ЙИМ
ЕПодольный
ЛЮБОВЬ
МУДРОСТИ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА»
PHILOSOPH1A




ЛЮБОВЬ
К
МУДРОСТИ
9
РПодольный
3
ББК 87.3
П44
Научный редактор
доктор философских наук
В. С. Ш в ыр е в
Художник Е. Скакальский
Научно-художественная литература
П44
Подольный Р. Г.
Любовь к мудрости: Научно-художественная
лит-ра/ Рис. Е. Скакальского.— М.: Дет. лит., 1982.—
256 с., ил.
В пер.: 60 к.
Название книги — точный перевод древнегреческого слова «философия».
Автор рассказывает о том, как появилась и развивалась философия, как входит она
в жизнь каждого из нас, какое место занимает в общественной жизни, науке, искус-
стве, рассказывает о се революционной роли.
4802000000—375	ББК 87.3
М101 (03)82
(?) Научно-художественная литература.
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА», 1982 г.
4
ОБ ЭТОЙ КНИГЕ
«Как надо думать», «Революция в мышлении», «Отвле-
чение ради знания», «Самые главные законы», «Красота =
истина», «Люди рождены друг для друга» — так назы-
ваются некоторые из глав и подглавок, на которые делится
эта книга. Ее автор взялся за трудное и очень нужное дело,
рассказывая старшеклассникам понятно и просто об осно-
вах философии, о ее истории, о том, как неизбежно и не-
обходимо развитие философской науки, объясняющей мир,
привело к появлению всемогущей марксистско-ленинской
философии, задача которой — изменение, преображение
мира.
Рано проникает философия в нашу жизнь, потому что
еще в детстве у человека начинает складываться мировоз-
зрение, а ведь его выработка — одна из важнейших задач
философии. Автор справедливо напоминает, что филосо-
фия — как воздух, которым все мы дышим, даже когда не
знаем еще, сколько в этом воздухе кислорода, азота и
других газов.
Книга поможет своим юным читателям представить
себе проблемы философии, задачи, которые она себе ставит,
общие принципы ее развития. А чем раньше человек обо
всем этом узнает — тем, право же, лучше.
А. Спиркин,
член-корреспондент АН СССР
5
О СЛОЖНОМ И ПРОСТОМ
Сложна философия — кто будет с этим спорить!
Но настолько ли она сложна, чтобы нынешний старше-
классник, которого не могут запугать формулы математики
и физики, должен был бы отложить знакомство с ней до
«более зрелого возраста»?
Нужна-то она каждому думающему человеку не мень-
ше, ничуть не меньше, чем любая наука. И плохо, что
традиционное уважение к философии нередко оборачи-
вается представлением о ней как некоей академической
мудрости, далекой от практических зада4 реальной жизни.
Что ж хорошего, когда из почтения к философии в ней на-
чинают видеть пусть и очень важную, но совершенно абст-
рактную и даже «заумную» область знаний, не имеющую
прямого отношения к житейской практике и каждоднев-
ным человеческим проблемам.
А между тем известно, какое большое значение пере-
довой философии придавали классики марксизма-лениниз-
ма. Они рассматривали ее как краеугольный камень рево-
люционного мировоззрения. По словам Карла Маркса,
философия должна не только объяснять мир, по и изме-
нять его.
На фундаменте марксистско-ленинской философии
стоит все дело коммунистического воспитания — было
подчеркнуто на XXVI съезде Коммунистической партии
Советского Союза.
Как устроен мир и общество, какова природа знания,
что такое истина, красота, добро — эти вопросы всегда
волновали и волнуют думающего человека; чтобы ответить
на них, и была создана философия.
6
Философия осмысляет весь окружающий нас мир —
есть ли более важная задача! И чем раньше современный
молодой человек, юноша или девушка, познакомится с
основами науки, занимающейся коренными проблема-
ми мировоззрения, тем лучше. Философия не просто сово-
купность знаний, это научная система, и органическое
единство философских проблем хорошо показано в
книге.
Философия призвана формулировать и решать корен-
ные проблемы отношения человека и действительности,
исследовать наиболее общие законы развития природы,
общества, человеческого сознания. Но не будем забывать,
что эти проблемы потому-то и зовем мы коренными и наи-
более общими, что они имеют прямое отношение к жизни
и духовному развитию каждого из нас.
Когда мы говорим о мировоззрении, то имеем в виду не
просто сумму взглядов на мир, никак не касающихся того,
что мы делаем и как себя ведем, как выбираем жизненный
путь, чем дорожим, какие цели преследуем. Все это — тоже
предмет философии. Именно в философии подвергаются
специальному научному анализу основы мировоззрения:
выступая как научная форма мировоззрения, философия
в конечном счете служит руководством к практической
деятельности, преобразующей природу, общество и сам
внутренний мир человека.
Поэтому-то вокруг философских идей на протяжении
всей истории культуры кипела ожесточенная борьба.
Борьба, определяющаяся как раз животрепещущими прак-
тическими интересами разных социальных сил.
Такая борьба, говорит Ленин, «в последнем счете вы-
ражает тенденции и идеологию враждебных классов совре-
менного общества. Новейшая философия так же партийна,
как и две тысячи лет тому назад».
Автор книги поставил перед собой задачу интересную,
трудную и очень важную — написать своего рода введение
в философию для юношества. На мой взгляд, главное досто-
инство книги то, что о каких бы сложных и глубинных
проблемах ни шла речь, автор постоянно показывает жиз-
ненную роль и значение философии, те многочисленные
живые нити, которыми она связана с реальностью, с ее
проблемами.
Автор все время подчеркивает, что марксистско-ленин-
ская философия, коммунистическое мировоззрение —
закономерный результат многовекового развития человече-
7
скои мысли, «итог, сумма, вывод истории познания мира»,
по выражению Владимира Ильича Ленина.
Вспомним: Ленин в своей речи на III съезде комсомола
говорил и о том, что недостаточно принять только комму-
нистические лозунги, только выводы учения о коммунизме:
молодые люди должны принять все знания, весь тот опыт
человечества, последствием которого является коммунизм.
В этот опыт, эти знания неотъемлемой частью входит
история философии.
О том, насколько важно познакомиться с идеями мысли-
телей прошлого, свидетельствуют и известные слова Фрид-
риха Энгельса о том, что для развития способности к теоре-
тическому мышлению «не существует до сих пор никакого
иного средства, кроме изучения всей предшествующей
философии».
Но рассказ о прошлом философии в книге — не само-
цель. Через прошлое автор выводит читателя к настоя-
щему, к марксистско-ленинской философии как оружию
пролетариата в борьбе за преобразование общества, фило-
софии, сегодня помогающей человечеству и человеку на
пути к счастью.
Автору удалось соединить достаточно высокий научный
уровень изложения с занимательностью, сделать свой рас-
сказ взволнованным, эмоциональным. Да, сложные фило-
софские истины можно излагать простым, ясным, живым
языком, иллюстрировать их понятными житейскими, исто-
рическими, литературными примерами.
С интересом и пользой для себя прочтет «Любовь к
мудрости» самый широкий круг читателей, и прежде всего
те, к кому она непосредственно обращена,— ученики стар-
ших классов.
В. Швырев,
доктор философских наук
8


ЧАСТЬ НАШЕЙ ЖИЗНИ
юбовь к мудрости» называет-
ся эта книга. Любовь к мудро-
сти — так переводится на.рус-
ский язык древнегреческое имя
философии. Фило — люблю, лю-
бовь, софия — мудрость.
Просто, правда? Но кто же не
любит мудрость! А если и не любит, так вряд ли в этом при-
знается.
Однако ведь не все же люди — философы! Конечно, нет.
И все-таки каждый из нас хочет знать и то, как устроен
мир, и что собой представляют люди, хочет понять других
и себя, разобраться в законах, по которым идет вокруг него
жизнь,— а всем этим занимается как раз философия. Зна-
комство каждого из нас с философией начинается, по сути
дела, гораздо раньше, чем мы впервые сумеем хотя бы за-
держать внимание на самом ее имени.
Восьмиклассник, скажем, не успел прочесть еще «Ка-
питала» Маркса, не дорос до «Материализма и эмпирио-
критицизма» Ленина, только краем уха слышал о таких
философах, как Сократ или Гегель, ему предстоит еще
(надеюсь) узнать в ближайшие десятилетия жизни не-
вероятно много о философии, но он уже приобрел совсем
немало того, что можно назвать если не философскими
знаниями, то философским опытом.
Читай не затем, чтобы противоречить и опро-
вергать; не затем, чтобы принимать на веру;
и не затем, чтобы найти предмет для беседы;
но чтобы мыслить и рассуждать.
Френсис Бэкон
Философия входит в каждую жизнь незаметно, испод-
воль, постепенно, в семейных разговорах, на школьных
уроках, в играх и спорах с товарищами, со страниц детских
еще книжек, из наблюдений за всем, что нас окружает.
Вот несколько строчек из стихотворения Маршака
«Мыльные пузыри»:
11
А был такой надменный,
Заносчивый такой!
Хвалился, что из пены
Родился он морской.
В нем столько красок было,
Была такая спесь,
А он — воды и мыла
Раздувшаяся смесь.
Его я не жалею...
По правде говоря,
Стихи о нем длиннее
Всей жизни пузыря!
Разве это только о мыльном пузыре стихи? И разве толь-
ко для детей они написаны? Эти стихи, говоря языком
философских трудов, ставят и разбирают на конкретном
примере проблему соотношения сущности вещи и ее обман-
чивой видимости.
За многими замечательными стихами так и закрепи-
лось прилагательное «философские». Есть такие произве-
дения у Пушкина и Тютчева, Некрасова и Маяковского,
у Блока и Есенина, Твардовского и многих современных
поэтов — Бориса Слуцкого, Расула Гамзатова, Вадима
Шефнера и других.
Из чего твой панцирь, черепаха?
Я спросил, и услыхал в ответ:
Он из пережитого мной страха.
Ничего прочнее в мире нет.
Борис Заходер
Леонид Киселев, поэт, умерший совсем юным:
Ну что ж, так исстари ведется:
Бывают пятна и на солнце.
Конечно, это неприятно,
Но солнце — солнце даже в пятнах.
Азербайджанский поэт прошлого века Мирза Шафи
Вазех:
Речь громкая умом порой не блещет,
Речь тихая бывает речью вещей.
12
Вращается неслышно круг судьбы,
А колесо арбы гремит, скрежещет.
Или вот вспомните рассказ «Горячий камень» Аркадия
Гайдара.
Нашел мальчик Ивашка Кудряшкин камень с
надписью, обещавший тому, кто его разобьет, вторую моло-
дость и еще одну жизнь «сначала». Но старик, которому
Ивашка предлагает разбить этот камень, отвечает: «...на
что мне иная жизнь? Другая молодость? Когда и моя про-
шла трудно, но ясно и честно».
И уже от себя автор заключает, прикинув, не стоит ли
ему самому вернуть молодость:
«Э-э! — думаю, скажут, увидев меня помолодевшим,
соседи.— Вот идет молодой дурак! Не сумел он, видно,
одну жизнь прожить так, как надо, не разглядел своего
счастья и теперь хочет то же начинать сначала».
Скрутил я тогда табачную цигарку. Прикурил, чтобы
не тратить спичек, от горячего камня. И пошел прочь своей
дорогой».
Перед нами — подлинно философская притча о смысле
жизни. Ведь смысл жизни и есть один из главных вопросов,
над которыми думали философы всех времен и народов.
А вот маленькое стихотворение Пушкина:
Движенья нет, сказал мудрец брадатый.
Другой смолчал и стал пред ним ходить.
Сильнее бы не мог он возразить;
Хвалили все ответ замысловатый.
Но, господа, забавный случай сей
Другой пример на память мне приводит:
Ведь каждый день пред нами солнце ходит,
Однако ж прав упрямый Галилей.
Это не только крошечная философская притча, оканчи-
вающаяся философским вопросом-напоминанием к чита-
телю, но и рассказ о конкретном случае, знаменитом в исто-
рии древнегреческой философии.
Много наук создало человечество. Физику и химию,
биологию и историю... перечислять не стоит, каждый может
сам продолжить этот список.
Но ведь существуют проблемы, общие для всех наук,
сколько их ни есть на свете. Мы знаем, что меняются веще-
ства в ходе химической реакции, меняется человек — ра-
13
стет, взрослеет, стареет, меняется мир вокруг человека —
да все, собственно, движется и изменяется. И каждая
отдельная наука изучает движения и изменения, свойст-
венные той области, которой она занимается. Но есть
общие законы движения, действующие всегда и всюду.
Есть общие законы изменения, проявляющиеся во всех
изменениях и вещества, и растения, и животного, и чело-
века, и общества. Этим общим для всех наук занимается
философия. И она же связывает каждую отдельную науку
с той общей картиной мира, которую мы называем миро-
воззрением, осмысляет достижения одной науки в свете
всего, что знают остальные.
Но эта огромной важности задача — только часть того
круга проблем, которые стоят перед философией. Сотворен
мир богом или вечен, как развивается и развивается ли
Вселенная, почему возникает человеческое сознание, что
ведет к его развитию этим тоже, конечно, при деятель-
нейшем участии других наук, занимается философия.
А еще в ее ведении находится основное способ, которым
все науки познают мир. Астрономы пользуются телеско-
пами, биологи — микроскопами, но самые общие прин-
ципы, которыми они руководствуются, связывая факты
между собой, делая из них выводы, выдвигая гипотезы и
создавая теории,— эти самые общие принципы на протяже-
нии веков давала всем наукам и дает по сей день филосо-
фия. Потому что часть философии — общая теория позна-
ния, которая исследует глубинные -законы мышления и
объясняет, почему и как правильное мышление дает нам
истинные знания о мире.
Философия же занимается вечными вопросами о том,
что такое разум и красота, о смысле жизни человека, о
путях, которыми он может и должен идти к счастью, о том,
каково общество, в котором живет человек, и каким оно
может и должно стать.
Самое общее, самое важное, самое глубокое в мире и
человеке — вот предмет философии. Ведь она дает челове-
ку целостный взгляд на мир и на его собственное место в
нем — из этого вытекают все остальные ее задачи. Фило-
софия не «наука наук», стоящая над всеми остальными
областями знания, но именно она вырабатывает общее
мировоззрение. А мировоззрение начинает складываться
у нас еще в детстве.
Философия растворена в нашей жизни, как золото в
морской воде, где в каждой капле есть миллиардные доли
14
грамма золота. Эта книжка — о золоте философии в чистом
его виде.
Главное в учении по имени любовь к мудрости — то, что
это система взглядов на мир. Система — значит, не коллек-
ция из разных предметов, даже не мозаика из отдельных,
пусть и хорошо подобранных друг к другу кусочков, а нечто
целое, все части которого тесно связаны с другими и за-
висят друг от друга. Философия изучает самые глубокие
законы, управляющие Вселенной, обществом, внутренней
жизнью каждого человека,— открывая эти законы, она
открывает и связи между ними.
Она дает нам увидеть, каков мир, найти, где причины,
где следствия, разобраться в том, что Маркс называл
обманчивой видимостью вещей.
История философии составляет неотъемлемую часть
философии. Фридрих Энгельс подчеркивал, что коммуни-
стическая философия придает истории большее значение,
чем любое из предшествующих философских учений.
Любовь к мудрости в своем многовековом развитии
прибавила человечеству немало мудрости. Мы будем с вами
говорить о философии как системе, которая на протяжении
тысяч лет служила человечеству, помогала ему идти по
трудному пути «через тернии к звездам». И давайте не
станем здесь много говорить об ошибках философов про-
шлого, лучше побольше расскажем о том, что они оставили
миру подлинно ценного, проверенного жизнью, дошедшего
до наших дней, ставшего частью настоящего.
Вы увидите, что здесь говорится главным образом об
истории европейской философии. Не потому, что филосо-
фия Индии или Китая заслуживает меньшего внимания.
Исторически получилось так, что диалектический мате-
риализм — ведущее и определяющее философское учение
наших дней, единственно верное учение — сложился в
основном на фундаменте европейской философской тради-
ции. А задача книги прежде всего не в демонстрации много-
образия ищущей человеческой мысли, но в рассказе о пути
материалистической философии к своему современному
состоянию. Еще древние греки умели черпать полными
пригоршнями из сокровищниц восточной мудрости, и
сегодня в творческих лабораториях философов-марксистов
исследуются многие идеи древних и новых философов
Азии, но все же «европейская» часть философии и лучше
исследована и в гораздо большей степени принята марк-
сизмом.
15
И — самое важное предупреждение: вообще в этой не-
большой книге удастся открыть перед вами только отдель-
ные страницы и замечательной истории того, как человече-
ство обретало мудрость, и сегодняшней жизни философии,
рассказать лишь о немногом. Немногом, но очень важном.
А сначала — несколько слов о тех, кто не только любит
мудрость, но и добывает ее,— о философах.
ВЛЮБЛЕННЫЕ В МУДРОСТЬ
илософ. То есть любящий муд-
рость. А может быть: влюблен-
ный в мудрость? Слово-то какое!
Гордое. Высокое. Слишком гордое
и высокое, чтобы человек без при-
вычки позволил себе так самого
себя назвать. Наверное, это еще
труднее, чем сказать о самом себе: поэт.
Зато в шутку словом «философ» пользуются то и дело.
Говорят о маленьких детях — «философы в коротких шта-
нишках». А слово «философствует» в разговоре нынче
частенько имеет оттенок сугубо иронический: «ишь, фило-
софствует», «дофилософствовался», «пофилософствуй,
пофилософствуй!».
И этот странный тон отнюдь не рожден последними
десятилетиями.
Вот автобиографическая книжка поэта и ученого Сер-
гея Боброва «Мальчик». Сережа допытывается у родных
и знакомых взрослых, что такое философия. И огорчается:
«Кругом под словом «философия» понималось что-то
вроде бесполезного и беспомощного резонерства растяпы-
неудачника. Но, по-видимому, что-то тут было не так».
А дело-то происходило на рубеже нашего века. Значит,
уже восемьдесят лет тому назад. Да что восемьдесят лет!
Подсмеиваться над философами, над теми, кто хочет знать
много, видеть глубоко и высоко, было модно еще две с поло-
виной тысячи лет назад. Один из самых древних известных
нам философов, Фалес из Милета, греческого города в Ма-
лой Азии, стал даже героем анекдота. Шел, видите ли,
мудрец, прогуливался, глядел на небо, не заметил колодца
16
и свалился в него. Ну как же мудрецу не стыдно: хочет
знать, что на небе, а того, что под ногами, не замечает.
Смешно? Но разве мы смеемся над легендой о смерти
Архимеда?
Враги ворвались в его родной город, меч занесен над
многомудрой головой, а великий математик одним обеспо-
коен: как бы не стер наглый захватчик чертежи — Архимед
заканчивал доказательство трудной теоремы.
Разве такая поглощенность не вызывает глубочайшего
уважения и восхищения? И если философы особенно
бывают поглощены своим делом — это высокая похвала
философии.
А анекдоты — анекдоты для того и рассказывают, чтобы
кто-то посмеялся. Анекдоты, заметил как-то французский
поэт, прозаик, драматург — и философ — Франсуа-Мари
Аруэ Вольтер, это колоски, которые остаются на поле исто-
рии, когда урожай собран. Фалесу Милетткому мы обязана
первыми астрономическими приборами в Греции. Он про-
славился тем, что первым рассчитал и предсказал солнеч-
ное затмение. Предание утверждает, что Фалес первый из
греков удостоился звания мудреца.
...Человеческая природа устроена так, что
человек может достичь своего усовершенствова-
ния, только работая для усовершенствования
своих современников, во имя их блага. Если
человек трудится только для себя, он может,
пожалуй, стать знаменитым ученым, великим
мудрецом, превосходным поэтом, но никогда не
сможет стать истинно совершенным и великим
человеком.
Карл Маркс
Древнегреческий философ IV века до нашей эры Пла-
тон оправдывал «непрактичных» философов тем, что они
углублены в размышления о глубоких и по-настоящему
важных проблемах, а мелкие житейские дела их попросту
не волнуют и не занимают. Те самые люди, которые на-
смехаются над неприспособленностью философов к реаль-
ной жизни, сами стали бы предметом насмешек, если бы
их, говорит Платон, принудили заняться вопросом, что
такое справедливость и несправедливость. Пусть такой
насмешник думает не над тем, счастлив ли такой-то богач,
17
а исследует общие причины счастья или несчастья людей,
ищет, какими средствами можно достичь счастья. Такой
человек, задумавшись над серьезными вопросами, окажет-
ся «подобен висящему в воздухе, он трепещет, рассматри-
вая вещи с непривычной и страшной высоты, он смущен
и смешон,— конечно, не в глазах служанок или ничего не
смыслящих невежд, а в глазах всех людей, не получивших
рабского воспитания».
Но, право же, большинству философов, известных исто-
рии, вовсе не требовалось такой рьяной защиты со стороны
Платона. Они умели не только чувствовать себя уверенно
на высоте рассуждений о природе счастья и несчастья, но и
в обыденной жизни попадали впросак, скорее, реже, чем
нефилософы. А замечать, что у него «под ногами», сам
Фалес тоже умел.
Боюсь, что в его время разговоры о мудрецах как растя-
пах и неудачниках уже были достаточно давними. Хотя
философия к тому времени существовала еще очень не-
долго. И Фалес Милетский решил раз и навсегда доказать:
если философы не наживают богатств, то лишь потому, что
не хотят этого. И доказал! В анналы истории вошла, говоря
современным языком, первая монополия на средства про-
изводства в определенной отрасли хозяйства. Фалес пред-
видел, очевидно с помощью метеорологических наблюде-
ний (хотя самой науки метеорологии еще не существо-
вало) , на следующий год большой урожай оливок. Он занял
денег, скупил по дешевке (или, по другому варианту рас-
сказа, только законтрактовал на следующий год) все да-
вильни для изготовления оливкового масла в своей мест-
ности, а когда урожай был собран, владельцам оливок
пришлось выкупать у философа эти давильни. Учтите,
оливковое масло, вместе с хлебом и вином, составляло осно-
ву питания древних греков.
Фалес разбогател — но для него дело было не в этом,
он только хотел доказать, что может разбогатеть: не просто
как некий Фалес, а как один из философов.
Анекдоту о неудачливом мудреце противостоит здесь
как будто факт о деляческой удачливости того же мудреца.
Но и то и другое в равной степени колоски, оставшиеся на
поле истории после сбора урожая. Подумайте сами: ну
что бы изменилось, если бы метеорологический прогноз
Фалеса не сбылся, оливки бы не уродились? Спроса на да-
вильни, конечно, не было бы — и Фалес разорился бы,
поскольку в Древней Греции долги тоже полагалось отда-
18
вать. Но разве это умалило бы для нас Фалеса? Разве снизи-
ло бы его роль в истории человечества, если бы он в своей
частной жизни оказался растяпой-неудачником?
Конечно, мудрость мудрости рознь. Даже великие
мыслители прошлого нередко во многом ошибались.
А история философии знала и «мудрецов», стремившихся
принизить человека, откровенно делавших ставку на худ-
шие его черты, пытавшихся оправдывать расизм и фашизм.
Но о величии поэта судят по лучшим, а не худшим его
стихам, значение настоящего ученого в истории науки
определяется достижениями его, а не ошибками. А место
самой науки в обществе — ее победами. Мы с вами будем
здесь говорить именно о победах и заслугах философии
перед человечеством. Победах и заслугах, которые, вопреки
обывательским толкам, человечество умеет ценить. Оно
хорошо помнит своих великих философов — не хуже, чем
ученых в любых других областях знания, начиная с древ-
ности. Все, кто слышал о геометре Евклиде из Александ-
рии, знают и о том, что жил в Афинах мудрец Сократ.
И даже тем, кто никогда не слыхал имен старых китайских
историков или астрономов, знакомо имя Конфуция.
История философии богата яркими именами не меньше
чем небо звездами. И за каждым прочно вошедшим в эту
историю именем — не только острые и глубокие мысли,
блестящие догадки, великие открытия, но нередко перепол-
ненная событиями деятельная жизнь, которой впору стать
основой для сюжета приключенческого романа. Сократ —
признанный герой войн за родину. Вот один эпизод, за ко-
торый Алкивиад, гениальный полководец и бессовестный
авантюрист, отважный воин и беспутный искатель при-
ключений, назвал Сократа храбрейшим в Греции.
Случилось так, что во время битвы ряды афинян дрог-
нули и рассеялись. Началось повальное бегство. Доста-
точно пожилой уже Сократ остался на месте, на несколько
мгновений сдержал натиск врагов — и пристыженные его
мужеством сограждане повернулись к противнику лицом
и выиграли сражение, казавшееся безнадежным.
Алкивиад, узнав о ходе битвы, выразил старому фило-
софу свое удивленное восхищение, а тот ворчливо объяс-
нил, что он бы тоже побежал, да не мог, потому что занозил
ногу. Алкивиад признался, что ему самому никак не хвати-
ло бы отваги, чтобы рассказать такую правду...
Много позже Сократа судили за то, что его взгляды на
жизнь расходились со «среднеафинскими», приговорили
19
к смерти, и он подчинился законам родины, отказался от
побега, подготовленного его учениками. И еще немало
можно рассказать о жизни — именно о жизни, а не об
одной лишь философии Сократа.
И жизнь его и философию пронизывали мужество и
честность. Открытыми глазами смотрел он на жизнь, все
подвергал изучению, стараясь ничего не брать на веру.
Когда власть в Афинах захватили тираны, уничтожив-
шие полторы тысячи афинян, он один открыто возвысил
голос против них. «Не тот ли пастырь может назваться
добрым, который приумножает и бережет свое стадо? Или,
напротив, добрые пастыри призваны уменьшать количе-
ство овец и разгонять их, а добрые правители то же делать
с гражданами? Исследуем, афиняне, этот вопрос!»
Это его «исследуем» стало лозунгом философии.
Французский философ Декарт служил в армии при-
мерно в ту же пору, что д’Артаньян, и его реальная жизнь
оказалась немногим беднее событиями, чем книжная
жизнь мушкетеров Дюма. Этот философ, как подобало
тогдашним дворянам, не расставался со шпагой.
Но шпага шпагой, дуэли дуэлями, а одно лишь общение
с Декартом поднимало выше окружавших его людей. Двое
его слуг после нескольких лет работы у философа смогли
стать университетскими профессорами.
Церковь и власть преследовали Декарта — и в то же
время короли искали случая поговорить с ним и предлагали
ему и высокооплачиваемую службу и дружбу.
Современник Декарта Сирано де Бержерак, поэт,
драматург и не в последнюю очередь философ, прославился
среди современников не столько фантастическими исто-
риями о межпланетных путешествиях (между прочим,
именно он первый описал ракетный способ достигнуть
иных миров), сколько еще более фантастическими, но
действительными дуэльными историями. На одном из
поединков он, нанося и отражая удары, сочинил стихотво-
рение, последняя строка которого совпала с решительным
выпадом.
Красиво! Романтично! Эффектно до крайности! И при-
влекательно, поскольку мальчишески бесшабашная отвага
привлекает сердце каждого, независимо от возраста.
А вот немецкий философ XVIII века Иммануил Кант
тоже ходил при шпаге, хоть и не обнажал ее ни разу —
она просто входила тогда в форму университетского про-
фессора, как сапоги со шпорами в форму кавалерийского
20
офицера. Но однажды ему полагалось, по всем тогдашним
понятиям о чести, свою шпагу обнажить. В уличном раз-
говоре Кант высказал свое мнение о том, что жители анг-
лийских колоний в Америке (нынешних Соединенных
Штатов Америки) правы в своем вооруженном выступле-
нии против Великобритании. Участвовавший в разговоре
англичанин возмутился, оскорбился за свою родину и вы-
звал Канта на дуэль. Тот вызова не принял — фехтовать не
умел, зато стал убеждать англичанина, что точка зрения
последнего неверна. Оружием мысли и слова философ вла-
деть умел. И победил, англичанин признал свою неправоту.
Награда за победу оказалась в духе мушкетерских романов
Дюма: побежденный стал лучшим другом философа.
Философ Томас Мор сумел сделать блестящую карьеру,
стал канцлером Британии, первым лицом после короля —
и отдал и этот пост, и самую свою жизнь, противостоя воле
тирана-короля. О нем было сказано, что он — человек для
любого времени, веселого и грустного, военного и мирного.
Говорят, он любил девушку, отвечавшую ему взаимностью
и ставшую его невестой. Девушка вдруг узнала, что в жени-
ха влюбилась и ее сестра, но влюбилась сильнее, чем она
сама. Невеста попросила Томаса Мора — пусть хоть из
любви к ней — сочетаться браком с сестрой. Он пошел на
эту жертву — и хвалить его тут было бы не за что, если бы
он не сумел и полюбить жену и сделать брак счастливым.
...Каждый народ тем более гражданствен и
образован, чем лучше в нем философствуют; по-
тому нет для государства большего блага, как
ч иметь истинных философов.
Рене Декарт
Философ Чернышевский написал в тюрьме книгу «Что
делать?», составившую эпоху в русской истории. В каторж-
ной Сибири он холодно отвергал шедшие «сверху» пред-
ложения просить помилования, которое ему обещали тут
же дать. Он ведь не считал себя в чем-нибудь виновным.
Философам Марксу и Энгельсу доверил Союз ком-
мунистов написать «Манифест Коммунистической пар-
тии». Философы — хотя, конечно, не только философы —
встали во главе I Интернационала. И философ Владимир
Ленин отдал в октябре 17-го года приказ о штурме Зимнего
дворца.
21
* * *
...Не всех философов приговаривали к смерти, как Со-
крата и Томаса Мора, не всем им довелось воевать, как
Декарту и Сирано. Не все они попадали в крепость и на
каторгу, как Чернышевский. У всякого времени свой строй
событий. Но можно твердо сказать, что философы большей
частью жили насыщенно и трудно, свободно и прекрасно.
Мыслили, говорили и писали — тоже. Эта книга — прежде
всего о мыслях; а о событиях из биографий тех, кто мыслил,
мы с вами будем здесь вспоминать тогда лишь, когда они
могут служить иллюстрацией строя их мышления.
Можно было бы построить книгу как последовательный
рассказ о том длинном ряде философов, что за двадцать
шесть веков прошли через историю человечества, оставив
ей свои имена, а нам — свои идеи. И каждый раз сообщать,
что думал очередной философ о мире и обществе, чему
учил, что предсказывал. Каждый мудрец строил свою
ступень лестницы, по которой восходила философская
мысль человечества, каждый оставил нам свой город в ве-
ликой Стране Философии, и книга могла бы стать исто-
рико-туристическим путеводителем по этому городу,
описывающим, в общих чертах, одно здание за другим.
Но давайте выберем иной порядок путешествия.
Эта книга — попытка рассказать не о философах, но о
философии, не о развитии системы взглядов того или иного
человека, но о движении мысли человечества.
Поэтому она разбита на разделы, соответствующие не
историческим периодам развития философии, а широким
проблемам, которыми та занимается всю свою историю.
Далеко не все, чему большинство философов учило, вы-
держало проверку временем. Здесь же пойдет речь прежде
всего о том, что такое испытание прошло, что не только
хранится в анналах истории, но существенной своей частью
служит человечеству и сегодня.
Но сначала все-таки кое-что скажем о конкретных исто-
рических периодах. О времени, когда философии еще не
было. И о времени, когда она родилась.
f

ДО ФИЛОСОФИИ
а, когда-то науки философии
еще не было. Но человечество
уже было и уже любило муд-
рость. И сегодня мы читаем муд-
рые русские, французские, тад-
жикские и турецкие сказки,
пришедшие к нам из бездны
времен, измеряемой, быть может, не только тысячами, но
и десятками тысяч лет.
Колобок докатился до нас из той эпохи, когда только
начиналось земледелие. И в сказке о нем тоже кроется фи-
лософский вывод, пусть и простенький: как бы быстро ты
ни умел уходить от дедушки с бабушкой, от медведя и вол-
ка, а лисья хитрость сильнее тебя. То золотое яичко, кото-
рое мышка хвостиком с лавки смахнула, а оно упало и раз-
билось, ученые выводят из древнейшего мифа о рождении
Вселенной. Как и то яйцо, в котором лежит Кащеева
смерть. Помните:
«...На море-океане, на острове Буяне есть зеленый дуб,
под тем дубом зарыт железный сундук, в том сундуке —
заяц, в зайце — утка, а в утке — яйцо, в яйце — смерть
Кащея».
Сказка, как известно, «добрым молодцам урок». И все
же — «ложь». Но эта ложь — дочь древней правды. Того,
что когда-то казалось человеку объяснением мира.
Потому что сказка — дочь умирающего мифа.
А миф?..
Мы открываем книги «Мифы Древней Греции», «Мифы
австралийцев» и читаем сказочные истории про богов,
героев, разговаривающих животных. Но это для нас они
сказочные, то есть не бывшие на самом деле. Для тех, кто
создавал эти мифы, кто передавал их из уст в уста, они
были правдой. Миф в древности — не просто собрание
легенд, пусть даже принимаемых на веру, миф вбирал в
себя представления людей о мире во всей их сложности
и противоречивости. Именно сложности, потому что нет
ошибки более грубой (и более распространенной), чем по-
лагать, что в прошлом люди были много проще нас. Если
их мир и вправду был кое в чем более прост, чем наш, то в
25
нем были трудности и сложности, нам уже не знакомые.
А сложному давались сложные же объяснения, пусть по-
неволе неверные. Отдельно взятому человеку его собствен-
ная жизнь, судя по рассказам этнографов, изучавших
первобытные племена, отнюдь не представлялась простой;
тому, кого сегодня иногда называют «простым человеком»,
его жизнь тоже кажется отнюдь пе простой. И справед-
ливо.
Сказка Корнея Чуковского о крокодиле, глотающем
солнце,— близкая родственница многих сказок, в которых,
по существу, описывается, как солнце скрывается за тучей
или исчезает за горизонтом во время заката, иногда же речь
явно идет о солнечном затмении. У мексиканцев солнце
глотает рыба, у китайцев — дракон. Человек должен как-то
объяснить себе то, что он видит, и поначалу это объяснение
не может не быть мифологическим.
Да, простые на вид народные сказочные сюжеты почти
всегда таят в себе древний символический смысл, сказка-
дочь хранит наследство отца-мифа.
Человек не может не осмысливать всего, что его окру-
жает. И с тех пор, как оц стал Человеком разумным, зада-
вался вопросами о том, как устроен мир, и о своем месте
в нем. А раз задавал вопросы, значит, и пытался ответить
на них, рисовал себе картину мира. Беда в том, что до
рождения науки как метода познания человеку приходи-
лось складывать образ мира не только из реальных, но и из
фантастических черт и деталей.
«Миф — это осмысление мира и эмоциональное вжива-
ние в его явления... Это факт мироощущения, которому
можно придать разную форму — песни, действа, сказки,
повести, запевки... Для того, кто в него верит,— это
правда...»
Я цитирую И. М. Дьяконова, известного советского
историка древнего мира.
Вот одна из версии мифа о возникновении мира, из-
ложенная в аккадском1 заклинании против зубной
боли:
После того, как Ану сотворил небо,
Небо сотворило землю,
Земля сотворила реки,
1 Аккадцы — вавилоняне и ассирийцы, обитатели значительной
части междуречья Тигра и Евфрата в III —I тысячелетиях до нашей эры.
26
Реки сотворили каналы,
Каналы сотворили болото,
Болото червяка сотворило.
(Этот червяк, по мнению аккадцев, вызывал зубную
боль.)
В австралийском мифе журавль Бронта бросает в небо
яйцо. Оно разбивается, и с тех пор его желток, став солн-
цем, освещает землю.
Одна из священных книг Индии сообщает, что некогда,
в ту эпоху, когда во Вселенной не было ничего, кроме вод,
некий бог превратился в яйцо и стал плавать в этих водах.
Потом яйцо «раскололось. Из двух половин скорлупы одна
была серебряной, другая золотой. Серебряная это земля,
золотая — небо».
Когда верующие красят к православной пасхе яйца,
они тоже, только теперь уже неведомо для себя, вспоми-
нают миф о «мировом яйце». Новая вера принимает в себя
обрывки старой.
Величественную картину возникновения мира рисуют
скандинавские сказания.
Сначала была черная бездна, отделявшая друг от друга
царство туманов (на севере) и царство огня (на юге).
В царстве туманов забил родник, его воды, замерзая, за-
полняли собой бездну, пока лед не подошел вплотную к
царству огня. Искры, смешиваясь со льдом, вдохнули в
него жизнь, из таявшего льда возникли великаны — пер-
вым из них был Имир — и гигантская корова, поившая
великанов молоком. Корова, облизывая ледяную глыбу,
создала гиганта, трое детей которого стали первыми бога-
ми-асами. Они убили Имира и сделали из его тела землю,
из черепа — небесный свод, из костей — горы, из волос —
деревья, и так далее. Потом срубили ясень и сделали из
него мужчин^, а из ольхи — женщину.
Высоко над облаками теперь страна богов. Посреди
нее — вершина огромного ясеня Игдразиля, корни кото-
рого лежат и в стране туманов, и в стране великанов, и в
стране людей. Ветви этого ясеня раскинулись надо всем
миром.
Такое мировое дерево есть в мифах многих народов.
В Африке это, конечно, баобаб или пальма, а не северный
ясень скандинавов.
Сложен мир скандинавских мифов, но он обречен —
раньше или позже начнется великая война между богами,
27
с одной стороны, и великанами и чудовищами — с другой.
Рухнет ясень Игдразиль, поддерживающий небесный
свод, земля погрузится в мировое море, волки, вечно пре-
следующие солнце и луну, наконец проглотят их...
Вот вам и начало мира, и его история, и его современ-
ное состояние, и будущее, включая конец света.
Все объяснено (здесь-то пересказана ничтожнейшая
доля скандинавской мифологии), все осмыслено... Хотите
узнать, отчего бывают землетрясения? Пожалуйста. За
многочисленные преступные хитрости асы наказали бога
огня Локи, приковав его за руки и за ноги к скале (как
Зевс — Прометея). Над головой Локи висит змея, из пасти
которой все время капает яд. Преданная жена Локи со-
бирает этот яд в чашу, оберегая мужа,— но чашу надо
иногда опорожнять, и в это время капли яда падают на
лицо Локи, тот содрогается от боли, сотрясая землю.
Другое дело, что эти объяснения не поддаются никакой
проверке и не могут быть логически доказаны. Но мифу
логика и доказательства и не нужны, он — дело веры
и только веры.
Мудрость есть дочь опыта.
Леонардо да Винчи
Когда у людей в силу развития общества появляется
нужда в строгой логике, это означает, что время мифов при-
шло к концу, что наступает время науки, что философская
картина мира должна заменить мифологическую. Но пер-
вые философы широко пользовались образами, взятыми из
мифов (вспомните: на фронтоне Большого театра в Москве
стоит статуя греческого бога Аполлона, мы говорим о музах
не только поэзии, танца, ваяния, но и о музе кино и так
далее).
Мудрость есть всюду.
У одного из африканских народов есть сказка о том,
как мудрая черепаха решила собрать всю мудрость мира
в тыквенную бутылку — калебасу, чтобы с помощью этой
мудрости исправить мир1. По очереди спрашивала чере-
паха у разных зверей, в чем мудрость каждого из них.
1 Целиком эту сказку можно найти в книге Виктора Важдаева «Чер-
ная жемчужина».
28
«В клыках! В когтях! В прыжке»,— ответил леопард.
«В силе и спокойствии»,— сказал слон. В ногах и ушах
была мудрость зайца. В крыльях и полете оказалась
мудрость орла.
«Так по крупицам, по зернышкам, по песчинкам со-
брала она мудрость со всей земли и всю, не обронив ни
крошечки, упрятала в свою самую большую, самую луч-
шую калебасу...»
В конце концов решила черепаха, что всех зверей, за-
служивающих внимания, обошла, всю их мудрость в свою
калебасу собрала. И надо теперь калебасу повесить на
дерево, повыше, чтобы сохранить все собранное в целости.
А поблизости от подходящего дерева рылась в земле гви-
нейская курица. На всякий случай и ее мудростью поинте-
ресовалась разумная черепаха, но гвинейская курица
была глупа, как курица, и даже глупее всех остальных
куриц на свете.
Полезла черепаха на дерево, повесив калебасу себе на
грудь. Понятно, что лезть ей было неудобно. А снизу кури-
ца кричит: «Уж если ты решила взобраться на дерево, так
перевесь калебасу себе на спину».
И черепаха поняла, ведь она была и вправду мудра,
«что даже у самой глупой курицы... и у той может найтись
крупица мудрости... что всю мудрость мира нельзя упря-
тать даже в самую большую и самую лучшую калебасу на
свете... что мудрость не может принадлежать одному, а
если она мудрость, то должна быть у всех».
И черепаха со всей силы швырнула свою замечательную
калебасу о землю. Та разлетелась на кусочки. И вместе
с нею разлетелась — по всей земле — мудрость, которую
черепаха собирала долгие, долгие годы.
Разлетелась, чтобы мир стал мудрее!
В целом это уже, бесспорно, философская по духу прит-
ча, хоть и приняла она форму сказки.
Вечными вопросами о смысле жизни, о том, что есть
судьба человека, о том, почему каждого ждет смерть, зада-
вался тысячи лет назад герой шумеро-вавилонского эпоса
Гильгамеш:
Как же смолчу я, как успокоюсь?
Друг мой любимый стал землею!
Энкиду, друг мой любимый, стал землею!
Так же, как он, и я не лягу ль,
Чтобы не встать во веки веков?
29
Так скорбит и вопрошает победитель чудовищ, раз-
говаривающий на равных с богами, человек, которому
богиня любви Иштар предложила себя в жены, а он ее
отверг.
Скорбит и вопрошает, потому что его заботы и трево-
ги — заботы человека, одного из людей. А человек не
может не спрашивать. И уже в глубокой древности чело-
века, даже продолжавшего еще верить, что боги сходят
на землю и богини предлагают себя героям в жены, пере-
стали полностью удовлетворять ответы мифов.
31

РЕВОЛЮЦИЯ В МЫШЛЕНИИ
о нас мифы древних египтян, шу-
меров, греков и иранцев дошли за-
писанными. А письменность раз-
вивается, как правило, уже там,
где общество разделилось на враж-
дующие классы угнетателей и
угнетенных.
Первоначальные мифы складывали охотники и собира-
тели, жившие тем, что им давала дикая природа.
Но вот потомки собирателей начали жать урожай от
ими самими брошенных в землю семян, потомки охотников
за быками и овцами стали пасти скот1.
Человечество набиралось опыта и знаний. Еще тысяч
десять лет назад каждый мужчина на земле знал все при-
емы охоты, известные в его местности, умел изготовлять
каменные топоры, дубинки, строить жилище — вообще
умел делать все, что могло ему понадобиться в повседнев-
ной жизни. А каждая женщина знала и умела делать —
чуть лучше или чуть хуже — то же, что все ее соплемен-
ницы.
Конечно, один мужчина — лучший охотник на медве-
дей, другой — первый в племени знаток целебных трав;
одна женщина лучше умеет лепить горшки из глины, а
другая — находить съедобные клубни. Все это знают, и
все-таки все делают всё, разве что разделяя работу на муж-
скую и женскую.
Но пришло и иное разделение труда. Каждая достаточ-
но большая группа людей накопила больше знаний и уме-
ний, чем было под силу хранить и использовать одному
человеку. Скотоводы уже не возделывали землю, земле-
дельцы не пасли скот. Кузнец снабжал медными и брон-
зовыми (а потом и железными) орудиями своих соседей —
и мог не заботиться слишком о собственном поле или скоте.
Прежде каждая хозяйка лепила себе горшки — сколько
надо ей для семьи, столько и слепит. Теперь специалист
гончар только тем и занимается, что горшки делает.
1 Конечно, не надо это понимать буквально так, что именно охотники
положили начало скотоводству.
2 Любовь к мудрости
33
Один человек, даже самый умный, ловкий и смелый,
не мог одинаково хорошо знать и делать все, что умели и
делали все вокруг, но ему тем важнее было все понимать —
все, что его окружает.
А мир-то вокруг был изменен не только разделением
труда. В первобытном родовом обществе все взрослые
мужчины в принципе равны от рождения — преимущество
дают только возраст и опыт. А вскоре после освоения земле-
делия и скотоводства отношения между людьми стали
меняться. Пока предки охотились да собирали плоды и
коренья, они и себя-то не всегда могли прокормить сносно;
а уж о запасах продовольствия им и мечтать не приходи-
лось. У них ничего лишнего накопиться не могло. А вот
земледелец в долине Нила мог прокормить урожаем не-
сколько таких семей, как его собственная. Поэтому и
смогли стать специалистами кузнецы и гончары. Раз
возможны запасы, то у одной семьи таких запасов больше,
у другой меньше...
И в родовом обществе случаются войны,— бывало,
ссорились из-за охотничьих угодий или девушек. Но тогда
победителям у побежденных взять-то было нечего. А теперь
было что брать. Причем одной из самых ценных частей
добычи стали пленники.
Раньше пленных иногда убивали, иногда принимали
как равных в победившее племя. В новую эпоху пленник,
работая, скажем, на поле у победителя, производил больше
пищи, чем ел. Его труд был выгоден. Он давал доход. Среди
людей появились рабы и рабовладельцы. Это происходило
не по чьей-то злой воле, но постепенно, «само собой».
В каждом племени, в каждом роду были уже и богатые
и бедные, и рабы и рабовладельцы.
Примерно так — если рассказать упрощенно — скла-
дывалось то, что называется классовым обществом. Исто-
рически это было неизбежно, исторически это было даже
ступенькой на пути человечества вверх,— но до чего же
такое общество было жестоким и несправедливым. Одни
приказывали, другие повиновались. Одни наслаждались
жизнью, другие страдали.
И всегда — знаете, мы можем этим гордиться — на-
ходились люди, видевшие несправедливость и лживость
эксплуататорского общества и не хотевшие с ними мирить-
ся, тем более что еще долго жила память о «золотом веке»,
времени равенства. В родовом обществе каждый человек
до такой степени ощущает себя частью рода, что и по-
34
мыслить не может о несправедливости родовых обычаев.
В классовом обществе порядки уже нуждаются в более
логичном объяснении.
Мифы объявляли, что богатые и знатные, цари и аристо-
краты — потомки богов, потому им так хорошо на этом
свете. Цари Спарты — прапрапра... внуки Геракла, а Ге-
ракл, как известно, сын Зевса. Самый знаменитый из рим-
лян Юлий Цезарь — потомок богини Венеры, и так далее.
Но в бесконечных войнах между мелкими царьками и
республиками потомки богов тоже, случалось, попадали в
плен и становились рабами, а бывало, разорялись и по-
падали в рабство как неоплатные должники даже у себя
на родине.
Неведомый древнеегипетский поэт клянет мир, где
«братья бесчестны, друзья охладели, алчны сердца, на
чужое зарится каждый... Раздолье насильнику, вывелись
добрые люди... Нет справедливых, земля отдана криво-
душным... Зло наводнило землю, нет ему ни конца ни
края».
Мы знаем не менее горестные стихи и песни, сложенные
в обществах, где еще не было четкого классового деления.
Но там такие печальные сочинения всегда вызваны пора-
жением племени, тем, что пришли чужие — враги и угне-
татели.
Поэт же классового общества видит врагов в «своих»!
А тут еще железо сменило привычную бронзу и в лезвиях
мечей, и в сошниках плугов. Это было великое дости-
жение — удалось распахать твердую землю большой
части Европы и Азии, землю, с которой деревянная со-
ха справиться не могла, а бронза-то для плуга дорого-
вата...
Но дешевизна железа обернулась дешевизной оружия:
теперь каждый мужчина мог стать воином, а не только
богатый аристократ или «специалист»-наемник. Значит,
завоеватель должен перебить, во избежание сопротивле-
ния, основную массу взрослых мужчин среди завоеванных.
Значит, при подавлении восстания собственных подданных
надо учитывать, что каждый из них может снова взяться
за оружие... Реки крови потекли по земле в железный век.
Ассирийские владыки, цари Индии, императоры Китая
истребляли своих и чужих граждан сотнями тысяч. Страш-
но жить в таком мире.
Не было порядка, справедливости, внутреннего мира
в душе человека. Боги мифов, так долго служившие для
35
объяснения всего на свете, хуже и хуже справлялись со
своими обязанностями — слишком много «странностей»
появлялось в этом большом, неуклюжем мире.
А между тем разделение труда и классовое расслоение
дали, по крайней мере некоторым людям, свободное время,
чтобы подумать об устройстве мира. Подумать не по задан-
ной родом-племенем обязанности, не в русле древней мифо-
логии, как шаманы и жрецы в старину, но по природной
склонности.
К тому же на протяжении тысячелетий совершенство-
валось умение людей рассуждать, обобщать, абстрактно
мыслить. (Мы еще поговорим подробнее о том, что пони-
мает философия под этим выражением.) И знаний накап-
ливалось все больше. А с появлением письменности появи-
лась возможность более прочного их закрепления.
Для людей, обладавших такими знаниями и таким горь-
ким общественным опытом, мифы становились сказками.
Сказками, которые доставляют удовольствие, но быть пред-
метом веры не могут.
Родовая мифология держала всех членов рода в своей
власти. В относительно развитом рабовладельческом обще-
стве возможно уже решительное отречение от веры в ста-
рых богов.
Мифы порою начинают толковать символически —
считать, что это своеобразные притчи с моралью, то есть
к мифам нередко относятся так, как мы сегодня — к бас-
ням, где действуют животные. Ясно же, что на самом деле
волк не разговаривает с ягненком, а лиса не просит во-
рону спеть... И древнеегипетские, древнеиндийские муд-
рецы напоминают своим соплеменникам, что богов ведь
никто не видел и из загробного мира никто не возвра-
щался.
Да, древнее мировоззрение, мировоззрение мифологиче-
ское было обречено на гибель. Мы и сейчас любуемся
обломками этого древнего здания, прекрасного дворца, по-
стройка которого была исторически неизбежной,— но раз-
витие общества также неизбежно должно было это здание
разрушить. И — заменить другим. Папирусные свитки
и обожженные глиняные плитки со странными для наших
глаз знаками донесли до нас страстную тоску человека
древности по познанию мира, его стремление к истине
и добру.
И вот примерно двадцать шесть веков назад практиче-
ски одновременно во всех почти странах тогдашнего циви-
36
лизованного мира появляются мудрецы, глядящие на этот
мир трезвым взглядом ученых, считающие нужным не
только высказывать о мире те или иные положения, но и
доказывать их логически. Эти философы, конечно, обраща-
лись и к эмоциям, но логика, обобщение, научный подход
стали главным в построении их мировоззрения.
VII —VI века до нашей эры нередко называют эпохой
философской революции. В Греции в то время жили Фалес
Милетский, Солон Афинский. В Индии — мудрый Капила,
о котором мало кто слышал за пределами Индостанского
полуострова, и Будда, о котором слышали все. В Китае —
Лао-цзы и Конфуций (точнее, Кун-цзы).
Они изучают мир и жизнь, делают выводы — и учат тех,
кто готов у них учиться, своей мудрости.
Всякое начало трудно,— эта истина спра-
ведлива для каждой науки.
Карл Маркс
За спиною у этих мудрецов нет армий, которые могли
бы поддержать их слово своею силой. Не ссылаются фило-
софы и на то, что выполняют волю богов, осенивших их
своею возвышенной и благостной мощью. Против них —
старые обычаи, привычные нормы жизни, сильное жрече-
ство, то, что значительная, даже большая часть каждого
народа по-прежнему хранит верность старым мифам. Про-
тив них интересы господствующего класса, для которого,
в общем, удобна старая мифология, хоть уже и ощутима
ее слабость.
Вот сколько всего (да тут еще, конечно, далеко не все
и перечислено) против людей, по-новому любящих муд-
рость.
Что за них? Подспудно: развитие общества, которому
нужно, даже если оно того не осознает, новое мировоз-
зрение, отвечающее новому образу жизни, новому уровню
производства, новым формам отношений между людьми,
между эксплуататорами и эксплуатируемыми. Очевидно:
сила человеческой мысли. Они умеют рассуждать, логиче-
ски доказывать, делать умозаключения. Люди, которые
слушают философов, умеют или учатся не только верить,
но и убеждаться и понимать.
Что ищут философы, чему учатся их последователи?
37
Философы с древнейших времен думают над тем, что
есть мир; как устроено — и как должно быть исправлено —
общество; что такое человек и как надлежит ему жить,
чтобы достичь счастья; как следует правильно мыслить,
чтобы постичь природу, общество, человека...
Философия — в сердцевине своей — наука о познании.
Чтобы постигать мир, надо познать законы мышления, за-
коны познания.


