Text
                    АНТОЛОГИЯ ПОЭЗИИ БИТНИКОВ
Allen Ginsberg Lawrence Ferlinghetti Gregory Corso Gary Snyder Jack Keruak Michael McClure Diana di Prima Peter Orlovski Philip Whalen Lew Welch Philip Lamantia Robert Creeley Robert Duncan Leroy Jones Bob Kaufmann
Allen Ginsberg Lnwrence Ferlinghetti Gregory Corso Gery Snyder Jeck Kerunk Michael McClure Dlnnn dl Prime Peter Orlovskl Philip Whnlen Lew Welch Philip Lnmantla Robert Creeley Robert Duncan Leroy Jones Bob Kaufmann
АНТОЛОГИЯ ПОЭЗИИ БИТНИКОВ
Москва, 2004
УЛЬТРА.НУЛЬТУРЯ
УДК 821.111(73)»1950"-l
ББК 84(7Сое)6-5
А72
А72 Антология поэзии битников: [Пер. с англ. /Сост. Галина Андреева]. — М.: Ультра. Культура, 2004. — 784 с. ISBN 5-98042-072-Х Агентство CIP РГБ
Движение битников стало заметнейшим событием не только в литературной, но и в общественно-политической жизни США 50-ых годов XX столетия, его поистине революционное влияние на мировую культуру не ослабевает до сих пор, по прошествии полувека. В настоящей антологии творчество поэтов битнического круга впервые представлено на русском языке в таком объеме. Все стихотворения (многие из которых переведены впервые) сопровождаются оригинальным текстом и комментарием. В антологию включены краткие биографии поэтов, а так же наиболее интересные критические и теоретические статьи, связанные с движением битников.
ББК 84(7Сое)6-5
© Г. Андреева, составитель, 2004
© Г. Андреева, Д. Борисов, П. Вегин, А. Голов,
П. Грушко, М. Гунин, Т. Давыдова, А. Застырец, А. Кас^ненко, И. Кормильцев, М. Львовский, ISBN 5-98042-072-Х	К. Медведев, В. Минушин, А. Нестеров,
А. Сергеев, Ю. Сорокин, М. Тростников, перевод на русский язык, 2004
© И. Кормильцев, комментарии, 2004
© «Ультра.Культура», 2004
© К. Иванов, К. Прокофьев, А. Касьяненко, художественное оформление, 2004
BEAT
1.1)	удар; барабанный бой; биение сердца
2)	батман (балетное па)
3)	род удара в фехтовании
4)	действия по вспугиванию дичи на охоте (дудение в рога, битье е бубны и т.п.)
5)	такт, ритм; движение дирижерской палочки, дирижирование
6)	размер, ритм irregular beat — неправильный ритм regular beat — правильный ритм steady beat — постоянный ритм
7)	колебание (маятника в часовом механизме); тиканье — off the beat
8)	дозор, обход; пост
9)	что-л. превосходящее (нечто, способное «побить» другое нечто)
10)	газетная сенсация
11)	бездельник
12)	то же. что beatnik
2.	beaten
1)	избитый, побитый
2)	усталый, измученный
3)	относящийся к битникам, битниковский beatnik — beat generation — beat poetry
3.	— beat; — beaten
1)	бить, колотить
2)	выбивать (дробь на барабане); отбивать (мясо); взбивать (тесто, яйца); отбивать (столько-то часов); толочь; выколачивать (ковер и т. п.)
3)	ковать
4)	биться, стучать (о сердце, дожде и т. п.); разбиваться (о волнах)
5)	побеждать, побивать
7)	надувать; мошенничать; обходить (закон и т. п.)
8)	обрыскать (лес)
9)	лавировать, бороться с встречным ветром, течением
10)	шататься по улицам, бродить туда-сюда
11)	метаться в поисках выхода, способа побега
A4.LEN GINSBERG
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
Ирвин Аллен Гинзберг родился 3 июня 1926 года в Ньюарке, штат Нью-Джерси, в семье Луиса Гинзберга, школьного учителя, публиковавшегося поэта и умеренного еврейского социалиста, и Наоми, радикальной коммунистки и активистки нудистского движения, сошедшей с ума вскоре после рождения второго сына, Аллена, и проведшей остаток жизни в психиатрических лечебницах.
Гинзберг, застенчивый и проблемный подросток провел свое детство в городке Патерсон, штат Нью-Джерси. В старших классах он знакомится с поэзией Уолта Уитмена, но, несмотря на интерес к поэзии, по настоянию отца начинает готовить себя к юридической карьере. В 1944 году он поступает в Колумбийский университет, где вскоре сводит знакомство с такими личностями, как Люсьен Карр, Джек Керуак, Уильям Берроуз и Нил Кэссиди, которые втягивают его в насыщенный приключениями, литературными дискуссиями и экспериментами с наркотиками образ жизни, типичный для будущих битников.
Юный Гинзберг также начинает общаться с персонажами из криминального мира (в основном, приятелями Берроуза) и становится завсегдатаем гей-баров Гринвич-Виллидж, одновременно разрабатывая эстетическую концепцию, которую позже он и Керуак назовут Новым Видением. В это же время начинается его сложный и мучительный роман с Нилом Кэссиди, благодаря которому Гинзберг оказывается втянут в путешествия и приключения, легшие в дальнейшем в основу романа Керуака «На дороге». Одним летним днем 1948 года в гарлемской квартире Гинзберг переживает видение, в ходе которого ему является призрак Уильяма Блейка, предрекающий Аллену великую поэтическую карьеру. В том же году Гинзберг получает в Колумбийском университете степень бакалавра.
После скандала, в ходе которого по вине Берроуза, Гинзберг становится участником криминальной истории, и ареста, Аллен решает порвать с прошлым, пройти курс лечения в психиатрической клинике, стать гетеросексуалом, и даже устраивается на работу в качестве маркетолога и занимается созданием рекламы для продвижения различных марок зубной пасты. Период «нормальности» длится, впрочем, не долго: в приемной психиатра Гинзберг знакомится с Карлом Соломоном, который, в свою очередь, знакомит Аллена с великим американским поэтом Уильямом Карлосом Уильямсом.
С рекомендательным письмом от Уильямса Гинзберг едет в Сан-Франциско, где встречается с Кеннетом Рексротом, поэтом-анархистом, провозвестником нарождающегося сан-францисского поэтического движения, в которое тут же вливается Гинзберг. Сла
ва приходит к Гинзбергу после скандального исполнения его поэмы «Вопль» (How1)b ходе легендарного поэтического вечера в галерее «Шесть» в октябре 1955 года. Изданная издательством City Lights, поэма конфискуется полицией за непристойность и становится предметом судебного разбирательства. Следом за «Воем» следуют другие самые известные произведения Гинзберга, такие как «Сутра Подсолнуха» (Sunflower Sutra) и «Каддиш» (Kaddish).
В последующие годы Гипзберг много путешествует по свету, начинает увлекаться буддизмом и восточной философией и знакомится с Питером Орловски, который становится его постоянным (несмотря на отдельные конфликтные периоды) спутником и любовником до самой смерти.
В начале 60-ых годов Гинзберг увлеченно начинает принимать участие в нарождающемся движении хиппи. Он встречается с Тимоти Лири и становится пламенным пропагандистом его философии, основанной на применении психоделических наркотиков для изменения сознания. Имея к тому времени репутацию одного из самых влиятельных поэтов США, Гинзберг путешествует по миру, пропагандируя идеологию хиппи, что приводит к скандалам в различных странах от Чехословакии до Индии. С эскалацией индокитайского конфликта поэт становится заметной фигурой в антивоенном движении и способствует радикализации молодежной политической сцены. Он участвует в таких знаменательных событиях, как «Кислотные Тесты» Кена Кизи в Сан-Франциско и встречи с «Ангелами Ада»,
В 1970 году Гинзберг знакомится с пользующимся противоречивой репутацией тибетским гуру Чогьямом Трунгпа Ринпоче, становится его учеником и создает «Школу Расчлененной Поэзии им. Керуака» в Боулдере, штат Колорадо.
В начале восьмидесятых Гинзберг участвует в нарождающемся панк-движении, приняв участие в записи альбома группы Clash «Combat Rock» и дав с нею несколько концертов на сцене.
Гинзберг вел активную социальную и творческую жизнь до самой своей смерти, последовавшей 5 апреля 1997 года. Он прожил последние двадцать пять лет своей жизни в скромной квартире на Нижнем Ист-Сайде Нью-Йорка и постоянно участвовал в многочисленных поэтических вечерах и политических событиях этого многонационального района.
Гинсберг был лауреатом многочисленных премий и наград, включая поэтическую премию Вудбери, стипендию Гуг-генхейма, Национальную книжную премию, гранты NEA и премии «За совокупность заслуг» фонда «До Колумба».
Большинство современных критиков сходятся в оценке Гинзберга как одной из величайших фигур американской поэзии в духе традиции, заложенной Торо, Эмерсоном и Уитменом.
вопль
Карлу Саломону посвящается
I
Я видел как лучшие умы моего поколения пали жертвой безумия, как расхристанные и нагие они брели на заре по негритянским кварталам в поисках бешеной вмазки, ангелоглавые хипстеры, горящие жаждой древней божественной связи с искрящей звездами динамо-машиной скрытой в механике ночи, как нищие, оборванные, обдолбанные, с пустыми глазами сидели и курили в сверхъестественном мраке на квартирах без отопленья и парили над крышами городов погрузившись в созерцание джаза, как в окрестностях Эл обнажали мозги перед небом и видели ангелов Магомета и. прозрев, гуляли, пьяно шатаясь, по крышам жилых строений, как шли коридорами университетов с нездешним сияньем в глазах, бредя Арканзасом и трагедией в духе Блейка среди студентов, вернувшихся с фронта,
АЛЛЕН

HOWL
For Carl Solomon
I saw the best minds of my generation destroyed by madness, starving hysterical naked.
dragging themselves through the negro streets at dawn looking for an angry fix, angelheaded hipsters burning for the ancient heavenly connection to the starry dynamo in the machinery of night,
who poverty and tatters and hollow-eyed and high sat up smoking in the supernatural darkness of cold-water flats floating across the tops of cities contemplating jazz, who bared their brains to Heaven under the El and saw Mohammedan angels staggering on tenement roofs illuminated, who passed through universities with radiant cool eyes hallucinating Arkansas and Blake-light tragedy among the scholars of war,
как их изгоняли из институтов за шизу и расклейку непристойных стихотворений на окнах собственных черепушек, как ютились в неухоженных комнатах в одном исподнем, сжигая деньги в мусорных ведрах и вслушиваясь в Ужас за каждой стеною, как их вязали, поросших лобковою шерстью, с поясами, набитыми марихуаной, купленной в Ларедо для дружков из Нью-Йорка, как жрали пламя в дешевых ночлежках или хлестали скипидар в Парадайз-аллее, смерть, или чистилище для нагих торсов ночь за ночью при помощи снов, наркоты, кошмаров наяву, алкоголя, хуя и бесконечных яиц, несравненные слепцы; улицы в колышущихся облаках и сполохи молний в мозгу, мечущиеся между полюсами Канады и Паттерсона, озаряя в промежутках бездвижный мир, застывший во Времени, пейотная твердость коридоров, рассветы под деревьями кладбищ, алкоголизм на крышах, поездки по укурке мимо витрин магазинов в неоновом блеске заполненных машинами улиц, солнце и луна и вибрации деревьев в ревущем сумраке зимнего Бруклина, треп вокруг полной окурками жестянки и добрый царь свет разума,
М-----АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLEN GINSBERG
who were expelled from the academies for crazy & publishing obscene odes on the windows of the skull,
who cowered in unshaven rooms in underwear, burning their money in wastebaskets and listening to the Ten or through the wall, who got busted in their pubic beards returning through Laredo with a belt of marijuana for New York,
who ate fire in paint hotels or drank turpentine in Paradise Alley, death, or purgatoried their torsos night after night with dreams, with drugs, with waking nightmares, alcohol and cock and endless balls, incomparable blind; streets of shuddering cloud and lightning in the mind leaping toward poles of Canada & Paterson, illuminating all the motionless world of Time betweenrPeyote solidities of halls, backyard green tree cemetery dawns, wine drunkenness over the rooftops, storefront boroughs of teahead joyride neon blinking traffic light, sun and moon and tree vibrations in the roaring winter dusks of Brooklyn, ashcan rantings and kind king light of mind,
как приковывали себя к вагонам подземки ради бесконечной поездки из Бэттери в священный Бронкс под бензедрином, пока стук колес и крики детей не возвращали их к реальности, трясущихся, с пересохшим ртом и выцветшими мозгами, полностью утратившими ясность на залитой тусклым светом станции “Зоо”, как тонули ночь напролет в субмариновом свете “Бикфорда”, выплывали затем и сидели вечером над выдохшимся пивом в пустынном “Фугацци”, прислушиваясь к шелесту рока, доносящемуся из термоядерного джукбокса, как болтали без умолку семьдесят часов подряд по дороге из парка в койку из бара в “Бельвью” из музея к Бруклинскому мосту, шалое полчище платоновских диалогистов, сигающих с пожарных лестниц, с подоконников, с Эмпайр-Стэйт-билдинг, с бухты-барахты тараторящих вопящих изблевывающих шепчущих факты и воспоминания и анекдоты и немыслимые приходы и ужасы, пережитые в больницах, окопах и тюрьмах, целые интеллекты, растраченные в семидневных запоях с горящими глазами, мясо для синагоги выброшенное на тротуары,
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLEN GINSBERG
who chained themselves to subways for the endless ride from Battery to holy Bronx on benzedrine until the noise of wheels and children brought them down shuddering mouth-wracked and battered bleak of brain all drained of brilliance in the drear light of Zoo, who sank all night in submarine light of Bickford’s floated out and sat through the stale beer afternoon in desolate Fugazzi’s, listening to the crack of doom on the hydrogen jukebox, who talked continuously seventy hours from park to pad to bar to Bellevue to museum to the Brooklyn Bridge, lost battalion of platonic conversationalists jumping down the stoops off fire escapes off windowsills off Empire State out of the moon, yacketayakking screaming vomiting whispering facts and memories and anecdotes and eyeball kicks and shocks of hospitals and jails and wars, whole intellects disgorged in total recall for seven days and nights with brilliant eyes, meat for the Synagogue cast on the pavement,
как уходили в никуда, в дзен, в Нью-Джерси, оставляя за собой след из двусмысленных почтовых открыток с видами Атлантик-Сити, страдали от арабской потливости, танжерской ломоты, китайской мигрени, оставшись без героина в угрюмой мебилирашке где-то в Ньюарке, как бродили в полночь по железнодорожным путям, не зная куда податься, а потом уходили куда-то так и не разбив ничье сердце, как раскуривали сигареты в товарных вагонах товарных вагонах товарных вагонах грохочущих по снежным полям к одиноким фермам в дед-морозной ночи.
как изучали Плотина Эдгара По Святого Иоанна Креста телепатию и бибоп-кабаллу потому что космос инстинктивно вибрировал у них под ногами в Канзасе, как блуждали одиноко по дорогам Айдахо в поисках призрачных индейских ангелов которые были никто иные как призрачные индейские ангелы, как думали, что одни на свете рехнулись, когда Балтимор мерцал у них на глазах в сверхъестественном экстазе,
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLEN GINSBERG
who vanished into nowhere Zen New Jersey leaving a trail of ambiguous picture postcards of Atlantic City Hall, suffering Eastern sweats and Tangerian bone-grindings and migraines of China under junkwithdrawal in Newark’s bleak furnished room,
who wandered around and around at midnight in the railroad yard wondering where to go, and went, leaving no broken hearts, who lit cigarettes in boxcars boxcars boxcars racketing through snow toward lonesome farms in grandfather night, who studied Plotinus Poe St. John of the Cross telepathy and bop kabbalah because the cosmos instinctively vibrated at their feet in Kansas, who loned it through the streets of Idaho seeking visionary indian angels who were visionary indian angel^
who thought they were only mad when Baltimore gleamed in supernatural ecstasy,
как прыгали в лимузин вслед за оклахомским китайцем, подчинившись порыву на зимней полуночной улочке, залитой легким летним дождем
как шныряли голодные и одинокие по Хьюстону в поисках джаза, секса или супа, и плелись за блистательным испанцем, чтобы вести с ним беседы о Вечности и об Америке, безнадежное предприятие, и вместо этого оказывались на борту судна, идущего в Африку как исчезали в жерлах мексиканских вулканов, не оставив после себя ничего, кроме тени широких штанин и лавы и пепла стихов сожженных в камине Чикаго, как вновь возникали в Калифорнии, расследуя деятельность ФБР, бородатые, в шортах, с открытыми взорами пацифистов, сексуальные, загорелые, раздающие загадочные листовки, как прожигали сигаретами дыры в ладонях, протестуя против наркотического табачного угара Капитализма, как распространяли суперкоммунистические памфлеты на Юнион-Сквер, рыдая и срывая с себя одежду, и вой сирен Лос-Аламоса сбивал их с ног и катил вдоль по Уолл-стрит и ему вторила сирена парома на Стейтен-Айленд,
АЛЛСН ГИНЭСЕРГ
AtLCN QfNSOEWG
who jumped in limousines with the Chinaman of Oklahoma on the impulse of winter midnight street light smalltown rain, who lounged hungry and lonesome through Houston seeking jazz or sex or soup, and followed the brilliant Spaniard to converse about America and Eternity, a hopeless task, and so took ship to Africa, who disappeared into the volcanoes of Mexico leaving behind nothing but the shadow of dungarees and the lava and ash of poetry scattered in fire place Chicago, who reappeared on the West Coast investigating the EB.I. in beards and shorts with big pacifist eyes sexy in their dark skin passing out incomprehensible leaflets, who burned cigarette holes in their arms protesting the narcotic tobacco haze of Capitalism, who distributed Supercommunist pamphlets in Union Square weeping and undressing while the sirens of Los Alamos wailed them down, and wailed down Wall, and the Staten Island ferry also wailed.
как разражались рыданиями в белых спортзалах, нагие и дрожащие, увидев устройство чужих скелетов.
как кусали сыщиков в шею и визжали от удовольствия в полицейских машинах, не повинные в никаких преступлениях, кроме пьянства и воинствующей педерастии, как выли, упав на колени в подземке и как их стаскивали с крыш, размахивающих гениталиями и манускриптами, как давали в жопу праведным мотоциклистам и визжали от радости, как сосали и давали сосать серафимам в человеческом облике, матросам, познавая нежность Атлантики и Карибского моря, как вставляли и утром и вечером в розариях и на лужайках общественных парков и на кладбищах даря свое семя бесплатно всем кто встретился на пути кто решился
как бесконечно икали пытаясь хихикать но заканчивали всхлипом за перегородкой в турецких банях, когда нагой и блондинистый ангел являлся, дабы пронзить их мечом.
1
М-АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ-------ALLEN GINSBERG
who broke down crying in white gymnasiums naked and trembling before the machinery of other skeletons,
who bit detectives in the neck and shrieked with delight in policecars for committing no crime but their own wild cooking pederasty and intoxication,
who howled on their knees in the subway and were dragged off the roof waving genitals and manuscripts, who let themselves be fucked in the ass by saintly motorcyclists, and screamed with joy,
who blew and were blown by those human seraphim, the sailors, caresses of Atlantic and Caribbean ove,
who balled in the morning in the-evenings in rose gardens and the grass of public parks and cemeteries scattering their semen freely to whomever come who may,
who hiccuped endlessly trying to giggle but wound up with a sob behind a partition in a Turkish Bath when the blond & naked angel came to pierce them with a sword,
как приносили своих любовников в жертву морщинистым паркам одноглазой парке гетеросексуального доллара одноглазой парке что подмигивает из матки и одноглазой парке что не отрывая жопы от стула перерезает златую нить интеллекта, свитую на прядильном станке мастерства, как ненасытные, экстатически совокуплялись с бутылкою пива с милашкою с пачкою сигарет со свечой и падали с кровати на пол и продолжали совокупляться там а потом в коридоре и сползали в обмороке по стенке с виденьем вселенской пизды перед глазами и кончали чтобы окончательно лишиться рассудка, как слюнявили промежности миллионам трепещущих девок на закате и встречали зарю с налитыми кровью глазами, но готовые вылизать пизду и заре, сверкали голыми ягодицами на сеновалах и купались нагишом в озерах,
АЛЛЕН ГИНЭГСРГ
ALLEN G+NSfrEirS
who lost their loveboys to the three old shrews of fate the one eyed shrew of the heterosexual dollar the one eyed shrew that winks out of the womb and the one eyed shrew that does nothing but sit on her ass and snip the intellectual golden threads of the craftsman’s loom, who copulated ecstatic and insatiate with a bottle of beer a sweetheart a package of cigarettes a candle and fell off the bed, and continued along the floor and down the hall and ended fainting on the wall with a vision of ultimate cunt and come eluding the last gyzym of consciousness, who sweetened the snatches of a million girls trembling in the sunset, and were red eyed in the morning but prepared to sweeten the snatch of the sunrise, flashing buttocks under bams and naked in the lake,
как колесили в поисках блядей по Колорадо на мириадах угнанных тачек — Н. К., тайный герой этих стихов, знатный ебарь и Адонис из Денвера — да будет благословенна память о твоих бесчисленных жертвах, трахнутых на пустых автостоянках и в бытовках столовых, на скрипучих креслах кинотеатров, на горных вершинах в пещерах, или о кобылястых официантках, задиравших юбки в кюветах во время бесчисленных встреч одиночеств и особенно в исполненных солипсизма сортирах безвестных бензозаправок, ну и в тенистых аллеях родного местечка тоже,
как вырубались в засраных кинозалах, переносились в пространстве во сне и просыпались внезапно где-то в Манхеттене и выползали из подвалов с чудовищным похмельем от безжалостного “Токая” и в ужасе от стальных сновидений Третьей авеню, и, пошатываясь, плелись на биржи труда, как бродили всю ночь в наполненных кровью ботинках по сугробам в районе доков, ожидая, когда посреди Ист-Ривер откроется дверца, за которой — натопленная комнатушка опиумного притона, как разыгрывали великие суицидальные драмы на усеянных утесами доходных домов берегах Гудзона под прожекторным светом мобилизованной луны — да будут увенчаны их головы лаврами, чтоб даровать им забвенье,
16----А Л Л ЕН-Г-И И ЭБЕРГ
ALLEN GINSDE-RG
who went out whoring through Colorado in myriad stolen night-cars, N.C., secret hero of these poems, cocksman and Adonis of Denver — joy to the memory of his innumerable lays of girls in empty lots & diner backyards, moviehouses’ rickety rows, on mountaintops in caves or with gaunt waitresses in familiar roadside lonely petticoat upliftings & especially secret gas-station solipsisms of johns, & hometown alleys too, who faded out in vast sordid movies, were shifted in dreams, woke on a sudden Manhattan, and picked themselves up out of basements hung over with heartless Tokay and horrors of Third Avenue iron dreams & stumbled to unemployment offices, who walked all night with their shoes full of blood on the snowbank docks waiting for a door in the £ш River to open to a room full of sieamheat and opium, who created great suicidal dramas on the apartment cliff-banks of the Hudson under the wartime blue floodlight of the moon & their heads shall be crowned with laurel in oblivion,
как глотали воображаемую баранью похлебку или переваривали мандавошек на тинистом дне похожих на реки канав Бауэри, как плакали над романтикой улиц, толкая тележки, полные лука и дешевых мелодий, как ежились в ящиках, сопя в темноте под мостом, а потом отправлялись к себе на чердак конструировать клавесины, как кашляли в Гарлеме на шестом этаже, коронованные пламенем под чахоточным небом, .окруженные ящиками из-под апельсинов, набитыми богословскими трудами, как строчили всю ночь напролет, раскачиваясь над высокопарными песнопениями, оборачивающимися абракадаброй в тусклом утреннем свете, как варили борщ из тухлятины легких сердца хвостов копыт и пекли тортильи, мечтая о чистой растительной пище, как заползали под фургоны мясников, в надежде найти, не упало ли что с воза, как швыряли с крыши свои часы, голосуя за Безвременную Вечность, а потом каждый день в течении следующего десятилетья им на голову падал будильник,
АЛЛЕН ГНИЭбЬ-Е


who ate the lamb stew of the imagination or digested the crab at the muddy bottom of the rivers of Bowery, who wept at the romance of the streets with their pushcarts full of onions and bad music, who sat in boxes breathing in the darkness under the bridge, and rose up to build harpsichords in their lofts, who coughed on the sixth floor of Harlem crowned with flame under the tubercular sky surrounded by orange crates of theology, who scribbled all night rocking and rolling over lofty incantations which in the yellow morning were stanzas of gibberish, who cooked rotten animals lung heart feet tail borsht & tortillas dreaming of the pure vegetable kingdom, who plunged themselves under meat trucks looking for an egg, who threw their watches off the roof to cast their ballot for Eternity outside of Time, & alarm clocks fell on their heads every day for the next decade.
как трижды резали себе вены с переменным успехом, как сдавались и как их заставляли открывать антикварные магазины, в которых они рыдали от страха, что так и состарятся за прилавком, как сгорали заживо в неприметных чесучовых костюмах на Мэдисон-авеню под раскаты свинцовых виршей и размеренный лязг стальных дивизий модных журналов и нитроглицериновый визг кудесниц рекламы и горчичный газ злобных умников-редакторов или попадали под колеса пьяных таксистов Абсолютной Реальности, как прыгали с Бруклинского моста это не враки а потом скрывались неопознанные и забытые в призрачном мороке забегаловок Чайнатауна и пожарных машин — даже пива на халяву не выпив, как в отчаянии с песней кидались из окон, выпадали из вагонов подземки, прыгали в вонючий Пассаик, набрасывались на негров, выли на всю улицу, танцевали босиком на осколках бокалов, разбивали пластинки с записями ностальгического немецкого джаза 30-ых, допивали виски и кидались блевать к окровавленному унитазу, а в ушах завывал и ревел колоссальный пароходный гудок,
26---АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLEN GINSBERG
who cut their wrists three times successively unsuccessfully, gave up and were forced to open antique stores where they thought they were growing old and cried, who were burned alive in their innocent flannel suits on Madison Avenue amid blasts of leaden verse & the tanked-up clatter of the iron regiments of fashion & the nitroglycerine shrieks of the fairies of advertising & the mustard gas of sinister intelligent editors, or were run down by the drunken taxicabs of Absolute Reality, who jumped oft the Brooklyn Bridge this actually happened and walked away unknown and forgotten into the ghostly daze of Chinatown soup alleyways & firetrucks, not even one free beer, who sang out of their windows in despair, fell out of the*ubway window, jumped in the filthy Passaic, leaped on negroes, cried all over the street, danced on broken wineglasses barefoot smashed phonograph records of nostalgic European 1930s German jazz finished the whiskey and threw up groaning into the bloody toilet, moans in their ears and the blast of colossal steam whistles,
как мчались по хайвэям прошлого в гости друг к другу скрасить тюремное одиночество и бдение на автомобильной Голгофе или воплощение в бирмингемского джазиста, как семьдесят два часа колесили по сельским проселкам, чтобы сказать мне было видение или тебе было видение или ему было видение Вечности, как путешествовали в Денвер, как умирали в Денвере, как возвращались в Денвер, как бдели над Денвером и маялись и унывали в Денвере и наконец выбирались узнать сколько Времени и Денвер теперь опустел, лишившись своих героев, как падали на колени в безнадежных соборах, молясь за спасенье души друг друга за свет и за женские груди пока над поросшей шерстью душей не вспыхивал на мгновение нимб, как шевелили извилинами в тюрьмах, ожидая явления немыслимых уголовников с золотыми главами и шармом реальности в сердце, наполненном нежными блюзами Алькатраса, как удалялись в Мексику чтобы ширяться без страха или в Скалистые горы разжалобить Будду или в Танжер к мальчикам или на Саузерн Пасифик к черным топкам локомотива или в Гарвард к Нарциссу или на кладбище Вудлоун блудить на могилах,
АЛ Л ЕН ТИ И ЗБЕ-P-F
ALLCN GINSBERG
£4
who barreled down the highways of the past journeying to each other’s hotrod-Golgotha jail-solitude watch or Birmingham jazz incarnation, who drove crosscountry seventytwo hours to find out if I had a vision or you had a vision or he had a vision to find out Eternity, who journeyed to Denver, who died in Denver, who came back to Denver 8c waited in vain, who watched over Denver 8c brooded 8c loned in Denver and finally went away to find out the Time, 8c now Denver is lonesome for her heroes, who fell on their knees in hopeless cathedrals praying for each other’s salvation and light and breasts, until the soul illuminated its hair for a second, who crashed through their minds in jail waiting for impossible criminals with golden heads and the charm of reality in their hearts who sang sweet blues to Alcatraz, who retired to Mexico to cultivate a habit, or Rocky Mount to tender Buddha or Tangiers to boys or Southern Pacific to the black locomotive or Harvard to Narcissus to Woodlawn to the daisychain or grave,
как требовали назначить психиатрическую экспертизу заявляя что действовали под гипнозом радиоволн и их признавали безумцами снимали наручники при голосах присяжных разделившихся поровну.
как швырялись картофельным салатом в преподавателей дадаизма в Сити-Колледж оф Нью-Йорк и впоследствии объявлялись на гранитных ступенях психушки с обритой головою и шутовскими речами о самоубийстве, требуя немедленной лоботомии.
как вместо этого получали бетонную пустот)' инсулина метразола электрошока гидротерапии психотерапии трудотерапии настольного тенниса и амнезии,
как в знак бессмысленного протеста успевали опрокинуть единственный теннисный стол и сразу же впадали в кататонию, и многие годы црустя возвращались, облысев уже на полном серьезе в парике из крови, слез и пальцев чтобы испытать участь очевидных безумцев в палатах психиатрических городов Восточного побережья, в зловонных коридорах Пилгрим-Стейт, Рокленда и Грейстоуна, погруженными в перебранку с голосами звучащими эхом в сознанье, раскачивающимися в полночь на одинокой лавке
22----АпЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLEN-OIN&BERG
who demanded sanity trials accusing the radio of hypnotism & were left with their insanity & their hands & a hung jury.
who threw' potato salad at CCNY lecturers on Dadaism and subsequently presented themselves on the granite steps of the madhouse with shaven heads and harlequin speech of suicide, demanding instantaneous lobotomy, and
who were given instead the concrete void of insulin Metrazol electricity hydrotherapy psychotherapy occupational therapy pingpong & amnesia, who in humorless protest overturned only one symbolic pingpong table, resting briefly in catatonia, returning years later truly bald except for a wig of blood, and tears and fingers, to the visible madman doom of the wards of the madtowns of the East, Pilgrim State’s Rockland’s and Greystone’s foetid halls, bickering with the echoes of the soul, rocking
среди царства надгробий любви, где жизнь похожа на сон на кошмар, где тела превращаются в камни тяжелые словно луна, а мать окончательно ♦♦♦♦♦♦♦♦ и последняя невероятная книга выброшена из окна и последняя дверь заперлась в четыре часа ночи и последняя телефонная трубка разбита о стену вместо ответа и последняя воображаемая мебель вынесена из последней меблированной комнаты, желтая бумажная роза свисает с проволочных плечиков в Шифоньере, но даже она существует только в воображенье, даже она — только часть утешительных галлюцинаций, ах, Карл, пока ты в беде я тоже в беде а нынче ты влип не на шутку во всеохватное животное варево жизни — и как в силу этих причин бежали по обледенелым улицам, охваченные внезапным прозреньем алхимии эллипса каталога линейки и вибрирующей плоскости, как мечтали и создавали осязаемые разрывы во Времени и Пространстве при помощи наложения метафор и ловили архангела души в капкан 2 зрительных образов и сопрягали элементарные глаголы и сочетали существительное с дефисом сознания и как прыгали от восторга, ощутив себя Pater Omnipotens Aetema Deus,
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLE-N-Gt NSG-EPG
«3
and rolling in the midnight solitude-bench dolmen-realms of love, dream of life a nightmare, bodies turned to stone as heavy as the moon, with mother finally ♦♦♦♦♦*, and the last fantastic book flung out of the tenement window, and the last door closed at 4. A.M. and the last telephone slammed at the wall in reply and the last furnished room emptied down to the last piece of mental furniture, a yellow paper rose twisted on a wire hanger in the closet, and even that imaginary, nothing but a hopeful little bit of hallucination
ah, Carl, while you are not safe I am not safe, and now you’re really in the total animal soup of time and who therefore ran through the icy streets obsessed with a sudden flash of the alchemy of the use of the ellipse the catalog the meter & the vibrating plane, who dreamt and made incarnate gaps in Time & Space through images juxtaposed, and trapped the archangel of the soul between 2 visual images and joined the elemental verbs and set the noun and dash of consciousness together jumping with sensation of Pater Omnipotens Aeterna Deus to recreate the syntax and measure of poor human prose
способным перелопатить синтаксис и ритм убогой человеческой прозы, чтобы предстать перед вами бессловесным, разумным и дрожащим от стыда, отверженным но готовым излить вам всю душу, подчиняясь велению ритма в обнаженном и безграничном сознанье, безумцем-бродягой и ангелом бита во Времени, безвестным, но выкладывающим начистоту здесь то, о чем не пристало говорить до смерти, и явившимся нам во плоти в призрачном одеянии джаза в тени золотых труб оркестра, выдувающим страдания обнаженной души Америки в вопле саксофона элои злой ламма савахфани сотрясшем все города вплоть до последнего радио, сердце которого есть абсолютная поэзия жизни вырезанная ножом мясника из тел что будет питать нас еще доброе тысячелетье.
II	9
Что за сфинкс из бетона и алюминия размозжил им черепа и выгрыз оттуда мозги и воображение?
Молох! Одиночество! Мерзость! Уродство! Пепельницы, набитые окурками, и недостижимые доллары! Крики детей в подъездах! Мальчики, рыдающие в казармах! Старики, плачущие в парках!
АЛЛЕН ГИН-ЗБЕР-Р
ALLEN GINSBERG
and stand before you speechless and intelligent and shaking with shame, rejected yet confessing out the soul to conform to the rhythm of thought in his naked and endless head, the madman bum and angel beat in Time, unknown, yet putting down here what might be left to say in time come after death, and rose reincarnate in the ghostly clothes of jazz in the goldhom shadow' of the band and blew the suffering of America’s naked mind for love into an eli eli lam ma lamma sabacthani saxophone cry that shivered the cities down to the last radio with the absolute heart of the poem of life butchered out of their ow n bodies good to eat a thousand years.
II	*
What sphinx of cement and aluminum bashed open their skulls and ate up their brains and imagination?
Moloch! Solitude! Filth! Ugliness! Ashcans and unobtainable dollars! Children screaming under the stairways! Boys sobbing in armies! Old men weeping in the parks!
Молох! Молох! Кошмарный Молох! Молох без сердца! Безумный Молох! Молох, суровый судья человеков!
Молох непостижимой темницы! Молох бездушной тюрьмы со скрещенным костями над входом! Молох синклита страданий! Молох, зодчий своего приговора! Молох непомерной глыбы войны! Молох обалдевших правительств!
Молох, чей разум — разум машины! Молох, чья кровь — финансовые потоки! Молох, чьи пальцы — как десять воинств! Молох, чья грудь — как пожирающая людей мясорубка! Молох, чьи уши — как дымящиеся гробницы!
Молох, чьи глаза — тысячи ослепших окон! Молох, чьи небоскребы стоят вдоль длинных улиц как бесчисленные Иеговы! Молох, чьи фабрики грезят и хрипят в клубах дыма! Молох, чьи трубы и антенны венчают чело городов!
Молох, чья любовь — без конца нефть и камни! Молох, чья душа — электричество и банки! Молох, чья нищета как призрак таланта!
Молох, чья участь — облако бесполого водорода! Молох, чье имя — Рассудок!
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALL4ZN GfrNSDERG
М
Moloch! Moloch! Nightmare of Moloch! Moloch the loveless! Mental Moloch! Moloch the heavy judger of men!
Moloch the incomprehensible prison! Moloch the crossbone soulless jailhouse and Congress of sorrows! Moloch whose buildings are judgment! Moloch the vast stone of war! Moloch the stunned governments!
Moloch whose mind is pure machinery! Moloch whose blood is running money! Moloch whose fingers are ten armies! Moloch whose breast is a cannibal dynamo! Moloch whose ear is a smoking tomb!
Moloch whose eyes are a thousand blind windows! Moloch whose skyscrapers stand in the long streets like endless Jehovahs! Moloch whose factories dream and croak in the fog! Moloch whose smokestacks and antennae crown the cities!
Moloch whose love is endless oil and stone! Moloch whose soul is electricity and banks! Moloch whose poverty is the specter of genius!
Moloch whose fate is a cloud of sexless hydrogen! Moloch whose name is the Mind!
Молох, во чреве которого я сижу, одинокий! Молох, внутри которого я грежу об ангелах! Безумец в Молохе! Хуесос в центре Молоха! Невезучий в любви и лишенный мужского начала в Молохе! Молох, что рано проник в мою душу! Молох, в котором я — лишь разум без тела! Молох, который пытается устрашить меня, чтобы вывести из состояния естественного восторга! Молох, которого я покидаю! Пробудитесь, живущие в Молохе! Свет струится на нас с небес!
Молох! Молох! Жилище роботов! призрачные пригороды! склепы с сокровищами! слепые капиталы! демоническая промышленность! призрачные нации! неискоренимые психлечебницы! гранитные члены! чудовищные бомбы! Вы сломаете себе хребет, вознося Молоха в небеса! Постовые, деревья, радиоприемники, тонны камня! поднимая город к Небу, которое истинно есть и повсюду над нами! Видения! знамения! галлюцинации! чудеса! восторги! все уносится прочь американским потоком!
Мечты! кумиры! озарения! веры! вся эта куча сентиментального говна! Прорвемся! перейдем через реку! сальто-мортале и распятия! поток все уносит!
----АЛЛЕН- ГИН2БЕ?Г
allck ciNseeno
Moloch in whom I sit lonely! Moloch in whom I dream Angels! Crazy in Moloch! Cocksucker in Moloch! Lacklove and manless in Moloch!
Moloch who entered iny soul early! Moloch in whom I am a consciousness without a body! Moloch who frightened me out of my natural ecstasy! Moloch whom I abandon! Wake up in Moloch! Light streaming out of the sky!
Moloch! Moloch! Robot apartments! invisible suburbs! skeleton treasuries! blind capitals! demonic industries! spectral nations! invincible mad houses! granite cocks! monstrous bombs! They broke their backs lifting Moloch to Heaven! Pavements, trees, radios, tons! lifting the city to Heaven which exists and is everywhere about us! Visions! omens! hallucinations! ^piracies! ecstasies! gone down the American river!
Dreams! adorations! illuminations! religions! the whole boatload of sensitive bullshit! Breakthroughs! over the river! flips and crucifixions! gone down the flood!
Приходы! богоявления! припадки отчаяния! Десятилетие животного визга и суицидов! Рассудки! Новые влюбленности! Безумное поколение! разбитое о рифы Времени!
Хохот святых за рекой! Они видели все! безумные взоры! священные вопли! Они прощаются с нами! Они спрыгнули с крыши! навстречу одиночеству! посылая прощальный привет! с цветами в руках! Вниз по течению! на улицы города!
III
Карл Соломон! Я с тобою в Рокленде, куда ты угодил, оказавшись безумней меня
Я с тобою в Рокленде, где тебе, наверное, так одиноко
Я с тобою в Рокленде, где ты стал похож на тень моей матери
Я с тобою в Рокленде, где ты убил уже двенадцать своих секретарш
Я с тобою в Рокленде, где ты смеешься над никому не понятной иронией произошедшего
Я с тобою в Рокленде, где ты и я — великие писатели, печатающие в четыре руки на огромной пишущей машинке
АЛЛЕН ГИНЭЕСрГ
AltEH-QH+SbEHO
Highs! Epiphanies! Despairs! Ten years* animal screams and suicides! Minds! New loves!
Mad generation! down on the rocks of Time!
Real holy laughter in the river! They saw it all! the wild eyes! the holy yells! They bade farewell! They jumped off the roof] to solitude! waving! carrying flowers! Down to the river! into the street!
Ill
Carl Solomon! Гт with you in Rockland where you’re madder than I am Гт with you in Rockland where you must feel very strange
Гт with you in Rockland where you imitate the shade of my mother
Гт with you in Rockland where you’ve murdered your twelve secretaries I’m with you in Rockland where you laugh at this invisible humor I’m with you in Rockland where we are great writers on the same dreadful typewriter
Я с тобою в Рокленде, где твое самочувствие сильно ухудшилось, как сказали по радио
Я с тобою в Рокленде, где на факультеты черепа прекратили прием червей впечатлений
Я с тобою в Рокленде, где тебя поят чаем из собственных грудей старые девы Ютики
Я с тобою в Рокленде, где ты злобно пятишь над фигурами твоих нянечек, гарпий из Бронкса
Я с тобою в Рокленде, где ты орешь в смирительной рубашке, что проигрываешь бездне матч по настольному теннису, Я с тобою в Рокленде, где ты лупишь по кататоническому пианино душа невинна и бессмертна и она не должна умирать непристойно в психушке усиленного режима
Я с тобою в Рокленде, где еще пятьдесят сеансов электрошока никогда не вернут твою душу обратно в тело из ее паломничества на распятие вакуума
Я с тобою в РокЛенде, где ты обвиняешь своих врачевателей в безумии и готовишь древнееврейскую социалистическую революцию против национал-фашистской Голгофы
Я с тобою в Рокленде, где ты готовишься разодрать завесу небес над
2в----АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLEN GINSBERG
Гт with you in Rockland where your condition has become serious and is reported on the radio
Гт with you in Rockland where the faculties of the skull no longer admit the worms of the senses
Гт with you in Rockland where you drink the tea of the breasts of the spinsters of Utica
I’m with you in Rockland where you pun on the bodies of your nurses the harpies of the Bronx
Гт with you in Rockland where you scream in a straightjacket that you’re losing the game of the actual pingpong of the abyss
I’m with you in Rockland where vou bang on the catatonic piano the soul is innocent and immortal it should never die ungodly in an armed madhouse
I’m with you in Rockland where fifty more shocks will never return your soul to its body again from its pilgrimage to a cross in the void
I’m with you in Rockland where you accuse your doctors of insanity and plot the Hebrew socialist revolution against the fascist national Golgotha
Лонг-Айлендом и воскресить Иисуса в живой человеческой плоти из его сверхчеловеческого гроба
Я с тобою в Рокленде, где ты в компании двадцати пяти тысяч товарищей по безумию хором поешь последние строфы
44 И нтернаци онала”
Я с тобою в Рокленде, где мы обнимаем и целуем Соединенные Штаты под простынями — Соединенные Штаты, что кашляют всю ночь напролет, спать нам мешая
Я с тобою в Рокленде, где нас пробуждает от комы электрической вспышкой рев аэропланов наших собственных душ над крышей лечебницы прилетевших сбрасывать ангельские бомбы больница вспыхивает изнутри рушатся воображаемые стены О легионы доходяг спасайтесь бегством О усеянный звездами удар милосердия вечная война у дверей О победа срывай с себя исподнее мы свободны
Я с тобою в Рокленде, мне снишься ты мокрый переплывший вплавь море пересекший пешком всю Америку в слезах стучащийся в дверь моего коттеджа в калифорнийской ночи
А ЛЖИ ГИН-ЭБЕРГ
ALLE-N-GINSBERG

Гт with you in Rockland where you will split the heavens of Long Island and resurrect your living human Jesus from the superhuman tomb Гт with you in Rockland where there are twenty-five-thousand mad comrades all together singing the final stanzas of the Internationale I’m with you in Rockland where we hug and kiss the United States under our bedsheets the United States that coughs all night and won’t let us sleep
I’m with you in Rockland where we wake up electrified out of the coma by our own souls’ airplanes roaring over the roof they’ve come to drop angelic bombs the hospital illuminates itself imaginary walls collapse О skinny legions run outside О starry spangled shock of mercy the eternal war is here О victory forget your underwear we’re free
I’m with you in Rockland in my dreams you walk dripping from a seajourney on the highway across America in tears to the door of my cottage in the Western night
СНОСКА К ВОПЛЮ
Свят! Свят! Свят! Свят! Свят! Свят! Свят! Свят! Свят!
Свят! Свят! Свят! Свят! Свят! Свят!
Мир святой! Душа святая! Кожа святая!
Нос святой! Язык и хуй и рука и дырка в жопе святы, святы!
Всё свято! все святы! везде святое!
каждый день вечность! каждый — ангел!
Жопа свята как серафим! безумец свят как и ты о душа моя!
Пишмашинка святая поэма святая голос
святой кто слушал святой экстаз святой!
Святой Петр святой Аллен святой Соломон святой Люсьен святой
Керуак святой Ханке святой Берроуз святой Кэссиди святые безвестные в жопу ебаные несчастные нищие святые отстойные человечьи ангелы!
ALLEH
FOOTNOTE ТО HOWL
Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy!
The world is holy! The soul is holy! The skin is holy!
The nose is holy! The tongue and cock and hand and asshole holy!
Everything is holy! everybody's holy! everywhere is holy! everyday is in eternity! Everyman’s an angel!
The bum’s as holy as the seraphim! the madman is holy as you my soul are holyU,
The typew’i iter is holy the poem is holy the voice is holy the hearers are holy the ecstasy is holy!
Holy Peter holy Allen holy Solomon holy Lucien holy Kerouac holy Huncke holy Burroughs holy Cassady holy the unknown buggered and suffering beggars holy the hideous human angels!
Свята моя мать в невменяемой дурке! Святы хуи канзасских дедов!
Свят стенающий саксофон! Свят апокалипсис
бопа! Святы джаз-банды марихуана
хипстеры пацифизм пейот волынки & барабаны!
Святы одиночества небоскребов и тротуаров! Святы
кафетерии — убежища миллионов! Святы мистические реки из слез что текут ниже улиц! Свят одинокий Джаггернаут! Свят жирный ягненок
среднего класса! Святы крезанутые пастыри
бунта! Кто врубился в Лос-Анджелес — САМ Лос-Анджелес! Святой Нью-Йорк Святой Сан-Франциско Святые Пеория и
Сиэтл Святой Париж Святой Танжер Святая Москва
Святой Стамбул!
Свято время часть вечности свята вечность часть времени святы циферблаты в пространстве свято четвертое измерение свят пятый Интернационал свят Ангел в Молохе!

