54g Ш

МИХАИЛ КОЛЬЦОВ
б^П
ÉM
l
i
L'
•т
БУРЕВЕСТНИК
or аз
Государственное иедательство политической
литературы
1938

ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН, СОЕДИНЯЙТЕСЬ!
£

МИХАИЛ КОЛЬЦОВ
и
БУРЕВЕСТНИК
окизнъ
и
смерть
Максима
ЗорькогС
ОГИ3
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
1938

•ьГ
Редактор Г. Акопян
Художественный редактор С.
Телингатер
Техредактор М. Фадеева
Корректор 3.
Патеревская
Сдано в набор 8/YI 1938 г. Подписано в печать
13/YI 1938 г. Государственное издательство
политической литературы No 262. Уполп. Глав-
лита No Б-44994. Тираж 300 тыс. экз . (1—100 тыс.)
формат 68X100782- Объем о печ. л. 35 400 ?н.
в 1 печ. л. Заказ No 2274.
Текст отпечатан на бумаге фабрики им. Мен-
жинского.
Цена 75 коп.
3-я фабрика книги .Красный пролетарий» треста
«Полиграфкиига».
Москва,
Краопоиролетар-
окая, 16.

1868-1936

аксима Горького нет среди нас. Два
года надад оборвалась его жизнь. Оборвалась слиш-
ком рано потому, что Горький, несмотря на свои
болезни, был человеком долговечным; он был из тех,
кто доживает до ста лет и спокойно угасает на
вершине долгой трудовой жизни, окруженный вну-
ками и правнуками, глядя на посаженные и вырос-
шие деревья, оглядываясь с удовлетворением и ра-
достью на пройденный путь.
Кому как не ему предстояло так величественно и
спокойно итти по склону своей жизни, кому как
не ему, чьи бурные и гордые мечты сбылись, на-
конец, осуществленные его народом! Общественный
строй свободы и справедливости, за который он
боролся, создан на его родине. Социалистическое
7

государство, регламентированное Сталинской Консти-
туцией, самой передовой и самой демократической
из всех существующих, стало непреложным фактом
и высится перед миром как лучшее доказатель-
ство того, что может создать революционный рабочий
класс, возглавляющий широчайшие народные массы.
Горький не думал и не хотел проводить преклон-
ные годы своей жизни в бездейственном созерцании
достижений и побед. Смерть застигла его в разгаре
начатых и не оконченных дел, в разгаре творчества
и борьбы. Да, в разгаре борьбы застала Горького
смерть, и это была смерть в борьбе; Горький, как
Это обнаружилось позднее, был убит врагами, за-
клятыми врагами народа, фашистскими заговорщи-
ками, жаждавшими восстановить в Советском Союзе
капиталистический режим, жаждавшими отдать ро-
дину Горького во власть иностранных фашистских
завоевателей. Горький, неподкупный друг народа,
друг большевистской партии, верный долголетний
друг Ленина и Сталина, борец за социализм, пре-
граждал путь зловещим заговорщикам, черным фигурам
„право-троцкистского блока". Они решили устранить
его и устранили посредством низменного, коварного
убийства. Э
то
чудовищное преступление причинило
советскому народу наибольшую потерю со времени
смерти Ленина. Оно лишило вое прогрессивное
8

человечество одного из величайших писателей совре-
менности и всей мировой литературы, одного из
величайших гуманистов, одного из лучших борцов
За свободу и счастье людей.
Озаренная трагической смертью Горького на его
боевом и творческом посту, предстает перед нами
величественная картина его бурной и страстной
жизни, его путь—из среды нищих, безрадостных,
отчаявшихся рабов капитализма до вершин всемир-
ного признания и славы, до почетного места в пер-
вой шеренге духовных вождей и освободителей че-
ловечества.
*
Он родился в Нижнем-Новгороде, ныне городе
Горьком, в 1868 году. Он почти не запомнил отца,
тихого, покорного столяра Максима Пешкова, без-
ответную жертву своего тестя. Четырех лет мальчик
Алексей заболел холерой, заразил отца, тот умер.
Умерла вскоре и мать Алексея. Над всем детством
и отроческими годами навис страшный облик деда,
Василия Каширина, жестокого, скупого, страшного
человека. Каширин владел маленьким красильным
Заведением, затем разорился, превратился в озлоб-
ленного дикого скрягу. Его сыновья, дяди Алеши,
не уступали ему ни в дикости, ни в жестокости.
Часто по грязной улочке нижегородской окраины
9

мальчишки оповещали криком: „У Кашириных де-
рутся!.."
Алексея избивали чаще других. Его единственной
защитой была бабушка, тихая, добрая, внутренне
чистая старуха. Ее образ освещает страшные, пол-
ные ужаса и безысходности страницы горьковского
„Детства".
Учась в школе, мальчик в свободные часы работал,
как тряпичник и мусорщик. Его товарищи
по
классу однажды пожаловались, что от него пахнет
помойкой и что нельзя сидеть рядом с ним. „Помню,
как глубоко я был обижен этой жалобой,—вспоми-
нал Горький,—и как трудно было мне ходить в школу
после нее. Жалоба была выдумана со зла: я очень
усердно мылся каждое утро и никогда не приходил
в школу в той одежде, в которой собирал тряпье".
Алексею удалось проучиться в школе только три
года. Потом его отдали слугой к обувщику. Он ра-
ботал в магазине и прислуживал хозяину дома. Здесь
он обварил себе руки кипящими щами, и хозяин
уволил его. Потом он был слугой у чертежника:
мыл в кухне и на лестницах пол, мыл посуду, колол
и носил дрова для печей, чистил овощи, ходил с хо-
зяйкой на рынок.
Он не выдержал этой жизни, сбежал, но не вер-
нулся домой, а пошел на набережную, ночевал среди
ІО

грузчиков, пока не получил себе службу „младшего
посудника" на волжском пароходе.
Его начальником оказался занятный человек, па-
роходный повар, бывший гвардейский унтер-офицер,
Петр Смурый. Он был болезненным любителем чте-
ния и повсюду возил с собой сундучок с „самой
странной библиотекой в мире", по мнению Горького.
Здесь были книги Гоголя, Вальтер Скотта, фрапк-
масонов, Успенского, Анны Радклиф, Дюма и Э
кка
Рт
"
сгаузена, Некрасова и Фильдинга, жития святых и
новые ежемесячные журналы.
Смурый садился в углу кухни или на палубе и
заставлял Алексея часами читать ему вслух. Он при-
вил мальчику страсть к чтению и огромное, на всю
жизнь оставшееся любовное уважение к книге, веру
в великую силу печатного слова.
После этого, перейдя на другую службу, Алексей
уже был одержимым читателем книг и журналов.
Он трогательно вымаливал у хозяев и у знакомых
что-нибудь почитать; иногда ему было безразлично
что—самый процесс чтения и познавания очаровы-
вал его.
„Огня мне не давали, унося свечку в комнаты,
денег на покупку свеч у меня не было; тогда я
стал тихонько собирать сало с подсвечников, скла-
дывал его в жестянку из-под сардин, подливая туда
11

лампадного масла и, скрутив светильню из ниток,
зажигал по ночам на печи дымный огонь.
Когда я перевертывал страницу огромного тома,
красный язычок светильни трепетно колебался, грозя
погаснуть, светильня ежеминутно тонула в расто-
пленной пахучей жидкости, дым ел глаза, но все
Эти неудобства исчезали в наслаждении, с которым
я рассматривал иллюстрации и читал объяснения
к ним.
Эти иллюстрации раздвигали предо мною землю
всё шире и шире, украшая ее сказочными горо-
дами, показывая мне высокие горы, красивые берега
морей".
„Я видел, что есть люди, которые живут хуже,
труднее меня, и это меня несколько утешало, не при-
миряя с оскорбительной действительностью; я видел
также, что есть люди, умеющие жить интересно и
празднично,
как не умеет
жить никто
вокруг
меня".
„Нередко я плакал, читая,—так хорошо расска-
зывалось о людях, так милы и близки становились
они. И, мальчишка, задерганный дурацкой работой,
обижаемый дурацкой руганью, я давал сам себе тор-
жественные обещания помочь людям, честно послу-
жить им, когда вырасту".
Он служил продавцом в иконной лавке и учеником
12

в иконописной мастерской. Он ловил и продавал
птиц, был статистом в ярмарочном театре. Он голо-
дал, жил из милости у случайных людей, кормился
объедками на пристанях, валялся среди босяков, он
впитывал в себя сложные соки жизни, этой суровой,
страшной жизни российской бедноты, обращенной
к нему своей неприкрашенной, жутко правдивой сто-
роной. Жестокое, бесчеловечное потрясало его, без-
удержный крик тоски и протеста рвался из глубины
его детской души. Бездонная пропасть между кра-
сивым, приподнятым, благородным миром высоких
чувств, страстей и поступков, описанных в книгах,
и этой страшной, грязной, безотрадной действитель-
ности приводила его в отчаяние. Как перейти, как
засыпать эту пропасть? Мыслимо ли это, возможно
ли будет это хотя бы в будущем? Какой ценой? Он
восхищался миром, описанным в книгах, благород-
ными рыцарями, прекрасными дамами, храбрыми
мушкетерами. Но и в подлинном, реальном мире,
окружавшем его, он видел добрых людей, изнемо-
гающих от насилия и дикости, он видел светлые лица,
человечные чувства. Разве его отец, честный и скром-
ный, не был примером чистого, хорошего человека,
из которого жестокая среда, режим бесчеловечности
и рабства высосали все силы, которого бездушие и
эксплоатация превратили в забитого раба?
13

Смятенные мысли, острые противоречия томили
и мучили подростка Алексея Пешкова. Он терялся
в них и иногда даже сам себе казался не вполне
нормальным. Он решил, что все это—от его неве-
жества. Он решил поехать в Казань,—так
наивно
представлялось ему,—поступить в университет.
Конечно, ни в Казани и ни в каком-нибудь другом
месте ни в какой университет Алексею Пешкову по-
ступить не удалось. Но казанский период юности стал
для будущего писателя Горького жестокой и яркой
школой. Недаром, с мудрой иронией, он дал название
„Мои университеты" великолепной книге воспоми-
наний, охватывающей этот период.
Один журналист—народник, споря с молодым Горь-
ким, упрекнул его в приверженности марксизму. Он
ответил с наивной гордостью:
„Да, но марксист не по Марксу, а по тому, что
так выдублена кожа, меня марксизму обучал лучше
и больше книг казанский булочник Семенов".
Душные, жаркие подвалы булочной были его пер-
выми университетами. Здесь, по четырнадцати часов
в сутки, опаляемый жаром хлебной печи, падая в
обморок от усталости и истощения, Алексей Пешков
находил силы и желание думать над миром, над
человеческими отношениями, над возможностью их
исправления, улучшения. Он даже начал агитиро-
19

вать своих товарищей против бесчеловечной эксплоа-
тации, которой подвергал их жадный, тупой и жесто-
кий хозяин. Агитация не имела успеха, крендельщики
посмеивались над Алексеем, они считали его мечта-
телем, чудаком, фантазером.
„Чорт знает, что я говорил этим людям, но, разу-
меется, все, что могло внушить им надежду на воз-
можность иной, более легкой и осмысленной жизни".
Он не выдержал каторяшого труда в пекарне.
Ушел оттуда, стал грузчиком, затем садовником, двор-
ником, пел в театральном хоре.
Опять вернулся в булочную, но уже в другую,
ее хозяином был Деренков, человек передовой, можно
сказать, даже революционный, во всяком случае, с
такими устремлениями. Его пекарня была местом
встреч революционной казанской молодежи. Здесь
оставлялись запрещенные книги, здесь потихоньку
спорили и просвещали друг друга.
При своих левых убеждениях хозяин оставался
хозяином. Алексей должен был работать круглые
сутки: днем он торговал на улицах булками, потом
спал, вечером он стоял у печи, чтобы к полуночи
выпускать сдобные булочки—публика покупала их
после театра. Ночью он руками месил тесто—по три-
ста килограммов за один раз. Потом спал два-три
часа—и опять на улицу, торговать булками. Со сли-
21

лающимися глазами он читал, читал без конца. Он
искал, метался от трудных и непонятных ему трак-
татов по физиологии к полемическим брошюрам со-
циалистов, анархистов, опять к поэзии, к философии,
к истории, к астрономии.
В декабре 1887 года он купил на базаре старинный
револьвер и выстрелил себе в грудь.
Он оставил записку:
„В смерти моей прошу обвинить немецкого порта
Гейне, выдумавшего зубную боль в сердце. Прила-
гаю при сем мой документ, специально для сего
случая выправленный. Останки мои прошу взрезать
и рассмотреть, какой чорт сидел во мне последнее
время. Из приложенных документов видно, что я
А. Пешков, а из сей записки, надеюсь, ничего не
видно".
Он был тяжело ранен, признан в больнице без-
надежным, его даже не хотели оперировать—пуля
пробила легкое и засела в спине. Потом решили
попробовать—и совершенно случайно спасли.
Какой чорт сидел в нем в последнее время?.. Он
бесконечно устал, растерялся в дремучем лесу тео-
рий и миросозерцанпй, он почувствовал себя слабым
перед вершинами мудрости, на которые ему пред-
стояло взбираться,—а может быть и само восхожде-
ние показалось ему бесцельным. К то.му же он был
W

А. Пешков в 1839 г. Нижнин-Новгород

В. И . Ленин и М. Горький у подъезда
дворца им. Урицкого. 1920 г.