ОТВЛЕЧЕНИЕ РАДИ ЗНАНИЯ
то значит «мыслить логически»?
Лучше всего это показать на «от-
рицательных» примерах.
В начале 30-х годов тогда еще мо-
лодой советский психолог Алек-
сандр Романович Лурия работал
в Средней Азии над проблемой, как
влияет культура на мышление.
Он задавал местным крестьянам, в частности, такие
вопросы:
«Там, где тепло и влажно, растет хлопок. В кишлаке
тепло и влажно. Растет там хлопок или нет?» и «На севере,
где вечный снег, все медведи белы. Место X находится на
таком севере. Белы там медведи или нет?»
Уверен, каждый из читателей этой книги, живет он в
Москве, Средней Азии, на Севере или в Белоруссии, легко
ответит на оба вопроса. Каждый из нас учится или учился
в школе, а одна из задач школьного обучения — привить
логическое мышление.
Но среди среднеазиатских крестьян 30-х годов было
немалое число неграмотных. И для них эти две задачи,
в принципе как будто одинаковые, оказались разными.
Первый вопрос — о хлопке — касался их практиче-
ского опыта, они ведь сами выращивали хлопок. Ответ да-
вался правильный, но его обоснование опиралось на факты,
известные отнюдь не из самой задачи: «Так оно и есть, я
сам это знаю»,— говорил хлопкороб. А вот что касается
белых медведей, то ответ бывал чаще всего совсем другим:
«А я не знаю, какие там бывают медведи. Я там не бывал
и не знаю. Вот спросите старика... он там был, он вам
скажет».
Система логических посылок оказывалась для негра-
мотных крестьян мертва, они ее не умели принять и, зна-
чит, не могли делать из нее вывод. Надо сказать, что люди
из тех же кишлаков, успевшие при Советской власти хотя
бы немного поучиться в школе или принимавшие практиче-
ское участие в планировании колхозных работ, уже умели
разобраться в логических посылках и делали верные вы-
41
воды даже тогда, когда речь шла о белых медведях. Дело
было, конечно, нс в прирожденном неумении логически
мыслить, а в отсутствии навыков, которые незаметно для
каждого из нас прививаются самой жизненной обста-
новкой.
Похожее исследование много позже было проведено в
Африке, в Либерии, среди племени кпелле.
Вот разговор между экспериментатором и уважаемым
старым кпелле, взятый из книги М. Коула и С. Скрибнер
«Культура и мышление»:
«Экспериментатор: Однажды паук пошел на празднич-
ный обед. Ему сказали, что, прежде чем приступить к еде,
он должен ответить на один вопрос. Вопрос такой: «Паук
и черный олень всегда вместе едят. Паук ест. Ест ли
олень?»
Испытуемый: Они были в лесу?
Экспериментатор: Да.
Испытуемый: Они вместе ели?
Экспериментатор: Паук и черный олень всегда вместе
едят. Паук ест. Ест ли олень?
Испытуемый: Но меня там не было. Как я могу отве-
тить на такой вопрос?
Экспериментатор: Не можете ответить? Даже если вас
там не было, вы можете ответить на этот вопрос. (Повто-
ряет вопрос.)
Испытуемый: Да, да, черный олень ест.
Экспериментатор: Почему вы говорите, что черный
олень ест?
Испытуемый: Потому что черный олень всегда весь
день ходит по лесу и ест зеленые листья. Потом он немного
отдыхает и снова встает, чтобы поесть».
Человек племени кпелле просто не умеет (или не хо-
чет?) рассматривать предложенную ему задачу в отрыве от
собственного жизненного опыта. «Олень ест» не потому,
что это вытекает из условий задачи, а потому, что, как
лично ему, человеку из племени кпелле, известно, черный
олень всегда «ходит по лесу и ест зеленые листья».
Европейского психолога, задающего пожилому кпелле
свою немудреную как будто задачу, интересует только
одно отношение между оленем и пауком, только то обстоя-
тельство, что, когда ест один из них, ест и другой. А кпелле
представляет себе конкретных оленя и паука, он знает о
них очень много — от того, как они выглядят и ведут себя,
до того, какую роль играют в сказках и преданиях его на-
42
рода. Кпелле надо отвлечься от всего этого лишнего в дан-
ном случае знания, сосредоточиться на единственном
общем свойстве паука и оленя, том свойстве, из которого
и требуется сделать единственный возможный вывод,
а так отвлекаться от конкретного человек родового обще-
ства не умеет. Ему бы хоть несколько месяцев — как пока-
зывают результаты исследования А. Р. Лурии в Средней
Азии — поучиться в самой обычной школе европейского
типа — и он бы уже освоил зачатки норм отвлеченного
мышления, заложенные в культуру современных цивили-
заций еще в античной древности. Отвлеченного мышле-
ния — то есть мышления абстрактного, ведь само слово
«абстракция» по-русски и значит всего-навсего «отвле-
чение».
От чего отвлекается человек, мысля абстрактно?
От массы конкретных свойств предметов, тех самых пред-
метов, о которых он думает. Зато при этом выделяется и
рассматривается — действительно словно под микро-
скопом — одно (иногда больше) какое-либо свойство
этих предметов или одно отношение между этими пред-
метами.
Вообще-то говоря, мы на каждом шагу отвлекаемся —
абстрагируемся. Когда на комсомольском собрании обсуж-
дают успеваемость отдельных учеников, никто не станет в
оправдание двоечника ссылаться на то, что тот лучше всех
в классе ищет грибы, или видит самые интересные сны,
или даже отлично работал прошлым летом в колхозе.
На таком собрании всех интересуют только те особенности
двоечника, которые явным образом связаны с его учебой,—
лень, или болезнь близкого человека, или отставание из-за
собственной болезни. Руководитель шахматного кружка
обращает внимание прежде всего на шахматные способ-
ности, товарищи по футбольной команде во время матча —
на умение бить по мячу...
Да те же кпелле во время охоты на оленя будут думать
о выносливости других участников охоты, об их умении
незаметно подобраться поближе к животному, а не о иных
бесчисленных свойствах, и олень будет интересовать
кпелле в этот момент только как добыча, легкая или
трудная.
Но это естественное, так сказать, отвлечение еще не
открывает путь к философской мудрости. Те зачатки более
высокого абстрактного мышления, которые дает школа,
заключаются в умении осознанно отвлекаться на время
43
от множества свойств реального оленя, человека, дома,
реки, автомобильного мотора,— отвлекаться ради иссле-
дования других их свойств, в данный момент признан-
ных — хотя бы условно — более важными. Отвлекаться от
конкретного...
Слово «конкретный» на первый взгляд кажется очень
скромным. Слово «абстрактный» звучит и торжественней
и возвышенней.
Ну, а что сложнее, абстрактное или конкретное? Абст-
рагирование — отвлечение от многого в предмете ради
одного его свойства, пренебрежение всеми гранями драго-
ценного камня, кроме одной. А одностороннее, конечно
же, несравненно проще многостороннего и, выходит, кон-
кретное неизмеримо сложнее абстрактного. Само слово
«конкретное» означает «составное, сложное, многосторон-
нее», и происходит оно от латинского глагола со значением
«срастаться». Сложное надо познавать через более простое,
и абстрактное мышление оказывается необходимым, чтобы
познать любое конкретное явление.
Даже арифметика имеет дело с абстракциями, посколь-
ку оперирует единицей, двойкой, тройкой и так далее.
Мальвина в «Золотом ключике» предлагает Буратино
задачу: «У вас два яблока. Некто взял у вас одно яблоко.
Сколько яблок у вас осталось?» — «Два»,— уверенно отве-
чает Буратино.— «Почему?» — «Да я же не дам некту
яблока, хоть он дерись».
Буратино не умеет и не хочет мыслить абстрактно, не
желает отвлекаться в этой ситуации от особенностей своего
собственного характера. Впрочем, кое от чего он все-таки
согласился «абстрагироваться» — хотя бы от того, что ведь
не было у него тогда двух яблок.
Примерно так же решает арифметические задачи госпо-
жа Простакова в «Недоросле» Дениса Фонвизина. 300 руб-
лей, которые якобы найдены на дороге Митрофанушкой,
Кутейкиным и Цифиркиным, она предлагает Митрофа-
нушке не делить на троих, а забрать себе — и всегда по-
ступать именно так. И когда Митрофанушка объявляет
дверь существительным или прилагательным в зависимо-
сти от того, приделана ли она к косяку, он опять-таки
не только не знает правил грамматики, но и отказывается
правильно обобщать, не желает мыслить отвлеченно.
Однако не стоит делать из этого вывод, что образован-
ные люди мыслят вообще абстрактно, а необразованные —
конкретно. Великий немецкий философ Гегель написал
44
специальную статью под названием «Кто мыслит абстракт-
но» и в ней показал, что обыватели мыслят в среднем куда
более абстрактно, чем философы, потому что первые по-
зволяют себе отвлекаться от реальных свойств реальных
вещей в значительно большей, прямо-таки непозволитель-
ной степени. Рыночная торговка, возмущенная покупатель-
ницей, обругавшей ее вишни, видит в этой покупательнице
одни только дурные черты, обвиняет ее во всех смертных
грехах из-за одного-единственного «проступка». Мещане,
собравшиеся полюбоваться на казнь преступника, помнят
только о его преступлении — философ задумывается над
тем, что собой представляет личность преступника, какие
причины привели к преступлению.
Словом, не тем философ отличается от нефилософа, что
один из них мыслит более абстрактно, но тем, что философ
умеет подчинять свое мышление определенным правилам
(добавим, что за тысячи лет существования философии
многие из этих правил стали неотделимой частью мышле-
ния всякого сколько-нибудь образованного человека), что
он не дает абстракции подчинить себе все мышление, что
абстракция для него — средство исследования, даже, если
хотите, рабочий инструмент.
От живого созерцания к абстрактному мыш-
лению и от него к практике — таков диалекти-
ческий путь познания истины, познания объек-
тивной реальности.
Владимир Ленин
Сплошь с абстракциями имеет дело одна из самых прак-
тичных наук — математика. Уже на первых уроках геомет-
рии, скажем, мы узнаем про геометрическую точку, у кото-
рой нет ни длины, ни ширины, ни высоты, про линию, у
которой есть только длина, про плоскость, у которой есть
лишь длина и ширина.
Типичные абстракции, в которых математика заведомо
отвлекается от реальных свойств реальных вещей нашего
мира. Где же вы найдете среди них такую, которая не имела
бы всех трех положенных природой измерений! Даже мель-
чайшие из элементарных частиц занимают какой-то объем
пространства. Точка, линия и плоскость — это, если хоти-
те, плоды буйного воображения, чистая фантастика, да и
только. Но такой фантастики вокруг нас гораздо больше,
45
чем может показаться, и математика — лишь одна из обла-
стей, где человеку служит абстракция.
Задача заключается в том, чтобы при отвлечении не
отвлечься нечаянно от тех свойств реальности, которые
для данной задачи важны. И никогда при этом не забы-
вать, что всякая абстракция имеет источник в реальности.
Вот как писал об этом Энгельс:
«Понятия числа и фигуры взяты не откуда-нибудь,
а только из действительного мира. Десять пальцев, на кото-
рых люди учились считать, т. е. производить первую ариф-
метическую операцию, представляют собой все, что угодно,
только не продукт свободного творчества разума. Чтобы
считать, надо иметь не только предметы, подлежащие
счету, но обладать уже способностью отвлекаться при рас-
сматривании этих предметов от всех прочих их свойств
кроме числа, а эта способность есть результат долгого,
опирающегося на опыт исторического развития... Как и все
другие науки, математика возникла из практических по-
требностей людей...»
Как точку можно рассматривать иногда даже планету
или звезду. Вспомним хотя бы закон всемирного тяготения
Ньютона. Два тела притягиваются друг к другу с силой,
прямо пропорциональной массе этих тел и обратно про-
порциональной квадрату расстояния между ними. Закон
учитывает всего лишь одно из множества свойств тяготею-
щих тел — их массу. Ни форма, ни размеры тела в длину,
ширину и высоту не имеют значения. История о падающем
яблоке, глядя на которое Ньютон открыл свой закон, может
быть и легендой. Но то, что яблоко и Луна приравнены в
этом законе друг к другу,— чистая и безусловная правда.
Ньютон отвлекся от всех остальных свойств тел, кроме их
массы, абстрагировался от этих свойств, зато сделал гени-
альное обобщение, подведя все тела мира и все движения
под закон всемирного тяготения и три закона механики.
Вот как пишет об абстракции доктор философских наук
В. Сагатовский:
«Абстракция оторвана от жизни? Ровно настолько, на-
сколько различные явления объективно не влияют друг на
друга. Она отражает действительность неполно?.. Полное
отражение действительности — это лишь предел, к кото-
рому бесконечно стремится познание. Абстракция же отра-
жает отдельные части действительности достаточно пол-
но — ровно настолько, насколько это нужно для решения
соответствующей задачи».
46
Открытие уже первых правил абстрактного мышления,
первых правил логики стало для человечества эпохальной
вехой.
Но давайте будем держать в уме, что в познании логики
много ступеней. И если мы уже в школе, получив часть
накопленных коллективным опытом землян знаний, освои-
ли первые такие ступени, это еще не значит, что мы не
можем в более сложных вопросах оказаться в положении
людей кпелле.
ЕДИНОЕ ВО МНОГОМ И МНОГОЕ В ЕДИНОМ
ак вам кажется, думать — это лег-
ко или трудно?
Легко? Но слово «легкодум» поче-
му-то далеко не комплимент. Труд-
но? Но если человека назовут тя-
желодумом, он тоже не будет счи-
тать, что его похвалили.
Ну, а в общем, «легкодум» обычно звучит куда обиднее.
Один писатель оставил нам нечто вроде притчи. У людей,
замечает он, умные лица, когда они много и с трудом
думают, труд этот оставляет у них на челе свой благород-
ный след. А вот у Сократа, признанного мудрейшим в Древ-
ней Греции, не жаловавшейся на малочисленность умни-
ков, было лицо глупца. Это единодушно подтверждают
свидетельства современников, о том же как будто говорят
скульптурные портреты, по преданию изображающие этого
мыслителя. Глупое лицо у мудреца? Почему? Да просто
думалось Сократу легко, без напряжения, и отпечатка на
лице этот труд не оставлял.
Очень давно Сократ стал восприниматься — и воспри-
нимается до сих пор — как «олицетворение философии»
(по выражению Карла Маркса).
Слова мертвых философов как неясное эхо
вновь оживают в повседневной человеческой
речи.
Бэрроуз Данэм
47
Одной из главных заслуг Сократа перед наукой, чьим
олицетворением он стал, было его учение о том, как надо
правильно думать. Не Сократ первый исследовал эту
проблему, но именно он во многом показал, как ее надо
решать.
Сейчас физики нередко говорят, что правильно поста-
вить природе вопрос — значит уже получить от нее ответ.
На улицах и площадях Афин в беседах с философами и
купцами, крестьянами и ремесленниками человек с «глу-
пым» лицом учил, как надо правильно ставить вопросы,
чтобы на них можно было получить правильный ответ.
Возьмем для примера диалог (беседу) Сократа с одним
из его учеников, Лахесом,— диалог, в котором они вместе
выясняют, что такое мужество.
Сначала Сократ предлагает найти точное определение
понятию «мужество» и спрашивает: «Кого можно назвать
мужественным?» Ученик не задумывается, проблема ка-
жется ему ясной, он выпаливает: «Того, кто, оставаясь в
строю на своем месте, старается сдержать неприятеля и не
бежит» (очень может быть, что этот ответ, сверх прочего,
замаскированный комплимент Сократу — вспомните анек-
дот о занозе в ноге во время битвы).
Сократ не соглашается. Он показывает ученику, что
тот привел пример мужественного поступка, а его ведь
просили выделить нечто общее для всех мужественных
поступков. «...Я хотел от тебя узнать о мужественном не
только в пехоте, но и в коннице, и вообще в военном деле,
и не только на войне, а также во время опасностей на море,
в болезнях, в бедности или в государственных делах, и
опять еще не о тех только, что мужественны относительно
скорбей и страхов, но и кто силен в борьбе с вожделения-
ми и удовольствиями, на месте ли он остается или обра-
щает тыл; ведь бывают, Лахес, мужественные и в таких
вещах».
Надо, значит, найти то общее, что есть во всех прояв-
лениях мужества,— это общее и должно быть определено,
чтобы можно было выяснить сущность мужества. Надо
подняться, иначе говоря, до высоких степеней абстракции.
Впоследствии Платон говорил, что Сократ учил видеть
«единое во многом и многое в едином».
Не всегда в его диалогах удается найти прямой и кате-
горический ответ на вопрос, поставленный на обсужде-
ние. Главная цель бесед Сократа с учениками — в том виде,
в каком эти беседы до нас дошли,— демонстрация правиль-
48
ного, точного и четкого метода мышления. Сократ не навя-
зывает свои мысли собеседнику, а помогает родиться соб-
ственным мыслям ученика.
Мы видим, как постепенно, осторожно и исподволь мы-
слитель учит избавляться от противоречий мысли. Впро-
чем, надо сразу и жестко оговориться: речь идет о борьбе
против так называемых формально-логических противо-
речий.
Если школьник, решая задачу по геометрии или триго-
нометрии, обнаружит, что сумма углов треугольника ока-
залась меньше или больше 180 градусов, он обнаружит
именно формально-логическое противоречие. Значит,
или ученик ошибся при решении, или в задачнике опе-
чатка. Умение избавляться от формально-логических про-
тиворечий — наука, которой человечество обучается уже
две с половиной тысячи лет; формально-логическим про-
тиворечиям нет соответствия в реальности, они — неудач-
ные дети человеческой мысли, ее ошибки, нередко неизбеж-
ные — и все равно нуждающиеся в исправлении. Сократ
и все философы боролись с такими противоречиями, в
которых выражается запутанность и непоследовательность
мысли.
Но есть и другие противоречия в человеческих сужде-
ниях — противоречия, появляющиеся как отражения дей-
ствительных противоречий природы, бытия, а не просто
проявления «несовершенства человеческого разума».
В наше время известно, что реальное пространство мо-
жет быть искривлено и потому не подчиняться правилам
евклидовой геометрии, так что сумма углов треугольника
в определенных условиях оказывается не равна 180 гра-
дусам...
Критерий истины, как справедливо утверждает
марксистско-ленинская философия,— практика.
Но далеко не всегда реальные противоречия может
разрешить опытная наука. Примеры куда более сложных
действительных противоречий были обнаружены теми же
древними греками. Еще в пору, когда среди цифр не было
нуля, мудрецы умели задавать задачи, над которыми фило-
софы и математики задумываются и сегодня.
За десятилетия до Сократа греческий философ Зенон
предложил своим ученикам несколько парадоксальных
рассуждений, позже получивших у греков имя «апория»,—
так философы античности нередко обозначали трудно раз-
решимые проблемы, при исследовании которых возникают
49
противоречащие друг другу, но равно обоснованные вы-
воды. Вот одна из апорт в вольном изложении.
Вы хотите дойти от дома до школы? Попробуйте! Но
учтите — сначала надо пройти половину расстояния,
а чтобы пройти эту половину, надо предварительно пройти
и ее половину — однако для этого, в свою очередь, необхо-
димо сначала одолеть половину половины половины...
И так без конца. Из такого рассуждения делается вывод,
что движение не может даже начаться, а значит, движения
в мире нет. Зенон принадлежал к философской школе,
полагавшей, что наши чувства нас обманывают, а на самом
деле мир неподвижен, и все в нем неподвижно. Легче всего
рассмеяться и над апорией Зенона и над поразительными
выводами, которые из аналогичных рассуждений делались.
Легче всего — но вернее ли всего?
На первых страницах этой книги я привел стихотворе-
ние Пушкина, посвященное конкретному эпизоду из исто-
рии борьбы философских течений в Древней Греции. Обра-
тите внимание: Пушкин — Пушкин! — не торопится осуж-
дать позицию противника движения, столь наглядно, ка-
жется, опровергнутую. Добавлю, что философ, который
«смолчал и стал пред ним ходить» (это был знаменитый
Диоген), тут же побил палкой своего ученика, выразив-
шего удовлетворение убедительной на его взгляд победой
учителя в споре: опровергнуть мнение противника, выра-
женное рассуждениями, полагал Диоген, надо логически,
рассуждениями же.
Наиболее известна апория Зенона «Ахилл и черепаха»:
Ахилл догоняет черепаху, от которой его отделяют, поло-
жим, сто метров (возьмем современные единицы), причем
бежит Ахилл вдесятеро быстрее, чем ползет черепаха;
пока Ахилл пробежит сто метров, черепаха проползет де-
сять; он одолеет эти десять — а она еще один метр; он —
этот метр, черепаха — десять сантиметров; как ни торопит-
ся Ахилл, а между ним и черепахой все остается расстоя-
ние, все меньшее и меньшее, но так и не исчезающее
до конца.
И видимо, Диоген и Пушкин не совсем неправы в тре-
бовании в таких случаях не только наглядного, но и логи-
ческого опровержения. Недаром апориями Зенона о движе-
нии до сих пор серьезно занимаются логики и философы,
а Владимир Ильич Ленин, не принимая выводы Зенона,
серьезно разбирал его аргументацию, соглашаясь с не-
мецким философом XIX века Гегелем: двигаться — зна-
50
чит быть в данном месте и в то же время не быть в нем,
пространство и время одновременно прерывны и непре-
рывны, благодаря этому, по Гегелю и Ленину, и возможно
само движение. Не зная этих свойств пространства и
времени, Зенон сумел, однако, подметить и логически
продемонстрировать, что некие противоречия характерны
для всякого движения.
Вот еще пример реального противоречия, связанного
с проблемой делимости материи, точнее, конкретных форм
ее. С одной стороны, материя должна как будто дробиться
на бесконечное число долей. С другой стороны,— как мы
знаем, а греки догадывались — материя состоит из атомов,
причем атом — неделим, что соответствует его названию.
В XX веке атом научились делить. Но при этом наука вы-
ходит на новый уровень познания материи. Атом кислоро-
да, серы или железа представляет собой частицу опреде-
ленного вещества,— частицу, обладающую всеми свой-
ствами этого вещества. Между тем каждый электрон, вра-
щающийся вокруг ядра атома железа, скажем, уже не
имеет никаких специфических «железных» качеств, он
просто электрон, абсолютно ничем не отличающийся от
электронов «кислородного» или «серного» происхождения.
За рубежом атома, говорит нам физика, материя про-
должает делиться, но по другим правилам, и для расчетов
здесь арифметика уже не годится. Мало того. Есть предпо-
ложение, с которым согласно большинство специалистов по
теоретической физике, что существует некая наименьшая
длина, дальше (глубже) которой деление невозможно
уже не только по правилам арифметики, но и по любым
другим. Называют длину в 10 ,зэсантиметра. Всего лишь
одна миллиардная одной триллионной от одной триллион-
ной доли сантиметра — величина, конечно, сверхмизер-
ная, но это сути дела не меняет.
Противоречия природы, отражающиеся в противоре-
чиях наших рассуждений, сегодня называют диалекти-
ческими. От имени диалектики, науки о самых глубоких
законах природы и познания. Диалектика видит мир
единым, пронизанным взаимными связями вещей и явле-
ний, находящимся в беспрерывном движении, изменении,
развитии и преобразовании, причем в этом развитии важ-
нейшую роль играют реальные противоречия.
Законам диалектики в том виде, в каком они форму-
лируются сегодня, посвящен в книге специальный раздел
«Самые главные законы». А пока я буду обращаться в этой
51
части книги к диалектике поначалу лишь время от времени,
постольку, поскольку ее элементы, отдельные ее законо-
положения открывали — а чаще угадывали — на протяже-
нии многих веков.
Важнейшую роль здесь сыграл для античной филосо-
фии человек по имени Гераклит, живший в конце VI г-
начале V века до нашей эры. Он первым увидел жизнь
как борьбу противостоящих друг другу сил. (Зенону было
всего семь лет, когда Гераклит умер, а Сократ родился уже
через четырнадцать лет после смерти Гераклита.)
Знаменита фраза Гераклита: нельзя дважды войти в
одну и ту же реку. Ведь во второй раз тебя омоет уже дру-
гая вода. Но с такою рекою он сравнивал и человека, ко-
торый тоже ведь все время изменяется, и второй раз в но-
вую реку он и сам входит уже другим. Все, что появляется,
исчезает. Устойчивое только кажется таким. Бог жизни и
бог смерти были для него одним богом, потому что: «Все
происходит из противоположностей, так что одно и то же
и хорошо и дурно, живо и мертво; оно и бодрствует и спит,
оно и молодо и старо».
Он сравнивал гармонию мира с гармонией лука. Ведь
и в луке есть борьба противоположностей, тетива стя-
гивает его концы, стремящиеся разогнуться.
Мир Гераклит назвал огнем, закономерно возгораю-
щимся и закономерно угасающим. И избрал огонь в каче-
стве символа Вселенной, наверное, именно потому, что
пламя, будь то огонь очага или лампады, всегда меняется
на наших глазах. Впрочем, огонь стал для него не только
символом, но и первоосновой мира. Остальные стихии
(греки считали, что все в мире состоит из четырех сти-
хий — огня, земли, воды и воздуха) — всего лишь видо-
изменения и превращения огня, который скрыт и в земле,
и в воде, и в воздухе. У всего, что существует, то есть
изменяется, есть своя противоположность, причем про-
тивоположности неотделимы друг от друга. Звенит стру-
на — потому что колеблется, изгибается то в одну сторону,
то в другую. Борьба этих движений, направленных в про-
тивоположные стороны, рождает гармоничный звук. Гар-
мония мира тоже результат борьбы противоположностей.
Раздор и война — стихий и вещей, стран и людей — по-
рождает все во Вселенной. Раздор и мир, впрочем, как
противоположности, для Гераклита тоже едины.
Законы природы надо искать, изучая борьбу противо-
положностей в природе. Единство раздора и мира — глав-
52
ныи закон природы, высшая правда, устанавливающая
порядок во Вселенной.
Гераклит славил Раздор как суть жизни — и оплакивал
горькую участь людей, раздираемых раздорами.
Учение Гераклита настолько опережало свою эпоху
(через почти две с половиной тысячи лет, в XIX веке,
крупнейший философ Гегель заявил: нет ни одного поло-
жения Гераклита, которое он, Гегель, не принял бы в свою
систему), что даже мудрейшие из современников многое
в этом учении не понимали,— может быть, частично из-за
сложности той формы, которую придал Гераклит своей
философии. За ним в веках закрепилось прозвище Темный
(то есть непонятный). Но когда Сократа спросили, что
он думает об учении первого диалектика, великий афиня-
нин ответил: «То, что я у него понимаю, прекрасно. Ду-
маю, что то, чего не понимаю,— тоже». Великолепный от-
вет, отношению Сократа к чужим мыслям стоит поучиться,
непонимание у него не превращается в категорическое
отрицание. Не будем только забывать, что часть рассуж-
дений Гераклита он и понимал и принимал, тем самым
мудрость первого диалектика Сократ мог считать безуслов-
но доказанной.
Линию Гераклита, пусть не так решительно и не так
категорически, продолжал Эмпедокл из города греческих
колонистов в Сицилии — Акраганта.
«Если бы не было вражды, все было бы единым. Стало
быть, все происходит от вражды...» (Эмпедокл добавляет,
правда: «кроме бога»).
Но Эмпедокл тем не менее вводит в мир еще одну дви-
жущую силу — Любовь.
Жизнь природы — в соединении и разделении веще-
ственных элементов, которых, по его счету, четыре: огонь,
вода, земля, воздух. Две противоположные движущие си-
лы приводят эти элементы в движение. По Гераклиту,
противоположности существуют и действуют одновремен-
но и всегда вместе. Эмпедокл, по-видимому, полагал, что
в мире берут верх то силы любви, соединяющей элементы,
то вражды, когда эти элементы разъединяются. Когда
любовь побеждает, природа обращается в некий шар, ли-
шенный каких бы то ни было особых свойств, отдельные
«элементы» Эмпедокла в этом шаре тоже исчезают, сли-
ваясь с остальными и теряя свои собственные характер-
ные свойства.
53
ИСТИНЫ РОЖДАЮТ истины
___ НВНН еприятный оттенок приобрели
в обычной разговорной речи ело-
В  И В вечки «формальный», «формаль-
хВЯмЛе  I | В ное», «формальная». Формальный
подход, формальное отношение,
ИНВВ^ВВ формальная отписка... И Влади-
мир Ильич Ленин как-то зло на-
писал по поводу одного бюрократического «мероприятия»:
«Формально правильно, а по существу — издевательство».
А вот формальную логику Ленин рекомендовал изучать
в школах, считал, что каждый культурный человек должен
ее знать. Потому что это название отражает сущность
науки — она изучает в первую очередь форму мыслитель-
ных актов — суждений, умозаключений и др.
Результат такого изучения, применение правил фор-
мальной логики, позволяет из уже известного науке извле-
кать новое знание, прежде неизвестное, дает возможность
добавлять к старым, знакомым истинам новые, свежие и
молодые.
Всякая наука есть прикладная логика.
Владимир Ленин
Фалес — «первый, кого назвали мудрецом» — предска-
зал солнечное затмение. Потому что он, философ, умел ло-
гически мыслить и делать выводы из того, что к его време-
ни было известно о предыдущих солнечных и лунных за-
тмениях, о их временной последовательности и повторяемо-
сти. Конечно, далеко не все новые истины можно добыть
из старых с помощью логики. Но какая же наука может
своими методами открыть все на свете истины!
Зато все науки — от самой философии до метеорологии
и ботаники, химии и астрономии — пользуются помощью
формальной логики. Да и в нашей обыденной жизни мы,
не задумываясь над этим, то и дело (да нет, даже не «то и
дело», а непрерывно!) взываем к формальной логике, а она
тут как тут и верно служит человеку и на работе и в беседе
с друзьями — всегда. А хорошо служит или плохо — это
уже зависит от умения применять ее правила.
Содержание мыслей формальную логику нередко
может вовсе не интересовать, ее предмет исследования —
их форма. В этом смысле можно попробовать сравнить
формальную логику с грамматикой в учении о языке.
Грамматика занимается и фонетикой (изучает звуковую
систему языка), и морфологией (правилами образования
слов и их изменения), и синтаксисом (сочетанием слов
в предложении и сочетанием предложений между собой).
Но при этом грамматика во многом отвлекается от значе-
ния слов, и для нее «я тебя люблю» и «я тебя ненавижу» —
предложения совершенно однотипные; если вас вызовут
к доске и попросят их разобрать, придется сказать, что
каждое предложение одинаково состоит из подлежащего,
сказуемого и дополнения, что и тут и там роли подлежа-
щего и дополнения выполняют личные местоимения пер-
вого и второго лица, оба в единственном числе, а сказуемым
служит глагол несовершенного вида в такой-то своей
форме. А ведь какую разницу почувствует в этих двух
фразах человек, который их услышит!
Тем, что в грамматике мы называем словами, в логике
служат понятия. Мы уже видели, как стремился к уточне-
нию общих понятий Сократ.
Ну а что такое понятие вообще?
Вот вы прочли в книге слово «атом». Это значит, что
вы встретились с понятием «атом». Очень общим поня-
тием, потому что существуют атомы водорода, железа
и прочих элементов таблицы Менделеева. Потому что в том
обыденном мире, в котором мы живем (не будем сейчас
выходить за пределы планеты Земля, а также заглядывать
в священные апартаменты физических лабораторий),
все состоит из атомов.
Понятия всегда обозначают группы, классы предметов.
Это — одно из орудий абстрактного, отвлеченного мышле-
ния, орудий, этим абстрактным мышлением и «изготавли-
ваемых».
У каждой науки — свои понятия. Уже в первые учеб-
ные годы мы знакомимся с такими понятиями грамматики,
как существительные, прилагательные, местоимения и,т. д.
И еще в раннем детстве узнаем, что все живые существа
делятся на два широчайших «класса» — животных и расте-
ний, что животные бывают птицами, пресмыкающимися,
рыбами, млекопитающими и т. д., что среди пресмыкаю-
щихся есть змеи, крокодилы, черепахи. Понятие мыслен-
но выделяет предметы, обладающие такими-то признака-
55
ми, отсекает их от других предметов, лишенных этих
признаков.
Естественно, что смысл понятия на протяжении исто-
рии его употребления людьми не только может, но и
должен меняться. Понятия становятся все глубже, все точ-
нее отражают действительность. Понятие «млекопитаю-
щие», например, по мере развития зоологии становится все
более точным и содержательным. Для нас оно включает
в себя утконоса и ехидну, о существовании которых не
подозревали ученые еще полтораста лет назад, и кита,
который для Галилея, скажем, был еще рыбой; оно содер-
жит признаки, открытые две тысячи, и пятьсот, и двадцать
лет назад.
Понятию «атом» в науке по меньшей мере двадцать
пять веков. Но как сильно разнится наше понятие «атом»
от представления о нем древних греков, которые ввели его
впервые!
Понятие — средство познания действительности. С его
помощью мы выделяем ее важные стороны. Это могучее
орудие для добычи истины. Орудие, которое нужно совер-
шенствовать. Еще в I тысячелетии до нашей эры философы
искали, находили и оттачивали такие понятия, с которыми
должна была работать не одна конкретная наука, а все
мыслящие люди.
Эмпедокл ввел понятия четырех стихий, утверждал,
что все в мире состоит из земли, воды, воздуха и огня.
Конечно, эти слова употреблялись и до Эмпедокла и тоже
работали как понятия, но ученый придал им новый, го-
раздо более широкий смысл.
Сегодня мы знаем действительно существующие эле-
менты, из которых состоит мир. Совсем другие элементы.
Но ведь и дома мы сейчас освещаем электричеством, а не
глиняными сосудами с фитильками, опущенными в масло,
как это делали древние греки, и плуг в поле у нас тянет
трактор, а не лошадь или бык.
Путь познания ведет вверх, но он долог, и на нем много
ступенек, на каждую из которых надо ступить.
В Китае в древности были введены в философский обо-
рот чрезвычайно широкие понятия Ян и Инь, ставшие
на многие века основой китайской философии. Во всем
и всегда видели древние философы Дальнего Востока взаи-
модействие, союз и противоборство двух начал, неотдели-
мых друг от друга. Диалектическое взаимодействие!
Противопоставление или объединение Ян и Инь —
56
это противопоставление или объединение луны и солнца,
неба и земли, жары и холода, положительного и отрица-
тельного, мужского и женского начал в природе, каждое из
которых не может существовать без другого.
Еще Аристотель очень неплохо разобрался в том, чем
отличается понятие от названия конкретного предмета.
Вот одна из его формулировок: «Общим я называю то, что
может быть приписано многим, а единым — то, с чем этого
сделать нельзя».
Аристотель придавал чрезвычайно важный смысл тому,
что он называл сущностыр. Это — те свойства явления,
вещи, человека, потеряв которые оно, она, он перестанет
быть самим собой. Понятие должно передавать именно
сущность явления.
Ленин требовал, чтобы понятия были «обтесаны, обло-
маны, гибки, подвижны, релятивны, взаимосвязаны, едины
в противоположностях, дабы обнять мир».
Тут речь идет уже и о понятиях диалектической логи-
ки. Приняв в себя учение о противоречиях как основе
развития, старая логика,со временем обратилась в логику
диалектическую, став уже не просто набором правил,
определяющих верную структуру мысли, но подлинной
теорией познания мира и человека как части мира.
Для формальной логики часто неважны отражавшиеся
в содержании понятия успехи познания. Физику начала
нашего века атом представлялся неделимым на части
образованием, содержащим положительный и отрицатель-
ный заряды. Как они распределены в атоме, какую атом
имеет структуру, никто на свете еще не знал. Затем выяс-
нилось, что у атома есть положительно заряженное ядро
и электронная оболочка. Сейчас квантовая механика знает,
что у электронной оболочки есть несколько слоев, а ядро
атома состоит из положительных протонов и нейтральных
нейтронов, причем и сами эти атомные частицы имеют
весьма сложное строение. Содержание понятия «атом»
менялось. Но формальная логика в некоторых случаях
признает столь разные понятия об атоме первого, второго
и восьмого десятилетий XX века равнозначными: ведь
каждый раз по определенным признакам выделяются все
предметы, ими обладающие, то есть все атомы мира.
Все атомы мира — вот объем понятия «атом»! Слово
«объем» стало в логике точным термином. Понятие «италь-
янский гражданин» охватывает пятьдесят с лишним мил-
лионов жителей Италии, понятие «европеец» — пятьсот
57
с лишним миллионов жителей Европы (а также евро-
пейцев, переехавших в другие части света). Объем по-
нятия «человек» —- четыре миллиарда обитателей нашей
планеты.
Других примеров относительно узких и более широких
понятий каждый может по этому образцу придумать сколь-
ко угодно.
Умению «обламывать», «обтесывать» понятия, делать
их гибкими и взаимосвязанными человек учился долго.
И сегодня собираются целые конференции по согласова-
нию терминологии в той или другой науке. Этнографы —
ученые, изучающие народы,— договорились, например,
в своих работах использовать вместо слова «народ» древне-
греческое «этнос» — понятие, которому удалось придать
более гибкий и определенный смысл, благодаря чему оно
лучше годится для роли научного термина, чем имеющее
много значений в живом языке понятие «народ».
Среди понятий есть самые важные, основные, те, что
отражают наиболее общее и существенное в действитель-
ности. Их называют в философии категориями. Аристотель
насчитывал всего десять категорий, список которых откры-
вали категория сущности и категория качества.
Число основных категорий диалектического материа-
лизма невозможно заранее ограничить каким-нибудь чи-
слом. С развитием общества и науки число категорий,
как и число понятий, растет.
Вот некоторые основные философские категории, с ни-
ми вы уже встречались и встретитесь и в жизни, и в дру-
гих книгах, и в этой.
Материя, движение, вр^мя и пространство, содержание
и форма, качество и количество, необходимость и случай-
ность, противоречие, причинность, возможность и дей-
ствительность...
Кроме таких общих для всех наук категорий, есть свои
«частные» категории у отдельных наук. Звезда — катего-
рия астрономическая, кислота — химическая, протон —
физическая. Владимир Ильич Ленин назвал категории
узловыми пунктами в сети явлений природы, ступеньками
познания мира.
Известный американский прогрессивный философ
Бэрроуз Данэм пишет:
«Философское мышление по преимуществу сводится
к анализу понятий. Оно позволяет выявить: 1) имеет ли
термин или утверждение какое-либо значение; 2) каково
58
в конечном счете это значение; 3) какие другие исходные
утверждения необходимо предпослать, чтобы данное
утверждение было истинным. Чрезмерное увлечение этим
мышлением может привести в конце концов к мелочному
педантизму и казуистике. Однако если вы будете игнори-
ровать это мышление, то вам не удастся познать мир и
свое отношение к нему».
Стоит оговорить, что если философское мышление по
преимуществу «сводится к анализу понятий», то в той.же
мере, в какой жизнь человека по преимуществу сводится
к тому, что он должен есть и спать. Это необходимая
часть жизни, но только часть. Вот и философское мыш-
ление шире самого по себе анализа понятий. Но без ана-
лиза понятий оно не может существовать. Понятия важны
для мысли, как слова для языка. И как слова в речи
объединяют в предложения, так понятия объединяются
в суждения.
Метод — самая первая, основная вещь...
Метод держит в руках судьбу исследования.
Иван Павлов
Сегодня-хорошая погода. В грамматике это предложе-
ние, в логике — суждение. Если погода действительно
хорошая, суждение истинно, если плохая — ложно. Истин-
ное суждение, если оно верно, представляет собой истину.
Иногда совсем мелкую, неважную истину — однако стоит
вспомнить афоризм французского биолога Жана Ростана:
«Истины бывают крупными и мелкими, но все они одной
породы».
Истина может быть очевидной, вытекающей из прямых
наблюдений. На улице хорошая погода, ну, так и говоришь.
Огонь жжется, дождь мочит, хлеб насыщает.
Но бывают истины, для получения которых одного лишь
наблюдения недостаточно, их требуется извлечь из других
истин.
В понедельник была хорошая погода, во вторник была
хорошая погода, в среду... четверг... пятницу... субботу...
воскресенье... была хорошая погода. Это семь истин-пред-
посылок для вывода: всю неделю была хорошая погода.
Имейте в виду: только что мы с вами сделали умозаключе-
ние. Причем не какое-нибудь, а умозаключение от част-
ных истин к истине более общей, более широкой. Такое
59
умозаключение от частного к общему когда-то было приня-
то называть индуктивным.
Умозаключения от общего к частному называли дедук-
тивными. Ярчайший пример системы умозаключений от
общего к частному — евклидова геометрия, та самая, кото-
рую мы проходим в школе. Аксиомы и постулаты, истины,
которые Евклид счел очевидными,— эти общие истины
развернуты с помощью теории в созвездие других истин
геометрии.
Теперь деление умозаключений на дедуктивные и ин-
дуктивные производится по другому принципу. Дедуктив-
ными мы считаем те умозаключения, которые заведомо
истинны, если истинны (доказаны) их предпосылки.
Не будем сейчас входить в детали вроде того, какое строе-
ние ^какую структуру) обязаны иметь в таких случаях
посылки.
Приведу только один пример: «Некоторые читатели
этой книги — мальчики». Давайте будем это считать истин-
ным суждением, доказанной посылкой. Какое еще истин-
ное суждение можно извлечь из этой посылки?
Имеется такое общее правило: «Если истинная дока-
занная посылка имеет структуру: «некоторые Р суть S»,
то будет всегда истинным и другое суждение (заключение),
полученное из первого и имеющее структуру: «некоторые
S суть Р».
Так что из моей посылки можно сделать, по крайней
мере, такой вывод: некоторые мальчики — читатели этой
книги.
Стоит ли удивляться, что в формальной логике много
формул (я привел еще самую скромную)? Но вот я когда-
то — еще в школе — действительно очень удивился, узнав,
что обозначать буквами переменные величины стали
впервые не в алгебре и не в математике вообще, а именно
в логике. Ввел эту «манеру» Аристотель. Он открыл и
несколько разновидностей построения умозаключений,
при которых истинность посылок автоматически влекла
за собой верность вывода. (Задачи, которые задавали пси-
хологи людям племени кпелле, относятся к числу таких
построений.)
Сборник логических трактатов Аристотеля распростра-
нялся под кратким названием «Органон». По-гречески
«органон» — просто-напросто «орудие». Логика для Ари-
стотеля и его последователей — орудие научного иссле-
дования. Что же — для наших современников логика, как
60
она сама ни менялась за века и тысячелетия, сохранила
это значение.
А вот при индуктивных умозаключениях истинность
посылок еще не влечет за собой непременно истинность
выводов.
Умозаключение, сделанное на основе наблюдений и
экспериментов,— индуктивное, движемся ли мы от общего
к частному или от частного к общему. И при новом понима-
нии термина остается индуктивным, например, приведен-
ное недавно умозаключение о «хорошей погоде в течение
целой недели». В данном случае, правда, имела место
«полная индукция», то есть мы перебрали все дни этой
недели, и вывод оказался безусловно верным. Если бы мы
знали только, что хорошая погода была, положим, в поне-
дельник, среду, четверг и воскресенье, и ничего не знали
о погоде в остальные дни, тот же вывод о всей неделе опи-
рался бы на неполную индукцию и нуждался бы в даль-
нейшей проверке. Науке, к сожалению, чаще всего, даже
почти всегда, приходится иметь дело с неполной индук-
цией.
Когда-то, примерно до середины XIX века, ученые
знали, что ни один из известных им видов млекопитающих
не откладывает яиц. Из этого делался индуктивный вывод,
что млекопитающие вообще не откладывают яиц. Потом
открыли в Австралии утконоса и ехидну — млекопитаю-
щих, откладывающих яйца. И старый вывод оказался
зачеркнут.
Человек когда-то знал только такие металлы, которые
были тяжелее воды. Посылки: железо тяжелее воды, сви-
нец тяжелее воды, ртуть... серебро... золото... цинк тяже-
лее воды. Вывод — все металлы тяжелее воды. Потом от-
крыли натрий, который плавает в воде. И вывод пришлось
зачеркнуть.
Науке все время приходится иметь дело и с дедуктивны-
ми и с индуктивными умозаключениями. Научные принци-
пы получают методом индукции, принимая, что факт, уста-
новленный для ряда явлений, имеет место и во всех осталь-
ных сходных случаях. И затем уже методом дедукции, а
уравнения в современной физике — форма выражения де-
дуктивных умозаключений, добывают новые истины.
Как бы тщательно ученые ни проверяли опытами вер-
ность теории, как бы ни стремились они сверить все и вся,
подлежащее действию закона,— доказательства никогда не
приобретут полностью законченного и завершенного вида.
61
Известный английский физик Д. Томсон в книге «Дух
науки» уверенно утверждает: «Логически доказать теорию
никак нельзя, так как никто не может проделать всех
мыслимых экспериментов, которые она охватывает».
Так пишет физик, но вывод его носит, по существу,
философский характер и основан этот вывод именно на
том обстоятельстве, что все опытные науки получают
большую часть своих сведений о мире в результате индук-
тивных умозаключений, причем на основе, увы, неполной
индукции. А всюду, где нам приходится опираться на
неполную индукцию, следует ожидать возможных попра-
вок в результате экспериментов, все время пополняющих
наши посылки. До какого-то момента эти посылки, как
правило, снова и снова подтверждают индуктивно полу-
ченные принципы и законы — а затем приходится вносить
поправки.
Закон всемирного тяготения Ньютона опирался на
длинный ряд наблюдений, проделанных астрономами, и
проверялся с помощью новых наблюдений. До XX века
был обнаружен всего лишь один наблюдательный астроно-
мический факт, не укладывающийся в выводы, дедуктивно
следующие из закона Ньютона. Планета Меркурий дви-
галась по своей орбите чуть-чуть не так, как полагалось.
Этот единственный факт (вместе с результатами физи-
ческого эксперимента, выяснившего, что скорость света
не зависит от скорости его источника) дал толчок для
появления новой теории гравитации, связанной с именем
Эйнштейна.
Похожие истории происходили и происходят со всеми
научными теориями, поскольку критерием их истины
неизменно является практика.
Евклид принял свои пять постулатов, объявив их оче-
видными. Очевидными... То есть такими, в верности кото-
рых просто невозможно усомниться. «Невидимо» для Евк-
лида его мнение об очевидности постулатов поддержива-
лось многовековым опытом человечества, которому и до
возникновения науки геометрии приходилось делить зе-
мельные участки, строить дворцы и корабли, а для всего
этого нужны были строгие способы измерения, породившие
в конце концов математику — самую абстрактную из наук,
полностью отвлекающуюся от реальной природы исследу-
емых явлений.
Индукция, пусть неосознанная, дала Евклиду аксиомы
и постулаты. Дедукция создала из них теоремы.
62
Постулат о параллельных, которые никогда не пересе-
каются, перестал казаться очевидным в XIX веке. Не-
сколько крупных математиков — в том числе наш Лоба-
чевский — пришли к выводу, что возможна геометрия,
основанная лишь на четырех из пяти постулатов. Практика
исследования космоса подтвердила правоту создателей
неевклидовой геометрии.
При дедуктивном умозаключении следствие содержит-
ся в посылках в скрытом виде, как задача по геометрии
в учебнике уже, по существу, содержит свой ответ. Решая
геометрическую задачу, вы используете известные вам
аксиомы и теоремы и выводы из них. По существу, это
одна из форм дедуктивного метода мышления, извлекающе-
го следствие из посылок с помощью логического анализа.
Дедукция и индукция неразрывно связаны между со-
бой. Одно без другого в познании попросту невозможно,
как невозможен магнит с одним только южным полюсом.
АРИСТОТЕЛЬ И ШЕРЛОК ХОЛМС
Ееликий сыщик Шерлок Холмс был,
как известно, человеком гордым
и даже порою хвастливым. Хва-
стался он чаще всего своим уме-
нием определять с первого взгляда
профессию, семейное положение
и многие детали биографии слу-
чайно встреченного человека. А гордился больше всего
методом, который применял при решении попадавшихся
ему криминалистических задач. Он называл этот метод
дедуктивным:
«По одной капле воды человек, умеющий мыслить
логически, может сделать вывод о возможности существо-
вания Атлантического океана или Ниагарского водопада,
даже если он не видал ни того, ни другого и никогда о них
не слыхал. Всякая жизнь — это огромная цепь причин и
следствий, и природу ее мы можем познать по одному
звену. Искусство делать выводы и анализировать, как и все
другие искусства, постигается долгим и прилежным тру-
дом, но жизнь слишком коротка, и поэтому ни один смерт-
63
ный не может достичь полного совершенства в этой об-
ласти».
Умение наблюдать и делать выводы из наблюдений,
по Шерлоку Холмсу, только первый шаг в постижении
искусства делать выводы. И если бы этим первым шагом
дело ограничивалось, если бы литературный сыщик рас-
следовал каждое свое дело только на основе относящихся
лишь к этому делу фактов, его метод не мог бы носить
обязывающее название дедуктивного.
Но герой Конан-Дойла продолжает рассказ о своем
методе:
«Я сыщик-консультант...» Другие сыщики, когда захо-
дят в тупик, «знакомят меня со всеми обстоятельствами де-
ла, и, хорошо зная историю криминалистики, я почти
всегда могу указать им, где ошибка. Все злодеяния имеют
большое фамильное сходство, и если подробности целой
тысячи дел вы знаете как свои пять пальцев, странно было
бы не разгадать тысячу jiepeoe».
Доктор Уотсон, вечный слушатель Холмса, поражается:
«Неужели вы хотите сказать... что, не выходя из ком-
наты, вы можете распутать клубок, над которым тщетно
бьются те, кому все подробности известны лучше, чем вам?
— ...Понимаете, у меня есть специальные знания, ко-
торые я применяю в каждом конкретном случае, они
удивительно облегчают дело...»
Ага! Специальные знания — здесь знания об общем. Те
выведенные из практики истины, которые и использует
Шерлок Холмс. Действительно, он применяет дедуктив-
ный метод. Вот Холмс развертывает перед Уотсоном цепь
умозаключений, которая «возникает у меня так быстро,
что я пришел к выводу, даже не замечая промежуточных
посылок. Однако они были, эти посылки. Ход моих мыслей
был таков (речь идет о том, как Холмс определил, что
Уотсон недавно приехал из Афганистана — а в то время
разыгралась очередная англо-афганская война.— Р. П.).
Этот человек по типу врач, но выправка у него военная.
Значит, военный врач. Он только что приехал из тропи-
ков — лицо у него смуглое, но это не природный оттенок
его кожи, так как запястья у него гораздо белее. Лицо
изможденное,— очевидно, немало натерпелся и перенес
болезнь. Был ранен в левую руку — держит ее неподвижно
и немножко неестественно. Где же под тропиками военный
врач-англичанин мог натерпеться лишений и получить ра-
ну? Конечно же, в Афганистане».
64
Шерлок Холмс, однако, назвал далеко не все свои по-
сылки. Вот лишь один пример. Чтобы определить, что
Уотсон «по типу — врач», сыщик должен был не просто
видеть в жизни многих врачей, но и выделить черты, свой-
ственные всем врачам или хотя бы большинству из них.
Он создал для себя представление об общем типе врача.
А это уже не дедукция, извлечение новых истин из
старых на основе логики, а индукция — умозаключение
от фактов к общему понятию.
В Древней Греции правила дедукции наиболее подроб-
но разработал Аристотель — и дедукция Шерлока Холмса
довольно строго подчиняется именно этим правилам.
Древним грекам кружило головы открытие ими логи-
ческих «машин для производства истин», а их средневе-
ковые последователи возвели в догму выводы блистатель-
ных логиков античности. Поэтому понадобилась своего
рода «индуктивная революция» нового времени, разразив-
шаяся в конце XVI и XVII веке и связанная с именами
Френсиса Бэкона, Галилея, Кеплера, Ньютона и других
мыслителей той эпохи. Галилей продемонстрировал мощь
индукции в своих блистательных опытах. Бэкон осмыслил
требования новой науки, показал роль эксперимента для
приобретения знания.
ИСТИНУ ДАЕТ ОПЫТ
экон встретился с морем «дурных
понятий», не раскрывавших сущ-
ности объединяемых ими вещей.
Он так и говорил: «...если сами
понятия, составляя основу всего,
спутаны и необдуманно отвлечены
от вещей, то нет ничего прочного
в том, что построено на них. Поэтому единственная на-
дежда — в истинной индукции».
«Ибо дух стремится подняться к наиболее общему, что-
бы там успокоиться, и слишком скоро начинает прене-
брегать опытом». Бэкон не доверяет выводам, полученным
лишь путем рассуждений. Отрыв от опыта — главная беда
пауки его дней, Бэкон борется с этой бедой.
3 Любовь к мудрости
65
Наука ищет пути всегда одним способом.
Она разлагает сложную задачу на более про-
стые, затем, оставляя в стороне сложные задачи,
разрешает более простые и тогда возвращается
к оставленной сложной.
Владимир Вернадский
Критерием истинности знания Бэкон — впервые в
истории столь категорически — объявляет пользу этих
знаний. Еще Сократ говорил о знании как о силе, но он
имел в виду скорее знания, касающиеся нравственности.
Бэконовский лозунг «знание — сила» касается более
«приземленных» вещей: «...Плоды и практические изо-
бретения суть как бы поручители и свидетели истинности
философий».
И на этом основании первый философ нового времени
обрушивается на философов древности: «...Из всех фило-
софий греков и из частных наук, происходящих из этих
философий, на протяжении стольких лет едва ли можно
привести хотя бы один опыт, который облегчал бы и улуч-
шал положение людей и который действительно можно
было бы приписать умозрениям и учениям философии».
Дедукция большей частью себя, по Бэкону, не оправ-
дывает, и путь познания — путь «истинной индукции».
(Нет, и Аристотель отнюдь не отрицал индукции. Он
был справедливо убежден, что свои основополагающие
принципы наука не может сама доказать, она может полу-
чить их лишь из множества частных случаев, то есть
индуктивным методом. Но индукция у Аристотеля —
не часть науки, а ее преддверие, поскольку она не дает
доказательств, поскольку ее выводы всегда могут оказать-
ся ложными.)
Однако истинной индукции, полагает Бэкон, надо дать
строгие правила. Тогда открытие с ее помощью новых
истин станет несравненно более легким делом.
Основной индуктивный метод Бэкона сводится пример-
но к следующему. Надо собрать «достаточное количество»
случаев, в которых проявляется некое «простое свойство»
(скажем, цвет, или плотность, или тяжесть), затем опять-
таки большое количество случаев, максимально похожих
на эти, но таких, где этого «простого свойства» нет. За-
тем — случаи, где это свойство проявляется с разной сте-
пенью интенсивности.
66
Все случаи этих трех групп сравнивают между собой,
отбрасывая факторы, которые не связаны с исследуемым
свойством — то есть присутствующие там, где оно не
проявляется, отсутствующие там, где оно проявляется,
и не изменяющиеся там, где оно усиливается или осла-
бевает. Останутся обстоятельства, сопутствующие данному
свойству,— они и дадут нам его сущность.
Бэкон сравнивает научную работу без учета правил
мышления с черчением без циркуля и линейки, когда
для проведения прямой линии или описания круга тре-
буется твердая, умелая и испытанная рука; когда же есть
циркуль и линейка, то твердость, умелость и испытанность
руки мало или ничего не значат. Умелый человек и без
циркуля проведет окружность, гений и без специального
метода может сделать открытие. Но путь к истинам должен
быть доступен каждому человеку, а не одним лишь
гениям! Кроме того, человеческий разум позволяет себе
слишком поспешные обобщения, и ему «надо придать
не крылья, а скорее свинец и тяжесть, чтобы они сдержи-
вали всякий прыжок и полет».
До Бэкона каждый мыслитель стремился прежде всего
собрать факты, подтверждающие его собственные предпо-
ложения, не обращая особого внимания на то, что им
противоречило. Бэкон потребовал, чтобы именно противо-
речащие гипотезе факты признавались имеющими перво-
степенное значение. Сегодня это — общепризнанный прин-
цип всех наук. Вот один из примеров влияния философии!
Опыт, опыт и опыт, каждый шаг мысли должен быть
сверен на практике и проверен делом. Только полученное
таким путем знание становится силой. В пылу полемики
Бэкон демонстрировал презрение к дедукции с той же
страстностью, какая заставила в XVI веке великого немец-
кого врача Парацельса швырять в костер сочинения ве-
ликих врачей предшествующих эпох, в том числе римляни-
на Галена и бухарца Авиценны. Сегодня мы знаем, как
много сам Парацельс взял, пусть не отдавая себе в этом
отчета, из трудов Галена и Авиценны; точно так же мы
отчетливо видим место дедуктивных умозаключений в
работе самого Бэкона.
Ученый призывал каждого исследователя относиться
с наибольшим сомнением именно к тому, что наиболее
дорого ему, к идеям, которые кажутся самыми заманчи-
выми. Этот «завет сомнения» оставлен и нашему времени.
... В XVII веко еще можно было полагать, что индукция
67
и дедукция — резко различные и отдельно существующие
области мышления, потому их и противопоставляли порою
так резко друг другу. На самом деле они столь тесно
связаны друг с другом, что одна без другой ни практически,
ни теоретически обойтись не могут, как показывает хотя
бы полушуточный пример с методом Шерлока Холмса.
Даже сам процесс индукции можно уяснить лишь с по-
мощью ее сестры-соперницы.
В XIX веке за «права» индукции уже не надо было
бороться. Опытные науки демонстрировали свои победы
достаточно впечатляюще, а победы эти, с легкой руки
Френсиса Бэкона, объясняли умением применять индук-
цию. На самом деле дедукция и индукция вместе работали
для науки.
Вот Линней совершает индуктивный как будто под-
виг — создает свою грандиозную классификацию всего
живого, что было известно в его время. Он разложил по
полочкам и ящикам виды, роды, семейства, классы и типы
животных.
Но как только Дарвин (и его предшественники) откры-
ли, что все живое имеет свою историю, что каждый слож-
ный вид живого происходит от более простых, так картина
живого мира, представлявшая словно бы огромный лес
с раздельно растущими деревьями, обратилась в одно
огромное дерево с бесчисленными ветвями. В начале жиз-
ни оказались общие предки сегодняшних видов, движе-
ние шло, с логической точки зрения, от общего к част-
ному.
Блестяще подвел итоги открытому наукой в XIX веке
соотношению дедукции и индукции Фридрих Энгельс в
своей «Диалектике природы». Я приведу некоторые от-
рывки из этой книги, право же не нуждающиеся в популя-
ризации, в облегчении понимания их: мысль великого фи-
лософа здесь не только глубока, но и поднята до высо-
чайшей простоты.
«Никакая индукция на свете никогда не помогла бы
нам уяснить себе процесс индукции. Это мог сделать только
анализ этого процесса.— Индукция и дедукция связаны
между собой столь же необходимым образом, как синтез
и анализ. Вместо того, чтобы односторонне превозносить
одну из них до небес за счет другой, надо стараться приме-
нять каждую на своем месте, а этого можно добиться лишь
в том случае, если не упускать из виду их связь между
собою, их взаимное дополнение друг друга... Если бы
68
индукция была действительно столь непогрешимой, то
откуда взялись бы стремительно опрокидывающие друг
друга перевороты в классификации органического мира?
Ведь они являются самым подлинным продуктом индук-
ции, и тем не менее они уничтожают друг друга...
Термодинамика дает убедительный пример того, на-
сколько мало обоснована претензия индукции быть един-
ственной или хотя бы преобладающей формой научных
открытий. Паровая машина явилась убедительнейшим до-
казательством того, что из теплоты можно получить меха-
ническое движение. 100 000 паровых машин доказывали
это не более убедительно, чем одна машина, они только
все более и более заставляли физиков заняться объясне-
нием этого. Сади Карно первый серьезно взялся за это,
но не путем индукции. Он изучил паровую машину, про-
анализировал ее, нашел, что в ней основной процесс не
выступает в чистом виде, а заслонен всякого рода побочны-
ми процессами, устранил эти безразличные для главного
процесса побочные обстоятельства и сконструировал
идеальную паровую машину (или газовую машину), кото-
рую, правда, так же нельзя осуществить, как нельзя,
например, осуществить геометрическую линию или геоме-
трическую плоскость, но которая оказывает, по-своему,
такие же услуги, как эти математические абстракции:
она представляет рассматриваемый процесс в чистом,
независимом, неискаженном виде».
Да, всякая наука есть, по Ленину, прикладная логика,
а между тем, к сожалению, ученые далеко не всегда умеют
до конца использовать чисто логические возможности
человеческого мышления. В частности, возможности де-
дуктивных умозаключений.
Вот пример, очень, по-моему, показательный.
Законы генетики начал открывать в 60-х годах про-
шлого века Грегор Мендель. В своих опытах по гибриди-
зации разных сортов гороха.
Приведу выдержку из книги Бориса Володина «Мен-
дель» :
«У гибридов первого поколения признаки никогда не
бывают принципиально новыми, каждый из них заимство-
ван у одного из родителей. У потомков растений с крас-
ными и растений с белыми цветами — цветы красные.
У гибридов Горохов, дававших желтые и зеленые гороши-
ны, зерна всегда желтые. Признак одного из родителей
господствует: он то ли вытесняет, то ли подавляет соот-
69
ветственный признак другого. Но в следующем поколении
картина обязательно меняется. У части детей растений
гибридов иной облик: у них снова проявляются признаки
«вытесненные», исчезнувшие, «отсутствовавшие», неви-
димые у гибридов-родителей — на них распускаются уже
не красные, а белые «бабушкины» цветы, а в бобах, кроме
желтых, очутились зеленые зерна...»
Мендель обнаружил, что признаки не зависят друг
от друга, что у гибрида окраска цветка может быть «ба-
бушкина», форма зерна — «дедушкина», а окраска того
же зерна — «бабушкина». При этом «отсутствовавший» в
первом поколении признак появляется во втором поколе-
нии в среднем в одной четверти случаев.
Из подобных опытов генетика сделала, в частности,
четкий и неопровержимый вывод, что по наследству от
родителей к детям передаются не сами признаки, а некие
частицы, эти признаки определяющие,— их назвали ге-
нами, что есть гены господствующие и вытесняемые
и т. д.
Но зачем автору понадобился этот, кажется, слишком
уж длинный экскурс в историю генетики? Да только затем,
чтобы сообщить: один из ученых специально обратил вни-
мание генетиков, что законы Менделя можно было полу-
чить без опытов над горохом или какими-нибудь еще расте-
ниями или животными. Стоило только подойти логически
к вещам, общеизвестным не только в XIX веке, по и за
тысячелетия до него.
Вот три действительно давным-давно знакомые людям
группы фактов:
1)	Отец и мать вносят в облик своих детей примерно
равные доли.
2)	Некоторые внешние черты передаются от деда к
внуку, минуя сына.
3)	Признаки отца (например, цвет волос) могут со-
четаться у ребенка с признаками матери (например, цвет
глаз).
Вполне достаточно и таких общих знаний, чтобы де-
дуктивная логика привела нас, говорят математики, к за-
конам Менделя, сделав из известных посылок строго сле-
дующие из них выводы. Затем, конечно, эти выводы надле-
жало бы проверить на практике, в эксперименте. Но
открыть-то их можно было, исходя из того, что называется
обыкновенным житейским опытом.
ДУХ ЗНАНЬЯ ЖИЛ...
азумеется, здесь мы с вами гово-
рили лишь о самых общих чертах
исторического развития логики.
(А диалектическую логику вообще
фактически не затронули.) Мы
проскочили огромные историче-
ские периоды, в которые логика
тоже развивалась, пусть в сложных и удивительных для
нас сегодня формах. Бэкон зачеркивал даже достижения
древних греков, а уж схоластов средневековья, на его
взгляд — всего-навсего неудачных последователей антич-
ности, он презирал от всей глубины души. Но человеческая
мысль не останавливается. И средневековье немало сделало
для уяснения смысла того, что такое понятие, суждение
и умозаключение. Немедленных практических результатов
схоластическая мысль не давала, Бэкон тут прав, — ’
но сам Бэкон стоял на фундаменте, созданном схола-
стами.
Брюсов имел право написать в своем венке сонетов
«Светоч мысли»:
Дух знанья жил, скрыт в тайном эликсире,
Поя целебно-мутный мрак веков!
Пусть жизнь была сплошной борьбой врагов,
Пусть меч звенел в бою и на турнире,—
Искал алхимик камень мудрецов,
Ум утончался в преньях о вампире...
Англичанин Роджер Бэкон родился в 1214 году и про-
жил около 80 лет, из которых четырнадцать провел в мо-
настырской тюрьме. Роджер Бэкон провозгласил матема-
тику азбукой философии и основой всех наук, которые
могут развиваться лишь постольку, поскольку известные
факты подводятся под математические принципы.
Бэкон признавал силу логических доводов (хотя считал,
что человеку специально развивать логику не стоит, по-
скольку он от природы наделен умением логически мы-
слить), однако особое значение придавал опыту и восхва-
лял преимущества опытных наук перед умозрительными.
Для него критерием истины был опыт. И хотя он не пришел
71
к мысли Френсиса Бэкона о решающей роли пользы при
оценке науки, зато оставил человечеству самые порази-
тельные предсказания будущих успехов техники. Уве-
ренно говорил Бэкон о появлении повозок, которые будут
двигаться без помощи лошадей, о кораблях без парусов
и весел, о летательных аппаратах. А в его бумагах были
впоследствии обнаружены чертежи телескопа, который
реально удалось создать лишь спустя три столетия после
смерти мыслителя.
Когда сегодня вы читаете о грандиозной роли матема-
тики в современной науке, снова и снова подтверждающей
слова Карла Маркса: «Наука только тогда достигает со-
вершенства, когда овладевает математикой», вспоминайте
иногда человека, первым понявшего важность и необходи-
мость математики для всех областей знания. А ведь Род-
жер Бэкон — только одно звено в длинной цепи средневе-
ковых философов, соединяющей и хронологически и
логически философию античности и философию нового
времени, начинающуюся с англичанина Френсиса Бэкона
и француза Декарта, его современника. Рене Декарта,
который взялся за решение проблемы о том, как следует
правильно мыслить, как можно верно и точно познавать
мир, совсем с другого конца.
О ПОЛЬЗЕ СОМНЕНИЯ
ир вокруг казался ему зыбким и
непрочным. Он касался дерева
стола, трогал листы бумаги, силь-
нее сжимал гусиное перо. Но есть
ли все это на самом деле? Не иллю-
зия ли, не галлюцинация ли? Он
чувствовал себя в доме, городе,
стране и Вселенной, как Александр Привалов из повести
Стругацких «Понедельник начинается в субботу» в маги-
ческой «Избушке на курьих ножках». Вокруг Александра
Привалова происходили сказочные чудеса, поверить в ко-
торые было невозможно. Рене Декарт жил в привычней-
шем, обыденном мире — но он посмел усомниться в его
существовании.
72
...Для разыскания истины необходимо раз
в жизни, насколько это возможно, поставить все
под сомнение.
Рене Декарт
Бывает, что нас обманывают наши ощущения? Бывает
Можно при рассуждении допускать ошибки? Можно. Но
раз так, решил Декарт, значит, ни на ощущения, ни на
доводы рассудка нельзя положиться! И что же? Поколебав
своим сомнением устои тогдашних представлений о че-
ловеке и мире, мыслитель из того же сомнения создает
фундамент для нового мировоззрения, которое он строит.
Ведь само-то сомнение существует, раз он сомневается.
Во всем можно сомневаться — кроме того, что сомнение
есть на самом деле. Я сомневаюсь, значит, мыслю. А раз
мыслю, значит, существую. Сомнение во всем — прием,
оказавшийся чрезвычайно плодотворным.
Исследователи биографии философа иногда связывают
главный принцип его учения с особенностями первой части
жизни Декарта. Он был тяжело болен туберкулезом (ту-
беркулез еще в раннем детстве отнял у Декарта мать)
Врачи, что называется, приговорили и его к ранней смерти.
Жизнь мальчика, подростка, юноши была все время «под
сомнением» — вот он и привык сомневаться во всем.
В самой жизни Рене Декарта наступил момент, когда
сомнение в ней было отвергнуто — верховая езда и фехто-
вание (говоря современным языком — лечебная физкуль-
тура) дали здоровье и уверенность в собственных физи-
ческих силах. Параллельно он занимается математикой,
надеясь на твердой ее почве излечиться от сомнений
философских,— но в этой математике, неизвестно почему
называющейся точной наукой, столько противоречий и
парадоксов! Сомнение тут укрепляется, а не рассеивается.
Он приходит к выводу: математика сама по себе, когда
она оторвана от науки о природе, только забава, игра
ума, ничуть не более важная, чем другие игры. Вот если
математику применить к делу, использовать при изучении
природы...
Но только ли математику? И Декарт создает свою
основополагающую работу: «Правила для руководства
ума». Работу, которая должна дать людям метод открытия
истин. Обосновывая необходимость создания такого ме-
тода, Декарт высказывает положения, часто почти до-
73
словно совпадающие с положениями Френсиса Бэкона.
Они оба, насколько можно судить, считали, что гении от
природы способны совершать открытия, а вот метод должен
дать эту возможность всем людям. Бэкон, как вы помните,
говорил о «циркуле и линейке» для ума. Декарт писал,
что его методом сможет открывать истины «всякий, как бы
ни был посредствен его ум».
Прежде всего Декарт четко разделил все, что есть в ми-
ре, на людей, то есть существа, способные познавать, и на
все остальные предметы, которые надлежит познать, пото-
му что они могут быть познаны. А вещи надо рассматривать
не сами по себе, не в отдельности, а в их связях. Ряды ве-
щей, а не изолированные вещи, ряды, в которых можно
найти самое простое и посмотреть, в каком отношении к
нему находится более сложное.
Как же ум должен переходить от простого к сложному,
от общего к частному? Каждый такой переход может быть
просто актом интуиции.
Современный философский словарь определяет интуи-
цию как способность непосредственного постижения исти-
ны без предварительного логического рассуждения, причем
оговаривает: на деле за такой способностью угадать истину
как бы в результате внезапного озарения стоят ранее
накопленный человеком опыт, знания, которые у него есть
к моменту озарения. Само слово «интуиция» образовано
от латинского глагола, означающего «пристально смот-
реть». (Мой знакомый физик так и рассказывает о своей
очередной работе: «Тут мы методом пристального всмат-
ривания обнаруживаем...»)
Человек смотрит на тот или иной предмет, на падающее
яблоко (Ньютон), на карточки с названиями элементов
(Менделеев) — и «вдруг» формулирует закон всемирного
тяготения или таблицу Менделеева. Сегодня нам ясно, что
такие научные озарения — всегда результат напряжен-
ной подготовительной работы, недаром они не выпадают
на долю лентяев. Не зря шутливая поговорка гласит: «Ин-
туиция — дочь информации». Однако и теперь интуиция
остается предметом исследований и споров — важность
интуиции в процессе познания сомнению не подлежит.
Декарт определял интуицию как «понятие ясного и
внимательного ума, настолько простое и отчетливое, что
оно не оставляет сомнения в том, что мы мыслим, или, что
одно и то же, прочное понятие ясного и внимательного
ума, порождаемое лишь естественным светом разума».
74
Определение Декарта очень легко подвергнуть критике.
Ведь интуиция, по его мнению, дает человеку истину, но
как быть, скажем, если один ум, озаренный «естественным
светом», считает, что некая простая истина отчетлива и не
вызывает никаких сомнений, а другой разум, не менее
светлый, не согласен с такой точкой зрения?
Но в начале этой книги было обещано подчеркивать у ее
героев и их теорий не ошибки и недостатки, связанные с
характером эпохи или особенностями личностей, а то
положительное, что стало их вкладом не только в историю
философии, но и в саму современную философию...
Образец простых истин, добываемых интуицией, Декарт
видел в геометрических образах, в том числе аксиомах
Евклида. Достоверно известное дается первоначально
«пристальным всматриванием». Из интуитивно обнару-
женных истин выводятся новые — для этого служит
дедукция.
Снова перед нами дедукция как важнейшая часть
познания. Декарт оказался бы прямо-таки антиподом тво-
рящего одновременно с ним в Англии Френсиса Бэкона,
если бы он этим ограничился. Но Декарт «принял» и ин-
дукцию в свой метод познания, только она выступала в
роли помощницы дедукции, третьего необходимого звена
декартова метода. Роль слишком скромная, но стоит
заметить, что Декарт отдавал себе отчет в важности для
науки метода Френсиса Бэкона, о работах которого знал.
Он говорит в одном из своих писем:
«Мы с Веруламцем1 дополняем друг друга. Мои советы
могут служить для общего объяснения Вселенной, его же —
позволяют уточнить детали посредством необходимых опы-
тов» .
Себе Декарт, как видите, оставил главное.
Декарт считал необходимым двигаться от открываемых
интуицией фундаментальных оснований, двигаться по
взаимосвязям вещей между собой — до тех пор, пока мир
не будет постигнут, весь и целиком.
Вот четыре правила для работы мыслителя, предложен-
ные Декартом в труде «Размышление о методе».
«Первое — никогда не принимать за истинное ничего,
что я не познал бы таковым с очевидностью, иначе говоря,
тщательно избегать опрометчивости и предвзятости и
1 Френсис Бэкон носил титул барона Всруламского, и в ту эпоху
его нередко именовали по титулу.
75
включать в свои суждения только то, что представляется
моему уму столь ясно и столь отчетливо, что не дает мне
никакого повода подвергать их сомнению».
(С одной стороны, речь здесь идет об истинном, откры-
том с помощью интуиции в декартовском понимании. Но,
с другой стороны, если отвлечься от способа получения
истинного, это правило вполне может послужить уче-
ному — и не только ученому — и сегодня.— Р. П.)
«Второе — делить каждое из исследуемых мною затруд-
нений на столько частей, сколько это возможно и нужно для
лучшего их преодоления».
(Это, по сути, рекомендация разбивать трудную задачу
на части, на «вопросы», как и сейчас делают ученики на
уроках арифметики в 1-м классе — и ученые в любом
научном институте. — Р. П.)
«Третье — придерживаться определенного порядка
мышления, начиная с предметов наиболее простых и
наиболее легко познаваемых и восходя постепенно к позна-
нию наиболее сложного, признавая порядок даже и там,
где объекты мышления вовсе не даны в их естественной
связи».
(Перед нами призыв к дедукции, но — не только. Для
Декарта мир вещей держится на их взаимосвязях, они есть
даже там, где их нелегко или почти невозможно заметить.—
Р. П.)
«И последнее — составлять всегда перечни столь пол-
ные и обзоры столь общие, чтобы была уверенность в отсут-
ствии упущений».
(Здесь речь идет об индукции — рассмотрение макси-
мального количества фактов должно подтвердить, что в них
проявляется добытое дедукцией правило.— Р. П.)
Все это, конечно, звучит слишком общо. Для разъяс-
нения стоит рассказать о работах Декарта, проделанных
им по собственной методике. Вот, скажем, как он проверял
свой способ мышления в диоптрике, учении о преломлении
света. Он сначала, на основе своих теоретических'знаний,
описал, как должен быть преломлен линзой такой-то фор-
мы луч света, вошедший в нее под таким-то углом. Потом
выточил эту линзу — и обнаружил, что луч света действи-
тельно преломляется в ней именно так, как было предска-
зано.
Френсис Бэкон звал идти от опыта к теории — Декарт
от теории к опыту. Они действительно дополняли друг
друга. Самое же, пожалуй, поразительное, что эти два
76
титана одинаково стремились обучить правилам мышления
всех людей.
Правда, писал Декарт, «для каждого ума предначерта-
ны пределы, преступить которые он не может. Те, кто из-за
недостатка способностей не могут пользоваться принци-
пами для совершения открытий, по крайней мере, смо-
гут познать истинную цену наук, а этого достаточно
для приобретения истинных суждений о ценности ве-
щей».
Психолог и математик Дж. Пойа пишет о методе Де-
карта: «В своих «Правилах» Декарт стремился дать уни-
версальный метод решения задач... С течением времени сам
Декарт должен был признать, что имеются случаи, когда
его схема является непригодной... Проект Декарта потер-
пел неудачу, однако это был великий проект, и, даже
оставшись нереализованным, он оказал большее влияние
на науку, чем тысяча малых проектов, в том числе таких,
которые удалось реализовать».
Роль философов всего виднее, когда посмотришь, кто и
как с ними спорит через века. Декарт жил в XVII веке,
беседовал с одними монархами, подчинялся другим и ни
в коей мере не был революционером. Но министр фашист-
ского правительства Франции (в период, когда она была
практически захвачена гитлеровскими войсками) требо-
вал: «Среди всех кумиров, подлежащих свержению, нет
ни одного такого, от которого нам следует избавиться столь
срочно, как от этого Декарта, поскольку его хотят изобра-
зить лучшим представителем французского гения. Его надо
выбросить на свалку». Так отнеслись мракобесы XX века
к ученому, объявившему разум человека свободным и
сильным.
Надо отметить, что в некоторых случаях прозрения
Декарта, опиравшиеся на его метод, пусть и несовершен-
ный, просто поражают ученых наших дней.
Ученый отличается от невежды тем же,
чем человек от трупа.
Аристотель
Я. А. Лятнер, автор книги «Декарт», вышедшей в серии
«Мыслители прошлого» издательства «Мысль», приводит
такой пример. Ученый, комментировавший в 1953 году од-
ну из работ Декарта, писал тогда: «Трудно себе предста-
77
вить, что это описание основных свойств глаза,под которым
мог бы подписаться современный оптик, выполнено более
300 лет назад, когда наука об анатомии только рождалась
и такие гениальные мыслители, как Галилей, плохо разби-
рались в роли и работе глаза».
Лишь несколько «несущественных поправок» считал
нужным внести комментатор. Например, дедукция привела
Декарта к мысли, что два луча света иногда «могут и ме-
шать друг другу». В 1953 году это положение казалось
нелепым. После появления лазера стал реален экспери-
мент, в котором два луча можно подобрать так, чтобы свето-
вые волны действительно взаимно гасили друг друга, чтобы
встреча двух пучков света «порождала темноту».
ПОЧЕМУ ИМЕННО ТАК?
ОЯМВИВИ вот в вопросе об интуиции немец-
 А I кий философ Готфрид Лейбниц
 В в том же XVII веке поправил Де-
|ЛЛ| карта, указав, что интуиция —
не начальный акт познания, а
1ИВИИ заключение, результат предва-
рительной познавательной дея-
тельности. Лейбниц пытается создать способ, которым
истинные идеи можно было бы отличать от ложных, он
перечисляет характерные, на его взгляд, признаки идей
истинных, но в число этих признаков самоочевидность
уже не входит.
Если Декарт утверждал всеобщую взаимосвязь вещей
и явлений, не решая принципиально, каковы могут быть
формы такой взаимосвязи, то Лейбниц делал упор на
связи, в которых одно явление представляет собой причи-
ну, а другое — следствие. Все в мире имеет свою причину!
А раз так, то ее нужно найти — и руководящим для Лейб-
ница становится «принцип достаточного основания»: ни
одно явление не может оказаться истинным, ни одно
утверждение — справедливым без достаточного основания,
почему именно дело обстоит так, а не иначе. Это уже заро-
дыш историко-философского подхода к миру, поскольку
настоящее объясняется из прошлого.
78
Михаил Ломоносов прекрасно продемонстрировал пра-
вильное соотношение дедукции и индукции в мышлении —
и не только в своей работе в конкретных науках. Вот его
философская программа научного поиска: «Из наблюдений
устанавливать теорию, через теорию исправлять наблюде-
ние есть лучший из всех способ к изысканию правды».
И роль философии в науке Ломоносов отнюдь не пре-
уменьшал. Вот его требования к ученому-химику:
«Химик должен доказывать все, что говорится в химии.
Но то, что он доказывает, ему надо сперва познать, т. е.
приобрести историческое познание изменений смешанного
тела... Далее он должен уметь доказывать познанное... то
есть давать ему объяснение, что предполагает философское
познание...»
Особенно интересен чисто логический метод, которым
Ломоносов опровергает идею о божественном «первом
толчке», который привел Вселенную в движение. Необхо-
димость такого толчка, после которого богу уже нечего
делать в мире, признавалась и Декартом и Ньютоном.
Возможно, это признание было формой неосознанного
компромисса с религией: бог сразу оказывался и необходим
миру (иначе, кто его подтолкнет) и не нужен, ибо в дела
движущегося мира господь не вмешивается, что для этих
ученых, будь они хоть трижды религиозными, очевидно.
А Ломоносов пишет:
«Предположим, что первичное движение не существует
извечно; отсюда следует, что было время, когда этого дви-
жения не было, и что движущееся тело покоилось, но было,
наконец, возбуждено к движению. Отсюда можно заклю-
чить, что было нечто внешнее, что его двигало, и следова-
тельно, первичное движение не было первично, что, однако,
содержит противоречие. Поэтому необходимо принять
противоположное утверждение и признать, что* первичное
движение никогда не может иметь начала, но должно
длиться извечно».
Все это простое и точное рассуждение, трактующее са-
мого господа как «нечто внешнее», выдержано в блиста-
тельном стиле, достойном античности.
Рыба сильна плавниками, человек разумом.
Немного ума лучше, чем много силы.
Глаз видит далеко, но ум дальше.
Индонезийская, эфиопская,
туркменская пословицы
79
Рене Декарт, Френсис Бэкон, Лейбниц и Ломоносов в
своих XVII —XVIII веках так верили в силу разума... Ве-
рим в нее и мы. Чтобы увидеть могущество человеческого
разума, сегодня достаточно посмотреть по сторонам, вспом-
нить о космических полетах, глубоководных экспедициях,
о многом, многом другом. У Декарта и Бэкона оснований
для такой веры было меньше — тем выше их заслуга.
Главный метод современной науки философы назы-
вают гипотетико-дедуктивным. Что делают сегодняшние
ученые — физики и историки, антропологи и биологи
и т. п., пытаясь глубже проникнуть в суть изучаемых ими
явлений? Они выдвигают гипотезы, предположения о суще-
ствовании тех или иных фактов, связей, закономерностей.
Делают из такой гипотезы логические выводы, предска-
зывают факты, которые должны иметь место, если гипо-
теза верна,— и «смотрят», существуют ли такие факты па
самом деле.
Что же, еще в XIX веке один известный биолог сказал,
что трагедия научного исследования — в «убийстве пре-
красной гипотезы безобразным фактом».
Надо, однако, уточнить, что термином «гипотеза»
философы, исследующие гипотетико-дедуктивный метод,
обозначают не только собственно предположения, но и то,
что обычно называют теориями, и даже признанные бес-
спорными научные положения. Так подчеркивается отно-
сительность добытых нами у природы знаний, возможность
их дальнейшего расширения и уточнения. В названии
метода индукция не упоминается, но из этого не следует,
что ею пренебрегают, просто особо подчеркивают важность
дедукции в данном случае.
Сегодня ученым нередко приходится быть бережнее с
прекрасными гипотезами, даже если им как будто проти-
воречат «безобразные факты». Вот пример, который про-
стым назвать нельзя, но убедительным — можно.
Около 15 лет назад в физику победно ворвалась гипо-
теза о том, что большинство элементарных частиц на
самом деле — составные, что их слагают кварки. Экспери-
ментаторы всего мира взялись за поиски этих гипотетиче-
ских кварков, частиц с дробными электромагнитными
зарядами. Теория подавала надежду, что поиски увен-
чаются успехом. Кварки искали в океане, и в космических
лучах, и в «обычном» веществе. Не раз появлялись сооб-
щения, что они открыты,— но затем следовали опровер-
жения.
80
Сейчас большинство экспериментаторов отказалось уже
от таких поисков. А в теории между тем кварковая гипо-
теза оказалась чрезвычайно плодотворной, на ее основе
было предсказано множество фактов, действительно обна-
руженных. Однако и само представление о том, каковы
кварки, на сколько сортов они делятся, как взаимодей-
ствуют и т. д., чрезвычайно сильно усложнилось. Ряд
теоретиков пришли к выводу, что кварки не могут сущест-
вовать отдельно, на особицу, не соединенными в протон,
нейтрон или какую-нибудь другую элементарную частицу.
И что искать отдельные кварки так же бессмысленно, как
магнит с одним полюсом.
Так «безобразный факт» не смог убить прекрасную ги-
потезу, а только помог ей стать еще прекраснее.
Часто говорят: сравнение с фактами выводов из гипо-
тезы позволяет узнать, верна она или не верна. Но мно-
жество ситуаций, сходных с историей кварковой гипо-
тезы, привело ученых к более гибкой формулировке: срав-
нение выводов из гипотезы с фактами позволяет развивать
гипотезу.
Как часто противоречия между фактами и теориями
оказываются необходимыми для познания истины!
Что же, самое время вернуться всерьез к проблеме про-
тиворечий, о которой в этой книге уже говорилось.
ЧЕГО ОДИН РАЗУМ НЕ МОЖЕТ?
емецкий ученый второй полови-
ны XVIII века, страстно верив-
ший в разум, назвал свой глав-
ный труд «Критика чистого
разума». Звали этого человека
Иммануил Кант (именно Кант
продемонстрировал силу и ост-
роту своего ума, когда переубедил противника — вместо
того чтобы драться с ним на шпагах).
Странная доля у человеческого разума, размышляет
Кант. Все время осаждают его вопросы, и уклониться от
них невозможно, но и ответить часто — нельзя, так как
возможностей для таких ответов не хватает. В поисках
81
ответа разум начинает с положении, выведенных из опыта,
но затем обнаруживает, что как бы он ни старался, но
точных, ясных и бесспорных ответов получить не может.
Что может «чистый» разум и что он не может? — вот
как был поставлен вопрос Кантом. Где границы, за кото-
рыми чисто логическое мышление становится бессильно?
Для Декарта разум мог все; в частности (впрочем, ничего
себе «частность»!), разум сам по себе должен был давать
человеку критерий истинности. Повторим Декарта: истин-
но то, что представляется разуму достоверным и не вызы-
вающим сомнений.
Кант показал, что этот критерий не годится.
Великий немецкий поэт Генрих Гейне писал и прозу.
В том числе — прозу, посвященную истории философии.
О книге Канта «Критика чистого разума» он сказал: «Эта
книга послужила началом умственной революции в Герма-
нии, представляющей своеобразные аналогии с материаль-
ной революцией во Франции... Тот же разрыв с прошлым...
Как здесь, во Франции, всякое право, так там, в Германии,
всякая мысль должны оправдать себя».
Обязывающее сравнение. Но мы с вами еще увидим, как
тесно связаны революции, преобразующие мышление, и
революции, преобразующие общество.
Итак, разум не может — не может! — сам по себе
определить, является то или иное положение истинным.
Зато, говорит Кант, может — и это не так уж мало — опре-
делять, что то или иное положение ложно. Если к сужде-
нию привела цепь противоречивых умозаключений, это
суждение не может быть истинным. Как будто мы возвра-
щаемся к выводам, сделанным еще Сократом? Да, но на
новом уровне. Разница между построениями Сократа и
Канта не меньше, чем между представлениями древних
греков и современных физиков об атоме.
Много позже диалектический материализм, созданный
Марксом и Энгельсом, нашел положительный критерий
истинности, но вне «чистого разума», вне мысленных
и только мысленных операций по извлечению одних истин
из других. Таким критерием была признана практика
(что было, между прочим, возвращением на новом, высо-
чайшем уровне к идеям Френсиса Бэкона. Потому и
важна для марксистской философии история, что диалек-
тический материализм умеет извлечь максимум из ее
достижений!).
Столько я рассказывал в этой книге о том, как честно
82
служила философии логика! А Кант писал: «Никто не
отважится судить о предметах с помощью одной только
логики».
Он любил говорить, что учит не философии, а философ-
ствовать. Учиться философии для него означало изучать,
как и что думали другие; учиться философствовать —
значило уметь самому мыслить и оценивать чужие мысли.
Арсений Гулыга, автор биографии Канта, вышедшей
в серии «Жизнь замечательных людей», обращает особое
внимание на то, что «труд Канта положил начало знаме-
нательной традиции в европейском духовном развитии.
Суть ее состоит в том, что каждый дальнейший шаг вперед
рассматривается как переосмысление накопленного
теоретического богатства, которое бережно хранится, но не
превращается в фетиш».
Традиции в философии всегда были сильны, принимали
ли их бережно, как Декарт античные традиции, или отка-
зывались от них, как пытался отказаться Бэкон. Кант
нашел средний путь — ценил и исправлял. Его примеру
последовала вся последующая передовая философия.
В своих исследованиях Кант обнаружил то, что он в
одном письме назвал скандалом,— «скандал противоре-
чия разума с самим собой». Декарт и Френсис Бэкон
искали, какие заблуждения мешают разуму приходить
всегда к верным выводам. Кант открыл ситуации, где, с
его точки зрения, разум противоречит сам себе, даже когда
устранены заблуждения. А ведь он же сам полагал, что
истины нет там, где приводящие к выводу заключения
противоречивы...
Кант сформулировал четыре антиномии — четыре пары
противоречий. Вот одна из этих пар.
Все сложное состоит из простого, и нигде нет ничего,
кроме простого или того, что состоит из простого.
Ни одна сложная вещь в мире не состоит из простых
вещей, и в нем нигде не существует ничего простого.
Кант рассуждал примерно так: все сложное можно раз-
бить на составные части, более простые, но достаточно
присмотреться к этому простому повнимательнее, чтобы
увидеть его сложность.
Кант пришел к выводу, что раз оба утверждения в
антиномии не могут быть одновременно верны, то верным
не может быть и ни одно из них, оба они должны быть
ложными.
Кант увидел неизбежность противоречий в мышлении-
83
и обвинил в этом разум. Раз разум не может обходиться без
противоречий, значит, он не в силах без ошибок справиться
с задачей познания.
Между тем дело не в слабости разума самого по себе,
но в том, что противоречив сам мир, познаваемый разумом.
Давайте вспомним сейчас одно из самых знаменитых
высказываний одного из самых знаменитых физиков
XX века — Нильса Бора. Тот предложил так определять
действительно глубокие истины. Если истина тривиальна,
лежит на поверхности, то противоположное ее утвержде-
ние абсурдно. Истина глубока, если противоположное
ей суждение тоже оказывается глубокой истиной.
Как писал Энгельс, разбирая одну из антиномий Канта,
«бесконечность есть противоречие, и она полна противоре-
чий» .
И сейчас, в последней четверти XX века, остаются вер-
ны в своем единстве — обе истины антиномии о простом и
сложном: и касающаяся того, что мир состоит только из
сложного, и касающаяся того, что мир состоит только из
простого. Вспомним хотя бы, что все «обычные» атомы
состоят из протонов и электронов. С одной стороны — те же
электроны, на сегодняшнем уровне познания, могут рас-
сматриваться как «простые» частицы — не зря же их и зо-
вут элементарными. С другой,— по выражению Ленина,
электрон так же неисчерпаем, как и атом.
Греки уже видели не только логические, но неустрани-
мые противоречия в мышлении, которые они умели свя-
зать с реальной противоречивостью природных явлений.
Но греки именно видели эти противоречия, однако не умели
достаточно глубоко проанализировать увиденное. До Канта
европейская философия, и критически относившаяся к
древним грекам, и восторженно принимавшая достижения
античности, не могла перенести их диалектику в науку
нового времени. «Скандал» разума, обнаруженный Кан-
том, был не просто чрезвычайным случаем в философии.
Противоречия оказались присущи самой природе, мышле-
ние не только впадало в противоречия, но и находило их
в окружающем мире, и перед философией встала задача
понять противоречия глубоко и точно.
Необходимо еще отметить, что Кант видел значение
противоборствующих, противоположных сил в развитии
природы, в частности в возникновении Солнечной системы.
Работы Канта стали рубежом, с которого началась
новая история диалектики, развитие диалектики привело
84
к открытию того, что можно назвать главными, основными
законами нашего мира.
Диалектика видит мир постоянно меняющимся, разви-
вающимся, а движущую силу и источник всякого развития
находит как раз в противоречиях.
И само происхождение современного понятия диалекти-
ка — вполне диалектическое. Когда-то словом этим древ-
ние греки обозначали искусство достичь истины в споре,
выявляя противоречия в суждениях противника. Побеж-
дал тот, чьи рассуждения противоречия не содержали.
А превратилась диалектика в учение о реальных противо-
речиях вещей в мире в целом — то есть в нечто прямо про-
тивоположное первоначальному определению этой науки.
И очень важную роль в этом сыграл человек, сам
являвший собой поразительное средоточие противоречий.
ПОЧКА, ЦВЕТОК, ПЛОД
еорг Фридрих Вильгельм Гегель
был добропорядочнейшим и сте-
пеннейшим изо всех профессоров
Берлинского университета. Таких
степенных, с приличествующей
их положению «профессорской»
рассеянностью, уверенных в устой-
чивости быта профессоров любил живописать немецкий
писатель-фантаст Эрнст Теодор Амадей Гофман. На их
«приземленном», мещанском фоне особенно эффектно вы-
глядели волшебные чудеса, совершаемые его героями
других разновидностей.
Почтенный профессор был доволен жизнью. Ему очень
повезло. Он читал лекции в лучшем университете лучшего
государства мира. Конечно, устройство и этого государ-
ства можно несколько улучшить. Прусский король давно
уже обещает своим подданным конституцию — и как раз
почти такую, какую хотел бы узреть сам герр профессор.
Двухпалатный парламент. В одной палате — наследствен-
ная знать, в другой — представители почтенных зажиточ-
ных людей — промышленников, торговцев, врачей,— ну и
профессоров университета тоже.
85
Когда-то он был за всеобщее избирательное право... Но
тогда ему было девятнадцать и двадцать, а в соседней Фран-
ции полыхала революция. Юный Фридрих вместе с други-
ми смельчаками сажал в своем родном немецком городе
«дерево свободы», напевая потихоньку «Марсельезу» —
ничего, что она не для тихого пения. Но с той поры столько
всего произошло! Те из видных революционеров, что
уцелели, почти все стали графами и герцогами. Нет давно
ни французской республики, ни даже наполеоновской им-
перии’. А его прусский государь из многократно битого
Бонапартом полуизгнанника обратился в одного из хозяев
Европы. В четверть века вместилось столько событий, что
хватило бы на пару обычных столетий минимум. Нет, он
не собирается отрекаться начисто от своих юношеских
увлечений. Он помнит: «...Это был великолепный восход
солнца. Все мыслящие существа праздновали эту эпоху...
мир был охвачен энтузиазмом».
Не все же в его восторге перед революцией было
заблуждением. Революция действительно озаряет мир как
удар молнии, преобразует общество. Однако сила она все-
таки главным образом разрушительная, хоть и необходи-
мая. В спокойное время положительная сторона развития
несравненно заметнее. Но все равно смешно, когда иные
мудрецы считают, что революции могло бы и не быть —
окажись Людовик XVI поумнее, Мария-Антуанетта по-
скромнее, а Дантон позастенчивей. Нет! Революции неиз-
бежны. Это — качественные скачки, стремительные
диалектические переходы от одного общественного устрой-
ства к другому. История идет вперед, общество меняется.
Гегель увидел в истории, во-первых, изменения, во-вто-
рых, определенные законы, согласно которым эти изме-
нения совершаются. Но для него законы есть проявление
некоего разума, духа, «абсолютной идеи». Гегель так до
конца и не смог объяснить точно, что именно он понимает
под духом, под абсолютной идеей, которая сначала превра-
щает себя в материю, затем проходит длинный путь раз-
вития в истории народов и мышлении отдельных людей.
Маркс считал, что Гегель попросту обожествил сам процесс
мышления, именно его сделал творцом действительного,
превратил материальный мир лишь во внешнее проявле-
ние идеи — процесса мышления. Иногда (но далеко не
всегда) в положения Гегеля вместо «абсолютной идеи»
можно подставить слова «общественное сознание» — и
суть мысли философа от этого не изменится.
86
Дух, по Гегелю, воплощается в людях и народах, стре-
мясь познать себя. Дух борется сам с собой, и так до тех
пор, пока не достигнет высшего развития, пока не познает
себя до конца. Тут-то история и придет к концу, поскольку
самопознание — цель абсолютной идеи. По странному
«совпадению» выходило, что именно Гегель, как пред-
ставитель духа, познал самого духа — абсолютную идею,—
значит, с появлением Гегеля развитие мирового духа в
истории подходит к концу — вместе с самой историей.
А поскольку человечество смогло осознать абсолютную
идею — оно должно иметь возможность и воплотить ее в
идеальном государстве.
Профессора самого смущало, как это он, человек как
будто скромный, сделал такое великое открытие — осознал
развитие абсолютной идеи! Собственно, посредством его,
профессора Гегеля, абсолютная идея осознала сама себя.
А ведь это и было целью, ради которой, согласно его уче-
нию, идея обратилась в материю, создала человечество,
провела его по ступеням истории, по крутой спирали ее,
чтобы сейчас и здесь, на последнем витке, породить Фрид-
риха Гегеля, который стал орудием ее самопознания.
История кончается — цель достигнута. Вот подпишет ко-
роль, очередной Гогенцоллерн, конституцию — и Прусское
королевство станет тоже воплощением идеала. Да и сейчас
уже «прусское государство, в особенности, построено на
разумных началах» — эти слова Фридрих Гегель ввел в
свою первую лекцию в древнем Гейдельбергском универ-
ситете. А теперь он ректор Берлинского университета.
Конечно, у прусского правительства есть свои пре-
тензии к берлинскому профессору. Все-таки и революции
он вспоминает и даже необходимыми признает. И вокруг
него уж очень много молодых людей, склонных к филосо-
фии, вертится, и далеко не все они из благонамеренных.
Но все равно приятно знать, что твое государство — идеал
мировой истории и что вообще «существование государ-
ства — это шествие бога в мире...». Гегель беспредельно
восхищался когда-то Наполеоном и от души радовался
поражению, которое потерпела при Иене от наполеонов-
ской армии его родина Пруссия. Однако был Наполеон —
и нет Наполеона, а Гогенцоллерны все так же на троне.
Побольше бы — с точки зрения прусского «начальства» —
таких профессоров философии!
О, если б знал тогда Гогенцоллерн,
Что это и в его монархию бомба,—
87
совсем по другому поводу написал Маяковский в поэме
«Владимир Ильич Ленин». Но слова эти мы можем отнести
и к Гегелю. Потому что объективно гений Гегеля создал
философскую систему, взрывавшую все монархии мира.
Его система стала одним из источников марксизма —
учения, взрывчатая сила которого была уже очевидна для
монархов и капиталистов.
...Фридрих Энгельс сравнил между собой две философ-
ские революции в двух соседних странах, разделенные
во времени столетием, причем каждая из философских ре-
волюций послужила введением к политическому перево-
роту. «Но как не похожи одна на другую эти философские
революции! Французы ведут открытую войну со всей
официальной наукой, с церковью, часто также с государ-
ством, их сочинения печатаются по ту сторону границы,
в Голландии или Англии, а сами они нередко близки к
тому, чтобы попасть в Бастилию. Напротив, немцы — про-
фессора, государством назначенные наставники юношест-
ва; их сочинения — общепризнанные руководства, а систе-
ма Гегеля — венец всего философского развития — до
известной степени даже возводится в чин королевско-
прусской государственной философии. И за этими профес-
сорами, за их педантически-темными словами, в их не-
уклюжих, скучных периодах скрывалась революция? Да
разве те люди, которые считались тогда представителями
революции,— либералы — не были самыми рьяными про-
тивниками этой философии, вселявшей путаницу в чело-
веческие головы?
Однако то, чего не замечали ни правительства, ни либе-
ралы, видел уже в 1833 г. по крайней мере один человек,
его звали, правда, Генрих Гейне».
Действительно, последуем за Энгельсом и сопоставим
французских философов XVIII века и немецких XIX века.
Язвительнейший Вольтер борется за справедливость преж-
де всего острым словом, настолько острым, что оно —
почти без преувеличения — срезает врагов; на каждом
шагу сражается, подняв забрало, против католической
церкви под лозунгом «Раздавите гадину!».
В самом раннем детстве Вольтер становится сочините-
лем, привлекает блеском ума внимание окружающих,
причем совсем не как вундеркинд только, не из-за возра-
ста. А позже он мог поддерживать дружескую переписку
с Екатериной II, благо так и не побывал в России, но с
французским и прусским королями Вольтеру довелось
88
познакомиться поближе — и ничем хорошим это в обоих
случаях для обоих сторон не окончилось. (Они ого аресто-
вывали, он их высмеивал.)
Маленький болезненный человечек не давал покоя ни
себе, ни другим, сочиняя легкомысленные стихи и глубокие
трагедии, фантастические и философские повести, живя
жизнью столь своеобразной и наполненной, что дальше,
кажется, некуда.
Гегель же прожил спокойную жизнь заурядного не-
мецкого бюргера. Он читал лекции — но и лектором-то был
плохим, сбивался, подолгу подыскивал слова, не умел
говорить так, чтобы взволновать слушателей, об остроумии
же и мечтать тут нечего. Осторожен он был даже в юности,
хотя кривить душой особо склонен не был. Отлично харак-
теризует склад души молодого еще философа его работа
«Жизнь Иисуса». Как известно, Евангелие полно чудес.
Одни богословы предпочитают видеть чудеса такими,
какими Евангелие их описывает. Другие в ту эпоху стара
лись придумать для чудес какое-нибудь рациональное
объяснение, притянутое за уши. Богослов по образованию,
Гегель не становится ни на ту, ни на другую сторону. Он
просто не упоминает в рассказе об Иисусе ни одного из его
«чудес».
Отнюдь не блестящий и не многообещающий молодой
человек. Аттестат, выданный ему в ТюбингенскохМ универ-
ситете, признавал за Фрицем Гегелем способности, но
выражал огорчение из-за отсутствия у юноши прилежа
ния, а также по поводу пробелов в его знаниях и явной
нехватки ораторских способностей.
Самое забавное, что заполнявший аттестат профессор
назвал своего ученика идиотом в философии...
Гегель и вправду мог считать, что на его глазах Пруссия
сделала размашистый шаг вперед.
Он родился в 1770 году в Германии, в Германии XVIII
вока, о которой Энгельс писал: «Это была одна отврати-
тельная гниющая и разлагающаяся масса. Никто не чувст-
вовал себя хорошо. Ремесло, торговля, промышленность и
земледелие страны были доведены до самых ничтожных
размеров. Крестьяне, ремесленники и предприниматели
страдали вдвойне — от паразитического правительства и
от плохого состояния дел. Дворянство и князья находили,
что, хотя они и выжимали все соки из своих подчиненных,
их доходы не могли поспевать за их растущими расхо-
дами. Все было скверно, и во всей стране господствовало
89
общее недовольство. Ни образования, ни средств воздей-
ствия на сознание масс, ни свободы печати, ни обществен-
ного мнения, не было даже сколько-нибудь значительной
торговли с другими странами — ничего, кроме подлости
и себялюбия...»
Л теперь в Пруссии развивались промышленность и
торговля, теперь уже фабрикантам и купцам жаловаться
особенно не приходилось, и в деревне часть пережитков
феодализма уничтожена. Ну, рабочим и крестьянам жилось
по-прежнему несладко,— но господин профессор не слы-
шал, чтобы им где-нибудь когда-нибудь жилось хорошо.
Однако сам профессор сумел прийти относительно
людей труда к выводу, какого еще никто не делал. Он
увидел даже в рабе античного и доантичного общества —
подлинного творца истории. Потому что работа, трудовая
деятельность есть для Гегеля движущая сила истории.
Но даже не это поразительное открытие было главным,
что сделал Гегель для философии. Он показал своим совре-
менникам, как надо думать, и запутанный иногда язык
философа не смог помешать сотням молодых мыслителей
понять и принять его ход мыслей.
Я поставил себе целью поработать над тем,
чтобы философия приняла форму науки, чтобы
она могла покинуть имя любви к знанию и стать
действительно знанием.
Георг Фридрих Вильгельм Гегелъ
Законы мышления для Гегеля были и законами бытия,
потому его логика стала для него не просто учением о том,
как правильно мыслить, но и теорией познания, то есть уче-
нием о возможности познания мира человеком. Формаль-
ная логика изучала понятия, суждения, заключения. В ге-
гелевской логике отразились закономерности природы.
Понятия у Гегеля стали гибкими, изменяющимися, об-
наружили свою противоречивость. Одно понятие может
превратиться, изменяясь, в прямо ему противоположное.
И это не логические фокусы.
«Гегель гениально угадал в смене, взаимозависимости
всех понятий, в тождестве их противоположностей, в пере-
ходах одного понятия в другое, в вечной смене, движении
понятий ИМЕННО ТАКОЕ ОТНОШЕНИЕ ВЕЩЕЙ,
ПРИРОДЫ». (В. И. Ленин)
90
«Мы знаем,— писал Гегель,— что все конечное изме-
няется и уничтожается; его изменение и уничтожение есть
его диалектика».
Почка превращается в цветок. Цветок тем самым как бы
устраняет почку, вытесняет ее, отрицает, заменяет собою.
«Эти формы не только различаются, но вытесняются как
непримиримые друг с другом, но их преходящая природа
делает их вместе с тем моментами органического единст-
ва». Это — только один из множества примеров, которые
приводил Гегель, для того чтобы показать, как во всяком
развитии явления последующая его форма отрицает
предыдущую.
Брошенное в землю зерно обращается в стебель; стебель
есть отрицание зерна. Но стебель дает колос, содержащий
новые зерна — в этом, по Гегелю, проявляется великий за-
кон отрицания отрицания.
Диалектическое отрицание — это превращение одного
предмета в другой (зерна в стебель). Первоначальное зер-
но как будто уничтожилось, исчезло, но новые зерна по-
являются в созревшем колосе. Это — в какой-то мере
возвращение к старому, но на новом, более высоком уровне.
Стебель — отрицание зерна, из которого он вырос, снова от-
рицается теми зернами, которые он сам же принес. Гегель
полагал, что всякое развитие проходит через эти три ста-
дии: утверждение, отрицание, отрицание отрицания.
Все, что развивается, несет в себе семя своей гибели,
всякое развитие должно раньше или позже уничтожить
именно то, что развивается, заменив его другим, которое
тоже будет развиваться, пока не подвергнется в свою оче-
редь отрицанию. И это отрицание отрицания должно быть
в определенном смысле возвращением к первой стадии раз-
вития, к тому, что принимается за первоначальное утверж-
дение.
До Гегеля философы, как вы знаете, ввели в обиход не-
малое число категорий. Гегель же решил привести катего-
рии в систему. В систему, которая должна быть построена
по единому принципу, принципу движения мысли от абст-
рактного, одностороннего, к конкретному, многосторонне-
му, такого движения мысли, при котором каждая следу-
ющая по порядку категория все более содержательна.
Качество, например,— категория, отражающая свойст-
ва, отличающие один предмет от других. С исчезновением
такого качества исчезает и сам предмет, он ведь становится
иным. Другое дело — категория количества. Дом, большой
91
пли маленький, все равно остается домом. А вот конюшня,
превращенная в свинарник, быть конюшней перестает. Но
количественные изменения способны переходить в качест-
венные, предмет, изменившись в размерах или числе со-
ставных частей, может стать другим.
Сам Гегель для иллюстрации этого положения привел
предложенную еще в античности задачу под названием
«Лысый». Человек, потерявший один волос, отнюдь еще
не лыс. Но если он будет терять волосы и дальше, то в кон-
це концов станет лысым. Пример довольно легкомыслен-
ный (хотя многие лысые люди с таким его определением
и не согласятся). Другой пример. Если нагревать воду, это
сначала не вызывает в ней серьезных изменений, она
остается водой. Но вот температура достигла 100° — и вода
резко, скачком, обращается в пар. Аналогичная картина
при охлаждении воды, пока не достигнута граница, обозна-
чаемая 0 градусов по Цельсию,— и вот перед нами лед.
Такие рубежи, как 100° и 0° для воды, есть для коли-
чественных изменений чего угодно. Количественные грани-
цы, внутри которых предмет остается самим собой, Гегель
обозначил категорией меры.
В реальной действительности все предметы различают-
ся друг от друга. Предельные различия — противополож-
ности. Белое и серое — только различны, а вот белое и чер-
ное уже противоположны.
А единство противоположностей есть противоречие. То
самое противоречие, о котором во весь голос сумел сказать
еще Гераклит. Как у Гераклита, противоречие у Гегеля
движет миром. То, что не способно иметь в себе противоре-
чий, не может и существовать. То, что существует, потому
и существует, что, с одной стороны, содержит в себе про-
тиворечие, а с другой — «есть именно та сила, которая в
состоянии вмещать в себе и выдерживать это противоре-
чие». Если оно не способно выдержать такое противоречие,
то попросту гибнет — как не выдержало феодальное обще-
ство противоречия между развитием производительных
сил, требовавшим свободы непосредственного производите-
ля материальных благ, и характером производственных
отношений, построенных на закрепощении крестьянина.
Все действительное разумно, сказал Гегель, подразу-
мевая, что иначе оно было бы уничтожено. Верхи классово-
го общества ухватились за эти слова, видя в них философ-
ское обоснование политико-экономической системы, кото-
рая их вполне устраивала. Но Гегель-то смотрел на вещи
92
гораздо шире. Революция тоже была для него разумна, раз
она происходила, раз она тоже имела место в действитель-
ности. Мало того. Его теория о скачках, которыми количе-
ство переходит в качество, касалось не только воды, не
только физических и химических и вообще природных
явлений — скачки при превращении количественных изме-
нений в качественные неизбежны и в обществе. Некоторые
из таких скачков и принято называть революциями.
Стройная и четкая система. А в основе — учение о про-
тиворечиях. Противоречиях, с которыми огромное боль-
шинство философов тысячи лет боролось. Гегель поступил
воистину диалектически:
«Противоречие есть критерий истины, отсутствие про-
тиворечия — критерий заблуждения». Право же, Нильс
Бор в своем воззрении на глубокие истины почти повторил
Гегеля — ведь тривиальные, поверхностные утверждения
в современной физике, как правило, оборачиваются за-
блуждениями.
Диалектика оказалась сильнее того, кто придал ей
наиболее совершенную для своего времени форму.
«...В том и состояло истинное значение и революцион-
ный характер гегелевской философии... что она раз и на-
всегда разделалась со всяким представлением об оконча-
тельном характере результатов человеческого мышления и
действия... истина теперь заключалась в самом процессе
познания, в длительном, историческом развитии науки,
поднимающейся с низших ступеней знания на все более
высокие...» (Ф. Энгельс).
Гегель ходил, если можно так выразиться, вокруг за-
мечательного дворца теории, им построенного, восхищаясь
и не видя, где же еще можно его достроить.
Его работа представляла собой и вправду «величествен-
ный итог всего предыдущего развития философии» (Ф. Эн-
гельс) .
Но дворец-то был построен на весьма зыбком фундамен-
те. Мир как воплощение духа, в борьбе с самим собою по-
знающего самого себя. Звучит карикатурно, но ведь это и на
самом деле главная идея всей гегелевской философской
системы.
Легко просто обвинить Гегеля в идеализме и отмахнуть-
ся от его взгляда на мир.
Но — вспомним положение Ленина о том, что каждого
мыслителя надо рассматривать исторически, судить о нем
не по тому, чего Ьн не дал в сравнении с современными тре-
93
бованиями, а по тому, что нового он дал в сравнении со
своими предшественниками.
Л разбирая проблемы возникновения идеализма, Влади-
мир Ильич писал, что «философский идеализм есть только
чепуха с точки зрения материализма грубого, простого,
метафизичного. Наоборот, с точки зрения диалектического
материализма философский идеализм есть одностороннее,
преувеличенное... развитие (раздувание, распухание)
одной из черточек, сторон, граней познания в абсолют,
оторванный от материи, от природы, обожествленный».
Это «дорога к поповщине» — но дорога «через один из
оттенков бесконечно сложного познания.,,».
Материализм и идеализм. Две партии, два враждующих
лагеря в философии. Их борьбе посвящена специальная
глава книги.
Мы с вами ведем этот разговор о философии по крупней-
шим ее проблемам. Что же, как сказал Энгельс, в процессе
любого исследования человек неизбежно разрывает естест-
венные или исторические связи явлений. В рассказе об
исследованиях тоже приходится иногда следовать этому
принципу. Но это далеко не всегда удается сделать после-
довательно. Говоря о гегелевской теории познания, оказа-
лось невозможно, даже при популяризации, отложить до
намеченного заранее момента указание на идеалистиче-
скую ее основу. Слишком тесно связаны у Гегеля его
идеализм и его диалектика.
Гегель подменил одной из сторон, граней познания само
познание в целом,— но его действительные открытия, сде-
ланные на этой грани, остались в познании и поныне слу-
жат ему.
Даже то, что он был идеалистом, что именно идеалист
создал диалектику в ее высшей ко второй трети XIX века
форме, в определенной мере не случайно. Карл Маркс в
своих «Тезисах о Фейербахе» обратил внимание на то, что
«весь предшествующий материализм» не исследовал по-
настоящему человеческую предметную деятельность, прак-
тику великой созидательной работы человечества во всем
ее размахе.
Идеализм XVIII—XIX веков, при всей порочности его
основ, все-таки исследовал человека как деятеля исто-
рии — пусть исходя из того, что человек — подобие божие
или воплощение абсолютного духа.
Старый материализм, по мнению Энгельса, был слиш-
ком связан с конкретными успехами естествознания, оно
94
же воспринимало мир, природу в вечном движении, но
движении круговом, вечно возвращающемся на прежнее
место... Гегель заменил движение по кругу развитием, уви-
дел в человеке деятеля этого развития.
Все в мире в движении и развитии — и само человечест-
во тоже. «С этой точки зрения история человечества уже
перестала казаться диким хаосом бессмысленных насилий,
в равной мере достойных — перед судом созревшего ныне
философского разума — лишь осуждения и скорейшего
забвения; она, напротив, предстала как процесс развития
самого человечества, и задача мышления свелась теперь к
тому, чтобы проследить последовательные ступени этого
процесса среди всех его блужданий и доказать внутреннюю
его закономерность среди всех кажущихся случайностей»
(Ф. Энгельс).
Гегель не открыл законов развития общества — но по-
казал, что такие законы должны быть. А это очень и очень
немало. Александр Иванович Герцен назвал гегелевскую
диалектику алгеброй революции. Маркс и Энгельс отмеча-
ли, что коммунистическое учение — естественнейшее и
закономернейшее развитие идей, связанных в истории
философии с именем Гегеля.
Для того чтобы развивать гегелевское учение дальше,
надо было, по выражению Энгельса, поставить его с головы
на ноги, очистить от идеализма. Надо было доказать, что
мысль — отражение реальности, а не наоборот, что законы
развития материи и законы познания тождественны не
потому, что мысль отражена в вещах, а в силу как раз пря-
мо противоположного факта.
На этот факт прямо и резко указал младший современ-
ник Гегеля Людвиг Фейербах. Он провозгласил, что вне
природы и человека нет ничего, ни богов, ни демонов, ни
духа, ни идеи, что все боги — лишь плод человеческой фан-
тазии, причем фантазии, явно прикованной к земной
основе.
Но его материализм не стал еще историческим — по-
скольку Фейербах не умел увидеть героя истории в де-
ятельном человеке, в трудовой массе. Не стал его матери-
ализм и диалектическим, потому что считал Фейербах не-
обходимым целиком разгромить учение Гегеля — как
идеалистическое.
Маркс и Энгельс подошли к делу иначе. Они преобра-
зовали гегелевскую диалектику, обратив ее в материали-
стическое учение.
95
Для истории философии, в общем, было характерно,
что, как выразился советский философ Т. И. Ойзерман,
каждый выдающийся мыслитель «вместо того, чтобы возво-
дить следующий этаж, начинает снова и снова закладывать
фундамент». Ярчайшие примеры тут — отношение Бэкона
к античной философии, неистовый и явно чрезмерной силы
удар, который Фейербах нанес методу Гегеля. А вот марк-
сизм смотрит на себя как на наследника всего прогрессив-
ного в истории философии.
Ленин говорил о марксизме как об итоге, сумме, выводе
истории познания мира, как о продолжении, прямом и не-
посредственном, великих философских учений прошлого.
Продолжении — но не только.
«Все то, что было создано человеческим обществом, он
переработал критически, ни одного пункта не оставив без
внимания. Все то, что человеческою мыслью было создано,
он переработал, подверг критике, проверив на рабочем дви-
жении, и сделал те выводы, которых ограниченные буржу-
азными рамками или связанные буржуазными предрассуд-
ками люди сделать не могли»,— писал Ленин о Карле
Марксе.
Потому что, как говорил Ленин, «хранить наследство —
вовсе не значит еще ограничиваться наследством...».
Весь раздел «Как надо думать», по сути, посвящен ра-
боте философов разных эпох над созданием научного мето-
да познания мира. Современный научный метод познания
мира — марксистская материалистическая диалектика.