ALIGN
Holy my mother in the insane asylum! Holy the cocks of the grandfathers of Kansas!
Holy the groaning saxophone! Holy the bop apocalypse! Holy the jazzbands marijuana hipsters peace & junk & drums!
Holy the solitudes of skyscrapers and pavements! Holy the cafeterias filled with the millions! Holy the mysterious rivers of teal's under the streets!
Holy the lone juggernaut! Holy the vast lamb of the middle class! Holy the crazy shepherds of rebellion! Who digs Los Angeles IS Los Angeles!
Holy New York Holy San Francisco Holy Peoria & Seattle Holy Paris Holy Tangiers Holy Moscow Holy Istanbul!
Holy time in eternity holy eternity in time holy the clocks in space holy the fourth dimension holy the fifth International holy the Angel in Moloch!
Святое море святая пустыня святые рельсы святой паровоз святые виденья святые глюки святые чудеса святое глазное яблоко и святая бездна!
Святы прощение! милосердие! благотворительность! вера! Святы! Наши! тела! страдания! великодушие!
Свята сверхъестественная суперблестящая умная доброта души!
Беркли, 1955
АЛЛЕН ГИНЭ5ЕРГ
AELEN OEN60ERG
Holy the sea holy the desert holy the railroad holy the locomotive holy the visions holy the hallucinations holy the miracles holy the eyeball holy the abyss!
Holy forgiveness! mercy! charity! faith! Holy! Ours! bodies! suffering! magnanimity!
Holy the supernatural extra brilliant intelligent kindness of the soul!
Berkley, 1955
СУПЕРМАРКЕТ В КАЛИФОРНИИ
Этим вечером, слоняясь по переулкам с больной головой и застенчиво глядя на луну, как я думал о тебе, Уолт Уитмен! Голодный, усталый я шел покупать себе образы и забрел под неоновый свод супермаркета и вспомнил перечисленья предметов в твоих стихах.
Что за персики! Что за полутона! Покупатели вечером целыми семьями! Проходы набиты мужьями! Жены у гор авокадо, дети среди помидоров! — и ты, Гарсия Лорка, что ты делал среди арбузов?
Я видел, как ты, Уолт Уитмен, бездетный старый ниспровергатель, трогал мясо на холодильнике и глазел на мальчишек из бакалейного. Я слышал, как ты задавал вопросы: Кто убил поросят? Сколько стоят бананы? Ты ли это, мой ангел?
Я ходил за тобой по блестящим аллеям консервных банок, и за мною ходил магазинный сыщик.
Мы бродили с тобой, одинокие, мысленно пробуя артишоки, наслаждаясь всеми морожеными деликатесами, и всегда избегали кассиршу.
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ--------------ALLEN 0IN6(»CH0----------------М
A SUPERMARKET IN CALIFORNIA
What thoughts I have of you tonight, Walt Whitman, for I walked down the sidestreets under the trees with a headache self-conscious looking at the full moon.
In my hungry fatigue, and shopping for images, I went into the neon fruit supermarket, dreaming of your enumerations!
What peaches and what penumbras! Whole families shopping at night! Aisles full of husbands! Wives in the avocados, babies in the tomatoes! -and you, Garcia Lorca, what were you doing down by the watermelons?
I saw you, Walt Whitman, childless, lonely old grubber, poking among the meats in the refrigerator and eyeing the grocery boys.
I heard you asking questions of each: Who killed the pork chops? What price bananas? Are you my Angel?
I wandered in and out of the brilliant stacks of cans following you, and followed in my imagination by the store detective.
We strode down the open corridors together in our solitary fancy tasting artichokes, possessing every frozen delicacy, and never passing the cashier.
Куда мы идем, Уолт Уитмен? Двери закроются через час.
Куда сегодня ведет твоя борода? (Я беру твою книгу и мечтаю о нашей одиссее по супермаркет)’, и чувствую — все это вздор.) Так что, мы будем бродить всю ночь по пустынным улицам? Деревья бросают тени на тени, в домах гаснет свет, мы одни.
Что же, будем идти домой мимо спящих синих автомобилей, мечтая об утраченной Америке любви?
О, дорогой отец, старый седобородый одинокий учитель мужества, какая была у тебя Америка, когда Харон перевез тебя на дымящийся берег и ты стоял и смотрел, как теряется лодка в черных струях Леты?
Aiirii pikienj-i\A
Where are we going, Walt Whitman? The doors close in an hour. Which way does your beard point tonight? (I touch your book and dream of our odyssey in the supermarket and feel absurd.)
Will we walk all night through solitary streets? The trees add shade to shade, lights out in the houses, we'll both be lonely.
Will we stroll dreaming of the lost America of love past blue automobiles in driveways, home to our silent cottage?
Ah, dear father, graybeard, lonely old courage-teacher, what America did you have when Charon quit poling his ferry and you got out on a smoking bank and stood watching the boat disappear on the black waters of Lethe?
СУТРА ПОДСОЛНУХА
Я бродил по берету грязной консервной свалки, и уселся в огромной тени паровоза “Сазерн Пасифик”, и глядел на закат над коробками вверх по горам, и плакал.
Джек Керуак сидел рядом со мной на ржавой изогнутой балке, друг, и мы, серые и печальные, одинаково размышляли о собственных душах в окружении узловатых железных корней машин.
Покрытая нефтью река отражала багровое небо, солнце садилось на последние пики над Фриско, в этих водах ни рыбы, в горах — ни отшельника, только мы, красноглазые и сутулые, словно старые нищие у реки, сидели усталые, со своими мыслями.
—	Посмотри на Подсолнух, — сказал мне Джек,— на фоне заката стояла бесцветная мертвая тень, большая, как человек, возвышаясь из кучи старинных опилок
—	я приподнялся, зачарованный,— это был мой первый Подсолнух, память о Блейке — мои прозрения — Гарлем и Пекла Ист-Ривер, и по мосту лязг “Сэндвичей Джоза Гризи”, трупики детских колясок,
АЛЛЕН ГИНЭ&£-г-Р

SUNFLOWER SUTRA
I walked on the banks of the tincan banana dock and sat down under the huge shade of a Southern Pacific locomotive to look at the sunset over the box house hills and cry.
Jack Kerouac sat beside me on a busted rusty iron pole, companion, we thought the same thoughts of the soul, bleak and blue and sad-eyed, surrounded by the gnarled steel roots of trees of machinery.
The oily water on the river mirrored the red sky, sun sank on top of final Frisco peaks, no fish in that stream, no hermit in those mounts, just our selves rheumy-eyed and hungover like old bums on the riverbank, tired and wily.
—	Look at the Sunflower,— he said,— there was a dead gray shadow against the sky, big as a man. sitting dr}' on top of a pile of ancient sawdust —
—	I rushed up enchanted — it was iny first sunflower, memories of Blake — my visions — Harlem and Hells of the Eastern rivers, bridges clanking Joes Greasy Sandwiches, dead baby carriages, black treadless tires
черные стертые шины, забытые, без рисунка, стихи на речном берегу, горшки и кондомы, ножи — все стальные, но не нержавеющие,— и лишь эта липкая грязь и бритвенно острые
артефакты отходят в прошлое — серый Подсолнух на фоне заката, потрескавшийся, унылый и пыльный, и в глазу его копоть и смог, и дым допотопных
локомотивов —
венчик с поблекшими лепестками, погнутыми и щербатыми, как изуродованная корона, большое лицо, кое-где повыпали семечки, скоро он станет беззубым ртом горячего неба, и солнца лучи погаснут в его волосах, как засохшая паутина,
листья торчат из стебля, как руки, жесты
из корня в опилках, осыпавшаяся известка с ветвей, мертвая муха в ухе.
Несвятая побитая вещь, мой подсолнух, моя душа, как тогда я любил тебя!
Эта грязь была не людской грязью, но грязью смерти и человеческих паровозов,
АЛЛЕН ГИН&БЕГЧ"-------------Mrtf-H-вЧ-----------------------
forgotten and unretreaded, th$ poem of the riverbank, condoms & pots, steel knives, nothing stainless, only the dank muck and the razor-sharp artifacts passing into the past —
and the gray Sunflower poised against the sunset, crackly bleak and dusty with the smut and smog and smoke of olden locomotives in its eye — corolla of bleary spikes pushed down and broken like a battered crown, seeds fallen out of its face, soon-to-be-toothless mouth of sunny air, sun-rays obliterated on its hairv head like a dried wire spiderweb,
leaves stuck out like arms out of the stem, gestures from the sawdust root, brok* pieces of plaster fallen out of the black twigs, a dead fly in its ear.
Unholy battered old thing you were, my sunflower О my soul, I loved you then!
The grime was no man’s grime but death and human locomotives,
вся пелена пыли на грязной коже железной
дороги, этот смог на щеке, это веко черной
нужды, эта покрытая сажей рука или фаллос, или протуберанец искусственной — хуже, чем грязь — промышленной — современной — всей этой цивилизации, запятнавшей твою сумасшедшую золотую корону —
и эти туманные мысли о смерти, и пыльные безлюбые глаза, и концы, и увядшие корни внизу, в домашней куче песка и опилок, резиновые доллары, шкура машины, потроха чахоточного автомобиля, пустые консервные банки со ржавыми языками набок — что еще мне сказать? — импотентский огрызок сигары, задранные ноги тачек, молочные груди автомобиля, потертая задница кресла и сфинктер динамо — все это
спрелось и мумифицировалось вкруг твоих корней, — и ты стоишь предо мною в закате, и сколько величья в твоих очертаньях!
АЛЛЕН- ГИНЭБЕРГ
ALL-EN GINSBERG
all that dress of dust, that veil of darkened railroad skin, that smog of cheek, that eyelid of black mis’ry, that sooty hand or phallus or protuberance of artificial worse-than-dirt — industrial — modem — all that civilization spotting your crazy golden crown —
and those blear thoughts of death and dusty loveless eyes and ends and withered roots below, in the home-pile of sand and sawdust, rubber dollar bills, skin of machinery, the guts and innards of the weeping coughing car, the empty lonely tincans with their rusty tongues alack, what more could I name, the smoked ashes of some cock cigar, the cunts of wheelbarrows and the milky breasts of cars, wornout asses out of chairs & sphincters of dynamos — all these
entangled in your mummied roots — and you there standing before me in the sunset, all your glory in your form!
О совершенная красота Подсолнуха! Совершенное счастье бытия Подсолнуха! Ласковый глаз природы, нацеленный на хиповатое ребрышко месяца, проснулся, живой, возбужденно впивая в закатной тени золотой ветерок ежемесячного восхода!
Сколько мух жужжало вокруг тебя, не замечая твоей грязи, когда ты проклинал небеса железной дороги и свою цветочную душу?
Бедный мертвый цветок! Когда позабыл ты, что ты цветок? Когда ты, взглянув на себя, решил, что ты бессильный и грязный старый локомотив, призрак локомотива, привиденье и тень некогда всемогущего дикого американского паровоза?
Ты никогда не был паровозом. Подсолнух, ты был Подсолнухом!
А ты. Паровоз, и ты есть паровоз, не забудь же!
И взяв скелет Подсолнуха, я водрузил его рядом с собою, как скипетр,
АЛЛЕН fHHBfeEFF
ALLEN (HNSBCJHS
A perfect beauty of a sunflower! a perfect excellent lovely sunflower existence! a sweet natural eye to the new hip moon, woke up alive and excited grasping in the sunset shadow sunrise golden monthly breeze!
How many flies buzzed round you innocent of your grime, while you cursed the heavens of the railroad and vour flower soul?
Poor dead Hower? when did you forget you wrere a flower? when did you look at your skin and decide you were an impotent dirty old locomotive? the ghost of a locomoijxe? the specter and shade of a once powerful mad American locomotive?
You were never no locomotive. Sunflower, you were a sunflower!
And you Locomotive, you are a locomotive, forget me not!
So I grabbed up the skeleton thick sunflower and stuck it al my side like a scepter.
и проповедь произнес для своей души, и для Джека, и для всех, кто желал бы слушать:
— Мы не грязная наша кожа, мы не страшные, пыльные, безобразные паровозы, все мы
душою прекрасные золотые подсолнухи, мы одарены семенами, и наши голые волосатые золотые тела при закате превращаются в сумасшедшие тени
подсолнухов, за которыми пристально и вдохновенно наблюдают наши глаза в тени безумного кладбища паровозо в над грязной рекой при свете заката
над Фриско.
ЛИЕН- ГИНЗБЕРГ
A-LL-E-N GfN-SDEftG
Э9
and deliver my sermon to my soul, and Jack’s soul too, and anyone who’ll listen,
— We’re not our skin of grime, we’re not our dread bleak dusty imageless locomotive, we’re all beautiful golden sunflowers inside, we’re blessed by our own seed & golden hairy naked accomplishment-bodies growing into mad black formal sunflowers in the sunset, spied on by our eyes under the shadow' of the inad locomotive riverbank sunset Frisco hilly tincan evening sit-down vision.
АМЕРИКА
Америка я дал тебе всё и теперь я ничто.
Америка два доллара двадцать семь центов январь 17-е число год 1956-й.
Не выношу своих собственных мыслей,
Америка так когда мы кончим воевать с человечеством?
Ебни себя своей атомной бомбой.
Мне нездоровится отстань от меня.
Я не закончу поэму пока мои мысли нс встанут на место.
Америка когда ты ангельской станешь?
Когда наконец ты стянешь с себя шмотки?
Когда наконец ты рассмотришь себя сквозь могилу?
Когда ты будешь достойна своего миллиона троцкистов?
Америка почему библиотеки твои полны слез?
Америка когда ты накормишь индийцев яйцами?
Меня тянет блевать от твоих идиотских запросов.
Когда я смогу войти в супермаркет и купить что хочу просто за здорово живешь?
АЛЛЕН ГИНЭБЕ«-----------------А14-ЕК CHMSfrEtTfr
AMERICA
America I’ve given you all and now I’m nothing.
America two dollars and twenty-seven cents January 17, 1956.
I can’t stand my own mind.
America when will we end the human war?
Go fuck yourself with your atom bomb
I don’t feel good don’t bother me.
I won’t write my poem till I'm in my right mind.
America when will you be angelic?
When will you take off your clothes?
When will you look at yourself through the grave?
When will you be worthy of your million Trotskyites?
America why are your libraries full of tears?
America when will you send your eggs to India?
I’m sick of your insane demands.
When can I go into the supermarket and buy what I need with my good looks?
Америка слушай в конце концов это мы с тобой настоящие не мир иной.
Твой механизм превосходит мое понимание.
Ты вызываешь у меня желание стать святым.
Должно быть есть другой способ решить этот спор.
Берроуз в Танжере я думаю он не вернется это мерзко.
Ты вправду мерзость или просто меня разыгрываешь?
Я пытаюсь вплотную подойти к сути дела.
Я не согласен отказаться от своей одержимости.
Америка не пихайся я знаю что делаю.
Америка сливовый цвет опадает.
Я несколько месяцев не читаю газет, ежедневно кого-нибудь обвиняют в
убийстве.
Америка я отношусь к профсоюзам сентиментально.
Америка я в детстве был коммунистом и я не раскаиваюсь, Я курю анашу при каждом удобном случае.
Я дошел до того что по целым дням сижу дома и пялюсь в сортире на розочки.

АНгЕН 6IN5GCRG
America after all it is you and I who are perfect not the next world.
Your machinery is too much for me.
You made me want to be a saint.
There must be some other way to settle this argument.
Burroughs is in Tangiers I don’t think he'll come back it’s sinister.
Are you being sinister or is this some form of practical joke?
Гт trying to come to the point.
I refuse to give up my obsession.
America stop pushing I know what Гт doing.
America the plum blossoms are falling.
I haven’t read the newspapers for months, everyday somebody goes on trial for
murder.
America I feel sentimental about the Wobblies.
America I used to be a communist when I was a kid and I’m not sorry.
I smoke marijuana every chance I get.
I sit in my house for days on end and stare at the roses in the closet.
Когда прихожу7 в китайский квартал всегда напиваюсь никак не
трахнусь.
Я реши гельно убежден что скоро стрясется беда.
Тебе стоило видеть как я читаю Маркса.
Мой аналитик считает что я совершенно прав.
Я не буду читать Отче Наш.
У меня мистические видения и космические вибрации.
Америка я еще не сказал тебе что ты проделала с Дядюшкой Максом когда он вернулся домой из России.
Я к тебе обращаюсь.
Ты что же позволишь журналу «Тайм» управлять своими эмоциями?
У меня одержимость журналом «Тайм».
Я его читаю каждые выходные.
Его обложка пялится на меня каждый раз как я шмыгаю мимо кондитерской на углу.
Я читаю его в подвале публичной библиотеки города Беркли.
Он всегда втирает мне про ответственность. Все бизнесмены
серьезны.
42-АЛЛЕ-Н-ГИНЭБ-ЕРГ-------ALLEN GIN-SBERG
When I go to Chinatown I get drunk and never get laid.
My mind is made up there’s going to be trouble.
You should have seen me reading Marx.
My psychoanalyst thinks I’m perfectly right.
I won’t say the Lord’s Prayer.
I have mystical visions and cosmic vibrations.
America I still haven’t told you what you did to Uncle Max after he came over from Russia.
I’m addressing you.
Are you going to let our emotional life be run by Time Magazine?
I'm obsessed by Time Magazine.**
I read it every week.
Its cover stares at me every time I slink past the corner candystore
I read it in the basement of the Berkeley Public Library.
It’s always telling me about responsibility. Businessmen are serious.
Кинопродюсеры тоже. Все очень серьезны все кроме меня.
До меня доходит что я Америка.
Опять я болтаю с самим собой.
На меня ополчается Азия.
У меня меньше шансов чем у китайцев.
Мне стоит подумать о собственных национальных ресурсах.
Моими национальными ресурсами являются два косяка анаши
миллионы
половых органов нецензурная частная литература летящая как истребитель со скоростью 1400 миль в час и 25 000 дурок.
Я уж молчу о своих тюрягах о миллионах нищих живущих в моих цветочных горшках палимых светом пятисот солнц. Я отменил все бордели во Франции, то же самое ждет и Танжер. Я претендую на пост Президента несмотря на тот факт что я истый католик.
Америка как же я напишу священную литанию когда у меня твой глупый настрой?
АЛ Л Е-Н-ГИНЗБЕРГ-
At-LCN GINSDCftG
Movie
producers are serious. Everybody’s serious but me.
It occurs to me that I am America.
I am talking to myself again.
Asia is rising against me.
I haven’t got a chinaman’s chance.
I’d better consider my national resources.
My national resources consist of two joints of marijuana millions of genitals
an unpublishable private literature that goes 1400 miles an hour and twentyfivethousand mental institutions.
I say nothing about my prisons nor the millions of underpriviliged who live in
my flowerpots under the light of five hundred suns.
I have abolished the whorehouses of France, Tangiers is the next to go. My ambition is to be President despite the fact that I’m a Catholic.
America how can I write a holy litany in your silly mood?
Я буду и дальше как 1енри Форд штамповать мои строфы такие же индивидуальные как его тачки и даже больше они у меня все разного пола.
Америка я продам тебе строфы 2500 $ штука 500 $ скидка на твои залежалые строфы.
Америка освободи Тома Муни
Америка спаси лоялистов Испании
Америка Сакко и Ванцетти не должны умирать
Америка я и есть те самые парни из Скоттсборо.
Америка когда мне было семь лет моя мамка водила меня на митинги к комми в
ячейку они продавали нам жареный нут — пригоршня за билет билет за пять центов а речь за бесплатно все были ну просто как ангелы сочувствовали рабочим все было так искренне ты не имеешь даже понятия о том какой клевой штукой была партия в 1935-м Скотт Ниринг был крутым стариком настоящий mensch Мать Блор Ewig-Weibliche «Шелковых Забастовщиков» растрогала меня до слез а однажды я видел еврейского оратора Израэля Амтера честное слово. Наверняка все были шпионами.
А-ЯЯЕК ГИМЭБЕРГ-------ALLEH
I will continue like Henry Ford my strophes are as individual as his automobiles more so they’re all different sexes
America I will sell you strophes $2500 apiece $500 down on your old strophe
America free Tom Mooney
America save the Spanish Loyalists
America Sacco & Vanzetti must not die
America I am the Scottsboro boys.
America when I was seven momma took me to Communist Cell meetings they
sold us garbanzos a handful per ticket a ticket costs a nickel and the speeches were free everybody was angelic and sentimental about the workers it was all so sincere you have no idea what a good thing the party was in 1935 Scott Nearing was a grand old man a real mensch Mother Bloor the silk-strikers’ Ewig — Weibliche made me cry I once saw the Yiddish orator Israel Amter plain. Everybody must have been a spy.
Америка ты ведь на самом-то деле не хочешь идти воевать.
Америка это все они гады русские.
Они гады русские они гады русские и конечно китайцы. И гады русские.
Раша хочет сожрать нас живьем. Шишки Раши все психи. Раша хочет угнать у нас тачки прямо из гаражей.
Она хочет захапать Чикаго. Ей нужно чтоб «Ридерз Дайджест» был
красным.
Чтоб наши автозаводы дымили в Сибири. Чтоб ее бюрократы
сидели на наших автозаправках.
Это нехорошо. Фу. Она же научит индейцев читать! Ей нужно чтоб было больше больших черных ниггеров! Ха. Она хочет чтоб мы работали по 16 часов каждый день. Помогите.
Америка я вполне серьезно.
Америка это мои впечатления после просмотра передачи по телику.
Америка разве я неправ?
Наверно мне стоит заняться делом.
АЛЛЕН ГИН86ЕЯР
ALLEN (tNSOCHe
America you don’t really want to go to war.
America it’s them bad Russians.
Them Russians them Russians and them Chinamen. And them Russians.
The Russia wants to eat us alive. The Russia’s power mad. She wants to take our cars from out our garages.
Her wants to grab Chicago. Her needs a Red Reader’s Digest. Her wants our auto plants in Siberia. Him big bureaucracy running our fillingstations. That no good. Ugh. Him make Indians learn read. Him need big black niggers. Hah. Her make us all work sixteen hours a day. Help.
America this is quite serious.
America this is the impression I get from looking in the television set. America is this correct?
I’d better get right down to the job.
Да это правда я не хочу ни в армию ни на завод кнопки жать на станках и делать детали для механизмов в конце концов я полуслепой психопат.
Америка я налегаю своим педрнльским плечом на твое колесо. Беркли, 17 января 1956 г.
ГИН-Б-БЕРГ----------АЫЕГ4 GIN»B€hG
It’s true I don’t want to join the Army or turn lathes in precision parts factories, I'm nearsighted and psychopathic anyway.
America Гт putting my queer shoulder to the wheel.
Berkley, January 17, 1956 г.
НА МОГИЛЕ АПОЛЛИНЕРА
«...настали времена когда мы будущее знаем сознанья гибели избегнув»
I
Я пришел на кладбище Пер-Лашез поискать останки Аполлинера в тот самый день когда президент США явился во Францию на крупную конференцию глав государств
так что пускай будет аэропорт в голубом Орли весенняя ясность в
воздухе над Парижем пускай Эйзенхауэр прилетит маша крыльями со своего
Американского Кладбища и пролетит над лягушачьими могилами Пер-Лашез иллюзорный туман густой как дым анаши
АЛЛ ЕН—F-ИНЗБЕРГ
ALLEN GINSBERG
AT APOLLINAIRE'S GRAVE
«...void le temps Оъ Гоп connaotra Гаиетг
Sans mount de connaissance»
I
I visited P'ere Lachaise to look for the remains of Apollinaire
the day the U.S. President appeared in France for the grand conference of heads of state
so let it be the airport at blue Orly a springtime clarity in the air over Paris
Eisenhower winging in from his American graveyard
and over the froggy graves at Pere Lachaise an illusory mist as thick as marijuana smoke
Питер Орловски и я тихо шли через Пер-Лашез мы оба знали что мы тоже умрем так что нежно сжимали преходящие руки друг друга в похожей на город уменьшенной вечности дороги дорожные знаки обломки скал и холмы и на каждом доме имя хозяина искали потерянный адрес прославленного Француза Небытия чтобы отдать нашу нежно-преступную дань его беспомощному менгиру и возложить мой преходящий Американский Вопль поверх его немой Каллиграммы чтобы он вчитался меж строчек рентгеноглазами Поэта как раньше чудесно прочел свой собственный реквием в ряби на
Сене
Я надеюсь какой-нибудь дикий мальчишка-монах возложит свою брошюру и на мою могилу чтобы Господь мог читать меня стылыми зимними ночами в раю наши руки уже исчезли оттуда рука моя пишет сейчас в какой-то парижской комнате Жи-ле-Кёр
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
A-LLEH GINSENG
Peter Orlovsky and I walked softly thru Pere Lachaise we both knew we would die and so held temporary hands tenderly in a citylike miniature eternity roads and streetsigns rocks and hills and names on everybody’s house looking for the lost address of a notable Frenchman of the Void to pay our tender crime of homage to his helpless menhir and lay my temporary American Howl on top of his silent Calligramme for him to read between the lines with Xray eyes of Poet as he by miracle had read his own death lyric in the Seine I hope some wild kidmonk lays his pamphlet on my grave for God to read me on cold winter nights in heaven already our hands have vanishcd4rom that place my hand writes now in a room in Paris Git-le-Coeur
Ах Вильгельм что за мужество было в твоем мозгу и что значит смерть
Я обошел все кладбище так и не встретив твоей могилы что ты имел в виду говоря о той фантастической черепной повязке в своих поэмах
О торжественная вонючая мертвая голова что ты можешь сказать ничего вряд ли это ответ
Невозможно въехать на тачке в могилу длиною шесть футов впрочем вселенная — мавзолей в который войдет что угодно вселенная — кладбище и вот он я здесь брожу в одиночестве зная о том что Аполлинер 50 лет назад был на этой же улице его сумасшествие рядом вон там за углом и Жене вместе с нами ворует книги
Запад опять затеял войну о чье же прозрачное самоубийство выправит кривду
Гийом Гййом о как я завидую твоей славе твоему совершенному владению американскими буквами
А ЛЯ-ЕН—ГН Н Э Б Е-Р Г
ALLCN GINSBERG
Ah William what grit in the brain you had what’s death
I walked all over the cemetery and still couldn’t find your grave what did you mean by that fantastic cranial bandage in your poems О solemn stinking deathshead what’ve you got to say nothing and that’s
barely an answer
You can’t drive autos into a sixfoot grave
tho the universe is mausoleum big enough for anything
the universe is a graveyard and I walk around alone in here knowing that Apollinaire was on the same street 50 years ago his madness is only around the corner and Genet is with us stealing
books
the West is at war again and whose lucid suicide will set it all right Guillaume Guillaume how I envy your fame your accomplishment for
American letters
твоей «Зоне» с ее безумными длинными строчками бреда собачьего по поводу смерти восстань из могилы и речью пробейся сквозь дверь моего ума выпусти новую серию образов океанские хайку такси голубые в
Москве негритянские статуи Будды молись обо мне из фонографа своей бывшей жизни тягучим печальным голосом строфами сладкой глубинной музыки столь же печальной и поцарапанной как Первая Мировая Я съел голубые морковки которые ты прислал из могилы и ухо Ван Гога и маниакальный пейотный кактус Арто и теперь я пойду по нью-йоркским улицам в черном плаще французской поэзии импровизируя наш разговор в Париже на Пер-Лашез и поэму грядущего что вдохновение черпает в свете льющемся кровью в твою могилу
II
Здесь в Париже я гость твой О дружелюбная тень Макса Жакоба рассеянная рука
5G
АЯ-Л-ЕН -ГИНЭ-Б-ЕР-Г
ALEE-N-G4N&B-ERG
your Zone with its long crazy line of bullshit about death come out of the grave and talk thru the door of my mind issue new series of images oceanic haikus blue taxicabs in Moscow negro statues of Buddha pray for me on the phonograph record of your former existence with a long sad voice and strophes of deep sweet music sad and scratchy as World War 1
I’ve eaten the blue cairots you sent out of the grave and Van Gogh’s ear and maniac peyote of Artaud and will walk down the streets of New York in the black cloak of French poetry improvising our conversation in Bans at Pere Lachaise and the future poem that takes its inspiration from the light bleeding into your grave
II
I lere in Paris I am your guest О friendly shade the absent hand of Max Jacob
Юный Пикассо несущий мне тюбик Средиземного Моря и я сам на старом красном банкете Руссо я съел его скрипку великая пьянка на «Бато Лавуар»» не упомянутая в учебниках по
Алжиру
Тцара в Булонском Лесу объясняет алхимию пулеметов кукушек он рыдает пока переводит меня на шведский опрятно одетый в фиолетовый галстук и черные плавки и багровую сладкую бороду, что отросла у него на лице словно мох свисающий со стен Анархизма он бесконечно болтал о своих перепалках с Андре Бретоном которому сам однажды помог подровнять золотые усы старик Блез Сандрар принимал меня в своей «студии» утомленно жалуясь на чрезмерную ширь Сибири
Жак Ваше пригласил меня проинспектировать свою страшную коллекцию пистолетов бедный Кокто опечаленный великолепным некогда Радиге услышав его последнюю мысль я грохнулся в обморок
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ---------ALLEN GINSBERG----------И
Picasso in youth bearing me a tube of Mediterranean
myself attending Rousseau's old red banquet I ate his violin
great party at the Bateau Lavoir not mentioned in the textbooks of
Algeria
Tzara in the Bois de Boulogne explaining the alchemy of the
machineguns of the cuckoos
he weeps translating me into Swedish
well dressed in a violet tie and black pants
a sweet purple beard which emerged from his face like the moss hanging from the walls of Anarchism
he spoke endlessly of his quarrels with Andre Breton
whom he had helped one day trim his golden mustache
old Blaise Cendrars received me into his study and spoke wearily of the enormous length of Siberia
Jacques Vache invited me to inspect his teniblc collection of pistols poor Cocteau saddened by the once marvelous Radiguet at his last thought I fainted
Риго с рекомендательным письмом к Смерти
и Жид восхваляющий телефон и прочие замечательные
изобретения в общем и целом мы были согласны хотя он и сплетничал о лавандовом нижнем белье но несмотря на все это он упивался травным настоем Уитмена и был зачарован всеми любовниками по имени Колорадо американскими принцами что прибывали с полными охапками шрапнели и бейсбола
О Гийом мир с которым легко воевать лишь казался таким разве ты знал что весь Монпарнас наводнят великие политики-классицисты что ни единая веточка лавра пророков не озеленит их лбы ни намека на зелень среди их подушек ни единого листика не оставят их войны — Маяковский приехал и поднял бунт
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLEN GIWSOERG
Rigaut with a letter of introduction to Death
and Gide praised the telephone and other remarkable inventions we agreed in principle though he gossiped of lavender underwear but for all that he drank deeply of the grass of Whitman and was intrigued
by all lovers named Colorado
princes of America arriving with their armfuls of shrapnel and baseball Oh Guillaume the world so easy to fight seemed so easy
did you know the great political classicists would invade Montparnasse with not one sprig of prophetic laurel to green their foreheads not one pulse of green in their pillows no leaf left from their wars —
1LU Mayakovsky arrived and revolted
in
Приплелся назад сидел на могиле и пялился на твой грубый менгир кусок раскрошенного гранита похожий на неоконченный фаллос крест меркнущий в скальной породе 2 поэмы на камне одна «Соеш*
Renversee»
другая «Habituez-vous comme moi/ A ces prodiges que j’annonce» Гийом Аполлинер
де Костровицкий кто-то поставил бутылку из-под варенья полную маргариток и напечатанную на машинке керамическую сюрреалистскую розу за 5 долларов 10 центов счастливая маленькая могилка с цветами и опрокинутым сердцем под неплохим мшистым деревом в чьей тени я сидел под змеистым
стволом
летние сучья и листья зонт над менгиром и вокруг ни души Et quelle voix sinistre ulule Гийом qu’es-tu devenu его ближайший сосед корень этого дерева там под землей где скрещенные кости навалены кучей и желтый череп возможно
АЛЛЕН ГИНВОЕPF
ALIGN <HNS0C-iH>
Ш
Came back sat on a tomb and stared at your rough menhir a piece of thin granite like an unfinished phallus a cross fading into the rock 2 poems on the stone one Coeur Renvers£e other Habituez-vous comme moi A ces prodiges que j’annonce Guillaume Apollinaire de Kostrowitsky someone placed a jam bottle filled with daisies and a 5&10 c surrealist typist ceramic rose happy little tomb with flowers and overturned heart under a fine mossy tree beneath which I sat snaky trunk summer boughs and leaves umbrella over the menhir and nobody there Et quelle voix sinistre ulule Guillaume qu’es-tu devenu his nextdoor neighbor is a tree there underneath the crossed bones heaped and yellow cranium perhaps
и напечатанные стихи «Алкоголи»» в моем кармане его голос в музее Вот по гравию зашуршали средневековые чьи-то шаги некто смотрит на имя и движется к крематорию
то же самое небо накатывает сквозь тучи как в Средиземные дни на Ривьере во время войны
Аполлоном упитый влюбленный порой поедающий опиум он принял свет
Должно быть это был шок увидеть в больнице на Сен-Жермен как он испускает дух Жакоб & Пикассо кашляли в темноте повязка размотана череп покоится на постели пухлые пальцы прямы вся тайна и личность ушли звонит колокол в храме чуть дальше по улице птицы чирикают в кроне каштанов рядышком спит семейство Бремонов грудастый и сексуальный
Христос висит у них в склепе моя сигарета дымится упав ко мне на колени и заполняет страницу дымом и пламенем
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLCN-G+N-SBE-R-G
and the printed poems Alcools in my pocket his voice in the museum
Now middleage footsteps walk the gravel
a man stares at the name and moves toward the crematory building same sky rolls over thru clouds as Mediterranean days
on the Riviera during war
drinking Apollo in love eating occasional opium he’d taken the light One must have felt the shock in St. Germain when he w’ent out Jacob & Picasso coughing in the dark
a bandage unrolled and the skull left still on a bed outstretched pudgy'
fingers
the mvstery and ego gone a bell tolls in the steeple down the street birds warble in the chestnut
trees
Famille Brenton t sleeps nearby Christ hangs big chested and sexy in theii tomb
nn cigarette smokes in my lap and fills the page with smoke and flames
муравей забегает на мой рукав из вельвета дерево к коему я прислоняюсь неслышно растет
кусты и ветви деревьев возносятся из могил шелковистая паутина блестит на граните
погребен здесь я и сижу под деревом у своей могилы
Париж, зима-весна 1958 г.
Я ЙЕН ЖНЭБЕР*
allcn сжеосяе
an ant runs over my corduroy sleeve the tree I lean on grows slowly bushes and branches upstarting through the tombs one silky spiderweb gleaming on granite
I am buried here and sit by my grave beneath a tree
Paiis, Winter-Spring 1958
МОЕ ПЕЧАЛЬНОЕ Я
Порой, когда глаза мои краснеют, я забираюсь на крышу небоскреба “Эр-Си-Эй” и смотрю на мой мир, Манхэттен — мои дома, улицы — очевидцы моих похождений, мансарды, диваны, квартиры без горячей воды — там, на Пятой авеню, ее я тоже имею в виду, с муравьями автомобилей, желтыми такси, пешеходами величиной с шерстинку — Панорама мостов, восход над механикой Бруклина, закат над Нью-Джерси, где я родился, и Патерсоном, где я играл с муравьями — мои недавние любвишки на 15-й улице, мои любови на Нижнем Ист-Сайде, мои некогда громкие похождения на Бронксе, вдали — тропинки пересекаются на невидимых улицах моя жизнь подытоживается, мои отлучки
56---АЛЛЕН Г И ИЗБЕ РГ-
ALIEN GINSBERG
MY SAD SELF
Sometimes when my eyes are red
I go up on top of the RCA building and gaze at my world, Manhattan — my buildings, streets, I’ve done feats in, lofts, beds, coldwater flats — On Fifth Ave below which I also bear in mind, its ant cars, little yellow taxis, men walking the size of specks of wool —
Panorama of the bridges, sunrise over Brooklyn machine, sun go down over New Jersey where 8c was born
8c Paterson where I played with ants—
my later loves on 15th Street,
my greater loves of Lower East Side, my once fabulous amours in the Bronx faraway —
paths crossing in these hidden streets, my history summed up, my absences,
и восторги в Гарлеме — солнце светит на все, чем я завладел одним взглядом отсюда до горизонта, до последней моей бесконечности — там, где вода океана.
Грустный, вхожу я в лифт и спускаюсь в раздумье и бреду тротуаром, вглядываясь во все людские ветровые стекла и лица, ищу того, кто может любить, и останавливаюсь, ошеломленный, перед витриной с автомобилями, стою, уйдя в себя, созерцаю, а сзади меня по Пятой авеню движутся автомобили, ожидая мгновенья, когда...
АЛЛЕН FWHOfegJM*

and ecstasies in Harlem —
— sun shining down on all I own in one eyeblink to the horizon in my last eternity — matter is water
Sad,
I take the elevator and go down, pondering, and walk on the pavements staring into all man’s plateglass, faces questioning after who loves, and stop, bemused in front of automobile shopwindow standing lost in calm thought, traffic moving up and down 5th Avenue blocks behind me
waiting for a moment when...
Пора домой, приготовить ужин, дослушать радио романтические известия о войне.
...все движение остановится.
Я иду по безвременью, испытывая тоску7 жизни, нежность сочится сквозь здания, мои пальцы ощупывают лицо реальности, по моему' собственному лицу, отраженному в уличном зеркале, текут слезы — сумерки — мне не хочется
ни конфет, ни духовного общения под японскими абажурами —
Смятенный обступившими его картинами. Человек пробирается по улице мимо коробок, газет, галстуков, дивных костюмов — навстречу желанью.
Мужчины, женщины текут по тротуарам, тикают красные огоньки, время торопится.
56-----АЛЛЕН ГИНЗБЕ-Р-Е
A-EE-ENGIN-SBEKG
Time to go home and cook supper & listen to the romantic war news on the radio ...all movement stops
& I walk in the timeless sadness of existence, tenderness flowing through the buildings, my fingertips touching reality's face, mv own face streaked with tears in the mirror of some window, at dusk — where I have no desire
for bonbons, — or to own the dresses or Japanese lampshades of intellection
Confused by the spectacle around me, Man struggling up the street with packages, newspapers, ties, beautiful suits toward his desire
Man, woman, streaming over the pavements red lights clocking hurried watches &
машины торопятся —
и все эти пересекающиеся улицы и авеню,
гудящие, бесконечные,
ведут сквозь спазмы заторов, крики и скрежет машин мучительным путем за город, к кладбищу, к тишине
на смертном одре или на горной вершине, которую я однажды увидел, которой я не достиг и не достигну в будущем,
когда исчезнет весь тот Манхэттен, который я только что видел.
1963
AjoiFH ГИНвБСРГ
ALLEN GL464KRQ
movements at the curb —
And all these streets leading so crosswise, honking, lengthily, by avenues stalked by high buildings or crusted into slums thru such halting traffic screaming cars and engines so painfully to this countryside, this graveyard this stillness on deathbed or mountain once seen never regained or desired in the mind to come where all Manhattan that I’ve seen must disappear
1963
КАДДИШ
посвящается
Наоми Гинзберг (1894-1956)
I
Как странно думать о тебе теперь, ушедшей без корсета и застежек, гуляя по солнечному тротуару Гринвич Вилидж.
Манхэттен, центр, ясный зимний полдень, а я не спал всю ночь, болтал, болтал, читал вслух кадциш, слушал, как вопиет из граммофона слепой Рей Чарльз блюз
и ритм и ритм — и память о тебе спустя три года — читая полные триумфа строфы Адонаи вслух — рыдал, осознавая как мы страдаем — И как Смерть, то самое лекарство, мечта поэтов ими восхваленная, воспетая, истолкованная в Псалмах еврейских и буддистской Книге Ответов — как в собственном моем воображении
о высохшем листе — на закате —
Текущая обратно жизнь, Твое время — и мое движение к смерти, последнему мигу — цветок пылающий во Дне — и что потом, воспоминанье духа самого, узревшего, как американский город
ее-----АЛЛЕН ГИН-ЭБЕ-РГ
AE-LEN- GI-HSB-ERG
KADDISH
for
Naomi Ginsberg, 1894-1956
I
Strange now to think of you, gone without corsets Ac eyes, while I walk on the sunny pavement of Greenwhich Village.
downtown Manhattan, clear winter noon, and I*ve been up all night, talking, talking, reading the Kaddish aloud, listening to Ray Charles blues should blind on the phonograph
the rhythm the rhythm — and your memory in my head three years after — And read Adonai’s last triumphant- stanzas aloud — wept, realizing how we suffer —
And how Death is that remedy all singers dream of, sing, remember prophesy as in the Hebrew Anthem, or the Buddhist Book of Answers — and my own imagination of a withered leaf — at dawn — Dreaming back thru life, Your time — and mine accelerating toward Apocalypse, the final moment — the flower burning in the Day — and what comes after, looking back on the mind itself that saw an American
вдалеке пронзила молния, и вечный сон обо Мне или о Китае, или о Тебе, о призрачной России, или о скомканной постели что никогда и не существовала — как в темноте поэма — сверкнув, ушла в Небытие — Нет слов, и не о ком рыдать, лишь об оставшихся во Сне, попавшихся в капкан его исчезновенья. Вздыхающих, вопящих там, скупающих и продающих куски иллюзий, молящихся друг другу, молящихся Творцу, который во всем — желание или неизбежность? Пока это длится, Видение — и больше ничего?
Оно вокруг меня, когда я выхожу из дома и иду, оглядываясь через плечо —
Седьмая авеню, зубцы стеклянных офисных коробок, толкающих Друг друга в высоту под облака, высокие, как небо,— и, слава Богу — все те же голубые небеса.
Или иду по Авеню на юг, туда — когда иду я к Нижнему Ист-Сайду — где ты гуляла полсотни лет тому назад, маленькая девочка — русская, ела первые ядовитые американские помидоры — была напугана в доках — Потом пробивалась сквозь толпу на Орчард-стрит, куда? — в Ньюарк — в кондитерскую лавку, к впервые сделанной домашней газировке,
АЛЛ-ЕН -Е-ИИЭ-БЕРЕ-----------ALLEN GINS-DERG-----------------№
city a flash away, and a great dream of Me or China, or you and a phantom Russia, or a crumpled bed that never existed — like a poem in the dark — escaped back to Oblivion — No more to say, and nothing to weep for but the Beings in the Dream, trapped in its disappearance, sighing, screaming with it, buying and selling pieces of phantom, worshipping each other, worshipping the God included in it all — longing or inevitability? — while it lasts, a Vision — anything more?
It leaps about me, as I go out and walk the street, look back over my shoulder, Seventh Avenue, the battlements of window office buildings shouldering each other high, under a cloud, tall as the sky an instant — and the sky above — an old blue place.
or down the Avenue to the south — as I walk toward the Lower East Side — where you walked 50 years ago, little girl — from Russian, eating the first poisonous tomatoes of America — frightened at the dock — then struggling in the crowds of Orchard Street toward what? — toward Newark —
самодельному мороженному в чулане на коричневом дощатом полу — К учебе свадьбе нервному срыву, операции, педучилищу, и погружению в безумие, в Сон — что эта жизнь?
К Ключу в окне — блеск великого Ключа ложится на Манхеттен, и на пол, и падает на тротуар — трогательным, одиноким бесконечным лучом, пока я спускаюсь по Первой авеню к Еврейскому театру — в район бедноты.
ты знала, и я знаю, хотя теперь все это безразлично — Как глупо — одолеть и Патерсон, и Запад, и Европу, чтоб вновь возвратиться сюда,
где на ступеньках у дверей крикливые компании испанцев и темнокожие парни на мостовой, где лестницы пожарные стары как ты — Хотя теперь-то ты уж не стара, все это здесь со мной осталось — Да я и сам, похоже, стар как мир — и полагаю, мир умирает с нами — достаточно, чтоб отказаться от преходящего — все, что приходит, исчезает навсегда —
И это хорошо! Раз позволяет нам не сожалеть — о страхогенераторах, упущенной любви, агонии мучительной в конце —

A-LLCN 4H-U-&D-ERG
toward candy store, first home-made sodas of our century, hand-churned ice cream in backroom on musty brownfloor boards — Toward education marriage nervous breakdown, operation, teaching school, and learning to be mad, in a dream — what is this life?
Toward the Key in the window — and the great Key lays its head of light on top of Manhattan, and over the floor, and lays down on the sidewalk — in a single vast beam, moving, as I walk down First toward the Yiddish Theater — and the place of poverty you knew, and I know, but without caring now — Strange to have moved thru Paterson, and the West, and Europe and here again.
with the cries of Spaniards now in the doorstoops doors and dark boys on the street, fire escapes old as you
— Tho, you’re not old now, that’s left here with me —
Myself, anyhow, maybe as old as the universe — and I guess that dies with us — enough to cancel all that comes — What came is gone forever eveiy time —
That’s good! That leaves it open for no regret — no fear radiators, lacklove, torture even toothache in the end —
Который так похож на льва, что пожирает душу — и Агнец, душа, увы, приносит себя в жертву жестокой жажде перемен — волосы и зубы — гул сломанных костей, череп обнаженный, хруст ребер, гниющие останки, обманывающая мозг Неумолимость Ой-ой! Нам плохо! Мы в тупике! А ты сбежала, Смерть дала тебе уйти, Смерть Милосердна, ты ведь обманула век, ты обманула Бога, ты судьбу надула — Ты обманула и себя в итоге — Чистая — Обратно в мрак Рожденья прежде твоего отца, прежде всех нас — прежде века — Вот он, покой. Закончились страдания твои. Я знаю, что куда б ты ни ушла, там хорошо.
Нет больше клумб цветочных летнего Нью-Йорка, нет радости, нет больше страха перед Луисом,
И нет больше его кротости и очков, школьных семинаров, долгов, страстей, звонков пугливых телефонных, затраханных кроватей, рук, родни,-
Нет больше Эланор — твоя сестра тебя опередила — мы скрыли от тебя — что ты ее убила — или она сама себя убила из снисхождения к тебе — подагрическое сердце —
АКЛЕН ГИНОБЕГ-Р
ALLEN
Though while it comes it is a lion that eats the soul — and the lamb, the soul, in us, alas, offering itself in sacrifice to change’s fierce hunger — hair and teeth — and the roar of bonepain, skull bare, break rib, rot-skin, braintricked Implacability, Ai! ai! we do worse! We are in a fix! And you’re out, Death let you out, Death had the Mercy, you’re done with your century, done with God, done with the path thru it — Done with yourself at last — Pure — Back to the Babe dark before your Father, before us all — before the world —
There, rest. No more suffering for you. I know where you’ve gone, it’s good.
No more flowers in the summer fields of New York, no joy now, no more fear of Louis, and no more of his sweetness and glasses, his high school decades, debts, loves, frightened telephone calls, conception beds, relatives, hands — No more of sister Elanor, — she gone before you — we kept it secret — you killed her — or she killed herself to bear with you — an arthritic heart
смерть убила вас обеих — Безразлично —
Нет больше памяти о матери твоей, 1915 год слез в немом кино неделю за неделей — забываясь, наблюдая как Мэри Дресслер взывает к гуманизму, как Чаплин молодой танцует, как Шаляпин, пел Бориса Годунова в Метрополитэн, всю оперу заполнив царским басом — стоя на галерке с Эланор и Максом — смотрели как Буржуи рассаживаются в партере, сверкая бриллиантами, мехами, А молодые социалистки, путешествуют автостопом по Пенсильвании, в спортивных черных панталонах, фото 4-х обнявшихся девушек на фоне пустоши, застенчивые, смех в глазах, девственное одиночество 1920-го все эти девушки состарились или мертвы, теперь уже и эти локоны в могиле — счастливы нашедшие мужей —
Ты нашла — и я родился вскоре — и брат мой Юджин (он все еще горюет и будет горевать пока не умрет, ведь он болен раком — или убьет себя — конечно позже — скоро он уже начнет об этом думать) И вот последний миг моих воспоминаний, в котором вижу всех их, сквозь себя,— но только не тебя.
АЛЛЕН- ГИНЗБЕРГ
ATLCN-GINSBCRG
— But Death’s killed you both — No matter —
Nor your memory of your mother, 1915 tears in silent movies weeks and weeks — forgetting, agiieve watching Marie Dressier address humanity, Chaplin dance in youth, or Boris Godunov, Chaliapin’s at the Met, hailing his voice is a weeping Czar — by standing room with Elanor & Max — watching also the Capitalists take seats in Orchestra, white furs, diamonds, with the YPSL’s hitch-hiking thru Pennsylvania, in black baggy gym skirts pants, photograph of 4 girls holding each other round the waste, and laughing eye, too coy, virginal solitude of 1920 all girls grown old, or dead, now, and that long hair in the grave — lucky to have husbands later —	•*
You made it — I came too — Eugene my brother before (still grieving now and will gream on to his last stiff hand, as he goes thru his cancer — or kill — later perhaps — soon he will think — )
And it’s the last moment I remember, which I see them all, thru myself, now — tho not you
Я не могу представить, что чувствовала ты — когда гримаса смерти опустилась на лицо — твое — была ли ты готова?
Идти куца? В тот Мрак — который — сиянье Бога? Повелитель пустоты? Как око в черном облаке во сне? Ты наконец с Творцом? Все это вне моих воспоминаний! Как отгадать? Не просто пожелтевший старый череп, или изъеденный червями прах, и траурная лента — Лик Смерти с Нимбом? Ты в это веришь?
Неужто солнце лишь на миг нам подарило разум, неужто жизнь лишь всплеск сознания — и ничего потом?
Ничто, все что имеем — что ты имела — это так ничтожно — и все-таки Триумф, здесь оказаться и меняться, как сломанное дерево или цветок — насытить землю — безумную, всю в лепестках, цветную, великую мыслящую Вселенную, трясущуюся, с раной в голове, ободранной листвой, скрывающуюся в больничной скорлупе, завернутую в ткань, всю в язвах — пятнами в мутном мозгу, Ничтожность. Нет цветка подобного тому, что осознал себя в саду, и срезанный ножом — пропал сраженный льдинкой глупой Снежной Бабы — уже весной —
**;ЛЫ4-ГИНЭБ£4^
ALL£,4
I didn’t foresee what you felt — what more hideous gape of bad mouth came first — to you — and were you prepared?
To go where? In that Dark — that — in that God? a radiance? A Lord in the Void? Like an eye in the black cloud in a dream? Adonai at last, with you?
Beyond my remembrance! Incapable to guess! Not merely the yellow skull in the grave, or box of worm dust, and a stained ribbon — Deaths— head with Halo? can you believe it?
Is it only the sun that shines once for the mind, only the flash of existence, than none ever was?
Nothing beyond what we have — what you had — that so pitiful — yet Triumph, to have been here, and changed, like a tree, broken, or flower — fed to the ground — but mad, with its petals, colored, thinking Great Universe, shaken, cut in the head, leaf stript, hid in an egg crate hospital, cloth wrapped, sore — freaked in the moon brain, Naughtless.
No flower like that flower which knew itself in the garden, and fought the knife — lost
Cut down by an idiot Snowman’s icy — even in the Spring — strange ghost
холодный призрак мысли — почти что Смерть — Сосулька острая в ее руке — на голове корона старых роз — пес ее глаз — член потогонных фабрик — сердце электрических машин.
Все накопленья жизни, изнуряющие нас — часы, тела, сознанья, туфли, груди — рожденье сыновей — твой коммунизм — все это “паранойя” для госпиталей.
Однажды ты ударила Эланор по ноге, потом та умерла от остановки сердца. Ты от припадка. Усопшие? За год вы обе, две сестры, мертвы. Счастлива ль Эланор?
Убитый горем Макс живет в своей конторке в конце Бродвея, длинные усы над полуночными Счетами, не уверен. Жизнь его прошла — как видится ему — и что ж теперь он хочет? Он все еще мечтает сделать деньги, хотя бы о возможности такой, чтобы нанять сиделку и иметь детей, или же как ты нагрянуть в Вечность, Наоми? Я скоро встречусь с ним. Теперь мне нужно пробиваться — говорить с тобой — раз я не сделал этого пока ты все еще была способна говорить.
Вечность. Никуда от нее не деться, Вечно — как кони Эмили
*тНгЕ++- ГИЖЗЕЕРГ-
ALLEM OHWfr&ftQ
thought — some Death — Sharp icicle in his hand — crowned with old roses — a dog for his eyes — cock of a sweatshop — heart of electric irons.
All the accumulations of life, that wear us out — clocks, bodies, consciousness, shoes, breasts — begotten sons — your Communism — “Paranoia” into hospitals.
You once kicked Elanor in the leg, she died of heart failure later. You of stroke. Asleep? within a year, the two of you, sisters in death. Is Elanor happy?
Max grieves alive in an office on Lower Broadway, lone large mustache over midnight Accountings, not sure. His life passes — as he sees — and what does he doubt now? Still dreem of making money; or that might have made money, hired nurse, had children, found even your Immortality, Naomi?
I’ll see him soon. Now I’ve got to cut through — to talk to you — as I didn’t when you had a mouth.
Forever. And we’re bound for that. Forever — like Emily Dickinson’s
Дикинсон — навстречу Концу.
Они знают дорогу — Те Всадники— быстрее наших мыслей скачут — и наши жизни вдруг пересекают — и забирают их с собой.
Пышная, лишенная печали, с разбитым сердцем, мысли позади, замужняя, мечтательная, тронутая смертью — Жопа и лицо расстались со злодейкой.
В мире, данном нам, цветок безумия, Утопии не сотворивший, придавленный сосной, подаренный земле, благоухающий в Уединеньи, Иегова, прими.
Единоликий, Непостижимый, Вечно надо мною, без конца и без начала, Отец в смерти. Пусть я не создан для Проповеди этой, я не женат, псалмов не распеваю, я Безбожен, я безрассуден в радости, я все же буду преклоняться пред
Тобою, Небо, после смерти, лишь один блажен в Небытии, нет света или тьмы, лишь Сумеречная Вечность —
Возьми, возьми же мой Псалом, рукой моей рожденный за день, мою частицу Времени, канувшую в Лету — хвала Тебе — Что Смерть это конец, спасенье из пустыни, путь к Чудотворцу, Дом, что каждый ищет, траурная лента на рукаве отмыта добела слезами страждущих
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLEN GINSDER-G
horses — headed to the End.
They know the way — These Steeds — run faster than we think — it’s our own life they cross — and take with them.
Magnificent, mourned no more, marred of heart, mind behind, married dreamed, mortal changed — Ass and face done with murder. In the world, given, flower maddened, made no Utopia, shut under pine, aimed in Earth, balmed in Lone, Jehovah, accept.
Nameless, One Faced. Forever beyond me, beginningless, endless, Father in death. Tho I am not there for this Prophecy, I am unmarried, I’m Hymnless, I’m Heavenless, headless in blisshood I would still adore Thee, Heaven, after Death, only One blessed in Nothingness, not light or darkness, Dayless Eternity —
Take this, this Psalm, from me, burst from my hand in a day, some of my Time, now given to Nothing — to praise Thee — But Death This is the end, the redemption from Wilderness, way for the Wonderer, House sought for All, black handkerchief washed clean by weeping
— страница после Псалма — последнее явление меня и Наоми — в Божественную Тьму — Смерть, прими в свои объятья!
II
Снова и снова — рефреном — Больницы — еще не дописана твоя история — ну и пусть — несколько образов
В моей голове — как саксофонный хор домов и лет — воспоминаний электрические вспышки.
О том, как долгими ночами в Патерсоне, еще ребенком, терпел твою нервозность — ты была толста — твой следующий ход — О том, как я остался дома, школу пропустив, чтоб за тобой ухаживать ~ раз и навсегда — тогда я понял, что однажды люди посчитают вредным мой взгляд на мир, я был подавлен — Моей следующей темой стал — обет о просветлении людского рода — особый выпуск — (безумен как и ты) — (здравомыслие есть общепринятый обман) —
Но ты уставилась в окно на перекресток у Бродвейской церкви, шпионила за несуществующим убийцей из Ньюарка, Звонок врача — “О’кей, идите прогуляйтесь” — я надел пальто и
ев-АЛЛЕН -РИНЗБЕРГ-----ALIEN EHNSDCPG
— page beyond Psalm — Last change of mine and Naomi — to God’s perfect Darkness — Death, stay thy phantoms!
II
Over and over — refrain — of the Hospitals — still haven’t written your history — leave it abstract — a few images run thru the mind — like the saxophone chorus of houses and years — rememberance of electrical shocks.
By long nites as a child in Paterson apartment, watching over your nervousness — you were fat — your next move —
By that afternoon I stayed home from school to take care of you — once and for all — when I vowed foreverthat once man disagreed with my opinion of the cosmos, I was lost —
By iny later burden — vow to illuminate mankind — this is relese of particulars — (inad as you) — (sanity a trick of agreement) — But you stared out the window on the Broadway Church corner, and spied a mystical assassin from Newark.
So phoned the Doctor — “OK go way for a rest” — so I put on my coat and
повел тебя — по дороге школьник закричал, необъяснимо — “К}да идете, Леди, умирать?” — я вздрогнул —
А ты уткнула нос в побитый молью мех воротника, твой противогаз от ядов, проникших незаметно в городскую атмосферу, распыленных Бабкой,—
Неужели водитель желтого городского автобуса мог оказаться членом банды? Ты вся тряслась пред ним и я с трудом втащил тебя вовнутрь — в Нью-Йорк, до самой Таймс Сквер, чтоб пересесть на следующий автобус — которого прождали два часа, защищаясь от невидимых жуков и еврейской болезни — Рузвельтом отравленного бриза —
чтобы добить тебя — и меня бредущего за тобой по пятам в надежде, что скоро наступит конец, в тихой комнате в доме у озера.
Три часа езды по туннелям через всю индустриальную Америку, Байонна, в предверии второй мировой, цистерны, газовые вышки, заводы содовой, кафе, локомотивные депо — в сосновые леса индейского Нью-Джерси — тихие поселки — дороги вдалеке проложены сквозь рыжие леса —
Мосты над мертвыми ручьями, руслами, забитыми ракушками — под
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLEN GINSBERG

