В основе людоедской идеологии украинского нацизма - чузстзо
собственной неполноценности Пытаясь хоть как-то скрыть
горькую правду об извечной несостоятельности своего
недо-государства, бандеровцы подменяют реальное прошлое
бредовыми мифами

Эта книга не оставляет камня на камне от заведомой лжи,
восстанавливая подлинную историю Украинской трагедии Это
историческое расследование показывает пак раз за разом
украинская псевдо-«элита» приводила свой народ к национальной
катастрофе хаосу анархии разрухе - к тому кошмару, что
зовется Руиной Этот бестселлер - пощечина Киевской хунте,
которая вновь превращает Мален»: сию в Руину, отплясы.?.л гопак
на крови
Uh
£05

ЛЕВ
ВЕРШИНИН
(он же PUTNIK1)

вечная Руина

Гопак на крови

ВЕРШИЩЦ

(ОН же PUTNIK1)

Москва

2014
УДК 94
ББК63.3

В 37

Оформление серии А. Саукова

Фотография на 4-й сторонке обложки:
Андрей Стенин / РИА Новости

Вершинин, Лев Рэмович.

В 37 Украина - вечная Руина / Лев Вершинин. - Москва :
Яуза-пресс, 2014. - 320 с. - (Информационная война).

ISBN 978-5-9955-0726-0

В основе людоедской идеологии украинского нацизма - чувство соб-
ственной неполноценности. Пытаясь хоть как-то скрыть горькую правду об
извечной несостоятельности своего недо-государства, бандеровцы подме-
няют реальное прошлое бредовыми мифами.

Эта книга не оставляет камня на камне от заведомой лиси, восстанав-
ливая подлинную историю Украинской трагедии. Это историческое рассле-
дование показывает, как раз за разом украинская псевдо-«элита» приводила
свой народ к национальной катастрофе, хаосу, анархии, разрухе - к тому
кошмару, что зовется Руиной. Этот бестселлер - пощечина Киевской хунте,
которая вновь превращает Малороссию в Руину, отплясывая гопак иа крови.

удкм

ББК63.3

ISBN 978-5-9955-0726-0

О Вершинин Л., 2014

© ООО «Издательство «Яуза-пресс», 2014
Глава I
МАЛАЯ ЗЕМЛЯ

Целима

Начнем с азов. Богатые и процветающие, хотя и посто-
янно разоряемые своими же родимыми Рюриковичами,
оспаривавшими друг у дружки право на великий Киев-
ский стол и прочие вкусности, земли южнорусских кня-
жеств после прихода татар стали Диким полем. Не пусты-
ней, поскольку, хотя города и лежали в руинах, какое-то
все же население имелось: туда-сюда бродили кочевни-
ки, кое-где, в самых укромных лощинках, ютились осо-
бо склонные к экстремальным условиям существования
хлеборобы. Считалось даже, по крайней мере de jure, что
на территории эти распространяется власть сидевшего
в Сарае Берке-хана, но по факту, повторяю, — Дикое поле.
И только. В первой половине XIV века, однако, началась
Реконкиста. Формально — литовская, фактически — рус-
ская, поскольку в Великом княжестве Литовском, став-
шем после присоединения нескольких русских княжеств
региональной сверхдержавой, «этнические» литовцы-аук-
штайты хоть и считались элитой, однако терялись в основ-
ном массиве славянского (и, разумеется, православного)
населения. Они, разумеется, не очень тому радовались,
пытались как-то противостоять, но лекарство оказалось
хуже болезни. Стараясь не обрусеть, «коренная» литва
полонизировалась, хоть и не очень быстро, но неуклон-
но; попытка «православной партии» сломать тенденцию
закончилась в 1435 году поражением при Вилькомире,
после чего приоритет Костела в княжестве стал фактом.
Однако, смирившись с поражением, магнаты (князья рус-
ского и русско-литовского происхождения) не только со-
храняли ведущие позиции при великокняжеском дворе,
но и были приняты на равных знатью Польши.

К исходу XV века на правом, своими силами отвоеван-
ном у татар берегу Днепра в руках князей Острожских,
Чарторижских и прочих, уровнем чуть пониже сосредото-
чилось не менее половины земельного фонда ВКЛ, а вла-
дения князей Вишневецких на левом берегу Славутича,
по мнению ряда историков, превратились даже в некий
зародыш теоретически возможного государства. В своих
имениях, завоеванных в «частном» порядке, без всякой
помощи государства и даже без официального дозволения
великого князя, магнаты были, в сущности, абсолютны-
ми монархами, имели частные суды с правом вынесения
смертных приговоров, частные армии и едва ли не соб-
ственные монетные дворы. Но что правда, то правда: вла-
стью не злоупотребляли. Пустынные земли нуждались
в населении, так что магнаты рассылали вербовщиков
по всему свету, прельщая потенциальных подданных раз-
нообразными льготами, и, отдадим им должное, слово
держали. Жилось в их владениях сытнее и даже вольнее,
чем в более «цивилизованных» краях, крепостного права,
ни в его жутковатом польском варианте, ни в каком-либо
еще, не было. А что намного опаснее, чем в той же Польше
(татары же вокруг!), так за все надо платить, так что но-
воселы привыкли пахать, не расставаясь с саблей и само-
палом.

В итоге, как правило, налеты степняков княжеские дру-
жины с помощью населения довольно успешно отражали,
магнаты слыли «отцами родными», людишки ели, пили,
плодились и размножались, города понемногу приходили
в порядок, и уже к началу XVI века земли будущей Укра-
ины стали самыми процветающими и доходными терри-
ториями Великого княжества. Правда, старое поколение
магнатов, упорно державшееся православия, постепенно
уходило со сцены, а новое, понюхавшее «европейских цен-
ностей», все больше уходило в католики и, соответствен-
но, в поляки, но подданным веру менять не приказывали.
Обстановка в целом была нормальная, однако имелся
и некий «фактор нестабильности».

Степи Северного Причерноморья даже в лучшие вре-
мена трудно было назвать островком мира и спокойствия.
Этническая каша на пространстве от Днестра до Дона была
еще та. С древнейших времен там кипел котел племен, пе-
реселенцы шли волнами — с востока на запад, вытесняя
прежних хозяев. Кто-то уходил, кто-то оставался, под-
чинившись новым владыкам, а потом и победители сами
становились побежденными. Остатки древних сарматов,
аланов, адыгов, роль потомков булгар и хазар, а тем паче —
более поздних пришельцев типа «черных клобуков» (кара-
калпаков, между прочим), торков и берендеев, бежавших
по разным причинам из родных мест, осевших под боком
у Руси и, не имея сил воевать, ушедших под русский «зон-
тик»... Короче, те самые бродяги-«бродники», которых
позже Грушевский назовет «украшською людшстю», хотя
в те времена понятия «Украина» еще и в проекте не было.

На самом деле о бродниках, не оставивших о себе ни ма-
териальных, ни письменных источников, мы ничего толком
не знаем. Кроме (как из русских летописей, так и из ви-
зантийских, венгерских и польских документов) того, что
они были, делили степь с половцами («Cumania et Brodnic
terra...»), быстро обрусели и были истово православными.
Настолько истово, что папские легаты, в XIII веке пытав-
шиеся учить степняков «правильной» вере, вернувшись,
огорченно докладывали Святому престолу: не выходит,
дикари «весьма верны схизме». А потом бродники исчез-
ли. Зато появились «казаки». Что на всех тюркских язы-
ках означает одно и то же — «вольные, не имеющие хозяи-
на люди». Термин, кстати, ни в коем случае не связанный
с конкретным этносом, а собирательный и достаточно
многозначный. К примеру, тогда же «казаки» (звучало
слово чуть-чуть иначе, но это чистая фонетика) объяви-
лись и на востоке Великой степи, где несколько кипчак-
ских родов ушли из-под власти Шейбанидов, основав
собственную, Казахскую, орду. Что же до наших баранов,
то их новое имечко возникло, скорее всего, в недрах та-
тарского военного ведомства, как определение наемных
отрядов, состоящих из всякого рода добровольцев, нани-
мавшихся на временную службу (в отличие от «огланов»,
профессиональных воинов, и «сарбазов», подданных хана,
подлежавших призыву).

Орде казаки служили честно, однако, в силу религиоз-
ных разногласий, льнули, чем дальше, тем больше, к ли-
товско-русским магнатам, оседая в пределах их владений
или поблизости, чему те, учитывая сложности жизни
на фронтире, были только рады. Некоторые нанимались
в магнатские дружины, расплачиваясь службой за зем-
лю и покровительство, большинство предпочитало вести
вольную жизнь на степных хуторках («зимовках»). Одна-
ко «вольная» не означает спокойная. Большая Орда рас-
падалась, в Диком поле начался новый передел сфер вли-
яния, пастбищ, колодцев, — короче, дрались все со всеми
и по всем поводам. Набеги и междоусобицы стали нормой
жизни, никто не был ни лучше, ни хуже, и казачество было
полноценной составной этого хаоса, ни от кого не прося
поблажек и никому их не давая. А поскольку один в поле
не воин, приходилось понемногу организовываться по-
новому. Укрупняться, так сказать, и структуризировать-
ся. Возникли сторожевые городки (сечи), очень похожие
на «засеки» XI—ХШ веков, где несли постоянное дежур-
ство гарнизоны (коши) — полная аналогия с татарскими
«хошунами», от них и взявшие название. Причем наряду
с солидными «зимовыми» казаками, ездившим на сечи вах-
товым методом (на периоды весенне-осенних обострений
активности кочевников), появились и кошевые казаки,
жившие на сечах постоянно. Позже они сами объявят себя
«солью казачества», но по факту был это либо молодняк,
доказывавший себе и взрослым, что не лыком шит, либо
социальные отбросы, не способные к нормальной жизни
и признававшие только свои параллельные писаному за-
кону понятия. В частности, обязательными условиями
для приема в кош на постоянной основе были отсутствие
семьи и какой-либо собственности, изучение особого вну-
треннего языка (фени), обязательное получение особого
имени (клички), как правило, весьма показательной, типа
«Беда», «Убийбатько», «Волоцюга» и «Перебий-Нога».
Короче говоря, все признаки одинакового во все времена
криминального сообщества. В том числе и традиция (иду-
щая, впрочем, еще от бродников) спокойного восприятия
чужаков, неважно, какого роду-племени, но при обяза-
тельном условии принятия ими православия. Учитывая
контингент, ясно, что кроме основных «понятий», регу-
лирующих жизнь на предмет предотвращения полного
беспредела, была крайне изменчивая воля «толковища»
(круга). «Всенародно избранных» атаманов по малейшей
прихоти и, как правило, спьяну (трезвых в спокойные вре-
мена почти не водилось) меняли, как перчатки, а то и рва-
ли на куски.

Единственным, но очень важным отличием сечей от со-
временного им парижского «Двора чудес» или позднейших
воровских малин, приближающим их, скорее, к пиратским
базам Карибского моря вроде Тортуги, была в связи с пер-
манентной степной угрозой перманентная же мобилиза-
ционная готовность. В период военных действий власть
«авторитета» — атамана — была диктаторской; за попытку
вручить ему «черную метку» в походе «ставили на перо
без базара». При этом справедливости ради отметим: «во-
енное время» подразумевало не только защиту от «злых
татаровей»; казаки и сами были крайне малоприятными
соседями, так что определить, кто кого обижал больше, до-
статочно сложно. И те и другие жили набегами. Однако,
как бы то ни было, в итоге казачество все-таки прикрывало
южные рубежи Великого княжества и в этом качестве при-
носило несомненную пользу. В связи с чем чуть позже, уже
во времена Речи Посполитой (РП), правительство сочло
за благо принять на службу 4000 казаков (разумеется, «зи-
мовых»), занеся их в особый список-реестр и тем самым
дав определенный юридический статус, безусловно, ниже
дворянского, но и столь же безусловно выше «хамского»
(освобождение от налогов, жалованье, право на сословный
суд и выборное управление).
Однако основная масса по-прежнему оставалась сама
по себе. Она бурлила и кипела, начав приносить уже и по-
литические осложнения. На имения магнатов, правда,
не покушались — негоже рубить сук, на котором сидишь,
да и страшновато, да и неудобно, православные все же.
Иное дело басурмане, всякие чурки гололобые. Но... Мел-
кие степные племена к тому времени были уже не сами
по себе, а находились под властью Крымского ханства,
и самого по себе совсем не слабого, да к тому же и васса-
ла могущественной Османской Порты, весьма недоволь-
ной налетами запорожцев на кочевников и Крым. Крым-
цы, правда, тоже не были подарком, то и дело бунтовали,
но это султанов злило намного меньше: во-первых, хоть
и сукины дети, но все же свои, во-вторых, поставляли
очень нужных Порте рабов, в-третьих же, что можно про-
стить правоверному, не позволено гяуру. Стамбул злил-
ся, а Стамбул в то время кое-что очень даже значил, так
что голова у Варшавы, не слабой, но полностью увязшей
в европейских проблемах, болела нешуточно. К тому же
в свободное от терок с татарами время «сечевики» ежегод-
но чудили еще и в Молдове, то просто грабя, то нанима-
ясь на службу к очередному претенденту, а то и выдвигая
своих собственных претендентов на господарский престол
(Иван Подкова, чей бюстик стоит во Львове на том самом
месте, где ему отсекли голову, лишь самый известный слу-
чай). Однако Молдова тоже к тому времени находилась
во власти и, следовательно, под защитой Порты, и Стам-
бул злился еще сильнее. Необходимо было взять сече-
виков под хоть какой-то контроль. А поскольку ни воз-
можностей, ни средств для реализации столь сложной
программы у правительства РП не было, за дело взялись
«инициативники» — энтузиасты с образованием и связя-
ми — младшие отпрыски достойных фамилий, мало отли-
чавшиеся от своих испанских современников-конкистадо-
ров и дико им завидовавшие.

Кто был первым, сказать трудно, но считается, что
знаменитый Дмитрий «Байда» Вишневецкий, самый на-
стоящий князь, из Гедиминовичей. Так и сяк пытаясь вы-
кроить себе удельное владение, он какое-то время метался
между Варшавой, где не обломилось, и Москвой, где об-
ломилось, но приходилось держать себя в руках, что герою
было совсем не по нраву. В связи с чем, плюнув на нела-
сковых монархов, в середине XVI века построил на остро-
ве Хортица первый серьезный укрепленный пункт, убедил
казаков, что это хорошо, «пробил» в Варшаве идею рее-
стра и сумел сделать степную демократию хоть сколько-
то управляемой. После чего погиб в борьбе с турками.
Но дело его не пропало даром: уразумев, что к чему, вслед
за первой ласточкой, тесня местные кадры, гуртом пошли
охотники — хоть и не князья, но вполне приличные люди
литвинского и даже польского происхождения: Богдан
Ружинский, его брат Михаил, сын брата Кирик, Самуил
Зборовский, Люциан Чарнинский, Богдан Микошинский,
Войцех Чановицкий. Не менее буйные, чем сечевые «лы-
цари», они, однако, сумели слегка отесать беспределыци-
ков и ввести их активность в сколько-то вменяемое рус-
ло. В третьей четверти XVI века запорожская пехота уже
нанималась на Ливонскую войну в централизованном
порядке, а на «османских» землях выполняли в основ-
ном негласные указания поляков (которые, естественно,
«ничего с бандитами поделать не могли»). Даже походы
в Молдову стали не просто гоп-стопом, а фактором «высо-
кой политики» в интересах польско-молдовской династии
Мовилэ. В общем, на рубеже XVI — XVII веков казачество
наконец нашло свою нишу. Однако прогресс, как известно,
разлагает...

Возрождение

Раньше, в старые добрые времена, казаки жили как
птицы Божьи, иной доли не представляя. Теперь, насмо-
тревшись в походах на «култур-мултур» и прочий поли-
тес, они возжелали странного. Сечевики, вплоть до по-
следнего алкоголика, хотели — по минимуму — в реестр,
дающий некоторый статус и конкретное жалование,
«зимовие», в реестре уже состоявшие, мечтали о боль-
шем — о некоем «почетном месте» в королевстве. По сути,
о тех же привилегиях и правах, которые имела шляхта.
И всем им, возможно, и не слишком верующим (суеверий
там было более чем достаточно), но, бесспорно, крайне
религиозным, очень не нравилось происходившее в сфе-
ре идеологии. Если на протяжении всего XVI века (о XV
и говорить не приходится) Польша, а тем более Великое
княжество с точки зрения веротерпимости были едва ли
не образцово-показательными примерами полной толе-
рантности, то к началу XVII столетия ситуация измени-
лась полностью. В Европе лоб в лоб столкнулись Рефор-
мация и Контрреформация. Речью Посполитой, одним
из ключевых, фронтирных государств, вплотную занялись
мудрые и прозорливые иезуиты, очень быстро превратив
ее в «жемчужину папской короны», буквально размазав
по земле довольно-таки многочисленных и активных про-
тестантов. Сокрушая «ересь», не забыли и о «восточной
схизме»; православие, до тех пор хотя и «второсортное»
с точки зрения властей, но терпимое и даже уважаемое,
было лишено всех прав, не говоря уж о привилегиях,
и фактически ушло в полуподполье; остававшихся в «оте-
ческой вере» разве что не жгли, но и только. Батюшки
просили казаков о поддержке, те, считая своим долгом
вступаться за православие, откуда бы ни исходила угро-
за, пытались воспротивиться, внимания на их протесты
никто не обращал.

Социальные обиды, помноженные на идеологию, смесь
взрывчатая. Не сумев добиться своего по-хорошему, «лы-
цари» взялись за сабли. Первый блин, впрочем, оказался
комом: мятеж одних только запорожцев во главе с Кришто-
фом Косинским был относительно легко подавлен войска-
ми князя Острожского при активной помощи реестровых,
полагавших, что желаемое можно добыть и по-хорошему,
а сердить ляхов попусту ни к чему. В подавлении отличил-
ся сотник «княжеских» казаков Северин Наливайко, по-
сле драчки с Косинским на полтора года ушедший в Мол-
давию порезвиться, а затем вызванный оттуда братом,
священником Демьяном, на предмет показать католикам,
где раки зимуют. Бунт, задуманный руководством Нали-
вайки-младшего, как демонстрация обиды, нежданно ока-
зался запалом к настоящей войне — население края при
первых же выстрелах принялось жечь имения и резать ка-
толиков, а заодно и всяких примкнувших к ним нехристей.
К событиям подключились сперва запорожцы, почуявшие
поживу, затем реестровые, уловившие возможность поли-
тического демарша, а в итоге ситуацию пришлось разру-
ливать аж коронному гетману Станиславу Жолкевскому,
хоть и с трудом, но вытеснившему мятежников на левый
берег и там взявшему в «мешок». После чего мятежники
сперва передрались между собой (реестровые хотели ми-
риться, запорожцы боялись), а затем выдали Наливайко
на расправу, что, впрочем, не спасло от расправы их самих.
Короче говоря, в Речи Посполитой разгоралась нешуточ-
ная гражданская война. Но — повезло. Кризис в соседней
России дал Варшаве пространство для маневра. Сбросив
самые буйные элементы на поиски удачи в соседнюю
страну «добровольцами» при обоих «Дмитриях», она за-
тем, уже при непосредственном вторжении Сигизмунда,
«подписала» остальных послужить королевскому делу
в богатой и слабой стране. Чем «лыцари» и занялись по-
головно, не особо мороча себе голову такими мелочами,
как православное братство, вплоть до соучастия в разгро-
ме и сожжении Москвы, откуда потом, правда, пришлось
драпать, а еще позже, когда ситуация изменилась, просить
прощения.

Несколько следующих лет Польша, нуждаясь в каза-
ках, в целом не мешала им жить по понятиям, даже согла-
шалась на некоторые компромиссы. На Днепре появил-
ся вменяемый лидер Петр Конашевич ака Сагайдачный,
человек весьма талантливый и со всех сторон солидный,
попытавшийся превратить отморозков в нечто удобовари-
мое, в перспективе, видимо, даже на некое военно-полити-
ческое сословие с внятно формулируемыми задачами. Он
отрубил головы особо буйным запорожцам, чем сильно
удивил остальных, весьма его в итоге зауважавших, впер-
вые подчинил Сечь власти реестрового гетмана, оказывал
покровительство мещанству и духовенству, добился вос-
становления Киевской митрополии, — при этом оставаясь
лояльным подданным польской короны, более всего меч-
тающим о статусе полноправного шляхтича, а еще лучше,
само собой, магната. Именно он в 1618-м жег единоверную
Москву под знаменами королевича Владислава, в 1621-м
совместно с поляками остановил под Хотином турок, вы-
говорив за это увеличение реестра вдвое (до 8 тысяч). Од-
нако, когда дело было сделано, реестр — под благовидным
предлогом, разумеется, — был вновь урезан, что в итоге
привело Сагайдачного к инфаркту, а казаков в бешенство.
В 1625 году дело дошло до открытого столкновения у Ку-
рукового озера, после чего Варшава, решив не обострять,
пошла на компромисс с реестровыми (амнистия + увели-
чение реестра до 6 тысяч), но, естественно, категорически
отказалась от уступок всем прочим. А привилегий и, глав-
ное, жалованья хотелось всем. В итоге возник странный,
сам себя учредивший тяни-толкай по имени «королевское
нереестровое войско запорожское», учинивший в 1630-м
очередной мятеж. На сей раз, с учетом опыта Косинско-
го и Наливайки, позвав «на общее дело» самые широкие
слои населения, недовольные уже не только зажимом «от-
еческой веры», но и ростом панских претензий. Не имея
достаточно сил (только-только завершилась война со шве-
дами и началась война с Россией) и реально оценив за-
траты на подавление, польское правительство пошло
на хотя и весьма умеренный, но все же какой-никакой
компромисс. Реестр увеличили до 8 тысяч, как при Сагай-
дачном, а в 1632-м на сейме в Варшаве официально при-
знали право на существование «восточной церкви», ут-
вердив митрополитом Петра Могилу, иерарха толкового,
в равной степени преданного и православию, и Варшаве
(он был представителем молдовской линии уже упоми-
навшегося рода Мовилэ). Однако далее лежала красная
черта. Ни о каких политических правах, тем более ни о ка-
ком допущении в сейм или хотя бы признании казачества
особым военным сословием Варшава ни говорить, ни даже
слышать не желала.

Между тем вопрос стоял намного жестче, нежели
за 30 лет до того. Если Косинский и Наливайко хотели
только жалованья, послаблений в религиозных вопросах
и чтобы их уважали, то в первой трети XVII века речь шла
уже о самом главном — о земле. Право безоговорочного
владения землей в Речи Посполитой принадлежало маг-
натам и шляхте, естественно, католикам. Православные,
даже очень зажиточные и заслуженные, были связаны
кучей условий, юридических закорючек и стойких пред-
убеждений власть имущих, а вырваться в люди, приняв
католичество, в те религиозные, трудно для нас понятные
до конца времена, было вариантом далеко не для каждого.
Беспокойство за свои земли, расположенные на берегах
Днепра, усиливалось тем более, чем яснее реестровые по-
нимали, что теперь, когда (согласно Люблинской унии)
Киевское княжество отошло от Литвы к Польше, мигра-
ция польской шляхты на periferia (фактически мирный
крестовый поход за торжество «истинной веры») чрева-
та конфискацией земель у туземцев, что бы ни говорили
на эту тему законы. А понимая, пытались получить от вла-
стей гарантии в виде все того же фиксированного статуса.
Мотивируя тем, что, типа, оружие тоже носим и воюем
не хуже шляхты, — так почему?!

Что интересно, на самом-самом высшем уровне претен-
зии эти особых возражений не встречали. В конце концов,
они были справедливы — «зимовые» требовали ровно того,
чем обладали и что защищали. Кроме того — и главное! —
пойдя навстречу, корона получала бы свое, собственное
и достаточно неплохое войско, опираясь на которое мог-
ла бы противостоять магнатам, понемногу лишающих
королей власти. Однако именно по этой причине все ше-
веления монархов из династии Ваза (и Сигизмунда, от-
носившегося к казакам спокойно, без особых предубеж-
дений, и Владислава, открыто им симпатизировавшего)
в этом направлении немедленно блокировались олигар-
хией. Магнаты-сенаторы вовсе не собирались «законно»
уступать реестровым земли, которыми те хотя и считали
своими, но юридически владели в основном на правах
аренды. Мелкая же шляхта, мечтавшая получить поместья
на periferia на правах магнатских вассалов, заранее ненави-
дела «схизматиков», не по праву владеющих ее будущим
имуществом. Так что, не говоря уж об «уравнении в пра-
вах», вопрос о чем ни разу не ставился на рассмотрение,
даже расширения реестра, обещанного под Москвой лич-
но Владиславом, королю добиться не удалось, и многим
«нереестровым» пришлось вновь становится либо уходить
«на низы», либо возвращаться «под пана», а для контроля
и учета польское правительство построило на Днепре кре-
пость Кодак. Ее, правда, разрушили сами же реестровые,
затем откупившись головой лидера, Ивана Сулимы (быть
вождем казацких бунтов в это смысле было очень опасно,
мне лично трудно понять психов, решавшихся на такой
подвиг), но сломать тенденцию не смогли. Даже огромное,
потрясшее весь край восстание 1637—1638 годов окон-
чилось хуже некуда. Речь Посполитая поднапряглась,
повстанцы, несмотря на упорство, пару раз граничившее
с героизмом, были в полном смысле слова растоптаны,
а вожаки, кто не успел сбежать от собственного войска,
были выданы на расправу. Репрессии, насчет которых по-
ляки и раньше особых комплексов не испытывали, на сей
раз были по-настоящему массовыми и невиданно жест-
кими (впрочем, не более жесткими, чем шалости инсур-
гентов); уцелевшие мятежники толпами уходили в спаси-
тельную Россию, оседая, с разрешения Москвы, на землях
будущей Харьковщины, а окончательные «кондиции»,
продиктованные сеймом побежденным, были убийствен-
ны. Все «неформальные» запорожцы объявлялись вне
закона, реестр сокращался до 6 тысяч, войскового само-
управления упразднялось «на вечные времена», высший
командный состав отныне комплектовался Варшавой,
естественно из католиков, поляков, а средний и низший —
из самых проверенных и надежных туземцев — назначали
комиссары сейма. В крае наступил период мира и покоя,
названный позже «Золотым покоем».
Глава II
ВОЙНА И М1РЪ

Увяженные н оскорбленные

Покой на малороссийских украинах (как предпочи-
тали говорить в Варшаве, па Kresach Wschodnich) был
обманчив. Даже отцы-иезуиты, цену мелочам знавшие
и не пренебрегавшие ничем, увлекшись «просвещени-
ем элит», упустили из виду некоторые весьма важные
нюансы ситуации, которая не устраивала решительно
всех. Довольны жизнью были разве что магнаты. Но они,
считавшие себя «эуропейцами», а всех прочих, право-
славных и русскоязычных, bydlem, были уже отрезан-
ным ломтем, да и жили в основном в Варшаве, Кракове
и других цивилизованных местах, редко появляясь дома.
Все прочие балансировали на грани взрыва. Крестьяне,
до сих пор жившие по традиционным, достаточно мягким
«литовским» статутам (пахарь лично свободен, прикре-
плен лишь к земле, которую обрабатывает; размер об-
рока и панщины четко зафиксирован; претензии к пану
рассматриваются в суде), не принимали новые, поль-
ские нормы, согласно которым chlop считался движимой
собственностью, а феодальное право по жесткости поч-
ти лидировало в Европе, отставая разве что от Венгрии
и Германии, где после подавления бунта куруцев и Ве-
ликой крестьянской войны хозяева отыгрались за пере-
житый страх по полной программе. Крайне раздражал
селян и «еврейский вопрос». Если ранее руководителя-
ми низового уровня были «свои», с которыми при случае
можно было и договориться по-хорошему, то с ростом
польского влияния во владениях магнатов появились
евреи, постепенно взявшие на себя функции экономов
и распорядителей. Ничего криминального в этом, строго
говоря, не было. В Польше евреев привечали, посколь-
ку тамошнее общество, жестко разделенное на крестьян
и воинов, нуждалось в ремесленниках, торговцах и вся-
кого рода специалистах, но при этом немцам не доверя-
ло. Вполне логично со стороны панов было пригласить
евреев и на Kresy. Однако деловая хватка новых управ-
ляющих, выжимавших для пана максимум дохода, не за-
бывая, разумеется, себя, и при этом совершенно чужих,
очень сильно осложняла «поспольству» и так с каждым
годом все более мрачневшую жизнь. Вполне разделяли
мнение села и мещане: во-первых, права и привилегии,
автоматически и в полной мере распространяющиеся
на католиков, для православных были предметом недо-
стижимой мечты, а во-вторых, оседавшие в городах ев-
рейские купцы и торговцы оказались весьма опасными
конкурентами, к тому же еще имеющими неплохие связи.

Апокалиптические настроения в обществе тихо, но ак-
тивно подогревало духовенство, оскорбленное своей вто-
росортностью, предельно отрицательно оценившее мас-
совую миграцию «нехристей» и опасавшееся иезуитов,
вовсю охмурявших паству, вовлекая ее если и не прямо
в католичество (тут иммунитет был серьезный), то в но-
воявленное униатство (подробнее об этом мы поговорим
чуть позже). Причем следует отметить, что не только
по меркантильным соображениям. Вопросы вероиспове-
дания в те времена были для людей очень насущны и бо-
лезненны, а поскольку большинство «простецов» были,
как говорилось в те времена, «обрядоверами», в их пони-
мании, в Рай или в Ад пойдет после смерти душа, зависело
от малейшего канонического нюанса. «Греко-католиче-
ский» же проект каноническим не был, более того, на-
сквозь пропах политикой. А коль скоро так, то получалось,
что души, попавшие в сети униатов (а уж уговаривать они
умели), после смерти обрекались Пеклу, что мало волно-
вало миссионеров из Ватикана, но никак не устраивало
православных иерархов, чувствовавших ответственность
за свою паству. С каждым годом все больше и больше пси-
ховали запорожцы. Репрессии 1637—1638 годов их напу-
гали очень крепко, однако на Сечь постоянно бежали кре-
стьяне из числа бывших «нереестровых». Сечь же была
не резиновая, а насчет сбросить излишки, отправив их по-
грабить турок и татар, имелся строжайший запрет, нару-
шать который «лыцари» пока что опасались, но и терпеть
дальнейшее перенаполнение своих куреней уже не могли
по причинам не столько уже социального, сколь чисто
физиологического характера. Грубо говоря, жрать было
нечего, а гадить негде.

И, наконец, на полном взводе были реестровые. Ранее
они, имевшие, что терять, в подавляющем большинстве
(исключения, конечно, бывали, но единичные), даже вы-
ступая против властей, вели себя аккуратно, не сжигая
за собой мосты и легчайше принося в жертву собствен-
ных лидеров, не говоря уж о «быдле». Теперь все измени-
лось. Позже Варшаве будет очень трудно понять, почему
эти солидные, положительные и очень себе на уме дядьки
с дивным единодушием изменили «короне», а затем и от-
казались возвращаться в лоно на тех условиях, которых
добивались полвека. А между тем причины были вполне
очевидны. Именно в годы «Золотого покоя» началось то,
чего казацкая старшина более всего опасалась и во что
до последнего момента пыталась не верить — конфиска-
ции земель. Даже тех, на которые имелись, казалось бы, со-
вершенно безупречные документы. По всему получалось,
что уберечь собственность можно было, лишь поменяв
веру, но при этом, став «латыной», человек терял контак-
ты на Сечи, а вместе с ними и ценность в глазах поляков.
Оказавшись в лучшем случае одним из мелких шляхти-
чей, кормящихся с магнатского стола, а в худшем — жерт-
вой все тех же претензий на землю со стороны более «со-
циально своего» приезжего поляка. В общем, на исходе
«десяти лет счастья» на полном взводе были даже самые
законопослушные реестровые. Вроде Чигиринского сотни-
ка Богдана Зиновия Хмельницкого.
Человек л закон

Цепь событий, в итоге которых немолодой, положи-
тельный, хотя и сильно пьющий, иезуитами воспитанный
и запредельно лояльный властям (даже в период массо-
вых репрессий 37—38-х годов он вышел сухим из воды,
отделавшись понижением по службе) человек оказался
во главе мятежа, известна хорошо. Даже, пожалуй, слиш-
ком хорошо, поскольку масса подробностей при самой ми-
нимальной критичности взгляда вызывает серьезнейшие
сомнения. Согласно официальной версии, «агенты Чиги-
ринского старосты во главе с подстаростой Чаплинским
отняли у Хмельницкого хутор Субботов, насмерть засекли
десятилетнего сына и увезли жену-польку». Однако, как
указывается во всех без исключения источниках, детей
у Богдана было трое, два мальчика и девочка, и все вы-
росли вполне благополучно, хотя ни у кого жизнь не сло-
жилась удачно. Так что «засеченный насмерть» — просто
жалостливая легенда, скорее всего, запущенная в массы
пиара ради. Как и «увезенная жена». То есть польку-то
увезли, да вот только была она Богдану не женой, а «вос-
питанницей», то есть содержанкой. Видимо, с непростым
прошлым — иначе бы, молодая и, видимо, красивая, не ста-
ла бы жить во грехе с пожилым «схизматиком». И допу-
стить, что она приняла православие, тоже не получается,
поскольку вышеупомянутый Чаплинский позже оправ-
дывался (и оправдался-таки) тем, что не мог вынести
такого унижения католички и не похитил ее, а спас, при-
чем фактически по ее просьбе, поскольку она оказала ему
честь выйти за него замуж и они обвенчаны. В общем, как
сказал по другому поводу Иосиф Виссарионович, «нэ так
все было, савсэм нэ так». Дама просто устраивала личную
жизнь. А вот что хутор отняли — правда. Чистая и беспри-
месная. Поскольку должным образом оформленных бумаг
на владение у него не было, а королевский «привилей», где
указывалось, что хутор подарен отцу Богдана за героизм
в бою под Хотином, серьезным документом не считался.
Право на аренду давал, но не более того. А богатый и де-
юре бесхозный хутор привлекал слишком многих. Так что
правды сотник не нашел, добившись через суд только пра-
ва на небольшую компенсацию за благоустройство владе-
ния. Начал горячиться. На пару недель угодил в кутузку.
На нарах поразмыслил и, выйдя на свободу, вновь за са-
блю хвататься не стал, а чин-чином поехал подавать апел-
ляцию в Варшаву, благо кое-какие связи там имел, и, судя
по всему, немалые, поскольку сумел добиться не только
заседания по своему вопросу в сенате, но и аудиенции ко-
роля. Сенаторы, правда, выслушав жалобу, сочувственно
покачали головами: дескать, все понимаем, пан сотник,
однако dura lex, sed lex, так что ничем помочь не можем.
Зато король...

Дальнейшее, возможно, легенда. Даже если беседа
главы государства с офицером пограничных рейнджеров
в самом деле случилась, проходила она с глазу на глаз.
Однако логически она настолько убедительна, что очень
похожа на правду, то есть, а скорее всего, правдой и яв-
ляется. Действительно, Владислава Вазу злые языки
именовали «казацким крулем». С юности он имел дело
с казаками, ходил с ними в походы, воевал плечом к пле-
чу, имел среди них много знакомцев. Видимо, лично знал
и Хмельницкого, иначе вряд ли дал бы ему аудиенцию
по столь пустяковому поводу, как «проблема хутора». Од-
нако важно другое. Именно в это время король, зажатый
магнатами в угол и на три четверти превращенный в ны-
нешнюю английскую королеву, в последний раз пытался
вернуть утраченные полномочия. Благо повод имелся: ак-
курат в то время папа римский призвал монархов Европы
вскладчину устроить крестовый поход против турок. Вы-
бив из сената и сейма деньги на наем армии, можно было
сходить на войну, лично возглавив войска и приручив
солдат, а затем сделать радным панам предложение, от ко-
торого они в новых условиях не смогут отказаться. Одна-
ко сенаторы тоже не идиоты, предложение короля, даром
что со ссылкой на папу, не допустили даже до обсуждения
в сейме. Идея крестового похода сорвалась. Зато, если ве-
рить легенде, возникла другая, ничем не хуже, согласно
которой король, вполне согласившись, что в стране тво-
рится беспредел, и подтвердив, что хутор, конечно же,
принадлежит пану сотнику, сообщил, что рад бы помочь,
да не может, поскольку негодяи-магнаты и их подпевалы
из сейма совсем кислород перекрыли. Ни армию нанять,
ни посполитое рушение (шляхетское ополчение) про-
тив турка, всей Европе угрожающего, созвать не дают.
Не сознавая даже, что первой жертвой магометан станет
не кто-то, а мы, многонациональный народ федеративной
РП. В общем, народ надо встряхнуть. И если пан сотник,
претензии которого вполне справедливы, согласен, то по-
чему бы ему не вернуться домой, не собрать всех верных
наших подданных, многие из которых тоже наверня-
ка обижены и наверняка несправедливо, и не устроить
на украинах маленькую, но громкую заварушку? В этом
случае мы, Владислав IV, просто обязаны будем созвать
посполитое рушение и выступить в поход, объявив, что
сразу после замирения Малой Руси идем на турок. А пан
сотник тогда, в свою очередь, как добрый христианин,
заявит, что на фоне такой великой цели, как усмирение
Османов, все домашние дрязги неуместны, соединит свои
силы с королевскими, естественно, получив полное про-
щение, и...

Пану сотнику все ясно?

Пану сотнику было ясно все. В первую очередь, что
шанс вернуть хутора, а то и получить второй налицо. Воз-
можно, он потребовал гарантий. А возможно, и нет — у ко-
роля в казачьей среде была хорошая репутация. Еще раз
повторяю: прямых доказательств того, что в ходе аудиен-
ции, которая, безусловно, имела место, состоялся Именно
такой разговор, нет. Однако все происшедшее в дальней-
шем подтверждает: дело было именно так. Или пример-
но так. Поскольку всего два месяца спустя после отъез-
да из Варшавы пан Хмельницкий объявляется на Сечи,
причем не один, а во главе целого отряда реестровых —
таких же немолодых, опытных и лояльных, как он сам,
из тех гоголевских дядек, что, прежде чем отрезать, ду-
мают не семь, а семь раз по семь раз, произносит перед
срочно собранным кругом длинную речь о засеченном
насмерть сыне, украденной жене, зарвавшихся магнатах,
ненасытных поляках, подлых сенаторах, не дающих коро-
лю возможности заботиться о своих верных подданных,
турецкой опасности, которой необходимо противостоять,
и православной вере, которую нельзя оставить в беде.
Короче говоря, о наболевшем. И под восторженное одно-
стайное «Любо!» становится гетманом Войска Запорож-
ского.

Гумй, поле!

Вся зима 1647-48 годов ушла на подготовку. Запорож-
цев обучать нужды не было, многочисленных беглецов,
порскавших в камышах вокруг Сечи, зазывали и спешно
муштровали, с реестровыми все было давно обговорено,
и они посулили примкнуть при первой возможности (что
и сделали еще до первых стычек). И все-таки сил было
отчаянно мало, на все про все — тысяч 15—18 пехоты
и совсем чуть-чуть конницы. А между тем «кварцяное»
(содержавшееся за счет дохода с четверти — «кварты» —
королевских имений, но подчинявшееся сенату) войско,
размещенное на «крессах», хотя и было невелико, вме-
сте с отрядами местных магнатов насчитывая примерно
столько же, но для подавления казачьего бунта, как по-
казывала история, этого хватало с лихвой. Профессио-
нальная кавалерия есть профессиональная кавалерия.
Однако о поражении лучше было не думать: традиция
реестровых выкупать свои жизни, выдавая лидеров, была
известна Хмельницкому очень хорошо. То есть победить
один на один было невозможно, а для того, чтобы раска-
чать массы и утопить качество в количестве, необходима
была победа. Вернее, даже серия побед. Отдадим Хмель-
ницкому должное: в отличие от предшественников, он
умел мыслить парадоксально. Если конницы нет, но очень
нужно, значит, будет. И совершенно неважно, что татар-
ская. Благо имелся и полезный «контакт» — перекопский
мурза Тугай-бей, кунак Богдана с юности, когда кто-то
из них у кого-то (конкретика неведома), попав в плен, жил
в доме, ожидая выкупа. Так что за конницей дело не ста-
ло. Правда, платить воинам Тугай-бея на первых порах
было нечем, но разве друзья обращают внимание на по-
добные мелочи? В конце концов, в малороссийских селах
проживало вполне достаточно красивых дивчин, крепких
хлопчиков и прочего полезного товара, весьма ценящего-
ся в Стамбуле, где нужда в дивах для гарема и мальчиш-
ках для пополнения янычарского корпуса, корпорации
евнухов или галерных экипажей стабильна и непреходя-
ща. Обычно казаки мешали татарам. Но ведь можно же
и не мешать? На том и поладили.

Для поляков же ноу-хау Хмельницкого/Тугай-бея
оказалось неприятным сюрпризом. Их план, основываясь
на опыте боев 1630,1637 и 1638 годов, а также разведдан-
ных о крайнем дефиците у бунтовщиков конницы, предпо-
лагал выдвижение двумя колоннами и окружение пехоты
противника. Когда-то, с отрядами Наливайко на Соло-
нице и скопищами Острянина под Голтвой, эта метода
вполне сработала. Но сейчас все случилось совсем не так.
Сперва, 6 мая 1648 года, угодив в засаду близ Желтых Вод,
был наголову разбит авангард «кварцяных», затем, 15 мая,
при тех же условиях (засада, количественный перевес,
невесть откуда взявшаяся орда) та же судьба постигла под
Корсунем главные силы. Коронный гетман (министр обо-
роны) Миколай Потоцкий и польный гетман (команду-
ющий особым военным округом) Мартин Калиновский,
попав в плен, были угнаны татарами. И вот после этого
полыхнуло не на шутку по всему Левобережью. Стихий-
но возникали партизанские отряды, крестьяне массами
«оказачивались». Началась резня хоть и в какой-то мере
осмысленная, но от этого не менее беспощадная. Избав-
ляя читателя от жутких, гарантирующих пару-тройку
бессонных ночей подробностей, скажу лишь, что резали
(в лучшем, наиболее гуманном варианте) все пшекающее
и картавящее, без различия пола, возраста, рода занятий
и имущественного положения. Попавшие в плен к гуман-
ным татарам, продававшим живую добычу в рабство, даже
оказавшись гребцами на галерах или евнухами, могли счи-
тать себя счастливчиками. Но сантименты сантиментами,
а к концу июля 1648 года поляков на левом берегу уже
практически не осталось, а в конце августа Хмельницкий,
перейдя Днепр, взял под полный контроль Брацлавское,
Киевское и Подольское воеводства. Зачистка малороссий-
ских территорий Речи Посполитой завершилась в рекорд-
ные сроки, программа-минимум была выполнена. Пришло
время короля.

Однако человек предполагает, а Бог располагает. Вла-
дислав IV, козырный туз игры, умер 20 мая. Идея кресто-
вого похода угасла сама собой, и Хмельницкий оказался
в крайне интересном положении. Имевшиеся договорен-
ности скисли, говорить теперь было не с кем и не о чем,
временное правительство, плохо понимая, что проис-
ходит на periferia, собирало войска; оставалось только
драться, уже не за хутор, а за жизнь. Благо денег полякам
было жалко, так что качество личного состава собранно-
го ими войска было невысоким, а уровень руководства
вообще ниже нуля. Самым боеспособным соединением
была частная гвардия князя Вишневецкого, «сильного
человека Речи Посполитой», но сенат, опасаясь отдавать
армию в твердые руки, доверил ее трем полным ничтоже-
ствам, еще и лишив их права единоначалия. Закономер-
ным итогом стал полный разгром поляков под Пилявцами
10—13 сентября и молниеносный захват казаками Право-
бережья. Наступление Хмельницкого застопорилось
лишь в октябре, когда гетман, осадив Львов и Замостье,
застыл. Что и понятно: дальше ноты написаны не были во-
обще. То есть взять Львов, а потом и Варшаву проблемы
не составляло: ни армии, ни короля у Речи Посполитой
не имелось, беззащитную страну можно было ставить ра-
ком и диктовать любые условия, вплоть до признания пол-
ной независимости. Однако это не входило в партитуру.
В это время Хмельницкий, добившись того, о чем не мог
и мечтать, явно не знает, что делать. Будь жив Владислав,
все бы сладилось, но Владислава нет, приходится импро-
визировать на ходу. Львов для гетмана город однозначно
польский, взять его означает из сильно нашалившего вер-
ноподданного превратиться в государственного преступ-
ника. Поэтому гетман снимает осаду, содрав с горожан
колоссальные контрибуции и отослав своим представи-
телям на сейме очень жесткие инструкции: плевать, о чем
там спорят, но я хочу только Яна Казимира, брата нашего
доброго короля Владислава, а если нет, продолжим раз-
говор в Варшаве.

Выбирать панам не из чего. Волю гетмана приняли
к сведению, и королем избран Ян Казимир, после чего
Хмельницкий, торжественно вступив в Киев 23 декабря,
отправляет новому королю послов с условиями мира. От-
нюдь не ультиматум. Напротив. Он не требует, а верно-
подданно, по всей необходимой форме, просит ликвиди-
ровать Брестскую унию или, по крайней мере, запретить
униатам миссионерствовать вне Галиции, юридически
зафиксировать право реестровых владеть землей на Ле-
вобережье (о, хутор Субботов!) и лишить этого права
магнатов. Обратим внимание: пункты более чем традици-
онные, ни о какой независимости речи нет, об освобож-
дении «хлопов» тоже (реестровым на крестьян плевать,
они их «кидали» всегда); новация разве что насчет маг-
натов — раз уж их владения захвачены, зачем отдавать?
Однако именно этот пункт «пропозиций» напрочь исклю-
чает возможность консенсуса. Посольство Адама Киселя,
единственного православного сенатора Речи Посполитой
и близкого друга Хмельницкого, вполне разделявшего
его «довоенные» требования и имевшего полномочия со-
глашаться на «разумный компромисс», провалилось. Как,
впрочем, и расчет гетмана на «своего» короля оказался
ошибочным. Ян Казимир не был трусом (трусов в роду
Ваза не водилось), но, в отличие от равнодушного к вы-
соким материям брата, был фанатиком. Младший сын,
с детства предназначенный для духовной карьеры, имев-
ший высокий церковный сан и снявший рясу по особому
дозволению Ватикана, он считал своим христианским
долгом окоротить «взбесившуюся схизму», тем паче что
рынок ландскнехтов в связи с окончанием Тридцатилет-
ней войны был переполнен спецами, а магнаты наконец-
то готовы были раскошелиться.

Алеет Восток

Увы, вместо реванша случился песец. В очередной за-
саде близ Зборова, огромная, на сей раз очень качествен-
ная польская армия терпит поражение, влезает в «мешок»
и впадает в панику. Самого Яна Казимира от плена спа-
сает вмешательство крымского хана, решившего под сур-
динку повоевать лично, пришедшего на поле боя со всей
ордой и заставившего Хмельницкого мириться под угро-
зой удара в спину. Кстати сказать, рассуждения о том, что,
дескать, «хан изменил украинскому союзнику», — чушь.
Во-первых, в отличие от Тугай-бея и прочих, по традиции
имевших право грабить кого угодно на пару с кем угодно,
хан был монархом, и никакой союз с удачливым бандитом,
каковым юридически являлся гетман, между ними был
немыслим. Речь могла идти лишь о вассалитете, и значит,
хан мог приказывать, не мотивируя. Но, что еще важнее,
факт явления хана на поле боя означал, что поход согла-
сован со Стамбулом; самодеятельности на таком уровне
турки не прощали, и Ислам-Гирей хорошо знал о судьбе
своих предшественников, забывших об этом. Стамбулу же
было выгодно максимальное ослабление Польши, но не ее
полный крах. Ибо крах вполне мог повлечь раздел бед-
няжки между Австрией и Россией, многократно их уси-
ливающий.

В общем, став жертвой высокой политики, гетман был
вынужден идти на переговоры, благо на сей раз слушали
его очень внимательно. Но даже теперь, во второй (и по-
следний) раз имея все карты на руках, Хмельницкий уди-
вительно скромен. Согласно статьям Зборовского мира,
подписанного 8 мая 1649 года, мятеж квалифицировался
как реализация права подданных на «рокош» (законное
восстание), а земли Малой Руси выделялись (в рамках
Речи Посполитой) в отдельную административную еди-
ницу, Гетманщину, с широкой внутренней автономией
и выборными органами власти. Казацкий реестр (гаран-
тия соблюдения договора) увеличивался до 40 тысяч са-
бель. Фактически речь шла о преобразовании двуединой
«республики» в триединую. Не могу доказать докумен-
тально, но сильно подозреваю, что главным автором доку-
мента стал «канцлер» и alter ego гетмана Иван Выговский,
действия которого в недалеком будущем будут направ-
лены на реализацию идеи Великого княжества Русского
в составе Речи Посполитой. Но, что характерно, об отмене
крепостного права в документе, как и 8 месяцев назад, нет
ни слова. «Посполитых» в очередной раз кинули, и сам
Хмельницкий дал по этому поводу исчерпывающее разъ-
яснение: «Нехай кождый з своего тишится, нехай кождый
своего глядит — казак своих вольностей, а кто не попав
до реестру, тому доля воротытся до своих панив, працюва-
ти и платити володарям десяту копу...»

По итогам Зборовского договора в свои имения
на Periferia стали понемногу возвращаться беженцы,
чему крестьяне, успевшие разделить и землю, и пан-
ский скарб, были вовсе не рады. Панов начали убивать,
Варшава возмущаться, гетман, вполне довольный ситу-
ацией, — вешать и сажать на колья нарушителей конвен-
ции. В итоге по украинам поползли песенки, звучавшие
(в наиболее мягком варианте) примерно так: «Ой, бодай
того Хмеля перша куля не минула, а вторая устрылила,
прямо в серце угодыла». Поскольку авторов разыскать
возможности не было, на колья сажали исполнителей —
бандуристов и прочих кобзарей. Однако рейтинг падал,
и Хмельницкий, имевший воистину волчье чутье, это по-
нимал. Как понимал и то, что на лаврах почивать рано.
Зборовский договор, вполне устраивавший Хмельницко-
го, так и не был ратифицирован сеймом. Польша вовсе
не считала ситуацию разъясненной окончательно. Она
сосредоточивалась. Не спеша, учитывая все возможные
варианты. В декабре 1650 года сейм утвердил новый ка-
рательный поход, и ситуация сразу стала складываться
не в пользу казаков. То ли, старея, гетман перестал ловить
мышей, то ли Фортуна на сей раз слегка задремала, но ле-
том 1651-го в двухнедельном сражении под Берестечком
казацкое войско потерпело тяжелейшее поражение. Бе-
лоцерковский договор оказался унизителен и тяжек:
реестр сокращался наполовину, до 20 тысяч, казацкую
территорию ограничили до Киевского воеводства, шлях-
та получала обратно владения в полном объеме. Ничего
удивительного, что по разоренному краю покатились
восстания, и земля под гетманом, которому доселе про-
щалось все, поскольку ему в смысле везения не было
альтернативы, закачалась. Со стихийными восстаниями
на селе справиться, контролируя казачество, было не так
сложно, но 20 тысяч «выписчиков» предпочитали смерть
возвращению к полевым работам, и кому, как не Хмель-
ницкому, было знать, что такое казачий костяк, обросший
крестьянским мясом? Но при этом Варшава, Белоцерков-
ский договор, в отличие от Зборовского, ратифицировав-
шая по всей форме, требовала от вельможного пана гет-
мана скрупулезного выполнения обязательств, хотя бы
на подведомственных ему территориях гражданской вой-
ны, которая вовсе не факт, что оказалась бы успешной.
И самое безотрадное, что — Хмельницкий был слишком
умен, чтобы этого не понимать, — в случае поражения
деваться ему будет некуда. Для поляков он — преступ-
ник, чьи деяния срока давности не имеют, и оказаться
в их руках в качестве беглеца означает смерть, какие бы
соглашения ни были достигнуты (впоследствии именно
такая судьба постигла многих чересчур заигравшихся со-
ратников гетмана). Прятаться в России, Крыму, Турции?
Но после 10 лет практически абсолютной власти такая
жизнь будет хуже смерти, тем паче что татары и турки
вполне могут польститься на то, что эмигрант привезет
с собой, а если не везти с собой ничего, то, опять-таки,
разве это жизнь?
Спасите наши души!

Именно в это время, по свидетельству очевидцев, гет-
ман, и раньше не бывший врагом «зеленого змия», начи-
нает закладывать за воротник чересчур, даже по казацким
меркам XVII века. И как раз с этого времени принимается
искать варианты, рассылая письма во все сопредельные
страны, причем особенно не щадя Москву — там эписто-
лы из Чигирина появляются чуть ли не раз в месяц. А вот
переписка с Варшавой практически сходит на нет. Хмель-
ницкий, идеально улавливавший все нюансы настроений
в обществе, уже понимает, что, во-первых, новая война
с Польшей неизбежна, и совершенно неважно, хотят ее
поляки или нет, во-вторых, начать ее придется ему вне за-
висимости от желания, а в-третьих, прежде чем начинать,
необходимо подыскать широкую спину, за которой в слу-
чае чего можно спрятаться. Таковых две — Москва и Стам-
бул. Но в Турции тяжелый политический кризис — толь-
ко что удавили султана Ибрагима (кстати, первый, за год
до Карла Стюарта, монарх Европы, не убитый втихомол-
ку, а казненный по суду, за профнепригодность и антина-
родную политику), и вопрос о власти еще далеко не решен.
К тому же Турция увязла в разборках с Венецией и Ира-
ном. Да и народ за крымские шалости турок ненавидит
почти так же, как ляхов. Молдова и Трансильвания —
смешно. Помочь не помогут, а продать продадут. Иное
дело — Москва, уже вполне оправившаяся от последствий
Смуты. Там, конечно, прав и вольностей куда меньше, чем
в Речи Посполитой, однако намного больше, чем в Тур-
ции. Опять же, язык один, вера та же, гаремами там не ба-
луются, в янычарах не нуждаются (своих хватает), ника-
кой миграции голозадых дворян не предвидится — дай бог
не так давно приобретенное Поволжье освоить. И наконец,
«местные кадры» на Москве, в отличие от Польши, вполне
уважают, будь это хоть татарские мурзы, хоть сибирские
князьки. Короче говоря, альтернативы нет. Проблема, од-
нако, заключалась в том, что Москва вовсе не спешила об-
радоваться и, рыдая, распахнуть объятия. Там крепко со-
мневались, нужно ли вообще враждовать с Польшей, тем
паче за разоренную и крайне проблемную территорию
с хоть и единоверным, но психологически надломленным
населением. И Хмельницкий продолжал писать, распина-
ясь в самых теплых чувствах, прося, убеждая и всячески
заинтересовывая думских сидельцев...

Тем временем случилось то, чего не могло не случить-
ся. Война, которую не хотели ни поляки, ни гетман, но ко-
торой требовало огромное большинство «быдла», нача-
лась и пошла по совсем новым правилам. После того как
на поле выигранной битвы под Батогом казаки поголовно
перебили пленных, в нарушение приличий не позволив
«союзным» татарам отобрать хотя бы способную запла-
тить выкуп знать, это была, собственно, уже не война,
а резня на полное уничтожение. Народ украин не желал
поляков ни в каком виде, кроме протухшего, а повторить
ошеломительный успех 1648 года не было ни малейшей
надежды. Как ни сладка была «воля», пришло время риск-
нуть и «лечь» под серьезного покровителя, выговорив
максимум власти и влияния. Рассуждения гетмана были
не всеми поняты и не всеми приняты. Кое-кто считал, что,
дескать, прорвемся, другие — что если уж так карта пошла,
то, пока мы в силе, почему бы все-таки не вернуться в лоно
Речи Посполитой. На Тарнопольской раде 1653 года про-
тив «промосковской» линии выступили даже наиболее
авторитетные соратники Хмельницкого, вроде Ивана Бо-
гуна, спасшего остатки армии под Берестечком. И все же
гетману опять удалось все. Он сумел одновременно и «до-
жать» Москву, убедив ее в том, что не помочь «гибнущим
православным братьям» нельзя, и доказать старшине, что
попробовать стоит, поскольку дурные москали готовы по-
мочь «гибнущим братьям» практически задаром.

И в самом деле, по итогам переговоров с правитель-
ством Алексея Михайловича казачеству предоставили все
«привилеи», предусмотренные Зборовским трактатом.
Более того, не только весь «старый уряд» был сохранен
полностью, но в «статьи» было даже вписано право вы-
бирать старшину и гетмана без консультаций с Москвой,
всего лишь информируя ее о результатах, 85% налоговых
сборов поступали в гетманскую казну, а реестр увели-
чился до 60 тысяч сабель. Сверх того, разрешалось при-
нимать иностранные посольства, то есть вести самостоя-
тельную политику, за исключением враждебных к России
государств. Короче говоря, Малая Русь становилась хоть
и не самостоятельным государством, но чем-то гораз-
до больше, нежели обычный протекторат типа турецкой
Молдовы или австрийской Трансильвании. Таким об-
разом, новые украинские мифологи недалеки от истины,
утверждая, что 8 января 1654 года в Переяславе было одо-
брено не «воссоединение», а всего лишь создание федера-
ции. Но вот какое отношение имеет эта самая многократ-
но поминаемая всеми кому не лень Переяславская Рада
ко всему дальнейшему — уже совсем иной вопрос...
I»

Глава III
f	ПОЛНЫЙ ПЕРДИМОНОКЛЬ

I

'	Яи, помнивший родство

Последним годам Хмельницкого, при всем их блеске,
^вряд ли стоит завидовать. Больной, судя по всему, не вы-
лезающий из запоя, но все же, видимо по привычке, он
^продолжал интриговать, на сей раз втайне от Москвы,
строя глазки шведам, целившимся на ослабленную Поль-
шу. И умер в 1658-м, завещав булаву (непонятно, между
прочим, с какой стати, поскольку пост был все-таки вы-
борным, а не наследственным) сыну Юрию. Фактическая
класть, однако, оказалась в руках Ивана Выговского, ге-
нерального писаря. То есть «министра иностранных дел»
Гетманщины. Между прочим, ближайшего соратника
усопшего, его свояка и, видимо, абсолютного единомыш-
ленника.

Человека этого, яркого и незаурядного, нынче счи-
тают либо героем и буревестником борьбы за «незалэж-
нисть», либо, наоборот, дешевкой, продажной шкурой,
попытавшейся сдать полякам все завоевания Хмельниц-
кого. А еще — вором, взяточником, негодяем и так далее.
Истина, однако, никогда не бывает однозначна, а фигура,
надо признать, была очень неординарная. Явно не ан-
гел: на лапу брал. Масштабно и у всех подряд. Не толь-
ко брал, но и, подобно много позже родившемуся Талей-
рану, не стеснялся клянчить, а то и требовать. Ну и что?
Все тогда брали. И сейчас берут. Вползание в элиту путем
устройства «правильных» женитьб тоже не в упрек: бра-
ки в своем кругу (а желательно и выше) разумные семьи
практикуют по сей день, тогда же это вообще было осно-
вой политических отношений. Понятно и стремление
приближать родню и земляков: сколько ни называй сие
кумовством, но любому руководителю нужны преданные
люди, а кому и доверять, как не «родной крови» или дру-
зьям детства? Говоря серьезно, человек, вне всяких со-
мнений умный и ответственный (бессменный «канцлер»,
ответственный, кроме внешней, еще и за внутреннюю по-
литику). Очень и очень образованный. Судя по летописям,
непьющий, что по тем временам и местам равно чуду, или,
по крайней мере, пьющий мало и без удовольствия. Кро-
ме того, волевой, тактичный, сдержанный (кто имел горе
плотно общаться с пьяными неврастениками, подтвердит,
что «убалтывать» их куда как нелегко, а великий Хмель,
неврастеник тяжелейший, да к тому же еще и алкоголик,
одного Ивана Евстафьевича во хмелю слушал, и не просто
слушал, но и подчинялся). С учетом того, что все «золо-
тое десятилетие» Выговский трудился на серьезных по-
стах в Комиссариате Речи Посполитой над Войском За-
порожским, вполне вероятно, что был он тайным униатом
(документов, кажется, нет, но православных в польской
администрации не держали, а архивы в подобных случаях
post factum чистят добела). Происхождения неказацкого,
в Войско попал случайно, как пленный, но тем не менее
был замечен, возвышен и оценен (не зря же любимую
единственную дочь гетман отдал именно за его брата, хотя
имел склонность к бракам уровнем выше — сыну, скажем,
сосватал аж молдавскую княжну). Даже после смерти гет-
мана был верен его памяти: наследника, Юрка, пальцем
не тронул, как в то время водилось, и даже власть у него
формально не отнял, так и оставшись гетманом «на то вре-
мя», то бишь «врио». А что взял полноту власти на себя,
отослав парнишку учиться, так это самому же мальцу было
лучше, чем, как вышло с его ровесником Ричардом Кром-
велем, служить марионеткой для реально правящих кла-
нов, да и надо ж было юному гетманичу иметь образование.

Что же до политики, то как хотите, но для меня совер-
шенно несомненно: Выговский, против своей воли оказав-
шись среди мятежников, хоть и оценил по достоинству вы-
годные аспекты сложившейся ситуации, своим статусом
«бунтовщика» тяготился, считая идеальным вариантом
завершения войны признание конфликта гражданским
и почетного примирения. И в этом, несомненно, полно-
стью сходился с Хмельницким, до последней возможно-
сти делавшим максимум для того, чтобы заставить элиту
Речи Посполитой перейти от «двуединой» федеративной
системы к «триединству», а старт «московскому проекту»
дал лишь после Батога. Когда стало ясно, что война пошла
на уничтожение, а сам он для поляков стал даже не врагом
номер один, а воплощением зла, причем на многие поко-
ления вперед. У Выговского такого ограничителя не име-
лось. Он, напротив, был своего рода «жертвой жестоких
обстоятельств», так что говорить с поляками мог безо
всяких предубеждений. И, несомненно, говорил. Скорее
всего, с ведома Хмельницкого. Имея для этого как руко-
водитель не только дипломатического ведомства, но и раз-
ведки, во все времена тесно связанной с дипломатией,
массу возможностей, как официальных, так и не совсем,
и совсем не. Говорил, скорее всего, о том, что «домашняя
война» — трагедия для всей семьи, что судьба Руси (что
такое Украина, он знать не знал) на Западе, а не на Вос-
токе. Не в варварской то есть Москве, где самый обычный
«рокош» против царя считается государственным престу-
плением, где у хлопов есть какие-то права, и даже у бояр
совершенно нет секса. Короче говоря, ни о каких намере-
ниях «изменить русскому царю» речи быть не может, по-
скольку Иван Евстафьевич клятву, по воле обстоятельств
и гетмана, данную в Переяславле, действительной, безус-
ловно, не считал. Тем паче что Москва сквалыжничала —
новый гетман, приняв булаву, по-человечески попросил
царя-батюшку дать сколько-то имений в России, а сква-
лыжная Дума хотя просьбу уважила, но не в той мере, в ка-
кой хотелось челобитчику. Так что, подписывая извест-
ный договор в Гадяче, возвращающий мятежную Малую
Русь «под корону», умница «на тот час гетман» имел все
основания гордиться собой.
В самом деле, если политика — искусство возможного,
а он, по сути, сумел сделать то, чего не удалось и Хмель-
ницкому на пике успехов, — выторговал у Речи Посполи-
той не просто максимум возможного, но даже сверх того.
Шляхта получала реституцию имений, но и казачество
приобретало право на землю, а старшина сохраняла име-
ния, взятые по праву войны. Католикам дозволялось жить
на территории Малой Руси, но униатство и миссионерство
запрещались напрочь, а православная церковь уравнива-
лась в правах с католической (и зная хватку святых от-
цов, можно уверенно утверждать, что сильно разгуляться
«папежникам» бы не дали). Территория, подведомствен-
ная гетману, вновь возвращалась в границы, очерченные
в Зборове, что перечеркивало позорный Белоцерковский
пакт, восстанавливая утраченное Хмельницким. Самое же
главное (на это мало кто обращает внимание, а зря), «Ве-
ликое княжество Русское», о котором идет речь в докумен-
те, это не какая-то расплывчатая, существующая лишь de
facto «Гетманщина». Это статус — писаный, признанный,
реальный и легитимный. Сильно поумнев, Варшава дает
«добро» на то, что раньше категорически исключала, при-
знавая, что отныне Речь Посполитая может существовать
только в качестве уже не двуединой, а триединой федера-
ции, одна из составных частей которой исповедует право-
славие. Более того, само понятие «княжество» подразуме-
вает сословную реформу. Раз есть «князь» (по факту им,
как и князем литовским, становится пан круль), то есть
и соответствующая социальная структура. Проще говоря,
казаки наконец-то обретают легитимный статус, из непо-
нятно кого становясь дворянами, той самой православной
шляхтой, которой раньше быть не могло по определению.
Конечно, идеала не бывает, крестьянство, например, про-
игрывало по всем статьям, оказываясь не просто в поло-
жении «до событий», а гораздо в худшем. Но интересы
«быдла» старшина, в том числе и Хмельницкий, в счет
не брали никогда, а казаки как раз от этого пункта вы-
игрывали, вместе со шляхетством получая и крепостных.
В общем, Выговский совсем не зря держал его до времени
в секрете от «народных масс», позволив огласить только
в критический момент — на роковой для себя Гарманов-
ской раде, как джокер, перебивающий все козыри. Однако
просчитался, и без ответа на вопрос «почему» двигаться
дальше не получится.

В скобках

Будем честны. Прежде чем продолжать, поставим себя
на место Ивана Выговского и зададимся вопросом: а вдруг
все не так просто и никто присягу не нарушал? Вдруг Вой-
ско Запорожское было вовсе не только казацким войском
Сечи, а уже некоей «пред-державой», в которой уже на-
чали складываться свои внутренние отношения, начался
процесс формирования нации? Если так, то сводить про-
блему к присяге какой-то группы людей внешнему сувере-
ну, конечно, нельзя. Но так ли это?

Давайте разбираться.

Что произошло в начале 1648 года на «крессах сходних»
Жечи Посполитой?

Однозначно: мятеж военного сословия (Его Королев-
ской Милости Войска Запорожского), недовольного тем,
что оно, честно выполняя обязанности, по идеологиче-
ским причинам (православное вероисповедание) пораже-
но в правах по сравнению с аналогичным, но «идеологиче-
ски правильным» сословием.

Выступало ли это сословие представителем интересов
всего населения региона?

Идеологически (конфессионально) — бесспорно. По-
литически — ни в коем случае. Требуя «декатолизации»
православных областей, элита военного сословия предпо-
лагала всего лишь упрочить свой достаточно подвешен-
ный статус, уравняв себя со шляхтой во всем, в том числе
и в праве на владение крепостными. Хотя, отдадим долж-
ное, при этом умело использовало социальную демаго-
гию, провоцируя максимально большую дезорганизацию
мятежных территорий, что, естественно, затрудняло по-
давление бунта.

Чего добивалось сословие?

Равноправия со шляхтой, гарантированного само-
управлением православных регионов, то есть максимум
преобразования двуединой федерации в триединую; во-
прос об учреждении национальной государственности
не ставился вообще и не мог быть поставлен даже теорети-
чески, поскольку само понятие «нация» возникло гораздо
позже.

Таким образом, события 1648 года были классиче-
ской bellum civile, гражданской войной. Строго говоря,
даже войной «внутри сословия», в итоге которой победа
диссидентов была зафиксирована по Зборовскому согла-
шению 1649 года. Это соглашение, полностью устраива-
ющее мятежную элиту, продержавшись совсем недолго,
было ею же нарушено, поскольку не учитывало интересы
большинства мятежников, и элиты были в полном смысле
слова вынуждены действовать во вред себе. Они вешали
и сажали на кол «хлопов», не желавших подчиняться воз-
вращающимся в свои имения полякам, но до определен-
ного предела. А затем, вопреки собственным интересам,
оседлали волну протеста, который не могли подавить.
Ибо в противном случае либо были бы сметены стихи-
ей. На мой взгляд, ситуация полностью аналогична пе-
чальной памяти «пост-Хасав-Юрту», когда умеренным
лидерам «Ичкерии» пришлось разворачивать войну, на-
чатую, вопреки их воле, экстремистами, — точно так же,
как Хмельницкому пришлось нарушить условия Зборов-
ского мира и начать военные действия, завершившиеся
позором Берестечка. И, соответственно, стать не лиде-
ром «субъекта договора», отстоявшего свои права силой
и амнистированного, но паханом банды явных государ-
ственных преступников, с которыми, коль скоро закон-
ная власть сумела накопить силы, уже не было нужды
церемониться. Собственно, то, что Войско Запорожское
не было обнулено после Берестечка, то лишь из-за вмеша-
тельства внешних сил: Москва жестко требовала компро-
мисса с православными, а Крым не желал полного унич-
тожения инсургентов, поскольку не был заинтересован
в стабилизации Польши. Однако мир был уже химерой:
если Зборовский договор — солидное, серьезное согла-
шение, которое поляки позже будут брать за основу, пы-
таясь перекупить лидеров сословия, то Белоцерковский
1651 года — филькина грамота, которую никто соблюдать
даже не собирался.

С этого момента пути назад для элиты сословия уже
не было. Гражданская война плавно перешла в бойню
на уничтожение с элементами геноцида, причем начало
процессу положило (под Батогом) восставшее сословие
с подачи элит, стремящееся повязать всех кровавой кру-
говой порукой. Если раньше с пленными поступали в со-
ответствии с нравами и нормами эпохи, теперь поголовное
уничтожение вместо показательной репрессивной акции
становится системой. В ответ на что власти начали дей-
ствовать в рамках Уголовного кодекса, а бандиты (именно
так!), не в силах устоять перед мощью государства, при-
нялись искать помощи за рубежом. Но вот какую именно,
на каком основании и в каком качестве? Юридически-то
они по-прежнему подданные Короны, чего и не думают от-
рицать, и хлопочут об изменении под данства при сохране-
нии сословного статуса и привилегий. И ни о чем больше.
Ни о какой «державе» или хотя бы «пред-державе» речи
нет. В достаточно обильной документации речь идет толь-
ко о войске. Сословия в рамках своего «военно-демократи-
ческого» понимания искало нового суверена, как некогда,
согласно «Хеймскрингла», дружины викингов, убегающие
из Норвегии от чересчур жестко наводившего порядок
Хальфдана Черного.