Ни одна вещь не возникает
беспричинно, но все возникает
на каком-нибудь основании
и в силу необходимости.
Демокрит
САМЫЕ ГЛАВНЫЕ ЗАКОНЫ
так, материалистическая диалек-
тика. Два длинных слова, явно из
тех, которым место в толстых
томах ученых трудов. Но не толь-
ко в них.
Мы
диалектику
учили не по Гегелю.
Бряцанием боев
она врывалась в стих,
когда
под пулями
от нас буржуи бегали,
как мы
когда-то
бегали от них.
Владимир Маяковский
Диалектика, утверждающая развитие общества, пред-
сказывала конечную победу рабочего класса в его борьбе с
буржуазией. Для стран, населенных сотнями миллионов
людей, это предсказание уже сбылось.
Материалистическая диалектика, по выражению Вла-
димира Ильича Ленина, «душа марксизма». Душа учения,
за сотню с небольшим лет изменившего лицо мира так, как
это не удавалось сделать ни одному учению за всю историю
человечества.
Диалектика — как наука — отражение действительно-
сти. Наша мысль движется по тем же законам, которые
управляют природой. Законы познания совпадают по со-
держанию с законами внешнего мира, потому что первые —
отражение вторых в наших головах.
Ученые знают немало законов, действующих во Вселен-
ной и открытых отдельными науками. Самым всеобъемлю-
щим из физических законов можно, пожалуй, назвать за-
кон всемирного тяготения. Но с силой гравитации, соединя-
ющей все тела нашего мира, во множестве случаев можно
не считаться. Слишком незначительно действие этого за-
99
кона, скажем, между молекулами, между атомами, между
ядром атома и электронами, чтобы физикам при расчетах
приходилось принимать его во внимание.
А вот наиболее общие законы диалектики действуют
всегда и везде, в природе и обществе, проявляют себя в раз-
витии атомов и галактик, океана и человека, во всех пред-
метах, явлениях, процессах нашего мира. Это действитель-
но самые главные, самые широкие, самые важные законы.
Вот они;
закон единства и борьбы противоположностей;
закон перехода количественных изменений в качественные;
закон отрицания отрицания.
Итак, три основных закона, с равной силой действу-
ющие в природе мертвой и живой, в обществе и в личной
жизни каждого человека.
Ядром диалектики Ленин назвал закон единства и
борьбы противоположностей. Закон, который дает ответ
прежде всего на самый философский и самый «детский»
из всех возможных вопросов — на вопрос «почему»: поче-
му идет развитие, какие внутренние причины определяют
его характер.
Второй закон — перехода количественных изменений в
качественные — связан с вопросом «как»: как происходит
развитие, какие формы оно принимает.
Закон отрицания отрицания, тоже знакомый вам по гла-
ве о Гегеле, предназначен для ответа на вопрос «куда»,
этот закон позволяет найти направление развития, его тен-
денцию.
ПОЧЕМУ?
0ы имеем основание соглашаться с
Гераклитом: второй раз за день
войдя в реку, мы плывем не в той
воде, которая качала наше тело
хотя бы еще утром. Вода — не та.
А река? Она по-прежнему назы-
вается Волгой, Унжей или Обью,
путь ее по земной поверхности (а значит, и на карте) не из-
менился. Вода — другая, а река — та. Так, может быть,
Гераклит все-таки не прав? Или дневная река не равна себе
100
самой утренней? Впрочем, в философии употребляют в
этом случае вместо слов «равен», «равна», «равно» —
слова «тождественен», «тождественно», «тождественна».
Итак, тождественны ли дневные и утренние Унжа,
Волга или Обь?
Приглядывайтесь к облакам,
Прислушивайтесь к птицам,
Прикладывайтесь к родникам,—
Ничто не повторится.
За мигом миг, за шагом шаг
Впадайте в изумленье.
Все будет так — и все не так
Через одно мгновенье.
Вадим Шефнер
Лейбниц в XVIII веке сформулировал философский
закон тождества: о предметах А и В говорят, что они
являются тождественными, если и только если все свойства
(и отношения), которые характеризуют А, характеризуют
и В.
Так вот, нет предметов, которые были бы полностью
тождественны сами себе в два разных момента времени.
Все ведь и вправду изменяется. Дело не только в том, что вы
вошли днем в другую воду. На дне реки за короткие часы в
одном месте чуть-чуть больше стало песку, в другом чуть
меньше, на долю миллиметра подмыло крутой берег, маль-
чишка с этого берега вытащил уклейку, а щука тем време-
нем проглотила карасика, етце утром чуть не ткнувшего
купальщика в коленку.
И в то же время в своих главных, основных свойствах
дневная река остается утренней. Тождества нет, поскольку
появились мелкие различия, и тождество есть, поскольку
крупных, принципиальных различий нет.
Невежда удивляется, что вещи такие, какие
они есть,— и такое удивление есть начало зна-
ния; мудрец, наоборот, удивился бы, если бы
вещи были иными, а не такими, какими он их
знает.
Аристотель
101
Перед нами противоречие. Противоречие между тож-
деством и различием, существующими одновременно. Раз-
личия, однако, бывают разными. Различия нарастают —
во всех явлениях, ведь все в этом мире находится в движе-
нии. Сегодняшняя Волга практически не отличается от
вчерашней. Но за последние 30 лет она довольно сильно
изменилась. Стоит вспомнить хотя бы разлившиеся у гид-
ростанций водохранилища, канал, связавший ее с Доном.
А тысяч двадцать лет назад значительную часть терри-
тории, где течет Волга, покрывал ледник и знакомой нам
реки фактически не было. Была другая. И через тысячи лет
тоже будет течь — и в силу естественных причин, и по воле
человека — уже совсем не та Волга, которую мы знаем.
Другая река. Но сказать, что будущая Волга станет проти-
воположностью нынешней, все-таки нельзя.
Отличаются друг от друга атом водорода и атом гелия.
Но назвать их противоположными друг другу нельзя, раз-
личия между ними не таковы, чтобы свойства водорода на-
чисто исключали свойства гелия.
Но вот если заглянуть в сам атом, все равно гелия или
водорода, мы встретимся внутри него с различием уже в
виде противоположности. Ядро — положительно, элект-
ронная оболочка несет отрицательный заряд. Положитель-
ный заряд в максимально возможной степени отличен от
отрицательного. Положительное и отрицательное — пря-
мые противоположности, которые исключают друг друга.
И в то же время они не только существуют, но взаимо-
связаны в атоме. И не просто взаимосвязаны, но образуют
его как единство. Нарушится это единство частиц — но-
сительниц противоположных зарядов, и атом развалится,
исчезнет. Вот так каждый предмет в мире существует лишь
постольку, поскольку в нем сцеплены в некое единство
противоположности.
Всюду, где есть противоположности, есть противоречие
между ними. В философии под противоречием понимают
такое соотношение противоположностей, когда они сразу
и взаимоисключают и обуславливают друг друга. Единство
противоположностей в атоме — лишь один из бесчислен-
ных примеров.
Вот мальчик кинул камень. Само движение этого камня
определяется инерцией, приданной камню броском, инер-
цией, направляющей его вперед, и силой земного тяготе-
ния, заставляющей его падать вниз (можно, конечно,
вспомнить и о сопротивлении воздуха, и о влиянии на по-
102
лет камня его формы и т. д., но сейчас речь идет б главных
силах, определяющих траекторию летящего камня). Вот
они, взаимоисключающие и противоположные тенденции,
проявляющиеся в данном случае.
Путь камня — форма разрешения противоречия между
действующими на него силами. Камень упал на землю, по-
лет прекратился, исчезли единство и борьба противополож-
ных сил, нет больше противоречия — но ведь нет и самого
явления, не летит больше камень. Все, что существует, дви-
жется, действует,— противоречиво. Конец противоре-
чия — конец явления, предмета, вещи...
Наша планета непрерывно падает на Солнце — и «про-
махивается» в силу скорости, с которой она двигается. По
замечанию Маркса, эллипс планетной орбиты есть одна из
возможных форм разрешения такого противоречия.
Каждый наш шаг в буквальном смысле слова содержат
в себе очевидное противоречие,— шагая, мы непременно
падаем вперед, просто успеваем, выставив ногу, остановить
это падение. А уж увидеть, что бег — это непрерывно пре-
рываемое падение, совсем легко: на любом стадионе или
спортивной площадке, в собственном дворе и на экране
телевизора.
В скольких сказках от героя требуют, чтобы он приду-
мал неразрешимую задачу для мудреца, волшебника, а то
и самого дьявола.
А ведь есть она, такая задача, совсем рядом: пусть-ка
кто-нибудь попробует отделить северный полюс магнита от
южного. Вот он лежит, стандартный магнит в форме под-
ковки, один конец аккуратно покрыт красной краской,
другой — синей. Поработать напильником над самой сере-
диной дужки — и вот вам синий конец отдельно, красный
отдельно — две полуподковки. Но — каждая из них опять-
таки имеет свои северный и южный полюс. И сколько ни
руби (конечно, до предела, разрешенного физикой) — все
равно будут получаться все меньшие и меньшие магнити-
ки — каждый непременно с двумя полюсами.
А уж то, что без разлук не было бы встреч, все знают и
из песен и из жизни.
В большом и малом, в великом и смешном — всюду
действует, живет противоречие, всюду борьба противопо-
ложностей.
Когда-то в физике шла жестокая борьба между теория-
ми, по-разному объяснявшими, что такое свет. Одни физи-
ки приняли (первым — Ныотон), что свет состоит из ча-
103
стиц, корпускул. И на примере множества природных явле-
ний, на десятках экспериментов демонстрировали свою
правоту.
Например, белый свет распадался, пройдя через приз-
му, на семь цветов радуги в строгом соответствии с корпу
скулярной теорией.
Другие физики утверждали, что свет состоит из волн,
а не из частиц. И тоже доказывали свою правоту, демонст-
рируя, скажем, интерференционные кольца, совершенно
аналогичные, по сути, круговым волнам, которые несложно
создать в бассейне с водой.
Спор был непримирим, пока сторонники одной теории
рассматривали утверждения другой как заведомо ложные.
Но противоречие-то оказалось диалектическим! Свет
состоит из частиц (правда, не таких, какие виделись
Ньютону) и имеет волновые свойства. Тут наука шла по
пути, на котором, по Ленину, происходит «раздвоение
единого и познание противоречивых частей его...».
«Условие познания всех процессов мира... в их живой
жизни, есть познание их как единства противоположно-
стей»,— снова и снова подчеркивал Ленин.
Третий закон механики великого Ньютона, уже знако-
мый вам по школе, звучит как истинно философская фор-
мула: действие равно противодействию.
Мало того, каждая из двух отдельно взятых противопо-
ложностей одного явления содержит в себе другую, просто
в скрытом виде. Вернемся к нашей планете на ее орбите —
и непрерывное падение Земли на Солнце, и противостоящее
этому падению движение Земли по инерции в принципе
подчиняются тем же физическим законам.
Уже на первых уроках алгебры мы узнаем, что вычита-
ние — это попросту сложение, только с обратным знаком
перед слагаемым. А умножение по своей сути есть деление
с обратным знаком.
В. И. Ленин: «Тождество противоположностей ...есть
признание (открытие) противоречивых, взаимоисключа-
ющих, противоположных тенденций во всех явлениях и
процессах природы (и духа и общества в том числе)»
Обратим внимание в истории летящего камня вот на
какую деталь — одна из двух главных противоположных
сил действовала с неослабевающей силой (земное тяготе-
ние), а другая (инерция) постепенно теряла свое влияние,
в частности, и из-за сопротивления воздуха. Противопо-
ложные силы никогда вообще, ни в природе, ни в обществе,
104
не бывают строго равны,в каждый конкретный момент одна
из них, в общем, побеждает, другая терпит поражение. Так
до тех пор, пока победа одной из противоположностей не
станет полной и другая противоположность не исчезнет
Но тем самым старое противоречие заменяется другим,
победоносной противоположности оказывается противопо-
ставлена новая соперничающая противоположность, само
явление не просто приняло новый вид, но произошли ка-
чественные изменения, превращение этого явления в прин-
ципиально другое.
В каждом явлении противоречий множество, но одно из
них, как правило, является основным.
Характернейшее, определяющее противоречие в любом
эксплуататорском обществе — единство в нем враждующих
классов, угнетателей и угнетенных. Буржуазия и пролета-
риат, феодалы и крепостные, рабовладельцы и рабы — все
это пары единых и борющихся противоположностей
Буржуазия и пролетариат — две противоположные си-
лы. Но без буржуазии не мог бы возникнуть пролетариат,
а без пролетариата невозможна буржуазия. Их борьба, их
противоречие — движущая сила общественного развития.
Буржуазия в этой борьбе победить не может уже потому,
между прочим, что самое ее существование немыслимо без
существования пролетариата. С победой пролетариата про-
тивоположная ему сила уходит (в масштабах этой победы)
с исторической арены. Рушатся общества старого типа,
заменяясь новыми, социалистическими.
Доктор философских наук 3. М. Оруджев разъясняет*
«Противоположности, из которых складывается противо-
речие, противостоят друг другу как положительная и отри-
цательная сторона, причем положительная сторона направ-
лена на сохранение противоречивого целого, а отрицатель-
ная — на устранение».
Слово «отрицательная» здесь отнюдь не имеет того же
смысла, что в словосочетании «отрицательный герой». От-
рицательная сторона противоречия есть главный двигатель
в развитии противоречия. В противоречии между бур-
жуазией и пролетариатом при капитализме роль отрица-
тельной стороны, по Марксу, играет пролетариат, роль по-
ложительной стороны, пытающейся сохранить противо-
речивое целое в его прежнем виде, играет буржуазия.
Противоположности не равны друг другу, то одна из
них сильнее, то другая. Маркс энергично сформулировал,
что одна из них то победительница, то рабыня другой.
105
Как же все-таки существует целое, состоящее из двух
противоположностей, каждая из которых то подчиняется,
то подчиняет себе другую? Многие философы пытались
открыть диалектические законы взаимодействия противо-
положностей. Решающее слово здесь сказали Маркс и Эн-
гельс. Противоречивое целое существует, поскольку и про-
тивоположности движутся и развиваются. Противоречивое
целое остается единым целым, а не разваливается, как не
падает набок велосипед, пока он движется (разумеется,
это лишь сравнение, хотя в устойчивости неустойчивого
велосипеда тоже ведь проявляются законы диалектики).
Антагонизм противоположностей не может быть урав-
новешен без уничтожения его основы.
Одна сторона противоречия так же немысли-
ма без другой, как невозможно иметь в руке
целое яблоко после того, как съедена его поло-
вина.
Фридрих Энгельс
Противоречие между пролетариатом и буржуазией сни-
мается с уничтожением фундамента этого противоречия —
самого капиталистического строя.
Как уже говорилось, любое явление содержит в себе,
кроме главного, определяющего противоречия, еще проти-
воречия относительно второстепенные, которые тем не
менее могут играть порою весьма важную роль в конкрет-
ных обстоятельствах.
Для феодализма, рабовладельческого общества и капи-
тализма характерна не только борьба противоположных
классовых сил, но и противоречия внутри господствующих
классов. Именно такие противоречия вызвали жестокую
борьбу между разными группами рабовладельцев в древне-
греческих городах-государствах, борьбу королей Франции
против крупных феодалов, подавление удельных князей и
части боярства в Московской державе.
Одно из типичных противоречий буржуазного общест-
ва — противоречие между капиталистической конкурен-
цией и монополией. Конкурирующие между собой капита-
листы хоть и восхваляют иногда эту конкуренцию как бла-
го, хоть объявляют ее движущей силой своего строя и даже
стараются заменить неприятный для них термин «капи-
тализм» наименованием «общество свободной конкурен-
106
ции» — при благоприятных обстоятельствах стремятся
обеспечить себе монополию на товарном рынке, не брезгуя
при этом запретными с точки зрения буржуазной морали
средствами. Чтобы разорить конкурентов, владелец боль-
шого магазина или целой сети магазинов, хозяева стале-
литейного треста или группы текстильных фабрик могут
некоторое время выбрасывать товары по цене ниже себе-
стоимости. Разумеется, потом, став монополистами — в
пределах города, области или страны,— недавние «благоде-
тели» возьмут свое с осчастливленных было покупателей.
Известно, что буквально отчаянные меры, предпри-
нятые в некоторых странах по настоянию представителей
средней и мелкой буржуазии против монополизации, не
смогли остановить этого процесса. В основе конкуренции
лежит ведь тот самый «частный интерес», который и са-
мого-то сторонника «честного соревнования» при перемене
обстоятельств в его пользу толкает к борьбе за монополию.
В этом противоречии сторона монополий — явная госпожа,
вопреки законодательным «антитрестовским» мерам, офи-
циально принимаемым и в Соединенных Штатах Америки,
и в Федеративной Республике Германии, и еще в некоторых
капиталистических странах.
Движущей силой социалистического общества тоже
являются противоречия, в нем тоже идет борьба противо-
положных сил, но эти противоречия не являются антагони-
стическими. Они преодолеваются в рамках общественного
строя, без его замены другим.
Всюду, где есть развитие, есть старое и новое, есть не-
что, оставшееся от прошлого, отсталое и отмирающее, есть
только что народившееся, передовое. Борьба между ними
идет и при социализме, как будет идти и при коммунизме.
«Антагонизм и противоречие совсем не одно и то же.
Первое исчезнет, второе останется при социализме»,— го-
ворил Ленин.
Противоречия роста так же неизбежны в развивающем-
ся социалистическом государстве, как в растущем организ-
ме. Развитие экономических связей между людьми, органи-
зация производства не всегда поспевают за развитием про-
изводительных сил. Ясно, например, что современной про-
мышленностью нельзя управлять методами, которые годи-
лись в 30-х или 50-х годах, ведь с тех пор уровень произ-
водства вырос во много раз. Для преодоления такого проти-
воречия была предпринята экономическая реформа.
Планируя нашу жизнь на годы и десятилетия вперед,
107
партия предусматривает и разрешение противоречии этого
рода. Но не будем забывать — с исчезновением или уходом
на второй и третий план одних противоречий неизбежно
будут возникать другие: ведь социализм развивается. Не
замазывать противоречия, а видеть их, анализировать, бо-
роться за правильное их разрешение — вот задача, стоящая
не только перед философами и государственными деятеля-
ми, но перед всеми гражданами стран социализма.
Философы-теоретики еще не создали, к сожалению,
работ, содержащих детальный анализ противоречий со-
циалистического общества. Как справедливо заметил один
из них, такой грандиозный труд должен по своему фило-
софскому значению соответствовать «Капиталу» Маркса.
Одно время, лет тридцать — сорок назад, находились в
нашей стране философы, пытавшиеся затушевать вполне
реальные противоречия социализма, объявить их проти-
воречиями всего лишь между хорошим и лучшим. Это было
объективно вредно для общества. Совсем юный тогда Ро-
берт Рождественский писал:
Как на кафельные плиты,
Вышли мы в недавнем прошлом
В жизнь, где ставились конфликты
Только лучшего с хорошим.
Это не значит, понятно, что таких конфликтов «лучшего
с хорошим» вовсе нет. Но далеко не они одни есть в со-
циалистическом обществе.
Один из ведущих писателей Германской Демократиче-
ской Республики Гельмут Байерль говорит:
«Кое-кто у нас опасается лозунга: «Воспитывайте моло-
дежь на противоречиях». Я это опасение разделяю, если
видеть одни противоречия. По-моему, молодежь нужно еще
в школе знакомить с противоречиями, в противном случае
существующие в жизни противоречия по ней же и ударят
дубиной после окончания школы. Надо учить молодежь
мыслить исторически, а это далеко не просто».
Надежда Константиновна Крупская в своих воспомина-
ниях рассказывает об одном эпизоде, который ее очень
удивил. Дело было в 1901 году в Мюнхене. «В кафе, в кото-
ром мы сидели, рядом с нашей комнатой был гимнастиче-
ский зал, как раз там шло упражнение в фехтовании. Рабо-
чие, вооруженные щитами, сражались, скрещивая картон-
ные мечи. Плеханов посмеялся: «Вот и мы в будущем строе
108
будем так сражаться». Когда мы возвращались домой, я
шла с Аксельродом,— он продолжал развивать тему, заде-
тую Плехановым: «В будущем строе будет смертельная
скука, никакой борьбы не будет».
И Плеханов и Аксельрод были тогда активными деяте-
лями русской социал-демократии (хотя позже скатились
к меньшевизму), а Плеханов остался в истории и как один
из крупнейших философов-марксистов. Но возможно, и та-
кое неверное представление о коммунизме как строе, при
котором все — тишь да гладь, никакой борьбы, а в резуль-
тате скука, сыграло свою роль в том, что эти два видных
социал-демократа не стали ленинцами.
Коммунистическое общество тоже будет развиваться,
а значит, будут в нем свои противоречия, своя борьба.
И оттого, что идти она будет в истинно человеческих фор-
мах, не станет эта борьба фехтованием картонными мечами.
Противоречия, борьбу противоположных сил легко
увидеть в себе самом. Разве не случалось каждому из нас
колебаться при принятии решения, причем «за» и «про-
тив» порою так раздирают душу, что рядом с трудной лич-
ной задачей и апории Зенона могут показаться пустяч-
ными.
Поэты, люди особенно чуткие, с давних времен говорят
о двойственных чувствах, мучающих человека. Древнерим-
ский поэт Катулл, современник Юлия Цезаря, писал «Люб-
лю и ненавижу».
Кто не помнит пушкинских строк:
Мне грустно и легко; печаль моя светла...
Да, возможны светлая печаль, горькая радость, груст-
ное счастье.
А вот отрывки из стихотворения советского поэта Дмит-
рия Кедрина «Двойник».
Во мне перемешаны темень и свет,
Мне недоросль — прадед, и Пушкин — мой дед.
Со мной заодно с колченогой кровати
Утрами встает молодой обыватель,
Он бродит, раздет, и немыт, и небрит,
Дымит папиросой и плоско острит...
Равно неприязненный всем и всему,—
Он в жизнь эту входит, как узник в тюрьму...
109
Мы вместе живем, мы неплохо знакомы,
И сильно не ладим с моим двойником мы:
То он меня ломит, то я его мну,
И, чуть отдохнув, продолжаем войну.
К эпохе моей, к человечества маю
Себя я за шиворот приподымаю.
Пусть больно от этого мне самому,
Пускай тяжело, — я себя подыму...
Диалектика человеческой жизни в том, что и мы по-
стоянно находимся в процессе развития, что и в нас самих
всегда идет борьба противоположностей. Как обмен ве-
ществ в человеческом теле — единство противоположных
процессов распада сложных соединений на простые и
строительства сложных соединений из простых, так духов-
ная жизнь человека — единство противоречивых мыслей
и чувств. Как мы знаем, в борьбе противоположностей все-
гда берет верх одна сторона. Пусть в каждом из нас побеж-
дает лучшее, то, что в нас от будущего, а не от прошлого.
КАК?
0еловек может быть высоким
или низкорослым, голубоглазым,
сильным, веселым, добродушным,
осторожным. Такое перечисление
просто невозможно закончить, по-
тому что у каждого из нас беско-
нечное число сторон, граней внеш-
него и внутреннего облика. Такие стороны и грани в фило-
софии называют свойствами. Внутренняя основа свойств,
их определяющая, именуется качеством.
Свойства относительны. Вот есть у меня очень силь-
ный приятель — двух мужчин такого же веса, как он сам,
может носить на руках. Ну, а если сравнить его не то что
с Юрием Власовым, а просто с хорошим штангистом-раз-
рядником? Слабоват покажется мой товарищ. И веселость
его может оказаться незаметна рядом с веселостью еще бо-
лее жизнерадостного субъекта. А его осторожность может
порою показаться трусостью рядом с храбростью другого,
порою же — храбростью...
НО
Точно то же мы видим, когда рассматриваем свойства
любых предметов. Портфель — новый или старый, темный
или светлый, прочный или непрочный, вместительный или
нет,— какое бы свойство тут ни было названо, оно всегда
определяется по отношению к другим предметам, в данном
случае к другим портфелям. Словом, свойства всегда по-
знаются в сравнении.
И все возможные различия между двумя портфелями
в свойствах не лишают их права называться портфелями,
не меняют качественной их основы. Качественной — в фи-
лософском смысле. Качество связано не с отдельными
свойствами предмета, а с предметом в целом. Потеряв одно
из своих свойств, предмет остается самим собой; потеряв
качество — становится другим. Большой портфель от ма-
ленького отличается одним из свойств, величиной, порт-
фель от полевого планшета, скажем,— качеством.
Движение брошенного рукой камня отличается от дви-
жения снаряда, выпущенного из пушки, лишь количест-
венно: снаряд летит быстрее и улетает дальше. Посылаем
снаряд со все большей скоростью — все дальше его путь,
все более полога его траектория. Запустите снаряд со ско-
ростью большей, чем 7,9 километров в секунду,— и он уже
не упадет на землю, а превратится в спутник, его траекто-
рия изменится качественно, станет принципиально другой.
Придайте снаряду скорость более одиннадцати и двух деся-
тых километра в секунду — и он уже не станет даже спут-
ником Земли, уйдет от нее, чтобы, скорее всего, превратить-
ся в спутник Солнца. Можно добиться того, чтобы снаряд
покинул и Солнечную систему. Тут надо перешагнуть еще
через один порог в наборе скорости.
Эти пороги, рубежи, узлы, в которых с ростом скорости
качественно меняется характер траектории, с философской
точки зрения ничем не отличаются от рубежей, на которых
с изменением температуры в строго определенные моменты
лед превращается в воду, вода — в пар, или водород — из
газа в жидкость, из жидкости в твердое, напоминающее
по свойствам металл, тело — кристаллический водород.
Все это «просто» точки перехода количественных измене-
ний в качественные.
В каждом школьном кабинете химии висит на стене
таблица Менделеева. Трудно придумать более четкое сви-
детельство перехода количественных изменений в качест-
венные. С увеличением атомного веса элементов закономер-
но меняются химические свойства их. Теперь мы знаем
111
(спасибо времени) больше самого Менделеева о глубинных
причинах этой закономерности. Увеличение атомного ве-
са — результат «появления» в ядре новых протонов и ней-
тронов. Один протон в ядре — и перед нами водород, два
протона — гелий, восемь протонов — кислород, двадцать
шесть — железо...
Качественные изменения могут происходить в резуль-
тате изменения структуры предмета. Графит, уголь и алмаз
по химическому составу друг от друга не отличаются, тот,
другой и третий состоят из атомов углерода, но по-разному
организованных. Однако эти различия в организации тоже
могут рассматриваться с количественной стороны,— на-
пример, по числу связей между отдельными атомами.
В обществе тоже происходит переход количественных
изменений в качественные. И при рабовладельческом и при
феодальном строе существовали, например, отдельные не-
большие мастерские, в которых свободные рабочие — не
рабы и не крепостные, трудились на хозяина, который не
обладал над ними личной властью. Но количество таких
мастерских было в рабовладельческом обществе ничтожно
по сравнению с числом мастерских, где рабочей силой были
рабы. В эпоху феодализма такие мастерские тоже не пред-
ставляли собой силы, способной изменить характер общест-
ва. Но по мере развития феодального общества росла чис-
ленность и буржуазии и свободных рабочих, пока этот про-
цесс не привел к появлению в обществе нового качества,
пока буржуазия и пролетариат не стали определять сам тип
социального устройства.
В начале XX века русских социал-демократов насчи-
тывалось всего три с половиной тысячи человек. К октябрю
1917 года в партии большевиков состояло более 350 тысяч
членов. Эти изменения резко расширяли возможности рабо-
ты партии, ее влияние на ход событий в России, сделав в
конечном счете такое влияние политически определяющим.
Рост численности буржуазии и пролетариата шел посте-
пенно. Процесс прихода буржуазии к власти во Франции
совершался скачком — Великой французской революцией.
Рост числа членов партии большевиков шел постепен-
но — к власти большевики пришли в результате револю-
ции, качественного скачка, который стал возможным, в
частности, благодаря возросшей силе партии.
Всякое развитие включает в себя и постепенное накоп-
ление количественных изменений, и качественные скачки.
В этом суть марксистско-ленинских выводов из закона пе-
112
рехода количественных изменений в качественные. Закона,
описывающего, как, каким образом происходит все, что
происходит в нашем мире, в природе, как и в обществе,
в духовной жизни человека, как и в истории человечества.
КУДА?
«И ретий из самых главных законов
|Нр|О диалектики — отрицание отрица-
V  "И ния. Его знание дает нам возмож-
 I  ность выяснить, куда, в каком на-
правлении идет развитие явления.
И Три главных закона диалектики
действуют одновременно, и во
многих из примеров, приведенных для иллюстрации пер-
вых двух законов, нетрудно отыскать характерные черты
отрицания отрицания.
Но для того, чтобы увидеть его на собственном примере,
проще всего заглянуть в семейный фотоальбом. Вот этот
малыш с погремушкой — разве не подвергся он «отрица-
нию» со стороны мальчика постарше, запечатленного на
соседней фотографии возле трехколесного велосипеда?
А того в свою очередь отрицает нарядный первоклассник...
Чем не наглядное подтверждение, что развитие есть «отри-
цание» исходной формы, с которой это развитие началось?
Энгельс в «Анти-Дюринге» приводит серию великолеп-
ных примеров того, как выражается в природе и обществе
отрицание отрицания.
В математике алгебраическое а, подвергнутое отрица-
нию, обращается в —а (минус а). Умножьте —а на —а,
и перед нами уже а2, первоначальная положительная вели-
чина, но во второй степени (более высокой ступени — под-
черкивает Энгельс). «И не имеет значения, что к тому же
самому а2 мы можем прийти и тем путем, что умножим
положительное а на само себя и таким образом также полу-
чим а2. Ибо отрицание, уже подвергшееся отрицанию, так
крепко пребывает в а2, что последнее при всяких обстоя-
тельствах имеет два квадратных корня, а именно 4-а и —а.
И эта невозможность отделаться от отрицания, которое
подверглось уже отрицанию, от отрицательного корня, со-
113
держащегося в квадрате, получает весьма осязательное
значение уже в квадратных уравнениях». Энгельс не огра-
ничивается примерами, взятыми из природных явлений
и математических операций. Он напоминает: «Не иначе
обстоит дело и в истории. Все культурные народы начинают
с общинной собственности на землю». Затем по мере раз-
вития земледелия общинная собственность на землю начи-
нает мешать производству — и уничтожается, превращает-
ся в частную собственность. Проходит время — и на более
высокой ступени развития земледелия, достигаемой благо-
даря и самой же частной собственности на землю, такая
собственность, наоборот, становится оковами для произ-
водства. Она должна быть подвергнута отрицанию, снова
превращена в общую собственность, и это — отрицание
отрицания.
Стоит заметить еще, что диалектика была, по существу,
открыта как стихийный прием мышления не только до
Гегеля, но и до древних греков.
Люди рассуждали диалектически задолго до
того, как узнали, что такое диалектика, точно
так же, как они говорили прозой задолго до того,
как появилось слово «проза».
Фридрих Энгельс
Замечательный поэт Валерий Брюсов говорил: «Со-
нет — это диалектическая форма. Первая часть его — теза,
вторая — антитеза, а последние строфы — становление»1.
Правда, не все поэты, по мнению самого Брюсова, соблюда-
ют это правило.
Но вот сонет Шекспира, строго ему отвечающий:
Уж если ты разлюбишь — так теперь,
Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.
Будь самой горькой из моих потерь,
Но только не последней каплей горя!
И если скорбь дано мне превозмочь,
Не наноси удара из засады.
Пусть бурная не разрешится ночь
Дождливым утром — утром без отрады.
‘Теза- утверждение, антитеза- отрицание, становле-
ние соответствует отрицанию отрицания.
114
Оставь меня, но не в последний миг,
Когда от мелких бед я ослабею.
Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг,
Что это горе всех невзгод больнее,
Что нет невзгод, а есть одна беда —
Твоей любви лишиться навсегда.
НЕОБХОДИМОСТЬ И СЛУЧАЙНОСТЬ
о-новому подошел марксизм к ка-
тегориям диалектики. Пожалуй,
лучше всего это видно на примере
таких важнейших категорий, как
необходимость и случайность.
Вместе они образуют характерней-
шее реальное противоречие, с кото-
рым каждый из нас сталкивается каждый день и над кото-
рым, волей-неволей, каждому, наверное, приходилось
задумываться.
Сколько раз и вам и мне случалось ругать проклятую
случайность, помешавшую вовремя выйти из дома, подсу-
нувшую под руку не тот билет на экзамене, столкнувшую
не с тем человеком, с которым хотел бы встретиться.
«И ненавидим мы и любим мы случайно...» — негодо-
вал Михаил Лермонтов.
И каждый из нас, бывало, радовался счастливому слу-
чаю, говорил: вот повезло. Словом, кто посмел бы отрицать
роль случайности?
Да, но что такое сама случайность? Имеет ли она свои
причины?
Великий древний грек Демокрит считал, что в мире нет
ничего случайного, что «все существует согласно необходи-
мости».
А его соотечественник Эпикур возмущался тем, какую
роль отводила древнегреческая мифология — и следовав-
шие ее традициям философы — Року, суровой судьбе, дик-
тующей свою неотвратимую волю всему живому. Он пред-
почитал зависеть от случая, ему была невыносима сама
мысль о том, что все в жизни — его и других — предопре-
делено заранее; что его путь необходим, намечен, предна-
чертан, и ничто в нем нельзя изменить — а именно так
115
понимал Эпикур власть необходимости над человеком. И он
отверг эту власть, а чтобы уничтожить основу ее, предпо-
ложил, что атомы, из которых, по его убеждению (как и на-
шему) , состоят все тела, могут чисто случайно отклоняться
от своей дороги. Эта гипотеза в какой-то мере была прямым
предсказанием некоторых открытий, сделанных квантовой
механикой в XX веке.
Большая часть философов, однако, на протяжении ве-
ков не просто отдавала предпочтение необходимости, но
всячески устраняла из мира случайность. Строго следуя
этому принципу, великий французский математик, физик
и астроном Пьер-Симон Лаплас утверждал: зная абсолютно
все о том, что и как происходит во Вселенной в определен-
ный момент, можно строго и точно рассчитать, что и как
в ней будет происходить в любой другой момент времени.
Конечно, даже по Лапласу, и знать и рассчитывать все
о Вселенной можно только «в принципе», но все-таки...
Ни одна вещь не возникает беспричинно, но
все возникает на каком-нибудь основании и в си-
лу необходимости.
Демокрит
А крупнейший французский биолог Кювье допускал,
что в природе могут быть случайности, но полагал, что
науке с ними просто нечего делать.
Для диалектического материализма и необходимость
и случайность объективно существуют. А связь их проще
всего показать на таком примере.
Вот ученик берет со стола экзаменатора билет, лежа-
щий белой, чистой стороной кверху, переворачивает его,
читает. Номер такой-то. Вопрос первый...
То, что ему достался именно этот билет — случайность;
то, что со стола нужно было взять какой-то билет и ответить
на его вопросы — это уже необходимость. Но человек,
изучивший до деталей психологию ученика, мог бы, пожа-
луй, сообщить, что у того есть правило: всегда брать на
экзаменах третий билет с левого краю. Или пятый с право-
го. Или тот, что лежит точно посередине. А учитель, прини-
мающий экзамен, в свою очередь имеет привычку раскла-
дывать билеты на столе так: сначала (слева направо) все
билеты с номерами, делящимися на пять, потом с номера-
ми, делящимися на семь, потом — на три, потом... И даже
116
если он просто перемешивает билеты и кладет их так, что
сам не знает, где какой номер лежит, все равно ведь его
движения, пусть неведомо для него самого, подчиняются
определенным закономерностям... Человеку, который бы
глубоко знал психофизиологию этого учителя, особенности
его нервов и мышц, выражающиеся в привычках и привыч-
ных действиях, расположение билетов не показалось бы
случайным. Так же точно даже ученик, берущий, как ему
кажется, первый билет, на котором случайно остановился
его взгляд, на самом деле совершает поступок, продикто-
ванный ему его собственными привычками и чертами ха-
рактера, тем, насколько уверенно он подошел к заветному
столу, и так далее. Как видите, факт, выступающий в одной
цепи событий как случайный, может в другой цепи собы-
тий оказаться необходимым, неизбежным. Необходимость
существует — но проявляется через случайность.
Закон всемирного тяготения неизбежно, необходимо
должен был быть открыт, потому что человечеству необхо-
димо познать законы природы. То, что открыл его англича-
нин Исаак Ньютон,— случайность. Историки знают, что
близко к открытию этого закона почти в одно время с Нью-
тоном подошли итальянец Альфонсо Борелли, англичанин
Роберт Гук, некоторые другие ученые в разных странах.
Умри Ньютон в восемнадцатилетнем возрасте, закон его
носил бы другое имя — и только, но открыт был бы.
Энгельс специально разбирает вопрос о том, насколько
бы изменилась история Франции и Европы, если бы Напо-
леон Бонапарт сошел с исторической сцены до того, как
его победы открыли ему путь к захвату власти. И отмечает,
что всегда в истории, когда обстоятельства и интересы гос-
подствующего класса того требовали, находился, скажем,
Кромвель. Историку нетрудно составить из французских
полководцев конца XVIII — начала XIX века не такой уж
короткий список «кандидатов в Наполеоны», конкретных
исторических деятелей, которым буржуазия, боровшаяся
одновременно и с феодализмом и с чересчур, с ее точки
зрения, размахнувшейся революцией, могла бы вручить
диктаторскую власть. Сам диктатор для буржуазии в ана-
логичных условиях — историческая необходимость. Имя
диктатора, его внешность и манеры — случайность.
Случайность — форма проявления необходимости. Не-
обходимость и случайность образуют диалектическое
единство. Одно без другого не существует. Квантовая меха-
ника особенно щедро снабжает нас примерами на эту тему.
117
Вот слиток радиоактивного металла. Каждую секунду ты-
сячи атомов в нем распадаются. Мы точно знаем, сколько
именно — есть для каждого радиоактивного элемента
«контрольная цифра», время его полураспада, срок, за ко-
торый половина его атомов превратится в атомы другого
элемента. Но никто не возьмется предсказать, какие атомы
распадутся за такое-то время, какие нет. Вероятностный,
то есть случайный процесс.
И наша жизнь — сложнейшая система, в которой необ-
ходимость проявляется в случайностях.
А сама необходимость, в свою очередь,— диалектиче-
ское единство возможности и действительности. Ученик
мог взять любой билет. В тот момент, когда в его руке за-
трепетал белый листок, пересеченный черными строчками
вопросов, возможность обратилась в действительность.
Помните фантастический рассказ Рэя Брэдбери «И гря-
нул гром»? Охотник раздавил случайно бабочку — что тут
такого? Но охотился-то он в далеком прошлом, поскольку
был отправлен в «машице времени» в мезозойскую эру,
в эпоху «ужасных ящеров». Прошлое изменилось — изме-
нилось ничтожно мало, но раздавленная бабочка не остави-
ла потомства, произошли и иные изменения, положив нача-
ло длинной цепочке событий, в результате которых, в част-
ности, слегка изменилось английское правописание, а в
Соединенных Штатах Америки вместо президента демо-
кратических взглядов к власти пришел диктатор-фашист.
Рассказ Брэдбери — далеко не единственный, трактую-
щий ту же тему цепной реакции фактов, где на одном конце
цепи спичка, а на другом — сожженный город. Какое бы
звено ни порвалось, разорванной окажется цепь.
До тех пор, пока мы не можем показать, от
чего зависит число горошин в стручке, оно
остается случайным... Более того: такая наука,
которая взялась бы проследить случай с этим
отдельным стручком в его каузальном1 сцепле-
нии со все более отдаленными причинами, была
бы уже не наукой, а простой игрой; ибо этот са-
мый стручок имеет еще бесчисленные другие
индивидуальные свойства, являющиеся случай-
ными: оттенок цвета, толщину и твердость обо-
1 Причинном.
118
лочки, величину горошин, не говоря уж об инди-
видуальных особенностях, доступных только
микроскопу.
Фридрих Энгельс
Ну, в прошлое пока люди не путешествуют,и, судя по то-
му, что ни мы, пи наши предки не принимали гостей из бу-
дущего, такое путешествие невозможно. А вот в будущее
мы путешествуем все время. И в настоящем куем очеред-
ные звенья той цепи событий, которая определяет и наши
собственные жизни и судьбы стран и всего человечества.
У каждого «сегодня» может быть несколько «завтра».
Положим, читаете вы эту книгу в субботу вечером, а в вос-
кресенье собираетесь в бассейн, поплавать. Но тут узнаете,
что завтра по телевизору интересная передача, которую вы
не захотите пропустить. Или вдруг раздастся телефонный
звонок: приехал приятель из другого города. Надо будет
показать ему местные достопримечательности. Все это —
возможности, из которых лишь одна обратится в действи-
тельность.
Возьмем шире: когда составляется пятилетний план,
рассматриваются разные его варианты, решают, например,
какие заводы, электростанции, каналы надо строить в пер-
вую очередь, какие подождут до следующей пятилетки,
какие пока вообще не нужны. То есть определяют, что из
возможного должно стать действительным.
ПУТЬ ВЕДЕТ ВВЕРХ
иалектический материализм по
самой его сути нельзя считать
методом, который завершен и не
нуждается уже ни в усовершенст-
вованиях, ни в дополнениях.
Марксизм не повторил ошибки
Гегеля, который считал, что все
в мире развивается, но вот его собственной системе дальше
развиваться некуда.
«История несет с собой и новые факты и новые способы
119
исследования, требующие дальнейшего развития тео-
рии»,— не уставал напоминать Владимир Ильич.
Коммунистическая партия Советского Союза в своих
решениях подчеркивает, что считает дальнейшее развитие
марксистско-ленинской теории необходимым условием
успехов в строительстве коммунизма.
Это естественно. Зато диалектика вызывает яростную
ненависть у активных антимарксистов. Что же — давно
сказано, что если бы таблица умножения затрагивала чело-
веческие интересы, она бы тоже оспаривалась. Идея всеоб-
щего развития не может нравиться обществу, которому это
развитие грозит гибелью.
И «обычная» недиалектическая логика не раз встречала
в своем развитии решительное сопротивление.
Реакционный немецкий философ XIX века Фридрих
Ницше, сторонник власти «немногих сильных», этаких
«аристократов» и «сверхлюдей», называл логику оружием
эксплуатируемых. Признание тем более характерное, что
исходит от врага угнетенных!
А коммунистическая философия не боится неизбежных
изменений мира, но предвидит и осознает их.
Марксистская философия еще устами Энгельса катего-
рически отказалась от идеи о том, что она якобы должна на
каждом шагу практически руководить всеми остальными
науками.
Дать им самый общий метод, осмыслять их победы,
вводить их достижения в мировоззрение — вот ее задача.
Владимир Ильич Ленин писал: «...всякую истину, если
ее сделать «чрезмерной...», если ее преувеличить, если ее
распространить за пределы ее действительной применимо-
сти, можно довести до абсурда, и она даже неизбежно, при
указанных условиях, превращается в абсурд».
Именно такое «преувеличение» некоторых истин сыгра-
ло явно вредную роль в попытках объявить — лет тридцать
назад — лженаукой кибернетику. При этом нередко ссыла-
лись на идеалистические высказывания отдельных запад-
ных ученых.
Но Ленин учил совсем другому. Если ученый, держа-
щийся неверных философских взглядов, делает открытие,
которое сам же объясняет неверно, задача философии по-
править это объяснение, но отнюдь не отвергнуть откры-
тое.
Думаю, что здесь можно привести такую аналогию. Как
известно, замечательный французский писатель Бальзак
120
был по убеждениям монархистом и сторонником власти
аристократии. Что не помешало ему разоблачить эту самую
аристократию с убийственной силой. Потому, что он прав-
диво отражал в своих романах окружающее его общество,
потому, что он был настоящим писателем. Точно так же
ученый-идеалист, если он настоящий ученый, отражает
в своих работах объективную реальность. Личные убежде-
ния Бальзака изучают по его письмам и воспоминаниям его
друзей литературоведы, специалисты. Романы Бальзака
читают сотни миллионов людей.
Открытия английского физика Эддингтона (в частно-
сти, подтвердившего прямыми наблюдениями искривление
луча света от звезды, прошедшего вблизи Солнца, искрив-
ление, предсказанное теорией относительности) вошли
в учебники всех стран мира. Его философские взгляды
раскритикованы философами-материалистами. Жаль, что
так бывает, что идеология ученого оказывается, по сути,
противоречащей смыслу его конкретных научных работ —
но это, в конце концов, одно из множества противоречий,
которыми кишит жизнь. Разрешить такое противоречие
можно просто — взять рациональное зерно и отбросить
идеалистическую шелуху вокруг него, поступить, следуя
прекрасному примеру, данному Марксом и Энгельсом,
именно так обошедшимися с гегелевской диалектикой.
В том и сила марксизма как учения творческого.
Современный английский философ-марксист Морис
Корнфорт, многие работы которого вышли и на русском
языке, пишет: «Война идей — это война, в которой мы
учимся! Мы не можем заранее знать все ответы; если их
и можно найти, то только в ходе борьбы за них. Поэтому
тот, кто не готов учиться у противника, никогда не победит,
по заведомо проиграет. Отвергнуть заранее все, открытое
теми, с кем мы не согласны,— значит просто дискредити-
ровать свои собственные идеи».
Аргументированно громя направленную против марк-
сизма книгу западного логика и науковеда Карла Поппера,
Корнфорт отмечает, что в некоторых своих трудах Поппер
сделал важные открытия, которые должны быть включены
в марксистскую науку. Брать полезное для марксизма даже
из работ философов, не согласных с марксизмом,— не ком-
промисс, а показатель силы нашего философского учения,
его могущества и непоколебимости.
На русском языке были опубликованы в последние
десятилетия работы таких видных философов-немарксис-
121
тов, как Бертран Рассел, Альберт Швейцер и другие. От
использования действительных открытий, при правильном
их истолковании, коммунистическая философия может
только выиграть. Это — тоже диалектически необходимо.
Тем более необходим правильный философский подход
к открытиям естественно-научным.
Знаменитая формула теории относительности —
Е = тс2 связывает между собой в нерасторжимом единстве
вещество и энергию — два предмета, издавна рассматри-
вавшиеся как противоположные. Три буквы, одна цифра,
знак равенства — коротенькая эта формула предстает
перед нами как воплощенное гегелевское единство проти-
воположностей.
То, что при приближении скорости любого тела к свето-
вой с ним начинают происходить вещи, поражающие вооб-
ражение (замедление хода времени для этого тела, сокра-
щение длины тела, увеличение его массы и т. д.),— очевид-
ное проявление закона превращения количественных явле-
ний в качественные.
Точно так же совсем нетрудно найти в фактах, следую-
щих из теории относительности, и другие проявления
основных законов диалектики. Оно и не мудрено: ведь эти
законы действуют в объективной реальности, а всякая
современная научная теория именно объективную реаль-
ность и описывает. И поскольку сама реальность носит
диалектический характер, а методы современной науки
способны его выявлять, мудрено ли, что всякая действи-
тельно научная теория оказывается по сути своей материа-
листической и диалектической?
Скорее надо было бы удивляться, если бы дело обстояло
иначе. Главное ведь в том, что и философия и частные нау-
ки изучают, исследуют, познают одну и ту же реальность,
одну и ту же объективную истину, которая не зависит от
личных мнений и субъективных представлений ни отдель-
ного человека, ни всего человечества.