внутренне бесконечно одинок. От своих товарищей
по работе он отошел—им он казался чересчур тре-
вожным, погруженным в сложные размышления, в
проблемы, мало трогавшие их. Для казанских сту-
дентов он был экспериментальным кроликом, на ко-
тором они хотели испробовать свои теории спасения
народа, сосудом, в который они изливали свои тео-
рии, надежды и бредни.
Его взял к себе крестьянский революционер
Михаил Ромась. Они поехали в деревню Краснови-
дово, на Волге; там Ромась открыл в целях пропа-
ганды лавочку, он пробовал также создать кооператив
садоводов и беднейших крестьян. Э
т0
озлобило дру-
гих деревенских торговцев. Ромася и Алексея стали
преследовать. Их друзей убивали из-за угла. Потом
начинили порохом полено дров, взорвали печь в их
доме. Потом подожгли и домик и лавку. Горький чуть
не сгорел, он выбросился из окна чердака. Начался
пожар всей деревни. Крестьяне хотели убить их,
Ромась и Алексей еле отбились от озверевшей толпы.
Горький был потрясен тяжелой жизнью и темнотой
деревни. У него осталось на долгие годы острое чув-
ство отчужденности к крестьянам. Оно еще усилилось
в годы последующих странствий, когда он, город-
ской бродяга, бездомный, деклассированный пролета-
рий стучался в наглухо заколоченные крестьянские
? Кольцов
І7

дома, просил ночлега или хоть кусок хлеба, отби-
вался от кулацких собак.
Он уехал на Каспийское море и работал там
с рыбаками. Потом ушел бродяжить по Северному
Кавказу, оттуда поднялся опять на Волгу, ходил по
Жигулевским горам. Все это были тысячи и тысячи
километров одиноких странствий, случайных ноч-
легов у костра, разговоров с неведомыми, незнако-
мыми людьми, простых и открытых разговоров, ка-
кие могут вести люди, встретившиеся у огня в
пустыне или в дремучем лесу, бесед, когда третьим
собеседником был шум моря или таинственные звуки
бескрайней, как океан, степи. Кругом него шеве-
лился, дышал, бродил, думал и разговаривал рус-
ский народ, тот самый народ, который философы и
Эстеты Западной Европы объявляли безропотпым
„народом-богоносцем", „загадочной религиозной сла-
вянской душой" и который семнадцатью годами
позже встал перед миром как передовой революцион-
ный народ, родивший величайшую в истории мира
социалистическую революцию. Юному бродяге кав-
казских и заволжских степей суждено было уже
через десять лет стать глашатаем и знаменосцем
Этой народной революции.
Вернувшись в Казань, Горький нанялся ночным
сторожем при железнодорожном складе. Одновре-
19

менно он должен был работать слугой у начальника
станции—выносить помои, колоть дрова, топить печи,
смотреть за лошадью. Он послал в управление дороги
жалобу в стихах. Там посмеялись и перевели его на
другую станцию, на более высокую должность—он
заведывал метлами, мешками и брезентами. Потом
был весовщиком на другой заброшенной степной
станции. Он тосковал, мучился и читал. Но скоро
прочел все книги, какие были кругом, и опять стал
задыхаться.
„Нечем жить, это, кажется, самое жут-
кое ощущение, испытанное мною"-
Он бросил работу и опять бродягой, на площадках
товарных вагонов отправился в Нижний-Новгород.
Он связался с двумя революционерами, попал на
подозрение полиции. В квартире был обыск, он дер-
жался, как доносили жандармы, „дерзко и нахально",
был заключен в нижегородскую тюрьму. После ме-
сяца заключения освобожден, но оставлен под не-
гласным надзором полиции.
Он жил беспорядочно: то служил па пивном за-
воде, мыл бутылки, то бросал работу, то возобновлял
ее. Наступил год его призыва в армию, но врачи
Забраковали его: „Дырявый. Легкое пробито на-
сквозь". Он все-таки стремился в армию, чтобы куда-
нибудь спрятаться от бездомности и тоски. Подал
просьбу о зачислении его в команду- топографов,
2*
19

на Памир—ему отказали из-за политической небла-
гонадежности.
Его ждало еще одно горькое разочарование... Он
писал большую поэму „Песнь старого дуба".
„Я никогда не болел самонадеянностью, да еще
в то время, чувствовал себя малограмотным, но я
искренне верил, что мною написана замечательная
вещь: я затискал в нее все, о чем думал на протяже-
нии десяти лет пестрой, нелегкой жизни. И был
убежден: прочитав мою поэму, грамотное челове-
чество благотворно изумится перед новизною всего,
что я поведал ему, правда повести моей сотрясет
сердца всех, живущих на земле, и тотчас же после
Этого взыграет честная, чистая, веселая жизнь,—
кроме и больше этого я ничего не желал".
Он пошел к знаменитому писателю Короленко.
Тог прочитал поэму и нашел ее никуда негодной.
Добрый, отзывчивый, ласковый человек, впослед-
ствии большой друг и литературный наставник Горь-
кого—он в этот первый раз почти навсегда отбил
у него охоту писать. После ласкового и уничтожаю-
щего разбора пормы Горький два года не занимался
литературой.
Теперь он кинулся в пучину философии. Дто был
именно прыжок с высоких скал в кипящие пучины
моря—Алексей Пешков был последним человеком,
20

для которого философия могла бы являться способом
созерцательно изучать мир. Студент Васильев, кото-
рый начал знакомить Алексея с античными мудре-
цами, ужаснулся их действию на своего ученика.
У него было слишком разнузданное воображение.
„Знакомство с системой ЭмпеД°
кла
> объясняющего
процесс мирообразования смешением и разделением
носящихся в пространстве разобщенных элементов,
вызвало у Горького столь наглядное представление
об этом процессе, что возникшие бредовые видения
не давали ему покоя ни днем, ни ночью".
Его находили лежащим без чувств в городском
саду—философские видения преследовали его. Он пи-
сал впоследствии:
„Все—возможно. И возможно, что ничего нет, по-
этому мне нужно дотрагиваться рукою до заборов,
стен, деревьев. Это несколько успокаивает. Особенно
если долго бить кулаком по твердому, убеждаешься,
что оно существует.
...Все возможно. Только жить невозможно в мире
таких возможностей.
Душа моя сильно болела. Если б два года тому
назад, я не убедился личным опытом, как унизи-
тельна глупость самоубийства, я наверное применил
бы этот способ лечения больной души".
К этому еще примешалась любовь. Женщина была
2/

женой политического ссыльного, старше его, она была
для него пределом всех совершенств и живым, теплым
человеческим спасением из мира сомнений, кошмаров,
безнадежности и пустоты.
Она не хотела уйти к нему от мужа. Полубезумный,
он ушел из ІІижнего-Новгорода и опять почти два
года бродил—тысячи и тысячи километров по рос-
сийским дорогам.
Шел по Волге до самого Царицына.
Шел по станицам донских казаков.
Прошел Украину, служил батраком у крестьян,
Затем в еврейских колониях по берегу Черного моря.
Он опять дышал одной грудью с простым наро-
дом, он окунался в его бедную жизнь, пил горечь
жестокости и угнетения, пил и пьянел этой го-
речью.
На Южной Украине в одной деревне он видел пуб-
личное истязание женщины. Он попробовал защи-
тить ее и почти насмерть был избит озверевшей
толпой. Сельский шарманщик нашел в кустах бес-
чувственное тело, взвалил на телегу и отвез в Нико-
лаев, в больницу.
Выздоровев, опять бродяжничает—по Дунаю, на
Черном море, в Крыму, опять на Северном Кавказе
и затем в Закавказье, в Тифлисе.
Здесь он опять среди рабочих и местной револю-
22

ционной интеллигенции. Опять за ним следит, к нему
придирается полиция, не может понять, чего он
хочет. И сам бы, при желании, не мог объяснить.
Теперь он страстно увлечен Байроном. Он ведет
большую тетрадь мятежно-романтических стихов. Но
что-то переплавилось внутри него. Отчаяние и без-
верие сменились нарастающей волей к борьбе. Буй-
ное воображение начинает находить себе выход. Оно
не мучает больше молодого Алексея Пешкова. Оно
остывает в причудливых кристаллах, кристаллами лю-
буются люди. З
то
литература.
Знакомые этого его периода вспоминают:
Ходил он тогда в белой, вышитой у воротника ру-
башке, носил длинные волосы, широким лицом напо-
минал хорошего умного деревенского парня. Вероятно
тогда еще никто не думал, что из него вырастет
большой писатель. Но рассказчиком он был чудесным
и тогда, и своим грубоватым бурсацким баском го-
ворил так ясно, колоритно и образно, что слыхавшие
помнили его рассказы много лет".
Чистая рубаха с белым воротником была первым
завоеванием молодого парня. Еще почти ничего не
было рассказано, ничего не было написано. Но пере-
жито было уже многое и важное. Двадцатипяти-
летний Максимыч с солидным своим баском уже про-
шел через тяжелые испытания „Детства" в грязных
31

волжских пригородах, среди пьяных драк, перво-
бытной, хамской жестокости, унижения людей. Он
уже прошел длинные томительные отроческие годы.
„В людях", в закопченных лавчонках, в иконопис-
ных мастерских, поваренком на пароходе, пожил
с пьяницами, ворами и разбойниками.
Он уже прошел свои „Университеты" у изнуряю-
щего огня крендельных печей. Уже тогда, почти
полвека назад, на пороге своей литературной работы
Знал он тысячи замечательных вещей и характеров,
и социальных столкновений, и классовых противо-
речий.
Знал и понимал, к чему обязывает его это знание.
Он впрягся на всю жизнь в безграничную, на-
стойчивую целеустремленную, кропотливейшую, изо
дня в день революционную творческую работу. Вос-
питывая, всегда учил самого себя, боролся с собой
за себя лучшего.
В воспоминаниях о Горьком пишут: был здесь
человек один, человек простой, уездный и далеко не
литературный. В молодости знал он Максимыча,
а потом слыхал, что есть на свете такой писатель
'Максим Горький. Но что это одно и то же лицо-не
Знал. Прочитал он как-то „Ярмарку в Голтве", по-
смотрел на меня изумленными глазами, зажмурился
р потряс головой:

„Замечательная, брат, штука... В аккурат, как бы-
вало Максимыч рассказывал. Помнишь Максимыча?
Ну, только у того как-то оно явственнее выходило..."
Став много лет спустя вождем и учителем молодой
советской литературы, Максим Горький неустанно
требовал, чтобы у его учеников и подмастерьев вы-
ходило „явственнее". Частенько был он крут и сердит,
частенько бивал нас, советских писателей, крепкой
своей дубинкой, бивал за неграмотность, за некуль-
турность, за неуважение к высокому ремеслу совет-
ского писателя, к которому он пришел так драма-
тически и своеобразно. Он строго писал за несколько
лет до смерти:
„Полемизируя с Анри Пулайлем, Гехенно заявил:
„Если вы не можете писать хорошо—не пишите во-
все". З
т0
> разумеется, слишком строго сказано, и ска-
зано человеком, которому не ясны, а может быть,
и совершенно чужды революционный смысл и куль-
турная цель пролетарской литературы. Совет, в ко-
тором нуждается пролетарский литератор, звучит
иначе: товарищ, вы обязаны учиться и научиться
писать книги прекрасно, это—ваш долг перед вашим
классом!"
Друзья убеждают Пешкова записывать легенды,
сказки, которые он слышал в пути, на российских
дорогах или, может быть, видел во сне. Так родилась
25

первая романтическая новелла Горького — „Макар
Чудра".
Но он опять срывается с места. Опять идет бро-
дить—на Черное море, в Абхазию, затем на Кубань.
Здесь его, вторично, посадили в тюрьму за участие
в казачьем „чумном бунте". Казаки устроили восста-
ние против властей за то, что санитарная инспекция
по небрежности заразила чумой скот. Дело дошло
до сражения, а бродяга Пешков оказался вблизи.
Троих казаков повесили. У бродяги Пешкова в
сумке оказалось евангелие, это было особенно подо-
зрительно.
Жандармский офицер допрашивал его:
—
Чего ты бродишь? Чего тебе нужно?
—
Я хочу знать Россию.
Офицер нахмурился:
—
Это не Россия, а свинство.
Выйдя на свободу, он опять бродит—вдоль Кавказ-
ского хребта, затем работает на постройке железной
дороги у Каспийского моря, возвращается в Тифлис.
Здесь его друзья устроили в местную газету его
первый рассказ. В последний момент он придумал
себе псевдоним: Максим Горький. Он стал писателем.
Впоследствии всю жизнь он стеснялся этого, казав-
шегося ему нескромно высоким звания и называл
себя литератором.
26

Женщина, та, из-за которой он мучительно стра-
дал тогда в Нижнем-ІІовгороде, вдруг появилась здесь,
рядом с ним.
„...Обошел Поволжье, Дон, Украину, Крым, Кавказ,
пережил неисчислимо много различных впечатлений,
приключений, огрубел, обозлился еще более и все-
таки сохранил нетленно в душе милый образ этой
женщины, хотя видел лучших и умнейших ее.
А когда, через два с лишком года, осенью, в Тиф-
лисе, мне сказали, что она приехала из Парижа и,
узнав, что я живу в одном городе с нею—обрадова-
лась, я, двадцатитрехлетний крепкий юноша, первый
раз в жизни упал в обморок".
Они едут в Нижпий-Новгород, живут в садовом
шалаше у попа, голодают, но он не страдает от этого,
он горячо увлечен литературной работой. Много пи-
шет, уничтожает, пробует, надеется, сомневается. Он
еще не верит, что ему доступна эта профессия.
„Быть писателем,—об этом я тогда еще не мечтал.
Писатель в моем представлении—чародей, которому
открыты все тайны • жизни, все сердца. Хорошая
книга, точно смычек великого артиста, касается мо-
его сердца, и оно поет, стонет от гнева и скорби,
радуется,—если этого хочет писатель".
Рассказы за подписью „Максим Горький" начинают
печататься в провинциальных газетах, имеют успех.
27

Они попадаются на глаза Короленко. З
намениты
й
писатель, тот, что тогда так обескуражил автора „Песни
старого дуба", зовет его к себе, поздравляет, ободряет.
Горький приносит ему кучу новых рукописей. Коро-
ленко разбирает их, любовно, но придирчиво.
—
Мне кажется, вы не своим голосом поете. Реа-
лист вы, а не романтик, реалист!
И в другой раз, после другого рассказа:
—
Самое хорошее—что вы цените человека,^ таким,
каков он есть. Я же говорил вам, что вы реалист.
Но, подумав и усмехаясь, он добавил:
—
Но в то же время—романтик!
Его личная жизнь опять осложняется. Короленко
советует переехать в другое место. Он нанимается
постоянным фельетонистом в либеральную самарскую
газету. Выбирает себе претенциозно-комический псе-
вдоним для газетной работы: „Иегудиил Хламида".
Каждый день он обличает недостатки городской
жизни—грязь, пыль на улицах, драки в переулках,
городскую управу, самарских сплетниц и жадность
трактирщиков.
„Я был недоволен
губернатором,
архиереем, городом, миром, самим собой и еще мно-
гим..." Впрочем, и этн довольно скромные обличения
вызвали против него сначала недовольство, потом
ярость местных купцов. Он обвинил типографа в
избиении мальчика-ученика, фабриканта, у которого
28

