для септета. Есте­
ственно, что приведенное замечание рассказчика вносит дополнительную сумятицу
в представления читателя о его отношении к сочинениям умершего композитора и,
как минимум, требует продолжения начатого анализа, что в настоящей работе не
представляется возможным.
В то же время рассказчик, например, подчеркивает, что «именно в тот момент,
когда... наслаждался вкусом печенья мадлен (а не фразой Вентёйя. — К . А .), все бес­
покойства о будущем и какое бы то ни было интеллектуальное сомнение полностью
исчезли. А те беспокойства и сомнения, что еще совсем недавно досаждали мне в
связи с вопросом о наличии у меня литературных способностей и даже о реально­
сти существования самой литературы, оказались, как по волшебству, развеянными».
Кроме того, он признается, что «высшее счастье, которое я испытал только что (на­
ступив на неровные плитки во дворе особняка принца Германтского. — К . А.), и в
самом деле оказалось подобным испытанному мной, когда я ел это печенье» (ibid.
Курсив мой. — К . А .), а не когда слушал септет: его музыка так и не вызвала у него
состояния, обычно порождаемого встречей с очередной «мадленкой». В чем же тог­
да «первая» и все остальные «мадленки» уступают фразе из Сонаты или из музыки
для септета? Объяснением выделения из общего ряда именно «музыкальной мад­
ленки» может служить то, что музыку как таковую, как вид искусства, Пруст ставил
выше всех других его видов (в том числе и литературы) благодаря ее наименьшей
конкретности (наибольшей абстрактности: «хотя я и не знал его языка, зато понимал
его отлично», заметил он, имея в виду произведение для септета. — V, 253) и при­
сущим ей исключительным возможностям, условно говоря, непонятийного и непо­
средственного обобщения со слушателем и создания наиболее благоприятных, по
его мнению, условий для обретения индивидом утраченного времени.
249
Le Temps retrouvé — Время, обретенное вновь (фр.), название последнего ро­
мана эпопеи. Имеется в виду сцена, описывающая ситуацию, возникшую во дворе
особняка принцессы Германтской, куда рассказчик попал перед утренником — так
называемым «балом голов».
250
О первом упоминании «исходной» «мадленки» см. I, 74, 79.
251
См. об этом I, 203 и далее.
252
«A l’Ombre des Jeunes Filles en Fleurs» — «Под сенью девушек в цвету» (фр.) .
Как представляется, этот случай в силу его сюжетной незначительности вряд ли за­
служивает включения в список «мадленок».
253
См. об этом II, 296 и далее.
254
Скорее, речь должна идти о романе «По направлению к Свану», где впервые
описывается эта изгородь (см.: I, 162). В то же время отношение рассказчика к боя­
рышнику в целом — «для меня нет ничего красивее» (цит. по: Альваре С. Господин
Пруст. Гл. VI), признавался он и своей служанке, и своим читателям: «подобно тому,
как Жильберта была моей первой любовью среди девушек, так цветы боярышника
были моей первой любовью среди цветов» (II, 495), — как представляется, не соот­
ветствует «требованиям», предъявляемым им же к «мадленкам». Во всяком случае,
при «очередной встрече» с боярышником рассказчик ни разу не переживает те со­
стояния, которые вызывали у него «мадленки». Свой «список» некоторых второсте­
пенных «мадленок» рассказчик дает в романе «Беглянка» (VI, 83).


Приложения
571
255
См. об этом IV, 171.
256
См. об этом VII, 139.
257
См. об этом VII, 140.
258
См. об этом VII, 144.
259
См. об этом VII, 152.
260
Однако впервые разговор о романе Жорж Санд «Франсуа­Найденыш» заходит
уже в первом томе эпопеи (см. I, 67 и далее).
261
«Le Côté de Guermantes» — «У Германтов» (фр.), название третьего романа
Пруста.
262
Речь идет, естественно, о Марселе­рассказчике.
263
Виконтесса де Стермарья — один из многочисленных практически бессло­
весных персонажей эпопеи, тем не менее выполняющий собственную «романную»
функцию, выступая наряду, например, с горничной г­жи де Пютбю, которой рассказ­
чик вообще никогда не видел (см. о ней ниже), или таинственной м­ль д’Эпоршвиль,
появляющейся в романе «Беглянка» (VI, 191, 287–288), в качестве символа некоей
идеальной и гипотетически необыкновенно привлекательной женщины, о которой
рассказчик мечтает на протяжении всей своей молодости: «Я стремился к облада­
нию г­жой де Стермарья» (III, 389). «Письмо от г­жи де Стермарья — то есть нечто
большее для меня, чем письмо от настоящей г­жи де Стермарья, — письмо от той, о
которой я мечтал весь день до прихода Альбертины. Какой это чудовищный обман —
любовь, но не та, какою мы любим женщину, существующую в действительности,
а та, что заставляет нас играть с куклой, находящейся у нас в мозгу, впрочем, един­
ственной, которая всегда в нашем распоряжении, единственной, которой мы бу­
дем обладать и которую произвол памяти, почти такой же неограниченный, как
произвол воображения, может сделать такой же непохожей на женщину из действи­
тельного мира, как непохож был Бальбек настоящий на Бальбек моей мечты! И вот
эту выдуманную женщину мы, себе же на горе, постепенно заставим принять облик
настоящей женщины!» (III, 376. Курсив мой. — К . А .), — признавался рассказчик.
Таким образом, трагедией любви (скорее, даже любвей) рассказчика является то,
что ни одна из женщин, в которых он влюблялся, в полной мере не соответствовала
его, условно говоря, донжуанскому идеалу; тем не менее, влюбляясь, он наделял их
чертами им самим созданного идеального образа.
В связи со сказанным уместно привести следующие интересные соображения:
«Во фрагменте “Реликвии” “лирический герой” купил на аукционе все, что прода­
вали из вещей женщины, с которой он даже никогда не говорил. Но с помощью этих
реликвий он восстанавливает, создает любимый образ (“ее истинная красота была,
может быть, в моем желании”). Пруст рассказывает о человеке, который покончил
с собой потому, что всякий раз, когда видел предмет своей любви, испытывал глу­
бочайшее разочарование, а как только девушка покидала его, он силой своей фан­
тазии воссоздавал достойный своего чувства образ. Воображение в конце концов
создало образ столь совершенный, что невыгодного для живой девушки сравнения
влюбленный пережить уже не мог. А мораль такова: “Лучше пригрезить (rêver) свою
жизнь, чем прожить ее, хотя жить это и есть грезить”» (Андреев Л. Марсель Пруст
(Утраченное время). 1968 // https://www.litmir.me/br/?b=195113&p=8). Однако «мо­
раль» здесь, как представляется, еще и в другом: писатель, по сути дела, больше це­


572
Книга II. Контекст
нил утраченное время, о котором можно «грезить», чем время обретенное, которое,
вполне возможно, способно разрушить, убить любые грезы.
На этом фоне и для характеристики отношений Марселя с Альбертиной очень
показательным представляется тот факт, что практически в самом начале его люб­
ви к ней, т. е . когда вся основная часть истории их отношений была еще впереди,
—
правда, уже в то время он признавался, что «не только не любил ее, но даже не
боялся... лишиться в ее лице друга» (III, 362), — появившаяся внезапно возмож­
ность встречи с практически незнакомой ему женщиной (назначить свидание г­же
де Стермарья предложил ему Робер де Сен­Лу: см. III, 353 и далее) столь же внезап­
но стала причиной полного вытеснения из его мыслей и чувств образа еще совсем
недавно очень нравившейся ему девушки, «практическими услугами» которой он
тем не менее не постеснялся воспользоваться, дабы наилучшим образом организо­
вать запланированную встречу: «...я попросил Альбертину немедленно отправиться
со мной на остров и помочь мне составить меню» (III, 392) предполагаемого ужина
с г­жой де Стермарья, т. е. с предполагавшейся любовницей. При этом у него даже
не возникла мысль о том, что подобная просьба и все его поведение в данной ситу­
ации в целом могут оскорбить его, как оказалось, всего лишь квазивозлюбленную
или, как минимум, показаться ей обидными. Практицизм, незамутненный цинизм и
эгоизм, проявленные рассказчиком, поражают.
264
Discours de la Méthode (Рассуждения о методе, фр.) — название знаменитого
трактата французского философа Р. Декарта.
265
Les Intermittences du Cœur (перебои чувства, фр.) — название раздела во вто­
рой части романа «Содом и Гоморра», однако первоначально писатель хотел именно
так назвать всю эпопею. В то же время это сугубо медицинский термин (который
Пруст, вероятно, хорошо знал как сын врача), обозначающий сердечные перебои и
выпадение пульса.
266
Трудно сказать, какое событие конкретно имеет в виду автор, поскольку при­
знанной даты этой аннексии не существует, а само графство Орлеанское начиная с
1344 г. неоднократно передавалось «под начало» младших сыновей французских
королей, получавших в силу этого титул герцога Орлеанского.
267
Ср.: «Мать не могла расстаться не только с бабушкиной сумочкой, превратив­
шейся для нее в более драгоценную вещь, чем если бы она была украшена сапфи­
рами и брильянтами, с ее муфтой, со всей одеждой, еще резче подчеркивавшей их
внешнее сходство, но даже с томиками писем г­жи де Севинье, которые бабушка
всюду брала с собой и которые моя мать не обменяла бы на рукописный экземпляр
этих писем» (IV, 183).
268
Маркиза де Севинье (Sévigné, de, в девичестве — Marie de Rabutin-Chantal,
1626–1696) — автор знаменитых «Писем», признанных выдающимся литератур­
ным памятником своей эпохи. Фактически она явилась основоположницей эписто­
лярного жанра в Западной Европе, который обрел в дальнейшем такую популяр­
ность. Рассказчик даже называет ее «великим художником» (II, 234). Свои письма
она адресовала главным образом дочери (в замужестве — графиня де Гриньян).
См. об этом подробнее, напр.: Забабурова Н. В. Письма мадам де Севинье: феномен
частной жизни // Филология в системе современного университетского образова­
ния. Вып. 5. М., 2002. С. 33–39.


Приложения
573
Г-жа де Босержан — вымышленный персонаж, автор «Воспоминаний», которые,
наравне с «Письмами» г­жи де Севинье, высоко ценили бабушка и мать рассказчика.
269
tacot — машина­развалюха, фр. Альбертина так называла («драндулет» в пере­
воде Н. Любимова) маленькую железную дорогу (II, 451), по которой приглашенные
на ужины к г­же Вердюрен добирались в Ла­Распельер, где та проводила лето. Кро­
ме того, эту дорогу называли «Червячок», «Черепаха», «Трансантлантик», «узкоко­
лейка» и т. д. (см.: IV, 196).
270
Ср.: «...волны, выраставшие вокруг церкви персидского стиля» (I, 407).
271
См. прим. 271 к тексту романа. По­видимому, ошибка автора, поскольку рас­
сказчик никогда не видел эту горничную.
272
Намек на воспоминания вторично приехавшего в Бальбек рассказчика о своих
впечатлениях от гостиницы во время его первого приезда сюда же, когда «привычка
еще не успела убить страшных драконов, как будто стерегущих на каждом этаже, у
каждой двери чью­то заколдованную жизнь...» (IV, 177). Происшедшую перемену
рассказчик объясняет результатом возникшей привычки.
273
Ср.: «...plus longue, plus difficile que le retournement de la paupière, et qui consiste
à poser sur les choses l’âme qui nous est familière au lieu de la leur qui nous effrayait»
(IV, vol. I, 343) — « .. .не больше времени, не больше усилий, чем на то, чтобы вывер­
нуть веко, а именно — вложил в вещи родственную нам душу взамен их, пугающей
нас, души» (IV, 177).
274
Ср.: «Немного спустя я был потрясен до основания. В этот первый вечер, стра­
дая от сердечной слабости и превозмогая боль, я медленно и осторожно нагнулся,
чтобы разуться. Но стоило мне дотронуться до первой пуговицы на башмаке —
и грудь моя наполнилась чем­то неведомым, сверхъестественным, я весь затрясся от
рыданий, из глаз брызнули слезы» (IV, 169).
275
Ср.: «...моей настоящей бабушки, чей живой образ я впервые после того, как
на Елисейских Полях с ней случился удар, обрел сейчас в нечаянном и цельном
воспоминании. ...И вот только в этот миг безумное желание броситься в ее объятия,
через год с лишним после ее похорон... позволило мне понять, что она умерла» (IV,
169–170 и далее).
276
Ср.: «...впервые за столько времени почувствовав ее такой, какой она была в жизни,
в действительности... вновь обретя ее наконец, я узнал, что утратил ее навеки» (IV, 171).
277
Ср.: «...douloureuse synthèse de la survivance et du néant», а также «...cette
contradiction si étrange de la survivance et du néant entre­croisés en moi» (IV, vol. III,
157), — «мучительный синтез посмертной жизни и небытия», а также «...этому
странному противоречию между посмертной жизнью и небытием, взаимно пере­
секавшимися во мне» (IV, 173).
278
Ср.: «Cette impression douloureuse et actuellement incompréhensible, je savais non
certes pas si j’en dégagerais un peu de vérité un jour, mais que si, ce peu de vérité, je
pouvais jamais l’extraire, ce ne pourrait être que d’elle, si particulière, si spontanée, qui
n’avait été ni tracée par mon intelligence, ni atténuée par ma pusillanimité, mais que la
mort elle­même, la brusque révélation de la mort, avait, comme la foudre, creusée en moi,
selon un graphique surnaturel et inhumain, un double et mystérieux sillon» (IV, vol. III,
156) — «Понятно, я не был уверен, извлеку ли я хотя бы малую долю истины из
этого мучительного и пока еще непонятного состояния, — я знал лишь то, что если