ОСНОВНОЙ ВОПРОС ФИЛОСОФИИ
этой книге уже не раз вы встре-
чали слова «идеализм» и «мате-
риализм», «идеалистический» и
«материалистический». Я уве-
рен, что их смысл достаточно
понятен. И все-таки стоит разо-
брать его подробнее.
Планета, на которой мы живем, ее горы, леса, равнины,
реки, дома, в которых мы живем, школы, в которых учимся,
мы сами, короче говоря, все, что существует вне нашего
сознания и независимо от него — все это материальные
явления.
Любовь Ромео к Джульетте проявляется во вполне ма-
териальных действиях, но возникла она и существует толь-
ко в его сознании и относится к явлениям идеальным, ду-
ховным.
А разве мы сами, если нас исследовать мето-
дами физическими, химическими, логическими,
не представляем собой те же пляшущие облачка
электронов, положительные и отрицательные
заряды, вмонтированные в пустоту? И разве на-
ше бытие не является результатом столкновений
этих пляшущих частиц, хотя сами мы восприни-
маем выкрутасы молекул как страх, желание
или раздумье? И что же творится в твоей голове,
когда ты мечтаешь, кроме двоичной алгебры
переключений и неустанных странствий элек-
тронов?
Станислав Лем
Радость и горе, ненависть и жалость, все человеческие
чувства — духовны. И мысли наши, даже когда обращены
они к самым что ни на есть «материальным» проблемам,
хотя бы к тому, в какой столовой сегодня пообедать, тоже
относятся к сфере духовного, ведь возникают они именно
в сознании, а вне его, независимо от него существовать не
могут. Сознание рождает и гениальные стихи и неудачные
125
теории, сознанию принадлежат и планы гнусных интриг
и обиды.
Сознание выделяет человека из безбрежного мира жи-
вых существ, лишенных этого драгоценнейшего из качеств.
А как соотносятся между собой материальное и духов-
ное? Какое отношение имеет то, что человек думает, к то-
му, о чем он думает? Или, говоря точным языком науки,
каково отношение мышления к бытию?
Пять слов, всего пять слов в предыдущей строчке. Вме-
сто они обозначают то, что называют основным вопросом
философии. Ни больше ни меньше.
Этот вопрос слагается из двух других, имеет две сто-
роны. Что появилось раньше: мышление или бытие, дух
или материя, сознание или реальные вещи? Открыт ли мир
для познания, в силах ли мышление познать бытие?
Вот как сформулировал различие между идеализмом
и материализмом Энгельс:
«Вопрос об отношении мышления к бытию, о том, что
является первичным: дух или природа... вопреки церкви
принял более острую форму: создан ли мир богом или он
существует от века?
Философы разделились на два больших лагеря сообраз-
но тому, как отвечали они на этот вопрос. Те, которые
утверждали, что дух существовал прежде природы, и кото-
рые, следовательно, в конечном счете, так или иначе при-
знавали сотворение мира... составили идеалистический ла-
герь. Те же, которые основным началом считали природу,
примкнули к различным школам материализма. Ничего
другого первоначально и не означают выражения: идеа-
лизм и материализм...»
А почему это именно основной вопрос философии, ко-
торая ведь отвечает на столько разнообразных и важных
вопросов, почему именно этот вопрос, и только он один,
назван так ответственно основным?
У каждой науки тоже есть свои основные вопросы, но
их всегда несколько, и они с течением времени сменяют
друг друга. В начале прошлого века в число основных во-
просов физики входили, например, вопросы о причине
тяготения, природе света, реальности существования ато-
мов и некоторые другие. Сегодня реальность атома доказа-
на, немало выяснено даже о его структурном строении, с
появлением теории Максвелла и квантовой механики во-
прос о природе света был — для нашего уровня знаний —
разрешен, примерно то же можно сказать о роли общей
126
теории относительности для проблемы тяготения. «Зато»
появились проблемы кварков, «черных дыр» и т. д. и т. п.
Каждый может подобрать такие же примеры для биоло-
гии, химии, астрономии... Там основные вопросы сменяют
друг друга, причем их всегда несколько.
А в философии по-прежнему один основной вопрос.
Причем каждая — каждая! — философская система
прямо или косвенно дает свой ответ на этот вопрос.
Философия ищет истину, ищет то, на чем основано вся-
кое мышление,— и при этих поисках обязательно сталки-
вается с проблемой отношения материального и духовного,
бытия и мышления.
Философская энциклопедия констатирует, что от ха-
рактера решения этого вопроса «в конечном счете зависит
рассмотрение не только всех без исключения проблем са-
мой философии, но и мировоззренческих проблем любой
конкретной науки, а также практических вопросов поли-
тики, проблем морали, искусства, воспитания, юридиче-
ской практики и т. д. К тому или иному решению Основ-
ного] в[опроса] ф[илософии] в области социологии восхо-
дят в конечном счете все проблемы, связанные с истолко-
ванием истории человечества и ее движущих сил...».
Давая ответ на этот вопрос, философ делает выбор меж-
ду материализмом и идеализмом. Отдадим должное тем
среди самых первых философов, кто, встав перед таким
выбором, почти без колебаний объявил первичным бытие.
И бросил тем самым вызов мифологической, религиозной
картине мира, которая была насквозь идеалистической.
Человек по природе своей делатель. И с древнейших
времен он был, вопреки всем невзгодам, хозяином мира,
создателем вещей, творцом зданий, преобразователем Зем-
ли. Он создавал — поэтому и привык к мысли, что сам соз-
дан. Он творил — и посчитал самого себя творением. Из
ясеня и ольхи, или из глины, или из камня, или из воды,
или из огня — у разных народов из разного материала, но
человека создавали. И мир создавали тоже. Боги. Люди,
верившие в мифы, полагали, что боги реально проявляли
и проявляют свое существование. С неба древнему греку
светил бог солнца Гелиос, ночь украшала богиня луны Се-
лена, на море он зависел от воли Посейдона.
Силы природы обожествлялись и приобретали «челове-
ческий» облик. А творцом Вселенной человекоподобный
бог продолжает выступать и в религиях, доживших до на-
ших дней.
127
Господь Саваоф, согласно Библии, сотворил этот мир за
шесть дней. Индийский бог-творец Брахма потратил на
творение куда больше времени, но суть дела от этого не
изменилась. Сотворил мир бог, бог существовал прежде
мира — такова точка зрения всех религий, и мусульманст-
ва, и христианства, и иудаизма, и индуизма, и современно-
го буддизма — перечислять можно долго.
В Индии один из древних гимнов утверждает, что земля
и небо, солнце и луна, растения и животные, священные
предметы и даже религиозные песнопения родились из тела
космического великана Пуруши, принесенного в жертву
жрецами (где происходило жертвоприношение и откуда
взялись жрецы — это уже «другой вопрос»).
Еще в раннее средневековье донимали религиозных
людей кощунственным вопросом: чем занимался бог до
сотворения мира? И видно, нелегко было придумать тут
ответ, если один из христианских мудрецов, позже объяв-
ленный святым, разгневанно сообщил слишком любопыт-
ному собеседнику, что в то время бог создавал ад для задаю-
щих такие вопросы. Можно себе представить, с каким вы-
ражением будущий святой смотрел на обреченного аду
грешника; очень возможно, что беднягу ожидал ад уже на
земле...
Единого бога обычно представляли очень похожим на
человека, только без его недостатков, только как человека
невиданно доброго, всезнающего и всемогущего.
Но сами эти понятия таили в себе неразрешимые логи-
ческие противоречия.
Вот как обнажали их античные философы: может и хо-
чет ли бог уничтожить зло?
Если может, но не хочет — он зол. Если хочет, но не
может — бессилен. Если не хочет и не может — и зол
и бессилен. Если хочет и может — то почему же он этого
не делает? Четкая ясность эллинской мысли разит здесь
прямо в цель.
Те, кто определенно утверждает, что бог
есть, пожалуй, будут принуждены к нечестию.
Ибо говоря, что он заботится обо всем, они при-
знают, что бог — причина зла. А говоря, что он
заботится о некотором или ни о чем, они будут
принуждены признать его либо завистливым,
либо слабым.
Секст Эмпирик
128
А индийская философия, всегда в прошлом сосредото-
чивавшаяся на том, что путь человека — путь страдания,
пришла к сходным логическим выводам от сходных и в то
же время глубоко своеобразных посылок.
Основателя древнеиндийской философской школы
Санкхья, мудреца VI века до нашей эры Капилу, поздней-
шие легенды обратили в воплощение бога — иногда Вишну,
иногда Агни. Мудрец взглянул гневно — и сто тысяч нече-
стивых сыновей царя Сагары обращаются в пепел. Повел
бровью — ив прах рассыпаются враги.
А сам-то реальный Капила ведь считал, что бога или
богов нет и не может быть. Почему?
Во-первых, бога нет, как и всех вещей, существование
которых нельзя доказать.
Бога — творца мира нет и потому, что мы должны счи-
тать его или абсолютно свободным, или ограниченным в
своих действиях. Абсолютно свободный — он не может
созидать, ибо не страдает, а без страданий же не может
быть страсти и гордости. А без страсти и гордости, говорил
Капила, созидание невозможно — зачем оно тому, кто не
знает страстей? Если же бог может страдать, то он связан
страданиями, ограничен в своих возможностях,— так чем
особенным этот бог отличается от любого человека, от вас
и меня! «Значит, нельзя назвать бога абсолютно свободным
или ограниченным — его нет».
В богах люди чтят своих прародителей — на такое тол-
кование Капила согласен. Но, значит, каждый может стать
богом.
Эти суждения о боге вытекают из главной идеи школы
Санкхья: всякая сознательная жизнь есть страдание, радо-
сти в жизни перемешаны со страданиями и сами вызывают
страдания.
Где же выход? В философии. Только она может помочь
человеку. Когда человек познает сущность неодушевленно-
го мира и сознания, он достигнет высшей цели — избавле-
ния от страданий.
Все вещи и явления в мире, согласно философии Санк-
хья, имеют материальную первопричину. Все — в том чис-
ле и ум человека, интеллект. Но кроме того, в мире сущест-
вует некое совершенно уже нематериальное сознание.
М. Рой, крупный индийский философ-марксист и исто-
рик философии, видит в школе Санкхья древнейшее мате-
риалистическое учение, которое в своем развитии было
сильно искажено идеалистами.
5 Любовь к мудрости
129
Буддизм — учение религиозное, но родился он еще в
эпоху философской революции VI века до нашей эры и при-
нял ее родовые черты, в том числе умение остро и беском-
промиссно рассуждать. Признавая, что боги существуют,
древний буддизм категорически возражал против того, что
кто-то из них сотворил мир.
Вот как пересказывают эти доводы Г. М. Бонгард-Левин
и А. В. Герасимов в книге «Мудрецы и философы древней
Индии»: «Брахманы твердят о Создателе, но никто никогда
не видел его, отмечается в одной из сутр. Как же можно
находить высшую цель в духовном единении с ним? Не зна-
чит ли это готовить лестницу, чтобы подняться на верхний
этаж дворца, хотя никому не известно, где он расположен
и какова его высота? Люди, стремящиеся к всеединому
богу, подобны юноше, который хочет жениться на девушке,
но не знает ни ее имени, ни рода, ни места, где она живет...»
Буддисты делали и популярный позже у античных фи-
лософов вывод: мир полон зла,— значит, творец либо не
всесилен, либо зол.
Наконец, самый веский довод гласил: творец несет от-
ветственность за все, что он сотворил, он определяет все
события,— выходит, нет в мире места для морали и правил
поведения.
Как тут не вспомнить написанные через тысячу с лиш-
ним лет стихи великого персидского астронома, математи-
ка, поэта и философа Омара Хайяма:
Мы с тобою добыча, а мир западня.
Вечный ловчий нас травит, к могиле гоня.
Сам виновен во всем, что случается в мире,
А в грехах обвиняет тебя и меня.
Омар Хайям — мусульманин, он верит в творца мира,
но говорит о нем в духе именно буддистских взглядов на
несовместимые друг с другом свойства, которыми должен
был бы обладать бог-создатель.
Индийская традиция упорно утверждала, что жизнь —
прежде всего цепь страданий. Буддизм видит источник
страданий уже в самом рождении человека, а причины их
в прегрешениях «предыдущей жизни». Увы, в буддизме
путь к победе над страданиями не в том, чтобы избавляться
от них, а в том, чтобы понять никчемность всех обычно це-
нимых благ жизни.
Тот, кто понял эту никчемность,— достиг нирваны.
130
Красивое это слово означает «уничтожение», «затухание»:
так ужасна жизнь, что стремиться надо к небытию!
Будду вообще не интересовали проблемы происхожде-
ния и устройства мира. Согласно традиции, на вопросы,
касающиеся этих проблем, Будда отвечал «благородным
молчанием». И объяснял свое молчание тем, что все это
никак, по его мнению, не связано с практической жизнью.
Единственная цель его учения — показать путь, которым
человек может прийти к нирване.
Вот образ, которым Будда подчеркивал свою позицию.
Если в теле человека застряла стрела, надо извлечь ее, а не
думать над тем, из чего она сделана и кем послана.
Разумеется, ни одно философское учение не может,
как бы ни хотелось его создателям, обойти ту или иную
проблему, связанную с мировоззрением. По той простой
причине, что философия, как уже говорилось, цельная си-
стема взглядов на мир. А коли так, невозможна философия,
рассматривающая лишь часть общих вопросов о человеке
и мире. Ведь Яельзя же назвать сектор или сегмент окруж-
ности целой окружностью.
И буддистская философия в конечном итоге приняла
картину мироздания, выработанную индуизмом.
Философия буддизма несла в себе поначалу сильные
элементы материализма, однако постепенно многие из них
теряла. Но все же будем помнить изречение в «Дхаммапа-
де», одном из древнейших буддистских сочинений:
Даже боги завидуют мудрым,
если кто-нибудь говорит
или делает с истинным знанием,
то за ним следует счастье,
как неотступная тень.
Итак, хоть боги и существуют, но мир не сотворен бо-
гом, а истинное знание возможно.
А то, что буддизм с самого начала был не только фило-
софским, но и религиозным учением, пусть без бога-творца,
не должно нас удивлять. Карл Маркс констатировал:
«...Философия сначала вырабатывается в пределах ре-
лигиозной сферы сознания».
Но уже самим фактом своего рождения философия
«уничтожает религию как таковую».
В Китае великий философ Лао-цзы (VI—V век до на-
шей эры) учил тому, что все в мире, и в природе, и в жизни
131
людей развивается по «естественному пути», согласно
природному закону, управляющему всеми вещами.
Что касается античного мира, то видный советский фи-
лософ и историк философии В. Ф. Асмус отвечает: «Чрез-
вычайно важным условием последующего развития и по-
следующих успехов античной философии было то, что на-
чалом и исходной точкой этого развития оказался философ-
ский материализм. Философы, действовавшие в VI в.
до н. э., в Милете — Фалес, эфесянин Гераклит, уроженец
Колофона Ксенофан — при всех различиях между ними
полагали, что все вещи, возникающие различным способом
и различным способом погибающие, должны были про-
изойти из какого-то одного и притом вещественного на-
чала».
Это не мешало Фалесу, скажем, считать, что душа су-
ществует отдельно от тела, а Гераклиту полагать, что боги
действительно присутствуют в мире ( «Люди есть смертные
боги, а боги — бессмертные люди»). Но основной вопрос
философии они решали материалистически, кладя в основу
мира материю, поэтому в целом их учения мы и считаем
наивно-материалистическими, хотя эту приставку «наив-
но» применяем отнюдь не случайно.
Идеализм «проникал» в философию несколькими ос-
новными путями.
С одной стороны, сама философия возникла ведь в об-
ществе, мыслившем еще по-старому, все будущие фило-
софы в детстве воспитывались в религиозно-мифологиче-
ском духе, всю жизнь их окружали люди, в большинстве
своем верившие в богов.
Правда, уже и самые первые философы не верили в та-
ких богов, какими их рисовала мифология того времени.
На то они и были мудрецами, чтобы понимать, что богов
люди мыслят себе. Но для некоторых из них это еще не
означалр, что богов придумали люди. Ведь мышление —
способ познать истину. Если человек может думать о богах,
не является ли это само по себе явным свидетельством, что
боги существуют? — говорили иные мыслители древности.
Философия рождалась в уже не только сформировав-
шемся, но и весьма развитом классовом обществе. Общест-
ве, где очень далеко зашло разделение труда. При этом ум-
ственный труд, особенно связанный с управлением общест-
вом, был резко отделен от труда в общественном производ-
стве. «Командовали» одни — аристократы, рабовладель-
цы, а пахали, добывали руду, ковали плуги и оружие дру-
132
гие — рабы, зависимые крестьяне, формально свободные
ремесленники.
«Голова» общества в представлении большинства древ-
них греков, индийцев, китайцев оказалась отделена не-
преодолимой стеной от его рабочих рук. У философов-
идеалистов такое представление об общественном устрой-
стве, преломляясь в их сознании, переносилось на устрой-
ство мира в целом, где тоже, дескать, должны быть высокое
управляющее начало — дух и подчиненная духу материя,
простое покорное орудие.
Важность этого источника появления идеализма под-
черкивал Фридрих Энгельс.
Другую сторону дела разбирает Владимир Ильич Ле-
нин: «Раздвоение познания человека и возможность идеа-
лизма (= религии) даны уже в первой элементарной
абстракции:
дом «вообще» и отдельные домы
Подход ума (человека) к отдельной вещи, снятие слеп-
ка(=понятия) с нее не есть простой, непосредственный,
зеркальномертвый акт, а сложный, раздвоенный, зигзаго-
образный, включающий в себя возможность отлета фанта-
зии от жизни; мало того: возможность превращения (и при-
том незаметного, несознаваемого человеком превращения)
абстрактного понятия, идеи в фантазию...»
Фантазия полезна и необходима человеку. Ленин гово-
рил о важной роли ее в самой строгой науке — но опасно-
сти фантазии нельзя недоучитывать. Когда-то она родила
первых богов. При освоении законов мышления фантазия
подстерегала самих философов, их работа с общими поня-
тиями приводила порою к появлению философского идеа-
лизма. Его появление было в определенном смысле неиз-
бежно.
И не нужно считать, что философ-идеалист, заблуж-
дающийся в решении основного вопроса философии, не-
пременно заблуждается и во всех остальных предлагаемых
им решениях любых проблем. Колебания между материа-
лизмом и идеализмом характерны для таких замечатель-
ных умов, как Аристотель. В философии Декарта, Канта
и Гегеля были только элементы материализма, причем
учение Гегеля было в целом идеалистическим. Тем не менее
их вклад в науку не только признан марксизмом, но и,
правильно осмысленный, в значительной мере включен
в марксистскую философию.
133
...Рабочий-сектант, искавший всю жизнь бо-
га, с удовлетворением писал, что только на
страстной он узнал от Рудакова (другого учени-
ка школы), что бога вовсе нет, и так легко стало,
потому что нет хуже, как Выть рабом божьим,—
тут тебе податься некуда, рабом человеческим
легче быть — тут борьба возможна...
Надежда Крупская
Маркс поставил идеалистическую диалектику Гегеля
с головы на ноги,— но ведь ему было что ставить на ноги:
«...мистификация, которую претерпела диалектика в руках
Гегеля, отнюдь не помешала тому, что именно Гегель пер-
вый дал всеобъемлющее и сознательное изображение ее
всеобщих форм движения».
Идеализм, по выражению Ленина, пустоцвет, но пусто-
цвет на живом дереве познания. Из того, что идеалисты
иногда делают великие открытия, отнюдь не следует, что
с идеализмом не надо бороться. Идеализм должен был быть
побежден в борьбе с материализмом,— но побежден, между
прочим, и при помощи того оружия, которое было выко-
вано в рамках идеалистических учений.
Энгельс издевается над тем, как сами ученые-идеали-
сты, признающие существование бога-творца, все более
и более ограничивали его участие в делах этого мира.
Ньютон деятельно занимался не только физикой, астро-
номией и математикой, но и богословием, он толковал не
только великую ’книгу природы, но и изречения библей-
ского пророка Даниила и евангельский Апокалипсис —
мрачные прорицания-предсказания всяческих несчастий
роду человеческому. Но в созданной им физической системе
мира богу отводилась лишь задача приведения мира в дви-
жение, он дал мирозданию, так сказать, первый толчок.
Роль как будто почетная... Но ведь с этого момента богу во
Вселенной нечего и делать! Что бы ни думал сам Ньютон,
это, по существу, было очень вежливым, но удалением гос-
пода бога с мировой сцены. Похожим образом поступал —
пусть не всегда — с богом и Декарт. (По существу, они
брали пример с римского философа I века нашей эры Сене-
ки, который разрешал противоречие между тем, что в мире
действуют законы природы, властвует необходимость,
и тем, что мир подвластен богу, следующим образом: бог
«всегда повинуется и лишь однажды повелел».)
134
Патер Секки в XIX веке уже полагал, что бог сотворил
только — и всего-навсего — первоначальную туманность,
из которой возникла Галактика.
И — в конце-то концов по пути таких «верующих есте-
ствоиспытателей» пошла сама католическая церковь. Те-
перь она уже «признает», что много миллиардов лет назад
произошел так называемый первовзрыв, в котором обра-
зовалась наша Метагалактика... А изменят точку зрения
астрофизики — и церковь опять, похоже, послушно после-
дует за ними.
Идеалист, исследующий мир и общество и считающий-
ся с открывающимися перед ним реальностями, оказывает-
ся вынужден маскировать — даже для себя самого — воз-
никающее перед ним неразрешимое с его позиций логиче-
ское (именно логическое, а не диалектическое) противо-
речие. Может быть, и поэтому часть идеалистов особенно
настаивает на том, что мир принципиально не познаваем,
что наши знания о мире в принципе не соответствуют ре-
альности, поскольку наши ощущения нас обманывают.
Снова и снова идеалисты кидаются в атаку на положе-
ние о том, что мы можем познать мир.
Но... разве нас и вправду не обманывают органы
чувств? Бывает, они ошибаются. Кому не случалось про-
глядеть ошибку или ослышаться? Материалисты и не оспа-
ривают этого, как не оспаривают и того, что наши органы
чувств многого в мире не способны воспринять непосредст-
венно. Но человек умеет дополнять их показания с по-
мощью приборов и логики. Мы не видим радиоволн —- но
нажимаем на клавиши радиоприемника, переходя от корот-
ких волн к средним и длинным. Ни один ученый не видел
своими глазами позитронов — но мы знаем, какие следы
позитрон оставляет в пузырьковой камере.
Критерием истины является практика. И человечество
открыло радиоволны, как откроет волны гравитации. Фи-
зики предсказали нейтронные звезды — и астрономы их
обнаружили.
Энгельс в одной из своих работ написал четко и ясно:
«...Материалистическое мировоззрение означает просто
понимание природы такой, какова она есть, без всяких
посторонних прибавлений».
«Абсолютный дух» Гегеля, «первый толчок» Ньюто-
на — именно такие посторонние прибавления.
В применении к общественной жизни основной вопрос
философии оборачивается и вот какой проблемой: общест-
135
венно-политические идеи определяют жизнь общества —
или, наоборот, жизнь общества вызывает появление опре-
деленных идей?
Конечно, привлекательно было бы представить себе,
как человек «силой своего духа» приходит к определенным
мыслям о том, каким должно быть общество, и с помощью
других людей, разделивших его мысли, меняет общест-
венное устройство. Но люди, чьи идеи произвели наиболь-
шее воздействие на жизнь,— Маркс, Энгельс, Ленин —
держались прямо противоположной точки зрения. Общест-
венное бытие определяет и формирует общественное со-
знание. «...Философы не вырастают, как грибы, из земли,
они —продукт своего времени, своего народа, самые тон-
кие, драгоценные и невидимые соки которого концентри-
руются в философских идеях» (Карл Маркс). И политики,
и ученые, и люди искусства — тоже «продукт своего вре-
мени, своего народа», и идеи их определяются социальным
развитием общества, хотя и оказывают на это развитие
обратное влияние.
Вот прекрасный, на мой взгляд, пример того, как бытие
определяет сознание. Перед концом второй мировой войны
в католической церкви, прежде всего во Франции, нача-
лось движение «священников-рабочих». Молодые искренне
верующие священнослужители, встревоженные массовым
отходом пролетариата от веры в бога, решили войти в про-
летарскую среду, стать «внутренними миссионерами»,
работать на заводах и проповедовать «слово божье» тем,
кто стоит рядом у станка или конвейера.
Движение было поддержано поначалу и в верхах церк-
ви. Но довольно скоро тем пришлось давать обратный
ход. Священники, влезшие в «рабочую шкуру», на собст-
венном опыте познали тревоги и беды пролетариата. А по-
скольку это были в основном люди по природе своей
активные (другие бы и не втянулись в новое дело), то
многие из них вскоре, оставаясь верующими, выступили
в роли профсоюзных активистов и организаторов забасто-
вок, стали сторонниками сближения с левыми партиями.
Они жили, как рабочие, и стали думать, как рабочие.
Больше и серьезнее о влиянии общественного бытия
на общественное сознание мы с вами будем говорить в гла-
ве, посвященной открытию истории как закономерного
процесса. А сейчас обратимся к взаимоотношениям между
философией и науками.