калечились рабочие, местных скупщиков, железнодо-
рожных чиновников, он защищал неправильно уво-
ленных кочегаров. Это сделало его популярным в
самарских низах.
Его приглашают обратно в Нижний-Новгород, там
создается новая большая газета. В Нижнем-Новго-
роде—оживление, готовится всероссийская выставка,
она должна отразить бурный рост промышленного
капитализма последних лет. Он пробует использовать
оживление, вызванное выставкой, для постановки во-
просов, которые мучают его, но в этой атмосфере
не имеет успеха. Он говорит об этом откровенно со
страниц газеты, тоном, менее всего подходящим для
репортера в выставочный сезон:
„Выставка поучительна гораздо более—как правди-
вый показатель несовершенств человеческой жизни,
чем—как картина успехов промышленной техники
страны. А впрочем—речи о таких вещах возбуждают
скуку у читателей; читатель в газете ищет прежде
всего развлечения. Уступая его вкусу на сей раз,
поговорю о развлечениях, ибо и они могут иллюстри-
ровать смысл жизни так называемой „культурной
толпы" ничуть не хуже всего другого, чем живет эта
толпа. Ведь она, в сущности, культурна только внешне,
ее культура—это культура портных и сапожников,
культура галстуха, внутренне же она—стадо, как
29

и всякая другая толпа. Э
1ИХ
культурных людей не
в чем винить—рто люди, у которых вместо жела-
ний—похоти".
Он зовет:
„Всего лучше отправиться в трущобы городов, где
хотя все и грязно, но все так просто и искренно,
или итти гулять по полям и дорогам нашей ро-
дины, что весьма любопытно, очень освежает и не
требует никаких средств, кроме хороших, выносли-
вых ног".
Ему самому все не сидится на месте, хотя уже
пора бы ему закрепиться, стать оседлым человеком
профессионального литературного труда. Он уезжает
в деревню, основывает там театр из крестьян, вы-
ступает в нем сам как актер.
Первый шквал болезни налетает на него: сильный,
жестокий туберкулез. Этот человек был железного
сложения, огромной выносливости—как это показала
впоследствии почти сорокалетняя борьба его орга-
низма с болезнью,—пока в нее не вмешались убийцы-
врачи и не открыли смерти двери. Первый шквал,
первая острая вспышка туберкулеза обрушилась па
тридцатилетнего Горького как результат голодного,
мучительного детства, изнурительного детского труда,
побоев и драк в городских предместьях, на деревен-
ских дорогах, в стычках с полицией. Его отправляют
30

в Крым и здесь с большим трудом спасают от почти
неминуемого смертного исхода.
Первая книга Горького—сборник его рассказов из
провинциальных газет. Ее не решались издавать, ду-
мали—она никого не заинтересует. Успех оказался
оглушительный и все возрастающий. О Горьком за-
говорили сразу, взволнованно, радостно по всей Рос-
сии и за границей. Книга ворвалась, как свежий ве-
тер в затхлую духоту девяностых годов, она разбу-
дила, придала голос распыленным одиночкам, обод-
рила отчаявшихся; она была вестью о радости, о
борьбе для тех, кого еще не мог призвать под зна-
мена молодой, набиравший силы большевизм.
Встревожились и полицейские власти. Кто он такой,
наконец, этот странный бродяга, то ли оратор, то ли
писатель, то ли деревенский актер, этот молодой
апостол в мужицкой рубахе и с новейшими маркси-
стскими идеями, создающий вокруг себя столько по-
клонников и друзей, обрастающий на пути своем
живой легендой?
Во внезапной административной судороге Горького
вдруг хватают, арестуют в третий раз и с огромным
Запечатанным ящиком найденных при нем писем и
бумаг тащат, на положении мелкого бродяги-преступ-
ника, через всю Россию в Тифлис. Здесь начи-
нается следствие о нем.
31

Следствие не установило за Горьким никаких особо
опасных преступлений. Э
т
°б
ЬІЛ
несомненный и не
прячущий своего лица враг царского режима и ка-
питализма, но конкретных доказательств его работы
полиция добыть не могла. К тому же его друзья
в столице подняли большой шум; они добились услов-
ного освобождения Горького, с отдачей его под над-
зор полиции. Он пишет „Фому Гордеева", и, когда
роман, в декабре 1899 года, кончается печатанием
в ежемесячном журнале, Горький превращается из
известного в знаменитого, волнующе популярного че-
ловека.
Он вступает в первый год двадцатого века как
любимец и кумир молодежи и всей революционной
передовой и прогрессивной части российского обще-
ства, как сенсационная загадочная личность для З
а
"
падной Европы, для Америки,
опрокидывающая
устоявшиеся в них представления о русском народе,
сигнализирующая о глубочайших переменах в э
том
народе и кристаллизирующая в себе новую эпоху
в жизни и настроении социальных низов.
Буревестником зовут его! Буревестником на креп-
ких молодых крыльях вознесся он над бурными
волнами начала столетия—предвещая бурю, предве
щая великую революцию.
И в России и на Западе Горький вначале превра-
32

И. Стадии и М. Горький на физкультурном параде.
Август 1931 г.

щается прямо-таки в выдающееся событие, в модное
явление. Книги Горького проглатываются так же
Заинтересованно и жадно, как экзотические сообще-
ния о его необычайном детстве, о скитаниях и
приключениях, в которых действительность перепле-
тается с вымыслом и анекдотом, как его фотографин,
его рубашка, его палка, его откинутые назад упря-
мые русые волосы.
Появляется множество имитаторов Горького, лите-
ратурных эрзанов его вещей, выплывают дюжинами
посредственные авторы рассказов из жизни босяков
и бродяг, появляются даже физические двойники,
в рубахах и русских поддевках—мелкие шантажисты
и паразиты, использующие его популярность, которая
кажется им преходящим, модным явлением. Они не
услышали поступи великого писателя и гуманиста
нового столетия.
На Западе популярность Горького, вспыхнувшая,
как пожар, принимает в первый момент характер
почти психоза. Становится модным говорить о бося-
ках и бродягах, идеализировать их жизнь, голодную,
бездомную, свободную от всяких общественных норм
(чего Горький никогда не делал). Разочарованные и
неудачливые молодые люди и девушки, хотя бы
даже из буржуазного общества, кокетничают с мыслью
превратиться в „свободных босяков", свободных от
3 Кольцов

необходимости трудиться и учиться, свободных от *
светской морали и связанных с нею неудобств...
Видя, каким огромным авторитетом и влиянием в
широчайших массах обладает молодой писатель, вчера
еще безвестный бродяга, буржуазия, российская и
иностранная, стала искать ходов к „освоению" этого*
громкого имени для себя. Буржуазная критика, об-
нюхивая буйные, мятежные, овеянные духом борьбы
и раскрепощения человеческой жизни вещи Горького,
искала в них и в самом авторе черты индиви-
дуального анархизма и ницшеанства, она в горьков-
ских босяках пробовала находить опору против креп-
нущей силы—организованного заводского пролетария.
Но суета эта оказалась тщетной. Менее всего опа
заинтересовала самого Горького. С первых же шагов
своей литературно-общественной работы Горький
примкнул к революционному пролетариату, к его
марксистскому идейному авангарду и остался верен
ему навсегда, до последнего вздоха. Э
та
классовая
верность впоследствии определила многолетнюю, по-
жизненную связь Горького с большевистской партией,
его многолетнюю, пожизненную дружбу с Лениным
и Сталиным...
Популярность Горького резко подняла интерес за
рубежом к русской литературе. Бесконечен был поток
критических статей в мировой прессе—о Горьком
34

и в связи с этим о русской литературе. Журнал
„Дас литерарише эхо" подсчитал, что в одной только
немецкой печати с октября 1901 года до середины
мая 1902 года было помещено: о Горьком—24 статьи,
о Льве Толстом—17 статей, о Гоголе—8, о Достоев-
ском—4, о Чехове—2, о Пушкине, Лермонтове, Жу-
ковском и Успенском—по одной.
Внутри самой России вокруг Горького создается
атмосфера напряженного внимания. Каждое его слово
приобретает огромный резонанс, каждому поступку
придается особый смысл, он становится большой об-
щественной силой, которая начинает влиять на явле-
ния общественной жизни даже в стесненной полицей-
ской атмосфере романовского режима. Э
т0
раздражает
и бесит власть, она мстит ему бессмысленными вы-
ходками, которые еще больше увеличивают его по-
пулярность и любовь к нему.
Он опять, в четвертый раз, арестован с группой
своих друзей—па этот раз по обвинению в печатании
нелегальных листовок. После месяца заключения,
ввиду обострения туберкулеза, он освобожден с сохра-
нением домашнего ареста, затем выслан из ІІижнего-
Новгорода в городок Арзамас. Оттуда через несколько
месяцев ему удалось переехать, в сопровождении по-
лиции, на юг, в Крым. По пути его поездки, на
вокзалах, восторжепная революционная молодежь
з*
35

пробовала устраивать демонстрации. Об этом пишет
ид далека, за границей в „Искре" Ленин:
„В Нижнем небольшая, но удачно сошедшая де-
монстрация 7 ноября была вызвана проводами Ма-
ксима Горького. Европейски знаменитого писателя,
все оружие которого состояло—как справедливо вы-
разился оратор нижегородской демонстрации—в сво-
бодном слове, самодержавное правительство высылает
без суда и без следствия из его родного города.
Башибузуки обвипяют его в дурном влиянии па нас,—
говорил оратор от имени всех русских людей, в ком
есть хоть капля стремления к свету п свободе,—а мы
заявляем, что это было хорошее влияние".
Российская Академия Паук избирает его почетным
академиком по разряду изящной словесности. Э
т0
вызвало вспышку ярости у департамента полиции.
Идет доклад царю с перечислением всех революцион-
ных деяний Горького. На докладе Николай написал
резолюцию: „Более, чем оригинально!" Он пишет ми-
нистру народного просвещения: „...И такого человека
в теперешнее смутное время Академия ІІаук позволяет
себе избрать в свою среду. Я глубоко возмущен всем
этим и поручаю вам объявить, что по моему повеле-
нию выбор Горького отменяется. Надеюсь хоть не-
много отрезвить этим состояние умов в Академии".
Избрание Горького в Академию отменяется. В знак
36

протеста два других академика-писателя, Чехов и Ко-
роленко, снимают с себя звания и возвращают Ака-
демии свои дипломы.
С громадным успехом идут на сценах Москвы, Пе-
тербурга, а затем всего мира пьесы Горького „Ме-
щане" и „На дне". Особенно громаден успех Горького
и его произведений в Германии. В 1901 году шесть
германских издательств одновременно выпускали со-
брапие сочинений Горького. ІІьеса „IIa дне" несколько
сезонов не сходила с репертуара сотен театров.
9 января 1905 года произошло чудовищное собы-
тие—расстрел неред Зимним дворцом в Петербурге
безоружной мирной демонстрации рабочих, пришед-
ших к царю с петицией. Горький был в этот день
на улицах, он был свидетелем чудовищной бойни.
Глубоко потрясенный, он написал воззвание. Текст
его, написанный рукой Горького, был найден поли-
цией при обыске у одного из его друзей. В нем были
строки: „Так как Николай II был осведомлен о ха-
рактере рабочего движения и о миролюбивых наме-
рениях его бывших подданных, безвинно убитых сол-
датами, и, зная это, допустил избиение их,—мы и его
обвиняем в убийстве мирных людей, ничем не вы-
звавших такой меры против них.
Вместе с тем мы заявляем, что далее подобный
порядок пе должен быть терпим, и приглашаем всех
37

граждан России к немедленной, упорной и дружной
борьбе с самодержавием".
Горький опять, в пятый раз, арестован и заклю-
чен в Петропавловскую крепость в Петербурге.
Теперь в защиту Горького по Европе пронесся
настоящий вихрь. Во всех странах создались коми-
теты по защите писателя, организовывались проте-
сты, петиции, делегации, митинги. Печать не только
левая, по и мало-мальски либеральная повела гро-
мадную кампанию за освобождение Горького. Рос-
сийские посольства за границей уведомляют царское
правительство о неудобстве содержания Горького в
тюрьме без судебного процесса. Горький, со своей
стороны, настроен самым боевым образом, он доби-
вается суда. В общем—правительство временно осво-
бодило писателя под залог в 10 тысяч рублей, а за-
тем затянуло дело до амнистии осени 1905 года.
Этой же осенью Горький редактирует вместе с
приехавшим из-за границы Лениным газету „Новая
жизнь", первый легальный большевистский орган.
В газете он печатает серию статей „Заметки о ме-
щанстве". Он тесно связан с боевыми революцион-
ными кругами, энергично помогает им в работе, вы-
ступает с докладами, собирает деньги на покупку
.
оружия.
Наступление реакции вновь ставит под угрозу сво-
зе

боду и безопасность Горького. Он не хочет уезжать,
большевистская партия просит его выехать за гра-
ницу, в агитационное турнэ и для сбора денег на
русскую революцию.
Его приезд на З
апа
Д>
в
январе 1908 г., совпадает
с переговорами между царским правительством и
французскими банкирами о займе. Э
тот
За
ем, укре-
пляя правительство, давал ему новые силы для рас-
правы с революцией, с рабочим движением. Горький
написал свое знаменитое обращение „ІІе давайте де-
нег русскому правительству".
В Америке провокаторы из царского посольства
навлекают на него „священный гнев" лицемерных
ханжей и филистеров. Спутница Горького не зареги-
стрирована официально как его жена—их не пу-
скают ни в один нью-йоркский отель. Он уехал в
горы, здесь, в доме, который ему отвели американ-
ские друзья, он написал „Мать"...
Он предупреждал тогда, в 1906 г., —и э
ти
слова,
если угодно, оказались пророческими:
„Когда власть будет в руках народа, ему напомнят
о банкирах Франции, помогавших семейству Романо-
вых бороться против свободы, права и правды за
свою власть, варварскую, антикультурную роль ко-
торой ясно понимают все честные сердца и глада
Европы.
39

Я уверен, что русский народ не возвратит Франции
займов, уже оплаченных им своей кровью.
Не возвратит!"
Конечно, теперь Горький может вернуться в Россию
только в тюрьму. Он остается за границей, перехо-
дит на положение политического эмигранта, живет на
острове Капри. Его произведения завоевывают все
новые и новые миллионы читателей; но характер его
популярности меняется. Буржуазия, имевшая виды
на этого романтического бродягу, искавшая в нем
ницшеанские черты, обнаруживает в Горьком своего
решительного и сознательного врага. Все свое даро-
вание, свой талант, свою популярность, все свои
помыслы он отдает революционному движению, про-
летариату, борьбе за социализм. Оттого и в России
и на Западе меняется топ буржуазной печати. На-
чинаются разговоры о „конце Горького"—припев,
который затем продолжался тридцать лет. Конец
Горького! Э
т0
говорилось и писалось до создания
„Детства",
„Моих университетов",
„Дела Артамоно-
вых",
„Егора Булычева",
„Клима Самгпна"...
Зато рабочие массы прочно и навсегда сделали
Горького своим любимым писателем п учителем жиз-
ни. Его „Мать" стала настольной книгой в каждой
рабочей семье.
Царское правительство издалека воевало с Горьким.

