/
Text
А. РУБАШКИН • ПУБЛИЦИСТИКА
ИЛЬИ
ЭРЕНБУРГА
ПРОТИВ
ВОЙНЫ
И
ФАШИЗМА
А. РУБАШИИН
ПУБЛИЦИСТИКА
ИЛЬИ
ОРЕНБУРГА
ПРОТИВ
ВОЙНЫ
И
ФАШИЗМА
СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬМОСКВАЛЕНИНГРАД-19 65
Книга А. Рубашкина посвящена
публицистике Оренбурга, связанной
с его борьбой против войны и
фашизма.
Автор привлекает большой, часто
неизвестный широкому читателю
материал и анализирует
публицистику Эренбурга в тесной связи с
вызвавшими ее историческими
событиями.
В книге рассматриваются темы
эренбурговской публицистики, ее
жанровое разнообразие,
художественные особенности, затрагивается
и работа публицистов —
современников Эренбурга.
Повествование об одном из
выдающихся мастеров советской
публицистики представляет не только
историко-литературный интерес, —
человечество продолжает свою
борьбу против угрозы фашизма и войны.
Моим родителям.
ОТ АВТОРА
Эта книга — о публицистике Ильи Эренбурга, о
его борьбе против войны и фашизма, против того
социального строя, который порождает войны и
приводит фашизм к власти.
В заметке, предпосланной собранию сочинений
1952—1955 годов, Эренбург говорил, что общая
тема многих его произведений — защита
«человеческих ценностей от того затемнения, которым
угрожают культуре люди, проповедующие
ненависть, расовое и национальное чванство, культ
грубой силы». Фашизм и война угрожают не
только культуре, они угрожают существованию всего
человечества, и антифашистская публицистика
писателя верно служит всем, кому дорог мир на
земле.
5
Публицистическая деятельность Ильи Эренбур-
га получила общественное признание у нас в
стране и за рубежом. Эренбург удостоен
международной Ленинской премии за укрепление мира и
дружбы между народами, он избран депутатом
советского парламента, является членом
президиума Всемирного Совета Мира.
Публицистика Эренбурга — лишь часть
большой писательской работы, которая продолжается
уже более полувека. Это было время, насыщенное
событиями большого исторического значения.
Пафос этих больших событий отражен в книгах
писателя. Перу Эренбурга принадлежат романы и
повести, стихи и рассказы. Автор этой книги,
обращаясь к публицистике, рассматривает лишь
одну из сторон творчества писателя, тесно
связанную с другими.
На страницах книги читатель встретит имена
советских писателей, в творчестве которых
публицистика занимает важное место, — одни были
вместе с Эренбургом в Испании, другие в годы
Отечественной войны помогали своим словом,
ставшим оружием, защитникам Москвы и
крепости на Волге.
Все это уже история. Но опыт выдающихся
советских публицистов — это не только достояние
истории литературы: он поучителен и для
практики тех, кто сегодня лишь начинает работу в
области писательской публицистики.
Лик
войны
ПИСЬМА Зимой 1943 года, уже после раз-
с грома 6-й армии фельдмаршала Па-
ФРОНТА Улк>са> писатели-фронтовики
делились мыслями о месте литературы
на фронте. Перед своими коллегами выступил
Илья Эренбург: «Здесь больше говорили о том,
какое влияние оказала война на творчество того
или иного поэта. Мне кажется, гораздо важнее
установить, какое влияние на бойца оказало
творчество писателей». Эренбург мог говорить так — он
знал уже, что в 1941—1942-м писательское слово
согревало, вселяло уверенность, воспитывало
мужество. Но было время, когда именно война
оказала влияние на творчество самого Эренбурга.
В 1907—1908 годах шестнадцати-
семнадцатилетний Эренбург участвовал в революционном
движении и даже писал публицистические статьи,
которые впоследствии назвал «самодеятельной
публицистикой». Первые аресты и преследования
полиции заставили Эренбурга покинуть родину.
Оказавшись вдалеке от практической революцион-
7
ной работы, он вскоре сблизился с художниками
и модными поэтами Парижа, которые влекли его
куда больше, чем русская революционная
эмиграция. Эренбург писал подражательные стихи,
далекие даже от тех жизненных впечатлений,
которые уже были у двадцатилетнего поэта.
«Русский юноша... жадно мечтавший о будущем,
оторванный от всего, что было его жизнью, решил,
что поэзия — костюмированный бал... Мне
действительно тогда казалось, что я создан скорее для
крестовых походов, нежели для Высшей школы
социальных наук». Так было со сборником
1910 года, так оставалось и дальше — в 1911, в
1912, 1913 годах. Сеньоры и рыцари из
далекого средневековья пришли в книжки Эренбурга.
А вместе с ними пришли чужие интонации,
напоминающие то Бальмонта, то француза Жамма,
чьи стихи переводил молодой поэт.
Наступил август 1914 года. Эренбурга
коснулось дыхание войны — он узнал ее не только по
газетам. Немцы вторглись во Францию, бои шли
уже недалеко от Парижа. На Марне
продолжалась ожесточенная битва. Сначала от случая к
случаю, а затем постоянно Эренбург начал
сотрудничать в русских газетах. Из Парижа в московское
«Утро России» (под псевдонимом И. Э.), а затем
в петроградские «Биржевые ведомости» стали
приходить статьи специального корреспондента Ильи
Эренбурга.
Вот как рассказывает писатель о своем
посвящении в журналисты: «Журналистом я стал
случайно — только потому, что рассердился. Русские
8
газеты во время войны приходили в Париж с
опозданием, сразу по десяти номеров. Мне
высылали «Утро России». Я получил как-то пачку
газет... увидел статью о Париже «от нашего
собственного корреспондента». Прочитал и
рассердился. •. автор статьи не знает, что военная форма
теперь другая; Клемансо в газете «Эвр» не пишет;
кафе, которое журналист красочно описывает,
давно закрылось. Почему они говорят о
«собственном корреспонденте»? Ведь это написано в
Москве». Так пришло решение — послать в Москву
статью, действительно написанную в Париже.
Если внешний толчок оказался случайным, то
само обращение к публицистике было глубоко
подготовлено. Эренбурга явно не удовлетворяла
собственная литературная деятельность. Об этом
свидетельствует суровая статья «Французская поэзия
и война» — одно из первых выступлений
Эренбурга — газетного корреспондента.
В этой статье Эренбург писал: «За последние
десять лет французская поэзия являла собой
довольно тяжелое зрелище. В тепличном воздухе
салонов и кафе поэты занимались играми,
которые пристойнее всего назвать маскированным
балом».1 Что ж, Эренбургу не трудно было
сделать подобное заключение, он сам находился
среди этих поэтов, жил их жизнью и был таким
же, как они. Однако чуть дальше видно
определенное различие между Эренбургом и той средой,
в которой он провел несколько лет, «Казалось, что
1 «Утро России», 1916, 19 марта.
9
разразившаяся в августе 1914 г. гроза должна,
была благодетельно подействовать на это
достойное общество утонченных забавников», —
продолжал он.1 Действительно, на него она так и
подействовала. «Война мне казалась отвратительной;
я ненавидел и владельцев шахт, и Пуанкаре, и
богомольных дам, раздававших солдатам
ладанки, все лицемерие и трусливость тыла...»
В 1916 году вышел сборник Эренбурга «Стихи
о канунах». Это первая книга, в которой он, по
его словам, «говорил собственным голосом». Из
стихов исчезли «высокие церкви», «радостные
колокольни», «короли, окруженные вассалами»
и «чуть заметные тени лампады». Пришли другие
времена, другие стихи.
Корреспондентская деятельность на фронте
стала для Эренбурга важным классом жизненной
школы, она оставила заметный след во всем его
творчестве:
Приходили четыре безногих солдата.
Пили горькое пиво.
О лихих, о далеких атаках
Говорили лениво.
Говорили, смотрели
На женские прелести.
.. .Девки целовали солдат,
Какая кого, наугад.
«Пригожие мои, видные,
Румяные.
Ножки у вас не какие-нибудь,
Деревянные!..»
И стучали тихие калеки
Деревом.
1 «Утро России*, 1916, 19 марта.
10
Эти стихи перекликаются с публицистикой
Эренбурга периода первой мировой войны.
В самом начале войны Эренбурга, как и
многих других писателей, охватил угар шовинизма —
он даже хотел идти добровольцем на фронт. Но
очень скоро эти настроения прошли, хотя и в
России и на Западе большая часть литераторов
поддерживала свои правительства: одни — кайзера,
другие — царя. Шовинистическая пропаганда
правительственных газет и журналов не
проходила бесследно. Многим казалось, что выступать
против войны — значит изменять своему народу.
«Я не мог оторваться, — вспоминал много лет
спустя Эренбург, — от вороха газет; перечитывал
все, хотя повсюду было одно и то же:
политические оттенки исчезли. Жореса убили, но его
товарищи писали, что нужно воевать против
германского милитаризма. Жюль Гед требовал войны до
победного конца. Эрве, который славился тем, что
его газета... призывала солдат не подчиняться
генералам, писал: «Это справедливая война, и мы
будем сражаться до последнего патрона...» Ана-
толь Франс попросил, чтобы его отправили на
фронт... Томас Манн, прославляя подвиги
германской армии, вспоминал о Фридрихе
Великом. ..»
Статьи И. Эренбурга, печатавшиеся в газете
«Биржевые ведомости», были далеки от
официальной публицистики, призывов «бороться до
победного конца» и т. д. Он писал о героизме
простых солдат, о том горе, которое приносит людям
война. «Патриотизм — это для газет, для речей,
и
для парламента».1 В статьях Эренбурга не было
такого «патриотизма».
Явление страшное, непонятное, природы
которого публицист не понимал, было запечатлено
суровыми красками: «На войне нет места
прихоти. Хорошо оборудованный завод для истребления
человечества. Маленькие колесики, мы кружимся
и замираем, не в силах объять взглядом
величественного здания».2 Эренбург не мог в своих кор-
респонденциях, а затем и в книге, основанной
на его корреспондентской работе («Лик войны»),
обобщить все эти впечатления так, чтобы охватить
взглядом всю войну, но многие его частные
наблюдения сохраняют интерес и сегодня.
Что же увидел и как рассказал об увиденном
Эренбург в корреспонденциях и книге?
Понять это лучше всего позволяет одна его
рецензия в «Биржевых ведомостях» (24 февраля
1917 г.). Едва ли не первый в русской прессе
отзыв о книге А. Барбюса «Огонь» написал именно
Эренбург. Конечно, Барбюс привлек его прежде
всего изображением суровых будней войны, тем,
что он показал солдата, узнавшего «почем фунт
лиха», какова она — эта война.
1 «Биржевые ведомости», 1916, 19 июня.
2 И. Эренбург. Лик войны. «Пучина», М., 1924,
стр. 10. — В дальнейшем цитируется в основном это
издание. От софийского (1-е) и берлинского (2-е) оно отличается
некоторыми сокращениями, другим предисловием и
незначительной стилистической правкой. Однако все основные
разделы первых изданий сохранены и общая оценка войны
осталась неизменной.
12
Иронически относился Эренбург к такому йзб-
бражению войны, при котором солдат выглядит
как на празднике — вымытый, выбритый,
надевший парадный мундир: «Как красочна и
занимательна война на картинах старых баталистов
Франции и Голландии. Вздыбленные кони,
бьющиеся по ветру знамена, клубы дыма —
барабанщик бьет призыв, у полководца гордое лицо и
величественный взмах руки, солдаты в
изумрудных или малиновых мундирах бегут к победе.
Война похожа на детскую забаву или на
старомодную оперу». Эренбург понимал, что так
говорить о войне — значит издеваться над миллионами
людей, вынужденных идти по размытым
дорогам, гибнуть от голода и болезней, становиться
калеками. В рецензии на книгу Барбюса он
пересказал одну из сцен книги «Огонь»: «Три солдата,
грязные, оборванные, усталые, бродят по улицам
города... В одной из витрин магазина изображена
военная сцена. Зеленые холмики, чистенький
немецкий солдат просит на коленях прощения у
театрально прекрасного французского офицера: «Ка-
марад, капут!» Все смотрят одобрительно.
Нарядная дама, заметив грязных «пуалю» и их военные
кресты, спрашивает: —Вот вы «оттуда»? Ведь это
(показывает на витрину) правда? Так бывает на
самом деле?»
Барбюс показывал, что так не бывает, что
война совсем не похожа на игру или маскарад;
именно потому Эренбург восторженно встретил
книгу: «Несомненно, самой значительной книгой
об этой войне является «Огонь» Барбюса. Он...
13
был йробтьШ солдатом в саМом стр&шноМ бёктб-
ре... он сумел увидеть действительно
значительное. Обо всем он не побоялся просто сказать...
Его книга — документ, материал, хорошо
подобранный, который ждет гениального творца. Но в
наши дни нам, современникам, этот точный
рассказ о жизни маленького взвода говорит больше,
чем самые долговечные книги».
Эренбург увидел в книге Барбюса то, что
видел он сам на войне: «Солдаты Барбюса не
«солдаты», не «военные», не «герои»—это
обыкновенные крестьяне и рабочие».
Широко известно высказывание В. И. Ленина
о Барбюсе и его книгах в статье «О задачах III
Интернационала». Для Ленина романы Анри
Барбюса «Огонь» и «Ясность» были доказательством
«роста революционного сознания в массах».
Главной заслугой Барбюса Ленин считал то,
что «превращение совершенно невежественного,
целиком подавленного идеями и предрассудками
обывателя и массовика в революционера именно
под влиянием войны показано необычайно
сильно, талантливо, правдиво».1 На эту сторону книги
Барбюса Эренбург как раз внимания не обратил.
«Они не говорят ни об Эльзасе, ни о разделе
Германии, ни о Сирии. Они не думают. К чему
думать? — отвечают они». Так писал Эренбург о
солдатах Барбюса.
Одна из глав книги Эренбурга в первых
изданиях называлась «Внешний лик». Этот внешний
В. И. Ленин. Полное собр. соч., т. 39, стр. 106.
14
лик войны публицист изобразил правдиво.
Однако, в отличие от Барбюса, он не увидел
решительных изменений в сознании миллионов солдат —
бывших крестьян и рабочих. Лишь однажды,
вроде обмолвки, прозвучали слова: «Какая-то
огромная работа происходила внутри этих серых,
темных людей. Впервые что-то копошилось в их
непривычных к мышлению мозгах». Но характер
этой «работы» остался скрытым от Эренбурга.
Его корреспонденции правдиво говорили об
ужасах современной войны, но все же в очерках и
корреспонденциях 1916—1917 годов «внешний
лик» закрыл от писателя многие важные
внутренние процессы времени. По своему характеру
выступления Эренбурга в «Биржевых ведомостях»
не выходили за рамки обычной газетной работы.
Это были скорее всего заметки, сценки,
репортажи, не претендовавшие ни на широкое обобщение,
ни на художественное отображение
действительности. При оценке этой публицистики нужно
помнить и о газетной правке, про которую Эренбург
писал: «ирония исчезла, осталась одна патока».
Значительное место среди публицистических
выступлений Эренбурга занимали
корреспонденции, близкие к путевому очерку. Даже по
названиям статей и заметок Эренбурга («В
Лотарингии», «В Бельгии», «В Марселе») можно судить о
беспокойной жизни журналиста, о
многочисленных его поездках по Западному фронту.
Эренбург говорил, что в его ранней
публицистике немало «невзыскательного лиризма». Но
наряду с таким лиризмом ей уже присуща и
15
Особая поэтичность. Так, в очерке «Современная
Франция» он пишет о Париже: «Можно
чужеземцу, посетив Францию, полюбить ее или остаться
к ней холодным, но не думаю, чтоб кто-либо без
трепета проходил по улицам Парижа, без
волнения вспоминал бы о нем. Одно его имя «Пари»,
«Парис», «Париджи», «Париж» тревожит сердца
во всех городах и селах мира». Эти строки
заставляют вспомнить более позднего Эренбурга — и
публициста и романиста.
Личностное, эмоциональное отношение к
материалу не было характерно для всей газетной
работы Эренбурга тех лет, но оно позволяет увидеть
определенные тенденции в творчестве писателя,
которые вели к формированию своего стиля.
Эренбург не делал выводов, но правдивое
изображение военных будней помогало читателю
узнать правду о войне. О чем вспоминают солдаты
и офицеры, попавшие на время в тыл, — может
быть, они рассказывают о подвигах и победах?
«Тяжело, скучно, томительно», — они говорят эти
слова невзначай, мимоходом, как будто оговорят
о длинном переходе или неприятной прогулке. Со
мной сидят двое, но их тысячи теперь на всех
морях и океанах... Смерть для них не пуля в
минуту атаки, не штык видного (так у Эренбурга. —
А. Р.) человека, а прозрачная синеватая вода...
Когда-то о них писали «героические романы для
юношества»; теперь о них не говорят даже в
газетных отчетах». «Плохая пища, уголь, духота,
дожди. Нет почты и нет газет... а за скукой
вечное ожидание смерти...»
16
Все это читатель находил на страницах
«Биржевых ведомостей», где печатались (как и во
многих других газетах) статьи и совсем в другом
духе. «Еще усилие, — писал в июле 1916 года один
из корреспондентов «Биржевки», — последнее
могучее усилие, и надломленные германские полки
отхлынут назад, так же как отхлынули на юге их
союзники. Помните лозунг этого лета — вперед!» 1
Спустя десять дней другой корреспондент
газеты, подобрав весьма тенденциозно письма с
фронта, делал следующий вывод: «А в тылу крепнет
уверенность, что единство действия даст полную
победу союзникам».2 Ничего похожего не было
в корреспонденциях и очерках Эренбурга.
Казалось, что публицисты пишут о разных
событиях — один видел страшную картину войны и
при виде этой картины испытывал чувство
горечи, а порой и растерянности, другие пели бодрые
гимны.
В середине мая 1916 года в «Биржевых
ведомостях» появилось официальное сообщение —
приказ по итальянской армии: «Сухопутные и
флотские солдаты, год назад, отозвавшись с
восторгом на призыв родины, вы отправились на
поле битвы... для осуществления национальных
стремлений».3 Таков был пафос официальных
документов, такова же была и официальная
публицистика. Через два дня после появления это-
1 «Биржевые ведомости», 1916, 16 июля.
2 Там же, 26 июля.
3 Там же, 14 мая.
2 А. Рубашкин
го документа «Биржевые ведомости» напечатали
корреспонденцию Эренбурга «В Италии», Из нее
читатель мог сделать весьма печальные выводы
о том, что дала Италии война. Вот только одна
сценка, запечатленная Эренбургом. Маленький
мальчик показывает газету — там написано, что
на фронте погиб его брат. Мальчик мечтает
вырасти, тоже пойти на фронт, чтобы потом появилось
о нем такое же извещение в газете. С большой
грустью пишет обо всем этом Эренбург. Он как бы
спрашивает: разве такова должна быть судьба
маленького итальянца? И отвечает на это вместе
со старым гарибальдийцем, который говорит:
«Я слыхал стихи футуриста Маринетти о том, что
убивать арабов так же приятно, как пить лимонад
со льдом. Не понимаю... ведь я уже воевал, ведь
я знаю, что значит убивать».1
Воевать, по представлению Эренбурга, — это
находить множество хитроумных способов,
употребляемых «народами Европы для взаимного
истребления: цеппелины и подводные лодки,
удушливые газы и огненные жидкости,
старинные гранаты и 42-сантиметровые пушки».2 Такое
изображение войны было несовместимо с
восклицаниями «вперед!», «могучее усилие» и т. д. На
страницах «Биржевки» в подобных призывах
недостатка не было. Читая эти призывы в коррес-
понденциях с фронтов и из армий союзных
держав, читатель должен был с еще большим внима-
1 «Биржевые ведомости», 1916, 16 мая.
2 Там же, 15 июня.
18
нием отнестись к правдивым свидетельствам Ильи
Эренбурга.
В том, как глубоко не заинтересованы в этой
войне простые люди, убеждали маленькие
зарисовки, из которых состоят очерки Эренбурга. Вот
одна из них, весьма характерная: «На английском
фронте у Ланса. Нужно пройти по шоссе:
кажется, его сильно обстреливают. Я вижу возле
домика французского солдата, который чинит
изгородь. «Что, стреляют?» Солдат равнодушно
отвечает: «Я не знаю, я в отпуску». Там, на своем
фронте, он интересуется, падают ли снаряды.
Здесь он поправляет забор, который, быть может,
через час вместе с ним погибнет под снарядом.
Теперь он приехал в отпуск, он у себя, он не на
войне. Снаряды его не интересуют, смерть его не
касается».
Война жестока, война бесчеловечна — эта
мысль повторяется Эренбургом во многих коррес-
понденциях и очерках 1916—1917 годов. Но стоит
ему подойти к вопросу о виновниках войны, как
появляется растерянность, фатализм.1 «Говорят,
1 В предисловии к первому изданию
(Российско-болгарское книгоиздательство, София, 1920) автор писал: «Я не
хочу ничего доказывать или опровергать. Если б я знал, что
такое война, я бы мог ее возносить или разоблачать* (стр. 3),
и далее подчеркивал: «Это только видение разноплеменных
людей, опьяненных одним и тем же вином безумия» (стр. 4).
В первом из очерков были слова о том, что «мы все подобны
крохотным пешкам на шахматном поле, которые зачем-то
передвигает и затем снимает р^ка Неведомого игрока»
(стр. 11). В последующих изданиях эти строки сняты
автором.
*
19
что всеми нами управляют всесильные люди —
Вильгельм, Ллойд Джордж, ЭКоффр, дипломаты,
владельцы орудийных заводов, полководцы,
биржевики. Если бы это было так? •. Ведь они все же
люди, и у них всех под левым карманом жилета
бьется одинаковое сердце, и все ребятами играли,
все знают тоску, и все умрут. Нет, не люди ведут
войну. Сегодня я видел наших истинных
повелителей... тяжелые грузовики «Лаури». Одни везли
солдат «туда», другие раненых «оттуда», на
третьих были орудия, снаряды, мясные туши, хлеб...
Но солдаты только бедные слуги великих
«Лаури». Эренбург ошибочно полагал, что машины
правят и Вильгельмом и бедным сенегальцем,
ставил на одну доску тех, кто проливает кровь,
и тех, кто наживается на войне.
Все это заставляет вспомнить недавние слова
писателя о тех годах: «Я сидел часами над
ворохом газет; все было покрыто туманом лжи,
свирепости, глупости». Порой этот туман застилал
Эренбургу глаза, но чаще он рассеивался, и
реальные будни вновь вставали перед ним. Тогда
публицист рассказывал о том, как гибнут за
процветание «цивилизованного» мира солдаты из
далеких французских колоний: «Белые схватили
«Марабута» (духовное лицо) и сказали: «Или
давайте нам солдат, или мы повесим «Марабута».
И увезли их с собой, погнали на пароход, потом
сюда...» Пятьдесят лет назад на страницах
«Биржевых ведомостей» Эренбург рассказывал о
колониальной политике, которая еще, к сожалению,
не стала историей: «Учат унтер-офицеры и адъю-
20
тант. Крохотные и уродливые «белые», они
стараются быть величественными, они беспощадно
жестоки. Горе тому, кто не поймет, что значит это
движение руки. Все начальство из иностранного
легиона — немецкие дезертиры, испанские
контрабандисты, французы-убийцы и полная
коллекция уголовных разбойников: торговцы живым
товаром, громилы и палачи. Сенегальцы слишком
кротки, чтобы их могли посылать на смерть
обыкновенные люди, для которых убийство еще не
стало профессией».
Сколько бы ни подчеркивал Эренбург, что он
лишь летописец войны, что он не делает выводов,
уже в ранней публицистике писатель отчетливо
проявлял свои симпатии и антипатии. С
большим сочувствием говорил он о цветных солдатах
и столь же явно недоброжелательно — о светских
дамах, маркизах и баронессах, которые были
способны «даже из трагедии сделать веселую игру». *
На этой войне увидел Эренбург не только грязь и
слезы, но и высокие человеческие качества. Их
проявляли, конечно же, не баронессы и не
полководцы, а простые солдаты, вроде тяжелораненого
крестьянина из Уфимской губернии: «Страшная
боль, — стиснул зубы, чтобы не стонать. На
соседней койке — маленький кудрявый парикмахер из
Перпиньяна; у него легкое ранение, но он очень
1 «Биржевые ведомости», 1916, 2 июля. — Эти и
подобные высказывания писателя едва не привели к его высылке
из Франции. Лишь вмешательство русского посла в Париже
предупредило эту меру.
21
нервничает, капризничает и время от времени,
как ребенок, начинает плакать. Сестра утром
дала русскому папиросу: «Вот закури —
полегчает». Он вынул уже изо рта и показал на соседа:
«Вы, сестрица, лучше ему дайте».
Высокое чувство товарищества, благородство,
проявленное не «героями», а простыми рабочими
и крестьянами, — все, что увидел Эренбург на
фронте, не прошло бесследно для его дальнейшего
творчества.
Этот эпизод напоминает о пристальном
внимании к подлинным героям войны со стороны
другого русского писателя, корреспондента
«Русских ведомостей» Алексея Толстого, чьи очерки
1914—1915 годов составили книгу «На войне»
(1915). В одном из очерков цикла «По Волыни»
Алексей Толстой писал: «Удивительное мужество
у русского солдата. Иной раненый говорит, что,
мол, я подожду, а вот моего товарища перевяжите,
он потяжелее... И ни стона, ни звука не издаст,
хотя больно ему страшно. Раненный в руку
притаскивает на плечах тех, кто не может идти, а
перевязанный иной даже посмеивается».! Глубокое
знание жизни солдат, интерес к ним — вот что
позволило двум писателям запечатлеть сходные
явления, хотя находились они за сотни километров
друг от друга — Эренбург во Франции, а Толстой
в России, на Юго-Западном и Кавказском
фронтах, а затем (1916) в Англии.
1 А. Н. Толстой. Соч. в пятнадцати томах, т. 3.
Гослитиздат, М., 1949—1953, стр. 41.
22
Ёак и статьи Эренбурга, публицистические
произведения А. Толстого в годы войны весьма
отличались от официальных выступлений; как и
Эренбург, Толстой в годы войны был далек от
прославления «доблести» <и «мудрости» своего
правительства. Эренбург предпочитал создавать
«летопись войны» (под такой рубрикой появлялись
многие его корреспонденции), А. Толстой
утверждал, что именно на войне «увидел подлинную
жизнь... принял в ней участие, сорвав с себя
застегнутый наглухо черный сюртук
символистов». 1
Лишь часть корреспонденции Эренбурга
1916—1917 годов вошла в книгу «Лик войны». Он
сам довольно сурово относился к этой своей
работе. Однако книга представляет интерес как
начало той активной деятельности Эренбурга,
которую он ведет на протяжении десятилетий.
Конечно, менялось многое — от пацифизма Эренбург
шел к глубокой оценке характера различных войн.
Но вот уже полвека выступает Эренбург за то,
чтобы на земле царил мир. И за эти долгие годы
выступления писателя против войны получили
широчайшую известность.
«Лик войны» был началом этой большой
работы. Интересно, что книга, основанная, казалось,
лишь на заметках о прошлом, была обращена в
будущее. В 1924 году, в предисловии к
четвертому изданию (первое вышло в 1920 г.), писатель
1 А. Н. Толстой. Соч. в пятнадцати томах, т. 1,
стр. 85.
23
с тревогой от!юёч&л, что уже на^алйбь подготовка
к новой войне. В 1924-м! Пожалуй, тогда еще
мало кто всерьез мог поверить, что существует
немецкая угроза миру: «Гляжу сейчас в окно.
Маршируют немецкие бойскауты. Они поют:
«Германия превыше всего».
Мир еще не успел залечить раны войны, еще
повторялись слова, что «та война была
последней», а Эренбург уже обращался с упреком к
человечеству, которое, как ему казалось, не сделало
для себя выводов из ужасной, бесчеловечной
бойни: «Итак, все в порядке, можно начинать
сызнова. Достаточно осталось неразрушенных домов и
непокалеченных людей».
Первая книга Эренбурга-публициста,
основанная на его газетной работе в «Биржевых
ведомостях», выдержала несколько изданий, она
осталась документальным свидетельством очевидца
мировой войны.
ХОЗЯЙСТВО ФевРаль 1917 гоДа открыл для
МИСТЕРА политических эмигрантов возмож-
КУЛЯ ность вернуться на родину, он как
бы напомнил Эренбургу, что его
отъезд за границу был связан с преследованиями
царской полиции. Вскоре после свержения
царизма собственный корреспондент «Биржевых
ведомостей» приехал в Петроград. Здесь решалось
будущее его страны, наступали величайшие
события мировой истории. Чтобы это понять, нужно
было проникнуть в сущность происходящего, а не
только уловить его внешние черты. «Я замечал
24
много уродливого, видел злобу, невежество, —
писал Эренбург, оглядываясь на далекое прошлое, —
но не видел главного: осуществлялось то, о чем я
мечтал подростком, что мерещилось мне в
тюремных камерах».
Внешнее восприятие действительности не
помешало Эренбургу правдиво запечатлеть
античеловечный характер империалистической бойни,
но оно не позволило ему определить масштаб
и значение событий семнадцатого года. Как и в
войне, в революции он увидел лишь разруху, кровь
и голод. Это отразилось и в поэзии и в
публицистике Эренбурга 1918—1919 годов. По существу,
писатель не отличал войны, которая шла в 1916-м,
от той, которую навязали молодой Советской
республике в 1918 (году, захватническую
империалистическую— от освободительной гражданской.
Наши внуки будут удивляться,
Перелистывая страницы учебника:
Четырнадцатый, семнадцатый,
девятнадцатый...
Как они жили, бедные, бедные?
Первые годы революции — период
растерянности и заблуждений писателя. Лишь к зиме
1920 года он многое понял и передумал.
(«Впервые за годы революции удалось задуматься над
тем, что же произошло».) Именно тогда были
написаны стихи сборника «Раздумья», в которых
Эренбург говорил: «На темном гноище, омытый
кровью нашей, рождается иной, великий век».
Все это позволяет понять, почему, когда весной
1921 года Эренбург, задумав новую литературную
25
работу, поехал за границу в так называемую
«художественную командировку», он отправился
туда как советский гражданин, с советским
паспортом и подвергался, говоря словами Ф. Рас-
колыгикова, «всем превратностям, связанным с
обладанием этого документа». За границей Эрен-
бург не только не сблизился с эмигрантами, но и
резко выступил против их нападок на литераторов,
продолжавших работать в советской стране.
«Живая русская литература в России», — писал уже
тогда Эренбург.1
Эта позиция Эренбурга сказалась на его
дальнейшей публицистике. Начался новый этап жизни
и творчества писателя.
Летом 1921 года в Бельгии, недалеко от
французской границы, Илья Эренбург написал роман-
памфлет «Необычайные похождения Хулио Хуре-
нито и его учеников». Эта блестящая книга
принесла ее автору широкую известность, вызвала
обширную критику, вывод которой сводился к
тому, что Эренбург—«скептик-упадочник», что он
ни во что не верит, но сильно и остро изображает
язвы буржуазного мира.2 Настороженно
приглядывались к необычной форме книги Эренбурга:
«Нападали и на форму моего первого романа. Мне
думается, что она раздражала не погрешностями
языка, а непривычностью. С той поры критики
1 Эти статьи публиковались, в частности, в журнале
«Русская книга» (1921, № 9).
2 См.: «Правда», 1922, 22 июля; «Литературная
неделя», 1922, № 22; «Коммунист», Харьков, 1922, 4 августа;
«Печать и революция», 1922, № 8 и др.
т
неизменно утверждают, что я журналист, который
пишет романы, как фельетоны; по их мнению, я
незаконно вторгся в художественную литературу.
Для меня же вторжение газеты в романы было
связано с поисками современной формы
повествования».
В течение многих лет писатель искал для себя,
учитывая свои творческие возможности,
«современную форму повествования». Эти поиски
сказались в романе «Хулио Хуренито», книге
действительно необычной во всем, начиная с
длинного, в несколько строк, названия и довольно
условного образа авантюриста и философа,
«великого провокатора» Хулио Хуренито,
доводившего до абсурда противоречия буржуазной
цивилизации. Эренбург в своем романе затронул
многие вопросы современности. Однако лучше всего
удалась писателю картина войны, о которой он
писал уже раньше в своих корреспонденциях для
«Биржевых ведомостей». Именно изображение
войны в «Хулио Хуренито» высоко оценил
В. И. Ленин. «Из современных вещей, помню,—
вспоминала Н. К. Крупская, — Ильичу
понравился роман Эренбурга, описывающий войну: «Это,
знаешь, Илья Лохматый! (кличка Эренбурга),—
торжествующе рассказывал он. — Хорошо у него
вышло».1
В одном из отзывов о прозе писателя той поры
отмечалось, что в ней есть «многое от прежнего
1 Н. К. Крупская. Об искусстве и литературе.
«Искусство», М.—Л., 1963, стр. 38.
27
Эренбурга — газетного корреспондента».1 Можно
утверждать, что успех «Хулио Хуренито» был
в значительной степени предопределен
корреспондентской работой писателя. Многие наблюдения
Эренбурга-журналиста нашли потом свое место в
романе. То, о чем говорилось в публицистике
иногда чисто информационно, приобретает в «Хулио
Хуренито» характер сатиры. Картина повального
безумия, вызванного войной, передана в романе
несравненно более сильно, чем в корреспонденци-
ях и «Лике войны». Уже автор «Лика войны» был
непримирим к той беспардонной прессе, которая
измышляла победоносные статейки; в корреспон-
денциях Эренбурга чувствовались интонации
будущего сатирического романа: «Офицеры и
солдаты не верят газетам, больше того — они ненавидят
их... Крестьяне, лавочники, женщины читают и
верят, — верят, что война прекрасна, что стоит
повесить Вильгельма, и восторжествует правда;
что все немцы — звери и что каждому солдату...
доставляет истинное удовольствие проткнуть
штыком дюжину врагов».
Эренбург издевается и над прессой,
выступающей с подобными статьями, и над таким
отношением к войне. В «Хулио Хуренито» издевка
становится еще более яркой. Однако роман не только
развивает многие мысли, высказанные на
страницах «Биржевых ведомостей». Классовый характер
империалистической бойни — вот что Эренбург
подчеркивает теперь.
1 «Литературная неделя», 1922, № 25, стр. 7.
28
Война не просто мясорубка, как это
убедительно показывал Эренбург — корреспондент газеты,
она—«хозяйство мистера Куля», американского
дельца, заинтересованного в войне. Эренбург в
«Хулио Хуренито» создал сатирический образ
капиталиста, наживающегося на войне; мировая
бойня перестала казаться фатальной, как это было
у него раньше. В книге «Лик войны» говорилось
об автомашинах «Лаури», идущих на фронт* В
романе сказано: «По длинному, прямому шоссе полз
ряд грузовиков с дарами мистера Куля, со
снарядами, тушами мяса, пулеметами, сгущенным
молоком, марлей, аппаратами для ядовитых газов, а
также с теми, для кого все это предназначалось, —
с прибывшими из Англии солдатами. Навстречу
ехали грузовики пустые, только на некоторых
лежали люди, отработавшие свой черед, обмотанные
марлей и неподвижные».
Появление в романе сатирического образа
мистера Куля придало изображению войны более
определенный характер, Эренбург не только в
издевательском тоне говорит о бессмысленности
бойни, но и разоблачает ее истинного виновника:
«Так продолжалось изо дня в день, месяцы, годы,
и мистер Куль, чуя свой вклад в общее дело, имел
все основания быть довольным». Правда, мистер
Куль, как и другие персонажи, весьма условен.
Здесь нет человека с его переживаниями,
сомнениями, плотью. Это капиталист «вообще».
Характерен портрет мистера Куля. «Лицо его, широкое,
плоское, упитанное, ничего особенного не
выявляло. Зато были необычайны ноги в носатых
29
рыжих ботинках, которые лежали на двух
специальных пюпитрах, несколько выше уровня головы.
Он одновременно читал библию, диктовал
стенографистке письмо министру изящных искусств
Чили, слушал по телефону вчерашние цены на
скот в Чикаго, беседовал с нами, курил толстую
сигару, ел яйцо всмятку и разглядывал
карточку какой-то полнотелой актрисы». Мистера Куля
справедливо сравнивали с горьковскими
персонажами из таких памфлетов, как «Жрец морали»
и «Один из королей республики».
В романе «Хулио Хуренито» Эренбург судил о
войне гораздо глубже, чем в «Лике войны».
Общество, в котором разработано 1713 правил
«гуманного убоя» людей, общество, в котором
господствуют звериные законы, не имеет будущего. Этот
вывод справедливо делали читатели «Хулио
Хуренито». Правда, автор романа не предлагал
ничего взамен своего всеобъемлющего отрицания,
не было у него в ту пору жизненных идеалов,
которые он мог противопоставить миру корысти и
наживы, порождающему войны. Но разоблачал
этот мир Эренбург беспощадно.
В 1920 году корреспонденции писателя
периода первой мировой войны вышли отдельной
книгой («Лик войны»), годом позже Эренбург писал
о войне в «Хулио Хуренито». Еще год — и он
создает роман о будущей войне, книгу, также
навеянную реальными событиями. Острый
политический памфлет «Трест Д. Е. История гибели
Европы» был направлен против международного
капитализма — подлинного организатора мировых
30
войн. Роман о том, как в грядущей войне горстка
промышленных магнатов задумывает и
осуществляет уничтожение Европы, как бы
предупреждал о возможности нового, тогда еще далекого
пожара войны. Увидев разрушенные города
Франции и Бельгии в 1916—1917 годах, Эренбург
сумел представить себе картину еще более
жестоких разрушений и гибель сотен миллионов людей.
В отличие от «Хулио Хуренито», в «Тресте Д. Е.»
есть определенная сюжетная канва. «Герой» книги
Енс Боот не столько рассуждает, как Хуренито,
сколько действует с помощью некоего
инженерного треста, принадлежащего крупным
американским магнатам. За двенадцать лет трест,
используя газы, бактериологическое оружие и
испепеляющие лучи, уничтожает 350 миллионов
человек, а Европа превращается в пустыню.
Казалось, небольшие новеллы сборника
«Тринадцать трубок», созданные в том же году, что и
«Трест Д. Е.», имели мало общего с фантастическим
по форме романом. Однако история двух
крестьян — Пьера Дюбуа и Петера Дебуа, французского
и немецкого солдат, убивших друг друга на
прошлой войне, не так уж далека от романа о войне
будущего. Если в романе говорится о тех, кто
наживается на войне, заинтересован в ней, то
«четвертая трубка» повествовала о простых людях,
которым война одинаково ненавистна. Эренбург
не случайно назвал своих героев, немца и
француза, почти одинаковыми именами и
фамилиями. Он даже нарочито подчеркнул, что у Пьера
и Петера так много общего в жизни, что они не
31
могут быть врагами. Врагами делают их
обстоятельства. Что это за обстоятельства — можно
было узнать из романов «Хулио Хуренито» и
«Трест Д. Е.», а сама новелла снова заставляла
вспомнить статьи из «Биржевки»: «Страшно
думать, что рядом с нами живут изо дня в день
такие же люди, только в круглых шапочках; вязнут
в глине, как мы, бьют палками крыс, ждут писем
из дома, и что это и есть враги. Когда возле Нуай-
она я ходил по траншеям, оставленным немцами,
в которых они просидели два года, меня больше
всего волновала эта общность военного быта.
Такие же коробки из-под консервов — только с
другими надписями, такие же солдатские открытки,
нацарапанные карандашом слова, которых
напрасно ждут теперь в далеких деревушках, — только
другие флажки на обороте; такие же кресты над
оставшимися — только имена другие».
От воспоминаний о Нуайоне — к новелле из
сборника «Тринадцать трубок», от
корреспонденции о войне — к изображению «хозяйства мистера
Куля», — таков путь молодого Эренбурга. Уже с
самого начала 20-х годов он выступал не только
против войны, но и против буржуазного строя —
виновника войн, нищеты и несправедливости.
Первые два года, проведенные
ПЬЯНЫЙ Эренбургом за границей, были пе-
ОПЕРАТОР риодом многих поездок и
раздумий... Европа 20-х годов. Новые
границы на ее карте, новые государства и старые
распри, которые лишь усугублялись Версальским
33
договором. А еще не предусмотренная никакими
договорами устроителей мировой войны Советская
Россия — как бельмо на глазу и у Черчилля, и у
Ллойд Джорджа, и у Клемансо. Европа с
десятками тысяч белых эмигрантов, остатками
разгромленных армий Деникина и Врангеля, разоренная
долгими военными годами, истощившими и
победителей и побежденных. Разгромленная Германия,
раздавившая рабочее движение; Польша, которая
обрела самостоятельность, чтобы сразу ее
потерять.
Внимательно приглядывался Эренбург к
послевоенному Западу, присматривались и к
литератору, который приехал оттуда, из Советской
России, с советским паспортом.
11 июля 1923 года в одесском вечернем
выпуске «Известий» Эренбург опубликовал очерк
«Запад» («Письмо из Берлина»). Затем последовали
«Письма из кафе». Так начиналась книга,
которая вышла только восемь лет спустя, — «Виза
времени». Но между первым «письмом» и книгой
лежат не только годы — тысячи километров
европейских дорог, большая литературная работа.
В конце 1923 года Эренбург выступил в
Берлине с лекцией о Западной Европе. В январе — марте
(1924) Эренбург — в Советской стране. Здесь он
продолжает чтение лекций о Западе. «Правда»
сообщала о выступлении писателя: «Эренбург в
Москве. Лекция И. Эренбурга состоится в
понедельник 4 февраля в т. Зимина (театре. — А. Р.).
Тема лекции: «Пьяный оператор» (о современной
Европе). В программе: Как я ехал по Руру. Стин-
V А. Рубзгакцн
т
нес и конструктивизм. Носовой платочек
фашистов. Социалисты умеют хлопать дверью.
Немецкая достоевщина. Чаплинианство как новая
религия, и др.».1 В Харькове, Киеве, Одессе,
Ленинграде состоялись выступления писателя.
О лекции сообщали многие газеты. «Вечерняя
Москва», в частности, указывала в номере от 6
февраля, что «милиционеры не в силах сдержать
натиск стремившихся на лекцию».
Жизнь современной Европы кажется писателю
нелепым фильмом, который пущен пьяным
оператором. Лента движется то слишком быстро, то
медленно. И потому все явления и события так
уродливо искажены.
По материалам своих лекций Эренбург
напечатал в нескольких номерах ленинградской газеты
«Последние новости» памфлет «Разлагающаяся
Европа» с подзаголовком «Пьяный оператор».
Страницы этой ставшей библиографической
редкостью газеты позволяют нам побывать и на
давнишней лекции писателя, и у истоков его книги
«Виза времени». Эренбург как бы подчеркивает
бессмысленность происходящего. Как прежде, во
Франции и Германии ставят тысячи памятников,
но не восстанавливают обыкновенных жилищ,
как прежде продолжается шовинистическая
пропаганда. ..
С острой болью автор «Лика войны» и «Хулио
Хуренито» говорил о следах минувшей войны.
«Ипр. Ланс. Суассонэ. Истерзанная земля... Поля
1 «Правда», 1924, 1 февраля.
34
йё засеяны. Дома не отстроены. 6 жалких dapu*
ках, в мокрых землянках до сих пор ютятся
жители погибших сел и городов». Гнев Эренбурга
вызывало стремление «торговать патриотизмом»,
устраивая экскурсии на поля битв. Пресыщенные
люди, читавшие о войне ура-патриотические
статьи буржуазных газет, через шесть лёт после
перемирия были готовы лично посетить
исторические места. Это, конечно, не крестьяне, живущие
в землянках, и не рабочие. «Весной в пригожий
денек целые табуны раскормленных боков и
задов, снабженных головами лишь по
необходимости... в комфортабельных «фордах» отбывают к
Вердену или Ипру. Среди развалин уже
построены шикарные бары и рестораны».
Эренбург отмечает в «Пьяном операторе»
новые явления в жизни послевоенной Европы.
В частности, впервые он пишет об опасности
фашизма, упоминает тогда еще мало кому
известного Гитлера. «Барабаны. Песни, дикие
непримиримые песни. Сейчас только праздник, но вчера,
в дни железнодорожной стачки, они сплоченно
явились на призыв правительства в качестве
штрейкбрехеров. Но завтра они будут
расстреливать рабочих. Из маленьких домиков предместья
люди с тревогой поглядывали на проходивших
мимо дружинников».1 Название этого раздела
фельетонное — «Носовой платок фашистов», а
сущность очень важна. «Элегантные молодые
люди с обтянутыми задами и с ушками платочков,
1 «Последние новости», 1924, 24 марта.
*
35
^орч&щимй из карманчиков», спустя
несколько лет принесли войну и смерть миллионам
людей.
В «Пьяном операторе» намечены темы многих
будущих произведений Эренбурга о
капиталистическом мире. Он увидел в этом мире «резиновые
палки полицейских. Пустые библиотеки.
Бактериологические институты при министерстве
военных дел». От вымышленного мистера Куля
оказалось не так уж далеко до вполне реального
Стиннеса, первого из живых королей,
изображенных Эренбургом. Потом в его книгах
появятся Детеринг и Батя, но первым, еще в 1924 году,
был Гуго Отиннес.
«Пьяный оператор» — памфлет не только на
Отиннеса, мечтающего о своем «мировом
совнархозе», на мир, в котором хозяйничают
короли стали, нефти, хлопка и спичек. «Что такое
пресловутый Стиннес?.. Он по-своему организует
Европу. Границ для него не существует. Не говоря
уже о Германии, всюду начинается новый «кани-
ферштан». Спросите в Чехии или в Австрии —
чье это? Стиннеса. Да что соседка Австрия.
Приезжайте хотя бы в Мадрид. Трамвай?
Оказывается, и трамвай в Мадриде принадлежит Стиннесу.
Отсюда живая легенда».1
Эренбург рассказывал своим слушателям об
удивительном единодушии правителей бывших
враждующих держав — Франции и Германии.
Они говорят о патриотизме, о грядущем объеди-
1 «Последние новости», 1924, 24 марта.
36
йёнии Европы. На самом деле за этим скрывйетсй
старая политика войны. «Но именно во имя
грядущего объединения, которое Европа мыслит себе
только как насильственное, строятся субмарины
и воздушный флот. А для того, чтобы их строить,
продолжают по-прежнему преподносить народам
разговоры о культурной миссии Германии или о
мессианстве страны свободы Франции. В итоге
гг. Рейно и Рехберг мирно беседуют друг с
другом, причем на их столе рейнвейн прекрасно
уживается с бургундским.
— Вы хотите купить во Франции вагон
шелковых чулочек? Милости просим».
Писатель хорошо знал цену такого
патриотизма, он называл его «фабрикой этикеток», он видел
классовую природу «патриотизма», сближающего
владельцев рурского угля и лотарингской стали.
Читатели и слушатели Эренбурга понимали, что
господа Рейно и Рехберг всегда найдут общий
язык. «А когда французские рабочие через Меж-
рабпом хотели взять к себе на каникулы 5000
детей голодающих рабочих Рура, господин
Пуанкаре виз детям не дал. Ведь дети чулок не
купят. Мы патриоты во Франции. Мы же
патриоты!»
Писатель говорил об эксплуатации рабочих, о
потогонной системе, об усилении американского
экономического влияния в Европе, об угрозе
новой войны — и это были не только отдельные
штрихи, — такой увидел Эренбург Европу первой
половины 20-х годов.
37
В 20-е годы Эренбург завоёваЯ
ВИЗА себе прочную репутацию романи-
ВРЕМЕНИ ста. Его романы выходили один за
другим, многие из них
переводились за рубежом. После «Хулио Хуренито» и
«Треста Д. Е.» вышли «Рвач», «В проточном переулке»,
«Жизнь и гибель Николая Курбова». О романах
Эренбурга спорили, их автора, порой вполне
справедливо, критиковали за безверие, скептицизм
(«Я не писал для близких... Я продолжал жить
словом «нет», — признал впоследствии сам
писатель). За этими спорами забывали и об Эрен-
бурге-лоэте и об Эренбурге-лублицисте.
Между тем с самого начала 20-х годов, наряду
с романами и повестями, Эренбург выступает и
как публицист: его очерки и статьи печатаются
на страницах московских журналов «Россия» и
«Эхо», «Красная новь» и «Прожектор»,
ленинградской «Красной газеты» и «Последних
новостей», одесских «Известий» и «Вечернего Киева».
Вся эта публицистика была посвящена жизни
европейских стран. В путевых художественных
очерках о Германии, Швеции, Англии, Польше,
Чехословакии, Греции и Испании читатель
находил не только зарисовки быта, но и некоторые
общие черты эпохи. Вот почему книгу, которая
появилась в результате почти десятилетней
работы и включила в себя большую часть
публицистики 20-х годов, автор назвал «Виза времени».J
1 Илья Эренбург. Виза времени. ГИХЛ, М., 1931;
изд. 2-е — 1933. Добавлены очерки «Англия» и
«Экзотические слюнявки». В дальнейшем цитируется первое издание.
3S
Именно в «Визе» впервые появился памфлет
на шведского капиталиста Ивара Крейгера и
очерчено лицо германского фашизма, именно в
этой книге писатель говорит о стремлении
буржуазных государств создать «санитарный кордон»
против Советской страны; наконец, автор не
только пишет о минувшей войне, но и дает ощутить
дыхание будущей.
«Виза времени» почти никак не связана с
книгами о нэпе, о жизни нашей страны в ту пору
(«Рвач», «В проточном переулке»), теми книгами,
которые Эренбург «не писал для близких».
Наиболее значительные очерки «Визы» по
материалу и подходу к буржуазному обществу скорее
заставляют вспомнить «Хулио Хуренито» и
«Трест Д. Е.». Во всяком случае, автор «Визы
времени» продолжал разоблачать буржуазный мир.
На эту сторону книги обращал внимание в своем
предисловии Ф. Раскольников: «Мы сходимся с
ним (Эренбургом. — А. Р.) в чувствах ненависти
к капитализму, в беспощадной критике зол и
противоречий капиталистического режима». И еще:
«Убийственная ирония Эренбурга полезна, когда
она помогает срыванию всех и всяческих масок с
лицемерного капиталистического строя».
В книге, построенной по хронологическому
принципу, хорошо заметна эволюция эренбургов-
ской публицистики. Менялось время, менялся и
сам автор. Названия двух очерков, вошедших в
книгу, характеризуют отношение Эренбурга к
окружающему соответственно в начале и в
середине 20-х годов — «Письма из кафе» («Берлин»)
39
и «Глазами проезжего». «Письма из кафе» —
прежде всего остроумные рассуждения свободного
художника, который не спешит делать выводы.
В записках «проезжего» перед нами талантливый
наблюдатель жизни, который чаще всего
иронизирует, порой удивляется, совсем редко
сочувствует или негодует. Наконец, в некоторых
очерках конца десятилетия Эренбург более
определенно пишет о друзьях Советской страны за рубежом,
о классовой борьбе в странах капитала, о своем
отношении к русской белой эмиграции. Конечно,
это деление очерков «Визы» довольно условно, но
оно отражает тенденции в развитии публицистики
Эренбурга.
В очерках «Письма из кафе» («Берлин») и
«Глазами проезжего» на передний план порой
выходят третьестепенные подробности берлинского,
стамбульского и братиславского быта, —
подробности, которые, однако, существенны для
характеристики страны, ее народа. Но главное
достоинство книги не в этих подробностях, а в том
ироническом авторском взгляде, который
казалось бы бесстрастным «запискам проезжего»
придает характер личностного разговора о времени.
Первые же строки «Визы» давали
представление о стиле эренбурговской публицистики:
«Дорогой друг, я все еще в Берлине. Ты удивишься. Как
можно, когда существуют аспид и мимозы
парижских бульваров, теплые ступени римской Пьяцца
Спанья, смолистое кианти в тратториях
Флоренции и прочие превосходные вещи, сидеть в этом
городе, похожем на запущенную казарму,.,»
40
Одно за другим шли «письма» из германских
городов — Берлина, Брокена, Магдебурга, Веймара,
письма, которые были продолжением большой
литературной традиции. Они позволяли
«коснуться всякой всячины», напоминали слова А. И.
Герцена: «Форма письма как широкая блуза — нигде
не шнурует и нигде не жмет».
Именно так, свободно, непринужденно говорит
Эренбург о городах и политическом строе
Германии, о последствиях войны и последних фильмах.
Порой рядом с изощренными парадоксами —
пафос и многозначительные намеки. «Сердце Европы
работает далеко не исправно. В предчувствии
невыносимых разлук оно порывисто бьется. Часто
по ночам мне кажется, что я слышу его глухие
перебои. Слушать сердце Европы можно только
в Берлине». Можно, конечно, догадаться, что речь
идет о неуверенности в послевоенном мире. Но
обо всем этом говорится в самой общей форме.
Немецкие очерки 1922—1923 годов, эти
«Письма из кафе», конечно, не назовешь социальными.
Но автор настолько хорошо знает послеверсаль-
скую Европу, так остро его зрение, что даже здесь
многие высказывания идут дальше, чем очерки в
целом. Наряду с парадоксальными суждениями,
безобидной шуткой, возникают реальные
зарисовки жизни Западной Европы 20-х годов. Так,
будто вскользь, говорится, что «на широкой
лестнице Пьяцца Спанья резвятся чернорубашечники
сеньора Муссолини», так, в самом начале 20-х
годов, когда фашизм еще ютился в мюнхенских
пивнушках, Эренбург замечал: «В нетопленных
41
опустевших квартирах мелких бюргеров пылкие
мечтатели грезят о великолепии былой империи...
Там вылупляются на свет божий мрачные
романтики, убийцы Ратенау и Эрцбергера». Тревожно
звучат слова о том, что соседи со своими дикими
рюкзаками «скорее смахивают на воевод,
которые шли в 1914 году завоевывать Багдад».
В одном из последующих очерков о
Германии — «Пять лет спустя» (1927) — Эренбург снова
писал о фашизации страны. Этот свой давний
очерк писатель процитировал в статье,
посвященной двадцатилетию со дня нападения
гитлеровцев на Советский Союз: «Итальянские фашисты,
даже наши полуграмотные черносотенцы
пытаются что-то доказывать, аргументировать,
кокетничать с логикой. Их немецкие
единомышленники настолько цельны, настолько полны голого
психологического пафоса, что сухая, мозговая,
книжная страна, гордая железнодорожной сетью
и густой порослью школ, превращается порой в
чащу пращуров со звериными шкурами и убогой
пращой».
Немецкие очерки не были публицистикой
активной, наступательной. Но и в них достаточно
определенно противопоставлял Эренбург рабочие
и буржуазные кварталы Берлина, с теплотой
говорил о людях, которые «от своих скудных
грошей отделяют гроши и шлют их через профсоюзы
рурским сотоварищам». С негодованием писал он
о жизни «сверхпатриотов» западной (буржуазной)
части Берлина: «Роскошь Вестена не прихоть
отдельных мотов и снобов, не антикварные уни-
42
кумы, не патология Монте-Карло, нет, это быт
целого класса. Ананасы или икра в окнах
гастрономических лавок должны грудиться,
продаваться оптом. Здесь нет места ни дешевым вещам, ни
дешевым женщинам. Десятки тысяч людей
предаются роскоши аккуратно и настойчиво, как
ремеслу».
Может быть, с этими страницами первых
очерков «Визы» связан публицистический пафос
новеллы «Трубка коммунара» (1922), которая в
целом весьма отлична от спокойных и довольно
рассудочных обращений к другу в «Письмах из
кафе». По одну сторону баррикад — коммунар
Луи Ру, его сын и автор новеллы, по другую — те
франты и женщины, которые, покинув Париж,
«не хотели забыть прекраснейший из всех городов
мира... не хотели отдать его каменщикам,
плотникам, кузнецам». Примечательно само
обращение Эренбурга в 1922 году, только недавно
приехавшего из революционной России, к теме
революции, к Парижской коммуне.
С большим сочувствием говорит писатель о
простом каменщике, о его маленьком сыне —
немногочисленных персонажах раннего Эренбурга,
на которых не распространялась его
всеобъемлющая ирония. Так он впервые в своем творчестве
говорит о людях, которые станут затем
положительными героями его будущих книг.
Вслед за «Письмами из кафе» и очерками
«Глазами проезжего» шли произведения боевые, автор
которых уже не только «проезжий» и
«наблюдатель». Сильный своей иронией, Эренбург долго
43
оставался слабым в утверждении, и потому
ироническая улыбка и парадоксы касались
буквально всего — и мелочей жизни и важных явлений.
Каждый новый очерк убеждал, что ирония и
сарказм становились не самоцелью, не стремлением
к эффектной фразе, а касались существенных
сторон жизни капиталистических стран. Когда
в очерке «В центре Франции» (1928) Эренбург
писал: «Подсвечники — иногда реликвии, иногда
необходимость», то фраза могла быть воспринята
как обычный стилистический прием, желание
«сыграть» на контрасте; но за этим следовало:
«Электричество далеко еще не стало всеобщим
достоянием. Даже в больших городах целые
кварталы освещаются газом или керосином». И
читатель видел реальную картину действительности.
В «Письмах из кафе» лишь мимоходом
говорилось о трудной жизни рабочих кварталов, во
французских очерках Эренбург не скупится на
подробности. Он пишет сдержаннее, суше, боясь
проявить неуважение к человеческой бедности:
«В Лиможе много рабочих. Живут они в грязных
полуразвалившихся домах... Вонь, сырость,
теснота. Это похоже на агитационный плакат, на
какую-нибудь постановку «Парижских трущоб».
Однако это только жизнь тридцати или сорока
тысяч».
О трудной жизни французских рыбаков
рассказывал очерк «Бретань» (1927): «Беспокойство
во всем: в чрезмерно быстром разбеге облаков, в
реве воды, в излишней белизне фабричных кубов,
в хаосе скал. Закрыты наглухо все девять фабрик.
44
Как лес зимой, голы сгрудившиеся в порту мачты.
Пусто море. Это — забастовка. К борьбе человека
с алчным морем прибавилась его борьба с
алчными людьми. Рыбаки угрюмо сидят на камнях
мола». Уже в этом противопоставлении «человек»
и «море», «человек» и «алчные люди» видна
позиция писателя. Человек — это тот, кто покоряет
природу, воюет с морем, тот, кто трудится.
Ирония становится особенно сильной в следующих
строках: «Ах, что будут подавать на закуску
корректные метрдотели всех пяти частей света?..».
Удивительно умение Эренбурга переходить от
одной интонации к другой. Кажется, эти слова о
метрдотелях уже надолго настроили автора на
иронический лад. Но писатель органически
переходит от одних нот к другим, сочетает их,
добиваясь сильного и яркого звучания. Все так же
образно слово и ярки, контрастны сравнения — и
все уже другое: «Уныло уходят в море
парусники. Серебряная сардинка не хочет больше
превращаться в серебро, а в доме — по десяти ребят, и
пуст край, гол: ни садов, ни полей, ни счастья».
Это и были те страницы книги, о которых так
высоко отзывался Ф. Раскольников. Ему,
советскому дипломату и критику, одному из героев
гражданской войны, должен был прийтись по
душе и очерк о русской белой эмиграции.
Кажется неожиданным его название — «В связи с
Швейцарией». Однако скоро становится понятна суть
аналогии: «Слово «швейцар» происходит от
имени одного народа, который проявил в истории
непонятное рвение к охране чужих подъездов...
45
Надо надеяться, что слово «русский» ни на одном
языке не постигнет такая судьба. Как-никак
русские показали умение скидывать чужеземных
«гуманистов», орудовавших предпочтительно
танками, в Черное или Белое море. Но русская
эмиграция занимается воистину «швейцарским»
делом. Так гибнут наемники в испанском легионе
или в рядах манчжурских банд. Ничего нет,
однако, трагичней и жалчей русской эмиграции
в Польше».
Еще острым был вопрос о белой эмиграции,
еще существовал в Париже штаб белой армии.
Михаил Кольцов брал свое знаменитое интервью
у воинственного генерала Шатилова, чтобы затем
высмеять его. Примерно в те же годы вышла
«Виза времени», и читатель увидел еще одну точную
характеристику «бывших русских». Без этой
характеристики «Виза времени» не была бы
полной.
Эренбург точно схватывал национальные
черты характера датчан и шведов, он открывал для
читателя почти неизвестную жизнь подкарпат-
ской Руси, он пересыпал свою книгу утонченными
парадоксами и завидными по точности
определениями: «Норвегия — это океан и ледники,
каждая пядь земли может рассматриваться как
нечаянный материк, как военные трофеи, как чудо».
Краткие, афористичные характеристики
находились и для целой страны и для одной провинции
вроде Бретани, которая вся, оказывается, —
«припадок каменной истерики». Здесь есть известное
стремление к эффектам, но нет шаблона, автор
46
Свободен в своем поиске — й вот он уже судит йё
о провинции или стране, а о всем материке, о всей
истории: «Каким коротким днем кажется вся так
называемая история, и каким уютным двором —
разноязычная Европа!»
Эренбург вовсе не ограничивается удачными
сопоставлениями, сравнениями. Живые города
улыбаются или хмурятся, живая земля борется
с океаном, дыхание времени таково, что, кажется,
идет пар. «С трудом даются Варшаве легкость
и восторги, весь иллюзорный, полуигрушечный
мир... И Варшава тревожно спит. У изголовья
бутылка содовой. Дыхание хрупко, легко
переходит в стон». Город устало засыпающий, город, у
изголовья которого бутылка содовой («вероятно,
изжога не только в желудке»); наконец, город,
стонущий во сне, — это ведь целая картина, она
повествует о болезни, о старости, о том, что
«подгнило что-то в польском королевстве». К
приему персонификации Эренбург обращается весьма
охотно: пройдет десять лет, и Париж станет
героем его романа, а пока в «Визе» насмешливо
гудят пароходы, а города напоминают то человека,
то книгу. Какую книгу? У писателя на сей счет
точное определение: «Кому неизвестно, что
Венеция — сказка для влюбленных или для
англосаксов; что Вена — томик новелл, невзыскательных
и старомодных; что Париж сложен и запутан, как
классический роман, — тянется, тянется через
узкие улицы паутина корысти, ревности, скупости».
Каждое слово продуманно и точно, небольшое
определение кажется классическим: автор стре-
47
митсй раскрыть в нескольких строках сущность
города, его прошлое и настоящее. После Вены,
Парижа, Берлина определение жанра Лондона
как самого устаревшего и в то же время
неотвязного из всех литературных жанров, — города
притчи.
Все меньше и меньше смотрел Эренбург на мир
глазами проезжего, все больше было в его глазах
дружеского участия и ненависти, боли и радости,
не только иронии, но и пафоса. Особый интерес
представляют очерки Эренбурга о Польше,
датированные 1928 годом. В самой книге «Виза
времени» они наиболее остроумны и точны в
политических оценках, вскрывают сущность
полицейского государства.
Эренбурга волнует общность исторических
судеб России и Польши, он пишет с глубокой
уверенностью о том, что будущее Польши тесно
связано с Россией. Не только пафос, но и призыв
чувствуется в словах: «Польша могла быть
мостом между Россией и Европой. Она предпочитает
стать военным рвом... ров, конечно, будет
засыпан. Я предпочитаю верить, что это сделают не
саперы, но разум и чувство родства». Речь идет
не об одной кровной связи славянских народов,
но о большем. Недаром, говоря, например, о
культурной жизни Польши, Эренбург пишет:
«Киноработники мечтают, как бы попасть на закрытый
просмотр «Потемкина», и счастливцы, которым
это удается, уходят не с деловым отчетом, но
с подлинной легендой о таинственном корабле».
Строки Эренбурга столь же далеки от «делового
48
отчета»: судя по всему, речь идет уже не об одной
кинематографии.
В очерках дается определенная и весьма едкая
оценка Польши Пилсудского, той самой, которая
предпочитала стать военным рвом между
Советской страной и ее недругами: «Хвалить.- Но
скажите без всякой дипломатии, мои польские
друзья, те, что искренне, а не только в порядке
вежливости жали мне на вокзале руку, — что
можно хвалить в сегодняшней Польше, кроме
краковских древностей, кроме вашей дружбы и
кроме десяти сортов водок?» Насколько свободно
переходит Эренбург от «нейтральной» интонации
к иронической, настолько же непосредственно
ирония сменяется пафосом обвинения.
Правительство Пилсудского, закрывая русские школы и
русские библиотеки, говорит о том, что Польше
досталось от России тяжкое наследие. «Так на
каждом шагу слышишь вздохи «о наследии».
Я оставляю в стороне лицемерие и дипломатию.
Я хочу сказать только о воздухе, которым мы
дышим. То, что мои галантные собеседники
называют тяжелым наследием, было нашей общей
болезнью. Потом цепь распалась. Народы СССР не
остановились ни перед кровью, ни перед нищетой,
ни перед голодом... Что касается Польши, то
Польша предпочла новый герб и затхлый воздух».
Очерк «В Польше» едва ли не самое подлинное
и точное свидетельство в нашей литературе о
Польше 20-х годов. Ясность позиции, страстность,
которых не хватало другим очеркам «Визы
времени», — вот что сближает этот очерк с последую-
4 А. Рубашкин
49
щей публицистикой Эренбурга. Он пишет прямо,
резко, несколько иронически, но так, чтобы не
было никакого сомнения в огромной важности
сказанного и в своем отношении к нему. Эти же
черты характеризуют отчет Эренбурга о
колониальной выставке — очерк «Экзотические
слюнявки», который, как и многое из «Визы времени»,
сохраняет не только исторический интерес. Те самые
страны, которые сейчас выступают за сохранение
колониального режима, разоблачались Эренбур-
гом еще три десятилетия назад. Кажется, нет
никакой разницы между некоторыми павильонами
Брюссельской (1959) и старой выставкой в Париже
тридцатого года. «Над лавкой хинной настойки —
минарет, дабы прославлять, вместо Аллаха,
живительные свойства такой-то марки, пробуждающей
желудочные соки. Что поделаешь: мы не только
боремся с голыми людоедами, мы также сбываем
наши первосортные товары!» Столкнув далекие
друг от друга понятия, писатель добивается
иронического эффекта. Весь очерк — далеко не
беспристрастное описание выставки, он проникнут
ненавистью к рабовладельцам, к тем самым,
которые сегодня не хотят уйти из Африки, орудуют
в Конго и Анголе. Именно это чувство ненависти,
стремление разоблачить колонизаторов приводит
Эренбурга, на первый взгляд, к парадоксальному,
а на самом деле — к весьма логическому
предложению : «Проходя по бутафорской деревне,
невольно задумываешься: почему бы не устроить для
индусов, для сиамцев или даже для тех же негров
«белую деревню»?.. В каждом доме европейцы
50
жили бы их натуральной жизнью: парламент —
депутат -говорит, биржа — рев маклеров, «салон
красоты»—даме массируют зад, бордель —
посетитель на четвереньках — «гау-гау», академики —
«бессмертные» в опереточных мундирах
приветствуют друг друга,.. Какая экзотика и какой успех!»
