Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного
использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и
элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому
использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое
использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент
станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством
сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или
безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей,
фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных
(некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет
уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Введение

Открытие внутреннего времени

Бывают мгновения, когда кажется, что законы времени перестают
работать. Это магические моменты: когда мы стоим на вершине горы
или смотрим на океанский прибой, испытываем вдохновение или
влюбленность, тогда планы, заботы, воспоминания теряют свое
значение для нас. Время застывает, в одном мгновении
концентрируется все, что было и что будет. Некоторые люди даже
утверждают, что перестают ощущать границы своего тела, начинают
чувствовать себя частью чего-то большего.
Иногда достаточно веселого вечера со старыми друзьями или
глубокого погружения в работу, чтобы часы летели как минуты. Уходит
последний поезд метро, остывает обед, а человек этого не замечает, он
в моменте «Здесь и Сейчас».
Конечно, рано или поздно время неизбежно возвращается в наше
сознание. И мы словно просыпаемся после сладкого сна.
А потом наш взгляд падает на часы, и иногда это даже пугает нас.
Вот так однажды описал силу времени поэт В. Г. Зебальд: «Как
бесконечно долго тянется каждая минута и сколь страшным нам
всякий раз казался этот, хотя и ожидаемый, рывок стрелки,
походившей на карающий меч правосудия, когда от будущего
отсекалась очередная шестидесятая доля часа, а стрелка продолжала
все дрожать и дрожала так угрожающе, что при взгляде на нее
обрывалось сердце». Зебальд описывал огромные часы в зале
ожидания вокзала Антверпена. Их видно отовсюду, они высоко — в
старинных храмах строители так же располагали символ Всевидящее
око. Все пассажиры вынуждены задирать головы, чтобы посмотреть на

часы. А с поверхности циферблата, наоборот, видно каждого человека
в зале и все, что он делает.
От часов в современном обществе никому не скрыться. Они
повсюду. Вся наша жизнь выстраивается по часам. Мы зажаты
жесткими сроками и с грустью думаем о том, чем мы могли бы
заняться, если бы мы знали, когда сможем это сделать. Порой мы
словно попадаем в водоворот и боимся, что нас в него затянет. А
награды за эту гонку нет: суетные дни оставляют после себя меньше
всего воспоминаний. Словно это время бесследно пролетело и
потеряно навсегда.
Мы так привыкли находиться во власти часов, что это кажется нам
абсолютно нормальным. Мы буквально видим в них представителей
высшей силы. Это относится не только к пассажирам, следящим за
стрелками часов на вокзале Антверпена. Каждый из нас более или
менее верит в то, что нашу жизнь определяет ход загадочных
космических часов. Его отсчитывает секундная стрелка у нас на
запястье. Если мы забываем о часах, то потом в глубине души
сомневаемся, что происходило на самом деле.
«Время — это ткань, из которой состоит жизнь», — написал
американский изобретатель и политический деятель Бенджамин
Франклин. Но действительно ли время нашей жизни идентично тому,
что показывают часы? Иногда часы летят, а иногда бесконечно тянутся.
При этом большая стрелка бесстрастно и неизменно совершает свой
круг. Кажется, что время на часах переплетается еще с одним, другим
временем — тем, что возникает внутри нас.
Внутренние часы подчиняются собственным тайным законам. Не
по этой ли причине неприятные ситуации для нас такие долгие, а
радостные такие стремительные? Почему в моменты счастья мы
теряем ощущение времени? И почему жизнь так ускоряется, когда мы
становимся старше?
О времени нам точно известно одно — его всегда не хватает. Это
удивительно, ведь если мерить жизнь часами и годами, мы гораздо
богаче наших предшественников. Ни у одного поколения не было
столько свободного времени и такой продолжительности жизни. Тем
не менее больше трети немцев жалуются на нехватку времени. И с
каждым новым социологическим опросом их число возрастает.

И это пугает. Нейробиологи утверждают: если человек постоянно
находится в напряжении — значит постоянно испытывает стресс. А
хронический стресс вредит мозгу, здоровью и сокращает
продолжительность жизни.
Бесконечная гонка особенно коварна тем, что быстро запускает
порочный круг: страх не сдать работу в срок вызывает стресс и
человек теряет перспективу, начинает видеть все новые поводы для
страхов. Нехватка времени словно перекрывает нам будущее, мы
бежим за событиями вместо того, чтобы создавать их.
С помощью одних лишь умных календарей и списков дел проблему
не решить. Они учитывают только внешнее время — то, что на часах.
Ощущение гонки возникает в подсознании, а это относится к
внутреннему времени. То есть надо понять законы внутреннего
времени, чтобы научиться лучше с ним обращаться.
Особенно поражает разница между внутренним и внешним
временем, если рассматривать дневные ритмы конкретных людей —
то, как их организм ведет себя в течение дня. Кто-то каждое утро
мучительно заставляет себя вылезти из постели и хоть как-то прийти в
себя, а кого-то в то же самое время переполняет энергия. Время суток,
солнечный свет и доза кофе для всех одинакова. Получается, разница в
нас самих.
Почему одни наши современники спокойно и в хорошем
настроении управляются с несколькими деловыми встречами подряд, а
другие стонут от одной–двух задач в день? Существует так
называемый синдром пенсионера — когда люди жалуются на нехватку
времени на пенсии, и это явно можно объяснить только внутренними,
субъективными ощущениями.
Внешним временем можно назвать лишь малую часть того, что мы
называем временем нашей жизни. Секундная стрелка знает только
настоящее. Ни прошлое, ни будущее она не учитывает. Однако люди
живут и в своих воспоминаниях — это время, сохраненное в их
памяти. По каким законам прожитое время превращается в
воспоминания? Как у нас получается в мыслях возвращаться в
прошлое? Действительно ли у человека перед лицом смертельной
опасности вся жизнь пробегает перед глазами?
Эта книга о скрытых измерениях времени. Мы обсудим феномены,
которые не измерить в минутах и часах. Главные вопросы — как

возникает восприятие времени, как происходит проживание времени и
как научиться более осознанно относиться к нему?
Чувство времени — чрезвычайно тонкая деятельность разума. В
ней задействованы почти все функции мозга. Ощущение тела и
восприятие органов чувств, память и ресурсы, умение строить планы
на будущее, эмоции и самосознание — все они работают вместе и,
если разрушится хотя бы один из этих механизмов, то ощущение
времени пострадает или полностью исчезнет. Изучение чувства
времени — это захватывающее путешествие по нашему сознанию. Мы
исследуем не только нашу природу, но и культуру. Хотя наша
способность воспринимать бег минут и часов является врожденной,
что-то мы и приобретаем в течение жизни.
Если бы нам пришлось создать образ времени, то мы разместили
бы прошлое сзади, а будущее поставили перед собой. Между тем
индейцы Андских стран думают совсем иначе. Спроси их о
прошлом — и они укажут вперед, туда, куда направлен взгляд. Ведь
события прошлого они уже однажды видели. А в отношении будущего
человек слеп, поэтому аймара считают, что оно находится у них за
спиной. К такому выводу пришел американский когнитивный
психолог Рафаэль Нуньес, когда изучал образ мышления этого народа1.
Жизнь народа аймара и строится согласно этим убеждениям:
поскольку будущее для них незримо, не стоит и думать о нем. Если
спросить их о завтрашнем дне, они только пожмут плечами. Автобус
или опаздывающего друга они могут ждать полдня с невероятной для
нас невозмутимостью.
Таким образом, исследование времени касается взаимодействия
воспитания, окружающей среды и генов, формирующих нашу
личность. То, как мы думаем о времени, влияет и на то, как мы его
ощущаем.
Природа определяет деятельность нашего мозга, но не всецело
влияет на наше восприятие времени. Именно поэтому мы не только
вольны решать, чем заполнить наши часы, но даже можем выбрать, в
каком ритме жить.
Для большинства людей время течет где-то вне их. Оно не имеет к
ним никакого отношения. Время просто есть (или нет), и они должны к
нему приспосабливаться.

Я предлагаю посмотреть с другой стороны. То, что мы
воспринимаем как время, это феномен не только внешнего мира, но и
нашего собственного сознания. Ощущение времени возникает
благодаря взаимодействию окружающей среды и мозга. Сегодня новые
научные методы позволяют исследовать, как внешнее время
сосуществует с внутренним. А результаты (прежде всего,
исследования мозга) могут изменить наши восприятие и привычки.
Благодаря случайностям мы чувствуем направление времени.
Прошлое нам известно, будущее для нас темно. Поэтому мы
неизбежно сталкиваемся с неожиданностями. Соответственно,
восприятие времени и случайностей нельзя отделить друг от друга.
Именно об этом философ Иоганн Готфрид Гердер однажды написал:
«Два величайших тирана на земле — случай и время».
Последние научные исследования представляют случай в совсем
ином свете. Без него наш разум не смог бы развиваться. Со временем
тоже стоит дружить. И именно потому, что чувство времени —
высокоразвитая функция мозга, мы способны влиять на него. Все, что
позволяет нам ощутить ход часов, мы изучили гораздо лучше, чем,
например, механизм ощущения счастья.
Эта книга о том, как сильно зависит от нас самих то, как мы
воспринимаем время.
«Время — это элемент, в котором мы существуем, — написала
американская писательница Джойс Кэрол Оутс несколько десятилетий
назад2. — Оно либо несет нас, либо топит».
Этот взгляд с каждым днем набирает популярность. Сейчас наше
общество, как никогда прежде, одержимо идеей использовать каждый
час. Ритм жизни все больше ускоряется и нередко выходит за пределы
наших возможностей. Мы все участвуем в грандиозном эксперименте
по управлению временем.
Поэтому крайне необходимо изучить, в какой степени ощущаемое
нами время зависит от нашей личности. Спокойны мы или напряжены,
оглядываемся ли на богатые событиями годы или в пустоту — лишь
частично зависит от обстоятельств, в которых мы живем. Фильм
нашей жизни создается у нас в голове.
А мы — его режиссеры. Далеко не все функции мозга меняются
так быстро и легко, как чувство времени. От природы разум
запрограммирован только на то, чтобы мы чувствовали течение минут

и часов. И тем не менее то, как мы это делаем, определяем мы сами.
Развивая собственное восприятие и внимание, мы меняем и наше
ощущение времени. Мы можем расстаться со страхом утонуть в
водовороте времени. Мы научимся плавать — и позволим течению
времени нести нас.

Часть I
Ощущать время

1

25 часов
Что происходит, когда ничего не происходит

Тот, кто никогда с этим не сталкивался, не может поверить, как легко
потерять контроль над привычным нам чувством времени. Я сам
испытал это в пещере, где побывал весной 1996 года по приглашению
одного румынского ученого. Глубоко под землей, отрезанный от всего,
я ощутил, какой хрупкой может быть наша ориентация во времени.
Наш привычный счет минут и часов напоминает лед. Мы можем
передвигаться по нему в обычной жизни с большими или меньшими
проблемами, но все же он отделяет нас от моря других возможностей.
Возможность
исследовать
время
—
богатство,
невидимо
присутствующее в каждом моменте. Я осознал это раз и навсегда.
Пещеры похожи на пространства вне времени. Мы на удивление
быстро забываем о течении минут, как только оставляем за спиной
последние проблески дневного света. Когда в ушах остается лишь звук
капель воды, падающих со скалы, темп внешнего мира сразу теряет
свою важность. За всю человеческую жизнь эти капли нарастят
сталагмит не более чем на пару миллиметров. Человек движется в
собственном космосе, измерением которого является возраст Земли.
Мы, например, не можем оценить расстояние между собой и птицей в
полете, потому что воздух не дает нам ориентиров. И точно так же в
пещере, где нет никаких событий, теряются границы времени. Человек
внезапно попадает в вечность.
Спелеологи обычно слишком заняты исследованием спусков,
лабиринтов и тайных подземных рек, чтобы замечать, как постепенно
размываются в их сознании прошлое и будущее. Но в любом случае
спуск в подземный мир заканчивается через пару часов. Часы
напоминают, что пора уходить и карбидная лампа тускнеет. На глубине

редко кто остается ночевать. А как изменится ощущение времени, если
продержаться там дольше? Станет ли такое отшельничество идеальной
лабораторией для экспериментов с ощущением времени?
С надеждой на это Мишель Сифр мужественно проводит
эксперимент на себе. Французскому геологу было 23 года, когда 16
июля 1962 года он, не взяв с собой часы, спускается в ледниковую
пещеру в Приморских Альпах. Он намерен выяснить, что с ним станет,
если на протяжении недель совсем ничего не будет происходить. В
пещере на глубине 130 метров он устраивает себе лагерь, завозит
около тонны продуктов питания и вещей, ставит палатку.
Аккумуляторная лампа дает немного света, чтобы Сифр мог
ориентироваться и делать заметки. Но батарейки — ценность, и их
нужно экономить. И поэтому большую часть времени ученый
проводит в полной темноте, сидя на раскладном стуле.
Единственное живое существо, которое он встречает, это паук.
Сифр заводит с ним дружбу и разговаривает с ним. Но когда ему
приходит идея разделить с пауком обед из консервной банки, тот
погибает. Теперь Сифр совсем один.
Палатка и одежда очень быстро промокли насквозь, на термометре
чуть выше нуля. Лестницу наверх его ассистенты забрали: Сифр не
хотел поддаваться искушению и срывать эксперимент. Полевой
телефон — его единственное средство связи с внешним миром. С его
помощью ученый сообщает, когда он просыпается, когда ложится в
спальный мешок и сколько, по его оценке, он сидит в темноте.
Сифр теряет ориентацию во времени. «Когда я звоню на
поверхность и говорю, сколько, по-моему, сейчас времени, я уверен,
что между подъемом и завтраком прошел всего час. Но вполне
вероятно, что прошло часа четыре или пять, — отмечает он в своем
дневнике, — и что сложно объяснить — это тот факт, что
представление о времени складывается у меня именно в момент
звонка. Если бы я позвонил на час раньше, я бы назвал такое же
время». С тревогой он осознает, что, хотя по-прежнему ощущает
течение времени, это ощущение его обманывает. «Я чувствую, что
неподвижен, но меня все равно уносит непрерывный поток времени. Я
пытаюсь как-то за него ухватиться, но каждый вечер снова замечаю,
что потерпел неудачу»3.

Но что понимать под словом «вечер»? В полной темноте понятия
дня и ночи бессмысленны. Жизнь Сифра лишилась ритма — по
крайней мере, так кажется «пещерному» человеку. Разницу между
моментом, когда он просыпается, и началом завтрака, Сифр оценивает
в 10 минут, а в действительности проходит полчаса. Однажды после
приема пищи, который он считал обедом, Сифр почувствовал
усталость и прилег. Проснувшись, он был уверен, что коротко
вздремнул. На самом деле прошло более восьми часов.
Жизнь без чувства времени его изматывает. Сифр взял с собой
проигрыватель, который питается от батареек, и ставит на нем
симфонии Бетховена. Пластинка играет 45 минут. Но это ему не очень
помогает. Как только тишина возвращается, он опять чувствует себя
потерянным. В отчаянии он даже подумывает использовать в качестве
часов газовую плитку. Исследователь знает, что содержимого газового
картриджа хватает ровно на 35 часов. Но ведь тогда он больше не
сможет себе приготовить даже чая, чтобы согреться.
Предвкушение момента засыпания становится его единственной
радостью, даже несмотря на то, что сон от бодрствования он уже
отличает не сразу. «Я смотрел в темноту с широко открытыми глазами
и долго колебался, спрашивая себя, сплю я или нет. Я надеялся, что
еще сплю, но очень скоро понимал, что все-таки бодрствую. Тогда я с
досадой тянулся к выключателю, вылезал из спального мешка и
начинал крутить циферблат телефона».
Однако путаница существовала только в его голове. Организм
Сифра работал с четким ритмом. Друзья ученого, которые записывали
каждый его звонок, отмечали, как педантично его организм управляет
временем. День «пещерного» человека обычно длится 24,5 часа, из
которых 16 он бодрствует.
Когда 14 сентября в подземный лагерь спускают веревочную
лестницу и появляются ликующие друзья с шампанским, чтобы
поздравить ученого с успешным окончанием эксперимента, Сифр
протестует. В его дневнике все еще стоит дата 20 августа, а ведь он
договорился со своими друзьями, что продержится гораздо дольше.
Ученый представить себе не мог, что 25 дней от него просто
ускользнули. Куда же скрылось это время?

Скрытое время
Сифр неоднократно повторял свой эксперимент. В 1972 году в Техасе,
под наблюдением ученых из NASA, он пробыл под землей 205 дней. В
тот раз его память недосчиталась целых двух месяцев.
У Сифра появились последователи. Среди них была француженка
Вероник Борель-Ле Гуэн, установившая рекорд среди женщин,
проведя 111 дней под землей. Эксперимент имел трагические
последствия. По мнению ее психиатра, испытание изоляцией и
потерей чувства времени погрузили искательницу приключений в
глубокую депрессию, когда она поднялась на поверхность. Через год
женщина покончила жизнь самоубийством.
Менее неприятными и опасными стали другие эксперименты,
которые проводились одновременно с первым погружением Сифра в
пещеру. Это происходило в бункере в поселке Андекс, неподалеку от
Мюнхена. Научные сотрудники Института поведенческой физиологии
Макса Планка организовали под землей уютные апартаменты, где в
течение года сотни студентов жили неделями в полной изоляции.
(Многих из них привлекала возможность исключить любые способы
отвлечься от подготовки к экзаменам.) Единственный контакт с
внешним миром проходил через шлюз, куда руководители
испытательной группы в разное время передавали еду, иногда письма,
а из апартаментов забирали анализы мочи, чтобы измерить уровень
гормонов. На кроватях под землей были установлены датчики, которые
автоматически регистрировали каждый период покоя добровольных
заключенных.
Все эти эксперименты привели к тому же, что и подземный опыт
Сифра. После короткой адаптации изолированные бессознательно
начали следовать собственному ритму. Их день длился немного
дольше обычного — у большинства участников эксперимента он
составлял приблизительно 24,5 часа, у некоторых 26 или еще больше.
Вот почему участники эксперимента ложились спать позже обычного,
и поэтому, когда они покидали свою темницу, им казалось, что из
жизни исчезло несколько дней[1].
У нас в голове тикают невидимые часы. Они управляют всеми
процессами в организме, четко ведут нас сквозь день и ночь. Время в
организме человека регулирует артериальное давление, гормоны и

желудочный сок, заставляет нас чувствовать усталость и бодрость.
Наши биологические часы и самые крутые механические работают с
безупречной синхронностью, ведь наш природный хронометр — чудо
точности. За десятилетия жизни они отстают или спешат максимум на
пару минут!4 Поэтому организм знает внешнее время с точностью
почти до секунды.
Благодаря своим экспериментам Сифр и его коллеги
продемонстрировали
общественности
биологические
часы
человеческого организма. Мало кому из исследователей выпадает
удача подобного большого открытия. Такой результат с лихвой
компенсировал Сифру недели в изоляции.
Дальнейшие результаты экспериментов оказались еще более
захватывающими. Хоть время нашего организма и управляет нашим
существованием, это не то время, которое мы чувствуем. Наше
сознание создает собственное время — внутреннее. Это пульс нашей
души. По нему мы измеряем все, с чем взаимодействуем, о чем
думаем, что ощущаем.
Внутреннее время не зависит от течения механических и
биологических часов. У Мишеля Сифра часы организма тикали
безупречно, однако его чувство времени абсолютно отличалось от
чувства времени его друзей. Мы сами ежедневно сталкиваемся с тем,
что мозг не дает нам создавать свое собственное время. Иначе нам бы
не пришлось пользоваться устройством на запястье, чтобы узнавать,
который час.

Сколько длится один час?
Почему же при том, что наше тело владеет идеально настроенным
инструментом для определения времени, мы не можем снять с него
показания? Многие процессы в организме ускользают от нашего
сознания. Печень весьма эффективно регулирует метаболизм, хотя
даже после обильного застолья мы этого вообще не замечаем. Из
чистой экономии большинство процессов в организме должны
протекать вне нашего контроля. Мы бы сошли с ума, если бы
пришлось постоянно держать в голове данные сотен тысяч
биохимических реакций, которые происходят где-то в недрах нашего

тела. За внутреннее время организма (и мы увидим это) тоже отвечает
биохимия.
Возможно, метроном, задающий такт нашим дням, вовсе не
подходит для того, чтобы считать минуты. Это предположение может
показаться странным, ведь при мысли о времени мы сразу
представляем циферблат, на котором минуты и даже секунды мы так
же легко узнаем, как и время суток. Но все же для разных целей
наручные часы имеют разные стрелки. Башенные часы не подходят
для того, чтобы определить время победителя в забеге на сто метров, а
секундомер не знает разницы между полуднем и вечером.
Часы тела и сознания отличаются друг от друга примерно так же.
Нам нужно (и у нас есть) много критериев, чтобы ориентироваться во
времени. Если мы пережили мгновение, нас интересуют секунды. Если
нужно определить день и ночь, организму требуются часы,
работающие как минимум 24 часа в сутки[2].
И, наконец, часы тела и сознания измеряют время совершенно
разными способами. Часы тела определяют время автоматически.
После 16 часов бодрствования мы устаем, хотим мы того или нет. Этот
критерий заложен в нас с рождения.
Внутреннее время, наоборот, зависит от того, чем в данный момент
занято сознание. Почувствовать это время — в высшей степени
сложная задача для мозга. Но прежде всего нужно научиться измерять
внутреннее время. Сколько длится один час? Вопрос только кажется
простым. Правильно ответить мы сможем лишь тогда, когда измерим
этот промежуток событиями. Один час, который мы простоим на
трамвайной остановке, покажется вечностью. Один час в приемной
врача будет более-менее терпимым. Один час в аэропорту перед
межконтинентальным перелетом можно считать быстрой пересадкой.
За всем этим стоят наши воспоминания о часах, проведенных на
остановках, в кабинетах врачей, в аэропортах. Чтобы получить
представление о длительности времени, мы используем память. Если
она нам отказывает, мы теряем и чувство внутреннего времени.
Мишель Сифр потерял не память, а, скорее, ориентиры. Звуки в
пещере звучат иначе, запахи тоже совсем другие. Кроме теней,
отбрасываемых шахтерской лампой, разглядеть особо нечего. Прежде
всего поток событий, который обычно несет нас, в пещере становится
крайне слабым. Идут минуты, ничего не происходит, потом слышен

звук капель, и снова тишина. В такой ситуации меняется ощущение
времени, к которому мы привыкли, живя при свете дня. Вот в чем
заключался эксперимент Сифра.

Трудности со временем
Чувство ритма дня и ночи запрограммировано в людях с рождения, и
все-таки мы привыкли ориентироваться на минуты и часы. По ним мы
договариваемся о встречах и прикидываем, сколько времени нужно на
работу. Тем не менее минуты и часы не являются для нас
естественными единицами измерения времени. В самые важные для
нас периоды нам как раз не хватает врожденного понимания времени.
Если бы природа это предусмотрела, жизнь была бы легче. Мы бы не
опаздывали на поезда, могли бы без особых усилий планировать
рабочий день, а на свидания приходили бы так же точно, как в полдень
ощущаем чувство голода.
Почему эволюция лишила нас часов, отсчитывающих часы и
минуты? Об этом можно только догадываться. Вероятнее всего, в
прошлом просто не было необходимости измерять подобные
промежутки времени. Живые существа должны приспосабливаться к
ритму дня и ночи, чтобы, например, отправляться на поиски пищи,
когда хищники спят. Это было вопросом жизни и смерти: когда выйдет
зверь из норы — с рассветом или днем. А вот когда собирать первые
орехи — ровно в 4 часа 17 минут или позже на четверть часа, — тут
уже разницы никакой.
Минуты и часы в дикой природе бессмысленны. Без них обходятся
человеческие племена, так в языках некоторых первобытных народов
вообще отсутствуют обозначения для таких коротких временных
промежутков5. Измерение отрезков времени появилось только в
высокоразвитом обществе — о чем английский философ Джеральд
Уитроу написал в труде «Природа времени» (The Nature of Time). Это
было необходимо для того, чтобы люди ориентировались в сети
социальных связей, которые становились все сложнее. Вот почему мы
по сей день испытываем трудности со временем, и вот почему
контролировать минуты и часы в нашем ежедневном хаосе гораздо
сложнее, чем если бы мы жили в пещере.

Обычно мы воспринимаем время как однородную кашу, каждая
ложка которой имеет такой же вкус, как и та, что остается в тарелке. В
нашем представлении 60 секунд составляют минуту, 60 минут
составляют час, а 24 часа — это сутки. И каждый отрезок является
небольшой частью следующего.
Тем не менее чувство времени работает иначе. То, как мы
воспринимаем одно мгновение, не имеет ничего общего с процессами,
благодаря которым час в приемной врача становится невыносимым, а в
полдень мы чувствуем голод. Когда мы погружаемся в чуждый нам
мир, например в пещеру, разница становится наглядной. В
повседневности она ускользает от нас, потому что, в случае сомнения,
наш взгляд сразу падает на часы, которые всегда показывают
определенное время. Этим поступком мы невольно (и чаще всего
неосознанно) противоречим нашей природе. И именно поэтому
равномерность хода часов кажется нам тиранической силой.
Нам дана свобода испытать гораздо более богатый опыт ощущения
времени. Один час бывает больше, а иногда и меньше суммы его
минут. А один день не всегда равен 24 часам.

2

Совы и жаворонки
Как внутреннее время управляет нами в течение
дня

Я встаю раньше жены — минимум на полтора часа. Если я бодро зову
ее сделать гимнастику, она молча прячется под одеяло. Когда я сажусь
за письменный стол, она сонно открывает газету. Но когда она вечером
хочет обсудить события дня, у меня уже слипаются глаза. Все попытки
подстроить наши ритмы жизни друг под друга заканчивались
неудачей. Выпитые литры кофе не бодрили ни ее по утрам, ни меня
вечером. Так мы — сова и жаворонок — счастливо живем бок о бок.
Пословица «кто рано встает, тому Бог подает» актуальна не для
всех, ведь от природы никуда не денешься. Внутренние часы, которые
открыл спелеолог Сифр и которые ведут нас в течение дня, задают
каждому его собственный ритм. Они не подчиняются ни пословицам,
ни приказам мозга, ни даже супругам. Программу, по которой живет
наше тело, определяют гены.
Время нашего организма, о котором пойдет речь в этой главе,
определяет все внутренние процессы. По его указке организм
регулирует артериальное давление, пищеварение и, прежде всего,
уровень нашей работоспособности в то или иное время суток. Время
определяет, в какие часы мы чувствуем себя хорошо, а когда мы
устаем, когда испытываем более сильное или слабое сексуальное
влечение. Внутренние часы влияют даже на то, крепкое ли у нас
рукопожатие и насколько нам хватает терпения, в какой момент можно
спокойно выпить без неприятных последствий в виде похмелья.
Соответственно, для каждого намерения есть правильный интервал
времени. Человек, живущий вопреки своему индивидуальному ритму,

тратит на многие задачи гораздо больше времени, чем требуется. Он
чувствует вялость и подавленность — зачастую не понимая истинной
причины такого состояния. Тело и душа постоянно страдают, если
человек заставляет их нарушать естественный ритм. Лишь в последние
годы медики начали понимать, какое сильное воздействие оказывает
неправильный распорядок дня на физическое и психическое здоровье.
Даже начало и конец нашей жизни подчиняются внутренним
часам. Дети в большинстве своем появляются на свет около четырех
часов утра. Смерть чаще всего наступает в пять утра.

Даже цветы знают свое время
Внутреннее время нашего организма определяет всю нашу жизнь, но
при этом мы с ним почти не считаемся. Возможно, оттого, что мы не
воспринимаем его непосредственно нашими органами чувств. Своим
экспериментом в пещере Мишель Сифр убедительно доказал, что
человек не способен считывать внутренние часы. Только когда человек
находится в состоянии возбуждения или полного изнеможения, ему
открывается понимание ритмов собственного организма.
В европейской культуре на протяжении столетий время
привязывалось только к тому, что показывает механический
циферблат. Возможно, это тоже причина того, что мы сильно
недооцениваем свое внутреннее время. По крайней мере, практически
мыслящим людям долгое время казалась фантастикой сама мысль, что
всеми процессами в организме может управлять какой-то природный
хронометр.
Еще триста лет назад естествоиспытатели обнаружили первые
доказательства того, что внутренние часы каждого живого существа
контролируют его в течение суток. В начале XVIII века французский
астроном Жан-Жак де Меран с восторгом рассуждал о своей мимозе:
растения на подоконнике поворачивали листья к солнцу в одно и то же
время. Было ли это воздействием света? Меран поставил мимозу в
темную комнату. Тем не менее растение все равно раскрывало листья
утром и сворачивало вечером. Как серьезный исследователь Меран
несколько раз повторял эксперимент. Результат всегда был
одинаковым. В 1729 году ученый сделал об этом доклад в Парижской

академии наук. Его публикация содержала смелый вывод: «Активность
растений связана с тем же тонким ощущением, которое позволяет
прикованному к кровати больному различать день и ночь». В те
времена богадельни располагались в темных подвалах.
Открытие Мерана облетело весь мир. Вскоре естествоиспытатель
Карл Линней, заметивший похожее поведение у других растений,
посадил у себя в саду цветочные часы. Двенадцать разных цветов,
раскрываясь и закрываясь, показывали время приблизительно с
точностью до получаса.
Разумеется, Меран с Линнеем не имели ни малейшего
представления о том, какие механизмы влияют на определение
времени у растений. Ученые и не подозревали, что благодаря
биологическим часам выявили одно из самых ранних изобретений
природы. Его можно видеть даже у эвглены, одноклеточного
организма. Эта кроха живет на Земле более миллиарда лет — гораздо
дольше цветковых растений. Если где-то в пруду плавает плотная
зеленая масса, значит, там поселились эти одноклеточные. В
генеалогическом древе природы эвглена находится у самого истока
длинной наследственной линии животного мира, хотя и обладает
многими качествами растений. Поэтому она может осуществлять
фотосинтез.
В местах, где река впадает в море, часто можно наблюдать
необычное шоу: когда уровень воды низкий, массы эвглен,
поднимающихся к свету, окрашивают воду в ярко-зеленый цвет. Но во
время прилива ничего подобного не видно. Эвглена закапывается в ил,
чтобы ее не унесло водой. Когда море опять уходит, одноклеточные
возвращаются к поверхности воды — и спектакль начинается заново.
Чувствуют ли эти примитивные создания приближение отлива и
прилива? Нет, поскольку эвглена двигается вверх-вниз независимо от
приливов и отливов. Если в стакан с эвгленами добавить речной воды
и ила и принести в лабораторию, одноклеточные будут каждые шесть
часов подниматься на поверхность и каждые шесть часов опускаться.
И хотя эвглены вполне могут обладать простым органом чувств,
воспринимающим свет (именно поэтому в немецком языке их
называют глазастики), перемещаются они не из-за смены света и тьмы.
Как и мимоза, эвглена даже в полной темноте двигается в том же
ритме. Значит, она самостоятельно поддерживает цикл своей простой

жизни. Фактически, внутри этого крохотного существа работают
биологические часы.

Тиканье миллионов часов
Человеческий организм состоит примерно из 100 триллионов клеток,
которые по размеру почти такие же, как эвглены. Это невероятно, но в
каждой клетке есть свои внутренние часы.
Этот хронометр действует по принципу песочных часов.
Знаменитые гены под названием Clock («часы») и Per («период»)
отвечают за то, чтобы клетка вырабатывала белок. Но когда количество
протеина превышает определенный порог, эти гены блокируются.
Механизм часов перестает работать. Как только песочные часы
«перевернутся», клетка, так сказать, опустеет — протеины
распадаются. Через некоторое время игра начнется вновь.
Производство белка возобновляется. Подобный полный цикл длится
ровно 24 часа и несколько минут.
Сведениям о том, что в каждой клетке тикают подобные часы,
молекулярная биология обязана любимому объекту ученых — мухамдрозофилам6. Их легко разводить и подвергать генетическим
вмешательствам. В последнее десятилетие ученые, изучая
биологические часы, встраивали в дрозофил ген светляков, который
заставлял мух светиться. Ген светоизлучающего вещества под
красивым названием «люциферин» исследователи соединили с
другими генами, которые отвечают за управление внутренними
часами.
Когда гены часового механизма соединились с генами светляков,
мухи начали искриться везде, где эти гены работают. У насекомых
светились самые невероятные области: не только голова, но и усики,
ножки, даже кишечник. Вскоре биологи обнаружили внутренние часы
и во многих клетках млекопитающих: в глазах, печени и особенно в
клетках, которые участвуют в формировании костей7.
Этому есть только одно объяснение: в каждой клетке скрыт
механизм определения времени. Поскольку клетки мухи и человека, в
принципе, устроены одинаково, человек тоже носит в себе миллионы
часовых устройств.

Но почему? Возможно, разбросанные по всему телу хронометры
являются давно устаревшим пережитком эволюции — как аппендикс у
человека. В простых многоклеточных организмах, у которых еще не
было нервной системы, каждая клетка должна была сама заботиться о
своем периоде покоя и бодрствования. Скорее всего, такое излишество
по-прежнему имеет смысл. Управлять организмом в течение суток —
настолько важная задача, что природа в целях безопасности встроила
его во все возможные места. Некоторые органы фактически
самостоятельно руководят своим дневным циклом8. В печени даже
имеются чувствительные элементы, которые способны обмениваться
информацией о времени с другими органами9. Американский генетик
Джей Данлэп сравнивает человеческий организм с огромным часовым
магазином, в котором одни часы тикают громко, а другие — почти
беззвучно.
Такое нагромождение создает новую проблему: даже самые точные
часы рано или поздно выходят из строя, если их не заводить. У
высших животных эту работу взял на себя особый центр в
промежуточном мозге. У человека эти центральные часы состоят из
пары нервных узлов размером с рисовое зернышко, которые находятся
в каждой половине мозга за переносицей, на два пальца глубже. Они
называются супрахиазматическим ядром. Это ядро управляет
практически всем организмом. Если оно разрушено опухолью
головного мозга, привычный распорядок дня у пациентов полностью
меняется. Они едят, ложатся спать и просыпаются в произвольное
время, а начать работать могут посреди ночи[3].
Здоровое супрахиазматическое ядро функционирует с невероятной
точностью. Пока дневной свет не оказывает действия на людей,
внутренний естественный «стимулятор» (биологические часы) с
периодом чуть больше 24 часов генерирует повторяющиеся
электрические сигналы. Сколько точно длится один биологический
день, зависит от того, что нам дала природа: у одних этот цикл
составляет 24 часа и 5 минут, у других на 30 минут дольше10.
Даже после смерти человека внутренние часы продолжают
работать. Если изолировать супрахиазматическое ядро от мозга и
хранить в растворе питательных веществ, оно еще несколько дней
будет подавать сигналы11.

Солнце настраивает внутренние часы
Итак, внутренние часы каждого человека отстают от чередования дня
и ночи на несколько минут. В природе это не является проблемой, ведь
любому существу для настройки своего хронометра необходимо
солнце. Для этого эвглене и дан глаз — а не для того, чтобы
любоваться солнцем. По яркости света одноклеточное существо
определяло, насколько солнце высоко, но главное — фиксировало
смену дня и ночи. И все равно биологические часы эвглены идут не
совсем точно (почти на 20 минут быстрее, чем у млекопитающих)12.
Но когда наступает новое утро, часы одноклеточного «встают» на
верное время. Как это происходит? Световой сигнал активирует
нейромедиаторы, которые замедляют или ускоряют реакции в клетке и,
следовательно, ход естественных песочных часов13.
У людей центральные биологические часы отнюдь не случайно
находятся там, где пересекаются оба зрительных нерва глаз. Так
супрахиазматическое ядро получает информацию сразу, как только
утренний свет попадает на веки. Когда вы находитесь в поздних фазах
сна, специальные сенсоры глаза особенно чувствительны к свету[4].
При этом неяркий свет не обязательно приведет к тому, что вы тут же
проснетесь. Вы нуждаетесь в утреннем свете, скорее, как в сигнале,
необходимом для подстройки времени организма под движение
солнца. В противном случае внутренние часы с каждым днем будут все
больше отставать.
Не должно ли в таком случае наше внутреннее время сбиваться,
когда наступает лето и солнце встает все раньше и раньше? Чтобы
смена времен года не влияла на наш сон, часы настраиваются и
вечером. В это время свет производит противоположное действие:
если светлая часть дня более долгая, чем ожидают биологические
внутренние часы, они замедляют ход. По утрам часы ускоряются,
вечером идут медленнее — так оба эффекта выравнивают друг друга.
Время покоя нашего организма длится примерно восемь часов, даже
если продолжительность дня меняется.

Почему люди делятся на жаворонков и сов

Выходные дни показывают, к какому хронотипу вы относитесь —
утреннему или вечернему. Одни без будильника весело выпрыгивают
из кровати. Другие снова зарываются головой в подушку, с
облегчением понимая, что можно не вставать. Продолжают дремать и
радуются тому, что смогут позавтракать ближе к обеду. Разница между
нами огромна: если бы люди следовали собственному ритму без
всякого внешнего влияния, одни ложились бы спать как раз в то время,
когда другие просыпаются. Мало кто говорит об этом так же открыто,
как Оскар Уайльд. Когда ирландского поэта попросили о встрече в
девять часов, Уайльд ответил: «Удивительный вы человек! Чтобы я в
такое время и не спал? Да я в пять уже в постели»14.
То, к какому типу людей вы относитесь, зависит от темпа ваших
внутренних часов15. Если им нужно 24,5 часа или даже больше, чтобы
завершить полный цикл, их каждое утро нужно выставлять. Лучше
всего это получается, когда утренний свет застает вас в самой ранней
фазе и сдвигает ваши внутренние часы. Поэтому если вы поздно
ложитесь спать и поздно встаете — значит, вы сова.
Если же ваш дневной цикл составляет примерно 24 часа, вы
встаете легко. Быстро бегущий хронометр у вас в голове должен
получить сигнал утреннего света в самую позднюю фазу сна. Иначе
внутренние часы ускорятся еще больше. Поэтому люди, которых
называют жаворонками, чувствуют себя бодрыми сразу после восхода
солнца — или даже до него.
С помощью света можно сопротивляться своей природной
предрасположенности. Когда жаворонки затемняют спальню, им
больше не нужно защищать свои внутренние часы от первых
солнечных лучей. А если они вдобавок гуляют на солнце во второй
половине дня или вечером, то замедляют внутреннее время и дольше
сохраняют активность вечером. Если вы, наоборот, сова, то хорошо бы
приучить себя спать без штор, а в первой половине дня гулять на
свежем воздухе. Так вы передвинете внутренние часы и спустя пару
дней по утрам будете чувствовать себе лучше. Но тем не менее
сместить естественный ритм нашей жизни мы можем только в
определенных границах.
Винить ночную птицу в том, что она утром не кипит энергией, так
же бессмысленно, как упрекать блондина в том, что у него светлые
волосы. Поскольку внутренними часами управляют гены, это свойство

личности переходит по наследству. Исследователи сна обнаружили
варианты определенных генов часового механизма, которые связаны с
повышенной бодростью по утрам16. Разумеется, механизм еще не до
конца изучен, ведь мрачность за завтраком нельзя объяснить
исключительно тем, что вы сова или жаворонок. Здесь работает набор
факторов, многие из которых до сих пор неизвестны. И совы, и
жаворонки, бесспорно, вступают в браки: у ранних пташек обычно
рождаются жаворонки, у сов такие же совы.

Когда лучше всего заниматься сексом
Когда становится светло, начинают работать центральные «часы» в
промежуточном мозге. Именно тогда запускается программа нового
дня. У жаворонков она начинается быстрее, у сов притормаживает. Но
основной ритм у всех людей одинаковый. Если вы ранняя пташка, ваш
день выглядит примерно так…
5:30 — стадия самого глубокого сна. Надпочечники выделяют
большую дозу гормона кортизола, который отвечает за состояние
возбуждения. По венам начинает циркулировать инсулин.
Артериальное давление падает: очень скоро вы проголодаетесь к
завтраку.
6:00 — сердце начинает биться быстрее. Давление и температура
повышаются.
7:00 — вы просыпаетесь, и, если вы мужчина, в вас может
проснуться сексуальное желание. Поскольку именно в этот момент
выделяется большое количество полового гормона тестостерона.
7:15 — скорее всего, вы почувствуете легкую подавленность. Это
тоже связано с гормональным балансом. Дело в том, что в вашем теле
по-прежнему циркулирует мелатонин, который настраивал организм
на темноту и сон. Он сдерживает высвобождение других гормонов:
например, серотонина и бета-эндорфина, которые отвечают за
приподнятое настроение. (Вот почему депрессия хуже всего
переносится по утрам.) Но в любом случае скоро начнут работать
гормоны настроения.
7:30 — хорошо бы вам точно знать, где стоит банка с кофе,
поскольку ваше сознание еще затуманено. Сейчас лучше всего удаются

простые механические действия: почистить зубы, побриться, намазать
бутерброд. Вам пора завтракать.
8:00 — ночной гормон мелатонин перестает вырабатываться. Ваше
мышление набирает обороты. Вы пытаетесь «подкормить» его чтением
газеты. Отхлебывая кофе, вы помогаете естественным процессам:
кофеин прежде всего стимулирует кору головного мозга и поднимает
настроение.
8:30 — дает о себе знать кишечник.
10:30 — мыслительная деятельность достигает высшей точки.
Сейчас вы решаете сложные задачи гораздо лучше, чем в любое другое
время суток. Фактически, только благодаря внутренним часам ваша
работоспособность может колебаться на 30%. Между вашим лучшим и
худшим часом разница такая, как если бы вы выпили три–четыре
бокала вина. Но даже если не брать в расчет алкоголь, мозг в течение
дня функционирует по-разному. В первой половине дня превосходно
работает логическое мышление, а после полудня вы лучше справитесь
с рутинными задачами17.
12:00 — у вас прекрасное настроение. Скажите спасибо гормонам
бета-эндорфину и серотонину, которые щедро выбрасываются в мозг.
Отлично работают мышцы, и ваш товарищ почувствует это, ведь ваше
рукопожатие гораздо сильнее, чем в другое время дня. Силу
рукопожатия ученые измерили18. Когда вы ощущаете нетерпение, вы
чаще барабаните пальцами по столу. Из-за этого вам кажется, что
время бежит быстрее. Ощущение времени возникает из чувства
движения. Вы проголодались.
14:00 — возбуждение спадает. Вас клонит ко сну. Почему после
обеда мы каждый раз чувствуем усталость, для науки до сих пор
загадка. Исследования показывают, что пищеварение не имеет к этому
никакого отношения — это подтвердят все, кто в обед съедает лишь
бутерброд. В общем, если вы должны в это время прочесть доклад и
видите равнодушные лица, вполне вероятно, дело не в докладе.
14:30 — самое время для сиесты. Но, к сожалению, вы как человек
работающий не можете себе позволить чуточку вздремнуть. Хотя на
пользу пошел бы даже короткий сон. Ученые из NASA доказали, что
короткий
сон
после
обеда
повышает
внимательность,
работоспособность и настроение19. Достаточно и 20 минут.
Гениальный способ короткой сиесты изобрел Сальвадор Дали. Перед

тем как заснуть, он зажимал связку ключей между указательным и
большим пальцем, и просыпался, когда ключи падали на пол.
15:30 — вы постепенно возвращаетесь к активной жизни.
16:00 — скорость реакции замедляется. Если вы печатаете на
клавиатуре, то сейчас вы делаете это быстрее, чем в первой половине
дня, но совершаете больше ошибок. Лучше всего вы сейчас
справляетесь с простыми задачами. Многие лучше запоминают те
факты, с которыми они сталкиваются вечером. Об этом
свидетельствует исследование, проведенное среди английских
школьников. (Может, домашние задания не так уж бесполезны?20)
Колебание умственной активности в течение дня, очевидно, является
свойством мозга. Моллюск аплизия, обладая абсолютно простой
нервной системой, в одно время суток учится реакциям испуга более
успешно, чем в другое21.
17:00 — самое время для спорта. Температура тела поднимается.
Двигательная активность высока, мышцы сильны, сердце и легкие
работают максимально продуктивно. Приятное побочное действие
тренировок: если вы в это время потеете, температура тела примерно
через шесть часов падает интенсивнее, что облегчает засыпание.
18:00 — обостряются ваши вкусовые ощущения.
19:00 — о чем тут вообще говорить? Самое время для бокала
хорошего вина! Организм лучше всего переносит алкоголь ранним
вечером, ведь так быстрее выветривается хмель. К восьми часам
печень достигает пика активности. Она вырабатывает фермент под
названием
алкогольдегидрогеназа,
который
расщепляет
и
обезвреживает алкоголь. Поэтому токсины аперитива к ужину
сохраняются в теле не так долго, как после стопочки в полночь. Во
втором случае вам не избежать похмелья на следующее утро.
20:00 — мозг еще способен на рутинные задачи вроде сортировки
документов — при условии, что с вином вы уже закончили.
21:00 — происходит первый выброс мелатонина, который готовит
организм ко сну. Температура тела падает.
22:00 — внимательность снижается, настроение ухудшается.
23:00 — для большинства людей лучшей сказкой на ночь будет
секс. Американский хронобиолог Джон Палмер в своей работе «Ритмы
дня и недели в совокуплении людей»22 утверждает: «В 66% половые
акты происходят между 22:00 и 1:00. В 38,6% случаев женщины не

достигают оргазма. Если бы половые акты начинались раньше, эта
цифра была бы ниже».
Но этот распорядок дает вам лишь примерное представление о том,
как внутренние часы организма влияют на ваш день. Собственный
ритм вы можете определить экспериментально — меняя привычный
распорядок дня.
Показания внутренних часов у вас наверняка будут немного
отличаться от того, что написано выше, поскольку это всего лишь
средние показатели. Ритм меняет не только генетическая
предрасположенность, но и внешние обстоятельства: путешествия,
болезни, перемена планов, работа, семья и друзья.

Почему подростки — совы?
В любой школе можно увидеть пример того, как человек живет вразрез
со своими внутренними часами. Мальчики и девочки сидят за своими
партами, но первые уроки проходят для них в целом неэффективно —
и это является следствием распорядка дня, который совершенно не
подходит подросткам.
Если маленькие дети чуть свет выдергивают родителей из кровати,
то жизненный ритм подростков смещается в более позднюю фазу.
Почти все подростки — ярко выраженные совы. Точно не известно,
почему так происходит, но ночной гормон мелатонин у 18-летних
вырабатывается начиная с 23:00, поэтому потребность во сне,
соответственно, наступает позже23. Но родители и учителя, видя с утра
сонные лица подростков, ругают их не за это, а за то, что они всю ночь
развлекались. Хотя, скорее, ночные дискотеки являются следствием
того, что молодежь по вечерам просто не устает. Даже в отдаленных
районах, где на ночную жизнь нет и намека, подростки гуляют ночами
на улицах, а утром, конечно, засыпают на уроках. Как только они
пересекут двадцатилетний рубеж, то снова будут бодрыми по утрам —
пока однажды, в пожилом возрасте, не превратятся в совсем ранних
пташек. Есть теория, что с годами организм вырабатывает меньше
мелатонина24.
Несмотря на все более частую критику, школы по-прежнему не
уделяют ни малейшего внимания биологическому ритму мальчиков и

девочек. Занятия начинаются в восемь, иногда раньше, иногда позже.
Внутренние часы подростков в этот отрезок времени настроены на
ночь, поэтому на первых уроках дети все равно только физически
присутствуют в школе. Провели такой эксперимент: в американском
городе Миннеаполисе ученые убедили родителей, политиков и
учителей в том, что привычки детей биологически обоснованны.
Начало уроков сместили на 8:40, в некоторых средних классах даже на
9:40. Успехи учеников заметно повысились: они стали приносить
домой отметки примерно на балл выше. Аналогичный опыт в других
американских городах привел еще и к снижению заболеваемости25.
Результаты оказались настолько впечатляющими, что Конгресс в
Вашингтоне принял общенациональный закон: школы, которые
смещают начало учебного дня, получают вознаграждение в 25 000
долларов26.

Грустить в полумраке
У Оноре де Бальзака, одного из величайших французских писателей,
был такой график: в 18:00 он ложился в постель, спал до полуночи,
затем вставал и надевал рабочий костюм — белую монашескую рясу и
золотую цепочку, на которой висел нож для резки бумаги. Затем он
варил очень крепкий кофе и выпивал две чашки. Он писал вороньим
пером при свете свечи по 15, а иногда и по 24 часа. Каждые шесть
часов Бальзак принимал новую порцию «тахикардийного кофе»,
который, по его словам, «заставлял мысли маршировать, как
батальоны». Таким способом он написал более 90 романов. И все же
его большой цикл «Человеческая комедия» остался незаконченным.
Каким бы еще произведением Бальзак обогатил мировую литературу,
если бы он относился к себе менее жестоко? Писатель умер в возрасте
всего 51 года.
Наши внутренние часы ориентируются на свет, как мимоза
господина де Мерана, но мы ведь давно перенесли свою жизнь в дома.
А там не так светло. Экспонометр не обмануть: он показывает, что у
нас дома за оконными стеклами в 50 раз меньше света, чем на улице в
солнечный день. Лампы не очень помогают: электрическая лампочка в
10 раз слабее того света, что за окном. Несмотря на это, естественный

хронометр у нас в голове реагирует на слабый свет — с первыми
лучами наш организм готов к пробуждению27. Поэтому, чтобы часы
организма работали надежно, в течение дня нашим глазам нужно
давать определенный минимум освещения.
Его не хватает многим людям, которые проводят время в закрытых
помещениях. Утром вы садитесь в машину или спускаетесь в метро,
потом эскалатор поднимает вас из подземного мира прямо в офис. С
биологической точки зрения большинство офисных клерков живут во
тьме. В результате из-за недостатка света часы нашего тела не
перестраиваются должным образом. Естественные ритмы организма
ослабевают. Самыми частыми последствиями становятся нарушения
сна,
снижение
работоспособности,
подавленность.
Список
заболеваний, в которых врачи винят нездоровый или неправильно
выстроенный ритм дня, в последующие годы наверняка вырастет —
научные исследования на эту тему уже начались[5].
В одной только Германии миллионы людей, помимо всего прочего,
страдают от неправильного суточного ритма. И это подтверждается
тем, как эффективно на определенные виды депрессии влияет свет.
Лечение состоит только в том, чтобы полчаса–час в день сидеть перед
специальным светильником, мощность которого в 100 раз превышает
мощность обычной электрической лампы. Несколько таких сеансов —
и внутренние часы восстанавливаются, а настроение поднимается.
Такую светотерапию врачи назначают прежде всего тем пациентам,
которые осенью реагируют на укорачивающийся день резким спадом
настроения. Однако последние исследования показывают, что такое
лечение помогает больным не только с сезонной депрессией, но и с
более тяжелыми ее формами. Как правило, врачи назначают
светотерапию вместе с лекарственными препаратами, что ускоряет
выздоровление. Иногда подавленное состояние лечится одним только
светом — когда очевидно, что больные в повседневной жизни
получали его слишком мало28. Возможно, они никогда бы не
погрузились в депрессию так глубоко, если бы более интенсивно
использовали дневное время.

Выбор между «богатым и уставшим» и «здоровым и бодрым»

Если человек живет наперекор своим внутренним часам, больше всего
страдают тело и душа. Однако у работающих посменно нет другого
выбора. Рабочие на конвейере или врачи выходят на работу поздно
вечером и ложатся спать с восходом солнца. Их организм
изнашивается, как у писателя Бальзака. За это они платят свою цену.
Нарушения сна, сердечно-сосудистые заболевания и несчастные
случаи на производстве встречаются у них гораздо чаще, чем у людей
с обычным ритмом дня и ночи. И, конечно, их продуктивность ночью
минимальна.
Правильно подобранное освещение может сделать жизнь по
крайней мере сносной. Хронобиолог из Мюнхена Тилль Реннеберг
провел эксперимент на заводе Volkswagen в Вольфсбурге, где рабочие
круглые сутки собирают автомобиль Volkswagen Golf. Ученый
попросил установить в нескольких цехах специальные лампы, которые
светят очень ярко и отбрасывают тени, как при дневном освещении. По
словам рабочих, они стали чувствовать себя лучше, бодрее, совершали
меньше ошибок и реже уходили на больничный29. Также Реннеберг
измерил у них в крови концентрацию гормонов мелатонина и
кортизола и убедился, что их внутренние часы начали точнее
совпадать с рабочим ритмом.
Однако успех оказался не таким большим, каким мог бы быть.
Рабочие были не очень готовы прислушиваться к ритму своего
организма. Чтобы внутренние часы работающих ночью могли
адаптироваться к искусственному свету, нужно было проработать в
течение примерно двух недель подряд. За ночные смены больше
платили, но почти никто не хотел работать ночью так долго. Как
только организм рабочих привыкал к новому ритму, они переходили в
дневную смену, а потом снова возвращались к ночной сборке. Тем
самым они добровольно перегружали свой организм, их можно было
сравнить с пассажирами реактивного лайнера, которые проводят
неделю сначала в Лос-Анджелесе, а затем на неделю перелетают во
Франкфурт-на-Майне.
Коллектив к тому же был не особенно заинтересован в том, чтобы
их личный ритм дня и ночи и естественную потребность во сне
изучали с помощью опросников. Врачи завода рекомендовали
жаворонкам полностью перейти на раннюю смену, а тем, кто долго не
может уснуть, — на позднюю. Но рабочие опасались потерять доступ

к прибыльным ночным сменам. Они предпочли работать, не обращая
внимания на свои внутренние часы.
Как и большинство из нас, работники завода Volkswagen считали,
что время — это лишь то, что показывает циферблат часов. И, конечно,
человек, для которого один утренний час просто равен одному
вечернему, предпочтет работать в смену, где больше платят. Идею о
том, что каждый живет согласно собственному внутреннему ритму,
автослесари не приняли.

Пора позволить себе время «на заказ»
Когда я был маленьким, общий дневной ритм воспринимался как
нечто естественное. Обычный офисный работник вставал в половине
седьмого, делал зарядку, которую транслировали по радио, и с девяти
до пяти находился в офисе (пока его жена занималась домом и
детьми). Покупкам было отведено время до половины седьмого, а в
восемь все собирались смотреть вечерние новости по телевизору.
До индустриализации люди планировали день, ориентируясь на
движение солнца, потом началось господство контролируемого
рабочего времени. Этого могли избежать разве что деятели искусства,
профессора и аристократы. Они жили вольготно по своему личному
ритму. И это шло на пользу их продуктивности. Гёте начинал работать
с четырех до пяти часов утра, до восхода солнца, Томас Манн тоже
рано садился за письменный стол. А вот Альберт Эйнштейн был
известным соней.
Лишь в последние годы мы стали более свободны. Толпы рабочих,
которые по утрам устремляются к воротам предприятий, а вечером из
них выходят, становятся все меньше. Все больше людей зарабатывают,
сидя у себя дома с ноутбуком, и начальники не спрашивают, в какое
время они это делают. И даже на сохранившихся крупных заводах,
таких как Volkswagen, администрация в своих собственных интересах
начинает с вниманием относиться к внутренним часам своих
работников.
Большую часть необходимых задач мы способны выполнять почти
в любое время. Еще 15 лет назад банковский перевод можно было
совершить только в определенное время днем. Сегодня мы оплачиваем

счета в онлайн-банке и заказываем еду в интернете даже глубокой
ночью.
Конечно, у такой свободы есть не только плюсы. С 1993 года в
Германии количество работающих посменно выросло с 3,6 до 5,7
миллиона человек[6]. А сотрудники розничной торговли жалуются на
поздние вечерние смены или работу по выходным. Прежде всего,
конечно, это становится проблемой для женщин с детьми: не в
последнюю очередь из-за того, что в других сферах — в детских садах
или в офисе мужа — по-прежнему нет гибких графиков работы.
И все же на сегодняшний день у большинства населения развитых
стран впервые в истории появилась возможность следовать
собственному внутреннему ритму. Никогда прежде мы не зависели так
мало от давления природы и общества. Но этой новой свободе мы пока
не доверяем. Мы ведем себя как выздоровевшие пациенты, которые
снова могут ходить, но скучают по костылям. Мы по-прежнему
воспринимаем время как тирана, который управляет нами извне, — и
не осознаем, что его ритм внутри нас самих. Одной из причин является
то, что мы недостаточно хорошо знаем устройство наших внутренних
часов и не доверяем ритму, который сам собой возникает внутри нас.
Поэтому мы проводим наши дни так, будто они — продукция
массового производства. А ведь мы спокойно могли бы позволить себе
костюм на заказ.

P. S.
Тот, кто проводит дни и ночи в соответствии с временем своего
организма, живет намного легче. Впрочем, мы зачастую сами не знаем,
когда именно наступают наши «сильные» и «слабые» часы. Чтобы
улучшить свой распорядок дня, необходимо задать себе следующие
вопросы. Когда я просыпаюсь, если не завожу будильник? Сколько мне
нужно времени, чтобы окончательно проснуться? Какие дела мне
проще даются днем, а какие вечером? Есть ли закономерности в
изменении моего настроения в течение дня? Что произойдет, если я
приеду на работу на час раньше или уеду на час позже?
Существует поразительное количество дел, для которых можно
найти более подходящее время. Просмотр электронной почты в начале

дня может принести больше пользы в том случае, если вы сова и еще
не до конца проснулись, хотя уже пришли в офис. Звонки хорошо
перенести на спокойное послеобеденное время. Возможно, настроение
вам поднимут регулярные прогулки в полдень или вечером.
Поэкспериментировав, вы найдете удобный вам ритм. И осознаете, что
каждый час имеет свое особенное предназначение.
Можно, конечно, не заходить так далеко, как ученые
Балтиморского университета, рекомендующие новую стратегию
улучшения
сексуальных
отношений.
Мужчины,
которые
устанавливали будильники на два часа раньше восхода солнца и сразу
же пользовались удачным моментом, демонстрировали феноменальное
повышение сексуальной активности. Моя жена могла бы это оценить.