Любопытно вот что. Выговский, как ни крути, ученик
иезуитов, полиглот, интеллектуал, владелец огромной
библиотеки. Помышляй он о собственной державе или
хотя бы о провозглашении некоей «нации», эта идея, бес-
спорно, была бы хоть как-то отражена в его знаменитом
«Манифесте». А этого нет. Именно потому, что книжни-
ку-гетману было очевидно: такое невозможно, поскольку
не может быть. Законы, традиция и цвет юридической
мысли того времени, от Базена до Гоббса, о государствен-
ности говорят предельно четко. Государство не может
возникнуть с бухты-барахты. Только на основе «народ-
ного соглашения» и в форме монархии, «Волей Божьей»
воплощающей в себе государственный суверенитет. Или
в форме республики, но, опять-таки, основанной на «на-
родном соглашении». Второй, казалось бы, подходящий
вариант уже был тогда апробирован: издавна в Швейца-
рии, с недавних пор — в Голландии и аккурат в описы-
ваемое время — в Англии, но, увы, не подходил по двум
причинам. Во-первых, для учреждения республики мало
выраженной воли одного сословия, необходимо соли-
дарное решение «общин». То есть и казаков, и мещан,
и духовенства, и крестьянства. А собирать что-то типа
парламента или Земского собора, в отличие от казацкой
рады, имеющей право решать подобные вопросы, лиде-
ры мятежников не собирались. Прежде всего потому,
что даже не догадывались о существовании такого ва-
рианта. Но если бы и догадывались, все равно не стали
бы. Ибо на этом самом «парламенте или соборе» кре-
стьянство неизбежно потребовало бы себе тех же прав,
что и военное сословие. Земли, так сказать, и воли. Что
никак не устраивало старшину, сражавшуюся именно
за землю (и, соответственно, за крепостных). Но и пре-
небречь этим естественным требованием старшина никак
не смогла бы, поскольку речь шла не просто о «быдле»,
а о «быдле» многочисленном и вооруженном. Иными
словами, «республика общин», как в Швейцарии или
Голландии, противоречила заветным планам казацкой
элиты, а «республика элит», как в Венеции или той же
Польше, неизбежно спровоцировала бы жесточайший
бунт (гражданскую войну), чем не замедлили бы вос-
пользоваться поляки. И наконец, юридическим фунда-
ментом республики могли быть либо ссылки на традици-
онные, общинные ценности (Швейцария), либо «Волю
Божью», но — как в Англии — в протестантском толко-
вании. Ни то ни другое для Малороссии не подходило:
традиционная община там давно умерла, а протестант-
ские установки для православного населения, в первую
очередь для духовенства, слово которого в этом плане
определяло все, были попросту неприемлемы.

Учреждение «своей» монархии было еще более ил-
люзорно. То есть велеть киевским ювелирам смастерить
корону, крикнуть «Любо!» и напялить ее на макушку
Хмельницкому старшина вполне могла. И что? Теоре-
тически, конечно, в данном случае волю «общин» можно
и не учитывать, но принцип «Воли Божьей», когда мо-
наршья власть есть земное отражение Власти Небесной,
никуда не денется: благословение и одобрение Церкви
необходимы. Даже на уровне атрибутики — годилась
не всякая корона, а конкретная, посланная, предполо-
жим, папой или на худой конец одним из православных
патриархов. Уместно вспомнить «литовский» прецедент,
когда Витаутас, уже возглашенный в Ватикане королем,
реально королем так и не стал, поскольку та самая ко-
рона была по пути в Вильно похищена поляками, а ду-
бликата из Рима престарелый князь уже не дождался.
А также прецедент «валашский», когда Михай Храбрый,
объединив на пару месяцев Валахию, Молдову и Транс-
ильванию, короновался старой короной венгерских ко-
ролей, но так и не был признан, поскольку корона ока-
залась поддельной, а Церковь не одобрила коронацию.
Излишне говорить, что благословения не предвиделось.
Ни от папы (незачем ему вредить Польше, да и для
православной Малороссии он не авторитет), ни от кого-
то из Вселенских Патриархов, подконтрольных Порте
(с какой стати султану санкционировать возникновение
новой христианской монархии?), ни от Патриарха Мо-
сковского (один Царь в Православном Mipe!). Ну и, само
собой, никакого признания не приходилось ждать от ле-
гитимных монархов хоть Европы, хоть Азии. Что было
тогда (да и ныне есть) важнейшим условием «состояв-
шейся государственности», «самоволка» же стала бы та-
ким оскорблением монаршей «корпорации», что вполне
могла спровоцировать создание коалиции против нару-
шителей «божественного права». В обильной переписке
Хмельницкого с зарубежными суверенами все письма
выдержаны в одной и той же стилистике: гетман пишет
со всеми надлежащими словесными узорами, адресаты,
вплоть до князя, пардон, Трансильвании, отвечают гет-
ману в сухой, снисходительной манере. Особо же им-
пульсивные товарищи, вроде крымского хана, не отка-
зывают себе и в удовольствии напомнить партнеру, где
конкретно его место. Как равный равному пишет только
Кромвель, но легитимность Кромвеля к этому моменту,
мягко говоря, сомнительна; он сидит на штыках, правда
прочно, однако режим держится исключительно на его
личности.

Итак, о «союзе держав» речи не было. 8 января
1654 года в подданство Москве вступало всего лишь со-
словие. Причем маргинальное, с точки зрения тогдашнего
права находившееся (после нарушения Зборовского мира
и Батогской бойни) вне закона, по статусу аналогичное,
скажем, пиратам Ямайки того же периода. Получив право
присягнуть далеко не сразу, а после многократных, уни-
женных просьб, по причине (едва ли не единственной, ибо
воевать с Польшей Москва совершенно не хотела) обяза-
тельств православного царя перед православным MipoM.
И вступало в подданство сие сословие, так сказать, «голым
и босым», не присоединяя к Московскому царству ни пяди
земли. Поскольку территория, где оно обитало и которое
de facto контролировало, с точки зрения международного
права оставалось законной территорией Речи Посполи-
той. Примерно как с точки зрения этого мало с тех пор
изменившегося права остаются de jure грузинскими Абха-
зия и Южная Осетия. А следовательно, принимая присягу,
Москва обязывалась не только вернуть уголовникам и се-
паратистам официальный статус, но и сделать их пребы-
вание (и собственность!) на занятых явочным порядком
землях легитимным, выведя Малороссию из-под юрис-
дикции Варшавы по общепризнанному и неоспоримому
в те времена jus expugnatio — праву завоевания. Не более.
Правда, и не менее.
Перебор

История того, что в московской переписке тех лет назы-
вается «великим Ивашки Выговского воровством», доста-
точно известна, пересказывать ее в подробностях нужды
нет. Гетман сносился с поляками, несогласные с ним пол-
ковники (а таковых было большинство) информировали
Кремль, Кремль взвешивал и требовал доказательств, —
а потом в Гетманщине появились поляки Анджея Потоц-
кого и Юрия Немирича. получившего от друга-гетмана
огромные земли на Полтавщине. И полыхнуло. Первый
блин, правда, был комом. Вождь Полтавского восстания
Мартын Пушкарь пал в бою, второй лидер, запорожский
кошевой Яков Барабаш, угодив в плен, сложил голову
на плахе. Российское войско, ведомое Григорием Ромо-
дановским, застряв под Конотопом, проиграло сражение
не столько казакам Выговского, как любят утверждать
мифологи (они если в чем и отличились, то только в из-
биении пленных после боя), сколько Крымской Орде,
вызванной на подмогу мятежным гетманом. Собственно,
эта конфузия, изображаемая подчас чуть ли не как «битва
века», была поражением довольно условным. Татарам уда-
лось заманить в засаду и вырубить лишь малую и не луч-
шую часть московского войска — дворянскую конницу
под командованием Семена Пожарского (около 5 тысяч
сабель), да и то, в сущности, лишь из-за неосмотритель-
ности отчаянно храброго, но совершенно бестолкового
рубаки-князя. Основная же часть армии Ромодановско-
го отошла от Конотопа в полном порядке, огрызаясь ог-
нем, поскольку, лишившись конной силы, продолжать се-
рьезные боевые действия было не с руки. С точки зрения
стратегии итог оказался, скорее, в пользу Москвы: изучив
причины неудачи, она с этого момента навсегда отказа-
лась от дворянского ополчения, рыхлого, плохо обучен-
ного и совершенно недисциплинированного, сделав упор
на регулярную кавалерию. Что же до Ивана Евстафьевича,
то весь его выигрыш, по сути, заключался в сиюминутной
эйфории от яркого успеха. И все. Ромодановский, отсту-
пив за недальнюю границу, переформировывал полки, го-
товясь к новому походу, а на территории самой Гетманщи-
ны развернулся мятеж, по сравнению с которым восстание
Пушкаря выглядело невинной шуткой. Напуганные Ор-
дой города приходилось брать с боем, и далеко не всегда
получалось: крестьяне брались за вилы, добравшись даже
до самого Немирича, а казацкие полки один за другим объ-
являли об отказе в подчинении гетману.

Думал ли Выговский, что все получится именно так?
Наверное, все-таки нет, иначе бы и не начинал. Но как ум-
ный и опытный человек такую вероятность не мог не учи-
тывать. Поэтому подстраховывался на полную катушку,
стараясь учесть все. Против упреков в измене правосла-
вию — договоренность с митрополитом, гневом которого
уверенно грозил мятежникам. Против Москвы, которая
утираться не станет (столько средств вложено!), — поль-
ские «союзники». Против излишне нагло диссидент-
ствующей старшины — эшафот (чем, в самом деле, Яшка
Барабаш лучше Осипа Гладкого, казненного Хмельниц-
ким за неподчинение гетманскому курсу?). Против за-
порожцев, которые любой твердой власти враги, а равно
и наиболее смелого «быдла», которое взбунтуется, увидев
первого же вернувшегося пана, — полки немецких и вен-
герских ландскнехтов. Короче говоря, учтено было ре-
шительно все. Кроме уровня народного возмущения. Как
ни талантлив и опытен был Иван Евстафьевич, не было
у него той звериной, «ельцинской», что ли, интуиции, ко-
торой в полной мере был наделен Хмельницкий и которая
делает человека не просто лидером по должности, а во-
ждем народа, способным в переломные моменты истории
улавливать малейшие колебания настроений масс, осед-
лывать их и всегда оставаться на гребне. К бунту он был
готов. Но вот что бунт окажется настолько масштабным,
а тем более что от него, такого предусмотрительного, ка-
залось бы, оседлавшего удачу, начнет бежать старшина,
хорошо осведомленная о преференциях, определенных
ей Гадячским договором, предвидеть не сумел. И что уход
«москалей» никак не разрядит ситуацию, что горожане,
которым он подчеркнуто покровительствовал, щедро раз-
давая «привилеи», станут закрывать перед ним ворота,
что мобилизация казаков если кое-как и пойдет, то лишь
под угрозой децимаций, что, наконец, реестровые, услы-
шав на Гармановской раде о своем грядущем шляхетстве,
которым они обязаны лично ему, Выговскому, поднимут
докладчиков на копья, — к этому тоже вряд ли был готов.
А потому заметался. Заметавшись же, начал творить ранее
не свойственные ему глупости, ничего не исправляющие,
а только добавляющие жара в огонь. Только так и можно
расценить, например, отчаянную просьбу к хану, как мож-
но дольше не уходить (ранее татары приходили ненадолго,
разживались полном и уходили), подкрепленную офици-
альным разрешением грабить подведомственные гетману
города («Даде на разграбление и пленение Гадяч, Мирго-
род, Обухов, Веприк, Сорочинцы, Лютенки, Ковалевку,
Бурки, Богочку...»). То есть Хмельницкий, конечно, тоже
платил хану двуногим скотом и его пожитками, но делал
это культурно, как бы не будучи в силах остановить «союз-
ников», никогда не разрешая официально, а следователь-
но, никому не давая оснований обвинить себя в сознатель-
ной помощи людоловам.

Такие вот вареники со сметаной. Осталось добавить
разве, что позже Иван Евстафьевич, возможно, понял,
что к чему. Поскольку, уже сидя в Польше (ему, в отли-
чие от брата Данилы и польского душевного друга Юрия
Немирича, все же повезло унести ноги), добровольно
отослал преемнику, Юрку Хмельницкому, гетманские
«клейноды» и печать, которые мог и оставить при себе,
сохраняя тем самым хотя бы толику легитимности. Да
и расстрел его несколько лет спустя по обвинению в свя-
зях с «московской стороной» навевает некоторые сомне-
ния, поскольку (хотя интриги имели место) казнен он был
фактически без суда, будучи по рангу сенатором Речи По-
сполитой, а Речь Посполита была достаточно правовым
государством, чтобы сенатор имел право быть выслушан-
ным в суде. Кроме, разумеется, случаев, когда вина была
очевидна, а разбирательство грозило уронить престиж
державы. Впрочем, все это, правда оно или нет, для нас
уже совершенно не важно. Куда важнее, что, во-первых,
события 1657—1659 годов, связанные с именем и деятель-
ностью Ивана Выговского, четко и однозначно подтвер-
дили: абсолютное большинство населения Малой Руси,
и казачества в том числе, не приемлет Эуропу ни в каком
виде, а хочет «царя восточного» и готово за это бороться.
А во-вторых, первые «ущемления» свобод Малой Руси
(введение войск в города, назначение воевод и установле-
ние общего контроля Москвы над ситуацией) состоялись
не в нарушение статей Переяславской рады 1654 года,
а на основании решения и просьбы второй — тоже Пере-
яславской, о которой нынешние украинские мифотворцы
почему-то не хотят помнить.

Шестидесятники

Второй Переяславский договор, юридически фикси-
рующий роль Москвы как верховного арбитра малорос-
сийской политики и санкционирующий ввод московских
гарнизонов в города Гетманщины, невероятно раздражает
тех «оранжевых», которые все же о нем вспоминают, ког-
да не вспомнить нет никакой возможности. Документ-де
«очень невыгодный, кабальный для Украины», подписан
«слабым гетманом Юрием под безумным давлением мо-
сковского воеводы князя Трубецкого». Насчет «безумно-
го давления» (тем паче насчет «под угрозой окруживших
город войск», о чем тоже непременно поминают) — чушь
несусветная. Если людям предстоит воевать вместе, тут
выдавливать формальное согласие, тем паче угрозами,
глупо. Трубецкой просто сообщил «союзникам»: веры им,
учитывая, что Гадячский договор почти все они одобря-
ли, нет никакой, так что России нужны гарантии, а ежели
не согласны, так на фиг, и разбирайтесь с поляками сами.
После чего старшина согласилась поумерить аппетиты.
А вот второй тезис, насчет «слабого гетмана», оспа-
ривать не стану. Бедняга Юрась и в самом деле был
трудным, глубоко невежественным подростком с тяже-
лой психикой, живым доводом в пользу рекомендации
не делать детей спьяну. Если старший брат его, Тимош,
погибший в Молдавии, помимо лютой наследственной
истерии и очевидных признаков садизма все же унасле-
довал от родителя некоторые лидерские задатки и личное
мужество, то Юрку, по определению самого Грушевского,
«недосвщченому нашвголовку» похвастаться было во-
обще нечем. Кроме, конечно, громкого, завораживающе-
го массы имени. «Як йому, молодому, воспалительному,
слишком недоумку, хворому на чорну болють, — ритори-
чески удивляется радикальный канадский историк Мико-
ла Аркас, — було керувати на той тяжелий час?»

Отвечаю: никак. Ничем он не «керувал», поскольку
имел дядю, Якима Сомка, родного брата первой жены
Богдана. В эпоху великого шурина дядя себя ничем осо-
бым не зарекомендовал, но, понятно, как сыр в масле ка-
тался, затем поддержал Выговского, но не сошелся с ним
в вопросах кадровой политики. Ибо видел себя минимум
войсковым обозным (министром финансов), а не полу-
чил ничего, причем в объяснение Выговский прилюдно
заявил, что Сомко по натуре «шинкарь», которого к казне
подпускать опасно. Естественно, Сомко обиделся, уехал
на Дон и там, открыв пару шинков, зажил припеваючи.
Однако слаб человек. Узнав о «зигзаге» Выговского и все-
общем бунте, срочно открыл в себе симпатии к единовер-
ной Москве, прекратил спаивать православных и рванул
в родные пенаты, где хотя в гетманы и не выскочил, но бы-
стро (как же — шурин Богдана!., дядя Юрка!) выбрался
в первые ряды новых «урядовцев», подмяв под себя реши-
тельно ни к чему не пригодного парубка. Это не слишком
нравилось российским командирам. В 1660-м, выступая
в поход на поляков, воевода Шереметев прихватил пар-
нишку с собой, оставив на хозяйстве Сомка, без живого
знамени не опасного. К сожалению, Шереметеву не повез-
ло. Под Чудновом он (не без помощи людей гетмана) по-
пал в засаду, был разбит татарами, как всегда, мудро дру-
жащими против тех, кто на данный момент сильнее, взят
в плен и на 22 года уехал в Крым, а победители осадили
Юрка под Слободищами. Три недели юный кретин сидел
в осаде, боясь сдаться тем, с кем уже успел договориться,
но потом все-таки сдался, подписав Чудновский договор
(почти полная калька с Гадячского, только сильно отре-
дактированный в пользу Польши), и присягнул на «веч-
ную верность» королю. С этого момента при нем неотлучно
находился комиссар Веневский, видимо, педагог не из по-
следних, поскольку Юрко, по свидетельству очевидцев,
«в рот пану глядел». Чему более всего рад был, ясное дело,
дядя Сомко, мгновенно объявивший себя гетманом и, вы-
двинув лозунг типа «Навеки вместе!», наконец-то обрет-
ший некоторую популярность.

Драка между дядей и племянником вышла крутая,
аж на полтора года с переменным успехом. За это время
быть гетманом Юрасю очень понравилось, благо, что де-
лать, подсказывал пан Веневский, а тешить все более рас-
паляющуюся натуру никто не мешал. У поляков, правда,
имелась в запасе альтернативная, куда более приемлемая
кандидатура: наказной гетман (наместник) правого бере-
га, Павло Тетеря, крестник великого гетмана, принципи-
ально (редкость по тем временам) убежденный, что солн-
це для Малой Руси восходит на Западе, бомбил Варшаву
докладами с рефреном: «Ну когда же вы, наконец, уволите
этого идиота?» Однако на пацана все еще работало имя,
так что поляки не спешили, выжимая из парня максимум.
Однако все кончается. 16 июля 1662 года Юрась, успев-
ший растерять немало сторонников, уразумевших, что
Хмель Хмелю рознь, потерпел окончательное поражение
и вскоре, объявив об отречении, по мягкому совету Тете-
ри, постригся в монахи под именем Гедеона. После чего
был взят под стражу, отправлен во Львов и посажен в кре-
пость, откуда вышел, отмотав полный пятерик, только
после смерти папиного крестника. Почти сразу, впрочем,
угодил к татарам, был отослан в Стамбул, обласкан, по-
мещен про запас в греческий монастырь и забыт на дол-
гие годы. Все это, однако, случилось позже, а пока что, по-
тратив несколько месяцев на организационные вопросы,
Павел Тетеря был официально избран гетманом Его Ко-
ролевской Милости (вслух об этом не очень говорилось,
но и секретом не было) Войска Запорожского. Что, впро-
чем, было признано только полками Днепровского право-
бережья. Творящемуся же на левом берегу вообще сложно
было подобрать название.

Грызущие вместе

Сомко дорвался, но не совсем. Он сумел стать только
наказным гетманом, а в 1662 году, на Козелецкой раде,
даже оформил себя в настоящие, но «ворожа Москва»,
основываясь на статьях II Переяславского договора, зва-
ния не утвердила, оставив обескураженного дядю Яки-
му в ранге «врио». Резоны у бояр имелись, и серьезные.
Во-первых, избрание прошло, мягко говоря, не по всем
правилам, что было в дальнейшем чревато проблемами,
во-вторых, досье на дядю Якима было довольно пухлое,
и считать его человеком вполне лояльным никак не по-
лучалось. В-третьих, пребывал он в тяжелейших контрах
с Василием Золотаренко, еще одним шурином Хмель-
ницкого, но уже по третьей супруге, считавшим, что, если
кто-то булавы и достоин, так только он сам, «верный слуга
государев», а не «шинкарь Якимко», и строчившим на сво-
яка донос за доносом. Тот в долгу не оставался, благо досье
на «верного слугу», при Выговском успевшего получить
польское шляхетство и даже фамилию Злотаревский, в со-
ответствующем приказе имелось не менее пухлое, нежели
на него самого. В общем, московских бояр можно понять.
Имея в пассиве уже двух изменивших гетманов, они ста-
ли осторожнее, меньше верили словам и не очень торо-
пились с назначением, разузнавая стороной, кто все-таки
хотя бы предположительно способен быть верен царю,
а кто не способен по определению. Кроме того, было ясно:
личная вражда претендентов и их группировок дошла уже
до той грани, что, кто бы ни был избран, второй терпеть
такую несправедливость не станет и, ежели что, дойдет
в поисках правды хоть аж до самой Варшавы. В крайнем
случае до Бахчисарая. Проверять, насколько опасения со-
ответствуют истине, в условиях военного времени было
совсем не с руки. Так что с выборами сперва предлага-
лось подождать до поры, «пока упшится вся Украйна»,
а позже, когда стало ясно, что тэрпэць урвався и голосу
разума хлопцы внимать уже не способны, Москва, по со-
вету кошевого атамана Ивана Брюховецкого, мнению ко-
торого доверяла, вынесла арбитражный вердикт: созвать
новую раду. Но не простую, а «черневую Генеральную»
(по московским меркам — Земский собор), чтоб в выбо-
рах участвовали не только казаки подчиненных им пол-
ков, но и «чернь».

Вот теперь внимание: на авансцене — Иван Брюховец-
кий. Уже помянутый кошевой атаман, любивший имено-
вать себя «кошевым гетманом». Еще один птенец гнезда
Богданова, но уже сбоку припека, не родственник и даже
не свойственник, а всего лишь особо доверенный секре-
тарь. Даровитый и шустрый, он, хоть и не казацкого про-
исхождения, в смутные времена осел на Сечи и, начав
с ничего, быстро взлетел. Гениальный демагог, мечтавший
о карьере, Ванюшка интуитивно уловил, что нужно де-
лать, и начал говорить толпе все, что та хотела слышать.
В том числе и правду. Не особо стесняясь в выражени-
ях. Его речи о «продажной старшине», которая «только
в скарбы богатится, яки в земле погниют, а ничего добро-
го отчизне тем не радит, или до ляхов завезет в заплату
за получение шляхетства» и «не любит правды, которую
чернь хочет в глаза говорить», вылетали с Сечи, из уст
в уста передавались по всему краю, и люди сходились
в том, что «Иван прав». Тем паче что Брюховецкий был
прост в обращении, мог с народом и выпить, и сплясать,
и дите покрестить. И очень охотно отвечал на вопросы.
Причем, ежели речь заходила о персоналиях, называл
имена и суммы. Неуклонно сводя разговор к тому, что
Богдан хотел совсем другого, и он, Иван Брюховецкий,
знает чего. А именно: всем хлопам — волю, всем поспо-
литым — землю, всех «лыцарей» — немедленно в реестр,
а всех панов утопить. И жидов, натурально, тоже. А ежели
вместе с москалями, так еще лучше. Параллельно коше-
вой гетман вел тщательную слежку за каждым шагом обо-
их кандидатов в гетманы, обо всем информируя Москву
и не забывая в посланиях именовать себя то «Ивашкой»,
то «государевой подножкой», то еще как-то в этом роде.
В итоге, когда Сомко и Золотаренко, долгое время игно-
рировавшие «горлопана» и «брехуна», почуяв, к чему идет
дело, примирились и выступили единым фронтом, было
уже поздно. На знаменитой Черной раде, состоявшейся
17—18 июня 1663 года под Нежином, Брюховецкий сперва
перечислил все, что «своровали у черни бесстыдци», по-
том продемонстрировал толпе руки, «якы нычого не вкра-
лы», и, наконец, зачитал список обвинений. Не было там
разве что отравления Богдана, зато, помимо всякого бреда,
выслушанного, впрочем, с огромным интересом, имелись
доказанные факты подготовки Золотаренко покушения
на «народного кандидата» и переписки Сомка с поляками.
В ходе последовавшей поножовщины сторонники свояков
были выбиты с Майдана, а на следующий день они же,
с разрешения победителя и при безучастном молчании
представителей Москвы, грабили шатры своих вчераш-
них начальников. Сами же «изменники» предстали перед
войсковым судом и 18 сентября 1663 года были обезглав-
лены. «Безгетманщина» кончилась. Брюховецкий был
официально признан гетманом Его Царского Величества
Войска Запорожского. Что, впрочем, было признано толь-
ко полками Днепровского левобережья.

«Украинское дело явно погибало. Неудача за неуда-
чей уничтожила надежды, и люди лишились веры в свое
дело, в свою цель. Возникла мысль, что этой цели вообще
нельзя достичь. Из-за этого исчезала воля и терпеливость.
Слабела любовь к родному краю, к общественному добру.
Патриотические поступки и жертвы казались напрасны-
ми. Личные частные интересы преобладали над всеми
честными и патриотическими порывами. Своя собствен-
ная домашняя беда для каждого становилась непомерно
тяжелой. Каждый начал заботиться только о себе самом.
Человеческие души мельчали, становились убогими, ум
притуплялся под весом трудного поиска пути к спасе-
нию. Все, что было когда-то дорого, свято, теперь прода-
валось всякий раз дешевле. Героем времени считали того,
кто среди общей кутерьмы умел сохранить себя самого,
вынырнуть из болота анархии, потопив в нем другого...»
Так говорил Костомаров. Красиво говорил. С надрывом.
Вполне в духе романтического XIX века, когда даже Спар-
так в знаменитом романе Джованьоли плакал куда чаще,
чем сражался. Однако вот вопрос: меря людей и события
прошлого по мере своего разумения, задумался ли хоть раз
великий украинский историк — а были ли они вообще, эти
оплакиваемые им «патриотические поступки и жертвы»?
Глава IV
КОМЕДИАНТЫ

Куча мала

На мой взгляд, историки, представляющие Павла Те-
терю «ничтожеством», не правы. Как, впрочем, не правы
и их оппоненты с другого фланга, именующие его «пре-
дателем». Он, как уже говорилось, был крестником Хмель-
ницкого и, о чем еще не упоминалось, вторым мужем его
дочери Степаниды, вдовы Данилы, брата Выговского,
казненного в Москве (кстати, не за «измену», а за участие
в массовом убийстве пленных после Конотопа). По сути
же — вторым изданием Ивана Евстафьевича, в полной
мере разделявшим его взгляды. С той, однако, разницей,
что как политик не дорос предшественнику и до пупа.
Ибо позволял себе иметь принципы, говорил то, что ду-
мал, а делал то, о чем говорил. До войны — судейский
чиновник довольно высокого уровня, он как юрист счи-
тал «bellum civile», а также и свое участие в ней фактом
не только трагическим, но и абсолютно незаконным, по-
скольку Малая Русь, как ни крути, de jure оставалась есте-
ственной и неотъемлемой частью Польско-Литовского
государства. В связи с чем неудивительно, что сразу после
смерти Хмельницкого он принес повинную «законным
властям», после чего стал сперва наказным гетманом тех
областей, которые Польша еще контролировала, а затем
и заместителем «легитимного» Юрася на правом берегу.
Дальше — больше. Выбившись в гетманы, Тетеря офи-
циально объявил подвластные земли «провинцией Речи
Посполитой», похерив идею «Великого княжества Рус-
ского», не ставя на повестку дня ни соблюдение условий
Гадячского и Чудновского договоров и явочным порядком
сняв запрет католического и униатского миссионерства.
Неудивительно, что поляки, понимая, что второго Тете-
рю им вряд ли найти, высоко ценили полезного хлопца
и полностью ему доверяли, дав даже отставному юристу
возможность быстро и качественно зачистить политиче-
ское поле от потенциальных конкурентов. Опасный сво-
ими связями в обществе Иван Выговский и еще более
опасный своим авторитетом в войсках Иван Богун были
расстреляны по доносам из Чигирина (хотя, вполне веро-
ятно, доносы эти не были полной клеветой).

Однако при всем этом повторюсь: упрекать Тетерю
в «угодничестве» едва ли справедливо. В ключевом во-
просе о признании казаков «шляхетным» сословием,
имеющим право владения землей и крепостными, он
был непреклонен, отклоняя все возражения и даже на-
мекая Варшаве на «обращение к царю восточному» в слу-
чае непринятия этого требования. «На низах» у Тетери
популярности не было вовсе, поскольку гетман любил
не только поляков, но еще больше деньги, и мало чем
гнушался, копя их. Однако на недовольство «быдла» он
внимания не обращал, поскольку, всеми способами стя-
нув на Правобережье «родовитых» казаков из «зимовой»
элиты довоенных времен, в подавляющем большинстве
разделявших его линию, считал свое положение вполне
прочным. Поначалу так оно и было; два мятежа, организо-
ванных «восточно-ориентированным» полковником По-
повичем, удалось подавить без особого напряжения, что
лишь укрепило уверенность гетмана в самом себе и своей
фортуне. Однако Тетеря, себе на беду, не сделал выводов
из ошибки Выговского: ему не хватило политического чу-
тья, чтобы осознать то, что признал даже поляк Стефан
Чарнецкий, идеолог бескомпромиссного, карательного
решения проблемы мятежа на Periferia: «Верных там нет;
они все решили лучше умереть, чем поддаться полякам».
Так что если Поповича «родовитые» громили без особых
сомнений, ради удержания власти в руках своего чело-
века, то уже во время польского похода на Левобережье
в 1664-м в стане Тетери начались некие движения (именно
тогда появился компромат на Выговского и Богуна). По-
скольку же поход ко всему еще и окончился неудачей, по-
ложение стало предельно шатким, и весной 1665-го, когда
против гетмана взбунтовался новый лидер «промосков-
ских», авторитетнейший полковник Василий Дрозденко,
заявлявший о необходимости «выхода под Москву», ка-
зачья знать предпочла действиям выжидание, дав Тетере
спокойно проиграть сражение под Брацлавом. А затем,
когда все стало ясно, избрала нового лидера, некоего Сте-
пана Опару, позвавшего на помощь против Дрозденки
буджакских татар, которых, однако, сумел перекупить еще
один охотник до булавы, ближайший к Тетере человек, ге-
неральный есаул Дорошенко. Опара, как самовольщик,
был отослан в Варшаву, где и казнен, такая же судьба по-
стигла храброго Дрозденко, после тяжелых боев разбитого
татарами, а Дорошенко стал полноправным гетманом. Что
до Тетери, то он успел бежать, увозя с собою огромный
обоз, однако был перехвачен в пути запорожцами и огра-
блен до нитки. Правда, поскольку действовали «лыцари»
в данном случае не по заказу, а сугубо в рамках профессии,
был отпущен хоть и без штанов, но с миром. После чего,
не имея иных средств к существованию на привычном
уровне, аж до 1667-го, когда был пойман, отдан под суд
и расстрелян, работал штатным претендентом от Польши
на левобережную булаву. Впрочем, на развитие ситуации
это уже никакого влияния не оказало. Солистом бурляще-
го в Малой Руси действа на ближайшие годы становится
Петр Дорошенко.

Междусобойчик

Информация к размышлению. Человек серьезный,
из самой что ни на есть казачьей знати, сравнимой по ста-
тусу, скажем, с потомками первых поселенцев Австралии,
Дорошенко, судя по всему, в полной мере разделял взгля-
ды как Выговского, так и Тетери. Однако, превосходя
их уровнем кругозора и политической интуиции, пусть
и не на уровне Хмельницкого, сделал (вполне возможно,
с грустью) необходимые выводы. Отослав Опару на рас-
праву полякам и покончив с Дрозденко, он, казалось бы,
зафиксировал тем самым свою полную «пропольскость»,
однако далее развивать тему не стал. Напротив, вско-
ре после прихода к власти провел раду, на которой, как
указывает Самийло Величко, «не было специфицирова-
но и определено, при каком монархе оставаться, или при
польском, или при московском». А потом отправил два
посольства — в Варшаву и Бахчисарай — с изъявлением
полной лояльности, вслед за чем привел войско к присяге
на верность и королю, и хану. Позиция ясная и разумная:
хотя бы какое-то время продержаться, балансируя меж
двух огней, а там, глядишь, что-то прояснится. И проясни-
лось. Но совсем иначе, чем можно было ожидать. Осенью
1667-го, устав от бесконечной, выматывающей и, по боль-
шому счету, никому не нужной войны, Москва и Варшава
заключили Андрусовское перемирие. Говорить о том, что
царь «сдал пол-Украины ляхам», как это делают украин-
ские мифологи, не стоит: с подачи казаков Москва вымо-
талась до предела и нуждалась в передышке. Однако факт
есть факт — пусть не вся Periferia, но, по крайней мере,
половина ее вернулась в состав РП, да еще и с обязатель-
ством польской стороны не заселять ее католиками. Мечта
таких «западников», как Выговский и Тетеря, стала явью.
Вот только сразу же выяснилось, что ни о каком «Великом
княжестве Русском», больше того, ни о каком Гадячском
договоре (на что Дорошенко вполне готов был согласить-
ся) старые владельцы слышать не желают. На Правобере-
жье вошли польские войска, вынуждая Дорошенко, вовсе
не желавшего конфликта с Польшей, либо сложить була-
ву, либо оказать сопротивление. Гетман выбрал второе,
после чего корпус Маховского, потерпев несколько по-
ражений и потеряв командира, вынужден был отступить,
а популярность Петра Дорофеевича взлетела до небес,
причем по обе стороны Днепра.
Между тем на левом берегу пахло дымом. Дела Брю-
ховецкого были уже далеко не так хороши, как каких-то
четыре года назад. Сойдя с танка под восторженные вопли
едва ли 100% электората, Иван Мартынович быстро вы-
яснил, что руководить страной совсем не то, что высту-
пать на митингах и чокаться с избирателями, поскольку
биомасса, как выяснилось, ждет исполнения программы.
Пусть не всей сразу. Налоги, скажем, не совсем отменить,
как было обещано, а хотя бы раз в десять снизить, да в ре-
естр записать всех желающих. Трудно, что ли, писарькам
приказать? Короче, Брюховецкий, ранее, в бытность свою
на Сечи, вполне вероятно, рассуждавший примерно так же,
оказался нос к носу со сложнейшей проблемой. Писарьки-
то, конечно, все, что велят, запишут, им-то что, да, вот беда,
реестр — это в первую очередь жалованье, а откуда оно,
клятое, возьмется, если налоги снизить? Опять же, на-
сущных вопросов столько, что не снижать подати впору,
а приподнять, чтоб хоть как-то свести концы с концами,
а то старшины, такие же суки позорные, как покойные
Сомко с Золотаренко, на него, «народного гетмана», ко-
сятся, понимаешь, едва ли не с брезгливостью. Не забудем:
известная нам с вами истина о том, что предвыборные те-
зисы отнюдь не обязательны к исполнению, в те простые
времена еще не отлилась в бронзу, поскольку у электората
имелись сабли, пистоли, на худой конец дреколье, и элек-
торат, за 15 лет войны хорошо навострившийся со всем
этим железом управляться, готов был пустить его в ход
при первом подозрении, что его опять развели.

Первое время, правда, социальный пар «народный гет-
ман» спускал достаточно удачно. Но евреев погромили
всласть, вслед за ними погромили чудом уцелевших на ле-
вом берегу поляков, налоги же все не уменьшались, а ре-
естр не увеличивался. К лету 1665-го Иван Мартынович
с удивлением обнаружил: его больше не славят в думах,
не называют мессией и, хуже того, количество протягива-
емых на выходе из церкви младенцев падает с угрожаю-
щей скоростью. Необходимо было искать новые, нетради-
ционные пути, и Брюховецкий не был бы Брюховецким,
если бы не нашел. Хотя, возможно, его и надоумили.
В любом случае он, и до того демонстрировавший свою
верноподданность «царю восточному» с перебором, нару-
шающим всякие приличия, осенью 1665-го лично отпра-
вился в Москву и подал в думу совершенно уникальное
прошение. Молим, мол, доверить сбор налогов в наших
городах московским мытарям, поскольку наши неопыт-
ны, а все собранное свозить в государеву казну, возвращая
«для гетманских нужд» столько, «сколько тебе, Государю
милостивому, будет угодно». Помимо финансовых вопро-
сов, «молили» также «послать в города наши хоть малое
число ратных людей с воеводами ради опасения от козней
ляшских и Дорошенки». Излишне говорить, что прият-
но удивленные бояре (война только-только закончилась,
деньги нужны, как никогда) статьи, поданные Брюховец-
ким, утвердили. Сам Иван Мартынович стал боярином
и был сосватан с девицей из старого московского рода,
его ближние люди обрели дворянство, а проблема нало-
гов на какой-то момент перестала волновать «народного
гетмана», тем паче что отчисления из Москвы пошли регу-
лярно и в солидном объеме. Но население Левобережья от-
неслось к новации совсем иначе. Московские финансисты
в самом деле оказались профессионалами высочайшего
уровня; лишнего они не брали, но положенное вытягива-
ли до полушки, а если что, воеводы присылали налоговую
полицию с бердышами. Если ситуация с финансами как-
то стабилизировалась, то социальная обстановка накаля-
лась, а когда после заключения Андрусовского перемирия
на левый берег массами побежал народ, отчего-то не же-
лавший жить под поляками, невесть откуда появились
слухи, что царь с королем помирились, чтобы всеконечно
изничтожить казаков, а Ванька-дурак им поможет.

По всему выходило, что гетмана скоро начнут рвать
на ветошь. На истошную просьбу подбросить войск Мо-
сква ответила отказом, мотивировав, что, согласно дого-
вору, не имеет права вмешиваться во внутренние дела Ма-
лой Руси, да и бунты надо самому давить. Такого афронта
Иван Мартынович не ждал. Однако что-что, а кризисы его
не страшили, напротив, именно в такие минуты гетман об-
ретал крылья. Играя на упреждение, он издал несколько
универсалов, призывая любих друз!в бить москалей, ко-
торые съели левобережное сало и вообще плюндрують
Нэньку, а затем, подавая пример, лично возглавил пого-
ловную резню небольших московских гарнизонов. В то же
время, правда, отослав в Белокаменную истерическое по-
слание: дескать, я государю был верен всей душой и войск
у вас просил, а подлая чернь распоясалась, потому что вы
их вовремя не прислали! Как ни странно, Москва не по-
верила. На границе начала накапливаться мощная армей-
ская группировка Ромодановского.

В этот-то, скажем прямо, непростой момент лучиком
надежды прибыло к Брюховецкому послание от право-
бережного коллеги. «Поскольку-де я, — писал Дорошен-
ко, — нынче в контрах с крулем, а ты, братан, с царем, по-
чему бы не объединить силы? Вместе, да с татарами, мы
с кем угодно справимся, а кому быть главнее, пусть войско
решает, но лично я думаю, что главным надо быть тебе, по-
скольку ты у нас человек особенный». Последнее, видимо,
подкупило «народного гетмана» больше всего, и вообще,
идея «стратегического партнерства», с какой стороны
ни гляди, выглядела изящно: на лозунг воссоздания Ма-
лой Руси электорат не мог не клюнуть, а что до Дорошен-
ко, то интеллигенцию разводить одно удовольствие. Так
что на встречу Иван Мартынович отправился в самом
радужном настроении. Однако, едва добравшись до на-
значенного места, был связан собственными старшина-
ми, а затем, то ли по знаку правобережного коллеги, то ли
нет, растерзан ими же — под одобрительный рев войска,
переходящего под стяги Дорошенко. Позже тот пытался
за эксцесс оправдываться (мол, он приказал только при-
ковать товарища к пушке и рукой махнул только для того,
чтобы прекратить смертоубийство, а его не так поняли).
Скорее всего, говорил правду — кому-кому, а ему «народ-
ный гетман» был нужен живым, поскольку, с одной сто-
роны, очень много знал, а с другой — очень дорого стоил
на предмет выдачи Москве. Однако что сделано, то сдела-
но. Утерев скупую мужскую слезу, Петр Дорофеевич пер-
вым долгом распорядился собрать и похоронить с честью
останки усопшего, затем при огромном скоплении народа
торжественно назвался гетманом «всея Украины» и... со-
вершенно неожиданно, под крайне странным, если не ска-
зать хуже, предлогом отбыл восвояси. Почему-то оставив
за себя наказным не кого-то из запачканных москальской
кровью, а потому вынужденно надежных «левых» стар-
шин, а черниговского полковника Многогрешного, едва ли
не единственного, почти не запятнавшего себя в ходе ян-
варской резни. Назначение, если честно, странное, на-
столько противоречащее элементарной кадровой логике,
что разобраться в его мотивах представляется более чем
необходимым. Однако всему свое время.

Петрушка на веревочке

Как бы там ни было, воссоединение состоялась. Прак-
тически сразу же Дорошенко направляет в Москву пред-
ложение заключить очередной договор — на базе решений
I (знаменитой) Переяславской рады. «Москва медли-
ла с ответом», — с укором пишут мифологи. Да, медли-
ла. И была абсолютно права. Собственно, она вообще
не должна была отвечать, поскольку имела совсем недав-
но подписанный договор с Речью Посполитой, согласно
которому правый берег становился зоной исключительно
польского влияния. А раз так, то Дорошенко, как право-
бережный лидер, юридически был для нее персоной поп
grata, а как левобережный — интервентом, убившим за-
конного (хоть и мятежного) гетмана Брюховецкого. Ко-
нечно, любая юриспруденция капитулирует перед со-
ображениями пользы. Но какую пользу могло принести
России многократно разоренное многолетней войной
Правобережье? А никакой. Зато любые движения в этом
направлении не могли быть восприняты Варшавой иначе,
как casus belli, ведущий к очередной вспышке совершен-
но ненужной войны. И к тому же условия, предлагаемые
Дорошенко, трудно было расценить иначе как нахальство:
бояре уже слишком хорошо знали цену казацким клятвам
и присягам, чтобы верить честному слову, без гарантий,
как когда-то Хмельницкому. Тем не менее ответ из став-
ки Ромодановского пришел: в качестве жеста доброй воли
гетману предлагалось «выдать головами» миньонов Брю-
ховецкого, лично участвовавших в подготовке и реализа-
ции январской резни. Чего, в свою очередь, не мог испол-
нить Дорошенко, ибо причастны были слишком многие,
так что попытка пойти на такой шаг с высочайшей вероят-
ностью означала бы мятеж.

Короче говоря, ситуация зависла. И вот тут начинается
интрига.

Пробыв на левом берегу совсем недолго, Дорошенко
возвращается в Чигирин. Логику этого шага понять непро-
сто. Аншлюс (или, если угодно, эносис, или «злука») толь-
ко-только свершился, территория еще не интегрирована
и даже не совсем замирена, а с севера нависает армия Ро-
модановского, которая вот-вот неизбежно пересечет гра-
ницу, поскольку призвать к ответу виновников январской
резни для Алексея Михайловича вопрос как личного, так
и государственного престижа. В такой обстановке личное
присутствие харизматического лидера, не имеющего дома
сколько-нибудь серьезной конкуренции, на Левобережье
просто обязательно. Не понимать этого он не мог. Причи-
ны для столь скорого отбытия должны быть по-настоящему
весомы. Однако официальное объяснение, вслед за ка-
зацкими летописцами повторяемое основной массой ис-
следователей (дескать, у гетмана были проблемы в семье:
у жены-алкоголички случился очередной запой и она со-
грешила с юным офицериком), не выдерживает никакой
критики. Да, конечно, из-за прекрасных дам много чего
творится, но Дорошенко далеко не двадцатилетний пацан
и даже не вспыльчивый мавр. Для него, каким он пред-
стает в летописях, естественна совсем иная модель реак-
ции. Допустим, баба невесть что творит. Но ведь можно
послать людей, запереть супругу в светлице, а возлюблен-
ного, наоборот, в темнице — до выяснения, а самому про-
должать заниматься по-настоящему серьезными делами.
Второй, более вменяемый вариант (мол, на правом берегу
возникли политические осложнения, требующие личного
присутствия лидера) тоже не убеждает, поскольку упомя-
нутые осложнения хоть и возникли, но месяца через три,
если не позже. Странно, правда? Кроме того, с позиции
здравого смысла трудно понять: почему, убывая, Доро-
шенко оставляет край именно на Демьяна Многогрешного.
Несмотря на все, сторонники «царя восточного» на левом
берегу многочисленны, черниговский же полковник, по-
жалуй, единственный из местной элиты, не резавший в ян-
варе москалей, а следовательно, имеет возможность гово-
рить с Ромодановским. Для остальных эта опция закрыта,
по крайней мере, сейчас, по горячим следам, поскольку
уже ни для кого не секрет (на примере Данилы Выговско-
го и еще ряда деятелей): Москва легко простит измену, по-
нимая, что казаки иначе просто не умеют, но не убийство
«государевых людей». Так что любому из объявленных
в розыск, хотя бы полковнику Самойловичу (запомним,
кстати, это имя), ежели он будет оставлен на хозяйстве,
спасая себя, любимого, придется оказать москалям сопро-
тивление. По крайней мере, на срок, достаточный для под-
хода помощи с правого берега или из Крыма.

Опять странно? Безусловно. Сделаем зарубку на па-
мять.

Дальнейшие события предсказуемо скучны. Петр Доро-
феевич вернулся домой и начал бракоразводный процесс
(или еще что, на эту тему история молчит). Наказной же
Многогрешный, не побыв проконсулом и трех месяцев,
встретился с Ромодановским и, как умный человек и па-
триот, не стал оспаривать некоторых объективных истин.
А именно: (а) Андрусовский договор имеет законную силу,
(б) посему до Правобережья великому государю дела нет,
а населению Левобережья нужны мир и стабильность, и (в)
ежели в «русской» часта Малой Руси не появится полно-
ценная, законно избранная власть, то Москва, вне зависи-
мости от своего желания, будет просто вынуждена ввести
прямое управление. Признав весомость доводов князя,
пан Многогрешный со своей стороны замолвил словечко
за коллег, которых попутал бес в лице «Ваньки-каина»,
убийцы и клятвопреступника (чего, впрочем, и следовало
ждать от безродного хама?), к чему с полным понимани-
ем отнесся уже Ромодановский. Так что Рождество амни-
стированные отмечали уже не в схронах, а в кругу семьи,
а в начале 1669 года рада в Глухове, единогласно избрав
Демьяна Игнатьевича гетманом Левобережья, утвердила
новые «статьи». «Продиктованные Москвой», — уточняют
мифологи, забывая, однако, что диктовала Москва строго
по тексту II Переяславского договора, отменяя новации
покойного Брюховецкого: сбор налогов вновь стал исклю-
чительной прерогативой местных властей, а русские во-
еводы отныне назначались не во все города левого берега,
а только в пять стратегически важных пунктов, без права
вмешиваться в управление. Как ни странно, правый берег
на все это отреагировал (еще одна загадка) стоическим
молчанием; не то что «По коням!» собственным хлопцам,
но даже воззвания в стиле «No pasaran!» к левому берегу
не последовало, разве что Многогрешного обозвали преда-
телем. А потом у Чигирина наконец-то появились те самые
политические сложности.

В отличие от подавляющего большинства населения,
встретившего успение «народного гетмана» с нескрывае-
мым облегчением, на Сечи по своему Ивану Мартыновичу
скорбели, и сильно. Запорожцев он баловал, запорожцам
он льстил, так что случившееся «лыцари» однозначно рас-
ценили как «нашего Ваню за любовь к черни старшина из-
вела». И когда Дорошенко попытался наладить хоть какие-
то отношения, ответ гласил, что-де говорить не о чем,
поскольку ты, урод, как и Демка Многогрешный, враг тру-
дового народа, а за гетмана у нас теперь Петро Суховий,
тот, что, может, слышал, у нашего Ивана Мартыновича
писарем был. Удивленный Дорошенко (раньше запорож-
цы себе такого не позволяли) решил рассердиться, но тут
выяснилось, что у «лыцарей» есть крыша. Крымский хан
Адиль-Герай, первый и последний представитель на бах-
чисарайском престоле рода Чобан-Герай, побочной ветви
династии (история этих бастардов, прелестная, как отра-
жение лепестка ширазской розы в глазу белой верблюди-
цы, сама по себе достойна поэмы, но не здесь), оказывает-
ся, перебил слишком много аристократов, обижавших его
маму, вызвав тем самым серьезное недовольство Стамбула.
И теперь, намереваясь показать султану, что мы не рабы,
а партнеры, принял Сечь под свое покровительство, в свя-
зи с чем Петро Суховий теперь не тварь дрожащая, а таки
ого-го что. В частности, «гетман ханова величества». При-
чем «обоих берегов». И ежели Дорошенко-мурза хочет
сохранить хотя бы правый, ему вместе с Суховий-мурзой
следует идти изгонять с левого гнусного гяура Ромода-
новского. Ибо такова ханская воля. В принципе, в ханской
диспозиции имелся некоторый смысл: совместными сила-
ми и при поддержке Орды вытеснить москалей за кордон
не казалось фантастикой, а потом вряд ли было бы слиш-
ком сложно убедить хана в том, что люмпен Петя — персо-
на несолидная и несерьезная. Однако Дорошенко (опять
загадка, уже четвертая) от разборок с клятими москалями
наотрез отказался, несмотря на возможные последствия.
Каковые и не замедлили. Обрадованный Суховий вме-
сте с татарами страшно разорил Правобережье, вынудив
«врага народа» отсиживаться в крепости, бросив электорат
на произвол судьбы. Дальнейшие события опускаю, опа-
саясь затянуть сказку про белого бычка. Однако, когда все
улеглось, выяснилось, что все участники шоу, помянутые
и непомянутые (кроме Многогрешного, строго державше-
гося москалей, в связи с чем экономика Левобережья вы-
здоравливала рекордными темпами), успели по десятку
несколько раз заключить и разорвать самые невероятные
союзы, меняя хозяев чуть ли не ежедневно. В результате
чего Адиль-Герай оказался в каземате султанской крепо-
сти Карнобат, а Петя Суховий делся непонятно куда, зато
на Правобережье имеется параллельный гетман — некто
Ханенко, тоже из запорожцев, опасный не столько сам
по себе (всего три полка), сколько тем, что, присягнув
Речи Посполитой, имеет полную поддержку поляков.
Судьба резидента

В общем, ситуация сложилась аховая.

Речь Посполита к этому времени опасно усилилась.
Новый глава ее военного ведомства Ян Собеский, еще
не признанный Европой великим полководцем (это будет
позже), но уже имеющий весьма серьезную репутацию,
не скрывал, что намерен покончить с бардаком на «поль-
ской» части Periferia. «Проваршавский» Ханенко, оказав-
шийся неплохим хозяйственником и приличным чело-
веком, быстро набирал популярность. Никуда не делись
и татары, а Москва чуралась всякого вмешательства в дела
Правобережья, как черт ладана. Однако у Дорошенко, как
выяснилось, имелся туз в рукаве — Блистательная Порта,
под руководством визирей из рода Кёпрюлю преодолев-
шая кризис середины века и намеревавшаяся реанимиро-
вать программу Сулеймана Великолепного «Вена-Рим».
Идея возникла не спонтанно. Впервые Дорошенко акку-
ратно озвучил ее еще в январе 1668-го, а после левобе-
режного триумфа, в августе, представил концепцию уже
в совершенно оформленном виде. Типа, а что? Живут же
под турками Молдавия, Валахия и Трансильвания, да
и Крым. Туркам от малых мира сего нужны только лояль-
ность, сабли и деньги, во внутренние дела они не лезут
и веру не навязывают, а нам воевать, в общем, все равно
с кем, что же до сумм прописью, так тут можно и поторго-
ваться. Как сообщают очевидцы, войско ответило «диким
криком», истолкованным знающий свой народ гетманом,
как осознанное согласие, и уже осенью в Стамбуле прош-
ли переговоры. Кроме вменяемых условий, Дорошенко
потребовал от султана гарантировать помощь в установ-
лении своего контроля над всеми «русьскими» землями
и освободить будущий протекторат от всех видов дани.
А также руководствоваться мнением гетмана (! И ) во внеш-
ней политике, касающейся отношений с Россией, Крымом
и Польшей. Поскольку считать Дорошенко идиотом осно-
ваний нет, остается предположить, что эти пункты оказа-
лись в проекте соглашения, чтобы падишах Мухаммед IV
имел что вычеркнуть.

Так и вышло. От дани султан, конечно, не отказался,
пояснив, что такая льгота положена только вассалам, ис-
поведующим истинную веру, а все прочие платят и будут
платить, пока не просветлятся, ограничивать свободу сво-
ей внешней политики тоже, разумеется, не стал (моська
слона не учит), но в целом отредактированный Портой
текст соответствовал Гадячскому договору. Поправки
Петр Дорофеевич принял без возражений, тем более что
лично ему даровалось не только пожизненное (как проси-
ли послы), но наследственное гетманство. И тут же околь-
ными путями переслал в Москву (вот, мол, вам!) копию
первоначального проекта, выдав ее за окончательную ре-
дакцию (вот, мол, вам еще раз). В целом формальности
были улажены быстро, и в конце марта 1669 года в Кор-
суне состоялась рада с участием делегатов Левобережья
из числа не подлежавших амнистии. Дебатов не случилось.
После речи почетного гостя, доставленного из Стамбула
под конвоем Юрия Хмельницкого («Ах, как жаль, что па-
пенька не дожил...»), Дорошенко присягнул Блистатель-
ной Порте в качестве «полного гетмана», владыки обоих
берегов Днепра, и — избавившись, наконец, от татарской
докуки — впал в головокружение от успехов.

Первой целью окрыленного стал Ханенко. Теперь
он ничего не боялся и лез напролом. Когда же в августе
1671-го поляки дали сдачи, последовал султанский уль-
тиматум, а весной Мухаммед IV, официально объявив
Польше войну «за то, что наносит обиды моему верно-
му слуге Дорошенко», ввел на Правобережье огромную,
почти 200-тысячную армию, тут же выросшую в полтора
раза за счет Орды и людей «верного слуги». Пала мощная
крепость Каменец (вечная память пану Ежи Михалу Во-
лодыевскому!), осажден Львов, открыта дорога в Малую
Польшу. В октябре 1672-го Речи Посполитой пришлось
подписать похабный Бучачский мир, уступив Подольское
воеводство и «навечно» отказавшись в пользу османов
от Правобережья. Сейм, правда, отказался ратифициро-
вать договор, но, несмотря на победу Собеского при Хо-
тине, турки давили, и новый, Журавинский, договор стал
калькой с Бучачского. Огромные территории Малой Руси
превратились в пепелище, людей уводили в рабство сот-
нями тысяч.

В этот момент с неожиданной стороны проявил себя
Михайло Ханенко. Имея от султана гарантии безопасно-
сти в случае, если будет сидеть тихо, он все же попытал-
ся помочь осажденному Каменцу, преградив путь Орде
и Дорошенко. В бою у Четвертиновки крохотная армия
Михайлы Степановича была рассеяна, однако и «верному
слуге» эта победа, а тем более грянувшие вслед за нею ди-
кие, на уровне геноцида (вплоть до массовой сдачи детей
в янычары), репрессии в городах, поддерживавших конку-
рента, популярности не прибавила. Султан, конечно, был
весьма доволен и даже прислал «верному слуге» парчовый
халат, но мирное население, измученное «розбудовою дер-
жави» и уставшее просить защиты от татар у гетмана, при-
сылавшего «на подмогу» тех же татар, начало в массовом
порядке бежать на Левобережье. Земли «гетмана обоих
берегов» пустели, несмотря на вездесущие отряды «кор-
донной варты», высланных для перехвата и возвращения
«предателей». А тем временем зашевелилась и Москва.
Быстрое приближение к Днепру турок не могло не бес-
покоить государя с боярами, да и правобережные города
криком кричали о спасении, но Андрусовский мир свя-
зывал российскому правительству руки. Лишь после
того, как Бучачский договор освободил Москву от обя-
зательств перед Польшей, ранней весной 1674 года во-
йска Ромодановского и нового левобережного гетмана
Самойловича (почему не Многогрешный, расскажем по-
сле) форсировали Днепр, отогнали татар и под радостные
вопли уцелевших мещан заняли никем не защищаемые
города Правобережья. В конце марта при участии почти
всех правобережных полковников состоялась уже третья
по счету Переяславская рада, в ходе которой Ханенко,
прибыв с разрешения польского правительства, сдал Са-
мойловичу гетманские клейноды и... почему-то присягнул
«великому государю», попросившись поселиться в «рус-
ской» зоне. Просьба была уважена, а Самойлович про-
возглашен «полным» гетманом. Против чего решительно
выступил только запершийся в Чигирине «верный слуга»,
подкрепив протест вызовом из Подолии турок, вынудив-
ших российские войска отступить за Днепр. Некоторые
авторы полагают, что по инициативе Ромодановского,
которого турки шантажировали жизнью находящегося
в плену сына, но, учитывая нравы русских вельмож того
времени, думается, армию все-таки отозвала Москва, еще
просто не готова к открытому столкновению с находящей-
ся на пике могущества Портой. Призрачная власть Доро-
шенко над почти опустевшим правым берегом (все, кто
мог, ушли на левый вслед за Ромодановским) на какое-то
время была восстановлена. Но держался некогда сверхпо-
пулярный, а теперь всенародно проклинаемый лидер ис-
ключительно на насилии в совершенно турецком стиле.
В октябре, пользуясь уходом янычар на зимние квартиры,
Ян Собеский, уже король, без боя занял Periferia, но, явно
не зная, что делать дальше, ограничился поднятием поль-
ского флага и, зафиксировав таким образом реставрацию
законной власти, вернулся восвояси, оставив Periferia уже
ничего не контролирующему Дорошенко. А еще через пол-
тора года, в августе 1676-го, устав сидеть в качестве непо-
нятно кого в намного миль вокруг окруженной пусты-
ней крепости, Петр Дорофеевич, отослав на Сечь булаву
и бунчук, сдался русским войскам, присягнув на верность
«великому государю».

Вот, наконец, мы и приблизились к будоражащей
тайне. Сдавшись Ромодановскому, Петр Дорофеевич,
вопреки настоятельным возражениям Самойловича, же-
лавшего держать пленника под присмотром, был истребо-
ван в Москву, где не был ни казнен, ни брошен в тюрьму,
а всего лишь «сослан в сельцо Ярополча Волоколамского
уезда, где и умер в ноябре 1698 года», как сообщают осо-
бо оранжевые авторы. Забывая, что, во-первых, «сельцо
Ярополче» в реале было солидным городком, окруженном
соляными копями, а во-вторых, между 1676 и 1698 годами
лежат долгие 22 года, в течение которых бывший гетман,
сразу после прибытия в ворожу Москву получивший бо-
ярство и по воле государя женившийся третьим браком
на девице Еропкиной, успел серьезно поработать на от-
ветственных постах, включая воеводство в Вятке и думу.
Более ответственные (или менее оранжевые) исследова-
тели, стесняясь замалчивать эти общеизвестные факты,
делают вид, что ничего особо странного в сюжете нет. Де-
скать, «большую часть жизни Дорошенко провел в битвах
на территории, от которой царь сам же отказался в Андру-
сове; против извечного врага России — Речи Посполитой».
Верно. С Москвой бывший гетман в самом деле не воевал
(а что вопил громко, так на то и политика), более того,
Москве не изменял, поскольку, будучи гетманом, ни разу
и не присягал (разве что договор в Гадяче подписал, еще
будучи полковником, так на такую мелочь и внимания об-
ращать не стоит). Карать и впрямь не за что. Но ведь и по-
ощрять тоже. В крайнем случае, для близиру, дать пару
имений, как Ханенке (хотя тот был награжден за «радение
во имя Христа», а Дорошенко, мягко говоря, не Христу
радел). А тут — целая россыпь щедрот. Богатый городок
на кормление, воеводство, брак, делающий чужака своим
в кругу высшей московской знати (хотя этого никто не мог
знать, прапрадедушкой «солнца русской поэзии). Бояр-
ская шапка, наконец, которой в свое время при всех своих
признанных заслугах не удостоился даже Кузьма Минин,
пожалованный всего лишь в думные дворяне.

Не чересчур ли?

Явно чересчур.

И понять что-то можно, лишь проанализировав итоги
деятельности экс-гетмана с точки зрения чистого, не за-
мутненного идеологией прагматизма.

Итак.

Откажемся от допущения, что Дорошенко был идио-
том, не понимавшим, к чему приведет назначение Много-
грешного и чем чревато вторжение янычар. А отказав-
шись, проверим сухой остаток.
Первое: «проверка на вшивость» Брюховецкого, завер-
шившаяся устранением ненадежной марионетки и окон-
чательным подавлением сепаратистских настроений
в «русской» сфере влияния.

Второе: переориентация татарской активности с мо-
сковских границ на польские.

Третье: втягивание «поднявшейся с колен» Порты в из-
матывающую войну на истощение с историческим против-
ником Москвы.

Наконец, четвертое: предельное ослабление турецкими
руками Польши, надолго выводящее ее из числа активных
врагов, и превращение одни неприятности приносящего
Правобережья в ничейную зону.

Нет, друзья, как хотите, а лично мне преференции,
полученные Петром Дорофеевичем в Белокаменной, на-
поминают отнюдь не милость к падшему. Скорее уж, за-
служенную награду ветерану невидимого фронта, потра-
тившему жизнь на служение Отечеству.
Глава V
КРИМИНАЛЬНОЕ ЧТИВО

Как и следовало ожидать, уход с политической арены
Дорошенко не очень огорчил Порту. Вассалом он, конеч-
но, был верным, однако специфическая верность казаче-
ства ни у кого, в том числе и у турок, иллюзий не вызы-
вала. К тому же ресурс гетмана был полностью исчерпан,
а в запасниках у Порты имелся сменщик, совершенно
управляемый и при этом теоретически обладавший неко-
торой харизмой. Или, по крайней мере, ее отблеском.
Правда, Юрась (его, давно уже не ребенка, иначе не назы-
вали) Хмельницкий монашествовал, но не по зову души,
а, скорее, по суровой необходимости. Нравы в монастыре
были казарменные, а мужику, как показали дальнейшие
события, хотелось, хотелось многого, и хотелось сильно.
Да даже если бы и по своей воле поклоны перед ликами
бил, это мало кого интересовало: константинопольские ие-
рархи по просьбе султана кого угодно бы хоть расстригли,
хоть обрезали. А поскольку указание воспоследовало, вес-
ной 1677 года срочно сбросивший рясу Юрко уже трясся
в янычарском обозе в качестве не столько «гетмана Вой-
ска Запорожского» (диван Блистательной Порты пони-
мал, что особых оснований именоваться так дважды «экс»
не имеет), сколько «князя Сарматийского» — поскольку
было решено преобразовать Правобережье в «правиль-
ное» вассальное государство по типу Молдовы. Впрочем,
пользы от «князя» туркам было немного. Вояка он был
никакой, а на призывы к казачеству, мещанам и посполи-
тым признать его «князем Малоруской Украйны и вождем
Войска Запорожского» не откликался никто. Магия папи-
ного имени, как выяснилось, уже потускнела, по крайней
мере на правом берегу, и прагматичные турки понемногу
теряли к марионетке не только уважение, которого, соб-
ственно, и раньше не было, но и интерес. Однако все же
на свалку не выбрасывали, в монастырь не возвращали
и стерегли, чтобы не сбежал, поскольку альтернативных
кандидатур на тот момент в запасе не имели. После Чиги-
ринских походов 1677-1678 годов и разрушения гетман-
ской столицы Юрий Хмельницкий поселился в Немирове
и «правил» вконец разоренным краем под надзором главы
Подольского пашалыка.

Впрочем, как вскоре выявилось, «князь Сарматий-
ский» оказался той еще зверюгой. Напрочь лишенный
способностей отца, он с перебором унаследовал все его
пороки. В общем, туркам было плевать, что происходит
на «подмандатной» территории, но, поскольку янычары
тоже люди, злобные капризы сорокалетнего балбеса, его
дикие пьянки и склонность к изнасилованиям в извра-
щенной форме всего, что шевелится, им скоро надоели.
Юрия Зиновьевича, сняв с поста за несоответствие, заса-
дили «за грати», а освободившуюся вакансию заполнили
господарем близлежащей Молдовы. Тот оказался челове-
ком дельным, начал налаживать колонизацию опустевше-
го края греками, однако поляки вскоре захватили бедного
румына в плен, а замену ему найти оказалось не так про-
сто. В итоге «гетманом» был назначен сперва некий Сули-
ма, быстро сгинувший, затем некий Самченко, сгинувший
еще быстрее, и, наконец, крымский хан в качестве внеш-
него управляющего, а престол крохотного «Княжества
Сарматийского» со столицей в местечке Немиров вновь
занял спешно выдернутый с нар Юрась. На свою же го-
лову. Ибо, ощутив себя незаменимым, разошелся так, что
прежние провинности теперь казались подростковым ру-
коблудием. И однажды, углядев на улице симпатичную ев-
рейку, невесту надоедливого кредитора, утащил ее прямо
со свадьбы, всласть изнасиловал, потом для вящего кайфа
помучил, а труп бросил в реку. На что безутешный супруг
ответил иском. Но не в «княжеский» суд, а паше, посколь-
ку, как выяснилось, имея каменецкую прописку, был ту-
рецкоподданным. Озадаченный паша, не имея прецедента
(с одной стороны, все ясно, но с другой — потерпевшая
все-таки не мусульманка, а ответчик лицо — из номенкла-
туры), запросил Стамбул. И получил ответ: неважно, мол,
мусульманка или нет, в Блистательной Порте все равны
перед законом, если, конечно, у величайшего из великих
нет иного мнения. А величайший из великих заинтересо-
ваться не изволил. Дальше пошло без волокиты. «Князя
Сарматийского» повесткой вызвали в Каменец, ввели
в курс дела и удавили, после чего выбросили тело в ту же
реку, куда он велел бросить несчастную. «Как! Ради про-
стой жидовки!» — только и успел, если верить летописи,
воскликнуть урод, на свою беду, слишком поздно осознав-
ший, что жить в правовом государстве — не только при-
вилегия, но и ответственность...

Однако развернемся на восток.

Гетман Многогрешный к этому времени давно уже был
неактуален. Выходец из низов, выдвинувшийся в годы
войны, крепкий хозяйственник, на диво по тем временам
принципиальный сторонник «царя восточного» и, в про-
тиворечие пугающей фамилии, видимо, приличный чело-
век (по крайней мере, в материалах уголовного дела нет
ни слова о лихоимстве, насилии и прочем в этом роде), он
оказался слаб. Решив, что подчиненные, которых он в свое
время спас от плахи, будут ему верны по гроб жизни, он
совершенно оторвался от жизни и по пьяному делу (а пил
Демьян Игнатьевич крепко, и с душой) нес все, что под-
сознание диктовало. Не предполагая, что ближний круг,
тихо презирающий «босяка», подливая и поддакивая, каж-
дое слово протоколирует и, снабдив должными коммента-
риями, отправляет в Москву. И был крайне удивлен, ког-
да весенней ночью 1672 года, в ходе очередного сабантуя,
свои же хлопцы, связав, бросили его в возок без окон, ох-
раняемый невесть откуда взявшимися стрельцами в синих
московских кафтанах. Так, в полном, как тогда говорили,
«изумлении» он перенес путь в Белокаменную, год допро-
сов по обвинению в связях с султаном, ханом, Дорошенко
и всеми-всеми, кроме поляков, несколько пыток — и уехал
в Селенгинский край, где много лет спустя и скончался,
успев перед тем и реабилитацию получить, и с бурятами
за царя-батюшку повоевать, и даже принять участие в тер-
риториальном размежевании с Китаем. А гетманом Лево-
бережья стал войсковой судья Иван Самойлович, более
чем засветившийся в январской резне 1668 года, но про-
щенный под личное ручательство предшественника, твер-
до ставший на путь исправления и к моменту разоблаче-
ния «изменника государева и вора Демки» окончательно
перековавшийся.

Ничем особым новый гетман себя не проявил. Сред-
ненький администратор, неплохой рубака, третьеразряд-
ный полководец и превеликий стяжатель, он до дрожи
боялся государева гнева и все распоряжения выполнял
неукоснительно. Пока дело не касалось презренного ме-
талла. Тут великая осторожность давала сбои. Вообще,
долгая, аж 16 лет (до него никто так долго булаву не удер-
живал), эпоха Самойловича вошла в летописи и думы как
период самой наглой и разнузданной коррупции, много-
кратно умноженной произволом гетманских чиновников.
Во время Чигиринских походов, когда жизнь на западном
берегу стала вообще уж невыносимой и побежали те, кто
по каким-то причинам там еще оставался, вплоть до отъ-
явленных мазохистов, Москва приняла решение ввести
исход в сколько-нибудь организованное русло. Самойло-
вичу выделили денег из казны и приказали беглецов при-
вечать, выдавать подъемные «на войсковой и государев
кошт» и расселять на территории Гетманщины и Слобо-
жанщины. Помимо элементарного альтруизма, который,
конечно же был (защитить пока не можем, так надо спа-
сать, чай, не нехристи), у юного царя Федора Алексее-
вича и бояр имелись, конечно, и вполне прагматические
резоны: опустевшая территорию теряла ценность в глазах
претендентов, что автоматически способствовало обеспе-
чению безопасности левой, «своей» стороны. Нынешние
мифологи, скорбящие о «сгоне», почему-то не любят
вспоминать, что «сгоняла» бедолаг как раз не Москва,
а совсем наоборот. Кроме того, льготы «согнанным» были
столь значительны, что массы коренных обитателей ле-
вого берега, прикидываясь беженцами, всеми правдами
и неправдами стремились переселиться на отведенные
земли. Не удержался от соблазна погреть руки на мо-
сковском бюджете и Самойлович, не только не выделяя,
как было велено, денег из своей казны, но и вовсю при-
карманивая присланное. Вообще, хотя режим «поповича»
(его отец трудился священником) был достаточно по тем
временам умеренным и даже «вегетарианским», податное
население гетмана ненавидело за непомерную алчность,
следствием которой стало возведенное в ранг доблести
взяточничество, снизу доверху скрепленное круговой по-
рукой. «Родына» («Семья»), как называли гетманскую
камарилью, сосала соки, не глядя из кого, отчего мнение
народное, нечастый случай, вполне совпадало с мнением
казацкой элиты.

Однако суд да дело, а жизнь не стояла на месте. Вы-
держав натиск Порты, но не имея сил победить, Россия
в 1681-м подписала Бахчисарайское перемирие сроком
на 20 лет, признав Правобережье сферой влияния Пор-
ты. Однако уже в 1683-м турки потерпели стратегическое
поражение под Веной, а поскольку победа была заслугой
главным образом польских крылатых гусар под командо-
ванием Яна Собеского, правый берег вернулся под власть
Речи Посполитой. Действие Андрусовского трактата было
реанимировано в связи с отменой действия Бучачского до-
говора, на «Руину» понемногу двинулись польские посе-
ленцы, однако татары все еще шалили в степях, и король
Ян, хоть и не без труда, с помощью папы римского, вы-
делившего деньги, пробил через сейм решение о восста-
новлении на правом берегу «нового реестра» — не столько
войска, сколько жандармерии — шести полков (в общем,
до полутора тысяч сабель). Наладил великий воин контак-
ты и с нелегалами, бежавшими уже с левого берега, от фи-
нансового беспредела, чинимого Самойловичем. Трения
между «новым казачеством» и «новыми дидычами», раз-
умеется, не прекращались, но это были местные разбор-
ки, стабильности государства не угрожавшие, и Варшава ?
предпочитала закрывать глаза.