То, что иногда называют кинематографично-
стью Эренбурга, проявляется здесь очень
сильно — кадр за кадром проходят сцены еще не
существующей бутафорской «белой деревни», и
каждый кадр дан сатирически. Самые
омерзительные стороны буржуазного быта отбирает
публицист. .В своем «отчете» о выставке Эренбург
показывал, однако, не только фальшь, лицемерие
ее устроителей, но и грубый обман. Нет в этом
очерке той прямой публицистики, которая
неизбежна при подобных описаниях: рабовладельцы,
колонизаторы, эксплуататоры — всех этих слов
нет, но тем убедительнее ирония, сильнее
сарказм. Публициста глубоко возмущает и
характер выставки, и методы ее устройства, и прежде
всего — сама колониальная система. «На
картинах туземцы работают — они собирают рис, сок
гевей, кофейные зерна, табак». Кажется, никакой
иронии нет, просто констатация фактов. Эренбург
продолжает: «Для оживления пейзажа на
картинах имеются и белые люди в кокетливых касках;
эти никогда не работают, они только смотрят.
Они — красивая подробность ландшафта».
Постепенно появляется ироническое звучание.
Начало почти нейтрально. Затем ирония все
усиливается, и наконец она переходит в сарказм.
*
51
«В их руках (белых. — А. Р.) нет ни палок, ни
плетей, ни хлыстов — ведь это всего-навсего
живопись». Кажется, нет ни одной колониальной
страны, которую бы не разоблачал Эренбург в
своем памфлете. География, история, политика —
все раскрывается в саркастическом плане. «На
выставке Голландия не жеманничает, не пытается
сослаться на бога или Рембрандта; честно
показывает она, как создаются ее флорины и ее
города. Карта островов. В таком-то году владели
только этим. С такого-то прикарманили и это».
Возможно, что устроители выставки хотели
убедить зрителей в мощи и силе колониального
мира. Очерком своим Эренбург подводил к
другой мысли: «Возле итальянского павильона легко
услышать и литературное напоминание: «Рим!
Новый Рим! Третий Рим!» Душно пахнет пудрой и
потом. Как легкий ветерок, тогда доходит
догадка: рушится! Пал первый, пал второй. Очередь
за третьим». Вот во что вылился отчет о
колониальной выставке. Он стал памфлетом на
буржуазное общество, предвестником близкого конца
колониального мира. Более тридцати лет назад
написан этот очерк... Постепенно «записки
проезжего» становились книгой, обличающей
современный «цивилизованный» мир.
На
переломе
ХРОНИКА
НАШИХ
ДНЕЙ
«Мы безмерно богаты... но мы
страдаем. Страдаем мы не потому,
что нам не хватает пищи или
одежды, не потому, что товары
дороги, но потому, что склады наши забиты
дешевыми товарами, которых никто не покупает, наши
гавани заполнены кораблями, которых никто не
фрахтует, а рабочие наши везде и всюду ходят в
поисках работы. Что-то выпало из механизма
нашей цивилизованной жизни». Так писал в газете
«Нью-Йорк тайме» 10 мая 1930 года директор
английского банка господин Андерсон.
Экономический кризис потряс на рубеже 20—
30-х годов всю капиталистическую систему.
Мгновенно забылись разговоры о процветании и
прочности буржуазного мира. Паника и растерянность
охватили деловые круги буржуазии, высшие
правительственные сферы и мелких
предпринимателей. Кризис заставил задуматься многих. Именно
в эту пору активизировал свою публицистическую
53
работу Илья Эренбург. И раньше казался ему
несовершенным «механизм нашей
цивилизованной жизни», но когда, говоря словами
английского финансиста, «что-то выпало» из механизма,
писатель увидел до конца античеловеческую
сущность буржуазного мира в целом и рассказал об
этом со всей силой, остротой и беспощадностью.
Книги Эренбурга, относящиеся к 1929, 1930,
1931 годам—«10 л. с», роман-памфлет
«Единый фронт», очерки «Англия», «Фабрика снов» —
свидетельствуют о том, как углубились взгляды
писателя на окружающий мир. Сам Эренбург
вспоминает о своей работе рубежа 20—30-х годов:
«Четыре года (1928—1932. — А. Р.) не прошли
для меня бесследно... я многое увидел. Я и
прежде ненавидел мир денег, корысти, но одной
ненависти мало. Я понял, что дело не в характере
людей... а в бессмысленности самого строя...
Я рад, что я это понял и продумал на пороге
тридцатых годов. Человечество приближалось к
эпохе больших испытаний».1 В этом — источник
больших перемен во всем творчестве Эренбурга, и
особенно в его публицистике.
Для всего творчества Эренбурга этих лет
характерны настойчивые поиски нового жанра. Эти
поиски были связаны со стремлением писателя
дать широкую картину современного мира,
анализ сложных общественных явлений. Чтобы
показать «бессмысленность самого строя», нужны
были не отдельные наблюдения — пусть даже
i «Новый мир», 1961, М 10, стр. 143—144.
54
меткие, как это было в «Визе времени». Для
решения этой задачи не годился и путевой очерк.
Нужно было найти такой жанр, где бы Эренбург —
публицист и беллетрист — чувствовал себя
одинаково свободно. Понадобился жанр, близкий к
исследованию, в котором писатель мог показать
причинно-следственную связь между отдельными
явлениями. Таким жанром у Эренбурга стала
хроника времен и событий. Об одной из первых
«хроник»—книге «10 л. с.» (1929) — сам
писатель говорил, что хотел там «по форме... найти
жанр, средний между романом и репортажем».
Это могла быть история возникновения и
усовершенствования автомобиля, или появление
первых кинолент, или, наконец, железных дорог. Во
всем чувствовался пристальный интерес автора
не к прогрессу современной техники, тем или
иным ее успехам, а к тому обществу, которое
обращает во вред человеку любые достижения
человеческой мысли.1
«10 л. с», — пояснял писатель, — не роман, но
хроника нашего времени. В ней нет ни
вымышленных героев, ни сочиненной автором фабулы.
Однако автор счел себя вправе объяснить по-своему
поступки людей, не считаясь с официальной
версией того или иного героя».
В предисловии к «10 л. с.» Эренбург довольно
точно охарактеризовал особенности многих своих
1 Впоследствии очерки «Автомобиль», «Ботинки»,
«Спички», «Хлеб наш насущный» и другие и составили
книгу «Хроника наших дней» (1935).
55
публицистических произведений, известных
вместе как «Хроника наших дней». Не только к
«10 л. с», но и к «Фабрике снов», и к «Единому
фронту» относятся слова писателя: «В некоторых,
довольно редких, случаях автор счел
необходимым заменить подлинные имена придуманными.
Это относится исключительно к людям, чья жизнь
не может быть названа гласной. В главке «Биржа»
автор позволил себе известную перегруппировку
деталей и концентрацию как лиц, так и
происшествий. В остальных главах автор старался не
отступать от сырого материала, как-то: от газетных
сообщений, протоколов заседаний, судебных
отчетов и пр. К этому следует прибавить
воспоминания, дневники, частные письма, а также личные
наблюдения автора».1
Как по своему содержанию, так и по форме
эренбурговская публицистика рубежа 20—30-х
годов была далека от «записок проезжего». «Юл. с.»
начинается с подробного экскурса в историю
рождения автомобиля. Однако главное здесь не
история, а прежде всего рассказ о сущности
капиталистической системы. Ее жертвой становятся
рабочие; призрачно, непрочно могущество и самих
хозяев. Все эти ситроены и форды строят свое
благополучие за счет рабочего класса, в их власти
нанять или выгнать рабочего, но не в их власти и
воле изменить экономические законы капитализма.
Показывая характер эксплуатации на заводах
Форда и Ситроена, Эренбург разоблачает систему,
1 «Красная новь», 1929, № 9, стр. 7.
56
при которой человек становится простым
придатком машины: «Металл травят кислотами — у
рабочих экзема, металл чистят песком — рабочих
караулит чахотка. Металл окрашивают из
автоматических пистолетов — испарения отравляют
рабочих. В литейных мастерских от масла и серы
у рабочих слезятся глаза. Мало-помалу они
перестают выносить солнечный свет. Но в мастерских
нет солнца. Они продолжают оттаскивать рамы.
Зачем им глаза, уши или жизнь? У них руки, они
стоят возле ленты». История автомобиля
превращается в историю общества, враждебного
человеку, а «10 л. с.» — в обвинение капитализму.
Раньше еще Эренбургу казалось, что само
развитие техники представляет опасность для
человечества,— так рассуждал, в частности, автор «Хуре-
нито»; в «10 л. с.» становилось очевидным, что
человеку враждебен строй бессмысленный и
жестокий — капитализм.
По мере того как развивалось повествование,
менялся стиль хроники. Спокойный поначалу, он
становится стремительным и уже вскоре передает
сумасшедший ритм этой бессмысленной жизни.
Рыщут по городам и селам агенты Ситроена — им
нужны рынки сбыта. «Человечество они делят на
несколько категорий: те, что купят автомобиль
немедленно, те, что купят его через шесть
месяцев, наконец те, что купят его через год. Людей,
которые никогда не купят автомобиля, для агента
не существует». Секундная стрелка отмеривает
количество движений рабочего. Стоит ему
замешкаться, и он останется без пальца. А сам г. Ситро-
57
ен? И он не чувствует себя в безопасности. «Он
больше не игрок. Он только карта. А у зеленого
сукна — заантлантические понтеры: мистер
Морган и мистер Форд. Г-н Андре Ситроен работает.
В Персию! В Болгарию! В Сахару! На Полюс!
Новых агентов! Новые столбы! Это уже не азарт —
это рок. Скорее!.. Ведь автомобили должны
стоить дешево».
Ритм хроники как бы ускоряется вместе с
увеличением скорости автомобиля. Кажется,
автомобиль уже мчит без водителя и его не остановить.
Может быть, это не автомобиль, а обезумевший
буржуазный мир? Если изобретатель Филипп Ле-
бон, получая в конце XVIII века свой патент на
газ для мотора внутреннего сгорания, думал
принести благо человечеству, то Ситроен и Форд об
этом не думают. Долой общество, где правят
ситроены и форды, долой строй, который их
поддерживает,— вот что всей своей хроникой
говорил автор «10 л. с».
Значительные явления общественной жизни
затрагивает Эренбург в своей хронике. Таков, в
частности, рассказ о забастовке на автомобильном
заводе, о быте парижского предместья: «Здесь
изготовляют сорокасильные моторы; кряхтя от
усталости, засыпают в девять густым, как деготь,
сном, здесь голосуют за коммунистов». Ясно
видны в «10 л. с.» классовые противоречия, вся
обостренность борьбы между рабочими и хозяевами,
убившими 24-летнего Андре Сабатье, того самого,
что читал об отважных путешественниках, Луизе
Мишель и о русской революции.
58
Симпатии автора особенно проявляются в
сцене суда над убийцей молодого рабочего. Снова
Эренбург далек от объективистского взгляда, он
разоблачает классовый характер буржуазного
суда. Экономика и политика оказываются
неразрывно связанными. «На счастье, этот Сабатье
оказался коммунистом. Можно нанять
первоклассного адвоката». Разоблачая буржуазный суд,
Эренбург справедливо подчеркивал
непримиримость классовых интересов. Вот на суде
выступает простая хозяйка. Она показывает не в пользу
убийцы. «Они стоят друг против друга:
изысканно одетый директор и сюренская хозяйка, одна из
тех, что выбивает по утрам тюфяки. У них две
правды. Две правды у присяжных. Две, одной нет».
Как бы непосредственным продолжением
«10 л. с.» явилась небольшая книга очерков
о стране классического капитализма — Англии.
Очерки «Англия» вышли отдельной книгой, а
затем были включены во второе издание «Визы
времени» (1933). Кризис обнажил классовые
противоречия. И если в «Пьяном операторе» (1924)
Эренбург срывал «румяна и белила» с лица
буржуазной Европы, то еще беспощаднее делал он
это теперь. Беспредельна ненависть автора
«Англии» к господствующим классам. Он вовсе не
беспристрастен и когда сопоставляет несколько
буржуазных столиц: «Взглянув на Поплар...
видишь лишь нищету большого города, нищету
северных кварталов Берлина или же парижского
Бельвиля, нищету сдержанную и угрюмую».
Эренбург разоблачает уже самим сопоставлением жиз-
59
ни двух классов. Нужно ведь было захотеть все
это увидеть, увидеть не отдельно, а вместе, чтобы
представить читателю картину: «На мостовой —
голодный котенок и голодный мальчишка, оба
обгладывают кости трески. Между ними и
сигарами «Абдулы» столько-то остановок автобуса.
Между ними также вся человеческая жизнь».1
Может быть, в «Англии» больше, чем во всей
книге «Виза времени», предстал перед читателем
облик дряхлого буржуазного мира, который не
мог ни прокормить людей, ни дать им работу, ни
остановить наступающую угрозу войны.
О Лондоне Эренбург говорит, что здесь в
сочельник бедняки едят плюм-пудинг, а «в
прочие дни года ничего не едят». Об иллюзорном
характере буржуазной свободы публицист писал
так, что его слова сохраняют свое звучание
сегодня: «Вот индус в чалме. Он настаивает на
полной независимости Индии. За шиворот никто не
хватает... Стоит ли при виде того же индуса
напомнить, что, вздумай он проповедовать не
©лондонском парке, но, скажем, на базаре Калькутты,
он узнал бы вместо шелковистой травы
обыкновенные тюремные нары?» В середине 60-х годов эти
слова справедливы в применении к Южной
Родезии, Южной Аравии и Британской Гвиане.
Автор иронически относится к английской
буржуазии. «Благословим же богатства
правящего класса! Помилуйте, они платят обремени-
1 Илья Эренбург. Англия. Очерки. «Федерация»,
М., 1931. — В дальнейшем цитируется данное издание.
60
тельные налоги, говоря иначе, они «содержат
миллионы лодырей», но все же получают
достаточные барыши, чтобы, например, вечером
выкурить вот такую сигару у камина без позы...
Суровый моралист или фанатик статистики
может, конечно, высчитать стоимость каждой
затяжки, он убедится, что глоток дыма,
вдыхаемого и выдыхаемого с должным безразличием,
стоит куда больше, нежели обед рабочей семьи.
Такова мудрость Бонд-стрит».
Писатель называет Англию островом
«черствых дельцов, лукавых торгашей и беспощадных
колонизаторов», а английская колониальная
политика характеризуется так: «В Афганистане
они ловко науськивают одно племя на другое,
они подымают восстание в Сирии, и они
подавляют восстание в Месопотамии, они ссорят
евреев с арабами, и они мирят австралийцев
с японцами, они вешают, подкупают и
методично сдирают с других народов, казалось бы
несуществующую, восьмую шкуру». Как мы видим,
очерки Эренбурга имели вполне определенный
характер. Вопреки мнению некоторых критиков,1
очерки «Англия» (как и «10 л. с») наносили
удары по ненавистному Эренбургу миру
капитализма.
1 Критика односторонне оценила работу Эренбурга
начала 30-х годов, не увидела новых, плодотворных тенденций
в его публицистике. См. статьи А. Ефремина («Красная
новь», 1932, N° 3, стр. 187), РМБ (Р. Миллер-Будницкая,
«Ленинград», 1932, № 1, стр. 75), А. Селивановского
(«Литературная газета», 1931, 30 августа) и др.
61
Но одной ненависти было недостаточно.
Нужно было увидеть и, главное, сказать о тех людях,
которые пока только раз—в «Трубке
коммунара»— стали героями Эренбурга. Характерны,
однако, заключительные строки одного из
очерков книги «Англия» — «Манчестер», — очерка о
городе английских шахтеров: «Вероятно, когда
настанет черед Англии ответить за все, за
Индию и за Поплар, за изысканность ее
джентльменов и за звериный быт ее белых, желтых,
черных рабов, — вероятно, в этот день в Лондоне
еще будут вежливо разговаривать, какой-нибудь
депутат еще будет осторожно допрашивать
министра, известно ли министру, что настал день
«так называемой расплаты»? В Манчестере
тогда не будут ни извиняться, ни оправдываться».
Не будут извиняться рабочие и шахтеры, не
будет извиняться английский народ — тот, что
живет в Попларе и Манчестере, тот, который,
как и автор «10 л. с.» и «Англии», был
непримирим к лондонским джентльменам.х
После очерков «10 л. с.» и «Англия» в
1931 году Эренбург опубликовал в журнале
«Красная новь» очерки «Фабрика снов»
(«Хроника нашего времени»), которые были в
известной мере продолжением «10 л. с». Эренбург
1 Большой интерес к публицистике Эренбурга начала
30-х годов проявлял М. Горький. В частности, он выписал
первое издание «Визы времени» и сделал пометки на
экземпляре очерков «Англия» (см. «Летопись жизни и
творчества А. М. Горького», вып. 4, изд. АН СССР, М., 1960,
стр. 165, 170, 174).
62
осуждал раньше само общество, порабощавшее
человека; в «Фабрике снов» писатель говорил
«нет» буржуазному искусству. Он продолжал
разоблачение буржуазной культуры и искусства,
начатое им еще в «Хулио Хуренито».
Конкретная тема — одурманивающее влияние
буржуазной кинематографии — также привлекала Эрен-
бурга уже в одной из новелл сборника
«Тринадцать трубок». Однако здесь это разоблачение
носит более глубокий характер. Если в «10 л. с.»
показывалось, (как труд в буржуазном обществе
калечит человека, лишает его физических и
духовных сил, если в «Шестой трубке» чуть ли не
сама природа кино является виновницей обмана
людей, То в «Фабрике снов» Эренбург показывает
продажный, торгашеский характер буржуазного
искусства в целом.
Американские кинокомпании изображены
писателем как чисто коммерческие предприятия,
ведущие между собой ожесточенную борьбу.
Эренбург говорит о противоречиях между
хозяином фирмы и актерами: «Соединенные Штаты
воюют с Германией. Цукор воюет с «Фере на-
циональ». Он воюет также с актерами. Актеры,
видите ли, потеряли голову, им мало высоких
окладов, они сами хотят делать картины». Как
и во многих других случаях, Эренбург
затрагивает вопросы, казалось бы далекие от рассказа
об Адольфе Цукоре и его «Парамаунте». И вот
уже издевательски звучат слова писателя о
правительстве Соединенных Штатов, которое само
имеет могущественных хозяев: «Когда Рокфел-
63
лер узнал, что против него выступило
правительство Соединенных Штатов, он пренебрежительно
усмехнулся: он знал, что нефть принадлежит
ему, и не страшился никаких законов. Пример
обязывает. Чем Цукор хуже Рокфеллера? Если
нефть оживляет моторы, кино оживляет сердца.
«Парамаунту» не страшны параграфы
крючкотворцев».
Хроники, посвященные автомобилю, кино, а
затем ботинкам, спичкам, раскрывали широкую
картину жизни современного буржуазного
общества. Книги Эренбурга начала 30-х годов
позволяют выяснить тенденции развития в творчестве
писателя. Критика буржуазного мира не только
не ослабевает, наоборот, появляется стремление
от констатации явлений (например, мирового
экономического кризиса) перейти к раскрытию
причин этих явлений и их закономерностей.
ТОМАС БАТЯ ^ ПРИВЫК говорить о тех при-
ВОЗБУЖДАЕТ 3Раках> гнусных и жалких, кото-
ПРОЦЕСС рые пРавят миром, о Фордах и
Крейгерах». Эренбург назвал
только два имени. Он мог бы продолжить перечень
этих «сильных мира сего», о которых писал в
своей публицистике. Генри Форд и Андре
Ситроен, Генри Детердинг и Томас Батя, и еще
многие и многие некоронованные короли видели в
Эренбурге своего врага. Они ненавидели
человека, поднявшего руку на королей нефти, обуви
и спичек. Именно этой классовой ненавистью
64
и был вызван нашумевший в свое время на
Западе конфликт между Эренбургом и двумя
заправилами капиталистического мира — Иваром
Крейгером и Томасом Батей.
Разоблачение «гнусных и жалких
призраков», правящих миром, непосредственно связано
у Эренбурга с борьбой против войны и.
фашизма. История помнит не только преступления
Гитлера, Муссолини и Франко, но и тех, кто их
поддерживал и привел к власти. Фриц Тиссен,
один из крупнейших заправил Рура, с
наслаждением услыхал в феврале 1932 года на съезде
промышленников обещание Гитлера, в случае
если ему помогут прийти к власти, предоставить
предпринимателям такие заказы, каких не знала
история. «Хайль Гитлер!»—воскликнул Тиссен.
«Хайль Гитлер!» — повторяли спустя год короли
угля, нефти и стали. Одни благословляли
Гитлера и войну, другие — только войну, но все
готовились нажить капитал на горе и крови людей.
Еще в «Визе времени», в очерке «Север», одна
из глав посвящена Ивару Крейгеру, королю
спичек. Сначала в очерке, а затем в
романе-памфлете «Единый фронт» Эренбург создает
сатирический образ Крейгера.
Перед читателем очерка проходит весь путь
обогащения шведского фабриканта. Однако об
этом пути рассказано с такой легкостью, что
кажутся призрачными, временными и его
обогащение и его победы. Памфлет задевает не только
фабриканта Крейгера, но всю капиталистическую
систему. «Сглотнув Польшу, господин Крейгер
О А. Рубашкнн
65
начал обхаживать французов. Он уже было
столковался с господином Пуанкаре, но его подвели
избирательные бюллетени, смена кабинета и
якобинские тирады упоенных неожиданной победой
радикалов, Эррио не хотел разговаривать с Крей-
гером. Что ж, Крейгер мог подождать. Упал
франк. Упал и Эррио. Господин Пуанкаре снова
возобновил прерванную на полуслове беседу со
столь симпатичным шведом».
Обратим внимание, как говорит Эренбург о,
казалось бы, значительных событиях в истории
государства. «Симпатичность» шведа, конечно,
кажущаяся, а сам швед—сила значительно
большая, чем и Эррио и Пуанкаре вместе взятые.
Вот почему так издевательски сказано: «Ведь до
сих пор еще принято думать, что государство как-
никак не просто акционерное общество с таким-то
капиталом и с такой-то задолженностью».
Ироническое звучание достигается и
противопоставлением Швеции Сельмы Лагерлеф —
Швеции Ивара Крейгера, и столкновением двух
стилей — иронии и патетики. «Шумят леса
Сельмы Лагерлеф. Это сказка для туристов, и это
воскресный отдых каждого шведского рабочего.
Если прилечь в лесу — высоко небо, пахнет тупо
и мудро сырая земля, и вечен, непреложен гуд
верхушек: этот органист никогда не меняет
нот — рождаемся, цветем, отмираем, переходим
в дым, в пыль, в прах, в новый лес, в новую
смерть». Можно по-разному слышать шум
деревьев, но дальнейший переход весьма неожидан.
Долой патетику, пусть даже мрачную. Вот
0>6
Она, проза жизни, далекая от сказки для
туристов, от отдыха и поэзии: «Обождите, господа
деревья! Здесь требуется другой вариант все той
же темы. Вы переходите в спички, в цифры, в
огромную бессонницу господина Ивара Крейгера».
Читатель видит, понимает, что Крейгер — один из
главных хозяев капиталистического мира.
Именно таким — всемогущим и в то же время
обреченным— изображен спичечный король и в романе-
памфлете «Единый фронт» (1930).
Подобно «10 л. с», по своему жанру
«Единый фронт» также находился посредине «между
романом и репортажем». Хотя через все
произведение проходит фигура спичечного короля Ольсо-
на, которая связывает между собой другие
персонажи— капиталистов Англии, Франции,
Германии, — тем не менее сюжетно главы произведения
связаны между собой мало, и оно легко
распадается на отдельные очерки.
Жизненные прототипы «Единого фронта» были
совершенно очевидны. Ольсон — это Ивар
Крейгер, Пицек — Батя; и опять Эренбург,
показывая силу Ольсона-Крейгера, силу, перед которой
склоняются другие капиталисты, подчеркивает
его нежизнеспособность. И здесь-то появляются
эпизоды, которых не могло быть, например, в
очерке «Север», где речь идет о реальном
спичечном короле Крейгере. Мы имеем в виду сцену,
в которой описывается вечер, проведенный Оль-
соном с женщиной. И вот оказывается, что этому
королю недоступна любовь. Женщина в страхе
бежит от Ольсона. «Легко ли в такую ночь, когда
*
67
душа вовсе оголена, стерпеть присутствие
корректнейшего трупа в перчатках, способного угощать
ужином и прикладывающего человеческую руку
к своей груди, где — последнее чудо механики —
бьется нечто, напоминающее сердце. Да, она была
с трупом».1
Очерк «Север» подготовил Эренбурга к
созданию в «Едином фронте»
социально-психологического портрета капиталиста. «Я стремился
дать не плакатного капиталиста, — говорил Эрен-
бург. — Мой герой не обязан был все время
разлагаться. Он мог, например, и читать книгу. Но
это не меняло его сущность. Здесь, кстати,
истоки образа Дессера («Падение Парижа». — А. Р.),
талантливого, умного человека, ставшего не
только одним из заправил буржуазной Франции,
но и жертвой капиталистических отношений».2
Еще в семнадцать лет Эренбург старательно
штудировал первый том «Капитала». Затем, уже в
советские годы, он читал не один раз о хозяевах
современного мира — капиталистах Старого и
Нового Света. Теперь писатель «захотел поближе
разглядеть сложную машину, которая
продолжала изготовлять изобилие и кризисы, оружие
и сны, золото и одурь, понять — что за люди
«короли» нефти, каучука или обуви, какие
страсти их одушевляют...»
1 Илья Эренбург. Единый фронт. «Петрополис»,
1930, стр. 146. — Далее цитируется по данному изданию.
2 Из беседы Эренбурга с автором настоящей работы
22 апреля 1960 года.
68
Человеческие чувства недоступны Ольсону,
«он улыбается миру — ведь мир, весь мир, весь
тот, что в атласе, и тот, что «на самом деле»,
принадлежит ему», он хладнокровно губит
своих конкурентов, и ему самому нельзя ждать
пощады от них.
Еще в очерке «Север» говорилось о борьбе
Крейгера с Советским Союзом. В «Едином
фронте» противопоставление двух миров еще резче
обнаруживало слабость спичечного короля.
Правда, в изображении Советской России у Эрен-
бурга по-прежнему много схематичного —
картины нэпа остаются для писателя живым
воспоминанием, а черты нового он видит еще плохо.
Но именно в это время Эренбург не только
ощутил бессмысленность старого строя, но и стал
приглядываться внимательно к миру, которого
не коснулись катаклизмы экономического
кризиса,— миру социализма. На события в Москве
и за границей смотрит прежде всего советский
писатель, а потом уже его герой — спичечный
король Ольсон.
Спичечный король увидел в Москве конца
20-х годов и бедно одетых людей, и очереди,
увидел серьезные экономические трудности страны,
он уже подумал, что «дело клюнет», что ему
удастся навязать России кабальное соглашение.
Именно к этому Ольсон стремится. «Осина —
дерево. Из осины делают спички. Осина в России.
Значит, нужно изобрести поддельную осину или
взять себе Россию». Но «взять себе» Россию
Ольсон не может. Больше того — король спичек
69
терпит в России моральное поражение. Раньше
он мог все: он мог назначить и выгнать
министра, он подчинял экономику государств, он
убирал неудобного пастора и наивного фабриканта.
Теперь же Ольсон оказывается бессильным.
Сцена, в которой писатель передает
внутреннее состояние Ольсона в Москве, не только одна
из лучших по изображению внутреннего мира
героя, она и несомненное свидетельство больших
изменений в мировоззрении Эренбурга на рубеже
20—30-х годов.
В Москве Ольсон увидел демонстрацию
комсомольцев, которые «протестовали против
расстрела стачечников в Мексике. Сначала Ольсон
недоуменно пожал плечами: «Что им Мексика.
Сами ходят в драных штанах... Ослы!» Но
минуту спустя он уже любовался задорными
лицами, точными шагами, молодостью, силой...
Комсомольцы шли дальше. Чувствовалось, что
они не только громко шагают, но и громко
дышат, вся их жизнь громка, как барабан. Шли
они дружно, нога в ногу. Тут-то Ольсону стало
не по себе. Потом он уверял себя, что это от
жары... что демонстрация была на редкость
убогая... Все это Ольсон надумал потом; в ту
минуту он просто испугался».
Отношение Ольсона к Советской стране
характерно: здесь и страх, и злоба, и ненависть.
То, что в СССР «вовсю работают», что там
«упрямые люди», приводит его в бешенство. «Это
замечательная страна! Поэтому-то ее и следует
уничтожить». В романе рядом с Ольсоном стоят
70
и другие заправилы капиталистического мира.
Они изображены писателем как люди
беспринципные, алчные, развратные. Некоторые
индивидуальные черты этих деятелей как бы
дополняют фигуру Ольсона. И всех их
объединяет в «единый фронт» ненависть к Советам.
За помощью к Ольсону обращается польский
министр. Он говорит: «Мы являемся единственным
барьером... Советы — в клетке... Наш
воздушный флот за последние два года...» Он знает,
что Ольсон не договорился с русскими; пусть
тогда содержит поляков: такова география!»
Уже в «Едином фронте» Эренбург, создавая
образ заправилы французской металлургии — Бер-
нара, разоблачал одного из будущих творцов
мюнхенской политики: «Против России с кем
угодно! С немцами? Что ж, это даже по сезону:
договор о поташе подписан», — восклицает Бер-
нар.
В книге затронуты многие важные
международные проблемы: здесь и организация единого
фронта империалистов против СССР, и
реваншистские планы Германии. «Дело ясно, —
рассуждает немец фон Ульрих, — в Германии уголь, во
Франции руда, жених — невеста. Брак неизбежен.
Дальше семейное сожительство, работа, вместо
губительной войны колониальные прогулки, рост
вещей, рост той вещи, великой вещи, за которую
радел бессмертный Бисмарк, которую зовут
Отечество, Vaterland, Patrie!».
Дело не только в том, что писатель в «Едином
фронте» разоблачал капиталистов всех стран, —
71
это понятно, роман представлял собой
памфлетное изображение капиталистического мира, —
дело также в том, во имя чего выступал Эрен-
бург в эти годы. «Я хочу надеяться, — писал он
сам в автобиографии в 1932 году, — что
некоторые из моих книг могут хотя бы в слабой
степени способствовать разрушению ненавистного
мне общества».1 К числу таких книг,
несомненно, относится и роман «Единый фронт».
В своем романе Эренбург говорил как о
жизни спичечного короля, так и о его смерти. В
отличие от американцев, «веривших в звезду
молодого шведа», Эренбург в нее не верил.
Казалось бы, ничто не предвещало краха Ивара
Крейгера, а между тем для писателя судьба этого
человека была ясна заранее: «Он должен был
умереть вместе с умирающим миром». Спустя два
года к главе «Предполагаемый конец» Эренбург
дописал страницу. В очерках «Спички», в
дополнительной главе «Подлинный конец» писатель
приводил интересные данные и о самоубийстве
Крейгера, запутавшегося в подделке облигаций, и
о дальнейшей судьбе романа «Единый фронт»:
«В 1930 году советский писатель Илья Эренбург
написал роман «Единый фронт». Это был роман
о короле спичек. В 1931 году король спичек
Ивар Крейгер разослал во все французские
газеты загадочную статью. Он объяснял падение
биржевых курсов романом советского автора. Он
писал: «Большевики во что бы то ни стало
1 ЦГАЛИ, ф. 1204, оп. 1, ед. хр. 1, л. 2.
72
решили погубить г. Ивара Крейгера...» Секретарь
Крейгера барон Драхенфельд в книге
воспоминаний пишет: «Перед самоубийством Ивар Крейтер
читал роман советского писателя Ильи Эрен-
бурга».1
Конечно, было бы наивным объяснять
самоубийство Крейгера статьями или романом, так
же как и связывать с ними падение биржевых
курсов. И разумеется, писатель не был
гадалкой. Сам он впоследствии так говорил о своих
статьях, романе и судьбе Крейгера: «Я не был
прорицателем... я был только писателем той
страны, которая родилась для новой жизни.
Я мог говорить об ущербной луне, потому что
я видел серп новолуния».2 Это высказывание
писателя помогает понять характер его
публицистики начала 30-х годов, позволяет увидеть
новые черты во всем творчестве Эренбурга.
Публицистика писателя приобретает все
более действенный, активный характер.
Именно о действенности эренбурговской
публицистики свидетельствует и конфликт с другим
«королем» — чешским обувным магнатом
Томасом Батей, который также был одним из героев
«Единого фронта» (Пицек). О Бате Эренбург
писал не раз — ив романе, и в очерках «Родина
Швейка» и «Король обуви», о Бате Эренбург рас-
1 Илья Эренбург. Хроника наших дней. «
Советский писатель», М., 1935, стр. 282.
2 Илья Эренбург. Затянувшаяся развязка.
«Советский писатель», М., 1934, стр. 150.
73
сказывал в немецком журнале и в советских
изданиях. И опять повторялась старая история —
Батя нервно реагировал. Он даже перешел в
наступление. Видно, недаром Батя не пускал на
свои фабрики советского писателя, считая его
«представителем враждебной державы». Это было
очень важным признанием — здесь сказалась не
только кичливость Бати, считавшего свои
владения державой, здесь отчетливо видно и другое:
для Бати Эренбург был представителем той
страны, которую ему, как и Крейгеру, не удалось
завоевать.
Батя не только добился судебного приговора,
согласно которому автор статьи о нем должен
был налисать опровержение. Этого ему
показалось мало: Батя затеял два процесса —
гражданский и уголовный, он настаивал на тюремном
заключении. «Адвокат Бати явился в суд со
связкой книг. Он начал читать судьям цитаты
из «Хулио Хуренито», «10 л. с.» и «Единого
фронта», чтобы доказать, насколько преступен и
циничен человек, посягнувший на Томаса Батю.
Этот преступник начал с Ивара Крейгера. Теперь
он смеет оскорблять г-на Томаса Батю!» 1
Эренбург не случайно вспомнил здесь Ивара
Крейгера. Он как бы подчеркивал, что его
разоблачения носят общий характер, что его
интересуют не Батя и Крейгер как таковые, а вся
капиталистическая система. Как было не возмущать-
1 Илья Эренбург. Затянувшаяся развязка, стр.
151.
74
ся Томасу Бате, когда Эренбург, далеко переходя
границы насмешки, показывал кнтинациональ-
ный характер буржуазии. Это было особенно
важно сделать на примере Бати, который
выдавал себя за благодетеля рабочих. «Не Бенеш, не
Чапек должны представлять за рубежом
правящую Чехию, но великий, всесильный Батя. Его
имя на любом плетне, на хлеве, на церкви, даже
на макушках гор... Он обувает не только
африканских негров, но, наверное, и австралийских
кенгуру». Вот, оказывается, в чем всесилие и
всемогущество Бати. Высокие слова
оборачиваются насмешкой, а маленькая оговорка
становится обвинением: «Правда, он поставлял
сапоги на австрийскую армию, но кто же станет
вспоминать прошлое, кто не признает в Бате
горячего патриота, отца своей нации».г «Отцы
нации», «благодетели трудящихся», «великие и
всемогущие» становятся мишенью для эренбур-
говской сатиры.
Будто походя задевает Эренбург и других
королей — и у каждого оказываются мелочные
страсти и интересы. И если Батя был
неисправимым сутягой и всю жизнь судился, то у других
королей были свои мании: «Детердинг любил
курить трубку и кататься на коньках, Ситроен
любит играть в карты, Люи Дрейфюс любит
мебель ампир, а Форд — птичье чириканье».2 Без-
1 Илья Эренбург. Виза времени, нзд. 2-е, 1933,
стр. 383—384.
2 Илья Эренбург. Затянувшаяся развязка, стр. 151.
75
обидные, казалось бы, увлечения! Но писатель
еще не раз вспомнит о них. В дни кризиса и
безработицы короли будут спокойно до поры до
времени слушать птичье чириканье и курить
трубку...
Итак, в буржуазном суде цитировались
книги Эренбурга. Все это заставляет вспомнить, что
Батя «выставил в окнах своего дома-дворца
афоризм: «Не читайте русских романов, они
лишают вас радостей жизни». Очень похоже на
то, что Батя имел в виду и книги советского
писателя Ильи Эренбурга.
Прошел лишь месяц после суда. Над Зли-
ном поднялся самолет с Томасом Батей.
Поднялся и упал. Все еще стояли у конвейерной
ленты рабы Бати, «но Бате уже не нужно
было никаких денег. Его не могли спасти ни
кроны, ни доллары. Он лежал внизу,
человеческий труп, — короли умирают, как простые
смертные». Что можно еще сказать о Томасе
Бате, судившемся с Эренбургом? Что заводы его
давно уже принадлежат трудящимся, что
история рассудила — кто прав и кто виноват.х
Может быть, в связи с Батей и Крейгером
следовало бы вспомнить заключительные строки эрен-
бурговской книги «Хроника наших дней» о том
1 После гибели Бати в газете «Вечерняя Москва»
(27 июля 1932 г.) Эренбург опубликовал статью «Мой
обвинитель Томас Батя (Вместо некролога)», в которой
рассказывал о своих «взаимоотношениях» с погибшим обувным
королем.
76
дне, когда последнего короля объявят
памятником старины и поместят «в бытовой музей эпохи
конца империализма». Писатель говорил даже
о возможной в будущем экскурсии школьников
в этот музей. Там, на вопрос о том, как эти
«короли» «кончились», ребятам скажут:
«Вначале они кончали сами собой. Это называлось
«кризисом» или «самоубийством». А потом... Потом с
ними покончили другие. Но про это вы сами
знаете, и это называется революцией».
Книги о Крейгере и Бате, об Англии
подготовили Эренбурга к созданию памфлета «Хлеб
наш насущный».
В «Хлебе нашем насущном» рассказывается о
том, как «мировое хозяйство» —
капиталистическая система — оказалось на грани банкротства.
Памфлет начинается, казалось бы, обыденной
бытовой сценой: «В мае месяце 1930 года в
одном из городов Фризландии в католической
церкви служили молебен... «О чем вы молитесь?»
Пахло весной и цветами: город цвел. Цвел и
человек, к которому обратился чужестранец...
Он ответил: „Мы молимся о засухе"». Все
дальнейшее основано на противопоставлении
бессмысленности происходящего и обыкновенного здравого
смысла. С одной стороны, англичане говорят:
«лучше потерять одежду, нежели хлеб»; немцы —
«искусство бежит за хлебом»; французы —
«длинно, как день без хлеба», русские—«хлеб всему
голова». С другой: «Фермеры и маклаки просили
77
сладчайшего Иисуса о засухе. • ♦ Да сгорят хлеба!
Да не будет хлеба!» х
Сам жизненный материал был особенно
выигрышным для публициста, любившего
контрастные события, доходящие до парадокса
противопоставления. Эренбург блестяще использовал
представившуюся возможность. Внешне эпически
спокойно развивал он тему абсурдности,
бессмысленности основанного на частной собственности
«мирового хозяйства»: «Но сладчайший Иисус
не помог. Падали дожди, колосились нивы, росло
благополучие, и от благополучия люди начали
умирать, как некогда их предки умирали от
саранчи или града».
В дальнейшем Эренбург еще расскажет, как
все это случилось. Пока же он издалека
начинает, столь же сатирически, экскурс в недавнюю
историю. Опыт такого рода повествования,
естественно, был у автора «Хулио Хуренито» —
книги, в которой, по словам писателя, «все
изображалось сатирически». И вот — на этот раз
конспективно, но далеко не беспристрастно —
возникают на страницах памфлета тени истории:
«Прежде американцы шли на Запад, чтобы
разыскать крупицы золота. Потом их сводили с ума
нефтяные фонтаны. Но вот из Европы приходят
вести о битвах и о победах. Кто-то говорит
великодушные речи. Кто-то, хмурясь, водит по карте
1 Илья Эренбург. Соч. в пяти томах, т. 5.
Гослитиздат, М., 1954, стр. 124. — В дальнейшем памфлет «Хлеб
наш насущный» цитируется по данному изданию.
78
красным карандашом. В Версале позор и
празднества. В России революция. В Европе много
знамен и много отчаянья. Но хлеба в Европе нет.
Его нет ни у побежденных, ни у победителей.
Европа хочет хлеба».
Как часто критики корят очеркистов за
обилие цифр — в этом очерке-памфле/ге есть цифры,
есть даже строки, которые почти без изменения
могут войти в статистические отчеты:
«Американцы равнодушны к речам, но они понимают
язык цифр: до войны квинтал пшеницы стоил
два доллара восемьдесят пять центов. В декабре
1919 года в Чикаго за квинтал пшеницы давали
тринадцать долларов». Но у всего
очерка-памфлета— единое дыхание; и когда Эренбург
пишет о послевоенной лихорадке и когда он
разоблачает алчных предпринимателей, кинувшихся
на землю, он остается сатириком. Некоторые
строки —i законченные афоризмы, определения
точны и гиперболичны: «Из золотого навоза —
золотое зерно, из золотого зерна — золотые
доллары...», «Чудесная пшеница быстро
вызревала... банки всходили дружно, как пшеница
Манитобы. Страна покрывалась золотом». И еще:
«Казалось, весь мир занят одним: полный
библейской важности, он сеет, жнет и молотит».
Должно быть, все это уже описано
историками— и первые годы после Версаля, и мнимое
мирное капиталистическое процветание. Впрочем,
историки здесь не всегда были впереди
литератора— ведь «Хлеб наш насущный» написан в
1932 году.
79
Талант литератора-публициста должен был
сочетаться с глубиной анализа экономики. Иначе
бы Эренбург не мог создать ни «Единый фронт»,
ни «Хлеб наш насущный». В памфлете много
иронии и парадоксов, но в нем подчеркнуто
главное — что означал кризис для капиталистов
и чем он был для рабочих. Эренбург также
показывает характер отношений между
буржуазными странами. «В Канаде паника... Делегаты
Канады едут в Лондон... Но в Лондоне уныние и
безработица. Ткачи Манчестера ходят в
лохмотьях. Углекопы Шотландии мерзнут. В клубах
говорят о фунте почтительно и печально, как о
больном короле. Время ли теперь спасать Канаду?»
Если бы Эренбург писал только о крейгерах
и батях, о сильных мира сего, он бы не понял
всех бедствий экономического кризиса. Но
потому так по-разному звучит ирония в этом
памфлете, что писатель говорит и о судьбе
тружеников, а не только мистера Гувера или мистера
Легга: «В элеваторах гниет зерно... Этого зерна
так много, что шестьдесят тысяч человек умирают
от голода, у них нет краюхи хлеба».
Одна из глав памфлета называется «СССР».
Это очень характерно для Эренбурга самого
начала 30-х годов: разговор о Советской России
делает значительно более полной картину
кризиса. Верный себе, и здесь Эренбург тоже не
скрывает свою ироническую улыбку, но ведь
важно, по поводу чего он иронизирует, над чем
смеется. Это ирония и против бытовавшего на
Западе взгляда на нашу страну, это также иро-
80
ническая характеристика некоторых
исторических событий. Однако ирония не может скрыть
ни симпатий Эренбурга, ни объективной оценки
некоторых важных явлений современности.
Сатирическое звучание достигается в этой
главе меньше всего неожиданным поворотом
фразы, столкновением далеких друг от друга
понятий, парадоксом. Эренбург просто знакомит с
тем, как изменяются взгляды на один и тот
же предмет в связи с некоторыми
политическими событиями. Он объясняет, почему вдруг
в 1930 году начались на Западе разговоры о
так называемом «советском демпинге», а
буржуазия захотела увидеть в СССР виновника
всех своих бедствий.
Сначала: «До войны Россия ежегодно
вывозила 40000 000 квинталов пшеницы. Европейцы
с аппетитом ели русский хлеб, и большое
зеленое пятно на географической карте в их
представлении невольно связывалось с хрустящей
коркой свежевыпеченного хлеба». Прошло
несколько лет. После жестоких войн Россия
голодала. Европейцы читали газеты, и, «глядя на
большое зеленое пятно, они больше не думали
о русском хлебе». И вот, в годы кризиса, когда
вновь на мировом рынке показался русский хлеб,
пусть даже в меньшем количестве, чем раньше,
«европейцы растерянно глядели на негаданный
дар... Что, если большое зеленое пятно покроется
нивами?»
В данном случае Эренбург выступал в том
самом жанре, который К. Федин назвал впослед-
0 А. Рубашкин
81
ствии «слово-действие». В художественной
форме он опровергал доводы наших врагов, помогал
понять жертвам экономического кризиса —
трудящимся Запада, что в их бедах виноват отнюдь
не Советский Союз. Если учесть, что большинство
произведений Эренбурга в ту пору сразу же
появлялось на многих языках Запада, станет
понятным воздействие его статей на зарубежных
читателей. Это воздействие было особенно сильным
потому, что, верный своей публицистической
манере, Эренбург контрастно сопоставлял прошлое
с настоящим, молодость капитализма —с его
кризисной порой. Сначала говорилось о том, как
«болгары разводили табак, швейцарцы доили коров и
выверяли хронометры. Чехи тачали обувь»;
затем: «Вещи стали домоседливыми. Приуныв,
пароходы забирались в гавани, — так
перепуганные овцы забираются в загон. В Египте еще
разводят хлопок. Но этот хлопок послать больше
некуда». Эренбурговские перечисления одевались
в плоть и кровь, и потому еще более мрачной
становилась картина современного буржуазного
мира.
Казалось бы, чисто экономическая тема
превратилась под пером талантливого публициста
в памфлет, дающий сегодня наглядное
представление о том, чем же был кризис, потрясший
капиталистическую систему в 1929—1932
годах. Особенно сильна в памфлете патетическая
струя, она усиливает трагическое впечатление
от происходящего. Земля кажется совсем
живой, и она тоже теперь страдает вместе с людь-
82
ми, создавшими неразумный мир. Глубоко
поэтичный образ земли, может быть, лучше всего
раскрывает особенности публицистики Эренбурга.
Публицистика поднимается до подлинной поэзии.
Земля животворная, земля как женщина, как
матьчкормилица — такой предстает она в
памфлете Эренбурга. В этих строках где-то
проскальзывает и улыбка, но куда больше горечи и боли.
«Молчит земля, старая, умудренная, всласть
унавоженная земля Европы, нежная целина Канады,
едва тронутая первыми тракторами, исступленная
и нетерпеливая земля Аргентины, скромная и
деловитая земля Австралии. Молчит земля мира.
Эта земля плодородна и несчастна. Она проклята
всеми за то, что она дает хлеб. Она пробует
улыбаться младенческой зеленью нови. Она пробует
утешить людей золотом колосьев. Она делает то,
что может, она растит хлеб. В сердцах люди
собирают этот хлеб. Они его жгут... Они не хотят
хлеба».
Очерки «Хлеб наш насущный» и памфлеты
против сильных мира сего еще раз
свидетельствовали, что Эренбург — публицист-художник,
что его публицистика не может быть вынесена
за пределы художественной литературы. Эти
очерки говорили и о другом — о том, что в сознании
писателя произошли такие сдвиги, которые
определили всю его дальнейшую деятельность:
спустя несколько лет «старое, но грозное оружие»,
с которым Эренбург обрушивался на батей и
крейгеров, он использует против Франко и
Гитлера.
83
Глубокое понимание сущности ка-
ГРЕНАДА гситализма неизбежно вело Эренбур-
га к еще одному важному
изменению в его творчестве. В книгах писателя появился
и новый герой — народ. Это случилось в 1931
году. «Я видел немало стран, некоторые
полюбил,— писал Эренбург пять лет спустя в «Книге
для взрослых». — Обычно они подтверждали то,
чем я жил до этого. Испания подсказала мне
нечто новое». Книга «10 л. с.» разоблачала, но
где-то на заднем плане оставались там
угнетенные и забитые рабочие Ситроена; «Англия»
учила ненависти, но и ее героями не были
горняки Манчестера. Однако именно эти книги
1929—1930 годов подготовили писателя к встрече
с народом.
В Испанию поехал автор «10 л. с», «Англии»
и «Единого фронта», там он написал книгу,
помеченную декабрем 1931 — январем 1932 года,
книгу о том, как он «встретил людей, которым
невыносимо трудно жить, которые храбро шли на
смерть ради права жить». Что же происходило
в Испании весной 1931 года, какие события
легли в основу книги Эренбурга «Испания»?
Шло третье десятилетие XX века. Сто сорок
лет прошло со времени французской
буржуазной революции. За этот немалый срок
феодализм отступил в Европе почти повсюду.
Германия, Бельгия, Россия одна за другой вступили на
путь капиталистического развития. 1917-й открыл
в России век социализма и коммунизма. А на
окраине Европы все еще было XVIII столетие.
84
Испания — нищая и отсталая, под властью
короля, феодалов и военщины — была, казалось,
живым музеем старины. В апреле 1931 года в
этой стране, после победы
буржуазно-демократической революции, была провозглашена
республика. Однако скоро стало ясно, что заявившая
о себе испанская буржуазия не хочет улучшить
условий жизни многомиллионного крестьянства.
Принятая после свержения монархии очень
ограниченная земельная реформа, по подсчетам
экономистов, грозила растянуться на двести лет.
Все это вызвало бурю народного
недовольства. И очень скоро оказалось, что народ
Испании— грозная сила. Он начал борьбу, которая
не утихала долгие годы.
Эренбург увидел Испанию в обстановке
революции, причем революции не закончившейся, а
лишь начавшейся свержением монархии. В этой
обстановке обострившейся классовой борьбы
писатель сумел увидеть основные черты испанской
революции. Не случайно он подчеркивал, что одно
дело Испания, другое — теперешняя республика.
На авансцену испанской истории вышел народ,
прежде забитый и угнетенный. Этот народ стал
героем книги Эренбурга.
Книга «Испания», первоначально
опубликованная на испанском языке,1 явилась и
памфлетом на испанскую буржуазию, неспособную
!на подлинные революционные преобразования.
1 Под названием «Испания, республика трудящихся»
книга сначала вышла в Испании. Испанские власти
препятствовали ее изданию на других языках.
85
Так, после поездок по многочисленным странам
Европы, в революционной Испании Эренбург
сделал наконец важнейший шаг в своем
творчестве. Он не писал «записки проезжего», а был
с народом Испании и, как мог, боролся против
ее врагов. Эренбург в своей книге не только
сочувственно говорит о простом народе, но и
выступает сторонником революционных методов
борьбы. Уже первые страницы «Испании»
предупреждали: не ждите старинных легенд и
рассказов об испанской экзотике — не это «моя
Испания». Меньше всего походила эта книга на
очерк о первом знакомстве со страной «Сео-
де-Урхель» (1926) или на «Письма из кафе».
Теперь Эренбург писал: «Да, конечно, в Валенсии
золотятся знаменитые апельсины, в Аликанте
вызревают финики, прекрасны ставшие
поговоркой сады Аранхуэса и академичны
достоуважаемые виноградники Хереса. Но все это только
описки, только предместья большого и нищего
города».
Такая вполне определенная позиция автора
«Испании» обусловила успех его произведения.
Она же вызвала и нападки на книгу Эренбурга
со стороны испанских реакционеров. В этом
смысле интересна полемика, которая произошла
между писателем и его критиками на страницах
испанской печати (материалы газеты «Тьера» были
перепечатаны в журнале «Интернациональная
литература»). «Письмо одного республиканца
великому русскому писателю Эренбургу» — так
называлась статья о книге «Испания».
86
Публикуя письмо республиканца и ответное
письмо Эренбурга, испанская газета выражала и
свое мнение как о книге «Испания», так и о ее
критиках. «Эренбург объехал Испанию, — писала
газета, — 4—5 месяцев тому назад. Книга его
горькая, но правдивая, полная справедливого
гнева против нашей паразитической и ленивой
буржуазии, является плодом его путешествия. Сам
автор принадлежит к числу редчайших
путешественников, которые приезжают в Испанию не как
туристы, находящие в нашей стране лишь
любопытное зрелище, — нет, для них мы братья и
товарищи из одной страны без границ — мировой
страны труда».
Заканчивая небольшой отзыв о книге
Эренбурга «Испания», газета «Тьера» писала: «Его
книга, к своей чести, многих возмутила, но гнев
их только подчеркивает точность рассказа».1
«Один республиканец» обвинял Эренбурга в
издевательстве над Испанией и ее народом, в том, что
писатель преувеличивает размеры голода в
стране и не видит тех изменений, которые уже
происходят; наконец — в том, что он преподносит
вместо фактов анекдоты и не изображает правильно
испанской жизни.
Писатель ответил «одному республиканцу» —
лучшим ответом были, разумеется, материалы
самой книги. Однако и письмо Эренбурга весьма
примечательно. Есть здесь, разумеется, и ссылки
на книгу. «Я восхищаюсь испанским народом», —
1 «Интернациональная литература», 1933, № 1, стр. 110.
87
подчеркивал Оренбург в своём ответе и
приводил следующие выдержки из книги: «Нет у
меня слов, чтобы как следует рассказать о
благородной нищете Испании, о суровом, храбром,
но нежном народе. Испания — это не то, что
вывозится за границу вместе с аргентинскими
сутенерами и малагой из Перпиньяна. Нет,
Испания — это двадцать миллионов рваных
Дон-Кихотов. Это доброта, участливость, человечность —
великая страна!» И еще: «Испанские рабочие и
крестьяне душевнее и куда тоньше, чем
изысканные обитатели европейских столиц».
Приведя еще ряд высказываний из книги,
Эренбург определенно говорит о классовом
подходе к испанским событиям. «Кто может
сказать, прочитав это (т. е. выдержки из
«Испании».— А. Р.), что я презрительно отзываюсь об
испанском народе? Все дело в том, что я
называю народом рабочих и крестьян, а вы, вероятно,
чиновников и адвокатов. А их я, конечно,
изображаю бездельниками, невеждами, зачастую
жестокими. Да, это упрек, но упрек не народу, а
классу».х
В ответе «одному республиканцу» Эренбург
говорил о своем восхищении испанским народом.
Это восхищение народом проходит через всю
книгу. Писатель рассказывает о братской
солидарности батраков Эстремадуры, спасающих жизнь
своим безработным товарищам. А в это время
республиканцы из Мадрида удивляются: «Почему
«Интернациональная литература», 1933, № 1, стр. 114.
88
безработные еще не умерли с голоду?» В
«Испании» повествуется о рабочих Мадрида, которые
слушают речь коммуниста под обстрелом полиции.
«Стреляют? Оратор продолжает говорить, толпа
продолжает слушать».1
Эренбург видел своими глазами «безоружных
демонстрантов, которые шли на гвардейцев», он
высказывал надежду, что «у испанских рабочих
и батраков в один прекрасный день окажется
столь необходимое им оружие».2
В «Испании», впервые в очерках о
зарубежной стране, Эренбург по существу повторял
ленинскую оценку двух наций внутри каждой
нации. Он сравнивает путешественника по
стране с миссионерами, попавшими в Африку. Эти
путешественники могли бы сделать такую запись
в своих дневниках: «Испания заселена двумя
породами людей. Одни — худые, изможденные, с
явными признаками телесных и духовных
лишений— называются «кампесинос», что означает
крестьяне... Другая порода людей, заселяющих
Испанию, напротив, отличается здоровьем. Это
краснощекие, дородные люди, всегда веселые и
жизнерадостные». В данном случае Эренбург
говорит о «курас»—испанских священниках. Но
другие страницы книги убеждают, что к этой
группе относятся не только «курас».
«Испания» — книга социальных контрастов.
•Илья Эренбург. Испания. «Федерация», М., 1932,
стр. 74. — В дальнейшем цитируется данное издание.
2 «Интернациональная литература*, 1933, № 1, стр. 114.
69
Это относится не только к отдельным
наблюдениям автора, например в главах «Небоскреб и
окрестности» и «Переименовывают», но и ко всем
очеркам. Перед читателем проходит подлинная
«выставка противоречий»: прекрасное шоссе с
великолепной «испано-суизой» — и баба в платочке
с ослом, который только на одну четверть
принадлежит ей (достояние четырех семейств),
франтоватые мужчины — и босые, голодные дети.
Эренбург знакомил не с той традиционной
Испанией, которую связывают с тореадором,
красавицей Кармен, серенадами и «тайнами
мадридского двора». Он открывал своему читателю
Ляс Урдес — край, где люди умирают от
болезней и голода. «Об этом не принято говорить в
приличном обществе», — язвительно замечает
писатель в конце своего горестного рассказа о том,
как неподалеку от пышного и шумного города
Саламанки буквально вымирают жители
восемнадцати деревень. И такой была не одна глава,
не один из очерков, а вся книга, открывавшая
Испанию, малознакомую широкому читателю.
Было бы неправильно, говоря об очерках
«Испания», считать, что Эренбург дал
всестороннюю картину событий. Это и не было его
задачей. Но в общем в «Испании» давалась
глубокая картина жизни народа, верная оценка
характера революции и ее перспектив.
Эренбург многое увидел в Испании. В
каждой из 26-ти глав-очерков книги не только
предстает незнакомый быт, — писатель стремится
показать самое характерное в испанском народе,
90
раскрыть его душу. Больше чем когда-либо
Прежде Эренбург говорит о классовых различиях
внутри одной нации. Но все-таки он стремится
прежде всего запечатлеть в сознании читателя то
лучшее, что связано с народом данной страны.
Так же, спустя десятилетия, он скажет об
индийцах или японцах и передаст не только колорит
этих стран, но и особенности людей, населяющих
эти страны. Порой Эренбургу это вменяли в вину.
Но он отстаивал свое право говорить именно так,
чтобы мы увидели «лица не общее выраженье»
данного народа. «Я никогда не думал, — писал
позже Эренбург, — что душа народа связана с
кровью, — я многим болел, но только не расизмом.
Душа народа, то есть его характер, складывается
веками, и на черты национального характера
влияют география, особенности социального
развития, повороты истории... Конечно, я видел, что
шведский рабочий рассуждает иначе, чем Крей-
гер или банкир Валленберг, но это не помешало
мне отметить, что характер шведского рабочего
отличается от характера итальянского рабочего.
Здесь не было никакого «идеализма», и это не
противоречило ни существованию классовой
борьбы, ни принципам интернационализма». Эти
слова Эренбурга особенно справедливы по отношению
к его книге об испанском народе.
Названия многих глав соответствуют
названиям испанских городов и провинций («Херес»,
«Севилья», «Мурсия», «Эстетические
размышления в Кордове» и т. д.), но Эренбург вовсе не
писал книгу по тому принципу, который вы-
91
смеивал еще М. Кольцов: «Вот еде* писатель,
скажем, по Сибирской железной дороге на
Восток. И пишет он обо всем, что он видит по обе
стороны рельсов. Сядет он у вагонных окон,
выглянет, возьмет карандаш, начнет: «За окном
бегут...» И начнут бежать за окном всякие
вещи, и будет он описывать подряд, и сколько
проедет писатель километров, столько набежит
у него картин». 1 Такое «линейное
развертывание материала» встречается еще нередко и в
современных путевых очерках, когда читателя
знакомят не с раздумьем об увиденном, а с
фотографией, которая, может быть, и хороша, но
не обладает достаточной глубиной.
Книга «Испания» заставляет нас следить
прежде всего за авторской мыслью. Здесь нет
внутреннего сюжета как последовательного
рассказа о событиях. Однако это и не «сцепление»
объединенных лишь одной темой очерков. Как
и в статьях писателя, мы следим за логической
мыслью, которая то двигает нас вперед, то
повторяет и углубляет важные для автора
моменты; как факты и отдельные штрихи в статье
писателя, так здесь отдельные главы-очерки
создают целостную, подчиненную мысли автора
картину.
Многие черты роднят «Испанию» с «Визой
времени», но все же по своему характеру эта
книга иная. «Виза» была более эмпирична, опи-
1 М. Кольцов. Писатель в газете. «Советский
писатель», М., 1961, стр. 24.
92
сательяа. Там, конечно, было й авторское
отношение — Эренбург, например, констатировал
бессмысленность происходящего. В «Испании» он
открывал свои привязанности и симпатии, кроме
слова «ненависть» узнал еще слово «любовь».
С этим связано и то большое место, которое
занимает у писателя иронического склада подлинно
лирический пейзаж и стремление к простоте:
«Этот край кажется созданным для лирики.
Испанский язык, мужественный и жестокий, здесь
явно мягчает. Здесь уже можно говорить о любви,
не пугая твердыми согласными птиц и тишину.
Здесь девушки поют грустные и нежные «рондас».
За теми горами Галисия, с ее зеленью, омытой
дождями,- и с ее пастухами, наклонными к
поэзии. Берега озера тихи и безлюдны. С трудом глаз
различает... застенчивые хижины. В озере снуют
рыбы, над озером кружат птицы».
Взволнованный лирический пейзаж.
Кажется, автор покорен этим краем, и вот-вот
польются стихи. Эти страницы «Испании» предвещают
лиризм более позднего Эренбурга, автора «Бури»
и военной публицистики. И пусть строкой
дальше мы различаем знакомые интонации, а
ирония только усиливается тем пейзажем, который
давал нам реальную картину действительности.
Но даже ирония не может зачеркнуть этот
пейзаж. «Так художники раннего Возрождения
обычно представляют рай, не хватает только кудрявых
овец и праведников. Всем ясно, что здесь люди
блаженствуют». Читатель уже насторожился, ему
уже трудно принять за чистую монету эти слова
93
6 праведниках и овцах. Очень скоро читатель
убедится в правильности своих сомнений, он узнает
что «там только живописное расположение и
проклятая нищета».
Херес. Вы знаете, что такое херес, — как
бы спрашивал Эренбург в одном из очерков
(«Херес»). — Правильно — это вино, которое
бывает то сухим и пронзительным «амонтильядо»,
то густым «оросо», то темной сладковатой «со-
лерой». Но Херес — это не только вино или
название провинции. Это, как показывает
Эренбург, сеньоры типа Гонсалеса, Гарвея, Андеса,
обладатели многих миллионов песет, заводчики
и виноторговцы, которые «щедро платят
работницам: они получают по две пезеты в день —
четыре франка, семьдесят пфеннигов, тридцать
копеек».
Писатель подробно говорит о бюджете
помещиков и крестьян, он приводит цифры, он не
забывает сказать еще раз о характере Испанской
республики. «В споре между сеньором Андесом
и батраком «республика трудящихся» не
колеблется. Губернатор подписывает приказы,
полиция арестовывает «вожаков». Эренбург увидел
и понял, что Херес — не только название
провинции и вина, нищета одних и миллионы
других, он понял, что Херес, как и вся Испания
1931 года, — это борьба. Без «Испании» 1931
года нельзя понять «Испанского закала» 1937-го...
Книга Эренбурга — рассказ не только о
половинчатой, куцей революции, но и предчувствие
будущих боев революционного пролетариата и
94
крестьянства. Рассказав о митинге сельских
рабочих и о маленькой газетке «Голос крестьянина»,
писатель так завершал свой очерк: «Консулы
больших и малых держав ходят в винные погреба,
но не на митинги. Херес для них по-прежнему
бледное золотое вино. Оно дает легкое
головокружение. Может быть, оно довело бы ценителей до
головной боли, если бы они узнали, что есть
другой Херес, Херес борьбы».
Впервые прозвучала по-новому в книге не
только тема народа, но и тема
коммунистической партии. Коммунисты фигурировали и в
произведениях Эренбурга 20-х годов, но там это были
сухие, рационалистические, неживые люди, как
Артем («Рвач»), мало связанные со своим
конкретным делом, которое только называлось, а по
существу оставалось за рамками романа (Андрей
Лобов — «Любовь Жанны Ней»). Эренбург писал
остросовременные вещи, он видел «оскал нэпа»,
видел людей, которые были обречены историей.
Но, чтобы показать всю сложность и
противоречивость времени, необходимо было говорить в
полный голос о тех людях, которые строили новый
мир. А для этого надо было почувствовать ту
глубокую связь, которая была у коммунистов с
народом. «Где герой современности? Вопрос этот все
резче ставился перед писателями. Он и был
главным вопросом среди десятков других, которыми
критика буквально осаждала Эренбурга»,1—пи-
1 К. Федин. Писатель, искусство, время. «Советский
писатель», М., 1961, стр. 226.
95
сал К. Федин. Как подчеркивал Федин, ни он сам,
ни А. Толстой, ни И. Эренбург тогда не могли
ответить на этот вопрос. Образы коммунистов
можно было создать, только увидев и поняв их дело,
то, ради чего они живут и борются.
В «Испании» тема рабочего класса и партии
коммунистов не заняла того места, как,
например, в очерках Михаила Кольцова «Испанская
весна», написанных почти одновременно с
книгой Эренбурга.
Кольцов видел, как революционные
настроения проникли в Испании буквально повсюду.
Рабочие и крестьяне говорили ему: «Нам нужны
не телята и не быки, нужны нам люди,
сознательные классовые бойцы, не только с храбрыми
порывами, но и с революционной выдержкой...
Это буржуа будет метаться по испанской
арене... И это рабочий пробьет ему спинной хребет
и проколет старое ожиревшее сердце».1
Однако и Эренбург хорошо видит теперь, что
о коммунистами связано будущее Испании. Он
подчеркивает, что «Испания вступает в мир труда,
борьбы и ненависти. Она вступает вовремя». Вот
почему он пишет: «То, что Дурути (анархист.—
А. Р.) еще лепечет, просто и ясно говорит
коммунист : диктатура для него не душевная драма — с
нее он начал свою политическую жизнь. Это
жестокое слово он умеет произнести с любовью.
Слабость партии и обилие ересей его не смущают:
1 Михаил Кольцов. Испанская весна.
Издательство писателей в Ленинграде, 1933, стр. 54.
96
весной семнадцатого года в России было не очень-
то много большевиков... За ними история. У него
даже нет имени, это просто коммунист, скромный
человек в потертом пиджаке, и вместе с тем — это
столько-то миллионов. Он сидит, как посол,
аргументируя странами и эпохами».
О неразрывной связи коммунистов с
массами, с миллионами впервые Эренбург говорит так
четко. Он связывает теперь с коммунизмом
надежды на освобождение народа.