P. P. S.
Выходите на дневной свет.

3

Чувствовать секунды
Происхождение внутреннего времени

Вы когда-нибудь видели, как в парке занимаются гимнастикой тайцзи?
В каждом движении — несколько глубоких вдохов и выдохов и только
потом — следующий шаг. Такой неторопливый темп не увидеть даже
при замедленной съемке. «Бойцы с тенью»[7] словно переходят в
другое агрегатное состояние — в замедленный модус бытия, в котором
время не играет серьезной роли. Мастера этого китайского боевого
искусства утверждают, что тайцзи изменяет их восприятие времени.
Это могут почувствовать и зрители, наблюдая за ними, — через
некоторое время «бойцы с тенью» словно затягивают их в свой более
спокойный мир.
То, что между нашим чувством времени и тем, как мы двигаемся,
существует тесная связь, в Китае давно известно. Существует
классический свод правил тайцзи, в котором мастер Ян Чэнфу,
умерший в 1936 году, передал свое знание ученикам: «Ищи покой в
движении и движение в покое».
Западные спортсмены тоже знают этот принцип. По словам
Джимми Коннорса, легендарного американского теннисиста, он часто
во время турниров достигал, как он это называл, «трансцендентного
состояния». В эти моменты все вокруг него замедлялось — и эта
способность открыла Коннорсу путь к победам на Уимблдоне. Ему
казалось, что мячик огромного размера и он свободно парит над
сеткой. А у него — невероятное количество времени, чтобы рассчитать
следующий удар.

В плену болеро

А еще при помощи движений можно управлять чувством времени. Но
как? Чтобы ответить на этот вопрос, сначала проанализируем, как у
нас внутри появляется ощущение течения секунд. Биологические
часы, как бы важны они ни были для суточного ритма, не могут за это
отвечать. Они управляют нами в течение суток, но определить время
по ним мы не можем, как уже доказал Мишель Сифр в своем
эксперименте в пещере. Следовательно, существует другой механизм,
который измеряет более короткие промежутки времени. Но и это
ощущение должно исходить от тела, иначе мы не могли бы так легко
изменять его через движение. Науке понадобилось больше 150 лет,
чтобы понять эту взаимосвязь. В данной главе мы рассмотрим, на чем
основано восприятие времени — феномен, который я называю
«внутренним временем».
Как вообще возникает чувственное восприятие? Ответ довольно
прост: мы видим, что небо голубое, а клубника красная, потому что у
нас в глазах есть чувствительные элементы, воспринимающие разные
волны света. Одни реагируют на волны длиной 430 нанометров,
которые излучает небо, и дают сигнал «голубой». Другие ловят волны
размером более 600 нанометров и позволяют видеть красный. Мы
сразу отличаем теплое от холодного, громкое от тихого, сладкое от
кислого — потому что в нашем распоряжении есть соответствующие
сенсорные клетки.
Со временем дело обстоит иначе. Вы осознаете, что за время
чтения этих строк прошел совсем крохотный промежуток вашей
жизни. Но если спросить, как долго вы смотрели на последний абзац,
вы задумаетесь. А результат будет не совсем соответствовать тому, что
показал бы секундомер.
Ученые долго не могли поверить, что наш организм оснащен
сенсорами тепла и холода, цвета, вкуса и запаха, но именно для
ощущения времени таких нет. Этот орган никак не обнаруживался
внутри нашего тела. Исследователям приходили в голову самые
разные идеи о том, где могут находиться центральные часы,
отсчитывающие секунды и минуты. Например, венский физик Эрнст
Мах предположил, что биологический хронометр находится в наших
ушах30. Как иначе, спрашивал Мах, при прослушивании музыки
возникает чувство ритма? Мах не был фантазером, он совершил
важные открытия в области звука, равновесия и свойств пространства.

Для своей идеи о «часах в ухе» он не нашел дополнительных
доказательств, и еще его остановил тот факт, что глухие воспринимают
время точно так же, как слышащие.
Наступил 1865 год. Новая идея появилась у Карла фон Фирордта,
физиолога из Тюбингена, которому мы обязаны появлением первого
измерителя артериального давления: если мы не знаем, что и где в
организме измеряет время, может быть, мы можем понять, как это
происходит. Фирордт начал эксперименты. Вручил своему ассистенту
секундомер и гонг. Он должен был ударить два раза, не сообщая
ученому, сколько времени прошло между двумя ударами. Фирордт
постарался максимально точно воспроизвести этот промежуток,
полагаясь только на свои ощущения. Так он обнаружил, что
промежутки до трех секунд мы воспринимаем как более длинные, а
продолжительные, наоборот, укорачиваем — как будто в нашей голове
короткие временные отрезки удлиняются, а длинные сжимаются31.
Пять лет спустя Вильгельм Вундт, который основал в Лейпциге
первую в истории психологическую лабораторию, изобрел устройство
для исследования чувства времени — «такт-аппарат»32. Прибор
напоминал нечто среднее между музыкальной шкатулкой и
передатчиком Морзе и неприятно тикал, а его скорость и громкость
Вундт мог устанавливать самостоятельно. Каков был результат
эксперимента? Когда человек слышал равномерное тиканье, но его
громкость увеличивалась, он думал, что звук ускоряется. Вот так легко
можно обмануть чувство времени.
Морис Равель наверняка знал об этом эффекте, когда в 1928 году,
спустя сорок лет после Вундта, написал «Болеро». Знаменитая
композиция, которая состоит из многократно повторяющейся
мелодии — это как раз тот самый «такт-аппарат» для оркестра. Сам
композитор называл свое произведение «оркестровым упражнением
без музыки». Менялись только громкость и звучание. В течение
четверти часа, от почти беззвучного начала до фортиссимо в конце,
звук обретал все большую насыщенность. В партитуре специально
было указано, что темп нужно держать неизменным. Говорили, будто
Равель дико злился, если дирижер ускорял темп. Тем не менее
слушателям кажется, что танец становится все быстрее и быстрее, —
однообразие музыки буквально гипнотизирует.

Метроном в голове
Данный феномен ученые смогли объяснить лишь с появлением
компьютерного томографа. Такой аппарат есть в любой крупной
больнице. Обычно врачи используют его для снимков внутренних
органов, чтобы диагностировать переломы или раковые опухоли.
Исследователи мозга используют отдельный тип этого аппарата —
позитронное излучение или магнитно-резонансный томограф. С его
помощью они видят, как работает головной мозг. Считается, что
усиление кровотока в определенных его областях указывает на то, что
серые клетки в этом месте испытывают напряжение. Данная методика
развивается так стремительно, что за последние годы мы чуть ли не
ежемесячно получаем новую информацию о наших чувствах и мыслях.
Чтобы изучить ощущение времени, участникам эксперимента,
например, показывали друг за другом две картинки, быстро
вспыхивающие на экране. После этого испытуемые должны были
сообщить, какую картинку, по их оценке, они видели дольше. В это
время томограф замерял активность мозга.
Почти
во
всех
экспериментах
обе
половины
мозга
демонстрировали особую активность и обе были связаны с ритмом и
движением. Единственной зоной, которая явно участвовала в
ощущении времени, оказался мозжечок. Он расположен в задней части
головного мозга, как своеобразный рюкзачок — там, где спинной мозг
переходит во внутреннюю часть черепа. Обычно мозжечок управляет
движением и берет на себя значительную часть работы головного
мозга. Прежде всего он отвечает за те движения, которые часто
повторяются — например, когда мы переставляем ноги при беге.
Мозжечок руководит порядком команд, которые поступают в мышцы
через спинной мозг, в то время как сознание может быть направлено на
что-то другое. Без разделения обязанностей между мозжечком и
головным мозгом мы бы никак не смогли одновременно ходить и
разговаривать.
Второй центр, который играет важную роль в ощущении времени,
находится в нижней части головного мозга. Речь идет о группе ядер,
которые называются базальными ганглиями. Прежде всего эта зона
нужна нам для сложных, не совсем повседневных движений —
например, когда мы продеваем нитку через игольное ушко. Базальные

ганглии производят электрические колебания, которые поступают
через промежуточные станции во многие другие центры мозга. Таким
образом, создается своего рода такт, с помощью которого мозг
координирует взаимодействие мышц.
Не будь этой тонкой наладки, мы бы вряд ли могли двигаться, не
говоря уж о том, чтобы играть в настольный теннис. В пинг-понге рука
игрока со скоростью 50 км/ч отбивает мяч, который летит со
скоростью до 200 км/ч. Если игрок не будет контролировать свой удар
с точностью до тысячной секунды, то проиграет очко противнику.
Пройдите несколько шагов в замедленном темпе, и вы
почувствуете, как четко нужно держать ритм даже в самых, на первый
взгляд, простых движениях. Если вы сосредоточитесь на ощущениях
своего тела, вы поразитесь, как разнообразны движения мышц. В беге
принимают участие около 60 мышц, и если к каким-то из них поступит
сигнал действия в неподходящий момент, вы рухнете. Ведь каждый
шаг начинается как падение, которое мускулатура должна тут же
подхватить.
Что касается источника ритма у нас в голове, он достоин
восхищения — и при этом является древнейшим наследием наших
предков из животного мира. Без четкого ритма ни обезьяна, скачущая с
ветки на ветку, ни птица в полете не имели бы существенной
продолжительности жизни. Даже среди водных животных существуют
настоящие артисты вроде рыбы-брызгуна, обитающей в реках
тропических мангровых лесов. Эта рыба способна сбивать
стремительно пролетающих мимо насекомых струей воды, которая
может достигать до двух метров высоты. Брызгуны поражают при
этом такой точностью, о которой Джимми Коннорсу остается только
мечтать.

Время — это движение
Но почему природа не наделила нас собственным чувством времени,
вместо того чтобы прибегать к управлению мускулатурой посредством
«метронома»? Подобный биологический хронометр, в который верил
венский физик Мах и многие другие ученые, легко представить. Он
мог бы работать как кварцевые часы: импульсы от нейронов, которые

использовались бы исключительно для определения времени,
учитывались бы как удары маятника. Если бы в голове был
безошибочный сигнал времени, никому бы не пришлось носить
наручные часы.
Однако живые существа развивались не по идеям изобретательных
инженеров. Эволюция консервативна. Если однажды она получает
решение проблемы, то в дальнейшем использует именно его в
большинстве случаев. Архитектурный проект эволюции передается от
поколения к поколению, от одного вида к следующему и при
возникновении новых задач меняется мало. Пока старый принцип еще
хоть как-то пригоден, его используют даже там, где возникает полный
хаос и было бы гораздо эффективнее создать новую конструкцию.
По мере того, как мозг животных становился все более
эффективным, их поведение усложнялось. Меткости при охоте на мух
было уже недостаточно. Мышь, например, можно научить, что еда
появляется через определенный промежуток времени, — и она будет
ждать этот момент. Когда в какое-то мгновение естественной истории
появилась задача управлять подобными реакциями, возник метроном
движений. Эволюция просто использовала его, и так продолжается до
сегодняшнего дня. Если бы часовые мастера начиная с античных
времен придерживались подобной тактики, мы бы сегодня
регулировали движение воздушного транспорта песочными часами
высокой мощности.
Чувство движения и чувство времени неразрывно связаны друг с
другом. Если одно нарушается, с другим, как правило, тоже
начинаются проблемы. Люди, у которых из-за инсульта или опухоли
пострадал мозжечок, часто испытывают большие трудности с
ощущением времени. У них не получается ни отстучать пальцем
простой ритм, ни определить, какой из двух временных интервалов
более длинный33. Пациенты с болезнью Паркинсона, которые
страдают из-за дефекта базальных ганглиев, помимо тремора борются
с путаницей времени. Для мозга время и есть движение.

Искаженное восприятие минут

И этим объясняется то, почему мы иначе воспринимаем время, когда
двигаемся необычно быстро или медленно. У «бойцов с тенью»,
занимающихся тайцзи, и профессиональных теннисистов меняется
темп окружающего мира, поскольку меняется скорость внутри них
самих. Этот механизм может запуститься, даже когда мы просто
наблюдаем за ними. Мозг как бы виртуально повторяет действия,
которые мы видим[8]. По этой причине сложно оставаться
безучастным на спортивных соревнованиях: нейроны мозга подают
зрителям Уимблдона сигналы, как будто болельщики сами на корте. И
это искажает восприятие времени.
Именно на этом построены экшн-сцены в фильмах вроде
«Матрицы», где главный герой избивает противника в замедленном
темпе. Зритель словно попадает в тело Киану Ривза, и время для него
начинает течь в непривычном темпе — эффект, который сумел выявить
американский нейробиолог Дэвид Иглмен.
Но если вы не занимаетесь тайцзи, вряд ли какое-то ваше движение
длится дольше пары мгновений. Идем ли мы, пишем или режем лук —
почти все действия продолжаются самое большее три секунды, а
большинство и того меньше. Затем процесс повторяется или меняется
на другой. Но если ощущение времени основано на управлении
движениями, которые самое позднее через пару секунд становятся
прошлым, как нам воспринимать более длительные временные
промежутки?
Природа и здесь нашла решение. В мозге существуют центры,
которые регулируют последовательность отдельных движений и таким
образом организуют более длительные промежутки времени.
Сокращенно их называют ДМО, полное название — дополнительная
моторная область. Эта зона мозга расположена под теменем и
выступает как менеджер управления движением. Здесь решается, когда
и что мы делаем. Благодаря этой зоне мозга мы, когда готовим еду,
сначала достаем лук из шкафа, держим его в руке, а потом другой
рукой достаем нож — и не наоборот. Как показывают измерения
томографа, ДМО играет в восприятии времени важную роль. Чем
дольше длится фаза, тем значимее становится работа этих центров. По
всей видимости, они создают своего рода воображаемую временную
шкалу, по которой выстраиваются события34. Так возникает чувство
«до» и «после» — основа ощущения текущего времени.

Оркестр в черепной коробке
В какой ситуации вы ждете дольше: перед красным сигналом
светофора, когда вы только что пропустили зеленый, или пока кипит
вода для чая? Если вам кажется, что приготовление чая занимает
больше времени, вы себя обманываете. Электрическому чайнику
нужно 90 секунд — как раз столько в среднем длится фаза светофора.
Наш мозг четко, до сотой доли секунды управляет нашими
движениями, но нам трудно оценивать время и называть его
длительность. Наш разум, похоже, не очень приспособлен для этого.
Тем не менее мы сразу замечаем, когда красный на светофоре горит
дольше обычного. Наш внутренний водитель начинает нервничать. Но
что невероятно: временные промежутки, к которым мы когда-то
привыкли, мы способны распознавать с удивительной точностью35.
Чем это объяснить? Одного нашего внутреннего метронома
недостаточно, чтобы измерять время. Нужен часовой механизм,
который считает колебания, и цифровая шкала, показывающая ход
времени. Как мозг совершает этот вычислительный подвиг, еще не до
конца известно36. Но догадки есть.
Согласно блистательной гипотезе американского исследователя
мозга Уоррена Мека, определенные события — например, смена
сигналов светофора — оставляют нечто вроде временной отметки37.
Это возможно потому, что в мозге одновременно совершают колебания
огромное количество метрономов. И каждый тикает в своем темпе.
Получается, у нас в голове играет концерт тысячи разных ритмов.
Когда в оркестре одновременно играет большое количество
инструментов, возникает гармония. Вместе музыканты создают звуки,
которые один человек не смог бы извлечь из своего инструмента.
Примерно так происходит и с мозгом. Даже два разных часовых
механизма сообща создадут один неизвестный ритм. Представьте, что
на басовом барабане отбивают более медленный ритм, а на другом
барабане побыстрее. Поскольку ритмы разные, звуки двух
инструментов будут совпадать редко. Но когда это все-таки
происходит, звук получается двойной. Если обратить внимание на эти
двойные звуки, вы заметите, что они повторяются через одинаковые
промежутки времени (потому что каждый из барабанов по
отдельности тоже бьет равномерно). И тогда можно будет услышать

новый ритм — гораздо более медленный, чем у каждого отдельно
взятого барабана. Вот вам и новая временная шкала.
А теперь присоединим еще один барабан. Теперь в оркестре вы
слышите четыре новые временные шкалы. Получается, есть разные
двойные звуки и тройной звук, когда все барабаны зазвучат вместе. И
после этого аккорда каждый возвращается к собственному ритму.
Если добавить еще голоса, количество возможностей резко
возрастает. В головном мозге заиграет оркестр из тысяч инструментов,
из миллионов различных временных шкал на выбор. Таким образом
для любого временного отрезка, который нужно измерить, можно
подобрать подходящий аккордовый ритм. Соответственно, чтобы дать
сигнал о завершении фазы работы светофора, нейроны должны просто
подождать, пока этот аккорд снова не прозвучит. В нервной системе
омаров действительно была обнаружена схема, которая работает
именно так38.
А человеческий мозг так же измеряет время? Согласно теории
Мека, мы моментально замечаем, когда длительность сигналов
светофора меняется, но все равно не можем сказать, сколько времени
это занимает. Согласованная работа внутренних ритмов в голове
создает нечто вроде природного таймера, который сигнализирует, когда
заданный промежуток времени истекает. Однако таймер измеряет
только промежуток, на который его заранее настроили. Он не поможет
понять, сколько сейчас времени.
Подавать сигнал истечения заданного срока довольно просто.
Серые клетки всего лишь должны вспомнить аккорд, ритм которого
соответствует, к примеру, фазе светофора. Когда аккорд звучит снова,
время истекает. Но сколько именно прошло — 89, 91 или 96 секунд?
Чтобы ответить на этот вопрос, мозгу необходимо выучить все
потенциальные временные интервалы прозвучавших аккордов — а это
невозможно. Так что неудивительно, что мы постоянно ошибаемся при
определении времени.
В этом смысле наше управление временем не так уж сильно
отличается от того, что есть у животных. Например, голуби, крысы и
обезьяны привыкают к тому, что им дают корм через определенные
промежутки времени, поэтому в нужный момент они уже стоят в
ожидании. Задержку они тоже могут заметить. Но, безусловно, им, как
и нам, не хватает централизованного измерителя времени — шкалы

минут, которые мы могли считывать независимо от конкретных
событий.

Искусство приготовления гуляша
Короткие промежутки времени связаны с движением и ритмом. Когда
речь идет о более длительных периодах, мы прежде всего думаем об
изменении. Причина этого кроется в особенностях программирования
мозга.
Если говорить о секундах, мы возвращаемся к алгоритмам, которые
управляют движениями. Они включаются на автомате. Когда мы
бежим, мы не должны думать о движениях ног. При этом секундомер
работает независимо от сознания. Мы не должны обращать на него
никакого внимания. В ходе экспериментов испытуемые распознавали
временные отрезки, отличавшиеся друг от друга на сотую долю
секунды, одновременно с решением головоломок39.
Тем не менее движения длятся не так долго. И сам временной
горизонт
схем
ДМО,
который
позволяет
совершаться
последовательным событиям, составляет менее одной минуты. То есть
только с нашими средствами управления движением, мы бы даже не
смогли прикинуть, сколько времени нам понадобится, чтобы мелко
нарезать и обжарить лук.
Для этого нам нужна память. Самый быстрый и, вероятно,
важнейший вид памяти для повседневной жизни — кратковременная
память, которая возникает благодаря деятельности серых клеток
головного мозга. Она держит наготове информацию, необходимую для
осуществления текущих задач. Когда вы готовите гуляш,
кратковременная память знает, что после нарезки лука нужно достать
мясо из холодильника, и помнит, куда вы поставили кастрюлю. Таким
образом вы пересекаете порог настоящего и смотрите и в прошлое, и в
будущее. Для этого мозг сравнивает состояния «раньше» и «сейчас» и
должен вспомнить все произошедшее.
Кратковременная память — огромное достижение мозга в сфере
управления движением. Ее активность основана на осознанном
внимании. Без ее внутреннего участия вы вряд ли смогли бы ходить, а
во время приготовления пищи пришлось бы следить за тем, чтобы

каждое действие совершалось в правильной последовательности. И
поскольку без кратковременной памяти невозможно воспринимать
большие временные отрезки, вы должны держать в голове и то и
другое. Если вы не думаете о том, как проходят минуты, то не
почувствуете и само время — это известно любому, у кого хоть раз в
жизни пригорало мясо.
Как именно лобная доля головного мозга справляется со временем,
детально еще неизвестно. Однако американский нейробиолог Хоакин
Фустер совершил удивительное открытие: определенные серые клетки
активизируются всякий раз, когда нужно сравнить желаемое и
реальное течение времени40. Эти нейроны заботятся о том, чтобы мы
выжидали определенное время, а потом в нужный момент начинали
действовать — словно крохотные секундомеры в черепной коробке41.

Когда мир начинает мчаться
Еще раз резюмируем: наше чувство времени обусловлено
взаимодействием множества цепей в мозге. В организме нет
центральных часов. Метафорически весь мозг целиком можно
сравнить с такими часами.
Вот почему чувство времени начинает сбоить, когда связь между
задействованными в процессе серыми клетками нарушается. Невролог
из Любека Фердинанд Бинкофски собирал информацию о подобных
случаях. В его архиве есть истории болезней пациентов, у которых в
результате несчастного случая время растянулось до бесконечности, и
тех, для кого все события внезапно ускорились, а потом снова
замедлились — примерно так, как видят берег люди на плоту, который
сначала несется в бурном потоке, а потом попадает в почти стоячую
воду.
Особенно интересный случай описал сам Бинкофски. У одного из
его бывших пациентов время внезапно начало мчаться42. Мужчина,
служащий из Дюссельдорфа (оставим только инициал Б.), сел в
автомобиль, и вдруг остальные машины и даже пешеходы начали
надвигаться на него с безумной скоростью — как будто кто-то включил
на видеомагнитофоне режим ускоренной перемотки.

Б. был настолько ошеломлен, что дважды проехал на красный, а
потом быстро свернул на обочину, надеясь, что наваждение исчезнет
само собой. Но оно не прекращалось. Наоборот, мир в глазах Б.
ускорялся еще больше. Кое-как ему удалось позвонить жене и
попросить забрать его домой.
Но это продолжалось и когда Б. оказался в привычной обстановке
дома. Его жена и дочь носились по квартире с такой скоростью, что он
не мог понять, где они вообще находятся. О телевизоре он и думать
забыл. Когда Б. говорил, слова напоминали ему пулеметную дробь.
Ему было страшно даже выпить чашку чая. Бедолага не успевал
опомниться, как чашка у него в руке, словно подброшенная пружиной,
подлетала ко рту. При этом, по словам родных, Б. абсолютно
нормально двигался и говорил. Путаница существовала только в его
личных ощущениях. Б., всегда энергичный мужчина, в отчаянии сел в
кресло, закрыл глаза и больше ничего не мог делать.
Так он и сидел, пока врач не отправил его в клинику. Медики
установили, насколько у Б. исказилось ощущение времени. Несколько
раз его просили определить интервал одной минуты, и нередко
проходило четыре, а то и пять минут, прежде чем пациент объявлял:
«Всё!» Очевидно, что время для него растянулось в пять раз. В его
голове время текло в пять раз медленнее, чем в реальности. Если он
теперь применял этот масштаб к своим ощущениям, — а какой еще он
мог использовать? — то все, что он переживал, как ему казалось,
происходило во много раз быстрее, чем обычно.
Благодаря томографии врачи, в конце концов, выяснили, что́
вызвало такую иллюзию: опухоль в лобной доле мозга давила на
центры, которые отвечали за чувство времени. Помимо всего прочего,
она мешала обмену информацией с другими частями головного мозга.
Когда хирурги удалили опухоль, все пришло в порядок. У Б. остались
только воспоминания о мире, который вырвался из-под контроля.
Через три года Б. умер от рака.

Время деревенских жителей, время горожан
Мы ощущаем время через сравнение. Для этого нам нужна единица
измерения, но я не имею в виду обычные часы. У нас в голове нет

ничего похожего на циферблат, где крутится стрелка, или на песочные
часы. Скорее, мы измеряем, сколько прошло времени, тем, как мы
двигаемся. Взмах ресниц, шаг или сгибание пальца служат нам
единицами измерения, а не минуты и секунды. Сюда же относятся и
воспоминания. Вы будете нервничать, если ожидание чего-то
продлится дольше, чем вы запомнили в прошлый раз, — и будете
радоваться, если оно пройдет быстрее, чем вы ожидали. Инструменты
для измерения внутреннего времени — движение и память.
Секунда определена четко. Она проходит, когда ядро цезия с
атомной массой 133 имеет ровно 9 192 631 770 уровней сверхтонкой
структуры своего основного состояния. Физику будет достаточно этого
определения, чтобы создать атомные часы, которые будут
безошибочно показывать точное время.
Внутреннее время идет по шкале, которая все время меняется.
Палец можно согнуть быстро или медленно. В соседнем почтовом
отделении могут быть длинные очереди или посылки там выдают
мгновенно. Таким образом внутренние часы ориентируются на то, к
чему мы привыкли. Сравнительные исследования показали: то
официальное время, что показывают часы, для темпа жизни мало что
значит. Социальный психолог Роберт Левин в 1990-х пытался оценить
такую разницу в цифрах: жители городов-миллионников вроде Токио
или Мюнхена двигаются, разговаривают и реагируют на что-либо в
среднем вдвое быстрее, чем греческие крестьяне.
Как только мы отходим от привычного — под влиянием сильных
эмоций или даже из-за повреждений мозга, — мы осознаем эти
различия. Именно внутренним временем мы измеряем всё. Когда вы
приезжаете в Токио, где люди, поезда и даже двери лифта двигаются
быстрее, чем у вас на родине, вы все равно не чувствуете себя
медленными. А вот японцы, как вам кажется, мчатся сломя голову.
Пройдет какое-то время — и вы привыкнете. Когда вы вернетесь в
Берлин, Мюнхен или Франкфурт, жизнь в немецких мегаполисах
покажется вам раздражающе медленной.
Подобный опыт, только при более драматических обстоятельствах,
испытал служащий Б. из Дюссельдорфа: из-за опухоли его личное
время стало медленнее, чем у остальных людей. При этом Б. не
чувствовал никаких противоречий — это не он, а все другие, казалось,
неслись на всех парах.

А если бы, наоборот, наше личное время ускорилось?
Американский психолог Уильям Джеймс, один из отцов-основателей
своей области, в конце XIX века изложил абсолютно провидческую
точку зрения о восприятии времени. Он знал, что случится, если наше
внутреннее время ускорится в тысячу раз: окружающий мир покажется
нам застывшим. «Движения живых существ показались бы нашему
сознанию настолько медленными, словно они всего лишь
предполагались, но не были заметны. Солнце неподвижно стояло бы в
небе, а луна едва шевелилась...»43
Восприятие времени для нас всегда связано с какими-то
событиями — движениями или воспоминаниями. Мы можем
радоваться, глядя в безоблачное синее небо. Потом мы увидим синий
цвет в его чистом виде — вне объекта, который этот цвет носит. В
восприятии времени такое было бы невозможно. «Чистого» времени
для нас не существует. Мы проживаем время только тогда, когда что-то
происходит.

4

Самый длинный час
Почему время иногда мчится, а иногда замирает

Быстро время прошло.
Э С Т РА Г О Н : Оно бы и так прошло.
ВЛ А Д И М И Р : Да. Но не так быстро.[9]
ВЛ А Д И М И Р :

СЭМЮЭЛ БЕККЕТ. В ОЖИДАНИИ ГОДО

Смотрели фильм Альфреда Хичкока «Коктейль для трупа»?[10] В
основе сюжета реальный случай, который произошел с сыновьями
одного миллионера в 1924 году в Чикаго. Из чистого интереса к
совершению преступления и стремления доказать свое превосходство
двое молодых людей убили своего друга. Им хотелось организовать
идеальное убийство.
Хичкок перенес действие в квартиру в Нью-Йорке. В начальной
сцене мы видим, как солнечным летним вечером два студента, одетых
как денди, душат третьего, а потом прячут труп в сундук. Они спешат,
ведь всего через несколько минут здесь начнется коктейльная
вечеринка, на которую преступники пригласили родителей, девушку и
преподавателя убитого ими Дэвида. Откупоривают шампанское,
домработница накрывает стол прямо на сундуке.
Гости приходят и удивляются, что всегда пунктуальный Дэвид до
сих пор не явился. Однако вечеринка продолжается и без него. На
«гроб» Дэвида ставят холодные закуски, цыпленка и торт-мороженое,
все весело болтают. Брэндон, зачинщик преступления, постоянно
делает дерзкие намеки на судьбу Дэвида. И только когда профессор
(Джеймс Стюарт) находит в гардеробе шляпу, которая принадлежала
его студенту Дэвиду, он раскрывает жестокий замысел.

На самом деле главной темой фильма является время. «Коктейль
для трупа» длится всего 80 минут. Но когда зритель поднимается из
кресла, ему кажется, что прошло гораздо больше. Хичкок достигает
этого эффекта благодаря уникальному эксперименту в истории кино.
Обычно фильмы монтируются из сотен сцен длиной в несколько
секунд, но этот фильм снят одним непрерывным планом. От начала до
конца камера, как немигающий глаз, преследует актеров. Ни одного
перехода, ни одной смены перспективы или времени. Однако каждые
десять минут взгляд останавливается на темном пиджаке или на
сундуке. Хичкок использовал эти незаметные переходы, чтобы менять
катушки кинопленки.
Особенно впечатляет сцена ужина. С момента, когда первый гость
заходит в квартиру, до проводов последнего посетителя проходит
целых 36 минут. (Сначала преступники находятся рядом с жертвой,
потом остаются наедине с профессором.) За эти добрые полчаса
принесут аперитив, главное блюдо и десерт, прозвучит фортепианная
музыка, произойдет обмен подарками и, что немаловажно, возникнет
связь между девушкой погибшего Дэвида и одним из гостей. Но,
благодаря изощренным техническим приемам фильма, зритель не
испытывает чувства, будто он что-то пропустил или время каким-то
образом сжалось. Так возникает ощущение, что прошло больше
времени, чем показывают часы.
Хичкок делает все, чтобы сломать привычные стандарты. Убийство
совершено при свете дня, когда последний раз пьют, наступает
глубокая ночь и за окном светятся небоскребы Манхэттена.
Постепенно улица окрашивается в красный свет заката — еще один
хорошо знакомый временной сигнал. Режиссер предусмотрел даже
возможность менять облака на небе, устроенном в студии. Он поиграл
и с этими подсказками. В какой-то момент Хичкок словно
подсмеивается над зрителем: пока хозяин дома играет на рояле, перед
ним отчетливо тикает метроном.
Путаницу усиливает то, что зритель ничего из происходящего не
теряет из виду. Происходит все, что случается на обычной вечеринке:
возникают раздоры, мужчину и женщину тянет друг к другу, идет
вежливая и скучная светская беседа. За полчаса фильма вы получаете
ровно те впечатления, что получили бы в реальной жизни, вернувшись
после подобной вечеринки домой часа через три.

Две минуты на раскаленной плите
Хичкок растягивает внутреннее время, как жевательную резинку.
Благодаря его фильму мы понимаем, насколько неустойчиво
человеческое ощущение времени и как легко им манипулировать.
«Коктейль для трупа» лишь на первый взгляд — придуманная история,
которая не имеет ничего общего с обычной человеческой жизнью. На
самом деле мы ежедневно поддаемся иллюзиям, подобным тем, что
Хичкок так искусно создавал. Именно из-за них часы на празднике
пролетают как секунды, а время в приемной чиновника растягивается
до невозможности.
К сожалению, это странное растяжение и сжатие времени почти
всегда идут вразрез с нашими желаниями: прекрасные мгновения
обычно слишком коротки, а неприятные моменты бесконечны.
Альберт Эйнштейн однажды написал: «Когда два часа проводишь с
красивой девушкой, кажется, что прошло две минуты. Когда две
минуты сидишь на раскаленной плите, кажется, что прошло два часа.
Это и есть теория относительности». Этим примером он хотел
объяснить репортеру The New York Times, что время как раз зависит от
состояния самого наблюдателя. Но в чем именно причина того, что
время для человека то ползет, то летит, в зависимости от его
внутреннего состояния? И можем ли мы на него влиять?
Чем
короче
временные
отрезки,
тем
прочнее
они
запоминаются[11]. А когда мы имеем дело с более длинными
промежутками, наше чувство времени крайне ненадежно — особенно
если это касается периодов, которые мы переживаем из раза в раз.
Например, учителя, проработав несколько лет, тысячи раз слышат
школьный звонок, который делит первую половину дня на отрезки в 45
минут. Но это им не помогает. Педагоги до самой пенсии будут
смотреть на наручные часы, чтобы уточнить, сколько времени
осталось до конца урока.
Наше чувство времени не очень точно в отношении временных
интервалов длиной более нескольких минут. Хотя, как объяснялось в
предыдущей главе, движение и кратковременная память являются
полезными
вспомогательными
инструментами
для
оценки
длительности быстрых процессов, нам не достает ощущения времени
для минут и часов. В данной главе речь пойдет о том, как наш мозг

старается импровизировать, чтобы восполнить этот недостаток, и как
он вводит нас в заблуждение.
В первую очередь, мозг ищет подсказки во внешнем мире: мы
используем свое окружение как часы. Благодаря жизненному опыту
мы знаем, что человек, переходящий улицу, будет в нашем поле зрения
максимум полминуты. А от захода солнца до появления звезд на небе
проходит обычно около двух часов — если, конечно, мы не снимаемся
в кино у Хичкока. В фильме «Коктейль для трупа» режиссер искажает
ощущение времени, сокращая промежутки, по которым мы обычно
ориентируемся: солнце заходит слишком рано, блюда за столом
меняются слишком быстро, беседа гостей, едва начавшись, близится к
завершению. И поскольку актеры двигаются и разговаривают с
нормальной скоростью, а не в замедленной съемке, зритель поддается
обману.
Точно так же человек, ожидающий в приемной чиновника,
фиксирует любые изменения, потому что ему больше нечего делать.
Посетители приходят и уходят, раздаются шаги в коридоре, меняются
номера очереди на экране (сами события не имеют значения) — все
это складывается в интервал времени, который кажется намного
длиннее, чем показывают часы.

Ритм дыхания
В дополнение к временным подсказкам, которые мы ищем в нашем
окружении, иногда удар маятника рождается внутри нас. Например,
когда мы мысленно отсчитываем секунды: двадцать один, двадцать
два, двадцать три... Мы стараемся таким образом найти меру времени,
гораздо чаще, чем осознаем это.
Судьба пациентов с тотальной афазией — нарушением речевых
областей головного мозга — показывает, какое значение имеют слова
как своего рода костыли для чувства времени. Такие люди не только не
в состоянии произносить внятные предложения, но и не могут оценить
длительность временных промежутков. При этом они легко
определяют время суток и порядок событий. Время для них
существует только в том, что одно событие в логической
последовательности идет за другим. Но какие между ними временные

промежутки, их сознание не улавливает. Они знают лишь два
состояния: «одновременно» и «не одновременно»44.
Вероятно, все мы когда-то испытывали подобное — в детстве. С
временными отрезками дольше нескольких секунд ребенок может
справиться, только когда у него разовьются языковые навыки. Это
тоже указывает на то, как сильно восприятие времени зависит от счета.
Ритм слов в своей основе имеет ритм дыхания. Это блестяще
продемонстрировал невролог из Любека Фердинанд Бинкофски,
который, в частности, занимался измерением времени в музыке.
Музыканты отсчитывали ритм, но когда Бинкофски просил пианистов
дышать чаще, они вдруг начинали играть пьесу быстрее, причем сами
исполнители этого не чувствовали. Вот так незаметно вдох и выдох
служили им естественным метрономом[12].

Почему убийства длятся вечно
В единственном месте «Коктейля для трупа» заметно, как Хичкок
манипулирует скоростью своего фильма. В начале, когда Дэвида
душили, секунды шли словно нехотя. Сцена снята как в замедленном
режиме. Но то, что ужасное убийство протекает так медленно, вовсе не
является режиссерским трюком. В этом месте Хичкок в виде
исключения не использовал никаких приемов, чтобы сбить с толку
зрительское чувство времени. Скорее, именно реакция зрителя делает
сцену мучительно медленной. Это тот же эффект, который до
бесконечности растягивает прием у зубного врача.
То, как мы проживаем время, зависит не только от способа
измерения, с помощью которого мозг оценивает прошедшие часы и
минуты. Решающим фактором является наша внимательность. Если
наше сознание занято другими вещами, время для нас проходит
быстрее. Если мы полностью погружены в момент — например, когда
смотрим сцену насилия в кино, — секунды растягиваются.
Это подтверждают эксперименты, в которых студенты были
свидетелями постановочного ограбления. Практически все они
решили, что преступление, произошедшее от силы за полминуты,
длилось в два раза дольше45. Пережитый отрезок времени может еще
больше растянуться. Калифорнийский исследователь памяти Элизабет

Лофтус, проводившая схожие эксперименты и часто выступавшая
экспертом свидетельских показаний в уголовных процессах,
продемонстрировала это на основе материалов судебных протоколов.
В 1974 году рассматривалось дело об убийстве, и перед американским
судом присяжных встал вопрос, в какой момент преступница
схватилась за пистолет и когда выстрелила. Одна свидетельница
утверждала, что прошло две секунды — это действие в состоянии
аффекта, — а другой свидетель сказал, что между извлечением
пистолета и смертельным выстрелом обвиняемая размышляла минут
пять46.
Разве можно так обмануться? (Свидетели вряд ли стали бы ждать
несколько минут, чтобы узнать, будет преступница стрелять в жертву
или нет.) Значит, в этом случае ощущением времени манипулировали
не внешние сигналы, а внутренний раздражитель. В моменты высокого
напряжения внимание концентрируется на всем, что дает информацию
о течении секунд. Восприятие времени обостряется, хочется, чтобы
неприятный опыт как можно скорее закончился. В результате мы
словно рассматриваем время под лупой — оно сильно растянуто и
часто искажено.
При этом абсолютно неважно, какими подсказками о времени
пользуется мозг в данный момент: в более длительные периоды
средствами измерения могут быть изменения окружающей среды или
воспоминания об аналогичных ситуациях. А при более коротких
временных интервалах можно ориентироваться на ритм дыхания, на
реальные или только предполагаемые движения. Обычно большую
часть этих сигналов мы не воспринимаем: наш мозг занят другим. Изза этого, как правило, мы недооцениваем продолжительность времени.
Но в момент возбуждения мы так или иначе обращаем внимание на
каждый удар маятника. Соответственно, этот отрезок времени кажется
длиннее.
Причиной подобного возбуждения может стать событие совсем не
такое значимое, как преступление. Психолог Питер Це из Гарвардского
университета показывал участникам своего эксперимента простые
черные круги, которые на секунду вспыхивали на экране и гасли.
Потом вдруг на привычном месте возникал черный круг, увеличивался
в размерах и одновременно окрашивался в красный цвет. По словам
участников, эта перемена заняла в два раза больше времени, чем когда

круг просто был черным. Хотя черно-красный круг объективно не
задерживался на экране ни на мгновение дольше. Оба круга
появлялись ровно на одну секунду. Этот эксперимент можно
самостоятельно пройти в интернете[13].
Це объясняет этот удивительный эффект тем, что неожиданное
событие сильнее влияет на восприятие. Внезапность усиливает
возбужденное состояние мозга, внимание растет. Поэтому за секунду
наблюдатель получает от увеличивающегося и меняющего цвет круга
больше информации, чем от черного. Одновременно сознание
фиксирует четкие временные сигналы из мозговых центров движения.
Подобное обилие данных свидетельствует о том, что, должно быть,
прошел более длительный период времени.

Минуты, которые мы не замечаем, летят
А вот когда мы от души веселимся, то наблюдаем противоположный
эффект. Тогда часы летят, потому что мы не обращаем внимания на
сигналы времени[14]. Что именно происходит у нас в голове, когда мы
отдыхаем, изучала британский нейропсихолог Дженнифер Коулл. Она
включила участникам эксперимента простенький фильм, в котором
появлялось и гасло пятно, причем оно несколько раз меняло цвет с
красного на сиреневый. Потом участники должны были сообщить, в
какие цвета пятно окрашивалось и как долго оно горело. Затем
эксперимент повторялся, но теперь испытуемые должны были больше
внимания обращать на перемену цвета и меньше на затраченное
время47.
В первой части эксперимента Коулл с помощью компьютерного
томографа зафиксировала высокую активность в мозговых центрах,
отвечающих за движение и краткосрочную память, которые и
формируют ощущение времени. Соответственно, участникам казалось,
что прошло много секунд. Но чем больше их внимание
фокусировалось на цвете, тем слабее становились сигналы времени. В
итоге участники решили, что мерцание стало короче. Еще Коулл
заметила, что у них буквально исчез интерес ко времени. И, словно в
отместку за проявленное неуважение, время из-за этого начинало
ускоряться.

Примерно таким образом голод порой напоминает нам, что
миновало полдня с тех пор, как мы пришли на работу. Часы пролетают
моментально, ведь если мы заняты, то почти не обращаем внимания на
сигналы времени. Одна–две чашки эспрессо за письменным столом
еще сильнее усиливают эффект. Вскоре после того, как они будут
выпиты, мир вокруг словно наберет обороты. Обычно мы не замечаем
этого. Однако американский психолог Ричард Блок провел несколько
контрольных экспериментов, и вот что они показали: приняв около 200
мг кофеина, участники проживали отрезки времени на 50% быстрее,
чем обычно48. Ведь активное вещество в кофе повышает общее
возбуждение и тем самым приводит к более сосредоточенному
восприятию[15]. С кофеином в крови проще забыть об окружающем
мире — и мыслях о том, как проходят часы.
Ричард Блок попросил испытуемых вслепую ощупать
сложносоставную фигурку из картона и оценить, сколько они потратят
на это времени. Из-за кофеина участники больше увлеклись делом,
которое приняли за основное, — они ощупывали игрушку, но не
задумывались о времени. Минуты пролетали незаметно, и временной
отрезок показался довольно коротким.
То, что кофеин влияет на восприятие времени исключительно через
внимание, а не воздействует на внутренние часы, выяснилось в других
экспериментах, в которых давали только кофе, но не было никакой
активности[16]. Эффект исчезал, и участники после употребления
кофе воспринимали время так же, как и до него. Внимание больше не
было занято другой целью, которая бы мешала испытуемым
периодически вспоминать о времени. Кофе во время работы заставляет
часы пролетать быстрее, но зато кофеин укорачивает моменты отдыха,
когда мы смакуем капучино.

Как продлить приятные моменты
Наше настроение тоже способно укорачивать или удлинять время.
Если мы плохо себя чувствуем, то надеемся, что это скоро пройдет. В
разных ситуациях: когда мы ждем в очереди, или у нас болит зуб, или
мы сидим на «горячей плите», как выразился Эйнштейн, — мы

постоянно думаем о времени. Но если мы сосредотачиваемся на
времени, оно еще больше растягивается.
Именно из-за этого нудное ожидание становится таким
невыносимым. Скука — нечто гораздо большее, чем просто время,
которое мы ничем не заполнили. Минуты, когда у нас почти нет дел,
легко заполнить приятными мечтаниями. Валяясь на пляже под
солнцем, мы больше ничем не занимаемся. А скука вызывает
раздражение. Мы чувствуем обиду из-за того, что нас заставляют
ждать, бессилие от того, что невозможно ускорить решение наших
задач. Мы чувствуем страх упустить нечто важное или гнев из-за того,
что мы рискуем оказаться в ловушке рутинной работы и не заниматься
тем, чем нам действительно хочется. Когда взрослые скучают, они
страдают в первую очередь не из-за впустую потраченного времени, а
из-за того, что чувствуют себя обманутыми в своих ожиданиях. (У
подростков, наоборот, скука имеет более глубокие корни, о чем мы
расскажем в другой главе.)
Задержка рейса, во время которой персонал авиакомпании вновь и
вновь извиняется за «технические неудобства», утомляет. Для
заключенных в тюрьме время тянется бесконечно, особенно если они
сидят в одиночных камерах, где им не на что отвлечься. Вот как
вспоминает
Нельсон
Мандела
о
своем
заключении
в
49
южноафриканской тюрьме: «Каждый час казался мне годом» .
Приподнятое настроение, наоборот, усиливает концентрацию на
том, что происходит вокруг. Мир начинает сиять, мы радуемся и
забываем о целях, целиком отдаваясь моменту. В итоге многие сигналы
времени оказываются пропущены — и мы думаем, что времени
прошло меньше. Об этом знал еще Плиний Младший, писатель времен
Римской империи: «Время кажется тем короче, чем оно счастливее».
Горькая ирония в том, что самые прекрасные часы нашей жизни
проходят быстрее всего, а тот же самый отрезок времени в неприятных
ситуациях кажется вечным. Но все-таки мы не полностью подчинены
закону нашего восприятия. В отличие от слуха, зрения и вкуса, чувство
времени не имеет конкретного ощущения. Чтобы его отыскать, мы
совершили в этой книге большое путешествие — начиная с
заложенного эволюцией мозжечка, который отвечает за движение,
дальше через память и головной мозг до высочайших функций
сознания. И мы увидели, что на каждой из этих ступеней на время

можно повлиять. Его скорость можно контролировать через движения
тела — в этом смысл плавных упражнений тайцзи. Время можно
ускорить и замедлить ритмом дыхания. Оно подстраивается под темп
музыки, которую мы слышим, и ритм происходящего у нас перед
глазами. Ничто из этого не является неизменным.
Но самую сильную власть над чувством времени мы проявляем
через внимание. Чувство времени работает не только на автомате, это
результат осознанного восприятия. То есть мы сами способны
определять, какие нам нужны временные промежутки — подольше
или покороче. Конечно, мы этим пользуемся, чтобы сократить время.
Когда мы, ожидая что-либо, листаем журнал, минуты кажутся короче,
потому что мы не обращаем на них внимания. Решать головоломку в
приемной стоматолога тоже можно с удовольствием.
Но способны ли мы растянуть время? Верится слабо. Переживая
счастливые моменты, мы отвлекаемся от сигналов времени. Наверное,
не в последнюю очередь потому, что боимся испытать боль от
быстротечности счастья. Но если осознать, что эти моменты не будут
длиться вечно, это не только сделает их еще более ценными — это их
изменит. Человек, знающий цену счастливым мгновениям, будет
ощущать их еще ярче. Чувства и память поглощены процессом
восприятия, и каждое впечатление, которое они впитывают, словно
замедляет время. Эффект усилится, если сконцентрировать внимание
на всех изменениях, какие бы незначительные они ни были, ведь из
этой информации мозг и делает вывод о длительности времени.
Среди многочисленных странностей нашего восприятия времени
эта завораживает особенно: осознание того, что время мимолетно, его
как раз и продлевает.

P. S.
Перемена обстановки способна мгновенно перенести нас в другую
эпоху.
Об этом давно знают в Японии, и дальневосточная культура этим
знанием активно пользуется. Во время чайной церемонии гости
должны полностью абстрагироваться от повседневности. Церемонию
проводят в отдельном здании — чайном павильоне, где готовят чай,

наслаждаются напитком — и всё. Нередко попасть внутрь можно
только согнувшись, через низкую дверь. Такой неудобный вход когдато заставлял самураев оставлять у него свои длинные мечи. В наши
дни снаружи оставляют мобильные телефоны. Посетители заходят в
пространство, где не действуют законы и не происходит ежедневная
конкуренция.
Обстановка чайной максимально проста, но создает идеальную
гармонию. На полу лежат два коврика. В помещении немного цветов,
расставленных так искусно, что создается впечатление случайных
композиций. Чайник стоит так, что зимой его тепло согревает гостей, а
летом уходит наружу. У него такая форма, что выходящий из него пар
звучит как шелест крон деревьев.
Происходящее в чайной само по себе не является чем-то
необычным. Хозяин приносит воду, разводит огонь, затем приносит
кувшин и чашки, заваривает чай. Западному участнику церемонии
может показаться непривычным, что яркую изумрудного цвета смесь
из чайного порошка и воды взбалтывают бамбуковым венчиком. Но
каждый шаг и каждое действие мастера четко выверены, наполнены
гармонией и одновременно внутренней энергией, так что гости следят
за ходом церемонии с величайшим вниманием. Им ни на секунду не
становится скучно. Складки платка, который мастер носит на поясе,
ловкость, с которой он разливает чай, необычная форма чашек —
каждая деталь воспринимается словно под увеличительным стеклом и
поэтому становится целым событием. Полноценная чайная церемония
длится до шести часов, в течение которых перед глазами гостей почти
ничего не происходит. Время предельно разрежено.
Тому, что оно не кажется долгим, есть две причины. Во-первых,
гости настолько зачарованы, что даже не думают смотреть на часы. Вовторых, они привыкли, что подготовка и питье чая занимают несколько
минут, а не часов, поэтому участники переносят хорошо знакомый
масштаб на чайную церемонию. Так, заходя в замедленное
пространство чайной, гости прощаются с привычным временем.
Японская традиция понимает чайную церемонию как возможность
погрузиться в себя и даже как путь к просветлению. Жители Запада
видят в ней прежде всего упражнение на восприятие, которое
обостряет чувство времени.

Чайная церемония напоминает участникам, как иллюзорен
быстрый бег времени и что мы сами оказываем влияние на
проживание своих минут и часов. Она дает возможность создать некий
остров во времени. Покой позволяет вдали от планов и забот
познакомиться с настоящим моментом: каждое мгновение ценится как
нечто совершенно особенное.

5

Атомы времени
Сколько длится настоящее?

Уж близок час мой[17].
УИЛЬЯМ ШЕКСПИР

Жизнь напоминает мозаику, которая лишь издали кажется цельной
гармоничной картиной. Чем пристальнее вглядываешься, тем больше
замечаешь отдельных деталей со всеми их неровностями. Становятся
видны стыки. Если подойти еще ближе, станет ясно, что вся картина
состоит из бесконечного множества камешков. То, что выглядело как
складка на пурпурной мантии, в реальности оказывается красными и
синими квадратами, которые подогнали друг к другу так, что, если
смотреть издалека, они сливаются в один общий цвет. Но если подойти
совсем близко — настолько, чтобы коснуться мозаики носом, —
картинка исчезнет. Мы увидим только ее отдельные части, сверкающие
камешки. И что они означают, уже не разгадать.
Каждое мгновение — это частичка мозаики нашей жизни. Светлая
или темная, яркая или тусклая, золотистая или угольно-черная. Со
стороны мы любуемся мозаикой как картиной и редко видим
отдельные камешки, из которых она состоит, и точно так же мы не
замечаем моменты жизни, которым должны быть благодарны. То, что
люди называют жизнью, есть не что иное, как сочетание бесчисленных
мгновений.
Но что из себя представляют крохотные частицы времени, из
которых складывается наше существование? Здесь наш язык сохраняет
странную неопределенность. Когда футбольный мяч попадает в
ворота, это, конечно, длится не дольше мгновения. Строго говоря,
термин «мгновение» описывает короткое событие, которое можно

поймать взглядом. С другой стороны, в повседневной речи его
используют для описания любого не слишком длинного отрезка
времени. Тот, кто, извиняясь, говорит: «Одну секундочку!» —
возможно, заставит другого прождать целую вечность.
Момент, когда одно мгновение заканчивается и начинается
следующее, сложно объяснить словами. Посмотрите в окно.
Возможно, вы увидите, как по небу плывут облака или летит птица. Вы
делаете фотографии, и на каждом снимке изображения меняются.
Взмах крыльев, который только что был настоящим, теперь уже в
прошлом. А следующий взмах, который был будущим, стал
настоящим. Очевидно, что в один миг будущее и прошлое
сталкиваются друг с другом и соединяются на тонкой границе,
которую мы называем настоящим.
Насколько коротко это пересечение? Почему именно взмах крыльев
должен определять настоящее? С тем же успехом этот миг мог бы быть
гораздо короче — например, если бы он включал в себя только часть
движения, только взмах крыльев вверх. Или только первую половину
движения, что можно было бы легко зафиксировать с помощью
быстрой съемки. В конце концов, еще точнее мог бы быть миг
движения крыла — доля секунды, когда крыло опускается вниз и снова
начинает движение вверх. В таком случае настоящее вообще не имело
бы продолжительности — это была бы одна бесконечно крохотная
крупица времени.
Но если мысленно продолжать делить время, пока оно не
распадется на столь крохотные фрагменты, что их будет невозможно
измерить, настоящее от нас ускользнет. Способна ли граница между
прошлым и будущим — то есть место нашего пребывания — стать
настолько тонкой, что она исчезнет в континууме времени? И вообще,
существует ли настоящее? И если да, то из чего оно состоит?

Время в черной дыре
Тайна мгновений занимала умы мыслителей еще в Средние века.
Ученые мучились вопросом, сколько длилось Воскресение Иисуса
Христа. Согласно библейскому Посланию к Коринфянам, плоть
Христа возродилась Святым духом. Но как это понимать? Такой

важный момент не может просто исчезнуть между прошлым и
будущим, считали богословы. Они пришли к выводу: наверняка
существуют мельчайшие неделимые временные отрезки, и
Воскресение длилось как раз столько. Еще существуют так
называемые атомы времени — один из Отцов Церкви Аврелий
Августин использовал именно этот термин. Атомы времени можно
представить в виде мельчайших зернышек, и частица, которую мы
видим прямо перед собой, и есть настоящее[18]. Получается, время не
течет, оно совершает крохотные скачки.
Согласно такому представлению, каждый миг является своего рода
моментальным снимком мира. Жизнь проходит мимо нас как фильм,
состоящий из этих картинок. Тут есть два варианта: либо время по
природе своей разбито на фрагменты, либо на фрагменты его
разбивает наше восприятие. Для человека, у которого имеется доступ
исключительно к своему чувственному опыту, разницы нет. В каждом
варианте есть такие минимально короткие временные отрезки, какие
он только может себе представить, — крупицы настоящего.
Лишь в последние десятилетия физики с помощью своих
измерительных приборов смогли определить временные отрезки,
которые на порядок короче всего, что мы можем воспринять нашими
органами чувств. Правда, в своих экспериментах они до сих пор не
обнаружили атомы времени. Самый быстрый на сегодняшний день
секундомер — это лазерные вспышки. Ученые запускают их, чтобы
измерить свойства атомов. Самые короткие световые вспышки длятся
пару аттосекунд (одна миллиардная миллиардной доли секунды) или в
цифрах — 0,000000000000000001 секунды. Физики сокращают
цепочку из 18 нулей до 10−18 части секунды. Чтобы представить,
насколько это мало, приведу забавное сравнение. Вспышка
аттосекунды относится к длительности секунды так же, как секунда к
возрасту Вселенной. Вот на такие микрофрагменты делится время.
Если и существует граница, за которой время уже нельзя разделить,
то исследователи от нее еще очень далеко. Однако, согласно теории
квантовой механики, такая граница на самом деле существует. Ее
назвали «планковское время» — в честь берлинского физика Макса
Планка. И поскольку оно представляет собой границу, за которой
время теряет свою силу, его также называют «временем Бога».
Планковское время составляет 10−43 секунды, то есть единица в 43-м

знаке после запятой. Таких коротких событий не бывает, иначе время
бы фактически распалось на крохотные фрагменты.
Подобная длительность пока что является теоретической — в
таких измерениях физики еще не могут проводить эксперименты. На
сколько градаций она меньше самых коротких мгновений, вы можете
представить, если сравните две цифры: самое короткое мгновение,
которое
сегодня
могут
зафиксировать
физики,
длится
0,000000000000000001 секунды. Самое короткое мгновение из
мыслимо возможных длиннее планковского времени, то есть примерно
0,0000000000000000000000000000000000000000001 секунды. Каждый
ноль означает десятикратное число, которое теряется на пути от
практически возможного к теоретически возможному.
Для всех земных процессов планковское время, вероятно, не имеет
большого значения. В первые моменты после Большого взрыва оно,
скорее всего, сыграло огромную роль. Получается, люди физически не
увидят атомов времени, пока в условиях лаборатории не смогут
воспроизвести происхождение Вселенной. Средневековые богословы
были бы в восторге от этого открытия: только событие космического
масштаба открывает нам самый короткий миг времени.

Взмах крыльев комара
Наше время ограничено. Самый длинный отрезок, который мы можем
изучить, это наша жизнь. Есть ли еще какой-то барьер — своего рода
планковское время в биологии? Если бы оно существовало, то явно
длилось бы гораздо дольше самого короткого мгновения в физике. Эти
10−43 секунды представляют собой границу, за которой сигналы
вообще больше не возникают.
У биологии границы другого типа. Она строго утверждает
архитектурный план живого организма. Вся информация о теле
человека и животного передается на электрическом и химическом
уровне. Нервные клетки передают ее в виде импульса, который
проносится по организму со скоростью до сотни метров в секунду.
Скорость эта поражает, но и при ней возникают заминки: если вам
наступят на большой палец ноги, сигнал о боли поступит в мозг не
раньше, чем через сотую долю секунды. И столько же времени

потребуется, чтобы мышцам поступила команда убрать ногу. Так
определяется скорость нашей реакции — между головой и руками
сигнал преодолевает расстояние примерно в метр, между головой и
ногами — почти в два.
Однако скорость реакции, что получается в результате, зависит
только от длины наших рук и ног, а не от каких-то фундаментальных
границ. Крохотные комары живут в более быстром темпе, за секунду
они делают тысячу взмахов крыльями. Кроме того, в человеческом
теле сигналы от глаз и ушей поступают в мозг немного раньше, чем от
кончиков пальцев. Чтобы преодолеть десять сантиметров от сетчатки
до зрительных центров в затылочной части головы, достаточно
тысячной доли секунды.
Но прежде чем импульсы смогут путешествовать по организму,
они сначала должны появиться. Это тоже требует времени. Нервные
клетки, в которых сигнал возникает как волна, довольно ленивые.
Самые быстрые нейроны в человеческом мозге могут посылать
примерно 600 сигналов в секунду, и каждый сигнал длится обычно
тысячную долю секунды — как взмах комариных крыльев. Более
короткий момент мы в принципе не можем воспринимать. Поскольку
все, что мы чувствуем, связано с возбуждением нейронов.
Удивительным образом нам все-таки удается воспринимать
временную разницу вплоть до нескольких десятитысячных секунды.
Но мы не воспринимаем это как время. Наш мозг совершает это
блестящее достижение при пространственном восприятии звука. Если
звук достигает одного уха на долю секунды раньше, чем другого, мозг
из этой разницы высчитывает, откуда звук идет. Механизм простой и
одновременно тонкий. В процессе участвуют несколько нейронов. Они
соединены таким образом, что электрические сигналы от обоих ушей к
слуховому центру мозга должны преодолеть разные расстояния[19]. То
есть время, которое проходит между поступлением звука в оба уха,
можно свести к нескольким десятым доли секунды50. Но, как я уже
говорил, мы не считаем эту информацию ни временем, ни звуком. Она
служит только для того, чтобы определить источник звука в
пространстве.
Даже тысячную долю секунды мы не можем почувствовать как
мгновение, хотя отдельные компоненты мозга и способны это
осуществить. Нам не дано увидеть взмах крыльев комара. Наше

восприятие работает в десять или даже в сто раз медленнее. В конце
концов, сигнал должен не только возникать и проходить через одну
нервную клетку, но и передаваться от одной нервной клетки к
следующей. Чем сложнее этот процесс, тем больше нервных клеток в
нем участвует. Таким образом, переходы от одного нейрона к другому
во время сложных процессов в мозгу требуют значительного времени
для проведения вычислений.
Именно поэтому мы видим медленнее, чем слышим. Затрат на то,
чтобы распознать звук, нужно гораздо меньше. Порядка 20 000
чувствительных волосков рецепторов в улитке внутреннего уха
преобразовывают точные характеристики звука в электрические
импульсы. Затем мозг сопоставляет сигналы, и это занимает время.
Вот почему мы умеем распознавать последовательные звуки по
отдельности, только если их разделяет хотя бы сотая доля секунды[20].
Со зрением все гораздо сложнее. Более 100 миллионов палочек и
колбочек в сетчатке исследуют свет и извлекают из него информацию.
Поскольку ее оценкой занята половина затылочной части коры
головного мозга, между двумя картинками должен быть отрезок чуть
менее одной десятой секунды, иначе они для нас сливаются51.
Получается, в реальности мы никогда не сможем уловить самое
короткое мгновение. Насколько быстро оно проходит через наше
восприятие, зависит от того, каким органом чувств мы его ощущаем —
увиденное займет больше времени, чем услышанное.

