Э.З.Байрамов
ЗАБРОШЕННЫЕ
ЧЕТКИ
Разговор по душам
с последователями
ислама
Москва
Издательство
политической
литературы
1986

ББК 86.16
Б18
0400000000—078
Б 079(02)—86 95—86
© ПОЛИТИЗДАТ, 1986 г.

Заброшенные четки
Птиц приманивают зерна,
ловят сети. А людей
С четками подстерегает на ковре
моленья шейх.
АЛИШЕР НАВОИ
Эта таинственная шкатулка занимала мое во-
ображение с первых же детских лет.
В доме я знал абсолютно все предметы.
Рассматривал их, двигал, пользовался ими.
А до шкатулки с резным восточным орнамен-
том мне не разрешали даже дотрагиваться.
Ее прятали в самые труднодоступные для меня
места. И как я ни упрашивал бабушку, она
упорно отказывалась открыть ее тайну. Я знал только, что
перед смертью дедушка передал ей эту заветную шкатулку,
и с тех пор она бережно хранила ее как священную релик-
вию. Когда бабушка уединялась в отдельную маленькую
комнату для совершения намаза, она брала шкатулку
с собою. В семье на эту вещь наложили своего рода табу,
с которым я в конце концов смирился.
Таинственная шкатулка, которая так занимала мое
воображение в детстве, от бабушки перешла в качестве
семейной реликвии к маме, а затем ко мне. Я уже привык,
что она всегда заперта. Она лежала в тумбочке под телеви-
зором вместе с альбомами со старыми семейными фотогра-
фиями. И все же день, когда я открыл ее, в конце концов
настал.

4
Заброшенные четки
В день совершеннолетия моего сына из разных городов
и сел приехали к нам в гости мои племянники и племянницы.
Какие же они были разные — потомки дедов Якуба и Аб-
дул-Меджита! Они отличались друг от друга цветом волос —
черных, каштановых, русых и глаз — карих, серых, голу-
бых... Их имена обнаруживали принадлежность к разным
национальностям. Татарские: Нури, Исмаил, Рустем, Ну-
рие... Русские: Виталий, Геннадий, Сергей, Вадим, Галина...
Казахские: Сабит, Магира... Узбекские: Алишер, Зульфия...
Азербайджанские: Энвер, Лейля... Грузинские и армянские:
Зураб, Арсен. Глядя на разноликих и в то же время чем-то
неуловимо похожих друг на друга молодых людей, я думал
о том, что все эти мои разноплеменные родственники —
весьма характерная частица огромной дружной семьи наро-
дов Советского Союза. Я думал: какие они крепкие, краси-
вые, умные.
Я вспомнил обстановку дома, в котором жил мой дед
Якуб и которую я еще застал в детстве. Мебели не было.
Сидели на подстилках. Кроме Корана, ни одной книги. Мед-
ная посуда. Коврик «намазлык». Вот и все.
А у потомков Якуба — богатые домашние библиотеки,
радиоприемники, телевизоры, музыкальные инструменты,
фотоаппараты. У них красивая, удобная, модная одежда.
Они учатся в школах, институтах. Ходят в кино, театры,
музеи, концертные залы, лектории. Перед ними открыты
все сокровища мировой культуры.
Молодые танцевали, шутили, смеялись. А когда веселье
немного утихло, один из племянников попросил меня пока-
зать альбомы с фотографиями предков. Его тут же поддер-
жали остальные: «Покажите, покажите, пожалуйста!»
Я вынул из тумбочки тяжелый потертый альбом... и вдруг
обнаружил под ним ту самую таинственную резную шка-
тулку... «Не пора ли открыть ее? — подумал я.— Все же
интересный сюрприз для сына!»

Заброшенные четки
5
Достав крохотный ключик, я открыл шкатулку. На
книге, завернутой в темно-алый бархат, лежали старинные
черные блестящие четки с гладко отполированными бусина-
ми, нанизанными на суровую темную нитку.
— Что это? Что это такое? — зашумели племянники.
— Ожерелье прабабушки? Бусы? Какая-нибудь восточ-
ная игра? А это что за книга?
Мой сын молча глядел на меня, ожидая ответа.
— Сегодня я чуть было не раздавил ногой на уличном
тротуаре крохотного трудолюбивого муравьишку, несущего
длинную соломинку,— начал я свой рассказ.— С усилием
я преодолел инерцию движения, и в самое последнее мгно-
вение шагнул чуть дальше. Успел ли муравьишка осознать,
что он находится на краю гибели? Ведь сколько людей
уже прошло по тротуару, а крохотный трудяга все бегал
и суетился как ни в чем не бывало. И в эту минуту я подумал:
вот так же, наверное, как и я, лет сто тому назад шагал
по дороге бедный крестьянин, мой дед Якуб, и также,
возможно, сберег жизнь крошечному трудолюбивому су-
ществу. Не сравнивал ли тогда он, малограмотный мусуль-
манин, жизнь муравьишки со своею, также зависящей, как
ему казалось, от могучих природных стихий: ураганов,
засух, смерчей, землетрясений? Не думал ли в те минуты,
что и сам он остается цел и невредим благодаря какой-то
сверхъестественной силе, смилостивившейся над ним, в то
время как многие другие люди оказывались жертвами
различных стихийных бедствий?
И если дед Якуб так думал, то, наверное, молился
и благодарил Аллаха за великую милость к нему, так как
верил в его сверхъестественную силу. Радуясь тому, что
всевышний сохраняет ему жизнь, он забывал, наверное,
как тяжело она дается. Он брал в руки эти черные блестя-
щие четки и перебирал скользкие бусины худыми натружен-
ными пальцами, сотни и сотни раз повторяя и восхваляя

6
Заброшенные четки
имя Аллаха, ища в несложной молитве успокоение, отдуши-
ну от невзгод и трудностей жизни. Можете себе предста-
вить, чего стоило бедному крестьянину, имеющему жалкий
клочок земли и тощую клячу, прокормить двенадцать детей!
Да, он верил в Аллаха. Для него существование Аллаха
было столь же явным и непреложным, как небо над головой,
как земля под ногами. Об Аллахе ему почти повседневно
втолковывал мулла, об Аллахе вещала священная книга —
Коран, о всемогущем божестве ему говорили родители.
И никаких сомнений в его существовании никогда не воз-
никало.
Аллах всемогущ, велик и всеведущ, учил его мулла.
Он — творец всего сущего. Росток пшеницы произрастает
по воле Аллаха. Сам он тоже живет, дышит, трудится,
растит детей по воле Аллаха.
Когда по вечерам после тяжелого трудового дня дед
выходил перед сном во двор, он смотрел на звезды и луну
как на великие творения Аллаха, созданные им из ничего
одним лишь словом «Будь!». Он верил Корану, в котором
было написано, что точно так же Аллах создал человека,
животных и растения.
Верил он, что Аллах предначертал в Коране, который
хранится на седьмом небе под его троном, судьбу каждого
человека. И поэтому, мол, люди должны быть полностью
покорны ему, исламу и их служителям, поэтому надо
постоянно молить Аллаха о милости. Ведь Аллах ми-
лостив, недаром одно из его имен — «Рахман» — «ми-
лостивый».
Проникновенно, затаив дыхание, закрыв глаза и вытянув
ладони перед собой, дед произносил традиционную мусуль-
манскую формулу: ля иляха илля-ллах — «нет бога, кроме
Аллаха».
Наступало после ночи прекрасное чистое и ясное утро —
это было проявлением доброй воли Аллаха. И утренней

Заброшенные четки
7
молитвой дед встречал теплые солнечные лучи, якобы исхо-
дящие от бога. Утренняя молитва помогала ему собраться
для преодоления трудностей предстоящего дня. В надежде,
что бог ниспошлет ему пропитание на день, дед вновь тре-
петно произносил слова молитвы и перебирал костяшки
четок, в благоговейном и сладком ужасе повторяя девя-
носто девять «самых прекрасных имен Аллаха»: единый,
первый, вечный, всевидящий, всезнающий, милосердный,
творец неба и земли, всепостигающий, владыка судного
дня, могущественный, карающий... и т. д. Не раз слышал он,
как мулла читал в мечети изречения из Корана: «Вспоми-
найте Аллаха частым упоминанием».
Дед всегда видел муллу с четками в руках. Тот, переби-
рая пальцами костяшки, молился Аллаху с важным и глубо-
комысленным видом. Мулла был так же далек для деда,
как небо от земли. Дед видел в мулле господина, ученого,
знатока и толкователя «священного» Корана, духовное
лицо, приближенное к Аллаху. Потому и четки в его руках
казались священными.
О том, насколько высок был авторитет четок у простых
крестьян, можно судить по рассказу «Четки хана» азер-
байджанского писателя Джалила Мамед-Кули-заде. Писа-
тель рассказывает, как в дореволюционные годы подручным
хана достаточно было явиться в дом крестьянина с господ-
скими четками, чтобы иметь право обобрать человека. «К
одному крестьянину явился фарраш 1 и потребовал для
хана барана,— рассказывает Мамед-Кули-заде.— У кресть-
янина барана не было. Фарраш Али-Джафар ушел и вер-
нулся с четками. В ту же минуту крестьянин обменял у со-
седа единственную свою скотину — осла — на барана и
козу и передал барана фаррашу, а козу пустил во двор пас-
тись».
1 Фарраш — младший полицейский чин в Иране.— Прим. автора.

8
Заброшенные четки
Потому-то до революции властители и их пособники
муллы были так заинтересованы в том, чтобы всучить
в руки каждому крестьянину четки, своего рода узду.
Недаром еще задолго до Октябрьской социалистической
революции азербайджанский поэт Закир так яростно ра-
зоблачал тех, кто с четками в руках обманывал народ:
Пусть четки в сто зерен у всех у таких на руках,
Будь ночь то, будь день — только лгут они снова и снова.
А узбекский поэт Алишер Навои писал:
Сеть обмана расстилает для доверчивых людей,
Сделав зернами приманки погремушки-четки, шейх.
Дед имел крепкие жилистые мускулы, ставшие желез-
ными от повседневного труда на земле, но он не слышал
о всемирно известной поэме «Иосиф и Зулейха» поэта
Кул-Гали, написанной еще в XII веке. Не знал он и таких
произведений, как «Гулистан бит тюрки» Сайфи Сараи,
«Хосров и Ширин» Кутби, «Нуры Сыдур», «Тухваи Мардаи»
Мухамедьяра.
Царское правительство не было заинтересовано в просве-
щении татарского народа, стремилось держать его в страхе
перед богом. И муллы помогали в этом.
Первой книгой, которая была напечатана для татар
с разрешения Екатерины II, был Коран.
Когда татарские просветители выступали с ходатайством
разрешить печатание книг для народа, муллы совместно
с православными священниками всячески препятствовали
этому. И книги, если они даже в конце концов печатались,
выпускались исключительно малыми тиражами.
Потому и не доходили до деда книги татарских просве-
тителей, поэтов, писателей Каюма Насыри, Габдуллы
Тукая, Фатиха Амирхана и других. Не слыхал он даже
о первом татарском пролетарском писателе Гафуре Кулах-

Заброшенные четки
9
метове. Тем более что, как и основная масса татар, дед
почти не умел читать. В двухгодичной духовной мусуль-
манской школе медресе мулла научил его кое-как с пятого
на десятое читать некоторые молитвы из Корана, которые
дед скорее заучил наизусть, чем прочитывал.
«Медресе — тяжелый камень на плечах односель-
чан...» — писал в 1912 году в стихотворении «Сельское
медресе» татарский поэт Габдулла Тукай. А в 1911 году
известный татарский писатель Фатих Амирхан в произведе-
нии «Моя автобиография» дал такую оценку медресе:
«Наконец я «прошел программу» медресе. Иначе говоря,
я изучил «Муллу Джалиля», «Тэузих» и другие книги, кото-
рые засоряли мозги многим и многим татарским юношам,
и окончил курс обучения в медресе».
Татарский писатель 3. Хади в рассказе «Новые обитате-
ли пещеры», изданном в 1908 г., сравнивал медресе с отго-
роженной от всего мира пещерой — рассадником невежест-
ва и фанатизма.
Главный герой рассказа, крестьянский силач Сафаргали,
после многолетней «учебы» в этом медресе отупел, заболел
туберкулезом, приобрел скверные привычки, стал оторван-
ным от жизни фанатиком.
Разумеется, подобные школы не в состоянии были
решить проблему распространения грамотности. И потому
с таким гневом обращался азербайджанский поэт второй
половины XIX века Сеид Азим Ширвани в стихотворении
«Духовное образование» к мулле:
Что принес ты для жаждущих душ мусульман?
Будь же проклят навеки духовный твой сан!
Телеграф объявил ты наукой дурной,
На погибель ниспосланной нам сатаной,
Дал железной дороге шайтана в отцы,
Запретил ассигнации! Мы же, глупцы,
Веря вашему брату, отстали от всех...

10
Заброшенные четки
До революции ни мой дед, ни большинство других труже-
ников-татар не знали русского языка.
По переписи 1897 года, умевших читать и писать по-
русски среди татар было около 5 процентов мужчин и 2,5
процента женщин.
Почему же царское правительство, русское православ-
ное и мусульманское духовенство всячески препятствовали
изучению татарами русского языка? Да потому, что знание
русского языка помогало им осваивать передовые револю-
ционные идеи Герцена, Чернышевского, Белинского, Марк-
са, Энгельса.
Да, первые татарские большевики овладевали револю-
ционными идеями, знакомясь с русской литературой, с рус-
ской культурой.
Когда 22 декабря 1906 г. была осуществлена первая
постановка татарского театра в Казани, буржуазные нацио-
налисты и религиозные фанатики обрушились против нее.
Мусульманское духовное собрание в особой «фатве» (реше-
нии) запретило верующим не только играть на сцене, но
даже посещать театр как «богопротивное место».
Зато в одной только Казанской губернии число священ-
ников и мулл в шесть раз превышало количество учителей.
Действовало около двух тысяч мечетей. Смысл такой по-
литики царского правительства ясен и без комментариев:
трудись, молись, будь покорным! Казанская губерния зани-
мала одно из последних мест среди губерний Европейской
России по грамотности. Потому и знал дед Якуб лишь одну
книгу — Коран. Потому и молился постоянно. Молитвы
к «милосердному», «милостивому» Аллаху усыпляли, успо-
каивали, убаюкивали его, помогали переносить разочарова-
ния, унижения и оскорбления от тех, кто стоял над ним, кто
был богаче его.
Всем своим существом отдаваясь молитвам, дед как бы
полностью уходил от земного, будничного в мир иллюзий,

Заброшенные четки
11
вновь и вновь перебирал четки, повторяя имя Аллаха.
Четки, словно черная петля, крепко и надежно захватыва-
ли, опутывали и удерживали его в цепких руках служите-
лей бога. Вера в бога гасила в нем злобу и гнев против
несправедливости, против угнетателей. Он становился сми-
ренным агнцем, который безропотно мог сносить любые
издевательства над своею личностью. Он питал себя несбы-
точными надеждами: Аллах поможет, на том свете будет
лучше. А на этой бренной земле надо терпеть...
Бабушка рассказывала мне, как однажды во время
сильнейшей засухи земля деда высохла и потрескалась.
Пала вся домашняя скотина и в том числе лошадь, на
которой он пахал. Этим воспользовался местный богатей.
Ссылаясь на шариат, он под тем предлогом, что крестьянин
Якуб не в состоянии обработать всю свою землю, захватил
часть и без того крошечного надела. Теперь дед уже не мог
прокормить семью.
Он попытался собрать сельский сход крестьян, пробу-
дить у односельчан сочувствие к своей беде, пробовал
добиться справедливости. Но в пятницу на вечерней молитве
в мечети мулла с укоризной упомянул имя деда, который,
по его словам, не хочет быть покорным Аллаху, берет на
свою душу тяжкий грех неповиновения: из-за какого-то
ничтожного клочка земли рискует остаться без царства
небесного. Мулла уговаривал деда усиленно молиться, читал
из Корана: «И не простирай своих глаз на то, чем мы наде-
лили некоторые пары их — расцветом жизни здешней, что-
бы испытать их этим». «Выстаивай молитву, побуждай к
благому, удерживай от запретного и терпи то, что тебя
постигло,— ведь это из твердости в делах... Понижай свой
голос...»
Когда умер от истощения самый младший ребенок деда,
мулла снова терпеливо утешал его: Аллах дал возможность
за счет умершего прокормить оставшихся в живых. Все мы

12
Заброшенные четки
во власти Аллаха — милостивого, милосердного, мудрого
и всемогущего. Аллах дал — Аллах взял...
Однако, если молитвы и успокаивали на какое-то
время, положение деда от этого не улучшалось, а, наоборот,
с каждым днем ухудшалось. Однажды засуха уничтожила
все, что росло на его наделе. Земля стояла мертвая, и каза-
лось, никогда на ней более ничего не заколосится.
Крестьяне под руководством муллы приносили коллек-
тивные жертвоприношения Аллаху — резали баранов, ко-
ров, лошадей... Исступленно молились, но... дождя не было.
Вместе с несколькими односельчанами дед вынужден был
оставить многочисленную семью и уйти в город на зара-
ботки.
Сейчас даже трудно себе представить, что его дети,
которые в годы Советской власти стали образованными
людьми, специалистами, в то время голодные, худые и
несчастные, вынуждены были идти на улицу за подаянием.
Страшно представить, как все это пережил мой дед. Вот
когда со всей потрясающей сознание ясностью понял он
суровую суть татарской народной пословицы: «На воду
не опирайся — Аллаху не доверяйся». Видно, в тяжелейшие
минуты отчаяния родилась у народа эта пословица, ут-
верждающая безбожие. Да, деду уже было не до молитвы.
Он с заткнутым за пояс топором шел в город вместе с толпой
таких же, как и он, голодных и обездоленных крестьян.
Среди них были и русские и татары.
В городе дед долго искал работу. Подрабатывал самыми
различными способами: пилил и колол дрова, ремонтировал
и клал печи, помогал в погрузке вагонов на железной дороге.
Только теперь, сойдясь с рабочими разных националь-
ностей, научился он русскому языку. Особенно врезались
ему в память слова, произнесенные русским рабочим: «На-
ши топоры лежат до поры». Впрочем, действительно, топор
стал более привычным для рук деда, чем гладко отполиро-

Заброшенные четки
13
ванные костяшки четок. А когда он нанялся рабочим на
кожевенный завод, владельцем которого был земляк-тата-
рин, он был уже не так покорен, как прежде, уже не торо-
пился после работы в мечеть на вечерний намаз. Наивная
вера в Аллаха, якобы денно и нощно пекущегося о сво-
их детях — мусульманах, почти полностью угасла в нем.
Теперь он не ходил, как прежде, в расслабленно-молит-
венном состоянии. Он не только не сторонился русских
рабочих, как советовал мулла, а все чаще и чаще обращался
к ним за советом.
Однажды, во время митинга бастующих рабочих, во
двор завода внезапно ворвались полицейские и пытались
арестовать русского агитатора. Дед Якуб вместе с рабочи-
ми-татарами бросился ему на выручку. Тут же подоспели
и русские рабочие. Совместными усилиями они отбили
революционера от полиции. Деда выгнали с завода. Долго
он ходил в поисках работы без куска хлеба. И умер от
голода и истощения. Такая же участь ожидала его жену
и детей. Великая Октябрьская социалистическая революция
спасла их от верной гибели. Из двенадцати детей у бабушки
к этому времени выжили только восемь...
Я замолчал. Посмотрел на притихших ребят. Они сидели
вокруг меня молчаливые. Глаза их повлажнели, в них
светилось сострадание к судьбе предков.
— А как же бабушка, ваша мама, дочь неграмотных
крестьян, стала ученым-биологом да еще написала книгу
о лекарственных дикорастущих растениях? — спросил меня
белокурый племянник Виталий.
— Советское правительство,— ответил я,— уделяло
большое внимание просвещению нерусских народностей.
Сразу же после революции были определены основные
формы обучения нерусских детей на их родном языке.
Так моя мама, окончив педагогический техникум на та-
тарском языке, стала преподавать в средней школе. Затем

14
Заброшенные четки
освоила русский язык. Поступила на биологический факуль-
тет педагогического института. И после окончания институ-
та стала ученым-биологом.
Я помню восторженное состояние моих молодых роди-
телей, получивших возможность все постичь, узнать, изве-
дать, построить собственными руками новую жизнь. На
беленых стенах нашего глинобитного домика они повесили
портреты великих ученых. Весело и восторженно делились
друг с другом новыми знаниями. Учили иностранные языки.
Русский язык они освоили быстро и прочно. Со стороны
они походили на людей, которые вроде сказочного Али-
Бабы попали в пещеру с сокровищами и радуются внезапно
обретенному богатству. И ни разу я не видел в их руках
четок, которые так и остались лежать забытыми в шкатулке
до сегодняшнего дня.
— Спасибо! Как интересно! Теперь будем знать, что
такое четки! — оживленно заговорили ребята. И снова пош-
ли танцевать. А я остался сидеть в кресле, держа в руках
прохладные костяшки. В голове теснились воспоминания
прежних лет. Перед глазами вставал силуэт деда Якуба,
его руки, в последний раз опускающие в шкатулку четки.
И вот теперь они в моих руках — руках его внука-атеиста.
Заброшенные четки. Немые свидетели несвершенных
надежд, утраченных иллюзий, не услышанных никем
молитв.
«Что четки? — Мусор от божков резных, язычник из
отбросов сделал их»,— писал Алишер Навои.
Каково же мое отношение к ним? Эти прохладные
костяшки вызывают во мне двойственное чувство. Несом-
ненно, для моих предков-мусульман четки были непремен-
ным атрибутом их бытия, являясь как бы одним из элемен-
тов национального их облика.
Но они уводили тружеников от реальной действитель-
ности в мир несбыточных иллюзий и надежд. Можно ли

Заброшенные четки
15
считать опиум национальным продуктом какого-либо наро-
да, хотя есть страны, в которых употребление этого нарко-
тика стало повседневным явлением?
Нет, конечно! Это скорее национальное бедствие, нежели
национальная самобытность. То же самое можно сказать
и о многих атрибутах ислама, которые иные люди ошибочно
принимают за национальные. Я испытываю глубокую пе-
чаль, глядя на эти четки. Порой они кажутся мне тяжелой
зловещей цепью, духовно сковывавшей моих предков, уздой,
которая позволяла баям и муллам с холодной расчетли-
востью держать подвластных им людей в кабале, принижен-
ными, согбенными, обманутыми именем Аллаха.
Заброшенные четки. Черные, гладкие, блестящие, отпо-
лированные дедовскими пальцами за много-много лет мо-
литвы... Пальцы, которые перебирали их, вначале молодые,
крепкие, с годами покрывались морщинами, слабели. Молит-
вы не помогали... В конце концов четки остались без
хозяина. Дотрагиваясь до четок, я как бы ощущаю на них
следы пальцев усталого деда Якуба и бабушки Уркии.
Старинная вещь связывает меня с ними невидимыми
нитями, я испытываю к предкам чувство любви и благо-
дарности за их тяжелый труд, за их заботу о нас — своих
потомках.
Подумав, оставляю четки, снова прячу в заветную шка-
тулку — пусть когда-нибудь мои потомки воочию узнают,
каким был один из атрибутов обмана доверчивых, наивных
людей. Но догадаются ли они, глядя на черные, мрачно-
вато поблескивающие удлиненные бусины, что это такое?
Впрочем, для этого я и пишу книгу, которую вы держите
в руках.

Когда мулла нарекает именем
О мудрый, не должно ль в начале
пути
Достоинства разума
превознести...
Ужель человек столь ничтожен
и мал,
Что высших ты в нем не приметил
начал?
ФИРДОУСИ
Где-то я читал, что, для того чтобы приблизить
своего ребенка к богу, некоторые племена
в Южной Америке, Азии и Африке помеща-
ли головку ребенка между двумя сложенными
под углом дощечками. Череп ребенка рос
и постепеннно удлинялся. Детское лицо иска-
жалось, но зато родители радовались — длин-
ная голова ребенка ближе к богу. Мусульман-
ские обряды наречения именем ребенка чем-то напоминают
подобные первобытные представления.
Я всегда думал, что мужа моей сестры Муршиде, которая
живет в Янги-Юле, зовут Шукри. Да и домашние называли
его так. Но однажды я послал ему по почте посылку. Напи-
сал: Шукри Сулейманову. Через некоторое время получаю
от него письмо — мой зять не может получить посылку.
Оказалось, что на самом деле зовут его не Шукри, а Бур-
гандин.
Позже мне рассказали, в чем дело. Подростком Бурган-
дин тяжело заболел. Его богомольные родители решили,
что он чем-то рассердил злых духов. И вот, чтобы отвести
от него нечистую силу, отец с матерью позвали муллу
и нарекли сына новым именем — Шукри. Но по документам
он так и остался Бургандин.

Когда мулла нарекает именем
17
Недавно, будучи у двоюродной сестры, я застал у них
гостей — симпатичных молодых мужа и жену с годовалым
ребенком. Чтобы отвлечь «злой глаз» от ребенка, как гово-
рится «от сглаза», они пришили к его шапочке и рукавам
блестящие пуговицы, монетки, мелкие колокольчики.
Об этих сохранившихся до наших дней пережитках
далекой старины, когда люди, не понимая тех или иных
явлений природы, приписывали их действиям злых или
добрых духов, я вспомнил при беседе с одним пожилым
колхозником.
После лекции о новых советских традициях и обрядах,
прочитанной мною в Доме культуры города Бугульмы (Та-
тария), ко мне подошел рослый пожилой мужчина в бархат-
ной зеленой тюбетейке.
— У меня к вам вопрос,— заговорил он,— очень хотел
бы посоветоваться. Разрешите зайти к вам попозже в гости-
ницу...
Я согласился. Вечером мужчина зашел ко мне в номер
вместе с сыном. Представился: бывший колхозный механи-
затор, ныне пенсионер. Сын тоже механизатор. Смущаясь
и как-то по-детски улыбаясь, старик изложил свою историю.
— Родился у моего сына замечательный сын,— с гор-
достью сказал он,— пять с половиной килограмм. Настоя-
щий батыр. Кстати, мой отец тоже был батыром. Абдуллой
звали. После него и меня и моего сына тоже стали называть
именами с приставками «Абд». Отца звали Абдулла, меня
зовут Абдрахман, сына — Абдурахим. А внука хочу назвать
Абдул-Керим. А так как всем нам раньше нарекали имена
по мусульманскому обряду, то и внуку хочу совершить
такой же обряд. Но нет у нас в деревне муллы — отпала
надобность в нем. Религиозные обряды давно никто не со-
вершает, а я вот хочу... Сам-то подзабыл, кое-что смутно
помню, но боюсь напутать... Вот и хочу уточнить у вас
подробности...

18
Заброшенные четки
В разговор вмешался Абдурахим:
— Отец, видите ли, настаивает, чтобы пригласить муллу
из города: пусть, мол, обряд наречения именем проведет.
Вот и приехали. А мне стыдно перед односельчанами. Еще
срамить станут: передовой механизатор, а за старое дер-
жится... Сам-то отец неверующий, да нашла вот блажь. Не
знаю: поступать ли по его воле? И что это за обряд такой?
Объясните, пожалуйста.
— Известен мне этот обряд,— начал я,— могу вам
рассказать о нем.
— Да, да, пожалуйста,— закивал головой механиза-
тор.
— Ребенок лежит на столе,— начал я.— Так?
— Так, так... точно так...— живо поддакивал Абдрахман
Абдуллович. А я продолжал:
— Родители пригласили муллу, чтобы тот дал сыну имя
и сделал его настоящим мусульманином, верующим в еди-
ного бога Аллаха и пророка Мухаммеда. Потому и положил
его мулла лицом по направлению к Мекке и повторяет так
часто имя Аллаха.
— А рядом с муллой — его помощники, деревенские
аксакалы,— торопливо подсказал Абдрахман Абдуллович.
— Разве у вас в деревне аксакалы помогают мулле? —
спросил я.
— Нет, нет,— спохватился Абдрахман Абдуллович,—
это раньше были такие верующие аксакалы.
Я продолжал:
— «Какое имя хотите дать ребенку? — спрашивает
мулла отца и тут же советует.— Дайте ему имя пророка,
либо сподвижников его, либо родственников его. Имя
святого защитит ребенка от козней шайтана, привьет ему
любовь к исламу».
Абдрахман Абдуллович в такт моей речи все время
одобрительно кивал головой: да, да, истинно так!

Когда мулла нарекает именем
19
— Постой, отец,— остановил его Абдурахим,— причем
тут шайтан и зачем моему сыну прививать любовь к исламу?
— Помолчи! — одернул его отец.
— А какое имя хотите дать сыну? — обратился я к Аб-
дурахиму. Тот замялся, а дед торопливо проговорил:
— Абдул-Керим!
— А знаете ли вы, что это имя означает? — снова
спросил я молодого...
Тот пожал плечами:
— Не знаю...
Я помолчал и отчеканил, глядя прямо в глаза Абдура-
химу:
— Это имя означает раб священного! Слово «абд» озна-
чает раб.
— Какой еще раб, зачем раб? — сердито воззрился
на меня Абдурахим.
— Для того-то и проводится мусульманский обряд на-
речения именем,— сказал я,— чтобы запрограммировать
человеку на всю жизнь звание раба Аллаха — мусульмани-
на. Потому и имена ваши означают: Абдулла — раб Аллаха.
Абдрахман — раб милостивого. Абдурахим — раб мило-
сердного. А вашего сына будут называть раб священного.
А началось все с того, что власть имущие, которые стояли
у истоков ислама, были заинтересованы в беспрекословной
покорности подвластных им людей. Поэтому от имени бога
Аллаха записали в свою священную книгу Коран: «Пови-
нуйтесь Аллаху и повинуйтесь посланнику и обладателям
власти среди вас», то есть по существу призывали быть
покорными тем, кто имеет власть, феодалам. Отсюда и пош-
ли подобные мусульманские имена. У нас же давно нет
никаких феодалов. И быть покорными им нет никакой
необходимости.
— Зачем же давать моему сыну такое рабское имя? —
буркнул Абдурахим. А я продолжал:

20
Заброшенные четки
— В торжественной тишине мулла нарекает мусульман-
ское имя младенцу. Читает молитвы то с правой стороны
от ребенка, то с левой. Дует и плюет по сторонам, отгоняя
несуществующих злых духов (Абдурахим при этих словах
поморщился). Затем молятся все присутствующие, произ-
носят «аминь». Мулле выплачивается вознаграждение.
А затем приносят жертву: за мальчика режут двух баранов,
за девочку — одного. И вновь надо молиться: жертва прине-
сена за такого-то, кровь за кровь, кости за кости, мясо за
мясо, голова за голову.
Абдурахим молчал, склонив голову. Видно, стыдился
парень затеянного. В этот момент в дверь номера постучали.
Вошел мужчина лет сорока пяти, одетый в джинсовый
костюм с голубым вузовским значком на лацкане пиджака.
Я познакомился с ним накануне в буфете гостиницы.
Звали его Альбертом Миннибаевичем. Приехал в Бугульму
из Казани в командировку. Подсел к столу, стал расспра-
шивать, о чем разговор. И тут же начал уговаривать моло-
дого механизатора обязательно пригласить муллу на обряд
наречения именем.
— Ты умеешь читать молитву по-арабски? — фамиль-
ярно спросил он Абдурахима. Тот замялся, покраснел.
— И как не стыдно! — возмутился Альберт Минни-
баевич. Встал посередине комнаты, вытянул ладони перед
собою и быстро проговорил:
— Ля иляха илля-ллах...
Затем провел ладонями по лицу и бросил взгляд на
Абдурахима. Тот молчал. Отец тоже молчал, глядя в сто-
рону.
— Вот видишь, как нехорошо! — ликовал Альберт Мин-
нибаевич.— А еще татарин! Какой же ты после этого му-
сульманин?! И ты еще колеблешься, как назвать сына?
Говорю тебе: называй только по-мусульмански! И обяза-
тельно пригласи муллу!

Когда мулла нарекает именем
21
— А почему у вас, Альберт Миннибаевич, немусульман-
ское имя? —спросил я.
— Чисто мусульманское имя! — загорячился гость. И,
подняв указательный палец вверх, воскликнул: — Что зна-
чит пригласить муллу? Это значит заложить первый кирпич
в ту стену, которая сделает из твоего сына мусульманина.
— Да, да,— вставил я слово.— Это будет первым
кирпичом в той стене, которая должна оставить человека
наедине с богом, приучить его слепо повиноваться требова-
ниям верных слуг Аллаха. И будет сын униженно сгибать
свой могучий стан, касаясь лбом и носом земли. И будет
соблюдать пост уразу...
— Будет резать барашка на курбан-байрам! — возли-
ковал Альберт Миннибаевич.
— И вносить деньги в казну мечети...— добавил я.
Альберт Миннибаевич перебил меня:
— И будет он жить так, как учит Коран.
Я продолжил:
— ...в котором написано, что все уже навечно предопре-
делено Аллахом, что у людей нет свободного выбора.
Альберт Миннибаевич торопливо сделал вывод:
— И станет ваш ребенок настоящим мусульманином...
— ...покорным и богобоязненным,— продолжил я,—
и будет он ежедневно молить Аллаха о личном спасении
в судный день по принципу: каждый за себя, а бог за всех.
— Зовите же муллу для обряда! — напыщенно восклик-
нул Альберт Миннибаевич.
— Да, да,— подхватил я.— Это именно для вас, Абду-
рахим, написал азербайджанский поэт Сабир еще в
1906 году вот такие строки:
В тот день, когда Аллах тебе дарует сына,
Судьбу твою щадя,
Пошли за колдуном, чтоб козни злого джинна
Не тронули дитя.

22
Заброшенные четки
Дай крошке талисман, припомни все приметы
Юродивых старух,
Используй заговор, заклятья, амулеты —
Смути нечистый дух!
Коль занеможет сын, простынет не на шутку,
Заботься о больном:
Не вызывай врача, не оскверняй малютку —
Пошли за колдуном.
— Зовите же на обряд муллу! — картинно воздел руку
в сторону двери Альберт Миннибаевич. Он не замечал, ка-
кими суровыми и хмурыми стали лица отца и сына.
— Имя,— продолжал я,— первый большой подарок,
который получает человек. И только от родителей и от
самого человека зависит, чтобы имя, данное ему, он пронес
с честью, незапятнанным. А мулла со своими колдовскими
заклятиями и действиями здесь ни при чем, только снимает
какую-то долю ответственности с родителей за воспитание
их ребенка, вселяя беспочвенные надежды, что это важное
и трудное дело выполнит за них бог. Знал я семью верую-
щих, у которых родился сын-богатырь. Родители так и наз-
вали его: Аллаберды — богом данный. И мулла благослов-
лял, и все обряды над ним справляли мусульманские. Рос
парень — широкоплечий, сильный. Все восхищались им.
Предполагали, что он станет чемпионом по борьбе. Вырос
этот Аллаберды — громадина громадиной. Привел его отец
однажды на сабантуй — хотел похвастаться сыном, мол,
всех борцов переборет. А его за считанные секунды поборол
худенький паренек из соседнего села. Он тренировался
в спортивной секции. После того случая этот самый Алла-
берды обходил стороной все сабантуи. Страшился, что
позовут бороться. Как видите, ни мусульманское имя, ни
молитвы не помогли — вырос парень рыхлый, неловкий,
далеко не батыр.
Я продолжал:
— В марте 1889 года в городе Коканде верующий му-

Когда мулла нарекает именем
23
сульманин Ибн Ямин пригласил муллу на религиозный
обряд наречения именем своему сыну. Мальчика нарекли
мусульманским именем Хамза. Отец мечтал увидеть сына
ученым-богословом. Но Хамза ушел из медресе, порвал
с религией, стал выдающимся поэтом. Всю свою жизнь
он посвятил борьбе с косностью, пережитками ислама и с
феодально-байским отношением к женщине. «Нет выше
правды ничего у нас под солнцем»,— писал поэт.
18 марта 1929 года религиозные фанатики, руководи-
мые шейхами, зверски убили его. Но фанатики ничего не
добились. Талантливые произведения Хамзы «Бай и бат-
рак», «Тайны паранджи», «Проделки Майсары» со сцен
театров, кино- и телеэкранов продолжают бороться с мра-
кобесием.
Хамзе Хаким-заде Ниязи, выдающемуся узбекскому
поэту, писателю и общественному деятелю, установили на
родине величественный памятник.
Ни мусульманский обряд наречения именем, ни молитвы
муллы и верующих родителей не сделали из Хамзы раба
божьего. Имя его стало в народе символом борьбы с рели-
гией, с отсталостью.
Так же до революции при помощи муллы назвали му-
сульманским именем и направили в религиозную школу
медресе для приобретения духовного звания мальчика-си-
роту Габдуллу Тукая, ставшего впоследствии выдающимся
татарским поэтом.
Вот что писал поэт по поводу имен, которые давали
муллы татарским детям: «Ну а что можно сказать об име-
нах, приклеенных к богу? Их тоже бесчисленное мно-
жество: Габдулла, Минулла, Лутфулла, Гайнулла, Шамсул-
ла... Хакимулла, Галимулла и многие, многие другие. По-
моему, смысл этой «приклейки» к богу заключается в том,
чтобы нам, лишь только мы появились на свет, не оставлять
и тропинки к самостоятельности даже в имени.

24
Заброшенные четки
Мы — Габдулла — некий божий человек.
Мы — Гобайдулла — т. е. какой-то божий рабчонок.
Мы — Гыйбадулла — т. е. какой-то божий раб.
Мы — Ахмадулла — какой-то божий Ахметка.
Мы — Рахматулла — т. е. носитель божьей милости.
Эти безобразные, бессодержательные, бессмысленные
составные имена, все это — заслуга наших мулл... Эти име-
на, конечно, соответствуют сущности. Все мы — божьи ра-
бы и ишаки пророка Гузира, который войдет в рай, хвала
ему! — т. е. мы божьи ишаки...
Я написал эти слова, грустя о том, что нам, татарским
детям, со дня рождения приклеивают какие-то вредные
имена, которые не будут украшать нас в будущем!»
Не стал и Габдулла Тукай ни божьим человеком, ни
божьим рабом. Но именем своим он украсил и себя, и свой
народ на долгие времена.
«Молнией и громом не пугай меня. Не боюсь я, боже,
твоего огня!» — писал он.
Не стали рабами божьими после мусульманского обря-
да наречения именем ни большевик-ленинец Хусаин Яма-
шев, который вписал яркую страницу в летопись револю-
ционного движения в Поволжье и Приуралье, ни Мулланур
Вахитов — выдающийся татарский революционер, ни Муса
Джалиль — поэт-герой.
Их имена крупными буквами выбиты на гранитных пли-
тах памятников. Они утратили свой религиозный смысл,
стали интернациональными, бесконечно близкими и дороги-
ми нам. Эти имена я люблю. И если я захочу дать одно из
этих имен своему сыну, то не буду приглашать муллу, не
буду читать молитвы, так как данное сыну имя будет сим-
волизировать уже не рабскую покорность богу, а светлое
сознание, правду, мужество, героизм.
С гордостью и любовью я, татарин, произношу русские
имена Владимир, Александр, Сергей... Владимир Ленин,

Когда мулла нарекает именем
25
Александр Пушкин, Сергей Есенин... Как жаль, что у меня
нет стольких сыновей, я бы дал им эти прекрасные имена!
Абдрахман Абдуллович решительно встал из-за сто-
ла, властно кивнул головой сыну:
— Айда, сынок! Не был я верующим, а внук мой и подав-
но им не будет. Не нужен нам никакой мулла. Назовем на-
шего батыра Батыром. Богатырь он есть, богатырем и будет!
Прошло время, и я получил письмо от Абдрахмана Аб-
дулловича.
— Ваши советы я принял к сведению,— писал он.—
Действительно, с ребенком в нашу семью пришло счастье.
У нас в народе говорят: если человек оставил людям мысли
на бумаге, дал детям хорошее воспитание или вырастил
сад, то и после смерти о нем долго помнить будут. Мы с сы-
ном посадили в честь новорожденного несколько деревьев.
Постоянно ухаживаем за ними. А имя новорожденному на-
рекали в торжественной обстановке вместе с гостями. Мно-
гие предлагали имена, связанные с героями, доказавши-
ми преданность Родине, имена в честь писателей, любимых
литературных героев, передовиков производства, космонав-
тов... Признаюсь, мне очень хотелось бы, чтобы внук стал
батыром. Так мы и назвали его: Батыр. Сбудется ли моя
мечта?