Логическим же продолжением польского триумфа
стало (под влиянием князя Голицына, фаворита царевны j
Софьи и фактического главы русского правительства)
заключение Москвой и Варшавой «Вечного мира», под-
твердившего условия Андрусовского перемирия и пред- 1
полагавшего совместную контратаку христианского мира ;
на мир ислама. А следовательно, денонсацию Бахчиса-
райского мира. Не усматривая в таком развороте ничего
хорошего, Самойлович пытался возражать, напирая на то,	J

что турки, по крайней мере, если уж дают слово, то держат,	'

а «латынцам» верить нельзя вообще, но ударился головой
об стенку, поскольку Голицын был убежденным западни-
ком, разве что, в отличие от тогда еще несмышленого Пе-
тра, полагал, что окно в Европу следует пробивать через
ее «мягкое подбрюшье». На гетмана цыкнули, и он скис,
включившись в подготовку к походу на Крым. Увы, как
гетман и предупреждал, оказавшемуся неудачным. Васи- ।
лий Голицын, интеллектуал, тонкий дипломат и политик,
но скверный администратор, переоценил свои силы дваж-
ды: сперва возглавив организацию кампании, а затем ре- ч
шив стяжать лавры главнокомандующего. Операция пол-
ностью провалилась. Неся большие потери от дикого зноя,
100 тысяч московских ратных людей и 50 тысяч казаков i
(для похода Самойлович выжал Левобережье до капли) j
были вынуждены повернуть вспять, даже не начав боевые
действия.

Ситуация складывалась нехорошая. Война войной,
но голицынский афронт мог (и даже не мог не) обернуться
серьезными политическими последствиями, усилив пози-
ции враждующей с правительством Софьи нарышкинской
придворной «партии». Необходимо было до возвращения
в Москву найти убедительные объяснения случившему-
ся и, крайне желательно, козла отпущения. Вот в такой- 
то момент группа старшин во главе с войсковым обозным
Василием Борковским, войсковым писарем Василием Ко-
чубеем (тем самым, который богат и славен) и войсковым
есаулом Иваном Мазепой решила (более чем вероятно,
не без подсказки сверху), что лучшего момента не будет,
и подала князю докладную, обвиняющую своего гетмана
в провале похода. Разумеется, кроме этой, основной и до-
статочной, информации, в доносе нашлось место и обви-
нениям в попытке установления наследственной власти
«в ущерб чести государевой», в скрытом сепаратизме,
в связях с султаном, ханом, Дорошенко и всеми-всеми,
кроме поляков. А также в организации резни 1668 года
и «многой злыя лжи на честного гетмана нашего пана Да-
миана Многогрешного». На фоне всего этого остальные
тридцать восемь пунктов (присвоение «переселенческих»,
взятки, утайка налогов и т. д.) уже не стоили внимания.
Судьба Самойловича была решена. Тем паче, что он в дни
боев под Чигирином тесно сблизился с Ромодановским,
а Ромодановский как раз считался одним из столпов «на-
рышкинцев» и потенциально мог (как оно и случилось)
быть, хотя бы опосредованно, обвинен в неудаче. Неуди-
вительно, что возмущенный Голицын тотчас отправил
донос в Москву, получил оттуда повеление отрешить Са-
мойловича, согласно желанию «верных казаков», от долж-
ности и выслать. Куда угодно. Но лучше всего в Тобольск.
Излишне говорить, что ослушаться приказа матушки-
правительницы князь Василий не мог. «Вора и изменни-
ка» сослали. Его старшему сыну, Григорию, всерьез по-
лагавшему себя наследником папиной булавы и на свою
голову обматерившего царевну, оттяпали голову (кстати,
с третьего удара). В гетманы же — к немалому изумлению
(за что боролись?!) группы доброжелателей — был реко-
мендован не Борковский, лидер «подписантов», которому,
как всем представлялось, нет альтернативы, а совсем дру-
гой кандидат...
Глава VI
СУДЬБА ЧЕЛОВЕКА

Ничто человеческое

Итак, Иван Мазепа-Калединский. Не человек, право
слово, а лакмус, четко определяющий, кто есть кто. Или
герой, хоть в святцы пиши, или предатель из предателей,
такой, что генерал Власов совокупно с Иудой нервно курят
в сторонке. А так не бывает. Ибо жил некогда вполне ре-
альный человек, очень даже не схема. Блестяще образован-
ный эрудит. Полиглот. Интеллектуал. Талантливый архи-
тектор. Самобытный поэт (правда, тогдашние стихи очень
отличаются от привычных нам, но, говорят филологи,
писал не хуже Тредиаковского). Нежный сын, выросший
в небогатой, но хорошей, дружной семье (отец-католик
и истово православная матушка жили в любви и согла-
сии долгие годы). Верующий. Но не фанатик (атмосфе-
ра в семье, иезуитский коллегиум, где учили «вере через
разум», увлечение новейшей философией). Остроумный
собеседник, больше, впрочем, любивший слушать. Класс-
ный управленец. Не злой. Врагов предпочитал миловать.
Очень не трус. Еще пацаном в ответ на оскорбление вы-
хватил саблю в королевских покоях, хотя по закону подоб-
ная выходка (и не только в Польше — вспомним 48 верных
ронинов) пахла плахой. Бабник из тех, о которых товарищ
Сталин говорил: «Завидовать будэм». Судя по портретам,
написанным в годы, когда Ивану еще не льстили, — сине-
глазый блондин, из той породы, на которую дамы летят,
как, пардон, мошка. Причем всякие. От (в юности) маг-
натш Фальбовской и Загоровской до (уже в преклонных
годах) княгини Анны Дольской, одной из первых краса-
виц Европы. Единственной, между прочим, женщины,
достоверно давшей отлуп сперва (будучи во Франции)
самому «Королю-Солнце», а затем и Августу Сильному,
чемпиону мира по ходьбе налево. Карьерист? Ага. Не бо-
лее, чем, допустим, шевалье д’Артаньян. Сребролюбец?
Тоже ага. Но не вор. Колоссальное состояние Кочубея
не присвоил, а принял по описи в казну. И не жмот: ще-
дро тратился на «социалку». Патриот? Вряд ли. Скорее,
космополит-западник, спокойно относившийся к услов-
ностям. Вступая в должность, без спора подписал Коло-
мацкие статьи, фактически лишившие Малую Русь ав-
тономии, но старшину в правах с русским дворянством,
а на излете карьеры, тоже без спора, «сдал» Левобережье
полякам в обмен на личное княжество в Литве. Правда,
написал несколько «дум» о «милой Украйне», но ведь
и комсомольские работники пели некогда в баньке «Боже,
царя храни!». Друг народа? Нет. Напротив, законченный
элитарист. Подобно профессору Преображенскому, с ко-
торым, без сомнений, нашел бы общий язык, сочувствовал
«детям Германии» (на его стипендии выучились сотни
способных, но «незаможных» ребят), но не любил проле-
тариат во всех проявлениях. «Автор» крепостного права
на Левобережье. Восстановил панщину, давил «казачьи
вольности» и считал, что Сечь понимает только язык пу-
шек. Предатель, «сдавший» всех, кому служил? Ни в коем
случае. С королевской службы был выпихнут рогоносца-
ми. Тетере представил прошение об отставке. Дорошен-
ко покинул не своей волей, попав в плен. Самойловича
не подставлял (под доносом его имя стоит в самом конце,
а что на допросе подтвердил факты коррупции, так врать
следствию грех). То же и с Голицыным. Князя не предал, а,
в сущности, сказал Петру примерно то, что некогда Ирод
Августу: «Я был не врагом тебе, а другом Антония, был им
и в счастье, и в несчастье; теперь Антония нет, а ты решай,
хочешь ли иметь такого друга, как я». Петр решил, и Мазе-
па, последний из могикан «Милославской» номенклатуры,
20 лет служил государю верой и правдой.
Путь Ивана Степановича к горним высям не был гладок.
Карьера в Чигирине, старт которой был дан «полезной»
женитьбой на Анне Фридрикевич, вдове белоцерковского
полковника и дочери генерального есаула Павла Полов-
ца, оборвалась на взлете пленом. В Батурине все пришлось
начинать сначала и с трудом. В отличие от элиты Право-
бережья, изо всех сил игравшей в «настоящую шляхту»,
левобережная старшина никому не подражала. Хитрые
и смекалистые, но совершенно дремучие куркули, тесно
повязанные родством и свойством, на дух не переносили
чужаков, да еще и «сильно вумных». Съесть Ивана не съе-
ли: сперва репетитора гетманских сыновей просто не за-
мечали, а затем Иван Степанович, замеченный Москвой
(не по рекомендации ли своего первого шефа, боярина До-
рошенко?), круто пошел в гору, и наезжать стало опасно.
Но холодок, да, несомненно, оставался. Да и скучно с вуй-
ками было. Так что долгое время крутился Мазепа в ос-
новном среди духовенства. Однако, не забывая о грешной
земле, на пару с Василием Кочубеем, тоже правобережцем,
строил собственный клан. Они не только поддерживали
друг друга, но и лично были близки: Мазепа, соломенный
вдовец, любил гостить у Кочубеев «по день, по два», ве-
сти долгие задушевные разговоры с мадам Кочубей, дамой
простой, но весьма неглупой. Затем и породнились: Оби-
довский, племянник Мазепы, женился на Анне, старшей
Кочубеевне, позже Иван Степанович, уже гетман, стал
крестным «поздненькой» Матрены. Клан понемногу рос.
Однако претендовать на бунчук и булаву к 1687 году еще
не мог. И тем не менее...

Тут вот что странно. Под челобитной, свалившей
Самойловича, подпись Мазепы, как уже сказано, есть,
но как бы сбоку припека, типа, подписал, ибо уже все под-
писали. Зато подпись Кочубея — в самом верху списка,
причем Василий Леонтьевич — единственный «чужак»
в ряду коренных левобережцев. Мазепа реально возника-
ет позже, когда генеральный обозный Василий Борков-
ский, инициатор интриги, выдает ему 10 000 червонцев
для передачи князю Голицыну. Не соглашусь с биографом
гетмана, Татьяной Яковлевой, считающей это апокрифом,
поскольку, дескать, сумма для сказочно богатого москови-
та ничтожна. Во-первых, сумма очень солидна. Во-вторых,
курочка по зернышку клюет. А в-третьих, «поминки» в те
времена — нюанс обязательный. Однако неясно другое.
Если Боровский рассчитывал купить гетманство (всем
было ясно, что выборы выборами, но решающее слово
за москалем), то, по логике, должен был передать «знак
уважения» лично. Ну а если рассчитывал, но не себе?
Если, опасаясь обострять отношения с менее шустрыми
из своего круга, решил «продвинуть» марионетку, а потом
дергать за ниточки? Тогда, получается, лоббируемая фи-
гура — Кочубей. Он в списке, то есть повязан. Он «чужой»
и не отличается силой воли (в чем мы убедимся позже),
в отличие от Мазепы, который тоже чужак, но себе на уме.
Поэтому Василия держат в тени (чтобы не выглядело так,
что сгубил гетмана ради своих амбиций), а Ивана, прямо
в интриге не задействованного, привлекают для испол-
нения технической задачи. Однако в итоге, как известно,
булаву получил как раз Иван. Почему? Точно не знает
никто. Но кое-что очевидно. Голицыну, политику до мозга
костей, идея назначения «внешнего управляющего» явно
пришлась по душе, но, конечно, по иным резонам. «Чужа-
ку», чтобы вырваться из-под контроля местных куклово-
дов, неизбежно пришлось бы опереться на Кремль. Если,
разумеется, он не пустое место, а с амбициями. То есть
Кочубей не годился, зато Мазепа, личность явно сильная,
годился вполне. Вероятно, сыграла роль и безусловная
«сродность характеров» князя и казака. Они просвещен-
ные, оба убежденные «западники», они, вне сомнений, хо-
рошо понимали друг друга. В итоге Мазепа получил була-
ву, Москва — надежного человека в Батурине, а Кочубей
остался не при делах. Чем, возможно, был обижен. По мне-
нию Т. Яковлевой, даже пытался интриговать. Однако же,
во что бы войсковой судья ни вляпывался (вплоть до при-
частности к «антимазепинскому» мятежу Петрика), Иван
Степанович неизменно прощал. Как он писал позже, «от-
пускал все вины, хоть и последние».
Что «чужака» и «выскочку» в узких кругах ненави-
дели, ясно и ребенку. Пока Мазепа не подтянул вожжи,
доносы в Москву шли потоком. В 1691-м — «извет черне-
цов», обвиняющий гетмана в причастности к заговору ца-
ревны Софьи. В 1693-м — «извет» Богданчика. В 1695-м —
донос Суслова. В 1699-м — доносы Забелло и Солонины.
Вопреки версии о «слепой», бездумной вере Петра в поря-
дочность Мазепы, их проверяли, и проверяли тщательно.
Но поскольку ни один не подтвердился, каждому новому
извету было все меньше веры. В конце концов доносчиков
стали выдавать гетману, однако тот, дорожа стабильно-
стью, розыска не начинал, а исполнителей, выпоров, от-
пускал «ради христианского милосердия». В конце кон-
цов, по мере сближения Мазепы со старшиной (а обаять
он умел) вал кляуз к 1700 году сошел на нет, тем более
что обо всем, мало-мальски подозрительном, гетман со-
общал сам и загодя. Рецидив случился лишь через 7 лет,
и об этом нельзя не поговорить. Ибо интересно.

Любовь-морковь

Азы опустим. Как и пикантные версии вроде того, что
девушку соблазнили 10 000 червонцев. Идиоты, приду-
мавшие сей бред, похоже, просто не догоняют, что речь
идет не о модной парижской проститутке и не о велико-
светской львице вроде пани Дольской, изящно смахива-
ющей «пустячок» в будуарный столик, а о девочке-под-
ростке из традиционной, глубоко религиозной семьи,
ровным счетом ничего о деньгах не знающей (папа всегда
за все платил). Нет, чувство было, и было взаимным. Мо-
тря не видела в жизни ничего, кроме пьющих соседских
парубков, а Мазепа даже в 67 оставался Мазепой. Главный
вопрос: почему на предложение руки и сердца последовал
отказ? Логики никакой. Породниться с одним из первых
богачей Европы хозяйственному, как все вуйки, папеньке
был прямой смысл. Все мы смертны. Ивану Степановичу,
увы, светило еще лет пять, ну семь. Зато потом — угадай-
те с трех раз, в чьи ручки попало бы (доля племянников
в этом случае была бы совсем невелика) одно из самых
крупных состояний в Европе и кто распоряжался бы им
от имени юной вдовы? А 51 год разницы? Так Гете при-
знавался в любви Ульрике фон Левенцов, имея разрыв
куда больше, и это никого, кроме детей от первого брака,
не смущало. Физиология? Из приватных записок видно,
что Мазепа был далеко не развалиной. И тем не менее —
наотрез. Шефу, другу и «крыше». Потому что крестница?
Чушь. То есть не чушь, но не для Мазепы, сердечного дру-
га большей части иерархов Левобережья, способного эту
проблему решить в два счета. Так почему же? В полном
непонимании иные авторы, даже серьезные, начинают
«плыть»: дескать, «Кочубеи прекрасно сознавали, кто та-
кой Мазепа и в какую пропасть он может всех завести».
Увы, сия версия подтверждается только цитатой из Пуш-
кина.

Итак. Родители непреклонны, а жених не хочет
(и не может, и мало кто на его месте и с его возможностя-
ми смог бы) остановиться. Он ищет варианты. И находит.
Девочка бежит из дома, проводит у возлюбленного четыре
дня, после чего гетман возвращает ее в семью. Наиграл-
ся? Нет, его письма по-прежнему полны нежности. Убо-
ялся компромата? Так чего уж теперь-то, когда дело все
сделано? Опять нет логики. Иные авторы, пытаясь хоть
как-то объяснить, предполагают, что «Кочубей собрал ко-
зацких старшин и приказал гетьману вернуть Мотрю до-
мой, иначе его козаки уничтожат поместье. Испугавшись
этих угроз, Мазепа согласился отдать Мотрю». Ну да.
Уже вижу, как «козаки» Кочубея штурмуют гетманскую
резиденцию, охраняемую сердюками и ландскнехтами
при артиллерии. Нет, как хотите, а все проще. Типа, уж
теперь-то, когда девка «порушена», о чем в курсе (благо-
даря истерике родителей) весь левый берег, у Кочубеев,
по сути, нет выбора. И тем не менее — вновь отказ. Мотрю
просто запирают на замок, а перед гетманом захлопывают
двери. Хотя он требует встречи, а письма его, ранее напо-
минающие о старой дружбе, о благодеяниях (-«прощались
и извинялись вам большие и многие ваши смерти достой-
ные проступки, однако ни к чему доброму, как я вижу,
ни терпеливость, ни доброта моя не смогли привести»),
наливаются злобой. Но что интересно. Самого Василия
Леонтьевича, судя по тону, Мазепа просто презирает, как
подкаблучника. А вот матушку Мотри несет по кочкам,
называя по-всякому, вплоть до «катувки» (палачихи). Ту
самую Любовь Федоровну, с которой так дружил, а когда-
то и вел доверительные беседы...

А теперь — внимание. К этому моменту Мазепа уже
был вдовцом, однако брак его и ранее был фиктивным.
Так уж вышло. Анна Павловна была намного старше, де-
тей не было, супруг, если не мотался по командировкам,
по долгу службы находился в Чигирине, а потом вооб-
ще угодил в плен, а когда встал на ноги на левом берегу,
супруга же, -«хворая нутром», уже никуда не выезжала
из Корсуня. То есть жена есть, но далеко, старая и боль-
ная. Ее, собственно, скорее нет, чем есть. Конечно, никто
не запрещает снимать стресс, бегая по бабам, но пробле-
ма в том, что мужикам типа Ивана Степановича только
секса мало. Нужно еще и «А поговорить?». И в таком рас-
кладе «доверительные беседы» с умной свойкой выглядят
уже несколько иначе. Ведь Любовь Федоровна в бальза-
ковском возрасте, скорее всего, была красива. Во всяком
случае, во вкусе Ивана Степановича. Все же мама Мотри,
а яблочко от яблони... Конечно, доказательств нет, но сто-
ит допустить, и все становится понятнее. Причем, видимо,
тут не «просто ревность». Одна ревность мало что объ-
ясняет. Ну да, было что-то. Так ведь давно прошло. А вот
если все куда круче, если Любови Федоровне (только ей,
и никому больше) известно нечто, напрочь исключающее
даже какое-либо обсуждение гетманского предложения?
Нечто такое, что она никому, ни при каких обстоятель-
ствах не должна открыть? Тогда — тупик. Правда, через
некое время ситуация слегка сгладилась. Мотрю слома-
ли, Иван Степанович перестал злиться вслух, отношения
стали «приличными». Но Кочубеиха — женщина. Она
если не понимает, то чувствует: Мазепа не отступится.
Он будет добиваться своего и рано или поздно добьется.
Если не принять меры. Пока жив влиятельный муж, а его
здоровье, как позже показала пытка, очень не слава богу.
В отличие от кума Ивана, который и на седьмом десятке
коней объезжает. Так что в доме у Василия Леонтьевича,
и так уже, надо думать, не вполне адекватного от происхо-
дящего, начинается ад. С утра до вечера что-то типа: «Вася,
сделай же что-toI Вася, ты же его знаешь, пойми, или он,
или мы, сделай же, Вася, если ты хоть чуть-чуть мужчина!
Вася, Вася, Вася!» Выдержать такое под силу не каждому,
а если еще и знаешь, что жена права, тогда вообще кранты.
А тут еще, судя по всему, капали на мозги и друзья-при-
ятели, опасающиеся, что гетман добьется от царя передачи
булавы по наследству.

Как показал на следствии Кочубей, он окончательно
уверился в скорой измене Мазепы, когда пошел к куму
посоветоваться, как положено, о судьбе Мотри, к которой
посватался хороший человек. Гетман, мол, дал «добро»,
но посоветовал не спешить, ибо девчонке «можно поды-
скать и пана познатнее». Что тут показалось Кочубею пре-
ступным, понять трудно. Возможно, он и впрямь уже был
не совсем в себе. Но факт есть факт. Послав нескольких
гонцов с устными кляузами, Василий Леонтьевич на пару
с родичем, Иваном Искрой, официально донес властям,
что «Гетман Иван Степанович Мазепа хочет великому
государю изменить и Московскому государству учинить
пакость великую». И если кто-то считает, что Петр вновь
«слепо не поверил», тот очень ошибается. Дело было воз-
буждено, следователи назначены выше некуда — канцлер
Головкин и вице-канцлер Шафиров. Причем сперва было
четко указано — «спрашивать с великим бережением».
То есть не бить. Поскольку на сей раз не анонимка, а зна-
чит, не исключено, что хотя бы один-два из 33 пунктов се-
рьезны. Однако быстро выяснилось: пространный список
на 90% пустышка. Большинство «статей» либо повторяли
давно уже не подтвердившиеся доносы 1691—1699 годов,
либо вольно излагали речи Мазепы, якобы в присутствии
разных лиц рассуждавшего о будущей измене, но без
всяких доказательств. Кое-что было просто высосано
из пальца (дескать, держит в доме много польской прислу-
ги, а личную гвардию увеличил на 100 человек). Кое-что
свидетельствовало если не о тупости «информаторов», то
как минимум о полном непонимании ими ситуации (для
Кочубея, темного человека, наличие в библиотеке «кол-
дунских латынских книжиц» само по себе было веской
уликой, но Петр-то, узнав о подобном, скорее всего, попро-
сил бы почитать). Не впечатлили следователей и вещдо-
ки — печатные тексты стихотворных дум Мазепы на фило-
софско-историческую тематику.

По сути, более или менее серьезно выглядели только
две «статьи». Однако о контактах Мазепы с польскими
агентами Петр знал уже давно и гораздо подробнее, от са-
мого гетмана. А «ключевая», 14-я статья, о покушении
на Петра, обернулась бумерангом, поскольку в показа-
ниях выявился серьезный разнобой. По версии Кочубея,
гетман, узнав о возможном визите царя в Батурин, велел
сердюкам «быть готовыми ко всему» (разве не подозри-
тельно?), а по версии Искры, конкретно собирался то ли
выдать Петра шведам, то ли убить. На очной ставке до-
носчики «поплыли» (менять показания по своему усмо-
трению запрещалось) и начали орать друг на друга. После
этого следователи не просто получали право, но и были
обязаны применить пытку, тем паче что царь, лично ку-
рировавший следствие, узнав о провальной очной став-
ке, написал «чаю в сем деле великому их быть воровству
и неприятельской подсылки». Короче, в итоге Искра сва-
лил все на Кочубея, а Кочубей признался, что «чинил до-
нос на него, на гетмана, за домовую свою злобу, о которой,
чаю, известно многим».

Дальнейшее известно.

Невзирая на обнаружившийся в ходе следствия заго-
вор против себя, участники которого использовали ду-
рака Васю в качестве тарана, всех причастных к доносу,
кроме «подписантов», Мазепа простил. Возможно, по-
миловал бы и Искру, не додумайся тот сочинить насчет
«убить Петра» (такими вещами и теперь не шутят). А вот
Кочубея накануне казни зверски пытали. Официально —
для выяснения, где клады зарыты. Но не похоже. Времени
на конфискацию было достаточно, и полная опись иму-
щества уже имелась. Вполне возможно, Мазепа, никогда,
ни до того, ни после, в садизме не замеченный, на этот раз
сорвался. Если так, то в последнюю ночь своей жизни быв-
ший друг ответил за все. И за неведомые грехи, о которых
поминал в письмах гетман, и за Петрика, и за поломанную
последнюю любовь гетмана.

Вереи аки нес

Что Мазепа вплоть до октября 1708 года был верен Мо-
скве — аксиома. И Москва ценила его труды по достоин-
ству. Не говоря о других, не поддающихся счету пожало-
ваниях, Иван Степанович получил лично от Петра только
что учрежденный орден Андрея Первозванного, став вто-
рым по списку кавалером высшей российской награды,
опередив даже самого царя и Меншикова, хотя Данилыча
он опередил и став по ходатайству Петра первым в Рос-
сии князем Священной Римской империи. Глупая сплетня
о личной обиде (дескать, царь оттаскал «вольнодумного»
гетмана за усы) живет только благодаря гению Пушки-
на. Исходя из тона переписки, Мазепа, наряду с Брюсом,
Виниусом, Головиным, Шереметевым, относился к очень
узкому кружку людей, которых Петр искренне уважал
(никаких «ассамблей» и «всешутейших соборов» — это
для Алексашки и прочих «минхерцев»). Более того, гет-
ману сходили с рук и аккуратные нарушения царской воли
(он явочным порядком, в нарушение Коломацкого дого-
вора, вводил на Левобережье «внутренние» налоги и вел
собственную внешнюю политику). Мазепа со своей сто-
роны отвечал преданностью. Судя по всему, не абстракт-
ной «России», а — в рамках абсолютно европейского
понимания взаимных обязанностей вассала и суверена —
Престолу. Как сам он говорил, «до крайней, последней
нужды». И безо всяких «патриотических порывов», что,
хоть и без удовольствия, признают даже апологеты гет-
мана из числа обитающих в «экзиле». В частности, никто
не отрицает, что вся информация о контактах с польской
«национальной» партией, начавшихся весной 1705 года,
когда Мазепа в Дубне познакомился с уже упоминавшей-
ся светской дивой и ярой «патриоткой» княгиней Анной
Дольской-Вишневецкой, ярой «патриоткой» и — из идей-
ных соображений — любовницей короля Станислава, по-
ступала к царю. Какие бы доводы в ходе, как аккуратно
пишет современник, «денных и ночных конференций»
ни излагала пани (о, эти политизированные дамы!), Мазе-
па больше любил слушать, чем говорить, и доклады Петру
снабжал ремарками типа: «Вот глупая баба, хочет через
меня обмануть его царское величество... Я уже о таком ее
дурачестве говорил государю. Его величество смеялся над
этим». Когда же в сентябре, видимо, неверно поняв аген-
тессу, Лещинский направил к гетману личного посланца,
ксендза Францишека Вольского, с письменными гаранти-
ями восстановления «Княжества Русского» на условиях
Гадячского договора, Иван Степанович арестовал агента
и отправил его в Москву вместе со всей документацией.
Однако, поскольку Дольская, уже имея контакты и с Кар-
лом XII, бомбила гетмана предложениями уже не только
польских, но и шведских гарантий, в итоге Мазепа крайне
жестко приказал даме «не помышлять, чтоб он, служив-
ши верно трем государям, при старости лет наложит
на себя пятно измены». Даже летом 1707-го, после роко-
вого военного совета в Жолкве (важнейший, переломный
момент!), когда многие влиятельные полковники пого-
варивали о бунте, Мазепа не дрогнул. Когда в сентябре
неугомонная Дольская, даже не подумав идти туда, куда
ее недвусмысленно послали, в очередном письме к Мазе-
пе предложила — от имени двух королей сразу — на лю-
бых условиях изменить царю, обещая помощь шведских
и польских войск, Мазепа вновь ответил отказом. Однако
на сей раз присланный проект договора, не переслав царю,
просто сжег, а в октябре впервые заговорил на эту тему
довереннейшему Филиппу Орлику. Без всякой, впрочем,
крамолы. Специально оговорив, что, мол, ты, Пилип, еже-
ли решишь доносить, то доноси не коверкая, не то пропа-
дешь. То есть, выходит, просто беседа с умным, предан-
ным и не трепливым сотрудником. В конце концов, Иван
Степанович был всего лишь человек, и ему нужно было
выговориться.

Расхожее мнение, что, дескать, в 1708-м гетман «заспе-
шил с изменой», испугавшись доноса Кочубея, — чушь.
Нечего было там бояться. И некуда спешить, поскольку
не ждали. Никаких договоров не было. Не считая пустой
бумажки, подписанной post factum уже в шведском ла-
гере (и, кстати, предполагавшей в случае победы отнюдь
не «незалежнисть Украйны», которая возвращалась под
Варшаву без всяких оговорок, а только личное будущее
Мазепы), никаких соглашений ни с «последним викин-
гом», ни с королем Станиславом в архивах не найдено.
Ни в польских, ни в шведских, ни в турецких, ни в рос-
сийских, ни в украинских, ни во французских, куда сдал
свои бумаги Орлик. Нет даже заверенных копий. Только
смутные ссылки на какие-то «привилеи». Да еще несколь-
ко писем к Лещинскому, где много учтивых словесных
оборотов и сожалений о «скорбном раздоре», но ничего
конкретного. Конечно, Мазепа был очень предусмотрите-
лен, но такой абсолютный нуль никакой осторожностью
не объяснить. Едва ли такой человек, как Иван Степано-
вич, заранее решившись на такой шаг, не заручился бы
письменными гарантиями. К тому же, как отмечает
Т. Яковлева, ни накануне перехода к шведам, ни после
Мазепа даже не издал официального универсала, объяс-
няющего и оправдывающего этот поступок, вроде «Мани-
феста европейским державам», опубликованного в свое
время Выговским. Помышляй гетман об измене хотя бы
за месяц-другой до того, ничто не мешало ему отпечатать
сколь угодно большой тираж в батуринских типографи-
ях. А если почему-то не успел или не сообразил (это Иван
Степанович-то? I), ничто не мешало ему воспользоваться
услугами полевой типографии шведов. То есть ею-то он
как раз воспользовался, но вместо убедительного докумен-
та, готовить которые гетман умел на зависть любому, в на-
род пошли романтично-эмоциональная бодяга о «борь-
бе за казачью волю» и прочем, против чего всю жизнь,
и не без успеха, боролся Мазепа. И еще. Гетман, выросший
в бедности, очень дорожил достигнутым достатком. Гото-
вя измену, он, тертый калач, не мог не учитывать, что во-
йна всегда палка о двух концах, и, надеясь на лучшее, сле-
дует готовиться к худшему. Имения, понятно не увезешь,
коллекции, мебель и прочее хоть и под охраной, но тоже
сгинут, если Батурин падет. Что делать? Меншиков поз-
же, в куда менее стрёмной ситуации, перевел часть своих
миллионов в надежный закордонный банк, аналогично
поступил, отправляясь на ковер в Петербург, и Павло По-
луботок, а Мазепа вряд ли был глупее обоих. Однако же
ничего никуда не переводил. Правда, уходя к Карлу, за-
хватил с собой войсковую казну, но эти деньги не были
его собственностью, что, кстати, позже имело последствия.
Точно известно, что после смерти гетмана (не скоропо-
стижной, времени на завещание хватало) его «ближнему
кругу» пришлось туго. В частности, Филипп Орлик суще-
ствовал сперва на дотации турок, потом на французский
пенсион. Нет, друзья, «умысла на измену» не было. Хотя
измена, конечно, была, и не только поводы, но и причины
для нее имелись...

Спустя два года, объясняя «зигзаг» Мазепы, Орлик,
от которого гетман под конец жизни уже не имел тайн, го-
ворил: «Московское правительство... отплатило нам злом
за добро, вместо ласки и справедливости за нашу верную
службу и потери, за военные траты, приведшие до полной
руины нашей, за бесчисленные геройские дела и кровавые
военные подвиги — задумало казаков переделать в регуляр-
ное войско, города взять под свою власть, права и свобо-
ды наши отменить. Войско Запорожское на Низу Днепра
искоренить и само имя его навсегда стереть». Следует
признать, что претензии в целом справедливы. Русское
командование казаков за людей не считало, ставило над
ними иностранных офицеров, посылало на земельные
работы, за малейший протест наказывая шомполами. По-
явился и указ об отправки казачьих полков в Пруссию для
переформирования в регулярные драгунские. Мазепа, как
ответственный, к тому же, по крайней мере формально,
выборный руководитель, естественно, докладывал царю,
на что тот ответил, что «войско Малороссийское не регу-
лярное и в поле против неприятеля стоять не может».
И был прав. Впервые столкнувшись с регулярной армией
нового образца, казаки проявили полную профнепригод-
ность. При первом же ударе они «сыпались», зато грабили
и зверствовали вовсю. А Петр хотел иметь боеспособную
армию и, дорожа мнением Европы, не хотел прослыть но-
вым гунном. Отсюда и муштра, и вспомогательные работы
для особо тупых, и, наконец, шомпола для буйных. И хотя
Мазепа, способный полководец, видимо, понимал, что вре-
мя ватажной вольницы прошло и военная реформа необ-
ходима, но обидно. Еще тяжелее воспринималось решение
царя вернуть союзникам-полякам Правобережье. Занятое
войсками Мазепы, подавившими восстание «нового рее-
стра», протестовавшего против «расказачивания», оно уже
три года фактически было частью Гетманщины и уже даже
делилось на «маетки». Однако поляки голосили, взывая
к «европейскому правосознанию», угрожали выйти из во-
йны и в конце концов добились своего. При этом Мазепа
из писем пани Дольской точно знал, что «патриоты» Ле-
щинского готовы поступиться Periferia в его, гетманскую,
пользу. А раз так, то и сторонники Августа, висящие на во-
лоске, блефуют, и если твердо потребовать, никуда не де-
нутся. Но Петр полностью доверял Меншикову, а Мен-
шиков, подписав акт о сдаче, вернулся из Гродно уже
не просто Алексашкой, а с настоящей, признанной магна-
тами родословной, подтверждающей, что он не пирожник,
а таки потомок Гедимина. И хотя Мазепа, искушенный
дипломат, сознавал, что в Европе запорожские понятия
неуместны и договоры должны соблюдаться, но опять-та-
ки обидно. Впрочем, еще обиднее и тяжелее был озвучен-
ный Петром 20 апреля 1707 года в той самой Жолкве план
передачи из Малороссийского приказа в Разряд -«города
Киева и прочих Малороссийских городов», то есть из «ав-
тономии» под прямое управление царя. Это означало, что
гетман теряет всякую реальную власть, а старшина станет
российским дворянством, со всеми правами, но и со всеми
обязанностями. По большому счету, закономерно. В Ан-
глии в это же время и из тех же соображений ликвиди-
ровали автономию Шотландии и отменили права «воль-
ных кланов». Мазепа, несомненно, это понимал. В конце
концов, он сам дал старт новациям, подписав Каламакские
статьи, и сам внес немалый вклад в слом старых традиций
(учрежденное им «бунчужное товарищество» означало,
по сути, конец казачества как такового). Но, видимо, на-
деялся, что его верность и личные связи позволят какое-то
время сохранять привычный порядок вещей и все прои-
зойдет, по крайней мере, не при его жизни. Какое-то время
так и было. На банкете в Киеве летом 1706-го Петр даже
резко одернул Меншикова, начавшего спьяну разглаголь-
ствовать о том, что Гетманщину пора разгонять. В Жолк-
ве, однако, стало ясно: все серьезно и «лыцарям» предсто-
ит из князьков стать чиновниками. А «полудержавный
властелин», с какой-то стати возмечтавший стать князем
Черниговским, начал чуть ли не в открытую «копать» под
Ивана Степановича.

И еще одно. Самое, наверное, главное. Логика событий
с каждым месяцем все яснее показывала, что Карл пой-
дет на Москву и что поход этот будет через Малую Русь.
А Левобережье, откормившееся за годы правления Мазе-
пы, но хорошо помнящее времена Руины, войны паниче-
ски боялось. Страх потерять даже не жизнь (сколько ее,
той жизни), а все нажитое, объединял всех, от крипаков
до старшины. Боялся за накопленное и Иван Степанович.
А поскольку всем было ясно, что своими силами шведа
не отбить, гетман еще в начале 1707 года обратился к царю,
прося царя выделить для защиты края хотя бы 10 тысяч
регулярного войска, на что Петр ответил: «Не только де-
сяти тысяч и десяти человек не могу дать: сами обороняй-
тесь, как можете». По сути, царь был прав: угроза хотя
и существовала, но отдаленная. По крайней мере, в кам-
панию 1707-го вторжения не предвиделось, и снимать
с фронта войска, которых отчаянно не хватало, не было
никакой надобности. Конечно, Каламакские статьи обязы-
вали Россию защищать Левобережье, но не по первой же
просьбе, а лишь в случае реальной угрозы. Однако «лы-
цари», мыслящие категориями не дальше завтра, ощутили
себе брошенными. Для Мазепы же, как правильно подме-
тил О. Субтельный, отказ Петра был ударом вдвойне. Он
подрывал политический престиж гетмана, но, сверх того,
в понимании Ивана Степановича, мыслившего, напомним,
категориями европейской юриспруденции, грубейшим об-
разом нарушал jus resistendi, регулировавшего взаимные
обязательства вассала и суверена, одной из двух основных
обязанностей которого (наряду с праведным судом) была
защита вассала именно по первой просьбе. Теперь Мазепа
с точки зрения jus resistend имел полное право считать себя
свободным от всех обязательств. Более того, протестовать
с орудием в руках. Примерно в таких ситуациях обижен-
ные самураи делали себе харакири у ворот замка даймё
(тоже форма вооруженного протеста) или, если их было
много, подобно Великому Сайго, поднимали «почтитель-
ный мятеж» (помните «Последний самурай»?). Конечно,
насчет японских традиций Иван Степанович вряд ли был
в курсе, но уж английскую-то Magna Carta, не говоря уж
про польскую Pacta Conventa, четко расписывавшие, что
следует делать в таких случаях, он знал назубок.

А теперь вопрос вопросов. Все описанное произошло
более чем за год до рокового 25 октября 1708-го. Так по-
чему же Иван Степанович все-таки до самого конца не ре-
ализовал свое право на rokosz, в незыблемости которого,
безусловно, не сомневался? Почему не заключил, хотя бы
тайно, договор с Польшей, меняя, опять же в строгих
рамках jus resistendi, суверена? Почему ждал? Почему,
себе же в убыток, не чистил военную верхушку, избавля-
ясь от ненадежных? Да потому, скорее всего, что не хотел.
А не хотел, потому что не верил. Не верил в Польшу, зная
ее вдоль и поперек и понимая, что проку не будет, потому
что Речь Посполита, когда-то служившая образцом «Эу-
ропы» (во всяком случае, в сравнении с Москвой), в на-
чале XVIII века превратилась в посмешище. Не верил
в союз с «еретиками»-шведами, для которых что католики,
что православные были всего лишь язычниками, подлежа-
щими (как и показало ближайшее будущее) огню и мечу.
К тому же после битвы при Лесной непобедимость шведов
для человека понимающего уже не была безусловной кате-
горией, а Карл успел зарекомендовать себя как отличный
тактик, но никудышный стратег. Не верил собственной
старшине, после создания «бунчукового товарищества»
получившей от старого гетмана все, чего хотела, и уже
не слишком в нем нуждающейся, зато люто ненавидев-
шей поляков за то, что те никогда не признают ее равными
себе, и шведов, у которых нет крепостных. Не верил ка-
зачеству, чьи права сам же уничтожил, сделав «лыцарей»
собственностью «бунчуковых». Не верил (и правильно
делал) «быдлу», которое его ненавидело и которое он сам
слишком презирал, чтобы заигрывать. Да, собственно, ско-
рее всего, не верил в саму возможность создать под боком
у России некую «вторую православную Русь». За полной
ненадобностью ее кому-либо, кроме казачьей элиты, чье
время давно истекло, способной стать (в лучшем случае)
клоном Речи Посполитой, подобно Древнему Риму, как
сказал он в беседе с французским послом Жаном Балю-
зом, идущей к гибели. А учитывая специфику человече-
ского фактора, даже не клоном, а злым шаржем.

Трезвый логик, Мазепа отчетливо сознавал все это и,
как бы ни было обидно за все сделанное, тянул до послед-
него момента. Он, правда, не верил и Петру, слишком явно
готовому отправить его на почетную пенсию. Но старый
человек (история с Мотрей явно сильно подкосила гетма-
на, до сих пор никаких жалоб на «подагру и хирагру» в его
переписке не появлялось), скорее всего, готов был принять
неизбежное и провести недолгий остаток жизни в покое,
которого, в сущности, никогда не знал. Но от Ивана Степа-
новича, хотя, возможно, сам он об этом и не догадывался,
уже мало что зависело. Верхушка Гетманщины, истериче-
ски боясь за свои поместья, ждала уже только одного: чьи
войска раньше окажутся поблизости. И когда стало ясно,
что русские только стягивают силы и еще неизвестно, куда
пойдут, а Карл нагрянет вот-вот, «тэрпець урвався». На-
рисованная Костомаровым картина совещания в Борзне,
если читать внимательно, потрясает. На Мазепу давят
беспощадно, выжимая из него согласие с уже принятым
за него решением. Истерический крик: «Вот возьму сейчас
Орлика, да и уеду к государю!» говорит о многом. В том
числе и о том, скольким из присутствующих мог доверять
гетман. Но он — фигура знаковая, без него все прочие со-
бравшиеся для Карла — ничто, и потому уехать ему никто
не даст. Не знаю, как все происходило, что конкретно гово-
рили старику и чем (почему нет?) грозили, но сразу после
совещания Быстрицкий, свояк гетмана, убывает к шведам.
Теперь дороги назад не было.

Казалось бы, странно: Иван Мазепа не зазывал на рус-
ские земли врага и не казнил пленных, как Выговский.
Не подставлял московские армии под удар из засады, как
Юрась. Не опустошал край, продавая сотни тысяч право-
славных в гаремы и на галеры, как Дорошенко. Не резал
беззащитных москалей, как Брюховецкий. Не прово-
цировал междоусобиц, как Суховий, и не подводил под
«вышку» защитников православия, как Тетеря. Одна-
ко не кого-то из них, а именно Мазепу обвинили во всех
смертных грехах, предали гражданской казни и церковной
анафеме. Только его имя стало нарицательным в устах по-
колений. При том, что среди уехавших вместе с ним были
куда более лютые ненавистники всего «москальского».
Что отнюдь не помешало им, в том числе и многим участ-
никам совещания в Борзне, сообразив за несколько дней,
куда ветер дует, кинуться прочь, попросить у царя поща-
ды, получить ее и даже сделать карьеру, вплоть, как лютый
«москалефоб» Апостол, до гетманской булавы. Прощение
не светило только Мазепе. Даже на его предложение ис-
купить вину, захватив в плен Карла, Петр, некоторое
время поразмыслив, отвечать не стал. И вновь — с точки
зрения высокой политики — был абсолютно прав. Поми-
лованныи гетман исчерпал свои ресурс, жить ему остава-
лось недолго, и пользы от него уже не предвиделось. Зато,
в отличие от вусмерть перепуганной мелочи, будучи фи-
гурой по-настоящему знаковой, более чем подходил для
публичного шоу. Государство достаточно окрепло. Тер-
петь и дальше причудливую смесь дворовых склок, полу-
мертвых средневековых традиций и криминальных по-
нятий, пышно именуемых -«вольностями», оно не считало
ни нужным, ни возможным. Необходим был показатель-
ный пример. Символ, сокрушение которого раз и навсегда
расставит все по полочкам даже для тупых. Не скрою, мне
жаль, что волей обстоятельств таким символом оказался
именно Иван Степанович Мазепа.
Глава VII
ТРЕХГРОШОВАЯ ОПЕРА

Золет по-крупному

Гибельность поступка Мазепы стала очевидна практи-
чески сразу. Большая часть казаков от него бежала. Ос-
новная часть старшины с ним не пошла, а кто пошел, в том
числе и такие заклятые враги москалей, как Апостол и Га-
лаган, вскоре вернулись к Петру с повинной и были про-
щены. Казацкие полки подтвердили верность царю, на по-
мощь же к Мазепе, по иронии судьбы, пришли запорожцы,
которых он всегда ненавидел, как криминалов, не при-
емлющих никакую власть. К тому же ненавистный кон-
курент Меншиков взял столицу — Батурин с его казной,
продовольственными складами и арсеналами, К слову.
Если кому-то охота узнать мое мнение насчет «Батурин-
ской резни», пусть вставит это словосочетание в любую
искалку, найдет там что-нибудь не оранжевое и прочтет,
не обращая внимания на идеологию. Факты говорят сами
за себя. «Резни» не было. Лично для меня в этом смыс-
ле достаточно всего четырех соображений. Какие «плоты
с распятыми», если на реке стоял лед? Какое «поголовное
уничтожение», если уже через месяц городовой атаман
просит денег на обустройство погорельцам? Какое «отча-
янное» сопротивление, если хорошо укрепленная столица
Гетманщины была взята за два часа, в то время как крохот-
ный Веприк сражался несколько дней, уложив более двух
тысяч шведов, а под Полтавой викинги вообще застряли
на два месяца, и так и не взяли, несмотря на 20 штурмов?
Какой, наконец, «патриотизм», если казацкая часть гар-
низона не просто сложила оружие, но и помогла русским
войскам, а бились до конца только польско-немецкие на-
емники Чечеля и Кенигсека? Да, бились славно, но это,
в конце концов, была их работа, за которую они получа-
ли деньги. Опять же и «зверства варваров» расписывала
в основном французская пресса, союзная Карлу; газеты
нейтральных Англии и Голландии информировали чита-
телей в куда менее жутких красках, а нынешние археологи,
не столь давно по заказу некоего Ющенко В. А. начавшие
было копать «захоронения тысяч жертв штурма», в итоге
изрядно обделались, предъявив публике всего два-три де-
сятка черепов, причем никак не женских и не детских.

В общем, и ужасы Батурина, и кошмары Лебедина,
где якобы шли жуткие судилища, скорее всего, чистый
пиар, причем листовки эти, думается, не Мазепой писа-
лись — уж больно не соответствует их надрывно-возвы-
шенный настрой сухому, иронично-рассудительному тону
писем, написанных гетманом. Да и глупостей типа «вот
придет Петр и всех казаков на Волгу угонит» Иван Сте-
панович писать бы не стал. В любом случае информаци-
онная война была проиграна вчистую. Гетманские листов-
ки врали и пугали, а Петр прощал и миловал, более того,
на следующий же день после измены гетмана отменил
незаконные налоги, введенные Мазепой, как говорилось
в универсале, «ради обогащения своего». К тому же, насту-
пая, шведские солдаты жгли и убивали. Те самые швед-
ские солдаты, которые при осаде Копенгагена вели себя
так учтиво, а платили за припасы так щедро, что датские
крестьяне сами обозами свозили продовольствие в их ла-
герь, посадив на голодный паек собственную столицу. Это
означало только одно: там, в Дании, были люди. В Саксо-
нии — тоже. И даже в Польше. Но не здесь, в краю дикарей,
по отношению к которым можно все. Население края ви-
дело. Население края знало о судьбе, постигшей Зеньков,
Опошню, Лебедин и Коломак. И делало выводы.

Однако хватит об очевидном.

Иван Степанович Мазепа умер 4 сентября 1709 года
в турецких Бендерах. Не сомневаюсь, что своей смертью.
Версию о самоубийстве, время от времени озвучиваемую
авторами, не любящими беглеца, отметем, как практиче-
ски невероятную: при всей своей рассудочности, он был
человеком очень верующим и на один из самых осужда-
емых Церковью (что православной, что католической)
поступков мог бы решиться, разве что сложись реаль-
ная возможность оказаться в руках Петра. Однако такой
угрозы не было. Были старость и запредельная усталость,
несомненно, умноженные на сильнейший стресс. Умирая,
«законный князь Украйны», по версии Карла, завещал все
любимому племяннику, Андрею Войнаровскому, весьма
образованному, европейски мыслящему молодому чело-
веку. Король, уважая вполне законную волю покойного,
дал «добро». Старшина тоже, в принципе, не возражала,
твердо заявив, однако, что никаким «законным князем
Украйны» парня не признает, поскольку это противоре-
чит традиции. Зато готова избрать гетманом. В свою оче-
редь, Войнаровский от столь высокой чести наотрез отка-
зался, мотивируя тем, что, дескать, еще молод и не имеет
заслуг. Однако от материальной части дядиного наслед-
ства отказываться не стал. А деньги были очень серьез-
ные: в казне, вывезенной Иваном Степановичем, после
всех трат, включая 600 тысяч червонцев, «одолженных»
Карлу, находилось, как полагает О. Субтельный, к за-
вышению не склонный, «оти 750 тысяч до 1 миллиона
шведских рейхсталеров (точнее, риксдалеров)». Вот эта-
то талеры (точнее, риксдалеры) и затребовал скромный
юноша, забыв, на минуточку, что речь идет не о личных
дядиных капиталах, а о войсковой казне. Что поделаешь,
как печально отмечает тот же О. Субтельный, «в козацкой
Украине плохо отличали частную и общественную соб-
ственность».

Скандал грянул знатный, на несколько месяцев. Судя
по тону источников, не стой над душой у политэмигран-
тов суровые шведские драбанты, дело могло бы дойти
и до ножей. В итоге все же решили доверить вопрос ар-
битражу Карла XII (выбор, между прочим, идеальный:
к «Александру Севера» историки относятся по-разному,
но в личной порядочности этого свихнувшегося на ры-
царстве и славе парня не сомневается никто). Тот создал
специальную комиссию, которая, поработав еще месяца
полтора, постановила, что прав все-таки Войнаровский.
В его пользу свидетельствовали, во-первых, слово чести
дворянина, барона Священной Римской империи (как на-
следник своего дяди-князя, он носил такой титул) и офи-
цера регулярной шведской армии (Карл присвоил ему
чин полковника), а во-вторых, показания управляющего
имениями Мазепы. Попытка истцов оспаривать их, наме-
кая на подкуп, была полностью блокирована еще одним
словом чести дворянина, барона и полковника, ручавше-
гося за честность свидетеля. Исходя из заключения ко-
миссии, король ввел Войнаровского в права наследования
и передал ему спорные деньги. Войнаровский же со своей
стороны одолжил королю 300 тысяч талеров (точнее, рик-
сдалеров) и заверил старшину, что, как патриот, выделит
средства на продолжение борьбы сразу же после выбо-
ров гетмана, проведению которых теперь, после решения
ключевого вопроса современности, уже ничего не препят-
ствовало. Началось выдвижение кандидатов, однако ре-
альных претендентов, как водится, было двое — популяр-
ный среди казачества полковник Горленко и генеральный
писарь Орлик.

О Дмитрии Горленко говорить особо нечего. Влия-
тельный полковник, свояк Мазепы по первой жене, бо-
евой генерал, очень популярный среди казаков. Созна-
тельный и активный враг москалей, правда, в 1708 году,
почти сразу после ухода к шведам вернувшийся к Петру
и получивший амнистию, но вслед за тем опять ушедший
к Мазепе, а еще позже, когда с гетманством не выгорело,
вновь вернувшийся в Россию и вновь амнистированный.
Филипп же Орлик заслуживает более подробной харак-
теристики. Сын обнищавшего чешского дворянина, по-
гибшего на польской службе, и белорусской шляхтянки.
Видимо, католик. Сирота из «потерянного поколения»
конца XVII века. Гибель отца, даже не успевшего уви-
деть наследника, ввергнув семью в нищету, обеспечила,
однако, сыну обучение «на казенный кошт» в виленском
иезуитском коллегиуме, затем, как лучшему выпускни-
ку, рекомендацию в Киево-Могилянскую академию, и,
наконец, опять же как первому на курсе, по протекции
великого Стефана Яворского, оценившего таланты и тру-
долюбие 22-летнего вундеркинда (обойдусь без подроб-
ностей, но, поверьте на слово, башка у парня на плечах
была весьма и весьма незаурядная), распределение в гет-
манскую администрацию, на должность мелкую, но даю-
щую хоть какой-то стабильный доход. Скромное жалова-
нье пополнял, строча «панегирики» влиятельным лицам,
благо поэтическим даром обижен не был. Короче говоря,
один из тех искателей «счастья и чинов», что в те же вре-
мена потоком текли в Россию, на петровские хлеба, толь-
ко волей судьбы оказавшийся южнее. Очень быстро был
замечен Мазепой, имевшим чутье на талантливых людей,
введен в «ближний круг», обвенчан с дочерью полковни-
ка Герцика, одного из приватных друзей гетмана, полу-
чил обширные имения и сделался генеральным писарем,
фактически «тенью» Мазепы. Знал все и участвовал
во всем, но, естественно, как новичок, да еще не нюхав-
ший пороха «штафирка», не имел никакого авторитета
в старшинских кругах, держась только на милости гет-
мана, который (как вспоминал позже сам Орлик) время
от времени об этом напоминал. Очень показателен в этом
смысле уже упоминавшийся эпизод в Борзне, когда Ма-
зепа в бешенстве кричал старшинам: «Вот возьму с собой
Орлика, да и поеду ко двору царского величества», ничуть
не сомневаясь в том, что из всех присутствующих, не за-
давая вопросов и куда прикажут, за ним поедет только
Орлик.

Предвыборный расклад был несложен. Хотел ли сам
Орлик выдвигаться, неизвестно. Судя по некоторым его
высказываниям, возможно, и не очень. Ибо уж кем-кем,
а дураком не был и прекрасно понимал, что рискует пре-
вратиться из серенькой канцелярской мыши в объект
пристального интереса России. Однако, обремененный
многочисленной семьей (в Бендерах у него родился оче-
редкой сын), ежедневно хотевшей есть, альтернативы
не видел. Так что возражений не случилось. Кандида-
тура Орлика, выдвинутая старшиной (причины, думаю,
пояснять не надо, а для тех, кому неясйо, изложу ниже)
и поддержанная наследником гетмана, могла твердо рас-
считывать где-то на полсотни голосов. Горленко лобби-
ровали казаки (около 300 избирателей). Все решала по-
зиция то ли тысячи, то ли двух (источники говорят и так,
и этак) запорожцев. С этим сектором электората пора-
ботал Войнаровский, «заплатив кошевому 200 червонцев
за склонение казаков на сей выбор», и в начале апреля
1710 года триумф демократии состоялся. Получив под-
держку около 90% от полутора тысяч имеющих право
голоса, Филипп Орлик был избран «гетманом обоих бе-
регов и Войска Запорожского», а 10 мая, после подписа-
ния Карлом «Diploma assecuratium pro Duce et Exercitu
Zaporovienski», позже утвержденного и султаном, офи-
циально вступил в должность. После чего полковник
шведской армии Андрей Войнаровский, успевший вы-
хлопотать у главнокомандующего отпуск по болезни,
выдал новоизбранному гетману 3 тысячи талеров и,
еще раз заверив соратников по борьбе в том, что тран-
ши будут поступать неукоснительно, перевел наследство
на Запад и отбыл на лечение в Европу, где засел прочно
и надолго. A «Dux et Exercitus» приступил к исполнению
своих обязанностей. Первым делом предложив на рас-
смотрение избирателей «Pacta et Constitutiones legum
libertatumqe Exercitus Zaporoviensis», оранжевыми ми-
фологами, видимо очарованными волшебным словом
«Constitutiones», неуклонно именуемый «первой, самой
демократической в мире конституцией Украины». Доку-
мент, не стану отрицать, столь интересный, что заслужи-
вает отступления.

Без поправки на благородную латынь (напомню, что
«constitutio» на языке Цицерона означает всего лишь
«устройство», и не более того) «Конституция Филиппа
Орлика», она же «Бендерская конституция», в сущности,
мало чем отличается от многочисленных «статей», под-
писывавшихся старшиной с Речью Посполитой, Росси-
ей и Турцией. Разве что предыдущие были выдержаны
в более скромных тонах (выражения типа «ласковый
пан», «защитник и покровитель», «светлейший навеки
суверен», «его королевское над королями величество»
и «его блаженная милость» там если и попадались,
то два-три раза на весь текст, а не через строку). Но это,
как и обширную преамбулу, художественно излагающую
историю взаимоотношений «милой Украйны» с «вар-
варской Московией», а заодно и с потрохами раскрыва-
ющую авторство мазепинских листовок, можно списать
на особенности авторского стиля. В конце концов, Орлик
как литератор специализировался в жанре панегирика.
Территориальные претензии к России, распространяю-
щиеся почти на все ее южные области, и Польше (куда
более аккуратные) тоже можно счесть поэтическими
гиперболами. Были, однако, и новации. Прежде всего,
вслед за декларацией о том, что «Украйна обеих сторон
Днепра должна быть на вечные времена вольною от чу-
жого господства, демократическим государством», фик-
сировался «вечный и полный протекторат» Швеции.
Обратим внимание. Если по Гадячскому договору Малая
Русь была равноправным субъектом федерации, согласно
Каламакским статьям — автономией с весьма широкими
правами, а по договору Дорошенко с султаном — государ-
ством, находящимся в особых договорных отношениях
с Портой, то теперь она (декларации не в счет, на то они
и декларации) юридически признавала себя колонией.
Причем без оговорок, предполагающих возможность ког-
да-либо в будущем этот статус изменить.

Но внешняя политика — дело тонкое; что бы ни фикси-
ровалось на бумаге, реальность меняется в соответствии
с обстоятельствами, уж кому-кому, а старшине, предрас-
судками европейского правосознания не обремененной,
это было понятно лучше, чем кому бы то ни было. Куда
серьезнее были пункты, посвященные внутренним вопро-
сам. Что Войско Запорожское, согласно соответствующей
статье, не просто получало автономию, но становилось
практически независимой сословно-территориальное
единицей, имеющей право (но не обязанной!) согласовы-
вать свою позицию по всем вопросам с «Украйной», — это
еще полбеды. В конце концов, «лыцарям», составлявшим
90% электората, надо было помимо 200 талеров на про-
пой сунуть еще что-то. Но вот устройство потенциальной
державы предполагалось куда как любопытное. Власть
гетмана, хотя и обрамленная всевозможными почестями,
сужалась до номинальной; не имея права ничего ^при-
ватной своей властью ни начинать, ни устанавливать
и в действие не вводить», все вопросы он был «силен
и волен с советом генеральной старшины решать». Фак-
тически управление переходило в руки «старинных, бла-
горазумных и заслуженных людей», причем занимающих
наследственные должности. Речь, на минуточку, шла
об олигархической республике. Соблазнительно сказать,
«по примеру Речи Посполитой», однако, увы, не полу-
чается. Поскольку и Pacta Conventa, и «Генриковы при-
вилеи» предусматривали политическое равенство всего
военного сословия (шляхты), а в данном случае речь идет
исключительно о магнатерии, на полную волю которой
отдаются, не говоря уж о крестьянах, вообще в тексте
не поминаемых, массы рядовых казаков. Не скажу на-
верняка, откуда начитанный Орлик выдернул такие пре-
цеденты, из законов загнивающей Венецианской респу-
блики или из арагонских fueros XI века, но «демократия»,
скроенная по его лекалу, будь она воплощена в жизнь,
не просто отбрасывала бы край в глухое Средневековье,
но и на корню делала «державу», так сказать, беременной
социальными потрясениями. Хотя и крайне удобной для
«бунчуковых», чьи должности (следовательно, и места
в будущей Генеральной раде) еще при покойном Мазепе
сделались наследственными. Между прочим, зная все это
и вернувшись слегка назад, становится совершенно ясно,
почему «бунчуковые» выдвигали Орлика и поили запо-
рожцев. Ни Горленко, ни строевые казаки, хотя и по раз-
ным причинам, на подобные «кондиции» никогда бы
не согласились.
Бег

А сейчас начинаю обильно цитировать. Ибо гениально.
«5 ноября 1710 года Турция, поддерживая гетмана Орли-
ка, объявляет войну России. В начале 1711 года Орлик на-
чинает общий поход запорожцев и татар против россиян
на Украине. В походе приняли участие Турция, Крымское
ханство, Швеция и часть польского войска, которая под-
держивала Лещинского^. Это официальная «оранжевая»
характеристика русско-турецкой войны 1710—1713 го-
дов. Согласитесь, интереснейшая интерпретация причин
и не менее интересное видение соотношения сил. Войско
Орлика и, понимаешь, примкнувшие к нему турки, тата-
ры, шведы и польские «патриоты». Впрочем, уважая вас,
дорогие друзья и читатели, комментировать сей шедевр
не стану. Ограничусь констатацией: начиная очередную
войну с Россией, султан, как всегда, отправил татарскую
конницу в глубокий рейд по российским тылам, разре-
шив (а почему нет?) отряду Орлика примкнуть к буджа-
кам и ногайцам. Несколько сотен сабель, конечно, не бог
весть что, но в плане политики («Dux et Exercitus» вовсю
строчил универсалы, призывая население Малой Руси
восстать против «варваров» за «волю», гарантированную
«конституцией») вдруг да сработает? Формально, по на-
стоянию Карла, еще не совсем понимающего, где находит-
ся и с кем имеет дело, был даже оформлен союз с Крымом,
и сам Девлет-Герай посетил Бендеры. Правда, финансо-
вое вспомоществование, которое по султанскому приказу
должен был выдать, не привез, на что Орлик горько жа-
ловался в Стамбул, но подпись поставил. Хотя никакой
координации военных действий так и не случилось: орда
Герая двинулась на левый берег, целясь на Слобожанщи-
ну, а буджаки и ногайцы, подчинявшиеся непосредствен-
но Стамбулу, вместе с приданным им отрядом Орлика —
на Правобережье.

Вновь цитата, отмеченная печатью истинного гения:
«Гетмана поддержал восставший украинский народ. Го-
рода друг за другом переходили под его власть. Орлик по-
слал письма с призывом к борьбе Ивану Скоропадскому,
что очень испугало российское правительство и Петра I,
который собрал полковничьи семьи в Глухове как залож-
ников^. Что самое интересное, тут все правда, но подкра-
шенная в оранжевое. Действительно, полковничьи жены,
с началом войны почему-то не захотев сидеть на хуторах,
дожидаясь дружелюбных крымских джигитов, съехались
в хорошо укрепленный Глухов. Действительно, Орлик пи-
сал гетману, а что ответа не получил, неважно, главное же,
что писал все-таки. Действительно, на зов Орлика, вдвое
увеличив его отряд, откликнулось большинство бывших
казаков упраздненного поляками «нового реестра», после
подавления «Палиивщины», бродивших в лесах, гайда-
мача польских и еврейских поселенцев. Действительно,
только-только отстроенные и никем не охраняемые (у по-
ляков нет сил, а русские войска ушли во исполнение Грод-
ненского мемориала) местечки Правобережья встречали
Орлика хлебом-солью, надеясь хоть на какую-то защиту.
Действительно, наконец, что около Лисянки, атаковав от-
ряд генерального есаула Бутовича (2 тысячи сабель), по-
сланного Скоропадским останавливать вторжение, почти
20-тясячная орда разбила его и вышла на подступы к Бе-
лой Церкви, единственному населенному пункту правого
берега, где еще находился небольшой российский гарни-
зон. И все. К великому удивлению мифологов, гарнизон
имел «достаточное количество боеприпасов и сильную
артиллерию», так что осада затянулась на полтора месяца,
и ни один из десятка штурмов успеха не имел (вспомним
в связи с этим Батурин, взятый за два часа). Отсутствие
лавров ордынцы, огорченные потерями, восполняли сбо-
ром «живой добычи» в окрестных селах. Орлик, отдадим
ему должное, протестовал. Но тихо-тихо. Цивилизован-
ные турки были далеко, а сердить татар он опасался. Да
и его собственные «воины-освободители» занимались
примерно тем же, разве что не на людей охотились, а тюки
паковали. Нетрудно понять, что популярность «конститу-
ционного гетмана» росла с каждым днем. В мае же, ког-
да российские войска под командованием Шереметьева
начали контрнаступление, Девлет-Герай развернул орду
на Крым, поляки Лещинского делись неизвестно куда,
буджаки с ногайцами просто побежали, уводя на пути все
живое. Правда, обратно в Бендеры Орлик привел то ли
на тысячу, то ли на полторы сабель больше, чем повел
в поход, но пополнение быстро рассосалось — гайдамаки,
увязавшиеся вслед за отступающим воинством, не нужда-
лись в неудачнике.

С этого момента «гетман в экзиле» всерьез не рас-
сматривался никем. Вскоре после возвращения от него
ушел и увел «лыцарей» кошевой Гордиенко, получивший
от Девлет-Герая землю под новую Сечь. Плюнув на все,
уехал на север Дмитро Горленко, принесший очередную
повинную и, естественно, прощенный. Правда, как дважды
предатель, имения на родине не получил, а был отправлен
в Москву, где получил дом, впоследствии прозванный
«Гетманским», и солидную пенсию, а в 1731-м, исхлопо-
тав дозволение, вернулся домой и остаток жизни прожил
на покое, тешась сочинением дум, самой известной из ко-
торый считается «Гой, як тяжко на Москв!». Примеру
Горленко последовали многие. Орлика же жестокая Порта
сняла с довольствия, и если бы не король-рыцарь, никогда
не бросавший верных людей в беде и выделявший гетма-
ну часть турецкого пенсиона, семейству (жена, две дочери,
три сына, два шурина и домашний попик отец Парфений)
пришлось бы совсем худо. Коротая дни, Dux et Exercitus
писал. Писал много. Создал, в частности, трактат «Вы-
вод прав Украины», доказывающий, что демократичнее
его конституции просто придумать невозможно. А также
«Манифест к европейским правительствам», призыва-
ющий монархов Великобритании, Франции, Австрии,
Голландии и Дании, забыв противоречия, объединиться
ради спасения «милой Украйны» от «варваров» и обещая
за это массу преференций после совместной победы. Пи-
сал натурально и панегирики. Султану, хану, местному
паше. Но в основном письма, и в первую очередь — Вой-
наровскому, ставшему к тому времени общепризнанным
панъевропейским денди и завсегдатаем модных салонов,
напоминая clair et clair monsieur Andre о «неких извест-
ных кондициях». На что «ясный и светлый месье» изред-
ка откликался в том смысле, что «некие известные кон-
диции» помнит, но времена сейчас трудные, так что пусть
пан гетман подождет. Dux et Exercitus, видимо, сердился,
но ждал. Однако через три года и ждать стало нечего: Вой-
наровский, не удовлетворившись салонной жизнью, за-
нялся политикой, завел игру с британской разведкой и
в конце концов, изъятый ее российскими конкурентами
в Гамбурге, уехал в Якутию, что, надо думать, согрело гет-
ману душу, но рассеяло всякую надежду на транши, даже
с запозданием.

В 1715 году, покидая Бендеры, шведский король при-
гласил своего личного гетмана в Стокгольм, где выделил
ему стипендию, которой, однако, большому семейству,
где никто из мужчин, кроме Орлика, не умел работать,
очень и очень не хватало, а редкие приработки главы кла-
на (репетиторство, переводы) мало что меняли. «Ни хле-
ба, ни дров, ни света», — жаловался Орлик в письмах. По-
немногу были заложены и пропали бесследно гетманские
клейноды (булава, бунчук и прочее), а также подарки
Мазепы — бриллиантовый перстень и золотой крест. Еще
хуже стало после гибели в Норвегии покровителя. Насле-
довавшая брату королева знать о причудах брата не хоте-
ла. Орлика в очередной раз сняли с пансиона, и он пере-
бирается во Францию, надеясь, что там к титулованной
(князь все-таки) особе отнесутся с большим пониманием.
В чем-то он прав. Французское правительство пристраи-
вает старшего сына, 17-летнего Григория, в престижное
военное училище, а семье — содержание. Но, опять-таки,
совсем незавидное. А дети растут, жена хворает, да и шу-
рьям с отцом Парфением кушать надо. Именно в это время
Dux et Exercitus в полном отчаянии пишет письмо люби-
мому учителю, другу дяди Стефану Яворскому, сделавше-
му ослепительную карьеру в РПЦ и лично огласившему
анафему Мазепе. Письмо странное. Гетман подробнейше
разъясняет, как его обвели-запутали, клянется, что сам
ни сном ни духом, но конкретно ничего не просит. И от-
вета не получает (символы прощению не подлежат, о чем
вообще-то надо было думать раньше). Зато вокруг его
домика вскоре начинают бродить хмурые верзилы, чьи
камзолы, хоть и сшитые по последней парижской моде,
все равно напоминают русские мундиры. Доведенный
до последней степени, Орлик, бросив семью, бежит в Тур-
цию, где уже не просит ничего (много ли одному надо?),
кроме крыши над головой, куска хлеба и — главное — за-
щиты. Турки жалостливы. Они заступаются, и Петербург
милостиво позволяет «гетману в экзиле» жить спокойно,
при условии, что о нем не будет ни слуху ни духу. Оста-
ток жизни беглец проводит на глухой периферии Порты,
то в Салониках, то в Валахии, сочиняя «Дневник странни-
ка» и утешаясь тем, что бытие далекой семьи понемногу
улучшается за счет жалованья быстро растущего по служ-
бе шевалье Грегуара д'Орли — молодого перспективного
офицера, в будущем графа и маршала Франции. Но это
уже совсем другая история, к Гопакиаде, вопреки мнению
мифологов, отношения не имеющая.
Глава VIII

КОРОЛИ И КАПУСТА

Суета вокруг бюджета

Еще и еще раз повторяю: Мазепу зря объявляют пре-
дателем. Ни один руководитель, даже Иосиф Виссарионо-
вич, имея полную возможность истреблять подчиненных
«обоймами», не может идти против всего аппарата. А ки-
нуть москаля требовал от гетмана именно весь аппарат.
Немедленно после «измены» оказавшийся ни при чем.
Ивана Степановича, лидера чересчур сильного, просто
съели. А вместе с ним съели и верхушку «бунчуковых»,
нахватавшую слишком много лакомых кусков. И Орлик,
призывавший Скоропадского и прочих «встать за волю»,
был обречен именно потому, что землю «изменников»
уже — с позволения Петра — переделила элита «второ-
го эшелона». Так что возвращения эмигрантов не хотел
никто...

Почти сразу после «казуса Мазепы» абсолютное боль-
шинство казачества избрало нового гетмана — Ивана
Скоропадского. Под прямым давлением российских во-
йск, говорят мифологи. Не соглашусь. Выбор был сделан
самим фактом отказа в повиновении старому гетману,
а персоналии — это уже дело второе. В любом случае это
был на самом деле выбор большинства, а не 200 червон-
цев на пропой запорожцам, как в бендерском варианте.
Правда, пожилой туповатый Скоропадский был кандида-
том старшины, массы же хотели более популярного и кре-
ативного Павла Полуботка, но шла война, и Петр, как
главнокомандующий, имел право голоса при назначении
высшего командования. Важно для нас в данном случае,
однако, не это, а то, что эпоха Скоропадского, по утверж-
дению оранжевых авторов, стала периодом «наступления
российского самодержавия на права автономии». Наибо-
лее подробный список претензий по этому поводу соста-
вил некто Александр Худобец, учитель-методист из Кие-
ва, и сводится он к тому, что:

1)	при гетмане находился министр-резидент, который
следил, чтобы старшина не имела связей с татарами, тур-
ками, шведами и поляками;

2)	в 1715-м царь упразднил выборность старшин и пол-
ковников, они теперь назначались свыше;

3)	вновь избранный гетман должен был присягать
на верность;

4)	Петр сам назначал полковников;

5)	гадячский полк возглавил серб Милорадович, и вообще,
много старшинских постов заняли не украинцы по проис-
хождению;

6)	российские купцы имели большие привилегии в тор-
говле с Гетманщиной;

7)	с 1719-го украинцам запрещалось самостоятельно
экспортировать пшеницу и прочее на Запад, все должно
было отправляться через Ригу и Архангельск под контро-
лем царских таможенных служб;

8)	в 1722 году была создана Малороссийская коллегия
для надзора за всеми административными, судебными
и финансовыми делами.