walked you downstreet — On the way a grammarschool boy screamed, unaccountably — “Where you going Lady to Death”? I shuddered — and you covered your nose with motheaten fur collar, gas mask against poison sneaked into downtown atmosphere, sprayed by Grandma — And was the driver of the cheesebox Public Service bus a member of the gang? You shuddered at his face, I could hardly get you on — to New York, very Times Square, to grab another Greyhound — where we hung around 2 hours fighting invisible bugs and jewish sickness — breeze poisoned by Roosevelt — out to get you — and me tagging along, hoping it would end in a quiet room in a Victorian house by a lake.
Ride 8 hours thru tunnels past all American industry, Bayonne preparing for World War II, tanks, gas fields, sods factories, diners, locomotive roundhouse fortress — into piney woods New Jersey Indians — calm towns — long roads thru sandy tree fields — Bridges by deerless creeks, old wampum loading the streambed — down
ними томогавк, или кости Покахонтас — и миллион старух, отдавших голоса за Рузвельта в гнилых домишках, обочина Безумного Пути — там, возможно, сокол прячется в деревьях, или отшельник, наблюдающий за филином на ветке — Все время на взводе — ты боялась незнакомцев сидевших перед нами, храпевших безоглядно — в каком автобусе храпят они теперь? “Ален, ты не понимаешь — это — с тех пор как три больших штыря вогнали в мою спину — они там что-то сделали в больнице, они меня травили, желали моей смерти — 3 больших штыря, 3 больших штыря” —
“Сука! Старая Карга! На прошлой неделе видела ее, в стариковских штанах, с мешком на спине, она карабкалась по кирпичной стене По пожарной лестнице нашего дома, тащила ядовитые микробы, чтоб натравить их ночью — на меня — и возможно Луис помогал ей — он в ее власти —
Я твоя мать! Вези меня в Лейквуд” (там недалеко потерпел крушенье “Граф Цеппелин”, Гитлер Горит) “Там я укроюсь”
Мы прибыли — в дом престарелых доктора Непомнюкакего, — она
there a tomahawk г Pocahontas bone — and a million old kadies voting for Poosevelt in brown small houses, roads off the Madness highway — perhaps a hawk in a tree, or a hermit looking for an owl-filled branch — All the time arguing — afraid of strangers in the forward double seat, snoring regardless — what busride they snore on now?
“Allen, vou don”t understand — it’s — ever since those 3 big sticks up my back — they did something to me in Hospital, they poisoned me, they want to sec me dead — 3 big sticks, 3 big sticks —
“The Bitch! Old Grandma! Last week I saw her, dressed in pants like an old man, with a sack on her back, climbing up the brick side of the apartment
“On the fire escape, with poison "germs, to throw on me — at night — mavbe Louis is helping her — he”s under her power —
“Гт your mother, take me to Lakewood’ (near where Graf Zeppelin had crashed before, all Hitler in Explosion) “where I can hide.** We got there — Dr. Whatzis rest home — she hid behind a closet —
немедля спряталась за шкаф — потребовала сделать ей переливанье крови.
Мы были изгнаны — тащили Саквояж к незнакомым домам на тенистых лужайках — смеркалось, лишь очертанья сосен проступали в темноте — глухой тупик наполненный сверчками и плющом — Она заткнулась наконец — большое здание ПАНСИОНАТА — с хозяйкой расплатился за неделю — втащил наверх тяжелый саквояж — присел на край кровати.прежде чем сбежать —
Аккуратная комнатка в мансарде с уютным покрывалом — по-мещански — домашний вязаный ковер — обои грязные как Наоми стары. Все как дома.
Ближайшим рейсом я отправился в Нью-Йорк — сел на последнее сиденье, подавленный — худшее уже произошло? — избавившись от нее, бежал в оцепененьи — Мне было лишь 12.
Она спрячется в своей комнатушке и послушно пойдет на завтрак? Или закроет дверь и вперив взор в окно начнет высматривать на улице шпионов? Или станет следить в замочную щель не пускают ли гитлеровцы невидимый газ? Спать в кресле, — или передразнивать
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
А Ы С N--6 I ЕННЗ С R-6
demanded a blood transfusion.
We were kicked out — tramping with Valise to unknown shady lawn houses — dusk, pine trees after dark — long dead street filled with crickets and poison ivy —
I shut her up by now — big house REST HOME ROOMS — gave the landlady her money for the week — earned up the iron valise — sat bed waiting to escape —
Neat room in attic with friendly bedcover — lace curtains — spinning wheel run — Stained wallpaper old as Naomi. We were home.
I left on the next bus to New York — laid my head back in the last seat, depressed — the worst yet to come? — abandoning her, rode in torpor — I was only 12.
Would she hide in her room and come out cheerful for brekfast? Or lock her door and stare thru the window for sidestreet spies? Listen at keyholes for Hitlerian invisible gas? Drcam in a chair — or mock me, by —
меня — пред зеркалом, одна?
Ночным автобусом, двенадцатилетний, я еду по Нью-Джерси, оставив Наоми в лейквудском призрачном доме— бежал автобусом моей судьбы — развалившись в кресле — все струны порваны — в груди страдало сердце — разум опустел — Надежно ли она заточена в гробу —
Или все снова: Средняя школа в Ньюарке, подготовка к американскому экзамену, в черной юбке, — на улице голодная зима — нужда — а вечером домой ухаживать за Эланор, лежащей в спальне — Первый нервный срыв случился в 1919-ом году — осталась дома, не пошла в училище и три недели провалялась в темноте — что-то стряслось — она так никогда и не сказала что — и всякий шум причинял ей боль — мечты о крахе Уолл-Стрит —
Перед Депрессией — уехала из города в село — поправилась — Л у сфотографировал ее — сидящей со скрещенными ногами на траве — с цветами в волосах — с улыбкой на лице — играющую колыбельную на мандолине — дым ядовитого плюща в летнем лагере левых и я, еще младенец, пилю деревья — или обратно к преподаванию, смех с дурачками, классы умственно
АЛЛЕН ГИНЭБЕРЕ--------ALLEN
in front of a mirror, alone?
12 riding the bus at nite thru New Jersey, have left Naomi to Parcae in Lalewood’s haunted house — left to my own fate bus — sunk in a seat — all violins broken — my heart sore in my ribs — mind was empty — Would she were safe in her coffin —
Or back at Normal School in Newark, studying up on America in a black skirt — winter on the street without lunch — a penny a pickle — home at night to take care of Elanor in the bedroom —
First nervous breakdown was 1919 — she stayed home from school and lay in a dark room for three weeks — something bad — never said what — every noise hurt — drems of the creaks of Wall Street —
Before the diay Depression — went-upstate New York — recovered — Lou took photo of her sittting crosseleg on the grass — her long hair wound with flowers — smiling — playing lullabies on mandoling — poison ivy smoke in left-wing summer camps and me in infancy saw trees — or back teaching school, laughing with idiots, the backward classes — her
отсталых — ее русская специальность — дебилы с сонными губами.
огромными глазами, тонкими ногами и цепкими пальцами, сколиозные, рахитичные —
большие головы свисают над Алисой в стране чудес, классная доска исписана словами.
Наоми читает терпеливо, из книги сказок Коммуниста — “Внезапная милость диктатора” — “Прощенье Колдунов” — “Братающиеся Армии”—
“Мертвые 1оловы Вокруг Зеленого Стола” — “Король и Работяги” — Патерсон Пресс печатало их в 30-х, пока еще она была в себе, потом исчезли в одночасье, оба.
О Патерсон! Домой вернулся поздно. Луис встревожен. Как я мог так поступить — чем думал? Я не должен был бросать ее. Безумную в Лейквуде. Зови врача. Звони в дом окруженный лесом. Все напрасно.
Спать пошел опустошенный, желая распрощаться с этим миром (По-моему как раз в тот год я по уши влюбился в Р— героя моих фантазий школьных лет —еврейский мальчик, сейчас врач — тогда был тихим ласковым ребенком —
Я бросил жизнь к его ногам, переехал на Манхэттен — последовал за
АЛЛЕН гина&Е-р^
ALLEN fri-NSDEEG
Russian specialty — morons with dream lips, great eyes, thin feet 8c sicky fingers, swaybacked, rachitic —
great heads pendulous over Alice in Wonderland, a blackboard full of C AT.
Naomi reading patiently, story out of a Communist fairy book — Tale of the Sudden Sweetness of the Dictator — Forgiveness of Warlocks — Annies Kissing —
Deathsheads Around the Green Table — The King & the Workers — Paterson Press printed them up in the *30s till she went mad, or they folded,both.
О Paterson! I got home late that nite. Louis was worried. How could I be so — didn’t think? I shouldn’t have left her. Mad in Lakewood. Call the
Doctor. Phone the home in the pines. Too late.
Went to bed exhausted, wanting to leave the world (probably that year newly in love with R — my high school mind hero, jewish boy who came a doctor later — then silent neat kid —
I later laying down life for him, moved to Manhattan — followed him to
ним в колледж — Поклялся на пароме человечество спасти, если поступлю — дал обет, в день когда сдавал вступительный экзамен — Быть честным адвокатом рабочих и крестьян — и ради этого учиться — вдохновленный Сакко и Ванцетти, Норманом Томасом, Дебсом, Альтгельдом, Сандбергом и По — серией синеньких книжек. Я хотел стать Президентом, или Сенатором.
Неопытный — мечтал как преклоню колена пред изумленным Р и объяснюсь ему в любви 1941то года — Какую нежность мог он мне дарить, но увы, желание источник горя — первая любовь — крушенье — Потом смертельная лавина, нетронутые горы гомосексуализма, эвересты членов, гранд-капьоны жоп — обрушились на мою несчастную голову —
Между тем я брел по Бродвею, представляя Вечность резиновым мячом, пустым внутри — А что снаружи? — приходил домой на Грехем-авеню и все еще в унынии шел мимо одиноких живых оград, замечтавшийся после кино —
Телефон прозвенел в 2 часа ночи — Тревога —Наоми рехнулась — она
АЛЛЕН rHHCfeE-PT-
ALLEN GI-NSBEPG
college — Prayed on ferry to help mankind if admitted — vowed, the day I journeyed to Entrance Exam —
by being honest revolutionary’ labor lawyer — would train for that — inspired by Sacco Vanzetty, Norman Thomas, Debs, Altgeld, Sandburg, Poe — Little Blue Books. I wanted to be President, or Senator.
ingorant woe — later dreams of kneeling by R's chocked knees declaring my love of 1941 — What sweetness he’d have shown me. tho, that I’d wished him & despaired — first love — a crush —
Later a mon al avalanche, whole mountains of homosexuality. Matterhorns of cock. Grand Canyons of asshole — weight on my melancholy head —
meanwhile I walked on Broadway imagining Infinity like a rubber ball without space beyond — what’s outaide? — coming home to Graham Avenue still melancholy passing the lone green hedges across the ctreet, dreaming after the movies —
The telephone rang at 2 A.M. — Emetgencv — she’d gone mad — Naomi
залезла под кровать визжа, боясь микробов Муссолини — Спасите! Луис! Буба! Фашисты! Смерть! — хозяйка испугана — старый педераст дежурный орет —
Ужасно, все соседи всполошились — старухи со второго этажа, на излечении от менопаузы — тряпки между бедер, чистые саваны, плач по потерянным младенцам — прах мужей — детишки насмехающиеся в Йеле или бриолинящие волосы в ГКНЙ — или трепещущие в Монтклерскрм государственном Педагогическом колледже, как Юджин —
Ее толстые ноги прижаты к груди, руки вытянуты: “Не Подходи”, Шерстяное платье на бедрах, меховое пальто втянуто под кровать — она забаррикадировалась меж матрацных пружин и чемоданов. Луис в пижаме вслушивается в трубку, напуган. — Что теперь? — Кто даст ответ? — моя ли в том вина, что бросил ее в одиночестве? — Сидя на кушетке в темноте, трепеща, постигать —
Первым же поездом Лу отправился в Лейквуд — Наоми оставалась под кроватью — решила будто он привел отравителей-легавых — Она визжала — Что случилось тогда с твоим сердцем, Луис? Ты был намертво раздавлен увидав истерику Наоми?
Ты вытащил ее оттуда, за угол, такси, впихнул ее и чемодан, шофер
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
A-LLEN G INS-BERG
те
hiding under the bed screaming bugs of Mussolini — Help! Louis! Buba! Fascists! Death! — the lanflady frightened — old fag attendant screaming back at her —
Terror, that woke the neighbors — old ladies on the second floor recovering from menopause — all those rags between thighs, clean sheets, sorry over lost babies — husbands ashen — children sneering at Yale, or putting oil in hair at CCNY — or trembling in Montelair State Teachers College like Eugene —
I ler big leg crouched to her breast, hand outstretched Keep Away, wool dress on her thighs, fur coat dragged under the bed — she barricaded herself under bedspring with sutcases.
Louis in pajamas listening to phone, frightened — do now? — Who could know? — my fault, delivering her to solitude? — sitting in the dark room on the sofa, trembling, to figure out —
He took the morning train to Lakewood, Naomi still under bed — thought he brought poison Cops — Naomi screaming — Louis what happened to your heart then? Have you been killed by Naomi’s ecstasy? Dragged her out, around the corner, a cab, forced her in with valise, but
высадил вас у аптеки. Автобусная остановка, двухчасовое ожиданье. Я ворочаюсь в кровати, нервно, в 4-х комнатной квартире, в гостиной, в большой кровати рядом со столом Луиса — дрожу — он пришел домой ночью, поздно, рассказал мне что произошло.
Наоми в рецептурном отделе оборонялась от врагов — стендов детских книг, резиновых спринцовок, аспирина, склянок крови — “Не приближайтесь, вы — убийцы! Идите прочь! Поклянитесь не убивать меня!”
Луис в ужасе застыл у автомата с газировкой — как и Лейквудские девчонки-скауты — Кокакол истки — няньки — шофер автобуса, покорный расписанью — Полицейские из местного участка, все лишились дара речи — и даже священник, которому привиделись свиньи на древнем утесе?
Понюхав воздух — Луис указывает в пустоту? — Покупатели блюют кока-колой — или таращатся — Луис унижен — Наоми торжествует — Заговор раскрыт. Автобус прибыл, но водитель отказался везти их до Нью-Йорка.
Звонки по телефону доктору Непомнюкакего, “Ей нужен отдых** -
A-fHi-E-H ГИНаБЬР-Р
ALLEM (Mffr5UE-RG
the driver left them off at drugstore. Bus stop, two hours* wait.
I lay in bed nervous in the 4-room apartment, the big bed in living room, next to Louis* desk — shaking — he came home that nite, late, told me what happened.
Naomi at the prescription counter defending herself from the enemy — racks of children’s books, douche bags, aspirins, pots, blood — “Don”t come near me — murderes! Keep away! Promise not to kill me!* Louis in horror at the sode fountain — with Lakewood girlscouts — Coke addicts — nurses — busmen hung on schedule — Police from country precinct, duinbed — and a priest dreaming of pigs on an ancient cliff? Smelling the air — Louis pointing to emptiness? — Customers vomiting their Cokes — or staring — Louis humiliated — Naomi triumphant — The Announcement of theTlot, Bus arrives, the drivers won’t have them on trip to New York.
Phonecalls to Dr. Whatzis, “She needs a rest,*’ The mental hospital —
психиатрическая клиника — Грейстоунская больница — “туда ее везите, мистер Гинзберг”
Наоми, Наоми — потная, пучеглазая, жирная, платье рваное — волосы прилипли ко лбу — чулки перекрутились — требует переливанья крови — длань справедливости воздета — в ней туфля — босая по аптеке —
Враг подступает — какие яды? Магнитофоны? ФБР? Жданов, притаившийся за стойкой? Троцкий, готовящий крысиный яд в подсобке? Дядя Сэм в Ньюарке, составлющий карту смертельных запахов негритянского квартала? Дядя Эфраим, опьяненный убийствами на политической арене, планирущий Гаагу? Тетя Роза пускающая воду сквозь иглы Испанской гражданской войны? Пока не прибыл амбуланс из Ред Бэнк — схватили ее за руки — привязали к носилкам — отравленную якобы — блюющую химикалиями через весь Джерси — молящую о сострадании от округа Эссекс до Морристауна —
И снова в Грейстоун, где уже три года пролежала — потом еще один.
-MWiEH-f-HH-Sfi ЕРГ
МАЕМ
State Greystone Doctors — “Bring her here, Mr. Ginsberg.”
Naomi, Naomi — sweating, bulge-eyed, for, the dress unbuttoned at one side — hair over brow, her stocking hanging evilly on her legs — screaming for a blood transfusion — one righteous hand upraised — a shoe in it — barefood in the Pharmacv —
The enemies approach — what poisons? Tape recordes? FBI? Zhdanov hiding behind the counter? Trotsky mixing rat bacteria in the back of the store? Uncle Sam in Newark, plotting deathly perfumes in the Negro district? Uncle Ephraim, drunk with murder in the politician’s bar, scheming of Hague? Aunt Rose passing water thru the needless of the Spanish Civil War?
till the hired $ 35 ambulance came from Red Bank — Grabbed her arms — strapped her on the stretcher — moaning, poisoned by imaginaries, vomiting chemicals thru Jersey, begging mercy from Essex County to Morristown —
And back to Greystone where she lay three years — that was the last
последний, всплеск сознанья, затем опять Дурдом —
Где в палатах — я не раз бывал там позже — старые маразматички, серые как тучи или пепел, или стены — сидят мурлычат на полу — Инвалидные коляски — и сморщенные гадкие старухи, обвиняющие — молящие меня, совсем еще мальчишку —
“Забери меня домой”— Я иногда бродил там в поисках потерянной Наоми, которой давали Шок — и я сказал: “Нет, Мама, ты сошла с ума — Слушай докторов”
А Юджин, брат мой, ее старший сын, учившийся в то время на юриста в мебилированной комнате в Ньюарке —
Приехал в Патерсон на следующий день — присел в гостиной на продавленный изношенный диван — “Нам пришлось вернуть ее в Грейстоун”—
Смятенье на его лице — так по-детски — потом глаза наполнились слезами — потом лились ручьями по его лицу — “За что?” — дрожащий крик в его устах, закрытые глаза, осипший голос — гримаса боли а-ля Юджин.
Он отдалился, скрылся Лифтом Ньюаркской городской библиотеки.
«-----АЛЛЕН- ГИНЭБЕР-Е
ALLEN GINSBERG
breakthrough, delivered her to Madhouse again —
On what war ds — I walked there later, oft — old catatonic ladies, gray as cloud or ash or walls — sit crooning over floorspace — Chairs — and the wrinkled hags acieep, accusing — begging iny 13-year-old mercy — “Take me home” — I went alone sometimes looking for the lost Naomi, taking Shock — and I'd say, — “No. you”re crazy Mama, —Trust the Dis.’ —
And Eugene, my brother, her elder son, away studying Law in a furnished room in Newark —
came Patcrson-ward next day — and he sat on the broken-down couch in the living 100m — “We had to send her back to Greystone” —
— his face perplexed, so voung, 1Цеп eyes with tears — then crept weeping all over his lace — “What for?” wail vibrating in his cheekbones, eyes closed up, high voice — Eugene's face of pain.
Him faraway, escaped to an Elevator in the Newark Library, his bottle
каждодневная бутылка молока на подоконнике мебилирашки за 5 долларов в неделю с видом на трамвайные пути —
Он каждый день работал по 8 часов за 20 долларов в неделю — все годы обученья в Юрколледже — оставаясь непорочным в окруженьи негритянских бардаков.
Несогрешивший, жалкий девственник — пишущий поэмы о Совершенстве и политические письма в “Патерсонскую Вечерку” — (мы писали оба, разоблачая сенатора Бора и изоляционистов — испытавая непостижимое влечение к зданию Патерсонской Мэрии — Я проник туда однажды — в местную башню Молоха с фаллическим шпилем в наколках орнамента, чуждая Поэзия готики, посреди Базарной площади — точная копия лионского “Отель де Билль” — Крылья, балконы, витые порталы, проход к большим городским часам, тайная комната, как из Готторна — угрюмый Дебс в Налоговой Палате — Рембрант курящий меланхолично — В зала заседаний притихшие блестящие столы — Наместник? Управление Финансов? парикмахер Моска заговорщик — гангстер Крэпп приказы отдающий из уборной — Безумец борящийся с Почтамтом, Пожарной станцией. Полицией и чуланной
АЛЛЕН-ГИН06СРГ
ALLEN-OIN6DCRG
daily milk on windowsill of $ 5 week furn room downtown at trolley tracks —
He worked 8 hrs, a day for $ 20/wk — thru Law School years — stayed by himself innocent near negro whorehouses.
Unlaid, poor virgin — writing poems about Ideals and politics letters to the editor Pat Eve News — (we both wrote, denouncing Senator Borah and Isolationists — and felt mysterious toward Patterson City Hall — I sneaked inside it once — local Moloch tower with phallus spire & cap o* ornament, strange gothic Poetry that stood on Market Street — replica Lyons’ Hotel de Ville — wings, balcony & scrollwork portals, gateway to the giant city clock, secret map room full of Hawthorne — dark Dabs in the Board of Tax — Rembrands smoking in the gloom —
Silent polished desks in the great committee room — Aidermen? Bd of Finance? Mosca the hairdresser aplor — Crapp the gangster issuing orders from the john — The madmen struggling over Zone, Fire, Cops &
Метафизикой — мы все мертвы — из-за автобусной остановки Юджин изумленно сморит в детство —
Где Проповедник вещал безумно 30 лет, жестковолосый, чокнутый и верный своей злой Библии — царапал мелом на городских стенах “Готовьтесь к приходу Господа Вашего”—
И “Бог есть Любовь” на железнодорожных путях — и выл как я потом завою, одинокий Проповедник — Смерть Мэрии!)
Юджин, юный — в Монтклерском педучилище провел 4 года — потом преподавал пол года и сбежал, чтобы достичь успеха в жизни,— напуганный проблемой Благочинья — загорелые сексуальные студенты-итальянцы, неопытные девушки, которых все желают трахнуть, не по-шекспировски, сонеты нафиг — он ничего не понимал — лишь только, что пропал —
Тогда он отсек предыдущую жизнь и заплатил за Право — штудировал огромные тома и ездил на древнючем лифте в 13 милях от Ньюарка, он тяжело учился ради будущего
Когда Крик Наоми застал его на лестнице провалов, в последний миг, Наоми ушла, мы в печали — дома — он сидит напротив —
АЛЛЕН ГИНЭБЕ^
ALIEN OIN&OEQO
Backroom Metaphisics — we’re all dead — outside by the bus stop Eugene stared thru childhood —
where the Evangelist preached madly for 3 decades, hard-haired, cracked & true to his mean Bible — chalked Prepare to Meet Thy God on civic pave —
or God is Love on the railroad overpass concrete — he raved like I would rave, the lone Evangelist — Death on City Hall —)
But Gene, young, — been Montclair Teachers College 4 years — taught half year & quit to go ahead in life — afraid of Discipline Problems — dark sex Italian students, raw girls getting laid, no English, sonnets disregarded — and he did not know much — just that he lost — so broke his life in two and paid fouLaw — read huge blue books and rode the ancient elevator 13 miles away in Newark & studied up hard for the future
just found the Scream of Naomi on his failure doorstep, for the final time, Naomi gone, us lonely — home — him sitting there —
Ну что ж, поешь бульончика, Юджин. Герой Евангелий рыдает перед Мэрией. А Лу в тот год обрел возвышенную страсть пенсионера к загородной жизни — тайком — музыка из его дневника 1937 года — Искренне — тянулся к красоте —
Любви лишенный с тех пор как Наоми закричала — с 1923-го? — теперь заброшенная в Грейстоунской палате — ее ждал новый удар — электрошокотерапия, вслед за 40 дозами инсулина.
А жирной ее сделал метразол.
Все для того, чтобы несколько лет спустя она снова вернулась домой — мы организовывали и планировали — я ждал тот день — моя Мать снова примется готовить и — играть на пианино — петь под мандолину — Ланг Стью, и Стеньку Разина, и коммунистическую песню о Финской войне — а Луис в долгах — подозревала что отравлен деньгами — таинственными капитализмами — — И шла по длинному коридору, разглядывала мебель. Ей никогда не вспомнить всего что было. Амнезия. Проверила салфетки — а столовый гарнитур был продан —
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLEH GtNfebERO
Then have some chichen soup, Eugene. The Man of Evangel wails in front of City Hall. And this year Lou has poetic loves of suburb middle aga — in secret — music from his 1937 book — Sincere — he longs for bbeauty —
No love since Naomi screamed — since 1923? — now lost in Greystone ward — new shock for her — Electricity, following the 40 Insulin.
And Metrazol had made her fat.
So that a few years later she came home again — we’d much advances and planned — I waited for that day — my Mother again to cook & — play the piano — sing at mandolin — Lung Stew, & Stenka Razin, 8c the communist line on the war with Finland — and Louis in debt — suspected to be poisoned money — mysterious capitalisms
— & walked down the long front hall 8c looked at the furniture. She never remembered it all. Some amnesia. Examines the doilies — and the dining room set was sold —
Стол из макогона — 20 лет любви — отправился к старьевщику — мы все же сохранили пианино — и книгу По — и пыльную мандолину; пусть даже и без струн —
Она пошла в комнату прилечь, поразмышлять, вздремнуть, спрятаться — я пошел с ней — чтоб не оставлять ее одну — лег рядышком в кровать — сумерки спустились, поздний вечер, темнота, — Луис в гостиной за столом, все ждет — наверно варит курицу на ужин —
“Меня не бойся, пусть только что вернулась из психиатрической больницы — я твоя мать” —
Несчастная любовь, одиночество — страх — я с ней лежал — Произнес “Люблю тебя Наоми” — застывший, у ее руки. Я чуть не плакал — что ж так неуютно нам вдвоем? — Нервозно. И вскоре она встала.
Когда-нибудь она была довольна? И — в одиночестве ецдела на диване под окном, тревожно — ладонью подпирая щеку — прищурив глаз — гадала что предопределит ей этот день —
Ногтем ковырялась в зубах, рисуя букву О губами, подобие — мыслей старая потертая вагина — косой отсутствующий взгляд — стена исписана зловещими долгами, не оплатить — и могилы стариков
«2-----АЛЛ-ЕН РИНЭ-БЕР-Е
AL-EE-N -6IN&-BER-G
the Mahogany table — 20 years love — gone to the junk man — we still had the piano — and the book of Poe — and the Mandolin, tho needed some string, dusty —
She went to the backroom to lie down in bed and ruminate, or nap, hide — I went in with her, not leave her by herself — lay in bed next to her — shades pulled, dusky, late afternoon — Louis in front room at desk, waiting — perhaps boiling chicken for supper — “Don"t be afraid of me because Tin just coming back home from the mental hospital — Гт your mother —* Poor love, lost — a tear — I lay there — Said, “I love you Naomi,” — stiff, next to her arm. I would have cried, was this the comfortless Ione union? — Nervous, and she got up soon.
Was she ever satisfied? And — by herself sat on the new couch by the front windows, uneasy' — cheek leaning on her hand — nan owing eye — at what fate that day —
Picking her tooth with her nail, lips formed an O, suspicion — thought’s old worn vagina — absent sideglance of eve — some evil debt written in
Ньюарка все ближе —
Возможно она слышала радиосплетни приемником в голове, управляемым тремя железными штырями, оставленными в ее спине преступниками, пока она была в беспамятстве, в больнице — причина болей в позвоночнике — отдававшихся в голове — Рузвельт в курсе ее дел — сказала она мне — Они боятся ее убить сейчас, так как правительству известны их имена — всех вплоть до Гитлера — желала оставить дом Луиса навсегда.
Однажды ночью, внезапный приступ — ее крик в ванной — как всхрип души — конвульсии и красная блевота выползает изо рта — из зада хлещет жидкое дерьмо — на четвереньках перед унитазом — моча стекает между ног — до изнеможения блюет на кафельном полу измазанном ее же черным калом — непоколебима —
В сорок она. варикозная, голая, жирная, обреченная, прячась за парадными дверями возле лифта, звала полицию, кричала своей подружке Розе, чтобы помогла —
Однажды заперлась в ванной с бритвой и йодом — было слышно как взахлеб рыдала — Лу расколотил зеленое стекло двери, мы оттащили ее в спальню.
АЛй£Л ГИНвБЕгГ
ALEEH GIUSulKQ
the wall, unpaid — & the aged breasts of Newark come near —
May have heard radio gossip thru the wires in her head, controlled by 3 big sticks left in her back by gangsters in amnesia, thru the hospital — caused pain between her shoulders —
Into her head — Roosevelt should know her case, she told me — Afraid to kill her, now, that the government knew their names — traced back to Hitler — wanted to leave Louis’ house forever.
One night, sudden attack — her noise in the bathroom — like croaking up her soul — convulsions and red vomit coming out of her mouth — diarrhea water exploding from behind — on all fours in front of the toilet — urine running between her legs — left retching on the tile floor smeared with her blach feces — unfainted —
At forty, varicosed, nude, fat, doomed, hiding outside the apartment door near the elevator sailing Police, yelling for her girlfriend Rose to help —
Once locked herself in with razor or iodine — could hear her cough in tears at sink — Lou broke through glass green-painted door, we pulled her out to the bedroom.
Затем спокойная зима — гуляла, одиноко, по Бродвею, читала “Дейли Уоркер” — Сломала руку, поскользнувшись на обледеневшей мостовой —
Принялась за разрабатку плана освобождения от космических финансовых убийц — потом сбежала в Бронкс к сестре Эланор. Но это будет темой нового рассказа о подвигах Наоми в Нью-Йорке.
Благодаря Эланор или “Рабочему Кружку”, где надписывала конверты, она справлялась — питалась томатным супом “Кэмпбелл” — откладывала деньги, посланные Лу —
Потом обзавелась бойфрендом, он был врач — Доктор Исаак тогда работал в Национальном профсоюзе моряков — теперь плешивый итальянец — пухлый старый пупс — совсем один — и все ж они уволили его — Привычная жестокость —
Неряшливая, сидя на кровати, или в кресле, зажатая в корсет, себя терзала — “Мне жарко — Я толстею — Ведь у меня была чудесная фигура до больницы — Жаль, что не встречал меня в Вудбайне” — Все происходило в мебилированой комнате напротив НПМ, год 1943-й.
-64--АЛЛЕН -Г ИН-3 БЕРГ
ALLEN GINSBER-G
Then quiet for months that winter — walks, alone, nearby on Broadway, read Daily Worker — Broke her arm, fell on icy street —
Began to scheme escape from cosmic financial murder plots — later she ran away to the Bronx to her sister Elanor. And there’s another saga of late Naomi in New York.
Or thin Elanor or the Workmen’s Circle, where she worked, addressing envelopes, she made out — went shopping for Campbell’s tomato soup — saved money Louis mailed her —
Later she found a boyfriend, and he was a doctor — Dr. Isaac worked for National Maritime Union — now Italian bald and pudgy old doll — who was himself an orphan — but they kicked him out — Old cruelties — Sloppier, sat around on bed or chair, in corset dreaming to herself — “Гт hot — Гт getting fat — I used to have such a beautiful figure before I went to the hospital — You should have seen me in Woodbine — “This in a furnished room around the NMU hall, 1943.
Разглядывающая в журнале фотографии младенцев — в рекламе детской пудры, куклолицые агнцы — “Я буду думать только о прекрасном”
Вращающая головою круг за кругом в круге солнечного света у окна, в гипнозе сладких снов воспоминаний —
“Я касаюсь его щеки, я касаюсь его щеки, он касается рукой моих губ, мои мысли о прекрасном, у младенца чудесная ручка” — Или бездвижность ее тела, противно — в мыслях Бухенвальд — как инсулин бъет в голову — ужимки нервной дрожи в Рефлексии (как дрожь когда я ссу) — плохие химикалии в ее мозгу — “Нет не думать о нем. Он провокатор”
Наоми: “А когда умрем, мы станем луком, капустой, морковкой или тыквой, овощами”. Я возвращаюсь из Университета и соглашаюсь. Она читает Библию, и мыслит о прекрасном целый день.
“Я видела Бога вчера. На кого похож? Ну, днем я поднялась по лестнице — у него убогая лачуга в деревушке, вроде Монро, штат Нью-Йорк, курятники в лесу. Он оказался одиноким седобородым стариком.
Я приготовила ему еду. Чудесный ужин — чечевичная похлебка,
-*ЯЛЕН ГИНЗБЕМГ
ALLEN GIH60CRG
Looking at naked baby pictures in the magazine — baby powder advertisements, strained lamb carrots — “I will think nothing but beautiful thoughts.”
Revolving her head round and round on her neck at window light in summertime, in hypnotize, in doven-dream recall —
“I touch his cheek, I touch his cheek, he touches my lips with his hand, I think beautiful thoughts, the baby has a beautiful hand.” —
Or a No-shake of her body, disgust — some thought of Buchenwald — some insulin passes thru her head — a grimace nerve shudder at Involuntary (as shudder when I piss) — bad chemical in her cortex — “No don”t think of that. Her’s a rat.*
Naomi: “And when we become an onion, a cabbage, a carrot, or a souash, a vegetable.” I come downtown from Columbia and agree. She reads the Bible, thinks beautiful thoughts all day.
“Yesterday I saw God. What did he look like? Well, in the afternoon I climbed up a ladder — he has a cheap cabin in the country, like Monroe N. Y. the chicken farms in the wood. He was a lonely old man with a white beard.
“I cooked supper for him. I made him a nice supper — lentil soup,
овощной салат и бутерброды — селедочные молоки — он сел за стол и ел, печальный.
Я говорю: Ты видишь всю эту бойню и убийства там внизу? В чем дело? Почему ж не остановишь?
Пытаюсь,— отвечал — И это все па что он был способен, он устал. Он холост много лет и любит чечевичную похлебку”.
Тем временем угощала меня холодной рыбой — свежей капустой сбрызнутой водой из крана — вонючими помидорами — недельной давности здоровая еда — протертой свеклой и морковью давшей теплый сок,— снова и снова непотребная пища — Я больше не могу есть эту дрянь — Милость ее рук смердит Манхеттеном, безумство, жажда угодить мне недоваренной холодной рыбой — кровавой у костей. Ее вонь — и частое хождение по комнате нагой, в моменты эти я мечтаю, или листаю книгу игнорируя ее.
Я думаю однажды опа пыталась даже соблазнить меня — сама с собою флиртовала возле слива — распласталась на гигантской кровати занимавшей комнату почти целиком, платье задрано на бедра, густые заросли волос, рубцы от операций, поджелудочная, брюшные колики, аборты, аппендицит, швы врезавшиеся в жир как
S6-----АЛЛЕН ГИ-НЭБЕР-Г
ALLE-N G+NS-BE-RG
^tables, bread & butter — miltz — he sat down at the table and ate, he
was sad.
“I told him. Look at all those fightings and killings down there, What”s the matter? Why don’t you put a stop to it?
“I try, he said — That’s all he could do, he loked tired. He’s a bachelor so long, and he like lentil soup”
Serving me meanwhile, a plate of cold fish — chopped raw cabbage dript with tapwater — smelly tomatoes — week-old health food — grated beets & carrots with leaky juice, warm — more and more disconsolate food — I can’t eat it for nausea sometimes — the Charity of her hands stinking with Manhattan, madness, desire to please me, cold undercooked fish — pale red near the bones. Her smells and oft naked in the room, so that I stare ahead, or turn a book ignoring her.
One time I thought she was trying to make me come lay her — flirting to herself at sink — lay back on huge bed that filled most of the room, dress up round her hips, big slash of hair, scars of operations, pancreas, belly wounds, abortions, appendix, stitching of incision pulling down in the
мерзкие застежки-молнии — морщинистые губы промеж ног — И, кажется, запах говна? Я был простужен — Позже мне стало противно, немного — хотя, пожалуй, представлялась редкая возможность испытать — познать Чудовище Первопричинной Тьмы — пусть даже — и таким путем. Какая ей разница? Ей надо мужика. Йисборах. вейистабах, вейиспоар, вейисроман, всйиснасех, вейишадор, вейишалех, вейишалол, шмех дкадшо, брих ху А Луис, вернувшийся обратно в Патерсон, в дерьмовую квртирку в черном гетто — обитатель мрачных комнат — нашел себе девицу на которой впоследствии женился, влюбившись снова — вялый и пугливый — наследие двадцатилетнего безумного идеализма Наоми. Однажды я приехал из Нью-Йорка после долгого отсутствия, он был один — сидел в спальне за столом, повернулся ко мне лицом — плакал, слезы в покрасневших глазах за стеклами очков — Из-за того что мы оставили его — Джин вдруг отправился служить — она сбежала в Нью-Йорк в мебилированную комнату, так инфантильно. А Луис ходил на почту в центр чтобы проверить нет ли писем, преподавал в колледже — оставался верен поэзии, одинокий — снедаемый печалью в Бикфорде все эти годы — они прошли.
Г-ИНЭБЕ^
ALLC-N GIMfeOERe
fat like hideous thick zippers — ragged long lips between her legs — What, even, smell of asshole? I was cold — later revolted a litttle, not much — seemed perhaps a good idea to try — know the Monster of the Beginning Womb — Perhaps — that way. Would she care? She needs a lover.
Yisborach, v’yistabach, v’yispoar, v’yisroman, v’yisnaseh, v’yishador.v’yishalleh, v’yishallol, sh’meh, d’kudsho, b’rich hu.
And Louis reestablishing himself in Paterson glimy apartment in negro district — living in dark rooms — but found himself a girl he later married, falling in love again — tho sere & shy — hurt with 20 years Naomi’s mad idealism.
Once I came home, after longtime in N. Y., he’s lonely — sitting in the bedroom, he at desk chair turned round to face me — weeps, tears in red eyes under his glasses —
Rhat we’d left him — Gene gone strangely into army — she out on her own in N. Yr., almost childish in her furnished room. So Louis walked downtown to post office to get mail, taught in highschool — stayed at poetry desk, forlorn — ate grief at Bickford’s all these years — are gone.
Юджин пришел из армии, вернулся изменишись и замкнувшись — ему срезало нос в операции по освобождению евреев — годами заманивал в постель девчонок чашкой кофе на Бродвее и — Поступил в Нью-Йоркский Университет, всерьез решив окончить Право. —
И Джин жил с ней, ел постный рыбный фарш, дешевый, в то время как она с ума сходила — Он стал беспомощен, или ощущал себя таким, пред Наоми принимающей ударные позы двадцатых при луне, полуголая в соседней кровати.
Грыз ногти и зубрил — обреченный нянька-сын — На следующий год он перехал в квартиру возле Университета — несмотря на то что ей хотелось продолжать жить со своим ребенком — “Слушайся пжалста свою мать, прошу тебя” — Луис все слал ей чеки — Я в тот год провел в психушке восемь месяцев — мои собственные глюки, не предназначенные для этой Элегии —
Но снова все пошло наперекосяк — Гитлер в ее комнате, его усы мерещились ей в унитазе — теперь она боялась даже доктора Исаака, подозревая, что и он причастен к заговору в Ньюарке — я переехал в Бронкс — жить подле Подагрического Сердца Эланор —
М-----АЛ-ЛЕН—Г И-НЗ&ЕРР
A-LLC-N G+NS-BER-G
Eugene got out of the Army, came home changed and lone — cut off his nose in jewish operation — for years stopped girls on Broadway for cups of coffee to get laid — Went to NYU, serious there, to finish Law. — And Gene lived with her, ate naked fishcakes, cheap, while she got crazier — He got thin, or felt helpless, Naomi striking 1920 poses at the moon, half-naked in the next bed.
bit his nails and studies — was the weird nurse-son — Next year he moved to a room near Columbia — though she wanted to live with her children — “Listen to your mother”s plea, I beg you’ — Louis still sending her checks — I was in bughouse that year 8 months — my own visions unmentioned in this here Lament —
But then went half mad — Hitler in4ier room, she saw his mustache in the sink — afraid of Dr. Isaac now, suspecting that he was in on the Newark plot — went up tp Bronx to live near Elanor’s Rheumatic Heart —
А дядя Макс не просыпался ранее полудня, хоть Наоми уже с 6 утра выискивала по радио шпионов — или влезала на подоконник, Чтобы следить за пустырем внизу, за стариком в обвисшем черном пальто крадущимся с сумкой набитой всяким дерьмом Сестра Макса Эди, проработавшая —17 лет бухгалтером в Джимбелс — жившая в полуподвале многоквартирного дома, разведенная — Эди взяла Наоми к себе на авеню Рошамбо — Вудлоунское кладбище — напротив — громадная долина из могил, куда и По попал однажды — конечная станция линии “Бронкс” — здесь проживало много коммунистов.
Кто-то записал ее на рисование в вечернюю школу Бронкса — одна шла в класс под эстакадой Ван Кортланд — рисовать Наомизмы — Людей сидящих на траве в каком-то Беззаботном Летнем Лагере былого — святых с унылыми лицами в не-по-размеру длинных панталонах, из больницы —
Новобрачных на фоне нижнего Ист-сайда с краткосрочной свитой — безразличные электрички, грохочущие в Бронксе над вавилонским скоплением плоских крыш —
Жалкие картинки — но в них она самовыражалась. Ее мандолина мертва, все струны перелопались в мозгу, но все ж она пыталась.
АЛЛЕН ГИНЗБЕгГ
ALLEN GINSBERG
And Uncle Max never got up before noon, tho Naomi at 6 A.M. was listening to the radio for spies — or searching the windowsill, for in the empty lot downstairs, an old man creeps with his bag stuffing packges of garbage in his hanging black overcoat.
Max’s sister’s Edie works — 17 years bookkeeper at Gimbels — lived downstairs in apartment house, divorced — so Edie took in Naomi on Rochambeau Ave —
Woodlawn Cemetery across the street, vast dale of graves where Poe once — Last stop on Bronx subway — lots of communists in that area.
Who enrolled for painting classes at night in Bronx Adult High School — walked alone under Van Cortlandt Elevated line to class — paints Naomiisms —
Humans sitting on the grass in some Camp No-Worry summers yore — saints with droopy faces and long-ill-fitting pants, from hospital-Brides in front of Lower East Side with short grooms — lost El trains running over the Babylonian apartment rooftops in the Bronx — Sat paintings — but she expressed herself. Her mandolin gone, all strings
Встретить красоту? Или просто старческое Откровенье?
Принялась скандалить с Эланор, а у той болело сердце — поднималась к ней и часами допрашивала о Шпионаже — Эланор измучилась. Макс до ночи пропадал в конторе, сводя счета табачных магазинов.
“Я женщина великая — по настоящему прекрасная душа — и именно поэтом}7 они (Гитлер, Бабка, Херст, Капиталисты, 20-е, Муссолини, живые мертвецы) хотят меня убить — Буба главарь сети кровопийцев —”
Мучила девушек, Эди и Эланор — Поднимала Эди в полночь чтоб сказать, что та — шпионка, а Эланор — доносчица. Эди работала целыми днями и не воспринимала эту болтовню, а Эланор тихонько умирала, в кровати наверху.
Родственники вызвали меня, она все хуже — я был единственным кто мог помочь — Мы с Юджином поехали ее проведать, на метро, ели несвежую рыбу —
“Моя сестра нашептывает в радио — Луис должен быть в квартире — мать научила его что сказать — ЛЖЕЦЫ! — я стряпала для моих
ее-----АЛЯ-ЕН Р-ИНЭ-БЕР-Р
ALE-EN -61NSBCR-G
broke in her head, she tried. Toward Beauty? or some old life Message? But started kicking Elanor, and Elanor had heart trouble — came upstaiib and asked her about Spydorn for hours, — Elanor frazzled. Max away at office, accounting for cigar stores till at night.
“I am a great woman — am truly a beautiful soul — and because of that they (Hitler, Grandma, Hearst, the Capitalists, Franco, Daily News, the ’20s, Mussolini, the living dead) want to shut me up — Вuba’s the head of a spider network — ”
Kicking the girls, Edie & Elanor — Woke Edie at midnite to tell her she was a spy and Elanor a lat. Edie worked all day and couldn’t take it — She was organizing the union. — And Elanor began dying, upstairs in bed. The relatives call me up, she’s getting worse — I was the only one left — Went on the subway with Eugene to see her, ate stale fish — “Mv sister whispers in the radio — Louis must be in the apartment — his mother tells him what to say — LIARS! — I cooked for my two children — I
двоих детей — я играла на мандолине —”
Прошлой ночью меня разбудил соловей/ когда вокруг тишина/ он пел в золотом лунном свете/ с холодного ледяного холма. Пела она. Я прижал ее к двери и заорал: “НЕ МУЧАЙ ЭЛАНОР” — она вперилась в меня — Презренье — ненависть — неверье, что ее дети так наивны, так глупы — “Эланор поганая шпионка! Она выполняет заданья!”
“Нет в этом доме тайн!” — завопил я ей — последний рубикон, Юджин, слушающий сидя на кровати — как ему освободиться от этой Роковой Мамаши — “Ты без Луиса уже много лет — и Бабка слишком стара, чтоб гулять” —
Мы все вдруг ожили тогда — точно я и Джин и Наоми в мифической комнате Слабоумных — орущие в Вечности друг на друга - я в куртке “Колумбия”, она полуголая.
Бьюсь с ее головой, которая видела Радио. Палки, Гитлеров — всю гамму Галюцинаций — по настоящему — ее собственный мир — нет пути ведущего оттуда — ко мне — Нет Америки, нет даже Вселенной Так ты идешь как и все, как Ван Гог, как сумасшедшая Анна, все одно — к роковому концу7 — Гром, Молния, Духи!
ГИНЗБЕРГ-----------А-ЬЕТ-Н (HHOOCftS
played the mandolin —”
Last night the nightinggalc woke me / Last night when all was still / it sang in the golden moonlight / from on the wintry hill. She did.
I pushed her against the door and shouted “DON’T KICK ELANOR!” — she stared at me — Contempt — die — disbelief her sons are so naive, so dumb — “Elanor is the worst spy! She’s taking orders!” “No wires in the room!” — I'm yelling at her — last ditch, Eugent listening on the bed — what can he do to escape that fatal Mama — “You’ve been away from Louis years already — Grandma’s too old to walk —” We’re all alive at once then — even me & Gene & Naomi in one mythological Cousinesque room — screaming at each other in the Forever — I in Columbia jacket, she half undressed.
I banging against her head which saw Radios, Sticks, Hitlei's — the gamut of Hallucinations — for real — her own universe — no road that goes elsewhere — to my own — No America, not even a world — That you go as all men, as Van Gogh, as mad Hannah, all the same — to the last doom — Thunder, Spirits, Lightning!
Я был на твоей могиле! О чуждая Наоми! Моя родная — приоткрытая могила! Шма Исраэль — Я — Саул Авраам — ты — в смерти ?
Твоя последняя ночь во тьме Бронкса — я вызвонил — через больницу — секретную службу — они пришли, когда мы были одни, ты вопила про Эланор прямо мне в ухо — она задыхалась в кровати — Никогда не забуду стук в дверь, твою шпиономанию,— Закон вступающий в силу; мое почтенье — Вечность входящая в комнату — ты бегущая в ванную голая, прячущаяся протестуя против неизбежного геройского конца —
Уставившись в мои глаза, преданная — в конце концов копы освободили меня — от твоих ног на разбитом сердце Эланор, твоего кричания на Эди, уставшую от “Джимбелс”, приходящую домой к разбитому7 радио — и Луиса, которому необходим развод, он собирается жениться вскоре — мечтательного Юджина, окопавшегося на 125-й стрит, преследующего негров за сутенерство, защищающего черных девушек в суде —
Протесты из ванной — Утверждала, что в своем уме — в
92-----АЛЛЕН Г-ИНЭ-БЕРГ
ALLEN-GINSBERG
I’ve seen your grave! О strange Naomi! My own — cracked grave! Shema Y’Israel — I am Svul Avium — you — in death?
Your last night in the darkness of the Bronx — I phonecalled — thru hospital to secret police
that came, when you and I were alone, shrieking at Elanor in my ear — who breathed hard in her own bed, got thin —
Nor will forget, the doorknock, at your fright of spies, — Law advancing, on my honor — Eternity entering the room — you running to the bathroom undressed, hiding in protest from the last heroic fate — staring at my eyes, betrayed — the final cops of madness rescuing me — from your foot against the broken’Tieart of Elanor, your voice at Edie weary of Gimbles coming home to broken radio — and Louis needing a poor divorce, he wants to get married soon — Eugene dreaming, hiding at 125 St., suing negroes for money on crud furniture, defending black girks —
Protests from the bathroom — Said you were sane — dressing in a cotton
хлопчатобумажном халате, в почти что новых туфлях, с сумочкой набитой газетными статьями — нет — правдой —
Ты в это время тщетно пыталась оживить лицо при помощи губной помады, пытаясь в зеркале узреть что было умопомраченьем: Я или полицейская машина.
Или Бабка, шпионящая на 78-й — твое видение — ее прыжки через кладбищенскую стену с сумкой политического детокрада — или что ты увидела на стенах Бронкса, в розовой ночнушке в полночь, наблюдая из окна за пустырем —
Ах авеню Рошамбо. — Место, где развлекаются Привидения — последняя шпионская квартира в Бронксе — последний дом Эланор и Наоми, где эти сестры-коммунистки проиграли революцию — “Ну ладно — одевайтесь Миссис — Пора идти — фургон уже внизу — Поедете в больницу вместе с ней?**
Затем поездка — держа Наоми за руку и прижимая ее голову к моей груди, я был выше —целовал ее и объяснял, что все что сделал — для ее же блага — Эланор больна — и сердце Макса не в порядке — Так было нужно —
Мне — “Зачем ты поступил так?**— “Да Миссис, ваш сын оставит вас в покое через час**— Амбуланс
НИН ГНИЭБСч^
ALLEN QtNSOCRG
robe, your shoes, then new, your purse and newspaper clippings — no — your honesty —
as you vainly made your lips more real with lipstick, looking in the mirror to see if the Insanity was Me or a carful of police.
or Grandma spying at 78 — Your vision — Her climbing over the walls of the cemetery with political kidnapper's bag — or what you saw on the walls of the Bronx, in pink nightgown at midnight, staring out the window on the empty lot —
Ah Rochambeau Ave. — Playground of Phantoms — last apartament in the Bronx for spies — last home for Elanor or Naomi, here these communist sisters lost their revolution —
“All right — put on your coat Mrs. — let**s go — We have the wagon downstairs — you want to come with her to the station?*
The ride then — held Naomi’s hand, and held her head to my breast, I’m taller — kissed her and said I did it for the best — Elanor sick — and Max with heart condition — Needs —
To me — “Why did you do this?**— “Yes Mi's., your son will have to leave you in an hour”— The Ambulance
Подъехал через несколько часов — к четырем утра добрались до “Бельвью”, что в центре города — отправилась в больницу навсегда. Я смотрел как ее уводили — она помахала рукой, в ее глазах стояли слезы.
Спустя два года, после поездки в Мексику — унылая равнина близ Брентвуда, кустарник голый и трава вдоль брошенной железной дороги в сумасшедший дом —
Кирпичный 20-этажный главный корпус — затерянный среди бесчисленных лужаек псих-городка на Лонг Айленде — несуществующий гигантский мегаполис?
Богадельня простирает огромные крылья поверх тропы ведущей в крошечную черную дыру — дверь — вход через вертушку —
Я вошел — пахло хорошо — снова холл — лифт наверх — к стеклянной двери в женскую палату — к Наоми — Две крепких медсестры все в белом — ее выводят — Наоми пялится — Я задыхаюсь — у нее удар — Беспомощна, усохла до костей — старость пришла к Ней — проплешины в седых волосах — болтающееся платье на скелете — уж голова не держится, старуха! Иссохшие — старческие щеки — Одна рука оцепенела — тяжесть сороковых и менопауза привели к
94----АЛЛЕН ГИНЭБЕ-РГ
ALLEN GINSBERG
came in a few hours — drove off at 4 A.M. to some Bellevue in the night downtown — gone to the hospital forever. I saw her leg away — she waved, tears in her eyes.
Two years, after a trip to Mexico — bleak in the flat plain near Brentwood, scrub brush and grass around the unused RR train track to the crazyhouse —
new brick 20 story central building — lost on the vast lawns of madtown on Long Island — huge cities of the moon.
Asylum spreads our giant wings above the path to a minute black hole — the door — entrance thru crotch —
I went in — smelt funny — the hall§"^gain — up elevator — to a glass door on a Women’s Ward — to Naomi — Two nurses buxom white — They led her out, Naomi stared — and I gaspt — She’d had a stroke — Too thin, shrunk on her bones — age come to Naomi — now broken into white hair — loose dress on her skeleton — face sunk, old! withered — cheek of crone —
One hand stiff — heaviness of forties & menopause reduced by one heart
инфаркту, теперь убогая — морщинистая — шрам на черепе — лоботомия — развалина, все глубже погружается во смерть —
О женщина с русским лицом, на траве, твои длинные черные волосы увенчаны цветами, мандолина лежит на коленях —
Красавица коммунистка, пребудь здесь замужняя в лете среди маргариток, обещанное счастье пришло —
Мадонна, теперь ты улыбаешься любви, твой мир перерожден, голые дети скачут в одуванчиковых полях,
Они едят в сливовой роще за лугом и находят хижин}; где седовласый негр посвящает их в тайну его дождебочки — Приди в Америку, Священная дочь, я жажду снова услышать твой голос, хранящий музыку матери, в песне Единого Фронта — О великая муза из чрева которой я вышел на свет, вскормившая меня важнейшей тайной жизни и научившая меня творить и сочинять, из чьей больной головы я впервые обрел Видение — Терзания и обессиленность в мозгу — Какие сумасшедшие галлюцинации обреченных ведут меня прочь из моей головы на
АЛЛЕН ГИНЗБЕР-F
ALLEN G4-NSDERG
ее
stoke, lame now — wrinkles — a scar on her head, the lobotomy — ruin, the hand dipping downwards to death —
О Russian faced, woman on the grass, your long black hair is crowned with flowers, the mandolin is on your knees — Communist beauty, sit here mariied in the summer among daisies, promised happiness at hand — holy mother, now you smile on your love, your world is born anew, children run naked in the field spotted with dandelions, they eat in the plum tree grove at the end of the meadow and find a cabin where a white-haired negro teaches the mystery of his rainbarrel — blessed daughter come to America, I long to hear your voice again, remembering your mother’s music, in the Song of the Natural Front — О glorious muse that bore me from the womb, gave suck first mystic life & taught me talk and music, from whose pained head I first took Vision — Tortured and beaten in the skull — What mad hallucinations of the damned that drive me out of my own skull to seek Eternity till I find
Вечные поиски Покоя для Тебя, О Поэзия — и для всего человечества, взывающего к Истокам
Смерти, что есть мать вселенной! — Теперь нагота с тобой навсегда, и белые цветочки в волосах, твой брак скреплен печатями на небе — нет революции способной эту девственность разрушить —
О моей Кармы прекрасная Гарбо — на фотографиях 1920 года из лагеря “Нихт 1едайгет” все неизменно — с Ньюаркскими учителями — и Эланор жива, и Макс не ждет знамений — и Луис не покинул Средней Школы —
Опять! Ты! Наоми! Чтоб тебя! Мрачное бессмертье и революция вернулись — маленькая слабая старуха — мертвые больничные глаза, серые пятна на коже —
“Ты шпион?” — я сел на неопрятный стол, глаза наполнились слезами — “Кто ты? Луис послал тебя?” — Проволока — торчит из волос — она сама себя била по голове — “Я хорошая девочка — не убивай меня! — Я слушаюсь небес — Я родила двоих” — Два года после моего последнего визита — Я принялся вопить — Она
96----АЯЛ ЕН-ГИНЗБЕР-F
ALLE-N GH4SBERG
Peace fof Thee, О Poetry — and for all humankind call on the Origin Death which is the mother of the universe! — Now wear your nakedness forever, white flowers in your hair, your marriage sealed behind the sky — no revolution might destroy that maidenhood —
О beautiful Garbo of my Karma — all photographs from 1920 in Camp NichtGedeiget here unchanged — with all the teachers from Newark — Nor Elanor be gone, nor Max await his specter — nor Louis retire from this High School —
Back! You! Naomi! Skull on you! Gaunt imortality and revolution come — small broken woman — the ashen indoor eyes of hospitals, ward grayness on skin —	**
‘Are you a spy?” I sat at the sour table, eyes filling with tears — “Who are you? Did Louis send you? — The wires —”
in her hair, as she beat on her head — “I”m not a bad girl — don’t murder me! — I hear the ceiling — I raised two children —’
Two years since I’d been there — I staited to cry — She stared — nurse
таращилась бездумно — Медсестры прекратили разговор и обернулись — Я скрылся в ванной под защитой белых туалетных стен
“О Ужас”— я ревел — увидеть ее снова — “О Ужас”— как увидеть полусгнившие могильные останки после похорон — “О Ужас!” Она взвыла когда я вернулся — медсестры повели ее прочь — “Ты не Ален”— Я посмотрел ей в лицо — но она прошла мимо, глаз не подняла —
Открылась дверь в палату — прошла не обернувшись, вдруг успокоившись — я заглянул — старуха — на краю могилы — “Как все Ужасно!”
Я покинул Нью-Йорк через год — на Западном побережье в домике в Беркли грезил о ее душе — которая, в каком бы состоянии ни пребывало тело, мертвенно-бледном или буйно-помешанном, ушла в мир радости —
Подле ее смерти — вижу — была моя любовь во всех ее обличьях, Наоми, моя земная мать — послал ей длинное письмо — и написал псалмы безумству — Творенье милосердного Бога Поэзии.
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
AL-LCN-6 I NS-BER-G
broke up the meeting a moment — I went into the bathroom to hide, against the toiled white walls
“The Horror” I weeping — to see her again — “The Horror”— as if she were dead thru funeral rot in — “The Horror!”
I came back she yelled more — they leg her away — “You’re not Allen —” I watched her face — but she passed by me, not looking — Opened the door to the ward, — she went thru without a glance back, quiet suddenly — I stared out — she looked pld — the verge of the grave — “All the Honor!”
Another year, I left N. Y. — on West Coat in Berkeley cottage dreamed of her soul — that, thru life, in what from it stood in that boby, ashen or manic, gone beyond joy — near its death — with eyes — was my own love in its form, the Naomi, my mother on earth still — sent her long letter — & wrote hymns to the mad — Work of the merciful Lord of Poetry.
Который позволяет истоптанному лугу зеленеть, и камню прорасти травой — и заставляет Солнце всегда светить земле — Солнце всех подсолнухов и дней на блестящих железных мостах — что освещает старые больницы — и мой двор —
Однажды ночью возвратился из Сан-Франциско, Орловски в моей комнате, Уэйлен в своем удобном кресле — от Юджина телеграмма, Наоми умерла —
Я вышел в сад и лег на землю в кустах за гаражом — знал, ей там
хорошо —
В конце концов — ей больше не смотреть на землю одинокой — 2 года взаперти — без никого, шестидесятилетней — старухе лысой — когда-то длинноволосой Наоми библейской —
Или Руфь, просочившаяся в Америку — Ребекка, взрослевшая в Ньюарке —Давид поминающий Арфу, теперь адвокат в Пеле
Или Саул Авраам — Исраэль Абрахам — я сам — воспевать в пустыне Бога — О Элохим! — так без конца — 2 дня спустя я получил ее письмо — Чудные Откровения опять! Она писала — “Ключ в окне, ключ в свете солнца из окна — ключ у меня — Женись Ален не принимай наркотики — ключ в лучах солнечного света из окна.
А л и Е п—г-И-Н-Э-БЕРГ
ALLCU Gi<460EfiG
That causes the broken grass to be green, or the rock to break in grass — or the Sun to be constant ro earth — Sun of all sunflowers and days on bright iron bridges — what shines on old hospitals — as on my yard — Returning from San Francisco one night, Orlovsky in my room — Whalen in his peaceful chair — a telegram from Gene, Naomi dead — Outside I bent my head to the ground under the bushes near the garage — knew she was better —
at last — not left to look on Earth alone — 2 years of solitude — no one, at age nearing 60 — old woman of skulls — once long-tressed Naomi of Bible — or Ruth who went in Amerixa — Rebecca aged in Newark — David remembering his Harp, now lawyer at Yale
or Svul Avrum — Israel Abraham -wnyself — to sing in the wilderness toward God — О Elohim! — so to the end — 2 days after her death I got her letter —
Strange Prophecies anew! She wrote — “The key is in the window, the key is in the sulight at the window — I have the key — Get married Allen don’t take drugs — the key is in the bars, in the sunlight in the window.
Люблю, Твоя мама” которая Наоми —
Псалломм
Да будет Благословенно, Восхваляемо, Превозносимо, Прославляемо Возвеличиваемо Имя Святейшего в мире сотворенном волей Его. Благословен Он!
В Ньюаркском доме Благословен Он! В сумасшедшем доме Благословен Он! В доме Смерти Благословен Он!
Благословен Он в гомосексуализме! Благословен Он в паранойе!
Благословен Он в городе! Благословен Он в Писании!
Благословен Он, остающийся в тени! Благословен Он! Благословен Он! Благословенна ты, Наоми, в слезах! Благословенна ты, Наоми, в страхе! Благословенна Благословенна Благословенна в болезни! Да пребудешь Благословенна ты, Наоми, в Больницах! Да пребудешь Благословенна ты. Наоми, в уединении! Да пребудет
АЛЛЕН ГИНЭ-БЕРГ
ALLEN G1-NSDE-RG
Love, your mother* which is Naomi —
Hymmnn
In the world which He has created according to his will Blessed Praise. Magnified Lauded Exalted the Name of the Holy One Blessed is He! In the house in Newark Blessed is He! In the madhouse Blessed is He! In the house of Death Blessed is He!
Blessed be He in homosexuality! Blessed be He in Paranoia! Blessed be He in city! Blessed be He in the Book!
Blessed be He who dwells in the shadow! Blessed be He! Blessed be He!
Blessed be you Naomi in tears! Blessed be you Naomi fears! Blessed Blessed Blessed in sickness!
Blessed be you Naomi in Hospitals! Blessed be you Naomi in solitude! Blest be your triumph! Blest be your bars! Blest be your Last years’ loneliness!
Благославенным твой Триумф! Да пребудет Благославенным твое заточенье! Да пребудет Благославенным твоих последних лет одиночество!
Да пребудет Благославенным твой провал! Да пребудет Благославенным твой удар! Да пребудет Благославенным последний твой взгляд! Да пребудет Благославенпой впалость твоих щек! Да пребудет Благославенной исушенпость твоих бедер!
Благословенна Ты, О Наоми, в Смерти! Благословенна Смерть! Благословенна Смерть!
Благославен Он, уносящий всю скорбь на Небеса! Благославенсп Он в конце! Благословенен Он, строящий Небеса во Мраке!
Благославеиен Благославенен Благославенен Он! Благословенна Смерть нам Всем!
III
Осталось только не забыть начало, как она пила дешевую содовую в моргах Ньюарка,
Осталось только увидеть рыдания над серыми столами в длинных палатах ее вселенной
МО-----А1Н1ЕН-Г-ИНЗ-Б-ЕН=
ALLEH GINS-BERG
Blest be yoft' failure! Blest be your stroke! Blest be the close of your eye!
Blest be the gaunt of your cheek! Blest be your withered thighs!
Blessed be Thee Naomi in Death! Blessed be Death! Blessed be Death!
Blessed be He Who leads all sorrow to Heaven! Blessed be He in the end! Blessed be He who builds Heaven in Darkness! Blessed Blessed Blessed be He! Blessed be Death on us All!
Ill
Only to have not forgotten the beginning in which she drank cheap sodas in the morgues of Newark, onlv to have seen her weeping on grav tables in Long wards of her universe	•*
Осталось только знать о нелепых мыслях о Пгглере на пороге, о тайных пружинах в ее голове, о трех больших штырях Вколоченных ей в спин}; о голосах с небес вопиющих о се опасных ранних планах последние 30 лет.
Осталось только видеть скачки во времени, провалы памяти, грохот войн, рев и тишину7 обширного электрошока,
Осталось только видеть ее, рисующую дилетанские наброски поездов надземки, проносящихся над Бронксом, Ее братьев, умерших то ли в Риверсайде, то ли в России, ее, одинокую на Лонг Айленде, пишущую мне последнее письмо — и ее
очертания в солнечном свете льющемся через окно
“Ключ в солнечном свете из окна в лучах ключ в солнечном свете” Осталось только приходить в себя темными ночами на железной кровати в тоске, когда солнце заходит за Лонг Айленд И безбрежная Атлантика ревет снаружи великий вызов Жизни самоей себе
Вернуться из объятий Мары — разделенное творенье — с головой уложенной на больничную подушку умирать
АЛЛЕН ГИНЭБЕРТ
ALLEN
Mfr
only to have known the weird ideas of Hitler at the door, the wires in her head, the three big sticks
rammed down her back, the voices in the ceiling shrieking out her ugly early lays for 30 years,
only to have seem the time-jumps, memory lapse, the crash of wars, the roar and silence of a vast electric shock,
only to have seen her painting crude pictures of Elevateds running over the rooftops of the Bronx
her brothers dead in Riverside or Russia, her lone in Long Island writing a last letter — and her image in the sunlight at the window
“The key is in the sunlight at the window in the bars the key is in the sunlight,”
only to have come to that dark night on iron bed by stroke when the sun gone down on Long Island
and the vast Atlantic roars outside the great call of Being to its own to come back out of the Nightmare — divided creation — with her head lain on a pillow of the hospital to die
— в последнем проблеске сознанья — вся Земля в предвечном Свете пред наступленьем близкой темноты — но слезы не по этому виденью —
А из-за ключа забытого — в окне — ключа в солнечный свет — в мир живых — что могут взять
Частицу света в руку — и дверь открыть — и оглянувшись увидеть Мироздание сияющее из конца в начало все того же склепа, размера вселенной, размера тика больничных часов над белой дверью —
IV
О мать что я оставил О мать что я забыл О мать прощание с длинной черной туфлей прощание
с Коммунистической Партией и рваным чулком
М2-----АЛЛЕН ГИНЭ-БЕР-Г
AE-LEH-GHM-S&E RG
— in one glimpse — all Earth one everlasting Light in the familiar black-out — no tears for this vision —
But that the key should be left behind — at the window — the key in the sunlight — to the living — that can take that slice of light in hand — and turn the door — and look back see Creation glistening backwards to the same grave, size of universe, size of the tick of the hospital’s clock on the archway over the white door —
IV
О mother
what have I left out
О mother	•*
what have I forgotten
О mother
farewell
with a long black shoe
farewell
with Communist Parly and a broken stocking
прощание
с волосатой бородавкой на твоей груди
прощание
со старым платьем и длинной черной бородой вокруг вагины прощание
с отвисшим брюхом
со страхом Гитлера
с пальцами прогнивших мандолин
с руками засаленных парадных Паттерсона
с желудком забастовок и дымоходами
с подбородком Троцкого и Испанской войной
с голосом ноющим сдавшимся разгромленным рабочим
с носом любовницы никчемной с носом обоняния Ньюаркского упадка с глазами
с глазами России
с глазами безденежья
-А-уЖЕН ГИНЭБЕГГ-------ALLEN
farewell
with six dark hairs on the wen of your breast farewell
with your old dress and a long black beard around the vagina farewell
with your sagging belly
with your fear of Hitler
with your mouth of bad short stories
with your fingers of rotten mandolins
with your arms of fat Paterson porches
with your belly of strikes and smokestacks
with your chin of Trotsky and the Spanish War
with your voice singing for the decaying overbroken workes
with your nose of bad lay with your nose of the smell of the pickles of Newark
with your eyes
with your eyes of Russia
with your eyes of no money
с глазами Лжскитая
с глазами тети Эланор
с глазами голодающей Индии
с глазами писающей в парке
с глазами Америки идущей ко дну
с глазами твоего провала с пианино
с глазами твоих калифорнийских родственников
с глазами Ма Рэйни умирающей в скорой
с глазами Чехословакии атакованной роботами
с глазами идущей в класс рисования ночью по Бронксу
с глазами Бабки убийцы которую увидела с пожарной лестницы на горизонте
с глазами выбегающей нагой из квартиры с визгом в коридор
с глазами уводимой полицейскими в машину скорой
с глазами привязанной к операционному столу
с глазами удаленной поджелудочной
с глазами аппендицита
с глазами аборта
АЛЛЕН ГИНЭБЕРГ
ALLEN -GIN-SBERG
with your ofcfalse China
with your eyes of Aunt Elanor
with your eyes of starving India
with your eyes pissing in the park
with your eyes of America taking a fall
with your eyes of your failure at the piano
with your eyes of your relatives in California
with your eyes of Ma Rainey dying in an aumbulance
with your eyes of Czechoslovakia attacked by robots
with your eyes going to painting class at night in the Bronx
with your eyes of the killer Grandma you see on the horison from the
Fire Escape	w
with your eyes running naked out of the apartment screaming into the hall
with your eyes being leg away by policemen to an aumbulance
with your eyes strapped down on the operating table
with your eves with the pancreas removed
with your eyes of appendix operation
with your eyes of abortion
с глазами удаленных яичников с глазами инсульта с глазами лоботомии
с глазами развода с глазами припадка с глазами одинокими с глазами
с глазами
со Смертью полной Цветов
V
Кар кар кар вороны кричат в ярком солнце над могильной плитой в Лонг Айленде
Бог Бог Бог Наоми под этой травой полжизни моей и ее Кар кар мой взгляд похоронен в той же Земле где я стою пред Ангелом
Бог Бог великое Око что смотрит за Всем и движется в черных тучах
Кар кар чуждый крик Бытия брошенный в небеса над качающимся лесом
АПЙЕН гима&срг
ALLEN (HNSBEEG
with your eyes of ovaries removed
with your eyes of shock
with your eyes of lobotomy
with your eyes of divorce
with your eyes of stroke
with your eyes alone
with your eyes
with your eyes
with your Death full of Flowers
V
Caw caw caw crows shriek in the white sun over grave stones in Long Island
Lord Lord Lord Naomi underneath this grass my halflife and my own as hers
caw caw my eye be buried in the save Ground where I stand in Angel Lord Lord great Eye that stares on All and moves in a black cloud caw caw strange cry of Beings flung up into sky over the waving trees
Бог Бог О тот, кто стирает исполинов в Ничто мой голос в беспредельном пространстве Шеола
Кар кар крик Времени истекшего ступней и крыльев как мгновений во вселенной
Бог Бог эхо в небесах и ветер уносящий сквозь рваную листву рев воспоминаний
Кар кар все годы с моего рожденья сон кар кар Нью-Йорк автобус рваный туфель школьные коридоры кар кар все Представления о Боге
Бог Бог Бог кар кар кар Бог Бог Бог кар кар кар Бог
Париж, декабрь 1957 - Нью-Йорк, 1959
Мб----АЛЛЕН ГИ-НЗБЕРГ
ALLEN GINSB-ERG
Lord Lord О Grinder of giant Beyonds my voice in a boundless field in Sheol
Caw caw the call of Time rent out of foot and wing an instant in the universe
Lord Lord an echo in the sky the wind through ragged leaves the roar of memory
caw caw all years my birth a drcam caw caw New York the bus the broken shoe the vast highschool caw caw all Visions of the Lord
Lord Lord Lord caw caw caw Lord Lord Lord caw caw caw Lord
Paris, December 1957 - New Yotk, 1959
ОБЕДЕННЫЙ ПЕРЕРЫВ КАМЕНЩИКОВ
Два каменщика выкладывают стены погреба в свежевырытой в глине яме за старым бревенчатым домом с коньками, затянутыми плющом, на тенистой улице в Денвере. Полдень, и один из каменщиков уходит. Молодой подручный съел бутерброд, отбросил бумажный пакет и праздно сидит еще несколько долгах минут. 11а нем брюки из саржи, он голый до пояса, на голове у него желтые волосы и засаленная, но все же яркая красная кепка. Он лениво сидит на лестнице, прислоненной к его ширинке, он широко расставил колени. Голова опущена, без интереса
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLEN GINSD-E-R-6
THE BRICKLAYER'S LUNCH HOUR
Two bricklayers are setting the walls of a cellar in a new dug out patch of dirt behind an old house of wood with brown gables grown over with ivy on a shady street in Denver. It is noon and one of them wanders off. The young subordinate bricklayer sits idly for a few minutes after eating a sandwich and throwing away the paper bag. He has on dungarees and is bare above the waist; he has yellow hair and wears a smudged but still bright red cap on his head. He sits idly on top of the wall on a ladder that is leaned up between his spread thighs, his head bent down, gazing uninterestedly at
он смотрит на свой бумажный пакет, лежащий в траве. Он проводит по ребрам ладонью и после медленно костяшками пальцев трет подбородок и покачивается вправо-влево
на лестнице. Котенок подходит к нему
по вершине кладки. Подручный
берет котенка и накрывает его кепкой на какое-то мгновение.
Тут же темнеет, как перед дождем, и в ветви деревьев, стоящих на улице, чуть ли не грубо врывается ветер.
Денвер, лето 1947
ЙЙЯЕН FHH3^rFf4=------------AtLEH OIHSOEKG
the paper b£g on the grass. He draws his hand across his breast, and then slowly rubs his knuckles across the side of his chin, and rocks to and fro on the wall. A small cat walks to him along the top of the wall. He picks it up, takes off his cap, and puts it over the kitten’s body for a moment. Meanwhile it is darkening as if to rain and the wind on top of the trees in the street comes through almost harshly.
Denver, Summer 1947
ОТВЕТ
Бог отвечает мне проклятьем! Я сведен к нулю эта поэзия выдрана из яростного гроссбуха на ложь мою ответит червь в моем ухе а на видения мои — рука прикрыв мои глаза чтоб скрыть от них вид моего скелета на страстное желанье Богом стать — трясущаяся челюсть с бородой и плоть что облегает череп мой как кожа монстра Желудок выблюет лозу души, труп на бамбуковом полу хижины, а мясо трупа двинется ползком к своей судьбе кошмар в моем мозгу
Жужжанье трутня творенья обожателя собственного Убийцы, уханье птиц в Бесконечность, лай псов словно звуки блевотины в воздухе, жабы квакают Смерть на деревьях Я — Серафим и не знаю доподлинно в Вакуум ли иду Я — человек и не знаю доподлинно в Смерть ли иду —
АлГг-ЕН-Г-ИНвбЕГ-Г