В 20-е годы ни один критик никогда не
ставил рядом двух имен — Михаила Кольцова и
Ильи Эренбурга. Один был
коммунистом-газетчиком, «газетным писателем», связавшим себя с
делом партии еще в дни революции, другой
прошел трудный, довольно характерный для старой
интеллигенции путь принятия идей революции. Но
когда в 1932 году, почти одновременно, вышли
книги Кольцова («Испанская весна») и Эренбурга
(«Испания»), то оказалось, что в книгах этих очень
много общего. Оба писателя дали политически
верную оценку характера революции в Испании, о
которой «Правда» в одной из передовых статей
писала:
«Не прошло и четырех месяцев со времени
падения испанской монархии короля Альфонса,
а стена республиканских иллюзий, возведенных
контрреволюционной буржуазией для
одурачивания масс, уже показывает трещины».1
Глава «Переименовывают» из книги Эренбур-
1 «Правда», 1931, 7 августа.
7 Д. Рубащкнн
97
га представляет собой памфлет на
«революционность» испанской буржуазии. Как и во всей книге,
здесь разоблачается «апрельская переделка», как
называет Эренбург испанскую революцию.
Начиналась глава так: «На фасадах дворцов
тряпье, под тряпьем корона. На почтовых
марках портрет короля снабжен штемпелем
«Республика». Вывеска «Отель „Королева
Виктория"»; слово «королева» замазано, Виктория
стала героиней... или орхидеей. Другой отель:
« Альфонс XIII», — выломали цифру — Альфонс
как таковой». Отмечая различные факты,
которое отражают одно и то же явление, Эренбург
сразу вводит читателя в обстановку, о которой
в конце главы говорит прямо и определенно:
«Так переименованы тысячи улиц. Так
переименовано и государство.
Феодально-бюрократическая монархия, вотчина бездарных бюрократов
и роскошных помещиков, дюков и грандов,
взяточников и вешателей, английских наемников и
либеральных говорунов торжественно
переименована в «республику трудящихся». Стоит ли
спорить об имени?.. Может быть, завтра
перепуганные радикалы согласятся снять с корон тряпье».
Жизненный факт — короны, закрытые
тряпьем, — поднимается писателем до символа,
характеризующего подлинное положение в стране.
По-другому изображает те же явления Михаил
Кольцов. В очерке «Поздняя весна»,
опубликованном в «Правде», он отбирает из многих
фактов один — обилие банкетов в Мадриде.
Ироническое снижение патетического пона-
98
чалу стиля достигается тем, что «деятельность»
республиканского правительства, как
подчеркивает М. Кольцов, сводится в основном именно
к этим банкетам и обедам. Сначала кажется,
что автор даже восторгается этими банкетами:
«Сколько имен. Сколько мудрых и храбрых,
преданных республике испанцев объявляется
каждый вечер на политических банкетах. А самих
банкетов сколько! Сокрушив диктатуру Примо
Вивера и Берингера, испанское общество получило
долгожданную свободу банкетов. Они бушуют
радостным ураганом, эти банкеты. Шипит
шампанское, стреляет магний, и наутро поперек всех
газетных листов тянутся нескончаемые снимки
снежных скатертей с хрусталем и цветами,
обсаженных честнейшими фраками и преданнейшими
республике смокингами».1
Иронический оттенок мы чувствуем уже в
первой фразе. Слово «объявляется» нарушает
видимое утверждение о храбрости и мудрости. Далее,
когда соприкасаются такие разные по
масштабам события, как «сокрушение диктатуры» и
«свобода банкетов», ирония становится
очевидной. В самом деле, зачем нужна была революция,
стоило ли сокрушать диктатуру во имя...
свободы банкетов? Любопытна и следующая деталь:
разоблачая этих «мудрейших» и «храбрейших»
новоиспеченных республиканцев, Кольцов не
называет их имен, они для него всего лишь
«честнейшие фраки» и «преданнейшие смокинги».
М. Кольцов. Испанская весна, стр. 9—10.
*
99
Именно об этих «честнейших фраках» говорил й
Эренбург в книге «Испания»: «Я не знаю,
сколько было в Испании республиканцев до 14
апреля. Теперь в них нет недостатка: республика
налицо, следовательно найдутся и
республиканцы».
И Кольцов и Эренбург побывали в таких
местах, куда обычно не заглядывают ни
иностранные туристы, ни журналисты, которые
видят в чужой стране «лишь любопытное
зрелище»; советские писатели рассказывали о
чудовищно бедной жизни трудящихся, и эти
свидетельства очевидцев явились самыми страшными
обличениями «республиканского» режима.
Но, создавая картину нищеты и голода,
Кольцов говорит не только о тяжелом быте народа,
о характере испанской революции. Он отмечает,
например, и ошибки коммунистов в ходе
подготовки к выборам, дает политический анализ
событий. Эренбург часто ограничивался констатацией
ряда явлений, сложность политической борьбы не
была отражена им столь полно, как Кольцовым.
Но главное — и в этом был прав один из первых
рецензентов «Испании», Лев Никулин, — то, что
«книга эта ценна высоким человеческим,
товарищеским сочувствием писателя к угнетенным,
расстреливаемым республиканской полицией
батракам и рабочим нищей Испании». * Это была едва
ли не первая книга Эренбурга, о которой так
писали. «Товарищеское сочувствие» было классовой
«Художественная литература», 1933, № 1, стр. 9.
100
Солидарностью, Которая ст&ла теперь общей — й
для Кольцова и для Эренбурга.
В «Испании», в очерке о зарубежной стране,
Эренбург делает сопоставления с Советским
Союзом, еще более определенные, чем в «Едином
фронте». В «Англии» почти единственным
упоминанием нашей страны были язвительные
замечания по адресу провинциальных советских
режиссеров, в «10 л. с.» он говорит о рабочем,
читающем о русской революции, в «Испании»
Эренбург пишет: «Против Бакунина выступал
Маркс. Их спор давно решен историей: Маркс
стал учителем мощного государства, которое
теперь строит «Магнитострой» и организует
колхозы. Это 160 миллионов, и это победоносная
революция». Так мог говорить лишь писатель,
который уже связывал свое творчество с делом этой
победоносной революции. Это поняли испанские
читатели книги Эренбурга, поняла редакция
газеты «Тьера», которая писала о советских людях,
приезжающих в Испанию, и в том числе об Эрен-
бурге, что «для них мы братья и товарищи из
одной. .. страны труда».
Представление о месте книги «Испания» в
творчестве Эренбурга было бы далеко не полным,
если бы мы не обратились к одной из статей
несколько более позднего времени. Мы имеем в виду
опубликованную в 1933 году статью «Мигуэль
Унамуно и трагедия ничьей земли».1
1 «Литературная газета», 1933, 29 мая (ом. также:
Илья Эренбург. Затянувшаяся развязка. «Советский
писатель>, М., 1934).
101
Это выступление против аполитичного
искусства отражало опыт Эренбурга— автора
«Испании» и других книг — начала 30-х годов. Теперь
сказывалось и непосредственное знакомство
писателя с жизнью Советской страны, куда он
приехал в 1932 году после длительного перерыва.
В статье есть некоторые данные о книге
«Испания». Дело в том, что писатель проехал по тем
же местам, что и поэт Унамуно. В книге Эрен-
бург рассказал о судьбе двух деревушек,
расположенных на берегу живописнейшего озера в
Санабрии. Это озеро принадлежало богатой даме
из Мадрида. В деревнях люди умирали от
голода, но они не имели права ловить рыбу в
озере. Эренбург гневно писал в своей «Испании»
о республиканских «порядках», из-за которых
«республика еще не доехала до деревни Риводе-
лаго».
Писателя взволновала прежде всего трагедия
простых людей Испании. И вот, оказывается,
там же, где побывал Эренбург, творил Унамуно.
«В маленькой харчевне на берегу озера мне
показали тетрадь. В этой тетради Мигуэль
Унамуно написал стихи о красотах Санабрии. Он,
конечно, видел и этих женщин и этих детей. Но
он поэт, и он написал стихи о природе... Он
начал со стихов о красоте озера, несколько лет
спустя он написал газетную статью, уверяя, что
в Испании нет голода. Тогда он перестал быть
поэтом, он сделался простым солдатом того
лагеря, в котором находятся и... счастливая
обладательница рыбного озера».
102
В другом лагере, вместе с женщинами и
детьми Санабрии, оказался писатель Илья Эрен-
бург. Вспоминая в «Книге для взрослых» о
своих испанских впечатлениях, писатель говорил:
«В моей книге «Испания» я рассказал про
крестьян Санабрии. Они умирали с ^голоду, перед
ними было озеро, полное форелей. Озеро
принадлежало богатой сеньоре. Крестьяне
Санабрии прочитали мою книгу, они пошли к
сеньоре. Разгрвор был короток и драматичен: если
им тотчас же не отдадут озера, они подожгут
дом сеньоры. Потом я получил от них письмо.
Они звали меня в Санабрию, обещали накормить
тамошними форелями... Я горд письмом... Яне
жил зря — они теперь едят рыбу, крестьяне
Санабрии». 1 Законна гордость писателя. Его перо
сослужило пользу людям, а именно в этом
видел теперь Эренбург задачу художника. Уна-
муно и Эренбург по-разному увидели Испанию,
и в этом сказалась не различная
художественная манера двух писателей, а их разные
политические позиции.
Справедливо говорят, что путевые заметки
приобретают особую ценность именно тогда,
когда автор посещает новую для него страну в
эпоху, критическую для этой страны, в эпоху
социальных потрясений, войн и революций,
оживленной политической борьбы. Для Эренбурга
поездка в такую страну, как Испания, являлась
1 Илья Эренбург. Книга для взрослых. «Советский
писатель», М., 1936, стр. 239,
103
хорошей революционной школой. При этом
можно напомнить, что дело не только в
обстоятельствах, а и в том, насколько подготовлен художник
к их восприятию. Иначе невозможно объяснить,
почему, например, социальные потрясения 1917
года не стали такой школой для Эренбурга.
Четырнадцать лет существования Советской
страны, усиление классовой борьбы в
капиталистическом мире и новые революционные ситуации
становились лучшим подтверждением правоты
марксистской теории, закономерности того, что уже
произошло в России. Испанской «школе»
предшествовал значительный жизненный и литературный
опыт Эренбурга, которого он не имел к
Октябрьской революции.
Все это заставило писателя по-другому
увидеть мир, во многом пересмотреть свои взгляды на
искусство, на задачи литературы, о которых в
книге написано немало страниц. По существу, в
книге «Испания» подводился итог длительных
исканий Эренбурга. В ней виден новый подход
писателя к задачам искусства, — он определил
характер всей книги. В главе «Гренада» писатель не
ограничивается цитированием известных стихов
Михаила Светлова:
Я хату покинул,
Пошел воевать,
Чтоб землю в Гренаде
Крестьянам отдать.
Приводя эти строки, писатель говорил, что
стихи о Гренаде — это не политический прогноз,
104
дто стихи о судьбе поэта нашего времени. Эрей-
бург напоминал, что десятки иностранных
писателей погружались в глубины восточного
искусства, но не поняли драму Гренады так, как
понял ее советский поэт, никогда не бывавший в
Испании.
Тема народа, пришедшая в творчество лиса-
теля начиная с «Испании», изменила не только
книги Эренбурга, но и его читательскую
аудиторию: она стала гораздо шире. Эренбург нашел
своего героя и одновременно своего читателя.
Без «Испании» нельзя понять появления новых
книг Эренбурга начала и середины 30-х годов.
Весной и летом 1931 года жи-
БОКОВОЙ тели Парижа вряд ли обратили
ВИДОИСКАТЕЛЬ внимание на необычного
фотографа. Много месяцев бродил по
городу невысокий сутуловатый человек с
маленьким аппаратом в руках. Он направлял аппарат на
вещи и предметы, казалось совсем
неинтересные — пустую стену, закрытое окно, — и вовсе не
смотрел на парижан.
Фотоаппарат у человека был особенный —
с боковым видоискателем. Смотришь вперед, а
видишь то, что сбоку. Люди не знали, что их
жизнь изучают, фотографируют. Так удалось
застать человека наедине с самим собой, в
обстановке непринужденной, так можно было правдиво
запечатлеть быт Парижа. Два года спустя
появилась еще одна книжка Ильи Эренбурга «Мой
105
Париж» — своеобразный фоторепортаж, новая для
писателя форма публицистической работы.
Книга эта перекликалась с его романом
«Москва слезам не верит», выпущенным примерно
в то же время. Тема распада буржуазного
общества — дряхлого, агонизирующего — нашла здесь
свое продолжение. В этом смысле интересно
сопоставить финал «Моего Парижа» и последние
строки романа «Москва слезам не верит» (1933).
В романе: «Париж, волнуясь, вспоминает, что
он не корабль, а город, старый, очень старый,
ему время не плавать, а умирать». 1 В «Моем
Париже»: «Жить долго нельзя, но можно долго,
очень долго доживать свое. Тогда мечты
начинают походить на воспоминание. Тогда
пропадает чувство времени, и часами глядит человек
вдаль, думая, что это одна короткая минута.
Так обыкновенно умирают люди. Может быть,
так же умирают и города».
«Мой Париж» близок и к другой работе,
предпринятой в начале 30-х годов (1930—
1931 гг.) Эренбургом в соавторстве с О. Сави-
чем. Речь идет о сборнике «Мы и они». Это
сборник высказываний русских писателей о
зарубежных странах. Авторы закончили работу
лишь над первым томом — «Франция». Отдельные
разделы носят названия: «Столица»,
«Провинция», «Крестьяне», «Хорошо равенство»,
«Пролетарий велик», «Работа», «Актрисы» и т. д.
1 Илья Эренбург. Москва слезам не верит. Изд-во
«Советская литература», М., 1933, стр. 191—192.
106
Здесь приведены высказывания многих русских
писателей, в том числе очень большое место
занимают выдержки из произведений Щедрина,
Герцена, Тургенева, Достоевского, Белинского;
есть также известные высказывания о Париже
и Франции Горького, Маяковского. Особенно
велик интерес к Щедрину, чьи очерки «За.
рубежом» приведены почти полностью в разных
разделах сборника. Здесь и высказывания Щедрина
о призрачном характере новой республики,
«республики без республиканцев» (отсюда и в
«Испании» подобное же определение буржуазной
республики), здесь и слова о том, что «все довольны
французской республикой, но доволен ли ею
французский рабочий, об этом я ничего сказать
не могу». *
Особое внимание обращает на себя одно из
писем Герцена 1851 года, приведенное в разделе
«Пролетарий велик» : «Когда я говорю народ...
я, разумеется, говорю об одном народе, который
существует в Европе, о французском народе.
Насколько вся образованная часть Франции
развращена, гнусна и не имеет никакого
будущего, настолько велики пролетарии и даже
крестьяне».2
Характерно предисловие к сборнику. В нем
составители, в частности, писали: «На свете не
существует книг беспристрастных. Чем глубже
1 См.: О. Савич, И. Эренбург. Мы и они.
«Петрополис», 1931, стр. 203.
2 Там же, стр. 195.
107
скрыты суждения автора, тем, может быть,
пристрастнее книга. Литературный монтаж
обладает лишь внешней видимостью беспристрастия.
На деле работа составителя, заключающаяся в
подборе и расположении материала, носит столь
же индивидуальный характер, как и всякая
работа писателя».
В книге «Мой Париж» отразилась работа Эрен-
бурга по изучению русской литературы о
Франции. 1 «Подбор и расположение материала» были
далекими от беспристрастия. «Мой Париж»
состоит из лаконичного авторского текста и
фотографий на целую страницу с подписью. Отдельные
главы называются: «Его возраст», «Она»,
«Консьержки», «Искусство», «Бельвиль», «Бездомные»,
«Рабочие» и т. д., то есть в принципе близки к
разделам сборника «Мы и они».
Эту интересную книгу создал чуткий
писатель и блестящий фотограф. Только предвзятым
отношением, вульгарно-социологическим
подходом к произведению можно объяснить суждение
одного из критиков 2 о том, что боковой
видоискатель оказал писателю «плохую услугу», а Париж
предстает «как грязный, мрачный,
кладбищенский город». В «Моем Париже» не было
фотографий Стены коммунаров, политических деятелей
1 Спустя четверть века во «Французских тетрадях»
(1958), рассуждая о некоторых чертах французской
культуры, Эренбург приводил многие высказывания русских
писателей, впервые отмеченные им в книге «Мы и они».
2 «Литературная газета», 1933, 17 июля (статья Д.
Заславского «Париж, запечатленный Эренбургом»).
108
или документов о рабочем движении. У автора
была иная задача.
Книга начиналась с авторской декларации о
том, что Париж Эренбурга — это не Париж
туристов, что писателя прежде всего интересует
повседневный быт Парижа. Декларация эта
сделана также посредством снимков. Сначала
несколько фотографий, на которых Елисейские поля,
дворцы и модницы, затем узкая улочка одного из
рабочих районов. Таков «Мой Париж».
Эренбургу, как и ранее Маяковскому, чужд
Париж, привлекающий туристов. Одна из глав
книги называется «Рабочие». На фоне дома,
слегка опершись на стену, стоит пожилой
человек в кепке.. На нем блуза, темная рубашка. Во
рту папироса. Лицо его прямое, открытое,
смелое. Чувствуется в нем большое человеческое
достоинство. Под снимком одно слово: «Печатник».
Хотя фотографии книги очень выразительны,
однако большое значение в ней имеет и текст,
который не оставляет сомнений в политическом
звучании всего этого своеобразного фоторепортажа.
Конечно, прежде всего она была явлением
литературы : интерес писателя к народу, недавние
картины Испании сказались на объектах
изображения Эренбурга. Здесь мы читаем взволнованные
патетические строки о рабочем Париже. «Его
Париж это не Париж Елисейских полей. Это Париж
сумрачных окраин и исторической паузы. Это
Париж прошлого, тот Париж, который сводил с ума
немецких философов и русских подростков,
Париж Бакунина и Герцена, с бунтующими «блуз-
109
никами» или «увриерами». Это также Париж
будущего». И дальше писатель добавлял: «Будущее
нельзя заснять аппаратом. Его и не представить
по готовым схемам. Каким будет этот третий
Париж?» И в другом месте, как бы в развитие этой
же мысли: «Все рабочие Парижа знают, что
коммуна— это их деды, и все они знают, что
коммуна — это их будущее».
Нужно помнить, что начало 30-х годов не
было во Франции периодом активного рабочего
движения (мы имеем в виду 1930—1932 гг., а
не 1934—1936-е, когда положение значительно
изменилось), и если борьба рабочего класса не
нашла своего отражения в книге, на это были
объективные причины, — ведь в книге
«Испания», например, Эренбург не оставил в стороне
борьбу трудящихся.
Исключительный интерес представляют
бытовые снимки. Так, на одном из снимков изображен
человек, который копается в тряпье «блошиного
рынка». Человек стоит спиной, полусогнувшись,
в дешевом выгоревшем костюме с заплатами.
Лица его не видно. Некоторых возмутили
фотографии «блошиного рынка», писателя даже называли
«старьевщиком». Но как не видеть другой
стороны в этих снимках, которые явились, по
существу, «подлинными новеллами»? Только
социальная несправедливость, только бедность могут
заставить человека рыться в этом тряпье.
(«Покупают ботинки или пиджаки отнюдь не снобы, но
безработные и поденные рабочие», — замечает
писатель.)
но
Как и во многих других случаях,
публицистической книге предшествовал ее журнальный
вариант. Так было и с «Моим Парижем»: в журнале
«Прожектор» в двух номерах были опубликованы
очерки под общим названием «Париж»
(«Полдень», «Сон и сны», «Консьержки»), Очерки
печатались вместе с 16"фотографиями, которые
затем вошли в книгу «Мой Париж».1 Впоследствии
не только изменился текст самих очерков и были
добавлены некоторые главы, но изменились и
подписи под рисунками. По существу, в журнальном
варианте, который был только небольшой частью
будущей книги, подписи, взятые из текста, лишь
комментировали фотографии. В книге подписи
стали короче, острее, значительнее.
Эренбург, работая над книгой, стремился к
тому, чтобы снимки были не только
иллюстрацией. Этого он добивался и тщательным
выбором объектов изображения и подписью, которая
делала снимок сюжетным. Одно дело сказать,
как в журнале: «Рабочие предпочитают
«бистро»— харчевню без скатертей и без цветов...»,
другое — дать тот же снимок более крупным
планом, так что отчетливо видно выражение
лица рассказчика, и назвать фотографию «Я это
видел своими глазами...». На следующей
фотографии был изображен усталый человек,
инвалид,— он уснул сидя, с зажатой между
коленями газетой. В «Прожекторе» фотография под-
1 См. «Прожектор», 1931, № 23-24, стр. 5—7.
111
писана: «Одни спят на скамейках...» Подпись
ничем не дополняла снимок. В книге
фотография названа: «Газета «Друг народа» — и уже
иронически охарактеризована сама газета.
Как ясно даже по этим примерам, в своей
публицистике на пути от журнального варианта
к книге Эренбург непрестанно совершенствовал
свою работу.
На одном из снимков изображен пожилой
человек. Он сидит за столиком кафе и ест
булочку. Подпись гласит: «Принес с собой
булочку — дешевле». Таков стол простого человека,
бедняка. Стоит сопоставить этот снимок с
описанием нравов буржуазии, чтобы понять, как
глубоко чувствует и передает писатель контрасты
Парижа: «Тем временем доподлинные гастрономы,
тени, заселяющие второй, парадный Париж,
заняты тоже пропитанием. В Париже имеются
ревнители дичи, они знают назубок все рестораны
с особо протухшими фазанами. В Париже
имеются фанатики вина; в ресторан идут они с
крохотными термометрами, проверяя, достаточно ли
подогрет ломмар и достаточно ли остужен
рислинг».
Фотографии, иллюстрирующей этот текст, нет.
Но и простого сопоставления достаточно, чтобы
понять и отношение писателя ко второму Парижу
и причины, по которым приходится брать с собой
булочку.
Человек, лежащий возле памятника. Кто он?
Безработный и голодный или, быть может, еще
и бездомный, погибающий от тяжелой жизни?
112
Ответа на вопросы автор не дает, но все эти
снимки-новеллы заставляют думать и вызывают
глубокое сочувствие к трудящимся Франции.
На одной из скамей сидит человек. Он
склонился вниз, и на переднем плане запечатлены
его крупные рабочие руки. Подпись: «Работы
нет третий месяц». О «Хронике наших дней»
Эренбург писал, что факты там смонтированы
«отнюдь не беспристрастно». Очевидно, что так
же небеспристрастно сделаны и фотографии
«Моего Парижа». Сатирическое дарование Эренбург
проявил и в этой работе. Писатель зло
высмеивает второй Париж, который остался за
рамками книги. Но нет места иронии там, где
изображается тяжелая жизнь трудящихся. «Париж
нестерпимо стар... Да и делать ему нечего: все
как будто уже сделано. Палата депутатов после
Конвента — это буфет и сплетни». Такова
краткая характеристика политических кругов
Франции.
Представители правящих кругов — это
тунеядцы и бездельники, «у них, — замечает
писатель,— притулившееся воображение, больная
печень и тот жестокий сплин, который не покидает
обитателей второго Парижа». Отношение
писателя к изображаемому ясно видно из подписей
к фотографиям. О рабочих: «Обед двух
каменщиков», «Рабочие-арабы», «Печатник»,
«Каменщики», «В Париже немало роллс-ройсов»,
«Тяжелый сон». О консьержках, лавочниках,
аббатах: «Они умеют презирать мир», «На боевом
посту» (о консьержках), «Владелица мясной от-
о А. Рубашкнн
113
нюдь не худощава», «Он смотрит на мир с
явным недоверием» (о лавочниках), «Три ворона»
(аббаты). Сатира в «Моем Париже» есть — иона
имеет определенный адрес, это можно понять из
фотографий, из текста, из подписей. В главе
«14 июля» есть фотография, на которой
изображен человек, лежащий на улице, возле стены:
«Под казенной афишей, которая оповещает, где
и когда люди будут танцевать, спит бездомный.
Может быть, хоть ему снятся веселые сны?
Взятие Бастилии? Или мягкая койка?» Подпись —
«Национальный праздник». Это, конечно, сатира,
это разоблачение всего республиканского строя,
строя нищеты и социальной несправедливости.
Через характеристики частных явлений
писатель пришел к большому обобщению.
В «Моем Париже» есть именно те картины
жизни и быта, от изображения которых раньше
Эренбург отказывался: снимки бездомного,
который лежит на скамейке, или детей, вся жизнь
которых проходит на мостовой («Дети — цветы
жизни»), или подпись под снимком человека,
лежащего на тротуаре: «Не выдержал», или
усталое лицо старой женщины — сторожихи
общественной уборной, — все это проникнуто
глубоким сочувствием к труженикам Парижа. При
виде последней из названных фотографий
вспоминается написанное за четыре года до того
В. Маяковским (1928) стихотворение
«Парижанка». В нем также не говорится о классовых
боях, но автора «Парижанки» никто не назовет
старьевщиком.
114
На первых страницах книги Эренбурга
фотография модницы, той самой парижанки,
которую представляют себе, когда речь идет о
французской женщине. Это только на первой
странице. Дальше в «Моем Париже» таких женщин
нет. У его парижанки вид другой. Есть усталые
люди, измученные непосильной жизнью и
работой. «Я видел, — пишет Эренбург, — сторожиху
общественной уборной. Она стара и страшна.
Люди входят в ее домик и выходят. Когда-то
она была кокетлива. По привычке она еще
пудрится и красит дряблые губы. Она сидит молча
и о чем-то мечтает. Кто скажет, о чем может
мечтать старая женщина возле общественной
уборной?»
Вслед за автором «Парижанки» Эренбург мог
язвительно посмеяться над снобами, которых
раздражали свалки и другие неэстетические
места и которые не увидели в его книге ничего
другого, кроме свалок.
Трудно в Париже живется рабочему
человеку — именно об этом говорит в своей книге
Эренбург, и не видеть этого нельзя. Книга эта,
как и другие работы писателя начала 30-х годов,
свидетельствовала о пристальном внимании
Эренбурга <к простому народу. Именно во время
работы над памфлетом «Хлеб наш насущный» и
книгой «Мой Париж» он, как уже указывалось,
писал в автобиографии: «Я человек переходного
времени, и многое мне дается с трудом.
Релятивизм и крайний индивидуализм, которые мне
достались от культуры прошлого века, часто
*
115
мешают мне увидеть лицо нового времени». Эрен-
бург пытался, и ему во многом удалось, в
начале 30-х годов увидеть «лицо нового времени».
«10 л. с», «Хлеб наш насущный», «Фабрика
снов» («Хроника нашего времени»), «Англия»,
«Испания», «Единый фронт», «Москва слезам не
верит», «Мой Париж» и кроме того вышедший
в эти же годы сборник «Виза времени», в
основном написанный несколько раньше, отдельные
очерки и статьи — таковы основные
произведения Ильи Эренбурга периода 1929—1932 годов.
Лишь одна из этих книг — «Москва слезам не
верит» — произведение беллетристическое,
остальные, включая роман «Единый фронт»,
представляют публицистику или иногда, как справедливо
отмечал сам Эренбург, характеризуя жанровые
особенности некоторых своих книг, некий
переходный жанр, включающий элементы
публицистики и беллетристики.
Именно на рубеже 20—30-х годов в
творчестве писателя произошел перелом, который был
связан с глубоким пониманием сущности
капиталистического строя, интересом к народным
массам и изображением революционного народа, с
новой оценкой тех преобразований, которые
происходили в СССР. («В Советской стране из джунглей
делают плантации».) Разумеется, и разоблачение
сущности капитализма, и тема народа, и
обращение iK теме социализма были в творчестве
Эренбурга связаны между собой. Все это коренным
116
образом отличало публицистику Эренбурга, автора
«10 л. с.» и «Испании», от его предшествующей
публицистики.
В беседе с корреспондентом «Литературной
газеты» по приезде на родину после длительного
отсутствия, в августе 1932 года, Эренбург
говорил не только о своих зарубежных
впечатлениях, но и делился планами на будущее. «Меня
интересует, и я буду смотреть и изучать жизнь
нового поколения, которое практически строит
страну». 1
Изучением жизни советского народа,
строящего социализм, начался новый этап творчества
Эренбурга, новый подъем его публицистической
работы.
1 «Литературная газета», 1932, 29 августа.
Тревога
и
надежда
ЕСТЬ
НА СВЕТЕ
МОСКВА
Узнать людей, которые
практически строят свою страну, — вот к
чему стремился Эренбург,
приехавший на родину после одной из
длительных поездок за границу. О Франции, о
пробуждающейся Испании, о Балканах и
Германии знал писатель в ту пору больше, чем о родной
стране. А ведь это были годы великих перемен —
завершалась первая пятилетка. Все кругом
менялось, менялся и человек. Писатели
присматривались к этому человеку, прислушивались к гулу
великих строек...
Немало уже написано о поездках писателей
на новостройки страны, об огромном потоке
очерков — явлении, какого еще не было в нашей
литературе, — о том, как В. Катаев и М. Шаги-
нян, П. Павленко и Н. Тихонов, Ф. Гладков и
JI. Леонов, Б. Горбатов и Н. Погодин на основе
непосредственных ярких впечатлений создавали
118
повести й романы, очерки и поэмы, материалом
которых были еще совершающиеся события.
Для Ильи Эренбурга пребывание осенью
1932 года в Кузнецке явилось наглядным
знакомством с пятилеткой. Еще в Испании
писатель высмеивал либеральных депутатов кортесов
(испанский парламент), которые вполне серьезно
говорили: «На наших плечах историческая
ответственность— мы создаем Испанию для
наших детей!» «Можно было подумать, — замечал
Эренбург, — что это советский инженер, занятый
пятилеткой». После встречи с людьми,
строящими новый мир, тема социализма, тема
Советской страны заняла несравненно большее, чем
прелюде, место в творчестве писателя.
Последующие годы ознаменовались не только новыми
книгами, новыми достижениями в жанре
публицистики. Главным явилось ощущение
писателем героического «воздуха» нашей эпохи. Как
никогда раньше, события на родине и за
рубежом стали у Эренбурга в один ряд и позволили
ему сделать международную тему
продолжением раздумий о делах в Союзе, а стройки
пятилетки сопоставить с затянувшейся развязкой
буржуазного мира. Он говорил о Кольке Ржа-
нове («День второй»), который строит Кузнецк,
он писал о людях нашего Севера («Не переводя
дыхания»), он выпустил роман «Москва слезам
не верит» — о растерянном и умирающем
Париже.
Немногим более трех лет прошло между
двумя событиями в жизни Эренбурга — поездкой
119
в Кузнецк (1932) и снова в Испанию (1Й36),
теперь уже охваченную гражданской войной.
Это было еще «мирное время», и это было время
тревоги и тяжелых предчувствий. К власти в
Германии пришел Гитлер, в Австрии и Испании
пролилась кровь рабочих, итальянские фашисты
захватили Абиссинию. Над Европой нависла
тень войны и фашизма. И обо всех этих и
многих других событиях писал Эренбург в своих
статьях, очерках, книгах.
В очерке «Мысль в отставке» Эренбург
замечал: «Никто не ждал от писателей
послевоенной Франции «сдвига сознания» или новой
тематики— мы знаем по себе, какой ценой
оплачивается этот материал». «Сдвиг сознания»—эти
слова, пожалуй, наиболее точно определяют то,
что произошло с самим Эренбургом в течение
всего лишь нескольких лет. «Сдвиг сознания», новая
тема значительно изменили подход Эренбурга к
теме старой — ненавистному капиталистическому
миру. По-новому теперь сопоставляет писатель
два мира, иным становится и критицизм
Эренбурга. И в этом смысле публицистика начала 30-х
годов связана с его романами о социалистическом
строительстве.
В романе «День второй» описана очень
трудная жизнь, в публицистике Эренбурга тех лет
мы видим немало штрихов, создающих
далекую от благополучия картину. Другой стала
страна, описываемая Эренбургом, другим стал
и сам писатель. «Один из вымышленных героев
«Хулио Хуренито» (его зовут Эренбургом) меж-
120
ду «да» и «нет» выбирает «нет». Выбор был
подсказан автором: я ненавидел то, что
ненавидели люди моей страны, но я еще не умел
любить их». Теперь же Эренбург нашел своего
героя — и это сказалось на всем его творчестве.
О трудностях, переживаемых народом, он писал
уже не как сторонний наблюдатель, — о том, что
страна социализма растет и развивается,
говорил человек, глубоко заинтересованный в том,
чтобы, вопреки трудностям, социализм
побеждал.
Романы Эренбурга заставляют вспомнить
его статьи; критики, говоря о статьях, писали и
о романах. Для этого были основания.
«Вторжение газеты в роман», стремление к широкому
публицистическому разговору стало характерной
особенностью творческой манеры Эренбурга. Еще
на Первом съезде писателей СССР он говорил:
«Были критики, которые писали о «Дне втором»,
что это наполовину очерк, что в нем недостает
сюжетного развития. Товарищи, что может быть
легче, чем построить роман вокруг сложной
интриги».
Стремясь быстрее запечатлеть основные
черты времени, писатель во многом пользовался
публицистическими приемами. Еще в очерке
«Хлеб наш насущный» Эренбург мельком
упоминал о некоем Сеньке Голубеве, делающем
хлеб для всех. Этот Сенька нигде больше не
упоминается писателем, по существу — он не
живой персонаж, а скорее всего символ
коллективного труда в нашей стране. В романе «День
121
второй» много таких «Сенек Голубевых» —
проходных, только названных по имени героев.
Эренбург считал, что нет резких границ между
очерком и романом. Быть художником вовсе
не означало для него перестать быть
публицистом: «План очерка, огромный интерес
художника в живых людях, все эти стенографические
записи, исповеди, протоколы, дневники — все
это не случайно. Здесь смутно намечается
новая форма нашего романа... Мы не пробуем
вложить новое содержание в уже готовые
формы». И далее: «Ведь не случайно мой роман
напоминает критикам очерк. Я сам не провожу
резкой грани между очерком и художественной
прозой».
Эти высказывания Эренбурга позволяют
понять характер его беллетристики 30-х годов. Не
желая быть только репортером или только
летописцем, Эренбург все же был в своем романе и
тем и другим. В меньшей мере, чем «10 л. с»,
«День второй» оставался жанром, «средним
между романом и репортажем». Отсюда и план
очерка и большое количество персонажей,
аналогичных Сеньке Голубеву. Художественный
принцип современного романа-репортажа в одном
ограничивал писателя, а в другом открывал перед
ним широкие возможности. «День второй»
прежде всего передавал масштаб событий, основные
черты эпохи. Библейское название, по замыслу
автора, должно было подчеркивать величие, почти
эпический размах совершаемого. Огромная масса
людей, вовлеченных в действие романа, была та-
122
кова, что отдельные лица различались не всегда.
Важно, однако, не только отметить очевидный
факт, но и определить, как этот «эскизный роман»
отразил современность,
Роман Эренбурга не стоял в стороне от путей
развития нашей литературы в целом. По
масштабности своей он напоминал классический
роман А. Серафимовича «Железный поток», в
котором недостаточная индивидуализация героев,
если можно так сказать, «покрывалась»
эпичностью, масштабностью всей картины в целом.
Ярко выраженная публицистичность романа
сближала его с многими произведениями 30-х
годов о социалистическом строительстве —
романами Ф. Гладкова, М. Шагинян и особенно
повестью В. Катаева «Время, вперед!». В. Катаев
своей нарочито репортерской манерой, самим
названием повести как бы подчеркивал замысел
произведения: запечатлеть темпы нашего
развития.
Честные, суровые страницы романа Эренбурга
и его статей приводили наших врагов к далеким
от истины выводам. Они говорили, что
«советский писатель не может скрыть ужасных
условий работы», что, судя по его книге, «жизнь
человека ценится ниже угля или руды».
Подчеркивая наши жертвы и трудности, они
провокационно спрашивали, стоило ли ради этого свергать
царя. Статьи «Мысль в отставке», «Без
дипломатии», «Откровенный разговор» явились
лучшим ответом буржуазным критикам социализма.
Как и некоторые другие статьи писателя той
123
поры, они Связаны с его романами о
социалистическом строительстве.
Статья «Откровенный разговор» показывает,
как иногда, казалось бы, незначительный эпизод,
частный случай позволял Оренбургу поднимать
проблемы большого значения. Недалекие
администраторы одной из московских гостиниц
решили для приезжих иностранных туристов
оборудовать все так, как если бы снимался лубочный
исторический фильм на русские темы. Эренбург
категорически возражает против подобных
инсценировок и прямо обращается к зарубежному
читателю. Эренбург представляет себя гидом по
родной стране и высказывает мысли о том
главном и второстепенном, что можно увидеть в
Советской России. «Будь я вашим гидом, граждане
интуристы, я показал бы вам не прошлое, а
настоящее моей страны. Я не кривил бы душой,
я не скрыл бы от вас многих злых сказок. Я не
говорил бы вам: «Посмотрите направо, там
старая церквушка», только потому, что налево стоит
очередь».
В статье использован богатый запас
жизненных наблюдений; широкий взгляд на
современную действительность позволяет Эренбургу
запечатлеть наиболее характерные черты двух миров.
Писатель вспоминает о богатых и бедных
кварталах Лондона и Парижа, о тех закоулках
столиц, куда не возят туристов. Он
последовательно убеждает в том, что так ярко показал в
«Дне втором»: мы, со всеми нашими
недостатками, выше буржуазного мира, потому что перед
124
нами будущее: «Наши вузовцы до сйх пор нб
всегда могут похвастаться глубиной своих
познаний, но поглядите, они учатся день и ночь.
У нас пастухи становятся инженерами. Мистер
Девис, в вашей стране я видел много инженеров,
которые стали пастухами».
Главное превосходство нашей страны видит
Эренбург в душевном величии советского
человека.
Такую статью, как «Откровенный разговор»,
мог написать только писатель, увидевший
героические усилия своего народа. Мысль об этих
усилиях снова и снова возвращает Эренбурга к
его роману: «В нашей стране еще вдоволь
нужды, косности и невежества: мы ведь только
начинаем жить. Мою книгу я назвал «День
второй», это еще не седьмой день, когда в
сотворенном мире можно отдыхать и вкушать
прекрасные плоды».
В статье не только объяснение многих
явлений, не понятых еще зарубежными читателями,
не только раскрытие некоторых положений
романа Эренбурга, здесь и мысль о необходимости
общения между народами, о том, что мы готовы
«встречать друзей или сторонних наблюдателей
с тем гостеприимством, которое издавна
присуще всем народам, населяющим нашу страну».
Эренбург называл свою «Книгу для взрослых»
«оборонной литературой». В широком смысле к
этой литературе относились и его романы о
социалистическом строительстве, потому что и в
них писатель создавал образы людей, способных
125
йостойФь за свою страну. Мыслью о защите своегб
отечества заканчивался и «Откровенный
разговор» : «Если же попытаются прийти к нам другие
иностранцы... тогда они узнают еще одну сказку,
«сказку» о Красной Армии».
Еще более полемична статья «Без
дипломатии». Подобно «Откровенному разговору», это
прямое обращение к западному буржуазному
читателю. Тем, кто высказывал лицемерные сожаления
по поводу наших трудностей, Эренбург предлагал
обратиться к делам собственной страны.
Сравнивая Кузбасс и бельгийские шахты Боринажа,
Эренбург доказывал фактами, насколько трудна
и, главное, безысходна жизнь рабочего класса на
Западе. Полемика заканчивалась утверждением
превосходства нашей страны и ее народа.
Эренбург, как и в романе, снова говорил о том, что
в Советской стране еще сделано не все для
улучшения условий жизни, и все-таки он заявлял:
«Какое все же счастье, что в Кузнецке нет ни
вас, ни вашего дядюшки, ни вашего племянника!
Я знаю, что это куплено кровью лучших. Это
куплено годами страданий и подвигов. Вы
недостойны даже слушать повесть о тех годах, но
нет цены, которая была бы слишком высокой,
когда речь идет о спасении людей! Вы не
можете спасти ваших рабочих от смертельного
газа. Наши рабочие спасли одну шестую мира от
вас».
Полемика с Западом стала более или менее
открытой во всей публицистике после «Дня
второго», и это придало ей качественно новый
126
характер. Постоянное противопоставление двух
миров, прямое или косвенное, придавало слову
Эренбурга большую убедительность. Дыхание
нового мира ощущается во всех произведениях
писателя, посвящены ли они деревням Испании,
французским рабочим или джентльменам из
Лондона. Моральное превосходство нашего
народа позволило Эренбургу-публицисту прямо
говорить о наших недостатках, позволило ему
увидеть то главное, в чем наш народ превзошел
Запад.
«Добьемся ли мы морального поражения
противника перед войной?» — вопрошал Гитлер. И не
только вопрошал, но активно действовал в этом
направлении. Он добился своего во Франции и
Польше, он не сумел достичь этого в Советской
стране.
К июню 1941 года у нас было недостаточно
вооружения, выдающиеся полководцы — Блюхер,
Тухачевский, Якир, Егоров, Уборевич и другие —
пали жертвами необоснованных репрессий.
Первые месяцы войны стоили нам очень дорого. Но
было у советских людей оружие, позволившее
им победить, -- тот моральный дух, та стойкость,
которая рождена правотой нового социального
строя. Надо ли говорить, что именно эта сила
духа позволила выстоять в 1941 и 1942 годах.
Эренбург был среди тех писателей, которые в
30-е годы неизменно подчеркивали значение
морального фактора в столкновении двух миров.
Один из очерков Эренбурга назывался «Есть
на свете Москва». В нем писатель, в частности,
Х27
говорил, что «Москва может услышать правду о
других столицах: ей нечего бояться сравнения».
В 1934 году Москва только начинала
перестраиваться, и, конечно, Эренбург имел в виду прежде
всего не внешний облик советской столицы.
Появление такого очерка после романа «День
второй» закономерно в эренбурговской
публицистике. Вспоминается один из отзывов о романе
«Москва слезам не верит». В отзыве говорилось,
что аллегорическая Москва противопоставляется
Эренбургом реальному, но ветхому Парижу. Для
самого Эренбурга слово «Москва» после поездок
по родной стране приобрело новый, глубокий и
вполне реальный смысл. Не поняв этих
изменений, «сдвигов сознания», которые произошли в
самом Эренбурге, невозможно понять дальнейшую
его публицистику.
Дело ведь не только в том, что тема Москвы
занимает все большее место в творчестве
Эренбурга— мысль «Есть на свете Москва» придает
иную окраску всем произведениям писателя и
особенно его публицистике. «Я советский
писатель— это моя радость и гордость», — говорил
Эренбург в 1934 году на Первом съезде советских
писателей. Годом позже его голос звучал с
трибуны Парижского конгресса деятелей культуры.
Эренбург с начала 30-х годов — видный
общественный деятель. Отныне неотделимы его
писательская и общественная работа. От имени
строителей нового общества, ставших солдатами в
1941 году, он выступает против войны и
фашизма.
128
В самом начале 30-х годов Эрен-
лжунгЛЯХ **У^Т становится корреспондентом
европы «Известий» и около десяти лет ра-
ботает в этой газете. Теперь уже не
только собственная инициатива, но и
редакционные задания заставили Эренбурга снова изъездить
почти все европейские страны.
Обогащенный знакомством с Советской
страной, за границу поехал автор одного из первых
в нашей литературе романов о социалистическом
строительстве. Ярче, контрастнее увидел писатель
зловещие картины Европы 30-х годов. На
страницах «Известий» и «Литературной газеты» стали
появляться очерки, составившие затем две
публицистические книги— «Затянувшуюся развязку»
(1934) и «Границы ночи» (1936).
Что же увидел Эренбург в Европе, о чем
рассказал он в этих книгах? Прежде ©сего —
о времени, жестоком и беспощадном. Облик
Европы кануна второй мировой войны — вот что
сумел показать Эренбург в двух своих
публицистических книгах. Под каждым из
произведений стояли даты, но чаще всего время угадывалось
и без всяких дат, потому что писатель схватывал,
запечатлял самые главные черты эпохи. Еще не
было Мюнхена, первые бомбы еще не упали на
европейские города, а Эренбург в своих статьях и
памфлетах предупреждал Запад об опасности. Он
имел в виду не только угрозу фашизма, но и
духовную опустошенность западной интеллигенции
и самоуспокоенность некоторых стран перед
лицом этой угрозы.
У Д. Рубащкин
129
Эренбург много писал, много, плодотворно
работал. Казалось бы, официальному
представителю советской печати должны были быть
предоставлены все условия для нормальной
деятельности— ведь его очерки и статьи приходили
из столиц цивилизованных европейских
государств. Но именно их он называл джунглями.
Один из своих очерков писатель так и назвал —
«В джунглях Европы». В шутливой манере
говорил он о том, как нелегко было советскому
гражданину находить себе тропы в
политических джунглях 30-х годов. Работа советских
журналистов и в конце 20-х и в 30-е годы была
сопряжена со многими трудностями, теперь
незнакомыми большинству наших журналистов.
Польша Пилсудского, хортистская Венгрия,
Австрия, только что потопившая в крови рабочее
восстание, — все эти страны враждебно
относились к Советскому государству, поощряли белую
эмиграцию. Державы Запада недаром называли
их санитарным кордоном против коммунизма.
И вот об этих странах приходилось писать, через
эти страны ездить советским литераторам — Илье
Эренбургу и Михаилу Кольцову. Они побывали,
например, на Балканах в разные годы, но
обстановка там не менялась весьма длительное время.
Из очерка М. Кольцова «В гостях у короля»
видно, каким опасностям подвергали себя
советские журналисты: «Если вас поймают в
Югославии, вас посадят, и вы будете сидеть, пока не
умрете. Если вас поймают в Венгрии, вас
посадят в тюрьму и в тюрьме убьют. Если вас пой-
130
мают в Болгарии или Румынии, вас убыбт йд
дороге в тюрьму. С перспективами столь
радушного приема поехал в Венгрию». 1
Близко к этому и высказывание Эренбурга:
«С румынами ведь не шутят... Я деликатно
осведомился: бывают недоразумения?
Арестовывают? — Толстяк ответил: — Нет, недоразумений
не бывает. Но вот уехал человек в Румынию —
и ни слуху о нем, ни духу. Не то чтобы
арестовывали, нет, просто человек пропадает...» С
перспективами подобного приема Эренбург решил
ехать через Румынию.
Весьма любопытны мотивы, побудившие
писателя поехать в эту страну. Из Чехословакии
путь его лежал в Париж. Но сразу же
выяснилось, что самолеты делают остановку в
Нюрнберге. Шел 1934 год, и германское правительство
уже запретило, наряду с другими
произведениями, книги Бабеля, Федина, Эренбурга.
Германский дипломат откровенно предупредил писателя,
что с ним могут поступить более жестко, чем
с его книгами (их разрешено было продавать...
на вывоз в другие страны). Предстояло, видимо,
выбрать дорогу через Австрию. Эренбург будто
забыл о том, что совсем недавно он выпустил
книгу очерков «Гражданская война в Австрии».
В книге этой писатель воздал должное вице-
канцлеру Фею и другим палачам австрийских
рабочих. Путь через Австрию также оказался
1 М. Кольцов. 19 городов. «Федерация», М., 1932,
стр. 36.
Закрытым. Следующей страной была Венгрия.
Венгры поначалу дали транзитную визу. Но
«прошло три дня... за это время произошли
некоторые события: мои статьи о венском
восстании дошли до Будапешта. Венгры не стали
дожидаться моего визита».
Еще один небольшой эпизод. Но он довольно
определенно характеризует и тех хищников,
которых видел Эренбург в джунглях Европы, и
те трудности, которые приходилось преодолевать
писателю.
За очень короткий срок — год с небольшим
(1933—1934) — Эренбург написал и напечатал
несколько десятков статей и памфлетов, которые и
составили его первую после «Дня второго»
публицистическую книгу. Каждое из произведений
было откликом на события, диктовалось
временем. Но вот писатель собрал их вместе, и стала
ясна ведущая тема, занимавшая Эренбурга в его
западной публицистике после романа о
социалистическом строительстве. «Мораль их морали»,
«Мысль в отставке», «Последние византийцы»,
«Неправдоподобный эпилог» — так назывались
некоторые из статей книги «Затянувшаяся
развязка». В отличие, например, от «Визы времени», в
основном книги путевых очерков (это было
видно уже из названий—«Север», «Бретань»,
«Магдебург», «Берлин», «Родина Швейка», «В
Польше» и т. д.), «Затянувшаяся развязка» не давала
столь широкой картины жизни разных стран
Европы. Жанр большинства произведений — статьи и
памфлеты — далек от путевого очерка. Исключе-
132
кием здесь были только Два очерка—
«Французская деревня» и «В джунглях Европы».
Материалом для статей Эренбурга стали
прежде всего жизнь, быт, политика, литература
буржуазной Франции. И однако, это были не
«французские заметки». Весьма показательно,
что Эренбурга начала тридцатых годов так
интересует духовный мир человека нашего,
советского, и буржуазного общества. Те же
вопросы, которые писатель задавал школьникам
Москвы, Томска и Кузнецка, он задал
французским лицеистам. Они ответили: «Я хочу быть
депутатом, а если не удастся — хорошим
адвокатом»; «Я предпочитаю не думать о будущем.
Лучше всего в жизни кутить»; «Я хочу стать
рантьером и жить на Ривьере». Вопросы были
заданы французским школьникам из богатых
семей. Их ответы характеризуют не столько
самих ребят, сколько общество, в котором они
живут. «Что сказать о той среде, которая
воспитывает этих мечтателей, которая позволяет
пятнадцатилетнему мальчугану признаться не
краснея, что он жаждет быть рантьером и
нюхать где-нибудь под Ниццей душистый горошек».
Статья называлась «Мораль их морали», но
ясно, что их мораль — это сказано не о
школьниках, не о французах, а о всем том мире, где
может быть такая мораль.
Памфлет «Обыкновенная история» — тоже о
Франции, об огромной финансовой афере начала
30-х годов. Однако, как и в статье «Мораль их
морали», то, о чем рассказывает писатель, отно-
133
бйтся ко многим бфанам, характеризует?
сущность всего буржуазного общества. «Где тонко,
тут и рвется. Но если тонко повсюду, трудно
сказать, где обозначится очередная дырка. В
ужасе они поднимают телефонную трубку или
распечатывают телеграммы. Когда-то они были
людьми с твердыми принципами и с
наследственными капиталами. Они давно превратились в
неврастеников и фаталистов». В данном случае
речь идет о Франции, об афере Стависского. Но
это рассказано так, что частный, казалось бы,
случай не остается только случаем
французским. Он напоминает историю Бати, Крейгера и
многих других капиталистов.
Около тридцати статей и памфлетов вошло
в сборник «Затянувшаяся развязка». Каждая
статья — законченное публицистическое
произведение, но лишь все вместе воссоздают они
широкую картину действительности. Конечно,
признание некоторых французских школьников
вызывает чувство брезгливости. Конечно, ренегатство
того или другого в прошлом революционного
писателя настораживает. Но когда одна статья
за другой, дополняя друг друга, показывают, что
все эти явления, как и финансовая афера, в
которой замешаны министры и посланники, — всё
это «обыкновенная история», начинаешь
понимать болезненность этого общества в целом.
«Прежде нас поражала несправедливость их мира,
теперь мы видим его бессмысленность».
Грустны «Размышления на немецкой
границе», и невесела «Обыкновенная история», но,
134
пожалуй, самое важное — что все это явления
одного порядка. Если бы Эренбург показал
только враждебность фашизма культуре («Культура
и фашизм») или притязания гитлеровцев на
мировое господство («Размышления на немецкой
границе») — это была бы еще не вся правда о
Европе начала 30-х годов. Уже тогда Эренбург
видел, что западная демократия, те, кто
называет себя наследниками культуры прошлого, не
могут бороться с надвигающейся угрозой. Он
показал прежде всего моральное разложение
общества, отсюда и образ предвоенной Европы,
который сегодня можно воспринять как классическую
оценку политики Запада в 30-е годы. Образ этот
мы находам уже в следующей книге («Границы
ночи»), -но сама оценка явления была дана
раньше: «В парижском зоопарке я видел как-то
традиционную трапезу удава. Ему выдали несколько
.морских свинок. Он не торопился, он явно нагонял
аппетит. Он глядел на свинок, и свинки, не
пытаясь убежать, сидели завороженные его удавьим
взглядом. Это было страшно: не удав — морские
свинки. В их глазах уже была смерть задолго до
того, как они умерли».
Это написано в 1935 году. Для всех, кто знает
последующие события европейской истории, здесь
глубокая оценка политики, которую потом
называли мюнхенской, здесь ключ к пониманию
причин разгрома западноевропейских стран в
1939—1940-х годах. Страшна пассивность,
страшно общество, в глазах которого смерть, — вот о
чем говорил автор «Затянувшейся развязки». Он
135
раскрывал глаза многим людям, он звал
бороться против фашистского удава и политики
морских свинок.
«Затянувшаяся развязка» напоминает
сценарий документального фильма. Десятки и десятки
лиц, век XIX и век XX, культура и искусство,
история войн и сцены фашистского разбоя
уместились в этой книге. Вот речь идет о немецком
фашизме. На «экране» — горящие на кострах
Берлина книги, а «за сценой» будто звучит
дикторский текст: «Надо ли напоминать о том, что
Пушкин, Гоголь, Лермонтов жили и работали в
страшные времена Николая I: Держиморда — это
всего-навсего вышибала с хорошим кулаком. Он
может убить поэта, но не поэзию». Сравнение
публицистической книги со сценарием фильма вовсе
не означает, что она клочковата, распадается на
отдельные кадры, а лишь подчеркивает единство,
целостность всей картины.
В книге Эренбурга есть то широкое видение
мира, которое позволяет представить событие в
историческом ряду. Органичным, естественным
было упоминание 48-го года и Коммуны,
спартаковцев и русской либеральной интеллигенции.
Внутренняя логика видна в отборе тех имен
деятелей прошлого, которые упоминались в статье,
посвященной современным проблемам. Читатель
отлично понимал, почему в одном случае
говорится о Седане и Марне, а в другом — о Гейне или
даже... Карле XII. Все было призвано
подчеркнуть главное, вызвать у читателя раздумья о
сущности явлений, вести к обобщениям. Все это де-
Ш
лало статьи «Затянувшейся развязки» заметньШ
явлением литературной и политической жизни.
Одна из статей книги — непосредственный
отклик писателя на высказывания Мигеля Уна-
муно. Но это не только личный спор автора с
испанским писателем, это большой разговор о месте
писателя в совершающихся событиях. Статья
«О достоинствах и талантах» разоблачает писателя
Жюля Ромена. Однако Эренбург писал не только
о том, что французский писатель все более
склоняется к фашизму, он говорил о фашистской
угрозе, которая таится внутри Франции. В1933
году могли показаться преувеличением слова Эрен-
бурга: «Французский фашизм стыдлив и нежен.
Он боится назвать себя. Он- рождается не в
кабаках, но в светских салонах...» Но прошел
только год, и парижский пролетариат давал
отпор молодчикам из банд фашиста де ля Рокка.
Это было в феврале 1934 года. Многие
предупреждения Эренбурга казались беспочвенными
людям, которые рассуждали сначала: «Маленькая
банда устраивает первый безобидный погром-
чик... Можно ли брать всерьез этих чудаков, у
которых попросту чешутся руки?» Эренбург
отвечал близоруким политикам Запада: «Мы знаем
историю Европы за последнее десятилетие, знаем,
как быстро «чудаки» становятся министрами, а
«скандал» превращается в управление
государством».
«Знатоки Европы, —вспоминал много лет
спустя Н. Тихонов, участник Парижского конгресса
1935 года, — иронически отнеслись в Париже к
137
моему пессимистическому взгляду на вещи.
Я говорил им, что чувствовал, а я чувствовал,
что война близко, что фашистский зверь прыгнет
очень скоро на этот не думающий об опасности
древний материк». Об этом же говорил в
«Затянувшейся развязке» и в «Границах ночи» Илья
Эренбург. Предупреждения Эренбурга о
фашистской угрозе, его предостережения западным
демократиям заставляют вспомнить примечательное
высказывание Алексея Эйснера, адъютанта Зал-
ки-Лукача в годы испанской войны: «Для меня
Эренбург остается тем бодрствующим горнистом,
который первый из писателей заметил
подкрадывающегося врага и протрубил тревогу».*
Бодрствующий горнист предупреждал о
постыдной роли Лиги Наций, о том, что фашизм
и милитаризм — это трагедия не одной
Германии, о зреющем фашистском заговоре в Испании
1936 года и о многом другом. Могут сказать:
писатели разоблачали, предупреждали,
клеймили, а война все-таки началась. И все же, если
народы не только знали, но и глубоко поняли,
что такое фашизм, и в конечном счете победили,
то они многим обязаны и той большой работе,
которую вели коммунисты Димитров и Торез,
Тольятти и Ибаррури, чьи пламенные речи
слушали тысячи людей, а также писателям,
поднявшим свой голос против фашизма, — М.
Горькому и Р. Роллану, Л. Фейхтвангеру и А.
Толстому, М. Кольцову и И. Оренбургу.
1 «Иностранная литература», 1956, № 6, стр. 251.
138
«Затянувшаяся развязка» была боевой,
воинствующей книгой. Она непосредственно связана
со всей антифашистской деятельностью Эренбур-
га. Недаром в 1941 году, после нападения
гитлеровцев на Советскую страну, критик Л. Плоткин
в статье «Логика зверя» писал: «В превосходной
книге Ильи Эренбурга «Затянувшаяся развязка»
собраны уникальные образцы злобного тупоумия
фашистских культуртрегеров».1
Эренбург разоблачал фашизм самыми
различными средствами. Нередко он использовал
при этом официальные фашистские заявления,
документы и даже сборники песен: «Французы
кружились на Рейне, как дикие свиньи. Своими
белыми и черными ордами они хотели
уничтожить немецкий дух»; «Мы твердо стоим, как
дубы. Мы не боимся московских полчищ!»;
«Вернись назад в материнское лоно, о Австрия!»
Писатель не только насмехается над
безграмотными сентиментальными куплетами. Он говорит
своему читателю: над миром нависла угроза.
Фашисты не только поют песни, они вооружаются,
и нужно быть готовыми к отпору.
Почти в каждой статье 1933—1934 годов
Эренбург обращался мыслями к Родине и тем людям,
которые «строят сейчас новую страну, спасают от
гибели все, что было в прежнем мире, — книги,
псоторые они < фашисты > сжигают, чувства, над
которыми они смеются, и труд, который они
оплевывают».
1 4Ленинград>, 1941, № 13-14, стр. 9.
139
Когда вышла в свет книга «Затя-
ГРАНИЦЫ нувшаяся развязка» (1934), общая
НОЧИ картина европейской жизни могла
показаться ее читателю чересчур
мрачной; когда были изданы «Границы ночи»
(1936), бомбы уже падали на испанские города.
Вторая книга продолжала и дополняла первую.
Статьи и очерки писались для газет
(«Литературной» и «Известий»), но, как и большинство
публицистических произведений Эренбурга, они
оставались надолго в сознании читателя.
Призрак смерти и разрушения, вставший над
Европой середины 30-х годов, заставил людей
по-новому оценить все, связанное с жизнью,
лучшими человеческими чувствами и
отношениями. _
Может быть, поэтому в книгах
«Затянувшаяся развязка» и особенно «Границы ночи» гораздо
больше, чем прежде, сильно лирическое начало
эренбурговской публицистики. Особенно это
относится к «Границам ночи». Подлинной поэзией
проникнуты такие очерки, как «18 марта», «На
французской земле», «Пляска смерти».
«Поезд, теплый и взволнованный, как будто
он живой, как будто он — конь, несется через
страны. Если будущему историку понадобится
эта справка, не забудем о ней: в ту осень стояли
ясные, удивительные дни. Наперекор календарю,
в садах вторично зацвели вишни... будто в мае,
шумели грозы, и, обливаясь горячими
зарницами, девушки Шампани собирали мутные гроздья
на полях, где двадцать лет назад люди, уми-
140
рая, просили глоток воды». 1 Это не просто
пейзаж, это слова человека, влюбленного в жизнь.
Солнце, виноградник, живой поезд — все это мир,
потому что когда мир разделен окопами, то не
так-то просто «живому коню» пересекать
границы стран и не всегда можно убирать
виноград.
На смену объективному повествованию идут
глубоко личные высказывания: «Во сне мы
бродили по улицам Парижа, сплетенным и
непонятным. Мне повезло: я знал живую Италию.
Я помню радушие тосканских крестьян,
народный дом в Сиенне, гордость забастовщиков, вино,
горячее как кровь». Именно для того, чтобы
читатель полнее представил себе всю глубину горя,
которое фашизм несет народам Европы, Эренбург
значительную часть очерка отводит
воспоминаниям о том лучшем, чем эти народы гордятся.
Он говорит о родине Маркса и Гейне, о том, чем
была Италия для Гоголя и Герцена, пишет о тех
далеких днях, когда среди «тумаков и
чопорной конституции резвился и плакал наш
сверстник, наш друг, наш товарищ — бедняга Оливер
Твист».
Весь очерк «Пляска смерти» построен на
контрасте. После слов горячих и восторженных еще
сильнее чувствуется ненависть Эренбурга к
фашизму, бесчинствующему в Европе середины 30-х
1 Илья Эренбург. Границы ночи. «Советский
писатель», М., 1936. — В дальнейшем в этом разделе статьи
и очерки Эренбурга, кроме особо оговоренных, цитируются
по данному изданию.
141
годов. «Экран. Гоночные автомобили; то и дело,
подпрыгивая, как насекомые, они падают набок.
Санитары с носилками. Рев толпы. Мелькают
пятна света, больно глазам». Трудно поверить,
что эти обрывистые, «телеграфные» фразы взяты
из того же очерка. Лиризма как не бывало,
скорее всего фельетонная интонация: «Итальянские
добровольцы уезжают из Ниццы. Они торопятся:
ведь в Эфиопии еще слишком много эфиопов».
О мире, что по другую сторону границ ночи,
Эренбург пишет в ином ключе, и мысль течет
по-другому, она передает волнение автора. «Я
боюсь думать о той Европе, которую я люблю.
Я знаю ее холмы — так знаешь тело близкого
тебе существа, ее огромные столицы и цветущие
тупики, ее поэтов и ее будни». Картина точна,
образна, но Эренбург 30-х годов уже не может
ограничиться удачным образом, афоризмами,
насмешкой, как это бывало часто в «Визе времени»,
он дает политическую характеристику того, что
дорого ему в этой Европе, говорит о традициях,
истории, культуре, но также и о ее настоящем.
«Я проезжаю по улицам Вены — вот в этом доме
рабочие, умирая, еще защищали человеческое
достоинство... Я вспоминаю Испанию — там я
учился братству и ненависти».
История? Но только год прошел после
восстания в Австрии, только пять лет со дня боев
в Испании. Напомним: книга называется
«Границы ночи». Эренбург переступает эту границу
возле Негорелого, там, где начинается Советская
страна. Он пишет о мире, в котором «не тор-
142
гуют девушками и не жгут стихов, о мире, где
живет и растет, как «живая вода» детских
сказок, как глоток воздуха в шахте, как весенняя
оттепель, надежда мира: Красная Армия». Очерк
«Пляска смерти» заканчивается надеждой, что
танец смерти не будет бесконечным, что в
старой Европе есть молодые силы, которые
возродят ее к жизни.
Факты далекой истории работают на
современность, события современности находят место
в историческом ряду, мифы древних уместны в
очерке о сегодняшнем дне. Один из самых
интересных и значительных очерков книги «Границы
ночи» — «18 марта» — посвящен годовщине
Парижской коммуны. В очерке, очень близком по
своему пафосу к известной «Трубке коммунара»,
личные впечатления и исторический документ
соседствуют и дополняют друг друга. Голос
звучит то гневно, то лирично и светло. Создавая
в очерке портрет поэта коммуны Жюля Валлеса,
автор приводит читателя к мысли о
гражданском долге литератора, а весь очерк, пожалуй,
больше всего напоминает, что Эренбург поэт, что
и в прозу он пришел из поэзии.
О «поэтичности», «лиризме» Эренбурга
писали и говорили не один раз. В его очерках и
романах, стихотворениях и статьях звучит личная нота,
которая позволяет безошибочно угадывать перо
Эренбурга. Это и есть то «общее дыхание», о
котором писал К. Федин. Автор одной из лучших
статей о творчестве писателя Г. Белая заметила:
«Метод Эренбурга и в прозе и в его статьях остается
143
Методом лирического поэта».i А другой критик,
как бы продолжая эту мысль, охарактеризовал
военную публицистику писателя как
«политическую лирику в прозе».2 В этих верных
наблюдениях есть некоторая увлеченность, вряд ли можно
вывести статьи Эренбурга за пределы жанра
публицистики. Еще Белинский писал, что лиризм
способен проникать в другие жанры, он не чужд и
эпосу и драме. Лиризм Эренбурга придает
неповторимое своеобразие и его -романам и его статьям,
но в них он предстает перед читателем и как
лирический поэт и как фельетонист-памфлетист. Явно
отвечая Г. Белой, Т. Трифонова справедливо
заметила: «Талант публициста-художника — это
редкий дар, и нет нужды оправдывать и заслонять
его лирикой и романами».3 Метод лирического
поэта не охватывает всего творчества Эренбурга.
Есть у Эренбурга «очерки-статьи», «очеркипкоррес-
понденции», но «18 марта» —
«очерк-стихотворение». «Мы празднуем в нашей стране 18 марта.
В этот день далеко от Москвы, в пепельно-сером
Париже дул ветер с моря. Он то и дело нагонял
тучи. Шел дождь, потом снова показалось солнце.
По крутым улицам старого Монмартра
подымались солдаты 88-го линейного полка: г. Тьер
приказал им усмирять рабочих. Это был день,
полный солнца, дождя и ветра. Солдаты не стали
стрелять в рабочих, они убили своих генералов.
По широкому Версальскому шоссе уже громыхали
1 «Октябрь», 1961, № 1.
2 Подробнее об этом в главе «Четыре года».
3 «Литературная газета», 1961, 26 января.
144
Кареты с министрами, ёпискбпами й
куртизанками. Первое рабочее правительство мира
торжествовало».
Со школьной скамьи каждый из нас читал,
помнит множество описаний того памятного дня.
Оно ведь и здесь дано вовсе не очевидцем, но
возникает живая картина. Будто смотришь на
старые улицы старого города, будто долетает до
тебя морской ветер, а дыхание весны уже здесь,
оно ощутимо, оно сразу дарит и ветром, и
солнцем, и дождем. «Когда я пошел впервые к «Стене
коммунаров», впереди шли участники боев. Их
было тогда немало, и они бодро шагали». Для
Эренбурга, как и для нас всех, Парижская ком
муна — история, он ведь родился спустя почти
двадцать лет после того, как последние
коммунары пали на кладбище Пер-Лашез. И тем не
менее очерк и сейчас звучит современно — так
и кажется, что вместе с автором мы смотрим
на коротенькую записку Карла Маркса, следим
за его мыслями: «Я разослал несколько сот писем
во все страны, где существуют наши секции...»