Настоящее — это иллюзия
То, что органы чувств имеют разную инерционность, может вызвать
большую путаницу. Представьте себе телевизионную картинку с
легкоатлетами на старте. Соревнования не просто так начинаются с
выстрела пистолета, а не с сигнала светофора: на звук люди реагируют
быстрее. Но если бегуны, едва услышав выстрел, уже начали бежать,
то вам как зрителю приходится совмещать услышанное и увиденное.
Из телевизора уже донесся выстрел, но у вас перед глазами все еще
картинка с бегунами на старте. То есть вы живете в двойном
настоящем, или его вообще нет. Ведь то, что для слуха является
прошлым, для глаза еще находится в будущем. Впрочем, никакого

несоответствия вы не почувствуете — его скорректирует головной
мозг. С отдельными чувствами он обращается как с верблюдами
каравана, караван идет со скоростью самого медленного верблюда:
самые шустрые должны ждать, когда их догонят самые слабые.
Поэтому вы воспринимаете звук только после того, как зрительные
центры окончательно оценят относящееся к звуку изображение. Чтобы
спасти вас от путаницы, когда вы слышите выстрел, но еще не видите,
как нажимают на спусковой крючок, у вас в голове специально
замедляется более быстрая информация.
Вот так мозг жонглирует временем. Те данные, что еще не
согласованы, переводятся «в кэш» и будут представлены вам только
после их синхронизации. Но вы, конечно, будете верить, что
проживаете события в реальном времени. На самом деле мозг
способен сместить настоящее вплоть до половины секунды, в чем мы
скоро убедимся. Мы должны верить в целостность мира. Хотя у этой
идиллии есть один дефект: настоящее, как мы его воспринимаем, —
это иллюзия.
Еще более дерзким является обман, когда вы принимаете быстрое
решение. Вы видите, как на дорогу выкатывается мяч, и тут же бьете
по тормозам — так, по крайней мере, вам кажется. На самом деле
между событием и вашим ответным действием проходят две десятые
секунды — это нормальная скорость человеческой реакции на
зрительный раздражитель. В этот отрезок времени включается многое:
импульс от глаз поступает в зрительные центры мозга, информация
там оценивается, определяется степень опасности, мозжечок получает
сигнал и передает команду через нервные пути к мышцам ног, мышцы
сокращаются. Все это происходит интуитивно — и практически до
того, как вы увидели мяч. Вы еще только оценили ситуацию, а ваша
нога уже нажала на педаль. Вам может показаться, что ваше сознание
первым увидело мяч и потом выдало правильную реакцию, но в
реальности все происходит наоборот. Доказательством тому служит
исследование мозговых волн в аналогичной ситуации. Электрический
импульс уже направляется к мышцам, а испытуемый в это время еще
не успел осознанно воспринять стимул52.
Чем объяснить эту иллюзию? Наше мышление, гораздо более
сложное, чем восприятие органами чувств, слишком инертно для того,
чтобы оценивать быстрые события. Поэтому природа пользуется

решением, которое замечательно работает в голове животных. Те части
мозга, которые могут вызывать движение (и одновременно включать
автоматический секундомер, описанный в предпоследней главе),
напрямую связаны с центрами восприятия органами чувств. Так,
информация о выкатившемся на дорогу мяче достигает места
назначения, не проходя долгий обходной путь через мышление.
Осознанно вы замечаете только результат: вы отлично среагировали.
Таким образом, различные сенсорные впечатления — звук
выстрела и палец на спусковом крючке — должны одновременно
поступать в сознание и из-за этого быть чуть сдвинуты, и поэтому мозг
в этой ситуации немного подкручивает время. Информация о том, что
мышцы получили приказ нажать на тормоз, достигает сознания уже
потом — когда вы уже знаете причину и чувствуете, что нога
двигается. Отсюда следует раздражающий вывод: настоящее
происходит без нашего внутреннего участия. В очередной раз наше
сознательное восприятие времени подтверждает шаткость своей
конструкции.

Сознание безнадежно опаздывает
Интуитивная реакция на внешние раздражители — это удивительно.
Но гораздо удивительнее, когда вы что-то делаете без явной
причины — например, щелкаете пальцами. И в этом случае головной
мозг сначала дает команду в спинной, и только полсекунды спустя вы
понимаете, что уже приняли решение. Это продемонстрировал
американский психофизиолог Бенджамин Либет в своем знаменитом
эксперименте. Он попросил испытуемых наблюдать за быстро
вращающимися часами. Участники должны были отмечать момент,
когда они осознанно решали пошевелить пальцем. Либет в это время
фиксировал мозговые волны, которые предшествовали этому
движению. Когда ученый сравнил показания участников с сигналами
их мозга, он пришел к поразительному заключению: сознание
безнадежно опаздывает53. Но в нашем восприятии время «до» и
«после» меняются местами.
То есть поиск самого короткого мгновения приводит нас к
пониманию того, насколько человек свободен в принятии решений.

Многие восприняли открытие Либета как отмену понятия свободной
воли. Разве можно верить в осознанный выбор, если к моменту, когда
мы замечаем, что хотим что-то сделать, наши действия уже
предрешены? То, что мы называем свободой принятия решений, есть
иллюзия, которую сознание подкидывает нам задним числом. Наше
состояние напоминает речь тщеславного мужа, от которого сбежала
жена и который всем заявляет, что он сам ей дал от ворот поворот.
Если вы внимательно за собой наблюдаете, то в повседневной
жизни тоже иногда сталкиваетесь с подобным опытом — особенно
если не можете прийти к правильному решению. Мы сидим перед
телефоном и мучаемся, звонить или не звонить определенному
человеку. И вдруг сомнения исчезают как будто сами по себе. Мы
замечаем, что рука тянется к трубке и палец набирает номер, хотя даже
не осознаем, почему делаем это именно сейчас.
Хотя вообще-то мы прекрасно знаем причины. Тот, кто оспаривает
существование свободной воли, приводя в доказательство результаты
Либета, упускает из виду, что большинство жизненных решений
сложнее, чем щелчок пальцами. Обычно мы некоторое время
размышляем, прежде чем осуществить какое-либо намерение. И это
обдумывание происходит под полным контролем осознанного
восприятия. Даже в эксперименте Либета испытуемые гораздо раньше
решали, что выполнят просьбу руководителя исследования и щелкнут
пальцами. Открытым оставался только вопрос, когда это произойдет.

Самолеты, читающие мысли
Однако в тот момент, когда мы что-то начинаем делать, время в нашем
сознании искажается. Как может сбивать с толку эта манипуляция с
настоящим, продемонстрировал психолог из Тюбингена Дуглас
Каннингем. Он посадил несколько молодых женщин и мужчин перед
видеоигрой, в которой надо было провести набирающий скорость
самолет через полосу препятствий. Поначалу самолет моментально
реагировал на движения джойстика участников, столкновений было
мало. Но затем Каннингем включил замедление. Самолет стал
реагировать на команды с задержкой в две десятых секунды. Начались
столкновения — и продолжались до тех пор, пока игроки не привыкли

к этим замедлениям. Через некоторое время они вообще перестали
замечать задержки. Чтобы достичь успеха, мозг испытуемых
компенсировал помехи, задерживая информацию для движения руки
на две десятых секунды. Таким образом, для игроков оба процесса
опять совместились и они продолжили игру в привычной форме. Но
когда ученый отключил замедление, столкновения опять начались —
никто не мог подстроиться к игре, которая прежде так хорошо шла.
Кроме того, участники эксперимента сообщили о странностях:
самолеты начинали двигаться до того, как на консоли была дана
соответствующая команда. Неужели PlayStation умеет читать мысли?
Объяснить мнимую телепатию оказалось просто: мозг игроков
учитывал прежнюю задержку, которая теперь была отключена. Они
снова отметили, что самолеты реагируют моментально, но движения
руки опаздывали на одну–две десятых секунды. Так участники
эксперимента должны были почувствовать, что они заглядывают в
будущее.
С другой стороны, совершенно повседневным явлением являются
иллюзии, описанные лондонским нейропсихологом Патриком
Хаггардом: часто нам кажется, что мы переживаем последствия наших
действий до того, как они произойдут54. Сознание взаимодействует с
настоящим так, будто мы владеем ясновидением. Но, разумеется, это
возможно, только если мы делаем что-то, последствия чего мы хорошо
знаем. Впрочем, это касается многих наших действий: машина
начинает движение, если нажать педаль газа; когда мы чистим зубы,
мы открываем кран и через мгновение льется вода. И все же в
большинстве случаев мир не так быстро повинуется нашей воле, как
нам кажется.
В исследованиях Хаггарда участники нажимали на кнопку и тем
самым с некоторым запозданием давали звуковой сигнал. При этом
они должны были следить за временем и отмечать, когда они
нажимали на кнопку и когда слышали сигнал. Что в итоге?
Испытуемые слишком поздно отмечали момент нажатия на кнопку, а
вот звук воспринимали, когда в реальности он еще не прозвучал. Они
бессознательно переносили сигнал на несколько сотых секунды
вперед. Подобный «взгляд в будущее» на самом деле является
следствием того, что мы называем свободой воли. Участники
эксперимента поддавались иллюзии только тогда, когда могли сами

решать, в какой момент нажимать на кнопку. При этом они правильно
отмечали время, когда Хаггард с помощью электромагнитной
стимуляции мозга вызывал у них непроизвольные движения пальцев, а
участники эксперимента были лишь зрителями своих собственных
действий.
По мнению Хаггарда, мозг проделывает такую штуку со временем,
чтобы облегчить нам жизнь. Мы должны как можно быстрее
осознавать последствия своих поступков. Нажатие на кнопку и звук в
нашем восприятии станут ближе друг к другу, ведь так мы скорее
поймем, что они друг с другом связаны. Сознание позволяет нам
прожить настоящее, которое в реальности уже какое-то время назад
прошло. Даже если говорить о самых коротких временных
промежутках, время, которое мы воспринимаем, сильно отличается от
того, что показывают часы.
Сколько же длится настоящее? Мозг собирает прошлые
переживания и представления о будущем таким образом, что внешнее
время больше не играет никакой роли. Согласно исследованиям, наше
сознание способно сократить время почти на секунду, и мы ничего не
заметим[21]. Этот отрезок мы воспримем как один миг.

Самое долгое мгновение
Там, где ничего не меняется, время тоже как будто замирает. Можно
растянуть мгновение, если заниматься каким-то одним делом. Хотя
через некоторое время мозг сам устанавливает паузу. Посчитайте
вслух: двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре.
Скорее всего, первые три числа покажутся вам чем-то единым, а
«двадцать четыре» как будто к ним уже не относится. Возможно, вы
сделали небольшую паузу и после «двадцати двух». Здесь действует
такой закон: если в мозг не поступает важной новой информации, он
способен растягивать мгновение. Но оно максимум продлится три
секунды: если быстро считать — до «двадцати трех», если
медленно — до «двадцати двух». После этого момент неизбежно
заканчивается. Ведь даже если разуму не нужно приспосабливаться к
изменившейся ситуации, он совсем недолго удерживает в сознании
один и тот же предмет.

Здесь проявляются границы памяти о настоящем55. Примерно
через две секунды содержимое «оперативной» памяти начинает
исчезать. Поэтому, чтобы не забыть телефонный номер, его нужно
постоянно повторять. Но попробуйте запомнить номер телефона отеля
в Италии вместе с кодом страны, который вам только что продиктовало
турагентство! У вас ничего не выйдет. Как только вы произнесете
конец числовой последовательности, начало тут же забудется. Номер
останется в сознании только в том случае, если для того, чтобы его
произнести, нужно не дольше трех секунд. Поэтому легче запомнить
номер друга в местной телефонной сети, в отличие от гораздо более
длинного номера мобильного телефона. (В этом смысле китайцам
проще: поскольку они произносят слоги на порядок быстрее
европейцев, то способны запоминать и более длинные телефонные
номера.56)
Магическую границу трех секунд открыл еще Карл Фирордт,
физиолог из Тюбингена. В своих уже описанных экспериментах с
гонгом он обнаружил, что временные отрезки до трех секунд он
воспринимает более-менее правильно, а вот более длинные —
постоянно недооценивает. Отсюда он делает вывод: мы воспринимаем
промежуток до трех секунд как настоящее и способны сразу же его
воспроизвести. А если мы хотим сохранить в памяти нечто более
долгое, то должны постоянно воспроизводить это в голове — как
телефонный номер или картинку, которую вызываем в памяти, как
только она исчезает.
Как именно оперативная память разбивает время на части, вы
можете ощутить, посмотрев на рисунок на предыдущей странице. Вы
сразу увидите либо пожилую даму в профиль, либо девушку, которая
отвернулась. Как только вы увидите оба изображения, эти образы
будут постоянно меняться. Если вы к тому же посмотрите на
секундную стрелку своих часов, то зафиксируете, что это происходит в
ритме приблизительно от двух до трех секунд.
Сколько длится настоящее, зависит от ракурса его рассмотрения.
Если смотреть с точки зрения физики, то атом времени измеряется
невероятной величиной в 10−43 секунды. В живой природе самое
мыслимо короткое мгновение длится дольше. Наш слух может уловить
одну десятитысячную долю секунды, но только для того, чтобы
определить источник звука в помещении. Этот отрезок мы не

воспринимаем как прожитое время. Самое короткое мгновение,
которое мы проживаем сознательно, проходит приблизительно между
двумя звуками с интервалом в одну сотую секунды. А видим мы в
десять раз медленнее. Мозг, как правило, собирает вместе от половины
секунды до целой — именно столько в основном длится мгновение,
которое мы воспринимаем. В течение этого отрезка времени мозг
расставляет свои «до» или «после», причем мы этого даже не
замечаем. Вероятно, неслучайно, что наше измерение времени
основано именно на ритме секунд, в том же ритме пульсирует наше
восприятие.
Наше сознание освобождает место для новых впечатлений самое
позднее через три секунды. Именно столько может длиться самое
долгое мгновение. «Настоящее — это не лезвие ножа, — писал Уильям
Джеймс, один из отцов американской психологии. — Это седловина
горного хребта с определенной, лишь ему известной шириной, на
котором мы сидим и с которого мы смотрим на время с двух сторон»57.

6

«Твинкис» и «Гранола»
Как мы упускаем настоящее

Лишь тот, кто живет мгновением, живет ради
будущего.
ГЕНРИХ ФОН КЛЕЙСТ

И западные, и восточные мудрецы призывают нас уделять внимание
коротким мгновениям. «Ходите в присутствии Бога!» — наставлял
Бенедикт Нурсийский своих монахов. «Путь к спасению души в том,
чтобы впустить в себя все чувства и безраздельно участвовать в том,
что люди слышат, видят или делают», — писал он в своем уставе,
старейшем на территории Западной Европы. В восточной традиции
эти наставления называют «жизнь в осознанности». Более 2500 лет
назад об этом говорил Будда. Обращение к настоящему он даже
называл предпоследним шагом на Благородном Восьмеричном Пути.
Мудрецы знали, как легко это сказать и как тяжело претворить в
жизнь. Вьетнамский поэт и монах Тит Нат Хан писал, как однажды
они с другом сидели под деревом и ели мандарины. Друг рассказывал
ему о планах на будущее, кидая в рот дольки фруктов. Увлеченный
беседой, он брал следующую дольку, даже не начав жевать
предыдущую. «У него во рту как будто и не было никаких мандаринов.
Если он что-то нормально и ел, это были бы скорее его планы на
будущее».
Понаблюдайте как-нибудь за тем, что вам обычно приходит в
голову в течение часа. И там будет все что угодно — но только не то,
что происходит здесь и сейчас. Возможно вы подумаете о том, что еще
не сделали (например, что у автомобиля подходит срок техосмотра),
или порадуетесь будущему событию и тут же встревожитесь (сердце

забьется в ожидании завтрашнего свидания), или разозлитесь на то,
что уже случилось (шеф опять поступил как тиран). А то, что
происходит в данный момент у вас перед глазами, лишь изредка
встревает между всеми этими чувствами и мыслями. Время проходит
словно без нашего присутствия. Настоящее, которое мы воспринимаем
органами чувств, остается посторонним для нас. Мы гораздо легче
проживаем прошлое и будущее, которое конструируем в своей голове.
Почему нам бывает так трудно несколько минут просто слушать шум
дождя или наслаждаться вкусом мандарина?

Когда голова в облаках
Фаусту Гёте настоящее казалось слишком тусклым, чтобы быть в нем
счастливым. Как известно, он продал душу дьяволу за одноединственное мгновение, которое бы стоило того, чтобы его
остановить. Однако ученый упустил возможность рассмотреть
альтернативу, которая обошлась бы ему дешевле: возможно проблема
кроется в нас самих — мгновения могут быть сколь угодно
замечательными, но мы их все равно не замечаем. Мы на них не
настроены.
Зачастую в самые чудесные моменты жизни наше внимание где-то
витает. Каждый хоть однажды это испытывал — например, в
концертном зале, слушая восхитительную музыку, мы думаем о
грядущей налоговой проверке. (Фауст вряд ли стал бы размышлять о
такой ерунде, его больше интересовали трудности собственного
перевода Библии. Но результат был бы тот же: музыка не достигла бы
его сознания.)
Даже когда мы далеки от повседневных забот, они все равно нас
достают. Вы сидите на пляже и могли бы радоваться тому, как бриз
легко развевает ваши волосы, наслаждаться моментом. Но вместо
этого вы представляете, как милая коллега, которой вы доверили
проект в свое отсутствие, уже пытается вас подсидеть. А может, ваши
мысли крутятся вокруг ужина, который будет через пару часов.
Обычно мы даже не замечаем, как рассеивается внимание.
Американский психолог Леонард Джамбра подтвердил это своими
экспериментами. Он попросил участников складывать пазл и

одновременно фиксировать появляющийся звуковой сигнал. Когда
участники замечали, что начинают отвлекаться, они должны были
нажимать на кнопку. За полчаса, что длился эксперимент, они в
среднем сделали это более 40 раз. Редкий испытуемый не нажимал на
кнопку, действительно сосредоточившись на пазле, это было скорее
исключением58. Результат поразил самих участников: ведь после
предварительного раунда без звуковых сигналов они заявляли, что
были полностью вовлечены в процесс.
К такому же результату пришли участники эксперимента, в
котором нужно было читать главу из романа Толстого «Война и
мир»59. Их глаза следили за строчками, слова даже звучали у них в
голове, но мыслями они были далеко от текста. Только звуковой сигнал
снова и снова напоминал, что их сознание где-то далеко, — но это
никому не мешало мгновение спустя опять отвлечься. Результат теста
на знание текста смутил участников: содержание романа от них
ускользнуло. Читали только глаза, а не серые клетки мозга.

Тихий внутренний разговор
Как было бы здорово, если бы во время многочисленных мини-побегов
из настоящего мы предавались приятным фантазиям или, как
минимум, решали рутинные проблемы. Но это, увы, совсем не так.
Работу нашего мозга можно сравнить с сотрудниками компании,
которые не умеют наслаждаться временем, когда у них мало работы.
Вместо того чтобы радоваться свободному дню, они ищут, чем бы
заняться: любимыми лекарствами от скуки являются компьютерные
игры, небольшая перестановка в офисе или сплетни.
Когда мозг недостаточно нагружен, его деятельность проявляется в
мечтаниях, внутренних монологах и тревогах. Когда нам нечего
делать, внимание автоматически направляется внутрь, и это
подтверждено экспериментами. Ученые поместили участников в трубу
компьютерного томографа, им нечем было заняться, но мозг все равно
усердствовал: на мониторе мигали те зоны, которые служат для
наблюдения за внутренними состояниями, то есть для
самоанализа[22].

Мы не можем ничего не делать. Как воздух со свистом наполняет
открывшуюся вакуумную упаковку, так и наше пустое сознание тут же
заполняется мыслями.
Но что это за мысли? Благодаря психологу Расселу Хёрлберту из
Лас-Вегаса, мы узнали, как банальны наши ежедневные размышления.
В его экспериментах приняли участие почти 2000 человек. Они носили
с собой в кармане маленький прибор, и когда тот издавал сигнал,
нужно было отметить, о чем они в этот момент думали60.
Результатам вполне можно доверять: участие было анонимное, и в
любое время участники имели право отказаться от ответа. Но этим
практически никто не воспользовался — очевидно, не было повода.
Если вы считаете, что основную часть времени люди думают о любви,
сексе, власти или безудержно фантазируют, вы ошибаетесь.
Внутренние монологи и самокопания, которые писатели Джеймс
Джойс и Вирджиния Вулф подарили литературе, происходят с нами
очень редко.
Реальность намного скучнее. По сравнению с мыслями
испытуемых тексты в комиксах кажутся глубокомысленными
лекциями. Например, внутренний голос студентки Сони весь день
напевал названия двух шоколадных батончиков: «Твинкис» и
«Гранола». Соня витала мыслями в облаках и, как и большинство
участников, не всегда могла описать свои мысли: «Что-то там было, но
я не поняла что». Молодая женщина по имени Нэнси несколько дней
подряд крутила в голове вопрос, в какие цвета украсить квартиру к
Рождеству, и, где бы она ни находилась, думала об украшении елки.
Но чаще всего участники упоминали внутренний голос, который
комментировал каждое, даже несущественное, дело. «Давай быстрее
убирай!» — бесконечно бубнил он в голове 25-летнего врача Хелен,
когда она мыла кошачий туалет. Вот так наше настоящее задыхается в
банальности.

Автопилот сознания
Природа бережлива. Это не в последнюю очередь объясняет, почему
нам так тяжело сосредотачивать внимание на «здесь и сейчас». Мозг
возник не для того, чтобы его владелец максимально осознанно

воспринимал окружающий мир, — это инструмент борьбы за
выживание. Поэтому осознанное внимание сразу ослабевает, когда в
нашем окружении мало что происходит: внешний мир не дает новой
информации, которая была бы жизненно необходима или просто
полезна. Поэтому восприятие отключается, и только когда что-то
громко звучит, сверкает или случается что-то неожиданное,
возвращается. Внимание можно сравнить с экраном компьютера,
который переходит в спящий режим и показывает заставку до тех пор,
пока не получит новый сигнал.
Этот механизм можно отрегулировать только автоматически. Он
был бы бесполезен, если бы мы могли серьезно влиять на то, куда
направлено внимание. В этом случае был бы велик риск пропустить
сигнал опасности на периферии зрения, пока мы занимаемся более
приятными вещами. Чтобы сразу отфильтровывать важную
информацию, наше внимание должно быть неким прожектором, не
зависящим от нашего сознания и желаний. Оно должно постоянно
сканировать все, что нас окружает, и при необходимости включать
наше осознанное восприятие. Поэтому мы вздрагиваем, когда рядом
раздается выстрел, — хотим мы того или нет[23].
Даже в менее серьезные моменты восприятие само определяет свои
цели. Когда в толпе звучит ваше имя, вы обращаете на это внимание,
даже если зовут не вас. Но как только раздражители исчезают,
сознание на автомате отключается от внешнего мира и вы
возвращаетесь к своим мыслям. Ради нашей защиты внимание ведет
себя как упрямый жеребец.
То, что мы объединяем под словом «внимание», представляет
собой трехступенчатый процесс.
• Вы включаете внимание, когда внезапно звучит ваше имя. Вы
реагируете и думаете быстрее, становитесь более
восприимчивыми к дальнейшей информации — бдительность
повышается.
• Затем из хаотичного шума вы отчетливо выделяете голос,
который произнес ваше имя. Туда же направляется и взгляд. Это
происходит благодаря такой функции внимания, как ориентация.
• И, наконец, остальные мысли в голове подавляются — как
минимум, на несколько секунд. Сейчас вы обращаете внимание

только на то, что, возможно, говорят о вас. За это отвечает так
называемое селективное внимание — способность выбирать.
В обычных условиях три функции внимания — бдительность,
ориентирование и селекция — включаются последовательно и
настолько быстро, что мы этого почти не замечаем. Но в ходе
экспериментов их можно отделить друг от друга. Тогда за каждую из
трех функций внимания будет отвечать своя область мозга61.
Особенно интересна функция селекции, которая определяет то, чем
мы занимаемся в данный момент и какая информация отбирается.
Функция селекции также определяет содержание нашего сознания.
Как это происходит, изучала когнитивный психолог из Лондона Нилли
Лави. Участники ее эксперимента должны были работать со словами
на экране. В определенный момент на заднем фоне появлялся
движущийся рисунок из точек, на который испытуемые не должны
были обращать внимание. Но они переставали замечать помеху, только
когда задание со словами было сложным. Рисунок не получал доступа
в мозговые центры, ответственные за осознанное восприятие, что
доказала Нилли Лави с помощью томографа62. (Она опиралась на то,
что движущийся рисунок и слова обрабатываются разными центрами
мозга. Так она могла наблюдать, какие сигналы достигают сознания.
Когда мозг отфильтровывал рисунок, компьютерный томограф не
показывал активности в той зоне, что отвечает за восприятие
изображения.) Мозг просто блокировал ненужные картинки, потому
что у него были дела поважнее. Участники эксперимента в этот
момент были поглощены основным заданием.
А если нужно было всего лишь определить, какими буквами
написаны слова — прописными или строчными, — никто не мог
защититься от рисунка на заднем фоне. Задание было таким простым,
что никого не захватило. Как бы часто исследовательница ни
напоминала испытуемым, что движущийся рисунок нужно
игнорировать, участники эксперимента все равно обращали на него
внимание. (И соответствующие сигналы поступали в те зоны
головного мозга, которые отвечают за распознавание рисунков.) Так
запрограммирован мозг: пока сознание не нагружено, оно
предпочитает заниматься всякой ерундой.

Три минуты вечности
Так в чем же секрет редких мгновений, когда мы полностью
погружены в настоящее? Эксперимент психолога Нилли Лави
показывает: когда испытуемые были заняты заданием, их нелегко было
отвлечь. Точно так же мы полностью обращаемся к настоящему, когда
что-то так сильно на нас воздействует и вызывает так много эмоций,
что мы забываем обо всем остальном. Увлекательная беседа займет
полностью наше осознанное внимание, если мы находим собеседника
и то, что он рассказывает, интересным.
Разгадка кроется в оптимальной нагрузке мозга. Психолог Михай
Чиксентмихайи провел эксперимент, в ходе которого он поминутно
фиксировал, при каких обстоятельствах в повседневной жизни люди
полностью погружены в настоящий момент. Исследователь венгерскоамериканского происхождения проводил интервью, в которых сотни
мужчин и женщин рассказывали о своем опыте, которому он дал
метафорическое название «поток», «течение». На удивление часто
опрашиваемые ощущали чувство удовлетворения за работой. Причем
род деятельности не имел значения: токарь за станком мог полностью
раствориться в процессе, как дирижер оркестра на концерте. Главное,
чтобы задача имела необходимую сложность. Если она слишком
легкая, внимание рассеивается. Если она требует слишком много
усилий, мы направим внимание на что-то другое: если вы не
специалист по физике элементарных частиц, вас вряд ли увлечет
лекция о новейших открытиях в квантовой хромодинамике. Кроме
того, страх провала при перенапряжении может вызывать стресс,
который, в свою очередь, мешает нам сосредоточиться на моменте.
Только когда наше восприятие, с одной стороны, загружено до
предела и, с другой стороны, нам кажется, что мы полностью
контролируем происходящее, мы способны к полной и легкой для нас
концентрации. Автоматический контроль внимания сам по себе
гарантирует, что мы, воспринимая действительность, остаемся в
настоящем моменте. Он блокирует мысли о прошлом и будущем.
Удобное слово «поток» в научно-популярной литературе, на
различных семинарах и круглых столах получило широкую
известность с тех пор, как Чиксентмихайи в 1975 году опубликовал
свои первые интервью. Это вызвало недопонимание — в том числе и

потому, что Чиксентмихайи никак не объяснил свое исключительно
интересное наблюдение — и не смог бы, ведь в его время были еще
слишком мало изучены нейропсихологические основы внимания.
Поэтому так называемое исследование «потока» зачастую ложно
принимали за первопричину всех положительных ощущений. Также
многие пренебрегали тем фактом, что описанные Чиксентмихайи
состояния, разумеется, могли иметь место не только во время работы.
Поскольку они зависят не от среды, а от оптимальной плотности
информации в мозге, то полностью погружаться в настоящее мы
можем в абсолютно любой ситуации: занимаясь спортом, готовя еду,
читая или наблюдая за миром. Тем не менее каждый раз наше
присутствие в настоящем происходит не просто так. Оно является
следствием деятельности.
Очень похожий эффект иногда оказывают переживания, которые
мы истолковываем как символы чего-то другого, большего. Они могут
вызывать такие мощные мысли и ощущения, что остальное теряет
важность. Парадоксально, но в эти моменты мы проживаем
минимальный из возможных промежутков времени настолько
интенсивно, что в своем восприятии раздвигаем границы времени и
пространства.
Такие переживания могут, например, вызвать музыка, искусство
или соприкосновение с историей. Однажды подруга мне рассказала об
одном случае, когда перед входом в манхэттенское метро она ощутила
вкус вечности. Из дверей метро спешили по домам люди всех цветов
кожи и самой разной наружности. Индиец-мороженщик пытался
заманить музыкой еще парочку покупателей, а солнце уже разливало
последние лучи осеннего дня. В этом красно-золотом, постепенно
гаснущем свете люди выбегали из метро, словно фигурки из долгого
сна, который длится уже столетиями и движет миллионами: ведь их
всех или их предков привела сюда одна и та же страсть — надежда на
свободу и лучшую жизнь, — которая влекла людей со всего мира в
Америку. Казалось, в этой картине обычного возвращения домой с
работы сгустилась вся история иммиграции и бесчисленные судьбы,
периоды и события настолько масштабные, что требуют от нас
предельного воображения и заставляют увидеть момент более зоркими
глазами.

P. S.
К сожалению, такие магические моменты мы редко переживаем в
обыденной жизни. Мы просыпаемся, целуем друг друга, уходя на
работу, а потом возвращаемся домой, едим, ложимся спать — жизнь
состоит из повторений. Эти процессы так хорошо нам знакомы, что мы
сосредотачиваемся только на самом необходимом. В голове у нас
тревоги, планы и внутренние монологи. Так значит, не стоит надеяться
на мгновения яркого восприятия в повседневной рутине?
Не совсем. Ведь то, насколько человек присутствует в настоящем,
зависит не от его осознанных желаний, а скорее от его интереса к тому,
что его окружает. Футбольная фанатка не сможет ни на секунду
оторваться от телевизора, когда идет игра любимой команды, а вот ее
неспортивный муж, несмотря на лучшие намерения, не выдержит и
трех минут матча.
Но если поставить цель — добиться осознанного внимания, оно
проснется. Развивая интерес к тому, что происходит вокруг, человек
сможет усилить свое внутреннее присутствие в настоящем. Многие
презиравшие Бундеслигу болельщики стали экспертами по офсайдным
ловушкам, чтобы получать больше удовольствия от ритуала
совместного просмотра популярной спортивной программы. А если
вас кто-то начнет уверять, что утром по пути на работу вы встретите
любовь всей своей жизни, вы с любопытством будете рассматривать
чужие лица в метро, вместо того чтобы, как обычно, погрузиться в
свои мысли.
На схожем принципе основаны все способы медитации — и
восточные, и западные. Профессионалы рекомендуют искать фокус
восприятия. Согласно одним учениям, нужно повторять про себя
какое-нибудь слово, другие предписывают направлять внимание
внутрь себя. Например, во время випассаны, берущей начало из
буддизма, нужно сконцентрироваться на процессе дыхания, на том, как
крылья носа и диафрагма поднимаются и опускаются, пропуская
воздух. В конечном счете точка опоры не имеет значения, решающее
значение имеет то, чтобы восприятие оставалось занятым и
стремилось точнее улавливать раздражитель. Только так сознание
может остаться в настоящем. Этот рецепт отлично работает в
повседневной жизни, его можно проверить в привычной ситуации.

Каждый взгляд из окна, а тем более каждый человек, которого мы
встречаем, дает более чем достаточно впечатлений, чтобы тренировать
восприятие.
Проведите
небольшой
эксперимент,
возьмите
иллюстрированный журнал. Не просто пробегите глазами страницы, а
попробуйте внимательно рассмотреть какую-нибудь фотографию. Как
расположены люди по отношению друг к другу? Какое выражение
читается на их лицах? Какие детали на заднем плане?
Таким простым способом искусствоведы анализируют величайшие
произведения искусства. Когда они работают над полотнами
Рембрандта или Сезанна, они почти всегда начинают свои доклады с
перечисления того, что изобразил мастер. И хотя цветные копии
позволяют нам самим рассмотреть любую картину, такие описания не
считаются избыточными. Даже опытный знаток искусств замечает
лишь малую часть всего, что он мог бы увидеть.
Неважно, что́ вы увидите в журнале (не обязательно рукопожатие
президента США), — это в любом случае захватит ваше внимание.
Зрительные раздражители заполнят ваш мозг и на какое-то время
закроют доступ размышлениям. Вы получите новую информацию,
которая от вас ускользнула бы при быстром пролистывании. Потому
что обычно мы воспринимаем только то, что нам и так было известно.
Насколько мало мы замечаем из того, что нас окружает, покажет
небольшой тест на память. Снова закройте журнал. Какие снимки вам
запомнились? Сколько человек было на большом фото под заголовком?
Какой цвет галстука был у министра в разделе политики? На
большинство вопросов вы не ответите. Вся нужная информация
поступила в ваш мозг — вот только ваше внимание ее не
зафиксировало. То же самое происходит, когда мы гуляем по кварталу,
слушаем музыку или разговариваем. Мы закрываемся от богатства
мира и отворачиваемся от настоящего.
«Мы привыкаем думать о жизни как о неисчерпаемом колодце, —
писал стареющий американский писатель Пол Боулз. — А ведь все,
что происходит, происходит лишь считаное число раз. Сколько раз ты
вспомнишь какой-нибудь полдень из своего детства, который
настолько глубоко проник в твое существо, что без него ты уже не
представляешь себе своей жизни? От силы четыре, ну, пять раз. А
может, и того меньше. А сколько раз ты еще увидишь восход полной
луны? От силы раз двадцать, не больше»[24].

Человек, который тренирует восприятие и учится больше получать
от настоящего, может заметить два побочных действия: из-за одного
изменится ощущение времени. Чем больше чувственных впечатлений
он получит от каждого мгновения, тем более долгим будет время в
воспоминаниях. Час увлекательного общения впоследствии будет
вспоминаться бесконечно длиннее часа, проведенного в отвлеченных
размышлениях. Вот так мы и дарим нашему времени больше жизни, а
нашей жизни — больше времени. Это связано с законами памяти, о
них речь пойдет в следующих двух главах.
Второе побочное действие — острое восприятие поднимет вам
настроение, ведь мозг настроен так, чтобы мы проживали состояние
сосредоточенного внимания с радостью63.
Те, кто умеет присутствовать в настоящем, не только точнее
воспринимают мгновения, из которых состоит жизнь, — они могут
еще и больше ими наслаждаться.

7

Застывшее время
Мы сами архитекторы своей памяти

Сознание скользит над временем как прожектор. Внезапно перед
глазами так, словно это было только что, возникает дом бабушки, на
крышу которого в 10 лет мы залезали, вопреки запретам. В следующий
миг мы уже видим свою собственную квартиру, с матрасом на полу и
доставшейся от предыдущего квартиросъемщика кухней из IKEA.
Потом вдруг выскакивает мысль о том, что до сих пор не куплен
подарок на день рождения друга, который будет на следующей неделе.
Мозг — это машина времени. Большинство путешествий в
прошлое и будущее мы совершаем так быстро, что даже не замечаем
этих перемещений. Мы обрываем контакт с настоящим, но зато можем
легко нырять в прошлое.
А если бы у нас не было такой способности? Луч прожектора
сознания высвечивал бы только нынешний момент. Все, что было до и
после, скрывалось бы во тьме. Получилось бы у нас жить в
бесконечном настоящем? С этого вопроса Уильям Джеймс, один из
основателей американской психологии, начал свое исследование
ощущения времени, ставшее классикой. Если бы прошлое «перестало
звучать», как выразился ученый, «наше сознание напоминало бы
светлячка: он освещает точку, в которой находится, но все остальное
остается в полной тьме». Картинки и ощущения были бы «нанизаны
на нить друг за другом, словно жемчужины». Любое впечатление в тот
момент, когда оно гаснет, терялось бы навсегда. Между тем, что было,
и тем, что есть сейчас, мы бы не видели никакой связи. «Любое из этих
мимолетных состояний составляло бы наше бытие».
Джеймс считал возможным, что даже в этом случае мы бы вели
себя адекватно. Мы можем поступать правильно, не осознавая, что

именно нас к этому подталкивает. Наверное, так принимают решение
животные — с помощью инстинкта, либо потому что они помнят,
какая реакция в тех или иных обстоятельствах оказалась выгоднее. Но
чего бы мы точно лишились, если бы наше сознание находилось
полностью в настоящем, так это ощущения времени. Вопрос в том, как
же мы связываем мгновения между собой.

Жизнь без прошлого и будущего
Джеймс полагал, что его размышления — не более чем
интеллектуальная игра. Память кажется чем-то настолько
естественным, что в принципе трудно представить свою жизнь без
воспоминаний. Легче вообразить, каково это — ослепнуть. Однако,
вопреки мнению психолога, постоянно жить «здесь и сейчас»
возможно.
Один из самых знаменитых людей, не имеющих памяти, —
пожилой мужчина с инициалами Г. М., который живет в доме
престарелых в Коннектикуте, на восточном побережье Америки. Его
случай исследовали более 100 ученых, и его биография даже была
опубликована64.
Все, кто встречался с Г. М., поражались тому, каким приятным
собеседником был этот мужчина без воспоминаний. Он с
удовольствием вел беседу, любезничал с дамами, обладал чувством
юмора и прекрасными манерами — никто и не замечал, что он сразу
забывает все, о чем ему рассказывают. Г. М. знал о своем ограничении
и сам над ним смеялся. Когда одна исследовательница спросила его,
как он пытался восстановить свою память, он ответил: «Понятия не
имею. Откуда мне знать, что именно я уже попробовал».
Когда он выходил из комнаты и через пару минут возвращался, Г.
М. вел себя так, будто видит посетителя впервые. Слова, которые он
слышал или произносил сам, меньше чем через минуту исчезали из
его памяти. То есть Г. М. жил только в настоящем. Понятия прошлого
и будущего для него отсутствовали. Если обычно жизнь воспринимают
как фильм, в котором плавно меняются обстоятельства, то для Г. М.
она больше напоминала постоянное появление новых фото. И, как и
предполагал Уильям Джеймс, Г. М. не видел между первым и вторым

снимком никакой связи. Он проживал каждое новое мгновение словно
«человек, который только что проснулся», как он сам это однажды
сформулировал65.
Существовало ли для него время как таковое? Если его просили
воспроизвести прошедшие промежутки времени, ему удавалось
припомнить только последние 20 секунд — столько обычно
удерживается в рабочей памяти[25]. За пределами этих 20 секунд Г. М.
не ориентировался. Если его просили описать пятиминутный
интервал, он не мог вспомнить ни минуты. Он явно не ощущал
временных промежутков длиннее нескольких мгновений66. Если время
для него и существовало, оно состояло из крохотных фрагментов по
несколько секунд. Когда человек не способен соединить в одну
продолжающуюся историю то, что было раньше и что было позже, что
произошло пару минут назад и что происходит сейчас, он также теряет
ощущение минут, дней, лет. Г. М. даже не мог сказать, сколько ему лет.
Его история, какой бы трагичной она ни была, отражает два наших
заветных стремления: с одной стороны, мы хотим наслаждаться
настоящим, и чтобы нам при этом не мешали мысли о прошлом и
будущем. Экстаз — это состояние, при котором мир воспринимается
так ярко, словно мы всё видим впервые. С другой стороны, мы хотим
навсегда удержать как раз эти мгновения, законсервировать их в
памяти. Но одно может быть достигнуто только за счет другого. Ведь
там, где есть воспоминание, должно быть и пространство для него.
Для науки судьба Г. М. была и остается настоящим сокровищем.
Его ограничения объясняют, как работает память — и, следовательно,
как из воспоминаний возникает переживание времени. Как только мы
это поймем, мы постигнем, как время, в котором мы живем, меняет
нас. Пережитый опыт формирует нашу личность, мы представляем
собой в каком-то смысле растянутое время. Но какая инстанция
решает, оставить в нашей памяти мгновение или выбросить его
навсегда? Что такое воспоминания и из чего они состоят?

Различные виды памяти
Г. М. — жертва операции. Еще в детстве у него внезапно начались
эпилептические припадки, которые с переходным возрастом

становились все чаще и сильнее и мучали его несколько раз в неделю.
Молодой человек больше не мог выходить из дома, не говоря уже о
том, чтобы ходить на работу. Нейрохирург Уильям Сковилл провел
своему пациенту радикальную операцию, которая должна была
вернуть хорошо образованному Г. М. нормальную жизнь. Врач удалил
ему большие участки мозга. Из височных долей, от которых, по его
мнению, исходили электрические импульсы, он удалил кусочки
размером со сливу с левой и с правой стороны.
Тем самым Сковилл должен был разрушить структуру, которая
называется гиппокамп. Фактически это сеть нейронов, которая
скручивается в форме морского конька по двойной дуге под
височными долями. Хирург не знал, что делал, поскольку в то время
функция гиппокампа была не изучена: а без него мы не можем
создавать воспоминания. Вот чему Г. М. научил ученых.
И хотя его эпилептические припадки больше ни разу не
повторялись, после того как мужчина очнулся от наркоза, он
изменился навсегда. Его память больше не воспринимала новую
информацию. При этом он по-прежнему отлично знал, кто он, и мог
подробно рассказать о своем детстве и юности. Также никуда не
делась его образованность, и, к удивлению его врача, он даже освоил
новые навыки: карточные фокусы и умение читать текст, отраженный
в зеркале. Подобного рода трюки давались ему безукоризненно, пусть
даже при каждом повторении он считал, что показывает представление
впервые.
Так Г. М. доказал, что существует не одна память, а несколько. За
то, чтобы мы могли научиться ездить на велосипеде или выполнять
фокусы, ответственны специальные части мозга. Эта бессознательная,
так называемая имплицитная, память осталась у Г. М. нетронутой. Но
проживанию времени она, очевидно, мало способствует. Для этого
необходима эксплицитная память, в которой мы накапливаем
информацию и опыт.
Эксплицитная память состоит из двух ступеней, как показал случай
Г. М. Первый этап — рабочая, краткосрочная память. Как мы уже
убедились, она содержит информацию, которая актуальна для
намерения здесь и сейчас — например, чтобы набрать названный
телефонный номер. Это действие связано в первую очередь с лобной
долей мозга, префронтальной корой, которая у Г. М. осталась

неповрежденной.
Данные
краткосрочной
памяти
выдаются
молниеносно, но ее объем ограничен. Тому, кто захочет удержать в
голове более семи различных фрагментов информации, обычно
приходится прибегать к мнемотехнике. Воспоминания в рабочей
памяти главным образом поверхностные. Если их не повторять,
постоянно бормоча себе под нос, они исчезнут самое позднее через
пару минут.
Второй же этап информация проходит, только когда она кажется
нам настолько важной, что занимает нас интенсивно, долго или с
какой-либо периодичностью. Лишь в этом случае она имеет шанс
перейти в долгосрочную память. Все остальное будет для нас навечно
потеряно, чтобы в голове не скопилось слишком много ненужных
знаний. (Разве вы хотите помнить каждый рекламный ролик, который
когда-либо слышали по радио?) Как раз этот вход в долгосрочную
память у Г. М. и был заблокирован.
Но когда событие ищет доступ в долгосрочную память, мозг
устраивает дополнительный отбор. Далеко не все детали
запоминаются, но мы помним только то, что в момент переживания
кажется значимым. Вероятно, вы знаете, какая была погода, когда
вчера рано утром вы шли по улице. Но вы не помните, какого цвета
был автомобиль, припаркованный у двери дома. Вы не запомнили эту
информацию, и она никогда не просочится в вашу долгосрочную
память. Поэтому воспоминания не могут быть фотографическим
отпечатком действительности. Гораздо больше память похожа на
географическую карту всей нашей прошедшей жизни, на нее кое-что
нанесено, но в ней очень много белых пятен.

Как настоящее становится воспоминанием — и наоборот
Несмотря на то что мозг жестко отсеивает информацию при переходе
из краткосрочной в долгосрочную память, у нас в голове копится
огромное количество данных. Мы поглощаем информацию с первых
же часов после рождения. Ориентироваться в этом хаосе сложно. Мы
понимаем это, когда не можем вспомнить нужную информацию: как
говорят, «на языке вертится»[26].

Но, учитывая, какой объем информации хранится у нас в голове,
это происходит довольно редко. Память — чудо организации. За
десятую долю секунды мы находим в ней популярные песни, которые
слышали в юности, но не всегда нужный телефонный номер такси или
название любимой зубной пасты. Это происходит потому, что мозг
разделяет наш опыт на части и хранит отдельные данные в разных
местах. Например, если вы запомните сцену, где вы с другом сидите
друг напротив друга и разговариваете, каждая деталь попадет в разные
области вашего мозга. За знание о том, где кто-то или что-то
находилось, ответственны одни центры, за то, кто или что это было, —
другие. Отдельно, в других областях мозга хранится то, что вы
слышали. Позднее все детали окажутся в определенной
взаимосвязи — как в предметном каталоге библиотеки. Пережитый
опыт распадается на отдельные факты, специалисты называют это
«кодированием»[27].
Таким образом, воспоминания — это не сохраненное настоящее.
Когда опыт становится воспоминанием, он изменяется. Распадается на
фрагменты. Однако мозг запоминает не только отдельные фрагменты,
но и то, как они связаны. Поэтому, когда мы ищем информацию, мы
можем переходить от одного факта к другому. Насколько это полезно,
можно увидеть, когда вы ищете бумажник. Вы напрасно себя
спрашиваете, куда эта чертова вещь запропастилась, — у вас нет
прямого доступа к этой информации. Но если вы себе представите, как
накануне пересчитывали деньги, когда последний раз держали
бумажник в руке и в каком пальто вы были, велик шанс, что
воспоминание внезапно вспыхнет. Вот вы и использовали кодирование
памяти. Именно это вы делаете, когда отправляетесь в путешествие по
прошлому и натыкаетесь на воспоминания, «за которыми и в которых
скрывались вещи, относящиеся к еще более отдаленным временам,
будто сложенные одна в другую, точно также, как складывались в
бесконечную цепь лабиринты сводчатых галерей, открывавшихся
передо мной в пыльно-сером цвете»[28], — как отмечал писатель В. Г.
Зебальд67.
Функция гиппокампа — как раз заниматься этим кодированием. В
той части мозга, которой Г. М. лишился, данные раскладываются для
хранения. Как именно это происходит, пока не ясно. (До сих пор
остается открытым вопрос, является ли гиппокамп неким

промежуточным складом для тех воспоминаний, которые окончательно
отправятся в долгосрочную память, или это просто механизм, который
мгновенно перемещает эти данные в окончательное хранение.) В
любом случае ответственность гиппокампа — разделить наш опыт на
фрагменты таким образом, чтобы память могла их отфильтровать и
снова найти68.
Чтобы вызвать воспоминание в сознание, информация,
распределенная по всей коре головного мозга, собирается заново. Этим
занимаются зоны, расположенные в височной и теменной областях,
которые американский невролог Антонио Дамасио назвал зонами
конвергенции69. Чтобы оживить в памяти разговор на прошлогодней
вечеринке, зоны конвергенции задействуют все участки мозга, где
хранятся подробности этого разговора — что мы тогда видели,
слышали и делали. Затем разделенные факты складываются в единую
картину, как кусочки пазла.
Точно также восстанавливается и временная последовательность,
если воспоминание еще не слишком давнее. Этим занимается центр
глубоко в коре головного мозга — базальный передний мозг. Он делит
отдельные картины на те, что были раньше и позже, вследствие чего
снова возникает осмысленное действие. У людей, у которых из-за
инсульта была повреждена базальная часть переднего мозга,
нарушается память. Даже если они верно вспоминали каждую
отдельную сцену из прошлого, то все равно путали, что было до и что
после. Когда они рассказывают о своей жизни, в их речи отсутствует
логика70.
Впрочем, память всегда хранит лишь то, что в свое время казалось
важным. Вот почему воспоминания даже в здоровом мозге полны
белых пятен. Большая часть деталей пазла отсутствует, потому что их
там никогда не было. Тем не менее мы уверены, что у нас перед
глазами вполне полноценная картина прошлого. Мозг бесцеремонно
дополняет недостающие данные, а когда убедительные подсказки
отсутствуют, он их просто сочиняет.
Юристы знают об этом как никто: если в ходе судебного
разбирательства трое прохожих должны подтвердить цвет автомобиля,
попавшего в ДТП, судьи зачастую сталкиваются с тремя разными
заявлениями. Каждый свидетель будет клясться, что он прав. Как
выразился американский когнитивный психолог Ульрик Найссер: «Мы

помним динозавров по нескольким сохранившимся фрагментам
костей»71.

Воспоминания нас меняют
Из чего состоят воспоминания? Информация проникает в мозг, в виде
сигнала между нервными клетками. Причем нейроны каждый раз
активируются особым образом. Если подумать о последнем
проигрыше национальной сборной, сработают совсем другие серые
клетки, чем когда мы ощущаем вкус клубники на языке. То есть
каждому переживанию в мозге соответствует совершенно
определенный — и, разумеется, чрезвычайно сложный — паттерн
возбуждения нейронов. Когда мы что-то вспоминаем, сохраняется
именно паттерн. Он и есть воспоминание. Так прошлое может всплыть
в нашем сознании, если воссоздается прежнее состояние.
Паттерн возникает потому, что нейроны соединены между собой с
помощью разветвленных отростков — дендритов. Через них идет
обмен сигналами. Активность одной серой клетки стимулирует
активность следующей или блокирует ее. Что именно случится,
решается на конце дендритов, где сигнал от одного нейрона передается
другому. Там расположены шлюзы, которые называются ионными
каналами: сигналы передаются в виде электрически заряженных
атомов, то есть ионов.
В рабочей памяти воспоминание сохраняется за счет временного
изменения поведения нейронных связей. Проще говоря, ионные
каналы остаются в состоянии, которое соответствует картинке из
прошлого, вместо того чтобы перестроиться на новую информацию.
Таким образом, паттерн, который относится к этому переживанию,
сохраняется, и то, что нужно удержать в памяти, остается в сознании
активным. Правда, вскоре каналы вернутся к своему нормальному
состоянию, и информация забудется.
Чтобы воспоминание отпечаталось в долговременной памяти,
должно случиться нечто большее. Исследователи в лаборатории
продемонстрировали на отдельных клетках, как происходит
закрепление пережитого опыта. Сначала в серых клетках образуются
определенные белковые вещества — протеины, которые блокируют

ионные каналы на нескольких промежуточных этапах, словно клин в
двери[29]. Так паттерн сохраняется еще на какое-то время.
Но протеины разрушаются, и в долгосрочной перспективе было бы
слишком сложно и затратно постоянно производить новые, чтобы
сохранить воспоминания в памяти. Вот почему информация, которая в
дальнейшем окажется важной, передается на окончательное хранение:
нейроны меняют форму, на них вырастают новые дендриты. С этого
момента сигналы усиленно передаются от одной серой клетки к
следующей. Вместо того чтобы блокировать ионные каналы — шлюзы
информации, — для сигнала создается абсолютно новый путь. Паттерн
возбудителя прошедшего опыта может быть запущен снова в любой
момент. Воспоминание закрепляется в голове и может сохраняться там
до смерти. Долговременная память означает таким образом, что
структура мозга изменяется. Этот процесс можно наблюдать под
соответствующими микроскопами[30].
Мозг работает совсем иначе, чем компьютер. В машине есть
программное обеспечение и техническое оборудование. С одной
стороны, программы, с другой стороны — устройство, на котором они
работают. Если загрузить на компьютер цифровые фото с прошедших
выходных, сама машина никак не изменится: перемагнитится лишь
пара крохотных участков на жестком диске. В мозге программное
обеспечение и оборудование составляют одно целое. Когда мы
запоминаем картинки, структура нейронов меняется. И от того, как
нейроны соединятся друг с другом, зависят наши чувства и поведение.
Итак, память формирует личность, кристаллизуя в голове
прошедшее время. Писатель Марсель Пруст описал эту метаморфозу
так точно, ярко и подробно, как никто иной. В конце его романа «В
поисках утраченного времени» рассказчик вспоминает звон
колокольчика, который он однажды в детстве услышал в родительском
доме. Он говорит: «Этот звон до сих пор стоит в ушах, сами эти звуки,
хотя они остались так далеко в прошлом. <...> И чтобы услышать его
получше, я вынужден был вновь оказаться внутри себя самого. Значит,
внутри меня дребезжание этого колокольчика не затихало никогда, а
еще между ним и настоящим мгновением всегда было это прошлое,
что бесконечно прокручивалось раз за разом, а я и не знал, что ношу
его в себе». Пруст с полным правом говорит о «годах, прожитых нами
и неотделимых от нас»[31].

Собственная история
Дополнительное понимание природы памяти и восприятия времени
дала нам судьба канадца К. С., который в 1981 году после аварии на
мотоцикле потерял большую часть мозга и тем самым память72. Как и
его собрат по несчастью Г. М., с тех пор он не мог удержать в памяти
ни единого события в своей жизни. Он сразу забывал, что делал
минуту назад. Однако абстрактную информацию он помнил как
прежде, хоть и с ограничениями, а еще виртуозно владел сложной
карточной игрой в бридж.
Но в отличие от Г. М., он потерял воспоминания о периоде жизни
до аварии — впрочем, только частично. Какие-то факты К. С. еще
помнит. Он бормочет имена старых друзей, не зная, что именно они
пережили вместе. На фотографиях узнает родителей, но у него
сохранилось только одно воспоминание из детства. Еще он помнит
названия мест, в которых когда-то был, людей, которых встречал, но
больше это ему ни о чем не говорит. Он живет в мире холодных
обезличенных знаний, его память похожа на базу данных. Он
описывает то, что помнит из своей жизни, так, словно это касается
незнакомца.
И он полностью лишился ощущения времени. Прошлое для него
мертво, планов на будущее он не строит. Когда его спрашивают, что
для него значит четверть часа, он смущается. Если бы ему предложили
описать прошедшую четверть часа, он ответил бы что в нем царит
«пустота». Но, в отличие от Г. М., он полностью осознает, что другие
люди живут во времени. Он знаком с часами и календарем, только они
имеют для него так же мало значения, как и телефонная книга Шанхая.
Дни и часы для него являются абстрактным понятием. К. С. знает о
времени, но не чувствует его.
Ему известна чистая информация, но не обстоятельства, при
которых он ее получил. У него отсутствует воспоминание об
источнике — это судьба многих пациентов с повреждением коры
головного мозга. Вместе с ней К. С. потерял представление и о своей
собственной истории: прошлое оживает только для тех, кто видит себя
в нем как действующее лицо. Чтобы написать автобиографию, человек
должен знать, при каких обстоятельствах произошло то или иное
событие. Я знаю, что художник Джотто расписывал капеллу Скровеньи

в Падуе, и это пустой факт, его можно прочесть в книге. Но когда я
вспоминаю конкретную поездку по Северной Италии, в памяти
всплывает, как я плутал на улочках с односторонним движением и как
входил в капеллу через странный шлюз, созданный для защиты
хрупких фресок, это воспоминание становится частью моей
биографии.
Именно память об источнике прежде всего дает представление о
времени. Первый раз я посетил Падую зимой, ближе к вечеру; капелла
была освещена бледным жестким светом, а меня мучал голод. Мы
смогли пробыть в здании от силы 15 минут, после чего смотритель
выставил нас, сказав, что он охраняет произведения искусства от
влажности нашего дыхания. Мы ориентируемся во времени по
подобным мелочам, которые хранятся в памяти. Только на основе
собственной истории мы можем чувствовать, как проходят дни, часы и
годы.