THE REPLY
God answers with my doom! I am annulled
this poetry blanked from the fiery ledger
my lies be answered by the worm at my ear
my visions by the hand falling over my eyes to cover them
from sight of my skeleton
my longing to be God by the trembling bearded jaw flesh
that covers my skull like monster-skin
Stomach vomiting out the soul-vine, cadaver on
the floor of a bamboo hut, body-meat crawling toward
its fate nightmare rising in my brain
The noise of the drone of creation adoring its Slayer, the yowp of birds to the Infinite, dogbarks like the sound of vomit in the air, frogs croaking Death at trees
I am a Seraph and I know not whither I go into the Void
I am a man and I know not whither I go into Death —
Христос Христос несчастный отчаявшийся распятый на Кресте Координат — дабы увидеть Непознаваемое!
смерти гонг плоть трепещет и обширная Сущность входит в мой мозг издалёка что вечно пребудет
Это Присутствие слишком могуче чтобы его отразить! Присутствие в Смерти, перед которой я беспомощен оно превращает меня из Аллена в череп
Старое Одноглазое Лихо из снов где я не просыпаюсь но умираю — мои руки тянет во тьму ужасающая Рука — слепые корчи червя, чик-чик пополам — а плуг это Сам Господь
О, что за шар чудовищной тьмы из времен до творенья вселенной вернулся меня навестить столь слепо и властно! но я могу стереть эти думы, вырваться вон, назад к нью-йоркской любви, и я так и сделаю
Бедный жалкий Христос испугавшийся предреченного Распятья
Лишь бы не смерть —
Вырваться, но не навеки — Присутствие явится вновь, и настанет
НО----АЛЛ ЕН-ЕИНЗБЕРГ
ALLEN G4NSDE-RG
Christ Christ^oor hopeless
lifted on the Cross between Dimension — to see the Ever-Unknowable!
a dead gong shivers thru all flesh and a vast Being enters my brain from afar that lives forever
None but the Presence too mighty to record! the Presence
in Death, before whom I am helpless
makes me change from Allen to a skull
Old One-Eye of dreams in which I do not wake but die — hands pulled into the darkness by a frightful Hand — the worm’s blind wriggle, cut — the plough is God himself
What ball of monster darkness from before the universe comes back to visit me with blind command!
and I can blank out this consciousness, escape back to New York love, and will
Poor pitiable Christ afraid of the foretold Cross.
Never to die —
Escape, but not forever — the Presence will come, the hour
час, и странная истина явится во вселенную. Смерть
как и раньше явит свою Сущность
и я отчаюсь что Я забыл! я забыл! что мое проклятье вернется, хоть я и умру от него —
Что может быть свято когда это Нечто и есть вся вселенная?
оно вползает в каждую душу как звуки органа-вампира поющего за тучами озаренными луной — бедное существо, я сяду на корточки под бородатыми звездами в темном поле в Перу чтобы сбросить свой груз — я умру испытывая ужас что умираю! Ни тебе дамбы, ни пирамиды — лишь смерть, и мы должны быть
готовы
к этой наготе, бедные кости насухо высосанные Ее длинными
губами
муравьев и ветров, & наши души погибшие дабы приблизить Его Торжество!
Мгновенье настало, Она объявила Свою волю навеки и нам не сбежать в нашу прежнюю Сущность даже за звездами не
отыскать
причала в извечном темном заполненном волнами порту невыносимых созвучий
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALbEN GIN-SDER-G

will come, a strange truth enters the universe, death shows its Being as before
and I'll despair that I forgot! forgot! my fate return, tho die of it —
What’s sacred when the Thing is all the universe?
creeps to every soul like a vampire-organ singing behind moonlit clouds — poor being come squat under bearded stars in a dark field in Peru
to drop my load — I’ll die in horror that I die!
Not dams or pyramids but death, and we have to prepare for that nakedness, poor bones sucked dry by His long mouth of ants and wind, & our souls murdered to prepare His Perfection! The moment’s come. He’s made His will revealed forever and no flight into old Being further than the stars will not find terminal in the same dark swaying port of unbearable music
Не укрыться ни в Собственном «Я», что пылает
ни в Мире, который тоже во власти Ее, и который Она разбомбит & Пожрет!
Признайте же Силу Ее! Перестаньте цепляться
за руки мои — за испуганный череп —
ибо выбрал я самовлюбленность —
в глаза мои, нос мой, лицо мое, в хуй мой и душу — а тут вдруг
безликий Разрушитель!
Милльярды дверей в извечную новую Сущность!
Вселенная вывернись наизнанку и меня поглоти!
и могучий взрыв музыки вдруг вырвется из бесчеловечной двери
июнь 1960
Ш-----АВЛЕН Е-ИНЗБЕРГ
ALLEN GINSBERG
No refuge in Myself, which is on fire or in the World which is His also to bomb & Devour! Recognize His might! Loose hold of my hands — my frightened skull — for ] had chose self-love — my eyes, my nose, my face, my cock, my soul — and now the faceless Destroyer!
A billion doors to the same new Being!
The universe turns inside out to devour me!
and the mighty burst of music comes from out the inhuman door — June 1960
ДАННАЯ ФОРМА ЖИЗНИ НУЖДАЕТСЯ В СЕКСЕ
Мне придется смириться с женщинами если я собираюсь продолжить свой род, целовать их соски, смириться со странными кудрявыми губами между ягодиц. Глядеться в вопросительные женские глаза, реагировать на нежные щеки, хоронить свои чресла в свисающей сливово-грушевой складке жировой ткани, отвратной мне раньше, прежде чем я божественно скорчусь, Бэйби, смелее прыгни сквозь смерть — Между мной и забвеньем безвестная женщина пролегает;
Не Муза но живой фантом плоти, мистерия страшная как бог мой клыкастый, сующий лапу себе в желудок 8с
AAfiCH ГИНЗБЕРГ
A Lt ЕН GH433E4H?
THIS FORM OF LIFE NEEDS SEX
I will have to accept women if I want to continue the race, kiss breasts, accept strange hairy lips behind buttocks. Look in questioning womanly eyes answer soft cheeks, bury my loins in the hang of pearplum fai tissue
I had abhorred
before I give godspasm Babe leap forward thru death —
Between me and oblivion an unknown woman stands;
Not the Muse but living meat-phantom, a mystery scary as my fanged god sinking its foot in its gullet &
блюющий собственным ликом из жопы
— Эта женщина Будущность свято клянусь родиться не чтоб умереть, но издать свою хуемозглую копию Самость еще раз — Из страха Позора?
Лик Смерти, моя Самка, поскольку я свят до мозга костей.
я обречен отыскать себе деву для тупой Ебли — шлепая пузом & пуская Слюни пристыженный вид плоть Sc сок, — вести долгие сонные беседы в будуарах Космического Долга, скучая, вероятнее всего?
Или же восхитительные Новые Перспективы, дискуссии о ней, о Будущности, о моей Жене, Моей Матери, Смерти, Моей последней надежде, самом моем Воскрешении — Женщине
АЛЛЕН ГИНЭ-БЕР-Р
Al-tEN-<HNSDERG
vomiting itsW>wn image out of its ass
— This woman Futurity I am pledge to bom not to die,
but issue my own cockbrain replica Me-Hood again — For fear of the Blot?
Face of Death, my Female, as I'm sainted to my very bone, I’m fated to find me a maiden for ignorant Fuckery —
flapping my belly & smeared with Saliva shamed face flesh & wet,
— have long droopv conversation?»-in Cosmical Duty boudoirs, inavbe bored?
Or excited New Prospect, discuss her. Futurity, my Wife My Mother, Death, My only hope, niv very Resurrection Woman
как она есть, с чего я боялся
что меня и взаправду присвоят
утянут под Трусики Вечности
в ту самую дырку что навсегда отшатнулась от меня в 1937-м?
— спустил свои трусы пониже на крылечке показав
свой зад машинам проезжающим в дожде —
& в Пей проснулся интерес контакта с Тупым новым Самцом который сосал хуи моего любовника
с Обожаньем & чисто как нищий о трепет романтики глотал взахлеб Обетование Жизни
и пидарасил себя нескончаемо мальчиков лингамы вгрызались внутрь так что солнечное сплетенье зажглось у меня внутри как открытая дверь —
Ныне все стало иначе мне уж не двадцать состарилось тело хотя обожает прижать мужские ляжки ко лбу, тугая любовь пульсирует у меня меж ушей, тугие задницы задраны чтобы я мастерски их Изнасиловал
АЛЛЕН ГИН06ЕН1
ALLEN GINSBERG
herself, why have I feared
to be joined true
embraced beneath the Panties of Forever
in with the one hole that repelled me 1937 on?
— Pulled down my pants on the porch showing my behind to cars passing in rain —
& She be interested, this contact with Silly new Male that's sucked my loveman’s cock
in Adoration Sc sheer beggary romance-awe gulp-choke Hope of Life come and buggered myself innumerably boy-yangs gloanied inward so iny solar plexus feel godhead in me like an open door —
Now that's changed my decades body old tho' admiring male thighs at my brow, hard love pulsing thru my ears, stern buttocks upraised for my masterful Rape
а они предназначены якобы срать втихомолку как будто бы Армия это Все — Но в них жизни не больше
чем в статуе атлета
Я помассировал ее мраморные шары
завидуя бессмертью Красоты
в музее Былого —
Ты можешь конечно выебать статую но она тебе не родит детей
Ты можешь шалить с мужиком но Сперма течет из тебя скудной струйкою на рассвете на 45-м этаже в туалете —
& невозможно создать бесконечное чудо из этого конченого спектакля
8с чудовищной дрожи что кончается еле начавшись, визг тупых ящеров
коим в праве на жизнь отказал Педрила-Творец превратившийся в Вымысел
АЛЛЕ-Н ГИНЗБЕРГ
ALLEN GINSBERG
that were meant for a private shit if the Armv were All — But no more answer to life than the muscular statue
I felt up its marbles
I envying Beauty’s immortality in the museum of Yore —
You can fuck a statue but you can’t have children
You can joy man to man but the Sperm comes back in a trickle at dawn in a toilet on the 45th Floor — w.
& Can’t make continuous mystery out of that finished performance
& ghastly thrill that ends as began, stupid reptile squeak denied life by Fairy Creator become Imaginary
ибо решивший не воплощаться
в особь другого пола — Старое Пугало
что не захотело быть младенцем 8с сдохнуть,
не захотело обсираться от крика
попав под бомбежку на
в вагоне китайской железной дороги,
и вырасти взрослым чтоб спазмом своим поделиться
с другой половиной Вселенной —
как гомик-капиталист, страшащийся масс —
и в этом беда моя, братцы —
Нъю-Йорк, 12 апреля 1961 г.
АЛЛЕН ГИНОбСРГ

because he decided not to incarnate
opposite — Old Spook
who didn’t want to be a baby 8c die, didn’t want to shit and scream exposed to bombardment on a Chinese RR track and grow up to pass his spasm on the other half of the Universe —
Like a homosexual capitalist afraid of the masses — and that’s my situation, Folks —
New York, April 12, 1961
29 ФЕВРАЛЯ 1958
Прошлой ночью мне снился Т. С. Элиот он звал меня с собою в царство грез Кровати диваны туман над Англией Чай в его доме радуга в Челси Шторы на окнах, дым поднимается вверх по трубе, а в тихом и теплом доме невероятно милый крючконосый Элиот любил меня, приютил меня, предложил лечь на диван и поспать, был очень вежлив и слушал серьезно спросил мое мнение о Маяковском я читал ему Корсо Крили Керуака советовал Берроуза Олсона Ханке бородатая леди в зоопарке мудрая пума в Мехико Сити шестеро мальчиков из хора в Занзибаре измученно пели на разных языках
US
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLEH GINSBERG
FEB. 29, 1958
Last nite I dreamed of T.S. Eliot welcoming me to the land of dream Sofas couches fog in England Tea in his digs Chelsea rainbows curtains on his windows, fog seeping in the chimney but a nice warm house and an incredibly sweet hooknosed Eliot he loved inc, put me up, gave me a couch to sleep on, conversed kindly, took me seriouu asked mv opinion on Mavakovskv I read him Corso Creeley Kerouac advised Burroughs Olson lluncke the bearded lady in the Zoo, the intelligent puma in Mexico City 6 choius boys from Zanzibar who chanted in worn out polyglot
суахили и пульсирующий ритм Ма Рэйни и Рэйчел Линдсей. Па Королевском острове мы вели долгую вечернюю беседу Потом он накрыл меня, лежащего в красных семейных трусах на диване у камина.
мягким шелковым одеялом отдал мне недокуренную трубку и с грустью отправился в постель. Сказав ах Гинзберг я так рад встретить такого чудесного юношу, как Вы. Потом я проснулся, стыдясь за себя.
Так ли он добр и хорош? Так ли велик я? С чего это я вдруг мечтаю о манне небесной? Кого во всей Англии хотел поразить я? Что я сделал не так, чтобы стать совершенным пророком? Мне снится моя доброта к Т. С. Элиоту7
АЛГгЕН ШНЭЕСРГ------ALLC-N
Swahili, and the rippling rhythms of Ma Rainey and Rachel Lindsay. On the Isle of the Queen we had a long evening’s conversation Then he tucked me in my long red underwear under a silken blanket by the fire on the sofa gave me English dottie and went off sadly to his bed, Saying ah Ginsberg I am glad to have met a fine young man like you. At last, I woke ashamed of myself.
Is he that good and kind? Am I that great? What’s iny motive dreaming his manna? What English Department would that impress? What failure to be pei feet prophet’s made up here? I dream of my kindness to T.S. Eliot
ведь я желаю быть частью истории и владеть частью его воображения — амбициозная мечта эксцентричного мальчишки. Боже, пусть не сбудутся мои злые мечты. Прошлой ночью мне снился Аллен Гинзберг. Т. С. Элиоту не было бы стыдно за меня.
126-----А-ЛЛ-ЕН ЕИ-ИЗЪЕ-Р-Е
ALL-EN GIN-frB-E-REr
wanting to be a historical poet and share щ his finance of Imagery — overambitious dream of eccentric boy. God forbid iny evil dreams come true. Last nite I dreamed of Allen Ginsberg. TS. Eliot would’ve been ashamed of me.
ДНИ В НАГАСАКИ (ВСЕОБЩАЯ ФАНТАЗИЯ)
Я вышел на улицу и взрыв рассеял океан плутония над Нижним Ист-Сайдом Зданий не осталось, одни железные скелеты бакалейные лавки сожжены, зияющие рытвины заполняют сточные воды
Люди голодают и рыдают с криками по всей пустыне
Марсианские НЛО с голубыми световыми лучами-разрушителями пролетели в небе, иссушив до дна всю воду
Пальмы-амазонки, сожженные дотла на тысячи миль по обеим сторонам реки
ЙЛЛЕН ГИ+4ЭЕЕРГ-----------
NAGASAKI DAYS (EVERYBODY'S FANTASY)
I walked outside & the bomb'd dropped lots of plutonium all over the Lower East Side
There weren't any buildings left just iron skeletons
groceries burned, potholes open to stinking sewer waters
There were people starving and crawling across the desert
the Martian UFOs with blue
Light destroyer rays
passed over and dried up all the waters
Charred Amazon palmtrees for hundreds of miles on both sides of the river
ЗЛАТОЦВЕТ
О дорогая милая роза недоступное желание ...как жаль, никак
не изменить безумный культурный златоцвет, доступную реальность...
и листья эпидермы ужасают — как вдохновлены они так лгать, лежа
в гостиной пьяными, нагими и мечтая в отсутствии электричества...
снова и снова пожирая тощий корень златоцвета,
унылая судьба-собрание поколения
122---АЛЛЕН ГИНЗБ-ЕРГ
AELEN GIN-SBCR-G
AN ASPHODEL %
О dear sweet rosy unattainable desire
...how sad, no way to change the mad
cultivated asphodel, the visible reality...
and skin’s appalling petals — how inspired
to be so Iving in the living • room drunk naked
and dreaming, in the absence of electricity...
over and over eating the low root of the asphodel,
gray fate...
rolling in generation
на цветастом ложе
как на берегу в Ардене — сейчас моя единственная роза —
радость собственной наготы.
Осень 1953
А-ЛЙЕН ГИНЭЕЕгГ-----------frtLEM GINBBEftG
on the flowery couch as on a bank in Arden — my only rose tonite’s the treat of my own nudity.
Autumn 1953
ПЕСНЯ
Бремя мира — любовь.
Под ношей
одиночества, под ношей
недовольства
бремя, бремя, что несем мы,— любовь.
Кто отрицает?
Во сне
она касается
тела,
в мыслях
сооружает
«4----АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLEN GIN5DER
SONG
The weight of the world is love.
Under the burden of solitude, under the burden of dissatisfaction
the weight, the weight we cany is love.
Who can deny? In dreams it touches the body, in thought constructs
чудо.
в фантазиях страдает, пока не рождена в человеке — смотрит из сердца, горит непорочно — ведь бремя жизни —
любовь,
но мы несем это бремя устало,
и должны найти покой в объятьях любви, в конце концов, найти покой
в объятьях любви
АЛЛЕН fHHQFCH F

a miracle,
in imagination anguishes
till born
in human —
looks out of the heart
burning with purity — for the burden of life
is love,
but we cany the weight wearily,
and so must rest in the arms of love
at last, must rest in the arms
of love.
Нет покоя
без любви,
нет сна
без сновидений о любви —
безумствуй или будь холодным, преследуемым ангелами
или машинами, последнее желание —
любовь
— не может быть горьким, нельзя отрицать
и невозможно скрыть
отрицая:
груз слишком тяжел
— нужно отдать безвозвратно.
426---АЛЯ-ЕН ГИНЭБЕРГ
ALLEN-GINSBERG
No rest withoui love, no sleep without dreams of love — be mad or chill obsessed with angels or machines, the final wish is love — cannot be bitter, cannot deny, cannot withhold if denied:
the weight is too heavy
— must give for no return
как мысль
пришедшую
в одиночестве, во всем блеске
ее излишества.
Теплые тела
сияют вместе в темноте,
рука движется
к центру
плоти, кожа трепещет от счастья, и душа радостно
приходит в глаза —
Да, да, вот чего
АЛЛСН ГИНЗБЕРГ---------ALLEH
as thought is given in solitude in all the excellence of its excess.
The warm bodies shine together in the darkness, the hand moves to the center of the flesh, the skin trembles in happiness and the soul comes joyful to the eye —
yes, yes, that’s what
я хотел,
я всегда хотел,
я всегда хотел
вернуться
в тело,
где я был рожден.
Сан-Хосе, 1954
АЛ-Д-Е-Н-РИ-НЭ-Б-Е-РР
AL-L-EN-G4NSBER-G
I wanted,
I always wanted, 1 always wanted, to return to the body where I was born.
San Jose. 1954
ПОД МИРОМ МНОГО ЗАДНИЦ И ДЫРОК
Под миром много задниц и дырок, много ртов и членов, много спермы и много слюны, текущей ручьями. Много дерьма, текущего реками под городами, много мочи струится под миром, много соплей в индустриальных ноздрях мира, пота под железной рукой мира, крови, хлещущей из груди мира, бесконечные озера слез, моря болезненной рвоты, несущейся между полушариями, плывущей к Саргассову морю, старые жирные лохмотья и тормозная жидкость, газолин — Под миром есть боль, переломанные бедра, напалм, горящий в черных волосах, фосфор, разъедающий локти до костей, инсектициды, загрязняющие океаны, пластмассовые куклы, плывущие через Атлантику,
АННЕИ ГИНвбЕРГ
ALLEN GINSOERG
UNDER THE WORLD THERE'S A LOT OF ASS AND A LOT OF CUNT
under the world there’s a lot of ass and a lot of cunt under the world there’s a lot of mouths and cocks, under the world there’s a lot of come, and a lot of saliva dripping into brooks.
There’s a lot of Shit under the world, flowing beneath cities into rivers, a lot of urine floating under the world, a lot of snot in the world’s industrial nostrils, sweat under world’s iron arm, blood gushing out of the world’s breast, endless lakes of tears, seas of sick vomit rushing between the
emispheres floating towards Sargasso, old oily rags and brake fluids, human gasoline — Under the world there’s pain, fractured thighs, napalm burning in black hair, phosphorus eating elbows to bone insectiside contaminating oceantide, plastic dolls floating across
Atlantic,
Игрушечные солдаты, толпящиеся у Тихого океана, бомбардировщики Б-52, засорившие воздух джунглей следами выхлопа и яркими вспышками. Беспилотные роботы, проносящиеся над полями риса, сбрасывая пачки гранат, пластиковая дробь пронзает тело, противотанковые мины и огни напалма падают на соломенные крыши и буйволов в воде, осколочные бомбы, сверлящие лачуги в деревнях, траншеи, наполненные бензином-газом-ядовитой взрывчаткой — Под миром есть проломленные черепа, раздробленные ноги, вырезанные глаза, отрубленные пальцы, разорванные рты, Дизентерия, миллионы бездомных, измученные сердца, опустошенные души.
Апрель 1973
ЯЯЕН Г-И-НЗЕННЧ1

Tov soldiers crowding the Pacific, B-52 bombers choking jungle air with vaportrails and brilliant flares
Robot drones careening over rice terraces dropping cluster grenades, plastic pellets spray into flesh, dragontooth mines & jellied fires fall on straw roofs and water buffalos, perforating village huts with barbed shrapnel, trenchpits filled with fuel-gas-poisen’d explosive powders —
Under the world there’s broken skulls, crushed feet, cut eyeballs, severed fingers, slashed jaws,
Dysentry, homeless millions, tortured hearts, empty souls.
April 1973
В СИЭТЛЕ В ПОЛДЕНЬ
Поездка по набережной в сторону Йесслера под эстакадой к старому кирпичному зданию Уоббли-холла —
Один Большой Союз, плакаты с изображением Великой Мандалы Труда, красноглазые пыльные картежники, дремлющие за стойкой,., «ну так эта молодежь дальше собственного носа ничего не видит, что же мы им можем предложить?»—
Потом Снайдер с рыжей бороденкой и пронзительным разумом Будды я в слезах пересек Скид-роуд чтобы купить себе пива за 10 центов.
Лабиринты деревянных лестниц и греческие фильмы под сельскохозяйственным рынком царство секонд-хэнда, индейская копченая лососина старые пальто и рассохшиеся красные туфли, театр «Зеленый Попугай», «Майские деньки» и вниз к гавани, корабли молчаливо ходившие вместе к Аляске — паром с Бремертон-Айленд появляется вдали в тумане крохотный словно я вижу его во сне плывущим по водам Холланда —
АЛЛЕН ЕИНЭбЕНГ-
ALIEN
AFTERNOON SEATTLE
Busride along waterfront down Yessler under street bridge to the old red Wobbly Hall —
One Big Union, posters of the Great Mandala of Labor, bleareyed dusty cardplayers dreaming behind the counter,,, “but these young fellers can’t see ahead and we nothing to offer” —
After Snyder his little red beard and bristling Buddha mind I weeping crossed Skid Road to 10c beer.
Labyrinth wood stairways and Greek movies under Farmers Market secondhand city, Indian smoked salmon old overcoats and dry red shoes, Green Parrot Theater, Maytime, and down to the harborside the ships, walked on Alaska silent together-ferryboat coming faraway in mist from Bremerton Island dreamlike small on the waters of Holland to me
и в голову мою врывается чайка, пронзительный крик, часовые стоящие над ржавым железом доков, влажные скалы под слизью водорослей на стенах верфи — вскрик чайки — такой нечеловеческий такой негородской, одинокие стражники Господа Бога животные птицы среди нас индифферентные, их отдаленные одинокие крики символы наших душ.
Пришвартованная шлюпка качается на приливной волне возле верфи. Лягушка Басё, Кто-то оставил ее здесь. Может унести. Моряцкая сувенирная лавка стены увешаны раковинами и черепами маска из китового уса, индийские моря. Города начинают гнить с самых старых районов. Маленькая красная мумия из Айдахо Фрэнк X. Литтл твоя широкополая шляпа широкие скулы косые глаза и песня.
Города гниют от центра, пригороды отваливаются медленный апокалипсис гниения призрачные троллейбусы тают в воздухе Города гниют пожарные лестницы отваливаются и ржавеют чернеет кирпич сыплется пыль неубранный мусор громоздится вдоль стен
432---АЛЛЕН ГИНЭБЕР-Е
ALLEN GINSBERG
— and entered my head the seagull, a shriek, sentinels standing over rusty harbor iron dockwork, rocks dripping under rotten wharves slime on the walls —
the seagull’s small cry — inhuman not of the city, lone sentinels of God, animal birds among us indifferent, their bleak lone cries representing our souls.
A rowboat docked and chained floating in the tide by a wharf. Basho’s frog. Someone left it there, it drifts.
Sailor’s curio shop hung with shells and skulls a whalebone mask, fndian seas. The cities rot from oldest parts. Little red mummy from fdaho Frank H. Little your big hat high cheekbones crosseyes and song.
The cities rot from the center, thcsuhurhs fall apart a slow apocalypse of rot the spectral trolleys fade
the cities rot the fire escapes hang and rust the brick turns black dust falls uncollected garbage heaps the wall
птицы наводняют своими криками районы ночлежек и притонов подбираются все ближе к центру старая тюрьма постанывает бродяги храпят на тротуарах темное здание турецких бань карниз обваливается по ночам
Сиэтл!— универмаги заваленные шубами и туристическим снаряжением, безумные полуденные бизнесмены в габардиновых пальто беседующие на углах улиц обеспечивая твое существование, я прохожу мимо, птицы кричат.
Армия Спасения кормит бездомных супом из котла стоящего на потрескавшемся бетонном блоке, шесть тысяч нищих стоят в очереди за теплой бобовой похлебкой.
2 февраля 1956
АЛЛЕН ГИНвБСРГ
АПЕН
the birds invade with their cries the skid row alley creeps downtown the ancient jailhouse groans bums snore under the pavement a dark Turkish bath the cornice gapes at midnight
Seattle! — department stores full of fur coats and camping equipment, mad noontime businessmen in gabardine coats talking on streetcomers to keep up the structure, I float past, birds cry,
Salvation Army offers soup on rotting block, six thousand beggars groan at a meal of hopeful beans.
February 2, 1956
ЛЮБОВНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ НА ТЕМУ УИТМЕНА
Я в ванную комнату тихо войду и лягу на пол между невестою и женихом
эти тела упавшие с неба лежат распростертые ждут беспокойно глаза прикрыты руками во тьме
упокой мое лицо на их плечах и груди, в благоухании кожи поглаживай и целуй шею и рот чтобы спина стала прямой и покорной ноги раздвинуты и жадно подняты вверх член в темноте движется страдающий и агрессивный
ползет от дыры к кружащейся голове
тела сплетены содрогаются нагие горячие бедра и ягодицы ввинчены друг в друга
и глаза, глаза светятся и чаруют
стоны движений, голоса, руки в воздухе, руки просунутые между бедер влажные руки на размякших губах, пульсирующие содрогания животов пока белое семя не брызнет на смятые простыни
и невеста не вскрикнет прося о пощаде и жених не обольется слезами милости и умиления
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLEN GINSBERG
LOVE РОЕМ ON THEME BY WHITMAN
Г11 go into the bedroom silently and lie down between the bridegroom and the bride,
those bodies fallen from heaven stretched out waiting naked and restless, arms resting over their eyes in the darkness.
bury my face in their shoulders and breasts, breathing their skin.
and stroke and kiss neck and mouth and make back be open and known, legs raised up crook’d to receive, cock in the darkness driven tormented and attacking
roused up from hole to itching head,
bodies locked shuddering naked, hbt hips and buttocks screwed into each other
and eves, eyes glinting and charming, widening into looks and abandon, and moans of movement, voices, hands in air, hands between thighs, hands in moisture on softened hips, throbbing contraction of bellies till the white come flow in the swling sheets,
and the bride cry for forgiveness, and the groom be covered with tears of passion and compassion.
и я встану с ложа освеженный предельно интимными ласками и прощальными поцелуями —
пока не пробудилось сознанье за опущенными шторами и закрытыми дверьми в погруженном в темноту доме
где бродят по ночам неудовлетворенные обитатели
голые привидения ищущие друг друга беззвучно
Сан-Хозе, 1954
АЛ-ЛЕН- РИ-НЭ&-ЕРГ-
A-L-EE-N—G+N-SBC-R6

and I rise up from the bed replenished with last intimate gestures and kisses of farewell —
all before the mind wakes, behind shades and closed doors in a darkened house
where the inhabitants roam unsatisfied in the night, nude ghosts seeking each other out in the silence.
San Jose, 1954
РАКЕТА
«Стань звездотпрахом!»
Грегори Корсо
Старая луна мои глаза это новая луна с отпечатком человеческой
ноги
довольно Ромео с кислой миной в пьяном потоке бровь Безумного Пьеро, бухая луна
О, возможная Луна в Небесах мы добрались до первого из вечных созвездий имен Как Бог возможен и как Все возможно так и мы достигли иной
жизни
Лунные политиканы земля стенает и предупреждает вечность пусть еще пока ни одну звезду не потревожил крикливый ублюдок из
Голливуда
нефтяные магнаты Румынии заключают тайные сделки с вялыми зелеными обитателями Плутона —
колонии рабов на Сатурне кубинские революции на Марсе?
«в----АЛ-ЛЕН -ГИНЗБЕРГ
A-LEEH-e-FNSD-ERG
ROCKET
«Be a Star-screiDer!»
Gregory Corso
Old moon my eyes are new moon with human footprint
no longer Romeo Sadface in drunken river Loony Pierre eyebrow, goof moon
О possible moon in Heaven we get to first of ageless constellations of names
as God is possible as All is possible so we’ll reach another life.
«ь
Moon politicians earth weeping and warring in eternity
tho not one star disturbed by screaming madmen from Hollywood
oil tycoons from Romania making secret deals with flabby green Plutonians —
slave camps on Saturn Cuban resolutions on Mars?
старая жизнь и новая бок о бок, найдет ли Римская Церковь Христа на Юпитере?
Мохаммед в моде на Уране прокатит ли Будда на планетах, жители которых бесстрастны или мы доживем до расцвета зороастризма на Нептуне?
Какой новый чудовищный проект церковного обустройства Вселенной родится в мозгу умирающего Папы?
Только ученый ныне — истинный поэт он дарит нам Луну он обещает нам звезды он даже сделает для нас новую вселенную если дело дойдет до этого
О Эйнштейн, почему я не посылал тебе пламенных корр-ций?
О Эйнштейн, почему я не совершил паломничество к твоей седеющей гриве?
Братья по странствиям я пишу вам этот стих в Амстердаме в Космосе где Спиноза придумал давным-давно свои волшебные линзы я пишу вам стих давным-давно мои ноги уже омыты смертью
АЛЛЕН ГИНЭбЕ-Pf
ALLCN QiNOLfftG
Old life and new side by side, will Catholic Church find Christ on
Jupiter
Mohammed rave in Uranus will Buddha be acceptable on the stolid planets
or will we find Zoroastrian temples flowering on Neptune?
What monstrous new ecclesiastical design on the entire universe unfolds in the dying Pope’s brain?
Scientist alone is true poet he gives us the moon he promises the stars he’ll make us a new universe if it comes to that О Einstein I should have sent you my flaming mss.
О Einstein I should have pilgrimaged to your white hair!
О fellow travelers I write you a poem in Amsterdam in the Cosmos where Spinoza ground his magic lenses long ago
I write you a poem long ago already my feet are washed in death
здесь я наг и лишен индивидуальности и плоти у меня не больше чем у тонкой черты проведенной ручкой по мягкой бумаге когда звезда говорит со звездой многочисленные лучи света мириады одинаковых мысль
в той складке Вселенной где был Уитмен
и Блейк и Шелли увидели Мильтона живущего как бы в звездном храме размышляющего во мраке слепоты всевидящего —
Ну вот, теперь я могу наконец говорить с вами возлюбленные братья с неизвестной Луны * истинные Вы сидящие на корточках среди Платонических Испарений
Вечности
Я такая же звезда как вы
Будете ли вы есть мои стихи или читать их или взирать на них ликами плоских алюминиевых чашек? мечтаете ли вы о том чтобы перевести & усвоить эту информацию когда шевелите безразлично антеннами?
Значу ли я хоть что-нибудь для ваших зрительных рецепторов в зеленых глазницах? является ли вам Бог?
*Я-ГгЕН ГИНа-Б^Р-F
ALLEN t>8N»BO(G
Here I am naked without identity
with no more body than the fine black tracery of pen mark on soft paper as star talks to star multiple beams of sunlight all the same myriad thought in one fold of the universe where Whitman was
and Blake and Shelley saw Milton dwelling as in a starry temple
brooding in his blindness seeing all —
Now at last I can speak to you beloved brothers of an unknown moon real Yous squatting in whatever form amidst Platonic Vapors of Eternity I am another Star.
Will you eat my poems or read them
or gaze with aluminum blind plates on sunless pages?
do you dream or translate & accept data with indifferent droopings of antennae?
do I make sense to your flowery green receptor eyesockets? do you have visions of God?
в какую сторону повернется цветок подсолнуха если на небе будет тысячи солнц?
Это моя ракета моя персональная ракета я шлю свои послания Кому-то Там чтобы он меня услышал
Мое бессмертие
без стали без кобальта без базальта без алмаза золота без ртутного
пламени
без паспортов досье клочков бумаги боеголовок без меня самого в конце концов
чистая идея
послание всем и всюду одно и то же
я посылаю мою ракету чтобы она совершила посадку на любой планете которая ее примет
предпочтительно набожной милой планете где денег не существует
на четырехмерной планете где смерть похожа на кино
растения говорят (почтительно) о физиках древности и сама поэзия есть продукт жизнедеятельности деревьев
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLEN G4NSDERG