574
Книга II. Контекст
я когда­нибудь и добуду малую долю истины, то только благодаря ему, такому не­
обычному, такому неожиданному, не намеченному моим разумом и не смягченному
моим малодушием, я знал лишь то, что сама смерть — внезапное прозрение, како­
вым она стала для меня, — как ударом молнии, руководствуясь каким­то сверхъ­
естественным и бесчеловечным чертежом, процарапала во мне самом таинствен­
ную двойную борозду» (IV, 173).
279
Позже Марсель говорил о «музыкальной прозрачности» («une sorte de
diaphanéité musicale» — IV, 524) этой перегородки, разделявшей гостиничные номе­
ра его и его бабушки.
280
См.: «...И вот теперь взору моей памяти явилась бабушка, какой она бывала в
такие минуты наивысшего самопожертвования... На что мне была сейчас Альбер­
тина, если мои губы были пропитаны одним лишь страстным желанием — поцело­
вать усопшую? <...> Я больше не мог оставаться в вагоне» (IV, 197).
281
Череда обмороков — так переведено словосочетание «a fusillade of syncopes»
(буквальное значение которого — «обстрел обмороками»), под которым, вероятно,
имелся в виду «ряд обмороков» наподобие ряда (очереди) выстрелов из автомати­
ческого оружия.
282
Слово «syncope» (фр.) обозначает «обморок». Искаженное малограмот­
ным директором отеля, оно (во множественном числе) в его устах прозвучало как
«symecopes», что было (как представляется, не слишком удачно) «переведено»
Н. Любимовым как «óбормоты» (IV, 191).
283
См. об этом подробно II, 363–364.
284
Как видно, фактическая ошибка автора эссе, поскольку Миранда, дочь герцога
Миланского Просперо (из трагедии В. Шекспира «Буря»), говорит как раз обратное:
«О, как я страдала, / Страданья погибавших разделяя! <...> В сердце у меня / Звучит
их вопль. Увы, они погибли!». А отец ее успокаивает: «Утешься, / Отри, Миранда,
слезы состраданья: / Столь бедственное кораблекрушение, / Которое оплакиваешь
ты...» (акт 1­й, сцена 2­я).
285
пленение — слово «imprisonment» точнее было бы перевести «тюремное заклю­
чение», однако значение последнего излишне однозначно, поэтому существитель­
ное «пленение» было выбрано переводчиком, во­первых, в силу его менее «жест­
кого» смысла, а во­вторых, из­за его близости к названию пятого романа Пруста
«Пленница» в переводе Н. Любимова.
286
«Petite bande» — «стайка», или «маленькая группка» (в переводе Н. Любимо­
ва), «светоносной кометой [comme une lumineuse comète] совершавшая свой путь по
набережной» (II, 368). Так называет Пруст небольшую группу девушек, в которую
входили Альбертина, Андрэ, Розамунда и Жизель, которая в какой­то степени стала
групповым героем романа «Под сенью девушек в цвету» и на установление близких
отношений с которой потратил много времени рассказчик. Беккетовское описание
первого появления Альбертины, вероятно, опирается на слова Марселя, рассказы­
вавшего про «образ Альбертины, купавшейся в свете, излучавшемся другими де­
вушками» (II, 498).
287
Ср.: «Итак, познакомиться с девушками — счастье недостижимое. <...> От
этой фразы, показывавшей, что мне нечего надеяться быть принятым в стайку, меня
бросило в дрожь» (II, 372, 462).


Приложения
575
288
Это описание относится, естественно, к «стайке». См. об этом II, 366–374.
289
туманности созвездия — довольно странное сочетание терминов.
290
Вероятно, Беккет имеет в виду прустовские рассуждения о «бесчисленных об­
ликах» Альбертины, которые «накладываются один на другой», но «не сливаются с
тем» — самым первым (II, 420–421).
291
Необходимость в «ретроспективной идентификации» объясняется тем, что
вначале рассказчик не знал, как зовут понравившуюся ему девушку.
292
Ср.: «Je savais que je ne posséderais pas cette jeune cycliste si je ne possédais aussi
ce qu’il y avait dans ses yeux» (II, vol. II, 152) — «Я знал, что буду обладать юной
велосипедисткой только в том случае, если овладею тем, что таится в ее глазах»
(II, 371).
293
Можно предположить, что эту (еще одну) загадочную фразу автора следует
рассматривать как ссылку на замечание рассказчика о том, что «лицо человеческое
подобно божественному лику из восточной теогонии: это целая гроздь лиц, кото­
рые находятся в разных плоскостях и которые нельзя увидеть одновременно», что
«всякое существо гибнет, как только мы перестаем видеть его; затем последующее
его появление — это уже новое создание, отличающееся если и не от всех, то, по
крайней мере, от предыдущего. < ...> Именно при сопоставлении воспоминания с
новой действительностью выявится наше разочарование или удивление, именно
это сопоставление откроет перед нами подлинную действительность, указав нам
на провалы в нашей памяти. <...> Таким образом, поправки, которые я при каждой
новой встрече вынужден был вносить, чтобы составить себе наиточнейшее пред­
ставление, — это были поправки настройщика, учителя пения и рисовальщика»
(II, 489–491. Курсив мой. — К . А.) .
294
Г-жа Бонтан — тетя Альбертины, к которой та уехала, сбежав от рассказ­
чика.
295
В русском переводе Любимова (II, 448) порядок этих наречий почему­то из­
менен, что отнюдь не делает замечание рассказчика более обоснованным (II, vol. II,
228).
296
См. об этом подробнее II, 449–450.
297
См. об этом II, 519.
298
Ср.: «...я только для удобства море называю морем...» (II, 520). Ссылку Пруста
на Гомера, как и его вывод об имени, обнаружить не удалось.
299
mousmé(e) — японка, японочка; молодая женщина, девушка, подружка, фр.
В романе «У Германтов» это слово было переведено как «япошечка» (III, 362, 363).
300
период времени — переведенное так словосочетание «lapse of time» обозначает
также «течение времени». Словосочетание «период времени» выбрано по аналогии
с текстом романа «У Германтов», в соответствующем эпизоде которого, как видно,
эквивалентное французское выражение (к сожалению, абзац, соответствующий аб­
зацу русского текста романа, в котором содержится это выражение, отсутствует во
французском издании эпопеи, использовавшемся переводчиком) было переведено
как «довольно долгий период времени» (III, 360).
301
Ср.: «Mon surplus de science <sur la vie (sur la vie moins unie, moins simple que
je ne l’avais cru d’abord)> aboutissait provisoirement à l’agnosticisme. Que peut­on
affirmer, puisque ce qu’on avait cru probable d’abord s’est montré faux ensuite, et se


576
Книга II. Контекст
trouve en troisième lieu être vrai ?» (III, vol. II, 647) — «Добавление к моему знанию
<о ее жизни (жизни не такой однообразной, не такой простой, как я думал)> на
некоторое время сделало из меня агностика. На чем мы имеем право настаивать,
если то, что нам сперва представлялось возможным, оказалось недостижимым по­
том, а в третий раз мы убеждаемся в правильности нашего первого предположе­
ния?» (III, 367).
302
Ср.: «comme si posséder matériellement une chose, faire sa résidence d’une ville,
équivalait à la posséder spirituellement» (III, vol. II, 647) — « .. .как если бы духовная
форма обладания была эквивалентна обладанию материальному, устройству на
жительство в каком-либо городе...» (III, 357).
303
С. Беккет, как видно, смешивает, с одной стороны, планировавшееся свидание
рассказчика с г­жой де Стермарья (см. об этом III, 353 и далее), а с другой — наме­
ченную заранее встречу у него дома с Альбертиной после его возвращения с вечера
у принцессы Германтской. Не вспоминавший о своей возлюбленной на протяжении
всего времени приема, но уверенный в ее приходе, он стал нервничать, по возвраще­
нии не обнаружив ее у себя дома: «Я действительно волновался — и из­за кого? Из­
за Альбертины, о которой на вечере у Германтов почти забыл думать» (IV, 142–143).
Более того, далее он откровенно и достаточно цинично разъясняет причину своих
переживаний: «Боязнь лишиться простого физического наслаждения, обостряв­
шая во мне нетерпеливое чувство... причиняла мне нестерпимую душевную боль»
(IV, 143). Кстати, столь откровенные признания рассказчика встречаются во всей
эпопее.
304
зальцбургское ответвление (branch of Salzburg) — одно из самых загадоч­
ных выражений, для которого комментатору не удалось найти содержательного
и непротиворечивого истолкования. Показательно, что в уже упоминавшемся
французском переводе эссе Беккета, оснащенном довольно подробными ком­
ментариями, автор перевода и комментариев обходит этот вопрос полным мол­
чанием. Более того, на французский язык английское слово «branch» («филиал,
отделение, ветка, отрасль» и т. д.) оказывается переведенным существительным
«chandelier» («подсвечник», а именно «зальцбургский подсвечник»), которое с
обсуждаемым термином объединяет, пожалуй, лишь французское же выражение
«chandelier à sept branches» («семисвечник»), как видно, «под влиянием» сло­
ва «branche», аналогичного по своей семантике его ближайшему английскому
«родственнику», не имеющему тем не менее непосредственного отношения к
подсвечнику.
305
См. об этом IV, 142 и далее.
306
В тексте Беккета почему­то изменен порядок фраз в оригинале: «on n’aime que
ce en quoi on poursuit quelque chose d’inaccessible, on n’aime que ce qu’on ne possède
pas» (V, vol. III, 614) — «любят лишь то, что преследуют ради чего-то недостижи­
мого, любят лишь то, чем не обладают» (V, 367).
307
С этим суждением согласиться трудно, поскольку главный герой «Поисков»,
Марсель с первых же страниц эпопеи, еще ребенком, воспринимается читателем как
личность необыкновенно сложная, глубокая и вполне самостоятельная.
308
С этим пояснением автора трудно согласиться, поскольку Андрэ была не про­
сто «одной из стайки». Таковыми можно было бы признать двух других девушек,


Приложения
577
названных Прустом по именам, — Розамунду и Жизель. Роль же Андрэ в контексте
всей эпопеи, пусть и третьестепенная, все­таки довольно заметна.
309
См. об этом IV, 207.
310
См. об этом V, 116.
311
В эпопее не говорится, что актриса Леа была подругой м­ль Вентёй. Это можно
лишь предполагать на основании того, что она занималась восстановлением черно­
виков, оставшихся после смерти композитора Вентёйя (см. V, 254‒255), но без пол­
ной уверенности в правильности этой догадки.
312
После рассказа Альбертины о своих близких отношениях с м­ль Вентёй и ее
подругой («Я их обеих называю моими старшими сестрами», но интересно, что «ро­
манных» фактов, которые бы подтверждали существование подобных отношений,
не имеется), по признанию рассказчика, «...в моей душе зашевелился образ... вре­
доносное действие которого я предугадывал... продолжавший жить во мне, подобно
Оресту, чью гибель боги предотвратили, дабы в предуказанный день он вернулся на
родину и отомстил за убийство Агамемнона» (IV, 520, 521 и далее, 523). Понятно,
что имена Ореста и Агамемнона отсылают нас к древнегреческим мифам.
313
См. об этом IV, 522.
314
На следующее утро после чего? Как представляется, автор сам придумал это
уточнение.
315
См. об этом подробно II, 424.
316
См.: «На одно мгновение... мой взгляд встретился с ее взглядом, косым и ве­
селым, исходившим из глубины того внечеловеческого мира, в котором жило это
маленькое племя (имеется в виду “стайка”; см. выше. — К . А.), из недоступной не­
известности...» (II, 371).
317
Ср.: «...comment a­t ­on le courage de souhaiter vivre, comment peut­on faire un
mouvement pour se préserver de la mort, dans un monde où l’amour n’est provoqué que
par le mensonge et consiste seulement dans notre besoin de voir nos souffrances apaisées
par l’être qui nous a fait souffrir?» (V, vol. III, 501) — « . ..где же взять мужества, чтобы
возникло желание жить, как поступить, чтобы предохранить себя от смерти в мире,
где нет другого источника любви, кроме лжи, и где она сводится лишь к нашей по­
требности наблюдать за ослаблением наших страданий тем существом, которое
заставило нас страдать?» (V, 102).
318
Вероятно, имеется в виду роман «Адольф» французского писателя, политиче­
ского деятеля и публициста Бенжамена Анри Констана де Ребека (1767–1830).
319
См.: I, 356. Следует напомнить, что в цитируемом переводе Н. Любимова фа­
милия «Камбремер» заменена (как представляется, совершенно необоснованно и
крайне неудачно в художественном и стилистическом отношениях) на придуманную
им самим фамилию «Говожо», а также уточнить, что в этом эпизоде Ориана фигури­
рует не как герцогиня де Германт, а еще как принцесса де Лом.
320
Очень произвольный перевод французской фразы: «L’équation approximative
de cette inconnue qu’était pour moi la pensée d’Albertine m’avait à peu près donné»
(V, vol. III, 850). — «Приблизительное уравнение этой неизвестной, каковою явля­
лась для меня мысль Альбертины, было мне почти что дано...» (V, 334). Как видно,
именно это замечание Пруста в какой­то степени послужило для С. Беккета толчком
к написанию первого предложения настоящего эссе.