Это цитата из письма Маркса, а дальше — дальше
слова автора, но веришь, что так мог думать и сам
Маркс: «Он горько усмехается: несколько сот
писем! .. У Тьера — пушки. За Тьером — Бисмарк.
Да, Парижская коммуна — это только разведка!
Почетно быть впереди, почетно и горько. Через
сорок шесть лет, в осеннюю ночь заговорят пушки
«Авроры»...»
Прошлое и настоящее сливаются вместе —
1871-й и 1917-й, революция и сегодняшний день.
Ю А. Рубашкнн
145
Казалось бы, что уже в этом очерке нет мести
для личных воспоминаний — писатель может
лишь вспомнить старых коммунаров, события его
собственной жизни вряд ли могут быть связаны
с рассказом о Коммуне. Но так только кажется.
«В странное время мы живем. Я больше не знаю,
что такое «история». Когда-то ее писали с
прописной буквы. Я прохожу иногда по улице Мари-Роз.
Это тихая уличка возле парка Монсури. Я помню,
как я поднимался по винтовой лестнице. Ленин
сидел у окна и писал. Недалеко от меня, на авеню
де Орлеан, находится кафе... там я часто
слышал Ленина. Я был тогда подростком, я жил
как жилось. Разве я думал, что это и есть
история».
Автор очерка «18 марта» вспомнил свою
жизнь, пересмотрел 'Исторические документы,
перевел стихи Эжена Потье, еще неизвестные
русскому читателю. Потомки Коммуны — люди,
продолжающие ее дело. Это те, о ком писал Эрен-
бург в романах «День второй» и «Не переводя
дыхания», это и писатель, помогающий
строительству нового мира: «Есть гордость ремесла...
я горд тем, что писатель Жюль Валлес был
членом Коммуны». Естественно вошли в очерк
раздумья писателя о собственной судьбе, и потому
рассказ о Коммуне приобрел характер глубоко
личных раздумий, связанных с большими
историческими событиями.
В значительной степени это относится и ко
всей книге, в которую вошел очерк, — книге
«Границы ночи». Продолжая «Затянувшуюся раз-
146
вязку», давая картину предвоенной Европы,
«Границы ночи» имели и свою внутреннюю тему.
И в «Затянувшейся развязке» писал Эренбург о
фашистской угрозе, но там он говорил в основном
о моральном падении буржуазных государств,
оказавшихся в 30-е годы на краю гибели. Уже в
названии книги «Границы ночи» угадывался
оптимистический взгляд автора на будущее, несмотря
на темную ночь фашизма и затянувшуюся
развязку буржуазного мира.
«Границы ночи»! Тот же образ ночи и
светлого дня пройдет и через антифашистский
роман «Падение Парижа». Публицистика писателя
отвечает на вопрос, где проходит эта граница.
«Кружится голова: черна ночь Европы. Грусть
веков скопилась на одном отрезке земли, как в
шкатулке с письмами молодости. Но даже эта
грусть связана с жизнью. Даже память о
прошлом требует будущего. Могут быть традиции
Фридриха Великого, военного ранца, шпицрутена
и страха. Могут быть другие традиции:
Конвента и Коммуны. Ранним утром над сизым
Парижем кричат дрозды и гудят заводские сирены.
Они, кажется, повторяют великому городу: «Тебя
ждут высокие дела, высокая борьба, высокое
будущее!» Эти слова автора очерка «На
французской земле», обращенные к Парижу, —
свидетельство его неуклонной веры в торжество
прогрессивных сил. С традициями Коммуны и Конвента
связана та борьба, которую предвещает писатель
Парижу.
Границы Франции, ставшие «границами но-
*
147
чи», представляются писателю, как будто они
«бритвой прорезаны по живому телу». Франция
для Эренбурга — и берег океана, и Париж, и
рыбаки, и виноградари, и подросток,
напевающий «Жизнь так коротка».
Этот подросток напоминает маленького Пепе
из итальянских сказок М. Горького. Он
безработный, этот мальчик, он ходит по городу
засунув руки в карманы, но он не хочет верить, что
вырос зря. Этому не хочет верить и автор. Со
страниц очерка он обращается к подростку: «Не
надо думать, что жизнь коротка. Жизнь прежде
всего прекрасна. Ты будешь счастлив здесь, на
этой земле». Писатель дает почувствовать, что
этот подросток и сегодня еще бродит по улицам
Франции, что с ним связано будущее страны.
Образ французского мальчика становится
символичным.
Беспокойно вокруг, черна ночь Европы, и
тревожно, предупреждающе звучат слова
писателя — они зовут к бдительности, они говорят о
грядущих больших событиях: «Что-то
переменилось в самом воздухе Франции. Так издалека
ухо различает, как тяжело скрипит река перед
ледоходом. Этот мальчик будет счастлив, если
его не убьют на пустой серой площади, среди
нищеты и мужества парижских окраин».
Очерк близок к тем главам романа
«Падение Парижа» (1941), в которых воссоздавалась
картина бурлящей Франции кануна Народного
фронта. Здесь же, в очерке, впервые возникает
образ Бури и передается ощущение движения
148
масс: «Страна тронулась. Так птицы готовятся
к весеннему перелету. Ночью в Париже, вдыхая
запах моря, — теперь бури над Ламаншем, —
кажется, слышишь скрип снастей». Это, прежде
всего, не буря над Ламаншем — не только о ней
речь, — художник-публицист говорит о переломе,
который намечался во-Франции после отпора
фашизму в 1934 году. «Эти люди могут и шутить и
работать, как кудесники, и вдруг — так
начинается на море шторм — строить баррикады».
Наиболее существенная черта очерка «На
французской земле» — ничем не сниженный
пафос, вдохновенный лиризм. В очерке «Ночи Эй-
пена» преобладает ироническая, памфлетная
интонация. Эренбург выступает прежде всего как
сатирик.
Очерк начинается прямой речью: «Он не
знает, когда родилась матушка его жены, и он
хочет въехать в пределы Бельгийского
королевства». Так говорил г. консул. «Он» — это я...
Что ж приключилось? Может быть, я вспомнил,
когда именно родилась матушка моей жены?
Может быть, г. консул, как добрый католик,
снизошел ко всей глубине человеческого
неведения? Или, может быть, я сплю — и это вовсе не
Бельгия?..»
Эйпен, о котором рассказывает Эренбург в
своем очерке, — небольшой город на границе
Бельгии с Германией. Однако очерк не только
о ночах Эйпена, но и о той ночи, которая в
середине 30-х годов спустилась над Европой.
«В гимназии учитель истории — седой маниак
149
с крысиными зубами, с твердым воротничком и с
позами, заимствованными у всех статуй «Аллеи
Побед», — рычит: «История человечества — это
история Германии!»
В бельгийском городе Эйпене, в 1935 г.».
Весь очерк убеждает, что эйпенский
школьный учитель — не случайный экземпляр, не
ископаемое, что сам Эйпен — явление,
характерное для предвоенной Европы. «Ночи Эйпена»,
как и вся публицистика Эренбурга 30-х годов,
не только разоблачение, это призыв к людям
отстоять свободу. Писатель предупреждает о
грозящей опасности. Он против фашизма, он и
против тех, кто, «как спичку на ветру»,
старается оградить свою куцую жизнь. Маленький
Эйпен, ночи Эйпена становились символом
запутанной Европы, готовой отступить перед
угрозой фашизма. В начале очерка Эренбург пишет,
что все это кажется ему сном, он заканчивает
его желанием вырваться наконец «из этого
страшного края, из паутины сна, из
засасывающей трясины подлого времени».
Наверное, «Границы ночи» могли стать
книгой мрачной и безысходной — слишком хорошо
видел писатель мрак этой ночи, предчувствовал
поражение Франции и других стран Запада,
которые проиграли войну, еще не начав ее. Но
книга ведь не создавалась специально, она
рождалась в газете, а почти каждый отдельный
очерк Эренбурга содержал мысль о той силе,
которая спасет человечество, «о надежде мира,
Красной Армии».
150
Ёолынукэ чисть произведений, вошедшие й
сборник «Границы ночи», мы называли
очерками— и «18 марта», и «На французской земле»,
и «Ночи Эйпена». Между тем трудно
разграничить публицистические жанры Эренбурга.
Элементы очерка, статьи, памфлета органически
соединены, сатирическде-изображение сочетается с
патетикой и лирическими отступлениями. То
очерковое начало, то памфлетное преобладает.
В очерке «Саар» Эренбург пишет:
«Им(безработным. — А. Р.) не по карману свет, которым
залит город. Они могут быть счастливы, что
воздух еще не изготовляется на фабрике Нейкаса».
Эренбург с иронией употребляет
излюбленную им форму вопросов, но существу не
требующих ответа, предполагающих лишь отрицание
самого вопроса, — так дает он характеристику
положения в Сааре: «Что происходит сейчас в Сааре?
Международный конфликт? Подготовка к
голосованию? Политическая дискуссия? Нет, на этом
последнем клочке немецкой земли, не
захваченном коричневыми рубашками, героические
пролетарии отбивают атаки фашистов».
Очерк имеет ряд подзаголовков. Один из
них: «Свободное изъявление народной воли». Это
цитата из официального документа, и это прямо
противоположно тому, что происходило в Сааре
накануне пресловутого референдума. Ироническое
использование в заголовке лживых и
демагогических заявлений встречается у писателя
неоднократно. Таков, например, и заголовок «Доб-
151
рыё взаимоотношения», весь смысл которых—^-
бесконечные уступки и поощрение агрессии.
Очерк о Сааре раскрывает сущность
предательской мюнхенской политики. Беспечность
дипломатов, безразличие буржуазных правителей к
жизненно важному для Европы вопросу могут
оказаться роковыми — таков смысл описания
безмятежного женевского утра: «В Женеве тихо
утро, прозрачен воздух, ласково улыбаются
дипломаты. Они хорошо выспались, и они довольны
жизнью. Они говорят: «Опасный мыс обойден.
Стороны равны, и вопрос о Сааре решится
свободным изъявлением народной воли».
Эренбург не только показывает позицию
буржуазной дипломатии, но говорит о том, чьи
интересы она отражает. «Когда зашел вопрос о
финальной партии, они не подумали о жителях
Саара. Их волновало одно: что будет с углем?
А люди... Что же, пусть немцы отходят к
немцам. Это «свободное изъявление народной воли».
Слова о таком «свободном изъявлении» звучат в
контексте иронически, как синоним
предательства.
Очерк «Дождь и Женева» посвящен
деятельности Лиги Наций. Само название очерка весьма
характерно. «Дождь и Женева». Что это за дождь?
Тот ли, что идет за окнами дома, в котором
заседают дипломаты? Дождь действительно идет, но
писатель говорит о другом дожде — бесконечном
потоке речей, долгом, нудном дожде Женевы.
Голосу этих дипломатов, дождю,
противопоставляет Эренбург голос Литвинова.
152
Многие очерки-памфлеты Эренбурга на
международную тему близки аналогичным
произведениям Кольцова. Пути этих писателей не раз
соприкасались — пути в буквальном смысле.
В книгах «Виза времени», «Затянувшаяся
развязка», «Границы ночи» есть произведения о тех
же странах, где побывал Кольцов, порой
затронуты те же события. Дважды в бурные периоды
жизни Испании там были оба советских писателя,
оба оставили произведения об этих событиях.
Очерк Кольцова «Женева — город мира» (1932),
как и очерк Эренбурга «Дождь и Женева» (1935),
разоблачает бездеятельность международной
организации Лиги Наций, которая не сумела
принять реальных мер для предотвращения
войны.
В очерке Эренбурга бесконечному дождю
уподобляются речи дипломатов. В очерке Кольцова
высмеивается длинная распря между лозаннцами
и женевцами, получающими солидные барыши от
посещения города иностранными дипломатами.
Женевский дождь оказывается не только
явлением природы, а Женева (и, значит, Лига
Наций) — местом, где меньше всего способствуют
установлению мира.
У Кольцова сарказм достигается прежде
всего широкой, развернутой характеристикой, а
не столкновением образов. Так, уже само
выдвижение на первый план вопроса о барышах
и доходах от пребывания Лиги Наций в Женеве
ставит под сомнение всю ее работу на благо
мира и одновременно позволяет понять ирониче-
153
ский смысл названия. Женева — город мира?
Потому ли, что хорошо зарабатывают женевские
лавочники? Потому ли, что сюда собрались
дипломаты со всего света, которые не слушают
речи и предпочитают «водить пальцами по
строчкам, следя за произношением оратора, как
благочестивые барыни следят по молитвеннику за
обедней»? Рядом с широкой картиной, дополняя
и раскрывая ее, Кольцов вводит прямое
публицистическое высказывание. Сарказм усиливается
сочетанием прямого публицистического приема
и едкой, иронической характеристики. «Что, если
хоть по одному человеку от каждого миллиона
сюда сейчас придут настоящие представители
трудящегося человечества, изнемогающего от
военных налогов, от невыносимых вооружений, от
непрестанного ужаса перед новой
империалистической кровавой баней, какую трудно даже
представить самым воспаленным воображением?!»{
Если бы так случилось, очерк Кольцова не
имел бы иронического названия и Женева
действительно была бы городом мира. Но... «нет,
пока здесь все по регламенту. Старый
джентльмен надевает роговое пенсне, приподымается в
кресле и слегка стучит по председательскому
столу серебряным молоточком. Молоточек,
извольте видеть, не простой. Молоточек заветный.
Его поднесли мистеру Гендерсону амстердамские
ювелиры с наказом так постучать, чтобы все
1 М. Кольцов. Фельетоны и очерки. Изд-во «Правда»,
М., 1956, стр. 401—402,
154
б*рйн1>1 тотчас уменьшили свой вооружений до
минимума, совместимого с национальной
безопасностью». 1
Когда речь идет о простых тружениках,
Кольцов отходит от легкого иронического стиля,
прибегает к прямой публицистике, когда он
говорит о господине с серебряным молоточком, он
высмеивает и издевается. Стилистические оттенки
играют существенную роль, но Кольцов меньше
обращает внимания на столкновение отдельных
фраз, игру слов, дающую иронический эффект.
Эренбург же в своих памфлетных очерках
достигал создания острых, сатирических
характеристик, используя именно эти приемы. Очерк
«Дождь и.Женева» он заканчивал
противопоставлением нашей страны дипломатам Запада,
«чиновникам и призракам». От нашей страны,
подчеркивал Эренбург, «ждут спасения мира и мира.
Когда-то эти слова писались по-разному: с «и»
восьмеричным и с «i» десятеричным. Теперь они
пишутся одинаково, и смысл их тесно сплетен».
Эренбург использует словесную «игру», но, как
в большинстве случаев у него, она не остается
только игрой, она оправдана и достигает цели.
В очерках «Ночи Эйпена», «Саар», «Дождь
и Женева» сильно звучит голос сатирика,
памфлетиста, проявляется то самое «памфлетно-
фельетонное начало», о котором примерно в ту
же пору, что писались эти очерки, М. Кольцов
говорил: «Памфлетно-фельетонное начало... — я
1 М. Кольцов. Фельетоны и очерки, стр. 402.
155
его считаю воинствующим началом — в крови у
нашей литературы. Оно бурлит у Радищева,
у Герцена, у Щедрина... оно полностью
присутствует в книге Эренбурга об Испании». 1 Кольцов
очень правильно определял задачи памфлетиста,
считал, что «это своего рода «человек-оркестр»,
который должен попеременно или даже
одновременно что-то исполнять на разных
инструментах».
«Ночи Эйпена» или «Саар», как и многие
очерки Кольцова, не представляли собой
памфлетов в «чистом» виде. Однако это, говоря
словами того же М. Кольцова, очерки «памфлетно
направленные ».
В очерке о Греции Эренбург обращался к
образу Персефоны. Он не пересказывал легенду,
но читатель понимал авторский замысел.
«Прекрасен миф о Персефоне: она ушла под землю,
и она весной вернулась из кромешной тьмы.
Глядя на камни Элевсины, я как будто слышу
горький запах земли, нагретой весенним
солнцем. Но в Греции живут сотни тысяч подростков.
Им не нужна мифология. Они бродят среди
античных колонн, и они ищут работы. Они хотят
на себе испытать торжество весны». Патетика
сменяется иронией, когда писатель напоминает
о политической жизни буржуазной республики:
«Только одна газета выходит на живом языке,
но за чтение этой газеты легко, и не будучи Пер-
1 М. Кольцов. Писатель в газете. «Советский
писатель», М., 1961, стр. 23—24.
156
сефоной, попасть в подземное царство: эта
газета украшена серпом и молотом».
Сопоставление мифа с современностью
позволило Эренбургу показать Грецию 30-х годов,
говорить о простых тружениках этой страны. Переход
к современности очень закономерен в очерке:
«О Персефоне написаны тома и тома. Но кто
знает о борьбе рабочих Каваллы и Сереса?»
Оказывается, и о Персефоне можно писать вполне
по-современному, не пересказывая просто
предания и легенды. Эренбург зло иронизирует над
правителями Греции: «Страшный бог не
потащил их (рабочих. — А. Р.) в подземное царство.
Греция республика, в ней есть все, что надо: и
конституция, и полиция. ^Непокорных рабочих
посадили в тюрьму. Остается гадать, где темнее
тьма: в аде древних или в вульгарной каталажке
1934 года?»
Мы видим, как сопоставление нынешнего
события с мифом позволяет писателю нарисовать
картину жизни современной Греции.
Сопоставлением конституции и полиции Эренбург сразу
дает оценку буржуазной свободе.
В некоторых очерках, вошедших в книгу
«Границы ночи», Эренбургу все же не удался
выразительный, точный и простой
публицистический разговор. Порой «библейская
словесность» оказывалась натяжкой, встречались
вычурные, усложненные фразы. Вот как
характеризовал Эренбург немецких фашистов в очерке
«На выучке у прусского фельдфебеля»: «Эти
савлы в форменных рубашках готовы разбивать
157
отйтуй, йо, в бтличйё о* евангельского йавлй,
они никого не любят. Фашизм пошел навстречу
их страстям с его дешевым ницшеанством, с его
культом смерти, с топором палача, с касторкой
и кострами». Образы Евангелия здесь не многое
дают для раскрытия облика фашистов, а
сопоставление /касторки с кострами не углубляет
мысль.
Можно вспомнить и другой пример — очерк
«Французская деревня». Познакомившись с ним
по рукописи, М. Горький сделал замечание,
сводившееся к тому, что «для предполагаемого
журнала «Колхозник» очерк не подходит, так
как содержит много непонятных слов и фраз,
требующих специальных разъяснений». В какой-
то степени эти претензии М. Горького можно
было отнести и к некоторым другим
публицистическим работам Эренбурга середины 30-х
годов. Недостатки эренбурговской публицистики,
известная стилистическая усложненность снижали
ее воздействие на читателя.
В ряде статей и очерков свежие наблюдения,
новый материал заставляли искать новые
художественные возможности.
Это сказалось, в частности, на очерке
«Гражданская война в Австрии» (1934), вышедшем
сразу же после героического восстания
австрийских рабочих. Достаточно сопоставить книгу с
«Затянувшейся развязкой», чтобы убедиться,
насколько австрийские очерки ближе к репортажу
и статье, чем к очерку-памфлету. Уже само
название — в духе статьи или исторической справ-
158
ки — указывало на стремление Эренбурга дать
как можно более точное и последовательное
изображение событий. Писатель все время
подчеркивает важность каждого факта, пусть даже
мелкого. Он нарочито избегает образных заголовков,
во всем стремится подчеркнуть: события сами по
себе таковы, что достаточно пойти по их следам.
В очерках нет никаких реминисценций,
литературных аналогий, почти никаких стилистических
приемов, которыми обычно так богата эренбургов-
ская публицистика.
Весь очерк делится на десять главок (в
отдельном издании — двенадцать): «Понедельник»,
«Вторник», «Среда», «Первая виселица» и др.
Иногда в очерке преобладает сухой репортаж.
«Дольше всех держался Флоридсдорф. Повстанцы
были измучены. Многие из них ничего не ели
с понедельника... На завод ворвались
полицейские. Они били рабочих прикладами. Шесть
человек были убиты неподалеку от завода».х
Так Эренбург не писал ни в «Испании», ни
в «Затянувшейся развязке». Стиль очерка
должен как бы подчеркнуть: в данном случае
факты сильнее искусства. Эренбург считал, что,
передав так, по-репортерски, рассказ о разгроме
рабочего движения в Австрии, он сможет лучше
всего воздействовать на читателя.
Сказанное не означает, что в австрийских
очерках нет сарказма или памфлетных черт.
1 Илья Эренбург. Гражданская война в Австрии.
М., 1934. — Далее цитируется по данному изданию.
150
Они есть, например, в характеристике врагов
австрийского рабочего класса: «В понедельник
всемогущий канцлер Австрии был принужден
оттиснуть прокламацию на ротаторе: у него не
было ни одной печатни». Или еще: «Никто не знал
в точности, сколько человек убито. Вице-канцлер,
преисполненный авторской скромности, заявил,
что представители законной власти убили всего-
навсего двести человек, но этому не поверили
даже французские журналисты».
В книге об Австрии было, как мы видели, и
«памфлетно-фельетонное начало». Однако не оно
характерно для очерка. Главное в нем —
сдержанность чувств, строгость формы, стремление писать
сжато и просто. Порой эта сдержанность и даже
сухость шли в ущерб художественной стороне
очерка. Поэтому в целом «Границы ночи» и
«Затянувшаяся развязка» оказались книгами более
значительными. Но «австрийские очерки»
выполнили свою задачу, они также показали, насколько
широк диапазон публицистических выступлений
писателя.
Очерк мог быть закончен словами: «Много
и много сотен рабочих погибло, но своей смертью
они открыли возможность наступления». Однако
после этих слов следовало: «Инженер Георг Вей-
зель, вождь пожарных Флоридсдорфа, когда его
подвели к виселице, воскликнул: «Да
здравствует революция! Да здравствует Советский
Союз!»
От себя публицист не добавил ничего: приведя
предсмертное восклицание австрийского комму-
160
ниста, Эренбург закономерно завершил свой
рассказ о подвиге рабочих Австрии, дело которых
уже победило в нашей стране.
Тревога о судьбе мира проходит через все
книги писателя, вышедшие в предвоенное
десятилетие. Тревога и надежда. Глубокое
понимание основных вопросов современности, вера в
победу разума и справедливости позволили
писателю, который одним из первых увидел
опасность войны, сказать:
Мы победим, за нас вся свежесть мира,
Все жилы, все побеги, все подростки,
Все это небо синее — на вырост
Как мальчика веселая матроска.
Так писал Эренбург в конце 30-х годов, это
были слова бодрствующего горниста, солдата,
верящего в победу.
ИД. Рубащкиц
Испанский
закал
«INO
«No pasaran!»—во второй поло-
PASARAN!» вине 30-х годов эти слова были
понятны всем без перевода. «Они
не пройдут!»—так говорили солдаты
республики, бойцы интернациональных бригад.
Начиная с 18 июля 1936 года, когда на Пиренейском
полуострове вспыхнул фашистский мятеж, в
течение почти трех лет миллионы людей жадно
ловили вести из Мадрида. А там, близ
Университетского городка, проходила передовая линия
фронта борьбы с фашизмом. В марте 1939
года, преданная западными «демократиями»,
истерзанная объединенными силами немецкого,
итальянского и испанского фашизма, республика была
задушена. Генерал Франко вместе с Муссолини
и Гитлером торжествовал победу. Это была
временная победа врагов человечества. Пример
мужества и героизма защитников Мадрида и
героев Гвадалахары убеждал в том, что фашизм
можно победить.
Ш
Со славными Страницами грйжДакСкой
войны в Испании связан подвиг интеллигенции
многих стран мира, в том числе писателей.
Вспомним: «Испания, Испания!», «No pasaran!»,
«Испанский закал», «Испания в сердце»,
«Испанский дневник», «Салют, Испания!». Это ведь
только небольшая часть книг, написанных в то
героическое и трудное время. Жан-Ришар Блок
и Элтон Синклер, Илья Эренбург и Пабло
Неруда, Михаил Кольцов и Александр
Афиногенов— и еще, и еще десятки писателей, поэтов,
драматургов обращались к испанской теме.
Впрочем, это не совсем точно: они не «обращались
к теме», а она вошла в их жизнь, стала одним
из самых важных событий для многих.
Хемингуэя она заставила отложить на время свои
рукописи, Кольцова — бросить свои редакторские
дела в «Правде» и «Огоньке», Мате Залку —
вновь надеть на себя военную шинель.
Передовая интеллигенция мира совершила в
Испании подвиг. Рассказ об этом подвиге
поможет понять испанского публицистику Эренбурга,
всю его работу в 1936^-1939 годах.
Разные писатели участвовали в войне
по-разному, но одно несомненно — подавляющая часть
интеллигенции Европы и Америки в дни
испанской войны активно боролась против фашизма.
Борьба эта оставила глубокий след в сознании
народов, которые, несмотря на мюнхенское
предательство и поражение Испанской республики,
разгромили фашизм в годы второй мировой
войны.. •
*
163
Шли первые недели боев. Республиканской
армии еще не было. Отряды народной
милиции — рабочие и крестьяне — вставали на пути
врага. Фашисты рвались к Мадриду, и
необстрелянные бойцы нередко оставляли позиции. В те
дни среди отступающих появилась невысокая
молодая женщина с серебряным маузером. Она
уговаривала, убеждала, приказывала — и солдаты
возвращались на свои позиции. Они понимали,
что уйти нельзя, что талаверская дорога решает
сейчас судьбу столицы. Женщину, которая
останавливала солдат, звали Мария Тереса Леон.
Вместе со своим <мужем, поэтом Рафаэлем Альберти,
она побывала на самых опасных участках
Мадридского фронта.
Если Альберти и Тереса Леон были молоды,
то маститому испанскому поэту Антонио Мачадо
шел седьмой десяток. И вот Мачадо объявил
себя «бойцом культуры, находящимся на службе
у народа». Стихи Мачадо, Альберти, Луиса де
Тапиа, Тересы Леон и других поэтов читали
защитники Мадрида. В августе 1936 года от рук
палачей пал талантливый поэт и драматург
Федерико Гарсиа Лорка. Общественность Испании
и Латинской Америки, где произведения Лорки
пользовались огромной популярностью, осудила
это преступление, французская газета «Юмани-
те» писала: «Недавно в Гренаде был
расстрелян крупнейший поэт и драматург Федерико
Гарсиа Лорка. Они убили Федерика Гарсиа
Лорку; но сотни испанских писателей, драматургов,
поэтов, критиков, отложив в сторону свои ру-
164
копией, ушли под Сарагосу, под Овиедо, засели
в ущельях Гвадарамы и вместе с рабочими и
крестьянами отстаивают свободу своей родины».
Испанский народ первый принял вызов
фашизма. Но уже опешили на помощь бойцы
интернациональных бригад.
Спешили в Испанию и писатели многих
стран. Эрнест Хемингуэй, автор известного романа
«Прощай, оружие», не любил шумных мест. Он
любил море и пустыню, любил уединенный
уголок во Флориде. Но выстрелы в Испании заставили
его покинуть Ки-Уэст, семью и незаконченный
роман. Он прибыл в Испанию в качестве
корреспондента североамериканского газетного
объединения. Об этом сообщили тогда все газеты мира,
но лишь немногие упомянули, что на свои деньги
писатель «купил для республиканцев санитарные
автомашины. Хемингуэй пробыл в Испании
несколько месяцев. Здесь он создал пьесу «Пятая
колонна», новые рассказы. В одной из
корреспонденции Хемингуэй писал: «Это какая-то новая,
удивительная война», «а в дикторском тексте
фильма «Испанская земля», над которым он работал
вместе со своим другом, голландским режиссером
Ивенсом, говорилось, что существует только один
путь — «борьбы, борьбы за право на жизнь,
достойную человека».
Некоторые буржуазные газеты с удивлением
писали, что Хемингуэй «изменил себе» — бывает
на передовой и в госпиталях, пишет воззвания.
«Нью-Йорк геральд трибюн» опубликовала даже
статью «Что сделала Испания с Эрнестом Хе-
165
Мййгу&ем». Ей было трудно понять, что, £р&№к*
ясь против фашизма, писатели отстаивали
культуру всего человечества. Разве не об этом
говорил сам Хемингуэй после возвращения из
Испании: «Существует лишь одна форма правления,
при которой невозможно появление хороших
писателей,— это фашизм, ибо фашизм — это ложь,
изрекаемая бандитами. Писатель, не желающий
лгать, не может жить или работать при
фашизме. Поскольку фашизм — ложь, он обречен на
литературное бесплодие».1
Эти слова лучше всего объясняют, что
поставило под общие знамена в дни испанской
войны католика Хосе Бергамина, беспартийных
Хемингуэя и Элюара, коммунистов Кольцова и
Вайяна Кутюрье, социалистов и анархистов. Все,
«кому дороги идеи равенства, кто ненавидит
силы, вызывающие материальное неравенство,—
говорил другой американский писатель, Теодор
Драйзер, — должны поддержать героический
испанский народ». Устами Хемингуэя и Драйзера
говорила подлинная трудовая Америка. Ее
поддержку чувствовали бойцы, слушая знакомый
голос Поля Робсона. «No pasaran!» говорил
вместе с бойцами интербригад Элтон Синклер, так
и назвавший свою испанскую книгу.
Всем памятна близорукая политика Франции,
предавшей борющуюся Испанию. Об этой
Франции с горечью писал Михаил Кольцов: «Фран-
1 «Интернациональная литература», 1938, № 2-3,
стр. 359 (цитируется по статье А. Елистратовой).
166
ция, безумная страна, чего же ты ждешь?.. Уже
Мексика обещает прислать винтовки испанцам,
а ты все медлишь! Опасность мировой войны?
Когда же пожар тушили, давая пламени
угаснуть самому по себе? Надо затоптать ногами
огонь в комнате, чтобы он не захватил весь
дом». ]
Но была и другая Франция — та, что,
несмотря на запреты, шла на помощь, посылала своих
сынов в интернациональные бригады.
Лучшие писатели страны отдавали свои силы
и талант испанскому народу. С призывом
помочь республике выступил Ромен Роллан. «С
болью и возмущением, — заявлял он, —сознают
народы Запада гнусное предательство своих
правительств, которые, не довольствуясь отказом
поддержать Испанскую республику... превратили
трусливую и коварную комедию невмешательства
в орудие удушения».2
Жан-Ришар Блок назвал свою книгу
«Испания, Испания!» «криком о помощи нашим
братьям по ту сторону Пиренеев». В пей Блок писал:
«Теперь слово за военными корреспондентами, а
не за писателями»,3 подчеркивая тем самым, что
время не ждет, что нужен острый и быстрый
отклик на события. Таким откликом была книга
Блока. Луи Арагон высоко оценил репортаж
1 М. Кольцов. Избранные произведения в трех
томах, т. 3. Гослитиздат, М., 1957, стр. 54. — Далее
«Испанский дневник» цитируется по этому изданию.
2 «Интернациональная литература», 1938, № 7, стр. 215.
3 Там же, стр. 193,
«7
«Испания, Испания!», назвав его свидетельством
и выражением «всего лучшего, что содержит наша
Франция».
Арагон выступал со статьями в защиту
Испании, одна из которых называлась «Думайте
только об Испании». «Я обращаюсь, — писал
Арагон, — к моим братьям, писателям и художникам
Франции, к мастерам слова, звуков и красок, и я
призываю их со всей щедростью их таланта и
сердца начать новый крестовый поход за Испанию.
Я прошу их отдать Испании, родившей Пасиона-
рию, свое творчество, что означает их жизнь и что
является гордостью нашей страны».1
Выдающийся французский художник Пабло
Пикассо, испанец по происхождению, принял
участие в борьбе родного народа. Он был
директором сокровищницы испанского искусства —
музея Прадо, он создал картину «Герника» —
яркий протест против фашистских зверств.
Две Франции. Две Испании. Две Америки.
Были даже в самые страшные дни фашистской
диктатуры и две Германии. Об одном из
немецких офицеров писал Михаил Кольцов: «Этот
офицер сейчас не числится в списках рейхсвера,
он числится в других списках. За боевые заслуги
перед родиной Германская империя наградила
его тремя годами мучений и пыток в
концентрационном лагере. Как могло быть иначе — ведь
офицера зовут Людвиг Ренн... Он пишет здесь
не новеллы, а руководство для солдат, полевую,
1 «Интернациональная литература», 1937, № 1, стр. 186,
168
тактическую азбуку. Как могло быть иначе, —
ведь писатель этот — коммунист, его зовут
Людвиг Ренн».
Ренн был не одинок. Многие
немцы-антифашисты, вырвавшиеся из гестаповских застенков,
спешили в республиканскую Испанию, туда, где
уже сражались немецкие писатели Людвиг Ренн,
Вилли Бредель, Боде Узе, Эрих Вайнерт, Ганс
Мархвица. Слова великого ученого Эйнштейна
доходили до республиканских окопов, бойцы
знали, что с ними Фейхтвангер и братья Манны.
Как могло быть иначе! Честь и свободу своей
родины защищали на фронтах Испании
прогрессивные немецкие литераторы.
И весь мир видел, что живет народ
Германии, что не он создал из своей страны
образцовую тюрьму, что не он жжет на кострах книги
и травит невинных людей. «Хорошо, что вы
здесь, — говорил Хемингуэй. —, О, вы даже не
подозреваете, как хорошо, что вы, немецкие
писатели, здесь, — не только немецкие рабочие, но и
немецкие писатели. Это хорошо для Германии.
Иногда бывало очень трудно доказать, что
наци— не немецкий народ, теперь это легче, с тех
пор как вы сражаетесь здесь — в Испании». 1
Дороги Испании были дорогами борьбы и
крови. Сотни интеллигентов — художников,
писателей, музыкантов — пролили на испанской
земле свою кровь. Среди них был талантливый
англичанин, публицист и критик, автор известной
«Интернациональная литература», 1939, № 2, стр. 150.
169
книги «Ёоман и народ» Ральф Фокс, английский
поэт Кристофер Спригг; среди них был
венгерский писатель и испанский генерал —
легендарный Пауль Лукач.
До испанской войны не было такого
генерала — был писатель, которого звали Мате Зал-
ка. В своих книгах он вспоминал о гражданской
войне в России, о том, как в рядах Красной
Армии сражались венгерские революционеры.
В октябре 1936 года из нескольких тысяч
плохо одетых и плохо вооруженных людей была
создана одна из первых интернациональных
бригад — она получила наименование
Двенадцатой. Эта бригада вместе со своим командиром
прошла героический путь. Она остановила врага
у стен Мадрида, она нанесла ему первые
поражения под Гвадалахарой. «Двенадцатая бригада
Лукача, — писал Эренбург, — дралась под Уеской.
Где ее не было? Боадилья... Бриуега, Каса де
Кампо — имена крови и славы». 1 Командир
погиб под Уеской в июне 1937 года, но имя Лу-
кача-Залки, писателя-генерала, осталось в
памяти десятков тысяч солдат республики,
продолжавших борьбу...
В годы войны чилийский поэт Пабло Неруда,
тогда еще не столь известный, как теперь,
побывал в Мадриде. Он написал книгу «Испания
в сердце». В небольшом предисловии к ней
переводчик И. Эренбург приводил некоторые факты
из истории этой книги. Книга стихов «Испания
1 «Интернациональная литература», 1937, № 8, стр. 213.
170
в сердце» вышла в Чили. Военный комиссариат
Восточной армии переиздал ее в Испании. В
предисловии к этому изданию сказано: «Солдаты
республики изготовили бумагу для книги,
набрали и напечатали ее. Пусть наш друг, поэт
Пабло Неруда примет эту справку как
посвящение». 1
О многом говорит эта «справка»: о мужестве,
о героизме, о солидарности. Она позволяет понять
обстановку, в которой летом 1937 года собрался
Второй конгресс защиты культуры, понять, что
на этот конгресс собрались не
говоруны-интеллигенты, а боевые друзья Испанской республики.
Это было в Мадриде, Валенсии и Барселоне в
разгар знойного испанского лета. На улицах,
площадях, в переполненных залах приветствовали
испанцы людей, прибывших с различных концов
света, — писателей, поэтов, драматургов,
критиков. Они собрались сюда, чтобы говорить об
искусстве, о долге деятеля культуры. Во время
одного из заседаний в Мадриде на съезд пришли
представители республиканской армии. Они принесли
захваченные вражеские знамена, пришли сказать
о том, что к востоку от столицы одержана победа.
И деятели культуры восприняли это «нарушение»
повестки дня как знаменательное событие
конгресса.
^Солдаты республики приветствовали
писателей, многие из которых также явились сюда с
1 См.: Пабло Неруда. Испания в сердце. М., 1939,
стр. 3. (Перевод И. Эренбурга.)
171
фронтов. Только на время конгресса покинул
свою боевую часть Людвиг Ренн. Он прибыл,
чтобы сказать: «Мы, писатели, пришедшие сюда,
чтобы сражаться, не хотели больше писать
историю, мы хотели ее делать. Это привело сюда
нашего старого друга генерала Лукача, Альберта
Миллера и Ральфа Фокса, которые пали на поле
брани, и других... которые ранены». Заканчивая
свое выступление, Людвиг Ренн подчеркивал, что
он, однако, не хочет противопоставлять винтовку
перу. «Мы просим вас, — сказал он, — сражайтесь
за идею, сражайтесь пером и словом, кто чем
хочет, но сражайтесь».1
Сражайтесь! Не стойте в стороне! Будьте с
народом — эта мысль проходила через выступления
Ренна и Арагона, Вишневского и Жана-Ришара
Блока. Мартин Андерсен Нексе, Анна Зегерс,
Нурдаль Григ, Агния Барто, Вилли Бредель —
норвежцы, русские, немцы — находили общий
язык и говорили не только от имени деятелей
культуры, — от имени народов.
Некоторые писатели вносили свои уточнения
в высказывания Ренна. В частности, Жан-Ришар
Блок говорил: «Делать историю, да, но у нас есть
ремесло, инструмент, оружие — наше перо,
созданное для того, чтобы служить тому внутреннему
голосу, которым мы гордились, который диктует
нам эту историю. Какова же будет в таком
случае роль, судьба писателя?» И Блок отвечал на
этот вопрос. Он приводил случай, когда Ренн —
1 «Интернациональная литература», 1937, № 9, стр. 24.
172
романист и комиссар — шел в бой с карандашом
в руке. «Он там, во время наступления на Бруне-
те, — говорил Блок, — в течение двух недель
реабилитировал роль писателя, жертвуя своей
жизнью. ..» И далее Блок подчеркивал, что жизнь и
творчество писателя неотделимы. Он заканчивал
свою речь клятвой и призывом «каждое
мгновение посвящать свои силы Испании, которая
борется за нас».1
На конгрессе шел боевой, конкретный
разговор о задачах писателей. С волнением слушали
участники конгресса ветерана испанской войны
Илью Эренбурга. «Путь каждого писателя
продиктован его природой, его возможностями, его
силами. Одни взяли в руки винтовки... Что
делать другим? Жюль Валлес как-то сказал: «Тот,
кто опишет жизнь Галифе, тем самым убьет его».
Мы должны вынянчить в сердцах людей
ненависть».2 Так понимали свои задачи тысячи
деятелей культуры разных стран. Так понимали их
и все члены советской делегации на конгрессе —
А. Толстой и А. Фадеев, В. Вишневский и В. Став-
ский, А. Барто и И. Микитенко.
Почти все советские делегаты выступали с
речами. Когда на трибуну поднимался Алексей
Толстой или Всеволод Вишневский, Михаил
Кольцов или Илья Эренбург, зал аплодировал
особенно бурно. В их лице он приветствовал не только
известных и уважаемых собратьев по искусству,
1 «Интернациональная литература», 1937, № 12, стр. 189.
2 Там же, № 9, стр. 36.
173
он рукоплескал великой стране, лучшему другу
республиканской Испании — Советской России.
Потому-то и приобретали такой вес в Испании
советские книги и фильмы, статьи и выступления
советских писателей. Испанцы знали, что в их
небе сражаются русские летчики, что в их порты
приходят советские корабли с продовольствием,
что наша страна — единственное в мире
государство, которое заняло последовательную позицию
поддержки республиканского правительства.
Только две недели во время конгресса провел
в Испании Всеволод Вишневский, а между тем его
встречали как давнего и большого друга. Пусть
Вишневский и не писал произведений об
Испании, но ведь он создал сценарий фильма «Мы из
Кронштадта», который хорошо знали солдаты
республики.
22 сентября агентство ТАСС сообщало из
Мадрида: «В кино «Монументаль», вмещающем до
семи тысяч зрителей, состоялась премьера
фильма «Мы из Кронштадта». Премьера прошла с
исключительным подъемом. Финал фильма был
встречен „Интернационалом"».1 Тепло
приветствовали делегаты конгресса выступление
делегата Вишневского, который напомнил о подвиге
Байрона, отдавшего свою жизнь за свободу
греческого народа. В выступлении Вишневского на
первый план выдвигалась идея личного участия
писателя в борьбе с оружием в руках.
1 См.: В. Вишневский. Соч. в пяти томах, т. 2. М.,
1954, стр. 844.
174
Руководитель советской делегации Михаил
Кольцов подчеркивал то общее, что связывало
взгляды Ренна и Арагона, Вишневского и Эрен-
бурга. «Об этом идут споры: как должен проявить
себя писатель в соприкосновении с гражданской
войной в Испании? Конечно, правы те, кто
доказывает, что писатель должен драться против
фашизма оружием, которым он лучше всего владеет,
то есть словом... Но есть моменты, когда
писатель, — я говорю о некоторых, — вынужден сам
стать действующим лицом своего произведения,
когда он не может довериться вымышленным,
хотя бы даже им самим, героям. Без этого
прерывается нить его творчества, он чувствует, что
герои его ушли вперед, а он остался позади. Но
конечно, писатели должны участвовать в борьбе
прежде всего как писатели».
В выступлении на конгрессе Михаил Кольцов
говорил о том, что участвовать в борьбе можно,
даже находясь вдали от фронта. Кольцов имел в
виду огромное воздействие произведений
искусства на широкие массы. Чтобы помочь народу в
его борьбе, — подчеркивал Кольцов, — не
обязательно лично быть в Испании. Писатель может
участвовать в борьбе, и находясь вдалеке от
фронтов, даже вне Испании. Так было с драматургом
Александром Афиногеновым, который одним из
первых откликнулся на •испанские события.
Осенью 1936 года драматург записал в своем
дневнике: «Начал писать пьесу об Испании».1
1 ЦГАЛИ, ф. 2172, оп. 1, ед. хр. 119, л. 218.
175
А уже после создания пьесы отмечал: «Драма
«Салют, Испания!» родилась в результате
непреоборимого желания творчески откликнуться на
героическую борьбу... хотелось, чтобы написанное
было похоже на песню и звучало не бытовым
пересказом фактов, а героикой великой борьбы».1
Пьеса шла с успехом на подмостках более ста
театров страны. Ее своевременность была
несомненной. Приветствуя пьесу, зрители выражали
свою солидарность республиканской Испании.
Материалом пьесы послужили политические
документы, статьи и очерки советских
журналистов, в первую очередь М. Кольцова и И. Эрен-
бурга. В пьесу, разумеется только как
фактическая основа, вошли многие эпизоды фронтовой
жизни, опубликованные в печати.
Среди других персонажей драматург создал
интересный образ журналиста. В постановке
Ленинградского государственного академического
театра (ныне имени А. С. Пушкина) эту роль
играл артист Б. Жуковский. В ноябрьском номере
однодневной газеты театра «Салют, Испания!»
артист писал о своем понимании образа и вместе
с тем — о долге и задачах советского журналиста
в Испании: «Дать в нескольких сжатых фразах,
в двух-трех сценах спокойствие, выдержку, ум,
самообладание, мужество и силу советского
гражданина, попавшего в сложнейшую обстановку
разворачиваемых в пьесе (и в жизни!) событий,
оказалось громадной актерской задачей». И даль-
«Вечерняя Москва», 1936, 28 октября.
176
ше, говоря уже йе столько о своей работе: «Мой
журналист — олицетворение всего нашего
Советского Союза — должен быть прежде всего
достойным представителем своей великой родины».1
Образ журналиста в пьесе Афиногенова был
образом собирательным. Несомненно, что
драматург, работая над ним, думал о тех советских
писателях-публицистах, которые раньше других
оказались на линии огня. Это были корреспондент
«Правды» Михаил Кольцов и корреспондент
«Известий» Илья Эренбург.2
На знаменах республиканских
КОЛОННА войск были начертаны имена Тель-
СВОБОДЫ... мана и Димитрова, Линкольна и
Гарибальди и других выдающихся
борцов за свободу. Одна из частей носила имя
советского писателя: «Колонна свободы «Илья
Эренбург...»
1936—1939 годы — важный этап творческой
биографии Ильи Оренбурга. Начало гражданской
войны завершило давний спор между советским
писателем и поэтом и философом Мигелем Уна-
муно. 21 августа 1936 года газета «Известия»
опубликовала «Письмо Мигуэлю (так у Эрен-
1 ЦГАЛИ, ф. 2172, <ш. 1, ед. хр. 119, л. 211.
2 Видный советский дипломат академик И. Майский
свидетельствует в «Испанских тетрадях» (Военное
издательство Министерства обороны, М., 1962, стр. 112): «С борьбой
испанского народа неразрывно связаны, в частности, имена
Михаила Кольцова и Ильи Эренбурга. Их сообщения из
Мадрида, с Арагонского и других фронтов перепечатыва-
лись тогда всей мировой прессой».
*2 д. Рубашкнн
177
бурга. — А.Р.) Унамуно». «Господин МигуэльУна-
муно, профессор университета Саламанки,
бывший революционер и бывший поэт, -сотрудник
генерала Мола!» — так начиналось это письмо.
Спор с Унамуно длился несколько лет. В годы
войны «нейтральной» позиции Унамуно Эренбург
противопоставил позицию писателя-борца. В
письме к Унамуно Эренбург справедливо утверждал,
что самые красочные описания в литературе
бессмысленны, если в них нет главного, если в них
не выражены мысли народа, если искусство не
служит народу. Художнику и интеллигенту
Унамуно тоже художник и тоже интеллигент
Эренбург противопоставляет простого крестьянина, о
котором пишет: «Свою страну он знает лучше
вас, Унамуно. Может быть, он не заметил овала
некоторых холмов. Но он знает по себе, что такое
голод, что такое борьба и что такое достоинство».
Спустя пять дней после опубликования письма
Эренбурга в «Известиях» была напечатана
восьмистрочная заметка. В ней сообщалось о том, что
республиканское правительство лишило Унамуно
всех званий.!
Более двух с половиной лет шли бои в
Испании. И почти всю войну делили тяготы вместе с
бойцами республики два советских писателя —
корреспондент «Правды» Михаил Кольцов и
корреспондент «Известий» Илья Эренбург. В тех
1 Позже .стало известно, что Мигель Унамуно накануне
своей смерти разошелся с фашистами, но это нисколько не
умаляет важности и значения принципиального спора за
передовое, гражданское искусство.
178
напряженных условиях интенсивность их работы
становилась подвигом. За время испанской войны
Илья Эренбург напечатал свыше трехсот очерков,
заметок, статей и корреспонденции, выпустил
второй том своего испанского фотоальбома
(первый подготовлен несколько раньше), роман «Что
человеку надо», книгу стихов, сборник рассказов
«Вне перемирия», сборник очерков и
корреспонденции «Испанский закал» и перевод книги Йе-
руды «Испания в сердце».
В одной из испанских газет был тогда
напечатан рисунок. Невысокий человек в штатском, с
трубкой в зубах стоит около машины с
кинопередвижкой. Оказывается, в дни испанской войны
Эренбург соорудил кинопередвижку и разъезжал
из одной воинской части в другую, показывая
бойцам республики советский кинофильм
«Чапаев». Может быть, потому и в очерках и в стихах
той поры писал Эренбург о запомнившейся ему
сцене демонстрации фильма:
Как камень, сумрачны и стойки.
Молчали смутные бойцы.
Вдруг я услышал — русской тройки
Звенели лихо бубенцы.
И, памятью меня измаяв,
Расталкивая всех святых,
На стенке бушевал Чапаев,
Сзывал живых (и неживых...
Со страниц эренбурговского фотоальбома
(«Испания. «No pasaran!») смотрели мужественные
защитники Мадрида, очерки его создавали
незабываемый образ писателя-генерала Залки-Лукача;
стихи говорили не только о демонстрации кино-
*
179
фильма «Чапаев» в «кастильском нищенском
селенье», но и звали драться, как Чапаев.
Именно в Испании Эренбург впервые должен
был писать в газету каждый день, работать в
любой обстановке, приноравливаться к телефонной
и телеграфной связи, далеко небезупречной.
В предисловии к книге «Испанский закал»
Эренбург подчеркивал: «Когда нужно передавать
очерки по телефону, при плохой слышимости,
естественно, меняется синтаксис. Читатель учтет эти
особенности и будет снисходительным». 1
Оба советских корреспондента в Испании —
Кольцов и Эренбург — находились примерно в
одинаковых условиях. Поэтому, когда мы
говорим об одном из них, вспоминаем другого. А
когда в «Испанском дневнике» видим Мигеля Мар-
тинеса — вымышленный образ, за которым
спрятался М. Кольцов, чтобы отодвинуть несколько
свою личность и вместе с тем рассказать о
беспокойной журналистской судьбе, мы думаем и об
Эренбурге. Он, правда, не штурмовал Алькасар,
как Мартинес-Кольцов, и не привел танк на
передовую, но то, что рассказывает об Эренбурге
адъютант Залки Алексей Эйснер, требовало не
меньшего мужества. «Побывал он (Эренбург. —
А. Р.) и в тылу у фашистов. Нелегально перейдя
1 В книге «Два года в Испании* («Советский
писатель», М., 1961, стр. 66) О. Савич, тогдашний корреспондент
«Комсомольской правды», так рассказывает о конференции
мадридской молодежи: «Кольцова и Эренбурга знают все
и знают давно. Неудивительно, что, когда председатель
называет их, вспыхивают бурные аплодисменты».
180
франко-испанскую границу, он проник в глубь
вражеской территории. Там посидел в кабачке с
крестьянами, побеседовал с ними и получил
верное представление о настроениях испанской
деревни под властью фалангистов. Легко
догадаться, чем он рисковал, если бы его узнали. Ведь его
книги не раз переводились на испанский язык и
его портреты были широко распространены...» 1
Изо дня в день Кольцов и Эренбург выполняли
свой боевой долг писателей — военных
корреспондентов, писателей-солдат. В марте 1937 года
республиканцы наступали. Под Гвадалахарой они
разбили отборные итальянские части. В те дни
вместе с наступающими войсками были и
советские журналисты. Читатели «Правды» и
«Известий» чувствовали это очень хорошо. 14, 15, 16,
17, 18 марта — ежедневно появлялись в газете
очерки и корреспонденции Ильи Эренбурга.
Читатели узнавали о том, как сражаются бойцы
интернациональных бригад, о том, как
корреспондент газеты допрашивал пленных «героев»
«третьей империи». Читатели не знали, что, когда
долг военного корреспондента потребовал,
Эренбург поехал в только что отбитое у врага Брунете
и с трудом успел уйти от марокканской
контратаки. Не знали они и того, что однажды машина,
на которой ехал Эренбург, налетела на другую,
груженную снарядами... Сколько таких случаев
на войне! И можно ли было вести себя иначе в
Испании, где погибли Залка и Ральф Фокс?
1 «Иностранная литература», 1957, № 6, стр. 252.
181
Осенью 1936 года Михаил Кольцов помог
эвакуироваться интеллигенции Мадрида и (ни
больше, ни меньше!) способствовал созданию
регулярной армии. Илья Эренбург собирал средства на
эскадрилью республиканской авиации и
участвовал в подготовке конгресса деятелей культуры,
подробно информировал наших дипломатов о
положении на фронте, настроении бойцов. Кольцов
над вражеской территорией летал в осажденный
Бильбао; Эренбург по заданию редакции
неоднократно выезжал во Францию и опять возвращался
в осажденный Мадрид. Облик Эренбурга в
Испании воссоздают и его собственные
корреспонденции— сегодня посланные из Валенсии, завтра —
из Мадрида, — и его выступления и письма той
поры, приходившие в Москву. Вот одно из них,
адресованное писателю В. Ставскому. Прислано
оно из Парижа осенью 1938 года: «Газетная
работа отымает у меня очень много времени. Вчера
приехал из Эльзаса, недавно был в Испании,
завтра еду в Марсель. Все надеюсь, что события
пойдут чуть медленнее и удастся посвятить месяц-
другой «изящной словесности», но вряд ли эти
надежды оправданы... Париж сейчас испуган и
растерян, и жизнь в нем нелегка. Передайте
привет всем друзьям и товарищам и не забывайте,
что где-то между Эбро и Рейном блуждает один
советский писатель».1 В этих словах о
растерянном и испуганном Париже угадывается облик го-
1 ЦГАЛИ, ф. 1712 (архив В. Ставского), оп. 1, ед. хр.
561, л. 1.
182
]эода, так блестяще изображенный впоследствии
в романе «Падение Парижа», а все письмо —
рассказ о нелегкой журналистской работе.
События не пошли медленнее. Вскоре Эренбург
был на последнем заседании кортесов Испанской
республики, видел трагический исход — и все же
почти до последнего дня не хотел верить, что
республика будет уничтожена. В одной из
корреспонденции писателя говорилось: «Когда-нибудь
уцелевший герой напишет книгу о мужестве и
братстве; это будет история интернациональных
бригад. Я пишу наспех в грузовике. Рядом
парижанин-наборщик набирает статью по-немецки».
Так работали наши корреспонденты в Испании.
Многие выступления Эренбурга и Кольцова
появлялись на страницах испанской печати того
времени. Они позволяют понять, почему таким
большим авторитетом в Испании пользовались
советские писатели. Стоит вспомнить, что осенью
первого года войны газета валенсийских
коммунистов и социалистов «Вердад» («Правда»)
сообщала о выступлении Ильи Эренбурга на митинге
в Валенсии. Советский писатель говорил
по-испански, говорил о своей любви к языку этой страны,
вспоминал о герое светловской «Гренады» —
«молодом русском крестьянине, который боролся в
России для того, чтобы все крестьяне Гренады
получили землю». Затем Эренбург сказал:
«Товарищи! Гренадский дворец является чудом по
своим пропорциям. Но настоящая поэзия не в
этом, а в том, чтобы дать людям землю, свободу и
радость. Место поэта в наше время на Мадрид-
183
ском фронте!» Оренбург и был на Мадридское
фронте и на многих других фронтах Испании. Он
был настоящим бойцом антифашистского фронта.
Вот почему солдаты республики на одном из
своих знамен написали имя Эренбурга. Это была
дань уважения не только ему лично, но и его
стране, которая в самые тяжелые дни по-братски
помогала мужественному испанскому народу...
Началом испанской войны
СОБСТВЕННЫЙ принято считать 18 июля
КОРРЕСПОНДЕНТ 1936 года —дату мятежа. На
самом деле гражданская
война за Пиренеями шла несколько лет. Началась
она еще в дни свержения монархии (1931),
продолжалась во время астурийского восстания
(1934). То вспыхивая, то затихая, она грозила
тем большим кровопролитием, которое было уже
не только войной гражданской, но и
предвестником мирового пожара. Илья Эренбург остро
ощущал характер происходящих событий. «Слепцы
думают, в Испании происходит смена
министерств: свержение монархии, левый кабинет,
правый кабинет, бунт в Астурии, выборы, и
снова левый кабинет. В Испании — революция». 1
В начале мая 1936 года парижские
журналисты, слушая выступления Эренбурга, только
вернувшегося из Испании, удивлялись — «что это он
1 Статьи Эренбурга в этой главе цитируются по газете
«Известия» и публицистическим сборникам, указанным в
тексте.
184
увидел за опасности?», «откуда он взял?» 1 А
спустя два месяца в Испании шли бои. «Здесь я
встретил тебя, война. Одурь полдня. Глубокий сон.
Край отчаянья, Арагон», — писал Оренбург.
Первая из корреспонденции Эренбурга об
испанской войне появилась в газете «Известия»
27 июля (сначала они приходили из Парижа),
она называлась «Героическая борьба испанских
рабочих и крестьян». Последние статьи, очерки и
заметки относятся к весне 1939 года. Большая,
плодотворная, мужественная работа.
В сентябре—ноябре 1936 года «Известия»
публиковали небольшие очерки, зарисовки Эренбурга
под общим названием «Письма из Испании».
Корреспондент газеты рассказывал о чертах военного
быта, о боевом духе испанского народа.
Автор «Писем из Испании» стремился как
можно больше увидеть, он встречался с
десятками людей — все это придавало его произведениям
конкретность, и читатель узнавал немало нового
для себя о малоизвестной стране. Ведь, по
образному выражению Михаила Кольцова, «даже
в голове развитого русского человека испанская
полочка была запылена. На ней можно было
найти Дон Кихота с Дон Хуаном... Севилью и
сегидилью, Кармен с тореадором, «шумит, бежит
Гвадалквивир», да еще «тайны мадридского двора».
К этим скромным знаниям Эренбург уже первой
военной осенью прибавил многое. Прежде всего
он рассказывал об испанском народе, далеком и
1 См. статью А. Эйонера «Писатели в интербригадах». —
«Иностранная литература», 1957, № 6.
185
не очень понятном для нас, который, почти
безоружным начав борьбу, около трех лет сдерживал
натиск фашизма.
Наиболее интересными оказались те
произведения, в которых прямо, непосредственно
чувствовалась личность автора, не было излишней
беллетризации материала. Очерк о мужественном
лидере барселонских анархистов, впоследствии
погибшем в боях («У Дурути»), становился ярче,
потому что он пропущен через личные
воспоминания: «Пять лет назад я спорил с Дурути о
справедливости и свободе. Анархисты тогда
собирались в маленьком кафе Барселоны. Оно
называлось «Спокойствие». Дурути не был салонным
анархистом. Рабочий, днем он стоял у станка.
Четыре страны приговорили его к казни».
Во время конгресса писателей Алексей Толстой
объяснял, почему он не может пока написать об
Испании: «Где бои шли, кто кого победил — знаю,
какие партии были — знаю, какие газеты
выходили — тоже знаю, как ругались — знаю, даже
язык знаю, а то, что этот язык выражает — душу
человеческую, — не знаю». И, продолжая тот же
разговор, добавлял: «Вот Эренбург — мы с ним
старые друзья — здорово про Испанию пишет.
Илья молодец, он понимает. И Кольцов тоже.
А про что-то они молчат. Я этого не знал, но
догадывался. Теперь знаю. Конечно, сейчас все писать
и нельзя. А потом непременно надо будет».1
1 О. Савич. Два года в Испании. 1937—1939.
«Советский писатель», М., 1961, стр. 173—174. — А. Н. Толстой,
видимо, говорил о советских добровольцах в Испании,
186
В очерке «Красные крылья» Оренбург
показывал, в каких трудных условиях начинала войну
республика. Самолеты? «Здесь можно было
увидеть, как двадцать лет назад учились летать.
Здесь можно было увидеть также, как
человеческая воля побеждает смерть: красные летчики
летали на самолетах, которым место в музеях.
У противника были истребители «Генкеля» и
бомбовозы «Юнкерса».
Эренбург, как и другие писатели в Испании
(Кольцов, Хемингуэй), многое сделал, чтобы
объяснить особенности гражданской войны. Кольцов,
например, рассказал о, казалось бы, невероятном
событии: осажденная крепость мятежников в
Толедо поддерживала телефонную связь с внешним
миром. Эренбург говорил о реакции бойцов на
фильм «Чапаев»: «Дружинники батальона после
сеанса постановили: зорко смотреть за ночными
караулами». Для Испании, страны беспечного и
миролюбивого народа, все это было очень
примечательно. Эренбург писал о буржуазном
корреспонденте мистере Гаррате, который не захотел
лгать, рассказывал о художнике-воине Гомесе,
писал о беспечной Барселоне, «начинающей свою
вторую жизнь».
В дни войны читатель познакомился не только
с очерками и статьями Эренбурга, печатавшимися
в газетах, но и с несколькими его книгами об
Испании. Среди них два фотоальбома, вернее — два
тома: один — о событиях до 18 июля 1936 года,
другой — о первой военной осени. В отличие от
«Моего Парижа», Эренбург — лишь один из авто-
187
ров снимков. Й6 текст нигде не являвшей 1ф6сФ6
подписью под фотографиями, да и сами они носят
отнюдь не случайный характер. Первый том
(«Испания. UHP») не только предшествует второму, но
и многое в нем объясняет, а ведь он подготовлен
еще до мятежа.
В альбоме немало подробностей военного
быта, великолепные фотопортреты («Старый рыбак»,
«Боец крестьянской милиции»), но главное — в
нем передан дух революционной Испании. Как и в
свое время в «Испании» (1932), как и в альбоме
«Мой Париж», объектив фотоаппарата и глаз
писателя запечатлели жизнь простых людей...
Рядом на книжном развороте две фотографии: «Дом
в Гренаде» и «Убитые рабочие». Дом на пустыре.
Маленькие 'глаза окон, балкончики,
заставленные утварью. Между этим снимком и вторым
(несколько убитых в окровавленных рубахах) —
пять строк текста, между ними также повесть о
человеческой жизни. «Альбасин — рабочий
квартал Гренады. В ткацких мастерских работают
женщины: они получают по две песеты в день:
это голод. Внизу — Гран Вия, магазины, банки,
кафе. Иногда рабочие Альбасина идут вниз с
песнями и флагами. Потом они несут наверх тела
убитых товарищей...»
Фотографии — одна за другой. «В рабочем
квартале Мадрида», «Жизнь батрака»,
«Гражданская гвардия», «Отца убили». Каждая глубоко
продумана, многие имеют свой внутренний
сюжет, а все вместе дополняют и давнюю книгу
«Испания», и наше представление о стране.
188
Есть книги, созданные с удивительным чуйсФ*
вом времени. Среди этих книг первый том
фотоальбома Эренбурга «Испания. UHP». Расстановка
классовых сил, растущее напряжение, готовое
каждую минуту перейти в открытую схватку,—
вот что показано в альбоме. Потому такое место
занимает в нем рассказ о горняках Овиедо,
потому еще и еще раз подчеркивается мысль: «В
Испании революция. Она началась пять лет назад
робко и неуверенно, речами адвокатов и
разрозненными выстрелами. Она пережила первую
неудачу. Она взялась за оружие, и нет той силы,
которая может заставить рабочего, взявшего в
руки винтовку, расстаться с нею. Не февральские
выборы спасли Испанию от фашизма, но
октябрьские бои».
Текст первого тома заставлял вспомнить все,
что писал Эренбург об Испании до 18 июля, текст
для второго тома («Испания. «No pasaran!»)
специально написан не был. Очерки, печатавшиеся
в «Известиях» в сентябре — декабре 1936 года,
были включены в этот альбом, который
отражал важный этап войны — начало обороны
Мадрида.
Из множества очерков и корреспонденции с
театра военных действий в альбом вошли двадцать
четыре. Они писались для газеты, печатались в
разное время. Это были те же самые «Письма из
Испании». Собранные вместе, дополненные
фотографиями, они рассказывали о мужестве и отваге
людей, их стремлении бороться до победы.
Фотографии запечатлели главное в этой войне. Они,
189
как й некоторые снимки писатели, появившиеся
тогда в газетах, обратили на себя внимание
критиков. Один из них писал, что «ценность снимков
Эренбурга об Испании в том состоит, что почти
все они передают не только обстановку, не только
отдельные факты и частные эпизоды войны, но и
самую суть ее, все ее своеобразие, великий пафос
народа...» 1
События все больше захватывали Эренбурга.
Потрясенный и взволнованный, писатель иногда
признавался, что не может найти слова, которые
могли бы передать сущность происходящего.
Привыкший свободно строить свои статьи и очерки,
Эренбург иногда останавливался перед
событиями, потрясшими его: «О чем писать? Кричать в
телефонную трубку снова и снова, что фашисты —
звери, что люди не могут жить с ними на земле,
что бой в Каса де Кампо — это начало отчаянной
длительной битвы, в которой жизнь сражается
против смерти? Но об этом знают все... и
дряхлые гуманисты Запада, и маленькие пионеры
Союза. Об этом знает каждый камень Мадрида,
каждый воробей в его уцелевших садах». Но
именно в тех случаях, когда так непосредственно
обращался Эренбург к своим читателям, он достигал
цели.
Очерк и корреспонденция, в которых
чувствовалась личность автора, его отношение к
событиям, взволнованный голос, были наиболее
удачными»
1 «Советское фото», 1938, № 10, стр. 28.
190
Как ни оригинальны эренбурговские
фотоальбомы, они, конечно, не могли стать основной
формой публицистической работы. Главной, наиболее
оперативной и массовой оставалась работа в
газете. В этой работе у Эренбурга были не только
удачи. Некоторые из «испанских писем» били
мимо цели, оставляли впечатление надуманности
и искусственности. В них порой слишком
чувствовалось перо профессионального журналиста.
Казалось, писатель не доверяет своему собственному
голосу — темпераментному, взволнованному,
стремится к эффектным литературным ходам. В этой
связи вспоминаются слова Эренбурга, сказанные
им уже в дни Отечественной войны: «Нельзя
писать о войне языком профессионального
журналиста. Фронтовик ждет живого человеческого
голоса».
Когда Эренбург говорил о «центурии
Тельмана» : «Эти люди приехали сюда издалека. Позади
у них была потерянная родина и горечь
поражения. Они приехали сюда, чтобы сражаться за
счастье чужого народа... они шли на смерть,
чтобы испанский народ не узнал судьбы их родного
народа», — читатель видел, что здесь не было ни
одного лишнего слова, лишнего жеста. Когда же
в других очерках встречалось: «У самолетов были
дряхлые, старые моторы, у людей были молодые
и мужественные сердца», когда (в который раз)
Эренбург повторял: «Сложна и необычна судьба
городов, она похожа на судьбу людей», — было
очевидно стремление к красивости. То, что
оправдывалось содержанием «Моего Парижа», остава-
т
лось порой красивой концовкой в испанских
очерках. «Красный флаг выступал на небе, белом от
зноя... красные розы горели на штыках». Все это
было, наверное, так. И все же более строгие
очерки Эренбурга последующих периодов
испанской войны (вовсе не лишенные экзотики)
создавали более точную картину событий, чем,
например, очерк «Мы и они».