Отыскать же единое
неизменное и общее в изменяемом
и частном составляет основную
задачу познания.
Дмитрий Менделеев
В СЕМЬЕ НАУК
ауки, как люди, живут семьями.
Вот есть одна большая наука
история — но это же целая
семья исторических дисциплин:
гражданская история, военная
история, археология, этногра-
фия...
Химия: органическая химия, неорганическая химия, физи-
ческая химия, медицинская химия...
Но все эти семьи — исторически — происходят от ве-
ликой родоначальницы наук, философии. Она же — наука
о самых общих законах бытия. И по мере того как челове-
чество открывало более частные законы, действующие
лишь в той или иной группе явлений природы и общества,
по мере того как появлялись целые системы таких «част-
ных» законов — соответствующие области знаний станови-
лись самостоятельными науками.
И долго хранили знаки своего высокого происхождения:
физика, скажем, стала отдельной наукой еще в Древней
Греции, но и во времена Ньютона ее именовали натураль-
ной философией, сохранили за нею, так сказать, фамиль-
ное имя (а физикой в ту пору чаще называли медицину).
Главный труд Ньютона назван автором так: «Математиче-
ские начала натуральной философии».
Наука представляет собой внутренне единое
целое. Ее разделение на отдельные области
обусловлено не столько природой вещей, сколь-
ко ограниченностью способностей человеческого
познания. В действительности существует
непрерывная цепь от физики и химии через
биологию и астрономию к социальным наукам,
цепь, которая ни в одном месте не может быть
разорвана, разве лишь по произволу.
Макс Планк
139
Что же, философия не становилась беднее от увеличе-
ния числа наук, как не становится меньше забот у главы
семьи по мере увеличения числа детей. Философия сохра-
няла те же обязанности, становившиеся в некоторых отно-
шениях даже более трудными. Физика все глубже познава-
ла конкретные факты, связанные со строением материи —
все глубже должна была осознавать это строение филосо-
фия.
Влияние философии на науки не становилось мень-
ше оттого, что они отделялись от ее ствола, перестали
быть ветвями старого дерева, а росли уже как новые
деревья.
И множество законов природы — физических, хими-
ческих, биологических — было открыто философами за
века до того, как те или иные науки ввели их в свой оби-
ход и точно сформулировали, подтвердив эксперимен-
тально.
Закон сохранения массы навсегда связан с именами
двух великих ученых — Ломоносова и Лавуазье. Они дока-
зали, что такой закон действует в природе. Доказали в экс-
периментах, при проведении которых выступали как фи-
зики и химики. Позже был доказан закон сохранения энер-
гии. Опять-таки методами точных наук. Но история этих
законов начинается задолго до того, как они были доказа-
ны. Человечество открыло их раньше, чем научилось
способам проверки таких законов. И честь этого откры-
тия — а вернее, цепи открытий — принадлежит фило-
софам.
В книге уже упоминался древний грек из Сицилии
Эмпедокл, рассказывалось о его диалектических взглядах
на мир как арену борьбы противоположных сил. Но это
лишь одна из многих поразительных догадок великого
мыслителя. Нам осталось от многих томов его сочинений
лишь несколько десятков строчек. Но и этих строк — они
все поместятся на двух-трех печатных страницах — хва-
тило, чтобы имя Эмпедокла вошло в историю. Вот всего
лишь две из них, те, что имеют отношение к теме, о которой
мы сейчас говорим:
Ничто не может произойти из ничего,
И никак не может то, что есть, уничтожиться.
Философ Декарт развил это положение о неуничтожи-
мости и вечности материи с поразительной глубиной и чет-
140
костью. Он не только признал движение способом сущест-
вования материи, но и провозгласил неуничтожимость дви-
жения, а отсюда неизбежно следовала неуничтожимость
энергии.
Энгельс напоминал в «Диалектике природы»:
«Когда механическая теория теплоты привела новые
доказательства в подтверждение положения о сохранении
энергии и снова выдвинула его на передний план, то это,
несомненно, было огромным ее успехом; но могло ли бы
это положение фигурировать в качестве чего-то столь
абсолютно нового, если бы господа физики вспомнили, что
оно было выдвинуто уже Декартом?»
Да, «господа физики» не вспомнили Декарта, торжест-
вуя победу своей опытной науки в решении очередной
тайны природы. Однако они не могли не знать его идей —
хотя бы потому, что должны были, пусть бегло, изучать их,
когда получали свое высшее образование. И если они не
воспользовались плодами науки философии сознательно,
то тем труднее и сложнее оказался их путь к физическому
открытию, бывшему прямым продолжением открытия фи-
лософского. Вот еще один конкретный урок, который дает
история философии.
Гипотезу, давшую первый научный вариант происхож-
дения Солнечной системы, называют гипотезой Канта —
Лапласа. Имя Канта стоит здесь впереди, и не только пото-
му, что и в латинском и в русском алфавитах буква «К»
предшествует букве «Л». Философ Кант опубликовал свою
«Всеобщую естественную историю и теорию неба» в
1755 году, и лишь через полвека замечательный француз-
ский математик, физик и астроном Лаплас детально обосно-
вал методами точных наук заключенные в работе Канта
идеи.
Энгельс констатировал: «Первая брешь в... окаменелом
воззрении на природу была пробита не естествоиспытате-
лем, а философом...» И выражал глубокое сожаление, что
естествоиспытатели не сделали из гениального открытия
этого философа немедленные выводы, «которые избавили
бы их от бесконечных блужданий по окольным путям и сбе-
регли бы колоссальное количество потраченного в ложном
направлении времени и труда».
Кант показал, что Солнце и планеты представляют
собой результат долгого развития во времени, но раз так, то
же должно быть справедливо относительно геологического
строения, географии, климата Земли, ее животных и расте-
141
ний, все это тоже должно иметь историю, должно быть ре-
зультатом развития во времени.
Этот вывод был сделан естественными науками далеко
не сразу после «подсказки» философов. Геология, геогра-
фия, биология пришли к новому пониманию объектов
своего исследования в основном своими собственными
силами.
Но то, что философия в XVII—XVIII веках (конкрет-
ные примеры из работ Декарта и Канта — только конкрет-
ные примеры, яркие, показательные детали, но именно де-
тали куда более широкой картины) сумела предвосхитить
многие достижения точных наук, создало базу для развития
этих наук, пусть даже такая база была использована, увы,
далеко не в полной мере.
Вспомним заодно уж, что древнейшим предшественни-
ком Дарвина в его теории эволюции путем естественного
отбора, уничтожающего неприспособленные существа, ока-
зался все тот же Эмпедокл из Акраганта в Сицилии.
Он представлял себе эволюцию, на наш взгляд, довольно
странно. Сначала в природе возникли отдельно друг от дру-
га части тел людей и животных — головы и руки, глаза
и туловища, ноги и тому подобное. Они соединялись *между
собой во всевозможных сочетаниях. При этом возникали
большей частью нелепые чудовища, вроде человеко-быка,
не приспособленные к земному существованию, нежизне-
способные, беспомощные. Они погибли. Но порою части
тела случайным образом складывались в целесообраз-
но устроенные организмы, выдерживавшие проверку
жизнью. От них-то и произошли и люди и животные. По-
истине фантастическая гипотеза! Но как точно угадан
принцип естественного отбора, через две с лишним тысячи
лет примененный Дарвином.
А вот как француз XVIII века философ Дени Дидро
приходит, на основе «внимательного рассмотрения» всего
живого на земле, к идее происхождения существ животного
и растительного «царств природы» от некоего одного
первоначального живого существа:
«Кажется, будто природе нравилось видоизменять один
и тот же механизм на бесчисленное количество различных
ладов. Она оставляла какой-нибудь род своих созданий
лишь после того, как сделала индивидуумов разнообразны-
ми во всех отношениях. Когда мы изучаем животное царст-
во и замечаем, что среди четвероногих нет ни одного, функ-
ции и органы которого, в особенности внутренние, не были
142
бы подобны органам другого четвероногого, мы невольно
начинаем думать, не было ли когда-нибудь одного живот-
ного, послужившего прототипом всех, органы которого
природа только удлинила, укоротила, преобразовала, уве-
личила или уменьшила. Представьте себе пальцы рук со-
единенными, а роговое вещество ногтей столь изобиль-
ным, что оно покрывает всю ладонь, и вместо человеческой
руки вы получите лошадиную ногу. Когда мы видим, как
последовательные метаморфозы оболочки прототипа —
каков бы ни был этот прототип — сближают незаметными
переходами одно царство с другим1 и населяют границы
обоих царств (если позволительно употреблять термин
граница там, где нет действительного разделения) ...суще-
ствами неопределенными, по большей части лишенными
форм, свойств, функций одного царства и облеченными
в формы, свойства и функции другого,— не будем ли мы
склонны полагать, что когда-то было первое существо, по-
служившее прототипом всем другим?»
Блистательное рассуждение! Оно было написано за сто
лет до появления работ Дарвина, более того, предшество-
вало работам Кювье.
Опытная наука еще близко не подошла к идее развития
Солнечной системы, Земли и жизни на ней — а философия
прокладывает путь остальным наукам, смотрит на вещи
не только глубже и шире, но иначе, под иным, несравнен-
но более широким углом зрения. И естественные науки
постепенно начинают вставать на ту же точку зрения,
видеть факты не застывшими, а развивающимися. Но —
после философии, вслед за ней, даже если физики и хи-
мики, отождествляющие порой философию со схоласти-
ческой ученостью прошлого, не желают открыто припоми-
нать полученные уроки и не хотят видеть, что по снежной
целине, через которую опытная наука проложила торную
дорогу, уже была протоптана первая тропка, указавшая
направление этой будущей дороги.
Но чем объяснить поразительную предсказательную
силу философии, которой так восхищался Энгельс? Ведь
не сам Же по себе титул философов позволял Канту и
Дидро видеть дальше современных им астрономов и био-
логов!
В чем же тут дело?
1 Имеются в виду, как тогда говорили, животное и растительное
царства природы.
143
Каждая наука занимается собственной областью ми-
ра — а философия охватывает весь мир в целом, история
каждой науки включает в себе опыт познания определен-
ной группы явлений — за философией стоит весь опыт
духовного познания человечества.
Сегодня мы нередко говорим о философии истории, фи-
лософии физики, философии биологии как об особых раз-
делах науки философии, но каждый из таких разделов
развивает «подведомственную» ему историю, физику, био-
логию до предельных ее вопросов, до крайних ее глубин,
туда, куда еще не ведет прочная, удобная и надежная лест-
ница фактов. Философию не устраивают конечные знания
о мире, она не хочет остановиться на рубеже, уже отвоеван-
ном другими науками.
В этом — ее сила...
Но будем помнить, что самые смелые, самые острые, са-
мые далекие прогнозы философии должны проверяться
на пробном камне фактов и оттачиваться на их оселке.
Это очень серьезная проблема — мера, в которой философ
имеет право уходить от фактов.
Научная философия, с одной стороны, устремляется за
пределы фактов, но с другой стороны, обосновывается науч-
ными суждениями, выведенными из этих фактов.
Отношения между философией и науками, пусть даже
они некогда от нее и отпочковались, издавна довольно часто
складывались далеко не лучшим образом. Энгельс, как ви-
дите, критиковал геологов и биологов за неумение делать
выводы из достижений философии, переносить ее широкие
обобщения в свои дисциплины.
Когда же — лишь относительно недавно — закончи-
лось засилье взглядов Т. Д. Лысенко в генетике, некоторые
ученые стали объяснять временное «торжество» ложных
его идей неправомерным вмешательством философии в
«чужие дела», в ту область науки, где решающее слово
принадлежит эксперименту, практике.
Но ведь как раз марксистская философия категориче-
ски провозглашает решающим критерием истины —
практику! Нет, не философия как наука о мировоззрении
поддерживала гипотезу о наследовании приобретенных
признаков, а псевдофилософы, не умевшие (или не желав-
шие) правильно пользоваться оружием из арсенала мате-
риалистической диалектики.
Взаимные обиды философии и опытных наук имеют
длинную историю. Об их претензиях друг к другу писал,
144
например, Александр Иванович Герцен. Но ведь биологи
не обижаются на свою науку за то, что были среди ее пред-
ставителей и реакционеры и просто преуспевающие жу-
лики. И химики не осуждают химию как таковую за созда-
ние иприта и газа «циклон Д», которые применяли на по-
лях войны и в фашистских душегубках.
В разговорах же с физиками, скажем, можно услышать
упреки самой философии — за ошибки и заблуждения от-
дельных ее представителей. Объяснение, по-моему, как это
ни парадоксально,— нередко в подспудном глубоком ува-
жении к философии, которое влечет за собой повышенные
требования к философам. То, что можно физику, нельзя
философу— но не по логике древнеримской поговорки:
«Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку», а напротив:
«Что дозволено быку, не дозволено Юпитеру». Физик
знает, что сегодня из ста опубликованных в специальных
журналах физических гипотез лишь одна — в среднем —
выдерживает проверку временем и опытом. И это не подры-
вает его веры в физику. Ошибочные же гипотезы филосо-
фов встречают суровую критику «вообще». Справедливо
ли это?
А знаете, в каком-то смысле справедливо. Кому много
дано, с того много и спросится. Философия создает миро-
воззрение в целом, а другие науки работают в этом смысле
лишь на отдельные стороны мировоззрения. Философские
ошибки чреваты большими опасностями. Но, с другой сто-
роны, философия ведь тоже наука. Философы — ученые.
Как всякие ученые, они могут допускать ошибки. И из-за
таких ошибок так же нелепо отказываться от философии,
как из-за ошибок химиков — от химии.
Еще раз вернемся к тому, о чем уже говорили в пре-
дыдущей главе. В том и сила марксизма, что его фило-
софия признает саму себя незаконченной, открытой
для новых истин. Напомню, что писал по этому поводу
В. И. Ленин:
«Мы вовсе не смотрим на теорию Маркса как на нечто
законченное и неприкосновенное; мы убеждены, напро-
тив, что она положила только краеугольные камни той
науки, которую социалисты должны двигать дальше во всех
направлениях, если они не хотят отстать от жизни».
Энгельс настаивает: «...с каждым, составляющим эпо-
ху, открытием даже в естественноисторической области
материализм неизбежно должен изменять свою фор-
му». И Владимир Ильич Ленин прямо призывал к реви-
145
зии, то есть пересмотру натурфилософских1 положений
Энгельса.
Философия не хочет, не может и не должна проходить
мимо открытий других наук, ведь она же система знаний
о мире и его законах, система, которая стремится быть
максимально полной.
Естественные науки без философии бессильны. Мало
того, «какую бы позу ни принимали естествоиспытатели,
над ними властвует философия. Вопрос лишь в том, желают
ли они, чтобы над ними властвовала какая-нибудь скверная
модная философия, или же они желают руководствоваться
такой формой теоретического мышления, которая основы-
вается на знакомстве с историей мышления и ее достиже-
ниями»,—- писал Ф. Энгельс.
Создание в начале нашего века теории относительности
и квантовой механики повлекло за собой ситуации, кото-
рые так и называли «кризисами в науке». Теория относи-
тельности была признана не сразу и не всеми физиками,
а квантовая механика вызвала сопротивление, в частности,
самого же Эйнштейна, долго, но безуспешно пытавшегося
разрушить ее основные положения.
А как встретил «кризис в науке» Владимир Ильич? Он
достаточно хорошо был знаком с историей мышления, что-
бы увидеть в кризисе науки лишь очередной качественный
скачок ее.
В самом деле, взаимопревращение массы и энергии,
двойственная (сразу и волны и частицы) природа объектов
микромира никак не могли поразить человека, блестяще
знавшего развитые Марксом и Энгельсом гегелевские (да и
более ранних философов) идеи о борьбе, единстве и взаимо-
превращении противоположностей.
Уже после Октябрьской революции Ленин писал:
«...естествознание прогрессирует так быстро, переживает
период такой глубокой революционной ломки во всех обла-
стях, что без философских выводов естествознанию не
обойтись ни в коем случае».
И сегодня естествознание прогрессирует стремительно,
и сегодня ему без философии не обойтись. Но и философы
не должны ждать, пока естествоиспытатели разберутся
в философии. Ленин хотел, чтобы философы научились
помогать им находить ответы на философские вопросы.
1 В данном случае — относящихся к науке о природе.
146
Где находить? Ответ Ленина: «...я материалистически
истолкованной диалектике Гегеля».
Фридрих Энгельс требовал, исходя из общих положе-
ний диалектики, в физике,— дополнения притяжения от-
талкиванием, а в дарвинизме — дополнения учения о борь-
бе живых существ за существование учением о их сотруд-
ничестве. Сегодня в физике известно четыре типа сил
(взаимодействий): «слабые», между некоторыми элемен-
тарными частицами, «сильные», поле «работы» которых —
атомное ядро, электромагнитные и гравитационные. Лишь
два последних типа сил были известны во времена Эн-
гельса.
«Слабые», «сильные» и электромагнитные взаимодей-
ствия проявляются и в притяжении и в отталкивании.
Лишь в гравитации нам пока достоверно известно одно
притяжение, хотя нет недостатка в гипотезах об «отрица-
тельных массах», которые должны отталкиваться от обыч-
ных, единственно пока известных нам гравитационно-по-
ложительных масс.
Современную же эволюционную теорию в биологии
просто невозможно представить себе без положения о со-
трудничестве организмов. Примеров тому великое мно-
жество. Появилось особое учение о биоценозах — сложных
сообществах, состоящих из представителей десятков и со-
тен видов, причем все они связаны теснейшими узами и за-
висят друг от друга.
Вошло в ботанику представление о том, что хлоро-
пласты в зеленых растениях, носители хлорофилла,
использующего энергию солнечного света для биохимиче-
ских превращений, были когда-то, возможно, особыми
живыми существами. Их существование сегодня лишь
в составе растений — результат чрезвычайно далеко
зашедшего симбиоза.
В течение многих десятилетий в вирусах видели только
коварных врагов здоровья — недаром и само слово «вирус»
означает по-латыни «яд». Сейчас обнаружены сотни видов
вирусов «нейтральных» и полезных, вирусов, не атакую-
щих организмы человека, животных и растений, но «со-
трудничающих» с ними.
Примеров такого рода множество.
Крупнейшие достижения не только философии, но и
всех наук XIX—XX веков так или иначе связаны именно
с использованием диалектического метода, пусть нередко
использованием «стихийным», неосознанным.
147
...Чем смелее и решительнее выступает
наука, тем более она приходит в соответствие
с интересами и стремлениями рабочих.
Фридрих Энгельс
Вся Наука с большой буквы нашего времени носит
диалектико-материалистический характер. Можно, конеч-
но, вспомнить, что среди крупнейших ученых XX века
были и люди, придерживавшиеся идеалистических взгля-
дов, говорившие, скажем, о принципиальной непознавае-
мости мира, а то и вообще отрицавшие какую бы то ни было
положительную роль философии для науки.
Но во-первых, они сами познавали мир и, открывая
новые истины, противоречили собственным путаным
взглядам.
Но во-вторых, мы с вами уже говорили, философия
растворена в нашей жизни, как золото в морской воде.
Физики XIX века могли «забывать» про идеи Декарта,
но эти идеи подспудно питали их творчество, потому что
входили в духовную атмосферу времени. В еще большей
мере вошли идеи диалектического материализма в духов-
ную атмосферу XX века.
Теперь даже люди, не разделяющие марксистских
взглядов на природу и историю общества, не могут делать
вид, будто этих взглядов просто нет.
Так многие капиталистические страны долгие годы
отказывались «признавать» Советскую Россию, но они
не могли не считаться с тем, что на самом деле она суще-
ствует.
Диалектический материализм опирается на реальную
логику развития мира и на реальную логику развития
познания — а каждый настоящий ученый изучает ведь то,
что действительно существует. И даже отчаянные попытки
«опровергнуть» диалектический материализм нередко
демонстрируют, что опровергатели вынуждены признавать
его силу. Недаром Маркс отмечал когда-то, что и враги
философии «внутренне заражаются» ею, что их крики —
«вопль о помощи против пожара идей».
А может ли философия и сегодня, как в XVIII—XIX ве-
ках, делать собственными методами предсказания, касаю-
щиеся открытий в иных науках? Об этом спорят.
И вот какой ответ дает известный советский философ
А. М. Мостепаненко.
148
«Прежде всего следует признать, что ни философия, ни
конкретные науки не имеют какого-то особого преимущест-
ва в отношении познания сущности вещей. Ни философ,
ни естествоиспытатель не способны путем мистической
иррациональной интуиции, без обращения к фактам прони-
кать в тайны объективного мира»...
В чем же роль философии для наук, по мнению Мосте-
паненко? Новая теория в физике, химии, биологии или
истории всегда есть при рождении своем в определенной
степени догадка, прорыв в неизвестное, прорыв, который
поначалу недостаточно подкреплен фактами, как бы много
их ни было накоплено при исследованиях.
Надо сделать своего рода скачок от фактов к теории,
пройти путь, который отнюдь нельзя считать прямым.
Мостепаненко пишет:
«Выход из этого затруднения состоит в том, что основ-
ными ориентирами в процессе построения конкретно-науч-
ных теорий служат плодотворные философские идеи. Их
универсальность позволяет преодолеть разрыв между част-
ным и единичным характером опытных данных и об-
щим и необходимым характером теоретических поло-
жений».
Так, когда Галилей вспоминал идеи атомистов Древ-
ней Греции, порою противопоставляя их авторитет авто-
ритету Аристотеля, он не только опирался на традицию,
но и руководился ею.
Альберт Эйнштейн считал, что в физике XX века фило-
софия играет еще более важную роль, чем в физике про-
шлого. История открытия специальной теории относитель-
ности показывает, между прочим, и то, какое значение
имеют для физика его философские взгляды. К созданию
этой теории параллельно и независимо друг от друга по-
дошли Гендрик Лоренц, Анри Пуанкаре и Альберт Эйн-
штейн. Но теория оказалась связана прежде всего с именем
Эйнштейна. Потому, в частности, что он верил в объектив-
ную реальность пространства и времени, а Пуанкаре счи-
тал, что научные представления о пространстве и време-
ни — только результат своего рода соглашения между уче-
ными, соглашения, исходящего из соображений удобства
и простоты.
Итак, философия не царица наук, командующая своими
дочерями, а полноправный и чрезвычайно важный союз-
ник других областей знания в их развитии.
Энгельс предвидел, что со временем областью филосо-
149
фии останется чистое учение о мышлении — когда естест-
вознание и историческая наука впитают в себя диалектику,
все остальное в философии «станет излишним, исчезнет
в положительной науке».
Процесс такого впитывания диалектики естествозна-
нием и исторической наукой продолжается. И в то же вре-
мя «чистое учение о мышлении» играет заметнейшую роль
в нашей системе знаний о мире. Можно сказать о филосо-
фии словами Шота Руставели:
Что ты спрятал, то пропало,
То, что отдано,— твое.
Философия уже давно не «прячет», а лишь отдает, а по-
тому становится все богаче и сильнее.


КАК УСТРОЕН МИР
удь эта книга не популярным
рассказом, а учебником истории
 I 1  философии, надо было бы по уже
В  'WH установившейся традиции начать
В Д JU главу с рассказа об эволюции
научных взглядов на строение
мира. К счастью, именно эта тема
хорошо освещена в научно-популярной литературе и имен-
но этот раздел философии относительно полно оказался
отражен в школьных учебниках природоведения, физики,
географии и астрономии. Поэтому здесь автор позволит
себе говорить только о том, как наши современные сведе-
ния о Вселенной демонстрируют силу и справедливость
законов диалектики.
Продолжаются споры физиков о том, конечна или бес-
конечна Вселенная, но философы уже давно определили,
что Вселенная должна быть одновременно и конечной и
бесконечной, что бесконечность сама, по Энгельсу, есть
противоречие и полна противоречий.
Великие научные бои шли вокруг того, что служит глав-
ным строительным материалом мира. Греки полагали, что
все предметы принадлежат к четырем стихиям — огню,
воде, земле и воздуху,— однако одна из этих стихий должна
быть первоначальной и приходиться матерью всем осталь-
ным. Фалес предпочитал в качестве первоосновы мира
воду. Гераклит отдавал первенство огню, и так далее.
Это стремление найти единую материальную основу
Вселенной проходит через века и ’тысячелетия.
Вот что писал Декарт: «Как в математике, исследуя все
свойства кривой, мы находим, что они суть одно и то же
свойство, рассматриваемое с различных сторон, так и в
природе, когда опытная физика более разовьется, мы
признаем, что все явления тяжести, упругости, притяже-
ния, магнетизма, электричества суть только различные
стороны одной и той же силы».
Создание Менделеевым Периодической системы эле-
ментов знаменовало собой, в частности, крушение мечты
многих ученых сделать химию простой в ее основах, сде-
лать число основных элементов весьма небольшим. В нача-
153
ле нашего века ученым показалось, что им удается на
новом уровне найти ту единую основу мира, о которой
мечтали еще древние. Оказалось, что атом состоит из
положительно заряженного ядра и кружащихся вокруг
него отрицательных электронов. Протоны — положитель-
ные частицы и электроны — частицы с отрицательным
зарядом как будто вполне годились в качестве двух разно-
видностей стройматериала для мира. Но вслед за тем были
обнаружены нейтроны, нейтральные ядерные частицы, по-
том еще, еще и еще новые сорта частиц. Сейчас их сотни.
Физики пытаются представить себе эти частицы как
составные, причем сложенные из нескольких «основных»,
субэлементарных частиц. Для этой цели были придуманы
кварки, частицы с дробным электромагнитным зарядом.
И кварки должны были существовать всего-то трех
сортов, очень близких друг к другу.
Замысел великолепный. Но с еще не обнаруженными
в эксперименте кварками уже происходит то же, что и
с обнаруженными и в теории и в опыте элементарными ча-
стицами: они явно растут в числе. Вместо трех разновид-
ностей кварков предполагают уже существование шести,
восемнадцати...
Как тут не вспомнить слова Энгельса, сказанные почти
за сотню лет до того, как физики заговорили о кварках:
«Когда естествознание ставит себе целью отыскать
единообразную материю как таковую и свести качествен-
ные различия к чисто количественным различиям, обра-
зуемым сочетаниями тождественных мельчайших частиц,
то оно поступает таким же образом, как если бы оно вместо
вишен, груш, яблок желало видеть плод как таковой, вме-
сто кошек, собак, овец и т. д.— млекопитающее как таковое,
газ как таковой, металл как таковой... химическое соедине-
ние как таковое, движение как таковое».
Вот оно, предсказание философа, продолжающее оправ-
дываться.
Физик академик М. А. Марков говорит, что при под-
ходе к иерархии форм материи1 кажутся возможными
только два взаимоисключающих решения:
1. Иерархия форм материи безгранична.
2. Исследование иерархии форм материи заканчивает-
ся открытием первоматерии.
1 От мельчайших до величайших материальных образований, от са-
мых «мелких» частиц до Метагалактики.
154
Но это только кажется. Возможно и третье решение, ко-
торое диалектически соединяет два первых (опять-таки
•перед нами законы диалектики — и закон единства проти-
воположностей, и закон отрицания отрицания).
Сначала вспомним о кварках. Хоть они и не обнаруже-
ны в чистом, так сказать, виде, но, возможно, они в принци-
пе не могут существовать отдельно, не в составе других ча-
стиц. Между тем кварковая теория строения делает пред-
сказания, которые подтверждаются экспериментально.
Для Маркова здесь важнее всего то обстоятельство, что
каждый кварк, составляющий вместе с другими кварками
нуклон — частицу ядра,— может иметь массу, равную мас-
се многих нуклонов. И если кварки в свою очередь состав-
лены из еще более «элементарных», субсубэлементарных
частиц, то каждый из этих субкварков должен по массе
соответствовать многим кваркам.
Не буду подробно объяснять этот кажущийся парадокс:
надеюсь, читатель научно-популярной литературы уже
привык к парадоксам квантовой механики.
Рассматривая дальше проблему иерархии форм мате-
рии, Марков говорит о том, что из уравнений Максвелла и
Эйнштейна следует возможность нового класса частиц
микромира — частиц, которые будут такими лишь для
внешних наблюдателей, но внутри себя могут содержать
целую вселенную (разумеется, эта вселенная с маленькой
буквы — только часть большой Вселенной, в которую
входят такие частицы-миры).
И знакомая нам Вселенная (—Метагалактика) может
оказаться тоже лишь одной из элементарных или субэле-
ментарных частиц, составляющих вместе новую вселен-
ную, которая, в свою очередь... И так без конца в простран-
стве и времени, исчерпать которые так же невозможно, как
электрон и атом.
«Сама возможность такого объединения противополож-
ных свойств — свойств ультраболыпого и ультрамалого
объекта, ультрамакроскопического и ультрамикроскопи-
ческого, представляется не менее удивительной, чем объ-
единение в одном объекте свойств корпускулы и волны»,—
пишет Марков.
Обратите внимание: «...не менее удивительной...» Но
ведь то, что частицы имеют и волновые и корпускулярные
свойства, уже доказано. Быть может, будет доказана и
справедливость «не менее удивительного» предположения,
которое пока остается чисто теоретической возможностью.
155
Неисчерпаем этот мир, как электрон, найти тех «трех
китов» (максимум!), на спинах которых можно было бы
разместить мир, никак не удается.
Диалектика видит этот мир не только развивающимся,
сложным и многообразным, но пронизанным взаимо-
связями.
Немецкий философ XIX века Фихте доводил эту вза-
имосвязь до крайних пределов и восклицал: «Невозможно
сдвинуть с места песчинку, не произведя этим невидимых,
быть может, для нашего глаза изменений во всех частях
неизмеримого целого».
Тут перед нами — преувеличение, но не такое уж рез-
кое, как может показаться на первый взгляд. Вспомните
печальные последствия гибели бабочки в рассказе Рэя
Брэдбери. Это фантастика? Да, конечно. А то, что элемен-
тарная частица может обернуться Метагалактикой —
только предположение... Но мы не предполагаем, а знаем,
что все большое строится из малого, что извержение вулка-
на в Индонезии закрывает тучей пыли незакатывающееся
летнее солнце Арктики, что в длиннейшей цепи живых
существ все они — от микроба до человека — связаны
друг с другом непосредственно или через множество звень-
ев и зависят друг от друга, что влияние нашей Земли вы-
зывает изменения на Солнце, а разделенные фантастиче-
скими расстояниями галактики тяготеют друг к другу.
Современная физика полагает, что в разнообразнейшем
мире элементарных частиц само существование каждой из
них связано с тем, что существуют и все остальные. Так или
иначе, прямо или косвенно, непосредственно или через
посредство каких-то других предметов и явлений все в
природе связано со всем.
Вот он каков, мир, где мы живем...

Антон Чехов

Знания всегда пребывали
в мире. И анатомия и изящная
словесность имеют одинаково знатное
происхождение, одни и те же цели.