578
Книга II. Контекст
321
В этом замечании подразумевается следующая фраза: «Pour comprendre les
émotions qu’ils donnent et que d’autres êtres, mêmes plus beaux, ne donnent pas, il faut
calculer qu’ils sont non pas immobiles, mais en mouvement, et ajouter à leur personne
un signe correspondant à ce qu’en physique est le signe qui signifie vitesse». — «Чтобы
понять те чувства, которые вызывают они и которые другие люди, даже более
красивые, не вызывают, надо понимать, что они не неподвижны, но пребывают
в постоянном движении, а их личности следует дополнить неким знаком, соот­
ветствующим тому, что в физике является знаком, обозначающим скорость»
(V, 99).
322
Ср.: «...on n’aime que ce qu’on ne possède pas <tout entier>» (V, vol. III, 614), —
«..любят лишь то, чем не обладают <полностью>» (V, 367).
323
jalousie de l’escalier — выражение, являющееся, вероятно, парафразой устой­
чивого выражения «l’esprit de l’escalier» — «задний ум» («задним умом крепок»;
букв.: «лестничный ум»). Иначе говоря, имеется в виду зависть, возникшая задним
числом, с опозданием, постфактум.
324
У Пруста то же самое названо немного по­другому: «детская анаграмма при­
знания» (V, 98).
325
Ср.: «J’irai demain chez les Verdurin, c’est absolument certain, car j’y attache une
extrême importance» (V, vol. III, 598) — «Завтра я поеду к Вердюренам, непременно
поеду, для меня это очень важно» (V, 98).
326
Во­первых, как уже было сказано, в отличие от Сонаты, септет является у
Пруста не названием произведения, а лишь указанием на состав исполнителей.
Во­вторых, для управления септетом дирижер не требуется, поэтому Прустом об
этом ничего и не было сказано. Морель же исполнял партию скрипки (или первой
скрипки, если в составе септета их было две), исполнитель на которой в любых ин­
струментальных ансамблях «по умолчанию» и как бы «по совместительству» игра­
ет роль лидера­руководителя.
327
Ср.: «Mais jamais ma tante n’a connu personne à Infreville, et moi­même je n’y suis
jamais allée.» — «Моя тетка ни с кем в Энфревиле не была знакома, и я туда никогда
не ездила» (V, 115–116).
328
Толомея — один из поясов 9­го круга Ада, в который отправлялись предатели.
Причем попасть в этот круг их души могли раньше, чем тела:
Здесь, в Толомее, так заведено,
Что часто души, раньше, чем сразила
Их Атропос*, уже летят на дно.
... едва предательство свершила,
Как я, душа, вселяется тотчас
Ей в тело бес, и в нем он остается,
Доколе срок для плоти не угас.
(Данте. Божественная комедия. Ад. Песня 33­я.
Стихи 109–147. Пер. М. Лозинского)
* Атропос — в древнегреческой мифологии одна из мойр, перерезающая нить
человеческой жизни.


Приложения
579
329
Ср.: «L’amour le plus exclusif pour une personne est toujours l’amour d’autre
chose». (II, vol. II, 189) — «Самая необыкновенная любовь к женщине — это всегда
любовь к чему­нибудь другому» (II, 409).
330
Ср.: «Nous nous imaginons qu’il (l’amour. — К. А.) a pour objet un être qui peut être
couché devant nous, enfermé dans un corps. Hélas! il est l’extension de cet être à tous les
points de l’espace et du temps que cet être a occupés et occupera. Si nous ne possédons pas
son contact avec tel lieu, avec telle heure, nous ne le possédons pas. Or nous ne pouvons
toucher tous ces points» (V, vol. III, 607–608). — «Мы воображаем, что объектом люб­
ви является существо, которое, будучи облачено в телесную оболочку, может лежать
перед нами. Увы! Существо распространяется на все пункты пространства и времени,
которые оно уже заняло и еще займет в будущем. Если мы не находимся в контакте с
таким­то пунктом, с таким­то часом дня или ночи, то мы этим существом не владеем.
А ведь мы не можем коснуться всех этих пунктов» (V, 107).
331
Ср.: «...un être, disséminé dans l’espace et dans le temps, n’est plus pour nous une
femme, mais une suite d’événements sur lesquels nous ne pouvons faire la lumière, une
suite de problèmes insolubles, une mer que nous essayons ridiculement, comme Xercès, de
battre pour la punir de ce qu’elle a englouti» (V, vol. III, 612). — «...существо, рассеянное
в пространстве и времени, для нас уже не женщина, а ряд событий, на которые мы не
можем пролить свет, ряд неразрешимых проблем, море, которое мы, вызывая смех,
пытаемся, подобно Ксерксу, высечь в наказание за то, что оно поглотило» (V, 111).
332
Ср.: «L’amour c’est l’espace et le temps rendus sensibles au cœur» (V, vol. III,
887). — «Любовь — это пространство и время, наделившие сердце чувствитель­
ностью» (V, 368).
333
См. об этом V, 147 и далее.
334
Не совсем так. Г ­жа Бонтан сказала, что три года назад Альбертина ежедневно
ездила в Бют­Шомон, в то время как та убеждала рассказчика, что никогда там не
бывала. От этого у него и перехватывает дыхание (V, 371).
335
некая проба пера — так переведено выражение «an experiment».
В содержательном плане, как представляется, эта аналогия принципиально не­
верна и противоречит той роли, которую Соната играет в романе — и не только в
«истории Суана» (см. прим. 246 и 248): ведь в связи с музыкой для септета рассказ­
чик неоднократно повторяет, что в нем звучат «всего лишь» отрывки и парафразы
тем Сонаты. В то же время, например, приехав после смерти Альбертины в Булон­
ский лес и вспоминая свои прогулки с ней, рассказчик «напевал фразы из сонаты
Вентёйля» (VI, 186), а не из септета. Вспоминает он именно о «короткой фразе из
сонаты Суана» и в последнем томе (184 и др.) .
336
Ср.: «Et mon amour <qui venait de reconnaître le seul ennemi par lequel il pût être
vaincu, l’Oubli,> se mit à frémir, comme un lion qui <dans la cage où on l’a enfermé> a
aperçu <tout d’un coup> le serpent python <qui le dévorera» (VI, vol. IV, 31). — «И тут
моя любовь <, у которой до сих пор был один­единственный враг, способный ее одо­
леть: забвение,> задрожала, как <запертый в клетке> лев, вдруг заметивший питона,
который вот­вот его проглотит» (VI, 42).
337
Не совсем точный пересказ размышлений рассказчика (см. V, 393–394).
338
Ср.: «...elle m’a laissé cette lettre pour Monsieur, et à neuf heures elle est partie»
(V, vol. III, 915), — «. ..она... оставила вам записку и в девять часов уехала» (V, 395).


580
Книга II. Контекст
339
... Послана богами мне любовь!..
Мой одурманен мозг, воспламенилась кровь...
Но тщетно к небесам я простираю руки,
Взирают холодно они на эти муки.
(Расин Ж. Федра. II действие, сцена V. Пер. М. Донского)
340
Гемиплегия — односторонний паралич. Ср.: «Lié qu’il était à toutes les saisons,
pour que je perdisse le souvenir d’Albertine il aurait fallu que je les oubliasse toutes, quitte
à recommencer à les connaître, comme un vieillard frappé d’hémiplégie et qui rapprend
à lire» (VI, vol. IV, 66). — «И пусть мне, как старому паралитику, вновь учащемуся
читать, пришлось бы снова начать постигать свои воспоминания об Альбертине,
которые слишком тесно были связаны со всеми временами года, чтобы я мог их
растерять...» (VI, 91).
341
Ср.: «Pour me consoler ce n’est pas une, ce sont d’innombrables Albertine que
j’aurais dû oublier» (VI, vol. IV, 60). — «Чтобы утешиться, мне надо было забыть не
одну, а бесчисленное множество Альбертин» (VI, 83).
342
См. об этом VI, 98.
343
Ср.: «Для того чтобы стать равнодушным к пункту отправления, необходимо
покрыть в обратном направлении расстояние, которое было преодолено ради люб­
ви, но путь этот будет не совсем тот же. Общее у них то, что это не прямые пути,
потому что забвение, так же как и любовь, нарастает неравномерно. На той до­
роге, по которой я шел обратно, уже неподалеку от конечной цели, меня ожидали
четыре этапа...» (VI, 185–186). К сожалению, Пруст не нумерует и не описывает
эти этапы, за исключением первого; Беккет же считает, что их было всего лишь
три (см. ниже). Естественно, я не собираюсь вмешиваться в этот «академический»
спор.
344
Ср.: «...telle est la cruauté du souvenir» (VI, vol. IV, 139), — « .. .такова жестокость
воспоминания» (VI, 185).
345
См. об этом VI, 186.
346
См. об этом VI, 232 и далее.
347
Роль почерка Жильберты в ее авторской интерпретации следует отнести к
ошибочным соображениям. Дело в том, что у Пруста речь идет о телеграмме, в
которой почерк отправителя, естественно, не имел для адресата никакого значе­
ния. Проблемы же с ней возникли, во­первых, потому, что «итальянскими теле­
графистами» «фамилия получателя была написана неправильно» (см. VI, 259),
поскольку, как видно, своеобразие почерка Жильберты — например, «G в начале
своего имени она писала, как готическое А» (см. VI, 330), — стало причиной
ошибок, допущенных еще французским телеграфистом, а во­вторых, в силу того
что «при чтении угадывают, додумывают, и все идет от изначального заблужде­
ния» (там же, 331), рассказчику показалось (см. также ниже в основном тексте),
что это телеграмма от покойной Альбертины (чему в том числе способствова­
ло и ошибочное «А» в начале имени), и именно поэтому он на нее не ответил.
Письмо же от Жильберты, в котором сообщалось о помолвке и в связи с которым
действительно можно было бы вести разговор о почерке, герой романа получил
позже.