Which way will the sunflower turn surrounded by millions of suns?
This is my rocket my personal rocket I send up my message Beyond Someone to hear me there
My immortality
without steel or cobalt basalt or diamond gold or mercurial fire without passports filing cabinets bits of paper warheads without myself finally
pure thought
message all and everywhere the same
I send up my rocket to land on whatever planet awaits it preferably religious sweet planets no money fourth dimensional planets where Death shows movies plants speak (courteously) of ancient physics and poetry itself is manufactured by the trees
самой главной планете где Великий Вселенский Мозг сидит ожидая когда стих сам свалится с неба в его золотой карман
к другим бумажкам запискам любовным вздохам сетованиям музыкальным вскрикам отчаяния и к миллионам никогда так и не высказанных мыслей лягушек
я посылаю тебя моя ракета набитая чудесными химикатами более чем мои волосы моя сперма клетки моего тела проворная мысль которая устремляется ввысь силой моего желания такого же мимолетного как вселенная и со скоростью больше скорости света
и оставляю все остальные вопросы безответными пока мне вновь не придется улечься спать на ложе сырой земли
Амстердам, 4 сентября 1957 г.
МО---АЛЛЕН ГИНЗБЕР-F
ALLEN-GINSBERG
the final Planet where the Great Brain of the Universe sits waiting for a poem to land in His golden pocket
joining the other notes mash-notes love-sighs complaints musical shrieks of despair and the million unutterable thoughts of frogs
I send you my rocket of amazing chemical
more than my hair my sperm or the cells of my body
the speeding thought that flies upward with my desire as instantaneous as
the universe and faster than light
and leave all other questions unfinished for the moment to turn back to sleep in my dark bed on earth.
Amsterdam, October 4, 1957
ВЗАПРАВДАШНИЙ ЛЕВ
«Soyez muette pour moi, Idole contemplative...»
Я явился домой и обнаружил льва у себя в гостиной Выскочил через пожарную дверь с криками: Лев! Лев! Две стенографистки поправили свои черные шевелюры и захлопнули ставни
Я помчался назад в Патерсон и просидел там двое суток
Позвонил своему старому психоаналитику райховской школы Который перестал меня пользовать узнав что я курю марихуану «Ну вот, случилось!»— пропыхтел я.— «У меня дома — Лев!» «Думаю, дискуссия здесь неуместна»,— сказал он и повесил трубку.
Я пошел к моему бывшему любовнику и мы надрались с его любовницей Я поцеловал его и заявил с безумным блеском в глазах что у меня
дома завелся лев
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ
ALLE-N GIN-SDERG
141
THE LION FOR REAL
«Soyez muette pour moi,
Idole contemplative...»
I came home and found a lion in my living room
Rushed out on the fire escape screaming Lion! Lion!
Two stenographers pulled their brunette hair and banged the window shut I hurried home to Paterson and stayed two days.
Called up my old Reichian analyst
who’d kicked me out of therapy for smoking marijuana
“It’s happened” I panted “There’s a Lion in my room” “Im afraid any discussion would have no value” he hung up.
I went to my old boyfriend we got drunk with his girlfriend
I kissed him and announced I had a lion with a mad gleam in my eye
Мы сцепились упали на пол я укусил его в бровь он вышвырнул меня вон Дело кончилось тем что я сидел в его джипе стоявшем под окнами дрочил и стонал «Лев!»
Нашел Джо моего друга-прозаика и проорал ему «Лев!»
Он посмотрел на меня с интересом и прочел мне несколько своих спонтанных укуренных пламенных стихотворений
Я слушал будет ли там что-нибудь про львов но слышал только Слон Тиглон Гиппогриф Единорог Муравьи
Но я решил что похоже он все-таки понял меня когда мы трахнулись в ванной комнате у Игнаца Уиздома
Но на следующий день он прислал мне записку из своего скита в тени Дымных lop «Я обожаю тебя мой маленький Бо-Бо и твоих хрупких золотых львов Но Эго это мираж и решетки тоже мираж поэтому у Отца Твоего нет Зоопарка и львов тоже не существует
Ты сказал твоя мать сошла с ума так не жди что я буду плодить чудовищ для твоего жениха»
Н ГИН&6Е**Е
All WLJT_E.FI
We wound up fighting on the floor I bit his eyebrow & he kicked me out I ended masturbating in his jeep parked in the street moaning “Lion”. Found Joey my novelist friend and roared at him “Lion!”
He looked at me interested and read me his spontaneous ignu high poetries I listened for lions all I heard was Elephant Tigion Hippogriff Unicorn Ants But figured he really understood me when we made it in Ignaz Wisdom’s bathroom.
But next day he sent me a leaf from his Smoky Mountain retreat
“I love you little Bo-Bo with your delicate golden lions
But there being no Self and No Bars therefore the Zoo of your dear Father hath no Lion	**
You said your mother was mad don't expect me to produce the Monster for your Bridegroom”.
Сбитый с толк)* растерянный и возбужденный помыслил я об истинном льве, что томится в вонючей комнате в Гарлеме Открыл дверь комната была переполнена бомбе подобным взрывом его гнева
Он голодно рычал на штукатурку стен но никто не слышал его за закрытыми окнами
Я заметил краешком глаза соседний кирпичный жилой дом стоявший рядом в оглушительной тишине
Мы глянули друг на друга неукротимый желтый огонь глаз в рыжем нимбе меха
Мой белесый ревматический взгляд но он перестал рычать и приветственно оскалил клыки
Я повернулся к нему спиной и приготовил на чугунной газовой плите ужин из брокколи
Вскипятил воду и искупался в старой ванне под раковиной Он не съел меня хотя я и пожалел что он оставался голодным в моем присутствии
АЛЛЕН ГИНЭ-&ЕРГ-----------ALIEN G+NSDEfrQ-----------На
Confused dazed and exalted bethought me of real lion starved in his stink in Harlem
Opened the door the room was filled with the bomb blast of his anger He roaring hungrily at the plaster walls but nobody could hear him outside thru the window
My eye caught the edge of the red neighbor apartment building standing in deafening stillness
We gazed at each other his implacable yellow eye in the red halo of fur Waxed rheumy on my own but he stopped roaring and bared a fang greeting.
I turned my back and cooked broccoli for supper on an iron gas stove boilt water and took a hot bath in the old tub under the sink board.
He didn’t eat me, tho I regretted him starving in my presence.
За следующую неделю он сошел на нет мешок с костями волосы
поседели и выпали
Гневный пылающий взгляд пока он лежал страдая положив
огромную рыжую голову на лапы
Рядом с собранным из яичных подставок книжным шкафом с тощими томиками Платона & Будды
Сидел рядом с ним каждую ночь отводя глаза от его побитой молью морды
Не став меня есть он быстро слабел и рычал по ночам когда мне снились кошмары
То меня съедал лев в книжной лавке в Космическом Кампусе то я сам морил голодом льва
Профессор Кандинский, умирающий в львином цирке-ночлежке
Я просыпался утром а умирающий лев лежал все там же — «Жуткое Виденье!— вопил я.— Съешь меня или умри!»
И как-то днем он встал пошел к двери опираясь лапой о стену — так его шатало
АЛЛЕН ГИ-НЭ&Е-РГ
ALLEN GI-NSDERG
Next week he wasted away a sick rug full of bones wheaten hair falling out enraged and reddening eye as he lay aching huge hairy head on his paws by the egg-crate bookcase filled up with thin volumes of Plato, & Buddha.
Sat by his side every night averting my eyes from his hungry motheaten face
stopped eating myself he got weaker and roared at night while I had nightmares
Eaten by lion in bookstore on Cosmic Campus, a lion myself starved by Professor Kandisky, dying in a lion’s flophouse circus, I woke up mornings the lion still added dying on the floor — “Terrible Presence!” I cried “Eat me or die!”
It got up that afternoon — walked to the door with its paw on the wall to steady its trembling body
Изверг душераздирающий рев из своей бездонной пасти
Который прогрохотал между полом моей квартиры и небом громче чем грохот вулкана в Мексике ночью
Толкнул дверь и мрачно заявил: «Не в этот раз, крошка, но погоди, я еще вернусь!»
Лев, который пожирает мой рассудок уже лет так десять, неутолимый голод
Ни проблеска насыщенья О рык Вселенной неужто я избран В жизни сей я слышал обетованье твое Я готов умереть ибо я лицезрел
Алчущее и древнее Богоявление О Боже у себя в комнате я жду твоей милости!
Париж, март 1958
АЛЛЕН-
ALLEN OiNSBCffQ
Let out a soul-rending creak from the bottomless roof of his mouth thundering from my floor to heaven heavier than a volcano at night in Mexico
Pushed the door open and said in a gravelly voice «Not this time Baby — but I will be back again».
Lion that eats my mind now for a decade knowing only your hunger Not the bliss of your satisfaction О roar of the Universe how am I chosen In this life I have heard your promise I am ready to die I have served Your starved and ancient Presence О Lord I wait in my room at your Mercy.
Paris, March 1958
LAWRENCEFER LbNGHETH
ЛОУРЕНС ФЕРЛИНГЕТТИ
Лоуренс Ферлингетти считается одним из наиболее влиятельных и важных поэтов-битников. Он родился в Йонкерсе, штат Нью-Йорк 24 марта 1919 года. Вскоре после рождения ребенка мать Ферлингетти поместили в психиатрическую лечебницу, а мальчика отправили во Францию, где он воспитывался у дальних родственников.
Только после возвращения в Америку в возрасте пяти лет будущий поэт научился говорить по-английски. В конце двадцатых Ферлингетти, в то время учащийся школы-интерната, начинает писать стихи.
В годы отрочества Ферлингетти не только добивается больших успехов среди бойскаутов своей школы, но и вступает в уличную группировку, известную под названием «Пираты с Паркуэй-роуд» и вскоре оказывается арестован за мелкое воровство. Некоторое время спустя женщина по имени Сэлли Бисланд дарит трудному подростку сборник стихов Бодлера, с которых и начинается любовь Ферлингетти к литературе.
После окончания средней школы Ферлингетти поступает в Университет Северной Каролины в Чейпл-Хилл, где он знакомится с работами Хемингуэя, Фолкнера, Дос Пасоса и Вульфа. Вдохновленный романом последнего «Взгляни на дом свой, ангел», он даже начинает писать собственный роман.
Большую часть молодости Ферлингетти провел в типичном для битников стиле: так, однажды он с группой друзей путешествовал в Мексику на товарных поездах, читая в дороге стихи популярных в то время поэтов.
Ферлингетти идет служить на военный флот, где дослуживается до звания старшего лейтенанта. Через шесть недель после ядерной бомбардировки Нагасаки Ферлингетти посещает город, после чего уходит в запас и проводит некоторое время в Портленде. Благодаря принятию «Акта о демобилизованных» Ферлингетти получает возможность продолжить обучение в Сорбонне.
В 1952 году Ферлингетти впервые встречается с Кеннетом Рексротом, уже широко известным к тому времени на Западном побережье писателем, художником и политическим активистом. После знакомства с Питером Мартином, издателем журнала City Lights, Лоуренс и Кеннет решают открыть одноименный книжный магазин, который вскоре становится Меккой для писателей и художников. Там же знакомятся между собой основные фигуры будущего движения битников — Майкл Макклур, Ален Гннзберг и Гэри Снайдер. В 1953 City Lights публикует первую книгу Ферлингетти «Картины ушедшего мира» (Pictures of the Gone World) в придуманной поэтом серии «Кар
манная поэзия». Четвертой книгой в этой серии становится знаменитая поэма Гинзберга «Вой», впервые услышанная Ферлингетти во время исторического поэтического вечера в галерее «Шесть». Полиция арестовывает Ферлингетти и продавца магазина Шига Мурао за распространение книги, признанной «порнографической». В ходе последовавшего судебного разбирательства Ферлингетти полностью оправдан.
В 1958 году выходит второй поэтический сборник Ферлингетти «Кони-Айленд Разума» (A Coney Island of the Mind), которая пользуется популярностью, сопоставимой с популярностью «Воя».
В начале шестидесятых Ферлингетти приобретает хижину в окрестностях каньона Биг Сур, которая становится местом действия в романе «Биг Сур» Джека Керуака (1962), где под именем Лоренцо Монсанто выведен и сам поэт.
Ферлингетти известен как автор романов, рассказов, пьес, киносценариев и многочисленных стихотворений: он был номинирован на Национальную книжную премию (1970 г. за «Тайный смысл вещей» (The Secret Meaning of Things)), награжден премией «Книга года» (1980, за «Пейзажи Живых и Умирающих» (Landscapes of Living & Dying), Серебряная поэтическая медаль Книжного Клуба Калифорнии (1986, за «Преодолевая Границы Неприличий» (Over All the Obscene Boundaries)), Римский поэтический приз (1993). Одна из улиц Сан-Франциско названа в честь Ферлингетти(1994); в 1998 году он становится первым поэтом-лауреатом штата Калифорния.
В настоящее время Ферлингетти по-прежнему является главой City Lights Association, которой принадлежит здание магазина-музея, издательство и архив движения битников. В последние годы увлекается живописью, большую часть времени проживает в Риме.
Гремящей мрачной зимой в Париже когда солнце в Провансе где-то я случайно прочел стихи
Рене Шара
и Воклюз увидел снова
кузнечиковым летом там цвели ручьи лепестками
и река неслась вниз всеми выжженными местами миндального этого мира и цвели поля молчаньем
звеневшим песней сверчков
Но в звучном виденье поэта я не встретил ни Лорелеи над Роной
ни ангелов высаживающихся в Марселе только пары нагими сходили в печальные воды пронзительным сладострастием весны уравнением любви которое я решаю и сегодня
-НОУР£Н6-»ЕРЛ-И-НЕЕТТ-И----LAWIH-MCC ГЕШЖвН ЕТП
In Paris in a loud dark winter when the sun was something in Provence when I came upon the poetry
of Rene Char
I saw Vaucluse again in a summer of sauterelles its fountains full of petals and its river thrown down through all the burnt places of that almond world and the fields full of silence though the crickets sang with their legs
And in the poet’s plangent dream I saw no Lorelei upon the Rhone
nor angels debarked at Marseilles but couples going nude into the sad water in the profound lasciviousness of spring in an algebra of lyricism which I am still deciphering
Фортуна каждому приготовит свое что конечно правильно
Давно это было давно то лето в Бруклине когда улицу перекрыли в жаркий день и
ПОЖАРНЫЕ
включили брандспойты и помчалась тогда вся детвора с визгом на мостовую и нас было
может дюжины две там
где била вода струями
152-ЛОУРЕНС Ф^ЧНЖГ-Е^ГТИ-L-A-WRE-HGE- fEftUNGHEFH
Fortune
has its cookies to give out which is a good thing.
since it's been a long time since that summer in Brooklyn
when they closed off the street one hot day
and the
FIREMEN
turned on Their hoses and all the kids ran out in it in the middle of the street
and there were
maybe a couple dozen of us out there
with the water squirting up
to the
в небо
опадая на нас было
нас может шестеро нагишом под водопадом
и я помню Молли но потом пожарные вдруг выключили брандспойты и отправились обратно к себе
и снова сели играть в карты будто вовсе ничего
не произошло но я помню как Молли посмотрела мне в глаза
и казалось кроме нас не было там никого
ПОУРЕНЮ ФЕРЛИНГЕТТИ---LAWRENCE FCRL+NOHE-f Т+
sky
and all over
us
there was maybe only six of us
kids altogether
running around in our
barefeet and birthday suits
and I remember Molly but then
the firemen stopped squirting their hoses
all of a sudden and went
back in
their firehouse
and
started playing pinochle again
just as if nothing had ever
happened
while I remembered Molly
looked at me and ran in
because I guess really we were the only ones there
Павлины ходили
под ночными деревьями в свете луны
нездешней
когда я вышел в поисках любви ночью нежной
в кронах стон голубиный колокол ударил дважды
сказав о рождении и сказав о смерти
любви
ночью нежной
ЛОУРЕНв -Ф-Е-РЯ И Н-РЕ-ТТИ
LAWREN-C-C- FE-R-L1N-G И ETTI
Peacocks walked under the night trees in the lost moon light when I went out looking for love that night
A ring dove cooed in a cove A cloche tolled twice once for the bnth and once for the death of love that night
По рощам где реки бегут
среди волнистых холмов
по лугам нашего детства где сливаются в памяти стога и радуги хоть «лугами» нам были улицы
вновь я вижу встают мириады рассветов когда от всего на земле
падает тень в вечность
и день сверкая
будто ранним утром
тенями резкими рисует мне тот рай
где я узнать не мог не мог себе представить небритое Сейчас
ЯОУРСНО ФЕРЛИНГЕТТИ---LAWREHOE Г€<НЖОН€ТТ+
In woods where many rivers run among the unbent hills and fields of our childhood where ricks and rainbows mix in memory although our “fields’* were streets
I see again those myriad mornings rise when every living thing cast its shadow in eternity and all day long the light like early morning with its sharp shadow's shadowing a paradise that 1 had hardly dreamed of nor hardly knew to think
of this unshaved today
где хриплые грачи над сучьями сухими поднялись насмешливо крича и вопрошая
все сущее
«6-----ЛОУРЕНС -ФЕР-Л-И-НТЕЪЬИ------LAWRENC-E- FERLINGHETTI
with its derisive rooks
that rise above dry trees
and caw and cry
and question every other
spring and thing
В лавчонке дешевых сластей около Эл я впервые влюбился
в нереальное
Пылали карамели в полусвете сентябрьского быстрого вечера Кот по прилавку расхаживал важно среди лакричных палочек ореховых трубочек жвачек
За окнами слетали листья умирая
Солнце уже унес ветер
Девочка вбежала
Дождь с волос ее падал
В той тесноте она дышала жадно
^вУ₽ЕН€ ФЕРЛИНГЕТТИ------LAWRENCE FERLINGHETTI----4W
The pennycandystore beyond the El is where 1 first
fell in love
with unreality
Jellybeans glowed in the semi-gloom of that September afternoon
A cat upon the counter moved among the licorice sticks and tootsie rolls
and Oh Boy Gum
Outside the leaves were falling as they died
A wind had blown away the sun
A girl ran in
Her hair was rainy
Her breasts were breathless in the little room
За окнами слетали листья
причитая
Так рано! рано!
«в-----ЯвУРЕНЧГ ФЕРЛ-HHfFFT-H-------E-AWR-EN-GE-F-ER-LINGHCFTF
Outside the leaves were falling and they cried Too soon! too soon!
У Гойи на офортах гениальных род людской мы видим как бы
в тот момент когда
он был впервые назван
«многострадальным человечеством» Люди на каждом листе корчатся в ярости отчаяния Стеная теснятся с младенцами окруженные копьями под цементным небом
в абстрактном пейзаже среди расколотых бурей деревьев падающих статуй перепончатых крыльев клювов торчащих виселиц
трупов и хищных петухов и всевозможных воющих чудовищ рожденных
«трагическим сознанием»
ЛОУРЕНО ФЕРЛИНГЕТТИ-------L-AWREHBE
In Goya's greatest scenes we seem to see
the people of the world
exactly at the moment when
they first attained the title of
“sullenng humanity** They writhe upon the page
in a veritable rage
of adversity
Heaped up
groaning with babies and bayonets
under cement skies
in an abstract landscape of blasted trees bent statues bats wings and beaks slippery gibbets
cadavers and carnivorous cocks
and all the final hollering monsters
of the
“imagination of disaster”
Они до того реальны
как если бы вправду существовали
И они существуют Только пейзаж изменился
Все так же тянутся они по дорогам затравленные легионерами
коварными ветряками и сумасшедшими кочетами Это те самые люди
только еще дальше от дома на просторных автострадах бетонного континента окаймленных вкрадчивой рекламой иллюстрирующих идиотские иллюзии счастья На этой картине меньше двуколок но больше калек
в ярких машинах у них странные номерные знаки и моторы пожирающие Америку
ФЕРЛИНГЕТТИ-----LAWHEHOE -FERLIHOHETT»
they are so bloody real
it is as if they really still existed
And they do
Only the landscape is changed
They still are tanged along the roads
plagued by legionaires
false windmills and demented roosters They are the same people
only further from home
on freeways fifty lanes wide on a concrete-continent spaced with bland billboards illustrating imbecile illusions of happiness The scene shows fewer tumbrils
but more maimed citizens
in painted cars and they have strange license plates and engines that devour America
Они ставили статую
святого Франциска перед церковью
святого Франциска
в славном городе Сан-Франциско в переулочке
у авеню
там где птицы не пели
и солнце вставая тем утром привычно озаряло
святого Франциска там где птицы не пели
И старики итальянцы
стояли вокруг той статуи в переулочке
ЛОУРЕНС’ ФЕГЧ1-ИНГЕТТИ----LAWRENCE FERLINGHETTI------Mi
They were putting up the statue of Saint Francis in front of the church of Saint Francis in the city of San Francisco in a little side street just off the Avenue where no birds sang and the sun was coming up on time in its usual fashion and just beginning to shine on the statue of Saint Francis where no birds sang
And a lot of old Italians were standing all around in the little side street
у авеню и смотрели как шельмы рабочие
тянут старательно статую тросом и воротом
и прочими инструментами И молодые газетчики
в застегнутых наглухо френчиках поспешали за речью
молодого святого отца поднимавшего статую разными аргументами
И в то время когда птицы не пели
осанну святому Франциску и когда ротозеи глазели
на святого Франциска простиравшего руки
к птицам не прилетевшим
ЛОИ-Е НС ФЕНЖНГЕТУИ---LAWQEHCE Г£ЛМНОН£ТТ+
just off the Avenue
watching the wily workers
who were hoisting up the statue with a chain and a crane
and other implements
And a lot of young reporters in button-down clothes were taking down the words
of one young priest
who was propping up the statue
with all his arguments
And all the while
w hile no birds sang
any Saint Francis Passion and while the lookers kept looking
up at Saint Francis
with his arms outstretched
to the birds which weren't there
очень высокая и очень невинно нагая
дева
с очень длинными и очень прямыми золотистыми волосами
у которой было лишь очень маленькое птичье гнездо
на очень существенном месте ходила в толпе все время вверх и вниз по ступеням
глаза опустив
и все время
напевая про себя
ЛОУРЕНС Ф ЕРЛ И-Н ГЕТТИ
LAWRENCE -FEREING-H EFTI-----1вЭ
a very tall and very purely naked
young virgin
with very long and very straight straw hair and wearing only a very small
bird’s nest
in a very existential place
kept passing thru the crowd all the while
and up and down the steps in front of Saint Francis
her eyes dowrncast all the while
and singing to herself
Лицо из тех что темнота
мгновенно убивает
лицо которое легко поранить смехом или светом «Мы думаем по-разному во сне»,— сказала мне она однажды
лежа у стены
И будто бы цитируя Кокто прибавила «Я чувствую во мне скрыт ангел
и мои поступки его шокируют» А после улыбнулась и отвернувшись на мгновенье зажгла мне сигарету
и поднявшись с кровати подчеркнула всю соразмерность анатомии своей чулку упасть позволив
ЯО¥-РЕН»-»Е?ЛИНЧ~ЕТТИ---EAWftCMOE fEftLINGHETT
It was a face which darkness could kill in an instant
a face as easily hurt
by laughter or light
“We think differently at night”
she told me once
lying back languidly
And she would quote Cocteau
“I feel there is an angel in me” she'd say
“whom 1 am constantly shocking”
Then she would smile and look away
light a cigarette for me
sigh and rise
and stretch
her sweet anatomy
let fall a stocking
ПЕС
Пес семенит по улице и видит реальный мир и все что видит пес гораздо больше чем он сам и все что видит он и есть его реальный мир . Пьянчужки в подворотнях И луны на деревьях Пес семенит вдоль улицы и все что видит он гораздо меньше чем он сам Рыба на картинке Муравьишки в норках Цыплята на витринах китайских магазинов их головы отрезанные за квартал отсюда Пес семенит по улице и все что он обоняет пахнет в чем-то
ЛОУРЕНО- ФЕРЛИНГЕТТИ----LAWHENOC ГЕНЕ+НОНЕТТ»
DOG
The dog trots freely in the street and sees reality and the things he sees are bigger than himself and the things he sees are his reality Drunks in doorways Moons on trees
The dog trots freely thru the street and the things he sees are smaller than himself Fish on newsprint Ants in holes
Chickens in Chinatown windows their heads a block away The dog trots freely in the street and the things he smells
примерно также как он сам Пес семенит по улице, встречая то лужу, то детишек, то кошек, то сигару, то бар, то полисменов, Он к копам равнодушен, ни холодно, ни жарко ему’ от них и мимо проносится он копов и мертвых туш коровьих подвешенных за ноги у врат мясного рынка Хоть нежная говядина конечно предпочтительней чем полицейский жилистый но на худой конец и полисмен сойдет И пес проходит мимо итальянской забегаловки и мимо башни Койта и мимо конгрессмена Дойла из Комиссии ПААД и башни он пугается а конгрессмена — нет
хотя все то, что слышит он печально и прискорбно
166----Я-0 У Р-Е Н G-Ф Е-Р Л И-Н Г Е-Т Т И
EAW-RTN-CE -FEfH-INGH
smell something like himself
The dog trots freely in the street past puddles and babies cats and cigars poolrooms and policemen lie doesn’t hate cops He merely has no use for them and he goes past them and past the dead cows hung up whole in f ront of the San Francisco Meat Market He w’ould rather eat a tender cow than a tough policeman ** though either might do
And he goes past the Romeo Ravioli Factory and past Coit’s Tower
and past Congressman Doy le of the Unamerican Committee He’s afraid of Coit’s Tower
but he’s not afraid of Congressman Doyle although w hat he hears is very discouraging
хотя все то, что слышит он, чудовищно абсурдно для молодого грустного такого пса как он задумчиво-серьезного такого пса как он Но у него есть собственный свободный мир для жизни И собственные блохи для еды И на него намордник не наденешь И мистер Дойл для пса пн капли не важнее пожарного гидранта Пес семенит по улице и жизнью живет своей собачьей в ней есть, о чем подумать в ней есть, о чем помыслить потрогать и понюхать и попробовать на вкус и есть чего исследовать не опасаясь лжесвидетельства Реальный песий реалист с реальною историей
ЛОУРЕНС -ФЕРЛИНГЕТТИ
IAWREN-CE FCREING-HETTI-----ЮТ
very depressing very absurd to a sad young dog like himself to a serious dog like himself But he has his own free world to live in His own fleas to eat
He will not be muzzled
Congressman Doyle is just another fire hydrant to him
The dog trots freely in the street and has his own dog’s life to live and to think about and to reflect upon touching and tasting and testing everything investigating everything without benefit of perjury a real realist with a real tale to tell
рассказанной хвостом одним реальный
громко лающий демократичный пес участвует в реальном свободном предприятии и может много что сказать
на тему онтологии и может много что сказать по поводу реальности и как ее увидеть
и как ее услышать он на бок ухо свешивает на каждом перекрестке как будто снять его хотят для граммофонной этикетки фирмы «Виктор Рекордз* всем известной более как «Голос Его Хозяина»
ЛОУРЕНО ФЕРЛИНГЕТТИ---LAWRENOE
and a real tail to tell it with a real live barking democratic dog engaged in real free enterprise with something to say about ontology something to say about reality and how to see it and how to hear it with his head cocked sideways at streetcorners
as if he is just about to have his picture taken for Victor Records listening for His Master’s Voice
на которой собака заглядывает словно знак живой вопросительный в огромный
граммофонный раструб
загадочной вселенной полый гигантский рог который всегда готов снабдить нас ответом Голоса Его Хозяина на любой вопрос
ЛОУРЕНС ФЕРЛИНГЕТТИ---LAWHCHOE ГСКМНОНЕТТ!
and looking
like a living questionmark into the
great gramophone of puzzling existence with its wondrous hollow horn which always seems just about to spout forth some Victorious answer to everything
НЬЮ-ЙОРК — ОЛБАНИ
Боже я ведь забыл как пламенеет Гудзон бабьим летом Согертайз Кокчакай в листопаде исчезли исчезли как эти деревья Кружение мертвой листвы падающей во тьму в глину впечатанной в смерть — желтой падающей упавшей павшей листвы Боже ведь этим листьям «несть им числа» улицы заполонившим ветром гонимым
±70--ЛОУРЕНС ФЕРЛИНГЕТТИ
LAWRENCE—FERLINGHETTI
NEW YORK — ALBANY
God i had forgotten how the Hudson burns in indian autumn Saugerties Coxsackie fall away through all those trees The leaves die turning falling fallen falling into loam of dark yellow into death Disappearing falling fallen falling god god those “pestilence-stricken multitudes” rushed into the streets blown all blasted
Израненным граблями дворников листьям
Сожженным листьям Листья сжигают Господи Господи Корчась сгорают Дым корчась клубами вздымается в вечность И никогда никогда не вернется опять лист что сгорает — с такими же вместе О Господи Боже среди красных полей заблудился конь блед Этот дождь на стекле ветровом лишь моча жеребца что стекает потоком забвенья — и ветер бросает навстречу листву А потом — черный промельк тоннеля
ЛОУРЕНО ФЕРЛИНГЕТ-ТИ----LAWWENOC ГСКОНОНЕГП
They are hurting them with wood rakes They are raking them in great hills They are burning them lord lord the leaves curl burning the curled smoke gives up to eternity Never never the same leaf turn again the same leaves burn lord lord in a red field a white stallion stands and pees his oblivion upon those leaves washing my bus window only now blacked out
которым мы мчимся однажды и только однажды Обратных билетов не будет Боже мы никогда не вернемся обратно сквозь эту листву юных лет что кружится за нами пока не осядет под тихою сенью кладбища в Бостоне Боже что там шепчут деревья в лесах этих лет что помнят они Горящие в памяти горящие вечно Господи я никогда не знал
вкуса вечности но вот мне вернули прошлое в этом осеннем огне Господи Господи Господи
«2-Л О У Р Е не- Ф-ЕР Л И H-F Е ТТ И-LAWRENCE FERLINGHETTI
by a covered bridge we flash through only once No roundtrip ticket Lord lord never returning the youth years fallen away back then Under the Linden trees in Boston Common Lord Lord Trees think through these woods of years They flaine forever	**
with those thoughts Lord Lord i did not see eternity the other night but now in burning turning day Lord Lord Lord
Каждый куст пламенеет кричит О любви
Все пройдет и очистится в пламени
Господи Господи Боже Вот еще лист упал И вот мой
*Н>Н>€НО ФСГЧЖНГСТТИ----LAWftENOC ГСН1>НОМСТТ1
every bush bums Love licks all down
All gone in the red end Lord Lord Lord Lord Small nuts fall Mine too
РАГА УБИЙСТВА
Поставь на стерео запись раги и ТВ Смерти включи без звука.
За окном на дереве синеют сливы.
«Сила, что через взрыватель зеленый гонит цветок», гонит ТВ Смерти.
«Горе тому назад»
Тело опускают беззвучно в большой самолет в Далласе в большой самолет в Лос-Анджелесе с маркой «Соединенные Штаты Америки» и беззвучно
«Соединенные Штаты Америки» взлетают
и это Тело уносят.
ЛОУРЕНС ФЕРЛИНГЕТТИ
-LAWRCNC
ASSASSINATION RAGA
Tune in со a raga on the stereo and turn on Death TV without its sound
Outside the plums arc growing in a tree “The force that through the green fuse drives the flower» diives Death TV
“A grief ago”
They lower the bodv soundlessly* into a huge plane in Dallas into a huge plane in Los Angeles marked “United States of America” and soundlessly the “United States of America” takes off
& wings away with that Body
Звук телевизора выключи и слушай беззвучно ослепшие рты моторов и ситар, гласящий со стерео разгневанную рагу всей этой черной смерти всей этой дурной кармы. Ла иллахи иль алла Нет бога кроме Бога Сила, что через красный взрыватель гонит пулю, гонит иголку по борозде дхармы и человек — иголка гонит самолет «Соединенные Штаты Америки» в небе, полном дерьма и смерти, и никогда не кончится небо, а он улетает беззвучно от этих долбаных городов,
*Н>УР£Н€ ФСОЛИНГЫТИ-------LAWh€-NO€ rCftLIHQWCTTi----MB
Tune out the TV sound
& listen soundlessly to the blind mouths of its motors
& a sitar speaking on the stereo a raga in a rage at all that black death and all that bad karma La illaha el HU Allah There is no god but God The force that through the red fuze drives the bullet
drives the needle in its dharma groove and man the needle drives that plane
of the “United States of America" through its sky full of shit & death and the sky never ends as it wings soundlessly from those fucked-up cities
чьи имена нам лучше бы не помнить. В самолете
жена в самолете беззвучно припала к гробу.
Вой моторов как неистовое пенье ситара. Ла иллахи иль сила Нет бога кроме Бога?
Нет бога кроме Смерти. С дерева сыплются сливы. Сила, что гонит пулю в стволе, гонит любого, а «Соединенные Штаты Америки» все в незримом полете сквозь торопливые яростные годы под мертвым весом Тела все везут и везут его из Далласа, все везут и везут его из Лос-Анджелеса.
««----ЛО-УРЕ-НС ФЕРЯ-ИНЕЕТТ-И
LAWR-ENCE FE-RLING H-ETTi
whose names we’d rather not remember Inside the plane inside the plane a wife lies soundlessly against the coffin
Engine whines as sitar sings outrageously La iUaha el UU Allah
There is no god but God?
There is no god but Death
The plums are falling through the tree The force that drives the bullet through the gun	•**
drives everyone as the “United States of America” flies on sightlessly through the swift fierce years with the dead weight of its Body which they keep flying from Dallas which they keep flying from Los Angeles
И крыльев не складывая самолет приземляется в траур собственной тени, уходящей в себя, в долгое царство смерти. Ла иллахи иль алла Нет бога кроме Смерти Сила, что через взрыватель .зеленый выгнала его жизнь, гонит каждого.
Ла иллахи иль алла И Тело везут, везут Тело по Пятой авеню мимо миллиона людей. «Мы здесь, очевидно, надолго»,— болтает остряк с ТВ Смерти. Кортеж проходит беззвучно.
Прощай, прощай — выкрикивают из толпы.
лоурено Ферлингетти---LAWhcnec гейинонетт!
And the plane lands without folding its wings its shadow in mourning for itself withdraws into itself in death’s draggy dominion La illaha el lill Allah There is no god but Death The force that through the green fuze drove his life drives everyone La illaha el lill Allah And they are driving the Body they are driving the Body up Fifth Avenue past a million people in line “We are going to be here a long time” says Death TV’s spielman The cortege passes soundlessly “Goodbye! Goodbye!” some people cry
Уличное движение течет по сторонам и дальше. Сила, что гонит машины.
Сжигает и нашу карму.
Ла иллахи, иль алла
Нет бога, кроме Смерти.
Сила, что гонит жизнь нашу к смерти, так же беззвучно гонит и звуки ситара.
Ла иллахи иль алла
Тело поднимают, поднимают Тело Соединенных Штатов Америки, несут его в кафедральный собор с пением «Аллилуйя — Он Будет Жить Во Веки Веков».
И после этого Тело движется вспять по Пятой авеню.
Пятьдесят семь черных седанов следом. За баррикадами
«в----ЛОУР-ЕНе ФЕРЛ-ИНГЕЪТИ
IAWRENC-E
The traffic flows around & on
The force chat drives the cars combusts our karma
La illaha el ill Allah
There is no god but Death
The force that drives our life to death drives sitar too so soundlessly La illaha el till Allah
And they lift the Body
They lift the Body of the United States of America ** and carry it into a cathedral singing Hallelujah He Shall Live For ever & ever
And then the Body moves again down Fifth Avenue
Fifty-seven black sedans after it There are people with roses
люди с розами в дешевых платьях. А ситар поет о непротивлении и поет, ситар нас заставляет звучать всей глубиной экстаза, противостоящего смерти и старью. Ла иллахи илъ алла Ла иллахи илъ алла
Сила, что бьет по струнам, бьет и по нас.
И похоронный серебряный поезд трогается беззвучно на мертвой скорости по горячей земле, И вооруженный вертолет над ним. Дорогу расчищают от убийц. 1олые лица по обе стороны.
В Нью-Брунсвике школьный оркестр играет
ЯОУРСНО ФЕГЛННГСТТЯ---LAWfrEWC fCWll HOHETYr
behind the barricades in bargain-basement dresses And sitar sings & sings nonviolence sitar sounds in us its images of ecstasy its depth of ecstasy against old dung 8c death La illaha el till Allah La illaha el till Allah The force that strikes its strings strikes us
And the funeral train the silver train starts up soundlessly at a dead speed over the hot land an armed helicopter over it They are dealing the tracks ahead of assassins The tracks are lined with bare faces A highschool band in New Brunswick plays
«Боевой Гимн Республики»
Опять застрелили
Опять его застрелили и опять его застрелят и опять повезут поездом и опять опустят в Вашингтоне в могилу. Ла иллахи илъ алла День и ночь путешествует гроб по черной земле, слишком черной сейчас, чтобы различить черные лица. Ла иллахи илъ алла Сыплются сливы и самолеты. Ла иллахи илъ алла
А ситар звучит единственным ответом, ситар поет свой единственный ответ, ситар звучит единственным звуком, который пока еще может затушить любое насилие
ЛОУРЕНО ФЕРЛИНГЕТТИ LAWilEMOE Г€1Н4»НЭНЕТТ>
“The Bactle Hymn of the Republic” They have shot it down again They have shot him down again & will shoot him down again & take him on a train & lower him again into a grave in Washington La illaha el lill Allah
Day & night journeys the coffin through the dark land too dark now to see the dark faces La illaha el lill Allah	**
Plums & planes are falling through the air La illaha el lill Allah as si tar sings the only answer si tar sings its only answer sitar sounds the only sound that still can still all violence
Ла иллахи илъ алла
Нет бога кроме Жизни.
Так говорит ситар, так ситар звучит.
Нам ситар говорит: любить, любить и ненавидеть. Ненавидеть
Ситар свою душу вдыхает в нас, звучит и звучит своим волшебным ОМ-ОМ .
Ла иллахи иль алла
Чистый ветер поднимается на каждом шагу.
Ла иллахи иль алла
Люди с розами
на баррикадах!
ЛОУРЕНО ФЕРЛИНЕЕ-ТТИ
LAWRENCE КйЕЖвЯСТН
La illaha el till Allah
There is no god but Life
Sitar says it Sitar sounds it
Sitar sounds on us to love love 8c hate hate
Sitar breathes its Atman breath in us sounds & sounds in us its lovely om om La illaha el fill Allah
At every step the pure wind rises
La illaha el till Allah
People with roses behind the barricades!
В парке Золотых Ворот в этот день муж и жена шли огромной поляной что была всемирной поляной На нем зеленые подтяжки и разбитая флейта в руке у нее была кисть винограда и ее она белкам протягивала словно бы их дразня
И шла эта пара все дальше по той огромной поляне что была всемирной поляной пока
не нашла местечка где деревья дремали
162----Л-еУ-РЕНе-ФЕ-РЛ-ИН-ЕЕТЕИ
EAWR-EN-CE- Г-ER LFNG HETTI
In Golden Gate Park that day
a man and his wife were coming along
thru the enormous meadow
which was the meadow' of the w'orld
He was wearing green suspenders
and carrying an old beat-up flute
in one hand
w'hile his wife had a bunch of grapes
which she kept handing out individually to various squirrels as if each	*
w’ere a little joke
And then the two of them came on
thni the enormous meadow
which was the meadow of the w'orld
and then
at a very still spot where the trees dreamed
и ждали будто бы именно их
века
они на траву сели друг па друга не глядя
и апельсины ели
друг на друга не глядя
и кожуру бросали
в корзину которую казалось для того и принесли друг на друга не глядя
А потом
он снял рубаху и майку
и шляпу на лоб
надвинул и не сказав ни слова
тут же уснул А она сидела рядом
и смотрела как птицы мелькают и кричат в недвижном