Без часов, без календаря
И все-таки нам стоит огромных усилий уточнение времени, когда мы
ищем следы в собственном прошлом. Всплывает что-то разрозненное:
пара сцен здесь, пара впечатлений там. Но в какой последовательности
происходили события? Есть лишь косвенные зацепки для понимания,
что было до и после, но многое остается во тьме. Как и само
ощущение времени, память о длительности и датах тоже неустойчива,
поэтому мозгу необходимы своего рода костыли, чтобы хоть как-то
ориентироваться.
Можно предположить, что все, что попадает в память, имеет некую
отметку даты — точно так же цифровая камера автоматически
сохраняет день и час, когда был сделан снимок. Но тому, что мозг
работает именно так, подтверждений мало. Подумайте о своем
прошлогоднем летнем отпуске. Вы сразу вспомните, куда и с кем
путешествовали. Возникнут картинки, возможно, звуки и эмоции. А
вот сможете ли вы, недолго думая и не глядя в календарь, назвать даты
вашего отъезда и возвращения?
Голландский психолог Виллем Вагенаар систематически проводил
один эксперимент73. С 1978 года он каждый вечер записывал одно или

два впечатления, которые показались ему самыми интересными за
день. На каждое событие он заполнял по четыре карточки. В первой он
отвечал на вопрос «где?», во второй — «когда?», в третьей — «что
произошло?». В четвертой Вагенаар записывал, кто при этом
присутствовал. Через шесть лет он решил проверить свою память. Он
случайно вытаскивал карточку, на которой, например, было написано,
что он с удовольствием выпил бутылку замечательного вина. Потом
исследователь старался по памяти ответить на вопросы, касающиеся
этого события: при каких обстоятельствах, когда, где и с кем он пил
вино. Если ему это не удавалось, он вытаскивал еще одну карту об
этом событии, потом третью и, наконец, четвертую.
Записки имели самую разную ценность. Почти всегда ответ на
вопрос «что?» давал лучшую отправную точку. Это неудивительно:
для нашего опыта разное значение имеет, попали мы в автокатастрофу
или скатились на лыжах с горы. Вопросы «где?» и «кто?» оказались
полезными указаниями, а вот информация от вопроса «когда?» была
почти бесполезной.
Даже если вам сказали, что 21 сентября 2005 года вы с женой
припарковались перед домом, вряд ли вы вспомните, что при этом
слегка помяли кузов. А если, наоборот, вы помните все подробности
происшествия, то наверняка не сможете точно сказать, когда это
случилось. Но вы точно вспомните встречу левого крыла вашей
машины с фонарным столбом — а вот скажете ли вы с первого раза, в
каком году это было? Вагенаар также исследовал, насколько точно мы
можем классифицировать дату воспоминания, если знать все
остальные обстоятельства. Результат оказался отрезвляющим: наша
ориентация во времени абсолютно ненадежна[32].
Поиск нейропсихологами в мозге механизма, который хранит дату
какого-то события, тоже до сих пор не дал результатов74. Когда мозг
разбивает пережитый опыт на фрагменты для запоминания, он
отмечает место, цвета, формы, ощущения, звуки, запахи, вкус. Но само
время не кодируется. В голове нет центральных часов, и мозг не ведет
календаря.
Конечно, есть даты, которые многие вспомнят всегда.
Такие сильные впечатления психолог Найссер называл
«воспоминания-вспышки». Они появляются потому, что память, когда
мы взволнованы, более восприимчива, чем обычно. Это воздействие

гормона адреналина, который вырабатывают надпочечники в моменты
сильного возбуждения75. Кроме того, подобные воспоминания
закрепляются потому, что мы постоянно сталкиваемся с
первоначальным событием.

Ретушь пережитого
То, что мы ощущаем, когда что-то вспоминаем, — это гораздо больше,
чем просто встреча с прошедшим временем. Ведь воспоминания не
просто существуют, мы сами их создаем. Мы заново рассказываем
себе нашу собственную историю, и прошлое идет в тесной связке с
настоящим[33].
Особенно сильно меняется взгляд на прошлое в зависимости от
чувств, которые мы связываем с нашей историей. Чаще всего мы
видим прошлое так, как нам кажется логичным с сегодняшней точки
обзора. Этот эффект продемонстрировал в простом эксперименте
американский нейропсихолог Дэниел Шектер76. Он показал студентам
фотографии людей и одновременно включил запись голосов, которые
звучали дружелюбно или злобно. Позднее студенты увидели портреты
еще раз и должны были вспомнить тон связанных с ними голосов.
Однако ответы не имели никакого отношения к тому, что они слышали
на первом сеансе, а скорее были связаны с выражениями лиц на
снимках: улыбающийся человек ассоциировался с приятными
интонациями, а мрачный — со злобным звучанием.
Кроме того, мы выбираем, что запоминать, в зависимости от
нашего нынешнего настроения. Если у вас все хорошо, то в первую
очередь на ум приходят радостные события. Если вы по какой-то
причине подавлены, то чаще будете вспоминать о ссорах и
разочарованиях за весь прошлый год. Именно так, а не наоборот, и
работают причинно-следственные связи, что вновь и вновь
доказывают психологические эксперименты. Мы редко впадаем в
тоску из-за того, что нас тяготит прошлое (за исключением тяжелого
травмирующего опыта или недавно пережитых ударов судьбы).
Скорее, мы вспоминаем самые неприятные, грустные и болезненные
моменты из нашей жизни именно потому, что мы подавлены — и от

этого, конечно, настроение падает еще больше. Этот эффект
называется конгруэнтность настроения77.
И, наконец, мы обладаем способностью видеть прошлое в мягком,
приглушенном свете. Неприятные воспоминания могут не просто
поблекнуть — в этом секрет убеждения «а вот в наши старые добрые
времена...», — но и потерять свое значение или обрести новое. Даже
мышь может примириться со своим прошлым. Если грызуна в клетке
подвергнуть
легкому
воздействию
электрического
тока,
предварительно мигнув сигнальной лампочкой, то через два–три
повторения он проявит все признаки страха при вспышке светового
сигнала. У мыши осталось воспоминание — бессознательное, само
собой. Тем не менее ее страх исчез, когда мышь пересадили в другую
клетку, где за вспышками света не было ударов током. В новой
обстановке мышь интерпретировала их иначе. Это подтвердилось,
когда животное возвратили в первую клетку. Страх вернулся при
первой же вспышке78.
В отличие от мышей, люди могут осознанно принять решение
переоценить свое прошлое. Мы делаем это, когда кого-то прощаем.
Воспоминание о произошедшем еще живо, но, проявив понимание к
нашему обидчику, мы перестаем поддаваться негативным эмоциям.
Такое измененное отношение к прошлому — продукт нашей воли. В
книге «Формула счастья» я подробно описал, как негативные эмоции
эволюционно вызываются древним центром промежуточного мозга —
миндалевидным телом. Когда мы принимаем решение принять этот
опыт как менее трагический, области в лобной доле головного мозга
берут контроль над миндалевидным телом и подавляют негативную
реакцию. За выключение страха, грусти и ярости ответственна прежде
всего левая половина лобной части головного мозга.
В новых экспериментах, в которых впервые была измерена
активность мозга во время такого контроля чувств, нейропсихолог из
Нью-Йорка Кевин Окснер подтвердил эти взаимосвязи очень
наглядно[34]. Поразительно, что при этом не имеет значения,
переживаем мы этот опыт впервые или вспоминаем о нем. Неважно,
откуда впечатления поступают — из внешнего мира или из памяти.
Эмоции одинаково запускаются и контролируются. Также Окснер смог
показать, что мы в какой-то степени можем связать пережитый опыт с
новым чувством. Время лечит раны — и мы можем ему помочь.

Воспоминания не фотографии в коробке, которую достаточно
только открыть. На самом деле мозг пересобирает их из фрагментов
памяти и того, что окружает нас в данный момент. Запоминать — это
активный процесс. И когда мы заново проживаем прошедшее событие
у себя в голове, мы также влияем на сохраняемую там информацию —
настоящее меняет прошлое.

Здание из обломков и черепков
Как именно, словно сами собой и без нашего сознательного участия,
меняются воспоминания, мог пережить любой, кто лежал в больнице
после тяжелой черепно-мозговой травмы с потерей памяти. Последние
дни, недели, иногда даже месяцы перед несчастным случаем
оказываются стертыми. Но к тому, что произошло раньше, память без
проблем дает доступ. Очевидно, существуют более старые
воспоминания, которые уже укрепились, и более новые, которым еще
предстояло уложиться в голове — сотрясение мозга уничтожило этот
процесс. Такая реорганизация происходит постоянно, но обычно ее не
замечают. Когда по мере выздоровления возобновляется работа по
наведению порядка в голове, начинается погоня за потерянным
временем. Сначала всплывают те события, которые находятся дальше
всего от несчастного случая. Затем горизонт постепенно
приближается. Однако почти всегда остается небольшой пробел.
Даже если через несколько недель воспоминание укрепится в
голове, процесс перестройки в памяти еще долго не заканчивается. Это
показали исследования пациентов, в памяти которых после тяжелой
аварии исчезли года или даже несколько десятилетий их прошлого,
хотя еще более старые воспоминания они могли оживить в памяти без
усилий. Судя по всему, память и на протяжении столь долгого времени
постоянно перестраивается79.
При этом многое теряется по пути. Память снова и снова
просеивает свои накопления — вероятно, чтобы исключить ненужную
информацию. Но то, что у нас останется по завершении этого процесса
спустя десятилетия, мы, скорее всего, сохраним до конца своих дней.
До этого момента мы можем влиять на то, что возьмем с собой из
прошлого в будущее. Голландский писатель Сэйс Нотебоом ошибся,

написав: «Память чем-то похожа на собаку — где хочет, там и
ляжет»[35]. Собака слушается нашей команды, а память меняется и
укрепляется при ее использовании.
Случается, что со временем воспоминания не меркнут, а наоборот,
становятся сильнее. Эту «консолидацию» можно наблюдать в
эксперименте, когда вы просите людей запомнить несколько
изображений, а потом несколько раз проверяете, сколько они запомнят.
Обычно чем больше времени проходит между обучением и
запоминанием, тем больше путаницы и пробелов в памяти. Но если
испытуемые часто обращаются к своей памяти, осознанно вспоминая
отдельные сохраненные в ней события, воспоминания становятся
более отчетливыми — и это происходит даже с образами, которые
никогда раньше не запрашивались. По-видимому, мозг при
запоминании устанавливает новые и улучшенные связи между
отдельными фрагментами памяти. Это значительно упрощает
получение изображения или даже целостного воспоминания, когда это
будет необходимо. Возможно, поэтому люди в возрасте гораздо чаще
вспоминают свою молодость или участие в войне, чем то, что они
пережили в более поздние годы жизни. Они и вспоминают, и
рассказывают об этом гораздо чаще80.
Наше проживание прошлого напоминает экскурсию по Риму, чьи
старинные здания построены из еще более древних камней. Колонны,
которые когда-то поддерживали крышу храма, стали порталом церкви.
Из руин античного стадиона вырос барочный полукруг площади
Навона. А на трибунах театра Марцелла, уменьшенного прообраза
Колизея, после падения Римской империи люди устроили жилища для
себя. Каждая эпоха брала из своего прошлого строительные
материалы, собирала их заново и превращала в новые здания, которые,
в свою очередь, раньше или позже были перестроены.
Но когда мы совершаем экскурсию по собственной памяти, мы
сами становимся архитекторами наших воспоминаний.

8

Семь лет как один миг
С возрастом жизнь летит быстрее. Почему?

В ретроспективе время меняется. Промежутки, которые раньше
казались бесконечными, сокращаются почти до неузнаваемости.
Событие, промелькнувшее незаметно, в памяти раздувается, как
воздушный шарик. Такие искажения возникают по одной причине —
память не ведет календарь.
Смена обстановки показывает, как скука и мимолетное
удовольствие
в
воспоминаниях
превращаются
в
свою
противоположность. В первый день приезда часы летят. Все
впечатления новы для нас. В каждый момент органы чувств заняты
тем, что впитывают происходящее вокруг. Наступает вечер, но мы и не
заметили, как прошло время. Когда, засыпая, мы вспоминаем день, нам
кажется, что утро невообразимо далеко, мы словно смотрим через
перевернутый телескоп. Значит, время в нашем восприятии текло
быстрее или медленнее, чем обычно? Скорость его течения, похоже,
зависит от того, в каком направлении его течения мы смотрим.
Когда человек болеет и вынужден лежать в кровати, возникает
обратный эффект. Часы будут еле тащиться, пока больной, наконец, не
устанет и не заснет. Если на следующее утро его спросить, как он
провел вчерашний день, он просто ответит, что болел. Время,
тянувшееся мучительно долго, просто растает. Нечего будет
вспомнить.
В романе «Волшебная гора» Томас Манн объединил две темы:
путешествие и отсутствие событий. Юный Ганс Касторп, богатый
житель Гамбурга, отправляется в Давос навестить двоюродного брата.
Довольно скоро Ганс замечает, что незнакомый ему мир в горах —
санаторий со своими ритуалами, собирающий в столовой больных со

всей Европы, — вызывает у него странное очарование. Поэтому, когда
врач советует ему продлить пребывание на курорте из-за простуды,
Ганс с готовностью соглашается. Жизнь на равнине и обязательства
интересуют его все меньше, но, самое интересное, он начинает терять
чувство времени. Отсутствие событий в «Волшебной горе» не
предполагает ни прошлого, ни будущего — лишь однообразную
последовательность «измерение температуры, прием пищи, отдых на
воздухе, процедуры и чаепитие». Время здесь как будто застыло.
Вместо запланированных Касторпом трех недель он проводит в Давосе
семь лет.
Даже по количеству страниц в романе можно проследить, как
укорачивается и застывает время в памяти главного героя. Первые дни
в санатории описывают новый мир, и это занимает три главы. Томас
Манн, сам большой любитель путешествий, так объясняет чувства
своего героя: «А все-таки забавно, что в чужом месте время сначала
ужасно тянется. То есть, разумеется, нет и речи о том, чтобы я скучал
<...>. Но когда я оглядываюсь назад, <...> мне чудится, будто я здесь
наверху давным-давно и бог весть сколько времени прошло»[36].
Дальше две главы о том, как Касторп провел следующие семь месяцев.
И последние две повествуют об оставшихся шести годах.
В главе «Экскурс в область понятия времени» написано: «Большие
периоды времени при непрерывном однообразии съеживаются до
вызывающих смертный ужас малых размеров: если один день как все,
то все как один; а при полном однообразии самая долгая жизнь
ощущалась бы как совсем короткая и пролетала бы незаметно»[37].

Почему обратный путь всегда короче
В романе «Волшебная гора», опубликованном в 1924 году, Томас Манн
предвосхитил современные исследования: то, что мы воспринимаем
как время, является объемом информации. Однако в расчет берутся
только те сенсорные стимулы, которые мы воспринимаем сознательно.
Чем больше сигналов о течении времени мы улавливаем, тем как более
долгий мы оцениваем период. Если наше внимание захвачено чем-то
другим (например, когда мы исследуем новое окружение), то мы либо
вообще не воспринимаем течение времени, либо воспринимаем очень

ограниченный отрезок. Время словно сжимается, мы буквально
вытесняем его.
Но в ретроспективе можно сказать, что чувство времени косвенно
формируется на основе количества информации в памяти. И это во
многом зависит от того, сколько нового и разнообразного мы узнали.
Ганс Касторп получил массу впечатлений именно в первые дни в
санатории, когда окружающее было ему незнакомо, поэтому
повествование здесь наполнено подробностями. Соответственно,
богатое событиями время длится дольше. Обратный эффект возникает
в период скуки, когда мы получаем мало ценной информации — как
Касторп в последние шесть лет в Давосе.
Теория восприятия времени как показателя переживаемой и
хранимой информации, восходящая к работам американского
психолога Роберта Орнстейна, объясняет многие странности
повседневной жизни81. Если вы поедете на машине по новому пути,
дорога туда покажется дольше, чем обратно, потому что в первый раз
вы будете внимательно осматривать окрестности, а дорога домой будет
вам уже известна[38].
Проверьте данную теорию на собственном опыте. Попросите друга
рассмотреть картину Питера Брейгеля на следующей странице и
отметить все, что ему запомнилось. Часы он видеть не должен. Через
15 секунд закройте картинку. Теперь 15 секунд показывайте ему
черный квадрат. Когда вы спросите его, сколько по времени он
рассматривал оба изображения, он в обоих случаях назовет больше 15
секунд. Такую оценку даст почти каждый. Еще он добавит, что
картину Брейгеля рассматривал дольше, чем черный квадрат: в
ретроспективе кажется, что изучение детализированных изображений
занимает больше времени.
Второй эксперимент затронет ощущение настоящего времени.
Сказав «старт», раскройте страницу. Ваш подопытный должен
смотреть на картину и сказать, когда, по его мнению, пройдет 15
секунд. Следите за временем. Скорее всего, ваш друг оба раза сдастся
слишком рано, однако бессознательно он будет разглядывать картину
Брейгеля дольше: пока его взгляд скользит по более интересному
изображению, время для него течет быстрее.
Можно ли данные эксперименты, рассчитанные на короткие
промежутки времени, перенести на час на вечеринке, неделю в отпуске

или, например, на несколько лет Ганса Касторпа в санатории? Тут надо
быть осторожнее. Если вы разглядываете две картины, смотрите
интересную или скучную сцену в кино, получаете удовольствие или
томитесь в ожидании — чувство времени, несомненно, во всех этих
случаях реагирует одинаково. Однако, если анализировать прошедшие
годы или десятилетия, связь запомнившегося времени и хранимой
информации тоже кажется правдоподобной, хотя ее трудно доказать с
научной точки зрения. Никто не сможет так долго сидеть, запершись в
лаборатории, ни один эксперимент даже близко не даст богатство
опыта, которое дает нам самая обычная неделя. И ни один
исследователь не проконтролирует, как мы воспримем эти
впечатления, будем мы вспоминать их или нет. Временные
промежутки, которые Томас Манн описал в «Волшебной горе» (а там
почти целая жизнь), находятся за пределами научного эксперимента. А
значит, невозможно подтвердить факт, что для подобных промежутков
времени действуют законы, аналогичные законам минут и секунд. Это
лишь одна, хоть и убедительная теория. Получается, литература знает
об этом феномене гораздо больше науки.

Истребители времени
Томас Манн, как и теоретик Орнстейн, представлял соотношение
пережитого и вспоминаемого времени как взлет и падение качелей:
если событие интересное и кажется нам стремительно пролетающим,
наградой нам станет яркое воспоминание. Но если оно не в меру
растягивается, память впоследствии его сожмет.
В наши дни у нас появились почти идеальные способы скоротать
время в настоящем и вытеснить его из памяти. Этот эффект знаком
любому телезрителю. Пока он смотрит в телевизор и переключает
программы, его чувства захвачены потоком быстро меняющихся
картинок. Вечер пролетает незаметно. Но если через пару дней
попытаться вспомнить эти часы, они как будто растворятся в воздухе:
показанное по телевизору значило так мало, что мозг ничего не
замечал. Картинки, которыми его завалило, вытеснили время в
настоящем, а их несущественность стерла время в ретроспективе.

Такое воздействие телевидения и других средств массовой
информации часто не принимают во внимание. Тем не менее они не
только отнимают время, которое можно было бы потратить более
осмысленно, но и создают зону, лишенную воспоминаний. Иными
словами, электронные развлечения сокращают нашу жизнь.
Существует еще более жуткий «телепарадокс» — так сжатие
времени назвал социолог из Йены Хартмут Роза. Этот эффект
происходит, когда мы упиваемся компьютерной игрой. Их и создают
для того, чтобы полностью захватить наше внимание. Скорость, с
которой пролетает время, можно заметить разве что по возникшему
чувству голода или по возмущениям партнера. Кроме пары
анимационных картинок и одного–двух успешных действий в игре мы
ничего больше и не помним. Как будто кусок жизни засосало в черную
дыру.

Час — это не просто час
Время всегда немного сжимается. Чем дальше в прошлом находится
период времени, тем более коротким мы его воспринимаем. Если не
происходит ничего особенного, прошедшая неделя занимает в памяти
больше места, чем предыдущая или даже неделя год назад. Куда ушло
потерянное
время?
Оно
растворяется
вместе
со
всеми
незначительными событиями, которые мы больше не помним. Можно
ли его оживить?
Данный вопрос послужил отправной точкой для самого
масштабного эксперимента в мировой литературе. Поэт Марсель
Пруст, живший с 1871 по 1922 год в Париже, с юных лет увлекался
идеями французского философа Анри Бергсона. Согласно его учению,
существует два вида времени, которые не имеют друг с другом почти
ничего общего. Первое буквально представляет собой движение
часовых стрелок. Второе — время нашего сознания, которое Бергсон
назвал «длительностью». Это реальное время, которое можно постичь
исключительно интуитивно, и оно является предметом нашего личного
внутреннего мира.
Пруст развил идеи Бергсона, ему удалось воплотить
метафизические размышления в реальность. Если время для человека

состоит из материи воспоминаний, размышлял Пруст, то годы,
прошедшие в течение жизни, можно возродить, поднимая сокровища
памяти. Поэт проверил это на себе. В 1912 году, страдая от астмы, он
заперся в темной, обитой пробковыми панелями комнате, которую
практически не покидал до самой смерти. В этом убежище Пруст
отправился на поиски утраченного времени. Так звучит заглавие его
романа, где писатель дает обзор своей жизни и эпохи. Пруст
пожертвовал своими последними годами для того, чтобы вновь
открыть для себя ранние годы.
При этом он разработал совершенно особенное представление о
ценности воспоминаний. Пруст считал, что бесчисленное множество
мелких событий, которые воспринимаешь, но не придаешь им особого
значения, гораздо важнее переживаний, первыми приходящих на ум.
Любой современный исследователь времени с ним согласится: обычно
такие подсказки мозг обрабатывает незаметно, чтобы на их основе
впоследствии сформировать представление о временном отрезке.
Пруст хотел уделить безраздельное внимание этим, как он их называл,
«непроизвольным воспоминаниям». В итоге ему удалось воскресить
прошлое. Поскольку каждое воспоминание, которое считалось
утерянным, связано с другими, в процессе поиска всегда всплывают
новые
переживания.
Каков
результат?
Утраченное
время
растягивается — и обретает во всей полноте деталей невиданную
раньше красоту.
Вот почему читатель воспринимает время у Пруста совсем иначе,
нежели в «Волшебной горе». Томас Манн описывает события в
швейцарском туберкулезном санатории так, как их описывал сам герой
по памяти. То есть время сжимается и растягивается так, как мы
привыкли видеть в собственной памяти. Прошлое навсегда покинуло
«Волшебную гору». А вот читать Пруста — все равно что смотреть
фильм в замедленной съемке. Время нашего сознания — это богатая
реальность, наполненная чувственным восприятием и эмоциями.
«Час — это не просто час; это сосуд, наполненный запахами, звуками,
планами, атмосферой», — писал он[39].

Перешагнуть порог мгновения

Человеку необходимо почти 10 лет, чтобы развить в себе чувство
времени. Новорожденным неведомо ни прошлое, ни будущее — и не
потому, что они ничего не знают о мире. Детский мозг также не умеет
начинать что-либо «раньше» или «позже» и фиксировать промежутки
времени. Когда ребенок появляется на свет, каждый миг для него как
вечность.
Впоследствии завеса, отделяющая его от будущего и прошлого,
постепенно начинает подниматься. Сначала открывается крохотная
щелка. Доли секунды может уловить младенец, в то время как все, что
было до и после, остается для него во тьме. Это уже огромный шаг:
малыш больше не заложник мгновения. Но до тех пор, пока он сможет
оглядываться на прошедшие минуты, дни и недели и планировать
будущее, пройдет больше половины его детства. Еще позже он поймет,
как использовать свои умения — оценивать время, распределять его,
планировать будущее, вспоминать необходимое. В общем, жизнь
можно рассматривать как восхождение на вершину времени, в ходе
которого горизонт расширяется на глазах.
В конце романа Марсель Пруст заставляет своего рассказчика
сказать: «У меня начинала кружиться голова, когда я видел за собой, а
вернее, в себе самом, <...> столько лет». Прошлое кажется герою
таким, «как если бы люди стояли на странных ходулях, которые были
живыми и делались все длиннее и длиннее, оказываясь вдруг выше
колоколен»[40].

Эксперимент с плюшевым мишкой
Как выяснилось в последние годы, освоение времени начинается с
чувства ритма. Даже месячные младенцы умеют распознавать звуки,
которые они слышали несколько раз. Проводили эксперименты,
которые показали, что дети замечают, когда длина звуков отличается
друг от друга на две сотые секунды[41]. В возрасте меньше полугода
они уже различают сложные ритмы. Были опыты, когда
шестимесячные дети из Америки узнавали сложные ритмы
македонской народной музыки — задача, с которой чаще всего не
справляются взрослые, если они не с Балкан82. А в семь месяцев дети
способны узнать ритм без мелодии: пусть родители попросят ребенка

подпрыгивать в такт маршу или вальсу. Когда впоследствии ребенок
снова услышит ритм той или иной музыки, он его узнает83.
Подобное обостренное восприятие явно готовит ребенка к тому,
чтобы научиться понимать язык. То есть вскоре после рождения
становится очевидным, как работа с короткими временными
интервалами развивает механизмы головного мозга, отвечающие за
движение и речь. Тем не менее ребенок этого возраста по-прежнему
живет в абсолютном настоящем. У него нет осознанных
воспоминаний, он не умеет планировать. Он сразу делает то, что
приходит ему в голову, а если замысел проваливается, ребенок об этом
забывает. Чтобы запланировать какое-то действие, ребенок должен
подавить импульс тут же его осуществить, а еще сохранить свое
намерение в рабочей памяти. Процессы контроля импульсов и рабочей
памяти происходят в лобных долях головного мозга, а они еще не
созрели в первые полгода жизни. И поскольку, как мы убедились,
рабочая память также необходима для восприятия интервалов времени
в несколько секунд, у ребенка этого возраста чувство времени еще
отсутствует.
Лишь к девятому месяцу жизни будущее появляется на горизонте:
малыш, в среднем, уже умеет ждать около шести секунд, прежде чем
осуществить задуманное (или начать плакать). Он наконец перешагнул
за пределы мгновения. С десяти месяцев ребенок умеет видеть на
целых десять секунд вперед84.
Человек впервые осознает понятия «раньше» и «позже» в полтора
года. Чтобы продемонстрировать этот прогресс, понадобятся два
платка и плюшевый мишка. Если на глазах у ребенка спрятать мишку
под одним платком, а затем свободную руку спрятать под вторым
платком и вытащить ее, малыш сразу заглянет под первый платок. Но
если вы вытащите руку с мягкой игрушкой из-под первого платка и
спрячете мишку под вторым, ребенок будет искать там. Чтобы
правильно решить эту задачу, в голове малыша должны сохраниться
знания о последовательности действий85. Дети помладше будут искать
не под тем платком. Примерно с полутора лет у мальчиков и девочек
начинают формироваться первые осознанные воспоминания. Это
становится возможным в том числе и потому, что созревают лобные
доли86.

Первопроходцы пустого континента
С четырех лет дети уже запоминают события целого дня. Они в
правильном порядке располагают картинки, когда человек
просыпается, чистит зубы, выходит из дома, ужинает, отправляется
спать.
Теперь человек умеет создавать первые непрерывные
воспоминания. Этот процесс связан с развитием нейронов в головном
мозге, рост которых достигает своего пика. К четырем годам
плотность серых клеток становится максимальной, между ними
возникает множество связей. С этого момента начинается отсев.
Благодаря этому мозг обретает структуру, но теряет способность к
запоминанию.
Вероятно, юная память так стремительно впитывает впечатления
из-за того, что еще пуста. Вот почему скорость, с которой ребенок
поглощает новое, намного выше, чем когда он становится старше.
Самые ранние осознанные воспоминания похожи на первых
поселенцев на необитаемой земле: они ее формируют. Те, кто прибудет
позже, вынуждены приспособиться к сети взаимосвязей, сотканной из
уже существующих воспоминаний. И чем больше человек сам себя
осознал, тем плотнее эта сеть. Американский нейробиолог Джеймс
Макклелланд с помощью экспериментов и модельных расчетов
доказал, что область мозга, которая запоминает новый опыт, с годами
неизбежно ослабевает87.
Мы давным-давно забыли, с какими чемоданами десятки лет
ездили на работу и в путешествия. Но по-прежнему прекрасно
помним, какого цвета был наш первый школьный ранец. Это «эффект
реминисценции». Если спросить, какие периоды жизни человеку
больше и ярче всего запомнились, он почти всегда назовет возраст
между четырьмя и двадцатью. Это подтверждается, когда во время
экспериментов испытуемым давали ключевые слова, а потом
подсчитывали, сколько воспоминаний им пришло в голову88. В романе
Марселя Пруста детство и ранняя юность занимают более трети
произведения из более чем 4000 страниц. И ничто не характеризует
писателя так наглядно и очаровательно, как окружение, в котором
вырос Рассказчик: кусты боярышника, рядом с которыми

прогуливалась семья, церковь в небольшом городке Комбре, трапезы
родителей с гостями, откуда мальчика выгоняют.
И хотя осознанная память в детстве достигает пика, у подростка
еще долго отсутствует ощущение течения времени. Если дать малышу
два звуковых сигнала с интервалом в пару секунд и попросить его
повторить последовательность сигналов, получится случайный
результат. Пятилетний ребенок воспроизводит длительность в одну
секунду, но более долгие отрывки не получаются[42]. И в начальной
школе, когда дети давно научились читать и писать, они только
примерно представляют, как долго длится минута89.
Но еще несколько лет настоящее для них будет основой жизни.
События на расстоянии нескольких минут в будущем или прошлом для
младших школьников существуют, но как нечто неопределенное,
недосягаемое. Если вы когда-нибудь ездили на машине с детьми этого
возраста, то прекрасно знаете повторяющийся каждые две секунды
вопрос: «А когда мы уже приедем?»
(В детстве мы с братом даже придумали этому название.
Местность, которую мы частенько проезжали по дороге к бабушке и
дедушке в Инсбрук, мы называли «обманный край». Хотя вернее было
бы назвать его обманчивым: штука заключалась в том, что он
находился
за
существовавшим
тогда
немецко-австрийским
пограничным домиком, который давал надежду на скорый конец
путешествия — мы добрались до страны, где жила бабушка. И все
равно мы каждый раз понимали, что ее дом еще бесконечно далеко.)
Наше собственное детство показывает, какой сложной
конструкцией разума является ощущение длительных периодов
времени. И еще позже, чем способность оценивать длительность,
развивается абстрактное представление о времени. Психолог Жан
Пиаже, вдохновленный Альбертом Эйнштейном, одним из первых
исследовал развитие понятия времени у детей, проведя с девятилетним
мальчиком такую беседу:
— Сколько тебе идти из школы домой?
— Десять минут.
— А если ты побежишь, это произойдет быстрее или дольше?
— Быстрее.
— Значит, тебе нужно больше или меньше времени?
— Больше.

— Насколько?
— Больше десяти минут90.
Лишь с началом пубертатного периода, примерно в 13 лет, дети, по
мнению Пиаже, безошибочно оперируют понятиями «раньше» и
«позже», «дольше» и «короче». Многие более современные
исследователи критиковали Пиаже за то, что он основывал свои
выводы скорее на разговорах, чем на экспериментах. Но никто не
подверг сомнению, что представление о времени вовсе не врожденное.
Ему приходится учиться.

Перенастройка головы
Только в подростковом возрасте человек может постичь временной
охват всей жизни. Когда смотришь вперед, смерть кажется
абстрактной, далекой перспективой. Да и вообще трудно представить,
что наша собственная жизнь когда-то закончится. Тем не менее
подросток без труда оперирует понятиями времени. Он усвоил, что
минуты и месяцы нельзя увидеть и пощупать, но они, несомненно,
определяют нашу жизнь.
Однако эти знания и навыки не гарантируют хорошего
самочувствия. Порой подростку кажется, что время сделано из бетона.
Скука, которая никогда прежде не ощущалась так остро, парализует
весь организм. Настоящее невыносимо, хочется уйти куда глаза глядят.
Иногда он предпочел бы убить время, погрузившись в долгий
глубокий сон, чтобы очнуться в манящем его взрослом возрасте.
На следующий день неясно, на что вообще можно было
жаловаться. Неудовлетворенность исчезла, жизнь предстает во всем
буйстве красок, чувств и открытий. Потом, с приходом первой любви,
происходит пролом бетонной стены. Это похоже на то, будто вернулось
ощущение времени новорожденного, когда мгновение было
единственным, что имеет значение, — если бы только не тоска в те
моменты, когда объект воздыхания отсутствует.
Что вызывает мощные колебания в чувстве времени у подростков,
еще не до конца изучено. Конечно, изменения в гормональной системе
влияют на ощущения и переживания, а это приводит к смещению
привычных стандартов времени. Также, вероятно, на чувство времени

в пубертатный период влияют на изменения в головном мозге. Между
12 и 18 годами серые клетки совершают второй скачок роста. И хотя
плотность их соединений не так высока, как в детстве, благодаря росту
головы и головного мозга подростки обладают таким количеством
нейронов, какого у них никогда не было и уже не будет. Еще в важных
зонах мозга созревает так называемое белое вещество: серые клетки
покрываются изолирующим слоем белого цвета, который состоит из
жирного миелина. Это ускоряет обмен сигналами в голове.
Процессы восстановления и реконструкции происходят прежде
всего в лобных долях — той части мозга, которая отвечает за контроль
ощущений, рабочую память, планирование задач и в том числе за
чувство времени. Это хотя бы частично объясняет, почему подростки
не только импульсивны, раздражительны и неуправляемы, но и почему
их чувство времени так изменчиво. Другой зоной бурного развития
является мозжечок, который управляет движением. В этом возрасте он
достигает наибольшего размера. Американский исследователь мозга
Джей Гидд отмечает, что почти каждый спортсмен высшего класса
начинал интенсивные тренировки, будучи подростком. И, как мы уже
убедились, мозжечок играет важную роль в ощущении времени91.

Времени в обрез
Через несколько лет после полового созревания время, прежде такое
тягучее, начинает ускоряться. Забот становится больше, а дни не
становятся длиннее. Ближайшее будущее напоминает чемодан, в
который надо запихнуть гораздо больше, чем он способен вместить. С
помощью часов и календарей взрослые пытаются приручить время —
особенно то, что требует их внимания.
Часы, в юности кажущиеся нам неиссякаемыми, становятся
ограниченным ресурсом. Нам приходится выбирать; мы реже заводим
друзей, сомневаясь, стоит ли проводить вечера с человеком, который
может оказаться занудой или нытиком. Одновременно горизонт жизни
снова расширяется: в прошлое, поскольку мы умеем оглядываться на
все большее количество лет, и в будущее, когда мы осознаем, что наши
возможности больше не безграничны. Почти всегда именно фактор
времени мешает нам воплощать желаемое. Сорокалетний признанный

ученый вполне может обрести навыки и связи, необходимые для того,
чтобы стать успешным директором театра. Но он еще подумает, не
лучше ли десять лет, которые потребуются для освоения новой
профессии, задействовать в своей нынешней?

В гоночной машине на финишной прямой
С возрастом человек обычно совершает неутешительное открытие: чем
старше мы становимся, тем быстрее летит время. Например,
промежуток между Рождеством и днем рождения, который в детстве
казался невероятно долгим, теперь пролетает, не успеешь и глазом
моргнуть. Так происходит не потому, что праздники перестали много
для нас значить. События сближаются, мы как будто сидим в гоночной
машине, которая едет к финишу быстрее и быстрее.
Это явление психологи пытались объяснить тем, что мы измеряем
время, которое помним, продолжительностью прожитой жизни.
Детские годы кажутся непомерно длинными, потому что, когда ты сам
маленький, все кажется большим. К сожалению, данная поэтическая
теория не доказана. Также малоубедительна часто упоминаемая
теория, что чем ближе к смерти, тем медленнее тикают внутренние
часы[43].
По всей вероятности, ускорение внутреннего времени в течение
жизни связано с функционированием памяти. Чем дольше Ганс
Касторп находился на Волшебной горе, тем короче казалось ему время.
Так и у нас: чем меньше сцен мы можем извлечь из памяти, тем более
сжатым этот период нам кажется.
Но почему люди гораздо чаще вспоминают юность, чем события,
произошедшие недавно? Разве самые древние воспоминания не
должны поблекнуть, а новые, наоборот, быть четкими и потому
многочисленными? Почему все происходит с точностью до наоборот,
объясняет описанный выше и всецело доказанный эффект
реминисценции: в юности в мозге отпечатывается больше
воспоминаний. Именно наиболее ранние воспоминания практически
не подвержены забвению. Вопрос, выдержат ли они испытание
временем, решается в самом начале. Если воспоминания о первых

годах у нас сохранились, они, скорее всего, останутся навсегда.
Поэтому 80-летние рассказывают о юности так, словно это было вчера.
У нас так сильно отпечатываются события молодости еще и
потому, что тогда мир был неизведанным и столько перемен как тогда,
позже с нами никогда не случится. Первые поцелуи случаются лишь
однажды. Чем больше знаний о мире мы обретаем, тем меньше новых
впечатлений сохраняется в памяти — иначе мы бы впустую тратили
емкость мозга, запоминая еще раз уже известное в чуть измененных
вариациях. Но чем меньше воспоминаний у человека остается о какомлибо периоде жизни, тем короче тот кажется в ретроспективе. То есть
годы, которые бегут быстрее и быстрее по мере взросления, являются
платой за то, что мы чему-либо научились.
С возрастом мозг стареет. На седьмом десятке его масса начинает с
каждым годом уменьшаться на 0,5–1%. Он все хуже снабжается
кровью и кислородом. Больше всего страдает лобная доля — именно
там деградируют части мозга, ответственные за память об
источниках92. Вот почему пожилым труднее вспомнить источник,
откуда они почерпнули информацию. Как было описано в предыдущей
главе, эта способность необходима, чтобы ориентироваться во
времени. Когда память об источниках начинает сбоить, пережитый
опыт невозможно выстроить в правильной последовательности,
прошлое теряет ориентиры. Память об источниках особенно
ослабевает в отношении тех событий, которые попали в память
недавно. Пенсионеры, как правило, прекрасно помнят события
юности, а события последних лет становятся странно размытыми.
Объем прошедшего времени все больше и больше расплывается.
Один из основателей американской психологии Уильям Джеймс
написал щемящие строки: «В юности мы так или иначе ежечасно
совершаем новые открытия. <...> Воспоминания тех лет бесчисленны,
сложны и подробны. Но спустя время они теряют свою
необычайность, и мы просто перестаем их замечать. Дни и недели
теряют выразительность, <...> а годы становятся плоскими и
распадаются на осколки».

Как время замедляется с возрастом

Но не будем предаваться пессимизму Джеймса, который, являясь
высочайшим профессионалом своего дела, сам страдал от депрессии.
Если верить эффекту реминисценции, мы, безусловно, влияем на то,
насколько протяженным мы воспринимаем прошедшее время.
Во-первых, воспоминания не являются чем-то незыблемым, мы
можем за ними ухаживать. Память укрепляют и в пожилом возрасте.
Тот, кто сознательно готовится к старшему возрасту, укрепляет ее.
Сохранить глубинное измерение времени помогают дневники и,
особенно, фотографии. Стареющему мозгу необходимы опоры.
Особенно сложно пожилым людям проходить тесты, в которых сначала
нужно выучить наизусть список слов, а затем их воспроизвести. Потом
спонтанно рассказать, что было вчера или неделю назад. Но в тестах
на узнавание пенсионеры великолепно проявляют себя, чуть ли не
наравне с молодежью. Даже если они не могут свободно вытащить из
памяти определенное слово, правильный контекст сразу придет им на
ум, когда они его увидят. На этот счет исследователь памяти Дэниел
Шектер из Гарвардского университета советует часть своих
переживаний фиксировать письменно и снимать на фотокамеру. С
помощью таких подсказок памяти будет легче воскрешать прошлое.
Во-вторых, для поддержания работоспособности серых клеток
можно предпринять многое. Насколько быстро стареет мозг, в
основном зависит от того, как интенсивно мы его используем.
Тренировки улучшают работоспособность нейронов и, следовательно,
помогают сохранить ясный разум в пожилом возрасте; это доказали
масштабные исследования последних лет93. Люди в возрасте,
регулярно посещающие учебные курсы, гораздо успешнее проходят
тесты на память, чем их менее активные сверстники. Даже решение
кроссвордов имеет ощутимое воздействие94. У людей в крайне
преклонном возрасте умственная деятельность даже останавливает
начинающуюся болезнь Альцгеймера. В какой-то степени активность
способна даже обратить вспять деградацию мозга. Но, конечно, до
такого лучше не доводить. Недостаточно загруженный мозг начинает
уменьшаться уже к сорока годам, но последствия проявляются гораздо
позже95. Но если на протяжении всей жизни его нагружать, есть шанс
состариться с ясным разумом. А еще шанс меньше других пострадать
от ощущения ускорения времени с возрастом. Благодаря умственной
активности последние годы жизни будут течь медленнее.

В конце концов нет же такого закона природы, что мы узнаем новое
только в юности. Если для героя Томаса Манна, Касторпа, несколько
лет сжались до одного мгновения, поскольку не были насыщены
событиями, то верно и обратное: чем ярче и разнообразнее прошли
годы, тем они продолжительнее.
Тот, кто оглядывается на основные перемены в своей жизни,
ощущает периоды до и после них более длинными — время словно
движется по серпантину. Например, рождение ребенка полностью
меняет восприятие времени: как будто дни, когда малыш еще не
появился на свет, происходили давным-давно, в другой эпохе.
Перемены случаются и в самом пожилом возрасте. Конрад
Аденауэр стал федеральным канцлером Германии в 73 года, уже
упоминавшийся Нельсон Мандела возглавил Южно-Африканскую
Республику в 76. Когда мы, взрослые, снова и снова отправляемся в
неизведанное, мы неизбежно создаем новые воспоминания и
обогащаем время, на которое будем оглядываться. Рассказчик в
«Волшебной горе» говорит так: «Мы знаем, что необходимость
привыкать к иным, новым содержаниям жизни является единственным
средством способным поддержать наши жизненные силы, освежить
наше восприятие времени...»[44]

Когда годы не имеют значения
Получается, мы проживаем два типа времени, которые протекают в
одном и том же направлении, но с разной скоростью: внешний возраст
отсчитывается по календарному. Но объем времени, на который мы
оглядываемся, дает нам собственная история. Если двое празднуют
пятидесятилетие, один может сходу вспомнить вдвое больше событий,
чем другой. Жизнь первого будет казаться не только насыщеннее, но и
в два раза длиннее.
Среди новобранцев есть обычай вешать в казарме ленту и каждый
день, по мере приближения демобилизации, укорачивать ее на один
сантиметр. Так же и мы, жители западного мира, упрямо отсчитываем
свои годы. Несмотря ни на что, мы пышно отмечаем пятидесятилетие.
Через десять или, самое позднее, пятнадцать лет мы выйдем на
пенсию, даже если состояние здоровья позволяет без проблем

продолжать работать. Так общество заботится о том, чтобы жизнь
стремилась к своему завершению, отправляя своих членов на покой. У
тех, кто сейчас уходит из профессии, остается еще примерно два
десятилетия. Миллионы людей попадают в ситуацию, по сравнению с
которой пребывание на Волшебной горе кажется просто
мгновением, — более 7000 дней на пенсии в конечном счете сольются
воедино.
Британский антрополог Мейер Фортес показал, насколько поразному люди могут относиться к возрасту. Например, для
западноафриканского народа ашанти возраст не имеет особого
значения: это видно по тому, кто какую роль играет в обществе. Люди
живут большими группами в длинных домах; избранным положением
обладает глава семьи, который собирает всех вместе и представляет
общие интересы. Среди вожаков возрастная группа от 20 до 30 лет так
же обширно представлена, как и среди пожилых (по меркам ашанти)
от 40 до 50 лет. То есть их социальное положение зависит не от даты
рождения, а исключительно от заслуг перед обществом и нажитого
благосостояния96.
В Европе возраст измеряется тем, сколько раз Земля обошла вокруг
Солнца с момента нашего рождения. А в культурах, где возраст
измеряется мудростью, руководствуются пониманием внутреннего
времени: мудрым человека делают не пролетевшие годы, а жизненный
опыт.

Часть II
Как использовать время

9

Наркотик скорости
Какой темп мы можем выдержать?

«Сейчас все чересчур. Никто сам себя не понимает, не осознает среду,
в которой живет и действует. Молодых людей <...> закручивает
водоворот времени; Богатство и скорость — вот что восхищает мир и к
чему все стремятся. Все усилия образованного мира направлены на
максимальное облегчение коммуникации, чтобы превзойти друг
друга...»[45]
Очевидно, автор этих строк страдает от того, что его бесконечно
засыпают письмами по электронной почте? Наверное, его мучает и
ужасная телефонная техника, посреди разговора уже подающая сигнал
о следующем звонке? Ничего подобного. Автор этих строк — Иоганн
Вольфганг фон Гёте. В письме другу, композитору Карлу Фридриху
Цельтеру, он, помимо прочего, жалуется на «железные дороги,
срочную почту и пароходы». Письмо датировано 1825 годом[46].
С тех времен путешествия ускорились в сотню раз, а
коммуникация — в десять миллионов раз. Письмо Цельтеру, которое
раньше добиралось до адресата в Берлин больше недели, сегодня
достигло бы адресата за секунду. Добраться до Италии из Германии —
дело нескольких часов. А в Веймар ходят комфортабельные
скоростные экспрессы.
Если даже Гёте жаловался на темп своего времени, что говорить о
нас? В любом случае, слова поэта близки большинству: 67% немцев
считают «постоянную суету и тревогу» самой распространенной
причиной стресса97. О том, как сильно ускорился темп жизни за
последние годы, лучше всего свидетельствуют мелкие реалии:
принтер, печатающий 30 листов в минуту; интернет-провайдер,
заманивающий новых клиентов соединением, где все загружается на

пару десятых секунды быстрее, чем у конкурентов; кафе,
предлагающие горячие напитки навынос. Чашка кофе, которая для
поколений европейцев считалась поводом для беседы и досуга, — это
старо; теперь мы привыкаем на ходу прихлебывать бодрящий напиток
из бумажного стаканчика.
Любой старый фильм наглядно демонстрирует, в какой степени
ускорился не только наш образ жизни, но и восприятие. Смелые
монтажные приемы классического научно-фантастического фильма
Стэнли Кубрика «2001 год: Космическая одиссея», вышедшего на
экраны в 1968 году, потребовали от кинолюбителей новых зрительских
привычек. Но если смотреть его сейчас, очень легко потерять
терпение, наблюдая как космические корабли плавно скользят в
пространстве под классическую музыку. Для нас сюжет развивается
очень медленно. В 2003 году, когда под формат кино адаптировали
некоторые эпизоды снятого 30 лет назад сериала «Космический
патруль — корабль "Орион"», ставшего телевизионной классикой,
продюсеры почти вдвое увеличили скорость, с которой «Орион»
взлетает со своей базы. Вряд ли кто-то из старых фанатов культового
сериала это заметил: сейчас для нас абсолютно нормален более
высокий темп.

Три пожирателя времени
Ощущение нехватки времени встречается все чаще. Вот несколько
цифр об эпохе, в которой мы живем: во время опроса в Германии в
1991 году 25% участников утвердительно ответили на вопрос, часто ли
они чувствуют, что спешат на работе или в личной жизни. В
аналогичном опросе 2001 года утвердительный ответ дали почти 35%
немцев. И хотя эти цифры следует сопоставлять с осторожностью,
поскольку исследования несколько отличались по методологии,
тенденция очевидна[47]. Аналогичные показатели встречаются и в
США, где число людей, часто чувствующих себя загнанными, с 1982
по 1996 год выросло с 21% до 30%98.
Число служащих в Европе, которые жалуются на высокий темп
работы, выросло с 47% до 56% всего за 10 лет. В 1990 году 49%
опрошенных сталкивались с жестким таймингом; в 2000 году их

количество превысило 60%[48]. Интервьюируемые единогласно
сошлись на том, что из-за спешки начинаются проблемы со здоровьем.
Работавшие в высоком темпе жаловались на боли в спине, зажимы в
плечах и шее, травмы и в целом на стресс в два раза чаще, чем те, кто
считал свою работу достаточно спокойной.
От ускоренного ритма жизни в Германии особенно страдают
женщины. Лишь 22% немок редко или никогда не чувствуют себя
загнанными, в то время как среди мужчин 27% наслаждаются
спокойной жизнью99. Когда одна маркетинговая фирма в ходе крупного
исследования искала клиентов, испытывающих нехватку времени,
оказалось, что 58% этой группы составили женщины. Из них 60%
имели детей. И 83% ходили на работу100. То есть ответ «нет времени»
чаще встречается там, где все больше женщин пытаются найти баланс
между детьми и карьерой. У нехватки времени женское лицо.
Парадоксально, но сегодня у нас больше времени, чем когда-либо
было у людей. Рабочий день в двенадцать и больше часов для
большинства немцев остался в прошлом; с появлением почти в каждой
кухне посудомоечной машины и микроволновки вести домашнее
хозяйство стало проще. Но главное — мы живем намного дольше по
сравнению с предыдущими поколениями, то есть, если говорить о
запасах времени, теперь мы баснословно богаты. За последний век
продолжительность жизни увеличилась почти вдвое. Девочки,
появившиеся на свет в 1905-м, в среднем доживали до 49 лет, а
младенцы женского пола, родившиеся сегодня, согласно прогнозам
Федерального статистического ведомства, доживут до 91 года.
Большинство европейцев достигают седьмого десятка в добром
здравии — у нас есть повод расслабиться. Тем не менее мы чувствуем
себя загнанными. Очевидно, продолжительность жизни, которая у нас
есть, мало связана с тем, чувствуем ли мы нехватку или избыток
времени. Куда же уходит выигранное нами время?
Вопрос, чем именно мы хотим заполнить нашу жизнь, зачастую
даже не возникает. Он отходит на второй план, когда мы день за днем
берем на себя все больше обязательств, с которыми тщетно надеемся
справиться. Мы живем все более короткими интервалами, удерживая
перед глазами цели, которых должны достичь сегодня или на
следующей неделе — нам кажется, что иначе мы эти цели упустим.

Но откуда берется это душащее ощущение нехватки времени? И
что конкретно это значит — «нет времени»? Как справиться с темпом
жизни, который становится все быстрее и быстрее? Этому посвящена
вторая часть книги. Мы проанализируем, действительно ли именно
нехватка времени играет решающую роль в ощущении гонки, которая
мучает столько людей, и придем к выводу, что, скорее всего, это
чувство имеет три других источника. Корнем проблемы является вовсе
не дефицит времени или навязанный извне слишком быстрый темп, а
три фактора из нашей собственной, внутренней жизни: неспособность
сконцентрироваться, стресс и неудовлетворенность. Каждому из этих
трех пожирателей времени — и способам с ними бороться —
посвящена одна из следующих глав. В данной главе мы исследуем
предысторию и симптомы ускорения, с которыми мы сталкиваемся.
Гёте, кстати, прекрасно справился со стремительностью своей
эпохи, на которую сам и жаловался. В «Поэзии и правде» он
признается: «время всегда можно найти, была бы охота правильно
распределять его, то нередко делал бы в два, в три раза больше
положенного»[49]. Поскольку «время — бесконечно, и каждый день —
это сосуд, очень много в себя вмещающий, если ты хочешь
действительно его наполнить»[50].

Кнут в кармане
Для наших предков нехватка времени не составляла никаких проблем
на протяжении большей части истории. Они, не задумываясь,
следовали ритму, заданному солнцем, климатом и религией. Люди
жили согласно времени наступления события, так это называет
социальная психология. Наши предки не думали в часах или
минутах[51]. Только для астрономов эти единицы измерения имели
смысл.
Настоящий переворот произошел, когда на городских церковных
колокольнях XIV века стали устанавливать первые часы. Вскоре бой
часов начал возвещать об открытии и закрытии городских ворот, о
начале и конце ярмарки. В Базеле существовал особый сигнал часов
для бедняков, по которому они должны были приходить к дому, где
раздавали пожертвования101. Поначалу часы ни у кого не вызывали

беспокойства. К естественным и, по мнению верующих,
сверхъестественным знакам времени добавились созданные людьми.
Но часы становились все точнее, и ими все больше восхищались. К
началу XVIII века многие, похоже, были настолько одержимы своими
хронометрами, что это дало Джонатану Свифту повод для язвительных
шуток. В своем романе «Путешествия Гулливера» он описывает, с
каким восторгом восприняли лилипуты часы главного героя. Эту
«диковинную машину», совершенно неизвестную лилипутам,
«император осмотрел с большим любопытством и приказал двум
самым дюжим гвардейцам унести их, надев на шест и положив шест
на плечи, вроде того как носильщики в Англии таскают бочонки с
элем»[52]. Диковинное устройство начали изучать, мнения ученых
были «весьма далеки от истины». Наконец один придворный сообщил:
«Мы полагаем, что это либо неизвестное нам животное, либо
почитаемое им божество. Но мы более склоняемся к последнему
мнению, потому что, по его уверениям <...>, он редко делает чтонибудь, не советуясь с ним»[53].
Новое устройство в первую очередь заинтересовало торговцев и
первых промышленников. Уже в 1335 году глава графства Артуа на
севере Франции одобрил строительство башни с особыми часами,
которые возвещали о начале и конце работы текстильщиков, — это
стало предшественником фабричного гудка. В датируемом 1399 годом
письме купчиха из итальянского города Прато обращается к мужу с
фразой, которую можно найти в любом современном руководстве по
менеджменту: «Учитывая количество дел, с которыми вы должны
справиться, каждый потраченный впустую час кажется мне
тысячью»102.
Тут уже недалеко до ехидных проповедей английского пуританина
Ричарда Бакстера, который в XVII веке назвал трату времени самым
тяжким грехом103. Тратить время на общение, «словоблудие» и даже
спать дольше шести, самое большое восьми часов считалось
абсолютно неприемлемым. Вместо измерительного прибора часы
превратились в кнут.

Дисциплина и пунктуальность

Как раз потому, что время — это материя, из которой соткана жизнь,
Бенджамин Франклин советовал не терять его даром. Этот его призыв
глубоко проник в западную культуру. Мы усвоили его даже лучше, чем
формулу «время — деньги», также подаренную американским
изобретателем. Оба этих утверждения настолько с нами сроднились,
что стали напоминать законы природы. Но так ли они универсальны?
Если время — материя, из которой соткана жизнь, то из этого может
следовать и обратный вывод — что его стоит тратить как можно
щедрее.
Например, рыбаки и крестьяне малайзийского полуострова
Кенталан, чьи обычаи изучал американский антрополог Дуглас Рэйбек,
восприняли бы фразы Франклина с таким же удивлением, как
лилипуты Гулливера — часы. Малайзийцы ценят не скорость, а
медлительность. Кодекс поведения этой культуры называется «языком
характера», который требует от каждого много времени уделять
социальным обязанностям. Тот, кто спешит, считается хамом,
поскольку этим он проявляет неуважение к обществу104.
Нам такой порядок не подходит. Во-первых, индустриальное
общество основано на том, что наемные работники продают свое
время предприятию. Во-вторых, разделение труда требует единого
ритма жизни, обязательного для всех: когда ходят поезда, в какое
время куда можно добраться. Если часы не будут управлять нами,
такая система просто рухнет. «Главный механизм современной
индустриальной эпохи — не паровая машина, а часы», — писал
американский историк техники Льюис Мамфорд.
То, что мы столь многого добились, — достижение прежде всего не
техники, а культуры. В первой части книги мы узнали, что ритм часов
совершенно не соответствует человеческой природе. Поэтому
общество на рубеже XIX–XX веков было фактически переучено. На
ценность времени начали указывать школьные учебники105. В
«Образовательном плане начальных школ земли Баден-Вюртемберг»
до сих пор как цель обучения значится «ответственное обращение
ребенка со своим личным временем»[54].
В каталоге одной американской фирмы рубежа веков было
написано: «Порядок, пунктуальность и регулярность — вот основные
принципы, которые формируют мышление молодежи». Данным
принципам как раз учат часы. Компания-конкурент рекламировала

свою лучшую модель часов с многозначительным названием
«Автократ» слоганом: «Обеспечивают военную точность и учат
энергичности, пунктуальности и четкости, где бы вы ни
находились»106. Инженер Фредерик Тейлор исследовал вплоть до
мельчайшего мышечного импульса движения рабочих, чтобы
манипуляции на конвейере можно было выполнять как можно быстрее.
Пропаганда часов была успешна. Жизнь по часам стала синонимом
прогресса, а карманные часы — символом статуса. Бедняки в Америке
той эпохи основывали «часовые клубы», чтобы приобрести часы в
складчину. Уже в 1881 году невролог Джордж Бирд в своем труде
«Американская нервность» предупреждал соотечественников о том,
что растущее значение пунктуальности вызывает у многих людей
страх, что опоздание на несколько секунд способно разрушить
надежды всей жизни. Иллюстрированные журналы Европы были
посвящены новому клиническому симптому: «неврастению»
описывали в статьях как истощение, вызванное чрезмерным рабочим
темпом. Люди начали ограничивать себя все более короткими
интервалами времени. «Пять минут на беседу, минута на телефонный
звонок, пять секунд здороваться, проезжая на велосипеде» —
немецкий историк Карл Лампрехт отмечал, что это стало обычным
явлением107.

Быстрее!
Ускорение жизни не везде шло с одинаковой скоростью. В
послевоенные годы экономического чуда, когда жители крупных
городов Западной Германии уже давно вели счет по минутам, в
деревнях по-прежнему ориентировались на бой церковных часов.
Подобное развитие не было особенностью Запада. Например,
Япония пережила «кампанию пунктуальности», охватившую Европу и
Америку во времена индустриализации, в период ее мощного
промышленного развития в 1950-х годах. В газетах появились
фотографии людей, прилежно смотрящих на часы, а внизу стояла
подпись: «Чтобы жизнь стала лучше, нужно экономить время»108.
Сегодня Токио считают самым быстрым городом мира. Общественная
жизнь здесь протекает с беспрецедентной точностью. Японцы

назначают встречу не в восемь вечера, а в 19:50 и приходят вовремя.
Опоздание сверхскоростного поезда «Синкансэн» на пару минут
может послужить материалом для вечерних новостей.
В других странах время все еще течет неспешно. Американский
социальный психолог Роберт Левин сравнил темп жизни в разных
культурах, когда был приглашенным лектором в Бразилии. Там
студенты являлись на занятие минимум через полчаса после его
начала109. Для сравнения Левин выбрал три показателя: скорость, с
которой люди ходят по улице, время, которое тратится на почте на
покупку почтовой марки, и точность городских часов.
Конечно, критерии несколько произвольные. Почему вокзальные
часы, а не пунктуальность поездов? Почему именно почта?
Соответствует ли география времени, которое Левин описал в книге с
аналогичным названием, всем научным стандартам — вопрос
спорный. В его работе забавно продемонстрировано, с какой разной
скоростью живут люди: Германия занимает второе место после
Швейцарии, где часы идут с поразительной точностью, а Ирландия,
как ни странно, третья. (Кстати, немецких почтальонов Левин считает
самыми быстрыми в мире.) Неудивительно, что Кения, Индонезия и
Мексика оказались в конце списка. По мнению Левина, чем больше
индустриализирована страна и чем выше индивидуализм ее жителей,
тем выше темп жизни.
Но мир интегрируется, и неторопливость уходит из последних его
укромных уголков. MTV по спутнику транслирует поп-музыку даже в
лаосских деревнях, а работа в режиме реального времени страны за
океаном уже давно стала реальностью. Немецкие консалтинговые
компании вечером отправляют через интернет тезисы в Новую
Зеландию, где только начинается день, а наутро Германия уже
получает готовые презентации. Пользователи из Америки, сами того
не подозревая, обслуживаются кол-центрами Индии — конечно, в
соответствии с американским темпом. Вирус скорости захватил всю
планету.