Приложения
581
348
См. об этом письма директора ресторана в Бальбеке Эме: VI, 131‒132, 143‒144 .
349
Имеется в виду описанное в последнем романе эпопеи посещение герцогиней
Германтской «бала голов» у новоявленной принцессы Германтской (бывшей г­жи
Вердюрен).
350
Наследница — так переведено английское существительное «descendent», по­
скольку более уместное здесь слово «потомок» в русском языке не имеет женского
рода. Дело в том, что, по легенде, «...герцогиня Германтская ведет свое происхожде­
ние от Женевьевы Брабантской» (I, 199), героини средневековой легенды.
351
См. об этом I, 198–202.
352
Беккет фактически повторяет «схему» превращений Жильберты, «составлен­
ную» Прустом: «...мадемуазель Сван превратилась в мадемуазель де Форшвиль, ма­
демуазель де Форшвиль — в маркизу де Сен­Лу, а потом в герцогиню Германтскую
(VI, 277).
353
См. об этом I, 162–167. Небольшое уточнение: цветы боярышника в изгороди
поместья Суанов были белыми («они цвели телесной белизной», 163) и розовыми:
«сущность боярышника, ...где бы он ни распускался, где бы он ни зацветал, могла
быть только розовой» (165).
354
Ср.: «Au milieu du plus complet aveuglement, la perspicacité subsiste sous la
forme même de la prédilection et de la tendresse. De sorte qu’on a tort de parler en
amour de mauvais choix puisque, dès qu’il y a choix, il ne peut être que mauvais»
(VI, vol. IV, 190). — «В состоянии полнейшего ослепления прозорливость суще­
ствует в форме пристрастия и нежности, так что ошибкой было бы говорить о пло­
хом выборе в любви, поскольку при наличии выбора он может быть лишь плохим»
(VI, 297).
355
Эта цитата из Леопарди уже была использована автором: см. прим. 190 («Лю­
бовные обманы приводят к тому, что вслед за надеждой в нас угасает желание»).
Ср.: «<De sorte que si le bonheur, ou du moins l’absence de souffrances, peut être trouvé,>
ce n’est pas la satisfaction, mais la réduction progressive, l’extinction finale du désir qu’il
faut chercher» (VI, vol. IV, 33–34). — «<Таким образом, если счастье, или, по крайней
мере, отсутствие страданий и может быть достигнуто,> то причину этого нужно
искать не в удовлетворении желания, а в постепенном сведении его на нет, в конеч­
ном его угасании, — вот к чему нужно стремиться» (VI, 45).
356
Ср.: «On désire être compris parce qu’on désire être aimé, et on désire être aimé
parce qu’on aime. La compréhension des autres est indifférente et leur amour importune»
(VI, vol. IV, 78). — «Мы стремимся быть понятыми потому, что хотим быть люби­
мыми, а любимыми хотим быть потому, что любим сами. Понимание же других
нам безразлично, а их любовь докучлива» (VI, 107).
357
cosa mentale — нечто умственное, ментальное, психическое, итал. Это выраже­
ние было употреблено Прустом: «Le bonheur, le bonheur par Gilberte, c’était une chose
à laquelle j’avais constamment songé, une chose toute en pensées, c’était, comme disait
Léonard, de la peinture, cosa mentale» (II, vol. I, 491) — «Счастье, счастье, обретенное
благодаря Жильберте, — это было то, о чем я постоянно думал, нечто исключи­
тельно умозрительное, то, что Леонардо, говоря о живописи, называл cosa mentale»
(II, 86). Имеется в виду знаменитая работа великого живописца «Trattato della
pittura» (Трактат о живописи).


582
Книга II. Контекст
358
См., напр., VII, vol. IV, 454 (VII, 182), а также II, 160–161.
359
Рассуждения рассказчика о дружбе см. II, 480 и далее, а также VII, 182 и др.
360
Эта цитата составлена из двух фраз, взятых автором из двух романов
Пруста: «On ment toute sa vie, même surtout, peut­être seulement, à ceux qui nous
aiment» (VI, vol. IV, 189) и «[des étrangers] parmi lesquels il faut toujours compter
celui à qui nous mentons le plus parce’que c’est celui par qui il nous serait le plus
pénible d’être emprise: nous­même» (IV, vol. III, 271). — «Люди лгут всю жизнь,
лгут даже, а может быть и исключительно, тем, кто любит нас» (VI, 242), и «[по­
сторонние,] к которым всегда следует причислять и того, кому мы больше всего
лжем, ибо это тот, чье презрение было бы для нас наиболее мучительным: это
мы сами» (IV, 288).
361
puntiglio — пикировать(ся), спорить изящно и с использованием колкостей,
итал.
362
Cм. об этом III, vol. II, 689; III, 401.
363
Скобки в цитате добавлены С. Беккетом. Ср.: «...chacun appelant idées claires
celles qui sont au même degré de confusion que les siennes propres» (II, vol. I, 542) —
«...каждый человек считает ясными те мысли, которые пребывают на том же уров­
не туманности, что и его собственные» (II, 135).
364
Ср.: «Et l’amitié n’est pas seulement dénuée de vertu comme la conversation, elle
est de plus funeste» (II, vol. II, 260) — «А дружба не просто, подобно беседе, лишена
добродетельности, она относится к вещам наиболее пагубным» (II, 480).
365
См. об этом III, 417.
366
Как представляется, излишне свободный перевод французского текста: «...nous
ne sommes pas comme des bâtiments à qui on peut ajouter des pierres du dehors, mais
comme des arbres qui tirent de leur propre sève le nœud suivant de leur tige, l’étage
supérieur de leur frondaison» (II, vol. II, 260), — « .. .мы — не здания, к которым сна­
ружи можно добавлять камни, а деревья, которые с помощью собственного сока
взращивают как каждый последующий сук на своем стволе, так и венчающую его
листву» (II, 480).
367
Ср.: «...nous dupons les autres, nous existons seuls» (VI, vol. IV, 34), — « .. .мы
обманываем других, мы существуем в одиночестве» (VI, 46).
368
Ср.: «L’homme est l’être qui ne peut sortir de soi, qui ne connaît les autres qu’en soi,
et, en disant le contraire, ment» (VI, vol. IV, 34). — «Человек — существо, которое не
может уйти от самого себя и которое познает других людей только через самого
себя, а говоря нечто противоположное, лжет» (VI, 46).
369
socii malorum — друзья по несчастью, лат. Выражение, использованное А. Шо­
пенгауэром в его последней крупной (двухтомной) работе «Parerga et Paralipomena»
(«Дополнения и пропуски», или «Попутное и отложенное», лат.), представляющей
собой совокупность отдельных философских произведений преимущественно эти­
ческого характера, на основе которых в дальнейшем были написаны «Афоризмы
житейской мудрости».
370
«Самый большой грех человека — это быть рожденным» (П. Кальдерон де
ла Барка*. Жизнь есть сон. Впервые была поставлена в 1635 г.) . Это высказыва­
ние также было использовано А. Шопенгауэром. Приведенные слова произносит
принц Сехисмундо в первой хорнаде**: «Грех величайший — бытие. / Тягчайшее


Приложения
583
из преступлений — / Родиться в мире» (пер. К. Бальмонта). «Запутанный бого­
словами вопрос, отражавшийся в испанской драме и до Кальдерона. Ср. у Лопе
де Веги в драме “Варлаам и Иосафат” ту же мысль, но в вопросительной форме»
(Макогоненко Д. Г. Примечания // Кальдерон де ла Барка П. Драмы: В 2 кн. Кн. II.
М., 1989).
* Кальдерон де ла Барка, Педро (1600–1681) — великий испанский поэт и дра­
матург.
** Хорнада (jornada, исп.) — слово со множеством значений, в том числе «путь,
проходимый в течение дня», «рабочий день», «акт в пьесе» и т. д .
371 См. VII, vol. IV, 444. Приведенное здесь выражение впервые было употребле­
но Берготом в разговоре с молодым тогда еще рассказчиком (в переводе Н. Люби­
мова — «духовные радости»: см. II, 152).
372
Ср.: «Notre imagination étant comme un orgue de Barbarie détraqué qui joue
toujours autre chose que l’air indiqué» (III, vol. II, 342). — «Наше воображение по­
добно сошедшей с ума шарманке, которая всегда играет не указанную мелодию, а
нечто иное...» (III, 50). При этом не нужно все­таки забывать, что именно искусство
Пруст рассматривает как единственное средство обретения утраченного времени.
Собственно говоря, чуть ниже Беккет по­иному рассуждает об отношении Пруста
к искусству.
373
«Cheveux bleux, pavillon de ténѐbres tendues, / Vous me rendez l’azure du ciel
immense et rond» (Baudelaire Ch. La chevelure) — «Голубое руно, полумрак напря­
женный, / Вы мне свода небес возвратите лазурь...» (Бодлер Ш. Волосы // Бодлер Ш.
Цветы зла. Пер. К . А.) .
374
Как видно, имеются в виду стихотворения выдающегося английского поэта
П. Б . Шелли, посвященные Луне:
To the Moon
I
Art thou pale for weariness
Of climbing heaven and gazing on the earth,
Wandering companionless
Among the stars that have a different birth, ‒
And ever changing, like a joyless eye
That finds no object worth its constancy?
II
Thou chosen sister of the Spirit,
That gazes on thee till in thee it pities...
К луне
Скиталица небес, печальная луна
Как скорбно с высоты на землю ты глядишь!
Не потому ли ты бледна,
Не потому ли ты грустишь,
Что между ярких звезд свершать свой путь должна


584
Книга II. Контекст
Всегда, везде — одна,
Не зная, на кого лучистый взор склонить,
Не зная ничего, что можно полюбить!
The Waning Moon
And like a dying lady, lean and pale,
Who totters forth, wrapp’d in a gauzy veil,
Out of her chamber, led by the insane
And feeble wanderings of her fading brain,
The moon arose up in the murky East,
A white and shapeless mass.
Убывающая луна
Затрепетала в небе тьма ночная,
‎
Сменилась бледной полумглой
То — скорбная, туманная, больная,
Взошла луна над смутною землей,
Дрожит, скользит, сквозь тучи свет роняя.
Так иногда в тревожный час ночной
Встает с постели женщина больная
И горько плачет, бледный лик склоняя,
Исполнена печали неземной.
(Перевод обоих стихотворений К. Бальмонта)
375
Предсказание — так переведен термин «oracle», обозначающий также «боже­
ственное вдохновение».
376
Ср: «Я смотрел на них (на три дерева. — Прим. пер.), я видел их ясно, но мой
разум сознавал, что за ними скрывается нечто ему не подвластное, что они вроде
находящихся от нас слишком далеко предметов: как ни стараемся мы до них до­
тянуться, а все же в лучшем случае нам удается лишь на мгновенье коснуться их
оболочки» (II, 296 и далее).
377
Так, с учетом контекста, а также прилагательного «теллурический» («tellurique»
было использовано во французском переводе эссе С. Беккета) переведено прилага­
тельное из английского текста — «sismic», значение которого обнаружить не уда­
лось. Поэтому, не исключено, что это опечатка: «seismic» — «сейсмический», од­
нако буквальное значение последнего, по мнению комментатора, обессмысливает
данную фразу.
378
Как уже отмечалось, описание авторского впечатления от трех деревьев см. II,
296.
379
Имеется в виду описываемый в последнем томе эпопеи утренник у принцессы
Германтской («бал голов»), которая еще совсем недавно была г­жой Вердюрен. Од­
нако, как представляется, делить этот утренник на две части, как это делает Беккет,
неправомерно, поскольку концептуальные, сложные и развернутые размышления
рассказчика, которым он предавался в библиотеке, ожидая приглашения пройти в
зал, где проходил праздник, по большому счету никакого отношения к последнему


Приложения
585
не имели, хотя последовавшие за ними во время самого «бала» события и стали в
определенной степени (но лишь постфактум) их «опредмечиванием», или, точнее,
их иллюстрацией, аргументацией и подтверждающей (доказательной) базой.
380
Очень показательно, что во французском переводе эссе С. Беккета прилага­
тельное «раскаленный» отсутствует (р. 81; в русском переводе этот пассаж звучит
так: «в картезианской духовке библиотеки Германтов», 46). Как видно, французская
переводчица сочла его выпадающим из общего для данной фразы смысла. Однако
совершенно понятно, что трактовать его следует метафорически и что оно призвано
лишь указать на в высшей степени интенсивный характер того «мозгового штурма»,
который был предпринят рассказчиком во время нахождения в библиотеке и толч­
ком к началу которого стал ряд «мадленок», обеспечивших Марселю соответствую­
щий интеллектуальный — как эмоциональный, так и ментальный — настрой.
381
Иначе говоря, даже тавтология предполагает некое различие между членами
тождества.
382
См. об этом VII, vol. IV, 445.
383
См. об этом там же. Вскоре после его введения в оборот (1895) использован­
ный М. Прустом термин «ватман» стал обозначать исключительно водителя трам­
вая. Однако в конце XIX в. популярностью пользовались автомобили на электриче­
ской тяге, и этот термин относили и к водителям электромобилей.
384
Норна — одно из близких валькириям низших женских божеств скандинав­
ской мифологии, определявших судьбу людей при их рождении. С. Беккет наме­
кает на подчеркнуто ироничное описание рассказчиком новоявленной принцессы
Германтской еще во время одного из ее приемов в ином статусе: «Г­жа Вердюрен...
божество, возглавлявшее музыкальные торжества, богиня вагнеризма и мигрени,
почти трагическая Норна, вызванная духом в общество этих скучных людей...»
(V, 243).
385
Вероятно, имеется в виду то, что, по словам рассказчика, «...г­жа Вердюрен вы­
ражала свои впечатления от искусства не душевно, а физически — для того, чтобы
они казались непреоборимыми и более глубокими», и жаловалась на то, что музыка
заставляет ее плакать, после чего она становится больной (V, 243– 244). См. об этом
также ниже.
386
Риногемоноль — медикаментозное средство против кашля и простуды, о ко­
тором ничего не говорится в современных словарях, но которое употребляла г­жа
Вердюрен, по поводу чего иронизирует также и рассказчик (V, 235–236).
387
Физические страдания, по словам рассказчика, вызывала у г­жи Вердюрен
музыка Вагнера и Вентёйя, а имена И. Стравинского, как и другого выдающегося
композитора — Р. Штрауса, упоминаются здесь Прустом лишь как имена знаме­
нитостей, якобы посещавших ее салон; об исполнении же их музыки в романе не
говорится ничего.
388
Опоздавшего рассказчика не пустили в зал, где проходил утренник, и пригла­
сили дожидаться перерыва в библиотеке.
389
Имеются в виду уже упоминавшиеся направления в сторону Мезеглиза (Суана)
и Германтов.
390
.. .с выразительно и уважительно по отношению к ней озвучивающим груст­
ную и изысканную прозу голосом его матери — так переведена приведена часть