Обряд, который разъединяет
Из пяти пальцев, какой ни укусишь,
всякий больно.
ТАТАРСКАЯ ПОСЛОВИЦА
В то лето я читал лекции в сельских домах куль-
туры Татарии. Однажды поздно вечером после
очередного выступления в клубе я возвра-
щался в сельскую гостиницу в сопровождении
приветливого молодого человека с открытым
симпатичным лицом — агронома местного
колхоза Вахида. На клубном вечере он пел
татарские народные песни. Ему долго апло-
дировали. Поздравляли и подносили цветы девушки.
Но я заметил: ни на одну из них он ни разу не посмот-
рел. Глаза его с какой-то затаенной тоской и надеждой
блуждали по зрительному залу и не находили кого-то.
...Теперь, когда мы шли по темной тополиной аллее, я
спросил:
— Вы женаты?
Мой спутник некоторое время молчал, глядя на светя-
щееся мириадами звезд теплое ночное небо.
— Невеселая эта история,— наконец тихо произнес
он.— Впрочем, вас, может быть, заинтересует.

Обряд, который разъединяет
27
Я молчал. Слушал. Ночную тишину нарушал только
далекий собачий лай.
— Я приехал в это село три года тому назад после окон-
чания института по распределению,— начал рассказывать
Вахид.— Меня встретили приветливо. Предоставили квар-
тиру. Стал работать в колхозе агрономом. Вскоре выступил
в Доме культуры с татарскими народными песнями. А че-
рез месяц-два уже был знаком почти со всеми жителями
села.
Относятся ко мне здесь хорошо. В любом доме для меня
открыты двери. Но... примерно через полгода после приез-
да в это село остановился как-то у колодца воды испить.
Жарко было. И увидел девушку поразительной красоты:
черные вьющиеся волосы, черные брови и яркие васильковые
глаза.
Я стоял, смотрел на нее не отрываясь и слова вымол-
вить не мог. Она засмеялась и сама предложила мне воды.
С тех пор я каждый день, как будто магнит меня притяги-
вал, шел к колодцу, чтобы увидеть ее. И какая бы пого-
да ни была, мне всегда пить хотелось. Горло пересыхало
при виде ее. А она всегда смеялась. Вскоре узнал, где она
живет.
Не прошло и месяца, а я уже решил предложение ей
сделать. Подстерег у колодца. Она, как обычно, смеялась.
Я спросил, нравлюсь ли. Она опустила глаза, ответила: «Та-
кой джигит всем должен нравиться». Я тут же предложил:
«Выходи за меня замуж!» Она ничего не ответила и убе-
жала...
После этого к колодцу не ходила, я ее нигде не встре-
чал. Так прошло несколько дней. Не зная, что и поду-
мать, пошел к ее дому. Встретил меня высокий седоволо-
сый мужчина, ее отец. Сурово так глянул: «Не ходите сю-
да»,— процедил сквозь зубы. У меня сердце оборвалось.
Хотел спросить, в чем дело? А он отвернулся и захлопнул

28
Заброшенные четки
передо мною двери. Поверите ли, я чуть не заплакал. Сразу
почувствовал: жить без нее не смогу. И понял: мне отказы-
вают. А в чем причина — не догадывался. И вот несколько
дней спустя узнаю от соседки, пожилой женщины, совсем
неожиданное.
Надо вам сказать, что родители мои — сельские учителя.
Коммунисты. Естественно, в бога не веруют. И разумеется,
никаких мусульманских обрядов не соблюдают. Поэтому
мне в детстве не сделали обязательный для мальчиков из
мусульманских семей обряд обрезания. Об этом каким-то
образом разузнал отец моей девушки. Соседка с большими
оговорками передала мне его наставление: пока я (пред-
ставляете, тридцатилетний мужчина) не обращусь к мулле
для совершения подобного обряда, согласия на брак ни от
отца, ни от нее самой не будет!
Соседка также сказала по секрету, что девушка заболе-
ла от переживаний, плачет, никуда не выходит. «Уговорите
ее встретиться со мной»,— попросил я. «Не согласится...—
ответила она,— отца боится».
Месяца два я старался не думать о девушке. Работал
и день и ночь. Труд — самое лучшее лекарство от душев-
ных ран. Но не выдержал... Говорят, утопающий хватается
за соломинку. Как ни стыдно было мне, все же улучил ми-
нутку и зазвал к себе на квартиру соседку. Уж как она меня
уговаривала пойти на уступку. «Согласись хотя бы на рели-
гиозный обряд венчания, пригласи муллу, произнеси лишь
символ веры: нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — про-
рок его»,— предложила она. Я отказался.
Через несколько дней снова иду к дому девушки. Опять
встречает меня ее отец. В дом не впускает. Но на этот раз
заговорил: «Если ты — татарин, ты должен быть мусуль-
манином! А иначе знать тебя не хотим. И не ходи сюда!»
Тяжело мне было. Только работа и спасала. Я крепил-
ся изо всех сил, чтобы снова не пойти к ее дому. Но пример-

Обряд, который разъединяет
29
но через месяц соседка пригласила меня к себе. У нее я за-
стал отца девушки. Поздоровались. Он пригласил к чаю.
Спросил о видах на урожай. Я отвечал кое-как, он же почти
не слушал. Разговор не клеился. Но вот после долгого мол-
чания он придвинул ко мне стул и, заглянув с любопытством
в глаза, спросил: «Объясни, пожалуйста, почему ты, тата-
рин, так упорно отказываешься от мусульманской религии?
Ведь вижу, тошно, больно тебе, а даже такую простую
вещь, как произнести символ веры, отказываешься. Не
пойму! Ведь чего проще...» Я ответил: «Татарин не значит
мусульманин. Многие татары еще до присоединения Сред-
него Поволжья к Русскому государству приняли христиан-
ство. Кстати, у татар, принявших христианство, в чистом
виде сохранились и старинный татарский язык, и старин-
ные народные татарские песни, традиции, обычаи, личные
имена, жилища, одежда, национальные блюда и многое дру-
гое. Впрочем, и те татары, которые приняли ислам, несмот-
ря на старания мулл и феодалов, не восприняли чуждые
им арабские язык, письменность и традиции, а сохранили
свой родной язык, обычаи и традиции, поэзию, фольклор,
национальный характер, национальную специфику, одежду
и многое другое. Их никогда не спутаешь с арабами, на
которых так стремились походить сами муллы. Из потомков
тех, кто когда-то принял христианство, и тех, кто испове-
довал ислам, многие отошли от религии, и ничто их не разде-
ляет. Я также, как и миллионы других тружеников-татар,
не верю в Аллаха и не придерживаюсь мусульманских
традиций, но в паспорте у меня записано: татарин. Я раз-
говариваю по-татарски. Люблю свой язык. У меня есть Ро-
дина — Советский Союз. Я здесь родился, здесь родились
и жили мои предки. Я знаю и люблю татарские народные
песни, читаю татарских писателей. Но, оставаясь татарином,
я не верю в бога и не признаю себя мусульманином. Ведь
мусульманами называли тех, кто должен был быть покор-

30
Заброшенные четки
ным арабам-завоевателям, а следовательно, поклоняться
их богу, основателю их религии — Мухаммеду и молиться в
сторону исламской святыни в Мекке!
Известно, что славяне и тюрки веками соседствовали
друг с другом. У них было много общего: народное творче-
ство, быт, торговля. Частыми были браки между ними. Но
разные религии разделили их. И тюрки, принявшие ислам,
отделились не только от славян, но и от своих же тюрков,
не принявших ислама.
Обособление татар по религиозному признаку от других
народов привело к экономической и культурной отсталости,
преграждало трудящимся татарам путь к объединению с
русским пролетариатом для совместного выступления про-
тив общих угнетателей.
Вы хотите, чтобы я, будучи неверующим, хотя бы фор-
мально называл себя мусульманином, но я на это не пойду,
так как не хочу обманывать своих односельчан».
Выслушал меня отец девушки и сказал: «Может быть,
ты и прав, но лично я не хочу, чтобы мои внуки смешались
с людьми другой веры и атеистами». С тем и ушел...
Вахид помолчал, а затем едва слышно проговорил:
— Вот почему я не женат.
В ту ночь я долго не мог заснуть. Сочувствие этому чело-
веку заставляло задумываться о многом. Бывает же такое:
давно в нашей стране ушли в прошлое национальная, рели-
гиозная рознь. А вот нет-нет да и выскочит где-то вот такой
отвратительный прыщ религиозной неприязни.
Как глубоко ошибаются те, кто утверждают, что кре-
щение и обрезание — безвредны. Совершая эти религиозные
обряды, они вытаскивают из далекого прошлого нечто тем-
ное, чуждое нам, служащее разъединению людей на том
лишь основании, что они веруют в разных богов или вовсе
не поклоняются им. А ведь и я когда-то мог пойти по невер-
ному пути. И я вспоминаю свое детство.

Обряд, который разъединяет
31
Мне тогда было лет семь. Днем к нам во двор в отсутст-
вие моих родителей пришел верующий старик. Собрал маль-
чишек. Говорил неторопливо и долго. О том, что татары —
мусульмане. Что их предки якобы всегда были мусульмана-
ми и в знак отличия от неверующих и немусульман мужчи-
ны-мусульмане из поколения в поколение совершали обряд
обрезания (суннет). И если мы любим своих старших родст-
венников, подобно им, должны согласиться на совершение
этого обряда. Приходил он не один раз. Бабушка знала об
этих беседах. Уговорила меня, чтобы я не рассказывал об
этом отцу и матери. Мы, мальчишки со двора, считали,
что, согласившись на этот обряд, станем настоящими муж-
чинами-мусульманами, и не испытывали никакого страха
перед ним. Наоборот, ходили гордые тем, что нам предстоит
испытать.
И вот наконец бабушка сообщила мне, что на следую-
щее утро после свадьбы наших молодых родственников она
поведет меня к ним, там будет дожидаться мулла, который
сделает все, как надо.
В соседнем дворе собралось много народу. Нас, несколь-
ких мальчишек, по очереди проводили к мулле, который
находился в пристройке к дому.
Вот мальчику, который стоял впереди меня, завязали
платком глаза и повели.
Бабушка занимала меня разговорами, и я даже не
осознавал, что мне предстоит через несколько минут. Но
вдруг, расталкивая людей, ко мне подбежал отец, схватил
за руку и, ни слова не говоря, увел домой. Лицо его было
бледным и взволнованным. Я не ожидал, что он с такой
нетерпимостью отнесется к этому обряду. Отец долго бесе-
довал со мною. Говорил, что мы не должны отчуждаться
от тех людей, которые живут за пределами татарской сло-
боды, тогда все будут жить счастливо и дружно.
— Но мы же татары,— возражал я.

32
Заброшенные четки
— Это сугубо религиозный обряд,— объяснял отец,—
а ты у меня неверующий! Не пойдешь же ты в мечеть мо-
литься?!
— Нет, не пойду,— отвечал я.
— А этот обряд служит обязательством того, что ты
становишься верующим мусульманином и что должен в те-
чение всей своей жизни ходить в мечеть.
— Мне не нужен такой обряд,— сказал я,— я не буду
верующим.
Был у нас такой обычай: каждый день кто-нибудь из
мусульман квартала кормил муллу обедом. На этот раз по-
дошла очередь бабушки. И конечно, после сытного обеда
мулла читал ей нравоучения.
— Воспитывай внука благочестивым мусульманином,—
говорил он.— В вашем роду никто еще не совершал палом-
ничества в Мекку. Пусть поцелует твой внук «черный ка-
мень», попьет воды из святого источника Земзема. Станут
тогда мусульмане уважать твоего внука, почитать. Оденет
он на голову зеленую чалму, как полагается хаджи.
И обращаясь ко мне, мулла сказал проникновенным го-
лосом:
— Запомни, мальчик, мусульмане ближе всех к Аллаху,
только им даны нравственность, чистота и добросердечие.
Будешь хорошим мусульманином — попадешь в рай, где
жизнь вечная, сладкая, прекрасная. Другие, кяфиры, не по-
падут в рай. Быть тебе, мальчик, хаджи, носить тебе на
голове зеленую чалму.
По правде говоря, я не обрадовался перспективе носить
на голове зеленую чалму. Я представил, как встретят меня
ребята на улице, увидев на моей голове зеленый тюрбан. Но
молчал, не смея перечить седобородому старцу. Однако
слова муллы, так аппетитно уплетавшего приготовленные
бабушкой яства, запомнил. Кстати, я уже тогда на каждом
шагу убеждался, насколько Аллах невнимателен и неспра-

Обряд, который разъединяет
33
ведлив к своим мусульманам, как неинтересно и скучно за-
программировал их жизнь. Мусульмане, по моим наблюде-
ниям, совсем не были похожи на богоизбранный исключи-
тельный народ. Я видел, что у представителей других наро-
дов есть много интересного, хорошего, мудрого, хотя они,
по рассуждениям муллы, и не относились к богоизбран-
ным. И почему я должен был быть более исключительным,
чем, например, соседский мальчик Олег, сын художника,
приехавшего к нам из Москвы писать картины. Олег знал
гораздо больше меня, его поведение не ограничивалось
никакими бессмысленными запретами и предписаниями.
Он был отличный товарищ, и, когда мы подружились, я был
рад этому.
Мне было лет восемь, когда я впервые узнал, что такое
новогодняя елка. Узнал от русских ребятишек с соседней
улицы. Родители в те годы учились в Москве, а я оставался с
бабушкой в татарской слободе. Бабушка знала только татар-
ский язык и только мусульманские обычаи и традиции. По-
нятно, что новогодняя елка казалась ей каким-то чуждым и
неприемлемым атрибутом христианской религии. Я же, ви-
дя, какое веселое и радостное оживление вызывает предсто-
ящий новогодний праздник у моих русских сверстников, с
завистью смотрел, как их родители несут в дома пахучие
зеленые деревца, как всей семьей увлеченно украшают раз-
ноцветными гирляндами, блестками и игрушками красавицу
елку.
И однажды, не выдержав, со слезами на глазах я прибе-
жал к бабушке и попросил, чтобы купила мне такую же, как
у русских ребят, елку и чтобы мы также нарядно разукра-
сили ее.
Бабушка не разделяла моей радости по поводу наступ-
ления Нового года, который отмечали все в городе. Ведь
мусульманский лунный календарь значительно отличается
от принятого у нас в стране солнечного календаря.
2 Э. З. Байрамов

34
Заброшенные четки
Она долго отмалчивалась, затем сердито отрезала:
— Христианское дерево не для мусульман, Аллах не
разрешает!
В эти минуты Аллах представился мне неимоверно же-
стоким и недобрым стариком.
Вечером перед самым Новым годом со слезами на глазах
наблюдал, как в окнах домов, в которых жили русские, за-
жигались свечи. Как уютно, как весело там было! У нас
же темно, неуютно и уныло. Мы молча сидели вдвоем с ба-
бушкой в глухой темноте. А перед сном бабушка долго и
монотонно молилась.
Следующий день был уже новогодним. Бабушка послала
меня в другой конец города привезти на санках мешок сена
для козы. Снег растаял. Полозья санок с пронзительным
скрипом царапали неровную поверхность тротуара. Выби-
ваясь из сил, мучительно напрягаясь, я тащил сани с гру-
зом. А кругом ходили нарядные, веселые, беззаботные люди,
шутили, смеялись. И никому не было до меня никакого дела.
И вдруг у дорожного водостока я увидел истоптанную
множеством ног небольшую зеленую колючую веточку. Гля-
дя на зеленые колючки, я подумал, что это еловая ветка.
Сколько же радости она в тот миг принесла мне. Я тут же
забыл о тяжелой ноше и быстрее зашагал к дому. Однако
вскоре же испытал горькое разочарование. Первому же
встретившемуся знакомому мальчишке я похвастался, что
у меня тоже есть елка, и показал найденную грязную истоп-
танную ветку. Мальчишка громко рассмеялся:
— Это же сосновые колючки!
Я никак не мог понять: вроде бы и зеленая ветка, и ко-
лючки на ней. Почему же не елка? Но подошедшие ребята
подтвердили: да, сосновая ветка. Я все же принес сосновую
ветку домой. Бабушка велела выбросить ее тут же на помой-
ку. Тогда я унес ее в маленький дровяной сарайчик, в кото-
ром любил играть, и там укрепил среди поленьев. И долго

Обряд, который разъединяет
35
потом смотрел на нее, пока в моем воображении она посте-
пенно не превратилась в большую, красивую, нарядную,
праздничную, сверкающую огнями новогоднюю елку.
А на следующий год я испытал бурную радость: из Моск-
вы приехала мама, которая купила мне небольшую, но зато
настоящую хорошенькую зеленую елку. И как я был счаст-
лив, когда вырезал полоски из белой бумаги, затем разукра-
шивал их в разные цвета, склеивал в кольца и развешивал
гирляндами на елке.
Так русская елка впервые и навсегда вошла в жизнь на-
шей татарской семьи. Новогодние праздники стали для нас
традиционными.
Следующим нововведением в нашем доме, перенятым от
русских, явилось приобретение отцом мебели. Ранее все мы
размещались на разного рода топчанах, подстилках, подуш-
ках прямо на глиняном полу. Теперь же отец и мать, а позже
и я стали читать и писать за столом, сидя на стульях. Ели
также за столом. Я научился садиться на стул очень скоро.
Бабушка же долгое время не могла влезать на это деревян-
ное возвышение. Она вскарабкивалась на стул, как на дерево,
снизу вверх, ухватившись руками за спинку. Стул падал, па-
дала и бабушка. Мне приходилось помогать ей все начи-
нать сначала. Наконец со стонами и ворчаньем вскараб-
кавшись на стул, бабушка с трудом решала другую пробле-
му, как удержаться на нем. Ведь она привыкла сидеть по-
восточному, скрестив ноги. Спускать ноги со стула она не
рисковала, боялась, что свалится. Так и сидела на стуле со
скрещенными по-восточному ногами.
Дни рождения в нашей семье ранее не отмечались. Я и
понятия не имел о таких семейных праздниках. Но вот
однажды мой приятель Олег пригласил меня к себе на день
рождения.
Вместе со мною пришли и другие мальчики и девочки с
нашей улицы. Мы не знали, что делать, как себя вести. Но

36
Заброшенные четки
родители Олега так интересно заняли нас играми, конкур-
сами, веселыми соревнованиями, что мы все, как один, вклю-
чились в это веселье. Пели, танцевали, даже стихи читали.
И очень много смеялись. Больше всех доволен был сам
именинник. Он радовался тому, что родители столько вни-
мания уделили его приятелям. Этот семейный праздник
сдружил и духовно обогатил всех нас. Мы увидели друг
друга в лучшем свете. Если у нас, мальчишек, принято было
считать высшей доблестью умение драться, ругаться и ла-
зать по чужим садам, то в этот день мы обнаружили друг
в друге таланты, о которых ранее и не подозревали. Но я не
мог тогда все это объяснить бабушке, а только твердил:
«Давай справим мой день рождения! Давай!» Она не могла
понять, чего я добиваюсь, что это такое. В мусульманских
семьях не принято было отмечать дни рождения.
На следующий год моя мама устроила праздник в день
моего рождения. Были приглашены мои друзья. Праздник
пришелся всем по душе.
Так в нашей да и в других татарских семьях происхо-
дил процесс интернационализации образа жизни.
Бабушка совершенно не знала русского языка. В отсут-
ствие родителей, которые учились в Москве, я также был
лишен возможности его освоить: в татарской слободе жили
только татары. Мулла же наставлял бабушку: не разрешай
внуку учить русский язык. Это язык неверных. Тем не менее
я старался познакомиться с русскими ребятами. Это заме-
тил наш сосед и решил проучить меня. Однажды, когда я
гулял на улице, ко мне подошли два его сына-подростка и
предложили покатать на тачке, на которой возили уголь, но
только при условии, что я выучу несколько русских слов,
а затем повторю их отцу. Я чувствовал себя на вершине
счастья. Два здоровенных парня везли меня в черной от
угля и грязи тележке до конца улицы. Там остановились и
заставили выучить по-русски несколько слов, значение кото-

Обряд, который разъединяет
37
рых я не понимал. Я бежал домой, торопясь похвастать-
ся перед родными знанием русского языка. Отец как раз
приехал из Москвы и сидел за обеденным столом. Весь
испачканный угольной пылью, я встал перед ним и громко
заявил:
— Папа! Я знаю русские слова!
— Вот молодец! — похвалил отец.— Ну-ка скажи по-
русски.
И я громко отчеканил те несколько слов, которым меня
научили. К своему крайнему изумлению я увидел, как лицо
отца побагровело. Он схватил меня за шиворот и с силой
потряс. Оказалось, что со мной сыграли злую шутку: выучи-
ли скверным словам.
Но вскоре отец сам научил меня русскому языку. Вы-
ученные русские слова я передавал соседям — взрослым
и детям. Они с уважением смотрели на меня: знает русский
язык, значит, будет умным, знающим, ученым. Народ пони-
мал, какой колоссальной культурой владели русские и какие
великие возможности они предоставляют простым тружени-
кам-татарам, щедро и бескорыстно делясь с ними своими
духовными ценностями.
Почти все свои деньги отец тратил на книги. Постепен-
но стены нашего дома закрыли многочисленные полки.
В связи с этим мне запомнился разговор с сыном одного из
завсегдатаев мечети. Побывав у нас дома, он при мальчиках
стал дразнить меня:
— Эге-ге! Вы бедные. У вас ни ковров нет, ни посуды.
Слова эти показались мне очень обидными. Я готов был
уже ринуться на обидчика с кулаками, но тут мой друг
Олег сказал слова, поразившие меня:
— Зато у его отца все стены в книжных полках, а у вас
ни одной книги нет.
Мальчишка смолк, не зная, что ответить. А я с тех пор
стал смотреть на книги, как на самую высшую ценность.

38
Заброшенные четки
Книги открывали мне мир. Читая их, я все больше и больше
убеждался, насколько узок и ограничен кругозор близких
мне людей — мусульман. Ведь они в то время почти все
были неграмотны.
«Не постигнет нас никогда ничто, кроме того, что начер-
тал нам Аллах»,— читал мулла из Корана бабушке. Я часто
вспоминаю это изречение.
Как обидно, что в течение стольких веков Коран не
только ограничивал познания своих почитателей, но и давал
им совершенно неверные представления о мире и обществе.
И именно неверующие в Аллаха люди, именно те, кто не
ходил в мечеть и не стремился носить на голове зеленую
чалму, добились, что в нашей татарской слободе все стали
учиться, стали грамотными.
Первые книги на русском языке, которые я брал в город-
ском доме учителя, буквально окрыляли меня. Кто-то из
русских ребят подарил мне большой красочный портрет
А. С. Пушкина. Бабушка не разрешила повесить портрет
дома, так как посчитала за икону. Я повесил его в своем лю-
бимом уголке в дровяном сарае.
Никто в доме не знал про этот портрет поэта, никто
не ведал, какую решающую роль сыграл он в моем созна-
нии...
По нескольку раз в день я прибегал в свой уголок в сарае
на свидание с поэтом, а он встречал меня гордый, возвы-
шенный и великолепный. Мне казалось, что он обращается
именно ко мне, стриженному наголо татарчонку, говоря:
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
И я горел желанием совершить великие подвиги во имя
Отчизны, и становились непонятными и неприятными мо-

Обряд, который разъединяет
39
литвы бабушки Аллаху о собственном благополучии, о том,
чтобы всевышний удостоил нас с нею райской обители.
Вероятно, такое же счастливое знакомство с великим рус-
ским поэтом испытало большинство татар. Вот как об этом
писал в своей оде «Пушкину» еще в 1906 году татарский поэт
Габдулла Тукай:
Я мудрость книг твоих постиг, познал источник сил я,
Вступил я в щедрый твой цветник, твоих плодов вкусил я.
Несмотря на брань и угрозы мулл, еще задолго до рево-
люции один из первых татарских просветителей Каюм На-
сыри открыл школу для обучения русскому языку татарских
детей.
Татарский писатель-публицист Фатих Амирхан писал
еще до революции: «Ознакомление с духовной жизнью на-
ших русских соотечественников для нас не только полезно,
но и необходимо».
Все чаще и громче в татарской слободе стали звучать
русские народные песни, русская музыка. Вместе с русски-
ми ребятами мы стали ставить самодеятельные спектакли.
В нашем доме появились портреты великих русских уче-
ных, писателей, поэтов.
Овладев русским языком, мы, ребята из татарской сло-
боды, познакомились с творчеством поэтов и писателей дру-
гих народов: Шота Руставели, Тараса Шевченко, Коста
Хетагурова, Сулеймана Стальского, Джамбула, Садриддина
Айни и многих других, с мировой классикой: «Илиадой»,
«Песнью о Роланде», «Похвалой Глупости» Эразма Роттер-
дамского, бессмертными комедиями Бомарше, корнелев-
ским «Сидом».
Прочитав эти книги, я увидел, что людей разных нацио-
нальностей волнуют одинаковые чувства и мысли. Читая
произведения Максима Горького о русских, Чингиза Айт-
матова о киргизах, Эмиля Золя о французах, Расула Гам-

40
Заброшенные четки
затова о дагестанцах, а также произведения других писа-
телей, я на всю жизнь полюбил их героев.
Язык, творчество, традиции и обычаи других народов
сделались мне так же близки и дороги, как свои, нацио-
нальные.
В то же время я, коммунист, атеист, одинаково не при-
емлю ни мусульманские, ни христианские, ни иудейские,
ни буддистские традиции... Ибо любая религия одинаково
мешает людям выйти на дорогу истины.

Страшные
Даббатульарз и Даджжаль,
прекрасные пери и гурии
Огнями ада не пугай меня,
отшельник ледяной.
Не огорчай, суля мне рай,
когда окончу путь земной!
АЛИШЕР НАВОИ
Громадное, похожее на динозавра железное
животное, шумно урча двигателем, хватало
зубастой пастью тяжелые толстые десятимет-
ровые металлические балки, оставшиеся после
снесенного большого дома, мгновенно пере-
кусывало их пополам, а затем аккуратно скла-
дывало в длинный кузов автомашины.
Я смотрел на дисциплинированного робота
и невольно сравнивал его с теми ужасавшими детское
воображение, дышащими огнем, заглатывающими людей
живыми адскими чудовищами из мусульманских преданий,
о которых мне в детстве каждый вечер рассказывала бабуш-
ка. Насколько же этот робот — создание ума и рук чело-
века — перерос плод фантазии наших древних предков.
О милая бабушка, как старательно пыталась она воз-
действовать на мое детское сознание этими жуткими фан-
тастическими образами, чтобы я так же, как и она, в страхе
перед всемогущим Аллахом по пять раз в день подгибал
колени в неустанном рвении служить ему, восхвалять его,
ибо в священной книге Коран бог говорит: «Я ведь создал
джиннов и людей только, чтобы они мне поклонялись».

42
Заброшенные четки
«...Прославляй хвалой твоего господа до восхода солнца
и до захода, и во времена ночи прославляй его и среди дня,—
может быть, ты будешь доволен».
...В большой темной комнате, устланной коврами, молил-
ся человек. Лучи солнца, пробиваясь сквозь щели плотно
закрытых ставен на окнах, освещали его неуклюжий силуэт,
черную бороду, черную каракулевую папаху и блестящие
черные четки в волосатых руках. Мы с бабушкой, стоя у
дверей, ждали окончания намаза. Но вот, проведя ладоня-
ми по лицу, он повернулся к нам. Долгим пристальным
взглядом посмотрел на бабушку, на меня.
— Этот волчонок — сын Зубеира-безбожника? — спро-
сил он.
Вместо ответа бабушка концом марлевой шали утерла
слезы со щеки. Я привык, что мужчины, которые молятся,
недружелюбно относятся к отцу. Чернобородый сверлил
бабушку глазами:
— Наказал всевышний твоего мужа Якуба... Умер от
истощения и голода. А почему? Потому что перестал исправ-
но молиться, с неверными сошелся. Вроде бы настоящая
ты мусульманка, но дети твои выросли безбожниками: сын
Усеин — художник, рисует человеческие лица. Старшая
дочь Эсьма — член партии, против бога выступает. Млад-
шая дочь Урие — безбожные лекции читает. Ее муж Зубеир
тоже безбожник. Людей от религии отговаривает. А кто за
их души в загробном мире перед богом отвечать будет?
Накажет тебя Аллах за твоих детей. Смотри, не допусти
ошибки во внуках своих! Будут гореть в адском пламени,
если не воспитаешь в мусульманской вере.
Бабушка стояла молча, утирая слезы.
— Учти, старая,— говорил чернобородый,— коли при-
учишь внука молиться,— молитвы войдут в привычку, от
постоянных молитв воспитается богобоязненный характер,

Страшные Даббатульарз и Даджжаль, прекрасные пери и гурии 43
и вырастет из внука настоящий мусульманин, угодный
Аллаху. Аллах определит его судьбу.
Я с ненавистью смотрел на мужчину, который вынуждал
плакать бабушку. А он, не обращая на меня внимания, про-
должал:
— Рассказывай им о святых — помощниках Аллаха,
пророках, архангеле Джабраиле и пострашнее — об адских
чудовищах вроде дракона Аджарха, из пасти которого пламя
огненное полыхает. Расскажи о молниеносном крылатом
животном Бураке, верхом на котором пророк Мухаммед
перенесся с земли на седьмое небо. Предупреди детей,
чтобы остерегались джиннов — духов, сотворенных из огня,
так как они могут принимать самые разные обличья (вол-
ка, собаки, медведя, даже человеческое). Пусть узнают
дети, как Аллах, всемогущий, всеведущий, всемилостивый,
помогает богобоязненным, когда они обращаются к нему
с молитвою.
Чернобородый говорил с холодной рассудочностью, не
торопясь, подыскивая нужные слова. Он походил на базар-
ного торговца, проверяющего наличие своего товара. На
меня он произвел неприятное впечатление. И когда бабуш-
ка в последующие дни рассказывала религиозные сказки, я
не воспринимал их со страхом.
Запомнилась мне пересказанная бабушкой древняя
религиозная поэма о Кисекбаше. О том, как однажды к
пророку Мухаммеду во время его беседы с приближенны-
ми подкатилась отрубленная человеческая голова и стала
молить о помощи. Выяснилось, что голова принадлежала
правоверному мусульманину, чью жену отнял див — дра-
кон. Этот же дракон сожрал сына Кисекбаша и его тело.
Али, сподвижник Мухаммеда, взялся помочь голове. Воору-
жась саблей Зульфакар, на чудесном коне Дюльдюле он
разыскал дива, разбил железные ворота подземного дворца,
победил огромного дракона и освободил жену Кисекбаша и

44
Заброшенные четки
других мусульман. А затем Мухаммед совершил чудо: своей
молитвой превратил Кисекбаша в красивого молодого че-
ловека.
Эта сказка, по мнению бабушки, должна была показать
мне, к каким чудесам могут привести молитвы. Мне же
сказка не понравилась: я представлял себе голову черно-
бородого, и мне было неприятно ее слушать. Неграмотная
бабушка передавала мне свои наивные знания, основан-
ные на пересказанных ей чернобородым коранических пре-
даниях, о том, как Аллах создал мир, землю, растения, жи-
вотных. Рассказывала о Коране, о первом человеке, создан-
ном Аллахом из праха, о злом и гордом дьяволе Иблисе,
который отказался поклониться первочеловеку Адаму, за
что Аллах изгнал Иблиса из рая на землю. Горя местью,
Иблис научил змея подговорить жену Адама Хавву попро-
бовать плод с запретного райского дерева. Аллах наказал
за это Адама и Хавву — сбросил с небес на землю. На земле
в Аравии около Мекки Адам построил священный храм
Каабу.
Округляя глаза, переходя на шепот, бабушка рассказы-
вала о конце света, когда Аллах воскресит всех мертвых и
будет судить людей по их поступкам. Одних он поселит в
раю, других низвергнет в ад. О приближении «последнего
часа» люди узнают, когда появятся на земле фантастиче-
ский зверь Даббатульарз, Даджжаль — противник Мухам-
меда и свирепые племена Яджудж и Маджудж. Бабушка
выговаривала страшные имена, имитируя рычание зверя.
По ее рассказам я представлял Аллаха всевидящего —
с большими проницательными глазами, карающего — с
длинными когтистыми руками. Он сидит на троне, покоя-
щемся на облаках. Днем я подолгу вглядывался в облака, но
ничего не обнаруживал.
Бабушка молилась по пять раз в день — между рас-
светом и восходом, в полдень, незадолго до заката, после

Страшные Даббатульарз и Даджжаль, прекрасные пери и гурии 45
заката, поздно вечером. Иногда вставала среди ночи и снова
молилась. Говоря, что на нас смотрит с неба сам Аллах,
прижимала мою голову к коврику-намазлыку, заставляла
становиться на колени, падать ниц, произносить при этом:
во имя Аллаха, милостивого, милосердного! Хвала Алла-
ху — господу миров, милостивому, милосердному, владыке
судного дня!
Из любви к бабушке я раза два пробовал повторять вслед
за нею унизительные движения и слова молитвы. Но затем
наотрез отказался. Она все же продолжала требовать, чтобы
перед началом еды я раскрывал ладони перед собой и произ-
носил «бисмиллах» — «во имя Аллаха».
Для большей убедительности в разговорах о рае она
принималась мечтать:
— Всю жизнь я ходила в дешевых тряпках, а в раю
меня оденут в шелковые одеяния. Всю жизнь я трудилась
на других, а в раю за мною будут ухаживать слуги.
— А дедушку будут любить гурии? — наивно вопро-
шал я.
Лицо бабушки мрачнело. Она смолкала. Затем про-
должала:
— Там фрукты с деревьев свисают прямо в рот...
А я снова задавал наивные вопросы:
— А наш дедушка уже в раю?
— Твой дедушка испытал и голод, и нищету, и горе.
Он молился и постился,— горько вздыхала бабушка.— Он
должен быть в раю.
Бабушка опять вздыхала.
Однако подобные разговоры с бабушкой продолжались
недолго. Возвратились домой из Москвы мои родители —
жизнерадостные, полные энергии и радужных перспектив.
И я оказался совсем в другом мире — светлом, веселом.
Если детские подражания бабушке наводили скуку и печаль
(Аллах не являлся, чудеса не совершались), то пример

46
Заброшенные четки
родителей наполнял меня веселым задором и неуемной
энергией.
Молящиеся люди не выдерживали никакого сравнения
с умным, веселым, обаятельным и смелым отцом. Я постоян-
но сравнивал его с теми людьми, которых втайне от него
встречал у бабушки.
Отец громко и воодушевленно читал стихи любимого
поэта — Габдуллы Тукая:
Только знанья правят миром, им не правят дети тьмы.
Прочь, невежество и спячка! Пробуждаемся и мы.
Мы вместе с отцом мечтали о дальних путешествиях,
открытиях новых островов. Я рано познакомился с книга-
ми Н. Н Миклухо-Маклая, зачитывался повествованиями
о его жизни среди людей каменного века, о дружбе с па-
пуасами, для которых он был «добрым Маклаем», «челове-
ком с луны». Миклухо-Маклай стал моим любимым героем.
Как-то мама взяла нас с собою в лес. Она должна была
собирать и описывать дикорастущие лекарственные расте-
ния — готовила материал для книги о народной медицине.
В лесу яркие впечатления волновали мое воображение.
Вот пробежал заяц, мы чуть не провалились в заброшенную
медвежью берлогу, нашли редкий цветок... В пути маму
интересовали и деревья, и кустарники, и травы... И обо
всем она так интересно говорила.
— Прежде у татарского населения муллы считались
и учителями и врачами,— рассказывала она.— Учили они
ребят, что Земля — центр мира, а небо — колпак над
Землей, что все звезды находятся на одинаковом расстоянии
от Земли и вращаются вокруг нее вместе с Солнцем. А лечи-
ли людей молитвами из Корана. Бывало, придет к мулле
заболевший крестьянин. Мулла ему за деньги напишет на
клочке бумаги краткое изречение из Корана. Вернется
крестьянин домой, положит эту бумажку в воду и пьет

Страшные Даббатульарз и Даджжаль, прекрасные пери и гурии 47
растворившиеся в ней чернила, как «божественное» лекарст-
во. Разумеется, такие «лекарства» не помогали. Люди сами,
уже не полагаясь ни на бога, ни на мулл, добывали себе
лекарства в «мастерской» природы. Например, отвар из коры
молодых побегов дуба использовали для полоскания горла
и десен, как кровоостанавливающее средство и при ожогах.
Листья и цветки ландыша собирали для лечения сердца.
Зверобой применяли при кашле и желудочных заболева-
ниях. Отец и мать расспрашивали у крестьян об использо-
вании ими лекарственных свойств дикорастущих растений,
записывали народные сказки, песни, пословицы, поговорки.
Они восторгались талантом и умом народа, красотой и яр-
костью его образного языка, поэзией песен. Они помогли
и мне увидеть красоту духовного мира народа.
Однажды ярким солнечным днем мы с отцом вышли из
леса к небольшой деревушке. Увидели мечеть, зашли в нее.
И сразу свет померк. В сыром, непроветренном помещении
перед небольшой группой верующих, униженно распластав-
шихся на полу, мулла, сидя на минбаре, вычитывал из
Корана, что «здешняя жизнь только суета и призрак». Ка-
ким разительным контрастом этой унылой обстановке
представился праздничный ликующий мир, в котором все
сияло солнечными лучами, благоухало цветами и травами,
щебетало и пело, радуясь земной жизни!
Для меня, мальчишки, смелость была главной челове-
ческой добродетелью. Однажды я оказался свидетелем
совершенно разного поведения в критической ситуации
отца-атеиста и направлявшегося к мечети проповедника.
В пятницу к мечети, которая находилась по соседству
с нашим домом, тянулись толпы верующих. Я с мальчиш-
ками бегал по улице. Вдруг откуда-то раздались испуган-
ные крики:
— Бешеная собака! Бешеная собака!
В один миг улица опустела, люди разбегались в разные

48
Заброшенные четки
стороны. И я увидел лохматого рыжего пса, бегущего по
пыльной дороге. Из пасти стекала слюна. Пес устремился
в сторону стоящего посреди дороги ошеломленного, перепу-
ганного муллы, как бы загипнотизированного взглядом со-
баки. Служитель культа трясся от страха и громко бормо-
тал заклинания:
— Алла сакласын! Да упрячет Аллах! Алла сакласын!
Да упрячет Аллах!
Неожиданно откуда-то появился мой отец. Уверенными
размашистыми шагами он подошел к перепуганному мул-
ле и ударил взбесившегося пса булыжником по голове...
Проповедник молча кивнул отцу головой в знак благодар-
ности, воздел руки перед собой и прочитал благодарствен-
ную молитву Аллаху. Отца уже не было рядом с ним. Он
ушел домой. После этого события постоянные посетители
мечети долго рассказывали, как у них на глазах мулла
вознес молитву перед неминуемой опасностью и как Аллах,
услышав его, в самую последнюю минуту спас от верной
гибели...
Как ни изощрялись мусульманские активисты, расска-
зывая о чудесном спасении проповедника от бешеной соба-
ки, событие это все же подорвало его авторитет. Многие
верующие, проходя мимо нашего двора к мечети, стали
почтительно здороваться с отцом при встрече.
И может быть, именно поэтому чернобородый вновь
пригласил к себе бабушку. Идя к нему, бабушка прихватила
в корзинку курицу, отложила в карман денег.
— Не прекращает твой зять выступлений против святой
религии,— сверля бабушку злыми глазами, говорил черно-
бородый. На меня он по-прежнему не обращал внимания.—
Быть ему вместе с твоею дочерью в ледяном страшном
аду — джаханнаме. Не пройдет он по тонкому лезвию
моста Сират, свалится в адское пекло, встретит его главный
судья — дышащий огнем ангел смерти Азраил, проткнет

Страшные Даббатульарз и Даджжаль, прекрасные пери и гурии 49
грешника раскаленным вертелом с кривыми зубьями. А
пятьсот помощников Азраила будут истязать безбожника
огненными плетьми. Спросит Азраил Зубеира о его деяниях
на земле. Расскажут ему о том, как выступал безбожник
против святой религии. И тогда возьмут безбожника под
руки два палача Геллаз и Шеддад, наденут на него желез-
ные ошейник и цепи.
Чернобородый садистски усмехнулся, смакуя подроб-
ности пыток, а впечатлительная бабушка стояла с широко
раскрытыми от ужаса глазами, готовая потерять сознание.
— И тысячами когтистых рук начнут помощники Азра-
ила рвать волосы с головы Зубеира, сдирать с него кожу,
терзать тело, ломать кости, жарить в огне тысячи лет,
затем вытащат и опять бросят в огонь. Заставят глотать
раскаленные угли, откусывать со своего тела мясо и тут же
поедать. Захочет истязаемый пить, а ему вольют в горло
расплавленный свинец, воткнут колючие плоды адского де-
рева.
Лицо бабушки побледнело, глаза закатились, но она
крепко сжала мне руку и удержалась. Я хотел пнуть ногой
проповедника, но он, как бы почувствовав мое намерение,
отодвинулся и, захлебываясь слюной, продолжал упиваться
своей ролью духовного палача:
— После бросят его вниз головой в глубочайший
колодец, дно которого он не достанет и через тысячи лет.
Из глаз бабушки текли не переставая обильные слезы.
Ее руки бессильно повисли.
Я не мог сдерживаться и зарычал, как зверь.
Чернобородый перевел дыхание, насладился видом
плачущей жертвы.
— Молись,— властно прохрипел он,— молись. Может
быть, упросишь Аллаха о милосердии. Может быть, сжа-
лится милостивый над безбожником. Бойтесь господа ва-
шего!