Что тут скажешь? Я не вправе осуждать пана Худобца,
он человек служивый. Но детей, обработанных им, жалко.
Им, видимо, никто уже не растолкует, что «министр-ре-
зидент» (в отличие от польского комиссара при Войске
Запорожском) — не вертухай на вышке, а, пользуясь се-
годняшними терминами, Чрезвычайный и Полномочный
Посол, само присутствие которого при гетмане говорит
о статусе Малой Руси, пусть формально, но признанной
государством, находящимся в особых договорных отно-
шениях с Россией. Никто не объяснит бедным детям, что
«слежка», с учетом реалий, была вполне обоснована, по-
скольку Коломакские статьи строго запрещали «автоном-
ные» контакты с зарубежьем, а попустительство Мазепе,
неявно их нарушавшему, известно, к чему привело. Никто
не расскажет, что в 1715-м Петр не выборность отменил,
но наследование «бунчуковых» должностей, а присяга
на верность суверену была обязательна для всех гетма-
нов во все времена, начиная с польских. И уж, конечно,
очень удивлена будет пытливая детвора, выяснив со вре-
менем, что «не украинцы по происхождению» в казачьей
старшине были не подлым петровским нововведением,
а обыденностью. Причем во всех вариантах и оттенках —
и поляки (имя им легион), и румыны (Иван Подкова),
и турки (Павло Бут, вождь восстания 1637 года), и тата-
ры (Кочубей, Джелалий), и абхазы (Андрей Абазин, один
из лидеров Колиивщины), и даже (о ужас!) евреи, причем
(о два ужаса!) в количестве, перебивающем всех осталь-
ных (Мусий Мойзерница, гетман Марк Исмаэль-Жмайло,
выигравший битву при Куруковском озере, Илляш Кара-
имович, Павло Герцик, Остап Борухович), а великий Фи-
липп Орлик вообще чех, никакого отношения к Украине
не имеющий. Впрочем, поскольку дети не мои, не моя
и проблема. А вот насчет купцов, хлебной торговли и Ма-
лороссийской коллегии разговор особый.

Дело в том, что, «зажав» политику, Петр не коснул-
ся экономики, дав понять, что, мол, живите как хотите,
а я закрою глаза на все, что не мешает государству. И но-
вые магнаты, решив, что теперь дозволено абсолютно все,
разошлись вовсю. Примерно как председатели узбекских
колхозов в эпоху застоя. Столь шустро, что хлеборобы
начали вспоминать «ляшские времена» как время тихого
покоя и социальной справедливости. В конце же концов
дошло уже и до того, что не мешать государству никак
не может. Начали, скажем, ставить внутренние таможни,
облагая пошлиной российских купцов, и гонять за кор-
дон караваны с «теневым» зерном, покушаясь тем самым
на одну из основных отраслей наполнения бюджета (пом-
ните пункты № 6 и № 7 стенания пана Худобца?). Плюс,
разумеется, уход от налогов. Даже не уклонение, а вообще
неуплата. Со ссылками, что, дескать, имеем льготы. Что
было правдой, но не совсем. Льготы относились только
к «старым» пожалованиям, но не к полученным в итоге
«черного передела», но кто же, честное слово, обращает
внимание на такие мелочи? Тем паче что в Петербурге
имелась целая структура хорошо «подогретых» заступни-
ков, пустившая метастазы на всех уровнях вплоть до Се-
ната и возглавляемая лично Меншиковым, повадки кото-
рого старшина хорошо изучила в период его пребывания
на Левобережье. Короче, люди зарвались. Забыв о некото-
рых особенностях личности главы государства, которому
было, по большому счету, плевать на все, кроме бюджета.
То есть армии, флота и питерских строек. Тут он вставал
на дыбы и становился свирепым, карая даже верных людей,
причем сумма нанесенного государству ущерба не имела
значения. Многолетний губернатор Сибири, князь Гага-
рин, некогда доверенное лицо мамы царя, был повешен
за многомиллионные гешефты, а обер-фискала Нестеро-
ва, оступившегося один раз в жизни, колесовали за сущий
пустяк, не приняв во внимание смягчающие обстоятель-
ства. И в конце апреля 1722-го, устав интересоваться, по-
чему, donnervetter, богатое Левобережье уже который год
приносит убытки, а население сотнями бежит на правый
берег «до пана круля», царь (смотри пункт № 8 претензий
пана Худобца) учреждает ту самую Коллегию. Поставив
во главе ее бригадира Вельяминова-Зернова, человека
из своего знаменитого «собственного реестра», куда зано-
сил имена людей, которые хотя по бесталанности на по-
вышение не претендуют, но никогда не уйдут с баркаса.
Дав ему полномочия подобрать штат на свое усмотрение
и разобраться, что все-таки происходит на брегах Днепра.
Никаких властных полномочий. Только контроль и прием
жалоб. Но даже это вызвало на местах шок и трепет. «Но-
вые паны» понимали, что стоит приоткрыть ларчик, и вы-
летят демоны, которых уже не остановишь. Да и жалобы,
даже не имеющие немедленных последствий, все равно
ложатся в досье, и неизвестно, когда и чем откликнется.
Началась паника.
Очень красноречив в этом смысле гетманский Универ-
сал, изданный 19 августа 1722 года, — сильно запоздалая
попытка хоть что-то исправить, когда стало ясно, кто та-
кой Вельяминов и чего от него следует ждать:

«...чтобы паны полковники, старшины полковые, сот-
ники, державцы духовные и светские, атаманы и прочие
урядники, отнюдь не дерзали Козаков до приватных своих
работизн принуждать и употреблять; но имеют они, ка-
заки, при своих слободах оставаясь, только войсковые, чину
их козацкому приличные, отправлять услуги...

...чтобы тяжебные дела судья судил не самолично,
но с участием и другой старшины и безурядовых, толь-
ко бы честных и разумных людей, которых нарочно к тому
определить нужно и абы те дела решались таким судом со-
вместно, совестно и по правде, как требует закон и необ-
ходимость без всякого пристрастия и без вымогательства,
никому не наровя, ни на кого не посягая... и в особенности
по селам, где, как слышно, атаманы и войты, стоя у дверей,
корчму судят и на всякого шею напивают...

...чтобы и в селах споры разбирались в пристойных ме-
стах и не пьяным, а трезвым умом...

...кто сельским или сотенным судом будет недоволен,
должен апеллировать в суд полковой, а на суд полковой —
в генеральный суд...»

То есть вы поняли? Получается, уже не «быдло» давят,
а вольных казаков загоняют в «быдло», причем жаловать-
ся некуда и некому. Рука руку моет, судьи «свои», скупле-
ны, подпоены, апелляционная система сгнила на корню,
генеральный судья практически не у дел. И это только
в городах, а на селе вообще закон — тайга. Более того.
Вскрылась система «черной», вопреки указу, торговли
зерном. И еще хуже: гетманская администрация не смогла
дать ревизорам отчет по сбору налогов. Что собирались,
понятно. Сколько собрано и куда делось — нет. Что до жа-
лоб, то они буквально захлестнули комиссию, и остано-
вить этот поток не удавалось, несмотря на запугивания
и расправы вплоть до смертоубийства (как докладывал
царю Вельяминов, имелся даже «секретный комплот»,
своего рода штаб, координировавший меры по предотвра-
щению контактов «быдла» с «ворогами»). Короче, понем-
ногу всплывает все. И перепуганная старшина вспоминает
о «казачьих вольностях». То бишь о бунчуковых приви-
легиях, которые, между прочим, кроме как в части на-
следования должностей, формально не отменяли. Глупо,
конечно, но куркули чуют угрозу карману. И вот в такой
обстановочке, после смерти немолодого, видимо, совсем
затюканного ситуацией гетмана заступает на должность
Павел Полуботок. Тот самый, который не глянулся Петру,
но все равно за лояльность был щедро награжден, став од-
ним из чемпионов «черного передела». А поскольку власть
это не только галушки, но и ответственность, именно ему
и пришлось стать «рупором».

Начались терки. Сперва попытки уговорить, потом
купить, затем «телеги» в Питер, к Александру Данилычу.
Остановите, типа, извергов, в долгу не останемся! Обви-
няли во всех смертных грехах. Не получилось. Дождались
только того, что Вельяминов заявил: я, дескать, царем по-
ставлен, только сам царь и может отозвать. И не ошибся.
Именно на эту тему возник первый серьезный конфликт
Петра с «минхерцем», а полномочия комиссии были се-
рьезно расширены. Теперь Вельяминов мог не толь-
ко проверять, но и принимать меры. Что и начал делать
немедленно, взимая законные налоги, отменяя незакон-
ные и при необходимости беспощадно налагая санкции.
И «новые паны» решаются на отчаянный шаг. Они сна-
ряжают делегацию в Петербург. Естественно, во главе
с Полуботком. Тот, видимо, не рад столь высокой чести,
но, поскольку задача делегации — личная встреча с царем,
уклониться невозможно. Так что, добившись от коллег
максимального смягчения коллективной малявы (в част-
ности, зная о специфическом отношении главы государ-
ства к армии, куркули, покряхтев, вычеркнули пункт
об отмене воинского постоя) и на всякий случай отпра-
вив в лондонский Ost India Company Bank пару бочонков
с червонцами, Павел Леонтьевич отправился в путь, везя
документ, после всех чисток и правок содержащий все-
го три просьбы: вернуть льготы «заслуженным людям»
(то есть снять налоги с магнатов), упразднить Малорос-
сийскую коллегию или хотя бы убрать Вельяминова (лю-
тует нещадно, украшофоб клятий) и дозволить избрание
гетмана (если Коллегию не уберут, «полному» гетману
все же легче будет с ней бодаться). Приняв бумагу, Петр
велел ждать. Ждали до сентября 1723-го, когда в столицу
приехала (сам ли Вельяминов сообразил или царь приду-
мал, неведомо) еще одна делегация — на сей раз жалобщи-
ки от казачества, — все как один вояки с заслугами, из тех,
кого Петр знал в лицо и помнил по именам. Разумеется,
двум делегациям организуют встречу, плавно перешед-
шую в скандал, после чего обласканные казаки убывают,
Павла же Леонтьевича сотоварищи приглашают на беседу
в Тайную канцелярию. А после того, как был перехвачен
гетманский универсал на Батькивщину («Кретины, бля,
гасите стукачей, не то всем песец!»), ревнителей вольно-
сти помещают под арест. Пока домашний.

Баланс по итогам

Возможно, все бы как-то и утряслось. Но глупость неиз-
лечима. Вести из стольного града ввергли официальный
Глухов в предынфарктное состояние. И старшина, уже, ви-
димо, мало что соображая, посылает царю новую петицию.
О Малороссийской коллегии там уже ни слова. Только
освободите братву, отмените налоги и назначьте выборы.
Потому как — внимание! — мы Москве всегда верны были,
потому что она с нами всегда по-хорошему, а вот поляки
с нами пытались по-плохому, и сами знаете, что и как по-
лучилось. Естественно, все завуалировано, закамуфлиро-
вано и засахарено, но смысл именно таков. «Новые паны»,
прекрасно зная, что император, только-только завершив-
ший тяжелейшую войну, очень не хочет нового серьезно-
го восстания на Левобережье, мягко и крайне ненавязчиво
шантажируют. Однако, на свою беду, не знают, кто такой
бригадир Румянцев, пребывающий в это время в Глухове.
А человек это не простой. Именно он ловил в Гамбурге
бедолагу Войнаровского, именно он отслеживал Орлика,
он же на пару с Толстым изымал из Неаполя царевича
Алексея. И так далее. Короче, этакий Судоплатов, и тоже
специалист по Малой Руси. Не общаясь с Коллегией
и даже матеря Вельяминова на «бенкетах», куда ходил
охотно, он лично объездил все города, через доверенных
лиц проводил «экзит-пулы» и лично встречался с руковод-
ством, мещанами и казаками, выясняя отношение к Мало-
российской коллегии, идее выборов гетмана, довольны ли
своей старшиной и прочее, прочее, прочее. Придя в итоге
к выводу, что народу, в принципе, все по фиг, но старшину
ненавидят все, и, ежели что, никаких бунтов даже в намеке
не предвидится. В связи с чем 10 ноября 1723 года, ровно
через день после того, как подробный доклад Румянцева,
по прихоти судьбы прибывший одновременно с «про-
шением» старшины, лег на стол императора, томящиеся
на квартирах «диссиденты» во главе со своим наказным
легли на нары Петропавловской крепости.

Возможно, на том никому уже, кроме «новых панов»,
не нужная автономия Левобережья и почила бы в бозе.
Петр, начав что-либо, доводил дело до конца. Однако
вмешалась судьба. Следствие еще шло, персон второго
ряда понемногу рассылали по зонам, но Полуботка, особо
не разрабатывая, держали в каземате, вполне возможно,
готовя для показательного процесса. Есть красивая байка
о том, что Петр навещал его в камере, уговаривая не объ-
являть голодовку и горько каясь в стиле «Не мы такие,
жизнь такая», на что гетман якобы ответил ярким спичем
о «милой Украйне» и «вольности казацкой», после чего
пожелал царю поскорее сдохнуть. Вранье, скорее всего,
поскольку впервые прозвучало в конце XVIII века, да
и встреча (если была, что весьма сомнительно) проходи-
ла с глазу на глаз. Но факт есть факт: император в самом
деле скончался в январе 1725 года, через пять недель после
смерти Полуботка, не успевшего увидеть, как дорвавший-
ся при Екатерине до полной и безраздельной власти Да-
нилыч списками амнистирует «незаконно репрессирован-
ных». Все изменилось. Вельяминов-Зернов был отозван
и получил взыскание за «свирепость», Малороссийская
коллегия распущена «за ненадобностью», а Меншиков
в очередной раз повысил свое и так не последнее в России
благосостояние. После чего, не останавливаясь на достиг-
нутом (уже при Петре II, бывшем первое время его ма-
рионеткой), «пробил» и выборы нового гетмана. Каковым
в сентябре 1727 года стал престарелый миргородский пол-
ковник Данило Апостол, бывший соучастник Кочубеева
доноса и бывший мазепинец, которого «полудержавный
властелин» разрабатывал после явки с повинной и с тех
пор числил в своей «обойме». Согласно подписанным
накануне выборов «Решительным статьям», автономия
Левобережья восстанавливалась в полном объеме. Ради
«милой Украйны» бунчуковые в ходе переговоров со свет-
лейшим шли на любые жертвы. Так что контакты с краем
в итоге были переданы в ведение Коллегии иностранных
дел, а российских ревизоров отозвали (кроме, ясен пень,
надзирающих за судебной системой и финансами). Толь-
ко права смещать гетмана правительство оставило за со-
бой, да выгнать всех евреев не получилось. На последнем,
впрочем, старшина не настаивала. Евреи и ей были нужны
(без хорошего бухгалтера, как они уже понимали, прожить
сложно), а отказ давал возможность приподнять рейтинг
в «низах» — типа, видите, казаки, мы ж не только для себя,
мы и ради вас старались, да вот москали не дали счастью
настать.

Далее наступил золотой век. Что бы ни происходи-
ло в далеком Питере, какие бы кульбиты не выкидывала
судьба, «новым панам» все шло на пользу. Не помешало
ни падение отца родного, Александра Данилыча, посколь-
ку правительство Анны Иоанновны, запоздало торжествуя
победу «Милославской» партии над «нарышкинской»,
по всем направлениям (в том числе и на малороссийском)
ревизовало богомерзкие инициативы «Наташкиного
ублюдка», ни кончина матушки императрицы, посколь-
ку новая монархиня, Елизавета, в свой черед торжествуя
реванш «нарышкинцев» над «милославцами», щелкнула
«Анькиных холуев» по носу, назначив в гетманы им, яс-
новельможным и родовитым, Кирилку, 19-летнего паца-
на самого что ни на есть «быдляцкого» роду, брата своего
тайного мужа Алексея Разумовского, в девичестве Розу-
ма, по слухам, начинавшего карьеру подпаском у кого-то
из «новых панов». Даже воцарение Екатерины Алексеев-
ны, дамы европейски мыслящей, а потому искренне не ви-
дящей смысла в сохранении забавного реликта, оберну-
лось пользой для радетелей «вольности». Ибо, упразднив
совсем уж к тому времени опереточный гетманат (против
чего никто не то что саблю не поднял, а и не пискнул),
компенсировала ущемленным подданным сию потерю
не просто землями, а тем, чем давно грезили и о чем давно
молили — правом владеть теми, кто на ней живет. После
чего Козлы стали Козеллами, Василенки — Базилевски-
ми, а вольные хлеборобы, считавшие себя (может, и без
особых на то оснований) казаками, — крипаками. Причем
повадки новых, с наслаждением отбросивших кавычки,
панов, сформированные памятью о поведении поляков,
которые, в отличие от «восточных варваров», паны насто-
ящие, сделали местное крепостное право наиболее жест-
ким в империи. Салтычиха была шоком для Москвы и Пе-
тербурга, но не для Винницы и Черкасс. Когда же, дойдя
до крайности «крипаки», как в Турбаях или Клещинцах,
брались за вилы, на выручку одворяненным убийбатькам
неукоснительно приходили заботливые российские солда-
ты, и жизнь вновь становилась спокойным, сытым раем.
Кто-то, конечно, уезжал в Москву, Петербург или Одессу,
учился, служил, постепенно вырастая в городские головы,
миллионеры, «золотые перья», министры, генералы, сена-
торы, в гоголи, наконец. Но большинству хватало наконец-
то обретенной вольности. Оно, большинство, вольно ело
галушки, возилось на пасеках, малевало на досуге аква-
рельки, спивало под бандуру дедовские думы и листало
купленные на ярмарке брошюрки типа «Истории Русов»,
тужа за штофом горилки на тему, какие бы мы были вели-
кие, кабы кляти москали не помешали...
Глава IX
СОЮЗ НЕРУШИМЫЙ

Поппны двтп

Отвлечемся на какое-то время от вопросов быстротеч-
ных и сиюминутных, обратим взгляды в горни выси и по-
говорим об Унии, многократно уже в тексте помянутой,
но так все еще и не разъясненной. Тонких богословских
нюансов тоже касаться не станем, тем паче что и неинтерес-
но оно, а просто констатируем факт: в середине XVI века
Римско-католическая Церковь, еще недавно державшая
под контролем всю Западную Европу, пребывала в состо-
янии глубочайшего и, как казалось многим, неизлечимого
кризиса. Давно назревшая и, наконец, провозглашенная
Лютером Реформация корежила привычные стереотипы.
Трещала по швам вся система, и в какой-то момент стало
ясно, что привычными мерами в стиле «тащить и не пу-
щать», вплоть до срочно реанимированного Священного
трибунала, как бы он ни лютовал, ограничиться не выйдет.
В такой ситуации тесно сплоченная «ватиканская мафия»,
веками не подпускавшая к кормушке никого чужого, рас-
ступилась, давая дорогу вольнодумным чудакам, верую-
щим в Христа и болеющим за Церковь искренне, а не на-
показ. Особая комиссия, созданная по приказу папы
Павла III (Александр Фарнезе, ученик Помпония Лета,
одного из светочей Просвещения), изучив вопрос, офи-
циально назвала главной причиной кризиса злоупотре-
бления и «маловерие» князей церкви. По итогам работы
комиссии началась подготовка к созыву Тридентского со-
бора, долгого, трудного, но в итоге сделавшего совершен-
но беспощадные выводы, признав причиной победного
шествия ереси в первую очередь вырождение и одичание
самой Церкви, в первую очередь клира. Короче говоря,
рыбу, впервые за тысячу с лишним лет, чистили с головы,
не останавливаясь перед публичными покаяниями и ре-
прессиями против наиболее увязших в коррупции и раз-
врате «неприкасаемых».

А пока в эмпиреях кипели страсти, рушились репута-
ции и изымались состояния, на грешной земле уже вовсю
пахали. Монахи и миряне из числа тех, кто еще недавно
на кухнях и в кельях рассуждал о том, что «система про-
гнила насквозь, систему нужно чистить», теперь, получив
возможность действовать, взялись за дело с восторгом.
На улицах охваченных ересью городов Европы появились
ополченцы Господни — театинцы, капуцины и в первую
очередь иезуиты, братья ордена Сердца Христова, осно-
ванного испанским идальго Игнасио Лойола, успевшим
за острую критику в адрес «зажравшихся» посидеть в под-
валах инквизиции и с трудом избежавшим костра. Это
были люди совсем иной, еще невиданной закалки, сравни-
мые разве что с христианскими мучениками начала эры.
Их невозможно было ни напугать, ни подкупить, ни опро-
вергнуть, ибо жизнь земную они не ставили ни во что, су-
етные блага — тем более, а в диспутах на голову превос-
ходили любого. Фактически они были чужими даже среди
своих, потому что вмешивались не в свои дела, требуя ра-
деть о Христе прежде, чем о своих бастардах, капиталах
и прочих жизненно важных материях, а уж протестанты
вообще ненавидели их лютой ненавистью. И не без ос-
нований. Поскольку яд и кинжал, о которых говорилось
вслух, в сущности, были мелочью. То есть случалось
и такое, но это было как раз в порядке вещей. А вот про-
стить иезуитам их возведенную в культ логику, их ставку
на просвещение «заблудших», их безупречную аргумента-
цию было совершенно невозможно. На что ученики свя-
того Игнасио не обращали никакого внимания, «зажигая
свечу истинной веры» и там, где она угасла, и там, где еще
никогда не была зажжена, от хижин до дворцов и от Фран-
ции до Китая. Впрочем, это тема хоть и невероятно инте-
ресная, но отдельная, для нас же сейчас важно, что имен-
но благодаря иезуитам Риму удалось вернуть в свое лоно
Речь Посполиту.

Сейчас в это трудно поверить, но в XVI веке Польша,
вот уже три столетия по праву слывущая одной из «жем-
чужин папской тиары», была не менее слабым звеном
в католической цепи, нежели Нидерланды. Реформация,
быстро найдя отклик в населенных немцами городах, пере-
кинулась и на дворянство, сперва как очередная мода, за-
тем как еще один способ реализовать «шляхетскую воль-
ность», выступая уже не только против светской власти,
но и против власти духовной. «На зуб» пробовалось все,
от классики вроде лютеранства и кальвинизма до антитри-
нитаризма — возрождения учения Ария, давно забытого
к тому времени «архиересиарха» IV века, отрицавшего
Троицу и проповедовавшего человеческую сущность Хри-
ста. К середине столетия в Польше фактически установил-
ся режим полной веротерпимости, линии обороны Косте-
ла трещали по всем фронтам. Примерно так же обстояло
дело и в Великом княжестве Литовском, где православные
магнаты покровительствовали «еретикам» в пику своим
католическим собратьям, а православная церковь, при-
ниженная, «второсортная» и находящаяся на содержании
у магнатов, мало что могла противопоставить напористой
пропаганде заезжих миссионеров. По сообщениям очевид-
цев, наступило время, когда в некоторых регионах Поль-
ши и Великого княжества трактат De falsa et vera unius Dei
cognitione, «библия ариан», полностью вытеснил из оби-
хода Священное Писание. На таком фоне и развернулась
во второй половине XVI века деятельность иезуита Петра
Скарги-Повеского, безупречно честного и, судя по всему,
вообще очень хорошего человека, прослывшего под конец
жизни «совестью Польши». Абсолютно ничего не боясь,
иезуит публично предупреждал обезумевших от оби-
лия вольностей магнатов и шляхту, что ничем хорошим
это не кончится, требовал уважать королевскую власть
и не обижать «хлопов». Параллельно с работой в верхах,
отец Скарга не забывал и о насущном; в считаные годы он
создал сеть иезуитских коллегиумов для способных ребят
из всех слоев общества и любого вероисповедания, причем
уровень обучения не уступал заграничному, а плату «Ии-
сусовы братья» взимали по принципу «от каждого сколько
совесть велит». Ничего удивительного, что дуэль с идео-
логом «арианства» Фаустом Социном, высоколобым
любителем диспутов на «высокие» темы, была выиграна
вчистую; польская Реформация пошла на закат. Однако
борьбой с «ересью» круг интересов Скарги не ограничи-
вался; тщательно изучив ситуацию в православных реги-
онах Речи Посполитой, он выступил в защиту «схизма-
тиков», заявив, что они такие же добрые христиане, как
католики. Залогом же прекращения вражды, взаимопони-
мания, преодоления ереси и общего процветания, по мыс-
ли Скарги, могла и должна была стать церковная уния.
Причем, указывал «совесть Польши», уния чисто «иерар-
хическая». То есть признание Киевской митрополией вер-
ховной юрисдикции Рима «без касательства до канона»,
а проще говоря, без посягательства на свободу совести.

Лприкп п фпзмкп

В принципе, ранее любые крючки на эту тему, закиды-
ваемые «папистами», встречались с православной сторо-
ны в штыки. Однако в конкретное время, в конкретном ме-
сте, да еще и учитывая авторитет Скарги, ставший к 80-м
годам XVI века категорией едва ли не абсолютной, оттор-
жения не возникло. Напротив. Православным иерархам
давно уже хотелось быть такими же «князьями церкви»,
как их коллеги-католики, их огорчала собственная «вто-
росортность», а по сути, учитывая еще и традиционную за-
висимость от православных магнатов-спонсоров, так даже
и «третьесортность». Спонсорам тоже хотелось стать «бо-
лее равными», а кроме того, они, наконец, осознали, что
в реформаторских сектах, куда убредают «их» людишки,
нет-нет да звучат разговорчики о том, что «когда Адам па-
хал, а Ева пряла, кто был дворянином?». О католических
кругах и говорить нечего: их самым страшным сном была
усиливающаяся ориентация малороссийского «быдла»
на Москву, ликвидировать которую «православный исте-
блишмент», сидящий на дотациях магнатов, был не в си-
лах. Так что явление «православного Скарги» было всего
лишь вопросом времени, и даже то, что стать им решился
именно Ипатий Пацей, епископ Владимирский и Брест-
ский, учитывая его биографию, тоже едва ли может быть
названо случайностью. Человек из разряда искателей ис-
тины, он, в юности порвав с «суевериями» и пройдя через
несколько сект, в итоге пришел к выводу: да, вернейший
путь к Господу ведет все-таки через «отеческую веру», од-
нако Скарга прав в том, что уберечь ее от гибели можно
лишь через ту самую «иерархическую унию».

Настоящих буйных, известное дело, мало, однако мно-
го дрожжей для пирога и не надо. Уже в 1590-м Гедеон
Балабан, епископ Львовский и один из активистов «Ипа-
тьевой рады», организовал встречу в Белзе, где вопрос
об «иерархической» унии впервые, хотя и негласно, стоял
на повестке дня, а с 1591 года в Бресте, уже под официаль-
ной «крышей» Ипатия, почти без перерыва шли соборы,
обсуждавшие конкретику. Довольно быстро узкий кружок
искателей истины растворился в массе «заинтересованных
лиц». Что и неудивительно. Теперь, когда нашлось кому
сказать «а», в желающих заявить «б» дефицита не было.
Типичнейшим образцом этого сектора их преподобий
был шустро вырвавшийся в лидеры Кирилл Терлецкий,
епископ Лужский и Острожский, уже в те времена считав-
шийся личностью одиозной. Судя по всему, что о нем из-
вестно, спасение души, в отличие от земель, доходов и про-
чей мирской мишуры, его волновало не слишком, а кроме
того, по мнению современников, «угодой Костелу» он
стремился закрыть с десяток «висящих» на нем следствен-
ных дел по вполне уголовным статьям; показательно, что
позже, сорвав банк по максимуму, Кирилл потерял инте-
рес к унии и ушел в разгульную, политически нейтраль-
ную жизнь. Впрочем, это крайний случай, святое с греш-
ным в той или иной степени путали практически все, даже
люди из близкого окружения Ипатия, вплоть до Гедеона
Балабана. Относительно же Михаила Рогозы, митропо-
лита Киевского, по должности обязанного принять меры
против «активистов», но вместо того взиравшего на творя-
щееся с доброжелательным безразличием, исследователи
по сей день не пришли к выводу, был ли он сознательным
агентом влияния Ватикана или просто плыл по течению,
наблюдая, чья возьмет.

Люди, в общем, были разные, и мотивы у них тоже
разные. Однако в июне 1595 года очередной Собор выра-
ботал-таки 33 «конечные артикулы», на основе которых
7 епископий, входивших в Киевскую митрополию, гото-
вы были признать суверенитет Святого престола. Капи-
туляция, надо отметить, не была вовсе безоговорочной;
полностью сдаваясь политически, православные иерархи
ставили, однако, и серьезные условия, требуя не посягать
на догматы православия (в первую очередь не навязывать
пресловутый filioque), а также признать за Киевской ми-
трополией оставить право назначать епископов без вме-
шательства Рима. С этим документом Ипатий и Кирилл,
поддержанным и одобренным Сигизмунда III и Костелом,
сразу после закрытия Собора отправились в Рим, где были
приняты папой Климентом VIII, а уже 23 декабря была
оглашена апостольская конституция (манифест) Magnus
Dominus, зафиксировавшая и констатировавшая унию
церквей. Однако содержание конституции отличалось
от «артикулов» как небо от земли. Киевская митрополия
принималась в лоно католицизма на общих основани-
ях, положенных «раскольникам», как «грешная сестра».
В плане догматов ни на какие уступки Святой престол
не пошел, а 23 февраля 1596 года в булле Decet Romanum
Pontificem на имя митрополита Рогозы было специально
разъяснено, что не будет и автономии. Гарантировались
только защита от «наездов» светских властей, места в се-
нате Речи Посполитой для униатских епископов и ос-
вобождение от налогов для всего их клира. В качестве
пряника гарантировалось также уважение к восточной
литургической традиции (церковнославянский язык, об-
ряды), то есть к сугубо внешней стороне вопроса, о чем,
кстати, в первую очередь ходатайствовали перед Ватика-
ном мудрые иезуиты, хорошо понимавшие, что «биомас-
са» в тонкостях не разбирается, но на изменения во внеш-
ней части способна отреагировать нервно. В духовном
плане это уже была полная сдача на милость победителя,
и будь в делегации другие люди, переговоры, скорее всего,
сорвались бы. Но Кириллу «высокие сферы» были до лам-
почки, его интересовало именно освобождение от податей,
а также список епархий, которые он, проявив сговорчи-
вость, сможет получить. Интеллектуально же честный
Ипатий, судя по всему, в ходе бесед пришел к выводу, что
полумерами ограничиваться не следует, поскольку исти-
на в «чистом» католицизме. Так что «артикулы» полете-
ли в корзину, и 9 октября 1596 года на очередном соборе
в Бресте в присутствии митрополита Михаила Рогозы,
епископов Луцкого, Владимире-Волынского, Полоцкого,
Пинского и Холмского, под аплодисменты папского нун-
ция и вельможной элиты Речи Посполитой была приня-
та фактически католическая доктрина в «утешительной»
православной обертке.

Квартирный вопрос

Всех, отказывающихся признать и принять решения
собора, правительство Речи Посполитой немедленно
объявило еретиками. Однако дело осложнялось тем, что
таковых оказалось немало. Первыми не смогли молчать
бойкие православные интеллектуалы типа Зизания Ви-
ленского, издавшего молнией разлетевшуюся по краю
«Книжицу на римский Костел», где простым, ясным
даже для подольской бедноты языком разъяснялось, что
к чему. Проанализировав привезенный из Рима текст, вы-
ступили против унии и некоторые их преподобия, в том
числе даже помянутый выше Гедеон Балабан, решивший
не поступаться принципами, а также Михаил Копыстен-
ский, епископ Перемышля, еще один активист «Ипатьева
кружка». После чего о несогласии с «великим обманом»
начали заявлять миряне — от магнатов до «быдла». Что
опять же не удивляет. Князья Острожские, Четвертин-
ские, Корецкие, Вишневецкие и прочие реальные хозяева
Малой Руси, имея все и без унии, рисковать спасением
души, теряя к тому же контроль над иерархами, не спеши-
ли, а мелкому люду при всех вариантах ничего не светило.
В связи с чем еще до закрытия униатского собора в том же
Бресте начались заседания альтернативного собора с уча-
стием спешно прибывших полномочных представителей
Вселенского Патриарха. Позиция диссидентов была
ясна и, в общем, вполне обоснована: по их мнению, мест-
ный собор не имел права решать вопрос об унии в таком
формате, не имея совокупного одобрения восточных па-
триархов. По итогам прений митрополит Рогоза и пять
«взявших унию» епископов были лишены сана и отлуче-
ны от Церкви, а священники, расстриженные за критику
унии, восстановлены в священстве. Королевское предпи-
сание, обязывающее всех православных подчиняться как
законному митрополиту только Михаилу и никому боль-
ше, было проигнорировано. Это означало раскол и «хо-
лодную войну».

Злой юмор ситуации заключался в том, что Ипатий
Пацей, вскоре, после смерти Михаила, ставший митропо-
литом Киевским по версии Ватикана, мог сколько угодно
писать памфлеты, доказывать правоту своего дела на дис-
путах и съездах, но канонические тонкости, в сущности,
мало кого интересовали. Понять суть тонких теологиче-
ских нюансов было по силам далеко не каждому, а из спо-
собных понять далеко не всякий готов был оставить житей-
ские радости ради чтения умных книжек, зато заключение
унии дало отмашку реализации самых гнусных инстин-
ктов. Люди есть люди, в каком бы веке и в каком бы краю
они ни жили. Помните секретарей парткомов, на следую-
щий день после провала ГКЧП публично жгущих партби-
леты? Встречали бывших комсомольских вожаков, ныне
рвущих на груди вышиванки и халаты, клянясь в верности
«идеалам нации и суверенитета»? Если помните и встре-
чали, значит, не слишком удивитесь тому, что в унию
нескончаемым стадом двинулись «прозревшие». Шляхта
средней руки, подпанки, цеховые и гильдейские «ноби-
ли», короче говоря, все, мечтавшие ранее «стать поляка-
ми», но (времена были религиозные) все же опасавшиеся
гнева Господня, теперь, когда ответственность за возмож-
ные последствия взяли на себя не кто-нибудь, а сами их
преподобия и бояться было нечего, ринулись становить-
ся из ничего всем, тем паче что поддержка правительства
была ренегатам заведомо обеспечена. Сознавая, что в но-
вой реальности им можно все, а что нельзя, на то кому сле-
дует, закроет глаза, униаты брали штурмом православные
храмы, «вычищали от схизмы» цеха и гильдии, лишая
семьи православных мастеров куска хлеба, вместе с кре-
стьянами выгоняли на барщину излишне упрямых право-
славных батюшек.

Больше того, невесть откуда возникнув, по краю бы-
стро распространилась и прижилась новая, ранее неве-
домая и совершенно иезуитская, по сути, мода. Евреям-
арендаторам, ведущим панское хозяйство (сами паны
такими мелочами не интересовались), явочным поряд-
ком, не спрашивая их согласия, повышали сумму выплат,
взамен предоставляя право «надзора» за православны-
ми церквями. Дальнейшее понятно: евреи, конфессио-
нальными ограничениями не обремененные, стремясь
«отбить» обременительные непредвиденные затраты,
вводили плату за открытие церквей, то есть, по факту,
за право проводить богослужения. «Быдлу» предостав-
лялся выбор: или отдавать последние гроши, или идти
в униатский храм, где двери были широко открыты,
а такса за обряды вполне приемлема. Что евреям все эти
новации рано или поздно не могут не аукнуться, похоже,
никого не волновал, в том числе, к сожалению, и верхуш-
ку кагалов, слепо верившую в панскую защиту. Впрочем,
речь не об этом.
Эуромйский выбор

В общем, веселого было мало. Ипатий и Скарга могли
сколько угодно грызть себе локти в могилах, но идея пол-
ностью уступила место экономике и политике. «Церкви
позапечатаны, — криком кричал на одном из сеймов во-
лынский депутат Древницкий, — священники разогнаны,
Лещинский монастырь превращен в кабак; дети умира-
ют без крещения; тела умерших вывозятся как падаль,
без церковного отпевания, через ворота, откуда вывоз-
ят нечистоты; народ живет в распутстве, невенчанный;
умирает без Святых Таин... А что делается во Львове?
Кто не принимает унии, тот не может жить в городе, за-
ниматься торговлею, быть принятым в цехи. А в Вильно?
Монахов, непреклонных унии, ловят, бьют и в кандалы
заковывают (...) Коротко сказать, великие и неслыхан-
ные притеснения русский наш народ, как в Короне, так
и в Великом княжестве переносит». Бедняга пытался
докричаться до короля Владислава, имевшего (и вполне
заслуженно) репутацию человека чести, не делившего
подданных по сортам, но что мог пан круль? Максимум
спасти от расправы игумена Афанасия Брестского, дядь-
ки из нечастой породы настоящих правозащитников,
более 15 лет бодавшегося с системой, причем не столько
с иезуитами, относившимися к нему с уважением, сколь-
ко с собственным начальством, которому он мешал де-
лать «большую политику». Когда же Владислава не ста-
ло, крикуна тотчас арестовали по абсурдному обвинению,
судили, вынуждены были оправдать, однако после отказа
принять унию все-таки убили, причем не просто так, а за-
рыв живьем в землю.

Афанасиев, впрочем, было немного. Большинство
диссидентов, устрашенная судьбой брестского игумена,
переть на пролом боялась, тем паче что былая «крыша»
совсем просела. Старшее поколение русских магнатов,
традиционных защитников православия на берегах Дне-
пра, бороться с которыми было себе дороже даже ие-
зуитам, понемногу вымирало, а с наследниками велась
целенаправленная, очень тонко отлаженная работа. Им
рекомендовали мудрых и знающих наставников из чис-
ла тех, кого нельзя не уважать, затем вывозили на учебу
в самые славные университеты — Мантуанский, Паду-
анский, Сорбонну, где обучали тонкостям теологии, безо
всякого давления позволяя прийти к выводу, что «отече-
ская вера», в сущности, набор диких суеверий. После кур-
са наук им обеспечивали два-три года «стажировки» при
европейских дворах, представляли коронованным особам,
при малейшей возможности женили на девицах-красави-
цах из графских, а то и герцогских фамилий. Результаты
понятны. Классический, наиболее известный пример —
знаменитый Ярема Вишневецкий, сын, внук и правнук
православных, ставший одним из злейших гонителей
«восточной схизмы».

Чуть-чуть полегчало в середине второго десятиле-
тия XVII века. Фанатики вроде Ипатия к тому времени
умерли, прагматики типа Кирилла Терлецкого слегка
умерили первый, самый острый аппетит, а кроме того,
стало ясно: Речь Посполита, воюя аж на три фронта —
с Россией, Османами и Швецией не способна обойтись
без услуг пусть и не очень качественного, но многочис-
ленного и храброго казацкого ополчения. В этот период
казаки, вернее наиболее толковая часть казацкой эли-
ты, сознающая, что в «поляках» все лучшие места уже
расхватаны и стремиться туда смысла мало, начинают
играть роль спонсоров и защитников, ранее исполня-
емую русскими магнатами. Не слишком дразня гусей,
но и — в сознании своей нужности — не раболепствуя
перед Варшавой, знаменитый гетман Петр Сагайдачный
понемногу выстраивал линию защиты против униатов
и их покровителей, возрождая малороссийское право-
славие. Плюнув на то, что Киевское братство в то вре-
мя было официально упразднено и существовало фак-
тически нелегально, он демонстративно записался туда
«со всем войском», после чего период подполья для


«братчиков» закончился, и они, не обращая внимания
на протесты властей, вновь занялись агитацией и пропа-
гандой. Не останавливаясь на достигнутом, гетман в ок-
тябре 1620 года сумел убедить случившегося проездом
в Киеве иерусалимского патриарха Феофила рукополо-
жить ректора «братской» школы Иова Борецкого в ми-
трополиты, а еще шесть батюшек, отобранных Борецким,
в епископы. Таким образом, все западнорусские епархии,
пребывавшие «в сиротстве», получили законных лиде-
ров, что означало полный крах разработанной иезуитами
программы «иссыхания схизмы» в связи с отсутствием
высших иерархов.

Реакция властей РП и Костела была, мягко говоря, бур-
ной, однако делать было нечего: канонически рукополо-
жения были безукоризненны, никаких законов, по край-
ней мере писаных, никто не нарушал, а война с турками
разгоралась вовсю. Обострять отношения с подчеркнуто
верным, в доску лояльным, беспрекословно воевавшим
со всеми врагами Короны, вплоть до Москвы, гетманом
было совершенно не с руки. В связи с чем пилюлю сглот-
нули. Однако политику реализовывали все в том же ключе,
а по мере обострения отношений с казачеством, еще и усу-
губляя. Уния, фактически утратив сакральное содержание
(все, хоть сколько-то увлеченные духовным поиском, либо
уходили в «истинные католики», либо оставались в лоне
«отеческой веры»), стала явлением политики, и притом
отнюдь не смягчающим социального напряжения. «А що
еще и найсумнейше было в тых борбах, — печалился оче-
видец, Иван Хоревич, шляхтич с Киевщины, — що право-
славный Русины, огорченные як наибольше против тых
своих же братей Русинов, которые унию приняли, зне-
навищели и их еще горше, чем наветь тех не-Русинов, що
первый унию выдумали и вводили, называли их гневно
«перекинчиками» и в часе народных борьбе грозно над
ними за отступство их от давнои русской веры метились».
Короче, назревало и, как мы уже знаем, в 1648 году про-
рвалось.
Ogniem i mieaen

Как известно, в период Хмельниччины униатский во-
прос был близок к окончательному решению. Поляк, ока-
завшись на пути казаков, при определенном везении мог
уцелеть, при очень большом везении и удачном стечении
обстоятельств мог уцелеть и еврей, но греко-католиков
резали без разговоров. Однако после Андрусовского пере-
мирия, вновь заполучив Правобережье, Речь Посполита,
в свою очередь, принялась выкорчевывать православие.
С политической точки зрения поляков трудно не понять,
однако никакими полетами мысли и духовными иска-
ниями уже не пахло. Контакты между берегами Днепра
были перекрыты намертво. Сперва просто пограничны-
ми заставами, а в 1676-м сейм принял закон, под страхом
смертной казни и конфискации имущества запрещавший
православным выезд за границу и приезд из-за границы,
а также переписку с патриархами, в первую очередь об-
ращения к их третейскому суду. С этого момента высшей
после Господа духовной инстанцией для православного
населения Речи Посполитой стал митрополит Львовский,
решения которого не подлежали обжалованию, а кафедру
во Львове в 1672-м, сломив пятилетнее сопротивление
паствы, занял совсем молодой по церковным меркам Ио-
сиф Шумлянский, еще в юности тайно принявший като-
личество и тесно связанный с иезуитами. Спустя три года
он же был назначен и куратором Киевской епархии, а его
ближайший сподвижник Валаам Шептицкий, также тай-
ный католик, стал епископом Луцким. Во всеуслышание
агитируя за строжайшее соблюдение «восточного канона
литургии», сия сладкая парочка планомерно укладывала
православие под Костел. Как в худшие дни после заклю-
чения унии, только еще круче, излишне упрямых иереев
гнали, запугивали, подкупали, порой убивали, кафедры
сверху донизу заполняли покладистыми и послушны-
ми. Уже в 1691-м уния стала единственным официозом
в Перемышльской епархии, «отеческая вера» ушла в глу-
бочайшее подполье, которое было быстро выявлено и раз-
громлено. А когда в 1691-м по ходатайству православных
иерархов сейм принял закон о запрете православным за-
нимать любого рода должности в городском самоуправле-
нии и даже вообще жить в некоторых городах, например
в Каменце, даже наиболее крепкие в вере мещане начали
понемногу уступать силе. Так что уже в 1700-м на помест-
ном соборе Шумлянский и Шептицкий сотоварищи пу-
блично заявили о «вечной и нерушимой верности Свято-
му престолу» и провели решение о полном уничтожении
«восточного суеверия» на Правобережье.

Не ожидавшее столь резкого оборота событий, демо-
рализованное отступничеством собственных иерархов
и разложенное работой умело внедренных в свою среду
тайных униатов, православное духовенство в такой си-
туации не сумело организовать сколько-нибудь реши-
тельного протеста. Какое-то время брыкалось только
мощное Львовское братство, однако сила солому ломит:
митрополит Шумлянский сперва через суд лишил «брат-
чиков» права издавать печатную продукцию, а затем, лич-
но явившись на службу в братскую церковь с отрядом
польских жолнеров, велел выбить двери и совершил пе-
ред православными богослужение по униатскому обряду.
Жалобы к королю, сенату и сейму, естественно, остались
без результата, их, собственно, никто и не рассматривал.
В конце концов в 1708-м братство сдалось и официаль-
но признало унию, выговорив лишь право подчиняться
непосредственно Ватикану, что не очень устроило Иоси-
фа, но вполне устроило поляков, а в 1711 -м пала и Луцкая
епархия, после чего формально с православной «схизмой»
в польской части Малороссии было покончено, и митропо-
литу Шумлянскому осталось только почивать на лаврах,
посвящая досуг написанию «Метрики», книги наставле-
ний единомышленникам, разъясняющей, в частности, что
самое важное теперь сохранять в чистоте «древлие обря-
ды», поскольку «тупому быдлу» вероисповедные тонкости
до фени, но к внешней мишуре оно весьма чувствитель-
но. Что, собственно, было не совсем правдой: хотя 100%
приходов и в самом деле были записаны в ГКЦ, но само
слово «униат» на Правобережье стало грязным ругатель-
ством, за которое подавали в суд, а то и просто били мор-
ду. «Имя унии им ненавистно — хуже змеи, — цитирует
сам Грушевский письмо некоего униатского иерарха кар-
диналу-примасу Краковскому. — Они думают, что за ней
скрывается Бог знает что. Следуя за своим владыкой, они
бессознательно верят в то, во что верят униаты, но самое
имя унии отбрасывают с отвращением». Впрочем, Шум-
лянского это мало волновало, его задача была исполнена,
а совесть доброго католика вполне спокойна. И Господь,
по версии Ватикана, щедро воздал своему слуге, позволив
скончаться, не узнав, что на Киевщине и вообще в боль-
шей части Малороссии дело его жизни в конечном итоге
кончится пшиком. Что униатов будут резать и вешать чем
дальше, тем больше, с великим удовольствием, а сразу по-
сле «первого раздела» народ ринется в «отеческую веру»
скопом, без всякого давления, — и в полном составе. Даже
на Волыни.
Глава X
СВЯЩЕННАЯ ВОЙНА

Правое дело

Итак, что происходило на левом, российском берегу
Днепра, мы с вами, друзья, уже знаем. А как же правый,
польский? Об этом никак нельзя не поговорить. Толь-
ко чтобы разговор был правильный, понятный, давайте
вернемся чуть-чуть назад. В ту пару-тройку лет, когда,
слегка передохнув после трудных Чигиринских походов
1676—1677 годов, Порта продолжила Drang nach Westen
и осадила Вену, угрожая прорывом в мелкие беззащит-
ные княжества Германии, что означало бы всеевропей-
ский бардак лет этак на тридцать, Польша в последний
раз тряхнула стариной. Собрав все, что могло драться,
в том числе и остатки срочно амнистированных правобе-
режных казаков, Ян Собеский решил вопрос. После чего,
хотя турки и перестали быть остро актуальны, но татары-
то со своими шалостями никуда не делись, восстановил
на правом берегу казачество — шесть небольших, не чета
прежним (сотни по полторы сабель), «полков» во главе
с наказным гетманом Самусем. Под сурдинку туда же
пристроились и успевшие просочиться с левого берега
неформалы некоего Семена Гурко-Палия, явочным по-
рядком организовавшие еще несколько «полков» и дав-
ших королю честное слово, что будут лояльны. Как
ни странно, слово они держали. Ну, не точно уж совсем,
немногочисленных польских поселенцев из облюбован-
ных мест выгоняли, а евреев громили, но, поскольку про-
тив Варшавы не выступали, с татарами в меру сил дра-
лись, польские поселенцы сами могли за себя постоять,
а евреи были не в счет, король Ян на мелочи внимания
не обращал. В общем, понемногу жили. Однако все про-
ходит. Король-воин умер. Война с турками успешно за-
вершилась. Татары притихли. А для «домашней войны»
(в Польше «патриоты» Станислава Лещинского, ставлен-
ника Франции, схватились с «саксонцами», опекаемыми
Россией) казаки не годились. Да и вообще само слово
«казак» вызывало у поляков вполне понятную идиосин-
кразию. Посему в 1699 году сейм принял закон об упразд-
нении казачества как класса. Вообще.

Результатом, естественно, стал мятеж. Серьезный.
Но неудачный. Казаков было мало, многотысячных толп
поднять они не смогли, за неимением в крае таковых. Так
что небольшое, но профессиональное войско, возглавлен-
ное лично коронным гетманом Адамом Синявским, до-
вольно быстро разгромило бунтарей, пересажав на колья
лидеров, которым не повезло попасть в плен, а последние
искры беспорядков погасила Россия, дорожившая союзом
с Польшей против шведов больше, чем Правобережьем
со всеми его проблемами. Хотя, возможно, и не без огорче-
ния, в порядке nothing personal, just a business. Самому Се-
мену Палию посчастливилось: он был арестован Мазепой,
судим мягким российским судом и поехал осваивать Си-
бирь. Но и после этого потрепанное правобережное каза-
чество сохраняло лояльность «восточному царю», надеясь,
что он рано или поздно, не мытьем так катаньем, но оттяга-
ет правую сторону. И вовсе не исключено, что именно это
входило в планы Петра. В конце концов Август Сильный,
сидевший исключительно на русских штыках, дорожил
польской короной, в основном как головным убором, без
которого прозябал бы в простых курфюрстах. Убедить бу-
ратинку в том, что Польша без Правобережья смотрится
на карте даже лучше, особого труда не составило бы.

Увы. Прутская конфузия 1711 года смешала кар-
ты. Победоносная Турция категорически протестовала
против российского проникновения на юг, Швеция все
еще брыкалась, а поляки, и так обиженные потерей по-
ловимы Periferia, могли бы поголовно уйти к Лещин-
скому. Так что Гродненская конвенция была исполнена
до буквы. К 1714-му российских частей на правом бере-
гу не осталось, что ввело всех, считавших себя казаками,
в замешательство. Хулиганить они были горазды, но вот
противостоять силам правопорядка, как показала Пали-
ивщина, — отнюдь. К тому же ни Палия, на худой конец
ни Самуся уже не было в живых, а наличная мелочь нико-
го ни на какие подвиги увлечь не могла. При этом натво-
рить «новые реестровые» успели столько, что кол в задни-
цу можно было считать вполне заслуженной и не худшей
перспективой. И начался исход. Не только добровольный,
но и очень-очень шустрый. Благо на левом берегу ми-
грантов не только привечали, но и трудоустраивали (зять
Палия, «полковник» Танский, стал даже настоящим пол-
ковником). В итоге правый берег достался полякам в виде
полупустыни. Чему паны, учитывая, кого потеряли, ско-
рее всего, были даже рады.

Однако «руину» нужно было заселять. Как это дела-
лось, в полном согласии описывают и М. Грушевский, ко-
торый, если дело не касается политики, врет, как ни стран-
но, довольно редко, и его оппонент А. Дикий. Земли стали
раздавать. Преимущественное право имели, понятно,
потомки законных владельцев, уже более полусотни лет
кусошничавшие где попало на положении бедных род-
ственников, а если таковых не имелось, находилась масса
охотников, за гроши выкупавших права владения или во-
обще бесплатно получавших их под условие обустроить
и населить. Новые владельцы нанимали специалистов, те
начинали агитацию, суля всем «уважаемым панам земле-
дельцам» сколько угодно чернозема, работу по договору
и полную свободу от всех налогов на 15, а то и 20 лет —
и народ ехал. Конечно, не поляки (крепостных никто
не отпускал), а с бору по сосенке: из вечно голодной Га-
лиции, из Молдовы (там как раз в это время, в связи с на-
чалом «фанариотской» эпохи, резко взлетели налоги),
из болотистой Белоруссии. И, натурально, в наибольшем
количестве с левого берега, от беспредела «новых панов».
Всего за десять-пятнадцать лет, констатирует Грушев-
ский, «пустыни снова густо покрылись селами и хутора-
ми, среди которых воздвигались панские дворцы, замки
и католические монастыри (...) а когда начал подходить
конец обещанным свободам, стали поселенцев принуждать
к несению барщины, разных работ и повинностей». (Вы-
делено, между прочим, мной. И не зря.) Ведь как долги
возвращать жалко, поскольку берешь чужие и ненадолго,
а отдавать надо свои и навсегда, так и льготные годы зна-
ешь, что кончатся, но надеешься, что уж ты-то станешь ис-
ключением, и, когда они все же завершаются, давит жаба.
Вполне до тех пор спокойный правый берег заволновался.
Тем более что жаба была не одинока.

Очень важный момент. Одним из результатов лихо-
летья второй половины XVII века для Речи Посполитой
стало то, что федерация перестала существовать. То есть
формально все осталось по-прежнему, и даже память
о своих корнях у литвинов никуда не делась, но фактиче-
ски Речь Посполита, пережив эпоху огня и меча, потопа
и пана Володыевского, самоопределилась как Польша,
Польша и еще раз Польша, которую обидели, ограбили и,
можно сказать, почти окончательно погубили предатели-
схизматики изнутри и враги-схизматики извне. И чтобы
такое не повторилось, схизму на польских землях сле-
довало искоренить раз и навсегда. Причем желательно
не оружием (оружие штука обоюдоострая, да и соседи-
схизматики могут вмешаться), а правовым путем. С этим
были согласны все слои польского общества, от мнения
которых хоть что-то зависело. Четко проработанной про-
граммы действий поначалу не было, двигались методом
проб и ошибок, однако уже в 1676 году решением сейма
были уничтожены права православных «братств», своего
рода культурно-просветительских и религиозных клубов.
Затем началась активная работа по охмурению идеей унии
элиты православного клира. Причем по-умному. Нико-
го не жгли и вообще не давили. Уговаривали и покупа-
ли. А поскольку за ценой не стояли, кое-что получалось.
Скажем, епископ Иосиф Шумлянский, стойкий борец
за православие из Львова, сдался лишь после гарантий
получения всего имущества киевской митрополии. Более
принципиальных иерархов обламывали на диспутах. Если
ранее ксендзы с батюшками спорили на равных, расходясь
по нулям, то теперь на пропаганду унии был брошен цвет
католической интеллигенции (по данным Ватикана, в на-
чале XVIII века Польша, наряду с Парагваем, стала основ-
ным фронтом работы иезуитов).

И кое-что опять-таки получалось. На сторону унии,
тщательно все обдумав, перешел Иннокентий Винницкий,
епископ Перемышля, бессеребренник и златоуст, весь-
ма популярный среди паствы, а еще один авторитетный
епископ, Кирилл Луцкий, «убояся соблазна и наущения
латышского», бежал из епархии на Левобережье. Никто
не спешил. Лишь в 1720-м, после того как униатский ми-
трополит Лев Кишка на соборе в Замостье объявил Гре-
ко-католическую церковь единственно законной, кроме
Римско-католической на территории Речи Посполитой,
начались активные действия. При полном попуститель-
стве властей и поддержке местных помещиков на 100%
католиков, униаты захватывали православные монастыри,
изгоняли из приходов священников. В отношении «схиз-
матиков» было позволено все. Но и перейдя в униатство,
хлебороб мог рассчитывать только на то, что бить не будут,
да на попадание в «правильный» рай. Некоторые льготы
полагались лишь тем, кто стал «полноценным» католи-
ком, однако такое случалось редко, поскольку Костел дал
«младшим братьям» негласное обязательство не отбивать
паству. А в судах жалобы «схизматиков» по определению
считались клеветой. Когда же Россия, имевшая по ус-
ловиям Вечного мира право заступаться за православ-
ных, выражала протест, на ее демарши либо не обращали
внимания, либо выражали недоумение по поводу «вме-
шательства во внутренние дела соседнего государства».
И поделать Петербург не мог ничего: пока «саксонская»
Польша плясала под российскую дудку, расшатывать
и без того непрочный трон ручного королька Августа II
было не в масть.
В сущности, на Правобережье хозяйничало нечто типа
ку-клукс-клана. Только не первого, благородного, времен
Натана Бедфорда Форреста, посильно защищавшего насе-
ление от слишком радикальных афроамериканцев и «сак-
вояжников» с Севера, и не нынешнего, карикатурного,
а того самого, в начале XX века сотнями убивавшего лю-
дей только и исключительно за неправильный цвет кожи.
А действие рождает противодействие, и в недавно еще от-
носительно спокойном краю появились, а затем и стали
бытовым явлением ватаги «дейнек», иногда, но в ту пору
еще нечасто, называемых «гайдамаками». В общем, конеч-
но, криминалы, чьи методы (грабеж, в том числе и на доро-
гах, поджоги и т. д.), как признает даже помянутый выше
пан Худобец, «были небесспорны». Но с социальным под-
текстом, поскольку грабили православный люд, с которых
взять было нечего, а «пана да жида». Естественно, набирая
популярность в массах. К слову. Хотя «еврейский вопрос»
более чем деликатен, из тех, где шаг влево, шаг вправо чре-
ват расстрелом, обойти его в данном случае невозможно, и,
думаю, мне, агностику, по рождению имеющему право но-
сить и крест, и маген-давид, рассуждение на эту тему про-
стительно. Так вот, евреям на Малой Руси жилось хлебно,
но куда как непросто. Их, мягко сказать, не любили, а при
случае и резали. Но не из пресловутого антисемитизма.
Претензии к «жидам», как отмечено многими, были очень
конкретны. Поскольку шляхта, в экономике бестолковая,
со времен расцвета РП использовала опыт и связи евреев
для управления своими поместьями, еврей в понимании
«быдла» становился естественным продолжением и кон-
кретным воплощением пана. К тому же аренда, в отличие
от России, где на местах управляли бурмистры из своих,
означала повышение поборов, а это тоже мало кому нра-
вится, да, если говорить о Правобережье XVIII века, кам-
панию по заселению края проводили опять-таки евреи,
и, следовательно, именно они в глазах новоселов были
виновны в том, что льготные годы закончились. Добавим
сюда иную, запредельно «не нашу», веру, вообще отри-
цавшую роль Христа в истории, и совершенно «не наши»
обычаи, — и пасьянс готов. Для традиционного сельского
общества, любого «не такого» принимающего в штыки, ев-
рей становился почти (и даже не почти) земным воплоще-
нием дьявола. И вместе с тем, ненависти по национально-
му признаку не было. Да и быть не могло. Внуки чешского
горняка Оты Гидлера в ту пору еще только обживались
в окрестностях австрийского Линца, даже не предпола-
гая, что сынишка их отдаленного потомка Алоиза дойдет
до идеи о «вредных» расах. Избранников Б-га Единого
грабили потому, что у них было что взять, а резали в рабо-
чем порядке, и не всегда. Когда Зализняк в самый канун
Колиивщины запросил инструкций, как и кого насеко-
мить, ответ гласил: «Паписта да унию под корень, а жида
как Бог пошлет», да и наиболее известные полевые коман-
диры в «обычные» времена бывали терпимы (карпатский
Довбуш в жидоедстве замечен не был, а знаменитого Кар-
малюка можно подозревать даже в некоторой юдофилии:
он был весьма популярен в штетлах и охотно принимал
«нехристей» в ватагу). Но когда поднималась волна и «на-
родные массы» давали волю инстинктам, начинались мяс-
ные ряды...

Уловимые мстители

Впрочем, вернемся к нашим «дейнекам». Гуляли они
знатно, «надворных» гоняли почем зря, но по-настоящему
круто стало в 1734-м, когда в Польше вновь пошли разбор-
ки между «партиями» Августа (уже III) и состарившегося,
но неугомонного Станислава Лещинского. По понятным
причинам на Правобережье преобладали «патриотические
силы», и когда «саксонцев» начали прижимать к ногтю,
русское правительство ввело на правый берег войска, на-
чавшие разоружать отряды конфедератов. Восторг насе-
ления был неописуем. В политике оно разбиралось плохо,
но сами посудите: ежели с восхода пришли казаки, набили
пану морду, заковали в цепи и куда-то увезли, оставив пани
на фольварке одну-одинешеньку — как же тут не вмешать-
ся? А тут еще слух пошел, что, дескать, «православные вое-
воды привезли от царицы «Золотую грамоту», чтобы всем
русским людям воля была». И все стало окончательно
ясно. Особенно когда некто Верлан из Шаргорода, сотник
«надворных» князя Любомирского, «саксонца» до моз-
га костей, получил письмо от русского командира для
передачи пану. Вскрыть, конечно, не вскрыл, да и вскрой,
едва ли бы прочитал, но, узрев на конверте печать с орлом,
понял: не врали, выходит, люди-то, вот она, та самая грамо-
та. И, объявив себя «царицыным полковником», активно
включился в события. Огромная, быстро пухнущая за счет
крестьян бригада «дейнек» загуляла от Умани до Львова,
моча «жидов» и поляков, без разницы, твердокаменный
ты «патриот» или непреклонный «саксонец». Небольшие
польские отряды были бессильны. Край стремительно
покатился в новую Руину. Но как раз в это время завер-
шились бои под Данцигом, и Лещинский уплыл в la belle
France с остатками французского десанта. В Польше ему
ловить было уже нечего, поскольку даже самые отпетые
«патриоты», бросив своего короля на произвол судьбы,
массами изъявляли покорность Августу, умоляя русское
правительство пресечь беспорядки. Что и было сделано.
Nothing personal, just a business. Правда, обошлось без эк-
зекуций. Основная часть мятежников, выслушав увеще-
вания людей в русской военной форме, печально пожала
плечами (царице виднее, не сейчас так не сейчас) и вер-
нулась к полевым работам. Но кое-кто из числившихся
в особом розыске, уйдя на очень кстати восстановленное
Запорожье или в Молдову, начал партизанить, порой бан-
дами в несколько сот ножей.

Кончившись ничем, герилья 1734 года имела, однако,
важные, далеко идущие последствия. Если ранее гайдама-
ки (после Верлановщины они себя называли только так,
обидное слово «дейнеки» куда-то пропало) действовали
на свой страх и риск, то с этого времени как-то само собой
получилось так, что вместо лесных схронов и молдавских
сел их основным тылом сделался «русский» клин на пра-
вом берегу. Сюда, в окрестности Киева, они отступали,
когда прижимало, здесь отмаливали грехи, здесь, в цер-
ковных селах и монастырях, пережидали зиму. Здесь —
под присмотром запорожцев-пенсионеров, под старость
принявших постриг, — обучались воевать «не по-детски»,
и здесь же находили инструкторов из числа запорож-
цев «действующего резерва», причем духовные пастыри
нередко засчитывали «походы до панов» как монастыр-
ское послушание. Церковь приручала гайдамаков умно
и умело, особенно с тех пор, когда Переяславскую епар-
хию возглавил епископ Гервасий Линцевский, а мощный
и богатый Мотронинский монастырь под Чигириным —
молодой, но деятельный игумен Мелхиседек Значко-
Яворский, заклятый враг унии и весьма красноречивый
оратор, ставший любимым исповедником двух поколе-
ний правобережных инсургентов. Неудивительно, что
в 1750-м, когда натиск униатов значительно усилился,
край ответил полякам новой войной, причем на сей раз
центра не было, но ватаги, на первый взгляд разрозненные
и возглавляемые совершенно ни до, ни после неизвестны-
ми атаманами (Грива, Медведь, Хорек, Ворона), работали
по совершенно четкому плану, умело координируя свои
действия, так что крохотные польские части не риско-
вали высовываться из укрепленных городов, хотя даже
крепкие стены и пушки не гарантировали безопасности —
Корсунь, Погребище, Паволочь, Рашков, Гранов и другие
города были разграблены и сожжены. Не помогло даже
создание за счет местных магнатов постоянной «мили-
ции» во главе с князем Святополк-Четвертинским; она
хоть и оказалась чуть боеспособнее регулярных команд,
однако успеха не добилась. Лишь после того, как спорные
церкви были оставлены униатами в покое, действия гай-
дамаков прекратились — так же внезапно и одновременно,
как начались.

Что до России, то она зашевелилась всерьез лишь по-
сле того, как на коронации Екатерины II епископ бело-
русский Георгий Конисский публично попросил у «ма-
тушки» помощи. В 1764-м, при избрании на престол
российского кандидата (других уже не было) Станислава
Понятовского вопрос о свободе совести и вероиспове-
дания был рассмотрен на сейме. Спустя год делегация
во главе с епископом Георгием и (опять-таки) игуменом
Мелхиседеком, съездив в Варшаву, встретилась с коро-
лем и получила от него привилей, подтверждающий пра-
ва своей паствы, а также письмо к униатам с повелением
угомониться. Имея на руках такие козыри, православное
духовенство начало явочным порядком восстанавли-
вать позиции в селах правого берега. Теперь били униа-
тов, а если те сопротивлялись, ночью из леса приходили,
и «превелебные» быстро осознавали, что папа римский,
в сущности, большая сволочь. Однако третий закон Нью-
тона неподвластен даже пану крулю. Оборотка грянула
незамедлительно. В 1766-м на очередном сейме Каэтан
Солтык, епископ краковский, выступил с речью, суть ко-
торой состояла в том, что Польша — для поляков, каждый
поляк — католик, а кто не согласен, тот враг Отечества,
и если это кому-то не нравится, то «чемодан-вокзал-
Россия». Инициатива его преосвященства была принята
на «ура» и получила силу закона. Королю фактически
плюнули в лицо. Но, поскольку такие фокусы грубо на-
рушали имеющиеся соглашения, Россия, реализуя свое
право, ввела на правый берег войска, а в 1767-м князь Реп-
нин, российский посол в Варшаве, получив полномочия
от его величества, арестовал епископа Солтыка и его наи-
более буйных сторонников. После чего депутаты, осознав
непререкаемый приоритет элементарных прав человека,
пошли на попятный и внесли в конституцию поправки,
гарантирующие диссидентам (не только православным,
но и протестантам) свободу вероисповедания, право
на справедливый суд и даже право избирать и быть из-
бранными. Польша впрямую приблизилась к превраще-
нию в цивилизованное, правовое государство. Увы, дей-
ствовала уточненная конституция лишь до тех пор, пока
в пределах страны находились русские войска. Когда же
гаранты необратимости процесса демократизации ушли,
взбешенная до белого каления шляхта Правобережья, соз-
дав Барскую конфедерацию, начала войну со «схизмой»,
«рукой Москвы» в лице короля и тотчас пришедшими из-
за Днепра войсками генерала Михаила Кречетникова.

И опять-таки — Ньютон, Ньютон, Ньютон. Стычки рус-
ских войск с конфедератами население вновь, как и 30 лет
назад, расценило вполне однозначно:« Ганна не дозволила,
так Катерина дозволяет». Опять поползли слухи про «Зо-
лотую грамоту», и опять им верили. Да и как было не ве-
рить, если в ночь на 1 апреля 1768 года Мелхиседек Знач-
ко-Яворский, созвав в монастырь гайдамацких вожаков,
провел обряд освящения ножей, а затем вместо проповеди
предъявил аудитории золоченую бумагу, которую, буду-
чи по делам церковным в Петербурге, лично получил ее
из рук самой императрицы. Так что, люби друз!, ныне над-
лежит, «вступив в пределы Польши, вырезать и уничто-
жить с Божьей помощью всех поляков и жидов, хулителей
нашей святой веры». В общем, разом нас багато, нас не по-
долати. Так! Ну а ежели что, так русские братушки — вот
они, уже здесь, в обиду не дадут. Сказано было под боль-
шим секретом, но тем скорее в селах начали перековывать
орала на мечи. В слове преподобного игумена, известного
всем, как стойкий борец с унией, покровитель убогих и во-
обще пастырь с доброй, человечной душой, не усомнился,
разумеется, никто. Так что когда в мае из Мотронинского
монастыря вышел хорошо вооруженный отряд (70 гайда-
маков и монахов) во главе с послушником Максимом За-
лизняком, бывшим запорожцем, имевшим некоторый во-
енный опыт, Правобережье загорелось. Всего за несколько
дней отряды гайдамаков, несущие, как икону, копии «Зо-
лотой грамоты» и, как во времена Верлана, от часа к часу
разбухающие за счет крестьян и всякого охочего до зи-
пунов сброда, смели конфедератов, став единственной
реальной силой в крае. Пали Фастов, Черкассы, Канев,
Корсунь, Богуслав, Лысянка. И начался геноцид, застав-
лявший «бледнеть лицом» даже таких напрочь лишенных
комплексов ребят, как Иван Гонта, «надворный» сотник
князя Потоцкого, сдавший гайдамакам вверенный его за-
щите город, где пряталось до десятка тысяч мирного на-
селения, и несколько недель ходивший аж в «уманских
полковниках» при «князе и гетмане» Зализняке.

От описания пикантных деталей Колиивщины, за-
нявшей, по оценке Д. Мордовцева, не менее видное место
в истории массовых человеческих преступлений, не усту-
пая ни Варфоломеевской ночи, ни Сицилийской вечерне,
пожалуй, уклонюсь. Народные массы отрывались по пол-
ной, поляки полностью выпустили вожжи, и спасение
мирные обыватели «неправильной ориентации» находили
только в русских крепостях. Например, командир желтых
гусар, стоявших в будущем Елизаветграде, на требование
гайдамаков выдать укрывшихся там «латыну и нехри-
стей», ответил: «Тех жидов и поляков, потому оные в силе
предложениев находятся у нас под защитой, отдать невоз-
можно», и пригрозил открыть огонь из пушек, в связи
с чем герои сочли за благо убраться восвояси. Но рус-
ские войска были далеко не всюду. Когда же поспевали
на зов, зачастую оказывалось, что уже поздно. «Завидев
нас, — писал в дневнике донской казачий офицер Калмы-
ков, — вороны разлетались, а собаки, отбежав в сторону
от колодца, выли жалобными голосами, потому наиболее
полагать должно, что кормились они телом своих хозяев,
кои их при жизни своей кормили». Впрочем, о спасении
молили не только беженцы, но и паны, как «лояльные»,
так и конфедераты. И в середине июня Петербург, решив,
что, хотя мятеж на правом берегу полезен интересам Рос-
сии настолько, что желательно подождать еще с месяцок,
но не всякие средства оправдывают цель, велел Кречетни-
кову навести порядок. Что и было сделано.