586
Книга II. Контекст
комментируемой фразы: «the deferential transmission of a sour and distinguished prose,
shaped and stated by his mother’s voice». Здесь имеется в виду чтение матерью Мар­
селя вслух романа «Франсуа­Найденыш» Жорж Санд (см. I, 69–71).
391
См. об этом также прим. 211 и с. 450.
392
Ср.: «Сравнивая друг с другом столь разные ощущения блаженства, общим
между которыми являлось то, что и звяканье ложечки о тарелку, и неровность пли­
ток мостовой, и вкус печенья мадлен я переживал и в настоящий момент и в тот,
что был отдален от него во времени, ощущая эту одновременность как покушение
прошлого на настоящее и переживая охватившую меня неуверенность в осознании
того, в каком из этих двух времен я нахожусь, я угадывал ее, эту причину; говоря по
правде, существо, что пребывало тогда во мне и наслаждалось этим впечатлением,
наслаждалось именно тем, что имелось в нем общего в день из прошлого и в день
нынешний, то, что было в нем сверхвременного, — то уникальное существо, кото­
рое возникало лишь тогда, когда благодаря одной из идентичностей настоящего и
прошлого появлялась возможность оказаться в том единственном месте, где можно
было бы жить, наслаждаясь сущностью вещей, — то есть вне времени» (VII, 142).
393
Следует признать, что последний вывод — принимая во внимание, естествен­
но, содержание романа Ф. Достоевского, — звучит несколько странно, если не па­
радоксально.
394
Ср.: «...люди, взгромоздившиеся на живые, постоянно удлинявшиеся ходули,
порой становившиеся более высокими, чем колокольни, в конце концов начинали
двигаться с большим трудом, подвергая себя серьезной опасности, а затем внезапно
падали с этой высоты» (VII, vol. IV, р. 625; VII, 281).
395
При отсутствии авторских пояснений (что вызывает вполне оправданное удив­
ление) не совсем понятно, что имел в виду Беккет, говоря об антикульминации. Как
мне представляется, именно сцена в библиотеке способна претендовать на статус,
так сказать, «концептуальной» кульминации всей эпопеи (в то время как сюжетная
ее кульминация, вероятно, связана со смертью Альбертины), подтверждающей воз­
можность обретения утраченного времени и одновременно оказывающейся началом
неторопливой, хотя и довольно краткой (в масштабах всей эпопеи), развязки, кото­
рая подобна развернутой коде, неспешно завершающей многочастное и многослож­
ное симфоническое произведение. Эта сцена, одна из наиболее позитивных, содер­
жательных и концептуально насыщенных в эпопее, совершенно блестяще, логично
и органично перерастает в «бал голов», в какой­то степени представляющий собой
(правда, не без изрядной толики иронии) «практическую» (предметную) реализа­
цию «на наших глазах» только что оформившегося художественно­теоретического
замысла автора.
396
Ср.: «...уже в Комбре я со старанием помещал перед своим мысленным взором
некий образ — óблака, треугольника, колокольни, цветка, булыжника, — понуждав­
ший меня созерцать его, и в то же время чувствовал, что, вполне вероятно, за этими
знаками стоит нечто совершенно иное, чем то, что мне нужно было постараться вы­
явить: некая мысль, излагаемая ими посредством этих иероглифических символов,
которые гипотетически могли бы представлять лишь материальные объекты. Такого
рода расшифровка была, безусловно, трудна, но только она позволяла обнаружить
при чтении некую истину» (VII, vol. IV, р. 457; VII, 148).


Приложения
587
397
«...ingegni storti e loschi» — умам ложным и темным (Данте. Пир. Трактат IV,
гл. XV).
398
«О, полюбуйся хоть моей красою!» (Данте. Пир. Трактат II, песнь I, стих 61).
Almen — по крайней мере, итал.; выражение, сведенное в русском переводе к гораз­
до менее экспрессивному «хоть».
399
Источник этого выражения установить не удалось.
400
Ср.: «...misérable relevé de lignes et de surfaces» (VII, vol. IV, 463), — « .. .перечню
их жалких контуров и особенностей внешнего вида» (VII, 153).
401
См. VII, vol. IV, 473.
402
За этой (совершенно изумительной по своей красоте) метафорой скрыты мно­
гочисленные прустовские «мадленки», обнаружение которых — что выражается в
«удвоении» некогда испытанного рассказчиком ощущения — автор эссе уподобляет
громоподобному удару тарелок (имеется в виду, конечно, музыкальный инструмент).
403
Под «гордецами Данте» понимаются осужденные за этот грех обитатели дан­
товского Ада. Далее Беккет, вероятно, имеет в виду отдельные пассажи из автор­
ского описания «бала голов», например: «traînait à ses pieds, qu’elles alourdissaient,
comme des semelles de plomb» (VII, vol. IV, 499), — «волоча ноги так, будто к его
ногам были прикреплены утяжелявшие их свинцовые подошвы» (VII, 182), или:
«Ils semblaient seulement embarrassés quand ils avaient à marcher; on croyait d’abord
qu’ils avaient mal aux jambes, et ce n’est qu’ensuite qu’on comprenait que la vieillesse
leur avait attaché ses semelles de plomb» (VII, vol. IV, 512), — «Другие... выглядели
испытывавшими большие трудности при ходьбе; сперва можно было предположить,
что у них болят ноги, и лишь позже становилось понятно, что сама старость при­
цепила к их ногам свои свинцовые подошвы» (VII, 192), и т. п .
404
Приведенная цитата соответствует заключительным строкам Х песни «Чисти­
лища» «Божественной комедии» Данте:
Кто легче нес, а кто тяжеле гнет,
И так, согбенный, двигался по краю;
Но с виду терпеливейший и тот
Как бы взывал в слезах: «Изнемогаю!»
405
См. об этом VII, vol. IV, 438–439; VII, 133–134).
406
См. об этом IV, 497. Только у Пруста это графиня Кака и баронесса Пипи.
407
Ошибочное замечание автора, поскольку в соответствии с ветхозаветной «Кни­
гой Товита» архангел Рафаил, выступающий в образе спутника сына Товита, не пре­
следует, но помогает ему (а не сыновьям Товита). В романе «Содом и Гоморра» де
Шарлю говорит, обращаясь к Морелю: «...по окончании вашей военной службы я
сам доставлю вас к вашему отцу, как поступил архангел Рафаил, посланный богом
к юному Товии» (IV, 482).
408
«Храмом бесстыдства» называли публичный дом для мужчин (официальное
название этого заведения — отель «Мариньи»), функционирование которого финан­
сировал сам М. Пруст. См. также прим. 467 к тексту романа.
409
С. Беккет пишет «барон», однако в том издании эпопеи Пруста, на которое
даются ссылки в настоящих комментариях, напечатано «Бозон». В то же время в


588
Книга II. Контекст
издании «la Сollection À tous les vents par la Bibliothèque électronique du Québec» мы
также обнаруживаем слово «барон».
410
Ср.: «Hannibal de Bréauté, mort! Antoine de Mouchy, mort! Charles Swann, mort!
Adalbert de Montmorency, mort! Baron de Talleyrand, mort! Sosthène de Doudeauville,
mort!» (VII, vol. IV, 438; VII, 135).
411
Ср.: «M. d’Argencourt, dans son incarnation de moribond­bouffe d’un Regnard
exagéré par Labiche» (VII, vol. IV, 501). — «Г­н д’Аржанкур, представлявший уми­
рающего комика из пьесы какого­нибудь Реньяра, чей образ к тому же подвергся
утрировке в духе Лабиша» (VII, 183).
412
Семантика и символика этой загадочной фразы отнюдь не в полной мере под­
дается объяснению и более или менее внятной интерпретации. Сатурн — вероятно,
имеется в виду то, что «латинский» Сатурн «не позже начала III в. до н. э . стал ото­
ждествляться с Кроносом (пожирающим своих детей), что дало повод интерпретиро­
вать его как неумолимое время, поглощающее то, что породило, или как семя, возвра­
щающееся в породившую его землю» (Мифологический словарь. М., 1990. С. 479).
Уран — олицетворение неба, сын Хаоса. С его символикой (в данном случае)
ситуация сложнее. Возможно, все дело в том, что он «обладал бесконечной плодо­
витостью», а «дети его были ужасны видом и отцу своему ненавистны; он прятал их
в утробе Геи, тяжко от этого страдавшей» (там же. С . 549). Возможно, гости прин­
цессы Германтской, по мысли Беккета, могли восприниматься рассказчиком как вы­
зывающие ужас дети Урана.
В связи же со звездой Шабат, к сожалению, сказать вообще нечего, если не счи­
тать сомнений по поводу существования таковой. И трудно даже предположить, к
какому свету, почему и ради чего, по мнению автора эссе, движутся все перечис­
ленные люди, под которыми, вероятнее всего, подразумеваются участники неодно­
кратно упоминавшегося утренника. Во всяком случае, судя по отношению автора
романа к подавляющему большинству из них, высоких задач в своей жизни они
перед собой не ставили, так что символическое значение ожидающего их света не
следует переоценивать.
413
Ср.: «...je comprenais ce que signifiaient la mort, l’amour, les joies de l’esprit,
l’utilité de la douleur, la vocation, etc.» (VII, vol. IV, 510), — « . ..я понимал, чем явля­
лись смерть, любовь, духовные радости, польза, приносимая страданиями, призва­
ние и т. д .» (VII, 190–191).
414
Очередная с трудом поддающаяся (если вообще поддающаяся) интерпретации
метафора С. Беккета. Учитывая, что действие в мифе о Марсии (с которого, живого,
Аполлон, победив его в музыкальном соревновании, содрал кожу) происходит во
Фригии, можно предположить, что под фригийскими водами понимается река Ме­
андр, в которую поток крови Марсия унес его флейту и у чьих истоков, по преданию,
висит содранная с него кожа, шевелящаяся при звуках флейты, однако остающаяся
неподвижной при звуках песен в честь Аполлона. В силу того что противостояние
Аполлона и Марсия символизировало противостояние аполлонийского и дионисий­
ского начал, с осторожностью можно предположить, что автор считает Пруста «по­
следователем» и приверженцем первого из них, сумевшим изгнать дионисийское
начало из фригийского потока. Однако сделанному выводу, пожалуй, противоречит,
как минимум, содержащееся в следующем предложении авторское замечание об