В этом очерке, написанном в напряженные для
Мадрида дни, исторические параллели взяли верх
над действительной, точной оценкой событий.
И хотя Эренбург высмеивает директора
туристского ведомства, который вздыхает о прошлом и
пытается среди грохота боя говорить лишь о
достопримечательностях бывшей резиденции
королей— Эскуриале, но и сам писатель начинает
с таких же воспоминаний и занимает ими
четверть очерка: «Среди жестоких скал, под алым
солнцем высились стены Эскуриала. Они были в
шесть метров толщиной. Карл Пятый хотел
построить дворец, но он построил невиданную
казарму. Вокруг не было ни деревца, ни былинки.
Карл Пятый, откладывая государственные заботы,
ложился в гроб: он примерял смерть». Правда,
нынешние фашисты названы «золотушными
наследниками короля», и понятно, почему автор не
желает беседовать с директором туристского
ведомства, однако сопоставления исторического
характера оказались здесь искусственными,
натянутыми.
Осенью первого года войны почти
одновременно появлялись в газетах публицистические
т
произведения Эренбурга и Кольцова. Как сводки
с фронтов — эмоциональные, взволнованные и
одновременно очень конкретные, — таковы были
корреспонденции и очерки Кольцова в «Правде».
При этом довольно четко разграничивались
материалы двух видов. Одни — деловые газетные
корреспонденции, заметки и статьи, другие —
очеркового типа, в которых Кольцов-публицист
раскрывал различные стороны своего
художественного дарования. Такого рода произведения
легли в основу «Испанского дневника»,
сочетающего художественное видение мира с
конкретным, деловым анализом событий.'
Одной кольцовской публицистики было
достаточно, чтобы уже больше не читать сводок,
обзоров и даже не смотреть на военную карту.
Объяснялось это исключительной ролью Кольцова в
Испании: он ведь был одним из активных
участников борьбы испанского народа, «действующим
лицом» в большей степени, чем Хемингуэй, Эрен-
бург и некоторые другие писатели. Бригадный
комиссар Михаил Кольцов знал лучше многих
действительное положение в стране. У него был опыт
организационной работы, начавшейся еще в годы
нашей гражданской войны. Все это помогло
Кольцову создать одну из лучших книг об Испании.
Несомненно, что особенно в первый период
1 «Конечно, это не дневник, — писал В. Катаев. — Это
драма, роман, повесть, может быть лирический монолог.
Может быть, это некая новая литературная форма, некий
новый жанр. По-моему, это поэма, написанная с натуры >
(«Литературная газета», 1937, 15 июня).
13 д. рубзшкив
193
войны в Испании картина, нарисованная
Кольцовым, была не только более подробной, чем у кого-
либо из писателей. Она характеризовала глубоко
и верно положение и на отдельных участках
фронта и общую обстановку. Кольцов разоблачал
уже осенью 1936 года политику западных
демократий. Уже тогда он предупреждал, что борьба
идет не только за Испанию, говорил о близком
пожаре мировой войны.
Письма Эренбурга из Испании — свидетельства
очевидца, в которых отразились важные стороны
происходящих событий. Однако, когда Эренбург
выступал лишь как корреспондент, сообщавший
о конкретных фактах, в его публицистике как бы
исчезал «эренбурговский почерк» — та
эмоциональная окрашенность, при которой и небольшой
факт соотносился со всей войной. Поэтому в
публицистике писателя уже не было широкой,
обобщающей картины. Эренбурга явно не
удовлетворяла его журналистская работа лета — осени
1936 года. Это видно хотя бы из следующих слов
писателя: «В первые месяцы испанской войны я
уделял мало времени моим обязанностям
корреспондента «Известий». Правда, в газете с августа
по декабрь напечатано полсотни моих очерков,
но писал я их быстро, говоря откровенно,
мимоходом. Меня отталкивала роль наблюдателя,
хотелось чем-то помочь испанцам».
Дело, разумеется, не только в недостатке
времени. И позднее, в дни нашей войны с фашизмом,
времени у Эренбурга было не больше, а статьи и
памфлеты шли в газетный номер. И конечно же?
W4
£&кой писатель, как Оренбург, Понимал, что ой не
будет наблюдателем, если его статьи станут
духовной пищей бойцов. Но в Испании, особенно в
начале первого военного года, конкретность эрен-
бурговской публицистики не вела к большим
обобщениям, черты неповторимого стиля, так
присущие писателю, порой исчезали. Все это Эренбург
хорошо чувствовал. Именно этим можно
объяснить изменение характера его публицистики на
протяжении войны.
Более интенсивной и плодотворной, чем в
начале войны, была работа Эренбурга весной и
летом 1937 года.1 Большинство корреспонденции и
очерков той поры составили книгу «Испанский
закал». На этом этапе войны Эренбург почти
ежедневно выступал на страницах газет, его оценки
положения в стране стали глубже и определеннее.
Так, только в марте Эренбург опубликовал в
«Известиях» пятнадцать публицистических
произведений. Они различны по форме — здесь и
корреспонденция информационного характера,
например «Документы, оставленные впопыхах», и пам-
флетно-очерковое решение той же темы — «Этого
хочет бог», и отчет о Пленуме ЦК испанской
компартии. ..
В маленькой корреспонденции «Барселона под
обстрелом» Эренбург стремится показать, как
1 Именно к этой поре и относится отзыв А. Толстого,
приведенный на стр. 186.
*
195
исчезла «исконная беззаботность народа
Испании, как тяжело заплатил он за нее. Такова,
собственно, тема корреспонденции. Она передается и
в непосредственной публицистической форме, и
через зарисовку, отражающую определенное
авторское отношение: «Барселона жила весело и
беззаботно. По Рамбле гуляли молодые люди в
щегольской форме. Рестораны, кокетливо
прибедняясь, подавали «военные завтраки» из четырех
блюд. В ночных кабаре полуголые шансонетки
прославляли «павших героев». Пятнадцать газет
различных партий и подпартий рассуждали о
мировой политике».
Давая картину вчерашней жизни Барселоны,
и давая ее небеспристрастно, Эренбург тем резче
подчеркивает тяжесть, с какой этот город
очнулся, когда «орудия фашистского корабля
напомнили, что на дворе война». Уже в самом начале
корреспонденции авторское отношение, несколько
скрытое, все время чувствуется. «Военные
завтраки», «павшие герои»—эти слова взяты как
цитаты; газеты «рассуждали»—здесь также
определенная оценка. Да и сам материал подводит к
выводу, что беспечность еще страшна для
республики, что перед ней стоит задача немедленного
укрепления дисциплины, единства (стоит
заметить, что 15 газет разных партий обсуждали не
вопросы обороны страны, а «рассуждали о
мировой политике»).
Уверенностью, что на смену разобщенности и
благодушию придут единство и революционная
дисциплина, проникнута вся корреспонденция.
196
бна заканчивалась словами: «Развалины дойов Й
стоны раненых сделали свое дело. Эпоха пестрых
флагов, красивых лозунгов, беззаботного
оптимизма кончилась и для Барселоны».1 Стоит
вспомнить, что не все поняли смысл этого
выступления Эренбурга. В. Ставский, например, упрекал
писателя в том, что он своей репликой о фильме
«Мы из Кронштадта» дал неверную оценку этой
картины. В своем ответе Ставскому Эренбург в
«Письме в редакцию газеты «Известия» писал:
«Литературная газета» напечатала
вступительное слово тов. Ставского на собрании оборонных
писателей, в котором имеются следующие строки:
«Я не понимаю реплики Ильи Эренбурга в адрес
«Мы из Кронштадта». Он пишет, что испанские
зрители смеются в кино над этой картиной. Что
это за зрители? Если мелкий буржуа смеется, то
об этом и надо сказать. А разве пролетарий будет
над этой картиной смеяться?»
Вот что говорилось в корреспонденции
Эренбурга «Барселона под обстрелом»: «Много раз я
наблюдал, как испанцы смотрели филь_м «Мы из
Кронштадта». В трагическую минуту, когда
человек с камнем на шее швыряет в воду свою
гитару, зрители неизменно смеялись. Они не могли
поверить, что кронштадтских моряков кинут в
воду. Когда показывался единственно уцелевший,
они одобрительно смеялись: они знали заранее,
1 Илья Эренбург. Испанский закал. Гослитиздат,
М., 1938, стр. 14. — Статьи весны — лета 1937 года
цитируются по данному изданию.
197
tyro он спасется. Потом они ойсидалй спасения
других. Я рассказываю об этом потому, что
трудно понять многое в военной карте Испании, не зная
исконной беззаботности ее народа».1
С большими трудностями и непониманием
даже в среде друзей сталкивались советские
писатели, когда они стремились рассказать о
действительном характере испанской войны. Тем
большую ценность приобретает их
публицистическая работа.
Описывая войну, Эренбург стремился показать
и слабые стороны республиканцев. В этом
отношении интересны возражения Эренбурга
редактору книги «В Испании». Редактор счел
необходимым убрать из сборника очерк «Барселона б
августа 1936 года». Эренбург замечает на полях:
«Решительно настаиваю на сохранении первого
очерка, ктр (который. — А. Р.) объясняет
читателю слабость республиканцев».2 В конце очерка
«Малага» во фразе: «Это знают чересчур
беспечные Валенсия и Барселона с их кафе, с
политическими дебатами, с пестрыми эмблемами и
радужными проектами» — были вычеркнуты слова
«чересчур беспечные». По этому поводу писатель
замечает: «Слова «чересчур беспечные» сохра-
1 «Известия», 1937, 5 марта.
2 Книга «В Испании» наиболее лолно должна была
представить публицистику Эренбурга периода гражданской
войны, особенно 1937—1938 годов. В связи с поражением
республики в свет не вышла. Все цитаты даются по
единственному экземпляру книги (верстке), хранящемуся у Ильи
Эренбурга.
198
нить: в них объяснение слабости 1936 года й
дальнейшего перелома». Наконец, в
корреспонденции «Барселона в феврале 1937 года» (другое
название «Барселона под обстрелом») были
следующие фразы: «На стенах пестрели плакаты:
«Читай анархистские книги, и ты будешь
человеком» или «Во имя человеческого достоинства
не дари детям игрушечных солдатиков». Все это
редактор решил убрать. На экземпляре верстки
имеется следующая запись: «Сохранить. Смешно
скрывать зловещую роль, сыгранную
анархистами в первый год войны». Стремлением показать
всю противоречивость и сложность обстановки в
стране проникнута и корреспонденция
«Барселона под обстрелом», которая и вызвала
недовольство В. Ставского.
Эренбург-публицист понимал силу
писательского слова, понимал, что нельзя скрывать
трудности; он говорил горькую правду о войне, и уже
в ходе войны его публицистика становилась
более доходчивой, привлекала широкую
читательскую аудиторию. Вместе с тем она сохраняла
эмоциональную окрашенность, богатство
ассоциаций.
В очерке «На южном фронте» Эренбург
вспоминает героев известной трагедии Лопе де Вега
«Фуэнтэ Овехуна» в связи с тем, что линия
фронта проходит вблизи мест, описанных
драматургом. «Кто убил герцога?» — спрашивали в ярости
крестьян предки Кейпо де Льяно (фашистского
генерала. — А. Р.), и крестьяне отвечали хором —
«Фуэнтэ Овехуна». На вопрос: «Кто пускает с
Х99
откосов итальянские эшелоны?» —партизаны
могут ответить: «Фуэнтэ Овехуна, Андалузия,
Испания». Даже не зная трагедии Лопе де Вега,
можно понять смысл этой литературной
реминисценции, благодаря которой писатель протягивает
через века идею всенародной борьбы. Такого рода
реминисценций в материалах военных лет
(периода испанской войны) не так много, но почти все
они органичны, всюду мы видим не чисто
внешнюю, а глубокую жизненную связь сравниваемых
явлений. Те произведения писателя становятся
наиболее впечатляющими, в которых авторское «я»
проявляется не только в оценке событий,
определенных стилевых оттенках, но где есть
непосредственные авторские рассуждения, воспоминания,
сомнения. В очерке «Весна в Испании» Эренбург
пишет: «Я в детстве любил заглядывать вечером
в освещенные окна; лампа над круглым столом,
суповая миска, ребенок, профиль женщины с
книгой — все это полно значения». С чем связаны эти
воспоминания? С тем, что в Испании много
открытых домов-развалин. Методом
контраста-сопоставления Эренбург усиливает воздействие своего
очерка. Собственные воспоминания писателя
придают всему сказанному задушевность,
взволнованность, и уже не кажется чужой, далекой
мужественная страна.
Продолжая контрастное изображение,
Эренбург говорит об испанской весне. Читатель знает
уже, что в Испании сейчас все необычно —
разруха, война, смерть, — и вот перед ним возникает
картина жизни весенней природы, которая силь-
200
йёё разрухи и смерти. «Как всякий год, на
Испанию налетела поспешная южная весна. Нежно-
зелены долины и горы: пройдет несколько недель,
и солнце выжжет траву. В Сьерре теперь цветут
цветы — ярко-желтые, лиловые, белые. Поля Ан-
далузии полны маков. Набухли, разговорились
крохотные горные речушки». Эта
картина.природы, жизни контрастирует с войной — на фоне
весенней Испании еще суровее кажутся черты ее
военного быта. Лиризм Эренбурга теперь еще
больше оттеняет основное, помогает не только
сказать о явлениях, но и показать их.
В публицистике периода «Испанского закала»
сочетается лирика и сатирические, памфлетные
черты. В очерке об участии итальянских
фашистов в гражданской войне Эренбург разоблачает
врагов, цитируя захваченные документы.
Заглавие очерка: «Этого хочет бог» — «загадочный
девиз», также взятый из фашистских приказов.
«Итак, мы начинаем догадываться, что значит
«этого хочет бог». «Бог» издали следит за
солдатами, которые взяли Малагу, если не с неба, то из
своего божеского кабинета». От документа к
документу идет писатель, и, как закономерный
вывод, появляется концовка статьи: «Теперь ясно,
кто посылает обманутых солдат в Испанию и кто,
как профессиональный вор, пробирается ночью
через воды Гибралтара. «Этого хочет бог!» Нет,
господа «Волки», этого хочет дуче».
В этот период Эренбург уже добивается
сочетания элементов очерка и памфлета с
корреспондентским материалом — того, что почти не уда-
201
велось ему в начале войны. 1?акие произведений,
как «Весна в Испании», «На южном фронте»,
«Барселона под обстрелом», «Этого хочет бог»,
показывают плодотворность поисков Эренбурга-луб-
лициста. Мы видели уже, как использовал
документы врага Эренбург в очерке «Этого хочет бог».
В очерке «Малага» разоблачение достигнуто
другими средствами. «Все население Малаги
встретило нас с восторгом: женщины целовали руки
моим храбрым ребятам», — цитирует Эренбург
слова фашистского генерала. И тут же писатель
приводит такие факты бесчинств фашистов в
Малаге, которые полностью разоблачают хвастовство
генерала. Это конкретные факты, цифры, имена.
Очерк писателя становится обвинительной речью
против фашистских убийц. «Кто целовал руки
легионеров, ваше превосходительство? Может быть,
те, кто убегал через горы от германских
самолетов? Может быть, расстрелянные, чьи трупы
смутили даже герцога Севильи? Может быть, восемь
тысяч арестованных? Или прачка Инкарнасион
Хименес, которую ваши храбрые легионеры
расстреляли за то, что она стирала лазаретные
простыни?»
Вся книга «Испанский закал», как справедливо
указывал критик Ф. Кельин, — грозный
обвинительный акт против мирового фашизма: «Это «я
свидетельствую» Эренбурга останется навсегда
очень важным документом»,1 — писал он.
1 * Известия», 1938, 15 сентября.
202
■
К середине и концу 1938 года относится
создание лучших публицистических произведений
Эренбурга военных лет. Одна из таких статей —
«Рождение армии» — создана осенью 1938 года.
Это был, кстати, тоже переданный по телеграфу
документальный рассказ, в котором не только
переплетаются элементы художественные и
публицистические, но в котором все пропущено через
личные переживания автора, его воспоминания.
В статье «Рождение армии» в первых строках,
в экспозиции, автор использует близкое, личное,
прочувствованное сопоставление. Вернее, его еще
нет, но само название статьи показывает, что
именно для сопоставления дается в статье начало:
«Всякий, кто видел тайгу, а потом большой город,
выросший на пустом месте, знает, что такое чудо
рождения. Проходя по освещенным улицам
между высокими домами, он невольно вспоминает
землекопов, экскаваторы, скрип пил, грязь
барака». Ну конечно же, это о себе пишет Эренбург,
это он видел город, рожденный в тайге. Читатель
знает даже, что это за город, — ведь о нем
Эренбург писал в «Дне втором».
В том, что начало статьи имеет для писателя
особое значение, мы убеждаемся в связи со
следующим. Эренбург, кроме личных ассоциаций,
связанных с рождением города (конечно же,
Кузнецка), приводит представления древних о
рождении: «До недавнего времени у республиканцев
был только «дух». Древние религии обычно так
203
представляли рождение человека: в глиняного
истукана вдувают душу. Фашисты не могут
вдохнуть душу в свою армию: вместо политических
комиссаров у них фельдфебели, а вместо слова —
палка. Тот «дух», о котором я говорю, —
сознание, воля к победе — у республиканцев
постепенно облекались плотью».
Статья называется «Рождение армии».
Вступление к ней позволяет понять читателю, что именно
такой путь чуда рождения прошла
республиканская армия. Причем образ Эренбург
использует не один раз, этот своеобразный тезис он
подкрепляет фактами, чтобы затем вернуться к нему,
когда факты уже показали правильность тезиса.
Достаточно сравнить начало статьи со
следующими строками: «На Эбро я не мог отвязаться от
невольных сопоставлений: то и дело я вспоминал
первые недели войны, ту тайгу, на которой вырос
город».
Это не только своеобразный прием. Он
передает существо дела. Далее сжато, почти
протокольно, ничего, однако, не скрывая и не
приукрашивая, пишет Эренбург о неудачах, через
которые прошла армия: «Армия училась на своих
неудачах. Нужно было обеспечить тайну военных
операций. Противник был заранее предупрежден
о наступлении в Каса де Кампо, о наступлении на
Уэску, о второй сарагосской операции». Рождение
армии было, как мы видим, сопряжено с
большими просчетами и ошибками, постепенно росли
опытные кадры.
Перед писателем стояла трудная задача. Нуж-
204
но было найти штрихи, которые показали бы
читателю, как изменялись люди, (рождалась армия.
Хуан Модесто стал командующим. Эренбург
напоминает первые дни войны: «Когда он взял в
плен первого марокканца, он сам не мог поверить
в такую удачу и говорил, что этот день — самый
счастливый для него. Так говорил теперешний
командующий армией». Небольшой штрих,
деталь из биографии Модесто (и других
командиров) заставляет верить Эренбургу, что сейчас «это
уже не тот Модесто, которого я знал в Мадриде и
который шумно радовался, взяв в плен одного
марокканца».
«Рождение армии» — статья, но статья, в
которой, помимо общих картин,,общих рассуждений,
немало конкретных жизненных наблюдений
автора. Если в ранних корреспонденциях (как
например «Мы и они») люди становились лишь
незначительной иллюстрацией к основной мысли —
называлось имя или говорилось о каком-то
раненом, который рассказывал о боях, то в статье
«Рождение армии» Эренбург особенно тщательно
создает образы людей, отказывается от
перечислений. Он не говорит просто, что Модесто был
солдатом, а стал командующим, он показывает Мо-
десто-солдата; он не только пишет, что Валентино
Гонсалес, или, как его называют, Кампессино,
плохо понимает общие интересы и в заботах о
своей части готов позабыть все на свете. Он
показывает отсутствие твердой дисциплины и
партизанщину: «Помню, как Кампессино боялся сказать
мне, сколько он взял итальянских пулеметов:
205
«Ты в газете пишешь... скажу, а потом отберут
пулеметы». Это было давно, Кампессино все тот
же: хитрые, горячие глаза, борода, столь
неожиданная в Испании, фантастические истории».
Все в статье подчинено одной мысли. И
ассоциации с постройкой города, и напоминание о
представлении древних, и рассказ о том, как
менялись люди на войне, — все направлено к
одному: показать рождение — не усовершенствование,
не укрепление, а именно рождение армии.
В статье мы видим свободное, органическое
слияние документа (цитируются фашистские
признания в том, что у республиканцев «крепкая,
превосходно обученная армия») и образа,
повествования и эмоционально-взволнованной речи.
Свободно, естественно переходит Эренбург от
патетики к иронии. Такова, в частности, концовка
статьи: «Сегодня, во вторую годовщину начала
обороны Мадрида, мы видим, что не напрасно
пролилась кровь лучших сынов испанского
народа. Итало-германские бандиты надеются взять
теперь Испанию измором. Они сговариваются с
героями Мюнхена». Далее в повествовательную
ткань входит противопоставление, и через это про-
тивопоставление дается оценка ряда событий и
явлений: «Но на беду им, на счастье всем честным
людям, помимо дипломатов, посредников,
Лондонского комитета, Лиги Наций, на свете есть
еще молодая испанская армия». Этими словами
заканчивается статья. Писатель не разъясняет
своего отношения к Лондонскому комитету, Лиге
Наций и т. д. Не дает сколько-нибудь раскрытой
206
характеристики деятельности этих организаций,
но смысл совершенно ясен: если они
противопоставлены молодой испанской армии, рождению
которой посвящена статья, значит, это очень
сомнительные организации, читатель знает о них,
а если ft не знает, то поймет, в чем дело.
Статья «Рождение армии», в которой
органически сочетались элементы публицистические и
художественные, принадлежала к важным,
этапным произведениям писателя периода
гражданской войны в Испании. Статья эта показывает, что
трудно точно определить жанр публицистических
произведений Оренбурга. Подобно тому как в свое
время он стремился к созданию среднего жанра
между репортажем и романом, так позднее он
приходит также к «среднему» публицистическому
жанру, в котором сочетаются различные черты —
от очерка и корреспонденции до репортажа и
собственно статьи. Каждое такое публицистическое
произведение оригинально, не является
повторением другого. В нем может быть больше черт,
специфичных для очерка, памфлета или статьи.
Здесь нет единого правила, нельзя сказать, что
неуместны цифры или излишни исторические
реминисценции. Все зависит от того, насколько
органичны такие цифры и насколько экскурс в
историю помогает пониманию современности. В
очерке «На южном фронте» и в статье «Кровь зовет в
бой» экскурс в историю, например, очень
актуален. В последней статье Эренбург приводит
содержание старинной (испанской песни о Родриго.
Этот Родриго до конца сражался с врагом и потому
207
не бчйтал себя побеждённым. «Я победил, —
ответил Родриго врагам, — потому что моя кровь
зовет в бой». Именно из этой песни и взял Эренбург
название статьи. И упоминание королей Испании
здесь тоже очень уместно. Писатель сравнивает
обычай этих властителей сжимать горло
осужденных ошейником — гарротировать — со
стремлением фашистов удушить испанский народ.
В этой статье Эренбурга есть и характерные
для корреспонденции информационные
сообщения, и пересказ уже упомянутой песни о Родриго,
и очерковая картина природы: «Сейчас в
Испании весна на исходе. Покрыты маками луга Анда-
лузии. В садах разрушенной Торосы много
красных южных роз. Кровью, щедрой кровью
помечены камни Испании. Кто сосчитает раны?.. Но
кровь испанского народа зовет в бой».
В лучших статьях основной образ и заглавие
связаны между собой, органичны. Таков здесь
образ Родриго. Напомнив испанскую песню,
Эренбург знакомит читателя с биографиями
нескольких героев, а затем снова напоминает о Родриго.
«Их много — подвигов, жертв, героев. Кто,
раненный, кричит: «Вперед!»? Кто гранатами отражает
танки? Кто из винтовки сбивает самолеты? Кто,
истекая кровью, вырывается из вражеского
кольца?» На эти вопросы Эренбург уже дал ответ
раньше, рассказав о реальных героях всех этих
подвигов. Именно потому все эти вопросы не
являются просто риторикой, просто приемом, и
потому столь закономерен ответ на них: «Все он же,
Родриго XX века, испанский народ».
208
Так сумел писатель по-своему обобщить
народную легенду, приблизить ее к современности.
Особенности эренбурговского стиля,
неповторимая интонация, умение создать целостную
картину из не связанных, казалось бы, друг с другом
фактов — все это проявилось и в статье «Ночь
над Европой». Переданная из Парижа по
телефону, статья эта, как и напечатанная в тот же
день статья «Рождение армии», весьма
характерна для эренбурговской публицистики в целом. Это
и обзор международного положения и широкий
взгляд на прошлое и будущее. Здесь и миф о
начале Европы («Европой звали прекрасную
финикиянку, дочь Агенора»), здесь и речь о недавней
истории («Потом Европа оттанцевала. Во всех
европейских городах поставили памятники героям
войны»). Как в кинематографе — кадр за
кадром— проходят перед читателем страны —
Англия, Дания, Германия, Франция. Писатель
отбирает самые характерные факты международной
жизни — и вот уже мозаика становится не просто
отдельными осколками, а целостной картиной.
Статья «Ночь над Европой» четко построена, в
ней глубоко продуман каждый образ и точна
основная антитеза — народ Испании
противопоставлен, с одной стороны, фашизму, с другой —
господам из Лондона и Парижа, которые
«разговелись испанским пирогом». Правдиво рассказал
писатель о народе Испании, рядом с которым
особенно мелкими кажутся те, кто боится, «как бы
не потерять на испанских делах сотню-другую
франкишек».
14 А. Рубашкин
209
Интонаций статьи «Ночь над Европой»,
пожалуй, еще более мужественные и гневные, чем в
других статьях осени 1938 года. «Капитализм,
разлагаясь как огромный труп, отравил водоемы
Европы. В Италии восьмилетние сопляки учатся
колоть штыком. Гейдельбергские студенты
заменили курсы философии маршировкой».
Как и всегда, Эренбург-стилист не упускает ни
малейшей возможности, чтобы резче, ярче
выразить свою мысль. И все же не форма прежде всего
обращает на себя внимание в этой статье. Она
сильна пафосом ненависти, пафосом презрения к
врагу. Может быть, потому так ясно и гордо
говорит Эренбург об испанском народе
(«мужественный испанский народ защищает свою родину и
культуру Европы»), а в последних строках мы
видим не только выразительный прием и перекличку
с началом статьи (хотя они и есть), но прежде
всего уверенность, что «настанет день, и все
живые люди повернутся лицом к той стране, которая
одна сохранила традиции всеевропейской
культуры. Подлинная Европа теперь у нас, и теперь
их черед открыть окно в Европу».
В 1955 году критик М. Новикова в своей книге
о Павленко, сравнивая публицистическую манеру
Эренбурга и Павленко, в частности, указывала,
что публицистика Эренбурга ближе всего к речи,
произнесенной с трибуны. Здесь, конечно,
отмечена лишь одна из черт публицистики Эренбурга.
Уже в лучших статьях периода испанской войны
Эренбург с одинаковым мастерством «говорил с
трибуны» и беседовал за столом, призывал и де-.
210
лился своей радостью и горем. В памфлетных
чертах он изображал «умиротворителей» — правящие
круги Англии и Франции, в суровых красках —
картину трудного положения республики.
Слова из статьи «Кровь зовет в бой»: «Какая
горечь на лице Испании и какая решимость» —
могли бы стать ее эпиграфом. Именно о «лице
Испании» говорит Эренбург. Это не случайная
фраза, это поэтический образ, с которым в статье
ассоциируется другой — испанская мать, отдавшая
родине двух детей и провожающая третьего:
«У нее были сухие глаза, полные горя и гнева, —
глаза Испании».
Собирательный образ Испании вошел в статью.
Мы находим его и в одном из испанских
стихотворений Эренбурга:
В сырую ночь ветра точили скалы.
Испания, доспехи волоча,
На север шла. И до утра кричала
Труба помешанного трубача.
Поэзией была проникнута публицистика
писателя, публицистика не была лишней в поэзии. Так
показывал Эренбург лицо сражающейся страны.
Художественная публицистика Эренбурга
последнего года войны, и, в частности, такие
произведения, как «Кровь зовет в бой», «Рождение
армии», «Правды!» и другие, были заметными
достижениями Эренбурга-публициста. Лучшие
образцы этой публицистики нашли свое развитие и
продолжение во время Великой Отечественной
войны 1941—1945 годов.
*
Накануне
СТАТЬИ
И
ЗАМЕТКИ
ПОЛЯ
ЖОСЛЕНА
В годы испанской войны Эрен-
бург выступал со статьями,
которые не всегда непосредственно
касались испанских событий.
Особенно много он писал о Франции, а
значительная часть эренбурговской
публицистики вообще не знала географических
границ и оценивала сущность международных
событий во всей их глубине. Вот почему так связаны
между собой статьи и очерки о боях на Эбро и
о мюнхенском сговоре, решившем судьбу
Чехословакии, корреспонденции о марсельском съезде
радикалов и о борьбе французских трудящихся
против реакционного правительства.
Читатель, вероятно, помнит письмо Эренбурга,
в котором он сообщал, что «вчера был в Эльзасе,
завтра едет в Марсель». Таков был темп жизни
корреспондента «Известий». Впрочем, так же
стремительно развивались события трагической
осени 1938 года. Могло, однако, показаться
странным, что именно в эту пору и последующие не-
212
сколько месяцев имя Эренбурга лишь изредка
появляется на страницах «Известий». С конца
октября и до середины декабря в «Известиях» все
чаще появляется собственный корреспондент Поль
Жослен. Затем, чуть ли не после месячного
перерыва — в середине января 1939 года, когда
истекающая кровью Испанская республика доживала
последние дни, — статьи и заметки Поля Жослена
стали появляться еще чаще. Лишь в начале
апреля 1939 года Жослен, напечатавшийся в общей
сложности свыше 250 раз, исчез, сказав на
прощание горькие слова авторам мюнхенской
политики: «События, однако, разворачиваются с такой
быстротой, что вряд ли удастся так называемым
великим демократам отсиживаться в той хате,
которая с краю, — пожар подбирается к их
собственным домам».! Уже через пять месяцев пожар
подобрался к дому «великих демократов», немногим
более, чем через год, — пал Париж.
Статьи и заметки Жослена можно разделить на
две группы: в первой (октябрь — декабрь 1938 г.)
затрагиваются вопросы внутриполитической
жизни Франции, вторая (январь — март 1939 г.)
посвящена главным образом событиям в Испании и
предательской роли Франции и других
демократий Запада в этих событиях.
Выступления Жослена, его отчеты и заметки
отличались тем, что называют «лица необщим
выраженьем». Точка зрения публициста всегда рез-
1 Все статьи в данном разделе цитируются по газете
«Известия».
213
ко определена — читатель хорошо чувствует, как
относится Жослен к французскому премьеру, как
он оценивает то или другое событие. Несколько
корреспонденции со съезда французских
радикалов весьма характерны. «Затем Даладье
переходит к международному положению. К восторгу
капитулянтов, он гордо заявляет: что бы то ни
было, а мир спасен. Оказывается, он спас даже
Чехословакию. Он запрещает говорить о
капитуляции (капитулянты аплодируют). Мюнхен был
разумным соглашением. Радостные слезы
женщин это подтвердили». Разумеется, перед нами
весьма пристрастное, насквозь тенденциозное
изложение. Но оно передает существо дела — не
только суть одной речи, но и смысл всей политики
правящей Франции. Иронически, насмешливо
изображена фигура Даладье; кажется, уже читая
заметки Жослена, мы видим деятелей французского
радикализма, которых позднее писатель Эренбург
вывел в своем романе «Падение Парижа».
Трудно было посетовать на Жослена за такое
изложение речей Даладье, Бонна и им подобных,
потому что это были пустые, бессодержательные
речи. «Под конец Бонна произносит несколько
фраз на тему: война — зло, мир — добро», а
Даладье заканчивает поэтическим рассуждением «о
сеятелях и жнецах, аплодисменты, вспышки
магния». Стоит вспомнить обстановку, в которой
появлялись эти корреспонденции и заметки
Жослена,— ведь только что была расчленена
Чехословакия, на глазах всего мира гибла Испанская
республика, по всей Германии прокатилась волна
214
Шусных антисемитских погромов. Каким
кощунством должны были казаться все эти болтливые
рассуждения французских правителей!
Жослен многое сделал для разоблачения
мюнхенских политиков. Если обратиться к названиям
очень небольшой части материалов Жослена,
можно понять, что он не только информировал —
он боролся. «Народ Франции встревожен»,
«Франция на перепутье», «Первый этап войны против
Франции», «Французские мюнхенцы и Франко»,
«Капитулянтство как религия», «Благородство в
золотом исчислении» — в этих и десятках других
статей и корреспонденции из Парижа клеймил
Жослен позором предательскую политику
правительств Запада, и главным образом —
французского правительства.
Надолго запоминались маленькие заметки
Жослена о том, как были загнаны в концлагеря
Франции многие тысячи беженцев из
республиканской Испании. «За колючей проволокой»,
«Концлагерь Аржелес», «В концлагерях»,
«Каквыглядит прославленное гостеприимство» — все это
не просто названия и не просто заметки. Это
требование свободы героям республики. Через голову
французского правительства к мировому
общественному мнению обращался Жослен. Автор такого
рода выступлений мог, по-видимому,
подвергнуться преследованиям независимо от
государственной принадлежности (достаточно напомнить,
например, что корреспондент «Известий» во
Франции Илья Оренбург в мае 1940 года дважды
215
арестовывался французскими властями). Прямо
и очень резко говорил Жослен о французских
предателях всех степеней. Стоит вспомнить его
статью «Друзья Франко во французской палате»:
«Правая рычала, лаяла, выла. Мы услышали все
непечатные слова по адресу испанских бойцов...
Реплики правых нельзя даже назвать базарными,
ибо мы лично не видели базара, где бы
слышалось подобное сквернословие». По всей
вероятности, такого отчета (вполне верного по существу)
было бы достаточно, чтобы корреспондента
выслали из страны. Жослен, однако, продолжал
некоторое время свою работу.
Как несколько раньше Михаил Кольцов в
своем «Испанском дневнике» («Франция, безумная
страна, чего же ты ждешь?»), как Илья Эренбург
в своих статьях «О верности и вероломстве»,
«Грусть Франции», «Стыдно», — Жослен поднимал
свой голос в защиту республиканской Испании и
показывал миру сущность политики
невмешательства. Поражала работоспособность Жослена:
бывали дни, когда он печатал в газете пять-шесть
корреспонденции и заметок, радовала сила его
главного оружия — иронии и сарказма, убеждала
глубина политических оценок. «Я давно не видел
в Париже толпы настолько взволнованной, как на
вчерашнем митинге. Однако сотни газет хвалят
речь Фландена, однако правительство срочно
бальзамирует труп невмешательства, зарезанного
солдатами Муссолини, однако в органе Бонна «Ом
либр» мы каждый день читаем о том, что нет
мудрости более мудрой, нежели капитуляция перед
216
захватчиками: зарыться и не дышать — такова
должна быть, по мнению «Ом либр», политика
французской империи. История знавала
французскую империю в походном сюртуке, теперь
империи выдают домашний халат и шлепанцы».
Жослен, однако, не только разоблачал и
издевался. В его статьях звучало грозное
предупреждение Франции: «Конечно, сознание рядового
буржуа движется вперед. Я только опасаюсь, что
моторизованные итальянские колонны в
Каталонии движутся быстрее». Буквально каждый день
печатались материалы Жослена. И в большой
статье и в десяти- пятнадцатистрочной заметке
автору удавалось найти свежие сравнения, яркую
форму и, главное, убийственно меткую оценку
событий. «Грохот итальянских орудий,
приближающихся к французской границе, должен был бы
разбудить Францию», — писал Жослен. И дальше
он говорил о лошадиных дозах снотворного,
которыми предатели потчуют народ, о духовном
параличе, охватившем страну после Мюнхена.
О предстоящем визите Риббентропа в Париж
читатель узнавал из заметки Жослена в
очередном номере газеты. Там можно было прочитать,
что «фон Риббентроп приедет в Париж 6 декабря
и пробудет здесь до 8-го. Объявлено, что он будет
завтракать у Даладье, а обедать у Боннэ. Помимо
гастрономической программы визита, мы не
имеем других сведений». Казалось бы, корреспондент
только информирует, только излагает факты, но в
том, как поданы эти факты, видна не только
издевка, но и явно отрицательное отношение автора
817
к поездке в Париж гитлеровского министра.
Правда, порой информация Жослена требовала
известной подготовленности читателя, понимания
основ международной жизни. Общий смысл был
понятен ©сем. Глубокий подтекст, ирония,
многочисленные намеки воспринимались читателем
более подготовленным.
В разделах «Последних известий» и «На
фронтах Испании», рядом с другими информациями
появлялись заметки Жослена. Были у него и
заметки чисто информационные — сообщения о каких-
то фактах. Однако в большинстве случаев это был
эмоциональный, взволнованный отклик. Казалось
бы, что можно сказать в крохотной заметке из
Барселоны, кроме сообщения о факте: в
Барселоне есть немецкие войска. Жослен, однако,
находит очень точную язвительную характеристику
факта, после которой комментарии не нужны:
«Они хорошо понимают, что немецкие части в
180 километрах от французской границы никак
не предназначены для регулирования уличного
движения в Барселоне». Столь же мастерски
написаны и многие другие заметки Жослена. Таково,
например, сообщение от 10 февраля 1939 года о
том, что республиканский остров Минорка перед
его захватом бомбили итальянские самолеты:
«Итак, 10 февраля французские дипломаты и
британский флот, наравне с итальянскими
«ястребами», хорошо поработали на Муссолини».
Здесь сказано все: раскрыта вся сущность
политики западных стран накануне второй мировой
войны.
216
Разумеется, 5Кослён не ограничивал свою
деятельность маленькими заметками, он писал и
большие статьи. Дело, впрочем, не в размерах, а
в том, что все написанное им хорошо служило
одной цели и все вместе доказывало, что для
настоящего литератора (а в том, что Жослен таков,
сомнений быть не могло) нет низких жанров. Когда
Жослен писал: «Не для Испании — для Франции
бьет двенадцатый час», «в наше время войны не
похожи на старые, нынче их не объявляют»,
«метеорологи мюнхенской школы уверяют, что
барометр идет на повышение», или, наконец: «герои
Мюнхена не могут больше видеть гордых людей,
они жаждут капитуляции в мировом масштабе,
и даже крохотный остров Минорка не дает им
спать спокойно — на нем неоплеванные люди», —
внимательный читатель угадывал знакомые
интонации.
Не только общность материала и политических
оценок, но и стиль и лексика публицистики Жос-
лена уже тогда не оставляли сомнений в том, кто
скрывается под этим именем. Вспомним слова
К. Федина: «По клочку газеты, по нечаянно
открытой странице книги читатель сразу угадывает —
это Эренбург».1 Так было уже в те годы, и уже
в те годы, даже когда видели имена Эренбурга и
Жослена в одном газетном номере, на одной
полосе (случалось и так), — многие подозревали, что
это одно лицо.
1 К. Федин. Писатель, искусство, время. «Советский
писатель», М., 1961, стр. 233.
219
То же своеобразное построение фразы, йрй
котором нередко вторая ее часть опровергает
первую или придает всему сказанному иронический
смысл, тот же едва заметный переход к иронии и
сарказму, та же афористичность — черты, которые
отмечал читатель в публицистике Эренбурга, —
были весьма определенны и в заметках Жослена и
в его статьях. «...Посредничество Чемберлена,
который обожает Париж столь же горячо, как он
обожал этим летом Прагу», — говорилось в
маленькой заметке Жослена от 3 декабря. Нужны
ли были пояснения — ведь хорошо известно, что
Чемберлен летом клялся в своих чувствах к
Чехословакии, а осенью выдал ее Гитлеру. Жослен
заставляет читателя самого делать логический
вывод: остерегайтесь, английский премьер —
ненадежный союзник, он может предать и Францию.
Это не говорилось прямо, но очевидно вытекало
из сказанного. Такой прием характерен для
публицистики Эренбурга, вне зависимости от того,
выступал ли он под псевдонимом или под
собственным именем.
Бывали случаи, когда одна из статей Жослена
естественно продолжала статью, подписанную
Эренбургом. Так, 2 декабря Эренбург напечатал
статью «Еще победа», а спустя восемь дней
появилась заметка Жослена о дальнейшем развитии
событий. Приведем в одной цитате отрывки из этих
произведений, отделив их многоточием. И
принадлежность Эренбургу жосленовской публицистики
станет очевидной: «Календарь французской
буржуазии изобилует победами. 30 сентября четыре
220
дё£&савк, среди них Франций, одержали ёлйстй*
тельную победу над Чехословакией. Два месяца
спустя, 30 ноября, французская держава одержала
столь же блистательную победу над французскими
стрелочниками, кочегарами и шоферами... Мы
думаем, что Даладье одержит сегодня еще одну
победу, третью после Мюнхена и после 30 ноября.
На этот раз над совестью и над судьбой
радикальной партии». Стоит повторить — эти два отрывка
разделены недельным сроком, но они —
естественное" продолжение мысли одного человека, и
выражены они присущими этому человеку — писателю
Илье Эренбургу — средствами.
Иногда еще в ту пору о своем псевдониме
почти проговаривался и сам писатель. Так, в очерке
«Весна на кладбище» говорилось: «Каждый день
я должен писать о человеческой низости,
рассказывать о трусости и о лжи, о поездке почтенного
Берара или непочтенного де Бриона, выстукивать
на машинке ничтожные имена, перечислять
постыдные сделки. Мне кажется, что я задыхаюсь».
Каждый день видели читатели газеты не Эрен-
бурга (под своей фамилией он выступал тогда
редко), но Жослена, о поездках бераров на
поклон к генералу Франко писал не Эренбург, но
Жослен («Миссия Берара»). Вся сила ненависти
Эренбурга к предательству отражалась в
публицистике Поля Жослена.
Жослен, как говорилось, просуществовал
недолго. Вскоре пошли такие события, что Жослена
забыли — забыли настолько, что до сих пор ни
один из его очерков, ни одна из его статей не во-
221
Шли в собрание сочинений Эренбурга. Если же Ч%6
следует еще добавить к истории этого псевдонима,
так это высказывание о нем самого Ильи
Эренбурга в письме к автору этих строк 27 октября
1959 г.: «Вы спрашиваете о псевдониме в
«Известиях». Он пришел мне в голову по случайной
литературной реминисценции, и когда я подписал
первую статью, я совсем забыл о Ламартине».
Как известно, Жослен — персонаж одноименной
поэмы французского поэта-романтика Ламартина.
Выступая под псевдонимом «Поль Жослен»,
Эренбург до самых последних дней отстаивал
дело республиканской Испании и разоблачал
капитулянтскую политику западных демократий.
После трагической испанской раз-
ПАДЕНИЕ вязки Илья Эренбург возвратился
ПАРИЖА во Францию. Он видел, как
некогда великая страна предала
великие идеалы демократии, он чувствовал
неизбежность военного разгрома. Еще в начале 1939 года
можно было прийти на помощь
республиканской Испании, уже в сентябре, ободренные
уступками западных держав, фашисты развязали
вторую мировую войну. Франция пожинала плоды
Мюнхена. Она могла вспомнить, как позорное
невмешательство приблизило войну к порогу ее
собственного дома.
Эренбург глубоко переживал и гибель
Испании, и теперь уже неотвратимость трагических
событий:
222
Опять несносная тревога
Кричит над городом ночным.
Друзья, перед такой дорогой
Присядем малость, помолчим.
Припомним »все, как домочадцы,
Ту резеду и те дожди,
Чтоб не понять, не догадаться,
Какое горе впереди.
Сначала была «война без войны» —
случайные налеты и обстрелы первых месяцев. Новый,
1940 год затемненный Париж встречал, не
думая о том, «какое горе впереди». А в мае — июне
немцы прошли через Бельгию, и за несколько
недель Третья республика перестала существовать.
Эренбург увидел немцев в Париже. После
Испании это было еще одним тяжелым ударом:
Глаза закрой и помолчи —
Идут чужие трубачи.
Чужая медь, чужая опесь,
Не для того я вырос здесь.
Больше месяца провел Эренбург в «немецком
Париже», но в конце июля он уже был в Москве
и уже знал, что напишет большую книгу о
французской трагедии. Книга требовала времени;
рассказать о том, что он видел, нужно было
тотчас же.
Цикл статей Эренбурга «Разгром Франции»
начал публиковаться уже в августе в
профсоюзной газете «Труд». Пять больших статей
подробно раскрывали причины столь быстрого военного
разгрома Франции. Эренбург убеждал своих
читателей, что фашизму можно и нужно противо-
223
стоять, с гневом и болью говорил о предательстве.
Несколько позже, уже в период интенсивной
работы над романом «Падение Парижа», Эренбург
напечатал в журналах еще два произведения на
ту же тему: очерки «Падение Парижа» и
«Заметки журналиста».
Роман «Падение Парижа» (1941), по существу,
подготовлен всем творчеством писателя в 30-е
годы. В автобиографии 1932 года Эренбург
признавал: «Я не знаю, как надо писать, я далек от
поисков «модного жанра», но я не уверен ни в одной
из литературных форм, которые достались нам в
наследство. Я долго боролся с романом». Эта
«борьба с романом» сказалась и в «Хулио Хуре-
нито», и в таких книгах, как «10 л. е.», «Хлеб наш
насущный» (жанр, «средний между романом и
репортажем»).
Поиски новых форм несомненны — в романах
о социалистическом строительстве. Недаром в
авторе «Дня второго» видели очеркиста-газетчика,
нарушившего традиционные представления о
романе и повести. Поиски вели Эренбурга к синтезу
публицистики и беллетристики. Как показывает
творчество писателя, именно с этим связаны его
наивысшие достижения как романиста. В «Хулио
Хуренито», «Дне втором»,- «Падении Парижа»
трудно сказать, где публицистика, а где не
публицистика. Вряд ли здесь есть смысл
противопоставлять художника публицисту. Книги
Эренбурга написаны одним дыханием, и это, может
быть, сильнее всего проявилась именно в
«Падении Парижа»,
824
■
«У нас часто спорят — совместима ли
публицистика с художественной литературой. Такой
вопрос не вставал ни перед Вольтером, ни перед
Бальзаком, ни перед Стендалем, ни перед Золя.
Их памфлеты написаны рукой художника; в их
романах множество страниц, которые любитель
этикеток бесспорно назовет публицистикой. Все они
считали, что литература — борьба. Накануне
смерти старый Гюго говорил о Вольтере, который,
не страшась, вступил в поединок с коалицией
церкви — монархии — аристократии: «Каким
было его оружие? Оно легко, как ветер, оно
сокрушает, как молния. Это — перо».1
Так говорил Эренбург в своей книге,
посвященной Франции — ее культуре, литературе, отчасти
истории. Эренбург пишет, конечно, и о
французских писателях, он отстаивает здесь же свои
творческие принципы. Вот почему строки из
«Французских тетрадей» так напоминают слова К. Фе-
дина, которые служат ключом к пониманию всего
творчества Эренбурга: «Я не провожу неперехо-
димой грани между основными жанрами
Эренбурга — романом, статьей, памфлетом. В них одна
душа, у них общее дыхание». В этом сущность
дела. Федин вовсе не уподобляет роман
Эренбурга статье или памфлету, он лишь подчеркивает
главное: Эренбург — художник-публицист. «Это
1 И л ь я Эренбург. Французские тетради. «Советский
писатель», М., 1958, стр. 13.
15 Д. Рубащкнн
835
редчайший писатель, у которого голос звучит
со жгучей силой призыва и в книге и в
газете». *
«Падение Парижа» завершено в самом начале
Отечественной войны. В книге изображен период
огромных .потрясений для Франции и для всего
мира, период непосредственной подготовки и
начала второй мировой войны. Творческая история
«Падения Парижа» весьма поучительна не
только для теоретиков, но и для практиков
литературы. Это роман, написанный в момент
совершения событий и оставшийся выдающимся
литературным произведением.
Эренбург, как мы знаем, был все эти годы
корреспондентом газеты в Испании и Франции. И
роман он создал не как летописец, который,
оглядываясь назад, может взвесить все «за» и
«против», но как политик и историк, как литератор —
непосредственный участник событий. Книга Эрен-
бурга представляет интерес и как значительное
литературное произведение и как свидетельское
показание очевидца.
По существу, почти вся публицистика Эрен-
бурга 30-х годов связана с его романом о разгроме
Франции. На это указывалось уже в первых
рецензиях: «Несомненно одно — газетчик здесь
многим помог романисту». Это признает и сам
Эренбург. «Вы совершенно правы, говоря о том, что
некоторые мои статьи предвоенных лет помогли мне
1 К. Ф е д и н. Писатель, искусство, время. «Советский
писатель», М., 1961, стр. 231—232.
386
в боздании романа «Падение Парижа». * Наиболее
очевидны эти связи с циклом статей и очерков
1940—1941 года — первыми непосредственными
откликами писателя на трагические события
весны — лета сорокового года. Хронологические
рамки романа шире, чем в очерках и статьях. Однако
и в них писатель возвращается к
предшествующим событиям и характеризует действительные
причины поражения Франции.
Таким образом, вторая и третья части романа
имеют авторский публицистический
комментарий. Он позволяет увидеть, от чего шел Эренбург,
как отразились в романе непосредственные
впечатления очевидца, как использовались при
характеристике персонажей романа увиденные
писателем черты времени и, наконец, как
публицистика органически входила в ткань повествования.
Статьи и очерки о разгроме Франции отличались
от предшествующих выступлений писателя. Они
создавались уже в период работы над романом, в
котором писатель надеялся «сказать многое
подробнее, точнее, убедительнее». Так говорилось во
вступлении к очеркам, носившим то же название,
что и роман.
Публицистическое решение темы
неоднократно в нашей литературе предваряло и
подготавливало создание большой формы. Так было с
произведениями М. Шагинян и В. Катаева, Н.
Погодина и Ф. Гладкова, Б. Горбатова и П. Павленко.
1 Из письма И. Эренбурга автору настоящей работы от
30 сентября 1955 г.
*
227
В начале 30-х годов Й. Йавлейко, автор очёркбй
«Путешествие в Туркменистан», а затем повести
«Пустыня», писал, что «очерк — наша опытная
грядка» и что «тема, проверенная и узнанная до
крайности, переносится из очерка в роман».1
В этих строках есть, правда, известная
недооценка самостоятельной роли публицистики, но
опыт литературы подтверждает такое
взаимодействие. Взаимодействие, потому что как, например,
роман «Падение Парижа» вырос из публицистики
30-х годов, так и военная публицистика Эренбур-
га отразила достижения писателя-романиста.
Статьи и очерки Эренбурга 1940 года связаны
с романом прежде всего, конечно, одним
материалом. Мы как бы попадаем благодаря этой
публицистике в творческую лабораторию писателя,
видим, как именно «тема, узнанная до крайности»,
переносится из публицистики в роман.
Разумеется, это «перенесение» приобретает самые
различные формы. Иногда это непосредственное
привлечение уже использованных фактов (особенно
часто при характеристике эпизодических
персонажей), порой создание на основе этих фактов
широкой, обобщающей картины.
Публицистика Эренбурга 30-х — начала 40-х
годов показывает, что у писателя, по существу, есть
две книги о разгроме Франции. Одна может быть
составлена из статей писателя — и она делает
честь его прозорливости, другая — роман «Паде-
1 П. Павленко. Соч. в шести томах, т. 5. Гослитиздат,
М., 1955, стр. 31.
228
ййе Парижа». Уже в мюнхенские дни 9рёнбурР
предупреждал о неизбежной трагической
развязке (статьи «Грусть Франции», «Отречение в
Марселе», статьи Жослена и т. д.). Эти статьи по
своему настроению, по глубине политической оценки
событий прямо связаны со второй частью романа,
которую автор считает ключом всего
произведения, потому что «разгром Франции приключился
не на берегах Мааса, не во Фландрии. Он
произошел много раньше, в тихих кабинетах Парижа
осенью 1938 года».
После падения Парижа то, что вчера еще было
прогнозом, стало очевидной истиной.
«Социалисты издают газету «Эффор», — пишет Эрен-
бург.—Там они приветствуют маршала Петэна
и предлагают расширить германскую
оккупацию на всю французскую территорию». В
статьях «Разгром Франции», таким образом, дается
как бы логическое продолжение пути правых
социалистов, о котором Эренбург писал раньше.
Роман еще не написан, а путь социалистов
Третьей республики уже прослежен Эренбургом до
конца в публицистических выступлениях. Теперь,
на основе конкретных фактов предательской
деятельности французских социалистов, писатель, не
боясь впасть в историческую ошибку, приступает
к созданию образа Виара. При этом
характеристика отдельной человеческой личности давалась в
теснейшей связи с политикой, и политика была
уже не фоном, а объектом изображения. Глубокая
оценка «Падения Парижа» была дана критиком
Л. Громовым, указавшим на важные черты книги
229
Эренбурга, на публицистический пафос ромайа!
«Политика является главным его героем,
политика органически входит в частную жизнь людей,
становится элементом их интимных, чисто
личных переживаний, политика формирует
человеческие биографии. Автор тонко уловил одну из
существеннейших психологических закономерностей
современности. Роман Эренбурга представляет
образец своеобразного жанра в развитии
литературы, жанр этот очень точно отражает одну из
важнейших особенностей современного сознания
и современной жизни».1
В публицистической статье и в романе,
используя внутренний монолог и памфлетную, острую
политическую характеристику, разоблачает
писатель творцов мюнхенской политики. Эренбург
раскрывает их лицемерие, ханжество и вероломство.
Часто в обобщенном образе того или иного
деятеля, изображаемого в романе, угадываются
реальные прототипы. Достаточно, например, сравнить
политическую фразеологию Виара, данную в
романе, и лидера социалистов Блюма, о котором
Эренбург неоднократно писал в статьях 30-х
годов.
Вот как Виар пишет статью, проникнутую
мюнхенским духом: «Протянутую им (Гитлером. —
А. Р.) руку мы, представители французской де-
1 П. Громов. Герой и время. «Советский писатель»,
Л., 1961, стр. 56. (Тем более странными были дальнейшие
сожаления П. Громова о том, что в «Падении Парижа» во
многом «еще больше чувствуется рука публициста, чем
художника».)
230
мократии... — Он вытянул руку и задумался.
Машинистка спросила: «После «демократии»-
точка?» — «Нет, запятая. Сыновья миролюбивого
народа, ученики Жореса... Поставьте в конце, что
права закреплены за агентством «Атлантик» —
это для американцев». Решается судьба его
страны, а он пишет громкие фразы, радуется, что
теперь не в правительстве и можно делать
безответственные заявления. Он сам за секунду до
вопроса не знает, что же после «демократии» —
точка или запятая, потому что нет мысли, а есть
поток слов. Эренбург так и не дает всей фразы
из статьи Виара, ему важно показать, как эта
статья пишется и какими мотивами движим ее
автор. («Права... за агентством «Атлантик».)
Через небольшую деталь, штрих писатель
передает важные стороны общественного явления,
углубляет социальную характеристику своих
героев.
Виар — один из творцов мюнхенской
политики, политики поощрения агрессора, политики
попустительства Гитлеру. Мюнхен был рожден
трусостью и недальновидностью, мыслью о
сегодняшнем благополучии ценой завтрашнего разгрома.
В целом о событиях, связанных с мюнхенским
сговором, в публицистике говорится больше, чем
в романе. «Второй Седан», «История одного
предательства», «Похмелье», «Угольщик у себя не
хозяин» — таковы лишь некоторые из статей, в
которых Эренбург разоблачал мюнхенских
миротворцев. Но в публицистике и в романе одни и
те же события даны по-разному. Сказать, что в
331
публицистике о событиях говорится прямо, а в
романе они связаны органически с судьбами
героев, даны через их восприятие, было бы, по
крайней мере в отношении публицистики Эренбурга,
неверно, а в отношении романа — неполно. Так,
«История одного предательства» — это памфлет
на Францию Даладье и Англию Чемберлена.
Сопоставляя положение Чемберлена с положением
удельного князя, автор передает смысл поездок
английского премьера к Гитлеру, ироническое же
сравнение Чемберлена с Жанной д'Арк
усиливает сатирическую направленность статьи. «Когда
г-н Чемберлен, как удельный князь, поехал в
ставку удельного хана, французская буржуазия
заревела от восторга. Господин Чемберлен стал
Жанной д'Арк выпуска 1938 года».
Образы хана и удельного князя не случайны
в памфлете — они повторяются в новых
положениях, и не только повторяются, но и раскрывают
смысл событий. Вот как пишет Эренбург о
капитуляции «князя» перед «ханом». «Зачем
раздражать хана, когда хан уже сел за стол и повязался
салфеткой?..» В памфлете писатель широко
использует выдержки из отдельных газет,
заявления политических деятелей, разоблачая их
цитатами из их же высказываний. Приведя
высказывание Леона Блюма (очень напоминающее своим
стилем излияния Виара) о том, что мюнхенское
соглашение — это «охапка дров, брошенная на
погасавший алтарь мира», Эренбург, переходя от
образов к прямому публицистическому
утверждению, пишет: «Я назвал историю этих недель истр-
233
рйей одного предательства, Я думаю не только б
предательстве Францией Чехословакии. В эти
недели буржуазия продала также свою родину и
свой народ. Дорого обойдется Франции «охапка
дров, брошенная на алтарь мира»!
Памфлет Эренбурга, в котором использованы
образы, сравнения наряду с непосредственными
публицистическими высказываниями, связан по
своему настроению с романом. Тот же
исторический факт, те же настроения — как переданы они
в романе?
Конечно, прежде всего через восприятие
мюнхенских событий героями романа. Таким
образом, читателю не только становится ясным смысл
происходящего, но и дается дополнительная
характеристика героев произведения. Министр
Тесса узнает о событиях в Чехословакии.
Одновременно об этом напоминается и читателю.
Самой телеграммы нет — есть подобные
телеграфным строкам мысли Тесса, акцентирующие
главные события. «Только что принесли пространную
телеграмму из Праги. Судеты выступят в
ближайшие дни, германские войска перейдут границу,
чтобы «защитить братьев». Бенеш настаивает на
совместном выступлении держав,
гарантировавших неприкосновенность Чехословакии. Тесса
задумался».
Из того, что некоторые слова взяты в кавычки,
как и из того, что упоминаемые события не
излагаются пространно, видно, что так телеграмма
запечатлелась в памяти Тесса. Далее автор дает
внутренний монолог. И первые же слова этого мо-
233
йолога не возмущение, а жалкий вопрос, в
котором скрыт уже и ответ: «Можно ли спасти
чехов, когда Франция накануне распада?»
В авторских отступлениях давалась картина
общей обстановки во Франции в дни Мюнхена.
В этих отступлениях нашли место многие факты,
которые приводил писатель в публицистических
статьях осени 1938 года.
«Страна была сбита с толку. Одни газеты
писали, что Гитлер собирается напасть на
Страсбург» другие уверяли, что чехи притесняют су-
детов и что Франция тут ни при чем. Буржуа
прославляли Чемберлена, окрещенного «ангелом
мира»; поэты слагали в его честь стихи; газеты
собирали деньги на ценное подношение ему;
улицы французских городов называли улицами
Чемберлена».
Настроение и обстановка Мюнхена переданы
через восприятие героев романа, в
публицистических отступлениях, а также через эпизодические
образы, выполняющие ту же роль, что и
отдельные штрихи, из которых складывается целостная
картина.
В одной из статей, вошедших затем в книгу
«Границы ночи», Эренбург писал: «Престарелые
академики, авторы альковных романов и бурбон-
ские охотнорядцы опубликовали «Манифест». От
имени цвета французской нации они
приветствуют нападение фашистов на Эфиопию. Один из
писателей в ответ на вопрос — правда ли, что он
поставил свою подпись под этим документом,
жалостливо ответил, что он меняет убеждения по
234
двадцать раз в день». Но ведь таковы же многие
персонажи «Падения Парижа». В своей
публицистике Эренбург показывал, как ржавчина
проникла сверху и отправляла душу народа: «Один
почтенный француз как-то сказал мне: какое нам
дело, что Германия хочет захватить Украину?
Это далеко отсюда. А от нас Германия ничего не
хочет». Мысли, пришедшие «почтенному
французу», ежедневно внушались народу
правителями Франции через радио, печать.
В романе Эренбург вскрывает нравы
буржуазной печати. Редактор газеты «Ля By а нувель»
беспринципный делец Жолио готов по указке своих
хозяев в два счета изменить направление газеты.
«Скажите Фонтенуа, — говорил Жолио, — может
не стараться (Фонтенуа писал клеветнические
статьи о Москве, даже не побывав там. — А. Р.).
Погодите, не надо говорить! Пусть пишет.
Пригодится, не теперь, так через год». Естествен и
финал этой газетенки, продолжавшей свое легальное
издание при немцах. В публицистике Эренбурга
30-х годов мы находим описание нравов
французской буржуазной печати, весьма близкое к нравам
«Ля Вуа нувель»: «Газета «Ля Пресс» ежедневно
помещает статьи о Сааре. «Необходимо, чтобы
Саар отошел к Германии...» Газета «Ля Пресс»
выходит не в Берлине, но в Париже, и она не
одинока. Можно смело сказать, что добрая
половина французских журналистов изучила если не
немецкий синтаксис, то немецкую терминологию».
Эренбург в своей публицистике, затрагивая
важнейшие вопросы политической жизни, иногда
235
акцентировал внимание на вещах, казавшихся
современникам не очень значительными. Таково
многократное упоминание песни парижского
певца Мориса Шевалье «Париж остается Парижем».
В очерке «Мысль в отставке» говорится об одном
литераторе, потрясавшем всех своей
революционностью. «Добившись издания еженедельника
«Марианна» с отделами «Открыто ночью» и
«Красота— моя забота», он больше не ссылается на
Карла Маркса. Он теперь ссылается на- актера
варьете Мориса Шевалье». Шли годы, рушились
государства, Гитлер захватывал страну за
страной, тщетно молил о помощи негус Эфиопии,
обливалась кровью Испанская республика, а
народу Франции внушалась мысль: все в порядке,
ничего не случилось, «Париж остается Парижем».
Отличительную черту времени увидел в этой
песенке Эренбург.
В статьях о разгроме Франции, а затем и в
романе мы снова читаем о песенке Шевалье:
«Меню были заманчивыми, но вряд ли даже самые
прекрасные фазаны способны отбить танковую
атаку... Парижские оптимисты об этом не думали,
они пели песенку Мориса Шевалье...» И вот
финал: «В Париже одиннадцатого июня вышел
последний номер французской газеты «Пари суар».
Там перестаравшиеся оптимисты поместили
фотографию, как купают в Сене собак, снабдив ее
подписью: «Париж остается Парижем» (все та же
песенка Шевалье). Париж тем временем уходил из
того, что вчера еще именовалось Парижем », Так
написано в статье.
236
Почти дословно то же в романе. Только газету
(она не названа) читает Аньес: «На первой
странице она увидела фотографию —набережная,
женщина купает собаку и подпись: «Париж остается
Парижем». Аньес рассердилась: ей всунули
старую газету! Нет, дата—10 июня!» В обычной
песенке, которая в другое время, в другой
обстановке была бы весьма безобидной, увидел
писатель зловещий символ самоуспокоенности
большого народа, «который был жестоко наказан за
привязанность к легкой жизни, за то, что он позволил
фашистской «пятой колонне» занять командные
посты». Однако и в публицистике и в романе Эрен-
бург справедливо подчеркивал, что повинен в
трагедии не народ. «Это — настоящая Франция,—
писал Эренбург о тысячах простых тружениках,
крестьян и рабочих. — Не она выдумала «войну
без войны», не она слала теплые подштанники
Маннергейму, не она помышляла о походе на
Баку, не она сдавала Париж». Об этой Франции,
Франции народа, написаны лучшие страницы
эренбурговской публицистики и его романа.
С большим волнением говорил Эренбург о
народе Франции, в частности в очерках «Падение
Парижа». Как и статьи «Разгром Франции», они
написаны также в августе 1940 года и начали
публиковаться в журнале «Огонек» за день до
указанных статей (30 августа). Очерки
представляют большой интерес для изучения истоков
романа. Статьи Эренбурга (помимо материала)
близки к роману своей памфлетностью, бьющим
сарказмом; очерки, построенные на том же мате-
237
риале, больше пропущены через авторское
восприятие, здесь явственно проступает то
лирическое начало, которое особенно чувствуется в
«Падении Парижа» при изображении представителей
народа (Мишо, Жаннет). Вместе с тем очерки
расширяют круг конкретных явлений, о которых
говорится в романе.
В «Падении Парижа» отчетливо видно
стилистическое многообразие. В главах, посвященных
предателям Франции, очень сильно проявляется
мастерство Эренбурга-памфлетиста. Перекличка
статей и романа очевидна при сопоставлении
соответствующих эпизодов. В статьях «Разгром
Франции» характеризуется один из лидеров партии
радикалов: «В стране запахло ладаном. Министры
безбожной Франции неожиданно стали
богомольными. Пошли молебны: это молились адвокаты.
Якобинец Даладье между двумя аперитивами
говорил о «защите христианского духа».
В романе те же речи произносит министр Поль
Тесса: «Мы обнажили меч за высокие моральные
ценности, за христианский гуманизм, за
очеловечивание грубой механики». Памфлетный стиль
в указанной главе романа восходит к
публицистике писателя. Но в публицистике также берет
истоки и высокая патетика, например
выступление Мишо. Она перекликается с лучшими
статьями Эренбурга 30-х годов. Мишо говорил: «Это
было мечтой. За нее умирали стачечники Фур-
мии. За нее погиб Жорес. О ней бредили солдаты
в казематах Вердена, в окопах Шампани. Эта
мечта стала жизнью, страной, огромным государ-
238
етвом. Й этого больше никто не скроет, не
вычеркнет». Мы можем найти близкие по смыслу
высказывания писателя в его публицистике, но
сейчас важнее подчеркнуть интонации, стилевую
близость публицистики романа и статей. В
данном случае Эренбург прямо, непосредственно
переносит в роман свою публицистическую манеру
письма. В другой раз в романе эпизод •
публицистической статьи изменяется, ему придается
характер обобщения.
Сопоставляя «Падение Парижа» с
публицистикой Эренбурга 30-х годов и другими
газетными материалами, можно установить точно
место и дату почти всех событий международной
жизни, так или иначе упомянутых в романе.