Оно запрещало в России большинство его новых
рассказов или уродовало их цензурными выкидками.
IIa повесть „Мать" был наложен арест, и против
автора было возбуждено преследование по обвинению
„в распространении сочинения, возбуждающего к со-
вершению тяжких преступных деяний, вражды со
стороны рабочих к Имущим классам населения, под-
стрекающего к бунту и совершению бунтовщическнх
деяний, а также в кощунстве". Тогда же в правитель-
ственной газете печаталось объявление о розыске
„нижегородского цехового малярного цеха мастера
Алексея Максимовича Пешкова". В это время весь
мир знал о местопребывании Максима Горького на
Капри, лучшие, передовые люди всех стран стре-
мились к дому
великого
писателя
и револю-
ционера.
В эти годы он еще теснее сблизился с большеви-
ками, с Лениным. Вот их первая встреча на Лондон-
ском съезде большевистской партии в описании са-
мого Горького:
„..•Этот лысый, картавый, плотный, крепкий чело-
век, потирая одною рукой сократовский лоб, дергая
другою мою руку, ласково поблескивая удивительно
живыми гладами, тотчас же заговорил о недостатках
книги „Мать", оказалось, что оп прочитал ее в
рукописи, взятой у И. П. Ладыжникова. Я сказал,

что торопился написать книгу, но—не успел объяс-
нить, почему торопился,—Ленин, утвердительно кив-
нув головой, сам объяснил это: очень хорошо, что
поспешил, книга—нужная, много рабочих участво-
вало в революционном движении несознательно, сти-
хийно, и теперь они прочитают „Мать" с большой
пользой для себя.
„Очень своевременная книга". Э
т
° был единствен-
ный, но крайне ценный для меня его комплимент.
Затем он деловито осведомился, переводится ли
„Мать" на иностранные языки, насколько испор-
тила книгу русская и американская цензура, а узнав,
что автора решено привлечь к суду, сначала—по-
морщился, а затем, вскинув голову, закрыв глаза,
засмеялся каким-то необыкновенным смехом" Ч
Горький был аккуратнейшим и внимательнейшим
слушателем всех заседаний партийного съезда. Он ча-
сами простаивал у колонны маленькой методистской
церкви, снятой под заседапия участниками съезда.
Перед ним было революционное подполье России.
Почти вся целиком рабочая часть принадлежала здесь
к большевистской фракции. Он всматривался и изу-
чал ее с огромной жадностью. С людьми, подобными
Этим, он провел свое детство и юность. С ними он
1 Л/. Горький, В. И. Ленин, стр. 3, ГИХЛ, 1933 г.
42

говорил, убеждал их в необходимости организованной
революционной борьбы против капитализма и монар-
хии. Но тогда его, самим плохо осознанные призывы
Звучали, как беспредметное романтическое бунтар-
ство. Он им тогда казался наивным, беспомощным
мечтателем, они ему—неподвижной, плохо и равно-
душно воспринимающей средой. Теперь это были
организованные бойцы. Учение Маркса, руководство
Ленина вдохнули в них уверенность в своем пути,
целеустремленность, дисциплинированность.
Сам Ленин был великолепен на съезде и глубоко
поразил Горького силой и обаянием своей личности.
Его размах и глубина в охвате вопросов стратегии
и тактики революционного движения, его огромные
знания, пристальность, зоркость, его настороженность
и цепкость в борьбе с противниками-меньшевиками,
его властный непримиримый тон человека, воору-
женного своей принципиальностью и сознанием пра-
воты, любовь и вера в пего рабочих делегатов съез-
да—все это, делавшее Ленина главной фигурой Лон-
донского съезда и подчеркивавшее его роль подлин-
ного, признанного вождя российского пролетариата,
пршілекло к нему восхищение и признание Горького.
Это стало фундаментом для многолетней, тесной и
плодотворной дружбы Горького с Лениным, пере-
шедшей естественно и органически в такую же
43

горячую и благородную дружбу Горького
со
Сталиным.
На Лондонском съезде Горький увидел новый стиль
классовой революционной борьбы—на смену интел-
лигентской декламации книжников-эмигрантов, на
смену нх запутанной казуистической фразеологии
пришел культивируемый Лениным точный, действен-
ный язык логнкп и диалектики, твердый военный
язык пролетарской революции.
Ленин чувствовал к Горькому огромное уважение,
к этому присоединялись теплота и нежность. Он все-
гда тревожился о здоровье Горького. В большой пе-
реписке с Горьким, наряду с политическими, дело-
выми вопросами, он трогательно и тревожно зани-
мается условиями личной жизни Горького, обста-
новкой, в которой он работает, климатом, воздухом.
В Лондоне он ощупывал в отеле простыни на кровати
Горького—не сырые ли они.
При этом он был жестоко откровенен, когда речь
шла о политических промахах и заблуждениях Горь-
кого, он не щадил его, хотя в письмах чувствуется,
как тяжело и неприятно было ему ранить упреками
и осуждениями человека и писателя, чью огромную
ценность он всегда признавал и подчеркивал.
В 1908 году встает вопрос о сотрудничестве Горь-
кого в большевистском органе „Пролетарий". Ленин
44

ПОДХОДИТ К этому с большой осторожностью. Он ПС
хочет зря утруждать Горького. Он пишет Луначар-
скому, который жил тогда по соседству с Горьким
па Капри:
„Ваш проект беллетристического отдела в „Проле-
тарии" и поручения его А. М-чу превосходен и меня
чрезвычайно радует... ІІо я боялся, страшно боялся
прямо предлагать это? ибо я не зшпо характера
работы (и работосклонности) А. М-ча. Если человек
занят серьезной большой работой, если этой работе
повредит отрыванье на мелочи, на газету, на публи-
цистику,—тогда было бы глупостью и преступлением
мешать ему и отрывать его! Э
т0я
очень хорошо
понимаю и чувствую...
Если Вы считаете, что мы не повредим работе
Ал. М -ча, ежели запряжем его в регулярную партий-
ную работу (а партийная работа от этого массу
выиграет!), то постарайтесь это наладить"
1
.
Горький основал у себя на Капри партийную школу
для рабочих-революциоиеров. С этим предприятием
получились осложнения,—оно попало в руки группы
Богданова (отзовисты), отклонившейся от
линии
большевистской партии в сторону узкого сектантства,
отказа от возможностей легальной работы п идеали-
1
Ленин, т. XXVIII, стр. 531.
55

стических религиозно-философских теории, прозван-
ных „богостроительством". Большевистская фракция
объявила, что никакой ответственности за эту школу
нести не может. Среди самих учеников-рабочих обра-
зовался раскол. Группа учеников-ленинцев покинула
Капри и поехала к Ленину в Париж. После раз-
говора с одним из них—Михаилом, Ленин пишет
Горькому:
„Вышло так, что кроме противоречия старой и
новой фракции на Капри развернулось противоречие
между частью социал-демократической интеллигенции
и рабочими-русаками, которые вывезут социал-демо-
кратию на верный путь во что бы то ни стало и
что бы ни произошло, вывезут вопреки всем загра-
ничным склокам и сварам, „историям" и пр. и т. п.
Такие .поди, как Михаил, тому порукой. А еще оказа-
лось, что в школе развернулось противоречие между
элементами каприйской социал-демократической ин-
теллигенции.
Из слов Михаила я вижу, дорогой А. М ., что Вам
теперь очень тяжело. Рабочее движение и социал-
демократию пришлось Вам сразу увидать с такой
стороны, в таких проявлениях, в таких формах, ко-
торые пе раз уже в истории России и З
апа
Дн
°й
Европы приводили интеллигентских маловеров к от-
чаянию в рабочем движении и в социал-демократии.
46

Я уверен, что с Вами этого не случится, й после
разговора с Михаилом мне хочется крепко пожаті.
Вам руку. Своим талантом художника Вы принесли
рабочему движению России—да и не одной России—
такую громадную пользу, Вы принесете еще столько
пользы, что ни в каком случае непозволительно для
Вас давать себя во власть тяжелым настроениям,
вызванным эпизодами заграничной борьбы. Бывают
условия, когда жизнь рабочего движения порождает
неминуемо эту заграничную борьбу и расколы,
и свару, и драку кружков—это не потому, чтобы
рабочее движение было внутренне слабо или социал-
демократия внутренне ошибочна, а потому, что слиш-
ком разнородны и разнокалиберны те элементы, из
которых приходится рабочему классу выковывать себе
свою партию. Выкует во всяком случае, выкует пре-
восходную революционную социал-демократию в Рос-
сии, выкует скорее, чем кажется иногда с точки
зрения треклятого эмигрантского положения..."
1
Так шли годы, тяжелые годы реакции в России, те
годы, когда слабые духом сложили оружие или ушли
в лагерь врага, а подлинные бойцы терпеливо, упорно
ждали новой битвы, готовились к ней.
В 1913 г. была объявлена амнистия по случаю трех-
1
Письма Ленина Горькому, стр. 36, Партиздат, 1936 г.
47

сотлетия династии Романовых. Политические осужден-
ные амнистии не получили, кроме тех, кому вме-
шались только выступления в печати.
Ленин писал Горькому:
„Литераторская амнистия, кажись, полная. Надо
Нам попробовать вернуться—узнав, конечно, сначала,
•не подложат ли Вам свиньи за „школу" и т. и . Ве-
роятно, не смогут привлечь за это...
А революционному писателю
возможность по-
шляться по России (по новой России) означает воз-
можность во сто раз больше ударить потом Рома-
новых и It0
..." 1
Но его туберкулез вдруг очень обострился. Приш-
лось задержаться в Италии. Только в декабре
Горький вернулся в Петербург. Страна встретила
его большой радостью. „Горький опять в России!" Это
воспринималось как доброе предзнаменование.
Ему писали московские студенты: „Вы вернулись
к нам накануне нашего пробуждения от долгого и
мучительного сна".
Ему писали рабочие: „Мы верим, что Ваше пребы-
вание на родине и духовная работа увеличат наши
силы и помогут нам, российским пролетариям, сбро-
сить ненавистное иго..."
1
Ппсьма Ленина Горькому, стр. 92, Партиздат, 193G г
48

Началась мировая война. Горький встретил ее, как
революционный интернационалист, как антимилита-
рист, как враг царского правительства, желающий
его поражения и гибели.
Он использует легальные возможности, пока они
есть, организует большой ежемесячный журнал „Ле-
топись". Здесь
создается центр антимилитаристской
интернационалистской русской интеллигенции.
Полиция опять начинает сжимать кольцо вокруг
него. „Летопись" обречена на закрытие. Ио терпеть
осталось недолго. Весенними мартовскими ручьями,
растапливая снег, шагает Февральская революция.
Петроград—в алых пятнах знамен, вокруг Таври-
ческого дворца—всклокоченная радостная толпа ра-
бочих, солдат, студентов. Вместе со всей массой
туда пешком приходит Максим Горький. Его узнают,
подымают на руки, несут при восторженных криках
радости н любви. Он сопротивляется, сконфуженно
мнет в руках серую барашковую шапку, он старается
скорее исчезнуть.
После Октябрьской революции Ленин привлекает
Горького к активной общественной работе. Вокруг
него собираются крупные силы интеллигенции, в
прошлом по преимуществу буржуазной, научной, ли-
тературной интеллигенции, ныпе решившей работать
вместе с пролетариатом, с советской властью, с болъ-
А Кольцов

шевиетскои партией для народа. Гражданская война—
в разгаре. Советская республика окружена четыр-
надцатью враждебными государствами. Красная Ар-
мия, обливаясь кровью, отражает удары со всех
стороп. В Петрограде холод и голод. В замерзших
лабораториях и научных институтах еле теплится
работа, немногие работающие типографии на остатках
бумаги выпускают листовки для фронта—поэзия, ли-
тература, философия должны дожидаться лучших
времен. Организация интеллигенции в такой тяжелый
период становится хлопотливой и иногда мучитель-
ной миссией. Горький берется и выполняет э-ту мис-
сию с огромным терпением. Он считает своим долгом
связать российскую интеллигенцию именно в э
тот
момент с большевистской партией, с советской вла-
стью. Он хочет устранить и урегулировать все не-
доразумения, могущие возникнуть в такой тяжелый
период.
Его великодушие, гостеприимство, склонность опе-
кать слабых и обиженных не раз стараются исполь-
зовать чужие люди, замаскированные враги, пара-
зиты под маской страдающих. Ленин терпеливо по-
могает ему разбираться в этой толпе облипающих
его людей, распутывает вместе с ним недоразуме-
ния, братски, ласково и внимательно помогает ему,
оберегает. Горький, вместо того чтобы стать, как
50