Приложения
589
излишней эмоциональности Пруста. Таким образом, остается признать, что с до­
стижением однозначного и убедительного истолкования комментируемой метафоры
возникают (уже не в первый раз!) серьезные сложности.
415
«Тому, у кого нет сил убить реальность, не хватит их, чтобы ее создать» —
высказывание, принадлежащее Франческо де Санктису (Francesco de Sanctis, 1817–
1883), крупному специалисту по Данте, автору монографии «Storia della letteratura
italiana». (Его учеником был известный итальянский философ и эстетик Бенедетто
Кроче.)
416
post rem (после вещей, лат.) — термин средневековой философии. Фома Ак­
винский употреблял его для обозначения способа существования универсалий (об­
щих понятий) — после вещей, т. е. в понятиях разума, обнаруживающего их в мире,
созданном Богом, и отличал их от универсалий, существующих ante rem — до ве­
щей, т. е. в божественном разуме.
417
correspondence(s) — соответствие(­я), фр. «Correspondences»; название одного
из ключевых для понимания мировоззренческой позиции Ш. Бодлера сонета (IV) из
его книги «Цветы зла». По мнению комментатора, критика С. Беккета в адрес поэта
излишне строга и довольно субъективна.
418
С этим суждением согласиться довольно трудно, поскольку факты говорят о
том, что концепция у Пруста — при всех ее внутренних противоречиях и непосле­
довательностях, — без всякого сомнения, имелась.
419
Речь идет о фресках работы Джотто (1303–1305) в часовне Capella del Arena в
Падуе (см.: VI, vol. IV, 226; VI, 325). Пруст также вспоминает об одной из них («Идо­
лопоклонство») в романе «Под сенью девушек в цвету» (II, 460).
420
Спенсер, Эдмунд (1552–1599) — крупный английский поэт, оказавший значи­
тельное влияние на развитие поэзии в своей стране. Главное его произведение —
поэма «Королева фей».
421
Как видно, подразумеваются так называемые малые пророки, двенадцать книг
которых следуют в Ветхом Завете за книгами великих пророков — Исайи, Иеремии,
Иезекииля и Даниила. И, вероятнее всего, к «представителям» малых пророков
эссеист причисляет Э. Спенсера (см. предыдущее прим.) . Однако его пренебрежи­
тельный тон в данном случае не оправдан, так как малыми пророки названы не из­за
незначительности их книг, а всего лишь по причине малого объема последних.
422
... высокий накал и значительный уровень внутренней напряженности — так
переведена характеристика «heated and electrified», данная автором эссе упоминае­
мой им аллегории Данте.
423
Vision of Mirza — произведение Джозефа Аддисона (1672–1719), английского
поэта, эстетика, публициста и политического деятеля.
424
pari passu — ровным шагом, лат. Здесь, как видно, вместе, в ногу.
425
Как видно, имеется в виду стиль, определяющими характеристиками которого
являются холодность и отстраненность.
426
notes d’aprѐs nature — заметки с натуры, фр. Вероятно, имеется в виду реа­
лизм, к которому принадлежало творчество названных писателей и который неодно­
кратно подверался суровой критике со стороны Пруста.
427
Время существования поэтического движения под названием «Парнас» отно­
сится ко второй половине XIX в. Оно, возникнув как негативная реакция на пре­


590
Книга II. Контекст
клонение перед романтизмом, перед высоко ценимыми им вдохновением, лириз­
мом и чувственностью, противопоставило перечисленным свойствам в том числе
наблюдательность, отстраненность и самозабвенный труд поэта. В качестве своего
девиза парнасцы (Т. де Банвиль, Л. де Лиль, С. Прюдом, Ф. Коппе, Ж. ­ М. де Эредиа,
В. де Лиль­Адан и др.) избрали ставшую знаменитой формулу своего идейного ли­
дера — Теофиля Готье «искусство для искусства».
Франсуа Коппе (François Édouard Joachim Coppée, 1842–1908) — французский
поэт, драматург и романист, близкий к парнасцам. Его произведения отличались
чувствительностью, патриотичностью, интересом к повседневным проблемам про­
стого человека и в то же время становились объектом шуток и пародий, сочиняемых
так называемыми прóклятыми поэтами — Рембо, Верленом и др.
428
Бенвенуто Челлини (1500–1571) — выдающийся итальянский ювелир, скуль­
птор, живописец, автор книги «Жизнь Бенвенуто, сына маэстро Джованни Челлини,
флорентийца, написанная им самим во Флоренции», в которой он как раз и уделяет
пристальное внимание даже самым незначительным фактам собственной жизни.
429
Гюисманс, Жорис Карл (1848–1907) — французский писатель, автор знамени­
того утонченно­эстетского романа «Наоборот» (1884), главным героем которого яв­
ляется упоминаемый ниже дез Эссент. Авторская попытка сопоставить «на равных»
творчество Пруста и Гюисманса представляется излишне смелой.
430
Альфред Лорд Бодлер — таким образом С. Беккет «конструирует» некое соби­
рательное имя, используя имена (а также титул) Альфреда де Мюссе, лорда Байрона
и Шарля Бодлера.
431
«Это ты, дремлющее в тени священное воспоминание!..» (Гюго В. Грусть
Олимпио) — строка (подстрочный перевод) из последней строфы стихотворения:
И вот в глухой ночи без проблеска дневного,
В могильной тишине, под кровом темноты
Душа вдруг чувствует — ты оживаешь снова,
Воспоминание, — как сердце, — бьешься ты.
(Пер. Н. Зиминой)
432 Шатобриан, Франсуа-Рене де (1768–1848) — выдающийся французский пи­
сатель, представитель романтизма, политик и дипломат. Его мемуары — «Замогиль­
ные записки» Пруст неоднократно упоминает в своих романах.
Амиэль, Анри-Фредерик (Henri­Frédéric Amiel, 1821–1881) — швейцарский пи­
сатель и философ, автор многотомных воспоминаний («Дневник»), которые были
опубликованы только после его смерти.
433 Saperlipoppette! — черт побери! (фр.) . С помощью этого восклицания С. Бек­
кет, без сомнения, выражает свое удивление неожиданным для него (и не только для
него!) выбором великого писателя.
434 «Именно в тот момент, когда я наслаждался вкусом печенья мадлен, все бес­
покойства о будущем и какое бы то ни было интеллектуальное сомнение полностью
исчезли. А те беспокойства и сомнения, что еще совсем недавно досаждали мне в
связи с вопросом о наличии у меня литературных способностей и даже о реально­
сти существования самой литературы, оказались, как по волшебству, развеянными»
(VII, 138–139).


Приложения
591
435
Ср.: «...моя неспособность смотреть и слушать, столь болезненным для меня
образом проиллюстрированная цитируемым дневником, не была тем не менее аб­
солютной. Внутри меня сидел некий персонаж, все же более или менее умевший
наблюдать, однако его существование было дискретным: он воспринимал жизнь,
только когда демонстрировалась некая общая сущность — общая для многих ве­
щей; она­то и составляла его пищу и доставляла ему радость. И тогда этот персонаж
смотрел и слушал, не слишком, однако, углубляясь в увиденное и услышанное, что
в результате не приносило пользы наблюдению. Подобно тому как перед геометром,
очистившим вещи от чувственно воспринимаемых свойств, предстает лишь их од­
номерный субстрат, так и от меня ускользало сказанное людьми, ибо интересовало
меня не то, чтό они хотели сказать, но то, кáк они это говорили, то, в какой степени
их манера говорить позволяла понять их же характеры и обнаруживала присущие
им смешные черты, либо, скорее, предметом моего интереса являлся объект, всег­
да особым образом — поскольку он доставлял мне специфическое наслаждение —
становившийся целью моих поисков в силу наличия у него некоей черты, которая
могла оказаться общей для разных людей» (VII, 22; см. также с. 267 и далее). «Это
случалось, лишь когда я замечал, что мое сознание — до тех пор дремавшее, даже
несмотря на кажущуюся энергичность моей речи, чья воодушевленность скрывала
от окружающих то полное духовное оцепенение, в котором я пребывал, — вдруг
весело брало след; однако то, что оно в такие моменты пыталось отыскать, — на ­
пример, проявления самобытности салона Вердюренов в различных местах и в раз­
ное время — пребывало на значительной глубине, по ту сторону видимости, в зоне,
находившейся как бы в некотором отдалении от реальности. Наглядное и достойное
подражания очарование живых существ ускользало от меня потому, что я не обладал
способностью удерживать на нем свое внимание, как то удается хирургу, под глад­
костью женского живота умеющему разглядеть невидимую болезнь, пожирающую
организм. Сколько бы я ни обедал в городе, я, по сути дела, не видел моих сотра­
пезников, поскольку, думая, что смотрю на них, на самом деле я их просвечивал»*
(VII, 22). Соображения, содержащиеся в данном комментарии, распространяются,
естественно, на весь текст эссе.
* «просвечивал» — так переведен глагол «radiographier», буквально обозначаю­
щий «делать рентгеновский снимок».
436
В данном случае довольно трудно идентифицировать, какие фрагменты текста
эпопеи имел в виду в последних фразах автор эссе.
437
См. VII, vol. IV, 478–490.
438
Ср.: «L’impression est pour l’écrivain ce qu’est l’expérimentation pour le savant,
avec cette différence que chez le savant le travail de l’intelligence précède et chez l’écrivain
vient après» (VII, vol. IV, 459). — «Впечатление является для писателя тем же, чем
эксперимент — для ученого, с той лишь разницей, что у ученого работа интеллекта
предшествует ему, а у писателя — начинается как бы постфактум» (VII, 149). Само
по себе прустовское выражение не вполне справедливо, поскольку чаще всего имен­
но на основе материалов, полученных в эксперименте, иначе говоря апостериори,
ученый и приводит в действие всю мощь своего интеллекта и таланта.
439
Текст в скобках в цитате добавлен С. Беккетом. Ср.: «Le devoir et la tâche d’un
écrivain sont ceux d’un traducteur» (VII, vol. IV, 469). — «Возложенная на писателя


592
Книга II. Контекст
обязанность по выполнению подобного задания — это, по сути дела, обязанность,
которая возлагается и на переводчика» (VII, 157).
440
Zut alors — непереводимое эмоционально насыщенное восклицание; прибл.:
черт возьми! фр. См.: «Увидав на воде и на стене бледную улыбку, отвечавшую
улыбке солнца, я, размахивая сложенным зонтом, в полном восторге закричал:
“Ух ты, ух ты...”» (I, 179–180).
441
Ср.: «...au lieu de se bercer une centième fois de ces mots “elle était bien gentile”,
lire au travers: “j’avais du plaisir à l’embrasser”» (VII, vol. IV, 475), — « .. .вместо того
чтобы убаюкивать себя сотню раз повторяемыми словами “она была очень мила”,
сказать скрытое за ними “Мне было так сладко целовать ее”» (VII, 163).
442
Куртиус Э. Р. (Curtius, Ernst Robert, 1886–1956) — немецкий филолог и эссе­
ист, автор исследования «Марсель Пруст» (1928).
443
Как видно, имеется в виду некое исследовательское подразделение, функци­
онировавшее на базе Гейдельбергского университета. Следует заметить, что в по­
следнем во время написания как «Поисков» Пруста, так и эссе Беккета работали
такие выдающиеся ученые, как Г. Риккерт, К. Ясперс, А. Вебер и др. Кроме того, с
этим университетом исторически связаны имена Г. Гегеля и В. Виндельбанда.
444
Blickpunkt — точка зрения, нем . Почему «международное» слово «aspects» Бек­
кет определил как жалкое, а немецкое «Blickpunkt» (которое по большому счету
никак нельзя признать ни тождественным первому, ни тем более его синонимом, в
результате чего возникают серьезные сомнения по поводу обоснованности предла­
гаемой автором подмены) поставил гораздо выше него, остается непонятным.
445
Ср.: «Ainsi ce n’est qu’après avoir reconnu non sans tâtonnements les erreurs d’optique
du début qu’on pourrait arriver à la connaissance exacte d’un être si cette connaissance était
possible. Mais elle ne l’est pas; car tandis que se rectifie la vision que nous avons de lui, lui­
même qui n’est pas un objectif inerte change pour son compte, nous pensons le rattraper, il se
déplace, et, croyant le voir enfin plus clairement, ce n’est que les images anciennes que nous
en avions prises que nous avons réussi à éclaircir, mais qui ne le représentent plus. (II, vol. II,
229). — «Таким образом, лишь обнаружив после ряда безуспешных попыток ошибки
в нашем первом зрительном впечатлении, можно составить себе точное представление
о каком­нибудь существе, если только это возможно. Но это невозможно, ибо пока мы
вносим поправки в то, каким оно перед нами предстает, оно само, не будучи инерт­
ным объектом, в свою очередь, изменяется, а в то время как мы надеемся его ухватить,
оно постоянно перемещается, и когда мы наконец считаем, что видим его яснее, это
лишь означает, что нам удалось прояснить прошлые представления о нем, которые
были нами получены ранее, но больше уже не соответствуют ему» (II, 448).
446
«Rachel quand du Seigneur» («Рашель, когда Господь»; русский перевод, ис­
пользуемый в оперных спектаклях, а также в переводе Н. Любимова: «Рахиль, ты
мне дана») — начальные слова арии Элиазара из оперы Ф. Галеви «Жидовка».
В молодости рассказчик употреблял это выражение, называя так одну из девушек,
услугами которых пользовался в публичном доме, куда он ходил вместе со своим
другом Блоком (см. II, 159). Причем платил он ей даже не по 30, а по 20 франков за
визит. Позже он признал ее в возлюбленной Сен­Лу, из­за любви к которой тот очень
сильно и практически до самой смерти страдал (см. III, 163 и далее).
447
См. об этом VI, 27.