Например, в статье «История одного предательства»
есть следующие строки: «25 сентября (1938 г.—
А. Р.) Франция сидела у радиоприемников,
слушая речь канцлера. Французы не понимали слов,
но истерический характер речи был ясен всем».
Этот конкретный факт использован писателем для
более глубокой характеристики Виара и
журналиста Жолио. И дело совсем не в том, что в статье
об этом выступлении сказано несколько строк, а в
романе написано несколько страниц, а в том, что,
используя конкретный исторический факт,
Эренбург раскрывает в романе психологию,
внутренний мир Жолио и Виара.
Статьи и очерки писателя позволяют выяснить
многие подлинные события, отразившиеся в
романе. Как известно, в основе любого исторического
романа, а «Падение Парижа»—это современный
239
исторический ром&н, лёжаФ такие события. Но
эта подлинность неоспорима, например и в
«Хождении по мукам». А между тем подлинность здесь
не одинаковая. А. Толстой соблюдает
«подлинность» в главном: он передает эпоху через судьбы
и характеры людей — такова его задача, задача
исторического романиста.
Роман «Падение Парижа» имеет в своей
основе подлинные события не только в том широком
смысле, как у Толстого, и значение каждого
образа не таково, как в «Хождении по мукам».
Последовательный хронологический принцип, при
котором события, описываемые в книге, могут быть
соотнесены не только в главном, но и во многих
мелочах с действительными историческими
событиями, отчасти придает роману характер хроники.
В романе «Падение Парижа» нет сложной
интриги, главным двигателем сюжета является ход
исторических событий. Именно он определяет и
личную и общественную сторону жизни героев.
Стиль публицистики писателя органически вошел
в ткань романа. Столь привычные для эренбур-
говской публицистики перечисления различных
событий, несхожих между собой, но отражающих
стороны одного явления, заняли место рядом с
внутренним монологом героев и описанием их
жизни и быта. Эти перечисления как бы
раздвигают рамки романа, придают ему еще большую
масштабность. «В рабочих пригородах говорили
о близкой революции. Испуганные обыватели
боялись всего: гражданской войны и немецкого
нашествия, шпионов и политических эмигрантов,
240
продления срока военной службы и забастовок».
Казалось бы, случайные упоминания того или
иного факта, беглое, вскользь брошенное слово
глубоко продуманы и несут свою определенную
нагрузку.
Отдельные штрихи, детали, прямые
публицистические высказывания являются необходимыми
элементами в художественной ткани
произведения. И все это не воспринимается как просто
публицистическое отступление, авторский
комментарий, который можно «свободно перенести из
одного романа о данной эпохе в другой. «Тысяча
девятьсот тридцать пятый год был для Франции
годом перелома... Впервые народ увидел перед
собой призрак войны. Германия ввела войска в
пограничную Рейнскую область, итальянцы
укрощали злосчастную Абиссинию».
Эти публицистические отступления органичны
в романе. Как и в статьях писателя, за отдельным
именем, событием стоят явления, каждое из
которых может быть развернуто в широкую картину.
Благодаря этому Эренбург воссоздает
напряженную обстановку, в которой живут его герои.
К перечислению событий прибегает писатель и
во внутренних монологах героев, характеризуя
восприятие ими действительности. Об одном из
них, рядовом социалисте, Эренбург пишет: «Пьер,
захваченный событиями, жил как на бивуаке», а
далее идет рассказ Пьера о его очередном
увлечении, «о новом моторе, о стихах Бретона, об
антифашистском конгрессе писателей». И стихи
Бретона, и конгресс, и новый мотор — детали,
iu Л. Рубашкин
241
Характеризующие время, события далеко не
равноценные. Но поставлены они в один ряд не
случайно: для Пьера, который еще не имеет
определенного взгляда на жизнь, закономерно такое
смешение неравноценных явлений.
В романе упоминается «дело Стависского» —
огромная финансовая афера, в которой были
замешаны многие руководящие деятели республики.
Об этом говорится очень глухо, так, как если бы
сущность дела была известна широкому
читателю; таково же упоминание «Лондонского
комитета», африканской войны, яровизации пшеницы
в Советском Союзе, стихов Лафарга, акварелей
Паскина и т. д. Разумеется, подобные штрихи в
определенной мере усложняют книгу, но зато они
позволяют при ограниченном объеме дать
широкую картину современности. Роман Оренбурга
глубок своим политическим подтекстом, который
делает его более понятным читателю, имеющему
представление об описываемой эпохе. Однако он
дает достаточное представление о событиях и для
людей, которым неизвестны реальные деятели
30-х годов или, например, детали аферы
Стависского. Психологический подтекст поражения
Франции имеет для писателя отнюдь не меньшее
значение, чем рассказ о политических деятелях и
событиях. В романе и публицистике Эренбург
рассказал и показал своему читателю, как и почему
была разгромлена Третья республика.
Четыре
года
К зиме сорокового года флаг со
ДОЛГ свастикой поднялся над Парижем
ИСКУССТВА и Веной, Копенгагеном и Прагой,
Варшавой и Осло. Гитлеровцы
жаждали новых земель, новых победных
блицкригов. Правда, существовал советско-германский
договор, но лицо фашизма было хорошо известно
миру еще по Лейпцигскому процессу, кровавым
антисемитским погромам, первым бомбежкам
Мадрида, нападению на Польшу. «Старые планы
похода на Восток не сняты — пять миллионов
экземпляров «Майн кампф» вышли с главой
против СССР»,1 — записывал в своем дневнике
В. Вишневский в октябре 1940 года.
Война была теперь совсем близко, но и много
раньше советская литература готовила народ к
отпору врагам. П. Павленко, один из активней-
1 В. Вишневский. Статьи, письма, дневники.
«Советский писатель», М., 1961, стр. 382—383.
243
ших оборонных писателей, в своих воспоминаниях
о Горьком писал: «Предчувствие близкой схватки
не покидало его ни на минуту, и он уже
готовился сам и готовил советскую литературу к
созданию той «крепости невидимой»,—говоря
словами Алексея Толстого, — которая в годы
Отечественной войны так поразила мир своей
твердостью». 1 «Предчувствие близкой схватки» было
наиболее сильно у тех писателей, которые давно
связали свою работу с международной
публицистикой, с темой Красной Армии. Горький,
Тихонов, Павленко, Кольцов и особенно В.
Вишневский. Дневники и записные книжки Вишневского
показывают, что советские писатели видели, как
мир вползает в войну, как война Германии против
нашей страны становится неминуемой.
В мире была напряженная обстановка:
пожар войны уже полыхал над Европой.
Продолжая свою запись о новом издании «библии
людоедов» («Майн кампф»), Вишневский настоятельно
требовал: «Надо, чтобы каждый советский
гражданин наизусть знал... что такое этот
«победитель», по практике его в Европе».2
Многое о той опасности, которая нависла над
нами, удалось сказать Илье Эренбургу. Его
очерки и статьи о разгроме Франции, а затем и первая
часть романа «Падение Парижа» показывали и
причину поражения буржуазно-демократических
1П. Павленко. Соч. в шести томах, т. 6.
Гослитиздат, М., 1955, стр. 220.
2 В. Вишневский. Статьи, письма, дневники,
стр. 383.
244
стран Запада, и «что такое этот «победитель», по
практике его в Европе». За внешней
объективностью было видно отношение автора к фашизму.
Читатели «Огонька», «Труда», «30 дней» и
«Знамени» находили в произведениях Эренбурга ответ
на волнующие вопросы современности.
22 июня 1941 года застало Эренбурга в
разгаре работы — он завершал свой роман «Падение
Парижа». В тот же день он написал первую
военную статью, в которой тема романа нашла свое
отражение. «Война — тяжелое, суровое дело, но
наши сердца закалены. Мы знаем, какое горе
принес фашистский захватчик другим народам. Мы
знаем, как он останавливается, когда видит
достойный отпор. Мы не дрогнем, мы не отступим.
Высокая судьба выпала на нашу долю —
защищать нашу страну, наших детей, спасти
измученный врагами мир. Наша священная война, война,
которую навязали нам захватчики, станет
освободительной войной порабощенной Европы». Новый
этап публицистической деятельности был для
Эренбурга закономерным: продолжалась война
с фашизмом.
Среди тысячи с лишним статей, очерков,
заметок, написанных Эренбургом в военные годы,
около двадцати посвящены месту литературы и
искусства в войне. «В боевом порядке», «Слово-
оружие», «Долг искусства», «Сила слова», — уже
в названиях выражено кредо писателя. Эти
статьи помогают понять характер публицистической
245
работы Эренбурга в 1941—1945 годах. Чего ждал
Эренбург от литераторов в годы сражений, какие
требования предъявлял к ним?
Война заставила думать только о ней. Потому
что она не обычное состояние, потому что здесь,
на этой войне, решается судьба литературы и
искусства так же, как и будущее человечества.
В другое время Эренбург не задал бы вопроса —
почему писатель Н. давно не пишет? Значит, не
пришла пора, значит, книга не стала внутренней
потребностью человека. Но в лихую годину
Эренбург говорил о долге писателя иначе. «Читатель-
фронтовик не может понять молчания того или
иного писателя. Любимый писатель — это нечто
интимное, его не заменишь другим. Молчание
друга в такое время необъяснимо и непоправимо.
Принесли почту. Боец-украинец знает, что ему не
будет писем. Он знает, почему молчит его семья.
Но почему молчит вот этот писатель? Думает?
Еще не понял? Еще не почувствовал? Или, быть
может, боится испортить грядущее собрание своих
сочинений?» !
Эренбург считал, что каждый честный
человек должен сражаться. Оружие писателя — перо,
й только равнодушный может промолчать в
такие минуты. К братьям-писателям обращался
Эренбург, он говорил суровые слова, он имел
право их говорить. Эренбург считал, что можно в
этой войне погибнуть, но нельзя ее пересидеть
или откупиться «строками на случай»: «Переси-
1 «Знамя», 1943, № 5-6, стр. 236.
246
деть войну — это пересидеть себя». Оренбург зб-
вет писателей в газету, даже тех, кто раньше был
от нее далек. Старые методы работы не годятся,
старые темпы — тоже. «Мы должны быстро
излагать свои мысли и чувства, мы должны постоянно
думать, как нам сильнее разить врага». 1
Еще до войны Эренбург неоднократно писал
об ответственности литератора за свою работу,
о том, что он отвечает за написанные строки
своей жизнью. Огромного напряжения стоили ему
книги о наших новостройках, об Испании и
послевоенная «Буря». В этом отношении Эренбург мог
бы повторить слова О. Берггольц, которая «свой
стих от сердца отдирала, не пожалев живую ткань
его». И в сущности, разве не то же имел в виду
М. Кольцов, когда он шутя завидовал своей
машинистке: ее рабочий день заканчивался сразу
после работы. И в мирное время труд писателя
не ограничивался восемью или двенадцатью
часами, и тогда он был непрерывной мыслью,
творчеством. В 1941-м, в 1942-м, в самые трудные дни,
писатели непрерывно воевали. Для этого нужны
были высокие гражданские чувства. «Можно ли,
не обладая гражданским мужеством, призывать
других к самоотверженности, к подвигам? Можно
ли, будучи холодным, разжечь в других огонь?» 2
Эренбург не только спрашивал. В этих
характерных для его публицистики вопросах
заключалось утверждение, что лишь писатель-воин, чело-
1 «Литература и искусство», 1942, 3 февраля.
2 «Новый мир», 1944, № 1-2, сир. 211.
247
век бесстрашия и духовной твердости, будет усль!-
шан на фронте. Эренбург утверждал новые формы
отношений между литератором и его солдатской
аудиторией — отношения активные, при которых
слово — оружие.
В статье «Долг искусства» Эренбург
напоминал о той высокой роли, какую в жизни
общества всегда играло страстное слово крупнейших
мастеров литературы. «Мы, писатели, — говорил
Эренбург, — были и остаемся совестью народа».
Этой народной совестью, по мысли автора статьи,
были Пушкин и Лермонтов, колебавшие своими
строфами царский трон, Гюго, который был
страшен для Наполеона III, Лев Толстой, чей голос
«потрясал мир».
Мысль о действенности слова неоднократно
повторялась Эренбургом, особенно когда он
вспоминал писателей, работающих в армейской
печати. Эренбург восхищался их работой, порой даже
завидовал им. Он знал, что, когда тебя
«корректирует» не корректор, а вражеские орудия, когда
газета выходит в разгар боя, трудно добиться
отделанности каждой строки. Но есть в работе
корреспондентов фронтовых газет нечто
неповторимое: «Они делают большое и прекрасное дело.
У них бывают минуты настоящего
удовлетворения, — когда писатель узнает, что его слово
поддержало бойца в трудную минуту». 1
Казалось бы неожиданно, в дни войны возник
спор о том, какой из жанров литературы лучше
«Литература и искусство», 1943, 16 января.
248
всего соответствует моменту. Эренбург,
выступавший почти исключительно как публицист (если
не считать нескольких рассказов и
стихотворений), предпочитал наиболее оперативные —
статью, памфлет, очерк. Он утверждал, что время
эпопеи, классического романа еще не пришло.
И так же, как сам он мог завершить «Падение
Парижа» только после разгрома Франции, так,
ко его мнению, будущий романист, лишь увидев
«лицо победы», сможет глубоко рассказать об
Отечественной войне.
Пожалуй, противопоставление это было
несколько искусственным, но мысли Эренбурга о
задачах писателя-публициста были
плодотворными. «Да, перед нами не бессмертные тома, не
мрамор — скорее воск: живой голос писателя.
Здесь залог будущего счастья, будущих книг...»
Эренбург, разумеется, не думал о снижении
требований к литературным произведениям. Он
считал просто, что если сегодня боец ждет
писательского слова, то писатель не имеет права
шлифовать свое перо до послезавтрашнего дня,
послезавтра могло оказаться поздно. «Если мне
скажут, что памфлеты, обличающие врага, в
глазах какого-либо чиновного олимпийца ниже
романов или пьес, я отвечу: на поле боя винтовка
снайпера не ниже лавра». Эренбург не думал о
завтрашнем собрании сочинений, он как бы
повторял Маяковского, писавшего, что его стихи
«готовы к смерти и бессмертной славе». Скорее даже
Эренбург соглашался на забвение той или иной
статьи: «Пусть строки, написанные сейчас, будут
249
забыты через день или через год, не забудется
то, ради чего они написаны... Если в дни войны
мы и не создадим литературу, мы ее отстоим». *
Строки, написанные Эренбургом в те дни, не
забываются. В январе 1961 года Илья Сельвин-
ский писал: «На войне я страстно завидовал Илье
Эренбургу, которого так ненавидели фашисты. Он
ежедневно выступал в большой прессе, и каждая
его статья била в цель с мощью танковой
дивизии. Я мечтал о том же в роли поэта, но мне это
не удавалось. Когда же однажды Геббельс по
радио пригрозил мне веревкой — не было человека
счастливее меня».2
В нескольких статьях Эренбург писал о своих
товарищах по перу. Он говорил об Аркадии
Гайдаре и Юрии Крымове, погибших на фронте.
Тепло вспоминал Евгения Петрова, который «помог
стране и миру увидеть бои за Москву. Он знал,
что значит взять Медынь и Юхнов, и он сумел
об этом рассказать. Он погиб, возвращаясь из
Севастополя, и его имя чистейшего человека,
веселого писателя и смелого солдата осталось
связанным с Севастопольской эпопеей».3 Эренбург
называл писателей, которых он считал образцом
поведения в дни войны. Для него это были те, кто
с первых дней почувствовали себя бойцами. Говоря
об Алексее Толстом и Гроссмане, Петрове и
Симонове, Эренбург меньше всего был рецензентом
1 «Новый мир», 1944, № 1-2, стр. 212.
2 «Литературная газета», 1961, 28 января.
3 «Правда», 1944, 6 мая»
25Q
или критиком — 6н лишь йибал о том, что быЛб
для него естественным в боевой обстановке.
«В дни войны Алексей Толстой оказался на
посту. Его слова приободряли, веселили, горячили
бойцов. Толстой не ушел в молчание, не ждал, не
ссылался на отчужденность муз от музыки боя.
Толстой говорил в октябре 1941 года, и Россия
этого не забудет».1 В октябре 1941-го Эренбург
сам каждый день говорил с бойцами, он знал,
какого это стоило напряжения, — вот почему так
понятна была ему работа А. Толстого. В другом
месте Эренбург отмечал: «Достаточно назвать
имена Алексея Толстого, Тихонова, Василия
Гроссмана, Горбатова, Симонова, чтобы перед нами
встали видения двух грозных лет... В статьях и
очерках писателей раскрывались два мира:
царство лжи и корысти, олицетворяемое
гитлеровцами, и вся полнота (Советского мужества, русской
самоотверженности».2
Слова Эренбурга о литературе военных лет,
о работе товарищей по оружию в полной мере
относятся к его собственной публицистике.
Недаром Василий Гроссман в статье об Эренбурге
отмечал, что он «в сотнях своих стремительных
статей стал глашатаем тех скромных, простых
людей в выцветших от ветра и дождя
гимнастерках и пилотках, которые прошли через все
испытания, сохранив богатство своего негрубеющего
в боях сердца...» 3
1 «Красная звезда», 1943, 12 января.
2 «Новый мир», 1943, № 9, стр. 113.
3 «Литература и искусство», 1944, 6 мая.
251
«6т Советского Информбюро. Ве-
ГОРЬКАЯ чернее сообщение 8 октября. В тече-
ПРАВДА ние 8 октября наши войска вели
бои с противником на всем фронте,
особенно ожесточенные — на Вяземском,
Брянском и Мелитопольском направлениях. После
ожесточенных боев наши войска оставили г. Орел».
Шел четвертый месяц боев. «Отбивали...
оставили. .. отошли...» Назывались только крупные
города. Менялись направления — и читатель
понимал, что означает эта перемена. В газетах хотелось
«найти подтекст к скупым словам сводок». Его
находили в заметках военных корреспондентов,
в статьях писателей.
Сводка о потере Орла появилась в газете, а на
другой день «Красная звезда» напечатала статью
Эренбурга «В суровый час». «Настал час простых
чувств и простых слов. Гитлер бросил в бой все
свои силы... мы должны выстоять. Сейчас
решается судьба России. Судьба всей нашей страны.
Судьба каждого из нас. Судьба наших детей». По
этой и другим статьям писателя можно
проследить весь ход войны. Что такое падение Орла?
Это смертельная угроза. Эренбург призывал к
стойкости, к мужеству. Как и Алексей Толстой
(в статье «Москве угрожает враг»), Эренбург
говорил о непобедимости человеческого сердца. Оба
писателя в самые напряженные дни боев за
Москву говорили бойцам о нашей победе. Эренбург:
«Они не могут победить. Велика наша страна.
Еще необъятней наше сердце. Оно многое
вмещает. Оно пережило столько горя, столько радо-
252
стей, русское сердце! Мы выстоим: мы крепче
сердцем. Мы знаем, за что воюем: за право
дышать. Мы знаем, за что терпим: за наших детей.
Мы знаем, за что стоим: за Россию, за Родину».]
Сводки становились все страшнее, враг еще
наступал. 16 октября газеты сообщали, что
положение «на Западном направлении ухудшилось».
18 октября А. Толстой в «Правде» писал:
«Черная тень легла на нашу землю. Вот поняли
теперь: что жизнь, на что она мне, когда нет моей
родины? .. Родина моя, тебе выпало трудное
испытание, но ты выйдешь из него с победой, потому
что ты молода, ты добра, добро и красоту ты
несешь в своем (Сердце. Ты вся в надеждах на светлое
будущее, его ты строишь своими большими
руками, за него умирают твои лучшие сыны...»
«В суровый час», «Выстоять», «В дни
испытаний» — вот они, статьи Эренбурга октября сорок
первого года. В них большая тревога, глубокая,
правдивая оценка обстановки. Разве легко было
в июне, июле и августе? Разве не пал в сентябре
Киев и не был окружен Ленинград? Но Эренбург
был прав, когда утверждал: «Октябрь сорок
первого года наши потомки вспомнят как месяц
борьбы и гордости. Гитлеру не уничтожить
Россию! Россия была, есть и будет». Сводки
Советского Информбюро собраны сейчас в книгу в
толстом переплете. Как у всякой книги, у нее есть
начало и конец. Тогда это было газетой, радио,
1 В этой главе все цитаты, за исключением особо
оговоренных, даны по трем сборникам И. Эренбурга «Война»,
выпущенным Гослитиздатом в 1942, 1943, 1944 годах.
253
Ыо было жизнью. 28 октября. Вечер. Бои на
Можайском, Малоярославском, Таганрогском
направлениях. Враг еще рвется вперед. Он
опаздывает — впереди зима. Он не считает потерь. В том
же номере газеты статья Эренбурга. Писатель не
повторяет сводку, не комментирует ее, он передает
характерные черты момента: «Долго будем
воевать», — говорят красноармейцы, уходя на Запад.
И в этих горьких словах — большое мужество,
надежда». Слова Эренбурга доходили до сердца
каждого бойца, потому что в них была только
правда. Он ничего не приукрашивал, не обещал
легкой победы ни в сорок первом, ни в сорок
четвертом. Статью «Мы выстоим» он завершал
мыслью о возможности новых потерь: «Может быть,
врагу удастся еще глубже врезаться в нашу
страну. Мы готовы и к этому. Мы не сдадимся.
Мы перестали жить по минутной стрелке от
утренней сводки до вечерней, мы перевели дыхание на
другой счет: там горе и там победа».
22 июня Эренбург писал, что «игрок зарвался.
Его ждет неизбежная гибель», 28 октября, когда
немцы были у стен Москвы, писатель утверждал
неизбежность нашей победы. С такой же страстью
говорил Эренбург о всем первом военном годе:
Шла Урала темная руда,
Шли, гремя, железные стада,
Шел Смоленщины дремучий бор,
Шел худой, зазубренный топор,
Шла винтовка, верная сестра,
Шло глухое, смутное «ура»,
Шли пустые, тусклые поля,
Шла большая русская земля.
254
К октябрю сорок первого года, за сто дней
войны, Эренбург написал более девяноста статей и
памфлетов. Но прежде всего вызывает интерес его
деятельность в критические моменты войны —
недели московской и сталинградской битвы.
Ни одна европейская страна не выдержала
первого натиска немцев. Лишь Советский Союз
устоял под напором германской военной машины.
Казалось, что такой натиск можно сдержать
только раз. В июне сорок второго года стало ясно,
что враги попытаются отыграться на юге за
контрудар под Москвой. В июне защитники
Севастополя отодвинули еще на месяц «весеннее
наступление» фашистов, но в июле наш Южный фронт
был прорван. Статьи Эренбурга июля — октября
передают всю напряженность боев на Дону и на
Волге. Снова поражала суровая правда этих
статей. Никакой попытки обойти острые вопросы,
смягчить напряженность положения. «Нас
постигла военная неудача: немецкие танки
прорвались к степям Средней России. Над Родиной снова
сгрудились грозовые тучи... Как кровеносная
артерия, магистраль соединяет Москву с
Ростовом. Враг грозит пожрать хлеб, захватить
заводы, перерезать артерию». «Отобьем»—так
называлась статья. Прошла неделя. «Немцы подошли
к Богучару. Они рвутся дальше — к солнечному
сплетению страны — Сталинграду. Они грозят
Ростову. Они зарятся на Кубань и Северный
Кавказ». Еще два дня — 16 июля Эренбург как бы
продолжает прерванную на полслове речь:
«Гигантская битва в донских степях не затихает ни
35S
на час. Мы с горечью видим, как на отдельных
участках фронта наши части отходят под
натиском неприятеля».
17 июля в статье «Угроза» писатель называет
только что оставленные города: «Узнали пытку
Валуйки и Старый Оскол, Богучар и Миллеро-
во». Еще несколько дней — статьи в «Красной
звезде» и «Правде»: «Судьба России», «Убей!», «За
жизнь» и, уже в конце месяца, — «Остановить!»
«Нас постигло еще одно испытание:
многострадальный Ростов попал в лапы немецких
грабителей». В истории Отечественной войны сказано,
что к концу июля на Сталинградском
направлении действовало около 30 дивизий. Врагу удалось
создать более чем двойное превосходство в
силах. 1
Наступил август. Август 1942 года. Начало
великой битвы на Волге. В статье «На рубеже»
не названы оставленные города, но определенно
говорит писатель о том, что на юге решается судьба
страны. «Если ты дрогнешь, пропала Россия», —
с такими словами обращается Эренбург к бойцу
юга. Трудно, очень трудно приходится нашей
армии. С каждым днем все труднее, и это видно
по статьям писателя. Дело не только в новых
географических названиях, хотя каждое вызывало
жестокую боль, но в той личной взволнованности,
которая видна в каждой статье. Сегодняшний
историк не только по весьма расплывчатым по-
1 См.: «История Великой Отечественной войны» в шести
томах, т. 2. Воениздат, М., 1961, стр. 428.
256
рой сводкам Информбюро, но, может быть, скорее
по статьям писателей, и в том числе Эренбурга,
скажет: тринадцатое августа было трудней, чем
первое: «Каждый день приносит нам новые
испытания. Кровью обливается сердце России. Враг
топчет нивы Кубани. Он слышит запах нефти. Он
видит отроги Кавказа... Он рвется к низовьям
Волги».
Свыше двадцати статей написал Эренбург в
августе. 21 августа в один день появилось две его
статьи — в «Правде» и в «Красной звезде». 23-го,
почти сразу после зверской бомбардировки
Сталинграда, Эренбург снова показывал бойцам
карту боев. «Мы не боимся правды: мы знаем, что
мы потеряли за эти месяцы. Мы знаем, как
тяжелы колосья Кубани. Мы видим, как горит
нефть Майкопа... Немцы еще наступают. Позади
великая река Волга. Пора остановить врага».
28 августа статья «Ненависть и презрение» снова
начиналась словами: «Немцы продолжают на юге
на ступать».
Вот уже два месяца не стихало сражение,
решившее судьбу войны. В сентябре — октябре, в
разгар боев за Сталинград, интонация эренбур-
говских статей меняется. Прошла пора, когда
немцы брали города с ходу. Если враг радовался
захвату квартала, значит, его дела пошли хуже.
«Сталинград», «Бить и бить!», «Русский Антей» —
эти статьи свидетельствовали о том, что писатель
глубоко понимал военную обстановку:
«Неслыханно тяжело защитникам Сталинграда, но они
держатся». Статьи осени сорок второго года в кор-
17 А. Рубашкин
257
не отличались от тех, что были в июле.
Изменилась обстановка. Тогда было тяжело, и тогда
сдавали города. Теперь еще труднее, но крепость на
Волге держалась. Могло показаться неожиданным
начало статьи «Бить и бить!»: «Вчера впервые
после летнего зноя прошел над окрестностями
Сталинграда небольшой дождь. Он как бы
напомнил немцам о сроках. На дворе сентябрь». Как
стало известно гораздо позже, 20 сентября
начальник генерального штаба сухопутных войск
Германии генерал-полковник Гальдер с тревогой
отмечал, что наблюдается все большее истощение
наступающих войск.1
Как прежде, тяжелые бои; как прежде,
Гитлер бросает на фронт все новые и новые дивизии.
Но этот освежающий дождь помянут Эренбургом
не случайно. Писатель чувствует наступление
перелома, он видит — защитники города нашли
в себе силы остановить врага. Вот почему так аино-
го статей («Русский Антей», «Дело наших рук»,
«Свет в блиндаже») посвящено мужеству наших
бойцов, их высоким духовным качествам. Таких
статей, как «Пора», «Отобьем!», «Остановить!», не
могло быть в октябре 1942 года — бойцы уже
остановили, они успешно отбивали, они
готовились к наступательным боям. И когда в ноябре,
после начавшегося наступления, Эренбург
говорил: «Мы знали, что мы не отдадим Сталинграда.
И мы не отдали Сталинграда. Гвардейцы гене-
1 См.: «История Великой Отечественной войны», т. 2,
стр. 443.
%W
рала !Родимцева удостоились высшего счасаЪй!
они видят начало расплаты», его читатели могли
подтвердить —статьи Эренбурга несли горькую
правду, но даже в самые трудные дни они
говорили о неизбежной победе. Еще в статье 23
августа говорилось: «Прошлым летом немцы
окружали наши крупные части. Пора им напомнить,
что слово «окружение» существует и по-немецки
и по-русски». 19 ноября об этом напомнили
врагам войска Сталинградского и Донского фронтов.
Илья Эренбург не один раз повторял, что в
дни войны газета стала для писателя «высокой
трибуной». Он объяснял это тем, что писатель
может сказать так, как никто другой, что ему
подвластна душа человека. Конечно, статьи
Эренбурга были сильны не только силой правды.
Своим призывом, непосредственным обращением к
бойцу он достигал многого — это был разговор
писателя одновременно с многомиллионной
аудиторией и каждым отдельным солдатом: «Боец,
помни, кто перед тобой... Боец, помни, кто позади
тебя... Позади тебя живая Россия. Зреют колосья
нашего урожая. Дышат трубы наших заводов. Но
теперь важен каждый шаг. Но теперь важен
каждый час. Можно спасти родину — здесь, на этом
рубеже».
Газету читали многие, листовку держал в
руках один. Это ему говорил Эренбург, это с ним
разговаривал писатель, который прошел уже все
дороги войны начиная с 22 июня. В эренбургов-
ском призыве были заповедь, картина родины,
напоминание о мирной жизни. Это были далеко
*
259
кб бдйй Только лозунги. Писатель умел убедит!»
защитника дома, высотки, переправы, что лично
от него зависит судьба родины. Да, и лично от
него. Та самая «крепость невидимая» — душа
советского человека — получала от Эренбурга
сильное оружие. «Боец не видит всего фронта, он
не знает, что происходит в ста километрах от его
участка. Он знает одно: ему поручили защищать
вот эту переправу, вот этот дом, вот эту лужайку.
И для него все должно быть сосредоточено на
одном доме, на одной переправе, на одной дороге,
на одной лужайке».
Незаметно переходит Эренбург к прямому
обращению. И раньше боец чувствовал — это о нем
говорит писатель, о его долге. Теперь он говорит
прямо: «Вот этот дом сейчас для тебя — родина.
Тебе доверили его защищать, и ты защищаешь не
маленький дом, но великую Россию. От того,
устоишь ли ты или не устоишь, зависит судьба
родины. Потому что гибель страны складывается
из малодушия каждого, потому что победа — это
отвага миллионов». В статье «Остановить!»
обращение к бойцу занимает лишь несколько строк,
статья «На рубеже» — вся адресована защитнику
юга. Мысль о личной ответственности каждого
находит в ней свое продолжение и развитие. Яркая
образность сочетается с непосредственным
призывом. «Армия — живая стена. В стене важен
каждый кирпич... Великая ответственность лежит
на твоих плечах. Если ты дрогнешь, ты погубишь
своих товарищей. Если ты дрогнешь, ты выдашь
немцам русское село». От небольшого бугорка или
260
бела естественнее переходил Оренбург tt Мысли
о родине, от задачи одного человека к делу всей
страны. «Боец, с тобой идет не одна твоя рота», —
говорил Эренбург и вспоминал буденновцев и ча-
паевцев, моряков Севастополя, многих героев
войны. Так судьба солдата, защищавшего дом или
высоту, сливалась с судьбой страны.
Велика была сила эренбурговского призыва.
Велика была сила его убеждения. Так, летом и
осенью второго года войны Эренбург нередко
вспоминал ее начало. Он говорил бойцу — видишь,
прошлой осенью у нас было меньше танков,
меньше самолетов и шли против нас кадровые
немецкие дивизии, а дело кончилось разгромом под
Москвой. Писатель напоминал бойцу, что перед
ним уже битые враги. И бойцу помогало это
напоминание. Эренбург убеждал примером московской
победы: «Неужели напрасно погибли двадцать
восемь героев? Неужели напрасно умирали
русские люди у Калинина, у Ельца, у Тихвина?» —
не столько спрашивал, сколько утверждал вместе
с читателем-солдатом: нет, не напрасно... Не
напрасно изо дня в день разговаривал Эренбург
с бойцами в суровые дни сорок первого и сорок
второго годов.
После битвы на Волге не стало
КАЖДЫЙ уже смертельной угрозы нашей не-
ДЕНЬ зависимости и свободе. Но война
продолжалась, и она требовала
огромного напряжения. Ведь впереди была
Курская битва, бои на Днепре, освобожденный Киев
261
й поверженный Берлин. Й на всех этапах
нашего наступления Эренбург боролся своим оружием.
Он не сделал себе передышки, он нередко
появлялся на передовой — видел, как догорал музей
в Бородине, как форсировали Днепр, был на
Соже и в только что освобожденном Вильнюсе.
Другие пошли названия эренбурговских статей —
радующие людские сердца: «Изгнание врага»,
«Два удара», «Сумерки фрицев». По-другому
воспринималось теперь короткое — «Смоленск»,
«Харьков», «Гомель». Может быть, теперь
Эренбург имел возможность работать над статьей чуть
дольше, но меньше работать он не стал. В статьях
и очерках вспоминался трудный путь нашей
армии, в памфлетах, как и прежде, писатель
клеймил фашизм.
Часть статей Эренбурга, написанных после
разгрома армии Паулюса (до марта 1944 г.),
составила затем третью книгу «Войны». И хотя
прежде всего статьи Эренбурга связывали с
газетной полосой или листовкой, однако и отдельные
издания его книг находили свою аудиторию.
В три сборника «Война» вошли статьи,
которые печатались в основном в «Красной звезде»,
а также в «Правде», «Известиях»,
«Комсомольской правде», «Красном Флоте», «Гудке» и
некоторых других газетах, а также в журналах
«Блокнот агитатора», «Блокнот агитатора Красной
Армии», «Красноармеец», «Пропагандист» и т. д.
Кроме этих трех книг различные статьи и
памфлеты Эренбурга вышли за четыре военных года
около пятидесяти раз отдельными изданиями в
262
Москве, Ленинграде, областных и армейских
издательствах. Некоторые статьи появились только во
фронтовых газетах или в сборниках.
В красноармейской газете «За отечество»
9 августа 1944 года была напечатана статья Эрен-
бурга «Вы первыми увидите победу». Писатель
называл лучших солдат воинской части, обращался
непосредственно к ним. В следующих номерах
газеты под общим заголовком «Бойцы обсуждают
письмо Эренбурга» и «Мы обязательно будем в
Берлине» публиковались отклики бойцов на
статью писателя. 19 августа того же года газета
2-го Белорусского фронта («Фронтовая правда»),
который вел в ту пору наступление, поместила
письмо Эренбурга командиру орудия старшему
сержанту И. Борисевичу. По всей видимости, это
ответное письмо: «Вы были в мирной жизни
кузнецом, вы стали кузнецом победы: я вам желаю
пройти по улицам поверженного Берлина и с
победой вернуться в раздольную Сибирь. Говорят, что
каждый — кузнец своего счастья. Россия подняла
молот, Россия кует победу».х Судьба одного
человека слилась с судьбой страны — ив письме
писателя это отразилось ярко и образно. Письмо
И. Борисевичу воспринималось каждым бойцом
фронта как адресованное лично ему.
Газеты «В бой за родину», «За родину», «На
переднем крае», «Наша Балтика», «Героический
1 Оба примера взяты из книги П. Куприяновского и
А. Шамеса «Советская литература в годы Великой
Отечественной войны* (Учпедгиз, М., 1955).
263
штурм» и многие другие также (помимо
перепечаток из «Красной звезды») публиковали статьи
Эренбурга, написанные для них. 20 сентября
1942 года газета Сталинградского фронта
«Красная Армия» выступила с обращением писателя
«Защитнику Сталинграда». 19 января 1944 года,
в дни окончательного прорыва блокады
Ленинграда, газета Волховского фронта («Фронтовая
правда») печатает статью писателя «Солдаты
Волхова». В эту пору бойцы Ленинграда особенно
часто слышали голос Эренбурга.
Часто Эренбург выступал в газете
Ленинградского фронта «На страже Родины». В 1942—
1943 годах ленинградцы прочитали в своей
военной газете -многие статьи, специально для них
написанные Эренбургом. «Защитникам
Ленинграда», «Крепость России», «Сердце Ленинграда»,
«Величие города», «Этого требует Ленинград»,
«Слава гвардейцам Ленинграда», «Ленинградское
небо», «Летчики Балтики», «Гордость страны» —
это лишь небольшая часть статей Эренбурга о
городе Ленина. Значение их было столь велико, что
в 1943 году Военное издательство НКО выпустило
в свет книжку И. Эренбурга «Ленинграду» с
предисловием Н. Тихонова. В отличие от других
сборников военных лет, эта книжка Эренбурга
была составлена из статей, написанных им для
ленинградских газет (главным образом — «На
страже Родины»). В другие сборники эти статьи
не входили.
В предисловии к этой, ставшей ныне
уникальной, книге Н. Тихонов, в частности, писал: «Его
204
(«Эренбурга. — Л. Р.) статьи метки как пуля й
остры как штык. В рукопашном бою с фрицем
он — опытный старый боец... его статьи не
умирают на другой день после написания. Они
обладают даром живучести, потому что говорят
немногими словами о многом, что живет не один
день».
«Казалось бы, теперь не до слов: спор решает
металл, но никогда слабый человеческий голос не
звучал с такой силой, как на поле боя, среди
нестерпимого грохота... Я хочу сказать, — говорил
Эренбург, — не о тех томах, которые мы знаем
с детства. Их бессмертие доказано годами... Я
хочу сказать о хрупком газетном листе, которому
положено жить один день, о его торжестве, о силе
слова неотстоявшегося».
Статьи, которые жили не один день, которые
имели конкретный адрес, писались Эренбургом
для самых разных органов печати. Всего он
написал за годы войны более тысячи статей, а если
учесть количество перепечаток в местных и
армейских газетах, в листовках и сборниках, то эта
цифра вырастет примерно в десять раз. Статьи
Эренбурга из «Красной звезды» и «Правды»
перепечатывались в армейских, фронтовых и
партизанских газетах и в листовках,
издаваемых Главным политическим управлением РККА
(ГЛАВПУР). Это были те самые статьи, о которых
во втором батальоне партизанской дивизии
«Дедушки» был написан специальный приказ:
«Разрешается раскуривать привезенные газеты, за
исключением статей Эренбурга».
265
К Оренбургу обращались журналы
«Работница» и «Смена», «Ленинград» и «Пограничник», он
написал статью для «Журнала бронетанковых и
механизированных войск». Читатели газеты
«Московский большевик» запомнили статьи Эренбурга
«Это началось под Москвой» (24 января 1943 г.) и
«Сердце страны» (13 июня 1943 г.), а туляки —
очерк «Тула» (10 сентября 1942 г.), в котором
Эренбург охарактеризовал стойкость защитников
этого небольшого русского города. «В старину
говорили— Тула стальная душа. Верно, и в тихое
время можно разгадать силу человека, его
мужество».
Эренбург находил каждый раз новые слова —
его статьи для Ленинграда не были повторением
статей для Москвы, Тулы или Киева, его слова
о Мурманске как о северных воротах страны
нельзя было отнести к другому городу, и, наверно,
только в газете железнодорожников «Гудок»
могла появиться такая статья, как «Поезд времени»
(1 января 1942 г.). «Поезд времени несется вперед.
Для него нет остановок». Так же без остановки,
не переводя дыхания, работал Эренбург. Об этом
его труде Евгений Петров писал: «Как хорошо,
что работоспособность Эренбурга равна его
таланту». 1
Особую страницу эренбурговской
публицистики представляют его выступления на радио (в
частности, в передачах «Дневник писателя») как
1 Е. Петров. На войне. Изд-во «Правда», б-ка
<Огонька», М., 1942, № 49-50.
266
для советских, так и для зарубежных
слушателей, а также статьи, специально написанные для
заграницы. Эренбург писал для газет Швеции,
для органа сражающейся Франции «Марсельезы»,
американской «Юнайтед пресс» и английской
«Ньюс кроникл». В начале весны 1943 года газета
«Литература и искусство» сообщила о том, что
в США и Англии выходят сборники
публицистических статей писателя. А когда эти издания были
осуществлены, появились многочисленные
отклики в зарубежной печати. «Россия на войне» — так
называлось английское издание книги. Газета
«Чёрч оф Ингленд ньюспейпер» писала: «Недавно
в Англии вышла книга Ильи Эренбурга, чьи
красочные и реалистические корреспонденции о
великой борьбе его родины печатаются и в английских
газетах и привлекают внимание читателей. Это
образец военной журналистики, написанной
самыми яркими красками. Тема книги —
сопротивление России Гитлеру. Эренбург сумел приравнять
русское перо русскому мечу. Так появилось
произведение, которое следует знать английскому
народу, произведение большой познавательной
ценности и привлекательности».
Высоко оценивая книгу Эренбурга, газета
«Хемпшир кроникл» отмечала: «Со времени
вторжения Германии в СССР английская публика
хорошо познакомилась с Ильей Эренбургом по его
статьям в прессе и по роману «Падение Парижа».
В книге «Россия на войне» Эренбург в блестящем
репортаже дает фактическое изображение первого
года войны в России». Столь же высоко оцени-
267
вали публицистику Эренбурга и другие газеты
Англии (например, лондонский «Панч»).
В декабре 1942 года корреспондент газеты
«Чикаго дейли ныос» Лейланд Стоу опубликовал
очерки «С Красной Армией на Ржевском фронте».
Впоследствии эти очерки, переведенные с
английского, появились в советской печати. Стоу писал:
«Моими спутниками были Илья Эренбург,
выдающийся военный корреспондент Советского
Союза, затем майор Арапов, военный корреспондент
газеты «Красная звезда»... Я жил, ел и спал с
Красной Армией. Это стало возможным лишь
потому, что Илья Эренбург, несомненно, является
лучшим пропуском в Красную Армию».
В Америке книга военной публицистики
Эренбурга называлась «Россия закаляется».
Американский журнал «Туморроу» свидетельствовал:
«Книга Ильи Эренбурга, написанная в пылу
борьбы, проникнута трепетом первых впечатлений,
в ней непосредственность человеческого
документа. .. Книга Эренбурга потрясает. В ней очевидец
рассказывает о величайших в истории
страданиях, и мы преклоняемся перед мужеством
советского народа, отразившего врага, считавшегося
непобедимым». В 1943 году под названием
«Смерть захватчику» статьи Эренбурга вышли в
Мексике с предисловием Пабло Неруды, во
Франции после ее освобождения появились
подготовленные Эренбургом «100 писем» — документы о
фашистских зверствах в нашей стране. По
свидетельству чешских коммунистов Ота Крауса и
Эриха Кулки, голос писателя доходил даже до
268
узников фашистских лагерей смерти. Краус и
Кулка, авторы книги «Фабрика смерти»,
переведенной на многие языки, свидетельствуют: «Мы
вспоминаем, какую радость доставило нам
обращение Ильи Эренбурга, опубликованное также и
в немецких газетах. Мы прочувствовали каждую
фразу обращения и радовались, что мир знает
о зверствах фашистов в Освенциме и о газовых
камерах Биркенау».г Так работа Эренбурга
находила международное признание, а статья писателя
оказывалась на месте и в подпольной
партизанской газете и в солидных органах печати Лондона
и Нью-Йорка.
Подобно тому как «Виза времени» не
включила в себя всех статей Эренбурга 20-х годов, так
и сборники «Война», как мы видели, не вобрали
в себя всей публицистики даже с июля 1941 по
март 1944 года. В сборники, в частности, почти
не вошли материалы из фронтовых и местных
газет. Отбор и расположение материалов
сборников позволяют судить о характере работы
Эренбурга над публицистической книгой. Писатель
отказался от хронологического принципа
построения каждой книги. При этом, правда, труднее
представить напряженную каждодневную
деятельность Эренбурга, но зато четко выявляются
основные темы его публицистики. В первой книге
(июнь 1941 — апрель 1942) большой раздел назы-
1 Ота Краус, Эрих Кулка. Фабрика смерти.
Гоополитиздат, М., I960, стр. 273. — В целях
опровержения немецкие газеты во время войны неоднократно
перепечатывали отрывки из статей Эренбурга.
269
вается «Немец», во второй (апрель 1942 — март
1943) — «Немцы», в третьей (апрель 1943 — март
1944) — «В фашистском зверинце». Все это
памфлеты, разоблачающие идеологию нацизма,
грабительский характер фашистской армии. К этим
разделам примыкают в первом сборнике
«Наемники», во втором — «Судьба шакалов», памфлеты
на немецких вассалов-союзников. Разделы «Наша
война», «Трудный путь», «Изгнание врага»
отражают положение на фронте, перекликаются с
военными сводками. Некоторые разделы («Долг
искусства», «Цена измены») не имели
соответствующих в других сборниках, иные как бы
продолжали друг друга («Друзья», «Возвращение
Прозерпины» — о захваченной врагом Европе).
Выделив отдельно такие темы, как «Победа
человека», «За человека», «Свет в блиндаже»,
Эренбург подчеркивал освободительный характер
нашей войны. Состав сборников «Война»,
включение в них еще не опубликованных статей
(«Эрнест Хемингуэй», «На берегу Луары»),
расположение материалов —свидетельство творческого
отношения публициста к своему трулу. Как
известно, сборники выходили в кратчайшие сроки.
Например, первый из них подписан к печати
11 июня 1942 года, а последняя статья,
включенная в него, напечатана в «Красной звезде» 1 мая.
За эти сорок дней, кроме подготовки сборника,
Эренбург написал еще 24 статьи только для
советской печати. Так же выходили и последующие
книги. Четвертую могли бы составить статьи
апреля 1944 — мая 1945 года.
270
Труд и подвиг — вот два слова, которые М*
рактеризуют работу Эренбурга во время войны.
Этот труд был завершен в дни, когда умолкли
последние залпы. 10 мая 1945 года в праздничной
«Правде» писатель опубликовал статью «Утро
мира», а 16-го в «Известиях» — «Победа
человека». Это был не только эмоциональный отклик,
это были глубокие мысли об источниках нашей
победы, о том, что у нас много народов и у нас
один народ — «называем мы его советским». Вся
публицистика Эренбурга — это статьи, очерки и
памфлеты о победе человека и человеческого
достоинства.
«Кто они?»—так вначале называл-
ЛИЦО ся памфлет Эренбурга, напечатанный
ВРАГА 6 июля 1941 года в «Правде». Позже,
в книге «Война», памфлет имел уже
другое название — «Бешеные волки». Это была
характеристика не только главарей фашизма, но
и той армии, которая вероломно напала на нас.
Илья Эренбург, как и другие советские
писатели, во многих статьях и памфлетах раскрывал
моральный облик фашизма, показывал, что
представляет собой на деле хорошо вымуштрованная,
механизированная разбойная германская армия.
В первые два года войны, и особенно в первые
военные месяцы, когда враг захватил огромную
территорию — Украину, Белоруссию, Прибалтику,
часть центральных областей, — эта работа
писателей имела первостепенное значение. Мы отсту-
271
пали, потому что не хватало танков,
самолётов, орудий. А еще потому, что стремительность
вражеского нашествия сеяла панику в наших
рядах.
Нужно было разоблачить немецких фашистов,
хвалившихся своей непобедимостью. «Тот, кто
опишет жизнь Галифе, тем самым убьет его», —
повторял не один раз слова поэта-коммунара Илья
Эренбург. В коротких памфлетах он создал образ
фашиста-завоевателя. Так, не очерком, не
корреспонденцией о ходе боевых операций — оружием
сатиры начал Эренбург громить немцев. По
словам Н. Тихонова, Эренбург убивал страх перед
врагом, представлял гитлеровца в его настоящем
виде.
Школа сатирического жанра, через которую
прошел автор «Хулио Хуренито», «Визы времени»
и «Затянувшейся развязки», выдвинула уже с
начала войны в творчестве Эренбурга на первое
место памфлет. «Я не хотел писать маленькие
фельетоны. По-моему, нужны были памфлеты», —
говорил он. В докладе «Писатели в Великой
Отечественной войне» в конце января 1942 года
Л. Фадеев отмечал «популярную в армии работу
крупного мастера очеркового и фельетонного
жанра Ильи Эренбурга, особенно сильного там, где
он действует сатирой и памфлетом».1 А спустя
почти десятилетие после войны А. Сурков в
докладе на Втором съезде писателей сказал, что «до
сих пор не изгладились в памяти миллионов лю-
«Литература и искусство», 1942, 3 февраля.
272
дей в Союзе и за рубежом огненные строки
памфлетов Ильи Эренбурга».1
«Услужливый лакей», «Бешеные волки»,
«Людоед», «Бедные музыканты», «Коготок увяз»,
«Индюк», «Мотомех-мешочники» — таковы
некоторые памфлеты Эренбурга первых двух военных
месяцев. Одни памфлеты рассказывали об
отдельных представителях фашистской армии, другие —
о всей гитлеровской Германии, но все вместе они
хорошо передавали сущность фашизма, лицо врага.
Памфлет «Клик-клак» вырастает до огромного
символа неизбежного краха фашизма. Казалось
бы, незначительный повод. В Германии не стало
кожи, женщины носят деревянные ботинки,
которые называют по издаваемому ими звуку — клик-
клак. Как всегда, в распоряжении писателя сотни
писем, пересланных бойцами. В одном из них
немка пишет мужу: «Когда натянуты нервы, стук
«клик-клака» просто невыносим — кажется, кто-
то отсчитывает погибших».
Основной образ памфлета есть, он уже стал
заголовком. Теперь писатель вспоминает миф о
Сизифе. Сизифовым трудом кажется ему работа
немецкой армии. Еще идет сентябрь 1941 года,
еще фашисты наступают. «Клик-клак... клик-
клак...», — отсчитываются погибшие. Армия
рвется вперед. «Когда ей кажется, что все сделано,
что победа рядом, камень летит вниз, и снова
открывается еще один фронт, и снова должны
1 Второй Всесоюзный съезд советских писателей.
Стенографический отчет. «Советский писатель», М., 1956, стр. 18.
18 А. Рубашкнн
273
умирать немецкие дивизии». Эренбург приводит
высказывания Гитлера, Геринга, Геббельса. И
сразу же вслед за их утверждениями идет фраза
разоблачающая. Это весьма характерно для эрен-
бурговской публицистики в целом. «Геббельс
сказал: мы уничтожим советскую авиацию.
Несколько дней спустя в Берлине раздался вой. Сирены не
успели завыть — они опоздали. Завыли берлинцы».
Победа далека от фашистов, победа
недостижима для них — такова главная мысль памфлета.
И вот возникает своеобразная аналогия с легендой
о Сизифе. Так сказать, механизированный Сизиф.
Этот образ, конечно, как и очень многое в эрен-
бурговской публицистике, основан на личных
воспоминаниях. «В Берлине прежде любили собачьи
скачки: борзые гнались за электрическим
зайцем; работал тотализатор — это были невинные
забавы до того как эсэсы начали грабить Европу.
Неслись борзые, быстро неслись. Но еще быстрее
несся электрический заяц. Собаки не понимали,
что не могут его догнать. Не так ли гонятся немцы
за победой?» Характерный для Оренбурга вопрос,
несущий в себе утверждение: да, конечно, им не
победить, их ждет сизифов т^руд. Как рефрен
реквиема, звучит напоминание: «И стучат, стучат
деревянные подошвы женщин: ведут счет дням,
ведут счет убитым, ведут счет горю».
Конечно, это жестокая публицистика,
суровый памфлет, но можно ли было требовать от
писателя других интонаций, другого стиля, когда
горела родная земля от западных границ почти
до самой Москвы, когда гибли наши люди, нивы
274
и города. Памфлет точно передает трудность
военного положения, он утверждает временный
характер фашистских побед. «Кричат немецкие
дикторы: «Победа! Еще одна победа! Всегда победа!»
А когда они замолкают, стучат деревянные
подошвы : клик-клак. Вот твоя победа, Германия, —
кости и черепа, голод и ненависть мира!»
Конкретным поводом для создания памфлета
«Клик-клак» послужила отмеченная победными
статьями немецких газет вторая годовщина
мировой войны. Эренбург тоже подводил итоги — они
были далеки от берлинских оценок. «Победа!» —
кричали фашисты. «Клик-клак» — отвечал им
Эренбург. Сила этого памфлета, конечно, и в
большом писательском мастерстве Эренбурга —— каэк-
дый образ на месте, каждое сопоставление точно,
зримо. Но эта «раскаленная добела гневная иоо-
ния» военных памфлетов Эренбурга заставляла
прежде всего видеть высокие гражданские
чувства их автора. Такой силы голос Эренбурга еще
не достигал никогда.
' Если про автора «Хулио Хурёнито» говорили,
что он «набрал горького меда мудрой насмешки
у Анатоля Франса»,1 то памфлеты первого
военного года заставляли снова вспомнить имя
Герцена, Герцена, большого художника и великого
гражданина.
Обычно критика вспоминает в связи с
публицистикой Эренбурга герценовские «Письма из
Италии и Франции», «С того берега», а также
1 «Силуэты» (Одесса), 1923, № 12, стр. 13.
*
275
«Былое и думы». Если иметь в виду не всю
публицистику Эренбурга, но лишь памфлеты его
военных лет, то, пожалуй, ближе всего они стоят
к небольшим заметкам Герцена в «Колоколе»,
гневно бичующим, основанным на свежих фактах,
всегда имеющим точный адрес. Названия этих
заметок и статей неожиданные, в большинстве
своем неповторимые — в них то фельетонная
интонация («Козел и осел», «Бруты и Кассии III
Отделения»), то столкновение, казалось бы, далеких
друг от друга понятий и явлений («Виселица и
журналы», «Дух сигар и вонь Государственного
совета»). Иногда названия заметок и статей
Герцена в «Колоколе» передавали одновременно
содержание статьи и отношение автора (к
событиям. «Постельная барщина продолжается» — это
ведь не только констатация факта, это крик, это
негодование. Нигде Герцен не писал так кратко и
не имел в виду столь широкого читателя, как в
«Колоколе».
Сопоставляя публицистику Эренбурга 30-х
годов и военных лет, можно увидеть, что
раньше он был публицистом для десятков тысяч —
остроумным, ярким, глубоким; теперь его читали
миллионы — и дело здесь, разумеется, не в
тираже газет. Недаром один из корреспондентов
Эренбурга писал ему с фронта: «Я из тех,
которым имя твое знакомо еще до войны. Но
популярность и любовь среди нас ты завоевал во время
войны».
Мастерство короткого памфлета Эренбурга —
продолжение прежде всего традиций «Колокола».
276
«Многому меня научил Герцен»,1—признавался
Эренбург. Он имел в виду отношение Герцена к
задачам литератора-борца, общественного
деятеля, а также и свою непосредственную близость к
великому предшественнику в отношении формы
произведений — стиля, образных средств и т. д.
Как мы видели, здесь нельзя ограничиться лишь
статьями в «Колоколе».
Близость к Герцену проявляется и в той силе,
с какой Эренбург клеймит ненавистных ему
представителей фашизма, и в кратких
характеристиках-портретах, которые в нескольких строках
раскрывают не только существенные черты характера,
но и дают социальную оценку человека.
Николай I, Бенкендорф, Наполеон Ш, Дуббельт — в
каждом из этих портретов одновременно
разоблачение и данного лица и всего самодержавного
режима в России или буржуазной диктатуры во
Франции. Портреты Гитлера, Геринга, Геббельса,
Муссолини — всей шайки фашистских
преступников — были не только индивидуальной
характеристикой : каждый в отдельности и все вместе они
разоблачали гнусное лицо фашизма. Одни
памфлеты Эренбурга вызывали смех и презрение, другие
учили презрению и ненависти, но все они кратко,
точно воссоздавали портрет врага.
В портрете Геббельса Эренбург «обыгрывает»
внешность гитлеровского министра пропаганды,
которая никак не отвечает расистским теориям, и
1 «Советские писатели». Автобиографии в двух томах,
т. И. Гослитиздат, М., 1959, стр. 731.
277
его неудачную писательскую карьеру. «Доктор
Геббельс похож на отвратительную обезьяну:
крохотного роста, гримасничает, кривляется. Он
никак не подходит под описание «арийской расы»,
которое подносят немцам «ученые» фашизма.
Пришлось специально для доктора Геббельса
придумать «научный термин». По последним
изысканиям немецких «ученых», Геббельс относится к
особой ветви арийской расы, а именно к
«германской, суженной, впоследствии потемневшей расе».
Так, попутно с «внешним портретом», Эренбург
дает весьма определенную оценку расизма как
фашистской идеологии. Однажды упомянутый факт
Эренбург стремится использовать максимально.
Геббельс хотел быть писателем, иметь дело с
книгой? Что же —он имеет с ней дело, он уже сжег
двадцать миллионов книг, мстя читателям,
которые «предпочитали Геббельсу какого-то Гейне».
Геббельс похож на обезьяну? Эренбург снова
возвращается к этому сравнению, но на этот раз как
будто бы... в пользу Геббельса: «Говорят, что
обезьяны легкомысленны. Но доктор Геббельс
серьезный человек — он думает о будущем».
И вот совершенно неожиданная справка
завершает мысль о «серьезности доктора Геббельса»,
о непрочности фашистского режима в целом.
Оказывается, серьезность Геббельса проявилась в том,
что «в Буэнос-Айресе у него имеются кое-какие
сбережения: миллион восемьсот пятьдесят тысяч
долларов».
У Эренбурга довольно часто встречаются
меткие, надолго запоминающиеся прозвища-характе-
278
ристики данного конкретного лица. «Бывший
француз», «живой труп» — Петэн, «дипломат-
целовальник» — Риббентроп, «директор
страшного бюро похоронных процессий», «обермогиль-
щик» — Гитлер, — так Эренбург, продолжая
традиции Герцена, гневно и остро заклеймил
наиболее зловещие фигуры своего времени.
Запоминающиеся характеристики даны Эрен-
бургом в названиях многих памфлетов.
«Бешеные волки»—так охарактеризовал писатель
немецко-фашистскую верхушку; «Судьба
шакалов» — в этом памфлете писатель разоблачает
наемников Гитлера — Муссолини, Антонеску и
других. Некоторые памфлеты имели название
прямое, лишенное иронической интонации или
образа— «СС», «Мы не забудем», «Ложь», «Страх»,
«Дневник немецкого унтер-офицера». Порой
иронию заголовка можно было понять, только
прочитав памфлет. Таковы «Русская музыка», «Русский
климат», «Уроки русского языка». Опираясь на
конкретный факт — открытие в Берлине
краткосрочных курсов русского языка, где за сто уроков
обещают научить фашистов всему необходимому
для пребывания в России, Эренбург создает свой
памфлет. Основываясь на конкретной практике
гитлеровцев в нашей стране, писатель
представляет, насколько своеобразен русский язык на этих
курсах: «Имя существительное? — Курица,
староста, реквизиция, порка, виселица. Глаголы? —
Брать, пытать, расстрелять, закопать». Раз есть
курсы и уроки, то можно предположить наличие
письменных работ и экзаменов. В памфлете пись-
279
менные работы — это обычные письма, взятые У
пленных и убитых немцев, их раздумья об
ужасной войне. Экзамен — это то, что уже дало
сотням тысяч врагов не железные, но деревянные
кресты. Так подготовлены слова об
экзаменаторах: «Честь и слава учителям: нашим
артиллеристам и летчикам, всем бойцам Красной
Армии! Они учат и научат». Вот, оказывается, что
означает «безобидное» название «Уроки русского
языка».
Почти все без исключения памфлеты, как
многие статьи и очерки, основаны на конкретных
документах. Это требовало напряженной работы:
Эренбург читал десятки немецких газет,
знакомился с приказами, письмами.
Памфлет «Палач в истерике» — своеобразный
комментарий передовой статьи центрального
органа эсэсовцев, газеты «Дас шварце кор». В разгар
битвы на Волге писатель показывал, что враги
нервничают, что у них нет прежней уверенности.
«Наши солдаты, — писала фашистская
газетенка, — сейчас решают вопрос, не закончится ли
новый подъем нордической Европы резким
диссонансом, не приблизились ли мы к пропасти, не
свалимся ли мы снова в небытие?» Эренбург ясно
отвечал на этот вопрос. Он раскрывал сущность
всех этих понятий — и «подъема нордической
Европы», и предстоящего «диссонанса», «мусорной
ямы истории», в которой окажется фашизм.
Некоторые цитаты из «Приказа о порядке обручения и
вступления в брак СС» стали материалом памфлета
«Скоты», а в одном из памфлетов были одновре-
280
менно использованы два допроса военнопленных
(при участии Эренбурга), записная книжка
немецкого ефрейтора, выдержки из двух фашистских
газет, отрывки из двух писем немцев (с фронта и
на фронт), приказ командира дивизии и приказ
самого фюрера. На конкретных фактах показывает
Эренбург захватническую, грабительскую
сущность фашистской армии. Документы позволяют
писателю проследить, как стремление к
грабежу культивируется сверху донизу (от Гитлера
до последнего ефрейтора), охватывает фронт и
тыл.
Гитлеровцы активно «помогали» Эренбургу в
его работе, с «благодарностью» использовал он все
новые и новые материалы. Здесь Эренбург
продолжает традиции М. Горького, который в статьях о
Западе обильно использовал буржуазные газеты и
журналы.
Сразу после прорыва ленинградской блокады
фашисты сообщили о «перегруппировке под
Ленинградом». И тотчас Эренбург пишет памфлет,
названный словами немецкой сводки. Люди
празднуют успех воинов-ленинградцев, им не нужно
объяснять, что это за «перегруппировка».
Небольшую заметку в сорок газетных строк писатель
называет понравившимся ему своей нелепостью
выражением — «Победоносное отступление»: так
написала о возможном исходе войны супруга
одного из убитых немецких солдат.
В отдельных случаях заголовок памфлета
конструировался из нескольких высказываний. Так,
например, памфлет на политику генерала Франко
381
(старого «знакомого» Эренбурга) основан на двух
заявлениях каудильо. В 1938 году, отвечая на
вопрос, является ли его режим фашистским, Франко
ответил: «Нет, это режим особого типа». Спустя
шесть лет, когда дела Гитлера стали весьма
плачевными, Франко провозгласил «строжайший
нейтралитет». Ложь разоблачает ложь: весь мир
знает, что в Испании настоящий фашизм, как и всем
известна «тайна мадридского двора» (так
назывался другой памфлет) — участие Голубой
дивизии в войне на стороне Гитлера. По аналогии
Эренбург называет нейтралитет Франко
«нейтралитетом особого типа». Так родилось и название
памфлета.
Названия памфлетов Эренбурга зачастую не
только отражают содержание, но составляют
основу, стержень всего произведения. «Путевые
сборы» — это бегство, «Застенчивый лакей» — это
венгерский премьер периода советского
наступления. «Фюрер играет Гамлета» — высмеивание
приказа Гитлера, заканчивавшегося словами
шекспировской драмы «Быть или не быть».
Оказывается, в канун сорок четвертого года немцам
предлагалось «решить дилемму, терзавшую
принца датского». Приказ послужил поводом для
издевки над фюрером. Неожиданно сталкивая
далекие друг от друга понятия, Эренбург
добивался иронического эффекта. «Мюнхенский громила
прикидывается казанской сиротой. Он хочет
погасить пожары Берлина своими крокодиловыми
слезами». Гитлеру советский публицист, вдоволь
посмеявшись над ним, отвечает точно, прямо и
283
без какой-либо иронии: «исход войны ясен —
гитлеровской Германии не быть!»
В памфлетах Эренбурга разоблачена
гитлеровская верхушка, даны выразительные
сатирические портреты наемников и предателей, но
наибольшее внимание Эренбурга-сатирика было
обращено на рядовых представителей
немецко-фашистской армии. Многие памфлеты как бы составляли
один цикл. В названиях неоднократно
повторялось слово «фриц» — и это было не имя, а
обобщенное прозвище фашистского завоевателя.
«Фриц-литератор», «Фриц в Шмоленгсе», «Фриц-
биолог», «Фриц-Нарцисс», «Осенние фрицы»,
«Фриц-философ» — все это были рассказы о
разных фашистах, и, каждый раз напоминая об
одном, Эренбург шел к обобщению, убеждал
своего читателя: вот он, фашистский солдат, вот чем
он живет, о чем думает; ты видишь его облик, ты
понимаешь, что я не могу даже сравнивать тебя
с ним. Он — это Вольф Ганс Фрейцель. На фронте
он пишет дневник, читает философа Платона и...
убивает, пытает, повелевает. Он — это некто
Иоганн, который скальпирует людей и внимательно
изучает свое тело, вспоминая о некогда «пышной,
мускулистой груди». Он — это Гейнц Герлоф, чей
дневник раскрывает пустоту и убожество тех, кто
был воспитан Гитлером. Перед фрицем,
нарисованным в памфлетах Эренбурга, не могло быть
страха.
Такой подход к изображению наших врагов
встречал порой непонимание. «Недавно некоторые
литераторы,—писал Эренбург весной 1943 года, —
283
Шня упрекнули в Чересчур легкомысленной и
пренебрежительной оценке наших противников:
как можно при виде мощной германской армии
писать о фрицах-блудодеях или о «мотомех-ме-
шочниках»? Дело, конечно, не в моих статьях, а
в подходе к существу современной Германии,
следовательно — в понимании смысла нашей войны».
Разумеется, Эренбург нигде не преуменьшал
трудности войны и силы нашего противника. Но,
в отличие от его сатиры 20-х годов, эренбургов-
ские памфлеты военных лет не только отрицали —
они и утверждали, клеймили во имя подлинной
справедливости и гуманизма. Писатель мог
смотреть свысока на «мотомех-мешочников», потому
что говорил от имени наших бойцов. От
изображения одного фашиста Эренбург шел к раскрытию
низкой сущности гитлеровского государства в
целом. Показывая изо дня в день «идеальное
бездушие взбесившейся машины», Эренбург своими
памфлетами защищал человека.
«Правда ли, что фашисты уби-
ВОЗМЕЗДИЕ! вали детей, или это
пропаганда?» — такой вопрос задали Эрен-
бургу молодые люди начала 60-х годов. Когда
закончилась война, им было по два-три года. Они
не знают. Они не могут помнить, им трудно
понять пафос военных лет: всеиспепеляющую
ненависть к фашизму. «Наука ненависти», — назвал
одну из своих публицистических статей М.
Шолохов; «Школа ненависти», — повторял Борис
Полевой; «Возмездие», — говорил Эренбург...
284
В 1Й61 году журнал «Смена» напечатал стйхо*
творение Евгения Винокурова. Поэт вспомнил
свою молодую пору:
Над юностью моей стояло слово «мщенье»,
В военкомате и в фойе кино,
В сберкассе и в любом учрежденье —
Везде пылало со стены оно.
Я на перроне спал под этим словом,
Я мчался по шоссе: во весь размах
От сердца намалеваны багровым,
Кричали в сажень буквы на домах.