LAWftCNEC rCRUNOHETTI
and seemed to have been waiting thru all time for them
they sat down together on the grass
without looking at each other
and ate oranges
without looking at each other
and put the peels
in a basket which they seemed
to have brought for that purpose without looking at each other
And then
he took his shirt and undershirt off
but kept his hat on
sideways
and without saying anything
fell asleep under it
And his wife just sat there looking at the birds which flew about
calling to each oiher
воздухе будто смысл бытия вопрошая или пытаясь припомнить забытое
И наконец она вытянулась в траве тоже и так лежала ни на что
не глядя и дрожали пальцы на флейте на которой не играли ни разу
и скользнул ее взгляд по нему
без особого выражения кроме разве лишь страшного раздирающего опустошения
ЖНЧ^Е-НС-ФЕРЯИНГЕЬЫ---LAWREN-GE- FERLING-HETTI
in the stilly air
as if they were questioning existence or trying to recall something forgotten
But then finally
she too lay down flat
and just lay there looking up
at nothing
yet fingering the old flute
which nobody played
and finally looking over at him ** without any particular expression except a certain awful look of terrible depression
ТИРАНУС НИКС
Никсон Никсон президент самой низшей бейсбольной лиги это популистский гимн1 тебе и о тебе И я начну с твоего лица и возвращусь к твоему лицу Ибо «наша история трагична и властна как маска тирана»2 И маска в которой вышел актер приросла к его лицу’
Никсон Никсон я видел дом где ты родился по телевизору Я видел твое детское лицо Это было все то же лицо Лицо взрослой Америки лицо что мы избрали Америке лицо космической расы лицо расистской расы лицо потопившее сотни сампанов лицо что все мы так любим в разделе рекламы лицо нашей нации обращенное к нации по цветному ТВ...
Никсон Никсон я пою тебе эту сутру бейсбольной жемчужины здесь у выхода на поле Новых Левых в международной лиге Я никак не могу замолчать словно мы должны болеть за тебя по какой-то неясной причине Разве ты столь же свойский и честный как
ЛОУРЕНС» ФЕРЛИНГЕТТИ--LAWRENCE ГERLINGНЕТИ----М5
TYRANNUS NIX
Nixon Nixon bush league President this is a populist hymn to you and yours And I begin with your face and come back to your face For «our history is noble and tragic like the mask of a tyrant» And the mask an actor wears is apt to become his face
Nixon Nixon I saw your childhood home on TV I saw your childhood face It was the same face the face of adult America the face we chose for America the space-race face the race face the face that sunk a thousand sampans the face we all love in the Geritol ads the face of the nation facing the nation on color TV...
Nixon Nixon I'm singing you this baseball Diamond Sutra from way out here in New Left Field in the International League Гт keeping up the chatter as if we had to back you up for some strange reason Aren’t you actually as homey and honest as Uncle Ezra Aren’t you really the good
дядюшка Эзра Разве ты тот славный малый с заправки за которого голосовала моя семья Разве можно верить в тебя после всех этих лет когда никто не верил в тебя Разве ты не тот кто продаст по дешевке потасканную войну...
Никсон Никсон с той поры как ты вывел на поле свою команду дело действительно стало дрянь что ни возьми И не видно поддержки ни нам ни тебе хотя как мне кажется мы бы стали горой за тебя если б ты только решился Мистер мы сидим на скамье запасных очень долго Я был бы рад принимать тобой пущенный мяч иногда чтобы дать тебе тайный сигнал Дашь ли знать если это прочтешь Но мне подающего в маске не приходилось встречать Что ты прячешь под ней Я пытаюсь понять это с тех самых пор как тебя вознесли из ничто...
Ричард бедный Ричард в этой тираде весь твой тернистый путь а мы крест на котором тебя распнут Правда ль что ты отступился однажды чтоб разобраться в себе Я надеюсь что правда Это вовсе не значит что ты ненормален Просто ты наконец разглядел подо всей этой луковичной шелухой современного «человека забитого»4
£в6---ЛОУРЕН-С Ф-Е-Р Л И-Н ГЕ-ТТИ
LA-WRE-N-CE FERLINGHETTI
guy at the filling-station all my relatives voted for Aren’t you to be trusted after all these years during which nobody really trusted you Aren’t you just the man to buy a used war from...
Nixon Nixon now that your team’s taken the field things are really tightening up out here And there’s no relief in sight for you or us although it occurs to me that we are your relief if you’d only admit it Mister we’ve been warming up in the bullpen for a long time I’d love to be your catcher for a while so I could send you some secret signals Will you make some sign if you can read me But I never saw a pitcher with a mask before What’ve you got under it That’s what I’ve been trying to fathom ever since they brought you up from the minors...
«kte
Richard Poor Richard this your Almanach de Golgotha and we’re your (Yoss Is it true vou once went to a shrink to find out who you really were I hope so It doesn’t mean you’re Sick It means you just recognized the onionskin of fucked-up modern manunkind Is it possible the New Nix now is not really the same old Nix Is it possible for an old snake to learn
Возможен ли Новый Никс не похожий на старого Никса Можно ли старой змее научиться новым трюкам Между избранием и посвящением в сан президента ты как будто хотел сбросить старую кожу тайком Но клочья твоей чешуи нс отодрать как ни вертись Ерзай Келли Ерзай
О Ричи Ричи я стараюсь тебя полюбить несмотря на твои выкрутасы... Я все думаю можно ль найти с тобой общий язык Не пора ли Я все думаю может не слишком поздно и не слишком рано и удивляюсь наивно почему ты еще не решился просто Провозгласить Мир Ты ведь можешь если смог Аллен Гинзберг Ты бы с этого прямо и начал мой Мямля Дик Ты бы мог принеся присягу схватить микрофон и сказать это всем а затем Я сим объявляю окончанье «Войны Против Юных»5 Подумай каким бы героем ты стал для народа или думаешь что «в народе угроза для общества»6 что он пешка в руках неизвестного бога Но кажется мне о мой Фокусник Дик что сковал твой язык старый страх перед Красной Угрозой Перед кем-то кто в вечном подполье крутит усы7
О Никсон Никсон когда ты или твой призрак объявил что Американской Мечты не видать тем кто спит8 я не ложился всю
ЛО-УРЕН-С ФЕРЛИНГ-ЕТТИ--LAWR-ENC-E FERLINGHETTI---ЮТ
new tricks Between election and inauguration you seemed somehow to make an invisible effort to slough off the old snakeskin But the pattern of the old slippery scales keeps coming through as you still manage to slither around the bases touching all of them at once and there are still at least twenty of them Slide Kelly slide
Richie oh Richie I seem to be developing a real fondness for you in spite of your sports... I am thinking maybe it’s not too late and not too early and Гт naively curious why you can’t just Declare Peace You can do it if Allen Ginsberg can and you can make it stick Old Sticky Dick You could have grabbed the mike right after Inauguration and blurted it out right there and then I hereby declare the end of the War Against Youth Think what a hero you’d be with People or do you think people are a danger to the public Whereas they are probably only transceiver mechanisms from some god It occurs to me Old Tricky Dick that it’s probably still ye old Red menace that’s stopping you Probably only someone fiddling with his moustache in a hopeless cellar
О Nixon Nixon when you or your ghost announced that the American Dream doesn’t come to those who are asleep I stayed up all night to see
ночь чтобы узнать кто или что явится мне Краешек бархатно-синей вечности иль Колдовская Весна 70 года А может быть только Уэст-Пойнт Нью-Йорк Американский Кошмар Наяву во всей своей славе Американская Пьяная Мечта над тобой И мы «неразлучные всадники на земле»9 и над нами наши Римские Императоры Космоса готовые возвестить окончание христианской эры доказав наконец что твой Милосердный Бог не существует нигде даже над нами Длинный нос Бога не виден нигде даже там и единственный бог на земле наше сознание И любовь в четвертой позе10 среди шепчущей тишины рассвета в бесконечных полях света
Никсон о Никсон мне снилось что я свернулся в кровати как мой пес который свернулся под боком Голова под хвостом Так я сплю и таюсь от тебя Я не знаю зачем говорю я об этом разве затем что тот образ трагичный напоминает о самой шизофреничной Америке Вьетнамский альбатрос все еще тяжко парит над твоей головой о Дядя Ахав11 а другие немыслимым грузом застряли в снастях твоего корабля все еще «бесконечно рыщущим по чуждым морям»12 в поисках чудищ стремясь уничтожить Великих Белых Китов * I
Мб----Л ОУ РЕНС-ФЕ-РЛ И-НГЕТТИ
EAWREN-CE-FER-LIN-GHETTI
what or who would come Some bluevelvet eternity or Magic Spring 1970 or maybe only West Point New York the American Daymare in all its glory American Wet Dream over you And us «riders on the earth together» above which our own Roman Emperors of Space are about to have to signal the end of the Christian era by finally proving your Dear God existeth nowhere at all up there God’s long nose still not in sight anywhere up there And the only god of life on earch is consciousness itself And love the Fourth Position in the whispered hush of dawn in endless fields of light
Nixon о Nixon I dreamt of myself curled up upon a big bed in the same position as my dog Head tucked, under tail sleeping and hiding from You
I don’t know why exactly I’m telling you all this except that the curled-up image of self and dog is perhaps the image of paranoid America itself The Vietnam albatross still hanging heavy round your neck oh Uncle Ahab and other overweight albatrosses still caught in the rigging of your
меняющих цвет свой на красный в международных водах шизофрении где наша вольная желтая субмарина не может достать тебя но ты можешь расстаться с жизнью как капитан Ахав в этих странных Китайских морях ежели никогда никогда не поймешь что «Все люди едины и жизнь продолжается в нас и вне нас»...
Никсон Никсон загадка Никсон твои прячущиеся глаза многое нам говорят и что замечаем мь; в них и в стране стоит всех лицемерных фраз Кто же ты наконец «живой человек или робот с электронным мозгом»1’ пятидесятипятилетняя девственница или ухмыляющийся Макиавелли Ты как будто забыл о деятельности Комиссии по расследованию Как дела у твоих иеху управляющих фашизацией14 страны и делами в студенческих кампусах Я слыхал твою речь по ТВ когда ты посоветовал им быть немного построже бить немного по роже и назавтра убили они одного из нас15 показав свою строгость Мои поздравленья Тиранус Никс Пусть положат его у твоих дверей...
Никсон! Никсон! Революция грядет Телевизор сверкает обалделым циклопьим глазом Заставка одна для войны и «мыльных опер»
ЛО-УРЕ-НС- ФЕРЛИНГЕТТИ-L A-W-RE-N-C С TERLIN-G HC-TTI-4W-
ship still voyaging continually abroad in search of monsters to destroy Great White whales turning Red in the international waters of paranoia where our free yellow submarine can’t reach you and you may lose your life like Ahab in strange China Seas if you don’t ever ever see «We’re all one and life flows on within you and without you»...
Nixon Nixon enigma Nixon your nowhere eyes tell the true story of America and a picture of them is worth a thousand false words Are you «a real man or a real machine with computer-brain» Are you the fifty-five-year-old virgin or are you Machiavelli smiling I think you’ve still got that infectious Pink Eye you caught on the Unamerican Committee what with your yahoo cohorts now conducting the nazification of California and other campuses I heard you plainly tell them on TV to get a little tougher to get a little rougher on campus and the next day they murdered one of us to show how tough Thank you Tyrannus Nix Let him be laid at your door...
Nixon! Nixon! The Revolution is coming The TV is burning Its one-eyed imbecile head is winking with terror They’re using the same footage for
спонсор один16 Третий мир наступает на нас Тебе не нужны шпионские самолеты плюс корабли чтобы это увидеть Тебе нужен Третий глаз на лоб-
Никсон о Никсон Радость рождает Радость и Любовь рождает любовь а Вражда рождает Вражду и это строфы и антистрофы экстаза и горечи небывалой эклоги тебе Но я не стану Вергилием воспевающим нового Августа тот ведь уразумев что Империи хватит пространства отозвал войска из чужих земель и Железный Век захлопнулся с лязгом О наш Папочка ты легионер на стене в дальнем углу Империи жадно вглядывающийся во тьму Кто-то подумает ветер нашептывал латинский стих когда некто писал на долларе17 не-очень-таинственный девиз из вергилиевой Мессианской Эклоги и опустил для удобства пророческие слова о том что корчиться Веку в Пламени О Император Великая Эра наступит для мира Наше железное племя уйдет без следа сдохнет навек сатана когда новый род длинноволосых золотых людей спустится с небес на «Джефферсоновских аэропланах» О Повелитель Квакеров я надеюсь не откроется вдруг что терзал тебя
iee-леурЕнс- Ферлингетти------lawpence- ferli-ngh-etth
the War as for the Soap Opera with the same sponsor The Third World is still coming at us over the hill You don’t need spy planes + ships to see it You need a Third Eye in the middle of your forehead...
Nixon oh Nixon Joy begat Joy and Love Begat Love and Hate begat Hate and these are the strophes and anti-strophes of ecstasy and despair in this strange eclogue to you But Г11 not be your Virgil heralding you a modern Emperor Augustus who recognized the Empire’s natural limits and forthwith withdrew all armies overseas pronto thus bringing the Age of Iron to a clanging close Oh Daddy you’re a legionnaire on the wall of the farthest reaches of Empire looking out at the Darkness and not recognizing the limits One wouldjiink the wind still whispered Latin phrases when whoever wrote our dollar bill took its not-so-niystic motto from Virgil’s Messianic Eclogue but conveniently skipped the part of the prophecy about the way the Age would end in Fire О Emperor The World's Great Age begins anew Our iron brood will cease and the Serpent die forever as a new lace of longhaired golden progeny descends from on high in Jefferson Airplanes Oh Quaker King I hope you do not turn out still to have the Jupiter Complex with the idea you can win all
Комплекс Юпитера маниакальная вера в успех во всякой войне стоит лишь послать достаточно «громовержцев» Я надеюсь не таится Юпитер под маской Старины Ника В небе бомбы серое рыло как Лик Судьбы И разверстая пасть смердит и повторяет одни слова Я Ебала Вас человечеству и любви И в Кремле этой ночью окна горят допоздна и там пытаются заклинать то же Рыло которое видят они над собой Параноидный призрак воображаемой ненависти и вдобавок страх И в той же Москве этой ночью музыка на Бородинском мосту и даже сегодня «любовью заполнены улицы» «О виденье сияющих лиц о слова как признанья в любви»18 «Мы построим наше новое общество на бывших пустырях»19...
Никсон! Никсон! Это была очень длинная ночь и теперь я лечу над скалистым лицом Америки качающимся между негнущихся крыльев металлической птицы и все пишу эти строки тебе несмотря на неясное чувство что ты к этим словам равнодушен мой Краснобай Дай же знать нам что ты нас услышал но не так не этим недобрым подобьем улыбки Ведь я не о личных проблемах толкую или
Я-ОУР-ЕН6- ФЕРЛИНГЕТТИ-LAWRCN-CE FERE+NGHETH--1Э1
war if you throw enough thunderbirds I hope he’s not you in disguise Old Nick There’s a great Doomshape greybombhead in the sky Its mouth is made of merde and it’s saying Fuck You to humanity and love The lights are burning late in the Kremlin these nights trying to exorcise that same Head which they see over them too A huge paranoid vision of imagined hate + fear While still in Moscow tonight there’s music on Borodin Bridge and even tonight «love slides down the sides of the streets» «Oh dreams of sweetness of face Oh words like traces of love» «We’ll build our new society on the vacant lots of the old»...
Nixon! Nixon! It was a long long night and now I’m flying across the swinging rock face of this America between the stiff wings of a metal bird still writing to you although I have a weightless feeling you’re not giving me much attention Old Flappy Tongue Give us some sign you hear us except that so baleful simile of a smile I*m not asking you to solve my personal hangups or pathological problems or I’ll blow up the plane or take it to Cuba’s Territorio Libre though it might be a gas to let you out at Havana Airport where you’d have to drink Cuba Libre and look Fidel Castro in the eye and tell him without benefit of electronic aides that your government does not believe his truths while a lizard crawled out of
интимных делах Или я взорву самолет иль возьму курс на свободную Кубу пожалуй нам топлива хватит и на обратный путь для тебя Ты бы выпил там куба либре глянул Фиделю в глаза перекинулся парой фраз без электронной подсказки о том что твое правительство не верит его доказательствам и змея выползла б из твоих глаз Но пилот нам уже показывает на гору Каменный Леденец внизу и Соленое озеро где-то рядом и я вижу в окне изумленное сердце Америки подо мной в первом проблеске утра И приходит на ум что летая не раз по тому же маршруту ты не взглянул на твердые круглые груди Америки над которыми зловещие птицы кружат перехватывая их мольбу на лету Я надеюсь ты не из тех птеродактилей Этот край твой и мой край но раскол там внизу слишком серьезен чтобы винить во всем секс или китайцев Мы не жаждем чтобы ты упал в кисло-сладкий соус Не сыпем тебе соли на хвост Мы не звери Но скорей скорей мы не можем жить таясь все время Мы не должны терпеть все время порнореальность Смерти
О I [иксон Никсон Я объездил всю Америку Я видел лица людей Воздадим же безвестным людям Голосующим Да и Нет индейским
ЮТ-ЛЮ-УРЕИ-С ФЕРЛИНГЕТТИ------LAWnENGE- РЕПLI-NGHE-TTI
your eye But our pilot now points out we’re passing right over Rock Candy Mountain not too far from the Great Salt Lake and I look down into the astonished heart of North America in the first blink of light It occurs to me you’ve flown this route so often you don’t even look down anymore at the great hard sweet tit of America above which tyrant birds still catch their prey on the wing and I hope you’re not one of that still-extant species Your land is my land but the cleavage down there is too great to be sexy and the Golden Spike was driven by Chinks We wouldn’t want you to fall into the sweet-and-sour sauce We won’t put rock salt on your tail yet But hurry hurry we can't hold our breath forever We don’t have to accept forever the pornofacts of Death
О Nixon Nixon I’ve cycled through your America and through my America I have seen the faces Let us now praise unfamous men The
вождям сумасшедшим тиранам домохозяйкам спортсменам полицейским евреям солдатам альфонсам газетчикам боссам длинноволосым студентам Мы мечемся бликами угасающей страсти и света Мы блуждаем во тьме времен и спасение нам одно тот позабытый зов Мир Музыка Радость Революция Любовь В этом твоя новая жизнь В этом твоя Охранная Грамота И нечего бояться Ибо лишь ничто это то чего нужно бояться И Ничто как раз то чего нужно бояться в человеческих лицах Я знаю лицо Америки вдоль и поперек Я колесил по нему я заглядывал в лица Уносил меня раз товарняк в Чаттанугу и я видел лицо твое в тамбуре Это был ты Дик Проводник и сталкивал с подножки бродяг Я был мальчишкой и думал что это в шутку Весь мир это братство людей Но теперь я вспоминаю белое лицо в темноте над рельсами свирепую челюсть прищур твоих глаз о Легавый Америки Сегодня Орел кружит над нами В лапах ветви олив20 и черные бомбы Что ты сбросишь на нас О Никсон Никсон дай нам последний шанс Дай надежду что радость прилет в эту* ночь в Грязьвиль Иди легко огромный факел подымай над головой «Ведь в пас струится река света»а1 Иди легко огромную дубинку убери иль сгинет мир как во фрейдистском сне О
ЛОУ^СНС ФСРбИНГЕТТИ
LAWRCNCE ГСЙННСНЕТП
People Yes and No including Indian chiefs and tyrants gueers kings hausfiaus athletes parents policemen bosses soldiers sex-offenders Jewish newspapermen longhaired students and Tuli Kupferberg I see we're all demented remnants of light and ecstasy Develicts in time truing to reconstruct with only faint recall a lost message Peace Music Love Revolution Joy This is the first day of the rest of your life This is your Safe Conduct Pass There is Nothing to fear For Nothing is the only thing to fear And Nothing the only thing to fear in a face I've hitched back and foith across the face of America looking for a face I once rode a freight from Toplin to Chattanooga and saw your face on a siding It was the face of the Yard Dick busting the sterno bums I was a college kid and thought it was fun The whole world a fraternity razing But now’ I remember the face in the dark by the tracks the dark jowls and the hard eyes like yours oh Ameiican Dick The Eagle flies today blandishing olive branches and thunderbolts Which will you drop on us Nixon oh Nixon now is the time for the seventh-inning stretch So let us still hope there'll be some joy in Mudville tonight Walk softly and carry a big wick to light the lights of the world For the river of light is w’ithin us Walk softly and bury the Big Stick for the world might still end in a Freudian slip oh Slippery Dick oh goy
Изворотливый Дик О гой Голем всех наших снов Я пишу эти строки не только тебе Проклятие это и этот плач всем президентам и генералам и убийцам из-за угла всем кому на какое-то время удается встать у руля Итак удачи 1олсм наших дней Мне нечего добавить пока ты не придумал возражений Прощай счастливых снов тебе Еще ты можешь уяснить что маску нужно снять с души Еще ты можешь нас избавить от молоха с его безумным Оком И Лотос может раскрыться в папкаменнейшем из сердец И смерть безмятежности в нас не окажется необъяснимой Каждый день мы встречаемся с Чудом 11 отравлен воздух враждою И насыщен воздух любовью и мы полны любви Ты тоже
Л-0 УРЕН С- ФЕРЛИНГЕТТИ
EAWPENOE FERLINGHETTI
Golem of all our dreams This really isn't addressed to you It’s a curse and a cry to any old President or any old general or any assassin or lover who happens to be running things by the time this is printed So good luck Golem of all our days I have nothing more to lay on you unless you have something more + different to say to me Good luck sweet rockcandy dreams to you + yours You might vet learn to unmask your Self You might vet move the magic moloch mountain witli its misplaced Eye The Lotus might yet open and open into the very stoned heart of light The void of serenitv might yet prove not too strange for the mind of man We are daily lace with the Miraculous And the air is electric мith hate And the air is alive with love and we arc charged with loving You too
АВТОРСКИЕ ПРИМЕЧАНИЯ
1	Перекличка с «Брайан Брайан Брайан» Вечела Линдси. Между прочим, параллель между Никсоном и Брайаном оскорбительна для последнего. Что касается популизма, то в Америке уже видели «империю, обращающуюся со своими меньшинствами так же, как с зависимыми от нее государствами за морем» (ср. рецензию Джона Макдермота па «Агонию американских левых», «Нейшн», 23 июня 1963 г.).
2	Г. Аполлинер, Алкоголи.
3	Ср. «Драма ревью», весна 1969, номер, посвященный «Живому театру».
4	е.е. каммингс: «пожалейте этого трудягу чудовище человека забитого».
5	Слова сенатора Джорджа Макговерна из речи, произнесенной им в Абердине («Сан-Франциско кроникл», 30 мая 1969 г.),
6	Бертольд Брехт,
7	Аллен Гинзберг в разговоре с Достоевским, я Инаугурационная речь Никсона.
9	Из Арчибальда Маклиша.
10	ср. Томас А. Харрис «Я о'кей, ты о'кей», Харпер, 1969.
11	Дядя Сэм — капитан Ахав, ср. «Моби Дик»: «О Ахав!— вскричал Старбек.— Еще и сейчас, на третий день, не поздно остановиться. Взгляни! Моби Дик не ищет встречи с тобой. Это ты, ты в безумии преследуешь его!». [Цит. по: Герман Мелвилл, Моби Дик, или Белый кит, ИХЛ, Москва, 1967, стр. 580, Пер, И. Бернштейн,— В.М.]
12	Джордж Кеннан об иностранной политике США во времена ошибки Линдона Джонсона.
13	Норман Меплер «Майами и осада Чикаго».
14	В «Сан-Франциско кроникл», о которой не все знают, что это газета андерграунда, в номере за 29 мая 1969 г. можно встретить такие фразы, в передовице или новостях: «В Калифорнии правят иеху», «Фашизация университета Беркли», «Новая маккартистская эра»,
*•’ Джеймс Ректор, двадцатипятилетний вольнослушатель университета, был застрелен офицером полиции в Беркли в мае 1969 г.
,ь Это не фантазия поэта. Наш производитель вооружения в равной мере субсидирует войну и наше производство, чью продукцию рекламирует на телевидении. Примеров тому множество. «Их товар — смерть, их рынок — война» (ср. «Плейн рэппер», издаваемая Пало-Альто резистанс, особ, номера за апрель-май 1969 г.).
17	Латинское изречение на долларовом банкноте взято из Вергилиевой Четвертой эклоги, которая начинается так: «Круг последний настал по вещанью пророчицы Кумской,/ Сызнова ныне времен начинается строй величавый,/ Дева грядет к нам опять, грядет Сатурново царство,/ ('нова с высоких небес посылается новое племя,/ К новорожденному будь благосклонна, с которым на смену/ Роду железному род золотой по земле расселится./ Дева Луцнна! Уже Аполлон твой над миром владыка» (Возвещается не только пришествие Христа на землю, но и космический корабль «Аполлон»), [Цитата из «Буколик»] Вергилия приводится в переводе С. Шервинского,— В.М.]
1Й	Тот факт, что эти две фразы взяты из книги современной кубинской поэтессы Нэнси Морехон «С Кубой», делает их еще весомей.
19	Из речи Уз иди Шлезннджера в Беркли, май 1969 г.
20	Посмотрите еще раз на нашу Великую Печать, доллар: в левой лапе орел держит оливковую ветвь, в правой — пучок молний. (Левая становится правой, если посмотреть сзади на просвет.)
21	Дэниел Мур. «Плывущий лотос».
Иногда в бесконечности объявляются какие-го парни и один из них приходит позже других похожий па плотника из дальних селений из Галилеи он начинает стенать и заявлять, что он знает толк в том, кто создал это небо и землю и что этот парень который все здесь устроил его Отец и больше того добавляет он все зто записано
ЯОУЯЕНе ФЕРЛИНГЕТТИ
ЬА W-R-EN-eE—Г E-R-H	H-E-FTI---ЮТ
Sometimes during eternity some guys show up and one of them who shows up real late is a kind of carpenter from square-type place like Galilee and he starts wailing and claiming he is hip to who made heaven and earth and that the cat who really laid it on us is his Dad And moreover he adds It’s all wiit down
в рукописях на пергаменте которые наш сподвижник оставил где-то у Мертвого моря давным-давно и их не найдет никто за две тысячи лет или по крайней мерс за тысячу девятьсот сорок семь если быть точным и даже позднее никто не поверит им и мне по той же причине У тебя жар говорят они ему И дают остыть
Вешают прохлаждаться на дерево И каждый потом собирает модели
iee-лоур&не- фе-р-л-инре^еи-lawren
on some scroll-type parchments
which some henchmen
leave lying around the Dead Sea somewhen
a long time ago
and which you won’t even find
for a couple thousand years or so
or at least for
nineteen hundred and foityseven of them
to be exact
and even then
nobody really believes them
or me
for that matter
You're liot
they tell him
And they cool him
The}’ stretch him on (he Tree to cool
And evenljodv after that
is always making models
того Дерева
На котором повешен Он и тихо твердят Его имя зовут, чтобы он спустился и вышел па сцену вместе с эстрадным ансамблем как будто он здесь король который должен играть иначе у них ничего не выйдет Но только не спустится он со Своего Дерева Он ведь повешен на нем па Своем Дереве кажется опустошенным и невозмутимым а также согласно сводкам последних мировых новостей из недостоверных источников действительно мертв
ЛеУ-РЕ-НС- Ф-Е-РЛ-ИН-ГЕТЬИ
IfrWftE-NC-E -FC-REi-N-6 H-CTTl---1Э9
of his Tree
with Him hung up
and always crooning I lis name and calling Him to come down and sit in on their combo as if he is the king cat who’s got to blow or they can’t quite make it Only he don’t come down from His Tree Him just hang there on His Tree
looking real Petered out and real cool and also
according to a roundup of late world news from the usual unreliable sources real dead
АВТОБИОГРАФИЯ
.„Веду себе тихую жизнь в доме у Майка каждый день читаю объявления в газетах. Я прочитал «Ридерз Дайджест» от корки до корки и заметил отождествление Соединенных Штатов и Земли Обетованной где па каждой монете пометка В Бога Мы Веруем но этого нет на банкнотах они ведь и сами боги.
Каждый день я читаю раздел «Ищу» в поисках камня, листа, потерянной двери.
Я слышу песни Америки на Желтых страницах. Нельзя наверняка знать
гее—леурЕ-нс -фер-лингетти
LAWPE-H-CE-FERL1N-GHETTI
AUTOBIOGRAPHY
...I am leading a quiet life in Mike’s Place every day reading the Classified columns, /have read the Reader’s Digest from cover to cover
and noted the close identification
of the United States and the Promised Un nd where even* coin is marked
In God We Trust
but the dollar bills do not have it being gods unto themselves.
I read the Want Ads daily looking for a stone a leaf an unfound door.
I hear America singing in the Yellow Pages. One could never tell
о том, что в душе кипит ярость.
Читаю каждый день газеты и слышу человечества разлад в печальном многословии печати. Я вижу — осушен Вальдспов пруд открыт парк развлечений.
Я вижу — они заставляют Мелвилла взять свое слово обратно.
Я вижу — грядет мировая война но в Hcii воевать я не стану.
Я читал лозунги на наружной стене. Помогал Килрою писать их. Маршировал по Пятой авеню трубил в горн перед плотной очередью, но поспешил вернуться в Касбу в поисках моего пса.
Вижу’ глубокое сходство между' собакой и мной.
ЛОУ-РЕН-€ ФЕРЛИНГЕТТ-И-lawrcncc-fcrung-hdffi----
the soul has its rages.
I read the papers even’ dav and hear humanity amiss it the sad plethora of print.
I see where Walden Pond has been drained to make an amusement park.
I sec they 're making Melville eat his whale.
I see another war is coming but I won't be there to fight it.
I have read the wiiting on the outhouse wall.
I helped Kilroy write it.
I marched up Fifth Avenue blowing on a bugle in a tight platoon but hurried back to the Casbah looking for my dog.
I see a similarity between dogs and me.
Собаки — великие наблюдатели ходят по миру туда-сюда через деревню Моллой. Я ходил вдоль по аллеям слишком узким для «крайслеров». Видел тысячи молоковозов без лошадей на свободных местах в Астории. Бен Шан никогда не рисует их но все они там косо стоят в Астории.
Я слышал обещания старьевщика гонял по автомагистралям и верил обещаниям реклам Пересекал просторы Джерси и видел города равнин Торчал в диких местах Всстчестсра с кочующими ордами туземцев в кузовных автомобилях.
Я видел их.
Я человек.
ЛОУРЕНС-ФЕРЛИНГЕТТИ
ЕАШгЬЧОЕ FEHLIHQHCTTi
Dogs are the true observers walking up and down the world thru the Molloy country: I have walked down alleys too narrow for Chryslers.
I have seen a hundred horseless milkwagons in a vacant lot in Astoria.
Ben Shahn never painted them but they're there askew in Astoria.
1 have heard the junkman’s obbligato.
I have ridden superhighways ** and believed the billboard's promises Crossed the Jersey Flats and seen the Cities of the Plain
And wallowed in the wilds of Westchester with its roving bands of natives in stationwagons.
I have seen them.
I am the man.
Я был там.
И страдал отчасти.
Я — Американец.
У меня есть паспорт.
Я не страдал на публике.
И слишком молод, чтобы умирать. Я сам всего добился.
И у меня есть планы на завтра.
Я в очереди на престижную работ}7. Возможно, перееду жить в Детройт.
Я только временно торгую галстуками.
Я — старый добрый Джо. Открытая книга для своего начальника. И тайна за семью печатями для самых дорогих друзей...
ЯОУР-ЕИС-ФЕР/ЪИН-ГЕ'Н'И
LAWRCNC-& Г-Е RH NGHFTT4-203
I was there.
I suffered somewhat. I am an American.
I have a passport.
I did not suffer in public.
And Г in too young to die.
1 am a selfniade man.
And I have plans for the future.
I am in line for a top job.
I may be moving on to Detroit.
I am only temporarily a tie salesman.
I am a good Joe.
I am an open book to my boss.
1 am a complete mystery to my closest friends....
АЛЛЕН ГИНЗБЕРГ УМИРАЕТ
Аллеи Гинзберг умирает Это во всех газетах Это в вечерних новостях Великий поэт умирает Но его голос нс умрет Его голос на земле В нижнем Манхэттене в своей постели он умирает И с этим ничего нельзя поделать
Он умирает смертью, которой умирает каждый Он умирает смертью поэта Он держит телефон в руке и звонит всем в своей постели в нижнем Манхэттене
ЛОУРЕНС ФЕРЛИНГЕТТИ-----LAWRENCE FERLINGHETTI
ALLEN GINSBURG DYING
Allen Ginsburg is dying
It’s all in the papers
It’s on the evening news
A great poet is dying But his voice won't die
I lis voice is on the land In Lower Manhattan in his own bed he is dving There is nothing to do about it
He is dying the death that everyone dies
He is dying the death of a poet
He has a telephone in his hand and he calls every one from his bed in Lower Manhattan
По всему миру поздно ночью звонят телефоны «Это Аллен», произносит голос «Вас беспокоит Аллен Гинзберг» Сколько раз они слышали это за долгие годы Ему даже не нужно говорить «Гинзберг» Во всем мире в мире поэтов есть только один Аллеи «Хотел сказать тебе», он говорит Рассказывает, что происходит что для него предрешено
Смерть, черный любовник, набрасывается на него. И его голос проходит через спутник над землей и пролетает над Японским морем где он однажды стоял нагим
ЛОУРЕНС ФЕРЛИНГЕТТИ-----LAWRENCE FERtfNOHCTTt
All around the world
late at night
the telephone is ringing
«This is Allen» the voice says
«Allen Ginsburg calling»
I low7 many times have they heard it over the long great years
I le doesn't have to say Ginsburg
All around the world in the world of poets
There is only one Allen
«I wanted to tell you» he says
He tells them w'hat’s happening
what's coining down on him
Death the dark lover
going dowo on him
His voice goes by satellite
over the land
over the Sea of Japan
w'here he once stood naked
в руке — трезубец подобно юному Нептуну юноша с черной бородой стоит на каменистом пляже прилив, кричат морские птицы волны ласкают его ноги кричат морские птицы над побережьем Сан-Франциско Несется свежий ветер Беляки плещут о берег Эмбаркадсро Аллен на проводе Его голос над волнами Я зачитался греческой поэзией В ней море в ней лошади льют слезы копи Ахиллесовы льют слезы здесь, около моря
20G--Я-ОУРЕНС- ФЕРЛИНГЕТТИ
LAWREN-G-E- FERLINGHETTI
trident in hand
like a young Neptune a young man with black beard standing on a stone beach It is high tide and the seabirds cry The waves break over him now and the seabirds ciy
on the San Francisco waterfront There is a high wind
There are great white caps lashing the Embarcadcro Alien is on the telephone * His voice is on-the waves
1 am reading Greek poetry The sea is in it
I loi ses weep in it
The horses of Achilles
weep in ii
here by the sea
в Сан-Франциско здесь плачут волны они бегут с шипением с си вилловым шипением Аллен
они шепчут Аллен
Написано во вторник, 4 апреля 1997 года
tRWPE-HO фсрлингстти
1 A bAJ  - ГМ'.Г r r 1 I M i <. 11 г т т LR W К L rl vL “ T_YvC-t|fUli L T т
in San Francisco where the waves weep they make a sibilant sound a sibylline sound Allen
they whisper Allen
April 4, 1997
GREGORY CORSO
ГРЕГОРИ КОРСО
Грегори Корсо родился 26 марта 1930 года в Нью-Йорке п скончался в Миннеаполисе, штат Миннесота 17 января 2001 года. Долгое время работал в Нью-Йорке разнорабочим, а затем в редакции газеты «Лос-Анджелес Таймс». Служил матросом на торговых норвежских судах и пытался начать карьеру актера, снявшись, в частности, в фильме Энди Уорхола «Кушетка».
В 50-60-ых годах Корсо сделался одной из ключевых фигур движения битников. Он действовал как активный пропагандист социальных и политических перемен, что даже позволило Алену Гинзбергу охарактеризовать его как «пробудителя молодежи».
Несмотря на то, что пик творчества Корсо приходится на 60-ые годы, он пользовался большим влиянием до самой своей смерти.
Как и многие другие писатели и выдающиеся люди той эпохи Корсо в юности прошел через множество жизненных коллизий, включая трехлетний тюремный срок, полученный за воровство. Во время заключения Корсо познакомился с произведениями классической литературы. Это стало переломным моментом в его биографии, которая в противном случае могла пойти по совсем другим рельсам.
В одном из своих интервью Корсо сказал о своем тюремном опыте: «Когда я вышел из тюрьмы, я вышел оттуда вооруженный всем самым худшим и самым лучшим, чему только может научиться юноша. Иногда ад — это не так уж и плохо, поскольку если он существует, это значит, что где-то должна существовать и его противоположность — рай».
Словарь Корсо часто характеризуют как эклектический: с одной стороны он был хорошо классически подкован и владел всеми приемами классической литературной выразительности, с другой — прекрасно знал язык улиц, что позволила одному критику охарактеризовать его как «Шелли из подворотни».
Хотя Корсо н не был участником знаменитого «Вечера шестерых», на котором Ален Гинзберг впервые прочел свою поэм\ -Вопль», Корсо играл очень важную роль битническом кругу в Сан-Франциско, куда он перебрался в 1956 году.
После того, как первый сборник его стихотворений «Весталка п другие стихотворения» (The Vestal Lady and Other Poems, 1955) выходит в издательстве City Lights, Корсо становится одной из заметнейших фигур в битническом кругу: так, он выведен в образе харизматического Юрия Григоровича в романе Керуака «Подземные».
Следом за «Весталкой»» Корсо публикует «Бензин» (Gasoline. 1958). «Бомбу»» (Bomb. 1958). «Веселое день рождения Смерти»» (The Happy Birthday of Death. I960), «Да здравствует Человек»» (Long Live Man. 1962), «Избранные стихотворения»» (Selected Poems, 1962) н «Есть еще время прожить жизнь с начала и исправить все печальные ошибки»» (There is Yet Time to Run Back through Life and Expiate All That's been Sadly Done, 1965). Одна из наиболее значительных книг Корсо — сборник «Элегически настроенный американец»» (Elegiac Feelings American, 1970), посвященный Джеку Керуаку, который включает стихотворения, наброски стихотворений и рисунки на полях. С этого же сборника начинается интерес поэта к египтологии и восточным религиям, выразившийся в сборниках «Египетский крест»» (Egyptian Cross, 1971), «Аигкх»» (Ankh. 1971). «Ночь, когда последняя ночь была ночнее всего» (The Night Last Night was at its Nightest. 1972) и «Земное яйцо»» (Earth Egg, 1974). Поздние произведения собраны в сборниках «Записки из Окса»» (Writings from Ox. 1981) и «Поле разума. Новые и избранные стихотворения» (Mindfield: New and Selected Poems, 1989). Он также написал пьесу «Этот одержимый век» (This Hung-Up Age, 1955) и мемуары «Американский экспресс*» (The American Express, 1961).
КРУШЕНЬИЦЕ НА СЕВЕРЕ
Как-то ночью пятьдесят мужчин уплыли прочь от Господа
И утонули
Поутру брошенный Бог
Окунул палец в море,
Поднял души этих пятидесяти
И указал путь к вечности.
f per оеи-Корее-------------------------------я»
THE WRECK OF THE NORDLING
One night fifty men swam away from God And drowned.
In the morning the abandoned God Dipped I lis finger into the sea. Came up with fifty souls. And pointed towards eternity.
САМОУБИЙСТВО В ГРИНВИЧ-ВИЛЛИДЖ
Руки раскинуты
Ладони плоско протянуты к окнам
Она глядела вниз
Думая о Бартоке, Ван Гоге
И комиксах в журнале «Нью-Йоркер»
Она кинулась вниз
Они увезли ос, прикрыв лицо «Ежедневными новостями»
И хозяин склада плеснул горячей водой но тротуару
РРЕГ-ОРИ -RO-P-C-O
GR-E6-RRY -C-ORSO
GREENWICH VILLAGE SUICIDE
Aims outstretched
Hands flat against the windowsides
She looks down
Thinks of Bartok, Van Gogh
And New Yorker cartoons
She falls
They take her away with a Daily News on her face And a storekeeper throws hoi water on the sidewalk
В МОРГЕ
Я помню, что видел их портреты в газетах; 11агишом они казались сильнее.
Пуля в моем животе доказала, что я уже труп.
Я наблюдал, как бальзамировщик отвинчивает стеклянную крышку.
Он осмотрел меня и улыбнулся моей минуту-как-мертвой-жизни. После чего отошел обратно к двум трупам напротив меня И продолжил отвинчивать.
Когда ты покойник, ты не можешь болтать, 11о чувство такое, что будто бы можешь.
Смешно было видеть» как эта парочка гангстеров напротив все же пытается поболтать.
Они щерили тонкие губы и показывали серо-синие зубы.
Бальзамировщик, по-прежнему лыбясь, вернулся ко мне. Он поднял меня, словно мамаша — дитятю, И усадил вертикально в кресло-качалку.
FPFF€H44-KOnGO -	ООСООйУ (jiHfrSU---	215
IN THE MORGUE
I remember seeing their pictures in the papers;
Naked, they seemed stronger.
The bullet in my stomach proved that I was dead.
I watched the embalmer unscrew the glass top.
He examined me and smiled at niv minute-dead-life. Then he went back to the two bodies across from me And continued to unscrew.
When you’re dead you can't talk
Yet you feel like you could.
It was funny watching those two gangsters across from me trying to talk.
They widened their thin lips and showed grey-blue teeth.
The embalmer, still smiling, came back to me.
I le picked me up and like a mother would a child. Rested me uptight in a rocking chair.
Пихнул меня, и я закачался.
Стать трупом, оказалось, ничего не значило.
Я все еще чувствовал боль — там, где пуля пробила меня.
Господи!.. Видеть двух гангстеров под подобным углом — это было действительно странно!
Определенно, они по были похожи на свои портреты в газетах.
Здесь они были юными, чисто выбритыми и свеженькими.
НВ-----ГРЕТО РИ- КО-РОО
GREGORY-C-ORSO
Не gave a push and I rocked.
Being dead didn't mean much.
I still felt pain where the bullet went through.
God! seeing the two gangsters from this angle was really strange!
They certainly didn't look like thev looked in the papers.
Here thev were voting and clean shaven and well-shaped.
ПУМА В ЗООПАРКЕ ЧАПУЛЬТЕПЕК
Длинная мягкая медленная спорая спокойная кошка По какой партитуре, в чьей постановке ты танцевала, когда дали последний занавес?
Разве может сохраниться такая тяжеловесная грация здесь, одна, на сцене 9 на 10?
Интересно, тебе разрешат еще хоть раз протанцевать, ну, например, на Сьеррах? Ты кажешься печальной. Глядя на тебя, Я вижу Уланову, Втиснутую в крохотную меблирашку: Нью-Йорк, Восток. 17-я улица Пуэрториканский квартал.
ГРЕГОРИ КОР€-е---------GREGORY CORSO------------2»
PUMA IN CHAPULTEPEC ZOO
Long smooth slow swift soft cat
What score, whose choreography did you dance to when they pulled the final curtain down?
Can such pondeious giace remain here, all alone, on this 9X10 stage? Will they give you another chance perhaps to dance the sierras?
1 low sad you seen;; looking at you
I think of Ulanova locked in some small furnished room in new York, on East 17,b Street in the Puerto Rican section.
«ВЕСНА» БОТТИЧЕЛЛИ
Ни весточки весны!
Флорентийские стражники на ледяной колокольне ждут вести —
Лоренцо во сне пробуждает синицу
Ариосто сосет палец
Микеланджело садится в кровати ...проснувшись от нехватки перемен Данте прячется под бархатным капюшоном глаза глубоки и печальны его громадный дог плачет Ни весточки весны!
Леонардо мечется по опостылевшей комнате ...смотрит свысока на не желающий умирать снег Рафаэль ступает в горячую ванну ...его длинные льняные волосы сухи
2LG
ГРЕГОРИ КОРСО
GREGORY CORSO
BOTTICELLI'S ‘SPRING
No sign of Spring!
Florentine sentinels from icy campanili watch for sign — Lorenzo dreams to awaken bluebirds Ariosto sucks his thumb.
Michelangelo sits forward on his bed ...awakened by no new change.
Dante pulls back his velvet hood, his ey es are deep and sad His great dane weeps.
No sign of Spring!
Leonardo paces his unbearable room ...holds an arrogant eye on die-hard snow. Raffaello steps into a warm bath ...his long silken hair is dry'
от недостатка солнца
Аретино вспоминает Весну в Милане, свою мать, которая спит среди прекрасных миланских холмов Ни весточки весны! Ни вести!
О! Боттичелли открывает дверь своей мастерской.
fpetopw карее
GREGORY OOfrSO
because of lack of sun.
Aretino remembers Spring in Milan; his mother who now, on sweet Milanese hills, sleeps.
No sign of Spring! No sign!
Ah, Botticelli opens the door of his studio.
УЧ ЕЛ Л О
Они никогда не умрут на том поле боя и тени волков собирающих стаи россыпью жниц по всему горизонту готовых приняться за дело там не будет убитых и волкам не набить свое тощее брюхо и от зрелища павших копей не зажгутся кровавым огнем их мерцающие глаза
Они скорее проглотят свои бешеные языки чем поверят что в той битве не будет убитых
Они не умрут те кто бьется сошедшись вплотную дыханье к дыханью зрачок вперен в зрачок не вырваться ни умереть ни лезвие не пройдет пи острие лишь вздыбленный копь бьет коня щит блещет в щите все горит в луче света от ока под шлемом ах как невозможно упасть между копий скрещенных А стяги! яростно мечутся будто желая стереть небеса
226---ГРЕГОРИ КОРСО
GREGORY CORSO
UCCELLO
They will never die on that battlefield nor the shade of wolves recruit their hoard like brides of wheat on all horizons waiting there to consume battle’s end There will be no dead to tighten their loose bellies no heap of starched horses to redshash their bright eyes or advance their eat of dead
They would rather hundersulk with mad tongues than believe that on that field no man dies
They will never die who fight so embraced
breath to breath eye knowing eye impossible to die or move no light seeping through no maced arm nothing but horse out panting horse shield brilliant upon shield all made starry by the dot ray of a helmeted eye ah how difficult to fall between those knitted lances
And those banners! angry as to flush insignia across its erasure of sky
И веришь художник свел свои армии у студснейших рек легионы с железными черепами поблескивающими во тьме
И веришь там никто не погибнет
рот каждого воина как собор песнопения
железная длань — дивный гонг — звоны цепи о цепь — возгласы золота как я мечтаю быть с ними!
серебряный всадник на черном коне с багряным штандартом
полосатым копьем никогда не умрет вечно пребудет золотой принц картинной войны
ГРЕГОРИ НОРСО
GREGORY -OOR6O
You’d think he’d paint his armies by the coldest rivers have rows of iron skulls flashing in the dark
You’d think it impossible for any man to die each combatant’s mouth is a castle of song each iron fist a dreamy gong frail resounding frail
like cries of gold
how I dream to join such battle!
a silver man on a black horse with red standard and striped
lance never to die bin to be endless
a golden prince of pictoral war
ИТАЛЬЯНСКИЕ ПРИЧУДЫ
У синьоры Ломбарди умер младенец.
Я увидел его в похоронном бюро — Багрово-сморщенное тельце.
Они отстояли торжественную мессу
И вот появляются на пороге ...о боги! как же крохотен гробик, И десять черных «кадиллаков» ждут его.
222---ГРЕГОРИ к-орсе
GREGORY CORSO
ITALIAN EXTRAVAGANZA
Mis. Ixnnbardi's month-old son is dead.
I saw it in Rizzo’s funeral parlour.
A small purplish wrinkled head.
They’ve just finished having high mass for it:
Thcv’re coming out now ...wow, such a small coffin!
And ten black Cadillacs to haul ii in.
ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ
Стою па темной улице под почерневшим светом и смотрю на окно. Я здесь родился.
Горит лампа: чужие люди ходят но дому.
11а мне дождевик, сигарета во рту.
шляпа надвинута на глаз;), рука на револьвере.
Перехожу' улицу и открываю дверь.
Внутри знакомой вони от мусорных ведер поднимаюсь на второй этаж: кто-то нз грязноухих норовит метнуть в меня нож...
Доверху налито возвращение затерявшимся временем
ГРЕГОРИ КОРСО----------GREGORY CO-RSO-----------223
BIRTHPLACE REVISITED
1 stand in the dark light in the dark street and look up at my window. I was born there. T he lights arc on; other people arc moving about. 1 am with raincoat: cigarette in mouth.
hat over eye. hand on gat.
I cross the street and enter the building.
The garbage cans haven’t stopped smelling.
I walk up the first flight: Dirty Ears aims a knife at me...
I pump him full of lost watches.
ПОСЛЕДНИЙ ГАНГСТЕР
Стою себе у окна ноги в тапках теплых как смерть чикагских бутлеггеров Я последний гангстер, ничто уж меня по путает, стою себе у окна за стеклом пуленепробиваемым.
Смотрю вниз на улицу' и нЛ тебе! — двое наемных убийц из Сент-Луиса Я же знал их еще совсем птенцами ...ржавые стволы сжаты в ревматических пальцах
ГРЕГОРИ КОРСО
G-REGORY -CORSO
THE LAST GANGSTER
Waiting by the window
iiiv feet enwrapped w ith the dead bootleggers of Chicago
1 ani the last gangster, safe, at last.
wailing by a bullet-proof window.
I look dow n the street and know The two torpedoes from St. Louis. I’ve watched them grow old ...guns lusting in lheir aithritic hands
МНЕ 25
Тяга на грани безумья к Шелли Чаттертону Рембо жадный рот молодой разинутый от уха до уха НЕНАВИЖУ СТАРЫХ ПОЭТОВ! Особенно тех из них кто спекся кто советуется с другими старыми поэтами вспоминает юность лишь шепотом, говорит: — Ну я тоже бывало ну так это когда это ж когда Я бы их успокоил, конечно Сказал бы: — Я ваш друг я это вы но моложе, со мной вы снова —
А затем в тишине их уютных квартир вырвал бы им заплетающиеся языки и украл все их вирши
FPEPeP-H-KO-PCG-----------GREGORY- CO-RSO------------225
I AM 25
With a love a madness for Shelley Chatterton Rimbaud and the needy yap of my youth has gone from ear to car: I HATE OLD POETMEN!
Especially old poetinen who retract who consult other old poet men who speak their youth in whispers, saying: — I did those then but that was then that was then —
О I would quiet old men say to them: — I am your friend what you once were, thru me you'll be again — Then at night in the confidence of their homes rip out their apology-tongues and steal their poems.
БЕЗУМНЫЙ ЯК
Я смотрю как они снимают последние сливки с моего молока.
Они ждут, когда я откину копыта;
Они жаждут наделать пуговиц из моих костей.
Где мои сестры и братья?
Вон тот высоченный монах — он грузит моего дядю — напялил новую
шапкх
А вон его ученик-идиот — впервые вижу этот шарфик.
Бедный мой дядя, они его грузят, а он молчит.
Какой он печальный, какой усталый!
Мне интересно: на что пойдут его кости?
И этот его красивенький хвостик!
Уйма, наверно, шнурков получится из него!
2Ж
ГРЕГОРИ КФРСО
G-R-E-GOPY -eORSO
THE MAD YAK
I am watching them churn the last milk they'll ever get from me.
They are waiting for me to die;
They want to make buttons out of my bones.
Where are my sisters and brotheis?
That tall monk there, loading niv uncle, he has a new cap.
And that idiot student of his — I never saw that muffler before.
Poor uncle, he lets them load him.
How sad he is, how tired!
I wonder what they'll do with his bones?
And that beautiful tail!	**
How many shoelaces will thev make of that!
ДАВЕЧА НОЧЬЮ Я ГОНЯЛ НА ТАЧКЕ
Давеча ночью я гонял на тачке не зная как ей управлять и не имея тачки 1онял на тачке и сшибал любимых и родных
...на скорости 120 пронесся через город.
Я тормознул лишь в Хеджвилле и заснул на заднем сиденье ...как возбуждают перемены в жизни.
FPETOPH НОРС О
GREGORY-CORSO
LAST NIGHT I DROVE A CAR
Last night I drove a car not knowing how to drive not owning a car
I drove and knocked down people I loved
...went 120 through one town.
I stopped al Hedgesville and slept in ihe back seat ...exciied about my new life.
ЧЕЛОВЕК ВХОДИТ В МОРЕ
Вбредая в холодное летнее море руки скрестив пытаясь от волн и веселых купальщиц брызгучих держаться подальше чтобы совсем не замерзнуть ступает он будто нехотя — но я-то прекрасно знаю что он все равно крикнет УХ! и тогда ему станет тепло...
Вкрадчивое это тепло до предела знакомо так было когда лягушки отбрыкались от рыб и плавники окрыливши взлетели и черт знает что решило: легкие! а пребыванье над уровнем моря давало шанс...
Вот он бредет миллионы лет которые отмерили ноги обратно в огромнейшее и страннейшее из всех лон Вот он стоит — море поглотило его до пупка
228----FP-EFOP-И- КОРСО
GREGORY CORSO
MAN ABOUT TO ENTER SEA
Walking into the summer cold sea arms folded
trying to keep the wave and frolicy bather splashings from further chilling him lie moves as if not to — but I know he’ll eventually go with a now in! and become wann —
That curious warm is all too familiar as when frogs from fish kicked ** and fins winged flew and whatever it was decided lungs and a chance in the change above the sea —
There he w ades millions of years that are legs back into that biggest and strangest of wombs He stands — the sea is up to his belly button
...Ему хочется думать что это всего лишь купание в выходные
Но я-то прекрасно знаю: морская трава у него вместо кожи
У того кто зовет динозавра своим незадачливым братцем
А что же все прочие ползучие антроподы?
О, они — всего лишь купальщики на солнечном пляже но на самом деле можно провалиться и сквозь поверхность воздуха представьте себе: вся земля с криком УХ! как ухнет туда но когда-нибудь неизбежно ухнет обратно...
ГРЕГОРИ КОГЧ)О

— Не would it nothing more than a holiday’s dip But I feel he’s algae for skin He who calls the dinosaur his unfortunate brother And what with crawling anthropods oh they’re only bathers on a summer shore yet it is possible to drow n in a surface of air deem the entire earth one now in! and once in fated out again —
Я ДЕРЖАЛ В РУКАХ РУКОПИСЬ ШЕЛЛИ
Мои руки стали глухи к красоте, когда в Смерть погрузились и напряглись! О, торжественно было касанье мое к этим рыжим чернилам на хрупкой странице! Быстро, быстро вращались мои глаза, в поисках пыли запаха кружев засохших волос!
Мне бы стоило просто взять ту страницу и вдохнуть преступленье!
Ибо я не выжал из снов ни единой улики...
Впрочем, какое же торжество в личных догадках? Часто, в каком-нибудь вычурном книжном наследстве, когда я внезапно запутываюсь в леопардовых яблоках и грибах с обожженной факелом кожей, мой кипарисовый клин пролетает в неписаный век. и я, как будто роняя кувшин с молоком, лью тайну на гибнущий книжный листок.

RPE-FOPH -HOKG
GREGORY -вО-RSe
I HELD A SHELLEY MANUSCRIPT
Му hands did numb to beauty
as they reached into Death and tightened!
О sovereign was my touch upon the tan-inks’s fragile page! Quickly, my eyes moved quickly, sought for smell for dust for lace for diy hair!
I would have taken the page breathing in the crime!
For no evidence have I wrung from dreams — yet what triumph is there in private credence? Often, in some steep ancestral book, when I find mvself entangled with leopard-apples and torched-skin mushrooms.
my cypressean skein outi caches the recorded age and I, as though tipping a pitcher of milk, pour secrecy upon the dying page.
БОГ? ОНА НЕГРИТЯНКА
Газы & жидкости — Ее природа извергает звезды, словно птица — яйца своею Всецентралыюй Маткой
Тела & растворы — Ее метода сажает звездные системы как младенцев к себе па Всеродящее Колено
Формулы &: уравнения — Ее законы наказывают эволюцию словно сорванцов шлепком Своей Всепустой Руки
Металлы & сплавы — Ее работа подносит телескопы как созревший отросток к Своему Всеобъемлющему Глазу
Звуки & Блики — Ее дары
FP&Fe-PH- Hopse
G-RE-GO-RY-CG-RSO

GOD? SHE'S BLACK
Gases & liquids I ler nature spewing stars like eggs from Her All Central Womb
Solids & solutions Her procedure setting solar systems like babies on Her All Genetic Knee
Formulae & equations Her law punishing evolution like bad boys by the slap of Her All Void Hand
Metals & alloys Iler chore raising telescopes like puberty towards Her All Encompassed Eye
Sound & Light I ler store
дает нам скорость как юность дабы все Ее Дети сбегали из дома
Атомный распад & космос — Их войны строят ракеты как зомби ...надеясь вернуться к Ней снова?
232----Г-₽Е-ГеР44-К-еР€е
G R€GO-R¥ -6GR-SO
giving speed like youth thus all Her Sons leave home
Nuclear & space Their war creating rockets like dead men ever to reach Her again?
В СТРЕМИТЕЛЬНОЙ РУКЕ ВРЕМЕНИ
Со ступеней веселого сумасшедшего дома
Я слышу как бородатый колокол гремит над лесною поляной это хоронят мое мирозданье
Взобравшись вступаю в собрание пламенных рыцарей нс замечая меня они раскладывают пергаменты планов и пальцами в кольчужных перчатках прослеживают мой путь до исходной точки когда я стоял на черных ступенях Рима Нероновой лиры в моих объятьях — вопящий философ финальный клич сумасшедшей истории Мое присутствие — больше не тайна мой приход отмечают лучистые пятна распахнуты огромные окна Рая и шторы Былого в сияющий прах обратились и стая разноцветных птиц оттуда вспорхнула Свет окрыленный свет Чудо-свет!
Время берет меня за руку
ГРЕГОРИ КОРСО----------GREGORY CORSO------------а»
IN THE FLEETING HAND OF TIME
On the steps of the blight madhouse
I hear the bearded bell shaking down the woodlawn the final knell of my world
I climb and enter a fiery7 gathering of knights they unaware of my presence lay forth sheepskin plans and with inailcoatcd fingeis trace my ariival back back back w hen on the black steps of Nero lyre Rome I stood
in my arms the wailing philosopher the final call of mad history
Now' m\ presence is known
my arrival marked by illuminated stains
The great windows of Paradise open
Down to radiant dust fall the curtains of Past Time in fly flocks of multicolored birds
Light winged light О the wonder of light
Time takes me by the hand
и родившись 26 марта 1930 года лечу я со скоростью сотни миль в час над огромным рынком свободного
выбора
что же мне выбрать? ну что же мне выбрать?
Ах!.. — я покидаю свою апельсинную детскую ставшую мифом
не спрятать под ключ мои погремушки Зсвеса
Я выбираю квартирку на Бликер-стрит
Где мамка-малышка набивает мне рот своей бледной миланскою титькой
Сосу и дерусь и кричу О мать моя Олимпийка
я не хочу эту титьку я с пей не знаком
Сплошные снега
Десять лет ледяного асфальта все кони обречены
Жалкие сны — Темнота в коридорах сорок второго пассажирского парохода — Крыши — Крысогорлые
голуби
со скоростью 100 миль в час подо мною летят эти слишком реальные мафиозные улицы
богохульно я сбрасываю мои Гермесовы крыла
ГРЕГОРИ КОРСО
GREGORY CORSO
born March 26 1930 I am led 100 mph o’er the vast market of choice
what to choose? what to choose?
Oh — and 1 leave my orange room of myth
no chance to lock away my toys of Zeus
1 choose the room of Blccckei Street
A baby mother stuffs my mouth with a pale Milanese breast
1 suck I struggle I cry О Olympian mother
unfamiliar this breast to me
Snows
Decade of icy asphalt doomed hey^es
Weak dreams Dark corridors of P.S. 42 Roofs Rai throated pigeons
Led 100 mph over these all too real Mafia streets profan cl}' I shed my llenucan wings
О Время помилуй меня брось под ноги своим людям-машинам скорми меня серым небоскребам-гигантам истощи мое сердце своими мостами я разбил свою лиру самонадеянность Орфея И за эту измену я обречен взбираться по веселым безумным ступеням и входить в эту комнату полную райского света эфемерное Время — словно длиннющая такса словившая собственный вихляющий хвост хватает меня зубами за руку и вводит в нормальную жизнь.
FPE-FOPH КО-РСО
6RC-OORY- CO-RSe
£35
О Tune be merciful
throw me beneath your humanity of cars feed me to giant grey skyscrapers exhaust my heart to your bridges I discard my lyre of Orphic futility
And for such betrayal I climb these bright mad steps and enter this room of paradisiacal light ephemeral Time
a long long dog having chased its orbited tail comes grab my hand and leads me into conditional life
ЖЕНИТЬБА
Должон ли я жениться? Должон ли добрым стать?
Сразить соседку с ног напялив бархатный камзол и чепчик Фаусту под стать-
И не в киношках обнимать а лишь на кладбища водить болтать об оборотнях-ваннах и раздвоенных кларнетах потом желать и целовать и делать все чтоб подготовить это и вот она обнажена по дальше ни в какую — я же зная в чем тут бес не кипячусь и не психую нс кричу: «Ты чувствуй! Чувство — сила!» — лишь нежно на руки беру кладу на старое уродское надгробье и до рассвета ей курлыкаю о звездах в небесах...
Когда ж она меня роди гелям представит — прямой как палка и причесан наконец и галстуком придушен, должон ли я колени сжав сидеть па их софе отстойной и не спросить ни разу: «Где тут ванная у вас»?
А как иначе скрыть мне свои чувства, когда мне часто кажется, что все это — «Флэш Гордон»?..
2Э6---ГРЕГОРИ КОРСО
GREGORY C-0RSG
MARRIAGE
Should I get married? Should I be Good?
Astound the girl nexi door with my velvet suit and Faustus’ hood? Don’t take her to movies but to cemeteries tell all about werewolf bathtubs and forked clarinets then desire her and kiss her and all the preliminaries and she going just so far and I understanding why not getting angry7 saying You niusi feel! It’s beautiful to led! Instead lake her in my anus lean against an old crooked tombstone and woo her the entire night the constellations in the sky —
When she introduces me to her parents back straightened, hair finally combed, strangled by a tic, should I sit knees together on their 3rd degree sofa and not ask Where’s the bathroom?
How else to feel other than I am, often thinking Flash Gordon soap —
О, как, должно быть, жутко робкому юнцу сидеть перед родней и знать, что думает родня: «Впервые видим этого нахала! Он хочет трахнуть пашу Мэри-Лу!» Л после выпечки и чая жди допроса: «В чем ваш бизнес»? Сказать им, в чем? Они ж рсхнггся! Впрочем, пет — соврать, обрадовать, чтоб крикнули: «Женитесь! Дочь, конечно, жаль, но ваши деньги, сэр!.. Теряем, по приобретаем сына!» Должон ли я спросить, раз так: «Так где тут ванная у вас?»
О Боже, а венчанье! Вся родня — ее, друзья — ее, со мной лишь горсточка воришек бородатых, которым только б выпить да пожрать...
А Преподобие! Глядит, как на дрочилу, и рявкает: «Согласен ли навек себя ты с этой женщиной связать?» И я, дрожа от страха, бормочу: «Стоглазен!»
Лобзаю Мэри-Лу. и тут эти сатиры тычут меня в спину:
«С приобретением подстилки, парень! Ха-ха-ха!» — И в их глазах мерцает некий мерзостный медовый месяц...
I Iv а потом дурацкий этот рис, и лязг тушеночных жестянок, скрежет туфель —

О how terrible it must be for a young man seated before a family and the family thinking We novel saw him before! He wants our Man’ Lou! After tea and homemade cookies they ask What do you do for a living? Should I tell them? Would they like me then?
Say All right gel married, we’re losing a daughter but w'c’ie gaining a son —
And should I then ask Where’s the bathroom?
О God, and the wedding! All her family and her friends and only a handful of mine all scroungy and bearded just wailing to get at the drinks and food — And the priest! He looking at me if I masturbated asking me Do you take this woman for your lawful wedded wife?
And 1 trembling what to say say Pie Glue!
I kiss the bride all those corny men slapping me on the back
She’s all yours, boy? 1 la-ha-ha!
And in their eyes you could see some obscene honeymoon going on — then al) that absurd rice and clanky cans and shoes
Ну просто Ниагара! Орды нас! Мужья! Их жены! И букеты! И конфеты'
И все рекой втекают в нежные отели, И все к полуночи окажутся в постели...
Невозмутимый регистратор знает все об этом деле
Старухи-зомби в вестибюле знают все
Лифтер насвистывает — знает!
Портье подмигивает — знает!
Все знают ВСЁ! И я почти готов их обмануть!
Нс спать ни с кем! Уделать регистратора в гляделки, вопя: «Нс признаю! Нс признаю медовый месяц!» — носиться вепрем по стерильно-чистым люксам, визжа: «Котолоната! Брюхорадио!»
О, поселиться бы навеки в Ниагаре! В пещере темной за стеною
водопада!
Я б там сидел, Маньяк-Молодожен, изобретая виды порчи браков — Бич Двоеженства, Пресвятой Развод!
азе
f p-etg-p-h—k-o-pg-o
C-fr€€rG-R-¥-C-OR5O
Niagara Falls? Hordes of us! Husbands! Wives! Flowers! Chocolates!
All streaming into cozy hotels
All going to do the same thing tonight
The indifferent clerk he knowing what was going to happen
The lobby zombies they knowing what
The whistling elevator man he knowing
The winking bellboy knowing
Everybody knowing! I’d be almost inclined not to do anything!
Stay up all night! Stare that hotel clerk in the eye!
Screaming: I deny honeymoon! 1 deny honeymoon!
i tinning rampant into those ahndSt climatic suites yelling Radio belly! Cat shovel!
О I’d live in Niagara forever! in a dark cave beneath the Falls I’d sit there the Mad Honeymooner devising ways to break marriages, a scourge of bigamy a saint of divorce —
Ноя должон жениться, дабы добрым стать!
Как это мило — к милой в дом ввалиться вечерком и сесть у камелька, и знать — она на кухне, в передничке, юна, прелестна и брюхата, и так балдеет от меня, что напрочь жжет жаркое, и с воем — жаловаться мне, а я из кресла Грозным Папой рычу: "Рождественские зубы! Блеск мозгов! Глухая груша!» О Господи, вот это был бы муж! Нет, все-таки женюсь!
Муж может все! 11у. тина, к Джонсу в дом вломиться на ночь глядя, и клюшки Джонсовы для гольфа завалить под грудой 1920 норвежских книг, типа, портрет Рембо повесить на газонокосилку, типа, обклеить частокол коллекцией почтовых марок с видом Тан ну Тува, типа, когда нрпп]х.тся миссис Кайндхед клянчить деньги в фонд общины, сдавить ее в объятьях и сказать: «Я вижу на небе предвестье смертных бед!»
А если мэр припрется, чтобы я его избрал, спросить у мэра:
ГРЕГОРИ НОРЧЭО---------
But I should get married I should be good I low nice it’d be to come home to her and sit by the fireplace and she in the kitchen aproned young and lovely wanting by baby and so happy about me she burns the roast beef and comes crying to me and I get up from my big papa chair saving Christmas teeth! Radiant brains! Apple deaf! God what a husband I’d make! Yes. I should get married! So much to do! like sneaking into Mr Jones’ house late at night and cover his golf clubs with 1920 Norwegian books Like hanging a picture of Rimbaud on the lawnmower like pasting Tannu Tuva postage stamps all over the picket fence like when Mrs. Kindhead comes to collect for the Community Chest grab her and tell her There are unfavoi able omens in the sky! And when the mayor comes to get my vote tell him
«Когда народ твой перестанет бить китов?»
А если в дом заявится молочник, затолкать в бутыль записку: «Пингвинья пыль. Хочу пингвинью пыль. Неси пингвинью пыль».
Но предположим, я таки женился: штат Коннектикут, снега, она рожает, я <пе сплю, я выжатый лимон, ночами дергаюсь, уперся лбом в окошко, думаю о прошлом, и нахожу, что я — банально влипший дерганый мужчина, познал ответственность, но даже член не стер и денег нс огреб.— О, как мне будет зашибись!
Я дам младенцу пососать Тацита из резины, дам погреметь мешком побитых дисков Баха, оклею колыбель делла Франческой, ошью слюнявчик алфавитом греков и запущу играть в бескрышный Парфенон.
Пет, сомневаюсь я, что буду этим папой — не будет пи деревни, ни снегов, ни тихого окна, а будет жаркий и вонючий 11ью-Йорк Сити,
246----Г-РЕГеРИ-КО-РСО
GREGORY 6OR-S0
When аге you going to stop people killing whales!
And when the milkman comes leave him a note in the bottle Penguin dust, bring me penguin dust. I want penguin dust —
Yet if I should get mariied and it’s Connecticut and snow and she gives birth to a child and I am sleepless, worn, up for nights, head bowed against a quiet window; the past behind me. finding myself in the most common of situations a trembling man know'ledged with responsibility not twig-smear not Roman coin soup — О w'hat would that be like!
Surely I’d give it lor a nipple a rubber Tacitus
For a rattle bag of broken Bach records
Tack Della Francesca all over its crib
Sew the Greek alphabet on its bib
And build for its playpen a roofless Parthenon
No, I doubi I’d be that kind of father not rural not snow* no quiet window' but hot sgielly New York Citv
седьмой этаж, сто крыс и тараканов, жена-фашистка жирная картошку жрет визжит: «Иди воруй!» пять сопляков которым нужен только Бэтмен, у всех соседей нет зубов, седые все совсем, страшны как ведьмы восемнадцатого века, и ломятся в мой дом смотреть тиви, домовладелец ходит, хочет ренту, под домом — бакалея, газ от «Синего Креста», «Электрорыцари
Колумба», нельзя прилечь, погрезить: «Телефонный снег... Парковка-
призрак...» Пет, нс должон жениться я никак!
Но вот, опять-таки, допустим: я женюсь на изощренной светской львице, высокой, бледной, в элегантном черном платье и перчатках черных до локтей, в одной руке — мундштук, в другой руке — коктейль, живем в пентхаусе с огромнейшим окошком, откуда виден весь Нью-Йорк и даже дальше, если день погожий —
ГРЕГОРИ КОРФО
ft ¥ С и й S
seven flights up, roaches and tats in the walls
a fat Reichian wife screeching over potatoes Get a job!
And five nose running brats in love with Batman
And the neighbors all toothless and dry haired
like those hag masses of the 18th century all wanting to come in and watch TV The landlord wants his rent
Grocery store Blue Cross Gas & Electric Knights of Columbus Impossible to lie back and dream Telephone snow, ghost parking — No! I should not get married and I should never gel married!
But — imagine if I were to maiTy a beautiful sophisticated woman tall and pale wearing an elegant black dress and long black gloves holding a cigarette holder in one hand and highball in the other and we lived high up a penthouse with a huge window from which we could see all of New York and even farther on clearer days
нет, не могу представить, что женат на этой милой, как мечта.
тюрьме
Постойте, а любовь? Забыл я про любовь! Не то что не знакома мне любовь —
она странна всего лишь, как ношенье туфель.
Я в жизни не мечтал жениться на мамаше, а Ингрид Бергман, о увы. не про меня, и может, есть на свете женщина, по, черт, она жената, мужчины мне противны, и вообще...
Но я ведь сдохну, если не женюсь!
Допустим, так: мне 60, я не женат, один торчу в какой-то меблирашке в зассаных штанах, а ВСЕ ЖЕНАТЫ! Вся вселенная жената, не женат лишь я!
Ах, впрочем, да: я знаю, женщина возможна, раз возможен я, а это значит, что возможна и женитьба.
Вот только ждет она — тоскливо, одиноко — принца из Египта, А я проспал две тыщи лет и в ванной не был никогда.
ГРЕГОРИ КОРСО
G-R-EGG-RY C-ORSO
No I can’t imagine myself married to that pleasant prison dream — О but what about love? I forget love not that I am incapable of love
it’s just that I see love as odd as wearing shoes —
I never wanted io many a girl who was like my mother
And Ingi id Bergman was always impossible
And there maybe a girl now but she's already married
And I don’t like men and —
but there’s got to be somebody!
Because what if I’m 60 years old and noi married, ail alone in furnished room with pec stains on my underwear and EVERYBODY ELSE is inanied! r\ll in the universe manied but me!
Ah, yet well I know that were a woman possible as I am possible then marriage would be possible —
Like SHE in her lonely alien gaud wailing her Egyptian lover so I wait — bereft of 2,000 vears and the bath of life.
У
БОМБА
Изверг истории Тормоз времен Ты Бомба
Игрушка вселенной Великая угроза небесам Я не способен тебя
ненавидеть
Разве я ненавижу гром небесный мертвую челюсть осла корявую палицу миллиона лет до Р. X. булаву цеп топор Катапульту Да Винчи томагавк Кошизов мушкет Кидда кинжал
Рэтбона
Ах и еще ужасный безрассудный пистолет Верлена Пушкина Диллинджера Богарта
И разве не было пылающего меча у Арх. Михаила копья у
Св. Георгия пращи у Давида
Бомба ты жестока как и человек творец твой но раковая опухоль куда ужасней
Ты ненависть и страх людей им лучше чтобы жизнь окончилась крушеньем молнией аварией
Паденьем с крыши электрическим стулом инфарктом старостью старостью О Бомба