Приложения
593
448
Речь идет о Пьере де Виногре, графе де Креси, обедневшем дворянине, которо­
го рассказчик иногда приглашал в Бальбеке поужинать вместе с собой. Однако ин­
дейку разрезал не он, а метрдотель, «с величием жреца, в окружении находившихся
на почтительном расстоянии от стойки официантов» и т. д. «. ..Это анатомирование
послужило, подобно рождеству Христову или Хиджре*, отправной точкой для ка­
лендаря, отличавшегося от всех остальных, но не получившего такого широкого
распространения и так долго не просуществовавшего» (IV, 491–492).
* Хиджра (а не Исход из Египета, как у С. Беккета) — это массовое переселение
первых последователей исламского пророка Мохаммада во главе с ним самим из
Мекки в Медину, начавшееся 24 сентября 622 г. Данное событие стало точкой от­
счета для нового летоисчисления, принятого в исламе.
449
Имеется в виду барон де Шарлю. Infidѐle — неверный, фр. На какое произведе­
ние Мюссе намекает автор, установить не удалось.
450
Прямой намек на гомосексуальные наклонности барона де Шарлю, который
является главной фигурой так называемого круга Содома в эпопее Пруста и прояв­
ляет повышенный интерес, во­первых, к привлекательным юношам, а во­вторых, к
персонажам с низким социальным статусом: посыльным, лифтерам, телеграфистам,
кондукторам и т. п.
451
Столь категоричные утверждения автора, как представляется, не соответству­
ют прустовскому изложению событий и описанию ситуаций. Конечно, только Леа
(однако в прустовском тексте она не названа и говорится всего лишь о «подруге
мадемуазель Вентёй»), изучившая приемы композитора, могла «догадаться, чего он
добивается от оркестра» (кстати, это, возможно, оплошность Пруста, поскольку в
эпопее ничего не говорится об оркестровых произведениях Вентёйя). Поэтому она
«в течение нескольких лет разбирая закорючки Вентёйя, устанавливая единственно
верное прочтение его загадочных иероглифов, ...могла утешить себя тем, что... он
обязан ей неувядаемой своею славой» (VI, 254‒255). Однако, во­первых, «отноше­
ния Шарлю и Чарли», какими бы они ни были, никак не могли сказаться на впе­
чатлении, производимом музыкой композитора; исполнять же ее Морель, вероятнее
всего, мог бы, и не будучи знакомым с бароном, а во­вторых, самая главная «фраза
Вентёйя» принадлежит его Сонате, разговор о которой зашел уже в первом романе
«Поисков», когда еще не вышел на авансцену де Шарлю и вообще не упоминался
Морель. Наконец, следует уточнить, что под испытавшим восторг от музыки ав­
тор, конечно, имел в виду Марселя, хотя последнее, да и то лишь косвенное, упоми­
нание о нем содержится за четыре предложения до комментируемого.
452
Ср.: «Seule l’impression, si chétive qu’en semble la matière, si invraisemblable la
trace, est un critérium de vérité» (VII, vol. IV, 458). — «Одно лишь впечатление, на­
сколько бы жалкой ни казалась нам его материя, а оставленный им след — неправ­
доподобным, является критерием истины» (VII, 149).
453
Как видно, имеется в виду следующее определение, данное немецким фи­
лософом: «искусство как способ созерцания вещей независимо от закона осно­
вания» — противопоставляется рассмотрению вещей «опытом и наукой» (Шопен­
гауэр А. Мир как воля и представление. Кн. III, § 36).
454
С этим замечанием автора также трудно согласиться, поскольку, во­первых, в эпо­
пее содержится огромное количество характеристик действующих лиц, которые отнюдь


594
Книга II. Контекст
не носят предварительный характер, а во­вторых, как представляется, трудно найти в
большей степени наглядные описания внешности различных литературных персона­
жей, чем, например, в эпизоде встречи рассказчика с недавно перенесшим инсульт де
Шарлю или во время так называемого «бала голов» у принцессы Германтской.
455
Это авторское суждение оказалось, безусловно, излишне поспешным и недаль­
новидным.
456
См. Введение автора.
457
моносиллабическое предложение — возможно, имеются в виду предложения,
состоящие из односложных слов. Однако понятие «моносиллабический» (одно­
сложный) обычно относится к отдельному слову, а не к предложению.
458
См., напр., VII, vol. IV, 460 и далее.
459
Возможно, в этом непростом для понимания утверждении имеется в виду то
обстоятельство, что выражение метафоры — это дело и заслуга артизана, мастера,
умельца, а ее понимание — это задача художественно одаренной личности, которая
способна увидеть в ней в том числе и то, о чем не подозревал создавший ее ремес­
ленник, а именно какой­то скрытый образ или намек.
460
Ср.: «...правдоподобие возникнет лишь в тот момент, когда писатель возьмет
два различных объекта и установит между ними связь, представляющую собой в
мире искусства аналог уникального закона причинно­следственных связей из мира
науки, и заключит их в обязательные рамки изящного стиля. Таким же образом, по­
добно тому как это происходит в жизни, сближая два ощущения благодаря нали­
чию у них общего качества, он выявит их общую сущность и, дабы избавить их
от влияния встречающихся во времени случайностей, соединит в одной метафоре»
(VII, vol. IV, 468; VII, 157).
461
В какой­то степени сделанный вывод противоречит первым двум предложени­
ям настоящего эссе.
462
Либо это довольно примитивное раскрытие предыдущего утверждения об от­
сутствии у Пруста фауны, либо еще одна довольно таинственная метафора. Может
ли она быть связана с тем, что черные кошки считаются предвестниками несчастья?
Имеет ли она отношение к тому, что во всей эпопее мы не встречаем не только пре­
данных собак, но и преданных рассказчику людей, за исключением его мамы и ба­
бушки? Трудно сказать.
463
Ср.: «...cette vaine activité qui nous fait perdre le temps à tapisser notre vie d’une
végétation humaine vivace mais parasite» (VI, vol. IV, 174), — « .. .тщетная активность,
которая побуждает нас тратить время на то, чтобы укрыть нашу жизнь покровом
человеческой растительности — живой, но паразитирующей» (VI, 227).
464
Ле Сиданер, Анри (1862–1939) — второразрядный французский живописец
академического направления. Упоминается в романе «Содом и Гоморра» (IV, 217
и др.). Однако сравнения жены и сына поклонника его таланта с лютиками обна­
ружить не удалось. У Пруста лишь говорится о его жене и сыне, «похожих на рас­
тения» (IV, 232).
465
«Пелеас и Мелисанда» — опера выдающегося французского композитора
К. Дебюсси (1902) на сюжет одноименной драмы М. Метерлинка, ставшая одним из
революционных событий в музыке того времени. Она неоднократно упоминается на
страницах эпопеи.


Приложения
595
466
См.: «Совсем как в “Пелеасе”, ‒ . ..заметил я, — там ведь тоже запах роз доле­
тает до террасы. Им пропитана и партитура: у меня hay fever и rose fever*, и, когда
начиналась эта сцена, я каждый раз начинал чихать» (IV, 224).
* hay fever — сенная лихорадка; rose fever — цветочная лихорадка, англ.
467
С этим замечанием трудно согласиться, поскольку в эпопее как раз очень мно­
го внимания уделяется критике, иногда безжалостной, гомосексуализма (см., напр.,
первую главу романа «Содом и Гоморра»), а вместо определения «гомосексуали­
сты» автор неоднократно использует далекое от нейтральности и «политкоррект­
ности» слово «извращенцы» (см., напр.: IV, 33; V, 214 и др.) .
468
primula veris — первоцвет весенний, lythrum salicoria — дербенник (названия
цветов).
469
Вероятно, речь идет о мужчинах и женщинах.
470
Спенсер — см. прим. 420 и 421. Китс, Джон (1795–1821) — выдающийся ан­
глийский поэт, представитель романтизма, поклонник Спенсера, автор знаменитой
«Оды о соловье», цитируемой С. Беккетом ниже и высоко им ценимой. Джорджо­
не (Джорджо Барбарелли да Кастельфранко — Giorgio Barbarelli da Castelfranco,
Giorgione, 1477/78–1510) — один из ярчайших живописцев эпохи Возрождения,
представитель венецианской школы.
471
Ср.: «Как часто я... покупал в Париже яблоневую ветку у цветочника, а затем
всю ночь просиживал перед ее цветками, в которых появлялась такая же масляни­
стая субстанция, что и покрывавшая своей пеной бутоны цветов, и казалось, будто
это торговец из добрых чувств ко мне, а также, в силу своей изобретательности и из
любви к затейливым контрастам, между белыми венчиками цветов добавлял с каждой
стороны розовых бутонов; я так долго рассматривал их и раскладывал под лампой,
что оставался сидеть с ними, когда уже рассвет окрашивал их тем же румянцем,
каким он должен был бы окрашивать их в это время в Бальбеке...» (II, 286 и далее).
472
Беккет цитирует стихотворения Китса (текст, соответствующий цитате, выде­
лен курсивом):
Or on a half­reap'd furrow sound asleep,
Drowsed with the fume of poppies, while thy hook
Spares the next swath and all its twinèd flowers...
And sometimes like a gleaner thou dost keep
Steady thy laden head across a brook;
Or by a cyder­press, with patient look,
Thou watchest the last oozings, hours be hours.
(Keats J. CCLV. Ode to Autumn.)
Или, лицом упавши наперед
И бросив серп средь маков недожатых,
На полосе храпишь, подобно жнице,
Иль со снопом одоньев от богатых,
Подняв охапку, переходишь брод;
Или тисков подвертываешь гнет
И смотришь, как из яблок сидр сочится.
(Китс Дж. Ода к осени. Пер. Б . Пастернака)


596
Книга II. Контекст
473
Имеется в виду картина Джорджоне «Сельский концерт» (1508–1510), в соз­
дании которой, как считается, принял участие Тициан. Полотно это представляет
собой гимн чувственности. В XIX в. оно дало творческий импульс Э. Мане, создав­
шему в результате свою знаменитую картину «Завтрак на траве», которая в свою
очередь побудила К. Моне к написанию полотна с тем же названием.
474
«...Но если я думаю о его прячущихся руках, то представляю их растирающи­
ми лавровые листья — для того чтобы пальцы пахли лавром».
475
La Tempesta (Буря, или Гроза, ок. 1508) — знаменитая картина Джорджоне,
которая привлекает внимание авторским решением колористических проблем. Ле­
андром названа мужская фигура в левой части картины, поведение которой, как мы
видим, получило у д’Аннунцио довольно своеобразную трактовку.
476
В своем романе «Il Fuocco» («Пламя») итальянский писатель, поэт, драматург
и политический деятель, поклонник фашизма Габриэль д’Аннунцио (1863–1938)
описывает неприглядную изнанку жизни современного ему общества.
477
amabilis insania — милое безумие, лат. Цитата из Горация (Оды, III, 4), ис­
пользуемая А. Шопенгауэром (см. «Мир как воля и представление». Т. I . Кн. III,
§ 36).
478
hölder Wahnsinn — возвышенное безумие (невменяемость), нем . Это выра­
жение, которое было употреблено Шопенгауэром в его работе «Мир как воля и
представление» (Т. I . Кн. III, § 36). Однако само оно, вероятнее всего, имеет сво­
им источником философию Платона, который говорил о «состоянии вдохновения
и одержимости» и о людях, «одержимых божественным вдохновением» (Платон.
Ион. 533е).
479
Ср.: «...г­жа де Камбремер обратилась к ней с советом: “Перечитайте, что Шо­
пенгауэр пишет о музыке”» (VII, vol. IV, 569; VII, 237). Как отмечают коммента­
торы, Анна Анри (Henry), подвергнув анализу те страницы книги А. Шопенгауэра
«Мир как воля и представление», которые посвящены музыке (см.: Henry A. Marcel
Proust. Théorie pour une esthétique. Klincksieck, 1983. P. 46–55), высказала аргументи­
рованные предположения по поводу того, что они оказали значительное влияние на
эстетические представления Пруста (см.: Robichez J., Rogers B. G. Notes / Proust M.
Le temps retrouvé. Gallimard, 1989. Р. 431).
480
Лейбниц в одном из своих писем (17.04.1712) говорил о музыке: «Exercitium
arithmeticae occultum nescientis se numerare animi» («музыка — это бессознательное
арифметическое упражнение души, не ведающей, что она считает»). Шопенгауэр
же, процитировав это определение, возразил ему, изменив приведенную фразу в со­
ответствии со своими представлениями: «Музыка — бессознательное метафизиче­
ское упражнение души, не ведающей, что она философствует» (Т. I . Кн. III, § 52).
481
Довольно странное авторское сопоставление, в соответствии с которым полу­
чается, что Беккет ставит знак равенства между «музыкальной фразой» и «идеаль­
ным перпендикуляром». Эвристический потенциал подобного сведения двух столь
разных понятий представляется крайне сомнительным.
482
da capo — с начала, итал. Знак музыкальной навигации, требующий от музы­
канта повтора исполняемого им произведения «от начала» и (обычно) до специаль­
ного знака («al segno») или (в случае наличия специальной ремарки) «al fine» («до
конца»). Однако метафорический смысл (если таковой имеется) комментируемого


Приложения
597
предложения, к сожалению, остался непонятным, поскольку его содержание вызва­
ло ряд вопросов: в чем состоит «условность “da capo”»? почему оно («da capo»)
стало «свидетельством интимности и невыразимости природы постижимого, но не­
объяснимого искусства»? У комментатора нет ответов на эти вопросы.
483
Ср.: «...une de ces impressions qui sont peut­être pourtant les seules purement
musicales, inétendues, entièrement originales, irréductibles à tout autre ordre
d’impressions... sine material» (I, vol. I, 206), — «. ..одно из тех впечатлений, которые,
пожалуй, только и можно назвать истинно музыкальными, лишенными простран­
ственного измерения, вполне оригинальными, не похожими ни на какие другие...
sine materia*» (I, 232).
* sine materia — здесь: бесплотное, лат.
484
defunctus — мертвый, лат. Этот термин употребляет в своей работе «Parerga et
Paralipomena» (II–XII, § 157) Шопенгауэр: «Жизнь — это задача, которую следует вы­
полнить; в этом смысле defunctus — прекрасное выражение». Не думаю, что это было
задумано специально, но очень характерно, что если Пруст поставил своей задачей
завершить свой роман словом «время» (что он и сделал), то Беккет завершает свое
эссе, посвященное Прусту, словом «мертвый». Не исключено, что это следует вос­
принимать как последнюю (для данного эссе) загадку, заданную читателю автором.