Пошла раздача слонов. Что интересно, польские три-
буналы, судившие подданных Речи Посполитой, были
не столько гуманны, сколько справедливы. До жути. Прав-
да, по данным польских архивов, казнено было не 20 ты-
сяч народных заступников, а 713, бесспорно уличенных
в убийствах, но тоже ведь немало, а надворного сотника
Гонту, перекинувшегося к гайдамакам и с неделю их воз-
главлявшего, хоть и вел он себя с пленными «ляхами» от-
носительно человечно, вообще порвали на куски заживо.
Зато подданные России, вплоть до «гетмана» Зализняка,
отделались ссылкой. По полной программе досталось
только идеологам: епископ Гервасий и игумен Мелхиседек,
уличенные в подстрекательстве и подлоге, были удалены
в Россию «на покой и покаяние». Конфедерация скисла.
Гайдамацкий «рух» сошел на нет. Польша ушла в пике,
спустя несколько лет завершившееся первым разделом.
А память про «славш поди Колпвщини та справедливу
боротьбу гайдамаюв, — как пишут в современных укра-
инских учебниках, — вщкрала значну роль у формуванш
нацюнально! морал! та свщомосп укра!нського народу».
Глава XI
АРМИЯ ТРЯСОГУЗКИ

Гоп со смыком

Гжели кто-то удивлен, отчего давненько не поминали
мы запорожцев, объясняю: после мазепинской эпопеи
«лыцари» сошли со сцены. Не навсегда, но надолго. Еще
в 1709-м Сечь, принявшую сторону шведов и Мазепы,
уничтожил Петр, приказавший сровнять крепость с зем-
лей, засыпать подземные переходы и казнить 156 из трех
сотен взятых в плен обитателей, а около десятка пове-
шенных пустить вниз по Днепру (по мнению некоторых
нынешних украинских историков, это «злое дело» свер-
шилось после взятия Батурина, но что взять с убогих?).
При этом трудно сказать, что царь был неправ. Военные
мятежи в военное время нигде и никогда не кончаются
банкетами, особенно если власть крепка, и Петр дока-
зал это еще стрелецкими казнями. Сечевики же, помимо
прочего, еще и позволили себе после первого, неудачно-
го штурма их укреплений «срамно и тирански» убить
на стенах несколько десятков пленных солдатиков. Вот
как раз убийцы и отправились по реке на плотах, и имен-
но уличенные хоть в какой-то, пусть минимальной, при-
частности к зверству были казнены на месте. Прочие,
в цепях и колодках, побрели под конвоем в ставку царя.
Что до «лыцарей», во главе с атаманом Гордиенко воевав-
ших вне Сечи, то они после Полтавы и провального похо-
да на Правобережье под бунчуком Орлика в 1711-м году
долго мыкались, пока, наконец, не осели в урочище Алеш-
ки, под «крышей» крымского хана. Было им там так пло-
хо, что они вскоре запросились в Россию. Петр, однако,
отказал. Отказала и Екатерина I. Лишь в 1728 году, после
изгнания казаками старого кошевого Гордиенко, русское
правительство снизошло до переговоров, и в 1734-м, уже
при Анне Иоанновне, эмигранты вернулись, получив раз-
решение основать новую Сечь на острове Чертомлык.

Нельзя оживлять мертвецов. Новая Сечь была зомби.
Смешной и жуткой пародией на себя бывшую. «Лыцари»
по-прежнему были храбры и совсем не боялись смерти,
но лишь потому, что жизнь, хоть своя, хоть чужая, не ка-
залась им какой-либо ценностью. Итак, храбрость была.
И все. Никакой, пусть и весьма своеобразной, «военной
демократии». Никакого аскетизма. Никакого социально-
го мира. Всем заправляли «старые» («знатные») казаки,
вернувшиеся из крымских владений. По сути, те же «зи-
мовые», что и 150 лет назад, но при российских воинских
чинах. Судя по описям пожитков «стариков», разграблен-
ных во время нередких бунтов на Сечи, самый «незамож-
ный» из пострадавших, не занимавший никакой должно-
сти, имел в доме, помимо всякого имущества, 2500 рублей
серебром и 75 червонцев — сумма, вдвое превышающая
стоимость неплохого российского имения. О состояниях
более зажиточных сечевиков можно только догадываться,
тем более что капиталы, в отличие от времен прежних, по-
полнялись в основном не за счет военной добычи, сколько
за счет доходов с «паданок», разбросанных по всей «ничей-
ной» степи латифундий, обслуживаемых «голотой» — бе-
глецами с Левобережья, не имеющими права носить ору-
жие и участвовать в набегах. И только этим, ничем более,
отличавшимися от «серомы» — многотысячной толпы
оборванцев, обитающих на самой Сечи и имевших фор-
мальный статус «казаков», уже не дающий права избирать
и быть избранным (эта привилегия была закреплена за уз-
ким кругом «знатных»), но позволяющий не работая жить
за счет подачек от «старых». Подачки были не слишком
велики, но на пропой хватало, а если хватать переставало,
«серома» бунтовала (в 1749-м и 1768-м случались серьез-
ные бунты на самой Сечи, эксцессы же в «паланках» учету
не поддаются). «Знатные», правда, неуклонно давили мя-
тежи при помощи российских войск, но пытались снять
социальный стресс и подручными средствами, закрывая
глаза на самодеятельность рядового состава. Так что вата-
ги «серомы», действуя на свой страх и риск, не только без
одобрения свыше, но частенько и вопреки прямому запре-
ту, творили беспредел на территории от Днепра до Дне-
стра, дотла грабя соседние территории. Отдуваться же
приходилось российским властям, и еще хорошо, если
только на уровне дипломатии (именно налет «бесхозных»
запорожцев на турецкую Балту спровоцировал русско-ту-
рецкую войну 1768—1774 годов).

Резвились ватаги и на Правобережье, всячески под-
держивая, более того, организуя и направляя гайдамаков,
в смысле, пограбить панские имения. Что, естественно,
ломало и так хрупкую стабильность пророссийского ре-
жима в Польше. Да и от вмешательства в Пугачевщину
«старые» удержали «серому» едва ли не с боями. В общем,
поздняя Сечь была, по сути, воровской малиной, разрос-
шейся до трудно вообразимых размеров. Те же воры в за-
коне, слегка «подогревающие» подвориков, те же «му-
жики» на работах, те же внутренние терки вместо общих
толковищ, та же, наконец, буза в случае непоняток. Ничего
странного, что ценность их как военной силы неуклонно
стремилась к нулю. Если в 1737—1739 годах прощенные
«олешковцы» еще как-то проявили себя, то в ходе войны
1768—1774 годов стало ясно, что отдачи от них почти нет.
Уровень военной подготовки «серомы» позволял ей более
или менее на равных противостоять разве что татарам,
но те по крайней мере были непьющими и знали, что та-
кое дисциплина. Упал и уровень командования; в отличие
от эпохи естественного отбора, когда за бесталанность
войско смещало вожаков, теперь у руля стояли «непри-
касаемые». На что-то путное годились только «старые»,
но их претензии и амбиции явно превышали приноси-
мую пользу. И самое главное: признание по Кючук-Кай-
нарджийскому миру 1774 года независимости Крымско-
го ханства, автоматически означавшее установление над
ним протектората России, лишало существование Запо-
рожья хоть какого-то смысла, делая его не только ненуж-
ным, но и опасным. В связи с чем в начале июня 1775 года
25-тысячный корпус во главе с генерал-поручиком Петром
Текели, сербом по происхождению, осадил Запорожскую
Сечь. Все произошло быстро и без крови: сечевая стар-
шина драться не хотела, пыл буянов охладил вид батарей,
выставленных напротив ворот, и 5 июня 1775 года Сечь
сдалась без боя, а 14 августа последовал манифест Екате-
рины II о ликвидации ее «с уничтожением самого имени
запорожских казаков».

Но именно запорожских. Как сословия. Индивиду-
ально же сечевикам (кроме «со своих мест беглых», кото-
рым предстояло вернуться туда, откуда пришли), соглас-
но официальному разъяснению, предоставлялось время
на то, чтобы в индивидуальном порядке определиться:
записаться в крестьяне, мещане или в полки пикинеров
(типа казачьих, но входящих в состав регулярных войск).
С выбором никто не торопил. Более того, уже в 1787 году
всех желающих экс-запорожцев (нежелавшие или опасав-
шиеся возвращения «туда, откуда пришли» успели к тому
времени сбежать) записали в Войско верных казаков (поз-
же — Черноморское, а еще позже Кубанское казачье во-
йско), предоставив им возможность в привычном стату-
се нести привычную службу на новых рубежах империи.
Оранжевые мифологи, правда, изредка оценивают это как
очередное проявление «антиукраинства»: дескать, ежели
так, то почему же параллельно не было ликвидировано
или перемещено на новые территории и Войско Донское,
также оказавшееся в глубоком тылу? Отвечаю: а потому,
что крымская опасность была снята и пустынные земли
южнее Сечи (Таврия и Новороссия) уже заселялись вов-
сю. «Тыл» же Дона располагался впритык к кочевьям еще
не совсем цивилизованных калмыков, «частным образом»
воевавших с совсем еще не цивилизованными казахами
за пастбища, лежащие между Уралом и Волгой. А также
и к землям, населенным весьма активными и еще не за-
миренными (именно этим займутся черноморцы) адыга-
ми. И, наконец, Войско Донское, в целом завершив к кон-
цу XVIII века процесс интеграции в империю, в отличие
от Запорожья, не представляло опасности для стабильно-
сти государства, которое не имело ни времени, ни необхо-
димости тратить еще столько же времени на окультурива-
ние Сечи.

Между прочим. Тот факт, что командовал операци-
ей именно Петр Текели, помогает понять очень многое.
Дело в том, что богатейшие земли будущей Новороссии,
формально входившие в сферу влияния Крыма, а сле-
довательно, и Турции, в XVIII веке были фактически
ничейной землей. Что обустраивать в тех местах, а тем
паче возделывать поля всерьез считалось, и не без веских
оснований, слишком большим риском. Этот «Великий
Луг» запорожцы традиционно считали своим, но в эпоху
Старой Сечи, вплоть до 1709 года, не уделяли ей особо-
го внимания. С основанием Сечи Новой все изменилось.
О системе «паланок» я уже говорил, однако паданками
дело не исчерпывалось. Хозяйственные «старшие» были
неплохими, хотя и стихийными, экономистами. В отличие
от дурных предшественников, они заботился о заселении
запорожских степей хлеборобами, наряду с собственными
латифундиями основывали «слободы», привлекая и при-
манивая туда население Гетманщины и даже юга России.
Обосновывавшиеся в «слободах» земледельцы формаль-
но в структуру войска не входили никак, а неформально
считались «общими работниками» на «войсковой» земле,
то есть были чем-то типа спартанских илотов, хотя и без
криптий. С них собирали налоги, как бы в войсковую
казну (правда, небольшие), им на выпас отдавали табу-
ны и отары, они же на правах издольщиков обрабатывали
и участки, относящиеся к «паданкам». Слободы расши-
рялись, разрастаясь в маленькие городки, где была уже
не одна церковь, а две или даже три. Любопытно, что «лы-
цари», защитники веры, громившие евреев везде и всюду,
на «своей» территории брали «нехристей» под защиту,
опекали их и даже... поручали собирать со «слободских»
сборы в войсковую казну. В целом все запорожские вла-
дения («вольности») занимали огромную территорию
(к 1775 году — 19 местечек, 45 сел и 1600 хуторов), а до-
ходы «старших», включая сбор пошлин с обозов, посред-
ническую торговлю и шинкарство, позволяли им финан-
сировать строительство десятков церквей и монастырей
в Гетманщине. При этом, однако, никаких юридических
прав на эти земли не было не только у «старших» (даже
«паланки» формально являлись не собственностью,
а «долгим володением»), но и у войска, права и обязанно-
сти которого регулировались Разрешительной грамотой
1734 года, согласно которой «возвращенцы» имели право
всего лишь селиться в облюбованном месте.

Тут и возникла коллизия. Рассматривая южные зем-
ли как важный источник пополнения государственного
земельного фонда, а значит, и бюджета, и возможности
расширения социальной базы, Петербург в 1751—1753 го-
дах выдал разрешение на колонизацию земель, уже на-
ходящихся под контролем России, переселенцам из Сер-
бии — так называемым «граничарам», имеющим помимо
немалого хозяйственного опыта еще и военный. На про-
сторах Великого Луга появились две новых провинции,
Ново-Сербия и Славяне-Сербия (ополчение которой
в 1775-м как раз и возглавлял Петр Текели). Переселен-
цы получили субсидии, землю, налоговые льготы на 10—
15 лет. С юридической точки зрения права их были совер-
шенно безукоризненны, что они и попытались объяснить
соседям, действия которых справедливо оценили как са-
мозахват. Однако запорожские «старшие» полагали со-
вершенно иначе. Как, впрочем, и «серома», получавшая
дотации как раз за счет доходов с «войсковой» земли.
На требование платить за пользование землей и провоз
продукции сербы, естественно, ответили отказом. Стыч-
ки учащались, переходя иногда в кровавые столкнове-
ния, наподобие «индейских войн» следующего века, где
«лыцари» играли роль Чингачгуков — с десятками уби-
тых и сотнями раненых. Новоселы, понятно, жаловались
в Петербург, Петербург, тоже понятно, негодовал в связи
со срывом государственной программы. Тем более что
в запорожские «слободы» уходило и немало поселенцев,
привлеченных непосредственно российскими властя-
ми. И наконец, императрица в то время планировала по-
строить в отбитых у турок областях новую столицу им-
перии — «Екатеринослав», а наличие в предполагаемом
районе строительства «лыцарей» было сродни наличию
малярийных комаров на невских болотах. Была, правда,
идея решить вопрос полюбовно, переведя «лыцарей»
в ранг российского дворянства и наделив их имениями.
Однако великий историк Герард Миллер, специально ко-
мандированный для изучения ситуации на месте, в отчете
убедительно доказал, что мысль эта утопична, поскольку
Сечь является «политическим выродком», а запорожцы
«собственным своим неистовым правлением» не спо-
собны вести нормальное хозяйство. Судьба Сечи была
решена. Действия Петра Текели, жителя Ново-Сербии
(!), стали фактически полицейской операцией, проведен-
ной ОМОНом с целью обуздания рейдеров и возвраще-
ния земли законным владельцам. «Маски-шоу», только
и всего. «Несербские» земли были взяты в казну, а по-
сле розданы немецким колонистам, приглашенным им-
ператрицей. Ясен пень, не остался внакладе и Потемкин.
Страдальцы!

А теперь — внимание. Как мы уже знаем, после рас-
формирования Сечи гром не грянул. Никаких репрессий
не последовало. Даже беглые, в общем-то, подлежащие
возврату помещикам, получили возможность бежать,
например, некто Лях благодаря оплошности (или, ско-
рее, попустительству) военных властей сумел организо-
вать массовый (около 5 тысяч человек) побег в Турцию.
Те же, кто имел основание считать себя казаком, вообще
жили свободно, медленно выбирая, какой все-таки ста-
тус уютнее. Верхушка же «старших», все люди весьма
пожилые и зажиточные, подписав все, что нужно, разъ-
ехалась по имениям. И вдруг... Менее года спустя трое
(всего трое из нескольких десятков!) сечевых старшин —
экс-кошевой Калнишевский, экс-войсковой писарь Гло-
ба и экс-войсковой судья Головатый, мирно гревшие
старые кости в симпатичных имениях, бесследно исче-
зают. Кто-то считал их погибшими, кто-то уверял, что
они бежали «в вольные земли». Но, как выяснилось мно-
го позже, все трое были негласно изъяты и разосланы
по отдаленным монастырям в «наистрожайшее заточе-
ние», где писарь с судьей вскоре и умерли, а кошевой, от-
быв 25 лет (из них почти 15 в одиночке), глубоким, уже
113-летним слепым стариком был выпущен на свободу
Александром I.

Вопрос: почему?

Прежде всего изумляет мера наказания (вернее, пресе-
чения, поскольку ни о каком суде речи не было, имел ме-
сто административный арест). Для России случай беспре-
цедентный. Да, ее законы не сияли гуманизмом. Правда,
смертная казнь в мирное время за уголовные преступле-
ния была отменена (кроме исключительных случаев, вро-
де Салтычихи, но там имел место полноценный процесс,
да и под самый конец пришло помилование) и применя-
лась, только когда речь шла о попытке государственного
переворота или мятеже (Мирович, Пугачев и пугачевцы),
но существовали ссылка и каторга на срок или пожизнен-
но. А вот пожизненной одиночки закон не предусматри-
вал (кроме той же Салтычихи, где смягчение приговора
означало по факту ту же казнь, только в рассрочку). Еще
более поражает, что «закрыли» старых казаков в админи-
стративном порядке. В «сопроводиловке» Калнишевско-
го (она сохранилась) указано только «великий грешник».
И все. Но Россия не знала «железных масок». За двумя ис-
ключениями — император Иоанн Антонович и еще одно,
о котором позже. Однако ситуация с «вечным узником»
понятна (живой даже не претендент, а царствующий им-
ператор, при наличии которого все de facto занимающие
трон персоны — de jure не более чем самозванцы). Ничего
подобного в случае с запорожскими старшинами не было.
Какие бы подробности, какие бы нюансы ни выяснились
при изучения войсковых архивов, максимум, что могло
светить старикам, не чикатильствовавшим и покушений
на престол не учинявшим, — Сибирь, уже освоенная тремя
поколениями провинившейся малороссийской старшины.
Причем, с учетом возраста, даже не каторга.

И вот еще что. Говоря о Петре Калнишевском, не сле-
дует забывать, что речь идет не о каком-то безвестном
бомжике с периферии. А о российском дворянине, герое
войны, генерал-лейтенанте (по Табели о рангах чинов-
ник III класса, допустимый к заседаниям в Сенате), кава-
лере высшего в империи ордена Андрея Первозванного.
Об очень богатом человеке, на виду у императрицы, лично
писавшей ему благодарственные письма. («У нас никогда
не было ни малейшего сомнения в вашей со всем войском
к нам верности^.) С огромными связями при дворе, где,
пользуясь модой на все запорожское, мудрый кошевой
вписал в реестр немало нужных людей, вплоть до Грицька
Нечеси. То бишь светлейшего князя Потемкина. Который
именовал старика не иначе как «отцом родным» и «дру-
гом неразлучным» и состоял с ним в дружеской переписке.
(«Уверяю вас весьма чистосердечно, что ни одного случая
не пропущу, где усмотрю принести любую желаниям вашу
выгоду, на справедливости и крепости основанную^) Бо-
лее того, позже, когда дед уже мотал срок, светлейший
интересовался условиями его быта и давал распоряжения
не перегибать.

Честно: ничего не понимаю.

Довоенные связи с Крымом? Да, было. На местном
уровне, насчет пастбищ и купеческих караванов. Без
каких-то умыслов на измену, что подтвердилось задолго
до войны, в ходе весьма тщательного и придирчивого
следствия по доносу полкового старшины Петра Савицко-
го, а после войны, где Калнишевский проявил себя очень
и очень хорошо, вообще быльем поросло.

Связи с гайдамаками? Полноте. Он их давил, как мог,
за что его «серома» в том же 1768-м чуть не убила. Хотя,
конечно, знал и Зализняка, и Семена Гаркушу, приведше-
го на помощь Зализняку конный отряд. Но Зализняк за-
долго до Колиивщины ушел в монастырь на послушание,
выбыв тем самым из войска, а Гаркуша пошел на Правобе-
режье, несмотря на все запреты, поскольку имел большой
личный зуб на поляков; к тому же на российской стороне
он гулял, да и бил конфедератов — врагов России, да и ста-
ло известно о его подвигах позже, аж в 1784-м, когда экс-
кошевой уже почти 10 лет грел нары.

Причастность к Пугачевщине? Отпадает. Именно Кал-
нишевский, и царице это было отлично известно, проявив
чудеса изворотливости, сделал все для того, чтобы «серо-
ма», уже готовая выступить в поддержку «третьего анпе-
ратора», осталась в своих куренях.

Контакты с беглыми, осевшими за кордоном запо-
рожцами? Очень и очень сомнительно. Даже, пожалуй,
невероятно. 85 лет — не пик политической активности,
да и не те отношения были у Калнишевского с «голотой»
(а ведь бежала за рубеж даже не «серома», а именно «то-
лста» ), чтобы иметь с ней какие-то предосудительные
контакты.

«Месть казачеству за бегство», согласно мнению
ряда очень-очень оранжевых авторов? Вообще чушь.
Во-первых, «голоте» на судьбу кошевого, которого она
дважды свергала, было глубоко плевать, во-вторых, немно-
гим «старым», ударившимся в бега, не мстить следовало,
а рассылать увещевания за подписью того же Калнишев-
ского, а в-третьих, чего стоит месть, о которой никому
ничего аж 25 лет неизвестно?

Личная ненависть кого-то из власть имущих? Об этом
нет никаких сведений и даже хотя бы предположитель-
ных мотивов. К тому же, если даже кто-то из трех «желез-
ных масок» и попал под такую раздачу, при чем тут двое
остальных? А ежели некий серьезный дядя ненавидел
запорожцев как явление, почему репрессировали только
троих?

Земельный вопрос, наконец? Увы, тоже не складывает-
ся. Безусловно, Петр Иванович был человек не бедный,
напротив, очень богатый человек, но не настолько же,
чтобы государство его раскулачивало, как Людовик XIV
бедолагу Фуке. Тем паче что на имения и сбережения экс-
кошевого после его исчезновения никто и не думал пося-
гать, все законнейшим образом перешло к наследникам.
А громадные «войсковые» земли ему не принадлежали,
да и войско юридически не имело на них никаких прав.

А если так, то вновь: почему?

И почему даже Павел, выворачивавший наизнанку
инициативы матушки, освобождавший и миловавший за-
ключенных ею от Радищева до Костюшко, в случае с Кал-
нишевским изменил своему правилу и даже не подумал
хотя бы смягчить режим старика?

Неведомо.

Единственный, очень зыбкий, намек на какой-то про-
свет появляется, на мой взгляд, если вспомнить исклю-
чение, о котом было сказано выше. Единственный случай
в России XVIII — XIX веков, в какой-то мере на взгляд,
адекватный «казусу Калнишевского». Семья Пугаче-
ва. Неграмотная баба с двумя девчонками-подростками
и мальчик Трофим. Брошенные шебутным отцом лет за во-
семь до событий. Никому неведомые, ни на что не претен-
дующие. Короче говоря, ни с какой стороны не княжны
Таракановы. Но при этом — всем, без всяких видимых
причин — строжайшее на всю оставшуюся жизнь заключе-
ние в самой «режимной» тюрьме империи. Тут уж, в отли-
чие от Петра Ивановича, ни о землях, ни о контактах с за-
рубежьем, ни о татарах-гайдамаках речи вообще нет. Как
и о мести. Месть непонятно кому и неизвестно за что —
совершенно не в стиле холодной, рассудочной, предельно
логично мыслящей и отнюдь не чуждой гуманизма Ека-
терины. По-моему, остается лишь одно: несчастным про-
сто раз и навсегда заткнули рот. Чтобы никому, никогда,
ни при каких обстоятельствах не смогли по глупости бряк-
нуть единственное, что теоретически могли знать: что «ан-
ператор», не признавший в казанском остроге свою семью,
вовсе не их беглый батяня, как предписано считать всему
миру, а кто-то другой. Иных вариантов я, как ни напря-
гаю фантазию, измыслить не могу. Как и ответа на вопрос:
что же все-таки такое запредельное знал последний коше-
вой Запорожской Сечи, «великий грешник» Петр Ивано-
вич Калнишевский?
Гаага XII
НАШЕ BCi

Обыкновенная история

Покой, сытость и избыток времени, известное дело,
предрасполагают к философствованиям. Среди старосвет-
ских помещиков Малой Руси, тех самых, служить не же-
лавших, а желавших грезить под бандуру с галушками,
было немало людей образованных, склонных после плот-
ного ужина помечтать и порассуждать о старых добрых
временах, когда все было не так, как нынче. То есть нынче,
конечно, классно, тепло, светло и мухи не кусают, но ведь
раньше мы были ого-го, а сейчас кто? Скорее всего, кто-то
из этих «скучающих» и накропал на досуге появившийся
невесть откуда в начале XIX века анонимный апокриф,
именуемый «История Русов». По форме сие произведе-
ние не пойми что, то ли летопись, то ли сборник легенд,
по сути же «политический трактат, облеченный в исто-
рическую форму». Или, если без экивоков, политический
памфлет на тему «Ой, какие мы были крутые и славные».
Красота и сочность слога сего произведения явны и несо-
мненны, в отличие, увы, от научной достоверности. Апо-
логеты идеи «Прочь от Москвы», они полагают книжи-
цу не просто достоверной, но даже своим «катехизисом,
Кораном и Евангелием украинства», однако исследовате-
ли XIX века, в том числе стоявшие на жестко «украино-
фильских» позициях, думали иначе. В частности, Николай
Костомаров, посвятивший изучению истории Украины
всю жизнь и свято веривший в подлинность «источника»,
на склоне лет с очевидной грустью сделал окончательный
вывод, признав, что в «Истории Русов» «много неверности
и потому она, в оное время переписываясь много раз и пере-
ходя из рук в руки по разным спискам, производила вредное
в научном отношении влияние, потому что распространя-
ла ложные воззрения на прошлое Малороссии*. Впрочем,
мифологам Костомаров, ежели что, не указ.

Как бы то ни было, «История Русов», изображающая
«Козаков» ангелами во плоти, а «москалей» саблезубы-
ми дикарями, запрещена не была и обильно расходилась
в списках, в том числе и в Петербурге. Тем паче что сто-
личная элита «малороссийской» темой интересовалась
всерьез. Она ведь и состояла едва ли не наполовину из вы-
ходцев оттуда, не вполне порвавших с родными корнями.
А кроме того, это было (хуторки в степи!., черные брови,
карие очи!., чому я не сокил!..) очень свежо и романтично:
с одной стороны, безусловно, свое, но с другой — как бы
и не совсем, и каждый из интересовавшихся видел в ней
ровно то, что хотел видеть. Кого-то привлекали «думы»
Рылеева, где донельзя облагороженные Наливайко и Во-
йнаровский в лучших традициях якобинцев высокопарно
рассуждали о свободе и добродетели, кто-то зачитывал-
ся пушкинской «Полтавой», наслаждаясь изысканной
смесью коварства, любви и воинских подвигов, еще кто-
то просто и без затей хохотал, листая «Энеиду» Котля-
ревского. Однако самый мощный толчок процессу дал,
на мой взгляд, не кто иной, как Николай Васильевич
Гоголь, по большому счету, основатель русской «поп-
культуры», в частности, таких жанров, как фзнтези, horror
и пиратский роман. Нет, конечно, стихи — это прекрасно,
и Пушкин с Лермонтовым гении, но любовь к поэзии при-
суща не всем. Да и серьезная проза, в том числе военная,
не говоря уж о «бытовой», хороша под настроение. А вот
Гоголь с его колдунами, ведьмами, виями и флибустьера-
ми, щеголяющими в шароварах шириной с Черное море, —
это да! Это для всех. И интерес к Малороссии вспыхивает
степным пожаром, как нынче (спасибо профессору Толки-
ену) интерес к кельтам, бывших, между нами, всего лишь
крашеными лохматыми дикарями.
Масла в огонь добавляет и явление высшему обще-
ству Тараса Шевченко. Его, правда, не совсем понимают.
Скажем, в знаменитом «Кохайтпеся, чорнобрит, Та не з
москалями, Бо москалг — чужг люде, Роблятъ лихо з вами.
Москаль любить жартуючи, Жартуючи кине; Шде в свою
Московщину, А дгвчина гинее...*’ речь же не про этническо-
го «москаля» идет, а про солдата (так называли служивых
на Малой Руси — помните известную пьесу «Москаль-
чаривнык»?). То бишь не водись, девочка, с солдатом, он
нынче здесь, завтра там, поматросит и бросит. Но высший
свет рукоплещет не этой нехитрой народной мудрости,
высший свет, как и положено высшему свету, свободо-
мыслящий, в восторге от усатой диковинки, которая хоть
и из низов, а, вишь ты, умеет писать и рисовать. Точно
так же в тех же салонах примут спустя 70 лет еще одно-
го «народного пророка», Григория Новых ака Распутин.
Опять же, и приятно щекочет нервы некое чувство вины,
очень похожее на то, что ныне заставляет американских
либералов заискивать перед потомками черных рабов.
На мой взгляд, между прочим, сам Шевченко все это по-
нимал. Он был хотя и дремуч (воспевал эпоху «Колы були
ми казаками*, совершенно не зная, ни что казаками были
далеко не все, ни что из себя представляли эти самые ка-
заки), но далеко не глуп и прекрасно понимал, что все эти
столичные паны видят в нем не человека, а забавную ди-
ковинку. Отсюда в его виршах и злоба, понемногу перехо-
дящая в лютую ненависть, которая пока еще не ко двору,
но спустя лет тридцать будет востребована, хотя сам Тарас
Григорович об этом не знал, а на уровне рассудка, возмож-
но, даже и не думал. Во всяком случае, все, что считал се-
рьезным (и прозу, и дневники, и даже письма), писал по-
русски. Оставляя «экзотику» на те случаи, когда, подобно
Верке Сердючке, надлежало демонстрировать «имидж».

Итак, мода вскипела волной, и надолго. Почуяв сто-
личные веяния, на брегах Днепра зашевелились новые
самородки, владеющие «живым малороссийским наре-
чием» не хуже Тараса, появляется серьезная проза, в том
числе и «Чорна Рада» Пантелеймона Кулиша — первый
полноценный исторический роман, написанный на под-
непровском диалекте. По ходу дела (куда конь с копы-
том, туда и рак с клешней, да и модные западные теории
до окраин тоже доходят) возникают кружки на предмет
просвещения народных масс и чаепитий на тему «Чого
робити?». В Москве, в Университетском издательстве,
одном из самых престижных в стране, выходит даже та
самая «История Русов». Сепаратизма нет и в помине.
Но времена на дворе нехорошие; после чуть не обру-
шившей Европу революции 1848 года Николай закру-
тил гайки, и многие буйные, от молодого Достоевского
до вполне зрелого Шевченко, попадают под раздачу.
Естественно, безо всякой национальной подоплеки.
И тем не менее Россия, как всякая европейская страна,
живет по принципу «все, что не запрещено, разрешено»,
а запрещено только подрывать устои. Так что, пока Та-
рас изучает военное дело, «малороссийская» мода про-
должает цвести. Ей симпатизируют как славянофилы,
так и западники, а центром поветрия по-прежнему оста-
ется Петербург. Там, еще при Николае, зародилась идея
основания в Малороссии «народных» школ, а уж при
Александре II птица-тройка вообще ушла в галоп. Выхо-
дят в свет учебники, написанные лидерами тогдашнего
«возрождения» («Граматка» Кулиша, «Букварь» опаль-
ного Шевченки, «Арихметика або щотниця» Мороза).
Гигантскими тиражами идут в продажу «метелики» (мо-
тыльки) — тоненькие дешевые сборники стихов и про-
зы малороссийских авторов. В Северной Пальмире же
в январе 1861-го возник ежемесячник «Основа», первый
в истории «южно-русский литературный вестник», ре-
дактор которого В. Белозерский сумел сделать альманах
центром «украинофильского» движения. Увы, несмотря
на мощный интеллектуальный и творческий потенциал
(с редакцией активно сотрудничали такие корифеи, как
Кулиш и Костомаров), издание, продержавшись менее
двух лет, закрылось — не по злой воле цензуры, а в связи
с элементарным недостатком подписчиков.
Европа нам поможет

Пока российские «украинофилы», мало интересуясь
политикой, посвящали досуг поискам культурных исто-
ков и просвещению масс, за рубежом кипели нешуточные
страсти. Осевшая по всей Европе польская эмиграция,
активно готовя очередное восстание против России, уде-
ляла немалое внимание и «украинофильским» штудиям,
видя в них реальную идеологическую бомбу, способную
если и не взорвать, то серьезно ослабить Россию. В част-
ности, возникла и теория «двух разных народов», творцом
которой стал отнюдь не Михаил Грушевский, как приня-
то считать, а совсем другой, куда менее известный «науко-
вець» — поляк Франтишек Духинский, бежавший из Рос-
сии, где ему светила каторга за шпионаж, в 1846-м осевший
во Франции. Писал он ярко, не хуже Фоменко и Носов-
ского, в разных вариантах излагая и всячески обосновывая
теорию «неславянского происхождения москалей» и их ге-
нетических отличий от «славян». По его мнению, которое,
впрочем, постоянно менялось, были эти самые «москали»
то ли «южными финнами», то ли «азиатами туранского
корня», зато малороссы по той же схеме являлись всего
лишь «восточными поляками», и только. Правда, аргумен-
тов в его «Основах истории Польши и других славянских
стран, а также истории Москвы» и «Дополнениях к трем
частям истории славян и москалей» было не слишком
много. Собственно, их не было вовсе, но бойкость стиля
искупала огрехи. В итоге многие французские историки,
согласно моде симпатизировавшие «бедной Польше», ув-
лекшись идеями эмигранта, признали их «одной из допу-
стимых гипотез». Статьи и лекции Духинского сыграли
немаловажную роль в подготовке восстания 1863 года. Па-
раллельно такая же работа шла и в австрийской Галиции,
где поляки, составлявшие элиту общества, делали все воз-
можное для того, чтобы сделать язык галицких русинов
максимально отличным от общерусского; в 1859-м была
предпринята попытка перевести русскую письменность
на латинский алфавит, для начала хотя бы путем внедре-
ния некоторых новых букв.

А теперь небольшое отступление. Возьмем, к примеру,
Грузию. Не секрет, что грузины, народ, ныне уже вполне
сформировавшийся, сохраняют в своем составе энное
количество крупных субэтносов, имеющих, как, скажем,
мегрелы, свой собственный язык, близкородственный
классическому грузинскому, но все-таки не совсем иден-
тичный ему. Считать себя грузинами, более того, самы-
ми-самыми грузинами это мегрелам ничуть не мешает,
и слава богу, однако и традиции дедов-прадедов они не за-
бывают. А теперь представим, что некие враждебные Гру-
зии круги в одной из сопредельных стран начинают сперва
издавать и переправлять через границу «невинную» про-
светительскую литературу на мегрельском языке, отпеча-
танную шрифтом, пусть слегка, но все же отличающимся
от классического грузинского алфавита. А затем и лите-
ратуру более серьезную, с теоретическим обоснованием
того «факта», что мегрелы, собственно, и не грузины во-
все. Вопрос, не требующий ответа: долго ли станет тер-
петь такую деятельность правительство Грузии? А ведь
в XIX веке люди, в том числе и политики, не были глупее
г-на Саакашвили и его кабинета. Ограничение использо-
вания диалектов (баварского, швабского, франконского),
а то и полноценных языков (валлийского, шотландского,
провансальского) самыми жесткими мерами осуществля-
лось в наиболее передовых странах тогдашней Европы,
примеру которой всего лишь последовали, причем в наи-
более мягком, щадящем варианте и с очень большим за-
позданием, власти России. Строго говоря, первые огра-
ничительные меры возникли только в связи с польским
восстанием, когда «теории Духинского» были наконец-то
всерьез изучены в соответствующих ведомствах, после
чего стало понятно, что определенные силы делают ставку
на малороссийский сепаратизм. Об этом прямо и недвус-
мысленно говорит не кто-нибудь из «душителей всего про-
грессивного», а Михаил Драгоманов, знаменитый идеолог
«украинофильства», не считавший, однако, допустимым
ставить «украинскую идею» на службу польским интере-
сам. «... После Екатерины II, — указывал он в своей работе
«Чудацью думки», — централизм в России был более госу-
дарственным, нежели национальным, аж до самых 1863—
1866 гг. В первый раз проявился решительно централизм
национальный в России после польского восстания 1863 г.,
когда Катков произнес (...): почему мы не должны и не мо-
жем делать то в Польше, что Франция делает в Эльзасе,
а Пруссия в Познани. В словах этих ясно видно, что обру-
сение не является системой, которая вытекает из духа
национального Великорусов или из специально российской
государственной почвы, а есть, по крайней мере в значи-
тельной части, наследованием определенной фазы всеевро-
пейской государственной политики».

Так что не стоит удивляться, что в 1859 и 1862 годах,
когда не замечать тенденцию было уже невозможно, цен-
зурное ведомство получило — с изрядным, честно говоря,
запозданием — указание следить, «чтобы народные книги,
напечатанные за границею польским шрифтом, не были
допускаемы ко ввозу в Россию» и «не дозволять примене-
ния польского алфавита к русскому языку или печатать
русские или малороссийские статьи и сочинения латин-
ско-польскими буквами». Когда же в январе 1863 года вос-
стание в Польше, наконец, началось, многое стало ясным
до конца. Даже столичная интеллигенция, та самая, что
трогательно опекала Шевченко и собирала деньги на из-
дание «Основы», сообразив, что к чему, начинает выска-
зываться в том ранее немыслимом смысле, что «украи-
нофильство... разыгралось именно в ту самую пору, когда
принялась действовать иезуитская интрига по правилам
известного польского катехизиса». Именно в это время
Петр Валуев и издает своей знаменитый циркуляр, вернее,
«Отношение министра внутренних дел к министру народ-
ного просвещения от 18 июля, сделанное по Высочайшему
повелению».

Эта тема для мифологов воистину, как первая любовь.
Информация, в зависимости от научной добросовестности
исследователей, варьируется от относительно объектив-
ной («... [Валуев]издал тайный циркуляр о запрещении
украинских научных, религиозных и педагогических пу-
бликаций. Печатать «малороссийским наречием» позво-
лялось только художественные произведения. ...заявил,
что украинского языка «никогда не было, нет и быть не мо-
жет» — Субтельный) до вольного пересказа «...указ о за-
прещении украинского языка, которого, мол, «не было, нет
и не может быть» — некто Мороз из Львова). Но при всех
различиях смысл один. Причем все мифологи, как один,
во-первых, забывают упомянуть, что действие циркуля-
ра официально завершилось всего лишь через два года
после его издания (фактически же еще весной 1864 года,
сразу после окончания восстания в Польше), а во-вторых,
крайне неохотно цитируют текст злополучного документа.

А почему?

Чтобы разобраться, пойдем по стопам львовского исто-
рика Леонида Соколова, подробнейше эту тему изучивше-
го, выделив из огромного, крайне громоздкого текста ос-
новные, принципиальные тезисы:

« (1) Прежние произведения на малороссийском языке
имели в виду лишь образованные классы Южной России,
ныне же приверженцы малороссийской народности об-
ратили свои виды на массу непросвещенную, и те из них,
которые стремятся к осуществлению своих политических
замыслов, принялись, под предлогом распространения гра-
мотности и просвещения, за издание книг для первоначаль-
ного чтения (...). В числе подобных деятелей находилось
множество лиц, о преступных действиях которых произ-
водилось следственное дело в особой комиссии.

(2)	Самый вопрос о пользе и возможности употребле-
ния в школах этого наречия не только не решен, но даже
возбуждение этого вопроса принято большинством мало-
россиян с негодованием, часто высказывающимся в печати.
Они весьма основательно доказывают, что никакого осо-
бенного малороссийского языка не было, нет и быть не мо-
жет и что наречие их, употребляемое простонародием,
есть тот же русский язык, только испорченный влиянием
на него Польши...
(3)	Явление это тем более прискорбно и заслуживает
внимания, что оно совпадает с политическими замыслами
поляков, и едва лине им обязано своим происхождением,
судя по рукописям, поступившим в цензуру, и по тому, что
большая часть малороссийских сочинений действительно
поступает от поляков.

(4)	Сделать (...) распоряжение, чтобы к печати дозво-
лялись только такие произведения на этом языке, кото-
рые принадлежат к области изящной литературы; про-
пуском же книг на малороссийском языке как духовного
содержания, так учебных и вообще назначаемых для перво-
начального чтения народа, приостановиться».

Таким образом, совершенно ясно: во-первых, цензурные
ограничения вызваны совершенно конкретными полити-
ческими причинами (польским мятежом и попытками по-
ляков организовать «политическое украинофильство»),
во-вторых, поскольку художественную и серьезную науч-
ную литературу (даже явно «подрывную», вроде истори-
ческой публицистики Костомарова) никто не запрещает,
речь идет вовсе не о «запрете на язык», как таковой, тем
паче что, в-третьих, правительство еще не имеет конкрет-
ного мнения, как следует относиться к «малороссийскому
наречию», которое большинство населения самой же Ма-
лороссии отдельным языком не признает. Сакраменталь-
ное же «...не было, нет и быть не может...», оказывается,
не личное мнение Петра Валуева, а ссылка на мнения того
самого «большинство малороссиян». Мнения, безусловно,
имевшего место, а не высосанного из пальца, поскольку,
как отмечал позже тот же Драгоманов, «... надо сказать,
что ни решительной оппозиции, ни даже осуждения пра-
вительство не вызвало в среде интеллигенции на Украине»,
убивая оппонентов вопросом: «Какой же резон мы имеем
кричать, что «зажерна Москва» выгнала наш язык из уч-
реждений, гимназий, университетов и т. п. заведений, в ко-
торых народного украинского языка никогда и не было или
которых самих не было на Украине во времена автономии ?»

Вразумительного ответа, разумеется, не последовало.
Что, по сути, не удивительно: романтики из первого по-
коления «украинофилов», в сущности, плохо понимали,
чего конкретно хотят. Отстаивая свои идеи, сами они как
в быту (личный, для публикации не предназначенный
«Дневник» Шевченко), так и в научных штудиях (все
«крамольные» для того времени труды Костомарова)
предпочитали пользоваться классическим русским язы-
ком. Так что реакцией на выступление Драгоманова стали
гневные обвинения в предательстве, свободные от каких-
либо аргументов.

Впрочем, за аргументами дело не стало. Осмысливая
после подавления мятежа уроки очередного поражения,
польские эмигранты, осевшие в австрийской Галиции,
делали правильные выводы. Уже в 1866 году в программ-
ной статье первого номера журнала «Siolo», основанно-
го во Львове бывшим полевым командиром Паулином
Свенцицким (Стахурским), озвучено мнение о непри-
емлемости для «украинцев» (термин впервые применен
по отношению к русинам Галиции) теории Духинского,
объявляющей их «восточными поляками». А коли так,
заключает еще один беглый повстанец, Валериан Калин-
ский, то, следовательно, новая программа-минимум за-
ключается в том, чтобы «путем кропотливых трудов, как
исторических, так и литературных», доказать по край-
ней мере «отдельность русинов-украинцев от москалей»
и «необходимость установления государства Украина-
Русь, хоть и не части грядущей Польши, но пребывающей
в братском с ней единстве». Практически сразу вслед
аналогичный материал публикует и солидная «Gazeta
Narodowa», сопроводив материал прямым обращением
к австрийским властям, предупреждая их об «опасной
склонности русинов до Москвы» и призывая создать в Га-
лиции «оборонный вал покоя Австрии — антимосковскую
Русь». Судя по всему, призыв был услышан. Не могу ска-
зать, что кайзером или кабинетом, но некоторыми ведом-
ствами, в обязанности которых, в частности, входило все
учитывать и планировать на много лет вперед, — безус-
ловно. Благо и лаборатория для предварительной отра-
ботки проекта имелась.
Глава XIII
ОТЦЫ И ДНИ

Не таской, так каской

Желая понять, как же стало возможным дальнейшее,
следует вспомнить, что пресловутая Галиция, Русь При-
карпатская, в давние времена именуемая Русью Червон-
ной, оторванная поляками от основных русских земель
еще в XIV веке, более шестисот лет являлась отрезанным
ломтем, никакого отношения к Малой Руси и ее пробле-
мам не имеющим. Не было ни казаков, ни сознающего свой
долг духовенства, ни сколько-то влиятельных городских
слоев, ни собственной шляхты, — короче, все по-другому.
Народ, именовавший себя, как и в старину, «русьским»
и говоривший на языке, похожем на язык «Слова о пол-
ку Игореве», был низведен на положение бесправных
рабов, забитых и униженных до такой степени, что даже
сколько-то серьезных бунтов за полтысячи лет не случа-
лось ни разу. Нищета, невежество, унижение и безнадега.
И так — из года в год, из века в век. Кое-что изменилось
лишь после 1772 года, когда по итогам первого раздела
Польши «Галиция и Лодомирия» оказались в составе Ав-
стрии. Не то чтобы австрийцы были столь уж гуманны,
но они по крайней мере начали наводить хоть какой-то по-
рядок в духе Века Просвещения, отменяя совсем уж дре-
мучие пережитки. Помещик впервые перестал быть хозяи-
ном жизни и смерти своих хлопов, Вена определила самые
элементарные права крестьян, превратившихся из рабов
в нормальных крепостных. Ряд послаблений получила
униатская церковь, низведенная католиками (поскольку
здесь, в отличие от Правобережья, она не играла поли-
тической роли) на положение золушки, кое-что сделано
даже для обучения «русьского» народа. В общем, конечно,
сущие пустяки, но местное население, впервые хоть кем-
то и хоть как-то защищаемое от беспредела панов, ответи-
ло Габсбургам бесконечной признательностью. В 1809-м,
когда галицкие поляки подняли против Австрии восста-
ние в поддержку Наполеона, «русьский» народ однознач-
но встал на сторону «цесаря», чем только можно помогая
австрийским войскам. «Быдло» не только с огромным удо-
вольствием ловило, избивало и сдавало властям «взбун-
товавшихся панов», не неся за это наказания, наоборот,
получая награды от законного императора, но, если при-
ходилось, и шло за «цесаря Франтишка» на смерть. Такая
лояльность по правилам Австрии, умевшей балансировать
на противоречиях подвластных этносов, заслуживала по-
ощрения. После разгрома Наполеона последовала очеред-
ная, на сей раз продуманная, волна льгот и поблажек. Бар-
щину уменьшили вдвое, с шести до трех дней в неделю,
что еще больше подняло популярность властей, а в Пере-
мышле было открыто специальное учебное заведение для
подготовки учителей и священников, причем обязатель-
ными языками обучения были немецкий и «русьский»,
но не польский.

В итоге впервые за много столетий у народа, темного
и забитого, появилось нечто вроде собственной интелли-
генции и хоть какая-то социальная перспектива. Так что,
когда весной 1846 года поляки Галиции затеяли очеред-
ное восстание, ситуация 1809-го повторилась в полном
объеме. Даже еще пикантнее, поскольку паны, нуждаясь
в добровольцах, задолго до мятежа вели разъяснительную
работу, убеждая хлопов в том, что в возрожденной Речи
Посполитой им будет не просто хорошо, а вообще заме-
чательно. И земля, и воля, и все прочие радости жизни.
Крестьяне слушали и кивали. А когда сигнал к восстанию
был дан, взявшись за оружие, вместо борьбы за Великую
Польшу принялись истреблять самих же поляков. При-
чем с изысками, описывать которые я не хочу, как не хо-
тел смаковать эксцессы Колиивщины (скажу лишь, что
добрых панов, в отличие от злых, пилили быстро, сразу
надвое, еще и сочувственно подбадривая). Вновь действуя
по стихийно выработанной 37 лет назад формуле отри-
цания отрицания, «если паны против Цесаря, то мы за».
На поляков «Галицийская резня» произвела столь силь-
ное впечатление, что спустя два года, когда революции
на диво одновременно охватили всю Европу, задев даже
дрессированную «прусскую» Польшу, в Австрии они си-
дели тихо как мышки.

Вена, разумеется, вновь не осталась в долгу. Конечно,
кого-то из активистов «жакерии» 1846-го наказали, кто-
то даже пошел на каторгу, но многих и наградили «за вер-
ность». А главное, не ограничиваясь медалями, в кулуарах
решили, что «русьская» община уже дозрела до опреде-
ленного статуса, благо и какая-никакая интеллигенция
уже имеется. Так что в том самом громокипящем 1848-м
была создана «Главная Руськая Рада» (почему-то име-
нуемая мифологами «украинской»), наделенная правом
формулировать требования лояльного Австрии русского
населения края. Собравшийся тогда же «Собор Руських
Ученых» (в том смысле, что всех образованных людей, ко-
торых среди русинов было, увы, немного) сформулировал
и первые тезисы. Во-первых, уравнять русинов в правах
с поляками, во-вторых, отделить Восточную («русьскую»)
Галицию от Западной, в-третьих, принять программу раз-
вития местного языка. «Украинского», — говорят мифо-
логи, видимо, не читавшие текстов Собора, где указано
на «необходимость установления единообразной грамма-
тики и единообразного правописания для всего руського
народа в Австрии и России». При этом, что такое «русь-
ский народ», делегатам Собора было не совсем понятно.
Именно это стало главной темой на ближайшие годы,
и только в 1865-м духовный лидер русинов Яков Голо-
вацкий подвел черту. Еще в 1849-м мечтавший о создании
своей, отдельной «русьской» письменности, он в 1865 году
опубликовал в газете «Слово» статью, внятно объясня-
ющую, что русины — часть единого народа, обитающего
от Карпат до Камчатки и никакой «особой» письменности
им не нужно.

О «политике» речи не было. Вообще. И сам Голо-
вацкий, и поддержавшая его элита нарождающейся ру-
синской интеллигенции (в значительной части, кстати,
униатского духовенства), оставаясь лояльными поддан-
ными Габсбургов и верной паствой Ватикана, стремились
решать только культурные вопросы. Однако что было,
то было: естественный ход рассуждений неумолимо вел их
к вполне определенным выводам, что, в свою очередь, при-
водило в шок и трепет польскую общину. В Вену потоком
хлынули жалобные петиции о «москвофильстве», «объ-
единительстве» и прочих смертных грехах. Поляки, ранее
весьма ершистые, теперь рассыпались в заявлениях о пол-
ной лояльности и готовности «вечно наслаждаться покоем
под благословенным скипетром Цесаря», что, естествен-
но, Шенбрунне приняли с полным сочувствием. Австрий-
ские власти были вполне удовлетворены «антипольским
противовесом» в лице русинов, но вовсе не собирались
поощрять развитие на своей территории симпатий к по-
тенциальному противнику, еще и претендующему на роль
объединителя всего славянского мира. Так что консенсус
был достигнут, и Австрия сделала ряд шагов, направлен-
ных на реставрацию польского влияния в обеих Галициях,
отказавшись от идеи раздела. Однако Вена на то и была
Веной, чтобы не действовать грубой силой. Ставка была
сделана на раскол русинского национального движения
изнутри, тем паче что определенные предпосылки суще-
ствовали. Примерно к 1865 году, когда старшее поколение
русинских лидеров окончательно определилось с иденти-
фикацией, подросла и молодая смена. Как правило, уже
не столь элитарные, в основном разночинского происхож-
дения, ее представители, ставя во главу угла просвещение
народа (общая в те времена тенденция), вполне справед-
ливо указывали, что народ лучше поймет их, если про-
свещать его не на элитарном, утратившем связь с живой
жизнью книжно-русском языке, а на том языке, на кото-
ром он говорит в повседневной жизни. Сохраняя немец-
кие, польские и венгерские заимствования. То есть не то
что не на языке Пушкина, но даже и не на мове Шевченко.
В принципе, расхождения были не очень существенны,
обычная проблема «отцов», по традиции именовавшихся
«москвофилами», и «детей», назвавших себя «народов-
цами», основанная на желании первых остаться у руля,
а вторых к этому рулю прорваться. Так что все могло бы
решиться пристойно, если бы именно на эти расхождения
не сделали ставку правительство и поляки, начавшие по-
степенно и очень тактично приручать молодых, неиску-
шенных в политике «народовцев».

Речь, упаси боже, не шла о какой бы то ни было поло-
низации. На сей раз процесс курировали мудрые австрий-
ские бюрократы, знающие толк в политике divide et impera
и умеющие считать на много шагов вперед. Непосред-
ственное же руководство проектом взяли на себя так на-
зываемые «хлопоманы» — люди типа упомянутого выше
Паулина Свенцицкого, во имя «высшей цели» не просто
освоившего местные диалекты, но и официально сменив-
шего «ляшское» имя на «Павло Свш». Народное образова-
ние, ранее управляемое «русьской» интеллигенцией на об-
щественных началах, передается, как дело крайне важное,
в ведение краевой администрации, а та, в свою очередь, на-
значает на ключевые посты поляков. Но не простых, а име-
ющих дипломы лучших университетов Европы, так что,
в общем, и подкопаться местным кадрам не к чему — в их
среде таких умников пока что нет. Словно по мановению
волшебной палочки появляется «русьское» объединение
«Просвпа», невесть откуда взявшиеся меценаты выделя-
ют деньги на открытие газет «Правда», «Дьло», «Зоря»,
«Батыавщина» и прочих. Параллельно по указанию Вати-
кана удаляются «на покой» (конечно, с пенсией!) автори-
тетные, но «неправильные» священники, а вакантные ме-
ста заполняются либо спешно прозревшими и ушедшими
в лоно ГКЦ католическими ксендзами, либо выпускника-
ми выросших как на дрожжах «бурс» (краткосрочных, аб-
солютно бесплатных курсов, куда валом валил неимущий
молодняк, мечтающий о престижной духовной карьере).
В результате буквально за год-полтора ситуация в Га-
лиции меняется. Число «народовцев», недавно еще со-
всем незначительное, возрастает на порядок. Идут дис-
путы, семинары, коллоквиумы, в ходе которых термин
«украинец», совсем недавно вброшенный в употребление
Свенцицким, но так и не прижившийся, набирает попу-
лярность — пока что всего лишь как синоним термина
«русьский», но лиха беда начало. «Москвофилов» начи-
нают теснить. Они (по крайней мере, их лидеры) — люди
солидные, уже немолодые, короче говоря, просветители,
но не бойцы, а противостоит им в основном активная мо-
лодежь, наизусть шпарящая целые страницы из Духин-
ского, но, в принципе, предпочитающая спору действие,
и ничего страшного, если на грани фола. Достаточно ско-
ро возникает отдача. Не устояв перед диким давлением
и не видя никакой защиты со стороны властей, Иван Ва-
гилевич, один из признанных гуру «москвофилов», при-
знает свои взгляды ошибочными и переходит на сторону
«народовцев», где его встречают с подчеркнутым почте-
нием. Якова Головацкого, более устойчивого, попросту
выживают из Львова; он эмигрирует, вернее, почти бежит
в российский Вильно. А львовская пресса, все увереннее
именующая себя «украинской», начинает невероятной
силы атаку против России, где, дескать, за чтение украин-
ских книжек ссылают в Сибирь, а за сорочку или песню
навечно заточают в крепость. И вообще, как пишет в про-
граммной статье один из идеологов «народовства» Оме-
лян Огоновский, «главное для нас не забывать, что нам
в Австрии лучше жить, чем нашим братьям на Украине
под управлением российским. [...] Там не разрешается те-
перь по-русьски ни говорить, ни писать». Короче говоря,
идет массированная пропаганда «отдельности» двух на-
родов, агитация русинов, незнакомых с ситуацией в Рос-
сии, в том смысле, что там угнетают их братьев, наконец,
работа по распространению новых идеологем в среде
«российских» украинофилов. При этом никого не волну-
ет, правда ли все то, о чем пишет пресса, — цель оправды-
вает средства.
Большая Игра

Обо всем этом в России, естественно, знали. Да оно
и не скрывалось, наоборот, так рекламировалось, что спец-
службы сделали вывод о масштабной провокации, подда-
ваться на которую не следует. Но и вовсе не реагировать
не получалось — в конце концов, государство обязано себя
защищать. Считается, что непосредственным поводом для
перехода количества в качество стал запрет на ввоз из-
данного во Львове тиража «Тараса Бульбы», где слова
«Россия», «русский», «русская земля» были заменены
на «Украина», «украинец», «украинская земля», и даже
вместо «русского царя» фигурировал некий «украинский
царь» и последовавшая после запрета кампания в ряде со-
лидных венских изданий, как (?) по команде, обрушив-
шихся на «азиатский режим», закрывший путь в массы
повести «Taras von Bulba» на том языке, на котором ее
написал автор, «великий украинский писатель Тарас
Шевченко». Вряд ли. Реальным камешком, вынудившим
правительство принимать меры, стала петиция Михаи-
ла Юзефовича, мультимиллионера, активиста киевской
«Громады» и одного из основных спонсоров украинофиль-
ского движения. Собственно, и до того в компетентные ор-
ганы поступала информация от украинофилов, болеющих
за местную культуру, но не хотевших иметь ничего общего
с инициативами «западных братьев», да и вообще с поли-
тикой. Однако Михаил Юзефович, в отличие от прочих,
сообщал не о смутных подозрениях, а о вещах совершенно
конкретных. В частности, о неоднократных попытках вер-
бовки его закордонными эмиссарами, имеющими задание
развернуть на территории Малой Руси разведывательно-
пропагандистскую сеть в интересах, как говорится, «одной
из сопредельных держав».

Итогом работы специально созданной комиссии стал
так называемый «Эмский указ» от 30 мая 1876-го. В оцен-
ке этого документа мифологи на редкость единодушны.
Даже самые серьезные из них, как Субтельный, утверж-
дают, что речь шла «про абсолютный запрет украинской
литературы». Однако на самом деле все обстоит не совсем
так. А еще вернее, совсем не так. Судите сами: « (1) Не до-
пускать ввоза в пределы Империи, без особого на то раз-
решения, каких бы то ни было книг и брошюр, издаваемых
за границей на малороссийском наречии, (2) Печатание
и издание в Империи оригинальных произведений и перево-
дов на том же наречии воспретить, за исключением истори -
ческих документов и памятников и произведений изящной
словесности, но с тем, чтобы не было допускаемо никаких
отступлений от общепринятого русского правописания,
(3) Также воспретить различные сценические представ-
ления и чтения на малороссийском наречии, а равно и пе-
чатание на таковом же текстов к музыкальным нотам*.
Это практически калька с «Валуевского циркуляра».
Издание «на малороссийском наречии» беллетристики
и исторических документов в пределах Империи, как вид-
но из первого пункта, вовсе не запрещалось. Запрещалось
издавать или ввозить из-за рубежа продукцию «народов-
цев» — пропаганду в духе теории Духинского и другую
макулатуру этого типа. «Так завелось с 1863 г. в России, —
честно писал Михаил Драгоманов, — что по-украински
можно было печатать стихи, поэмы, повести да хоть бы
философию Гегеля переводить на украинский язык. Толь-
ко того, что было бы правдивой пищей для народа, нельзя
стало печатать*. Учитывая, что Михаил Петрович, рево-
люционер-демократ, едва ли не марксист, «правдивой пи-
щей для народа» считал в основном литературу атеистиче-
скую и республиканскую, можно констатировать: никакой
«удавки» не было. Равным образом и пункт второй был
направлен на пресечение практики создания путем «фо-
нетических упрощений» видимости «разности» языков
и фальсификаций истории (например, возникла манера
печатать «фонетикой» старые документы, чтобы создать
впечатление «древности» разницы в правописании). Что
любопытно, первым указал властям на суть таких игр Пан-
телеймон Кулиш, идеолог «украинофильства» и автор са-
мой известной «фонетики». «Я придумал упрошенное пра-
вописание, — писал он еще в 1866-м, — но из него делают
политическое знамя. Полякам приятно, что не все русские
пишут одинаково по-русски; они в последнее время особенно
принялись хвалить мою выдумку: они основывают на ней
свои вздорные планы и потому готовы льстить даже тако-
му своему противнику, как я. Видя это знамя во вражеских
руках, я первый на него ударю и отрекусь от своего право-
писания во имя Русского единства».

По поводу запрещенных «Эмским указом» переводов
европейской классики, как, впрочем, и о качестве создава-
емых «украинофилами» учебников, лучше всего написал
Михаил Драгоманов. Впрочем, в подробностях нет нужды.
Кому интересно и не лень, пусть читает статьи Леонида
Соколова, прилежным и почтительным учеником кото-
рого я в данном случае выступаю. А кому лень, поверьте
на слово — это безумно смешно, но и немножко страшно.
Добавлю от себя совсем чуть-чуть. Хотя, думаю, уже ясно,
что запрет на ввоз сомнительных изданий был оправдан,
эффективность этой меры во многом сводила на нет ого-
ворка, позволяющая ввозить львовскую прессу и, более
того, подписываться на нее. Что же до «малороссийского
наречия», то оно вовсе не было запрещено. Напротив, упо-
требление его даже поощрялось, если было естественным,
необходимым для работы с детьми. Например, в специаль-
ном разъяснении к указу, относящемся к преподаванию
в начальной школе, говорилось: «Учитель не должен по-
селять в детях презрения к их родному наречию, но должен
показывать им, как слова и выражения, употребляемые
ими, говорятся и пишутся на литературном языке». Если
кому не совсем понятно, поясняю: никто даже не думал
покушаться на святое право крестьянских детишек вво-
лю говорить «Га?» или «Шо?». Им просто предлагалось
объяснять, что в языке существуют и такие обороты, как
«Простите, милостивый государь, но я, кажется, не совсем
вас понял», и не просто существуют, но и в некоторых
случаях звучит более уместно. Что же касается репрес-
сий, то, отмечал Драгоманов, «из всех либеральничавших
в России кружков и направлений никто менее не был «му-
чим», как украинофилы, и никто так ловко не устраивался
на доходные места, как они. Из «мучимых» украинофилов
я никого не знаю, кроме Ефименко, который сидит в ссылке
в Архангельской губернии, но он выслан за участие в рево-
люционном кружке (...), и сидит в Холмогорах за взятый
им псевдоним — Царедавенко. Если же внимать их жало-
бам, придется считать великим препятствием для укра-
инофильства то, что за него не дают звезд и крестов».
Комментировать, думаю, нечего. Отмечу разве, что для
человека, решившего в нынешних, куда как демокра-
тических Штатах сменить имя, допустим, с John Smith
на что-нибудь типа Kill О’Вата, Холмогоры Архангель-
ской области тоже окажутся наилучшей перспективой.

Но, как бы то ни было, австрийские спецслужбы пере-
мудрили российское правительство, поставив его в цуг-
цванг и в конце концов вынудив поддаться на провокацию.
Как и было запланировано. Не реагировать на провока-
ции Петербург не мог, а первые же его активные действия
были многократно (поди проверь!) раздуты львовской
прессой, что, естественно, злило читателей и подрывало
позиции «москвофилов». При этом официальная Вена,
разумеется, оставалась в стороне. Еще серьезнее оказалось
то, что «Эмский указ», направленный против относитель-
но немногочисленных экстремистов и сепаратистов, при
всей своей половинчатости рикошетом ударил и по «уме-
ренным», вполне лояльным кругам. Люди были обижены
и напуганы. Страсти накалялись. До сих пор довольно
безобидное российское «украинофильство» быстро ради-
кализировалось; деятели малороссийской культуры потя-
нулись в Галицию, где их принимали крайне сочувственно
и дружелюбно, понемногу вовлекая в свою деятельность
и знакомя с кураторами из спецслужб Австро-Венгрии
и Германии. Те, в свою очередь, выражали сочувствие и го-
товность помочь, постепенно вовлекая известных и влия-
тельных эмигрантов (и открыто, и вслепую) в операции
по распространению «народовских» взглядов в Россий-
ской империи. В 1885-м «народовцы» делают решитель-
ный шаг, официально размежевавшись с «Русьской Ра-
дой» и создав альтернативную «Раду Народову». Спустя
пять лет при самом активном участии венских и берлин-
ских «друзей» они заключают соглашение с лидерами
польской общины, согласившись, что «делают одно брат-
ское дело». И, наконец, 25 ноября 1890 года на заседании
Галицкого сейма, «народовский» лидер Юлиан Романчук
выступает с заявлением о том, что отныне «народ Галиц-
кой Руси не имеет ничего общего ни с остальной Русью,
ни главным образом с финнами, теперь именующими себя
великороссами». Это не просто заявление. Это программ-
ный документ, манифест, фиксирующий отказ нового
поколения галицийской интеллигенции от «русьского»
наследия и заявку на роль не только наставника и прово-
дника Малой Руси в счастливый новый мир, но, если при-
дется, и конвоира.
Глава XIV
БОЖЬИ ЛЮДИ

Запад есть Запад

Но вот ведь какая незадача. Решив создать из ниче-
го что-то, в данном случае аж новую нацию, создать для
нее первое поколение «элиты» относительно нетрудно.
Улестить честолюбивых, подкупить продажных, запугать
боязливых, — короче говоря, методики давно известны.
Сложнее с широкими массами. С тем самым народом,
который безмолвствует, но себе на уме. Тут указаниями
свыше не обойтись, тут нужна кропотливая, ежедневная
работа «на низах», которую в те лишенные TV и всемир-
ной Сети времена могла проводить только Церковь. Не ка-
толическая, конечно (она ж «панская», кто ей поверит?),
а низовая. То есть униатство, ставшее в безысходно поль-
ской Галиции официальной религией всех, кто по каким-
то причинам еще не ушел в паписты. А вот тут поначалу
возникли сложности. Еще в середине XVII века практи-
чески вытеснив православие, грекокатолический мавр
сделал свое дело — и оказался лишним. Высшие иереи
решали свои вопросы, фактически оторвавшись от земли
и став нормальными, пусть и несколько своеобразными
князьями Святого престола, а низшее — сельские попики,
до упора затюканные, напуганные, бесправные — сдава-
ло позиции не только без сопротивления, но и не требуя
ничего взамен, лишь бы не убивали. Такое, наверное,
и в страшном сне не привиделось бы Ипатию Пацею.
Греко-католическую церковь, недавно еще холимую и ле-
леемую, щемили и унижали вовсю. Все сладкие посулы,
все гарантии и обещания были забыты, ни о каком равно-
правии с Костелом речи не было; униатство, пусть и под-
чиненное Ватикану, считалось «вторым сортом», едва ли
не «схизмой», мало отличающейся от «восточного суеве-
рия», презираемой еще и потому, что греко-католические
«батьки» были еще и дремуче безграмотны. Круг замкнул-
ся: готовить себе на смену образованные кадры в Польше
у старого поколения возможности не было, а за границу,
в Рим или хотя бы в Вену, путь был наглухо закрыт. Духо-
венство тупело и вырождалось, «литургия восточного об-
разца» все более засорялась латинскими вкраплениями,
понемногу теряя смысл. Наиболее практично мыслящие
священники, сообразив, что к чему, легли под Костел окон-
чательно, став уважаемыми и полноправными польскими
ксендзами, остальные, оскорбленные и униженные, ушли
в глухую внутреннюю оппозицию, что понемногу восста-
новило их авторитет среди паствы, но и только. И Вати-
кан на просьбы о помощи не откликался, ибо, как все-таки
пояснили там однажды, «Церковь не должна касаться во-
просов государственных». Так что когда в 1772 году, по-
сле первого «раздела» Польши, австрийский кронпринц
Иосиф побывал в новой провинции с инспекцией, его,
как писал он сам в письме к правящей матушке, поразило,
что из всех виденных им народов (а ездил по империи он
немало) «народ Галицкий — самый приниженный и заби-
тый». Хуже паствы, по его мнению, обстояло дело только
с пастырями, являвшими собой «лишь дикость, убожество
и невежество».

И это всерьез встревожило Вену. Ясно, что Марию Те-
резию мало волновали тяготы жизни «русских» туземцев,
но главный принцип существования лоскутной империи
Габсбургов, веками державшейся за счет сложной систе-
мы сдержек и противовесов, предполагал игру на балансе
сил в регионах. А в регионе Galicia et Lodomiria, учиты-
вая полное всевластие поляков, ни о каком балансе речи
не шло и не могло идти. Положение следовало срочно ис-
правлять. Поэтому, когда вельможное панство и ксендзы,
решив ковать железо, пока горячо, обратились к импера-
трице на предмет «деток крестить только по католическо-
му обряду, на вечные времена запретить постройку схиз-
матических церквей, а отступников от католической веры
карать смертной казнью и конфискацией имущества»,
то есть фактически волей Короны упразднить уже не нуж-
ное униатство, императрица ответила отказом. Больше
того, к ужасу поляков, поддержала «быдло», выделив
стипендии для обучения сельской молодежи в столичной
униатской семинарии, а униатских епископов уравняв
в правах с католическими иерархами, вплоть до права
участия в органах местного самоуправления. Дальше —
больше. Через несколько лет, по прошению Николая
Скордынского, епископа Львовского, цесарь Леопольд
издал указы о наказании католикам, притесняющим
униатов, а во Львове были открыты Collegium Ruthenum
(униатская семинария) и богословский факультет при
университете. Еще позже, в самом конце XVIII века, либе-
ральные реформы Иосифа II несколько облегчили жизнь
крестьян, сделав их из рабов нормальными крепостными.
В итоге, после почти века полного унижения, галицкие
униаты вновь «встают на крыло», но уже в совершенно
ином качестве. Новые лидеры, выходцы из низов, ничего
не имеют ни против католиков, ни тем паче против Ва-
тикана, но поляков на дух не воспринимают, и в 1808-м
превелебный Антоний Ангелович, глава только-только
возрожденной Львовской митрополии, совместно с Иоан-
ном Снегурским, епископом Перемышльским, начинает
энергично отвоевывать место под солнцем. Чем бы ни ру-
ководствовалась Вена, процесс пошел, превращение ту-
земцев в «поляков», уже почти состоявшееся, сорвалось.
Хотя поляки очень злились.

Вена не прогадала. Во всех перипетиях первой полови-
ны XIX века туземцы держали сторону «цесаря», в меру
сил осаживая хронически бунтовавших «ляхов», есте-
ственно, с благословения ГКЦ, которую давно уже вос-
принимали как «свою», а не как нечто чуждое. В 1809-м
дело дошло даже до «малой гражданской», жертвой кото-
рой едва не пал митрополит Ангелович, которого поляки
всерьез собирались повесить за отказ поминать в церквях
Наполеона и призыв к верности императору Францу. Од-
нако все же не повесили, ума хватило, после крушения же
корсиканца временно благодарная Вена не постояла за на-
градами, вручив митрополиту орден Святого Леопольда,
а верность «русских» поощрив открытием учительской
семинарии для подготовки светских местных кадров.
Под сурдинку энергичный Иоанн Снегурский ухитрился
пробить и введение русского языка, до тех пор и языком
не считавшегося, в качестве обязательного языка обще-
ния между униатским священством, как на службе, так
и в быту. Полонизация затрещала по швам; уже в 1837-м
три молодых униатских священника, уже известные нам
Маркиян Шашкевич, Иван Вагилевич и Яков Головац-
кий, именовавшие себя «Русской троицей», готовят к пе-
чати сборник «Русалка Днестровая», лейтмотивом кото-
рого звучат строки Шашкевича: «Вырвешь мне сердце
и очи мне вырвешь, но не возьмешь моей любви и веры
не возьмешь; ибо русское мое сердце и вера — русская».
Это была тяжелая оплеуха полякам, но и Вену это крепко
насторожило, поскольку, обсуждая, хоть и вполне невин-
но, актуальные вопросы времени, молодые литераторы
пришли к тому, что «русские» Галиции, невзирая на раз-
личие в вероисповедных нюансах, по сути, один народ
с русскими Киевщины, Москвы — и так далее, вплоть
до Камчатки. Учитывая, что всесильным канцлером Ав-
стрии был в те годы Клеменс Меттерних, не доверявший
славянам вообще, а России боявшийся до дрожи, реакция
столичной бюрократии не ограничилась запретом на рас-
пространение сборника, вышедшего в Будапеште, в Гали-
ции. Местным чиновникам и польской общественности
была дана отмашка на травлю трех неблагонадежных
наглецов. И травля состоялась, причем с размахом и вы-
думкой. В итоге, как мы опять-таки уже знаем, Шашкевич
умер совсем молодым, едва ли не от голода, не имея денег
на врача и лекарства, запуганный Вагилевич запросил по-
щады и до конца жизни пел оды в стиле «Еще Польска
не згинела», а Головацкий, самый устойчивый из троих,
эмигрировал в Россию, где, политикой особо не увлека-
ясь, сделал серьезную научную карьеру. С этого момента
Вена приходит к выводу, что балансиры разладились и их
надо бы подправить.

Маятник двинулся вспять.

Ultima ratio

Смена фаворита и курс Вены на реставрацию в Galiciae
et Lodomiriae польского влияния как дополнительного
фактора укрепления позиций «народовцев», естественно,
всерьез затронули и «народную» церковь. Вена взялась
за нее всерьез, и понять Вену, безусловно, можно, посколь-
ку симпатии к потенциальному противнику проявлялись
отнюдь не только на уровне сельских священников и ма-
лочисленных интеллектуалов, но даже в высшем эшелоне
грекокатолической церкви. В лояльности Ватикану не от-
казывал никто, однако сработал, так сказать, «принцип бу-
меранга», некогда запущенного недоброй памяти Иосифом
Шумлянским. Не вдаваясь в тонкости догматов, но трепет-
но относясь к обрядности, большинство прихожан считало
«русскую», по древним правилам оформленную веру близ-
кой, непонятно, чем отличающейся от собственной, зато
католичество воспринимало как веру чужую, панскую, да
еще и «польскую». Еще больше сердила власти активность
лидера «туземцев», Григория Якимовича, епископа Пере-
мышльского, а позже митрополита Львовского, который
мало того, что позволял себе интересоваться политикой,
но и затеял «чистку» униатской обрядности от польских
и латинских наслоений, практически выхолостивших ее
«самость». В принципе, необходимость такой реформы по-
сле почти двух веков застоя и отупения была очевидна, од-
нако возвращение ГКЦ к изначальной литургии в чистом
виде опасно сближало ее с православием, в связи с чем
митрополиту настойчиво порекомендовали распустить
«обрядовую комиссию» и более к этому вопросу не воз-
вращаться. Правда, инициативу наместника Галиции графа
Голуховского, вознамерившегося ввести вместо кирилли-
цы латиницу, Якимович, воззвав к самым широким массам,
сумел все же свести на нет, но не более того. Недовольство
властей, чего и следовало ожидать, вовсю нагнетали по-
ляки, в 1867 году даже наступившие на горло собствен-
ной песне, официально отказавшиеся от «борьбы за воль-
ность», взамен получив карт-бланш на полонизацию края.

В этом же направлении активно работал и спохватив-
шийся Ватикан. Если к концу XVIII века Святой престол
практически забыл о своей бестолковой и бесполезной
карпатской «падчерице», а в начале XIX века, радея Габ-
сбургам, даже одобрял, пусть и негласно, ее позицию по от-
ношению к «французскому Антихристу», то теперь отно-
шение изменилось. Все свое немалое влияние и все свои
прерогативы Святой престол использовал для пресечения
«неправильных» тенденций в поведении униатского духо-
венства. Начав, естественно, с кадров, которые, известное
дело, решают все. Униатский орден базилиан (Святого Ио-
сафата), весьма влиятельный в Галиции и традиционно ку-
рирующий сеть народного образования, был передан «под
братскую опеку» иезуитов, создавших сеть «бурс», бес-
платных общежитий для небогатой учащейся молодежи,
где опытные наставники промывали мозги будущим панам
превелебным, разъясняя, что они — украинцы, а не какие-
то там «русские». И, натурально, что смысл существова-
ния ГКЦ заключается в «дочернем подчинении» Костелу,
а не в мудрствованиях лукавых. Параллельно, вскоре после
ухода из жизни владыки Якимовича, митрополитом Га-
лицким и по совместительству епископом Львовским в об-
ход «излишне увлеченных политикой» иерархов, близких
к усопшему, был назначен профессор богословия Силь-
вестр Сембратович, политикой тоже весьма увлекавшийся,
но в правильном, официально одобренном направлении.
Формально, разумеется, униат, но по убеждениям чистый
католик, не особо и скрывавший свои взгляды, новый вла-
дыка круто развернул штурвал, объявив «угодову линию»,
то есть курс на максимальное согласие с Веной и польской
элитой края. В своей последовательности он был даже
трогателен. Когда выяснилось, что пожилых священни-
ков, руководивших сетью народных школ и традиционно
питавших симпатии к России, невозможно уволить, не раз-
дражая паству, по его инициативе надзор за просвещением
был вообще отнят у ГКЦ и передан гражданской админи-
страции Галиции, то есть полякам.

Само собой, получение лучших приходов и учительских
кафедр стало зависеть от симпатий католичеству и степени
публичного выражения неприязни к православию и Рос-
сии. Против несогласных с новациями, опять-таки с подачи
митрополита, возбуждались уголовные дела по обвинению
в «государственной измене». Логическим завершением
«угодовой линии» стали трехсторонние переговоры меж-
ду владыкой, австрийским наместником графом Бадени
и лидерами новоявленных «народовцев» (будущих «укра-
инцев»), завершившиеся соглашением, почти дословно по-
вторявшим «угоду» Вены с поляками. С этого момента раз-
ница между светскими «народовцами» и «клерикалами»
становится заметной разве что глазу узкого специалиста,
а Сильвестр Сембратович получил кардинальскую шапку.
Однако переломить общий настрой «низов» все же не по-
лучалось; «русское» население Галиции упорно не жела-
ло ни становиться «поляками», ни видеть в России врага.
Это в 1898 году на смертном одре «с печалью» вынужден
был признать сам Сембратович. Наследовавший же ему
старенький Юлиан Куиловский в 1899-м едва ли не в от-
чаянии писал в Вену о «тщетности всех усилий» и полной
неспособности митрополии переломить ситуацию. Нужны
были новые идеи, новые методы, новые люди. Их активно
искали. А кто ищет, тот всегда найдет.

Хорошую религию придумали индусы

А вот теперь сложно. Несколько раз принимался пи-
сать и несколько раз стирал уже написанное. Ибо о лич-
ности и деятельности графа Романа Александра Ма-
рия Шептицкого можно писать очень долго, и все равно
не уложишься. А потому ограничусь малым, для начала
сказав, что был он, насколько можно судить, не просто хо-
рошим и порядочным, а очень хорошим человеком, бле-
стяще и многогранно образованным, гуманистом в выс-
шем смысле слова, совершенно не знавшим страха, когда
речь шла о принципах. Уже то, что в разгар «дела Бейли-
са» он оказался одним из немногих князей Церкви, бес-
компромиссно и публично опровергнувшим «кровавый
навет», а в годы оккупации Львова прятал в монастырских
подвалах более сотни евреев, говорит само за себя. Будь
я индуистом, я бы даже не предположил, а утверждал бы
без опасения обмануться, что граф Шептицкий был реин-
карнацией Петра Скарги, того самого, который «совесть
Польши». Однако, поскольку речь идет не просто о чело-
веке, а о личности, сыгравшей, без всяких преувеличений,
колоссальную роль в истории «украинизации» Галиции,
ограничиться констатацией очевидного не получится. Во-
просы неизбежны, и отвечать необходимо.

С какой стати и почему отпрыск старинного «рус-
ского» рода, давшего, кроме прочего, несколько высших
униатских иерархов, но к концу XVIII века уже полно-
стью, на 200% полонизированного, католик по крещению
и воспитанию, избрав духовную карьеру (понятно и по-
чтенно), вдруг, вопреки непониманию и недовольству
родителей, перешел во «второсортные» греко-католики?
Ради быстрой карьеры? Вряд ли. Да, он всего за десяток
лет прошел путь от монаха аж до митрополита, но с его
происхождением, его связями и его талантами не мень-
шего успеха он достиг бы в Ватикане. Можно, конечно,
строить гипотезы о внезапно пробудившейся генетиче-
ской памяти, о присущем лучшей части потомственной
аристократии чувстве долга по отношению к слабейшим
и угнетенным, но это уведет нас в столь глухие дебри, что,
думается, не стоит нарушать принцип Оккама, умножая
сущности сверх необходимых. Вполне достаточно вспом-
нить о длительных контактах молодого графа с иезуита-
ми накануне принятия судьбоносного решения. А если
учесть к тому же поездку по итогам этих консультаций
в Рим, на личный прием к папе Льву XIII (многих ли даже
графов удостаивал такой чести понтифик?), то возника-
ет мысль, что речь идет не о «пробуждении генетической
памяти» и «долге перед слабейшими», а о переходе из од-
ного подразделения Костела в другое, имеющее формаль-
но автономный статус, с вполне конкретной целью. Ну,
скажем, как в СССР успешного секретаря среднерусско-
го райкома «перебрасывали на усиление» в ЦК КП ка-
кой-нибудь новоучрежденной союзной республики типа
Киргизии или Молдавии. Иными словами, очень похоже
на то, что, когда «угодова линия» Сембратовича провали-
лась и возникла настоятельная потребность спасать ситу-
ацию, лучшие молодые резервы Церкви типа графа Рома-
на получили предложения, от которых невозможно было
отказаться, тем паче что это совпадало с их взглядами
и политическими убеждениями. Ad, так сказать, majorem
Dei gloriam. Отсюда, кстати, вытекает и наипростейшее
объяснение его упорной работе в области «украиноори-
ентированного просвещения» при очевидном небрежении
сугубо религиозными делами. Поскольку — факт точный
и бесспорный — Андрей Шептицкий за все время, когда
был митрополитом, кажется, не построил ни одной церк-
ви, зато чрезвычайно щедро выделял деньги на музеи,
образовательные учреждения, лечебницы, учредил запо-
ведник в одном из своих имений, несколько лет содержал
тайный украинский университет во Львове и украинскую
женскую гимназию, выплачивал стипендии сотне человек
в год.

Перечитайте и задумайтесь.

Церковь есть церковь. Место отправления культа,
и строительство новых храмов есть первейшая забота
любого иерарха высокого уровня; все прочее (школы, ле-
чебницы, заповедники, музеи) нужно, да, но идет далее
по списку. Если же иерарх за многие десятилетия правле-
ния огромной епархией находит время для строительства
необходимых пастве, но все же светских объектов, вовсе
не уделяя внимания возведению Домов Божьих, значит...
Нет, первая, совершенно естественная едва ли верна.
Митрополит Андрей (бывший граф Роман Александр Ма-
рия), судя по всему, по переписке, по массе написанных
книг, не был холодным рационалистом, работавшим с ре-
лигией, как патологоанатом с трупом. Он, и это, по край-
ней мере, для меня, несомненно, был искренне верующим
человеком. Вот только до организации, им возглавляемой,
ему, истовому католику, скорее всего, было мало дела.
Просто именно он, граф Шептицкий, по всем анкетным
данным и личным качествам идеально подходил на роль
«духовного лидера», способного обуздать вышедшую
из повиновения ГКЦ и вновь приспособить ее к обслу-
живанию интересов Костела, убедив этих упрямых «рус-
ских», что такие же русские, живущие на Востоке, не бра-
тья им, а совсем наоборот. То есть, называя вещи своими
именами, выполнить важнейшую часть разработанной
польскими эмигрантами в Австрии и — 100% — не раз
и не два обсуждавшейся под сводами родительского дома
программы «Если не нам, то и не России». Но в конце-то
концов, ведь именно для этого и была когда-то придумана
уния...
Глава XV
ПОД ЧЕРНЫМ ОРЛОМ

Нехорошее Возрождение

Бывают даты, о которых не следует забывать. А если за-
были, но кто-то напомнил, напомнившего следует благо-
дарить. Так что спасибо от души некоему Ющенко В. А.,
в свое время президенту Украины, издававшему указ
о чествовании 7 марта подвига «сечевых стрельцов» —
солдат и офицеров австро-венгерской армии, призванных
со Львовщины, каковые, по его мнению, во время Первой
мировой «героически победили москалей» на горке Ма-
ковка. Неважно, о чем думал он при этом, главное, что, как
говаривал старина Гэндальф, и от Голлума может быть
польза...

Так вот, согласно подсчетам специалистов, к нача-
лу XX века русинов, подданных австро-венгерской коро-
ны, говоривших по-русски и считавших себя русскими, на-
считывалось от 3,1 (минимальная оценка) до 4,5 миллиона
душ. Много веков подряд забитые и бесправные, они в это
время начинают, что называется, «национально пробуж-
даться», однако вовсе не в том ключе, в каком хотелось бы
Вене. Большая часть новорожденной галицко-русской ин-
теллигенции осознавала процесс возрождения, в котором
активно участвовала, как возврат к общерусской культу-
ре, осознание своей принадлежности к единому русскому
народу, от которого так долго была оторвана. «В руках
москвофилов, — без всякого удовольствия пишет Гру-
шевский, — находились все национальные организации
и в Галиции, и на Буковине, не говоря уже о Закарпатской
Украине, а народовство 1860-х и 1870-х годов представ-
лено было лишь небольшими кружками, бедными и мате-
риальными средствами, и культурными силами». Между
прочим, ярлычок «москвофилы», указывающий на как бы
политическую ориентацию, возник и прижился с подачи
польской, немецкой и «украинофильской» прессы. Сами
они издавна называли себя «старорусами», и это определе-
ние много лучше, потому что подавляющее большинство
их, заявляя о себе, как о «русских», ни о какой политике
не задумывалось. «Наша партия, — писал Осип Монча-
ловский, один из основателей Русско-народной партии,
автор ее программы, — исповедует, на основании науки,
действительной жизни и глубокого убеждения, нацио-
нальное и культурное единство всего русского народа...
Принимая во внимание принадлежность русского насе-
ления Галичины к малорусскому племени русского на-
рода, а также местные условия, Русско-народная партия
признает целесообразным просвещать русское население
Галичины на его собственном, галицко-русском наречии.
Не отказываясь, однако, от помощи, какую русскому на-
роду в Австрии могут принести и действительно приносят
общерусский язык и общерусская литература».

Находили ли такие взгляды и принципы поддержку
в обществе, можно судить по сухой электоральной ци-
фири. При полном неодобрении и отсутствии поддержки
со стороны властей, на выборах в Галицкий сейм РНП
много лет подряд собирала абсолютное большинство
мандатов, но даже на «провальных» выборах 1908 года
сумела провести 8 своих депутатов, тогда как победители-
«украинофилы» (десяток партий от ультралевых
до крайне правых) отвоевали всего лишь 12 депутатских
мандатов на всех. Да и в рейхстаге Австро-Венгрии нака-
нуне Великой войны 5 депутатов-галичан представляли
именно ее. А до того случалось и больше.

Такая тенденция неимоверно бесила власти, считав-
шие — и вполне справедливо — Россию наиболее вероят-
ным противником в предстоящей (в этом не сомневался
никто) войне. Когда в 1907 году Дмитрий Марков, депутат
рейхстага от РНП, с трибуны парламента заявил об «ущем-
лениях прав русского народа», да еще и на нормальном
русском языке, пресса обвинила парламентария в «измене
Короне», а полиция даже провела расследование его кон-
тактов, быстро сошедшее на нет, поскольку никаких поро-
чащих связей у Маркова не обнаружилось. Как, впрочем,
не обнаруживалось их и у многократно попадавшего под
арест Мончаловского. И тот и другой были лояльными
из лояльных подданными кайзера. Ничуть не экстреми-
стами. Напротив, довольно умеренными и осторожными
просветителями народнического толка, а своим главным,
принципиальным противником считали пропагандистов
новомодной и активно пропагандируемой сверху «укра-
инской» идеи. «Украинствовать, — утверждал Монча-
ловский в издании «Червонная Русь», — значит отказы-
ваться от своего прошлого, стыдиться принадлежности
к русскому народу, даже названий «Русь», «русский»,
отказываться от преданий истории, тщательно стирать
с себя все общерусские своеобразные черты и стараться
подделаться под областную «украинскую» самобытность.
Украинство — это отступление от вековых, всеми ветвями
русского народа и народным гением выработанных языка
и культуры, самопревращение в междуплеменной обно-
сок, в обтирку то польских, то немецких сапогов». Однако
обратите внимание: и здесь, выражаясь более чем резко,
на грани фола, Мончаловский говорит все же не о поли-
тике; его беспокоит, тревожит, злит культурная проблема,
проблема, так сказать, забвения народом национальных
и культурных корней. Похоже, он даже не сознает, что дело
как раз в политике. Если еще 20—30 лет назад (помните,
что писал Грушевский?) «народовцы», предшественники
оппонентов РНП, были «небольшими кружками, бедны-
ми и материальными средствами и культурными силами»,
то в начале века, назвавшись «украинцами», они получили
и финансовую, и политическую поддержку свыше, и зеле-
ный свет в политическую жизнь вплоть до парламента.
Ибо позиционировать себя как «украинца» стало равно-
значно признанию «чуждости» России и всех остальных
русских, а это — в рамках общей политики Габсбургов —
дорогого стоило.

Проблема заключалась только в одном. Молодых
и борзых карьеристов, готовых ради быстрого продви-
жения и соответствующих материальных преференций
хоть чалму натянуть, хоть пейсы отрастить, хоть укра-
инцами назваться, во все века и в любом месте на пятак
сотня. Но все их пресс-конференции, декларации и про-
чие ужимки и прыжки в глазах власти ничто, если они
не представляют реальную силу. А вот как раз силы-то,
во всяком случае реальной, невзирая на все «спортивно-
просветительские» общества, десятки газет и фольк-шоу,
«украинцы», как мы уже видели по электоральным циф-
рам, не имели. Зато имелся карт-бланш. Типа, все, что де-
лает предъявитель сего... И примерно с 1908 года, аккурат
после «возмутительной» речи Маркова, в компетентные
органы империи десятками, сотнями, а затем и тысячами
пошли доносы «верноподданных». Часто даже подписан-
ные. Мол, такой-то поп и такая-то семья, а еще такой-то
кузнец (список прилагается), очень на то похоже, шпи-
онят в пользу «одной из соседних держав», так что надо
было бы обратить внимание. Иногда обвинения выходили
далеко за рамки обычного абсурда, нередко информаторы,
помимо патриотических соображений, старались с помо-
щью власти решить проблемы с недружественными со-
седями. Все сигналы такого рода рассматривались быстро
и с обвинительным уклоном, поначалу — в венгерской ча-
сти империи, элита которой с 1849 года считала Россию,
не позволившую венграм уйти из-под власти Габсбургов,
кровниками, затем и в австрийской. Уже в 1910-м было
закрыто большинство русинских организаций, не же-
лающих «украинизироваться», то есть практически все,
а в 1913-м общественность удивляют «2-м Мармарош-
Сигетским процессом», на котором 32 обвиняемых полу-
чили на всех 39,5 лет каторги. За переход в православие.
При том, что свобода вероисповедания гарантировалась
законами Австро-Венгрии, а венское общество за пару
лет до того вовсю жалело «бедняжку Бейлиса, гонимого
в варварской России». Впрочем, бывало и круче. В нача-
ле 1914 года «львовский процесс» против «шпионов» —
православных священников Игнатия Гудимы и Максима
Саидовича, крестьянина Бендасюка и студента-юриста
Колдры, отсидевших в крепости три года предварительно-
го заключения, — завершился оправданием подсудимых,
поскольку полиция так и не смогла в итоге представить
суду хоть какое-то связное обвинение. Это, однако, были
еще цветочки мирного, вегетарианского времени.

От Бомбея до Лондона

Первые же выстрелы Великой войны дали старт массо-
вым, прекрасно подготовленным репрессиям против «по-
литически неблагонадежных». Естественно, рыбу начали
чистить с головы, и под «официальную» раздачу сразу же
попали самые заметные. В августе 1914 года были задер-
жаны, а в июне-августе 1915 года на 1-м Венском про-
цессе предстали перед судом по обвинению в «шпионаже
и государственной измене» русинские депутаты рейхста-
га (Марков и остальные), ведущие русинские публицисты
(Янчевецкий), общественные деятели (Курылович, Бога-
тырей, Цурканович). Никаких реальных улик и доказа-
тельств предъявлено не было, однако всем было понятно,
да официозная пресса этого и не скрывала, что «явной
изменой» является сама идея единства русского народа
и русского литературного языка. В качестве свидетелей
обвинения выступала элита «политических украинофи-
лов» во главе с Евгеном Петрушевичем, чье имя — дайте
время — еще будет повод вспомнить. Популярного оппо-
нента коллеги топили от души, не за страх, а за совесть, так
что в итоге большинству подсудимых, в том числе и Мар-
кову, судьи присудили повешение. Правда, учитывая де-
сятки ходатайств о снисхождении, поступавших отовсю-
ду, вплоть до Ватикана, «старый добрый кайзер» заменил
петлю пожизненным заключением. Аналогичные процес-
сы, уровнем чуть ниже, прошли и в следующем, 1916-м
году. Но если в столице политес хоть как-то соблюдался,
то на местном уровне все было куда менее куртуазно. Там
власти, как гражданские, так и военные, в своих действиях,
начиная с мая 1915 года, руководствовались инструкцией
коменданта Львова генерала Римля: (а) галицкие русские
«делятся на две группы», русофилов и украинофилов, (б)
первые «все без исключения» государственные изменни-
ки, в связи с чем (3) их «следует беспощадно уничтожать».

Собственно, и до мая 1915 года работа шла в том же
ключе. Видимо, интуитивно. Людей брали сотнями,
по уже готовым спискам, за решеткой оказалась почти
вся русинская интеллигенция и тысячи крестьян, как
правило, по указке местных «украинофилов». В селе По-
лоничная, например, «галицкие украинофилы пустили
ложные и нелепые слухи о том, что война вызвана «мо-
сквофилами», написавшими к русскому царю прошение...
На людей русских убеждений посыпались со всех сторон
угрозы и доносы, которые встретили весьма благоприят-
ную почву, так как жандармским постом заведовал у нас
в то время заядлый украинофил Иван Чех. На четвер-
тый день войны он арестовал целую толпу односельчан,
имевших книги на русском языке, избил несколько жен-
щин, конфисковал домашнюю библиотеку у одного из за-
держанных и всех отправил в лагерь. Ни возраст, ни пол
не могли служить оправданием». Мало? Продолжим:
«В Каменке Струмиловой один священник расстрелян,
один арестован, повешено и расстреляно 10 крестьян, аре-
стовано свыше 120 крестьян, — все по доносу униатского
священника Михаила Цегельского, дважды без успеха
ходившего на выборы... В Загради по доносу расстрелян
священник, повешено пятеро, — на всех указал Роман
Гойда, как на русских шпионов», и таких доброхотов на-
считывались десятки, тем паче что доносчикам полагалось
официальное вознаграждение: за учителя — столько-то,
за священника — побольше, за крестьянина — цена по-
ниже. Доносить можно было о чем угодно. У священника
Ильи Лаголы жандармы снесли дом в поисках «царского
портрета и бомбы», согласно доносу, «привезенных рус-
ским аэропланом». Нашли, правда, только портрет Льва
Толстого, но и это оказалось неопровержимой уликой;
старого попа тут же отправили в львовскую тюрьму вме-
сте с коллегой, отцом Григором Полянским, у которого
в кабинете обнаружился самодельный глобус. Впрочем,
попавшим в тюрьму еще повезло. Часто «русофилов» ве-
шали тут же, в рамках «военной целесообразности». Веша-
ли, если на вопрос, русский или поляк, назвался русским.
Вешали, если назвался поляком, но не может прочитать
три польские молитвы. Вешали, если в разговоре сказал
что-то не то о России, а если кто-то просил пощадить об-
реченного, заступника (-цу) вешали рядом, до пары. А бы-
вало и совсем просто, как 15 сентября 1914 года, когда вен-
герские гонведы, «поленившись сопровождать колонну»,
перекололи штыками 47 мужчин и женщин.

Всех, однако, не перевешаешь и не переколешь, кого-то
и доставляли по месту назначения. Поскольку же тюрьмы
не резиновые, а задержанных только во Львове к 28 авгу-
ста 1914 года оказалось свыше 2 тысяч голов, по приказу
Вены были созданы первые в Европе концентрационные
лагеря — «перевалочный» Терезин (Чехия) и «лютейший
застенок» Талергоф (Штирия) — пустырь, огражденный
колючей проволокой, куда переправляли самых «неис-
правимых». А таких было много. Если первая партия «ру-
софилов», пригнанная в Талергоф 4 сентября 1914 года,
составляла 70 голов, то уже 9 ноября, согласно рапорту
фельдмаршала Шлеера, в лагере находилось 5700 заклю-
ченных в возрасте от 7 до 84 лет. Около полугода не стро-
или даже бараков, люди лежали на земле под открытым
небом в дождь и мороз, десятками в день вымирая от го-
лода и болезней. Когда «старого доброго кайзера» уже
не было на свете, а лагеря были закрыты по распоряжению
молодого, не чуждого гуманизма кайзера Карла, депутат
рейхстага Юрий Стршибрны 14 июня 1917 года доложил
коллегам, что в лагере умерло более 15% от общего числа
«превентивно задержанных». Позже, в марте 1918 года,
депутат Сигизмунд Лясоцкий, имевший поручение про-
верить эту информацию, заявил, что цифра еще и заниже-
на, а в «Галиции нет ни единой семьи, не имеющей род-
ню хотя бы в Терезине». Любопытно, кстати, что именно
на австрийский опыт ссылался известный младотурецкий
идеолог доктор Назым, разъясняя причины геноцида ар-
мян. «Мы не совершили ничего, противоречащего законам
цивилизации, — говорил он в 1915-м. — Аресты интелли-
генции в Стамбуле были копией арестов в Вене, упрощен-
ные суды над изменниками в Анатолии — копия таких же
в Галиции, а Дейр-Зор — наш Талергоф». В целом, по мне-
нию историков, через Талергоф и Терезин (те же яйца,
только всмятку) прошло не меньше 100 тысяч человек.
О степени их, а равно и тысяч повешенных, расстрелян-
ных и запоротых шомполами вины перед Австро-Венгри-
ей можно судить по рескрипту от 7 мая 1917 года, согласно
которому все арестованные, включая осужденных по делу
Дмитрия Маркова и 2-му Венскому процессу, подлежа-
ли немедленному освобождению. «Все без исключения
арестованные русские невиновны, — извещал вернопод-
данных молодой и либеральный кайзер Карл, — но были
арестованы, чтобы не стать виновными. О прочих будем
скорбеть и молить Господа».
Глава XVI
РЕВЕ ТА СТОГНЕ

Театр теней

Вернемся на Восток, в Россию. Февральская смута,
а затем и отречение государя вынудило власть на местах
крутиться. Везде. И в Киеве тоже. Уже 17 марта 1917 года,
собравшись в городской думе, лидеры киевских партий
создали из самих себя Исполнительный комитет. Никаких
национальных лозунгов; единственная организация с эт-
но-привкусом, «Товариство Украшських Поступовщв»
(ТПУ), вела себя тихо и прилично. Однако очень скоро
из общероссийских партий выделился «национальный
актив», тоже желающий рулить. А поскольку солидные
люди их и на порог Исполкома не пускали, возникло нечто
параллельное, под названием Центральная рада. Очень,
надо сказать, умеренное и осторожное: в первом «обраще-
нии к украинскому народу» даже о скромной автономии,
не то что о «самостийности», не было и речи. Сам идео-
лог «Украины-Руси» Грушевский, срочно примчавший-
ся из Москвы, изъяснялся сплошь неясными словесами.
При этом, что забавно, 600 членов ЦР, именуя себя аж
«представителями Украинского Народа», по сути, нико-
го не представляли. «Никаких выборов нигде не было, —
вспоминал позже член ЦР В. М. Левитский. — Депутаты
из армии заседали на основании удостоверений, что такой-
то командируется в Киев для получения в интендантском
складе партии сапог; для отдачи в починку пулеметов; для
денежных расчетов; для лечения и т. п. Депутаты «тыла»
имели частные письма на имя Грушевского приблизи-
тельно такого содержания: «посылаем, известного нам».
Такой вот уровень легитимности. По сути, ЦР выража-
ла волю неких «национально-сознательных украинцев»,
но кого и в каком числе, неведомо. Более того, из анализа
чуть позже прошедших выборов в органы местного само-
управления, проделанного видным историком-эмигран-
том Д. Дорошенко, однозначно следует: «национально со-
знательных» избиратели полностью прокатили, и «только
там, где украинцы выступали в блоке с русскими социали-
стами, они получали более значительную часть мандатов».
Для любителей цифр: в думы городов еще не «Украины»
общероссийские партии провели 870 депутатов, автоно-
мисты всех оттенков — 128, сепаратисты — ни одного. Это
был щелчок. Однако «национально сознательные», живя
в своем мире, не унывали.

Вполне возможно, экзальтированный, в большинстве
молодой-зеленый и в абсолютном большинстве не слиш-
ком грамотный «национальный актив» и проиграл бы
в пух и прах серьезным управленцам из Исполкома, но на-
шлись наставники. Именно в это время в Киеве чертиком
из бутылки вынырнула масса галичан, тех самых «сече-
вых стрельцов». Даром, что австрийские подданные, они
умножались в числе ежедневно — кто проникая через по-
луразрушенный фронт, кто возвращаясь из лагерей для
военнопленных (именно так впервые объявились в мало-
российской политике австрийский полковник Мельник
и капитан Коновалец). Эти хлопцы, имевшие достаточное
образование и считавшие себя носителями «национально-
го духа», подмяв местных невежд, растолковали им, что
прежде всего необходима «украинизация», а все прочее
приложится. Тот факт, что местные пришельцев крайне
не любили и их новациями брезговали (в первую гимна-
зию с украинским языком обучения записалось 107 че-
ловек из миллионного населения Киева и даже «фавелы»
типа Куреневки, заселенные вчерашними селянами, бой-
котировали начальные школы с «малороссийским языком
обучения»), в счет не шел. Зато именно с их подачи ЦР
заявила о формировании «национального украинского
войска». Благо после событий в Петрограде с фронтов
хлынули неисчислимые массы дезертиров, объясняв-
ших свое бегство «желанием служить в родной армии».
С «идейной» точки зрения сия биомасса равнялась нулю,
зато у нее были винтовки, некоторые боевые навыки и го-
товность на все, лишь бы опять не оказаться в надоевших
до чертиков окопах. В итоге, когда 30 апреля тысячи де-
зертиров на шумном митинге объявили себя «националь-
ной армией», потребовав постановки на «все виды доволь-
ствия», ЦР, откровенно шантажируя Исполком, выдавила
из него это самое довольствие, после чего «национальная
армия» возлюбила раду, что называется, страшным любом.
Боеспособнее, правда, от этого не став ни на йоту. «Реаль-
ной пользы от этой «украинизации», — печально пишет
тот же эмигрант Дорошенко, — было немного: солдаты
разбегались, не доехавши до фронта, а у себя в казармах
ничего не делали. Только митинговали, а в действитель-
ности не хотели даже пальцем шевельнуть, чтобы помочь
Украине».

Впрочем, фронты Центральную раду, опять-таки, вол-
новали менее всего. Куда актуальнее для «активистов»
было хоть как-то утвердить себя. В связи с чем главой Во-
енного комитета рады оказался не генерал царской армии
Кондратович, сумевший привести орду дезертиров хоть
в какой-то порядок, а никогда в армии не служивший
театральный критик и публицист Симон Петлюра. Что
до прочего, то, пока Исполком занимался элементарной
социалкой и прочими скучными глупостями, рада активно
суетилась в народе, обещая всем, все и сразу. Благо состо-
яла почти на 100% из профессиональных болтунов-социа-
листов. В июне был созван «Всеукраинский Крестьянский
Съезд» (вернее, не всеукраинский, а только эсеровский,
но кого это интересовало?), решивший отменять частную
собственность на землю и делить ее как можно скорее. По-
сле чего на селе начались поджоги, а у рады наконец-то
появилась хоть какая-то поддержка, кроме толпы дезер-
тиров. Однако, учитывая горький опыт, вопросов о «наци-
ональном пробуждении» и отделении от России благораз-
умно не касались, а когда особо тупые на эту тему все же
заикались, старшие товарищи их одергивали. «Украинцы
не имеют намерение отрывать Украину от России, — заяв-
лял Грушевский. — Если бы они имели такое намерение,
выступили бы искренно и открыто с таким лозунгом. Ведь
теперь за это они ничем бы не рисковали». И тем не ме-
нее аккуратненькие шаги делались: 23 июня был оглашен
«Первый Универсал Центральной Рады», где указыва-
лось, что « Украина не отделяется от всей России и не раз-
рывает с Державой Российской, но (...) украинцы отныне
сами будут создавать свою жизнь». А пару дней спустя
возникло и правительство — Генеральный Секретариат.

Контора пишет

Если ранее Центральная рада никого не представ-
ляла, то теперь она никого не представляла вдвойне.
«Правительство» было чисто социалистическим, никого
«классово чуждого» туда не пустили, мотивируя тем, что
«все и так за нас», а право на подобные утверждения обо-
сновывая торжественными шествиями по городу «гай-
дамаков», готовых бить кого угодно, лишь бы на фронт
не посылали. В крайних случаях привозили из сел му-
жичков. Подобные шоу помогали заодно и слегка да-
вить на Временное правительство, напоминая идиоту
Керенскому, что, ежели он не будет идти навстречу бра-
тьям во социализме, власть могут (ой!) перехватить ре-
акционеры, контрреволюционеры и враги демократии.
Керенский верил и уступал, а затем и капитулировал,
заявив о согласии на «автономию Украины», на что —
до созыва Учредительного собрания — не имел ника-
кого права. Так что «Второй Универсал» был обращен
уже не к «Народу Украинскому», а к «Гражданам Зем-
ли Украинской». Правда, авторы вновь напомнили, что
«Мы, Центральная Рада, которая всегда стояла за то,
чтобы не отделять Украину от России, чтобы (...) со-
вместно идти к развитию и благоденствию всей России,
(...) с удовлетворением принимаем призыв Правитель-
ства к единству». В такой обстановке всем «реакционе-
рам» и даже «умеренным» не оставалось ничего иного,
как молча признать поражение и стать декорацией при
раде. Хотя распускать Исполком рада отнюдь не стре-
милась, сознавая, что кому-то и работать надо, а также
опасаясь вмешательства войск киевского гарнизона,
способных в случае чего обнулить «украинскую армию»
в течение двух-трех часов. Но, бурно ликуя, «нацио-
нально сознательный актив» упустил из виду крайне
неприятную деталь. На фоне его болтовни все более вы-
игрышно в глазах масс выглядели большевики, не толь-
ко четче обозначившие цели («Долой войну!», «Грабь
награбленное!»), но и куда более практичные. А главное,
не делящие население на «коренных» и прочих. В какой-
то момент обаяние большевиков настолько усилилось,
что к ним начали уходить и наиболее активные деяте-
ли из партий, входивших в ЦР, а после «Корниловского
мятежа» в Киеве, как и в Питере, появились отлично во-
оруженные той же ЦР «боевые дружины» РСДРП (б).
«И перед глазами Генерального Секретариата, — пишет
Дорошенко, — в самой столице появилась третья воору-
женная сила — кроме украинских и российских войск»,
а противопоставить ей было нечего, поскольку «в армии
всякая дисциплина пала окончательно. Она преврати-
лась в миллионную массу вооруженных и озлобленных
людей, которые не чувствовали над собой никакой вла-
сти». Попытка ЦР создать хоть что-то свое в стиле боль-
шевиков прогнозируемо провалилась: «Вольное Казаче-
ство», образованное по ее инициативе, в считаные дни
превратилось в толпу ряженых, щеголявших «нацио-
нально сознательными» жупанами, шапками со шлыком
и кривыми саблями, обращаться с которым категориче-
ски не умели.
Раздвоение

Петроградский Октябрь сломал конфигурацию. Штаб
Киевского военного округа, к чести своей, занявший куда
более жесткую позицию по отношению к перевороту, дал
местным большевикам бой и, при полном нейтралите-
те ЦР, проиграл, после чего не желавшие сдаться ушли
на Дон. Не стало и Исполкома, что жителей столицы, в от-
личие от политиков думавших о начале отопительного
сезона, очень огорчило. Зато рада, в ходе событий выжи-
давшая, кто кого, тотчас выпустила «Третий Универсал»,
объявив себя единственной властью в «Украинской На-
родной Республике», однако тут же благоразумно подчер-
кнула, что будет действовать, «не отделяясь от Российской
Республики и сберегая ее единство». Сверх того, премьер
Винниченко еще и пояснил, что «все слухи и разговоры
об отделении от России — или контрреволюционная про-
вокация, или обычная обывательская неосведомленность
(...) Украина имеет быть в составе Российской Федератив-
ной Республики, как равноправное государственное тело».
Это было разумно, поскольку влияние большевиков рос-
ло. Землю крестьяне делили очень охотно, а вот «борьбой
за национальное освобождение» не интересовались. Вла-
сти в губерниях фактически не было, народ громил усадь-
бы, растаскивал оборудование с сахарных и винокуренных
заводов, большевики активно формировали отряды Крас-
ной гвардии, открыто заявляя, что не считают Централь-
ную раду легитимной, поскольку она никем не избрана.
В этом они, как ни крути, были правы. Начался цирк. Рада
кого-то разоружала, кого-то арестовывала, кого-то высы-
лала, потом извинялась, оправдывалась, угрожала и снова
извинялась, большевики гнули свою линию и в конце кон-
цов, заявив, что «попытки разоружить Красную гвардию
недопустимы», приняли решение «в конфликте Централь-
ной рады с Советом народных комиссаров взять сторону
Совета народных комиссаров». То есть хотя и самозваного,
но все еще действующего и законного Временного прави-
тельства (СНК) во главе с Ульяновым-Лениным. Каковое
17 декабря прислало в Киев ультиматум, требуя «вклю-
читься в борьбу с контрреволюцией»; в противном случае
указывалось, «Совет народных комиссаров будет считать
Центральную Раду в состоянии открытой войны против
советской власти в России и на Украине». Ответ ЦР был
уклончив и вместе с тем предельно нахален. Винничен-
ко призвал «украинские войска, действующие на фрон-
тах», не выполнять приказов Ставки, а Петлюра вдобавок
еще и послал приказ украинскому комиссару Северного
фронта «использовать все возможности, которые даются
вашим географическим положением по отношению к Пе-
трограду, откуда надвигается на Украину великая опас-
ность». То есть фактически велел атаковать Петроград.
Что, конечно, много говорит о полете фантазии бывшего
театрального критика, но никак не о наличии извилин, по-
скольку реальных адресатов у директивы не было, a casus
belli, напротив, появился.

Петрограду, однако, в войне не было нужды: в тот же
день, 17 декабря, в Киеве открывался съезд Советов кре-
стьянских, рабочих и солдатских депутатов Украины, где
большевики вместе с союзниками, имея большинство,
вполне могли решить вопрос о власти в рабочем порядке.
Рада, спохватившись, что в смысле легитимности уступа-
ет любому правительству, которое назначит съезд, реши-
ла действовать, пригнав на съезд больше тысячи никем
не уполномоченных «делегатов», непонятно с какой радо-
сти потребовавших право участия с решающим голосом.
Дошло до драки. На следующий день, когда от самозван-
цев потребовали очистить президиум, драка повторилась,
и «законные» уехали в Харьков, где как раз в это время
происходил съезд Советов Донецко-Криворожской об-
ласти, вообще власть ЦР не признававших, и, объединив-
шись с «законными», заседавшими там, объявили себя
Всеукраинским Съездом Рабочих, Солдатских и Кре-
стьянских Депутатов. А затем сформировали и Всеукра-
инский Центральный Исполнительный Комитет, взявший
на себя всю полноту власти.
В мире, в мире навсегда

Таким образом с конца декабря 1917-го на Украине
имелось аж два правительства — никем не избранная,
но уже привыкшая считать себя властью ЦР и хоть кем-то
избранный СНК, оба левые до жути и оба утверждающие,
что «народ с ними». Правда, в Киеве еще требовали «укра-
инизировать усё» и пугали оппонентов «четырьмя мил-
лионами штыков», на что Харьков внимания не обращал,
вместо перепалки постепенно наращивая влияние в ре-
гионах. К концу декабря советская власть установилась
в Чернигове и Полтаве, в начале января — на Херсоищине
и вообще везде. Мирно и спокойно. Разве что в Екатери-
нославе пошумели, да и то не «национально сознатель-
ные», а те, кого позже назовут «белогвардейцами», в связи
с чем в Екатеринослав (единственный случай!) пришли
на подмогу отряды из соседних губерний России. К сере-
дине января под контролем рады оставался только Киев
и еще пара пустяков. Что отнюдь не помешало ЦР издать
«Четвертый Универсал» — о том, что «отныне Украин-
ская Народная Республика становится самостоятельной,
ни от кого не зависимой, вольной, суверенной Державой
Украинского Народа». Забавно, что, характеризуя обста-
новку, «Универсал» информировал публику о том, что
«Петроградское Правительство Народных Комиссаров,
чтобы вернуть под свою власть свободную Украинскую
Республику, объявило войну Украине и насылает на наши
земли свои войска — красногвардейцев-большевиков, ко-
торые грабят хлеб наших крестьян». Что называется, кар-
тина маслом: во всем виноваты «засланцы из России»,
а не население, обнулявшее власть рады на местах исклю-
чительно своими силами; про Харьковское правительство,
уже контролирующее почти всю страну, — вообще ни сло-
ва. Зато к «Универсалу» прилагалась нота ко всем держа-
вам мира с предложением немедленно прекратить войну
и горькими жалобами на Петроград, уже ведущий мирные
переговоры без спроса у рады.
Стремясь угнаться за Петроградским С НК, подло
перехватившим роскошную идею, «национально созна-
тельные», даром что уже выражали мнение только киев-
лян, да и то далеко не всех, срочно направили делегацию
в Брест-Литовск, где в это время уже вели переговоры
о мире от имени всей России посланцы Петрограда. Киев-
ляне прибыли на место 6 января, всего на 5 дней опередив
такую же делегацию, но из Харькова. Коллизия возникла
презабавная, немцам пришлось решать, с кем, собственно,
говорить? Харьков просил только о мире, Киеву, кроме
мира, нужна была еще и помощь. В связи с чем именно
из Киева можно было выдавливать большие уступки,
в первую очередь по поводу поставок продовольствия, без
которого Германия, а особенно Австро-Венгрия, уже зады-
халась. К тому же мир именно с «национально сознатель-
ными» формально отрывал новообразованную Украину
от России, чем реализовались бы старые планы австрий-
ского Генштаба (тем паче что в распоряжении немцев
имелся созданный еще в самом начале войны «Союз Виз-
волення Украши», рассчитанный как раз на этот случай).
И наконец, из «союзника» легче бы было выкачивать про-
довольствие, чем из России, даже если ее «автономную»
составную часть оккупировать. Короче говоря, у Цен-
тральной рады на руках были все козыри, с ее стороны
требовалось только брать под козырек и стоять смирно.
Немцы, отлично это понимая, были с «национально со-
знательными» вежливы, но строги. Отказавшись от пере-
говоров с харьковчанами, они 12 января согласились ре-
шать вопрос делегацией рады «отдельно», настоятельно
посоветовав «украинским геноссен» провозгласить само-
стийность (после чего, собственно, и был спешно провоз-
глашен «Четвертый Универсал»), Спешили все. Правда,
«национально сознательные» пытались хитрить даже
в такой обстановке, цыганя у немцев побольше никогда
не принадлежавших им территорий — Одессу, Херсон,
Николаев, Юзовку, даже Крым, и многое другое. Немцы,
пожав плечами, согласились, и рано утром 9 февраля мир
был подписан. После чего, поскольку теперь речь зашла
о союзе, а это был уже второй вопрос, немцы показали,
что в плане мозгов Берлин все-таки не Жмеринка. Они
заявили, что ценой союза считают то самое «многое дру-
гое», и «национально сознательные» огорченно вернули
не свое обратно. После чего генерал Гофман, немного
помедлив для порядка, вызвал к себе главу делегации
и вручил ему уже готовый текст «Обращения украинско-
го народа к немецкому народу с просьбой о вооруженной
помощи» без права вносить изменения, который и был по-
слушно подписан.

Скатертью, скатертью...

Тем временем Центральная рада агонизировала. Лег-
ко взяв власть на местах, харьковчане целились на Киев.
В основном обходились сами, хотя были и «подкрепле-
ния» из РСФСР (около 8 тысяч красногвардейцев, хотя
битый ими генерал Удовиченко утверждал, что в «армии
москалей, двинувшихся завоевывать Украину», до 40 ты-
сяч штыков). Как тут же выяснилось, никаких «4 милли-
онов украинского войска», о которых год вещала ЦР, нет
и в помине; фактически удалось мобилизовать тысячи
три, все прочие либо разбежались, либо объявили «ней-
тралитет». Уже 27 января «красные» были под станцией
Круты, в 100 км от Киева, где смяли и отбросили неболь-
шой отряд мальчишек-идеалистов, брошенных на произ-
вол судьбы «национально сознательными» командирами,
сперва пившими горилку в вагоне, а потом смотавшими-
ся в столицу. Позже эти самые «командиры», Тимченко
и Богаевский, будут по требованию родителей отданы под
суд, но суд так никогда и не состоится, а «герои Крут»,
умножившись в числе до 300 (ради сравнения с легендар-
ными спартанцами) и, вопреки истине, объявленные «по-
гибшими поголовно», станут темой «национально созна-
тельного» мифа. А все остальные части пришлось спешно
отзывать с фронта в Киев на подавление мятежа боль-
шевиков — при полном безразличии к происходящему
десятков тысяч солдат официального «Украинского Во-
йска», горожан и даже наступающую Красную гвардию:
драка на улицах города большевиков уже не интересова-
ла, они и так стояли в пригородах, «червонные казаки»
Примакова без боя захватили батареи, и 5 февраля при
первых же выстрелах большая часть министров, как вспо-
минает П. Христюк, тоже министр, «исчезли неизвестно
куда, не подавая о себе никакой вести», после чего остав-
шиеся «лидеры» в ночь на 9 февраля спешно покинули
город в направлении Житомира, уводя с собой «для лич-
ной охраны» все верные части, общим количеством около
2 тысяч штыков. Уходили так шустро, что большинство
членов ЦР и даже секретари министров, проснувшись
утром, с ужасом узнали, что власть сгинула, а город уже
в руках большевиков, которые немедленно начали устра-
нять «неблагонадежных». В первую очередь гибли рус-
ские офицеры, легко опознаваемые по выправке (около
5 тысяч человек), а также глупая молодежь, носившая
модные оселедцы. Осторожные «национально сознатель-
ные» почти не пострадали: «Большинство украинских
деятелей, — отмечает Д. Дорошенко, — которые остались
в Киеве, смогли перепрятаться, перейдя на русскую речь
в общении».

Впрочем, и после того, как Харьковский СНК, немед-
ленно переехавший на брега Днепра, обуздал репрессии
и наладил жизнь (все бывшие клерки Центральной рады
с восторгом остались на службе), в городе было тревожно.
Ползли слухи об интервенции немцев, а власти, знавшие
больше, чувствовали себя не очень уверенно. Хотя и уве-
реннее, чем Центральная рада, в это время находившаяся
на «заячьем» положении: в Житомир ее просто не пусти-
ли «во избежание неприятностей для города», остава-
лось ехать на Сарны, поскольку все прочее уже было под
большевиками. По пути три десятка «полков» в объеме
от 5 до 23 штыков были слиты в «Отдельный Запорожский
Корпус», куда вошло все, кроме -«гайдамаков» Петлюры,
который, как великий полководец, подчиняться не хотел
никому. Всего набралось до 3 тысяч штыков, включая
штабных и нестроевых, чего вполне хватало на то, чтобы
с боями пробиваться через полустанки навстречу немцам,
которых боялись меньше, чем «братьев-харьковчан». Вот
тут-то, где-то около Сарн, погорельцы, наконец, узнали,
что мир заключен, а спасение уже совсем близко. И, гово-
рят, дружно заплакали.
Глава XVII
ПРИШЕЛ ЛЕСНИК

Вперед продвигались отрады

Итак, Грушевский, Винниченко, Петлюра и прочие по-
горельцы, узнав на каком-то Богом забытом полустанке
под Сарнами о том, что мир заключен и немцы вот-вот
придут, первым делом расплакались. Отчего рыдал Пет-
люра, тайна великая есть, а дедушку Грушевского, есть
такое мнение, очень огорчило, что теперь-то уж его на-
верняка будут считать немецким агентом, о чем раньше
только шушукались. На мой взгляд, не стану скрывать,
все это были слезы чистой радости, ибо реванш, о кото-
ром мечтали, из тихой грёзы стал реальной вероятностью,
а учитывая, что немцы есть немцы, так и более того. Хотя,
конечно, чужие души — потемки. Как бы то ни было, глав-
ной задачей рады с этого моменты стало как бы, вернув-
шись в Киев, убедительнее впарить народу мозги на пред-
мет бескорыстной и дружеской германской помощи. Что
до немцев, то их вся эта рефлексия не щекотала. Без боя
заняв столицу, они двинулись дальше на восток, повелев
«украинскому войску» в лице поминавшейся выше «За-
порожской дивизии», а также сформированной из военно-
пленных, одетой, обутой и подаренной «союзникам» ди-
визии «синежупанников» и дивизии «серожупанников»,
набранной на месте, но одетой и обутой тоже немцами,
двигаться в авангарде — в качестве политического при-
крытия. К середине апреля почти вся Украина была заня-
та, У СНК забился в дальние уезды на границе, до которых
у немцев руки не дошли, а Центральная рада выяснила,
что, оказывается, надо работать. Как ни скучна столь су-
ровая проза.

Но получалось хреново.

Чего, собственно, и следовало ожидать от набора недав-
них фельдшеров, прапорщиков, журналистов и учителей
сельских школ.

«Некуда правду деть, — все с большей печалью пове-
ствует Д. Дорошенко, — украинский хаос должен быть
поразить каждого свежего человека. Чем меньше встреча-
ли немцы на своем пути порядка, тем больше росла у них
мысль о необходимости, по возможности, самим брать
все в свои руки, чтобы обеспечить себе транспорт, снаб-
жение и собственную безопасность». По большому счету,
немцев, наблюдавших все это, можно только пожалеть.
Они честно пытались помочь, они объясняли, посылали
специалистов-экспертов, но тщетно. В итоге, окончатель-
но осознав, что «союзники», кроме как «лидерами на-
ции», решительно никем быть не могут, а подсознательно
и не хотят, зато, стоит глаз в сторону отвести, начинают
резвиться на поприще социальных экспериментов, нем-
цы сделали правильные выводы. По данным все того же
наблюдательного и информированного Дорошенко, они
начали бомбить Берлин и Вену рапортами, сообщая, «что
никакой Украинской Республики в действительности нет,
что это один фантом, что существует кучка молодых поли-
тиков весьма радикального направления, которой удалось
каким-то образом очутиться в роли правительства». На ка-
чество украинской власти обеим великим столицам было,
в общем, наплевать, но вот то, что организовать поставки
продовольствия «возвращенцы» могут не лучше, чем все
остальное, беспокоило и Вильгельма, и Карла. Немецкое
командование получило «добро» на изучение ситуации
и принятие мер, выбор же, в сущности, был очень невелик:
или менять власть, или вводить режим оккупации. Пер-
вый вариант был, естественно, лучше, тем паче что на эту
тему было с кем говорить.
Цирк зажигает огни

Напомню, Центральная рада была, по существу, само-
званкой, да еще и оттеснившей от власти всех, кого соч-
ла «буржуями» или, что еще хуже, «реакционерами». Так
вот этих «реакционеров» было очень много, в их число
попали и либералы, и консерваторы, вполне устраиваю-
щие немцев, желавших иметь дело с серьезными людьми.
А поскольку главным условием Берлина и Вены была
непременная «национальная сознательность» (во избе-
жание ненужных сантиментов по отношению к России),
контакты были завязаны с организациями солидных
сельских хозяев, настроенных в достаточной мере «укра-
ински», но без истеричного социалистического шовиниз-
ма. Эти организации («Украинская Народная Громада»,
«Союз Земельных Собственников» и «Украинская Демо-
кратическая Хлеборобская Партия»), радой от власти от-
тесненные, в свою очередь, раду надменно игнорировали,
справедливо (как и большевики) считая, что она не имеет
никаких, ни формальных, ни моральных, прав выступать
от имени Украины. Именно эти люди быстро поладили
с немецкими комендантами и гораздо успешнее, чем ко-
миссары рады, помогали им собирать вожделенное зерно,
мясо и прочие млеко-гуска-яйки, по ходу дела поставляя
и богатейшую информацию о бардаке, творимой прави-
тельством.

В итоге уже 6 апреля фельдмаршал фон Эйхгорн, ко-
мандующий немецкими войсками, издал приказ, лишив-
ший раду права продолжать беспредел на селе. Отныне ло-
мать чужие амбары и растаскивать зерно было запрещено,
урожай принадлежал только тому, кто его засеял и собрал,
и все желающие обязаны были его только покупать. Под
страхом порки, а то и виселицы. То же самое и за захват
земли «впрок», больше, чем можно засеять. Такого посяга-
тельство на самое святое рада, даром, что место свое знала
и немцев боялась до дрожи, стерпеть не смогла, заявила,
что пусть все остальное будет, как будет, но в вопросе
о земле даже «любим друзям» подчиняться не намерена.
Немецкие коменданты пожали плечами и велели комис-
саров из Киева, не рассуждая, пороть, тотчас по предъяв-
лении мандата, а уважаемым хлеборобам сообщили, что
просто удивляются тому, что такие солидные гроссбауэры
до сих пор терпят засилие столичных прожектеров. С это-
го момента, осознав, что переворот, уже почти назревший,
начал готовиться почти в открытую, и неприятность вот-
вот случится, рада впала в форменную истерику. Решив
«железной рукой подавить контрреволюцию», она почему-
то не тронула никого из поименно известных ей вождей
потенциального путча, зато велела арестовать одного
из спонсоров, банкира-еврея Доброго, причем арестовать
весьма причудливо: его изъяли из дома едва ли не люди
в масках, а правительство объявило это делом рук «бан-
дитов», пообещав, что «бросит на поиски лучшие силы
и обязательно найдет». Увы, на беду режиссерам, немцы,
обеспокоившись судьбой уважаемого человека, тоже нача-
ли поиски и, разумеется, быстро нашли где-то в Харькове,
и почему-то на частной квартире, но под охраной.

Рокировочка

Уровень изумления сумрачного германского гения по-
нять нетрудно. Однако, придя в чувство, гений стал дей-
ствовать четко и неуклонно. После нового приказа фон
Эйхгорна (типа, что за дела, уже нельзя понять, где власть,
а где уголовники, и в чем отличие) 26 апреля были разору-
жены привезенные из Германии «синежупанники», а заод-
но и «серожупанники», тоже экипированные на немецкие
деньги. Когда же рада начала требовать (!) вернуть ей ее
солдатиков, 28 апреля на заседание пришел немецкий лей-
тенант, всех построил смирно, отчитал за плохое поведе-
ние и разогнал, а кое-кого и взял под арест. Прошу проще-
ния за длинную цитату, но без нее не обойтись. «Стыдно
было, — писал годы спустя очевидец событий, — за свой
народ при виде того, как его «вожди», все эти самоуве-
ренные юноши и полуграмотные «диячи», с поднятыми
руками стояли перед немецким лейтенантом, со страхом
ожидая, что будет дальше... Как провинившиеся дети пе-
ред строгим учителем. Еще стыднее было на следующий
день, когда они единогласно принимали земельный закон
с отказом от социализации земли, в спасительности кото-
рой они уверяли весь народ. Когда же они лгали? Раньше
или сегодня? Где их идейность, их принципы? Все улету-
чилось от окрика лейтенанта... 28 апреля я убедился в их
трусости, 29 апреля — в их беспринципности». А пока
юный лейтенант объяснял раде, что к чему и где раки зи-
муют, в Киеве уже заседал Конгресс Хлеборобов, быстро
принявший решение ликвидировать говорильню и вы-
брать сильного лидера, дав ему диктаторские полномочия
и — с учетом как местных традиций, так и немецкого поже-
лания — титул гетмана. Каковым, без ненужных прений,
и стал генерал Павел Скоропадский.

Новоиспеченный «глава державы», выйдя на трибуну,
еще излагал свои планы и принимал поздравления, а отря-
ды «гетманцев», состоящие в основном из детей делегатов
Конгресса, безо всякого труда, едва ли не под аплодисмен-
ты киевлян, уже взяли город под контроль. К вечеру свер-
шившийся факт признали и галичане — «сечевые стрель-
цы», которых ничем не обидели, но на службу не взяли,
а тут же распустили. Как и Центральную раду. Однако,
вопреки опасениям бедняг-делегатов, никого не выпо-
роли, хотя накануне и обещали. Немцы, будучи в курсе,
благодушно наблюдали со стороны, весьма довольные
тем, что их помощь не понадобилась. Когда же бывшие
«лидеры» явились к ним с жалобой и требованием вос-
становить статус-кво, выяснилось, что слывущие сухаря-
ми германцы, оказывается, знают толк в юморе. «Не без
едкости генерал Тренер спросил нас, — вспоминал А. Ан-
дриевский, один из просителей, — почему же не нашлось
никого, кто бы выступил в защиту рады? «Ведь вы знае-
те, что в конфликте между радой и несоциалистическими
украинцами мы были нейтральны», — сказал генерал. «Не
можете ли вы мне объяснить, почему вас никто не поддер-
жал, ни в феврале, когда вы обратились к нам за помощью,
ни во время гетманского переворота?» — продолжал Тре-
нер. Мы молчали...» В сущности, поладить было можно:
ни немцы, ни гетман не возражали против присутствия
некоторого числа министров-социалистов в правитель-
стве, при условии, однако, что они возьмут «социальные»
портфели и будут работать под контролем главы государ-
ства. Однако именно это «лидеров нации» никак не устра-
ивало; единственно возможным для себя вариантом они
полагали участие в определении большой политики, вы-
ступления в прениях и руководство войсками, в самом
крайнем случае — ведомством иностранных дел. Не полу-
чив же желаемого, обиделись и, уйдя в оппозицию, вре-
менно затаились. Гетман же, сойдя с танка, начал пони-
мать, в какое болото залез...

Дядя самых честных правил

Человек нормальный, достойный и вполне вменяе-
мый, одновременно и (все ж таки потомок одного из гет-
манов Малороссии) умеренный «украинофил», и (все ж
таки российский генерал, сын и внук российских генера-
лов, зять самого Дурново и любимец государя) патриот
России, он сделал ставку на — как сказали бы теперь —
технократов, близких к себе по взглядам, но с соответ-
ствующей задачам профессиональной подготовкой.
Кабинет получился толковый, способный на многое. Од-
нако ситуация была не просто сложна, она была сложна
невероятно. Немцы требовали расширения поставок, для
чего необходимо было восстановить порядок и крупные
хозяйства. Однако землю и запасы зерна селяне, подба-
дриваемые «лидерами нации», уже успели прихомячить,
а попытки хоть что-то вернуть владельцам встречали
в топоры. Бунтарей пороли. В ответ началась стрельба,
очень скоро пулеметная, стрелки быстро сбивались в бан-
ды, а будучи настигнуты и разбиты, уходили кто в леса,
кто на восток, на территорию, подконтрольную УСНК,
где вступали в Таращанскую и Богунскую красные диви-
зии. Были и такие, кто никуда не отступал и практически
не терпел поражений, типа возникшего ниоткуда и очень
быстро прославившегося Махно. Справиться с такой до-
кукой было очень нелегко, но, учитывая присутствие нем-
цев, вполне возможно, однако не меньше сложностей воз-
никло и в городах, где гетману, хоть и не по своей воле,
приходилось продолжать «украинизацию», на которой
категорически настаивали немцы, дабы подчеркнуть са-
мобытность Украины, оправдав ее отделение от России.
Подавляющее большинство горожан отвергало ее так же,
как и при раде. Те же, кому идея нравилась (такие же сель-
ские образованцы, как и члены рады, только полагавшие
себя «демократами», а не социалистами), учуяв запах на-
чальственных кресел, совершенно обезумели, заваливая
все поручения, которые давали им министры-технократы,
а когда их, многократно предупредив, наконец увольняли
в связи с полным служебным несоответствием, начинали
вопить об «украинофобии». В чем находили полную под-
держку «бывших», вовсю обвинявших гетмана в «пророс-
сийстве», в частности, на том основании, что русский язык
им не искоренен, а создание вооруженных сил доверено
«москалям», то есть профессиональным военным. Самое
обидное, что настоящие «пророссийцы», в свою очередь,
отказывали гетману в поддержке как раз на том основа-
нии, что с «украинизацией» не покончено раз и навсегда.
Короче говоря, на гетмана пошла самая настоящая охота
и справа, и слева, без малейших оглядок на химеру, имену-
емую совестью. Многотысячными тиражами издавались
чудовищно лживые листовки, доносы немцам и «миро-
вому сообществу» шли бурным потоком. Гетман боролся,
но не очень уверенно, боясь прослыть тираном, он, скорее,
предпочитал уговаривать. Но слышать его никто не хотел,
а немцы принципиально не вмешивались.

Внешне, правда, все выглядело пристойно. Ставшая
в присутствии войск кайзера сытой и, в сравнении с рас-
терзанной Россией, спокойной, Украина летом 1918 года
стала для многих сказочной страной, вырваться куда было
пределом мечтаний. В Киеве оседали все, кому посчаст-
ливилось вырваться из Петрограда и Москвы, от аристо-
кратов и «буржуев» до обычных обывателей, не говоря уж
о творческих личностях. Жизнь, особенно если не выез-
жать в сельскую местность, цвела и пахла. Этой идиллии
не было видно конца, по крайней мере, пока были немцы.
И тогда начался террор. Сперва взлетали на воздух скла-
ды, затем начались бессмысленные, рассчитанные на как
можно больше жертв поджоги, потом, наконец, стрельба,
вплоть до убийства эсерами самого фон Эйхгорна. «Обще-
ственное мнение, — отмечает Дорошенко, — было твердо
уверено, что акты саботажа — дело рук Антанты и их сто-
ронников». И это, скорее всего, так и было, вопрос лишь
в том, кто конкретно работал на Антанту, только эсеры
или вообще все выкинутые из кабинетов «обиженники».
И тем не менее до самой осени раскачать лодку террори-
стам не удавалось; во всем обвиняли именно их, а не, как
они надеялись, гетмана. Однако немцы пусть и не спеша,
но явно клонились к закату. Мясорубка на Марне еже-
дневно подрывала силы войск кайзера, следовало гото-
виться к тому, что очень скоро широкая спина союзника-
спонсора уйдет в небытие. А готовиться было более чем
трудно, ибо почти до самого конца немцы не позволяли
Скоропадскому формировать регулярную армию, опаса-
ясь (возможно, справедливо), что она, оказавшись под ко-
мандованием царских генералов, станет опасной для них
самих. К тому же и кадровые офицеры, несмотря на при-
глашения и посулы, брезговали «украинизироваться»,
тем паче что Скоропадский, увлекшись идеей галичан
об «украинской королевской короне», все чаще погляды-
вал на Львов. Были восстановлены даже распущенные
полгода назад части галицийских «сечевых стрельцов»,
а вот с уже возникшей Добровольческой армией, которую
его потенциальные командиры считали «своей», гетман
крупно поссорился, выдвигая претензии на Кубань. В ито-
ге, кроме «державной варты» (жандармерии) и галичан,
с грехом пополам удалось создать только несколько пол-
ков «сердюков» гетманской гвардии. Давить мятежи после
ухода немцев было некому.

Рыбак рыбака

Вопреки утверждениям «новых мифологов», во всех
описанных перипетиях Москва, дорожа миром с немца-
ми, никакого участия не принимала. Хотя и не скрывала,
что в конфликте двух украинских властей «законным»
(ибо избранной) считает все же Харьковское правитель-
ство. Максимум, что позволяли себе «кремлевские мечта-
тели», это (до поры негласно) отказаться в пользу Укра-
ины от нескольких уездов Черниговщины и Сумщины,
по договору в Бресте отошедших России. А также «не за-
мечать», что украинские повстанцы, ушедшие от немцев
на эти территории, под руководством Украинского По-
встанческого Народного Секретариата, как теперь имено-
вал себя УСНК, переформировываются в части регуляр-
ной Украинской Красной Армии. Однако, когда бывшие
«лидеры нации» из рады начали прощупывать почву
на предмет, а не поможет ли Москва против гетмана, кото-
рый скоро останется совсем один, Кремль ответил полным
сочувствием и готовностью к позитивному контакту. То,
что совсем недавно рада объявляла Москву «агрессором»,
а украинских большевиков и левых эсеров «московскими
марионетками», было забыто. Как и то, что «лидеры на-
ции» были объявлены УСНК вне закона, как «уголовные
преступники». Консультации шли на удивление гладко:
в конце концов, общались не чужие люди, а политики,
предельно близкие, с той лишь разницей, что больше-
вики считали «гегемоном» пролетариат, а украинские
социалисты, как и положено, крестьянство, но разве это
повод для ссоры, если речь идет о вещах, по-настоящему
серьезных? Нет, конечно. Никакие противоречия в счет
не шли. Вплоть до того, что рада заявила, что не возра-
жает против установления на Украине власти Советов.
Единственное принципиальное условие, озвученное Вин-
ниченко через посредника, Христиана Раковского, как
не подлежащее обсуждению, сводилось к тому, что «точно
так, как вы создали диктатуру рабочих и крестьян в Рос-
сии, так нам надо создать диктатуру украинского языка
на Украине». На что гениальный тактик Ленин ответил
тому же Раковскому: «Разумеется, дело не в языке. Мы
согласны признать не один, а даже два украинских язы-
ка», тут же, правда, уточнив, «но что касается их советской
платформы — они нас надуют». По ходу дела, между про-
чим, выяснилась интересная деталь, которую ранее озву-
чивать стеснялись. По воспоминаниям Л. А. Конисского,
человека, очень близкого к Винниченко, в ответ на прямо,
по-товарищески заданный вопрос о мотивах требования
«диктатуры украинского языка» и почему это требование
принципиальнее важнейшего вопроса о государственном
устройстве, премьер Украины ответил: «Лучше быть пер-
вым в деревне, чем вторым в Риме», пояснив, что «его как
писателя всегда «затирали» русские коллеги, и с этим
необходимо покончить».

Бедный, бедный Павен

Впрочем, лирика лирикой, а дело делом. Вери-
ли большевики просителям или нет, они согласились,
не отказываясь от союза с УСНК, поддержать готовя-
щееся восстание всеми средствами, от денег до оружия,
и даже обязались признать такой строй, какой установят
на Украине повстанцы. Что было вполне логично: пустить
украинские дела на самотек означало бы отдать контроль
над девятью малороссийскими губерниями (после уже
очевидно скорого ухода немцев) Добрармии, которая в та-
ком случае легко дошла бы и до Москвы. Теперь, когда все
проблемы решились ко взаимному удовлетворению, при-
шло время действовать, благо на самой Украине, где, во-
преки завываниям оппозиции, диктатурой даже не пахло,
уже вовсю резвился Украинский Национальный Союз,
объединивший всю оппозицию, и красную, и розовую,
и «жовто-блакитную». Формально легальная политиче-
ская организация, это по факту было теневое правитель-
ство, не особо скрывавшее своих планов. Не разогнать его
с точки зрения политической логики было просто необ-
ходимо, однако гетман, как выяснилось, не обладал волей
и прозорливостью своего сослуживца барона Маннергей-
ма, проделавшего в Финляндии все необходимые про-
цедуры при первом намеке на возможные осложнения.
Наивно рассчитывая на то, что оппозиция понимает, что
альтернатива гражданскому согласию — гражданская вой-
на, и не хочет этого, он пошел на переговоры, ввел пред-
ставителей УНС в правительство и отпустил под честное
слово не выступать против себя нескольких «лидеров
нации», в том числе и Петлюру. Это была капитуляция,
причем ничего не исправившая: УНС все равно продол-
жал в том же духе. А в Германии тем временем полыхнула
революция, и Павел Скоропадский, сознавая, что земля
под ним закачалась, сделал, наконец, то, что, по идее, обя-
зан был сделать уже давно — издал Грамоту о Федерации
с Россией.

Это было прямым приглашением Добрармии к союзу,
а многотысячную армию офицеров, мирно живущих в Ки-
еве «на гражданке», — к сотрудничеству. Увы, поезд ушел.
Добровольцы переживали не лучшие времена: на Дону
казаки рвали друг другу глотки, а киевское офицерство
не видело никакой радости в смерти русского генерала,
запятнавшего себя соучастием в «украинизации». Правда,
граф Келлер, один из самых популярных и прославлен-
ных генералов российской армии, спешно назначенный
командующим, взявшись за исполнение практически без-
надежного дела, повел его вполне удачно, но времени уже
не было совершенно: сразу после опубликования Грамо-
ты о Федерации УНС, обвинив гетмана в «измене само-
стийности», начал восстание. В ночь на 13 ноября в Белой
Церкви, где располагались части галицийского «лагеря
сичевых стрельцов», тотчас изменивших гетману, была
избрана Директория, а «головным отаманом» объявлен
все тот же Петлюра, с легкостью истинного журналиста
нарушивший слово, данное гетману при освобождении из-
под ареста. Еще один предатель, генерал Осецкий, коман-
довавший охраной железных дорог, передал повстанцам
паровозы и вагоны, и уже к 15 ноября мятеж заполыхал
по всей Украине. Причем лозунги Директорией были вы-
двинуты такие, что в события немедля включилось и боль-
шевистское подполье.