Это страстно хотелось врагам, центром недовольства
и сопротивления брюзжащей старой интеллигенции,
стал связующим звеном этих слоев с советской вла-
стью, центром перестройки интеллигенции, включе-
ния ее в работу для освобожденной родины, для
пролетариата.
Он посещает в Москве раненого Ленина—после по-
кушения террористки Каплан.
„Я пришел к нему, когда ои еще плохо владел
рукой и едва двигал простреленной шеей. В ответ
на мое возмущение он сказал неохотно, как говорят
о том, что надоело:
—
Драка. Что делать? Каждый действует, как
умеет".
В декабре 1918 года Горький принимает участие
в журнале „Коммунистический Интернационал".
Он
печатает ряд статей, цель которых—сблизить револю-
ционный пролетариат Советской России с револю-
ционными трудящимися массами Запада.
„Случилось так,—пишет он,—что впереди народов
идут иа решительный бой за торжество справедли-
вости бойцы, наиболее неопытные и слабые—русские
люди, люди страны отсталой экономически и куль-
турно, люди, измученные своим прошлым более дру-
гих. Еще вчера весь мир считал их полудикарями,
а сегодня они, почти умирая с голода, идут к победе
51

или на смерть пламенно и мужественно, как старые
привычные бойцы".
Особую статью он посвящает Владимиру Ильичу
Ленину—организатору социалистической революции.
Тяжелая обстановка голодного военного Петрограда,
трудная, хлопотливая организационная работа, сырой
климат надрывают его- здоровье и нервы. У него
опять начинается кровохарканье. Ленин настойчиво
и категорически требует отъезда Горького за гра-
ницу, на лечение.
Он уезжает в конце 1921 года. Лечится в Германии
и Чехословакии, затем по совету врачей поселяется
в Италии. Мягкий воздух Сорренто возвращает ему
силы. Он пишет ряд новых книг, из них самые вы-
дающиеся—„Мои университеты", „Дело Артамоновых"
и первый том „Жизнь Клима Самгина". ЭTM велико-
лепные зрелые вещи, исполненные рукой могучего
мастера в расцвете сил.
„Мои университеты"—яркая, волнующая летопись
юных лет Алексея Пешкова, его тяжелой и горькой
школы жизни в булочных старой Казани.
„Дело Артамоновых"—эпопея целой династии про-
винциальных русских капиталистов—от их родона-
чальника, вольноотпущенного крестьянина, смелого и
дерзкого хищника, олицетворяющего взлет и подъем
российского промышленного капитала во второй

половине девятнадцатого века и кончая его внукамиу
выродившимися, опустившимися паразитами своего,
пришедшего в упадок хозяйства. Э
Т
У вещь сравнивали
с „Будденброками" Томаса Манна, находя в пей,
однако, более острое и точное воплощение подъема
и заката капитализма в судьбе художественных персо-
нажей.
„Быть может, Манн изобразил своих героев
еще тщательнее, может быть, ему даже удалось силь-
нее дать атмосферу любекского буржуазного дома,,
чем Горькому
изобразить среду провинциальной
семьи русских промышленников. II в отношении оби-
лия персонажей Манн, наверное, не уступает Горь-
кому. Но если речь идет о том, чтобы изобразить
подчас очень слоягпые отношения отдельных лиц
к государству и его органам, а также взаимоотно-
шения классов между собой, Горький оказывается
сильнейшим".
„Жизнь Клима Сангина"—огромная панорама жизни
российской интеллигенции на фоне нарастающего и
развертывающегося революционного движения, это
трагедия и пустота ничтожного индивидуализма, по-
казанная в противоречии и столкновении с динами-
ческим ходом пародных масс и с их авангардом—
дореволюционными большсвиками-подиольщнкамп.
ІІЗ Сорренто он внимательно, чутко следит за
жизнью своей родины, ведет большую переписку с
S3-

рабочими, с крестьянами, с молодежью, с писателями.
Он принимает у себя приезжих из всех стран, рас-
сказывает им о Советском Союзе, крепит культурные
связи своего народа с З
апа
Д°
м
-
Российская белая
Эмиграция травит его в своих газетках, доносит на
него буржуазным правительствам: вот большевик,
агент советского правительства, бунтарь и пропаган-
дист социальной революции!
Франс Э
лл
енс описывает Горького этих лет в Сор-
ренто:
„Мы идем по крутому извилистому спуску, в тени
множества старых олив; вот кто-то вдали,—он, может
быть. Нет, это садовник копает землю. На одном
повороте замечаем, наконец, сидящую на корточках
фигуру, прислонившуюся к утесу около моря. Перед
нею тонкая струйка дыма, поднимающаяся с земли.
Еще несколько поворотов, мы внизу спуска, и вот
человек этот перед нами. Снятая куртка его лежит
на траве, к нам он обращен спиной. Концом трости
ou заботливо собирает сухие виноградные ветки в свой
маленький костер и—нам кажется—очень поглощен
Этим занятием. Мы не решаемся прервать его в этом
H не знаем, как подойти. Потому что, не видя еще
сто лица, мы уже знаем, что это—Горький. Эт°
т
огонь при ярком дне, при солнце, огонь безо всякой
надобности, убеждает нас в этом.
5і

Наконец, человек обернулся. Так как он был изве-
щен о нас, то мы быстро знакомимся. Дым подни-
мается прямо к синему небу, и он-то, этот маленький
огонек, зажженный так кстати, устраняет неловкость
первой встречи и ведет к дружеской беседе. Все время
беседы я смотрю на него и затем спрашиваю Горь-
кого, зачем он зажег этот костер.
—
Я часто это делаю,—отвечает он, улыбаясь. —
Когда я думаю о прошлом, такой огонь напоминает
мне времена моего бродяжества. Все прошлое словпо
освещается этим огоньком, и мне кажется тогда, что
жизнь моя не изменилась.
Он говорит много и легко, говорит горячим и глу-
боким голосом, глядя прямо в лицо, время от времени
прерывая себя кашлем. Голос у него сильный, сво-
бодный, временами грубоватый.
Я редко видел более прекрасную согласованность
во всех частях лица. Глаза, нос, подбородок, рот
играют и сочетаются, можно сказать, в музыкаль-
ном соответствии. Не понимая смысла слов, я уже
угадывал их значение по его мимике.
ІІЗ разговоров, которые мы с пим вели, я вілпес
воспоминание об уме очень ясном, чутком, беско-
нечно пытливом, образованном и с какими-то остров-
ками великолепной дикой заросли.
Речь его разнообразна; порой она прерывается
55

небольшими паузами, во время которых он курит
папиросу, с наслаждением и расстановкой, впрочем
иногда откладывает ее в сторону п забывает.
И во всех его движениях, как самое характерное—
какая-то детская доброта.
Он остался оптимистом несмотря ни на что, со
своим здоровым и прямым суждением и со своим
ясным настроением, которое только изредка преры-
вается, когда чувство отвращения или презрения
щетинит его усы.
Мы потом часто бывали у Горького, и все более
и более укреплялось во мне впечатление нравствен-
ного здоровья, силы и мягкости,—черты, которые
поразили меня при первой встрече..."
За границей застает Горького смерть Ленина. Враги
опять обретают надежды—может быть, большое рас-
стояние, плохая или просто ложная информация
посеют непонимание и отчужденность между писате-
лем и его страной. Ведь как-никак за эти годы вы-
росла новая смена людей, которых он не знает—строи-
телей, культурников, военных, литераторов, колхоз-
нон молодежи, пролетарской интеллигенции; у этой
смены какие-то свои, новые, своеобразные вкусы и
мерки, свое представление об авторитетах; может
быть, все это будет трудно воспринять Горькому—
а главное трудно будет стареющему писателю нерс-
56

строиться так, чтобы быть близким И ПОНЯТНЫМ ЭТОЙ
новой аудитории, быть популярным среди совер-
шенно нового читателя.
Но Горький вовсе не стареет—он молодеет; да,
можно сказать без всякого преувеличения, он на
глазах молодеет, оживает, воспламеняется при виде
грандиозного подъема, начавшегося на его родине,
прп виде первых общих очертаний сталинских пяти-
леток.
Он пишет:
„Я человек жадный на людей и, разумеется, по
приезде на Русь работать не стану, а буду ходить,
смотреть и говорить. И поехал бы во все места,
которые знаю: на Волгу, на Кавказ, на Украину,
в Крым, на Оку и по всем большим ямам и ухабам.
Каждый раз,—а это каждый день .'—получив письмо
от какого-нибудь молодого человека, начинающего
что-то понимать, чувствуешь ожог, хочется к чело-
веку этому бегом бежать. Какие интересные люди
и как все у них кипит и горит! Славно".
И еще:
„Моя радость и гордость—новый русский человек,
строитель нового государства. К этому маленькому.,
но великому человеку, рассеянному по всем ме-
двежьим углам страны, по фабрикам, деревням, за-
терянным в степях и сибирской тайге, в горах
57

Кавказа и тундрах севера, к человеку, иногда очень
одинокому, работающему среди людей, которые еще
с трудом понимают его, к работнику своего госу-
дарства, который скромно делает как-будто незна-
чительное дело, но имеющее огромное историческое
Значение,—к
нему я обращаюсь с моим искренним
приветом. Товарищ! Днай и верь, что ты—самый
необходимый человек на земле. Делая твое малень-
кое дело, ты начал создавать действительно новый
мир".
В 1928 году он вновь на родине—народ встречает
его бурной радостью, многотысячными митингами,
трогательными знаками любви и преклонения. Он
появляется среди рабочих, красноармейцев, студен-
тов, он едет вниз по Волге, на Кавказ, по тем местам,
что некогда исходил он своими крепкими молодыми
ногами бездомного бродяги.
Всматривается в молодые лица, изучает их, он
видит новую Россию, освобожденный народ, крепкое
поколение, рожденное для радости и счастья.
Говорит с этими людьми, рассказывает им, как
выглядела эта страна в годы его молодости, как
страдала она, как боролась и мечтала,—вот об этой
жизни без эксплоатации и угнетения.
Учит ценить и оборонять завоевания величайшей
революции. Оборонять с оружием в руках.
58

Максима Горького чествуют в Москве в Доме Крас-
ной Армии и Флота. В залитом светом мраморном
колонном зале он стоит, высокий и прямой, чуть-чуть
даже выпрямившийся по-воеиному на эстраде у стола
президиума. Он левой рукой крепко держит поста-
вленную прикладом на стол винтовку. В другой руке
сжимает большой револьвер. Модель танка, полевой
бинокль и еще другие предметы боевого снаряжения
внушительно лежат перед ним на столе.
Горький стоит, держит в руках оружия насилия
и смерти и говорит.
Предлагает ли он уничтожить эти инструменты,
выбросить их в помойную яму и раз навсегда отка-
заться от суровой привычки людей носить при себе
сталь и железо, могущее быть опасным для окру-
жающих?
Нет, Горький говорит переполненному залу о том,
что Советская страна создала самую великолепную
в мире армию и что эту армию надо всеми силами
поддерживать и всеми силами ей помогать.
Горький ли это говорит?
Что говорит он?
Тот ли это Горький, у которого во всем мире ре-
путация противника всяческих войн, чуть ли не паци-
фиста?
Тот самый. Тот же человек, высокий, плечистый,
59

«с четко и резковато вылепленными чертами липа,
•с длинными подвижными руками, с уверенными и
мягкими движениями мирового гражданина, одинаково
желанного и чтимого в трущобах дикой, ожесточив-
шейся голытьбы и кабинетах величайших ученых.
Разве что обычное выражение чуть-чуть лукавой при-
ветливости на лице в эту минуту сменилось другим,
более жестким и повелительным.
Горький тот же. ІІо что-то в нем проступило сей-
час необычайное, вернее, не часто показываемое.
В семнадцатом году, в самый канун революции,
Горький гулял по улице вблизи Народного дома в
Петрограде.
Депь был праздничный, публики много, кое-кто и
навеселе. Большой краснорожий солдат похабно при-
ставал к женщине.
Горький подошел к солдату и сказал оставить жен-
щину в покое.
Солдат посмотрел невидящим взором и снова схва-
тил за рукав перепуганную женщину. Схватил и по-
волок вперед, заглушая ее причитания матерным
-словом.
II тогда писатель Горький, безобидный и коррект-
ный человек пера, поднял на солдата свою длинную
руку с довольно увесистым кулаком. Он ударил сол-
дата, повалил его на землю и держал лежащим на
60

панели, пока женщина благополучно не ушла вдаль.
Может быть, строгая гуманитарная последователь-
ность диктовала Горькому путь к ближайшему горо-
довому, который занялся бы защитой женщины от
пьяного озверевшего мужчины?
Может быть, согласно этой последовательности,
Горький должен был написать жалобу иа действия
солдата в мировой суд или в другое учреждение, раз-
бирающее конфликты между людьми и в моральном
и правовом порядке?
Горький не посчитался с правилами гуманитарной
последовательности. Он видел, что хулиган оскор-
бляет женщину, и он помимо всяких внешних ин-
станций воспрепятствовал насилию тем средством,
какое находилось при нем,—собственным своим ку-
лаком.
Будь на месте Горького другой всемирно извест-
ный писатель, Лев Толстой или Анатоль Франс—он,
возможно, произнес бы перед пьяным солдатом речь
о святости женщины, о греховности зла, может быть,
убедил бы и растрогал солдата. А, может быть, и нет.
Всемирно известный писатель Горький поступил
иначе. Если угодно, в нем взыграло чуждое Тол-
стому и Франсу плебейское воспитание пролетариата.
Он защитил угнетаемую от угнетателя неприятным,
нежелательным, но неизбежным и в данном случае
(5/

наиболее прямым и верным—физическим методом вме-
шательства.
Было ли у Горького тогда, в семнадцатом году,
когда он дрался с пьяным солдатом-насильником,
такое же непреклонное и уверенно повелительное
выражение лица, как здесь, на эстраде Дома Крас-
ной Армии?
Не знаю.
Но понимаю, что в ту и эту минуту в нем жили
одни чувства.
Каждый нынешний рабочий ненавидит войну и во-
оруженное насилие не меньше, чем бывший рабочий,
ныне знаменитый писатель—гуманист Горький.
II каждый рабочий сожмет кулаки, ухватится за
винтовку так же цепко, как Горький, когда увидит,
что стране мирного созидательного социалистического
труда, не забирающей чужих земель, не мечтающей
о пролитии крови, угрожает нападение разнуздан-
ной, опьяненной запахом добычи, капиталистической
военщины.
...В рачи предписывают ему возвращаться в конце
лета обратно в Италию. Он делает это один, другой
раз, но потом переезжает в Советский Союз совсем.
Ему уже нестерпима мысль жить вдали от чудесной
горячки больших дел, от писательской и читательской
молодежи, от новой рабе
1
s и колхозной интеллиген-
та