О переводчике
Переводчик настоящей книги — доктор философских наук, профессор Карен За­
венович Акопян (1946) работал в Российском институте культурологии и Москов­
ском педагогическом государственном университете. В его переводе были опублико­
ваны труды К. Леви­Строса (Сырое и приготовленное, СПб., 2000; М., 2006; Человек
голый, М., 2007), А.­ Ж . Греймаса (Структурная семантика: поиск метода, М., 2004),
Ж. Ле Гоффа (История и память, М., 2013), Алена (Прекрасное и истина, СПб.: Але­
тейя, 2016), пьеса П. Клоделя «Заложник» («Современная драматургия», No 4, 2018),
ряд стихотворений Ш. Бодлера и М. Пруста, статьи Э. Верхарна, Ш. Лало, Э. Сурьо,
М. Недонселя и др.
В качестве исследователя основное внимание К. З . Акопян уделяет фундамен­
тальным проблемам культурологии и эстетики. Он является автором девяти книг,
среди которых «Тема — элита: размышления в 12 вариациях» (Рос. институт культу­
рологии, 2014), «Мировая музыкальная культура» (Эксмо, 2012), «ХХ век в контек­
сте искусства» (Академический проект, 2005), «Эстетическое: диалоги о таинствен­
ном» (Нижегородский лингвистич. ун­т, 1996), а также большого количества статей
в различных теоретических журналах и тематических сборниках.
E-mail: karen.z.akopyan@gmail.com
Персональный сайт: www.karen­akopyan.com


ОГЛАВЛЕНИЕ
Книга I. Текст: Марсель Пруст. Время, обретенное вновь
1. Тансонвиль. Робер и Жильберта ............................................................................................... 5
2. «“Дневник” Гонкура» ............................................................................................................... 15
3. Размышления о литературе и живописи по прочтении «“Дневника” Гонкура» ................ 21
4. Светское общество Парижа в годы войны. Салон г­жи Вердюрен ..................................... 26
5. Военный Париж ночью. Размышления о Робере и идеале мужественности ..................... 35
6. Наблюдения рассказчика за Франсуазой и метрдотелем ...................................................... 47
7. Письма Жильберты и Робера. Последний визит де Сен­Лу к рассказчику ........................ 49
8. Прогулка по ночному Парижу. Размышления рассказчика об отношении
светского общества к де Шарлю и о салоне г­жи Вердюрен ............................................... 58
9. О германофильстве барона де Шарлю ................................................................................... 67
10. Прогулка по ночному Парижу. Рассуждения де Шарлю о текущем моменте .................... 71
11. Два отступления, по священные г­же де Форшвиль
и отношению г­жи Вердюрен к Бришо .................................................................................. 78
12. Прогулка по ночному Парижу. Рассуждения де Шарлю
о текущем моменте (окончание). Де Шарлю и Морель ........................................................ 82
13. Дом свиданий. Наблюдения рассказчика за де Шарлю и беседа с Жюпьеном .................. 95
14. Воспоминания о Сен­Лу в связи с его смертью .................................................................. 119
15. Возвращение в Париж и встреча с больным де Шарлю ..................................................... 129
16. Размышления рассказчика в библиотеке принца Германтского:
феномен «мадленки» и рождение литературного замысла ................................................ 138
17. «Бал голов» ............................................................................................................................. 180
18. Размышления рассказчика о современном ему светском обществе.
Беседы со старыми знакомыми ............................................................................................. 206
19. Неудавшееся чаепитие у Берма и выступление Рашели у принцессы Германтской ....... 239
20. Беседа рассказчика с герцогиней де Германт и триумф Рашели ....................................... 246
21. Беседа рассказчика с герцогиней де Германт (окончание) ................................................. 255
22. «Таинственные нити» в жизни и задачи, стоящие перед писателем ................................. 265
Книга II. Контекст: комментарии и приложения
Часть I. Примечания к тексту романа ....................................................................................... 282
Часть II. Акопян К. З . Обретение утраченного времени: смыслы и средства.
Комментарии к переводу романа Марселя Пруста (в форме послесловия) .................. 441
Часть III. Приложения ................................................................................................................ 498
Пруст М. <Одетта была любовницей Котара> Набросок ................................................. 498
Пруст М. Я небосвод своих воспоминаний созерцаю часто ............................................ 502
Ал ен. Марсель Пруст ............................................................................................................. 503
Ал ен. Ложные боги................................................................................................................. 506
Беккет С. Пруст .................................................................................................................... 509
Примечания и комментарии ....................................................................................... 545
О переводчике .............................................................................................................................. 598


В издательстве «Алетейя» вышла в свет книга:


КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСТВА «АЛЕТЕЙЯ» МОЖНО ПРИОБРЕСТИ:
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «ПОДПИСНЫЕ ИЗДАНИЯ»
Санкт-Петербург, Литейный пр., 57 (c 10:00 до 22:00)
8 (812) 273 50 53 www.podpisnie.ru
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «ВСЕ СВОБОДНЫ»
Санкт-Петербург, ул. Некрасова, 23 (с 12:00 до 22:00)
8 (911) 977 40 47 www.vse-svobodny.com
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «КНИЖНАЯ ЛАВКА ПИСАТЕЛЕЙ»
Санкт-Петербург, Невский пр. , 6 6 (с 10:00 до 22:00)
8 (812) 640 44 06 www.lavkapisateley.spb.ru
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «СЛОВО»
Санкт-Петербург, ул. Малая Конюшенная, 9 (с 11:00 до 20:00)
8 (812) 571 20 75, 8 (812) 312 52 00 www.slovo.net.ru
ДУХОВНО-ПРОСВЕТИТЕЛЬСКИЙ ЦЕНТР САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОЙ ЕПАРХИИ «НЕВСКИЙ, 177»
Санкт-Петербург, Невский пр. , 1 77 (с 10:00 до 20:00)
8 (812) 643 77 43 www.vk.com/dpcspbe
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «МОСКВА»
Москва, ул. Тверская, д. 8 , стр. 1 (с 09:00 до 24:00)
8 (495) 629 64 83, 8 (495) 797 87 17 www.moscowbooks.ru
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «ФАЛАНСТЕР»
Москва, Малый Гнездниковский пер., 12/27 (с 11:00 до 20:00)
8 (495) 749 57 21, 8 (495) 629 88 21 www.falanster.su
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «ЦИОЛКОВСКИЙ»
Москва, Пятницкий пер., 8 (с 11:00 до 22:00)
8 (495) 951 19 02 www.primuzee.ru
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «БУКВЫШКА»
Москва, ул. Мясницкая, 20 (пн.–пт . с 10:00 до 20:00, сб. с 10:00 до 19:00)
8 (495) 621 49 66, 8 (495) 628 29 60 www.bookshop.hse.ru
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «БИБЛИО-ГЛОБУС»
Москва, Мясницкая ул. , д . 6/3, стр. 1 (пн.–пт. c 9:00 до 22:00, сб.–вс. с 10:00 до 21:00)
www.biblio-globus.ru
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «У КЕНТАВРА»
Москва, ул. Чаянова, 15 (пн.–пт . с 10:00 до 19:30, сб. с 10:00 до 17:00)
8 (495) 250-65-46 www.rsuh.ru/kentavr
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «ЭПОСЕРВИС»
Минск, ул. Казинца, 123, оф. 4
+375 17 338 95 23 www.tregross.com
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «КНИЖНЫЙ БУМ»
Киев, Вербовая ул., 8 (вт.–вс. с 11:00 до 17:30)
+375 17 338 95 23 www.academbook.com.ua
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН при «Centrum Nauczania Języka Rosyjskiego w Warszawie»
Ptasia 4, 00-138 Warszawa
+38 067 273-50-10 www.jezykrosyjski.com.pl
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН «Intelektuāla grāmata»
Kr. Ba rona iel a 45/47, Rīga (пн.–пт . с 10:30 до 19:00, сб. с 11:00 до 18:00)
+371 67315727 www.merion.lv
ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ:
ДИРЕКТ-МЕДИА www.directmedia.ru ЛИТРЕС www.litres.ru
ИНТЕРНЕТ-МАГАЗИНЫ:
www.ozon.ru
www.my-shop.ru
www.esterum.com
www.academbook.com .ua
www.bookv oed.ru www.nkbooksellers.com
www.chitai-gorod.ru
www.moscowbooks.ru


Пруст Марсель
В ПОИСКАХ УТРАЧЕННОГО ВРЕМЕНИ
Роман седьмой «Время, обретенное вновь»: текст и контекст
Главный редактор издате л ьства
Игорь Александрович Савкин
Дизайн обложки И. Н. Гр аве
Оригинал-макет Е.Г. Орловский
Корректор И. Е. Иванцова
Формат 70x10 0 1⁄16 . Усл. печ. л. 48,61. Печать офсетная. Тираж 50 0 экз.
Заказ No
ИД No 04372 от 26.03.2001 г.
Издательство «Алетейя»,
192029, Санкт -Петербург, пр. Обуховской обороны, 86 А, оф. 536
Тел. +7-921-951-98 -99, Савкина Татьяна Михайловна,
+7-911-820-22 -47, Галина Михайловна, ск лад
Редакция издательства «Алетейя»:
СПб, 9 -ая Советская, д. 4, офис 304,
те л. (812) 577-48-72, aletheia92@mail.ru
Отдел продаж: fempro@yandex.ru, тел. +7-921-951-98 -99
w w w.aletheia.spb.ru
Книги издательства «Алетейя» можно приобрести
в Москве:
«Библ ио -Гло бус», ул. Мясниц кая, 6 . w w w.biblio -globus.ru
Дом книг и «Москва», ул. Тверская, 8 . Те л. (495) 629-64 -83
«Русское зарубеж ье», ул. Н иж няя Радищевская, 2 . Те л. (495) 915-27-97
«Фаланстер», М . Гнезд никовск ий пер. , 12/27. Те л. (495) 749-57-21, 629 - 88 -21
«Ц ио лковск ий», ул. Б. Мол чановка, 18 . Те л. (495) 691-51-16
Книжная лавка «У Кентавра». М иусская площад ь, д. 6 , корп. 6
Тел. (495) 250-65-46, +7-901-729 -43 -40, kentavr@kpole.ru
в Кие ве:
«К ни жный бум». Те л. +38 067 273-50 -10 , g ron1111@mail.ru
в Минске:
«Экономпресс», ул. Толбухина, 11. Те л. +37 529 685-70 - 44 , shop@literature.by
в Варшаве:
«Centrum Nauczania Języka Ro syjskiego»,
ul. Ptasia 4. Tel. +48 (22) 826-17-36 , szkola@jezykrosyjski.com.pl
в Риге:
«Intelektuāla g rāmata»
Riga, K r. Barona iela 45/47. Tel. +371 67315727, info@merion.lv
Интернет-магазин: w ww.ozon.ru