Противопоставить этому тайфуну небольшие и раз-
розненные отряды гетманцев не могли ничего. Одни части
разбегались, другие, сознавая тщетность сопротивления,
присягали Директории. К концу ноября гетман удержи-
вал только Киев, хотя реально уже не удерживал ничего.
Немцы уходили, выкупив у Директории право свободно-
го выезда обещанием сохранять строжайший нейтрали-
тет. Офицерские же части, чудом созданные в считаные
дни графом Келлером, рассыпались почти полностью по-
сле того, как гетман уволил престарелого командующего.
Формально — за «отсутствие почтения к символам Укра-
ины» (старик и впрямь относился к сине-желтому флагу
неласково), а фактически опасаясь, что слишком популяр-
ный граф посягнет на его уже совсем призрачную власть.
Последним гвоздем в гроб идеи «офицерских дружин»
стало назначение на место неудобного Келлера князя
Долгорукого, гетманского любимчика, в военном смыс-
ле — полной бездари, к тому же втайне мечтавшего стать
«королем Украины», и на этой почве настолько не любив-
шего Добрармию, что однажды дело дошло даже до аре-
ста по его приказу представителя добровольцев в Киеве.
Когда известие об этом назначении дошло до линии фрон-
та близ Мотовиловки, на сторону повстанцев, прекратив
бой, перешли даже «сердюки». Все было кончено. «В ночь
с 13 на 14 декабря, — констатирует Д. Дорошенко, — вы-
ступили местные боевые отделы, главным образом боль-
шевиков и еврейских социалистических партий, и начали
захватывать различные учреждения, разоружая неболь-
шие гетманские части. Был обезоружен и отряд личной
охраны Гетмана. Около полудня повстанцы захватили
Арсенал на Печерске, Военное министерство и еще неко-
торые учреждения. В то же время в город начали проры-
ваться повстанческие отряды». Утром 14 декабря гетман
отрекся от власти в пользу Долгорукого и уехал с немца-
ми, а около полуночи, переодевшись во что-то несуразное,
сбежал и Долгорукий, позже объявивший себя «королем
Украины в изгнании».
Глава XVIII
КУДА УЕХАЛ ЦИРК

Восставшие из ада

Как всем известно, велик был год и страшен по Рож-
дестве Христовом 1918-й, от начала же революции вто-
рой, и этой славной фразой ограничим описание второго
пришествия Центральной рады (вернее, уже Директории)
в Киев. Скажем лишь, что кровь лилась не по-детски: по-
бедители убивали, убивали много и убивали подло, не до-
водя арестованных (как это случилось с графом Келлером,
чье достоинство не позволило ему бежать от непонятно
кого) до тюрьмы, прямо на улицах. Сопротивление укра-
инизации было объявлено преступлением, «караемым
по законам военного времени». Однако очень скоро, огля-
нувшись по сторонам, триумфаторы обнаружили: огром-
ные (то ли 200 тысяч, то ли 300, а кто-то говорит, что и под
миллион) толпы вооруженных крестьян вместе с нагру-
женными под завязку телегами куда-то делись, а жизнь
не такой уж мед, каким недавно казалась, поскольку диви-
зии красных уже готовятся брать реванш. «Господствова-
ла общая тревога и неуверенность, — вспоминает премьер
украинского правительства Исаак Мазепа, — украинская
армия распадалась; был заметен большой хаос мыслей
и взглядов среди военных и политических руководителей,
и расширение симпатий к большевикам среди украинских
масс; внутри, в народной массе, говорилось: мы все боль-
шевики».

Убеждать друг дружку в собственной важности можно
было сколько угодно, но наиболее неглупые «петлюров-
цы» (теперь их называли так) хорошо помнили, от кого
бежали из Киева, чтобы вернуться на немецких штыках.
Дабы избежать досадного повтора, следовало, как элегант-
но выразился Винниченко, искать пути «соединения двух
элементов: классово-пролетарского и национального».
То есть, по сути, сформулировать то, что впоследствии
сформулировал Сталин словами «национальное по фор-
ме — социалистическое по существу». На беду Дирек-
тории, однако, Сталина в ее составе не было и в помине.
Ума у вернувшихся хватило лишь на то, чтобы срочно,
хоть и с огромным запозданием, позаботиться о собствен-
ной легитимности. Громогласно распустив Центральную
раду, как «не соответствующую духу времени», Директо-
рия заявила, что на Украине «власть должна принадле-
жать только классам работающим — рабочим и крестья-
нам» и что «она передаст свои права и полномочия только
трудовому народу Самостийной Украинской Народной
Республики» в лице «Трудового Конгресса». Об Укра-
инском Учредительном Собрании, которое рада клялась
созвать, речи не было, поскольку, дескать, «всеобщее
право голоса теперь устарело»; по закону о выборах его
были лишены практически все, работающие не с серпом
или молотом, вплоть до врачей, объявленных нетрудовым
элементом. Правда, для киевской профессуры было сде-
лано исключение, ибо директора тоже люди и тоже хотят
лечиться.

Широко разрекламированные выборы в Трудовой
Конгресс оказались фарсом, поскольку никакого поряд-
ка вне городской черты Киева не было. Уже в первые дни
января с северо-востока начали наступление украинские
красные дивизии, а крестьянские атаманы, на плечах кото-
рых состоялось возвращение, вернувшись в родные села,
объявляли себя ни от кого не зависимыми, созывая, как
Григорьев и Зеленый, собственные Советы. Махно, кон-
тролировавший огромные территории на Левобережье,
Директории вообще не подчинялся никогда. Да и в «регу-
лярном войске» все было совсем не слава богу: галичан
было совсем немного, а главный оплот Директории на ле-
вом берегу, «запорожцы» Бовбачана, не скрывали своих
симпатий к приближавшейся Добрармии; они даже броси-
ли Харьков и ушли на юг, поближе к территории, занятой
белыми. Территория У HP вновь, спустя всего месяц после
триумфального входа в Киев, скукоживалась подобно ша-
греневой коже. Ситуацию не исправило даже подтверж-
дение Директорией указа о национализации земли. Как
пишет Исаак Мазепа, «в то время, как одна часть украин-
ского войска отходила к большевикам, другая стремилась
к российским белогвардейцам». Любопытно, что о каких-
либо частях, готовых защищать Директорию, петлюров-
ский премьер-министр не пишет ничего.

Красотки кабаре

Кто и каким образом в такой обстановке мог считать-
ся «законно избранным депутатом трудового народа», по-
нять было сложно. И тем не менее 23 января 1919 года,
когда уже почти вся Украина была под властью УСНК,
а части Таращанской и Богунской дивизий действовали
на подходах к столице, Конгресс начал свою работу, пер-
вым делом направив в Москву протест против «военно-
го вторжения». В ответ Москва вежливо сообщила, что
воюет с Директорией не Советская Россия, а украинское
Советское правительство, с которым у нее, Москвы, до-
говор о взаимопомощи (что было правдой), армия кото-
рого состоит только из граждан Украины (что тоже было
правдой). Относительно же претензий по поводу помо-
щи Харьковскому правительству было разъяснено, что
помощь и в самом деле оказывается, однако в намного
меньших объемах, нежели совсем недавно Центральная
рада получала для борьбы с законным Харьковским пра-
вительством от немцев и австрийцев, которые, кстати,
вообще за нее и вместо нее воевали. И это было до такой
степени правдой, что Директория, получив такой ответ,
запретила печатать его в газетах, вопреки собственному
запрету на все виды цензуры. Поскольку, как отмечал
тот же Мазепа, «большевики были правы, Украину они
освоили не столько вооруженной силой, как силою своей
пропаганды (...) против украинского фронта действова-
ли украинские формирования, как Богунская, Таращан-
ская дивизии. Русские здесь помочь не могли, они были
вполне сосредоточены на южном фронте — против армии
Деникина». Отдадим должное пану Мазепе: в отличие
от многих своих коллег, он не боялся быть честным.

Как и следовало ожидать, Трудовой Конгресс, «вы-
разитель воли украинского народа», оказался опереткой.
Из 10 дней, выделенных ему Историей на существование,
около недели ушло только на формирование президиума
и утверждение повестки дня. Из сколько-то серьезных
решений он успел только подтвердить заключенный еще
в декабре между Директорией и правительством Западно-
Украинской Народной Республики (такая тоже имелась)
«Акт злуки» — объединения двух «государств» в «Со-
борную Украину». Увы, и этот успех попахивал музыкой
Имре Кальмана, поскольку к моменту голосования За-
падно-Украинской Народной Республики уже фактиче-
ски не существовало (ее остатки с увлечением догрызали
поляки), а ратификация документа так и не состоялась,
в связи с чем аж до последнего акта в событиях участво-
вали два правительства, каждое со своими политически-
ми амбициями, дипломатиями и вооруженными силами.
«Выразители же воли украинского народа», совершив сие
судьбоносное действо, по деликатному выражению И. Ма-
зепы, «разъехались». Вернее, как более точно указал один
из делегатов, «сумели раствориться в массах». Навсегда.
С концами. И лишь самые-самые не желающие уходить
в никуда решились остаться при Директории. Директо-
рия же, утратив интерес к происходящему, уже готовила
вагоны. Вариантов защищать столицу не было. Энтузиаз-
ма не проявляли даже галичане; по свидетельству И. Ма-
зепы, их упрямый и волевой командир Евген Коновалец
в частной беседе признал, что «особенно тяжело влияет
на настроение наших стрельцов неблагожелательное от-
ношение населения к нам». В общем, 2 февраля началась,
как красиво выразился еще один историк, Гребинка, «ко-
лёсная эпоха».

Понрыгунчнкн

И вновь — длиннющая цитата. Много позже, пыта-
ясь честно ответить на вопрос, почему «лидерам нации»
так и не удалось удержаться у руля, С. Шелухин, сена-
тор и министр самостийной Украины, не поступивший-
ся принципами до конца жизни, пришел к выводу, что
главная проблема заключалась в «господствующей дема-
гогической части украинской интеллигенции». «Работа
этой части интеллигенции, — писал он, — хотя и незна-
чительной, но благодаря духовной дефективности и па-
тологической жажде власти над народом и всем — была
разрушительной. На деле они показали себя бездарной
и разрушительной силой, лишенной от природы кон-
структивного мышления. Я два раза, по необходимости,
был министром юстиции и оба раза отказался, после по-
пытки работать продуктивно в составе неспособного пар-
тийного большинства. Проявив жажду власти, эти люди
создавали негодные правительства, какие уничтожали
свободу нации и не выявляли ни малейшей способности
к конструктивной работе. Узость понимания, свойство
думать по трафарету, недостаток критики, самохвальство,
нетерпимость к инакомыслящим, упрямство, неспособ-
ность разобраться в фактах, непригодность предвидеть
и делать выводы из собственных поступков, неустойчи-
вость и недостаток чувства настоящей ответственности
за работу — их отличительные свойства». Впрочем, как
уже говорилось, понимание этого пришло много позже,
и не ко всем. Директория же, удрав из Киева, на какое-то
время задержалась в Виннице, печально наблюдая за тем,
как «регулярная армия» лечится от тоски погромами, ко-
торые «лидеры нации», будучи людьми просвещенными,
не одобряли, но и пресекать не пытались, боясь оказаться
вообще без вооруженных сил. Попытались выйти на кон-
такт с высадившимися в Одессе французами; те не отка-
зали, но, как вспоминает участник встречи генерал Гре-
ков, вели себя с украинскими представителями так, «как
будто были не на Украине, а в какой-то африканской ко-
лонии, с неграми», прямо предложили стать протектора-
том la belle France, приказав избавиться от Петлюры, чье
имя после череды погромов (хотя и без его личной вины)
стало синонимом слова «бандит». Поскольку Петлюру
второе условие не устроило категорически, попробовали
связаться с Москвой. Там не хамили, а, напротив, изъяви-
ли готовность стать посредниками в примирении с «харь-
ковчанами». Однако, учитывая, что у «харьковчан» набор
вождей укомплектован под завязку, решили все же иметь
дело с французами, согласившись на все, кроме, конечно,
отставки Петлюры.

Увы, пока размышляли, атаманская вольница напу-
гала сынов прекрасной Франции, вынудив их покинуть
Одессу, а большевики уже шли к Виннице, защищать
которую по доброй традиции было некому. «Почти все
надднепровские формирования, — вспоминает И. Ма-
зепа, — в это время таяли как снег от дезертирства, а те
из солдат, которые остались в армии Директории, пани-
чески отступали перед совсем немногочисленным врагом
(...) даже «сечевые стрельцы», наиболее дисциплиниро-
ванная часть, не слушая приказов высшей команды, оста-
вили фронт и ушли в тыл. Фактически украинская армия,
как целое, уже не существовала». Побежали опять. Сперва
в зачищенный от евреев Проскуров, оттуда, разделившись
надвое, в Каменец и Ровно. «Авторитет Директории и пра-
вительства пал так, как никогда. Все это усилило почву
для расширения советофильских настроений среди эваку-
ированных чиновников». В переполненном лидерами, ата-
манами и просто беженцами Каменце дело чуть не дошло
до гражданской войнушки, и слегка пришли в себя лишь
тогда, когда стало ясно, что большевики на Каменец пока
не идут.

Тем временем в Ровно, фактически упразднив Ди-
ректорию, всю власть взял на себя Петлюра, у которого,
в отличие от коллег, были «гайдамаки». Указы «головно-
го отамана» день ото дня становились все более «левы-
ми», уже мало чем отличаясь от декретов УСНК, тоже,
кстати, не брезговавшего «национально сознательной»
риторикой. «Армия» переставала понимать, за что во-
юет, в связи с чем молодой удачливый атаман Владимир
Оскилко даже попытался устроить путч, дабы покончить
с социалистами раз и навсегда. Мероприятие, правда, со-
рвалось в связи с нежеланием путчиста быть кровожад-
ным, но фронт, вернее, то, что фронтом считалось, рух-
нул окончательно. Снова побежали, на сей раз в Галицию,
по ходу дела пытаясь по умным книжкам (читал Петлюра,
не скроем, много) хоть как-то реформировать «армию»,
что в итоге, кроме косметики, вылилось в учреждении
(по примеру большевиков) института комиссаров —
«державных инспекторов», имевших право «следить
за политически-национальной благонадежностью армии
и принимать широкие меры». Увы, это похвальное ново-
введение никак не оправдало себя, когда начались стыч-
ки с поляками, уже ликвидировавшими ЗУНР и присту-
пившими к «освобождению» Волыни. Луцк был отдан
«ляхам», без боя же сдалась отборная «Холмская группа
войск», переход на сторону Речи Посполитой наиболее
надежных полков и дивизий принял характер эпидемии,
как и сдача армейских складов. На мольбу о перемирии
поляки не реагировали. Честный И. Мазепа, называя
причины обвала, винит во всем «малороссов», не желаю-
щих воевать за «дивную идею Украинской Нации». Что,
безусловно, правда. «Малороссов» сия идея вдохновляла,
мягко говоря, не сильно, в результате чего Петлюра побе-
жал дальше, на Красное и Тарнополь, не зная, как пишет
И. Мазепа, «к кому попадем в плен: к полякам или к боль-
шевикам».
Братушки

В какой-то момент, правда, повезло. С невероятным
напряжением сил захватив небольшой город Волочиск
с округой, «головной отаман» вновь оказался хозяином
пусть и крохотной, но собственной территории. Вагоны
были разгружены, армия получила передышку, но ни по-
ляки, ни «харьковчане» никуда не делись, и вопрос стоял
по-прежнему: что делать? Для начала порешали кадровые
вопросы, поставив к стенке опасно популярного коман-
дира «запорожцев» Бовбачана, обвиненного (возможно,
не совсем без оснований) в нелюбви к трудовому народу
и симпатиях к Добрармии, после чего пришли к выводу,
что, «если в течение 2—3 дней не придет помощь от Га-
лицкой армии, ликвидация фронта — неизбежна». И тут
повезло опять. Галицкая армия, вместе с правительством
уже не существующей ЗУНР убегавшая от поляков, таки
явилась в районе Каменца, и хотя «Соборную Украину»
никто объявлять не пожелал (амбиции, а кроме того, га-
личане на дух не переносили социалистов), возникший
«тяни-толкай» уже был похож на что-то, а не на непо-
нятно что. Естественно, много говорили. Естественно,
делили портфели (именно тогда и стал премьером Исаак
Мазепа, 27-летний отставной клерк и убежденный левый
социал-демократ, считавший себя «национальным боль-
шевиком»). Естественно, самым-самым главнокоманду-
ющим по праву хозяина территории стал Петлюра, хотя
галицкие части обязались подчиняться ему только с санк-
ции своего «президента» Петрушкевича. И, осуществив
все это, решили двигаться на «освобождение Украины»,
поскольку как раз в этот момент «харьковчане» броси-
ли все силы на борьбу с наступающим Деникиным, так
что освобождать беззащитное Правобережье не казалось
сложным.

Так и случилось. С первых дней августа петлюров-
цы шли победным маршем, один за другим беря города,
не имеющие гарнизонов. Было их много, тысяч 50, но на-
звать их «петлюровцами» можно лишь с очень большой
натяжкой, ибо силы «головного отамана» (учитывая мест-
ных добровольцев до 10 тысяч штыков) тонули в массе га-
личан, наступавших на киевском направлении, взяв с со-
бой «запорожцев», но нахально, чуть ли не с улыбочкой,
отказавшись брать собственного «главнокомандующего».
Согласно мемуарам генерала Курмановича, видного пет-
люровского штабиста, помощника начальника, командир
ударной галицийской группировки генерал Кравс просто
пригрозил подать в отставку, если ему будут навязывать
«полтавского цыганенка, из которого даже попа не вы-
шло». Все верно, Петлюра был и сыном цыгана, и в семи-
нарии не удержался. Но, думаю, его превосходительство
как культурный человек был все же выше таких предрас-
судков. Куда вероятнее, сыграло роль то, что галичане,
как рядовые, так и комсостав вплоть до высшего, считали
Добрармию не только «достойным противником», но и,
невзирая на все, «естественным союзником». Удивляться
чему, между прочим, не стоит. В те времена очень многие
галичане, хотя уже изрядно замороченные своими полити-
ками и запуганные австрийцами, все еще ощущали себя ру-
синами, в русских врагов не видели, а вот в поляках очень
даже, и к тому же не ощущали «малороссийские пробле-
мы» полностью своими, зато, как дети зажиточных сель-
ских хозяев, не любили социалистов. Даже в случае победы
Деникина уроженцы Галичины, в состав России никогда
не входившей, ничего не теряли. В отличие от «лидеров
нации», сознававших, что в случае этой самой победы они
теряют все, в первую очередь посты, погоны и портфели.
А потому готовых скорее говорить с большевиками, чем
с Деникиным, и не делавших этого, в основном опасаясь
галичан. Ну и, конечно, сознавая, что большевикам на фиг
не нужны. Сомневаясь. Как бы то ни было, оставленное
генералом Кравсом за ненадобностью на правом берегу,
в районе Бирзулы, войско «головного отамана» почти
откровенно бездельничало, позволив красной дивизии
Якира, уже, казалось, безнадежно окруженной, прорвать-
ся на север, соединиться с 12-й армией Советов, ведущей
упорные бои с Деникиным. Почему — неведомо. Возмож-
но, демонстрируя обиду, а возможно, и из каких-то более
серьезных соображений. Кто его знает...

Не брат ты мне

Галичане и Добрармия вступили в оставленный крас-
ными Киев в один и тот же день, с двух сторон, и встре-
ча, как ни странно, оказалась вполне корректной. Ровно
до тех пор, пока «генеральному представителю головного
отамана», прикрепленному к штабу Кравса, не примсти-
лось публично сорвать и потоптать бело-сине-красную
«москальську ганчирку», нагло реющую в добровольче-
ской зоне. После чего несчастный патриот едва спасся
на резвых ногах, а командование Добрармии предложи-
ло «украинскому войску» покинуть город и отойти куда
душе угодно, но не ближе чем на 30 км. Что и было испол-
нено под бурные аплодисменты прохожих зевак, причем
галичане подчинились требованию без сопротивления,
с молчаливым пониманием, а что до «запорожцев», то, как
вскоре выяснилось, их ряды поредели более чем наполо-
вину. большая часть перешла под ту самую «москальсь-
ку ганчирку». Как, между прочим, и множество киевлян.
«Чужой и всегда враждебный нам Киев, — сетовал Исаак
Мазепа, — деникинцам поспешил дать всякую помощь, на-
чиная от обычных информаций и кончая вооруженными
отрядами местных добровольцев». Более того, резко ме-
няются и настроения галичан. «От того дня, — вспоминает
петлюровский премьер, — даже члены нашего правитель-
ства фактически были лишены возможности посещать
Галицкую Армию (...) так что Петлюре пришлось про-
сить Президента ЗУНР повлиять на галицких офицеров,
которые неосмотрительно разговаривают на темы без-
основательного контакта с Деникиным и тем разлагают
общественность и войско». Но тщетно. Приказа от пана
Петрушевича так до окончания военных действий и не по-
ступило, а петлюровских комиссаров, приезжавших в ча-
сти без спроса, галичане просто били.

Состояние «ни мира, ни войны» в какой-то момент
стало столь унизительным, что крупный военачальник
Петлюра не нашел ничего более умного, кроме как спро-
воцировать конфликт с Деникиным. И на свою голову
преуспел. В середине сентября несколько гайдамацких
«загонов», подчиненных лично «головному отаману», ата-
ковали позиции добровольцев и, естественно, были поби-
ты, после чего Петлюра, формально объявив «москалям»
войну, немедленно отправил в Москву предложение о со-
юзе (через случившегося проездом личного друга Ленина
Франца Платтена). Излишне говорить, что настроения
галичанам такой фокус не улучшил и военного задора
не прибавил. В связи с чем уже 15 октября поредевшее
«украинское войско» беспорядочно драпало к бывшей
австрийской, а ныне польской границе, уже, однако, без
галицкой Армии, с разрешения своего правительства «от-
давшей себя в полном составе в полное распоряжение
Главного Командования Вооруженных Сил Юга России».
А к концу ноября все кончилось. Немногие подразделе-
ния, еще что-то из себя представлявшие, были прижаты
вплотную к кордонам. В местечке Любар, очередной «сто-
лице УНР», «гайдамаки» лихо били морды собственным
генералам. Потом дело дошло и до массовой потасовки
на предмет «хто винен?», после которой две трети «укра-
инского войска», в том числе и «личная охорона головно-
го отамана» в полном составе, ушли сдаваться красным.
Оставшиеся же побрели вслед за своим кумиром и вождем
в совсем уж дикую Новую Чарторыю, целых три дня быв-
шую последней «столицей УНР». Вот там-то, назначив
на 6 декабря «генеральное совещание», кумир и вождь
в назначенный срок не явился, прислав вместо себя теплое
письмо, гласящее, что, дескать, убыл «искать пути к спасе-
нию украинского дела». В связи с чем собравшимся оста-
лось только последовать его примеру. Издав напоследок
длиннейшее, крайне путаное воззвание о «продолжении
борьбы за нашу государственность» и воодушевив еще
не «самораспустившиеся» части сообщением, что ничего
страшного не случилось и «война идет по разработанно-
му плану», «лидеры нации» отдали обрадованным фана-
там идеи приказ «начать победное наступление на восток
и поднять Украину». А сами попросили политического
убежища в Польше.
Глава XIX
ТЕНИ ИСЧЕЗАЮТ В ПОЛДЕНЬ

Детское время

Ну что, опять на Запад. И на два года назад.

Летом 1918 года, когда Австро-Венгрия уже признала
УНР, галицийские политики, все, как один, разумеется,
«украинцы», сознавая, что «распад монархии особенно
сильно прогрессирует на протяжении последних трех ме-
сяцев», пребывали в приятном возбуждении. Когда же
в октябре по умирающей империи прошла волна массовых
забастовок, началось формирование Национальных сове-
тов — местных органов власти, призванных обеспечить
права аборигенов. Возбуждение начало зашкаливать. Од-
нако в бочке сала явственно просматривался ушат дегтя.
Еще 7 октября варшавский Регентский совет заявил, что
Польша непременно будет восстановлена, а 9 октября по-
следовало уточнение польских депутатов венского рейх-
стага: не просто восстановлена, а в границах 1772 года.
Начиная с Галиции. Где, правда, поляков меньшинство,
миллиона полтора из 5,4 миллиона населения в целом,
но какая разница? В ответ уже 10 октября сильно взволно-
ванная «украинская» фракция во главе с Евгением Петру-
шевичем (Помните такого?.. Да-да, ключевой свидетель
на «процессе Маркова») решила созвать во Львове альтер-
нативный Украинский национальный совет — парламент
«украинцев» Австро-Венгрии. Что и сделала 18 октября
галицийская делегация совета во главе с Костем Левиц-
ким (еще один ключевой свидетель на том же процессе).
Совет декларировал создание украинского государства
на землях Галиции, Буковины и Закарпатья и подчинил
себе «сечевых стрельцов». Поляки, однако, уже намере-
вались ехать из Кракова и объявлять аншлюс. В связи
с чем в ночь на 1 ноября «сечевые стрельцы» без всякого
сопротивления со стороны уже плюнувшего на все губер-
натора взяли под контроль Львов, Станислав, Тернополь
и все остальные сколько-нибудь значительные города. Гу-
бернатор с наслаждением сдал власть ставленнику УНС,
3 ноября издавшему манифест о независимости Галиции.
13 ноября была провозглашена ЗУНР. «Сечевые стрель-
цы» стали костяком Галицкой армии.

Гладко, однако, было только на бумаге. Пока депутаты
грезили, народ на местах действовал. Буковинские ру-
мыны, например, заявили: украинцы им не указ, а их ве-
ковая мечта — влиться в Romania Маге, и уже 11 ноября
доблестные части королевской армии парадным маршем
вошли в Черновцы, не дав «Краевому комитету УНС»
порадоваться жизни и неделю. В Закарпатье, что назы-
вается, своя своих не познаша: там вооруженные люди
активно выясняли отношения на предмет, с кем быть —
с Чехословакией, Венгрией, Россией (были и такие) или
все же идти под руку УНС, причем «украинствующие»
оказались в меньшинстве, а «русофилы» наоборот. Даже
в самой Галиции единства мнений по этому поводу не на-
блюдалось. Если Республика Команча, образованная
в краях, населенных лемками, заявила о том, что считает
себя естественной частью ЗУНР, то соседняя с ней Рус-
ская народная республика лемков, наоборот, постановила
войти в состав России, а пока это невозможно, просить
о защите от «украинцев» Прагу. Однако все это были пу-
стяки, потому что имелась еще и такая радость, как по-
ляки, считавшие, что у «галицийского вопроса» есть одно
решение, и притом, как говорилось в старых учебниках
математики, только одно.

Уже 1 ноября в Перемышле начались столкновения
между спонтанно возникшим польским ополчением и от-
рядами новоявленной «украинской власти». Имея больше
оружия, опыта, да и численно превосходящие, сторонни-
ки ЗУНР неприятный эксцесс уладили за три дня, одна-
ко еще через неделю к Перемышлю подошли польские
войска, быстро разъяснившие ситуацию и развернувшие
наступление на Львов, где с 3 ноября и без того шли оже-
сточенные уличные бои. Ситуация в столице была, надо
сказать, сюрреалистическая. Украинских формирований
там было, естественно, больше, чем где-нибудь, вооружены
они были очень хорошо, так что УНС ничуть не сомневал-
ся в быстром и успешном подавлении «беспорядков». Од-
нако всего через три дня после старта польское ополчение,
имевшее две винтовки на пятерых и на треть состоявшее
из «орлят»-тинейджеров, уже овладело половиной города.
Спешно подброшенные подкрепления «сечевых стрель-
цов» делали грозный вид ровно два дня, а затем плотно
сосредоточились на хотя бы защите от «орлят» центра.
К слову, ежели кого-то шокирует тон изложения, скажу
сразу: все, конечно, было серьезнее, поскольку во Львове,
в отличие от Крут, детей на растерзание не бросали. Гово-
рить никто ни с кем не хотел, да и не о чем было говорить,
вопрос о Львове был принципиальным, и это понимали
даже «орлята», 12 ноября попытавшиеся решить вопрос
сами и окончательно, но — о радость! — отброшенные
взрослыми сечевыми дядями под командованием дарови-
того командира Григория Коссака. После чего вдохновлен-
ный «великой победой» УНС провозгласил создание За-
падно-Украинской Народной Республики и был рад. Аж
до 15 ноября, когда поляки, наругав «орлят» за излишек
инициативы, восстановили статус-кво, вынудив «закон-
ную власть» просить перемирия. На время замирившись,
и те и другие стали ждать помощи, однако появившиеся
первыми крестьяне из окрестных сел изменить что-либо
не смогли, зато к полякам подошла помощь из Перемыш-
ля. Так что и «орлята», и их папы с мамами могли спо-
койно расходиться по домам, доверив дальнейшую работу
профессионалам. По домам, однако, не разошелся никто.
Напротив. И в ночь на 22 ноября, после спешного убы-
тия «законной власти» в направлении Тернополя, «укра-
инские войска» ушли вслед за руководством, а польские
заняли, наконец, центр города. Параллельно устроив со-
лидный еврейский погром, — не из пресловутого даже
антисемитизма, а в связи с тем, что львовские евреи, ослу-
шавшись своих лидеров, защищали дело ЗУНР даже тог-
да, когда на улицах не осталось ни одно «сечевика».

Туда-сюда-обратно

Огорченные и озадаченные, «законные власти», эми-
грировавшие в Тернополь, тем не менее времени даром
не теряли. Убедившись, что поляки приостановились,
переваривая Львов, они организовали выборы парламен-
та — Украинского Национального Совета (естественно,
бойкотируемые поляками, в отличие от тех же евреев,
участвовавших активно и получивших аж 9% мандатов).
Были приняты важнейшие решения. Во-первых, Петру-
шевича наконец-то законно избрали главой государства,
во-вторых, помещичьи земли поделили по-честному,
а в-третьих, спешно послали делегатов на восток, пред-
лагать УНР, уже пребывавшей в «вагонном» состоянии,
но издалека казавшейся чем-то серьезным, воссоединение.
Объявили, естественно, и мобилизацию, довольно быстро
собрав около 100 тысяч солдат, неплохо вооруженных
и даже с самолетами. Что позволило не только стабили-
зировать фронт, изрядно удивив поляков, но и 5 декабря
совершить прорыв под Хыровым, развернув наступление
на Перемышль. Однако удивление быстро прошло. Утром
16 декабря поляки недоразумение устранили, вновь пове-
сив над Хыровым бело-красное знамя вместо недолго ре-
явшего сине-желтого. Затем все на время стихло, а в пер-
вой половине января 1919 года поляки оккупировали всю
Волынь, мимоходом выгнав с этой части «кресов сходних»,
сунувшихся было туда же на помощь «галицким братьям»
петлюровцев. И вновь грянула тишина. Пользуясь кото-
рой, ЗУНР попыталась решить хотя бы проблему Закар-
патья. Тамошние земли она уже успела объявить «неотъ-
емлемыми территориями», однако туземцы, не имея
возможности присоединиться к России, чего, в принци-
пе, все хотели, и категорически не желая ничего слышать
ни о какой «Украине», успели создать аж два квазигосу-
дарства, «Карпатскую Русь» и «Русскую Краину». При-
чем первая просилась «под чехов» на правах автономии
и при условии сохранения родного языка (Прага согласи-
лась, 13 января заняв Ужгород), а вторая предлагала то же
самое Венгрии. Стерпеть такое было невозможно, тем паче
что чешские войска состояли из плохо обученных волон-
теров, да и чехи не поляки, а у венгров, которые, в прин-
ципе, почти поляки, в крае вообще не было ничего, кроме
полиции. 14 января Галицкая армия двинула «за Камень»
крупные соединения на предмет «восстановления истори-
ческой и национальной справедливости». Увы. Чешских
волонтеров и венгерских постовых, учитывая отношение
к «братьям-освободителям» местного населения, оказа-
лось более чем достаточно. А поляки вновь зашевелились,
правительство слало все более нервные телеграммы, и уже
23 января «Январский поход» было решено сворачивать,
чем скорее, тем лучше.

Началась чехарда. Сражались все. Со всеми. И с пере-
менным успехом. Флаги над городами менялись в среднем
раз в три дня, более или менее прочно объединенные силы
Галицкой армии и УНР удерживали только Луцк и Ров-
но. Однако поляки есть поляки: видя цель и веря в себя,
они начали озорничать еще и на чешской границе. Чехи,
ясное дело, огрызнулись, конфликт начал напоминать
нечто серьезное, и Варшаве пришлось оттянуть в зону
вероятных осложнений часть сил из Галиции, что позво-
лило Галицкой армии активизироваться на «приоритет-
ном» львовском участке. Момент был уникально благо-
приятен: соотношение сил сложилось абсолютно в пользу
УГА, сумевшей, кроме всего, перерезать железную дорогу,
а на место событий уже ехала миссия Антанты с целью
всех помирить. Так что, взяв «не считаясь с потерями»
столицу, а потом, ежели повезет, еще и Перемышль, ми-
риться можно было на вполне приличных условиях. Увы,
получилось, как всегда: после двухдневных боев провал
«Вовчуховской операции» сделался очевиден, поляки
вновь перешли в наступление, и прибывшие «миротвор-
цы» аж до 28 февраля пытались убедить правительство
ЗУНР признать очевидное, разделив Галицию по прин-
ципу «каждый владеет тем, что владеет». История не лю-
бит сослагать, но, возможно, будь Петрушкевич большим
реалистом, он сохранил бы хоть что-то. Увы, бессмерт-
ное «а что не зЧм, то понадкусюю» неискоренимо; власти
ЗУНР, заявили о разрыве всяких контактов с Польшей, и
Галицкая армия вновь пошла на штурм Львова и в какой-
то момент даже почти взяла. Однако итог сих интерес-
ных пертурбаций вновь оказался до боли предсказуемым:
фронт вновь замер там, где пролегал в середине февраля,
а у самой УГА начались еще и внутренние неприятности,
дошедшие 14 апреля аж до самого настоящего восстания
нескольких частей, усомнившихся в гении начальства.
Плюс ко всему вот-вот ожидалось прибытие из Франции
«Голубой Армии» Юзефа Галлера, имеющей на вооруже-
нии даже танки. Париж, правда, сформировал ее для борь-
бы с рвущимися в Европу большевиками, однако Петруш-
кевич сотоварищи, прекрасно понимая, что к чему, срочно
запросили Варшаву, с которой сами же недавно порвали
все контакты, о перемирии и переговорах, выражая готов-
ность ко многому. А поскольку надежды на положитель-
ный ответ были призрачны, параллельно воззвали к меж-
дународному сообществу и даже, устами митрополита
Шептицкого, к папе римскому.

Предчувствия не обманули. Дождавшись прибытия
«Голубой армии», Пилсудский, до тех пор не говоривший
ни да, ни нет, разумеется, ввел ее в дело, пояснив пискнув-
шей было Европе, что все эти «украинцы — те же самые
большевики, а если и нет, то что-то в этом роде». Началось
избиение младенцев. «Идут целые группы и одинокие
бойцы, — писал очевидец, — идут полями, огородами. Все
одновременно бегут с оружием... Нет сил, чтобы это бег-
ство задержать... Это паника, которая бывает на войне, это
добровольное бегство с позиций, потеря всякой дисципли-
ны». Описание, будем честны, истине вполне соответству-
ющее. Хотя правда и то, что многие части УГА с поляками
дрались не так, как с чешскими волонтерами и венгерски-
ми постовыми, — зло, храбро, а подчас и успешно. Но исход
всегда оказывался одним и тем же. Пилсудский и Галлер
подгоняли события, стремясь полностью оккупировать
Галицию и выйти к границам Румынии, поставив Антанту
пред свершившимся фактом, а у ЗУНР уже не было денег
даже на закупку боеприпасов — после потери борислав-
ских нефтепромыслов на бюджете стоял жирный крест.
Вопрос стоял о возможности удержать «временную сто-
лицу». И тем не менее галицкие генералы (как-никак ав-
стрийские капитаны, а то и полковники) духом не падали:
командующий, генерал Михайло Омельянович-Павленко,
предложил президенту (вернее, уже диктатору!) красивый
план. По его мысли, имело смысл бросить все, стянуть все
части воедино, отойти в регион между Днестром и Карпа-
тами, куда полякам было бы нелегко прорваться, и, имея
за спиной относительно безопасных, враждебных Варшаве
чехов, начать партизанскую войну.

Диктатор план категорически отклонил. В его пони-
мании, оказаться президентом без столицы было крайне,
до упора не престижно. В итоге, спасая престиж, перестал
существовать Первый корпус ГА, Второй корпус угодил
в «мешок», остатки Третьего ушли в Чехословакию, где
были интернированы, а Тернополь 26 мая все равно пал,
и у ЗУНР вообще не стало столицы, поскольку еще раньше
польская армия, опираясь на помощь повстанцев, заняла
Станислав и Галич, отрезав карпатскую группировку ГА
от подразделений, прижатых к Днестру. Вот тут-то в со-
бытия, проявляя свое всегдашнее благородство, вмешался
Бухарест, предъявивший диктатору без столицы ультима-
тивное требование: официально признать аннексию Буко-
вины и отдать под румынский контроль железные дороги.
Естественно, диктатор отказался. Не менее естественно,
румыны, параллельно уже обсуждавшие «буковинский
вопрос» и с Пилсудским, который не возражал, без пред-
упреждения перейдя Днестр, заняли Коломыю и еще
пару городов, разоружив и взяв в плен формирующие-
ся пополнение ГА. Подобного не ждал никто. Началось
несусветное дезертирство, правительство ЗУНР нырнуло
в микроскопический городок Бучач, затаилось как мышка,
а то, что еще именовало себя «Галицкой армией», плотно
застряло в «треугольнике смерти» (клочок земли между
Збручем, Прутом и наступающими поляками). В такой
бриллиантовой для Варшавы ситуации Галлер, полагая,
что войны осталось еще дня на два, много на три, уехал
справлять триумф в Краков, доверив подчиненным зара-
батывать ордена и звания самостоятельно.

Бешенство батьки

В принципе, это и в самом деле был конец войне. Вме-
шательство румын, пискнуть себе бы не позволивших без
позволения с Кэ д’Орсе и Даунинг-стрит, однозначно го-
ворило о том, что Антанта, дорожа своим польским дети-
щем, сдала, как говорил пан Пилсудский, «сущую несураз-
ность в диких горах». Что помощи ждать неоткуда, разве
что от УНР, но что такое Петлюра и каковы реально его
возможности, галичане уже хорошо понимали. Искать
мира Петрушкевичу предлагали и генералы, и министры,
и диктатор уже не возражал, совсем наоборот, был го-
тов хоть сейчас, так что все бы могло кончиться относи-
тельно красиво, будь Польша хотя бы чуть-чуть меньше
Польшей. Увы. Выдвинутые ею условия были предельно
просты: полная капитуляция, никакой «ЗУНР» и суд над
«лидерами сепаратистов», правда, с гарантией, что ви-
селиц не будет. Требуй такое, скажем, немцы, кто знает,
возможно, что-то бы и сладилось, но безропотно ложить-
ся под «ляхов» было слишком уж западло. К тому же (ах,
этот панский гонор!) Варшава, пытавшаяся откусить хоть
что-то от кого угодно, в это время, не говоря уж о противо-
стоянии Советам, для чего, в общем, и была вскормлена
и взлелеяна, создала себе немалые сложности и с чехами,
и — особенно — с Германией, в связи с чем была вынуж-
дена перебросить немалые силы в Силезию, где могло се-
рьезно полыхнуть.

По всему по этому, казалось бы, окончательно умер-
шие остатки Галицкой армии неожиданно для многих
восстали из пепла. Генерал Греков, приняв командование
у окончательно сломавшегося Омельяновича-Павленко,
в кратчайшие сроки восстановил Первый и Третий кор-
пуса и предложил диктатору план хоть и не гарантиру-
ющий ничего, но позволяющий надеяться на возвраще-
ние Львова. «Да», — сказал диктатор, и 8 июня галичане,
зведенные до полного амока, атаковали стратегически
важный пункт Чортков, сперва сбив и опрокинув со-
вершенно не ожидавших такого оборота событий поля-
ков, а затем ворвавшись на плечах опрокинутых в Бучач
и Теребовлю. Впервые за долгие месяцы войны польские
части не отступали в порядке, что порой случалось и ра-
нее, а бежали, бросая артиллерию и пулеметы. 15 июня,
разбив превосходящие польские силы, части ГА заняли
Тернополь. Польский фронт рухнул, спустя неделю после
возвращения «временной столицы» войска ЗУНР вышли
на позиции, позволяющие атаковать Львов, где уже нахо-
дился лично Пилсудский, взявший на себя командование
группой «Восток» и готовый — до подхода подкреплений
из Силезии — держать город любой ценой. В сущности,
теперь вопрос был в боеприпасах: наступая, галичане из-
расходовали практически весь их резерв, и Петрушкевич
бомбил Прагу телеграммами, умоляя Масарика выслать
обещанное и даже оплаченное как можно скорее. Старый,
глубоко порядочный пан Томаш не откликался. Ему, и он
позже честно признался в этом, было очень стыдно перед
галицийскими друзьями, но он был ответственен за свою
страну и не мог позволить себе не понять мягкого намека
посла la belle France. Воевать же без снарядов, на одном бо-
евом безумии, очень трудно, тем паче если румыны (этим
стыдно не было) еще и пропускают тебе в тыл через свою
территорию вражескую кавалерию, а у тебя кавалерии
с гулькин нос...
Дальнейшее известно. Кто погиб — погиб, кто бежал —
бежал. Остальные, почти 50 тысяч, под орудийным огнем
форсировав Збруч, ушли на остатки территории УНР,
где, убедившись в полной импотенции «восточных бра-
тьев», вскоре, как известно, перешли под знамена Добро-
вольческой армии. 21 апреля 1920 года Петлюра, не имея
на то никаких прав, подписав Варшавский договор, отдал
Польше земли ЗУНР и от имени «всей Украины» при-
знал «на вечные времена» законность границы по Збручу.
Пилсудский, в свою очередь, признал «законность приоб-
ретений» Праги и Бухареста. Что до мирового цивилизо-
ванного сообщества, то оно, разумеется, журило поляков
за «жесткость и непродуманность решения вопроса», тре-
буя обсудить «проблему Галиции» на специальной кон-
ференции с участием всех заинтересованных сторон. Од-
нако, в связи с тем что Варшава принимать данную идею
категорически отказывалась, Лига Наций в конечном
итоге 14 марта 1923 года признала земли бывшей ЗУНР
«неотъемлемыми, законными территориями суверенной
Речи Посполитой Польской». На том, ко всеобщему удов-
летворению, и закрыли тему.
Глава XX
ПОД БЕЛЫМ ОРЛОМ

Паи или нронал

Отправленные беглыми вождями на восток остатки ар-
мии УНР, лучшие, фанатичные, все еще верящие в идею
люди, — фактически уже не армия, а партизанское соеди-
нение, не имея ни связи с собственным правительством,
ни снабжения, пять месяцев бродило по лесам Право-
бережья, на день-другой занимая небольшие городки,
«экспроприируя» склады, а порой и население, почему-
то называвшее воинов Идеи «бандитами», выигрывая
стычки с небольшими, захваченными врасплох отрядами
красных и постоянно маневрируя, чтобы, не приведи Го-
сподь, не столкнуться с отрядами покрупнее. Этот поход,
названный «зимовым», был очень труден, очень похож
на 1-й Ледовый поход Добрармии, трагически герои-
чен — и с военной точки зрения абсолютно провален. Во-
преки уверениям вождей, ни села, ни города не поддержа-
ли «освободителей», вернувшихся в конце концов почти
в том же составе, что и вышли в путь. Однако смысл в ак-
ции все же был. Политический. Именно на слухи о походе
опирались осевшие в Варшаве «лидеры нации», убеждая
Пилсудского в том, что у красных «горит земля под нога-
ми», а вся Украина до отказа набита «множеством много-
численных повстанческих отрядов», только и ожидаю-
щих возвращения своего «головного отамана». Дураком
пан Юзеф не был, ситуацию понимал правильно, и все-
таки совсем уж попрошайками посетители не выгляде-
ли: на слово им, конечно, верить было нельзя, но и своя
разведка подтверждала, что — да, по ту сторону кордона
и в самом деле вроде бы происходит что-то не вполне се-
рьезное.

Естественно, совсем взаправду рассказы украин-
ских визави будущий диктатор и начальник государства
не принимал, но если на руках все козыри плюс оба джоке-
ра, так почему бы и не сыграть, тем паче что политический
идеал «отца отечества», Речь Посполита от можа до можа
в границах 1772 года, еще оставался в области грез. Он уже
скормил Родине Galiciae, он уже нацеливался на Wilno
с округой, и политбеженцы, именующие себя «властями
УНР», были очень даже к месту: «помощь братскому укра-
инскому народу» сулила в перспективе минимум возвра-
щение «семи воеводств», а не исключено, что и верного
вассала на остальной части Малороссии. К тому же по-
тенциальные вассалы вели себя не по-хуторски прижими-
сто, а вполне шляхетски, не стоя за ценой и не торгуясь.
В ответ на что взаимно вежлива была и польская сторона,
хотя протокольная формулировка быстро подписанного
договора, учитывая реальное положение «высоких дого-
варивающихся сторон — Украинской Народной Респу-
блики и Речи Посполитой Польской», отдавала тончай-
шей аристократической издевкой. Все польские пункты,
предложенные на «обсуждение», были приняты. Причем,
кроме признания «вечного суверенитета» Речи Посполи-
той над уже и так оккупированной Галицией, ей, опять же
«навечно», уступалась «украинская» Волынь. Кроме того,
грядущая УНР (естественно, тоже «на вечные времена»)
отдавала под контроль «союзнику и покровителю» важ-
нейшие отрасли своей экономики, гарантируя польским
помещикам, вопреки всем социалистическим принципам,
усадеб поместий на Правобережье. Один из латифунди-
стов, Я. Стемпковский, был заранее назначен «министром
земледелия УНР». De facto это был пакт о протекторате,
более жестком, нежели тот, который раньше предлага-
ли французы, но если галльские речи «лидеров нации»
хотя бы сердили, то в польских устах почему-то звучали
приемлемо и не обидно.
Соблазненные и покинутые

Короче говоря, подписали и отметили. Петлюра произ-
нес на банкете торжественную речь о «вечной любви укра-
инцев и поляков», устоявшей в веках, «несмотря на ин-
триги москалей», Пилсудский ответил в том же духе, но,
естественно, сдержаннее. Финансовое ведомство РП пере-
числило куда следует оговоренные суммы, а Войско поль-
ское получило приказ седлать коней для похода, с востор-
гом одобренного практически всей польской политической
и культурной элитой, обычно склочной, но в вопросах, ка-
сающихся границ 1772 года или нагадить России, столь же
обычно трогательно единой. Некоторый конфуз вызвало,
правда, то обстоятельство, что сформировать «украин-
скую армию» не получилось, а союзники должны все-таки
идти вдвоем, хотя бы для приличия. Однако выход нашел-
ся. Несколько сотен с бору по сосенке набранных бойцов
сперва разделили на два отряда, затем назвали отряды
«полками» и, наконец, слили в «дивизию», отданную под
командование полякам, ибо стратегическому гению Пет-
люры кичливое панство, в отличие от Центральной рады,
почему-то не доверяло. Естественно, вслух было заявлено
о том, что основные силы «армии УНР» уже сражаются
на родной земле, в пух и прах сокрушая «москаля», и, как
только соединение союзных сил состоится, пан «голов-
ной отаман» возглавит «украинское войско». Возможно,
Петлюра и впрямь на это надеялся, но не слишком: о тех,
кто ушел в «зимовой поход», никаких сведений не име-
лось. Впрочем, все это уже было не так важно, главное, что
поляки, официально объявив о необходимости помочь
союзнику, 26 апреля 1920 года начали вторжение на Со-
ветскую Украину, уже 7 мая войдя в Киев. По отношению
к союзнику вели они себя довольно высокомерно, отослав
«украинскую дивизию» куда подальше, на третьестепен-
ный участок фронта, а после занятия Киева не пустив «го-
ловного отамана» в его собственную столицу, руководить
которой стала польская военная комендатура. В письмах
Петлюры министрам все это описано без особого вос-
торга, но и без недовольства, выражать которое он, в свя-
зи с военной цензурой, видимо, опасался. Не обошлось,
правда, и без маленьких радостей: с разрешения поляков
в нескольких уездах была проведена мобилизация, и не все
мобилизованные разбежались. А кроме того (о радость!),
нашлись, наконец, части, ходившие в «зимовый поход».
Так что теперь «украинское войско» опять как бы суще-
ствовало, а «головной отаман» опять им командовал, хотя,
естественно, под присмотром поляков.

Дальнейшее общеизвестно, посему провал польского
наступления, контрнаступление союзных войск РСФСР
и Советской Украины, «чудо под Варшавой» и прочие
трюизмы опустим. В рамках темы для нас важно лишь то,
что после отступления поляков «армия УНР» поспешно
отступила в Южную Галицию, где основной стратегией ей
стало не попадаться на пути 1-й Конной, с чем Петлюра
справлялся довольно успешно, и надеяться на скорое пе-
ремирие. Однако, когда 18 сентября перемирие таки было
подписано, поляки, как оказалось, не только забыли вклю-
чить в текст хотя бы малейшее упоминание про УНР (что,
учитывая близкое к панике состояние Ленина, могло бы
сыграть немалую роль), но и вообще ни словом не по-
мянули «украинскую армию», юридически ставшую, та-
ким образом, чем-то вроде крупного бандформирования.
10 ноября, при первом же намеке Красной Армии на дви-
жение, петлюровские отряды покатились назад, к грани-
це, и 21 ноября перешли на польскую территорию, где
гостеприимные союзники сперва разоружили «дорогих
гостей», а затем, объявив их интернированными, загнали
в несколько лагерей в Центральной Польше, где воины
«головного отамана», голодая и холодая, быстро теряли
человеческий облик. «Без теплой одежды в мороз, — печа-
лился постфактум генерал Удовиченко, выбравший время
навестить в лагере боевых товарищей, — на ногах — что
попало: тряпки, дырявые сапоги, рваные ботинки». Все
«оборванные, почти голые, — вторит генералу сопрово-
ждавший его Исаак Мазепа. — Пришлось распорядиться
для босых заготовить лапти». В переписке «головного от-
амана» нет и таких упоминаний, что, впрочем, и понятно:
в тот момент главной его заботой было любой ценой до-
биться присутствия на польско-советских переговорах
в Риге в качестве воевавшей стороны. Увы, поездку в сто-
лицу Латвии хотя бы в качестве частного лица поляки ему
строго-настрого воспретили, поскольку в Риге вели пере-
говоры с делегацией Харьковского Советского Правитель-
ства, признанного ими законной властью Украины — даже
без денонсации предшествующего договора с Петлюрой.

Последняя стротегема

О последующем, вопреки привычке, с иронией не полу-
чится. Если до сих пор я, чисто по-человечески, понимал
«головного отамана», видевшего, что Украина раз за разом
отторгает его идеи, но все же цеплявшегося не за соломин-
ку даже, а за солнечный блик на воде, то сейчас понимать
отказываюсь. «Правительство УНР, во главе с Головным
Атаманом, С. Петлюрой, — рассказывает генерал Удо-
виченко, — принимая во внимание просьбы повстанцев,
постановило: выслать на Украину значительную боевую
группу, дав ей задачу пробраться через пограничные охра-
нения, вступить в бой с ближайшими советскими частями
и — на их счет вооружившись — разжечь по всей Украине
пламя восстания (...) Задача, поставленная группе, была
тяжелой, даже безумной». Не стану спорить с заслужен-
ным, хоть и многократно битым, генералом. Скажу боль-
ше. Не просто тяжелой и не только безумной, но и пре-
ступной. И погодите, мои потенциальные «оранжевые»
читатели! Прежде чем одностайно кидаться на меня за та-
кие слова, задумайтесь. Я знаю, у некоторых из вас, пусть
и не всегда, это получается.

Так вот.

Самых отборных своих людей (если накануне «зимо-
вого похода» при Петлюре оставались только фанатики
Идеи, то в Польшу за многократно битым вождем ушли
фанатики втройне).

Людей, запредельно измученных годом пребывания
в лагерях.

Истощенных на лесоповале (поляки никого не корми-
ли даром).

Раздетых и разутых (помните те лапти, о которых «рас-
поряжался» добряк Мазепа?).

Не имеющих нормального оружия (его предлагается
обрести в бою).

Вот этих самых людей «головной отаман», обитающий
отнюдь не в лагере, а в уютном отеле на полном пансионе
польского Генштаба, решил бросить в рейд на Украину,
якобы на поддержку неких мифических якобы «повстан-
цев», якобы просящих якобы «уряд УНР» о якобы под-
держке. Прекрасно зная (уж чего-чего, а информации
у него достаточно), что ничего подобного не существует
в природе. С единственной (если он не идиот, а он не иди-
от), возможно, целью: показать Варшаве, а ежели пофартит,
то и Парижу, а если совсем повезет, то и самому Лондону,
что его еще рано списывать со счетов, что есть, есть еще по-
рох в пороховницах! Ведь вышла же, пусть и не слишком
ярко, затея с «зимовым походом», так почему же?

И что самое поразительное, люди, своими глазами ви-
девшие, как относится к ним население Украины, в оче-
редной раз верят своему командующему. В ночь на 4 но-
ября 1921 года «ударная колонна армии УНР» (около
1000 штыков) во главе с «генерал-хорунжим» Юрком Тю-
тюнником, перейдя границу, начинает движение на Киев.
Поскольку после Рижского мира никто ничего подобно-
го не ждал, эффект внезапности играет должную роль.
Несколько мелких продотрядов, захваченных врасплох,
отступают, сотня селян, злых на продотрядчиков, вступа-
ет в отряд, несколько сел, а затем даже и городок Коро-
стень на несколько часов становятся «территорией УНР».
Однако удерживать позиции сил нет, и петлюровцы, от-
ступив, продолжают идти на Киев через леса, понемногу
влезая в «мешок», подготовленный красными, — в первую
очередь силами Школы украинских курсантов под ко-
мандой бывшего гетманского генерала Сокиры-Яхонто-
ва. А население не поддерживает и даже не сочувствует,
и обещанные «головным отаманом» повстанцы, как вы-
ясняется, в лучшем случае — группки в два-три лесных
бандита, вовсе не горящих желанием умирать ни за какую
Идею. О Киеве уже никто не думает. Командир принима-
ет решение поворачивать назад, в Польшу, но прорваться
и вывести из «мешка» ему удается только часть «ударной
колонны». Отставшие были разгромлены у села Миньки
украинской конной дивизией Котовского. 359 человек,
взятых в плен, пошли под трибунал в селе Базар и расстре-
ляны как «бандиты». Которыми, с точки зрения юстиции,
и являлись. Ибо поляки, закрывшие глаза на подготовку
рейда (как и в случаях с отрядами Савинкова), в ответ
на запрос Москвы, как понимать столь вопиющее нару-
шение соответствующей статьи Рижского мира, ответили,
что знать ничего не знают, а Петлюра был лишен права
делать заявления. Как говорят, узнав от Тютюнника под-
робности, «головной отаман» плакал...
Глава XXI
ЯЗЫК ДО КИЕВА

Первые на селе

Возможно, кого-то это и удивит, но вскоре после окон-
чательного краха УНР многие ее лидеры и активисты,
вплоть до премьера Винниченко и «президента» Гру-
шевского, начали просить советскую власть о прощении
и разрешении вернуться. Получив же разрешение и вер-
нувшись, с изумлением и радостью выясняли, что жизнь
не кончена, им готовы предложить весьма серьезные посты
и не возражают — разумеется, при условии хорошего пове-
дения — против участия в политической жизни. А ларчик
открывался просто. Подход большевиков к национально-
му вопросу был прагматичен до крайности. В понимании
Владимира Ильича, фанатичного марксиста, языковые,
культурные и прочие мелочи какую-то роль если и играли,
то сугубо вспомогательную. Как инструмент, помогающий
пролетариату привлечь к процессу разрушения «национа-
лизма большой, угнетающей нации» «национализм нации
маленькой, угнетенной». Морковка перед носом у ослика,
короче говоря, и не более того. Исчерпывающей иллю-
страцией к чему служит уже цитированная заочная беседа
кремлевского мечтателя с Винниченко. Если кто забыл,
напомню: стремясь заручиться поддержкой или на худой
конец хотя бы нейтралитетом РСФСР в борьбе с гетманом,
«петлюровский» премьер готов был идти на самые широ-
кие политические уступки, вплоть до установления вла-
сти Советов. Однако твердо стоял на том, что «диктатура
украинского языка для нас так же важна, как для вас дик-
татура пролетариата», пояснив своему близкому сотруд-
нику Конисскому, спросившему о причине столь жесткой
позиции, казалось бы, по не самому важному вопросу, что
«лучше быть первым на селе, чем вторым в городе; раньше
русские писатели издавали книгу за книгой, а меня, как
писателя, затирали, и с этим должно быть покончено».
Со своей стороны Ленин заявил посреднику, Христиану
Раковскому, что главное — это Советы, а «украинских
языков, если надо, мы признаем хоть два». И такой подход,
как известно, сработал. Однако когда «красные чеченцы»,
«красные мусульмане», «красные казаки» и прочие кан-
дидаты в «первые на селе» сделали то, чего от него тре-
бовалось, пришло время возвращать долги. Естественно,
без чрезмерной лихвы (когда видный деятель наркомата
по делам национальностей Султан-Галиев предложил
план создания на «традиционных территориях ислама»
фактически независимых государств, сформированных
по принципу пантюркизма, «зарвавшегося муллу» немед-
ля растерли в порошок), — но возвращать. Первыми же
в очереди, естественно, стояли украинские товарищи, чьи
ряды к тому времени чрезвычайно разбухли за счет самой
разнообразной «левой» мелочи, ранее боровшейся с боль-
шевиками, но по ходу дела перековавшейся. «Синдромом
Винниченко» эта новая элита страдала в крайне запущен-
ной стадии, вплоть до того, что из всей верхушки ВКП (б)
только ее представитель, Микола Скрыпник, хоть и кос-
венно, но поддержал всеми осужденного Султан-Галиева,
сказав на совещании в ЦК, что его дело — «нездоровый
симптом наличия национального неравенства».

И еще один нюанс. Подписав в 1921-м Рижский мир,
Советское правительство не считало его ни справедливым
(вполне обоснованно), ни окончательным. Бросая вкус-
ную кость «новой украинской элите», руководство ВКП
(б) надеялось, что столь явное и бесспорное великодушие
произведет должное впечатление на «закордонных бра-
тьев» — галичан, жителей Волыни и Подолии, с соответ-
ствующими политическими перспективами; УССР в этом
смысле рассматривали как своего рода катушку, на ко-
торую будет накручена распущенная нить. Более того,
именно УССР, и только она, могла стать плацдармом для
возвращения оккупированной румынами Бессарабии, где
время от времени вспыхивали восстания молдаван, став-
ших в «родном доме» братьями третьего сорта. Для актив-
ной работы на этом направлении из нескольких пригра-
ничных районов УССР создали крохотную Молдавскую
АССР — как выразился видный украинский большевик
Владимир Затонский, «наш собственный молдавский
Пьемонт». Все это, естественно, заслуживало дополни-
тельного поощрения, помимо компенсации за «угнетение
народом-колонизатором в эпоху царизма». Так что в апре-
ле 1923 года XII съезд РКП (б) к восторгу тосковавшей,
ибо долго никем не востребованной, национальной интел-
лигенции провозгласил курс на «коренизацию». Иными
словами, на максимальное вовлечение «первых на селе»
во власть и, соответственно, максимальное же развитие
того, чем, единственно, и могли они обосновывать свои
претензии — национальных языков. Практически мгно-
венно на решение российских товарищей отреагировала
КП (б)У, на VII конференции заявив о начале политике
«украинизации», а ВУЦИК и Совнарком тотчас же офор-
мили решение партии декретом и указом.

Мечта иоэта

Отношение к московским играм на Украине было
неоднозначное. С одной стороны, выходцы из той самой
«малобуржуазной интеллигенции и украинских кулаков»,
вроде Панаса Любченко, о котором много позже Никита
Хрущев, инициировавший его реабилитацию, говорил, что
«работником он был сильным, но, собственно, оставался
петлюровцем», после поражения Петлюры в массовом по-
рядке записавшиеся в большевики, как уже сказано, «три-
умфа украинского языка» жаждали и требовали, объясняя
это всем чем угодно, но в основном по тем же причинам,
что и Винниченко. С другой стороны, партийцы из «про-
летарских», на 90% русскоязычных регионов, волею
судьбы попавших в состав УССР, идею «коренизации»,
мягко говоря, не одобряли. Не все, понятно, разделяли
позицию секретаря ЦК КП (б)У Дмитрия Лебедя, автора
теории «борьбы двух культур», согласно которой «пере-
довая пролетарская российская культура» должна была
победить «отсталую, связанную с крестьянством украин-
скую», но и меньшие радикалы, типа первого секретаря
ЦК Эммануила Квиринга и Христиана Раковского, счи-
тали (и правильно, надо сказать, считали), что «триумф
украинского языка будет означать правление украинской
малобуржуазной интеллигенции и украинских кулаков».
Что до «болота», то его позиция определяла главным об-
разом ушибленность, как говорил Григорий Петровский,
«жестоким уроком 1919-го», когда, по мнению Владимира
Затонского, имевшего репутацию эксперта по националь-
ному вопросу, «непонимание с нашей стороны подняло
деревню против чужинцев, то есть против нас».

В общем, «петровские» и «затонские», что ни странно,
в дискуссиях, как правило, склонялись на сторону более
близких по происхождению и типу мышления «любче-
нок», хотя с точки зрения марксизма и, как ни странно,
прав человека более внятной была позиция «квирингов»
и «раковских», отстаивавших «языковой нейтралитет».
Так выходило на так, и в итоге, хотя от «языкового нейтра-
литета» все же отказались, процесс оставался, как тогда го-
ворили, в основном «декретным». То есть на бумаге. До тех
пор, пока Москва, устав от разброда, шатания и невыпол-
нения директив, не прислала «на усиление» Лазаря Кага-
новича, умевшего решать любые задачи. Одним из первых
кадровых решений нового первого секретаря на пост нар-
кома просвещения был поставлен Александр Шумский,
бывший эсер-боротьбист, а ныне, естественно, большевик,
уже 4 апреля заявивший, что если до сих пор имела место
только «естественная, обыденная украинизация аппарата
Советов, в основном деревенских», то «дальнейший про-
гресс требует нажима». Чтобы, понимаешь, «сохранить ге-
гемонию и шефство пролетариата над деревней». Многие
возмутились. Юрий Ларин, крупный партийный деятель,
будущий тесть Бухарина, сравнил даже такую политику
с методами Петлюры, указав на ущемление прав русских,
в первую очередь рабочих. Но был «срезан» отповедью
Григория Петровского, при одобрительном молчании
«железного Лазаря», заявившего, что Ларин несет чушь,
а главная задача в том, «чтобы каждый крестьянин мог
читать вывески на родном языке и понимал, что это его
правительство». В сущности, позиция была совершенно
«петлюровская». Но при этом (на тот момент) соответ-
ствовавшая генеральной линии. В связи с чем прения за-
крыли.

Забавный нюанс заключался в том, что Александр
Шумский, фанатичный украинизатор, а теперь — по долж-
ности — куратор всего процесса, с мовой был, мягко гово-
ря, не в ладах. В связи с чем «серым кардиналом» при нем
стал писатель Мыкола Хвылевой, абсолютно проверен-
ный коммунист (в гражданскую — заместитель начальни-
ка ЧК на Харьковщине, известный особой жестокостью).
Именно его цикл «теоретических» памфлетов «Апологе-
ты писаризма» перевел «украинизацию» из сугубо прак-
тической плоскости на идеологические высоты. Отдадим
должное: бывший чекист не боялся называть вещи своими
именами. Уже в статье «Даешь пролетариат!» он, обиль-
но ссылаясь на материалы XII съезда РКП (б), требовал
«очистки рабочего класса от русского языка», чему, на его
взгляд, мешал только «русский мещанин, у которого в пе-
ченках сидит эта украинизация (...), который «со скре-
жетом зубовным» изучает этот «собачий язык», который
кричит в Москву: «Спасайте!» Фактически «не меньшим
(если не большим) врагом революции, чем автокефально-
столыпинский элемент», объявлялось все коренное рус-
скоязычное население. То есть 99% горожан, а в первую
очередь — интеллигенция, по мысли автора, мешающая
«новой, украинской культуре» самим фактом своего су-
ществования. «Да, русская литература — одна из квали-
фицированнейших литератур, — писал он. — Но наш путь
не через нее... Ибо перед молодой украинской литературой
стоят другие задачи, ибо она встает на собственный путь
развития». И коль скоро автоматически встает вопрос,
на какую же литературу взять курс, тут же следует и от-
вет: «Во всяком случае, не на русскую. Это решительно
и безоговорочно. Не надо смешивать наш политический
союз с Россией с литературой. Поляки никогда не дали бы
Мицкевича, если бы не перестали ориентироваться на рус-
ское искусство. Дело в том, что русская литература веками
тяготеет над нами, как господин положения, который при-
учил нашу психику к рабскому подражанию... Идеи проле-
тариата нам известны и без московского искусства. Даешь
собственный ум! Прочь от Москвы!» На личном, может
быть, даже и подсознательном уровне это, безусловно,
было отражением все того «синдрома Винниченко». По-
гасить, типа, более успешных и культурных «городских»
конкурентов, и точка. Однако уже здесь сквозь культуро-
логический декор пробивается чистая политика, чему сви-
детельство очевидная подтасовка насчет Польши, которая
никогда не «ориентировалась на русское искусство», бу-
дучи, в частности, и в культурном плане частью католи-
ческой, западной цивилизации. В отличие от Украины,
по факту являлась почвой, взрастившей первые ростки
и общерусской культуры в целом, и «великого, могучего,
свободного» языка. А что данные инвективны, по сути,
дословно повторяли старые тезисы Грушевского в части
противопоставления «Украины-Руси» России, поэта-ком-
муниста, видимо, не волновало. И еще меньше волновало
его патрона, в чьем понимании, судя по всему, покойный
бородач из Трира слился с другим, еще живущим и здрав-
ствующим бородачом в единое целое.

Неудивительно, что в исполнении наркома Шумского
и его наперсника украинизация из тактического приема
стала тотальной стратегией. Разговоры о «нейтрально-
сти» были забыты. С жесткостью, не снившейся ни Ско-
ропадскому, ни Петлюре, украинизировали все, «под ко-
рень», ультрареволюционными темпами и стахановскими
методами. Прессу, систему просвещения, театры, музеи,
зоопарки, делопроизводство, штампы, печати, вывески.
И так далее. Без оговорок и учета местных условий. При-
ем в вузы, аспирантуру, защита ученых степеней, продви-
жение по служебной лестнице теперь зависели не только
от классового происхождения, но и от национальности,
и не просто от национальности, а от «украинской созна-
тельности», ставшей главным, если не единственным, кри-
терием отбора при заполнении любых вакансий, вплоть
до уборщиц и дворников; даже опытные, этнически безу-
пречные и свободно владевшие разговорной мовой служа-
щие вылетали с работы, если их произношение казалось
«не вполне революционным» проверочным комиссиям
из ведомства Шумского, очень часто состоящим из экс-
активистов времен Директории. «Не понимающие необ-
ходимости» украинизироваться или не сдавшие экзамены
увольнялись без права получения пособия по безработице
и с «волчьим билетом», но зато с правом посещать плат-
ные курсы, на что, не имея работы, не имели и средств.
Хвылевому и его друзьям из «молодой национальной ин-
теллигенции» все это очень нравилось. Спрашивать же
у населения, по нраву ли ему творящееся, считалось
«уступкой буржуазному мышлению». Однако население
почему-то психовало, писало жалобы, провоцировало
конфликты, в обкомах-райкомах накопилось достаточно
информации уже и с заводов (где, согласно инструкции
Сталина, украинизация проводилась намного нежнее).
В связи с чем руководство ВКП(б), сентиментальности
лишенное, но за четкостью работы системы «сдержек
и противовесов» на местах следившее неукоснительно,
в конце концов отреагировало.

Баба-яга против

19 марта 1926 года не кто иной, как Каганович, на ко-
торого коллеги жаловались Сталину в связи с тем, что
«ни оДий другой первый секретарь Украины не использо-
вал такой нажим при проведении украинизации», высту-
пая на Политбюро ЦК КП (б)У, заявил, что «коренизация
нужна и будет осуществляться», но «насильно украини-
зировать пролетариат» не следует. Ответом был бунт
его собственного выдвиженца; Шумский встал на дыбы
и в марте же, на следующем заседании Политбюро, посвя-
щенном украинизации газеты «Коммунист», обрушился
на Кагановича и прочих, упрекая в нежелании ускорить
темп украинизации. Началась война. Правота Каганови-
ча была очевидна, однако Шумский закусил удила, пу-
блично апеллируя к «народной интеллигенции» и требуя
очистить руководство республики от инородцев. Сказано
было, конечно, мягче — «украинизировать кадры снизу до-
верху», но в Кремле сидели не идиоты. Заговорившегося
экс-эсера одернул лично Сталин, в письме ЦК КП (б)У
(26 апреля 1926 г.), пояснив, что «принятие предложений
т. Шумского вызовет антиукраинский шовинизм среди
русских рабочих на Украине, а украинизация по отноше-
нию к ним станет формой национального гнета». По ходу
дела прозвучал и мягкий упрек украинской интеллиген-
ции на предмет проявления ею антирусских настроений,
что, конечно же, никуда не годится. Однако вмешиваться
не спешили.