ции, ему холодно на итальянском юге без крепких
теплых объятий его родных по крови и мыслям
людей. Ему трудно жить вдали от Сталина, чья дру-
жеская братская любовная забота, чья помощь и зор-
кий взгляд вносят действенность, реальность, движе-
ние в широкие просветительные планы Горького. Ему
тоскливо жить в чужом краю, не принимая непосред-
ственного участия в сталинских планах, в грандиоз-
ной переделке всего облика огромной страны. Горь-
кий заново обретает свою родину—как сподвижник
Сталина, как его друг, и эта дружба трех людей,
Ленина—Сталина—Горького, стала историческим фак-
том, бросающим отсвет на почти полвека культуры
иашеіі страны.
В его доме каждодневно бывают писатели, ученые-
исследователи, художники-самоучки, инженеры-путе-
шественники, учителя, рабочие корреспонденты, мо-
ряки и летчики, агрономы, архитекторы, художники-
кустари, философы, коллекционеры. Наряду со своей
литературной работой он находит время выслушивать
всех, читать и поправлять множество рукописей, вни-
кать в проекты и изобретения, помогать и проталки-
вать те из них, которые ему кажутся нужными и
полезными для народа, для социалистического госу-
дарства. Он становится инициатором и вдохновителем
множества новых и плодотворных начинаний—будь то
63

журнал для начинающих авторов из народа или гран-
диозный институт экспериментальной медицины, или
издание „Истории гражданской войны", или выставка
живописи северных народов, или новый способ сварки
стали. Размах французского просветителя восемнадца-
того века в нем соединяется с темпераментом выходца
из народа, голодного к знанию сторожа на маленькой
станции, так никогда и не насытившего своей страсти
к книге.
Поселившись в Советском Союзе, Горький не за-
был о капиталистическом мире, который он перед тем
видел вокруг себя. Наоборот, в нем еще более возросла
неутихающая ненависть к капиталистическому вар-
варству, к экеплоатацин и унижению человека. Всегда,
каждую минуту, оп настороже, всегда носит в себе
тревогу ожидания новой империалистской бойни; ни-
когда, ни па секунду не забывает о возможности фа-
шистского нападения на Советский Союз. В куче све-
дений, фактов из-за рубежа он всегда отыскивает те,
которые говорят о подготовке этого нападения.
Он пишет ряд воззваний к западному пролетариату,
к европейской интеллигенции, в них он ставит острей-
шие вопросы эпохи, он требует, чтобы каждый чест-
ный современник отдал себе отчет в великой схватке,
раздирающей мир, чтобы занял место, если не в аван-
гарде, то в тылу, по место в определенном лагере—
Ôt

За или против экснлоататоров человечества, поджи-
гателей войны, человеконенавистников, врагов куль-
туры и гуманизма.
В 1932 году ряд организаций рабочего класса и
интеллигенции многих стран созывает в Амстердаме
Всемирный антивоенный конгресс под председатель-
ством Анри Барбюса. Горький принимает в подготовке
конгресса руководящее участие, он отправляется в За-
падную Европу, чтобы выступить на конгрессе. Пра-
вительствующие голландские лавочники, нажившие
груды золота на мировой бойне, не хотят пропускать
в Амстердам советскую делегацию. Горький оста-
навливается в Берлине, уже наполовину захваченном
гитлеровскими штурмовиками. Он составляет теле-
граммы, ведет переговоры одновременно с Амстерда-
мом и Москвой, принимает и выслушивает людей.
Он размечает карандашом газеты, дописывает для •
конгресса свою речь,, которую вряд ли еще доведется
произнести. И, выкроив два часа среди телеграмм
и междугородних переговоров, исчезает, чтобы вер-
нуться просветлевшим, отдохнувшим, в приподнятом
настроении.
і
—
Мы вас искали, чего же вы с нами не поехали?!
Блестящая штука—художественная и притом строго
научная реставрация
Пергамона.
Вавилонский
дворец восстановлен^-не модели какие-нибудь, не
5 Кольцов
65

аанорамы, а целые куски стен, ворота—в натуральную
величину, во всех подлинных красках. Роспись, мо-
заика—великолепно !
Тусклое солнце слабо греет красный бархат н по-
золоту старой посольской мебели. З
а
стеклом—тре-
вожный ноток Унтер ден Линден. Идет с литаврами
и барабанами конный полицейский эскадрон. Топают
гитлеровские штурмовики в коричневых рубашках,
обвязанные накрест ремнями.
Горький пристально смотрит в окно. Он щупает
глазами каждого прохожего, каждый автомобиль, ка-
ждого седока в нем. И слегка сердито объясняет:
—
Напрасно вам говорили, что палехские артели
стали хуже работать! И вовсе это не так. У них
был очень интересный художественный перелом, по-
явились новые орнаменты, вызревают очень интерес-
ные вещи в новом духе. А палеховцы—мастера
огромной силы, они сейчас заканчивают большие
работы!..
—
Беломорский канал—это будет не только гро-
мадная победа нашего хозяйства. Ведь это блестящая
штука в отношении трудового перевоспитания лю-
дей! Понимаете ли, ведь там, чорт подери, совершенно
яо-новому люди себя осознают! Совершенно по-новому
приходят к жизни. Вот вы будете в Москве—вам рас-
скажут великолепнейшие вещи!..
66

На перекрестке перед окнами закупорилось уличное
движение. Только что прошел батальон войск, но по-
лиция движения хочет создать дистанцию и задер-
живает вереницу машин. Шоферы в знак протеста
устраивают гудками оглушительный концерт. Горь-
кий внимательно слушает какофонию. И как будто
в ответ на нее говорит, без всякого вступления и
перехода:
—
Очень хорошо, что мы сейчас взялись за ско-
вороды и за ухваты, за всякие ведра и кастрюли
для ширпотреба. Но, позволю себе заметить, недоста-
точное внимание уделяется гвоздям. Совершенно не-
достаточное! Я уже не говорю о промышленности,
о строительстве. Но в простом крестьянском хозяйстве
гвоздь бывает важнее всякой сковороды и всякого
ухвата !
И поздно вечером, проходя у темного силуэта Бран-
денбургских ворот, громадный, па фоне стандартной
немецкой толпы слегка неправдоподобный своей ши-
рокополой шляпой и длинными усами, усталый, в пред-
видении мучительной, бессонной удушливой ночи с
кислородными подушками,—он все еще гудит неустан-
ным басом:
—
Что бы нам такое сделать с „Литературной уче-
бой"? Совсем глохнет это дело. Редакция почти раз-
валилась, актив слабо работает. Надо бы ее приблн-
в*
67

зигь к оргкомитету, и потом—по издательской линии
реорганизовать...
II утром опять, отложив в сторону белогвардейские
газеты, говорит спокойно-хозяйственно :
—
Надо бы писателя Икс привлечь нам к ра-
боте. Он от белых отошел совершенно, но остается
пока за границей, может интересно, рассказать о фран-
цузской провинции—живет там в гуще много лет.
В бульварных газетах сегодня, как и вчера, расска-
зывают, что Горький продался большевикам за два
вагона икры и полтора миллиона долларов, что он
вместе с семьей распродает на. Сухаревке подаренные
ему правительством эрмитажные картины.
...Да, большевики купили Горького. Купили без
остатка, на всю жизнь, в вечное пользование.
Купили тем, что в большевистской партии Горький
нашел громадное полчище таких же борцов за инте-
ресы рабочего класса, против угнетения и издеватель-
ства человека над человеком, таких же неустанных
воинов за человеческое достоинство, как он сам, на
всем протяжении долгой, неугомонной своей жизни.
II таких же работников.
Стиль Горького в работе— большевистский стиль.
Его вспыхнувшая в самом раннем детстве, горевшая
всю жизнь жарким костром, а теперь, после послед-
лих лет тесного соприкосновения с партией, много-
68

сторонняя жадность к культуре—это большевистская
жадность.
Оттого так полюбился Горький большевикам. И они
ему.
Это стиль работника-большевика—не отвлекаться,
не растворять себя в окружающей обстановке, а ду-
мать, делать, вспоминать то, что кажется важным,
вис зависимости от места, от сегодняшней погоды,
от минуты. Горький ездит по городам и странам, ви-
дится со многими тысячами людей, получает многие
тысячи писем, но в ртом водовороте отлично владеет
своими намерениями и затеями, не забывает, не от-
ступает от них, а необычайно настойчиво и терпеливо
проталкивает вперед.
Ему ничто не мешает в берлинской суматохе за-
щищать репутацию палехских кустарей и агитировать
за снабжение крестьянина гвоздями. А в подмосков-
ной глуши, глядя в окно на российские оеепне-
голые березы, он так же горячо и настойчиво разъ-
ясняет :
—
Что же это вы, в Испании были, а ничего не
слышали об Эса Д
е
Кэйрош! Он хотя португалец,
но отлично извеетеп в Испании. Его „Реликвия"—
блестящая штука, антирелигиозный роман. Удивляюсь,
как он мог там появиться на свет. Хотя в папский
индекс запрещенных книг наверняка включен.
69

И, повергая в смущение невежественных собеседни-
ков, толкует с ними о новейших раскопках в Ита-
лии, об опытах переливания крови из трупов, о кар-
тинах голландских мастеров, об американском спо-
собе очистки нефти. Сильная и цепкая память не
просто коллекционирует груды фактов, она сопоста-
вляет и сталкивает их со смелостью и свободой боль-
шого художника-диалектика.
25 сентября 1932 года вся Советская страна тор-
жественно и радостно празднует сорокалетие со дня
появления в печати первого рассказа Горького „Ма-
кар Чудра".
Великого пролетарского писателя чествует его на-
род, правительство, партийные организации; его при-
ветствуют друзья из всех стран мира.
Товарищ Сталин пишет ему:
„Дорогой Алексей Максимович!
От всей души приветствую Вас и крепко жму руку.
Желаю Вам долгих лет жизни и работы на радость
всем трудящимся, на страх врагам рабочего класса.
И. Сталин".
В ознаменование сорокалетня литературной дея-
тельности Максима Горького в Москве создается
Литературный институт его имени. Учреждаются
25 горьковских стипендий в высших учебных заве-
70

дениях всех союзных республик. При Президиуме
ЦИК СССР создается специальный фонд имени Горь-
кого на премирование за лучшие художественные
произведения на языках народов Союза ССР. Москов-
скому Художественному
академическому
театру,
где впервые шли пьесы Горького, присваивается его
имя. ІІнжшш-Новгород, родина Горького, и Ниже-
городский край переименовываются в город Горький
и Горьковский край, Тверская улица в Москве—в
улицу Горького. Президиум Центрального Исполни-
тельного Комитета Союза ССР постановляет: награ-
дить орденом Ленина великого пролетарского писа-
теля товарища Максима Горького за его литературные
Заслуги перед рабочим классом и трудящимися
Союза ССР.
В 1933 году Горький с огромным волнением пере-
жил захват власти фашистами в Германии, кровавую
расправу с рабочим классом, провокационный поджог
рейхстага, арест Тельмана и чудовищный процесс
Георгия Димитрова. Все дни этого процесса он про-
водил в огромном волнении и, несмотря на болезнь,
просиживал целые дни за письменным столом над
отчетами процесса, над перепиской со всеми странами
света, стремясь использовать все свои знакомства,
все свои связи в общественных кругах, чтобы притти
на помощь мужественному пролетарскому револю-
71

пионеру, бесстрашно глядевшему в глада коричневой
смерти. Тем больше была его радость, когда соеди-
ненными усилиями трудящихся всего мира Георгий
Димитров был вырван из лап фашистских палачей.
13 день возвращения Димитрова из фашистского плена
он поздравляет его:
„Всем сердцем приветствую образцового револю-
ционера-большевика.
Страшно рад приезду его и товарищей.
Крепко жму руку.
М. Горький".
В 1934 году Максим Горький успешно проводит
большую и сложную работу по объединению писа-
телей Советского Союза. Это объединение тормозилось
вредной сектантской политикой так называемого
РАПП'а—„Российской ассоциации пролетарских писа-
телей".
Троцкисты, стоявшие во главе РАПП'а,
и в первую очередь Авербах, препятствовали раз-
витию советской литературы, стесняя свободу лите-
ратурного творчества, подразделяя авторов на овец
и козлищ; они присваивали звание пролетарских писа-
телей ограниченной группе лиц, создавших примитив-
ные, вульгарные вещи по шаблонам и трафаретам,
предписанным руководством РАПП'а; они награждали
кличкой буржуазных
писателей и преследовали
82

многих подлинных художников, уклонявшихся от слу-
жебного сочинительства по канонам РАПП'а. Цен-
тральный Комитет большевистской партии ликвиди-
ровал деятельность РАПП'а. Максим Горький руко-
водил созывом Всесоюзного съезда писателей всех
советских республик, иа котором был создан Союз
советских писателей с демократическим уставом, ба-
зирующимся в своей творческой части иа принципе
социалистического реализма.
Эту важную работу, которая раскрыла широкие
пути для свободного развития литературного твор-
чества в СССР, Горький провел под руководством
и при ближайшей личной помощи Сталина. При
личных встречах и в продолжительных беседах Сталин
помог „инженерам человеческих душ", как он почетно
назвал писателей, выйти из узкого фарватера вопро-
сов и тем, в котором держала их злонамеренно-сек-
тантская политика РАПП'а, на широкий океанский
простор разнообразной, богатой отечественной и
международной тематики. Он указал советским авто-
рам на сокровищницу истории русского народа и дру-
гих народов СССР, сокровищницу, которая была за-
печатана вульгаризаторами, лжемарксистами, троц-
кистами под предлогом, что это „история царских
времен". Троцкий, Бухарин и К
0
пытались огульно
дискредитировать все
прошлое русского народа,
73