50
Заброшенные четки
Чернобородый перевел взгляд на меня. И заговорил
уже по-другому, стараясь придать голосу слащавость:
— В раю реки, в которых течет шербет,— елейно ворко-
вал он,— там шатры из изумруда, гурии ублажают. А гу-
рии — из райских шатров. Нарядят тебя в раю в запястья
золотые, жемчужные, в одежду шелковую. Увидишь ты
там блеск и радость.
Чернобородый предлагал мне рай словно сладкий пря-
ник. А я упрямо отказывался:
— Не нужен мне ваш рай!
...А вечером дома отец читал мне стихотворение Габ-
дуллы Тукая «Ребенку»:
Дитя, не бойся лешего, чертей и домовых!
Все это только выдумки, не стоит верить в них!
Остались эти выдумки от прежних, старых лет,
Послушаешь — так весело, но в сказках правды нет.
Дубравы я не ведаю, не ведаю села,
Где бы водились дьяволы, где ведьма бы жила!
Ты вырастешь, научишься, ты наконец поймешь,
Как свежим ветром знания развеять эту ложь.
Это стихотворение, услышанное мною еще ребенком, я
запомнил на всю жизнь. И «свежий ветер знания» со
временем, действительно, помог мне понять, как «развеять
эту ложь».

Тема, которая не устарела
Плохо Мухаммеду с нами — рай на
земле мы строим сами.
ТАТАРСКАЯ ПОСЛОВИЦА
История эта произошла в одном из сел Тата-
рии... Субботняя репетиция выступления
агитбригады в сельском Доме культуры, нача-
тая еще с утра, близилась к концу. Мы готови-
ли атеистическую программу к тематическому
вечеру. И я, не ограничившись соответствую-
щей беседой, дал самодеятельным артистам
почитать Коран в русском переводе. Книга
эта скучная, воспринимается с большим трудом. В первой
главе одни молитвы, однообразные восхваления Аллаха.
В последующих главах сумбурное, несвязное изложение
противоречивых, наивных или малопонятных суждений.
Книгу читали неохотно. Да и сама тема казалась неинте-
ресной, ненужной, устаревшей. Потому и на репетиции
артисты произносили заученные тексты равнодушно, не-
заинтересованно.
Я высказал мнение, что с таким отношением к теме
лучше не выступать. Надир, руководитель самодеятельного
коллектива, студент-заочник шестого курса Казанского
государственного университета, все же продолжал настой-
чиво объяснять участникам репетиции, насколько и сегодня
важна и необходима критика религиозной идеологии, ислам-
ских традиций.

52
Заброшенные четки
Участники агитбригады, стоя вокруг него на сцене,
рассеянно слушали. Но как только Надир закончил беседу,
рядом с ним встал баянист, колхозный механизатор
Харис.
— Друзья! — горячо заговорил он.— Мы вчера с Рам-
зией зарегистрировались в сельсовете... Теперь мы — муж
и жена. А в доме у нас — одни старики. Скучно — ни тан-
цев, ни песен, ни игр. Очень прошу: пойдемте к нам домой!
Приглашаю вас. Не пожалеете. Стол будет отменный!
Поймите меня — так хочется с друзьями свадьбу справить!
Харис смотрел на нас умоляющими глазами. Все
присутствующие сразу оживились, стали поздравлять моло-
дых. Надир обнял Хариса:
— Что же ты заранее не предупредил? Мы бы тебе
и подарок, и свадебную программу...
— Извините, послушался стариков,— оправдывался Ха-
рис,— а теперь... Тоскливо на душе: как же свадьбу да без
друзей? Ничего не надо, идемте ко мне!
Надир посоветовался с ребятами. Решили пойти. Надир
обратился ко мне:
— Идемте с нами!
Я извинился и отказался: были кое-какие дела.
Ребята ушли, а я направился в дом Надира, в котором
остановился на время командировки.
Но вскоре за дверьми раздались молодые голоса. Вер-
нулись участники агитбригады.
— Почему так скоро? — спросил я Надира.
Он рассказал о том, что произошло в доме Хариса.
По дороге к дому Хариса ребята собрали денег, зашли
в магазин, купили подарок. Раздобыли цветов. В дом моло-
доженов входили с песнями под аккомпанемент двух баянов.
Довольный Харис сиял от удовольствия. В большой ком-
нате громоздились длинные пустые столы. Рамзия тут же
увела девушек на кухню. Наскоро накрыли столы. Надир

Тема, которая не устарела
53
собирался произнести торжественный тост за молодых,
как вдруг в комнату вошли несколько стариков и отец Хари-
са — Баки Габбасович. Пройдя к столам, они встали и воз-
дели ладони перед собой.
— Начнем застолье с молитвы,— степенно произнес
Баки Габбасович. Он оглядел присутствующих властным
взглядом и замолк. Никто из молодежи не последовал его
примеру. Наступила долгая томительная пауза. Надир
вопросительно смотрел в глаза Харису: что, мол, сие
означает? Тот стоял красный, отводил глаза в сторону.
— Что же вы, молодые люди, мусульманский обычай
забыли? — зло прищурил глаза отец Хариса.— Стыд поте-
ряли — без шапок за столом сидите... Не хотите жить
так, как учит Коран?
Он говорил неторопливо, в злорадной усмешке растяги-
вая слова, отлично понимая, что гости устали, хотят есть.
Вероятно, рассчитывал на воздействие авторитета стариков,
которые стояли, сердито насупив брови, опустив на грудь
седые бороды, продолжая держать раскрытые ладони перед
собою. Когда-то подобное зрелище, вероятно, производило
внушительное впечатление на сельских жителей, и никто,
пожалуй, не осмелился бы стоять в присутствии старших
с таким гордым независимым видом без головных уборов,
не воздевая по их примеру рук и не бормоча слов молитвы.
Баки Габбасович испытующе смотрел в глаза молодым:
может быть, дрогнут, пойдут на компромисс? Вот ведь как
порой проверяется стойкость, принципиальность, атеисти-
ческая убежденность.
— Нет, не хотим жить по Корану! — нарушил тягост-
ную паузу твердый спокойный голос Надира. Он подошел
к Харису, обнял его и сказал сердечно и тепло:
— Поздравляем тебя, Харис! Желаем счастья! Живите
дружно, любите друг друга крепко! А свадьбу справим
в Доме культуры, веселую, красивую.

54
Заброшенные четки
Ребята молча вышли из-за стола, направились к выходу.
За ними Харис и Рамзия. Баки Габбасович сорвался с места,
тяжело дыша обежал столы, преградил сыну дорогу:
— Не пойдешь!
Не останавливаясь, ребята вышли на улицу. Все про-
изошло неожиданно. Но никто не пожалел, что покинул
пиршественный стол. А Харис не появлялся. Надир пригла-
сил всех к себе на импровизированный ужин. Так мы
снова встретились.
— Молодцы! — сказал я.— А меня так беспокоила
ваша пассивность во время репетиции... Ведь от равнодушия
до беспринципности — один шаг. А вы выдержали эк-
замен!
— Ну, нас на колени никто не поставит! — гордо произ-
нес член агитбригады Фарид, рабочий-строитель.
— Вот когда начинаешь понимать, что стоит за стихами
Корана,— задумчиво сказала Асия Зуфаровна, библиоте-
карь.— Правильно говорится: лучше один раз увидеть, чем
сто раз услышать.
Тем временем молодые люди быстро нарезали хлеб,
колбасу, сыр. Разлили по чашкам молоко из кувшина. Под-
жарили яичницу. Принесли с грядок зеленого лука.
Взволнованные, ждали, что скажет их руководитель
Надир.
Тот, подождав, когда все уселись за столом, улыбнулся
и начал с шутки:
— Перед началом поста ураза сельский мулла поучал
прихожан: «Коран запрещает в месяц рамазан пить и есть
в течение дня, пока не стемнеет». Один из верующих спро-
сил: «Сейчас в Архангельске белые ночи. Нужно ли там
поститься?» Мулла рассердился: «В Коране про Архангел-
мархангел ничего не написано!» Все засмеялись.
Раздался стук в окно. Это были Харис и Рамзия.
— Эх, друзья мои! — горячо заговорил Харис,— вино-

Тема, которая не устарела
55
ват я перед вами. Не сказал, что отец затеял мусульман-
ский обряд венчания... Мы с Рамзией ушли с утра в Дом
культуры. Думали: уйдут старики. И вас привели... Все
дело в том, что не сегодня только разлад с отцом начался.
Вначале я слушал его. Он говорил мне: «Аллах всемогущ.
Все видит, все слышит, все знает. Наказывает жестоко.
От него, мол, никуда не скроешься». Страшно мне было.
Верил я отцу, что жить надо только по Корану. Молился
Аллаху...
Однажды пришел отец после пятничной проповеди в ме-
чети и крупными буквами написал на белом листе бумаги
понравившееся ему изречение муллы. Затем повесил лист
на стене. Заставил меня прочесть этот текст: «...Мусульма-
нин после того, как уверовал в существование и единство
бога, истинность пророчества Пророка и в то, что Коран
является священной божественной книгой, в соответствии
с этим и должен совершать благочестивые дела».
Решил я тогда понаблюдать, что за благочестивые дела
станет совершать мой верующий отец. Вижу: молится,
постится, пожертвования в мечеть носит. Разумеется, среди
посетителей мечети ему уважение и почет: образцовый му-
сульманин. Но только заметил я, что колхозников-то его
благочестивые дела почему-то не удовлетворяют.
Проводили у нас в селе праздник улицы. Накануне
колхозники благоустраивали территорию села. Вдоль улицы
посадили деревья, окружив их деревянными заборчиками.
Побелили скульптуры на площади перед правлением кол-
хоза. Освежили краской ворота, заборы и стены домов.
Высадили цветы на клумбах. Прибили на воротах домов
таблички: «Здесь живет ветеран Великой Отечественной
войны», «Дом образцового содержания». Для детей сооруди-
ли качели, деревянные горки, насыпали песку, скамеечки
поставили. И вот тут-то бригадир нашего отделения колхо-
за попросил моего отца, хорошего столяра, изготовить

56
Заброшенные четки
для детской площадки стол и скамейки. «Для кого делать-то,
и сколько платить будете?» — спрашивает отец. «Для лю-
дей, для себя же»,— отвечает бригадир.— «Люди клуб по-
строили, для твоих же детей детский сад, школу сооруди-
ли».— «Не нужны мне клумбы-тумбы»,— заворчал отец.
Так и отказался. Не постыдился людей. А те, кто
присутствовал при разговоре, сказали отцу прямо в глаза:
«Калымить-то на стороне ты мастер. Богу о себе молишься,
а для людей и пальцем пошевелить не хочешь». Отвер-
нулся отец и пошел прочь от бригадира. Стыдно мне тогда
стало за отца. Решил поговорить с ним. Вечером приоткрыл
дверь в его комнату. Слышу, бормочет отец в полутьме
молитву. Я отошел, сел на диван, а из-за дверей слова
такие до слуха моего доходят: «Алла акбар! Будь милостив
и милосерден! Все у меня сегодня хорошо! И сам я здоров,
и дети. Никто не болеет. Обуты, одеты. В доме все есть.
Недавно купили новую швейную машинку, холодильник.
О Аллах! Сделай так, чтобы я ничего не потерял, не
заболел. Страшно мне: ведь вот у соседа машина врезалась
в бульдозер. Сломалась. Сам же он изувеченный в больнице
лежит. А казалось, все у человека было хорошо, в порядке...
Или же вот бухгалтерша колхозная умерла от опухоли
в желудке. А ведь такая веселая ходила. Человек не знает,
что с ним может случиться. Один ты, Аллах, ведаешь наши-
ми судьбами. А ведь и со мной может стрястись беда! Чем
я лучше других? Могу попасть под машину. Обокрасть
меня могут. Да мало ли какая напасть случится! О Аллах!
Как страшно! Пусть коли беда, то небольшая: или палец
на руке сломается, или царапина на ноге... Но только боль-
шого несчастья не надо! Пусть все по-прежнему остается!
Я жертву принесу — барашка зарежу. В пятницу деньги
мулле дам. Молиться буду! Пусть Аллах будет доволен,
пусть оставит меня в покое! О Аллах великий! Буду верным
твоим рабом. В кино ходить не стану. С кяфирами — неве-

Тема, которая не устарела
57
рующими — водиться не буду. Дай только жить спокойно!
И еще, Аллах! Коль придет смертный час, учти на страшном
суде: молился я исправно, свинины не ел, постился, мечеть
посещал, с неверующими не якшался...»
Харис замолчал. Обвел ребят глазами, тихо сказал:
— Понял я тогда, почему бригадиру моего отца было
трудно переубедить. Ибо привык отец совестью своею
отчитываться не перед людьми, а перед богом, как ему
заблагорассудится. Отцу кажется, что только Аллах его
понимает...
Вот когда я понял, что для отца вера в бога — удобная
лазейка для самоуспокоения. Он всегда для себя прав. Мне-
ние людей его не интересует. Главный судья — бог!
Отец закупорился от людей в своего рода духовной
скорлупе. И вызволить его из этой скорлупы невозможно!
Потому-то, когда колхозный бригадир взывал к его совести,
он ничего не добился: отец в очередной раз спрятался в сво-
ей скорлупе. Вот как для моего отца обернулась вера
в существование и единство бога, в истинность пророчества
пророка и в то, что Коран является священной божествен-
ной книгой.
Отец не разрешал мне ходить в клуб, а насколько ярче
и богаче стала теперь моя жизнь: репетиции, встречи с ин-
тересными людьми, споры, разговоры, книги, экскурсии,
кино, концерты, спектакли, танцы... Здесь я встретил Рам-
зию. А отец по-прежнему тянет в мечеть. Не хочет ничего
знать...
Неужели и я ничего не дам миру, не удивлю ничем
людей? Пусть не умею писать стихи, но способен же я на
добрые дела?!
Тут ребята дружно зашумели:
— Все ты можешь, Харис... Все у тебя получится...
Хороший ты человек... Интересная у тебя будет жизнь!
К Харису подошел Надир, обнял за широкие плечи:

58
Заброшенные четки
— Запомни то, что сделал сегодня, и будь до конца
таким же мужественным и волевым.
— Рассказ Хариса произвел на меня сильное впечатле-
ние,— заговорила Асия Зуфаровна.— Ведь как мы порой
рассуждаем: религия уже отошла в прошлое, Коран никто
не читает. Но то, что сегодня произошло, убедило — плохо
мы еще знаем жизнь, идущую рядом с нами. Нет, религия
не так проста, как порой нам кажется. Она принимает
самые разные, иногда весьма утонченные формы. То, что
посеяли когда-то проповедники религии, проявляется и
ныне не столько в богослужениях в молитвенных храмах,
сколько в поведении людей, в их нравственных поступках.
Возьмем, к примеру, деспотическое отношение некоторых
современных мужчин к женщине. Да, иной наш современ-
ник не ходит в чалме и с Кораном под мышкой, но взгляды
свои он усвоил от чалмоносца и из религиозной книги.
Потому и держит жену взаперти, ибо находит своим дейст-
виям соответствующее оправдание в так называемом свя-
щенном писании...
Читала я Коран. Так много в нем о рабах, о вражде
к инаковерующим, о многоженстве... Угрозы, устрашения
адскими пытками... Неверные представления о мире... Про-
читала, подумала: другая у нас жизнь, дикими кажутся
нам поучения Корана, нет у нас вражды между людьми
разных национальностей и вер, запрещена пропаганда вой-
ны, женщина пользуется одинаковыми правами с мужчина-
ми. А помните повесть Мажита Гафури «Черноликие»?
Она появилась незадолго до революции. До чего же страш-
ные, жуткие порядки описывает писатель! Вряд ли кто
сегодня захотел бы так жить! В предреволюционной та-
тарской деревне девушку Галиму и юношу Закира предали
шариатскому суду только за то, что они сидели вместе на
скамейке. Деревенский мулла вынес молодым влюбленным
приговор: связать их, вымазать сажей лица и водить связан-

Тема, которая не устарела
59
ных по деревне. Их оскорбляли, били в течение целого дня.
Отец Галимы, избив ее палкой, выгнал из дому. Затрав-
ленная Галима сошла с ума и утопилась в колодце.
Читаешь эту повесть и думаешь, насколько невежест-
венны были люди, которые жили по Корану и шариату.
Женщину выдавали замуж без ее согласия, а если бы
она полюбила другого человека, то ее по шею закопали
бы в землю, водили бы связанной по улицам, и каждый
прохожий мог бросить в нее камень. Вот каковы законы
шариата! Нет, не можем мы равнодушно относиться сегодня
к любым проявлениям религии! Мы расскажем людям прав-
ду о религии!
— Смотрел вчера документальный фильм об одной
мусульманской стране,— вступил в разговор Фарид.— Ви-
дел настоящих рабов — нищих, оборванных, худых. Ужас-
нулся. Почему же эти рабы терпят такую нужду и нерав-
ноправие? Я видел в фильме роскошные особняки,
автомобили и яхты богачей! И никто из членов мусульман-
ского правительства ничего не предпринимает для улучше-
ния жизни своих обнищавших собратьев по религии!
Моя фамилия Шафигулов. В ней сохранилась частица
«гул», «кул» — раб, слуга... Вероятно, кто-то из моих пред-
ков был из низшего сословия. Представляю, как хан унижал,
бил, эксплуатировал его! И он нигде не мог найти защиты.
Ведь Коран узаконивал рабство! Да, для господ Коран —
самая лучшая книга!
— Еще бы,— заметил Надир,— не так-то легко госпо-
дам было держать рабов в покорности. Поэтому состави-
тели Корана и увещевали трудящихся: «Повинуйтесь Аллаху
и повинуйтесь посланнику и обладателям власти среди
вас».
— Об этом мы должны рассказывать людям! — сказал
Фарид.
— А я вспомнила, как мы готовили в Доме культуры

60
Заброшенные четки
спектакль «Женщина в парандже»,— заговорила высокая
девушка по имени Зухра.— Мне предложили роль молодой
женщины-мусульманки, у которой по пьесе лицо закрыто
чачваном — черной сеткой, а голову и плечи прикрывает
паранджа. Однако таких вещей у нас в реквизите не оказа-
лось. Написали в ташкентский Дом народного творчества:
просили выслать чачван и паранджу. Ташкентские товари-
щи нашу просьбу выполнили. Примерила я чачван. Темно,
дышать трудно. Чувствуешь себя, как в клетке. Противно.
Вот когда я от всей души посочувствовала женщине-
мусульманке! Попросила режиссера: «Разрешите без этих
атрибутов ислама выступать на сцене. Просто прикрою
лицо платком — так легче!» — «Нет,— возражает режис-
сер.— По Корану, по шариату женщина должна закрывать
все тело, голову, волосы, ступни ног...»
— Это действительно так,— подтвердил Надир.— В
Коране сказано: «О пророк, скажи твоим женам, дочерям
и женщинам верующих, пусть они сближают на себе свои
покрывала».
— Для участия в спектакле,— продолжала Зухра,—
на роль десятилетней невесты бая хотели пригласить
девочку-третьеклассницу. Но никто из них не согласился
играть такую роль. Герой пьесы вначале имел три жены,
а после взял четвертую. И для всех понадобились чачваны.
Я отказалась играть с закрытым лицом. Не захотели на-
деть чачван и паранджу и другие девушки. Так и не постави-
ли мы спектакль «Женщина в парандже».
В разговор вступил член агитбригады учитель средней
школы Азат Ильдарович. Он рассказал о своем друге —
архитекторе Исмаиле, с которым как-то ездил в отпуск
в Баку. Город очаровал их. Они бродили по прибрежному
бульвару, проспекту Нефтяников, по площади Ленина. По
вечерам из Нагорного парка любовались панорамой бакин-
ской бухты, зеленью парков и скверов. Однажды забрели

Тема, которая не устарела
61
в музей-заповедник дворца ширваншахов, построенного
еще в XV веке. Дворец произвел сильное впечатление.
Особенно на Исмаила. Ему казалось, что когда-то в дет-
стве он бывал здесь, слышал призыв азанчи с минарета
мечети, видел толпы мусульман, с покорным видом прохо-
дящих мимо дворца, наслаждался танцами красивых деву-
шек и восточными мелодиями, исполняемыми музыкантами
в Диван-хане.
К сожалению, нередко очарованные внешней красотой
памятников прошлого люди не задумываются о том, что
происходило в их стенах много лет назад. В том же шахском
дворце верховный правитель вершил суд над своими под-
данными. Здесь же его придворные, разместясь на галере-
ях дворика, развлекались зрелищем казней. В те давние
времена в главном зале Диван-хане казнили людей, нахо-
дившихся в заключении в темном склепе — зиндане. При-
дворные шаха хорошо видели со своих мест, как просовы-
валась из отверстия в каменном полу обритая, изуродо-
ванная голова осужденного, которую тут же на виду у всех
отсекал палач. Обезглавленное тело сбрасывали в подзем-
ный канал. Быть может, здесь казнили и тех, кто не прояв-
лял должной покорности, отвергал установления ислама...
Продолжая пребывать в восторженном состоянии, Ис-
маил предложил пройти в действующую мечеть. А там,
поддавшись общему настроению, опустился вместе с моля-
щимися на колени...
Азат Ильдарович, рассказывая об этом случае, закончил
неожиданно:
— Исмаил некоторое время спустя решительно под-
нялся и зашагал к выходу. «Нет, не могу,— сказал он.—
Вот поддался порыву, вспомнил стариков родителей, но
понял, что не смогу быть богомольцем. Не для меня это,
нет!»
Азат Ильдарович помолчал немного и сказал:

62
Заброшенные четки
— Всевозможные атрибуты и ритуалы ислама продол-
жают еще в какой-то мере действовать на воображение
иных неустойчивых людей. Поэтому-то мы, клубные акти-
висты, коммунисты, комсомольцы, должны не переставая
бороться с религиозными предрассудками. И то, что сегодня
произошло в доме Хариса, лишний раз говорит нам об этой
необходимости. Нет, друзья, атеистическая тема на уста-
рела!
И самодеятельные артисты согласились с ним.
Так сама жизнь убедила их в том, что даже в условиях
господства научного мировоззрения атеизм рано сдавать
в архив. Религиозные предрассудки продолжают жить,
проявляясь то там, то тут в самых разнообразных формах.
А это значит, что с ними надо вести борьбу неустанную,
целенаправленную. Ради человека! Ради того, чтобы он
никогда не был рабом божьим!

Брак и развод по-мусульмански
Когда выходишь в путь, твой спутник
должен быть лучше тебя.
ТАТАРСКАЯ ПОСЛОВИЦА
Лет двадцать тому назад мною была написана,
а затем опубликована в издательстве «Москов-
ский рабочий» небольшая книга «Без законов
шариата». Спустя несколько месяцев после
ее выхода в свет издательство переслало мне
письмо от некой Гюльнары Б.
В письме Гюльнара выражала недоумение,
почему я, автор книги, татарин, выступаю
с критикой «своей национальной религии ислам». Всячески
восхваляла мусульманскую религию, «дом Аллаха» —
мечеть, проповедников ислама. Слова «Аллах», «ислам»,
«мечеть» она слегка затушевывала розовым карандашом.
Я написал ответ, в котором выражал сожаление, что
моя оппонентка, судя по письму, образованный человек,
ратует за темноту и невежество родного народа. Через
полмесяца позвонил Гюльнаре по телефону. Каково же было
мое удивление, когда мне ответил молодой девичий голо-
сок. Выяснилось, что автору письма всего пятнадцать лет.
Разговаривала она свободно и непринужденно. Сказала, что
мое письмо заинтриговало ее и она хотела бы встретиться
со мною, поговорить по душам. Я недоумевал, неужели
такая бойкая девица верующая мусульманка?

64
Заброшенные четки
Мы договорились встретиться через день. А на следую-
щее утро мне позвонил мужчина. Представился: отец Гюль-
нары. Музыкант. Назвал свою фамилию. Через час мы
уже беседовали с ним. Его беспокоила встреча дочери
с незнакомым мужчиной. Не знаю, как уж ему стало из-
вестно о нашей беседе. Я успокоил его, расспросил о его
дочери Гюльнаре. Меня интересовало, как она стала ве-
рующей.
Он рассказал, что сам он, его жена и их родители —
убежденные атеисты. Гюльнара, разумеется, росла неверую-
щей. Однажды она вместе с младшей сестрой смотрела
фильм «Седьмое путешествие Синдбада». Красочный фильм
произвел на нее весьма сильное впечатление. Она буквально
влюбилась в Восток. Отныне все восточное привлекало ее
жадное внимание: книги, альбомы, кинофильмы, картины.
Примерно в это же время в ее классе появилась новень-
кая девочка с восточным именем Фатима. Посадили ее за
одну парту с Гюльнарой. Девочки подружились, стали
бывать в гостях друг у друга. В доме Фатимы Гюльнара
сразу же обратила внимание на красочно разрисованные
шамаилы с изображением красивых мечетей и изречениями
из Корана, написанными витиеватой арабской вязью. Ря-
дом с шамаилами на стенах висели восточные ковры, белая
чалма, полосатый халат.
На серванте в хрустальной вазе увидела янтарные
четки. В книжном шкафу обнаружила старинные книги
по исламу, Коран. Восторгу Гюльнары не было предела.
Искренний интерес девочки-подростка к восточной культу-
ре заметил отец Фатимы, оказавшийся весьма опытным
и искусным проповедником ислама. Звали его Гатаулла
Ибрагимович. Позже я узнал о нем подробнее.
В свое время он закончил высшее техническое учебное
заведение. Работал инженером. Одновременно занимался
перепродажей легковых автомобилей. Был осужден и после

Брак и развод по-мусульмански
65
заключения вновь появился в городе. Стал работать дежур-
ным электриком в жилищной конторе, а в свободное время
выступал в качестве домашнего проповедника ислама.
Верующие собирались в его квартире на молитвенные
собрания, которыми он руководил. Он научился арабскому
языку, приобрел религиозную литературу, регулярно по пят-
ницам и в дни мусульманских праздников посещал мечеть
и в конце концов научился бойко произносить по-араб-
ски молитвы, читать проповеди. Мечеть стала для него
своего рода методическим центром, где он узнавал даты
религиозных праздников, записывал на магнитофонную
пленку проповеди имам-хатыба, а затем дома переписывал
их в специальную тетрадь. Со временем Гатауллу Ибра-
гимовича стали приглашать в дома для совершения рели-
гиозных обрядов венчания, похорон, новоселья и др.
За проведение религиозных обрядов он брал деньги.
Круг знакомых его значительно расширился. Это позволяло
создать ему саморекламу. Самозваный проповедник стре-
мился вовлечь в сферу своего влияния молодых людей, хо-
лостяков и вдов. Многие одинокие верующие мужчины
и женщины по секрету обращались к нему с просьбами
познакомить с вдовой-мусульманкой или холостым мусуль-
манином. Сводничество приносило Гатаулле Ибрагимовичу
дополнительный доход.
Обо всем этом в момент разговора не знали ни отец
Гюльнары, ни я.
Разумеется, Гатаулла Ибрагимович сразу же обратил
внимание на Гюльнару. Ему не составило большого труда
увлечь наивную доверчивую девочку своими рассказами по
истории мусульманского Востока, ислама. Гюльнара слуша-
ла с жадным вниманием, задавала бесконечные вопросы.
И когда Гатаулла Ибрагимович, облачась в полосатый
халат и надев на голову белую чалму, с картинно величест-
венным видом раскрыл ладони перед собой и, прикрыв
3 Э. З. Байрамов

66
Заброшенные четки
веки, нараспев прочитал по-арабски мусульманскую молит-
ву, она стояла потрясенная увиденным и услышанным и
окончательно убежденная в том, что попала именно туда,
куда надо и где ей теперь надлежало быть в течение всей
ее жизни.
Все это, конечно, подметил и учел опытный проповедник.
Он пригласил ее на очередное пятничное богослужение.
Собравшиеся становились на колени, кланялись, прикла-
дывались лбами к полу, закатывали глаза, возносили молит-
вы Аллаху. Мужчины молились в правой стороне большой
комнаты, женщины в левой.
Замирая от благоговейного восторга, Гюльнара встала на
колени рядом с женщинами, старательно повторяла каждое
их движение. Она еще не знала слов молитвы, но тут же
решила выучить их немедля. Затем вместе со всеми слушала
проповедь, которую читал отец Фатимы. Он говорил нето-
ропливо, просто, задушевно, вглядывался в глаза своих
слушателей. Уводил их воображение от земной жизни в
мир иной — красочный и яркий, в котором были чистые
прозрачные реки, благоуханные плодоносящие сады, музы-
ка, услаждающая слух, веселье и отрада. Этот волшебный
мир населяли прекрасные юноши и девы, здесь находился
идеал совершенства — Аллах, витали сладостные ангелы
и архангелы.
После того как проповедь закончилась и молящиеся
спустились с небес на бренную землю, проповедник напом-
нил им, что небесной благодати могут удостоиться только
избранные — верующие в Аллаха мусульмане, по его сло-
вам, самый высокоправедный и чистый народ в мире.
После богослужения проповедник подошел к Гюльнаре,
положил ей руку на голову и проникновенным голосом
сказал:
— Учти, дочка, что Аллах любит только тех, кто ему
молится, кто его боится. Только такой человек — действи-

Брак и развод по-мусульмански
67
тельно чистый и хороший. Неверующие, дочка, будут го-
реть в страшной, ужасной геенне огненной, об этом написа-
но в книге ясной. Неверующий не понимает и понять не
может, где зло, а где добро. Он ест свинину, не осознавая,
какой это грех перед Аллахом.
Тут же при всех проповедник взял с Гюльнары клятву,
что она будет верить только в Аллаха, следовать предпи-
саниям Корана, никогда ни на единую долю секунды не
подвергая ни малейшему сомнению его истинность.
Услышанное и увиденное произвело на Гюльнару силь-
ное впечатление. Она все рассказала родителям. Те воспри-
няли сообщение как очередное увлечение девочки-под-
ростка, не придали ему значения. А некоторое время
спустя принимать меры было уже поздно.
Все попытки отца разъяснить Гюльнаре ее заблужде-
ния вызывали решительное противодействие. Потом она во-
обще стала отказываться разговаривать на религиозные
темы...
На следующий день после встречи с отцом Гюльнары
я встретился с самой девушкой.
Она была красива. Ее лицо светилось, как бы озаренное
каким-то внутренним светом. На вид ей никак нельзя было
бы дать пятнадцати лет. Выглядела она значительно старше.
Я обратил внимание на смелое выражение ее лица, неза-
висимые суждения, манеру держать себя. Если бы не под-
черкнуто мусульманский стиль одежды, она ничем бы не
напоминала верующую мусульманку. Уж очень прямо она
смотрела мне в глаза, пристально изучая, что я за человек.
Гюльнара говорила резко и напористо:
— Не верю, чтобы вы могли искренне написать такую
книгу против ислама!
Я ответил спокойно и благожелательно. Рассказал о той
печальной роли, которую сыграл ислам в истории моего
народа. Привел факты. Объяснил, почему не мог оставаться

68
Заброшенные четки
равнодушным, видя, как ислам тормозит развитие культуры
моих соотечественников.
В свою очередь расспросил Гюльнару, как она стала
верующей. Она рассказала почти то же, что поведал мне
о ней ее отец. Добавила, как вместе с женщинами посещала
«дом молитвы», «дом Аллаха» — мечеть.
Когда я начал доказывать Гюльнаре правоту своих
взглядов, она категорически отказалась слушать, ссылаясь
на то, что ей, верующей, нельзя вести разговоры, подвергаю-
щие сомнению существование Аллаха, истинность, божест-
венность Корана.
Однако я видел в глазах Гюльнары жадное любопытст-
во, жгучий интерес. Она буквально впивалась в меня глаза-
ми, и я поведал некоторые подлинные факты из истории
ислама.
— Атеисты неугодны Аллаху,— сопротивлялась Гюль-
нара.
— Если мы, атеисты, неугодны Аллаху,— отвечал я,—
и с нами нельзя разговаривать, то почему тогда Аллах не
уничтожит нас? Мы же существуем! И наш строй самый
справедливый на земле. А в странах, в которых господству-
ет религиозное мировоззрение, продолжается эксплуатация
человека человеком, все богатства сосредоточены в руках
небольшой кучки богачей. В этих странах ежегодно уми-
рают от голода тысячи людей. В этой ли несправедливости
проявление совершенства бога? Не бог, а коммунисты
совершенствуют мораль.
Привел в пример книгу Николая Островского «Как
закалялась сталь».
— Ой, я читала эту книгу! Очень понравилась,—
воскликнула Гюльнара.
— Неверующим был и поэт-коммунист Муса Джа-
лиль,— продолжал я.— Он отдал свою жизнь за правду
коммунистов-атеистов.

Брак и развод по-мусульмански
69
В разговоре с Гюльнарой меня поразили ее познания
в области истории, литературы, философии и искусства
мусульманского Востока. Она цитировала на память сти-
хи Рудаки, Низами, Омара Хаяма, Саади, Хафиза и дру-
гих.
С жаром отстаивала свои взгляды. Я видел, что со мной
разговаривает человек явно незаурядный. Из разговора я
выяснил, что Гюльнара самостоятельно изучает арабский
язык, сочиняет стихи, рисует, много читает, играет на пиа-
нино. Несмотря на юный возраст Гюльнары, в ней чувство-
вался сильный оппонент. Мог ли я беседовать с нею буднич-
но, спокойно, равнодушно? Понимая, какая ответствен-
ность ложится в эти минуты на меня — пропагандиста
научного атеизма — за судьбу этой девочки, этого ребенка,
я говорил, взывая к ее разуму, чувствам.
Гюльнара слушала меня не без интереса. Но дала ли
ей что-либо наша единственная беседа, я не знал. Мы рас-
прощались и больше с ней не встречались.
Примерно через тринадцать лет после той памятной
встречи я, перелистывая свои дневниковые записи, на-
толкнулся на описание моей беседы с Гюльнарой. Что с ней?
Как сложилась ее жизнь? Это естественное любопытство
заставило меня набрать чудом сохранившийся номер теле-
фона. Ответил ее дед — известный ученый. Он сообщил ее
новый телефонный номер, по которому я тут же и позвонил.
И вот встреча. Я не узнал ее — настолько она изменилась.
Меня встретила молодая женщина с приятным, несколько
усталым лицом. Я обратил внимание на ее руки, огрубелые,
видимо, от постоянной домашней работы. Рядом с нею у две-
рей меня встречали девочка-первоклассница и мальчик лет
пяти.
Мы пили чай. Гюльнара вспоминала. И вот что я услы-
шал. После той нашей встречи Гюльнара сразу же пошла к
проповеднику и рассказала ему о нашей беседе.

70
Заброшенные четки
— Во многом он прав,— заявила она.— Земное про-
исхождение мусульманской религии давно уже доказано.
Мухаммед был простым смертным. Коран создан людьми!
Гюльнара видела, как перекосилось от возмущения лицо
ее духовного наставника.
— Рабига! Рабига! — громко позвал жену Гатаулла
Ибрагимович. В комнату вбежала Рабига-апа, его жена.
— Она, она,— задыхаясь, бормотал проповедник,—
предала веру, изменила своей клятве, Корану, она клятво-
преступница!
— Ой, ой, ой! — громко запричитала Рабига-апа.— Как
это ужасно! — И зарыдала.
— Как же ты теперь предстанешь перед братьями-
мусульманами, ты же отступилась от них и от клятвы?—
громко вопросил Гюльнару проповедник. Растерявшаяся
Гюльнара молчала. Не знала, что делать.
— Ты больше не придешь к нам! — заявил Гатаулла
Ибрагимович.— Мы изгоняем тебя из нашего общества
мусульман. Иди к атеистам! Отдай им свою душу!
Гюльнара как будто окаменела. Она испугалась.
— Иди домой! Подумай! — продолжал, чуть смягчив-
шись, проповедник,— не добивайся, чтобы мусульмане
окончательно отреклись от тебя!
Гюльнара побрела домой. Ее тянуло к отцу и матери.
Теперь она жалела, что отдалилась от них. Вспомнила, как
тепло и уютно бывало дома раньше. Но дома застала
неожиданное. Мать и сестра плакали. Смущенный и какой-
то взъерошенный отец собирал вещи. Все молчали. Гюльна-
ра догадалась: отец покидает семью. В последнее время он
часто не бывал дома. Мать как-то обмолвилась, что он
встречается с другой женщиной. И вот теперь отец, видимо,
уходит к ней.
— Папа, не уходи! — бросилась на шею отцу Гюль-
нара.

Брак и развод по-мусульмански
71
— У меня появился маленький сын, женщине, которую
люблю, тяжело одной,— отводя в сторону глаза, оправды-
вался отец,— постарайся понять меня. Вы уже большие,
вам легче. Я буду навещать вас.
И он ушел. Мать заперлась в своей комнате. Не выхо-
дила. Гюльнара почувствовала себя страшно одинокой.
В семье воцарилась невыносимо тягостная атмосфера.
И Гюльнара вновь пошла к проповеднику. Вошла заплакан-
ная. Рассказала обо всем.
— Это все от неверия в Аллаха, оттого, что забыли
мусульманские традиции,— ворчал проповедник.— И ты
можешь отвернуться от Аллаха, от мусульман, только
счастья уже не обретешь! От бога никуда не денешься.
Только в мусульманской семье, в браке, благословленном
муллою, найдешь ты счастье.
Проповедник приводил примеры из жизни неблагополуч-
ных семейств неверующих. Все они, судя по его словам,
развратники и пьяницы. Женщины непорядочные. И дети
у них якобы родятся порочные. Хвалил мужчин-мусульман,
якобы являющихся идеалом нравственного и физического
совершенства. Помимо Гюльнары на молитвенных собра-
ниях всегда присутствовали и другие женщины. Проповед-
ник нередко обращался непосредственно к ним, говоря,
что Аллах особо печется о них. Он осуждал старые обычаи,
которые унижали женщину: многоженство, выдачу замуж
несовершеннолетних, куплю-продажу женщины, затворни-
чество. Говорил о необходимости уважать женщин. Пригла-
шал их на праздничные богослужения в мечеть.
Долго и упорно Гатаулла Ибрагимович продолжал об-
рабатывать Гюльнару.
— Мы за дружбу народов,— говорил он,— но ты с
неверующими не дружи — накормят свининой, введут в
грех, в соблазн, сама станешь грешницей.
И Гюльнара стала обходить стороной неверующих.