КРАСОТА = ИСТИНА
то философия занимается и искус-
ством — вполне понятно. Ведь нет
в нашей Вселенной ничего такого,
к чему бы она не имела отношения.
Удивительнее другое: специально
занимающаяся искусством науч-
ная дисциплина — эстетика,— в
отличие от стольких других наук, осталась частью своей
матери-философии. Впрочем, будем точны. Хотя эстетика
действительно занимается главным образом искусством,
хотя для Гегеля, скажем, эстетика была философией только
художественного творчества, сегодня предметом ее изу-
чения считают все, что может быть объектом бескорыст-
ного созерцания, все, что мы непосредственно, нашими
органами чувств воспринимаем как выразительное.* Пре-
красное и низменное, трагическое и комическое, возвы-
шенное и безобразное...
Эстетически мы воспринимаем не только картину,
созданную живописцем, но и березовый лес, нам тревожит
душу не только печальная музыка, но и вид пепелища,
прекрасны и статуя Венеры Милосской и Эльбрус... И де-
вушка! И — самолет! И — старинная карета...
Красоту и сложность мира отражает искусство. Искус-
ство, которое так часто противопоставляют науке. Есть в
этом противопоставлении своя правда, опирающаяся на
различие между самими искателями истины — учеными
и художниками.
Вот как об этом писал великий физиолог Иван Петрович
Павлов:
«Жизнь отчетливо указывает на две категории людей:
художников и мыслителей. Между ними резкая разница.
Одни, художники во всех их родах: писатели, музыканты,
живописцы и т. д.,захватывают действительность целиком,
сплошь, сполна, живую действительность, без всякого дроб-
ления, без всякого разъединения. Другие, мыслители,
именно дробят ее и тем как бы умерщвляют ее, делая из
нее какой-то временный скелет, и затем только собирают
ее части...»
Павлов здесь дает и кратчайшее, но точнейшее опре-
159
деление методу искусства и характеризует уже знакомый
нам метод науки как прикладной логики, расчленяющей
конкретное на абстрактное и вновь собирающей из абст-
рактного конкретное — но уже познанным, понятым (точ-
нее, познаваемым и понимаемым все глубже).
С ученым согласен поэт, его современник и соотечест-
венник: «Вообще можно и должно проводить полную па-
раллель между наукой и искусством. Цели и задачи у них
одни и те же, различны лишь методы» (Валерий Брюсов).
Два разных метода. Два противоположных метода.
Настолько противоположных, что время от времени иные
приверженцы одного из них ополчаются на другой метод,
объявляя его ненужным, а то и вредным. Правда, выглядят
такие атаки, кто бы и когда бы их не предпринимал, смеш-
новато.
Совсем как давняя встреча двух мальчишечек на улочке
маленького американского городка с громким именем
Сент-Питерсбург.
Один из них сказал другому:
— Хочешь, поколочу?
А тот ответил:
— Ну-ка, попробуй! Небось не сможешь!
— Сказал, что могу, значит, могу.
— А вот не можешь.
— Могу!
— Не можешь.
Затем собеседники еще некоторое время обменивались
оскорблениями, толкались, дразнили друг друга и, нако-
нец, покатились в грязь, сцепившись по-кошачьи, пока не
покрыли себя «пылью и славой».
Перечитал я не так давно «Приключения Тома Сойера»,
дошел до этого эпизода и почувствовал: что-то он мне напо-
минает. И не мог понять, что же именно, пока не дошел до
заключительной фразы Тома-победителя:
« — Это тебе наука. В другой раз гляди, к кому лезешь».
Слово «наука» сразу ответило на мой вопрос. Ну ко-
нечно! Знаменитую дискуссию, примерно двадцатилетней
давности, между сторонниками науки и защитниками
искусства, дискуссию, отзвуки которой слышатся и сегод-
ня. У искусства были именно «защитники» — ведь на
искусство нападали, говоря о том, что нужда в нем прошла.
Борцы за самодержавие науки, известные под кличкой
«физики», наступали, дружно повторяя — точно вслед
за Томом Сойером:
160
«— Да я захочу, так одной левой рукой тебя побью!»
«— Обойдемся без Баха».
« — Только перешагни эту черту,— я тебя так отлуплю,
что своих не узнаешь».
«— Кому нужна сегодня поэзия?»
И хотя «физики» получали решительный отпор, фразы
«лириков» о ветке сирени, которая полетит с человеком в
космос, звучали как-то неубедительно. Хлорелла-то поле-
тит, а вот насчет сирени можно и посомневаться.
Все тоже кончилось дракой. Да, любая беспристрастная
комиссия, бесспорно, признала бы здесь искусство оборо-
няющейся стороной. Но ведь и самые сильные удары оно
получало от собственных сторонников. Даже непосред-
ственным поводом для войны между «физиками» и «лири-
ками» послужил, как известно, не научный трактат како-
го-нибудь академика, а «самокритическое» стихотворе-
ние поэта, на самом деле, конечно, просто шутливое.
Вот как начинались эти стихи Бориса Слуцкого:
Что-то физики в почете,
Что-то лирики в загоне...
И до того не раз жаловались поэты и писатели, что их
обижают и принижают.
Один из героев Некрасова почти сто лет назад спраши-
вал у своего собеседника:
«Или для вас Аполлон Бельведерский хуже печного
горшка?»
А для тургеневских девушек — вспомните — притяга-
тельны чаще не мечтатели, не поэты, а люди практическо-
го действия.
Но вот в конце XVIII — начале XIX века, оказывается,
сторонники искусства не раз и не два атаковали науку, в
которой видели угрозу — и не только для искусства, но для
самой сущности человека. (И это — до атомной бомбы и
прочих страшноватых детищ XX века.) Немецкий писатель
Эрнст Теодор Амадей Гофман был фантастом и сказоч-
ником. Иногда добрым, иногда мрачным. Среди «отрица-
тельных» его героев — два злых волшебника, имена кото-
рых, как ни странно, знакомы нам с детства. Потому что
Гофман «занял» эти имена у замечательных ученых,
создателей микробиологии: голландца Левенгука и италь-
янца Спалланцани. Злые колдуны у Гофмана, естественно,
злобно колдуют — микробиологией они не занимаются. Так
6 Любовь к мудрости
161
чем же двое замечательных ученых так не угодили писа-
телю? Да тем, что они, как и полагается ученым (вспомните
слова Павлова), «умерщвляли действительность», обраща-
ли ее, пусть на время, в «скелет». Радоваться надо жизни
и природе, а не исследовать их под микроскопом! — пола-
гал Гофман.
Науку и искусство воспринимал как силы не только
противоположные, но и враждующие не один Гофман.
Великий поэт Фридрих Шиллер создал своеобразный мани-
фест лириков, с которым они вышли в свой поход против
тогдашних «физиков».
Да, истине враждебна красота,
Суров их спор, и вечны их разлады.
И в мире есть две партии всегда:
Здесь варвары, а там — сыны Эллады.
Варвары у Шиллера — люди науки...
Словом, задолго до нас эта проблема тревожила людей,
была одним из тех вопросов, которые в старину любили
называть «мировыми» и «вечными».
Между тем ответ тут возможен только диалектический:
именно потому, что наука и искусство пользуются противо-
положными методами, они образуют единство, дополняют
друг друга, вместе делают полной жизнь человечества —
и человека.
Знания всегда пребывали в мире. И анатомия
и изящная словесность имеют одинаково знат-
ное происхождение, одни и те же цели.
Антон Чехов
Наука отражается в искусстве — в фантастических
рассказах и романах, в реалистических повестях об ученых,
в картинах и скульптурах, их изображающих. И не только
там, где искусство дает нам образы ученых. Так сильно
пронизала наука всю жизнь людей XX века, что почти
каждый истинный художник так или иначе отражает в
своей работе и новое, современное логическое знание о
мире. Но и наука насквозь пронизана искусством. Крите-
рий красоты с античных еще времен учитывался при оцен-
ке научных открытий. А сегодня во вполне научных ра-
ботах в головоломную смену формул и переполненных
сложными терминами фраз врываются такие чисто эсте-
162
тические оценки: «Это уравнение некрасиво, значит,
неверно»; «Какое изящное определение: это наотолько
красиво, что не может быть опровергнуто».
Некоторые из таких характеристик публикуются как
афоризмы за подписью великих людей. Но дело тут не в
подписях. Красота полетит в космос не в виде ветки сирени.
Прекрасен внутренней своей гармонией сам корабль, пре-
красны космонавты, творящие дело науки,— и не только
одной науки. Какое отношение к этой особой красоте
имеет искусство? Да прямое. Ведь идеалы красоты в чело-
веке вырабатывает прежде всего именно оно.
Ученые — за искусство! А поэты тоже большей частью
не желают противопоставлять красоту истине, как это
сделал Шиллер. Английский поэт XIX века Вордсворт
словно прямо отвечает на его выпад:
Красота — это истина,
истина есть красота...
Но, говорят, искусство же только берет и ничего не
дает! То есть ничего материального, весомого, чтоб и рука-
ми пощупать и шерсти настричь.
И снова перед нами двое марктвеновских мальчишек,
один из которых сурово упрекает другого:
— Я тебе мраморный шарик... то бишь, краски для
живописи подарил?
— Подарил,— покорно вздыхает другой.
— Я тебе теорию музыкальных тонов подарил? А фото-
графию, а кино? Целые области новые для тебя создал!
И вроде нечего сказать мальчишке-искусству, сидит
оно, схватив в охапку бессмертные дары, и даже отруги-
ваться не может — неприлично.
И начинается скороговорка про сороку-воровку, кото-
рая деток кормила, а мизинчику ничего не дала: «Ты мал,
круп не драл» и так далее.
Но искусство — оно ведь не маленькое! Оно постарше
науки или, на худой конец, ее ровесник, но даже и в послед-
нем случае оно явно развивалось ускоренным темпом и дол-
го опережало свою сестру — науку. Какие достижения
были у науки двадцать — тридцать тысяч лет назад? Даже
до таблицы умножения надо было жить века и века. А ис-
кусство уже создало творения, которыми восхищаются
и сегодня без всякой скидки на древность. И вообще,
парадоксальная картина: «ненужные вещи», которые
163
создает искусство, не устаревают, нужные вещи, которые
создают наука и техника, очень быстро уходят в утиль-
сырье.
Старенькому паровозу полвека, старенькому синхро-
фазотрону — пятнадцать лет, но кто назовет старенькой
статую Венеры Милосской! Это — парадокс номер один.
Парадокс номер два — если смотреть на ситуацию с
точки зрения «физиков» — таков. В процессе развития
человечества все время шла конкуренция разных типов
общественного устройства, конкуренция обществ с раз-
ными устоями, правилами, обычаями. Те из них, которые
оказывались хуже приспособлены к этому соревнованию,
разрушались — под ударами ли извне или расколотые
изнутри, все равно. Общества с менее развитой техникой
заимствовали у соседей что могли. Если они от этого отка-
зывались, гибель их — исторически — была неизбежной.
Очевидно, что, раз искусство имело начало, значит, был
момент, когда в одних обществах искусство уже было, а
в других отсутствовало. Если искусство только помеха,
только отвлечение сил, то племена, им обзаводившиеся,
должны ведь оказаться в худшем положении! Они слабее
и обречены на гибель. А соседи на их примере научатся,
что не следует заниматься живописью, пением и танцами...
Но ничего подобного не случилось! Наоборот, искусство
вошло в жизнь всех племен и народов. Путешественники
прошлых веков нашли на планете народы, не умевшие
лепить глиняные горшки, не знавшие лука, обходившиеся
без одежды. Но народа без искусства им найти не уда-
лось. Значит? Значит, оно давно стало насущной необхо-
димостью.
Мне обидно за ветку сирени, которую должен был, по
мнению рьяных лириков, взять с собой космонавт. Ветка
сирени выступала здесь в качестве символа и красоты в
искусстве. Но на каравеллах Христофора Колумба никто
не выращивал роз в горшках. Каравеллы были красивы
сами по себе — как космические корабли. Это только ка-
жется, будто можно оторвать ту или другую часть жизни от
жизни и посмотреть, что останется. Да ничего ведь не
останется. Обрубите-ка у деревьев ветви. Или выдерните
корни. Останется не лес, а материал для деревообрабаты-
вающего комбината.
С великим уважением говорят ученые о свойственной
человеку любознательности — о высоком «инстинкте
познания», как иногда красиво выражаются. И искусство
164
оказывается одним из орудий познания мира. Не попробо-
вать ли хоть бегло посмотреть, что же именно человек
узнал благодаря искусству?
Ученые рассказали человечеству многие тайны приро-
ды; художники показали ему саму природу. Старый авст-
ралийский абориген смотрит впервые на работы «белых»
художников, изображавших пейзажи его родины. И он
восклицает с глубоким убеждением: теперь я вижу, как
красива моя земля.
И нам с вами красоту родной земли помогли увидеть
Репин и Левитан, Суриков и Саврасов и многие другие
художники. Искусство научило человека глубже разби-
раться в линиях и цветах. Нам трудно себе сейчас предста-
вить это, но ведь умение изображать на плоском полотне
объемное пространство надо было открыть — и это сделали
художники. Были страны, которые узнали тайну передачи
объема на плоскости совсем недавно. Япония, например.
И японцы ощутили это именно как великое открытие.
Художники же сумели найти в человеческом облике
черты, показывающие благородство и мужество или
изобличающие подлость, низость, трусость.
Когда смотришь на иные портреты работы великого
испанского художника Гойи, то не только восхищаешься
силой его кисти, но и удивляешься такой странной вещи.
Изображенные им короли и принцы, как известно, щедро
награждали художника. Как могли они не замечать, что
Гойя вывернул их наизнанку, показал их не столько низкие
даже, сколько ничтожные душонки!
И поневоле приходит в голову мысль: а что, если они и
не могли это заметить? Если Гойя должен был сначала
преподать человечеству урок своего видения мира?
А вот совсем другой пример. Издавна поражала люби-
телей искусства манера, в которой некоторые художники
изображали лошадей. Животные оказывались словно рас-
пластанными в воздухе, а ноги коней в зафиксированный
художником миг занимали совершенно немыслимые по-
ложения, в каких они не могли находиться, в каких их
никто не видел. Никто, кроме этих отдельных художников!
Потому что с появлением мгновенной фотографии и уско-
ренной киносъемки выяснилось, что художники действи-
тельно изображали только то, что сами видели.
Художники придумали имена для сотен оттенков цве-
тов. В XIX веке художники помогли нам заметить, что
тени, отбрасываемые предметами, редко бывают черными
165
или серыми, что у них есть чаще всего цветные оттенки.
От художников мы узнали, что дым бывает голубым,
туман — розовым, небо — зеленым. К слову: ученые
задним числом подтвердили эти открытия.
Не раз в истории искусство и прямо смыкалось с нау-
кой. Кто стал первым исследователем строения тела людей
и животных? Первобытный художник, которому надо было
изобразить их на стенах пещер!
В пору младенчества науки искусство часто шло ей на
выручку. Эмпедокл и Лукреций Кар не случайно излагали
свои глубочайшие мысли в стихах: когда у науки так мало
строгих доказательств истины, как не прибегнуть к методу,
который способен убеждать уже самим фактом своего при-
менения? Галилей излагал учение Коперника и собствен-
ные научные достижения таким языком и в такой форме,
что его считают, сверх всего прочего, одним из создателей
итальянской художественной прозы. Точно так же, навер-
ное, нельзя считать случайным, что ряд стихотворений
Михаила Ломоносова посвящен популяризации научных
истин.
Работы Леонардо да Винчи по анатомии были прежде
всего составной частью подготовки к созданию новых кар-
тин. Искусство, заботясь о себе, открывало новые просторы
перед наукой.
Танцы научили человека тонкостям владения собствен-
ным телом, раскрыли секреты его. Слух утончался, чтобы
можно было понимать все усложнявшуюся музыку.
А литература...
Вот как думает о ее задачах один из героев повести
советского фантаста В. Савченко «Открытие себя»:
«Три потока информации питают мозг: от повседневной
жизни, от науки и от искусств... информация Искусства...
обращена к лучшему, что есть в человеке. В Искусстве за
тысячелетия отобрана самая высококачественная информа-
ция о людях: мысли, описание тонких движений души,
сильных и высоких чувств, ярких характеров, прекрасных
и умных поступков... Все это испокон веков работает на то,
чтобы развить в людях понимание друг друга и жизни,
исправить нравы, будить мысли и чувства, искоренить
животную низость душ. И эта информация доходит —
выражаясь точно, она... как нельзя лучше приспособлена
для переработки в вычислительной машине марки «Чело-
век». В этом смысле и повседневная и научная информации
в подметки не годятся информации Искусства».
166
В течение многих тысячелетий литература, сначала
устная, потом письменная, работала за еще несуществую-
щие психологию, социологию и многие другие отрасли нау-
ки. О том, каков был быт древних греков, мы больше знаем
из сказок, стихов, поэм, повестей и рассказов, чем из сочи-
нений историков и бытописателей того времени.
Но с тех пор психология и социология, этнография и
история успели не только появиться на свет, но и раз-
виться в мощные отрасли знания. А значение литературы
от этого вовсе не упало. Значит, подмена науки была лишь
побочным, а не основным занятием этого вида искусства.
Чему же он учил? Прежде всего тому, чему по учебникам
не выучишься,— жизни. Перед человеком «проигрыва-
лись» бесчисленные варианты жизней, в которых он мог
искать образец для себя, которые могли в какой-то мере
служить заменой личному опыту. Именно этим способом
закреплялось сознание сравнительной ценности разных
поступков.
Не знаю, что б на то сказал Толстой,
Но добродушье и великодушье
Мы сочетали с формулой простой:
Душить врага до полного удушья.
Любили по Толстому; по нему,
Одолевая смертную истому,
Докапывались, как и почему.
И воевали тоже по Толстому.
...перечли со вкусом
Роман. Толстого знали мы давно.
Теперь он стал победы кратким курсом.
Борис Слуцкий
И вот на какую еще черту искусства обратили внимание
ученые. Одна и та же книга, прочитанная в первый раз в
шестом классе, может быть с удовольствием перечитана и
на первом и на пятом курсе института, и в сорок, и в шесть-
десят лет. Уж поверьте, у каждого пожившего человека
есть книги, к которым он снова и снова возвращается, кар-
тины и скульптуры, на которые он снова и снова ходит
смотреть. Но при таком «перечитывании» ощущения не
повторяются, каждый раз человек от того же самого произ-
ведения получает в значительной степени новые впечатле-
167
ния и новую информацию. Старая итальянская пословица
гласит: Данте дает каждому то, что тот сможет у него
взять. А с возрастом наши способности брать у искусства
изменяются (хотелось бы сказать — расширяются). От
знаменитого Винни-Пуха и его «всех-всех-всех» получают
удовольствие и дошкольник, и пятиклассник, и взрослый.
Но ведь разное удовольствие. А еще никто не придумал
учебника, по которому дошкольник бы учился читать,
человек тринадцати лет осваивал правила синтаксиса,
а студент изучал общие законы лингвистики — и все это
на одних и тех же страницах одной и той же книги.
Художественная литература умеет — как сама
жизнь — в одном произведении совмещать «учебные кур-
сы» для людей разных возрастов. Именно потому, что она
эту жизнь не дробит.
Искусство во все известные истории эпохи играло важ-
нейшую роль в жизни общества. Но понимали эту роль —
как искусства в целом, так и отдельных его видов — по-
разному в разные времена. Общество и философия меняли
свою точку зрения — нередко кардинальнейшим образом.
Древние спартанцы приходили учиться в школу в
восемь лет, а кончали учебу тридцатилетними. За это время
они могли не научиться читать и писать, но умению пони-
мать музыку их обучали непременно. Граждане многих
городов Древней Греции в пору ее расцвета относились к
танцу и музыке лишь как к развлечению. Юный афинянин
должен был понимать толк и в пении и в музыке, но
только как зритель. Ибо, по выражению великого ученого
Аристотеля, «ни один свободный человек не станет плясать
или петь, если он, конечно, не пьян». Искусство музыки
и пения не только в Греции, но и в Древнем Риме надол-
го стало делом рабов.
Уже давно не было рабов, но точно так же презирали
артистов, хоть и ходили на них смотреть, французские
аристократы и торговцы времен Мольера. Церковь запре-
щала хоронить актеров в «освященной» земле кладбищ.
Искусство скульптуры и живописи в античное время
ценилось много выше — и все же гражданам следовало
восхищаться Фидием, великим мастером резца, но не идти
по его жизненной стезе, не заниматься его искусством.
Поэты же, прозаики и драматурги окружены в древних
Греции и Риме почетом. Недаром семь греческих городов
спорили, который из них — родина Гомера. Красота
стиха была понятна почти всем. Ученые писали часто
168
свои трактаты стихами, стихи сочиняли народные вожди,
чтобы увлечь ими за собой сторонников. Философ Солон
поэмой поднял сограждан на борьбу с врагами. Не было
тогда речи о противопоставлении красоты — истине. Не
случайно же именно сынами Эллады поклонников красоты
назвал Шиллер.
Самый космос представлялся древним грекам образ-
цом порядка и совершенства (космос по-древнегречески
и значит «порядок», и сотворен он был богами мифов из
хаоса — беспорядка), такого порядка и совершенства, что
и космос порою рассматривался как произведение высшего,
«божественного» искусства.
Греческое философское учение там, где оно затрагива-
ет искусства, никогда не выделяется в особую ветвь «любви
к мудрости», оно часть общего учения о космосе и, как
это ни странно выглядит на наш нынешний взгляд, не
отделяется от таких наук, как космология и астрономия.
Вошедший в наш язык термин «техника» происходит
от древнегреческого слова, обозначавшего равно и искус-
ство, и мастерство, и умение. Творец искусства — прежде
всего мастер, а то, что он творит представляет собой под-
ражание природе — и только. Ценность статуи и картины
не в фантазии и изобретательности скульптора или худож-
ника, а в том, до какой степени точно он воспроизводит
природу. Античный идеал художественного произведе-
ния — легендарная картина, к которой слетались птицы,
чтобы клевать изображенный на ней виноград. Философия
закрепляет этот подход общества. Сократ особо подчеркива-
ет, что хоть искусство и подражает природе, но стоит
несравненно ниже ее. Аристотель объявляет задачей
искусства «мимесис» — слово, от которого происходит на-
ше «мимикрия». Искусство «притворяется» природой, как
гусеница притворяется, прячась, сухим сучком.
Но в то же время преклонение греков перед искусством
художественного слова находит выражение в прекрасных
словах Аристотеля о том, что поэт выше историка, посколь-
ку поэт говорит об общем, а историк о частном, историк
только о том, что на самом деле было, а поэт и о том, что
могло бы быть. Впрочем, не будем забывать, что в антич-
ности сама история считалась не только наукой, по и
искусством — до такой степени, что среди девяти муз,
каждая из которых «ведала» одной из областей искусства
(как Эрато — лирикой, Терпсихора — танцами и т. д.),
занимала свое место Клио — муза истории.
169
Главным открытием Аристотеля в философии искусства
стало утверждение, что искусство есть особый вид познания
действительности. Если наука изучает мир, исследуя его
составные части, то искусство познает этот же мир, подра-
жая его предметам.
Это положение Аристотеля оказалось одним из тех его
открытий, которые были сделаны «на все времена». Цель
искусства действительно есть познание мира,— познание
его в образах, в живых картинах действительности. Гегель
даже объявил искусство непосредственным созерцанием
истины. Марксистская философия видит в искусстве метод
познания, равноправный с научным, но — другой. И искус-
ство и наука отражают мир объективно, и искусство и
наука познают сущность мира, но — своими средствами.
Обратите внимание: отдельные науки отличаются друг
от друга по областям природных явлений, которые каждая
из них исследует. Отдельные искусства различаются преж-
де всего по средствам, которые они применяют для отраже-
ния действительности. География изучает природу и внеш-
ний облик нашей планеты, история — ее прошлое, мете-
орология — законы, управляющие погодой. А театр,
скульптура, живопись, поэзия отличаются ведь прежде
всего не тем, какие именно проблемы они разрабатывают.
Предмет каждого из искусств и всего искусства в це-
лом — «все, что есть интересного для человека в жизни».
Так определил его Николай Гаврилович Чернышевский.
Искусство не учит нас, как наука математика, вычис-
лять, не открывает нам путь в мир атома, как физика, ни в
звездный мир, как астрономия. Но даже если говорить
только о практической пользе искусства, то оно выполняет
пусть другую, но не менее важную для общества задачу.
Искусство передает другим людям опыт одного челове-
ка, художника, умеющего особенно глубоко видеть мир.
Говорят даже о художниках как об «органах чувств чело-
вечества». Это, конечно, образ, а не точное определение,
но образ, во многом соответствующий действительности.
Непосредственный опыт каждого из нас дополняется
опытом миллионов и миллионов других людей в прошлом
и настоящем. Каждый из нас живет свою, одну-единствен-
ную жизнь, знаком с кусочками жизней своих близких и
друзей. «Красное и черное» Стендаля дополняет пережитое
нами переживаниями Жюльена Сореля. Чувства и мысли
Анны Карениной, Вронского, Левина, Евгения Онегина и
Печорина мы знаем, пожалуй, лучше, чем свои собствен-
но
ные,— и на основе этого знания учимся лучше разбираться
и в собственных мыслях и чувствах.
Маркс особо подчеркивал, что искусство помогает чело-
веку осознать свою «родовую сущность», свою принад-
лежность к определенному классу и обществу.
Так и говорят ученые об искусстве как об эстетиче-
ском способе познания мира. Эстетическом... Люблю, и вы,
наверное, любите, посмотреть на древний корень слова,
понять его изначальное значение. В словарях пишут в ско-
бочках, между самим словом и его определением: «от греч.
(следует десять букв древнегреческого алфавита) — чув-
ственный».
Познание мира чувствами! Хотя, конечно, в искусстве
есть место и разуму и его оружию — логике, как в науке
есть место чувству.
Счастье открытия! Оно знакомо и поэтам и ученым. Но
не только им. Читателю поэта, понимающему его, тоже
знакомо это счастье.
Каждый из нас знает то поразительное ощущение, ко-
торое возникает, когда писатель, художник, артист откры-
вает тебе глаза на неведомую прежде сторону мира.
Все, что делает с нами и для нас искусство, служит,
в конечном счете, вдохновению. Вдохновению, которое
осеняет не только писателя, но и читателя, не только музы-
канта, но и слушателя. Создатель искусства и тот, к кому
оно обращено, нераздельны, они сотворцы.
Метод познания мира через искусство необходим чело-
вечеству.
Вообще в жизни средняя дорога есть лучшая
дорога, но в искусстве, науке и вообще в деятель-
ности умственной средняя дорога ни к чему,
кроме безымянной могилы, не приводит.
Тарас Шевченко
Искусство и наука — единство противоположностей,
которые в древности даже и не воспринимались как проти-
воположности. Но и сегодня появляются новые и новые
варианты, в которых само противоречие науки и искусства
снимается.
Вот один пример. Трое ученых — литературовед и два
представителя точных наук — создают книгу о новой
научной дисциплине, переносящей в науку и технику
171
методы искусства, как известная бионика использует в
технике открытия, сделанные живой природой на протя-
жении ее эволюции.
Этой дисциплине ученые дали имя «артоника»: «арт» —
по-английски «искусство». (Я впервые услышал об арто-
нике от одного из создателей ее — и расстроился. Потому
что только-только закончил фантастическую повесть, один
из героев которой основал на тех же самых принципах
науку эстетонику. А если научно-фантастическая и науч-
ная идеи рождаются одновременно, то приоритет, безус-
ловно, за наукой без фантастики.)
Искусство так же, как и наука, может сыграть револю-
ционную роль в преобразовании мировоззрения людей.
Роль «Марсельезы» для Великой французской революции,
«Интернационала» для коммунистического движения и
Октября трудно переоценить.
А вот как воспринял большой чешский писатель Карел
Чапек картины испанского художника Гойи:
«Ни до, ни после не было художника, который бы так
широко, с таким стремительным и дерзким размахом схва-
тил все существо своей эпохи и написал ее лицо и изнанку;
Гойя — не реализм, Гойя — это штурм; Гойя — это рево-
люция; Гойя — это памфлетист, помноженный на Баль-
зака... Способность видеть сверху и с изнанки, видеть лю-
дей, видеть жизнь, видеть обстановку; с такой доподлин-
ностью видеть — означает действовать, драться, выносить
приговор и пробуждать. В Мадриде революция: Франсиско
Гойя-и-Люсиентес возводит баррикады в Прадо».
* * *
Мы знаем: культура общества, частью которой является
искусство, в основе определяется развитием производи-
тельных сил и производственных отношений. Но и сама
культура способствует этому развитию. Ученые и худож-
ники работают на прогресс общества, потому что этот
прогресс опирается на познание мира. Мира, который надо
переделывать, улучшать, переоборудовать для счастья.