Большая гонка

Когда в обществе устанавливается определенный темп, замедлить его
становится практически невозможно. Причина даже не во внешних
факторах из разряда «наша экономика требует быстрого
реагирования». Скорее, дело в нас самих: когда мы привыкаем к
определенной скорости, нас уже трудно от нее отучить, и мы ждем, что
остальные последуют за нами. Темп становится нормой.
Американский социальный психолог Дженис Келли в своих
исследованиях показала, как сильно люди накручивают друг друга и
попадают в, казалось бы, безнадежную спираль все возрастающего
цейтнота. Этот «эффект увлечения», как назвала его Келли,
проявляется в парах и группах по три–четыре человека. Келли
попросила участников сначала самостоятельно решить кроссворды,
при этом она ставила разные временные ограничения. Когда времени
было мало, участники сначала стонали, но быстро привыкали к
скорости и даже испытывали скуку, когда позже Келли просила их
вернуться к обычному темпу. Эффект проявился еще ярче, когда
участники решали головоломку не по одиночке, а в парах или группах.
Чем больше была группа, тем больше ее участники поощряли друг
друга держать однажды достигнутую скорость110. Любого, кто пытался
снизить темп, считали аутсайдером. Когда один задает постоянно
растущий темп, остальные адаптируются. Общее ускорение
заканчивается только тогда, когда большая часть испытуемых
оказывается перегруженной до такой степени, что основной объем
работы остается невыполненным.
Жизнь напоминает марафонский забег: там, где любой спортсмен
давно бы уже сдался или как минимум перешел на шаг, марафонцы
стискивают зубы и бегут дальше, потому что никто не хочет отставать.
Так гонка превращается в эпидемию, до тех пор пока первые не упадут
с ног от усталости.

Путешествие в Веймар
Сегодня у нас, как никогда раньше, много раздражителей. Скорость, с
которой они на нас обрушиваются, мы уже даже не замечаем, потому
что давно к ним привыкли.

А теперь давайте включим воображение и ненадолго перенесемся в
Веймар — в эпоху, которая казалась Гёте такой суматошной. Люди
тащатся по улице в два раза медленнее, чем мы привыкли. Если это вас
еще не бесит, зайдите в пекарню: вы получите свои булочки только
через четверть часа и после пары бесед с другими покупателями. Вы
целыми днями занимаетесь чем-то скучным: переписываете тексты,
составляете счета, стираете белье. Вечера при свете свечей и без
развлечений покажутся вам бесконечными. А если вы захотите
немного отдохнуть от однообразия, то максимум, что вы получите, —
прогулку в Тюрингенском лесу. Поехать дальше, даже если вы
состоятельны, вы сможете не чаще чем раз или два в год. То есть вы
изо дня в день видите одни и те же стены, одни и те же лица.
Ну как, уже хотите, чтобы машина времени вернула вас обратно в
ваши суматошные будни? Если не поддадитесь искушению вернуться,
то вскоре заметите легкие изменения своего восприятия. Вы
почувствуете запахи леса в разные периоды весны. Будете замечать,
как меняются лица людей, и овладеете высоким искусством
остроумной беседы. Если в прошлой жизни вы ограничивали свое
самовыражение парой коротких писем по электронной почте, то
теперь вы начнете излагать свои чувства на бумаге в виде прекрасно
составленных писем, написанных аккуратным почерком, — сами
удивитесь. Некоторые стихотворения Гёте вы прочтете столько раз, что
выучите их наизусть. Впрочем, биографию местного пекаря вы тоже
будете знать в подробностях. Булочки, которые он печет, источают
такой аромат, о котором ваши родственники из XXI века и мечтать не
могут.
В прошлом, куда вы попали, очень ценится разнообразие.
Поскольку впечатлений немного, люди с большей интенсивностью
воспринимают те стимулы, что есть. Когда вы изголодались по
развлечениям, то ярмарка станет событием, ради которого стоит
проделать большой путь.
Современные люди получают столько стимулов, сколько захочется.
Ярмарку можно видеть каждый вечер по телевизору, и за час перед
экраном мы видим больше тысячи кадров. Люди с другого конца света
могут связаться с нами в любое время по мобильному телефону. Даже
путешествие в Австралию можно забронировать через интернет за
считаные секунды. За год мы получаем больше впечатлений, чем

современники Гёте за всю жизнь. Социологи называют это
«событийное общество»111: сенсорные стимулы возникают мгновенно
и в любом количестве. У нас просто не хватает времени ими
насладиться.
Ведь способность мозга обрабатывать новую информацию имеет
свои пределы. И есть только два выхода: либо мы уделяем каждому
стимулу меньше времени и сразу переходим к новой поступившей
информации, при этом внимание прыгает, концентрация падает и мы
теряем способность долго и глубоко вникать в вопросы. Либо мы
делаем выбор и пренебрегаем новой поступающей информацией,
чтобы иметь возможность дольше обрабатывать старую, — гора
данных в голове не должна расти. В обоих случаях мы что-то теряем:
перескакивая от стимула к стимулу, мы упускаем содержание большей
части полученной информации. А когда мы делаем выбор,
значительная часть сигналов из внешнего мира даже не доходит до
нашего сознания.

Зависимость от стимула
Внимание — продукт дефицитный. Любая информация, с которой мы
взаимодействуем, требует времени, которого не хватает для чего-то
другого. Все было бы не так печально, если бы мы могли совершать
сознательный выбор. К сожалению, нужные фильтры работают
плохо — слишком плохо для того многообразия стимулов, что нас
окружает.
Попробуйте как-нибудь не обращать внимания на экраны в поездах
и автобусах, где крутят рекламу. Еще труднее оторваться от
работающего телевизора или увлекательной компьютерной игры. От
мониторов словно исходит некая сила, и нам не удается просто нажать
на кнопку «выключить», хотя мы по-настоящему этого хотим.
В офисе ту же роль играет постоянный поток электронных писем.
Мы уже давно выяснили: во-первых, программы вроде Outlook
являются пожирателями времени, а во-вторых, немедленного ответа
требуют не так много писем. А еще знаем, что закрыть почту в
компьютере и не включать ее снова стоит огромных усилий. Согласно
исследованию интернет-компании AOL, современные люди давно

испытывают зависимость от этого средства получения информации.
Три четверти американцев тратят на электронную почту более одного
часа в день. 41% опрошенных впервые заходят проверить почтовый
ящик утром, еще до чистки зубов, а многие признавались и в том, что
даже ночью встают, чтобы его опять проверить. И 4% людей смотрят
письма, сидя в туалете со смартфоном112.
Это происходит потому, что человек не способен отказаться от
постоянного общения? Генетическое программирование нашего мозга
появилось в эпоху, когда новых стимулов было еще мало, а если они
все же возникали, то, видимо, имели жизненно важное значение.
Хотим мы того или нет, но то, что меняется вокруг нас, привлекает к
себе внимание. Взгляд туда падает автоматически.
Поэтому сегодня, когда мы сидим перед компьютером и прекрасно
знаем, что большинство электронных писем не имеют особой
важности, мы все равно накидываемся на них с энергичностью жителя
саванны, навострившего уши при шорохе в кустах.

Жизнь как битва
Внимание работает в три этапа, как было описано в шестой главе.
Когда мы видим или слышим что-то интересное, сначала повышается
бдительность. Потом восприятие реагирует на раздражитель. И,
наконец, новое впечатление проникает в центр сознания; другие
сигналы мозг блокирует.
То, что вы начинаете действовать, когда в вашем окружении что-то
происходит, связано с работой собственной сети нейронов. От
голубого ядра в стволе мозга, locus coeruleus (на латыни coeruleus
значит «голубой»), сеть нейронов тянется вверх и вниз: с одной
стороны, в спинной мозг, с другой — в лобные доли мозга и в более
глубокие мозговые центры, такие как миндалевидные ядра,
отвечающие за эмоции.
Как только возникает заметный стимул, голубое ядро
высвобождает нейромедиатор норадреналин. Это вещество тесно
связано с хорошо известным гормоном стресса адреналином.
Норадреналин вызывает повышение артериального давления и
учащение пульса — вы внезапно чувствуете себя оживленным. В

высших центрах мозга восприятие и мышление ускоряются. Организм
готовится реагировать. Ощущается эмоциональный подъем. Если
раздражитель неопасен, в нервные пути попадает относительно мало
норадреналина, по телу растекается приятное возбуждение,
напряжение дает эффект легкого покалывания. Но если новость
кажется опасной, высвобождается большая доза норадреналина и
реакция переходит в стресс и страх.
Но в наше спокойное упорядоченное время мало что вызывает
страх. Нас закидывают сигналами, которые немного нервируют, но
явно не угрожают жизни. В большинстве из них скорее даже звучит
некое обещание: звонок мобильного телефона может означать разговор
с другом, электронное письмо — приглашение на вечеринку, а реклама
в метро сулит чуть более лучшую жизнь.
Поскольку внимание само себя контролирует, подобные сигналы
нам трудно сознательно игнорировать. Но, может, мы этого и не хотим.
Будь то незнакомое лицо или только что пришедшее письмо — новая
информация, которая достигает сознания, означает возбуждение, дает
небольшую вспышку. И правда, этот эффект можно сравнить с
наркотическим: вещества вроде никотина действуют на одни и те же
нервные пути.
Вот почему интенсивность, с которой наши чувства ежедневно
подвергаются атаке, вызывает не только стресс — а еще и эмоции.
Каждый стимул, требующий нашего внимания, повышает общий
уровень возбуждения: любая быстрая смена кадров по телевизору,
любой звонок на мобильный вызывают небольшое напряжение. «Вы
живете в напряжении, которое ваши предки испытывали только в
боях», — писал американский автор Марк Хелприн113. Ежедневная
спешка, поток впечатлений приводят нас в состояние постоянного
возбуждения, это дает нам возможность чувствовать себя живыми. К
тому же у нас есть веские причины любить проклинаемый нами темп.

Почему мы больше не умеем слушать
За все приходится платить — чем больше стимулов, на которые мы
реагируем, тем хуже становится концентрация. Идущая от голубого
ядра сеть нейронов, вызывающая возбуждение, способна подавлять

высшие функции внимания[55]. Это не позволяет нам игнорировать
беспокойство. И из-за этого сложно отличить важное от неважного:
сознание хаотично бросается на любой новый раздражитель.
В прошлом подобная блокировка играла огромную роль. Для того,
кто слышит в степи подозрительный незнакомый шорох, фильтр
восприятия — роскошь, опасная для жизни. Для него необходимо,
чтобы любое движение в кустах немедленно достигало его сознания.
Однако в современных реалиях автоматическое отключение
фильтров приводит к фатальным последствиям. Именно эта функция
внимания, в которой мы так нуждались из-за наплыва раздражителей,
рушится первой. Фильтры восприятия начинают становиться
проницаемыми, все больше новых стимулов достигают сознания, все
чаще внимание переключается на следующий стимул. Это только
усиливает возбуждение и ослабляет фильтры — настоящий порочный
круг.
Глория Марк, специалист по эргономике из Калифорнии,
зафиксировала обычные последствия перегрузки информацией. Она
изучала поведение сотрудников компаний, которые разрабатывают
программное обеспечение, каждый раз отмечая, когда человек
переходил от одного вида деятельности к другому. Например,
переставал читать документ, чтобы проверить электронную почту114.
Как правило, это происходило 20 раз в час и чаще: сотрудникам не
удавалось заниматься одним делом дольше трех минут подряд!
Когда фильтры внимания становятся проницаемыми, мы теряем
способность следовать самостоятельно выбранным целям. Вот почему
в мире, полном раздражителей, так сложно жить в своем собственном
темпе. Происходящее вокруг навязывает свой ритм. Мы следим за
событиями в мире как дрессированные собачки.
Пока мы в той или иной степени справляемся со всеми задачами,
мы чувствуем себя хорошо, — пустота приходит позже. Целый день
мы бегали от одного дела к другому, словно отбивая удары. Но если
вечером спросить себя, чем были наполнены часы с утра до вечера,
ответа не будет. Никаких значимых впечатлений мы не испытали, а
помним только гонку.
Послевкусие напоминает действие наркотика. Запрещенные
вещества на химическом уровне приводят мозг в состояние
чрезвычайного возбуждения. Что именно происходит вокруг,

становится неинтересно, значение имеют только острые ощущения.
День на высоких скоростях действует на нас похожим образом.
Скорость вызывает привыкание.

P. S.
Что же нам должно нравиться больше — избыток времени или его
отсутствие?
На мгновение задумайтесь, ведь ответ не столь очевиден, как
кажется. Чем плотнее ваш календарь, тем сильнее хочется взять
передышку. Но как только натиск задач ослабевает, бездействие
становится не менее тяжелым испытанием. Неврологи и их пациенты
сообщают о частых симптомах мигрени выходного дня: как только
стресс снижается, за ним следует не облегчение, а боль[56]. Менее
заметными, но более распространенными являются ощущения
пустоты: страх, вялость и чувство вины за то, что мы сами не знаем,
чем себя занять. Накатывают плохое настроение, одиночество и
мрачные мысли.
То есть суета, с которой мы так часто сталкиваемся, является
обратной стороной гораздо менее приятного чувства пустоты. Мы
нередко заполняем дни встречами, лишь бы время не тянулось
слишком медленно. Более-менее осознанно мы стремимся не к
избытку, а к нехватке времени.
Быстро найти выход из этой дилеммы наша культура не позволяет.
Мы с детства усвоили, что хорошее время — это время, забитое
делами. Как отметил социолог Макс Вебер: «В нашем обществе,
охваченном трудовым энтузиазмом, пустая трата времени считается
худшим из грехов»115.
Любой самый небольшой перерыв в рабочем дне мы заполняем
каким-нибудь делом, даже если это просто эсэмэска, которую мы
набираем, стоя в очереди на почте, потому что мы считаем ожидание и
бездействие чем-то недостойным нас.
В других странах скука явно не доставляет людям особых
трудностей. Они, наоборот, ценят безделье. Социальный психолог
Левин указывает на особое значение, которое дальневосточные
культуры придают промежуточному пространству между объектами и

деятельностью116. Там, где западный человек ощутит бессмысленную
пустоту, японцы видят «ма» — пространство «пустоты», источник
продуктивности. Духовные школы всех восточных культур извлекли
практические рекомендации из подобных концепций. Уроженец
Вьетнама дзен-мастер Тит Нат Хан сформулировал ее так: «Вместо
того чтобы сказать "Не сиди просто так, сделай что-нибудь!" лучше
сказать "Не делай что-нибудь просто так, посиди!"»
Игра стоит свеч, попробуйте хотя бы раз ничего не делать.
Получаса будет достаточно. Заведите будильник, выключите радио или
телевизор и сядьте в кресло. Глаза можно держать открытыми или
закрыть, как вам угодно. Понаблюдайте за тем, что происходит вокруг.
Осталось лишь ваше дыхание. Мысли возникают, вы отмечаете их
присутствие, но не следуете за ними. На ум приходят всякие
проблемы, но вы просто отодвигаете их в сторону. Вы замечаете, что
начали чувствовать нетерпение и раздражение из-за того, что
согласились на этот эксперимент. Сколько же прошло минут? Желание
взглянуть на часы становится все настойчивее. Но смотреть на часы
запрещено и в целом не имеет смысла — время течет гораздо
медленнее, чем вы думаете. Его у вас предостаточно. Довольно скоро
напряжение ослабнет, вероятно вы почувствуете даже облегчение от
того, что не должны ничего делать. С каждым вдохом и выдохом
проходят и минуты. Вы можете посмотреть в глаза пустоте. В
определенный момент будильник вернет вас в реальность.
Если осознанно обращать внимание на время, вы столько всего
сможете заметить! Французский писатель Эрве Базен писал:
«Шумит не река, а вода.
Мимо проходят не годы, а мы сами»[57].

10

Изобилие жизни
Почему так тяжело не отвлекаться и как этому
научиться

Времени всегда мало. С раннего утра и до поздней ночи минуты бегут,
а мы бежим за ними и всегда немного опаздываем. Мы просыпаемся
уже с тревожным предчувствием, что мы не успеем сделать все, что
нужно. На следующий день гора дел еще подрастает.
Помощь обещают книжные магазины. Там целые полки книг, в
которых даются советы по управлению временем. «Стратегия хомяка»
или «Принцип белого медведя» — есть там и такие названия, не
удивляйтесь. И не тратьте время на вопрос, почему несколько лет
назад о подобных книгах мы ничего не слышали.
Рекламный текст на суперобложке всех этих произведений
обещает: сразу после прочтения вы забудете о спешке. Открыв книгу,
вы узна́ ете, как это работает: понадобится ручка, календарь и сильное
желание навести в жизни порядок. Составьте прямо сейчас список
всех дел:
• полить цветы;
• купить носки;
• рассортировать мусор;
• разобрать стол;
• забронировать билеты в кино;
• добиться повышения зарплаты.
Надеюсь, вы ничего не забыли. Дальше вам порекомендуют
расписать, сколько на каждое задание понадобится времени, и
поставить срок исполнения. Также ваш консультант напомнит, что

важное нужно делать сразу, неважное — позже или вообще не делать.
Теперь составьте график дня и запланируйте временной буфер, если
что-то пойдет не так. Вечером проверьте, справились ли вы с
заданиями, и поставьте галочку там, где сделано. Всё.
Проверьте, оставили ли вы достаточно времени в расписании для
того, чтобы проверять списки. Книга вполне могла утаить от вас,
сколько это отбирает времени.
Нет, в целом рекомендации действительно неплохие. Римский
философ-стоик Сенека изложил их еще в 62 году нашей эры в
«Нравственных
письмах
к
Луцилию»,
своему
младшему
современнику. «Не упускай ни часу, — предупреждал Сенека. —
Наибольшая часть жизни многих растрачивается на дурные дела,
немалая часть — на безделье». Затем Сенека дает простой совет: вести
учет времени, чтобы как минимум знать, на что мы его транжирим. Он
и сам так делал. «Как расточитель, тщательный в подсчетах, я знаю,
сколько растратил. Не могу сказать, что не теряю ничего, но сколько
теряю, и почему, и как, скажу и назову причины моей бедности»[58].
Почему компании в Германии год за годом отдают миллионы евро
за семинары, в которых дают советы, которые были известны еще
Сенеке? Этот вопрос тоже не стоит того, чтобы вы тратили на него
время. Психологи, исследующие данную тему, пришли к
обезоруживающему выводу: так называемый тайм-менеджмент
бесполезен. В любом случае экономии времени он не способствует117.
На сегодняшний день самое обстоятельное исследование провела
американская исследовательница Тереза Макан. Она согласна с тем,
что многие участники семинаров по тайм-менеджменту после
мероприятий чувствуют себя лучше. Но это не панацея. Уже через
пару недель эффект пропадет. «Участники курсов по таймменеджменту после обучения <...> не продемонстрировали ни более
высокую удовлетворенность от работы, ни более низкий уровень
стресса по сравнению с теми, кто не принимал участие в подобных
семинарах. После курсов производительность труда тоже нисколько не
повышалась»118.
Подобные советы работают как диета: в первые дни человек полон
энтузиазма. Но очень скоро рвение уменьшается, и он отступает от
диеты один раз, потом другой. Через две–три недели все вернется на
круги своя. Нагрузка была слишком высокой, а ощутимый эффект —

слишком мал, чтобы продолжать. Данные намерения не
соответствовали человеческой природе — это знал и Сенека. По
мнению Кэрол Кауфман-Скарборо из университета Ратджерса в США,
рекомендации по тайм-менеджменту не решают конкретных проблем.
Те, кто педантично расписывает списки дел в органайзере,
напоминают женщин, которые питаются йогуртами и морковью, хотя у
них нет ни малейшей склонности к ожирению. Книги с советами и
семинары только дают указания из разряда «сначала сделай одно,
потом другое». Но в этом нет сложности, пишет Кауфман-Скарборо.
Люди, жалующиеся на нехватку времени, отличаются вовсе не тем, что
они не умеют правильно организовать время. Большинство из них
прекрасно составляют рабочий график и соблюдают его119.
На самом деле ощущение постоянного цейтнота имеет под собой
более глубокие основания. За это отвечают наши чувства и мысли,
Кауфман-Скарборо показала это в своем исследовании. У людей,
страдающих от постоянной спешки, внимание рассеивается. Это
мешает им сосредоточиться на том, что они задумали. В итоге, даже
учет времени в стиле Сенеки не помогает понять, куда оно уходит.
Тысячи коротких побегов от реальности отследить в своей
бухгалтерии невозможно.
Таким образом, неспособность сосредоточиться является одной из
трех причин (после стресса и неудовлетворенности, о которых пойдет
речь в следующих двух главах) нехватки времени, которую
испытывают множество людей. В данной главе мы разберем, почему
так сложно удерживать внимание и существуют ли рецепты
использования времени эффективнее, чем у Сенеки.

Кто управляет нашими намерениями
Когда сроки невыносимо давят на нас, часто говорят «голова идет
кругом». Это хорошая метафора. Когда мы перегружены, нам не
удается сконцентрироваться на чем-то одном. Мысли все быстрее
скачут от одной проблемы к другой, и каждая требует решения.
Добиться успеха не получится ни в чем. Мы попадаем в ловушку.
Человек с ногой в гипсе учится ценить возможность ходить на
своих двоих, а когда у нас «голова идет кругом», у нас появляется

возможность заметить, как хорошо работало наше планирование в
других случаях. На самом деле просто удивительно, сколько задач мы,
шутя, раскидываем день за днем и как мы их решаем.
Ведь чтобы справиться с самыми простыми, на первый взгляд,
делами, требуется недюжинная гибкость ума. Человеческий мозг при
этом демонстрирует все свои сильные стороны. Компьютеры
побеждают шахматных гроссмейстеров. Но с бардаком на
среднестатистической кухне не справится сам Deep Blue —
суперкомпьютер, когда-то выигравший матч у Гарри Каспарова[59].
Вряд ли он смог бы рассчитать этапы работы, необходимые для того,
чтобы разобрать посудомойку.
Сложность заключается в том, чтобы, оказавшись в не совсем
знакомой обстановке (и куда, черт возьми, помощница по хозяйству
опять подевала крышки от кастрюль?), поставить правильные цели и
следовать им. При этом нужно не тупо следовать программе, а
внимательно следить за постоянно меняющимся внешним миром.
Простые списки дел невозможно унифицировать, ведь нельзя
предвидеть все обстоятельства, которые могут возникнуть. (Например,
у вас на пороге окажется старый друг в тот самый момент, когда вы
пытаетесь починить пылесос, а инструкцию от него уже не найти.)
Компьютер явно не справился бы с нашими ежедневными заботами.
С другой стороны, функция фильтрации внимания чаще всего
плавно направляет нас по жизни. Она заботится о том, чтобы мы
осознавали самую важную на данный момент задачу и подавляли
отвлекающие факторы. Для этого быстро проводится оценка того, что
мы можем сделать и какая награда нас ждет, если мы выберем тот или
иной путь. Мозг, как правило, бессознательно рассчитывает наши
затраты и выгоды и, разумеется, не совсем точно. Иногда мы себя
недооцениваем. Но с большинством ситуаций прекрасно справляемся.
Профессиональный термин для этой способности упорядочивать
свои намерения — «исполнительная функция». В ее основе лежит
рабочая память, о которой мы узнали в первой части книги. В ней
постоянно хранится вся важная информация о том, что мы планируем,
что должны знать, чтобы этого достичь, и какие предпринимать шаги.
Но при всей виртуозности исполнительная функция имеет один
недостаток: рабочая память поверхностна и, самое важное, быстро
заполняется. Она не вмещает более семи, максимум девяти различных

фрагментов информации. Все, что выходит за эти рамки, мы забываем
или безнадежно путаем в голове.
Попробуйте разок удержать в голове на несколько минут и в
правильном порядке формулу: «заказать крышку для кастрюли,
мусорное ведро, подгузники, подготовить налоговую декларацию,
забронировать авиабилеты, проверить счет за газ». Это будет
трудновато. Исполнительная функция не выдерживает. И хотя каждую
из задач, на первый взгляд, быстро и просто выполнить, контроль
ускользнет, когда этот список переполнит вашу рабочую память —
особенно если еще и зазвонит телефон. Вы беретесь то за одно дело, то
за другое. И через час спросите себя, почему на кухне до сих пор
беспорядок.

Шестирукий бог
Время отнимает не только та деятельность, которой мы заняты в
данный момент, но и та, что мы откладываем на потом. Любая задача,
которую мы готовимся выполнить, нагружает рабочую память. Вот
почему исполнение различных ролей в течение дня отнимает столько
сил: например, необходимость одновременно учитывать потребности
своих детей и своей фирмы.
Контролируя все наши действия, исполнительная функция является
ключом к управлению временем. Наш внутренний менеджер никогда
не был востребован так, как в наши дни, — просто потому, что
множество людей сегодня берет на себя больше ролей, чем поколение
их родителей. Женщины добавили к материнским обязанностям
профессиональные. Есть еще и множество стимулов, которые сегодня
действуют на нас. Постоянно приходится решать, о чем позаботиться в
первую очередь и стоит ли прерывать какую-либо деятельность в
пользу более срочной.
Но действительно ли нужно принимать решение? Разве нельзя
делать две вещи одновременно? Многозадачность — волшебное слово,
которое мы часто слышим на курсах по тайм-менеджменту. Если время
ценится, нужно, чтобы несколько дел выполнялись одновременно.
Этот термин пришел из компьютерного сленга и обозначает способ,
благодаря которому процессор распределяет свою мощность между

различными операциями. Пока мы вводим текст в Word, компьютер
может загружать музыку из интернета.
Все мы видим наше младшее поколение, которое набирает
эсэмэски во время разговора и одновременно поглядывает на
компьютер: не пришло ли на почту новое письмо. Фоном работает
телевизор или, как минимум, играет музыка.
В старшем возрасте мы практикуем многозадачность в офисе, где,
как известно, время — деньги. Мы пьем кофе, зажав телефон между
ухом и плечом, в ожидании ответа собеседника. Одновременно
подписываем какой-нибудь документ и киваем ожидающей секретарше
по совсем иному поводу — и вот мы уже обрабатываем три процесса в
течение абсолютно непродуктивного периода ожидания. Если бы еще
иметь строение тела, как у индийского шестирукого бога, вот тогда
было бы совсем хорошо!
Но, к сожалению, многозадачность — один из самых эффективных
способов потратить время впустую. Если взяться даже за две простые
задачи сразу, производительность резко снизится. Психолог из
Гарвардского университета Юйхун Цзян провела на эту тему
убедительный эксперимент. Она попросила студентов в одном рабочем
процессе одновременно отмечать цветные крестики и замкнутые
фигуры, такие как треугольники или круги. Сначала задание
показалось молодым ученым из элитного колледжа простым до
смешного. Впрочем, они очень скоро поменяли мнение, поразившись
тому, насколько медленно они выполняли задание и сколько ошибок
совершили. Участникам была необходима почти секунда, чтобы
отреагировать и нажать кнопку, когда они видели цветные крестики и
фигуры одновременно. А когда им показывали сначала крестики, затем
фигуры, процесс ускорялся почти в два раза120. Были и другие серии
экспериментов, также показавшие, что одновременность действий
приводит к увеличению числа ошибок[60].
Чем объяснить такие слабые результаты? Да, мы владеем
искусством многозадачности, но это лишь одна из многочисленных
прекрасных иллюзий, которые нам подбрасывает мозг. В реальности
мы либо делаем одно дело (цветные крестики), либо прекращаем его
до того, как начнем следующее (замкнутые формы). Тогда
производительность исполнительной функции будет на максимуме.
Внимание похоже на луч прожектора, с помощью которого сознание

подсвечивает то, что в данный момент самое важное. Но, как я уже
объяснял в главах о настоящем, мы располагаем всего одним таким
лучом. Осознанно контролировать можно только один процесс.
Разделить внимание на два осознанных действия не получится.
(Разумеется, мы способны вести машину и при этом разговаривать. Но
это удается только потому, что за долгие годы практики процесс стал
автоматическим. Если вы начнете болтать с учеником автошколы,
которому нужно все внимание сосредоточить на переключении
передач, то вам заранее стоит пристегнуться.)[61]
Даже если нам кажется, что мы следим одновременно за
несколькими сюжетными линиями, в реальности внимание
перескакивает. Между прочим, даже компьютер не освоил
многозадачность, он ее просто симулирует. Время делится на
крошечные отрезки (специалисты называют их квантами) для
различных программ. Компьютер переключается между задачами
тысячи раз в секунду; у пользователя создается впечатление, что все
происходит одновременно здесь и сейчас. Компьютер выполняет
переключение так быстро, что ни время, ни производительность
практически не теряются.
А вот наш мозг с переключениями справляется крайне плохо. Это
тоже связано с рабочей памятью. Из-за того что ее вместимость очень
мала, она способна хранить только ту информацию, которая
необходима для выполнения текущей задачи. Когда мы прерываем
процесс и переходим к чему-то другому, данные теряются. Если мы
хотим вернуться к процессу, то информацию придется доставать
заново из долговременной памяти или окружающей среды: для всего,
что мы собираемся сделать, рабочая память должна, так сказать,
подготовить декорации. Это длительный процесс.
Неслучайно занавес в театре опускается для смены декораций
после сыгранного акта, а не чаще. Если бы после каждой сцены
появлялись монтировщики декораций, представление тянулось бы
бесконечно. Эта мысль кажется нам абсурдной. Но мы ведем себя
точно так же, когда одновременно проверяем электронную почту,
разговариваем по телефону и раздумываем, чем заняться дальше.
Многозадачность — это ловушка. «Чем больше пытаешься выиграть
время, тем больше его теряешь», — однажды заметил американский
писатель Джон Стейнбек, лауреат Нобелевской премии.

Инерция разума
Исполнительная функция мозга медлительна. Всякий раз, когда мы
переходим к другой деятельности, это занимает определенное время. И
это объясняет, почему, если мы будем отвлекаться, нам на каждую
задачу потребуется гораздо больше времени. Например, вы пишете
отчет, и в офисе звонит телефон. Минута, в течение которой вы дадите
короткую справку, роли не сыграет. Но как только вы начинаете
обдумывать ответ на вопрос вашего телефонного собеседника, ваша
рабочая память впадет в замешательство. Уже через 15 секунд после
столкновения с новой проблемой, согласно исследованиям
американского психолога Жиля Эйнштейна, в мозг поступает столько
новых данных, что вы забудете предыдущую информацию121. Как
только вы положите трубку, прежние данные придется снова доставать
из долгосрочной памяти.
Кроме того, исполнительной функции мозга необходимо некоторое
время, чтобы полностью включиться — как двигателю, которому
сначала нужно прогреться. Когда мы начинаем нечто новое, сначала
наше внимание блуждает. По данным специалистов по эргономике,
большинство людей способны сконцентрироваться в той степени,
которую требует решение задачи, самое раннее через 15 минут122. До
этого вы способны отвлечься на любую мелочь.
Еще пара звонков, и полдня пролетело. Варианты выхода известны:
многие писатели уезжают в отдаленные тихие места, чтобы написать
книгу. Для обычных работающих людей такой побег едва ли возможен.
Но зачастую помогает даже просто мысленно представить себя в
каком-то привычном окружении, побыть где-то далеко — и дать себе
отдых. Мой бывший коллега, которого часто дергали, в таких случаях
вешал на дверь кабинета табличку с надписью: «Касса закрыта».

Голубь на крыше
Таблички на дверях и переадресация вызовов помогают только от
вмешательства извне. Гораздо изощреннее человек отвлекает себя сам.
Как только вы пытаетесь вникнуть в суть дела, вам в голову лезут
совершенно посторонние мысли. Внезапно оказывается, что кроме
этого дела есть другие и, возможно, гораздо более срочные. Вы снова

приступаете к первоначальной задаче, но внутренний демон
возвращается, и на этот раз как искуситель: не выпить ли для начала
чашечку кофе или не поискать ли вдохновения в интернете? Может,
стоит отложить эту работу на завтра? Вам же, кстати, еще нужны
сведения от коллеги. Или нет? Так вы играете со своими мыслями —
или они с вами. Голова поддается предательской многозадачности. А с
каждым перескоком мыслей вы теряете время и информацию.
Чтобы фокусироваться на одном деле, нужно вести постоянную
борьбу. Вот цена, которую мы платим за умственную гибкость.
Исполнительная функция в любой момент может пересмотреть то, на
чем сосредоточено наше внимание. Только так мы сможем
адаптировать наши действия к постоянно меняющемуся миру.
Внимание — это всегда конкуренция. Рабочая память сохранила то,
что мы собирались сделать; теперь эта задача продирается сквозь
остальные импульсы и чувственные впечатления. Перед более
заманчивой идеей нашему первоначальному плану трудно устоять.
Вообще, то, что мы выполняем до конца скучную работу ради
денежного перевода в конце месяца, а не бежим с первыми лучами
солнца купаться в озеро — это высочайшее достижение нашего
разума. Исполнительная функция умеет подавлять спонтанные
импульсы и придерживаться выбранного плана[62]. Этой
способностью мы обязаны определенным центрам в лобных долях
головного мозга, однако они наиболее подвержены нарушениям и
медленнее всего развиваются. Поэтому маленькие дети всегда
поддаются самому большому на данный момент соблазну. В конце
подросткового возраста соответствующие области в сознании
полностью созревают, и только тогда появятся условия для умения
отказываться от быстрого удовольствия ради будущей, более
значительной награды123.
Эффективность работы исполнительной функции зависит от трех
факторов: личного таланта к концентрации, стрессовой нагрузки и
мотивации. О том, на что они влияют, мы более подробно рассмотрим
в этой и двух следующих главах. Именно от данных факторов зависит,
сможет ли человек управлять своим временем или будет постоянно
ощущать гонку.

Мастера суши
Вы когда-нибудь видели повара за работой в японском ресторане? Его
взгляд прикован к острому как бритва ножу, которым он режет сырую
рыбу на идеально ровные кусочки. Кажется, он совсем не замечает
суеты вокруг себя. И хотя его руки с немыслимой скоростью
превращают кусочки рыбы в произведения искусства, не чувствуется
никакой спешки. Даже когда число заказов ежеминутно растет, он
спокойно справляется с ситуацией. Он не спешит. Он глубоко
погружен в дело.
Как достигается такой высокий уровень сосредоточенности? Вопервых, мозг должен уметь быстро реагировать, иначе манипуляции с
ножом не кончатся ничем хорошим. За бдительность отвечает
отдельная сеть в мозгу. Как уже было описано ранее, она идет от
голубого ядра в мозговом стволе (locus coeruleus) и в качестве
нейромедиатора использует норадреналин.
Но, прежде всего, у мастера суши в наивысшей степени
задействована исполнительная функция мозга. Она помогает ему
отключиться от внешних помех, в центре его внимания только рыба.
Исполнительная функция реализуется также через особую нейронную
сеть. Дофамин — ее самый важный нейромедиатор. Он выделяется
нейронами черной субстанции (substantia nigra), которая находится в
среднем мозге. Оттуда он распространяется по значительной части
лобной коры мозга.
Как щепотка соды заставляет подняться тесто, так и дофамин
меняет образ работы серых клеток в обширных областях мозга.
Внимание фокусируется, память становится более восприимчивой. В
такие моменты мы испытываем предвкушение радости, зачастую даже
вожделение. Появляется мотивация к достижению цели, преодолению
сложностей, мы отбрасываем другие планы. Мы наслаждаемся
ощущением, что все контролируем[63].
То, как обе эти схемы определяют способность концентрироваться,
можно легко проверить самостоятельно — одной чашкой кофе. Кофеин
усиливает воздействие норадреналина на мозг и приводит к
выделению большего количества дофамина. Так употребление напитка
стимулирует и контроль внимания, и исполнительную функцию мозга.
Эффект вы получите после одной–двух чашек эспрессо. Если прежде

вы перескакивали от одной мысли к другой, то теперь работа пойдет
быстро.
Самыми страстными кофеманами, знают они это или нет, являются
люди, страдающие нарушением внимания. Причиной недуга является
ослабленная исполнительная функция, и кофеин временно восполняет
ее дефицит. Людям с нарушением внимания не удается выстраивать
планы. Они ничего не умеют откладывать. Словно маленькие дети,
они следуют каждому порыву, поскольку не способны подавить
желание получить мгновенное удовольствие в пользу награды, которая
будет позже[64]. Будущее для них ничего не значит, главная ценность в
настоящем.
В результате им сложно не только придерживаться планов, но и
распределять время. Зачастую они даже не замечают, как проходят
минуты и часы. Если спросить, сколько длилось то или иное событие,
они теряются. Время постоянно от них ускользает.
Причина этого — нарушение обмена дофамина. Исследователи
мозга
и
генетики
обнаружили
также
генетическую
предрасположенность к нему[65]. Выраженные нарушения внимания
почти всегда передаются по наследству. Почти 5% людей уже в детстве
испытывают значительно большие трудности с концентрацией, чем их
сверстники. Как правило, сражаться с этим приходится всю жизнь.
Противодействовать
рассеянности
помогают
лекарства,
высвобождающие в мозге дофамин гораздо эффективнее кофе. Тем не
менее данное средство вызывает споры, поскольку врачи его щедро
прописывают детям, чтобы они не слишком выделялись в школе и не
отставали по предметам. Но это необходимо только тем, у кого
действительно есть установленные серьезные нарушения внимания.
Но у кого исполнительная функция в порядке, а у кого
недостаточная? Между ними размытая грань. Нарушение внимания —
не воспаление аппендикса, его нельзя однозначно диагностировать.
Каждому из нас бывает сложно не отвлекаться от дела.
Сопротивляться отвлекающим моментам одним удается чаще, другим
реже. Человек рождается с более или менее выраженной способностью
к самоконтролю. Но, как и с любым талантом, важно то, сможете ли вы
его развить: способность концентрироваться можно удивительным
образом тренировать. Поэтому мастерами не рождаются.

Стратегии против рассеянности
Игры, в которые играют дети в лаборатории Майкла Познера в
американском штате Орегон, напоминают обычные компьютерные
развлечения первоклассников: кот хочет, чтобы его провели по
лабиринту, который становится все более запутанным. А виртуальному
пастуху нужна помощь в его работе. Когда на экране появляется овца,
нужно как можно быстрее нажать на кнопку, чтобы ворота загона
открылись — но не тогда, когда появится волк.
Однако нейропсихолог Познер со своими коллегами разработали
игры не только для развлечения. Чтобы достичь успеха, игрок должен
не просто сконцентрироваться. Каждое задание направлено на то,
чтобы улучшать определенную функцию внимания.
Познер скрупулезно описал воздействие этих игр. Прежде чем
четырех- и шестилетним детям впервые дали поиграть с котом и
пастухом, психологи измерили детский интеллект и изучили, как
маленькие испытуемые справляются со спонтанными импульсами —
то есть насколько хорошо работает исполнительная функция. Также
записали их мозговые волны, а молекулярные биологи взяли у детей
мазок со слизистой оболочки щек: генетический анализ позволил
сделать выводы о дофаминовом обмене. Результаты различных тестов
оказались взаимосвязаны: у тех, кто появился на свет с определенным
вариантом ген-дофаминового транспортера, исполнительная функция,
как правило, работала хуже.
Через пять дней компьютерных игр детей снова обследовали.
Результаты тестов на внимание у шестилеток оказались намного
лучше. Мозговые волны показали, что после тренировки за
компьютером их нервные клетки функционируют более эффективно, и
даже повысился интеллект. Однако прогресс показали только старшие
дети: четырехлетки, очевидно, оказались слишком малы для
выполнения этих задач[66].
Особенно ободряет в исследовании Познера то, что дети, которым
труднее всего было удержать внимание перед задачей, выигрывали
чаще всего. Это были те самые маленькие непоседы, которых выявили
уже при генетическом анализе. Очевидно, что даже короткая
тренировка способна частично сгладить генетическую особенность,
если она не слишком выражена.

Нейропсихолог из Стокгольма Торкель Клингберг доказал, что
подобный успех возможно сохранять на протяжении всей жизни. Он
попросил взрослых испытуемых выполнить простые задачи для
рабочей
памяти:
нужно
было
запомнить
определенные
закономерности. Аналогичной программой Клингберг успешно лечит
детей с нарушением внимания124. Через пять недель у взрослых
значительно улучшились три главные опоры исполнительной
функции: рабочая память, внимательность и самоконтроль. Ученый
даже отметил, насколько тренировки меняют мозг. Когда испытуемые
проходили проверку на компьютерном томографе, то в начале
экспериментов видно было только слабое свечение, показывавшее, как
функционируют некоторые участки головного мозга. А после
тренировки эти участки светились ярко125.
Результаты эксперимента произвели фурор. Они показали,
насколько пластична каждая схема, которая обеспечивает в мозге
планирование времени. Их продуктивность можно улучшить с
помощью упражнений — точно так же мышцы при регулярных
занятиях спортом становятся сильнее. Очевидно, что мы можем
тренировать способность придерживаться одного дела и выполнять его
максимально эффективно. И успех не заставит себя ждать.
Вероятно, в специальных программах, которые используются в
лабораториях, нет необходимости. Скорее всего, тот же эффект, хоть и
не так быстро, проявится при выполнении повседневных задач,
требующих рабочей памяти. Например, при решении судоку —
популярных японских числовых ребусов — рабочая память и
распознавание образов должны обеспечивать максимальную
производительность. Даже карточная игра скат, в которой игроки
делают ставки, разрабатывают стратегию и детально запоминают ходы
соперников, тренирует серые клетки. Значит, карточная игра выступает
как оружие против невнимательности? Почему нет? Пока
исполнительная функция находится в напряжении, не имеет значения,
что именно стимулирует концентрацию внимания — крестовый валет
или компьютерный пастух.
Конечно, подобное задание не сможет решить все проблемы со
временем. Однако исследования обнадеживают тех, кому помощь
нужна больше всего: людям, которым с детства было трудно себя
организовать. Вовсе не обязательно числиться пациентом с

патологическим нарушением внимания, чтобы страдать от ненадежной
исполнительной функции. В исследованиях Познера ни у одного
ребенка не было ярко выраженного нарушения внимания, но все же
некоторые дети концентрировались хуже других. Именно они и
получали наибольшую пользу от тренировок.
Неслучайно Организация экономического сотрудничества и
развития крупнейших развитых стран финансирует фитнес-программы
Познера, которые направлены на тренировку исполнительной функции
мозга. В мире, насквозь пронизанном технологиями, такая тренировка
требуется все большему количеству людей.

Учимся концентрироваться
Хоть в начале этой главы мы и ругали советчиков по управлению
временем, в конце главы должна быть инструкция, как им
распоряжаться в повседневной жизни. Ученые из Гарвардского
университета разработали программу из трех простых шагов с учетом
процессов, происходящих в головном мозге и капканов нашей
исполнительной функции.
• Первый шаг известен: составить список задач. Однако на этом
прописная истина заканчивается. Список задач по гарвардской
программе — это лишь фундамент.
• Второй шаг: кратко рассмотреть, на какие этапы и мини-этапы
можно разделить каждое действие. Так ужас перед огромной
задачей исчезнет. Мысль о том, что вы должны написать целую
книгу, вызывает страх: но написание одной главы выглядит уже
менее ужасным. И как только основное внимание
сосредоточится на завершении одного абзаца, потом другого,
вопрос не будет стоить даже упоминания. Чем сложнее
сосредоточиться на задаче, тем короче должны быть шаги.
Каждый этап должен длиться столько времени, сколько вы без
особых усилий фокусируете внимание — даже если поначалу
это всего несколько секунд. Вот что главное.
• Третий шаг: как только в голове появляется идея, не имеющая
ничего общего с текущей задачей, запишите ее. Затем, не тратя
больше времени на ее обдумывание, сразу же возвращайтесь к

первоначальной задаче. Для нее будет время, когда вы после
очередного этапа сделаете перерыв. Этот третий шаг —
тренировка самоконтроля — является самым важным. В нем
используются преимущества пластичности мозга, и он приводит
к долгосрочному усилению исполнительной функции. Опыт
людей, страдающих от депрессии, показал, насколько полезен
может быть контроль над собственными мыслями. Самая
эффективная стратегия борьбы с болезненным унынием — это
прокричать внутри себя: «Стоп!» — когда в сознание снова
закрадываются мрачные мысли. Пациенты учатся этому с
помощью когнитивно-поведенческой терапии, которая, как
показывают исследования, превосходит остальные методы
лечения[67]. Ее воздействие можно было наблюдать буквально:
нейробиологи видели на томографе, как перестраивается мозг
пациентов[68].
Как когнитивно-поведенческая терапия влияет на трудности с
вниманием, ученые изучают последние несколько лет. Но результаты
первых исследований уже воодушевляют126. Те, кто попробует стопметод, не только быстрее заметят отвлечение своих мыслей, но и
смогут лучше это контролировать. Они с удивлением обнаружат, что
постепенно им удается сохранять внимание в течение все больших
интервалов времени и без осознанных стоп-сигналов. Самоконтроль
станет обычным делом и будет работать на автомате — так же, как
обычному водителю не нужно думать о том, чтобы убирать ногу с
педали газа при переключении передач.

11

Время других
Почему цейтнот не должен вызывать стресс

На что мы, собственно говоря, тратим свое время? Взрослый житель
Германии спит 8 часов 18 минут. Принимает пищу час и 33 минуты. За
закрытыми дверями ванной и туалета проводит 47 минут в день.
Женщины спят в среднем на 4 минуты дольше мужчин. Едят на 3
минуты дольше и ухаживают за собой на 8 минут дольше. На
домашнее хозяйство мужчины ежедневно тратят 2 часа 9 минут,
женщины — 3 часа 49 минут. На стирку женщины тратят 20 минут в
день. Соответствующий показатель у мужчин статистикой не
выявлен[69].
Чтобы получить эти данные, Федеральное статистическое
управление Германии приложило немало усилий. Каждые 10 лет более
12 000 человек по всей стране получают дневник и каждые 10 минут
должны записывать то, что они делают. В результате получается
довольно впечатляющая и даже позитивная повседневная картина
жизни в Германии. Каждый немец в неделю имеет в среднем 42 часа
свободного времени — более 2500 минут без каких-либо дел. Больше
времени на досуг в Европе имеют только финны. И мы прекрасно этот
досуг проводим. Почти 15 часов в неделю немцы посвящают друзьям
и развлечениям: ходят в кино, театры и на стадионы. Перед
телевизором они сидят без малого 2 часа в день. Достаточно много, но
все же на полчаса меньше, чем жители большинства остальных
европейских стран. Вероятно, это связано с тем, что в других странах
телевизор звучит фоном, как радио, а жители Германии с присущей им
обстоятельностью внимательно смотрят очередную мыльную оперу.
Сегодня даже на прием пищи мы ежедневно тратим на 21 минуту
больше, чем 10 лет назад.

Можно было бы поверить, что немцы научились расслабляться и
получать удовольствие, если бы голоса тех, кто жалуется на стресс, не
звучали бы все чаще. Жюри Общества немецкого языка даже внесло
«стресс» в список слов, характеризующих наш век. Много свободного
времени и столько же стресса — чем объяснить данное противоречие?

Что такое стресс
Вы сидите в такси до аэропорта, самолет улетает через 40 минут.
Конечно, вы опаздываете. А движения нет. Ваша машина стоит перед
светофором в утренней пробке. В голове проносится мысль о том, что
произойдет, если вы пропустите рейс и, соответственно, назначенную
встречу. Пульс учащается, потеют руки. Зеленый. «Поезжайте!» —
кричите вы таксисту. Но и сами видите, что продвинуться вперед
невозможно.
«Стресс есть неспецифический ответ организма на любое
предъявленное ему требование». Такое достаточно абстрактное
описание предложил австрийско-канадский патолог Ганс Селье,
который и ввел термин «стресс». На самом деле пока вы сидите в
такси и смотрите то на часы, то на пробку впереди, в организме
происходит множество процессов. В мозговом слое надпочечников
выделяются гормоны адреналин и норадреналин, которые настраивают
организм на физическое действие. Вам уже хочется выпрыгнуть из
такси и побежать. Артериальное давление повышается, бронхи
расширяются. Кора надпочечников выделяет кортизол, в результате
повышается уровень сахара в крови. Кроме того, ваш организм
начинает заботиться об экономии энергии: пищеварение замедляется,
уменьшается приток крови к желудку, прекращается слюноотделение,
отчего у вас пересыхает во рту. Также снижается либидо: секс —
последнее, о чем вы сейчас должны думать. Даже заживление ран и
иммунные реакции протекают с задержкой. Резервы организма
мобилизованы для того, чтобы бежать или сражаться.
Непроизвольная реакция на стресс защищает всех высших
животных. Она часто спасала жизнь нашим предкам в природе —
например, когда нападал хищник или враждебно настроенный
сородич. Для жителей более-менее разумного мира индустриальных

стран этот алгоритм стал бесполезен. Даже если вы побежите, то все
равно не успеете на рейс.
Механизм реакции на стресс сформировался задолго до того, как
возник Homo Sapiens, однако он недостаточно хорошо приспособлен к
возможностям нашего мозга. В отличие от животных, люди реагируют
не только на то, что они воспринимают в конкретный момент, мы ведь
еще и рисуем в своем воображении будущее. И даже если мы просто
представляем себе возможную опасность, включается реакция на
стресс. Вы прекрасно знаете, что недовольство начальника едва ли
будет стоить вам жизни (а вот у шимпанзе на вашем месте был бы
повод для беспокойства). И все равно у вас начинает усиленно биться
сердце, когда вы думаете, что можете пропустить важную встречу.
Одного взгляда на календарь и короткой оценки того, что еще надо
сделать до отпуска, может быть достаточно для панической атаки.
Реакция на стресс, которая проходит сама собой, не будет вредна.
Опасность возникает тогда, когда стресс случается слишком часто и
длится излишне долго, от этого в организме происходят изменения.
Часто поднимающееся давление вредит сосудам, недостаточный
кровоток в области желудка способствует развитию язвы, повышенный
уровень сахара в крови дает риск развития диабета. Подавленная
иммунная система делает вас уязвимым для инфекций. Если каждое
утро вы нервно просматриваете объем работы на ближайшие 18 часов
и представляете себе последствия возможных неудач, механизм
стресса становится для вас опасным.

Миф о спешке
Спешка и стресс: кажется, эти два слова описывают одно и то же
чувство. «Я в стрессе», — говорим мы, когда не находим времени для
всего, что хотели или не хотели бы сделать.
Все мы знаем тип людей, которые особенно страдают от стресса:
они заглатывают еду, трещат как пулемет, постоянно косятся на часы,
подрезают на дороге. Такой человек кажется нам очень занятым
менеджером. Человеком, который хочет достичь всех целей вовремя.
Неторопливость приводит его в бешенство. И, конечно, он умрет от
инфаркта.

Бедняга является жертвой «болезни спешки». Посвященные знают:
этот человек принадлежит к «типу А», прессинг времени может стать
роковым для него. Оба термина придумали американские кардиологи
Мейер Фридман и Рэй Розенман. Им принадлежит идея, что
постоянная спешка может оказаться гибельной127.
Но верна ли простая формула «спешка равно стресс»? Почти никто
в этом не сомневается. Однако и для скептицизма есть основания. Мы
отнеслись бы к этой формуле с бо́ льшим скепсисом, если бы узнали,
как Фридман и Розенман пришли к своей теории. Вот как эту историю
рассказывает Фридман.
В 1955 году первую подсказку дал обивщик мебели. Мастер менял
обивку
кресел
в
приемном
отделении
процветающей
кардиологической клиники Фридмана. Износ кресел был весьма
своеобразен: облезли только подлокотники и сиденье. Однажды
обивщик не сдержал своего изумления: «Никогда такого не видел. Чем
занимаются ваши пациенты?»
Судя по всему, нервные сердечники присаживались на краешек
кресла и раскачивались. В состоянии напряжения они наклонялись
вперед, словно готовые к прыжку животные, а пальцами барабанили
по подлокотникам128.
Идея о том, что спешка, учащенное сердцебиение и инфаркт могут
быть связаны, кажется очевидной. Таким образом эта связь, которую
видели Мейер и Розенман, проникла в наше мышление — и вместе с
ней страх перед «болезнью спешки». С тех пор мы считаем цейтнот и
стресс неразделимыми. По мнению Мейера и Розенмана, почти
каждого второго человека можно отнести к «типу А».
Тот, кто приводит в науке необычные утверждения, должен
предоставить убедительные доказательства. Фридман и Розенман их не
предоставили. Разумеется, медики не полагались лишь на опыт
обивщика мебели, а провели собственное исследование личностных
характеристик и историй болезни. Однако работа, посвященная «типу
А», его беспокойной жизни и преждевременной смерти, имела ряд
существенных недостатков. Пациенты обоих кардиологов не являлись
репрезентативными для населения в целом. Например, среди них было
очень много курильщиков. Это тоже объясняет результаты: никотин
вызывает нервозность и повышает риск сердечного приступа, даже
если человек ведет абсолютно спокойную жизнь[70].

Более поздние и обстоятельные исследования подтвердили, что
утверждения Фридмана и Розенмана являются научным мифом. По
медицинской диагностике делить людей на «тип А» или «тип В»
попросту бессмысленно. «Болезнь спешки» — пустая выдумка.
Согласно
масштабным
эпидемиологическим
исследованиям,
менеджеры подвержены сердечным приступам не чаще, а даже реже,
чем в среднем мужчины одинакового возраста. Многие идеи обрели
популярность не потому, что правдивы, а потому, что просто яркие.

Когда мы теряем голову
Да, цейтнот не равносилен стрессу, но управление временем и
стрессовая нагрузка, конечно, взаимосвязаны. И эта взаимосвязь
сложнее и гораздо интереснее, чем ее представляли Фридман и
Розенман.
Например, почему человек запирается дома именно тогда, когда
проблемы его подпирают со всех сторон, и тем самым только
приближает катастрофу? Это уже кажется стало законом природы. На
самом деле люди в состоянии стресса часто ведут себя настолько
странно, что даже профессионалы могут принять их поведение за
признаки выраженного расстройства внимания129. Таким образом,
стресс является вторым большим пожирателем времени после
неспособности сосредоточиться. Из-за стресса труднее рационально
распределять время.
Кора головного мозга за лобной частью — наиболее уязвимая часть
нашей головы. Она первой начинает сбоить, когда стресс провоцирует
выброс адреналина и норадреналина[71]. В экстренных случаях целые
области головного мозга просто отключаются. От этого страдает
исполнительная функция, менеджер нашего мозга. В этом механизме
можно увидеть вполне рациональную программу экономии энергии:
когда нам угрожает опасность, нужно действовать быстро, срочно
делать выбор и уметь планировать. Одновременно при стрессе
повышается возбуждение. Тот же гормон норадреналин, который
подавляет исполнительную функцию, повышает внимание к новым
стимулам. Как было описано в предыдущей главе, это еще больше
затрудняет способность к самоконтролю. В состоянии стресса мы не

можем абстрагироваться от мелочей, ведем себя беспокойно,
порывисто, совершаем необдуманные поступки.
Вначале реакция на стресс зачастую протекает бессознательно: мы
просто чувствуем, что время словно утекает сквозь пальцы. Коварство
цейтнота заключается в том, как быстро это ощущение создает
собственную реальность: какая-то мелочь пошла не так, и вот уже мы
чувствуем давление, хотя, если взглянуть трезво, поводов для этого
мало. И вдруг незаметно выполнение всех задач начинает занимать
больше времени. Мы путаемся — и совершаем ошибки, на
исправление которых, в свою очередь, требуется время. У нас реально
появляются основания беспокоиться о сроках, что еще больше
усиливает стресс. Мы закипаем.
Чтобы выбраться из затруднительного положения и снизить
напряжение, есть одно очень простое средство: любые физические
упражнения. У зебры не бывает язвы желудка, потому что она
бегает, — на этой формуле построил взаимосвязь американский
исследователь стресса Роберт Сапольски. Партия в сквош, бег и йога
быстро возвращают уровень гормонов стресса на уровень, когда опять
можно сосредоточиться на работе. Вот почему физические
упражнения дают гораздо больше времени, чем мы на них тратим.
Но нам кажется, что для такого эффективного средства у нас нет ни
единой свободной минуты. Мы и стресс объясняем тем, что у нас
«совсем нет времени». Это фатальное заблуждение. На самом деле все
совсем иначе: мы не испытываем стресса не потому, что у нас нет
времени. Наоборот, у нас нет времени, потому что мы в стрессе.

Контроль успокаивает
Нехватка времени может усилить стрессовую реакцию организма, но
никогда не является ее причиной. Мы боимся не того, что стрелка
часов не встанет на определенное место на циферблате. Мы боимся
неприятностей, которые возникнут, если до этого момента мы не
выполним свои задачи. Нас мутит не от цейтнота, а от страха.
Поэтому дедлайн не вызывает стресса до тех пор, пока мы
чувствуем себя хозяевами положения. Мы можем в хорошем
настроении справляться с огромным объемом работы, пока все идет по

плану. И наоборот, осознание собственного бессилия внушает
сильнейшую тревогу. Когда мы ерзаем на заднем сиденье такси и
гадаем, успеем ли в аэропорт вовремя, это выматывает потому, что мы
сами ничего не можем сделать, чтобы предотвратить неприятность.
Получается, наш организм реагирует стрессом каждый раз, когда
ситуация выходит из-под нашего контроля и мы не видим никаких
способов его вернуть.
Многочисленные исследования показали, насколько уровень
контроля над ситуацией определяет, возникнет ли стрессовая
реакция130. Даже животные восприимчивы к этому психологическому
нюансу. Когда крысы получают безвредные, но неприятные удары
электрическим током, у них проявляются все признаки стресса. Но
если дать им выключатель, с помощью которого они могут иногда
отключать электричество, стресс уйдет. Выключатель будет давать
облегчение даже после того, как он будет отключен: крысе нужно
только представить, что, нажав на него, она сможет расслабиться.
Люди реагируют так же. Проводили эксперимент, в котором две
группы испытуемых должны были терпеть постоянный шум из
соседних комнат. В одной комнате находилась кнопка — которая якобы
немного снижала шум при нажатии. На самом деле кнопка была
муляжом. Тем не менее испытуемые в этой комнате испытывали
меньше стресса. Трудности не так уж страшны, если верить, что на
них можно повлиять.

Почему у топ-менеджеров не бывает язвы желудка
Значит, мы испытываем стресс не тогда, когда времени мало, а когда
считаем, что не можем его контролировать. Верность этого суждения
доказало исследование, которое проводилось среди английских
чиновников. Эпидемиолог Майкл Мармот и его коллеги обнаружили
тревожную взаимосвязь между чином и средней продолжительностью
жизни: сотрудники на самом низком уровне служебной лестницы не
только в три раза чаще болеют, чем их начальники, — будучи
одногодками, они еще и имеют в три раза больше шансов умереть131.
Врачи осмотрели и опросили более 10 000 чиновников из разных
учреждений. Это исследование, ставшее классическим, получило

название «Уайтхолл» в честь лондонской улицы, где полно офисов
компаний. Мармот с коллегами везде выявляли одно и то же: чем ниже
по служебной лестнице находилась группа людей, тем больше у них
накапливалось типичных признаков стресса. Хуже анализы крови,
выше риск сердечного приступа, и в целом состояние здоровья в зоне
риска. Эти различия встречаются отнюдь не только при сравнении
радикальных полюсов иерархии. Даже находящиеся на более высокой,
второй ступени чиновники, которые получают хорошую зарплату и
пользуются большим авторитетом у своего начальства, пребывают в
значительно более стрессовом состоянии, чем их руководство,
которому подчиняется весь штат.
Объяснить такие различия традиционно — курением,
употреблением алкоголя, разницей в доходах, образовании или частоте
занятий спортом — невозможно. Но прежде всего стресс не имеет
ничего общего с количеством времени, которое занимает работа. Дело
в том, что руководители высшего звена в среднем проводят в офисе
больше времени, чем их подчиненные. Но они гораздо меньше
страдают от давления на работе.
Ученым пришлось перейти к поиску психологических факторов. В
информации, которую предоставили госслужащие о своей
повседневной работе, Мармот и другие ученые нашли то, что искали.
Чем ниже в иерархии находились опрошенные, тем реже они могли
самостоятельно решать, как и, главное, когда им выполнять свои
обязанности. В анкетах они выражали свое чувство бессилия такими
фразами: «Решения о моей работе принимают другие» или «Я не могу
самостоятельно определить, когда сделать перерыв». Вот откуда
стресс, в котором они находятся. У чиновников мужского пола,
которые заявляли это, риск смерти от сердечного приступа или
инсульта был в два раза выше, чем у их более счастливых коллег,
которые могли самостоятельно распоряжаться своим временем. (О
женщинах речь пойдет чуть позже.)
Тот, кто не может распоряжаться своим временем, умирает раньше.
Если мы должны безоговорочно подчиняться чужому ритму, то
чувствуем беспомощность. Стресс вызывает именно эта нехватка
контроля. К этому добавляются ритуалы подчинения, среди которых
один из самых популярных — распоряжаться временем другого
человека. Ключевые фразы знакомы каждому, кто когда-либо работал в

офисе. Например: «Уважаемый, подойдите-ка сюда...», после чего
более низкий по статусу должен все бросить и выполнять задание. А
вот когда подчиненный что-то хочет от начальника, он должен
попросить о встрече у секретаря, и, как правило, чем больше
иерархическая дистанция, тем дольше ему придется ждать. Тот, кто
контролирует наше время, позволяет нам чувствовать его силу[72].
Чужой ритм портит нам жизнь даже там, где, кажется, нет
дисбаланса возможностей. Даже станки могут вызвать чувство
зависимости. Рабочие на конвейере обычно мучаются от стресса не изза диких нагрузок, а из-за того, что не могут повлиять на ритм своей
деятельности. Невозможность контроля наносит людям куда больший
вред, это доказано сотнями исследований132.
Объясняет ли потеря контроля то, почему жалобы на стресс
увеличиваются, хотя в среднем свободного времени у нас не стало
меньше? Прежде не было такого количества людей, страдающих от
необходимости постоянно быть на связи, — или, по крайней мере,
считающих, что от них этого требуют. Мы доступны в любом месте в
любое время. Те, кто не может какое-то время говорить, боятся
потерять расположение начальника, клиентов, иногда даже друзей.
Многие воспринимают мобильные телефоны и интернет как прогресс,
наносящий ущерб их свободе решений133. Мы все чаще чувствуем
себя марионетками, за ниточки которых дергают другие.

Уточка для ванны
Этот синдром терзает всех родителей. Если у вас есть маленькие дети,
эти милые эгоцентрики, вы знаете, что они не хотят откладывать свои
желания ни на минуту. Поэтому собственное время родителей исчезает
как в измельчителе. Вот почему многие мамы и папы постоянно
чувствуют спешку, хотя у них полно времени для своих дел. В неделе
168 часов, и это не так уж мало для семьи, работы и достаточного
количества сна. Скорее, не хватает контроля.
Но не все страдают одинаково. Уровень стресса, который мы
испытываем, в меньшей степени зависит от того, каковы
обстоятельства. Гораздо важнее то, как мы к ним относимся. Как

упоминалось выше, даже муляжа выключателя достаточно, чтобы
успокоить крысу в клетке.
Например, мужчинам лучше удается закрывать глаза на домашний
беспорядок. Исследование «Уайтхолл» это подтверждает. Женщины из
чиновничьих кругов Лондона чувствуют себя гораздо более
уставшими, когда обстановка дома не радует, — даже если, по
статистике, они проводят в офисе ровно столько же времени, сколько
их коллеги. Те женщины-служащие, что жалуются на недостаток
контроля в личной жизни, в четыре раза чаще страдают от сердечных
приступов, чем женщины, довольные ситуацией в своей семье.
Мужчины тоже нередко недовольны обстановкой дома, но у них не
обнаружено связи со здоровьем сердца и кровообращения134.
На работе все происходит с точностью до наоборот. Женщины,
занимающие более низкие административные должности, должны
выполнять поручения руководства не реже, чем их коллеги-мужчины.
Но иерархия и постороннее вмешательство вызывают у женщин
далеко не такой сильный стресс. Их состояние здоровья лучше, а
смертность ниже.
Бессмысленно рассуждать, почему мужчины и женщины так поразному реагируют на давление, — из-за генов или из-за ожиданий
окружения. Вероятно, влияют оба фактора, в то время как мужчины
сражаются за статус и боятся потерять свое положение, женщины
скорее опасаются не состояться как мать[73].
Гораздо важнее то, что явно от нас самих зависит, на какой тип
стресса мы реагируем и как сильно. Не бывает абсолютной величины
«нехватки времени», которая одинаково действует на всех. Стресс во
многом определяется тем, какие чувства у нас вызывает та или иная
ситуация.
Женщина-менеджер спокойно контролирует десяток процессов в
офисе: у нее есть внутренняя дистанция от продавцов в Азии или
судебного процесса по возмещению убытков, который только что
начался. Еще она может забежать в магазин прямо перед закрытием и
по своему длинному списку купить все необходимое, причем без
особого стресса — с условием, что делает покупки для себя. Однако
стрессовая реакция запускается, когда та же уверенная в себе
начальница должна купить уточку для ванны в подарок на детский
день рождения, куда приглашена ее дочь. Вдруг, если не будет

подходящего подарка, будут дразнить ее ребенка? А ее саму будут
считать никудышной матерью, для которой карьера важнее, чем дети?
И неожиданно она сразу ощущает, как мало у нее времени.
Ее организм повышает пульс и уровень сахара в крови, принимает
такие меры предосторожности, словно за этой женщиной охотятся
хищники. И когда она из-за снижения эффективности рабочей памяти,
начинает терять контроль над ситуацией, она вряд ли осознает
настоящий масштаб угрозы. Что случится в худшем случае, если ее
дочь преподнесет имениннице какой-то другой импровизированный
подарок? Может, несколько других мам вскинут брови, да и то не факт.
Какой бы трагикомичной не казалась история этой загнанной
матери, проблема вполне реальна. Потому что страх может
усиливаться независимо от того, вызван стресс внешней опасностью
или внутренними представлениями. Загнанными до предела чувствуют
себя люди, которые переживают страх потерять работу, или пациенты,
страдающие депрессией, — даже если у них объективно достаточно
свободного времени для выполнения своих обязанностей. Их тяготит
не нехватка времени, а внутреннее ощущение беспомощности. Страх
не справиться с ситуацией и боязнь последствий маскируются под
страх нехватки времени.

Нехватка времени — вопрос восприятия
В социальных исследованиях приводится один интересный вывод:
если у мужчины и женщины одинаково много (или одинаково мало)
свободного время, то женщина в среднем будет чувствовать себя более
загнанной. Об этом свидетельствуют опросы 12 000 немецких семей.
Дело в том, что мужчины ведут себя как паши? А женщина вкалывает
по дому, пока он валяется на диване? Бесконечная домашняя работа в
конце концов начинает действовать на нервы?
Все не так просто. Можно сравнить женщин и мужчин, которые
одинаково трудятся каждый день — например, восемь часов в офисе и
два часа дома. (Мужчины, которые усердно занимаются уборкой и
готовкой, реально существуют.) То есть при этих вводных
неравномерная рабочая нагрузка больше не играет никакой роли. Но
результат не меняется. Если внешние обстоятельства одинаковы для

обоих полов, женщины могут больше чувствовать нехватку времени
только по одной причине — потому что они женщины135.
До сих пор неясно, почему у мужчин и женщин разное восприятие,
но знание причин стрессовой реакции по крайней мере позволяет
предположить: помимо работы, женщина ощущает большую
ответственность за семью и домашнее хозяйство. Вот почему она
чувствует бо́ льшую нагрузку при одинаковом вложении времени.
Такой же любопытный результат получил опрос на тему: чего
немцам не хватает в жизни. 71% населения ответили, что у них
остается слишком мало времени на работу, семью, друзей,
общественную деятельность и на них самих. 20% опрошенных
чувствуют столь острую нехватку времени, что вынуждены пренебречь
двумя из этих сфер жизни. И почти 8% признались, что они пошли на
серьезные компромиссы по трем и более пунктам из этого списка136.
Да, чем больше минут в день человек посвящает работе или личной
жизни, тем меньше у него остается свободного времени. Однако эта
взаимосвязь на удивление слабая. У подавляющего числа немцев,
которые жалуются на цейтнот в какой-либо сфере жизни, в среднем
запланировано на себя 8 часов и 45 минут в день. Но у тех, кто
чувствует настолько сильное давление, что они вынуждены отказаться
от двух ли нескольких потребностей, этот показатель всего на 20
минут меньше. Могут ли 20 минут в день составлять разницу между
относительно спокойным существованием и изматывающим
недовольством тем, что в жизни постоянно не хватает чего-то
важного?
Есть интересный факт, при каких обстоятельствах пенсионеры
чувствуют спешку: они жалуются на серьезную нехватку времени,
когда им приходится тратить на выполнение обязательств примерно 4
часа и 45 минут. Если спать по 8 часов, это будет означать, что у вас 11
часов свободного времени в день! Другую крайность представляют
собой фермеры, у которых скот и полевые работы требуют постоянной
заботы. У них крайне мало свободного времени, и они жалуются на его
недостаток только тогда, когда работа занимает более 10 часов в день,
а у женщин-фермеров — более 11 часов.
Чувство нехватки времени имеет мало общего с самим временем,
но гораздо больше связано с нашим восприятием. Деятельность,
которая для одних будет означать свободное время, другими будет

воспринята как принуждение. Что на самом деле означает выражение
«иметь время»?
Насколько сильно расходятся мнению по этому вопросу, выяснила
французский социолог Николя Лефевр, опросив 150 женщин.
Исследовательница разделила опрошенных на группы в соответствии с
уровнем образования. У каждой участницы был как минимум один
ребенок до 16 лет, у большинства — несколько. Соответственно, их
дни были весьма насыщенными.
Лефевр предположила, что все матери рассматривают «свободное
время» как время для себя и с нетерпением ждут этих часов.
Оказалось, что результат во многом зависел от уровня образования
женщины. Для тех, у кого он был невысок, свободное время означало в
первую очередь провести несколько приятных часов с детьми,
поиграть с ними, съесть мороженое или пройтись по магазинам. Почти
все женщины с начальным и многие со средним образованием
ответили так: им было все равно, проведут они весь день дома или
будут работать. Профессиональная деятельность казалась им
надоедливой рутиной, которая (исключая плюс в виде денег) мешала
заниматься тем, чем они действительно хотели бы заниматься:
проводить время с детьми.
А вот женщины с высшим образованием думали абсолютно иначе.
Им тоже нравилось проводить время с детьми, но они видели в этом
дело, а не удовольствие. Свободное время для таких матерей означало
скорее возможность в одиночку заняться фитнесом или пойти куданибудь с партнером. Работа для них отнюдь не была связана
исключительно с неприятностями — им нравилось покидать кухню и
детские комнаты.
Получается, посещение игровой площадки для одних женщин
является досугом, для других — обязанностью. Для одних поездка в
офис тягостна, для других — интересное занятие. Такая детализация
не учитывается в дневниках для Федерального статистического
ведомства. Время, проведенное с детьми, в любом случае учитывается
в разделе «Забота о детях», а не «Свободное время». А часы,
проведенные в офисе, учтут только в разделе «Трудовая деятельность».
В итоге времени у нас достаточно или мало? Вопрос не в этом.
Нехватка времени измеряется не в минутах и часах. Главное, насколько

мы чувствуем, что сами можем определять ритм дня и контролировать
свое время.

P. S.
На работающих родителей падает двойная ответственность. С одной
стороны, их тянет работа, с другой — дети. Как показывают
исследования, даже на детей тратится не менее часа из ежедневного
временного бюджета родителей, даже если они посещают детские
учреждения. И еще больше, если нет хорошего детского сада или
заботливой няни. Но, как бы то ни было, настоящая проблема
работающих отцов и матерей не в нехватке времени, а в неподходящем
ритме.
Дело в том, что расписание, по которому живет наше общество, попрежнему ориентировано на бездетных и на те семьи, в которых дом
держится на женщине. Детские сады (если в них удастся попасть)
закрываются во второй половине дня задолго до того, как в офисах
заканчивается рабочий день. Школы полного дня встречаются редко. И
поскольку госучреждения и врачи тоже принимают по обычному
графику, работающие родители половину своего отпуска проводят в
приемных, а не с семьей. То есть мать, которая хочет или должна
заниматься своими обязанностями, постоянно сражается с задачами,
которые ей ставят другие.
Выходы из трудной ситуации есть, и они эффективны.
Южнотирольский город Больцано (Италия) является примером того,
как много свободного времени можно выиграть при минимуме усилий.
Там есть школы, где предлагают уход за детьми до начала уроков и во
второй половине дня. Детские сады работают ежедневно, а
государственные учреждения раз в неделю открыты до вечера. Весь
город пересекает сеть школьных маршрутов, которые курируют
диспетчеры, поэтому дети по утрам могут самостоятельно отправиться
в школу. В пятницу вечером самая оживленная улица в центре города
закрыта для автомобилей, а магазины и кафе, наоборот, открыты до
поздней ночи, чтобы каждый смог спокойно сделать покупки.
На примере Скандинавии можно увидеть, какое положительное
влияние оказывает ситуация с детскими учреждениями. В одном

международном исследовании, посвященном родительскому стрессу,
Финляндию сравнили с другими странами. С самого рождения каждый
маленький финн имеет право на место в детском саду, где, по
сравнению с немецкими, просто райские условия. Правом на сад
пользуются больше половины семей. Кроме того, родителям очень
помогают няни. На время школьных каникул тоже организуется работа
с детьми, а если мать работает врачом или полицейским в ночную
смену или отец должен уехать в командировку, им во многих финских
городах готовы помочь ночные детские сады.
В Финляндии работающие матери и отцы намного реже жалуются
на нехватку времени, чем родители в других странах. В целом их
душевное состояние в разы лучше, если сравнивать с
международными показателями: даже психические заболевания у них
встречаются гораздо реже[74]. Судя по всему, детям тоже на пользу
такое широкое социальное обеспечение. По тестам PISA (Programme
for International Student Assessment) и другим исследованиям они
показали лучшие результаты, чем их немецкие сверстники.
Компании могут многое сделать, чтобы сотрудники получили
больше свободы распоряжаться своим временем. Уже давно не только
родители пользуются возможностью распределять свое рабочее время
в соответствии с потребностями. Не зря добрая треть всех работающих
людей в Германии имеет свой «счет рабочего времени»137. Такие
сотрудники по договоренности с начальством сами определяют не
только время прихода и ухода, но и то, сколько они будут работать
каждую конкретную неделю. Сверхурочные и отгулы больше
установленного в договоре рабочего времени компенсируются в
течение года. Некоторые сотрудники накапливают сверхурочные часы
для многомесячного отпуска. Благодаря этому компании меньше
платят за сверхурочную работу, а поскольку одни любят приходить
пораньше, другие — попозже, офисы и производственные цеха заняты
дольше, чем при жестком графике. Естественно, сложность
заключается в том, чтобы найти баланс между графиками работодателя
и работника. Но там, где есть взаимопонимание с начальством,
сотрудники получили отличный опыт использования «счетов рабочего
времени»138.
Компании, которые совсем отказались от контроля за рабочим
временем, продвинулись еще дальше. Вместо отработанных часов

сотрудникам платят за достижение четко установленных целей.
Например, команда на предприятии по производству электроники
должна выпускать определенное количество печатных плат в месяц. В
какой момент это произойдет, сотрудники могут решить между собой.
Время как эталон уступает место производительности. На таком
предприятии время уже не приравнивается к деньгам.
Неслучайно подобное регулирование менеджеры называют
«временем доверия», оно требует четких соглашений, чтобы никто не
получил излишних преимуществ. Там, где подобное регулирование
функционирует, компания в результате получает сотрудников с
большей степенью удовлетворенности. Это связано с тем, что
значительно снижается их стрессовая нагрузка: они более свободны в
выборе своего графика по сравнению с плавающим, могут принять
решение выполнить часть работы дома, и больше ни один
руководитель постоянно не следит за процессом.
Давление времени нельзя измерить с помощью стрелки часов. И
все-таки каждый, кто воспитывает маленьких детей или должен
ухаживать за престарелыми родителями, будет благодарен за любой
свободный час. Пусть рабочего времени станет даже чуть-чуть
меньше — уже хорошо. Последние несколько лет все трудящиеся в
Германии имеют право на меньший объем работы при соответственно
меньшей зарплате[75]. И все же большинство неохотно сокращает
рабочее время даже до 30 часов. Любой, кто приходит к руководителю
отдела, главврачу или главному редактору с подобной просьбой,
сталкивается с недоумением.
А в Швейцарии такую просьбу почти всегда исполняют. Здесь
принято умеренно сокращать рабочее время, примерно до 80%.
Практически ни у одной компании не возникает проблем с этим. Тем
не менее трудящиеся в Швейцарии признают, что свободное время не
может быть бесплатным и они готовы отказаться от соответствующей
части зарплаты, чтобы получить больше свободы самоопределения.
С такой точкой зрения немцам трудно согласиться. В 1980-х годах
ввели 35-часовую рабочую неделю только потому, что профсоюзы
добились полной компенсации заработной платы. Однако среднее
рабочее время сегодня превышает 39 часов, а по другой статистике —
даже 42 часа, поскольку многие работники трудятся сверхурочно, и это
оплачивается. Благодаря льготе, которую нацисты когда-то ввели для

военной промышленности, надбавки за сверхурочную работу не
облагаются налогом. Так государство, затрачивая более восьми
миллиардов евро в год, создает стимул для переработок.
В последние годы, когда немецкие компании столкнулись с
финансовыми трудностями и грозят сокращениями, сотрудники
наконец проявили готовность работать дольше за те же деньги. Если
согласиться на это, то за счет сохранения сокращенного рабочего
времени и отмены надбавок к зарплате компании получили бы
экономию, а армия безработных — новые рабочие места. Но никто не
осмеливается даже озвучить эту альтернативу публично. Когда заходит
речь о меньшем количестве денег, в воздухе тут же начинает витать
слово «забастовка». Меньшее количество свободного времени
воспринимается гораздо легче.
Насколько ценным для нас является что-либо, становится ясно,
когда ради него приходится чем-то жертвовать. Так мы и живем в
странном противоречии: большинство граждан чувствуют себя
загнанными. При этом они не слишком высоко ценят свободное время,
свой досуг. Наверное, это и неудивительно для культуры, где
успешным считается человек, обладающий деньгами, а не временем.

12

Хозяева нашего времени
Мотивация имеет значение

В начале 1990-х одна крупная фирма, образцово заботящаяся о своих
сотрудниках, наняла американского социолога Арли Хокшилд. О
свободе, с которой сотрудники этого предприятия могли регулировать
свое рабочее время, другие могли только мечтать, а требования, о
которых я писал в предыдущей главе, в этой компании были
полностью выполнены. Каждый мог организовать свое рабочее время
так, чтобы оно наилучшим образом соответствовало его жизненной
ситуации.
Эта компания, описанная под псевдонимом Amerco, особенно
старалась
облегчить
жизнь
работающим
родителям.
Она
предоставляла возможность работать неполный день, гибкий график,
разделение работы, работу на дому, отпуск для родителей — все, о чем
мечтает каждая мать или отец139.
Но эти предложения почти никто не принял. Не более 4%
работников с детьми сократили свое рабочее время. 1% людей
занимался работой дома за письменным столом. Остальные мужчины
и женщины в лучшем случае пользовались возможностью на время
работы оставить детей в принадлежащем компании детском саду. В
остальном
они
продолжали
придерживаться
девятиили
десятичасового рабочего дня, как принято в США. Свою семейную
жизнь они организовывали «вокруг» долгих часов работы в офисе.
При этом они жаловались на с трудом выносимую гонку и муки
совести по отношению к детям.
Будни работающих родителей выглядят перенасыщенными, как
уже было описано в предыдущей главе, и этому обычно есть масса
причин. Но опыт компании Amerco был особенно интересен тем, что

ее сотрудникам, даже если они сокращали свое рабочее время, можно
было не опасаться за карьеру. Их рабочее место было гарантировано. И
большинство руководителей честно старались поддерживать отцов и
матерей. Таким образом, очень важное, снимающее стресс ощущение
контроля над собственным временем было, по крайней мере на работе,
полностью обеспечено. Но все же сотрудникам Amerco явно чего-то не
хватало. Чтобы разгадать эту загадку, компания и пригласила
социолога Хокшилд. Она опросила 130 сотрудников, от генерального
директора до сборщика на конвейере, и изучила, как они работают и
живут.
Спустя несколько месяцев тихого наблюдения она пришла к
неприятному заключению: традиционное соотношение между семьей
и компанией у сотрудников Amerco было перевернуто с ног на голову.
Общение с партнером и детьми они воспринимали как напряженную
борьбу за внимание и домашнюю рутину, а работа превратилась в
приятный досуг. Благодаря современным методам управления они
почувствовали важность своей работы и даже могли влиять на
принятие решений. Работа приносила удовольствие, и большинство
сотрудников завели там друзей. Не семья, а компания стала в их жизни
островком спокойствия.
Менять такую обстановку на нытье детей и супружеские ссоры
казалось им не особо привлекательным. У сотрудников Amerco пропал
стимул проводить больше времени с детьми и партнером. А если их
мучила совесть, у них всегда находилась отговорка, что на работе
много дел. Так оно и было — и не потому, что компания жестко
требовала присутствия в офисе, а потому, что сотрудники всегда
проявляли готовность поработать сверхурочно.
Бегство от домашнего стресса уже давно обрело собственную
динамику: чем больше времени сотрудники проводили в офисе, тем
больше накапливалось домашних проблем и тем утомительнее
казалось уделять внимание партнеру, а особенно детям в те немногие
дневные часы, что оставались свободными.
Единственным способом как-то с этим справиться стал все более
лихорадочный темп — сотрудники Amerco выполняли в домашних
условиях такой объем работы, который сделал бы честь любой
фабрике XIX века. Конечно, дети пытались вмешаться в строгий

режим. И тем способствовали усилению соблазна все дольше
укрываться в стенах компании.
Сотрудники Amerco могли распоряжаться своим временем как
угодно, о чем большинство трудящихся может только мечтать. Но они
не знали, как воспользоваться своей независимостью. То, в какую
ситуацию они себя загнали, опрошенные осознали только во время
долгих бесед с социологом. Им было нелегко признать, что они сами
создали свой цейтнот дома — а главное, почему они это сделали.
В июле 2005 года лондонский журнал The Economist писал о том,
как карманный компьютер BlackBerry соблазняет своих пользователей
везде и всюду проверять электронную почту. Тогда один читатель
саркастически ответил: «А может, мы любим работу больше, чем
хотим это признать? А может, время, которое крадет у нас BlackBerry
дома, на выходных или в отпуске, — это на самом деле возможность
отдохнуть от визжащих детей и ворчливых партнеров? Может, это наш
островок спокойствия в личной жизни? <...> И вы удивляетесь, что мы
от него зависим!»140

Как мы путаем нагрузку и удовольствие
«Нет времени на что-либо», как правило, означает, что в данный
момент нам важнее другое. Эта фраза воспринимается как удобное
оправдание, и иногда так оно и есть. А иногда все не так просто:
чувствовать себя загнанным неприятно. Человек ощущает
обязанность, например, заботиться о детях, но ему не хватает для этого
мотивации. Отсутствие мотивации, которое можно назвать просто
нежеланием, является третьим большим пожирателем времени,
ответственным за ощущение постоянной гонки, после неумения
концентрироваться и стресса.
Чем мы свободнее от внешних ограничений, тем важнее
становится внутренний мотив управлять временем. Исполнительная
функция, менеджер нашего мозга, планирует действия во многом
автоматически. Но она ориентируется на наши желания. Мы
постоянно мониторим окружающую среду в поисках стимулов,
которые сулят нам удовольствия. И прежде всего мы ищем еще
больший комфорт, чем тот, которым мы уже насладились. Все новое

имеет особую привлекательность, поскольку нам еще неизвестна его
ценность. Объектом интереса может стать буквально все: от коллеги,
готовой поболтать у копировального аппарата, до вывески кафемороженого.
Как только мозг определяет желанную цель, срабатывает так
называемая система вознаграждений[76]. Она состоит из различных
центров в среднем мозге, нижней части коры головного мозга и
префронтальной коре. В нервных путях, которые соединяют эти
области, выделяется нейромедиатор дофамин. Во-первых, это
заставляет нас сосредоточить внимание на многообещающем стимуле:
вот внезапно вспыхнула яркая реклама кафе Gelati. Во-вторых, новая
цель продвигается вперед в очереди наших намерений. Теперь человек
готов сделать небольшой крюк за малиновым мороженым.
Единственное, что могло бы его сейчас остановить, — это еще более
сильная мотивация. Например, страх, что он не успеет купить билет в
кино на вечер. Если такого стимула нет, не поддаться искушению
невозможно.

Почему некоторые тянут до последнего момента
Часто говорят, что время, как деньги, нужно инвестировать как можно
выгоднее. Но этот совет трудно увязать с человеческой природой.
Разумный инвестор держит в поле зрения долгосрочные цели;
исполнительная функция каждую секунду взвешивает, как приятнее
провести время.
Этот механизм объясняет любые загадки: например, почему
свободное время, когда оно наконец появляется, мы так легко тратим
впустую и почему нам никогда не удается приступить к проекту
вовремя. «Любая работа завершается только тогда, когда она должна
быть завершена», — повторяют специалисты по психологии труда, и
данное правило подтверждается экспериментами, которые заставляют
задуматься, так как показывают, сколько у нас неиспользуемого
времени.
В одном американском исследовании испытуемые должны были
составить слова из отдельных букв (как в игре «Эрудит»). Медленный
ритм никак не способствовал их сообразительности — даже наоборот.

Чем чаще руководитель экспериментальной группы показывал записку
с новым заданием, тем больше испытуемые предлагали вариантов
решения. Никого явно не принуждали отвечать сразу же, но быстрый
ритм участники расценили как то, что к ним предъявляют высокие
требования, поэтому перестали отвлекаться. Только после того, как
ученые начали давать новые головоломки каждые две секунды в
безумном темпе, страх не успеть начал подавлять мыслительные
способности испытуемых. И даже тогда они давали вдвое больше
правильных ответов, чем при самом медленном ритме141.
Если нет стимула спешить, внимание тут же пропадает. Возможно,
по этой причине, когда люди становятся безработными или выходят на
пенсию, им требуется в разы больше времени для выполнения
большинства видов деятельности. Один лишь возраст нельзя винить в
появлении «синдрома пенсионера», поскольку зачастую жизненный
темп меняется уже через несколько недель после ухода с работы[77].
И, наконец, взаимодействие мотивации и внимания является еще
одной причиной, почему традиционные методы тайм-менеджмента
столь часто терпят неудачу. Благое намерение работать по своему
плану в принципе относится к самым слабым видам мотивации. Как
только звонит телефон или симпатичный коллега просовывает голову в
дверь, о ежедневном планировании можно забыть.

Бабочки в животе
Вознаграждение, обещанное когда-то в отдаленном будущем, может
быть привлекательно для нас. Чтобы закончить учебу или позволить
себе новый автомобиль в следующем году, люди готовы отказаться от
ближайших удовольствий. А в надежде занять высокую должность они
многие десятилетия мучительно продираются сквозь политические
структуры.
На вопрос, что заставляет их это делать, португало-американский
невролог Антонио Дамасио ответил: как только мы начинаем думать о
том, чего хотим достичь, организм создает состояние, словно это
намерение уже воплотилось в реальность. Дамасио называет это
соматическим маркером: испытав небольшую дозу желаемых
удовольствий и триумфов, мы уже получаем мотивирующий вкус

награды142. И наоборот, мы так же эмоционально предвкушаем
неприятности, которые на нас обрушатся, если отвлечемся и
пожертвуем своей целью. На основе этих, чаще всего неосознанных
побуждений исполнительная функция принимает свои решения.
Дамасио собрал множество косвенных доказательств того, что мы
заранее неосознанно проживаем последствия своих решений.
Например, когда человек подумывает о рискованном деле, у него
учащается сердцебиение и выступает холодный пот. Удивительно, что
признаки недоброго предчувствия появляются до того, как мы сможем
сформулировать, в чем именно заключается опасность. Пациенты, у
которых повреждена лобная доля головного мозга, из-за чего этот
механизм перестает действовать, в принципе не могут принимать
дальновидных решений. Они действуют импульсивно или не
действуют никак. Им не хватает предвестников возможных
последствий того, что они делают.
Люди, страдающие расстройством внимания, в этом аспекте тоже
показывают неважные результаты. Те, кто не представляет себе свое
будущее, не способны распределять свое время143. Для мозга, который
плохо себе представляет будущее, крупные далекие цели менее ценны,
чем небольшая награда здесь и сейчас. С другой стороны, если детям с
расстройством внимания дарить приятную мелочь за каждое
промежуточное достижение, их ограничение исчезнет, как по
мановению волшебной палочки. То есть, если детей быстро
награждать и таким образом мотивировать снова и снова, маленькие
непоседы будут так же успешны в своих достижениях, как и их
сверстники144.
Итак, полной концентрации на задаче можно достичь, когда перед
нами стоит долгосрочная цель, настолько ясная и многообещающая,
что сознание даже не позволяет себе отвлечься. Или же когда мы
получаем небольшие бонусы, которыми можно насладиться через
короткие промежутки времени. Подавляющую часть людей больше
привлекает предвкушение летнего вечера на озере после работы, чем
перспектива повышения по службе. В любом случае самоконтроль
сработает лишь в случае ожидания выигрыша. Опытные руководители
знают, что не существует универсальной мотивации, благодаря
которой можно всех одинаково заставить работать: одними движет
перспектива денег, другими — гордость за проделанную работу. Но

какие соблазны удерживают нас от того, чтобы тратить часы
впустую, — это второстепенно. Гораздо важнее, насколько эти
соблазны сильны и актуальны. Если у человека во время трудного
задания перед глазами будут будущие результаты его труда, то
предвкушение этого почти автоматически доведет до цели.
Зачастую то, к чему мы стремимся, находится где-то вдали.
Действие же определяется краткосрочными целями. Вот в чем в итоге
заключалась дилемма сотрудников Amerco. Все родители, которых
опросила социолог Хокшилд, хотели полноценных отношений со
своим ребенком. Но когда перед ними вставал конкретный выбор,
провести следующий вечер за многообещающим бизнес-ланчем или с
семьей, они выбирали деловую встречу. В конце концов им пришлось
заново, шаг за шагом, открывать для себя радость общения с ребенком.
Один из секретов управления временем заключается в умении
сознательно укреплять мотивацию. Если жизнь кажется вам
бесконечным и безрадостным списком дел, вряд ли вы справляетесь со
своими делами. В управлении временем более эффективен тот, кто
умеет получать удовольствие.

Задыхающиеся богачи
Даже имея абсолютную свободу в определении собственного ритма
жизни, мы натыкаемся на естественные границы. В сутках не бывает
больше 86 400 секунд, и в каждую из них внимание может быть занято
только одним делом. Независимо от того, чему мы посвящаем
мгновение, оно будет потеряно для чего-то другого.
Все в жизни можно приумножить — кроме времени. Это
доказывает необычное открытие американского экономиста Дэниела
Хамермеша: чем богаче человек, тем больше он страдает от нехватки
времени145. И дело не в культуре, поскольку ученый обнаружил
данный эффект в Германии, Корее, США, Канаде и Австралии.
Удивительно, что не происходит наоборот: ведь тот, у кого есть
деньги, может заплатить другим, чтобы снять с себя основную часть
забот. Хорошо зарабатывающий человек может освободить себя от
надоедливых бытовых проблем, о чем другие только мечтают: им
доступны помощник по хозяйству, няня, секретарша, поездки на такси

и билеты в бизнес-класс, избавляющие от очередей в аэропорте.
Богатые люди часто сами определяют, когда и где хотят работать.
Обычно они объясняют, что, будучи менеджерами, врачами и
юристами, работали куда усерднее большинства людей и потому
испытывали больший дефицит времени. Однако, проанализировав
влияние разных профессий, Хамермеш доказал: это не играет никакой
роли. Можно сравнить людей с разным уровнем доходов, но с
одинаковым количеством свободного времени. Например, две
женщины трудятся по восемь часов в день, но первая — секретарша с
зарплатой в 2000 евро, а вторая — телеведущая с зарплатой в 10 000
евро. Если проводить такие сравнения, выяснится, что при одинаковом
количестве свободного времени преуспевающие люди чувствуют более
сильную нехватку времени.
Особенно ярко Хамермеш проиллюстрировал это, используя
детали репрезентативного опроса[78]. Состоятельные люди жалуются
на недостаток времени, даже если вообще не заняты какой-либо
работой. Миллионерши-домохозяйки испытывают постоянный стресс,
хотя их окружают помощницы и садовники. Тем не менее по
сравнению с другими домохозяйками они часто или постоянно
испытывают нехватку времени[79].
По мнению Хамермеша, проблема богатых в том, что у них
слишком много возможностей. Менее состоятельным мешает делать
все, что нравится, нехватка времени и, прежде всего, денег. Вряд ли
бухгалтеру придется размышлять о том, как в ближайшие две недели
приступить к давно назревшему ремонту личного бассейна, посетить
Зальцбургский фестиваль и слетать на свадьбу бывшего коллеги в ЛосАнджелес. А успешному предпринимателю приходится решать такие
задачи. Когда банковский счет ломится от денег, единственное, что
мешает человеку осуществить его желания, — это ограниченность
времени. Соответственно, он более болезненно воспринимает его
нехватку.
Не зря в западных обществах нехватка времени считается
признаком статуса. У кого есть деньги и влияние, считает, что его
время стоит дороже. И так же, как некоторые покупают Porsche, чтобы
продемонстрировать свой успех, легко поддаться соблазну — ради
самоуважения — жить в постоянной спешке, показывая всему миру,
насколько ты важен.

Жажда большего
Если посмотреть на доходы людей в прошлом, все мы уже богаты: за
последние 50 лет средняя покупательная способность выросла более
чем в три раза. Не в последнюю очередь об этом свидетельствует
армия электроприборов, призванных облегчить нашу жизнь. Однако
злые языки социологов утверждают, что, несмотря на стиральные
машины с микропроцессорным управлением, электродрели и
яйцеварки, мы так и не поняли, как сократить время на домашний
труд146. Мы вкалываем не меньше наших дедушек и бабушек, но
добились не свободы, а лишь повышения качества жизни. Шторы
идеально чистые, стенные крючки закреплены надежно, а яйца варятся
ровно три минуты с точностью до секунды.
Рост числа возможностей сразу повысил и притязания: уже
обязательным становится возить детей на грудничковое плавание и
разыскивать в интернете дешевые рейсы в Ниццу. Из года в год
европейцы испытывают всё бо́ льшую нехватку времени, хотя
свободных часов у них не меньше, чем раньше. Нехватка времени
стала ценой, которую мы платим за обилие предложений.
Все высшие животные от природы запрограммированы на то,
чтобы быстро привыкать к окружающей обстановке и стремиться к
лучшему. Так устроена система вознаграждений. «Стимул без цели»,
как называл его американский нейропсихолог Яак Панксепп, имеет
чрезвычайно сильное воздействие на человека[80]. Съев газель, лев
может лежать на солнце, пока снова не проголодается. А у Homo
Sapiens потребностей бесконечно много, и всегда им чего-то не
хватает. Все, чего мы хотим достичь, требует времени. Поэтому
каждый свободный час сразу наполняется новым занятием —
примерно так воздух со свистом заполняет вакуум.
Если вы отмахнетесь, посчитав эту мысль банальной, то упустите
из виду, как невыносимо трудно ее принять. Основная часть
повседневной суеты случается только потому, что мы не готовы от
чего-то отказаться. Мы так и не научились осознанно откладывать
одно начинание, чтобы по-настоящему насладиться другим. В конце
концов, наше общество живет за счет того, что пробуждает
потребности, а не подавляет их. Негативным эмоциям всегда проще
застревать в сознании, чем радостным, — так как это могут быть

сигналы, необходимые для выживания. Поэтому тоска по тому, что изза нехватки времени остается невыполненным, побеждает радость
предвкушения того, что может стать реальностью.
Жить — значит выбирать. Роберт Музиль в книге «Человек без
свойств» описал своих современников начала прошлого века, когда
впервые у широких слоев общества начал появляться скромный
достаток: «Все они страдали от страха не успеть все, не зная, что
"иметь время" — это и значит не иметь времени на все»[81].

P. S.
За неделю до того, как приступить к той или иной задаче, задайте себе
короткий вопрос: нужно ли мне ее выполнять? Что случится, если я ее
не выполню? Будьте честны, и вы удивитесь, узнав, сколько
воображаемых пожирателей времени придет вам в голову.

Часть III
Что такое время

13

Лишение часов власти
Время — это просто иллюзия?

Вчера мы были там, сейчас здесь. Время и пространство — сцена
нашей жизни. Назначая встречу, мы должны условиться о месте и часе,
иначе встреча не состоится. Спереди и сзади, наверху и внизу, слева и
справа — Альберт Эйнштейн объявил время четвертым измерением
наряду с этими тремя измерениями. И все-таки между временем и
пространством огромная разница. В пространстве мы можем
двигаться, как нам хочется, — а можем просто сидеть, если нам так
больше нравится. А время словно уносит нас с собой. Солнце
восходит, хотим мы этого или нет, а когда оно уже взошло, пути назад
нет. Мы не молодеем.
Почему время проходит незаметно? Над этим люди издавна ломали
голову. Одним из первых эту проблему описал греческий философ
Гераклит: «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку». Вода течет, и
она всегда новая. По мнению Гераклита, мы ощущаем ход времени,
потому что все вокруг меняется. Своим высказыванием он создал
метафору, которая до сих пор у всех на устах: время течет.
Но действительно ли оно течет? Или его преходящность — это
иллюзия, которая возникает из-за того, что у нас, людей, ограниченный
обзор? А если время все-таки течет, то по каким законам? Великие
умы веками размышляли над этими вопросами. Со временем мы стали
чуть умнее. Из чего состоит время, наука до сих пор не может точно
сказать, но она может объяснить, почему мы чувствуем его течение. И
есть веские причины полагать, что время как физическая величина
далеко не так фундаментально, как кажется. Подлинная сцена мира
состоит из другого материала. Возможно, мы сражаемся с врагом,
который намного слабее, чем мы думаем.

Морское путешествие на Ямайку
Путь к этой мысли проложили несколько гениальных часовых
мастеров. Эта история началась в конце XVII века, когда сбылась
мечта о создании абсолютно точных часов. В 1657 году Христиан
Гюйгенс, астроном из Гааги, подал заявку на патент часов с
маятником, которые должны были обеспечивать невиданную прежде
точность хода. Новый тип маятникового механизма так четко
контролировал ход устройства, что часы шли с погрешностью до
десяти секунд в день — если все работало хорошо.
Сегодня, когда все носят на запястье электронные часы, трудно
представить, что тогда означал этот прорыв. То, что человеку удалось
создать хронометр невероятной для того времени точности, уже было
похоже на чудо. Но этот механизм давал нечто гораздо большее. Время
вдруг перестало быть чем-то неосязаемым, тем, что показывали тень
солнечных часов и стрелки не очень надежных башенных часов.
Хронометр Гюйгенса фиксировал и точно измерял время. На
современников часы произвели сильнейшее впечатление. Конструкция
так поразила их, что ее называли божьим творением. Французский
философ-просветитель Дидро даже заявил, что весь мир напоминает
машину с колесами, тросиками, шкивами, пружинами и гирьками.
Но для самой важной на тот момент цели напольные часы
Гюйгенса не годились: растущий торговый флот для навигации
отчаянно нуждался в хронометре, который точно работал бы и на
кораблях. Определить долготу, на которой корабль находится, можно,
только если знать точное время. На шатком основании, в условиях
смены тепла и холода изобретение Гюйгенса давало погрешность.
Только сто лет спустя появились часы, которые наконец-то начали
безупречно работать всегда и везде. Их сконструировал Джон
Гаррисон, столяр из Лондона, самостоятельно обучившийся часовому
мастерству. После трех первых многообещающих моделей в 1759 году
Гаррисон представил хронометр H4 — устройство размером с тарелку
из серебра и латуни, в механизме которого оси почти без трения
вращались на алмазах. Маятник как регулятор хода Гаррисон заменил
хитроумной системой пружин и колес, благодаря чему качка корабля
больше не влияла на работу часов. Пружины были изготовлены из
двух разных металлов, их различные коэффициенты теплового

расширения точно компенсировали друг друга. Часы в Англии шли так
же точно, как и в тропиках. Для того чтобы проверить это, сын
Гаррисона отправился на Карибы. Под конец 81-дневного путешествия
на Ямайку и обратно хронометр H4 ошибся всего на пять секунд.
Гаррисон получил огромную премию в 20 000 фунтов стерлингов,
которую английский парламент обещал тому, кто решит проблему
морской навигации. Казалось, более точно измерить время
невозможно.

Всемирное время
Время можно измерить — это прекрасно знал еще Исаак Ньютон.
Когда в 1687 году он опубликовал свой важнейший труд —
«Математические начала натуральной философии», мир был все еще в
восторге от маятниковых часов Гюйгенса. Однако Ньютон, великий
ученый своей эпохи, высказал предположение, которое занимает нас и
по сей день: за таким точным хронометром может стоять нечто
большее, чем впечатляющее инженерное решение. У того, что часы в
принципе могут так точно идти, скорее всего, есть более глубокая
причина. Что-то задает их ритм. Значит, где-то должно быть что-то
вроде всемирных часов, диктующих ритм целой вселенной. Любые
часы, которые люди устанавливают на Земле, это лишь отражение этой
космической машины.
Вклад Ньютона в науку трудно переоценить. Благодаря
«Математическим началам» он стал, и это не оспаривается, не только
отцом современной физики, но и повлиял на многие представления о
повседневной жизни. Сейчас, когда мы думаем о времени, на ум
приходит нечто космическое — то, что управляет ходом всех вещей и
на что никто не в силах повлиять. Сами того не осознавая, мы живем в
системе мышления, которой уже больше трех сотен лет. Идеи Ньютона
настолько доминируют, что другие возможности кажутся почти
немыслимыми.
Ньютон стремился к тому, чтобы все размышления о природе
опирались на прочный фундамент чисел и математики. Благодаря
данному методу он добился потрясающих успехов в большинстве
своих исследований. Так он приблизился и к понятию времени,

действие которого он видел везде, где что-то движется. Это измерение
он считал настолько фундаментальным, что оно в любом случае
должно было присутствовать в математическом представлении о мире.
Более того — время должно было стать отправной точкой для
описания того, как движется все вокруг.
Ньютон представлял себе время практически как подарок небес, и
вот как он его описывал: «Абсолютное, истинное, математическое
время
<...>
протекает
равномерно
и
иначе
называется
длительностью»[82]. То есть Ньютон тоже считал, что время течет. Он
объявил это абсолютное время основой своей физики.
Разумеется, он не мог представить никаких доказательств того, что
время вообще существует вне мира, — абсолютное время можно было
бы определить только по космическим часам. Но людям приходится
довольствоваться земными устройствами учета времени, и они всегда
немного ошибаются, потому что на них влияет окружающая среда.
Кстати, Ньютон знал про опыты Гаррисона с максимально точным
корабельным хронометром, но не верил в его успех.
В итоге ученый ввел понятие времени, которое никогда не будет
полностью доступно для людей. И из этой трудной ситуации он нашел
прагматичный выход. Ньютон объяснил, что существует своего рода
два вида времени. Помимо абсолютного, к которому мы можем в
лучшем случае приблизиться, существует еще относительное,
кажущееся или обыденное. Речь идет о «постигаемой чувствами,
внешней, совершаемой при посредстве какого-либо движения мера
продолжительности, употребляемая в обычной жизни вместо
истинного математического времени»[83]. Так написано в
«Математических началах».
Это было эпохальным открытием: время, которое мы ощущаем,
живет своей жизнью по сравнению со временем физики. Никто до
Ньютона так ясно не приходил к пониманию этого. Впрочем, данное
противоречие не могло перед ним не возникнуть, поскольку он первый
попытался уловить суть времени в числах и формулах.
Называя абсолютное время «истинным», а переживаемое —
«кажущимся», Ньютон задал тон, сохраняющийся до наших дней. При
этом его картина абсолютного времени неверна, как мы сейчас увидим.
Тем не менее люди по-прежнему верят в иллюзию неких космических
часов: Таким образом, абсолютное время нам навязано и мы должны

ему подчиняться. То есть через 300 лет после Ньютона люди,
возможно, сильнее, чем когда-либо, чувствуют себя подчиненными
ритму, который устанавливается независимо от них.

А нужно ли космическое время?
Ньютон продвигал свою идею, встречая яростное сопротивление.
Готфриду Вильгельму Лейбницу, математику и философу,
преподававшему в Ганновере, которому мы, в частности, обязаны
формулировкой исчисления бесконечно малых величин[84], новые
идеи из Англии казались настолько неубедительными, что он начал
письменную полемику. Это привело к продолжительному
письменному обмену колкостями. (Причем Ньютон никогда не отвечал
сам, он просил высказываться за себя философа по имени Сэмюэл
Кларк.)
Для Лейбница абсолютное время, которое невозможно ни
почувствовать, ни измерить, было игрой воображения. Спросите себя,
что мы на самом деле имеем в виду, когда говорим о времени.
Очевидно, о взаимосвязи двух событий — одного раньше, другого
позже. Таким образом, время означает порядок событий, которые мы
переживаем. Само время люди не воспринимают: нашу жизнь, а также
неодушевленную природу, определяют только события. Вот почему не
имело никакого смысла изобретать абсолютное время, как сделал
Ньютон. В пустой комнате, где ничего не происходит, время тоже не
будет иметь никакого значения.
В той переписке время было лишь одним из многих предметов
спора. Лейбниц также критиковал своего оппонента за определение
пространства. Но на политической арене Лейбниц не был так
влиятелен, как Исаак Ньютон. В любом случае доводы ганноверского
философа вскоре потеряли ценность. Его идея о том, что течение
времени и ход мира взаимосвязаны, была забыта почти на два
столетия.

Тельма, Луиза и ракета

Лишь один юный аутсайдер от науки уготовил идеям Лейбница
триумфальное возвращение: Альберт Эйнштейн, еще будучи
школьником, вышел за границы физики Ньютона. В 16 лет, предаваясь
своим фантастическим мысленным экспериментам, он представлял,
каково было бы прокатиться верхом на луче света — выглядел бы мир
по-другому с этой точки?
За этим стояла проблема, которая сбивала с толку физиков на
пороге XX века. Эксперименты показали, что свет распространяется
одинаково быстро в пустом пространстве при любых обстоятельствах.
Свет проносится по миру со скоростью ровно 299 792,458 километров
в секунду, независимо от того, движется человек вместе с источником
света или нет. (Американские ученые Майкельсон и Морли в ходе
чрезвычайно сложного эксперимента направили луч света сначала на
восток, затем на север. В одном направлении луч вращался, в
другом — нет. Скорость света была одинаковой в обоих случаях.)
Это удивительно. Представьте, что женщина (назовем ее Луиза)
светит в космос маленьким фонариком. Вспышка света удаляется от
Луизы со скоростью чуть менее 300 000 километров в секунду. Можно
представить, как будто своим фонариком она бросает крошечный
шарик, который летит в космос. Согласно квантовой теории, свет
можно описать как поток частиц, называемых фотонами. Подруга
Луизы Тельма хочет этот свет догнать. Она садится на ракету и летит
за ним с трудно вообразимой скоростью 250 000 километров в секунду.
Луиза наблюдает, как луч света несется со скоростью чуть менее 300
000, а ее подруга — со скоростью 250 000 километров в секунду. С
Земли усилия Тельмы впечатляют: она неплохо справляется. С точки
зрения Луизы, свет движется всего на 50 000 километров в секунду
быстрее, чем ракета подруги.
То, как Луиза смотрит на ситуацию, еще можно увязать с
традиционной физикой Ньютона: скорости можно просто сложить или
вычесть друг из друга.
Но с какой скоростью Тельма видит, как распространяется свет?
Конечно, нам хочется думать, что со скоростью 50 000 километров в
час. Но это неверно. На самом деле путешествие Тельму разочарует:
несмотря на безумную скорость, с ее точки зрения расстояние не
уменьшается ни на сантиметр. Для нее свет несется так же быстро, как
для Луизы, — почти 300 000 километров в секунду. Потому что

скорость света постоянна при любых обстоятельствах, даже если мы
взлетаем на ракете. В общем, Тельма могла бы поберечь силы.
Если данный ход мыслей и то, что за ним следует, вызывает у вас
головную боль — это абсолютно нормально. То же самое происходит с
физиками, которые пытаются объяснить данную информацию, и с
каждым студентом, который слышит о ней впервые. Сложность этих
рассуждений отнюдь не в том, что они запутаны математически.
Скорее, в том, что мы не привыкли переключаться между двумя
разными точками зрения. И прежде всего нам трудно, вопреки
привычке, воспринимать течение времени как нечто изменчивое. Но в
этом вся суть.
Только Эйнштейн разрешил данное противоречие. Он принял как
твердый закон природы, что скорость света неизменна (то есть не
зависит от движения источника света). Вот почему Тельма просто не
может ощущать распространение луча иначе, чем Луиза. Однако тогда
возникает вопрос, почему Луиза все же с ее точки обзора видит, что
Тельма догоняет. Гениальный ход Эйнштейна состоял в том, чтобы
показать — время Луизы не равно времени Тельмы. Не существует
центральных часов для всех людей; время зависит от того, как
наблюдатель движется относительно того, что он видит. Вот в чем
главная идея теории относительности.
Кстати, если бы Луиза взглянула на часы Тельмы, она бы
поразилась. Судя по устройству на запястье у Луизы, прошел один час,
а на хронометре в ракете прошло 33 минуты: время Тельмы идет
намного медленнее! Получается, в кабине космического корабля (с
точки зрения Луизы) один час занимает вдвое больше времени[85]. А
поскольку Тельма, естественно, измеряет все, что видит, временем
ракеты, то, с ее точки зрения, вспышка света может удаляться быстрее.

Время в движении идет медленнее. Почему?
Но как ход часов зависит от их местонахождения?
Простейший мысленный эксперимент провел тот же Эйнштейн. У
Луизы на Земле есть два зеркала, которые она держит параллельно
друг другу. Стоит ей посветить в одно фонариком, как свет начнет
бесконечно метаться между зеркалами. Всякий раз, когда вспышка

одного из зеркал вновь отбрасывается, издается щелчок. (Конечно,
этот ритм слишком быстр для человеческого уха. Но поскольку Луиза
оказалась гениальным мастером электроники, предположим, она
спаяла схему, которая делала щелканье заметным.) Так как скорость
света не меняется, ритм зависит только от пути, по которому проходит
свет. Но путь между зеркалами тоже свободен. Так что Луиза получает
абсолютно бесперебойное тиканье — у нее есть часы.
У Тельмы на ракете есть подобные световые часы (см. разворот для
графики). Она держит зеркальные поверхности параллельно
направлению полета. С ее точки зрения, вспышка перемещается точно
под прямым углом к направлению полета и по кратчайшему пути
между зеркалами туда и обратно. Поэтому ритм часов Тельмы в ракете
тот же, что у часов Луизы на Земле.
Тельма пролетает мимо Луизы. Как теперь идут часы на ракете для
подруги, оставшейся дома? Когда Луиза смотрит на часы Тельмы, она
замечает, что свет с ее точки наблюдения движется зигзагообразно: в
момент, когда луч отражается от левого зеркала, космическая капсула
Луизы находится в небе ровно над Тельмой. Но когда луч попадает в
правое зеркало Тельмы, ракета уже чуть дальше. Свет уносится
следом. С точки наблюдения Луизы свет должен пройти не только
прямое расстояние между зеркалами, но и преодолеть расстояние,
пройденное ракетой. То есть для Луизы свет в часах ракеты проходит
больший путь, чем с точки зрения Тельмы. Но в обоих случаях луч
преодолевает путь с одинаковой скоростью света. С точки зрения
Луизы, ему требуется больше времени в часах ракеты, ведь для нее
они идут медленнее. Значит, Тельма в космической капсуле живет по
другой временной шкале. По этой причине термин «сейчас» для обеих
подруг разный. Два события, которые Луиза воспримет на Земле как
одновременные, у Тельмы могут произойти в разное время.
Между прочим, верно и обратное: когда Тельма выглядывает из
своей ракеты и видит проносящуюся под ней Землю, то для нее часы
на Земле идут медленнее, чем ее собственные. Все, что движется
относительно собственной точки обзора, имеет более медленный темп
времени.
Поэтому вопрос, чьи часы идут верно, не имеет смысла. Поскольку
в космосе все движется навстречу друг другу, первая точка
наблюдения ничуть не хуже второй. Это принцип относительности

Эйнштейна: каждый прав со своей точки обзора. Время на Земле так
же верно, как на Луне или в ракете. Но все временные шкалы
отличаются друг от друга. Поэтому, если говорить о времени, всегда
нужно уточнять, чье время вы имеете в виду. Так Эйнштейн покончил
с абсолютным временем, которое однажды придумал Ньютон.

Тот, кто едет на восток, живет дольше
Без Эйнштейна немыслима сегодняшняя космология и физика
элементарных частиц. Даже GPS-навигация в автомобиле основана на
теории относительности — поскольку время на спутниках, чьи
радиосигналы указывают путь через чужой город, течет иначе, чем на
Земле.
Влияние теории относительности встречается и в повседневной
жизни, хотя мы его не воспринимаем с помощью органов чувств: для
этого нужно было бы лететь как минимум с одной десятой скорости
света[86]. Для техники XVIII века такая скорость передвижения была
недостижима, и Ньютон не мог не заметить неточность своей физики.
И даже Джон Гаррисон, конечно, не смог измерить временную
дисторсию, когда отправлял свои гениальные корабельные часы из
Лондона на Карибы.
Но при обычных сегодняшних скоростях можно определить
собственное время путешественника. Это продемонстрировал
американский физик Джозеф Хафеле, полетевший в октябре 1971 года
в кругосветное путешествие с необычным попутчиком: на сиденье
рядом с ним или напротив него располагались прочно закрепленные
атомные часы. Одни дистанции своего путешествия Хафеле пролетал
самолетами ВМС США, другие — обычными рейсовыми. Для
громоздких часов физику пришлось купить два билета, оба на имя
Мистер Часы. Впрочем, Хафеле получал скидку в 200 долларов,
потому что в огромных реактивных самолетах атомные часы хотя бы
не просили еды. После промежуточных остановок во Франкфурте,
Дели, Гонконге, Гонолулу и в других городах Хафеле наконец вернулся
в Вашингтон и измерил отклонение, предсказанное Эйнштейном: его
цезиевые часы отставали ровно на 59 миллиардных долей секунды от
часов, оставшихся дома в лаборатории.

«Если вы хотите дольше жить, просто летите на восток», —
прокомментировал эксперимент физик Стивен Хокинг.
Одной лишь поправки к физике Ньютона и вытекающих из этого
технических возможностей достаточно, чтобы чтить Эйнштейна как
одного из величайших ученых мира. Но мы обязаны ему гораздо
большим. Именно Эйнштейн открыл нам глаза на то, что такое время
на самом деле.
Критерии времени и пространства — это вопрос перспективы, где
одна точка зрения не хуже другой. Такое объяснение дает специальная
теория относительности, которая в 1905 году прославила молодого
Эйнштейна.
Однако специальная теория относительности не прояснила один
важный момент: согласно ей, время и пространство, этап жизни,
действительно зависит от наблюдателя — но только от него. При этом
специальная теория относительности не позволяет предметам, на
которые смотрит наблюдатель, оказывать влияние на время и
пространство. Если бы космос был театром, то, согласно первой
теории Эйнштейна, зритель всегда видел бы пьесу по-новому, в
зависимости от того, какое место он занимает в партере. Однако сама
сцена времени и пространства не изменилась.

Развлечения на крышах
Для того чтобы глубже понять время, Эйнштейну понадобилось 10 лет.
В 1915 году он доказал, что любой объект искажает время и
пространство. Где бы ни находилась тяжелая масса, часы идут
медленнее. Ход времени замедляют Солнце, Луна и даже грузовик,
проезжающий мимо вашего окна, чуть-чуть замедляет ход ваших
наручных часов. Время зависит не только от нашей точки зрения, но и
от того, что находится в нашем окружении. Измениться может вся
картина времени и пространства. Об этом говорит общая теория
относительности.
Доводы Эйнштейна можно понять по-разному; довольно
наглядным является предположение о том, что свет обладает массой.
Именно это предполагал великий физик, и так оказалось на самом
деле, когда он наблюдал солнечное затмение в 1919 году.

Расположение некоторых звезд кажется смещенным, поскольку
Солнце притягивает их свет и тем самым искажает лучи. (Это можно
наблюдать только во время затмения, поскольку иначе Солнце затеняет
свет звезд.) То есть большие массы используют гравитацию, чтобы
притягивать к себе не только все объекты, но и свет.
Если вы уроните мяч на пол, он ускорится; если вы его подкинете,
он будет лететь все медленнее и медленнее, потому что его тормозит
гравитация. Когда световая волна подвергается воздействию
гравитации, сила тяжести тоже должна ощущаться: если лампа светит
вверх, луч должен вести себя иначе, чем когда свет лампы направлен
на землю. Но в отличие от мяча, свет не замедляется, если направлен
вниз, потому что скорость света постоянна. Как показал Эйнштейн,
свет теряет энергию иначе: частота световой волны уменьшается,
волна колеблется медленнее. Этот эффект тоже можно измерить.
Американским физикам удалось это доказать в 1959 году, когда они
осветили здание своей лаборатории в Гарвардском университете от
первого этажа до крыши. Освещение на высоте 22 метров над землей
выглядело более красным, что соответствует более низкой частоте и
менее энергетически насыщенным колебаниям.
Однако вибрация света равнозначна времени. Можно измерить
время, посчитав, сколько раз световая волна колеблется вверх-вниз в
течение определенного периода. (Согласно международному
соглашению, секунда определяется так: определенная волна,
излучающая атом цезия, должна качнуться ровно 9 192 631 770 раз.)
Луиза стоит у подножия высокой башни, Тельма наверху. Они обе
могут измерить время, направив луч света от лампы. У обеих есть
детектор, который подсчитывает гребень и впадину волны. Когда через
детектор пройдет около 100 000 000 гребней и впадин, звучит
сигнал — единица времени истекла. Тельма и Луиза, используя каждая
свой собственный источник света, измеряют одно и то же время. Но
как Тельма видит свет, который исходит от Луизы? Если свет
поднимается вверх против силы тяжести, он теряет энергию. Его
волны длиннее, он колеблется медленнее. Поэтому Тельма
насчитывает только 99 000 000 колебаний света Луизы, в то время как
ее собственный луч колеблется 100 000 000 раз. С точки зрения
Тельмы, время Луизы идет медленнее.

Причина в том, что Тельма находится у подножия башни, ближе к
центру Земли, и, следовательно, подвергается большему воздействию
силы тяжести. То, что относится к Земле, относится и ко всем
остальным тяжелым массам: они задерживают время. Канадский
физик Уильям Унру свел общую теорию относительности к краткой
формуле: «Гравитация означает, что часы в разных местах идут с
разной скоростью»147.

Правило «до» и «после»
Ход времени меняет не только наша точка обзора, но и каждый
отдельный объект. Эта мысль стала шагом от специальной теории
относительности к общей. С ее помощью Эйнштейн не только спустил
с пьедестала сверхъестественное абсолютное время, но и разрушил
сам пьедестал.
Общая теория относительности звучит для нас странно, настолько
мы не привыкли к тому, что пространство и время неизменны. Но
бесчисленные эксперименты подтвердили идеи Эйнштейна.
Так что же такое время? Давайте еще раз скажем, чем оно не
является — абсолютом. Мы видим другое время, когда кто-то или чтото движется относительно нас самих. Объект с большой массой
способен изменить течение времени. И то, что мы воспринимаем как
настоящее и какие события мы определяем как одновременные (то
есть «сейчас»), меняется вместе с перспективой.
В отличие от массы, энергии и силы, время само по себе не
оказывает никакого влияния. Вот почему мы не можем измерить его
напрямую. Мы только сравниваем между собой разные длительности.
Для этого нам нужны повторяющиеся события, период которых, по
нашему мнению, — ход часов. Но он, в свою очередь, может меняться
в зависимости от внешних факторов. Часы не обязательно должны
быть устройством с двумя стрелками. В качестве шкалы времени
можно использовать движение небесных тел или химическую
реакцию, как в наших биологических суточных часах. Как было
описано в первых главах, наше восприятие пытается ориентироваться
на скорость наших собственных движений, на дыхание и знакомые
события. Время безнадежно относительно.

Что в итоге? Во Вселенной Эйнштейна наблюдатели могут прийти
к единому мнению только по двум простым вопросам. Неважно,
находится наблюдатель на Земле, мчится в космосе на ракете со
скоростью, близкой к скорости света, или устроился рядом с огромной
массой черной дыры, — нет никаких сомнений в том, что два события
фундаментально влияют друг на друга. Ничто не распространяется
быстрее света. Так что, по крайней мере, ему должно хватить времени,
чтобы добраться из одного места действия в другое. В повседневной
жизни это почти никогда не является проблемой: расстояния на Земле
практически не влияют на свет. Однако любой, кто совершает
космические путешествия, сталкивается с событиями за пределами
своего временного горизонта. Если марсианский зонд потерпит
крушение, радиокоманда изменить направление движения может
поступить слишком поздно. Одно событие — катастрофа над Красной
планетой, другое — попытка в командном центре спасти зонд. Однако
за те минуты, которые требуются для передачи сигнала с Земли на
Марс, аппарат может уже разбиться. Инженеры на Земле больше не
контролируют ситуацию. Может ли одно событие повлиять на другое,
полностью зависит от нашей точки обзора. Поскольку скорость света
всегда одинакова.
Что произошло сначала, что потом? Это второй вопрос, по
которому все наблюдатели могут прийти к согласию — при условии,
что одно событие может повлиять на другое. (Иначе вопрос не имеет
смысла.) Никто не считает перевернутой последовательность «до» и
«после» только потому, что он быстро движется или находится
поблизости от большой массы. Порядок «до» и «после» никогда не
нарушается. В конечном счете, только это качество времени пережило
революцию Эйнштейна.

Чашка чая и Большой взрыв
Любой порядок следует определенному принципу. В телефонном
справочнике Майер стоит перед Мейером, Шмидт перед Шмиттом.
Порядок, который мы называем «временем», тоже имеет свой
принцип — причину и следствие. Если два события влияют друг на
друга, то только более раннее на более позднее. Иначе никак.

Приятное послевкусие ощущается после того, как кто-то что-то
приготовил, а не наоборот: если жаркое не приготовлено, аромат
ощущаться не будет. Именно поэтому, согласно теории эволюции,
порядок времени никогда не изменится. Ни другая точка обзора, ни
притяжение каких-либо масс не отменяют закона причины и
следствия.
Благодаря этой упорядоченности возникает разница между
прошлым и будущим. Мы храним память о прошлом, расспрашивая о
нем других людей или просматривая архивы. Уже случившиеся
события изменили наш мозг или мозг окружающих нас людей или
были отражены в записях. Будущее, наоборот, нигде не имеет следа. О
нем можно только строить догадки.
Результат причины и следствия определяет направление времени.
На первый взгляд, в этом мало загадочного. В пространстве тоже есть
свой порядок. Один объект способен заслонить собой другой объект.
Можно закрыть рукой лицо, и горы станут невидимыми, а рука
останется. Но то, как мы видим объекты в пространстве, зависит от
нашей точки обзора, а мы можем ее изменить — достаточно немного
сдвинуться. А порядок во времени, напротив, жестко фиксирован.
Однако закон причины и следствия не запрещает нам
восстанавливать отрывок прошлого в будущем. И для этого вроде бы
не обязательно ворошить прошлое. Достаточно, кажется, «отменить»
изменения: нужно восстановить состояния, в которых эти изменения
когда-то случились. Но на практике это не получится. Чашка чая, падая
со стола, всегда разбивается. Но почему большинство событий,
которые однажды случились, нельзя отменить? Почему мы никогда не
можем еще раз прожить собственную юность?
Теория относительности на это не дает ответа. Те, кто изучает
уравнения Эйнштейна, приходят к совершенно иному выводу: все, что
происходит во времени, может с таким же успехом протекать в
обратном направлении. Любое состояние, которое у нас когда-то было,
мы можем точно так же воссоздать. К этой идее уже приходил Исаак
Ньютон.
На первый взгляд выглядит абсурдно. С другой стороны, вполне
вероятно, что бывают ситуации, когда время ведет себя так, будто его
можно вернуть вспять. Теннисный мячик летит по сетке слева направо.
Нет ни одной причины, почему он не мог бы вернуться тем же путем,

только наоборот. Именно так начинается фильм Вуди Аллена «Матчпойнт»: на экране ничего не видно, кроме сетки и мяча, который
поочередно летит то слева, то справа. Если вы смотрите начало фильма
на видеомагнитофоне, который умеет воспроизводить сцены в
обратном направлении, то не сможете понять, в каком направлении
идет лента.
А теперь поставим другой фильм, в котором чашка чая с блюдцем и
кусочками сахара падает и разбивается. Если вы нажмете кнопку
перемотки
назад,
увиденное
покажется
вам
абсолютно
неправдоподобным. Чем это отличается от теннисного мяча? В полете
мяча участвовали только два тела — сам мяч и Земля, которая
оказывала на него гравитационное воздействие. Физика Эйнштейна и
Ньютона рассчитана на такие предсказуемые условия. Ведь в игре, где
задействованы лишь малые массы, динамика такова, что мы
действительно можем представить время как обратимое. Это
подтверждалось бесконечное множество раз в самых разных
масштабах, больших и маленьких. Простые распады элементарных
частиц могут с такой же легкостью происходить и в обратном
направлении (тогда частицы собираются заново из своих же
фрагментов). И небесные тела с тем же успехом могли бы вращаться в
другую сторону[87].
Однако после того, как упала и разбилась чашка, мы уже видим
перед собой не несколько объектов, а сотни мелких частиц на полу.
Чай растекается по паркету между осколками, и кусочки сахара
начинают в нем растворяться.
Своим неуклюжим движением ваш гость просто устроил
беспорядок, или, выражаясь языком физики, увеличил энтропию у вас
в гостиной. Говорить об энтропии имеет смысл только тогда, когда мы
имеем дело со множеством объектов. Из-за одной бумажки на
письменном столе не может быть беспорядка, а из-за пятидесяти —
очень даже. Энтропия — лаконичный термин, обозначающий, как
объекты соотносятся друг с другом в более крупных системах.
Когда сервиз еще стоял на столе, его предметы находились в
упорядоченном состоянии: чашка на блюдце, рядом кусочки сахара, в
чашке чай. Энтропия была низкой. Теперь (по крайней мере, на полу)
царит хаос. Энтропия высокая. Вот почему вас коробит, когда фильм
показывают наоборот. Вы и так прекрасно знаете, что хаос возникает

словно сам по себе, но почти никогда сам по себе не исчезает. И
жизненный опыт вас не обманывает, поскольку за ним стоит закон
природы, знаменитый второй закон термодинамики: в замкнутой
системе энтропия всегда повышается[88]. Беспорядок более вероятен,
чем порядок. Существует всего несколько способов расставить чашки
и тысячи способов разбить их вдребезги. И пока никто не предпринял
обратных мер, все идет по пути от менее вероятного к более
вероятному; подробнее об этом я писал в книге «Секрет удачи».
Именно этим увеличением энтропии определяется направление
времени. Когда вы оставляете на произвол судьбы систему —
например, стол в гостиной, полку с пряностями на кухне или
детскую — разница между прошлым и будущим становится явной.
Вчера энтропия была меньше, чем сегодня, а сегодня она меньше, чем
будет завтра. Поворот времени вспять означал бы, что все приходит в
порядок само собой. А это противоречило бы второму закону
термодинамики.
Конечно, можно проявить активность и устранить хаос. Но при
этом вы не повлияете на ход времени и увеличение энтропии в
космосе. Когда вы беретесь за дело, вы расходуете энергию. Но
сначала вы должны накопить ее в своем теле. За чаем вы съели
аппетитные бутерброды; организм черпает из них силы, чтобы вы
могли убрать со стола. Но поскольку он расщепил ваши вкусные
канапе на продукты пищеварения, где-то еще возникла новая энтропия.
В итоге она всегда больше, чем прежде.
Чтобы зерно начало расти, необходима энергия солнца. Чтобы
солнце светило, атомы водорода в его ядре должны сливаться друг с
другом.
Но с чего все началось? Чем глубже мы уходим назад, тем более
упорядоченным должен быть космос. Только так можно объяснить ось
времени. Если мы будем мотать назад фильм об эволюции космоса,
энтропия действительно будет становиться все меньше и меньше.
Наконец, спустя 13,7 миллиарда лет мы добираемся до точки, с
которой сегодняшняя космология предполагает происхождение
мира, — до Большого взрыва. Но почему в начале всего мир был таким
упорядоченным? Это одна из величайших загадок физики. Только
когда мы ее разгадаем, мы узнаем, откуда возникло направление
времени. Пока мы наблюдаем поведение всего нескольких тел,

движения могут быть обратимыми. Но это не то, что мы обычно
подразумеваем под термином «время». Это короткое слово,
обозначающее, в каком состоянии находятся предметы вокруг нас и
как они меняются, то есть это структура мира, которую мы интуитивно
распознаем, даже когда разбиваем чашку. Таким образом, каждое
мгновение мы переживаем как безвозвратное, поскольку Вселенная
развивается. Когда мы воспринимаем время, то чувствуем, что связаны
с космосом.

На границах физики
Однако чем пристальнее мы рассматриваем порядок времени, тем
сильнее он размывается. Мы вроде полностью уверены в том, что
время имеет единственное направление — из прошлого в будущее. Но,
чтобы посеять сомнения, достаточно вырвать из реальности одну
простую сцену. Когда теннисный мяч летит над сеткой или качается
маятник часов, время с такой же легкостью может идти в обратном
направлении. В этом движении ничего не изменится. Не время, а сама
история космоса мешает нам восстановить то, что было вчера.
Но если вернуться к самому началу Вселенной, мы придем к точке,
когда говорить о времени бессмысленно. Мы уже говорили об этом в
пятой главе, посвященной самому короткому мгновению. Времени
короче чем 10−44 секунды не существует. Это так называемое
планковское время. Если записать его в виде десятичной дроби, то
получится
0,000000000000000000000000000000000000000000001
секунды. Настолько близко мы подошли к Большому взрыву. Дальше
структура пространства и времени растворяется.
Такая граница должна существовать — это связано с
взаимодействием энергии и силы притяжения. Чем быстрее частица
может посылать сигналы, тем больше должна быть ее энергия и,
соответственно, масса. Этого требует знаменитое уравнение
Эйнштейна E = mc2. Но там, где есть большие массы, действует сила
тяжести. Тяжелые тела притягивают не только другие массы, но и лучи
света. Гравитация объекта может стать такой сильной, что он начнет
притягивать к себе любой луч света, который к нему приближается и
никогда не сможет вырваться: свет окажется в ловушке черной дыры.

Частица, которая невероятно быстро посылает сигналы и,
следовательно, имеет большую энергию и массу, рано или поздно
должна достичь той самой границы. На определенной частоте она
имела бы такую огромную массу, что превратилась бы в черную дыру
и никакие лучи света не вырывались бы за ее пределы — вы вообще
больше не увидели бы никаких сигналов. Это происходит в тот
момент, когда частица испускает импульсы, равные по длительности
планковскому времени.
Более короткие периоды времени не только невозможно
измерить — их просто не существует. Как уже было сказано, порядок
времени возникает из-за того, что вы влияете друг на друга, то есть
обмениваетесь сигналами. Но если это принципиально станет
невозможным, то «до» и «после» тоже перестанет быть. Время
остановится.
Никто не знает, как представить такой мир без времени. Физика за
пределами планковского времени до сих пор не изучена. При этом
вневременной мир вместе с Большим взрывом никуда не исчезают. Он
по-прежнему составляет основу всего сущего. Если бы нам как-то
удалось заглянуть туда, то пришлось бы столкнуться с состояниями, в
которых время больше не имеет значения.
Все указывает на то, что известные сегодня элементарные частицы
не являются мельчайшими проявлениями энергии и материи, в этом
дело. На сегодняшний день физикам известно 12 так называемых
элементарных частиц: кварки, нейтрино и электроны, к ним вдобавок
еще пять частиц, которых рассматривают как носители сил между
частицами материи. И свойства всех этих частиц определяются не
менее чем 29 физическими постоянными. Одно только это сбивающее
с толку разнообразие частиц и чисел наводит на мысль, что известные
ныне частицы на самом деле не являются фундаментальными, а
состоят из чего-то более простого. Никто до сих пор не знает об
основных структурных элементах мира. Но по данным современной
физики можно предсказать, при каких энергиях и габаритах их можно
было бы обнаружить. Здесь мы упираемся в границу планковского
времени. В своих основах мир очевидно неподвластен времени.

Преодоление времени

Сегодня человек не способен представить, что время можно
остановить. Наверное, это цепляние за время и стоит на пути к более
глубокому познанию нашей действительности. Подобную мысль
Альберт Эйнштейн уже высказывал: «Для нас, верующих физиков,
различие между прошлым, настоящим и будущим — лишь стойкая
иллюзия». Это строчки из трогательного письма, которое он написал
незадолго до собственной смерти. В письме Эйнштейн утешал семью
своего недавно скончавшегося друга Микеле Бессо. «Теперь он снова
немного опередил меня, расставшись с этим странным миром. Это не
имеет значения...»148
А вдруг величайший исследователь времени действительно считал,
что времени не существует? Эйнштейн, конечно, не хотел отрицать
человеческое восприятие времени. Он и не сомневался в том, что
время дает четкое представление о большинстве процессов,
происходящих в природе. Впрочем, ученый, возможно, сомневался в
том, что время и пространство действительно настолько
фундаментальные понятия, как нам кажется. Он, например, пытался
изменить уравнения своей теории относительности, чтобы допустить
отсутствие времени там, где нет материи.
То есть время может состоять из чего-то совершенно иного. Если
смотреть на него через очень сильную лупу, оно просто исчезнет. Это
напоминает то, как огромная толпа на футбольном стадионе лишь
издали кажется единой массой, выкрикивающей боевой клич. Если
подойти ближе, вы различите лица, и все они окажутся разными. Когда
стоишь перед конкретным человеком, образ единой массы тут же
пропадает. Со временем происходит нечто подобное. Может, время
является иллюзией, которую мы испытываем только потому, что
недостаточно внимательно за ним наблюдаем? И из какой материи оно
может состоять?
Ответ на этот вопрос появится еще нескоро. Современные
технологии слишком далеки от того, чтобы проводить эксперименты,
объединяющие силу притяжения и квантовую физику. Но, вполне
вероятно, однажды мы получим ответы. Исследование природы
времени — практическая задача, и в ней нет ничего принципиально
невозможного. Этим знанием мы тоже обязаны Эйнштейну: время
принадлежит нашему миру. Оно не является тайной.

Эйнштейн выявил, что движение и массы в пространстве
растягивают время. То, что прошлое не возвращается, оказалось
видимым признаком истории нашей Вселенной. И, наконец, на
границах известной сегодня физики элементарных частиц мы видим,
что время полностью исчезает.
По всей видимости, наука будущего откажется от понятия времени.
Это было бы логическим завершением развития, которое началось с
Гюйгенса и Ньютона. Время устареет. «До» и «после», «медленно» и
«быстро» станут просто словами без глубокого смысла. Однако
будущие поколения увидят неизменные — вечные — законы, которые
лежат в основе нашего мира.

Эпилог

Новая культура времени
Шесть шагов к более спокойной жизни

В Диаспаре никто не торопится. Когда встречаются два его жителя,
они обмениваются любезностями на протяжении часа. Люди гуляют по
паркам, общаются и занимаются искусством. Их лучшие работы
выставлены в публичном пространстве, и это великолепные
произведения искусства, созданные людьми. Ни у кого нет причин
завидовать творцам, ведь каждый житель Диаспара талантлив и умен.
Это им дарит огромное количество времени. Народ Диаспара
постоянно оттачивает свои интеллектуальные способности, поскольку
они могут беспрепятственно заниматься тем, что им интересно. Будь
то музыка, изобразительное искусство или математика — в своей
дисциплине каждый является мастером.
В Диаспаре главенствует не только интеллект, мужчины и
женщины также культивируют чувственность. Здесь никогда не бывает
скучно. Тем, кто ищет острых ощущений, фантастические игры дают
возможность на собственном опыте испытать величайшие
приключения за историю человечества. Можно открывать чужие
континенты, сражаться с чудовищами, исследовать сложные вопросы
науки. Но гораздо больше жителей Диаспара притягивают
развлечения, в которых большое значение имеет случай, — их просто
безумно тянет к игральным костям. Многие проводят недели во
вселенной игр.
Жизнь в Диаспаре — праздник, который никогда не кончается.
Развлечения даже не требуют перерывов, потому что врачи давно
решили проблему потребности во сне. Организм восстанавливается,
пока человек занимается каким-либо делом. Бремя старения тоже
преодолено. Мужчины и женщины приходят в этот мир с уже зрелыми

телами; после периода, равного многим тысячам лет, они покидают
землю в полном здравии. Но и тогда их жизнь не заканчивается.
Спустя сотни тысяч лет личность возрождается в новом теле.
В Диаспаре нет ни начала, ни конца, ни рождения, ни смерти.
Невообразимо развитые машины противодействуют любым
переменам. Жители Диаспара осуществили одно из самых
сокровенных желаний человечества: им удалось освободиться от
власти времени.
Хотели бы вы пообщаться с жителями бессмертного города,
который описал писатель-фантаст Артур Кларк в романе «Город и
звезды»? Вы могли бы выполнять свои обязательства в тишине и
спокойствии, а для развлечений иметь столько свободного времени,
сколько захотите. Вы могли бы выучить испанский, русский и все
остальные языки, на которых всегда хотели говорить; вы бы со
временем даже освоили китайский. У вас появилась бы возможность
посетить все уголки света. Вы могли бы уделять близким столько
времени, сколько захотите, и перестали бы волноваться о том, что чтото упустите. И еще важное — вы бы всегда выглядели на двадцать.
Но вам бы пришлось смириться с тем, что все останется как есть.
Когда вы вернетесь в Диаспар после долгого отсутствия, город будет
выглядеть точно так же, как и всегда был — и всегда будет. Время в
конечном счете теряет смысл. Поэтому любые изменения, не только
нежелательные, запрещены. Прошлое не таит в себе истории, а
будущее предсказуемо.
Вам неизвестно понятие любопытства. Вы никогда не испытаете
трепета предвкушения, мучительного страха, радости неожиданности,
ровно как и тоски по человеку, которого любили и потеряли. В
Диаспаре не бывает ничего нового и нет потерь.
Но возможны ли там в принципе любовь, скорбь или нежность?
Все эти глубокие ощущения подчиняются времени. Мы скорбим о том,
что прошло, или о надежде, от которой пришлось отказаться. А что
делает человека таким уникальным, что его присутствие кажется нам
особенно ценным? Переживания, которые мы разделили только с ним.
Желание остаться с ним надолго. Страх его потерять. В мире, где люди
в любой момент могут расстаться и воссоединиться, все это не играло
бы роли. Любовь должна развиваться. Но в Диаспаре не бывает

развития. Его жители, скорее всего, наслаждаются волшебством
влюбленности, но ни одна встреча не оставляет более глубокого следа.
В Диаспаре царствует культура страха перемен. Несмотря на все
удивительные технологии, город жив только благодаря стенам и
высоким башням, которые его окружают. Большинство жителей даже
не ведают, что за его стенами есть другой мир. Диаспар изолировал
себя прочнее, чем Восточный Берлин своей знаменитой стеной, — и не
просто так. Любое внешнее вмешательство могло бы угрожать
вечному порядку. Если бы в город проник захватчик или просочилась
новая идея, это стало бы переломной точкой. Внезапно возникли бы
понятия «до» и «после», и то, что было «до», больше никогда не
повторится. Нарушилась бы симметрия времени.
Диаспар сохраняет зафиксированную стабильность. Общество,
лишенное всяких перемен, не умеет адаптироваться. Бессмертный
город на самом деле мертв.

Можно ли располагать временем?
Концепция Диаспара основана на соблазнительно простой идее:
временем можно располагать, как если бы это был товар, и чем больше
его, тем лучше. Мало кому хочется стать бессмертным, но иметь
больше времени желает каждый. Это предательски отражается и в
языке повседневной жизни — для обозначения времени мы
используем термины из мира финансов. Мы «имеем время»,
«экономим», «вкладываем», «тратим». Если бы удалось как-то
увеличить количество свободных часов, дней и месяцев, разве не стала
бы жизнь бесконечно богаче и проще?
Нашу привычку рассматривать время как капитал высмеивает лишь
пара чудаков. Например, Михаэль Энде придумал знаменитую
«сберкассу времени». Серые господа отнимают у жителей их время и
обещают им высокие проценты — так об этом рассказывает автор в
книге «Момо». К сожалению, использованные средства никогда не
возвращаются. На что жаловаться обманутым? Деньги можно назвать
своими, но время?
Логика, по которой невозможно «иметь» время, обезоруживает, но
она противоречит нашим убеждениям. Мы твердо убеждены в том, что

время жизни — это товар, который можно отмерить, как рулон ткани, и
обменять, как капитал, на любую валюту. Вездесущность часов
побуждает так думать. Но что бы мы на самом деле выиграли, если бы
в сутках было 30 часов и наша жизнь бы длилась 150 лет? Судя по
истории Диаспара, ответ нас разочаровал бы. В вымышленном городе
у людей бесконечное количество времени, и именно поэтому каждый
отдельный миг не имеет ценности.
Каждый рано или поздно испытывал это ощущение пустоты: когда
на какое-то время ты свободен от всех обязательств, дни теряют
смысл. Тебе все равно, делать что-то сейчас или потом, — желание
уходит. Поскольку событий мало, время становится бесформенной
массой и бесследно проходит мимо. Мы не можем в нем
ориентироваться, ведь для этого нужны события. Вот почему Мишель
Сифр чуть не лишился разума в своей пещере.
Мы живем в мире, который предлагает невиданное прежде
изобилие стимулов. И почти ежедневно появляются новые
возможности, шанс познакомиться с интересными людьми, стать
умнее, проявить себя или просто развлечься. Предложения
среднестатистического города в Центральной Европе едва ли уступают
предложениям Диаспара. Но мы не смогли бы насладиться ими всеми,
даже если бы у нас было втрое больше свободного времени.
Трудность не в том, что времени мало. Скорее, нас беспокоит то,
что мы плохо понимаем, как с ним обращаться. В обществе, подобном
нашему, которое стремительно меняется и предлагает тысячи
возможностей, как никогда важно высвобождать резерв времени. И
делать выбор — знать, чего ты хочешь, и действовать в соответствии с
этим. Прежнее стремление приумножать время и тратить его с пользой
является в этом процессе лишь помехой. Нам нужна новая культура
времени.

Новая культура времени
Изменившаяся точка зрения должна быть основана на знании того, как
у человека появляется ощущение времени. В данной книге мы
исследовали, из скольких слоев состоит это чувство: отдельные
фрагменты складываются в мозаику, создавая впечатление более

длительного отрезка времени, секунды мы переживаем иначе, чем
часы, внимание и память меняют восприятие времени, степень стресса
зависит не от количества времени, а от уровня контроля, который мы
ощущаем. Только тот, кто учитывает все эти факты, сможет найти
подходящий ритм своей жизни.
Новая культура времени означает, что человеку больше не
навязывают абстрактную концепцию времени. При этом ее влияние
простирается далеко за пределы личной жизни — ритм всего общества
должен измениться.
Такие фундаментальные изменения требуют от многих
переосмысления, а также изменения политических и социальных
условий. Тем не менее стоит попытаться определить конкретные шаги,
которые каждый смог бы совершить, чтобы найти новый подход ко
времени. Понадобятся шесть шагов. Они направлены на то, чтобы
лучше соответствовать ритму вашего тела, механизмам восприятия и
мышления. Они дополняют друг друга, и их можно опробовать в
любом порядке.
Первый шаг нацелен на то, чтобы снизить уровень стресса. Второй
шаг должен привести к большему благополучию и лучшей
работоспособности благодаря жизни в соответствии с ритмом тела.
Третий шаг касается времени равновесия — отдыха. Четвертый
направлен на осознанное восприятие настоящего. Пятый улучшает
способность концентрироваться на какой-либо деятельности. Шестой
и последний шаг — призыв взять на себя ответственность за свои
предпочтения и осознать себя творцом своего времени, а не жертвой
обстоятельств. Все шесть шагов объединены общей темой: мы можем
больше влиять на время, которое проживаем. Мы ему не рабы, а
хозяева.
Предпосылки обсуждались в предыдущих главах. Ниже обрисуем
проблемы и возможности, которые могут возникнуть в результате.

Шаг первый: власть над временем
Требования в нашем мире растут и будут только продолжать расти.
Поэтому как никогда важно чувствовать максимальную свободу в том,
чтобы самостоятельно распределять свое время. Только так можно

перенести большие нагрузки — и зачастую это даже приятнее, чем
вживаться в незнакомый ритм при меньшем давлении. Ведь стресс
возникает из-за потери контроля.
Наше общество знает такое разнообразие стилей и укладов жизни,
как никогда ранее. Несмотря на это, общественная жизнь по-прежнему
придерживается жесткого графика. Власти принимают граждан лишь
несколько часов в неделю, школы и многие детские сады закрываются
в полдень. Для работающих родителей (и отнюдь не только для них)
жизнь превращается в постоянную борьбу с логистикой. Однако
существуют меры, способные облегчить их участь, например гибкий
график работы. Почему бы не совершать покупки, пока дети спят?
Разве госучреждения и врачи не принимают клиентов в субботу
утром? Но, прежде всего, детские учреждения помогут родителям
лучше распределять их время.
Компании
обязаны
предоставлять
сотрудникам
больше
возможностей самостоятельно распоряжаться своим временем. Гибкий
график позволяет лучше сбалансировать работу и личную жизнь.
Руководители могут дать сотрудникам гораздо большую свободу в
выборе ритма работы, и результаты только улучшатся. Но для этого
компании должны осознать, что время не деньги. Для капитализма это
маленькая революция.
Проведение подобных изменений требует самоотверженности и
терпения. Но не все зависит от общества. Власть над временем — это
также вопрос личных ценностей. Мы часто ставим себе временные
рамки, хотя никто нас к этому не принуждает. Если нам предложат
больше денег или больше свободного времени, большинство людей
выберут первое. Фрилансеры, чей бизнес сейчас процветает, жалуются
на переутомление, но постоянно чувствуют соблазн взять еще один
прибыльный заказ. Наемным работникам принять сокращение
заработной платы практически невозможно, а вот на увеличение
продолжительности рабочего дня при том же заработке они согласятся.
Мы не ценим свободу самостоятельно определять собственный
ритм. Власть над временем — и, соответственно, снижение уровня
стресса — обретает лишь тот, кто осознает это как центральную
ценность в жизни. Как говорят китайцы, «минуты времени не стоит ни
одна унция золота».

Шаг второй: жить по часам организма
Практически все процессы в нашем теле находятся под контролем
внутренних часов. Вот почему разные часы суток не
взаимозаменяемы. Организм придает каждому часу собственную
тональность.
Просыпаемся мы рано или поздно — это нам дано с рождения.
Человек может лишь приспособить образ жизни под свои внутренние
ежедневные часы. Любой, кто попытается сопротивляться, дорого
заплатит. Наше общество скорее придерживается ритма жаворонков.
Урожденные совы страдают от «социального джетлага» (jet lag), как
это называет мюнхенский хронобиолог Тилль Реннеберг: подростки
вынуждены приходить в школу в то время, когда их организм еще в
стадии глубокого сна; любители поспать, у которых естественная
максимальная работоспособность вечером, рано утром спешат на
работу. У работающих посменно внутренние часы вообще ломаются.
Все эти люди достигают меньшего, чем могли бы, потому что многие
виды деятельности требуют больше времени, если заниматься ими в
неподходящий момент. Те, кто страдает от социального джетлага,
совершают ошибки, страдают от хронических заболеваний149. Одного
этого достаточно, чтобы стремиться к большему контролю над
временем. Только так человек сможет жить в соответствии со своими
биологическими часами. Поскольку внутренние часы у всех работают
по-разному, единого ритма в обществе быть не может.
Свобода делает жизнь приятнее, но и предъявляет свои требования.
Она требует знаний, чтобы принимать решения. Многие люди живут
вопреки времени своего организма не потому, что это им необходимо,
а потому, что не знают свой собственный внутренний ритм.
Правильный ритм находит лишь тот, кто прислушивается к своему
организму. А если начать работу на полчаса раньше или позже или
перенести занятия с утра на послеобеденное время, может произойти
чудо.
Но использовать ритм внутренних часов также означает
настроиться на ритм природы. Часы организма зависят от солнечного
света; он работает надежно только в том случае, если мы получаем
достаточно естественного освещения. Обед на свежем воздухе
поднимает настроение и повышает работоспособность больше, чем

обед в столовой, — потому что это позволяет лучше управлять
временем.

Шаг третий: культивировать отдых
Вопреки распространенному мнению от быстрого ритма нашего
окружения мы не страдаем. Скорее, нас беспокоит ощущение, что мы
не контролируем собственный ритм: мы умеем жить только быстро.
Час, в течение которого мы ничего не добиваемся, кажется
потраченным впустую. Экономисты говорят о том, что цена напрасно
потерянного времени постоянно увеличивается. Ситуацию не
облегчает тот факт, что с нами всегда можно связаться и, благодаря
мобильным телефонам и ноутбукам, можно выполнять большую часть
работы где угодно. То есть список дел всегда с нами. Мы разучились
переключаться на что-либо другое.
Тем не менее в качестве компенсации нам необходимо более
спокойное время. Постоянная занятость отнимает силы, не дает
глубоко размышлять и разрушает человеческие отношения. Слушать
может только тот, кто иногда забывает о времени.
Там, где свободное время не возникает само по себе, его нужно
создать. При этом можно воспользоваться фактом, что ощущение
времени зависит от ситуации, в которой вы находитесь в данный
момент. Смена обстановки может облегчить внезапный переход от
бурной деятельности к более спокойному ритму — или даже наоборот.
Удивительным образом эту концепцию освоила культура Японии.
Общественная жизнь в Токио, Осаке и даже в сельской местности
несется с захватывающей дух скоростью и невероятной
пунктуальностью. Поезда ежедневно приходят и уходят с точностью
до секунды, а опоздавшему на работу на несколько минут делают
выговор. Но когда люди собираются вместе, они не считают часы;
высшая цель в том, чтобы достичь гармонии в сообществе.
Ритуализованные действия создают зону замедления: чашка чая или
горячая ванна делают неважной повседневную суету.
Западная культура тоже дает достаточно возможностей по-разному
проводить досуг — и так, чтобы напряжение в одной сфере жизни не
переносить на другие. Два часа в кофейне, где вас никто не достает;

игры, путешествия, прогулки, музыка, работа в саду, уже почти
забытое искусство диалога — все это дает возможность изменить темп
жизни. Досуга нет, если вы ничем не заняты. Поэтому мы должны
активно создавать его сами.
Многие считают, что у них нет времени на отдых, но почти всегда
это не так: дни распланированы до мельчайших деталей, потому что
нам трудно свыкнуться с отдыхом. Пустота — это состояние,
вызывающее у нас страх. Американский философ Себастьян де Грация
не считает это хорошим свойством нашей культуры. «Возможно,
внутреннее здоровье страны можно определить по тому, насколько ее
население способно отдыхать»150.
Выход в том, чтобы культивировать занятия, которыми мы
занимаемся ради них самих. Подобные занятия без всякой другой цели
для античных философов являлись воплощением досуга: беседы ради
бесед, вдумчивое прослушивание музыки просто для получения
удовольствия от музыки.

Шаг четвертый: ощущать каждый миг
Нам вечно хочется больше времени посвящать своим хобби, но когда
это время появляется, мы думаем о чем-то другом. Наше сознание
блуждает между прошлым и будущим, а в настоящем задерживается
крайне редко. Мы размышляем о том, что будем делать дальше, или
злимся из-за того, что упустили. Наше «сейчас» происходит без
нашего внутреннего участия.
Простое намерение осознать наконец, что происходит в текущий
момент, мало что дает. Потому что восприятие само себя контролирует,
оно подчиняется нашей воле в лучшем случае на короткое время.
Однако это автоматическое управление можно заставить задержаться в
настоящем с помощью уловки. Если дать вниманию достойную цель,
оно сфокусируется. Внимание само по себе направляется туда, к чему
мы проявляем особенный интерес.
Существуют бесчисленные возможности обострить восприятие.
Если всматриваться, можно каждый день замечать небольшие
перемены в саду. Мы внимательнее наблюдаем за людьми, если хотим
составить о них какое-то мнение. Например, что заставляет нас

предположить, что молодая женщина в метро едет на важную встречу?
Она нарядилась, но постоянно теребит шарфик и этим дает понять, что
наряд для нее непривычен.
Тренируя восприятие, мы также учимся удерживать внимание в
настоящем. Восприятие времени тоже меняется — продолжительность
определенного отрезка времени зависит от того, сколько информации
мы усваиваем и сколько воспоминаний сохраняем. Поэтому
осознанное восприятие продлевает время. И, кстати, помогает
поднимать настроение. Дело в том, что в мозге связаны системы
управления вниманием и такими чувствами, как страсть и
любопытство. Не зря самое счастливое время — это время полного
присутствия в настоящем.
Насколько легко людям развить представление о настоящем, также
зависит от культуры. На Западе люди склонны пренебрегать
мимолетной красотой мгновения. Мы ценим постоянство. Чем
стариннее здание, тем больше оно вызывает восхищения. Главные
праздники христианства связаны с рождением Иисуса более 2000 лет
назад и его воскресения в вечность. А в Японии всеобщий восторг
вызывает скоротечное цветение вишни. Очарование этого зрелища
японцы находят именно в его недолговечности: один–два дня — и с
деревьев слетит белоснежное великолепие. Все важные святыни
страны также построены из дерева. Каждые десять лет их сносят и
отстраивают заново.

Пятый шаг: научиться концентрации
При осознанном восприятии невозможно заниматься двумя вещами
одновременно. Активные люди считают, что при многозадачности
могут выполнять несколько дел одновременно, но, к сожалению, это
иллюзия. Каждый раз, когда человек обращается к новой проблеме, его
работа над другой прерывается. Любая смена обстановки приводит к
потерям, поскольку из рабочей памяти уходит какая-то важная
информация. Большинство модных привычек, которые мы обрели за
последние годы (например, разговаривать по телефону и
одновременно отвечать на электронные письма), на самом деле

являются просто тратой времени. И даже мелкие помехи увеличивают
продолжительность работы в несколько раз.
Даже если внешне мы спокойны, нам трудно не отвлекаться.
Алгоритмы в голове, которые определяют последовательность
различных действий, — одни из самых чувствительных в мозге. Даже
легкий стресс выводит из строя исполнительную функцию, менеджера
нашего мозга. Мы считаем, что испытываем стресс из-за нехватки
времени, но на самом деле все наоборот. Нехватка времени возникает,
когда мы из-за стресса больше не можем вовремя справляться с
задачами. В этом случае нужно устранить причины напряжения или,
по крайней мере, уменьшить стрессовую реакцию с помощью спорта
или отдыха.
Также можно усилить исполнительную функцию. Выполните
простое упражнение с проверенным эффектом: составьте список дел и
определите промежуточные цели. Каждая промежуточная цель должна
стоять от другой на таком расстоянии, чтобы внимание не отвлекалось
до тех пор, пока цель не будет выполнена. Если же вас все равно
беспокоит какая-то мысль — запишите ее и сразу возвращайтесь к
выбранной задаче. Для того чтобы ее обдумать, время найдется. Как
только вы достигнете цели очередного промежуточного этапа, нужно
себя как-то наградить.
Постепенно у вас получится не отвлекаться от дела,
промежуточные цели будут ставиться все дальше и дальше друг от
друга. Плюс ко всему, вы будете меньше зависеть от внешних
отвлекающих факторов. Концентрации можно научиться. Чтобы
эффективно использовать время, нужно тщательнее контролировать
свои мысли и чувства, — вот в чем ключ.

Шаг шестой: занимайтесь тем, что нравится
В сегодняшнем мире, полном возможностей, человек вынужден как
никогда часто принимать решения. За это, собственно, отвечает
исполнительная функция. Но из-за постоянного поступления новых
стимулов из окружающей среды наш организатор часто бывает
перегружен, и дело остается невыполненным. В итоге возникает
нехватка времени.

В подобных ситуациях осознанный разум должен вмешаться и
расставить приоритеты. В этом помогут два простых вопроса.
Времени в обрез, задача А срочная. (Все, что может отнимать у вас
время и нервы, может быть задачей А: назначенная встреча, работа,
которую нужно закончить, разговор по телефону с начальником или
ребенок, который ждет, чтобы его успокоили. Или, может быть, задача
А — это удовольствие, которое вы ни в коем случае не хотите
пропускать.)
Первый вопрос: задачу А обязательно сделать сейчас? Если да и
вам грозят серьезные последствия, если вы ее немедленно не
выполните, дело реально важное. Тогда менее срочную задачу Б можно
отложить. Но тут задайте себе второй вопрос: готовы ли вы в случае
необходимости принять на себя последствия задержки? Если да, то
занимайтесь задачей А. Если нет, то признайтесь себе, что проблема
кроется не в нехватке времени. Вероятно, вы больше предпочитаете
мириться с нехваткой времени, чем, например, с раздражением после
пропущенной встречи. Это тоже решение. За ощущением нехватки
времени почти всегда скрывается другой страх, и единственный
выход — осознать его.
Возможно, вы ответили «нет» уже на первый вопрос, хотели ли вы
удовлетворить свое желание немедленно. Тогда возникает второй
вопрос: значит ли для вас задача А так много, чтобы вы ради нее,
например, отказались от другого, от задачи Б? Тогда так и поступите. В
противном случае желание было не таким сильным. Или вы решите
реализовать и задачу А, и задачу Б. В таком случае вы должны
осознать возможность нехватки времени.
Данный шаблон принятия решений звучит просто — он такой и
есть. Тем более его стоит придерживаться. Ведь в обычной жизни мы
довольно редко ставим под сомнение свои приоритеты (в том числе
предполагаемые). Нужно ли сегодня мчаться в библиотеку, чтобы
сэкономить несколько центов на оплате просроченных книг? Разве это
трагедия, что в лотке для овощей увядает шпинат, а нам не хочется его
готовить после долгого рабочего дня? Причины, которые заставляют
вас чувствовать нехватку времени, при ближайшем рассмотрении
часто оказываются просто смешными. Но даже если это не так,
спокойное отношение снижает стресс, потому что усиливает чувство
контроля: мы не жертвы обстоятельств или навязанного извне ритма,

мы — хозяева своего времени. Кроме того, мы справляемся с задачами
быстрее и эффективнее, когда ясно понимаем свои приоритеты.
Потому что темп работы в основном зависит от внимания, но
внимание следует за мотивацией.

Относись к этому легко
Альберт Эйнштейн еще 100 лет назад учил людей тому, что
абсолютного времени не существует. Мера времени всегда зависит от
того, кто его измеряет или переживает. Сейчас сами физики
сомневаются в том, существует ли вообще такое понятие, как время
для фундаментальных строительных блоков мира. Элементы
Вселенной, вероятно, очень просты — и потому они вне времени.
Время начинает играть роль только тогда, когда обстоятельства
усложняются. Дальше мы разбираемся с ним на двух уровнях.
Первый — это направление времени. Мы путешествуем из прошлого в
будущее, а не наоборот. Это сомнений не вызывает. Крайне
неустойчивым кажется второй уровень — мера времени. Ведь мы
замечаем, насколько быстро или медленно оно идет, только если что-то
меняется. Мы должны ставить временные ориентиры.
Наша окружающая среда сложна, наше тело состоит из 100
триллионов клеток. Поэтому время нельзя избегать. Диаспар, в
котором течения времени нет, навсегда останется утопией. Но темп, в
котором движется наше время, зависит от нас самих.
Биологические часы организма определяют только скорость наших
движений и 24-часовой ритм сна и бодрствования. Но для нас гораздо
важнее временные промежутки между ними, минуты и часы, для
которых у нас сейчас нет точной меры. Чтобы определить свое место в
течение дня, мы должны взглянуть на солнце или наручные часы. Мы
можем установить свои временные ориентиры так, как хотим. Это
меняет ощущение времени — оно начинает течь медленнее или
быстрее.
И даже за пределами 24-часового цикла, в более длинных
временных отрезках памяти, мы ориентируемся только благодаря
мнемоническим подсказкам. Мы смотрим в календарь или
ориентируемся на то, что ездили в Мюнхен, когда город был засыпан

снегом. Так как время явно не входит в число фундаментальных
величин неодушевленного мира, оно таковой не является и для нашего
сознания.
Конечно, новая культура времени не обойдется без календарей и
часов. Но она больше не одержима ими. Спокойное обращение со
временем основано на убеждении, что человек сам устанавливает свой
ритм и временные ориентиры. Календарные даты и стрелки на
часах — это не корсет, в который нужно втискиваться, а только
инструменты, с помощью которых люди организуют сосуществование
друг с другом. Вместо того, чтобы придерживаться единого ритма для
всех, новая культура времени признает, что у каждого человека есть
свой собственный ритм — в котором он нуждается. Это внутреннее
время необходимо чувствовать и уважать. Ведь это материя, из
которого соткана наша жизнь.

Список литературы

Abbott A., Restless nights, listless days. Nature. 2003; 425: 896‒898.
Adcock R. et al., Functional neuroanatomy of executive processes involved in dual-task performance.
Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America. 2000; 97:
3567‒3572.
Adriani W. et al., Methylphenidate administration to adolescent rats determines plastic changes on
reward-related behavior and striatal gene expression. Neuropsychopharmacology. 2006; 31(9):
1946‒1956.
Archer S. et al., A length polymorphism in the circadian clock gene Per3 is linked to delayed sleep
phase syndrome and extreme diurnal preference. Sleep. 2003; 26: 413‒415.
Arnsten A. & Goldman-Rakic P., Stress impairs prefrontal cortex cognitive function in monkeys:
Role of dopamine. Society of Neuroscience Abstracts. 1990; 16: 164.
Arnsten A., Catecholamine regulation of the prefrontal cortex. Journal of Psychopharmacology.
1997; 11: 151‒162.
Arnsten A., Development of the cerebral cortex: XIV. Stress impairs prefrontal cortex function.
Journal of the American Academy of Child and Adolescent Psychiatry. 1999; 38: 220‒222.
Aschoff J., Über Gangschaltungen im circadianen Getriebe des Menschen. Wiener medizinische
Wochenschrift. 1995; 145: 393‒396.
Averbach E. & Sperling G., Short term storage of information in vision. Cherry C. (Ed.), Information
Theory.1961: 196‒211.
Bailyn L., The impact of corporate culture on work-family integration. Beitrag auf der Fifth
International Stein Conference, Drexel University (November 1994).
Barkley R., ADHD and the nature of self-control (New York: Guilford Press, 1997).
Barkley R., Attention-deficit hyperactivity disorder. Scientific American. 1998; 279: 66‒71.
Barkley R., Attention-deficit/hyperactivity disorder: Nature, course, outcomes, and comorbidity (San
Diego, 2004).
Bauer F. et al., Arbeitszeit 2003. Arbeitszeitgestaltung, Arbeitsorganisation und Tätigkeitsprofile
(Köln, 2004).
Baxter L. R. et al., Caudate glucose metabolic rate changes with both drug and behavior therapy for
obsessive-compulsive disorder. Archives of General Psychiatry. 1992; 49: 681‒689.
Binkofski F. & Block R., Accellerated time experience after left frontal cortex lesion. Neurocase.
1996; 2: 485‒493.
Block R. et al., Human aging and duration judgements: A meta-analytic review. Psychology and
Aging. 1999; 13: 584‒596.
Block R., Temporal judgements and contextual change. Journal of Experimental Psychology:
Learning, Memory, and Cognition. 1982; 8: 530‒544.
Boniwell I. & Zimbardo P., Balancing one's time perspective in pursuit of optimal functioning. Linley
P. A. & Joseph S. (Eds.) (New Jersey: Positive Psychology in Practice, 2004).
Borges J. L., Der Süden In: Borges J. L., Fiktionen (München: Fischer Verlag, 1992).
Bösel R., Brain imaging methods and the study of cognitive processes: Potential and limits. Berlin.

Bost J. M., Retaining students on academic probation: Effects of time management peer counselling
on students' grades. Journal of Learning Skills. 1984; 3: 38‒43.
Botella P. et al., Sex differences in the estimation of time intervals and in reaction time are removed
by moderate but not high doses of caffeine in coffee. Human Psychopharmacology. 2001; 16:
553‒540.
Braver T. & Cohen J., On the control of control: The role of dopamine in regulation prefrontal
function and working memory. Monsell S. & Driver J. (Eds.), Control of Cognitive Processes:
Attention and Performance XVIII (Cambridge, Mass: The MIT Press, 2000).
Brody A. et al., Regional brain metabolic changes in patients with major depression treated with
either paroxetine or interpersonal therapy: Preliminary findings. Archives of General Psychiatry.
2001; 58: 631‒640.
Buonomano D. & Karmarkar U., How do we tell time? Neuroscientist. 2002; 8: 42‒51.
Callejas A., Lupiáñez J. & Tudela P., The three attentional networks: On their independence and
interactions. Brain and Cognition. 2004; 54: 225‒227.
Carnap R., Autobiography. In: Schlipp P. (Ed.), The Philosophy of Rudolf Carnap (La Salle: Open
Court, 1963).
Carskadon M. et al., Adolescent sleep patterns, circadian timing, and sleepiness at a transition to
early school days. Sleep. 1998; 21: 871‒881.
Chandola T. et al., Does conflict between home and work explain the effect of multiple roles on
mental health? A comparative study of Finland, Japan, and the UK. International Journal of
Epidemiology. 2004; 33: 884‒93.
Chandola T., Kuper H. et al., The effect of control at home on CHD events in the Whitehall II study:
Gender differences in psychosocial domestic pathways to social inequalities in CHD. Social
Science & Medicine. 2004; 58: 1501‒1509.
Clarke S., Der Briefwechsel mit G. W. Leibniz von 1715/1716 (Hamburg: Meiner, 1990).
Coelho M. et al., Assessment of time perception: The effect of aging. Journal of the International
Neuropsychological Society. 2004; 10: 332‒341.
Corkin S., What's new with the amnesic patient H. M.? Nature Reviews Neuroscience. 2002; 3: 153‒
160.
Coull J., Vidal F., Nazarian B. & Macar F., Functional anatomy of the attentional modulation of time
estimation. Science. 2004; 303: 1506‒1508.
Coulmas F., Japanische Zeiten: Eine Ethnografie der Vergänglichkeit (Reinbek bei Hamburg:
Kindler Verlag, 2000).
Czikszentmihalyi M., Flow: Das Geheimnis des Glücks (Stuttgart: Klett-Cotta, 1992).
Damasio A., Descartes Irrtum (München, 1995).
De Fockert J. et al., The role of working memory in visual selective attention. Science. 2001; 291:
1803‒1806.
De Grazia S., Of time, work, and leisure (New York: The Twentieth Century Fund, 1962).
Della Sala S. & Logie R. H., Role of working memory in neuropsychology. In: Boller F. & Grafman J.
(Eds.), Handbook of Neuropsychology (Amsterdam, 1993).
Döbrössy M. & Dunnett S., The influence of environment and experience on neural grafts. Nature
Reviews. Neuroscience. 2001; 2: 871‒879.
Douglas K. et al., Attention seeking. New Scientist: 38 (28.05.2005).
Douglas V. & Parry P., Effects of reward on delayed reaction time task performance of hyperactive
children. Journal of Abnormal Child Psychology. 1983; 11: 313‒326.
Douglas V. & Parry P., Effects of reward and nonreward on frustration and attention in attention
deficit disorder. Journal of Abnormal Child Psychology. 1994; 22: 281‒302.
Draaisma D., Warum das Leben schneller vergeht, wenn man älter wird: Von den Rätseln unserer
Erinnerung (Frankfurt a. M.: Eichborn Verlag, 2004).

Dunlap J., Loros J. & DeCoursey P. (Eds.), Chronobiology: Biological timekeeping (Sunderland,
Mass.: Sinauer Associates, 2004).
Dunlap J., Molecular bases for circadian clocks. Cell. 1999; 96: 271‒290.
Eagleman D., The where and when of intention. Science. 2004; 303: 1144‒1145.
Eagleman D. M. & Holcombe A. O., Causality and the perception of time. Trends in Cognitive
Sciences. 2002; 6: 323‒325.
Ebert D. et al., Coordination between breathing and mental grouping of pianistic finger movements.
Perceptual and Motor Skills. 2002; 95: 339‒353.
Eliot L., Was geht da drinnen vor? Die Gehirnentwicklung in den ersten fünf Lebensjahren (Berlin:
Berlin Verlag, 2001).
Fan J. et al., The activation of attentional networks. NeuroImage. 2005; 26: 471‒479.
Feldman J., Lengthening the period of a biological clock in Euglena by cycloheximide, an inhibitor
of protein synthesis. Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of
America. 1967; 57: 1080‒1087.
Folkard S., Circadian performance rhythms: Some practical and theoretical implications.
Philosophical Transactions of the Royal Society of London. Series B, Biological Sciences. 1990;
327: 543‒553.
Folkard S., Time of day effects in school children's immediate and delayed recall of meaningful
material. British Journal of Psychology. 1977; 68: 45‒50.
Fortes M., Time and social structure and other essays (New York: The Athlone Press, 1970).
Fraisse P., Zeitwahrnehmung und Zeitschätzung. In: Metzger W. (Hrsg.), Handbuch der Psychologie
(Göttingen, 1974).
Fränkel F. and Joel E., Beiträge zu einer experimentellen Psychopathologie: Der Haschischrausch.
Zeitschrift für die gesamte Neurologie und Psychiatrie. 1927; 111: 84‒106.
Frankenhauser M., Estimation of time (Uppsala, Sweden: Almqvist & Wiksell, 1959).
Freeman J. & Edwards D., Time pressure, task performance, and enjoyment. McGrath J. (Ed.), The
Social psychology of time (Newbury Park, Cal., 1998).
Friedman M. & Rosenman R., Association of specific overt behavior pattern with blood and
cardiovascular findings; blood cholesterol level, blood clotting time, incidence of arcus senilis,
and clinical coronary artery disease. Journal of the American Medical Association. 1959; 169:
1286‒1296.
Friedman W. & Wilkins A., Scale effects in memory for the time of events. Memory and Cognition.
1985; 13: 168‒175.
Friedman W., About time: Inventing the fourth dimension (Cambridge, Mass.: The MIT Press, 1990).
Frith C. & Frith U., Interacting minds — a biological basis. Science. 1999; 286: 1692‒1695.
Frone M., Work-family conflict and employee psychiatric disorders: the National Comorbidity
Survey. The Journal of Applied Psychology. 2000; 85: 888‒895.
Fujii T. et al., The Role of the basal forebrain in episodic memory retrieval: A positron emission
tomography study. NeuroImage. 2002; 15: 501‒508.
Fuster J. M., Unit activity in prefrontal cortex during delayed-response performance: Neuronal
correlates of transient memory. Journal of Neurophysiology. 1973; 36: 61‒78.
Garhammer M., Wie Europäer ihre Zeit nutzen: Zeitstrukturen und Zeitkulturen im Zeichen der
Globalisierung (Berlin: Edition Sigma, 1999).
Giambra L., A laboratory method for investigating influences on switching attention for taskunrelated imagery and thought. Consciousness and Cognition. 1995; 4: 1‒21.
Gibbon J. et al., Toward a neurobiology of temporal cognition: advances and challenges. Current
Opinion in Neurobiology. 1997; 7: 710‒184.
Gibbs W., Considerate computing. Scientific American. 2005; 292: 40‒47.
Glasser R., Studien zur Geschichte des französischen Zeitbegriffs (München, 1936).

Gleick J., Schneller! (München, 2000).
Glotz P., Die beschleunigte Gesellschaft: Kulturkämpfe im digitalen Kapitalismus (München, 1999).
Glynn I., Consciousness and time. Nature. 1990. 348: 477‒479.
Gogtay N. et al., Dynamic mapping of human cortical development during childhood through early
adulthood. Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America.
2004; 101: 8174‒8179.
Gonzales V. & Mark G., Constant, constant, multi-tasking craziness: Managing multiple working
spheres. Proceedings of the 2004 Conference on Human Factors in Computing Systems, S. 113‒
120. Vienna/New York (2004).
Goto K., Laval-Martin D. L. & Edmunds L. N., Biochemical modeling of an autonomously
oscillatory circadian clock in Euglena. Science. 1985; 228: 1284‒8.
Green C. S. & Bavelier D., Action video game modifies visual selective attention. Nature. 2003; 423:
534‒537.
Gruber O. et al., Cerebral correlates of working memory for temporal information. Neuroreport.
2000; 11(8): 1689‒93.
Gruber R. & Block R., Effect of caffeine on prospective and retrospective duration judgements.
Human Psychopharmacology: Clinical and Experimental. 2003; 18: 351‒359.
Grüsser O., Zeit und Gehirn. In: Heinz Burger H. (Hrsg.), Zeit, Natur und Mensch (Berlin, 1986).
Gusnard D. & Raichle M., Searching for a baseline: Functional imaging and the resting human brain.
Nature Reviews. Neuroscience. 2001; 2: 685‒694.
Haggard P. et al., Voluntary action and conscious awareness. Nature Neuroscience. 2002; 5: 382‒385.
Hamermesh D. & Lee J., Stressed out on four continents: Time crunch or yuppie kvetch? NBER
Working Paper Series, Working Paper №10186 (December 2003).
Hannon E. & Trehub S., Tuning in to musical rhythms: Infants learn more readily than adults.
Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America. 2005; 102:
12639‒12643.
Healy M., We're all multi-tasking, but what's the cost? Los Angeles Times (19.07.2004).
Hellert U., Humane Arbeitszeiten (Münster, 2001).
Helprin M., The Acceleration of tranquility. Forbes (December 2nd, 1996): 15.
Hilts P., Memory's Ghost: The Nature Of Memory And The Strange Tale Of Mr. M (New York:
Touchstone, 1996).
Hinz A., Psychologie der Zeit: Umgang mit Zeit, Zeiterleben und Wohlbefinden (Münster: Waxmann,
2000).
Hobbes T., Leviathan (Leipzig, 1978).
Hochschild A., Keine Zeit: Wenn die Firma zum Zuhause wird und zu Hause nur Arbeit wartet
(Opladen: Leske + Budrich, 2002).
Holz E., Time stress and time crunch in the daily life of women, men and families. Results of the
German time use survey. Beitrag auf der International Time Use Conference, Kitchener-Waterloo,
Canada (March 21‒23, 2002).
Hooper S., Transduction of temporal patterns by single neurons. Nature Neuroscience. 1998; 1: 720‒
726.
Horvitz J. C. et al., Burst activity of ventral tegmental dopamine neurons is elicited by sensory
stimuli in the awake cat. Brain Research. 1997; 759: 251‒258.
Hultsch D. et al., Use it or lose it: Engaged lifestyle as a buffer of cognitive decline in aging?
Psychology & Aging. 1999; 14: 245‒263.
Hurlburt R., Sampling normal and schizophrenic inner experience (New York, 1990).
Ivry R. & Spencer R., The neural representation of time. Current Opinion in Neurobiology. 2004; 14:
225‒232.

Iyer P., The Lady and the monk: Four seasons in Kyoto (New York: Knopf, Distributed by Random
House, 1991).
Jahoda M., Lazarsfeld P. & Zeisel H., Die Arbeitslosen von Marienthal (Frankfurt a. M., 1975).
James W., Principles of psychology (London: Henry Holt and Company, 1890).
James W., Die Wahrnehmung der Zeit. In: Zimmerli W. & Sandbothe M., Klassiker der modernen
Zeitphilosophie (Darmstadt, 1993).
Jiang Y., Saxe R. & Kanwisher N., Functional magnetic resonance imaging provides new constraints
on theories of the psychological refractory period. Psychological Science. 2004; 15: 390‒396.
Jiang Y., Resolving dual-task interference: An fMRI study. NeuroImage. 2004; 22: 748‒754.
Joris P. et al., Coincidence detection in the auditory system: 50 years after Jeffress. Neuron. 1998; 21:
1235‒1238.
Joseph J., Not in their genes: A critical view of the genetics of attention-deficit hyperactivity disorder.
Developmental Review. 2000; 20: 539‒567.
Joubert C., Structured time and subjective acceleration of time. Perceptual and Motor Skills. 1984;
59: 335‒336.
Katzenberg D., A CLOCK polymorphism associated with human diurnal preference. Sleep. 1998; 21:
569‒576.
Kaufman-Scarborough C. & Lindquist J., Understanding the experience of time scarcity: Linking
Consumer Time-Personality and Marketplace Behavior. Time and Society. 2003; 12: 349‒370.
Kelly J., Entrainment in individual and group behavior. McGrath J. (Ed.), The social psychology of
time: New perspectives. Newbury Park, Cal. 1998; 89‒110.
Kerkhof G. & Van Dongen H., Morning-type and evening-type individuals differ in the phase
position of their endogenous circadian oscillator. Neuroscience Letters. 1996; 218: 153‒156.
Kern S., The culture of time and space 1880‒1918 (Cambridge, Mass.: Harvard University Press,
1983).
King A. C., Winett R. A. & Lovett S. B., Enhancing coping behaviors in at-risk populations: The
effects of time-management instruction and social support in women from dual-earner families.
Behavior Therapy. 1986; 17: 57‒66.
Klein S., Alles Zufall: Die Kraft, die unser Leben bestimmt (Reinbek: Rowohlt Verlag, 2004).
Klein S., Die Glücksformel: Oder Wie die guten Gefühle entstehen (Reinbek: Rowohlt Verlag, 2002).
Klein S., Die Tagebücher der Schöpfung: Vom Urknall zum geklonten Menschen (München:
Deutscher Taschenbuch-Verlag, 2000).
Klingberg T. et al., Computerized training of working memory in children with ADHD — a
randomized, controlled trial. Journal of the American Academy of Child and Adolescent
Psychiatry. 2005; 44: 177‒186.
Koepp M. J. et al., Evidence for striatal dopamine release during a video game. Nature. 1998; 393:
266‒268.
Lamprecht K., Deutsche Geschichte der jüngsten Vergangenheit und Gegenwart (Berlin:
Weidmannsche Buchhandlung, 1912).
Lau H. et al., Attention to intention. Science. 2004; 303: 1208‒1210.
Lauer R., Temporal man: The meaning and uses of social time (New York: Praeger, 1981).
Le Feuvre N., Leisure, work and gender: A Sociological Study of Women's Time in France. Time and
Society. 1994; 3: 151‒178.
LeDoux J., Das Netz der Gefühle: Wie Emotionen entstehen (München: Hanser, 1998).
Leibold C. & van Hemmen L., Mapping time. Biological Cybernetics. 2002; 87: 428‒439.
Lepage M. et al., Hippocampal PET activations of memory encoding and retrieval: the HIPER
model. Hippocampus. 1998; 8: 313‒322.
Levine B., Autobiographical memory and the self in time: brain lesion effects, functional
neuroanatomy, and lifespan development. Brain and Cognition. 2004; 55: 54‒68.

Levine R., Eine Landkarte der Zeit: Wie Kulturen mit Zeit umgehen (München: Piper, 1998).
Lewis P. & Critchley H., Mood-dependent memory. Trends in Cognitive Sciences. 2003; 7: 431‒433.
Lewis P. & Miall R. C., Distinct systems for automatic and cognitively controlled time measurement:
Evidence from neuroimaging. Current Opinion in Neurobiology. 2003; 13: 250‒255.
Lewis P. & Walsh V., Neuropsychology: Time out of mind. Current Biology. 2002; 12: R9–R11.
Lewis P. A., Finding the timer. Trends in Cognitive Sciences. 2002; 6: 195‒196.
Libet B. et al., The volitional brain: Towards a neuroscience of free will (Thorverton: Imprint
Academic, 1999).
Libet B., Timing of cerebral processes relative to concomitant conscious experience in man. Adam
G., Meszaros I. & Banyai E. I. (Eds.), Advances in Physiological Sciences (New York, 1981).
Loftus E. F. et al., Time went by so slowly: Overestimation of event duration by males and females.
Applied Cognitive Psychology. 1987; 1: 3‒13.
Luck S., Vogel E. & Shapiro K., Word meanings can be accessed but not reported during the
attentional blink. Nature. 1996; 383: 616‒618.
Lurija A., Der Mann, dessen Welt in Scherben ging (München: Rowohlt Verlag, 1991).
Lyons L. et al., Circadian modulation of complex learning in diurnal and nocturnal Aplysia.
Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America. 2005; 102:
12589‒12594.
Lytton W. & Lipton P., Can the hippocampus tell time? The temporo-septal engram shift model.
Neuroreport. 1999; 10: 2301‒2306.
Macan T. H., Time management: Test of a process model. Journal of Applied Psychology. 1994;
79(3): 381‒391.
Macan T. H., Time-management training: Effects on time behaviors, attitudes, and job performance.
The Journal of Psychology. 1996; 130(3): 229‒236.
Macar F. et al., Controlled attention sharing influences time estimation. Memory and Cognition.
1994; 22: 673‒686.
Mach E., Untersuchungen über den Zeitsinn des Ohres. Sitzungsberichte der kaiserlichen Akademie
der Wissenschaften, Wien. 1865; 51: 133‒150.
Mackinnon D. & Squire L., Autobiographical memory in amnesia. Psychobiology. 1989; 17: 247‒
265.
Malapani C. et al., Coupled temporal memories in Parkinson's disease: A dopamine-related
dysfunction. Journal of Cognitive Neuroscience. 1998; 10: 316‒331.
Mandela N., Der lange Weg zur Freiheit (Frankfurt a. M.: Fischer Taschenbuch Verlag, 1997).
Marmot M. et al., Contribution of job control and other risk factors to social variations in coronary
heart disease incidence. Lancet. 1997; 350: 235‒239.
Marmot M. et al., Health inequalities among British civil servants: the Whitehall II study. Lancet.
1991; 337: 1387‒1393.
Marois R., Chun M. & Gore J., Neural correlates of the attentional blink. Neuron. 2000; 28: 299‒
308.
Martin P., Counting sheep: The science and the pleasures of sleep and dreams (London:
HarperCollins Publishers, 2002).
Matell M. & Meck W., Neuropsychological mechanisms of interval timing behavior. BioEssays.
2000; 22: 94‒103.
Mathew R. et al., Cerebellar activity and disturbed time sense after THC. Brain Research. 1998; 797:
183‒189.
McClelland J. L., McNaughton B. L. & O'Reilly R. C., Why there are complementary learning
systems in the hippocampus and neocortex: Insights from the successes and failures of
connectionist models of learning and memory. Psychological Review. 1995; 102: 419‒457.

McClung C. et al., Regulation of dopaminergic transmission and cocaine reward by the Clock gene.
Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America. 2005; 102:
9377‒9381.
Menzel R., Zeitstrukturen des Lebendigen. Burger H. (Hrsg.), Zeit, Natur und Mensch (Berlin, 1986).
Messerli J., Gleichmäßig, pünktlich, schnell: Zeiteinteilung und Zeitgebrauch in der Schweiz im 19.
Jahrhundert (Zürich: Chronos, 1995).
Meyer D. et al., The role of dorsolateral prefrontal cortex for executive cognitive processes in task
switching. Cognitive Neuroscience Society. San Francisco, 1998.
Miller E. K., The prefrontal cortex and cognitive control. Nature Reviews Neuroscience. 2000; 1: 59‒
65.
Miller E. K. & Cohen J. D., An integrative theory of prefrontal cortex function. Annual Review of
Neuroscience. 2001; 24: 167‒202.
Milner B., Amnesia following operation at the temporal lobes. Whitty C. & Zangwill O. (Eds.),
Amnesia, London. 1966: 112‒115.
Mitrani L. et al., Identification of short time intervals under LSD25 and mescaline. Activitas Nervosa
Superior. 1977; 19: 103‒104.
Miyashita Y., Cognitive memory: Cellular and network machineries and their top-down control.
Science. 2004; 306: 435‒440.
Murphy M. & White R., The psychic side of sports (Reading, Mass.: Addison-Wesley, 1978).
Neisser U., Cognitive Psychology (New York: Appleton-Century-Crofts, 1967).
Nichelli P., The neuropsychology of human temporal information processing. Boller F. & Grafman J.
(Eds), Handbook of neuropsychology. Amsterdam, 1993.
Nooteboom C., Rituale (Frankfurt a. M., 1985).
Núñez R. & Sweetser E., Spatial embodiment of temporal metaphors in Aymara: Blending sourcedomain gesture with speech. Proceedings of the 7th International Cognitive Linguistics
Conference. Santa Barbara, Cal., 2001: 249‒250.
O'Malley M., Keeping watch: A history of American time (New York: Viking, 1990).
Oates J. C., Marya: A life (New York: Dutton, 1986).
Ochsner K., How thinking controls feeling. Imaging Emotions. New York Academy of Sciences
(February 1st, 2005).
Ochsner K. et al., For better or for worse: Neural systems supporting the cognitive down- and upregulation of negative emotion. NeuroImage. 2004; 23: 483‒499.
Olesen P., Westerberg H. & Klingberg T., Increased prefrontal and parietal activity after training of
working memory. Nature Neuroscience. 2004; 7: 75‒79.
Ornstein R., On the experience of time (Harmondsworth: Penguin Books, 1969).
Pabst B., Zeit aus Atomen oder Zeit als Kontinuum? Aspekte einer mittelalterlichen Diskussion.
Ehlert T. (Hrsg.). Zeitkonzeptionen, Zeiterfahrung, Zeitmessung (Paderborn: Schöningh, 1997).
Palmer J. et al., Diurnal and weekly, but no lunar rhythms in humans copulation. Human Biology.
1982; 54: 111‒121.
Palmer J., The living clock : The orchestrator of biological rhythms (New York: Oxford University
Press, 2002).
Pashler H., Dual-task interference in simple tasks: Data and theory. Psychological Bulletin. 1994;
116: 220‒244.
Paus T. et al., Structural maturation of neural pathways in children and adolescents: In vivo study.
Science. 1999; 283: 1908‒1911.
Pearson A., Working Mum (Reinbek: Wunderlich Verlag, 2003).
Pepper T., Night Shift. Newsweek International (October 18th, 2004).
Phillips-Silver J. & Trainor L., Feeling the beat: Movement influences infant rhythm perception.
Science. 2005; 308: 1430.
Piaget J., Die Bildung des Zeitbegriffs beim Kinde (Zürich: Rascher, 1955).

Pöppel E., Grenzen des Bewusstseins (Frankfurt a. M.: Insel Verlag, 1997).
Posner M., Attention: The mechanisms of consciousness. Proceedings of the National Academy of
Sciences of the United States of America. 1994; 91: 7398‒7403.
Pound R. V. & Rebka G. A., Apparent weight of photons. Physical Review Letters. 1960; 4: 337.
Rammsayer T. H. & Lima S. D., Duration discrimination of filled and empty auditory intervals:
Cognitive and perceptual factors. Perception & Psychophysics. 1991; 50: 565‒574.
Rao S. et al., The evolution of brain activation during temporal processing. Nature Neuroscience.
2001; 4: 317‒323.
Raybeck D., The coconut-shell clock: time and cultural identity. Time and Society. 1992; 1: 323‒340.
Rees G., Frith C. D. & Lavie. N., Modulating irrelevant motion perception by varying attentional
load in an unrelated task. Science. 1997; 278: 1616‒1619.
Rennecker J. & Godwin L., Delays and interruptions: A self-perpetuating paradox of communication
technology use. Information and Organization. 2005; 15: 247‒266.
Richards M. et al., Does active leisure protect cognition? Evidence from a national birth cohort.
Social Science & Medicine. 2003; 56: 785‒792.
Richards W., Time Reproductions by H. M. Acta Psychologica. 1973; 37: 279‒282.
Rilling J. K. & Insel T. R., The primate neocortex in comparative perspective using magnetic
resonance imaging. Journal of Human Evolution. 1999; 37: 191‒223.
Rizzolatti G. et al., Premotor cortex and the recognition of motor actions. Cognitive Brain Research.
1996; 3: 131‒141.
Robinson J. & Godbey G., The great American slowdown. American Demographics. 1996; 18: 42‒
48.
Roenneberg T. et al., Life between clocks: Daily temporal patterns of human chronotypes. Journal of
Biological Rhythms. 2003; 18: 80‒90.
Roenneberg T. & Merrow M., The network of time: Understanding the molecular circadian system.
Current Biology. 2003; 13: R198–R207.
Ronneberg T. et al., A marker for the end of adolescence. Current Biology. 2005; 14: R1038–R1039.
Rosenbaum R. S. et al., The case of K. C.: Contributions of a memory-impaired person to memory
theory. Neuropsychologia. 2005; 43: 989‒1021.
Rubia K. & Smith A., The neural correlates of cognitive time management: A review. Acta
Neurobiologiae Experimentalis. 2004; 64: 329‒340.
Rueda M. R. et al., Training, maturation, and genetic influences on the development of executive
attention. Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America.
2005; 102: 14931‒14936.
Safren S. et al., Cognitive-behavioral therapy for ADHD in medication-treated adults with continued
symptoms. Behaviour Research and Therapy. 2005; 43: 831‒842.
Sapolsky R., The physiology and pathophysiology of happiness. In: Kahnemann D., Diener E. &
Schwarz N., Well-being: The foundations of hedonic psychology (New York: Russell Sage
Foundation, 2000).
Sapolsky R., Endocrinology alfresco: Psychoendocrine studies of wild baboons. Recent Progress in
Hormone Research. 1993; 48: 437‒468.
Sapolsky R., Warum Zebras keine Migräne kriegen: wie Streß den Menschen krank macht (München:
Piper, 1998).
Schacter D. L., Wir sind Erinnerung: Gedächtnis und Persönlichkeit (Reinbek: Rowohlt Verlag,
1999).
Schibler U., Ripperger J. A. & Brown S. A., Circadian rhythms: Chronobiology — reducing time.
Science. 2001; 293: 437‒438.
Schooler J. et al., Zoning out while reading: Evidence for dissociations between experience and
metaconsciousness. Levin D. (Ed.), Thinking and seeing: Visual metacognition in adults and

children (Cambridge, Mass.: MIT Press, 2004).
Schulze G., Ereignisgesellschaft (7. Aufl.) (Frankfurt a. M., 1992).
Schumacher E. H. et al., Virtually perfect time sharing in dual-task performance: Uncorking the
Central Cognitive Bottleneck. Psychological Science. 2001; 12: 101‒108.
Sebald W. G., Austerlitz (München: Hanser, 2001).
Seifert E., Entstehung des modernen Zeitbewusstseins und industrielle Zeitdisziplin. In: Eberhard K.
Seifert (Hrsg.), Ökonomie und Zeit (Frankfurt a. M.: Haag und Herchen, 1988).
Sergent C. et al., Timing of the brain events underlying access to consciousness during the attentional
blink. Nature Neuroscience. 2005; 8: 1391‒1400.
Siffre M., Hors du temps: l'expérience du 16 juillet 1962 au fond du gouffre de Scarasson par celui
qui l'a vécue (Paris: Julliard, 1963).
Slaven G. & Totterdell P., Time management training: Does it transfer to the workplace? Journal of
Managerial Psychology. 1993; 8: 20‒28.
Smolensky M. & Lamberg L., Body clock Guide to Better Health: How to Use your Body's Natural
Clock to Fight Illness and Achieve Maximum Health (New York, 2000).
Squire L. R. & Kandel E., Memory: From mind to molecules (New York: Henry Holt and Company,
2000).
Squire L. R., Memory and the hippocampus: a synthesis from findings with rats, monkeys, and
humans. Psychological Review. 1992; 99: 195‒231.
Statistisches Bundesamt (Hrsg.), Wo bleibt die Zeit? Zeitverwendung der Bevölkerung in
Deutschland 2001/2002 (Wiesbaden, 2003).
Teigen K. H., Yerkes-Dodson: A Law for All Seasons. Theory and Psychology. 1994; 4: 525‒547.
Thompson P. et al., Structural MRI and brain development. International Review of Neurobiology.
2005; 67: 285‒323.
Toplak M. et al., Executive and motivational processes in adolescents with attention-deficithyperactivity disorder (ADHD). Behavioral and Brain Functions. 2005; 1: 8.
Torelli P., Cologno D. & Manzoni G. C., Weekend headache: A possible role of work and lifestyle.
Headache. 1999; 39: 398‒408.
Tse P. et al., Attention and the subjective expansion of time. Perception and Psychophysics. 2004; 66:
1171‒1189.
Tulving E., Chronesthesia: Conscious awareness of subjective time. In: Stuss D. T. & Knight R. T.
(Eds.), Principles of frontal lobe function. New York, 2002: 311‒325.
Turek F. et al., Obesity and metabolic syndrome in circadian clock mutant mice. Science. 2005; 308:
1043‒1045.
Unruh W., Time, gravity, and quantum mechanics. In: Savitt S. F. (Ed.), Time's arrow's today. Recent
physical and philosophical work at the direction of time (Cambridge, Mass., 1995).
VanRullen R. & Koch C., Is perception discrete or continuous? Trends in cognitive sciences. 2003; 7:
207‒213.
VanRullen R. et al., Attention-driven discrete sampling of motion perception. Proceedings of the
National Academy of Sciences of the United States of America. 2005; 102: 5291‒5296.
Vierordt K., Der Zeitsinn nach Versuchen (Tübingen: H. Laupp, 1868).
Vogel E. et al., Neural measures reveal individual differences in controlling access to working
memory. Nature. 2005; 438: 500‒503.
Wagenaar W., My memory: A study of autobiographical memory over six years. Cognitive
Psychology. 1986; 18: 225‒252.
Walker J., Time estimation and total subjective time. Perceptual and Motor Skills. 1977; 44: 527‒
532.
Weber M., Die protestantische Ethik und der «Geist» des Kapitalismus (Bodenheim: Syndikat,
1993).

Weick S., Lebensbedingungen, Lebensqualität und Zeitverwendung. Alltag in Deutschland. Forum
der Bundesstatistik Bd. 2004; 43: 412‒430.
Welsh D. K. et al., Individual neurons dissociated from rat suprachiasmatic nucleus express
independently phased circadian firing rhythms. Neuron. 1995; 14: 697‒706.
Whalley L. et al., Cognitive reserve and the neurobiology of cognitive aging. Ageing Research
Reviews. 2004; 3: 369‒382.
Whitrow G., Die Erfindung der Zeit (Hamburg: Junius, 1991).
Wickelgren I., Getting the brain's attention. Science. 1997; 278: 35‒37.
Wirz-Justice A. et al., Chronotherapeutics (light and wake therapy) in affective disorders.
Psychological Medicine. 2005; 35: 939‒944.
Wittman M. et al., Social jetlag: Misalignment of biological and social time. Chronobiology
International. 2006; 23: 497‒509.
Yang C. & Seamans J., Dopamine D1 receptor actions in layers V–VI rat prefrontal cortex neurons in
vitro: Modulation of dendritic-somatic signal integration. Journal of Neuroscience. 1996; 16:
1922‒1935.
Yoo S.-H. et al., PERIOD2::LUCIFERASE real-time reporting of circadian dynamics reveals
persistent circadian oscillations in mouse peripheral tissues. Proceedings of the National
Academy of Sciences. 2004; 101: 5339‒5346.
Young M., The molecular control of circadian behavioral rhythms and their entrainment in
drosophila. Annual Review of Biochemistry. 1998; 67: 135‒152.
Young M., Wie die innere Uhr tickt. Spektrum der Wissenschaft. 2000; 6: 74‒77.
Yount L., Memory (San Diego, Cal.: Lucent Books, 1996).
Zahrt J. et al., Supranormal stimulation of D1 dopamine receptors in the rodent prefrontal cortex
impairs spatial working memory performance. Journal of Neuroscience. 1997; 17: 8528‒8535.
Zulley J. & Knab B., Unsere Innere Uhr (Freiburg: Herder, 2000).

Благодарности

Выражаю искреннюю благодарность исследователям, которые
потратили время на беседы со мной (зачастую весьма длительные):
Михаэлю Колла, Флориану Коулмасу, Гереону Финку, Бёркхарту
Фишеру, Крису Фриту, Патрику Хаггарду, Ульрике Хеллерт, Эрленду
Хольцу, Михаэлю Хуссу, Эрику Канделю, Нилли Лави, Хансу
Марковичу, Майклу Познеру, Томасу Раммсэйру, Герайнту Рису, Тиллю
Реннебергу, Рольфу Ульриху, Винсенту Уолшу, Фридриху Вилькенингу
и Юргену Цуллейю. Я особенно благодарен неврологу Фердинанду
Бинкофски и физику Герберту Вагнеру. Каждый из них прочел мою
рукопись и дополнил ее в своей профессиональной области.
Разумеется, все ошибки в тексте мои.
Спасибо близким (или не очень близким) мне людям, которые
подробно рассказали о своих опытах со временем. За доверие, которое
эти люди оказали, поделившись личными впечатлениями и взглядами,
я благодарю Штефана Бауэра, Кирстен Бродде, Беате Лакотту, Карин
Лойшнер, Дорле и Фрица Кляйн, Электру Ригос и Уолтера Шелса.
Дэвид Сираноски и, главным образом, Кристоф Нейдхарт со своей
семьей чудесно приняли меня в Токио.
Штефан Никельс как исследователь оказал мне большую помощь
уже во второй книге. Не менее полезной была для меня помощь
Моники Кляйн в поиске литературы и выявлении ошибок.
Штефану Бауэру, Томасу де Падове, Вольфгангу Шнайдеру и
Диане Штюбс я благодарен за ценную критику моих предыдущих
версий рукописи.
Очень приятным было сотрудничество с издательством. Среди тех,
кто с большим энтузиазмом работал над моей книгой, хочу назвать
своего редактора Петера Зиллема, работа с которым принесла мне
большую радость, Хайди Борхау, которая с великим вниманием
отнеслась к работе с прессой и Йорга Бонга, который с самого начала

делал все необходимое для достижения успеха. Мой агент Маттиас
Ландвер также с глубоким пониманием отнесся к этому проекту.
Моя жена и коллега Александра Ригос внесла в эту книгу столько
идей, критических замечаний и улучшений, что ее уже давно можно
назвать моим соавтором. Посвящаю книгу ей — в память о том, как мы
замечательно провели время вместе.

Полка наPROтив
t.me/polkanaprotiv

Вы автор?
Готовы поделиться своим опытом и экспертизой
Мы поможем вам написать книгу с нуля или
отредактировать рукопись
Профессионально издадим и будем сопровождать на всех
этапах работы
Альпина PRO — входит в издательскую группу «Альпина».
Наше издательство стремится распространять знания,
помогающие человеку развиваться и менять мир к лучшему.
Взяв лучшее из традиционного издательского процесса и
привнеся в него современные технологии, издательство
Альпина PRO более 10 лет специализируется на издании

бизнес-литературы. Помогает авторам и компаниям делиться
опытом, обучать сотрудников и развивать индустрию.
Используя бутиковый подход к созданию авторского контента
в формате 360 градусов, издательство издает и продвигает
книги, написанные профессионалами для профессионалов.

Контакты: +7 (931) 009-41-95
Почта: marketingpro@alpina.ru

Примечания

1. Núñez и Sweetser, 2001.
2. Oates, 1986.
3. Siffre, 1963.
4. Dunlap, Loros и DeCoursey, 2004.
5. Whitrow, 1991.
6. Young, 2000; Dunlap, 1999; Young, 1998.
7. Dunlap, Loros и DeCoursey, 2004.
8. Yoo и др., 2004.
9. Zulley и Knab, 2000.
10. Dunlap, Loros и DeCoursey, 2004.
11. Welsh и др., 1995.
12. Feldman, 1967.
13. См. Roenneberg и Merrow, 2003.
14. Цитата из Martin, 2002.
15. Roenneberg и др., 2003; Martin, 2002; Dunlap, Loros и DeCoursey, 2004.
16. Archer, 2003; Katzenberg, 1998.
17. Folkard, 1990.
18. Smoelnsky и Lamberg, 2002.
19. Zulley и Knab, 2000.
20. Folkard, 1977.
21. Lyons и др., 2005.
22. Palmer и др., 1982.
23. Smolensky и Lamberg, 2000.
24. Abbott, 2003.
25. Smolensky и Lamberg, 2000; Carskadon и др., 1998.
26. Abbott, 2003.
27. Dunlap и др., 2004.
28. Wirz-Justice и др., 2005.
29. Pepper, 2004.
30. Mach, 1865.
31. Vierordt, 1868.
32. Draaisma, 2004.
33. См. Rubia и Smith, 2004, и цитируемую там литературу; Malapani и др., 1998.
34. См. Coull и др., 2004, а также Rubia и Smith, 2004, и цитируемую там литературу.
35. Buonomano и Karmarkar, 2002.
36. Ivry и Spencer, 2004; Lewis и Walsh, 2002; Gibbon и др., 1997.
37. Matell и Meck, 2000.
38. Hooper, 1998.
39. Rammsayer и Lima, 1991.

40. Rao и др., 2001.
41. Lewis, 2002; Fuster, 1973.
42. Binkofski и Block, 1996.
43. James, 1993.
44. Grüsser, 1986.
45. Buckhout, 1977.
46. Loftus и др., 1987.
47. Coull и др., 2004.
48. Gruber и Block, 2003; см. также Botella и др., 2001.
49. Mandela, 1997.
50. Leibold и van Hemmen, 2002; Joris и др., 1998.
51. Fraisse, 1974.
52. Eagleman и Holcombe, 2002.
53. Libet, 1999.
54. Eagleman, 2004; Lau и др., 2004; Haggard и др., 2002.
55. См., например, Gruber и др., 2000, и цитируемую там литературу.
56. Della Sala и Logie, 1993.
57. James, 1993.
58. Giambra, 1995.
59. Schooler и др., 2004.
60. Hurlburt, 1990.
61. Fan и др., 2005.
62. Rees, Frith и Lavie, 1997.
63. Klein, 2002.
64. Hilts, 1996. Обзор важнейших научно-исследовательских работ см. Corkin, 2002.
65. Milner, 1966.
66. Richards, 1973.
67. Sebald, С. 200.
68. McClelland и др., 1995.
69. Damasio, 1995.
70. См., например, Fujii и др., 2002, и цитируемую там литературу.
71. Neisser, 1967.
72. Rosenbaum и др., 2005; Tulving, 2002.
73. Wagenaar, 1986.
74. Для расширения кругозора см. Lepage и др., 1998, а также Lytton и Lipton, 1999.
75. См., например, LeDoux, 1998.
76. Schacter, 1999.
77. Lewis и Critchley, 2003.
78. LeDoux, 1998.
79. Squire, 1992; Mackinnon и Squire, 1989.
80. Schacter, 1999.
81. Block, 1982.
82. Hannon und Trehub, 2005.
83. Phillips-Silver и Trainor, 2005.
84. Eliot, 2001.
85. Friedman, 1990.
86. Gogtay и др., 2004; Levine, 2004, и цитируемая там литература.
87. McClelland и др., 1995.
88. См. Draaisma, 2004, и цитируемую там литературу.
89. Nichelli, 1993, и цитируемая там литература.

90. Piaget, 1955.
91. О развитии мозга в период полового созревания: Gogtay и др., 2004; Thompson и др.,
2005; Paus и др., 1999.
92. Schacter, 1999.
93. Для лучшего понимания см. Whalley и др., 2004.
94. Hultsch и др., 1999.
95. См., например, Richards и др., 2003, и цитируемую там литературу.
96. Fortes, 1970.
97. Репрезентативный опрос Forsa по заказу журнала Stern, апрель 2005.
98. U. S. General Social Survey, http://www.icpsr.umich.edu:8080/GSS/rnd1998/merged/cdbk/rus
hed.htm,также см. Robinson и Godbey, 1996.
99. Опросы 2002 года Социоэкономической исследовательской группы (по Хамермешу).
100. Исследование Нюрнбергского общества анализа потребления.
101. Seifert, 1988.
102. Whitrow, 1991.
103. Weber, 1993.
104. Raybeck, 1992.
105. Levine, 1998.
106. O'Malley, 1990.
107. Lamprecht, 1912.
108. Coulmas, 2000.
109. Levine, 1998.
110. Kelly, 1998.
111. Schulze, 1992.
112. New York Times, приложение к Sueddeutsche Zeitung от 05.12.2005.
113. Helprin, 1996.
114. Gonzales и Mark, 2004.
115. Weber, 1993.
116. Levine, 1998.
117. Hinz, 2000; King, 1986; Bost, 1984; Macan, 1994.
118. Macan, 1996; Kaufman-Scarborough и Lindquist, 2003; также Macan, 1994; Slaven и
Totterdell, 1993.
119. Kaufman-Scarborough и Lindquist, 2003.
120. Jiang, 2004; Jiang, Saxe и Kanwisher, 2004; также см. Adcock и др., 2000.
121. Gibbs, 2005.
122. Douglas и др., 2005.
123. Gogtay и др., 2004.
124. Klingberg и др., 2005.
125. Olesen, Westerbeg и Klingberg, 2004.
126. Safren и др., 2005, и цитируемая там литература.
127. Friedman и Rosenman, 1959.
128. Sapolsky, 1998.
129. Arnsten, 1999.
130. Sapolsky, 1998.
131. Marmot и др., 1991 и 1997.
132. См. Sapolsky, 1998, и цитируемую там литературу.
133. См., например, Rennecker и Godwin, 2005, и цитируемую там литературу.
134. Chandola, Kuper и др., 2004.
135. Hamermesh и Lee, 2003.
136. Holz, 2002.

137. Опрос Кельнского института по изучению социальных возможностей, 2003.
138. Hellert, 2001.
139. Hochschild, 2002.
140. Письмо читателя в номере от 30 июля 2005 года.
141. Freeman и Edwards, 1998.
142. Damasio, 1995.
143. Toplak и др., 2005.
144. Douglas и Parry, 1994; Douglas и Parry, 1983; Barkley, 1997.
145. Hamermesh и Lee, 2003.
146. de Grazia, 1962.
147. Unruh, 1995.
148. Эйнштейн, Бессо: письма, Париж, 1979.
149. Wittman и др., 2006.
150. de Grazia, 1962.

[1] Однако период внутренних часов, более продолжительный по
сравнению с движением cолнца, сам по себе не может объяснить
провал в 25 дней, который испытал Сифр в своей пещере. Сюда же
относятся медленные реакции мозга, которые мы тоже ежедневно
испытываем. Проснувшись, мы не вскакиваем сразу, а когда устаем, не
отправляемся в ту же секунду в постель. То есть мы следуем ритму
внутренних часов с некоторым опозданием. — Здесь и далее прим.
авт., если не указано иное.
[2] Существуют свидетельства того, что при увеличенном суточном
ритме (например, в лаборатории сна) субъективное ощущение часа
укорачивается. Кажется, как будто время начинает лететь. Но его
оценка при этом не меняется (см. Aschoff, 1995, Nichelli, 1993).
[3] Но когда проходит десять минут, пациенты оценивают этот
промежуток времени так же, как и до болезни. Еще у них работает
синхронизация движений: такие пациенты без проблем играют в
теннис. Соответственно, супрахиазматическое ядро ответственно
исключительно за распорядок дня. Очевидно, что у нас в голове
гораздо больше часовых механизмов — как для более коротких, так и
для более длительных промежутков времени.
[4] Такое действие производит даже свет от свечи. Предположение,
что только яркий дневной свет может запустить внутренние часы,
пересмотрено и опровергнуто в ходе экспериментов. См. Dunlap, Loros
и DeCoursey, 2004.
[5] С внутренними часами связаны не только классическое
нарушение обмена веществ и психические заболевания, но также
зависимости и лишний вес. См. McClung и др., 2005, Turek и др., 2005.

[6] Цитата: статистика федерального ведомства.
[7] Элемент тренировочного процесса в боевых искусствах,
направленный на изучение и освоение технических элементов без
реального противника. — Прим. пер.
[8] За это отвечают так называемые зеркальные нейроны лобной
доли головного мозга. Серые клетки срабатывают и тогда, когда
животное совершает движение и когда оно просто наблюдает. Rizzolatti
и др., 1996.
[9] Пер. А. Михаиляна. — Прим. пер.
[10] В мировом прокате известен под названием «Веревка». —
Прим. пер.
[11] Согласно закону Вебера о чувстве времени, ошибка
распознавания длительности времени растет пропорционально
заданной длительности. В индивидуальном порядке она варьируется
между двумя и пятью процентами. Это соотношение подходит для
промежутков приблизительно от 3 до 50 секунд.
[12] Фердинанд Бинкофски, личное сообщение. См. также Ebert и
др., 2002. Простой опыт на себе. Уединитесь с другом в тихом месте.
Закройте глаза, чтобы вы не могли ориентироваться на окружающую
обстановку. Вдохните глубоко и спокойно и приготовьтесь посидеть
две минуты. Пусть ваш друг контролирует время по часам. Немного
полежите, затем повторите упражнение, часто дыша. Ваш друг
наверняка обратит внимание, что оба раза вы закончили гораздо
раньше. Это нормально: мы переоцениваем количество минут, когда
отсутствует внешняя отправная точка. Но самое главное — второй раз
будет еще короче первого. Вместе с дыханием внутреннее время
ускоряется.

[13] http://www.dartmouth.edu/~psych/people/faculty/tse/timedemo.ht
ml. Результаты контролируемой серии испытаний можно прочесть у
Tse, 2004.
[14] Психологи в первом случае говорят о перспективной оценке
(когда сигналы времени имеют особое значение), а во втором — о
ретроспективной оценке (когда сигналы времени не принимаются во
внимание).
[15] Специалистам в области психофармакологии: этот эффект не
может быть объяснен допаминергическим действием кофеина. Ведь,
будучи агонистом дофамина, кофеин должен был бы ускорять любой
внутренний ритм. Внешнее время на фоне этого казалось бы
замедленным. Однако в эксперименте наблюдается противоположное.
[16] Фактически это эффект измененного внимания. См. также
Frankenhauser, 1959.
[17] Пер. М. Лозинского (1933 г.).
[18] Высказывание принадлежит Отцу Церкви Аврелию Августину,
который, в свою очередь, ссылается на отрывок из Первого послания к
Коринфянам. См. Pabst, 1997.
[19] Когда звук достигает правого уха, он переходит в
электрический импульс и одновременно отправляется в затылочную
часть по нескольким линиям разной длины. То же самое происходит с
левым ухом. Длина линий уравнивает разницу во времени между
правым и левым ухом. Если звук справа был услышан раньше, чем
слева, сигнал справа должен пройти по более длинной линии, чтобы
они попали в затылочную часть одновременно с сигналом слева.
Специальные нейроны в так называемом ромбовидном мозге
реагируют на синхронный прием. Они закрепляют две линии — одну

длиннее, другую короче — и делают так, чтобы импульс пришел
одновременно. Из этого мозг делает вывод, насколько велика была
разница во времени.
[20] Но если мы одновременно слышим другой звук, нам
понадобится промежуток в пять сотых секунды.
[21] Еще одна манипуляция настоящего — так называемое мигание
внимания, теневой период сознания, когда разум не способен
воспринимать все временные отрезки. Моментальные снимки
реальности, которые мы постоянно делаем, отделены коротким
теневым периодом. Очевидно, после получения обобщенных данных
мозгу нужна небольшая пауза, чтобы снова обрести восприимчивость.
Поэтому, когда мы получаем стимул, внимание отключается и на
несколько мгновений мы буквально лишаемся слуха и зрения —
сознание как будто должно снова очиститься. (Об акустическом
«мигании внимания» см. Marois и др., 2000). При этом сигналы от глаз
и ушей свободно поступают в мозг, что доказывают мозговые волны и
компьютерная томография. Тем не менее новая информация в сознание
не поступает. Находясь в теневом периоде, мы как будто не видим
картинок, не слышим звуков. Это загадочное состояние длится до
половины секунды. При этом нет никаких шансов, что мы когданибудь заметим это. Наше сознание склеивает кадры до и после без
единого шва. А то, что пропустили, мы уже никогда не узнаем. Sergent
и др., 2005, Luck и др., 1996.
[22] К таким центрам в головном мозге относится, например,
дорсомедиальная префронтальная кора головного мозга. Gunsnard и
Raichle, 2001; Frith и Frith, 1999.
[23] Для раздражителей, которые могут представлять опасность, в
мозге существует своего рода экспресс-путь. Когда в нашем поле
зрения появляется хотя бы один подозрительный объект, эта схема
заставляет внимание сразу переключаться на него. На это реагирует

ядро, называемое миндалиной, в глубине височной доли головного
мозга — причем еще до того, как мы осознанно что-то заметим.
Миндалина отвечает за такие эмоции, как страх или агрессия. Эти
процессы подробно описаны в выдающейся книге Джозефа Леду
«Паутина чувств». На раздражители, которые обещают награду,
реакция иная. Здесь вступает в действие так называемая система
вознаграждений, функции которой я подробно проанализировал в
своей книге «Формула счастья».
[24] Пер. А. Скидана (2001).
[25] Здесь нет никакого противоречия с высказыванием,
встреченным в главе 5, согласно которому воспоминание блекнет в
рабочей памяти через три секунды. Если раздражитель остается
важным, его можно сохранить в рабочей памяти, обновляя
воспоминания сколь угодно часто, например, повторяя информацию
снова и снова. На это способен и Г. М. Но поскольку рабочая память
очень ограничена по объему, как правило, через 20 секунд в нее
поступает следующая информация.
[26] О нейробиологических основах «чувства, что ты что-то
знаешь» см. Miyashita, 2004.
[27] Этот механизм ярко проявляется, если проанализировать
способность шахматных гроссмейстеров запоминать комбинации.
Мастера шахмат могут без устали запоминать сложные комбинации со
множеством фигур — но только в том случае, если они действительно
могут возникнуть в игре. Но если показать им произвольное
размещение фигурок на доске, то их возможность запоминать будет
такой же плохой, как у дилетантов. Гроссмейстеры способны
запоминать сложные ситуации в игре, потому что научились их
кодировать. См. Squire и Kandel, 1999.

[28] Пер. М. Кореневой.
[29] Этот процесс называется долгосрочное потенцирование.
Подробнее см. Squire и Kandel, 1999.
[30] Эти эксперименты проводил мюнхенский исследователь мозга
Тобиас Бонхёффер. Они описаны в моей книге «Формула счастья».
[31] Пер. А. Смирновой.
[32] Можно ли это объяснить тем, что мозг, занятый вопросом
«когда?», просто не может начать все сначала? Можно только
предположить, что мы запоминаем если не данные, то, как минимум,
последовательность наших переживаний. Вероятно, каждое
воспоминание связано с некими ориентирами, которые, проходя через
наше прошлое, передают нам опыт непосредственно до и после. Но в
этом случае нам должно быть легко расположить знакомые
переживания в хронологическом порядке без подсказок. Спустя годы
после поездки в чужой город мы могли бы сказать, в какой
последовательности и какие достопримечательности мы увидели?
Соответствует ли это истине? В дополнение к многочисленным
экспериментам, свидетельствующим о противном, Вагенаар и здесь
приводит убедительный результат. За 157 дней вместо одного он
записал два события, которые ему показались особенно
запоминающимися. Затем он сделал пометку, что к этому дню
относится еще одно записанное воспоминание. Глядя на карточку, он
попытался вспомнить другие события этого дня. Ему удалось это 22
раза за 314 попыток. Из них 20 были о событиях, которые происходили
в одном и том же месте. Он смог вспомнить только два события — изза их близости во времени. При таком низком уровне успеха, скорее
всего, это была чистая удача.
Очевидно, мозг сохраняет временную связь прежде всего тогда,
когда два события связаны друг с другом. С другой стороны, если
утром у нас было одно переживание, а вечером другое и между ними

отсутствовала какая-либо внутренняя связь, временная близость не
сыграет для нас особой роли. Хотя на следующий день мы еще
помним, что случилось вчера, вскоре хронологическая информация
рассеется. Мы можем восстановить события прошлой недели по дням,
ведь у нас в памяти живо еще столько деталей, что из них легко
составить правильную последовательность. Но именно эти детали
помогают нам вспомнить, произошло событие в понедельник или во
вторник.
[33] Даже анатомически память и восприятие неотделимы друг от
друга, поскольку отдельные воспоминания записываются именно в тех
системах мозга, которые служат и для восприятия настоящего. Образы
памяти записываются зрительной корой головной мозга, которая
отвечает за обработку сигналов, поступающих от глаз. В свою очередь,
звуки происходящего записываются в зонах, которые отвечают за
слуховые впечатления. А чувственные воспоминания связаны с
центрами, вызывающими эмоции.
[34] Ochsner и др., 2004. В таком отношении к прошлому ученый
видит ключ к душевному здоровью. Люди со стабильной психикой
способны истолковывать свою историю так, чтобы они могли с ней
жить, не теряя связи с реальностью. Те, кто, напротив, страдает от
депрессий, слишком зациклены на своем негативном опыте. В таком
случае не только настроение падает еще больше, прошлое в целом
наполняется неприятными эмоциями. В поведенческой терапии учат
разрывать этот заколдованный круг. См. Ochsner, 2005.
[35] Пер. Н. Федоровой. Nooteboom, 1985.
[36] Пер. В. Куреллы, В. Станевич.
[37] Пер. Валентины Куреллы, Веры Станевич.

[38] Подобный феномен мы часто переживаем, когда вспоминаем
сны. В ретроспективе они кажутся нам долгими из-за их красочности.
Однако исследования в сомнологических лабораториях показали, что
сцены, длительность которых мы оцениваем в минутах, в фазе сна
занимают всего несколько секунд.
[39] «В поисках утраченного времени», том 7. Обретенное время
(пер. А. Смирновой).
[40] Пер. А. Смирновой.
[41] Это можно было проверить, давая ребенку послушать
последовательность звуков, пока он не потеряет к ней интерес, что, в
свою очередь, можно заметить, когда взгляд малыша меняет
направление. Потом ему дают послушать другую последовательность.
Когда интерес ребенка снова пробуждается, он очевидно замечает
разницу. См. Friedman, 1990.
[42] Тренировки способны улучшить это умение. См. Friedman,
1990.
[43] Поскольку мы не ощущаем, как меняется наш собственный
масштаб времени, мы приписываем это изменению внешнего мира:
кажется, он растет. В качестве доказательства обычно приводят
эксперименты, в которых человек должен повторить заранее
определенные временные интервалы. Пожилые люди, как правило,
воспроизводили более короткие материалы, чем молодежь (см. Coelho,
и др. 2004; Block и др., 1998).
И все же это объяснение терпит фиаско. Предположим, у нас в
голове работает счетчик минут и секунд. Если бы он начал отставать,
отображаемая продолжительность все равно не изменилась бы.
Например, когда мы останавливаем часы, которые тикают слишком
медленно, то отсчитаем лишь семь секунд вместо десяти. Поскольку

часы отстают, эти субъективные семь секунд на самом деле
приравниваются к десяти, мы правильно указали длительность.
Получается, отстающий счетчик не может быть виноват в кажущемся
сокращении прошлого.
Даже таймер дневного времени — единственные физиологические
часы, которые несомненно существуют, — тоже не может решить эту
головоломку. Дело в том, что эти внутренние часы абсолютно точно не
замедляются, а наоборот, в преклонном возрасте спешат. Кстати,
именно поэтому большинство пожилых людей становятся
жаворонками. Но никто не имеет в виду минуты, часы и дни, когда
говорят, что с годами время начинает лететь. Поскольку восприятие
небольших временных отрезков почти не меняется. Имеются в виду
отрезки гораздо крупнее — недели, месяцы или даже годы, — которые
в ретроспективе как будто исчезают.
[44] Пер. В. Станевич.
[45] Пер. А. Ерховой.
[46] Письмо датировано 6 июня. В оригинале вместо слова
«облегчение» используется слово «фасилитация», которое ныне не
используется (в данном значении. — Прим. пер.).
[47] В более старом исследовании речь идет об анализе социолога
Манфреда Гархаммера (см. Garhammer, 1999). Более новые
исследования, проведенные в 2002 году, охватывают опросы 2002 года,
проведенные социоэкономической группой Немецкого института
экономических исследований (Социоэкономическая исследовательская
группа; по Хамермешу, 2004).
[48] Был задан вопрос, приходилось ли сотрудникам минимум
четверть своего рабочего времени трудиться в высоком темпе и
испытывать стресс из-за того, что нужно успеть вовремя. Источник:

Европейский фонд улучшения условий жизни и труда; первый и
третий опрос об условиях труда. Аннотация https://www.eurofound.euro
pa.eu/system/files/2019-04/ef00128en.pdf.
[49] Пер. А. Ерховой.
[50] Пер. Н. Ман.
[51] Например, термин «час» в среднефранцузском языке появился
только после 1400 года в сегодняшнем значении продолжительности
времени. До тех пор слово heure в обиходе обозначало просто «время».
См. Glasser, 1936.
[52] Пер. А. Франковского.
[53] Пер. А. Франковского.
[54] Официальный бюллетень Министерства культуры и спорта
земли Баден-Вюртемберг от 21 февраля 1994 года.
[55] Экспериментально доказано Callejas, Lupiáñez и Tudela, 2004.
См. также Posner, 1994.
[56] Это происходит, с одной стороны, из-за изменения ритма сна, а
с другой стороны, из-за того что симптомы становятся более
заметными, когда отсутствует привычное отвлечение внимания. Torelli
и др., 1999.
[57] Пер. А. Ерховой.

[58] Пер. С. Ошерова.
[59] Внесен Минюстом России в реестр иностранных агентов.
[60] См., например, Meyer и др., 1998. Распространенный в
настоящее время метод психологического тестирования («тест
прокладывания пути, форма B») также показывает, что оба результата
в условиях многозадачности свидетельствуют о замедленной реакции
и большем количестве ошибок. Этот тест определяет скорость
обработки данных в мозге.
[61] При определенных условиях мы можем осознанно
воспринимать два дела одновременно, однако мы никогда не сможем
одновременно принять два осознанных решения — какими бы
простыми они ни были. См.: Pashler, 1994. О так называемой
«автоматизированной многозадачности см.: B. Schumacher и др., 2001.
[62] Vogel и др. в 2005 году наглядно продемонстрировали,
насколько важным для многих задач является механизм фильтрации
для контроля внимания и работоспособности.
[63] Эту взаимосвязь я подробно описал в книге «Формула
счастья».
[64] Структуры головного мозга пациентов, страдающих
нарушением внимания, отличаются от нормы, что можно определить с
помощью
визуализации
(например,
позитронно-эмиссионной
томографией или МРТ). См. Barkley, 1998.
[65] Например, ген DAT1 определяет точную форму молекулытранспортера дофамина. См. Rueda и др. и цитируемую там
литературу.

[66] Контрольная группа детей, которым разрешили смотреть
видео, пока остальные на экране спасали овец, доказывает, что
прогрессу детей послужили именно игры Познера. В контрольной
группе различий между «до» и «после» гораздо меньше. См. Rueda и
др., 2005.
[67] Я подробно описал это в книге «Формула счастья».
[68] Исследования проводились на пациентах с обсессивнокомпульсивным расстройством и депрессией (Baxter и др., 1992, Brody
и др., 2001). В случае с нарушением внимания соответствующие
исследования только начинаются.
[69] Средние показатели по данным опроса мужчин 18–65 лет
Федерального статистического управления Висбадена 2001–2002
годов.
[70] Кардиологи сделали выводы на основании показаний 83
пациентов исключительно мужского пола, которых они сами частично
определили к «типу А». Полученные результаты сравнили с
результатами другой группы мужчин, которых Фридман и Розенман
отобрали для «типа B». По субъективной оценке это были невероятно
спокойные люди. И, наконец, для сравнения (довольно необычного)
привлекли еще одну группу людей — слепых безработных («тип С»).
Данные групп отличались. Для «типа А» был характерен самый
высокий уровень холестерина. Отсюда ученые заключили, что
беспокойные люди особенно подвержены риску сердечного приступа.
Чтобы подтвердить свои высказывания, Фридман и Розенман
должны были показать, насколько состояние здоровья людей с
определенной склонностью — например, к суете — отличается от
состояния людей, у которых этой склонности нет, хотя в остальном они
живут в абсолютно таких же условиях. Диагностических критериев
наличия сердечных заболеваний было недостаточно. На самом деле
среди пациентов «типа А» было на треть больше курильщиков, чем в

«типе В». И самое главное, курильщики «типа А» чадили в день более
чем в два раза больше — на одну пачку. Одного этого было бы более
чем достаточно, чтобы объяснить различия, — вообще удивительно,
что показатели холестерина у курильщиков «типа А» оказались
ненамного хуже.
[71] Zahrt и др., 1997, Arnsten, 1997, Arnsten и Goldman-Rakic, 1990.
Это открытие противоречит знаменитому «закону» психологии,
установленному американскими учеными-бихевиористами Йерксом и
Додсоном в 1908 году. Согласно ему, с увеличением стресса
способность к обучению — и, как многие утверждали, общая
продуктивность — резко возрастает, а потом снова снижается с еще
большим количеством стресса. Это соотношение, графически
выглядящее как кривая из перевернутой «U», встречается почти в
каждом учебнике по психологии и выглядит убедительно. Однако
«закон» Йеркса–Додсона так и не был доказан. (Хороший обзор на эту
тему см. Teigen, 1994). Перевернутая кривая безусловно оправдана
только в том случае, если производительность мозга снижается, когда
дофаминергическая
система
недостаточно
или
чрезмерно
стимулирована (Zahrt и др., 1997). Но, конечно, это не означает, что
стресс является подходящим параметром для того, чтобы довести
дофаминергическую
систему
до
уровня,
соответствующего
оптимальной работоспособности. Перевернутая U-образная кривая
достоверна только в том случае, если показать ее в очень большом
масштабе. Наивысшая точка производительности должна находиться
где-то между глубоким расслаблением во время сна и максимальным
уровнем стресса. Но это упрощенное высказывание.
[72] Этот метод известен даже «боссам» в стае бабуинов.
Исследователь стресса Сапольски заметил, находясь в Серенгети:
самец с высоким социальным статусом может указать другому, когда
ему позволено пить. Если альфа-самец приближается к водопою, более
слабый должен отбежать. И хотя неудачники не чувствуют себя
обделенными, поскольку в Серенгети достаточно воды и еды для всех,
они тем не менее сильно страдают от своего положения. Их состояние
здоровья гораздо хуже, чем у лидеров группы. Чем бабуин ниже в

иерархии, тем больше гормона стресса циркулирует в его крови, тем
чаще такие, как он, болеют и, соответственно, умирают (Sapolsky,
2000; Sapolsky, 1998; Sapolsky, 1993).
[73] Мужчины больше женщин обращают внимание на иерархию,
борются с ее порядками и, соответственно, больше страдают, когда
проигрывают битву за статус. Исследование поведения других видов
обезьян подтверждает не только этот вывод, но и то, что подчинение
является огромным стрессом, особенно для самцов. Но, в отличие от
обезьян, человек может принадлежать к более чем одной иерархии.
Так, мелкий служащий, который вынужден горбатиться на своем
предприятии, в свободное время может пользоваться большим
уважением как председатель спортивного клуба. См. также Sapolsky,
2003.
[74] Можно предположить, что в Финляндии, как правило, менее
распространены психические заболевания, и поэтому родители
страдают от них меньше, чем где-либо еще. Однако точный
статистический анализ показывает, что это объяснение неверно. См.
Chandola и др., 2003.
[75] За исключением сотрудников малых предприятий, где работает
менее 15 человек.
[76] Здесь я употребляю общепринятый термин. В книге «Формула
счастья» я рассуждал о том, что эту систему правильнее называть
системой ожидания, поскольку она обрабатывает информацию об
ожидании вознаграждения, а не о самом вознаграждении.
[77] Поразительный пример этого эффекта описали австрийские
социологи Мария Яхода и Пол Лазарсфельд в городе Мариенталь. Во
время экономического кризиса 1929 года крупный местный
работодатель, текстильная фабрика, развалилась. Яхода и Лазарсфельд

показали, как безработные Мариенталя потеряли не только доход, но и
чувство времени. Ученые отметили скорость передвижения этих
людей по главной улице города. Скорость ходьбы безработных
составляла менее трех километров в час: то есть они плелись даже не в
половину, а еще дольше, чем целенаправленно шагающий пешеход.
Бывало, что они просто останавливались и смотрели в небо. В
журналах учета времени, составленных по просьбе ученых, они
оставляли такие записи: «16–17 часов: ушел за молоком. 17–18 часов:
шел домой из парка». То есть человек потратил два часа на дорогу в
пару сотен метров.
Исследователи пришли к неутешительному выводу: «Все, кто
знает, с каким упорством рабочие борются за увеличение свободного
времени с момента основания профсоюзов, может подумать, что,
несмотря на все страдания безработицы, неограниченное свободное
время для человека все-таки является преимуществом. Но при
ближайшем рассмотрении это свободное время оказывается
трагическим подарком. Безработные, которым больше некуда
торопиться, больше ничего не предпринимают и мало-помалу
скатываются <...> в беспечность и пустоту». См. Jahoda, Lazarsfeld и
Zeisel, 1975.
[78] Речь идет об опросе Социоэкономической исследовательской
группы (SOEP), который Немецкий институт экономических
исследований ежегодного проводит среди 24 000 человек.
[79] В группе безработных женщин из 3% семей с самыми
высокими доходами по стране 19% жалуются на частую или
постоянную нехватку времени. Соответствующий средний показатель
среди всех домохозяек составляет 14%. 39% самых богатых
домохозяев считают себя счастливыми, не испытывая или практически
не испытывая нехватку времени. В среднем этот показатель составляет
49%. См. Hamermesh и Lee, 2003.
[80] Нейробиологию человеческой ненасытности можно изучить в
моей книге «Формула счастья».

[81] Перевод А. Ерховой.
[82] Пер. А. Крылова.
[83] Пер. А. Крылова.
[84] Историческое название математического анализа. — Прим.
пер.
[85] Точный коэффициент, на который растягивается время, равен
1,8. Он рассчитывается по формуле 1/ 1−v2/c2, где v — скорость полета
ракеты, а c — скорость света.
[86] В лучшем случае мы можем разрешить разницу во времени с
точностью до одной сотой рассматриваемой продолжительности.
Таким образом, в случае длительности в одну секунду мы обнаружим
разницу во времени в одну сотую секунды. Необходимая скорость
движения затем определяется по формуле, приведенной в сноске
выше.
[87] Тем не менее в физике частиц существуют процессы под
влиянием так называемого слабого взаимодействия, при котором для
сохранения динамики должны быть зеркально отражены время, заряд
и пространство. Это СРТ-инвариантность. Как оказалось, это
исключение из правила единственной временной симметрии
справедливо только для нескольких процессов с довольно
экзотичными частицами — К- и В-мезонами. Данные частицы не
встречаются в дикой природе. Их с трудом создают в ускорителях
частиц, и время их жизни составляет менее одной миллионной доли
секунды. Поэтому есть масса оснований полагать, что это исключение
не имеет никакого отношения к направлению времени в повседневных
физических процессах.

[88] Для специалистов: если точнее, то «почти всегда». Колебания в
системе могут временно снизить энтропию. Однако в долгосрочной
перспективе они не играют никакой роли.

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Сергей Турко
Руководитель проекта: Елена Кунина
Арт-директор: Юрий Буга
Дизайн обложки: Алина Шевкопляс
Корректоры: Мария Стимбирис, Анна Кондратова
Компьютерная верстка: Павел Кондратович
© Stefan Klein, 2006. First published in Germany by S. Fisher Verlag
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина
Паблишер», 2026
© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2026
Кляйн Ш.
Чувство времени: Почему ожидание тянется, а счастье мчится /
Штефан Кляйн; Пер. с нем. — М.: Альпина Паблишер, 2026.
ISBN 978-5-0063-1271-5