72
Заброшенные четки
— Мы не против брака с немусульманами,— убеждал
он Гюльнару,— но что же будет, если все мусульмане
вступят в браки с неверующими. Прежде всего, это грех.
А во-вторых, мусульман не останется. Мы сами же себя
уничтожим.
И Гюльнара лелеяла надежду, что выйдет замуж только
за истинного мусульманина.
Чужая и своя фантазии захватывали и успокаивали ее.
К тому же Гатаулла Ибрагимович — пожилой, уважаемый
в среде мусульман человек. Он знает таинственную, свя-
щенную книгу Коран.
А ночью после разговоров с проповедником ее донимали
страшные сны: уродливые гигантские джинны, шайтаны,
дивы, драконы, полчища неверующих, сжигаемых на кост-
рах. Разверзались небеса и земля. Полыхал огонь. Оглушали
душераздирающие крики, вопли, стоны, плач. Она просыпа-
лась в холодном поту. Подолгу не могла прийти в себя.
Дрожала от страха. Затем в течение целого дня находилась
под впечатлением жутких сновидений.
Единственным светлым лучом в той неразберихе, кото-
рая с нею творилась, возникал перед нею светлый, чистый
облик юноши — истинного мусульманина. К идеализиро-
ванному образу примешивалось и земное любопытство к
иному полу. И она снова шла на молитвенные собрания к
Гатаулле Ибрагимовичу. У нее появилось много знакомых
среди верующих — постоянных посетителей мечети. Моло-
дые люди, посещающие мечеть по праздникам, обращали
на нее внимание. Делали попытки познакомиться с нею. Но
ее тщательно оберегала жена проповедника Рабига-апа.
Решительно отваживала каждого, кто пытался подойти к
Гюльнаре. Говорила, что для такой красавицы у нее найдут-
ся гораздо лучшие женихи. Проповедник и его жена
постоянно внушали Гюльнаре мысль, что, как мусульманка,
она должна избегать общения с иноверцами и неверующими,

Брак и развод по-мусульмански
73
что нужно придерживаться только мусульманских тради-
ций и обычаев, что только в браке с мусульманином она
найдет настоящее счастье. Проповедник говорил ласково
и терпеливо:
— Учти, дочка, те успехи, которых достигли люди в
нашей стране, от наших молитв Аллаху. Недаром мы
молимся каждый день. Страшно подумать, что было бы без
наших молитв. Потому Аллах и терпит неверие остальных,
что мы, верующие, проявляем терпение, покорность, не-
устанно молимся.
Теперь в беседах с Гюльнарой проповедник делал
особый упор на то, что якобы учение ислама во всем тож-
дественно коммунистическому. Говорил много и витиевато.
Он добился своего: отныне весь свой досуг Гюльнара
посвящала молитвам Аллаху, встречам с верующими. Про-
поведник стал главным советником в ее жизни. Без него
она уже ничего самостоятельно не предпринимала. Гюльна-
ра почти забросила занятия. В школу ходила только потому,
что этого требовала мать. В конце концов экзамены на
аттестат зрелости были кое-как сданы.
Что делать далее, она не представляла. Ждала, что
подскажет ей Гатаулла Ибрагимович.
Проповедник и его жена поведали Гюльнаре, что у них
на примете есть очень видный парень — настоящий мусуль-
манин. Истинно верующий. Хорошо знает вероучение исла-
ма. Всячески расхваливали его добродетели: и добр, и
честен, и трудолюбив, и почтителен к старшим, и богат.
Вскоре сообщили его имя: Каюм. Мулла. Значительно
позже, уже будучи замужем, Гюльнара узнала, что Гатаулла
Ибрагимович обещал Каюму за хорошее вознаграждение
подобрать невесту — красивую девушку, истинную мусуль-
манку, предварительно подготовив ее в духе ислама. Стар-
ший требовал в качестве вознаграждения десять тысяч,
говоря: «Драгоценный камень на земле не валяется». Млад-

74
Заброшенные четки
ший, соглашаясь на пять тысяч, отвечал: «И верблюд пода-
рок, и пуговица подарок». В конце концов сошлись на шести
тысячах. Младший сказал при этом:
— Да, не каждый день на удочке рыба!
Знакомство с Каюмом состоялось неожиданно. Он
пришел на очередное молитвенное собрание. Руководил
богослужением. Читал проповедь. Гюльнара внимательно
разглядела его, отметила про себя: некрасив, но сильный,
мускулистый, крепкие большие руки. Крупная стриженая
голова с оттопыренными мясистыми ушами. Серые глаза
смотрят смело, уверенно. Движения порывистые, резкие.
После богослужения он подошел к Гюльнаре. Он смот-
рел на нее жадно и нетерпеливо. Пожирая ее глазами, он
расспросил, как ее зовут, давно ли посещает молитвенные
собрания, где живет? Она отвечала почти ничего не сообра-
жая, вся во власти какого-то нового для нее чувства, от
которого туманилось сознание. Под властью этих новых
для нее ощущений она ни разу не задумалась о том, что
представляет собой этот человек! Может быть, он скуп,
эгоист, нечестен, нечистоплотен, трус, пошляк? Нет, он
олицетворял в себе единственного для нее мужчину, мусуль-
манина, будущего хозяина.
Гораздо позже, уже будучи замужем, Гюльнара узнала,
что Каюм не имел никакой специальности, готовился стать
муллой, но медресе не закончил, стал пробавляться слу-
чайными заработками, читал молитвы на кладбищах и
молитвенных собраниях, на квартирах верующих, перепро-
давал старинные религиозные книги, четки, шамаилы,
рукописные тексты на религиозные темы.
Вскоре проповедник сообщил Гюльнаре как нечто очень
радостное, что Каюм доверил ему спросить у нее, согласна
ли она выйти за него замуж? Гюльнара, смущенная, молча-
ла. Но в этот момент подошла Рабига-апа, не дожидаясь
ответа, обняла ее, поздравила:

Брак и развод по-мусульмански
75
— Как я рада за тебя, Гюльнарочка! Каюм такой хоро-
ший, добрый, благородный! Тебе обязательно надо согла-
ситься!
Гюльнара молчала.
— Я понимаю, ты стесняешься,— тараторила Рабига-
апа,— но ничего, я сама за тебя договорюсь с Каюмом, лад-
но?
Гюльнара, поколебавшись, неуверенно кивнула голо-
вой в знак согласия.
Воображение Гюльнары возбуждала таинственность
затеянного: брак по-мусульмански! Разве кто-нибудь из
подруг ее испытает когда-нибудь такое?! А она вот будет
венчаться с благословения муллы!
Каюм волновал ее девичье воображение, казался мужчи-
ной сильным, властным. А ведь она мечтала выйти замуж
за истинного мусульманина. К тому же этого брака так
настойчиво добивались проповедник с женой. Пусть уж Ра-
бига-апа сама обо всем договаривается. Это даже очень
удобно. Об отце с матерью Гюльнара даже и не подумала.
Она уже привычно жила той тайной жизнью, о которой не
знали ни школьные друзья, ни родственники. Эта жизнь уже
полностью захватила ее.
Как-то Гюльнара спросила Рабигу-апу:
— Что же, у нас будет настоящее венчание по-мусуль-
мански?
Та снисходительно отвечала:
— По-мусульмански, но не совсем. Калым за тебя не
платили.
При этом Рабига-апа умолчала, что Гатаулла Ибраги-
мович уже получил от Каюма крупную сумму за сватовство.
— А разрешение от отца и мамы нужно? Ведь они не
знают, что я выхожу замуж.
На это Рабига-апа ответила:
— Родители твои неверующие. Им не обязательно

76
Заброшенные четки
присутствовать на религиозном обряде. А после свадьбы ты
с Каюмом посетишь их. Познакомишь с мужем.
Гюльнара успокоилась. Свидетелями в ЗАГСе были
только друзья Каюма. Обручальными кольцами не обме-
нивались — не мусульманский обычай. После ЗАГСа соб-
рались на квартире проповедника.
В мусульманском обряде венчания участвовали только
пожилые верующие. Они сидели по обеим сторонам длин-
ного, накрытого скатертью стола. Заранее приготовленные
яства хозяева прикрыли салфетками. Имам сидел в середи-
не между представителями жениха и невесты. Отца жениха
(он не приехал из деревни) представлял старик, которого
она всегда видела в мечети. Отца невесты — Гатаулла
Ибрагимович. Мулла прочитал традиционную молитву и об-
ратился к Гатаулле Ибрагимовичу с вопросами: как зовут
дочь, сколько ей лет, согласна ли она выйти замуж? Полу-
чив ответы, мулла пригласил в комнату Гюльнару с двумя
свидетелями. Она вошла с закрытым шалью лицом. Мулла
спросил:
— Дочь моя, отдаю тебя за Каюма, сына Габдуллы, ты
согласна?
Гюльнара ответила:
— Согласна.
Мулла, снова прочитав молитву, обратился к Гатаулле
Ибрагимовичу:
— Вы, Гатаулла, сын Ибрагима, отдаете ли доверенную
Вам дочь при свидетелях замуж за Каюма, сына Габдуллы?
Гатаулла Ибрагимович с поспешной готовностью произ-
нес:
— Отдаю.
Так же спросил мулла представителя со стороны жени-
ха. Мулла прочитал молитву. После этого все присутствую-
щие произнесли «аминь». Наконец мулла обратился с на-
путствием к Гюльнаре:

Брак и развод по-мусульмански
77
— Слушайся мужа, будь прахом под его ногами.
Гостей угощали медом и маслом, пловом, беляшами,
пельменями. В большие стаканы разливали сладкий напи-
ток — шербет.
За все услуги по проведению обряда, устройство уго-
щения и помещение Каюм заранее уплатил деньги Гатаул-
ле Ибрагимовичу.
На следующий день после свадьбы молодожены должны
были поехать в деревню, где жили родители Каюма,—
в Башкирию. Поезд отправлялся поздно вечером. Перед
отъездом Гюльнара и Каюм зашли к ее матери. Та не могла
прийти в себя от неожиданной новости. Разговор не клеил-
ся, мать плакала. Приглашенный отец сидел мрачный, не
знал, что сказать. Ее даже не поздравили. Гюльнара наскоро
собрала необходимые вещи и ушла вместе с Каюмом.
В деревне молодых встречали родственники Каюма. При
входе в дом Гюльнаре под ноги постелили ковер, свекровь
встретила ее с медом и маслом. Повязала ей на голову
платок по-мусульмански — закрыв голову, шею, подборо-
док, спину, а также плечи. При этом она сказала:
— Твоя святая обязанность — быть рабой мужа и ро-
жать детей.— И снова последовали молитвы стариков под
руководством муллы.
Гюльнару предупредили, чтобы она не обращалась
непосредственно к свекру и старшим родственникам-муж-
чинам, при них громко не разговаривала, не входила в
комнату, когда в ней находятся мужчины. Впрочем, родст-
венники мужа почти не обращались к Гюльнаре. Садясь
вместе с родителями Каюма за стол, перед началом еды
она вытягивала ладони перед собой и произносила имя
бога — бисмилля. После еды благодарила Аллаха. Но никак
не могла приучить себя по-мусульмански вслед за Каюмом
собирать со стола рассыпанные крошки и съедать их.
Обычно она молча подавала кушанье к столу, молча уби-

78
Заброшенные четки
рала. Никто с нею не заговаривал. Она старалась не думать
о своем новом положении: такой уж удел мусульманки.
Через несколько дней после приезда к родителям Каюм
пришел домой чем-то возбужденный.
В прихожей окликнул:
— Жена! Подойди сюда!
В первые дни совместной жизни Гюльнаре было очень
тоскливо, она привязалась к Каюму и, когда его не было
дома, нетерпеливо ждала его прихода. Она, радостная,
вышла ему навстречу. Он протянул ей ногу в грязном
сапоге. И она, торопливо встав на колени, разула его, пода-
ла тапочки. Побежала на кухню, налила теплой воды в таз.
Он сидел на табурете, а она, стоя на коленях, мыла ему но-
ги. В эти минуты она не чувствовала себя человеком, хо-
тя и знала, что так и надо, что сама выбрала себе такую
судьбу.
Здесь, в деревне, Каюм впервые заговорил с ней грубо.
— Твоя главная обязанность как жены состоит вот в
чем.
Он загибал пальцы на руке, перечислял.
— Первое — рожать детей. Второе — воспитывать их
в мусульманском духе. Третье — вести хозяйство: готовить
обед, стирать, убирать комнаты. Деньги доставать сумею
сам. Запрещаю тебе раз и навсегда: выходить из дому без
моего разрешения, никого самой не приглашать, не прика-
саться к деньгам — их трачу только я. Если я хмурый —
сидеть и молчать. Запрещаю также ходить с неприкрыты-
ми ногами, без платка, стричь коротко волосы, ходить впе-
реди мужа, присутствовать при его разговоре с мужчи-
нами.
Гюльнара хотела что-то возразить, но промолчала. Как
говорится: взялся за гуж — не говори, что не дюж.
В деревне они прожили полгода. Она нигде не работала.
Зато делала все по дому. Никак не могла научиться ухажи-

Брак и развод по-мусульмански
79
вать за скотиной, доить, не могла сама растопить дере-
венскую печь, не умела готовить обед на всех. Трудно ей
было носить воду из колодца.
Из-за этого ее все время поругивали, шпыняли, попрека-
ли, муж отмалчивался, за нее не заступался. Он нигде не
работал. Ездил по соседним деревням, читал молитвы,
Коран, совершал мусульманские обряды на свадьбах, по-
хоронах.
Гюльнара только после свадьбы стала расспрашивать
мужа, где он учился, кем работает. Он отвечал:
— Я духовный проповедник-мулла.
Она удивлялась: разве это работа?
Каюм отвечал с важным видом:
— Звание муллы — самое почетное и высокое после
пророка и его сподвижников.
Однажды Гюльнара спросила Каюма:
— Ты далеко уходишь?
Тот усмехнулся и ответил:
— В народе говорят: рыба любит, где глубже, мулла,
где больше дают. Туда и хожу...
Она промолчала.
По вечерам искоса наблюдала, как он достает из карма-
нов мелочь, рубли... Подсчитывает. Откладывает в кожаный
чемодан. В такие минуты она боялась даже приближаться
к нему. Его глаза загорались злым огнем, зубы хищно
оскаливались. В свободное от молитвенных собраний время
он ничего не делал: целыми днями лежал на диване, спал,
ел. Не помогал ей ничем.
По возвращении в город жизнь Гюльнары изменилась
мало. Поселились они на квартире у ее бабушки. Гюльнара
по-прежнему занималась домашним хозяйством. Муж за-
прещал ей читать, отказывал в приобретении радиоприем-
ника и телевизора, запрещал сдавать белье в прачечную,
покупать полуфабрикаты для обеда.

80
Заброшенные четки
Каюм постоянно доставал откуда-то религиозную лите-
ратуру, а затем сбывал. Гюльнара читала книги по исламу,
Коран, изучала арабский язык. Когда к Каюму приходили
знакомые, верующие, она удалялась в свою комнатушку
или на кухню. Готовила для гостей угощения. За блюдами
Каюм сам заходил на кухню.
С неверующими родственниками, в том числе с отцом и
матерью, Гюльнара почти не встречалась.
— С неверующими не дружи! — предупреждал Каюм.
О подругах она забыла.
Когда заболела, Каюм отказался вызвать врача:
— Не разрешу кяфиру (неверному) дотрагиваться до
моей жены руками!
Каюм постоянно напоминал Гюльнаре:
— Я — главный добытчик в доме, хозяин. Имущество
мое. Так учит ислам. Ты — моя раба.
Гюльнара некоторое время продолжала внушать себе,
что ее зависимое бесправное положение — традиционное,
предопределенное богом. Но когда родились дети, ей стало
еще тяжелее. Каюм не только не помогал ей, но вообще
перестал обращать на нее внимание, все чаще уходил из
дома, иногда не ночевал дома, порой возвращался крепко
подвыпивший.
Первой у Гюльнары родилась девочка. Муж не пришел в
роддом навестить ее. А дома, скверно выругавшись, прого-
ворил сквозь зубы:
— Эх ты, чучело, опозорила меня: не смогла уж сына
родить!
И не разговаривал с нею около двух месяцев. Грустная
Гюльнара вспоминала строки из Корана: «И когда одного
из них обрадуют девочкой, лицо его делается черным, и он
удручен». А когда еще через три года родился сын, муж уже
не обращал на детей внимания.
Если дети выходили в гостиную к гостям, Каюм делал

Брак и развод по-мусульмански
81
резкое замечание Гюльнаре: «Уведи, им не место среди
взрослых! Почему у Махмуда тюбетейка одета набекрень?!
Живо надеть как следует!» Когда в ее комнате раздавался
веселый говор и смех детей, Каюм стучал в двери. Испу-
ганная Гюльнара и дети тут же замолкали: нельзя — грех!
Особенно ей трудно приходилось во время поста ураза.
Каюм требовал, чтобы и она придерживалась всех уста-
новлений ислама: в течение месяца в дневное время не ела,
не пила. Зато по дому она работала не покладая рук. А Каюм
в дни поста спал с утра до позднего вечера, а затем уходил на
вечеринки в дома верующих отмечать ифтар — разговение.
Под утро возвращался домой и снова на целый день зава-
ливался спать. Пост для него, неработающего человека,
превращался не в тягостный религиозный подвиг, а в весе-
лый, длящийся целый месяц праздник. Гюльнара же и
постилась, и трудилась по дому. Со временем она стала
замечать, что в муже очень мало религиозного. Убеждалась,
что он обыкновенный деляга, спекулянт, тунеядец. Семей-
ная жизнь для Гюльнары становилась скучной и однообраз-
ной. Ее игра в мусульманку никого не интересовала. Даже
родители свыклись с этой ее ролью.
Однажды Гюльнару навестил отец. Его принял сам
Каюм, беседовал с ним. Гюльнара находилась на своей
половине с детьми. Так и не вышла. Отец хотел что-то
сказать в защиту дочери, но лишь мямлил что-то нераз-
борчивое.
— О, за дочь не беспокойтесь,— успокаивал его Каюм
и привычно, как во время проповеди, повторял заученные
слова, взятые напрокат из какой-то брошюры:
— Теперь женщина — равноправный член общества.
Она участвует в политической, экономической и общест-
венной жизни. Сколько у нас в стране...
Но тут отец Гюльнары поднялся, вежливо пожал Каю-
му руку и поспешно ретировался.

82
Заброшенные четки
Гюльнара все отчетливей осознавала глубокое духовное
различие между мужем и собой. Он не воспринимал живо-
пись, музыку, художественную литературу. Запрещал ей
ходить в кино, театр. В квартире не было ни радио, ни
телевизора, ни газет. Не с кем было слова сказать. На
молитвенных собраниях помимо молитв скучные сплетни
о знакомых, родственниках.
«Разве о такой жизни, о такой любви я мечтала? —
думала она, краснея от стыда за свое положение.— До чего
же я опустилась!»
Каюм становился невыносимым. Все тяжелее перено-
сила она и домашнее затворничество, одиночество. Решила:
во что бы то ни стало надо работать. Сказала мужу, что
соседи обещали устроить ее на хорошую работу, помочь
определить детей в детский сад. Муж поднял скандал.
Размахивал руками. Оскорблял. Угрожал.
Отец не помог Гюльнаре. Мать, занятая собственным
несчастьем, постоянно плакала, сама искала сочувствия к
своей судьбе. Так, при молчаливом участии соседей, зна-
комых и родственников жила взаперти, как в темнице,
молодая женщина. Окружающие ее люди, наблюдая ее
жизнь, говорили:
— Эти верующие придерживаются мусульманских
традиций. Таков их обычай — что поделаешь.
Сама женщина-мусульманка, упрятанная в закоулки
старого быта, упорно скрывала, что ее бьет муж, никому не
жаловалась на него, ибо такова мусульманская традиция.
А ведь стоило Гюльнаре и ее родственникам только пальцем
пошевелить, только слово сказать, как советский закон тут
же бы встал на ее защиту, поставил на место домашнего
деспота.
Гюльнара стала все чаще задумываться над своей
жизнью. Нет, не благословение муллы обеспечивает семей-
ное счастье. Это она испытала на себе. Необходима духов-

Брак и развод по-мусульмански
83
ная совместимость супругов, нужно обязательно жить
жизнью близкого тебе человека, иначе брак превратится
в пытку.
Случай подтолкнул ее к принятию решения.
Она шла из магазина, нагруженная покупками. Оста-
новилась у газетного киоска передохнуть. Взяла посмо-
треть иллюстрированный журнал. Раскрыла наугад страни-
цу, и в глаза ей бросилась цветная репродукция с картины
туркменского художника К. Бекмурадова «Пробуждение
безмолвных». Она внимательно и сосредоточенно рассмат-
ривала туркменок в национальных красных одеждах, высо-
ких головных уборах, поверх которых накинуты платки и
халаты — пурунджики. У одних лица прикрыты платками
молчания — яшмаками, у других — открыты. Женщина,
сидящая на земле, безмолвна. Она еще находится во вла-
сти старого быта. Почти все ее лицо скрыто платком. Дру-
гие женщины встают, встали, стоят. На их лицах выраже-
ние пережитой борьбы. В глазах уверенность в победе.
Они уже сбросили покрывала. И никогда больше не закро-
ют свои лица. Они — свободны! Они зовут остальных,
еще безмолвных, к борьбе, к отпору насилию и униже-
ниям!
Крепко запала ей в сердце эта картина.
Однажды, придя домой поздно вечером, Каюм по при-
вычке окликнул Гюльнару в прихожей:
— Жена, разуй!
Однако ответа не последовало. Удивленный молчанием,
Каюм заглянул в комнату. Гюльнара сидела за столом,
пришивала пуговицы на рубашке сына.
— В чем дело?! — заорал Каюм.— Как мужа встре-
чаешь?!
Гюльнара ответила спокойно, глядя ему в глаза:
— Сними сам...
— Что-о-о? — заорал еще громче Каюм.

84
Заброшенные четки
— Больше разувать и мыть тебе ноги не буду,— так же
спокойно ответила Гюльнара.
— Талак, талак, талак! — заорал Каюм.— Все! Мы с
тобой разведены! Ты мне отныне не жена!
Гюльнара знала об этой формуле развода по-мусуль-
мански. Согласно Корану, муж имеет право расторгнуть
брак с женой, когда захочет. Для этого ему достаточно
только три раза произнести: «Талак, талак, талак», и они
разведены.
Гюльнара спокойно отнеслась к этой выходке мужа.
— Очень хорошо,— ответила она,— но для меня недо-
статочно развода по-мусульмански. Я сама подам на раз-
вод в народный суд.
Каюм смерил Гюльнару презрительным взглядом:
— Куда ты денешься? Ведь ты — моя собственность.
— Но ты же не платил за меня калым,— усмехнулась та.
— Платил,— скривил рот Каюм.
— Это кому же?
— Гатаулле, и довольно-таки круглую сумму!
Гюльнара побледнела и сдержанно отчеканила:
— Я отрекаюсь и от тебя, и от веры в Аллаха, и
от всех этих унижающих человека мусульманских обы-
чаев!
Каюм оторопел. Он ожидал увидеть испуганное лицо
жены. Думал, что она бросится перед ним на колени. А она,
видите ли, сама хочет подавать на развод!
Он сразу как-то сник. Услышав, что жена отрекается от
веры в Аллаха, Каюм вдруг увидел ее в каком-то новом
свете, независимую более от него. Это была уже не прежняя
покорная, бессловесная мусульманка.
— Но в конце концов я все-таки люблю тебя! —
кривя губы, почти сквозь зубы проговорил он.
— О какой любви у нас с тобой может быть речь? —
с горечью ответила Гюльнара.— Любовь живет только там,

Брак и развод по-мусульмански
85
где уважают человеческое достоинство, где мужчина спосо-
бен быть другом любимой женщине!
Каюм испуганно глядел на Гюльнару и от всей души
жалел о том, что ушли в прошлое времена, когда неверную
жену всенародно забивали насмерть камнями или закапы-
вали по горло в землю и издевались над нею, беззащитной.
Как ему хотелось насладиться зрелищем такой расправы
над собственной женой!
Гюльнара же вначале очень страшилась разрыва с му-
жем. Думала: разверзнутся небеса — Аллах покарает. Сло-
вом, случится что-то жуткое. Но, против ее ожиданий, по-
лучилось все легко и хорошо. Она почувствовала себя так,
как будто из долгого томительного заключения вырвалась
на свободу. После развода муж уехал к родным в Башкирию.
Гюльнара устроила детей в детский сад. Выучилась на порт-
ниху. У нее оказались отличные способности и вкус. Вскоре
не было отбоя от клиентов. В доме появились телевизор,
радиоприемник, пианино, магнитофон. Все на заработан-
ные собственным трудом деньги. Жизнь наполнилась
веселыми мелодиями, яркими красками... Стала читать
художественную литературу, посещать концертные залы,
театр, выставки. А на мечеть у нее просто не оставалось
времени. И путь к Гатаулле Ибрагимовичу забыла.
— Хотя двое детей отнимают у меня много времени,—
говорит она,— но после того, как я порвала с мечетью,
я почувствовала, что могу сделать очень много полезного
и хорошего. Раньше молитвы и прочие обряды у меня
отнимали по нескольку часов в день. Теперь это мое
время.
Однажды возвращалась домой с работы. Мужчины
провожали взглядами ее красивую стройную фигуру. Мяг-
кие каштановые волосы волнами спадали ей на плечи. Она
уже не прятала их, как прежде, под платок. На пути ее
неожиданно возник Каюм. Он не удержался от восклицания:

86
Заброшенные четки
— Какая ты красивая!
Она мимоходом взглянула на него, поздоровалась и
пошла дальше, не останавливаясь.
А он неотступно следовал за нею и жалобно умолял:
— Гюльнар! Давай поговорим. Я многое передумал.
Все теперь будет по-другому!
Она шла молча, не оглядываясь. Он не отставал от нее
до самого дома, до тех пор, пока она не закрыла перед ним
дверь.

От лица любимой
глаз не отвести
От больного места не отнимешь руки,
от любимого человека не отведешь
глаз.
ТАТАРСКАЯ ПОСЛОВИЦА
Финальная схватка Рустема с соперником в
соревнованиях по классической борьбе во
Дворце спорта оказалась весьма трудной и
напряженной. Противник весил 152 килограм-
ма. Его невозможно было обхватить руками.
Рустем весил НО килограммов. Он пробовал
использовать преимущества своего почти
двухметрового роста: упорно подминал сопер-
ника под себя, но в момент, когда собрался применить при-
ем, противник резко вырвался из захвата и головой со всего
маху ударился об лицо Рустема. У Рустема посыпались
искры из глаз, из носа хлынула кровь. На мгновенье он вски-
нул глаза на судью и... вдруг увидел неизвестно как появив-
шуюся здесь Гюзель. Бледное ее лицо выражало ужас, ши-
роко раскрытые глаза с отчаянием смотрели на него.
Судья остановил схватку. Рустем только сошел с бор-
цовского ковра, а перед ним уже стояла бледная Гюзель,
мешая пройти врачу.
...Она дожидалась его у дверей раздевалки. Он вышел с
опухшим лицом, с багрово-сизыми подтеками под глазами.
Стесняясь синяка, отворачивал лицо, но Гюзель упорно
искала его взгляда.

88
Заброшенные четки
Забыв обо всем на свете, уже не отворачивая изуродован-
ного лица, Рустем остановился и жадно, не отрываясь,
глядел в ее глаза... В голове лихорадочно бились мысли:
«Не поздно ли? Ведь потерял ее... Совсем потерял... Свою
любовь погубил!»
...Моросил чуть заметный дождик. Они шли рядом.
Молчали. Каждый вспоминал о том, что было года четыре
тому назад.
...Тогда Рустем учился на втором курсе политехническо-
го института. По вечерам тренировался в секции по клас-
сической борьбе во Дворце спорта. Для иных занятий и
увлечений не хватало времени.
Гюзель жила в одном доме с Рустемом. Он на девятом,
она на восьмом этаже. Училась в десятом классе. После
уроков ходила в вечернюю музыкальную школу.
Родители Рустема — инженеры, работали на крупном
предприятии. В семье мусульманских традиций не соблю-
дали, в Аллаха не верили.
Родители же Гюзель считали своим непременным дол-
гом обязательное соблюдение мусульманских традиций;
отец, Вадут Мингазович, посещал мечеть по пятницам и в
дни мусульманских праздников. Девушку никуда не пуска-
ли — ни в театры, ни в кино, ни на танцы, заранее готовили
к замужеству.
Круг знакомых Вадута Мингазовича состоял исключи-
тельно из татар, причем из тех, кто признавал мусульман-
ские традиции и посещал мечеть.
...Высокий, плечистый Рустем не обращал внимания на
стройную, хорошенькую девушку. Когда она встречалась
ему на пути, равнодушно приветствовал кивком головы. Так
же, впрочем, как и двух ее младших братьев. Однажды,
войдя в подъезд своего дома, он увидел, как трое подвыпив-
ших парней силой затаскивали Гюзель в кабину лифта. Она
сопротивлялась изо всех сил. Увидев могучую фигуру Русте-

От лица любимой глаз не отвести
89
ма, парни отпустили ее. Рустем жестом пригласил Гюзель
в кабину. Она вошла. Так они познакомились. Вскоре снова
встретились на выпускном вечере в школе. Рустем пришел
сюда по традиции вместе с бывшими одноклассниками.
Он сразу же обратил внимание на Гюзель. Пригласил на
танец. Танцевали легко, непринужденно, весело. И почему-
то не хотелось отходить друг от друга.
Летом Рустем уехал со студенческим отрядом в Тюмен-
скую область. Встретились они осенью у подъезда своего
дома. Долго стояли, оживленно беседуя. И тут ее увидел
отец. Он хмуро поздоровался с Рустемом и резко приказал
Гюзель:
— Ступай домой!
Дома отец сердито отчитывал Гюзель:
— Чтобы больше с этим динсизом (атеистом) не раз-
говаривала!
Обеспокоенный ее знакомством с Рустемом, он решил
сам подобрать ей жениха — настоящего мусульманина.
Постепенно Гюзель привыкла к мысли, что муж ее будет
обязательно мусульманином.
Она не смогла поступить в институт, стала работать
лаборанткой на машинно-счетной станции. По вечерам не
выходила из дома. Ее стала опекать сестра отца — Раиля-
апа, на примете у которой оказался сорокалетний мужчина,
кандидат технических наук, активист мечети. Он якобы
изъявил желание жениться только на молоденькой девушке-
мусульманке.
— Без воды моет, без ветра сушит,— так характеризо-
вала его Раиля-апа.— Не курит, не пьет, соблюдает мусуль-
манские обряды.
Жених возглавлял лабораторию в большом НИИ. Был
старательным и исполнительным. Охотно занимался об-
щественной работой. Удивлял сотрудников своей начи-
танностью, эрудированностью. Но никому даже и в голову

90
Заброшенные четки
не приходило, что Ибрагим Сафич, так звали кандидата
технических наук,— постоянный посетитель мечети и мо-
литвенных собраний на квартирах верующих, на которых
периодически выступает с докладами об истории ислама, о
совместимости содержания Корана с новейшими дости-
жениями науки, о мусульманском воспитании...
Ибрагим Сафич пользовался у верующих авторитетом,
так как умел бегло по-арабски читать Коран. Все это
весьма импонировало родителям Гюзель.
И вот однажды в доме Гюзель появился празднично
одетый, пахнущий дорогими духами жених. Он был суту-
ловат, поджар, черные блестящие, как уголь, глаза смотрели
пронзительно, как бы царапая недобрым взглядом. Несмот-
ря на свою обширную эрудицию, жених на этот раз оказался
молчалив. Он с аппетитом уплетал беляши, обильно сдоб-
ренные сливочным маслом. Зато без умолку говорила Раиля-
апа. Она на все лады расхваливала Ибрагима Сафича: и
умный-то он, и воспитанный, и знающий, и хозяйственный,
и добрый, и душевный. Она всячески давала понять, что
лучшего жениха для Гюзель не подыскать.
А этот «воспитанный и душевный» человек, вниматель-
но рассмотрев девушку, которая стояла у стола с чайником
в руках, обратился к отцу Гюзель:
— Я готов жениться на вашей дочери!
Подняв кверху указательный палец и оглядывая всех,
он глубокомысленно изрек:
— Мы, мусульмане, должны быть мусульманами и дер-
жаться друг за друга!
Отцу Гюзель все это очень нравилось. Он смотрел на
Ибрагима Сафича восторженным взглядом и восклицал:
— Верно, очень верно говорите! Мы будем рады, счаст-
ливы с вами породниться!
При этом он даже не взглянул на дочь.
— Алла акбар! Алла акбар! Алла акбар! Алла акбар!—

От лица любимой глаз не отвести
91
зашептал Ибрагим Сафич, закрыв глаза.— Верую, верую,
что нет поклоняемого, кроме единого, великого Аллаха, что
Мухаммед его раб и посланник...— Ибрагим Сафич указа-
тельными пальцами закрыл ушные отверстия и большими
пальцами дотронулся до мочек ушей: — Спешите к спа-
сению...
Все присутствующие стали готовиться к вечернему
намазу.
Два младших брата Гюзель в этой встрече не участво-
вали — гуляли во дворе.
И никто из присутствующих на этом сговоре не поду-
мал, что брак хорош только тогда, когда является результа-
том дружбы, преданности людей друг другу и, конечно,
любви. Холодно и рассудочно, словно совершали сделку,
эти совершенно не знавшие друг друга люди решали судьбу
девушки.
После уже Раиля-апа успокаивала Гюзель: лучше пло-
хой муж, но мусульманин, чем хороший муж, но неверую-
щий.
Гюзель была послушной дочерью. Верила она и тете —
Раиле-апе. Раз они настаивают на ее браке с мусульмани-
ном, значит, желают ей счастья, благополучия, думала она.
Ей и в голову не приходило ослушаться старших.
Думала ли она о симпатичном молодом человеке по
имени Рустем? Да, изредка он возникал в ее памяти. Она
улыбалась этим воспоминаниям. Но такие симпатии
несерьезны, думала она, отгоняя от себя мысли о соседе.
К тому же Рустем не признает ислама. И отец с матерью
не разрешают с ним дружить.
Все последующие дни Гюзель вместе с матерью пере-
сматривали заранее подготовленное приданое. Ибрагим
Сафич больше не заходил. Сговор был завершен.
На машинно-счетной станции, где работала Гюзель, кол-
лектив подобрался молодой, дружный, веселый. Девушки

92
Заброшенные четки
вместе отмечали важнейшие события в жизни друг друга
(дни рождения, свадьбы, новоселья), и никому в голову не
приходило, что совсем рядом могут зримо проявляться
пережитки старого.
Однажды начальник станции Валентин Иванович спро-
сил Гюзель, скоро ли замуж? Она ответила: скоро. «По свое-
му обычаю?» — спросил начальник. Гюзель утвердительно
кивнула головой. Она подразумевала под своими обычаями
мусульманский обряд венчания «никах», на который обыч-
но приглашают муллу. «Очень хорошо! Правильно посту-
паешь,— одобрил начальник,— свои национальные обы-
чаи не надо забывать».
Валентин Иванович одобрительно относился ко всем на-
циональным традициям, считая, что все они обогащают
общую культуру народов. Однако не ведал он, что разные
могут быть национальные традиции: и прогрессивные,
соответствующие советскому образу жизни, и устарелые,
мешающие налаживанию нормальной жизни людей.
Примерно в те же дни, когда состоялось сватовство
Гюзель, к ней зашел Рустем. Двери открыла Раиля-апа.
Гюзель дома не было, и тетка решила сама поговорить с
молодым человеком. Она кое-что слышала о Рустеме и его
родителях. Знала, что не признают они исламских обычаев,
и потому относилась к ним неприязненно.
— Мусульманин? — спросила она Рустема так, будто не
знала, кто он такой.
Тот отрицательно покачал головой.
— Гюзель встречается только с мусульманами,— с
важным видом проговорила Раиля-апа,— и выходит замуж
за мусульманина. Если же ты собираешься жениться на
мусульманке, то научись хотя бы произносить символ веры!
— Она выходит замуж? — переспросил Рустем.
— Да, уже и муллу пригласили! — торжественно объя-
вила Раиля-апа.

От лица любимой глаз не отвести
93
Рустем пожал плечами. Извинился. И ушел. Он не поду-
мал в этот момент о своей сверстнице, товарище, комсо-
молке, с которой учился в одной школе, его не обеспокоило,
что она отдает дань устарелым традициям, что неопытная,
слепо доверившаяся старшим девушка выходит замуж
не по любви, а по старой традиции сватовства только пото-
му, что этот брак будет скреплен благословением муллы.
Нет, не подумал в ту минуту Рустем помочь Гюзель. «На то
и мечети существуют, чтобы были верующие,— рассуж-
дал он.— А мне-то что, своих забот не хватает, что ли?
Живут эти люди сами по себе, меня не задевают и ладно!»
Позже он вспомнил о Гюзель, когда читал повесть
татарского писателя Фатиха Амирхана «Татарка», написан-
ную в 1909 году. Вот как писатель описывал судьбу девушки-
мусульманки. До шести лет она дышит одним воздухом с
мальчиками, купается в одних и тех же лучах солнца, иг-
рает так же, как и мальчики, бегает, прыгает, дерется... Но
с шести лет ей уже устанавливают жесткие запреты: «Дев-
чонке стыдно играть с мальчиком». Ее удел — куклы. Де-
вочку отдают на учение жене муллы (абыстай). Ее убеж-
дают в том, что она существо, которое всегда должно быть
под покрывалом. В 13 лет ее лицо укутывают. В 15 лет ее
запирают в четырех стенах: сиди, пока не выдадим замуж.
Замуж выдают за того, кого выберут ей в женихи сами ро-
дители.
Рустем подумал: «Но ведь такое происходило очень
давно, еще до революции! Как же можно допускать подоб-
ное теперь?!» Подумал и опять забыл.
Вскоре Рустем вместе с родителями переехал на новую
квартиру. Гюзель больше не встречал. Так прошло около
четырех лет. Он окончил институт. Работал инженером на
крупном предприятии. Жизнь его потекла размеренно и
спокойно. После работы ходил на тренировки, посещал
дискотеку, встречался с друзьями.