КАК ДОЛЖНО ЖИТЬ
равила поведения вырабаты-
вались человечеством с тех дале-
ких времен, когда оно еще, строго
говоря, и человечеством-то не
было. Что говорить! Этологи,
исследователи поведения живот-
ных, показали нам, что и в стаде
диких лошадей, волчьей стае или гусином сообществе есть
свои правила общежития. Да оно и неизбежно.
Но правила человеческого общежития отличаются не
только тем, что они неизмеримо сложнее. Чрезвычайно
важно: человек осмысляет правила, по которым он живет.
В совокупность норм общественной жизни входят и
такие, за нарушение которых грозит немедленное суро-
вое наказание, и другие, столь как будто неважные, что
при несоблюдении их на вас разве что неодобрительно
глянут, а сказать ничего не скажут.
Нормы поведения мы усваиваем, начиная с раннего
детства. Выясняем, что маму, если она устала и спит,
нельзя будить, что котлету едят без помощи ножа, что на
гостя у себя дома нельзя не обращать внимания, даже если
он тебе совершенно неинтересен, что товарища нельзя вы-
давать, что брать чужое без спроса нехорошо.
Большое и малое, грандиозное и ничтожное, необхо-
димое и случайное в этих нормах входит в нас. Среди этих
норм поведения есть широчайшая группа моральных, нрав-
ственных.
Мораль — слово, к которому прямо относятся строчки
Маяковского:
Слова
у нас,
До важного
самого,
в привычку входят,
ветшают,
как платье.
Скажут: «Она читает мне мораль», и сразу понимаешь,
что эта «она» характеризуется не самым лучшим образом.
175
А если вы назовете кого-нибудь моралистом, он, чего
доброго, извинения потребует.
Тут проявляется давняя привычка человечества сни-
жать пафос, связанный с часто употребляющимися слова-
ми. Известно, что даже имена добрых богов обращаются со
временем в имена богов злых или входят в ругательства.
Но какие бы изменения ни претерпевали порою слова в
обиходе, наш термин «мораль» в главном сохранил свой
смысл. Мораль — совокупность принципов, правил, норм,
которыми люди руководствуются в своем поведении. Эти
принципы, правила и нормы выражают отношение людей
и друг к другу, и к семье, и к труду, и ко всем коллективам,
в которые входит каждый человек в течение своей жизни
(от детского сада, школьного класса до цеха, научно-
исследовательского института, бригады, экспедиции и
т. д.), и к социальным группам, составляющим общество,
и к народу, нации, и к обществу в целом.
В сферу морали входят все поступки и их мотивы,
какие только могут получать нравственную оценку.
Государственные законы следят за выполнением обще-
обязательных, установленных и официально закрепленных
правил поведения. Но никакой государственный закон не
обязывает человека не лгать (за исключением, скажем,
случаев, когда он дает показания в суде — лжесвидетель-
ство карается), не предписывает, что считать злом, а что —
добром, что — справедливостью, что — ее нарушением...
Область действия морали несравненно шире, чем об-
ласть действия закона, права. Ее исследованием занимает-
ся философия, прежде всего тот ее раздел, который име-
нуется этика (от древнегреческого «этикос» — «нравствен-
ный»). Задачей этики, даже до того, как появился (впер-
вые — у Аристотеля) сам этот термин, было не только по-
нять нравственные основы человеческой жизни, но и на-
учить человека, как ему должно жить. Тесно связаны
проблемы морали с проблемой смысла жизни.
Истина есть высочайшая действительность и
высочайшее благо. Только она дает действитель-
ное, а не воображаемое счастье.
Виссарион Белинский
Область этики была в начале философии местом самого
решительного наступления человеческой мысли. «Любовь
176
к мудрости» порою склонялась тогда к тому, чтобы объ-
явить своей единственной целью поиски для человека спо-
соба счастливо жить. А путь к такому способу многим фи-
лософам древности виделся только в сфере морали.
Вы уже читали о том, что Сократ учился и учил пра-
вилам мышления, правилам познания. Можно повторить,
что именно это его учение — наибольшая заслуга афинско-
го мудреца перед современностью. Но для самого Сократа
все такие рассуждения были лишь средством на пути к
главной цели. Он полагал философию учением о том, как
следует жить. Но чтобы достичь совершенства в искусстве
жить, надо знать это высокое искусство. Надо знать...
А что это значит — знать? Требуется уяснить, что есть
знание. Выходит, нужны правила, по которым надо думать.
Цель жизни, смысл жизни — это один из так называе-
мых вечных вопросов философии, вопросов, ответы на
которые искали издавна.
И выводы из поисков, шедших еще в глубокой древ-
ности, в основных чертах совпадали в Европе, Индии и
Китае. Это было естественно. Первую философию мира
создавали люди, жившие в разных странах, но в условиях
одного и того же общественного строя — рабовладельчес-
кого. Работы древнегреческих и древнекитайских филосо-
фов опирались на сходный социальный опыт.
Отцом китайской этики стал в VI веке до нашей эры
Конфуций (Кун-цзы). Во многом он просто сформулиро-
вал уже существовавшие и действовавшие в стране мораль-
ные принципы.
«ДОСТОЙНЫЙ МУЖ»
онфуций создал свой идеал совер-
шенного человека — цзюнь-цзы,
достойного мужа. Чувство долга
и гуманность — вот два главных
достоинства цзюнь-цзы. Гуман-
ность для Конфуция — понятие
чрезвычайно широкое, включа-
ющее в себя ум и доброту, скромность и чувство справед-
ливости, сдержанность и беспристрастие. Выше всего для
гуманного человека любовь к людям. Но гуманность эта
177
отнюдь не была связана с призывом не сопротивляться
злу. Когда Конфуция спросили, следует ли воздавать
добром за зло, он ответил вопросом же: «А чем тогда пла-
тить за добро?»
Чувство долга тоже предполагало наличие множества
достоинств. Оно заставляло человека не только служить, не
жалея себя, отцу и царю, но стремиться к совершенствова-
нию, учиться, постигая истину — дао.
Разум Конфуций ставил во всем на первое место и
считал, что добродетель мудреца — результат его любви к
истине и поисков ее. Чувства человека для Конфуция
находятся до некоторой степени под подозрением: ведь
на них не всегда можно положиться, того и гляди, выйдут
из-под контроля разума.
Но чувство чувству, по Конфуцию, все-таки рознь.
Любовь к родителям — чувство самое желательное. Нет
для человека ничего важнее, чем проявлять свою сыновнюю
почтительность. До самой смерти родителей жизнь сына
должна быть в их руках, отец бесконтрольный хозяин иму-
щества семьи, и господин над домочадцами.
Вот отрывок из книги «Луньюй»* («Суждения и бесе-
ды»), содержащей, согласно традиции, записи разговоров
Конфуция с учениками:
«Самое важное — народ, пища, дбстойные похороны
умерших и жертвоприношения предкам. Когда велико-
душны, обретают народную массу. Когда усердны в труде,
добиваются благих результатов. Когда справедливы, все
радуются.
Цзы Чжан спросил у Конфуция:
— А что это такое — «пять красот»?
Учитель ответил:
— Когда достойный муж добр, но не расточителен;
когда он заставляет других трудиться, но на него за это не
злобствуют; когда он имеет в себе все, но у него нет горды-
ни; когда он исполнен силы, но не свиреп.
Цзы Чжан спросил:
— Что значит «добр, но не расточителен»?
Учитель сказал:
— Когда он считает выгодным то, что выгодно народу,
разве это не значит, что он добр, но не расточителен? Когда
он заставляет других трудиться, выбирая то, над чем следу-
ет трудиться, кто станет злобствовать на него? Когда он
желает стать человеколюбивым и становится человеколю-
бивым, откуда же тогда появится жадность? Для мужа
178
достойного нет ни массы, ни немногих; для него нет ни
малых, ни больших; он ни к чему не относится с пренебре-
жением. Разве это не значит иметь в себе все, но не знать
при этом гордыни? Муж достойный носит шапку и одежду,
какие полагается; к тому, что видит, относится с уважени-
ем; он всегда выдержан, и люди взирают на него с довери-
ем и в то же время боятся его. Разве это не значит быть
исполненным силы, но не быть при этом свирепым?»
Как видите, «достойный муж» Конфуция — человек
господствующего класса, его положительные человеческие
качества тесно связаны с положительными качествами
правителя. Конфуций объявлял священными все «установ-
ления предков», подчеркивал, что правитель должен быть
правителем, а подданный — подданным, знатным следует
управлять народом, и т. п.
Другой китайский философ, Мо-цзы, живший несколь-
ко позже Конфуция (родился Мо-цзы в начале V века до
нашей эры, умер в начале IV века до нашей эры), разра-
ботал принципы уважения талантов, взаимоуважения,
экономии, ненападения и всеобщей любви. Конфуций почи-
тал знатность происхождения и считал естественным, что
власть принадлежит знати. Мо-цзы требовал доступа к
власти для всех способных людей. Всеобщая любовь, по
его мнению, должна быть основана на взаимной выгоде
людей. Любовь к ближнему для Мо-цзы — главный прин-
цип, которым надлежит руководствоваться не только под-
данным, но и государю.
ЛЮБИТЬ РАЗУМ И ПРЕКРАСНОЕ
ервый атомист мира Демокрит
оставил нам замечательные мысли
о том, как должен жить человек.
Добро и зло для Демокрита не
просто абстрактные категории, не
имеющие друг к другу никакого
отношения. Они конкретны. Вот
глубокая вода — она полезна, по ней плывут корабли.
Но в глубокой воде можно утонуть, тогда она оборачивается
злом. Зло выходит из добра. Сила разума в том, что он умеет
179
из зла извлечь добро, и средство для этого одно — знание.
Цель жизни, по Демокриту, очень скромна: хорошее распо-
ложение духа. Много это или мало? Видимо, много, раз
именно к такой цели ведут и стремление к благу и познание
истины.
Демокрит — гражданин в самом высоком смысле этого
слова, он видит, что человек теснейшим образом связан с
обществом, в котором живет, и считает долгом каждого
бороться за благо и свободу для своего государства.
Бедность в демократии настолько же пред-
почтительнее так называемого благополучия
граждан при царях, как свобода лучше рабства.
Демокрит
Сложную систему этики построил Аристотель. Он, как и
Конфуций, создает философский идеал совершенного чело-
века. Такой человек всю свою жизнь посвящает достиже-
нию нравственного совершенства с помощью добродетели.
Добродетель для Аристотеля — способность достичь над-
лежащей цели.
Добродетель глаза — хорошо видеть. Добродетель че-
ловека — умение правильно выбирать линию поведения.
Ошибаться можно по-разному, а правильный поступок,
по Аристотелю, в любой ситуации один, ложных путей
много, но верный — один. Этот путь Аристотель определяет
как средний, ибо надлежит «избегать излишества и недо-
статка».
Добродетель — тоже середина, середина между излиш-
ком и недостатком. Щедрость — добродетель. Расточитель-
ность и скупость — пороки. Трусость и безрассудное
ухарство — пороки, между ними лежит смелость — добро-
детель. Между тщеславием и смирением находится место
для естественной гордости свободного человека, скром-
ность — среднее между застенчивостью и бесстыдством.
Цель жизни для Аристотеля — блаженство. Но блажен-
ство — это не просто состояние, это деятельность, в кото-
рой проявляется лучшая часть человеческой души. Бла-
женство — деятельность, которой человек занимается ради
нее самой, она дает ему высшее наслаждение. Созерца-
ние тоже деятельность, притом высшая — тут Ари-
стотель имеет в виду созерцание мира мудрецом, фи-
лософом.
180
Впрочем, блаженство состоит и в досуге, ибо досуг
есть цель сама по себе — войну, скажем, ведут для дости-
жения мира, а к досугу стремятся ради него самого.
Аристотель, наверное, считал себя очень счастливым
человеком, ибо:
«Хотя нельзя отрицать, что добродетельная деятель-
ность, политическая и военная, выдается над другими по
красоте и величию, но все же она лишена досуга, стремится
всегда к известной цели и желательна не ради самой себя,
напротив, созерцательная деятельность разума отличается
значительностью, существует ради себя самой, не стремит-
ся ни к какой внешней для нее цели и заключает в себе
ей одной присущее наслаждение, которое усиливает
энергию».
А Аристотель как раз такой деятельностью в основном
и занимался. Увы, сам же Аристотель полагает, что чисто
созерцательная жизнь слишком возвышенна и значитель-
на, чтобы человек мог ею жить. Это — идеал, к которому
надо стремиться, но которого практически может достичь
лишь тот, в ком есть нечто божественное. А обычный
человек должен всегда помнить, что добродетели — сродни
искусству и, как оно, всегда имеют дело с тем, что трудно,
но необходимо осуществить.
Человек, поступающий добродетельно, должен выпол-
нить три условия: во-первых, он должен осознавать, что
именно он делает, во-вторых, его действия должны не быть
средством достижения каких-либо благ, а представлять
собою самоцель, в-третьих, необходимо придерживаться
определенных принципов.
Справедливые действия сами по себе развивают добро-
детель, способствуя возникновению и соблюдению трех
перечисленных условий. Только в действии совершенст-
вуется добродетель, и нечего надеяться стать нравствен-
ным, лишь рассуждая о нравственности: ведь не выздоро-
веет больной, если будет только спрашивать у врачей со-
ветов, но советам этим не станет следовать.
Высоко оценивает Аристотель дружбу. На что человеку
богатство, власть, почет, если у него нет друзей? Но
объясняет дружбу себялюбием: «Любя друга, мы любим
собственное благо, ибо хороший человек, став нашим дру-
гом, становится благом — поскольку мы его любим». Каж-
дый человек «сам себе более всего друг, и следует любить
больше всего самого себя».
Как это понимать? Неужели Аристотель проповедует
181
себялюбие? Дело в том, что «себялюбие» Аристотеля кое
в чем напоминает «разумный эгоизм» Чернышевского,
о котором все мы узнали на школьных уроках литературы.
«Себялюбие» человека нравственного включает в себя
возможность и отказа от жизненных благ и даже самопо-
жертвования. Потому что аристотелевский «себялюбец»
любит в самом себе разум и прекрасное и, чтобы сохранить
их, пойдет на любые жертвы, предпочитая одно прекрасное
действие многим незначительным. Он пожертвует жизнью,
если тем самым выберет высокое и прекрасное по своим
меркам.
Вот как надо любить себя!
ПУТЬ К ДУШЕВНОМУ СПОКОЙСТВИЮ
Ч именем Эпикура (конец IV —
начало III века до нашей эры)
/ 1  связано учение о том, что смысл
HI IИ жизни в наслаждении. До сих пор
1|В!У|Я7	в нашей обыденной речи мы зовем
ИННННИВ эпикурейцем человека, умеющего
и любящего получать от жизни
удовольствия. Но насколько правильно такое, понимание
учения Эпикура? Да, он говорил, что «наслаждение есть
начало и конец счастливой жизни», что благо — те удо-
вольствия тела и души, которые человек получает с по-
мощью органов чувств. Есть у него и совсем «эпикурей-
ская» в позднейшем смысле слова фраза: «Начало и корень
всякого блага — удовольствие чрева: даже мудрость и
прочая культура имеют отношение к нему».
Вот из-за таких-то выхваченных из сочинений мудреца
утверждений, понятных только когда учение рассматри-
вается в целом, и появилась у эпикурейства его печально-
легкомысленная репутация.
На самом же деле Эпикур считал, что истинное наслаж-
дение — то, которое связано со спокойствием души, и
отнюдь не призывал к обжорству — хотя бы потому, что
оно ведет к боли в желудке. А против боли, как и против
страдания вообще, должна, по его мнению, бороться истин-
ная философия. Идеалы Эпикура близки к «золотой сере-
182
дине» Аристотеля. Подлинный смысл учения хорошо виден
в том, что высшее и самое благоразумное из наслаждений,
по Эпикуру,— дружба.
С сердцем бороться трудно: всякое желание
покупается ценою души.
Гераклит
Жить без страха — главное. Вез страха измены, без
страха боли, без любого страха. Сам Эпикур был очень
болезненным человеком, но умел переносить телесные
страдания мужественно. И, наверное, как мало кто другой,
имел право уверенно заявить, что дух сильнее страданий
тела и человек с сильной волей может быть счастлив на
дыбе.
Вот, в подтверждение, отрывок из письма, написанного
Эпикуром не просто перед смертью, но действительно в тот
самый день, к вечеру которого он умер:
«В этот счастливый и вместе с тем последний день моей
жизни я пишу вам следующее. Страдания при мочеиспу-
скании и кровавый понос идут своим чередом, не оставляя
своей чрезмерной силы. Но всему этому противоборствует
душевная радость при воспоминании бывших у нас рассуж-
дений».
(«О нашей молодости споры!» — вспоминает в наше
время с восторженной грустью Андрей Вознесенский.)
Всю жизнь Эпикур ел из-за болезни желудка почти что
один хлеб с сыром — но остался в истории певцом и
философом наслаждения. А заботился ведь преимущест-
венно о спокойствии духа людей, об их моральном здоровье.
С некоторым «перекосом» заботился, как с нашей точки
зрения, так и с точки зрения большинства античных фило-
софов. Он призывал отказываться от общественной жизни,
звал к незаметному существованию, дабы не иметь врагов...
И собственным примером опроверг собственную теорию,
поскольку мало какое из учений имело столько врагов,
сколько Эпикурово.
Этика Эпикура объективно вела к признанию равенства
людей, многое в ней было воспринято позже другими фило-
софами, уже не отрицавшими необходимости для человека
общественной жизни, но принимавшими подход Эпикура к
правильно понятым житейским радостям, его представле-
ния о людях.
183
О какой бы то ни было борьбе за реальное равенство
людей Эпикур не думал.
Но в Греции нашлись — и до Эпикура и после него —
философы, громко провозгласившие такую идею, бросив-
шие вызов своему обществу.
СТАТЬ НЕЗАВИСИМЫМ
ЯЛЯИИЩ трапный человек был Диоген!
Ходил он полуголым, питался в
Ж |  основном съедобными кореньями,
НШ JI а жил — в бочке. Собственно, даще
не в бочке, а в большом глиняном
сосуде. Возможно, из-под вина или
оливкового масла, а возможно, в
сосуде, какие кое-где в Греции употребляли при похоронах
вместо гроба. Направо и налево говорил Диоген гадости
людям — знакомым и незнакомым, демонстрируя свое
пренебрежение; а как-то оскорбил великий город Афины,
выйдя на его улицы днем с фонарем в руке: так он искал
человека — точнее, настоящего человека.
Его спросили, издевательски, конечно:
— Говорят, что ты притворяешься дураком?
Он ответил:
— Скажи тем, кто это говорит, что они притворяются
умными.
— Почему некоторые охотно подают милостыню кале-
кам и нищим, но не мудрецам?
— Боятся сами стать калеками и нищими, а мудрыми,
знают, не станут.
Зашел разговор о том, много ли людей было в такой-то
момент на площади.
— Народа было много, а людей я что-то не заметил.
Чему, кажется, тут можно поучиться? Немногому, по
внешней стороне судя. Но Диоген ведь противопоставлял
свою неприхотливость в еДе, одежде и жилище той роско-
ши, в которой утопали хозяева греческих городов. Оскорб-
ляя их, богатых и знатных, он бросал вызов обществен-
ному неравенству, более того, даже основе его — рабству.
Он объявил войну богатым как врагам остальных лю-
184
дей, угнетателям бедных, и в там, что дошло до наших дней
из его учения, можно заметить нечто вроде классовой
ненависти, говоря современным языком. Один из его
собеседников как-то заметил, что существование богачей
оправдывается хотя бы тем, что они оплачивают работу
художников и скульпторов. Не будь богачей, как бы люди
искусства могли без других забот заниматься своим делом?
Диоген ответил: если от пожара можно зажечь лампаду,
это еще не значит, что пожар — благо.
Диоген умел сохранять внутреннюю свободу и гордое
чувство независимости в самых, казалось бы, невозможных
условиях. Что страшнее для человека, чем быть обращен-
ным в рабство? С Диогеном это случилось дважды — и он
и в таком положении вел себя с прежним хладнокровием.
Когда его вывели на невольничий рынок (невольничий
рынок! базар, где торгуют людьми, вспомните его страшное
описание хотя бы в романе Генриэтт Бичер-Стоу «Хижина
дяди Тома» — греческие невольничьи рынки были не луч-
ше таких же рынков в Южных штатах), философ принялся
кричать: «Кому нужен хозяин? Кто хочет купить себе
хозяина?»
Впрочем, и он сам какое-то время был рабовладельцем:
один раб был у Диогена, и тот сбежал. А Диоген: «Если
Манес (имя раба) может без меня обойтись, отчего же я не
могу обойтись без него?»
Со спокойным достоинством произнес Диоген-раб хвалу
своему учителю, философу Антисфену: «С тех пор как
меня освободил Антисфен, я ничьим рабом быть не могу».
А вот перед Антисфеном в свое время Диоген унизился.
Богатый и знатный Антисфен был учеником Сократа, а
после казни учителя бросил прежние аристократические
привычки и стал проповедовать на улицах, обращаясь
специально к малообразованным ремесленникам, призывал
людей к возврату к природе, уничтожению всех законов,
касающихся как правительственной власти, так и религии,
как собственности, так и брака.
Счастье и добродетель, учил Антисфен, одно и то же,
ибо нельзя быть счастливым без добродетели, а доброде-
тельный человек — счастлив. Порочность — зло; все же,
что нельзя назвать ни пороком, ни добродетелью, не имеет
никакого значения, будь то богатство или почести. Наслаж-
дения бессмысленны и не нужны, за исключением одного-
единственного — наслаждения, которое человек получает
от труда. Это последнее утверждение было не меньшим
185
вызовом нормам тогдашней жизни, чем презрение к богат-
ству и почестям.
Когда к Антисфену пришел поучиться Диоген, сын
менялы, сидевшего в тюрьме за порчу монеты (искажение
надписей на монетах с целью повышения их стоимости),
Антисфен его долго прогонял, даже побил, так ему не
понравился пришелец. Но Диоген не пожелал уйти. Он
пришел за мудростью — значит, он ее получит. Антисфен
сдался и взялся за обучение.
Чего хотел Диоген? По его заявлению, делать то же,
что его осужденный отец: «портить монету», сбивать и
заменять надписи на всех «монетах» в мире. Фальшивы
люди, на которых отчеканены звания царей и полководцев,
фальшивы вещи с чеканом мудрости, счастья, славы и
богатства — всему этому Должна быть возвращена истин-
ная ничтожная цена.
Диоген не изменил себе и при встрече с самим Алек-
сандром Македонским. Великий завоеватель призвал было
к себе философа — но тот отказался покинуть милую
бочку. Царь не захотел, чтобы Диогена привели к нему
силой, и сам направился к мудрецу в сопровождений
свиты. Владыку чем-то привлек нищий и гордый философ,
и царь предложил Диогену высказать любое желание —
оно, мол, будет немедленно удовлетворено. «Не загоражи-
вай от меня свет»,— ответил Диоген. А царь сказал: «Если
бы я не был Александром, то хотел бы быть Диогеном».
Но с отцом Александра царем Филиппом Диоген обо-
шелся еще резче. Филипп спросил философа, о чем тот
расскажет врагам царя, что в нем, царе Филиппе, главное.
«Расскажу о твоей ненасытности»,— услышал владыка
Македонии и покоритель Греции.
Безумному размаху завоеваний Филиппа и Александра,
их жадности до чужих земель и богатств противостояла
сверхнеприхотливость Диогена. Тот, кто готов ради свобо-
ды на любые жертвы, не потеряет ее — говорил пример
философа. Ибо «бедность — помощница мудрости... свои
у человека только дух и тело». А питаться кореньями очень
удобно: «никому они не нужны, никто не отнимет, а от-
нимет, можно пойти и еще накопать».
Мир плох — так давайте, звал Диоген, станем незави-
симы от него. Свободу может дать лишь освобождение от
желаний.
Что же, согласиться с Диогеном — нельзя, подражать
ему — смешно, но восхищаться им как человеком, подняв-
186
шим голос протеста против зла и угнетения,— можно и
должно.
Антисфена и его последователей, в том числе Диогена,
называли киниками — от греческого «кино» (цино)—
собака. За то, что они, демонстрируя свое пренебрежение
к общественным нормам, нередко вели себя, мягко говоря,
бесстыдно и неэстетично, объявляя, что раз все телесные
потребности естественны, то нечего их стесняться.
По этим киникам и сейчас зовут циниками людей, кото-
рые принижают человека, объясняют все поступки его
низменными мотивами, попросту плохо думают о других,
пренебрегают общепринятыми моральными нормами. Тут,
как и в случае с эпикурейцами, в нашу обыденную речь
вошло древнее слово, неся лишь один — и не самый глубо-
кий — из оттенков смысла, который оно когда-то имело.
Тоже лишь с одним из прежних оттенков смысла вошло
в современные языки и другое древнегреческое слово —
стоик.
ЛЮДИ РОЖДЕНЫ ДРУГ ДЛЯ ДРУГА
а рубеже IV и III века до нашей
эры ученик одного из киников
Зенон !, выходец с Крита, основал
собственную философскую шко-
лу в одном из афинских строений,
узорчатом портике.
От древнегреческого «стоя» (пор-
тик) и получило новое учение — стоицизм — свое имя.
Многое взяли стоики у Сократа и киников. Как и кини-
ки, они видели в знании лишь путь к добродетели, которая
должна сделать человека свободным и счастливым. Саму
философию они называли упражнением в добродетели.
Но в отличие от киников, отказывавшихся от всякого по-
знания, не имеющего отношения к «добродетели», стоики
считали нужным исследовать законы природы и свойства
человека — для того уже, чтобы люди могли согласовывать
свое поведение с этими законами и свойствами.
Киники оставляли от философии одну этику. Для стои-
1 Тезка тога Зенона, что создал апорию об Ахиллесе.
187
ков физика — сад (точнее, почва сада), логика — ограда
этого сада, а этика — его плоды. И сад и ограда нужны ради
плодов, но,чтобы плоды вырастить и защитить, необходимы
ведь и плодоносная почва и садовая ограда.
Для Сократа умение правильно мыслить — основа
умения достойно жить, а все плохие поступки имеют источ-
ником недостаток знаний. Для стоика Сенеки, римлянина
начала нашей эры, все как раз наоборот, искусство пра-
вильно жить — основание науки правильно мыслить.
Вот отрывок из его письма к другу:
«...О чем же мне писать, как не о том, чтобы ты научил-
ся правильно мыслить? Ты спросил, в чем основание этой
науки. В том, чтобы не радоваться по-пустому. Я сказал
«основание»? Нет, вершина! Достиг вершины тот, кто
знает, чему радоваться, кто не отдает своего счастья на про-
извол других. Не знает покоя, не уверен в себе тот, кого
манит надежда, если даже предмет ее рядом и добыть его
легче легкого, и никогда раньше она не обманывала».
По Сенеке, источники радости надо искать в себе са-
мом. В Римской империи времен жестоких тиранов Тибе-
рия и Нерона такой призыв понятен.
«Прошу тебя, милый Луцилий, сделай то, что только
и может дать тебе счастье: отбрось и растопчи все, что
блестит снаружи, стремись к истинному благу и радуйся
лишь тому, что твое. Но что есть это «твое»? Ты сам, твоя
лучшая часть... только жадность к истинному благу без-
опасна». А это благо дают: «чистая совесть, честные на-
мерения, правильные поступки, презрение к случайному,
ровный ход спокойной мысли, жизни, катящейся по одной
колее. А кто перескакивает от одного намерения к другому
и даже не перескакивает, а мечется под влиянием любой
случайности,— как могут они, нерешительные и непосед-
ливые, обрести хоть что-нибудь надежное и долговечное...
Следует установить, чего мы хотим, и добиваться желае-
мого с упорством».
Это могло бы показаться проповедью спокойного
мещанского счастья — если бы такое спокойствие души
не противопоставлялось всем бедам, угрожающим чело-
веку, если бы смысл такого призыва был лишь в том, чтобы
избегать неприятностей. Меньше всего зовет Сенека при-
спосабливаться к власть имущим: избавиться от скорби,
полагает он, можно только с помощью добродетели.
Сенека говорит, что все люди равны, и рабы — тоже
люди, даже преступники — люди, которые нуждаются
188
в милосердии и снисхождении, поддержке. И в то же время
он презирает не только тех же самых рабов, но и свободных
ремесленников, которых, по его мнению, унижает их
устремленный лишь к низкой пользе труд... В чем-то Сене-
ке удается встать выше среднего представителя своего
класса рабовладельцев, в чем-то — нет.
Он говорит о рабах как о жертвах «нашей гордости,
нашей жестокости, нашего презрения», призывает обхо-
диться с ними, как сам рабовладелец хотел бы, чтоб с ним
обращался тот, кто может им повелевать. Но призыва к
освобождению рабов античный мир от него не услышал,
он даже оговаривался: «Я не возьму на себя трудного дела
рассуждать о том, как следует поступать с рабами...»
Противоречия... Ими полны и учение и жизнь самого
Сенеки. Воспитатель Нерона, будущего императора, в пер-
вые годы после его прихода к власти Сенека оставался
любимцем властелина и, продолжая проповедовать бед-
ность, нажил огромное состояние, причем всячески доби-
вался от Нерона новых и новых подарков.
Когда же удача изменила Сенеке, когда на него пала
немилость беспощадного императора, философ оказался
достоин своего учения.
Это раб? Но, может быть, его душа свободна?
Это раб — но разве это преступление? Да и кто
не раб? Раб разврата, раб скупости, раб често-
любия — и все рабы страха.
Луций Анней Сенека
Ему пришлось покончить самоубийством по приказу
Нерона, но современники полагали, что тут приказ совпа-
дал с личным решением: стоики считали, что запутавший-
ся в противоречиях жизни философ должен добровольно
покинуть этот мир.
Высшего расцвета стоицизм достиг в I —II веках нашей
эры. Кроме аристократа Сенеки, раб Эпиктет и император
Марк Аврелий — вот крупнейшие стоики той эпохи. Импе-
ратор и раб! Человек, стоящий на вершине власти, и чело-
век, за которым вообще не признают никаких прав. Может
ли быть большим расстояние между двумя людьми на со-
циальной лестнице? Тем поразительней, что оба учат очень
сходным вещам. Историки философии видят в этом про-
явление зависимости человека, каковы бы ни были особен-
189
ности его положения и биографии, от условий и духа вре-
мени, или, точнее, от социального устройства конкретной
эпохи.
Эпиктет:
«Мы пленники, и тело наше прах». «Я должен умереть.
Но должен ли я умирать, стеная? Я должен быть заточен.
Но должен ли я горевать из-за этого? Я должен подверг-
нуться изгнанию. Может ли кто при этом помешать мне
пойти туда с улыбкой, полному смелости и спокойствия?»
Эпиктет доказывает независимость человека тем, что
нет власти, способной заставить его выдать тайну. Угрозы
сыплются на смельчака, но тот неколебим.
«...Я закую тебя в цепи!» — «Что ты говоришь мне,
человек? Заковать меня? Мои ноги ты можешь заковать,
но мою волю — нет».— «Я обезглавлю тебя».— «Ну чго
же! Говорил ли я тебе когда-нибудь, что я единственный
человек на свете, которого нельзя обезглавить?»
Рабы равны свободным, люди должны находиться в
братских отношениях друг с другом.
Так писал человек, который даже не захотел оставить
истории своего имени. Эпиктет — просто древнегреческое
слово, означающее «приобретенный», «раб».
Император Марк Аврелий словно перекликается с
рабом (умершим за двадцать лет до его рождения):
«Люди рождены друг для друга», «Люби человече-
ство», «Чаще размышляй о связи всех вещей, находящихся
в мире, и об их взаимоотношении».
Марк Аврелий был добр как человек и проповедовал
стремление к добру как философ,— в чем же смог он про-
явить свою доброту как император? Говорят, он приказал
гладиаторам сражаться между собой тупыми мечами, но
и эта реформа продержалась недолго, а бои гладиаторов
со зверями продолжались без каких-либо «усовершенст-
вований».
Стоики считали, что в мире господствует зло. Но при-
зывали не к борьбе с ним, а к тому, чтобы стать выше зла
силой своего духа. Бесстрастного духа — даже чувству
сострадания, по мнению первых стоиков, человек не дол-
жен поддаваться.
По сути, стоики доказывали возможность для человека
жить хорошо и добродетельно при любых социальных
обстоятельствах. Не случайно стоиками становились как
рабы, так и императоры, но восстаний под стоическими
лозунгами не было. «Не обращайте внимания на глумле-
190
ние, презрение, недоброжелательство, при этом не то чтобы
проявляя терпение, но скорее пренебрежение всем этим».
Кто это сказал — раб или император? Император.
Но эти слова могли бы прозвучать и из уст раба. Как и
такие: «Что из того, что моя семья несчастна, если сам я
могу быть добродетельным?»
Странной кажется поначалу эта любовь к людям, при-
зывающая пренебрегать не только собственными не-
счастьями/ но и бедами близких. Перед нами, однако, не
первая и не последняя попытка связать милосердие и даже
любовь прежде всего с разумом, а не с непосредственным
чувством.
Сенека тоже говорил, что мудрец не должен знать сост-
радания,— но посмотрите, как он это говорил:
«Мудрец отрет слезы других, но не примешает к ним
своих... Он не будет сострадательным, но будет помогать
другим».
А вот его программные заявления: «Природа сделала
нас всех родными... Она внушила нам взаимную любовь.
Нужно жить для других, если ты хочешь жить для себя...
Природа вложила в сердце человека любовь к себе подоб-
ным, она приказывает нам быть им полезными, будут ли
они свободны или рабы, благородные или вольноотпущен-
ники. Везде, где есть человек, есть место для благодея-
ния... Есть ли кто любящее человека? Люди рождены для
взаимной помощи; они стремятся к соединению, хотят быть
полезными; они помогают даже незнакомым, они готовы
жертвовать собою ради других».
Эпиктет идет дальше: «Это разбойник, не должен ли
он умереть? Скажи лучше, что этот человек находится в
заблуждении, что он слеп, разве следует предавать смерти
слепца или глухого?»
Эпиктет рассказывает притчу о человеке, который по-
мог пирату, потерпевшему кораблекрушение, и на упреки
ответил, что исполнял свой долг не по отношению к чело-
веку, а по отношению к человечеству.
В Римской империи эпохи расцвета, казавшейся ее
жителям почти всемирной, ощущение своей принадлеж-
ности не только к такому-то народу, но и к человечеству
в целом имело богатую почву для развития. И император
Марк Аврелий заявляет: «Я член одного великого, которое
составляют все разумные существа».
По его мнению, нелепо ждать награды за сделанное
другим добро — ведь делать добро в природе человека.
191
«Это все равно, как если бы глаз потребовал платы за то,
что смотрит, а ноги за то, что ходят».
Киники во главе с Диогеном хулили человека, подчер-
кивали его недостатки. Стоики восхваляли его достоин-
ства. Но и те и другие, пусть на разной основе, провозгла-
шали людей равными. И эта их заслуга хранится в благо-
дарной памяти истории.
Своеобразный итог философскому восприятию мира
стоиками подводил известный английский мыслитель
Бертран Рассел: «Существует действительно элемент
«зеленого винограда»1 в стоицизме. Мы не можем быть
счастливыми, но мы можем быть хорошими, давайте же
представим себе, что, пока мы добры, неважно, что мы
несчастливы. Эта доктрина героическая и в плохом мире
полезная, но она не совсем верна и в основном своем смысле
не совсем искренна».
Что оставили нам в наследство стоики? Обратим здесь
внимание на одну важнейшую часть их наследия. В мире,
разделенном на господ и рабов, стоики детально обосновали
учение об естественном равенстве от природы всех людей.
Пришло время — и идея равенства овладела массами,
стала, по слову Маркса, материальной силой. Жаль только,
что это случилось почти через две тысячи лет, в эпоху Вели-
кой французской революции. Но — у исторического про-
гресса свои темпы.
СЛАВА ЧЕЛОВЕКУ!
« ежду стоицизмом и гуманизмом,
"1W	философией первых веков на-
 IW /  шей эры и философией эпохи
И I W I  Возрождения, расцвет которого
в Европе начинается с XIV века,
 лежит тысячелетие, на протяже-
нии которого в этике господство-
вала христианская мораль. Она вбирала в себя многие
достижения предыдущих систем философии, прежде всего
стоической, но подчиняла их религии.
1 В басне лисица, которая не смогла добраться до винограда,
утешала себя тем, что он зелен, то есть незрел.
192
Логике, мышлению это давало мало простора. Соблю-
дать этические правила следовало просто потому, что они
предписаны богом в виде заповедей, подводить под это
философское обоснование не требовалось. Религиозные
философы искали проявления в человеке «божественного»,
человеческое в нем, личность интересовала их мало. Стоит,
однако, вспомнить человека, которого можно назвать по-
следним стоиком, хоть он и был одним из первых христиан-
ских философов. Звали его Боэций.
Друг и министр Теодориха, короля остготов, захватив-
ших Италию в конце V века нашей эры, Боэций кончил
жизнь так же, как через тысячу лет английский философ
Томас Мор: он тоже был казнен по приказу своего короно-
ванного «друга».
В тюрьме перед казнью Боэций написал замечательное
сочинение «Об утешении философией». Просто удивитель-
но читать у искренне верующего христианина: «Люди
обретают счастье, достигая свойств божеских... Те, кто до-
стигает свойств божеских, становятся богами. Посему каж-
дый счастливый есть бог».
Каждый счастливый — бог! Думаю, что ни один атеист
не будет протестовать против такого утверждения. Воис-
тину сильна еще была в Италии здоровая античная за-
кваска.
В сословном феодальном обществе у каждого человека
было свое место, строго определенное его рождением, его
происхождением. То, что отдельные крестьяне или ремес-
ленники, отличившись на войне, получали рыцарские зва-
ния и становились феодалами, общей картины не меняло.
Как и то, что некоторые крестьяне, избрав церковную
карьеру, могли стать не только епископами и кардиналами,
но даже возглавить церковь, как папа римский Сикст V
в XVI столетии или патриарх Никон в России в столе-
тии XVII.
Но в недрах феодального общества вызревали буржуаз-
ные отношения. На арену истории выходили первые
буржуа. У них не было того строгого места в иерархии фео-
дального общества, которое было отведено и крестьянам,
и феодалам разных степеней власти, и церковникам. «Бо-
жественные» предначертания, определявшие, по восточной
поговорке, что «кто высоко стоит, тому дальше видно, а
кому дальше видно, тому и надо высоко стоять», их не
устраивали.
Первыми выразителями идеологии нового, тогда пере-
7 Любовь к мудрости
193
дового класса стали итальянские философы-гуманисты.
Гуманизм в современном употреблении этого слова обозна-
чает совокупность взглядов, выражающих уважение досто-
инства и прав человека, заботу о благе людей, о создании
таких условий общественной жизни, которые были бы бла-
гоприятны для человека. В этом смысле мы можем назвать
гуманистами и многих философов древности — да и не
только философов, и не только древности. В слове «гума-
низм» мы обращаем внимание на корень, взятый из латин-
ского «гуманус» — человек.
Но у слова «гуманизм» есть и более узкое значение —
так историки называют культурное движение в эпоху
Возрождения XIV—XVI веков. Само слово это, введенное
впервые в Италии, было тогда произведено от латинских
слов «студиа гуманитас» — «школа человечности», в бук-
вальном переводе — и означало, как пишет историк
Л. М. Баткин, «ревностное изучение всего, что составляет
целостность человеческого духа».
В Италии к XIV веку во многих городах ведущей силой
стали купцы и ремесленники, верхушка которых пришла
к власти, сблизившись с той частью аристократии, которая
сумела приспособиться к переменам.
«Все виды социальной активности соединились в прак-
тике правящего слоя, в деятельности одних и тех же лиц,
которые вели торговые и ростовщические операции неви-
данного ранее размаха, заправляли текстильным производ-
ством, сдавали земли в аренду. Эти же гибкие, осведомлен-
ные, масштабно мыслящие дельцы возглавляли самые
влиятельные цехи, заседали на выборных должностях...
вербовали кондотьеров (командиров наемных армий.—
Р. П.), ведали казной и правосудием, командовали крепо-
стями, ездили в посольства,— пишет Л. М. Баткин.—
Такое многообразие незатвердевших социальных ролей...
создавало общую атмосферу, в которой высоко ценилась
индивидуальность и незаурядность. Этот новый господ-
ствующий класс нуждался в своей философии», которая,
в частности, должна была оправдать его власть, доказать,
что она досталась ему «по справедливости».
Отсюда, при сохранении, в общем, «уважения к знат-
ности», такие утверждения гуманистов:
«...доблесть — в распоряжении всех: она становится
достоянием того, кто ею владеет. Люди ленивые, неради-
вые, злокозненные и развратные, которые полагают, что
они унаследовали (благородство) своих доблестных пред-
194
ков, заслуживают уважения еще меньше, чем другие, по
мере того как удаляются от сходства с предшествен-
никами».
Самое страшное в мире — это быть успо-
коенным.
Михаил Кульчицкий
Они, эти гуманисты, отнюдь не были (в огромном боль-
шинстве) ни демократами, ни революционерами, они от-
стаивали равенство между собою людей образованных и
ученых, «избранных», а не просто людей, всяких людей,
людей вообще. И все же гуманисты полагали, что каждому
человеку от природы, «самим богом» дана возможность
стать таким избранным, то есть признавали исходное
равенство всех людей. Только исходное! Человек необразо-
ванный ни в каком отношении не был, с их точки зрения,
ровней образованному, будь этот невежда хоть королем,
хоть принцем, хоть купцом, хоть крепостным. (Пико делла
Мирандола, один из основоположников идеологии Возрож-
дения, уверенно заявлял: «Кто не философ, тот не че-
ловек».)
В мир, где человеческая природа считалась источником
соблазна, ведущего к «вечной гибели», к аду после смерти,
пришли люди, провозгласившие эту природу источником
радости и знаний, изучавшие человеческую личность и
высоко ее ставившие. Они полагали, что человек по приро-
де — существо не греховное, но нравственное.
Они обратились к античной древности и нашли для
своей идеологии опору в стоической и эпикурейской фило-
софии. При этом философы-гуманисты резко отказались
от пренебрежительного отношения к личному труду, свой-
ственного многим идеологам античного мира. Аристотель,
скажем, писал, что как бы ни восхищался достойный граж-
данин творениями великого скульптора Фидия, он не за-
хочет сам заняться ваянием. Тот, кто служит своим искус-
ством другим, стоит ниже тех, кому он служит,— у Аристо-
теля и сомнений не было в этом положении.
А Возрождение преклонялось перед мастером — худож-
ником, скульптором, ювелиром. Это новое отношение к
людям искусства пришлось принять и самым «сильным
мира сего». Микеланджело разговаривал с папой, не
снимая шляпы, а когда Тициан, писавший портрет
195
Карла V, императора Священной Римской империи и коро-
ля Испании, уронил кисть, император нагнулся, поднял ее
и подал художнику.
Философия Возрождения буквально воспевала челове-
ческий талант.
Его спросили:
— Как тебе жилось?
— Хорошо, — ответил он,— я много работал.
— Были ли у тебя враги?
— Они не помешали мне работать.
— А друзья?
— Они настаивали, чтобы я работал.
— Правда ли, что ты много страдал?
— Да,— сказал он,— это правда.
— Что ты тогда делал?
— Работал еще больше: это помогает!
Станислав Лем
Целью науки объявлялось прежде всего познание чело-
века, а целью такого познания — обеспечение человеку
всестороннего развития. Увы, это, естественно, в клас-
совом обществе относилось только к избранным.
Но и еще об одном нельзя не сказать. Возвышая чело-
веческую личность, Возрождение, самое название свое
получившее, пожалуй, потому, что стремилось возродить
античность, взбунтовалось против одной очень заметной
стороны античного этического идеала.
Аристотель учил следовать «среднему пути». Эпйкур
звал к спокойной, размеренной жизни. А вот Данте, первый
поэт Возрождения, в своей поэме «Божественная комедия»
поместил в ад тех, кто жил «средину соблюдая». И если
многими из «грешников», тоже отправленными им в ад,
поэт искренне восторгается — грешили, но жили широко
и страстно,— то об этих «серединщиках» говорит коротко
и просто: они «не стоят слов: взгляни — и мимо».
Французский философ конца эпохи Возрождения Ми-
шель Монтень ясно видел, опираясь на расширившийся
к тому времени опыт человечества, различие моральных
установлений в разных типах общества, изменение пред-
ставлений о добре и зле со временем и даже пространством.
Он писал: «Что это за добро, которое вчера было в почете,
196
а завтра нет? Что это за добродетель, если стоит перепра-
виться через реку, чтобы она стала преступлением? Что это
за истина, которой горы служат границей, а за горами она
обращается в ложь?»
Такое глубокое историческое понимание изменчивости
той самой морали, которую церковь объявляла вечной,
открывало путь к уяснению классовой стороны морали.
ЗА РАВЕНСТВО НАДО БОРОТЬСЯ
»В|Щ| т гуманистов шла уже прямая ли-
 J ния развития к философам фран-
 ш	цузского Просвещения. Филосо-
Ш ВВ фам, в XVIII веке создавшим идео-
логию, с которой буржуазные рево-
ВНИВИВ люционеры в конце века пошли на
открытый штурм королевской вла-
сти и древних привилегий дворянства и духовенства. Ма-
рат, вождь самой революционной части борцов против
старых порядков, писал: «Просветительной деятельности
философии мы обязаны революцией».
Разумеется, революция — итог социального развития,
но тем, кто приводит законы общества в соответствие с его
реальным состоянием, нужна идеология — ее и создали
философы. Философская революция XVIII века предшест-
вовала Великой буржуазной революции, как философская
революция XIX века, освященная именами Маркса и
Энгельса, предшествовала Великой социалистической
революции.
Шарль Монтескье впервые стал объяснять моральные
законы — по крайней мере, в отдельных случаях — эконо-
мическими причинами. Скажем, появление многожен-
ства — результат богатства некоторых мужчин. Чаще,
правда, он ищет в аналогичных случаях причины климати-
ческого порядка. Семейная мораль в каждой стране, на его
взгляд, определяется и биологической природой человека,
и географическими условиями, и общественной целесооб-
разностью.
Моральный образ жизни — путь к счастью, народ тем
счастливее, чем добродетельнее. К числу добродетелей
197
Монтескье относит любовь к равенству — а ведь лозунгом
французской революции стали три слова: «Свобода, равен-
ство, братство».
Руссо считал, что в обществе природное физическое
неравенство между людьми по силе и способностям сохра-
нится всегда. Но зато люди станут равными «по условию
и праву». Правда, «под словом «равенство» не следует
понимать абсолютного равенства силы и богатства; но сила
никогда не должна доходить до насилия; богатство же
должно быть распределено так, чтобы ни один гражданин
не был ни настолько богат, чтобы быть в состоянии поку-
пать другого, ни настолько беден, чтобы ему пришлось про-
давать себя».
Если философы Возрождения признавали почетнейшим
только труд таланта, то Монтескье и Руссо требовали всеоб-
щего уважения к труду, а задачей воспитания объявляли
подготовку граждан, любящих и уважающих труд.
Жан-Жак Руссо — автор работы «Рассуждения о про-
исхождении и причинах неравенства между людьми».
Он увидел, что причина буржуазного неравенства — част-
ная собственность, не понимая, правда, что появление
частной собственности было исторически неизбежным.
Чтоб собеседник нашу мысль постиг,
Нужней нам сердце, нежели язык.
Таджикское народное изречение
Но справедливое разоблачение им основ буржуазно-
феодального общества произвело сильнейшее впечатление
на современников.
Богач может заявить, будто он «заработал эту землю
своим трудом». Руссо спрашивал такого богача: «...кто
определил границы твоих владений? По какому праву ты
требуешь награды за труд, которого тебе никто не поручал?
Разве ты не знаешь, что тысячи других гибнут от голода
и нужды: у них вовсе нет того, чего у тебя слишком много».
Люди, утверждает Руссо, рождаются равными и свобод-
ными. А живут — в оковах. Значит, оковы должны быть
разбиты. Силой разбиты, революцией должен быть осво-
божден человек. Ни киники, ни стоики, ни философы Воз-,
рождения не делали такого вывода из положения о равен-
стве людей от рождения, а Руссо сделал!
198
ЗНАНИЕ - СВОБОДА
Баруха Бенедикта Спинозы были
друзья. Верные и нежные. У него
были последователи и почитатели.
Преданные и восторженные. Ни в
чем он не имел недостатка! Пото-
му что и врагов у него тоже хвата-
ло, потому что его предавали про-
клятию, угрожали его жизни, запугивали.
Можно бы сказать, что вот денег — в отличие от всего
остального — ему, уж наверное, не хватало — бедняком
он жил, в бедности умер. Но может ли человеку недоста-
вать того, чего, по его мнению, у него достаточно? Ему не
раз предлагали эти деньги. С щедростью поистине коро-
левской — особенно когда предлагали короли. Очередной
Людовик — чтобы Барух Бенедикт Спиноза посвятил ему
свое очередное сочинение.
Тогда было принято, чтобы ученые и писатели печатали
на своих книгах посвящения тем, кто им покровительство-
вал — свысока, с трона, с министерского кресла или с крес-
ла в крупном банке. Шекспир и Ньютон не видели в этом
обычае ничего особенно унизительного. А если видели, то
все равно ничего сделать не могли — мирились. Пожимали
плечами. Жить-то надо. Для пользы дела...
Спиноза ответил королю, что посвящает свои сочинения
одной дишь истине. Кафедра философии в университете?
Нет, спасибо. Находясь на государственной службе, трудно
сохранить свободу мнений. Он лучше будет по-прежнему
зарабатывать на жизнь как шлифовальщик оптических
стекол — занятие не очень прибыльное и очень вредное
для человека, с двадцати с небольшим лет больного тубер-
кулезом.
Ему не было и сорока пяти, когда он умер, все от того же
туберкулеза.
Впрочем, денежную помощь от друзей Спиноза прини-
мал. Но только от друзей — это, как он понимал, его свобо-
ду не связывало. А именно свободу человека, в конечном
счете, провозгласил Спиноза высшим благом.
Всю жизнь он стремился уяснить себе — и объяснить
другим — прежде всего именно это: что такое истинное
199
благо. Он хотел понять, что же такое счастье. Спиноза со-
здал, следуя во многом за Декартом, свою «философию
природы». Но, как и Сократ, полагал, что исследования
мира и человека должны были составить прежде всего
фундамент, на котором следовало воздвигнуть учение
о счастье.
Жизнь человека, увы, подвержена действию страстей.
Многие философы чрезвычайно возмущались или огорча-
лись этим обстоятельством. Им не нравилось, что люди не-
разумно любят, обоснованно, а то и необоснованно ненави-
дят, ревнуют, завидуют, негодуют.
Спиноза, как он сам пишет, «постоянно старался не
осмеивать человеческих поступков, не огорчаться ими и не
клясть их, а понимать. И потому я рассматривал человече-
ские страсти, как-то: любовь, ненависть, гнев, зависть,
честолюбие и прочие движения души — не как пороки
человеческой природы, а как свойства, присущие ей так же,
как к природе воздуха принадлежат непогода, гром и все
прочее в том же роде».
Для него человеческая природа — предмет исследо-
вания, беспристрастного и глубокого, ведь путь к счастью
надо найти не для каких-то идеальных нереальных людей,
а для обычных, одержимых страстями; людей с вполне
обычными человеческими недостатками.
Да будет жизнь твоя для всех других отрадой,
Дари себя другим как гроздья винограда.
Насир Хисроу
Радость, печаль и стремление, вот три главных — по
Спинозе — страсти (аффекта), свойственных человеку.
Все остальное — от любви до презрения — лишь видоизме-
нения и сочетания трех главных страстей.
Радость повышает жизненную активность человека,
печаль уменьшает ее. Добро для человека — tfce, что хоро-
шо влияет на его жизненную активность, зло — все, что
вредит ей.
Человек, подверженный страстям, как добрым, так и
злым, находится в рабстве у них. Он зависит от того, что
вне его. Любовь толкает его в одну сторону, зависть в дру-
гую, тоска в третью. Только кажется, что человек страстей
свободен в своих поступках. С катящимся с горы камнем
сравнивает Спиноза человека в плену у страстей. Такой
200
камень, если бы он умел мыслить, тоже, пожалуй, сказал
бы, что катится он вниз по собственной воле.
Как же тут стать свободным? Спиноза находит замеча-
тельный для его времени выход. «Свободе противостоит
как несовместимое не необходимость, а принуждение».
И — «стремление человека жить, любить и т. п. отнюдь
не вынуждено у него силой, и, однако, оно необходимо».
Действительно, кто же заставляет человека любить — это
нужно ему самому. Чтобы стать свободным, надо познать
свои страсти — тогда ты получишь над ними власть и
сможешь отличить действительно необходимое тебе от того,
что, по существу, вынуждается силой. Человек свободен,
когда он сознает, подчиняясь необходимости, что делает
именно необходимое ему и для него.
Френсис Бэкон сформулировал знаменитое положение
о том, что природу можно покорить, только подчиняясь
ее законам, которые следует познать. Спиноза обосновал
тот же вывод о природе человека. И если лозунг Бэкона
«знание — сила», то лозунг Спинозы можно сформулиро-
вать так: «знание — свобода».
Люди, управляемые разумом, не чувствуют
влечения пи к чему, чего не желали бы другим
людям, а потому они справедливы, верны и
честны.
Барух Бенедикт Спиноза
А путь к высшему благу — свободе — для Спинозы
один: познавательная любовь к богу. К богу? Но раньше
чем удивляться, посмотрим, что такое бог Спинозы. Судя
по всему, он просто псевдоним природы. Потому что этот
бог для Спинозы растворен во всем, нет вещи, где он не при-
сутствует, он бесконечен — вместе с природой. Сами слова
бог и природа для Спинозы почти всегда взаимозаменяемы,
он употребляет то одно из них, то другое.
Большинство исследователей полагают, что его учение
представляет собой слегка замаскированный материализм.
Скорее всего, замаскированный и для самого создателя
этого учения — не тот человек был Спиноза, чтобы лице-
мерить. Он ведь всегда, как полагали его друзья, делал
только то, что считал нужным, и то, что считал нужным,
обязательно делал. Впрочем, для окружающих этот атеизм
был замаскирован именно лишь слегка — и церковники
201
и религиозные философы легко заглянули под «маску».
В течение столетий Спинозу предавали проклятию служи-
тели всех религий и ученые-идеалисты — как «проклятого
атеиста». Первой это сделала еще при его жизни иудей-
ская община, к которой он принадлежал по рождению.
Но при всей своей внутренней свободе оставался Спино-
за сыном своего XVII века, а от условий своего времени
и своего воспитания никому не дано освободиться до конца.
Любовь к познанию он называл любовью к богу, но любил-
то именно знание.
Познание есть высшая добродетель и высшее благо.
Кроме множества страстей, ведущих к рабству, есть одна
страсть, ведущая к свободе,— это радость познания. Позна-
ние, ставшее страстью.
Четвертая глава книги Спинозы «Этика» носит печаль-
ное название «О рабстве человеческом». Пятая, последняя
глава называется гордо и оптимистично: «О могуществе
разума, или О человеческой свободе».
Итак, верховная цель наук — дать человеку свободу
через знания. Радость познания, единственная, которая
свободна от всякой печали, постоянна и всегда — высока.
Жизнь Спинозы во многом напоминает жизнь Сократа:
от отказа использовать свою философию как источник
средств к существованию до глубочайшей внутренней сво-
боды. Биография каждого из них — биография человека,
во всем и до конца следующего своим нравственным прин-
ципам, отражающего в своей жизни свои взгляды.
ДОБРАЯ ВОЛЯ
игде в мире, да и нигде за его пре-
делами невозможно мыслить ни-
чего иного, что могло бы считать-
ся благом без ограничения, кроме
одной только доброй воли. Рас-
судок, остроумие и способность
суждения, и как бы там ни назы-
вались таланты духа, или мужество, решительность, целе-
устремленность как свойства темперамента в некоторых
отношениях, без сомнения, хороши и желательны; но они
202
могут стать также в высшей степени дурными и вредными,
если не добрая воля, которая должна пользоваться этими
дарами природы...»
Так писал Иммануил Кант. Как и большинство фило-
софов, он создавал свою философию как целостную систе-
му взглядов на мир и человека, и этика Канта — неотъем-
лемая часть здания его философии. Добрая воля, воля к
добру — единственное среди человеческих достоинств,
которое само по себе имеет полную ценность, единствен-
ное, что не может быть обращено во зло,— так говорил
Кант. И сейчас движение борцов за мир, обращаясь со
своими призывами «ко всем людям доброй воли», пользует-
ся словосочетанием, которое именно Кант сделал таким
популярным.
Как тебе не надоело в каждом ближнем видеть скрягу,
Быть слепым и равнодушным к человеческой судьбе?
Изгони из сердца жадность, ничего не жди от мира,
И тотчас безмерно щедрым мир покажется тебе.
Рудаки
Кант видел вокруг себя аморальную во многом действи-
тельность. Мещанское общество Кенигсберга, провин-
циального города буржуазно-феодальной Пруссии, да и
вообще порядки тогдашней европейской жизни давали
множество примеров отвратительного эгоизма, противореча
той самой христианской морали, которой общество офици-
ально придерживалось.
Тем не менее люди в большинстве своем стремились —
и Кант видел это — поступать морально, нередко вопреки
обществу.
А раз так, решает Кант, значит, основные представле-
ния о добре и зле не выводятся из жизненного опыта, не
воспитываются, но изначально присутствуют в человече-
ском разуме. Человек совершает моральные поступки, под-
чиняясь некоему внутреннему повелению. Повеление по-
латыни — императив. Каждый поступок — результат ка-
кого-то внутреннего повеления, императива. Но есть
повеления, направленные на достижение конкретной
цели, а есть повеления, никакой конкретной цели не пре-
следующие. Поступок как средство достижения конкрет-
ной цели с учетом конкретных условий — результат, по
Канту, условного императива. Моральный же поступок
203
никаких целей не преследует, он необходим сам по себе,
он, по Канту, результат категорического императива, без-
условного веления долга.
Для Аристотеля, как и для Эпикура, как и для Спинозы,
нравственность была в весьма большой степени средст-
вом — средством достижения того, что они называли
счастьем, наслаждением, блаженством, свободой. Для
Канта нравственность — самоцель. Он боится стремления
людей к счастью. Что станет с миром, если каждый, прене-
брегая долгом и обязанностями, будет стремиться к собст-
венному счастью!
И принцип Канта, его категорический императив, «по-
веление», обращенное ко всем людям от имени «заложен-
ных в человеке нравственных начал», гласит:
«Поступай так, чтобы правило твоей воли могло всегда
стать принципом всеобщего законодательства».
Иначе говоря, делай то, что, по твоему мнению, на твоем
месте обязан был бы сделать всякий человек.
Кант решительно выступил против совершенно нело-
гичных, с его точки зрения, моральных установок христи-
анства. Евангельская заповедь велит человеку любить
ближнего своего — но разве возможна любовь по приказа-
нию? Можно истолковать заповедь иначе, понять ее так,
что под любовью к ближнему подразумевается охотное
исполнение долга по отношению к нему. Но тогда перед
нами противоречие: должно что-то делать охотно, с жела-
нием это делать, но разве можно такое предписывать? Кант
полагает: то, что должно, следует делать именно потому,
что это надо делать, что так велит разум.
Кант — враг «практической мудрости», он считает, что
моральный поступок имеет цену лишь постольку, посколь-
ку его диктует воля к добру. Если ты хорошо поступал по
отношению к другу лишь потому, что он твой друг, если
ты помог человеку только потому, что он тебе нравится,
моральной ценности в твоей помощи нет. Торговец ведет
себя морально, если честен с покупателями по сообра-
жениям нравственности. Если же он не обвешивает их
лишь потому, что это в конечном счете ему же и выгод-
но (они не пойдут к другому торговцу) — это опять-
таки никак не заслуживает одобрения с точки зрения
морали.
Даже когда человек доставляет ближним радость пото-
му, что сам получает удовлетворение от сознания, сколько
он сделал для других, это тоже не имеет отношения к нрав-
204
ственности! Тут даже Фридрих Шиллер, один из многих
восторженных почитателей Канта, не выдержал и отклик-
нулся на такие рассуждения философа эпиграммой:
Ближним охотно служу, но — увы — имею К ПИМ склонность.
Вот и гложет вопрос: вправду ли нравственен я?
Нет тут другого пути: строго питать к ним презренье
И, с отвращеньем в душе, делать, что требует долг.
Но, между прочим, обратите внимание, как перекли-
каются эти положения Канта со взглядами и Конфуция
и некоторых из стоиков.
Возможно, дело в том, что и эти стоики и Кант пыта-
лись отделить нравственность от чувства, объявить ее де-
лом одного разума, чтобы очистить от «побочных» воздей-
ствий. Если так, то теория у них расходилась с практикой.
И сам же Кант задал себе в старости вопрос: «Много ли
стоит благодеяние, которое совершено с холодным серд-
цем?»
А теперь давайте подумаем. Почему это столько фило-
софов так категорически настаивали на том, что добро надо
делать не потому, что хочется, а потому, что должно? Поче-
му они делали основой нравственности, говоря образно,
разум, а не сердце?
Мне кажется, ход мыслей этих людей, людей не только
умных, но большей частью и сердечных в лучшем смысле
слова, можно представить примерно так. У каждого чело-
века есть родные, близкие, друзья. Так естественно забо-
титься о них, делать добро отцу, сестре, сыну, возлюблен-
ной. Это легко и просто.
Кроме того, стоики жили в рабовладельческом обще-
стве, сохранявшем многие пережитки родового строя. Здесь
сверх родственных существовали своеобразные групповые
связи, налагавшие определенные обязанности на людей.
Обязанности настолько традиционные, что они часто
ощущались уже как моральные. У каждого крупного рим-
ского рабовладельца была масса так называемых клиен-
тов — и просто бедняков и отпущенных на волю рабов,
определенная забота по отношению к которым так настой-
чиво диктовалась обычаем, что стала привычкой. И клиен-
ты тоже, как правило, не за страх, а за совесть защищали
интересы своего патрона, на которого переносились пре-
рогативы главы рода. Как ни подтачивала такие патриар-
хальные отношения классовая рознь, внутри небольших
205
групп — а таких групп было немало — они продолжали
кое-как удерживаться. Забота проявлялась о «своих», зато
почти никаких моральных обязательств по отношению к
«чужим» человек не ощущал.
Еще резче личные отношения проявлялись при феода-
лизме. Да, феодал нещадно эксплуатировал своих крепост-
ных, но защищал их — хотя бы в собственных интересах —
от феодалов соседних. Он должен был, в общем, заботиться
о том, чтобы с крестьян можно было и дальше драть шкуру,
чтобы их не разоряли «чужие» рыцари — прямые, неза-
маскированные грабители. И феодал имел по отношению
к «оберегаемым» и обдираемым им крепостным кое-какие
обязанности, часть которых в Европе перешла к нему от
главы патриархального рода.
Кроме того, существовала и классовая солидарность.
Каждый дворянин в трудной ситуации был морально
обязан позаботиться о другом дворянине. В средневековой
Грузии ходила поговорка: «Князь для князя в черный
день». Аристократ из Испании мог проехать всю Европу
вплоть до Москвы, встречая на каждом шагу гостеприим-
ство и заботу со стороны других аристократов,— гостепри-
имство и заботу, на которые не мог рассчитывать у них
ни купец, ни крестьянин.
Система же цехов в средневековых городах обеспечи-
вала взаимопомощь ремесленников.
Словом, добродетельные поступки казались естествен-
ными в одних ситуациях — и совсем неестественными в
других. Да что греха таить, и сегодня многим людям как-то
естественнее помочь однокласснику или сослуживцу, чем
случайному встречному.
А философы желали, чтобы человек делал добро всегда,
когда мог, и не потому, что хочет этого, а потому, что
должен.
Французские философы XVIII века полагали, в боль-
шинстве, что человек по своей природе добр, что это вконец
прогнившее общество своим воспитанием портит людей.
А вот Кант считал, что в человеке есть не только добро,
но и зло. (Гегель же как-то написал, что человек вообще
скорее зол, чем добр.) Тем более было для Канта важно,
чтобы разум управлял волей, чтобы человек, добр он по
природе или зол, побеждал зло своей доброй волей.
Чтобы стало ясно, как решительно и категорично ста-
вил Кант свои требования к морали, приведу еще такой
пример.
206
В одной из своих статей, разбирая вопрос о «лжи во
спасение», он утверждает, что нельзя солгать даже убийце,
разыскивающему свою жертву. Вот убийца спросит у вас,
у себя ли дома тот, кого он хочет убить. Вы солжете, скаже-
те, что он ушел. Ну а если окажется, что будущая жертва
и вправду покинула свое жилище? Тогда своей ложью вы
поможете убийце.
Сказав же то, что вы считаете правдой, вы останетесь,
независимо от последствий, правы и перед своей совестью.
Невозможно здесь согласиться с Кантом! Идеал идеалу
рознь, есть такие «идеалы», стремиться к которым проти-
вопоказано человеку. Кантовы правила поведения в этом
случае годятся для общества, состоявшего из таких же Кан-
тов,— но среди них ведь убийц нет...
Зато другой призыв Канта звучит с каждым десятиле-
тием все сильнее и убедительнее. Нельзя относиться к дру-
гому человеку как к средству, но всегда только как к цели —
так формулируется это положение кантовской этики. Ины-
ми словами, никому нельзя использовать человека в своих
интересах, а в своих отношениях с другим ты всегда дол-
жен заботиться о нем, видеть его самоценность. Это, собст-
венно, прямой вывод из «категорического императива»:
никому ведь не хочется быть только средством, каждый
человек ощущает собственную ценность,— значит, он
должен признавать ту же ценность за любой другой лич-
ностью.
И еще одно подчеркивает Кант: нет для человека ничего
хуже, чем подчиняться чужой воле...
Разве не ясно уже хотя бы из этого, почему классики
марксизма имели все основания назвать учение немецких
философов XVIII века немецкой теорией французской
революции?
Итак, главное в нравственности, по Канту,— ощущение
и выполнение своего долга. Совесть — самоконтроль за
исполнением долга. Но ведь человек не всегда подчиняется
долгу, и совесть не всегда в силах заставить это сделать.
Как быть? Кант утверждает, что переживание своей вины,
так же как и чужой вины, к которой ты чувствуешь себя
причастным,— основа морали. Страшны люди, которых ни
за что не тревожит совесть, которые всегда и при всех
обстоятельствах уверены, что сейчас правы, и вчера были
правы, и никогда не ошибутся, не поступят неверно.
207
ОСВОБОДИТЬ ЧЕЛОВЕКА
еловек — высшее существо для че-
ловека», и это — категорический
императив, повелевающий «нис-
провергнуть все отношения, в ко-
торых человек является уни-
женным, порабощенным, беспо-
мощным, презренным сущест-
вом...» — так писал Карл Маркс.
Вот категорический императив, решительное внутрен-
нее повеление, лежащее в основе марксистской этики.
Вот высший моральный принцип коммунизма, генеральная
нравственная задача, поставленная еще в первой полови-
не XIX века.
Всестороннее свободное развитие личности человека
провозглашается марксизмом целью развития общества.
Общество не может освободить себя, не освободив и каж-
дого человека; а при коммунизме свободное развитие каж-
дого отдельного человека — обязательное условие для сво-
бодного развития всех.
Как притягательны лозунги коммунизма и социализма!
Посудите сами. Исторический путь нашей страны, которая
первой в мире начала процесс социалистического развития,
был очень труден. В целом это победный путь, но на нем мы
знали и отдельные неудачи и тяжелые ошибки, во много
раз к тому же преувеличивавшиеся буржуазной пропаган-
дой. Пропагандой умелой, изобретательной, ловкой, мно-
гое, кажется, было сделано, чтобы превратить для жителей
Западной Европы, Южной Азии, Америки и Африки сами
названия «коммунизм» и «социализм» в пугала. И что же?
Число коммунистов в мире растет, все больше стран и пар-
тий заявляют, что выбирают социалистический путь, путь
к коммунизму. При этом порою случается, что замечатель-
ные наименования без всякого права присваивают мелко-
буржуазные или проимпериалистические партии. Даже
немецкие фашисты включали в официальное название
своей партии слово «социалистская». Японская террори-
стическая организация именует себя «Красной арми-
ей», пытаясь спекулировать на благодарной памяти че-
ловечества, спасенного подлинной Красной Армией от
фашизма.
208
Это, конечно, неприятно и обидно, но, знаете, ведь перед
нами — очевидное признание тяги народов к коммунисти-
ческим идеям. Стали бы иначе все подобные группки раз-
ного сорта пользоваться именно такой мимикрией!
А вот' в капиталистическом, буржуазном обществе
среди политиков и мудрецов все время идут разговоры о
том, что надо бы им «сменить вывеску», переименоваться
в «общество свободного предпринимательства» или просто
«свободное общество». Эти разговоры тоже ведь признание,
признание того, насколько скомпрометировано в мораль-
ном отношении буржуазное общество даже в глазах значи-
тельной части его господствующих слоев.
Когда животное бьют, глаза его приобретают
человеческое выражение. Сколько же должен
был вытерпеть человек, прежде чем стал чело-
веком.
Карел Чапек
Маркс особое внимание обращает на то, что совесть
требует от человека обращения к идеям коммунизма. Он го-
ворит, что идеи, «к которым разум приковывает нашу со-
весть,— это узы, из которых нельзя вырваться, не разорвав
своего сердца...».
Замечательные воспоминания оставили нам многие
революционеры. Они рассказывают в них о себе и своих
товарищах. И наверное, каждый человек, ставший боль-
шевиком еще до Октября, стал революционером первона-
чально по чисто нравственным мотивам. Не мог смириться
с уничижением и порабощением человека и восстал против
них, еще не успев узнать законов, открытых Марксом и
Энгельсом. По моральным мотивам.
Помните строчки Маяковского:
Мы открывали
Маркса
каждый том,
как в доме
собственном
мы открываем ставни,
но и без чтения
мы разбирались в том,
в каком идти,
в каком сражаться стане.
209
Нравственные идеалы требовали от людей перехода на
сторону революции, те самые узы совести, о которых писал
молодой Маркс.
Но ведь не от всех же людей их мораль потребовала
стать революционерами!
Дело в том, что общественная мораль — явление чрез-
вычайно сложное. Она включает в себя пласты, оставлен-
ные и эпохой родового строя, и эпохами феодализма и капи-
тализма.
Мы с вами немало говорили о том, каким жизненным
принципам учили старые философы — от Конфуция и
Сократа до Спинозы и Канта. Все они высоко ставили нрав-
ственный долг, считали соблюдение основных принципов
морали необходимым, часто подавая в том пример, пере-
живший века. Но представление о нравственном долге со
временем менялось. На моральное учение каждого фило-
софа накладывала свою печать мораль его эпохи. А она
складывалась прежде всего под сильнейшим влиянием
очередного господствующего класса (но не только!).Уче-
ные-марксисты констатируют, что в целом мораль господ-
ствующего класса становится господствующей моралью
всего общества.
«Верные рабы» древности, «покорные холопы» крепо-
стной России или феодальной Франции, те рабочие буржу-
азных стран, которые почитают хозяина завода или фабри-
ки как своего «кормильца» и «благодетеля» — вот только
примеры того, как угнетенные принимают даже такие мо-
ральные нормы эксплуататоров, которые, по существу,
направлены прямо против них. Какое страшное воздейст-
вие оказывает мораль господствующего класса на обычных
хороших людей, прекрасно видно на примере нашего обще-
го знакомого Геккльберри Финна. Помогая негру Джиму
бежать от его «хозяйки», Гек испытывает подлинные угры-
зения совести.
Гек говорит своему другу Тому Сойеру:
«...Я тут хочу выкрасть одного негра из рабства... Ты
скажешь, что это низость, прямо-таки подлость. Ну так
что ж, я подлец, я его и украду, а ты помалкивай, не выда-
вай меня. Согласен?»
Том обещает тут помочь Геку. И что же, как это обеща-
ние принимает Гек? «Ну, меня так и подкосило на месте.
Такую поразительную штуку я первый раз в жизни слы-
шал, и, должен вам сказать, Том Сойер много потерял в
моих глазах — я его стал меньше уважать после этого».
210
Гек бунтует против морали своего общества, но внутренне
осуждает и того, кто присоединяется к этому бунту, и
самого себя.
А вот что рассказывает Марк Твен в «Автобиографии»:
«В школьные годы я не знал отвращения к рабству. Я не
подозревал, что в нем есть что-нибудь дурное. Никто не на-
падал на него при мне: местные газеты не высказывались
против рабства; с кафедры местной церкви нам проповедо-
вали, что бог его одобряет, что оно священно и что со-
мневающемуся стоит только заглянуть в Библию —
в подтверждение этого нам приводили тексты; если
сами рабы ненавидели рабство, то они благоразумно мол-
чали».
В России при крепостном праве помещики считали со-
вершенно естественным, что они могут торговать людьми,
наказывать их плетьми или почти как угодно еще. И не
было у помещиков даже того «оправдания», что они про-
дают и избивают людей с другим цветом кожи, принадле-
жащих к другому народу.
При капитализме общественная мораль осуждает голод-
ного за кражу хлеба, и закон наказывает его, поддержи-
ваемый послушной классовой моралью.
Философы каждого общества в своих моральных уче-
ниях выражали большей частью идеи господствующих
классов.
С уважением вспоминаем мы Аристотеля — создателя
множества наук, сумевшего открыть многие из законов
«правильного мышления». А как красиво он писал о добро-
детели и воспитании в человеке справедливости! Но вот
рабство он, «достойный» сын своего времени, оправдывал.
А труд ремесленника или землепашца, с его точки зрения,
унижал даже свободного человека.
Это не мешало Аристотелю иметь в числе ближайших
друзей бывшего раба, дважды жениться на бывших рабы-
нях. Что же, человек может отклоняться в поведении
от признаваемых им незыблемыми моральных норм,—
может в худшую сторону, может, как видите, и в луч-
шую.
Итальянские гуманисты, Спиноза, Монтескье, Руссо
и Вольтер проповедовали идеи, в торжестве которых была
заинтересована развивающаяся буржуазия, передовой
класс общества, в котором жили все эти философы. Идеи
свободы и равенства противопоставлялись реальным узам
личной зависимости, мешавшим развитию производитель-
211
пых сил общества. Нам сегодня известно, чем обернулось
вожделенное равенство людей, когда буржуазия победила:
на смену власти феодальной пришла власть денег. Но
объективно лозунги буржуазии как передового класса того
времени отражали насущные требования общественного
развития.
Автору этой книги не случайно пришлось оговориться
в начале ее, что он будет прежде всего обращать внима-
ние читателей на те черты философских учений прошлого,
которые близки нашему времени. Но — откуда бы взялись
эти близкие нам черты, если бы философы античности
выражали взгляды только махровых рабовладельцев, фи-
лософы эпохи феодализма — только феодалов, философы
буржуазного общества — только капиталистов?
Да, мораль господствующего класса господствует
в обществе в целом, она насаждается с амвонов церквей
(во все эпохи) и со страниц газет (при капитализме).
Главное же, на ее стороне долго остается реальное состоя-
ние общества, состояние, которому соответствует именно
такая мораль. Пока не сделан очередной шаг в социаль-
ном развитии, эту мораль нельзя просто отбросить и заме-
нить другой.
Вспомним, что даже во время восстаний прошлого рабы,
победив, обычно обращали в рабство побежденных гос-
под и организовывали общество, увы, по хорошо знакомому
им образцу.
Из вожаков восставших крестьян, если им удавалось
победить, формировался новый класс феодалов. Блестя-
щую модель дала Норвегия XII века. Двадцать лет про-
должалась крестьянская война, в ходе ее погибло девять
десятых всех дворянских родов в стране. Новыми дворя-
нами стали отличившиеся в войне полководцы «крестьян-
ского» короля, и, хотя крепостное право не смогло утвер-
диться, крестьяне все же оказались в личной зависимости
от дворян, феодальная система сохранилась.
Это — печальные примеры и того, как зависит мораль
общества от морали господствующего класса.
...Воспитывайте в себе идеалы будущего, ибо
это своего рода солнечные лучи, без оживотво-
ряющего действия которых земной шар обра-
тился бы в камень.
Михаил Салтыков-Щедрин
212
Но в каждую эпоху морали угнетателей противостоит
мораль угнетенных. Сами восстания рабов, крепостных,
рабочих,— помимо всего прочего, еще и свидетельства
ее существования.
И не только они, конечно. Степан Разин, чье осуждение
официальной моралью было закреплено церковной анафе-
мой, проклятием, стал тем не менее русским народным
героем, о нем, а не о тех, кто подавил его восстание, слагали
песни и сказы крестьяне. Крестьянская оппозиция фео-
дальной морали сделала в Англии национальным героем
Робина Гуда, разбойника, грабившего богатых и заботив-
шегося о бедняках. А среди русских былин есть немало
таких, где суетным и жадным князьям, трусливо уступаю-
щим врагам Руси, противопоставляется крестьянин-бога-
тырь Илья Муромец — именно как носитель антифеодаль-
ной морали.
С древнейших времен находит свое выражение мораль
трудящихся и в философии. Если демократизм Демокрита,
в общем, выражает интересы одной из групп господствую-
щего класса, то в призывах Мо-цзы в Китае, в рассужде-
ниях Диогена и некоторых других киников, в сочинениях,
по крайней мере, части эпикурейцев и стоиков слышен
протест угнетенных против эксплуатации.
Борьба античных философов за новые моральные нор-
мы не осталась безрезультатной. И не только потому, что
лозунги стоиков были приняты на вооружение почти через
двадцать веков философами, чьи идеи стали знаменем бур-
жуазной революции.
Есть у морали особенность, на которую обратил особое
внимание Фридрих Энгельс:
«Когда... мы говорим: это несправедливо, этого не
должно быть,— то до этого политической экономии не-
посредственно нет никакого дела. Мы говорим лишь, что
этот экономический факт противоречит нашему нравствен-
ному чувству... Если нравственное сознание массы объяв-
ляет какой-либо экономический факт несправедливым,
как в свое время рабство или барщину, то это есть дока-
зательство того, что этот факт сам пережил себя, что
появились другие экономические факты, в силу которых
он стал невыносимым и несохранимым».
Рабовладельческий строй погиб не потому, что он не
нравился — хотя бы в теории — все большей части фило-
софов. Но то, что он им не нравился, и то, что такая
точка зрения с течением времени становилась все более
213
распространенной, свидетельствовало, что этот строй
обречен на гибель.
Доктор философских наук О. Г. Дробницкий писал:
«...Логика обоснования морального требования не исхо-
дит обязательно из непосредственно данного, общеприня-
того и общепризнанного. В моральном рассуждении встре-
чаются, например, и такие доводы: «Пусть все поступают
так, но это неправильно, и я должен поступать иначе»;
«Хотя большинство считает, что следует поступать только
так, на самом деле должно поступать по-другому». Чело-
век, обладающий моральным сознанием, способен, следо-
вательно, вырваться из-под власти заведенного порядка
(обычая) и традиционного мнения и стать в критиче-
ское отношение к господствующим устоям общественной
жизни. Моральное сознание угнетенных классов никогда
не стало бы революционным, если бы оно основывало свои
требования только на том, что есть».
Моральное сознание человека оказывается способно —
в определенном смысле — намного опередить свое
время.
Идеи всеобщего равенства, идеи гуманизма и свободы
появились в эпохи, когда реально и речи как будто не
могло быть о равенстве людей, когда благами свободы
личности пользовалась ничтожная доля членов общества.
Но эти идеи выжили и дошли до нашего времени. Они
принадлежат к тому, что можно назвать в морали обще-
человеческим.
Презирать суд людей нетрудно, презирать
суд собственный невозможно.
Александр Пушкин
«Как из маленьких ручейков образуется могучая река,
так и из отдельных достижений морали прогрессивных
классов складывается общечеловеческое в процессе разви-
тия истории, то общечеловеческое, которое с построением
бесклассового общества выльется в единую общечелове-
ческую нравственность — коммунистическую»,— утверж-
дает книга «Марксистская этика», вышедшая под редакци-
ей доктора философских наук А. И. Титаренко.
Есть общие черты в морали всех типов обществ. Во
все времена считалось аморальным лгать товарищам, пре-
давать, доносить, лицемерить.
214
Вот у Курта Воннегута в фантастическом романе
«Утопия-14» перед человеком встает выбор: «...Пол оказал-
ся на одном из самых древних перекрестков дорог, на
перекрестке, который он уже однажды увидел перед собой.
Выбор того или иного направления не имел ничего общего
ни с машинами, ни с иерархией, ни с экономикой,
ни с любовью или веком. Это было чисто внутренним
делом каждого. Любой шестилетний ребенок уже знает
об этом перекрестке и знает также, что делает в таких слу-
чаях хороший или плохой мальчик. Перекресток этот изве-
стен всему миру по народным сказаниям, и хорошие
мальчики, независимо от того, носят ли они кожаные
брюки ковбоев, коротенькие штанишки, серапи, леопар-
довые шкуры или серые в полоску брюки банковских
служащих, отделяются здесь от плохих. Плохие мальчики
становятся доносчиками, хорошие не становятся ими вне
зависимости от времени или от причин».
Общечеловеческое и классовое очень сложно перепле-
таются в морали. Область морали сберегла для будущего
коммунистического общества и некоторые из принципов,
заложенных еще в доклассовую эпоху, и моральные откры-
тия всех классов, сделанные в периоды, в которые эти
классы или отдельные группы их представителей играли
передовую роль. Антропологи, исследующие прошлое
человека тех далеких времен, когда он только становился
человеком, приходят к выводу, что решающую роль в об-
ществе тогда играла взаимопомощь людей. Соперничество
и вражда ослабляли группки людей, которым противостоял
огромный и страшный мир. Человек с неуживчивым харак-
тером, злобный и мстительный, склонный к насилию, ока-
зывался опасен тем, кто его окружал. И общество не могло
его терпеть в своей среде. А вне общества такое существо
было обречено на гибель. Тысячелетие за тысячелетием,
как полагают, шел среди людей отбор на способность
хорошо относиться к другим, уживаться с ними. Если эта
точка зрения верна, то ряд положительных жизненных
принципов достается нам прямо-таки по наследству от тех,
кто умел помогать другим, был дорог им — и потому
оставался в обществе и оставил потомство, часть кото-
рого — мы с вами.
В классовом обществе, в обществе жестокой борьбы,
часто преуспевают люди, изменяющие даже тем моральным
принципам, которые официально провозглашаются таким
обществом. Поговорки типа «Своя рубашка ближе к телу»
215
являются прямым отражением морали там, где господ-
ствуют эксплуататоры. И в то же время... вспомним: само
рождение философии связано, в частности, и с тем, что
люди ощутили, как несправедливо устроен мир.
От чувства шли к идеям коммунизма, пусть смутным,
Томас Мор, описавший в своей «Утопии» общество равных
и свободных людей, французские социалисты Фурье и Сен-
Симон.
Глубокое ощущение необходимости борьбы с несправед-
ливостью сыграло важную роль в том, что стали революцио-
нерами наши декабристы, Герцен, Чернышевский.
Во всяком эксплуататорском обществе в морали господ-
ствует лицемерие. Даже открыто предъявляемые обще-
ством к человеку моральные требования в высшей степени
зависят от его социального положения. «Долг» рабов,
крепостных, пролетариев — в труде не за страх, а за со-
весть на своих хозяев. Этот «долг» проповедуют все церк-
ви. А вот рабовладельца и феодала личный труд унижает,
он презренен.
Классовая мораль эксплуататорского общества насквозь
иллюзорна, ее главная обязанность — прикрыть корыст-
ный классовый интерес.
Говорят о нечестности крестьян, о ленивости,
воровстве. Это-то и ужасно. Ужасно то, что мы,
те, которые ограбили и грабим крестьян,— мы
виноваты в этом. Какой честности, правдивости
требовать от человека по отношению к разбойни-
кам, которые ограбили и захватили его.
Лев Толстой
Первая в истории система нравственности, в основе
своей не нуждающаяся в иллюзиях и лицемерии,— проле-
тарская. У нее много общего с моралью других трудя-
щихся классов, начиная прежде всего с уважения к труду.
Человеколюбие и подлинный гуманизм, отмечает Ленин,
«азбучные, самые элементарные посылки, убеждения,
принципы всей демократии».
Пролетариат опирается на мораль коллективизма и
гуманизма, начатки которых были созданы представителя-
ми самой буржуазии во время ее борьбы за власть, он раз-
вивает эту мораль; ее сила, ее обращение к общечеловече-
216
скому, к совести способствуют переходу на сторону про-
летариата и части буржуазии. Моральный долг заставляет
людей «становиться на сторону того или другого класса»,
писал В. И. Ленин.
Вставай, проклятьем заклейменный,
Весь мир голодных и рабов!
Кипит наш разум возмущенный
И в смертный бой вести готов.
Эжен Потъе
Элементы новой морали широко захватывают и непро-
летарские слои общества, еще до победы пролетарской
революции они навязываются даже части господствующего
слоя, ослабляя его сопротивление.
Нравственность способна воздействовать на ход истори-
ческого развития, ускоряя или замедляя его. Нравствен-
ность «как бы вбирает в себя смену настроений и мироощу-
щений тех социальных сил, которые ведут общество вперед,
являясь вестником приближающихся революционных
изменений в жизни людей. Нередко раньше науки она ощу-
щает подземный гул истории, хотя и регистрирует его не
в теоретически осознанной, а в эмоциональной форме, вы-
ражающей новое внутреннее повеление» («Марксистская
этика» под редакцией А. И. Титаренко).
Мораль открывает человеку и человечеству ценности
и цели, ради которых стоит жить и бороться.
И как любая наука представляет собой свод открытий,
сделанных в соответствующей области знаний за всю исто-
рию человечества, так передовая мораль включает в себя
моральные достижения всех времен.
Марксизм взял себе и лозунг Сократа «исследуем»,
и положение Спинозы о том, что свобода есть познанная
необходимость, и представление Канта о развитии чело-
веческой личности как самоцели.
С древнейших исторических времен не только фило-
софы, но и люди всех, пожалуй, слоев общества вставали
перед величайшей важности моральным вопросом: как
соотносятся цель и средства?
Вспомним, как в мире, привыкшем вроде бы и к инкви-
зиции, и к религиозным войнам, и к колониальным захва-
там, был в XVI веке с величайшим возмущением принят
лозунг иезуитов — «цель оправдывает средства». Даже не
217
очень разборчивым в средствах монархам, феодалам
и буржуа такое «оправдание» большей частью не понра-
вилось. Почему?
История знает благородную традицию: не просто пред-
писывать моральные ограничения для действий, сулящих
пользу, но и тесно связывать сами понятия пользы и нрав-
ственности.
Обратимся хоть к древним римлянам. Отнюдь не были
святыми «достойные мужи», захватившие и основательно
разграбившие все Средиземноморье. И все же моральный
идеал их философии объявлял нравственное источником
полезного, а не наоборот. Вот как говорит о соотношении
пользы и нравственности, цели и средств великий оратор
Цицерон:
«Если славы ради надо добиваться владычества, то
нельзя совершать преступление, в котором славы быть не
может, но если самого могущества добиваются любой це-
ной, оно не может быть полезно, будучи сопряжено с бес-
честьем».
Он вспоминает, как во время войны Рима с эпирским
царем Пирром некий эпирец перебежал к римлянам и пред-
ложил за плату отравить враждебного им царя. Римский
полководец велел выдать перебежчика тому, на кого он
умышлял, ибо «великим позором и срамом была бы достиг-
нутая не доблестью, а преступлением победа над против-
ником».
Вот категорический вывод мудреца и оратора:
«Отделяя пользу от нравственной красоты, люди извра-
щают то, что составляет основы природы... что касается
утверждения, будто все очень полезное становится нравст-
венно-прекрасным, то было бы правильнее сказать: есть
нравственно-прекрасное, а не им становится. Ведь нет
ничего полезного, которое в то же время не было бы нрав-
ственно-прекрасным, и ничто не прекрасно в нравственном
отношении, так как оно полезно, но так как оно прекрасно
в нравственном отношении — оно полезно».
Так писал Цицерон 2000 лет назад. С тех пор проблема
соотношения цели и средств миллионы раз вставала перед
людьми, и философия, выполняя свой долг, исследовала
эту проблему все глубже.
Цицерон говорил, что цель определяет средства, марк-
систская этика сохранила это античное положение, но оно
дополняется положением о том, что и средства определяют
цель.
218
Марксизм четко сформулировал: «...цель, для кото-
рой требуются неправые средства, не есть правая
цель...»
Безнравственные, «неблагие» средства, по Марксу,
исказят цель и дадут в итоге лишь «неблагой» результат.
Владимир Ильич Ленин обращал особое внимание на
то, что несоответствующие высокой цели средства на самом
деле не могут служить достижению такой цели.
Реальная человеческая деятельность может быть образ-
но представлена в виде длинной цепи, в которой каждое
звено играет роль цели по отношению к предыдущему
звену и средства по отношению к звену последующему.
Такая цепь целей ведет нас, утверждает марксизм, к до-
стижению идеала — при том, что каждое очередное звено,
каждая частная цель, к которой мы идем, представляет
собой в определенной мере воплощение, пусть частич-
ное, этого самого идеала.
Положим, подросток, сын вдовы, хочет помочь матери,
у которой трудно с деньгами. «Проще всего» украсть
деньги у доверчивых соседей или родителей товарища.
Но дадут ли такие средства результат, к которому стре-
мился мальчик?
Вспомним повесть Павла Нилина «Жестокость». Чита-
ли ли вы ее? Если не читали — очень советую это сделать.
В повести, рассказывающей о работе районного угрозыска
в первые годы Советской власти (но, конечно, далеко не
только о работе угрозыска), комсомольцу Вениамину Ма-
лышеву удается, распропагандировав крестьян, участников
контрреволюционной банды, поднять их против атамана;
они арестовывают его, выходят из лесу и сдаются Советской
власти. Начальник же угрозыска хочет изобразить дело
так, что угрозыск разгромил банду в бою. Он желает, види-
те ли, поднять авторитет угрозыска в глазах населения.
Этого, мол, требует высшая политика. И Венька Малышев
спрашивает: «...какая это политика, и для чего, и кому
она нужна, такая политика, если мы боремся, не жалея
сил и даже самой жизни, за правду. За одну только
правду!»
Первый программный документ коммунистов «Ма-
нифест Коммунистической партии» провозгласил: «Ком-
мунисты считают презренным делом скрывать свои взгля-
ды и намерения».
Когда читаешь старые газеты времен гражданской
войны, радуешься, видя, с какой прямотой партия всегда
219
говорила народу правду о реальном, пусть самом тяжелом,
положении и на фронтах и в тылу.
Испытанным средством империализма были тайные
договоры между державами. Определялись зоны влияния,
дележка добычи после победы. В 1918 году правительства
Антанты пережили тяжелейший шок, потому что Совет-
ское правительство, возглавляемое Лениным, приняло
решение опубликовать секретные договоры старой России
с другими державами. Решение ленинского совнаркома
было нравственно — и потому послужило на пользу делу.
Трудно передать растерянность и страх, охватившие бур-
жуазных политиков. Они были разоблачены — прежде
всего в глазах собственных народов — и получили удар,
от которого немало лет не могли оправиться.
О трагической ситуации, взятой из жизни, рассказы-
вает Василь Быков в повести «Обелиск». Война. Оккупи-
рованная немцами Белоруссия. Несколько подростков-
старшеклассников предпринимают против немцев дивер-
сию, в достаточной степени ребяческую. Враги хватают
их. И объявляют, что если успевший уйти в партизанский
отряд учитель этих подростков, Алесь Иванович Мороз,
сам не явится к фашистам и не сдастся им, все ребята
будут казнены.
Товарищи объясняют Морозу: «Надо быть круглым
идиотом, чтобы поверить немцам, будто они выпустят
хлопцев. Значит, идти туда самое безрассудное самоубий-
ство».
А учитель согласился: «Это верно. И все-таки надо
идти ».
И пошел. И был казнен вместе с теми, кого пытался
спасти. Потому что фашисты не сдержали обещания.
Были люди, видевшие в поступке Мороза только без-
рассудство. Задававшие вполне, кажется, правильный во-
прос: «Что было бы, если бы каждый партизан поступил
так, как Мороз?»
Но словами одного из своих героев отвечает, мне ка-
жется, на этот вопрос Василь Быков: «Жизнь — это мил-
лионы ситуаций, миллионы характеров. И миллионы судеб.
А вы всё хотите втиснуть в две-три расхожие схемы,
чтоб попроще! И поменьше хлопот. Убил немца или не
убил?.. Он сделал больше, чем если бы убил сто. Он жизнь
положил на плаху сам. Добровольно. Вы понимаете, какой
это аргумент? И в чью пользу...»
Вот опять в разговоре о морали, о самопожертвовании
220
во имя нравственных принципов само собой вплетается
в речь слово «польза».
Снова и снова в истории человечества и отдельных
людей нравственное оказывается истинно полезным.
Прогрессивность коммунистической морали проявляет-
ся, между прочим, и в том, что она, если сравнить ее с мо-
ралью других классов, включает в себя наибольшее число
элементов морали общечеловеческой. Тут марксистская
этика, как и все коммунистическое учение, выступает пре-
емницей всего лучшего, что накоплено человечеством за
его многотысячелетний опыт.
Нравственность служит для того, чтобы чело-
веческому обществу подняться выше, избавить-
ся от эксплуатации труда.
Владимир Ленин
И не случайно о коммунизме, придавая ему своим
воображением странные формы, человечество стало меч-
тать с тех самых времен, когда оно научилось философст-
вовать. Первые социальные утопии, рисовавшие общество
без частной собственности, общество свободных, равных
и счастливых людей, появились еще до начала нашей
эры. Моральное прозрение, а не знание исторических
законов, приводило людей к мысли о том, что с угнетением
человека человеком необходимо покончить. Нравственные
идеалы, к которым с течением времени приходило все
большее число людей, оказывались непримиримыми с
реальным состоянием общества.
Моральные мотивы, безусловно, значат чрезвычайно
много для революционера. Но одних их недостаточно. Мо-
ральные мотивы приводят человека в бой за справед-
ливость. Но правила ведения этого боя, конкретные цели
этой борьбы, ее исторический смысл открывает уже не
мораль, а научное сознание.
Если бы можно было дать человечеству совет,
и притом по сказочным законам,— только один
совет, полезный для каждого и для всех вместе,
то лучшим советом было бы — знать!
Николай Акимов
221
Владимир Ильич Ленин в одной из своих работ конца
XIX века говорил, что и народники и марксисты исходят
из одного и того же нравственного идеала, но марксист
«сличает его... с существующими классовыми противоре-
чиями, и формулирует его поэтому... как требование та-
кого-то класса, порождаемое такими-то общественными
отношениями (которые подлежат объективному исследо-
ванию) и достижимое лишь так-то вследствие таких-то
свойств этих отношений. Если не свести таким образом
идеалы к фактам, то эти идеалы останутся невинными
пожеланиями, без всяких шансов на принятие их массой
и, следовательно, на их осуществление».
Моральный протест может привести человека к борьбе
за счастье народа — но победить в этой борьбе, сделать так,
чтобы новые моральные принципы стали достоянием широ-
ких масс, можно, только опираясь на факты, только открыв,
познав законы общественного бытия. Это открытие было
сделано Марксом и Энгельсом. Но, конечно, не на пустом
месте. Оно было подготовлено и развитием человеческого
общества, и развитием человеческой мысли.


ЧТО ТАКОЕ ИСТОРИЯ
«ИВ^ИНЯЩ ы «проходим» в школе, что об-
"ТВщество состоит из классов, что
В 1%/I В в древнем мире были рабы и рабо-
В I V I В владельцы, в средние века —
феодалы и крепостные, в новое
время, в эпоху капитализма, друг
другу противостоят капиталисты
и рабочие. Как все, что постигаешь в детстве, это кажется
очевидным, и трудно, кажется, не заметить классовую
борьбу, раздиравшую все эксплуататорские общества.
А между тем существование классов и классовой борьбы
тоже надо было открыть. Вспомним эпоху Великой фран-
цузской революции. Ее знаменем была борьба третьего со-
словия за равные права с двумя другими, привилегирован-
ными. Первые два сословия — это дворянство и духовен-
ство. К третьему сословию относили в тогдашней Франции
всех, кто не был ни дворянином, ни священником или мона-
хом. Крупнейший купец или фабрикант, не успевший ку-
пить себе дворянского титула, крестьянин, владевший кро-
шечным куском земли, деревенский батрак и городской
рабочий — все они числились по третьему сословию, и
словно бы для всего третьего сословия, без разбора, требова-
ли вожди революционной тогда буржуазии «свободы, ра-
венства, братства». В ходе самой же революции очень быст-
ро выяснилось, что на самом-то деле свободы управлять
требовала у феодалов буржуазия. Придя к власти, она по-
чти сразу после революции запретила рабочие организа-
ции — зародыш нынешних профсоюзов. Для выборов в го-
сударственные учреждения молодой Французской респуб-
лики — задолго до захвата власти Наполеоном — был вве-
ден имущественный ценз: только богатые получили право
избирать и быть избранными. Буржуазия отняла у рабочих
и крестьян даже видимость равноправия. Тут-то классовые
различия внутри одного сословия, только казавшегося еди-
ным, стали очевидными.
Гракх Бабеф попытался создать во Франции республи-
ку трудящихся, однако его заговор был задушен в зароды-
ше,— но сам факт, что нашлись люди, рабочие и интелли-
генты, поставившие себе такую цель, показал: началось
3 Любовь к мудрости
225
осознание пролетариатом своего особого классового поло-
жения.
А прежде?
В рабовладельческом обществе противостояние рабов
и рабовладельцев было очевидным для обеих сторон. До нас
дошла античная поговорка: «Сколько рабов, столько вра-
гов». Мы знаем, что в Спарте время от времени объявляли
войну беззащитным рабам-илотам, и знаменитые воины-
спартиаты упражнялись в своем жестоком ремесле, истреб-
ляя — «профилактически» — тех из рабов, кто мог пред-
ставлять при случае хоть какую-нибудь опасность.
...Рабство... являлось необходимым условием
прекрасной демократии, при которой всякий
гражданин имел право и был обязан произносить
и выслушивать на площади речи об управлении
государством, принимать участие в гимнастиче-
ских упражнениях и в празднествах. Для этого
было необходимо, чтобы гражданин был осво-
божден от ремесленных трудов и чтобы, следо-
вательно, повседневные работы, которыми у нас
занимаются свободные граждане, выполнялись
рабами.
Георг Вильгельм Фридрих Гегель
При феодализме, как правило, классовое противостоя-
ние более затушевано, феодал большей частью не видит
в крепостном естественного врага, и наоборот.
Картину классовой борьбы между эксплуататорами и
эксплуатируемыми закрывает еще от глаз ее участников
сначала борьба внутри господствующего класса (бесчис-
ленные войны друг с другом баронов, князей, герцогов и ко-
ролей), потом борьба между эксплуататорскими классами
(буржуазии против феодалов в эпоху буржуазных револю-
ций). Во время многих выступлений буржуазии против
феодалов в Англии, Франции, Германии фабрикант идет
во главе своих рабочих.
Большинству даже светлых умов прошлого то состояние
общества, при котором они живут, казалось единственно
возможным. Рабовладельцу, хотя бы и разделявшему идеи
стоиков, трудно было себе представить мир без рабов (ну
кто же будет работать?). Мысли большинства философов
средневековья можно промоделировать рассуждением док-
226
тора Будаха из научно-фантастического романа Аркадия
и Бориса Стругацких «Трудно быть богом». Доктор Будах,
подлинный ученый, но родившийся и выросший в стране
с феодальным строем,— добрый, умный, много знающий
человек. И вот что он говорит:
«Мир не может меняться вечно, ибо ничто не вечно,
даже перемены... Мы не знаем законов совершенства, но
совершенство рано или поздно достигается. Взгляните,
например, как устроено наше общество. Как радует глаз
четкая, геометрически правильная система! Внизу крестья-
не и ремесленники, над ними дворянство, затем духовен-
ство и, наконец, король. Как все продумано, какая устой-
чивость, какой гармонический порядок, чему еще меняться
в этом отточенном кристалле, вышедшем из рук небесного
ювелира?»
Собеседник Будаха, представитель земного коммуни-
стического общества (о чем Будах не знает), поражен. Как
может Будах всерьез считать этот мир совершенным, тем
более что сам он только что вышел из тюрьмы, а в государ-
стве царит кровавый произвол. Будах отвечает:
«Мне многое не нравится в мире, многое я хотел бы
видеть другим. Но что делать? В глазах бога совершенство
выглядит иначе, чем в моих».
Это — не пародия, а, по существу, почти дословный и
абсолютно точный по духу пересказ аналогичных рассуж-
дений земных философов эпохи феодализма. В устах Буда-
ха теория о совершенстве общества звучит даже менее кате-
горически, чем в работах его реальных прототипов.
До блеска довел представление о совершенстве мира
великий немецкий философ Готфрид Вильгельм Лейбниц.
Нет для него в природе ничего бесполезного, все вещи мира
не только взаимосвязаны между собой, но и приспособлены
друг к другу. Наш же мир — не просто гармоничен и благо-
устроен, но представляет собой наиболее гармоничный и
благоустроенный мир изо всех, какие только могут быть.
Мало того, что он уже совершеннейший, он еще продолжает
развиваться, то есть совершенствоваться.
В каждый момент своей истории мир сам собою обеспе-
чивает максимум возможного совершенства — чтобы в сле-
дующий момент стать еще более совершенным.
Мир до того прекрасен, что «никто не должен быть не-
счастен, если не пожелает этого». А зло в мире необходимо
уже для того, чтобы можно было оценить добро.
Позиция, надо сказать, очень удобная. Рубеж XVII —
227
XVIII века был не самым уютным временем. Бесчисленные
кровавые войны. И картина нищеты народных масс, посто-
янно упрекающая совесть лучших представителей господ-
ствующих классов.
А тут — такой прекрасный способ успокоить эту слиш-
ком чувствительную совесть. Мир предельно — то есть на-
сколько это в принципе возможно — прекрасен. Надо ли
бороться за его переделку? Бессмысленно. Бог и так делает
все, что может, постепенно улучшая мир, уменьшая в нем
долю зла и увеличивая долю добра. Но и сейчас глаз Лейб-
ница радуется замечательному устройству общества, он
видит в современной ему Европе «совершеннейшую монар-
хию» — ну точь-в-точь доктор Будах...
А ведь Лейбниц, по выражению Энгельса, разбрасывал
вокруг себя гениальные идеи, за разносторонность интере-
сов и открытия в самых разных областях науки Готфрида
Лейбница называют иногда «немецким Ломоносовым».
И вот — гармоничный, чудесно устроенный мир... Воль-
тер в нескольких философских повестях вдосталь поизде-
вался над этим «лучшим из миров» Лейбница. Да и изде-
ваться-то, может, не стоило — слишком очевидно было, что
автор учения о гармонии общества не прав. Очевидно?
Смотря для кого! Эти мысли Лейбница в университетах
Германии поддерживали — и очень решительно. Уже в
конце XVIII века ученый, попытавшийся доказать, что
в принципе возможны миры и получше нашего, встретил
активное сопротивление большинства тогдашних немецких
философов.
Уж о гипотезе Лейбница никак не скажешь, что она
могла подбросить дров в костер революции! Наоборот, она
успокаивала: все идет так хорошо, как только возможно.
Зато другие философы и ученые-экономисты в то же
самое время своим анализом производства и потребления
в обществе, научным анализом, создавали оружие для бу-
дущих революций.
Одним из первых увидел, что богатство капиталистов
держится на бедности трудящихся, английский философ-
моралист рубежа XVII —XVIII века Бернард Мандевиль.
Он прямо заявил: современное ему государство заинтере-
совано в том, чтобы рабочий получал низкую заработную
плату.
Мандевиль был по природе своей сатириком, его иссле-
дователи до сих пор не могут договориться четко, в каких
местах своих сочинений он серьезен и его надо понимать
228
буквально, а в каких Мандевиль иронизирует, рассчитывая,
что его юмор дойдет до читателей. Отличный пример —
самое известное его произведение: «Басня о пчелах», по-
явившееся под названием «Ропщущий улей, или Плуты,
превратившиеся в честных людей». Пчелы в улье мошен-
ничали самым безобразным образом и искренне возмуща-
лись поведением друг друга. Каждый обитатель улья был
законченный эгоист, думал только о себе и своих интересах.
Пороки распустились пышным цветом — а сам улей про-
цветал. Но вот Юпитер решил сделать всех пчел честными.
Чудо свершилось — но общество честных пчел пришло
в упадок, поскольку у них не было частных интересов. Мо-
раль басни: частные пороки — общественное благо.
Так что здесь делает Мандевиль: всерьез демонстри-
рует, как необходима и полезна безнравственность, искрен-
не и горько возмущается, что зло — существенная часть
блага, или просто издевается над капиталистическим обще-
ством, которое так устроено, что честным людям в нем не
житье?
И то, и другое, и третье. Он отнюдь не певец классового
угнетения, а трезвый оценщик действительного положения
вещей. «Честным человеком и ясной головой» назвал его
Маркс.
Сколько философов и историков толковало во времена
Мандевиля, да и позже, о гармонии между трудом и капита-
лом, о всеобщем благоденствии, которое сулит эта гармо-
ния. Он же был беспощаден: капиталистическое государ-
ство прямо заинтересовано в задавленности пролетарских
низов. Между верхами и низами общества идет борьба.
А через четверть века после смерти Мандевиля совсем
другой по характеру человек, не юморист, не сатирик, не
писатель, сделал одно из самых важных открытий в исто-
рии человечества. Дело было в середине XVIII века.
Франсуа Кенэ, французский экономист, опубликовал
«всего лишь» таблицу. И по этой таблице даже полуграмот-
ному человеку не трудно разобраться в круговороте това-
ров и денег в стране. Кто их платит и кто получает. Нет,
Кенэ не называл церковников вороньем, не издевался над
монахами, как Вольтер. Никаких ругательств в их адрес!
Вместо оскорблений простое и точное определение — полу-
чатели десятины. И поверьте, такой подход дал гораздо
более сильный эффект.
Франсуа Кенэ впервые в мире стал рассматривать не
отдельные экономические единицы вроде поместий и ману-
229
фактур, не экономические отношения между отдельными
людьми, а отношения эти между классами общества и от-
раслями производства.
И есть еще у этого Кенэ новый термин — он его сам
придумал — «экономический излишек». Пройдет сто лет—
и в трудах Маркса на основе исследования «экономическо-
го излишка» появится еще один термин — «прибавочная
стоимость».
«Гениальная идея» — так оценил открытие Кенэ чело-
век, знавший толк в экономике,— Карл Маркс. И современ-
ные экономисты, командующие электронно-счетными и
всякими иными машинами, склоняют головы перед табли-
цей Кенэ. Гениальным взлетом человеческой мысли назвал
ее академик Немчинов. А один крупный буржуазный эко-
номист с некоторой грустью отмечал, что идея Кенэ, «войдя
в историю, произвела там разрушения».
Экономисты, прежде всего английские, развили дальше
учение Кенэ. Среди них — тот самый Адам Смит, которого
читал Евгений Онегин, в результате чего и стал «великим
экономом».
Экономисты рисовали реальное соотношение производ-
ства и потребления в обществе, характеризовали историче-
ские изменения производства, состояние производитель-
ных сил. В начале XIX века сделал свое главное открытие
английский экономист Давид Рикардо: он уяснил и дока-
зал, что источником стоимости всякого товара является
труд, вложенный как в производство самого товара, так и в
производство использованных при этом машин, добычу
необходимого сырья и т. д.
В стоимости проявляется вложенный труд! Это очень
важное открытие, потому что впервые труду было отведе-
но в политической экономии его подлинное заглавное
место.
В конце XVIII — начале XIX века некоторые исследо-
ватели сумели увидеть не только деление общества на клас-
сы, но и классовую борьбу как важный момент истории.
В это же время укрепляется убежденность, по крайней ме-
ре, отдельных мыслителей (вспомните Гегеля!), что исто-
рия — процесс развития, имеющий направление, процесс,
который «никакая человеческая сила не в состоянии повер-
нуть назад или подчиниться ему только наполовину», по
выражению французского утописта Сен-Симона.
Философы-утописты начала XIX века были замечатель-
ными людьми. Всей силой своей души они хотели улучшить
230
мир, дать человеку жизнь, достойную его разума. Разум же
должен был эту жизнь сконструировать, изобрести, внед-
рить хотя бы в отдельных поселениях, продемонстрировать
человечеству пример, которому оно должно следовать. Но
критерий истины — практика. У утопистов ничего не по-
лучилось. Основанные ими колонии разваливались. Капи-
талистическое общество, в котором они возникали, ехидно
радовалось этим поражениям, всячески раздувая вполне
реальные беды таких общин.
Общество будущего нельзя просто взять и придумать.
Энгельс писал: «Утописты, как мы видели, были утописта-
ми потому, что они не могли быть ничем иным в такое вре-
мя, когда капиталистическое производство было еще так
слабо развито. Они были вынуждены конструировать эле-
менты нового общества из своей головы, ибо в самом старом
обществе эти элементы еще не выступали так, чтобы быть
для всех очевидными; набрасывая свой общий план нового
здания, они вынуждены были ограничиваться апелляцией
к разуму именно потому, что не могли еще апеллировать
к современной им истории».
Философы-утописты ставили самую общую задачу: ко-
ренным образом улучшить общество, при этом они, несмот-
ря на все свои ошибки, «смотрели в правильном направле-
нии» (по выражению Энгельса).
Немецкие философы передали марксизму учение о
главных законах развития всего мира — диалектику.
Экономисты исследовали и описывали общество.
Утописты указывали, в каком направлении оно должно
быть изменено.
На этом фундаменте возникла экономико-политико-фи-
лософская теория, рабочим лозунгом которой стало: объяс-
нить, чтобы изменить.
...Распределение средств равномерным и
справедливым способом и благополучие в ходе
людских дел возможны только с совершенным
уничтожением частной собственности; но если
она останется, то и у наибольшей и наилучшей
части человечества навсегда останется горькое
и неизбежное бремя скорбей.
Томас Мор
Есть такая сказка-притча. Некий восточный царь в дав-
но минувшие времена повелел своим мудрецам написать
ему историю человечества. Прошло немало лет—и ему при-
везли на караване верблюдов сотню огромных книг. Ужас-
нулся царь,— видно, не был он, вопреки своим замашкам,
большим любителем чтения — и приказал сократить сие
сочинение. Многое выкинули мудрецы, многое сжали, те-
перь их творения заняли уже всего десять томов — но это
потребовало времени. Царь еще постарел, а любви к чтению
в нем не прибавилось. Пожелал владыка, чтобы вся история
уместилась в одной лишь книге. Снова трудились мудрецы,
выполнили волю царя — и принесли книгу владыке, когда
он был уже на смертном одре. Не до чтения. Попросил коро-
нованный старик изложить ему смысл человеческой исто-
рии в одной фразе.
И — услышал, что люди жили, страдали и умирали.
Только-то! Невесело. И главное, совсем не по-философски.
Смысла-то, осмысления истории здесь и не было.
Философы тем и отличаются от мудрецов из восточной
притчи, что они хотят не описывать, а объяснять. Объяс-
нять. Что, почему, как. Почетная задача, высокая задача.
Но есть у философии задача еще более почетная и высокая.
Ее сформулировал Карл Маркс в короткой, отточенной,
бьющей без промаха в цель фразе:
«Философы лишь различным образом объясняли мир,
но дело заключается в том, чтобы изменить его».
Под словом «мир» здесь, очевидно, прежде всего имеет-
ся в виду общество. Объяснить устройство античеловече-
ского, несправедливого, жестокого общества угнетателей
и угнетаемых нужно, чтобы понять, как сделать общество
другим, справедливым, обеспечивающим людям достойную
жизнь.
Учение Маркса, его соратников и последователей дейст-
вительно изменило мир, воочию подтвердив верность дру-
гой классической уже истины: идея становится материаль-
ной силой, когда она овладевает массами.
Сотни миллионов людей живут в социалистических
странах. Другие миллионы людей в капиталистических
странах и развивающихся государствах Африки и Азии
входят в коммунистические партии или поддерживают их.
Нет в мире страны, где бы не было людей, борющихся за
коммунизм, приближающих его.
Но чтобы учение смогло показать, как мир надо изме-
нить, оно должно было сначала объяснить его по-новому.
232
Чтобы изменять, надо знать: что именно должно быть из-
менено, почему и как. Маркс и Энгельс создали новую фи-
лософию современности и истории, по-новому объяснили
настоящее и прошлое, показали, как устроен фундамент, на
котором предстоит возводить здание будущего, чье имя —
коммунизм.
Люди политической борьбы, теоретики партийной
идеологии, они придавали огромное значение идеологиче-
ской и политической борьбе пролетариата, говорили о ре-
волюциях как о локомотивах истории. Но движущую силу
общественного развития они видели как раз не в идеях
людей, не в их сознании. Лозунг французских философов-
революционеров «идеи правят миром» звучит красиво и
возвышенно, но он не верен. Материальная жизнь общест-
ва, производственная деятельность людей, отношения
между людьми в процессе производства — то, что назы-
вается общественным бытием,— определяет духовную
жизнь людей, общественное сознание.
«...Производство непосредственных материальных
средств к жизни... образует основу, из которой развиваются
государственные учреждения, правовые воззрения, искус-
ство и даже религиозные представления данных людей и из
которой они поэтому должны быть объяснены,— а не на-
оборот, как это делалось до сих пор». И конечные причины
«всех общественных изменений и политических переворо-
тов надо искать не в головах людей, не в возрастающем по-
нимании ими вечной истины и справедливости, а в измене-
ниях способа производства и обмена, их надо искать не в
философии, а в экономике соответствующей эпохи» (Ф. Эн-
гельс) .
Почти каждый из нас в раннем детстве выдвигал «гипо-
тезу» о том, что ветер начинается оттого, что деревья ка-
чаются. Философы XVIII — начала XIX века отнюдь не
были детьми. Но ведь и осмыслять им приходилось чрезвы-
чайно сложные явления. Мало того. Эти явления еще не
успели себя достаточно четко выявить. Не потому только
Маркс и Энгельс сумели увидеть больше своих предшест-
венников, что были гениями, но прежде всего потому, что
сама история и окружавшая основоположников марксизма
современность дала в их распоряжение новые факты для
анализа. Можно даже сказать, что история поручила двум
гениям сформулировать вытекающие из ее изучения выво-
ды, как общество коммунистов поручило им написать
«Манифест Коммунистической партии».
233
...Классовая борьба — это закон общего раз-
вития. Не мы несем за нее ответственность, не
мы ее породили. Мы только исследуем ее зако-
ны, как Ньютон исследовал закон всемирного
притяжения.
Джек Лондон
В чрезвычайно многих отношениях развитое капита-
листическое общество организовано несравненно сложнее
всех ему предшествовавших обществ. Но, по крайней мере,
в одном отношении оно намного проще. В нем четче, резче
и очевиднее классовые противоречия.
Все эксплуататорские общества были расколоты на
враждующие классы, но в рабовладельческую и феодаль-
ную эпоху это деление куда сильнее маскировалось сослов-
ной иерархией. В Древнем Риме были патриции, и всадни-
ки, и плебеи, и рабы, да еще и вольноотпущенники и сена-
торы. В феодальной Грузии даже крепостные крестьяне
делились на несколько в разной степени зависимых кате-
горий, в любой западноевропейской средневековой монар-
хии между простым дворянином и королем выстраивалась
целая лестница феодалов с титулами, на которые мы теперь
натыкаемся в романах Гюго, Дюма и Бальзака: шевалье,
баронет, барон, виконт, граф, маркиз, герцог, принц кро-
ви... На Руси были и просто холопы-крепостные, и холопы
кабальные, и просто дворяне, и дети боярские, и бояре, и
бояре думные, и князья, ранг каждого из которых опреде-
лялся древностью рода и «заслугами предков».
В капиталистическом обществе противостояние враж-
дующих классов выявляется с наибольшей ясностью.
История сдернула покрывало личных связей и личной
зависимости с отношений между эксплуататорами и экс-
плуатируемыми. Из этого совсем не следует, что увидеть
такие отношения в правильном свете было теперь легко,—
для этого пришло время, время породило гениев, но надо
было быть именно гениями анализа, чтобы первыми уви-
деть открывшееся главное.
Критерий истинности открытия — практика. Между-
народное рабочее движение признало открытие и пошло
за открывателями.
Экономика капитализма неизбежно должна была поро-
дить и порождала элементы будущего, более совершенного
общества.
234
...Есть у Владимира Галактионовича Короленко рассказ
«Без языка». На втором, если не на третьем плане там про-
ходит чудаковатый, впрочем, вполне приличный человек.
Ученый и изобретатель. Он полагает, что мир можно улуч-
шить с помощью науки. И вот какой видит путь:
«Человек изобретает нужную ему машину... Это мы все
отлично знаем. А думали ли вы когда-нибудь о том, что и
машина в свою очередь изобретает... вернее сказать, выра-
батывает нужного ей человека... вы удивлены?.. А между
тем это можно доказать с математической точностью. Стоит
усвоить эту великую истину, и все решено: вся задача сво-
дится к тому, чтобы изобрести такую универсальную маши-
ну, которой нужен только свободный человек, понимаете?
Тогда и только тогда разрешатся все эти мучительные во-
просы. В этом будущем строе не будет уже ни господ, ни
прислуги, ни рабовладельцев с их смешными притязания-
ми, ни рабов с их завистью и враждой».
Наивная как будто тирада. Но... есть одно «но». Маши-
ну, которая требует свободного человека, не надо изобре-
тать. Машинное производство вообще порождает свободных
людей. И современный пролетариат рождался постепен-
но — из обезземеленных крестьян, из ремесленников, ко-
торые проиграли в конкурентной борьбе, из бедноты всяко-
го рода. Рабочие! Люди, отдающие за плату свое время и
свои силы. Их связывает с фабрикантами только необходи-
мость продавать последним рабочие руки.
У них не было «своего» клочка земли, как у крепост-
ных, у них не было и ощущения личной связи с «работода-
телем», столь характерной для отношений между феодалом
и крепостным, цеховым мастером и подмастерьем. Капита-
лизм освободил их от всего этого и многого другого. И тем
подготовил их освобождение от самого себя — от капита-
лизма.
Но, как писал Ленин, сам по себе пролетариат револю-
ционную идеологию выработать не может. На помощь ему
приходят выходцы из буржуазной интеллигенции, для ко-
торых дело пролетариата стало своим, кровным делом.
А предшественниками Маркса и Энгельса, впервые
правильно оценившими роль классовой борьбы в обществе,
были те представители господствующих классов, которые,
в отличие от Лейбница, сумели встать выше своего классо-
вого происхождения.
В «Хмуром утре» Алексея Николаевича Толстого есть
такой эпизод. Рощин, дворянин, в недавнем прошлом цар-
235
ский офицер и даже офицер белой армии, становится воен-
ным специалистом, руководителем рабочих в уличных
боях в восставшем против петлюровцев Екатеринославе.
Рабочая девушка говорит Рощину, что некоторые товарищи
сомневаются в нем — он ведь не из их класса, а она отве-
чает таким сомневающимся, что может же человек «свой
классишко паршивый променять на всемирную!».
Встать выше «своего паршивого классишка»! Это уда-
валось, как вы знаете (примеры тому вы видели и в разделе
«Как должно жить»), отдельным выходцам из гос-
подствующих слоев на протяжении всей истории фи-
лософии.
История была поставлена Марксом и Энгельсом с голо-
вы на ноги. Определить главное, найти корни исторических
явлений значило понять ход истории, объяснить ее направ-
ление.
Как бы ни был велик тот или иной исторический дея-
тель, его достижения определяются тем, насколько он
действует в духе эпохи, насколько его политика соответ-
ствует состоянию производительных сил и производствен-
ных отношений.
Петр I, скажем, сыграл огромную роль в русской
истории именно потому, что его меры способствовали
общественному развитию страны. Но и он не мог заста-
вить государство прежде времени выпрыгнуть из рамок
феодализма, хоть и боролся с некоторыми характерны-
ми для того времени явлениями вроде местничества, нату-
рального хозяйства, государственной и сословной замкну-
тости, способствуя буржуазному развитию.
«Здесь будет город заложен» — это решает Петр I.
А вот что в феодальной России неизбежно вызревает капи-
тализм — это уже решает история.
Экономика в теории Маркса, Энгельса, Ленина заняла
свое естественное положение, став фундаментом полити-
ческой философии.
И — по законам диалектики — тот факт, что обществен-
ное бытие определяет общественное сознание, помогает
нам понять факт противоположный — обратное влияние
общественного сознания на общественное бытие. Факт, ко-
торый марксизм-ленинизм кладет в основу политики пар-
тии, стремящейся изменить мир.
ФИЛОСОФИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ
естокий тиран и виновник кровавых
войн Наполеон был в то же время
человеком умным и храбрым.
А знаете, кого он боялся? Филосо-
фов! Талейран, бывший у Наполео-
на министром, вспоминал, как на
вершине славы и власти император
произнес такую речь о философах:
«...Это мечтатели, и опасные мечтатели: они все скры-
тые и даже не слишком скрытые материалисты... Ваши
теоретики разрушают все иллюзии, а эпоха иллюзий со-
ставляет для народов, как и для отдельных лиц, счастливый
возраст».
Иллюзии, от утраты которых «предостерегал» Наполе-
он, были вправду разрушены, и при участии философии.
Грозного Робеспьера в XIX веке называли то рукой
Руссо, то рукой Канта. Такие образы несколько искажают
картину. Политические деятели не становятся просто ору-
дием той или иной философии. Но связь философии и рево-
люции, связь кровную и давнюю, Наполеон уловил...
Все происходящее вокруг меня бросает зерна
революции, которая наступит неминуемо, хотя
сам я едва ли буду ее свидетелем. Свет распро-
страняется все больше и больше; вспышка
произойдет при первом случае, и тогда подни-
мется страшная сумятица. Счастлив тот, кто
молод: он еще увидит прекрасные дни.
Франсуа Мари Аруэ Вольтер
Плеяда философов во главе с Руссо, Дидро, Вольтером
создала идеологическое обоснование Великой французской
революции. И не только французской. Роль своеобразной
прелюдии тут (хотя далеко не только эту роль, конечно)
сыграла американская революция 1773—1776 годов, в ходе
которой появились теперешние Соединенные Штаты. При-
чиной американской революции, как и причиной револю-
ции французской, было отнюдь не развитие философии.
237
Главную роль играли: экономическое угнетение колоний
правительством Британии, масса пережитков феодализма,
препятствовавших нормальному развитию буржуазного
строя, то обстоятельство, что развитие производительных
сил сделало резкий рывок вперед и к этому требовалось
приспособить производственные отношения да и политиче-
ское устройство общества...
Вы полагаетесь на существующий строй, не
понимая, что он чреват революциями и что вы
не можете ни предвидеть, ни предотвратить
ту из них, свидетелями которой будут ваши
дети... Все, что установлено людьми, подвластно
их же разрушению, незыблема лишь природа,
а она не создает ни принцев, ни плутократов.
Жан-Жак Руссо
Философия естественных прав человека, начало кото-
рой было положено мыслителями Древней Греции, оказа-
лась на вооружении буржуазных революций. Ее идеи
были не причиной революций; но их идеологическим ору-
жием. Французские крестьяне сражались за землю, кото-
рую им дала революция (хотя отнюдь не все они эту землю
получили), но кричали, идя в атаку, святые слова: свобода,
равенство, братство. Слова, издавна существовавшие в
языке, но получившие сколько-нибудь четкий смысл благо-
даря философам.
А через десятилетия Энгельс писал:
«Наша партия должна доказать, что либо все усилия
немецкой философской мысли от Канта до Гегеля оста-
лись бесполезными или даже хуже, чем бесполезными,
либо их завершением должен быть коммунизм...»
Такое доказательство было дано партией и историей.
Естественно и закономерно, силой той самой диалектиче-
ской логики, которую восславил Гегель, его теория оказа-
лась связанной с учением о неизбежности победы комму-
низма.
Из миллионов людей, пошедших за дело революции на
фронты гражданской войны, не такой уж большой процент
действительно знал философию. Но во главе революции
стояла партия, вооруженная верным философским учением.
И одной, пусть не самой важной, из многих причин,
способствовавших краху белой армии в гражданскую
238
войну, было полное отсутствие у нее сколько-нибудь
связной и единой философии. Что могли противопоставить
идеям коммунизма люди, жившие мечтой о возвращении
к прошлому (которое, пока было настоящим, большинству
из них не слишком нравилось)?
Социализм нам представляется самым есте-
ственным философским силлогизмом, приложе-
нием логики к государству.
Александр Герцен, Николай Огарев
Только философия могла дать — и дала — трудящимся
осознание целей, которых они добивались. Только знание
общественных законов дает силу для создания общества,
в котором будут действовать другие законы.
Пролетариат нашел в философии духовное оружие,
с которым он вышел на борьбу за свое освобождение.
А философия нашла в пролетариате свое материальное
оружие. Только благодаря пролетариату она смогла при-
менить свои открытия к делу переустройства общества.
Конечно, для того чтобы обрести революционное миро-
воззрение, прочитать труды философов-революционеров —
мало. Философия — лишь теоретическая основа мировоз-
зрения, определенные философские взгляды должны стать
внутренним убеждением, частью самой личности человека.
Недавно в журнале «Иностранная литература» появи-
лась повесть румынского писателя Паула Джорджеску
«Перед молчанием...». Очень сильная и глубокая вещь.
Она написана от имени двадцатилетнего коммуниста-
подпольщика, преданного родной матерью, захваченного
полицией. Он — после чудовищных пыток — сидит в каме-
ре смертников, не зная, сколько дней или часов отделяют
его от неизбежной казни. И пишет. Пишет о своей жизни,
о своих убеждениях, о своих товарищах — не забывая, что
никого не должен выдать.
«Идеи не существуют вне нас, отдельно от нас, это не
вещи, которыми можно пользоваться и бросить, идеи
нельзя увидеть, они невидимы, они наш способ видеть мир.
Идеи — не просто концепции, но кристаллизация всех
наших эмоций, наш способ чувствовать, жить... Когда те,
для кого существует только собственное «я», попадают
в'опасность, им кажется, что наступил конец света, и они,
одинокие и полные ужаса, остаются один на один с неиз-
239
бежностью; те же, кто обрел в своей жизни смысл, выходя-
щий далеко за пределы их собственного «я», стремятся
спасти прежде всего этот смысл, который — именно он —
переживет их самих, будет жить дальше; когда ты видишь,
как пытают таких людей, слышишь, как они кричат от
боли, но знаешь, что при этом они продолжают быть
одержимы одной мыслью — что скажут остальные, что
скажут их товарищи об их поведении, и одержимы этим
в гораздо большей мере, чем страхом за свою судьбу,
страхом перед нечеловеческой болью,— ты отдаешь себе
отчет в невероятной силе, какой может обладать идея,
побеждающая смерть и мучения».
Миллионы действительно живших и живущих людей,
герои пролетарского движения XIX века, революционеры
17-го года, бойцы гражданской войны, солдаты Великой
Отечественной войны, нынешние бойцы революции во мно-
гих странах мира снова и снова доказывали и доказывают
силу, какой может обладать идея.
Разве этот молодой коммунист в повести просто жерт-
вует собой ради других? Нет, если бы он выдал товарищей,
собственная жизнь стала бы для него мучительной и невы-
носимой. Коммунистические идеи вошли в его плоть и
кровь, стали неразрывной частью его личности. За его твер-
достью стоит понимание мира и себя, то есть философия.
Свободный выбор оставляет юношу в камере смертни-
ков, где расстреливают, где вдоль одной из стен сделан в
полу желоб для вытаскивания трупов, а сама стена хранит
замазанные кое-где следы пуль.
НЕОБХОДИМОСТЬ - И СВОБОДА
омните, мы с вами разбирали про-
тиворечивое диалектическое
единство между необходимостью
и случайностью?
В нашем обыденном представле-
нии необходимости противостоит
и свобода. Но такое противостоя-
ние оборачивается союзом, в котором свобода опирается
именно на необходимость — при том непременном условии,
что человек эту необходимость осознает. Вот определение
240
свободы, данное в советской Философской энциклопедии:
«...осознанная необходимость и действия человека в соот-
ветствии со своими знаниями, возможность и способность
выбора в своих действиях».
Люди многого не могут выбирать сами. Все читатели
этой книги родились в XX веке, и если кто-нибудь из них
мечтает отправиться на звездолете XXII века к туманности
Андромеды или принять участие в рыцарском турнире
при дворе Ричарда Львиное Сердце — ему придется всего
лишь читать фантастические лцбо исторические романы,
мысленно отождествляя себя с их героями. Но даже когда
речь идет о том, что кажется невозможным, знание от-
крывает и более приятные перспективы. Работа над собой,
физические тренировки, занятия наукой и техникой —
и можно стать космонавтом или строителем космических
кораблей, полететь «для начала» хотя бы к планетам
Солнечной системы, собственным трудом приблизить
к Земле туманность Андромеды.
А изучение истории в ее главных чертах и деталях
позволит представить себе рыцарский турнир либо пир во
дворце Владимира Мономаха в таких характерных особен-
ностях, которые мало кто или никто не мог до вас узнать.
Взрослый здоровый человек в социалистическом мире
уже обязан зарабатывать себе на жизнь. Но где он будет
работать, как и кем — в достаточно широких пределах
выбирает сам человек.
Согласного судьба
гося — тащит.
ведет, сопротивляюще-
Луций Анней Сенека
Кто хорошо знает,
тот приручает судьбу.
что он должен делать,
Николай Миклухо-Маклай
И кем бы вы ни хотели стать в перспективе — ученым-
астрономом, слесарем высокого разряда, водителем трол-
лейбуса, врачом или учителем, вам надо учиться, набирать-
ся знаний, для каждого случая во многом особых, но опи-
рающихся на тот фундамент, который закладывает средняя
школа. Для того каждый из нас и «проходит» в детстве
и литературу, и физику, и историю, и химию, и бота-
241
нику, и все остальные школьные дисциплины (независимо
от того, что ему в то время больше нравится), чтобы
иметь максимальную свободу выбора на основе полученных
знаний.
Но это, так сказать, достижение свободы в выборе труда,
свободы в поисках любимого дела и овладений им.
Однако проблема выбора встает перед нами всю жизнь,
и то, насколько свободно мы выбираем Дело жизни, друга,
любимого человека, правила жизни, определяется тем, на-
сколько хорошо мы зндем себя и других, профессии
и искусство.
Новые люди не грешат и не каются, они
всегда размышляют и потому делают только
ошибки в расчете, а потом исправляют эти ошиб-
ки и избегают их в последующих выкладках.
У новых людей добро и теплота, честность
и знание, характер и ум оказываются тождест-
венными понятиями: чем умнее новый человек,
тем он честнее, потому что тем меньше ошибок
вкрадывается в расчеты.
Дмитрий Писарев
Вот уже немало лет, как в библиотеках свободный до-
ступ к книжным полкам: стоишь, глаза разбегаются, а вы-
брать трудно. Но тут есть утешение, можно через неделю
прийти и снова выбирать. И еще через неделю. А в жизни
бывают ситуации, в которых выбираешь один раз. Можно,
конечно, сказать словами героя одного из рассказов
О’Генри: «Дело не в дороге, которую мы выбираем; то,
что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу».
Но то, что внутри нас, тоже во многом результат
выбора.
В шесть лет отказался ходить в магазин за хлебом —
или наоборот, отстоял свое право самому стирать свое
белье. В девять лет стал помогать старушке соседке. В три-
надцать поехал со знакомым родителей, археологом,
в экспедицию, чтобы копать землю на солнцепеке.
А знаете, между прочим, почему в детской литературе,
в книгах о детях и для детей, не очень-то в чести — со вре-
мен Марка Твена и его Тома Сойера и Гека Финна —
«чересчур примерные» мальчики? Очень может быть и по-
тому, что они, принимая все правила, установленные
242
взрослыми, вообще отказываются от свободы выбора, кото-
рая так нужна человеку, делают все, «что положено»,
и только то, «что положено».
Разве стал бы Сид Сойер дружить с оборванцем Геком,
как Том? И разве стал бы он, как Гек, помогать беглому
негру, когда такая помощь безусловно осуждается всем
обществом, в котором живут и Том, и Сид, и Гек? Конечно
нет. Но свобода Гека Финна, между прочим, тоже осознан-
ная необходимость. Гек, вопреки всему, что ему вдалбли-
вали окружающие, помогает Джиму и при этом вполне
осозгнает, чем рискует сам. Он сделал нравственный вы-
бор, взвесив и оценив «за» и «против». А то, что сделать
правильный выбор ему было непросто, но легко, отлично
характеризует то, что можно назвать моральной основой
личности Гека.
А герои нашей Отечественной войны?
Это от их лица было сказано Константином Симо-
новым:
В нас есть суровая свобода:
На слезы обрекая мать,
Бессмертье своего народа
Своею смертью покупать.
Выбор, выбор, выбор... В юности я прочел — не помню
уже, где прочел,— что за один день нам подворачивается
с десяток случаев изменить свою жизнь,— и не поверил. Но
теперь знаю, что это именно так, хоть сам не очень резко
и совсем не часто менял жизнь.
Выбирая для себя, мы выбираем и себя, определяя,
что же необходимо больше: утро на Иссык-Куле, ночь на
пике Победы, день за рабочим столом.
Есть у советского литовского поэта Межелайтиса такие
строки: «Нелегко человеку ощутить в себе человека, вы-
растить в себе человека вообще, но еще труднее высвобо-
дить в себе человека, который намного больше, чем тот,
которого сумел он открыть сначала». Обратите внимание:
«высвободить» — то есть дать свободу.
Человек, освободивший в себе свои лучшие, свои
самые сильные стороны, становится особенно необходим
другим.
Еще Спиноза понял, что свобода для человека — знание
себя и мира, понимание причин и побудительных мотивов
своих собственных действий.
243
Маркс и Энгельс согласились со Спинозой, что свобода
есть осознанная необходимость. Действительно свободный
человек знает, почему он поступает так, а не иначе, делает
то, что нужно, хочет того, что необходимо ему. Но свобода
ведь нужна не только каждому человеку как отдельному
индивидууму, но и обществу. Суровы законы, управляю-
щие жизнью общества, и их так же нельзя отменить, как,
согласно Спинозе, нельзя обратить в ничто страсти, управ-
ляющие душой человека. Но эти законы можно постичь!
Не только человек способен познать себя как личность,
но человечество может познать себя как общество, нахо-
дящееся на определенном этапе развития:
«Общественные силы, подобно силам природы, дей-
ствуют слепо, насильственно, разрушительно, пока мы не
познали их и не считаемся с ними. Но раз мы познали
их, поняли их действие, направление влияния, то только
от нас самих зависит подчинять их все более и более
нашей воле и с их помощью достигать наших целей»
(Ф. Энгельс).
Френсис Бэкон учил познавать законы природы, чтобы
управлять природой на пути к могуществу человечества.
Спиноза учил познавать законы внутренней психологиче-
ской жизни, чтобы человек мог управлять собой, делая
свою жизнь достойной и счастливой.
Звезды твои, если твои голова, руки и сердце
созданы для звезд.
Рэй Брэдбери
Маркс и Энгельс показали, что знание законов обще-
ства неизбежно ведет к преобразованию общества, к появ-
лению нового социального строя, задача которого — сде-
лать человечество в целом свободным, могущественным
и счастливым.
По Марксу, повторим, люди не только актеры, но
и авторы своей драмы. С приходом Маркса и Энгельса
человечество узнало, что оно может н*е только играть
свою роль, отведенную ему в истории, но и «написать» эту
роль заново, такою, какой она его устраивает,— конеч-
но, на основе законов той же истории, но законов познан-
ных.
СЧАСТЬЕ
ФИЛОСОФА

СЧАСТЬЕ ФИЛОСОФА
так, цель философии — дать че-
ловеку счастье. Человеку и чело-
вечеству.
А были ли счастливы сами фи-
лософы?
Вот Сократ. И жизнь нелегкая,
и смерть по приговору суда. Чего
уж, кажется, хуже. Но сам Сократ считал свою жизнь
счастливой. И не переменил своего мнения даже перед
казнью, хоть и назвал смерть исцелением от болезни, име-
нуемой жизнью.
Он жил той жизнью, какой сам хотел жить, и смерть
принял такую, от которой не хотел бежать. Его путь был
избран им самим, и ничто не могло помешать Сократу сойти
со свободно выбранной дороги. Счастье это или несчастье?
Что же, лучше быть несчастным так, как сам хочешь,
чем счастливым по чьему-то чужому назначению и вы-
бору,— с этим соглашалось большинство философов...
Но Сократ ведь и не чувствовал себя несчастным! Беды,
обрушивавшиеся на него, были бедами и с точки зрения
его друзей, и по мнению его недругов. Но не по мнению
мишени этих бед. Потому что лозунгом Сократа были про-
стые и глубокие слова: «...с человеком хорошим не бывает
ничего дурного ни при жизни, ни после смерти».
Воистину у великого человека и мера счастья велика.
В XVII веке Спиноза дал такой ответ на вопрос, что же
имеет ценность в жизни. Многие, сказал философ, стремят-
ся к богатству, славе и чувственным удовольствиям. Но
они, эти три желанные для стольких людей ценности, по-
рождают постоянное беспокойство, человеку мало того, что
он имеет из этих благ, а потеря их — горе.
Мыслитель решил найти подлинное благо жизни. Вот
оно, на взгляд Спинозы: надо быть самим собой, видеть
реальный мир, описывать действующие в нем силы и зако-
ны. Достаточно ли этого для счастья?
Спиноза писал другу: «Свою жизнь я старался прово-
дить не в печали и воздыханиях, но в спокойствии, радости
и веселье, поднимаясь с одной ступеньки на другую, более
высокую». Более высокую!
247
А вот философ XVIII века Монтескье: «Я почти ни-
когда не испытывал печали, а еще меньше — тоски. Я про-
сыпаюсь каждое утро с затаенной в душе радостью; гляжу
на свет с каким-то восторгом и весь остальной день испы-
тываю чувство удовлетворения...»
Честно говоря, даже как-то не верится. Но ведь написал
же декабрист Михаил Лунин из Акатуевской тюрьмы, са-
мого страшного места в Российской империи (туда отправ-
ляли — в наказание! — тех, кто «провинился» на Нерчин-
ской каторге) прекрасные и страшные слова: «В этом мире
несчастливы только глупцы и скоты».
Счастье — это ведь не удовольствия или наслаждения
сами по себе. Счастье — кипение жизненной и творческой
энергии, душевный подъем. Разумеется, не может быть
человек счастлив каждую секунду своей жизни, но ведь
можно определить, счастливой ли была, в целом его жизнь.
Вот какой исповедью сопроводил английский борец за
мир, математик, логик — и философ — Бертран Рассел
свою «Автобиографию»:
«Три страсти — простые и неодолимые — владели мной
всю мою жизнь: жажда любви, страсть к познанию и со-
страдание к людям. Словно порывы ветра, эти страсти
гнали меня к неведомым берегам, носили взад-вперед
по ревущему океану невзгод и чуть было не утопили
совсем... Я искал любви, потому что она погружает в экстаз,
и, право же, иногда готов был отдать целую жизнь за
считанные минуты этого счастья. Я хотел любить, потому
что больше всего на свете страшился одиночества, когда
словно стоишь на самом краю бытия и с замиранием
сердца заглядываешь в беззвучную пропасть. Я жаждал
любви, потому что увидел в любовном союзе, точно в вол-
шебном зеркале, прообраз того божества, которое только
в грезах видели поэты и страстотерпцы. Вот о чем я мечтал
и — пусть это покажется незаслуженной наградой — вот
что нашел в самом деле.
С той же неукротимой страстью я стремился к знанию.
Я хотел понять души людей. Хотел узнать, отчего светят
звезды. И еще я пытался понять, в чем тайна пифагорий-
ской власти чисел над всем, что текуче и преходяще. От-
части — хоть и немного — я в этом преуспел.
Любовь и наука, насколько они вообще достижимы,
влекли меня ввысь, к небесам. А жалость к людям воз-
вращала на землю. Стоны бедняков эхом отдавались в моем
сердце. Дети, которых некому накормить, рабы под гнетом
248
поработителей, лишенные надежд старики, чьи дети только
и думают, куда бы их сбыть, словом, весь необъятный мир
нищеты, одиночества и страданий — какая это насмешка
над всем, что мы называем человеческим достоинством!
Я старался, как мог, обезоружить зло — да не умею...
Вот это все и была моя жизнь. Поразмыслив, я пришел к
выводу, что она стоила того, чтобы ее прожить. И если бы
мне предложили начать заново — я прожил бы мою жизнь
точно так же».
Так что же, действительно умеют люди с философским
складом ума находить в своей философии средство быть
счастливыми? Во всяком случае, лишь тогда, когда они
и вправду следуют своим философским принципам.
Удача — это мера счастья в ширину, а не-
удача — есть проба на счастье в глубину.
Михаил Пришвин
Поразительный пример человека, преступившего их,
являет нам великий Фрэнсис Бэкон. Человек, развивший
и обосновавший идею о том, что наука должна основывать-
ся на опыте, оставивший человечеству не только научные
открытия, но и глубокие нравственные суждения, про-
жил жизнь, которую осудит любая мораль — от перво-
бытной до буржуазной, от античной до социалистической.
Ему покровительствовал фаворит королевы Елизаветы
граф Эссекс, герой нескольких войн, отважный боец и му-
жественный человек. Он содействовал карьере Бэкона,
подарил ему поместье... А потом этот любимец графа высту-
пал против него на суде, разбиравшем дело о мятеже Эссек-
са против королевы, потребовал смертной казни, и граф
был приговорен к ней.
Фрэнсис Бэкон сделал завидную карьеру — он стал пер-
вым после короля человеком в стране, лордом — верхов-
ным канцлером Англии. Если вы читали роман Гюго
«Человек, который смеется», то запомнили, верно, рассказ
о месте, которое занимали лорды в английском государстве.
Через три года он был уличен в фантастических разме-
ров взяточничестве и признал свою вину. Тюрьма — но
всего на два дня, огромный штраф — по от штрафа его
освободили. Крах карьеры, не больше. Ему оставили
и жизнь и состояние. А для нас, для истории, позорная
отставка Бэкона обернулась большой удачей.
249
Мы не знали бы иначе утопии «Новая Атлантида»
и труда «О достоинстве и приумножении наук» — у канц-
лера не нашлось бы времени на такую работу...
Умер Бэкон достойно ученого: простудившись во время
опыта. Он хотел узнать, сохранит ли куриное мясо от пор-
чи снег, которым он набьет тело курицы. Опыт «удался
очень хорошо». Так и написал Бэкон в своем последнем
письме. Грустно думать, что высокие знания, острый ум,
подлинный гений могут не сопровождаться высокой нрав-
ственностью. Но факт, что без нее все это не смогло дать
ученому сколько-нибудь длительного ощущения счастья.
Он умел хорошо мыслить. Но, видно, не так, как пред-
ставляет себе такое умение французский мыслитель Блез
Паскаль, сказавший: «Постараемся же хорошо мыслить:
вот основа нравственности».
— Жизнь дает человеку три радости: ...друга, любовь
и работу. Каждая из этих радостей отдельно уже стоит
многого. Но как редко они собираются вместе! — так го-
ворит пожилой герой одной очень хорошей книжки совсем
юному ее герою.
Дружба философам, как правило, встречается. Вспом-
ним, на что были готовы друзья ради Эпикура или Сократа.
Любовь... была она в жизни почти каждого философа, как,
наверное, каждого человека, да могла оказаться ведь
и неудачной.
Но одна радость с ними — наверняка. Философия —
это ведь их работа, дело их жизни, они видят мир, объясня-
ют его, изменяют его. Спиноза, смертельно больной, ли-
шившийся любимой женщины, травимый представителями
четырех или пяти религий сразу, умел быть счастливым
в своей любви к познанию, в своей работе.
Что получается? Живем, потом умираем.
Все! И я в том числе. Обидно, конечно. Но
зачем, думаю, в мире от древних времен так
устроено, что мы сами смерть ближнего и свою
ускоряем? Войны, эпидемии, неустройство си-
стем. Значит, в мире зло. Объективное зло в
силах и стихиях природы, и субъективное от
несовершенства наших мозгов. Значит, общая
задача людей и твоя... в частности, это зло
устранять. Общая задача для предков, тебя
и твоих потомков. Во время войны ясно — бери
секиру или автомат. А в мирное время? Прихожу
250
к выводу, что в мирное время работа есть устра-
нение всеобщего зла. В этом есть высший смысл,
не измеряемый деньгами и должностью.
Олег Куваев
Однако насколько прекраснее и человечнее жизнь, на-
сыщенная и работой, и дружбой, и любовью!
Вот такую жизнь прожил Карл Маркс. Трудную, чест-
ную, до краев переполненную радостями и горестями.
У него было семеро детей — трое из них умерли в раннем
детстве, а потом ему довелось пережить смерть и взрослой
дочери. Нет несчастья хуже. Он знал скамью подсудимых
и тюрьму — это почти неизбежно в судьбе революционера.
Знал в жизни нищету, какую описывали в своих рома-
нах его современники Диккенс и Достоевский. Бедность,
при которой приходится ждать с похоронами ребенка,
пока удастся достать деньги на гробик.
Бедность, которая особенно мучила Маркса потому, что
главная тяжесть ее ложилась на его жену. Когда-то самую
красивую девушку в Трире. Девушку из весьма небедного
и довольно родовитого семейства. Баронесса фон Вестфа-
лей, да еще происходившая по материнской линии от знат-
нейшего шотландского рода* Аргайлей, тех Аргайлей,
о которых писали Вальтер Скотт и Стивенсон.
Она семь лет ждала, пока станет возможным их брак.
И променяла титул и богатство на союз с человеком, всю
жизнь боровшимся против власти богатых и знатных.
Как-то в старости они оба долго болели — она уже в по-
следний раз. Лежали в соседних комнатах. И вот наступил
день, когда Маркс почувствовал себя достаточно окрепшим,
чтобы встать с постели и пройти в комнату жены. Ему
было шестьдесят три, ей шестьдесят семь. Дочь Эльвира
смотрела и видела: «Вместе они снова помолодели — это
были любящая девушка и влюбленный юноша, вступающие
вместе в жизнь, а не надломленный болезнью старик и уми-
рающая старая женщина, навеки прощающиеся друг
с другом».
А за 20 лет до этого, после почти 20 лет совместной
жизни, Маркс снова попал в Трир. И каждый день ходил
там посмотреть на домик, в котором она жила, когда была
еще только невестой его.
Вот отрывки из одного письма, посланного Карлом к
Женни:
251
«Моя любимая!
...Как ни плох твой портрет, он прекрасно служит мне,
и теперь я понимаю, почему даже «мрачные мадонны»,
самые уродливые изображения богоматери, могли находить
себе ревностных почитателей... Во всяком случае ни одно
из этих мрачных изображений мадонн так много не цело-
вали, ни на одно не смотрели с таким благоговейным
умилением, ни одному так не поклонялись, как этой твоей
фотографии...
...Стоит только пространству разделить нас, и я тут же
убеждаюсь, что время послужило моей любви лишь для
того, для чего солнце и дождь служат растению,— для
роста. Моя любовь к тебе, стоит тебе оказаться вдали от
меня, предстает такой, какова она на самом деле — в виде
великана; в ней сосредоточивается вся моя духовная энер-
гия и вся сила моих чувств. Я вновь ощущаю себя чело-
веком в полном смысле слова, ибо испытываю огромную
страсть... Та разносторонность, которая навязывается нам
современным образованием и воспитанием, и тот скепти-
цизм, который заставляет... подвергать сомнению все субъ-
ективные ...впечатления, только и существуют для того,
чтобы сделать всех нас мелочными, слабыми, брюзжащими
и нерешительными... Любовь к любимой, именно к тебе,
делает человека снова человеком в полном смысле слова...
Бесспорно, на свете много женщин, и некоторые из них
прекрасны, но где мне найти еще лицо, каждая черта, даже
каждая морщинка которого пробуждала бы во мне самые
сильные и самые прекрасные воспоминания моей жизни?
Даже мои бесконечные страдания, мою невозместимую
утрату1 читаю я на твоем милом лице, и я преодолеваю
это страдание, когда осыпаю поцелуями твое дорогое лицо.
«Погребенный в ее объятьях, воскрешенный ее поцелуя-
ми»,— именно, в твоих объятьях и твоими поцелуями.
И не нужны мне ни брахманы, ни Пифагор с их учением
о перевоплощении душ, ни христианство с его учением
о воскресении».
Наверное, стоило бы издать сборник замечательных
любовных писем всех времен и народов. Это будет славный
сборник. Но и в нем немного найдется таких писем,
написанных после стольких лет супружества.
Для Карла Маркса идеалом отнюдь не была спокойная
жизнь, заполненная одними лишь глубокими размышле-
1 Имеется в виду смерть Эдгара, сына Карла и Женни.
252
ниями в уединении. На вопрос: «Ваше представление
о счастье?» — он ответил: «Борьба». И был счастлив.
Потому что жил борясь. Верил в победу, приближая ее
каждой строчкой, вышедшей из-под его пера, каждым кон-
кретным делом, за которое брался.
Был счастлив, потому что женился на женщине, кото-
рую любил, и прожил с нею всю жизнь. Был счастлив,
потому что знал настоящих друзей, и среди них Друга
с большой буквы — Фридриха Энгельса.
Нет ничего более отличного от буржуазного представ-
ления о спокойной жизни философа, чем жизнь Маркса. Но
в том-то и дело, что такие представления неверны вообще,
а не в одном лишь данном случае. Любящие мудрость
любят не только ее. А иначе — иначе как в поэме Данте
«Ад»: дьяволам не доступна философия, потому что в них
умерла любовь. Нельзя быть мудрым без любви.
В семейной анкете на вопрос о любимом изречении
Маркс ответил: «Ничто человеческое мне не чуждо». Бонн-
ский университет знал Карла — шутника и задиру. То
вдвоем с приятелем, ликуя, прокатятся по чинному город-
ку на ослах, то еще что-нибудь учинят. Он даже — по сту-
денческой моде тех лет — дрался на дуэли, был ранен —
и отец справедливо интересовался в письмах, как это он
совмещает дуэли и философию (а мы-то знаем, что Декарт
тоже умел пускать в ход шпагу...). Маркс просто еще не
успел тогда открыть, с кем ему надо драться, и всерьез,
а не на тогдашний практически безопасный для жизни
немецкий дуэльный манер. И смех его тоже нашел свою
настоящую цель — прошлое, с которым человечество рас-
стается, смеясь, то прошлое, которое нужно побыстрее вы-
бросить из настоящего. Юношей уже он знал: «Мы должны
овладеть нашим веком при помощи наших мыслей».
В речи на его могиле Энгельс, упомянув его открытия,
сказал: «Счастлив был бы тот, кому удалось сделать даже
одно такое открытие. Но Маркс делал самостоятельные
открытия в каждой области, которую он исследовал...»
Маркс сделал философию оружием пролетариата. При-
дал новый смысл старому положению о том, что филосо-
фия — путь к счастью. Но не отменил это положение,
а утвердил его, доказав, что философия действительно
в силах указать не только отдельному человеку, но чело-
вечеству в целом реальный путь к счастью.
Счастливейшую жизнь прожил Владимир Ильич Ле-
нин. Да, жестокая борьба. Да, ссылка. Да, вынужденная
253
эмиграция. Да, потеря многих друзей. Но он своими гла-
зами увидел, как побеждает дело, которому он служил,
а это счастье мало кому из философов довелось узнать.
Его жизнь была до краев заполнена делом — и все же в ней
находилось место и для любви, и для дружбы, и для тех
мелких радостей быта, которые знакомы каждому семей-
ному человеку. Ленин и Надежда Крупская были оба
профессиональными революционерами и считали, что у
них нет права иметь собственных детей,— но всюду, где
Ильич отдыхал, и в Париже на прогулках в парке Монсури,
и в Горках под Москвой, всюду его окружали дети, чувст-
вовавшие его любовь и отвечавшие на нее своим теплом.
Как же не назвать счастливым человека, о котором
Валерий Брюсов имел право написать:
Он умер; был одно мгновенье
В веках; но дел его объем
Превысил жизнь, и откровенья
Его — мирам мы понесем!
Семнадцатилетний Карл Маркс писал в сочинении:
«История признает тех людей великими, которые, тру-
дясь для общей цели, сами становились благороднее; опыт
превозносит, как самого счастливого, того, кто принес
счастье наибольшему количеству людей...»
Действительно, счастливы философы, чье учение делает
мир лучше, а людей — счастливее. Но в том и сила фило-
софии, что не только гениям открывает она путь к счастью.
Надежда Константиновна Крупская, подводя итоги зна-
чительной части своей жизни, писала: «Марксизм дал мне
величайшее счастье, какого только может желать человек:
знание, куда надо идти, спокойную уверенность в конеч-
ном исходе дела, с которым я связала жизнь».
Вспомним наш разговор о свободе и необходимости.
Философия способна дать многое для обретения свободы,
основанной на знании.
Так любите же философию. Потому что она учит думать
и жить. Думать верно и жить счастливо — насколько это
возможно для человека.
ОГЛАВЛЕНИЕ
А.	Спиркин. Об этой книге........................... 5
В.	Швырев. О сложном и простом.....................  6
ПОНЯТЬ МИР, ПОНЯТЬ ЧЕЛОВЕКА
Часть нашей жизни.................................... 11
Влюбленные в мудрость............................... 16
ДО ФИЛОСОФИИ
До философии........................................ 25’
РЕВОЛЮЦИЯ В МЫШЛЕНИИ
Революция в мышлении................................. 33
КАК НАДО ДУМАТЬ
Отвлечение ради знания............................... 41
Единое во многом и многое в едином ...	47
Истины рождают истины............................... 54
Аристотель и Шерлок Холмс........................... 63
Истину дает опыт.................................... 65
Дух знанья жил...................................... 71
О пользе сомнения................................... 72
Почему именно так?.................................. 78
Чего один разум не может?............................ 81
Почка, цветок, плод................................. 85
САМЫЕ ГЛАВНЫЕ ЗАКОНЫ
Самые главные законы................................. 99
Почему? ............................................. 100
Как?................................................. НО
Куда?................................................ 113
Необходимость и случайность.......................... 115
Путь ведет вверх..................................... 119
ОСНОВНОЙ ВОПРОС ФИЛОСОФИИ
Основной вопрос философии............................ 125
В СЕМЬЕ НАУК
В семье наук.........................................139
КАК УСТРОЕН МИР
Как устроен мир......................................153
255
КРАСОТА = ИСТИНА
Красота = истина	159
КАК ДОЛЖНО ЖИТЬ
Как должно жить........................................175
«Достойный муж».................... . .	177
Любить разум и прекрасное....................... ...	179
Путь к душевному спокойствию..................... .	.	182.
Стать независимым ....................................184
Люди рождены друг для друга...........................187
Слава человеку!.................................. .	.	192
За равенство надо бороться...................... ...	197
Знание — свобода......................................199
Добрая воля..............................   .	. . 202
Освободить человека ................................. 208
ОБЪЯСНИТЬ, ЧТОБЫ ИЗМЕНИТЬ
Что такое история.....................................225
Философия и революция.................................237
Необходимость — и свобода .............................240
СЧАСТЬЕ ФИЛОСОФА
Счастье философа......................................247
Для среднего и старшего возраста
Роман Григорьевич Подольныи
любовь к МУДРОСТИ
ИБ № 2881
Ответственный редактор М. А. Зарецкая. Художественный редактор И. Г. Найде-
нова. Технический редактор Н. Г. Мохова. Корректоры Ю. В. Дубовицкая и И. В. Коз-
лова. Сдано в н^бор 17.21.81. Подписано к печати 08.07.82. Формат 84хЮ8|/32.
А03722. Бум. типогр. № 1. Шрифт обыкновенный. Печать высокая. Усл. печ. л. 13,44.
Усл. кр.-отт. 14,28. Уч.-изд. л. 13,89. Тираж 75 000 экз. Заказ № 118. Цена 60 коп.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Детская литература» Государ-
ственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.
Москва, Центр, М. Черкасский пер., 1. Ордена Трудового Красного Знамени фабрика
«Детская книга» № 1 Росглавполиграфпрома Государств’енного комитета РСФСР но
делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, Сущевский вал, 49.
Отпечатано с фотополпмерных форм «Целлофот»