BOMB
Budger of history Brake of time You Bomb
Toy of universe Grandest of all snatched sky I cannot hate you
Do 1 hate the mischievous thunderbolt thejawbone of an ass
The bumpy club of One Million B.C. the mace the flail the axe Catapult Da Vinci tomahawk Cochise flintlock Kidd dagger Rathbone All and the sad desparate gun of Verlaine Pushkin Dillinger Bogart And hath not St. Michael a burning sword St. George a lance David a
sling
Bomb you are as cruel as man makes you and you’re no crueller than
cancer
All Man hates you they’d rather die by car-crash lightning drowning Falling off a roof electric-chair heart-attack old age old age О Bomb
Им радостнее сдохнуть от чего угодно но не от тебя Перст смерти сам себе хозяин
Не в воле человека решать тебе взорваться или нет Смерть уже давно определила всему конкретный срок Тебя О Бомба воспеваю я 'Гы Смерти крайность Смерти торжество
Жемчужина великого ужаса Смерти Пилот разобьется он умрет по-другому чем альпинист который сорвется сдохнуть от кобры не то же что сдохнуть от тухлой свинины Кто-то сдохнет в болоте кто-то в морс а кто-то в ночи в объятьях
волосатого мужчины
О эти смерти как колдуньи Ковчега Смерти жуткие как Борис
Карлофф
Смерти бесчувственные как мертворожденный смерти беспечальные как вечная боль Бауэри
Смерти распутные как Высшая Мера смерти высокомерные как депутаты
И смерти немыслимые как Харпо Маркс девчонки с обложек «Вог» и моя
They’d rather die by anything but you Death’s finger is free-lance Not up to man whether you boom or not Death has long since distributed its
categorical blue I sing thee Bomb Death’s extravagance Death’s jubilee Gem of Death’s supremest blue The flyer will crash his death will differ with the climber who’ll fall to die by cobra is not to die by bad pork Some die by swamp some by sea and some by’ the bushy-haired man in the night О there are deaths like witches of Arc Scarey deaths like Boris Karloff No-feeling deaths like birth-death sadlcss deaths like old pain Bowen Abandoned deaths like Capital Punishment stately deaths like senators And uuthinkable deaths like IlarpCFMaix girls on Vogue covers iny own
не знаю сколь ужасна Бомбосмерть могу лишь пробовать
представить
По знаю что из всех известных мне смертей анонсом столь смешным не обладала ни одна Я вижу город Нью-Йорк Сити стеклоглазо струящийся туннель метро множится и множится Смятенье человечества Высокие каблуки
ломаются
Шляпы вихрем уносятся прочь Молодежь забывает белье
Дамы не знают что делать с сумками и покупками
11евозмутимы автоматы с жевачкой Все еще опасен третий рельс Братья Ритц из Бронкса застряли в поезде «А»
Улыбка Шеили на плакате теперь уж навсегда
Ехидная смерть Сатир Бомба Бомбосмерть
Черепахи взрываются над Стамбулом
Летящая лапа пумы
ско|Х> утонет в арктическом снеге
Пингвины ныряют около Сфинкса
Верхушка «Эмпайр Стейт Билдинг» торчит на Сицилии из капустного поля Эйфелева башня буквой С загнулась в «Магнолиа Гарденз»

EHcEGORY Cl* К SO
I do not know just how horrible Bombdcath is I can only imagine Yet no other death I know has so laughable a preview I scope a city New York City streaming starkeyed subway shelter Scores and scores A fumble of humanity I ligh heels bend I fats whelming away Youth forgetting their combs Ladies not knowing what to do with their shopping bags Unperturbed gum machines Yet dangerous 3rd rail Ritz Brothers from the Bronx caught in the A train The smiling Scheulcy poster will always smile Impish death Satyr Bomb Bombdeath Tunics exploding over Istanbul The jaguar’s flying foot soon to sink in arctic snow
Penguins plunged against the Sphinx The top of the Empire state arrowed in a broccoli field in Sicily Eiffel shaped like a C in Magnolia Gardens
Святая София крошится над Суданом О мускулистая Смерть Игривая Ьомба храмы древних времен их великий распад прекращен Электроны Протоны Нейтроны собирают херспировы волосы идут по скорбящей бухте Аркадии присоединяются к мраморным кормчим выходят на финальную арену под гимн предчувствия всех Трон кипарисными факелами возвещая состязанье плюмажи знамена и даже знаменитый Гомер церемониальным шагом встречайте команду гостей «Настоящее»* команда хозяев «Прошлое» лира и туба слились воедино Внимайте хотдог виноград газировка оливки праздничная галактика в мантии и военной форме О счастливые трибуны
-246--ГРЕГОРИ Н0Р€-0
G PE-GORY -6OR-SO
St. Sophia peeling over Sudan О athletic Death Sportive Bomb the temples of ancient times their grand ruin ceased Electrons Protons Neutrons gathering Herspcrean hair walking the dolorous gulf of Arcady joining marble helmsmen entering the final amphitheater with a hymnody feeling of all Troys heralding cypresscan torches racing plumes and banners ** and yet knowing I lomer with a step of grace Lo the visiting team of Present the home team of Past Lyre and tube together joined I lark the hotdog soda olive grape gala galaxy robed and uniformed commissary О the happy stands
бесплотные потомки аплодисменты свист
миллиарды зрителей всех времен пандемониум Зевса Гермес обгоняет Оуэнса Будда жует и плюется бумагой Христос наносит ответный удар Лютер крадется третьим Планетарий Смерти Осанна Бомба Излейся ж финальною розой О Вешняя Бомба Яви декольте дппамитно-зелспого цвета Пред око безопасной нетронутой Природы Перед тобой рябью покрытое Прошлое позади тебя вопящее Будущее О Бомба вправлена в травянистый звучащий охотничьим рогом воздух как затравленная лиса
Твое поле Вселенная твоя изгородь Гео
Прыг Бомба брык Бомба проказливый зиг и проказливый заг Звезды роем пчелиным засунь в свой кутежный рюкзак Липкие ангелы на твоих торжествующих стопах


Ethereal root and cheer and boo The billioned all-time attendance The Zeusian pandemonium 1 lennes racing Owens The Spitball of Buddha Christ striking out Luther stealing third Planeterium Death Hosannah Bomb Gush the final rose О Spring Bomb (nine with thy gown of dynamite green unmeiiace Nature’s inviolate eye Before you the wimpled Past behind you the hallooing Future О Bomb Bound in the giassy clarion air like the fox of the tally-ho thy field the universe thy hedge the geo Leap Bomb bound Bomb frolic zig and zag The stars a swarm of bees in thy binging bag Stick angels on your jubilee feet
колеса дождевого света на твоем койкотроне
Ты грядешь и узрим ты грядешь и с тобой Небеса осанна раскаленной пламенной связи БОМБА О разрушенье антифон расщепленный БУММ Бомба метит бесконечность стремительным горнилом распространяет свое многоликое окруженье Врывается ужасной вестью дня
Протухшие звезды планеты из падали склепные элементы Труп Вселенной хи-хи пальчик в ротик прыг через его давно сдохшее 11ст!
Своим шустрым свалявшимся скорченным глазом извергни потоп неземных упырей
Своим изрекающим чревом
наблюй родовзрывы великих червей
Рви свое брюхо Бомба
из брюха выпусти стаю стервятников
Выдвинь как пушки гиенопятнистых пальцев обрубки вдоль по периметру Рая
-249-ГРЕГОРИ К-0 Р С-0-6 R-FG 6-R ¥-С-0-R S О
wheels of rainlight on your bunkv seat
You are due and behold you are due and the heavens are with you hosanna incalescent glorious liaison BOMB О havoc antiphony molten cleft BOOM Bomb mark infinity a sudden furnace spread thy multitudinous encompassed Sweep set forth awful agenda
Carrion stars charnel planets carcass elements Corpse the universe tee-hee fingcr-in-the-mottth hop over its long long dead Nor From thy nimblcd matted spastic eye exhaust deluges of celestial ghouls From thy appcllational womb spew birth-gusts of gieat worms Rip open your belly Bomb from your belly out flock vulturic salutations Battle forth your spangled hyena finger stumps along the brink of Paradise
О Бомба О последний соблазнитель
И солнце и светлячок захлестнуты вальсом ударной волны Бог задохнулся нелепый и голый погребенный под своим апокалипсисом как под детской присыпкой Он не слышит Твоей флейты Фальшиво играющей «Радости День» Он пролил глухоту в бородавчатое ухо Глушителя Его Царствие вечность из грубого воска Связанные горны оттрубили Ему Обреченные ангелы отпели Ему безгромный Бог мертвый Бог О Бомба Твой СУММ Его могила И раз я склонился над партой науки астролог строчащий драконову прозу вполуха наслышанный о войнах и бомбах особенно бомбах И раз не могу ненавидеть то что интересно я должен любить И раз не могу я жить в мире согласном что в парке дитя погибает старик на электрическом стуле И раз я способен смеяться над любыми вещами
<4 СГОРИ норео

О Bomb О final Pied Piper both sun and firefly behind your shock waltz God abandoned mock-nude beneath His thin false-talc’s apocalypse He cannot hear thy flute’s happy-thoday profanations
1 le is spilled deaf into the Silencer’s warty ear His Kingdom an eternity of crude wax Clogged clarions untrunipet Him Sealed angels unsing I Inn A thunderless God A dead God
О Bomb thy BOOM His tomb
That I lean forward on a desk of science an astrologer dabbling in dragon prose half-smart about wars bombs especially bombs That I am unable to hate what is necessary to love That 1 can’t exist in a world that consents a child in a park a man dying in an electric-chair That I am able to laugh at all things
Над всем что знаю и чего нс знаю так я скрываю боль И раз говорю Я поэт а значит люблю всех людей знаю слова мои прозвучат знакомым пророчеством для
человсчеств!
а те неслова что я не скажу знакомы ему ничуть не менее
Значит я многообразен
человек бичующий злата великую ложь или поэт бредущий в блистающем пепле или кто-то кем сам я себя представляю сон с клыками акулы каннибал из кошмаров Значит я не обязан глотать всю скорбь мировую по поводу бомбы спасибо что так ибо если б я думал что бомбы суть некий вид
гусениц Я бы точно считал что из них получатся бабочки
Для бомб есть особый Ад
Вон они там я вижу их там
Они сидят кучками и песни поют большей частью немецкие песни И две длиннющие американские песни
256----Р-РЕГ-9РИ-К0Р-С0
GREGORY CO-RSO
all that I know and do not know thus to conceal my pain That I say I am a poet and therefore love all man knowing my words to be the acquainted prophecy of all men and my unwords no less an acquaintanceship That I am manifold
a man pursuing the big lies of gold or a poet roaming in bright ashes or that which I imagine myself to be a shark-toothed sleep a man-eater of dreams I need not then be all-smart about bombs 1 lappily so lor if 1 felt bombs were caterpillars I'd doubt not they’d become buuerflies There is a hell for bombs
1'hey’re there I see them there
They sit in bits and sing songs
mostly Get man songs
And two very long American songs
им позарез нужны новые песни особенно русские и китайские песни и еще длиннющие американские песни Бедная Бомбочка за то что более не будет эскимосской песни поэт Тебя любит
Я очень хочу затолкать леденец
в Твой щелястый рот
парик Златовласкн нахлобучить.на лысый Твой череп
и обнявшись с тобой проскакать словно Хансель и Гретель по голливудским экранам
О Бомба в которой все прелести мира
Лирика и физика тревожно сплелись
О Феенодобие слетевшее с
высочайшего древа вселенной
О неба осколок который льет свет свой па муравейник и на гору как солнце Вот стою пред Твоей фантастической дверью лилейной Я тебе подношу розы Мид гард а Аркадии мускус Лучшая косметика райских девиц

and they wish there were more songs especially Russian and Chinese songs and some more very long American songs Poor little Bomb that'll never be an Eskimo song I love thee I want to put a lollipop in thy hire al mouth
a wig of Goldilocks on thy baldy bean and have you skip w’ith me I lansel and Gretel along the I lollywoodian screen О Bomb in which all lovely things moral and physical anxiously participate О fairylike plucked from the grandest universe tree О piece of heaven which gives both mountain and anthill a sun
I am standing before your fantastic lily door I bring you Midgardiaii roses Arcadian musk Reputed cosmetics from the girls of heaven
Приветствуй меня не страшусь ни твоей распахнутой двери ни мрачной памяти холодных привидений ни сутенеров неясной погоды ни их жестокой земной оттепели Оппенгеймер посажен в карман Света где Тьма Ферми засох в Мозамбике Смерти Эйнштейн мифоуст его рот лишь полипный венок на башке луиоенрута Впусти меня Бомба восстань из угла сих беременных крыс не страшись транснарантонесущнх народов этого мира О Бомба Я люблю тебя
Я хочу лобызать твои лязги слопать твой БУММ Ты хвалебная песнь кульминация крика романтичная шляпа мистера Грома О эхо твоих танкоподобных колен БУММ БУММ БУММ БУММ БУММ БУММ небесам и БУММ чудесам БУММ БУММ лунам и звездам БУММ ночкам БУММ и денечкам БУММ
252-----F-PE-FOPH -КОРСО
GREGORY CORSO
Welcome me fear not thy opened door nor thy cold ghost’s grey memory nor the pimps of indefinite weather their cruel terrestial thaw’ Oppenheimer is seated in the dark pocket of Light Fermi is dry in Death’s Mozambique Einstein his inythmouth a barnacled wreath on the moon-squid's head Let me in Bomb rise from that pregnant-rat corner nor fear the raised-broom nations of the world О Bomb I love vou	w
I want to kiss your clank eat your boom You are a paean an acme of scream a lyric hat of Mister Thunder О resound thy lanky knees BOOM BOOM BOOM BOOM BOOM BOOM ye skies and BO( )M ye suns BOOM BOOM ye moons ye stare BOOM nights ye BOOM ye days ye BOOM
БУММ БУММ ветрам тучам дождям
БАБАХ оксанам озерам ТРАХ
Барракудам БУММ да и пумам БУММ
Убаиги БУММ орангутанги
БЛМС БЛЯМС БРАМС БУММС пчелка медведь бабуин
БЛЯМС БРАМС БАМС
хвостам плавникам крылам
Да Да прямо средь нас бомба рухнет сейчас
Цветы вспрыгнут наслаждаясь тупой болью в корнях
Поля надут ниц горделиво под аллилуйями ветра
Бомборозы расцветут Бомболоси навострят свои уши
Ах многим бомба в этот день внушит благоговейный ужас кроткая
птица
По все же недостаточно сказать что бомба упадет Иль даже закричать что огонь небесный все поразит Зпайте же вы что Земля как Мадонна выкормит Бомбу что в сердцах еще не рожденных зреет множество Бомб судейские бомбы обернутые в горностай такие чудные они рухнут со звоном однажды на драчливые империи земли свирепые с усами золотыми
г-н:го144-ккячн»
eKCG0R¥-00R6O
253
BOOM BOOM ye winds ye clouds ye rains
Go BANG ye lakes ye oceans BING
Barracuda BOOM and cougar BOOM
Ubangi BOOM orangutang
BING BANG BONG BOOM bee bear baboon
ye BANG ye BONG ye BING
the tail the Гт the wing
Yes Yes into our midst a bomb will fall
Flowers will leap in joy their roots aching
Fields will kneel proud beneath the halleluyahs of the wind Piukboinbs will blossom Elkbombs will perk their ears /Mi many a bomb that day will awe the bird a gentle look Yet not enough to say a bomb w ill fall or even contend celestial fire goes out
Know that the earth will madonna the Bomb
that in the hearts of men to come more bombs will be born magisterial bombs wrapped in ermine all beautiful and they’ll sit plunk on earth’s grumpy empires fierce with moustaches of gold
ГОД В РАЗЛУКЕ
Я думаю о Нью-Йорке, затерянном среди звезд
Позабытом как детская любимая игрушка как голубой щенок —
Ночь в полном разгаре:
благостный обликом неслышный мэр чинно вышагивает словно бриллиант на мохнатых лапах гордо неся вперед длинный нос сквозь годы своих избирательных
с рю ков, призрак озабоченный мыслями о городе —
Под аркой на Вашинггон-сквер он делает вид что забыл о разоблачениях прозвучавших этим днем. Мэр моего города никогда таким не был — случайно задерживающимся на пустырях с огнем новостроек пылающим в глазах.
Я вышел за врата 1отэм-сити не ради блаженства
хотя в городах прекрасней чем он снились мне сны которым
доверил я жизнь
ГРЕГОРИ—КО-РСО
GREGORY- C-0RS-0
AWAY ONE YEAR
I think of New York City lost in stars
Forgotten as a bhiehaired pet of childhood love —
Tonight the night is full;
the stealthv Mayor in his fine discipline moves in proportion like a large jewel with fui ry feet;
he taps his long straight nose through the years of his term, a ghost with worry-thoughts of city —
Beneath the Washington Square arch he feigns to forget the new denunciation of the day.
This has never been the Mayor ofini) city, occasionally stopping in the barren area with magnificent foundations in his eyes.
I have not promised blessing upon leaving Gotham gate; in lovelier cities I join my dreams in whose care I depend
но любовь мою отдавал я не им, а городу моего сердца, Нью-Йорку. Как он величественен сейчас — парящая колесница, могучий олень чешущий спину о горы, Величественен словно печальное виденье, дарующее царственную милость
В египетских глазах умирающей кошки
перед смертью мелькнет тень ангела-мышки: таков мой город — греза, сплетенье рек и мостов, полупрозрачное в ярком ночном освещении
Я вижу, как его бесчисленные юные улицы Прорастают щетиной прожитых дней скелет его светится словно угли в камине это явилась сама Смерть чтобы низвести город в каменную гробницу
FFЕТ-<*1АИ—Hut* СО	— GkCGGRY GOftGО
though not once owning love to any city but the city of my heart.
New York City. It is fierce now; chariot-locked in the sky like a stag scraping his back against mountains.
Fierce as a doleful vision, giving piteous granunercy.
In a dying cat’s Egyptian eyes the lovely mouse is a man of dreams, so my city: dreamy solace of rivers and bridges brightly onionskinned in the night.
Down many urchin avenues
I see the days of my city bearding its face its measure of skeleton clanking like a stove the shell of Death come to navigate a city to the tomb.
НАПИСАНО К СОБСТВЕННОМУ 32-ЛЕТИЮ
непри нужденное, неторопливо-глубокомыслен но< стихотворение
Мне 32 года, вот я и выгляжу* по возрасту, возможно, несколько старше. Неужели, если не мальчик, то уж и не красив.
Похоже, пополнел. Волосы
больше не вьются. Пос чуть больше?
Зато губы такие же.
А глаза — ох, уж эти глаза — с каждым разом красивее. 32-летие я встречаю холостяком, без детей, выводящих меня из терпения,— но на них еще есть время.
Глупостей я больше не делаю.
Вот и вынужден слышать от так называемых друзей нечто вроде: «Как ты изменился, а ведь был обалденным безумцем».
Если они испытывают неудобство со мной, серьезным, катились бы на Radio City Music Hall.
£56---ГРЕГОРИ КОРСО

WRIT ON THE EVE OF MY 32ND BIRTHDAY
A slow thoughtful spontaneous poem
I ani 32 years old and finally I look iny age, if not more.
Is it a good face what’s no more a boy's face?
It seems fatter. And iny hair, it’s stopped being curly. Is iny nose big? I'he lips arc the same.
And the eyes, ah the eyes get better all the time,
32 and no wife, no baby; no baby hurts, but there's lots of time,
I don’t act silly any more.
And because of it I have to hear from so-called friends: “You ve changed. You used to be so crazy* so great”. They are not comfortable with me when I'm serious.
Let them go to the Radio City Music Hall.
Мои 32 два года видели всю Европу, встречались с миллионами людей, одни считают мой возраст прекрасным, другие — ужасным.
Помню, когда мне минул 31 год, я расплакался при мысли, что однажды к ним прибавится еще столько же! Но в нынешний день рождения я такого не чувствую.
Сейчас я хочу стать седовласым ученым, который в окружении книг покоится в кресле у камина.
В минувшем году я не украл ни одной вещи.
Вот уже 8 лет, как я не крал!
Подумать только: я перестал воровать!
Но продолжаю порой рассказывать байки и не перестал быть бесстыжим, особенно когда прошу деньги взаймы.
В мои 32 года у меня четыре трудных, настоящих, забавных, печальных, плохих, замечательных поэтических сборника,— за эти книги мир задолжал мне миллион долларов.
Я прожил 32 года в свое удовольствие. Но его мне было мало.
ГРЕГОРИ-НСН^ео

32; saw all of Europe, met millions of people;
was great for some, terrible for others.
I remember my 31st year when I cried: “To think I may have to go another 31 years!"
I don’t feel that way this birthday.
I feel I want to be wise with white hair in a tall library in a deep chair by a fireplace.
Another year in which I stole nothing.
8 years now and haven't stole a thing!
I stopped stealing!
But I still lie at limes,
and still am shameless yet ashamed when it comes to asking for money.
32 years old and four hard real funny sad bad wonderful books of poetry —
the world owes me a million dollars.
1 think I had a pretty weird 32 years.
And it weren’t up to me, none of it. No choice of two roads; if there were,
Сегодня у меня нет двух целей: если бы я должен был выбирать, то выбрал бы обе. Я считаю, успех зависит от того, как сильно его желаешь . Секрет, должно быть, в моем бессовестном заявлении: «Я доказательство того, что есть нечто, прозванное душой». Поэзию я люблю, потому что сплю с ней и она дарит мне жизнь.
Помимо огней, которые во мне гаснут, есть огонь, обжигающий сильнее солнца: он не освещает ни дни моей жизни, ни мое схождение с людьми, ни поведение в обществе,— он выявляет тени, обитающие в моей душе.
256---PPEFOPH КОРСО
GREGORY CORSO
I don’t doubt I’d have chosen both.
I like to think chance had it I play the bell.
The clue, perhaps, is in my unbashed declaration:
Tm good example there’s such a thing as called soul”.
I love poetry because it makes me love
and presents me life.
And of all the fires that die in me, there's one burns like the sun;
it might not make day my personal life,
my association with people, or mv behaviour toward society.
but it does tell me inv soul has a*shadow.
ЗАБЕГ ЗВУКОВ
Звуки начинают забег скачут плывут шагают
звуки все острен все быстрей мчатся пока не закрыли все ближе в жарком забеге вой призраков
и яростное биение крыльев поспешают ноздря в ноздрю вместе с карабканьем лозы и ковыляньем пингвинов рыба на третьем месте среди раскатов грома
и взрывов настигаемая глухим стуком гробов падением дерева и трепетом пальмы
звуки лидируют вибрируют сопят тараторят
и громко поют на свободной дорожке но глядите глядите откуда-то выскочили мяуканья кошки и хруст морковки скрип башмака намерен прийти первым вот это забег! приближаются говорок попугая стук упавшей иглы звон разбитой вазы шорох чесания
это скопище озверело! крики лягания брыкания — лишь озверев придешь первым
ГРСГи4ЧЬН<Н-6Ч>
GfK-QORY OORSO
A RACE OF SOUND
Sounds are running a race the trek the climb the swim
The pace
And voices are edging up to roars and close behind
The closing of doors the thump of rabbits
And coming up in the stretch the howling of ghosts
The humming of birds and now voices are neck and neck
With the climb of vines and the tiek of penguins
The swim of fish is third and moving in the inside thunder And bombs and in the back stretch the thud of coffins
The fall of timber the sway of pahns
Voices are leading are leading heaving and breathing Speaking and singing fully in the clear but hold hold From out of nowhere the wail of cats the chomp of carrots A squeaky shoe challenges for the lead Oh what a race!
Here comes the drop of a pin the cawk of a parrot
The breaking of glass the scratch of an itch
The crowds are going wild! Yelling and kicking and jumping — so wild they win the race.
СМЕРТЬ ЯВЛЯЕТСЯ В ПЕРИОД ПОЛОВОГО СОЗРЕВАНИЯ
Я коснулся той, что наводит на детей ужас, это касание, такое личное, осталось во мне, да, я коснулся ее тридцать один год назад, а последующие касания просто копились. Я касался ее, чтобы постепенно исчерпать беззаботную смерть, делающую нас взрослыми.
МО----ГРЕГОРИ--Kv PGO
ООО Si,
DEATH COMES AT PUBERTY
I touched that which generates terror in children. I touched it, and was familiar with the touch of it, Yes, I touched myself 31 years ago. And beyond that, all was extra touches.
I touched to complection
That optimistic death which becomes a man.
GARYSNYDER
ГЕРИ СНАЙДЕР
Гэри Снайдер родился 8 м 1Я 1930 в Сан-Франциско, штат Калифорния и хорошо известен не только благодаря своей связи с движением битников, но и за проповедь общинной организации жизни и экологического сознания.
Во многих из его произведений отразилось влияние таких прославленных американских поэтов как Уолт Уитмен и Эзра Паунд, а также воздействие мистицизма в его восточноазиатских формах. Жизненный опыт, полученный им во время работы лесорубом и егерем на Тихоокеанском Северо-западе США, вдохновил Снайдера на создание двух его первых поэтических сборников: «Каменная наброска» (Riprap, 1959) и «Мифы и тексты» (Myths and Texts, 1960).
Многие из его поздних произведений посвящены поиску альтернатив городскому образу жизни и демонстрируют уважение к природе и глубокий интерес к восточной философии. (Последнее, впрочем, характерно для подавляющего большинства писателей-битников. Возможно, именно это сочетание уважения и терпимости к окружающему миру сделало писателей этого круга одновременно интересными и доступными для широкой аудитории).
Снайдер стал лауреатом Пулитцеровской премии за сборник стихотворений «Черепаший остров» (Tuitle Island, 1975). В дополнение к уже упомянутым работам Снайдер также опубликовал: «Задворки» (The Back Country, 1967), «Относительно волны» (Regarding Wave, 1969), «Топорища» (Axe Handles. 1983), «Былые обычаи» (The Old Ways, 1977) и «Никакой природы: новые и избранные стихотворения» (No Nature: New and Selected Poems, 1992). В настоящее время Снайдер преподаст в Калифорнийском университете в Дейвисе.
ПОСЛЕ РАБОТЫ
Лачуга и пара деревьев в густом тумане плывут
Я снимаю с тебя блузку согреваю холодные руки твоими грудями.
ты дрожишь и смеешься продолжаешь чеснок шелушить возле жаркой печи.
приношу топор, кочергу, и дрова
мы будем сидеть у стены друг против друга пока похлебка на огне не закипит когда стемнеет разопьем вино.
Р-ЭР-И-СНАЙДЕР---------
AFTER WORK
The shack and a few trees float in the blowing fog
I pull out your blouse, warm my cold hands on your breasts, you laugh and shudder peeling garlic by the hot iron stove, bring in the axe, the rake, the wood
we’ll lean on the wall against each other stew simmering on the fire as it grows dark
drinking wine.
GARY SHVD-ER
2G5
КАМЕННАЯ НАБРОСКА
Сделай каменную наброску разложи и раскинь слова эти Перед мысленным взором, как каменные глыбы, разложи твердое — сам, руками.
Подбирая место, поставь
Перед мысленным взором во времени и пространстве, Твердость коры, листа или стены, рассыпь груду всяких вещей:
Булыжники Млечного пути, заблудившиеся планеты...
Эти стихи, так и знайте — потерявшиеся пони Со сбившимися седлами, оставляющие надежные каменные следы.
Миры, как ни кинь — бесконечная четырехмерная
Партия в го.
266-ГЭРИ СНАЙДЕР------GARY SNYDER
RIPRAP
Lay down these words
Before your mind like locks placed solid, by hands
In choice of place, set
Before the body of the mind in space and time:
Solidity of bark, leaf, or wall liprap of things:
Cobble of milky way, straying planets, *
These poems, people, lost ponies with
Dragging saddles — and rocky sure-fool trails.
The worlds like an endless four-dimensional
Game of Go.
муравьи и камешки
В сухом суглинке. Каждое слово — камень, галька, омытая прибоем.
Гранит — зернистые грани
пламени и тяготения.
Кристаллы и отложения — горячие переплетения всех перемен в образе мыслей
И сути вещей.
F3-PH-C-H A-H-flEP

ants and pebbles In the thin loam, each rock a word a creek-washed stone
Granite: ingrained
with torment of fire and weight Crystal and sediment linked hot
all change, in thoughts, As well as things.
КАК КО МНЕ ПРИХОДЯТ СТИХИ
Они приходят спотыкаясь О валуны тьмы ночной, стоят Робко поеживаясь за пределами Круга света от моего костра И я встречаю их на Самом кончике луча
Яве-ГЭРИ СНАЙДЕР------------G-A-RV -S-NV&ER
HOW POETRY COMES ТО ME
It comes blundering over the
Boulders at night, it stays
Frightened outside the
Range of my campfire
I go to meet it at the
Edge of the light
СЕНО ДЛЯ ЛОШАДЕЙ
Он ехал добрых полночи Издалека из Сан-Хоакина, Через Марипозу, вверх По опасным горным дорогам, И притащился в восемь поутру С огромным возом сена, поставив его за амбаром.
Лебедкой, веревками, крючьями Высоко под стройные стропила Мы втаскивали пышные копны Сухой пахучей люцерны, В темноте исполосованной лучиками света, Пробивавшимися сквозь трещины в кровле, И от сенной трухи под потною рубахой
И даже в башмаках отчаянно чесалась кожа. А за ланчем, усевшись под черным дубом Неподалеку от жаркого загона
ГЭРИ СНАЙДЕР
GARY SNYOE-R

HAY FOR THE HORSES
He had driven half the night From far down San Joaquin Through Mariposa, up the Dangerous mountain roads, And pulled in at eight a.m. With his big truckload of hay behind the barn.
With winch and ropes and hooks We stacked the bales up clean To splintery redwood rafters High in the dark, flecks of alfalfa Whirling through shingle-cracks of light. Itch of haydust in the sweaty shirt and shoes.
At lunchtime under black oak Out in the hot corral,
(Старая кобыла тем временем принюхивалась к ведру, И кузнечики весело потрескивали в траве), Он сказал: — Мне уже шестьдесят восемь.
В первый раз я возил сено, когда мне было семнадцать. В тот день мне казалось,
Что я возненавижу это дело на всю жизнь. А надо же, черт его подери. Все никак не разделаюсь с ним!
----еэр-и с-найдер
OAR¥ SNYDCR
— The old mare nosing lunchpails. Grasshoppers crackling in the weeds — «I’m sixty-eight» he said,
<4 first bucked hay when I was seventeen. I thought, that day I started, I sure would hate to do this all my life. And dammit, that's just what I've gone and done».
РУЧЕЙ ПАЙЮТ
Гранитная гряда
Дерево, впрочем вполне достаточно
И простого камня. Небольшой ручеек
И вдали — корабль на глади влаги.
Холмы за холмами
Чахлые деревца вцепившиеся
В крошечные трещины камня
И над всем этим — луна, огромная, непомерная.
Мысли путаются. Миллион
Лет назад воздух ночью недвижен а скалы
Все еще теплые. Небеса над бесконечностью гор.
Все что связывает тебя с человечеством
Отступает куда-то прочь. Твердые глыбы вздрагивают И даже тяжкий камень лежащий на сердце Скатывается словно пузырек.
Словеса и книги
Так похожи на ручей, спрыгнувший со скалы
ГОРИ OHAHflEJ-

PIUTE CREEK
One granite ridge
A tree, would be enough Or even a rock, a small creek, A bark shred in a pool.
Hill beyond hill, folded and twisted lough trees crammed In thin stone fractures
A huge moon on it all, is too much.
The mind wanders. A million
Summers, night air still and the rocks Warm. Sky over endless mountains.
All the junk that goes with being human Drops away, hard rock wavers Even the heavy present seems to fail This bubble of a heart.
Words and books
Like a small creek off a high ledge
И — растаявший в сухом воздухе.
Ясный внимательный ум
Не имеет никакого значенья но то
Что можно видеть — действительно существует.
Никто не любит скалы, и однако вот — мы здесь.
Ночные холмы. Пятнышко
Лунного света
Скользит все ближе к тени от можжевельника:
Где-то там невидимые
Холодные гордые глаза
Кугуара или койота
Следят за тем как я поднимаюсь и ухожу.
«2--Г-ЭРИ -СНАЙДЕР----------GARY SNYDE-R
Gone in the dry air.
A clear, attentive mind
Has no meaning but that
Which sees is truly seen.
No one loves rock, yet we are here.
Night chills. A flick
In the moonlight
Slips into Juniper shadow:
Back there unseen
Cold proud eyes Of Cougar or Coyote Watch me list and go.
СТИХОТВОРЕНИЕ ДЛЯ МЕДВЕДЯ
М я - дитя горного бога. *>
Медведь под скалой
Он — она? — ест чернику
Спелую чернику
Скоро выпадет снег, и она —
Или может быть он — заполет в берлогу
И заснет. В помете
Медведя черника. Если
В это время года
Подкрасться к медведю
Он зарычит и убежит.
Все ушли
Из зарослей ежевики, но одна девушка
Уронила корзинку и собирала
В сумерках ягоды.
ГЭРИ СНАЙДЕР
GARY GNVDEH
THIS РОЕМ IS FOR BEAR
«As for me I am a child of the god of the mountains.»
A bear down under the cliff.
She is eating huckleberries.
They are ripe now
Soon it will snow, and she
Or maybe he, will crawl into a hole And sleep. You can see Huckleberries in bearshit if you Look, this time of year If I sneak up on the bear It will grunt and run
The others had all gone down
From the blackberry brambles, but one girl Spilled her basket, and was picking up her Berries in the dark.
В темноте стоял мужчина. Он повел ее За руку’ домой. Это медведь.
В жилище под скалой Она родила детей С острыми зубами И много лет жила там
Поймать медведя выманить мед-ведь лесной плод лапистый зверь мохнатый старик. Медведь! Выходи! Вылезай, не трусь! Хозяин!
девушка повенчана с медведем Царем гор, медведем! ты съел много ягод ты поймал много рыбы ты навел ужас на многиз людей
ГЭРИ СНАЙДС-Р
GARY SNYDER
A tall man stood in the shadow, took her arm, Led her to his home. He was a bear.
In a house under the mountain
She gave birth to slick dark children
With sharp teeth, and lived in the hollow Mountain many years.
snare a bear: call him out: honey-eater forest apple light-foot	*•
Old man in the fur coat, Bear! come out! Die of your own choice!
Grandfather black-food!
this girl married a bear
Who rules in (he mountains, Bear!
you have eaten many berries you have caught many fish you have frightened many people
У границы с Мексикой живут медведи Зимой сосут лапу Роются в запасах Ноют, стонут (Одиссей тоже был медведем) Ее соски терзают дети
Со сжатыми зубами, сощуренными глазами, но она им позволяет.
А ее братья уже напали на след. Преследуют ее мужа но ущелью И загнали его.
Песня загнанного медведя: «Отдайте мне мой пояс. Я умираю.
Я пришел из пещер
У верховья реки, где
Все ручьи
Пересохли».
ГЭГ# снаиаьр----------
Twelve species north of Mexico Sucking their paws in the long winter Tearing the high-strung caches down Whining, crying, jacking off (Odysseus was a bear)
Bear-cubs gnawing the soft tits Teeth gritted, eyes screwed tight but she let them.
Till her brothers found the place Chased her husband up the gorge Cornered him in the rocks.
Song of the snared bean
«Give me my belt.
«1 am near death.
«I came from the mountain caves «At the headwaters,
«The small streams there
«Аге all dried up.
— Пойду-ка я охотиться на медведя охотиться на медведя?
Дурак ты, Снайдер, Выходишь на медведя с горсткой риса!
«в---ГЭРИ СНАЙДЕР
GARY-S-NYBER
— 1 think I’ll go hunt bears, «hunt bears?
Why shit Snyder.
You couldn’t hit a bear in the ass with a handful of rice!»
СТИХОТВОРЕНИЕ ДЛЯ ОЛЕНЯ
«Мне подвластны все горы
Из них на пяти у меня есть места для танцев Когда в меня стреляют я бегу На эти пять гор».
Последний выстрел по Оленю безуспешно, в полумраке мы возвращаемся скользя по сухим иголкам мимо мерзнущих сосен Перепуганный насмерть кролик Изнуренный винчестер Сносит ему башку.
Белое тельце бьется в конвульсиях В темном ущелье
А мы тем временем спускаемся к машине.
олень высекает камни
ГЭР-И- СНАЙДЕР
GARV-S-HYDCR

THIS РОЕМ IS FOR DEER
«I dance on all the mountains
On five mountains, I have a dancing place When they shoot at me I run To my five mountains»
Missed a last shot
At the Buck, in twilight
So we came back sliding
On dry needles through cold pines.
Scared out a cottontail
Whipped up the winchester Shot off its head.
The white body rolls and twitches In the dark ravine
As we run down the hill to the car.
deer foot down scree
Фавн Пикассо, Фавн Иссы, Олень на осенней горе Ревущий как шаман Грациозно скачущий по снежным островкам Голова откинута назад, грудь вперед. Яйца закованы в тугой волосатый мешок хранящий от тревог живую душу на холодной осенней горе
Стоящий в лучах уходящего солнца, щелк ушами Щелк хвостом, золотая дымка мух вокрут его глаз и ноздрей
Домой в ночи пьяный глаз едва различает созведьс Тельца Из точки вдалеке вдруг вырастает олень четырехлетний в свете фар танцующий на пустынном шоссе
яте
ГЭРИ СНАЙДЕР
GARY SNYDER
Picasso’s fawn, Issa’s fawn, Deer on the autumn mountain Howling like a wise man
Stiff springy jumps down the snowfields Head held back, forefeet out. Balls tight in a tough hair sack Keeping the human soul from care on the autumn mountain
Standing in late sun, ear-flick Tail-flick, gold mist of flies Whirling from nostril to eves.
I lome bv night diunkeii eye Still picks out Таш us Low, and growing high: four-point buck Dancing in the headlights on the lonely road
Невдалеке от мельничного пруда
Машина остановлена. Ба-бах
И несмышленое созданье ослепленное упало.
Тащу горячие кишки засучив рукава Пока ночным морозом не сковало язык и глаз
Холодные рога. Охотничий ремень чуть ниже неба Кровь теплая в багажнике машины. Олений запах,
Нетвердый язык.
отдать жизнь за меня Олень не хочет.
Я буду пить морскую воду и спать на гальке под дождем пока олень не соизволит умереть из жалости к моим страданьям
ТЭгИ СНАЙПЕР----------
A mile past the mill-pond, With the car stopped, shot That wild silly blinded creature down.
Pull out the hot guts with hard bare hands While night-frost chills the tongue and eye The cold horn-bones.
The hunter’s belt
just below the sky Wann hlood in the car trunk. Deer-smell,
the limp tongue.
Deer don’t want to die for me.
1*11 drink sea-water Sleep on beach pebbles in the rain Until the deer come down to die in pity for iny pain.
ЧЕТЫРЕ СТИХОТВОРЕНИЯ, ПОСВЯЩЕННЫХ РОБИН
Воспоминания в лесу Суислоу
Я спал под рододендроном на меня Всю ночь падали увядшие лепестки Кряхтя на корявом листе картона Ноги кое-как прикрыв пакетом Руки засунув поглубже в карманы Я в конце концов заснул.
Я вспомнил когда мы учились в школе
Мы спали вместе на широкой мягкой постели Самые юные любовники во всей школе
Мы расстались когда нам было всего девятнадцать Давно переженились наши дружки Ты школьная учительница где-то на востоке А мне другая жизнь по нраву Зеленые холмы и голубая кромка моря Но иной раз засыпая под открытым небом Я возвращаюсь в прошлое когда у меня была ты.
266-ГЭРИ е-НАИ-ДЕР
GAP FS-NWH?
FOUR POEMS FOR ROBIN
Out Once in Sulslaw Forest
I slept under rhododendron
All night blossoms fell
Shivering on a sheet of cardboard
Feet stuck in my pack
Hands deep in my pockets Barely able to sleep.
I remembered when we were in school Sleeping together in a big warm bed We were the youngest lovers Wien we broke up we were still nineteen Now our friends are mairied
You teach school back east
I don’t mind living this way Green hills the long blue beach But sometimes sleeping in the open I think back when I had you.
Весенняя ночь в Шококу-дзи
Восемь лет назад и тоже в мае
Мы бродили под цветущими вишнями
Всю ночь напролет в сказочном саду в Орегоне.
И все о чем я мечтал тогда
Кануло и забылось — все кроме тебя.
А здесь среди ночи
В парке старушки-столицы
Ощущая всем телом трепещущий призрак Югао Я вспоминаю твое прохладное тело Голое под хлопчатым летним платьем.
Осеннее утро в Шококу-дзи
Прошлой ночью любуясь Плеядами
И полной грудью вдыхая лунный свет Я вздрогнул — горькая память как рвота Поднялась мне к самому горло.
ГОРИ ОНАЙДСР----------GARY
A Spring Night In Shokoku-jl
Eight years ago this May
We walked under cherry blossoms At night in an orchard in Oregon. All that I wanted then
Is forgotten now, but you.
Here in the night
In a garden of the old capital
I feel the trembling ghost of Yugao
I remember your cool body Naked under a summer cotton dress.
An Autumn Morning In Shokoku-jl
Last night watching the Pleiades, Breath smoking in the moonlight, Bitter memory like vomit Choked my throat.
Я развернул затасканный спальный мешок
На матах чьей-то веранды
Под крупными осенними звездами. И во сне мне явилась ты (В третий раз за эти девять лет) Чужая. холодная, сердитая.
Я проснулся смущенный раздосадованный Бесцельными сердечными битвами.
Занималась заря. Венера и Юпитер сияли.
В тот день я впервые
Увидел их так близко.
Декабрь в Йейсе
Тогда, в октябре.
Мы бродили в сад}' по высокой сухой траве
И выбрав свободу ты сказала:
— Когда-нибудь свидимся, может быть лет через десять.
После колледжа я видел тебя
М2-----ГЭ-РИ-С-НАЙДЕР
GARY SNYDER
I unrolled a sleeping bag On mats on the porch Under thick autumn stars.
In dream you appeared (Three times in nine years) Wild. cold, and accusing.
I woke shamed and angry: The pointless wars of the heart. Almost dawn. Venus and Jupiter. The first time I have
Ever seen them close.
December at Yase
You said, that October, In the tall dry grass by the orchard When you chose to be free, «Again someday, maybe ten years»». After college I saw y*ou
Всего только раз. Ты выглядела очень странно.
А я был одержим какой-то дурацкой мечтой.
С тех пор пролетело лет десять
И даже больше — но я всегда знал
где ты...
Я мог бы поехать к тебе
И вернуть твою любовь
Ведь ты по-прежнему одинока.
Я не поехал. Я думал:
Мне надо оставаться свободным. Так
Я и сделал.
И лишь во сне, похожем па этот рассвет, Могила надежды, потрясающий накал Твоей юной любви
Возвращается в душу, опаляет мне плоть.