В дни юности всегда страшатся злого,
У молодости много слов! Не счесть!
Но помню я одно прямое слово,
И это слово кратко было*: месть...
Таково было настроение тех лет. Оно
безраздельно владело Эренбургом, который давно
научился ненавидеть. Он всегда ненавидел
буржуазный мир — мистеров кулей и стиннесов, ольсонов
и детердингов. В 30-е годы писатель видел, как
расправлялись с рабочими Вены и Астурии
правители Австрии и Испании. Преступления Гитлера
удесятерили ненависть Эренбурга — он понял, что
люди не могут жить на одной земле с фашизмом.
Писатель не мог щадить себя, когда горели
наши города, когда гибли дети и старики, когда
не писать — кричать нужно было о зверствах
фашистов. Эренбург перелистывал десятки страниц
писем, взятых у пленных и убитых немцев, читал
многочисленные приказы гитлеровского
командования о расстрелах и истязаниях, мучительных
казнях. Писатель сам видел детские трупы — и
опять, и опять говорил об этом нашим бойцам,
285
всему миру. Казалось, он уже знал все — горе
русских и евреев, украинцев и белорусов. Но вот
наши бойцы освобождали еще один город — и
Эренбург ехал туда, чтобы стать свидетелем еще
одной нечеловеческой трагедии. Он не уклонялся,
знал, что не может молчать, пока творятся такие
преступления. «Я проехал тысячу километров —
от Орла до Сожа, от Рыльска до Киевской
слободки. Нет у меня слов, чтобы сказать, какое горе
принес нашей стране враг». И все же Эренбург
говорил. О том, как погибло село Васильевское,
как был уничтожен Козелец, как срублены яблони
Понырей и Полтавщины.
Эренбург не боялся упреков в однообразии,
потому что был уверен, что это его долг — клеймить
гитлеровцев. И когда его однажды спросили: «Как
вы можете три года писать про одно и то же?» —
он ответил: «Да, это трудно. Еще труднее три года
провоевать... Но скажу прямо — я не понимаю,
как может человек теперь думать о другом. Ведь
немцы еще на нашей земле. Ведь немцы еще
терзают наших близких. Немец — это не
литературная тема, это — горе».
То, что сделал Эренбург во время войны с
фашизмом, то, что сделало его имя всемирно
известным, нельзя рассматривать как обычную
литературную работу. Конечно, его публицистика
имела свои, неповторимые черты, и справедливо
говорить об особенностях ее стиля и образных
средств. Однако прежде всего нужно подчеркнуть,
что успех этой публицистики, ее действенность,
ее необходимость были обусловлены не только
286
умением построить фразу или удачно
использовать образ. Просто бывают моменты, когда тот
или иной писатель, может быть, больше других
проникается чувствами, настроениями, болью
своего времени. Дело ведь совсем не в том, чтобы
выделить одного за счет других. Но объективно
было так, что ненависть к фашизму проявилась
в творчестве Эренбурга сильнее всего. Это было
непрерывное горение. Он не мог молчать ни дня.
Он говорил бойцу, рабочему тыла, женщине —
каждому: «Погляди на Вязьму — нет Вязьмы, нет
Мценска, нет Чернигова. Где белые села Полтав-
щины среди вишенников? Где заводы Воронежа?
Где тихие улочки Глухова? Повсюду щебень, зола,
обгоревшие камни, смерть».
Конечно, мы слышим знакомые интонации
эренбурговской речи. Но эти вопросы — не
литературный прием, а непосредственное,
эмоциональное впечатление, рассуждения вслух. Так человек
делится с другим, со всеми людьми своим горем,
потому что все и один думают одинаково.
В блокированном Ленинграде жили, работали
очень талантливые поэты. Они писали в блокаду
значительные вещи. Не так давно вышла
книжка об Ольге Берггольц. Вот что сказано там о ее
поэзии военных лет: «Высокий душевный
подъем. .. пережитый в ту страшную зиму Берггольц,
был свойственен, разумеется, не ей одной, она не
была каким-то редкостным исключением, но
выражение этого подъема в поэзии более всего
удалось именно ей».
Все свои силы отдавали ленинградские поэты
387
городу-фронту. Но «сто двадцать пять блокадных
грамм с огнем и кровью пополам» — это ведь
сказала Берггольц, она написала «Ленинградскую
поэму» и «Февральский дневник», и теперь уже
вряд ли кто сомневается, что эти поэмы
выразили самое существенное в жизни осажденного
города — его величие и горе, его душевный подъем
и страдания.1
Так и с публицистикой Эренбурга. В те дни
в газете работали, для нее писали большие
литераторы. У них были статьи, получившие
огромный отклик бойцов. Но ведь не случайно К.
Симонов, автор знаменитых тогда стихов «Жди меня»
и «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины...»,
писал, что в дни войны Эренбург «работал больше,
самоотверженнее и лучше всех нас», а Н. Тихонов
говорил, что Эренбург «невероятно известен»
среди бойцов.
В трех книгах под общим названием «Война»
опубликована значительная часть публицистики
Эренбурга военных лет. Правда, сюда включены
статьи лишь до марта 1944 года, а четвертый том
так и не вышел в свет — война закончилась. Но
и в трех сборниках рассказано немало о том горе,
которое принесли нам фашисты. Недаром многие
из статей появлялись в виде листовок. Такова,
например, листовка «Суд скорый и правый»: о
том, как фашисты мучили старого русского
крестьянина, как истязали девушку, как убили ста-
1 См.: А. И. Павловский. Ольга Берггольц. Лен-
издат, 1962.
288
руху... Может быть, кому-нибудь это могло
показаться ненужным, недостойным литератора.
Эренбург считал это своим долгом. Он
рассказывал о нашем горе, он обращался к каждому
бойцу: «Боец, ты видишь, как, обливаясь кровью,
качал головой гвардии младший сержант Петров.
Это твой товарищ, твой друг, твой родноц брат.
Боец, ты судья, ты должен привести приговор в
исполнение...»
Листовки, несмотря на трудности, набирались
разными шрифтами. Как лозунги, выделялись на
небольшом печатном листке слова: «Боец, ты
судья!»; «Отплати за мать товарища»; «У тебя
винтовка, у тебя гранаты. Отплати». Эренбург
писал о ненависти в десятках статей и заметок —
таких, как «Новый порядок в Курске», «Судьба
одной семьи», «В Витебске». Он приводил
множество свидетельств, сотни фактов злодеяний
гитлеровцев на нашей земле. Эренбург жил этим, не
мог молчать, думал только об этом.
В ту пору не было еще документов
Нюрнбергского процесса — процесс предстоял только в
будущем. В освобожденном Харькове судили лишь
трех фашистов. Но Эренбург думал уже тогда о
другом возмездии, о том, что покарает главных
виновников войны. «Наше горе» — так назывался
один из разделов третьей военной книжки. «Плач
невольниц» — о девушках, угнанных в Германию,
«Земля Пирятина» — об одной тысяче шестистах
убитых евреях, «Ямсковицы» — снова об
убийствах и истязаниях. Трудно говорить о жанрах,
о литературе, когда читаешь следующий доку-
19 Д. Рубащкин
289
мент, опубликованный 30 ноября 1943 года в
газете «Красная авезда»:
«„НИКОЛАЙ ВЛАДИМИРОВИЧ — 1 ГОДА"
Как нас обобрали немцы! Они
отняли у нас не только близких, хаты,
вещи. Сложной была жизнь. Были
мечты, радости, люди, много книг. Теперь
все во мне неизменно возвращается к
одному: к немцу. Я его вижу —
светлоглазого и бесчеловечного. Он идет и
убивает, поет и убивает, хохочет и
убивает. Среди бумаг старосты деревни
Вязовой, недавно освобожденной от
немцев, найден следующий документ:
1. Музалевская Наталья Ивановна 43 лет.
2. Музалевская Наталья Николаевна 18 лет.
3. Музалевская Диана Николаевна 16 лет.
4. Музалевокий Лев Николаевич 13 лет.
5. Музалевская Валентина Николаевна 9 лет.
6. Музалевская Тамара Николаевна 5 лет.
7. Музалевская Римма Николаевна 3 лет.
8. Давыдов Владимир Ильич 35 лет.
9. Давыдов Анатолий Владимирович 8 лет.
10. Давыдов Виктор Владимирович 5 лет.
11. Давыдов Николай Владимирович 1 года.
12. Прядочкина Мария Петровна 60 лет.
19 сентября 1942 года. Староста Муза л ев.
Разве можно это забыть? Разве
можно жить, зная, что по земле ходят люди,
390
которые расстреляли Давыдова
Николая Владимировича одного года,
младенца, крохотного Колю, расстреляли и
приказали занести в список? Об этом
трудно говорить, но забыть это нельзя.
Нам еще далеко идти. Но мы дойдем.
Мы их найдем. Мы их найдем под
кроватями, в вегетарианских столовых, на
краю света. Мы вспомним годовалого
Колю Давыдова. Мы многое вспомним».
Можно ли было не привести этот злодейский
список полностью? Можно ли было «рассуждать
на тему»? На фронте эти строки читали отцы и
старшие братья таких, как Коля Давыдов.
Маленькая заметка заставляла солдата бить без
промаха. За Колю Давыдова, за двенадцать жителей
деревни Вязовой мстили бойцы огромного фронта,
многочисленные читатели статей Ильи Эренбурга.
«Ненависть и презрение», «Оправдание
ненависти», «О ненависти», «Любовь и ненависть» —
это только названия некоторых статей. А ведь
еще десятки других могли быть названы так же.
И заметка о Коле Давыдове, и «Мы не забудем»,
и «Отомстить», и «Хуже зверей». Как же
родилось это чувство у нашего человека, воспитанного
в духе гуманизма, человеческого братства?
Было бы недостойно жертв, которые мы
понесли в той войне, обходить эти слова, забывать
сохранившийся в памяти призыв: «Смерть
немецким захватчикам!» Когда Эренбург создал
портрет врага, он помнил, что, кроме эсэсовских голо-
*
291
ворезов, кроме фашистов, есть немецкий нарбД.
Б дни, когда на карту была поставлена наша
общая судьба, Эренбург писал: «Будет жить и
немецкий народ, очистившийся от страшных
преступлений гитлеровского десятилетия. Но есть
пределы и у широты: я не хочу сейчас ни думать,
ни говорить о счастье освобожденной от Гитлера
Германии — мысли и слова неискренни, пока на
нашей земле бесчинствуют миллионы немцев».
Советская литература, воспитанная в духе
пролетарского интернационализма, в самый разгар
войны оказалась идейно зрелой. Призывая к
возмездию за совершенные преступления, наши
писатели не отождествляли фашизм с немецкой
нацией. Даже в статье, называвшейся «Фашисты
ответят за свои злодеяния», Алексей Толстой
писал: «Мы верим, что в Германии есть люди,
которые в отчаянии от позора и стыда закрывают
руками лицо, слушая о деяниях своих
соотечественников». Уже в начале 1945 года газета
«Красная Армия» выпустила статью-листовку Эренбур-
га «Рыцари справедливости». Снова Эренбург
повторял, что такое наша ненависть. Это, говорил
писатель, «не животная злоба, не вспышка гнева,
наша ненависть зрелое чувство, оно связано с
нашим сознанием, оно соответствует нашим идеям».
Пропагандистами этих идей были советские
писатели, и среди них — Илья Эренбург. «Наша
ненависть, — говорил он, — высокое чувство, оно
требует суда, а не расправы, кары, а не насилия...
Большое чувство требует больших дел, и наша
ненависть обрушится не на немецких детей, не на
292
немецких стариков, наша ненависть обрушится на
немецкое государство, на это гнездо разбоя и
зла».
Эренбург учил ненависти не только статьями
о фашистских зверствах. Он растил ее, напоминая
о той жизни, которую отняли у людей, о доме,
семье, неосуществленных мечтах. Он призывал в
помощники русскую историю и простой
человеческий документ. Эренбург не знал покоя сам, он
требовал, чтобы никто нигде не знал покоя, пока
стонет под немцем советская земля. Писатель
работал с ожесточением, считая, что война без
ненависти безнравственна. В статье «Оправдание
ненависти» Эренбург объяснял, чем порождено это
чувство. Он убеждал, что не злоба, не ослепление
ведут нас. Просто не может быть общего языка
у народа, защищающего свой дом, и у
захватчиков, которые хотят превратить людей в рабов.
«Волкодав — прав, а людоед — нет. Одно дело
убить бешеного волка, другое — занести свою руку
на человека».
Так образно, ярко сопоставлял писатель две
системы, столкнувшиеся на поле битвы. В
ненависти к фашизму Эренбурга поддерживал
Горький. х Эренбург, как раньше великий пролетар-
1 Выступая с докладом «О состоянии и задачах
советской литературы» на Втором съезде советских писателей,
А. Сурков говорил: «Славная горьковская традиция
пламенной писательской публицистики нашла в годы Великой
Отечественной войны свое замечательное развитие в
деятельности большой группы советских писателей».
Докладчик называл имена писателей-публицистов, в том числе
Эренбурга, Толстого, Симонова и других.
293
ский писатель, утверждал теперь ненависть как
продолжение любви, гуманизм как
непримиримость к фашизму. Никогда прежде не вспоминал
публицист столь часто имя Горького, как летом
сорок второго, зимой сорок первого, в дни наших
поражений и побед. Эренбург писал: «Наша
ненависть к гитлеровцам продиктована любовью,
любовью к родине, к человеку и к человечеству.
В этом сила нашей ненависти, в этом ее
оправдание». Вспоминались слова Горького: «Не умея
ненавидеть, невозможно искренне любить».
Так говорил великий гуманист, для которого
не было ничего выше и дороже имени Человека.
Утверждая ненависть во имя любви, Эренбург
продолжал в нашей литературе горьковские
традиции. После строек Кузнецка, после боев за
Мадрид, после страшной июньской ночи сорок первого
года Эренбург знал человека, который готов
отдать жизнь за счастье, который готов защищать
дом, любовь, родину: «Ненависть, как и любовь,
присущи только чистым и горячим сердцам...
Чем сильнее в нас любовь к жизни, тем крепче
наша ненависть».
Правда, находились, особенно за океаном, в не
знавшей войны Америке, люди, которые считали,
что статьи писателя теряют свою ценность из-за
того, что в них «много ненависти» к врагам.
Одному из таких «критиков», американскому
журналисту, ответил за Эренбурга М. И. Калинин.
Подчеркнув, что мы считаем священной нашу
ненависть к фашизму, Калинин говорил о
традициях русской литературы: «В нашей литературе,
294
у наших лучших художников слова, ненависть к
злу проходит яркой чертой — как самое
благородное чувство и одно из самых активных средств
борьбы с врагами человечества».
Вслед за Герценом, Щедриным и М. Горьким,
вопреки мнению американского журналиста,
Эренбург не считал, что ненависть «чужда
благородным человеческим чувствам». «Ненависть
может слепить. Наша ненависть — это прозрение,
она помогла народу созреть, вырасти. Мы были
гуманистами, ими мы и остались. Мы не потеряли
веры в человека». Это было горьковское
понимание гуманизма, продолжение его традиций в
советской публицистике.
В коротких перерывах между боями статьи
Эренбурга читали люди, которые могли погибнуть
через час. В таких статьях должны были быть
слова, которых нигде больше нельзя найти. Это
и приказ, и совет, и дружеское пожатие руки, это
голос человека, переживающего те же чувства,
что и люди, идущие в бой. Здесь есть и лозунг, —
но одного лозунга мало, — и призыв, здесь есть
еще и то, чего не достигнуть только призывом
или лозунгом. Вот Эренбург рассказал о гибели
детей, расстрелянных гитлеровцами. Сурово лицо
солдата. Он уже сделал вывод. Вместе с ним его
делает писатель: «Ненависть бушует в сердцах,
и ничто не смеет очернить это чувство — великое
пламя, оно раздуто любовью, оно раздуто
дыханием того теплого, сонного ребенка, который не
понимал, что его ведут на казнь. Сохраним это
дламя до конца». Ненависть — как «пламя, раз-
8?5
дуто дыханием ребенка», «студеная вода
ненависти», которую хлебнули из солдатской
фляжки, — такие слова не приходят без настоящего
чувства, они не могут быть только проявлением
мастерства, В тоске по справедливости писатель
звал к ожесточенной борьбе. «Если бы не хватило
у меня ненависти, я бы презирал себя», — говорил
Эренбург.
У него хватило ненависти. Она вела в бой,
она помогала нашим бойцам. Недаром Гитлер и
Геббельс в своих приказах называли Эренбурга
одним из главных врагов Германии, а фронтовики
бережно хранили листовки писателя и вырезки
его статей из «Красной звезды».
М. И. Калинин говорил, что «особое место в
нашей агитационной литературе занимают статьи
Эренбурга», что «у него можно поучиться и
многое извлечь для агитации». Он называл статьи
писателя «горячей атакой». «Эренбург ведет
рукопашный бой с немцами...», — подчеркивал
М. И. Калинин, видевший в этом «главную
военную заслугу автора».1
СВЕТ Публицистика Эренбурга военных
в лет — это книга о ненависти и
БЛИНДАЖЕ любви, книга о родине. В статьях
и очерках писателя воссоздан
облик России. Здесь ее прошлое и настоящее, мысли
о ее будущем, здесь разговор с теми людьми,
1 М. И. Калинин. Об искусстве и литературе.
Статьи, речи, беседы. Гослитиздат, М., 1957, стр. 131.
которые в сырых блиндажах, под вражеским
обстрелом, в непрерывных боях сохранили в
своей душе высокие человеческие чувства. Наши
города, наша история, наша природа — все это
возникало в статьях Эренбурга, наполняло сердца
любовью и ненавистью. Любовью — к родному
краю, к жизни, ненавистью — к тем, кто поднял
руку на Россию. Смотри, говорил Эренбург, вот
Москва, твоя столица, на которую глядит сейчас
весь мир: «С каждым ее переулком связаны наши
воспоминания. В ее запутанном плане, в
чередовании старых особняков и новых многоэтажных
корпусов — вся наша жизнь, вся наша история.
Днем Москва живет обычной трудовой жизнью.
Только стон стекла под ногой и суровость
человеческих глаз напоминают о драме этой осени.
Ночью Москва темна. Ее звезды не освещают путь
врагу. Эта черная, побратавшаяся с ночью Москва
остается маяком для измученного человечества».
7 ноября сорок первого года пришла статья
с этими строками на фронт. Он был совсем рядом
с Москвой, и москвичами чувствовали себя все.
Писать о Москве — значило писать о родине. «За
себя сражается Москва, за себя, за Россию, и
за вас, далекие братья, за человечество, за весь
мир».
Ожесточенность, едкая ирония памфлетов
Эренбурга сменялись глубоким лиризмом в
статьях о родине. Будто солнечные блики играют на
той части статьи об Одессе, где писатель
вспоминает веселость и тепло города, который «рождал
мореплавателей и поэтов», горю да, связанного с
297
именем молодого Пушкина и славной эпопеей
«Потемкина». Тем горше рассказ об Одессе,
осажденной врагами, тем ярче кажутся слова о
приморской красавице, которую надо вернуть родине.
С болью писал Эренбург о матери русских
городов, своем родном Киеве. Две статьи под
одним названием — «Киев». Обе написаны в дни
оккупации украинской столицы. Конечно, гнев.
Конечно, обида — она не покидала писателя с тех
сентябрьских дней, когда суровая сводка
Советского Информбюро сообщила горькую весть. В те
дни Эренбург писал:
«Киев, Киев! — повторяли провода, —
Вызывает горе, говорит беда».
«Киев, Киев!> — надрывались журавли.
И на запад эшелоны молча шли.
И от лютой человеческой тоски
Задыхались крепкие сибиряки...
Рядом с афористичными, горькими словами
о той беде, которая нас постигла, воспоминания
и о далекой поре детства и совсем недавние: «Мы
помним героев Киевского арсенала — это были
первые бои за свободу. Бури революции освежили
Киев. Я был там этой весной, я не узнал родного
города. На окраинах выросли новые кварталы.
Липки стали одним цветущим садом. В
университете дети пастухов сжимали циркуль и колбу —
перед ними раскрывался мир, как раскрываются
поля, когда смотришь вниз, с крутого берега
Днепра».
Для Эренбурга Россия, Одесса, Киев —
понятия очень конкретные, это не просто названия
298
городов или название государства. Он говорит
о них как о живых. Он слышит их дыхание,
биение их сердца, он обращается к ним с клятвой и
призывом. «Киев слушает: что на Волге? Что на
Тереке? Что на Неве?» Киев слушает, Киев хочет
знать, как дерутся его сыны, как сражается вся
Россия, и Эренбург отвечает Киеву, всем
городам, всем бойцам: «Слушай, Киев. Велика наша
вина: мы впустили в твои стены немца. Эту вину
мы искупим. Мы мстим за тебя, Киев. Этим мы
дышим, этим живем. Ты слышишь грозу над
Волгой? ..»
Порой говорят, что Эренбург не знал во время
войны других слов, кроме «убей» и «ненависть».
Вчитайтесь в строки о Москве, об Одессе, Киеве,
посмотрите, как рядом с ними встает Ленинград,
и сразу почувствуете силу великой любви
писателя к своему народу, к его славе. «Мы хотим,
чтобы жил Ленинград, чтобы снова зажглись ярко
огни на Невском проспекте, чтобы восстали
разрушенные дома, чтобы детвора заполнила веселым
гомоном Летний сад. Мы хотим, чтобы жила
Россия, чтобы мирно наливались гроздья Кавказа,
чтобы, как светляки, реяли огоньки волжских
пароходов». Это написано в октябре сорок второго
года, а об Одессе и Киеве в дни их оккупации.
Конечно, там есть слова о ненависти, но то, что
в суровое время были и эти — о мирной жизни,
о детях, о ярких электрических огнях на улицах
мирных городов, то, что писатель вспоминал о
славе Севастополя, о садах Украины, полях
Подмосковья — о великой стране, на карте которой
299
«четыре буквы, и первая С — на хребте Карпат,
а Р — у Тихого океана», — все это означало, что
ненависть Эренбурга оправдана и продиктована
любовью.
Нелегко было писателю изо дня в день
говорить о ненависти, повторять про себя или вслух:
«Я стреляю, и нет справедливости справедливее
пули моей» (М. Светлов). Лиризм Эренбурга не
всегда мог проявиться в его статьях и особенно
памфлетах — зачастую время требовало другого.
Писатель знал, что война не обычное состояние,
особенно такая война, когда воюют все. «Я хотел
бы думать о другом, — писал Эренбург, — о том,
что мне трижды дорого, об искусстве, о лесах под
Москвой, о сером Париже, но я вижу ров с
детскими трупами, я вижу золу и лицо матери,
перекошенное мукой, все горе нашей земли».
Эренбург вел большой разговор с бойцами о
любви к родине, говорил о дружбе наших
народов. Он видел, что победа будет за человеком,
выросшим при советском строе. На протяжении
всей жизни борется Эренбург против культа
грубой силы, против идей национального и расового
превосходства. Чувством пролетарского
интернационализма, гордости за свою советскую родину
проникнута вся публицистическая работа
Эренбурга. Бредовые расистские теории гитлеровцев —
презрение к славянским народам, звериный
антисемитизм, унижение французов и норвежцев —
находили отпор в -статьях писателя. Русский
советский писатель, он много, с великой любовью
и гордостью говорил о России, о подлинном род-
300
стве народов, проявившемся в войну. «Русские и
украинцы, армяне и грузины, евреи и узбеки —
все народы нашей страны сражаются, чтобы
освободить плененные советские города».
Когда Гитлер напал на СССР, он думал
поссорить наши народы, он забыл, что четверть века
наша партия воспитывала людей в духе
уважения ко всем национальностям. В 30-е годы не
было для нас никого ближе испанских друзей, и
тогда же с сочувствием и тревогой смотрели мы
эрмлеровский фильм о немецком профессоре Мам-
локе, которого фашисты травили только за то, что
он еврей. Для нас это было дико, непостижимо...
«О патриотизме», «Судьба России»,
«Испытание огнем», «Россия», «Значение России» — эти
статьи написаны в дни великой битвы на Волге.
Они были таким же вооружением, как пулеметы
и пушки: летом сорок второго года в излучине
Дона их читали командиры как боевой приказ
перед контратакой. Эренбург, обращаясь к людям
разных национальностей, прежде всего
подчеркивал то новое чувство родины, которое возникло у
нас в дни Октябрьской революции. «Старший брат
в советской семье, русский народ достиг
уважения других народов не самоутверждением, но
самоотверженностью: он шел впереди, он идет
впереди других по той дороге, где человека
встречают не только цветы, но и пули. Вот почему
таким почетом окружены русский народ и
русский язык. Мы говорили в мирное время: это
язык Пушкина и язык Ленина. Мы скажем
теперь: это язык боя».
301
Но Россия для Эренбурга — это все народы
нашей страны, а советский патриотизм —
естественное продолжение русского патриотизма.
Бывало, что Эренбург неоднократно возвращался в
своих статьях к одной мысли, если она казалась
ему очень важной. Он знал: не каждую статью
можно прочесть, не всегда есть время подумать,
а для Эренбурга было необходимо, чтобы бойцы и
его читатели на Западе поняли, что такое
сегодняшняя Россия — Союз Советских
Социалистических Республик. Статья «Россия» начиналась с
коротких рассказов о подвигах бойцов. Сначала
о буряте Жамбуле Тулаеве, который вместе с
друзьями отбил атаку. «До войны он был искусным
охотником. Далеко до дома Тулаева, далеко от
Старой Руссы до Байкала. Но Жамбул Тулаев
защищает свою родину». И еще, и еще герои — и
каждый из них другой национальности: Гавриил
Хандогин — русский, Абдулла Сифербеков —
лезгин, Иосиф Катус — белорус, Николай Анжи-
нов — калмык, Григорий Коваленко — украинец.
Разные люди, разные судьбы. Но когда такую
статью получали в части, каждый был горд за
своих земляков, а все вместе — за Россию. «Одна
мать, одна родина. Когда немцы топчут нивы
Кубани, гнев раздувает сердце Сибири. Когда
немцы жгут белые хаты Украины, казахи и
калмыки целятся в мерзких факельщиков».
Великие испытания, выпадавшие на долю
народа, всегда рождали боевую страстную
публицистику, продиктованную чувством патриотизма.
Публицистика советских писателей в период Оте-
302
чественной войны отразила новые качества
нашего патриотизма — патриотизма
многонационального, социалистического государства. Поэтому она
была чужда национализма, шовинизма, поэтому
идеи, высказанные Эренбургом в его статьях,
одинаково волновали русского и узбека, бурята и
казаха. Но в антисемитизме писатель видел одно из
самых гнусных проявлений гитлеризма. Веками
черные силы использовали антисемитизм как
орудие для обмана и угнетения народов. Гитлер
решил уничтожить евреев всех до одного.
В дни войны Эренбург видел могилы Пиря-
тина, ямы Бабьего яра, разрушенное гетто
Вильнюса. С гневом, с болью он говорил: «Мое дитя!
Мои румяна! Моя несметная родня! Я слышу, как
из каждой ямы вы окликаете меня». Это — из
стихотворения «Бабий яр». Эренбург не только
говорил о погибших евреях, он напоминал людям
всего мира, как в братской семье советских
народов вместе с русскими, казахами, узбеками,
украинцами сражаются евреи. Это был лучший ответ
гитлеровским погромщикам. Эренбург называл
имена Героя Советского Союза Израиля Фисано-
вича, защитника Ленинграда Рувима Спринцона.
Свой очерк «Евреи» он заканчивал словами: «За
родину!»—кричал московский рабочий Лейзер
Паперник, бросая в немцев гранаты. С этими
словами он умер, верный сын России». Рядом с
десятками других имен Эренбург называл имена
солдат-евреев.
А когда Эренбург в очерке «Узбеки»
напоминал о подвиге лейтенанта Молкодулова и бойца
303
Прайма Хакимова, солдаты из далекого южного
края с гордостью повторяли: «Кто теперь скажет,
что узбеки — не воины». «Когда молодой Куран-
бай Хажмуратов уходил на войну, мать ему
сказала: «Не робей, Куранбай. Не дай нас в обиду».
Это говорила старая узбечка — и это говорила
родина, мать, Россия». В очерке «Казахи»
писатель вспоминал о батыре Ертаргыне, который с
мечом пошел против семи тысяч врагов. Эренбург
как бы говорил — разве не таков Амербек
Ильясов, который после ранения нашел силы, чтобы
поджечь немецкий танк. Разве не таков Ошим
Кускабаев, пулеметчик, оставшийся в строю: «Не
надо в госпиталь. Надо бить немца». Словами
о России заканчивался очерк об узбеках, так же
завершал Эренбург рассказ о героях-казахах:
«Трижды сильной стала на огне наша Родина,
Советский Союз, Россия. Казахи сражаются
рядом с русскими. Мы вместе горюем и вместе
деремся, вместе будем радоваться первому утру
победы». Говоря о семье единой братских народов,
Эренбург воспитывал в наших бойцах чувство
пролетарского интернационализма.
Неоднократно отмечали за рубежом братство
наших народов, окрепшее под огнем. Уже
упомянутый американский корреспондент Л. Стоу
писал: «Это одно из удивительных явлений в
Красной Армии. Она укомплектована людьми многих
национальностей, и некоторые солдаты из
глубины Советского Союза едва говорят по-русски,
но солдаты всех национальностей отличились
своей доблестью в эту войну».
304
От имени солдат многих национальностей
выступали наши писатели, и среди них Эренбург.
Он не жил одной ненавистью. У него было за кого
бороться — за человека. Он с гордостью говорил
о внутреннем мире бойцов. И это было
продолжением работы Эренбурга-памфлетиста.
Для понимания характера и задач нашей
литературы в дни войны многое дает статья Алексея
Толстого, написанная им в 1942 году:
«Нынешняя война — это война моторов. Это
так, но это не точное определение, моторов и
силы преодоления страданий, нравственной силы.
В этой войне не счастье, не случай и не талант
полководца принесут победу: победит та сторона,
у которой больше моторов и тверже нравственный
дух народа. Нравственные категории приобретут
решающую роль в этой войне. Глагол — уже не
только огонь, пылающий в сердце человека,
глагол идет в атаку миллионами штыков, глагол
приобретает мощь артиллерийского залпа».
О нравственных категориях, о морали, этике
советских людей писал Эренбург в статьях и
очерках «Победа человека», «Душа России», «Июнь»,
«Народ на войне», «Сердце человека», «Свет в
блиндаже», которые очень важны для понимания
всей военной публицистики Эренбурга.
Достаточно было прочитать письмо матери, потерявшей
сына, или письмо Оскара Ликерова,
красноармейца-казаха, чтобы невольно сопоставить их с теми
письмами немцев, которые приводил Эренбург
в своих памфлетах. Одни письма разоблачали
античеловеческую сущность фашизма, другие же
У, 20 л. Рубашкии
305
приоткрывали внутренний мир людей нового
общества.
Большие раздумья вызывала статья
«Последняя ночь». Она родилась после получения письма
с фронта. Солдат Мальцев писал о своем друге,
совершившем подвиг. Он просил Эренбурга
помочь ему — обработать рассказ о старшине Лыч-
кине. Писатель выполнил эту просьбу. В статье
со слов Мальцева были описаны трудные дни
августа 1941 года. И все же не этот боевой эпизод
главный в статье. Эренбурга потрясла огромная
человечность бойца, сила его дружбы. Когда он
вспомнил старшину Лычкина, захотел, чтобы все
узнали, что герой наших оборонительных боев
жив? Перед боем. В этой статье ни слова не
говорится о немецких солдатах, но читатель
Эренбурга помнит, о чем думали фашисты перед
боями. Не о дружбе, не о близких, не о высоких
идеалах — о себе, о своей жизни, о трофеях, — в
зависимости от обстановки. Сержант Мальцев
боялся одного — боялся, что если он погибнет, люди
не узнают о подвиге старшины Лычкина.
Мальцев погиб. Товарищи переслали его
письмо Эренбургу, и писатель одновременно узнал
о двух бойцах — Иване Лычкине и Якове
Мальцеве. В глазах Эренбурга Мальцев тоже совершил
подвиг, и хотя лично о нем писатель ничего не
знает, кроме факта гибели, он создает короткую
новеллу о дружбе, боевом товариществе, верности.
Мальцев не знал ставших ныне заповедью слов:
«Человек человеку друг, брат и товарищ». Но,
думая о Мальцеве, вспоминаешь эти слова: в дни
т
Октября семнадцатого года, в сорок втором на
берегах Волги родились они в сущности
человеческих отношений, прежде чем появились на
газетной полосе. «Он молчал о себе: как будто он
ничего не сделал. Всех убитых немцев он занес
на счет своего боевого друга. Рассказ о подвиге
Лычкина озаряет бледное лицо Мальцева. Я не
знаю, как ему было суждено умереть, но я знаю,
как он погиб смертью героя. Он погиб под
Сталинградом, когда на востоке едва проступала заря
нашей победы: друг Ивана Лычкина не мог
погибнуть иначе».
В статье появляются психологические
наблюдения. Кажется, что и у нас в руках это
последнее письмо, и мы видим лицо бойца. Вот он
склонился над листком. Кому написать? Эренбургу.
«В последние минуты до боли в душе хочется,
чтобы народ узнал...» Какой он был, Мальцев, —
молодой или старый, низкий или высокий? Эрен-
бург не придумывает деталей, он не оживляет
статью. Он лишь пытается представить, как это
было. «Это было перед боем. Товарищи молчали,
курили, каждый о чем-то напряженно думал
среди предгрозовой тишины. Что томило Мальцева?
Не страх, не тоска, даже не думы о близких, а
наверно, были у него дома родные, Мальцев болел
одним». Эренбург не видел Мальцева, не был в ту
последнюю его ночь в землянке. Но он скупо,
точно передал ощущение обстановки и дум бойца.
Эренбург писал десятки памфлетов о низких
существах в человеческом облике — фашистах.
Он видел трупы и кровь. Что поддерживало писа-
1/я 20 а. Рубашкин
307
теля в трудной работе? Мальцевы. Свет в
блиндаже, свет в душе человека. «Много в войне
жестокого, темного, злого, но есть такое горение
духа, такое самозабвение, какого не увидишь
среди мира и счастья». Эти мысли рождены
письмом убитого бойца. Они —оправдание тех
потерь, того ожесточения, какие есть на войне.
Без этих мыслей нет военной публицистики Эрен-
бурга.
На IX пленуме правления ССП
СВОИМ (1944) А. Сурков, характеризуя
ОРУЖИЕМ публицистику военных лет,
сказал: «В литературе у нас,
товарищи, родился новый жанр, о котором пока никто
не говорил, — жанр литературной публицистики,
своеобычный, до войны представленный по
преимуществу только Алексеем Максимовичем
Горьким в его творчестве последних лет. В этом жанре
блестяще работал и работает сейчас Илья Эрен-
бург, я бы сказал — ведущая фигура этого
жанра».
Ярчайшее явление военных лет, связанное с
работой писателя в газете и созданием большой
публицистики, жанр, о котором говорил А.
Сурков, родился, пожалуй, не в годы войны, а
несколько раньше. Это подтверждает и опыт
М. Горького, и работа И. Эренбурга и М. Кольцова
(особенно «Испанский дневник»). Более поздние
исследователи совершенно правильно отмечали
ту лирическую струю, которая обогатила и даже
преобразила публицистику. Об этом говорили
308
А. Сурков, И. Векслер (имея в виду статьи А.
Толстого), Т. Трифонова. То, что Эренбург стал во
время войны «ведущей фигурой» нового жанра,
во многом объяснялось его книгами 30-х годов.
Стремясь выяснить природу и характерные
особенности писательской публицистики в целом,
И. К. Кузьмичев в своей работе «Жанр русской
литературы военных лет (1941—1945)» (Горьков-
ское книжное издательство, 1962) ввел в
употребление термин «политическая лирика в прозе».
Хотя в этом определении и отмечены важные
черты литературной публицистики (в частности,
«перевес эмоционально-образного начала над
логическим»), мы предпочитаем старое определение
жанра, из которого нельзя исключать слово
«публицистика». Эта писательская публицистика,
конечно, всецело принадлежит литературе, однако
она остается публицистикой.
Лиризм этой публицистики, эмоциональность
действительно сближают ее с поэзией. Сам
Эренбург, в частности, признавал, что его памфлеты —
«большой и трудный жанр», что «делаются они
как стихотворения» и «требуют большой
эмоциональной подготовки чувств». Все это так, но это
лишь и подтверждает особый характер
писательской публицистики. И не требуется новых
терминов для понимания того, что писательская или,
как ее еще называют, «художественная
публицистика» — один из жанров литературы.
Разумеется, у каждого большого писателя эта
публицистика связана со всем его творчеством, имеет
свои черты,
309
■
Значимость военной публицистики Эренбурга
не в литературных достоинствах его статей,
памфлетов и фельетонов, отмечал Василий Гроссман в
статье «Писатель-воин», а в том, что он выражал
в них мысли тех, кто защищает родину с оружием
в руках. Однако чуть далее Гроссман писал: «Здесь
сказалось, конечно, мастерство
писателя-публициста, его блестящая афористичность, эрудиция,
знание европейской жизни, его бессонная
работоспособность, его голос, поднимавшийся до
звонкого крика, когда речь шла об опасности,
угрожавшей стране и народу, его умение в короткой
энергичной фразе сконцентрировать большую
мысль в большое волнение души».1
Публицистика писателя имела определенные
особенности, свои, только ей присущие черты.2
Прежде всего это была широта охвата
событий. Эренбург так близко соприкоснулся с
довоенной историей, так хорошо знал многие страны
мира, что его мысль свободно перелетала через
линию фронта, а его статьи напоминали о
крохотной деревушке Подмосковья и об
оккупированном Париже. То, что раньше могло
показаться просто перечислением, теперь всегда
наполнялось реальным содержанием: для Эренбурга и
1 «Литература и искусство», 1944, 6 мая.
2 Интересная работа о стиле военной публицистики
Эренбурга принадлежит перу С. М. Лубэ: «Заметки о стиле
военной публицистики Ильи Эренбурга». — Ученые записки
Чкаловского гос. пед. института, вып. 6. Серия ист.-фил.
наук, 1952, стр. 131—170»
зго
его читателей география не оставалась
условностью. Несколько строк — и из тумана вставал
ощетинившийся зенитными орудиями Лондон,
ждущий своего часа пустынный Париж,
помрачневшая от горя красавица Прага.
В марте 1943 года написана статья «Судьба
Европы». Казалось бы, сразу Эренбург начнет
говорить о том, что известно ему издавна, — о
городах, странах, народах нашего материка.
Писатель начинает совсем с другого — с впечатлений
только что минувшей зимы: «Недавно (мне
пришлось побывать в Гжатском районе,
освобожденном от немцев. Слово «пустыня» вряд ли может
передать зрелище катаклизма, величайшей
катастрофы, которое встает перед глазами...»
Эренбург вспоминает довоенное Подмосковье, говорит
о немощеных улицах и о подростках, которые
мечтали «о полете в стратосферу». Тем горше
слова о разрушенном городе: «Гжатск значится на
карте, он значится в сердцах, но его больше нет
на земле».
Картина разоренного Гжатска предстает со
всеми подробностями. Но при чем здесь Европа?
Почему разговор о целом материке, о целой
культуре начинается отсюда, с Гжатска? Да
потому что Гжатском, Вязьмой, Курском, нашими
городами началось освобождение всей Европы
от Гитлера. И еще потому, что Гжатск — лишь
одна из многих жертв фашизма. Вот, говорит
Эренбург нашему бойцу и жителям Лондона,
людям советского тыла и далекой Америки,
поглядите на Гжатск, и вы поймете, что такое фа-
3U
шизм. «Когда глядишь на Запад, видишь
страшные картины — где-то далеко есть такой же
Курск и такой же Гжатск. Их называют сначала
близкими именами — Минском или Черниговом.
Потом имена меняются. Вот это пепелище было
французским городом Аррасом. Вот эти
расстрелянные вывезены из чешского города Табора».
Так в очерке «Судьба Европы», отталкиваясь от
небольшого конкретного факта, шел Эренбург
к большому обобщению, глубоким раздумьям о
судьбе страны, материка, всего мира.
Как правило, Эренбург не описывал того или
иного сражения или боевой операции (что
довольно часто встречалось не только у работников
фронтовой печати, но и у писателей — К.
Симонова, В. Гроссмана, В. Вишневского), не было у
него и глубокой психологической характеристики
отдельного человека (как у М. Шолохова или
К. Симонова). Эренбург стремился прежде всего
передать через перечисления, отдельные штрихи,
деталь, эпизод, документ — существенно важные
черты времени или явления.
Особое значение имела, разумеется,
эмоциональная окрашенность публицистики. Личность
автора проявлялась и в отношении к предмету, и
в ассоциациях, впечатлениях, воспоминаниях.
В очерке «Судьба Европы», например, рядом с
ссылками на швейцарские и немецкие газеты —
исторический экскурс. «Мы страстно любим свою
землю, свои истоки, свою историю. Мы гордимся
нашей славянской Элладой — Киевской Русью,
плачем Ярославны, классической ясностьк) Ац-
312
дрея Рублева, гражданскими вольностями Нов*
города, ратными делами Александра Невского и
Дмитрия Донского». Эренбург обращается к
русской истории, но даже здесь мы видим
своеобразие его воспоминаний. Алексей Толстой,
который в своих военных статьях также вспоминал
историю России, никогда не называл Киевскую
Русь славянской Элладой. При всей широкой
образованности Толстого, для него подобные
ассоциации не столь органичны, как для Эренбурга.
Масштаб событий, передаваемых Эренбургом
в небольшой по размеру статье, казался особенно
значительным потому, что писатель владеет
редким умением дать картину движущегося мира.
Критики называли эту черту синхронизмом, и
здесь, конечно, сказалась близость эренбургов-
ского метода к киноискусству.
Как известно, кинематографичность
Эренбурга отмечалась еще в 20-е годы, а свои памфлеты
«Пьяный оператор» он даже сам называл
фильмом. Однако почти всегда об этом говорили с
упреком. А вот в дни войны одну из статей
писателя прочитал неискушенный в критике боец.
Он написал Эренбургу: «Ваша статья «Июнь»
много мне напомнила. Я сидел в тесной сырой
землянке, но мне казалось, что я сижу в большом
театре мира. Передо мной проходила на экране
жизнь казахского народа». Умение сказать сразу
о многом, вызвать живые ассоциации, дать
движущуюся картину мира особенно сказалось в
лаконичных, в несколько строк, портретах
отдельных народов. Мастерство краткой характери-
313
сфикй помогает понять, почему широкий охват*
событий не приводил к информационному
перечислению.
Эренбурговское изображение мира, конечно,
мозаично, но ясность картины зависит здесь от
того, как «пригнан», отделан каждый
«камешек». Вот хотя бы один из них — портрет
словацкого народа: «Я видел в Словакии улицы
Пушкина, улицы Гоголя, улицы Толстого, улицы
Горького. Словаки поют наши песни. На
концертах исполняют русскую музыку — от
Мусоргского до Шостаковича. Студенты зачитываются
Блоком, Шолоховым, Толстым. Словацкий
классик Кукушин был воспитан на русской
литературе. .. зачинатели национальной культуры,
«будители» разнесли по всем глухим хатам свет
русской мысли. Пять лет тому назад я был на
Конгрессе словацких писателей. Там были левые
и правые, католики и протестанты, и все они
с величайшей любовью говорили о нашей
стране». «Я видел», «я был»—это личное участие в
делах и событиях своего века — одна из
характернейших особенностей публицистики Эренбурга,
всей его жизни и творчества. Порой писателю
невольно подражают, называя далекие друг от друга
географические пункты. Забывают одно — для
Эренбурга Париж и Токио, Дели и Сант-Яго,
норвежские рыбаки и испанские крестьяне не
перечисление. Он «видел», «разговаривал», «был», он
среди тех современных писателей, которые лично
прочувствовали многое («Я знаю, что приносят
народам немецкие фашисты, я не читал об этом,
314
я это видел»). Когда Эренбург говорит о словаках,
что это «страна радушных землепашцев и
пастухов ; страна чудесных писателей — Урбана, Ильме-
ницкого, Новомеского», то к его словам
относишься с особым доверием — он ведь был в Словакии и
писал о ней еще в дни «Визы времени».
Конечно, в его маленьком портрете целого
народа использованы не только личные
наблюдения, но ценно каждое из них. Здесь нет
отвлеченных рассуждений, все подкреплено
собственным опытом. «Я хорошо знаю Италию.
Знаю ее народ — миролюбивый, добродушный,
веселый. Немцы итальянцев никогда не
жаловали— помнили о вековом гнете. А любовь
итальянцев к России сказывалась на каждом шагу.
Вспомнили, как во время землетрясения в
Мессине русские моряки спасли итальянцев.
Говорили о героизме советских летчиков, которые
спасли полярную экспедицию итальянцев. Во
времена Муссолини, когда Горький приезжал в
Неаполь, сбегались студенты, рыбаки,
грузчики — приветствовать великого писателя». Эренбург
написал об итальянцах и словаках в одной
статье. В книге «Война» эти два портрета
уместились на одной книжной странице. А еще в этой
статье рассказано о мужестве защитников
Лондона и о трусости, низости тех, кто хочет
убедить мир, что итальянцы, словаки, румыны —
что народы по своей воле пошли против
Советской страны.
Большинство эренбурговских статей основано
на множестве различных фактов, которые все под-
3X5
чинены одной мысли. Но порой достаточно было
одного факта, чтобы создать вдохновенную,
поэтичную статью, открывающую широкий простор
для лирической стихии в публицистике.
Маленькая телеграмма из Парижа о том, что немцы
решили снести памятники Вольтеру и Руссо,
заставила писателя вспомнить не только эти
памятники: «Руссо и Вольтер зажгли в сердце Франции
любовь к свободе. Их книги были фундаментом
величественного здания, именуемого французской
революцией. После Руссо стала постыдной
несправедливость. После Вольтера стало позорным
изуверство». В памяти писателя встает Париж, и уже
не об одном Вольтере идет речь — о Франции,
давшей миру великого человека: «Вольтер стоял
на набережной Сены. Он глядел на букинистов,
на старые, очень старые книги. Он глядел
также на веселых парижских детей. Это была
замечательная статуя, и это была душа
Франции: ее благородная ирония, ее разум, ее любовь
к свету».
Свои искренние глубокие чувства к Франции
вложил Эренбург в эту небольшую статью,
знание европейской жизни и еще любовь к культуре,
которая одинакова дорога всем честным людям
земли. Рассказав о судьбе памятников Вольтеру,
Руссо, а затем и Шопену, Эренбург вспоминает
другой памятник — тот, что стоял тогда на
Тверском бульваре (а теперь перешагнул через
площадь своего имени), — о памятнике Пушкину.
И еще о бойцах — защитниках Москвы, которые
охраняют «не только сон живых москвичей», но
316
и «статую великого поэта». «Ив напряженной
тишине, между двумя атаками, московские
переулки обходят крылатые слова: «...что в мой
жестокий век восславил я свободу...».
Это еще не конец статьи — в ней чувствуется
приподнятое настроение автора, а задорное
восклицание: «Свобода, тебя не снести!»—вовсе не
эффектная концовка. Она напоминает о дате —
14 декабря. Уже неделю наступают войска
Рокоссовского и Говорова, уже неделя, как под
Москвой громят немцев. Об этом в статье ни звука,
но летят, уже летят над миром слова бойцов,
защитивших Москву, Пушкина на Тверском
бульваре, нашу жизнь и нашу культуру:
«Свобода, тебя не снести!» Живые тени ходят по
улицам мертвых городов Европы. «Их не расплавить,
не застрелить. В городах истерзанной Польши
по ночам бродит тень Шопена... По улицам
темного Парижа ночью ступает Руссо... В ставни
стучится Вольтер. Старик пришел, чтобы
приободрить французов. Он говорит о глупости тиранов,
о неизбежной победе разума». Живые тени,
бродящие по улицам городов, — только деталь
очерка о снятых немцами памятниках. В памфлете
«Ночь маршала Петэна» воображаемый разговор
предателя-маршала со своими бывшими
солдатами составляет основу произведения. В «Живых
тенях» есть один конкретный факт, в «Ночи
маршала Петэна» — все вымышлено, здесь нет
так называемых конкретных фактов.
«Престарелый маршал уснул. Его комната заполнилась
шорохом, гулом». Говорят солдаты. Как говорят,
21 А. Рубашкин
317
о чем говорят? «Вы были солдатом. Вы стали
привратником. Земля Вердена проклинает вас,
маршал. Мы спешим на восток. Мы не хотим,
чтобы генерал фон Бок прорвался к Москве...
Мы хотим быть свободными или умереть».
Разговор погибших в бою солдат с живым
трупом Петэном разоблачает предателя-маршала
лучше всяких других обличений. Жалкий
человек, предавший свою страну, оказывается
беспомощным. «Он напрасно трет глаза. Умереть?
Разве вы не умерли? Мертвые не смеют
разговаривать». Это рассказ не только о ночи одного
предателя, но и о французском народе, который
переживет и проклятого маршала и проклятого
Гитлера. Пафос и ирония умещаются совсем
рядом. Как (стихи, звучат в памфлете слова
о французских патриотах: «Но прислушайтесь,
друзья, — через горы, через снежные поля, через
окаянную Германию доходят до Москвы слова
бессмертной «Марсельезы»: «Вперед, сыны
отечества, день славы наступил». Отзвуки
московской битвы отразились во всех произведениях
Эренбурга декабря сорок первого года, они ясно
слышны и в памфлете «Ночь маршала Петэна».
В памфлете? Но разве это памфлет? Там, где
речь идет о Петэне, который «запрещает
мертвецам вести антинемецкую пропаганду», —
безусловно. Там же, где Эренбург пишет о
французском народе, — это скорее всего стихотворение в
прозе, как и «Живые тени». Но ведь и стиль
того очерка был неоднороден. Глубоко иронично,
например, предположение: «Может быть, на осво-
318
бодившиеся пьедесталы немцы поставят другие
статуи — из гипса: вместо Руссо — мясник
Гиммлер, вместо Вольтера — колченогий Геббельс».
В публицистике многих наших писателей
видна «смешанность жанров»: элементы статьи,
очерка, памфлета проявляются в одном
произведении. В значительной мере эта черта присуща
и работе Эренбурга. (Наиболее определенно
можно было говорить лишь о памфлетах — в
большинстве случаев они все же не имели признаков
других жанров.)
Сам Эренбург говорил о статьях-призывах,
критики видели также статьи, близкие к
новелле, очерку, стихотворению. В очерке рядом с
пейзажем, эмоционально взволнованной речью
появлялся лозунг или сухие статейные строки, почти
всюду можно было найти ироническую
интонацию. В пределах одного произведения ораторский
прием приходил на смену объективному
повествованию : «СС — страшные, низкие существа.
Их долго подбирали, натаскивали, потом пустили
на нас. Их было триста тысяч. Сто тысяч,
наверное, уже перебили. Нужно перебить
остальных, Теперь мы знаем. — СС? — Товарищ, не
промахнись!»
В течение войны стиль Эренбурга не
оставался неизменным. Пожалуй, наиболее
динамичным, напряженным он был в первые два
военных года.
Свое стремление к короткой фразе Эренбург
объяснял: «Вероятно, некоторые товарищи
помнят, как в свое время меня бранили за «теле-
* 319
графный стиль». Но трудно звать в бой с
придаточными предложениями... Я стараюсь писать
покороче. Статьи читают в блиндажах, в
землянках, читает один вслух. Хочу писать так, чтобы
читали не переводя дыхания». В другой статье
Эренбург повторял: «Грозность тем проясняет
стиль». Все это напоминает требование Герцена:
«Надобно фразы круто резать, швырять и,
главное, сжимать».
Чаще многих публицистов Эренбург во время
войны обрывал фразу, стремясь передать в
самом стиле ритм, напряженность событий.
Кажется, что человек задыхается, так он потрясен,
взволнован, обрадован или опечален. «Проясняя
стиль», стремясь к предельной простоте,
Эренбург вовсе не отказывался от образности
публицистики. Стремительно, взволнованно начинает
он первую статью о Киеве: «На войне нужно
уметь переносить горе. Горе питает сердце, как
горючее мотор. Горе разжигает ненависть.
Гнусные чужеземцы захватили Киев. Это — горе
каждого из нас. Это горе всего советского народа».
В статьях Эренбурга своеобразные периоды
прозаической речи. Несколько коротких фраз,
связанных между собой так, что замени их —
нарушится весь ритм, да и весь смысл
сказанного. Повторяется одно и то же слово,
повторяется сочетание слов, и все это вместе создает
сильное эмоциональное впечатление. «Горе»,
«горе», «горе» — только однажды в целом периоде
нет этого слова: «Гнусные чужеземцы
захватили Киев». Но именно здесь заключено главное.
320
Именно из-за этого события будто колоколом
звучит короткое «горе».
Трудное время угадывалось во многих
статьях Эренбурга, особенно первых двух военных
лет. Статья «Близится час» написана в дни
военных успехов под Москвой. Еще рано
торжествовать, но уже легче. Писатель передает это
в беспокойном ритме статьи. «Мы не зря
пережили тяжелую осень. Мы не зря узнали горечь
поражения. Мы закалились. Мы научились бить
немцев. За Ростовом — Тихвин. За Тихвином —
Елец. За Сталиногорском — Истра. За Истрой —
Калинин». Короткая фраза служила Оренбургу
хорошую службу — приходилось особенно
тщательно отбирать нужное слово, рождался меткий
афоризм: «Человек придумал мотор, и человек
может уничтожить мотор: побеждает сердце».
Далеко не все статьи Эренбурга были
построены на множестве фактов, а короткая фраза не
исчерпывала эренбурговского стиля, не была
самоцелью. Были у него статьи, где рядом с
короткой фразой появлялась развернутая
характеристика, плавная, но далеко не спокойная речь. «Идет
бой за Россию, за державу, сколоченную трудом
поколений и окропленную кровью поколений, за
державу, которая родилась на светлых водах
Днепра, о молодости которой говорил вечевой
колокол Новгорода, которую бережно строили — от
Ивана Калиты до наших дней». Так писал
Оренбург в очерке «Судьба России» летом 1942 года,
так же говорил он в очерке «Величие
Ленинграда».
321
Многообразие, многокрасочность эренбургов-
ской публицистики сказались в различии
стилевых оттенков и жанров, богатстве и образности
языка, широком использовании литературных,
исторических и философских ассоциаций
(последнее особенно сближало его с Герценом).
В своей публицистике Эренбург призывал на
помощь русскую историю и мировую политику,
ему помогали Александр Дюма 'и Шекспир, Жюль
Валлес и Герцен, Маяковский и Карамзин,
Тургенев и Тютчев, Тихонов и Горький. Это только
некоторые из писателей, процитированных Эрен-
бургом в статьях военных лет. А он еще
вспоминал сотни имен выдающихся деятелей разных
народов. Тут был великий Ленин, тут были
Бетховен и Бальзак, Блок и Брюсов, Гейне и
Достоевский, Л. Толстой и Гоголь, Лермонтов и
Пушкин, Гюго >и Роллан, Менделеев и Пикассо,
Генрих и Томас Манны. Защищая человеческую
культуру, Эренбург опирался на поддержку ее
выдающихся представителей.
«Слова у нас, до важного самого, в привычку
входят», — говорил В. Маяковский. Для
писателя, который каждый день выступает в газете,
такая опасность очень велика. Афористичность
многих эренбурговских статей оставалась
надолго в памяти бойцов. Вряд ли есть смысл
говорить, где метафора, где собственно афоризм,
удачное сравнение: мы говорим в целом об афори-
322
стичности стиля, умении писателя в коротком
образе дать глубокую, художественно
выразительную картину действительности. «Минувший
год был для нас трудным. Зеленые степи Дона
были тем игральным сукном, на которое
отчаянный игрок бросает последние кредитки». Такова
характеристика сорок второго года. Как известно,
он завершился нашей победой на Волге. Для
Эренбурга «окруженная под Сталинградом
немецко-фашистская группировка — это как бы макет
гитлеровской Германии». Здесь одновременно и
оценка события и прогноз. Боец знает, что такое
битва на Волге, он уже уверен — дни армии Пау-
люса сочтены. Эренбург убеждает, что вслед за
«макетом», после дует сама «натура», что ее ждет
такой же конец. В конце будет победа.
Образ победы неоднократно возникает в
статьях писателя. Это не абстрактное понятие — как
и о России, Днепре, Киеве, он говорит о ней как
о живом существе. «Теперь мы знаем победу:
у нее защитные петлицы, она пахнет пылью,
порохом, помятой травой. Подружились с ней как
с родной. Она не где-то вдали, она рядом —
в твоем блиндаже, в твоем окопе, у твоей
батареи. И мы теперь говорим: победа с нами».
Образ победы, уверенность в ней прошли через
статьи самых трудных дней войны. В сентябре
сорок первого, в статье «В Брянских лесах»,
Эренбург писал: «Древние изображали победу с
крыльями. Но у победы тяжелая нога. Она не
летит. Как боец, она пробирается под огнем,
пригибается, падает, снова идет шаг за шагом».
323
Мифологическую крылатую победу нелегко было
представить солдату, который уже три месяца
отступал, ведя оборонительные бои. Но зато ему
хорошо была понятна победа, которая, как и он,
в поту и крови проходит трудный военный путь.
Это не было красивостью, чем-то надуманным,
это был жизненный, даже несколько бытовой
образ. Только такой могла быть победа. Эренбург
предчувствовал ее, глядя через военную бурю
сорок второго года:
Победа — не гранит, не мрамор светлый, —
В грязи, в крови, озябшая сестра,
Она придет и сядет незаметно
У бледного, погасшего костра.
А в мае сорок пятого года Эренбург почти
повторил сказанное в статьях и стихотворении
предшествующих лет:
Она была в линялой гимнастерке,
И ноги были до крови натерты.
Она пришла и постучала в дом.
Открыла мать. Был стол накрыт к обеду.
«Твой сын служил со мной в полку одном,
И я пришла. Меня зовут Победа».
Образ, яркий, правдивый, запоминался —
бойцы шли вперед с мыслями о победе, которая
добывается тяжелым трудом. «Победу строят.
Победу добывают. Победу берут с боя, как дот, как
высоту».
Казалось невероятным, что статья, которая
писалась в газетный номер, в часы горьких
военных сводок, могла быть насыщена такими
324
яркими образами и сравнениями. Нужно было
думать только о войне, чувствовать себя бойцом,
чтобы так написать о грядущей победе, с такой
любовью говорить о могучем, ветвистом дереве —
России. «Ему много лет. Ему больше лет, чем
тебе. Его сердцевину опоясали круги: каждый
круг год, и кругов не счесть. Великое дерево
наша Россия». Сколько написано о России
стихов, поэм, книг — но вот всего несколько строк
августа сорок второго. Времени не было на
большее, но боец читал и думал: топор занесен над
этим деревом, гибель грозит ему. Писатель прямо
обращался к бойцу: «Видал ли ты могучее,
ветвистое дерево?» Конечно, видал. Оно за моей
спиной, все зависит сейчас от меня. «В мирное
время есть у кого тайга и ружье, у кого
стамеска, у кого плуг, у кого книга. Когда настает
время великих испытаний, нет больше личной
судьбы — только судьба России».
Развернутые образы, сравнения и короткий
афоризм, точное определение и внезапная яркая
аналогия, казалось бы, отдаленных явлений —
все это позволяло политработникам использовать
статьи в своей агитации. «Беспорядок — это все
равно что вражеский десант в тылу. Маленький
беспорядок стоит большой жизни человека»,—
эти слова повторял политрук не как цитату из
статьи, а как наставление, как приказ. Некогда
было думать о том, что перед тобой антитеза.
Некоторые заповеди напоминали суворовскую
науку побеждать — своей краткостью, новизной.
«Связисты — регулировщики победы, от их точ-
325
ности зависит исход сражения. Связисту
поручены нервы боя». Издавна артиллерию называют
богом войны, пехоту — царицей полей. Эренбург
добавляет к этим определениям свои — меткие,
глубокие. Таковы «регулировщики победы»,
таковы же и ее «чернорабочие». Кто они? «Есть
солдаты, о подвигах которых мало говорят. Их
мужество лишено блеска. Их отвага носит
защитный цвет. Саперы — это солдаты-труженики.
Это чернорабочие победы».
Писательская публицистика образна по своей
сути — это и отличает ее от работы историка
(если это не историк-литератор, как Е. Тарле)
или ученого (если это не ученый-писатель, как
В. Обручев). Конечно же, мы справедливо говорим
об эренбурговской метафоре, об афористичности
его стиля, о неожиданных сопоставлениях. Но
ведь все эти образные средства в той или иной
мере присущи и публицистике Герцена, Горького,
Гейне, и многим статьям А. Толстого, Шолохова,
Симонова. Между тем статьи Эренбурга, как
правило, весьма отличаются от статей А. Толстого
или К. Симонова.
Бойцы узнавали Эренбурга по энергии,
страстности его выступлений, по широте
изображенного мира, по короткой, бьющей фразе, по
призывной и тоже очень короткой статье, по тому,
как, используя множество документов, он
сопоставлял и сталкивал их так, что была ясна и
убедительна основная мысль, по убийственной
иронии, даже элементам гротеска, которые
появлялись не только в памфлетах, но и в статьях
326
и очерках. Вот это уже были те черты, которые,
вместе взятые, присущи лишь публицистике
Эренбурга. К ним надо еще добавить резкую
контрастность, стремление столкнуть большое и
малое, низкое и высокое — это антитеза,
проявлявшаяся и в отдельной статье и во всем строе
его публицистики. Конечно, антитеза встречается
и у других публицистов. Еще Герцен, например,
писал, что «в Москве дом окружен двором, а
в Петербурге двор домом». Подобные примеры
можно найти и у других публицистов. У
Эренбурга же их искать не надо. Это одно из
непременных свойств его публицистического стиля.
«Ветер гасит слабый огонь. Ветер разжигает
большой костер. Испытание не задавит русского
сопротивления, испытание его разожжет». Нигде
образ не самоцель. Нет стремления к внешнему
эффекту, все подчинено основной мысли. «Зимой
Красная Армия освободила от немцев много
русских городов и сел. Сотни тысяч людей тогда
благодарили наших бойцов. Теперь немцам
удалось захватить много городов и сел. Теперь
немцы воздвигают новые виселицы».
Эренбург писал короткие статьи—им было
удобно на газетной полосе, они хорошо
умещались в листовке. Размеры статьи требовали,
чтобы не было в ней «пустых мест», каждая строка
должна была идти «к делу», в каждой
чувствовалось напряженное время. «Плохого солдата
неудача валит на землю. Хороший солдат на
каждой неудаче учится. Старые фронтовики,
пережившие осеннее отступление, многому на-
327
учились. Молодые бойцы, недавно получившие
свое боевое крещение, выйдут из битв сильными
и умудренными». Когда мог Эренбург
противопоставлять плохих и хороших солдат, говорить
о наших неудачах и вместе с тем вспоминать
старых фронтовиков? Только летом или осенью
сорок второго года.
Стремление уловить самое существенное для
сегодняшнего дня было всегда характерно для
Эренбурга, и это прежде всего вызывало споры
вокруг его произведений. Злободневность его книг
волновала в разные годы читателей «Хулио Хуре-
нито» и «Бури», «Дня второго» и «Испанского
закала». Статьи военных лет, больше чем все
написанное Эренбургом прежде, были помечены
визой времени.
Большинство образов эренбурговской
публицистики было понятно всем. Когда писатель в
памфлете «Мечты и действительность» говорил,
что эсэсовцам танки «казались
ковром-самолетом, а Россия скатертью-самобранкой», Эренбург
«переводил на русский язык» мысли и
представления наших врагов. В приведенных им
выдержках из захваченной немецкой почты, разумеется,
не могло быть подобного сравнения. И все же
эти документы приводили к закономерному
выводу: вот не дошли эти письма, не дойдут и
другие. Мечты и действительность часто не в ладах
друг с другом. «Их танки оказались не ковром-
самолетом— многие уже лежат, подбитые среди
болот. А наша страна не скатерть-самобранка,
а земля огня и смерти».
328
Но случалось и так, что излюбленные
писателем образы, особенно мифологические, были
не так понятны бойцам, как ирония его
памфлетов, сила его призыва. Эренбург, правда,
объяснял, кто такие эриннии, Прозерпина, Плутон, но
объяснений здесь недостаточно. Для писателя
сказка о ковре-самолете и легенда о Прозерпине
одинаково привычны, давно знакомы, как
известная поговорка, общепринятое выражение;
даже некоторые образованные люди не очень
сведущи в легендах древности. Об этом можно
сожалеть, но это непреложный факт. И когда
Эренбург свободно пользовался такими
понятиями, возникала опасность, что будут порваны
те крепкие нити, которые связывали его с
читателем. Однако писателю удавалось донести свое
слово до бойца даже и в этих случаях. В очерке
«Возвращение Прозерпины», например, у
Оренбурга рядом с книжным возникает удивительно
жизненный, свой, подсказанный временем
образ: «На дворе уже май сорок третьего.
Оказалось, что война не всегда будет далека от
Германии. Немцы уже увидели, что она «летает»,
скоро они узнают, что война «плавает». Она
даже ходит пешком, и впереди тот неизбежный
день, когда война, рожденная Германией, придет
к своей матери — на немецкие поля». Война,
которая летает, плавает и ходит пешком, — это было
так же понятно, как представление о ковре-
самолете и скатерти-самобранке. Разрыва между
писателем и его аудиторией не происходило.
Читатель чего-то не знает? Пусть узнает — он чело-
329
век настоящий, он делает самое главное — бьет
фашистов, защищает сегодняшний день и
историю.
«Далеко не все знали, что такое химера на
Нотр-Дам де Пари, или что такое нить Ариадны,
или кто такая Прозерпина, о которых писал в
своих статьях Эренбург, но каждый знал, что
такое любовь к своему народу и что такое
ненависть к немцам. Если не до каждого солдата
доходил стиль статей Эренбурга, то зато до
каждого доходила их сила, потому что, сколько бы
ни писал Эренбург и где бы он ни писал, он
никогда не был скупцом, он всегда делился своим
сердцем с читателем. И читатель это всегда
чувствует» (К. Симонов).1 Эренбург не
подделывался под читателя. Он представал перед ним такой,
как есть, — с раздумьями о судьбах искусства,
с литературными и историческими
ассоциациями, с пристрастием к образам мифологии, даже
с повторяющимися эпитетами и сравнениями.