изображая его как народ полудикарей и равнодушных
лентяев (они начинали русскую историю только с мо-
мента свержения монархии). Следуя этой лживой, кле-
ветнической схеме, нельзя было бы попять, как и
почему русские, вдобавок угнетаемые отсталым вар-
варским политическим режимом, как они могли со-
здать громадное государственное объединение, как
могли одержать ряд исторических военных побед над
более передовыми и технически лучше оснащенными
противниками, как смогли занять важнейшее место
среди народов и государств мира. Как мог подобный
народ дать человечеству гениев науки и культуры-
Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского, Чехова,
Менделеева, Тимирязева, Павлова, Чайковского п мно-
гих других? Как мог он, наконец, провести великую
социалистическую революцию, охранить ее завоевания
в тяжелой войне против четырнадцати государств,
как мог в мирные годы молниеносно создать громад-
ную индустрию и социалистическое сельское хозяй-
ство? Все это было бы необъяснимо, если рассма-
тривать все прошлое русского народа как смену царей
и патриархов...
В беседах с Горьким и с другими писателями
Сталин направил их внимание на фольклор—прозрач-
ные и чистые ключи народного творчества. Он осу-
ждал схематизм и шаблонность поверхностных про-
74

изведений, рассчитанных на чисто злободневный
эффект, он требовал от писателей меньше увлекаться
лакировкой действительности, меньше убаюкивать чи-
тателя уже достигнутым и больше воспитывать его
на сложных проблемах создания нового человека,
больше закалять его для преодоления остатков капи-
талистического строя и для сопротивления капитали-
стическому окружению вокруг советского народа. Ряд
мыслен и указаний подобного рода не только помог
повысить идейный и художественный уровень совет-
ской литературы и ее воспитательную роль в своей
стране, но сильио способствовал большему сближе-
нию советских авторов с зарубежным читателем и
участию советских авторов в международной борьбе
с реакцией и фашизмом.
Внимание Сталина к острым и деликатным вопро-
сам литературного творчества, его чуткая и твердая
ободряющая помощь писателям, живое и дружеское
содействие Сталина просветительным планам Горького
вдохновляли великого писателя. Частый гость в доме
Горького, великий пролетарский революционер заси-
живался здесь до поздней почи. В живых, горячих
беседах принимали участие Молотов, Ворошилов,
Калинин, ученые, архитекторы, географы, педагоги,
строители... Терраса загородного дома, где жил Горь-
кий, была обращена к Москва-реке, за ней мягкими
75

волнистыми линиями, синея рощами, уходила в бес-
конечную даль великая русская равнина. Отсюда, как
с палубы корабля, прокладывающего твердый курс
в будущее, раскрывался океанский простор мира;
Здесь вместе думали, как сделать жизнь лучше, чище
и веселее, как ускорить темпы прогресса и найти
к этому самые верные, самые решительные способы—
от лучшего обучения в начальных школах до изме-
нения самой физической географии страны, соеди-
няя реки и моря, влпяя на климат и почву целых
краев и областей.
Активность Горького в общественной и государ-
ственной работе, его деятельность по сплочению ме-
ждународных антифашистских сил, его дружба со
Сталиным не могли ие встревожить фашистские,
антисоветские круги. Максим Горький, обороняющий
всей силой своего безупречного, незапятнанного авто-
ритета, всей силой темперамента советскую власть и
политику большевистской партии,—это было нестер-
пимое зрелище для врагов, для ренегатов и изменни-
ков социализму. Прежде всего это было нестерпимо
для троцкистов.
Борясь за свободу и счастье советского народа,
за ленинско-сталинский социалистический строй, за
интересы пролетариата во всем мире,—как мог отно-
ситься Горький к прихвостням и агентам буржуазии,
76

фашистским выродкам, к пораженцам и предателям'
социалистической революции, к троцкистам и пра-'
вым? Он ненавидел их и презирал, говорил и писал'
об этом, клеймил Троцкого н издевался над ним,
Эта ненависть,. это презрение великого русского пи-
сателя к троцкистско-буsаринекой банде, естественно,'
находили себе широчайшие отзвуки, они лишний раз
подтверждали правоту партии и народа в непри-
миримой борьбе со шпионской, изменнической шай-
кой. Это вызывало исступленную ненависть Троцкого
и его приспешников к Алексею Максимовичу Горь-
кому,—настолько безгранично исступленную
нена-
висть, насколько безгранично велик и неоспорим был
моральный авторитет великого писателя.
„Если враг не сдается—его уничтожают",—твердо
сказал гуманист Горький, вернейший друг людей.
Этими словами он сформулировал свою принадлеж-
ность к строю бойцов, отвергающих всякий компро-
мисс в борьбе за народное дело. И, конечно, на него,
на передового, на крупнейшего борца за коммунизм,
был в первую очередь направлеи огоиь „право-
троцкистского блока".
Вспоминается мелкий, но характерный факт. ІІри
возвращении Алексея Максимовича в Советский Союз,
на фоне всеобщей радости, народных приветствий,
дружеского и восторженного топа абсолютно всей
77

советской печати, на этом фоне выделилась тогда
одна единственная, открыто враждебная Горькому
газетная статья. Э
т
° была статья Авербаха, и сен
автор выражал Горькому недоверие, и он сомневался
в преданности писателя Советскому Союзу, и он
требовал строгого политического присмотра!..
Это была попытка, жалкая, обреченная попытка
атаковать Горького в лоб, попробовать отделить его
от советского народа. Идиотская попытка! И, ко-
нечно, Ягода, руководивший Авербахом, приказал
ему немедленно сменить эту тактику на более укры-
тую. Через короткое время после своей хулиганской
статьи Авербах является к Горькому уже в одежде
кающегося грешника, горячего поклонника, востор-
женного и преданного исполнителя горьковских ли-
тературных и издательских начинаний. Вместе с
Крючковым и Левиным Авербах перешел на раз-
рушительную, диверсионную работу, закончившуюся
под руководством Ягоды и „право-троцкистского бло-
ка" двумя чудовищными убийствами.
Троцкист Бессонов при тайной своей встрече с
Троцким в Париже в 1934 году получил прямые
указания относительно Горького от своего шефа. Бес-
сонов показал на процессе „право-троцкистского
блока":
„Неожиданно для меня он (Троцкий) остановился
78

в этой связи иа Максиме Горьком, характеризуя роль
Максима Горького, как совершенно исключительную
в смысле его влияния не только в Советском Союзе,
но прежде всего и раньше всего за границей, ука-
зывая на его чрезвычайную близость к Сталину и на
то, что высказывания Максима Горького самым опре-
деленным образом отталкивают многих сторонников
Троцкого из европейской интеллигенции от него, при-
ближая их к позиции руководства партии. И в этой
связи он пришел к выводу и прямо мне сказал о
необходимости устранить Горького, сказал те самые
слова, которые здесь приводились, о необходимости
физического уничтожения Горького во что бы то ни
стало. Такова была директива.
Прокурор Вышинский:—Вы ее передали?
Бессонов:—Да. Вскоре после этого, осенью 1934 года,
я был в Москве и подробно рассказал об этом раз-
говоре Пятакову".
Предложение Троцкого „устранить" Горького дохо-
дит в Москве и до руководителей правой группы
антисоветских заговорщиков—до Бухарина, Рыкова и
Томского. Они тоже соглашаются с целесообразностью
Этого предложения. Таким образом, весь „право-троц-
кистский блок" сходится на мысли, что Горького надо
убрать с дороги. Реализацию этого проекта „право-
троцкистский блок" поручает негодяю Ягоде,
7U

Следующий, 1935 год еще более убеждает троц-
кистскую агентуру фашизма в срочной необходимости
пресечь жизнь великого писателя. Горький расширяет
свою международную работу гуманиста, защитника
мира и свободы, защитника Советского Союза, объеди-
нителя широких кругов международной демократи-
ческой интеллигенции для борьбы с реакцией, войной
и фашизмом. Еще во время съезда писателей в Москве
состоялись встречи Горького с французскими, гер-
манскими, английскими, американскими, скандинав-
скими писателями и установлена солидарность в отно-
шении совместной борьбы для защиты культуры.
,Позднее, когда в Париже группа французских писа-
телей решает основать международную ассоциацию
для защиты культуры и для этого прежде всего
созвать Всемирный конгресс
писателей,—Горький
H Ромен
Роллан
всей душой
примыкают
к
Этому делу и принимают
в нем
активнейшее
участие.
Конгресс собирается в Париже в июле 1935 года.
Состояние здоровья мешает Горькому приехать на
конгресс. Э
т
° очень удручило его. ІІо огорчение воз-
мещено огромной радостью—к нему впервые, наконец,
приезжает Ромен Роллан, человек и писатель, с ко-
торым его связывает долголетпяя возвышенная заоч-
ная дружба. В те самые дни, когда и Париж съехались
80

писатели ста пяти стран, объединенные единым стре-
млением слить свои силы для обороны культуры и
демократии против темных сил реакции и фашизма,—
в это время в Москве встретились два борца за сво-
боду человеческого духа, два защитника прав тру-
дящегося и мыслящего человечества,
Ромен Роллан телеграфирует:
„Дорогие товарищи и друзья, собравшиеся на кон-
гресс защиты культуры! С дороги в страну, в которой
создается новый мир, шлю вам братский привет.
Мыслями я с вами. Мы находимся на опасном пово-
роте истории, когда все силы реакции и обскуран-
тизма притаились в последнем усилии не только,
чтобы раздавить конгресс, по и чтобы уничтожить
плоды того, что уже завоевано. Восстанем же все
против этих сил смерти, на защиту всего живого".
Горький телеграфирует :
„Глубоко опечален тем, что состояние здоровья
помешало физическому моему присутствию на Интер-
национальном Конгрессе литераторов, среди людей,
которые глубоко чувствуют, как оскорбительно для
них возникновение фашизма, видят, как растет смер-
тоносное, ядовитое действие его идеи и безнаказан-
ность его преступлений.
Ile новый, но уже последний крик буржуазной
мудрости,—мудрости отчаяния,—фашизм все более
6 Кольцов
81

нагло заявляет о себе, как об отрицании всего, что
существует под именем европейской культуры.
Чего ради объявлена война этой „гуманитарной"
культуре, завоеваниями которой еще недавно горди-
лись и хвастались? Мы знаем, что Лютер не отрекся
бы от католичества—религии феодалов, если б это
не нужно было ростовщикам и лавочникам его эпохи.
Современные нам национальные группы банкиров,
фабрикантов оружия и прочие паразиты готовятся
к новому бою за власть над Европой, за свободу
грабежа колоний и вообще грабежа трудового парода.
Это будет бой на истребление каких-то наций. Э
тог
бой требует не только полного отказа от „основы
культуры", от буржуазного гуманизма, который во-
обще и всегда в практике буржуазии играл роль
„камуфляжа" и „средства для отбора крупной бур-
жуазией в свою среду лучших из мелкой буржуа-
зии",—новая бойня людей, организуемая фашизмом,
рассматривает идею гуманизма, как идею враждеб-
ную основным целям.
ІІо инициативе литераторов Франции честные лите-
раторы мира выступают против фашизма и всех мер-
зостей его.
Прекрасное намерение, вполне естественное для
„мастеров культуры", и следует уверенно ожидать, что
мастера паук последуют примеру людей искусства".
,S2

Конгресс телеграфирует:
„Максиму Горькому. Москва.
Международный конгресс в Париже встретил Ваше
послание бурной овацией. Желаем Вам здоровья и
выражаем Вам свою, проникнутую уважением любовь
и восхищение".
„Ромен Роллану. Москва.
Конгресс заслушал Ваше послание с благодарностью
и любовью и шлет великому писателю выражение
своей глубокой дружбы и братские пожелания здо-
ровья".
В большой статье, написанной в связи с конгрес-
сом и обошедшей всю мировую печать, Горький опре-
деляет фактическое содержание, вкладываемое в по-
нятие „культура" разными его истолкователями—реак-
ционными и прогрессивными. С гневом выступает он
против ликвидаторов культуры, предлагающих, как
Морис Бурдэ, „определить и ограничить ее пределы".
Он дает яркую картину вырождения и упадка куль-
туры, как следствия хищнического хозяйничания фи-
нансового капитала. Он предсказывает повое, чудо-
вищное истребление мировых культурных ценностей
в ходе новой империалистической войны, которую
навязывает народам фашизм.
Он противопоставляет режиму вырождепия и упад-
ка культуры, режиму капитализма— другой строй, где
б*
83

защита и развитие культуры, организованный подъем
материальных и духовных потребностей человека яв-
ляются главной задачей общества и государства:
„Существует страна, где воля и разум всей массы
рабочих, крестьян возбуждаются и воспитываются
государственно необходимым трудом, равно полезным
для каждой рабочей едннйцы, и где вся масса тру-
довой энергии вовлекается в разнообразную работу
создания новых условий жизни, т. е. новой, социали-
стической культуры.
Где пролетариат, следуя учению Маркса—Ленина
H руководимый Иосифом Сталиным, освободил кре-
стьянство от идиотической „власти земли", от покор-
ного подчинения капризам природы, от уродующего
влияния собственности, где пролетариат сделал соб-
ственника коллективистом.
Где пролетарий, чернорабочий буржуазного обще-
ства, доказывает, что, будучи вооружен знанием, он
вполне способен быть отличным мастером культуры
и творцом ее.
Где культурная работа личности ценится всей мас-
сой трудового населения так высоко, как она никогда
еще и нигде не ценилась, и где эта оценка непре-
рывно повышает рост личности и героизм ее работы.
Где женщины, половина населения страны, равно-
правны мужчине, героически работают вместе с ним
84

на всех точках применения разумной энергии, пре-
образующей мир, и где даровитость, смелость, трудо-
вой энтузиазм женщин растет с фантастической,
быстротой.
Где дети воспитываются вне уродующего влияния
церкви, которая ставит целью своей воспитание в
человеке терпения, кротости, подчинения „власть
имущим".
Где множество различных, даже численно мелких,
полудиких племен, не имевших своей письменности,
ныне вооружены ею, получили право свободного раз-
вития и показывают миру примитивную свежесть
своего жизнеощущения, трудовую даровитость свою
и прекрасную своей простотой поэзию.
Где древние племена, чья культура была подавлена
колониальной политикой лавочников и царя, ныне
великолепно обнаруживают свои таланты и сокровищ»
освобожденного духа.
Б этой стране художник и ученый ограничены
только волею трудового народа, волею, которая стре-
мится освоить все подлинные культурные ценности,
человечества.
ІІо эта страна живет в кольце врагов, которые
Завидуют ее богатствам, страшатся ее благотворного
влияния на трудовой народ всего мира, мечтают о
разбойническом набеге на нее. Поэтому пламенное