94
Заброшенные четки
Однажды он после тренировки во Дворце спорта возвра-
щался домой в переполненном людьми автобусе.
Вдруг на остановке он увидел среди поднимающихся в
автобус пассажиров Гюзель. Руки ее оттягивали две тяже-
лые сумки. Мгновенно Рустем подхватил ношу.
Они стояли рядом, тесно прижатые друг к другу.
— Тебе не тяжело? Разве муж не помогает?..— спросил
он сдавленным голосом.
Она промолчала. Вскинула глаза и тут же опустила. Он
растерялся. Не знал, что сказать. Так и проехали несколько
остановок молча.
— Я выхожу,— потянулась она за сумками.
— Позволь... провожу,— смущенно проговорил он и,
не дожидаясь ответа, прошел к выходу, затем помог ей
спуститься на землю.
По дороге не произнесли ни слова. У подъезда останови-
лись, она вложила руку в его большую ладонь, улыбнулась
глазами:
— Спасибо тебе. До свидания!
Ему так не хотелось отпускать ее.
— Можно... позвоню... когда-нибудь?
Она взглянула, вопросительно приподняв брови.
— Зачем?
Он потупился. Долго молчал.
— Позвони! — неожиданно донесся до него ее голос.
Потом уже, много времени спустя, он неоднократно
спрашивал себя: когда же это началось, неужели с этой
мимолетной случайной встречи? А ведь ранее была только
симпатия к ней, которая, казалось бы, давно угасла. А может
быть, и не угасла? Может быть, он все эти годы любил ее,
сам себе в том не признаваясь?
Они встретились через два дня. Ходили по улицам, не
видя никого вокруг. Говорили и говорили безостановочно.
Он боялся спросить, как она теперь живет. Они встреча-

От лица любимой глаз не отвести
95
лись несколько раз. При очередной встрече она попросила
больше не звонить. Пообещала, что позвонит сама.
Но она не звонила. Полагая, что препятствием для их
встреч стал ее муж, Рустем тоже не стал ей звонить. И вот
теперь она сама так неожиданно пришла на соревнования во
Дворец спорта. Обрадованный ее приходом, он почувство-
вал страшное смятение: как же быть? Именно теперь в его
сознании четко отпечаталась мысль: не могу без нее, не могу!
Он был настолько взволнован встречей, мыслями, кото-
рые будоражили его, что не мог сказать ни слова.
Наконец, пересиливая волнение, он проговорил:
— У тебя, наверное, уже ребенок есть?
Они остановились под деревом. Гюзель пристально по-
смотрела ему в глаза, как бы стараясь прочитать его мысли.
Медленно покачала головой:
— Нет.
Его глаза выразили нетерпеливое удивление.
— Нет, я не выходила замуж,— едва слышно прого-
ворила она. Он обнял ее за плечи и с силой прижал к себе
так, что она чуть не задохнулась. Затем легко поднял на
руки и закружил на месте.
Она улыбалась счастливо.
— Мы поженимся! — прошептал он, с наслаждением
пряча нос в пушистые, мокрые от дождя завитки ее волос.
Но она почему-то долго молча стояла, уткнувшись лицом
в его грудь. Ему послышался тихий вздох. Она вытирала
слезы. Он отодвинулся, взглянул в ее лицо. Гюзель молча
плакала.
— Что же ты плачешь? — удивился Рустем.
— Я выхожу замуж за другого,— еле слышно прогово-
рила она.
— За кого же?
— Тебе известно: четыре года тому назад должна была
состояться моя свадьба с одним человеком, за которого

96
Заброшенные четки
просватали меня мои родители. Но ему неожиданно пред-
ложили поехать в длительную командировку. Он уехал.
А я... так и осталась его невестой.
— Откажись!
Она снова прильнула лицом к его груди, постояла молча,
а затем утвердительно кивнула головой:
— Да, откажусь!
Но слезы продолжали течь по ее лицу.
— Но мы не сможем быть... вместе! — тихо проговорила
она.
— Почему же?
— Родители не согласятся: ты — неверующий.
— Уходи от них. Живи у меня.
Она помолчала, затем спросила:
— Ты читал повесть казахского писателя Саина Мурат-
бекова «На вершине Ушкара»?
— Нет,— сказал Рустем,— о чем там?
— В одном ауле,— начала рассказывать Гюзель,—
девушка и парень полюбили друг друга. Девушка Айнаш —
красавица, а парень Баглан — нескладный увалень. Роди-
тели запретили Айнаш выходить замуж за Баглана. Влюб-
ленные убегали из аула. Но их каждый раз настигали,
избивали. Не находя другого выхода, влюбленные застре-
лились из ружья.
Гюзель помолчала.
— Нет, мы стреляться не будем! — решительно сказал
Рустем.— Я уведу тебя к себе, как мой дед Мансур увел из
дома богатея красавицу Марьям.
— Расскажи! — попросила Гюзель.
И Рустем рассказал.
Было это еще в предреволюционные годы в татарской
деревне. Дед в ту пору слыл богатырем. На всех сабантуях
одерживал победы над деревенскими силачами в татарской
национальной борьбе куряш. Порой на ином сабантуе вы-

От лица любимой глаз не отвести
97
зывал на схватку сразу двух-трех борцов и побеждал. Од-
нажды богач, у которого батрачил Мансур, попытался
неполностью выплатить причитающееся ему вознагражде-
ние. Молодой Мансур так взглянул на богача, что тот мигом
засуетился и заплатил даже больше положенного. Однажды
Мансур встретил дочь местного богатея — Марьям. Де-
вушка гнала к дому гусей. На лугу за ней погнался пасший-
ся у реки бык. Девушка испугалась и бросилась бежать.
Громадное животное нагоняло ее. В это время верхом на
коне мимо проезжал Мансур. Он соскочил с коня, загоро-
дил ее собой, а подбежавшего быка огрел по морде нагайкой.
Тот отпрянул и повернул назад. Девушка дрожала от стра-
ха. Парень обхватил ее руками и прижал к себе. Поправил
сбившийся на голове платок. Красавица смотрела на него
сияющими от восхищения глазами. Так состоялось их
знакомство. После этого Мансур несколько раз подстере-
гал девушку на улице. Вопреки деревенской традиции, она
не отворачивала от него лица. Улыбалась открыто и ла-
сково.
По рассказам деда Мансура, в деревне тогда считалось
зазорным, чтобы парень встречался с девушкой. Те, кто
осмеливался пройтись с девушкой по деревне, подвергались
всеобщему осмеянию и даже избиениям. Сватовство проис-
ходило без ведома молодых. Девушка не участвовала в
сговоре. Мужчину, с которым ее венчал мулла, она впер-
вые видела только после свадьбы.
Однажды Мансур встретил грустную, с заплаканными
глазами Марьям. «В чем дело? Что случилось?» — остано-
вил он ее. «Без моего ведома родители просватали меня за
незнакомого человека из соседней деревни»,— сообщила
Марьям. Кровь бросилась в голову Мансура. Именно в эту
минуту оба поняли, как дороги и нужны друг другу. «Я пой-
ду к твоим родителям. Посватаюсь за тебя»,— предложил
парень.— «Это бесполезно! — отвечала Марьям.— Ты бе-
4 Э. З. Байрамов

98
Заброшенные четки
ден. Родители и разговаривать с тобой не станут».— «Тогда
готовься — увезу тебя!» — решительно и твердо объявил
Мансур.
Через два дня Мансур пришел один в дом к Марьям.
Вошел. Поздоровался со всеми присутствующими. На него
смотрели, не понимая, зачем пожаловал. Своей громадной
фигурой он заслонял весь дверной проем. «Марьям! —
спокойно и уверенно позвал он,— пойдем со мной!» —
«Что-о-оо? — взревел отец Марьям,— не бывать этому!»
Вместе с сыном бросился на Мансура. Но тот стоял непо-
колебимо, твердо смотря в глаза обоим. Мужчины смякли,
отошли. Взяв за руку Марьям, Мансур вывел ее со двора.
Ее отец сорвал со стены охотничье ружье, выскочил вслед
за ними. Бабахнул выстрел. Прохожие на улице замерли
в ожидании ужасного. Но Мансур шел не оборачиваясь,
крепко держа за руку красавицу Марьям. Так и увел ее.
— Вот видишь,— сказал Рустем,— даже в те далекие
времена люди ради любви шли наперекор предрассудкам.
И нам надо бороться за наше счастье.
— Отец болен,— сказала Гюзель,— он недавно перенес
инфаркт. Не могу я идти против его воли.
— Я поговорю с ним!
— А что ты ему скажешь?
И вот именно в эту минуту Рустем с особой отчетли-
востью осознал, что сам даже не знает, как говорить с ее
родителями. Сказать, что любит Гюзель и хочет жениться
на ней? Но это им не нужно. Они уже четыре года как ждут
ее свадьбы с человеком, который их устраивает. Разубе-
дить их, что мусульманские традиции давно устарели и
вредны? Но сможет ли он их убедить? И тут он понял, что
его высшее инженерное образование да могучая физи-
ческая сила и умение класть противника на лопатки в
сложившихся обстоятельствах недостаточны. Необходимо
еще очень много знать. Да, он не в состоянии будет их

От лица любимой глаз не отвести
99
убедить. Какой же он в таком случае борец, если в приоб-
ретенном им спортивном мастерстве нет никакого толку?!
Он бессилен против этих людей, а ведь от них отныне зави-
сит его счастье...
И понял еще Рустем, что бороться ему нужно не с
людьми, а с предрассудками, которые приносят людям
несчастье.
Теперь его постоянно преследовал стыд за свое былое
равнодушие, безразличие к людям, которые находились с
ним рядом, за то, что фактически он приспосабливался к
мещански-обывательской среде. И было горько и больно
ему, что не знал, как в сложившейся ситуации защищать
любимую девушку. «Быть комсомольцем,— размышлял
Рустем,— и оставаться равнодушным к близким и това-
рищам, которые заблуждаются в своих взглядах на мир,
находятся в плену ложных предрассудков,— это все равно
что не помочь слепому перейти дорогу или безграмотному
освоить азбуку». Своими мыслями он поделился с Гюзель.
Она спросила:
— А ты читал Назыма Хикмета?..
Он вспомнил:
— Ведь если ты гореть не будешь...
Она продолжила:
— Ведь если я гореть не буду...
— Ведь если мы гореть не будем...
— То кто ж тогда рассеет тьму,— проговорили они в
один голос.
Теперь предстояло самое сложное и трудное... Роди-
тели Гюзель поддерживали постоянную связь с людьми,
которые в той или иной степени придерживались мусуль-
манских традиций, независимо от того, были они верующи-
ми или нет.
В среде атеистов города сложилось устойчивое пред-
ставление о том, что мечеть якобы посещают только стари-

100
Заброшенные четки
ки-пенсионеры и вообще ислам как пережиточное явление
не представляет собой ничего серьезного. На самом же деле
именно через них члены двадцатки и проповедники осу-
ществляли свое влияние на молодых людей из татарских
семей. Одним из таких активистов был и отец Гюзель.
Посещения мечети прочно вошли в его жизненный уклад.
Иных людей, кроме мусульман, он не знал да и не желал
знать. Поколебать его взгляды и привычки казалось невоз-
можным.
Но Рустем обладал волевым характером. Теперь он и не
думал сворачивать в сторону, убегать от трудностей, идти на
компромисс. Ему, правда, не хватало знаний и опыта, чтобы
переубедить родителей Гюзель. Он начал читать книги
по критике ислама и мусульманских традиций. В это вре-
мя я и познакомился с ним. И он поведал мне свою ис-
торию.
Оказалось, что у Гюзель есть еще два младших брата-
подростка, из тех, кого называют неблагополучными. Они
имели по два привода в милицию из-за постоянных драк
на улице. Сказались недостатки домашнего воспитания.
Излюбленным методом воспитания отца были приказания,
нравоучения. Его разглагольствования о достоинствах исла-
ма противоречили тому, чему учили детей в школе. Это,
конечно, подрывало авторитет отца в глазах сыновей. Им
претила религиозная атмосфера в семье. К тому же отец
постоянно бил их за непослушание. Они не видели в нем
старшего друга, с которым можно откровенно поговорить,
посоветоваться. И они предпочитали находиться на ули-
це. Жестокость, воспринятая ими от отца, проявлялась
в драках со сверстниками.
Вот за этих-то сорванцов и взялся Рустем.
Во дворе, где жила Гюзель, находился клуб жилищно-
эксплуатационной конторы. Рустем предложил организо-
вать вечер встречи жильцов с борцами классического стиля

От лица любимой глаз не отвести
101
с показательными выступлениями спортсменов. Рассказал
о своих планах тренеру и друзьям по спортивной секции и
попросил их принять участие в выступлении в клубе. Напи-
сал красочные афиши, развесил их в микрорайоне. Гюзель
попросила своих братьев оповестить о предстоящем вечере
всех мальчишек квартала.
Народу собралось много, но больше всего мальчишек.
Пришли и взрослые. Первым выступил тренер. Рассказал
о классической борьбе. Показал фотографии спортсменов,
какими они пришли в секцию — худенькими, щупленьки-
ми — и какими стали — мускулистыми богатырями. Затем
на сцену вышли действительно настоящие богатыри. Они
поднимали гири. Делали акробатические упражнения. Боль-
ше всего зрителям понравилась показательная борьба.
Борцы демонстрировали различные приемы. Бросали друг
друга через бедро, через грудь. Клали друг друга на ло-
патки...
Наконец вышел Рустем — в борцовском трико, в маске.
Он по очереди поборол всех предыдущих победителей.
Тренер спросил: нет ли среди присутствующих желающих
побороться с Рустемом? Зал затих. Все переглядывались.
Молчали. Никто не принял вызова. Тренер повторил вопрос
еще и еще раз. И вдруг из последних рядов послышался
детский голос: «Я готов бороться!»
На сцену прошел щупленький мальчишка. Борьба дли-
лась недолго. Мальчишка быстро швырнул могучего борца
в маске на ковер. Зал онемел от изумления, но через
минуту разразился общим хохотом. Борец в маске поднял
«победителя» над головой и так спустил со сцены в зал.
Пока тренер приглашал желающих записаться в секцию,
Рустем быстро переоделся и, выйдя в зал, подошел к
скамейке, на которой сидела Гюзель с братьями. Рустем
пожал мальчишкам руки, познакомился. Те смотрели на
него с восторгом. Гюзель попросила Рустема записать

102
Заброшенные четки
братьев в секцию. Тот немного подумал и согласился,
поставив условием, чтобы они подтянулись в учебе. С тре-
нером Рустем договорился, что будет помогать ему в тре-
нировках новичков. Занятия в борцовской секции, в которых
серьезные тренировки перемежались с различными спортив-
ными играми, целиком захватили внимание братьев. Помимо
секции они тренировались дома и во дворе. Рустем подарил
им гантели, гири, эспандер, скакалку. Теперь вместе они
устраивали пробежки по бульвару, отрабатывали различные
приемы... Вместе с тренером Рустем организовывал различ-
ные экскурсии, посещения театров, выставок. Словом, Амир
и Рафик зажили совершенно иной жизнью. Времени для
безделья и встреч с уличными приятелями у них отныне
совсем не оставалось.
Раз в неделю перед началом занятия в секции устраи-
вались короткие политинформации, в которых Рустем
старался затрагивать и атеистические темы.
Родители Гюзель все чаще слышали разговоры сыновей
о Рустеме и не могли не связывать с ним изменения в пове-
дении мальчишек.
Гюзель также видела, как дружба с Рустемом повлияла
на братьев. То уважение, которое проявлял по отношению к
ней Рустем, его искренняя любовь, постоянное внимание
и забота возвысили ее в собственных глазах. Теперь она
осознавала себя личностью и более не желала мириться
со своим бесправием в семье.
Они решили сходить к Ибрагиму Сафичу. Долго обсуж-
дали, что и как скажет Гюзель.
Ибрагим Сафич открыл двери настороженно и сердито,
как будто заранее предчувствовал, о чем пойдет речь. Он
старался не смотреть на Рустема, но то и дело исподлобья
бросал на него колючие взгляды. Они прошли в комнату.
Ибрагим Сафич стоял посередине, с трудом скрывая волне-
ние. Руки его подрагивали, он прятал их за спину. Конечно,

От лица любимой глаз не отвести
103
сразу все понял, уж очень ладной и красивой парой выгля-
дели Рустем и Гюзель.
— Я пришла объясниться с вами,— сказала Гюзель.—
То, о чем вы договорились четыре года тому назад с моими
родителями, происходило без моего участия. Никто тогда
меня не спросил: люблю ли я вас, нравитесь ли вы мне. Да
и о какой любви могла идти речь, когда я вас совершенно не
знала и видела впервые. Я тогда была очень молода и мало
что понимала. Слепо доверилась старой традиции. За про-
шедшие годы ясно осознала: брак без любви, в какую бы
форму он ни облекался, даже если его благословлял мул-
ла, не может быть счастливым. Наоборот, он принес бы мне
большое горе. В этом я убеждена.
Ибрагим Сафич стоял бледный, как полотно, плечи его
сотрясались от волнения и возмущения. Неизвестно, как он
поступил бы, если бы рядом с Гюзель не стоял Рустем.
— Достаточно,— перебил он ее,— я вас понял...
— Надеюсь, вы не будете искать встречи с Гюзель,—
сказал Рустем,— я женюсь на ней.
Ибрагим Сафич сорвался с места, добежал до входных
дверей, широко распахнул их и взвизгнул:
— Больно мне нужна такая... такая...— и осекся, не ос-
меливаясь произнести оскорбительного слова. Рустем и
Гюзель вышли.
Ибрагим Сафич терзался не столько ревностью, сколько
ненавистью к Рустему и Гюзель за то, что они лишили его,
как он считал, его собственности — будущей жены. Он
строил различные планы мести. И в конце концов пришел к
мысли, что умный человек должен найти хитроумный
способ отмщения. Например, написать анонимку по месту
работы Рустема. Но сообразив, что эффект от такой мести
не удовлетворит его самого, он решил, что самый подходя-
щий для него способ: пустить грязную сплетню о Гюзель
среди верующих мусульман.

104
Заброшенные четки
В первую же пятницу после работы Ибрагим Сафич на-
правился в мечеть. Со стороны он выглядел стопроцентным
ученым мужем: походка степенная, на лице именно та
важность и значительность, которая подобает руководите-
лю научно-исследовательской лаборатории. Но чем ближе
он подходил к мечети, тем ниже склонялась голова, ссуту-
ливались плечи, походка становилась семенящей, лицо
приобретало постное, молитвенное выражение. А когда у са-
мых ворот он вынул из кармана сложенную вчетверо тю-
бетейку и надел ее на голову, он выглядел стопроцентным
мусульманином.
— Селям алейкум! — приветствовал он встречавшихся
ему стариков, обеими ладонями обхватывал протянутые
ему руки.
— Не женился еще? — спрашивали старики.
Ибрагим Сафич горестно вздыхал, с сожалением разво-
дил руками.
— В чем дело? Что случилось? — беспокоились старики.
— Не выдержала моя невеста трехлетней разлуки. По
рукам пошла,— сокрушался Ибрагим Сафич.— Надо, чтобы
все о ней знали, какая гулящая, а то примет кто-нибудь за
порядочную мусульманку да и женится сдуру. Вот хлебнет-
то горя!
— В чем дело? Что случилось? — подходили вновь
прибывшие на молитву старики. И сплетня обрастала новы-
ми подробностями.
Увидев приближающегося к нему с протянутыми руками
отца Гюзель, Ибрагим Сафич отвернулся от него и устре-
мился в молитвенный зал. Вслед за ним, отвернувшись от
отца Гюзель, со вздохами отправились и старики. В решете
вода не держится: сплетня в тот же вечер стала известна
многим, в том числе и отцу Гюзель.
Вадут Мингазович отправился к Ибрагиму Сафичу для
объяснения, но тот не открыл ему двери. С трудом дошел

От лица любимой глаз не отвести
105
отец до дома: грудь его разрывалась от невыносимой боли,
голова отяжелела. На следующий день в квартире Гюзель
собралась вся многочисленная родня. Сам хозяин лежал в
постели.
Предвидя серьезный разговор, Гюзель мучительно пере-
живала, сумеет ли отстоять свое мнение? Ведь ранее она
никогда не возражала отцу, старшим. Подумала: коли
отмолчусь, так все и останется.
Все собравшиеся смотрели на Гюзель. Молчали. Никто
не решался высказаться первым. Наконец отец привстал с
постели, заговорил взволнованно:
— Негодяй этот Ибрагим! Я-то уж знаю свою дочь. На-
до же так подло очернить ее!
Вадут Мингазович умолк, ему трудно было говорить.
Заговорила Гюзель. И все вдруг увидели, что она уже не та
тихая, робкая девушка, как прежде. Многое осмыслила,
поняла. Гюзель говорила, с трудом сдерживая волнение:
— Вот видите, дорогие родственники! Сватали вы меня
без моего согласия за человека, которого ни я, ни вы хорошо
не знаете, которого я и не люблю и не уважаю. Никто со
мной не посчитался. Обрадовались: мол, мусульманин —
кандидат наук, в мечеть ходит. Помню, Раиля-апа мне
говорила: лучше плохой муж, но мусульманин, чем хороший
муж, но неверующий. А по мне — чем плохой муж, лучше
одиночество! Да мало ли кто ходит в мечеть! Разве этого
достаточно для замужества, разве это залог семейного
счастья? Как вы убедились, Ибрагим не достоин не только
любви, но элементарного уважения! Лично я хорошо теперь
поняла, что не каждый мусульманин — брат. Верить в
Аллаха могут совершенно разные люди: честные и нечест-
ные... Каждый из них ждет от Аллаха своего: честный —
справедливости, нечестный — дармового богатства... Взять,
к примеру, того же Ибрагима Сафича. Вроде бы и Аллаху
молится, и мечеть посещает, и проповеди читает в домах

106
Заброшенные четки
верующих, а по-существу — негодяй, подлец! Представляе-
те, какое несчастье было бы для нас, если бы мы приняли
его в свою семью?
И вы, папа, виноваты. Есть у вас такой обычай: стоит
только с каким-нибудь мусульманином познакомиться —
так тут же, не разобравшись, что за человек, тащите его к
себе в дом. Вот и результат!
Вадут Мингазович потупил глаза, провел рукой по седым
волосам:
— Да, водится за мною такое. Видать, мало меня жизнь
учила...
— Успокойся, брат,— вступил в разговор младший брат
Вадута Мингазовича Шамиль Мингазович,— у лжи корот-
кая жизнь. А цдя того, чтобы скорее покончить с этой
клеветой, пора тебе прекратить молитвенные собрания на
квартире. Понимаешь, общаться с малознакомыми людьми
только по религиозному признаку — это значит попасть к
ним в прямую зависимость, поступать в жизни только в
соответствии с их мнением: жениться только на мусульман-
ке, а любишь или не любишь ее — неважно, общественной
деятельностью не заниматься, свинину не есть, детей назы-
вать только мусульманскими именами, дружить и общаться
только с мусульманами, поститься, молиться, ходить в
мечеть. Иначе сплетни, иначе опозорят. Зачем же нам нуж-
но, чтобы в нашу жизнь вмешивались какие-то чужие люди,
чтобы они показывали на нас пальцами и обливали грязью
наши семьи, если наши сыновья женятся на немусульман-
ках, а внукам не сделали обрезания, если кого-то похорони-
ли без муллы. У нас в стране свобода совести. Почему же
эти люди требуют от меня, чтобы я обязательно посещал
мечеть?..
Вадут Мингазович прервал брата:
— Да, виноват я сам. В мечеть ходить не стану. Буду
молиться дома один.

От лица любимой глаз не отвести
107
Собравшиеся на квартире выражали сочувствие Гюзель,
успокаивали ее:
— Найдем тебе жениха еще лучше.
— О, не надо! Сама найду,— отвечала она.
Амир и Рафик встали рядом с сестрой:
— Есть у нее жених — Рустем,— горячо заговорил
Амир.— Мы знаем его. Он помог нам... Помог Гюзель
поступить в институт. Она — студентка. Рустем — настоя-
щий друг! Мы тоже против старых обычаев!
— Достаточно! — встал с места Вадут Мингазович.—
То, что Рустем — порядочный и благородный человек, он
доказал на деле. Большое спасибо ему за сыновей, за дочь.
Так поступают настоящие друзья. Конечно, о людях надо
судить по их делам, а не по словам. А у Ибрагима и слова
неправильные. Теперь мы убедились, не может быть братст-
ва по религии. Считал я Ибрагима за брата, породниться
хотел — вроде бы свой, мусульманин. И ошибся в человеке.
Что пользы от глаз, коли душа слепа? Сколько лет в мечеть
ходил, а по существу никто меня там не знал — хорош или
плох? Так же, как и я других не знал. И стоило возникнуть
грязной сплетне, как ее тут же подхватили, разнесли по
всему городу. Никто за меня не заступился, никто не оста-
новил подлеца...
Вадут Мингазович, испытующе глядя на Рустема, спро-
сил:
— А если свадьбу не по-мусульмански справлять, то,
значит, без национальных традиций?
— Почему же,— спокойно ответил Рустем,— справим
свадьбу по-национальному, только без муллы и без молитв.
Я присутствовал на свадьбе Рустема и Гюзель. Участ-
вовал в веселых играх, соревнованиях, хороводах, танцевал
и пел. Слушал приветствия, тосты. Вспомнилась татарская
народная пословица «Украшение свадьбы — игры и шутки».
Про муллу и молитвы в пословице ничего не сказано.

108
Заброшенные четки
Понравилось мне, как вели себя жених и невеста. Жених
трогательно заботился о матери невесты, которая то и дело
утирала глаза платочком, обменивался шутками с ее отцом.
Невеста же была внимательной и ласковой с родителями
жениха. Молодожены, подбадриваемые возгласами гостей,
вышли в круг. Красиво танцевали молодые. Глаза их све-
тились счастьем — по-настоящему счастливые люди. Глядя
на них, я вспомнил татарскую народную пословицу «От
больного места руки не отнимешь, от лица любимого глаз
не отведешь». Так смотрели друг на друга Рустем и Гюзель.

Ни к чему
на свадьбе четки
Я теперь за деньги не куплю
Девушку, которую люблю,
Если за калым пойдет она —
Грош ей после этого цена.
АХМЕД ЕРИКЕЕВ
Несколько лет назад приехал я в командировку
в Нукус — столицу Каракалпакии. В течение
недели читал лекции на предприятиях, а перед
самым отъездом навестил дальнюю родствен-
ницу-пенсионерку, которую раньше никогда
не видел. Она и ее муж, седобородый старик,
каракалпак, за чашкой чая неторопливо
рассказывали мне о себе. Родственница пере-
бирала рис для плова, когда в комнату вошел старик в кара-
кулевой папахе. Он поприветствовал присутствующих, заго-
ворил по-каракалпакски. Я понял: приглашает на свадьбу
сына. Родственница доверительно высказалась: вероятно,
хочет, чтобы муж читал на обряде венчания Коран. Так
я узнал, что муж моей родственницы, выйдя на пенсию, стал
набожным, читает среди верующих, знакомых и соседей,
молитвы Аллаху.
— А что же сосед — верует в Аллаха? — спросил я.
— Он хорошо знает Коран и предания о жизни святых
ислама,— ответили мне,— не раз в нашем доме читал аяты
из священной книги.
Мне хотелось увидеть, как проходит здесь мусульман-
ская свадьба. Попросил взять меня с собою. Родственница

по
Заброшенные четки
ссыпала в бумажный пакет рис, сдержанно кивнула головой
в знак согласия. Я достал из портфеля припасенные ранее
на всякий случай сувениры, и мы отправились на свадьбу
в дом верующего мусульманина.
Я шел и заранее представлял себе свадьбу по шариату:
мужчины и женщины в разных половинах дома, невеста
с закрытым покрывалом лицом в отдельном закутке... мулла
в чалме восседает на главном месте.
И вот свадьба. Более восьмидесяти человек собралось
в большом красивом доме за общим столом. Невесте и жени-
ху в торжественной обстановке вручили брачное свиде-
тельство. Собравшиеся поздравляли молодых, высказывали
теплые пожелания, преподносили подарки. Жених с не-
вестой сидели на почетном месте. Гостей угощали бешбар-
маком, пловом и другими национальными блюдами. Пели
песни, танцевали, устраивали забавные игры, соревнования
в силе и ловкости. Женщины веселились вместе с мужчина-
ми в одном помещении: пели, танцевали. Невеста с откры-
тым лицом была среди гостей. Танцевала на виду у всех
с женихом. Я с интересом наблюдал традиционные каракал-
пакские состязания юношей и девушек в остроумных стихах
и песнях — айтысах. «Так это же настоящая современная
свадьба!» — говорил я сам себе.
Поискал глазами мужа родственницы: ведь он вроде бы
должен читать выдержки из Корана во время обряда?
Кудияр-ага сам выбрал себе почетное место за столом.
Сидел с важным, многозначительным видом в белой чалме
на голове. Коран и четки он положил на стол перед собою
так, чтобы все хорошо их видели. То и дело протягивая
руки перед собою, он пытался прочитать на виду у всех
молитву. Но никто не обращал на него внимания.
В сторонке у окна сидела очень старая женщина, покры-
тая белой шалью. Она украдкой утирала слезы платком.
Я подсел поближе к ней.

Ни к чему на свадьбе четки
111
— Что же вы плачете, бабушка, в такой радостный
день? — спросил я ее.
— Хвала Аллаху — в доме у нас все хорошо,— отвеча-
ла она, вздыхая и продолжая утирать краем платка набегаю-
щие слезы.— Да вот, глядя на счастье молодых, вспомнила
свою юность.
— Наверное, раньше не так справляли свадьбу? —
спросил я.
— А вы — не каракалпак? — внимательно вгляделась
она в мое лицо.
— Татарин,— ответил я.
— Разве вы не знаете,— проговорила она,— что мусуль-
манская свадьба каракалпаков ничем не отличается от
мусульманской свадьбы татар? Так же родители жениха
подбирают и сватают невесту. Так же за невесту платят
калым. Так же приглашают муллу, который записывает
в специальную книгу условия заключения брака — сколько
выплачено за невесту. Он же читает молитвы из Корана.
Невеста находится либо за занавеской, либо вне дома. Лицо
ее полностью закрыто свадебным покрывалом. Мужчины
и женщины находятся в отдельных помещениях. Вначале
угощают мужчин, а затем женщин. На такой свадьбе запре-
щены пение, пляски, игры, веселые соревнования...
— Да, знаю,— ответил я.
— Но так было в старые времена,— вздохнула старая
женщина,— теперь такие свадьбы нам не нужны. Я сама же
настояла, чтобы провести свадьбу по-новому, чтобы как
у всех людей.— Она отерла концом платка набежавшие
слезы, вздохнула:
— Не нарадуюсь на молодых. Какие они счастливые!
А вспомнишь старое, так плакать хочется. Милосердный
Аллах, прости меня за горькие воспоминания. Молодость-то
моя прошла до революции. Впрочем, и не было у меня моло-
дости.

112
Заброшенные четки
Некоторое время она сидела, задумчиво глядя на тан-
цующих. Затем, снова вздохнув, продолжала:
— Родилась я в бедной мусульманской семье, и это уже
было для меня несчастьем. На меня никто не обращал вни-
мания. Никто никогда не сказал ласкового слова. Одиннад-
цати лет меня продали в жены шестидесятилетнему стари-
ку. Я была нянькой его детям, выполняла всю грязную
работу по дому. На улицу никогда не выходила: не разреша-
ли. Родилась у меня первая дочь: болезненная, слабая. Ведь
ее мать была ребенком, а отец — стариком. Не обрадовало
это дитя моего мужа. Он долгое время ходил злой, застав-
ляя меня работать еще больше — до поздней ночи. Когда
муж умер, мне исполнилось шестнадцать лет. Родственники
тут же продали меня другому старику. Второй муж ока-
зался человеком злым и жестоким. Он выгнал из дома моего
ребенка от первого брака. Малолетнюю дочь приютили
чужие люди. От второго мужа я родила шестерых детей.
И все, к моему несчастью, были девочками. О Аллах,
сколько мук я перенесла! Каждый раз, узнавая, что я родила
девочку, муж говорил мне: «Уж лучше бы ты родила ка-
мень, его можно было бы использовать при постройке
дома!»
Старая женщина провела руками по лицу:
— О Аллах! Ты один только знаешь, что я пережила
в те годы.
В новом доме я была не любимой женой, а служанкой.
Все здесь командовали мной, заставляли прислуживать.
И в поле и в доме работала как раба. Жили бедно. Мне не
разрешали стирать свое платье, так как от частой стирки
белье скорее изнашивается. До революции у нас в ауле
у каждого человека было только по одному платью. Мыло
я варила сама, воду подогревала не на огне, а на солнце.
Сама колола дрова, носила тяжести, ухаживала за детьми.
Была еще совсем молодая, а выглядела старухой. Ну как

Ни к чему на свадьбе четки
ИЗ
мне, скажите, не заплакать, вспоминая те проклятые годы...
Разве не обидно не знать молодость в молодости? Посмот-
рите на этих женщин и девушек. В их позах не видно ни
робости, ни страха. Разве посмели бы они раньше веселиться
так, как теперь?
Моя соседка указала на молодую пару:
— Ведь почему так веселится эта девушка, которая
выходит замуж за моего правнука? Ее ожидают только
счастье, только любовь и ласка мужа. Ей не придется быть
служанкой в семье, как это было раньше. Она окончит
институт, станет учительницей, уважаемым человеком. Как
же ей не радоваться? Да и я напрасно расстроилась, тоже
радоваться надо.
Она смахнула слезы.
— За детей, за родных своих. Нет, старое, плохое мы
не впустим в дом молодых. Потому-то я хоть и верую в Алла-
ха, но настояла, чтобы свадьбу молодым справили так, как
они сами хотят, по-новому, по-счастливому!
Гости пели, танцевали, шутили, смеялись. А Кудияр-ага,
важно хмуря брови, то раскрывал Коран, то закрывал, то
воздевал ладони перед собой, то опускал, перебирал четки,
пытался читать молитву погромче, чтобы слышали все. Но
на него по-прежнему никто не обращал внимания. Само-
деятельный ансамбль дутаристок заиграл зажигательную
мелодию каракалпакского национального танца. Кудияр-ага
отложил четки в сторону, украдкой окинул взглядом окру-
жающих. Заметив, что за ним никто не наблюдает, снял
и положил рядом с Кораном и четками белую чалму. Поси-
дел в раздумье. А затем рывком поднялся и пошел отпля-
сывать в кругу молодых. Я смотрел на Кудияра-агу и не
узнавал его. Седобородого пожилого человека как будто
подменили. Глаза его горели огнем. Лицо разрумянилось.
Он так комически поводил в пляске из стороны в сторону
головой, уморительно вращал черными глазами и выкидывал

114
Заброшенные четки
трудные коленца, что всеобщий хохот то и дело перемежал-
ся с шумными аплодисментами. Он и пел и читал стихи. Все
удивлялись и с одобрением аплодировали ему, когда он
прочитал молодым остроумные наставления в стихах. Затем
снова плясал. Одним словом, общее веселье целиком
захватило Кудияра-агу. Отойдя в сторону, я взглянул на
то место стола, где на белой скатерти лежали смятая чалма,
Коран и четки. Какими же ненужными здесь выглядели
эти заброшенные атрибуты религии.
Я взял в руки чалму, Коран и четки, перенес их в другой
конец комнаты, положил на подоконник. И подумал: даже
верующему человеку четки на свадьбе ни к чему.

Огульдонды
в клубе девушек
Рука человека и пустыню в цветок
превращает.
ТУРКМЕНСКАЯ ПОСЛОВИЦА
Молодая работница ковровой фабрики Огуль-
донды Чарыева, депутат Верховного Совета
Туркменской ССР, приехала в самый дальний
аул своего родного Геок-Тепинского района,
чтобы познакомиться с условиями жизни мно-
годетных матерей. Заходила в дома, записыва-
ла в блокнот, кто и в чем нуждается. Задержа-
лась в доме пожилой многодетной женщины
по имени Курбанджамал.
...Светлая, приветливая улыбка Огульдонды понрави-
лась хозяйке дома.
— Проходи, дочка, будь гостьей, дорогая,— радушно
приветствовала она неожиданную посетительницу.
— Я пришла к вам для того...— начала было разговор
Огульдонды, но хозяйка прервала ее:
— Подожди, дочка. Гость старше отца. Попьем внача-
ле чайку, затем и поговорим.
Обе женщины присели на расстеленный на полу ковер.
Хозяйка подала пиалу с зеленым чаем, вазу с конфетами.
После чая воздела ладони перед собою и прочитала молитву.
Огульдонды молча ждала.
Хозяйка недоумевающим взглядом окинула Огульдонды
с головы до ног:
— Ты разве не туркменка?

116
Заброшенные четки
Огульдонды улыбнулась:
— Туркменка. Из вашего же племени ахалтекинцев.
Потомственная ковровщица.
Хозяйка пристально разглядывала Огульдонды. Убеди-
лась, что молодая женщина одета по-местному: в длинном
платье из зеленого бархата, в ярком национальном головном
платке. Говорила гостья на местном ахал-текинском на-
речии.
— Почему же не произносишь благодарственной мо-
литвы Аллаху после еды? — допытывалась Курбанд-
жамал.
— Почему не молюсь, как молились мои деды и праде-
ды? — переспросила Огульдонды и тут же ответила твердо
и прямо: — Мои деды и прадеды были рабами у бая. Не
было у них ни книг, ни театра, ни школ. Только мулла,
байский приспешник, учил молитвам. Вот они и молились.
А ныне у нас, туркмен, и книги, и школы, и театры... и мы —
не рабы. Потому и не молимся.
— Ты, наверное, институт закончила? — спросила
Курбанджамал.
— Нет, я простая ковровщица,— отвечала Огульдон-
ды.— В институте не училась. Но есть у нас в республике
такие клубы, которые дают девушкам знания, делают их
грамотными, культурными и активными людьми.
Огульдонды рассказывала Курбанджамал о клубе деву-
шек «Айна» при геок-тепинском районном Доме культуры,
который она начала посещать, когда училась еще в восьмом
классе средней школы. Не ходи Огульдонды в этот клуб,
кто знает, может быть, и повторила бы по инерции, даже
без веры в Аллаха, вслед за старой Курбанджамал тра-
диционный молитвенный жест. Когда-то и в ее семье при-
держивались мусульманских традиций...
С детских лет Огульдонды помогала матери на ковровой
фабрике и дома ткать знаменитые ахал-текинские ковры,

Огульдонды в клубе девушек
117
переливающиеся ярко-красными, желтыми, синими и зеле-
ными цветами.
И, как многие девочки-туркменки в Геок-Тепе, мечтала
стать ковровщицей.
...Однажды вместе с матерью они пошли в районный
Дом культуры на встречу со знатной мастерицей ковротка-
чества Марал Курбановой. Та со сцены продемонстриро-
вала сказочной красоты ковер с изображением современной
веселой туркменской свадьбы. В нарядном паланкине, уста-
новленном на горбу верблюда, сидит красавица невеста.
Счастливый жених встречает ее у ворот своего дома. А ря-
дом танцуют жизнерадостные юноши и девушки, приветст-
вуя молодых. Над всем этим яркие цветастые птицы и кра-
сочная надпись: «Будьте счастливы, Джумадурды и Огуль-
байрам!»
Мать Огульдонды, любуясь красавцем ковром, шепта-
ла на ухо дочери:
— Как я хотела бы, чтобы и у тебя, родная, была такая
же красивая свадьба!
И она рассказала Огульдонды о старых мусульманских
традициях, по которым невесту покупали за деньги как
вещь. Все это происходило с благословения муллы.
В тот же день они прочитали в Доме культуры объявле-
ние о клубе девушек «Айна».
В нем говорилось, что писатели, поэты, художники
и артисты научат членов клуба организации новых кра-
сочных безрелигиозных обрядов и праздников, в том числе
и свадебных... Мать и дочь вычитали из объявления еще
много занимательного, что сулило сделать жизнь Огульдон-
ды гораздо значительней и интересней.
...Играл оркестр народных инструментов. Пели народные
певцы — бахши. Танцевали участники художественной
самодеятельности в национальных костюмах. Из Ашхабада
приехали знаменитые поэты, артисты, композиторы.

118
Заброшенные четки
Какой же замечательный был этот вечер! Он запом-
нился Огульдонды на всю жизнь. Теперь она торопилась
на каждое занятие клуба, как на праздник. Ведь здесь
перед девушками выступали самые интересные и знатные
люди республики.
Каждая лекция обязательно сопровождалась демонстра-
цией документальных кинолент или фотографий, репродук-
циями с картин художников, всевозможных экспонатов,
концертными выступлениями. Девушкам показывали перед-
вижные художественные выставки, и они хорошо знали
знаменитых туркменских живописцев Иззата Клычева
и Дурды Байрамова. И когда на одной из выставок в Доме
культуры она вдруг увидела картину Дурды Байрамова
«Туркменские ковровщицы», то не могла отвести глаз от
столь знакомых ей лиц простых туркменок-тружениц,
изображенных на полотне художника. Какими же, оказы-
вается, они могут быть значительными, красивыми. Какие
у них умные руки. Кажется, что они способны творить чуде-
са. И действительно, ковер — это настоящая поэма для
того, кто умеет его читать, он — выразитель чувств, мыслей
и чаяний народа. Ведь сумела же Марал Курбанова так
красиво передать в своем творении общее для народа отно-
шение к новому свадебному обряду. Кстати, в клубе деву-
шек Огульдонды старательно записывала в свою тетрадь
сценарии молодежных свадеб, обрядов наречения именем
новорожденных, праздничных торжеств, а также стихи
и песни к ним.
В клуб приезжали из города модельеры, повара из
лучших ашхабадских ресторанов, давали девушкам советы
по сервировке стола. Опытные юристы отвечали на интере-
сующие их вопросы.
Старейшие аула — яшули в беседах с девушками сове-
товали им, как противостоять давлению религиозных фана-
тиков.

Огульдонды в клубе девушек
119
— Чаще обращайтесь к нам за помощью, можете и в
женсовет прийти,— говорили они,— мы ревнителей старины
будем разбирать на наших сходах по принципу «за ушко
да на солнышко».
...В клубе девушек, как и многие другие ее сверстницы,
Огульдонды научилась выступать перед своими товарища-
ми, а то и с трибуны в переполненном людьми зале, научи-
лась трудному искусству спора, отстаиванию в диспуте
собственных убеждений.
При обсуждении романа Берды Кербабаева «Решающий
шаг» каждая девушка хотела выступить. Уж очень сочувст-
вовали они судьбе нежной, доброй, мягкой героини романа
Айне, которая в нужную минуту оказалась твердой, реши-
тельной, смелой и мужественной и, когда вопреки ее воле
ее пытались выдать замуж за нелюбимого человека, нашла
в себе силы смело выступить против отвратительного пере-
житка.
Члены клуба девушек шли в дома многодетных матерей
и верующих, не посещающих клубные вечера, сами выступа-
ли перед ними с небольшими простенькими беседами, по-
литинформациями, концертными номерами. Огульдонды
и ее подруги стали чаще бывать в библиотеке, в книжном
магазине. В домах у них появились книги.
Огульдонды не застала многих обычаев прошлого:
многоженства, затворничества, купли-продажи женщин
в качестве невест. Не застала она и женщин-туркменок,
по-мусульмански закрывавших лицо покрывалом — пу-
ренджеком, свадеб, после которых жених впервые видел
лицо своей суженой, ибо выбирали ее без согласования с ним
его родители.
Задолго до появления Огульдонды на свет в ее ауле
религиозные фанатики убили женщину Аннаджемал Хы-
дыр-кызы только за то, что она сбросила с лица ритуаль-
ное покрывало.

120
Заброшенные четки
Лишь изредка Огульдонды становилось известно, что
кто-то в их краю украдкой выдал дочь замуж, востребовав
от жениха денежное вознаграждение — калым, что сосва-
тали девушку без ее согласия за нелюбимого человека, что
какой-то девушке отец не разрешил ехать в город для
поступления в институт, а настаивает на преждевременном
ее замужестве. Огульдонды не задумывалась над тем, хоро-
шие или плохие это обычаи, не думала, что можно и нужно
с ними бороться, чтобы в родном краю не оставалось ни
одной обиженной приверженцами старого женщины.
В клубе ученые, пропагандисты научного атеизма откры-
ли ей глаза на то, какую роль играет религия в жизни
людей, показали, что именно вера в бога способствует
сохранению в быту вредных обычаев, что учение ислама
обрекает своих последователей на смирение и покорность,
безволие и неверие в свои силы.
Увлекательные рассказы ученых о достижениях науки
и техники помогли ей понять, насколько наивны и бессмыс-
ленны по сравнению с достигнутым людьми прогрессом
«чудеса», якобы творимые когда-то святыми ислама, о кото-
рых ей рассказывала в детстве бабушка.
...Слушает Огульдонды вместе с подругами выступление
ученого. В руках у него Коран, в котором он вычитывает
совершенно нелепые сведения. Например, что Аллах сот-
ворил мир в течение шести дней. Ученый разъясняет, что
такое утверждение крайне наивно.
— Возраст нашей Галактики, скопления звезд, в состав
которой входит Солнечная система, около 7 миллиардов
лет,— говорит он.— Земля же существует около пяти мил-
лионов лет. В свете этих данных истины Корана наивны
и неправдоподобны.
Это не первая лекция о Коране, которую слушает Огуль-
донды в клубе девушек. Она уже хорошо представляет себе,
что книга, которую верующие считают «священной», «бо-

Огульдонды в клубе девушек
121
жественной», отражает мировоззрение людей далекого
прошлого.
Но то, что Огульдонды увидела в программе специаль-
ного выпуска клубного устного журнала, посвященного
борьбе с калымом, потрясло ее сознание.
...На экране спроецирована цветная фотография с
изображением знаменитого ковра с крупной надписью
«Долой калым», сотканного руками известной ковровщицы
Биби Ахмедовой. Девушек аула этот призыв, прозвучавший
давно, и сегодня потряс как крик души: долой проклятый
обычай!
На сцене — председатель женсовета аула:
— Издревле в народе осуждались люди, продававшие
и покупавшие девушек,— говорит она.— Народ протестовал
против угнетения и унижения женщин. Отношение народа
к женщине выражено в поговорках «Без жены нет бла-
га», «Визирь у мужа — жена», «Жена — спутница в жиз-
ни»...
А вот что написано о женщине в главе четвертой Кора-
на: «...Женитесь на тех, что приятны вам, женщинах —
и двух, и трех, и четырех». Не безнравственности ли учат
мужчин такие советы? Зал гудит от возмущения.
— Нет, не допустим, чтобы девушек нашего аула отдава-
ли замуж за калым! — заявляет председатель сельского
женсовета.— Не будет у нас такого! Пусть то, что вы увиди-
те сейчас на экране, останется в нашей памяти, как темное
пятно, которое надо начисто стереть из жизни!
На экране демонстрируются отрывки из туркменского
художественного фильма «Случай в Даш-кале». Огульдонды
внимательно следит за тем, как молодая учительница Майя
после окончания университета возвращается в свой родной
аул преподавать в школе. С первых же дней ей, комсомолке,
приходится вступить в открытую борьбу с конкретными
пережитками прошлого. Ее любимую ученицу, юную Солтан,

122
Заброшенные четки
директор школы, в которой преподает Майя, пытается за
деньги выдать замуж.
— Таких директоров гнать надо из школы! — возму-
щается подруга, сидящая рядом.
На сцену выходят нарядно одетые девушка и юноша.
Председатель женсовета говорит:
— Эту девушку отец хотел выдать против ее воли
замуж за нелюбимого. Но она выйдет за того, кого любит!
И мы ей поможем в этом.
Под дружные аплодисменты зала председатель женсове-
та вручает молодым свидетельство о браке:
— Любите друг друга, живите дружно и счастливо! —
и обращаясь к залу: — Женсовет и клуб девушек — наша
сила! В этом, дорогие подруги, вы убедились!
Молодым подносят цветы, подарки.
На экране — цветная репродукция с картины известного
туркменского художника Иззата Клычева «Газель». Кра-
сивая, счастливая туркменка в национальной одежде прямо
и смело смотрит в зал. Лицо ее открыто. Ничто не способно
устрашить ее. Огульдонды стоя вместе со всеми девушками
аплодирует картине.
Звучат стихи классика туркменской поэзии Махтумкули,
воспевающие красоту туркменской женщины, силу и свя-
тость ее любви, а также стихи поэта Байрам-Шахира, при-
зывающие туркменок смело пользоваться правами, которые
дала им Советская власть.
Прямо из зала Дома культуры, после окончания уст-
ного журнала, девушки провожают невесту в дом жениха.
Несут ее вещи. На прощание поют песни с пожеланиями
счастливой жизни молодым.
Очередной выпуск устного журнала клуба девушек пос-
вящен Аннаджамал Хыдыр-кызы — первой женщине из
аула, в котором родилась Огульдонды, сбросившей с лица
унижающее ее достоинство покрывало.

Огульдонды в клубе девушек
123
— Берегите счастье, которое дает вам Советская
власть! — страстно говорит со сцены одна из старейших
женщин аула. Она рассказывает молодым, какой страшной
была судьба женщин-мусульманок в прежние годы, когда
установлений ислама придерживались еще во многих турк-
менских семьях. Боясь потерять свое влияние на местное
население, муллы запугивали людей не только наказанием
божьим. Так, по наущению мулл 6 апреля 1925 года была
зверски убита Аннаджамал Хыдыр-кызы. Ей нанесли трид-
цать семь ножевых ран только за то, что сбросила с лица
яшмак — платок молчания.
Взволнованные, возмущенные, девушки смотрят одно-
актную пьесу «Кровавый лес» А. Каушутова, посвященную
гибели Аннаджамал.
Огульдонды непроизвольно вскочила с места, вскинула
руки, когда смотрела, как подкупленный муллой и баем
головорез убивает в лесу пропагандистку Нязик.
Но вот на сцену выходит молодая девушка, рассказыва-
ет, что сосед не позволяет своей дочери, ее подруге, посе-
щать клуб. Поднимаются с мест еще две девушки, говорят,
что и их соседи не разрешают дочерям принимать участие
в общественной и культурной жизни села. Раздаются
громкие голоса:
— Поможем нашим подругам! Выделим делегатов для
переговоров с домашними деспотами!
Здесь же несколько девушек получают путевки на
учебу в разные институты.
О беспредельной верности любимым, о немеркнущей
памяти погибшим на войне воинам — мужьям и женихам,
о том, как самоотверженно трудились женщины в тылу
в годы войны, рассказывали женщины — ветераны аула
в устном журнале на тему: «Седые невесты».
Один из устных журналов был посвящен Надежде
Константиновне Крупской. Огульдонды с большим волне-

124
Заброшенные четки
нием прослушала рассказ Н. К. Крупской о том, как волно-
вала Владимира Ильича Ленина судьба женщин-мусуль-
манок. «Как-то во время II конгресса Коминтерна,—
писала Н. К. Крупская,— было также и женское совеща-
ние; приехали женщины из Узбекистана, из Туркмении, из
далеких краев. Они сняли паранджу, но если в общежитие
входил кто-нибудь из мужчин, они бросались на кровать,
чтобы закрыть лицо,— старое еще было властно над ними.
И вот однажды, когда мы с Владимиром Ильичем шли
из Дома союзов в Кремль, нам повстречались делегатки
конференции — нацменки. Они увидели Владимира Ильича
и очень разволновались. Одна подошла сзади и обняла его.
Они заговорили каждая на своем языке и заплакали. Вла-
димир Ильич сам страшно был взволнован. Потом, когда
мы пошли дальше, он говорил: «Поднялись самые низы,
теперь победа социализма в нашей стране обеспечена».
Это показывает, какое значение он придавал вовлечению
женщины в общественную работу, в партийную работу».
...И конечно, большое влияние на Огульдонды и других
девушек оказали новые обряды, проводимые в их клубе.
Не одну комсомольскую свадьбу сыграли в стенах геок-
тепинского районного Дома культуры. Свадьбы были весе-
лые, интересные. Такой же веселой и запоминающейся
была свадьба и самой Огульдонды.
...День ото дня члены клуба девушек становились са-
мостоятельнее, грамотнее, активнее. Однажды после очеред-
ного клубного вечера девушки разговорились о националь-
ных женских украшениях. Кто-то спросил:
— Девушки, а вы по-прежнему продолжаете носить на
шее амулеты от сглаза и изречения из Корана?
— Я давно уже не ношу...— призналась одна.
— И я выбросила,— засмеялась другая.
Оказалось, что никто из них уже не носит при себе
предметов религиозного культа, не молится, не участвует

Огульдонды в клубе девушек
125
в религиозных обрядах. Все, что связывало их со старым
бытом, они сбросили, как сбрасывают обветшалое, уже
никому не нужное старое платье.
...После окончания средней школы Огульдонды пришла
на ковровую фабрику не только отлично профессионально
подготовленной своей матерью — опытным мастером ков-
роткачества, но и человеком сознательным, активным, со
зрелым, самостоятельным мышлением. Оптимизм, бодрость,
уверенность в своих силах, ставшие определяющими черта-
ми ее характера, притягивали к ней людей. Навыки веде-
ния беседы, умение отстаивать собственные убеждения,
обширный запас знаний помогли ей стать хорошим агита-
тором. В общественной работе, как и в производственной,
она проявила большую ответственность, широкую эруди-
цию. Ее избрали депутатом областного, а затем и Верхов-
ного Совета республики.
— Да, жизнь у тебя, дочка, интересная! — говорит
Курбанджамал,— а мне вот некогда по клубам ходить —
детей целая дюжина.
— А мы организуем для многодетных матерей клуб
домашних хозяек,— говорит Огульдонды.— И лекторы,
и артисты, и музыканты будут приезжать к вам в автоклубе.
Хотела было Курбанджамал по привычке поблагодарить
за такую радость Аллаха, но спохватилась и от души
сказала:
— Спасибо тебе, дочка-депутат, за заботу о нас —
многодетных матерях!

Аксакалы
На воду не опирайся. Аллаху не дове-
ряйся...
ТАТАРСКАЯ ПОСЛОВИЦА
У меня в гостях старый знакомый из Татарии,
бывший колхозный бухгалтер Исмаил Хали-
лович. Ему 81 год. Но на пенсию он вышел
недавно, лет пять тому назад. Впрочем, и те-
перь не бросает колхозных дел: участвует в
заседаниях правления, собраниях, активный
член совета ветеранов колхоза...
Вот и сейчас приехал в Москву по общест-
венным делам. Мы пьем чай. Беседуем.
— Как вышел на пенсию, так все чаще со сверстниками
встречаюсь,— рассказывает мне Исмаил Халилович.— А
год назад в райцентре встретил приятеля своей юности —
Махмута. Он родом из нашей деревни. После окончания
бухгалтерских курсов я остался в своем колхозе, а он ушел
в соседний. С трудом его узнал. Настолько он изменился.
Раньше такой статный красавец был. Весельчак. На баяне
играл, песни пел. А ныне — седая щетина на щеках, глаза
тусклые, сам неулыбчив. Обрадовался мне. Договорились
друг к другу в гости ездить. Примерно через месяц я к нему
первым и заявился. Застал его за каким-то странным заня-
тием: сидит посередине комнаты на ковре с четками в руках.
Небритый, взъерошенный, бледный. В глазах лихорадочный
блеск. Перебирает костяшки пальцами и бормочет безоста-

Аксакалы
127
новочно: аллау экбер, аллау экбер, аллау экбер... И так до
бесконечности. Уставился глазами в одну точку, меня не
замечает. Я присел на диване, решил подождать. Думаю,
может, скоро окончит. Достал из кармана газету, читаю...
Всю газету прочел. А приятель все четки перебирает.
Подошел я к книжному шкафу. На полках религиозные
книги, тетради с аккуратно переписанными молитвами.
Наконец слышу окликает меня, здоровается. Посмотрел
я на него — будто человек из какого-то другого мира
вернулся.
— Что с тобою? — спрашиваю.
— Совершал намаз, а затем славословил Аллаха,—
отвечает.
— Но ты же всегда неверующим был,— недоумеваю
я.— Когда успел за четки взяться?
И рассказал он мне, как стал верующим. После того
как вышел он на пенсию, принялся за перестройку дома,
за приусадебный садовый участок. Бычка купил. Баранов
завел. И настолько ушел в эти свои дела, что незаметно за
год-два отошел от колхозных... Все некогда. Даже бриться
ежедневно перестал.
И вот однажды попал на похороны верующего колхоз-
ника. Принял участие в коллективной молитве. А после
молитвы к нему подошел член мечетской двадцатки и начал
говорить, что, мол, жизнь предопределена Аллахом, человек
не вечен, господь каждому отметил его срок. Аллах следит
за нами неотступно. Только мы этого не замечаем. Молись,
мол, пока не поздно. Ходи в мечеть.
Пришел он после похорон домой в подавленном настрое-
нии. В голове мысли только о смерти. Пожаловался жене.
Тревожное настроение и ей передалось. Испугалась. Нача-
ла молиться, как в детстве ее учили. А после в мечеть на
пятничное богослужение сходили. Там мулла вновь о жизни
вечной проповедь завел. Рекомендовал молиться. В мечети

128
Заброшенные четки
Махмут встретил своих сверстников. Познакомился с мута-
вали — председателем мечетской двадцатки. Тот стал ему
рассказывать, как они уволили старого муллу, который
ругал прихожан за то, что молитвы пропускают, поста не
придерживаются, пожертвований не делают, и как измени-
лось все с приходом нового муллы: навели порядок в ме-
четской казне. Не стали настаивать на обязательном совер-
шении верующими поста, на жертвоприношениях, и неко-
торых других тяжелых обрядах. Стали отмечать советские
праздники: и Первое мая, и Международный женский день,
и День конституции. Запланировали даже лекцию о между-
народном положении в мечети. Когда колхоз провожал
ребят в Советскую Армию, совершили в их честь коллек-
тивную молитву в мечети... Мулла во всех проповедях
указывает прихожанам, что надо, мол, жить нравственно:
не пить, не курить, не воровать... Воспитывать детей в духе
мусульманской нравственности, уважать матерей...
Мутавали убедил Махмута, что истинно нравственные
люди — это мусульмане, что истинную нравственность в лю-
дях воспитывает только ислам. А коли Махмут родился
в мусульманской семье, то и должен вернуться в ряды веру-
ющих мусульман. Незаметно для себя Махмут проникся
идеей мусульманской исключительности и пришел к выводу
о необходимости общения только с единоверцами, вместе
с которыми он якобы явится перед Аллахом на том свете.
А так как когда-то он окончил бухгалтерские курсы, избрали
его в члены двадцатки мечети, чтобы вел учет хозяйственных
дел. Стал называть себя членом духовного совета. Так
и вышло, что от колхозных дел совсем оторвался.
Занятая своими делами, его дочь, преподаватель мест-
ной средней школы, вначале не обратила внимания на
перемены, произошедшие с отцом. Она собиралась выйти
замуж за бывшего однокашника, преподавателя, убежденно-
го атеиста. Когда речь зашла о предстоящей свадьбе, отец

Аксакалы
129
в категорической форме потребовал, чтобы пригласили
муллу для совершения мусульманского обряда венчания
«никах». Молодые наотрез отказались. Дело кончилось тем,
что дочь праздновала свадьбу без родителей. По совету
мутавали Махмут без согласия молодоженов совершил их
заочное венчание — молебен на дому. Дочь узнала об этом
позже и чуть было не ушла из дома вместе с мужем. А когда
у нее родился и подрос сын, Махмут попробовал было
склонить мальчика к тому, чтобы тайно совершить над
ним мусульманский обряд обрезания. Мальчик рассказал
об этом родителям. Те, не сказав отцу ни слова, окончатель-
но покинули дом и больше с ним не общались. Разрыв
с дочерью усугубил религиозное настроение Махмута. Хотя
он был совершенно здоров, он все чаще задумывался о
смерти и, чтобы забыться, почти все свободное время по-
свящал молитвам, бесконечным славословиям Аллаху.
Послушал я его, продолжал свой рассказ Исмаил Хали-
лович, и говорю: теперь понятно мне твое состояние. Сам
бы с ума сошел в твоем положении. И тоже бы только о
смерти думал. Да и как не думать, когда только и разговоров
у вас, что о загробном мире да о спасении души. Ведь
посмотри на себя: полтора десятка лет ты на пенсии —
живой, здоровый, полный сил. А на что их понапрасну
потратил? На одни только молитвы! А мог бы все эти годы
по-другому прожить — счастливо, с пользой для людей,
для детей своих. Обманули тебя! Ну что из того, что мулла
после молитвы говорит о нравственности, что за Советскую
власть молится. Ведь иначе никто бы, в том числе и ты, один
из первых строителей колхоза, ветеран Отечественной,
к нему на молитву не пошел и денег в мечетскую казну
не понес. Учел мулла ошибки своего предшественника,
перестроился... А ты, как и некоторые другие, на красивые
речи поддался, пристрастился к духовной сивухе, а теперь
не отвыкнешь никак. Привычка — великая сила. Ныне тебе
5 Э. З. Байрамов

130
Заброшенные четки
без молитвы и жить-то страшно. Это у тебя теперь вроде
болезни трудноизлечимой.
А то, что мулла выступает против употребления алко-
гольных напитков, вовсе не означает, что после его пропо-
веди верующие перестанут пить спиртное. Я, например,
никогда в жизни не брал в рот хмельного. И проповеди мул-
лы не сыграли тут никакой роли. Так воспитали меня роди-
тели.
Вспомни: все хорошее в смысле нравственности мы полу-
чили в детстве от наших родителей.
Родители наши воспитали в нас с тобою трудолюбие.
Ведь это наш родной народ нам с тобою говорил: тот, кто
не трудится, тот не ест. Землю солнце согревает, человека —
дело. Учили нас любить Родину, свой край: «Любовь к Роди-
не — самая великая любовь», «Не только отца, но и народа
сыном будь». Потому мы с тобою, не жалея жизни своей,
защищали родную землю. А что мы получили с тобою
в юные годы от муллы?
Первые его уроки еще до революции на своей спине
испробовали... Помнишь, когда батрачили у местного бога-
тея, во время уборки урожая ты вдруг пить захотел — жара
стояла невыносимая. Сбегали мы с тобой к ручью, напились
водицы. А оказывается, в тот день пост ураза начался,
кто-то увидел, донес мулле. Схватили нас, приволокли в
мечеть. Помнишь, какой приговор тогда нам мулла вынес?
— Палками крепко тогда нас по спинам били,— вспом-
нил минувшее Махмут.
А я продолжал:
— Ты вот говоришь, что мулла, мол, во время праздни-
ка ураза-байрам учит помогать бедным — милостыню
собирать. Не знаю, кто сейчас из нашей деревни согласится
взять милостыню. Мы с тобой, даже когда были батраками,
наотрез отказались от хозяйской милостыни в день ураза-
байрама. А как гордились тогда своим поступком! Ведь

Аксакалы
131
милостыня — закят унижает человека. Недаром у Габдуллы
Тукая есть меткое высказывание: «закят — грязь богат-
ства».
А помнишь, в годы, когда мы создавали в своей деревне
колхоз, мулла всячески противился нашим действиям:
проклинал нас в проповедях, отговаривал верующих от
вступления в колхоз, пытался доказать, что социализм
несовместим с учением Корана. Что сейчас было бы, если
бы мы муллу тогда послушались? Ты говоришь, что мулла
ныне поучает, чтобы верующие трудились добросовестно.
Но помнишь, засуха была? Из сил выбивались, чтобы
спасти урожай. А в это время мечеть устроила молебствие,
сбор денег, жертвоприношения. Думали ли муллы об уро-
жае? Нет, о своих интересах пеклись. Конечно, до револю-
ции в мечети были совсем иные проповеди. Меняется жизнь,
меняются люди. Но сущность религии осталась прежней:
как раньше верующие одурманивали себя молитвами, так
и теперь. Видел я, как ты по тысяче раз повторял: аллау
экбер.
Махмут молчал. Сидел с поникшей головой. Затем
вздохнул, сказал тихо:
— Смерти боюсь!
— А потому,— загорячился я,— что ты от людей
отгородился... Стал одиноким. Вот и тянешься к вере. Но
вера-то эта иллюзорная. А я вот смерти не боюсь. Ибо мое
бессмертие в делах моих. Знаю, хорошие, надежные у меня
преемники. Продолжат наше — первых строителей Совет-
ского государства — дело! Я остаюсь жить в делах своих,
в наследниках своих! Мне интересно жить и некогда скучать
и предаваться унынию. За те годы, что ты посвятил молит-
вам, ой-ой-ой сколько можно было бы сделать полезного
для людей, да и жить интереснее!
— Да, я с тобой согласен. Все правильно...— неожидан-
но легко согласился со мною Махмут.

132
Заброшенные четки
По выражению его лица я понял, что он устал. Следова-
тельно, пора заканчивать разговор. На прощание я пригла-
сил Махмута на вечер отдыха ветеранов в наш сельский
Дом культуры.
— Приедут артисты из Казани,— сказал ему.— Знако-
мых повидаешь, приходи.
Он молча кивнул в знак согласия, пожал мне руку.
В течение нескольких дней после этого разговора Мах-
мут не выходил у меня из головы. Я чувствовал себя винова-
тым: долго не навещал старого приятеля, оставил его без
внимания.
Но я надеялся на возврат его к прежней активной жизни.
Настал день, когда ветераны колхозного труда собрались
в сельском Доме культуры. Приглашенных подвозили
на специально выделенных для этой цели автомашинах.
А Махмута не было. Тогда я попросил сына подвезти
меня в соседнее село к старому приятелю. Доехали быстро.
Было уже темно. Я отворил калитку и вошел во двор. Пос-
мотрел в освещенные окна дома. Там, в комнате, на рассте-
ленном на полу ковре стоял на коленях Махмут. Перебирая
пальцами костяшки четок, он торопливо шевелил губами.
Небритое лицо бледно, глаза тревожно устремлены на окна.
Вероятно, он уже в тысячный раз повторял славословие
Аллаху: аллау экбер, аллау экбер, аллау экбер... Он ничего
не слышал и не видел. Я повернул назад.
Вечер удался. Я еще раз ощутил, как ценятся у нас лю-
ди труда. Мы вспоминали, как когда-то налаживали колхоз-
ную жизнь в нашем селе. И сердце переполнялось чувст-
вом гордости за то, что во всем, что сделано, есть частица
нашего труда. А это ни с чем не сравнимое чувство.
Я смотрел на лица моих сверстников, проживших боль-
шую жизнь, и видел на них спокойную удовлетворенность
тем, что прожито, тем, что пережито.
Жаль, что в этот вечер не было с нами Махмута.

Иван — правнук Ахмета
и Ахмет — правнук Ивана
Русский брат, ты честными руками
Мне дорогу к счастью проложил.
АХМЕД ЕРИКЕЕВ
Где есть единство, там — жизнь.
Где есть согласие, там — сила.
ТАТАРСКАЯ ПОСЛОВИЦА
В то лето в Казани стояла жаркая погода. От
палящего солнца я укрылся в тенистой бесед-
ке парка. За столиком двое пожилых муж-
чин играли в шахматы. Один из них типично
русский — голубоглазый, русоволосый. Вто-
рой — типичный татарин — широкоскулый,
кареглазый, с серебристой проседью в черных
волосах. Переставляя шахматные фигуры на
доске, они подтрунивали друг над другом.
Вслед за мною в беседку вошел еще один пожилой
мужчина в каляпуше на стриженой голове. Поздоровался,
внимательно оглядел присутствующих. Подошел к играю-
щим в шахматы и стал наблюдать за их игрой. Я обратил
внимание, что игравшие как-то странно называли друг
друга: получалось, что вроде бы русского зовут Ахметом,
а татарина — Иваном. Мужчина в каляпуше обратился
по-татарски к кареглазому:
— Ахмет-абый, сегодня вечером в мечети проводится
коллективная молитва «Тараух-намаз». Если примете
участие в молитве, то все грехи ваши будут прощены Ал-
лахом.

134
Заброшенные четки
Тот, к кому обращались, ответил по-татарски:
— В мечеть не хожу.
Мужчина в каляпуше заметил:
— Татарин, значит, мусульманин. В мечеть ходить надо.
— Зачем?
— Там мусульмане собираются.
— Разве хорошо от других людей обособляться?
— Мусульмане должны объединяться. Мусульмане —
братья.
Тут вступил в разговор молчавший до этого мужчина.
Он сказал по-татарски:
— Это меня зовут Ахмет. Я — татарин. А его зовут
Иван. Он — русский.
Мужчина в каляпуше с недоумением переводил глаза
с одного на другого. Я тоже с любопытством рассматривал
любителей шахматной игры.
— Зачем же я буду отделяться от Ивана,— улыбнулся
Ахмет,— если он мне двоюродный брат и лучший друг?!
Его отец Ахмет — татарин, а мой — Иван — русский.
Они — побратимы.
Мужчина в каляпуше помолчал, силясь понять, в чем
дело.
И вот что рассказали Ахмет Иванович и Иван Ахметович.
23 февраля 1918 года Красная Армия под Нарвой и
Псковом одержала первую победу над немецкими захватчи-
ками. В этих боях участвовали красноармейцы Иван Соко-
лов и Ахмет Салимов. В радостный и знаменательный день
они в кругу своих товарищей по оружию совершили обряд
побратимства: поклялись всегда оставаться верными дру-
зьями. После демобилизации ездили по очереди вначале
в русскую деревню к Ивану, а затем в соседнюю, татарскую,
деревню к Ахмету. У того и другого оказались сестры.
У одного — Екатерина, у другого — Наджия. Друзья жени-
лись: Иван на Наджие, Ахмет на Екатерине. Свадьбы сыгра-

Иван — правнук Ахмета и Ахмет — правнук Ивана 135
ли по-новому. Иван не пошел с Наджией в церковь. Ахмет
не пригласил на свадьбу муллу.
А ведь совсем еще недавно, до революции, царские
законы запрещали браки между христианами и нехристиа-
нами. Иван переехал в татарскую деревню, Ахмет —
в русскую. У каждого появились дети. Каждый назвал
своего первенца в честь друга: Иван — Ахметом, Ахмет —
Иваном. Иван не понес своего сына Ахмета крестить в цер-
ковь, Ахмет не пригласил муллу на обряд наречения именем
сына.
Так вновь появившиеся на свет Иван и Ахмет стали
двоюродными братьями. Оба парня росли похожими на
своих отцов. Ахмет на русского отца, Иван на отца-татарина.
Двоюродные братья подросли, женились. У них есть
дети, растут внуки. Среди них есть Иван и Ахмет. Одни
внуки называют себя русскими, другие — татарами. И неве-
домы никому в этих семьях ни христианские, ни мусуль-
манские обряды и праздники, ибо интернационалисты отвер-
гают все то, что способствует обособлению одних народов
от других.
— С того памятного дня 23 февраля 1918 года, когда
побратались наши предки,— рассказывал Иван Ахмето-
вич,— два друга Иван и Ахмет стали полностью отвергать
все то, что связывало их с религией. На опыте долголетней
дружбы, прошедшей испытания на верность в страшных
кровавых боях за Отчизну, поняли они, что все религиозные
учения ложны. И это стало достоянием их потомков.
— Я хочу сказать вам,— обратился Ахмет Иванович
к человеку в каляпуше, который все это время молча слушал
рассказ братьев,— не нравятся мне разговоры о единении
мусульман, к которому призывают в мечети. Ведь у всех
советских народов единые цели и дела, всех их связывает
давнишняя дружба. Взять, к примеру, историю дружбы
трудящихся — русских и татар. И те и другие на себе

136
Заброшенные четки
испытали социальный гнет в царское время, вместе подни-
мались против своих угнетателей, вместе добивались сво-
боды, несмотря на упорное противодействие со стороны
православного и мусульманского духовенства, которое
постоянно натравливало одни народы на другие. Недаром
еще в 1606 году более пяти тысяч татар-крестьян, убежав-
ших от своих господ и объединившихся в отряды, обрати-
лись к предводителю крестьянской войны Ивану Болот-
никову: «Русский Иван, возьми нас в свое войско!»
Особенно отличились тогда отряды, руководимые
Джан-Али. Позднее, уже в XVIII веке, Емельян Пугачев
в своем манифесте обращался не только к угнетаемым
русским, но и к татарам, башкирам... И те с готовностью
отвечали: «Идем за тобой, русский Емельян!»
Десятки тысяч татар влились в пугачевское восстание.
Одним из ближайших соратников Пугачева был татарин
Бахтияр Канкаев. Отряды во главе с Мусой Алишевым
и Садыком Сеитовым до конца крестьянской войны находи-
лись рядом с Емельяном Пугачевым. Недаром в нашей де-
ревне до сих пор помнят татарскую старинную песню про
Пугачева:
Как увижу Пугачева,
Поклонюсь тогда ему.
Возьму коня удалого —
С его войском ускачу.
Видя, что угнетенный татарский народ объединяется
с угнетаемыми русскими, царское правительство пошло на
хитрость. С одной стороны, оно приблизило к себе татар-
ских богатеев, даровав им дворянские привилегии. С дру-
гой — использовало мусульманское духовенство, которое
проповедовало покорность власть имущим и классовый
мир между мусульманами — эксплуататорами и эксплуати-
руемыми. Тем самым оно разделяло рабочих и крестьян

Иван — правнук Ахмета и Ахмет — правнук Ивана 137
разных национальностей, мешало выступать вместе против
богачей.
У фабрикантов Акчуриных половину рабочих составля-
ли татары. Богатеи содержали своих «братьев по вере»
хуже, чем собак дворовых. Зарплату выдавали два раза
в год по праздникам, кормили протухшим мясом и рыбой,
избивали за малейшую провинность, заставляли работать
от темна до темна.
А мулла «утешал» рабочих-татар: «Терпите, ведь на
своего, мусульманина, работаете, не подведите единоверца».
Те и терпели. Понятно, как выгоден был ислам фабри-
кантам. Потому-то они для мулл денег не жалели.
— Мой отец, когда до революции батрачил у кулака,
видел все это собственными глазами,— подтвердил Иван
Ахметович,— сколько раз он хотел уйти из деревни в город,
а муллы его останавливали: «Куда пойдешь? Там тебя
свининой накормят, детей крестить заставят. А у нас
здесь все мусульмане — братья. Хозяин свой — мусульма-
нин. Он на праздники всегда бедным милостыню раздает».
И действительно, на праздники у мечети бай раздавал
беднякам копейки. Что ему при его богатстве стоило
раздать несколько рублей?! Мой отец отказывался от подоб-
ных подачек.
Однажды позвали отца бороться на сабантуй в сосед-
ней деревне. Многих тогда он поборол. А в той деревне
русские жили. Понравился он им. Уговорили идти вместе
с ними в город на кожевенный завод. Вернулся отец в село.
Рассказал товарищам-батракам о своем намерении. Те:
«И мы с тобой! Давай вместе уйдем!»
Узнали об этом кулаки. Стали отговаривать. Бай не мог
уговорить, муллу позвал на помощь. Очень метко Габдулла
Тукай говорил: «Когда байская рука лезет в карман, у мул-
лы начинает язык работать». Уж как мулла старался. И так
и эдак уговаривал.

138
Заброшенные четки
А отец тогда товарищам так сказал: «Слушай, что гово-
рит мулла, а поступай по-своему!»
И ушли батраки вместе с отцом к русским. И уж вместе
с русскими батраками пошли против всех богатеев, и та-
тарских и русских. В те годы и сошелся мой отец с отцом
Ахмета. Позже, уже после революции, все удивлялся, вспо-
миная разглагольствования мулл о братстве мусульман:
«Как это мы терпели таких «братьев-мусульман»? До чего
же эти «братья» унижали нас. Все хотели при помощи
мулл в добровольных рабов нас превратить. Кто-то дейст-
вительно поддавался уговорам мулл — руки целовал хозя-
евам за милостыню, Аллаху за них молился. Такие добро-
вольные рабы для богатых мусульман были что овцы для
стрижки».
Зубы скрипят, когда и ныне слышу: мусульмане —
братья. До чего же лицемерный лозунг! Такие «братья» —
богатеи сосали кровь из своих подданных-единоверцев
без всякой жалости. И тут же без зазрения совести имено-
вали себя кормильцами мусульман, отцами мусульман. Вот,
к примеру, как эти «отцы» эксплуатировали малолетних
детей мусульман. На валяльных фабриках татарских пред-
принимателей Файзуллиных сырые валенки сушили таким
способом: в раскаленные печи совали деревянные лопаты,
на которых сидели ребята-татарчата, завернутые в мокрые
тряпки. В руках дети держали валенки для сушки. Тряпки
просыхали, и одежда на детях загоралась! Вот вам и «жа-
лость» богатеев-мусульман.
Русские рабочие — братья по классу помогли татарским
трудящимся разобраться, кто друг, а кто враг...
Враг у них был единый — русская и татарская бур-
жуазия.
И потому в дни Великой Октябрьской социалистической
революции плечом к плечу со своими русскими товарищами
выступали солдаты и рабочие татары.

Иван — правнук Ахмета и Ахмет — правнук Ивана
139
Первый из народов Востока, который, вопреки призы-
вам мулл, вместе с русским народом пошел против буржуа-
зии, был татарский народ. Вместе они отстаивали и завоева-
ния революции. В боях против защитников старого мира
подружились и побратались наши отцы Иван и Ахмет.
Вернувшись с фронта, побратимы приняли участие
в объединении русской и татарской деревень в единый
интернациональный колхоз.
Новое испытание на крепость дружбы двух народов...
В 1919 году в Татарии вспыхнула эпидемия сыпного тифа.
Самоотверженно боролись с ней русские врачи. Голод.
Холод. У людей нет теплой одежды. Смерть косила целые
деревни. В нашей семье умерли от тифа четыре человека.
Из двухсот русских врачей болели тифом шестьдесят.
Многие из них так и умерли на своем посту. В те страшные
времена русские врачи спасли от гибели многих татар.
— А помнишь, Ахмет,— напомнил Иван Ахметович,—
страшные голодные годы в Поволжье?
— Как же не помнить,— отозвался Ахмет Иванович,—
в нашей деревне в те годы мало кто выжил.
— Да, голод был ужасный,— вступил в разговор я,—
умирали дети, старики, молодежь. После длительной войны
и блокады Советской республики в 1921 году в Поволжье
разразилась страшнейшая засуха. Во многих деревнях
всходы выросли только частично, а в других поля оказались
полностью выжженными. Крестьяне распродавали иму-
щество и скот, уезжали из деревень. В те годы Татарию
покинуло до половины населения. Вывезли пятнадцать
тысяч детей. Потому и сейчас много татар можно встретить
в Средней Азии, Казахстане, на Кавказе. Владимир Ильич
Ленин лично следил за состоянием дел в Поволжье. Голо-
дающие районы были освобождены от обложения нату-
ральным налогом. Со всех концов молодой Советской рес-
публики туда направляли специальные поезда с собран-

140
Заброшенные четки
ными семенами. Для постоянного контроля и регулирования
движения семенного зерна была создана республиканская
тройка во главе с Ф. Э. Дзержинским. Станция Казань
ежедневно принимала около 70 вагонов семенного зерна.
Советское правительство оказало большую помощь По-
волжью в восстановлении животноводства.
По личному призыву В. И. Ленина голодающим По-
волжья помогали хлебом и другими продуктами трудя-
щиеся России, Украины, Азербайджана, Туркменистана.
Рабочие Москвы, Тулы, Иванова, Владимира, Петрограда,
Ташкента и других городов жертвовали свои пайки, заработ-
ки, премии, организовывали недели помощи голодающим,
строили детские дома, приюты, принимали эвакуированных
детей. Помогали пайками и красноармейцы. Благодаря
своевременной и всесторонней помощи народов Советского
Союза, и прежде всего русских рабочих, от голодной смерти
были спасены многие тысячи жителей Татарии.
Как тут не вспомнить стихи поэта Габдуллы Тукая:
На русской земле проложили мы след,
Мы — чистое зеркало прожитых лет.
С народом России мы песни певали,
Есть общее в нашем быту и морали,
Один за другим проходили года,—
Шутили, трудились мы вместе всегда.
Вовеки нельзя нашу дружбу разбить,
Нанизаны мы на единую нить.
Стихи были написаны задолго до тех событий, жизнь
подтвердила на практике справедливость слов поэта.
Я замолчал. Мои собеседники перестали играть в шах-
маты. Воспоминания о тех далеких уже годах нахлынули
на них.
Паузу нарушил Ахмет Иванович. Он спросил человека
в каляпуше:
— А что делало в те годы мусульманское духовенство?

Иван — правнук Ахмета и Ахмет — правнук Ивана 141
Тот молчал.
— А вот что,— сказал Ахмет Иванович,— муллы в те
годы вопили с мимбаров, что Аллах насылает на людей голод
за то, что они свергли царя. Натравливали людей друг на
друга. Предсказывали конец света.
Тут вступил в разговор Иван Ахметович:
— А в годы Великой Отечественной войны мы, как
ранее наши отцы, сражались рядом с Ахметом. Он вынес
меня, раненного, с линии фронта, отдал свою кровь для
сохранения моей жизни.
Тут Ахмет Иванович обратился к человеку в каляпуше:
— А вы, не знаю, как вас звать-величать, уговариваете
нас идти в мечеть — к братьям-мусульманам. Нам такое
«братство» не нужно. А если вас в наших речах что-то
не устраивает, идите своей дорогой в мечеть...

Друг, товарищ и брат
Вся земля станет добродетельной, если
народы будут помогать друг другу для
достижения счастья.
АБУ НАСР АЛ-ФАРАБИ
Это было в первые годы освоения казах-
станской целины. В составе бригады
москвичей-добровольцев приехал я на четыре
месяца помогать рабочим одного из целинных
совхозов Кокчетавской области в уборке уро-
жая. Все четыре месяца наша бригада, состоя-
щая из десяти человек, работала вместе с мо-
лодым шофером-казахом, только что демоби-
лизовавшимся из рядов Советской Армии, приветливым и
радушным парнем. Звали его Алим. Мы подружились с ним.
Он расспрашивал нас о Москве, о знаменитых людях,
проживающих в столице. Научил нас готовить вкуснейшее
казахское блюдо из теста и мяса — бешбармак, щедро
угощал кобыльим кумысом. Не раз приглашал в гости.
Отец его сдержанно кивал нам головой и уходил из дома.
Ребята в нашей бригаде подобрались любознательные.
Воспользовавшись тем, что находимся в Казахстане, с увле-
чением принялись за изучение казахского языка. Учителем,
конечно, стал Алим. Теперь уже с утра члены бригады
приветствовали своего учителя:
— Хайырлы тан! С добрым утром!
Вечером прощались с ним:
— Ертенге дейин! До завтра!

Друг, товарищ и брат
143
Благодарили за угощение:
— Рахмет!
А когда работа спорилась, весело восклицали:
— Жаксы! Хорошо!
Однажды Алим поделился с нами своими заботами.
Осенью, после уборки урожая, ему предстояло сыграть
свадьбу с девушкой, которая дождалась его возвращения
из армии. Оказалось, что для разросшейся семьи отца
Алима Мухтара-аги дом стал тесноват. Алиму, старшему
сыну, пора было обзаводиться собственным домом.
Рассказал Алим, повздыхал. Мы ему посочувствовали.
С тем и разошлись. А вечером после ужина мы, все десять
человек, разом заговорили о том, как бы помочь Алиму.
Решили всей бригадой в свободное от работы время постро-
ить молодоженам отдельный новый дом.
На следующий день мы пришли к директору совхоза.
Рассказали о своем намерении. Попросили строительных
материалов, машину. Директор одобрил наш замысел,
распорядился обеспечить необходимыми материалами. Ког-
да Алим узнал о наших планах, он решительно запро-
тестовал:
— Ни в коем случае! Вы и так сильно устаете. Работы
много... А тут еще и дом мне строить. Нет, не надо!
Его пришлось уговаривать долго. Зато как обрадовался
старый Мухтар, отец Алима. Неожиданно он весь заискрил-
ся весельем, радостью. Засуетился вокруг нас. Глаза выра-
жали одобрение, возрастающее уважение к нам.
Пшеница пока еще не созрела. И в эти предуборочные
дни мы имели возможность вечерами поработать на строи-
тельстве дома для Алима. К нам присоединились родствен-
ники, друзья Алима, односельчане. До чего же дружно
и весело строился этот дом! Счастливый и довольный
Мухтар-ага то и дело одобрительно похлопывал по плечу
кого-либо из русских парней.

144
Заброшенные четки
Наконец дом был готов. Радости не было конца. Кое-кто
из родственников Алима предложил пригласить муллу для
чтения молитвы по случаю освящения нового дома. Алим
переговорил с отцом:
— Помогали строить русские — москвичи. При чем же
тут мулла?
Алим предложил отпраздновать завершение строитель-
ства дома одновременно со свадьбой и праздником уро-
жая — сабантоем. И конечно, свадьба была очень веселая.
И дом новый, и урожай собрали, и молодые создавали
новую семью. Как же тут было не веселиться! Мы с интере-
сом наблюдали, как молодожены украшали свой новый
дом. На пол постелили белый ковер — сырмак с нашитым
на нем узором из малиновой шерсти. На стены повесили
тускиизы — войлочные ковры, украшенные национальным
орнаментом. Принесли подарки: пиалы для чая, кесе —
большие фарфоровые чашки без ручек, приемник. Дом
обставили удобной современной мебелью. Все это придало
нашей новостройке уютный и гостеприимный вид.
Запомнились мне слова, от души сказанные старым
казахом Мухтаром-агой во время торжества:
— Впервые в жизни не приглашаю муллу для освящения
нового дома. Сама жизнь показала мне, что неверующие
русские — замечательные бескорыстные друзья. Да, в на-
шей стране человек человеку — друг, товарищ и брат!

Нет, это не сабантуй!
И если я поклоны буду бить,
Хоть лоб разбей — не будет
в этом прока.
АЛИШЕР НАВОИ
Зайдя рано утром к соседу по двору инженеру
Яхье Сулейманову, я сразу же почувствовал,
что атмосфера здесь весьма напряженная.
В прихожей около двери стояли пятнадцати-
летний сын Яхьи Таир и тринадцатилетняя
дочь Наиля. Лица хмурые, возбужденные.
Глаза полыхают огнем. Оба в школьной
форме, с комсомольскими значками на груди.
В руках школьные сумки. Яхья, увидев меня, устремился
к двери. Однако дети тут же преградили отцу путь:
— В мечеть не пойдешь!
— Ох, детки мои! — взмолился Яхья.— Да ведь не
молиться иду! Я же неверующий! Курбан-байрам — наш
национальный праздник животноводов. Своего рода са-
бантуй!
— Никакой не сабантуй! — твердо отвечал Таир.—
И незачем в мечеть ходить. Ты человек с высшим образо-
ванием, какой ты людям пример подаешь?
— А ведь твой сын правильно говорит,— поддержал
я юного атеиста,— курбан-байрам — не национальный,
а религиозный праздник. В мечеть в этот день идут молить-
ся, приносить жертвы Аллаху, дарить муллам деньги,

146
Заброшенные четки
подарки и мясо, веря, что, только выполнив эти условия,
после смерти проскачешь на жертвенном животном через
огненный мост Сират в несуществующий рай. А ведь ты
неверующий!
— Папа! — дернул отца за рукав Таир.— Ведь ты
интеллигентный человек! А идя на курбан-байрам, ты де-
монстрируешь свою приверженность темноте, отсталости,
невежеству, дикости. Ты же должен просвещать отсталых
людей, вести их к свету, к знаниям! А ты?
— Действительно,— вновь поддержал я Таира,— основ-
ная масса татарского населения не отмечает этот сугубо
религиозный праздник. В нем нет ничего общего с веселым
весенним праздником труда — сабантуем!
— Ладно, не пойду! — вдруг неожиданно согласился
с нашими доводами Яхья.— Уговорили!
Ребята, успокоившись, заторопились в школу. Когда
они ушли, Яхья пригласил меня на кухню, предложил чаю.
— Я сделал тактический ход,— ухмыльнулся он,—
не хотел, чтобы ребята в школу опоздали. Твои доводы
принимаю. Все правильно. Но, понимаешь, люблю этот
праздник. Родную деревню, деда вспоминаю. Впечатления
детства такие яркие!
— А у меня, наоборот, совсем другие впечатления
детства о курбан-байраме — неприятные,— сказал я.—
Хочешь, расскажу?
Яхья достал из холодильника масло, сыр, колбасу.
Разлил по чашкам чай. Я начал рассказывать.
* * *
Мне было лет около восьми. Родители учились в Москве,
а мы с бабушкой и маленькой сестренкой Дилярой остава-
лись дома в татарской слободе. Приближался мусульман-
ский праздник курбан-байрам. Незадолго перед этим умер

Нет, это не сабантуй
147
сын бабушки — Усеин, мой дядя. После его смерти
к бабушке зачастил какой-то мрачный, весь в черном,
небольшого роста человек. Он предлагал бабушке свои
услуги в чтении молитв для поминовения покойника. Ба-
бушка отговаривалась, ссылаясь на то, что ей нечем пла-
тить за это.
— Ничего,— отвечал черный,— скоро курбан-байрам:
зарежешь барашка и отдашь мне половину.
— Я не собираюсь резать барашка,— смущенно отве-
чала бабушка.— Ягненка в прошлом году подарили внуку.
Он его откормил и вырастил. Сейчас весна. Пусть пасется
животное — оно у нас единственное.
— Ты — мусульманка, а рассуждаешь неверно,— сер-
дито заговорил мечетский активист,— мусульманам поло-
жено на курбан-байрам приносить в жертву животное.
Знаю: и молилась ты много, и постилась, но... иначе не
попадет твоя душа в рай. Будет Аллах на том свете допра-
шивать тебя, а ты что ответишь ему? Даже камни будут
слезы проливать при виде твоих мучений в аду — сгоришь
ты и обуглишься! Опомнись!
Бабушка молчала, утирала набегавшие слезы концом
дешевой шали.
Тогда незваный гость, сделав страшные глаза, стал
запугивать ее:
— В аду оденут тебя в одежды, выкроенные из огня,
ошпарят кипятком, подвесят на железные крючья, накормят
зловонной и ядовитой пищей, подпустят к тебе скорпионов
и острозубых гадов...
Меня чуть не стошнило от тех мерзостей, о которых
с таким упоением говорил этот человек.
— Ох, ладно, уж приходи на курбан-байрам...— сдалась
наконец бабушка.
Я увидел на лице мрачного человека самодовольную
ухмылку и возненавидел его. После я стал неотступно

148
Заброшенные четки
следовать за ним по пятам, чтобы подстроить какую-
нибудь злую шутку, но, когда он пришел читать молитвы,
бабушка поместила его в отдельную комнату. Немного
погодя я приоткрыл туда дверь и увидел, что святоша
приготовился улечься спать на молитвенном коврике-намаз-
лыке. Увидев меня, он поспешно начал отбивать поклоны.
Поняв его уловки, я несколько раз неожиданно приоткрывал
дверь в комнату, тем самым заставляя его каждый раз
возобновлять поклоны. Затем бабушка накормила его.
Подарила вязаные шерстяные носки. Но только в день
курбан-байрама я окончательно осознал, что будут резать
моего любимого белого барашка!
В тот день черный человек пришел с утра за обещанной
наградой. По договору с бабушкой ему причитались за
прочитанные им молитвы половина туловища и вся шкура
зарезанного животного. Тут же возник спор о том, кому ре-
зать барашка. Бабушка была слаба... Ненавистный мне
святоша отговаривался тем, что должен читать молитву...
— А внуку тоже нельзя резать,— категорически заявила
бабушка,— он мал, а тому, кто откармливал и выращивал
животное, не положено забивать его.
— Я разрешаю ему,— сразу же обрезал дальнейший
спор чернобородый.
Можешь представить себе, что я, восьмилетний маль-
чишка, испытывал при этом. И жалость к животному,
и страх, и возмущение бессмыслицей совершаемого.
Я с ненавистью смотрел на этого человека. Но он не обращал
на меня никакого внимания.
Бабушка утирала слезы.
— Не буду резать! — заорал я.
— Будешь! — заявил чернобородый.— Иначе бабушке
будет худо.— Он, видно, сразу же приметил, насколько
сильно я люблю ее, и играл на этих чувствах.
— Ты совершишь богоугодное дело! Грехи бабушки

Нет, это не сабантуй
149
и ее долги будут прощены. Ей будет легче. Ей будет хорошо
в этом и другом мире. А приносить жертву Аллаху не так
уж трудно. Возьми жертвенный нож. Поверни барашка мор-
дой и ногами в сторону Мекки. Свяжи только три ноги,
четвертую оставь свободной: кровь скорее стечет. Приставь
нож к горлу барашка, произнеси: «Бисмиллах» — «Во имя
Аллаха». Голову не отрезай. Перережь только большие
жилы на шее... Иначе жертва будет недействительной...
Кое-как мы справились с этой задачей вдвоем с бабуш-
кой. Однако сделать все, как положено по шариату, так
и не сумели.
Чернобородый стоял в стороне, вытянув ладони перед
собой и громко причитая: «Аллах велик, Аллах велик. Нет
бога, кроме Аллаха, Аллах велик. Аллах велик, хвала Ал-
лаху!»
Так как барашка зарезали без предварительной молит-
вы, жертва оказывалась недействительной. Бабушка помор-
щилась и махнула рукой, обращаясь к проповеднику:
— Забирай себе все!
Черный человек мгновенно исчез вместе с барашком.
— Вот какие впечатления остались у меня от религиоз-
ного праздника курбан-байрам,— заключил я свой рассказ.
* * *
Яхья молчал, так и не притронувшись к чаю.
— Да, это не сабантуй,— наконец тихо произнес он.
— Конечно,— продолжал я.— И у меня могли бы быть
другие впечатления, не обнаружь я в детстве истинной
жестокой стороны праздника курбан-байрам.
— Нет, это не сабантуй! — снова в задумчивости пов-
торил Яхья.
— Конечно, не сабантуй! — продолжал я.— Ты же сам
не раз наблюдал в мечети, что не веселье там, а сплошные
молитвы, поклоны, поклоны и поклоны...

150
Заброшенные четки
— Ну, эти поклоны имеют особый смысл! — тут же
возразил Яхья.
Теперь уже Яхья решил высказаться сам.
— Молитвы — намазы имеют большое значение для
здоровья мусульман,— безапелляционно заявил он.—
Пайгамбар (пророк Мухаммед) хотел, чтобы его воины
были физически выносливыми, вот он и придумал такую
молитву. Ты же знаешь, из каких движений состоит намаз:
нужно сгибаться, вставать на колени, затем выпрямляться,
опять вставать на ноги. И снова повторять те же движения
в том же порядке. Разве это не физическая зарядка, разве
это не полезно для здоровья?
— А как же с произнесением молитв? — вставил я сло-
во.— Ты же знаешь, какие слова произносятся при этом:
«О наш Аллах! Пошли нам в мир благо и в загробной жизни
благо, сохрани от наказаний огнем».
— Ну, сейчас в загробную жизнь мало кто верит! —
вяло парировал Яхья.
— Зачем же тогда произносить молитву? Да и физи-
ческую зарядку можно делать не в мечети, а на свежем
воздухе или, например, на стадионе. Молитва есть молитва,
и не следует путать ее ни с чем другим.
Мне почему-то припомнился мулла, который читал
молитвы за деньги... И я рассказал Яхье об этом само-
званом мулле.
* * *
Однажды мы с другом посетили мусульманское клад-
бище. Осматривали надмогильные плиты. Мой друг, пере-
водчик-арабист, переводил арабские тексты. Вдруг наше
внимание привлек громкий разговор на татарском языке,
который невдалеке от нас вели двое мужчин. Один —
пожилой, седобородый, в тюбетейке, другой — молодой,
в черном костюме и белой сорочке.

Нет, это не сабантуй'
151
— Возьми свою трешку назад,— орал словно на базаре
пожилой,— стыдно жалеть деньги за молитву над могилой
покойного отца.
Молодой покраснел и смущенно протянул пожилому
вторую трехрублевку.
— Эх вы, молодые! — сердито хрипел седобородый,
выхватывая из рук парня деньги.— Аллах-то все слышит!
Ну ладно, пойдем к могиле.
— Пойду послушаю, как он читает молитву по-араб-
ски,— сказал мой друг и двинулся вслед за ними.
Вскоре он вернулся смущенный.
— Знаешь, что за слова он там произносит?
— Знаю,— самоуверенно ответил я,— он читает по-
арабски стих из Корана.
— Совсем не то,— махнул рукой мой друг,— во-первых,
он ужасно коверкает арабские слова, во-вторых... Нет, это
возмутительно! Он... глумится над горем людей! Представ-
ляешь, вначале по-арабски он произносит: бисмилля, а за-
тем говорит: о глупые люди, я обманываю вас. Хотя
и невежда я, но за счет вашего невежества обогащаюсь,
беря с вас деньги ни за что!
— А ну-ка давай поговорим с ним,— предложил я.
Седобородый уже закончил молитву и проходил мимо
нас. Заметив обращенные на него взгляды, он остановился
и поздоровался.
— Молитва, произнесенная от всего сердца, до бога
доходит,— глубокомысленно произнес он.
— И ваши молитвы до бога доходят? — спросил мой
друг.
— И мои доходят,— с гордостью отвечал седоборо-
дый,— я в свои молитвы всю душу вкладываю. У вас здесь
захоронены родственники? Могу прочитать молитву...
Мой друг по-арабски обратился к седобородому. Тот
смутился, развел руками:

152
Заброшенные четки
— Не понимаю...
— Оно и заметно,— сказал мой друг,— мало того, что
вы меня не понимаете, вы, как видно, не знаете, что произно-
сите по-арабски.— И он перевел те слова, которые только
что услышал.
— Неужели? — удивился тот.— А я эти слова произно-
шу уже несколько лет. И на свадьбах, и при вселении в новый
дом, и здесь... на кладбище. Все благодарят, деньги дают,
угощают.
— Но вы же глумитесь над людьми! — воскликнул я.
— Нет, нет,— торопливо объяснял седобородый,— по-
верьте: я не знал значения этих слов. Вы уж не сердитесь
на меня, старика. А получилось так. Однажды познакомился
с земляком. Рассказал он, что окончил духовное учебное
заведение — медресе. И может научить меня читать молит-
вы по-арабски, чтобы я мог зарабатывать деньги на кладби-
щах. Написал на бумажке непонятные слова. Я их заучил.
И вот... как видите: и я при деньгах, и люди душу облегчают.
Все-таки человек нуждается в молитве!
Седобородый схватил моего друга за руку:
— Земляк, научи по-арабски читать молитву как надо,
чтобы без обману!
Мой друг отстранился:
— А разве в Коране — не тот же обман?
— И то верно,— лукаво ухмыльнулся седобородый,—
впрочем, я все равно уж никаких слов выучить не могу.
Памяти уже вовсе нет.
Вдруг он с неожиданной для его возраста резвостью
отскочил в сторону, махнул рукой:
— Сау булыгыз! До свидания!
И быстрой рысцой засеменил вон с кладбища.

Нет, это не сабантуй!
153
* * *
— Это ужасно! — воскликнул Яхья, дослушав мой
рассказ.— Ведь это страшный грех так осквернять молитву!
— Но ты же сам говоришь, что молитва к Аллаху не
имеет значения, что намаз — всего-навсего физкультурная
зарядка!.. Впрочем, и муллы говорят о намазе как о полез-
ной здоровью зарядке.
— Все же люди просили его молиться именно Алла-
ху! — вздохнул Яхья.— А он — пакостник!
— Да ведь этот самозваный мулла, произнося слова
по-арабски, фактически так же не знал их смысла, как
и верующие... Он же верил, что его молитвы доходят до
Аллаха. Его самого обманул какой-то бывший мулла,
обманщик. По существу, так же, не зная смысла чуждых
им арабских слов, молятся многие верующие! Ведь наблюдал
же ты, как молятся в мечети?
— Да, да, наблюдал...— вздыхал Яхья.
А я продолжал:
— Мы-то с тобой знаем, что даже те слова, которые
произносит профессиональный мулла, не имеют никакой
силы. Повторяя за священнослужителем слова, обращенные
к богу, верующий сам себя вводит в заблуждение. Теперь
посмотри, Яхья, на себя со стороны. Ты — неверующий.
Не веришь ни в Аллаха, ни в предопределение. Отлично
понимаешь заблуждения верующих, но считаешь своим
долгом участвовать в мусульманских праздниках и обрядах,
вводя тем самым в еще большее заблуждение своих братьев
и земляков, которые отстали в своих взглядах и привычках
и для которых ты, образованный человек, являешься
авторитетом. Так чем же ты отличаешься от того самозвано-
го муллы? Ничем!
— Вообще-то ты прав,— помедлив, согласился Яхья,—
но я делаю это для того, чтобы сохранить наши националь-
ные праздники и традиции.

154
Заброшенные четки
— Какие традиции?
— Ну, например, традиции обрезания, отказа от свини-
ны. Это сугубо татарские традиции.
— Но такие же традиции существуют у верующих
евреев — иудеев. Есть они и у других народов. Кстати,
до принятия ислама татары были язычниками, у них наряду
с языческими обычаями существовало немало безрелигиоз-
ных. А если ты говоришь от имени татар, то опять же
вводишь людей в заблуждение: подавляющее большинство
татар — неверующие, они не придерживаются мусульман-
ских традиций. В наши дни трудно найти татарина, особен-
но среди молодежи, который отказывался бы от свиного
блюда. Этим традициям следуют только наиболее фанатич-
ные верующие.
Яхья с усмешкой заметил:
— А ты-то сам хоть и атеист, но наверняка не ешь
свинину! Ведь не пьешь же ты вина, не куришь! Следова-
тельно, соблюдаешь мусульманские обычаи!
— Да, внушала мне бабушка, когда я был маленьким,
что все мусульманские обряды — национальные. Но я вос-
принял только те из них, которые идут от народного опыта,
от народной мудрости. Религиозные не воспринимал —
отказывался заучивать символ веры, благодарить Аллаха
перед едой и сном. Запреты пить вино, курить, есть свинину
воспринимал не как мусульманские, а как житейскую
мудрость. К вину, куреву и свинине бабушка постоянно
внушала мне отвращение. О свинине говорила не как о про-
дукте, запрещенном исламом, а как о мясе нечистого жи-
вотного.
Отец и мать вовремя помогли мне преодолеть внушен-
ное бабушкой отвращение к свинине, в годы войны она не
раз помогала мне утолить голод, так же как и многим другим
людям. Ныне редко кто из них отказывается от употреб-
ления свинины в пищу. Только люди, которые считают

Нет, это не сабантуй!
155
этот запрет религиозным и продолжают придерживаться
религиозных установок, пока еще с отвращением смотрят
на розовых аппетитных поросят.
С благодарностью вспоминаю я всю жизнь внушенное
мне с детства уважение к хлебу. Почему-то считается, что
обычай поднимать валяющийся на земле хлеб — религиоз-
ное установление. Но в этом обычае также нет ничего
религиозного. Не могли наши предки, страдавшие от неуро-
жаев, переносившие голод, не беречь хлеб, выращенный их
руками, политый их потом. Традиция уважения к труду
наших кормильцев-хлеборобов осталась у меня на всю
жизнь. И я, атеист, воспитываю в детях своих такое же ува-
жительное отношение к труду хлебороба.
Мои предки с детских лет приобщались к полезному тру-
ду. Мальчики занимались домашним хозяйством — ухажи-
вали за скотом, обрабатывали огород, заготавливали дрова,
сено. В семь — десять лет умели хорошо скакать на лошади,
ловить их в табуне. Подростками принимали участие в
строительстве или ремонте дома. Из поколения в поколение
передавалась народная мудрость: «Тот, кто не трудится, тот
не ест».
Сызмальства мальчишек учили любить Родину и защи-
щать ее. Об этом свидетельствуют такие сохранившиеся от
отцов и прадедов пословицы: «Любовь к Родине — самая
великая любовь», «В борьбе за Родину в огне не сгоришь».
Нет в этих изречениях ничего от религии, как нет ничего
религиозного в традиции бережного и любовного отноше-
ния к природе, к животному и растительному миру, нашед-
шей отражение в многочисленных пословицах: «Кто любит
розу, тот любит и шипы», «Вороне ее птенец соловьем ка-
жется», «Змея, которая не жалила, пусть живет хоть ты-
сячу лет» и др.
Сколько в этих пословицах истинно человеческой добро-
ты и любви ко всему живому!

156
Заброшенные четки
Но вот что интересно. В стремлении передать детям
народные традиции бережного отношения к природе взрос-
лые нередко прежде использовали метод устрашения
сверхъестественными силами, вольно и невольно прививая
детям неверные взгляды. По всей вероятности, именно на
этом основаны ошибочные представления некоторых лю-
дей о воспитательной роли религии в области нравствен-
ности. Помню, как бабушка постоянно пугала меня гневом
божьим, которым ее, в свою очередь, запугивал мулла. На-
шел я как-то в кустах раненую птичку. Посадил ее в желез-
ную клетку и носил целый день с собой. Узнав об этом,
бабушка посоветовала мне выпустить птаху на волю. Я упря-
мился, не выпускал. Тогда бабушка сказала:
— Птичка мучается, а ты этого не понимаешь. Пред-
ставь себе, что на том свете Аллах также посадит тебя в
железную клетку и будет таскать повсюду. Хорошо ли тебе
будет?
Очевидно, в тот момент в поучении бабушки я уловил
не столько угрозу возмездия сверхъестественных сил, сколь-
ко ее сочувствие беззащитному существу. Ведь я не раз
наблюдал, как она подвязывала сломанную ветку яблони,
залечивала смолой раны на деревьях, заботливо ухаживала
за домашними животными. Наглядный пример, а не угроза
«божественной кары» наиболее эффективно воздействовали
на мое сознание, и я выпустил птичку.
А один эпизод детства с особенной наглядностью про-
демонстрировал мне, ребенку, воспитывавшемуся фанатич-
но верующей бабушкой-мусульманкой, несостоятельность
молитв, обращенных к Аллаху. На нашей улице жил пья-
ница, опустившийся и злой человек. Однажды он приволок
откуда-то в свой двор молодого пса. И с первого же дня
начал над ним издеваться: бил палкой, пинал ногами. Пес
рвался к прежним хозяевам, постоянно скулил, а сосед по-
боями «воспитывал» бедное животное. Невозможно было

Нет, это не сабантуй!
157
без содроганья слушать жалобные взвизгивания бедного
животного. Я попросил бабушку заступиться за него. Она
сказала: «Аллах накажет изувера за издевательства над
животным».
Я наблюдал, как бабушка молится, и с нетерпением
ждал результатов, когда исполнится кара божия.
Однако никакого наказания свыше не последовало. Со-
сед по-прежнему продолжал истязать собаку. А вскоре этот
жестокий человек получил большое наследство от какого-
то умершего родственника. Бабушка сказала по этому
поводу: «Полюбил Аллах нашего соседа — наградил за
что-то».
А я напомнил ей: «Ты же говорила: бог накажет соседа
за жестокость к животному!»
Бабушка промолчала. А я еще раз убедился в несостоя-
тельности молитвы. Накопив немного денег, я пошел к сосе-
ду. Купил у него собаку. А для себя сделал вывод: бабушка
придумала Аллаха для моего устрашения.
Бабушки давно уже нет. Ее не стало, когда мне было
тринадцать лет. Но память о ней я пронес через всю жизнь.
И, будучи убежденным атеистом, ясно осознаю, что она
сыграла большую роль в моем воспитании, но вовсе не по-
тому, что она была верующей. Она передала мне устные
предания моего народа, народную мудрость и мечту. И из
всего этого бесценного духовного богатства я сохранил то,
что близко и дорого людям любой национальности нашей
страны: любовь к Родине, матери, труду, детям, честность,
порядочность, все, что делает человека человеком и одинако-
во высоко ценится всеми людьми — верующими и неверую-
щими. Не выдержал испытания временем лишь внушав-
шийся мне страх перед несуществующими сверхъестествен-
ными силами.
А бытующие суждения о том, что татарин и мусуль-
манин — это практически одно и то же, напомнили мне

158
Заброшенные четки
суждения некоего бродячего муллы, который однажды по-
звонил в двери моей квартиры.
Оказывается, его внимание привлекла табличка с моей
фамилией на входных дверях.
— Мусульманин? — спросил он, когда я открыл двери.
— Нет! — ответил я.
— Чья же это фамилия? — допытывался он.
— Моя...
— Почему же носишь мусульманскую фамилию?
— Это фамилия не мусульманская, а татарская! —
отвечал я.
Он стал доказывать, что раз я татарин, следовательно,
мусульманин. И тут же предложил прочитать молитву за
моих покойных родственников. Я отказался. Он стал запу-
гивать меня: «На том свете не встретишь своих родствен-
ников! Попадешь в ад — джаханнем! Шайтаны будут пы-
тать тебя!»
Заметив на моем лице улыбку, рассердился и стал угро-
жать, что расскажет обо мне всем прихожанам мечети. Я не
возражал. А когда я попытался закрыть двери, чтобы не
слышать ругани, он вдруг притих и попросил дать хоть не-
большую компенсацию за несостоявшуюся услугу.
Бродячий мулла был заинтересован в том, чтобы каждый
татарин был верующим мусульманином потому, что от это-
го зависят его доходы. А ты-то, Яхья, в чем заинтересован?
Яхья промолчал, не зная, что ответить.
— Вероятно, ты не хотел бы, чтобы в наше время про-
должили свое существование такие мусульманские тради-
ции, как кровная месть, многоженство, калым, купля-про-
дажа девушек, выдача замуж несовершеннолетних, похище-
ние невест?
— Нет, конечно! — искренне возразил Яхья.
— А ведь еще сравнительно недавно и эти сугубо му-
сульманские традиции воспринимались как национальные!

Нет, это не сабантуй'
159
Но народ отказывается от всего плохого, ненужного. По-
этому духовенству не остается ничего другого, как осовре-
менивать религию, припудривать некрасивое, уродливое,
чтобы продлить ее существование.
Как-то зашел я по делу к своему знакомому Владимиру
Сергеевичу. У него оказались гости — двое молодых муж-
чин лет тридцати. Мы познакомились. Один из них оказал-
ся родом из Таджикистана, аспирант московской сельскохо-
зяйственной академии. Другой — из Узбекистана, выпуск-
ник бухарского медресе, служитель культа. Внешне он ни-
чем не напоминал мусульманского священнослужителя. Ни
одеждой, ни поведением, ни манерой разговаривать. Даже
тюбетейки не было на голове. Об узбекском происхождении
его можно было догадаться по характерным чертам смуг-
лого лица, иногда он заговаривал с приятелем-таджиком на
узбекском языке, много и довольно красочно рассказывал
о специфике узбекской кухни. Кстати, и в еде он себя ни-
как не ограничивал: пил коньяк, ел свиную колбасу. Курил.
Несмотря на некоторую застенчивость, рассказал много
занимательного о народной медицине, об архитектуре и
истории Узбекистана. Оба приятеля много шутили, смея-
лись, предавались веселым воспоминаниям.
Во время беседы я не удержался и спросил служителя
мусульманского культа:
— Меня удивляет, что вы курите сигареты и пьете конь-
як. Мои родственники — мусульмане, например, не курят и
не употребляют алкоголя.
Он ответил спокойно и с улыбкой:
— Это отнюдь не означает, что я перестал быть мусуль-
манином.
Я воздержался от дальнейших расспросов. Однако он
сам продолжил разговор на эту тему.
— А вам известно, какие изменения произошли в куль-
товой практике ислама? — спросил он и тут же перечислил

160
Заброшенные четки
все то, что мне, впрочем, было известно и ранее. О том, что
намаз ныне можно совершать не пять раз в день, а утром
и вечером, о необязательности месячного поста для тех, кто
занят тяжелой работой, больных и беременных, о необяза-
тельности жертвоприношений во время курбан-байрама.
Кстати, национальная и мусульманская самобытность, как
он утверждал, в данном случае проявляется в денежных
приношениях в кассу мечети (это очистительная мило-
стыня взамен поста и оплата стоимости шкуры неубитого
животного). Необязательным стало посещение мечети не
только повседневно, но даже и в пятничные дни. Мусуль-
мане могут ограничиться посещением мечети только в дни
мусульманских праздников ураза-байрам и курбан-байрам.
Вместо произнесения всех слов молитвы верующий может
ограничиться только одной короткой фразой «Аллах ак-
бар» — «Аллах велик». А мусульманский обычай купли-
продажи девушек и калым даже осуждаются современным
исламом.
Как видишь, Яхья, даже те, кто профессионально зани-
мается пропагандой мусульманских праздников, обря-
дов и обычаев, отказываются от многих элементов исла-
ма, которые на твой взгляд являются признаком нацио-
нальной принадлежности. Меня, с детских лет жившего в
мусульманской среде, порой просто удивляет, насколько за
последние несколько десятков лет буквально на глазах изме-
нилась трактовка религиозных обрядов и праздников му-
сульманскими проповедниками. У меня еще сохранились в
памяти времена, когда многие обряды, посты и праздники
ислама неукоснительно соблюдались верующими в соответ-
ствии с рекомендациями шариата.
Например, я хорошо помню страшное впечатление от
поста ураза.
Мои первые детские впечатления об уразе были неоправ-
данно радужными: будучи ребенком, я не постился и не знал

Нет, это не сабантуй!
161
мук голода, но вместе с бабушкой искренне радовался на-
ступлению часа разговения. Разумеется, проголодавшаяся
за день поста бабушка с нетерпением ждала этого часа.
К вечеру она то и дело просила меня сбегать за ворота по-
смотреть: зажег ли уже мулла на минарете свечи, чтобы по-
дать знак, что настал час разговения? Зажженные свечи
на минарете мечети означали начало долгожданной трапезы
после голода и жажды в течение всего дня. И вечером перед
сном я умолял бабушку разбудить меня ночью, чтобы вместе
с нею поесть аппетитных пирогов или лепешек. Я воспри-
нимал это как праздник: ведь мне не приходилось поститься.
И я не знал, какое это тяжелое испытание. Но смерть во
время уразы шестидесятилетнего деда моего друга Асана
произвела на меня чрезвычайно угнетающее впечатление,
которое осталось в моей памяти на всю жизнь.
Тот пост ураза пришелся на жаркий летний месяц. Хо-
лодильников тогда не было, хранить мясо было негде. По-
этому в ночные часы разговения во время поста старались
съесть все, что было заготовлено. Дед моего друга Асана
Хайдар наедался каждую ночь во время разговения жареной
баранины так, что на другой день едва двигался. Несмотря
на боли в животе, ходил на работу, трудился и у себя в
огороде. Но к врачу не шел. И, преодолевая слабость, про-
должал работу. Он работал грузчиком на железнодорожном
вокзале, а в свободное время постоянно копался на огороде.
Конечно, ему трудно было поститься. Он так исхудал, что
я с трудом узнавал его — прежде высокого и сильного муж-
чину.
Когда накануне праздника разговения ураза-байрам я
прибежал во двор к своему приятелю Асану, то услышал
доносящиеся из окон дома страшные, душераздирающие
крики. Бабушка Асана Алиме, жена деда Хайдара, взяла
меня за руку и провела внутрь дома: «Посмотри, каким стал
дедушка!»
6 Э. З. Байрамов

162
Заброшенные четки
Дед смотрел на меня умоляющими глазами, как будто я
ему мог чем-то помочь, и жалобно стонал: «Не хочу уми-
рать! Не хочу!»
В последние дни жизни Хайдара крики из его дома были
слышны даже в соседних домах. И всем становилось жутко
от них. И тем не менее дед Хайдар отказывался от обезболи-
вающих уколов, от капельниц, так как все это также было
запрещено во время поста ураза.
Так в криках и мучительных судорогах и умер дед Хай-
дар, не выдержав поста ураза, который ранее казался мне
веселым и беспечным праздником. А когда пришло время
следующего поста, я пришел к бабушке и попросил ее: «Ба-
бушка, не постись! Я боюсь за тебя. Не хочу, чтобы ты уми-
рала. Хочу, чтобы жила!»
Бабушка расправила ладонями глубокие морщины под
глазами, погладила меня ласково по голове, горько вздох-
нула и ничего не сказала в ответ.
Я закончил рассказ, взглянул на собеседника.
— Да, конечно, это — не сабантуй! — вздохнул Яхья.
— А знаешь, на какие уловки пускаются современные
защитники устарелых традиций,— продолжал я.— С удив-
лением я слушал однажды проповедь, в которой пропо-
ведник, не моргнув глазом, утверждал, что пост ураза якобы
содействует пищеварению, избавлению от лишнего веса, за-
каливанию организма, воли, прояснению душевного состоя-
ния. Ссылаются при этом на лечебное голодание. Кстати,
я знаю случаи, когда некоторые люди подобным самоле-
чением превращали себя в инвалидов.
Как известно, медицинской наукой уже доказано, что са-
мое надежное в режиме питания — это умеренность во
всем. Тем более неприемлемы такие резкие контрасты:
днем, когда надо есть,— голодать, а вечером — насыщаться.
«Съеденное вечером впрок не пойдет»,— гласит народная
пословица.

Нет, это не сабантуй!
163
А насколько неверно суждение проповедников религии
относительно того, что якобы месячное голодание во время
поста ураза способствует моральному совершенствованию,
что человек таким образом доказывает, на какие подвиги
он способен ради ислама!
— Да, ты прав, в религиозных традициях и праздниках
нет ничего, что напоминало бы сабантуй! — согласился
Яхья.
Так он и не пошел на курбан-байрам в мечеть.

Сабантуй —
народный праздник
Сабантуй — какой-то праздник?
Или что там — сабантуй?
Л. ТВАРДОВСКИЙ
Мы с дедом Махмудом сидим на берегу озера
Таусенгирово, окруженного высоким лесом.
Это одно из живописнейших мест Башкирии.
Недаром именно здесь ежегодно проводится
районный сабантуй. Дед, поглядывая время от
времени на поплавки, не спеша рассказывает
об этом интересном празднике:
— Говорят, что его отмечают только тата-
ры и башкиры. Не совсем верно. Сабантуй теперь справ-
ляется даже в таких селениях, где нет ни башкир, ни татар.
Ведь главное в нем — это чествование людей хлебороб-
ского труда, это удальство джигитов, мудрость аксакалов.
Раньше муллы старались, чтобы этот праздник труда
был только религиозным, чтобы все молились об увеличе-
нии урожая и приплода скота. Они вообще стремились всем
праздникам придать религиозное содержание. Ведь по-
татарски слово «байрам» означает праздник. А муллы при-
ставили к нему совсем чужие для народа слова, имеющие
религиозное значение: «курбан — жертва», «ураза — пост».
Наши праздники наполнены ныне новым содержанием.
День Победы, Международный женский день, День со-
ветской молодежи — такие праздники радуют сердце каж-

Сабантуй — народный праздник
165
дого советского человека. У нас даже сложилась пословица:
«Для нас хорош такой байрам, который не зовет ни к жерт-
вам, ни к богам».
Я-то застал еще те времена, когда муллы пытались све-
сти сабантуй к коллективному молебну, к славословию
Аллаха.
Помню: еще в молодые годы, когда батрачил у кулака,
предстояло мне бороться на деревенском сабантуе с кулац-
ким сынком Талгатом. Мало того, что мы соперничали в
борьбе как самые сильные в деревне борцы, но и девушка
нам нравилась одна — Диляра. Расшитое ею полотенце
должен был получить в качестве приза борец-победи-
тель. Разумеется, все батраки болели за меня, а кулаки —
за Талгата. А Талгат — упитанный такой детина, живот
что котел для бешбармака. Его и обхватить-то невозможно.
А я в то время — худой, жилистый, поджарый.
Предстоящая борьба осложнялась для меня тем, что са-
бантуй совпадал по времени с постом ураза. А нас, кре-
стьян, заставляли поститься. Муллы и их подручные бди-
тельно наблюдали, чтобы никто из батраков не ел, не пил.
Нарушишь пост — строгое наказание. И, представляете, что
получилось: я от зари до зари голодный и усталый от рабо-
ты... А Талгат, кулацкий сынок, и днем спит, и ночью спит.
Наестся до отвала и на боковую. И в ус себе не дует. Ясное
дело, несдобровать мне: голод не подмога в борьбе. И решил
я тогда нарушить пост. Сказал об этом товарищам-батра-
кам. Большинство одобрило мое решение. А некоторые
испугались: смотри, как бы Аллах не покарал! Ведь против
его воли идешь! Видите, во что оборачивалась моя борьба:
получалось, что боролся я уже не только против богатеев,
а против самого бога! И я и Талгат побеждали во всех схват-
ках. Теперь нам предстояло бороться друг против друга.
Талгат уверен, что я истощен постом. Идет на меня спо-
койно, лицо красное, свирепое. И действительно, поднял

166
Заброшенные четки
меня легко, а вот свалить не может. И так и этак поворачи-
вает, а я все на ноги встаю. Измотался он. Взмок от пота.
Еле дышит. А я дышу свободно, легко. И когда он уже сов-
сем обессилел, я сделал ему неожиданную подсечку и
кинул его с размаху на землю. Вручили мне главный приз —
красивое полотенце, расшитое руками первой красавицы на
деревне. Для нас, батраков, моя победа большое значение
имела. Доказали мы народу, что можем осилить богатеев.
Если до революции муллы запрещали участвовать детям
и женщинам в праздниках, то теперь сабантуй начинается
с детского утренника. Детям заранее готовят подарки. Пе-
кут шарики из сладкого теста, пряники, покупают конфеты.
Для них организуются веселые соревнования, игры, хоро-
воды, концерты.
Дед Махмуд отложил в сторону удочки и показал мне
большие, потрескавшиеся, с глубокими бороздками ладони.
— Вот эти руки всю жизнь имели дело только с землей.
И сын мой, и внук — тоже хлеборобы. Потому-то и любим
мы свой праздник. У нас вошло в обычай накануне прово-
дить соревнование пахарей. Мой внук тоже участвует. В
этом году третье место занял. А победителей потом всем
миром чествуем. Как? Выбираем на поляне самое красивое
место. Оформляем стенд ударников труда. Украшаем его
цветами, красными флажками.
Победителей соревнования приветствует секретарь рай-
кома партии. Потом участники художественной самодея-
тельности исполняют стихи и песни в честь героев труда.
А поздравлять и чествовать в районе есть кого! Немало у нас
Героев Социалистического Труда. Много награжденных
орденами и медалями. Да, хлебороб на нашем сабантуе —
на самом видном месте, ему и почести и слава...
Я хорошо помню те времена, когда даже в самые удач-
ливые годы крестьяне собирали лишь по 8—9 центнеров зер-
на с десятины. А теперь в районе обычными стали урожаи

Сабантуй — народный праздник
167
в 24—25 центнеров с гектара. Тот годовой доход, что имел
мой отец со всего своего хозяйства, сейчас один мой внук
получает за один месяц!
Много зрителей собирают спортивные состязания во
время сабантуя. Здесь и волейбол, и бег, и поднятие тяже-
стей, и прыжки в длину и в высоту, и велогонки, и запуск
авиамоделей, и борьба... А сколько шуточных соревнова-
ний и забавных игр: смех да и только, когда смотришь, как
парни, сидя на бревне, бьются мешками, набитыми соло-
мой. Тот, кого сбивают, повисает вниз головой: ноги-то у
него связаны. Вот и на последнем сабантуе чего только не
было. Но самое увлекательное — это скачки. Когда они на-
чались, мы все следили за нашим наездником Марсом
Мустаевым. Он сразу вырвался на своем коне вперед и
вскоре оставил позади всех соперников. Мы ликовали: побе-
да за ним. И вдруг... Надо же было такому случиться!
Лошадь споткнулась, и наездник вылетел из седла. Ясно,
что к финишу он пришел последним. Вот тебе и чемпион.
Ну да что же, соревнование есть соревнование...
«Рамиль борется в кругу!» — крикнул кто-то из наших.
Рамиль — это мой внук, механизатор и, конечно, борец.
«Не подкачай! — говорил ему накануне сабантуя.—
Стань победителем. Покажи, что ты — настоящий джигит».
А Рамзия, его девушка, к тому времени подготовила
расшитое нарядными узорами полотенце в дар борцу-побе-
дителю. И шутя обмолвилась Рамилю: неужели мой приз
другому джигиту достанется? Покраснел тогда Рамиль.
Парень с характером. Решил бороться до победы. И вот
побежали мы к площадке, где в самом разгаре нацио-
нальная борьба «куряш». Протиснувшись сквозь толпу,
мы увидели Рамиля, сидящего на траве в числе четырех
сильнейших. Ого, стало быть, есть еще надежда, подумал я,
но тут же наткнулся на Дилавира Уразбахтина из соседней
деревни Адзитарово. Силен был Дилавир. Уже многих он

168
Заброшенные четки
положил на лопатки. Наконец очередь дошла до Рамиля.
Противники перекинули через спины друг друга туго скру-
ченные полотенца, концы их обмотали вокруг кистей. И
снова нам не повезло. Ловким приемом Дилавир припод-
нял моего внука и бросил на землю. Произошло это так
быстро и стремительно, что все даже охнули от неожи-
данности. Главный приз достался Дилавиру. Я было вначале
расстроился, а потом подумал: «Ничего, это не страшно.
Ведь победил не кулацкий сын, а свой, внук такого же бат-
рака, каким я был когда-то».
А Рамиль подошел к Дилавиру, обнял его и поздравил
с победой.
«Так,— подумал я,— значит побеждает дружба!»
— И все-таки в одном мы не оплошали.— Дед Махмуд
заулыбался и вдруг стал напевать мелодию веселой, удалой
песни.— Какой же сабантуй без музыки, песен да плясок!
У нас в районе около 120 кружков художественной самодея-
тельности, а в них почти полторы тысячи участников. И
опять у нас с адзитаровцами (это наш соседний колхоз)
соревнование началось. Поначалу вроде бы они побеждали,
уж очень красиво хороводы водят и поют складно. Потом
на самодельную эстраду поднялся мой внук Рамиль Бак-
метов. Пел он так хорошо, что, смотрим, соседские девуш-
ки потянулись к нашей группе. А Рамзия даже раскрасне-
лась, глядя на него. Вслед за ним один из адзитаровцев тоже
решил показать свое мастерство певца. Да куда там! Рамиль
оказался сильнее. Однако тот парень не сдался — выскочил
в круг и пустился в пляс. Да так здорово, что симпатии зри-
телей снова оказались на его стороне. Наши уговорили и
Рамиля сплясать. Он подбежал к нашей колхозной машине,
быстро надел башкирский национальный костюм, взял в
руки длинный кнут и вошел в круг. Плясал он настолько
зажигательно, что вслед за ним стали притоптывать все зри-
тели.

Сабантуй — народный праздник
169
Так Рамиль победил во второй раз — в пляске. И вообще
в этом конкурсе талантов победили наши, бузовьязовцы!
Колхоз тогда приемником премировали, ребятам мандоли-
ны подарили.
Дед поднялся со своего места, стал свертывать удочки.
— Вот видите, какой у нас интересный сабантуй. На-
стоящий байрам — праздник! Он воспитывает у людей лю-
бовь к труду, укрепляет дружбу, развивает таланты, рож-
дает новых богатырей. Так что приезжайте на следующий
год к нам в Башкирию на сабантуй, не пожалеете.

Джиназа-намаз *
Мулле лишь бы деньги, а кто умрет —
все равно.
ТАТАРСКАЯ ПОСЛОВИЦА
В одной из татарских деревень мне рассказали,
что в старое время мулле отдавали лучшую
одежду покойника. И привели такой пример.
Однажды на похоронах богача мулла прогово-
рился: «Как я сильно горевал, когда услышал
о смерти бая, а увидел его шубу и обра-
довался».
Я торопился на похороны умершего зна-
комого — директора небольшого предприятия Таира Ха-
лидовича. В коридоре его просторной квартиры, я застал
выстроившихся в ряд людей. Некоторые из них стояли с
вытянутыми перед собой ладонями. Сбоку от них пожилой
мужчина в каракулевой папахе, читал молитву. Я узнал
в нем человека, которого обычно встречал по дороге на
рынок. Оказывается, еще накануне этот человек читал над
умирающим Таиром Халидовичем отходную молитву, «на-
поминал» ему о вере, об Аллахе, о пророке Мухаммеде. Про-
износил символ веры. Он же заворачивал умершего в саван,
руководил выносом покойника из дома и похоронами. А
* Мусульманская похоронная молитва.— Прим. автора.

Джиназа-намаз
171
когда похороны были завершены и все отошли от моги-
лы, он остался для того, чтобы «подсказать» покойнику,
что отвечать ангелам смерти, которые, согласно вероуче-
нию ислама, тут же навестят умершего и начнут допраши-
вать его.
— Ведь ты же неверующий, Саид! Как же ты мог
допустить, чтобы какой-то проходимец руководил похо-
ронами твоего неверующего отца?! — говорил я сыну умер-
шего Таира Халидовича.
— Но что же скажут старики? Упрекнут меня, что
вопреки вере предков хоронил...— оправдывался Саид.—
Неудобно как-то... Говорят, кто не исполнит джиназа-на-
маза, тот считается грешником.
— Это тебе твоя старая тетка наговорила,— сказал я,—
да и она ведь неверующая. Вспомнила на старости лет тем-
ную старину. А в результате: глумление над умершим чело-
веком, достойно и с честью прожившим жизнь! Да и какой
же ты грешник, если неверующий! И можешь ли ты быть
виноватым, если, будучи неверующим, не будешь славосло-
вить Аллаха, умолять несуществующее божество простить
за что-то живых и мертвых?! Разве не абсурдна такая молит-
ва?! Наверное, и деньги заплатил шарлатану?
— Да, пятьдесят рублей...
— Вот и существуют за счет таких, как ты, всевозмож-
ные шарлатаны от религии! — рассердился я.
Саид смущенно помалкивал. К нему подошел человек,
читавший молитву над покойником.
— Хозяин! — сказал он.— По мусульманскому обычаю
мне надо ходить на могилу покойника для чтения молитвы
в течение сорока дней. Давай деньги вперед!
...Совсем недавно в Тельмановском районе Ташаузской
области Туркмении беседовал я с восьмидесятилетним ста-
риком Ильясом Салаевым, который называл себя «бывшим
муллой».

172
Заброшенные четки
Из разговора с ним я выяснил, что он не только по-араб-
ски читать не умеет, но едва по складам читает на своем
родном туркменском языке. Салаев окончил только один
класс сельской школы. К моему удивлению, этот «бывший
мулла» вообще не имеет представления об исламе: ничего
не знает о Мухаммеде, о Коране, о мусульманских празд-
никах «мавлюд», «мирадж». Он не только сам не читал про-
поведи, но и никогда их не слушал. Не знает он даже, что
такое мечеть. Вероятно, он и верующим-то не был, а выйдя
на пенсию, решил подзаработать. Вот и научился бормо-
тать что-то вроде молитвы.
У Салаева весьма импозантная внешность. Он высок,
строен, осанка величественная. Горооносое лицо, несмотря
на преклонный возраст, смуглое, красивое. Длинная седая
борода. На голове громадная баранья папаха — «тельпек»,
зеленый халат. По его признанию — в районе имеется еще
несколько таких же, как и он, стариков, которые предла-
гают местному населению свои услуги в качестве кладби-
щенских мулл. Никаких других мусульманских обрядов,
как утверждал Салаев, они не способны совершать.
Однако в последние годы и сам Салаев и остальные само-
званые муллы перешли в разряд «бывших служителей» куль-
та. А получилось это так. В колхозах Тельманского района,
также как и в других районах Туркмении, местные власти
наладили захоронение умерших, передав организацию этого
дела специальным комиссиям из числа членов колхозных
советов старейшин. Повсеместно, на всех кладбищах, не-
смотря на суеверный страх верующих стариков, убежден-
ных, что Аллах покарает каждого, кто унесет отсюда хоть
соринку, организовали генеральную уборку и благоустрой-
ство прежде замусоренных территорий. Организовали мас-
совые посадки деревьев, кустарников, соорудили специаль-
ные места с постаментами для гражданских панихид. Если
ранее похоронный обряд «джиназа» проводился на дому,

Джиназа-намаз
173
то отныне ритуал похорон совершается в торжественной
обстановке на специально оборудованном на кладбище ме-
сте. Самозваные муллы оказались не у дел. Живут теперь
на свою пенсию, занимаются подсобным хозяйством.
...Я присутствовал на похоронах одного из жителей аула
Учкенен Карачаево-Черкесской автономной области. Все
взрослые жители аула выразили родным умершего соболез-
нование и простились с покойным. Ему установили над-
гробие, именем его нарекли детей. Друзья, родственники,
близкие люди оказали материальную поддержку его семье.
Народная мудрость гласит: разделенная радость — двой-
ная радость, разделенное горе — половина горя. Я видел,
как добрый народный обычай помогает близким умершего
перенести тяжесть утраты. Однако там же я заметил, что
некоторые присутствующие на похоронах люди пытались
навязывать не только верующим, но и атеистам религиоз-
ные правила поведения. Когда семья умершего в своем доме
принимала соболезнования друзей и близких, эти люди в
весьма бестактной форме настаивали на том, чтобы все при-
ходившие раскрывали перед собой ладони и произносили
слова молитвы. Присутствующие при этом верующие стари-
ки, в том числе и бывшие самозваные муллы, внимательно
следили за поведением каждого вошедшего в дом.
В те же дни столкнулся я с проявлением весьма старого,
насквозь пронизанного суевериями обычая: верующие и не-
которые неверующие жители Учкенена в течение весьма
длительного времени, иногда до года, после смерти родст-
венника соблюдают очень строгий траур. В первые три дня
после похорон родственники умершего, согласно обычаю,
обязаны не выходить из дома, не ходить даже на работу,
не читать газет, книг, не слушать радио, не брить бороды
и усы.
Я был рядом с заведующим районным отделом культуры
Борисом Мусратовичем Боташевым в дни после смерти его

174
Заброшенные четки
отца. Я видел, как многие жители аула наблюдали за пове-
дением коммуниста — не пойдет ли на поводу местных суе-
верий? Им было известно, что Борис Мусратович был очень
близок со своим отцом и глубоко переживал его смерть.
И в эти дни, как всегда, он являл собой пример прин-
ципиальности.
Находясь рядом с Борисом Мусратовичем, я убеждался,
что только такой принципиальный и стойкий коммунист мо-
жет быть настоящим пропагандистом научного атеизма.
Я присутствовал на его беседах с людьми по поводу органи-
зации похорон. Именно потому, что люди хорошо знали его
как принципиального человека, они прислушивались к его
доводам о том, что старые традиции захоронения крайне
разорительны для близких покойника, наивно стремящихся
«искупить перед Аллахом грехи своего родственника».
В дни религиозных поминовений забивается много скота для
угощения собравшихся. Вместо того чтобы с уважением и
должными почестями почтить память покойника, родствен-
ники нередко включаются в своего рода «соревнование»
в затратах на поминки, а разного рода дельцы от религии
превращают поминки в выгодный для них спектакль, между
тем деньги и другие материальные средства, которые были
затрачены семьей покойника на подобных дельцов от рели-
гии, могли бы быть использованы с гораздо большей поль-
зой для детей и внуков умершего.
Борис Мусратович написал примерный текст лекции с
критикой сущности религиозного обряда похорон — джи-
наза. В ней должное место заняла критика идеологии исла-
ма. Лекцию на эту тему прочитали на всех предприятиях
Малокарачаевского района и по месту жительства лекторы
местной организации общества «Знание».
Борис Мусратович до мельчайших деталей разработал
ритуал гражданской панихиды умерших аульчан с учетом
прогрессивных народных обычаев.

Джиназа-намаз
175
Советы старейшин во всех населенных пунктах Малока-
рачаевского района создали из числа своих активистов спе-
циальные комиссии, которые взяли на себя организацию
гражданских панихид.
Так, на конном заводе № 168 в Малокарачаевском райо-
не организована специальная комиссия по организации
гражданского обряда похорон. Ее члены оказывают помощь
семье умершего в организации гражданской панихиды, вы-
ступлений товарищей по работе с воспоминаниями об умер-
шем, публикуют заметки о нем в стенной газете. Все это
в немалой степени способствовало тому, что ныне все похо-
роны умерших работников завода проводятся по граждан-
скому обряду.
Большую роль в становлении безрелигиозной обряд-
ности похорон в этом же районе сыграло открытие памят-
ника павшим в боях за Родину в 1941 —1945 годах, произ-
ведшее неизгладимое впечатление на жителей аула. К па-
мятнику шествовали колонны людей с венками и цветами в
руках. Во главе колонн шли руководители района, ветера-
ны войны и труда. Перед собравшимися выступали секре-
тарь райкома партии, председатель райисполкома, ветераны
войны. Каждый присутствующий понимал, что память о
героях сохраняется в умах и сердцах народа. С тех пор этот
памятник стал местом постоянного поминовения погибших
и умерших.
...В Малокарачаевском районе мне довелось беседовать
с местным муллой (эфенди) Лепшоковым 1С Ш.— высо-
ким крепким стариком в серой гимнастерке, перепоясан-
ной широким ремнем, и большой коричневой каракулевой
папахе.
— Обряд обрезания у нас в ауле уже не совершают...—
говорит эфенди.
— А пост уразу?
— Только несколько стариков.

176
Заброшенные четки
— А ежедневный пятничный намаз?
— Мало кто молится по пять раз в день...
В голосе эфенди затаенная грусть. А я думаю о том,
что старое уходит безвозвратно. Где-то более решительно,
где-то медленнее. И хотя предстоит еще очень длительная
воспитательная работа, чтобы убедить людей в том, что надо
без сожаления расставаться с пережитками прошлого, зако-
номерный ход общественного развития предопределяет
неизбежное отмирание религии. Это непреложная истина.

Память о них жива
Их голоса звучат еще во мне.
И что ни год, все громче,
все слышней.
РИЗА ХАЛИД
Недавно я получил от фронтового друга отца
такое письмо: «Встречались мы с друзьями
ветеранами-фронтовиками в День Победы над
фашистской Германией. Возложили букеты
живых цветов у памятника погибшим на войне.
Вспоминали о фронтовых друзьях, товарищах.
Много хорошего говорили и о твоем от-
це — нашем однополчанине, отдавшем жизнь
на фронте за свою Родину. Я показывал его фотогра-
фии, рассказывал интересные эпизоды из нашей моло-
дости.
Спел его любимые народные татарские песни. Мне под-
певали жена, дети. Такие вечера в честь Дня Победы в
нашей семье стали традиционными».
Признаюсь, сильно подействовало на меня это письмо.
Знал я, что был Исмаил другом моего отца, но что так крепко
и долго будет беречь память о нем — не думал. Тронуло
меня его внимание.
Я вспоминаю давние годы, когда вместе с родителями
жил в приземистом, глинобитном беленом домике с малень-
кими оконцами, за которыми виднелась высокая белая
мечеть.

178
Заброшенные четки
В татарской слободе на окраине города обособленно от
людей других национальностей и вер жили в основном ве-
рующие мусульмане. Мальчишкой я наблюдал, как мимо
ворот нашего двора проходили на богослужение к мечети
толпы верующих. Азанчи с минарета настойчиво звал му-
сульман к молитве. Тогда меня удивляло, почему мой отец
не идет вместе со всеми? Почему, как другие взрослые, он
не отбивает поклоны на коврике — «намазлыке», не пере-
бирает четки, не читает Коран? Почему начинает ужинать
во время поста ураза еще до того, как в вечернем сумраке
на минарете мечети муэдзин зажжет свечи в знак того, что
можно начать разговение? Меня удивляло, почему он не бо-
ится, когда на улице у него за спиной важные седобородые
старики со злобой тыкают вслед ему пальцами: уу-уу — Ал-
лаха забыл! Бабушка боялась гнева верующих. Просила
отца, чтобы он хоть для вида соблюдал мусульманскую
обрядность. Но отец спокойно, не обращая внимания на
злобные восклицания фанатиков, проходил мимо них.
В то давнее время почти все жители этой старой окраин-
ной улицы во всем считались с мнением фанатично верую-
щих стариков. А отец мой был одним из тех первых комсо-
мольцев, которые пренебрегали им. Он не боялся их. Вспо-
миная своего отца, непоколебимого пропагандиста научно-
го атеизма, открыто выступавшего в те годы с правдой об
исламе в среде верующих мусульман, я горжусь им. Он за-
служил большое уважение и признание среди многих жи-
телей той окраинной улицы, которые вскоре порвали с рели-
гией, стали образованными людьми.
Зубеир... Так звали моего отца. Кораническое имя,
которое дал ему мулла. Но с первых же сознательных дней
моей жизни отец всегда был для меня примером бескомпро-
миссности в отношении к религии.
Именно такой смелый, нетерпимый к лжи и несправед-
ливости он ушел добровольцем на борьбу с фашизмом, хотя

Память о них жива
179
было у него больное сердце и оставалось несколько дней до
защиты кандидатской диссертации. Отец погиб в сорок пер-
вом где-то около Смоленска. Места его захоронения я не
знаю. Но он по-прежнему, как и много лет тому назад, жи-
вет во мне молодой, с белозубой улыбкой на смуглом лице.
В День Победы — 9 мая его образ встает перед моими
глазами, сливаясь с образами миллионов других солдат,
погибших на фронте. В этот день я вместе со своими деть-
ми иду на могилу Неизвестного солдата у Кремлевской сте-
ны. Минута молчания — священная для нас минута. Эта
всенародная традиция, которая объединяет миллионы лю-
дей самых разных национальностей едиными чувствами,
единой памятью.
Когда умерла моя мама, нашлись родственники, кото-
рые выразили откровенное возмущение тем, что я не при-
гласил на похороны муллу. Некоторые из них сами прове-
ли коллективные молебствия по случаю ее смерти у себя
дома.
Мать моя была коммунисткой. Еще в юные комсо-
мольские годы она активно выступала против пережитков
ислама среди татарского населения, преподавала в татар-
ской средней школе. Вместе с другими советскими интелли-
гентами отдавала все свои силы борьбе с неграмотностью,
невежеством и религиозностью, на которые татары были
обречены в царское время. После уроков в средней школе
она шла в дома, где жили неграмотные люди, учила читать,
писать. По вечерам выступала в составе атеистической агит-
бригады в деревнях. И всегда во всех своих выступлениях
несла людям правду о религии. Тысячи людей, ставших с ее
помощью образованными и просвещенными, с благодар-
ностью вспоминают ее имя. Окончив институт, она стала
ученым-биологом. Много ездила в экспедиции. Встречалась
с людьми. И нас, своих детей, она воспитала убежденными
атеистами и интернационалистами. Как радовалась она

180
Заброшенные четки
тому, что наша страна стала страной сплошной грамотно-
сти и массового атеизма.
Разве можно было бы пригласить на ее похороны пред-
ставителя тех сил, которые еще до сих пор выступают за
сохранение пережитков прошлого, борьбе с которыми по-
святила всю свою жизнь моя мать? Разве не было бы это
глумлением над ее памятью?
Мне дороги традиции и обычаи моего народа, не имею-
щие ничего общего с религиозными традициями. Подлинно
народные традиции идут от непосредственно нравственной
потребности души, движения сердца, совести человека. Па-
мять о моей матери живет во мне постоянно, не угасая ни на
мгновение. Ведь я сам — ее воплощение. Она создала и
воспитала меня таким, каков я есть. Мой образ жизни, мои
цели, мои взгляды — продолжение ее жизни.
Я гляжу на мир ее глазами, вспоминаю совместно про-
житые годы единой ее и моей памятью... Недавно на худо-
жественной выставке я увидел картину татарской художни-
цы Гайши Абдрахмановны Рахманкуловой «Пропагандист».
Долго я не мог оторвать глаз от полотна. Художница уве-
ковечила память тех первых пропагандистов атеизма, в чис-
ле которых была и моя мама. Изображенные на живопис-
ном полотне пропагандист, стоящий на телеге, и по-разному
слушающие его люди — с одной стороны — бедняки, а с
другой — богатые крестьяне и мулла — показались мне
очень знакомыми. Ведь мама, так часто выступавшая в моло-
дые годы перед крестьянами-бедняками, подробно расска-
зывала мне, как проходили эти беседы. Ведь она очень хо-
рошо знала жизнь крестьян-бедняков.
Я смотрел на картину и думал: «Да, славные дела пер-
вых коммунистов и комсомольцев, первых пропагандистов
атеизма нашей страны не забыты».

Джигит и четки
И счастье в жизни не дается
даром —
Борись, и будешь ты
вознагражден.
МУКАЙ ЭЛЕБАЕВ
Он вошел ко мне в квартиру — широкоплечий
джигит в ярко-белом с черной окантовкой го-
ловном уборе, напомнив мне богатыря из кир-
гизского героического эпоса «Манас». Я сразу
узнал его — Азиза, конюха крупного совхоза
в живописнейшей долине реки Чу, в котором
я читал атеистические лекции. Азиз запомнил-
ся мне потому, что задавал тогда много вопро-
сов, а я торопился и дал ему свой домашний адрес для
дальнейшей переписки. Запомнился он еще и потому,
что он, Азиз, призер областных конноспортивных сорев-
нований, наглядно демонстрировал мне в степи, как ловко
умеет на скаку достать монету, с коня стрелять в мишень,
охотиться с беркутом, побеждать в борьбе всадников за
тушу козла. В те памятные дни я искренне восхищался
удалью и спортивным мастерством джигита.
Теперь он приехал в Москву на ВДНХ. Заодно зашел
ко мне — получить ответы на ранее заданные вопросы о том,
является ли ислам национальной религией киргизов.
Я усадил гостя на диван. Предложил чаю. Объяснил:
— Религией ваших предков — киргизов был не только
ислам, но и несторианство, буддизм, манихейство. Камен-

182
Заброшенные четки
ные скульптуры «балбалы», которых так много в вашей сте-
пи, свидетельствуют о том, что киргизы когда-то были не
мусульманами, ибо иначе не высекали бы человеческие лица
из камня. Ведь ислам это запрещает. В эпосе «Манас» кирги-
зов хотя и называют мусульманами, но повествуют не
столько о бытующих у них мусульманских, сколько о ша-
манских обрядах: поклонениях воде, горам, различным
явлениям природы, небу, огню, солнцу, белому цвету, моло-
ку, душам умерших... Не одну религию сменил киргизский
народ за многие века, пока не убедился, что все верования
одинаково ложны, что счастья и радости он достиг, только
окончательно преодолев то, что извечно прививала ему ре-
лигия: неверные представления об окружающем мире, пас-
сивность, слепое преклонение перед несуществующим
богом.
Азиз внимательно и сосредоточенно слушал меня.
— Все так,— согласился он,— но дело в том, что я ни-
как не могу стать чемпионом. Всегда на скачках что-нибудь,
да мешает мне. И я оказываюсь на втором месте. Может
быть, оттого, что не хватает уверенности в себе, в своих
возможностях. Может быть, молитва поможет...
Признания Азиза не удивили меня. Не раз выслушивал
я от некоторых даже известных спортсменов признания,
что накануне трудных, самых напряженных и ответственных
соревнований они теряют уверенность в себе, лишаются
спокойствия и сна, оптимизма, нервничают, поддаются суе-
вериям, следуют самым нелепым приметам, берут с собой
разного рода амулеты и талисманы. То же происходило и с
Азизом.
Я попытался успокоить его. Порекомендовал овладеть
навыками аутогенной тренировки, укрепить волю, развить
самообладание, использовать все резервы своего организма.
— Даже слабые добиваются того, что кажется порой
невозможным,— сказал я,— а вы от природы сильный чело-

Джигит и четки
183
век. Тренируйтесь больше. И запомните: на спортивные
соревнования надо выходить полностью уверенным в себе.
О, если бы Азиз выслушал меня внимательно! Но таково
свойство некоторых непоседливых молодых — не испытав
на себе плохого, не поймут хорошего.
Пока я говорил, Азиз увидел на столе блестящие чер-
ные четки. Он прервал разговор, взял четки:
— Вы веруете?
— Нет!
— Отдайте их мне, ведь вам они не нужны!
— Да, не нужны, но четки — память о деде...
— Прошу вас — отдайте!
Неудобно отказывать гостю.
В тот же день Азиз уехал. Я думал: никогда больше не
увижу его. Но встретиться вновь пришлось довольно скоро.
...Он появился у меня примерно через год. Лицо блед-
ное, осунувшееся. Опирается на самодельную трость —
прихрамывает. Не заходя в квартиру, протянул с порога
ладонь с горсткой черных блестящих бусин. Хмурясь, про-
говорил:
— Возьмите назад!
— Заходите, пожалуйста! — сказал я.
Азиз стоял, опустив голову. Я взял его за руку, чтобы
провести в квартиру.
— Пройдемте, хоть чайку попьем,— уговаривал я,—
не обижайте.
Наконец, прихрамывая, он вошел. Высыпал на стол зер-
на четок. На оборванной нитке явно не хватало нескольких
костяшек.
— В чем дело, что случилось? — спросил я.
И он рассказал.
...«Конь — крылья человека» — гласит киргизская на-
родная пословица. Азиз не представлял себе жизнь без быс-
троногого коня, без конного спорта. Вернувшись из Москвы

184
Заброшенные четки
в родной аил, Азиз стал упорно готовиться к предстоящим
республиканским конноспортивным соревнованиям. Вновь
и вновь выезжал на своем скакуне в степь. Тренировкам от-
давал всего себя. Азизу давно нравилась девушка из сосед-
него аила. Решил объясниться с нею только после того,
как станет чемпионом, когда во время конноспортивной
национальной игры «кыз кууман» — «догони девушку» дого-
нит красавицу. Он жаждал успеха. Мучительно мечтал,
как привезет невесту на русской тройке с бубенцами в «Дом
счастья» для регистрации брака. И хотя постоянные трени-
ровки сделали из него настоящего джигита-наездника, он
тем не менее продолжал сомневаться в своих возможно-
стях. Стал суеверным. Не разлучался с четками. Лихора-
дочно перебирал скользкие костяшки пальцами, исступлен-
но и многократно повторял про себя: «Алла! Алла! Алла!
Помоги!» Пригласил в дом старика, умеющего читать молит-
вы. Зарезал для него барашка. Кормил, поил, дарил по-
дарки. Просил молиться. Вместе перебирали четки и бормо-
тали нараспев: «Алла акбар! Великий Аллах, помоги!»
И вот настал день районного праздника животноводов
с конноспортивными состязаниями, которые должны были
завершиться национальной игрой «кыз кууман». С утра все
благоприятствовало Азизу. Отлично подготовленный конь
нетерпеливо перебирал копытами. Родные, близкие, друзья
приветствовали его. Солнце любовно согревало широкие
плечи. Девушки улыбались, заглядывая в глаза. И вот наста-
ла минута, когда соревнующиеся конники выстроились в
ряд. И в самую последнюю минуту, почти одновременно
с сигналом судьи, прежде чем пустить коня, Азиз привыч-
но схватил четки и стал лихорадочно перебирать скользкие
зерна: «Алла акбар! Алла...» Рядом уже гулко застучали
копыта коней, уже неслись впереди всадники... Азиз дернул
поводья, не успев убрать четки. Истонченные многолетним
пользованием нитки четок оборвались, черные градинки по-

Джигит и четки
185
сыпались на землю. И все с этой минуты пошло нескладно.
Спокойствие и уверенность покинули его. Он нервничал.
Растерянность всадника передалась животному. Дрожащие
пальцы невпопад дергали поводья. Горячий пот заливал
лицо, глаза ничего не различали. Конь не понимал хозяина,
у самого финиша споткнулся, упал, придавив собою Азиза.
Азиз сломал ногу. Игра прошла без него. После соревнова-
ния младшая сестра Азиза собрала на поле бусинки четок
и, конечно, не все нашла. Два месяца пролежал Азиз в боль-
нице. А когда поправился, приехал в Москву. Зашел ко мне.
— Хотел выбросить четки — только отвлекают от дела,
от жизни. Но ведь для вас — это память. Возьмите.— Азиз
горько вздохнул: девушка из соседнего аила за это время
вышла замуж за другого, так и не дождавшись его объяс-
нения.
— Эти четки уже не годятся для молитвы — разорва-
ны,— сказал Азиз.— Да и причем здесь четки!
На столе передо мною лежали разрозненные блестящие
костяшки, уже не атрибут ислама, а простые шарики, годные
разве что для забавы детям.
— Видно, про таких, как я, сложили мои соотечествен-
ники пословицу: «Кто надеется на бога, тот останется пе-
шим»,— вздохнул Азиз. И, положив на стол крепко сжатые
кулаки, твердо проговорил:
— Но ничего: была бы голова, а волосы отрастут! Своего
добьюсь! Не познав плохого, не поймешь хорошего...

Тимур думает о будущем
Все совершу, о чем давно мечтал,
Чтоб этот мир еще прекрасней стал!
УЛМАМБЕТ ХОЖ НАЗАРОВ
Я возвращался из Самарканда в Москву. Род-
ственники, у которых гостил, стояли у окон
поезда и уже чуть ли не в десятый раз повто-
ряли одни и те же слова напутствия. Мне было
грустно расставаться с этими добрыми, госте-
приимными людьми, с этим старинным узбек-
ским городом, с его замечательными историче-
скими памятниками, поражающими воображе-
ние удивительной величественной архитектурой и ярчай-
шими красками, как бы взятыми у неба.
Когда подошло время отправления поезда, в сопровож-
дении группы смуглых людей в полосатых халатах и белых
чалмах в мой вагон вошел седобородый старец в белом хала-
те и белой чалме.
— Это ишан такой-то,— назвали мне имя старика мои
родственники. Люди, сопровождающие старого ишана, за-
ботливо уложили его вещи и почтительно попрощались с
ним. Поезд тронулся. И я оказался с ишаном в одном купе.
Кроме нас, в купе никого не было. Воздев перед собою ладо-
ни, ишан прочитал слова молитвы. Произнес «аминь», про-
вел ладонями по лицу, некоторое время сидел неподвижно.
Я тоже задумался, вспоминая о недавних встречах в Самар-

Тимур думает о будущем
187
канде. Из глубокой задумчивости меня вывел тихий голос
ишана:
— Узбекская пословица гласит: «В пути хорош спут-
ник». Уважаемый, присаживайтесь к столу. Пожалуйста,
угощайтесь.— Он говорил по-узбекски. Кривым ножом он
ловко нарезал аккуратными ломтями душистую желтую
дыню. Глядя на него, я тоже достал сумку и выложил на стол
помидоры, сыр, яйца, халву. Он подробно расспросил меня
о родственниках, здоровы ли, кто чем занимается, откуда
родом. Выслушав меня, он произнес:
— Да благословит Аллах ваших родных и близких и ни-
спошлет им свою божескую милость.
Я в свою очередь поинтересовался, куда он держит путь.
Оказалось, едет навестить внука, который служит в армии
под Москвой. Мой сосед покачал головой:
— Не знаю, как найти его там. По-русски говорю плохо.
Москву не знаю.
В двери купе постучали. Вошел проводник — узбек.
Он почтительно поприветствовал ишана, а затем принес
чайник и две пиалы. Когда он вышел, старый ишан, осто-
рожно разливая чай в пиалы, заговорил снова:
— Сам я — ишан, и отец мой был ишаном, так же как и
мои деды, прадеды, прапрадеды... К сожалению, на мне эта
традиция нашего рода обрывается. Год назад умер мой сын.
Ишан прервал беседу и прошептал молитву.
— О милосердный из милосердных, сделай его ходатаем
за нас, благосклонно принятым при получении вечного рая.
Затем продолжал:
— Тоскует внук по отцу. Вот и решил я, хоть и стар,
навестить его. Ведь я ему теперь за отца. Гостинцы везу...
А как найти его — не знаю.
Он растерянно смотрел на меня. Я сказал, что в под-
московной воинской части служит и мой племянник Исмаил
из города Янги-Юля. Пообещал помочь. Ишан обрадовался:

188
Заброшенные четки
— Катта рахмат! Большое спасибо! Да благословит вас
Аллах!
Мы сидели друг против друга. Ишан привычно переби-
рал в руках блестящие черные костяшки четок. Я расспра-
шивал о его внуке. Оказывается, Тимур окончил строи-
тельный техникум. Работал на новостройке. Сейчас в строй-
бате.
— Удивительно,— заметил я,— точно так же сложилась
судьба и моего племянника. Он тоже окончил строительный
техникум, тоже работал на новостройке и тоже служит под
Москвой в стройбате.— Ишан одобрительно кивнул головой
и вновь стал рассказывать о внуке.
Внимательно выслушав его, я задал вопрос:
— А ваш внук такой же верующий, как вы? Не станет
ли он, как и вы, ишаном?
Старый ишан помолчал, пошевелил седыми кустистыми
бровями:
— Старые думают о прошлом, юноши о будущем. Тимур
будет продолжать учебу в строительном институте — мечта-
ет строить новые красивые города... Такие, как наш Навои.
— «Высоким званьем человек достоин зваться тот, кто о
народе никогда не ослаблял забот»,— процитировал я Али-
шера Навои.
— Да услышит уста ваши Аллах! — сказал ишан. Он
подумал немного, а затем лукаво улыбнулся в седую бороду:
— Вроде бы так у вас по-татарски говорят: «И ты мул-
ла, и я мулла, кто же коню сено даст?» Да-да,— повторил
он, улыбаясь,— мой внук будет строить новые красивые го-
рода. Он думает о будущем.— Ишан потряс обеими руками
тяжелые покачивающиеся бусины:
— Ему эти четки не нужны!

Содержание
Заброшенные четки 3
Когда мулла нарекает именем 16
Обряд, который разъединяет 26
Страшные Даббатульарз и Даджжаль,
прекрасные пери и гурии 41
Тема, которая не устарела 51
Брак и развод по-мусульмански 63
От лица любимой глаз не отвести 87
Ни к чему на свадьбе четки 109
Огульдонды в клубе девушек 115
Аксакалы 126
Иван — правнук Ахмета
и Ахмет — правнук Ивана 133
Друг, товарищ и брат 142
Нет, это не сабантуй! 145
Сабантуй — народный праздник 164
Джиназа-намаз 170
Память о них жива 177
Джигит и четки 181
Тимур думает о будущем 186

Байрамов Э. З.
Б18 Заброшенные четки: Разговор по душам с после-
дователями ислама.— М.: Политиздат, 1986.— 189 с.
Эта книга построена в форме популярных бесед с читателями о тех
мусульманских обычаях и традициях, которые сохраняются и поныне,
в частности в отношении к женщине, любви, браку, семье и воспитанию
подрастающего поколения. Автор, опытный пропагандист, убедительно
показывает, что многие обычаи, которые кое-кто склонен воспринимать
как народные, порождены религиозными канонами, преподносимыми до
сих пор мусульманскими проповедниками в качестве «науки жизни» для
верующих.
Рассчитана на широкие круги читателей.
0400000000—078
Б 079(02)—86 95—86
ББК 86.16
21

Энвер Зубеирович Байрамов
ЗАБРОШЕННЫЕ ЧЕТКИ
Заведующий редакцией А. В. Белов
Редактор Н. А. Баранова
Младший редактор М. В. Архипенко
Художник А. А. Солнышков
Художественный редактор А. А. Пчелкин
Технический редактор О. В. Лукоянова

ИБ № 5140
Сдано в набор 04.11.85. Подписано в печать 12.02.86. А00034. Формат 70 Х 108 1/32.
Бумага офсетная. Гарнитура «Таймс». Печать офсетная. Усл. печ. л. 8,40. Усл.
кр.-отт. 17,68. Уч.-изд. л. 8,57. Тираж 100 тыс. экз. Заказ 1222. Цена 40 коп.
Политиздат. 125811, ГСП, Москва, А-47, Миусская пл., 7.
Ордена Ленина типография «Красный пролетарий».
103473, Москва, И-473, Краснопролетарская, 16.