One time. You were strange. And I was obsessed with a plan. Now ten years and more have Gone by: I've always known where you were —
I might have gone to you
I loping to win your love back. You still are single.
I didn’t.
I thought I must make it alone. I Have done that.
Only in dream, like this dawn, Does the grave, awed intensity Of our young love
Return to my mind, to my flesh.
У нас с тобой было все
Чего другие жаждут, о чем напрасно мечтают;
И все осталось за порогом девятнадцатилетия.
Я чувствую себя дряхлым, словно прожил множество жизней.
И теперь мне уже не узнать
Свалял я дурака Или исполнил веление своей кармы.
Г-ЭРИ-С-НАЙДЕР
GARY- GN-YQGR
We had what the others
All crave and seek for;
We left it behind at nineteen.
I feel ancient, as though I had Lived many lives.
And may never now know
If I am a fool
Or have done what my karma demands.
СУТРА ДЫМЧАТОГО МЕДВЕДЯ
Однажды в Юрском периоде, 150 миллионов лет назад, Великий Солнечный Будда, восседая в углу Бесконечной Пустоты, держал речь перед всеми собравшимися стихиями и элементами: существами стоячими и бродячими, существами летающими и восседающими — и даже травы, числом до тринадцати миллиардов, каждая из которых появилась на свет из семени,— собрались слушать речь, посвященную Просветлению планеты Земля.
«Некогда в будущем возникнет материк, именуемый
Америка. На нем будут великие чакры — средоточия мощи: озеро Пирамиды, Уолденский пруд, вершина Райньер, Большой Сур, Эверглейды и так далее; мощные нервы и каналы: речные стремнины — Колумбия и Миссисипи, и, наконец, сам Большой Каньон. В ту эпоху на головы рода человеческого обрушатся тяжкие беды, и человек, обладающий совершенной природой Будды, разрушит и уничтожит едва ли не все на земле.
ГЭРИ

SMOKEY THE BEAR SUTRA
Once in the Jurassic about 150 million years ago, the Great Sun Buddha in this corner of the Infinite Void gave a Discourse to all the assembled elements and energies: to the standing beings, the walking beings, the flying beings, and the sitting beings — even grasses, to the number of thirteen billion, each one born from a seed, assembled there: a Discourse concerning Enlightenment on the planet Earth.
«In some future time, there will be a continent called America. It will have great centers of power called such as Pyramid Lake, Walden Pond, Mt. Rainier, Big Sur, Everglades, and so forth; and powerful nerves and channels such as Columbia River, Mississippi River, and Grand Canyon The human race in that era will get into troubles all over its head, and practically wreck everything in spite of its own strong intelligent Buddha-nature*.
Перекрученные пласты горных хребтов и биение
пульса вулканов — все это лишь излияния любви моей, пламенеюще п
в недрах земных
Особенно дороги мне аспидный сланец, базальт и гранит, ибо их горы низводят па землю дождь. В ту американскую эру я явлюсь в новом облике, чтоб исцелить мир познания, не знающего любви,
мир, томимый слепым голодом,
и с безумной яростью пожирающий все, что не может его утолить». А затем он предстал в своем истинном образе: это был ДЫМЧАТЫЙ МЕДВЕДЬ
Статный дымчатобурый медведь, стоявший на задних лапах в знак того, что он пробудился и преисполнен
внимания
В правой лапе медведь держал Лопату, которая вскрывает истину под ложными обличьями, обрубая корни напрасных привязанностей и швыряя сырой песок
прямо в пламя войны и похоти:
266------РЭР-И -е-Н-АЙ-ДЕ-Р
G A R ¥~ S-N ¥-D E-R
«The twisting strata of the great mountains and the pulsings of volcanoes are my love burning deep in the earth.
My obstinate compassion is schist and basalt and granite, to be mountains, to bring down the rain. In that future American Era I shall enter a new form; to cure the world of loveless knowledge that seeks with blind hunger: and mindless rage eating food that will not fill it». And he showed himself in his true form of
SMOKEY THE BEAR
A handsome smokey-colored brown bear standing on his hind legs, showing that he is aroused and watchful.
Bearing in his right paw the Shovel that digs to the tiuth beneath appearances; cuts the roots of useless attachments, and flings damp sand on the fires of greed and war;
Его левая лапа приподнята в мудре Дружеского Привета — в знак того, что все существа имеют полное право жить до срока, назначенного им, и что все на свете олени, кролики, бурундуки, змеи, одуванчики и ящерицы живут, покорствуя закону дхармы;
На нем была синяя роба — символ рабов и работников, бесчисленных судеб, раздавленных цивилизацией, которая тщится спасти, но чаще всего губит;
На голове у него широкополая западная шляпа — символ сил, охраняющих девственно-дикую Природу, являющую собой Первозданную Сущность Дхармы и Истинный Путь человека на этой земле, на которой все истинные пути ведут через горы —
Позади него — клубящийся ореол дыма и пламени, лесные костры калн-юги, костры, зажженные глупостью тех, кто думает, что этом мире можно обретать и терять, тогда как на самом деле все это вмещают в себя Лазурное Небо и Зеленая Земля Единого Разума;
У него круглое брюхо — знак доброй натуры
и того, что на этой огромной земле достаточно
СНАЙ-^Ef--------------------------------------------Ш7
His left paw in the Mudra of Comradely Display — indicating that all creatures have the full right to live to their limits and that deer, rabbits, chipmunks, snakes, dandelions, and lizards all grow in the realm of the Dharma;
Wealing the blue work overalls symbolic of slaves and laborers, the countless men oppressed by a civilization that claims to save but often destroys;
Wearing the broad-brimmed hat of the West, symbolic of the forces that guard the Wilderness, which is the Natural State of the Dharma and the True Path of man on earth: all true paths lead through mountains —
With a halo of smoke and flame behind, the forest fires of the kali-yuga, fires caused by the stupidity of those who think things can be gained and lost whereas in truth all is contained vast and free in the Blue Sky and Green Earth of One Mind;
Round-bellied to show his kind nature and that the great
пищи для всех, кто любит и верит в нее;
Он попирает лапами бесконечные скоростные дороги и никчемные пригороды, топча
жирных червей капитализма и тоталитаризма.
Он указывает Путь: последователи его, избавившись от машин, домов, консервированной жратвы, университетов и башмаков, совершают Три таинства своих собственных Тела, Речи и Разума, бесстрашно вырубая сшившие на корню деревья и вырывая больные артерии этой страны — Америки — чтобы затем сжечь все эти отбросы и хлам Сердитый, но Мирный, Забавный, но Строгий, Дымчатый Медведь принесет Просветленье тому, кто поможет ему; тех же, кто таит злобу или клевещет на него,
ОН ПРОГОНИТ ПРОЧЬ.
Вот его великая Мантра:
“Нама саманта ваджранам чанда махарошана Спатайя хум траке хам нам”
“Я ПОСВЯЩАЮ СЕБЯ АЛМАЗУ ВСЕЛЕННОЙ
266--ГЭРИ СНАЙДЕР
GARY SNYDER
earth has food enough for everyone who loves her and trusts her;
Trampling underfoot wasteful freeways and needless suburbs; smashing the worms of capitalism and totalitarianism;
Indicating the Task: his followers, becoming free of cars, houses, canned foods, universities, and shoes; master the Three Mysteries of their own Body, Speech, and Mind; and fearlessly chop down the rotten trees and prune out the sick limbs of this country America and then burn the leftover trash.
Wrathful but Calm. Austere but Comic. Smokey the Bear will Illuminate those who would help him; but for those who would hinder or slander him,
I IE WILL PUT THEM OUT.
Thus his great Mantra:
Namah sainanta vajranam chanda maharoshana
Sphataya hum traks ham nam «I DEDICATE MYSELF TO THE UNIVERSAL DIAMOND
ДА ПОГИБНЕТ ЗЛОБНАЯ ЯРОСТЬ МИРА"
Он защитит того, кто любит леса и реки.
Богов и животных, бродяг и безумцев, узников и больных, музыкантов, игривых женщин и беззаботных детей. И если кому-то мешают реклама и смог над городом, телевидение или полиция, пусть он выкрикнет БОЕВОЙ КЛИЧ ДЫМЧАТОГО МЕДВЕДЯ:
ТОПИ ИХ ЗАДНИЦЫ
КРУШИ ИХ ЗАДНИЦЫ
ТОПИ ИХ ЗАДНИЦЫ
КРУШИ ИХ ЗАДНИЦЫ
И ДЫМЧАТЫЙ МЕДВЕДЬ непременно явится, чтобы прогнать всех врагов своей лопатой-ваджрой.
’ И отныне все те, кто поет эту Сутру, пытаясь воплотить ее в жизнь, будут являть доблести — бессчетные, как песчинки Невады и Аризоны.
Они помогут спасти планету Земля
от тотального нефтяного пятна.
ГЭРИ ОНАЙДЕР
ОШ 6HWC-R
BE THIS RAGING FURY DESTROYED»
And he will protect those who love woods and rivers, Gods and animals, hobos and madmen, prisoners and sick people, musicians, playful women, and hopeful children: And if anyone is threatened by advertising, air pollution, television, or the police, they should chant SMOKEY THE BEAR’S WAR SPELL:
DROWN THEIR BUTTS
CRUSH THEIR BUTTS
DROWN THEIR BUTTS
CRUSH THEIR BUTTS
And SMOKEY THE BEAR will surely appear to put the enemy out with his vajra-shovel.
Now those who recite this Sutra and then try to put it in practice will accumulate merit as countless as the sands of Arizona and Nevada.
Will help save the planet Earth from total oil slick.
Они установят эпоху гармонии природы и человека.
Они заслужат любовь и признательность женщин, детей и зверей.
• Для них всегда найдется спелая ежевика и солнечная лужайка под соснами, чтоб отдохнуть.
А В КОНЦЕ СВОИХ ДНЕЙ НЕПРЕМЕННО ДОСТИГНУТ ВЫСШЕГО ПРОСВЕТЛЕНИЯ. Так нам было сказано.
ме-----РЭ-РИ -€НЛЙ-Д£Р
G/WV--S-NY-D-E-R
Will enter the age of harmony of man and nature.
Will win the tender love and caresses of men, women, and beasts.
Will always have ripe blackbeiiies to cat and a sunny spot under a pine tree to sit at, AND IN THE END WILL WIN HIGHEST PERFECT
ENLIGHTENMENT thus have we heard.
БДРЖМ
Неся самому себе смерть, (Быстродействующий Реактор на Жидких Металлах) занят занудным трудом.
Поблескивают плутониевые зубы.
Шевелятся брови.
Машет в воздухе коса урановых рудников.
Кали творит свой танец на мертвом окоченевшем пенисе.
Алюминиевые пивные банки, пластмассовые ложки, фанерный шпон, трубки из ПВХ, виниловые чехлы до конца не сгорают, дочиста не сгнивают, но заливают нас как потоп,
облачают и одевают пока Кали-йюга
не положит предел нашим дням.
ГЭРИ СНАЙДЕР
GARY-&MYDER

LMBFR
Death himself
(Liquid Metal Fast Breeder Reactor) stands grinning, beckoning.
Plutonium tooth-glow.
Eyebrows buzzing.
Strip-mining scythe.
Kali dances on the dead stiff cock.
Aluminum beer cans, plastic spoons. Plywood veneer, PVC pipe, vinyl seat covers, don’t exactly burn, don’t quite rot, flood over us,
robes and garbs of lhe Kali-yuga
end of days
Я БЫЛ В БАРЕ «БРОДЯГА»...
Я был в баре «Бродяга», в Фармингтоне, штат Нью-Мексико. И, выпив двойную порцию бурбона, перешел па пиво.
Подвязанные космы я убрал за ворот плаща.
А серьгу оставил в машине.
Два ковбоя паясничали у бильярдных столов, официантка спросила, откуда мы?
Музыканты затянули в стиле кантри «В Мускоги травку мы не курим», а когда запели новую песню, одна пара затанцевала.
Они держались за руки, как школьники в пятидесятые годы
Я9Я----ГЭРИ СНАЙДЕР-----------------GARY SN-YO-FR
I WENT INTO THE MAVERICK BAR
I went into the Maverick Bar In Farmington, New Mexico. And drank double shots of bourbon backed with beer.
My long hair was tucked up under a cap I’d left the earring in the car.
Two cowboys did horseplay by the pool tables, A waitress asked us	w
where are you from?
A country-and-western band began to play “We don’t smoke Marijuana in Muskokie” And with the next song, a couple began to dance.
They held each other like in High School dances in the fifties;
я вспомнил работу в лесах
и бары в Мадрасе, штат Орегон.
Всю ту коротко стриженную неотесанность и радость, Америка,— твою глупость.
Я снова почти мог тебя любить.
Мы двинули оттуда — по хребтам скоростных дорог под старыми стойкими звездами,— и между тенями обрывистых скал я пришел в себя, пришел к настоящему делу —
«К тому, что полагается делать».
Г0РИ СНАЙДЕР
eARV SNVDEH
I recalled when I work in the woods and the bars of Madras, Oregon.
That short-haired joy and roughness — America — your stupidity.
I could almost love you again.
Wc left — onto the freeway shoulders — under the tough old star — In the shadow of bluffs
I came back to myself. To the real work, to “What is to be done”
ЧТО КАСАЕТСЯ ПОЭТОВ...
Что касается поэтов. Земных Поэтов, пишущих небольшие стихи,— никто им не в помощь.
Поэты Воздушные выдюжат в любой ураган, порой они дремлют в смерче и ведут себя так в каждом стихотворении.
Ниже пятидесяти бензин не течет, пропан — тоже. Поэты Огня пылают и при абсолютном нуле: ископаемая любовь хлещет фонтаном.
ГЭРИ СНАЙД-ЕР
GARY SNYDER
AS FOR POETS
As for poets
The Earth Poets
Who write small poems. Need help from no man.
The Air Poets
Play out the swiftest gales
And sometimes loll in the eddies.
Poem after poem.
Curling back on the same thrust.
At fifty below Fuel oil won’t flow And propane stays in the tank. Fire Poets
Burn at absolute zero
Fossil love pumped backup
Первый Поэт Воды пробыл внизу шесть лет, покрылся водорослями. Жизнь в его стихотворении оставила миллионы разнообразных крохотных следов, пересекающихся в иле.
С Луной и Солнцем в животе
дремлет поэт Космоса.
У неба нет края, а все же его стихи, как дикие гуси, летят за его пределы. Поэт Разума торчит дома.
FSPH (ЖАЙЦЕЕ-----------GAfrY GMYDER
The first
Water Poet
Stayed down six years. He was covered with seaweed.
The life in his poem Left millions of tiny Different cracks Ciiss-crossing through the mud.
With the Sun and Moon In his belly. The Space Poet Sleeps.
No end to the sky —
But his poems.
Like wild geese. Fly off the edge. A Mind Poet Stays in the house.
Дом этот пустой и без стен.
Стихотворение видать со всех сторон отовсюду сразу.
296--ГЭРИ СНАЙДЕР
SN-YDEft
The house is empty And it has no walls.
The poein
Is seen from all sides. Everywhere, At once.
ДЕТЯМ
Растущие холмы со склонами статистик лежат перед глазами, вездесущие крутые скалы тянутся вверх, вверх, а мы тянемся вниз.
В грядущем веке, или в том, что после, говорят они, нас ждут долины и луга, мы можем встретиться там мирно, если сумеем.
ГЭРИ СНАЙДЕР------------------GAft¥ SN¥-fr£R------------------2S7
FOR THE CHILDREN
The rising hills, the slopes of statistics lie before us. the steep climb of everything, going up, up, as wc all go down.
In the next century or the one beyond that, they say, are valleys, pastures, we can meet there in peace if we make it.
Чтобы достичь сияющих вершин, вот вам лишь слово, вам и вашим детям:
живите вместе учитесь у цветов идите к свету
2W---ГЭРИ СНАЙДЕР
G AR¥-S-NV-B-ER
То climb these coming crests one word to you, to you and your children:
stay together learn the flowers go light
НАВЕРХ
Все это новое всплывает на поверхность толкай обратно и топи его, топи жди и растворись с темного дна выверни наизнанку дай воде разлиться Отсей все зерна.
И смотри на всходы.
Сознание, подобное земле.
ГЭРИ СНАЙД-Е-Р
GARY SNYDER
299
ON TOP
All this new stuff goes on top turn it over, turn it over wait and water down from the dark bottom turn it inside out let it spread through Sift down even.
Watch it sprout.
A mind like compost.
ДЖЕК КЕРУАК
Джек Керуак (Жан-Луи Лебри де Керуак) родился 12 марта 1922 года в Лоуэлле, штат Массачусетс, в семье Лео и Габриэль Керуак, франко-канадцев по происхождению. Отец Джека работал репортером в газете, разбогатев, приобрел небольшую собственную типографию, но после того, как ее уничтожило наводнение, бросил работу и закончил жизнь пьяницей и игроком.
С раннего детства у Джека проявлялись творческие наклонности: он писал сценарии для мультфильмов и разыгрывал «немые картины», затем начал «издавать» свой собственный журнал, в котором был автором всех текстов и иллюстраций. Окончил французскую католическую начальную школу, писать и читать по-английски всерьез начал только в старших классах.
В средней школе Керуак увлекся игрой в футбол и проявил в этом виде спорта такие способности, что получил стипендию для продолжения обучения в Колумбийском университете, куда и поступил в 1940 году. Но вскоре, получив тяжелую травму, будущий писатель ссорится со своим тренером и, проучившись лишь один год, покидает университет и возвращается обратно в Лоуэлл. Там он некоторое время работает спортивным репортером, но вскоре бросает эту работу и переезжает сначала в Вашингтон, затем в Бостон, пока, наконец, в 1942 году не записывается матросом в торговый флот. Вторую мировую войну Керуак провел между торговым и военным (из которого его регулярно комиссовали за «психологическую несовместимость») флотами.
В 1944 году Керуак окончательно сходит на берег и поселяется в Нью-Йорке, где пробует возобновить занятия в университете, а также входит в круг, состоявший из Люсьена Карра, Аллена Гинзберга, Уильяма Берроуза и Нила Кэссиди и сыгравший ключевую роль в формировании движения битников. Именно Керуак (в беседе с писателем Джоном Клелланом Холмсом) впервые употребил термин «beat generation», который и стал самоопределением нового течения в искусстве. В том же, 1944 году, Керуак женится на Эдди Паркер (брак продлился только несколько месяцев) и начинает писать свой первый, еще достаточно традиционный роман «Городок и город» (The Town And Hie Cit>) (опубликован в 1950 году).
В 1949 году Керуак отправляется в первое путешествие «через Америку» в компании Нила Кэссиди и его подруги Л\-анп. В течение последующих нескольких лет Керуак неоднократно пересекает на машине или автостопом Америку и Мексику. Эти путешествия становятся основой для его наиболее прославленного произведения — романа «На дороге». В 1950 году Керуак женится во второй раз на Джоан Харви, но и этот
брак длится не больше года. В 1951 году менее чем в трехнедельный срок писатель создает первый вариант «На дороге». Начинается самый продуктивный период его творчества: Кер\ ак работает над «Видениями Коди» (Visions of Cody) и «Доктором Саксом» (Dr. Sax), а в 1953 году заканчивает роман «Подземные»» (The Subterraneans). Тем не менее, единственной его опубликованной книгой на то время остается «Городок и город».
В течение следующих нескольких лет Джек часто путешествует по Америке, навещая Кэссиди, Гинзберга и Берроуза, поселившихся в различных частях страны и зарабатывая на жизнь случайными приработками. В то же время возникает его интерес к буддизму. В 1955 году Керуак уезжает в одиночку в Мехико-сити практиковать медитацию и сочиняет там поэму «Мехико-сити блюз». В следующем, 1956 году он начинает работу над романами «Видения Жерара» (Visions of Gerard) (о смер ти своего старшего брата). «Золотые письмена вечности» (The Scripture of the Golden Eternity) и «Полночь старого ангела» (Old Angel Midnight).
После многих лет отсрочек и переработок в 1957 году, наконец, выходит в свет «На дороге» и очень быстро Керуак становится знаменитым наравне с уже обретшими к этому времени популярность Гннзбергом и другими участниками «Вечера шестерым». К своему огромному неудовольствию Керуак в глазах публики становится чуть ли не символом «бит-поколе-ния».
Следом за выходом «На дороге»» начинается публикация всех остальных произведений Керуака, включая продолжение «На дороге»» — «Бродяги Дхармы»». Керуак снова обращается к поэзии и выступает вместе с друзьями-битниками с чтениями в клубах под аккомпанемент таких джазовых музыкантов как Стив Аллен, Зут Симс, Эл Кон и Дэйвид Амрам. Он много пишет в журналах, включая такие издания как «Плейбой»» и «Эсквайр».
Слава, тем не менее, не приносит Керуаку счастья: усугубляются проблемы с алкоголем. Пытаясь избавиться от пагубной привычки. Керуак в 1961 году перебирается в каньон Биксби в калифорнийском округе Биг Сур, где пишет свое последнее произведение — полхавтобнографнческпй роман «Биг Сур». В последние годы жизни Керуака слава его заметно блекнет, он живет с матерью, избегает встреч с журналистами, в третий раз женится на подруге детства Стелле Сам пас. Ему так н не удается справиться с алкогольной зависимостью: 20 октября 1969 года на сорок восьмом году жизни Керуак скончался в Санкт-Петербурге, штат Флорида от цирроза печени.
ЗАПАДНЫЕ ХАЙКУ
Руки воздеты к луне /
Среди коров.
Птицы поют в темноте Дождливый рассвет.
Слоны жуют траву — нежно Головы бок о бок.
Хотел ударить дверь холодильника, Она все равно закрылась.
Этим июльским вечером большая лягушка
ДЖСМ НЕРУА+4
SOME WESTERN HAIKU
Arms folded to the moon, Among the cows.
Birds singing in the dark — Rainy dawn.
Elephants munching on gl ass — loving Head side by side.
Missing a kick at the icebox door It closed anyway.
This July evening, a large frog
у меня на пороге.
Сом бьется за жизнь, и побеждает. Забрызгав нас всех.
Вечер приходит — секретарша Ослабляет свой шарф.
Низкая желтая луна над Тихим домом, освещенным фонарями
Мне сказать нет?
— муха потирает задними лапками
3G6---ДЖЕК КЕРУАК
1АСК KEROU-AC
On my door sill
Catfish fighting for his life, and winning, Splashing us all.
Evening coming — the office girl Unloosing her scarf.
The low yellow moon above the Quiet lamplit house
Shall 1 sav no? »•
— fly rubbing its back legs
Знак безнадежности — рыбный магазин Закрыт.
Киваю стене, цветы Чихают
Налегаю на замок, ворота гаража В полдень
Вкус дождя — Зачем преклонять колени?
Луна, падает звезда — Смотри в другое место
ДЖЕК-НЕРУАН
Unencouraging sign — the Tish store
Is closed.
Nodding against the wall, the flowers Sneeze
Straining at the padlock, the garage doors At noon
The taste of rain — Why kneel?
The moon, the falling star — Look elsewhere
Дождь наполнил птичью ванну Снова, почти А тихая кошка, сидя у столба, Понимает луну
Бесполезно, бесполезно, проливной дождь Впадает в море.
Амулеты-четки в наставлениях Дзен: Мои колени холодны.
Птицы сидят там на заборе — Они все умрут. Подошвы моих туфель
зев---джек керуак
JACK KEROUAC
The rain has filled the birdbath
Again, almost
And the quiet cat sitting by the post Perceives the moon
Useless, useless, the heavy rain Driving into the sea.
Juju beads on the Zen manual:
My knees are cold.
Those birds sitting out there on the fence — They’re all going to die. The bottoms of my shoes
намокли от прогулки под дождём
В моей аптечке зимняя муха умерла старухой.
Ноябрь — гнусавый голос
Пьяного кондуктора
У луны появились кошачьи усы На мгновение
Большие жирные хлопья снега Одиноко падают
Д-ЖЕК-КЕРУАК
J-A-C-K-KER-O-U A6
300
are wet from walking in the rain
In my medicine cabinet, the winter fly has died of old age.
November — how nasal the drunken Conductor’s call
The moon had a cat’s mustache For a second
A big fat flake of snow Falling all alone
Летнее кресло само качается В зимнюю вьюгу
из «Книги Хайку» (1968)
ЭЮ-----ДЖЕК-КЕ-РУА4*
HrCK-KE-RO-eA-e
The summer chair rocking by itself In the blizzard
jrom Book of Haiku (1968)
МОРЕ
Херсонес!
Херсонес!
Ты не просто насвистываешь “Дикси”, о Море...
Херсонес! Херсонес!
Мы переводим отцов на известь под сенью небес!
На кухне свет — пароходы России чайками рыщут под сенью небес —
Когда вспенятся скалы морские я познаю Гавайи на мель налетев & вползу па двуногий утес свой навстречу илу миллионов лет —
Кышш! — Ишшь! — Шуршишшш! —
ДЖЕК КЕРУАК--------------JACK KER-QVAO

SEA
Cherson!
Cherson!
You aint just whistlin Dixie. Sea
Cherson! Cherson!
We calcimine fathers heie below!
Kitchen lights on —
Sea Engines from Russia seabirding here below — When rocks ouisea froth
I’ll know Hawaii cracked up & scramble up my doublelegged cliff to the silt of a million years —
Shoo — Shaw — Shirsh —
Умри же, соленый свет, Биллионолетннй
нахал скал
Гаврииловрёв
Альбатрос
Гавриилотрос
Печальный словно жена & холм
Любимый словно туман & мать О! О! О’
Море! Пшш!
Где сегодня ночует твой Нептунец?
У этих страниц из нежных опилок ничего нет общего с твоим грохотом рыком — ах, лживое море — разве они для паденья скал копошенья чаек
n tu г мorau* и
JACK KEfreOfrfr
Go on die salt light You billion yeared rock knocker
Gavroom
Seabird Gabroobird .Sad as wife & hill Loved as mother & fog Oh! Oh! Oh!
Sea! Osh!
Where’s you little Neppytune tonight?
These gentle tree pulp pages which ve nothing to do with you crash roar, liar sea, ah.
were made for rock tumble seabird digdown
шагов опустенья водорослей
Les poissons de la mer parle Breton —
Mon nom es Lcbris de Keroack —
Parle? Poisson? Loti?
движенья грохочущего мученья? A? He слышу?
Вино здесь — лишь соль?
Кухня — волны прилива?
Пароходы России в твоем шепоте тихом —
Les poissons de la mer parte Breton —
Mon nom es Lebris de Keroack — Parle, Poisson, Loti,
АЖЕн-мсеуАК-----------jack ксйоиае
footstep hollow weed Les poissonsde la mer parle Breton —
Mon noin es Lebris de Keroack — Parle? Poisson? Loti?
parle —
move bedarvaling crash? Ah again?
Wine is salt here?
Tidal wave kitchen?
Engines of Russia In you soft talk —
Les poissons de la mer parle Breton — Mon nom es Lebris de Keroack —
Parle, Poissons, Loti,
parle —
Бормочи Океан намывай песок сокрушай биллионы скал —
Керуа... плюхх — шорох волн — шуз — божество — шуррх —
Мыс выглядит словно длинноносая колли которая спит с маяком на носу
оксан же, послушный веленьям собственного ума, грохочет в ритме, который может
& сможет нарушить твой ритм песчаной мысли —
— широки гремучие плечи этого сукинсына
£ME-K-*EW*H-----------------KEROHfrfr
Parlning Ocean sanding crash the billion rocks —
Ker plotsch — Shore — shoe — god — bi'ash —
The headland looks like a longnosed Collie sleeping with his light on his nose, as the ocean, obeying its accommodations of mind, crashes in rhvtlnn which could
& will inti tide, in thy rhythm of sand thought —
Big frigging shoulders on that sonofabitch
Parle, О, parle, iner, parle, толкуй co мной, море, толкуй co мной, твое серебро твой свет там где скважина на Аляске серый — шшш — ветер в каньоне ветер в дожде ветер в накатах шуршанья движенья круженья
Море Море Море-ныряльщик О птица — la vengeance
De la roche Cossez Ah
Резко он протаранил ворота над Херсонесом, над Херсонесом, мы переводим отцов на известь под сеныо небес
ДЖСК НСРУА-К
JACK К СЯОПИН?
Parle, О, parle, mer, parle, Sea speak to me, speak to me, your silver you light
Where hole opened up in Alaska Gray — shh — wind in The canyon wind in the rain
Wind in the rolling rash Moving and t wedel
Sea
Sea
Diving sea
О bird — la vengeance De la roche
Cossez
Ah
Rare, he rammed the gate rare over by Cherson, Cherson, we calcify fathers here below
— водянистый крест, морскою травой оплетенный — он скалится возрождеино, низкий сон — волна — о, прекрати, тс-с! — бездельник — бабах бултых и теперь Нептун простирает руки в то время как миллионы душ сидят озаренно в пещерах тьмы
— Старый баркас? Собачья
гора? Там, где плавают
пароходы? Бога порыв — Прилив — Шуррх — Кышш — О, вздоха тишь мы ждем сплетя волосы словно
жаворонки — псссс — не тормози — Плешшиш, шептеш, кажжеш,
рышеш, плау, урагау, шуррх — кто это шепчет там? — глупый земной залив!
Грохочет туман — а мы покрыли лица серебряным светом — мы поглотили героев — а биллионы
----Д-Ж-Е-К -КЕРУАК--------------JACK KEROUAC
— a watery cross, with weeds entwined — This grins restoredly, low sleep — Wave — Oh. no. shush — Shirk — Boom plop Neptune now his arms extends while one million of souls sit lit in caves of darkness
— What old bark? The dog mountain? Down by the Sea Engines? God rush — Shore — Shaw — Shoo — Oh soft sigh we wait hait twined like ** larks — Pissit — Rest not
— Plottit, bisp tesh, cashes, re tav, plo, aravow, shirsh, — Who's whispering over there — the silly earthen creek! The fog thunders — We put silver light on face — We took the heroes in — A billion
лет ничего не значат —
О города под сенью небес! Люди с целою тысячью рук! пиллерсы глаз их, глядящих вверх! Коралл их поэзии! морские драконы, вы неженки — мясо для толстой рыбы — Наварк, наварк, рыбы морские говорят по-бретонски — поток нежнее, чем сны людские — У нас есть люди по ту & эту сторону берега, они зовут
это берегом, море зовет это фу-фырк-шурх — спустя пять биллионов лет с момента
творения земли мы узрели решающий чжан — волны китайцы — леса видят сны
ДЖЕК КЕРУАК
JACK KEROUAC

yeais aint nothing — О the cities here below!
The men with a thousand arms! the stanchions of their upward gaze! the coral of their poetry! the sea dragons tenderized, meat for fleshy fish —
Navark, navark, the fishes of the Sea speak Breton — wash as soft as people’s dreams — We got peoples in & out the shore, they call
it shore, sea call it
pish rip plosh — The
5 billion years since earth we saw substantial chan — Chinese are
the waves — the woods are dreaming
Словам человечьим не дано обозначить сию символическую печаль что старше старости — эта волна круша обжигает песок пузыреньем вихрей песчаной
мысли — Ах, ты хочешь изменить мир? Ты хочешь ввести таможенный сбор? Всех ангелов в море веревкою переплести?
Ах, крепкая сеть, ракушками обрасти — Ах, пещера! Ах, рев!
Пернатое море
слишком уж узко — и где же ночует сегодня Мисс Ноп?
---ДЖЕК-КЕРУАК
J-ACK KTROU-AC
No human words bespeak the token sorrow older than old this wave becrashing smarts the sand with plosh of twirled sandy thought — Ah change the world? All set the fee? Are rope the angels in all the sea? Ah ropey otter bai nacle'd be — Ah cave. Ah crosh!
A feathery sea loo much short — Where Miss Nop tonight?
Так писал Керуарх войдя в губошлепный аристотелев парк по пояс в слизи — А блудень-Ранти тягал жемчуга веревкой чтоб царствовал на троне Король у стволов колыханья в лесу за морями?
Не за морями, а у морей — Взрыв
Брызг
Женщина тело которой в море — Лягушка что недвижима & безгромна, шварк — Змей чье тело
зарылось в песок — Пес
4ЖЕН-Н-Н МАИ-------------------JACK KEROUAC
Wroten Kerarc'h in the labidalian aristotelian park with slime a middle — And Ranti forner who pulled pearls by rope to throne the King by the roll in the forest of everseas?
Not everseas, be seas
Crash
The woman with her body in the sea — The frog who never moves & thunders, sharsh — The snake with his body
under the sand — The dog
с маяком на носу улегся ничком лопатками доходя до разрыва дождя — Листва поспешает
в море — Пускай поспешает
мокнет & древней солью сверкает, мысль нагая позволит понять что листва рождена Морем «Мы», как ни крути — роковые раскаты
молчат в воскресенье днем до заката — Мы несемся сквозь сердце утесов, пугаем пещеры, не выделяя ни слизи ни склизких висячих мыслителей —
Наши армады водорослей ставших на якорь в гротах прибрежных швыряют запах слизистой соли —
ЭЗД---ДЖЕК КЕРУАК
JACK KEROUAC
with the light on his nose, supine, with shoulders so enormous they reach back to rain crack — The leaves hasten to the sea — We let them hasten to be wetted & give them that old salt change, a nuder think will make you see they originate from the We Sea anyway — No dooming booms on Sunday afternoons — We run thru the core of-cliffs, blam up caves, disengage no jelly 01 jellied pendant thinkers —
Our armies of anchored seaweed in the coves give of the smell ofjellied salt —
Торопись, торопись, не все еще листья достаточно близко подобрались — кружись, кружись, журчи, струи песок по акульему дну зеленоватому пали андарва — — Ах, туда — Ах, обратно — Ах, тшшш! — Гром, прочь, Рок, ночь — Скрепим жилу — Море есть мы —
Parle, parle, землю громи — Ауу — Шорх, Шоу, Шуш, порх, равад, тапавада пау, курвы, курла, курлу, — 11оу, ноу, ноу, ноу, ноу, ноу — О йа, йа, йа, йоу, йеа — Шшшшш —
Который из них? Вот этот? Который из них? Плескавшийся — или
ДЖЕН

Reach, reach, some leaves havent hastened near enuf — Roll, roll, purl the sand shark floor a greeny pali andarva — Ah back — All forth — Ah shish — Boom, away, doom, a day — Vein we firm — The sea is We —
Parle, parle, boom the earth — Aiee — Shaw, Sho, Shoosh, flut, ravad, tapavada pow, coof, loof. roof, —
No, no, no, no, no, no — Oh ya, ya, ya, yo, yair /0 Shhh—
Which one? the one? Which one? The one ploshed —
плескавший? Это одно и то же, ах, бумм — Кто вон тот муравей золотой здоровенный солевой переменный муравей возвышающий мою гору ног? То Искатель, что ищет
измененья в мышленье чтоб тоже стать висящим горланом
в пещере света — 11 над ним
строить дом? Ис боись.
naver foir, les breions qui
parlcm la langue de la Mar soul cspa-nol coniine le cul de Kurd qui dit le maha
piajna pammita du Sut& Ah oui! Ke Vhnn!
Мрачное море, заткни меня —
Они-то даже не станут пытаться они муравьи которые роют
Э22----Д Ж-Е-К-К-Е РУА К
JACK KEROUAC
The ploshed one? the same, ah boom — Who's that ant that giant golden saltchangc ant magnifying my mountain of feet? 'Tis Finder, finding the change in thought to join the boomer hangers in the cave a light — And built a house above it? Never fear, naver foir, les breions qui parlent la langue de la Mar soni cspanol conime le effi du Kurd qui dii 1c maha ptajna paiamita du Sud?
Ah oui! Ke Vhim!
Glum sea, silent me —
The\ aint about io try it them ants who wear
туннели всего за одну неделю один туннель вырыт — миллион лет выигран — нет — у спуска к мысу шуга вместо водорослей, цыплята морские
смеются йак! они спят —
Ревя, ревя урра арру —
Сетью лови меня удочери меня море — последняя голубая лагуна внутри меня, морс — Божественна вся субстанция поверх Моря —
О космосе мы говорим Sc спешим — Да пи один рот не проглотит морс — Гавриил — Гавроу — Херсонес, Китайское Море, & Старое 11огтевое Море — Что, в ухе звенит? Динь-ди?
Что Дева Мария, хочешь меня постичь
ДЖЕК КЕРУАК
JACK KEROUAC

out tunnels in a week the tunnel a million years won — no — Down around the headland slobs for weed, the chicken of the sea
go yak! they sleep — Aroar. aroar, a rah, aroo — Otier me otter me daughter me sea — me last blue lagoon inside of me, the sea — Divine is the substance all over the Sea —
Of space we speak & hasten — Let no inouth swallow the sea — Gavril — Gavro — the Cherson Chinese
& Old Fingernail sea — Is ringin yr ear? Di er, dee?
Is Virgin you trying to fathom me
Нудное старое море, разве тебя не тошнит Sc не тянет блевать от этого merde
Этот твой вечный бумм, бумм
& выпас песчаный — ты населяешь
седые Скалистые 1оры отсюда до Фьюджи
Sc печали не знаешь? Иль впадаешь в отчаяние как немецкий шпион?
В кромешный мрак буммбрякк S: зелень туманных ночей — туман это часть
нас —
я знаю это, но я устал а как нс устать если слушаешь все это глупое великолепие —
Басс!
Лао!
Хлоп!
Кто этот кашалот
что сидит и не тонет? Взметнись гавайский тайфун и размажь его
ДЖЕ-К- КЕРУАК
4АСК KEROUAC
Tiresome old sea, aint you sick
& tired of all of this merde? this incessant boom boom Sc sand walk — you people
hoary rockies here to Fuegie
Sc never get sad? Or despair like a German phoney?
Just gloom booboom Sc green on foggy nights — the fog is part of us —
I know, but tired
as I can be listening to all w
this silly majesty*
Bash
Lao!
Pop!
Who is this fish
sitting unsunk? Run up a Hawaii typhoon smash him
по его скале — превратим в желе
мы тебя, человек-желе, и покажем тебе Основной Морской Концентрат Желе —
Короля Морей.
Не бывать ирландцу королем никогда?
Видишь Ирландское море, да?
Зеленые ветры в лиственниц лозах —
Джойс — Джеймс — Шшшурх —
Море — Сссссс — смотри
— Вараш
— Мпаваш la vache
ecriture — па деле не так уж много говорит нам море —
О боже! Опа, бой-баба, буксир, повела мужиков вперед — Улисса и всю эту
ДЖЕК КЕРУАК------------JACK KEROUAC------------3»
against his rock — We’ll jelly you, jellied man, show you essential jello of the sea — King of the Sea.
No Monarc’h ever Irish be?
Ju sec the Irish sea?
Green winds on tamarack vines —
Joyce — James — Shhish — Sea — Sssssss — see
- Vai ash
- mnavash la vache
ecriture — the sea dont say muc'h actually —
Gosh, she, huzzy, tow; led men on, Ulysses and all them
монашью любимую братью —
Взбултых, & гляньте, какое отличие’ От одной лишь крохотной белой искры света!
Волосы, сплетенные руки, Пенелопа, шлюпка, сопатка — Придворные переодетые Телемахом бульбултых бульбултых медленно — 11л и — золотые франки рябью покрыли этот залив под морем где рыбы охотятся па рыбаков — Солоноваты зеленоваты мокры зюйдвестки
старых молящихся португальцев Все перепуталось, поменялось соль & брызги песок
& водоросли & вода мозги
Э26----ДЖЕК КЕРУА-К
JACK KEROUAC
fair headed moin — Tcrplash, & what difference make! One little white
spark of light! 1 lair woven hands
Penelope seaboat smeller — Courtiers in
Telemachus — sguise dropedary d roped ary creep — Or — Franc gold rippled that undersea creek where fish fish for fisher men — Sal teen brecn the wet Sotiwesters of old Portugee Prayers
Tsall tangled, changed, salt & drop the sand & weed & water brains
запутались — Крысы
старых вопящих венецианцев
Ариэля откалибанили в Римский Порт —
Бух! — заклятие —
1овори — parler—
в гостиной маленькой моей матери, вымой подошвы прежде чем войти, спасибо
скажи туманной луне
Давай, рванись, Топахта оффат. — мы сделаем серой тебя, о роза — Утром древний змий видит паравиде пья птицу умирающий щебет желтый
ДЖЕК КЕРУАК
JACK KEROUAC

entangled — Rats
of old Venetian yellers
Ariel Calibanned to Roma Pent —
Pow — spell —
Speak you pari er, in this my mother's parlor, wash your undershoes when you come in, say thanks to foggyr moon
Go brash, Topahta offat, — we’ll gray
ye rose — Morning piimord creeper sees the bird of paravision dying tweet the yellow'
роткрыши! О, как сладка земля, голосит песок!
Но не тогда когда падает — бу мм!
О, мы тоже ждем Рая — всё в Одном —
Все находится там у всех на виду
Старую Павию сейчас я смываю, & соль отправлю
в Страну Любую — На Скалах Античных не видно ни розы, утро видало кожные позы —
Бумм де бумм ди
Э26-Д-Ж-БК-КЕРУАК---------JACK KEROUAC
inouthroof! How sweet the earth, yells sand!
Xcept w'hen tumble boom!
О we wait too for 1 leaven — all in One —
All is there in fair & sight
I’m going to wash now old Pavia down,
& pack my salt to Either Town — Cliffs of Antique aint got no rose, the morning's seen the ledder pose —
Boom de boom dey
я это море — мы это море — не в снеге все дело —
Фудзияму мы смоем скоро, & отправим домой птицу злую —
Мы икаем, бухаем танцуем рок — ик! — Долго ли коротко — Легко и просто — Ветер & много-много мерзлых жоп и счастливый рок —
Раппапорт —
Эндимион о мечтатель-путаник возлюби же мое бедро — Роза Шелли,
Роза, о Погребальные Урны!
Глазастые урны в рыбьем глазу
ДЖЕК КЕРУАК-----------JACK KEROUAC------------32»
the sea is me — We arc the sea — It ain't all snow
We wash Fujiyama down soon, & sand crookbird back —
We hie bash rock — ak — Long shoit — Lowr and easy — Wind & many freezing bottoms and luckrock —
Rappaport —
Endymion thou tangled dreamer love my thigh — Rose, Of Shelley, Rose, О Urns!
Ogled urns in fish eye
Чипко морс Чико морс
Магелланова мыса морс
— Что за звездную чушь он громил теребя битника шкиперскую бородку
над козлиными старыми манускриптами чтоб найти Плоскости оборотку?
Оглянись кругом, видишь мой конец?
Огромный округлый бабумм?
Онс дыра пещера & мель — соль & песок & волосы очи — Достаточно крепкие для того чтобы кофе выросло у тебя в волосах — Чья же плантация у Нептуна?
Старого Атласа, что жив до сих пор, 1еспсриды — ног его бег. Сур — его мокрый снег, Ирландское Mojic — на кончике пальца & Корнуолл его душа навсегда
бабумм
ЗЭе----ДЖЕК К-ЕРУАК
JACK KEROUAC
Cinco sea the Chico sea the Magellan headland sea
— What hype sidereal did he put down bending beatnik sea goatee
over old goal manuscripts to find the other side of Flat?
See round, see the end of me? Roundeii huge bedoom?
Awp hole cave & shwrul — sand & salt & hair eyes
— Strong enuf to make coffee grow in your hah — Whose plantation Neptune got?
That of Atlas still down there, llespcnds his feet, Sur his sleet, Irish Sea fingertip
& Cornwall aye his soul bedoom
Шурша — Шурша — буль-буль деньги па дно — этот вздох древней мудрости кайф со мной рядом — грубые старые руки враз истребили генеалогию, мы потопили больше судов чем мечтателю снилось — Пожар — Пожар — Во всем мире пожар & значит миру нужна вода
— заведу себе дочь, без нее невмочь, подожди &: узри —
Кружа, кружа у меня внутри —
Трусы — Трусы — эти штуки полные древней красы такие девичьи — Ты даже не видел наяд в моем подлинном море — не видел бесполых красоток с грудями исполненными Величья — Моя жена — Моя жена — Ее имя О жизнь
как прекрасна она
J ACK-KCROUM)
331
Shuming — Shinning — plop be dosh — This sigh old learning’s high beside me — Rough old hands have played out
pedigree, we've sunk more boats than dreamer'll ever ever sec — Burning — Burning — Hie world is burning & needs waaater
— I'll have a daughter, ought ci, wait & see —
Churning, Churning, Me — Panties — Panties — these ancient fancies are
so girling — You've not seen mermaids in my actual sea — You’ve not seen sexless babies
w ith breasts of Majesty — My wife — My wife — Iler name is Oh so really high life
Царство где жизнь ужасна и где мы qaii разбавляем — побережье по Мне —
Джош — курлы — отче —
Ой уж мне пляжж —
Тшшш! — Приди прочти меня поскорей Грязная открытка — Море ежей —
Караш, что ли, тебя зовут?
Хочешь плавать — иль утонуть?
Опять звон в ушах мешает уснуть?
Море вибрируй ритм грохоча сотрясает пещеру висящие ревуны свистят собачье ухо, назад — к морю —
АУУУУ-
Ворчун 11аполсон пас!а —
Nada
Э32----ftWEK -КЕРУАгК
JACK KEROUAC
The low life Kingdom we part out tea, is sea side Me —
Josh — coof — patra —
Aye ее mo powsh —
Ssst — Cum here read me — Diny postcard — Urchin sea —
К a rash your name?
Want a swim, sink or swim?
Ears ringing again?
Sea vibrate rhythm crash sets off cave hanger blowers whistling dog ear back — to sea —
Ai rec —
Gerudge Napoleon nada —
Nada
Плутон пожирает море —
Комната —
Руки сложенные у моря —
“On est tous caches, mange le silence*' - disent les poissons de la mer - Ax, Mar — Гот
Талатта — Мсрд — Мард де мер — Мю мер — Мак а ваш —
Океан это Мать —
Je пе suis pas таи raise quand j'suis tranquille - dans les tempetes j'cries! Сотте une Jolie!
j'mange, j'arradie toutes!
Час — Чок — Молоко —
Май! май! май! мой!
глаголет ветер неся песок — Плутон пожирает море —
ДЖЕК КЕРУАК------------JACK KEROUAC-----------333
Pluto eats the sea —
Room —
Hands folded by the sea —
“On est tons caches, mange le silence, “ disent les puissons de la
mer— Ah Mar — Gott
Thalatta — Merde — Marde de in er — Mu iner — Mak a vash —
The ocean is the mother —
Je ne suis pas mauvaise quand j’suis tranquille — dans let tempetes j’cries! Сотте une Jolie!
j’mange, jarrache toutes!
Clock - Clack - Milk -
Mai! mai! mail ma!
says the wind blowing sand — Pluto eats the sea —
Амиго — да — чу хлоп Уйди — Приди — Кода — Забота — Кии тер да по Катакета пау! кек кек кек!
Квакиутль! Кик!
Кой-какие из этих тарабормошск
Поймали в ловушку высо кокрысу опутали анадондака барана ма лэт от Крула до Пэт о лэт крыса апаакакальцый ромоп тоттек Кара ВУУУМ хрум — Ноги замерзли? вброд идти — Разум болит? плыви — греши — Похоть? — печать наложи
Пошлость? меня допроси —
Уссепс больше здесь ие виси вот мы идем, ка па ра та ПЛЮХХ, Т1ИШШ.
ДЖЕК КЕРУАК
JACK KER-OUA-G
Amigo — da — che pop Go — Come — Cark — Care — Kee ter da vo
Kataketa pow! kek kek kek!
Kwak i util Kik!
Some of theserather tarat asters
trapped hyra tecere thaped the anadondak rani ma lat
round by Krul to Pat the lat rat the anaakakalkcd roinon tottek
Kai a VOOOM	*
frup — Feet cold? wade — Mind sore?
si in — sin — I lorn)? — lay the seti!
Corny? try me —
Ussens here hang no more here we go, ka va i a ta plowsh, shhh.
и опять же, ки влуук, ки блуум К* сюда идет великан Мистер Трош — налетает все больше волн, каждый слог продут ветром
Трен отката волн paralarle — параллель pai le ре Спаситель
Беспокойный дух что висит здесь нс выживет в пустоте — Морс только потопит меня — а эти слова сплошное притворство тошнотворной смертности —
Мы пытаемся путь свой найти полагаясь лишь на себя, что до помощи — помощь нс слишком-то сильно спешит придти откуда угодно & что б пи случилось
^жек КЕРУАК
JA-CK- rrvu-Ат?
and more, again, kc vlook ke bloom & here conies
big Mister Trosh
— more waves coming, every syllable windy
Back wash palaver paralarle — paralleling paiie pc Saviour
A troublesome spirit hanging here cant make it in the void — The sea’ll only drown me — These w'ords arc affectations
of sick mortality —
We try to make our way in self reliance, aid not ever comes too quick from w herever & whatever
может милое небо и намекало на некое обещание —
Но эти волны пугают меня —
Я похоже умру
В полнейшем отчаянии —
Где проснусь поутру?
Когда в жизнь приходит второе дыхание воздух делается дороже
и может быть ближе к Раю
— О Рай —
Неужто море и вправду зло?
Ты послал людей на встречу с этим холодным клоуном & чудовищем мир пожирающим?
Монстром чей клекот
я передразниваю?
ЭЭ6-ДЖЕК КЕРУАК--------------JA-CK K-EROU-AC
heaven dear may have suggested to promise us —
But these waves scare me — I am going to die in full despair — Wake up where?
On second breath in life the atmosphere is dearer maybe closer to Heaven
— О Paradise —
Is the sea really so bad?
I lave you sent men here for this cold clown 8c monstrous eater at the world? whose sound
I mock?
Боже я должен верить в тебя или в смерти жить! Спасешь ли ты нас —
всех? Хоть когда-нибудь?
Ниспошли сияние
па наши тонущие мозги — Мы несчастны. Господь, нам нужна твоя помощь! Спаси, Дорогой!
(Спасайся-ка сам, Божий сын, ха-ха!)
Был бы ты Божий сын — приказал бы волнам —
так держать, Теннисон! — остановиться 8с даже Теннисон
дорогой ныне мертв
Оставь это дело свету
ДЖЕК КЕРУАК--------------JACК—KE-ROHAC-------------Э»
God I've got to believe in you or live in death!
Will you save us — all? Soon or now?
Send illumination to our drowning brains
— We’re pitiful, Lord, we need yr help! Save us. Dear — (Save yourself, God man, ha ha!)
If you were God man
you'd command these waves to very well Tennyson stop Sc even Tennyson is dear
now dead
Leave it to the light
Сосредоточься на ужине & на взгляде
чьем-нибудь взгляде — жены, подружки, друга, животного — пролита кровь —
одним за морс его, другим за огонь его, и тобой — за желанье
«Морс гнало меня прочь
& вопило «Иди за своим желаньем!»
— Когда запыхавшись я влез на склон Мне в спину ударил последний вопль:
«И смейся при этом!»
Даже море не в силах мне помешать писать то что в старости я буду читать — Эго карта небрежно набросанных форм.
-ЭЗв---ДЖЕН К-ЕРУАК
ТАЕН K-ER-O-UAE
Concern yourself with supper,
& an eye
soinebociv’s eye — a wife, a girl, a friend, an animal — a blood let drop —
he for his sea. he for his fire, thee for thy desire
“The sea diove me away
& jelled «Go to your desire!»
— As I hurried up the valley
It added one last yell:
«And laugh!» "
Even i he sea cant stop me from writing something to read in my old age — This is the chart of brief forms.
из которых морс небрежней всех — Ну-ка, тщш! — Перепутан тобою настолько. Маг, я сдеру кожу с твоих трущоб — я сдеру твои йодные водоросли &: обручи ила, и даже сохлую пустотелую вонь водорослей — ты все провоняло —
Бумм — получай, паскуда! —
Монтерейской рыбацкой лодчонке еще миль 15 вниз к дому скользить чтоб к пиву и жареной рыбе к пяти домой быть — она ведет морс путями птиц — — серебристая гибель навек уплывающая — от синего неба человечьих мостов в червичпую тучу морского центра —
в эту кучу — в свет серый —
Кто-то зовет это «синевой канонерок», кто-то — «серым», но я зову это Скал Гражданской Войной
— Скалы становятся воздухом, скалы льются водой
джек НЕРУ.А-К
JACK KCROUAC
ззе
this sea the briefest — Shish yourself — After scaring me like that. Mar, Г11 excoriate yr slum — yr iodine weeds &: slime hoops, even yr dried hollow seaweed
stinks — you stink all over —
Boom — Try that, creep —
The little Monterey fishingboat glides downward home 15 miles to go, he home to fried fish & beer b’fivc — h guides the sea its bird routes — — Silver loss forexei outward — From blue sky of human bridges to the massive mawkcloud sea center heap — to the gray — Some boys call it gunboat blue, or gray, but I call it the Civil War of Rocks
— Rocks “come air, rocks" come water,
& качают скалы —
Кара тавира, мнэш великий кутеж
— пууш I’abas — крууш
Га haul — Плэш аи pied —
Пись-пись — Rolle lest boulles —
Manche d'la rache —
Миловидный Король господствует над
грохотом пой голова птенца —
«С?ache tes idees» — отхаркивай свои мысли, говорит мне море довольно
Ре зон но —
Пшш! пшш! пшш!
Красные туфельки в накипи, очи старых волшебников, гвозди горчащие
в бочке старого сыра который голландец забыл сожрать
в ту бурю
в тысяча девятьсот О
340----Д Ж-ЕК—КЕ-Р-УАК
JACK KEROUAC
& rock rocks —
Kara tavira, mnash grand bash
— poosh I’abas — ci oosh
L’a haut — Plash au pied — Peeeec — Rolle test boulles-
Manche d’la rache —
The handsome King prevails
over boom sing bird head —
Crache les idees' spit yr ideas, says the sea, to me, quite appro priate ly —
Pss! pss! pss!
Ps! girl inside!
Red shoes scum, eyes of old sorcerers, toenails hanging down in the barrel of old firkin cheese the Dutchman forgot t’cat that
tempest nineteen О
шестнадцатом —
Когда торпедирован был канонеркой Педро в Долине
Мильона Пошлин?
Когда Магеллан косоглазый жевал амазонские ступни — Ах, и когда Коломбо что-то там пересек! Когда сэр Дрейк офранцузил волны скормив им синюю словно сойка тьму — стучал в пивной чан перед громким бумм, запер дома все мысли Эрика Рыжего, Гренландского капера
8с строителя скал навозных в Ныо-Порте — Нью? — да ну! —
Олднорт Индейская Рыбья Башка — Олдпорт Тату Квакиутль Кроватль табу поташ Койотль потлач?
ДЖЕН КЕРУАК
JACK -KEROHAC-
341-
sixteen —
When torpedoed by gunboat Pedro in the Valley
of a Million Fees?
When Magellan crosseyed ate the Amazonian feet — And, Ah, when Colombo cross!! When Drake sir francised the waves with feeding of the bluejay dark — pounded his aleward tank before the boom, housed up all thoughts of Erik the Red the Greenland capcrer
& builder of rockdungs in New Port — New ~ yet —
Oldpoit Indian Fishhead —
Old port Tattoo Kwakiutl Head post taboo potash Coyotl potlatch?
Старая примитивная Колумбия, —
Названа в честь Колумбуса (автобуса)?
Назовите в честь Аруджио Вссмарика — А-а! — О-о! — Да!
Как насчет Веррацаио?
Он под парусом шел! —
Он Веррацаио шел под & мы
его Стснтн-Лйлсид подняли из глубины из буйства —
Гнилого Барахталыцика?
Грсховоды лжецы все славные мужи
тонут водоплывут ПЬЮТ I IcirryHOB нектар — zal sotat — Zal Sotale — названье для crota? Crota ta erotic, ты никогда не найдешь (Иисус Христианский!) никаких засохших какашек под сопью небес — обойдешься без?
Вцепись-ка в морду вон той скале
-342----ДЖЕ-К Н-ЕРУА-К
J-АС К—К ЕIH) U A-G
Old Primitive Columbia. — Named for Colom bus?
Name for Aruggio Vesinarica — Ar! - Or! - Da!
What about Venazano?
he sailed! —
1 Ic Verrazano biailed & we statened his Island in on deep in on dashun —
Rotted the Wallowcr?
Sinnei*s liars goodmen all sink waterswim drink Nepiunc'u. nectar the zal sotat — Zal sotate name for ciota?
Crota ta erotic, you aim ’bout to find (Jesus Christian!) any dry turds here Ixrlow — Why fo no?
Go crash yonder rock
озябшей своими зубами из нежного филе
& узри — Твой удел огонь в очаге, сердце в груди, локон волос —
Мой удел, наш удел это Море, убииать в унор время жуя
громкие трещины губ кормя волны в этих донах песчаного мастерства пока не останется только старость новоутренияя первобытная мука тех кто высиживает
нерожденную птицу
роз нерас крывшихся —
В то время как водоросли — розы твои, песчаные крабы — твои шмели?
Снующие в море!
Бегущие в бездне!
О этот царственный Шуррх, этот катет широкий

of bleak with yr filet mignon teeth
& see — For you, the hearth, the heait, the lock of haii — For me, for us, the Sea, the murdering of time by eating lusty cracks of lip feed wave at aeons of sandy aitisny till nothing's left but old age newmoining primordial pain of siu ci's bv
/ the unborn bird of roses yet undone —
With weeds your roses, sand crabs your hummers? With buzzers in the sea! With runners in the deep! This Sceptred Osh, this wide leg
связавший скалу США со скалой
Джа Пан, неустойчивый каток катающийся везде, этот плескатель в твою кровавую сухую навозную дверь, серебряно-белая пасть разверстая чтоб тебя удержать, опорожнитель сознания уррра тебе —
Здесь каждая мышь хоть чуть-чуть да ликует — и в темноте за кормой ястреб часто от ликованья крив —
О пжалей пжалей меня океан —
Слабак! Свой скипетр опусти! Ты прижал меня снова к своей груди!
Вдохни наш йод, грязно пойло твое, в обмороке у мокрых ног, урони
344---ДЖЕК КЕРУАК
JACK K-ER-OU-AC
spanning rock U.S. to rock Ja Pan, this onstable roller roaming all, this ploosher at yr gory dry dung door, this mouth of silverwhite ai ring to hold thee, this purger of conscience arra for thee —
No mouse in here but’s got a little glee — and aft. or oft. the osprey in his glee’s agley —	**
Oh puny puny ocean
me —
Sop! bring the Scepter down! Again you've accepted me!
Breathe our iodine, filthy yr drink, faint at feet wet. drop
свой профиль в море и там им води, плавучих водорослей Адонаис
по тебе тоскует — & Шелли три, это три — от соли сгори предельно медленно изменяясь — Мы и краем глаза не видели вечности биллионы лет ее постигнуть пытаясь — одна песчинка содержит в себе три тыщи вселенных радости — не говоря уже обо мне —
Ах, море
Ах, да — Ах, так —
Бабах! — дрожь — наплыв —
Ха! креп —тара — та та —
Курлык — Канаш — Ки —
Жемчуг жемчуг на желтом западе — желтое небо вплоть до Китая — Тихим мы назвали тебя здесь вода
-ДЖЕИ-КЕР***
1 « /М2	17 Г Г /111 » У.
yr profile move it in the sea, float weeded watery Adonais longs for thee — & Shelley three, that’s three — burn in salt with slow most change — We’ve had no crack at eternity in a billion years of trying. — one grain of sand possesses 3 thousand worlds of glee — not to mention me —
Ah sea
Ah si — Ah so — shoot — shiver — mix —
ha roll — tai a — ta ta — curhirck — Kayash — Kec —
Pearls pearls in the yellow West — Yellow sky to China — Pacific we named here
с водою встречается как всегда — Тихий Тихий Тихий Тихушник — гируум — гидауш — гака — гайа — Тата — гата — мана — Чьи паруса надули старые бхикку? Дхикку? Дхикку!
Что за плот как письмо Моисея донес до разбухшей от вод голубиной почты?
Что спасло Блэксуэлла от доски Кидда?
Что за поиски вшей?
Смотри! Моооооооооооо рсееесс — Kara — выдалбливает былое
Биг Сур они кличут этот песок этот залив эти скалы? Рэйтон-Каньон поименно льет
346----ДЖЕК НЕРУ-АК

water as always meeting
water — Pacific Pacific Pacific tapfic — gerooni —
gedowsh — gaka — gaya — Tatha — gata — mana-What sails used old bhikkus? Dhikkus? Dhikkus!
What raft mailed Mose to the hoven dove post?
What saved Blackswirl from the Kidd plank?
What Go-Bug here? Sect! Seeeeeeeeeee eeeeeee — kara — Pounders out var —
Big Sur they call this sand these rocks this creek?
Raton Canyon by name pours
листья Койота & кости старого Помо
& древнюю пыль Томагавков в зоб твой рыбий удильщичий Зоб мой соленый спасет
Портных — они шьют себе в комнате подо мной —
Шьют савп из водорослей для бродяг в млечном иле —
Шьют крест-накрест
чтобы наверняка — Верняк:
Цеповая Победа за нами
в этой Соленой Войне с тобою
& твоим желевидным инь!
Глянь О море которое
здесь Тихим зовут! Таки!
Моя золотая пустая душа отсель продержится дольше чем соленая сель
Д-Ж Е-К-К