стремление к познанию прошлого, насколько оно не-
обходимо для творчества будущего, ограничивается
в этой стране необходимостью работы на оборону от
врагов, чем несколько задерживается рост ее мате-
риальной культуры, рост ее обогащения. Стремление
к знанию прошлого в некоторой мере ограничивается
еще и тем, что в наследстве буржуазной культуры
мед и яд крепко соединены и что „истины" буржуаз-
ной науки об историческом прошлом человечества
обладают свойством старых оиытных кокоток при-
творяться невинными девушками.
... Все, что создано в Союзе Социалистических Со-
ветских Республик, создано в срок менее двух десят-
ков лет, и это всего красноречивее говорит о даро-
витости народов Союза, о трудовом героизме, о том,
что в нашей стране труд становится искусством,
о том, что пролетариат Советских Социалистических
Республик, руководимый учением и партией Ленина
и неиссякаемой, все растущей энергией Иосифа
Сталина, создает новую культуру, новую историю тру-
дового человечества. А каково реальное, фактическое
наполнение понятия „культура" современной бур-
жуазии?"
Вдохновленный Максимом Горьким и Роімен Ролла-
ном Международный конгресс писателей провел свои
работы в атмосфере большого подъема и единодушия.
8в

Попытки французских троцкистов нарушить это еди-
нодушие и солидарность кончились полным провалом.
Парижская интеллигенция и рабочие Парижа, тыся-
чами приходившие слушать заседания конгресса, ова-
циями приветствовали решения писателей объеди-
ниться на широкой антифашистской платформе, на
позициях коллективной борьбы за мир, защиты Со-
ветского Союза.
Бурной овацией пяти тысяч человек было принято
оглашение послания Максима Горького и ответного
приветствия великому писателю.
Конгресс основал Международную ассоциацию пи-
сателей для защиты культуры—всемирное содруже-
ство передовой антифашистской интеллигенции, воз-
главляемое крупнейшими писателями всех стран.
Вдохновленное Максимом Горьким, Анри Барбюсом,
Ромен Ролланом, это общество уже ряд лет ведет
мужественную идейную борьбу против фашизма, ре-
акции и войны, за охрану культурных достижений
человечества и прежде всего за то, что есть самого
цеппого в мировой культуре и цивилизации—за чело-
веческую личность, трудящуюся, творящую и никем
не эксплоатируемую.
Незадолго перед этим, в Москве, Генрих Ягода,
фашистский заговорщик, член ..право-троцкистского
блока", носивший, как и все его соучастники, маску
87

человека, преданного советскому режиму, н занимав-
ший тогда пост народного комиссара внутренних дел,
вызвал к себе домашнего врача Горького, доктора
Левина, и секретаря Горького, Петра Крючкова, быв-
ших агентами Ягоды, и приказал им убить Макса
(Максима Алексеевича Пешкова), единственного лю-
•бимото сына Горького.
По показаниям Крючкова, Ягода разъяснил, что
дело не в Максе, а главным образом в самом Горь-
ком.
„Надо уменьшить активность Горького, актив-
ность Горького мешает некоторым людям. Из даль-
нейшего разговора я понял, что он подразумевал
Рыкова, Бухарина и других. В этом разговоре я узнал
от Ягоды, что предполагается контрреволюционный
переворот и что он является участником этого пере-
ворота. Он мне прямо сказал: в СССР будет скоро
новая власть, новая власть больше соответствует ва-
шим настроениям.
Прокурор Вышинский.- — Чьим?
Крючков . - —Моим.
Прокурор Вышинский:—А ваши настроения были
какие?
Крючков:—По разговору, который я вел в 1933 году,
.приблизительно, он мог так заключить, что я близок
к организации правых. Я его спросил: что же дше
делать? Он говорит: вы знаете, как Алексей Макси-
88

мович любит Макса. Смерть Макса будет большим
ударом по Горькому и превратит его в безобидного
старика. Вы должны убигь Макса. При ртом при-
бавил несколько угрожающих фраз. Я принял пред-
ложение Ягоды".
В мае 1934 года, в результате преступных действий
Завербованных Ягодой врачей, Макс Пешков был
ріерщвлеи. Э
т0
было громадным личным ударом для
Горького, но не сломило его активности, его работо-
способности. Наоборот, он еще больше, с головой
ушел в литературную работу, усиленно занялся за-
ключительными частями „Клима Самгина" и обще-
ственно-публицистическими выступлениями. Дто при-
вело фашистских заговорщиков в ярость и побудило
довести преступный план в отношении Горького до
конца.
Летом 1934 года Ягода вновь вызвал доктора Ле-
вина, сообщил ему о подготовляемом правой оппози-
цией перевороте, о том, что во главе движения стоят
Рыков, Бухарин и Енукидзе и что „так как это неиз-
бежно, так как это все равно произойдет, то чем
скорее это произойдет, тем лучше".
По показаниям Левина, подтвержденным Ягодой,
летом 1934 года Ягода сказал Левину:
„...Нам нужно устранить с политической арены
некоторых членов Политбюро, а также Алексея
89

Максимовича Горького. Э
т
°
есть
историческая необхо-
димость.
„Вы должны теми средствами, которые в
ваших руках, помочь нам. Скажите, кого вы можете
взять на себя, кроме Алексея Максимовича Горького?"
Через несколько дней я снова был у Ягоды,—пока-
зывал Левин,—и сказал ему, что я вынужден вы-
полнить и эту его директиву. В этом разговоре
Ягода добавил: „Алексей Максимович—человек очень
близкий к высшему партийному руководству, человек
очень преданный той политике, которая ведется сей-
час в стране, очень преданный лично Иосифу Вис-
сарионовичу Сталину, человек, который никогда не
изменит, никогда не пойдет с нами по пути. А вы
знаете, с другой стороны, каким авторитетом поль-
зуется слово Горького у нас в стране и далеко
за ее пределами, каким влиянием он пользуется и
как много вреда он может сделать своим словом
нашему движению. Нужно вам решиться на это,—
сказал оп,—и вы пожнете плоды при приходе но-
вой власти".
Ие подозревая, что на собственную его жизнь убий-
цами уже начата охота, Горький писал по поводу
смерти Кирова, убитого троцкистско-зиновьевскими
Заговорщиками :
„17 лет партия Ленина—Сталина непрерывно бо-
рется с вредителями, с людьми, которые продают
90

родину свою подлейшим врагам ее. 17 лет стража
пролетариата вылавливает и уничтожает шпионов
европейского капитализма. На восемнадцатом году
диктатуры пролетариата убит один из крупных
его вождей Сергей Киров. Вслед за этим убийством
властью оглашено, что в стране скопились и выло-
влены десятки наемных убийц, посланных „культур-
нейшими" соседями нашими для истребления вождей.
Вответнаэ
ти
факты страна рявкнула достаточно
мощно, не обнаружив никаких признаков паники, ни
тени какой-либо депрессии. Так и следовало. По
мало крикнуть. Необходимо предвидеть и предотвра-
щать. Мы живем в состоянии войны,—вот что нам
нужно помнить, не забывая ни на минуту. В нашей
среде, оказывается, прячутся мерзавцы, способные
предавать, продавать, убивать. Существование таких
мерзавцев недопустимо. Оно было бы невозможно,
если бы мы в текущей ежедневной героической работе
нашей не забывали о том, что враг еще жив, что ои
следит за нами изо всех углов и всегда способен
воспользоваться каждым нашим промахом, ошибкой,
обмолвкой. Враг вполне заслуживает непрерывного
внимания к нему, он доказал это. Нужно уметь
чувствовать его, даже когда оп молчит и дружелюбно
улыбается, нужно уметь подмечать иезуитскую фаль-
шивость его тона за словами его песен и речей.
91

Нужно истреблять врага безжалостно и беспощадно,
нимало не обращая внимания на стоны и вздохи
профессиональных гуманистов. Нужно помнить, что
в мире воспламенен подлинный гуманизм пролета-
риата, гуманизм, цель которого—освобождение про-
летариев всех стран из железной клетки капитала".
Последнюю зиму и весну своей жизни Горький
провел в Крыму, в Тессели, в напряженной работе
над „Климом Самгиным". Одновременно он вел огром-
ную переписку, принимал много посещавших его
людей. Мы были у Максима Горького вместе с Андрэ
Мальро, приехавшим из Парижа, чтобы ознакомить
великого просветителя с проектом „новой энциклопе-
дии \ который возник в международных писательских
кругах.
Он был нездоров, но не нарушал своего строгого
режима работы. Несколько дней подряд, в дневных
и вечерних беседах, оп обошел с нами огромный
круг вопросов, литературных, научных, политических,
художественных. Он углубился с увлечением в проект
Энциклопедии, во все ее разделы, одобрял н оспари-
вал их и, наконец, сам предложил написать обшир-
ный комментарий ко всему проекту для разбора и
обсуждения его среди писателей и ученых всех стран.
Б эти дни он не расставался с маленькой книжкой,
которую перелистывал, цитировал вслух, откладывал
102

в сторону и опять брал в руки. Э
т
°б
ЬІЛ
сталинский
проект Конституции.
Ласково и гостеприимно, но при этом строго, по-
дробно, придирчиво расспрашивал он Мальро—обо
всем, во всех разрезах. Улыбаясь, Мальро выкла-
дывал себя то как романист, то как знаток Китая,
то как пропагандист среди французской молодежи,
то как философ искусства, то как издательский ра-
ботник, то как бывший археолог. Страсть Горького
к фактам, к познанию была беспредельна. Мальчик
Алеша Пешков, с палубы волжского парохода широко
раскрытыми голубыми глазами жадно смотрящий на
мир, все еще сидел в этом шестидесятивосьмилетнем
человеке с чуть побелевшими усами и все еще был
неутолим.
Он в свою очередь говорил нам о тысячах тем и
проектов, разбирал и хвалил прочитанные им книги
Фейхтвангера, Арагона, Шолохова, предлагал созда-
ние новых журналов, газет, книжных серий, органи-
зацию новых этнографических экспедиций и прежде
всего и раньше всего создание еще и еще новых и
добавочных барьеров против войны, против фашизма.
В одни из таких вечеров пришла телеграмма о том,
что германские войска заняли Рейнскую зону. Все
были необычайно взволнованы, Горький больше всех.
Поздно ночью Мальро и его брат сидели у радно-
93

приемника, жадно прислушивались к тревожным но-
востям из Парижа. Горький долго разглядывал их
обоих, затем глубоко, сумрачно нахмурился. Глаза
его стали часто моргать. Он сказал тихо:
—
Французы... Молодые... Жалко их... Убьют.
Он не знал, что гораздо раньше, через три месяца,
он сам, старый человек, любимейший писатель на-
родов мира, друг людей, погибнет в бою с фашиз-
мом, что он будет зверски, подло, из-за угла убит
за то, что защищает дело рабочего класса, за то, что
ненавидит и презирает троцкистско-бухаринеких из-
менников, за то, что он друг Ленина и Сталина, ра-
бочих и крестьяп и всех нас, кто хочет свободы,
демократии, социализма, мира.
В глубокой скорби склонил народ головы над телом
своего любимца. Заканчивая свою речь на похоро-
нах, глава советского правительства товарищ Вячеслав
Молотов сказал:
„Пример Горького многому нас учит.
Горький—гениальный художник слова.
Литераторам, художникам слова этот пример по-
казывает силу слова, когда это слово служит борьбе
за счастье человека и человечества, когда это слово
доходит до сердца людей и народов.
Горький—великий сын великого
народа.
Простым людям, трудящимся, пример Горького по-
9і

называет, что наш народ, как и другие народы, богат
славными талантами, которым раиьше лишь в исклю-
чительных случаях удавалось вырваться из-под спуда,
а теперь открыт свободный путь к расцвету, к побе-
дам и славе.
Горький— беззаветный друг трудящихся и вдохно-
витель борьбы за коммунизм.
Нужны ли еще доказательства, что лучшие люди
человечества, достигшие вершины культуры и глубо-
кого понимания затаенной мечты народов о своем
счастьи, беззаветно, без остатка, отдают свои силы
делу коммунизма и в этом видят свое высшее удо-
влетворение.
Одно это говорит за то, что дело коммунизма иа
пути к своей полной победе.
После Ленина смерть Горького—самая тяжелая
утрата для нашей страны и для человечества.
Наша сила в том, что народ Советской страны,
которому Горький отдал весь свой великий талант
и великое сердце, поднялся уже на свои могучие
ноги, дал простор росту своих безмерпых сил и та-
лантов, и тем самым победоносно воплощает в жизнь
надежды и мечты лучших представителей челове-
чества".
В глубоком, торжественном молчании слушал совет-
скин народ эти слова над прахом Алексея Максимо-
ва

вича Горького. Потеря была невознаградима, боль
утраты остра.
Проходят годы. Мы, современники Горького, лично
Знавшие его, не можем привыкнуть и смириться с его
смертью, особенно теперь, зная, что Горький коварно
и подло убит врагами народа, социализма, свободы.
ІІо для народных масс, для мировой культуры и ци-
вилизации, для всего освободительного движения че-
ловечества—писатель Максим Горький никогда не бу-
дет утрачен, никогда не может исчезнуть. Ведь это
живой, ощутимый, реальный кусок нашей страны.
Кусок России, ее народа, ее культуры, ее действитель-
ности. Разве могут умереть, исчезнуть Жигулевские
горы, или морской прибой у крымских берегов, или
Зеленые просторы кубанских степей? Как Пушкин,
как Толстой, как Степан Разин, как кронштадтские
матросы, как сибирские партизаны, как огни Маг-
нитной горы, как тревожная и сильная русская песня—
в веках останется жить народный великан Максим
Горький, гордый буревестник великой революции.

M 75 .few.
(г;
: