АКАДЕМИЯ НАУК СССР
Институт мировой литературы им. А. М. Горького
М.Горячкина
ХУДОЖЕСТВЕННАЯ
ПРОЗА
НАРОДНИЧЕСТВА
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
Москва 1970

Книга посвящена изучению своеобразия творчества
писателей народииков 70-80 х годин XIX века. Рассматривается художественный метод Н. Златовратского, П. Засодимского, Н. Наумова, Ф. Нефедова, С. Каронина-Петропавловского, Степняка-Кравчинского и др.
Исследование ведется автором на широком фоне демократической литературы второй половины XIX века.
ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР
А. Г. ДЕМЕНТЬЕВ
7-2-2
159-70(I)

ВВЕДЕНИЕ
В истории русской литературы, как и в политической жизни России, народничество
было не кратковременным, преходящим явлением, а важным этапом. В. И. Ленин писал, что: «Народничество
есть идеология (система взглядов) крестьянской демократии в России» 1, что политическая программа
народничества была рассчитана «на то, чтобы поднять крестьянство
на социалистическую революцию против основ
современного общества...» (1,272). Так же решительно говорил о
прогрессивном значении революционного народничества
и народнической литературы Г. В. Плеханов: «Русское...
литературное народничество выражает взгляды и
стремления того общественного слоя, который в течение трех
десятилетий был самым передовым слоем России. В этом
заключается главная историческая заслуга названного
направления...» Представители народнической
беллетристики «всегда будут иметь право сказать, что и они
писали недаром, что и они в свое время умели послужить
делу русского общественного развития» 2.
Ленин считал закономерным возникновение
народнической теории в 70-е годы и объяснял ее ошибки
историческими причинами — неразвитостью русской
общественной мысли тех лет. «При самом своем возникновении,
в своем первоначальном виде, теория эта обладала
достаточной стройностью — исходя из представления об
особом укладе народной жизни, она верила в коммунисти-
1 В. И. Ленин. Полное собр. соч., т. 22, стр. 304. (Далее ссылки на
это издание даются в тексте с указанием тома и страницы.)
2 Г. В. Плеханов. Сб. «Искусство и литература». М., Гослитиздат,
1948, стр. 510.
3

ческие инстинкты «общинного» крестьянина и потому видела в крестьянстве прямого борца за социализм, но
ей недоставало теоретической разработки, подтверждения
на фактах русской жизни, с одной стороны, и опыта в
применении такой политической программы, которая бы
основывалась на этих предполагаемых качествах
крестьянина, с другой» (1,284).
Некоторые исследователи склонны были видеть
только утопические черты народнической теории, неверное
понимание исторического процесса развития общества,
оставляя в стороне «демократическое ядро» этой теории,
ее социалистический характер, связь с идеями
революционных демократов.
«Шестидесятники передали последующему
поколению—семидесятникам всецело всю свою идеологию. И не
только идеологию, а и некоторые навыки мысли и
обыденного поведения вообще»3,—писал Аптекман, один из
организаторов общества «Земля и воля».
Плеханов, даже несколько преувеличивая, говорил:
«Вся литература «русского социализма» 70-х и 80-х годов
явилась лишь повторением тех теоретических взглядов,
проповедь которых начата была еще накануне
крестьянского освобождения Герценом, Огаревым и их
единомышленниками» 4.
Положительные и отрицательные черты народнической
теории в области литературы сказались особенно ярко в
прозе. Народническая художественная проза содержала в
себе не только прямую пропаганду народнической теории,
но и широкую картину ее эволюции, ее противоречий,
обусловивших неминуемый крах народнических
социальных упований. Этот крах предопределен был самой
историей. Мелкособственнический крестьянский
«социализм» не мог родить бесклассовое общество,
базирующееся на высшей форме общественной собственности. Об этом
писал Ф. Энгельс в послесловии «О социальном вопросе
в России»: «Русская община просуществовала сотни лет,
и внутри нее ни разу не возникло стремление выработать
из самой себя высшую форму общественной собственно-
3 О. В. Аптекман. Зачатки культурного народничества в 70-х
годах. Историко-архивный сборник 1924, т. 1, стр. 12.
4 Г. В. Плеханов. Избранные философские произведения, т. IV.
М., Соцэкгиз, 1958, стр. 637.
4

сти»5. Не случаен поэтому эклектический характер
народнической теории, содержавшей в себе элементы
утопического социализма, анархизма и подлинной
революционности, как но случайно в последующем возникновение
либерального народничества и эсеровского авантюризма и
псевдореволюционности.
Однако художественная литература народников 70—80-х
годов не является, конечно, зеркалом положительных и
отрицательных сторон их теории. «Народничество как
литературное течение, стремящееся к исследованию и
правильному истолкованию народной жизни,— совсем не то,
что народничество как социальное учение, указывающее
путь «ко всеобщему благополучию». Первое не только
совершенно отлично от другого, но оно может... прийти к
прямому противоречию с ним»6,— справедливо отмечал
Плеханов. Конкретное художественное осуществление
идейного замысла писателей-народников, как правило,
несло в себе элементы серьезной критики уязвимых сторон
народнической теории. Таково свойство реалистического
искусства.
Народническая литература 70—80-х годов, вырастая из
литературы шестидесятников, продолжала их
художественные традиции на новом историческом этапе. Как и
писатели предшествовавшего периода, народники ставили
своей целью глубокое изучение жизни народных масс,
изображение трагических сторон их быта, зарисовку
облика угнетенного русского человека.
«Враг всяких прикрас и искусственности, разночинец
должен был создать, и действительно создал, глубоко
правдивое литературное направление. В этом случае он
остался верен лучшим преданиям русской
литературы» 7,— писал Плеханов,
Но, развивая эти стороны предшествующей
литературной традиции, народническая беллетристика внесла в
литературу нечто новое, обусловленное
социально-экономическими особенностями своего времени. Это новое
заключало в себе анализ классовой борьбы в деревне в
послереформенное двадцатилетие, исследование процесса
капитализации России, изображение самоотверженной ра-
5 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 22, стр. 443.
6 Г. В. Плеханов. Искусство и литература, стр. 532.
7 Там же, стр. 509.
5

боты передовой русской интеллигенции, ставящей целью
пробуждении классового сознания крестьянства. В центр
исследования писателями народниками берется, по
выражению Г. Плеханова, «общественный быт массы»8, быт
очень конкретный, обнаженный до мелочен, со всей его
трагической неустроенностью и нищетой.
Идея социализма была основной движущей силой как
в политической борьбе народничества 70—80-х годов, так
и в творчестве его писателей. «Народники 70-х годов
отвергали идею буржуазно-демократической революции и
возлагали надежды на революцию социалистическую»,—
пишет советский исследователь народничества9. Именно
в этот период в литературе получил конкретное, живое
воплощение образ революционера — нового человека,
ведущий свое начало от героя романа Чернышевского «Что
делать?» «Вера в особый уклад, в общинный строй
русской жизни: отсюда — вера в возможность крестьянской
социалистической революции, — вот что одушевляло их,
поднимало десятки и сотни людей на геройскую борьбу с
правительством» (1,271). Именно поэтому
писатели-народники были «художниками-социологами» (Плеханов).
Данная книга включает анализ творчества Н. Злато-
вратского, П. Засодимского (Вологдина), Н. Наумова,
Ф. Нефедова, С. Каронина (Н. Е. Петропавловского) и
отчасти С. Степняка-Кравчинского, романов Н. Арнольди и
Ф. Юрковского. Именно эти писатели наиболее ярко
отразили основные стороны народнической прозы.
В научной литературе существовала и существует
тенденция к более расширительному толкованию понятия
«народническая беллетристика». Эта тенденция идет еще
от А. Пыпина и А. Скабичевского, включавших в число
народников-беллетристов почти всех
писателей-шестидесятников (Левитова, Решетникова, Николая Успенского
и др.) и проводится в книге В. Буша — «Очерки
литературного народничества 70—80-х годов» (1931), в
содержательной книге Н. Ф. Бельчикова «Народничество в
литературе и критике» (1934), в более поздних статьях и
книгах некоторых советских литературоведов (Н. И. Со-
8 Г. В. Плеханов. Искусство и литература, стр. 508.
9 Б. С. Итенберг. Движение революционного народничества. Изд-во
«Наука», 1965, стр. 196.
6

колова, А. Спасибенко). В. Буш считает основными на-
родническими беллетристами Златовратского и Эртеля.
Именно исследованию их творчества и посвятил он свою
киигу, хотя, казалось бы, даже не специалисту ясно
огромное идейное и художественное несходство этих
писателей.
Расширительное толкование границ «народнической
литературы» некоторыми литературоведами и критиками
80-х годов прошлого века давалось с целью ее
дискредитации, доказательства ее подражательности и эпигонства.
Так, Арс. Введенский утверждал: «Новое в современном
народничестве разве то, что оно нередко выводит ныне
из народной среды выдуманных героев, страдающих от
своего мира, от своей же среды, точь в точь, как в
посредственной литературе былых времен герои
интеллигенции противополагались толпе... Таким образом,
приходится повторить нам4: современное народничество наше,
отдаленное от «Записок охотника» тремя с лишком
десятилетиями, не ушло вперед в смысле выработки форм и
содержания» 10.
Разумеется, народническая литература 70—80-х годов
возникла не вдруг и не на голом месте. Это понимали и
сами писатели-народники. Истоки своего творчества они
видели прежде всего в революционно-демократической
литературе 60-х годов. И здесь напрасен упрек Пыпина,
утверждавшего, что «народничество думает о себе, как о
принципе совершенно новом, но в действительности не
трудно видеть, что оно происходит по прямой линии от
народных стремлений 60-х годов»11. Писатели-народники
этого и не отрицали. Конечно, их и писателей-демократов
60-х годов,— как и духовных вождей революционной
демократии 70—80-х годов, Некрасова и Щедрина,—
связывают неразрывные нити, несмотря на различия в их
мировоззрении, несмотря на критику Щедриным и
Некрасовым ошибочных положений народнической идеологии
(утопических представлений о крестьянской общине,
о роли личности в истории и т. д.). Можно
согласиться с В. Смирновым, который характеризует
народнический период в литературе 70—80-х годов как «течение,
10 Арс. Введенский. Литературные характеристики. СПб., 1903, стр.
275.
11 «Вестник Европы», 1884, № 2, стр. 751.
7

совместившее в се6e щедринские литературные традиции
и народническое» осмысление социальных процессов» 12.
Но народническая литература, являясь особой ветвью
революционно-демократического литературного
направлении, имела свое собственное лицо и, как уже
говорилось, внесла свой особый вклад в развитие критического
реализма XIX века. И бесспорно, что «говорить о
литературном народничестве до возникновения специфически
народнической литературы» 13 (нельзя.
Народническая литература 70—80-х годов содержит в
себе наглядную картину становления и «укладывания»
новых общественных отношений в пореформенную
эпоху: формирования капиталистического общества,
зарождения класса пролетариев, пробуждения сознания народа,
а также гибели народнических иллюзий иод влиянием
реальной действительности. Прав был Г. Плеханов,
говоря о писателях-народниках: «Никакие специальные
исследования не могут заменить нарисованной ими
картины народной жизни» 14.
Совершенно ясно, что если подводить под понятие
народнической беллетристики произведения, строго и
неукоснительно следовавшие народнической теории, то таких
почти не окажется. «Даже те, кого принято считать
«чистыми народниками»,— Златовратский, Каронин, Засо-
димский, Бажин, О. Забытый, Нефедов, Наумов и ряд
других... — не входят в эти рамки—от каждого из них
остается нечто, что дает нам право сказать так: старый
писатель там, где политическое учение могло ограничить
его художественную силу, умел встать над политикой, а
не подчинялся ей рабски...» 15,— писал в 1909 г. М. Горький.
Вместе с тем следует твердо сказать, что
демократическое, социалистическое ядро народнической теории
способствовало подлинно реалистическому изображению
действительности, созданию образов, несущих в себе черты
«новых людей», революционеров и социалистов.
Народническая теория требовала обращения
интеллигенции к самым широким массам народа, изучения их
12 В. Смирнов. Глеб Успенский и Салтыков-Щедрин. Изд.
Саратовского университета, 1964, стр. 25.
13 В. Смирнов. Глеб Успенский и Салтыков-Щедрин, стр. 26.
14 Г. В. Плеханов. Искусство и литература, стр. 510.
15 М. Горький. Собр. соч. в 30 томах, т. 24. М., Гослитиздат, 1953,
стр. 65.
8

жизни. Народничество придавало огромное значение
созданию революционной партии.
А. Скабичевский, характеризуя народническую
литературу, указывал на еще одно отличительное качество ее —-
на резкую полемичность, на очень практические и
конкретные цели ее идейной борьбы16. В этом он видел
важную черту народнической литературы 70—80-х годов.
Говоря о существенно новых особенностях
творческого метода писателей-народников 70—80-х годов,
современники отмечали социальный аспект изображения
народной жизни. Если ранее в литературе жизнь народная
рассматривалась главным образом в ее трагической
безысходности, в направлении морального осуждения
социального строя, то народническая литература 70—80-х
годов основное свое внимание сосредоточила на
изображении его непримиримых классовых противоречий. Она
не только резко противопоставила два классовых лагеря:
крестьян и рабочих, кулаков и капиталистов, но и
показала пробуждение социального сознания народа,
раскрыла его общественные и духовные возможности. Как для
революционных демократов, так и для
писателей-народников преобразующей силой истории был народ. Разница
заключалась в том, что последние не обладали столь
глубоким историческим и философским мышлением, как
Чернышевский, Добролюбов и их соратники. Отсюда —
идеализация крестьянской общины, упование на
социалистические устремления крестьянства, на преходящий
характер капитализации России. И это породило
сентиментально-утопические мотивы в художественном творчестве
писателей-народников.
Большая заслуга народнической литературы
заключается в том, что она открыла новые, неизведанные
области народной жизни, познакомила русского читателя с
духовной и материальной жизнью слоев народа, еще мало
известных или вовсе неизвестных: с жизнью рабочих
фабрик и заводов, золотоискателей, сезонников глухих
окраин России, переселенцев, ремесленников. По
справедливому замечанию А. Пыпина, народническая литература
изображала тот исторический период, «когда народная жизнь
потеряла устойчивость и менялась на глазах наблюдателя,
16 См. А. Скабичевский. Беллетристы-народники. СПб., 1889, стр.
251.
9

как перед тем не менялись целую сотню лет»17. Бурный
процесс «раскрестьянивания» деревни, вызванный
реформой 1861 года и капитализацией, поставил миллионные
массы народа перед неотложным решением вопроса о
путях дальнейшей жизни.
Своеобразие народнической литературы 70—80-х годов
сказалось и в постановке основных проблем, стоявших в
центре общественной борьбы тех лет: проблемы народа,
проблемы исторического пути развития России и
проблемы интеллигенции — ее взаимоотношений с народной
массой. Говоря о писателях-народниках, Луначарский
писал: «Они сделались идеологами трудящегося мужичества,
идеологами, понимавшими лучше, конечно, чем сама
крестьянская масса, подлинные интересы и цели этой
массы. И это дало им возможность быть
радикалами-революционерами, непримиримыми врагами каких бы то ни
было остатков прошлого, а потому — и всех
примиренческих либералов... Они шли дальше простого политического
революционеризма, простого республиканизма, они
ненавидели капиталистическую буржуазию, ненавидели кула-
ка, но ничего, кроме утопии крестьянского социализма,
они создать не могли, жизнь не давала материала» 18.
Социологизация литературы,— перенесение центра
внимания с личности на общественную среду, ее
формирующую, с судьбы отдельного человека на судьбу народную,
с борьбы добра и зла на борьбу классов,— проявилась
уже в 60-е годы не только в творчестве вождей
революционной демократии Чернышевского и Щедрина, но и в
произведениях некоторых писателей-разночинцев,
особенно Слепцова и Левитова, которые впервые попытались
наметить социально-нравственную эволюцию
пореформенного крестьянства. Писатели-народники, продолжая
традиции шестидесятников, сделали это основой своего
творческого метода.
Они вслед за Глебом Успенским показали огромные
возможности и яркое художественное своеобразие
социологического метода в исследовании народной жизни.
Поставив в центр не личность, а общину,
сосредоточивая свое внимание на выяснении «идеалов, которые...
с большей или меньшей отчетливостью живут в народной
17 «Вестник Европы», 1884, № 1, стр. 174.
18 «На литературном»посту», 1931, № 12.
10

массе», на эволюции этих идеалов «под влиянием
времени и исторических обстоятельств» 19, писатели-народники,
естественно, более всего стремились к раскрытию
психологии массы. И психология массы раскрывалась
писателями-народниками в неразрывной связи с изображением
тех общественных отношений, той социальной среды, в
которой эта масса живет.
Это не помешало писателям-народникам создать целую
галерею положительных героев, воплотивших черты
новых людей социалистической общественной формации.
Особенно своеобразны и интересны положительные типы
из народа. Как правило, это типы романтиков-борцов,
людей, одухотворенных мечтой о светлом будущем народа.
Особенность народнических образов состоит также в том,
что окружающему миру, общественному строю
противостоит не индивидуальная личность, а социальный тип,
обобщивший в себе характерные, ведущие черты
народной массы. А часто писатель даже не персонифицирует
эту массу, а создает коллективный образ народа,
противостоящий такому же коллективному образу эксплуататоров.
Говоря о типе «лишнего человека» 40—50-х годов,
В. Засулич раскрывала его принципиальное отличие от
типа революционного народника. «Место болезненной
экзальтации и бесцельного самомучительства заняла
горячая деятельность ради определенной общественной цели»,—
писала она в статье «Карьера нигилиста» 20.
Откровенная, целенаправленная социологизация в
творчестве писателей-народников определила своеобразие
жанровой структуры их произведений и образной системы.
Вместо судьбы отдельного человека основой сюжета, как
правило, является судьба народов. При этом, как уже
было сказано, народ выступает единым социальным типом,
противостоящим подобному же типу эксплуататоров.
Разумеется, не все народнические беллетристы были
одинаково сильны в создании подобных социальных
типов— коллективного образа народа. И не одинакова была
их романтизация положительных образов. У Засодимско-
го, Каронина, Степняка-Кравчинского и даже Наумова
это был романтизм героический, действенный, порожден-
19 П. Засодимский — «Русское богатство», 1880, № 1, стр. 87.
20 В. И. Засулич. Сб. статей, т. II. СПб., Изд. «Библиотека для всех»,
стр. 123.
11

ный непримиримой борьбой героя за новые социальные
отношения, а у Златовратcкого и Нефедова романтизм
пассивный, окрашенный в сентиментально-морализующие
тона, ставящий героя над борьбой, над мужицким обще-
ством, придающий ему черты идеального праведника, а не
революционного борца.
И тем не менее исследование творчества писателей-
народников дает возможность найти общие черты
народнической литературы как разновидности литературы
революционно-демократического лагеря, обнаруживающиеся
в построении образа народа, положительного героя, в
критике общественного строя капитализирующейся России,
во всей системе эстетических взглядов.
«Несхожесть» индивидуальной творческой манеры
каждого отдельного писателя не исключает общности
закономерностей стиля. Именно это сложное единство во
многообразии творческих индивидуальностей мы и пытаемся
раскрыть в данной работе.
Художественной прозе народничества в советской науке
уделялось чрезвычайно мало внимания. Перелом
наступил в конце 50-х годов. Появились очерки о жизни и
творчестве Н. Наумова (С. Кожевников — «Николай
Иванович Наумов», Новосибирск, 1952), П. Засодимского
(Н. Якушин — «По градам и весям». Северо-Западное изд-
во, 1965) — интересные по систематизации и обилию
новых фактов биографии писателей, статьи О. Костылева,
3. А. Воробьевой, Г. П. Бердникова, Н. Соколова, Е. Шпа-
ковской и других, посвященные творчеству отдельных
литераторов.
Изучению народнической литературы способствовала и
дискуссия, организованная журналом «Вопросы
литературы» в 1960—1961 гг. Эта дискуссия, в которой
принимали участие также историки, остро поставила вопрос об
особенностях народнической теории, об ее прогрессивных
и реакционных сторонах в свете ленинского учения, об
отражении этой теории в творчестве писателей-народников.
В последующие годы в ученых записках некоторых
вузов страны появились статьи, в которых делаются
попытки анализа особенностей творчества отдельных писателей-
народников.
Но все это только начальные наметки изучения
большой и важной темы. А настоятельная необходимость ее
глубокой разработки, появления обобщающего труда оче-
12

видна. Известно, что теорией революционного
народничества и его художественной практикой активно
интересуются наши идейные враги. Вопросы эти стоят,
например, в центре двух недавно вышедших книг Дж.
Биллингтона: «Михайловский и русское народничество» и
«Икона и топор» 21.
Рассматривая историю России «в иронической
перспективе», как «цепь парадоксов», Биллингтон считает
ведущими символами русской культуры во все века «икону
и топор». История освободительного движения в России
представляется ему особенно «парадоксальной», так же как
и литература, порожденная этим движением.
В книге «Икона и топор», в главе «Агония
народнического искусства», Биллингтон характеризует
революционных русских народников как людей, не имеющих
никакой цели, идущих в народ «от скуки и одиночества».
Русские писатели второй половины XIX века и
особенно народники (народничество Биллингтон понимает
весьма расширительно, включая туда даже Достоевского) —
это душевно больные люди, художники страдания. И
процесс развития русской литературы и русского искусства
середины XIX века видится Биллингтону как «движение
от реализма, к моральной агонии и безумию, которые
характерны для большей части народнического искусства»
и народнической литературы. Только в конце века, в 90-е
годы, мрачный «народнический период», но утверждению
Биллингтона, сменяется «серебряным веком» ее духовного
возрождения, связанного «с трансцендентальным
идеализмом Соловьева».
Не будем останавливаться на характеристике Биллинг-
тоном русской культуры послеоктябрьской эпохи в главе
«Советская эра». Здесь автор окончательно выходит из
«сферы мысли» в сферу той самой политики, от которой
он открещивается, и обнажает свое неприглядное лицо
«советолога», ненавидящего не только советский строй, но
и русскую культуру всех веков и русский народ.
Попытки Биллингтона исказить историю русской
культуры безнадежны. Все человечество испытывало и
испытывает могучее влияние ее глубочайшего гуманизма, ее
освободительных идей, ее революционного пафоса. Не
21 James Н. Billington. The Icon and Axe an Interpretative history
if Russian colture. N. Y., 1966, p. 405, 472.
13

«русский бог», а русское освободительное движение
приносило с собой «культурное воскрешение», с ним связан
расцвет творчества лучших писателей России, в том
числе и расцвет творчества целой плеяды
писателей-народников, которым посвящена эта книга.
Исследование творчества писателей-народников
убедительно показывает, что литература 70—80-х годов была не
литературой «моральной агонии и безумия», а
литературой самоотверженной любви к русскому народу, веры в
его неисчерпаемые преобразующие силы, в неизбежность
социалистического пути развития России.
Свободолюбивые социалистические традиции
народнической литературы были продолжены и развиты в русской
литературе конца XIX — начала XX века. Пафос
исследования народной жизни, внимание к факту, к «живым
цифрам» народного быта, к образам борцов из народа,
к идейным исканиям лучшей части русской
интеллигенции, связавшей свою судьбу с судьбой народной,— эти
черты были свойственны большой группе
писателей-демократов 70—90-х годов, а позднее — творчеству многих
пролетарских писателей. Социологический метод как
эффективное средство изображения новой действительности,
борьбы враждебных классовых лагерей, был взят на
вооружение советской литературой 20—30 годов.
Этому способствовал своими указаниями и М. Горький.
«Деревню нужно дать не только на путях
социалистической реконструкции, а и в прошлом, пользуясь
народнической литературой»,— писал он в 1933 г. 22
М. Горький сетовал на то, что в советской литературе
мало художественно ярких, обобщенных образов
классовых врагов народа, в частности образов деревенских
мироедов.
«Не удалось нам отобразить людей этой кулацкой
психики в одном типе, в крупном образе... Не дан враг в
его настоящем виде» 23. В романах, повестях и рассказах
С. Подъячева, И. Вольнова, И. Шухова, Ф. Гладкова,
Ф. Панферова, М. Шолохова, Н. Вирты и других
получил четкое социальное очертание не только образ
классового врага народа, но и образ человека социалистической
советской формации.
22 М. Горький. Собр. соч., т. 30, стр. 292.
23 Там же, т. 27, стр. 413.

Глава первая
ОБРАЗ НАРОДА
Народников - беллетристов
В. И. Ленин называл лучшими представителями
народничества за то, что в их творчестве особенно наглядно
и ярко отражена «противоположность интересов труда и
капитала» (1,422).
Ленин призывал также не зачеркивать целиком
программу революционного народничества, «не только
принять общедемократические пункты» ее, «но и провести их
точнее, глубже и дальше», потому, что «народники
неизмеримо правильнее понимают и представляют... интересы
мелких производителей» (1,531). Ленин писал, что уже
постановка вопроса о процессе развития капитализма в
России, о противоречии труда и капитала «есть крупная
историческая заслуга народничества, и вполне
естественно и понятно, что народничество, дав (какое ни на есть)
решение этим вопросам, заняло тем самым передовое
место среди прогрессивных течений русской общественной
мысли» (2,531).
Эти суждения В. И. Ленина о народничестве в
предыдущие десятилетия были почти забыты. Народническая
программа часто безоговорочно объявлялась реакционной.
Особым нападкам подвергалось учение народничества об
общине как социалистической ячейке будущего.
Согласно точке зрения, бытовавшей долгое время в
литературоведении, реалистические картины жизни,
содержавшиеся в произведениях писателей-народников, были
созданы, якобы, вопреки народнической теории.
Справедливо ли это утверждение?
Ведь и вождь революционной демократии 60-х годов
Н. Г. Чернышевский в свое время также «мечтал о
переходе к социализму через старую, полуфеодальную, кре-
15

стьянскую общину» (20,175). Да и Маркс, далекий от
утопизма, но исключал в начало 80-х годов, что при
условии победы русской и европейской революций,
«современная русская общинная собственность на землю
может явиться исходным пунктом коммунистического
развитии» ]. Значит, были все же в патриархальной
крестьянской общине какие-то объективные черты, сближавшие
ее с бесклассовым обществом будущего. Какие же это
черты? Прежде всего — община объединяла мелких
собственников в единый коллектив, связанный общими
целями, общей ответственностью друг за друга. Ее идеалом
был «мирской мужик» — слуга общины.
Писатели-народники 70—80-х годов, а также и идейно
близкий к ним Г. Успенский, верили в коллективные
начала, заложенные в характере русского крестьянина,
обусловленные «властью земли», и многие из них
отрицали прогрессивное значение капитализации России.
Однако отношение к патриархальной крестьянской
общине было у них разным. Некоторые (Каронин,
например) вообще не верили в нерушимость общинных устоев в
России, хотя упования на общинные черты русского
крестьянина сохранили до конца.
Неоходимость в анализе сложившегося в литературе
образа народа была крайне настоятельной. П. Ткачев в статье
«Мужик в салонах современной беллетристики» (1879)
говорит об эволюции изображения крестьянина в русской
литературе 40—70-х годов, связывая эту эволюцию с
социально-экономическими процессами жизни России.
От «сентиментально-опоэтизированного мужика» к
образу «мужика-скомороха» и, наконец к мужику
подлинному, реальному — таков, по его мнению, путь русской
литературы в изображении народа.
Образы, предшествовавшие типу реального мужика, по
словам Ткачева, давно изжили себя. «От
Антонов-Горемык, тургеневских лесников, Марусь, Глашек и Танек
Марко Вовчка начало отдавать какой-то фальшью,
приторностью, неестественностью» 2. Социальная
действительность России радикально изменилась, изменился и кресть-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19, стр. 305.
2 П. Н. Ткачев. Избранные литературно-критические статьи. М.—
Л., ЗиФ, стр. 182.
16

янин. «Раз с фактором недвижимого капитала
(помещиком) возникает, как отдельная, обособленная
хозяйственная единица, фактор капитала движимого (купец,
ростовщик), процесс разложения феодально-крепостных форм
общественного быта начинает совершаться с неудержимой
быстротой и очень скоро приводит к обособлению и к
окончательному выделению мужика и от помещика и от
капиталиста»3. Обостряется классовая борьба.
«Своеобразные интересы каждого из обособившихся
экономических факторов мало-помалу развиваются до взаимной
противоположности, и эта противоположность дает себя
чувствовать во всех сферах общественно-интеллектуальной
жизни».
Но Ткачев не возлагал надежд на революционные
силы крестьянства, считая революцию делом мыслящей
прогрессивной интеллигенции. Тем не менее он
приветствовал образ сознательного, борющегося и страдающего,
подлинного мужика, изображенного народнической
литературой тех лет.
Противопоставляя образ «реального» мужика 70-х
годов «сентиментальному» мужику предшествующей
литературы, Ткачев тем самым недооценивал новаторство
русской литературы 50—60-х годов, впервые подошедшей не
только к изображению мужицкого быта, но и к
раскрытию мужицкой души. Заслуги Григоровича, Тургенева,
Вовчок, не говоря уже о писателях революционной
демократии, бесспорны. Только после освоения и осмысления
их художественных достижений в изображении народной
жизни можно было сделать следующий шаг.
О настоятельной необходимости дальнейшего
исследования жизни и настроений крестьянства говорили в 70—
80-х годах и Г. Успенский, и Щедрин. «Народное дело
должно быть выяснено в самой строгой
беспристрастности и, если угодно, бесстрашии»,—писал Успенский в
цикле «Крестьянин и крестьянский труд». «Народ» —
настолько сильная личность, что может вынести всякую
правду»,— утверждал Щедрин 4. И он говорил эту правду
в самых резких тонах, считая народ не «меньшим
братом», а равноправной личностью.
3 П. Н. Ткачев. Избранные литературно-критические статьи, стр.
195.
4 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. 19, стр. 307,
17

Старый метод изображения народного характера явно
но годился. Он оказался в противоречии с задачами современности и с образом нового мужика, сформированным
послереформенным периодом. Проблема общего и
индивидуального, героя и массы в 70-е годы стояла по-иному,
чем в 60-е. Писатели революционно-демократического
направления, продолжая традиции Чернышевского,
показали решающее влияние социальной среды на
формирование психологии человека. Этот принцип был ведущим и
в творчестве писателей-народников, хотя осуществлялся
он по-разному, так как неодинаковым было
представление о социальной среде.
В образе народа, созданном народническими
писателями, очень ярко отразились противоречивые стороны
народнической теории. Особенно наглядно это можно
проследить на творчестве Н. Н. Златовратского,
признававшего «общину в ее полном объеме, со всеми ее
логическими последствиями» 5.
В его произведениях (повесть «Крестьяне-присяжные»,
1875; роман «Устои», 1876—1883; циклы «Очерки
крестьянской общины», 1881 и др.) перед читателем
проходит длинный ряд людей нищей пореформенной
деревни, и все они, несмотря на разнообразие их характеров,
являются воплощением черт одного целого —
крестьянского «обчиства», все они воспитаны им и живут под
его защитой и его интересами. Их личный убогий быт,
нищета и нужда,— все это отодвигается на второй план.
На первом плане — раскрытие
нравственно-психологического облика крестьян, их отношения к окружающей
социальной действительности, к тем изменениям, которые
произошли в пореформенные годы.
Но переживания и думы крестьян связаны большей
частью не с материальными тяготами, а с их
представлением о чувстве долга, о морали, о чести и совести
крестьянского общества. «Обчиство, братцы, берегите,
чтобы за вас ответу не было», — говорят
крестьянам-присяжным односельчане. «Как можно обчиство! Ежели что, нас
же накажете» 6,— отвечают присяжные. Глазами этих
крестьян, полных достоинства, берегущих честь трудового
5 «Русское богатство», 1880, март, стр. 34.
6 Н. Н. Златовратский. Собр. соч. в восьми томах, т. II. СПб..
стр. 4.
18

человека и вековые дедовские устои, Златовратский
смотрит на окружающую их социальную действительность.
Совершенно очевидно, что подобный взгляд на
крестьянство как класс сплоченный, готовый к коллективной
борьбе, к взаимной помощи,— конечно, идеализация,
если хотите, мечта. Крестьянство тех лет было другим:
разрозненным, погрязшим в собственных бедах и в
нищете, забитым. И это с потрясающей наглядностью
показано Г. Успенским и народническими писателями. Вера в
коллективизм крестьянства, мечта о пробуждении и победе
этих черт его характера, задавленных беспросветной
жизнью, вдохновляла писателей-народников на создание
картин, противоречивших реальной действительности тех
лет.
Герои Златовратского из повести
«Крестьяне-присяжные», романа «Устои», циклов очерков «Деревенские
будни» возлагают большие надежды на «власть земли». Они
считают, что уход от земли совершается не в силу
непреложных законов общественного развития, а в
результате несчастных обстоятельств. Поэтому так наивен их
рецепт исцеления «свихнувшихся» фабричных: «Вам бы
его в деревню, к земле отпустить... к земле хорошо,
с землей греха меньше». Но уже в романе «Устои» эта
непоколебимая святая вера в силу земли и общины
рушится сама собой, хотя автор сохраняет старые
иллюзии до конца своей жизни.
В романе «Устои» (1876—1883), как ни в одном
народническом произведении, проявились противоречия
между мировоззрением автора и его реалистическим
художественным методом. Роман дает наглядную картину
идейной эволюции народника Златовратского на
протяжении самых решительных и трудных для всех писателей
этого периода семи лет. Характеризуя процесс создания
романа, Златовратский писал: «Начавшись скромным
очерком разрушения мирской идиллии маленького
поселка, моя повесть разрослась как-то сама собой в картину
хаотического брожения целой волости... в интервалах
между печатанием повести я сам лично входил все больше
и больше, так сказать, в глубь деревни» 7. К сожалению,
это признание автора многими исследователями
игнорировалось, а в нем — суть.
7 Н. Златовратский. Устои. СПб., 1884. «От автора».
19

В первых частях романа мысль о необходимости
укрепления патриархальных устоев, как единственного
спасения для пореформенного крестьянства, действительно
получила чрезвычайно наглядное выражение. Процесс
возникновения «крепкого мужика», кулака, и его
взаимоотношения с крестьянской общиной рисуются здесь
согласно наивно-идеалистическим представлениям
народнической теории.
Мосей Волк, заработав деньги в ненавистном ему
городе, покупает землю разорившегося помещика из
соображений чисто эстетических: он еще с детства влюбился
в барскую березовую рощу. Купив землю, Мосей сразу же
отдал часть ее крестьянскому миру, переселил к себе
убогих, мешавших общине людей, и зажил большой
коммуной, день и ночь работая с сыновьями, помогая
окружающим крестьянам.
Первые части романа написаны в
сентиментально-романтическом стиле. Сюжет их, язык персонажей,
авторские отступления — все призвано к тому, чтобы, как
писал Горький, рисовать «мужичка раскрашенным в
красные цвета и вкусным, как вяземский пряник,
коллективистом но духу, одержимым активною жаждою высшей
справедливости и со священной радостью принимающим
каждого, кто придет к нему «сеятъ разумное, доброе,
вечное»8. Все жители деревни Дергачи, до появления
Петра Волка, описаны именно в таком идиллическом
тоне. Петр, приехавший с намерением пустить в оборот
дедовскую землю, вносит в дергачевскую общину смуту и
рознь. Поселок раскалывается на две части: молодых
искателей «новой правды» и защитников «старой правды»,
хранителей вековых «устоев». Защитники устоев —
братья Волки, Ульяна Мосевна, Филаретушка да и почти
все дергачевцы — нарисованы как чистые сердцем дети
природы, серьезные, «благомысленные», живущие
«мирским разумом». Они бескорыстно помогают друг другу,
от души радуются, когда имеют возможность выручить
своего соседа, сделать «все чтобы сообща, как из веков».
Несомненно, что в их характерах есть достоверные
черты, свойственные русскому трудящемуся человеку, но
реальность этих образов снижается идиллической
картиной жизни Волчьего поселка, беспрерывным, нарочитым
8 А. М. Горький. Собр. соч., т. 24, стр. 52.
20

подчеркиванием «общинного духа», и
сентиментально-праведных взаимоотношений общинников между собой.
Бурно радуются, «размахивают руками и хлопают друг
друга по широким ладоням» не только общинники, но и
жители соседней деревни, глядя на них. «О, дуй вас
горой! — воскликнул он (староста Мокридий.— М. Т.),
вскакивая и взмахнув руками: — что это, у вас только за
жизнь на выселке! Ей-богу! Кажись, только денек пожил
бы, тут бы и умер от удовольствия!..»
Два персонажа романа, являющиеся, так сказать,
идеологами общины,— Ульяна Мосевна и старик Мин,
названы самим автором романтиками. Мин — мечтатель,
человек, живущий для общества. Он с улыбкой смотрит на
все бытовые горести и неурядицы и утешает крестьян,
вселяя веру в их силы и в общину: «Не тоскуй, друг.
Помалкивай только, всему времена и сроки. Все
пройдет, только одно не пройдет — крестьянство да хлеб!
Объявится правда и будет над всем владыка один —
мужичок! И мир будет в мире!» Мин, как и братья Волки,—
любимые персонажи Златовратского. Община Волчьего
поселка и деревни Дергачи — это, конечно не столько
реально существующая община, сколько мечта
социалиста-утописта. И художественный метод народника
Златовратского здесь соответствовал задачам народнической
пропаганды в ущерб подлинно реалистическому
изображению конкретной исторической действительности.
И, тем не менее, Г. Плеханов, считая Златовратского
самым ярким выразителем народнической романтики,
очень часто обращался к его творчеству для
иллюстрации самого процесса разложения патриархальной деревни.
Он находил в его творчестве образы крестьян, которые
«являются по большей части уже живыми людьми, а не
антропоморфными отвлеченностями» 9.
Плеханов часто сближает художественный метод
Златовратского и Г. Успенского. Анализируя циклы
очерков Златовратского «Деревенские будни», «Очерки
народного настроения», Плеханов дал им высокую оценку «не
за выраженные в них утопические надежды на
торжество принципов идеальной общины, а за реалистические
зарисовки действительной жизни общины» 10.
9 Г. В. Плеханов. Сочинения, т. X. М.— Л., 1925, стр. 116.
10 «Русская литература», 1963, № 3, стр. 147.
21

Произведения Златовратского 80-х годов давали
Плеханову повод характеризовать его как одного из
«беспристрастных исследователей нашей народной жизни» 11.
Разумеется, это исследование народной жизни, как и
зарисовка образов крестьян и в романе «Устои», и в
более поздних циклах очерков, ведется при помощи
свойственных Златовратскому романтико-психологических
приемов. Он не сосредоточивал своего внимания на
конкретных картинах зверской эксплуатации деревни, ее
душераздирающей нищеты. Его больше всего интересовал
духовный облик пореформенного крестьянина,
нравственный потенциал, заложенный в нем.
Конечно, Златовратский не был романтиком в
общепринятом понимании этого термина. Его творческий
метод, как и метод других писателей-народников,—
реалистический. Романтизмом он называл наличие у
ведущих героев его произведений мечты, устремления в
будущее.
В письме к А. Жуку (1883) Златовратский говорит о
«медовом месяце» своего романтизма «как именно
духовного освобождения от всех прежних шаблончиков, в
которых нас засосала и так долго держала несчастная
наша «злоба дня» 12.
В этом смысле романтичны, как мы увидим,
положительные герои и других писателей-народников. Все они
душой своей освобождались от «шаблонов» окружающего
быта, поведения, веками сложившихся общественных
отношений. У Златовратского на первом плане духовный
облик человека.
Поэтому и в образе кулака Петра Волка,
разрушителя «устоев», главное не его действия, а то, что это
человек— «с прострелом в сердце». Он не злодей, он —
деревянный человек, живущий не душой, как романтик
Мин, а холодным расчетливым умом. Он не смеется, не
радуется и не грустит — все в нем подчинено расчету.
И внешность его не мужицкая: он худощав, бледен,
глаза холодные, губы волевые.
11 Г. В. Плеханов. Сочинения, т. IX, стр. 157.
12 Из письма Н. Н. Златовратского к А. Жуку.—Рукописный
отдел ИРЛИ АН СССР. Архив Н. Н. Златовратского, ф. 111, № 216,
л. 8, 9. Цитирую по статье: В. Г. Ваганов «Капитал» Карла
Маркса в годы «хождения в народ в России».— «Русская литература»,
1968, № 3, стр. 120.
22

И хранительница старых устоев — крестьянка Ульяна
Мосевна страдает не от того, что видит в деревне
Дергачи дикие картины угнетения и произвола. Она сердцем
чувствует, что «везде бушует та же непонятная буря и
так же рушит старые «устои», видимым образом
разрушая прежнюю гармонию и не создавая вместо нее
никакой новой». И молодые дергачевцы не просто бегут в
город, гонимые нуждой, они уходят «искать новую
правду». Поэтому у Златовратского мало типов
эксплуататоров, построенных в обнаженно социальном плане,
который свойствен почти всем писателям-народникам.
Романтик и мечтатель Мин из «Устоев» страстно
убежден в торжестве крестьянской, а не господской правды.
Мин, по Златовратскому, так сказать, обобщенное
выражение крестьянской души. По такому же принципу
созданы образы сына Мина — Яни и старого солдата,
ведущего нищих крестьян-переселенцев в обетованную
мужицкую страну, где вдоволь земли и царит мужицкая
правда. И остальные персонажи, односельчане Мина и
герои других произведений Златовратского также носители
основных черт патриархального крестьянства,
обусловленных крепкой связью с землей, с природой: телесного и
душевного здоровья, спокойствия духа, благородства,
доброты и бескорыстия.
Их внешний облик, правда, иной, чем у «птахи»
Мина. Все они могучие, здоровые, «все в них соразмерно
деревне». Даже и скотина во дворе под стать
хозяевам — «сытая, статная». Крестьяне Златовратского полны
чувства собственного достоинства, даже самые, казалось
бы, безвольные, вроде деревенского писаря Филаретушки.
И главное — они обладают душевным равновесием,
которое покидает только их односельчан, сбившихся с
истинного пути в городе. Даже нищие пеньковцы из повести
«Крестьяне-присяжные» и те не позволяют чиновникам
и мироедам издеваться над собой, хотя протест этот
проявляется у них в разных формах.
Архип Сук, взявший на себя мучительную роль
добровольного «статистика» народного «греха и несчастия»,
заставляет мужиков «ощущать... свою близость к этому
народному греху и несчастию, свою нравственную
обязанность к нему», вселяет в их души «начало взыскания
карающего бога». До Златовратского не было образов
крестьян, испытывающих душевные муки по поводу мир-
23

ских грехов, это было уделом интеллигенции. Но
Златовратский видит и классовую борьбу в деревне, особенно
и 80-е годы. Он неоднократно напоминает читателю о
том, что мужицкая община живет не под стеклянным
колпаком, а среди бушующего моря жизни, во
враждебном окружении: «Село Доброе представляло собою,
таким образом, характерную почву для борьбы на жизнь и
смерть, в которой вымирал «ветхий» деревенский человек,
ликовал человек «переходный» и на которой суждено
развиться «новому человеку деревни». «Человек
переходный» — это, по представлению Златовратского, конечно,
деревенский буржуа. О неутихающей, непримиримой
классовой борьбе свидетельствует даже внешняя «физиономия
села»: «Тут были и купеческие хоромы с железными
крышами, и крытые тесом избы казенных крестьян, и
«хлевушки» дворовых людей. Здесь было два кабака, трактир,
школа, волостное управление, аптека, несколько лавок,
лесная контора. Здесь жили разоренные мелкопоместные
баре, купцы, рядчики, крестьяне, мещане, дворовые и
попы».
И все же, по мнению Златовратского, коллективные,
общинные начала в мужицкой душе неистребимы.
Именно эти начала и сформировали в течение веков особый
тип общинника-романтика, готового в огонь и в воду за
общество. В «Очерках крестьянской общины»,
написанных в самом конце 70-х годов, уже после провала
«хождения в народ», Златовратский пишет: «Скажите,
возможно ли после этого, чтобы известный социальный фактор,
действуя неустанно и неослабно в течение веков,
сохранившийся под игом всевозможных внешних воздействий
почти в первобытной чистоте, фактор в высшей степени
своеобразный и характерный, охватывающий собой самый
широкий принцип справедливейших социальных
отношений — возможно ли, чтобы этот фактор проходил
бесследно над мужицкою душой, чтобы он не наложил на
нее глубокого своеобразного клейма, чтобы он не
пронизывал насквозь все мужицкое мировоззрение, чтобы он
не сопутствовал мужику от колыбели до могилы» 13.
Златовратский удивляется, что этой основной черты
русского мужика — коллективизма — не заметили не только
13 Н. Н. Златовратский. Собр. соч., т. 8, стр. 188.
24

русские писатели-классики, но и писатели-разночинцы
60-х годов. Златовратский потому и возлагает надежды
на общинные начала, что считает душу русского мужика
их хранительницей. «Замечательная эластичность и
живучесть общинных начал в народе гарантирует в будущем
их высокое значение в социальном прогрессе
человечества» 14.
Можно отдать должное отношению Златовратского к
русскому крестьянству, но нечего и говорить о том, что
его надежды на общину и общинные начала были
совершенно утопическими.
Как уже указывалось, Златовратский и сам видел в
конце 70-х годов реальные факты разложения деревни и
изобразил их. И даже очень проницательно вскрыл
классовые противоречия на селе, раскол общины на
непримиримые лагери: «В данный момент ясно уже обособились
три группы в среде общины: 1) богачи, владеющие
промышленными капиталами... 2) умственно-хозяйственные
мужики — землепашцы, коренные общинники,
«середняки» по достатку... 3) общинный пролетарий — вольница,
безлошадные, бобыли, батраки на собственных наделах
и т. д.».
Но, подводя итоги своим наблюдениям, Златовратский,
вопреки изложенным фактам, заключает цикл «Очерки
крестьянской общины» такими словами: «К счастью,
существование этих противоречий сознает сам народ...
Верой в это сознание я и закончу эту книгу» 15.
Разными путями шли писатели-народники к мысли о
крестьянской общине как средстве спасения
многомиллионного крестьянства России. Златовратский и Засодим-
ский руководствовались народнической теорией, Глеб
Успенский уповал на «власть земли», Нефедов и Наумов
отталкивались от резко отрицательного изображения
враждебных народу сил капитализирующейся России. В
крестьянской солидарности они видели единственное
спасение от нашествия неумолимых хищников, от всеобщей
смуты. Перед Карониным-Петропавловским, Степняком-
Кравчинским и другими писателями-народниками,
вступившими в литературу в 80-е годы, вопрос о
крестьянской общине уже не стоял: капитализм растоптал и
14 Там же, стр. 196.
15 Там же, соч., т. 8, стр. 357.
25

экономические и моральные основы общины. Но вера в
могучие силы крестьянства осталась.
Изображение народа народническими беллетристами не
было одинаковым на протяжении 70—90-х годов. Вместе
с эволюцией их мировоззрения менялись и их взгляды
на роль общины, на социальную и психологическую
особенности крестьянской массы. Если в 70-х годах Наумов
рисовал крестьянскую общину как единый коллектив,
выступающий против кулачества, то в 80-е годы он
показал внутреннее разложение этой общины, порожденное
но только окружавшей социальной действительностью, но
и самим характером крестьянина-собственника. На
позиции реакционной идеализации действительности скатился
в 90-е годы Нефедов.
С. Каронин привел своего передового парашкинца в
ряды рабочего класса, показав безрезультатной и
безнадежной борьбу парашкинцев с кулаком Епишкой за
сохранение своего «обчиства».
Глеб Успенский также уповал на благотворную «власть
земли», формирующую особый, неповторимый в истории
тип русского крестьянина, ограждающую его надежной
стеной от зла и пошлости окружающего
капиталистического мира. Но его теория очень отлична от теории
Златовратского и еще более противоречива, что в свое
время резко отмечал Щедрин.
Рисуя каторжную жизнь пореформенного крестьянства,
его труд, не несущий с собой «никакого результата
кроме навоза», жестокие нравы деревенского общества,
равнодушно созерцающего гибель своих односельчан, Г.
Успенский, вместе с тем, был убежден, что «огромнейшая
масса русского народа... до тех пор молода душою,
мужественно сильна и детски кротка.., — до тех пор
сохраняет свой могучий и кроткий тип, покуда над ним царит
власть земли» 16. Земля нужна народу «как основа всего
рисующегося в народном воображении светлого будущего,
как основание единственно безгрешного труда, как
источник таких человеческих отношений, в основании которых
лежит «добровольное» повиновение друг другу —
отношений, всего менее допускающих «человеческий» произвол,
16 Г. И. Успенский. Полное собр. соч., т. VIII. Изд-во АН СССР,
1957, стр. 25.
26

ввиду всеобщего и неизбежного поминовения
несокрушимой, непобедимой, таинственной и непостижимой
власти», т. е. власти земли. Таким обр-азом, власти общины
у Златовратского Г. Успенский противопоставил «власть
земли» и даже больше — «поэзию земледельческого труда».
Тем самым был пере песен центр тяжести с социальных
форм крестьянской жизни на ее природную основу,
определившую характер, духовный склад, весь облик русского
крестьянина. Община — следствие «власти земли».
«Община должна при известных условиях образоваться так
же естественно, так же сама собою, как хлебное зерно,
посаженное в землю, само собою вырастит колос» 17.
Такая трансформация сказалась и на методе
художественной типизации. Она определила близкое к Л. Толстому
представление об образе идеального человека-праведника,
живущего безгрешным трудом рук своих. Поэтому в
качестве возможного идеала Г. Успенским выдвигается
образ Платона Каратаева, хотя постепенно автор сам
убеждается в глубокой ущербности этого характера,
вышедшего «из самых недр природы». Если в цикле очерков «Из
деревенского дневника» Г. Успенский рисовал жизнь
деревни во всей ее конкретности, многообразии, с
щедростью исследователя собирая огромное количество
материала, убеждающего читателя своей фактичностью и суровой
правдой, то в последующих циклах — «Крестьянин и
крестьянский труд», «Власть земли» — Г. Успенский,
сохраняя ту же задачу «спуститься в самую глубь мелочей
народной жизни», делает глубокие обобщающие выводы.
Он группирует факты, стремясь вывести из них общие
законы крестьянской жизни послереформенной России, и
создает типические образы крестьян, которые
объединяют этот калейдоскоп сцен и событий.
В цикл «Крестьянин и крестьянский труд» переходит
«Из деревенского дневника» образ крепкого
крестьянина — Ивана Ермолаевича, а героем цикла «Власть земли»
становится обнищавший Иван Босых.
Иван Ермолаевич — человек «с аристократически
крестьянской душой», на формировании этого характера,
показывает Успенский, благотворное воздействие «власти
земли», крестьянского труда. Жизнь этого умного, урав-
17 Там же, т. VII, стр. 459.
27

новешенного человека до краев наполнена глубоким
смыслом ежеминутного общении с природой. В ней есть все:
и радости и горе, нет только места пустоте и
равнодушию. «Творчество в земледельческом труде, поэзия его,
его многосторонность составляют для громадного
большинства нашего крестьянства жизненный интерес,
источник работы мысли, взглядов на все окружающее его,
источник едва ли даже не всех его отношений, частных и
общественных»,— пишет Г. Успенский. Но для
Успенского идеалом все-таки является не просто труд на
земле, как, например, для Л. Толстого, а труд
коллективный: «На мой взгляд, жизнь современного крестьянина
на каждом шагу, кажется, вопиет о том, что только
дружество, сотоварищество, взаимное сознание пользы
общинного, коллективного труда на общую пользу — суть
единственная надежда крестьянского мира на более или
менее лучшее будущее...» — делает вывод Г. Успенский в
очерке «Общий взгляд на крестьянскую жизнь». Этот
вывод опять-таки ближе к революционно-демократическому
воззрению Чернышевского, чем к народническому
патриархально-утопическому социализму.
Успенский видит настоятельную необходимость
технического преобразования крестьянского труда и ставит эту
задачу перед прогрессивной интеллигенцией. Эти взгляды
стоят в противоречии с его теорией «власти земли» и
особенно — со взглядами Златовратского, Нефедова и
других народнических беллетристов.
Г. Успенский намечает основные типические черты
крестьянина, воспитанного под благотворным влиянием
«власти земли», но, как мы видим, спускаясь на реальную
почву российской послереформенной действительности,
он тут же вынужден вносить в них коррективы,
раскрывать двойственный, собственнический характер
психологии мужика, исключающий всякую его
романтизацию.
Деревенские циклы Г. Успенского носят философский,
исследовательский характер. Их цель — уяснить законы
развития послереформенной деревни, выявить основные
нравственные черты русского крестьянина, дающие
основание определить его дальнейшую судьбу. Поэтому и
Иван Ермолаевич, и Иван Босых, будучи людьми с очень
конкретной судьбой, мыслями и поступками, в то же
время являются образами обобщенными, типами земледель-
28

ца, живущего по законам земли, и земледельца,
оторвавшегося от земли, утратившего ее власть.
Им противостоит не конкретный мироед Колупаев, как
у писателей-народников, а весь мироедский строй,
ежедневно, ежечасно, настойчиво рвущий у них почву из-под
ног, толкающий их на раскрестьянивание и гибель. И
если Иван Ермолаевич, как крепкий крестьянин, устоит под
натиском мироедов, то скорее всего потому, что сам
станет мироедом.
Поэтому, при всей симпатии к этому «истинному
крестьянину», чувствующему поэтическую сторону
земледельческого труда, Успенский не мог не отметить и
неискоренимые черты индивидуалиста-собственника,
которые могут привести Ивана Ермолаевича в лагерь
мироедов. Успенский в следующем затем цикле очерков
«Пришло на память» и сам фактически показывает эволюцию Ивана Ермолаевича, выводя его под именем кулака
Демьяна Ильича. Спасти Ивана Ермолаевича от этого
пути, а его односельчан от «раскрестьянивания», может
только «крупное общинное хозяйство, в котором не было
бы людей, не имеющих права на хлеб» 18. Но Успенский
прекрасно знает, что это только мечта, что Иван
Ермолаевич не станет коллективистом и в конце концов
«покроет землю не кротким, а сердитым нищенством».
В очерке «Равнение под одно» Г. Успенский
цифровыми выкладками и многочисленными фактами доказывает
неизбежность зарождения кулачества внутри деревни,—
появления крестьян, богатеющих на несчастьи своих
односельчан, потому что весь экономический строй после-
реформенной деревни толкает на это. И факты эти, и
выводы самого автора стоят в прямом противоречии с
выводами, сделанными в предыдущих циклах очерков о
крестьянстве. Успенский осмеивает народническое
представление о крестьянстве как единой массе. «В последнее
время слово «народ» стало представляться такою же
почти коллективной однородностью, как, например, «овес»,
или «сено», или «икра»... Народ — это что-то одномыслен-
ное, какая-то масса, где все частицы и во всем
совершенно равны друг другу, одномысленны, одинаковы даже
в нравственных побуждениях... Но нам кажется, что это
неверно, что такое ни с чем несообразное равнение вы-
18 Г. И. Успенский. Полное собр. соч., т. VII, стр. 105.
29

текает из слишком нерассудительного поклонения перед
общинным землевладением...»
Образ Ивана Ермолаевича чрезвычайно убедителен и
жив именно потому, что Успенский рисует его не
однопланово, не схематично, а во всей сложности ого
характера, раскрывая в ном двойственную природу мелкого
собственника. С одной стороны, Иван Ермолаевич —
«истинный крестьянин», всю жизнь поливающий потом
землю «ради хлеба». Он считает труд спитой обязанностью
человека и цепит всех окружающих с точки зрения их
способности к труду. Труд па земле формирует в Иване
Ермолаевиче все положительные человеческие качества:
любовь к людям и к природе, сочувствие в беде,
выдержку и спокойствие, светлый разум. А стремление к
накоплению приносит с собой черты противоположные,
антиобщественные, омертвляет его душу. Отсюда — жестокое
отношение к нищему пастуху, злоба на хромого солдата,
обращение со своими батраками, как с рабочей скотиной.
История разорения Ивана Босых из цикла «Власть
земли», как и дальнейшая судьба Ивана Ермолаевича,
обусловлена «тысячелетней системой бесчеловечных
общественных и взаимных отношений» в России. К этому
выводу приходит Г. Успенский в цикле «Без определенных
занятий». Здесь он, как и Щедрин, основное зло видит
даже не в самой ужасающей бедности народа, а в
отсутствии «сознания этой бедности». Цикл «Без определенных
занятий» построен так, что читатель вместе с автором,
в процессе спора с демократом-интеллигентом
Лиссабонским, приходит к глубоким обобщающим выводам о всем
общественном строе России. Спор же этот ведется по
поводу конкретных фактов деревенской жизни,
конкретных судеб крестьян и мироедов. Цикл «Без
определенных занятий» имеет подзаголовок «очерки, заметки,
наблюдения», что прямо подчеркивает исследовательский
характер цикла. Но это и подлинно художественное
произведение, в котором публицист-исследователь оперирует
не отвлеченными категориями, а образами и судьбами
живых представителей народа. Необходимо только
отметить, что важнейшие выводы, к которым приходит автор,
обусловливают такое построение типов, что в их облике,
в поведений, в речах сконцентрированы характернейшие
19 Г. И. Успенский. Полное собр. соч., т. VII, стр. 453.
30

социальные черты определенных классов. Каждый из
крестьян — живое лицо, со своей внешностью и, вместе с тем,
обобщенный, коллективный образ.
Крестьянин Офицеров, например, эмоциональный,
глубоко чувствующий человек. Он плачет от волнения, у
него дрожащий, сиплый голос, речь его страстная,
состоящая из смеси ругательных слов и проклятий по адресу
мироеда Баранкина и жалоб на свою горькую судьбу.
Другие отрывочно вторят ему. Но крестьяне все вместе
составляют еще и коллективный образ угнетенного
народа. Эти «Перепелкины, Офицеровы. Ворокусовы... внесли
в самих себе, в своих фигурах и выражениях лиц, холод
их изб, какую-то озяблость всего существа до самого
нутра, до последней капли крови. Истертые, коляные от
дождей полушубки сидели на них как чужие и походили
на какие-то латы, сделавшиеся широкими; из широких
воротов высовывались голые шеи, иззяблые выражения
лиц и мертво-холодные бороденки; даже не объиндевели
эти бороденки — так были тощи, худы и внутренно
промерзли их обладатели» 20.
Иван Босых из «Власти земли», по выражению Г.
Успенского, «принадлежит к тому ненужному, непонятному,
даже прямо постыдному для такой земли, как Россия,
классу деревенских людей — классу, народившемуся в
последние двадцать лет,— который волей неволей
приходится назвать «деревенским пролетариатом». И он несет в
своем облике — внешнем и внутреннем — типические
черты этого класса того времени: нищету, невежество,
растерянность перед миром хищников и страстную ненависть
к нему: «Уж очень я обозливши... тоска меня сосет...
Враг шепчет все... уж на что-нибудь подстроит он
меня... Быть мне на каторге — вот что я думаю». Иван,
после всяких мытарств, «потерял наивность неопытного
ребенка и понял, что это — не случай и не на время, а что
это — такой порядок» 21. И своих конкретных врагов:
кабатчика, старшину, зятя-кулака — он воспринимает как
представителей этого общественного порядка.
Таким образом, цикл очерков, написанный Г.
Успенским с целью показать благодетельное влияние на
русского крестьянина «власти земли», проповеди укрепления
20 Там же, стр; 162.
21 Там же, т. VIII, стр. 63.
31

этой власти, как средства спасении русского народа от
капиталистического пути, раскрывает необратимость
экономических и социальных перемен, происшедших в
русской послереформенной деревне, и тем самым разбивает
вдребезги иллюзии автора. Наивными кажутся советы
публициста Успенского перед лицом потрясающих фактов
и судеб представителей народа, нарисованных Успенским-
художником. Земля потеряла свою власть не только над
душой нищего Ивана Босых, но и над душой
вернувшегося из города состоятельного мужика Гаврилы
Волкова («Из записной книжки»). «Купонный» строй выел
душу Волкова, превратив его в алчного зверя, ради денег,
ради «хозяйства» уморившего голодом собственных
детей. Но «купонный» строй царил в 70 — 80-е годы уже не
только в городе. Вся деревня была занята только одной
мыслью: «достать копейку».
Вопреки многим писателям-народникам, Г. Успенский
понимал, что в послереформенной России «деревенская
жизнь вступает в совершенно новый фазис, становится в
совершенно новые условия, иод совершенно новые
влияния и давления, для которых не было прецедентов
никогда с основания Руси... — влияния и давления
могущественнейшие, имеющие за собой прошлое ничуть не менее
давнее, чем общинное землевладение...» 22 И он видел, что вся
сила на стороне этого нового, капиталистического
порядка. Принимая то положительное и прогрессивное, что нес
с собою капитализм (технику, активный способ ведения
сельского хозяйства), Г. Успенский в то же время отвергал
цивилизацию, подрывавшую основы патриархальной
общины, решительно ломавшую веками сложившиеся черты
характера русского крестьянина. «...Стройность
сельскохозяйственных земледельческих идеалов беспощадно
разрушается так называемой цивилизацией» 23, — писал он в
цикле «Крестьянин и крестьянский труд».
От подобных серьезных противоречий Г. Успенский не
смог освободиться до конца своей жизни. Это
обстоятельство, обусловленное историческими причинами, не
помешало Г. Успенскому создать произведения
исключительные по «широте знания действительности» 24, по глубине
ri Г. И. Успенский. Полное собр. соч., т. VII, стр. 456.
23 Там же, стр. 56.
24 М. Горький. Собр. соч., т. 24, стр. 476.
32

социального анализа. «Для самого Г. Успенского эти
противоречия были безысходно трагическими. Но для многих
его читателей они расчищали путь к принятию нового ре-
волюционного миросозерцания, указавшего выход» 25,—
писала «Искра».
Эту оценку можно в известной мере отнести и к
творчеству других писателей-народников, хотя они уступали
Г. Успенскому и но таланту, и по силе социальной
проницательности. В их творчестве социологический метод
нашел более яркое и одпоплановое воплощение. Это
сказалось и на построении образа парода.
Характеризуя художественный метод народнической
беллетристики, Плеханов писал о том, что она «ищет в
пароде не человека вообще, с его страстями и
душевными движениями, а представителя известного
общественного класса, носителя известных общественных
идеалов» 26. И это справедливо. Народники и сами заявляли
о том, что их «искусство на социологической
подкладке». Но социологический метод открыли не они, а
революционно-демократическая литература
предшествующего периода. Учась у Чернышевского, Некрасова и
Щедрина изображению общественной борьбы эпохи,
писатели-народники учились у них и созданию политических
обобщений, созданию типов — социальных символов.
Народник Г. Мачтет так передавал слова Каронина о его
творческом методе: «Пора оставить типы людей, которых
у нас наберется целая галерея, а изображать одни типы
общественных явлений, пользуясь для этого людскими
типами лишь как средством, очерчивая их слегка,
поскольку это нужно для главной идеи» 21. Эта
откровенная, целенаправленная социологизация была основой
творческого метода писателей-народников. Она и
определила образную структуру их произведений.
Вместо судьбы человека основой сюжета стала судьба
народа.
Большого мастерства в создании народных типов и
обобщенного социального образа народной массы
достигли П. Засодимский, Н. Наумов и С. Каронин-Петропав-
ловский. Именно они с особенным вниманием обратились
23 «Искра», 1 мая 1902 г.
26 Г. В. Плеханов. Искусство и литература, стр. 508.
27 «Русские ведомости», 1892, № 133.
2 М. С Горячкина 33

к исследованию «общественного быта массы» и ее
потенциальных духовных возможностей. Этими задачами
обусловлены и структурные особенности их творчества, во
многом сходные с особенностями творчества Г.
Успенского и Щедрина.
Говоря о творческом методе II. Наумова, Плеханов
писал: «У Наумова... есть только два героя: эксплуататор
и эксплуатируемый. Эти герои отделены друг от друга
целой бездной, и никаких переходов от одного к
другому, никаких связующих звеньев не замечается» 28. Эти
слова, в основном, можно отнести и к другим писателям-
народникам.
Подобная особенность творческого метода не
способствовала, разумеется, созданию широкой реалистической
картины сложных процессов общественной жизни
пореформенной России. Она порождала и одноилановые,
схематичные образы народа и эксплуататоров, но тем не
менее Засодимскому, Наумову и, особенно, Каронину
удалось нарисовать очень четкий коллективный образ
русского крестьянина 70—80-х годов.
Решая проблему героя и массы, Короленко был
согласен с народниками, которые в изучении личности шли от
массы. «Массы состоят из единиц, но и каждая
единица — существо сложное. То, что мы называем героизмом,
свойство не одних героев... Таким образом, открыть
значение личности на почве значения массы — вот задача
нового искусства...» 29
Не всем писателям-народникам удалось раскрыть
сложность психологии личности из народа. Наоборот, они очень
часто сознательно схематизировали характер' личности в
целях наиболее четкого построения обобщенного облика
массы. Особенно показательны в этом отношении народные
образы Наумова.
Отличительная черта художественной манеры
Наумова — необычайная естественность и достоверность
изображения быта, поведения и языка крестьянской массы,
именно массы: мужик изображается Наумовым всегда в
толпе, в общении со своими собратьями и врагами. И
душу свою он раскрывает в многоголосом диалоге.
Несмотря на растянутость этого диалога, читатель видит перед
28 Г. В. Плеханов. Искусство и литература, стр. 600.
29 «B. Г. Короленко о литературе». М., Гослитиздат, 1957, стр. 415.
34

собой подлинно живых, страдающих и борющихся людей,
разбирается в их чувствах и мыслях без помощи
авторских комментариев, которые у Наумова редки.
Наумов и, особенно, Каронин, не питая иллюзий
относительно жизнеспособности общинного строя, показали
процесс развала его, процесс раскрестьянивания
русской деревни под натиском мироедов. Но тоска по
справедливому крестьянскому миру, противостоящему
всеобщему капиталистическому хаосу и хищничеству, звучит
во всех их произведениях. Оба они, как и Нефедов,
показали становление пролетариата России, зверскую
эксплуатацию рабочих первого периода капитализации. Но
Наумов не видел в пролетариате новой, преобразующей
силы общества и, как большинство писателей-народников,
считал его появление социальным злом. Сделав центром
сюжета всех своих произведений классовый конфликт
между крестьянством и нарождающимся пролетариатом, с
одной стороны, и их угнетателями, с другой, Наумов и
Каронин, а в большинстве случаев и Засодимский,
противопоставили друг другу два коллективных социальных
образа — образы народа и его угнетателей.
Эта задача заставила их собирать воедино самые
характерные социальные черты этих образов, раскрывать их
психологию только с точки зрения обусловленности ее
окружающей социальной средой, целями борьбы с
вражеским лагерем. Поэтому многие образы Наумова и
Каренина несут черты социальных символов. От опасности
схематизма их спасает реалистическое изображение
окружающей действительности, типических обстоятельств
жизни народа.
Произведения Наумова и Каронина отличались
особенно резким социальным протестом. И протест этот был
выражен не риторически, а посредством реалистических
картин народной жизни. Очень часто эти картины
страдали калейдоскопичностью, не были связаны сюжетно. И
тем не менее они беспощадно били по социальному строго
России именно своей обнаженной правдивостью и
контрастным сопоставлением коллективных образов
угнетенных и угнетателей. Не случайно произведения Наумова,
особенно его сборник «Сила солому ломит», больше
других использовались революционным народничеством и
русскими социал-демократами для революционной
пропаганды.
35

Царская цензура немедленно реагировала на каждый
рассказ и очерк Наумова, почти все они подверглись
жестокому искажению. Так, после напечатания в
«Отечественных записках» (июль, 1874) очерка «Еж» цензор
Лебедев доносил: «Означенный очерк отличается крайней
тенденциозностью, имеет целью представить в самом
безотрадном виде положение рабочего мужика,
обкрадываемого, обсчитываемого, моримого голодом бесчеловечными
хозяевами, наживающими на его счет посредством
кровавого труда мужика несметные богатства»30. А цензор
Сватковский еще более решительно отвергал очерк
«Юровая», считая, что он проводит
«социалистические тенденции» и поддерживает тех, кто «силится
поколебать коренные основы общественного порядка»,
рисует «гнет и глумление капитала над трудом» 31.
Совершенно очевидно, что произведения, внушившие подобные
мысли, должны были иметь необычную структуру
художественных образов, обнаженно-социальный аспект
изображения действительности.
Народ у Наумова, в сущности, имеет два лица, два
типа: тип большинства, сформированный вековым
рабством, и тип избранный, устремленный в будущее. Первый
рисуется чертами сугубо реалистическими, с изрядной
долей натурализма; второй романтичен, потому что он —
олицетворение свободолюбивой души народа, его мечты о
светлом будущем России. О втором типе мы скажем
ниже. Здесь же важно подчеркнуть специфику Наумова в
создании «типа большинства».
Он многолик и внешне разнообразен, этот тип: «седой
и приземистый» «высокий и сутулый», «тщедушный и
худой». Уже внешний вид свидетельствует о крайней
нищете: «...из полушубков, вися, выглядывали куски
оборванной кожи и цветом своим напоминали выжженную
под посевом пашню. Видно было, что весь этот люд
принадлежал к разряду «перекатной голи», т. е. людей,
живущих день за день без просвета в настоящем, без
надежд на что-нибудь лучшее в будущем» 32. Таков тип
большинства в очерке «Юровая», да и во всех других
произведениях Наумова. Он сроден, как мы видим, типу нищей
30 ЦГИАЛ, ф. 777, оп. 27, д. 60, л. 263.
31 Там же, л. 260.
32 Я. И. Наумов. Собр. соч., т. 1. Новосибирск, 1940, стр. 92.
36

России Г. Успенского, типу некрасовских мужиков из
«Кому на Руси жить хорошо». У Некрасова такой
обобщенный образ нищей России представлен в Якиме Нагом,
жителе деревни Босово, испытавшем в своей жизни все
горе мира. Яким — «ком земли, что на сохе присох», он —
олицетворение многострадальной земли России:
Грудь впалая; как вдавленный
Живот; у глаз, у рта
Излучины, как трещины
На высохшей земле;
И сам на землю-матушку
Похож он: шея бурая,
Как пласт, сохой отрезанный,
Кирпичное лицо,
Рука — кора древесная,
А волосы —песок.
Почти таков же облик крестьянского мира Наумова.
И судьба у этого мира, как и у героев «Кому на Руси
жить хорошо», единая. И грабят и унижают их «на
миру» всех вместе. «Мужичью-то работу кланяться никто на
свою спину не возьмет... Ну, да уж поклонимся,
братцы, поклонимся!..»—говорят крестьяне, становясь все
вместе на колени перед скупщиком рыбы, по прозванию
«Жила» и «Грабля».
И когда плачет нищий мужик Кулек, то плач этот
представляется Наумову так же, как и Некрасову, плачем
всего русского крестьянства. «Вот этим-то надрывным
плачем от шумной Волги до пустынных Оби и Енисея не
редко оплакивает русский мужичок свою горькую долю,
свою безысходную нужду», — читаем в очерке «Юро-
вая».
Эта обобщенность мышления, несмотря на
свойственные методу Наумова черты бытописательства, делала
аспект изображения народной жизни остро социальным,
глубоко драматичным, что в свое время верно подметил
А. Скабичевский: «Картины народного бесправия и
беспомощность под гнетом бессердечной эксплуатации в
рассказах Наумова имеют особую выпуклость и
драматичность, далеко превышающие подобные качества рассказов
прочих беллетристов шестидесятых годов народного
быта. Этим объясняется то потрясающее впечатление, ка-
37

кое в свое время они производили. Прибавьте к этому
верность народного быта и гонора, обличающую в
Наумове большого знатока народной жизни, и свойственную
таланту его теплоту, хватающую за сердце
задушевность,— таковы качества, делающие Наумова одним из
выдающихся писателей-народников» 33.
То же самое можно сказать и о народных образах
П. Засодимского, который не только рисует
коллективный образ народа и его эксплуататоров, но в таком
же — резко социальном аспекте — изображает типические
обстоятельства их жизни. Говоря о деятельности
народного вожака Дмитрия Кряжева в повести «Хроника
села Смурина» (1874), Засодимский противопоставляет друг
другу два воюющих лагеря: бедняцкое Смурино и
кулацкое Закручье. Их разделяет не только река, на берегах
которой они живут; люди эти глубоко различны по
своему внешнему обдику и по духовному содержанию.
«Левый берег, густо застроенный, покрытый почернелыми,
низкими, набок скривившимися избами с соломенными
кровлями. На противоположном берегу красуется ряд
новых, высоких двухэтажных домов с тесовыми красными
кровлями...» Так начинает «Хронику села Смурина» П.
Засодимский, и этот прием контрастного противопоставления
проходит через всю повесть. В облике кулаков (Проку-
дина, Чуркина, Беспалова и других), как и в образах
крестьян-бедняков (Кряжева, Аггея), до такой степени
сконцентрированы их ведущие социальные черты, так
резко тенденциозно обрисована соответствующая им
типическая обстановка их быта, что они часто
воспринимаются как социальные символы.
Засодимского одушевляет та же утопическая мечта, что
и Златовратского. В 60-е годы, изображая в повестях и
романах безысходную, нищенскую жизнь деревни,
городских бедняков и демократической интеллигенции,
Засодимский, как и большинство писателей-разночинцев,
руководствовался отвлеченно гуманистической программой:
«Все человечество разделилось для меня на две неравные
группы: с одной стороны — миллионы голодных,
оборванных, несчастных бедняков, с другой — незначительная,
но блестящая кучка богатых, самодовольных «счастли-
33Л. М. Скабичевский. История новейшей литературы. Изд. 5. СПб.,
1903, стр. 254-255.
38

вых»... Все мои симпатии я отдал первым, все
враждебные» чувства вторым» 34.
В 70-е годы эта программа дополнилась поисками
конкретных путей счастья для народа, в частности для
крестьян. В «Хронике села Смурина» показана борьба
крестьянского вожака-народника за переустройство деревни
на основе крестьянской общины, просвещенной и
преобразованной; Дмитрий Кряжев организует крестьянскую
ссудную кассу, лавку, школу, кузнечную артель. Его
община, таким образом, несколько отличается от
примитивно-патриархальной общины Златовратского. Но цели у
писателей одни и те же. Засодимскому грезится
счастливая социалистическая деревня без угнетенных и
угнетателей, где царят труд и мир. И пусть погибла община, не
реализовалась идея Дмитрия Кряжева, — все равно мечта
об этом справедливом крестьянском мире осталась
заветной до конца жизни писателя.
Тип крестьянского большинства в «Хронике села
Смурина» очень выразительно дан в образе брата Дмитрия
Кряжева — Василия. Это — олицетворение забитой
рабской России, ее символ, хотя он и не лишен
конкретных бытовых черт: «Василий, как и все смуринцы
вообще, был рабочий скот, но такой скот, который
чувствовал, мыслил и даже мог мечтать. Но мечты его были
чудны и дики... все они выливались в самом аляповатом
и грубом виде» 35.
Василий и Дмитрий —- два народных типа русского
мужика. Василий — весь в прошлом, Дмитрий — весь в
будущем, он — олицетворение народной силы и
протеста. «Один —хилый, тощий, с семейной обузой на
плечах, другой — здоровый, крепкий и вольный, как ветер в
поле».
Образ крестьянина, да и фабричного рабочего, у
Нефедова мало чем отличается от подобных же образов у
писателей 50—60-х годов. Это задавленная, несчастная,
невежественная масса, изо дня в день живущая мелочами
убогого быта, протестующая стихийно и нелепо. Нефедов
не смог осмыслить сущность происходивших в России
34 Я. Засодимский. Из воспоминаний. М., 1908, стр. 26.
35 П. Засодимский (Вологдин). Собр. соч., т. 1. СПб., тип. И. Н.
Скороходова, 1895, стр. 223.
39

социально-экономических процессов, и потому его коллек-
тивный портрет народной массы и ее угнетателей лишен
четких социальных черт. Эти образы (особенно народа)
натуралистичны, обстоятельства их жизни изображены в
духе физиологических очерком 40-50 х годов.
Представлепие об общине у Нефедова почти соответст-
нует славянофильскому. Ничего социалистического в
такой общине нет. Это прямой возврат к идеализированно-
му прошлому, в котором все остается па своих местах:
и помещик, и крестьяне. «На пасху они (крестьяне.—
М. Г.) возвращаются по домам, принося с собою зимние
заработки, и с весны опять принимаются за свою
кормилицу-землю. Сам помещик от них далеко — он живет в
столице; барщины никто не знает, все живут на оброке.
Отличительной чертой нравов того времени служили:
прямой характер, честность и безмерная доброта земледель-
цев-ивановцев. О пьянстве и других печальных спутниках
фабричной жизни, которыми так богато современное
Иваново, никто в ту давнюю пору и понятия не имел...
Помянешь прошлое-то времечко, экая жизнь тогда была,
господи» 36.
Как видим, писатели-народники не сумели создать
убедительных картин жизнеспособности крестьянской
общины как ячейки грядущего социалистического строя.
Русская действительность свидетельствовала о другом.
«Счастливые сны» общинников остались только снами.
Но заслуга писателей-народников в том, что они
поставили на повестку дня вопрос о необходимости
социалистического преобразования крестьянской России (пусть
с утопических позипий) и показали черты коллективизма
в характере русского народа.
Одной из самых сильных сторон народнической
беллетристики, как отмечали В. И. Ленин и Г. В. Плеханов,
была критика нарождавшейся капиталистической
системы. Русская литература до народнического периода не
создала, да и не могла создать таких потрясающих по
своему реализму картин капиталистического хищничества
в деревне и в городе, какие запечатлела народническая
беллетристика. И, что особенно важно, писатели-народни-
36 Ф. Д. Нефедов. Повести и рассказы, т. I. Иваново, 1937, стр. 7.
16.
40

ки показали самый процесс «раскрестьянивания» деревни,
процесс потери крестьянином и экономических и
моральных вековых устоев, изменения нравственно-социального
облика крестьянина.
Писатели-народники первыми начали глубокое
исследование процесса капитализации с точки зрения
угнетенного парода, в основном крестьянства. Они раскрыли
гибельное влияние нового общественного строя на
нравственный облик человека, показали разрушение
общественных коллективных начал не только в крестьянской
общине, но и в характере парода. Большим достижением
народнической литературы, несомненно, является ее
социологический метод изображения народа — крестьянства
и нарождающегося пролетариата, а также его классовых
врагов — эксплуататоров..
Народническая литература, как и писатели
революционные демократы, смогла подняться до глубоких
социальных обобщений художественных типов, контрастно
противопоставленных друг другу. Этот метод, конечно,
обусловил собой известные художественные потери, но
политическую задачу — пробуждение сознания народа —
он выполнил блестяще.
Специфическую, социальную окраску получает также
изображение быта народной массы. Как правило, оно не
грешит натурализмом. Горе народное, нищета, бесправие,
непримиримые классовые противоречия, народная
покорность и народный протест — все это запечатлено с
необычайной достоверностью и страстью.
И не случайно творчество народников использовали для
революционной пропаганды первые русские марксисты.
Образ крестьянина и нарождающегося в результате
раскрестьянивания деревни пролетариата нарисован
народниками-беллетристами, как мы говорили, в резком
противопоставлении образу сельского и городского буржуа.
Всю страсть своего гнева эти писатели обрушили на
буржуазию, лишь мимоходом касаясь крепостнического
дворянства и чиновничества. Этим они только хотели
подчеркнуть особенно жестокий характер нового,
капиталистического угнетения, «не имеющего ни границ, ни
точных определений» (Щедрин).
Даже правоверный народник Златовратский уже в
раннем своем произведении «Крестьяне-присяжные» с
трезвым реализмом рисует становление капиталистического
41

общества, захлестывающего своими грязными волнами
светлый берег деревни Пеньковской.
Не далек путь от деревни Пеньковской до губернского
города, но пеньковцам кажется, что они очутились в ином,
враждебном им мире, полном дикости, беззакония и
разврата. Этот мир ранит их души. Они видит разоренное
поместье и его сумасшедшего хозяина, бывшего
крепостника, совершающего вооруженные набеги на соседние
деревни; слышат страшный рассказ «деревенского
статистика» о том, как фабрика развращает народ, поселяет в
людях вражду друг к другу, толкает их на преступления.
Даже внешний вид фабрики пугает мужиков-общинников.
Это «чудище дымноо и высокое, шумящее и гудящее
тысячами веретен, смотрящее сотнями мигающих в сумерки
глаз». Оно раздавило деревню, съело ее людей,
исковеркало их жизнь. «Овины, клетки и риги развалились...
Ноне мы за собой не смотрим... Ноне мы на купцов
работники... Мужья жен не знают, жены мужей
покидали... Плохо, братцы, дело в нашей Палестине»,—
жалуется присяжным крестьянин Архип Сук.
В городе общинники-присяжные сталкиваются с оравой
хищных чиновников, с кабатчиками и купцами, с
болтунами-лицемерами земскими, с неправедным царским
судом, где дела решают не они — народные представители,
а угнетатели трудового народа. Вдоволь видят они и
горя народного: нищету и отчаяние фабричных,
согнанных в зловонные бараки, крестьян-арестантов, безвинно
томящихся в тюрьме. Этот безумный, развороченный,
охваченный капиталистической горячкой мир, хотя и
осмысляется с позиций народнической идеологии, но он
достоверен, нарисован в духе лучших традиций
демократической и революционно-демократической литературы. Образ
«фабрики-чудовища» не является порождением только
народнической теории. Русские писатели-демократы,
в противовес Златовратскому признававшие неизбежность
и историческую необходимость развития капитализма,
видели капитализирующуюся Россию примерно такой же,
какой ее видел глазами своих крестьян-присяжных
Златовратский. Наивны здесь только выводы, к которым
приходят крестьяне, их утопические надежды на «власть
земли».
Проблема взаимоотношения буржуа и крестьянина —
центральная для всех писателей-народников. В «Хронике
42

села Смурина» барыня-помещица даже помогает
крестьянскому вожаку Дмитрию Кряжеву в его «реформах».
Она—одинокий и несчастный человек, так же
страдающий от окружающей всеобщей смуты и хищничества.
Засодимский, видя разложение и гибель крепостнического
дворянства, был уверен, что подобная же судьба в скором
времени ожидает и буржуазию. «Наша буржуазия так же,
как и аристократия, оказывается искусственно
взращенным, захудалым цветком...» Всю надежду он возлагал на
крестьянскую общину и кустарные артели: «Пока живы
эти два продукта нашего демократического уклада, до тех
пор буржуазия не укрепится на Руси», — писал он уже в
конце 80-х годов 37.
В романе «Кто во что горазд» (1880), в повести «Что
сеяли, то и пожали» (1882) Засодимский показывает
гибель дворянских гнезд под натиском капитализма.
Кулаки забирают помещичьи имения. «Повсюду в мире, где
бы ни заводились эти люди, повсюду они развили
пролетариат, безземелье народной массы и самое отчаянное,
голодное нищенство... Только пока не предвидится от них
ничего, кроме эксплуатации, обессиления и развращения
народа» 38.
Старики-крестьяне «русского Манчестера» — села
Иванова в очерках Нефедова, как мы уже отметили, с
сожалением вспоминают о патриархальном прошлом, когда
крестьяне работали не на буржуа, а на барина. Это
объяснялось отнюдь не крепостническими симпатиями
Нефедова, а тем, что новый эксплуататорский класс
оказался сильнее и изощреннее в своих методах народного
«мучительства».
Наумов полностью переключил свое внимание на
крестьянство и сезонных рабочих глухих окраин России, где
помещиков почти не было. Мало касается судьбы
крепостнического дворянства и деятельности чиновничества и
Г. Успенский. Для него тоже главная беда мужика 70—
80-х годов — «купонный порядок» жизни.
И только Каронин-Петропавловский, идя вслед за
Щедриным, показал экономический и политический союз
буржуазии и помещичьего дворянства, в результате чего
народ очутился в двойной кабале.
37 «День», 1888, № 187, стр. 3.
38 Я. В. Засодимский. Собр. соч., т. II, стр. 124.
43

Итак, мы видим, что для писателей народников
проблема будущего России в основном свелась к проблеме
отношения мужика к капитализму, к проблеме
устойчивости крестьянской общины и судьбы отторгнутого от
земли мужика.
Это определило не только сюжет и композицию
народнической беллетристики, но н метод построении образов.
Но только жанр очерка, но и жанр рассказа и повести
народником носит исследовательский характер. Писатели
пытаются разобраться в хаосе событий, в обстановке
крушения и развала зкономических и социальных основ,
привычных принципов и понятий.
Как уже указывалось, произведения Н. И. Наумова
все построены на борьбе двух непримиримо враждебных
классов — буржуа всех мастей и трудового народа
(крестьян и сезонных рабочих). Притом Наумов почти не
показывает процесса возникновения эксплуататоров
изнутри, в самом крестьянстве, процесса накопления капитала.
Его мироеды, хоть и местные жители, но они не
крестьяне, они живут как паразиты на теле народа, ничего не
производя и не создавая.
«Деревенский торгаш», «Юровая», «Мирской учет»,
«Паутина» и другие рассказы, очерки и циклы Наумова
изображают кулаков и торговцев, либо пришедших со
стороны, либо местных, но уже давно начисто оторванных
от всякого производительного труда. Эта особенность в
той или иной степени свойственна всей народнической
литературе, уповающей на преходящий характер
капитализма, но у Наумова она проявляется особенно резко.
Петр Волк в «Устоях» Златовратского тоже пришел со
своим новым обликом со стороны, из города, но он сумел
завязать крепкие связи в деревне, сумел внушить к себе
не только страх, но и уважение односельчан своей
«умственностью» и широкими замыслами.
Кулаки-мироеды села Смурина Засодимского —
конечно, «кровожадные клопы», но многие из них еще
связаны с землей, еще не оторвались от деревенской пуповины,
хотя процесс этот уже назревает. Эксплуататоры же
капиталистической формации, показанные Наумовым,—
инородные тела в русской деревне, мутная накипь
бурного времени. И поэтому у читателя создается
впечатление, что достаточно их уничтожить, как все в деревне
пойдет на лад, восстановятся мир и справедливость, свой-
44

ственные народному характеру. Даже до сердца жестоких
чиновников иногда доходят народные страдания, как
показал Наумов, например, в рассказе «Умалишенный»,—
они пытаются восстановить элементарную справедливость
и наказать истязателей. Эксплуататоры же
пореформенного времени не имеют ни сердца, ни совести.
Такое изображение буржуазии обусловливалось
народнической теорией, считавшей процесс капитализации
основным злом, явлением несвойственным России. Буржуа в
произведениях Наумова - это явление одичания
человеческой природы, исторический шаг назад, их злодеяния
ничем не искупаются. Широкий процесс капитализации
Сибири, тех самых мест, которые описал Наумов, с
несколько иных позиций покажет в 80—90-е годы и
Мамин-Сибиряк. Он нарисует не только картины жестокой
эксплуатации, но и картину преобразования сибирской
земли, рост пролетариата. Творчество же Наумова ценно
и интересно тем, что он первый познакомил читателя с
жизнью глухой северной окраины России: сибирского
крестьянства, национальных меньшинств, приисковых
рабочих, массы переселенцев, идущих в Сибирь в поисках
земли и воли. В местах, описанных Наумовым, «развитие
капитализма шло несравненно быстрее, чем в обремененном
пережитками крепостническом центре» (Ленин). Наумов
раскрыл процесс накопления капитала, дикие методы
грабежа местного населения и нищих переселенцев из
России. В. И. Ленин, создавая в 90—900-х годах свои
первые труды «Экономическое содержание народничества»,
«Что такое друзья народа...» и особенно «Развитие
капитализма в России», несомненно, использовал наблюдения
и факты, содержащиеся в произведениях
писателей-народников.
Наумов необычайно ярко показал процесс переселения,
его экономические и социальные последствия. Его
произведения, как и творчество других писателей-народников,
являются живой иллюстрацией к словам В. И. Ленина о
том, что «ни в одной стране в мире крестьянство не
переживало после «освобождения» такого разорения, такой
нищеты, таких унижений и такого надругательства, как в
России» (15, 109).
Очерки, рассказы и жанровые сценки Наумова
выхвачены из самой жизни, многие из них имеют
подзаголовки: «Предпраздничные сцены», «Ярмарочные сцены», «Ис-
45

тинное происшествие», «Из жизни приискового люда»
(сцены), «Эскизы без теней», просто «Сцены».
Автор не скрывает, что материалом его произведений
служат «дневники, в которые записывались для памяти
различные эпизоды и сцены из народной жизни,
подмеченные или слышанные мною во время многолетних
скитании по трактам и проселкам обширной Сибири» 39. Во
многих очерках автор действует под собственным именем.
Описав обстановку, в которой происходит действие,
внешний вид места, портреты действующих: лиц, автор
переходит к зарисовке происходящего на ого глазах события.
Представление об зтом событии читатель получает через
диалог, большим мастером которого является Наумов.
Таким способом показаны взаимоотношении с народом всех
эксплуататорских групп: местных мироедов, купцов,
заводчиков, чиновников, а также характер самого народа.
Автор не задается целью раскрыть психологию буржуа,
показать становление его характера: ему достаточно
указать на ведущие определяющие этот тип классовые черты.
«Для них нет ничего святого и всякое человеческое
чувство порабощено одной страстью к деньгам»,— говорит
он, имея в виду буржуа. Страсть эта определяет и
поведение персонажа и его внешний портрет. «Пухлая белая
физиономия... узенькие заплывшие глаза... В каждой
черте этого лица, обрамленного красивой окладистой
бородой, проглядывали самоуверенная ирония и то мелочное
и, если можно так выразиться, грошовое лукавство,
составляющее особую типичную черту торгашей и
барышников». Таков портрет деревенского торгаша по
прозванию Петля из рассказа «Деревенский торгаш». Таковы же
и Кузьма Терентьич из цикла очерков «Паутина», и Петр
Матвеевич из «Юровой», с той только разницей, что у
Петра Матвеевича «лоб прорезанный морщинами, клюво-
образный нос и тонкие, сухие с бледным отливом губы ...
На черством лице его не пролегало ни одной мягкой
черты», и звали его в народе не Петля, а «Евдок», «Жила»,
«Грабля».
Почти в одной тональности нарисована и манера
обращения этих хищников с людьми: самоуверенная наглость
и ханжеская ласковость с обираемыми крестьянами,
«умственный» разговор и пресмыкательство перед более силь-
39 Н. И. Наумов. Собр. соч., т. III. Новосибирск, 1939, стр. 191.
46

ными. Обирая крестьян, мироеды ведут с ними
нравоучительные разговоры с прибаутками, пословицами,
повторениями. Все они считают себя благодетелями народа и
казны, наглость и лицемерие — основные их черты.
Многие из них даже не пытаются скрывать свое
человеконенавистническое нутро, оправдывая бесчеловечие
общественной средой, окружающей их. «В моих глазах, су-
царь, столько бревен сидит, што уж не токма сучку,
а игле-то места не найдется в них... Я теперича — такое
размышление имею о себе: я вор, грабитель — одно мне
звание, ну и пущай будет так, и не я один теперича,
а все наше опчество воры и грабители» 40,— говорит
Кузьма из цикла «Паутина». И действительно, Наумов
показывает, как на глухих окраинах России возникают
общины новой, капиталистической формации, не имеющие
ничего общего с трудовыми крестьянскими общинами. Это —
общины пауков, торговцев, еще связанных с землей, но
уже не работающих на ней. Для уловления обездоленного
рабочего люда приисков они «ткут такую искусную
паутину, в которой волей-неволей запутываются и
становятся жертвами их». «И неужели нет никаких средств
прорвать и смести эту паутину, подрывающую в корне
благосостояние не одной тысячи рабочего люда?» 41 — наивно
спрашивает автор. Впрочем, он тут же угадывает и одну
из серьезных причин существования подобных
кровососущих «общин», их неразрывную связь с правящим
аппаратом самодержавия: «Может быть, благодать-то эта и в
других карманах прорехи затыкает». В своих
публицистических отступлениях, сопутствующих изображению
зверской эксплуатации крестьянской бедноты и
сезонных рабочих на золотых приисках, народник Наумов
взывает не только к правительству, но и к совести буржуа-
промышленников. Писатель, конечно, не надеется на
пробуждение совести у «мешков с золотом», но он и не
считает крестьян, работающих на приисках, новым
классом. Они для него крестьяне, которые должны рано или
поздно возвратиться в лоно деревенской общины. И в этом
возвращении писатель видит единственный выход. Среда
приисковых рабочих губит человека безвозвратно. «Среди
сибирских крестьян человека, ушедшего на приисковые
40 Н. И. Наумов. Собр. соч., т. IV, стр. 77.
41 Там же, т. II, стр. 87.
47

работы, не без основания считают погибшим человеком.
Самая среда рабочих, в которую он попадает, действует
на него в большинстве случаев растлевающим образом.
Подобных крестьян, так же как и поселенцев, можно
смело сравнить с отрезанными от их общества ломтями».
Но Наумов прекрасно видит губительные изменения,
происшедшие и внутри деревенской общины, не
связанной с приисками. Хищники-буржуа проникают всюду,
внося смуту и разорение. В цикле сцен «Юровая» кулаки
и торговцы дочиста обирают крестьян-рыбаков своей соб-
ственной деревни, и обираемые не имеют силы для
коллективного отпора. При первом же требовании торговца
они сдаются и предают своего вожака. «Общество паше
что скворя!— хотел с дураками пиво варить»,— грустно
констатирует Иван Николаевич.
Примерно такая же ситуация изображена в
психологическом этюде «Умалишенный». Прямодушный и гордый
крестьянин Дехтярев рассказывает губернатору о том,
как подло и унизительно вели себя односельчане,
покрывающие преступления своего разорителя —
волостного. «Обчество! В нашем обчестве, што ни вор, што ни
плут, тот первый человек... В угоду богатому хоть в
могилу бедняка вгонят, вот оно наше-то обчество!» Здесь
обнаруживаются все те же тягостные, неразрешимые
противоречия между личностью и общиной, что и в
творчестве других писателей-народников.
Г. Успенский тоже исходил из того, что народный тип
формировался трудом на земле, в общении с природой и
его разрушение происходит вместе с отрывом от земли;
но его «истинные крестьяне» и представители
«деревенского пролетариата» — это многогранные характеры в
движении, в борьбе, в процессе формирования, а не
застывшие социальные типы. Типы мироедов у Г.
Успенского очень схожи с типами Наумова. И схожесть этих
приемов объясняется близостью позиции авторов в
отношении к нарождающейся буржуазии.
Баранкин у Г. Успенского — это классический тип
деревенского мироеда, ханжи, словоблуда и свирепого
кровопийцы, накинувшего петлю из долговых расписок и
векселей на всю деревню. Вместе с попом и старостой
он пишет доносы на крестьян, обвиняя их в бунтарстве
и подрыве основ собственности и государства. Это тип,
родственный щедринским Разуваеву и Дерунову, есть в
48

нем и черты Иудушки: «Только, матушка, ветчина-то вы-
ходит из свининки, а свининку-то купить надобе, ку-у-
пить ее надобе, свининку-те... во-о-т что главное, а
купить-то, голубеночек мой, ее надо на де-е-нюжки, ох,
на денюжки, миланчик мой! А депежки-то, миламурчик
мой, все-то денежки-то мои, махонькие, все-то мужички
разобрали, да по дворам растаскали, да и не отдают,
купидончик ты мой!»—жалуется Баранкин писарю42.
Но мироеды Г. Успенского— не главная сила, а лишь
одно из зол, хотя н очень важных, несправедливого
социального строя. Говоря об отличительных внешних и
внутренних признаках мироеда-буржуа, приобретенных
им в процессе «обдирания» народа, Успенский в цикле
«Крестьянин и крестьянский труд» рисует этот портрет,
ставший нарицательным у всех писателей-народников:
«... из порядочного человека он превращается в нечто
решительно непривлекательное: все меняется в нем.
Начиная с вычурности говора, с этих масляных волос,
с этого бритого затылка, до приемов и ухваток,
растопыренных пальцев, походки и т. д., все в нем
омерзительно и гнусно; но всего гнуснее — миросозерцание».
Вот это-то миросозерцание и ставил Успенский в центр
изображения, а не набор общеизвестных «типичных»
признаков мироеда.
Наумов шире других писателей-народников изобразил
классовые противоречия пореформенной России.
Особенно ценны в его творчестве живые, впечатляющие
картины многообразного жестокого угнетения и разорения
деревни и рабочих сибирских приисков. Страстная
публицистика, эпическое изображение быта, этнографические
зарисовки перемежаются живыми жанровыми картинами,
сюжетными сценами. В большинстве случаев — это
хроника жизни, без начала и конца, несколько звеньев,
вырванных из цепи повседневной действительности. Все это
сопровождается комментариями автора, но факты
говорят сами за себя.
Рабочие сибирских приисков, изображенные
Наумовым, — это в большинстве своем крестьяне, еще не
порвавшие связи с землей. И психология у них рабская.
Все мысли их о деревне, хотя редко кто из них потом
возвращается к земле. По мере отрыва от деревни ме-
42 Г. И. Успенский. Поли. собр. соч., т. VII, стр. 59.
49

няется и психология рабочего. Наумов не увидел а
пролетариате новой, преобразующей силы общества и,
подобно другим писателям-народникам, считал его появление
социальным злом.
Но картины зверской эксплуатации рабочих первого
периода капитализации России, нарисованные писателем,
являются его большой исторической заслугой. Точно так
же, как подобные картины сохранили от забвения имя
Ф. Д. Нефедова, показавшего в 70 - 80 -е годы
превращение крестьян села Иванова в рабочих-текстильщиков,
последовательное возникновение мануфактуры, а затем и
фабричного производства.
Рассказы о рабочих чередуются у Нефедова с
рассказами о жизни крестьян. И это создает широкую картину
капитализирующейся России в целом.
В рассказах 70-х годов «Крестьянское горе», «Иван-
воин», «Безоброчный» Нефедов в духе реалистической
традиции шестидесятников изображает народное горе,
нищету и невежество, а главное — полную покорность
крестьян. Реформа ничего не изменила в их
нравственном облике.
Цикл очерков «Наши фабрики» ценен не только своим
бытовым, этнографическим и фольклорным материалом,
но и самим методом изображения рабочих, пробуждения
их классового сознания.
Цикл очерков и очерк «Святки в селе Данилове» —
это публицистика. Здесь цифры и потрясающие по своей
обнаженной реалистичности факты работы и быта людей
на фабриках Горелиных, Напалковых и других
ивановских капиталистов. Повествование идет от имени автора,
беседующего с управляющим, с мастерами или просто
наблюдающего процесс каторжной работы. Эпическое
описание сменяется диалогом, жанровой сценкой. Например,
описав во всех натуралистических подробностях, как в
печатном цехе, по колено в воде, при раскаленной
45-градусной температуре работают маленькие дети, писатель
заключает эту картину следующим диалогом между
автором и хозяином фабрики: «Бог знает, куда они у нас
деваются, мы уж как-то их не видим после.— Как не
видите?! — Да так, высыхают они. Я принял это
выражение за чистую метафору.— Вы хотите сказать, что
впоследствии они переменят род своих занятий или
перейдут на другую фабрику?— опять спрашиваю.— Нет, про-
50

сто высыхают, совсем высыхают! — отвечал серьезно
фабрикант» 43.
Потрясает читателя и подсчет времени рабочего, из
которого явствует, что у пего но остается времени даже
на сон. Написанный с ярко выраженной политической
тенденцией, цикл очерков «Наши фабрики» близок к
очеркам Г. Успенского, содержит в себе и
существенные социальные обобщения и выводы, вроде: «Есть
только два, резко один от другого отделенные класса:
наверху пьедестала стоит горсть фабрикантов, этих новых
божеств, а внизу его лежат распростертыми десятки
тысяч новых париев» 44.
И вместо с тем в этом цикле, как и в очерках о
крестьянской жизни, явно сквозит народническая
тенденция: рисуя страшные картины становления и действия
капитализма в России, автор откровенно грустит по тем
далеким, патриархальным временам, когда жители
Иванова были еще связаны с землей, вели хозяйство и
работали на отхожих промыслах или занимались
мануфактурным промыслом на дому. Капитализм не только разорил
крестьян, но и развратил их души. «Почти с самого
возникновения фабричного производства в с. Иванове
начинается разбой, воровство, поджоги». Даже период
крепостного права кажется Нефедову меньшим злом, чем
период капитализации. (Ивановские крестьяне жили на
оборке.)
Кулаки и фабриканты в творчестве Нефедова не имеют
того специфически классового, обобщенного лица, которое
свойственно творчеству большинства
народников-беллетристов. Да и вообще они рисуются Нефедовым несколько
отвлеченно, бегло. Гораздо более конкретно и живо даны
рабочие с их страданиями, радостями и мечтами. Но
в массе своей это бессловесные, до предела замученные
работой и нуждой люди, заливающие горе вином. А
протест одиночек обречен на неудачу.
В 80—90-е годы Нефедов начинает видеть деревню,
иными глазами, скатывается к прямой идеализации
существующего социального строя. Его повести «Не в обычае»
(1883), «Стеня Дубков» (1888), «Лукавый попутал»
рисуют деревню в романтико-идиллических тонах. Классовая
43 Ф. Д. Нефедов. Повести и рассказы, т. 1, 1937, стр. 33
44 Там же, стр. 21.
51

борьба утихла, крестьяне довольны и счастливы, злодеи-
кулаки превратились в добрых, крепких хозяев - блюсти-
телей дедовских обычаев; деревенская молодежь, вроде
Стени Дубкова, отменного здоровья и прекрасных нравом,
а ей противостоит хилые, развратные фабричные. И если
все еще случаются в деревенской жизни трагедии, то
они или любовного характера, пли от деревенского
невежества причина их отнюдь не в социальном
строи.
Крестьянский парень, богатырь Степи. Дубков, изменяет
нравы и жизнь своих односельчан при помощи чтения
книг и душеспасительных бесед. В таких же
консервативно-романтических красках нарисована в конце 80-х
и 90-е годы Нефедовым и жизнь фабричных рабочих,
их взаимоотношения с фабрикантом (и повести «Семь
ключей», 1890). В центре ее сюжета — трогательная
любовь фабриканта и простой работницы. Здесь сближение
Нефедова с консервативным лагерем очень наглядно.
Таким образом, Нефедов остался в истории русской
литературы только благодаря своим реалистически
правдивым бытовым очеркам 70-х годов, запечатлевшим самое
тяжелое и страшное время становления
капиталистического строя в России. Он одним из первых обратился
к изображению процесса формирования рабочего класса,
и в этом — его историческая заслуга.
Подобной резкой эволюции вправо, сближения с
консервативным лагерем избежали другие народнические
беллетристы. Успех своей «Хроники села Смурина» П.
Засодимский объяснял тем, что он «первый в живых
образах вывел перед читателями народившийся тип
деревенских кулаков различных оттенков... и борьбу с ними
наиболее развитого, энергичного крестьянства» 45.
Действительно, в начале 70-х годов Засодимский эту тему
поставил первым, но, как мы уже отмечали, его
изображение борьбы народа и кулачества несет на себе черты
социального схематизма и романтики. Первые особенно
ярко сказались в образах мироедов-буржуа, вторые — в
образах крестьян-протестантов. Село Смурино — это «ад
кромешный», «сторона, запечатанная: антихристовой или
какой другой страшною печатью». И самое произведение
Засодимский вначале назвал «Печать антихриста», под-
45 И. Якушин. По градам и весям. Северо-зап. изд-во, 1965, стр. 112.
52

черкивая тем самым свое отношение к капитализации
деревни как к антихристовой печати. Заголовок этот был
изменен Щедриным — редактором «Отечественных
записок», где печаталась «Хроника села Смурина». Образы
кулаков — Чиркова и Прокудова — их поведение, мысли,
несомненно, оказали влияние на построение щедринских
образов Иудушки Головлеаа, Арины Петровны, Дерунова
и Колупаева. Ведущее в их психологии — ханжество,
наглость, лицемерие. Сцены их снов почти полностью
совпадают со снами с «видениями» Иудушки и Арины
Петровны, как совпадают названия глав «Хроники»,
словесный «иудушкин» лексикон. Одинакова и обобщенная
характеристика становящегося буржуа: «Имя им скоро
будет легион. Большинство помещичьей земли в уезде —
в их руках. Ни одному барину, может быть, и в голову
но приходило того, о чем вслух толкуют кулаки. Их
мечты — поистине величественны, их замыслы обширны,
планы — чудовищны» 46 (смотри подобный же монолог
щедринского отставного корнета Погорелова из
«Убежища Монрепо»). В духе Щедрина звучат и глубокие
выводы Засодимского о судьбе послереформенного
крестьянства: «Прямо сказать, вышло так, что крестьяне,
переставшие быть графскими, очутились чирковскими... От
воли живого духу не осталось. В самом деле, между
прежним графским порядком и теперешним чирковским
разницы, почитай, никакой не было». Нет разницы и в
методах эксплуатации народа, которые практикуют
буржуазные грабители — «толстые, бородатые люди, новые люди,
жирные и кровожадные, как клопы». Такова же и
характеристика либералов, которые «взялись
либеральничать на грош, а тут им пришлось бы расходиться на
пятиалтынный», и картин хозяйничания
мироеда-помещика Бирюлькина.
Как видим, многие мысли Щедрина о процессе
капитализации России и о судьбе крестьянства были близки
Засодимскому, что нашло отражение и в методе
построения образов. Разумеется, народническое мировоззрение
автора наложило свой отпечаток, и образы эти
получились гораздо более прямолинейными, схематичными,
нежели у Щедрина. Вот, например, портрет кулака Проку-
46 П. В. Засодимский (Вологдин). Хроника села Смурина. Изд.
Вятского т-ва. СПб., 1906, стр. 278.
53

дона, нарисованный и главе «Кулак»: «высокий, тучный
мужик лет под пятьдесят - пил чай, усердно подувая
в блюдце. Его серые позаплывшие глазки уставились на
громадный пузатый самовар, где в расплывшемся и при-
плюснутом виде рисовалась ему его собственная физио-
номия... Невозмутимое спокойствие и довольство
отражались в ту пору на этой жирной красной роже, из
которой, казалось, при малейшем давлении, сало так и
готово было брызнуть». Под стать Прокудову и ого суп-
руга, облик которой выражает уже не плотоядность и
животность, а олицетворяет собой хищные,
человеконенавистнические черты кулацкой натуры: «В глазах ее
светилось недовольство; сухие тонкие губы крепко
сжимались; седые брови понахмурились, по лбу складки
пошли... И все ее осунувшееся желтое лицо дышало злостью,
как у истой Бабы-яги».
Засодимский часто рисует различные по внешности и
характеру типы кулаков-мироедов, но всех их он
определяет одним словом — «пауки». «Не похожи были
между собой ни лицом, ни душой Полехин и Машков. А они
все-таки люди одного покроя, попутчики, к одному и тому
же подбираются. Они шли в одну сторону, только по
разным дорогам. Хотя характеры их и способ действия
оказывались не схожи, но их затаенные желанья, мечты,
надежды — одни и те же, как две капли воды... Если
их сравнивать, то мне хотелось бы сравнить их с
пауками. Сила Машков — паук толстый... Сидор же Полехин —
тощий, голодный паук... Оба они при случае пьют кровь
взасос; оба ядовиты» («Кто во что горазд») 47. Подобный
схематизм был чужд щедринскому методу. Его Дерунов,
Колупаев, Разуваев, хотя и схожи с внешним портретом
кулака Прокудова, но по своему социальному и
психологическому содержанию неизмеримо богаче, сложнее,
многозначнее.
Дерунов — не просто мироед. Он — «столп»
несправедливого общественного строя, он разоритель народа,
сокрушитель не только экономических основ народной жизни,
но и ее нравственных основ. Он — олицетворение нового,
капиталистического угнетения. Мироеды же
Засодимекого — действительно просто «клопы» и «пауки», по сравне-
47 Я. Засодимский (Вологдин). Собр. соч., т. 1, стр. 353.
54

нию с этим чудовищем. И вместе с тем Дерунов —
живой, конкретный человек.
Социологический схематизм в построении портрета
враждебных народу классов был свойствен и Некрасову, но
этому социологизму сопутствует, как и у Щедрина,
глубокое раскрытие антинародности, идейной реакционности
данного типа. Так, например, изображается князь Иван,
образ которого проходит через всю поэму Некрасова
«Современники»:
Князь Иван — колосс но брюху,
Руки — род пуховика,
Пьедесталом служит уху
Ожиревшая щека.
По устройству верхней губы
Он — бульдог; с оскалом зубы,
Под гребенку волоса
И добрейшие глаза.
Он — известный объедало,
Говорит умно...
В этом, казалось бы, натуралистическом портрете,
намечены все основные свойства характера, которые затем
раскрываются в действии: и животность, и ненависть к
народу, и ханжество, и ум. Князь Иван— не просто
«объедало», он политический деятель.
Сосредоточив свое внимание на буржуа всех мастей,
Засодимский, как и Златовратский, почти оставляет в
стороне помещиков и бюрократический аппарат
самодержавия. Крестьяне его сталкиваются, как правило, с
полусумасшедшими, разоренными крепостниками. Наиболее
активные — сменили шкуру, перейдя в лагерь буржуазии.
Помещичьи «усадьбы либо пустые стоят, догнивают, либо
обитает в них какой-нибудь анахронизм, нечто среднее
между полоумным и Иовом многострадальным. Помещики
помоложе, побойчее... приноровились к общему теченью
дел. Они поехали на одних полозьях с кулаками».
По общему признанию литературоведов, из писателей-
народников наиболее прозорливо и реалистически
глубоко изобразил народную жизнь России пореформенного
двадцатилетия С. Каронин-Петропавловский. И это
действительно так. Причем Г. В. Плеханов особую заслугу
Каренина видел в том, что «он... взялся за изображение
55

именно тех сторон нашей народной жизни, от
столкновения с которыми разлетятся и уже разлетаются в прах
все «идеалы» народников» 48. А. М. Еголин отмечал, что
«по глубине постижения процессов народной жизни
Каронин превосходит даже Глеба Успенского» 49. Мечтая, как и
все писатели-народники, о справедливом крестьянском
мире и благотворном труде крестьянина на своей земле»,
Каронин вместе с тем посвятил все свое творчество
показу разложения крестьянской общими, процесса
«раскрестьянивания», пролетаризации крестьянства в 80—
90-е годы.
Будучи активным деятелем революционного
народничества, вынесшим тюрьмы и ссылки, Каронин видел жизнь
народа и его будущее глазами человека, в корне
отрицающего существующий социальный строй. Народную
жизнь и народную психику Каронин показал в развитии,
в тесной связи с социально-экономическими процессами,
происходившими в России того периода. Многие мысли и
образы его произведений полемически противопоставлены
образам произведений Глеба Успенского, Златовратского
и других.
Циклам очерков, картинок, сцен и набросков Каронин
противопоставил циклы рассказов, короткую повесть,
новый тип социального романа-хроники. Как и другие
писатели-народники, он рисует коллективный портрет народа,
но индивидуальные народные образы даются им как
социальные типы, воплощающие в себе те или иные
ведущие черты крестьянства или нарождающегося
пролетариата.
Плеханов утверждал, что в рассказах Каренина
«отразился важнейший из наших современных общественных
процессов: разложение старых деревенских порядков,
исчезновение крестьянской непосредственности, выход
народа из детского периода его развития, появление у него
новых чувств, новых взглядов на вещи и новых
умственных потребностей... Они представляют собой
настоящую летопись исторического процесса перерождения
русского крестьянства» 50. У Каронина нет изображения
48 Г. В. Плеханов. Искусство и литература, тзтр. 556.
49 А. М. Еголин. Освободительные и патриотические идеи русской
литературы XIX века. М., «Сов. писатель», 1946, стр. 339.
50 Г. В. Плеханов. Искусство и литература, стр. 559 и 556.
56

«хождения в народ», и процесс разрушения устоев
показан гораздо более широко, художественно нагляднее, чем
у всех предшествовавших ему народнических писателей.
В цикле «Рассказы о парашкинцах» Карелии рисует
процесс послереформенного разорения жителей села
Парашкино, классовую борьбу в этом селе, коренные
изменения психологии парашкинцев. Писатель указывает здесь
и на первоначальные причины нищеты парашкинцев: в
результате реформы они остались «на болотцах», а вся
удобная земля отошла к помещику. Подобно Златоврат-
скому, Засодимскому и Наумову, Каронин показывает в
селе Парашкино две противостоящие друг другу
классовые силы: крестьян, цепляющихся за общину,
мечтающих об ее возрождении, и наступающий на них лагерь
мироедов. Олицетворением лучших качеств мужицкого
общинного мира является крестьянин Минай из рассказа
«Фантастические замыслы Миная». В нем очень много
общего с образом дяди Мина из «Устоев» Златовратского,
Как и Мин, он отчаянный мечтатель и фантазер,
человек с горячей верой в счастливую мужицкую жизнь. Как
и Мин, Минай неразрывно связан с парашкинским «оп-
чиством». «Бед у Миная было много; сыпались они на
него, как еловые шишки на Макара; но он ежеминутно
чувствовал за своей спиной силу. Этой силой был мир.
Он в него так верил, что когда у него ничего не
оставалось, то все-таки оставался мир». Но между мечтами
Миная и реальной действительностью пролегла пропасть.
Мир не спас ни Миная, ни его односельчан. Все они
превратились в нищих и вынуждены были бежать из
Парашкина под натиском мироедов, живущих не по мирским,
а по волчьим законам. Представление об общине и о
действительности у Миная меняется. «Минай неминуемо
приходил к выводу, что для получения удачи
необходимы следующие условия: не иметь ни родственников, ни
знакомых, ни «опчиства» — жить самому по себе. Быть
от всего оторванным и болтаться, где хочешь»,— то есть
потерять все качества общинного человека, думать
только о себе. Таким Минай стать не мог.
Все свойства подобного антиобщественного человека
новой формации воплощены в образе кулака Епишки Ко-
лупаева — разорителя парашкинцев. И образ этот дан не
в развитии, а статично. Епишка — «волк». Ему «ни до
кого нет дела. Апчественной тяготы на нем нет, ни за кого
57

он не болеет, знай себе — хватает в обе руки. И нет на
него никакой узды». Ни Минай, ни все парашкинское
общество не могут противостоять натиску Епишки,
потому что они люди совсем иного морального склада. Бросив
на произвол судьбы жену и детей, Минай вслед за своими
односельчанами убегает в город. Такова судьба романтика
Миная. Она, конечно, отличается от судьбы Мина иа
романа Златовратского. Мин бродит но стране не из-за
голода, а в поисках «правды». Он еще не потерял веры в
мужицкое «опчиство», потому что разложение деревни
Дергачи не приняло таких отчаянных форм, как
разорение Парашкина. Вернее, автор «Устоев» не показал всю
глубину этого разложения, так как сам продолжал
верить в силу крестьянского «мира». Каронин же, рисуя
процесс обнищания Миная, Демы и других
парашкинцев, сразу предупреждает читателя о неотвратимости тех
коренных перемен, которые принесли с собой Колуиаевы.
Вывод этот очень многозначителен и совершенно в духе
Щедрина: «Придет время, когда парашкинское общество
растает, потому что Епишка недаром пришел, как
лазутчик сысойской цивилизации он знаменует собой
пришествие другого Епишки, множества Епишек, которые
загадят парашкинское общество». Этот процесс и
изображен в «Рассказах о парашкинцах». Раскрестьянивание
парашкинцев шло бурными темпами. Дело кончилось тем,
что все они, один за другим, бросили наделы, не имея
возможности платить подати. Все их мысли теперь уже не
о Парашкине, а о заработке: «Ежели на чугунку не
удастся, ну, тогда в Питер махну. Здесь же мне
невозможно... Или еще можно на завод Шелопаева, а то спички
делать». Ни Минай, ни Дема, ни другие «беглые» не
смогли вернуться в общество. Да и общества-то уже не
стало. Парашкино ушло, оставив землю Колупаевым.
Разорвав путы парашкинского общества, они хоть и не
обрели счастье, но почувствовали резкую разницу между
жизнью вольнонаемного рабочего и закабаленного
землей и кулаками крестьянина. В них пробуждается
человеческое достоинство. Оно показано у целых общин, а не
у отдельных выходцев из деревни, как это было в
творчестве предшествующих Каронину писателей-народников.
Показ этого пробуждения — большая заслуга Каронина.
«Вне деревни он кормился, а деревня давала ему
только одну траву. Но, важнее всего, вне деревни его не ос-
58

корбляли, деревня же предлагала ему ряд самых
унизительных оскорблений. Страдало человеческое достоинство,
проснувшееся от сопоставления двух жизней, и деревня
для Демы в его представлении стала местом мучений».
Таков итог, к которому пришел Дома и другие параш-
кинцы. Трагедия крестьянской России, раскрытая в
рассказе «Как и кула они переселились», факт
исчезновения деревни Парашкино не придуманы
Карениным.
Это явление было типичным, особенно для 80—90-х
годов прошлого века. Ему много места уделяет в своих
ранних трудах В. И. Ленин. Крестьянская община па-
рашкинцев распалась безвозвратно, как распадалась она
по всей капитализирующейся России. И ничто не могло
препятствовать этому. Таков закон исторического
процесса. Каронин показал это с такой глубиной и
убедительностью, с какой не сумел никто из народнических
писателей. Он, конечно, сожалеет о гибели общины,
которая поддерживала и развивала в крестьянах принципы
коллективизма, удерживала их от нравственного
разложения, спасала от волчьего эгоистического мира
капиталистических отношений, мира «мелочей и пустяков»,
лишенного больших общественных идеалов: «Так кончили
парашкинцы, вместе с ними кончился и героический
период деревни, вступившей после того на путь мелочей и
пустяков». Именно о всесильной и разлагающей власти
«мелочей жизни» собственнического общества писал
несколько позднее Салтыков-Щедрин. Как и другие
писатели-народники, Каронин рисовал только грабительские,
а не прогрессивные стороны капитализма. «Какой
подлый, какой тупой и недальновидный класс — эта
буржуазия! Сколько распутства она вносит в страну и сколько
жертв от нее требует!» 51,— с горечью говорил Каронин.
Он показывал не внутренний процесс возникновения
сельской и городской буржуазии из среды крестьянства и
капитализирующегося дворянства, а нашествие ее в
деревню или в город уже в готовом виде, как явление
внешнее, не свойственное духу русского народа. Поэтому
и образы мироедов в его произведениях схематичны, в них
выделены лишь ведущие социальные черты.
51 С. Каронин (Н. Е. Петропавловский). Сочинения в двух томах,
т. 2. М., 1958, стр. 232.
59

Впрочем, Каронин раскрыл и конкретные условия,
которые способствовали возникновению кулачества. Многие
герои его очерков и рассказов подходили вплотную к
той грани, которая отделяет крестьянина от кулака, но
переступать ее не решались. В них вдруг просыпалась
совесть трудящегося человека. И то же время послере-
форменная деревня была поставлена в такие условия,
что своим трудом, честным путем крестьянин не имел
возможности прокормить семью. Жизнь была построена
не на труде, а на изворотливости. Не к чему было
приложить руки: и земля, и скот — все перешло к мироедам.
Это была не жизнь, а «круг оподления или страдания, из
которого люди идут совсем как из омута и появляются
на свет божий поломанными, разбитыми и одурачен-
ными» 52.
Послереформенная жизнь крестьянства 70—90-х годов,
как ее изображали писатели-народники, прошла две
стадии: стадию «героическую», т. е. стадию борьбы за
сохранение общинных устоев, стадию надежд и упований,
и стадию «пустяков и мелочей», то есть окончательного
разорения, гибели всех иллюзий, когда жизнь
крестьянина потеряла всякую материальную основу и вступила в
область какой-то дикой фантастики, где нет ни
реальных деловых взаимоотношений людей, ни созидательного
труда, а господствуют только изворотливость, случайность,
«пустяки». Именно такую картину рисовали «Рассказы о
пустяках». В них очень убедительно раскрыта
полнейшая беспомощность ограбленного крестьянства перед
лицом многоликих эксплуататоров. Это уже процесс не
раскрестьянивания, а умирания: «Никто не живет тою
правильною, законною жизнью, которую требует земля и
связанные с ней сельские работы. Труд, сопряженный с
мучительством, стал невозможен. На его месте явился на
деревенской улице «момент», который и ловят. Не всем,
конечно, попадает удача. Громадное большинство только
разевает рот, но ухватить ничего не может. И только на
долю ничтожного меньшинства достается добыча» 53. Это
звучит как прямая полемика с Г. Успенским, воспевавшим
поэзию крестьянского труда. Деревенскому пролетариату
52 С. Каронин. Сочинения, т. 1, стр. 221.
53 Там же, стр. 236.
60

не на что было надеяться. «Из этого положения два
выхода: если житель во что бы то ни стало желает улучшить
свою жизнь, то не должен гнушаться кулачества и других
видов негодяйства, или должен бросить все и жить, как
бог пошлет» 54.
Основная масса крестьян выбирала второй выход. Если
даже они волей случая и вступали на путь
«кровопийства», то очень скоро бросали все и возвращались к
старой жизни.
С. Каронин так же, как Г. Успенский, убедительно
показал, что «в каждом мужике сидит кулак» 55, раскрыл
путь формирования человека-собственника, процесс «обес-
человечивания» в хищническом мире.
Иван Чихаев из рассказа «Солома» начал обирать
крестьян с того момента, как продал соседям в розницу на
корм скота солому — единственное свое богатство.
Полученные деньги заразили его страстью к накоплению, к
мироедству, они же изменили внутренний и внешний облик
Ивана. «Мысли Чихаева сделались звериными, поступки
бессовестными. Дом» свой он превратил в нору. А разве
в норе может быть совесть, которая мыслима только
среди общества людей? В норе теряется представление о
том, как надо поступать с людьми. Единственная
нравственность в норе состоит в том, чтобы не повредить себе
самому. И Чихаев у себя в избе, отрешенный от всего
мира, планировал самые противообщественные, вредные
деяния на будущее» 56. Угасшую совесть Чихаева и его
мирскую душу возродил суд над старостой, ограбившим
деревню. «Испытав на себе, как страшно отделяться от
людей, он никогда больше не мог питать в себе
одинокие и негодяйские замыслы против окружающих». О
тяжелых переживаниях, связанных с процессом
накопления собственности, вспоминает и крестьянин Болотов,
живущий в мире «пустяков» и «мелочей» (из рассказа «Две
десятины»): «Главное, эта самая мысль зачала меня
мучить: спрятать ничего нельзя. И все мне кажется, что
домашностью связан я по рукам и ногам: подобно рабу я
у нее» 57. В безумное рабство собственности попал и ни-
54 Там же, стр. 221.
55 Там же, стр. 463.
56 Там же, стр. 243—244.
57 Там же, стр. 210.
61

щий мужичонко Зюзин, который, истязая все семейство,
в течение» 15 лет накопил сорок рублей и уже не мог
ничего видеть и жизни, кроме засаленных грошей. Вся
его жизнь — это каждодневное «опустошение дома и вы-
мучивание грошей». Такова страшная, испепеляющая
душу сила капиталистических отношении в деревне. Никто
до Каронина не показал этого с такой убедительностью
и глубиной.
И заслугу Каренину надо поставить еще и то, что он
раскрыл политический и экономический союз помещика и
мироеда-буржуа, их общий фронт против разоренного
реформой крестьянина. В рассказе «Союз» Каронин показы-
вает совместные злодеяния барина-помещика и кулака
Епишки Колупаева. «Союз был все-таки заключен, союз
оборонительный и наступательный. Через некоторое
время Петр Петрович вошел во вкус своей новой роли. Он
увидел, что жить так легко ... Он и Епифан Иванович
теперь закадычные друзья. Вместе они оперируют,
заодно создают проекты и часто за одним столом пьют и
кушают. Дружба, конечно, хорошее дело, но замечательно,
что от такого неожиданного союза парашкинцы —
взвыли».
Подобный же союз был у либеральничавшего
барина Шипикина и мироеда Тараканова из рассказа
«Праздничные размышления». «Тараканов брал на себя самую
наглую и бесстыдную роль, а Шипикин пользовался
результатами этого бесстыдства. Тараканов, например,
представлял мировому судье полвоза векселей, и
одурелые мужики валом валили — одни к Тараканову, чтобы
написать еще несколько возов векселей, другие к Шипи-
кину, чтобы даром свалить ему свой хлеб». И если
Тараканов нагло торжествовал над разоренной деревней и не
скрывал своей радости, то барин Шипикин корчил из
себя либерала и славянофила. «Одурачив мужика, он до
небес принимался хвалить «чисто русский ум», «широкое
сердце народное»... вознаграждал его словами «пуп»,
«здоровое ядро» и пр.» Для обобранного мужика Чилиги-
на между примитивным хищником Таракановым и
«культурным» либералом Шипикиным не было никакой
разницы. Шипикин был еще гаже и страшнее, так как
лицемерил и юродствовал.
Отмечая беспощадный характер реализма Каронина,
Плеханов писал: «Невозможно передать то невыносимо
62

тяжелое впечатление, которое производит этот рассказ
(«Рассказ о парашкинцах».— М. Г.)... Краски так черны,
что читатель невольно спрашивает себя: неужели здесь
нет никакого преувеличения? К несчастью,
преувеличения нет, автор ни на шаг не отступил от печальной
русской действительности» 5Н.
Староста из рассказа «Солома», воруя крестьянские
мирские деньги, делает это потому, что чувствует
всеобщую смуту, беззаконие и несправедливость. «Кругом
темнота; холод, голод и равнодушие; гибель человеческих
связей и крушение общественных порядков... Это вроде,
как чума».
Рассказы Каронина — действительно летопись
«перерождения русского крестьянства» в новый класс —
пролетариев. Личность человека, его внутренний мир
раскрываются Карениным на широком фоне столкновения
персонажа со всем противостоящим ему враждебным социальным
строем. Поэтому каждый парашкинец, являясь
конкретным лицом, несет в себе обобщенные черты угнетенного
народа России в целом.
«...Савося был обыкновенный мужичок ... У каждого
читателя есть известное представление мужичка — не Па-
хома, не Якова Петрова, а просто мужичка,— и пусть он
оглядит умственным взором это представление. Просто
мужичок одевается в худой полушубок, пропитанный бог
знает чем, лицо его вообще не мытое, руки похожи на
осиновую кору; борода обыкновенно пестрая. Выражения
на лице его обыкновенно нет никакого, если не считать
испуга, постоянно рисующегося на нем, словно он
ожидает с минуты на минуту окрика или затрещины»,—
таков тип мужика-раба, мужика, живущего «мелочами
жизни». Вспомним аналогичный образ мужика у Г.
Успенского. Этот портрет очень емкий, передающий и внешние
и внутренние свойства оригинала. Типы Каронина при
всей их классовой определенности объемны, многогранны.
Вопреки Г. Успенскому, Каронин показал не
благотворную власть земли над русским крестьянином, а злую
силу этой земли, терзающую душу и тело мужика-раба на
протяжении сотен лет, подлинный «идиотизм деревенской
жизни».
68 Г. В. Плеханов. Искусство и литература, стр. 566.
63

Если у других писателей-народников, как и у Глеба
Успенского, все лучшие нравственные, человеческие
качества мужика формировались его неразрывной связью с
трудом на земле, то у Каронина нищая, дремучая
деревенская жизнь наделяла человека только животными
инстинктами, создавала не глубоко чувствующую и
мыслящую личность, а несчастного, загнанного зверька,
боящегося и стихийных сил природы, и сильных, сытых,
властных людей. «Истинный крестьянин» Г.
Успенского — это «могучий дуб», корни которого в земле.
Крестьянин же Каронина — «жалкая трава», которую топчут
все, кому не лень. Его душа не способна воспринимать
поэзию окружающего мира потому, что п нем «произошло
перерождение» в одну сторону, в сторону запряженной в
воз лошади; умственная и сердечная его половина чуть-
чуть светилась... На небе он видел только тучки, которые
дают дождь или снег; солнце ему было любопытно
постольку, поскольку оно способствовало росту ярицы и
овса; в реке он видел только случай намочить лыка или
напоить кобылу и иногда самому напиться. Лес
представлялся дровами, луга — сеном, а вся земля — пашней, рас-
ковыренной сохой».
Это, разумеется, прямая полемика с Г. Успенским.
Деревня не только не приносит душевного спокойствия
крестьянину, а наоборот, «обрывает» ему нервы, ранит душу
(рассказ «Деревенские нервы»). Как и революционные
демократы, Каронин считал необходимым говорить о
народе самую жестокую правду, потому что иначе
невозможно было пробудить его политическое сознание,— ту
самую правду, которую так бесстрашно сказал
Чернышевский в романе «Пролог» — о духовном рабстве
народа, порожденном многовековым социальным гнетом.
Плеханов в статье о Наумове выразил надежду, что
литература впредь будет изображать «не детей, которых
надо воспитать, не несчастненьких, которых надо
облагодетельствовать, а товарищей, с которыми надо идти
рядом, деля и радость, и горе, и поражения, и победу...» 59
Эта правда обусловлена была самоотверженной
любовью писателей-народников к трудящемуся люду России,
видевших в нем единственного преобразователя мира:
«Я счастлив уже тем, что судьба дала мне возможность
50 Г. В. Плеханов. Искусство и литература, стр. 614.
64

с детства наблюдать Жизнь нашего простолюдина,
оценить гибкий, мощный ум его ... постоянно слышать его
речь, дышащую неподдельным юмором и сарказмом, не
раз видеть поразительные примеры мужества и энергии,
скажу без преувеличения — беспримерные. Такой народ
стоит того, чтобы посвятить ему свои силы, и я до
конца дней своих останусь верен задаче служить, по мере
данных мне природою способностей, моей родине и
народу» 60,— писал Наумов в 1881 г.
Почти все писатели-народники изображали совершенно
неизвестную дотоле жизнь национальных меньшинств
царской России и переселенцев, искавших счастья в
далекой Сибири, в Башкирии, на Алтае. Особенно
потрясающую картину жестокого угнетения народов Алтая рисует
цикл очерков Наумова «Горная идиллия»: «Как мухи,
с голоду инородцы эти мрут, и все потому, что ни от
кого защиты им нет... И купцы, сударь, и зажиточные
крестьяне пользуются, и господа чиновники маху не
дают»,— с грустью констатирует мещанин Еремин. Через
рассказ Еремина, через опрос местных богачей и
общинных бедняков, через разговор с кулаком Назаром автор
наглядно показывает это вырождение народов Алтая,
безжалостное ограбление их целой бандой угнетателей.
В «Горной идиллии» изображены не только
бессловесные рабы, но и представители угнетенных народов,
страстно протестующие против своего скотского положения.
Таков Абыш Сагманыч — крестьянин, над которым
издевается русский кулак Сысоев. Честный, не терпящий лжи,
доверчивый, как ребенок, Абыш гневно обличает наглого
и бесстыдного кулака. Речь его отрывиста, горяча,
убедительна. Он весь — протест и возмущение. А его
сородич Кимык ведет борьбу за свои права с полным
спокойствием и чувством собственного достоинства.
(«Смуглое лицо его... было смело й энергично».) Он не кричит,
как Абыш, а презрительно иронизирует по поводу
хищных замашек кулака. Но в конце концов
победителями оказываются все же кулаки. Народы Алтая
поставлены в такие условия, что защиты у них нет: спасаясь от
60 С. Кожевников. Николай Иванович Наумов. Новосибирское обл.
изд-во, 1952, стр. 41.
65

голода, они вновь и вновь вынуждены идти на поклон к
кулакам. Подлинные факты и бытовые истории,
жанровые сценки в «Горной идиллии» перемежаются
публицистическими выводами и суждениями автора, как бы под-
водящими итог всему рассказанному. Иногда автор свои
обобщенные выводы делает в виде лирического монолога:
«Я прислушался к гулу волн его (реки Кандалеп.—
М. Г.), и мне почудились в нем стон и подавленные
рыдании. Под влиянием всего слышанного мною, в уме
невольно пробежала мысль — не плачет ли Кандалеп о
жалкой участи этих чудных, поражающих своим
величием гор, превратившихся теперь в арену всевозможных
эксплуатаций. И мне стало больно за это добродушное,
безжалостно разоряемое и постепенно вымирающее племя».
Использует Наумов и народный фольклор,
повествующий о безысходной жизни калмыков и других
национальных меньшинств. На этом же материале построен и цикл
очерков Г. Успенского 80-х годов («Поездки к
переселенцам»), в котором дан острый публицистический
анализ катастрофического положения огромной массы
русских переселенцев, обманутых и ограбленных.
Политические выводы Успенского столь же резки и
определенны, как и Наумова.
Как мы видим, слабые, реакционные стороны
народнической теории не помешали большинству
писателей-народников нарисовать подлинно реалистические картины
народной жизни пореформенной России, поднять ее
новые, нетронутые пласты. Все они, говоря словами
Плеханова о Каронине, «несмотря на свои народнические
пристрастия и предрассудки, взялись за изображение именно
тех сторон народной жизни, от столкновения с которыми
разлетятся и уже разлетаются в прах все «идеалы»
народников» 61.
Противоречие между социально-утопическим
мировоззрением и реалистическим методом изображения
народной жизни у народников, как сказал Короленко, снимала
«сама жизнь». «Вместе с народнической литературой
наше поколение изучало народ, которому приходилось
показывать социальную арифметику; оно изучало его также
практически, целым опытом народническо-пропагандист-
ского движения. И мы были поражены сложностью, про-
61 Г. В. Плеханов. Искусство и литература, стр. 556.
66

тиворечиями, неожиданностями, которые при этом
встретились. Но эти разочарования, причиняемые
столкновениями с живой жизнью, имеют особое свойство: их
исцеляет сама жизнь» 62.
В. И. Ленин, говоря об ограниченности народнической
критики капитализма, писал: «Народник считает
достаточным для критики капитализма — осудить его с точки
зрения своих идеалов, с точки зрения «современной
науки и современных нравственных идей». Марксист
считает необходимым проследить со всей подробностью те
классы, которые образуются в капиталистическом
обществе, считает основательной только критику с точки зрения
определенного класса,— критику, основывающуюся не на
моральных суждениях «личности», а на точной
формулировке действительно происходящего общественного
процесса» (1,466).
Эта ограниченность народнической теории в известной
мере все же сказалась в творчестве
писателей-народников, которые очень часто осуждали капитализм именно с
точки зрения «нравственных идей» и соответственно
этому строили образы народа и эксплуататоров. Но, вместе
с тем, они, несомненно, вели эту критику с позиций
угнетенной массы, а некоторые из них даже пришли к
мысли об особой роли нарождающегося пролетариата.
Мы показали своеобразие народнической прозы в
создании образа народной массы. Но масса эта не была для
писателей-народников одноликой в своей пассивности и
рабском терпении. Наряду с невежественным, забитым и
покорным большинством они первые разглядели новые
типы людей — разумных, полных чувства собственного
достоинства, сознающих всю несправедливость
эксплуатации и пытающихся бороться с ней. Они раскрыли
процесс пробуждения классового сознания народа. В
конкретной форме этого не мог раскрыть даже Щедрин, хотя
он и чувствовал и осознавал духовный рост народных
масс. Еще в 60-е годы Щедрин с горечью констатировал,
что «русский мужик... беден сознанием своей бедности».
Он понимал, что «покуда народные массы еще не в со-
62 В: Г. Короленко. Собр. соч. в десяти томах, т. 8. М., Гослитиздат,
1954, стр. 65.
67
3*

стоянии выделить из себя отдельных героических
личностей, эта точка зрения на художествонное воспроизводе-
ние народной жизни (т. е. показ не личности, а
массы,— М. Г.) есть единственно верная» 63. Но в 70-е годы,
в период героических подвигов революционного
народничества, литература уже имела достаточно жизненного
материала для создания образа героической личности из
народа. И народническая литература по только нарисовала
потрясающие картины материальной и духовной нищеты
народа, но и наглядно показала становление черт нового
человека, подготовив тем самым огромный конкретный
материал не только для литературы последующего време-
пи, но и для деятелей русского революционного
движения.
Одно из противоречий народнической теории, как
известно, содержалось в постановке вопроса о личности и
народе, о массе и вожде. Теоретики народничества, с
одной стороны, призывали личность «раствориться в массе»,
подавить в себе все личное и индивидуальное, положить
свою жизнь на алтарь народа, видя в нем единственное
божество, а с другой стороны, они считали эту же
интеллигентную личность чуть ли не всесильной, способной
повернуть социальное развитие России в желательном ей
направлении и в удобное для нее время.
Именно этой уверенностью в могуществе
просвещенного разума интеллигента и были порождены надежды
народников на быстрый революционный переворот в
России. Это противоречие сказалось и в художественном
творчестве писателей-народников. Мы находим у них
образы народных борцов, действующих стихийно, и
образы революционных интеллигентов, не видящих реальной
силы и опоры в народе. И те, и другие переживают
глубокую духовную драму, порожденную этой
разобщенностью.
Но даже и такие одноплановые положительные
образы борцов за новое социальное общество чрезвычайно
интересны и самобытны.
Определяя задачи литературы о народе, П. Засодимский
в программной статье первого номера народнического
журнала «Русское богатство» писал о том, что эта
литература «должна выяснить те идеалы, которые носятся в
63 Я. Щедрин (М. Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. 8, стр. 353.
68

народном сознании. Должна указать, как видоизменялись
эти идеалы под влиянием времени и исторических
обстоятельств» 64.
Эти задачи были определены еще в конце 60-х годов
Щедриным, который требовал от литературы
повернуться лицом к народу и именно там, в гуще народной,
искать положительные типы будущих преобразователей
России. «Положение современной русской литературы можно
сравнить с положением исследователя, которому
предстоит уяснить совершенно новый вопрос... Новая русская
литература не может существовать иначе, как под
условием уяснения тех положительных типов русского
человека, в отыскивании которых потерпел такую громкую
неудачу Гоголь... Весь вопрос в том, где искать этих
деятельных и положительных типов. Очень может статься,
что та среда, в которой они обретаются, представляет
собой грубую и неприятную на взгляд массу,
изнемогающую под игом разнородных темных сил... Но не менее
несомненно и то, что иной среды, от которой можно
было бы ждать живого, не заеденного отрицанием слова,
покуда еще не найдено» 65,— писал Щедрин в статье
«Напрасные опасения».
64 «Русское богатство», 1880, № 1, стр. 87.
65 И. Щедрин (М, Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. 8, стр. 57, 58.

Глава вторая
НОВЫЕ ЛЮДИ
«Внутренняя сложность
нового тина и бедность его внешней обстановки» мешает его
реалистическому глубокому раскрытию»,— писал Щедрин1.
Шестидесятые годы были, по мнению Щедрина, только
годами «подготовления почвы, собирания материала,
честной разработки его». Чернышевский в романе «Что
делать?» первый приступил к созданию положительных
типов новых людей и поднял вопрос «о необходимости
новых жизненных основ и даже указал на эти основы».
Щедрин восхищался прозорливостью и смелостью мысли
Чернышевского, но считал излишним и даже снижающим
идейную силу романа изображение «тех подробностей,
для предугадания и изображения которых
действительность не представляет еще достаточных данных» 2.
Щедрин с большой симпатией относился к типу
нового человека Чернышевского, особенно к образу
Рахметова. Он считал подлинно типичными, а не выдуманными
основные черты его: самоотверженность,
самопожертвование ради идеи, аскетизм. Для того периода
общественной борьбы эти черты были особенно необходимы.
«Бывают такие горькие минуты в жизни человечества,
когда нужно без устали твердить ему о самоотвержении,
о великой, очищающей роли самопожертвования... Даже,
пожалуй, об аскетизме... В такие эпохи самоотвержение
есть обязательный закон для всего мыслящего»3.
В 70-е годы представление о типе нового человека
значительно расширилось и конкретизировалось, но его
1 Я. Щедрин (М. Е. Салтыков). Поли. собр. соч., т. 8, стр. 57—58.
2 Там же, т. 6, стр. 326.
8 Там же, стр. 337.
70

основные черты остались теми же, потому что
обстоятельства, в которых ему предстояло действовать, мало
изменились.
И 70—80-е годы положительный герой, новый человек
России, перестал быть «секретно мыслящей» личностью,
«истекающим кровью анонимом» (Щедрин). Он стал
человеком «своего типа», обрел определенное общественное
лицо, которое нашло отражение во многих произведениях
демократической литературы этих лет: «Нови» И.
Тургенева, циклах очерков Г. Успенского, в романах — И.
Кущевского «Николай Негорев, или благополучный
россиянин», И. Омулевского «Шаг за шагом», Н. Хвощинской,
К. Станюковича, А. Осиповича-Новодворского, Н. Бажи-
ина, Н. Благовещенского, В. Дмитриевой, В. Берви-Фле-
ровского и многих других. С него был уже снят покров
таинственности и сверхчеловечности, свойственный
образу Рахметова. Он не только готовил себя к деятельности
среди народа, он действовал, ошибался, побеждал,
страдал и радовался. Люди этого типа мечтали
«раствориться в массе народа» и с возмущением отвергали
рассуждения о героичности их поступков. «Какие мы герои?..
Мы все просто люди своего типа, как пахарь — человек
своего типа» 4,— говорит студентка Побединская из
рассказа Златовратского «Надо торопиться». Огромная
заслуга народнической беллетристики в том, что она
нарисовала не только типы интеллигентов-демократов, идущих в
народ, но и типы народных борцов — «положительный
тип русского простолюдина», о котором мечтал Щедрин,
а также показала становление нового человека в
процессе классовой борьбы. Именно народническая
литература и демократическая литература 70—80-х годов в
образах революционных борцов создала особый «тип красоты
истекающего кровью сердца» 5.
Характеризуя народдика 70—80-х годов, Степняк Крав-
чинский относил его к тем людям, «которые
выдвигаются скорее религиозным, чем революционным движением.
Социализм был его верой, народ его божеством» 6.
Черты фанатизма и жертвенности, конечно, были
свойственны многим революционным деятелям и этого периода. Но
4 Я. Н. Златовратский. Собр. соч., т. 6, стр. 447
5 Там же, стр. 339.
6 С. Степняк-Кравчинский. Подпольная Россия. М., 1960, стр. 36.
71

в 70-е годы положительные типы революционных деяте-
лей не только не чувствовали себя одинокими среди
народа, а считали себя полномочными представителями
массы, готовой к революции. Это отметили в своих
воспоминаниях Аптекман, Дейч, Дебагорий-Мокриевич и другие
участники движении. «В 73—74 годах вся масса
русского народа представлялась нам более или менее
однородной и почти готовой к поголовному восстанию... Всякий
верил, что за ним стоят миллионы крестьян, и эта вера
неудержимо толкала вперед» 7. В своих «Воспоминаниях»
В. Дебагорий-Мокриевич писал о том, что в народе он и
его товарищи обнаружили, в основном, два типа: тип
романтиков и людей практического дела, «прямых и крепких,
как лесной дуб». «Дед представлял собою несколько
романтический тип. Он любил слушать, когда кто-нибудь
читал стихи или пел песни... Все замысловатое,
фантастическое привлекало его внимание. Выражался он всегда
несколько витиевато» 8. Романтиков было большинство.
Эти черты, в той или иной степени, получили
отражение и в художественном творчестве
писателей-народников. По-разному, в зависимости от характера их
мировоззрения.
У всех этих писателей типы активных,
пробуждающихся к общественной деятельности и к борьбе крестьян
отмечены героико-романтическими чертами. Многие из
этих образов можно охарактеризовать словами Тургенева
о Нежданове — «романтики реализма». «Они тоскуют о
реальном и стремятся к нему, как прежние романтики
к идеалу» 9.
Особенно ярко сказалось это в творчестве
Златовратского. «Нигде, кажется, нет стольких «мечтателей», как
среди нас, русских... И никогда, кажется, не плодилось
у нас столько этих «мечтателей», как в годы,
непосредственно предшествовавшие и следовавшие за
«освобождением» 10,— писал он о своих положительных героях.
Представляя основную массу крестьянства защитницей
общинных, коллективных устоев, Златовратский создал
образы народных романтиков — «людей мечты», людей не
от мира сего, воплощающих в себе общинную народную
7 М. Дебагорий-Мокриевич. Воспоминания. Изд. 3. СПб., стр. 289.
8 Там же, стр. 251.
9 «Литературное наследство», т. 76, стр. 108.
10 Н. Златовратский. Воспоминания. ГИХЛ, 1956, стр. 269.
72

душу. «Птаха» Мин, со словами, «яркими, как мотыльки»;
«бестелесный образ Фимушки... как мотылек, такая же
легкая и словно вся прозрачная»; образ Аннушки «тоже...
из блуждающих теней» 11 и многие другие — все эти
образы, милые сердцу автора, построены по одной схеме.
Во всех них ведущими чертами являются отвлеченность
от мирской суеты, преданность одной ведущей, в данном
случае, народнической идее — идее патриархальной
общины и праведного мужицкого мира. Мин, по выражению
интеллигентки-народницы Лизы,— «одна бесконечная не-
изживаемая вера в правду жизни, в то, что в этой
жизни должна быть правда и что только мы ее не умеем
найти». Но Мин не борец, не строитель, даже свое
хозяйство он не умеет, да и не хочет, вести как следует.
Он — фанатик и ждет, что правда сама придет в
крестьянский мир и перестроит его. Более того, он даже
призывает народ к пассивности, к долготерпению.
Мужицкая правда, разукрашенная цветами воображения и
фантазии, была только в голове Мина и вся его деятельность,
в сущности, сводилась к «умствованию» «над новыми
формами правды», то есть к утешению страждущих, к
отвлечению их от мирских дел в область утопии. Так,
образ фанатичного общинника становится образом
антиобщественным.
Таковы же Ульяна Мосевна и даже бывший бунтарь
солдат, ведущий за собой нищую толпу на поиски
справедливой мужицкой земли. Ульяна уж совсем послушное
и пассивное орудие взрастившей ее общины. «Как чистая
губка из народной жизни, профильтровав все это в своей
бесхитростной романтической душе, она ничего не
прибавила... душа ее была только фильтр, не придававший
тому, что через него проходило, ни собственного цвета, ни
запаха, ни вкуса».
Как и Мин, солдат больше всего боится приземления
души. «Для мужичка земли у господа много... Главная
сила, чтобы нас пообдуло... Только бы ветром пахнуло
с весны, да спрыснуло б дождем, да солнышко теплым
лучом приласкало...» Все эти типы — потребители
правды, а не борцы за нее. Они — плод утопической теории
автора. И не случайно М. Горький назвал Н.
Златовратского «сладкогласым обманщиком».
11 Там же, стр. 227.
73

Положительный образ мужика-общинника, защитника
патриархальных основ, не исчезает в творчестве Злато-
вратского и в 80—90-е годы. Он, в сущности, почти не
изменился: тот же чистый душой романтик, готовый
отдать жизнь на благо мужицкого коллектива, строивший
и свою семью по принципам общины. Трагические
столкновения с враждебной, неузнаваемо изменившейся
действительностью очень часто приводят ого к духовной дра-
мо, к трагической гибели, но никак не к разочарованию
в самих общинных устоях. По-прежнему он возлагает
вину на злые силы действительности, окружающей общину.
Таковы крестьяне: Онуфрий из рассказа «Деревенский
король Лир», Авраам из одноименного рассказа, Кабан из
рассказа «Горе старого Кабана». Эти люди — неразрывная
часть общинного коллектива, оторвавшись от крестьянской
общины, погибают. Такова судьба и Онуфрия, и Кабана.
Первый изолировал себя сам, отдав при жизни хозяйство
детям, второго сделал «барином» его сын-кулак. Остается
благополучен и жив Авраам, воспитавший в таком же
патриархальном духе сына, вместе с которым они смогли
победить злодейские замыслы другого сына — кулака
Платона, пришедшего к ним из города.
Нельзя сказать, что Златовратский не показывал
пробуждения личности в народной забитой массе. Как
правило, его крестьяне полны чувства собственного достоинства,
но идет оно не от сознания своих социальных прав, а от
духовной опоры все на ту же общину. «Ведь я, брат, ею
и силен... Кабы не артель, так где бы мне королем
быть!» — говорит Онуфрий («Деревенский король Лир»),
Присяжные пеньковцы возмущены издевательством
чиновников потому, что те «плюют в бороду» не только
Луке или Савве, но в их лице — всему пославшему их
«опчиству».- «Пора и себя спознать, что тоже люди...
Пора в ум войти»,— говорит Бычков своим сотоварищам
присяжным, видя издевательства чиновников. И даже
«добровольный статистик народного греха и несчастья»,
Архип Сук, острее и обобщеннее других воспринимавший
социальную несправедливость, даже и он способен только
на проповедь моральной ответственности народа за все
происходящее, а не на призывы к борьбе с социальным
миром, порождающим это зло. Он зовет мужиков
«ощущать свою близость к этому народному греху и
несчастью», свою «нравственную обязанность к нему», вселяет
74

и их Души «начало взыскания карающего бога», то есть,
и сущности, приходит к толстовскому непротивлению злу
насилием, к моральному самоусовершенствованию.
Совпадение с учением Л. Толстого здесь не случайно. В
последний период творчества Н. Златовратского оно
скажется очень явственно.
Но даже романтики общины свободны были только в
области грез, для действия — руки их были связаны.
Подлинной духовной раскованности личности, материальной
и политической независимости у Златовратского
достигают только «умственные мужики» — кулаки, вроде Петра
Волка из «Устоев». Но достигают они этого полной
изолированностью от народа, от среды их взрастившей. Де-
виз Петра: «Ни ты ни к кому в душу не лезешь, ни,
в твое расположение никто носа не сует». Он —
законченный индивидуалист и духовно, и социально. Общество
для него— лишь средство наживы.
Придя, в сущности, к мысли о том, что правда,
счастье в сознании человека, зависят от него самого,
положительный народный герой Златовратского тем самым
вступал в полемику с героем
революционно-демократической литературы тех лет. Глава «Устоев» — «Сон
счастливого мужика» — насквозь полемична по отношению к
«Кому на Руси жить хорошо». У Златовратского счастье
народа — в патриархальном прошлом, в своеобразном
кулацком социализме «хозяйственных мужиков», в то время
как Некрасов, Щедрин и их школа искали его в
революционном будущем. Поэтому «зрелище бедствий
народных» привело Гришу Добросклонова Некрасова,
непочтительного Короната Щедрина и многих им подобных
«в стан погибающих» за великое дело народа. Они
нашли свое счастье в борьбе за права народа, за его
светлое будущее. Прошлое для них было полно страданий
и беззакония.
Народные положительные образы
романтиков-общинников у Златовратского вступают даже в противоречие с
созданными им в 80—90-е годы положительными
образами активно действующих народников-интеллигентов.
К положительным народным типам Златовратского
очень близки и многие народные типы, созданные
Нефедовым. В произведениях Нефедова о рабочих (цикл
очерков «Наши фабрики», «Святки», «Девичник»), несмотря
на явное и активное сочувствие автора страданиям обез-
75

доленного российского пролетариата, нет положительных
образов. Очерки рисуют каторжную, нищую или пьяную
жизнь, в которой человек почти полностью теряет свой
духовный облик, превращаясь в измученное животное, не
способное мыслить и бороться.
Человек обретает положительные душевные качества и
счастье у Нефедова только при помощи деревенского
мира и бога или по воле счастливого случая. Именно так
нашли свое счастье крестьяне — Варнава (повесть
«Чудесник Варнава»), Степи Дубков — герой одноименной
повести, работница Нина Евлампиевна и фабрикант
Геннадий Яковлевич из повести «Семь ключей». Даже
окружающим крестьянина Варнаву людям кажется странным
его переход от пьяной и беспутной жизни к праведной
и благополучной. Они приписывают эту перемену
«нечистой силе». Но сам автор склонен, видимо, объяснять эту
эволюцию той жестокой «наукой», которую преподал
однажды деревенский мир пьяному дебоширу Варнаве. Что
касается образа крестьянина Стени Дубкова, то этот
любимый положительный герой Нефедова создан по всем
правилам либерально-народнической теории 80—90-х
годов, что ярко свидетельствует о конечном итоге идейной
эволюции писателя, сползании его в лагерь реакции.
Стеня, воспитанный деревенским миром, любит деревню
и презирает фабричных за их разврат и умственную
пустоту. Стеня соединяет в себе физическую силу
«умственных» мужиков Златовратского с чистой душой «птахи»
Мина. Уже его внешний облик — облик былинного Ми-
кулы Селяниновича: «Стоило взглянуть на эту высокую,
широкоплечую и словно отлитую из бронзы фигуру,
увенчанную темной шапкой кудрявых волос, мужественное
лицо с большими серыми глазами и мягким носом и руки,
похожие на две здоровенные слеги, чтобы невольно
проникнуться к деревенскому юноше должным уважением
и одновременно почувствовать перед ним все свое
физическое ничтожество. А голос? Не одни птицы в страхе
летели прочь,— коровы шарахались в сторону, а
взрослые люди, если невзначай услышат, пугались и
торопливо крестились» 12. Но этому богатырю автор дал
ангельский характер. Его речи и поступки настольно примерны,
что образ Стени становится иконой, теряет все живые
12 Ф. Д. Нефедов. Повести и рассказы, т. III, стр. 227.
76

черты. Слащавая сентиментальность автора доходит до
своего апогея, когда он начинает рассказывать о том,
как Стени переделал нравы всей деревни при помощи
чтения книг. Основная идея повести раскрывается автором
при прямом сопоставлении Стени и его товарищей с
фабричной молодежью на призывном участке: «Вот
богатыри-то! — переговариваются в толпе. — Таких и раздевать
не надо: прямо отсылай в гвардию. Зато какими жалкими
и несчастными выглядели фабричные парни: худые,
изможденные, с неестественным желтым и землянистым
цветом лица, они казались точно выходцами с того света» 13.
О возвращении к земле, к крестьянскому труду мечтает
и друг Стени, второй «богатырь» деревни Копнино —-
Белов, служащий в городе.
Образы сознательных борцов из народа, людей новой
социальной формации, смогли отчетливее других
наметить в 70—80-е годы наиболее близкие к революционной
демократии П. Засодимский и С. Каронин-Петропавлов-
ский. Заметные шаги делал в этом направлении и Н.
Наумов.
У Засодимского это народник, пытавшийся
противостоять миру эксплуататоров посредством
усовершенствованной крестьянской общины, у Каренина — рабочий,
поднявшийся к культуре и просвещению со дна
деревенского невежества. У Наумова черты «нового человека» —
сознательного протестанта и борца — только проступают
в душах многих народных типов. Но они уже
явственно видны, и становятся ведущими в их характере,— и в
этом огромная заслуга писателя.
Засодимский рисовал Кряжева в начале
народнического движения, в период «хождения в народ», когда
демократическая интеллигенция только начинала
«осваивать» духовный мир народа. Положительный же
народный тип у Каронина возник в завершающий период
«хождения» — период разбитых иллюзий и поисков новых
путей общественного развития России.
Отсюда разница и в социальной обстановке, и в
духовном развитии героев. Но общность идейных позиций и
творческого метода обусловила сходство многих
основополагающих черт характера этих народных положительных
типов.
13 Там же, т. II, стр. 297.
77

Дмитрий Кряжев — герой «Хроники села Смурина»
(1874), передовой крестьянин-народник, борющийся за
переустройство деревни на основе крестьянской общины.
Он организует и деревне школу, кузнечную артель,
ссудную кассу, эта община, таким образом, несколько
отличается от примитивно-патриархальной общины, изображен-
ной Златовратским, но цели их, в сущности, одни и те
же. Герою Засодимского грезится счастливая
социалистическая деревня без угнетенных и угнетателей, где царят
труд и мир. «В огромной светлой кузнице работает он
не один, много, много народу работают с ним... все
трезвы, здоровы, веселы... А чудесная песня все несется и
несется без конца». Подобное же представление о
социалистическом обществе будущего и у
интеллигента-народника Верюгина, который уходит к городским рабочим
(роман И. Засодимского «По градам и весям»). Эти
картины явственно перекликаются с картиной жизни
будущей свободной России, которую видела в своих снах
Вера Павловна в романе Чернышевского «Что делать?» и
навеяны, конечно, этим романом.
Таким образом, мечта о счастливой социалистической
России была определяющей в характере положительного
героя Засодимского, как и героя Чернышевского. Но в
образе Дмитрия Кряжева ведущими также являются черты
романтического, общинного начала, как и у
положительных героев Златовратского и Нефедова. И это
существенно отличает Кряжева от Рахметова.
Если герои Златовратского, да и Нефедова, спасаются
от зла нового времени утверждением старых устоев,
старой правды, бегством от окружающей смуты и
междоусобия, то герой Засодимского восстает против этого зла,
пытается активно бороться с ним. Он не хочет ждать и
верить в чудесные перемены по воле судьбы, а борьбой
своей стремится приблизить наступление социальной
справедливости.
Образ Кряжева — это, в сущности, первый в
народнической, да и вообще в демократической литературе,
положительный образ крестьянина, активного борца против
тех невыносимых социальных условий, в которых
оказалась русская деревня после реформы. Дмитрий Кряжев и
нарисован Засодимским как фигура обобщенная,
олицетворяющая силу и мощь народа, его гордую душу. Не
случайна и профессия его — кузнец. Вся его фигура дышит
78

несокрушимой мощью: «Спокоен, тверд и ровен был его
шаг. И по этому твердому, тяжелому шагу можно было
бы заключить, что Дмитрий смел и решителен, настойчив,
что, словом, это такая натура, какую наш народ окрестил
слоном «кремень». Да и действительно Дмитрий
Кряжев был «кремень», и из пего высекались искры, и
зажигали эти искры трут и тряпицы, валявшиеся вокруг
него в образе людей темных и трусливых... Дмитрий верил
в собственные силы, в свой ум-разум». Все эти его
качества Засодимский рисует в конкретном сопоставлении с
образом родного брата Дмитрия— Василия, который
представляет собой также обобщенный тип покорного,
безвольного, забитого раба. «Василий был жалок по внешности,
жалок и в душе и за все про все бултыхался в ноги сму-
ринскому миру». Василий — старая, рабская, забитая
Русь; Дмитрий — весь в будущем, олицетворение
народной силы и протеста. «Один — хилый, тощий, с семейной
обузой на плечах, другой — здоровый, крепкий и
вольный, как ветер в поле»14.
Внешне Кряжев —это Стеня Дубков Нефедова или Пиман Златовратского, но духовный мир его ничего
общего не имеет с этими образами. Да и деревня, где живет,
Кряжев, иная, хотя Засодимский берет тот же отрезок
времени.
Кряжев живет в обстановке не общинной идиллии,
а ожесточенной классовой борьбы бедняцкого Смурина с
кулацким Закручьем. Ему приходится преодолевать не
только ненависть врагов, но и разброд в лагере
угнетенных: «...население же ползло врознь,— кто в лес, кто по
дрова».
Непобедимым богатырем Кряжев кажется не только в
сопоставлении с местными кулаками, но и тогда, когда он
вступает в борьбу с городскими властями. И здесь
его образ овеян романтическим ореолом: «Его синий
казакин, бледное лицо, белая рубаха, и вообще вся его
могучая, дюжая фигура резко отделялась на фоне
окружающего его мелконького, толстопузенького люда в черном,
немецком одеяньи» 15.
Рисуя деятельность Кряжева, Засодимский следовал
фактам того времени. Народники тех лет наряду с рево-
14 П. Засодимский (Вологдин). Собр. соч., т. 1, стр. 186—187.
15 Там же, стр. 307.
79

люционной агитацией пытались укрепить крестьянскую
общину различными культурными нововведениями: они
заводили ссудные кассы, устраивали артели.
В 80-е годы, после спада революционной ситуации,
теория «малых дел» становится ведущей в деятельности
либерального народничества, но действия Кряжева и
подобных ему имели иной смысл.
К мысли о модернизировании общины Кряжев пришел
с помощью «доброй барыни», либеральной помещицы. Эта
идея стала страстью его жизни. Он сделал то, что не в
силах был сделать ни один народник-интеллигент: ему
удалось организовать ссудную кассу для бедняков,
кузнечную артель, хорошую школу. И главное — он
объединил бедняков, внушил им веру в свои силы. И тем не
менее все пошло прахом, все эти учреждения попали
в руки кулачества и стали новым средством
эксплуатации народа, потому что остались неприкосновенными и
неизменными самые основы социального строя России.
Мироеды Беспаловы, Лисины, Прокудовы и другие были
под защитой не только местного старосты и урядника,
но и царского закона. Эта мысль — центральная в
повести Засодимского.
И коллективный труд в артели, и работа кассы, и
занятия в новой школе — все это искренне радует
Кряжева, окрыляет его для дальнейших дел. Но он начинает
понимать, что все это могло бы войти в жизнь крестьян,
помочь перестройке их психологии только в том случае,
если бы удалось сломать несправедливый социальный
строй. В отличие от героев «малых дел», созданных
демократической литературой 80-х годов, Кряжев в конце
концов сознает тщетность и бесполезность своих реформ,
ограниченность своих замыслов. И в этом его сила:
«Одной кассой, лавкой, а либо артелью тут горю не помочь!
Бери выше, хватай глубже!.. И я-то дурак... дурак.
Разве в корыте можно море переплыть?»
Это признание свидетельствует о большой
потенциальной силе образа, созданного Засодимским. Поэтому он
так не нравился реакционной критике тех лет.
Засодимский сам считал своего героя не типичным для
крестьянства 70-х годов. Он прозорливо видел в нем
новую силу, черты нового человека. Обстоятельства жизни
Дмитрия Кряжева таковы, что он лишь формально
является крестьянином. Надел свой он не обрабатывает, все
80

его имущество заключается в ветхой избушке и
маленькой кузне. Он кует гвозди и сам возит их в город
перекупщикам. Поэтому он знает мир значительно шире,
чем его односельчане, и задумывается над такими
вопросами, которые им и в голову не приходят. «Не
мудрено, что здесь, у кузнечного горна, Дмитрий принимал свои
решения, строил свои планы и надежды. Самая работа
давала ему досуг, простор для размышлений. Очень
может статься: обрабатывай он свой несчастный клочок
земли — этот глинистый и каменистый клочок почвы,— и он
был бы двойником брата Василия... Затем житье в
столице, частые хождения в город много помогли ему
развить наблюдательность. Кряжев много видел и много
думал» 16.
После поражения Дмитрий уходит в город. Судьба его,
видимо, будет такой же, как и судьба каронинского
Михаила Лунина. Очень много общего и в их духовном
облике. Лунин, как и Дмитрий, всю жизнь болеет болями
брошенной им деревни Ямы. Счастье познания не радует
их потому, что в невежестве гибнут односельчане. Кряжев
знает, что он вырвался из невежества лишь благодаря
случаю, и страдает: «...ему хотелось бы разом перелить из
своей головы во все смуринские головы свое знанье... Как
передать смуринцам все то, что он чувствует сам теперь,
вот в этот тихий, вечерний час! Как им растолковать все,
когда он и сам многого словами не мог бы высказать!
Ежели бы подмога была, тогда бы так. И глядя на безмолвные,
забелевшие поляны и черные, кривые избенки, Кряжев
опять почувствовал кругом себя ту гнетущую мертвящую
пустоту, которая уж не раз давала ему чувствовать
себя» 17.
Кряжев одинок в своем Смурине. Но его одиночество
вызвано не тем, что между ним и народом пропасть,
как это было у народнической интеллигенции тех лет,
а его пробудившимся разумом, его духовно выросшей
личностью. Герой противостоит здесь не народу, а
социальному строю.
Кроме Кряжева, в хронике есть еще один протестант,
пожалуй, более решительный и непримиримый к
угнетателям,— Аггей, сын крестьянина, сосланного на каторгу
16 П. Засодимский (Вологдин). Собр. соч., т. 1, стр. 226,
17 Там же, стр. 343.
81

за убийство управляющего. Видимо, он задуман автором
как антитеза народнической теории «малых дел». Аггей
с самого начала относится с иронией ко всем реформам
Кряжева, откалывается в них участвовать и предрекает
их провал: «Чего тебе так любо да радостно, завел ты
кассу, выдаешь по грошу заплату на портки разве
положить хватит. Потом, теперича, лавка —опять...
Шилом ведь, брат, воды не нагреть...» Но Аггей только
ниспровергает, никаких планов на будущее у него нет. Он
бунтарь-анархист, живущий лишь мыслями о мести
кулацкому Закручыо. Он — воплощение стихийного народного
протеста и разрушительного гнева, а не созидания, как
Дмитрий. Романтические черты в его образе еще ярче,
чем у Кряжева. «Жил Аггушка этак, словно был человек
не от мира сего», — начинает его характеристику
Засодимский. «Красный черт» — звали его в деревне за огненно-
рыжие волосы и лютую ненависть к кулакам. Это
одержимый человек, живущий только мечтой о мести. Он
изверился и исстрадался. Он не ищет правды, как Дмитрий,
но ждет светлого будущего, а старается лишь, по мере
сил, отомстить врагам народа за их злодеяния. Он не
способен даже сострадать, окружающее горе вызывает в
нем лишь гнев и ненависть. Страдания испепелили его
душу, превратили в камень сердце. Но Аггей, несомненно,
типичен, несмотря на социальную одноплановость этого
образа. Это — личность на фоне коллективного образа
забитой, несчастной массы.
Черты Кряжева и Аггея содержатся во многих образах
народнической литературы. Особенно широко их
возникновение и становление показал Н. И. Наумов.
Рисуя массу забитых, ограбленных, отчаявшихся
людей, способных только на стихийный взрыв негодования,
Наумов раскрывает формирование образов протестантов,
людей, в которых пробуждается классовое сознание и чувство человеческого достоинства. Эти образы имеют резко
выраженные индивидуальные черты и, вместе с тем,
являются обобщением ведущих положительных черт народа.
Образы покорных и забитых людей почти у всех
писателей-народников чрезвычайно бедны духовно. Этим
определяется их внешний и внутренний облик. Они тупо,
без размышлений тянут непосильную лямку каторжной
82

жизни, но думая о будущем. Представителем этой
категории может служить наумовский приисковый рабочий —
старик но прозванию «Рубец». Он похож на старую,
умирающую лошадь. «Это было ветхое существо,
доживающее на приисках свою страдальческую жизнь и
превращенное временем в идиота... Как покорное животное,
привычное к работе, напрягая силы стащить грузный воз,
наконец, падает, так падал и Рубец от непосильного для
него напряжения. И как в тусклых глазах животного
появляется в эти минуты выражение, молящее о помощи и
пощаде,— такое же выражение принимали в подобных
случаях и глаза всегда молчаливого Рубца» 18.
Подобный же тип мужика, страдающего не только от
материальной нищеты, но и от нищеты духовной, в еще
большей степени характерен для творчества Каренина.
Как и Щедрин, он видел настоятельную, неотложную
необходимость пробуждения классового сознания народа.
«Не то, чтобы бедность, чтобы жрать было нечего, а в
уме-то пусто. Вот что важнее... Как же эдак можно жить!..
Ведь уж он, житель-то наш, на кого он похож стал,
спрошу тебя. Какой у него образ? Образа у него нет»,—
сокрушается Егор Горелов из рассказа «Пустяки». Таков
же и Василий Чилигин (рассказ «Праздничные
размышления»), вдруг с ужасом осознавший, что вся его жизнь—
«сплошное оскорбление...» И Каронин не скупится на
откровенно резкое, обнаженное изображение в народе черт
дремучего невежества, даже животности и тупого
зверства.
Одухотворенность, интеллектуальность человека, его
богатый духовный мир неизменно ведут к протесту
против несправедливого общественного строя, нравственно
уродующего людей, превращающего их в бессловесных
скотов. У Наумова много образов не только стихийных,
но и сознательных протестантов. Целью своей жизни они
ставят защиту ограбленного крестьянского мира, борьбу
за мужицкую правду. В их образах нет тех
романтических черт, которые делают героев Златовратского
людьми «не от мира сего», но это не мешает им быть
людьми героического характера. Это глубоко страдающие,
несчастные люди, несущие свой тяжкий крест правдоиска-
18 Н. И. Наумов. Собр. соч., т. 1. Новосибирск, 1939, стр. 261—262.
83

телей. И они вовсе но надеются на скорую победу. Они
борются потому, что но могут, но бороться.
Уже в одном из первых очерков Наумова «Случай у
перевоза» (1863), который очень понравился Плеханову,
нарисован образ мужика Прохорыча, посаженного в
тюрьму вместе с двумя его товарищами за то, что он
пытался отыскать «настоящую волю», не ту, что была
объявлена в царском манифесте.
Но Прохорыч и его товарищи еще но задумываются над
трагедией действительности, они борются инстинктивно,
одурманенные слухами, сочиняемыми
крестьянами-мечтателями. Иной характер протеста у Ивана Николаевича из
очерка «Юровая» и Максима Арефьевича из очерка
«Мирской учет». Иван Николаевич пришел к мысли о том, что
единственное спасение крестьян в объединенном отпоре
эксплуататорам, в коллективизме: «Порознь-то каждого
из нас объедете, как кому требуется, а коли мы... тепе-
ря, купно, обчеством, так попотеешь цюкать-то нас!» 19
Иван Николаевич способен уже делать обобщенные
выводы, исходя из конкретных фактов окружающей
действительности. «У нас ига-то и без того много... мужик-то
всех поит да кормит, только его-то впроголодь держут».
Ему противостоит масса крестьян, «живших день за
день» без мысли «о будущем», масса, которая «надрывным
плачем от широкой Волги до пустынных Оби и Енисея...
оплакивает... свою горькую долю, свою безысходную
нужду!» И именно этот плач, это покорное рабское
долготерпение формирует душу раба, «сильнее недуга
подтачивает силы и часто оставляет на всю жизнь неизгладимые
следы в чертах лица и в характере».
Автор понимает, что «личности, подобные Ивану
Николаевичу... составляют то отрадное исключение, на
котором отдыхает ум наблюдателя, утомленный однообразием
типов большинства. В них, как в фокусе, отражаются те
могучие, живые силы, какие таятся в народе»20.
Несмотря на свою предельную бытовую конкретность,
подобные образы у Наумова имеют ярко выраженный
обобщающий характер. Это не случайные личности, а типы,
несущие в себе черты нового человека деревни,
подлинно положительного героя.
19 Н. И. Наумов: Собр. соч., т. 1, стр. 75.
20 Там же, стр. 84.
84

Максим Арефьич из очерка «Мирской учет», Егор
Бычков из очерка «Крестьянские выборы» и многие другие
бесстрашно режут правду в глаза эксплуататорам и
властям, пытаются не только разоблачить мироедов, но и
организовать крестьян для отпора. Некоторым это
удается. Так, за Егора Бычкова поднимается вся волость во
главе с фабричными, но протестантов берут измором
местные власти и заставляют отступить.
В условиях беззакония, произвола и
бесперспективности индивидуального протеста весьма распространен был
в деревнях изображенный Наумовым тип словесного
обличителя-анархиста и, уже не новый в литературе, тип
«доброго разбойника», «грабившего только богатых
чиновников, разбогатевших взятками, и купцов,
прославившихся беспощадной эксплуатацией рабочего народа. Все
отнятое у этих купцов и чиновников разбойники
раздавали неимущим крестьянам». Всем этим типам народных
протестантов свойственны черты самоотверженного
благородства, самоотреченности, детской наивности и
чистоты. Их доброта активна, они проходят сквозь
жизненную смуту и зло незапятнанными и несломленными.
Крестьянин Наумова не только всеми силами
«выкручивается из своего невыносимого положения», но он уже
пришел к мысли, что жизнь должна измениться
решительным образом: «Сжануты мы, милый, так сжануты, что
упаси господи! Ну дале так жить не можна... хошь убей,—
все, единственно»,— говорит Ефим, герой очерка «Ночь
на озере». Весь облик Ефима очень схож с лирико-ро-
мантическим обликом крестьян Тургенева и Левитова, но
активное отношение к жизни, протест против рабского
долготерпения накладывает на него черты, резко
отличающие от них.
Нельзя поэтому согласиться с утверждением
Плеханова, что «Наумов никогда не шел дальше проповеди
самой элементарной гуманности. В мужике такая же душа,
как и в нас, каторжник тоже человек, между так
называемыми преступниками есть много душевно больных,
которых следовало бы лечить, а не наказывать — вот к
каким азбучным истинам сводится его проповедь»,—
пишет Плеханов. При такой трактовке нет никакой
разницы между Наумовым и Григоровичем, возбуждавшим
«чувства элементарной гуманности» к простому народу.
Но Наумов, кроме чувства гуманности, требует предостав-
85

ления прав народу, уничтожении его эксплуататоров,
коренного изменении социальных условий жизни. А это уже
далеко выходит за рамки проповеди «элементарной
гуманности».
Наумов, как и Нефедов, хорошо знал жизнь рабочих
России, особенно приисковых рабочих глухих окраин
Сибири. Этому посвящены его лучшие очерки и циклы
очерков «Паутина», «Еж» и другие.
Образы активных, задумывающихся над своей
каторжной жизнью рабочих у Наумова близки к
охарактеризованным выше образам крестьян-правдоискателей, но есть
и значительная разница. «Все они с детства выросли под
игом обязательных работ и сурового дисциплинарного
обращения, закалившего их до полной бесчувственности к
физическим страданиям. Тяготевший над ними в былые
дни гнет по забил их, как бы следовало ожидать, но
развил в каждом из них стойкую самостоятельность, готовность оппонировать не тупо, а во имя убеждения,
выработанного осмысленным пониманием дела. Этот, за
немногими исключениями, грамотный народ, озлобленный
экономическими условиями, в какие он был поставлен,
был не безопасен». Передовой рабочий презирает
собственность, поработившую души многих его товарищей. Он
начинает понимать, что в жизни есть ценности
духовные, возвышающие человека. Дергач из очерка
«Паутина» не знает еще других методов утверждения своей
личности, кроме гулянок и буйства после каторжной работы,
но душа его свободна от законов хищнического мира.
«Нешто ты думаешь, деньги-то счастливят? Дороги они
мне, а-а? Тьфу! — сплюнув, произнес он и отвернулся...
Ну, землю бы я купил, лошадей, дом бы выклал,
хозяйство установил бы, бабой бы обзавелся, а дале-то чего
же бы было?.. На завтра же все бы опаскудело мне, верь.
Воля мне, милый, дорога, во-о-люшка, и нет, то ись, милее
ее красоты на свете!..»
Еж и его товарищи уже сознательно отвергают
мужицкое рабское долготерпение, считая его причиной
незыблемости существующих социальных порядков. «Промеж
тобой и скотиной та разница: на скотину хомут силой
надевают, а ты в него сам лезешь, да еще потуже
затягиваешься! С нашего брата пух щиплют — не спрашивают,
больно али нет; так и нам — закидывать, так уже во всю
мережу!..»—говорят рабочие. На прииске начался бунт
86

против бесчинств управляющего, но, как и следовало
ожидать, на стороне эксплуататоров выступила вооруженная
сила правительства.
Еж и его товарищи оказались в тюрьме.
«Люди, подобные Ежу, воплощение гласности,
задушенной в народе бюрократическим произволом»,— говорит
Наумов.
Портрет положительного героя у Наумова
соответствует его духовному миру.
Еж — красивый человек, «глаза которого то
вспыхивали и светились и что-то резкое, вызывающее дерзко-
насмешливое дышало в каждой черте его лица...» Он
любимец рабочих. Их совесть и душа. У него золотые руки,
он чудесно поет, «так, что каждая нота его хватала
слушателя за сердце и в ее безыскусственных звуках
выливался весь человек с душой страстной, любящей и детски-
доверчивой... Он не покинул ни одного прииска, не
оставив по себе рассказа между рабочими, где бы
энергичная фигура его не проявлялась протестующей против
произвола и насилия».
Таким же олицетворением нравственной и физической
мощи народа является образ Егора Бычкова (рассказ
«Крестьянские выборы»). И хотя Наумов часто заменяет
показ дидактикой, образ этот все же встает перед
читателем ощутимо живым. В нем много черт народного
вожака, как и в Дмитрии Кряжеве Засодимского: «Никто
не обладал таким здравым пониманием дела, как он,
соединенным с твердым, решительным характером,
энергией, не знающей препятствий. Он казался страшен своим
влиянием на народ не одним мироедам, видевшим в нем
непреодолимую неподкупную оппозицию... Не эта ли
скрытая в нем сила и побуждала все слабое и
униженное искать в нем опоры для себя, выдвигать его из своей
среды, как надежную защиту своих интересов и нужд».
Так характеризует Наумов крестьянского вожака Егора
Бычкова. Как видим, прием изображения крестьянских
протестантов-вожаков у Наумова еще более социально-
дидактический, чем у Засодимского. Автор не раскрывает
душу героев, а, дав им обобщенную характеристику,
показывает их прямо в действии, в борьбе с классовыми
врагами.
Как мы показали, Нефедов в своих очерках и
рассказах не смог создать образы протестантов из крестьян и
87

нарождающегося пролетариата. Но его повести легенды,
написанные по мотивам башкирского фольклора,
содержат в себе прекрасные романтические типы народных
борцов за свободу, свидетельствующие о революционно-
демократических чертах мировоззрения Нефедова в
начало 80-х годов, в тот период, когда, по-видимому, эти
легенды были записаны.
Повести-легенды «Зигда» (1898) и «Ушкуль» (1895)
рассказывают о героизме башкирского народа, о его
чистом сердце и высоких чувствах. Храбрый юноша Галлей
из повести «Ушкуль» ценою своей жизни спас родину от
злого духа, долгие годы угнетавшего народ, а девушка
Зигда из одноименной повести, силой своей любви
преодолела нечеловеческие трудности на пути к любимому.
Легенды Нефедова по социальной глубине можно приравнять
к его очеркам о рабочих. Народные предания он
связывает с общественной борьбой современной ему
действительности. Башкиры изгоняют из своей среды «врагов
свободы народа и предателей», а слушающие легенду об
Ушкуле опрашивают Курайчи: «Ты говорил, что шайтан
провалится сквозь землю и не станет делать больше зла
людям. А какой же, скажи, теперь у нас шайтан
гуляет?— А это другой,— проговорил Курайчи.— Так,
значит, нам, магометанам, надобно ждать нового Галлея —
Ахмета?— По делу выходит так, кунак».
Герои действуют на фоне могучей природы, среди
людей, ждущих избавления от гнета. Они красивы и
духовно, и физически, овеяны подлинной романтикой
освободительной борьбы. Вся их жизнь посвящена народу. Эти
образы Нефедова очень близки к романтическим героям
раннего Горького.
Наиболее четкое и художественно завершенное
воплощение положительных черт нового человека из народа
находим мы в творчестве Каронина-Петропавловского,
вступившего в литературу позднее своих
единомышленников. Непосредственный участник «хождения в народ»,
один из виднейших деятелей революционного
народничества, Каротин еще в 70-е годы пришел к выводу, что
«из среды одного и того же народа являются версальские
войска и национальная гвардия Коммуны» 21.
21 «Отрывочные заметки одного из осужденных по процессу 193-х».
«Начало», 1878, № 4
88

Каронин не только показал процесс становления
классового сознания крестьянина, но и вскрыл, подобно Г.
Успенскому и Щедрину, двойственную природу его
психологии. Первая стадия пробуждения сознания народа в
изображении Каренина — это «борьба без протеста» тех самых
«безобразных жителей», которые в условиях каторжной
жизни потеряли свою человеческую индивидуальность.
Мужики, находящиеся в двойной кабале — у помещика и
мироеда, «с равнодушием и беспамятством относились
к своему каторжному положению, сделавшемуся для них
столь же обычным, как их собственная стихия. Между
ними и их многочисленными хозяевами шла глухая борьба,
но замечательно, что эта борьба велась ими без всякого
протеста... Борьба без протеста — очевидная нелепость, по
отношению к таракановским мужикам невозможность
превратилась в неизбежность. Они, собственно, не боролись,
а убегали от борьбы» 22. И этот метод мужики избрали
потому, что «не знали, что могли и чего не могли, какие
имели права и каких прав им не было дано».
Пробуждению сознания в человеке, росту его личности
мешали пореформенные условия жизни крестьянина.
«Пустая жизнь делала Савосю пустым... Не имея ничего за
душой, никакой определенной мысли, ни даже
определенного существования, он метался со дня на день...
Живя постоянно этим пустым существованием, свыкнув-
шись с ним, видя позади и впереди себя тоже пустое
существование, под которым подразумевается лишь
краюшка хлеба, он постепенно бросил съемку земли» 23. Мир
пустяков и мелочей, в который были погружены все
сословия царской России, с особой силой давил на нищего,
ограбленного реформой и мироедами крестьянина.
Большинство крестьян «перестали понимать вообще, что с
ними делается, и искали одного только дневного корма...
Это не есть обыкновенная погоня за улучшением своего
материального благосостояния: это — просто искание
корма, необходимого вот сейчас, в этот день, а что будет в
следующий день — плевать» 24.
Каронин необычайно тонко и наглядно показывает процесс пробуждения чувства личности у «типичного и обык-
22 С. Каронин (П. Е. Петропавловский). Сочинения, т. 1, стр. 160.
23 Там же, стр. 156.
24 Там же, стр. 161.
89

новенного мужика». Наступает день, когда количество
обид, мучении н оскорблений переходит все границы, и
человек вдруг задумывается над смыслом своей пустой
и страшной жизни. У Василия Чилигина толчком к зтим
размышлениям явилось длительное пребывание в
больнице». «Зачем его обижают?» — думал он... В волости его
прошлый месяц обругали и пригрозили отпороть за бес-
чувствие к уплате долгов... Таракановский барин обманул
его на полтину, а когда он пикнул, его же обругали.
Так и во всех случаях. Намеднись повез в город
продавать сено, купец обманул, облаял и его же спровадил в
часть за буйство. Дорогой прибили; прибили и на морде
кровь осталась. Зачем меня обижают, — твердил Василий,
и слезы продолжали струиться но его щекам».
И все чаще и чаще замордованный «житель»
начинает понимать, что в деревне счастья он не найдет:
«чтобы завоевать первые необходимые вещи для спокойной
жизни, надо рвать, лгать, жить по-зверски, поступать
по-волчьи, держа во всякое мгновение наготове зубы и
когти» 25.
Пробуждение чувства собственного достоинства влечет
за собой ненависть к жизни пустяков, к закабаляющей
душу собственности. Тимофей из рассказа «Несколько
кольев», взбунтовавшийся после того, как его пьяного
унизил лавочник, до основания разрушает свою усадьбу,
видя в ней причину, толкнувшую его на поклон к
мироеду (он пошел просить колья для забора).
В рассказе «Пустяки», давшем название всему циклу,
также показано превращение заботливого хозяина —
крестьянина Егора Горелова — «в бездомного шатуна, не
знавшего нигде покою». Задыхаясь «в безграничной
деревенской пустоте, не заключавшей в себе ни воздуха, ни
свету, ни человеческих волнений и борьбы, ни событий»,
Горелов возненавидел собственность, бросил усадьбу и
надел и стал проводником переселенцев. Как и солдат —
искатель мужицкой счастливой страны из «Устоев»
Златовратского, Горелов «страстная, фанатическая натура»,
посвятившая себя служению народу. «Жизнь его
проходила в беспрерывном путешествии по далеким странам,
и много было в ней тяжелого; но не было только
одного — полоумных пустяков, выбивших его на этот стран-
25 С. Каронин (Н. Е. Петропавловский). Сочинения, т. 1, стр. 222.
90

нический путь, полный приключений». Вместе с
обретением своего «образа», своей личности, крестьянин
обретает и сознание себя, как члена общества, как человека,
имеющего право на борьбу за лучшую жизнь. Такой же
процесс, как мы видели, наметил и Наумов. В рассказе
«Братья» Каронин, подводя итоги пореформенного
развития русской деревни, говорит о новом характере
взаимоотношений между человеком и средой, личностью и
народом, о пробуждении мысли и совести народа, о
возникновении нового типа крестьянина. «... самая
поразительная из этих перемен произошла в темной области
совести и мысли. Глухая работа здесь шла незаметно,
но неумолимо вперед. Происходила невидимая борьба
между особью и миром. Мало-помалу сельский житель
стал сознавать, что он ведь человек, как все! И создан
для себя, и больше ни для кого, как именно для себя!
И каждый ведь сам может жить, устраиваясь без помощи
бурмистра, кокарды, «опчиства». Этот вывод Каронина
идет вразрез с народническим представлением о
крестьянине-общиннике и, естественно, предполагает большее
внимание к личности героя.
В новом мужике Каронина есть интеллектуальные
черты, роднящие его в известной мере с мужиком других
писателей-народников, но он и противоположен им, так
как пробудившееся сознание собственного достоинства,
сознание своих прав, заставляет его разрывать не только
общинные, но и социальные путы.
Говоря о художественном несовершенстве
положительных образов, намеченных демократической литературой
60-х годов, Щедрин связывал этот недостаток с
неясностью типических обстоятельств их деятельности. «Все эти
люди очень мало выражают себя в действии и напротив
того, слишком много предаются теоретизированию
различных поступков и действий; они не поступают, а только
толкуют о том, как поступать должно, и этим
справедливо навлекают на себя упрек в безжизненности и не-
выношенности» 26,— писал Щедрин. Писатели-народники
70—80-х годов смогли наметить образ положительного
героя, активно действующего, борющегося за счастье
народа с его угнетателями. И что особенно важно — это
был образ не только интеллигента, но и человека из са-
86 Н. Щедрин (М.Е.Салтыков). Поли. собр. соч., т. 8, стр. 62.
91

мой гущи народа, всеми корнями связанного с народной
жизнью и судьбой. Создание этого типа явилось
этапным событием в развитии русской литературы, которая,
решая новые задачи, поставленные изменившейся
социальной действительностью, шла к созданию коллективного
образа трудового народа России, а затем — к созданию
народных положительных героев.
Каронин первый из писателей-народников так
обнаженно и резко поставил вопрос о противоречии между
человеческой личностью и несправедливым общественным
строем, о право личности на счастье, о том пути,
который должен пройти человек, раскрепощающий свою
личность, становящийся борцом за народное дело.
Именно эта проблема стоит в центре его итогового
произведения — социальной хроники «Снизу вверх».
Циклы «Рассказы о парашкинцах» и «Рассказы о
пустяках», как мы видели, подготовляли переход к
положительному образу из рабочих, показывали
«раскрестьянивание» деревни. В хронике же изображены
формирование рабочего класса, рост его идейного сознания,
процесс изживания рабской психологии, привитой всем
укладом крепостнической деревни. Каронин показывает,
как в результате новых, капиталистических процессов,
происходящих в русской деревне, формируется молодежь,
имеющая иные представления о жизни, рвущаяся к
активной деятельности, всеми силами отстаивающая свое
человеческое достоинство.
Михаил Лунин, с детства испытавший все тяготы
нищей деревенской жизни, познавший все ее дремучее
невежество, твердо решает, как и Дема из Парашкина, уйти
из своей деревни Ямы. Название деревни здесь вдвойне
символично. Для Лунина его Яма представится ему со
временем ямой всероссийской, засасывающей и губящей
в невежестве и нищете миллионы людей. «Он стал
ненавидеть и отрицать всю Яму... Яма, воспитав его,
показала ему свои язвы — бесчеловечье, мякину, розги, и он
навсегда пропитался отрицанием». Этот вывод приходил
к Михаилу постепенно, и Каронин художественно,
убедительно показал причины, подготовившие его. Убежав
в город после того, как он избил старшину и навредил
местному мироеду Трешникову, Михаил до конца испива-
92

ет горькую чашу поденного рабочего. Сильная воля,
благородство и честность, привитые трудовой деревенской
жизнью, помогают Михаилу удержаться от морального
падения и приводят его в ряды сознательных рабочих. За
короткое время в корне меняются внутренний и внешний
облик Михаила, его жизненные идеалы. Убегая из
деревни, Михаил мечтал только о богатстве, о власти над
людьми, но, столкнувшись с городской беднотой, с
психологией, раба, которая была свойственна многим бывшим
крестьянам, работавшим в городе (рассказ «Раб»), он
понимает, что единственный выход — в пробуждении
политического сознания и борьбе за свои права. «Эх, вы
крепостные ... От вас, от чертей, и всем-то жить худо,
потому что вы сами не желаете хорошего себе ... Набьет,
идол, брюхо свое соломой и доволен, больше не
требуется, сыт! Дерут его, как мерина, а у него хоть бы стыд
был — ничего!.. Нет, если бы сам хотел хорошее, понимал
бы, что есть хорошее, стыдился бы худого, так никто бы
не смел ломаться над тобой».
Освоив профессию заводского рабочего, научившись
грамоте, узнав многое о законах общественной борьбы из
книг и от товарищей по работе, Михаил испытывает
жгучую жажду знаний, стремление идти дальше и дальше.
Казалось бы, из Михаила должен был вырасти рабочий
вождь, человек, намечающий программу действия для
массы, но в душе его происходит перелом: он заболевает
неутихающей тоской, доводящей до отчаяния, до потери
веры в себя и в жизнь. Михаил не видит вокруг себя
реальной силы, способной противостоять несправедливой
социальной действительности. Как и Дмитрий Кряжев
Засодимского, Михаил сознает, что предстоит длительная,
грандиозная работа по поднятию масс народа «снизу
вверх», на ту светлую вершину, куда пришел Михаил
один, благодаря своему упорству, жажде знаний,
страстной ненависти к общественному злу. Он — лишь первая
ласточка, и это его угнетает, отнимает силы: «Я
чувствую вот что: стою я, будто, на высокой скале, залитой
солнечными лучами, а рядом со мной зияет глубокая,
бездонная пропасть. И со дна этой пропасти слышу гул
голосов... И я думаю: неужели там, на дне пропасти,
закрытой мглой, можно жить, и как я сам мог попасть
оттуда на вершину? Но вслед за тем я чувствую не то
стыд, не то досаду... Почему же я один стою на этой
93

скале, и за мной не идут из черной пропасти другие
люди? Я протягиваю туда руки, я зову оттуда людей, но они
меня не слышат. И я один, вечно один!»... Таким
настроением заканчивается социальная хроника «Снизу вверх».
Написана она была в течение 1883—1886 годов.
Нет никакого сомнения, что в ней отразились также
переживания автора, связанные с разгулом политической
реакции 80-х годов. В конце повести Михаил утрачивает
многие качества, воспитанные в нем крестьянским миром
и прогрессивной рабочей средой: ясность цели,
несокрушимую веру в победу. Его длинная исповедь перед
«крестным отцом»— рабочим Фомичом, отрывки из которой
мы привели, его душевная болезнь, роднят Михаила с
образом психически надломленного интеллигента — весьма
распространенным в этот период в демократической
литературе.
Отсутствие у автора четкой социальной перспективы,
сказалось на духовной эволюции образа и на методе
художественного изображения. Насколько ярок и
естественен был образ Михаила в условиях деревни, а также
среди сезонных рабочих в городе, настолько схематично
говорится о его быстром идейном росте, об его новых
связях и высоких интересах. Многое здесь идет не от
реальной действительности, которую привык изображать
Каронин, а от его теоретических умозаключений и
представлений.
Конечно, Каронин был мало знаком с рабочим классом
России, только что становившимся на ноги в тот период.
Изображая формирование нового, свободолюбивого
поколения, не знавшего оков крепостничества, Каронин
только угадывал реальные пути борьбы за новое общество,
реальную силу, способную на эту борьбу. Он был не в
состоянии подняться до боевого революционного пафоса,
но уже тот факт, что он почувствовал сердцем и разумом,
где таится животворная преобразующая сила будущего и
какими путями она формируется,— огромная
историческая заслуга Каронина.
Характеризуя значение хроники «Снизу вверх»,
Плеханов сразу же после ее выхода писал, что смысл ее
соответствует программе русской социал-демократии:
«Выброшенный из деревни в качестве обнищавшего члена
общины, пролетариат вернется в нее
социал-демократическим агитатором». «В этом мораль всей повести г. Ка-
94

ронина, и как обогатилась бы его художественная
деятельность, если бы он осознал эту мораль!» 27
Циклы рассказов Каронина, которые можно назвать
хрониками пореформенной деревни, все связаны между
собой. Они дают последовательное развитие событий,
происходивших в деревне 70—80-х годов. А хроника «Снизу
вверх» является логическим завершением этой темы, ее
кульминационной идейной точкой, как и образ Михаила
Лунина. Характеризуя глубину некоторых социальных
обобщений и выводов Каронина, прозорливость его
суждений о действительности, М. Горький писал в своих
воспоминаниях: «Он многое предвидел, и некоторые мнения
его оказались пророческими» 28.
Образ Лунина явился, в сущности, первым в русской
литературе образом сознательного рабочего,
готовящегося к борьбе за изменение социальной действительности.
Особое художественное и политическое значение имеет
также сугубо реалистическое изображение самого
процесса возникновения сознательного пролетариата в
России.
Как видим, народническая литература не смогла
создать образ активного народного борца с самодержавием,
потому что типы эти только что начинали
формироваться. Но она прозорливо угадала пути и условия, которые
формируют этих борцов. Она первая раскрыла те
основополагающие качества в народе, которые служили
залогом того, что борцы эти придут на историческую арену
общественной жизни России, она уже наметила и
основные черты этого образа. Благодаря творчеству писателей-
народников мы явственно представляем себе жизнь и быт
пореформенной России 70—80-х годов, чувствуем
атмосферу этой эпохи, видим перипетии ее конкретной
политической борьбы.
Писатели-народники почти все были активными
деятелями революционного движения, пристально изучавшими
народную жизнь, непосредственно сталкивавшимися с
фактами произвола и бесправия. Поэтому в их
произведениях есть та конкретность, то знание процесса
общественной борьбы, психологии народа, которых не хватало
творчеству многих крупных писателей.
27 Г. В. Плеханов. Сочинения, т. X, стр. 59.
28 М. Горький. Собр. соч. в 30 томах, т. 10, стр. 307.
95

Как и вся демократическая литература 70—80-х годов,
народники и своем творчестве уделили большое внимание
изображению деятельности революционной разночинной
интеллигенции. Большинство писателей-народников само
принадлежало к активно действующей народнической
интеллигенции, пережило стадию подъема и период
разбитых иллюзий, подвергалось репрессиям, сидело в
тюрьмах.
Создание образа нового человека даже в период
действий революционного народничества представляло
трудную задачу. Г. Успенский в рассказе «На старом
пепелище» прекрасно показал душевное смятение автора,
стоявшего перед задачей создания романа о новых людях
в 70-е годы. «Боже милосердный, как мучительно было
мне смотреть на автора новых времен, на романиста
новых людей!.. Из чего он вылепит все это?.. Во что
оденет он свои благородные желания и мысли, откуда
возьмет чистую, незараженную кровь, здоровую, сильную,,
чуткую плоть?.. Откуда взять ему героя? Из народа? Беда,
его, что народа он совсем не знает, да и какие там
герои?.. Из господ? — Ну, уж... Куда ни кинь — все клин..
Каждую черту надо выдумывать, изобретать, потому что»
нет ее под рукою, или не знаешь, где взять» 29. В этих
условиях, по мнению Г. Успенского, одной из основных
черт нового героя в большинстве произведений
становилось страдание пробудившейся совести и даже «смерть
от испуга при виде подлинной сущности самого себя».
«Долго еще состояние души его будет один подавленный,,
скрытый крик, прежде нежели переболит она и,
очистившись в глубоком страдании, покорится тернистому пути,
который ему принадлежит, всем сердцем, всею душою
поймет и почувствует, что этот-то путь и есть
настоящий».
Сам Г. Успенский, несмотря на глубокое знание
народной жизни, тоже не смог создать полнокровный
образ нового человека, ограничившись рядом типов,
«невинно убиенных совестью». Таковы его Верочка из
рассказа «На старом пепелище», Абрикосова из рассказа
«Неизлечимый» и другие.
29 Г. И. Успенский. Полное собр. соч., т. IV, 1949, стр. 125—126.
96

Движение революционного народничества послужило
толчком к пробуждению сознания, совести не только в
среде демократической интеллигенции, но и в народе.
«Нет, уже это, надо думать, время такое настало, что
совесть начала просыпаться даже и совсем в непоказан-
ных местах... И на госпожу Абрикосову тоже как-нибудь
нашло... И выгнало ее из каменных палат... Такое
время... судебное», — говорит дьякон в рассказе
«Неизлечимый».
Г. Успенский и писатели-народники чрезвычайно,
чутко уловили начало «небывалой доселе болезни русского
человека. Эта болезнь — мысль». Они подметили самый
процесс «перестройки на новый лад запуганной, забитой и
забывшей себя русской души», перестройки «во имя
самой строгой правды», во имя достижения народного
счастья.
И учительница Абрикосова, и Верочка, и ее
муж-рабочий, и ее соседки, девушки из богатой, жестокой
семьи, — все они нарисованы автором без анализа их
внутреннего мира. Рассказчик выделяет только ряд общих
типических черт их духовного облика: презрение к
собственности, полную самоотверженность, доходящую до
жертвенности, ум. Но они стали уже не исключением,
а распространенным типом: «Не в одной нашей только
семье Верочки вырастали — нет; во всех семьях, сколько
я их не знала на своем веку,— как грянула гроза-то,
везде нашлись и Верочки, совсем хорошие, совсем новые...
как они выходили из этого содома невредимыми —
понять не могу, только выходили и много их есть на
Руси» 30.
Это фанатики идеи, рыцари народа. «Ни одного
словечка... о себе, все о чужом горе, чужой беде... Натура,
не желавшая ничего, кроме жертвы собой».
Подобные герои есть в творчестве Златовратского,
Засодимского, Каронина. Все они пытаются бороться за
народную долю, просветить мужика, пробудить в нем
чувство классового сознания. И все они терпят внутреннее
крушение в связи с «хождением в народ», хотя и не
теряют веру в победу социалистического будущего.
Надо отметить, что образы разочаровавшихся
народников не отражают у большинства писателей их собствен-
30 Г. И. Успенский. Полное, собр. соч., т. IV, стр. 154.
4 М. С. Горячкина
97

ного мироощущения и представления о действительности.
Вернее, не исчерпывают этого представления. Писатели-
народники, в большинстве своем, остались верпы своим
надеждам на народную массу, на ее решимость добиться
лучшей жизни, на деятелей, подобных Дмитрию Кряжеву,
Михаилу Лунину.
Образы интеллигентов-народников очень часто
смыкаются с образами забитой крестьянской массы, не
видящей выхода из окружающего ада. Такова народница Лиза
из «Устоев» Златовратского, учительствующая в деревне
Дергачи, Катя и Морозов из его же повести «Золотые
сердца», Бабочкин из одноименной понести Каронина, Ло-
банович из повести «Места нет» и многие, им подобные.
Лиза из «Устоев» воспринимает пришествие Петра
Волка и его сподвижников, «хозяйственных мужиков»,
как крушение всех надежд. Она всецело в общинной
«старой правде» и новую жизнь связывает только с ее
торжеством. Поэтому, как и хранительница «старой правды»
Ульяна Мосевна, Лиза видит в настоящем только
неразбериху и разлом: «Кругом себя я ничего не вижу, кроме
стремительно несущейся вокруг меня мужицкой толпы.—
Я не утеряла веры в эту правду, я чувствую присутствие
ее вокруг себя, я чувствую, что она разлита в воздухе,
которым я здесь дышу, но в то же время я чувствую,
что стою вне ее и потому не могу обнять ее, слиться
с ней»,— с горечью пишет она своему народническому
наставнику Пугаеву. Правда Лизы не доходит до
мужиков потому, что она сама толком не знает, в чем состоит
эта правда, она просто являлась ей в юности в виде
«розовато-желтого цвета зари» и не обрела более конкретных
очертаний впоследствии. Лиза отдает свои силы и свою
жизнь дергачевцам, но, умирая, ясно сознает, что не она,
«а все еще Пиманы и Петры заполняют собой мужицкую
душу». И тем не менее, все надежды Лиза возлагает
на романтиков-правдоискателей, подобных Мину, Яне и
вожаку переселенцев — солдату. Она верит в их живую
душу и учится у них, а не сама учит их: «Идите с ним
(с Мином.— М. Г.) рука об руку — и найдете»,—
завещает она Пугаеву.
Таков же образ Петра Морозова в повести «Золотые
сердца». Полный энергии, надежд и дерзаний, звавший
на подвиг других, он трагически осознает свою
никчемность, гибель всех идеалов юности: «Впереди меня — тьма,
98

нерассветная тьма, кругом и сзади — поверженные идолы
и потухшие алтари... Я ничего не вижу, не ощущаю,
кроме неуловимо быстро сменяющих одна другую
стихийных метаморфоз, из которых последняя уничтожает
созданное первою. Сжигается то, чему поклонялись, и
снова поклоняются тому, что сжигали... Вот каков
результат двадцатилетнего опыта». Итак, вместо ясного
представления о борьбе со злом — представление о мире, как
о хаосе. В таком тупике оказалась революционная
народническая интеллигенция в представлении
Златовратского, верящего не в революционера-организатора масс,
а в крестьян — хранителей общины. И только люди из
народа, вроде Башкирова, умеющие трудиться, стоящие
близко к народу, еще сохраняют уверенность в победе.
Лиза, надорвавшись, умирает от чахотки, Морозов ищет
смерти на полях войны в Болгарии.
Все интеллигенты-народники у Златовратского — люди
но от мира сего, романтики и утописты, люди,
обреченные на жертву. «Мне всегда казалось, что мы, русские,
очень умеем умирать за других, даже за такое дело, в
которое только смутно верим... Но как скоро это самое
дело будет наше, будет притом вполне для нас ясно и
определенно, ни за что не решимся пойти за него... за
свое дело, реальное, я жизнью не пожертвовал, а за
романтическую идею, пожалуй, умру»,— говорит Морозов.
И он действительно умирает в сражениях за свободу
братьев-славян.
В повести «Скиталец» (1881 — 1884) Златовратский
показывает непрактичность и беспомощность молодого
интеллигента — помещика Сергея Русанова, пошедшего
«в народ» с единственной романтической отвлеченной
мыслью: «Расплыться, раствориться, растаять в могучем
океане массы, в великом общем массовом сознании».
Человек благородный, бескорыстный, передавший все свое
имущество крестьянам, он заслужил от них только
чувство жалости и подозрения. Им не нужна его жертва,
их идеал и «благодетель» — кулак и фабрикант Артамон
Кабаков, на фабрике которого они получают работу.
Русанов — человек, оторванный от родной почвы,
заболевший «болезнью скитальчества». Он пытается
воспитывать других в народническом духе, организует в
городе кружок из молодых разночинцев, но все они также
несчастны, как и их учитель, все они, обреченные люди
99
4*

Они не вожди, а только непризнанные слуги народа без
всякой надежды на радость и счастье». Приятели Русано-
на — семьи Кремлевых — зто «целая больница.. Живого
места ни у кого нет», Сестра умирает от тоски и
отчаяния, брат, талантливый юноша, кончает самоубийством.
Все они — люди с израненными душами, они не могут
вести за собой народ, да и куда вести — не знают. Им нужна
крепкая почва, практический труд. Русаков, например,
приносил конкретную пользу только тогда, когда жил
подмастерьем в семье сапожника. Тогда, кстати, он находил
и душевное спокойствие.
В рассказе «Надо торопиться», в повестях «Старый
грешник», «Барская дочь» Златовратский показал глубоко
убежденных и активно действующих народников. Эти
люди умирают на посту, гордо идут на каторгу. Но жизнь
их но только неимоверно тяжела, но и безрадостна,
а главное, бесперспективна. Они, в сущности, об идеалах
уже и не говорят, а просто «торопятся» и оплачивают
мучительный долг народу.
Наталья Побединская — героиня рассказа «Надо
торопиться», как и ее брат, всю свою короткую жизнь
положила на то, чтобы подготовить себя служению народу.
Но служить ей почти не приходится: она умирает,
надорвавшись, в самом начале своей деятельности. «Не умею
назвать, что это: совесть... или какой-то долг, долг типа.
Вот именно... мне кажется, что у всякого типа есть свой
долг... И этот долг фатален».
Аналогичны образы «барской дочери» — народницы
Нины и ее друга (повесть «Барская дочь»). Их
ведущими чертами становится не просто стремление положить
свою жизнь на алтарь народа, а культ страдания,
возведение в «перл красоты страдания души, муки
Тантала». Представление о реальной цели борьбы уже
исчезает. Люди мечутся между делом и трагическими
размышлениями, приходят к мысли о самоубийстве.
У «Старого грешника», бывшего революционера, сердце
обливается кровью при виде душевных мук целого
кружка молодых борцов. Конкретная революционная работа
их не видна, собрания носят характер невинный, но,
между тем, один за другим они уходят в тюрьму и в ссылку.
Все заняты только ожиданием своей очереди. Это
ожидание граничит с безумием, с галлюцинациями, но
«фатальная и неудержимая... непобедимо-страстная жажда поры-
100

ва» не оставляет их до конца. Это люди «особого
типа»— типа романтических безумцев. Рассказ-«былина»
«Безумец» (1887) и посвящен Златовратским воспеванию
романтического порыва, это гимн «безумству храбрых»,
в котором образ революционера уже совсем теряет всякие
реальные черты, превращаясь в символ страдания, в
некое подобно Христа, несущего в груди своей «перлы»
грядущим поколениям, с тем чтобы те могли «возвратить
их народу в блеске и сиянии торжества и славы».
Безумец «понял всю глубину своего безумия»,
безрезультатность своих действий и страданий вместе с народом, но все
равно жизнь его не могла быть иной. Он выполнил то,
что ему фатально было предназначено судьбой. Такова
эволюция образа романтика от общинника-крестьянина
до революционного народника-безумца в творчестве
Златовратского. Златовратскому дороги эти люди, хотя он
сам видел их историческую обреченность. М. Горький,
прославляя «безумство храбрых» спустя десятилетие,
наполнял этот романтический тип иным подлинно
реальным содержанием, персонифицируя его впоследствии
в образах Нила, Павла Власова и им подобных.
В 80-е годы практическая несостоятельность
народнической интеллигенции была понятна не только
Златовратскому, но и более радикальным по своему
мировоззрению Засодимскому и Каронину. Но образ нового человека
совершенно закономерно строился как образ
романтический.
Черты романтизма и даже фанатичности свойственны
почти всем образам народников-интеллигентов. Видимо,
это соответствовало действительности, потому что эти же
самые черты отмечает в конце 80-х годов и Короленко.
Набрасывая план повести об интеллигенте «вроде
народнического психопата, наружностью похожем на
Златовратского», он пишет: «Мне хочется написать на эту
тему рассказ. Народник мечтает, чтобы пристроить свое
пустое и жаждущее любви сердце, чтобы стать
чем-нибудь... Хлопоты, суета, мечты, чувствительность... все это
вследствие фантазии. Приходит партия (переселенцев.—
М. Г.), суетливый народник кидается к ней, — но тут
его никто не желает, никто на него не надеется, и он
выбрасывается из этого потока, как щепка, а поток —
темный, суровый и жестокий в своей суровости
проплывает мимо, не желая оценить добрых желаний интелли-
101

гента. Они не принимают его подачки, и сами не дают
ему милостыни, которую народник выпрашивает для себя
у народа» 31.
Рассказ В. Короленко был бы явно антинародническим,
об этом свидетельствует не только содержание, но и
самый осуждающий тон автора. По такому плану, в
сущности, строится содержание повести Златовратского
«Скиталец», о которой мы говорили выше. Именно таков
образ Русанова, «выпрашивающего у народа милостыню».
Засодимский, первым создавший образ активно
действующего крестьянина-народника, создал также и ряд
положительных, действующих в реальных типических
обстоятельствах образов народников-интеллигентов. В повести
«Три дороги», в романе «По градам и весям» действуют
убежденные революционные народники, несмотря на
неудачи и разочарования до конца верящие в торжество
своих идеалов. Они тоже фанатики, но иного, более
реального склада, чем у Златовратского.
И Северцов, и Верюгин — это «спартанцы на русский,
современный лад», люди, для которых «служить народу
стало... девизом, стало преобладающей мыслью и самым
сильным чувством».
Уже с детства эти люди вырабатывали в себе черты
народных рыцарей и подвижников. Гришу Северцова
в гимназии звали Муцием Сцеволой за презрение к
физическим страданиям и аскетизм. «По железной силе воли
и по своей способности к умерщвлению плоти Григорий
Северцов походил на протопопа Аввакума, на Стеньку
Разина или на каких-нибудь древних мучеников первых
времен христианства. Из Григория Северцова
вырабатывался аскет, фанатик». Таким фанатиком и аскетом
остался Северцов до конца жизни. Только его богом стал
народ, его страстной мечтой —освобождение народа от ига
эксплуатации. Автор не считает себя новатором в
создании образа нового человека. Этот образ был уже известен
русскому читателю по роману «Что делать?» И он был
в центре демократической литературы 70—80-х годов: и
в романе И. Кущевского «Николай Негорев или
благополучный россиянин», и в романе Омулевского «Шаг за
шагом», в романах Станюковича, Берви-Флеровского и
многих других Северцов был одной «из тех могучих же-
31 В. Короленко. Записные книжки (1880—1900), 1935, стр. 26.
102

лезных натур, о которых уже не мало говорено и писано
вкривь и вкось и которые все-таки остаются для
большинства — натурами загадочными»,— говорит автор.
По сравнению с Рахметовым Чернышевского,
деятельность героев-народников Засодимского носила более
конкретный характер. Автор полнее показал их во
взаимоотношениях с людьми, раскрыл их мысли и чувства,
радости и сомнения. Но, к сожалению, эти герои Засодимского
тоже во многом остались загадочными рыцарями,
облаченными в романтические латы, и о деятельности их
часто можно только догадываться.
Григорий романтик до мозга костей. Он и сам-то свою
деятельность на благо народа воспринимает как
романтический порыв в неизвестное. В этом отношении
характерен его разговор с подругой детства, рисующей Грише
счастливую семейную жизнь.
«Ты с ума сошла,— перебил ее Северцов с улыбкой.—
Мне и во сне-то снится все бушующее море. Да, в
самом деле, мне часто снится, что я будто в лодке, без
парусов, без весел, ношусь по морю... Небо черно, вода
черна, ни зги не видно... Холодно, а ветер просто такой,
что дух захватывает. И только далеко-далеко на небе,
над бушующими волнами, светится яркая, багровая
полоса, как ранняя утренняя заря... А кроме этого далекого,
красного света все, будто бы, вокруг меня темно, черно,
буря, хаос, мрак... А все-таки — хорошо, и жутко, и
отрадно... Да! Мне даже и во сне-то никогда не снится
тихая, благополучная пристань»... Таков же Верюгин,
герой романа Засодимского «По градам и весям». Он также
жил только идеей, «не разменивая своих чувств на
каждом перекрестке, не тратил их на мелочи, для домашнего
обихода. Весь жар его чувства шел на то же дело, над
которым работала его мысль» 32.
Ему тоже снятся сны о прошлом и будущем. Прошлое
Верюгин видит как «обширное кладбище», где
похоронены изменившие делу соратники по борьбе. А будущее
олицетворяется в образе прекрасной незнакомки —
Свободы. «И страшно ему становится, и грустно, и жутко».
Но вот, «сквозь сумрак ночи, он видит какое-то
голубоватое сияние и слышит несущиеся оттуда отрадные,
мелодические звуки... Там, окруженная каким-то чудесным,
32 П. Засодимский. Собр. соч., т. II, стр. 336.
юз

неземным сиянием стоит женщина в белой блистающей
одежде». Эта женщина, олицетворение свободы, сродни
таинственной женщине из романа Чернышевского. Она
благословляет Верюгина на новые подвиги, освещает ему
путь.
Если новость «Три дороги» кончается тем, что Северцов
едет в очередную ссылку и думает там не о себе, а о
спасении товарищей, то герой романа «По градам и весям»
идет путем Дмитрия Кряжева, указанным во сне
чудесной женщиной: «Через час он уже был в одном из
дальних петербургских предместий, где дымят высокие
фабричные трубы и где толпы закоптелых рабочих
встречаются на улице... И мнилось ему, что над миром восходит
солнце, блестящее и ярче того, что поднималось над
городом»...
Верюгин находит наконец правильную дорогу к
достижению народного счастья.
Как видим, герои Засодимского, несмотря на неудачи,
не погасили своей веры в идеалы их юности, а наоборот,
укрепили свою решимость бороться до конца, до победы.
И борьба их не сводится к борьбе со своим впавшим в
отчаяние разумом и кровоточащим сердцем; они находят
духовную опору в народе. Это обстоятельство
существенно отличает образ положительного героя-интеллигента
Засодимского от аналогичных образов других
писателей-народников и демократов 80—90-х годов.
Говоря о традиции шестидесятников в изображении
нового человека, нельзя не упомянуть Слепцова, который
в своем творчестве наметил основные черты
положительного образа революционера-интеллигента. Герои его были
очень близки к лучшим образам писателей-народников.
Создатель знаменитой «слепцовской коммуны», в
которой молодые революционеры пытались найти формы
жизни будущего общества, Слепцов не только отобразил их
борьбу и нравственный облик в романе «Трудное время»,
но и задумал в 1877 году написать роман «Утопия»,
целиком посвященный социалистическому строю. Образ
революционера из «Трудного времени» во многом повторяет
рахметовские черты: железная воля, конспиративность
действий, презрительная ирония по отношению к либе-
ралам-«народолюбцам», скрытая страстность натуры,
глубокая любовь к народу. Образу свойствен
романтический ореол. Щетинина идет за ним, как за провозвестни-
104

ком будущего, как за рыцарем идеи, перед которым ее
муж кажется жалким пигмеем и лицемером. Спустя
15 лет, в период деятельности революционного
народничества, Слепцов поставил своей целью нарисовать образ
русского социалиста-утописта, вся жизнь которого отдана
социалистическому будущему. Этот образ мыслился
Слепцовым как воплощение всего самого благородного в
характере русского народа, его свободолюбия и
романтической одушевленности.
Развивая свой замысел, Слепцов говорил Нелидовой:
«Помнишь, я тебе рассказывал о необитаемом острове на
Тихом океане?.. Превосходная идея! Если ее обделать
как следует, то из этого можно сделать нечто вроде Дон-
Кихота... Герой... озабочен «малой землей», у него целый
ряд проектов для разрешения вопроса... Он верит в них и
полон желания действовать, но, разумеется, препятствия
столкновения, интересные встречи, целый ряд типов из
самых разнообразных слоев общества, вся наша бродячая
и фантазирующая, нелепая и неуравновешенная Россия...
При современном строе нет выхода. На острове Утопия
предполагаются другие порядка, но он пока не обитаем» 33.
Роман не был написан. Помешала смерть писателя. Как
мы видим, доминирующей чертой героя «Утопии» была
его романтичность, донкихотство. И обусловлена она была
расхождением мечты и действительности.
Но именно эту «бродячую и фантазирующую» Россию
и любил Слепцов, считая ее живой душой народа. Это
романтика устремленности в будущее.
Близки герои Засодимского и к герою романа И. Ку-
щевского (1847—1876) «Николай Негорев или
благополучный россиянин», созданному в 1871 году, за десять
лет до повести «Три дороги».
В повести «Три дороги» Засодимский, подобно Кущев-
скому, прослеживает процесс формирования двух типов —
положительного героя и реакционера — «благополучного
россиянина». Только образ пошляка и хищника Васеньки
Преснова, противостоящий Северцову, конечно, более од-
нопланен и обнажен, нежели образ Николая Негорева,
противостоящий Андрею Негореву и Сергею Оверину.
И не удивительно: образа такой художественной силы и
убедительности, как Николай Негорев, не мог создать ни
33 «Литературное наследство», т. 71, 1963, стр. 435—436.
105

один писатель демократ в 70 90-е годы. Многие только
воспроизводили его черты вслед за Кущевским.
Андрей Негорев, и особенно Сергей Оверин,— это
рыцари революции, решившие «идти до конца». Создавая
Оверина, Кущевский шел от Рахметова. Оверин
фанатически предан идее борьбы за светлое будущее народа.
У него нет личной жизни, он готовит себя с детства
к борьбе и лишениям.
Будучи талантливым ученым, Оверин бросает все, как
только представляется возможность революционной
деятельности.
Из деревни в деревню, босой и голодный, с котомкой
за плечами, шел Оверин, неся в народ страстное слово
правды. Повествователь — Николай Негорев — рисует
Оверина как чудака и романтика, человека не от мира
сего. И даже его друг Андрей находит, что Оверин
«имеет большое сходство с Дон-Кихотом». Его протест, как
и других молодых людей, начинавших период «хождения
в народ», был во многом наивен. И тем не менее
крестьяне чувствовали правду Оверина, и хотя «мало понимали,
но горячность оверинского убеждения заставляла их
верить ему»34. Оверин спокойно, даже равнодушно идет
на каторгу, твердо зная, что никакая сила не поколеблет
его убеждений, а только еще сильнее закалит его волю.
Над ним, как и над Чернышевским, свершается обряд
гражданской казни.
И в то же время Оверин — образ живой и
трогательный, гораздо более конкретный и человечный, чем
Северцов Засодимского. Может быть, этому способствовал и
своеобразный стиль романа, пронизанный тонким,
светлым юмором, лишенный какого-либо подобия риторики,
общих фраз, которых, к сожалению, так много в повести
и романе Засодимского. На изображении Северцова и Ве-
рюгина сказалось и то обстоятельство, что автор был
свидетелем краха народнических иллюзий, он вместе с
революционными народниками до конца прошел этот
героический и многострадальный путь. Герои же Кущевского
стояли в начале пути, и вера их не была еще ничем
отравлена.
Каронин, позднее других народников вступивший в ли-
34 И. Кущевский. Николай Негорев, или Благополучный россиянин,
Новосибирск, 1959, стр. 310.
106

тературу, прозорливее всех судивший о законах
общественного развития России, показал не только крах
народнических социальных упований, но и положительные
стороны революционной, просветительской деятельности
интеллигенции.
У Каронина нет типа романтика, рыцаря идеи. Его
герои «приземленнее», практичнее. Почти все они
благородные люди, искренне и бескорыстно пытающиеся
просветить народ, помочь ему в устройстве более разумной
жизни. Их постигают неудачи, но виноваты в этом не
равнодушие и косность народа, как это показано
другими народниками, а несправедливый социальный строй.
Крестьяне, несмотря на свою невежественность и
забитость, стремятся к подлинно человеческой, культурной
жизни, но они по рукам и ногам связаны
существующими условиями. Поэтому неудача деятельности
героев-интеллигентов Каронина не носит характера трагического
расхождения с народом.
Безнадежность, отчаяние, как правило, у Каронина
постигает тех людей, которые не воодушевлены настоящей
идеей, а просто «мечутся» по жизни «без руля и без
ветрил». Таким пустоцветом показан Бабочкин в
одноименной повести Каронина. «Веры нет... ни во что не
верится»,— восклицает Бабочкин, тщетно пытясь найти
себе место в жизни. Его бесцельные метания кончаются
сумасшедшим домом. Он не смог осмыслить
происходящее, сохранить веру в будущее среди хаоса и
хищничества. «Он походил на те цветы, которые распускаются
только в мае и пропадают в мрачные времена»,— пишет
Каронин.
Подлинный интеллигент-демократ у Каронина не
рассматривает свою личность, как удобрение для будущей
нивы, как жертву, приносимую на алтарь богу-народу.
Народу нужна не жертва, а трезвый разум организатора
масс. Чтобы пробуждать личность в массе, надо самому
выработать в себе эту сильную, свободную и
самостоятельную личность.
В неопубликованной повести «Опыт» Каронин как раз
и намечает образ героя-интеллигента, который, подобно
многим героям народников, мечтая «раствориться в
массе», терпит жестокое поражение. Это «растворение»
предполагало неуважительное представление о народе как
безликой толпе.
107

Каронин сурово критиковал подобную безликость
«деревенского жители», но он никогда но считал это
качество определяющим. Наоборот, он глубже других раскрыл
самобытный характер людей из народа, их жажду
духовной раскованности. «В то время, как он хотел
раствориться в массе, деревенский человек решил стать самим
собой»,—пишет Каронин о народнике Безымянове —
герое повести «Опыт»35. Наиболее законченный и
художественно совершенный положительный тин интеллигента-
просветителя нарисован Карониным в повести «Мой мир»
(1888).
Казалось бы, сюжет этой повести типично
народнический: молодой помощник присяжного поверенного Варин,
отчаявшись найти «определенную цель» жизни в городе,
едет в поместье к знакомым. По дороге он заболевает,
и крестьянин-возница привозит его к себе в дом. Там
начинается для Барина подлинно новая жизнь. Он
становится органической частичкой народа, учится думать
и жить как крестьянин.
Автор сосредоточивает внимание не на нищете и
убожестве крестьянской жизни, а на ее здоровых,
привлекательных сторонах. Варин живет в очень дружной семье
крестьянина Митрофаныча, его окружают умные, добрые
люди, он с наслаждением отдает им все свои силы. И все-
таки, в повести нет ни тени любования этой жизнью в
народе, и тем более сентиментального тона, который
пронизывает роман Златовратского «Устои». Варина не
умиляет ни «умственность» крестьян, ни их дружный труд,
ни их коллективные действия, потому что он прекрасно
понимает самые основы, самую суть их жизни, видит
все ее противоречия. Да, труд здоровый, но он и
каторжный, «превращающий живого человека... в железную или
деревянную машину». Да, «сверкающие росой луга»
прекрасны, но они в то же время «сами по себе
заключали источник страданий». Пошел дождь — преет сено, и
в семье крестьянина — трагедия. Крестьяне дружны и
добры, в то же время они готовы неделю проспорить и
перессориться за копейку.
Пройдя вместе с крестьянами весь цикл их
круглогодичной каторги, Варин приходит к выводам, противоре-
35 «Вестник Ленинградского университета», 1962, вып. 3, М 14,
статья О. Л. Костылева.
108

чащим не только теории «власти земли» Г. Успенского,
но и всей народнической теории «малых дел». Он не за
«слияние» с массой, а за ее просвещение, за
пробуждение ее социального сознания. «Моя мысль, мои
познания — ведь это все, что есть только лучшего во мне;
но если это лучшее для меня, то в то же время
необходимое и для всех людей... Не большая заслуга
сделаться работником, не большая заслуга «выпачкать лицо
навозом» и в этот же навоз втоптать свою душу. Слепые
вожди — те, которые, унижая человеческий ум и все то,
что он добыл с такими кровавыми жертвами, проповедуют
слияние с тьмой... Кто накормит голодного, тот сделает
благородный поступок, но в миллион раз выше тот, кто
отдаст нищему духом свою мысль, кто напоит его жажду
знания, кто научит его чему-нибудь, кто зажжет свет там,
где царила тьма».
Здесь полемика не только с народничеством, но и с
толстовством. Варин не чувствует себя гостем в деревне,
он делает все всерьез. Противоположностью ему являются
большинство обитателей Борской колонии из одноименной
повести (1890) Каронина, откровенно направленной
против толстовской теории самоусовершенствования и
опрощения.
Интеллигенты, организовавшие колонию в глухой
деревне ради приобщения к земле, к народу,— просто
плохие актеры и бездельники. Они принесли туда не свет,
а зло и разложение, скомпрометировав самую идею
духовного возрождения народа, порождая у него презрение
и ненависть ко всей интеллигенции. Только образ Грубо-
ва в этой повести очень близок к Барину. Этот честный
человек, мечтающий о борьбе с невежеством и классовой
слепотой народа, очень скоро осознает всю нелепость и
пошлость игры в «опрощение», совершающейся у него на
глазах. «Что идеального в том, что человек головою
своей будет подпирать воз с соломой, а душу свою закопает
в землю, окружив себя миллионами пустяков? И что
идеального будет в жизни человека, который забудет других
и займется только своим совершенством...
Увлечь человека можно всем, даже безумною мечтой,
лишь бы в ней заключались величие, самопожертвование,
новизна, подвиг ради людей, но увлечь его обыденным
сором — никогда!» — приходит к выводу Грубов и
ликвидирует колонию.
109

И Грубов, и Варин не желают терять своей
человеческой индивидуальности и духовной свободы. Именно за
это и любят их крестьяне, в то время как «играющие
в мужиков» Кугин и Верочка пошлы и отвратительны.
Мелкая себялюбивая душонка Кугина распознана
крестьянами, хотя внешне он удачно замаскирован «под
массу».
Человек, стремящийся вести за собой массу, должен
прежде всего сам иметь «свой мир» высоких помыслов
и убеждений. Именно эта мысль в центре повести «Мой
мир». «У меня есть свой мир тайных пожеланий,
таинственного трепета надежд, радостей и страданий, счастья
и скорби»,—говорит Варин. Его выгоняют из деревни
власти, прерывается его просветительская работа, уже
давшая значительные результаты, но он уезжает
непобежденным: «Лампочка моя не потухнет, злость не
испугает меня...» Мы верим, что так оно и будет, потому
что Варин — не случайный гость в народе, а
убежденный деятель.
В период массового разочарования и потери идеалов
в среде народнической интеллигенции этот образ внушал
надежду и звал к борьбе. В сущности, программа Варина
была программой революционно-просветительской
деятельности, программой Чернышевского и Щедрина.
Таков же и Лобанович, герой повести «Места нет». Он
принадлежит к тем интеллигентам 80-х годов, которые
нашли в себе силы «освободиться из-под тяжести
денежного мешка», сохранить чистоту верований. Честный и
бескорыстный, не терпящий никакой несправедливости,
он все время находится в состоянии войны со своими
работодателями. Ему нигде «места нет», он лишний
в этом мире неправды и человеконенавистничества. Ничто
не в состоянии усыпить его совесть: ни жажда счастья
с любимой девушкой, ни постоянная нищета и унижения.
В решительный момент Лобанович становится на сторону
взбунтовавшихся рабочих-строителей и вновь должен уйти
на поиски своего «места» в жизни. Он — воплощенная
совесть, дух беспокойства, бунтарь по натуре.
Варин, Грубов и Лобанович лишены романтических
черт. Они не «романтики реализма», а подлинные
реалисты-практики. Они не мечтают о пришествии нового
мира, а всеми средствами стремятся приблизить его приход.
Поэтому они не столько «говорят о работе», сколько де-
110

лают ее по-настоящему, спокойно, без аффектации; им
чуждо актерство, они даже боятся произвести
впечатление неестественности или неискренности.
Перед тем как поехать работать с крестьянами в поле,
Варин не спит всю ночь, опасаясь показаться им
барином, играющим в мужика. Он учится косить один, в лесу,
чтобы работать потом на людях привычно и естественно.
Герои Каронина но восторгаются природой, хотя и
любят ее по-настоящему. Им ведомо, что «прелести тихого
Пора» имеют свою оборотную сторону. Природа для них
не романтическая арена подвигов могучего духом и телом
Микулы Селяниновича, а каждодневное рабочее место
нищего, усталого, сильного и доброго Петра Митрофановича
и его односельчан. И сами они отнюдь не богатыри. Они
смертельно устают физически, страдают от неудач,
мечтают о личной жизни. Они «насмешливо относятся к
фантазии», они зажигают не «зарю», а «свою лампочку»,
но от этого идеалы их не мельчают.
На «процессе 193-х» Каронин говорил о том, что он
мечтает «слиться с рабочими, жить их жизнью,
ненавидеть их ненавистью и пропагандировать принципы
социальной революции» 36. Эти идеалы Каронин передал и
своим положительным героям-интеллигентам. Они прошли
большой путь, эти герои, за десятилетие прожили
трудную и длинную жизнь, но не погасили огня в своей
душе. Грубов, глядя на «актеров» и «ренегатов»,
окружающих его, судит утопические мечтания своей юности
суровым и трезвым судом. «Он вспоминал юношеские
годы, освещенные розовыми фантазиями и наполненные
нерассчитанными, смешными шагами, и моментально все
это в его сознании превратилось в сор — и эти
фантазии, и эти юношеские деяния...»
Таким же сором, «чепухой» кажется ему и Борская
колония, состоящая из людей, совершенно чуждых
народу. Настоящим, подлинным для Грубова были только
крестьяне. «Мужики всегда были его спасением... Они
были для него всегда чем-то неизвестным, новым, великим».
При соприкосновении с народом Грубов не опускал руки,
как народник-утопист, а наоборот, обретал силу для
жизни и борьбы.,
36 «Процесс 193-х», М., Изд. В. М. Саблина, 1906, стр. 166.
111

В конце 80-х -— 90-е годы положительный образ револю-
ционного народника получил наиболее законченное вопло-
щение в творчестве С. Степняка-Кравчинского (1851 —
1895). Но это был не революционный демократ, а
народник-террорист, взявший на себя одного великую миссию
освобождения народа от самодержавия, миссию
разрушения несправедливого общественного строя.
Отойдя от принципов крестьянской революции, Степ-
няк-Кравчинский пришел к тактике индивидуального
террора. Этот процесс отразился в его романах и повестях
80—90-х годов, написанных за границей: «Андрей
Кожухов», «Домик на Волге», «Штундист Павел Руденко» и
других. Его образы самоотверженных и страстных
революционеров, до конца преданных идее, жертвующих ради
нее своей жизнью, до сих пор не потеряли своего
обаяния и художественной ценности.
Огромное значение имела также книга Степняка-Крав-
чинского «Подпольная Россия» (1881), которая
познакомила русский народ и прогрессивные круги за границей
с благородным обликом русских революционных
народников 70—80-х годов и их подвигами. В этой книге Крав-
чинский исследует процесс становления и роста
революционных сил России. Новое поколение революционеров
70—80-х годов Кравчинский неразрывно связывает с
революционной демократией предшествующего периода.
Чернышевский, Добролюбов, Герцен, Огарев, по его
мнению, «подготовили почву для позднейшего движения,
воспитания в принципах социализма целого поколения
70-х годов». Переходу от теории к действию в России
способствовала Парижская Коммуна, с идеями которой
«русский социализм вступил в воинствующий фазис
развития, перейдя из кабинетов и частных собраний в
деревни и мастерские». «Началась в России новая
революционная эра» 37.
Поражение революционного народничества
Кравчинский объясняет утопическим, идеалистическим
характером народнической теории. В революционном народнике
70-х годов «было слишком много идеализма, чтобы он
мог устоять в предстоявшей трудной и жестокой борьбе.
Он должен был измениться или исчезнуть» 38. Его сменил
37 С. Степняк-Кравчинский. Подпольная Россия. Гослитиздат, 1960,
стр. 20.
38 Там же, стр. 36.
112

террорист — человек дела, а не слова. «Хождение в
народ» было изумительным по своему героизму опытом
могущества слова. Теперь надлежало испытать
противоположный путь — путь дела» 39. Кравчинского не смущал
тот факт, что дело это «сильная личность», террорист,
собиралась совершать в отрыве от народа, в одиночку,
или силами маленькой группки заговорщиков.
Создавая образ террориста Андрея Кожухова, Степняк-
Кравчинский писал, что «только в вихре этой ужасной
борьбы действующие лица романа могли во всей
полноте проявить свои наиболее характерные особенности».
Черты фанатического служения идее, героизма и
ненависти к самодержавию и, вместе с тем, обреченности,
жертвенности являются основными в образе Кожухова.
Кожухов — один из самых живых образов революционных
борцов в русской и мировой литературе. Это подлинный
рыцарь идеи, целиком посвятивший свою жизнь
революции. Как и другие деятели революции, он романтичен.
Эти черты проявляются не только в борьбе, но и в его
взаимоотношениях с людьми близкими: с товарищами,
с невестой. В нем клокочут страсти. Он человек
крайних чувств — или любит или ненавидит. Это Демон
революции, мститель за страдания народа. Человек
железной воли, несгибаемого мужества и бесстрашия, он в то
же время верный, любящий друг, готовый за товарища
на казнь, нежный влюбленный, страстно мечтающий о
счастье с любимой девушкой. Его любовь целомудренна
и возвышенна, он готов принести ради нее любые
жертвы, кроме своей верности идее, которая превыше всего.
Это фигура не только романтическая, но и глубоко
трагическая, в полной мере осознающая свою обреченность.
Подлинно героичны, хотя и без романтического
ореола, в этом романе образы революционерок — Тани
Репиной (жены Андрея) и Зины, спокойно и решительно
идущей на казнь вместе со своим мужем Борисом.
Писатели-народники и демократы 70—80-х годов
показали идейный рост русской женщины, ее стремление
работать на благо народа, ее духовную драму, но они не
могли показать ее в тех глубоко трагических
обстоятельствах, которые требовали не просто дела, а самой жизни.
зп Там же, стр. 36—37.
113

У Андрея и Бориса, несмотря на их
героико-романтический характер, очень конкретная цель цареубийство.
Они считают свой подвиг решающим для судьбы России.
Они знают, что вместо убитого цари может стать другой,
но их ведет на смерть страстное желание поднять народ
на борьбу с царизмом, внушить порабощенным мысль,
что самодержавие не вечно, а существует только
благодаря рабскому долготерпению.
«Мы делаем, что можем в настоящем. Мы показали
пример мужественного восстания, который никогда не
пропадет для порабощенной страны»,— уверенно говорит
Кожухов. «Мы не увидим обетованной земли. Но мы идем
к ней»,— вторит ему Владимир из повести «Домик на
Волге». Андрей Кожухов со страстью фанатика идет
к гибели, следуя за казненными товарищами. «Для него
самым существенным было то, что он должен умереть.
Покушение было делом второстепенным, о котором он будет
думать, когда очутится на месте. А покамест он не мог
заставить себя интересоваться им. Он думал о своем: он
готовился умереть».
Политические романы и повести Кравчинского
чрезвычайно ценны еще и тем, что они рисуют подвиги
революционных народников с необычайной исторической
достоверностью. Кравчинский здесь запечатлел опыт
героической борьбы многих крупнейших революционеров России,
и, прежде всего, свой собственный. Напряженный
трагический сюжет романа составляет процесс подготовки
террористического акта против царя и его осуществление.
Этот замысел движет поступками и мыслями героев
романа.
Анализируя роман Кравчинского «Андрей Кожухов»,
Засулич осудила народническую теорию «героев» и
«толпы», а также теорию «самопожертвования избранных»,
спасающих народ. Только в неразрывной связи с
народными массами, в опоре на них видела она залог победы
партии революционеров. Люди, уверовавшие «в свою
отдельную от народа и от всякой толпы... силу и будучи
по природе своей дрожжами, вообразили себя опарой»,
писала она по поводу героев, подобных Кожухову
(«Карьера нигилиста»).
Среди активных деятелей русского революционного
народничества были и другие, которые, подобно Степняку-
Кравчинскому, отразили свою революционную деятель-
114

ность в художественном творчестве, создав
положительные типы борцов революции. К ним относятся, например,
принадлежавшие к группе Ткачева Ф. Н. Юрковский
(1851 —1896) и Н. А. Арнольди (1843—1921). Первый
закончил свою жизнь в Петропавловской крепости, вторая
жила в эмиграции.
В незаконченном романе «Булгаков» (1896),
написанном в крепости, Юрковский нарисовал ряд образов
революционной народнической молодежи различных
социальных слоев в период «хождения в народ».
Повествование идет от первого лица народовольца-террориста.
Группа молодых людей увлечена пропагандой в народе, ведет
работу непосредственно в деревнях. Но работа эта не
показана, нечетки поэтому и сами образы революционеров.
Они дидактичны. В романе «Булгаков», как и у Кравчин-
ского, нет ни одного крестьянина. Все внимание автор
уделяет спорам в кружке молодежи, ее жизни в «штабе»,
на явочной квартире. Спорят убежденные сторонники
«хождения в народ», сторонник террористических
методов — сам автор-рассказчик — и дядя Пава, народник
нового типа, потерявший веру в победу народнического
движения. Дядя Пава смотрит на всю работу молодых
людей — распространение агитационной литературы,
выезды в села, организацию кружков — с грустной иронией
и безнадежностью: «Вот вы говорите мне: вперед! За нами
стомиллионная армия народа! А я вижу, что этот
стомиллионный ариергард отстал на целое столетие от
своего авангарда, и пока мы будем штурмовать крепость
лбами, нас будут бить на выбор, как поросят к
рождеству, и приготовят из нас бифштекс гораздо ранее, чем
подоспеют главные силы» 40. Неизвестно, чем бы
закончилась в романе деятельность его героев, скорее всего
крахом. Речи главного героя — Булгакова —
свидетельствуют о том, что в душу его уже закралось горькое
сомнение в победе революционного народничества и в
методах его борьбы. Да и сама судьба автора подтвердила
это.
Несколько иной характер имеют положительные образы
в романе русской революционной эмигрантки Н. А. Ар-
нольди «Василиса», написанном в середине 70-х годов и
вышедшем в Германии (1879). В центре романа, посвя-
40 «Семидесятники». Избр. произв. Гослитиздат, 1935, стр. 338.
115

щенного революционной деятельности народнической
группы Ткачева,- нечаевец из дворян Борисов и молодая
русская женщина дворника Загорская. Автор
показываем постепенный рост политического сознании Загорской
под влиянием Борисова. Он участвует в издании журнала
«Набат» и проповедует народническое учение», возлагая
всю надежду в грядущей революции на «мыслящий
пролетариат» России, т. е. на интеллигенцию. «Было время,
когда молодежь думала, что, войдя в народную жизнь,
она внесет в нее потребность протеста, но практика
показала другое; пришлось разочароваться и искать другого
способа»41,— говорит Борисов, участвовавший ранее в
«хождении в народ».
Есть в романе и другие образы русских
революционных эмигрантов, но все они не имеют непосредственной
связи с родиной и ее народом, живут, большей частью,
своей работой, отвлеченной идеей революции. Никакого
следа русской реальной жизни в романе нет. И герои
его остаются поэтому не живыми людьми, а абстрактным
порождением народнической теории. Образ Борисова
построен однопланово и лишен высокой романтической
одухотворенности, свойственной героям Степняка-Кравчин-
ского.
Общественное движение 70-х годов породило обширную
школу беллетристов демократического направления,
объединившихся главным образом вокруг журнала
«Отечественные записки». В воспитании и формировании этих
молодых литературных сил демократической литературы,
как и литературы революционного народничества,
огромную роль сыграли Некрасов и Щедрин.
Выйдя из среды трудовой интеллигенции или мелкого
чиновничества, писатели этой школы были органически
связаны с жизнью простого народа и сами до конца своих
дней часто оставались «литературными пролетариями».
Они отразили пробуждение общественного сознания
широких кругов трудовой интеллигенции, ее стремление
к активной деятельности на благо народа, ее мечты о
новом социальном строе.
Демократическая беллетристика мало касалась жизни
крестьянства и основное внимание сосредоточивала на
41 «Семидесятники», стр. 249—250.
116

процессе духовного формирования разночинной
интеллигенции, изображении ее конкретной работы в народе,
краха ее народнических иллюзий. В творчестве писателей-
демократов приобрел яркие очертания облик
положительного героя — революционера, как правило, бывшего
народника, участника «хождения в народ». Одним из таких
писателей «щедринской школы», по творческому методу
очень близким к Каронину и Щедрину, был А. Осипович-
Новодворский, проживший очень короткую жизнь,
умерший, как и Каронин, в нищете от туберкулеза (1853—
1882). Осипович не верил в общину, обнаружившую к
тому времени полную свою несостоятельность, не
возлагал никаких надежд на скорое усвоение крестьянами
социалистических идей, даже не рисовал картин
действительности, возбуждающих ненависть к капитализму, но он
оставил нам ряд обаятельных образов революционных
народников, раскрыл духовную драму народнической
интеллигенции. Та же тема, как справедливо указал М.
Горький, свойственна и Гаршину, но Гаршин не показал
народническую интеллигенцию в действии.
«Осипович — художник молодежи 70-х годов»,— писала
«Жизнь» 42. Главные герои его произведений — люди,
потерпевшие социальное крушение, по выражению
Щедрина, «анонимные люди, анонимно истекающие кровью».
Осипович — художник-психолог, очень оригинальный по
своему творческому методу. Если писатели-демократы
80—90-х годов, изображая духовную драму
народнической интеллигенции, глубоко скорбят вместе со своими
героями и в их произведениях часто отчетливо звучат
мотивы реквиема по ушедшим, то у Осиповича
изображение драмы дается, как правило, приемами сатиры.
Подлинным героям, по мнению Осиповича, была чужда эта
драма, она поражала слабые души людей, которые были
«ни павой, ни вороной». Именно этому посвящена
повесть Осиповича «Эпизод из жизни ни павы, ни вороны»,
напечатанная в «Отечественных записках» (1877).
Развенчание героя Осипович дает как изнутри,
раскрывая примитивность и театральность его мыслей и чувств,
так и извне, рисуя в сатирических тонах его внешность,
манеру поведения, комментируя социальный смысл про-
42 «Жизнь», 1897, № 26, стр. 199.
117

исходящего. Именно подобные приемы использует и
Салтыков Щедрин.
Автор сам предупреждает в «Эпизоде из жизни пи
павы, ни вороны»: «Представляя собой момент развития,
мы, ни павы, пи вороны, не вылились в определенную
форму, а потому не можем придать таковой и своим
произведениям» 43.
Как видим, здесь автор вскрывает социальный смысл
избранной им художественной формы, ее соответствие с
идеей, с самим типом героя. Повесть насквозь
пародийна. Автор пародирует образы «лишних людей»—
кающихся дворянских интеллигентов, в повести появляется
даже создатель этих образов И. С. Тургенев,
вступающий в полемику со своим героем — народником
Соломиным. И Соломин судит о действительности здесь глубже,
с более верных социальных позиций, чем Тургенев.
Соломин вскрывает социальные корни бесплодной
деятельности и душевных мук автора дневника «домашнего
учителя», интеллигента-народника 70-х годов, дедушкой
которого является Демон Лермонтова, отцом — Печорин,
а братьями — Рудин и Базаров.
Этот интеллигент стоит на распутье между своим
классом — павами, и трудовым народом — воронами. «Он
протягивает руку вниз, зовет ворон, несмотря на то, что
павам это, может быть, вовсе не желательно; потом, видя,
что вороны не обнаруживают ни малейшего
поползновения лететь так высоко, он схватывает богиню за подол
платья и тянет ее вниз, к воронам; когда и это
желание ни к чему не приводит, он, больной, измученный,
проклинает и божество, и ворон и умирает... ни павой, ни
вороной». Вспомним почти аналогичную картину
душевных страданий сознательного рабочего Михаила Лунина
из повести Каронина «Снизу вверх». Тот также стоит на
высокой горе, протягивает руки вниз и тщетно
пытается поднять до себя несчастных обитателей Ямы. И тот,
и другой оторвались от своей среды, от почвы, их
взрастившей, но еще не нашли в себе силы слиться с
передовым классом. С этой точки зрения автор
переоценивает образы «лишних людей». По его мнению, дух «отри-
цанья и сомненья», свойственный образам «лишних лю-
43 А. Осипович (А. О. Новодворский). Собр. соч., СПб., Изд. Батуева,
1897, стр. 5.
118

дей», поразил сознание и человека нового исторического
этапа — этапа начала революционной борьбы с царизмом.
Прародитель кающейся русской интеллигенции — Де-
мон — трагически размышляет: «Я все отрицал, то есть,
говоря другими словами, ничего не отрицал, а так,
интересничал, баловался... О, если бы я мог отрицать, то есть
со смыслом отрицать! Если бы я знал, что отрицать!» 44
Не знали этого ни сын (Печорин), ни внуки Демона —
«лишние люди». В число людей, стоящих на распутье,
попадает у Осиповича даже Елена Инсарова — спутница
революционера, героиня романа «Накануне». Такова же
героиня повести «Эпизод их жизни ни павы, ни
вороны» — дворянская дочка Доминика Павловна, мечтающая
«о деятельности и самоотвержении», но вынужденная
жить мещанской жизнью вместе со своим мужем —
глуповатым либералом. Вся жизнь Доминики, все ее
окружение, ее внутренний мир нарисованы
пародийно-сатирически: «То не черные тучи скопились на душе
чиновника, обойденного наградой, то не звезды блестели на груди
благосклонного начальства,— то омрачалось ее
прекрасное чело, то сверкали, как две жемчужины, слезы на ее
божественных глазах».
Снижение литературных образов производится А.
Осиповичем прежде всего посредством раскрытия их
социального бесплодия, изображения мелочности дел и
поступков. Елена Инсарова, вернувшись в Россию, не нашла
себе деятельности, к которой звал ее когда-то муж. Она,
по выражению кузнеца Печерицы, «балуется, на
настоящей точке еще не утвердилась... Выдержала экзамен на
домашнюю учительницу и занимается педагогикой, ребят
у себя в имении обучает, ну, приюты там всякие
устраивает, словом — филантропия... Женский вопрос выдумала
то ж...» «Ни павой, ни вороной» представлен автором
даже украинский кузнец Печериця, образ, навеянный
Гоголем (как и образ старушки попадьи Феоктисты
Преображенской, приемной матери автора дневника).
Сильный, смелый, уважаемый всем селом кузнец Печериця,
живущий в окружении типичного украинского
гоголевского села, также не идет дальше малых дел, дальше заплат
на гнилую социальную основу. Крестьяне, «по его совету,
сняли в аренду у помещицы мельницу, кабак, купили не-
44 А. Осипович (А. О. Новодворский). Собр. соч., стр. 9.
119

большой лес с рассрочкой платежа и не продавали его
на дрова, а употребляли на поделки: корыта, улья, ободья,
лопаты... Печериця был только ни пава, ни ворона, с
железными мускулами, с крепкими нервами, а все-таки ни
пава, ни ворона... Вся разница между ним и мной только
та, что я, так сказать, постепенно спускался с вершин
Кавказа, тогда как он вырастал из земли»45,— говорит
автор дневника.
Осипович не случайно берет литературных героев. Он
попытался представить читателю духовную эволюцию
русского дворянского интеллигента на протяжении
нескольких поколений, показать его облик к концу 70-х
годов — периода конца первой серьезной попытки
сближения с народом. Говоря об Осиповиче, Горький писал, что
Осипович пытался подвести итоги эволюции
интеллигенции за 30 лет. Вывод получился печальный: «И — что,
в сущности, сделано в жизни, какой след оставлен?
Ничего, или очень мало; след же только один: стоны, скорбь,
покаяние, и все это заключается возгласом Достоевского
в 1881 году — «Смирись, гордый человек!»
Горький тут же добавляет, что «наиболее ярко»
историю русской интеллигенции с 50-х до 80-х годов
изобразил Щедрин.
Уже самый анализ «Эпизода из жизни ни павы, ни
вороны», по своему жанру представляющего нечто среднее
между повестью и циклом психологических очерков,
показывает, что автор обращается не к типам, взятым из
гущи реальной действительности, а к персонажам в
основном литературным, рисуя их судьбу на новом
историческом отрезке времени. Подобный прием сатирической
переоценки литературных образов прошлого, да и
современных ему, есть и у Щедрина, но переоценка эта ведется с
иных идейных позиций. У Щедрина — с позиций
революционной демократии, у Осиповича — с точки зрения
хотя и демократически настроенного, но все же душевно
надломленного интеллигента. Отсюда и разное социальное
звучание творчества этих писателей, различная
политическая острота и художественная убедительность образов.
Повесть «Эпизод из жизни ни павы, ни вороны»
характерна не только тем, что большинство ее образов взято
из литературы, а не из самой жизни, но, как мы виде-
45 А. Осипович (А. О. Новодворский). Собр. соч., стр. 19.
120

ли, нарочито искусственным способом построения
портретов героев, их переживаний и даже обстановки их жизни.
И все-таки облик подлинного героя современности
виден в творчестве Осиповича, несмотря на его
подчеркнуто «антигероическую» направленность. Эти герои —
активно действующие революционные народники,
изображенные в рассказах «Роман», «Сувенир», «Тетушка».
Близкий но своему жанру к «Эпизоду из жизни ни
павы, ни вороны», рассказ «Роман» построен на отрывках
из двух записных книжек: курсистки Натальи Кириковой
и чиновника Вольдемара. Записки курсистки раскрывают
процесс ее духовного роста по контрасту с пустой жизнью
пошляка и эгоиста Вольдемара. Становлению
политического сознания Натальи способствовала встреча ее с
другом детства — народником Алексеем, членом
революционной политической партии.
Алексей убеждает ее, что «теперь уже нельзя жить
исключительно личною жизнью: человек всецело
принадлежит свой группе, своей струе и несет часть
ответственности за ее преступления, прошлые, настоящие и
будущие... Ориентироваться среди различных
направлений и сознательно примкнуть к одному из них —
сделалось теперь задачей воспитания... и жизни всякого»46.
Проповеди Алексея очень отвлеченны и по форме, и по
содержанию, но они сделали свое дело: Наталья решает
вступить вслед за Алексеем в ряды борцов с
несправедливым социальным строем.
«Роман» чрезвычайно интересен и оригинален прежде
всего по самому своему замыслу, попытке построения
подлинного социального романа, соответствующего духу
времени. Этот рассказ — схема, конспект такого романа.
В рассказах, написанных в лирической манере —
«Сувенир» и «Тетушка», показана трагическая судьба
дворянской интеллигенции, пошедшей в народ. В
«Сувенире» полковничья дочь Надежда Александровна едет в
деревню фельдшером «с чувством человека, который
уплачивает старинный, мучительный долг народу». Она
завоевывает там авторитет, ее полюбили крестьяне, но
затравленная местными властями: писарем, исправником,
попом, Надежда Александровна кончает самоубийством.
Образ девушки нарисован с большой психологической
46 Там же, стр. 223—224.
121

глубиной, так же, как и некоторые другие типы:
учитель, поповна Аннушка, исправник.
Героический образ девушки-революционерки встает и
в рассказе Л. Осиповича «Тетушка», напечатанном и
«Отечественных записках» в конце 1880 г. Сообщай
автору о принятии рассказа, Щедрин писал ему 3 ноября
1880 г.: «Тетушка» будет напечатана в декабрьской
книжке. Это очень хороший рассказ, только по цензурным
условиям надо будет кой-что стушевать» 47.
В центре рассказа «Тетушка» с волнующей простотой и
какой-то сдержанно-проникновенной лиричностью
нарисован образ пожилой женщины, которая живет любовью к
своей племяннице, сосланной за революционную
деятельность в Сибирь. Из ее рассказа мы узнаем об аресте
Женички, о попытках спасти ее. Она читает
трогательное Женичкино письмо из Сибири и плачет над ее
портретом. Тетушка живет только надеждой на возвращение
любимицы, но когда она пытается представить себе
мучения ссыльной, сердце ее не выдерживает. Умирая,
тетушка видит перед собой веселое девичье лицо на
портрете. Рассказ этот обнаруживает в Осиповиче
незаурядного мастера-психолога, чрезвычайно близкого к Гаршину.
В психологических рассказах «Мечтатели», «История»,
«Накануне ликвидации» сильно чувствуется влияние
Гоголя в зарисовке картин быта и типов обывателей.
Основные герои — молодые революционеры мало показаны в
действии, и читатель с ними даже не сталкивается, но
их идеи, их дела служат источником волнений и
беспокойств всего городка, они — тот свежий ветер жизни,
который врывается в мертвую, затхлую атмосферу
обывательских нор. Почти все они противостоят среде, их
породившей. Некоторые из них так до конца и не могут
разорвать проклятые путы прошлого, подготовить себя
для великого подвига во имя народа. Таков помещичий
сын из рассказа «Накануне ликвидации». Это типичная
«ни пава, ни ворона». «Я все-таки Попутнов, настоящий
Попутнов, т. е. — необходимое следствие известных
причин. Я вам объясню себя, как исторически естественный
факт»,— говорит он. Но другие, выросшие среди мелких
хищников, становятся подлинными бесстрашными
борцами за социальную справедливость. И хотя все они судьбой
47 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). Поли. собр. соч., т. 19, стр. 178.
122

«присуждены к чахотке, к расстройству нервов, к
сумасшествию», никто из них не жалеет об избранном пути.
В рассказе «Истории» нарисовано восстание на заводе
против истязателя-мастера. В отпоре мастеру участвует
и революционный народник, которого тут же
арестовывают. Но сам факт появления на заводе революционного
агитатора очень многозначителен.
Образы революционеров здесь эскизны. В них
подчеркнуты в основном идейные социальные черты. Глубокий
психологический анализ применяется только при
изображении душевного разлада людей, потерпевших крах, что,
как правило, относится к дворянской интеллигенции.
И, тем не менее,— это подлинные герои, за которыми
будущее. Только они способны на подлинное дело, во имя
освобождения народа. Более активной силы нет.
Творчество Осиповича-Новодворского развивалось в
революционно-демократическом направлении, очень близком
к Щедрину. Влияние гоголевской и щедринской сатиры
ощутимо в каждом' рассказе Осиповича. Образы
обывателей-реакционеров, продажных либералов, разорившихся
помещиков-крепостников, комментарии к сценам
общественной жизни — все это нарисовано в манере великих
русских сатириков. Вы читаете, например, рассказ
«Накануне ликвидации» и находите там не только помещицу
Веру Михайловну, весьма похожую на щедринских
дворянских «куколок», и ее сына-революционера, близкого к
«непокорному Каронату», но и щедринские и каронин-
ские рассуждения о «мелочах» и «пустяках»,
наполняющих жизнь класса, сходящего с исторической сцены:
«На практике такая постоянная забота о личном
благополучии приводит к массе пустословия, пустяков и той
же грязи, только вспрыснутой одеколоном. Вы только
представьте: пустяки, пустяки, кругом пустяки. Вы
задыхаетесь, вас душит масса пустяков».
С глубокой грустью и с сатирической насмешкой
показал Осипович душевный надлом, происшедший в русской
интеллигенции 70—80-х годов. Но, подобно писателям
народнического направления, Осипович до конца «не смог
понять смысла поворотной эпохи», с тем, чтобы
«примкнуть к начинающемуся историческому движению, стать
на точку зрения интересов пролетариата»48. За очень
48 Г. В. Плеханов. Сочинения, т. X, стр. 61.
123

короткий период своего творчества Л. Осипович-Ново-
дворский оставил русской литературе произведения,
полные горячей симпатии к людям, вступившим на путь
борьбы с самодержавно-крепостническим строем,
глубокого сочувствия к их страданиям, острой бичующей
насмешки над беспомощностью и крохоборческими делами
«ни пав, ни ворон»...
«Герои прогрессивной беллетристики несли
разрушение старому миру. Художники-консерваторы звали своих
героев па его защиту... Будущее кидало впереди себя
свою тень и мглистые образы сражались в воздухе
задолго еще до того времени, когда борьба назрела в
самой жизни» 49,— писал В. Короленко о 70-х годах.
Действительно, многие из положительных образов тех
лет, особенно в произведениях, предшествовавших
народническому движению, были «мглистыми», эскизными, не
очень четкими по своей программе; у них отсутствовало
то ясное предвидение будущего, которое было
свойственно героям «Что делать?». Но, тем не менее, это были
новые люди, все надежды и помыслы которых были
связаны с народом, с его судьбой. Их жизнь строилась по
образу и подобию народной уже не в мечтах, а на
практике. Они вышли на широкую арену общественной
борьбы и в этой борьбе познали как радость победы, так и
горечь поражения.
Мы говорили уже о романе И. Кущевского «Николай
Негорев или благополучный россиянин». К его
положительным образам близок герой романа И. Омулевского
(Федорова) (1836—1883) «Светлов, его взгляды,
характер и деятельность» («Шаг за шагом»), опубликованного
в 1870 г. Не разделяя веры народников в скорую победу
социалистической революции, Омулевский поставил
животрепещущие проблемы современности: о путях
революционной борьбы и методах пробуждения сознания
народа, о моральном облике нового человека.
Светлов, как и герои Кущевского и народников,
близок к народу, понимает его нужды, сам является
интеллигентным пролетарием. Он ищет путей борьбы с
существующим строем, стремится к пробуждению сознания
49 В. Г. Короленко. Собр. соч., т. V, стр. 315—316.
124

народа: ведет пропаганду, устраивает воскресную школу
для рабочих, организует кружок борцов за народное
дело. Но его идеалы не носят такой ярко выраженной
революционной окраски, как идеалы героев «Что делать?»,
хотя образ близок к ним. На эту близость указывал и
М. Горький. Светлов не ждет немедленного восстания
народа. Его планы рассчитаны на длительное
просвещение народа — «шаг за шагом». Светлов — человек дела и
разума, он с улыбкой смотрит на старого революционера-
романтика Варгунина, стоящего за быстрые и
решительные социальные перемены. Он понимает, что пройдет
длительное время, пока революционная теория овладеет
массами. Омулевский был глубоко убежден, что за Светловым
будущее: «Светловых еще много будет впереди»,— писал
он. Щедрин сочувствовал борьбе героя Омулевского и
ставил этот роман в ряд произведений, «с полной
добросовестностью относящихся к насущным вопросам
современности» 50.
Образ Светлова звал к действию, к поискам путей
пробуждения народа. Короленко писал, что от романа
Омулевского «веяло молодой верой и какой-то особенной
бодростью... В Светлове, как об этом свидетельствует уже
самая фамилия, воплощена вера в будущее» 51.
Светлов близок и к героям Каронина, он был лишен
романтического ореола, готовил себя к длительной и
трудной работе, сохраняя веру в победу нового социального
строя. И он нашел верный путь, связав свою борьбу с
борьбой рабочего класса.
Образ девушки, отдавшей свою жизнь служению
народу, нарисован Н. Хвощинской (1824—1889) в романе
«Большая Медведица» (1870). Этот образ несет в себе
черты романтичности и жертвенности, но в то же время
лишен четкой политической окраски. Катя Багрянская
руководствуется не высокими социалистическими
идеалами, а теорией «маленькой пользы». Она мечтает о
справедливости, о счастье для всех, но это счастье, по ее
мнению, достигается не социальными переворотами,
а принесением посильной пользы народу: «Делать
должное, какое бы оно ни было маленькое... И обязанность
одна: делай до конца, бейся, погибни на деле... Не круп-
50 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. 8, стр. 442.
51 В. Г. Короленко. Собр. соч., т. V, стр. 316.
125

ными делается дело, а всеми. По одиночке - капля, а в
сложности - волны». Катя покупает деревенскую избу,
надевает деревенскую одежду, работает наравне с
крестьянами и учит их детей, ничего не ожидая впереди и
ни на что не надеясь.
Мотнв обреченности революционного народничества,
при всем глубоком сочувствии к подвигам борцов,
особенно отчетливо звучит в творчестве Н. Хвощинской в
период краха народнического движения, в начале 80-х
годов. Рассказы «После потопа» (1881) и «Вьюга»
(1888) — подлинный реквием народничеству.
Изображение трагизма судьбы передовых людей 70—80-х годов
усугубляется Н. Хвощинской противопоставлением им
образов реакционеров и торжествующих
обывателей-отступников, продавших свои идеи за теплые места в жизни.
Подобное противопоставление есть и в романах
Станюковича, где особенно широко представлена тема
отступничества и ренегатства.
В конце 60-х — начале 70-х годов идеи и подвиги
революционного народничества вдохновили на создание
романов о «новых людях» Д. Мордовцева (1830—1905),
который до этого черпал материал для своего
творчества в далеком прошлом. В 1868 г. появилась его
повесть «Новые русские люди», а в 1871 г. роман «Знамение
времени». Образы «новых людей» у Мордовцева дали
повод Щедрину поставить вопрос о типе подлинно нового
человека периода 70-х годов, о ведущих чертах его
характера, об искажении его облика в литературе тех лет.
Анализируя либеральную беллетристику начала 70-х
годов, Щедрин констатирует наличие в ней схемы,
стандарта, по которому строится изображение жизни и
борьбы «новых людей». Один из наиболее распространенных
образцов подобной схемы Щедрин видит в повести
«Новые русские люди». Герои повести — петербургские
студенты, объединенные в коммуну. Но коммунары не
действуют, а лишь болтают о действии, о необходимости
работать для будущего России. Ораторы сменяют один
другого, но читатель мало что знает о них, кроме
самой общей характеристики. Идейный вождь коммуны —
больной студент Григорьев — также занят только
произнесением программных речей и призывами к труду как
«единственному спасению России... Кто не работает, кто
не приносит в общую экономию человечества своего тру-
126

да — тот подлец и нет ему другого имени». Этой
элементарной проповедью, в сущности, исчерпывается
деятельность «новых русских людей». Нет в повести и
народа, среди которого собираются работать юные
энтузиасты. Народ, по определению одного из «деятелей»,—
«серые, жалкие зверята, живущие по несторовой
летописи»,— не понимает благородных порывов
народнической интеллигенции.
Именно эту оторванность героя от народа, его
духовную пустоту, отсутствие высоких целей и больших
конкретных дел отметил Щедрин. Революционный народник
был дли Мордовцева личностью абстрактно мыслящей. Не
разделяя его идеалов и не зная содержания его
политической работы среди народа, Мордовцев смог только
наметить схему образа положительного героя
современности, в котором превалировали черты либеральных состра-
дателей народному горю, а не революционных борцов.
Автор «впопыхах не справился о том, где лежит страна,
которую он собрался исследовать. Результаты этой
печальной поспешности сказались немедленно. На первых
же порах автор с полною наивностью перемешал
свойства и признаки ветхого «тургеневского» человека со
свойствами и признаками искомого «нового» человека. «Шел в
комнату — попал в другую»» 52, — пишет Щедрин в
рецензии на повесть Мордовцева.
Он высмеивает многословную болтовню героев
Мордовцева о необходимости труда: «Немыслимо даже
вообразить себе, чтобы существовало такое поколение, которое
ничем бы другим не занималось, кроме раскладывания
словесного гранпасьянса» 53.
Для Щедрина существование в русской
действительности подлинно революционных деятелей, великое значение
их практической борьбы являлось непреложным фактом.
Рисуя «новых людей» в бездейственных разговорах,
Мордовцев противоречил фактам жизни, «конкретность
которых ни для кого не тайна». Читатель знает о новых
людях больше автора повести, знает «об увлечениях не
книжных только, а действительных, о безвременно
погубленных силах, о принесенных жертвах... Где же
жертвы, где встреча молодого и страстного убеждения с само-
52 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. 8, стр. 396.
53 Там же, стр. 400.
127

уверенностью и ни на что не дающею ответа
действительностью? Или в самом деле арена борьбы
ограничивается стенами какого-нибудь домика на Петербургской
стороне?» - спрашивает Щедрин.
Герои романа «Знамение времени» попытались перейти
от слов к делу. Закончив учебу, они начали работать,
но работа эта ничего общего не имеет с революционной
пропагандой. Основной герой романа — Стожаров, как и
вся его группа, пришел к решительному отрицанию
революции и учения Чернышевского. «Не заговоры я
составляю и не революций ищу я, потому что и то и
другое считаю непростительными ошибками людей»,—
говорит Стожаров. На смену идеалу революции пришел идеал
«узенькой пользы». «Новые люди» идут в народ «не
бунты затевать, не волновать народ и не учить его, а
учиться у него терпению, молотьбе и косьбе... Мы просто идем
сливаться с народом, мы бросаем себя в землю, как
бросают зерно, чтобы зерно это взошло и уродило от сам-
пят до сам-сто»,— вторит ему студент Митя Канадеев.
Именно против этой теории боролся герой повести
Каронина «Мой мир»— революционный народник Варин,
считая ее теорией поражения. «Новые люди», герои
романа «Знамение времени», глубоко несчастны, их души не
освещает ни один луч надежды, их не поднимает на
подвиг страстная преданность высокой идее. И всех их ждет
неизбежная бесцельная гибель, что и показано в романе.
Герой Мордовцева — натура жертвенная, но
жертвенность эта мрачная, не одухотворенная чувством
самоотверженности и любви к народу, верности высокой идее.
Мордовцев уже в начале 70-х годов наметил идеи и
образы, которые будут чрезвычайно распространенными в
литературе 80—90-х годов, в период сползания
народничества на реакционные позиции.
Особенно много произведений, посвященных героям
революционного народничества, появилось в конце 70-х и
в 80-е годы, в период спада революционной ситуации и
краха «хождения в народ». Первое место здесь занимает,
разумеется, тургеневский роман «Новь» (1877). Тургенев
глубоко симпатизирует героям революционного
народничества, видит их самоотверженность, бескорыстие,
подлинную любовь к народу. Он искренне хотел правдиво
изобразить борьбу революционной молодежи, защитить ее
от нападок реакционеров. Об этом он писал и Щедрину,
128

и Стасюлевичу: «Молодое поколение было до сих пор
представлено в нашей литературе либо как сброд жуликов
и мошенников что, во первых, несправедливо,— а
во-вторых, могло только оскорбить читателей-юношей как
клевета и ложь; либо это поколение было, по мере
возможности, выведено в идеал, что опять несправедливо —
и сверх того вредно. Я решил выбрать среднюю дорогу —
стать ближе к правде; взять молодых людей, большей
частью хороших и честных, — и показать, что,
несмотря на их честность, самое дело их так ложно и
нежизненно, что не может не привести их к полному
фиаско» 54. Этот замысел и определил способы типизации в
романе «Новь».
Образы молодых революционеров, идущих в народ,
нарисованы Тургеневым в теплых тонах. Маркелов,
Нежданов, Остродумов, Машурина — это честные,
самоотверженные, бескорыстные люди, которые целиком отдают
свою жизнь на благо народа. Но все они глубоко
несчастны и одиноки, не поняты народом, все они
обреченные неудачники. А главный герой романа — Нежданов —
и вовсе с самого начала не верит в успех дела, но
считает своим нравственным долгом пройти через все муки
«хождения в народ». Для него это скорее добровольный
крест, сознательная жертва, чем подвиг во имя великой
цели. И наивность, комичность, водевильность общения
революционеров с народом раскрывается автором через
поведение героя: его переодевание «под мужика», его
актерство, нелепые и наивные агитационные речи.
Обнажение бесцельности поступков и замыслов народников,
нереальность их политической программы производится
Тургеневым не в тоне сатирического бичевания, а
скорее в тоне грустной иронии. Подлинная сатира, злая
насмешка, даже сарказм возникают там, где Тургенев
рисует типы представителей эксплуататорских классов,
играющих в революцию, или идейных вождей
народничества, посылающих молодых людей на гибель. Так
построены образы купца Галушкина, агитатора Кислякова
и невидимого «хозяина» группы народников — Василия
Николаевича. Обличение реакционно-охранительного
лагеря либералов и реакционеров ведется Тургеневым не с
54 И. С. Тургенев. Полное собр. соч. и писем, т. XII, кн. 1. М.,
«Наука», 1966, стр. 43—44.
5 М. С. Горячкина
129

позиции революционного народничества, а
либерально-реформаторских, на которых стоит разночинец Соломин,
«человек дела», а не утопической мечты.
Тургеневские образы революционного народничества
были восприняты многими революционными демократами
как образы фальшивые, надуманные, созданные на
основании слухов, а не глубокого личного изучения материала.
Щедрин, говоря о героях «Нови», противопоставлял им
подлинных героев — подсудимых проходившего в то
время процесса «50-ти», которые не только умели проводить
политическую работу в народе, но и остались до конца
верны своим идеалам. «По-видимому, дело идет совсем не
о водевиле с переодеванием, как полагает Иван
Сергеевич... Сознаюсь откровенно, что мои мысли на этот счет
совершенно противоположные тому положению, которое
избрал для себя Тургенев» 55.
Тема утраченных иллюзий и разбитых надежд
революционного народничества с конца 70-х годов становится
ведущей в демократической литературе. Она звучит, как
мы уже сказали, в повестях и рассказах Осиповича-Но-
водворского, в романах Станюковича, в повести
В. И. Дмитриевой «Доброволец» (1889), в произведениях
Г. Успенского, в многочисленных рассказах мало
известных авторов.
В центре романов К. Станюковича (1843—1903) «Без
исхода» (1873), «Два брата» (1880), «Омут» (1881),
рассказов «Танечка», «Испорченный день», «Оригинальная
пара» и других стоит судьба демократически
настроенных людей, мечтающих посвятить свою жизнь служению
народу. Им противостоит лагерь хозяев жизни: буржуа,
дворяне, чиновники старого и нового закала. Обе
группы ненавидят друг друга и ведут ожесточенную борьбу
между собой. Черемисов, Крутовский («Без исхода»),
Вася Вязников, Лаврентьев, Мирзоев («Два брата»), Лиза
(«Омут») — разночинцы, они глубоко страдают, видя
тяжелую судьбу народа после реформ:ы, ищут пути борьбы.
Почти все они подвергаются репрессиям, сидят в
тюрьмах, но не отказываются от своих надежд на
«настоящее дело». Это чистые, самоотверженные люди,
лишенные всякой корысти, не умеющие и не желающие
устраивать свое личное благополучие. Их лозунг: работать, быть
55 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. 19, стр. 91.
130

свободными духовно и материально. Некоторые покупают
землю и трудятся наравне с крестьянами, стараясь им во
всем помогать (Лаврентьев из романа «Два брата»).
Но герои-народолюбцы Станюковича не нашли
настоящих путей борьбы с социальным злом. Их работа среди
народа оказывалась малоэффективной. Станюкович не
изображал жизнь народа, пробуждение его сознания,
процесс формирования борцов из народной массы. Немногие
сцены деревенской жизни нарисованы бегло. Крестьяне
и рабочие выступают лишь как глухая, безответная
масса, связанная угнетателями по рукам и ногам.
Станюкович не смог нарисовать убедительную картину
политической деятельности «новых людей», ограничившись
зарисовкой их просветительства и стихийного протеста,
заранее обреченного на провал. Его положительные герои
кончают свою жизнь трагически или приближаются к
своему концу. Недаром первый роман Станюковича назван
«Без исхода». Процветают только те, кто переходит в
услужение к своим бывшим политическим врагам.
Ренегатство народнической интеллигенции Станюкович
показал во многих романах и рассказах. Писатель одним
из первых в 70-е годы наглядно раскрыл нарастание
внутреннего, духовного кризиса в кругах народничества,
сползание его на реакционные позиции.
Герои повести В. И. Дмитриевой «Доброволец»
(напечатана в журнале «Вестник Европы», 1889) —
революционная молодежь 70-х годов, люди, противопоставившие
себя мещанам, буржуа и ренегатам Лимонадовым. Леонид
Марлов, Иван Хопров по прозванию «Рауль Риго»,
Володя Аносов, Женя Кох, девушка Натальица и, наконец,
сам рассказчик — все они, несмотря на разность
характеров, «натуры замечательно искренние, благородные,
великодушные, преданные своему делу до самоотвержения».
Они пытаются всеми способами «будить спящую
деревню — Россию», но большинство терпит крах: «Крепко
спит она за дубовой дверью с семью печатями, и
стерегут ее стоглавые драконы» 56.
Большинство образов молодых революционеров романтично. Это — рыцари-мечтатели, борцы за великую
идею. Хопров, окрещенный товарищами именем одного из
56 «Русские повести XIX века, 70—90-х годов», т. II, М.,
Гослитиздат, 1957, стр. 590.
131
5*

героев Парижской коммуны, несет в себе черты
Рахметова: даже и по внешности и по своей биографии они близки. «Высокого роста, плечистый, с черными кудрявыми
волосами, с тонким энергичным профилем, Хопров,
несмотря на свою молодость, вел самый аскетический образ
жизни - спал на досках, не пил ни чаю, ни вина, не курил, питался сухой воблой и серыми, как солдатская
шинель, калачами с пешего базара. В жизни у него была
только одна цель, одна идея, ей одной он поклонялся,
в ее одну верил, ради нее жил и ради нее готов был умереть». Его арестовывают за агитацию и распространение
революционной литературы и ссылают на Север. Но Хоп-
ров-Рауль непокорен, вера его неистребима.
Хопров — народник, готовивший восстание крестьян.
Ему противопоставлен в повести Леонид Марлов —
революционер-просветитель по своим воззрениям. Он
осмеивает надежды Хопрова на скорую революцию, но любит его
и помогает во всех его начинаниях. Марлов готовит себя
для длительной борьбы с существующим строем и не
одобряет «донкихотства» многих своих товарищей,
которые «лезут напролом с завязанными глазами и, конечно,
расшибают лбы».
Марлов не пережил духовной драмы, ибо он предвидел
неудачу народнического движения, по он сохранил свою
веру в революцию. Он остался жить и действовать.
Большинство романтиков-донкихотов в повести
погибает физически или духовно. Погиб в бою за
освобождение болгарского народа маленький мечтатель Женя
Кох, человек не от мира сего. Он даже приснился
рассказчику в виде ангела с крыльями. Спился и
превратился в нищего босяка «донкихот» Володя Аносов,
умерла от туберкулеза учительница Натальица, надорвавшись
в деревне. Но остались жить и рассказчик, и Рауль Ри-
го, и Леонид Марлов. Они многому научились, и за
ними будущее. Поэтому так светла печаль рассказчика и
душа его полна надежд. «Чудилось мне, что я не один...
Передо мною тихо вставали светлые, чистые,
самоотверженные образы Натальицы и Жени... Эти никому не
ведомые герои... Они умерли, но то, ради чего они жили,
разве умерло? Нет... И вот они из своих могил
улыбаются мне, ободряют и благословляют меня... «Иди» 57.
57 «Русские повести XIX века, 70—90-х годов», т. II, стр. 612.
132

Автор повести преклоняется перед образами революци-
онных народников романтиков. Она считает их жертвы не
напрасными, пробудившими к действию массу мыслящих
людей России. Но идеал ее все же заключен в образе
Леонида Марлова - не романтика, а человека трезвого
разума и активного действия. «А ведь Леонид-то тогда прав
был»,— думает рассказчик.
К героям-романтикам В. Дмитриевой близка и героиня
рассказа А. Лукашиной «Любушка», напечатанного в
журнале «Вестник Европы», № 3 за 1878 г. за подписью
А. Л. Рассказ этот по содержанию и по стилю похож на
рассказ Осиповича-Новодворского «Портрет». В нем
старая няня, рыдая, вспоминает о жизни и борьбе своей
воспитанницы — помещичьей дочери, сосланной на
каторгу за пропаганду. Рассказ, конечно, слабее и наивнее
«Портрета» Осиповича, сентиментален, но и он, по
свидетельству А. Кони, «читался всюду нарасхват и вызывал
слезы у самых сдержанных людей» 58. Это
свидетельствует о том глубоком сочувствии и любви, которое питали
широкие слои демократической интеллигенции к подвигам
революционного народничества.
Любушка и ее друг — поповский сын студент Алексей
Степанович — самоотверженные борцы, непоколебимо
верящие в народ. Как и тысячи других, им подобных, они
уходят в деревню. Вся их предыдущая жизнь — только
подготовка к подвигу. Старая няня рисует портрет
святой «подвижницы», с детства ищущей правду: «Провидело
твое детское сердечко ту самую правду, что на небеса
вознеслась, и не мирится чистая душа твоя с кривдою,
что на земле лютовать осталась» 59. Образ Любы в рассказе
няни встает отвлеченно романтическим. И плачет читатель
не над судьбой Любы, а скорее, над душевными
страданиями ее няни.
При сопоставлении положительных типов
народнической беллетристики с положительными типами
современной им демократической литературы видны их общие и
отличительные черты.
Прежде всего писатели-демократы рисовали
преимущественно народников-интеллигентов, а не крестьян или
рабочих. И это очень важно. Они почти совсем не пока-
58 А. Ф. Кони. Собр. соч. в двух томах, т. II, Госюриздат, стр. 79,
59 «Вестник Европы», № 3, 1878, стр. 222.
133

зывали народ, среди которого действовали
революционеры. Они просто не знали народной жизни с такой
глубиной и достоверностью, как знали ее народнические
писатели. Отсюда схематизм, туманность многих образов
демократической литературы, недостаточная
обоснованность поступков их героев. И борьба их, и
разочарование были во многом абстрактны и умозрительны. Герои
народнической литературы живут и страдают в самой
гуще народа, их подвиги достоверны, страдания
физически ощутимы читателем. Эти герои действуют в
обстановке острой классовой борьбы в деревне.
Писатели-народники раскрыли самый процесс
становления социального сознания героя в борьбе, в действии,
в то время как у большинства писателей-демократов
герой выступает уже с мировоззрением сформированным.
Народнический герой — социалист по убеждениям, он
борется за социалистическую революцию, в то время как
герой демократической литературы в большинстве своем
демократ-просветитель или сторонник «малых дел».
Поэтому он лишен романтических черт.
Герой народников до конца верит в народ, силен его
силой, его коллективной волей, даже если он видит
недостатки народа. Герой демократической беллетристики
часто в отчаянии опускает руки перед той пропастью,
которая разверзается между ним и массой. Он любит
народ, но плохо знает его. Он более трезв, чем
герой-народник, очень часто судит о жизни более верно, но в
душе его нет того огня, который был у героев
революционного народничества, без колебаний идущих на смерть.
Сосредоточив большое внимание на обнажении язв
капитализма, писатели-демократы недостаточно раскрыли
пробуждение классового сознания народа, а именно эта
тема была в центре творчества писателей-народников.
Именно поэтому русские социал-демократы так
успешно использовали произведения народнических писателей
в своей агитационной работе.
«Нового человека» демократической и народнической
литературы объединяла любовь к народу, мечта о его
будущем, о справедливом общественном строе,
стремление отдать все свои силы ради его приближения. «Новый человек» 70—80-х годов в жизни и в литературе
перешел, перефразируя Маркса, от объяснения мира к
попыткам его перестроить. Попытки эти были мало удач-
134

ны, часто шли не в том направлении, но их
историческое значение велико.
Герою народнической литературы был присущ
романтический «ореол вокруг головы» 60, по ногами он уже
крепко стоял на реальной русской земле, среди
реального народа. Изобразить же его «во всей... жизненной
правде» 61 писатели революционного народничества, да и
писатели-демократы, не смогли в силу ограниченности
своего мировоззрения.
Во весь рост герой революционного дела был
нарисован в начале нового века, в творчестве пролетарских
писателей: М. Горького, А. Серафимовича и других. Многие
черты характера героя пролетарских писателей были
близки к положительному герою революционного
народничества, преемственность здесь несомненна. Но
несомненно также и различие, порожденное новым
мировоззрением и иной действительностью.
60 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 7, стр. 280.
61 Там же.

Глава третья
с т и л ь
Творчество писателей-народ-
ников возникло и развивалось в русле литературы
революционно-демократического лагеря. Поэтому совершенно
очевидно, что метод его во многом определялся методом
таких крупнейших представителей этого направления, как
Чернышевский, Некрасов, Щедрин, Г. Успенский. И
тематика, и образы, а главное, мировоззренческие позиции у
большинства писателей-народников и ведущих писателей
революционной демократии были чрезвычайно близки. Но
имелись, как мы уже отмечали, и особые специфические
черты в художественном методе и стиле народнической
литературы 70—80-х годов.
Отмечая ярко выраженную публицистичность и
социологизм народнической прозы, большинство исследователей
объясняло эти черты особенностями переходной эпохи,
неизученностью материала и слабостью таланта
писателей-народников.
«Каждое, являющееся ныне художественное
произведение носит характер борьбы» 1, — писал А. Скабичевский в
своей работе о народниках, объясняя несовершенство их
художественной формы.
Арс. Введенский вообще полностью отрицал
новаторский характер народнической прозы, отводя ей лишь роль
эпигона литературы 40—50-х годов: «Приходится
повторить нам: современное народничество наше, отделенное
от «Записок охотника» тремя с лишком десятилетиями,
не ушло вперед в смысле выработки форм и
содержания» 2. Даже в творчестве Г. Успенского, относимого
1 А. Скабичевский. Беллетристы-народники. СПб., 1888, стр. 251.,
2 Арс. Введенский. Литературные характеристики. СПб., 1903,
стр. 275.
136

Введенским к народникам, он видел «шаг вперед» только
во внутреннем содержании. В отношении
художественной формы он, напротив, участвовал в общем регрес-
се, упадке нашей литературы»3, — утверждает
Введенский.
Особенный протест вызывала у Введенского
публицистичность народнической прозы, диалогический характер
ее стиля, преобладание социологизма над психологизмом.
Введенский, как и большинство современных ему
исследователей народнической прозы, подходил в своих
оценках с эталоном «вечного искусства», сравнивая образы
очерков семидесятников с образами мировой литературы.
«Попробуйте разбавить рассуждениями душевную жизнь
Фауста и Гамлета или даже хоть Дэвида Копперфильда,
и вы наделаете массу ошибок против психологии и
истории». Впрочем, в суждениях своих Введенский не был
последовательным, потому что вслед за уничтожающим
отзывом о народных образах Златовратского он называет
его «отразителем души русского народа» 4. Плеханов
исследовал народническую литературу, в основном, с
социологической точки зрения, зачеркивая ее художественные
достоинства. Вредное влияние народнической теории на
творчество писателей-народников Плеханов видел прежде
всего в его публицистичности... «Мы можем сказать, что
художественные достоинства
произведений наших народников-беллетристов
принесены были в жертву ложному
общественному учению...»5, — писал он.
Не делал исключения Плеханов и для Глеба
Успенского, видя задачу его творчества в решении чисто
социальных проблем «схватить и верно передать
общественный смысл изображаемых им явлений. Последние же его
произведения не имеют ничего общего с беллетристикой».
Не нашел достойной и объективной оценки
художественный метод народников и в советском литературоведении.
В тех немногих работах, которые посвящены
народнической литературе, вопрос об ее художественных
особенностях и стиле либо вовсе обходится молчанием, либо,
решается в духе самой грубой «проработки».
3 Там же, стр. 357.
4 Там же, стр. 496.
3 Г, В, Плеханов. Искусство и литература, стр. 532.
13?

Так, например, В. Буш в книге, уже упоминавшейся
нами, называет метод писателей-народников
«натуралистической социографией», «неряшливым смешением
беллетристики и публицистики». Его перечисление «грехов»
этой литературы окончательно запутывает вопрос о
специфике метода народников, а поиски «оправдательных»
причин очень наивны: «Чиновничьи и крестьянская
среда не давала возможности создания образов крупных
героев», или «кризис повести создавался тем, что повесть
разрабатывала доселе неизвестный жизненный материал, а
при его изображении было желанно показать его во всей
доподлинности, без всяких уступок эстетике» и т. п.
А. Камегулов, в статье «Стилевые тенденции
народнической литературы», основными чертами народнического
художественного метода считает «фактичность» и
«отталкивание от эстетики» 6.
В более поздний период вопросы метода и стиля
народнической прозы в советском литературоведении почти
вовсе не рассматривались.
Очень интересные и глубокие замечания на эту тему
были высказаны в статьях М. Горького. Он неоднократно
подчеркивал связь народнической литературы с
литературой 50—60-х годов (в частности влияние
физиологического очерка на очерк народников) и то новое, что
народническая литература внесла в изображение трудового
народа, капитализма, а также положительного героя. На
это мы уже указывали.
Народническая проза во всех ее жанрах была сугубо
тенденциозной, целеустремленной, преследовала
конкретные цели политической борьбы. Существуя в русле
революционно-демократической литературы, творчество
писателей-народников развивалось согласно основным
идейно-эстетическим принципам этого движения.
Все эти писатели были противниками
натуралистического метода, точно так же как и метода
идеалистического, свойственного реакционно-охранительной
дворянской литературе.
Относя себя к «разночинцам-пролетариям», каждый из
писателей-народников считал народную тему темой своей
жизни, а народную судьбу — своей собственной судьбой.
«На литературном посту», 1929, № 11—12.
138

Они называли себя поколением 70-х годов, основными
чертами которого были «энергия, беззаветная готовность
бороться за. свои убеждения»7. Для них литература не
была фотографией жизни, ибо «фотография — не
художество, где начинается фотографирование, там искусство
кончается»8. Они стремились, но мере своего таланта,
к созданию синтетических литературных образов,
освещенных высокой идеей. Глубокую горечь и душевный
протест вызывали у них не только мотивы реакционного
декаданса, но и благодушное описывание жизни «просто
как жизни» 9.
Засодимский в статьях об искусстве («Красивое
животное» — о картине и романе «Нана»; «На
художественной выставке» и др.) считает подлинно художественное
мастерство неотделимым от идейности и социальной
значимости замысла художника. Поэтому он оправдывает
натурализм романа «Нана», рассматривая этот метод Э. Золя
сквозь призму его социальных задач.
И, наоборот, Засодимского возмущают произведения,
в которых «ни изящество сюжета, ни яркость колорита,
ни блеск и свежесть красок не могут скрыть в
художнике недостатка широких горизонтов. Этот художник так же,
как и громадное большинство его товарищей, заодно
с благодушным поэтом, не видящим .дальше своего носа и
воображающим, что он создан лишь единственно «для
звуков сладких и молитв» 10.
Определяющей чертой творческого метода писателей-
народников была правда действительности, глубокое
раскрытие конкретных сторон народной жизни и быта. Это
характерно и для литературы
шестидесятников-разночинцев. Развивая их традиции, народническая литература,
в ее лучших образцах, смогла добиться глубоких
социальных обобщений и выводов. Обобщения эти
заключались не только в публицистических комментариях, как
правило сопутствующих конкретным художественным
картинам действительности, но и в художественных
типах, воплощающих в себе наиболее характерные черты
той или иной классовой группы. Писатели-народники не
7 С. Каронин (Н. Е. Петропавловский). Сочинения, т. II, стр. 580.
8 Эти слова П. Засодимского цитирую по книге Н. Якушина «По
градам и весям». Северо-Западное изд-во, 1965, стр. 248.
9 С. Каронин (Н. Е. Петропавловский). Сочинения, т. II, стр. 583.
10 П. Засодимский. Собр. соч., т. 1, стр. 700.
139 *

Холодные бытописатели, не «натуралисты социографы» 11,
а подлинные художники, глубоко любящие народ и стра-
дающие всеми его болями. В центре их творчества стоит
не человек в быту, а человек социальный, в его сложных
взаимоотношениях с общественным строем.
Преобладание малого жанра в творчестве
писателей-народников, его многогеройность не помешали выявлению
их политического миросозерцания, их ведущей идеи.
Носителем этой идеи предстает но один какой-либо герой,
а большинство народа, проявляющее себя, в основном,
не в действии, а через массовый многоголосый диалог.
Небольшие «сцепы» и «эскизы», имеющие на первый
взгляд «частный характер», в совокупности своей создают
убедительную картину жизни и общественной борьбы,
пронизанную четкой политической идеей.
Как уже было показано выше, народническая проза
документальна и строго достоверна по своему материалу.
Даже в жанрах повести и романа. Так, например,
Каронин (в творчестве которого сюжет наиболее организован и
образы по характеру обобщения приближаются к
щедринским) признавался В. Короленко в неумении
использовать в сюжетах вымысел и фантазию. Но дело здесь,
конечно, не в умении, а в принципиально ином подходе к
задачам литературы. «Мои персонажи — конкретные
явления, и у меня даже не хватает фантазии, чтобы
изменить их. Я беру их такими, каковы они в
действительности, но только оставляю за собой право комбинировать
их положения. Вымысел у меня состоит в том, чтобы
искусственно соединять лица в одно место, приурочивая их
к одному времени и собирая их в один фокус» 12. Автор
озабочен здесь не занимательностью сюжета, а степенью,
убедительности и идейной четкостью освещения
жизненного материала. А между тем, в данном случае, речь
идет не об очерках, а о композиции повести «Бабочкин»,
раскрывающей духовный крах интеллигента. Даже здесь
писатель не смог отойти от подлинных образов и
достоверных типичных обстоятельств, взятых прямо из жизни.
На подлинность и документальность событий и лиц в
произведениях Наумова указывал не только сам автор,
11 В. Буш. Очерки литературного народничества 70—80-х годов. М.,
1931, стр. 21.
12 С. Каронин (Н. Е. Петропавловский). Сочинения, т. II, стр. 590.
140

но и читатели. «Я знал всех действующих лиц: Михаила
Мироновича Катанаева, крещенного Вами Катаевым,
городничего Андреева и прочих, — писал Наумову один из
его читателей. Многие произведения Наумова имеют
подзаголовок «Из старой записной тетради». Писатель
стремился к созданию социальных типов и такой зарисовке
типических обстоятельств, при которой реалистические
картины жизни приводили бы читателя к обобщенным
политическим выводам. И нельзя согласиться с
утверждением некоторых исследователей творчества писателей-
народников, полагавших, что в их «произведениях не
найдешь художественно-законченного образа, резко
очерченных характеров. Он (Наумов.— М. Г.) рисовал не
индивидуальные типы, характеры, а лишь носителей тех
или иных социальных категорий» 13.
Социологический метод писателей-народников не
исключал в обобщенном типе индивидуальных черт.
Наоборот, он предполагал многообразие человеческих
индивидуальностей в одном классовом, социальном типе. Иначе
и нельзя создать убедительный художественный образ.
Подобное отвлечение от живого облика, от конкретной
судьбы персонажа, приведет к созданию бледного,
схематичного образа, не связанного со средой, его
породившей. Даже щедринские правители-куклы, заключающие в
себе предельно обобщенное политическое содержание, и те
запоминаются потому, что имеют свой конкретный облик.
А для реалистического произведения, в котором немалую
роль играет и психологический анализ, зарисовка живого
человека во всем многообразии его характера совершенно
обязательна. Именно из массы таких живых личностей —
со своими мыслями, своей судьбой, своей речью
каждая — и создают социальные типы
писатели-народники.
Как мы показали выше, крестьянская масса Наумова,
Каронина и других состоит из людей с различным
характером, разными поворотами судьбы. Другое дело, что их
многое объединяет, что эти люди одного социального
лагеря. Именно потому, что это живые люди, а не
бескровные политические схемы, читатель с таким интересом
слушает их диалог-исповедь, диалог-спор.
13 Н. И. Наумов. Собр. соч., т. 1, стр. 28 (вступит. статья С.
Кожевникова).
141

Исследование «общественного быта масс»,
превалирование социального анализа действительности яад
психологическим раскрытием внутреннего мира личности,
обусловило и структурные особенности творчества писателей-
народников, во многом сходные с особенностями
творчества Г. Успенского и Щедрина.
Социологический метод был, несомненно, шагом вперед
в построении человеческого характера. Он был вызван к
жизни иной, более прогрессивной теорией — «теорией
классовой борьбы». В. И. Ленин писал: «Теория же
классовой борьбы потому именно и составляет громадное
приобретение общественной науки, что установляет приемы
этого сведения индивидуального к социальному
с полнейшей точностью и определенностью. ...Эта теория
выработала понятие общественно-экономической
формации» (1,429). И далее: «...Подведение
«индивидуальностей» под известные общие законы давным-давно
завершено для мира физического, а для области социальной оно
твердо установлено лишь теорией Маркса» (1,430).
Писатели-народники, в своем творчестве пытались именно под-
вести индивидуальность при всем ее своеобразии под
определенный общественный тип.
Говоря о творческом методе Г. Успенского, Г. А. Бялый
отмечает: «Он боролся против буржуазного строя жизни
и всей суммой своих идей и самой манерой его
изображения... Он стремился показать зарождение и ход мыслей
человека, начисто отрицающего этот строй, он изображал
самый процесс познания и одновременно отрицания этого
строя. Он создавал типический образ человека, душевный
строй и внутренний мир которого в корне враждебны
буржуазным порядкам и отношениям» l4. Творчество
писателей-народников «самой манерой изображения»
способствовало раскрытию правды жизни и утверждению
демократических тенденций ее перестройки.
Придя, вслед за Герценом, к мысли о том, что
русского крестьянина «и под кнутом, и под палкой...
сохраняет чудесная, таинственная сила» — сила земли, Г.
Успенский так объясняет свой художественный метод: «Чтобы
разъяснить себе этот вопрос, прикоснуться к нему
пальцем, назвать его словами, мы решаемся спуститься в са-
14 «Ученые записки Ленинградского университета». «Русские
революционные демократы», т. II. 1957, стр. 200.
142

мую глубь мелочей народной жизни, идем в избу, прямо
к представителю этой силы... надо самим нам перерыть
все, что ни есть в избе, в клуне, в хлеву, в амбаре,
в иоле... работа мелочная и неприятная» 15. Г.
Успенский предупреждает читателя, что подобная литература
«о мужике» ничего общего не имеет с изящной
словесностью: «Посмотрите, пожалуйста, повнимательнее в
оглавление, ведь и там сказано: «заметки», «отрывки»... —
какая же это словесность? Это просто черная работа
литературы, а с словесностью, вероятно, надобно покуда
повременить».
Подобные жанры были и до Г. Успенского, о них
писал Чернышевский, характеризуя творчество Н.
Успенского: «все это только маленькие отрывочки, как будто
листки, вырванные из чего-нибудь» 16. Н. Успенский
также подошел к исследованию народной жизни и одним
из первых сумел сказать «о народе правду без всяких
прикрас». И для него, и для Г. Успенского уже сам
жанр «заметок», «разных очерков и отрывков из
крестьянской жизни» 17 был прямо полемичен реакционной,
охранительной литературе «бельэтажа» (Г. Бялый).
У писателей-народников подобный метод был
обусловлен самой жизнью русской деревни, полной «ненужного,
ничем неоправдываемого зла». Задача их состояла в
систематизации фактов жизни, в уяснении ее законов, в
попытке наметить какие-то пути выхода из этого хаоса.
ОЧЕРК
Преобладание в 70—80-х годах в народнической
литературе жанра очерка объяснялось, главным образом,
неустановившимся характером самой изображаемой
действительности, неясностью ее вновь возникающих
социальных форм. Все было в процессе становления: и формы
общественной жизни, и нравственные критерии народа.
«Произведения литературы утратили цельность, потому
что в самой жизни нет этой цельности. Неслыханное,
затаенное и невиданное целым потоком врывается на
15 Г. И. Успенский. Полное собр. соч., т. VIII, стр. 79.
16 Н. Г. Чернышевский. Полное собр. соч., т. VII, стр. 856.
17 Г, И. Успенский. Полное собр. соч., т. VIII, стр. 429.
из

сцену и, разумеется, врывается на первых пopax в от-
рывочном и даже не всегда привлекательном виде»18,—
писал Щедрин в конце 60- х годов.
М. Горький, ставя перед очерком задачу добавления
правды жизни из сырых фактов действительности,
считал очеркиста художником-исследователем: «Факт еще не
вся правда жизни, а только сырье, из которого следует
выплавить, извлечь настоящую правду искусства». Очер-
кист убеждает читателя не только логикой событий и
образами, несущими в себе заданную автором «мораль»,
но, в основном, обнажением социального смысла фактов,
их обобщением.
Мастер советского очерка М. Шагинян дала глубокое
определение специфики этого жанра: «Образы и картины
очерка сугубо конкретны, документальны, но мысль и весь
логический аппарат очерка обобщающи, устремлены к
практическому выводу, рассчитаны па широкое иоле
действия. В противоположность рассказу, где люди и
положения выдуманы с наивозможным приближением к
правде, очерк рисует людей и положения невыдуманными;
но если рассказ передает «мораль» в самом образе, в
ходе его судьбы, то очерк оголяет вывод, бросает его
читателю непосредственно, и этим умением вывести мысль
из факта, поднять ее над фактом, весомую, яркую, со
стрелкой, указывающей для читателя направление
«куда», и определяется задача очеркиста и особенность
жанра советского очерка» 19 .
По своему характеру жанр очерка —
исследовательский, экспериментальный. Он позволяет читателю не
только окунуться в гущу жизни, видеть ее, так сказать,
непосредственно, но и вместе с автором участвовать в
выработке определенного отношения к ней, наметить
обобщающие выводы по поводу происходящего. Г. Бялый верно
заметил, что читатель в творчестве Г. Успенского
большей частью имеет дело с процессом мышления автора,
а не с готовыми итогами. Очерк рисует жизнь в
движении, в борьбе, в процессе становления новых форм. Его
сюжет — это естественный ход самой жизни, а жизнь, не
стоит на месте. Даже если автор берет только небольшой
18 Я. Щедрин (М. Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. V, стр. 200.
19 Щ. Шагинян. По дорогам пятилетки. М., Профиздат, 1948, стр. 56.
144

кусок жизни, сцену, и которой запечатлены какие-то
характерные, типичные особенности действительности, все
равно это не фотография, схватившая какой-то
застывший момент, а живая действительность. Очерк наиболее
полно отвечает задаче познания действительности. К
этому пришли, в основном, все теоретики очерка.
Очерк народников имеет свои специфические черты,
дающие основание говорить об особом типе
народнического очерка. Для него характерен пафос отрицания,
борьбы, протеста. Жизненный материал здесь
препарирован под социальным углом зрения, освещен ярким
контрастным светом. Язык автора эмоционален: в нем гнев,
скорбь, ирония, лирика, прямое политическое осуждение.
В этом очерке все внимание отдано не отдельным
типам и явлениям, а народной среде, отражению
социальных процессов в судьбах массы и представляющей ее
личности. Конкретная личность возводится в степень
политического символа, она — воплощение ведущих черт того
или иного класса. Народнический очерк характерен
сплавом факта и художественного образа, обилием
жанровых сцен, страстной публицистичностью и сопутствующей
ей лиричностью, наличием глубоких социальных выводов.
Путь развития русского очерка к началу 70-х годов
XIX века — это путь от судьбы индивидуума, от
сословной типологии физиологического очерка 40—50-х годов,
через нравственно-бытовые очерки шестидесятников —
к типологии социальной, к политическому обличению, к
прямой и страстной защите трудового народа
России. Классическим образцом такого очерка является очерк
революционных демократов — Глеба Успенского и
Салтыкова-Щедрина, но основные черты его свойственны и
очеркам писателей-народников.
Художественный метод Г. Успенского В. Короленко
определял как «смесь образа и публицистики» 20, но
именно таков метод народнического очерка в целом.
Публицистика заключена и в комментариях автора, и введении
злободневного газетного, статистического, цифрового
материала, и в обнаженно классовом, социальном аспекте
построения образов. Очерки Г. Успенского носят
философский характер, несмотря на конкретную, до
предела насыщенную фактами и даже цифрами их основу,
20 В. Г. Короленко. Собр. соч., т. 8. Гослитиздат, стр. 15,
145

Их цель — уяснить законы развития послереформенной
деревни. Глеб Успенский, как и большинство писателей-
народников, развивает традиции социально-бытового очер-
ка шестидесятников на революционно-демократической
основе. В этих очерках судьба человека рисуется на фоне
народной судьбы. Не все очерки одинаковы по силе
социального обобщения и по глубине политических
выводов. Так, в очерке Наумова и Нефедова много от
бытописательства и этнографизма шестидесятников и даже от
натурализма физиологических очерков. И все же по своему
тину — это социальный, народнический очерк.
Как мы показали, народники особенно сильны были в
создании коллективного образа народа. Они нарисовали
многоликий и вместе с тем единый обобщенный образ
страдающей массы, в которой просыпаются классовое
сознание, чувства человеческого достоинства и гнева. И
структура их очерков очень удачно способствует
выполнению этой задачи. Она обусловлена исследовательскими
задачами этих жанров в период 60— 70-х годов, задачами
изучения не внутреннего мира индивидуума, а
социального облика народной массы.
Писатели-народники 70—80-х годов не считали
возможным строить свои произведения на извечном сюжете
моральных терзаний человека, ввергнутого социальным
строем в пучину нищеты и бедствий. Этот сюжет был
прекрасно разработан русской литературой на протяжении
многих десятилетий, от физиологического очерка до
романов Решетникова, что сыграло, несомненно,
прогрессивную роль в деле пробуждения общественного
сознания.
Но уже Щедрин не захотел обращаться к подобным
сюжетам, поставив в центре первой своей сатирической
книги — «Губернские очерки»—не страдающего
простолюдина, а общественную среду, социальный строй,
порождающий страдания личности. Эти очерки Щедрина, как и
последующие затем его циклы очерков, сюжетом своим
имеют не судьбу личности, а судьбу народа, судьбу
страны. Это и определило специфику сюжетостроения всех
жанров народнических писателей, да и вообще
революционно-демократической литературы. Еще в середине 60-х
годов Щедрин призывал демократическую литературу
рассматривать народную жизнь как материал для изучения,
сравнения и сопоставления, а не для создания рассказов
146

и новостей традиционный сюжет о страданиях народа
и сострадании к нему. «Жизнь русского мужика,— писал
он,— тяжела, но не вызывает ни чувства бесплодной и
всегда оскорбительной жалостливости, ни тем менее
идиллических приседаний. Как всякая другая жизнь, как
вообще все на свете, она представляет богатый материал
для изучения, а еще больше для сравнений и
сопоставлений»21. Мотивы «жалостливости» и «идиллических
приседаний» были не только в литературе 40—60-х годов,
но, как мы видели, порой и в народнической
литературе. Но не они определяли ее тон. Поэтому, говоря о
сильных и слабых сторонах народнической литературы, нельзя
забывать о тех целях и задачах, которые она сама себе
ставила.
Цитированная выше статья — очерк Щедрина «Наша
общественная жизнь» (февраль, 1864) — по своему
существу очень близка к народническому очерку
позднейшего времени, а вся серия статей под этим названием —
это цикл очерков на тему об общественной жизни
России 60-х годов. Жизнь народная, ее материальная и
духовная нищета здесь неразрывно связывается с
глубинными процессами общественной жизни России, ее
несправедливым социальным строем. И обобщения,
политические выводы делаются Щедриным на очень конкретном
художественном материале.
Февральская статья «Наша общественная жизнь» имеет
подзаголовок: «Деревня зимою. Впечатления,
производимые деревней на путешественника. Мужицкое житье.
Тонкие обстоятельства помещиков. Заключительные
размышления».
Лирический, как бы акварельный рисунок зимней
деревни сочетается здесь с сатирическим образом
путешествующего «ташкентца», рассуждающего о преимуществах
«приятного труда», полемикой с псевдонародными,
идиллическими писаниями Кохановской и Селиванова,
обнаженно реалистическим изображением подлинной жизни
крестьянина и резко сатирической картиной
времяпрепровождения разоряющегося помещика. На основе всего
этого материала автор затем делает далеко идущие
социальные обобщения.
21 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. VI. 1941,
стр. 273.
147

Взволнованный и гневный, лирический и презрительно-
насмешливый голос писателя, рисующего живые образы
и картины действительности, часто прорывается бесстраст-
ным, на первый взгляд, голосом статистика-экономиста,
производящего длинные подсчеты стоимости мужицкого
труда, его рентабельности и всего того, что составляет
жизненный уровень народа. Цифрами заполнены целые
страницы очерка-статьи. Но читателю не скучно, а больно
читать эти цифры. Это не простые, а особые, «живые
цифры», олицетворение народного горя и страдания.
«Факт еще не вся правда», писал Горький. Щедрин
как бы раскрывает смысл этих слов: «Когда факт
представляется перед нами в виде статистического данного,
в виде цифры, то это еще совсем не факт, это просто
мертвая буква, никому ничего не говорящая. Чтобы
понять истинное значение факта... необходимо... создать
такую статистику, в которой слышалось бы присутствие
тревожной человеческой деятельности, от которой отдавало
бы запахом трудового человеческого нота» 22.
Вот именно такую «статистику человеческой
деятельности» и создают очерки писателей революционной
демократии. По справедливому замечанию Н. И. Пруцкова,
Г. Успенский сделал «живые цифры одним из принципов
реализма, создания средств художественной типизации»23.
Это в известной мере можно отнести ко всей
народнической литературе.
В своих циклах очерков «Из деревенского дневника»,
«Крестьянин и крестьянский труд», «Книжка чеков»,
«Мученики мелкого кредита», «Живые цифры», «Ноль
целых» и т. п. Успенский впервые в литературе раскрыл
поэзию цифр, вдохнул в них жизнь, показав воочию ту
трагедию миллионов «человеко-дробей», не имеющих даже
«четверти лошади», которая стояла за благополучными
статистическими отчетами правительства.
Метод «живых цифр» был свойствен всем жанрам
народнической беллетристики. Уже в конце 70-х годов
в романе «Кто во что горазд» Засодимский, утверждая
право на исследование в художественной форме, пишет
о неизбежности цифровых подсчетов при изображении на-
22 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. VI, стр. 273.
23 Н. И. Пруцков. Творческий путь Г. И. Успенского. Изд-во АН
СССР, 1958, стр. 44.
148

родной жизни: «Страницы моей новости пестреют и
будут пестреть цифрами. Некоторые читатели могут на это
заметить: «очень странно и очень скучно так
наталкиваться на цифры; романы так не пишут!..» Таким
читателям я возражу, что до сих пор страницы моего
рассказа пестрели только цифрами рублей, но этого мало; я
буду еще высчитывать копейки,— конечно, не на зло им,
но лишь потому, что это считаю необходимым. Недаром
сказано, что «цифры правят миром». Есть такие,
которые не поскучают над цифрами, и они поймут, что
цифры необходимы и почему необходимы» 24.
В статье «Цифры и факты» Засодимский, производя
подсчет сумм недоимок податей, взыскиваемых царской
казной с крестьян различных уездов Росссии, показывает
крайнюю степень нищеты русской деревни. Эти
вопиющие, зовущие к действию цифры дают автору повод
сделать далеко идущие политические выводы: «Зло
социальное складывается веками и не поражает нас, ибо мы
растем и вырастаем уже посреди него... Если уплата их
(податей.— М. Г.) становится все затруднительнее и
затруднительнее, то это верный признак, что
государственная система вообще или в частностях
неудовлетворительна» 25. Именно доказать этот тезис о непригодности всей
политической системы царизма и ставят своей целью
цифровые выкладки писателей-народников.
Наумов в очерках, посвященных рабочим, особенно
часто прибегает к цифровым подсчетам, чтобы подкрепить
свой обобщающий вывод о той злой и трагической роли,
которую играет капитал в жизни русского крестьянства.
Свой очерк «Еж», посвященный приисковым рабочим
Сибири, он начинает с цифр, с неотвратимой
убедительностью показывающих, что «крестьянин, попавший
рабочим на прииски, иногда в течение многих лет бывает
поставлен в невозможность вырваться из этой среды и
возвратиться к домашним занятиям, благодаря тем
условиям, какими обставлено его положение». Здесь
подсчитано все: и количество часов каторжного труда, не
оставляющего времени на сон и отдых, и продуманная
система грабежа, вытягивания тех рублей и копеек,
которые оказываются на руках у рабочего.
24 П. Засодимский (Вологдин). Собр. соч., т. 1. СПб., 1895, стр. 358—
359.
25 Там же, стр. 601.
149

Казалось бы, писатель мог ограничиться в очерке томи
решительными выводами, которые он делает на основе
показа каторжного труда и нищеты «рабочего. Цифры
только повторяют сказанное. Но Наумов не случайно
прибегает к ним. Его обличение, его гнев обращены к
капиталистам, но весь пафос этого обличения не рассчитан
на пробуждение в них совести, а на то, чтобы
предостеречь крестьянина, идущего на прииски, от ложных
иллюзий, чтобы удержать его на земле, в своей деревне.
Наумов понимал, что для этой аудитории цифры понятнее
и убедительнее описаний и обобщений. И в этом он не
ошибался. Очерки его били в цель, доходили до сознания
и крестьян, и рабочих.
В сущности очерки «Еж», «Мирской учет»,
«Деревенский аукцион» и другие построены на живых цифрах,
составлявших основу экономической и социальной жизни
русского народа послереформенного времени. В очерке
«Еж» капиталист грабит рабочего, в других очерках
местные власти в союзе с кулаками грабят крестьян. И
грабеж этот показан не только в живых сценах и образах,
но и детально в цифрах. Особенно трагично звучат эти
цифры в очерке «Деревенский аукцион», где на них
переводится весь веками устоявшийся быт крестьянина, от
избы до лошадиной сбруи и рваной шапки. «Рупь»,
«полтина», «гривенка» — эти выкрики покупщиков на
аукционе насмерть бьют несчастного недоимщика Егора,
оставшегося голым на голой земле. Это злые цифры
народного горя.
Такие же злые цифры наполняют и очерки Нефедова
«Наши фабрики». Действие цифровых подсчетов и
выкладок усиливалось еще и потому, что писатели-народники,
как и шестидесятники, брали объектом своего
изображения события злободневные, происходящие сейчас, в этот
год, или отдаленные совсем незначительным отрезком
времени. У Наумова, Златовратского, Засодимского очень
часто обозначен год и месяц действия. И всегда это не
история, а современность. «В начале октября 1867 года
я получил донесение» (очерк Наумова «Сарбыска»);
«В первых числах октября 188... я выехал из города»
(«Эскизы без теней»); «Вечер 16-го августа 1878 года»;
«Лето 1880 г. было сухое и жаркое» (рассказ
Засодимского «Пропал человек»— 1883); «Была весна 1871 года»
(начало «Хроники села Смурина»); «12 марта 187...» —
150

так начинается роман Засодимского «По градам и весям»
(1885). Почти отсутствуют цифры у Златовратского,
потому что при его художественном методе, направленном
на «раскрытие души» крестьянина-общинника, они
ничего не проясняют. Кстати говоря, у Златовратского нет и
«отрывков», «сцен», «эскизов», так характерных для
Г. Успенского, Наумова и Нефедова. Его исследование
деревни ведется при помощи очерковых циклов-обозрений
с летописной тщательностью и обстоятельностью
(«Очерки крестьянской общины», «Очерки крестьянского
настроения»).
Определенность времени сочетается в народнической
литературе с определенностью места действия. У
Наумова это, в основном, Сибирь, где он долгие годы работал
чиновником, у Нефедова — текстильное и торговое село
Иваново (будущий Иваново-Вознесенск) и окружающие
его деревни, а также Башкирская степь (место действия
его легенд), у Засодимского — средняя Россия и
Северные губернии, у Златовратского и Каронина — Поволжье
и Петербург.
Действие происходит не в отвлеченных местностях,
а в Иркутске, Томске, Иванове, Данилове, улусах Алтая,
в Вологодской губернии, в Усть-Сысольске и т. п.
Продолжая традиции социально-бытового и этнографического
очерка шестидесятников (особенно Левитова и Слепцова),
писатели-народники (как и Салтыков-Щедрин и Глеб
Успенский) не только дают читателю материал для выводов
и обобщений, но сами идут от этих обобщений, поставив в
центре повествования политический тезис и стремясь
обосновать его всей структурой очерка, состоящего очень часто
из калейдоскопа жанровых сценок и зарисовок.
У народников, в сущности, нет очерка
автобиографического и этнографического, хотя есть жанр мемуаров (у
Златовратского, например). Есть лишь элементы
этнографизма и биографизма в социальном очерке. Так, очерк
Наумова насквозь биографичен и автор не скрывает
этого, но биография автора там никакой роли не играет,
автор просто рассказчик. Если говорить о традициях
очерка, то народники шли все-таки, в основном, за
Щедриным и Г. Успенским, используя и достижения
демократического очерка шестидесятников. «Губернские очерки» и
последующие затем циклы сатирических очерков Щедри-
151

на были образцом не только для Г. Успенского, но и для
писателей народников.
Щедрин перный проложил границу между физиологи-
ческим и социальным очерком. Он сделал быт и
общественную среду объектом политического исследовании,
материалом для далеко идущих выводов. Образы его
«Губернских очерков» конкретны, но они уже несут в себе
черты тех политических образов-символов, которые станут
в центре сатирических романов и хроник Щедрина через
десятилетие.
В рассматриваемых выше статьях-очерках Щедрина
«Наша общественная жизнь» нет сквозного сюжета. Но
обилие тем порождает и разнообразие композиции. Здесь
публицистические рассуждения автора сменяются
жанровыми сценами, этнографическими исследованиями,
диалогом спорящих лиц и даже прямо законченным рассказом
(например, о судьбе «ташкентца» Васи Чубикова). И
заключается все это политическими обобщениями от автора.
Такая же композиция свойственна очерку Г.
Успенского, Наумова, Нефедова, Засодимского, Златовратского.
Что касается Каронина, то у него преобладает жанр
рассказа и повести.
Очерки Наумова и Нефедова отличают ярко
выраженные черты этнографизма и бытовизма. Авторы эти во
многом продолжают традицию физиологических очерков
и очерков 60-х годов (справедливо указывалось на
близость творческой манеры Наумова и Левитова).
Наумов одним из первых познакомил русского
читателя с жизнью, обликом и своеобразным бытом народов
Сибири. Знакомство это не всестороннее, оно ограничено
народническим противопоставлением двух
классово-враждебных лагерей: эксплуататоров и эксплуатируемых. Это
отразилось и на структуре очерка Наумова. В основу
действия кладется цепь жанровых сценок, организующим
центром которых является одно действующее лицо. Как
правило — это деревенский торгаш, мироед или чиновник
(см., например, очерки «Деревенский торгаш», «Юровая»,
«Горная идиллия», «Паутина» и др.). Перед мироедом
проходит вереница крестьян, рыбаков, нищих
переселенцев или «инородцев» российских окраин. Это люди
различного характера, различной внешности, но единой
убогой судьбы и единого отношения к своему угнетателю.
Один на один сталкиваются две социальные силы. Фабулу
152

составляют диалоги мироеда и его жертв, содержание
диалогов почти одинаково, но читаются они с напряженным
вниманием и интересом, так как в каждом из них —
трагедия личности, обнаженное горе, скорбь и гнев
живых людей. Как правило, в этих очерках автор
избегает прямых комментариев. Обобщенные выводы делают
сами действующие лица: «Грабь, говорю, хватай на гроб,
авось с грабежу-то горой раздует! Петля так петля и
есть: дави мир-то на свою душу, грабитель»,— кричит
Митрофан в лавке деревенского торгаша. «И все на
чужой карман только и робишь, а сам и ей-богу... хошь
умри, а робишь, ах-х!»— сокрушается там же мужичок,
продавший мед за бесценок. Здесь роль
рассказчика-автора только организующая. Он рисует обстановку
действия, внешность действующих лиц и иногда попутно
сообщает цифровые данные или производит
этнографические исследования. Роль эта возрастает в рассказах, где
диалог часто уступает место монологу.
Если образы мироедов-эксплуататоров у Наумова, да
и других писателей-народников, в общем одноплановы,
то образы угнетенных многогранны. Это живые люди со
своим богатым внутренним миром. Дело здесь в том, что
мироеды и буржуа рассматриваются
писателями-народниками, как, впрочем, и писателями революционной
демократии, как слепое, бездушное орудие порабощения.
Поэтому авторы не считают нужным раскрывать их
психологию ввиду ее примитивности. В каждом же
представителе народа сосредоточена часть его горя, его
подлинной трагедии, его преобразующей силы или рабского
бессилия. В маленькой сценке Наумова «У перевоза»
заключено столько трагических перипетий жизни многих людей,
встретившихся за несколько. минут до отхода парома, что
их хватило бы на несколько рассказов и повестей.
Но, в общем-то сюжет многих очерков Наумова,
Златовратского, Нефедова статичен, так как в большинстве
случаев он слагается из суммы жанровых картинок,
групповых диалогов или рассуждений рассказчика. Видимо,
причины этой статичности обусловлены одноплановостью
самих действующих лиц — социальных типов,
неразработанностью их психологии, резким разграничением их на
положительных и отрицательных. Автор подходит к
исследованию характера своих героев с заранее
сложившимся суждением и не ждет никаких отклонений от правил
153

Все же нельзя согласиться ни с Плехановым, который
считал, что «беллетристом Наумова можно назвать лишь
с оговорками», ни с новейшими исследователями, которые
видят в его творчестве вариацию одних и тех же
застывших, стандартных типов, при помощи которых нельзя
было «в полной мере передать напряженный пульс жизни
русского крестьянина 70-х годов» 26.
Несмотря на указанные выше особенности творческого
метода, очерки Наумова оставляют у читателя живое
ощущение эпохи 70—80-х годов, трагизма положения
русского крестьянина и рабочего, его каждодневной борьбы
за свое человеческое достоинство, становления в его
характере новых качеств. Используя традиции очерка 50—
60-х годов, Наумов никак не ограничивается даже в
отношении формы, не говоря уже об изображении народных
типов. Крестьяне и рабочие Наумова — это люди нового
исторического отрезка времени и по мышлению, и по
характеру своему. Разумеется, речь идет о передовых
образах. Поэтому нельзя согласиться с утверждением,
например, З. А. Воробьевой, отождествляющей образ на-
умовского Зажоры (героя одноименного рассказа) с
героем Тургенева. «В образе Зажоры повторился
тургеневский Касьян с Красивой Мечи. И тот и другой
правдоискатели, протестанты, хотя и на религиозной основе» 27.
Едва ли можно назвать поэтический образ Касьяна
образом протестанта, даже и «на религиозной основе». А вот
Зажора действительно протестант, причем объекты его
обличения и ненависти, очень конкретны: он борется с
мироедами и местными властями, он с сокрушением
говорит о долготерпении народа. «Опасливы. Всякий свою
шкуру бережет... видать, далеко исшо то времячко, когда
мужик тебя пытать начнет, чего с неге по закону
просят, а чего сверх закона! Ты погляди теперь, сколь с
нас этих поборов идет — и не сочтешь...»
Герои эти резко различны не только по мыслям и
поступкам, но и по обстановке их жизни.
Необоснованно также в статье 3. А. Воробьевой
сближение лучших очерков Наумова «Юровая», «Паутина» и
26 «Очерки по истории русской литературы».—«Ученые записки
Ленинградского педагогического института им. А. И. Герцена».
Л., 1966, стр. 293. Статья З. А. Воробьевой.
27 Там же, стр. 291.
154

других с очерками Левитова только на том основании,
что там есть «свободные импровизации, лирические
интонации, размышления, авторские воспоминания». Все
эти признаки присущи буквально любому виду очерка.
Главное и существенное отличие или сходство
определяется структурой образов и методом показа общественной
жизни эпохи.
Очерки Наумова, несмотря на однообразие их
сюжетных коллизий, описательность и растянутость, читаются
с интересом потому, что они, как и его рассказы,
содержат внутренний драматический конфликт. Этот
конфликт, движущий судьбой многочисленных его героев,
всегда очень конкретен: борьба с мироедами и царской
администрацией, грабящими народ. Но так как героев
много и судьба их в общем одинакова, то этот частный,
личный конфликт перерастает в конфликт народа и
общественного строя. Такая обобщенность восприятия
приходит к читателю даже без помощи автора, а иногда и
вопреки его утверждениям о возможности разрешения
конфликта. Подобные либерально-примиренческие мотивы
прорываются в творчестве Наумова конца 80—90-х годов,
но надо сказать, что они не определяют общего его
звучания, как это пытались доказать многие
исследователи 28.
Внутренняя (а не внешняя, событийная)
драматичность сюжета заменяет раскрытие психологии
действующих лиц очерка. Причем драматичность эта, как уже
отмечено, перерастает рамки личной судьбы человека.
Человек у народников — частичка общества, и его
судьба лишь отражение общей судьбы народа. Как правило,
индивидуализированы лишь судьбы интеллигентов,
живущих вне народной среды. Беря в основу очерка
калейдоскоп сцен, отрывков, эскизов, очеркист стремится
расширить плацдарм изображения действительности,
показать народную жизнь и народный тип с разных точек
зрения, в разных плоскостях.
Этой задаче содействует и многоголосый диалог,
мастерами которого по праву считаются
писатели-народники. Шестидесятники тоже использовали диалог. Многие
28 См. Я. Ф. Бельчиков. Народничество в литературе и критике;
Н. И. Прозоров. Наумов в 60—70-е годы.— «Ученые записки
Енисейского пед. института» (Иркутск), № 4, 1960, и др.
155

«сцены» Левитова и Слепцова драматизированы, но даже
эти писатели не смогли, пожалуй, создать народный
диалог, подобный диалогу Наумова или Каронина. Мы уже
приводили полную политических намеков, дышащую гне-
вом и юмором беседу рабочих в очерке «Еж». В таком
же духе, только уже без юмора, дан многоголосый диалог
рабочих с управляющим.
Читатель невольно чувствует, как накаленный нена-
вистыо диалог рабочего-вожака Карпова и управляющего
захватывает всю массу рабочих, до того пассивно и
глухо роптавших на обсчеты и опасавшихся вступать в
пререкания. «У них тыщи,— снова заговорили в толпе,— а у
нас крохи.— Сказано, что к ихней совести правда, что
к сухой лопате песок, не пристанет.— А-ай! Еж, важно!
И ей-богу, правда,— проносилось в колыхавшейся толпе
все время, когда говорил он». У Наумова есть очерки,
содержание которых почти полностью составляет говор
толпы, который передает не только драматическую
картину жизни парода в целом, но и личную драму множества
судеб конкретных людей.
Упрекая Наумова в антихудожественности, Плеханов в
то же время говорил, что «уже одного такого очерка, как
«У перевоза» или «Деревенский аукцион», достаточно для
того, чтобы признать его талантливым беллетристом».
В указанных очерках как раз и нарисованы различные
типы крестьян, и вместе с тем обобщенный образ народа
при помощи одного только диалога. И дело здесь не в том
только, что речь крестьян индивидуализирована, но и в
том, что автор на очень коротком отрезке времени
рисует трагические перипетии жизни многих и разных
людей, случайно встретившихся за несколько минут до
отхода парома.
Очерком коллективных судеб, в целом составляющих
судьбу народа, можно назвать большинство произведений
Наумова («Крестьянские выборы», «Горная идиллия»,
«Юровая», «Паутина», «Куда ни кинь—все клин»,
«Погорельцы» и т. п.). Но есть у Наумова очерки,
посвященные судьбе индивидуума: «Умалишенный», «Кающийся»,
«Яшник», «Деревенский аукцион». В них личность
противостоит коллективу.
Эти очерки, кроме «Деревенского аукциона», имеют
своеобразную структуру. Описания рассказчика
перемежаются здесь с монологами ведущего героя или двухсто-
156

ронним диалогом. Очерки эти психологические, с
попыткой раскрытия характера личности. «Умалишенный»
имеет даже подзаголовок — «психологический этюд». Яш-
ник - тип крестьянина, сохранивший в условиях нищеты
и угнетения благородную душу, самоотверженность и
чувство коллективизма. Те же черты мы находим и у Осипа
Дехтярева («Умалишенный»), но это тип активного
борца, обличителя социальной несправедливости. И
наконец, - герой очерка «Кающийся», бывший кулак
Осокпн, замаливающий свои грехи перед крестьянским
миром.
В очерках этих, написанных в начале 80-х годов,
сказались либеральные тенденции мировоззрения Наумова,
его народническое представление о губительной власти
денег, о великой силе добра в мире зла. Но в них
особенно ярко выявляются беспомощность одинокой личности
в борьбе с социальным злом, разложение общины, глухой
к страданиям своих членов, идущей вслед за своими
угнетателями. Судьба Яшника, Дехтярева, Осокина
трагична. Яшник живет среди диких и жестоких людей, не
желающих помочь ему. Дехтярев один на один борется с
угнетателями и разорителями своей деревни и, наконец,
сходит с ума не только от окружающей его
несправедливости, но главным образом от обид, которые причиняют
ему его общинники.
Диалоги здесь сопутствуют монологу основного героя,
ставя своей целью не только показ обстановки действия,
но главным образом раскрытие душевной трагедии
одинокого человека.
«Психологический этюд» «Умалишенный» весь
построен на монологах Осипа Дехтярева, диалогах
рассказывающих о нем крестьян и допросе, который ведут
чиновники. Из допроса выясняется, что крестьянское общество
все продалось кулакам и местным властям. «В угоду
богатому хошь в могилу бедняка вгонят»,— говорит
Дехтярев. И хотя в этом очерке показаны не типичные
чиновники, а люди, сочувствующие и помогающие
протестанту Дехтяреву, все действие с полной очевидностью
рисует картину мироедского засилья и продажности
властей, против которого ничего не может сделать не только
крестьянин Дехтярев, но и сам «добрый» губернатор.
Таким образом, сумасшествие Дехтярева — здесь
закономерный исход.
157

Если бы автор рассказал о жизни и борьбе Осипа Дех-
тярева от себя, своими слонами, он но достиг бы такой
убедительности и всесторонности изображении обстановки
и душевного состояния героя, как с помощью
диалогической структуры очерка.
Ещо более характерен в этом отношении очерк
«Деревенский аукцион», имеющий подзаголовок «сцены». Это
ряд мелких жанровых сценок, объединенных одним
сюжетом — распродажей убогого имущества крестьянина
Егора. Короткое введение от автора рисует обстановку: «Был
воскресный день. Густая толпа крестьян, собравшихся из
окрестных деревень на аукцион, теснилась около новой
избы с тесовою крышею и воротами. Из открытых окон
избы порою слышались удушливые рыдания,
заглушаемые говором, а на крылечке сидел, тоскливо понуривши
голову, хозяин имущества, подлежащего продаже»...
В описании этом нет ничего лишнего. Оно до предела
лаконично и насыщено содержанием. Читатель душой
прикасается к подлинной трагедии крестьянина. Все
дальнейшее только развивает и детализирует это введение:
краткий многоголосый диалог, голос продающего
имущество чиновника, голоса покупщиков, называющих цену.
Короткие, но выразительные портреты: «торговец
скотом, с острой, лукавой физиономией, одетый в чуйку и
опоясанный алым кушаком», «молодой бойкий парень»,
«седенький старичок босиком, но в нагольном бараньем
тулупе, несмотря на жаркий день». Поведение людей
точно соответствует их внешним портретам: торговец
жуликоват и нагл, охаивает товар, стремясь отбить
конкурентов; парень развязен и боек; старичок бестолков и
растрепан, стремять выгадать гривенник, он покупает вещь,
ему не нужную, а потом долго и надоедливо просит
придачу или скидку цены, ахая и хлопая руками по
бедрам. Хозяин имущества показан два раза: вначале
и в конце несколькими фразами. Вначале он просит
пощадить его: «Семья...—по-божецки прошу... оставь
скотинку, другую, — каким-то разбитым, дрожащим голосом
умаливал он». В конце — он совсем разбитый до отупения
неизвестно .зачем просит у чиновника квитанцию. - «Фи-
фи... ффитан бы надыть, —едва выговорил он. — Каковк
фитан? — Фи-ффитанцию, значит. — В чем? — Потому как»;
значит,— теперь я сирота.— Ну?—А ты меня
распродал. — Ну? — И дай фитан».
158

В заключение опять вступает рассказчик, чтобы
подвести короткий и печальный итог. Здесь он еще более
лаконичен, чем в введении: «Осенью того же года за
неисправную уплату податей Егорша был законтрактован в
частные заработки и не выходил уже из контракта вплоть до
конца жизни».
Вот и вся трагическая история жизни крестьянина. Как
видим, роль рассказчика здесь минимальна. Он старается
быть не только предельно кратким, но и спокойно
описательным. И герой очерка ничего не говорит о своем
душевном состоянии. Только дрожит его голос, да молча
садится он на крыльцо, «закрыв лицо руками». И после
разорения не плачет, а обращается с нелепой просьбой
«выдать фитан», а потом, идя в избу, «потерял равновесие
и упал при общем хохоте» толпившихся крестьян.
Разумеется, не во всех очерках Наумов достигает
такого мастерства в изображении трагизма народной жизни.
Есть у него растянутые и однообразные по
содержанию диалоги и монологи, но нет спокойных описаний и
внутренне бездейственного сюжета. Во всех очерках
бьется живая душа человека в поисках выхода. Но выхода
нет и нет сложного развития сюжета. Все предельно
просто и жестоко, как и в самой жизни.
Своим методом автор пользуется сознательно. Он не
считает возможным разводить сентиментальной водичкой
то концентрированное горе, которое наполняет собой
народную жизнь. Вздохи и сожаления здесь неуместны.
Читатель имеет дело с фактами, которые говорят сами за
себя, с людьми, которые мужественно несут свой
жизненный крест.
Для очеркиста и важна эта частная судьба как
проявление общей судьбы. Об этом он прямо пишет в очерке
«Яшник»: «Я не буду вдаваться в подробное описание
лишений, горя и радостей, какие встречались в жизни Яш-
ника... Описывая жизнь героя, взятого из интеллигентной
среды, автор, наверное, может рассчитывать, что возбудит
в читателе сочувствие и интерес к горю и радостям
избранного им лица, потому что горе и радость его будут
понятны каждому из нас. Но будут ли понятны нам горе
и радость таких людей, как Япшик? Что сказал бы
читатель, если бы автор подробно описал ему радость,
охватившую Яшника, когда у него отелилась корова,
купленная им после многих трудов и лишений и долго ходив-
159

шая межу молоком, лишив детей его единственной их
пищи - молока. В состоянии ли мы понять глубокое горе
Яшника, просчитавшегося однажды на рубль семь гривен
при продаже на рынке?.. Итак, избежав всех этих неин-
тересных для нас подробностей, я прямо перейду к
рассказу того эпизода в жизни Яшника, который имел роковое
влияние на его судьбу». Вот именно из таких роковых,
основонолагающих эпизодов и сцен и состоят, в основном,
все очерки и циклы очерков Наумова.
«Засодимский и Златовратский темой своих очерков
брали жизнь деревни и городской бедноты, Наумов и
особенно Нефедов впервые в русской литературе отобразили
процесс становления рабочего класса.
Несмотря на то, что рабочие у них — вчерашние
крестьяне, в их облике, как мы уже отметили выше, много
новых, специфических черт. Они живут в мире,
взорванном классовой борьбой, еще более страшном, чужом и
неустроенном. Они вырваны из родной почвы и не нашли
новой на фабрике или прииске. Все их мысли и чувства
связаны с деревней, но деревня неумолимо выбрасывает
их в мир хаоса.
Этот неразрешимый социальный конфликт определяет
структуру народнического очерка о рабочих,— метод
раскрытия характеров и поступков персонажей. Очерк этот
еще более разорван композиционно, социологичен, в нем
обильно представлены производственный материал,
картины условий работы на производстве, натуралистическое
описание быта, процесс становления сознания рабочего,
проявление коллективизма его в действиях и мыслях.
Между производственным очерком Наумова и
Нефедова большая разница. Если первый идет от изображения
эксплуатации рабочих, их невыносимой нищей жизни,
к показу пробуждения классового сознания и
коллективной яростной борьбы за свои права (что хорошо показано
в очерке «Еж»), то второй ограничивается зарисовкой
картин заводской каторги, делая на их основе
обобщающие, безнадежные выводы «от автора». Поэтому очерк
Нефедова «Наши фабрики» в основе своей сухо
публицистичен, описателен, образы рабочих мало
персонифицированы. Они, в основном, даются как страдающая
безропотная масса.
Автор, следуя народнической идее отрицания развития
капитализма, соответственно распределяет краски и ак-
160

центы в своем изображении. «В настоящей статье,—
пишет он,— мы намерены показать, насколько труд
фабричный, сменив собою в Иванове труд земледельческий, был
благодетелен для местного и окрестного населения и до
какого состояния он довел материальный, нравственный и
умственный быт рабочей массы» 29.
Открывается очерк историческим обзором «развития
фабричного труда» в Иванове и его окрестностях.
Первый этап — мануфактуры и отхожий промысел — умиляет
автора своей патриархальностью и благоденствием
общинной деревни, второй — развитие заводов и фабрик —
воспринимается как проклятие, взбудоражившее всю
народную жизнь, уничтожившее общину. Автор не скупится
здесь на черные краски в показе зверств
капиталистической эксплуатации,— это самая сильная сторона очерка.
Нищенская оплата, нечеловечески тяжелый труд, не
оставляющий времени на сон и отдых, потеря нравственных
принципов и высоких духовных интересов рабочими и,
наконец, страшные картины гибели детей, работающих
наравне со взрослыми,— все это глубоко волнует
читателя и вызывает его гаев и протест, несмотря на
спокойно-повествовательный тон очерка и его описатель-
ность. Это очерк публицистический.
В нем есть цифры, но так как они не связаны с
конкретными, живыми людьми, то и воспринимаются они не
как «живые цифры» Наумова или Г. Успенского, а как
статистический подсчет. Автор подсчитывает все: и
оплату, и кубатуру воздуха в фабричных помещениях, и
количество машин, людей, деля их по возрасту и полу.
Процесс работы описан детально, а условия ее —
натуралистично. Образы людей даны схематично и бегло, они все на
одно лицо. Диалог в очерке редок и односторонен:
спрашивает автор — отвечают рабочие — «И вы тут не
боитесь?— спрашиваю я прядильщика...— Привычно,—
отвечает лениво прядильщик, человек с бледным и худым
лицом, усталым взором и машинообразными движениями.
Прядильщики, особенно сменные, все таковы.— А
бывают когда несчастные случаи?— Как не бывать...
Только у нас-то на мюлях редко, потому народ все опытный,
а вот там,— лениво кивнул головой по направлению к
банкаброшам и другим аппаратам,— случаются, бывают
29 Ф. Д. Нефедов. Повести и рассказы, т. 1, етр. 24.
161

несчастья... Особенно в трепальной,— там часто рвет
руки, а то когда и всего человека эдак порешит: чуть
мало не углядел, оплошку сделал, захватило пряжкой
рубаху аль портку и потянуло ремнем к самому
потоку - взглянешь, ан человек уже там без головы, либо одни
только куски от него остались».
Даже но этому отрывку можно судить о
художественном методе Нефедова-очеркиста: об его описательности,
элементах натурализма, схематичности образов. Они
лишь — тени «с машинообразными движениями». Это
очерк не массовых судеб, а очерк обстоятельств.
Конечно, и такого тина очерк был важен, особенно на
заре возникновения рабочего класса. Его политический
смысл был антикапиталистическим, обличительным, но
все же это был только материал.
Очерки Нефедова «Святки» и «Девичник» содержат ряд
сцен и картинок из жизни рабочих. Это этнографический,
бытовой очерк, хотя в нем есть элементы социального
анализа. Оба очерка рисуют сцены гулянья фабричных
рабочих-текстильщиков. Сюжет, казалось бы, очень
близок к очерку Наумова «Паутина», но с первого же
взгляда обнаруживается огромная разница в методе
изображения жизни этими двумя писателями.
Наумов мало говорит об угнетении рабочих, об их
ограблении буржуа разных мастей — он показывает процесс
этого наглого бандитского грабежа целой общиной
пауков-кровососов. Сцены гулянья рабочих имеют
трагический конец: люди кончают самоубийством, идут на
каторгу, голодные и раздетые продают себя снова на прииски.
Нефедов же ограничивается показом этого гулянья — пья-
ного, дикого, бесшабашного и надрывного, в процессе
которого рабочие забывают все обиды своей горемычной,
злосчастной судьбы.
Социальный элемент содержится только во введении от
автора, в описаниях обстановки и этнографических
зарисовках: «Все мало-мальски взрослое население с самого
раннего утра уходит на фабрики и возвращается только
поздним вечером. Одна заря, как говорит пословица,
выгонит из избы, а другая — загонит. Собаки даже не
бегают по улицам, потому что б'едность прилепленных к
хоромам хат такова, что там самим часто бывает на зубы
нечего положить, не то, что завести собаку и накормить
ее»,— таково село Данилово в будний день.
162

Следуя народнической теории, Нефедов причиной зла
считает фабрики и заводы. Но он не рисует конкретные
образы буржуа-угнетателей — заводчиков, кулаков,
торговцев, а дает обобщенный образ фантастического
чудовища-фабрики. «Мертвенность села напоминает суровое
молчание дремучего леса, а свист паровиков, ужасающий
грохот машин и какой-то не то стон, не то скрежет
зубовный, по временам вырывающийся из всего этого
металлического говора,— посвист лешего и те ужасы,
которыми он пугает людей в своем лесном царстве»
(«Святки»). Именно таким чудовищем представлялась фабрика,
как мы видим, крестьянам Златовратского. И
заключается очерк Нефедова многозначительным, чисто
народническим выводом: « — Все это от высоких наук! — А!
Пропади они пропадом, эти науки! от них-то и машины эти
на фабриках завелись».
Основная фабула бытовых очерков Нефедова строится
на массовом диалоге рабочих, но диалог этот почти не
имеет социальной окраски. Это именно бытовой диалог.
ЦИКЛ ОЧЕРКОВ
Писатели-народники использовали и созданные
шестидесятниками и Щедриным жанры циклов очерков и
рассказов, убедительно показав их боевую политическую
силу.
Внутренняя цикличность построения была
свойственна большинству их очерков. Такие, например, очерки
Наумова, как «Еж», «Картинки с натуры», «Деревенский
аукцион» и другие,— в сущности миниатюрные циклы из
народной жизни. Калейдоскоп сценок и «историй» нес в
себе обобщенный социальный смысл, типический портрет
народной массы. Эта внутренняя цикличность углублялась
затем в жанре цикла очерков, который ставил своей целью
широкий охват действительности в ее движении, в
процессе социального преобразования и борьбы. В
зависимости от творческого метода писателя и его мировоззрения
жанр этот был различен.
Циклы «Очерки крестьянской общины»
Златовратского, «Наши фабрики» Нефедова резко отличались от
циклов «Крестьянин и крестьянский труд» и «Власть
земли» Г. Успенского, «Юровая», «Паутина», «Эскизы» без
163

теней», «Из жизни сибирского крестьянства» Наумова.
Первые носят характер описательно-публицистический,
повествовательный, жанровые сцены здесь преследуют
цель иллюстративно-вспомогательную, подкрепляют то
или иное теоретическое положение автора. Авторы как бы
идут от народнической теории к фактам, заранее
распределяя краски, подготовляя выводы. Поэтому-то так
много риторики и описательности в этих циклах.
Вторые — Г. Успенский и Н. Наумов — идут к своим
глубоким социальным выводам и обобщениям от живой
действительности, но не просто от фактов, а от
социальной борьбы. Именно она, эта борьба, основная доминанта
их циклов очерков и рассказов. Она движет сюжетом,
управляет судьбой не только народа, но и каждой
личности.
Характеры людей здесь определяются их местом в этой
борьбе, сформировавшими их социальными условиями.
Иван Ермолаевич — тип крестьянина, в котором в
одинаковой степени живы традиции «власти земли» и
эгоистические черты собственника, ставящие его в непримиримое
отношение к коллективу. Между тем как горестная
общность судьбы рыбаков из «Юровой» или «Паутины»
приводит всех этих мелких собственников в коллектив,
отрицающий капиталистическую собственность. Этот
глубокий драматизм современности лежит в основе творчества
Г. Успенского и Н. Наумова. Писателям не нужно было
придумывать драматические коллизии и ситуации — их
в изобилии поставляла сама действительность.
Если предшествующая литература раскрывала
драматическое столкновение личности со средой, то
народническая беллетристика показала драматизм во
взаимоотношении народного коллектива и социального строя.
Судьбой Ивана Босых Г. Успенского, как и других
героев, движет не случайное стечение несчастных
обстоятельств, не злая воля плохих людей, а непреоборимая
сила становящихся общественных отношений, против
которых бессилен протест не только личности, но даже и
отдельного коллектива. Именно отсюда идет трагизм всех
хроник Г. Успенского и циклов очерков народников. В
сюжетах этих хроник, как, впрочем, и во всех очерках
писателей-народников, нет законченности. Герои их — в
процессе исканий истины, как и сами авторы — в процессе
исследования жизни.
164

В большинстве очерков и циклах очерков народников
автор-рассказчик играет ведущую роль. Его глазами
смотрит читатель на жизнь, его печаль и его гнев
заставляют сжиматься и сердце читателя. Он выступает, как
правило, без маски — это сам автор демократ-народник.
Рассказчик сопоставляет факты, делает выводы и обобщения,
комментирует поступки действующих лиц. Очень часто
события и факты лишь призваны развить и обосновать те
общие положения, с которых автор начинает свой очерк
или цикл. «Настала эпоха новой деревни — деревни
крестьянского самоуправления, «вольного труда», деревни
общины как «самостоятельно активного элемента русского
государственного строя». Мало этого, наступило даже
время, когда эта «деревня свободного труда» оказалась
носительницей идеалов и обратила на себя сугубое внимание
интеллигенции» 30. Так начинает свой цикл «Очерки
крестьянской общины» (1879) Н. Златовратский, и все
последующее повествование направлено на то, чтобы
доказать, иллюстрировать фактами эти мысли.
Цикл этот содержит пятнадцать глав, посвященных
важнейшим сторонам в жизни крестьянской общины
(«Распределение общинной земли», «Деревенские сходы»,
«Деревенские политико-экономы», «Цередел», «В
атмосфере деревенского двуедушия и двуличия», «Сходы
хозяйственных мужиков» и т. п.). Фактам и сценам
деревенской жизни здесь сопутствуют публицистические
рассуждения автора, смотрящего на жизнь глазами
народника.
Примерно такова же структура циклов очерков Г.
Успенского: «Крестьянин и крестьянский труд», «Власть
земли», но они отличаются большим элементом
художественного изображения и, разумеется, более
радикальными политическими выводами и обобщениями. Кроме того,
в центре циклов Г. Успенского стоят ведущие образы
крестьян (Иван Ермолаевич, Иван Босых), в то время
как Н. Златовратский берет целиком общину, изредка
персонифицируя отдельных ее членов. Златовратский не
смог разглядеть те черты в облике русского крестьянина,
которые раскрыл Г. Успенский.
Увидав в характере своих героев-крестьян непримиримые
противоречия, толкающие их на путь капитализации,
30 Я. Я. Златовратский. Собр. соч., т. 8. СПб., «Общество
самообразования», стр. 3.
165

Г. Успенский не надеется на преодоление этих
противоречий, в то время как Златовратский непоколебимо
верит «в сознание» общинников в целом.
Очерки И. Наумова, как уже отмечалось, имеют
внутреннюю цикличность, состоя из ряда жанровых сценок и
эскизов. И «Паутина», и «Горная идиллия» — это, в
сущности, цепь людских судеб, связанных воедино местом
действия и личностью рассказчика или лица, вокруг
которого строится диалог. В «Горной идиллии» таким лицом
является чиновник по делам «инородцев» Алтая, т. е. сам
автор. К нему приходят люди со своими просьбами. Их
судьбы и являются предметом изображения. В «Паутине»
автор оказывается в роли наблюдателя. Он не дает
введения от себя, но это введение существует и определяет
собой всю структуру произведения. Его произносят
персонажи очерка: ямщик и хозяин избы. «Совсем гиблый край,
сударь, становится. Ведь, как мухи, с голоду инородцы
эти мрут, и все потому, что их обирают и ни от кого
защиты им нет». Эти слова мещанина Еремина являются
тем основным положением, доказать которое стремится
все дальнейшее повествование. События в «Паутине»
также развертываются для раскрытия и обоснования той
характеристики, которую дал ямщик «кровососущей»
общине кулаков. Рассказчик в этих очерках несет функции
связующего центра и комментатора. Публицистических
отступлений нет, зато очень ярок элемент этнографизма.
Это и понятно, так как речь идет о местностях и людях,
незнакомых массовому читателю.
Словом, очерки и циклы очерков писателей-народников
являлись исследовательскими и в своем буквальном
значении. Этому способствовал и политически определенный
тип рассказчика — автора, ведущего и организующего
повествование. В то же время социальная глубина
осмысления действительности рассказчиком стояла в прямой связи
с реалистической глубиной и полнокровностью
художественных образов, широтой изображения
действительности.
РАССКАЗ
Жанр народнического рассказа имеет также свое
специфическое лицо. Это в основном рассказ-очерк, который,
по выражению М. Горького, «стоит где-то между иссле-
166

дованием и рассказом» 31. Сюжет почти лишен каких-либо
значительных событий, он не выходит за крут физических
и моральных страданий человека. Любовные перипетии
отсутствуют, так же как и романтическое стремление к
осуществлению высоких духовных идеалов. В рассказе
возрастает роль автора — повествователя и комментатора,
диалог уступает место монологу.
Но и рассказы построены на достоверных фактах. У
Наумова, например, указываются точное время действия и
место действия. В центре сюжета судьба конкретного
человека или крестьянского коллектива. Но фотографически
запечатленные жанровые сценки или публицистические
рассуждения уступают) место показу становления
личности или массы под влиянием социальной
действительности. Развивая традицию рассказа шестидесятников,
поставив в центр крестьянина и социальные условия его жизни
в пореформенный период, народники создали
своеобразный жанр рассказа-очерка, характерного сочетания
подлинного факта с раскрытием нравственного облика
персонажа.
Народнический рассказ отличается от очерка прежде
всего способом раскрытия характера персонажей. В
рассказе возрастает роль психологической обрисовки,
основное внимание уделяется не массе, а личности.
Поэтому напряженнее звучит драматический конфликт.
Острота сюжета и его драматизм в рассказе
народников стоят в прямой зависимости от глубины
самосознания личности. Покорный раб вяло реагирует на
творящееся вокруг него зло, его страдания пассивны, даны
описательно. Но человек с пробуждающимся чувством
сознания собственного достоинства обостренно воспринимает
несправедливость и трагизм окружающей
действительности- Поэтому герои Наумова, и особенно Нефедова, в
основном лишь констатируют факты социальной
несправедливости, в то время как все сюжеты рассказов
Златовратского, С. Каронина движутся внутренней логикой
нравственного становления личности, ее психологическим
самораскрытием. Это особенно ярко проявилось в
социальном романе-хронике «Снизу вверх», в котором, по
выражению Луначарского, «наметилась... первая фаза
31 М. Горький. Собр. соч. в 30 томах, т. 30, 1955, стр. 151.
167

развитии рабочего, настоящего рабочего — от деревенской
тьмы к новому свету, к путям протеста, к путям грядущей
победы» 32.
Если в очерках народников, как правило, портрет
человека был однопланов: или раб или протестант,— то в
рассказах личность нарисована многогранней и сложнее.
В очерках самораскрытие героя шло через речевой
диалог, в рассказе большую роль играют внутренний
монолог и авторское описание душевного состояния
героя.
В рассказах Н. Наумова «Святое озеро», «Фургонщик»,
«Паскотник», «Нефедовский починок» и других сюжет не
стихийный, а умело организованный. Если в очерках
перекрестные диалоги добавляли только новые сведения о
людях и читатель не следил за фабулой, так как не
было основной, ведущей нити, то в указанных рассказах
есть драматически напряженный сюжет, в центре
которого стоит, например, история разорения деревни
(«Святое озеро») и история трагической жизни трех каторжан
(«Нефедовский починок»). В «Паскотнике» историю
рассказывает сам герой, а в «Нефедовском починке» и
«Фургонщике» — автор. Повествователь рисует душевное
состояние героев и их отношение к людям большей частью
не со слов героев или окружающих людей, а методом
психологического анализа.
Суровая и дикая внешность Нефеда противоречит его
благородной, нежной и возвышенной душе. Но в облике
Нефеда нет и тени сентиментальности, идилличности,
свойственной некоторым образам Златовратского. Нефед
предельно правдив и естественен именно потому, что
автор пользуется скупыми красками. Суровое, скорбное
лицо, резкая, даже насмешливая, немногословная речь,
полные достоинства поступки — все это делает образ Нефеда
предельно естественным и ярким. «Все движения и
действия его имели тот степенный обдуманный характер,
свойственный не столько летам, сколько правилам,
выработавшимся в течение долгой, строгой и уже
определившейся жизни и цели ее. Старик, казалось, отдавал строгий
отчет себе не только в каждом слове и поступке, но даже
в движениях».
32 «На литературном посту», № 12, 1931.
168

Доброта и благородство Нефеда очень тонко раскрыты в
его взаимоотношениях с нищими «посельцами» и
особенно с их ребенком. Сочетание суровости и замкнутости с
поступками, обнаруживающими бескорыстное и нежное
сердце,— делает Нефеда живым и очень своеобразным.
Своеобразны и люди, окружающие Нефеда. Мирон — тип
взрослого наивного ребенка, полной мерой хватившего
горя, но сохранившего свою живую крестьянскую душу,
Ониска — внешне бойкий и развязный хвастун и
весельчак, а в сущности беспомощный, исстрадавшийся,
добрый человек, готовый все отдать за ласковое слово.
И безропотная, вечная труженица Матрена — жена
Мирона — типичная крестьянка средней России,
заброшенная несчастной судьбой на чужбину. Вместе с Нефедом
они составили счастливую крестьянскую общину, где
обрели душевный покой и познали радость жизни. Но злая
сила нового буржуазного строя нашла их и в этой
таежной глуши. Такой силой является фургонщик Антон Про-
копыч, бывший фабричный управляющий, сосланный за
темные дела на каторгу. И здесь он возобновил свою
деятельность, запутав в свои сети наивных жителей не-
федовского починка. Община распалась. Нефед уходит
странствовать, а его товарищей вновь гонят на
каторгу.
Очень близок к Нефеду образ бывшего каторжника Ла-
риона, также ищущего тишины, чуждающегося людей
(рассказ «Паскотник»). У него те же черты характера,
но выявляются они непосредственно через
самораскрытие, через монолог.
«Нефедовский починок» и «Паскотник» — это
психологические рассказы. А «Зажора» и «Святое озеро» —
рассказы-очерки, где основное место занимают диалог и
комментарии автора. От очерков их отличает не только
обилие авторского психологического анализа, но и
лирический пейзаж, очень удачно помогающий этому анализу,
В рассказах Нефедова и Златовратского особенно ярко
видны следы народнической теории. Их объединяет
сходство сюжетной структуры и образов, манера авторской
психологической характеристики. Герои рассказов
Златовратского «Король Лир» (1880) и «Горе старого Кабана»
(1880) — патриархальные крестьяне-общинники. Трагедия
их жизни заключается в разломе общинных крестьянских
устоев, в отрыве от крестьянского мира, от земли.
169

Король Лир — крестьянин Онуфрий сам разрушил спою
семейную крестьянскую ячейку, разделив имущество
между детьми. Тем самым он толкнул их в мир
хищничества и поставил себя самого вно моральных законов
крестьянского мира, с его культом власти «старшего»,
«хозяина». Он недооценил злой силы нового
общественного строя — капитализма, который уже наложил
тлетворную печать на души его родных и односельчан.
Старика по прозванию Кабан, всеми мыслями и
чувствами связанного с крестьянским трудовым обществом, его
мироедствующий в городе сын сделал чем-то вроде
управляющего своим деревенским хозяйством. Кабан живет в
довольстве, без забот, но эта жизнь для него хуже
каторги. Одетый в непривычную новую одежду, отличающую
его от односельчан, окруженный батраками, Кабан
мучительно стесняется своей глупой и тяжелой роли «барина»
и паразита. Лишенный настоящего крестьянского труда,
настоящих забот, Кабан вдруг впервые глубоко и
трагически почувствовал и понял безысходное положение своей
соседки Степаниды — «девки с душой», т. е. имеющей
надел. Ее страдания и вечная нужда отравили ему жизнь.
Златовратский в этих рассказах, как и в своих
повестях, проявляет яркий талант психолога, знатока
народной души. Даже явно народническая тенденция не
снижает подлинную реалистичность этих образов.
Здесь нет любования «общинными» чертами их
характера, патриархальностью их мировоззрения. В словах
Кабана, жалующегося на свое постылое довольство, нет и
тени фальши. Так же искренне и естественно показано его
сострадание к судьбе девушки Степки. Сострадание это
сурово, лишено сентиментальности. Кабан раздражен, зол
на весь мир, он ругает и Степку, и ее несчастного,
полоумного батрака. И эта естественность поведения,
непосредственность чувств старика делают его образ живым и
понятным читателю в гораздо большей степени, чем образы
идеальных общинников из романа-хроники «Устои».
Скупость и объективность авторских описаний
свойственны и рассказу «Король Лир», раскрывающему
душевную драму старого крестьянина, выбитого из жизни.
Как и в «Горе старого Кабана», основной прием
изображения здесь — раскрытие героя через диалог, авторские
комментарии и психологическая характеристика. Все
внимание автора отдано не изображению быта, а
изображе170

нию души. Быт тоже присутствует, но он рисуется в
прямой связи с переживаниями основного героя, а не для
познавательных целей, как в очерке и рассказе других
писателей-народников.
Так, подробное описание нищенской избы Степки,
зарисовка колоритных образов ее бабки и мужа-батрака
призваны показать безнадежность попыток Кабана «устроить»
и облегчить Степкииу жизнь. Точно так же образы детей
крестьянского короля Лира, их дикая жизнь и
внутрисемейная борьба показаны с целью обоснования
ожидающей его трагедии, ее необратимости, подчеркивания
основных духовных черт старика. Восторженный,
добродушный, с сердцем, открытым людям,
Онуфрий—«Король Лир» представлял свое нищее хозяйство богатым
«королевством». Нищета и убожество не ранили его душу,
потому что она стремилась не к довольству и сытости,
а к душевному ладу между людьми. Онуфрий романтик,
по выражению Златовратского, «художник». «Он не
только сам жил образами и представлениями,
разрисованными собственною фантазией, но умел заставить жить этими
образами и других» 33. Хвалясь своим хозяйством,
Онуфрий почти не говорит об его материальном содержании.
Он имеет в виду другое: «Ежели живешь ты правдой, да
прямизной, да артель у тебя стоит в согласьи и любви,
да ежели ум у тебя есть, так вот ты и король!» Он —
второй Мин из «Устоев», даже по внешности: та же
светлая, почти бесплотная «птаха». «Господи, что это было за
лицо! Оно все играло и светилось так же, как у ребенка»,—
говорит рассказчик. Как и Мин, Онуфрий не видит
подлинного лица окружающей его действительности, но
гибель своих иллюзий он переживает тяжелее Мина, потому
что оскорбил, унизил его не большой крестьянский мир,
а семейная артель, его родное «королевство».
Организованного сюжета нет в рассказах
Златовратского. В них варьируется один и тот же конфликт
романтика с неправедным и хищным миром. И это не
конфликт типа, представителя угнетенного класса с
обществом угнетателей, как у Наумова, Каронина,
Засодимского, а именно конфликт личности, резко отличной по своим
духовным качествам от толпы, ей противостоящей.
Сталкиваются не два класса, а старое и новое. И правда на
33 Я. Я. Златовратский, Собр. соч., т. II, стр. 334.
171

стороне старого. Этот конфликт с еще большей остротой
лежит в основе сюжета рассказов Златовратского «Авра-
ам» (1879), «Мечтатели» (1894), «Господа Караваевы»
(1885) и других.
И Авраам из одноименного рассказа, и герои рассказа
«Мечтатели» Дема и Липатыч - в сущности вариации
одного и того же образа романтика — патриархального
русского человека. События — их каждодневное столкновение
со злом нового. Для крестьянина Авраама (и его сына
Антона) таким злом является нагрянувший вдруг в
деревню старший сын, мироед Платон, для рабочих Демы и
Липатыча — мастера-эксплуататоры и вообще вся
фабрика. Их тоска, внутреннее неприятие существующего,
стихийный протест и составляют канву повествования.
Событий почти нот, а есть только процесс страдания
человека. И страдание это неутешно и безвыходно. В 80—
90-е годы философия «счастливого» Мина уже не могла
никого утешить, а другой перспективы автор не видел.
Тот же художественный прием применяет
Златовратский и при раскрытии духовной драмы интеллигенции
(рассказ «Господа Караваевы»). Рассказ этот в
основном состоит из монологов инженера Караваева и его
жены. Они презирают и ненавидят пошлость окружающего,
но не в состоянии построить свою жизнь по-иному. Это
люди с обнаженной душой, с больными нервами,
воспринимающие окружающее горе как свое собственное.
Они доходят до галлюцинации, близки к самоубийству.
И только одно явление среди окружающего хаоса
кажется им провозвестником светлого будущего — это
крестьянская община молокан. «На меня чем-то повеяло
оттуда... ну, вот все одно, как из соснового леса на
чахоточного... Та же обыкновенная русская, мужицкая община, те
же идеалы труда, земледелия, патриархальной чистоты
нравов,— но только все это, понимаешь, как будто среди
окружающей будничной приниженности,—- все это
приподнято, одухотворено, просветлено».
Рассказы П. Засодимского, написанные в основном в
80-е годы, по содержанию и методу своему мало
отличаются от его ранних повестей, рисующих жизнь
несчастных и отверженных. Засодимский идет от традиций
натуральной школы и шестидесятников. «Мои рассказы
большей частью грустные. Ведь в мире
действительности... несравненно больше горя, чем радости, ведь и в
172

жизни... несравненно чаще можно видеть слезы, чем
веселую, сияющую улыбку» 34,— писал Засодимский.
Народническая тенденция в рассказах почти не чувствуется.
Герои —- маленькие, забитые, несчастные люди, отбывающие
жизненную каторгу и тщетно пытающиеся обрести хоть
какой-либо смысл своего существования.
Сюжетная канва этих рассказов лишена четкости — это
просто истории каждодневных страданий человека.
Основной художественный прием — неторопливое
повествование от автора, психологическая характеристика
внутреннего мира героя, его мыслей и чувств. Бытовая и
социальная стороны жизни обусловливают духовную драму
героя, но они стоят на втором плане. Крестьяне — Андрей
Прохоров (рассказ «Пропал человек») и Тереха («Тере-
хин сон»), мечтают о справедливой жизни, без
изнурительных бытовых мелочей, без угнетения, где человек был
бы свободен душой. Такую жизнь Тереха видит в раю,
который ему приснился, а Прохоров пытается обрести в
глухом» лесу, вдали от людей. Мечты их терпят жестокий
крах, как и мечты станционного смотрителя Петровича
(«На большой дороге») и штабс-капитана Батурина —
героя одноименного рассказа.
Образы эти несут на себе печать сентиментальности
и литературного штампа. Авторские описания растянуты
за счет бытовых мелочей. Особенно грешит этим
Засодимский в рассказе «Недоумение Капитолины
Васильевны», героиня которого — мещанка, содержательница
номеров — также позаимствована у писателей натуральной
школы.
В рассказах Засодимского, в противоположность его
повестям, почти не находит отражения общественная
борьба 80-х годов. Некоторые отголоски народнической
теории слышны только в описании мужицкого рая в
рассказе «Терехин сон».
Гораздо больше познавательного материала дают
народные рассказы Ф. Нефедова «Крестьянское горе», «Иван
Воин», «Безоброчный». По своему типу — это бытовые
рассказы. Основное место в них занимает изображение
жизни деревенской общины, ее нужд и суеверий.
Многоголосый диалог мужиков сменяется авторскими
описаниями и комментариями. Сюжета нет, его заменяют раз-
34 П. Засодимский. Из воспоминаний. М., 1908, стр 231.
173

личные происшествия, вокруг которых группируются
диалоги и авторские описания: пожар в деревне,
проделка торговцев с иконами, появление душевнобольного
«безоброчного». Автор не раскрывает душевное состояние
персонажей, а только регистрирует его или
характеризует при помощи коллективного диалога.
Диалог мужиков-общинников и душевно страдающих
героев зачастую сентиментален. Поэтому, например,
Григорий, «безоброчный», нарисовал «снятым», юродивым,
в нем пет черт реального крестьянина. А его гонитель —
бурмистр Парамон — олицетворение зла, тин кровопийцы
и по внешности, и по разговору. Такая одноплановость
образов обусловлена либерально-народническим
мировоззрением автора. Оно определило и развязку сюжета —
предсмертное примирение Григория со злом. Такой концовкой
вся социальная, обличительная линия рассказа сводится
на нет.
Пейзаж в народническом рассказе, в отличие от
очерка, имеет не этнографическую, а лирико-психологическую
окраску, поскольку основное внимание уделяется не
массе, а личности.
Унылый, безотрадный пейзаж предшествует появлению
в рассказе Наумова хитрого и преступного
фургонщика, «дикий ландшафт» окружает жилище Лариона-пас-
котника, автор встречается с ним во время страшной
грозы: «С востока медленно плыла совершенно черная,
грозовая туча, и глухие, частые раскаты грома предвещали
одну из тех гроз, какие редко проходят без несчастий».
Все это как бы прелюдия к трагическому рассказу Ла-
риона о своей жизни. Но человек, чистый сердцем,
смягченно воспринимает окружающую суровую природу, она
является ему во всей своей первозданной красоте. Такой
видит ее в минуты душевного покоя Нефед из рассказа
«Нефедовский починок», гиблое место, где он живет, уже
кажется не.гиблым, а прекрасным.
«Невесела ты, родная картина!» — думает рассказчик
словами Некрасова, глядя на деревню, где живет герой
рассказа «Ночь на озере». И чтобы еще сильнее
подчеркнуть нищету и убожество крестьянской жизни, рисует
картины вольной и могучей природы, окружающей деревню.
Еще теснее связь пейзажа с психологией героя у
Златовратского, вернее, здесь более открыто выступает
его идейная роль при характеристике образов крестьян-
174

общинников. В общине все хорошо, крестьяне
умиротворенно отдыхают от трудов. «День смотрел как-то
особенно весело. Весело смотрела и деревни, словно венком
окружившая себя золотыми одоньями хлеба. Душевнее и
веселее смотрели мужики».
Но радостный пейзаж резко меняется, когда речь идет
о гибели иллюзий крестьянина, пытавшегося навести
порядок в этом мире хаоса и беззакония. «На улице гудел
ветер и хлестал дождевыми струями в окна. На дворе
зги не было видно: темно, хоть глаз выколи, кое-где
мелькали тускло огоньки в избах. Жутко в это время в
деревнях. Чувствуешь какую-то беспомощность перед этим
морем мрака, из-за которого ниоткуда не блеснет вам
светлого просвета; чувствуешь, как тьма охватывает вас,
душит, наполняет голову странными, причудливыми
образами, томит вашу душу неопределенными, тяжелыми
предчувствиями».
Строго соответствует только что случившейся
деревенской трагедии, пожару, пейзаж в рассказе Нефедова
«Крестьянское горе». «В знойном воздухе ничто не дунет,
ничто не пахнет. Солнце так и палит, так и обливает.
Порой наплывает на него облачко, и скроет на время, но
потом оно снова выглянет, опять выйдет и сильнее, ярче,
обольет землю своими золотыми лучами. Вдали
задымилась черная туча». Но пейзаж в рассказах Нефедова,
в большинстве случаев, примитивен и мало изобразителен.
Он служит не средством раскрытия психологии героя,
а как бы иллюстрацией к повествованию. И выдержан он
в таких же наивно-сентиментальных тонах, как и сами
образы. Зимние всходы в полях казались еще зеленее, еще
ярче, точно они радовались, что солнце обливает их
своими лучами; наверху, над всем этим зеленым полем,
раздавались веселые песни жаворонков, а из чащи молодого
березняка, что начинался позади деревни, лились уже
целые сотни разных певчих голосов, от которых на сердце у
всех становилось легче и веселее. Хорошо!..»
ЦИКЛ РАССКАЗОВ
Следуя традиции Щедрина и шестидесятников,
народническая литература использовала жанр цикла рассказов.
И в этом она смогла сказать свое новое слово. Народники
175

свои циклы рассказов строили, в основном, на материале
народной жизни, прослеживая процесс изменения среды
и характеров. Наибольших успехов в этом жанре достиг
С. Каронин-Петропавловский, по своему мировоззрению и
художественному методу наиболее близко стоявший к
Щедрину. Его циклы рассказов — это итог размышлений
демократической литературы 80-х годов над народной
жизнью. С. Каронин — художник и художник
талантливый и своеобразный. У него нет произведений
описательно-очерковых. Его метод лишен этнографичности. Он
создал целую галерею крестьянских типов, объединив их
не сюжетом, а единой социальной средой, единым
драматическим конфликтом. «Ничто лучше но объяснит
читателю известного явления, как представление его в живом
образе. Был бы только образ неискаженный и верный
действительности, объяснительная работа ведется само
собой в уме читателя»35,— справедливо писал Щедрин.
В циклах рассказов Каронина читатель следит не
столько за мыслью автора-публициста, иллюстрирующего
свои положения и выводы художественными образами и
жанровыми сценами, сколько за драматическими
событиями, развертывающимися в жизни больших людских
коллективов. События эти по самой своей композиции
носят общественный характер, потому что автор через
судьбы отдельных людей прослеживает народную судьбу
целой деревни, волости, края. Так, цикл «Рассказов о
парашкинцах», раскрывающий процесс обнищания и
раскрестьянивания деревни Парашкино, включает в себя
рассказы о злосчастной судьбе Фрола Пантелеева
(«Безгласный»), Ивана Иванова («Ученый»), Миная
(«Фантастические замыслы Миная»), Егора Понкратова («Вольный
человек»), Демы («Последний приход Демы»). Эти
рассказы о трагических мытарствах крестьян деревни
Парашкино дают всестороннее представление о социальном и
экономическом лице пореформенной деревни. Читатель
видит лживость правовой реформы, оставившей крестьян
по-прежнему «безгласными», безрезультатность их
порывов к учению и свету, гибель иллюзорных надежд Миная
под натиском мироеда Епишки, каторжную жизнь Егора
Понкратова, оставшегося по-прежнему в кабале у
барина, и, наконец, полную пролетаризацию Демы, панически
35 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. V, стр. 35.
176

убегающего в город от безысходной деревенской каторги.
Открывает этот цикл рассказ «Светлый праздник», в
котором показаны грабительский характер крестьянской
реформы и безуспешная попытка парашкинцев получить
землю и волю. Заключает цикл рассказ «Как и куда они
переселились», в котором подводятся мрачные итоги
пореформенной жизни деревни Парашкино и ее
фактической ликвидации, исчезновения деревни с лица земли.
В цикл входит еще один рассказ — «Союз». Он
посвящен но парашкинцам, а их угнетателям кулаку и
помещику, которые общими силами, при поддержке
государственной власти, создали парашкинцам невыносимую
жизнь, превратили их в пролетариев и выгнали из
родных гнезд.
Как видим, такая четкость и стройность композиции
цикла преследует одну цель: показать процесс
раскрестьянивания деревни, вскрыть его социальные причины.
Первый и заключительный рассказы носят обобщающий
характер, переводят события, происходящие в Парашкине,
в масштаб всероссийский. «Так кончили парашкинцы;
вместе с ними кончился и героический период деревни,
вступившей после этого на путь мелочей и пустяков»,—
заключает автор этот цикл.
Но обобщение достигается не только композицией, а
также и непосредственными публицистическими выводами и
комментариями автора.
Плеханов очень точно назвал творчество Каронина
«настоящей летописью перерождения русского
крестьянства».
Если у Наумова и Нефедова картины «печальной
русской действительности» часто создавались при помощи
нагнетания внешних фактов или жанровых сцен, то у
Каронина все рассказы пронизаны внутренним драматизмом.
В каждом из них возникает острый драматический,
напряженно развивающийся конфликт человека е
обществом. И если крестьянину противостоит кулак, или барин,
или становой, то все равно столкновение дается Каро-
ниным так обобщенно, что эти конкретные враги
выглядят как частное проявление общего — несправедливого
общественного строя.
Исследовательский характер свойственен всей
литературе писателей-народников и революционных демократов,
но в творчестве С. Каронина он проявляется особенно
177

наглядно. Писатель не только поднимал новые пласты
жизни, создавал типические характеры людей новых
социальных групп, но и был создателем новых жанров
литературы. Цикл рассказов С. Каронина очень близок к
подобному же щедринскому жанру, но так как
содержанием его является народная жизнь нового исторического
этапа, то это и обусловило его оригинальные черты. Как
мы уже показали, процесс становления нового класса
пролетариев убедительнее других смог раскрыть только
С. Каронин. Даже Щедрин представлял себе
формирование нового человека лишь теоретически. С. Каронин
ставил своей целью не только «пропагандировать принципы
социальной революции», но и «теснее слиться с
рабочими, жить их жизнью, ненавидеть их ненавистью» 36.
Рисуя грабительскую сущность капитализма, С.
Каронин показал процесс нравственного разложения
собственнического общества, «обезыдеивания» человека, созидания
«мира пустяков и мелочей». Его «Рассказы о пустяках»
но своей идейной сущности, по композиции и по образам
очень близки к циклу психологических: рассказов
Щедрина «Мелочи жизни». Только С. Каронин выполнял более
узкую задачу — рисовал крестьянскую среду, «обесчело-
вечивание деревенского жителя», а в ноле зрения
Щедрина была вся Россия — от «хозяйственного мужичка» и
мироеда до бедного чиновника и беспомощной
интеллигентки — полковничьей дочери. И естественно, что
политические выводы Щедрина звучали шире, весомее и
прозорливее.
Тем не менее, «Рассказы о пустяках» С. Каронина
существенно дополняют картину, нарисованную Щедриным.
ПОВЕСТЬ
Повесть народников довольно традиционна по своей
структуре, мало отличается от повестей
писателей-демократов этого периода. И это определяется прежде всего
ее содержанием: как правило, народническая повесть
раскрывает духовную драму интеллигенции после крушения
иллюзий, провала «хождения в народ». Образы отчаяв-
36 «Процесс 193-х». М., изд. В. Саблина, 1900, стр. 166 (речь
Каренина).
178

шихся, рефлектирующих интеллигентов и ««россиян»,
живущих на острове личного благополучия», во множестве
нарисованные Засодимским и Златовратским, в сущности
трудно отличить от подобных же персонажей
Станюковича, Хвощинской, Кущевского и других.
Повести Засодимского, начиная с его «Грешницы»
(1868) до «Спасайся, кто может» (1894), не претерпели
особой идейной и художественной эволюции. Их героями
остались городская и деревенская беднота и
интеллигенция, переживающая период разбитых иллюзий. Сюжет
ранней повести «Грешница» в основном повторяет
мотивы стихотворения Некрасова «Еду ли ночью по улице
темной». Повесть эта социально-бытовая, с
преобладанием Авторских морально-психологических описаний и
рассуждений, вроде: «Ценою чести, сил, здоровья, ценою
спокойствия всей жизни покупалось каждое мгновение этого
беспомощного, слабого существа!.. Но одна надежда
все-таки горит впереди, как погребальный факел. Это —
надежда окончания лихорадочно, каторжно прожитой
жизни... А, между тем, как бы могла быть эта самая
жизнь и полна и светла!» (Курсив Засодимского).
Образы гибнущих в условиях жестокой социальной
действительности девушек нарисованы также в повестях:
«Волчиха» (1868), «А ей весело — она смеется» (1870),
«Темные силы» (1870), «Федька Базлаенок» (1879),
«Семейство Подошвиных» (1880), «Три дороги» (1881), «Степан
Огоньков» (1882), «Песня спета» (1888).
В художественном методе Засодимского-повествователя
ощутимы традиции натуральной школы — в показе быта,
в психологическом портрете героев, в авторских
отступлениях, носящих характер
сентиментально-морализирующий: «Но страшнее врага и метели шумит и стонет тот
омут, что зовется жизнью. В этом омуте щепки и тина
плавают поверху, а золотой слиток и алмаз идут ко
дну... Не знаешь: Кому помочь? Кого жалеть? Кому
посылать проклятье» и т. п.
В повестях Засодимского есть организованная,
драматически острая, насыщенная событиями фабула. Это и
убийства на любовной почве («Темные силы», «Федька
Базлаенок»), борьба за жизнь и за любовь городских
интеллигентных пролетариев («Семейство Подошвиных»,
«Песня спета», «А ей весело — она смеется», «Степан
Огоньков») и, наконец, подвиг революционной интелли-
179
7*

генции - новость «Три дороги». Образ молодого
революционера показан только в одной повести Засодимского,
хотя он присутствует в большинство его романов.
Мотивы глубокой грусти, разочарований, безысходности
звучат в повестях Засодимского. Они наполняют лириче-
ские отступления автора, внутренний психологический
монолог героев, ими окрашен пейзаж и самый стиль
повествования. Все зто соседствует с физиологическими
картинами быта, рисующими ту социальную среду, в которой
вынуждены жить герои повестей. Эта гиблая среда
противостоит им, они ее ненавидят, борются с ней, но
победить не в силах. Представление о добре и зле, о
социальной несправедливости здесь не достигает четкости и
определенности, которые свойственны романам и
социальной хронике Засодимского.
В повестях Засодимского очень распространен прием
воспоминаний, снов, даже больного бреда. «Бред — это
совершенно особый мир, мир призраков прошлого, вновь
оживающих на миг, мир чудесных мечтаний, на мгнове-
ние превращающихся для человека как бы в
действительность, мир сказочных, безобразных чудовищ,
гигантских теней без лика, без образа, мир
привидений — призрачных, мимолетных, как дым; как пар.
Иногда этот мир бывает зловещ и бесконечно, отчаянно
мрачен и ужасен,— то радостно сияющ и блестящ». Прием
этот композиционно оправдан, так как все
герои-душевнобольные, страдающие существа, люди без будущего. Они
«неудачники». Повесть «Степан Огоньков» даже и в
подзаголовке уточнена — «Из рассказов о неудачниках». Ее
героя семинариста, исключенного за чтение запрещенных
книг, поверившего в «новые речи», «чрезвычайно
тревожили сны, — очень тяжелые и мрачные». Вырванный из
подлинной жизни и брошенный в тихий омут
провинциального городка, Огоньков духовно погиб под бременем
«безысходной тоски», «сиднем сидел в своей комнатке,
погруженный в вечную думу». Так же, в сущности, живет и
богатый помещик, бывший интеллигент-пролетарий, Пес-
терев — герой повести «Песня спета». Он променял свои
мечты, свое тяжелое, но благородное прошлое на
обеспеченную барскую жизнь, но ничего не приобрел, кроме
рвущей душу тоски и поздних сожалений. Повесть
состоит из воспоминаний Пестерева о своем прошлом, полном
физических страданий и нужды, но освещенном светом
180

подвига, благородства, подлинной мысли и любви. «Там
осталось все хорошее, там — надежда и силы, там — свет
и блеск, цветы и улыбки.— А впереди — одно осеннее
ненастье; ветер шумит по опустелым полям; серое небо —
над головой, грязь — под ногами».
Внутренний психологический монолог, воспоминание-
исповедь — один из основных художественных приемов в
повестях Засодимского 80—90-х годов. Образы «людей,
живущих на острове личного благополучия», предавших
мечты и идеи своей юности, в его повестях не блещут
разнообразием, как и структура самих повестей. И
объясняется это скорее идейными особенностями ведущего
типа, нежели упадком таланта автора.
Герой последней повести Засодимского «Спасайся кто
может» (1894), запутавшийся, исстрадавшийся, не
нашедший смысла жизни, молодой интеллигент Волжин
кончает самоубийством. Он знает о людях, ведущих борьбу с
существующим социальным строем, сочувствует им, даже
посылает перед смертью на эту борьбу все свои деньги,
но душа его пуста, «он зашел в болото и выбраться из
болота не мог». Только один Григорий Северцов, герой
повести «Три дороги», нашел в себе силы идти в своей
борьбе до конца. Следуя вместе с друзьями на каторгу,
он сохраняет веру в будущее. Но самая борьба не
показана, образ Северцова во многом остался
отвлеченно-романтическим, в нем преобладают мотивы жертвенности.
Повести Златовратского и Каронина в основном
посвящены интеллигенции 70—90-х годов; по своему
художественному методу они очень схожи. В центре повестей —
внутренний мир интеллигента, теряющего социальную
перспективу, оторвавшегося от своей среды и не
нашедшего пути к народу.
Если народные образы, как правило, были
психологически одноплановы, лишены внутренних противоречий, то
образы интеллигентов почти все сотканы из
противоречий, отравляющих им жизнь. Эти люди с больными
нервами, раненой и обнаженной душой. Интеллигенция в
повестях Златовратского гораздо более активна, чем у
Засодимского. Ведь Златовратский не возлагал надежд на
революционное самосознание народа, считая
политическую борьбу делом интеллигенции.
В его повестях «Золотые сердца» (1878), «Старый
грешник», «Скиталец» (1884), «Барская дочь» (1883) моно-
181

лог-воспоминание, как и у Засодимского, является одним
из основных приемов повествования. Этот монолог от
имени рассказчика, человека, духовно близкого основному
герою, перемежается краткими, поясняющими диалогами
рассказчика с героем и письмами героя. «Как теперь
вижу эту оригинальную, высокую, сутуловатую фигуру,—
начинает рассказчик повесть «Золотые сердца». «Из
воспоминаний старого студента», — читаем мы в
подзаголовке повести «Старый грешник», а повесть «Скиталец»
почти вся состоит из воспоминаний и писем.
13 больших повестях Златовратского «Золотые сердца»
и «Скиталец» тип интеллигента-народника многолик
внешне, но един в идейном и духовном отношении. Автор,
раскрывая судьбы различных людей, связанных с народом,
рисует, в сущности, коллективный образ русского
интеллигента-народника, его духовную драму, историю его
деятельности в народе и провала романтических иллюзий.
Этим замыслом обусловлена и композиция. Например,
повесть «Золотые сердца» делится на главы, каждая из
которых посвящена судьбе того или иного интеллигента:
1) Морозов, 2) Башкиров, 3) Незамужницы, 4)
Странные люди. Три главы посвящены воспитаннице майора —
Кате Масловой, последняя глава — «Накануне»
подводит итоги деятельности Морозова, а в его лице и всех его
друзей, стоящих перед «поверженными идолами и
потухшими алтарями». Они стоят «накануне» подвига, но этот
подвиг — путь в революцию — выглядит как следствие
отчаяния и безнадежности.
Башкиров, Маслова, Миртов, сестра Морозова — все это
варианты одного образа — Петра Морозова. Их
психологический облик, мысли и дела очень схожи. Точно так же
духовная драма Сергея Русанова («Скиталец») отражена,
как в зеркале, в судьбах людей, его окружающих:
ученика Гриши, братьев Кремлевых, его подруги — Клеопатры.
Все они мечтали «отрясти прах с ног своих и
расплыться, растаять в массе, в могучем массовом сознании», но все
они душевно больные люди, «идеалисты без веры в
идеалы, народники без народа». Отчаяние и смерть Русанова —
это одновременно отчаяние и смерть его друзей.
Трагизм человеческих судеб, утрата идеалов в повести
«Скиталец» раскрыты гораздо обнаженнее, чем в повести
«Золотые сердца», и художественный прием писем к
другу, монолог-воспоминание здесь как нельзя более к месту.
182

Все новости Златовратского, как и Засодимского,
пронизаны лиризмом. Стиль автора-рассказчика почти не
отличается от лирической исповеди героя, потому что они
единомышленники.
Старый доктор, немец («Барская дочь») рассказывает о
жизни и борьбе народницы Нины с таким же волнением и
«слезами, какие звучат в письмах самой Нины, адресованных
ему.
Либерально-народническое мировоззрение особенно
ярко проявилось в повестях Нефедова, определив их сюжет
и средства художественной типизации. Почти все повести
созданы в конце 80—90-х годах, т. е. в тот период,
когда народничество как политическое течение утратило свои
прогрессивные черты.
В повестях: «Не в обычае» (1883), «Семь ключей»
{1890), «Чудесник Варнава» (1898), «Стеня Дубков»
(1898), «Тайна реки» (1894), «Лукавый попутал» (1892)
есть организованная фабула, обычно основанная на
любовной трагедии. Злые силы, которые ломают судьбы
людей, связаны с новым, капитализирующимся строем.
Образы патриархальных крестьян, верных своей
общине, покорных и благочестивых — остались идеалом
писателя. Но если в рассказах 70—80-х годов крестьяне
Нефедова, хотя и робко, решались протестовать против
произвола, то в 90-е годы об этом нет и речи. Они надеются на
божью волю, на добрых людей. И часто — по воле автора —
не напрасно. Угнетенные и несчастные находят свое счастье
именно благодаря покорности, незлобивому сердцу, вере
в бога. Герои повестей Нефедова борются не с социальным
строем, не с мироедами и кулаками, а со своими
собственными пороками или в лучшем случае с косностью
крестьянской жизни.
Моральные пороки героев обусловлены гибельным
влиянием города, капитализации. Искусный мастер
Варнава (повесть «Чудесник Варнава») стал пьяницей и
дебоширом после того, как поработал на фабрике. Из-за
связи с фабричной девушкой чуть не погубил свою семью
Авдей («Лукавый попутал»), с фабричным растлевающим
влиянием в своем селе борется и богатырь Стеня
Дубков. Деньги стали причиной душевной драмы Нины («Семь
ключей») и гибели юноши Николая («Тайна реки»). Как
видим, понятие о добре и зле в повестях Нефедова
лишено социальной окраски.
183

Структура повестей Нефедова полностью соответствует
их идейному замыслу. Как правило, повествование
ведется от лица рассказчика, «благомысленного» крестьянина
(в повести «Семь ключей» - положительного
приказчика). Основные приемы повествования — монолог со
вставными жанровыми сценами и краткими диалогами, обилие
лирических отступлений и пейзажи их зарисовок. Лирика
эта с сильным налетом сентиментальности, как и образы
героев повестей. Исключение составляет разве только
повесть «Тайна реки», которая содержит картины
прекрасной северной природы и поэтической жизни бакенщиков.
В других же повестях чувства и поступки героев
являются иллюстрацией к основному тезису автора о
случайности всего происходящего и торжестве добра над злом.
«Всяко, сударь, па свете бывает... И выходит, никто
заранее судьбы своей определить не может»,—начинает
рассказчик в повести «Семь ключей» и затем рисует умили-
тельпую и трогательную историю любви фабриканта и
молодой работницы. Герои в ней соревнуются друг перед
другом в благородстве и силой своего чувства
посрамляют корыстных и черствых людей: «—Хорош вольный
свет! — молвит... — Но вот люди не таковы.
— Не все, дорогая,—перебивает Геннадий Яковлевич,—
есть и добрые и хорошие.
— Я таких мало знаю... И чего они хотят, за что
других губят, что те им сделали?! — вот чего я пикак понять
не могу.
— И не поймешь никогда, милая. Ни один мудрец не
разгадал, что такое человек...» и т. п.
Таков типичный диалог фабриканта и его
возлюбленной. Основное место во всех повестях Нефедова отведено
показу душевных терзаний личности, большей частью
крестьян. Любовные неудачи и чувство моральной
неполноценности — вот причины этих терзаний. Мир и
душевное исцеление наступают при содействии
патриархальных добрых людей, а часто и бога. Борьба
потусторонних сил добра и зла за и против человека наглядно
показана в повести «Лукавый попутал». Там фабрика
действует заодно с дьяволом, а патриархальная деревня —
вместе с богом. Рассказчик передает внутренний диалог
крестьянина Авдея с «окаянными», подговаривающими
его на грех и преступления. И только явление бога во
сне жене Авдея спасло его от самоубийства. «Прозре-
184

нию» и исправлению чудесника Варнавы способствовала
не только «наука» (т. е. побои), полученная им от
крестьянского общества, но опять же его смиренное
обращение к богу: «молился угодникам и чудотворцам
господним... просил, чтобы помогли ему в порядок-то себя
привести, душеньку свою сохранить».
Повести Нефедова но дают реалистического
представления о крестьянской жизни 80—90-х годов.
Единственный познавательный материал в них — это
отдельные картины дикости и суеверий деревни (вроде сцены
изгнания беса из Авдея в повести «Лукавый попутал»)
да живой народный язык рассказчика.
Последняя повесть «Стеня Дубков» очень ярко
свидетельствует не только о неизменной приверженности
Нефедова к образу патриархального мужика-общинника, но
и о его полной солидарности с реакционным
народничеством. Образ Стени Дубкова — крестьянина-богатыря,
нашедшего счастье для своей общины в чтении «полезных»
книг,— это закономерный итог процесса идейной
деградации Нефедова-писателя.
Говоря о повестях Засодимского, Златовратского,
Нефедова, мы отмечали духовное родство рассказчика с его
героями.
Рассказчик или страдал вместе с героем, или любовался
им. И тот и другой потеряли жизненную перспективу или
(как у Нефедова) нашли ее на путях единения с
реакцией. Иной герой-интеллигент и иной рассказчик в
повестях С. Каронина-Петропавловского.
У Каронина противостоят друг другу два
противоположных типа интеллигентов: либо изверившегося
«пустоцвета» или проповедника лживой теории «умиротворения»
и «опрощения», либо активного борца, сохранившего
веру в свои силы и в силу народа.
Автор обычно рисует столкновение этих мировоззрений,
борьбу идей: «Места нет» (1889), «Учитель жизни» (1889),
«Борская колония» (1890). Только в двух повестях:
«Бабочкин» (1888) и «Мой мир» (1888), писатель показал
эти типы, так сказать, в их внутреннем единоборстве.
Бабочкин не начинает, а только завершает процесс
духовной и физической «выморочности» своего семейства.
«Он выбросил за борт воспоминания, иллюзии, мысли о
погибших родных, все прошлое; но... он в то же время
выбросил и все то, что дает жизненное равновесие... он
185

стал «игралищем судьбы». Изображению этого
бессмысленного и бесцельного существования и посвящена повесть.
Духовно опустошенный человек совершает пустые
поступки, говорит пустые слова. Рассказчик-автор не жалеет и
не осуждает Бабочкина. Да и сам герой не разражается
лирическими покаянными монологами, как у других
писателей-народников. Он просто в процессе общения с
пошляками, мещанами и хищниками приходит «к сознанию
полной своей пустоты», а затем заболевает душевно.
Кончает свою жизнь Бабочкин в сумасшедшем доме.
Рассказчик-автор выступает здесь в роли исследователя
причин душевного недуга (даже не драмы!) Бабочкина.
И его диагноз лаконичен, точен, сдержан, лишен лирики
и сентиментального «жаления». Выбросив все «за борт»,
Бабочкин заболел, но ему нечем было и излечиться: «Он
нуждался в обществе, в сильном, здоровом обществе,
которое отвлекло бы его внимание от его заболевшей души.
Но он не мог отыскать общества». Душевные терзания
Бабочкина больше описаны со стороны, чем раскрыты
внутренне. Задача автора здесь была не психологическая, а
социальная, и она определила метод изображения. Тип
«человека, стоящего на распутье» (Щедрин) и тем более
тип «пустоцвета» сам по себе не мог интересовать
Каронина в конце 80—90-х годах, ему только важно было
исследовать процесс становления его, указать на причины,
его породившие, и среду, в которой он мог существовать.
Поэтому автор и не занимается его психологией,
ограничившись описанием его злоключений.
Другое дело тип проповедника новой философии
«непротивления» и «опрощения», претендующий на роль
«учителя жизни» и руководителя масс. Он был опасен и
ненавистен автору, поскольку посягал на святые
принципы борьбы с существующим строем. И автор находит для
его разоблачения слова, полные презрительной иронии.
Происходит «саморазоблачение» Чехлова (героя довести
«Учитель жизни»), его психологическое самораскрытие.
Как и в повести «Бабочкин», здесь дан процесс
нарастания конфликта с самим собой, но на этот раз не
описательно, а посредством внутреннего монолога.
«Проповедник» Чехлов появляется перед нами во всем
могуществе своей славы, самоуверенный, привыкший к
повиновению людей и восхищению. Это не человек, а
логически мыслящая машина, которой чужды сомнения и
186

ошибки. И речь ого и внешность — это речь и внешность
автомата. Он говорит не потому, что страстно убежден,
а лишь ради подчинения и порабощения разума других.
Все шло гладко, пока Чехлов испытывал силу своей
философии на людях равнодушных и духовно примитивных.
Стоило же ему столкнуться с человеком, одухотворенным
идеей подлинного служения людям, как не только
потерпела крах его фальшивая философия, но и рухнули все
его моральные принципы.
Человек, учивший других смыслу жизни, приходит к
тому, что сам себе задает вопрос: «Что же такое жизнь?»
Этим вопросом и заключается повесть. Образ мужиковст-
вующего «опрощенца» Чехлова — это не только
олицетворение толстовского учения, но и учения
народнического.
Борьба между вернувшейся из ссылки Александрой
Яковлевной и толстовцем Чехловым — это борьба идей и,
в то же время, борьба двух совершенно различных
духовных миров. Александра Яковлевна сразу определила смысл
деятельности Чехлова, сорвав с него маску страдальца за
народ: «Никто из нуждающихся в вере не примет вашего
учения, потому что в нем именно веры-то и нет! Оно
холодно, умно и бесчеловечно! Задуманное только ради
богатых, для нуждающегося бедняка оно дает только
угрозы, жестокие обвинения и скорпионы и ни одного луча
надежды!.. Именно любви-то к людям и нет у вас!»
Автор не пользуется публицистическими отступлениями
для опровержения или осмеяния философии Чехлова. Он
избрал путь его разоблачения обстоятельствами самой
жизни. В результате обнаруживается, что маской была не
только внешность героя, но и система его чувств, мыслей,
поведения. Показано это тонко. Рыцарь идеи аскетизма и
самоотречения вдруг на наших глазах превращается в
живого, без памяти влюбленного человека, для которого
весь мир сосредоточивается на этом чувстве. Борец
против богатства, проповедник труда ведет паразитический
образ жизни на деньги, оставленные ему
отцом-эксплуататором, и чувствует себя уничтоженным, когда эти
деньги пропадают в банке.
Чехлов не просто лицемер. Он создал сам себя по
образцу учения, которому служит, причем он верил в это свое
второе лицо, считая его подлинным. Он сам потрясен тем,
что с ним происходит. Его душа полна борющихся про-
187

тиворечий, и диалог между сердцем и разумом постоянно
присутствует в повести и передан очень убедительно. И это
самообличение гораздо сильнее, чем обличения от автора,
которые содержатся в повестях других народников.
Наглядно и естественно приходит к мысли об идейной
порочности своей теории разоренный Чехлов, глядя в поез-
де на рабочего-водовоза. «Водовоз — раб, а не человек,—
раб хозяина, которому возит воду, раб лошади, на
которой ездит, раб куска хлеба, получаемого за воду, раб
всех рабов, которые сильнее его. Нельзя быть жалким
работником и носителем разума». Чехлов «сам разрушил»
свою концепцию мира, и в этом мастерство Каронина,
художника-повествователя.
В повести «Борская колония» также показан процесс
духовного перелома, в данном случае революционного
народника. Но здесь прозрению героя способствуют не
столько переживания, связанные с перипетиями личной
судьбы, сколько столкновения его с людьми, доведшими
народническое учение до абсурда и тем самым
раскрывшими фальшь, заложенную в нем.
Образы членов Борской колонии во многом близки к
Чехлову, нарисованы они в открыто сатирических тонах
(особенно образ Кугина). Они актеры и внешне и
внутренне, и автор не скупится на картины, рисующие это
актерство. Мелочность, невежество и полная
никчемность — эти черты свойственны, в той или иной мере,
многим членам Борской колонии. Повесть эту можно было
бы назвать сатирической, если бы не драматический
положительный образ основного героя — Грубова. Есть даже
подзаголовки с ярко выраженной сатирической окраской,
как бы дающие тон всему содержанию главок: «в раю»,
«нервный аппарат», «знакомые люди», «знакомая жизнь»,
«скука», «действие нервного аппарата», «господа»,
«конец путанице». С каждой главой нарастает не только
количество нелепых поступков колонистов, но и их
конфликт с крестьянами и между собой. Кульминацией
сюжета является трагическая смерть жены Кугина —
крестьянки Наташи, после чего вся колония быстро разбегается.
Повествователь здесь почти полностью сливается с
образом основного героя Грубова, очень часто его
обобщающие выводы и раздумья — всегда социально острые и
четкие — служат введением к новым картинам или их
заключением. Символичен и конец повести — разрушение
188

построек колонии местным кулаком: «дом повалился,
превратившись в безобразную кучу гнилых бревен, сора и
пыли».
Насквозь психологична повесть «Мой мир»,
построенная как исповедь революционного народника в процессе
его общения с народом. Повесть эта очень
автобиографична, и потому так близок читателю образ Варина, его дело,
огорчения и радости. Здесь герой и автор слиты воедино,
это манифест мыслей и чувств самого Каронина.
Образ Варина был охарактеризован нами выше.
Остановимся только на художественных особенностях этой
повести.
Герой, действующий в гуще народа, сумел настолько
войти в его жизнь, что и физически и духовно на какой-
то период перевоплощается в крестьянина. Он прошел
весь процесс их каторжной жизни в течение года, умирал
и воскресал вместе с возрождением земли, как воскресли
«умершие и похолодевшие корни растений».
В рамках этого трудового крестьянского года и
развертывается повествование, сюжетом которого являются сама
жизнь деревни и участие в ней героя. Но это не хроника
деревенской жизни, потому что основное внимание
автором отдано не событиям, а мыслям и чувствам Варина.
Сами сцены деревенской жизни, общение с
крестьянами — лишь материал для конструирования духовного
мира героя. Здесь нет публицистических отступлений, нет
бытовых зарисовок. Все жанровые сцены, диалоги с
крестьянами даны в восприятии Варина, с его участием,
через его осмысление. Таков же и пейзаж.
Нарисовав картину воскресающей к жизни весенней
земли и своего духовного возрождения, Варин видит и
чувствует одновременно воскрешение души всего
окружающего его народа: «Быть может, личное мое настроение
все окрашивало в радужные цвета, но я видел, что
настроение всех облепивших берег было необыкновенное.
И здесь, на месте, я в первый раз понял тайну
воскресения мужика... Их оживляло это голубое бездонное
небо и этот теплый воздух; а когда яркое солнце
вскрывало реки и растопляло землю, когда взволнованные им
воды с грохотом уносили всю грязь и смрад,
накопившиеся в продолжение целого года, в сердце малмыжских
мужиков разбивалось отчаяние, и они мужественно
принимались снова за прерванную жизнь».
189

Природа в глазах Варина, как и для крестьян,
место нескончаемого тяжкого труда, а не место
отдохновений и мечтаний. Поэтому пейзаж лишен романтики, точен.
Герой сам с горькой иронией отрицает романтику
«волнующейся нивы», «сверкающих росой лугов» и мужествен-
ных «косарей», потому что «волнующиеся нивы» сами по
себе заключали источник страданий народа. Человек, «пре-
вратившийся в машину», не способен к романтическим
видениям. Он соприкасается с природой физически,
борется с ней, она доставляет ему боль, очень редко
радость и умиротворение, которые неразрывно связаны с
физическим отдыхом и материальным благополучием.
Замысел повести — показать необходимость сохранения
ведущей идеи, подчиняющей и направляющей жизнь
человека, его общественную и трудовую деятельность — этот
замысел и определил художественный метод автора. Вся
деятельность героя в деревне, с точки зрения этого
замысла, кажется бесполезной и мешающей выполнению
основной задачи, возложенной на него обществом.
Некоторые исследователи видели в этой повести,
рисующей подлинное единение интеллигента-народника и
крестьян, пропаганду народнического учения. Несомненно,
что и автор, и герой считают возможным и необходимым
такое единение, но совершенно очевидно также, что
характер деятельности героя не удовлетворяет ни того, ни
другого.
Деятельность революционной интеллигенции в народе
должна была вестись на иной, более высокой идейной
основе. Требовалась решительная борьба за пробуждение
политического сознания народа. Именно к этому итогу
пришли и Каронин, и герой повести «Мой мир».
Писатели-народники пользовались жанром социальной
хроники, хотя и не смогли раскрыть всех его
возможностей. Наиболее показательно в этом отношении
творчество Златовратского. Кроме рассказов о крестьянах,
рабочих, городской бедноте, он создал социальную хронику под
общим заглавием «Среди народа» (1875), состоявшую из
двух частей — деревенской и городской. Первая —
«Крестьяне-присяжные», вторая—«В артели (из записок
петербургского пролетария)». Герои ее в сущности одни.
Это крестьяне-общинники, борющиеся за сохранение
своих устоев как в деревне, так и в условиях города.
190

Вся хроника ставит своей целью показать благотворное
влияние общинных устоев на формирование личности
крестьянина и демонстрирует также неистребимость
коллективизма крестьянина в любых условиях его жизни.
Как и крестьяне деревни Пеньковской, артель крестьян-
водовозов живет одной семьей, хотя состоит из людей
различных характеров: здесь и жалкие, покорные рабы, и
мечтатели, и бойкие парни, тянущиеся к городской жизни,
и хозяйственные мужики. Образы эти увидены как бы
«изнутри» нищим интеллигентом, случайно попавшим в
их среду. Его интересуют не события, а характеры, он
изучил их так, что даже сквозь сон отличает людей по
интонациям, по вздохам. Но вопреки прямолинейно
поставленной автором задаче, получился рассказ не о
единой судьбе коллектива, руководимого сильной волей
общинника-вожака, а о судьбах обездоленных людей с очень
сложной и различной психологией. Социальная
действительность неумолимо ведет личность от коллектива к
одиночеству. Здесь этот мотив звучит очень отчетливо, хотя
рассказчик-интеллигент и любуется коллективизмом
артели, пытаясь обрести в ней утраченную веру в человека.
Несмотря на одновременность создания, хроники Н.
Златовратского различны и по композиции и по глубине
социального обобщения.
В «Крестьянах-присяжных», как уже было сказано,
раскрыта борьба общинников с внешним миром хищничества
и неправды. Это отражено и в структуре хроники: 1) «На
пути в округу», 2) «Первое знакомство с новыми
правами», 3) «Столкновения в округе и последовавшие
результаты», 4) «Эпилог». Здесь показана борьба вне общины
О внутренней тоже говорится, но бегло, между прочим;
вызвана она тем, что в общину из города приходят
«чужаки» — люди, духовно искалеченные.
Поскольку основной темой «Крестьян-присяжных»
является послереформенная капиталистическая
действительность, автор вынужден давать политические
комментарии, выводы и обобщения. Он заставляет общинников
даже открыто, в судебном заседании, сражаться за свое
достоинство и право, за честь общины.
Хроника «В артели» не социальная, а
социально-бытовая. Ее структура — психологический диалог и монолог-
раздумье рассказчика. Она распадается на мелкие бытовые
истории, раскрывающие судьбы различных людей. И поч-
191

ти все эти судьбы свидетельствуют о потере общинных
черт у мужика, о неуклонном распада общины мужиков-
рабочих.
И хотя автор любуется лицами общинников,
являющихся «воплощением здоровой силы и мощи, в особенности
сравнительно с истрепанным петербургским рабочим
людом», он прекрасно видит, что артель обречена на гибель.
«Соблазну здесь для артели много... Плохо артели».
Таким образом, социальная и социально-бытовая
хроники Н. Златовратского ставят своей целью защиту
народнической общинной теории. Точно так же, как и его
публицистическая хроника «Очерки крестьянской общины».
РОМАН
Будучи мастерами короткого жанра, особенно очерка
и рассказа, народники мечтали о создании романа из
народной жизни. Они считали неблагополучным
положение на литературном фронте 90-х годов. С. Каронин,
говоря о «кризисе» жанра романа в этот период, вернее
обилии «трехтомных романов», лишенных большой
ведущей идеи, и отсутствии романа демократического,
спрашивал: «Зависит ли это от бессилия современной
беллетристики, не способной на что-нибудь крупное (как думают
одни), или мы живем в такое нервное и мучительное»
время, когда нет возможности мирно и долго работать,
когда на работу остаются лишь короткие минуты, а все
остальное время убивается на бесплодную борьбу с
обстоятельствами, не имеющими ничего общего с
литературой,— трудно сказать,— но мы склонны лишь
придерживаться последнего мнения»37.
Конечно, писателям-пролетариям было трудно создавать
произведения большого жанра хотя бы потому, что они
каждодневно занимались «литературной поденщиной»,
чтобы добывать средства для жизни. Но это, разумеется,
не главная причина господства «мелкого жанра» в
80—90-х годах. Сама тематика, самое направление их
творческой деятельности как исследовательской
обусловливали преимущественное использование «малых
жанров», о чем мы уже говорили выше.
37 С. Каронин (И. Е. Петропавловский). Сочинения, т. II, стр. 582.
192

Многим писателям-народникам были ясны основные
эстетические» принципы построения социального романа.
Они прекрасно понимали, что это жанр синтетический,
предполагающий не только «большие мысли» и «большие
идеи», но и построенный на широком охвате событий
эпохального значения. Та композиция, которая была
оправдана в очерках и социальной хронике, не годилась
для романа.
С. Каронин, анализируя недостатки романа Эртеля
«Гарденины», считает его типичным «антироманом»
80-х годов. «Нам показалось, что отсутствие в «Гардени-
ных» связующей мысли и «героя»—очень
знаменательный признак времени. По-видимому, автор так испугался
всякой тенденции, что преднамеренно лишил свое
произведение даже общей идеи, объединяющей отдельные
кусочки жизни; по-видимому, он так разочаровался во
всякого рода героях, что забоялся даже романического
героя» 38. Отсутствие ведущей прогрессивной идеи
обусловливает описательность и дегероизацию романа.
В период политической реакции 80-х годов создание
социального романа было чрезвычайно затруднено.
«Сегодня даже нельзя сказать, что «наше время не время
широких задач», ибо наше время, вот то самое, которое
мы сейчас переживаем, есть время темных задач, нелепых
вопросов и бесстыдных ответов... Всякие мысли и идеи,
а тем более центральные, в большом нынче подозрении...
Откуда же литературе брать руководящие идеи, если их
нет в действительной жизни, а все бывшие признаются
ненужными?.. А художнику дарования г. Эртеля и
подавно ничего не поделать: сор его одолеет, пигмеи,
мелькающие на передней части жизненной сцены, оглушат его
своим гамом, и он оставит свою картину без центральной
фигуры» 39.
Политическая реакция 80-х годов, а также смятение и
мелкотравчатость литературы того времени, нарисованы
Карениным в духе Щедрина. «Презренное время мы
переживаем, презренное со всех сторон. И нужно большое
самообладание, чтобы не прийти в отчаяние»,— с горечью
писал Щедрин об этом периоде40.
38 Там же, стр. 583.
39 Там же, стр. 583—584.
49 Н. Щедрин (М.Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. 20, стр. 136.
№

У писателей революционного народничества, и прежде
всего у Каронина, была ведущая «центральная идея»,
руководившая их творчеством. Это — идея неизбежной
гибели эксплуататорского строя. Именно наличие этой идеи и
позволило им создать на|)одпый социальный роман.
Роман-хроника писателей-народников — это роман из
народной жизни, рисующий эволюцию личности или
общины на широком фоне капитализирующейся российской
дейествительности. И в этом своеобразие его по сравнению
с романом демократической литературы тех лет.
Писатели-демократы 70—90-х годов, даже писатели
«щедринской школы», не смогли создать социального
романа из народной жизни, потому что недостаточно
глубоко ее знали. Героями их романов была в основном
народническая интеллигенция, темой — судьба личности,
а не народная судьба.
Обращение к герою из народа уже само по себе обус-
словливало обращение к более широкой среде, выводило
писателя из привычных рамок семейно-бытового романа на
путь создания романа социального, основные признаки
которого четко определил Щедрин: «Борьба за
неудовлетворенное самолюбие, борьба за оскорбленное и униженное
человечество, борьба за существование» 41. Сетуя на
литературу начала 70-х годов, Щедрин был, конечно,
несправедлив, когда писал, что «в литературе нашей все-таки
нет даже признаков чего-нибудь похожего на
общественный роман или общественную драму». Чернышевский и
вслед за ним сам Щедрин, Кущевский, Станюкович, Хво-
щинская, Омулевский и другие создали романы,
посвященные общественной борьбе тех лет. Но Щедрин ждал
романа о народе, о драматической борьбе
противоположных социальных сил. В современных ему романах
социальная действительность была лишь фоном борьбы
интеллигентной личности, а не народной массы.
В романах-хрониках Засодимского, Златовратского,
Каронина духовно выросшая личность из народа,
олицетворяющая его могучие творческие силы, борется с
собственническим строем. Связь этой личности с массой
нерасторжима: если связь нарушается — личность теряет
жизненную перспективу. В романах-хрониках народников,
41 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. 10, стр. 56,
194

как в романах-хрониках Щедрина, нет организованной
фабулы, сюжетную нить составляет история борьбы
личности или коллектива за свои социальные нрава, история
их духовного становлении и роста. Есть в
романах-хрониках и любовные коллизии, но они играют
второстепенную роль. Романтические картины социалистического
будущего России рисуются народниками в виде
снов 42.
Романы-хроники народников остро полемичны и
публицистичны; ведущие образы их созданы методом
внутреннего психологического самораскрытия. У Засодимского и
Каронина преобладает психологический монолог.
Положительные образы народных романов романтичны
(об этом подробно говорилось в предшествующей главе
работы). Однако эти общие черты в структуре
народнического романа-хроники не исключают существенного
идейного различия.
Роман-хроника Н. Златовратского «Устои», имеющий
подзаголовок «История одной деревни», лишен
организованной, драматически напряженной фабулы. Это хроника
жизни определенной деревни, изобилующая бытовыми
сценами, диалогами крестьян, авторскими описаниями
жизни общинников, зарисовками пейзажа. Но поскольку
это не история личности, а история народа, то
Златовратский основное внимание уделяет коллективному портрету
общинников, выявлению общих, ведущих черт их
характеров, а следовательно, и общих черт их судьбы. Они все
здоровы телом и духом, они коллективисты, а идеолог
их — романтик, в нем преобладает не физическая, а
духовная мощь. Им противостоит антипод, живущий в
обстановке индивидуалиста-собственника.
Четыре части романа, несмотря на растянутость
повествования, с достаточной композиционной четкостью
раскрывают процесс гибели крестьянской общины.
Названия глав уже свидетельствуют об этом: «Дедовское
гнездо», «Внук», «Между старой и новой правдой», «На
смену», эпилог: «Две правды». От идиллий общинной
жизни через борьбу двух идеологий к гибели общины, к гибели
народнических иллюзий. Таков сюжет романа-хроники
«Устои». Эпилог, состоящий из писем интеллигентки-на-
42 Это верно отмечено Н. Пруцковым в главе «Народнический
роман».— «История русского романа», т. II. Изд-во «Наука», 1965.
195

родницы Лизы к своему учителю, звучит как реквием,
провожающий в небытие и «старую правду» общинного
строя, и его идеологов и защитников.
Щедрин возмущался растянутостью романа
Златовратского. Он требовал и ждал его логического конца. Но
народник Златовратский к этому логическому концу
пришел помимо своей воли только через 7 лет, претерпев
вместе с народническим движением все стадии увлечения,
борьбы и мучительного сознания бесперспективности
общинной теории.
В сущности, такой же процесс нарисован и в романе-
хронике П. Засодимского «Хроника села Смурина», но
идейный аспект в романе иной. Здесь тоже история
деревни, но история не расцвета, борьбы и трагической
гибели общинных устоев, а история классовой борьбы,
жестокая схватка смуринской бедноты с кулацким За-
кручьем.
И борьбу эту организует и ведет основной герой,
несущий в себе черты нового общественного типа, —
революционный народник из крестьян. Поэтому читатель
видит события не глазами автора-народника, как в
«Устоях», а глазами самого героя. Его внутренний монолог,
разговоры с крестьянами, поступки составляют стержень
сюжета романа. Отчетливо слышен в нем и голос автора-
рассказчика, но, в основном, только в тех случаях, где
необходимо нарисовать обстановку жизни героя или
сделать социальные выводы, на которые тот не
способен.
Любовная линия сюжета «Хроники села Смурина»
составляет лишь часть линии ожесточенной борьбы
Смурина с кулацким Закручьем. Невеста Кряжева — Евгения —
племянница кулака Прокудова, и кулацкий лагерь губит
Евгению с целью духовного разоружения своего врага.
В «Устоях» любовной линии вообще нет, потому что
женитьба Петра Волка — это хозяйственная сделка
«умственного мужика».
Композиция, сюжет и способы создания характеров
определены в «Хронике села Смурина» приемом социоло-
гизации — противопоставления двух борющихся классов —
бедняков и кулачества.
Подобного резкого противопоставления нет в «Устоях»
Златовратского, потому что Петр Волк — порождение
внешней среды, раскрыт он больше со стороны нравствен-
196

ной, нежели в части его мироедской деятельности. И
общинники, соприкасающиеся с ним, не ненавидят его,
а скорее жалеют, понимая, что не он, а среда, его
воспитавшая, виновата в том, что у него «прострел в сердце».
Прокудовы, Беспаловы и Лисины у Засодимского
возникли и живут на крови своих односельчан, у них нет
«прострела», потому что нет и сердца. Это — «пауки».
Обобщенный идейный замысел романов-хроник
Златовратского и Засодимского определен уже их заглавием. Речь
идет не просто о жизни крестьян, а об общинных
устоях, изображаются не события жизни, а дается социальная
хроника этих событий. Первоначальное заглавие
«Хроники» Засодимского «Печать антихриста» еще нагляднее
определяло замысел автора. Эта идейная, социологическая
обобщенность, как мы уже отмечали, отразилась на всей
художественной структуре романа-хроники, вплоть до
фамилий-символов персонажей.
Другие романы П. Засодимского, написанные в конце
70-х—80-е годы, отличны по жанру от «Хроники села
Смурина».
«Кто во что горазд» (1878) социально-бытовая хроника,
хотя юна названа романом. В центре ее сюжета так же, как
и в «Хронике села Смурина», классовя борьба в деревне,
но своеобразие ее в том, что сюжет не организован, нет
ведущего, объединяющего хронику событий героя.
Повествование от имени автора распадается на ряд бытовых
сцен, не связанных между собой. Не делает его более
организованным и введение любовной линии, потому что
Гапка и Никашка — фигуры второстепенные. Все
остальные персонажи с ними связаны мало, живут своей
жизнью.
Роман многогероен и в какой-то степени
экспериментален. Это социально-бытовая хроника, в которой есть
критика капитализации деревни, но нет той ведущей
социалистической идеи, во имя которой подобная же
критика велась в «Хронике села Смурина». Поэтому наиболее
существенным событием в сюжете «Кто во что горазд»
оказалось ограбление церкви несчатным, впавшим в
отчаяние Никашкой.
Авторские отступления и характеристики писателя
прямолинейно публицистичны, как и образы
кулаков-мироедов. Заголовок «Кто во что горазд» можно отнести не
только к характеристике поведения людей-хищников, но
197

и вообще к поступкам и действиям всех персонажей
хроники.
Роман Засодимского «Степные тайны» (1880) тоже
социально-бытовая хроника, хотя и сюжетно-opганизован-
ная. Она разбита нa главы с ироническими подзаголовка-
ми, похожими на подзаголовки «Хроники села Смурина».
В качестве фона взята привычная крестьянская среда, но
в центре повествования судьба дворянского выродка,
ничтожного и пустого человека Антона Сучковатова.
Жизнь его и судьба всецело зависят от хозяина
округи — торговца и кулака Рукавицина. Любовной линии,
в сущности, нет. Есть сделка Сучковатона с Рукавициным,
на дочери которого он женится.
Характеры основных героев психологически
примитивны. Это хищники и аферисты, старающиеся обмануть
друг друга. Не очень-то верит читатель и любви
Сучковатова к крестьянке Луше, и его чувству раскаяния
после ее самоубийства. Народ в романе — страдающая,
ропщущая, но, в общем, бессильная и покорная масса.
Под стать ей и природа этого края: «Грустное, щемящее
чувство хватает за душу при виде широкого, мертвенно-
безмолвного простора наших русских степей и полей.
Недаром же люди, живущие на этом просторе, сложили
тягучие, заунывные песни про «белы снежки» да про
кудрявую березоньку, которую «некому стало зало-
мати».
Иной по жанру роман «По градам и весям», это
психологический, близкий к классическому русскому роман.
Сюжет его — история жизни и борьбы
интеллигента-народника, его духовный и идейный рост. Начинаясь
письмами героя к другу, он далее изобилует внутренними
монологами, воспоминаниями героя, лирическими сценами
и даже снами. В романе есть любовная линия с
трагическим концом. Действие представляет собой историю
странствий землемера Верюгина. Роман конструктивно крепок
и четок: все повествование объединяет один ведущий
образ — образ человека, глубоко интеллектуального и
идейно одухотворенного. У него есть цель жизни, и она
окрашивает все виденное в очень определенные тона.
Читатель следит здесь не за внешними событиями, а за
напряженной духовной жизнью героя.
И в этом жанре, конечно, проявляется излюбленный
социологический метод Засодимского — в публицистиче-
198

ских отступлениях, и характеристиках людей классово-
враждебных (прекрасно показана, например,
паразитическая сущность церковников), и обобщающих, окрашенных
щедринской иронией политических выводах. В основном
же это роман психологический, раскрывающий духовную
жизнь борца и — что очень важно — борца, не
растерявшего в 80-е годы своих убеждений и веры в народ. Ве-
рюгин, как и Михаил Лунин Каронина, в своих духовных
исканиях пришел к рабочему классу.
Наиболее яркими социальными романами из народной
жизни можно считать «Хронику села Смурина»
Засодимского и «Снизу вверх» Каронина. Оба писателя впервые
вывели на литературную арену нового, положительного
героя из народа, раскрыли процесс формирования его
мировоззрения в прямой связи с его практической
политической деятельностью. Но Кряжев Засодимского только
подошел к той черте, от которой начинает восхождение к
вершинам идеологии пролетариата Михаил Лунин.
Социальная хроника-роман Каронина, как и все его
творчество, идейно и художественно завершает процесс
развития литературы революционного народничества 70—80-х
годов. Социальный роман-хронику Каронина Плеханов
считал переходным, связующим звеном между
литературой революционного народничества и пролетарской
литературой конца XIX века.
Социальную хронику, роман «Снизу вверх», автор
назвал «Историей одного рабочего».
Намерения у Каронина, Златовратского и Засодимского
были одни и те же. Все они ставили своей целью создать
историю, процесс становления нового социального уклада
деревни (у Златовратского «Устои» — «История одной
деревни») и, вместе с тем, историю духовной борьбы нового
со старым. У Златовратского представление о
прогрессивном в крестьянстве иное, чем у Засодимского или у
Каронина. Отсюда и разница в материале, к которому
обращаются писатели, и в композиции, и в стиле. Но
много и общего, обусловленного одним, социологическим
методом исследования народной жизни. Достаточно
сравнить композицию романов-хроник, чтобы увидеть,
что названия глав всюду социально остры и
обобщены, подчеркивают историю развития. «Молодежь в
Яме», «Легкая нажива», «Раб», «Игрушка», «Чего не
ожидал» — таковы вехи, по которым Каронин ведет чи-

татели и героя от его дремучей деревенской жизни, через
скитания в городе, рабский труд бесправного поденщика
к рабочему коллективу. Эти этапы жизни героя
становятся и этапами роста его классового сознания, этапами
формирования нового характера человека. Этой же цели
служит композиция «Хроники села Смурина». Заголовки в
хронике носят резко сатирический и подчеркнуто
обличительный характер там, где изображается лагерь
эксплуататоров-мироедов («Кулак», «Кошка и мышка», «Герой
нашего времени», «По-божески», «Смех и горе» и т. п.),
и лирический в главах, посвященных духовной драме
героев («Лучина догорела», «Памятная ночь», «Солнечный
поцелуй», «Последняя дума»).
Композиция романов-хроник народников очень близка
к композиции щедринских романов-хроник, особенно к
«Господам Головлевым» и «Пошехонской старине». Речь
здесь может идти даже не о влиянии (Златовратский и
Засодимский создали свои романы раньше Щедрина), а
о близости художественного метода.
Создавая историю жизни помещичьего семейства,
Щедрин также ставил своей целью не исследование быта,
а исследование процесса духовного и идейного
формирования типа человека-эксплуататора, раскрытие его
тлетворного влияния не только на судьбу своей семьи, но и
на последующее общественное развитие. Конечно, типы
щедринских романов-хроник масштабнее и в духовном,
и в идейном отношении. Они подлинные символы
породившего их класса, поэтому история жизни их
воспринимается читателем, как история развития и морального
крушения всего класса собственников. Щедрин подводил
итоги многовековой деятельности этого класса на земле,
в то время как народники в своих романах-хрониках еще
только робко намечали перспективы развития нового
человека, которому будет принадлежать будущее России.
Темы, казалось бы, разные, но задачи одни. И Щедрин, и
народники твердо знали, что социальный строй России
должен быть разрушен и что на смену ему придет новый,
справедливый строй и принесут его люди с иным
психологическим и идейным складом.
Щедрин в изображении этого нового шел от
противного, обнажая средствами сатиры гниль и безнадежное
духовное уродство представителей старого строя. Писатели
революционного народничества угадывали те ростки ново-
209

го, которые впоследствии станут основными чертами
народного характера и поведут массы на бой с
собственническим миром.
Поэтому типы Щедрина п типы романов-хроник
народнических писателей, при всем их идейном различии,
имеют много общего: они воплощают ведущие тенденции
определенных классов, они борются не за себя, а за свой
класс, их характеры — следствие социальной среды,
взрастившей их. Но разница в том, что одни пришли к
неминуемой гибели, другим предстоит долгая жизнь. Это
определяет и самый тон повествования и всю структуру
романа-хроники.
В романах-хрониках народников нет той глубины и
драматичности психологического анализа, которая
свойственна «Господам Головлевым», а есть становление
психологии нового человека. Ни Засодимский, ни Каронин не
занимались тщательным рассмотрением чувств и
переживаний своих героев, они только выявляли и подчеркивали
эти чувства, строя схему характера.
Щедрин с предельной полнотой представил все, не
только ведущие, но и мелкие черты человеческого типа,
воспроизводя его многократно в разных вариациях в лицах
обширного и постепенно вымирающего семейства.
Семейство Головлевых — это ряд индивидуумов, составляющих
один коллективный тип, синтезирующийся в образе
Иудушки.
Ни Засодимский, ни Каронин не могли прийти к
такому синтезу, потому что Смурино и деревня Яма в целом
хотя и содержали в себе черты Кряжева и Лунина, но не
в состоянии были сформировать в них качества бойца.
Для этого нужна была иная общественная среда. Яма
вложила в душу Лунина ненависть к скотскому
существованию, злобу к рабам, послушно ложившимся под плеть
старосты. Но представление о подлинной жизни она не
могла дать Лунину. Он вышел из деревни с чувством
протеста и злобы, но «голым внутри», «вместо души у
него висел карман». Человеческую, горячую, страдающую
за людей душу вложил в него городской рабочий
коллектив. Но автор недостаточно изучил этот новый коллектив,
поэтому процесс перехода героя из стана собственников
в ряды борцов с ними показал схематично, без глубокого
психологического обоснования. До щедринского
социального психологизма здесь еще, конечно, очень далеко.
201

Социальная хроника и социальный роман народниче-
ства в 90-е годы сильно изменяются и в жанровом и в
идейном отношении, превращаясь в политическую повесть
и политический роман. Этому способствовали не только
более решительные революционные действия
народовольцев, но и то обстоятельство, что политические романы
С. Степняка-Кравчинского и Н. Арнольди печатались за
границей, без оглядки на царскую цензуру.
Роман Кравчинского «Андрей Кожухов»,
писавшийся в Петропавловской крепости, прокопченный роман
Ф. И. Юрковского «Булгаков», роман Н. Арнольди
«Василиса» различны но композиции. Роман Кравчинско-
го — зто подлинная, живая хроника политической борьбы
народовольца-террориста, героических подвигов и великих
страстей человека, идущего на смерть ради идеи. Может
быть потому, что образ революционера автобиографичен,
его поступки, мысли и чувства переданы с необычайной
конкретностью и последовательностью. Они и составляют
основную, трагическую фабулу романа. Его любовная
интрига не имеет самостоятельного значения. Она лишь
часть духовной жизни героя, использована автором для
усложнения основного драматического конфликта и более
полного раскрытия самоотверженной натуры его. Эта
линия лишь подчеркивает одержимость героя одной
идеей — идеей бескомпромиссной борьбы с
самодержавием. Роман-хроника Юрковского «Булгаков» диалогичен
и композицию свою ведет явно от народнических
очерков. Он многогероен, хотя повествование и ведется от
первого лица. Рассказчик участвует в действии в такой
же степени, как и его товарищи-революционеры. Хотя
события происходят в период «хождения в народ»,
конкретная работа народников не показана. Предельно
ограничено даже и самое место действия: герои все время
находятся «в штабе», на явочной квартире.
Сюжет составляют, в основном, споры о народе и
методах революционной работы среди него. Из этих споров
мы узнаем о работе молодежи в деревнях; народ
присутствует, так сказать, за сценой. Все события и характеры
рисуются с точки зрения рассказчика, сторонника
террористических методов, и скептика дяди Павы.
«Булгаков» — это тоже социальная хроника. Многие ее
образы романтичны и близки к образам романа Кравчин-
ского, но отсутствие четкого сюжета, хроникальность и пу-
202

блицистичность не позволяют им раскрыться с такой
психологической силой, как у Кравчинского. Роман-хроника
Юрковского остался незаконченным, но вся логика его
сюжетного развития шла в направлении идейного краха,
к духовной драме его героев. Этот крах убедительно
предсказывает уже в середине действия дядя Пава.
Роман II. Л. Л||>нольди также построен на перипетиях
политической борьбы в России. В частности, роман
пропагандирует народническое учение Ткачева. Под именем
героя романа Борисова выведен сам Ткачев — совпадают
основные факты их биографии. Борисов, например,
дословно цитирует мысли Ткачева о роли личности и роли
массы в историческом процессе: «Мыслящий пролетариат,
опираясь на народные силы, разрушит политические
формы, которые мешают создавать новый политический
строй». Пропаганда этого учения ведется через журнал
«Набат», который издает Борисов. Но, несмотря на четко
определенную политическую программу и открыто
полемические цели, роман «Василиса» по своему жанру —
роман психологический, близкий к романам Тургенева.
Основная линия развития сюжета — не события
политической борьбы, а внутренняя жизнь двух героев, лишь
отчасти определяемая их политической деятельностью.
Главное место в романе занимает семейная драма
русской интеллигентки Загорской, полюбившей Борисова и
связавшей с ним свою судьбу за границей. Драма эта,
порожденная любовью к Борисову и его изменой,
усугубляется смертью ребенка героини и ее жизнью с
нелюбимым мужем.
Политическая деятельность героев раскрыта, в
основном, посредством диалога-спора или кратких сообщений
от автора. Споры эти политически остры, именно
поэтому Щедрин не смог напечатать роман Арнольди в
«Отечественных записках». Вскоре Арнольди и сама поняла,
что лобовой метод политической пропаганды не является
лучшим художественным методом для романа. У нее
перед глазами было творчество Щедрина, который те же
идеи ниспровержения самодержавия воплотил с большим
художественным мастерством и убедительностью. Об этом
и пишет Арнольди Щедрину: «Надо поставить крест на
мечту видеть «Василису» в русском издании и писать
новый роман, менее резкий по форме,— хотя бы и не менее
определенный в своих существенных заключениях. Задача
203

не легкая, но выполнить можно - тем более, что мы,
начинающие писатели, имеем в авторе «Монрено» и «За
рубежом» великого учителя в искусстве проводить
положительные идеалы в отрицательной форме... А теперь
позвольте поблагодарить Вас за сочувствие, с которым Вы
отнеслись к моему труду, — сочувствие, которое очень для
меня дорого и ободряет идти дальше по избранному
пути» 43.
К сожалению, в дальнейшем Арнольди не создала
ничего значительного, но письмо это еще раз подчеркивает
ту тесную духовную и творческую связь, которая
существовала между писателями революционного
народничества и Щедриным.
ЯЗЫК
Характерной особенностью стиля народнической
литературы является очень естественная передача народной
речи. Именно передача, а не искусственное построение.
Писатели-народники, живя среди масс, повседневно с
ними общаясь, прекрасно знали народную речь и
использовали ее не для стилизации, а для показа подлинной
жизни народа.
Затянутые подчас диалоги и монологи Наумова или
Нефедова читаются с неослабевающим интересом именно
потому, что в них как в зеркале очень ярко и
достоверно отражаются типичнейшие свойства народного ума
и народной души. Здесь и исповедь глубоко
страдающего человека, и боль его, и гнев, и острая насмешка над
угнетателями. Эта речь блещет самоцветами пословиц и
поговорок, взятых из кладовой народной мудрости. Речь
эта типично русская, крестьянская, ее типичность не
снижается местными областными словечками и
оборотами, придающими ей неповторимый колорит и живость.
Наумов, подобно Лескову, мог нарисовать многогранный
образ человека при помощи его речи. Особенно
характерны для Наумова массовые, многоголосые диалоги, которые
делали абсолютно ненужными какие-либо авторские
комментарии к характеристике людей или событий.
Диалоги несли в себе все: и внутренний мир человека, и его
представление о действительности, и напряженный дра-
43 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. 19, стр. 426.
204

матический конфликт, и глубокие социальные выводы.
Мы уже приводили разговор Ежа и его товарищей (очерк
«Еж»).
Воспроизводя в очерках и рассказах записанные «для
памяти» «эпизоды и сцены из народной жизни,
подмеченные или слышанные... во время многолетних
скитаний по трактам и проселкам обширной Сибири»,
Наумов видел перед собой не безликую страдающую массу,
а конкретных живых «Агапитов, Макаров, Агафонов,
Иванов, и Титов... их типичные фигуры с загорелыми
лицами, с широкими, вечно всклокоченными бородами,
слышал их речь, смех... и скорбные жалобы на обиды, каки-
ми так богата их жизнь» (очерк «Тягун»).
Поэтому и речь их разная, соответствующая
индивидуальному характеру. Речь Ежа — политически остра,
сатирична, полна глубоких обобщений, намеков, Егора
Бычкова — страстная, обличающая. Они сибиряки, оба
говорят образно, с пословицами и поговорками, но в их речи
почти отсутствует местный диалект, она, в общем, ли-
тературна, если не считать крестьянских разговорных
оборотов: «штоб», «позаочь», «исшо», «магазеев».
Это речь активно мыслящих, борющихся людей, по
интеллекту своему близких к интеллигенции. Основная
особенность их речи — острота восприятия действительности
и страстная полемичность.
Иная речь у забитой, доведенной до отчаяния
крестьянки Матрены, ничего не видавшей в жизни, кроме
работы и побоев. «Лонского году как-то я к старосте по-
сыкнулась покучиться, штоб он заставил его деньги-то
отдать мне, десять рублев, так Полувехт-то меня, когды
я от старосты пришла, укараулил в воротах и давай
бить; голову тогды поленом расшиб мне. Ну, чего,
пострамили, пострамили его тогда обчественники... и
только» 44.
Интересно, что колоритный язык сибиряков,
свидетельствующий об их уме, свободолюбии, решительности, очень
поразил и очаровал Глеба Успенского во время его
пребывания в Омске, где жил в то время Н. И. Наумов.
В письме к Наумову он сравнивает этот язык с
языком крестьян средней России, видя перед собой людей
совершенно различных типов и характеров: один тип —
44 Н. И. Наумов. Собр. соч., т. III, стр. 164.
205

борца, другой - покорного раба. «Не может ли Г.
Розанов... написать мне несколько сцен, анекдотов (пять-
шесть) и отдать их в мое распоряжение, — где бы
видна была гордость сибирского мужика. Он так отлично
его знает. Мне же нужны эти черты. Он рассказывал,
как сибиряк отвечает нашему мужику.
Наш мужик. Как бог не даст—так и не будет
хлеба!
С и б и р я к. А не даст, так и сами возьмем!
Пусть он напишет, на чем основано это самохвальство,
фордыбаченье? Кроме того, он отлично сказал, как
разговаривает хозяйка с гостями. Кушайте или что-то
получайте. Не может ли он записать всю ее речь, как
говорил? Кроме того, я прошу его еще сообщить о той же
гордости примера два-три; о разнице нашего и сибиряка
мужика... Настойте на том, чтобы он немедленно
написал бы, о чем я его прошу. Мне это нужно. Забрала
меня Сибирь за живое!.. Пожалуйста, неотступно вытере-
бито из Розанова, о чем я прошу. Нахрап сибирского
мужика, раздолье, его обжорство, «трын-трава»,
«наплевать»— и вот именно все, что касается этих качеств» 45.
Из этого письма ясно видно, что Г. Успенский
рассматривал язык как одно из решающих средств
художественной типизации. Язык сибирского крестьянина
интересовал его не только своей необычайной диалектологией,
фольклорной красочностью, но, в основном, теми
чертами, которые выявляли своеобычность мысли,
свободолюбие характера, т. е. создавали социальный тип
протестанта.
Эти же черты были ведущими и в языке персонажей
Наумова. Только он смог создать средствами разговорной
речи такое количество ярких социальных характеров трех
категорий: протестантов, рабов и эксплуататоров. И,
несомненно, у Наумова мог поучиться этому мастерству и
Глеб Успенский. Над колоритом народной речи Наумов
работал тщательно, исследуя истоки языкового
своеобразия сибирского крестьянства и купечества. Так,
например, употребив в речи крестьянина слово «тать», он тут
же поясняет в сноске: «Многим может показаться
неправдоподобным употребление в разговоре крестьян цер-
ковно-славянских слов. Считаю нужным оговорить, что в
45 Н.И. Наумов. Собр. соч., т. III, стр. 413.
206

наречии сибирского крестьянина они часто встречаются.
Трудно решить, занесены ли они в нет «начетчиками
раскольниками» или являются остатком первобытной
формы языка, уцелевшей от позднейших его изменений» 46.
Но перегружая язык местными диалектами, Наумов
искусно добивался его подлинной народности и
неповторимости не только использованием фольклора, но и
живого просторечия, делавшего речь открыто задушевной,
идущей от сердца. Речь сибиряка у Наумова решительна
и вместе с тем взволнованно лирична. Вопреки мнению
многих исследователей, писатели-народники очень
ответственно относились к слову, хотя и но всегда могли довести
его до совершенства. «Слово имеет свое сердце, и это сердце
есть стремление к истине, к борьбе за все человечное»,—
писал С. Каронин.
Принципы словесной типизации у народников были в
общем схожи. Но, разумеется, необычайно колоритная
речь сибиряков Наумова отличалась от речи мужиков
Засодимского и Каронина, потому что и сами образы
были иными. В массе своей они все-таки были забитые
рабы, в которых чувство собственного достоинства еще
только пробуждалось. А вожди, типа Кряжева или
Лунина, по своему духовному облику уже приближались к
интеллигенции. И речь их была почти литературно
грамотной.
Замордованные жители Парашкина или деревни Ямы,
погрязшие в тине «пустяков и мелочей», потеряв свой
человеческий образ, постепенно теряли и дар речи,
обходясь междометиями, вздохами и жестами отчаяния и
скорби. «Я все зароблю... мне бы передохнуть, а я все
уплачу... Господи милостивый, дайте срок, все
представлю в аккурате... А есть мне желательно...»,— упорно
бормочет Савося, пытаясь выпросить у управляющего хоть
что-нибудь.
Человек, у которого «душа и сердце сознательно
были зарыты в землю, составлявшую неразрывную часть
его самого», ни о чем не мог ни говорить, ни думать,
кроме как о земле. «Образованный человек», пытавшийся
общаться с Гаврилой, убеждался в том, что он «не
понимает ни дел, ни разговоров». Между тем, положа ру-
46 Там же, т. I, стр. 103.
207

ку на сердце можно засвидетельствовать, что Гаврило не
был ни глупо упрям, ни туп. Во все продолжение
странного разговора он, может быть, думал о Сучьем вражке
(чудесная землица! Дай бы господи, мне досталась) или
о лемехе, который, может быть, в эту минуту был в
починке у кузнеца, вообще думал о чем-нибудь своем,
близком и понятном. А думал он о своем, потому что был
в полном смысле специалист, всепоглощенный специалист,
утонувший в земло с ног до головы»,— пишет Каронин.
Косноязычная, скованная речь, вращающаяся вокруг
убогого быта, характерна для человека-раба и помогает
созданию именно такого образа, точно так же, как
отвлеченная болтливость сопутствует типу либерала. У
Златовратского народная речь мало индивидуализирована и
почти не отличается от обычной интеллигентной речи.
Поставив в центр задачу показа народной души, писатель
часто отходил не только от изображения подлинно
реальных картин жизни деревни, но и от реалистической
речи персонажей.
Ярким примером тому служат первые главы третьей
части романа «Устои», где русские мужики говорят
гекзаметром Гомера: «Правда,— заметил и дед,— надо
работать на людях, хотя в труде греха тоже немного...
Что ж, пойдемте! Снопы уж свезены с полей... Коли
ненастье настанет, все ж они дома: в сенницу после
уложим.— Конечно, что так,— ответили старшие дети,—
только все же было бы лучше убраться... Завтра чем свет
на подводах уедем... То-то: вот значит другое все тлен!
прахово дело! Крепче мирского лаптя мужику не
найти... Вот оно дело какое»... и т. п.
Щедрин, осуждая «отрывочность» и «эпизодичность»
композиции «Устоев», требовал не только
целеустремленного, идейно организованного повествования, но и
естественного, подлинно народного языка. «Насчет
проектируемых Вами подразделений «Устоев» не могу согласиться:
этими эпизодическими ухищрениями Вы только
увлекаетесь в сторону и обманываете самого себя. Надо
кончить эту вещь — вот, по моему мнению, что необходимо
иметь в виду. Она так растянулась и пошла в эпизоды,
что читателю уже теперь трудно свести концы с
концами. Перечитайте Вашу работу с самого начала и
установите отправной пункт для окончания, потому что
переходить в следующий год совсем невозможно. В последних
208

главах Вы употребляете язык вообще неудобный, а в
отношении к крестьянскому быту даже немыслимый.
Пожалуйста, воздержитесь от этой латинской конструкции,
которая с успехом употреблялась Карамзиным, но давно уже
оставлена» 47.
Как видим, для Щедрина фальшивость языка была
следствием идейной фальши и даже прямой реакционности.
Об этом совершенно открыто сказано в одной из его
статей («Наша общественная жизнь»), где Щедрин
возмущается стилем писаний Кохановской и Селиванова,
порожденным охранительной идеологией: «С одной стороны,
пошлая, насквозь пропитанная сентиментальным враньем
идиллия прошлого, с другой стороны — не менее
сентиментальная идиллия будущего... Увы! И я когда-то
увлекался и чистопсовым эпосом г-жи Кохановской, и рассы-
ченною на патоке идиллией г. В. Селиванова... С каким
умиленьем, помнится, читал я следующие, например,
строки, начертанные рукою В. Селиванова: «Проснувшись на
утреннем свете и протерши глаза, земледелец смотрит в
окно... и радостно сияет лицо его». Так начинает
любезный автор свое описание деревенской зимы... Я знаю в
русской литературе много таких отводящих глаза
произведений, но в действительности жизнь русского мужика
всего менее дает места для идиллических
предположений» 48.
«Деревенские идиллии» Селиванова и Златовратского,
при всей разнице в мировоззрении этих авторов, имели, по
мнению Щедрина, один источник: незнание подлинной
народной жизни и заведомо неверное представление о ней.
«Серьезное» отношение к мужику предполагало глубоко
реалистическое представление о путях социального
развития России. А этого не было ни у народника
Златовратского, ни у реакционных охранителей.
Как уже говорилось выше, почти во всех жанрах
народников (может быть кроме повести) публицистика
соседствует с лирикой. И лирика эта несет в себе сильный
боевой накал, достигающий апогея в авторских
отступлениях, бичующих несправедливый социальный строй. Как
правило, насквозь лиричны монологи героев. Они бьют
47 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. 19, стр. 276.
48 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. 6, стр.
271-272.
209

по сердцу читателя не только своим содержанием, но и
самим тоном повествования.
Очень часто прямую речь автора заменяет авторский
лирический монолог, который делает обобщающие выводы
в том же ключе, в котором ведется повествование о
невыразимо тяжелой жизни народа.
Но лирика звучит только тогда, когда идет речь о
сострадании, протесте или душевной неудовлетворенности
героев. При характеристике отрицательных образов и
явлений публицистике народников часто сопутствует сатира.
Все писатели-народники, кроме, пожалуй, Златовратского,
умели удачно использовать приемы иронии и даже
сарказма. Этому они, безусловно, учились у Щедрина.
В соответствующих главах мы уже говорили о
сходстве, но только идейном, но и психологическом и
портретном, образов щедринских буржуа и мироедов с
аналогичными образами народнической прозы. Повторяются не
только черты характера, поступки, мысли, но даже
фамилии персонажей. Особенно разительно это совпадение в
«Хронике села Смурина» Засодимского и в циклах
рассказов Каронина, имеющих тот же замысел, что и
«Мелочи жизни» Щедрина.
Иногда трудно отличить каронинские, метко бьющие в
цель слова-формулы от подобных же щедринских. Они
порою не только повторяют щедринские, но звучат еще
определеннее и резче. «В каждом мужике сидит кулак»,—
заключал Каронин изображение противообщественных,
«негодяйских замыслов» мелкого собственника.
«Закон, право, справедливость принимают здесь до того
поразительную форму, что с первого разу ничего не по
нимаешь. Закон представляется в виде здоровенного
Васьки; право переходит в формулу: «должен честь знать»,
справедливость вдруг превращается в похлебку. А
орудиями осуществления этих понятий являются: чугун, кулак
зубы и ногти». Эти выводы сделаны на основе
изображения произвола, царившего в общине, — жалкого
существования старика Чилигина, избиваемого сыном Васькой.
Выводы эти, конечно, имеют в виду уже не данную
крестьянскую общину, а весь социальный строй
России.
Каронин был большим мастером эзоповского языка. От
конкретного и, казалось бы, мелкого факта идет
Каронин и в следующем глубоком обобщении. Семья Михаи-
210

да Лунина большую часть года ест не хлеб, а нечто
странное, называемое «штукой». Эта «штука» и наводит
крестьянского парня на первые выводы о жизни: «Воля
и... отчехвостили. Свободное землепашество и «штука».
Каронин наметил основные черты тех сатирических
образов, которые Щедрин сделал политическими символами
самодержавной России. Как и Щедрин, Каронин
особенно силен был в изображении того, называемой) жизнью
«круга оиодления и страдания, из которого люди идут
совсем, как из омута и появляются на свет божий
поломанными, разбитыми и одураченными» (Каронин),
жизни, которая вступает уже в область какой-то дикой
фантастики, где нет ни реальных деловых взаимоотношений,
ни созидательного труда, а господствует только «момент,
изворотливость, пустяки».
В сюжете его рассказов, как и в поведении героев, нет
единой логически развивающейся линии именно потому,
что не было ее в самой жизни. Ее определяет «момент»,
«случай», «путаница».
«В деревне, несмотря на ее наружную тишину, кипела
и варилась каша, в которой одни тонули, другие
всплывали внезапно наверх... Никто не живет тою правильною,
законною жизнью, которую требует земля и связанные с
ней сельские работы...»
Поэтому герой рассказа сам не мог сказать, чем он
будет занят через час, чем накормит семью, куда пойдет.
Савося (рассказ «Мешок в три пуда») случайно не умер
с голоду, вытащив из воды проезжего барина и получив
за это деньги. Его односельчанин Чихаев случайно стал
богатеть, продав соседям воз лишней соломы для скота.
Случайно произошла трагедия в доме Горелова,
лишившая его сына и выбросившая его из деревни. Из таких
случайностей состоит сюжет всех «Рассказов о пустяках».
Но читатель видит за этой цепью бесконечных
«случайностей» суровую и железную закономерность социальной
действительности, порождающей эти трагические
случайности. По такому же принципу трагических «сюрпризов»
построены многие рассказы и повести Лескова, но он не
смог дать такие политически острые обобщающие
выводы-формулы, как Каронин 49.
49 См.: М. С. Горячкина. Сатира Лескова. М., Изд-во АН СССР,
1963.
211

Жители деревни Ямы - это те же жители города Глу-
пова. И те, и другие жили а «безграничной... пустоте, не
заключавшей а себе ни волдуха, ни свету, ни
человеческих волнений и борьбы, ни событий, одним словом,
ничего настоящего. Плоское это было время, беспутное. Довело
оно жителя до неутешности не враз, а потихоньку,
незаметно подкрадываясь к нему. В тот самый момент как
житель воображал, что он все еще живет, его уже давно
ошеломили... и не в том беда, что у ошеломленного «жителя»
пищи не стало, — мысль-то его «одурела»... Пропустив
через свою душу и сердце миллион этих «шишей», он и
мысль свою довел до степени «шиша», да и сам стал
«шишом», с которого взять решительно нечего» (Каронин).
Щедрин господство «мелочей» и «пустяков» в
послереформенной жизни деревни связывал прежде всего с
наступлением капитализации-мироедского периода.
«Спустимся... в деревню, и мы найдем ее всецело отданную
в жертву мелочам. Тут мы прежде всего встретимся с
«чумазым», который всюду проник с сонмищами своих
агентов» 50. К числу явлений, способствовавших
удержанию крестьянина в мире мелочей, Щедрин относил и
крестьянскую общину, «которая не только не защищает
деревенского мужика от внешних и внутренних неурядиц,
но сковывает его по рукам и ногам» 51. Иллюстрацией
к этой мысли может служить цикл рассказов Каронина
«Рассказы о парашкинцах».
Общность идейно-творческих задач у Каронина и
Щедрина порождала и общность мыслей, образов и
сатирических приемов.
Щедринский Крамольников, герой сказки
«Приключение с Крамольниковым», с глубокой горечью наблюдает
смуту и «непостоянство человеческих судеб» в
российском Пошехоньи. Раскрывая его чувства автор говорит:
«Он глубоко любил свою страну, любил ее бедноту,
наготу, ее злосчастье». Крестьянин Горелов из рассказа
«Пустяки» не мог так глубоко мыслить, как интеллигент
Крамольников, но отношение к родной стране у них было
одинаковым. И Каронин почти повторяет слова о Кра-
мольникове: «Он жалел ее от всего сердца, любил, был
до могилы привязан к ней, к этой несчастной стране, ко-
60 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. 16, стр. 432.
51 Там же.
212

торую оглушили, изувечили». Разница лишь в том, что
Крамольников видит всю Россию, а Горелов только свою
деревню. Осмеивая «актерство» и бессмысленность
деятельности народника-опрощенца Неразова (повесть
«Борская колония»), Каронин вдруг использует щедринскую
сатирическую характеристику Подхалимова из «Пестрых
писем». Подхалимов: «Голова сквозная звонкая,
даже в бурю слышно, как одна отметка за другую
цепляется. В глазах ландшафт, изображающий Палкин
трактир» 52. Неразов: «Голова Неразова имела как будто
несколько отверстий, сквозь которые мысли его свистели
наружу в неожиданных сочетаниях. Он продолжал
увлекаться всем новым и неизвестным, шумел, а мысли его
свистели» 53. Навеяно Щедриным и описание кривизны-
фигуры Неразова: «как сучок валежника, с кривым
телом и неправильным лицом». Невольно вспоминается
образ Гегемониева из «Сатир в прозе», у которого «вся
фигура была каверзна и безобразна и до такой
степени представляла собой образец ломаной линии, что при
распространившихся в последнее время понятиях о линии
кривой, он не мог бы быть терпим на службе даже в
земском суде, где, как известно, находится самое
месторождение ломаной линии» 54.
Гегемониев превращен Щедриным в политический
символ, он поднят над бытом, из него сатириком изъяты все
частные личностные черты, в то время как Неразов все
же остается определенным человеком, состоящим в
реальных бытовых взаимоотношениях с людьми. В нем есть
и положительные черты. Сатира Каронина направлена
здесь на осмеяние его деятельности, а не на
уничтожение Неразова как классово враждебной личности.
Щедрина писатели-народники глубоко любили, видя В
нем не только свое идейное знамя, но и бесстрашного
борца. О сатирической хронике «Пестрые письма»,
образы которой так понравились Каронину, Наумов писал
1886 г.: «С каким наслаждением я прочел пестрые
письма Щедрина в сентябрьской книге «Вестника Европы».
Вот это талант!.. Целый день я ходил как ошалелый под
52 Я. Щедрин (М. Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. 16, стр. 333.
53 С. Каронин (И. Е. Петропавловский). Сочинения, т. II, стр. 303
54 Я. Щедрин (М. Е. Салтыков). Полное собр. соч., т. 3, стр. 475
213

влиянием их, и окружающая мерзость показалась,
наконец, до того мерзостной, что хоть в гроб ложись...» 55.
Мы уже говорили о близости образом буржуа
Засодимского к щедринским Колупаевым и Разуваемым, даже к
образу Иудушки Головлева. Очень часто герой
Засодимского, поставленный в те же условия, что и герой
Щедрина, видел мир совершенно одинаково с ним. Так,
например, революционный народник Верюгин (роман «По
градам и весям»), разъезжая по необъятным просторам
крестьянской России, сквозь сон видит ее воплощение в
образе щедринского Мужика-Коняги: «Проснувшись, он
увидал перед собой ту же картину — серое небо, серую
землю, стаю ворон над полем и мужика, шатавшегося
за сохой... И в ту пору сквозь сон Верюгину почудилось,
что куда бы он ни ехал, куда бы ни заехал, над ним
везде и всюду вечно будет висеть это же самое серое,
беспросветное небо, будет расстилаться та же серая
земля, поросшая терновником и ковылем, будут чернеть все
то же вспаханные полосы, над ними станут кружиться
стаи ворон, а по полю станет все ходить и ходить
Вечный мужик за своею сохою... Верюгину стало даже
жутко, дрема мигом слетела с него. В самом деле, не
эмблема ли это земли русской! — с усмешкой подумал он...—
Куда ни глянь — все он со своей сохой, да с жалкой
клячей» 56.
Творческий метод Н. Златовратского был отличен от
щедринского, хотя Златовратский также считал Щедрина
своим духовным вождем и, создавая положительные
образы революционеров, обращался к нему.
Так, в рассказах «Старый грешник», «Надо
торопиться», повести «Барская дочь», показывая борьбу и гибель
молодых революционеров, Златовратский вспоминает
щедринскую характеристику современной ему литературы,
завуалированно говорящей о новых людях: «За один вечер
придется встретиться с другими «известиями»,
натолкнуться, по прекрасному выражению художника, на
«анонимные страдания анонимных лиц».
Несомненно то, что Щедрин удержал Златовратского,
произведения которого в большинстве своем печатались в
«Отечественных записках», от эволюции в сторону либе-
55 Н. И. Наумов. Собр. соч., т. 1, стр. 356.
56 П. Засодимский (Вологдин). Собр. соч., т. II, стр. 299.
214

рализма, какую претерпели многие «правомерные»
народники. Златовратский, несмотря на верность основным
положениям народнической теории, остался все-таки на
революционно-демократических позициях и всегда считал
себя в щедринском лагере.
Обращаясь к изучению художественного творчества
писателей-народников, советское литературоведение не
только отдает долг памяти плеяде самоотверженных борцов
за народное счастье, но и воскрешает к жизни
талантливое литературное наследство, составившее
значительный этап в прогрессивном развитии русской литературы.
По свидетельству В. Бонч-Бруевича, «Владимир Ильич
подробно изучал народническую литературу. Жестоко
критикуя основы народнического учения.., он в то же
время отмечал глубокое значение таких писателей, как Глеб
Успенский... Несколько раз Владимир Ильич высказывал
уверенность в том, что у нас должны появиться критики
и публицисты, которые изучат всю народническую
литературу с точки зрения отображения в ней положения
крестьянства и рабочего класса» 57.
Этот ленинский завет еще не выполнен.
Народническая литература оказала глубокое влияние на
литературный процесс конца XIX — начала XX века.
Писатели-демократы последующих лет, развивая идею
социалистического преобразования России, создавали образ
«нового человека», основываясь на тех глубоких
исследованиях и картинах народной жизни, которые запечатле-
ла беллетристика народников. Исследование
пореформенной жизни русского крестьянства было проведено
народниками с исчерпывающей полнотой. Для их преемников
основным стал вопрос о методах подготовки революции,
вопросов внедрения революционной идеи в народные
массы.
57 «В. И. Ленин о литературе и искусстве». М., 1967, стр. 705.

ОГЛАВЛЕНИЕ
ВВЕДЕНИЕ з
Глава первая. ОБРАЗ НАРОДА
15
Глава вторая. НОВЫE ЛЮДИ
70
Глава третья. СТИЛЬ
136
Мария Сергеевна Горячкина
Художественная проза
народничества
Утверждено к печати
Институтом мировой литературы им. А. М. Горького
Редактор А. К. Владимирский
Художник И. М. Егоров
Технический редактор П. С. Кашина
Сдано в набор 24/IV 1970 г. Подписано к печати 11/VIII 1970 г.
Формат 84x1081/32. Бумага № 2. Усл. печ. л. 11,34. Уч.-изд. л. 11,3
Тираж 3.600. A-0133З. Тип. зак. 502. Цена 91 к.
Издательство «Наука». Москва, К-62, Подсосенский пер., 21
типография издательства «Наука». Москва, Г-99, Шубинский пер., 10