Одни статьи и памфлеты писателя войдут в
хрестоматии как образец русской публицистики,
другие так и останутся на газетной полосе, но все
они вместе — удивительное подтверждение
верности слов поэта Александра Твардовского,
сказанных им на XXII партийном съезде: «Одна из
удивительных особенностей искусства состоит в
том, что если художник сам не взволнован, не
потрясен по-настоящему теми идеями, образами,
картинами, которыми он наполняет свое творе-
1 «Литература и искусство», 1944, 6 мая.
330
ние, то никакого чуда не происходит: читатель,
зритель или слушатель, воспринимая это
творение, также остается холодным, оно не затрагивает
его души».
Со статьями Оренбурга «чудо произошло» —
читая их, люди смеялись, плакали, переживали.
Это была большая литература. Вспоминаются
слова Константина Симонова, сказанные им еще в
военную пору: «И когда Эренбург, особенно в
тяжелые дни, писал каждый день и каждый день его
читали и ждали его появления в газете, то
написанное им казалось однообразным только
критикам и пресыщенным литературой людям, которые
искали повторения в эпитетах и метафорах, а
солдаты и офицеры принимали его вещи каждый
день как духовную пищу, и эта духовная пища
была необходима им каждый день. Они любили
родину, они ненавидели немцев, они шли в бой,
и это было каждый день. И очередная статья
Эренбурга, необходимая для души, частью
входила в этот день».1
«МОСКВА «Москва. «Красная звезда». Эрен-
«КРАСНАЯ бургу» — таков был адрес писате-
ЗВЕЗЛА» ля в Г°ДЫ в°йны. Солдатские
письма со знакомым треугольником на
конверте вместо марки приносили в столицу
дыхание то далекого, а то совсем близкого боя.
Писал осенью сорок первого года воентехник
Голуб: «Вам, родной товарищ, письмо пишу. Статьи
«Литература и искусство», 1944, 6 мая.
331
ваши читаем и ценим. Как бомбы, помогают они
нам громить врага... Если останусь в живых, при
встрече с вами расскажу, как мы лупили
немцев». 1
Писал в августе сорок второго боец Алешин:
«Идут жаркие бои, и я все думаю — родина. Эх,
как мало я сделал для родины. Вот дерево
скрипит, и пень мрачный, а народ, а любимая
девушка... они по ветру передают: «Боец,
стреляй, ненавидь всей душой». Нас они не победят,
пни, леса — все воюют». 2
Писали из-за линии фронта: «С неба упала
листовка для советских граждан глубокого
фашистского тыла. Мы нашли только два
экземпляра. Замечательная листовка, она нам
понравилась. Вы нас извините, но нам кажется, не
будете возражать, что мы вашу статью из
листовки поместили у нас как передовую нашей
любимой газеты «Дновец».3 Письмо подписано
одной буквой Ш. Советский партизан не мог
назвать себя, но и то, что он сумел переправить
письмо на Большую землю, тоже было делом
трудным и рискованным.
Военная почта шла к Эренбургу каждый
день. Менялись названия фронтов, менялась
боевая обстановка. Нередко, когда письмо
приходило в «Красную звезду», его отправителя уже
не было в живых — как случилось с письмом
1 «Писатели в Отечественной войне. Письма бойцов».
Сост. П. Шамес. Гослитмузей, М., 1946, стр. 59.
2 Там же, стр. 64.
3 Там же, стр. 63.
332
Якова Мальцева. В разгар боев приходила
очередная статья Эренбурга, и из окопов явственно
доносилось: «Вместе с вами мы шепчем:
«Поддай силы нам, русская земля...» И подписи:
«Ваши друзья Бисенгалий Нурзабаев и Владимир
Баранов».1 Разве можно было себе представить
слова бойцов как цитату из статьи: это были их
собственные думы. Письма, полученные Эренбур-
гом, не только характеризовали отношение к
писателю огромной солдатской массы, они
свидетельствовали, что статьи эти воспитывали любовь
к родине, ненависть к врагу, чувство
пролетарского интернационализма.
Мирза-Мурад Алимов, подписавшийся «Сын
узбекского народа», не цитировал прямо статей
Эренбурга. Но то, что он писал и как писал, не
оставляло сомнений — Алимов знал
публицистику Эренбурга. Даже стиль ее в какой-то мере
отразился на письме воина-узбека, хотя, как
видно, русским языком он владел несовершенно.
«Здесь русские, украинцы, еврей, узбек.
Национальностей у нас много. Все хотят убить врага.
Мы очень дружно живем. Вот я, узбек. Я
защищал Ленинград. Я не был в Ленинграде, не
знаю, что это за город, но я вместе с друзьями
защищал путь к Ленинграду... Если я не сумею
защитить Ленинград, враг пойдет дальше, он
пойдет к нам. Я этого не хочу. Нет узбека, чтобы
хотел быть рабом у немцев». 2
1 «Писатели в Отечественной войне. Письма бойцов»,
•стр. 71.
2 Там же, стр. 69.
22 д. Рубашкин
333
На письма бойцов Эренбург отвечал,
несмотря на огромную занятость. «Фронтовики мне
очень помогают в работе, — говорил писатель, —
присылают письма и дневники фрицев, пишут
о своих боевых делах... Переписка отнимает
много времени, но она многое дает...»1 По
просьбе бойцов Эренбург не раз высылал
сборники своих статей, роман «Падение Парижа».
Летом 1942 года гвардейцы-танкисты старшины
Ивана Чмиля обратились к писателю с просьбой
согласиться стать членом их танкового экипажа.
Он дал свое согласие и в течение многих
месяцев оживленно переписывался с танкистами.
Эренбург написал за четыре года свыше
тысячи публицистических статей, он получил
несколько тысяч писем от бойцов и командиров.
Об этих письмах, о солдатской судьбе, о
большой фронтовой дружбе можно создать целую
книгу. Стоит, однако, рассказать об откликах
только на одну статью Ильи Эренбурга. Этот
рассказ, разумеется, будет короче подлинной
истории, потому что тысячу писем получил
Эренбург как отклик только на статью «Ответ леди
Гибб». Мы сможем привести лишь некоторые из
них. Сначала, однако, следует остановиться на
самой статье. «Ответ леди Гибб» появился в
газете «Красная звезда» 15 октября 1944 года.
Давно уже далеко позади остались Ростов и
Смоленск, Курск и Киев. Земля, обугленная от
пожарищ, медленно возрождалась к жизни. Наши
«Литература и искусство», 1943, 16 января.
334
бойцы шли по вражеской земле. Впереди были
чужие города, впереди был Берлин и победа, путь
к которой лежал через долгие четыре года
войны. О чем думал в эти дни боец? О том, что
приходит возмездие за все испытания нашего
народа, о том, что нужны последние усилия и
тогда — те, кто останется в живых, придут
домой, обнимут своих родных и близких, скажут
им: «Мы уничтожили фашизм, чтобы он
никогда больше не грозил миру войной». Казалось,
весь мир объединился в этом усилии. Уже был
свободен Париж, войска англичан и
американцев подошли к западным немецким границам,
уже со дня на день ждали освобождения узники
гитлеровских лагерей смерти. И вдруг из
Лондона донесся голос в защиту гитлеровских
преступников. Это было непостижимо, но это было
все-таки правдой. Сердобольная английская леди
Гибб говорила о снисхождении к убийцам и
палачам. Она обвиняла советского писателя: «Наш
поэт Б л эк говорил: «Милосердие, жалость,
истинная любовь — вот мощное оружие, которое
может действительно наказать жестоких людей».
Мы хотим, чтобы вы использовали ваш талант,
отданный вами на службу России, для
справедливого и вечного мира, а он не может покоиться
на радости мести... Ведите нас к величию духа
через прощение и восстановление».х
Эренбург ответил леди Гибб, он напоминал о
миллионах замученных и погибших людей, он
Цитируется по статье «Ответ леди Гибб».
*
335
соглашался: «Вы говорите, уважаемая леди, что
зло не может восторжествовать. Это правда, это
правда потому, что против зла борются люди...
если вы можете теперь цитировать стихи Блэка,
то это потому, что Красная Армия мужественно
сражалась против носителей зла». Эренбург
писал о справедливом правосудии, о том, что есть
один способ предотвратить новую войну —
вырвать жало у фашистской змеи. Так отвечал
английской леди советский писатель, а вскоре к
его голосу присоединили свои голоса наши
бойцы. В статье «Говорят судьи», напечатанной в
«Красной звезде» 3 ноября, Эренбург привел
несколько писем, в которых бойцы отвечали
английской защитнице фашистов. Одни бойцы
обращались к писателю, другие—непосредственно
к леди Гибб, но все они были искренне
возмущены высказываниями сердобольной леди.
Капитан Фоменко писал о сожженных городах,
майор Бегишев говорил, что мы «будем
преступниками, если забудем душегубки», гвардии
сержант Кучин делился горем — у него убили отца,
старший лейтенант Ларин вспоминал: «Своими
глазами я видел, как немцы, попав в кольцо,
начали гранатами уничтожать наших женщин и
детей. Это было у Минска». Советские солдаты
о многом напоминали леди Гибб, они клялись
выполнить свой воинский долг. Это
действительно говорили судьи.
В связи с письмом леди Гибб возникает
вопрос, не было ли в публицистике писателя
неточностей или ошибочных суждений, которые
336
могли бы дать повод неверно охарактеризовать
отношение нашей армии к врагу. Подчеркивая
преемственность традиций русского воинства, Эрен-
бург иногда не указывал на принципиальные
отличия нынешней, советской армии от старой
русской армии, Эренбург говорил о справедливом
возмездии, однако в некоторых статьях он
недостаточно подчеркивал различие между немецким
народом и фашизмом. Надо сказать, что в одном
из рассматриваемых нами писем содержался
такой упрек. Боец Лошкарев писал, что иногда
болтают в иностранной печати, будто наша армия
хочет уничтожить немецкий народ, немецкое
государство. Корреспондент Эренбурга признавал:
«Некоторым товарищам кажется, что тут в ваших
статьях проскальзывает некоторое
противоречие». 1 Но так было лишь на самом
заключительном этапе войны. Видимо, потому отклик Лошка-
рева оказался одиноким. Большинство авторов
писем вынесло из статей Эренбурга другое. Им
было ненавистно «всепрощение» леди Гибб, они
несли справедливое ©озмездие фашизму. Николай
Пронин заявлял: «Напрасно думает леди, что мы
опустимся до уровня немцев и будем убивать
играющих детей на улицах Берлина». Старшина
Шаповалов и сержант Мельник вспоминали
статью Алексея Толстого о том, что мы будем мстить
немцам не с черной душой, а будем мстить черной
тени, поселившейся в душах фашистов. С гордо-
1 Это и следующие письма бойцов даются по архиву
Центрального музея Советской Армии.
337
Стью подчеркивали бойцы природу нового,
советского человека: «Мы, русские, воспитанные в
условиях Советского государства, может быть,
единственные, кому в самой большой степени
привито чувство гуманизма... вы очень хорошо ей
(леди Гибб.— А. Р.) ответили. Но уже при
возмездии не позволим себе стрелять в затылки
стоящим на коленях».
Лейтенант Рузов благодарил Эренбурга за
статью: «Хочется, чтобы вы всегда знали, что
каждое ваше слово, каждый ваш призыв
глубоко сидит у нас в сердце. Мы не идем творить
чудовищные дела. Мы идем судить убийц,
грабителей, виновников кровавой бойни в Европе».
Так пойимали бойцы статьи Ильи Эренбурга,
так, не роняя своего достоинства, несли они
справедливое возмездие гитлеризму.
Этому учил их Эренбург. Этому учили и
другие советские писатели. И к ним тоже приходили
письма с фронтов. Читатели эренбурговских
статей не только знали произведения А. Толстого,
Шолохова, Берггольц, Горбатова, Симонова, но и
ссылались на них в своих обращениях к Эрен-
бургу. Тем самым читатели обращали внимание
на общие черты, которые были характерны для
многих литераторов в те суровые дни. Как и
другие бойцы, прочел статью «Ответ леди Гибб»
старший лейтенант Плашевский, как и другие,
он благодарил писателя. Но у Плашевского
нашелся и свой ответ леди. Сформулировать его
помогла своим «Февральским дневником»
ленинградская поэтесса Ольга Берггольц: «А потом
338
ленинградская блокада, и трупы на улицах, рев
снарядов над притихшими домами, детская кровь
в развороченных трамваях, девочка плачет на
груди мертвой матери. И стихи Ольги Берггольц,
написанные в страшную зиму 41—42 года в
осажденном Ленинграде, ибо они — правда:
Но мы не плачем: правду говорят,
Что слезы вымерзли у ленинградцев.
Нет, мы не плачем. Слез для сердца мало.
Нам ненависть заплакать не дает.
Нам ненависть залогом жизни стала,
Объединяет, греет и ведет.
О том, чтоб не прощала, не щадила,
Чтоб мстила, мстила, мстила, как могу,
Ко мне взывает братская могила
На Охтинском, на правом берегу.1
Чувствуете ли вы, леди Гибб, — говорил
лейтенант Плашевский, процитировав эти стихи, —
огненную купель, через которую прошел
человек, прежде чем у него вылились эти строки?»
Лейтенанту Плашевскому помогали в борьбе
статьи Эренбурга и стихи Берггольц, старшине
Шаповалову и старшему сержанту Мельнику —
публицистика А. Толстого и Эренбурга, капитан
Кириллов с 1-го Украинского фронта вспоминал
пьесу Симонова «Русские люди», а гвардии
лейтенант Митрошкин доводил до сведения леди
Гибб слова М. Горького: «Фашизм — это уже
не зверь, а что-то несравненно хуже зверя. Это
бешеное животное, подлежащее уничтожению».
Бойцы видели в эренбурговской публицистике
1 В подлиннике письма стихи цитированы неточно.
339
военных лет продолжение боевых горьковских
традиций. Недаром старший лейтенант Калинни-
ченко, как бы продолжая письмо незнакомого
ему лейтенанта Митрошкина, утверждал: «Вы
впитали в себя лучшие традиции, идеи и чувства
величайших писателей нашего времени М.
Горького и Роллана, стали учителем любви и
ненависти. .. Когда читаешь вас, то, кажется, снова
слышишь горьковские призывы, читаешь
волнующие слова Роллана, преисполненные любви
и скорби о трагической судьбе человечества».
Для Калинниченко голос Эренбурга звучал
в дни войны вместе с горьковскими статьями
против фашизма, рядовой сапер Лев Пикалев
ставил рядом с Эренбургом своего любимого
поэта Владимира Маяковского: «Я воспитывался
на поэзии Маяковского. С его стихами и вашими
лозунгами, т. Эренбург, я иду сквозь испытания
войны. Ваша статья зажгла во мне горячее
желание ответить леди со страниц газеты».
«Красная звезда» ограничилась статьей Эренбурга
«Говорят судьи», но разговор был продолжен во
многих фронтовых газетах. Одна из них, газета
«Боевой товарищ», поместила 14 ноября стихи
красноармейца Рыбака: «Где-то там, где гул
войны не слышен, где холмы не сотрясает бой,
леди Гибб письмо сегодня пишет, плачет над
немецкою судьбой». Шел большой спор не только
с леди Гибб — именно потому в письмах
говорилось и о месте писателя в борьбе, и о будущем
послевоенном мире, и о традициях советской
публицистики. Во многих письмах делалась по-
340
пытка оценить в целом публицистику Эренбурга
военных лет.
«Мы часто говорили между собой, что Эрен-
бург зажигает сердца к справедливой мести над
врагом. И это верно, — писал майор Загород-
ний. — Но гитлеровское государство будет
уничтожено, а виновники страданий народа будут
наказаны». И дальше советский майор
произносил слова, которые сегодня звучат так же
своевременно, как в 1944 году: «Мы хотим, чтобы
Германия в будущем не готовила в школах
летчиков и танкистов, минометчиков и
артиллеристов, чтобы Германия в будущем дала миру
таких людей, какими были Гете, Гейне, К. Либк-
нехт, Р. Люксембург и другие». Письмо свое
Загородний заканчивал строками из статьи
Эренбурга: «Мы не будем жечь домик Гете. Мы не
фашисты. Мы не начнем мазать губы немецких
детей синильной кислотой. Мы придем к ним,
чтобы больше никогда они не пришли к нам».
Публицистика Эренбурга военных лет
настолько полно отражала настроения солдат,
настолько точно передавала их чувства, что даже
в письмах — ответах леди Гибб — давалась
восторженная оценка всей деятельности Эренбурга.
Илья Эренбург в статье «Говорят судьи»,
разумеется, не приводил те из них, которые
характеризовали его собственную работу. А между тем
эти письма позволяют понять многое, понять
силу воздействия публицистики Эренбурга на
бойцов. Прежде всего поражала беспредельная
доверительность, интимность многих солдатских
341
писем. Красноармеец Трегер описывал свою
жизнь: «Я родился в маленьком городке Пру-
жаны Брестской области. Жил хорошо. Учился,
мечтал о будущем. Пришли немцы, уничтожили
все. Они убили отца и старую, седую мать. У
сестры перед самой войной ребенок родился. Они
убили сестру и ребенка. Они сожгли школу, где
я получил свои первые знания. Я знаю, что вы
получаете много подобных писем, но это не
шаблон, это ведь горе».
О своем горе, о своих надеждах, о своих
удачах писали бойцы своему боевому товарищу
Илье Эренбургу, голос которого они слышали
почти ежедневно на протяжении всей войны.
Как с другом, от которого нельзя ничего утаить,
бойцы будто бы продолжали прерванный на
полуслове разговор: «А у меня, Дрожакова,
немецкие палачи мой родной город Орел разбили,
сожгли, мою родную мать... били розгами,
посадили ее в тюрьму...» Кому посылались все эти
письма, кого защищали от леди Гибб советские
воины, как оценивали они работу Ильи Эрен-
бурга в годы войны? Обо всем этом говорили
все те же письма. Боец Авакумова писала:
«Я вас никогда не видела, но я вас знаю.
Вернее, мы вас знаем и любим. Любим потому, что
вы пишете то, что мы думаем, чем мы живем.
Я служила в десантных частях подразделения
полковника Желудева. Нас там были тысячи,
и мы восхищались вашими статьями... Я
служила в танковых частях подразделения генерала
Сахно, и там мы читали вашу мысль. Нам по-
342
нятно то, что вы пишете, потому что вы — это
мы». Инженер-капитан Рязанцев сочувственно
цитировал слова писателя: «Сын моего народа,
гражданин моего государства, я выражаю наши
общие чувства».
В письмах приводились интересные факты о
судьбе произведений писателя. Приведем еще
несколько выдержек из писем, находящихся в
архиве музея Советской Армии. «Вся моя танковая
часть читала эти книги («Война» и «Падение
Парижа». — А. Р.) с большим наслаждением, а
некоторые статьи вывешивались на башне
танка» ; «Вы... выражаете мысли и мнения всей
нашей Красной Армии». Особенно подчеркивали
бойцы доступность статей Эренбурга для самой
широкой массы. В том и состояла покоряющая
сила этих статей, что к ним обращались люди,
обычно не очень интересующиеся печатным
словом. Но здесь бойцы видели, что пишет Эрен-
бург, «как всегда, без дипломатических
выкрутасов, просто, по-человечески, языком подлинной
правды». О военной публицистике Эренбурга
судили миллионы людей, приводимые здесь
оценки выражали мнение всех бойцов. «Когда
приходят газеты в часть, мы прежде всего читаем
ваши статьи. Ваше страстное слово, гневом
дышащее, короткая, отточенная фраза, ваша
искренность покоряет, убеждает, родит лучшие
чувства, призывает к героическим поступкам».
Бойцы в своих письмах называли Эренбурга
«маршалом нашей литературы»,
«маршаломжурналистики», сравнивали его перо с «катюшей».
343
Еще несколько писем: «Вы оказали родине
неоценимую услугу и тем, что своими статьями
вы постоянно укрепляли веру в нашу скорую
победу»; «Товарищ Оренбург, ваш приговор —
это наш приговор, это приговор всего
человечества»; «Вы писатель-снайпер! Больше. Стрелок-
снайпер может в один раз убить только по
одному фашисту, а вы, дорогой боевой друг,
убиваете в один прием больше наших врагов».
И еще, еще — не забудем, что каждая
выдержка приведена здесь из разных писем, что
таких писем несколько тысяч и они лучший
опрос общественного мнения периода
Отечественной войны. Этот опрос убеждает, что в лице
Эренбурга признание получила вся наша
литература военных лет как активная сила в борьбе
с врагом. Примечательно, что в Указе о
награждении писателя, опубликованном в
первомайском номере «Правды» (1944), говорилось: «За
успешную военно-литературную деятельность в
Отечественной войне наградить писателя
Эренбурга Илью Григорьевича орденом Ленина».
«Военно-литературная» — трудно было сказать
точнее о работе, которую вели советские писатели
в дни войны.
Чувство исторической справедливости
воспитывал Эренбург своими статьями. И видно,
исходя из этих же чувств, многие авторы писем
подчеркивали, что их признательность писателю не
носит характера чисто эмоционального, что они
убеждены в том, что не преувеличивают
значение эренбурговского слова в годы войны. Неда-
344
ром так перекликаются между собой письма
подполковника Стрючкова, бойца Смирнова и статья
советского посла в Англии академика И.
Майского. Все они настойчиво подчеркивали
выдающуюся роль Эренбурга в трудные для родины
дни. «Как русскому человеку, мне хочется
отблагодарить вас за все, что вы сделали для
советской родины. А вы сделали так много, что
невозможно высказать в короткой записке»,—
заявлял Стрючков. «Родина не забудет, дорогой
товарищ Эренбург, — писал Смирнов, — как в
лихую годину ты беспощадно разил врага своим
острым оружием. Ты полностью, до дна
применил свой талант и силы на службе советской
родины для справедливого и долгого мира».
Академик И. Майский подчеркивал ту же мысль:
«Когда много лет спустя люди начнут подводить
итоги переживаемым нами событиям и, отдав
должное первопричинам второй мировой войны,
коснутся лиц, игравших ту или иную роль в
грандиозной панораме наших дней, они
вспомнят добрым словом писателя Илью Эренбурга,
вложившего столько страсти, гнева и надежды
в острие своего пера». 1
Да, все это так. Человеческая память
сохранила многое, и хотя прошлая война стала уже
историей, а неразумные головы помышляют о
новой бойне, но всякий раз, когда говорят о
литературе тех военных лет, называют имя
Эренбурга. Называют по справедливости.
1 «Труд», 1944, 1 мая.
345
О статьях Эренбурга до сих пор вспоминают
и победители и побежденные. Вспоминают,
разумеется, по-разному. Западногерманская
реваншистская газетка «Дейче зольдатенцейтунг» в
июньских номерах 1962 года (в частности, в
номере от 15 июня) перепечатывала статьи
писателя военной поры, называя его «большевистским
чудовищем», «неслыханным злодеем»,
«величайшим в мировой истории вдохновителем убийств».
Известно, что эта же газета предпочитала не
называть убийцей Эйхмана и других фашистских
палачей. Дело дошло до того, что газета
выразила удивление по поводу того, что повесили
Эйхмана, а не Эренбурга.
Почти в то же самое время, когда в
Западной Германии недобитые гитлеровцы
«разоблачают» Эренбурга, вышла в свет книга дважды
Героя Советского Союза генерала армии П. И. Ба-
това. Советский военачальник рассказывал о
замечательном снайпере, уничтожившем 380
гитлеровцев. «Имя его было известно всему
Донскому фронту. Немцы сбрасывали листовки с
дикими угрозами в адрес Максима Пассара.
Я знаю еще только одного человека, тоже
снайпера, нашей страны, на которого тогда
фашистские пропагандисты с такой ненавистью
обрушивали свою злобу. Это — Илья Эренбург».1
1 П. И. Б а т о в. В походах и боях. Воениздат, М., 1962,
стр. 30.
После
бури
ДЕЛО «Когда я был молод, была уж война,
ЖИЗНИ я жизнь свою прожил — и снова
война», — это не только строки стихов
Эренбурга. Это биография его поколения. Как и
для Барбюса, Ремарка, Хемингуэя, А. Толстого,
первая мировая война была тем событием в
жизни Эренбурга, которое сказалось на многих
его произведениях последующего десятилетия.
А в начале 30-х годов война уже снова была на
пороге Европы. С 1936 по 1945-й продолжалась
она для Эренбурга. И когда пришел День Победы,
писатель очень хотел, чтобы война закончилась
и для него. Слишком много войны видел он на
своем веку. Но живы были в памяти события
грозных лет, трудно уйти сразу от того, что
захватило тебя целиком. И вот летом первого
мирного года война еще была, по выражению
Эренбурга, в его комнате, за его столом, в его
сознании и сердце. Он писал роман «Буря». Глубокие
обобщения было на чем основывать: и на
реальном знании множества фактов сегодняшней исто-
347
рии, и на глубоком понимании чувств людей,
прошедших через войну. Судьбы людей и
народов, судьбы будущего мира — вот что волновало
автора «Бури».
И, как всегда, работа над романом (он
завершен в 1947 г.) прерывалась поездками
дальними и ближними. Ближние — это Европа, от
Болгарии до Англии, дальние — это Канада,
Соединенные Штаты. Очерки «По дорогам Европы»,
«В Америке»—результат первых послевоенных
поездок. 1946... 1947... 1948. Внимательно
изучает Эренбург политическую погоду в мире.
Неспокойно вокруг — не о таком мире мечтали
солдаты, не о таком думали 9 мая. Миру снова
грозит опасность, малые войны вспыхивают то здесь,
то там, и опять встревожены люди на земле.
В 1946-м, в послевоенной Америке увидел
Эренбург зловещие признаки фашизма — именно
так рассматривал он расизм. Оказавшись за
океаном, Эренбург не только клеймил позорную
расовую дискриминацию, но и устанавливал родство
этого явления с фашистскими теориями: «Я был
в Нешвилле у одного адвоката, который долго
меня убеждал в том, что есть «низшие и высшие
расы». Он повторял теории Розенберга и других
идеологов Третьего райха. Потом он показал мне
портрет своего брата, погибшего на Рейне. Я
сказал: «Это горькая ирония истории — ваш брат
погиб, сражаясь против той теории, которую вы
защищаете...»
В Америке советский писатель прежде всего
захотел поехать на юг страны, и это не было
348
случайным желанием. Он много читал о жизни
американских негров Алабамы и Теннесси,
Миссисипи и Луизианы, но одно дело читать,
другое— встретиться с людьми, чьей борьбе за
свободу глубоко сочувствуешь. В Государственном
департаменте неодобрительно отнеслись к идее
Эренбурга: поездка на юг страны связана с
различными неудобствами. Писатель с достоинством
сказал, что был военным корреспондентом и
после землянок и блиндажей не боится отсутствия
комфорта. Это было точным ответом — поездку
в лотово расистов Эренбург считал продолжением
своей работы военного корреспондента. Война
против фашизма продолжалась.
Фашизм для Эренбурга — не чисто немецкое
или итальянское явление. Фашизм для него там,
где унижают человеческое достоинство, где
противопоставляют людей по национальному и
расовому признаку, где на смену демократии
приходит полицейское государство, претендующее на
мировое (господство. В ту пору не было еще в
Америке общества Джона Берча, убийцы еще не
пустили пулю в президента США, а борьба против
расизма не достигла сегодняшней остроты, но
советский писатель говорил об угрозе фашизма
Америке. На конференции издателей газет Эренбурга
спросили: «Почему вы говорите о фашизме? Ведь
фашизм был в Италии, и он исчез вместе с
Муссолини». По словам писателя, вопрос задал
издатель, который выпускает фашистскую газету.
Летом 1964 года мир всколыхнуло известие
о расправе над тремя юношами в штате Мисси-
23 А. Рубашкин
349
сипи. Это было уже после того, как
американский сенат принял законопроект о защите
гражданских прав. В 1946 году о порядках в штате
Миссисипи, о жизни американского Юга Эрен-
бург писал: «Дельта Миссисипи — хлопковые
плантации. Земля принадлежит белым, они ее
сдают черным. «Арендаторы» должны отдавать
половину собранного хлопка землевладельцу,
другую половину они обязаны продавать ему же,
причем цену на хлопок устанавливает хозяин, а
гроши, которые получают негры, они могут
тратить только в лавке, которую держит все тот же
хозяин. Может быть, для американских юристов
это — аренда, на самом деле это — рабство».
Глазами человека, видевшего, что принес
нацизм странам Европы и его родной стране,
смотрел Эренбург на зловещие признаки фашизма
в Америке. Пока что безобидный, нешвиллский
адвокат напоминал писателю практику расизма,
когда он приходит к власти: чешскую Лидице
и французский Орадур, уничтоженные
гитлеровцами вместе с жителями, развалины
вильнюсского и варшавского гетто, крематории Майданека.
Годы борьбы с фашизмом придавали особую силу
и вес голосу писателя, которому всегда «стыдно
было глядеть на людей», проповедующих
«расовое и национальное чванство» и «культ грубой
силы», где бы эти люди ни жили — в Европе,
Америке или Азии.
Очерки первого послевоенного года не
оставляли сомнений в том, что в памяти их автора
слишком жива война. Вот почему так присталь-
350
но изучает он все, что может породить новую
войну. Эренбург хорошо знает Германию начала
30-х годов, когда, растлив одних, подкупив
других, заставив замолчать третьих, фашизм начал
свой кровавый поход. В американских очерках
Эренбург пишет: «Фашизм и реакция находят
благодарную почву в сознании среднего
американца, в его политическом простодушии». На
глазах писателя прошли многие трагические
сцены европейской истории. Он знает, как усыпили
бдительность и предали народ Франции, как
фашизм разложил часть немецкого народа. Вот
почему так беспокоят его газеты, в которых
замелькали статьи о третьей мировой войне. «Средний
американец убежден, что он внутренне
независим, больше всего он страшится пропаганды. На
самом деле он повторяет то, что прочитал в
газете, услышал по радио, увидел на экране».
В 1946 году не было еще ФРГ, не было
бундесвера и бундесмарине, никто не осмеливался
говорить об атомной бомбе для бывших солдат
Гитлера. Но для Эренбурга, участника войн
против германского империализма, тревожным
предупреждением были требования американской
печати — реабилитировать гитлеровцев,
«предотвратить разгром национал-социалистической
партии». «Американские реакционеры много
говорят о «возрождении Германии», причем они
думают не о воскрешении немецкого народа, а о
восстановлении прусской военщины и «железной
каски». Видя все это, читая американские
газеты, Эренбург, только что побывавший на Нюрн-
351
бергском процессе, спрашивал: «Кто судил в
Нюрнберге и кого судили?»
Конечно, в свое второе знакомство с
Америкой (первое произошло еще в 1932 г.) Эренбург
увидел не только куклуксклановцев, расистов,
поджигателей войны. Он пожал руку Эйнштейну,
он слушал Робсона, он узнал американцев
«высоких дум и высоких чувств». Но он также
понял и другое. Впереди не тот мир, о котором в
1942 году мечтали в окопах возле Ржева.
Впереди мир трудный и тревожный, за который надо
бороться.
С весны 1949 года имя Эренбурга стали часто
называть среди имен людей, многие из которых
никак не связаны с литературой. Француз
Фредерик Жолио-Кюри — великий физик,
англичанин Хьюлет Джонсон — настоятель Кентерберий-
ского собора, Джон Бернал, Изабелла Блюм,
Эриберто Хара... Все они не писатели, не
художники, не артисты. Что же сблизило их, что
заставило предпринять совместные усилия, стать
крупными общественными деятелями? Забота о
судьбе мира.
В небольшой книжке о Фредерике Жолио-
Кюри Эренбург написал: «Может ли большой
ученый, способный еще многое дать
человечеству, тратить свое время на различные конгрессы,
заседания, митинги?» Ответ Жолио-Кюри: «Я
никому не могу передоверить того, что считаю
своим долгом». Так же и сам Эренбург. Борьба за
мир стала делом его жизни. Он не устает
говорить людям о мире страстно и убежденно везде:
352
в Париже, в Вене, Вроцлаве, Копенгагене, Праге,
Дели, Хельсинки, Льеже, Будапеште, Стокгольме,
Риме, Сант-Яго. На Парижском конгрессе
сторонников мира Эренбург сказал: «Писатель, я
хотел бы говорить о литературе, о магии слова,
о поэтах и книжниках. Я буду говорить о
другом: о той угрозе, которая, как черное облако,
нависла над миром». Все это, конечно, не
означает, что Эренбург предпочел общественную
деятельность работе писателя, что он только «борец
за мир». Нет, деятельность Эренбурга в борьбе
за мир — это продолжение его литературной
работы, продолжение того дела, которое составило
ему славу в Испании и в дни второй мировой
войны. Просто для Эренбурга слово неотделимо
от действия, жизнь писателя — от участия в
общественной деятельности.
И в движении за мир Эренбург прежде всего
остается писателем, как он оставался им в дни
войны. Писательское слово — особое, его нельзя
заменить самыми хорошими лозунгами и
призывами. Это слово находит верный путь к сердцам
людей, помогает их борьбе — вот почему со дня
основания Всемирного Совета Мира Эренбург —
один из руководителей (член президиума) этой
организации, вот почему на встречу с Эренбур-
гом не приходится зазывать слушателей ни в
Лондоне, ни в Москве.
В дни войны бойцу казалось, что статья и
памфлет Эренбурга — это письмо, обращенное
лично к нему; в послевоенные годы статьи
писателя проникнуты прежде всего ораторской инто-
353
нацией. Эренбург как бы выступает перед
огромной аудиторией — в ней несколько миллионов
человек, и эта аудитория напряженно слушает
слово о мире. Трудно различить, когда здесь
подлинная речь на одном из форумов мира, а
когда публицистический прием. Суть в другом:
«Мы ненавидим войну, и пусть знает каждый
человек, где бы ни жил, что, если он хочет мира
и крепко стоит за мир, есть у него много
сильных и верных друзей — все советские люди. Мы
никогда не примем угроз сеятелей войны за
голос народа. Каждый народ хочет жить
по-своему, каждый дорожит своими обычаями, своей
землей. Но всем народам ненавистна война, и
мы знаем, что совесть народов не допустит
второго пришествия Вермахта». Это не выступление
у микрофона или в большом зале, это новогодняя
статья. Когда родилось знаменитое
Стокгольмское воззвание (1950), требующее запретить
атомное оружие, Эренбург один из первых подписал
его. Трудно найти на земле честного человека,
который бы и сейчас, через много лет, не
поставил свою подпись под мыслями, выраженными
в приведенной статье «Совесть народов». ] К
совести народов взывает перо Эренбурга-публици-
ста уже многие годы, и в этом писатель видит
свой долг гражданина.
Но работа для мира в наши дни — это не
только поездки, выступления, статьи. Это труд,
1 Под этим названием вышла книга статей писателя
(«Совесть народов». «Советский писатель», М., 1956),
цитируемых в этом разделе.
354
требующий большого напряжения и личного
мужества. Когда летом 1954 года Эренбург приехал
в Чили для вручения Пабло Неруде диплома
лауреата Международной премии за укрепление
мира между народами, власти пошли на
провокации. Враги мира хотели помешать миссии
Эренбурга. Буржуазные газеты печатали
сенсационные сообщения о «тайном коммунистическом
конгрессе в Чили». О «деле Эренбурга» и
«разоблачении Эренбурга» трубили по радио. Против
этой кампании «протестовали депутаты и
знаменитые актеры, — рассказывал Эренбург, —
художники и горняки, металлисты и профессора
университета, архитекторы и текстильщицы».
Художник оказался в центре больших
общественных событий. Советский писатель победил своих
противников. Вручение премии вопреки всему
все же состоялось. Любопытно, что при этом
председатель парламента Чили (отнюдь не
коммунист) сказал: «Идея мира сильнее и
политической полиции и посольства Соединенных
Штатов».
Один эпизод? Конечно. Но таких эпизодов
было много в жизни писателя. И каждый раз он
оказывался сильнее новых батей и крейгеров,
господина Бидо 1 и чилийских провокаторов,
потому что он выступал от имени миллионов.
Пятого сентября 1960 года в Женеве, на
1 Бывший министр иностранных дел Франции в 1950
году запретил въезд на территорию страны кавалеру ордена
Почетного легиона Илье Эренбургу. Этот акт французской
реакции вызвал гневный протест мировой общественности.
355
встрече экономистов и социологов, Эренбург
делал доклад о голоде. Докладчик колебался: он
ведь писатель, а не медик, не социолог, не
экономист. Но Эренбург согласился выступить
потому, что он русский писатель, советский
гражданин. Как и всюду, Эренбург был здесь не
просто очередным оратором, он был политиком-
публицистом, он подвел слушателей к проблеме
«голод и разоружение», хотя в повестке дня
стояло только одно слово—«голод». Эренбург
сказал в своем докладе: «Мы (я говорю о
советских писателях моего поколения) выросли на
заветах наших великих предшественников,
русских писателей XIX века. Они нам говорили,
что писатель морально отвечает не только за
свои книги, но и за жизнь тех людей, которые
не читали его книг, может быть, никогда их не
прочтут».
Эти слова — ключ к пониманию всей
деятельности Эренбурга, и прежде всего
публицистической. Кроме замечательных книг, которые
он написал за свою жизнь, художник трудится еще
над одной. Возможно, она часто отвлекала его от
письменного стола, но для нее не может быть
жалко ни сил, ни времени, ни сердца. На
титульном листе этой книги одно слово—«мир».
в
Уже в начале 30-х годов Эренбург
пользовался большим авторитетом у видных деятелей
интеллигенции мира. М. Горький говорил про
Парижский конгресс деятелей культуры как кон-
356
гресс, «организуемый Барбюсом и Эренбургом». ]
Р. Роллан внимательно следил за его работой. 2
После Испании и второй мировой войны этот
авторитет стал еще большим. Дружба связывает
писателя долгие годы с Пикассо и Нерудой,
Арагоном и Варналисом. Чешский поэт Витезслав
Незвал в своей «Песне мира» наряду с другими
выдающимися деятелями мира вспоминал
советского писателя:
Зову Вас, Жолио-Кюри,
соедините ваши руки,
составьте из людей науки
вы грандиозное жюри.
Пою Песнь мира.
Я вас зову в тревожный час,
Петр Безруч, бард силезской массы,
Вас, Элюар, и Вас, Пикассо,
Илья Григорьевич, и Вас!
Пою Песнь (мира.
По свидетельству кубинского критика Д. Нор-
та, Э. Хемингуэй считал, что Эренбург хорошо
понимает его работу. Хотя в книге своих
мемуаров («Люди, годы, жизнь») писатель рассказал
о встречах со многими замечательными совре-
1 «Летопись жизни и творчества А. М. Горького». Изд.
АН СССР, М., 1960, вып. 4, стр. 479.
2 «Большое письмо Ромена Роллана, которое касалось
главным образом романа «День второй», было уничтожено
мной во время вступления немцев в Париж» (из письма
И. Эренбурга автору настоящей работы от 30 сентября
1955 г.).
357
менниками, однако тема «Эренбург и
зарубежная культура» еще ждет своего исследователя.
Нас интересует сейчас другое — как
использовал писатель свой авторитет на пользу того
движения, которому он отдает все свои силы,
движения сторонников мира. Его работа в Совете
Мира, связанные с ней поездки и выступления
только помогли ему написать роман «Девятый
вал» (1951). Между поездками он возвращался к
письменному столу, чтобы завершить повесть
«Оттепель» (1954—1956). Тринадцать раз
побывал Эренбург за границей в 1960 году, и это не
помешало ему закончить две книги мемуаров
объемом более чем в 20 печатных листов. День
своего 65-летия Эренбург встречал в столице
Индии, а вскоре написал увлекательную работу об
этой стране.
Продолжением горьковских традиций было
«Открытое письмо писателям Запада». В нем
высказаны важные мысли Эренбурга о движении
борцов за мир, о месте писателя в этой борьбе.
«Почему я обращаюсь к писателям? Прежде
всего потому, что я писатель. Я знаю, что
писатель понимает значение своей подписи, он
понимает, что его слушают и к нему прислушиваются
миллионы читателей, он не только видит, он и
предвидит, он не только описывает, он и
предписывает, на его плечах лежит огромная
ответственность».
Сила этого обращения Эренбурга, как и
многих других статей, в его конкретности, в том,
что он использует открытое письмо, чтобы гово-
35$
рить с теми писателями Запада, которых лично
хорошо знает. Обращаясь к Хемингуэю, Роже-
Мартену дю Гару, Джону Б. Пристли, Эрскину
Колдуэллу, Андре Шамсону, Джону Стейнбеку,
Альберто Моравиа, Эренбург не только повторил
цели движения, в котором он сам участвует, он
вспомнил славные страницы в жизни и
творчестве больших писателей Запада, страницы их
борьбы.
Эренбург говорил Хемингуэю: «Я встречался
с Вами в осажденном Мадриде... Вы тогда
справедливо возмущались кучкой людей, которые
принесли неслыханное горе мирному испанскому
народу. Я помню и другое: когда итальянские
фашисты напали на Эфиопию, вы выступили со
статьей, полной негодования». Напоминая об
Испании, нападении на Эфиопию, о минувшей
большой войне, Эренбург убежденно говорил: «Не
думаете ли Вы, Джон Б. Пристли, что писателям
необходимо выступить против военных
преступников до того, как совершено преступление?»
Почему эти слова обращены именно к Пристли?
Да потому, что этот писатель в дни второй
мировой войны предпослал предисловие к
английскому изданию, публицистических статей Эрен-
бурга. Там он восхищался Эренбургом,
разоблачавшим военных преступников. Глубоко личный
характер имело обращение Эренбурга и к другим
писателям. И все это придавало его словам
большую общественную ценность: обращение к семи
писателям становилось призывом ко всем
деятелям культуры, ко всем читателям Хемингуэя,
359
Стейнбека, Моравиа. Оренбург был уверен, что
«голос людей, которых называют «человеческой
совестью», должен звучать особенно громко и
отчетливо.
В дни войны Эренбург считал, что войну
нельзя «пересидеть». В дни, когда угроза войны
все еще велика, писатель не сидит сложа руки.
Он говорит, действует, пишет — против войны.
И это дело его совести, его жизни.
ЯПОНИЯ Т*то может Дать одна или две
ИНДИЯ ' поездки в творческом отношении
ГРЕЦИЯ человеку, который побывал за
свою жизнь в десятках стран и
написал десятки книг? Очерк или три очерка,
которые называют «путевыми» и автор которых,
как образцовый гид, ведет читателя вслед за
собой по той или иной стране. Сначала
«Индийские впечатления» (1956), «Японские заметки»
(1957), «Размышления в Греции» (1957)
появились в периодике отдельно друг от друга. Затем
они составили книгу «Япония, Индия, Греция».
Как и в большинстве случаев, она не стала
публицистическим сборником — все «путевые
записи» объединены одной мыслью, которая так
сформулирована в кратком предисловии: «Я
собрал в одну книгу путевые заметки, написанные
после посещения Индии, Японии, Греции. При
всем различии этих стран, их истории, быта,
искусства, они породили во мне некоторые
мысли общего характера. Может быть, потому, что
большие реки начинаются сходно? Может быть,
360
общностью этих истоков? А может быть,
близостью к искусству, духовным подъемом,
человечностью?»
Как для всего жанра путевых заметок, так и
для творчества самого писателя, путевые записи
об Индии, Японии и Греции — книга новая. Она
далека от традиционных зарубежных очерков,
она не похожа на другие очерки Эренбурга,
появившиеся в 1946—1960 годах. Во второй
половине 50-х годов все большее место занимает у
Эренбурга философская публицистика.
Собственно говоря, читатель путешествует не столько по
Индии, Японии и Греции, он следит за
раздумьями большого писателя, родившимися в
результате еще одной его поездки.1
Писателю важно, подчеркнув своеобразие
данного народа, показать, что связывает его с
другими, увидев прошлое, понять настоящее,
поделиться не только раздумьями о трех странах,
но и тревогой о судьбах современного мира. Ко
многим путевым очеркам Эренбурга, к тому, как
писатель определяет главное в книгах путевых
очерков, подобных «Японии, Индии, Греции»,
относятся его слова, сказанные журналистке
Н. Маринкович. Она пишет: «Говорим о роли
путешествий. Мой собеседник (Илья Эренбург. —
1 Эти очерки близки к эссе. В своей работе «О
некоторых чертах французской культуры» («Французские
тетради») сам Эренбург характеризует эссе как «книги, в
которых переплетаются личные наблюдения и размышления,
проблема искусства и политика, беллетристика и
философия».
361
А. Р.) думает, что можно и путешествовать и
сидеть дома с одинаковым результатом: ничего не
дав... Все зависит от самого человека: только
личные качества могут помочь понять
окружающие ценности». 1
План книги не повторяет других работ Эрен-
бурга, стиль его существенно отличается от
американских заметок, от очерков конца 50-х годов.
Меньше всего похожи на путевые очерки
«Размышления в Греции». Грецию Эренбург
знает давно — он увидел ее еще в 1926 году,
писал о ней и в середине 30-х годов.
«Размышления» родились в результате глубокого знания
культуры, истории прошлого и настоящего
страны. Больше всего Эренбург говорит здесь о
прошлом — о минойской культуре, о золотом веке,
о падении древней Эллады. Имена греческих
историков, философов и царей свободно,
естественно вошли в очерк. Когда писатели говорят
о прошлом, им уже готовят насмешливые
вопросы насчет отхода от современности. Может
быть, и Эренбург тоже «ушел в историю» (как
будто А. Толстой и О. Форш уходили в нее, а
не обращались к истокам нашей
государственности, как будто об истории следует вспоминать
лишь в дни ожесточенных войн)? Нет, хотя у
писателя Акрополь по-прежнему вызывает чувство
восхищения, а на земле Эллады он думает и об
ее истории, но настоящее, сегодняшний и зав-
1 Н. Маринкович. Смысл и любовь. М., 1958,
стр. 106 (статья «У Ильи Эренбурга»).
362
трашний день Греции, беспокоит его. Вот почему
так естественно врывается в рассуждения о
древнем искусстве наш беспокойный век. «В Иерак-
лионе местный врач Ямалакис собрал
изумительную коллекцию минойских гемм.
Большинство гемм относится к периоду между
восемнадцатым и шестнадцатым веком до нашей эры.
На маленьком кусочке яшмы или халцедона —
тончайший рисунок: акробаты, быки, корабли,
осьминоги, цветы. Крохотные геммы, которые
нужно рассматривать в лупу, уцелели. Нет больше
ни минойской культуры, ни народа, который ее
создал. Доктор Ямалакис разговаривает со мной
о будущем: что сулят -миру водородные бомбы?»
Увлекательно путешествие по стране, но его
можно совершить и вместе с талантливым
фотографом (издательство «Искусство» сопроводило
книгу блестящими иллюстрациями). Путешествие
за мыслью сложнее, но оно дает много такого,
что не заменишь фотографией. Так внезапно
возникает видение стран — Индии и Японии,
приходят слова, связывающие историю и
современность. «Я разговаривал в Дельфах с греческими
писателями... О многом можно спорить, можно
проспорить всю жизнь. Но мы говорили
вполголоса, стараясь резким словом друг друга не
обидеть: камни Дельфов требовали мира; мы все
сошлись на одном: спор решит история; наш
долг оставить грядущим арбитрам города, а не
развалины, книги, а не пепел, культуру, а не
пустошь». Не сразу приходит главная тема
книги, заставляющая вспомнить выступления Эрен-
3S3
бурга на конгрессах сторонников мира. Эта
главная тема — защита мира — звучит так же
сильно в путевых записях, как и в открытом письме
Эренбурга писателям Запада. Мы не знаем, в
какой последовательности ездил Эренбург по
Японии, был ли он в эту поездку во многих городах
Греции, мы подчинены тем ассоциациям,
которые неизбежно возникают при чтении книги.
И вот разговор в Дельфах напоминает читателю
Нагасаки, печальную главу из «Японских
заметок», а затем уже сам автор возвращает нас на
несколько лет назад — в Стокгольм. В 1950-м
Эренбург был среди тех, кто требовал в
Стокгольмском воззвании запретить атомное оружие,
в 1957-м он увидел, что такое эта бомба,
услышал в далеком японском городе знакомые слова.
Появились раздумья, которые могли прийти и
не в очерках о Японии и не в этой конкретной
связи, родились слова, в которых отразился
весь жизненный опыт Эренбурга: «Мир огромен
и очень мал. Летишь, летишь, то холодно, то
нестерпимо жарко, то снег, то океан, то
тропические леса, то страшная пустыня, похожая на
макет ада, и вот прилетаешь, как говорят, на
другой конец света, по часам еще утро, на дворе
вечер, — и, оказывается, вокруг тебя такие же
люди, с теми же сомнениями, радостями,
тревогами. Все удивительно понятно, а казалось, что
ничего не поймешь».
Вот здесь, пожалуй, нужно искать
объяснение формы этой книги. Писатель преднамеренно
отказался от многих, даже интересных подроб-
364
ностей быта, чтобы не походить на туриста,
который «разыскивает курьезы, требует
странностей», но «не знает будней страны — как люди
ходят на службу, обижаются или ворчат».
Конечно, в очерках есть внешний колорит,
рассказано и о праздновании Дня Республики в Дели,
и об украшении Токио — цветущей вишне
сакуре, и о статистическом институте Калькутты,
и о том, что «пейзаж Иокагамы или Осаки
напоминает Детройт», и т. д. Эренбург вовсе не
считает, что особенности несущественны, что ими
можно пренебречь. Читатель, например, узнает
об особенностях японского дома, в котором «ни
кирпичей, ни металла, ни стекла, ни печей, ни
радиаторов — дерево и промасленная бумага». Он
подивится вместе с автором красочным
платочкам — фуросикам, заменяющим японцам
портфели. Эренбург очень кратко, порой одной
фразой показывает, как цивилизация уживается в
этой стране с наследием прошлых веков.
«Профессор французского языка в Киото беседует об
Арагоне, об экзистенциализме. Вечером в
японском ресторане он танцует старинный танец с
гейшами, у которых вместо лиц как бы гипсовые
маски». Эренбург видит черты, характерные для
данной страны. Но слишком большой пестроты
писатель явно избегает. Даже конкретных
политических примет времени почти нет в этих
путевых записях. Мы не узнаем, кто был в ту пору
премьером Японии или Греции, какие шаги
предпринимали эти правительства, о чем толковали
газеты. Время здесь взято более широко — не
24 д. Рубашкин
365
1957 год, а 50—60-е годы нашего века. Поэтому,
в отличие от некоторых других
публицистических книг Эренбурга, «Япония, Индия, Греция»
не многое подскажет и напомнит политику. Зато
она неоценима для каждого, кто захочет узнать
облик этих стран, характер их культуры, понять
тот этап жизни народов, когда Греция находилась
в одном из военных блоков, Индия отстаивала мир
вместе ю другими большими державами, Япония
пыталась отстоять свою национальную
независимость. Так было и в 1950-м и в 1960-м годах.
Человеческая общность особенно волнует
Эренбурга именно потому, что мир многообразен.
И в отличие от тех путевых очерков, где идет
непрерывная «литературная лента» с
некоторыми авторскими комментариями, у Эренбурга
естествен экскурс и в историю, и в литературу, и в
собственную биографию, естественно все, что
подкрепляет основную идею — идею близости
народов, идею мира, за которую борется писатель. Так
в рассказе о Японии, так в рассуждениях о
Греции, так в индийских заметках писатель
подводит к этой мысли. Вот он вспоминает о
баньяне, бенгальском фикусе: «Благодаря влажности
воздуха фикус калькуттского сада дал
множество воздушных корней. Достигая земли,
воздушные корни дают новые побеги: рождаются
деревья. Корень первого дерева, или, если угодно,
пракорень, давно погиб, но свыше девятисот
деревьев связаны друг с другом. Этот лес как бы
олицетворяет человечество. Народы тоже
сплетены один с другим. О каждом можно сказать:
с6$
«но ведь это большое, высокое дерево...»
Конечно, только одно дерево связано с другими, и все
вместе они образуют лес».
Главное здесь не образ, а то уважение к
любому народу, которое проходит через все
творчество Эренбурга. «В Греции всего восемь
миллионов жителей, но никогда арифметикой не
определишь значение народа». Всякая поездка дает
писателю еще один повод подтвердить эту свою
позицию. Не просто восхищение греком или
индийцем, японцем или французом, не только
стремление сказать доброе слово о каждом, но и
полемика с теми, кто смеет бросить тень на целый
народ. Одни — чтобы оправдать свое господство,
другие — чтобы отвлечь людей от неудач своей
внешней политики, третьи — для обоснования
антидемократического закона.
«Запад есть Запад, Восток есть Восток, и
вместе им не сойтись», — этим словам Р. Киплинга
противопоставляет Эренбург книгу о древней
культуре народов Востока, о многовековых
связях, например, Греции с Персией и Индией, о
расцвете государств Азии за многие века до
нашей эры. «Путевые записи», даже те их
страницы, в которых «путешествие» происходит
десятки веков назад, дают богатый материал
против расизма, пренебрежения народами. Конечно,
это очень интересно — увидеть незнакомую
страну, но мало увидеть — нужно понять. Вот для
чего здесь так много «отступлений», которые не
менее важны, чем непосредственные наблюдения.
Мы слишком мало знаем другие народы, как бы
367
говорит Эренбург. Именно это рождает неверные
представления о японцах, неграх или индийцах.
Вот ведь находились люди, говорившие о
невежестве индийцев. Что противопоставить им?
Рассказ о Рабиндранате Тагоре, его удивительной
жизни. Тагор умер в дни минувшей войны,
Эренбург не встречался с ним, но этот рассказ
необходим для характеристики всего народа. «Я
подумал: какой народ! Скованный, истерзанный,
несчастный, он дал миру такого поэта». Индия
для Эренбурга — это Тагор, это Неру, который
больше, чем премьер-министр, это миллионы
людей с гордыми лицами, с непреклонной волей.
Таких же гордых людей, которые узнали
ужасы Хиросимы и Нагасаки, видит Эренбург
в Японии. Он учит уважению к далекому
трудолюбивому народу, недавно так по-новому
представшему перед нами в блестящем фильме
«Голый остров». «Конечно, в тридцатые годы
нашего века японские генералы старались
удесятерить штаты шпионов... но ведь это относится
к политической истории страны, а не к
характеру народа... Достаточно вспомнить, как в
добродушной Италии чернорубашечники убивали
детей, как в городе четырех революций
картезианцы маршировали под окрик фельдфебелей,
как пылали книги в стране Гутенберга, чтобы
отвести всякие попытки сделать национальный
характер ответственным за злодеяния того или
иного режима».
Идеи пролетарского интернационализма,
уважение к большим и малым народам — это идеи
368
партии коммунистов. В своей публицистике, в
своих романах отстаивает их писатель, для
которого уже давно идеалы коммунизма, прогресса и
мира неотделимы. Слова писателя объединяют
людей, они понятны всем народам, они служат
миру. Может быть, поэтому нет почти ни одной
книги писателя, которая бы не вышла в переводе
не только на греческом, японском, языках Индии,
но и на десятках других: народы всегда знают
настоящего друга, особенно друга-писателя.
Летом 1962 года в Москве проис-
ДОБРЫЕ ходил Конгресс за всеобщее разору-
ВСХОДЫ жение и мир.1 Незадолго до конгрес-
. са Михаил Шолохов писал: «В это
тревожное время сплочение борцов за мир — и
еще раз сплочение — самая насущная наша
задача. Мне кажется, что особенно большая
ответственность в эти дни падает на людей
умственного труда — тружеников человеческой
культуры». Среди этих тружеников культуры немало
писателей, в том числе писателей советских.
Лауреаты Международной Ленинской премии за
укрепление мира Илья Эренбург, Николай Тихонов,
Александр Корнейчук особенно много сил и
времени отдали движению сторонников мира. Они
хорошо знают друг друга, они соратники по
борьбе, и потому особенно ценны их высказы-
1 В этом разделе использованы материалы
«Информационного бюллетеня советского Комитета защиты мира»
(1960—1964).
369
ьания о работе товарища. В статье «Солдат
мира» (1961), приветствуя Эренбурга, Корнейчук
писал: «Много лет я знаком с Ильей
Григорьевичем, но близко я узнал его с первых дней
возникновения великого движения сторонников
мира... На конгрессах, конференциях Илья
Григорьевич выступает не только блестящим
оратором, но и неутомимым организатором всех
мировых кампаний. Великий сын французского
народа, наш первый президент ВСП Фредерик
Жолио-Кюри был близким другом Ильи
Григорьевича и всегда очень тепло отзывался о его
деятельности». Николай Тихонов, поздравляя
Эренбурга в связи с семидесятилетием и
награждением его вторым орденом Ленина, говорил о
больших заслугах писателя — борца за мир.
Страсть писателя-публициста сказалась у
Эренбурга в том, что он смотрит на свою работу
на благо мира не как на нечто дополнительное к
творческому труду, а как на суть всего, что он
делает, пишет и говорит. В «Японских заметках»
Эренбург, с негодованием отвергая расистские
бредни некоторых западных авторов, называвших
Японию муравейником, напомнил, что
«разговоры о муравейнике помогли многим филистерам
Запада оправдать перед своей совестью
уничтожение Хиросимы и Нагасаки». Побывав в
подмосковном городе Истра в 1960 году вместе с
английскими (и французскими сторонниками мира,
писатель выступил перед учениками школы имени
Чехова. «Вы молоды, — оказал он, — большинство
из вас родилось уже после войны. И мы, участ-
370
ники движения за мир, боремся за то, чтобы вам
никогда не пришлось увидеть страшных
разрушений войны, чтобы люди жили в мире».
На вечере памяти Жолио-Кюри, в письме к
Всемирному Совету Мира, на вечере Джона Бер-
нала, на конференции Круглого стола, где
собираются общественные деятели разных
убеждений, — в различных обстоятельствах, перед
разными аудиториями, в разной форме Эренбург
пропагандирует, призывает, борется за мир. Здесь
названы события относительно недавние. В
одних случаях статья Эренбурга напоминает
строгий документ. Такова, например, «О движении
и движении» (1962). Каждый пункт, каждое
положение статьи декларирует задачи сторонников
мира: «Мы были и остаемся страстными
приверженцами разоружения... Мы были и
остаемся противниками ядерного оружия... Мы были
и остаемся противниками холодной войны... Мы
были и остаемся...» И так разворачивается
каждый пункт, один из которых стоит привести
полностью. Он связан с остальными, он связан со
всей публицистикой писателя и большой частью
его творчества: «Мы были и остаемся
противниками германской военщины. Погибшие в борьбе
с фашизмом, вдовы расстрелянных партизан,
сироты страшной войны нам доверили великую
миссию: сделать так, чтобы больше не могли
повториться ужасы, пережитые человечеством».
Рядом с такого рода статьями немало
других, где публицист-художник снова поражает
яркостью и афористичностью мысли. «Можно
371
положить под сукно кипу даже срочных бумаг,
нельзя положить под сукно существование
человечества». Во имя этого и борется Эренбург. Во
имя этого — его речи, выступления, статьи,
поездки.
Наверное, кто-нибудь может спросить у Эрен-
бурга, как и в годы войны, сколько он будет
писать и говорить об одном и том же — о борьбе
за мир и об угрозе новой войны. Но в том-то и
состоит общее в деятельности Эренбурга — борца
за мир — с его военной публицистикой, что это
не литературная тема, а то, без чего он не
мыслит своей жизни. «Спорят о литературных
направлениях, — говорил Эренбург в трудную годину.
И продолжал: — Теперь есть одно направление —
на Запад!» Писатель призывал громить
гитлеровскую банду до тех пор, пока она не была
разгромлена. Так и с борьбой за мир. Пока есть
силы войны, пока жив фашизм, расизм, пока
живы колонизаторы — Эренбург пишет,
выступает, едет из страны в страну как посланец
мира. Он говорил в день своего семидесятилетия,
в январе 1961 года, что будет продоллсать эту
борьбу, «пока сердце бьется».
Есть в этой борьбе минуты удовлетворения.
В мае 1963 года Эренбург писал: «Как и
прежде, основной целью сторонников мира остается
борьба за всеобщее разоружение... это,
разумеется, не исключает частичных проблем,
входящих в эту основную, как например
соглашение о запрещении атомных испытаний». «Нужно
суметь показать правительствам волю наро-
372
дов», — продолжал он. В августе того же года
правительства, услыхавшие голос народов,
подписали один из важнейших в послевоенной
истории документов — договор о запрещении
испытаний ядерного оружия на земле, в воздухе и
под водой. Нужно ли говорить, что это был успех
всех сторонников мира.
7 сентября 1963 года «Правда» опубликовала
статью Ильи Эренбурга «Доброе начало». Он
приветствовал договор, вспоминал об усилиях
Жолио-Кюри, основавшего движение борцов за
мир. Как и миллионы людей на земле, выражая
их мысли, Эренбург осуждал тех, кому этот
договор пришелся не по душе.
8 статье Эренбурга нашлось место и
американским защитникам атомных испытаний, и
президенту Франции, которому он напомнил, что
Жолио-Кюри сделал для престижа своей страны
больше, чем атомный взрыв в Сахаре. Он
говорил государственным деятелям, ответственным за
судьбы мира: «Хорошо, что время диалога
глухонемых уступает место времени переговоров.
Хорошо, что подписано одно частичное соглашение
по одному частичному вопросу, — это куда
лучше, чем благородные предупреждения и
ультиматумы из двадцати или тридцати пунктов, которые,
в отличие от ракет и бомб, представляют собой
действительно кипу бумаг».
«Истина медленно доходит до сознания», —
писал Эренбург, повторяя, в общем, весьма
распространенную фразу. Тем неожиданней образ,
возникающий у писателя: «Истина медленно до-
373
ходит до сознания, но ненравы скептики,
считающие, что истина сидит на месте». Найден образ,
который Эренбург использует в конце своей
статьи и который подчеркивает характер времени,
когда идея все больше овладевает умами людей.
Идея мира. «Для нас Московский договор не
почетная грамота, не привал, а источник сил для
борьбы за мир, за всеобщее разоружение. Есть
страны, где наших друзей преследуют. Есть
страны, где на нас клевещут. Но истина не домоседка,
она дойдет до всех».
По такой статье нетрудно узнать Эренбурга,
даже если ее не подписывать. И его узнают.
Узнают по страницам книги «Япония, Индия,
Греция», так непохожей на все другие
заграничные заметки писателя, и по, казалось бы,
неожиданной статье о Чехове, и по стихам — в них
воспоминания, раздумья и тот глубокий лиризм,
без которого нет ни публицистики Эренбурга, ни
его романов:
Умру, вы вспомните газеты шорох,
Ужасный год, который всем нам дорог.
А я хочу, чтоб голос мой замолкший
Напомнил вам не только гром у Волги,
Но и садов таинственную прелесть...
У настоящего художника всегда свое лицо.
Оно не всем нравится, но все его узнают.
Эренбурга узнают так же безошибочно, как рисунки
Пабло Пикасоо, часто копируемую и все же
неподражаемую походку и образ «маленького
человечка»—Чарли Чаплина, поэтичное и
одновременно эпическое, светящееся всеми красками
374
слово «Тихого Дона», образный и философский
стих Назыма Хикмета, бурную, стремительную
музыку Дмитрия Шостаковича, как узнают
настоящего большого художника.
В жизни такого художника могут быть
разные произведения — одним суждена долгая жизнь,
другие не оставят глубокого следа. Мера таланта
проверяется временем. Но есть и другая мера —
та, которая заставляет нас вспомнить не только
рассказы Короленко, но и его статьи во время
мултанского процесса, не только романы Золя, но
и его мужество во время дела Дрейфуса, не
только повести Ю. Крымова и А. Гайдара, но и то, как
они умерли, сражаясь с врагом.
Об Эренбурге — его жизни и творчестве, его
удачах и ошибках, его поисках и
заблуждениях — еще напишут. В такой книге надо будет
говорить и о стихах, и о романах, и о мемуарах
писателя. Но кто бы ни писал эту будущую книгу,
он не сможет пройти мимо тех страниц
творчества Эренбурга, которые написаны пером
художника-публициста, не пожалевшего ни страсти, ни
сил в борьбе за мир на земле, в борьбе против
фашизма и войны.
Содержание
ОТ АВТОРА 5
ЛИК ВОЙНЫ
Письма с фронта 7
Хозяйство мистера Куля 24
Пьяный оператор 32
Виза времени 38
НА ПЕРЕЛОМЕ
Хроника наших дней 53
Томас Батя возбуждает процесс .... 64
Гренада 84
Боковой видоискатель 105
ТРЕВОГА И НАДЕЖДА
Есть на свете Москва 118
В джунглях Европы 129
Границы ночи 140
376
испанский закал
«iNo pasaran!» 162
Колонна свободы 177
Собственный корреспондент 184
НАКАНУНЕ
Статьи и заметки Поля Жослена . . . .212
Падение Парижа 222
ЧЕТЫРЕ ГОДА
Долг искусства 243
Горькая правда . 252
Каждый день 261
Лицо врага 271
Возмездие! 284
Свет в блиндаже 296
Своим оружием 308
«Москва. «Красная звезда» 331
ПОСЛЕ БУРИ
Дело жизни 347
Япония, Индия, Греция 360
Добрые всходы 369
ПУБЛИЦИСТИКА ИЛЬИ ОРЕНБУРГА
ПРОТИВ ВОЙНЫ И ФАШИЗМА
РУБАШКИН Александр Ильич
Л. О. изд-ва «Советский писатель», 19G5, 380 стр
Тем. план зып. 1965 г. № 1076.
Редактор М. И. Д и к м а н
Художник М. Е. Новиков
Худож. редактор А. Ф. Третьякова
Техн. редактор В. Г. Комм
Корректор А. Г. Р а б и н о в а
Сдано в набор 15/IX 1964 г. Подписано в печать
2G/V 1965 г. М 25014. Бумага 70x108 Чз?. Печ.
л. И 7/в+4 вкл. (17,85). Уч.-изд. л. 14,09. Тираж
10 000 экз. Заказ № 1643. Цена 69 к.
Издательство
«Советский писатель»
Ленинградское отделение
Ленинград, Невский пр., 28
Ленинградская типография JVfo 5
Главполиграфпрома
Государственного комитета
Совета Министров СССР по печати
Красная ул., 1/3
Испания. 1937
С испанским поэтом Хосе Бергамином
На можайском направлении. 1941
Деревню сожгли... Белоруссия, 1943
За работой. 1944
А. Толстой, К. Симонов, И. Эренбург
Процесс над фашистскими преступниками. Харьков, 1943
И. Эренбург, маршал бронетанковых войск П. А. Ротмистров и К. Паустовский. 1961
Против войны и фашизма...