Около года Лазарь Моисеевич и Александр Яковлевич
ябедничали друг на дружку в Москву. Это была, в сущ-
ности, личная склока, поскольку речь шла не о принципе,
а о методах и темпах, и, возможно, в конце концов все бы
завершилось вполне келейно, не перейди вопрос в поли-
тическую плоскость. На февральско-мартовском Плену-
ме ЦК КП (б)У в защиту позиции Шумского выступил
официальный представитель КПЗ Карл Саврич (Макси-
мович), по ходу дела, как ему, видимо, казалось, слегка
уколов Кагановича вопросом, что, мол, кто будет в ответе,
если решения пленума «не поймут товарищи на Западной
Украине?». Хлопца с полонии, скажем прямо, занесло.
Терпеть шантаж со стороны своими руками созданного го-
мункулуса (КПЗУ была слеплена, чтобы хоть сколько-то
«оседлать» естественное недовольство «польских» укра-
инцев) ни КП (б)У, ни тем более Москва не собирались.
Украинский ЦК осудил Максимовича (Каганович вооб-
ще обвинил его в измене) и составил письмо, потребовав
от КПЗУ того же. КПЗУ отвергло и письмо, и резолюцию,
в январе 1928 года официально осудив «бюрократическое
искажение процесса украинизации... отрицание необходи-
мости украинизировать городской пролетариат... изгна-
ние лучших украинских кадров (Шумского, Гринько)».
В итоге лидеры КПЗУ Иван Крилык (Васильков) и Ро-
ман Турянский были исключены из Коминтерна, а сама
партия раскололась на большинство («шумскистов»,
«васильковцев») и меньшинство — «замосковцев», при-
чем большинство в какой-то момент выступило против
национальной политики ВКП (6) вообще, фактически
поддержав только что проигравшего Троцкого. В принци-
пе, это было логично. Находясь на «переднем крае», ком-
мунисты Западной Украины симпатизировали как идее
«перманентной революции», так и общей «украинской»
позиции Льва Давидовича, который в своем «Бюллетене
оппозиции» открыто делал заявления типа: «Но ведь неза-
висимость объединенной Украины означает отделение
Советской Украины от СССР, — восклицают хором «дру-
зья» Кремля. — Что же здесь такого ужасного? — возразим
мы со своей стороны. Священный трепет перед государ-
ственными границами нам чужд. Мы не стоим на позиции
«единой и неделимой». В конце концов, «васильковцы»,
естественно, проиграли, покаялись, их лидеры «признали
свои ошибки» и выехали в СССР, где еще лет десять жили
и работали спокойно, но Шумского этот скандал погубил.
Он был вынужден дать задний ход, несколько раз публич-
но (но, судя по протоколам пленумов, неохотно и неубеди-
тельно) «признавать ошибки», после чего был переведен
на преподавательскую работу в Центральную Россию.
Гама XXII
ПОХМЕЛЬНЫЙ СИНДРОМ

Пир духа

Если кто-то из вас, любезные мои читатели, подумал,
что крах «пламенного наркома» означал и завершение
украинизации, то не надейтесь. Совсем наоборот. Ситуа-
цию подали как эксцесс, спровоцированный амбициозным
бюрократом, а недовольным активистам, которых снизу
доверху было очень много, бросили целую горсть косто-
чек. Кагановича, выждав для приличия месяц-другой,
отозвали в Москву (правда, с повышением, но «шумски-
сты», исступленно писавшие «телеги» в ЦК, были и этому
рады). На смену приехал Станислав Косиор (правда, тоже
«инородец», но все-таки не какой-нибудь Лазарь Мои-
сеевич, а целый поляк, что было не так обидно). Нарко-
мом же просвещения вместо изгнанника сделали Николая
Скрыпника, личного друга покойного Ильича и крупного,
куда выше рангом, чем Хвылевой, чекиста, прославивше-
гося фразой: «Мы отрицаем какое-либо право буржуазии
на моральный протест против расстрелов, которые прово-
дит ЧК», а к тому же и старого большевика, так что пенять
на «эсеровские перегибы» было уже не с руки. И «новая
метла», до того, кстати, успевшая побыть наркомом вну-
тренних дел и генеральным прокурором УССР, увлечен-
но продолжила процесс. Скажем, в Одессе, куда не очень
любили ездить даже «комиссии Шумского» и где учащих-
ся-украинцев всего (включая русскоязычных) было ме-
нее трети, всего за два месяца «украинизировали» 100%
школ. Русский театр упразднили как явление. В Одесской
опере знаменитый тенор Нил Топчий (с его собственных
слов) исполнял арию Ленского на «прогрессивном язы-
ке» под гомерический хохот публики. Большие и не очень
русскоязычные газеты остались на птичьих правах толь-
ко в той же Одессе, да еще по одной в Сталино и Мариу-
поле. Объявив своей целью «добиться передачи в состав
Украины всех территорий СССР, где компактно живут
украинцы», Скрыпник принялся рассылать по Кубани,
Северному Кавказу, Казахстану и Дальнему Востоку бри-
гады «просветителей», учреждавших украинские школы,
театры, газеты, — на предмет грядущего воссоединения,
«пробить» которое Скрыпник, имевший колоссальные
связи, всерьез рассчитывал.

Впрочем, громадье планов бывшего чекиста и прокуро-
ра грезами о воссоединении не ограничивалось. Ни в коей
мере. В 1928-м не где-нибудь, а в журнале «Большевик
Украины», центральном органе ЦК КП (б)У (официоз
выше некуда), появилась статья близкого к телу экономи-
ста М. Волобуева «К проблеме украинской экономики»,
где утверждалось, что, поскольку при царизме русские
колонизаторы нагло грабили украинские ресурсы, те-
перь РСФСР обязана «компенсировать» УССР все от-
нятое за века «беспощадного гнета». Как? Очень просто.
Вполне достаточно, утверждал автор, во-первых, санкцио-
нировать «территориальное расширение Украины за счет
развитых в промышленном отношении областей, в том
числе с нею не граничащих», а во-вторых, признать право
Украины «на развитие в своих обособленных природных
национально-экономических границах, продавая свою
продукцию РСФСР и ЗФСР по естественным ценам».
Идея была так красива, что из Москвы даже прикрикну-
ли. Зато принятие в 1927-м Всеукраинской конференцией
правописания так называемого «харювського правопису»
ака «скрипниювка», главной особенностью которого (что
и по сей день бросается в глаза) было очевидное стрем-
ление авторов максимально оторвать украинский язык
от русского, встретили вполне спокойно. Не глядя, что
энтузиасты-реформаторы, упразднив «ё» в пользу «о» йо-
тированного (типа, нам от москаля Карамзина подачек
не надо) и введя «г» фрикативное, на том не угомонились,
а принялись «латинизировать» и графику букв, стараясь
как можно дальше развести «новий правопис» с кирилли-
цей. Между прочим, нынешняя канадская и прочая диЯ-
спора, произношением и «особыми» буквами подчеркивая
свою «украинскость», пользуется именно подарком убеж-
денного «коммуняки» Скрыпника. Но это так, к слову.

Естественно, весьма ко двору новому наркому при-
шелся и шустрый Николай Хвилевой. «Украинское обще-
ство, — писал он, развивая тезисы, намеченные в прежних
памфлетах, — окрепнув, не примирится со своим фактиче-
ским гегемоном — российским конкурентом. Мы должны
стать немедленно на сторону молодого украинского обще-
ства, представляющего не только крестьянина, но и рабо-
чего, и этим навсегда покончить с контрреволюционной
идеей — создавать на Украине русскую культуру... Евро-
па — это опыт многих веков. Это не та Европа, которую
Шпенглер объявил «на закате», не та, гниющая, к которой
вся наша ненависть. Это — Европа грандиозной цивилиза-
ции, Европа — Гёте, Дарвина, Байрона, Ньютона, Маркса...
Это та Европа, без которой не обойдутся первые фаланги
азиатского ренессанса». Не знаю, что творилось в голове
литератора, судя по всему, до конца жизни считавшего
себя коммунистом, но ничего общего с «классовой теори-
ей» эта философия не имела. Она, в сущности, вышла даже
за рамки мудрствований старика Грушевского, невинно
противопоставлявшего «европейскую Украину-Русь»
«азиатской России». Логика рассуждений сама по себе
вела поэта куда дальше, о чем говорят сами названия ста-
тей («Прочь от Москвы!», «Украина или Малороссия?»,
«Ориентация на психологическую Европу»), и в итоге
едва ли не дословно, по пунктам смыкаясь с философией
Дмитра Донцова. Если кто забыл, опять напомню: идейно-
го гуру ОУ Н, большого поклонника Муссолини, идеолога
«Духа Нации» и непримиримого антагонизма «латино-
германского» и «московско-азиатского» внутренних ми-
ров, рубеж которых лежит на восточной части этнических
границ Украины. «Высшие ценности для украинца, — пи-
сал Донцов, — это западно-европейские концепции семьи,
общины, собственности, это основа органичности нашей
культуры, личной инициативы, социальной очерченности
и выразительности, сформированности, иерархии, не чис-
ла, личной активности, не анархии, идеализма, не матери-
ализма». Поверьте, я выбрал самую аккуратную цитату,
алчущий большего да полистает «Национализм» (книга
того, право же, стоит). Так вот, именно пропагандистом
идеологем Донцова, уже даже не особо заботясь о маски-
ровке, выступает в «скрыпниковскую» эпоху Хвылевой,
понемногу приходя сам и подводя «молодую националь-
ную интеллигенцию» к выводу об ориентации на Европу
и противостоянии с Россией как единственно возможном
курсе Украины. Без какой-либо внятной реакции идеоло-
гического отдела ВКП (б), уж на что, на что, а на теорети-
ческие отклонения реагировавшего нервно.

Помутнение

И вот тут начинается туман. Полное впечатление,
что, излагая историю организации, именуемой «Союзом
Освобождения Украины», раскрытой органами УГПУ
в 1929-м, авторы «страшилок» не договорились между со-
бой даже в мелочах. Так, русская версия WIKI, вписанная
в Сеть, несомненно, «национально сознательной» рукой,
гласит, что организация эта — «мифическая, созданная
органами ГПУ УССР для дискредитации украинской на-
учной интеллигенции», что по итогам процесса было «ре-
прессировано более 700 человек. Из них — расстреляно
более половины, остальные — высланы в ГУЛАГ и за пре-
делы Украины, а всего связи с процессом СВУ на Украине
было арестовано, выслано и расстреляно более 30 000 че-
ловек». Однако украинская версия той же WIKI, более
подробная и изложенная тоже рукой «национально со-
знательной», но не для полных, способных все сглотнуть
невежд, дает цифры куда более скромные: «По советским
меркам приговор был вполне умеренный, прокурор угро-
жал некоторым подсудимым смертной казнью, но не тре-
бовал ее; 45 подсудимых были приговорены к тюремному
заключению от года до 10 лет, причем десятеро получи-
ли сроки условно и были освобождены в зале суда, а еще
пятерых помиловали через несколько месяцев». Куда
взвешеннее говорит украинская версия и о «мифическом
характере организации», осторожно указывая на то, что
«современные украинские исследователи не имеют еди-
ного мнения», а в качестве главного довода в пользу того,
что организация все же высосана из пальца, предлагает-
ся сравнение процесса с судами по «Шахтинскому делу»
и «делу Промпартии». Которые, как теперь уже очевидно,
хотя и были сильно раздуты, однако и возникли, мягко го-
воря, не на пустом месте. И совсем уж недорогой публици-
стикой выглядит перечисление чинов и званий арестован-
ных, явно имеющее в виду, что, дескать, если «академик,
еще один академик, профессор, литературный критик,
теолог, еще один профессор» и так далее, то они просто
по определению не могут быть заподозрены в «политике».
Увы. Могут. Ибо, заглянув в энциклопедию, легко убе-
диться: политическое прошлое большинства подсудимых
более чем отчетливое и активное. Бывший зампред Цен-
тральной рады, бывший премьер-министр УНР, бывший
министр иностранных дел УНР, не говоря уж о рядовых
партийцах «буржуазного направления», и т. д.

Само по себе прошлое, конечно, не криминал, но ведь
и судили их не за это. Вообще, спор о том, реально ли су-
ществовал Союз освобождения Украины, длится по сей
день. При этом возникает вопрос, кому выгодно утверж-
дать, что все дело от начала и до конца было сфабриковано
ГПУ: тем, кто хочет оправдать украинскую интеллиген-
цию (но нуждается ли она в таком оправдании), или тем,
кто хочет доказать, что в 20-х годах XX века сопротивле-
ния советской власти в Украине не существовало? Если
отвечать на этот вопрос объективно, получится примерно
следующее. Да, организация была. Да, связи с зарубежны-
ми центрами поддерживала. В том числе и с «правитель-
ством УНР в изгнании». А также с «Братством украин-
ской державности» (о котором большинство украинских
историков предпочитают «забывать», но которое все же,
оказывается, было). И, наконец, нет, ГПУ не «придума-
ло» СОУ, а отслеживал ее деятельность на протяжении
более чем трех лет. Иными словами, основные пункты
обвинения («создана по указанию зарубежного центра»,
«действовала в координации с петлюровским зарубежным
центром, именующим себя правительством УНР») прак-
тически наверняка соответствуют истине и наверняка без
«практически» — приговорам. Относительно «подготовки
восстаний, террора» и «связей с империалистическими
разведками» информации нет, но, учитывая, на чьи день-
ги сущестовало в Польше «правительство УНР», думать
можно всякое. Как и о последовавших вскоре, на основа-
нии показаний подсудимых по «делу СОУ», новых про-
цессах — «Украинского национального центра» и «Блока
украинских националистических партий». Тут, правда,
точных данных совсем мало, можно сказать, нет вовсе,
однако нет и оснований с порога полагать, что они были
«высосаны из пальца» в большей степени, нежели Союз
освобождения. А если вспомнить еще и многотысячные
массы «национальных интеллигентов», в том числе и об-
ладателей партбилетов, спустя всего 15 лет наперебой
помчавшихся служить гитлеровцам, так и тем паче.

Только не подумайте, что «первые на селе» имели
ко всем этим организациям, реальным и вымышленным,
какое-либо отношение. Ни в коем случае. Они, напротив,
ненавидели всю эту старую «буржуйскую интелихэнцию»
от всей души. И как «шибко вумных», и как конкурентов,
и, в конце концов, как бывших открытых врагов. И, что
еще хуже, как бывших соратников, которых предали.
В связи с чем и рвали их на процессах, как тузик тряпку,
охотно (как тот же Панас Любченко) выступая в качестве
обвинителей. Однако по ходу дела выяснилась непри-
ятнейшая деталь: абсолютное большинство выведенных
органами на чистую воду «чуждых элементов», от кото-
рых, в принципе, и ждать ничего не приходилось, кроме
как «работы на зарубежные центры», оказались, помимо
прочего, еще и активными сторонниками и популяризато-
рами украинизации. То есть, так сказать, много лет сиде-
ли в одном окопе с «честными коммунистами». Это уже
был звоночек. Но до суровых лет еще оставалось время,
а Москва прощала «украинизаторам» многое. Известны
случаи, когда лично Сталин, выступая в качестве арбитра,
поддерживал позицию Скрыпника, порой пугавшую своей
радикальностью самого Косиора. Естественно, не из чуж-
дой вождю сентиментальности, а руководствуясь трезвым
расчетом; украинизаторы умело представляли себя выра-
зителями интересов крестьянства, а страна в этот период
приступала к коллективизации. Только в марте 1931 года,
когда выяснилось, что 45% всех массовых крестьянских
восстаний (2945 из 6528) прошли в 1930-м на Украине,
Каганович проинформировал Политбюро, что «сопро-
тивление хлебозаготовкам все чаще проходит под лозун-
гами шовинизма». В сущности, это было ровным счетом
то, о чем еще семь лет назад предупреждали руководство
Квиринг, Раковский и другие «русскоязычные» лидеры
УССР. После, насколько можно судить, некоторых сомне-
ний Сталин впервые публично обратил внимание украин-
ских товарищей на «необходимость использовать дости-
жения коренизации в этом важнейшем для нас вопросе».
И это был второй звонок.

Третьим же, и последним, стал провал хлебозаготовок
1932 года.

В июле Каганович и Молотов, побывав на Украине, из-
ложили Сталину согласованные выводы. По их мнению,
неурожай, отрицать который было нельзя, был лишь од-
ной из причин неудачи. И не главной. Главными бедами
оба назвали «саботаж кулаков, поддержанный перерож-
денцами из числа сельских коммунистов», и недостаток
бдительности высших органов ВКП (б), позволивший
«кулакам, петлюровцам и сторонникам кубанской Рады
проникнуть на руководящие посты в колхозах». По сути
дела, подтверждалась семилетней давности правота Кви-
ринга, Раковского и других «русскоязычных» партийцев.
14 ноября на заседании Политбюро впервые прозвучала
мысль о том, что множество «перерожденцев» получили
должности только за рьяное усердие в политике украи-
низации. То есть что «коренизация» не только не «разо-
ружила» враждебный советской власти национализм,
но, вопреки отчетам из Киева, многократно усилила его.
Наконец, 18 ноября Молотов, прибыв в Харьков, заявил
на заседании партактива, что «мы, как выясняется, долж-
ны биться с хорошо замаскированными остатками буржу-
азного национализма». В тот же день ЦК КП (б)У принял
постановления «О необходимости бороться с петлюров-
щиной в партии» и «О ликвидации кулацких и петлю-
ровских гнезд». Дальнейшее не сложно было просчитать.
Не углубляясь в скучные детали кабинетных разборок,
скажу лишь, что в конце апреля был арестован молодой
филолог Михаил Яловий, инициатор атаки на кириллицу,
ближайший ученик Николая Хвылевого. 13 мая 1933 года,
оставив на столе обиженную записку («Ёлы-палы, да
что ж это с честным коммунистом-то творят...»), застре-
лился сам пылкий поэт. Через без малого два месяца, по-
просившись по нужде с заседания, рассматривавшего его
персональное дело, примеру поэта дальновидно последо-
вал Скрыпник. А еще полтора месяца спустя председатель
Комиссии по правописанию заявил, что «уродливые, оши-
бочные нормы правописания, принятые в 1927—1929 го-
дах, необходимо пересмотреть», а вскоре решением По-
литбюро была прекращена «украинизация внутренних
районов РСФСР». Впрочем, окончательно и полностью
из официальной лексики слово «украинизация» исчезло
только в 1936-м. Тогда же, когда в школы УССР было воз-
вращено обязательное изучение русского языка. Разуме-
ется, наряду с украинским.
Глава XXIII
НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ

Вооружен н очень опасен

Судьба национал-социалистической украинской эми-
грации, осевшей в Европе, сложилась тускло и неласково.
Партии постепенно дробились на партийки, партийки —
на кухонные кружки, все всех ненавидели, все всех во всем
обвиняли, все грезили о будущем победном возвращении,
но никто не знал, как и когда. Сам Петлюра в 1926 году был,
как ответчик за погромы, застрелен на парижской улоч-
ке Шоломом Шмуэлем Шварбурдом, кавалером Боевого
креста Французского Иностранного легиона, ветераном
боев на Сомме, успевшим после повоевать и в дивизии Ко-
товского, но не сошедшегося характерами с советской вла-
стью. После долгого и громкого процесса, в ходе которого
свидетелем защиты выступал Нестор Махно, а свидетеля-
ми обвинения — сионисты, считавшие, что сам Петлюра
к евреям относился неплохо, а погромы хотя и гадость,
но все же стимулировали исход народа избранного в Па-
лестину, убийца был оправдан вчистую, а украинские на-
ционал-социалисты лишились признанного лидера и по-
следней надежды как-то уладить внутренние разногласия.
Их время, пусть они этого еще не понимали, ушло. Но
помимо социалистов были и другие люди, предлагавшие
обществу другие идеи. Неимоверно далекие от «общече-
ловеческих ценностей», борьбы классов, аграрных замо-
рочек, а по сути, и вообще от всего земного, жутковатые
своей иррациональностью, даже мистичностью, но ими же
и неисповедимо привлекательные.
Первым всерьез заговорил о «высшем приоритете на-
ции как духовного абсолюта» Николай Михновский,
автор брошюры «Самостшна Украша», на рубеже XIX
и XX веков легшей в основу программы Революционной
украинской партии. Однако как брошюра, так и партия
не вызвали в малороссийских губерниях особого интереса.
И массы, считавшие себя вполне русскими, и «националь-
но сознательная» образованщина, увлеченная в первую
очередь модными социальными доктринами, а в «нацио-
нальной составляющей» своей борьбы видевшая, как поз-
же признавался Винниченко, лишь способ стать первыми
на селе, идеями харьковского юриста пренебрегли. Прош-
ли незамеченными и первые статьи Дмитрия Донцова, бу-
дущего автора культового трактата «Национализм». Од-
нако за пределами России, в австрийской Галиции, дело
обстояло иначе. Противостояние русинов-«москвофилов»
с русинами-«украинцами», всемерно поощряемыми Ве-
ной, уже завершалось, сила сломила солому, и чаша весов
явственно склонялась на сторону вторых. Агитируемая
вовсю грамотная молодежь, в основном дети униатских
священников, подрастала уже в сознании своей «особо-
сти», усердно штудируя и Михновского, и Донцова. Рос-
сию, правда, еще не ненавидели, ненавидели поляков,
но уже считали «не своей» и «дикой», а себя, разумеет-
ся, «эуропейцами», вполне созревшими для лидерства
в собственном регионе, поначалу пускай и автономном
под крышей Габсбургов. Эта молодежь охотно шла в ав-
стрийскую армию учиться военному делу, с восторгом
участвовала в экспериментах Центральной рады и Дирек-
тории, а в первую очередь, конечно, в создании недолго-
вечной Западно-Украинской Народной Республики, крах
которой под ударами поляков стал для этого поколения
сильнейшим ударом. Парни не сломались. Напротив,
ожесточились. А Польша сделалась еще большим врагом,
нежели была раньше, и всяческие разговоры о демократии
и законности сошли на нет, как сущие глупости. Поколе-
ние сошлось на том, что «только мы сами и только силой».
Перевести же идею в практическое русло взялся человек,
которому эта непростая задача оказалась по плечу, — Ев-
ген Коновалец,

Личность это была, мягко сказать, незаурядная. Есте-
ственно, отпрыск священника ГКЦ. Очень образованный
(слушал лекции Грушевского), юрист, искушенный в по-
литике (общался с национальным социалистом Иваном
Франко, а с Донцовым даже дружил), он с младых ногтей
крутился в студенческом движении и был абсолютным
«украинцем» по взглядам. Уйдя на фронт добровольцем,
выслужился там аж до капитана австрийской армии, по-
пал в плен, позже возглавил галицких «сечевых стрель-
цов», самое боеспособное подразделение «армии УНР»,
но к Деникину вместе с Галицкой армией не перешел,
а ушел за кордон, формировать новые части для Петлюры.
Когда же дело «головного отамана» оказалось проиграно
окончательно, начал объединять единомышленников,
оказавшихся в Польше и Чехословакии, летом 1920 года
учредив на съезде в Праге «Украинскую военную орга-
низацию» (практически полную аналогию врангелев-
ско-кутеповского РОВС). «Мы не побеждены! — указы-
валось в итоговом документе. — Война не окончена! Мы,
Украинская военная организация, продолжаем ее. Про-
игранная в Киеве и во Львове — это еще не конец, это
только эпизод, только одна из неудач на пути Украинской
Национальной Революции. Победа перед нами».

Поначалу охотников продолжать безнадежное дело
было не так много, около сотни, в основном — галичане.
Однако постепенно ряды росли. Особо не философствова-
ли, все и так было ясно. Цель: в «пропаганде мысли общего
революционного срыва украинского народа с окончатель-
ной целью создать собственную национальную самосто-
ятельную и единую державу». Враг: во-первых, Польша,
Польша и еще раз Польша, во-вторых, безбожники-боль-
шевики, а насчет остальных подумаем потом. Направление
удара: родимая Галиция, вопреки воле Антанты присвоен-
ная Варшавой. И — идеально отлаженная разведка с рези-
дентурами в Вене, Варшаве, Кракове, Гданьске, Вроцлаве,
Люблине и Каунасе. Короче говоря, для старта было все.
Не было только денег. Но с этим вопрос решился. Назван-
ное вслух имя врага тотчас привлекло внимание всех, кто
боялся Польши или имел с ней счеты. Уже в 1921 году
Коновалец завязал прочные контакты с разведкой Литвы,
для которой его люди сумели добыть сверхценную инфор-
мацию, сорвавшую оккупацию страны Варшавой; литов-
цы, правда, деньгами платить не могли, будучи немногим
богаче Коновальца, но Полковник за эту операцию полу-
чил литовское гражданство, а с ним и возможность сво-
бодно ездить по Европе, Каунас же стал для УВО родным
домом. Примерно в то же время возникли контакты и с во-
енной разведкой Веймарской Германии, куда — после оче-
редной подлости Антанты, признавшей законность прав
Польши на оккупированную Галичину, — перенес штаб-
квартиру УВО, призвав подчиненных ориентироваться
только на Берлин, как единственного сильного и посто-
янного врага Варшавы. В 1923-м сотрудничество вышло
на новый уровень: Полковник от имени УВО подписал
с начальником отдела контрразведки штаба рейхсвера
Гемпшем соглашение о взаимной помощи. Появились со-
лидные деньги из бюджетного фонда «Поддержки негосу-
дарственных народов Европы» (за 5 лет накапало свыше
2 миллионов марок), скромная газетка «Сурма» обзаве-
лась дочками («Новый шлях», «Литературно-научный
вестник», «Заграва», «Новый час»). Не скупились немцы
также на оружие и взрывчатку. И вложения, скажем пря-
мо, отрабатывались по полной...

Кто не спрятался, я не виноват

Уже в ноябре 1921 года боевик «Смок» (Степан Фе-
дак), свояк и близкий друг Коновальца, стрелял в Пилсуд-
ского, но сумел ранить только львовского воеводу. Затем,
на протяжении года, погибли известный петлюровский
атаман Владимир Оскилко, вздумавший конкурировать
с УВО, формируя еще одну «военную организацию»,
и публицист Сидор Твердохлиб, ученик Ивана Франко
и лидер «хлеборобской партии», успешно выступавший
за поиск путей взаимопонимания с поляками. А также
десятка два не столь популярных персон из числа «поль-
ских пособников». Полицейские и военнослужащие, по-
гибшие в результате «боевых рейдов» УВО, как и убитые
польские «осадники» (колонисты), по графе «аттентат»
(покушение) вообще не проходили, их «ликвидация»
приравнивалась к актам саботажа наравне с пропагандой
среди местного населения уклонения от уплаты налогов
и участия в выборах. В принципе, успехи УВО впечат-
ляют. Всего за тот самый 1922-й только в Галиции ими
было проведено несколько сотен диверсий, от сравни-
тельно неброских, типа поджогов или порубки телеграф-
ных столбов, до серьезных терактов на железных дорогах.
Некоторый спад, наступивший после успешных действий
спецслужб, сумевших в декабре обезвредить боевой актив
организации, сменился новым подъемом уже в 1923-м,
сразу после постановки УВО на германское довольствие.
Теперь, правда, основной упор был сделан на «экспропри-
ацию вражьего добра», чем занялась специально создан-
ная «Летучая бригада», лихо грабившая междугородние
дилижансы, почтовые отделения и банки, а 28 апреля
1925 года сумевшая даже побить восточноевропейский
рекорд, «очистив» львовский почтамт на колоссальную
по тем временам сумму в 25 тысяч долларов. Правда, по-
лиция и на этот раз сработала четко. «Летучую бригаду»
в конце концов вычислили и ликвидировали, а попыт-
ка возобновить «акты мести», первой жертвой которой
19 октября 1926 года стал польский педагог Ян Собин-
ский, убитый совсем еще молодым террористом Романом
Шухевичем, вызвала такую вспышку негодования в среде
интеллигенции, что боевики, осознав к тому же, что власть
вот-вот созреет и до смертных приговоров, сочли за благо
притихнуть. Зато куда чаще, чем до того, начали рваться
бомбы. Героической датой в летописи подвигов УВО счи-
тается «бой першого листопаду», когда 1 ноября 1928 года
храбрые хлопцы, влившись в праздничную толпу, отмеча-
ющую юбилей, открыли огонь по полицейским нарядам,
вынудив стражей порядка палить в ответ. Были жертвы.
И, конечно, торжественные похороны, на которых поли-
тически активная молодежь призывала инертное старшее
поколение встать с колен и отомстить палачам народа
страшной местью.

Самое время сказать, что умный и опытный Коновалец,
разворачивая «боевую сеть», не считал возможным только
ею ограничиваться, но полагал, и совершенно справедли-
во, что организации необходимо иметь легальное, поли-
тическое крыло, в идеале сформированное из молодых,
амбициозных и образованных людей, не запятнанных кро-
вью. В связи с этим, Полковник принимал самое активное
участие в бьющей ключом жизни радикальных молодеж-
ных организаций, стоящих на близких к УВО позициях.
А в таких организациях недостатка не было. Галицкие
хлопцы, обучающиеся в Праге, вместе с ровесниками-
эмигрантами создавали один «дискуссионный кружок»
за другим; кружки постепенно разрастались в крупные
организации, то сливающиеся, то распадающиеся, одна-
ко при всех разногласиях похожие. «Союз освобождения
Украины», «Украинское национальное объединение»,
«Союз украинских фашистов» (фанаты только-только
выбившего в дуче Муссолини») объединяются в «Легию
Украинских Националистов», к ним примыкает довольно
мощная «Группа украинской национальной молодежи».
Едва ли не выше Библии чтя труды Михновского и Дон-
цова. Молодежь, однако, не воспринимает их как догму.
Она идет дальше, и много дальше. «...Что дала нам осво-
бодительная борьба, — вопрошал один из юных идеологов
Микола Сциборский, — какие светлые образы и личности,
перед которыми должен был бы трепетать наш националь-
ный дух? Оставила ли она нам какую-то науку, традицию,
путеводную звезду? Нет. [Имеем только] «ученых профес-
соров и логичных аргументаторов», объясняющих неудачи
национального движения и недостижение государствен-
ного идеала «малограмотностью», но так и не сумевших
до последнего момента понять необходимость самостоя-
тельного, без чужой помощи отделения. Руководство по-
пало в руки кабинетных и социалистических доктринеров,
способных только руководить Пирятинской ПОБИТОВОЙ
управой... «всечеловеческих гуманистов», так далеких
от реальной работы и кровавой бури жизни; правых «го-
сударственников», которые не нашли ничего лучшего, как
провозгласить... федерацию с Москвой; бессильных исте-
риков; психологических и духовных дегенератов и просто
мелкой сволочи...». Еще один теоретик, Дмитро Андриев-
ский, подкрепляет декларацию Сциборского конкретикой:
«Нация превыше всего. Нация немыслима без духа. Духу
нации необходима плоть — реальная национальная орга-
низация, реальная политическая сила. Основной принцип
такой организации — жизнь создается не по партийным
программам и не в соответствии с догмами, а только «жиз-
ненным инстинктом» и «естественным желанием. Задача
такой организации — установление иерархии националь-
ных ценностей, главные из которых есть независимость
и государственность. Фундамент такой иерархии — же-
лезная дисциплина, главный закон — полное подчинение
во имя достижения цели». Ничего удивительного в том, что
в своих листовках эти хлопцы уже не упоминают прилага-
тельные «национальный» и «государственный», но пишут
коротко и ясно — «националист», а придуманные неведо-
мым умником слоганы «Слава Украине!» и «Украина пре-
выше всего!» становятся их паролем.

Педагогическая поэма

С такой молодежью положительно стоило работать.
И Коновалец, вполне заслуженно считавшейся юными
активистами «живой легендой», образцом для подража-
ния, работал, аккуратно и ненавязчиво направляя ее твор-
ческие поиски. Он подсказывал, рекомендовал, снабжал
деньгами, помогал с публикациями, отправлял самых
перспективных ребят на «политическую и военную уче-
бу в Италию», благо к тому моменту уже имел теплые
связи с близкими к дуче людьми. Но при всем великий
педагог не позволял себе бронзоветь, время от времени
даже признавая свою неправоту, что невероятно льстило
пацанам, многократно увеличивая авторитет Полковни-
ка. Проведенные в 1927 и 1928 годах в Берлине и Праге
конференции украинских националистов, в ходе которых
«старики» на равных общались с лопающимся от гордости
молодняком, подтвердили необходимость объединения,
а 28 января — 3 февраля 1929 года в Вене долгожданный
Первый конгресс принял решение о создании Организа-
ции Украинских Националистов, во главе которой встал,
само собой, Коновалец. Оставаясь, разумеется, и главой
УВО, единственной организации, сохранившей фор-
мальную автономию, позволяющую и далее заниматься
«боевой работой» от своего имени, «не черня репутацию
ОУН как чисто политической организации». Но вторым
по важности после учреждения ОУН итогом съезда стало
политическое заявление, гласящее, что «...только полное
устранение всех оккупантов с украинской земли откроет
возможность для развития украинской нации в грани-
цах собственного государства... Игнорируя ориентацию
на исторических врагов нации, мы будем в союзе со всеми
народами, которые враждуют с оккупантами Украины...».
В качестве «оккупантов» вскользь были названы Румы-
ния, Чехословакия и даже СССР, зато ненависть к Поль-
ше едва ли не сочилась с бумаги, а «вероятным врагом ок-
купантов» определялась, естественно, Германия. Прочие
Франции, Англии и США не поминались вообще. Еще
один основополагающий принцип «работы» был опреде-
лен на Втором конгрессе, состоявшемся в Праге в 1928-м:
«Провод украинских националистов в своей деятельности
отмежевывается от всех украинских политических партий
и групп и не вступает с ними в сотрудничество. Все орга-
низации украинских националистов на украинских зем-
лях и за границей должны поступить также».

Иными словами, на сцену вышла организация прин-
ципиально нового типа, откровенно не связывавшая себя
никакими осточертевшими «-измами». Что несколько шо-
кировало даже многих старых друзей, наставников и спон-
соров. В частности, германские социал-демократы, и без
того уставшие улаживать вопрос с публично требующей
«унять террористов» Польшей, приняли решение при-
крыть краник, перенаправив основную часть субсидий
на счета безобидной «управы» мирно живущего в Берлине
экс-гетмана Скоропадского. Что, впрочем, для Коноваль-
ца было хотя и достаточно болезненно ( «общак» на себя он
не тратил, но политика дело не дешевое), однако и мессы
не стоило: к тому времени он уже успел поладить с Римом.
Взрывы в Польше там, правда, мало кому были интересны,
но идейное родство оценили, а лиры, если их много, в сущ-
ности, ничем не хуже марок.

Орлята учатся летать

Жизнь, однако, не картина маслом. Мудрый Конова-
лец, в принципе, расписав все, предполагал, что теперь
это все будет не менее красиво, чем, скажем, в только-
только успокоившейся Ирландии — единый зверь о двух
головах: с одной стороны, «отпетая» УВО, стреляющая,
взрывающая и режущая, с другой — легальная ОУН, уста-
ми молодых импозантных юристов, врачей и агрономов
витийствующая в сейме и прочих богадельнях. Пробле-
ма, однако, заключалась именно в том, что импозантные
юристы, и не юристы тоже, хоть и умники, были слишком
молоды. Вещать они, конечно, любили, но еще больше им
хотелось экстрима. Все они, поголовно, помимо изучения
трудов Михновского, учились стрелять, метать гранаты,
варить динамит, и все это им настолько нравилось, что
Полковнику приходилось делать выезды на места, часами
вправляя мозги самым головастым на предмет того, что
микроскопами гвозди не забивают. Ему одному такое схо-
дило с рук, списываясь на «стариковскую осторожность»
(и то сказать, 40 лет разве молодость?), всех остальных
«легалистов», невзирая на попытки «закордонного» ру-
ководства протестовать, мгновенно записывали в «пре-
датели нации», и хорошо еще, если без особо тяжких
последствий. К тому же и деньги были нужны позарез.
Полковник хоть жадиной не был, но считать умел и само-
деятельность «Краевой Экзекутивы» (внутреннего руко-
водства) не оплачивал. А хотелось!

Так что, начиная с 1931 года, по Краю понеслась волна
поджогов и нападений на властные учреждения, не гово-
ря уж о грабежах. Сперва грабили поляков, поголовно счи-
тавшихся «врагами», но потом дело дошло и до «предате-
лей нации», и хотя ответственность за всё брала на себя
без вины виноватая УВО, но полиция тоже не лаптем щи
хлебала, так что с мечтами о «респектабельной» ОУН при-
шлось попрощаться. Самое обидное, что осуществлялись
акции по-мальчишески глупо, а очень часто и с пугаю-
щим непривычное к такому общество зверством. Напри-
мер, влиятельного старенького парламентария Тадеуша
Голувко, лечившегося в Трускавце, изрезали вдоль и по-
перек прямо в палате санатория, несмотря на то что пан
Голувко был известен как ярый сторонник «компромис-
са», то есть максимальных, вплоть до автономии, уступок
галичанам. С точки зрения новой логики «юношеской ре-
ферентуры» смысл в этом, казалось бы, лишенном смысла
деянии, как раз был: именно такие «голувки» были в их
понимании, наихудшими врагами «украинской нации»,
поскольку чем больше «компромисса», тем меньше на-
дежды добиться «революционного срыва масс». А с точки
зрения старой логики властей единственным адекватным
ответом на подобное ноу-хау должны были стать не сро-
ки (учитывая молодость хулиганов, весьма умеренные),
а намыленные веревки. В общем, в конце концов коса на-
шла на камень. Провщники Краевой Экзекутивы исчезали
раньше, чем успевали приучить подчиненных к себе: при
попытки к бегству был застрелен Юлиан Головинский,
через несколько месяцев в околотке забили насмерть его
преемника, Степана Охримовича, еще через год с трудом
спасся, удрав за кордон, Иван Габрусевич, а вскоре его
примеру последовал и сменщик, Богдан Кордюк, при-
знанный «референтурой» виновным в провале «Городец-
кой экспроприации», по итогам которой деньгами так
и не разжились, зато двое боевиков ОУН погибли, а еще
двое, Билас и Данилишин, выданные, кстати, местными
крестьянами, были повешены в львовской тюрьме Бри-
гидки. Незадолго до католического Рождества в Галицию
были введены дополнительные силы полиции и в помощь
им отряды регулярной кавалерии. Взведенная до предела
Варшава объявила о начале «пацификации» — затянув-
шейся на долгие годы и жесточайшей в смысле методов
кампании умиротворения взбесившегося Края.
Глава XXIV
СОЛНЦЕ ВЗОШЛО

Маяьчик-с-иальчик

Именно в период «пацификации», когда польские сило-
вики перестали оглядываться на мнение международной
общественности, сжигая дома террористов, арестовывая
всех подозрительных и стреляя на шум, к рулю и пришел
Степан Бандера. Вопреки байкам биографов, утверждаю-
щим, что именно он родил ОУН, как Авраам Исаака, па-
рень был незаметный, как говорят в Англии, заднескаме-
ечник. Низкорослый, щуплый, несколько смахивающий
(кто сомневается, пусть посмотрит фото) на крысенка.
Ни в кругу отцов-основателей, ни в списках делегатов
судьбоносных конференций 1926—1930 годов его не было
и быть не могло просто по молодости. В УВО он вступил
только в 1927-м, 18 лет отроду, в 1928-м поступил на агро-
номический факультет львовской Политехники и целый
год даже учился, а затем еще год, вместе с уже именитым
Шухевичем, изучал уже другие науки в итальянской раз-
ведшколе. Прочие байки не менее мифологичны. Нет, воз-
можно, конечно, что уже в 11 лет будущий Вождь, подобно
грядущему Ким Ир Сену, призывал народ к восстанию,
за что был избит полицейскими, как писалось когда-то
в незабвенном журнале «Корея», смеясь им в лицо. Охот-
но верю, что в годы учения в украинско-польской гимна-
зии он и в самом деле подкладывал кнопки на стул учите-
лям-оккупантам и зажигал «вонючки» на торжественных
мероприятиях в гимназии. Кто из нас, если честно, такого
не творил? А вот насчет постоянных драк за Украинскую
Идею с польскими шовинистами-старшеклассниками уже
сложнее, ибо, как точно выяснили историки, в стрыйской
гимназии того времени вместе с юным Бандерой учились
только галичане, сколько-то евреев, пара-тройка немцев —
и ни одного поляка. Что же до хрестоматийного подвига
школьника Стёпы — создании нелегальной «Оргашзацп
учшв вищих кляав украшських пмназш», якобы пер-
вой из националистических организаций, возникшей
в Крае, — то на эту тему и архивы, и мемуаристы упорно
молчат.

В общем, наверняка можно утверждать только, что
Степан, как и все галицкие мальчишки, имевшие сред-
ство на форму и прочее, переступив порог тинейджерства,
записался в скауты — «Пластуны», где активисты УВО
присматривали молодые кадры, что вслед за старшими
товарищами, как положено, заинтересовался «умными
разговорами», познакомился с ребятами уже «козырны-
ми», а чрез них и со «взрослыми» книжками типа Михнов-
ского, что, наконец, хотел учиться в Чехии, но поступил
во Львове, затем бросил агрономию, а вернувшись из Ита-
лии, стал кадровым клерком УВО-ОУН, ответственным
за подпольную типографию в селе Завалив. Карьера,
впрочем, задалась сразу. Время-то было непростое, бес-
толковое, вакансии открывались то и дело. В переписке
с Коновальцем активисты жаловались, что «УВО — это
не военная организация, это гной... что если и случаются
удачные операции, то деньги до УВО не доходят». С этим,
конечно, старались бороться, так что энергичные парни
не без бога в голове ценились на вес золота. А Степан был
как раз таков, да говорлив, да еще и пером владел неплохо.
Вот и стал референтом по пропаганде. Мыслил он нестан-
дартно, по нынешним меркам, не хуже среднего политтех-
нолога. Еще не забыв нравы гимназии, довольно быстро
организовал «школьную» агитационную кампанию, пред-
ложив старшеклассникам поиграть в войну с учителями-
поляками, всячески срывая уроки и ломая оборудование.
Детям такой вид протеста пришелся по душе, директора
и завучи стояли на ушах, а Степан получил первое поощ-
рение и, вдохновленный, организовал новую кампанию,
«антимонопольную». Взяв за основу опыт организаций,
вне всякой политики боровшихся против «алкоголя как
источника культурного регресса», он бросил в массы сло-
ган «Свш. До свого. По свое!», без особого труда убедив
селян, что самосад и самогон гораздо лучше «монополь-
ки», поскольку дешевле. В результате чего Польша по-
теряла миллионы злотых, а старшие товарищи заценили
Степана еще круче. Самой же яркой инициативой стала
«могильная акция». В принципе, «культ могил» был для
галицкой интеллигенции традиционен, сходки приурочи-
вались к датам смерти известных людей, сопровождаясь
торжественными панихидами. Однако Степан придумал
«символические могилы», скорбно митинговать над ко-
торыми можно было без привязки к датам и личностям,
просто для того, чтобы «напоминать, популяризировать
и закреплять в душах масс идеи, за которые отдали жизнь
украинские герои».

Рухнул дуб

«Героическая», «антимонопольная» и «школьная» кам-
пании сделали имя Бандеры известным в высших сферах,
прилежно читавших польскую и европейскую прессу, под-
робно освещавшую «саботаж» в Польше. Сыграло опреде-
ленную роль и недолгое тюремное заключение (в 1933-м
Степана привлекали по обвинению в причастности к убий-
ству полицейского комиссара Чеховского, но выпустили
за недостатком улик), считавшееся своего рода «знаком
качества». В январе 1933 года молодой референт стал стал
главой Краевой Экзекутивы, а уже в июне, на конферен-
ции в Праге (по дороге туда, кстати, его задержали в Дан-
циге польские пограничники, опознали, но почему-то
отпустили), был назначен еще и главой Краевой Коменда-
туры УВО, став, таким образом, и «главнокомандующим»,
и подпольным наместником Галиции, по версии национа-
листов, с неограниченными полномочиями. А после кон-
ференции вновь направился в Данциг, где с начала августа
немецкая разведка открыла филиал берлинской школы
диверсантов (радистов, подрывников, террористов) для
активистов ОУН, годных на роль инструкторов. Выпуск-
ники, возвращаясь в Галицию, становились инструктора-
ми подпольных «спецшкол», работавших по ускоренной
программе. Всего за четыре месяца подготовили более 300
«профессионалов», а в январе 1934 года ОУН официально
переоформила на себя старый договор о сотрудничестве
УВО с «веймарским» абвером, но уже с абвером нацист-
ским (с немецкой стороны документ подписал полковник
Рейхенау). После чего КЭ приказала всем членам органи-
зации, находящимся на легальном положении, быть гото-
выми в час «X» перейти в подполье или уйти в леса, а всем
нелегалам «прилагать еще больше сил в борьбе». Хотя,
кажется, куда уж больше: за короткий период руководства
Бандеры террор едва ли не превзошел эпоху «Летучей
бригады».

Теперь убивали уже не только польских чиновников
и «предателей», но и всех, мало-мальски хоть с чем-то
несогласных, от коммунистов и советских дипломатов
до невинных славянофилов. Гибель вместе с приговорен-
ными их жен и детей, в отличие от старых добрых времен,
теперь считалась «издержками». Все это дало Варшаве ос-
нования обратиться в Лигу Наций с предложением ввести
санкции введения международных санкций против терро-
ризма, в первую очередь запрет предоставлять политиче-
ское убежище лидерам террора, после чего взбешенный
Коновалец отдал из Женевы приказ прекратить бойню.
Но Бандера к тому времени уже сидел, а подменяющий
его Шухевич заявил, что без приказа прямого началь-
ника ничего поделать не может и не хочет. Лишь в июле
1934 года, когда за осторожную критику методов КЭ был
убит популярный и любимый во Львове директор укра-
инской гимназии Иван Бабий и на дыбы встала поголовно
вся галицийская общественность, а митрополит Шептиц-
кий чуть ли не проклял убийц («нет ни одного отца или
матери, которые не проклинали бы вас, ведущих молодежь
на бездорожье преступлений, вас, украинские террористы,
которые безопасно сидят за границами края, используют
наших детей для убийства родителей, а сами в ареоле ге-
роев радуются такому выгодному житью»), крыша у лиде-
ров КЭ, наконец-то осознавших, что романтичный образ
ОУН, так трепетно создаваемый много лет, вот-вот по-
сыплется окончательно, слегка встала на место. Но было
поздно: Варшава вновь начала Дикую охоту.

Многие исследователи считают, что укрепить кон-
такты с террористами немцев заставили сами же поляки,
мелко, но надоедливо «проверявшие на прочность» новый
германский режим. Если так, то они, конечно, напроси-
лись сами, однако сами же ситуацию и поправили. Полу-
чив от чешских коллег так называемый «Пражский архив»
и сумев «расколоть» арестованного орговика КЭ Ивана
Малюцу, знавшего решительно все, польские спецслужбы
в первые месяцы 1934 года зачистили Край от души, све-
дя в ноль практически всю КЭ. 14 июня 1934-го при по-
пытке нелегально перейти чешско-польскую границу был
задержан и Степан Бандера. Как гласит официальная ми-
фология ОУН, в связи с убийством польского министра
внутренних дел Бронислава Перацкого, автора «пацифи-
кации». Однако тут имеется неувязка. Массовые аресты
поляки начали еще в январе, тогда же был объявлен в ро-
зыск и Бандера, а Перацкого, кроме всего прочего, воз-
главлявшего, и очень успешно, разведку и контрразведку
Польши, убили только 15 июня, на следующий день после
ареста будущего «вождя». В общем, возникают вопросы.
Много. Начиная, кстати, с того, что против этого убийства
был Коновалец, имевший с Перацким какие-то сложные
связи, так что покушение опосредованно стало и щелч-
ком молодняка по носу самому Полковнику. Но как бы
то ни было, Бандера оказался на скамье подсудимых и по-
лучил вышку, затем («учитывая молодость и по иным гу-
манитарным соображениям») замененную пожизненным
заключением. После чего отбывал срок — сперва в варшав-
ской тюрьме «Святой крест», затем во Вронках, а потом
в Бресте. С этого момента он становится фактически сим-
волом, ни в чем участия не принимающим, но страдающим
за все, то есть практически святым. Особенно для подрас-
тающего юношества. Однако сил у ОУН нет совершенно,
временно возглавивший ее Лев Ребет вынужден перевести
остатки организации на «культурно-просветительскую
работу». Однако Коновалец пашет как вол, и к началу
1938 года ему удается более или менее восстановить раз-
рушенную структуру. Правда, пожать плоды Полковни-
ку уже не довелось. До поры до времени его и его игры
с немцами терпели. Однако после визита в Токио с пред-
ложением наладить работу по разложению Особой Даль-
невосточной армии, в основном укомплектованной при-
зывниками из УССР, терпеть перестали. 23 мая 1938 года
в Роттердаме Полковник взорвался, вскрывая коробку
конфет, подаренную доверенным связным «Павлусем»
ака Павел Судоплатов.

Не корысти роди

Насколько тяжела была эта потеря для ОУН, трудно
представить, ибо лидеров такого уровня одна организа-
ция дважды не имеет, а заместитель погибшего Андрей
Мельник, возглавивший зарубежное руководство, хотя
и был тоже полковником, но всю жизнь только оттенял
великого человека, близкой дружбой с которым гордился.
И тем не менее колесо крутилось. Вчерашние мальчишки
становились парнями, абвер аккуратно обучал новобран-
цев на военных курсах, открытых в Баварии, чем могли,
помогали и хорватские усташи. Оттачивается и идеоло-
гия. Ненависть к Польше возводится в ранг уже не поли-
тической, а религиозной доктрины, доведя до логическо-
го конца идею Михновского, теоретики ОУН утверждают
понятие «нации» как общности, имеющей наивысшую
ценность для любого индивидуума, себя к этой общно-
сти относящего, много высшей, нежели жизнь или другие
«устаревшие ценности». «Во имя победы над врагом на-
ции» теперь позволено все, без оговорок, поскольку «враг
нации», по определению, есть «воплощение всего зла, по-
рока и греха». Новые веяния сметают с руководства КЭ
«гнилого интеллигента», к тому же еще и еврея, Ребета
и выносят на гребень молоденького, напрочь лишенного
сомнений и рефлексии Мирослава Тураша, вновь дав-
шего отмашку молодым и задорным, еще не стрелявшим
и не взрывавшим, но мечтающим стрелять и взрывать.

«Мы хотим, — заявляет в книге «Украинская воен-
ная доктрина «теоретик нового призыва Николай Колод-
зинский, — не только обладать украинскими городами,
но и топтать вражеские земли, захватывать вражеские
столицы, а на их развалинах отдавать салют Украинской
Империи... Хотим выиграть войну — великую и жестокую
войну, которая сделает нас хозяевами Восточной Европы».
Удержать в руках этих ребят было бы нелегко и покойно-
му Коновальцу, а уж Мельнику, привыкшему к размерен-
ной эмигрантской оппозиции, вообще не по силам. Зато
привычное дело он делал неплохо, всего за год добившись
от Канариса смутного намека на согласие «там, наверху»
(неопределенно-многозначительный жест в сторону лю-
стры) создать на руинах Польши «Украинское государ-
ство» в обмен на «всенародное восстание в час X». После
такого успеха приставка «врио» выглядела оскорбительно;
в конце августа 1939 года, накануне «великих событий»,
Большой Сбор ОУН в Риме избирает Андрея Мельника
Вождем с неограниченными полномочиями. А спустя две
недели, в самый разгар германского вторждения в Поль-
шу, из брестской тюрьмы был освобожден немцами Степан
Бандера.

К слову. Незадолго до падения Варшавы Гитлер про-
вел совещание на тему «Что дальше?». Поскольку в тот
момент фюрера, о войне с СССР еще не мыслившего, при-
влекла идея «государств-прокладок между Азией и Евро-
пой», вспомнили и об Украине, благо территория бывшей
ЗУНР уже имелась. Адмиралу Канарису напомнили про
давно обещанное «восстание при помощи украинских
организаций, работающих с нами и имеющих те же цели,
а именно поляков и евреев», имея в виду уже не Польшу
(сами обошлись), а УССР. Руководству ОУН отдали рас-
поряжение, дав понять, что в ближайшем будущем могут
сбыться самые смелые грезы. Руководство щелкнуло ка-
блуками. А потом оказалось, что жизнь не такова, какой
кажется с 1 сентября. Ибо эмиссары ПУН, посылаемые
Мельником на места, людьми Бандеры попросту игнори-
ровались. Их не видели в упор, слушать не хотели, а угроз
типа «вот все немцам расскажу» не боялись, поскольку
сам Бандера уже успел (возможно, при выходе из тюрь-
мы) установить с немцами, но не теми, с которыми работал
Мельник, а из соседнего ведомства, весьма тесные связи.
Уже в ноябре 1939 года в лагерях абвера в Закопане, Ко-
марне, Кирхендорфе и Гакештейне начали обучаться 400
«его» хлопцев, так что подчиняться какому-то Мельнику,
пусть сто раз заслуженному, но даже нар не топтавшему,
бывалому и крутому Степану Андреевичу было не в масть.
Мельник попытался как-то задобрить авторитетного на-
глеца, однако Бандера, обустроивший штаб-квартиру
в Кракове, отказался от всех повышений, со своей стороны
заявив, что ПУН нуждается в коренных реформах, в том
числе, если не в первую очередь, ясен пень, и кадровых. Па-
раллельно Степан Андреевич, не спрашивая разрешения,
включается в «святая святых» — подготовку восстания,
доверенную Канарисом лично Мельнику, и направляет
во Львов курьера с указаниями. Но, утратив за годы от-
сидки навыки конспирации, допускает несколько ошибок,
на которые Мельник, бывший в курсе этой самодеятель-
ности, естественно, «юному негодяю» указывать не стал.
В итоге курьер попал куда следует, подпольная сеть затре-
щала, и Мельник с удовольствием отдал приказ о времен-
ном «воздержании от активной работы», на что Бандера
опять-таки никакого внимания не обратил, продолжая
посылать в УССР вооруженные «ударные группы». Как
ни странно, кое-кому, в том числе экспертам по органи-
зации мятежей И. Климову («Легенда») и Д. Клячкивсь-
кому, удалось просочиться в нужные места и приступить
к организационной работе.
.хуже фашиста

Долго такое шоу продолжаться не могло. 10 февр^-дя
1940 года Бандера объявил о создании «Революционйо-
го Провща ОУН», объяснив причину демарша «неудов-
летворительным руководством и отказом от национа-
листических методов работы» и укомплектовав «свой»
аппарат исключительно галичанами. Мельник, есте-
ственно, возмутился, приказав отдать «юного негодяя»
и его присных под трибунал. Какое-то время «старая»
и «молодая» гвардии словесно пинали друг дружку, об-
мениваясь комплиментами на предмет «незаконности»,
«раскольничества» и прочих радостей, и на фоне этой,
несомненно, актуальной дискуссии обе стороны как-
то забыли о подготовке уже готовящегося на террито-
рии Львовской и Волынской областей УССР восстания,
намеченного на май, в связи с чем реализацию идеи при-
шлось откладывать на осень. Впрочем, к началу сентября
немцам, которые кормили и тех и других, все это смер-
тельно надоело, и был отдан приказ сделать «ночь». Бан-
дера с Мельником, успевшие взаимно приговорить друг
дружку к смертной казни и даже исключить из органи-
зации, взаимно же друг дружку помиловали с позволе-
нием «смыть с себя позор раскаянием и борьбой с боль-
шевиками в подполье». И тогда выяснилось: о восстании
можно забыть, поскольку, оказывается, НКВД не только
конфеты с сюрпризом умеет делать. Все пошло по но-
вому кругу, но «бандеровцы», искупая вину, старались
больше, а их лидер не позволял себе капризничать, чем
порой грешил Мельник, считавшего себя как минимум
вторым Полковником. На территории генерал-губерна-
торства шло активное обучение членов ОУН-Р военному
делу, самые «способные» завершали образование на кур-
сах штабистов в Кракове, где готовился костяк будущих
батальонов абвера «Роланд» и «Нахтигаль». ВькцР
ценилась и добротная информация, идущая с террЛ^'
рии УССР, опять-таки, в основном по линии БандерЫг
поскольку подпольщики, действующие в Советской Га-
лиции, вождем считали именно его, героя и страдальца,
а не импортного Мельника. Впрочем, были и такие, кто
ставил на «пана Андрея», в отличие от пацана с полонии,
к тому же зэка, еще со времен Директории известного как
человек солидный и порядочный.

Весной 1941 года, почувствовав, что уже можно, «бан-
деровцы» собрали «Римский съезд», где постановили, что
Мельник отныне чмо. Вождем ОУН (б) был избран по-
нятно кто. В качестве приветствия утвердили кальку с на-
цистского «Хайль». Но главное — наконец-то озвучили
«идеологические принципы». «Москва — главный враг, —
в частности, излагалось в документе. — Преданнейшей
опорой господствующего большевистского режима и аван-
гардом московского империализма на Украине являются
евреи. Противоеврейские настроения украинских масс
использует московско-большевистское правительство,
чтобы отвлечь их внимание от действительной причины
бед и чтобы во время восстания направить их на еврейские
погромы. Бороться с евреями следует только как с опорой
московско-большевистского режима, одновременно ос-
ведомляя народные массы, что главный враг — Москва».
Именно такой позицией, как полагают исследователи,
объясняется тот факт, что оба еврея, занимавшие ведущие
посты в ОУН, идеолог Лев Ребет и Рихард Ярый, контро-
лировавший денежные потоки от немцев, встали на сторо-
ну именно Бандеры. Однако в базовой инструкции «Борь-
ба и деятельность ОУН во время войны» эта позиция
звучала иначе. «Во времена хаоса и смуты, — разъясняли
авторы, — можно позволить себе ликвидацию нежелатель-
ных польских, московских и жидовских деятелей... Враж-
дебные нам — москали, поляки и жиды (...) переселять в их
земли, уничтожать, главным образом интеллигенцию, ко-
торую нельзя допускать ни в какие руководящие органы,
вообще сделать невозможным «производство» интелли-
генции, доступ к школам и т. п. Руководителей уничто-
жать. Жидов изолировать, поубирать из управленческих
структур, а также поляков и москалей. Если бы была
непреодолимая нужда, оставить в хозяйственном аппара-
те жида, поставить ему нашего милиционера над головой
и ликвировать при наименьшей провинности. Руководи-
телями могут быть только украинцы, а не чужаки-враги.
Ассимиляция жидов исключается». Этот документ, в от-
личие от предыдущего, имел статус ДВП и был доступен
лишь избранным, однако и Ребет, и Ярый, входя в сливки
бандеровской элиты, безусловно же, были в курсе. И тем
не менее. А впрочем, кто их поймет...
Глава XXV
ОБИЖЕННЫЕ

Большая порка

С первых часов Великой войны националисты активно
развернулись в тылах РККА, благо имелся опыт аналогич-
ных действий в Польше. Двигаясь в авангарде немецких
войск, «походные колонны» обеих ОУН, входя в городки
и села, организовывали там новую власть. «Идем быстро,
весело, — писал Ярослав Стецько в письме к Бандере, ко-
торому покидать Краков не дозволили, — успешно создаем
милицию, которая поможет убирать евреев». Уже 23 июня
1941 года «бандеровцы» направляют в рейхсканцелярию
меморандум о дальнейшем сотрудничестве с Германией,
выдержанный в самых высокопарных тонах, без тени со-
мнений в том, что Украинская Держава вот-вот состоится.
«Мельниковцы» сделали это же на 10 дней позже и намно-
го сдержаннее: мол, мы вам верны без лести, в Украинскую
Державу верим, а там как фюрер даст, но все же надеемся.
29 июня, не выдержав нервного напряжения, Бандера рва-
нул во Львов. Увы, Степана Андреевича сразу задержали,
обвинили в самоволке и вернули на место. Зато Стецько,
о котором не подумали и не тормознули, 30 июня собрал
некие «Украинские национальные сборы», и это собрание,
представляющее непонятно кого, провозгласило «Украин-
скую Самостийную Соборную Державу» ( У ССД), готовую
вместе с «Великой Германией и вождем немецкого народа
Адольфом Гитлером» устанавливать во всем мире новый
порядок. Главой нового государства, естественно, был объ-
явлен «вождь украинской нации Степан Бандера», и сразу
после завершения действа по Галиции разъехались агита-
торы, оглашая документ, а заодно явочным порядком уста-
навливая власть УССД на местах. Попадавшихся на пути
«мельниковцев» калечили, а то и пускали в расход. Те, хотя
и сильно уступали в числе, огрызались. Начались стычки,
полилась кровь, чем дальше, тем больше. Такая картина
маслом немцев никак не устраивала. Обоих «вождей» на-
стоятельно попросили сделать так, чтобы было тихо.

Тихо не стало. Тогда и того и другого 5 июля заперли
в номерах отеля, причем Мельника через неделю выпусти-
ли, а Бандеру увезли в Берлин, где уже в довольно жест-
ком стиле потребовали прекратить оскорблять действи-
ем ОУН (м). Но главное, отозвать «Акт 30 июня 1941»,
подкрепив требование покушением 9 июля на «главу
правительства УССД» Стецько, в ходе которого уложи-
ли наповал водителя, а в жертву демонстративно не попа-
ли. После чего понятливая жертва оперативно оказалась
в том же Берлине, оставив на хозяйстве в качестве «вре-
менного главы Украинского государства и правитель-
ства» безотказного Лёву Ребета. А пока тот «руководил»,
шефы писали. Писали много и обстоятельно. 3 августа,
например, заявили протест против присоединения Гали-
чины к генерал-губернаторству, а 14 августа Бандера на-
правил Альфреду Розенбергу письмо, разъясняющее его
позицию, приложив к письму огромный меморандум под
названием «Zur Lage in Lwiw (Lemberg)», излагающий
пункты письма в развернутом виде. В частности, указыва-
лось, что «украинство борется против всякого угнетения,
будь то жидовский большевизм или российский империа-
лизм», что «ОУН (б) желает сотрудничества с Германией
не из оппортунизма, а из осознания необходимости этого
сотрудничества для добра Украины» и, естественно, что
«нет лучшей основы для украинско-немецкого сотруд-
ничество, нежели чем та, при которой Германия призна-
ет Украинское Государство». Короче, почему хорватам
и словакам можно, а нам нет? Чем я, Степан Бандера, хуже
Анте Павелича или попа Тисо? Ответа не было. В рейх-
сканцелярии к тому времени уже лежал не меньших объ-
емов проект «Конституции Украинской Державы» за под-
писью Мельника, где говорилось примерно то же самое,
разве что без надрыва, а также письмо на имя рейхсфюрера
СС Гиммлера с выражением хотя и не протеста, но «глубо-
кого и искреннего разочарования» по поводу присоедине-
ния Галиции к генерал-губернаторству. Так что подумать
было над чем, а спешить некуда.

Тем временем у «вождя нации» внезапно возникли со-
всем уж нежданные сложности. «В августе 1941 года, — по-
казывал позже полковника абвера Эрвин Штольце, — Бан-
дера был арестован и содержался нами на даче в пригороде
Берлина под домашним арестом. Причиной ареста послу-
жил тот факт, что он в 1940-м, получив от абвера большую
сумму денег для финансирования подполья и организации
разведывательной деятельности против СССР, пытался их
присвоить и перевел в один из швейцарских банков. Эти
деньги нами были изъяты». История не совсем ясная, но,
как бы то ни было, вопрос был закрыт только после того, как
деньги были возвращены из Женевы в Берлин. Тем време-
нем Мельник продолжает жаловаться, немцы проверяют,
убеждаются в том, что жалобы справедливы, и принимают
меры, а «бандеровцы» распространяют коммюнике, обви-
няющее «мельниковцев» в том, что они «лживыми доно-
сами о противонемецкой деятельности ОУН (б) привели
к аресту ряда членов последней». Натурально, вновь на-
чинается стрельба, выбивающая «предателей и диверсан-
тов из ОУН(м)» вплоть до персон из ближнего круга пана
Андрея, — и уже не только на «материнских» (Галиция),
но и на «средне-украинских» (Правобережье) землях. По-
сле того как 30 августа в Житомире погибают сразу два ли-
дера ОУН(и) — Орест Сеник-Грибовский и Николай Сци-
борский, люди известные (особенно первый, считавшийся
ведущим теоретиком ОУН) и очень ценимые Берлином,
немцы звереют. Они открытым текстом заявляют Бандере,
что весь этот бардак считают делом рук его сторонников,
которые и без «аттентатов» позволяют себе невесть что,
от грабежей имущества, объявленного собственностью
Райха, до создания «Украинского Гестапо», глумления
над выданными немцами документами и принуждения по-
ляков носить такие же повязки, какие носят евреи. На по-
ляков немцам, конечно, плевать, но ordnung ist ordnung,
и верить официальным заявлениям Бандеры о непричаст-
ности ОУН(б) к убийствам они не собираются, поскольку
сразу после этих заявлений погибают еще несколько де-
сятков руководителей ОУН(м), а около 600 «мельников-
цев» получают письма-приговоры. А ведь все это не просто
untermenshen, это нужные кадры, на подготовку которых
затрачены время и деньги!

В общем, в середине сентября гестапо закрывает бо-
лее 1500 активистов ОУН(б) в дистрикте Galicia и рейх-
скомиссариате Ukraina, а также «на территории Райха»
(читай, в Берлине), и уже к концу месяца, словно по ма-
новению волшебной палочки, беспредел, к неописуемой
радости умученного политикой населения, сходит на нет.
То есть не так чтобы совсем уж на нет; стрелять в «прово-
каторов и клеветников» все же перестают, зато, вопреки
прямому запрету Берлина, начинают самочинно создавать
на «материнских украинских землях» «союзную немецко-
му вермахту» «Украинскую Национальную Революцион-
ную Армию». Идея абсолютно ненужная, поскольку вер-
махт и без нее вполне победоносно движется на восток.
Более того, вредная, ибо, как уже уверены в Рейхскан-
целярии, этим отморозкам не то что оружие, но и грабли
доверять нельзя. А потому Бандера и Стецько, ожидав-
шие исхода событий в уютном «закрытом отеле» гестапо,
на волю не вышли. В январе 1942 года их перевели в Зак-
сенхаузен. Вернее, в отдельный спецблок «Целленбау», ре-
жим которого не предполагал права переписки, свиданий
и прогулок вне лагерной зоны, не говоря уж о рационе. Как
вспоминает, в частности, Д. Андриевский, член Провода
ОУН(М), Бандера, к чести своей, старался помогать чем
мог менее «льготным» («...Он спросил о моем здоровье,
получаю ли я посылки, досыта ли ем, хватает ли у меня
денег, не нужен ли врач, предлагал мне свою помощь, если
что-то потребуется»). Так и коротали «вожди нации» вре-
мя в компании товарищей по несчастью, в основном звезд
европейской политики, увидеть которых вживе и в яви они
на свободе даже не мечтали (некоторые «звезды», кстати,
оставили весьма теплые мемуары о своих невзгодах, мель-
ком помянув и пару «демократических молодых лидеров
откуда-то из России»). Пару лет спустя на правах старо-
жилов встретив Мельника, переведенного в «Целленбау»
после трех лет мирного берлинского бытия, и еще пару
знакомцев рангом пониже типа Тараса Бульбы-Боровца,
атамана отделившейся от ОУН и ушедшей под знамена
«УНР в изгнании» группировки «Полесская Сечь». Если
верить воспоминаниям пана Андрия и пана Тараса, встре-
тились «как родные, близкие, как братья».

Буйные н тихие

Пока пастыри нации понемногу изнывали в гестапов-
ских застенках, осиротелая паства по мере сил приспоса-
бливалась к объективной реальности, данной ей в ощу-
щениях. Что немцы шутить не любят, стало ясно уже
осенью. Большинство «бандеровских» боевиков, в первую
очередь уличенных в отстрелах конкурентов, было аре-
стовано. Кого-то даже списали в расход (но, вопреки ле-
генде, не братьев Бандеры — одного из них в лагере уби-
ли поляки, второй умер от гриппа). Это было тактически
неприятно, но в стратегическом смысле даже полезно для
организации, поскольку дало возможность лидерам позже
заявлять о «борьбе с Гитлером аж с 1941 года». Однако,
хотя ОУН(б) формально числилась нелегальной, вела она
себя тихо, и СД, время от времени подтверждая запрет, по-
сле большой осенней чистки никаких масштабных акций
против нее не проводила даже в дистрикте Galicia, не гово-
ря уж о рейхскомиссариате Ukraina, где «бандеровцы», как
ни пытались, нарастить серьезное влияние так и не смогли.
К тому же плохишей было мало, зато кибальчишей — куда
больше. Смирившись с тем, что мечты об «Украинской ар-
мии, которая войдет в войну на стороне Германии и будет
вести ее совместно с немецкой армией», можно забыть,
оставленные на свободе лидеры «бандеровцев» удовлетво-
рились созданием того, что они именовали «Украинским
легионом» в составе групп «Север» (командир Роман Шу-
хевич) и «Юг» (командир Рихард Ярый). Группы эти, од-
нако, как, впрочем, и легион в целом, существовали только
в их воображении и личной переписке. В реале же прохо-
дили по документам как спецподразделения «Нахтигаль»
и «Роланд» полка абвера «Бранденбург-800», к тому же на-
бранные на основе индивидуальных годичных контрактов
с вермахтом. То есть всего лишь вспомогательные наемные
части. Сипаи, так сказать. Правда, «вспомогали» очень
неплохо, особенно на территории Белоруссии, где, действуя
в составе 201-й охранной дивизии, успешно ликвидировали
несколько десятков «баз террористов» (правда, к наиболее
известной из них, Хатыни, отношения не имеют, там как
раз постарались «мельниковцы»). Что касается рядовых
членов ОУН (б), завербоваться по тем или иным причинам
не сумевших, то они (молодежь все-таки), изнывая от без-
делья, на немцев обижались, требуя от лидеров что-то сде-
лать, и лидерам, вовсе не желающим обострений, пришлось
дважды (в апреле и декабре 1942 года) разъяснять, что «лю-
бые вооруженные акции против немцев несвоевременны»,
а самым актуальным вопросом для организации остается
борьба против «оппортунистов» из ОУН (м) и, во вторую
очередь, против «московско-большевистских влияний».

Для «мельниковцев», к сентябрю 1941 года практически
загнанных бывшими братьями по борьбе в глубокую яму,
сложности «бандеровцев» автоматически открыли новые
горизонты. Тоже фанатичные, но умеренно, ибо повзрос-
лее, поопытнее и с образованием, они сохранили статус ле-
гальной организации как в дистрикте Galicia, где занялись
в основном просвещением масс, ограничивая недовольство
бурчанием на кухнях, так и в Рейхскомиссариате Ukraina,
власти которого, нуждаясь в местных кадрах, поначалу
ОУН (м) благоволили и ее «походные колонны» встре-
чали приветливо. Тем более что колонны эти, несмотря
на грозное название, состояли не из боевиков, а в основ-
ном из квалифицированных кадров — управленцев, тех-
нарей, журналистов, — уставших от эмиграции. Въезжая
с немцами в оккупированные города, «мельниковцы» со-
зывали собрания сочувствовавших из числа «национально
сознательного» актива, формировали из приглянувшихся
аборигенов органы местного самоуправления, запускали
газеты, а также подбирали добровольцев в туземную по-
лицию (с детства известные нам по фильмам про войну
«полицаи» в абсолютном большинстве актив «мельников-
цев»), В Киеве рекомендации лидеров ОУН (м) стали ре-
шающим фактором при выборах бургомистром известного
историка А. П. Оглоблина-Мезько, а затем, когда он подал
в отставку, — пробивного и деятельного В. П. Багазия.

Короче, в отличие от «бандеровцев», требовавших
у немцев положить им «Украинскую Державу», как гово-
рится, прям-ща, «мельниковцы» не брезговали рутиной,
считая, что надо не дразнить гусей, а терпеливо ждать, под-
тверждая свою лояльность исполнением всех немецких
прихотей, вроде расстрела евреев и прочих «нежелатель-
ных элементов», чем успешно занимались в Бабьем Яру
немногочисленные боевики ОУН (м). Неудивительно, что
к «мельниковцам», не столь оголтелым, куда более куль-
турным и куда менее «галицким», нежели юные «банде-
ровцы», тянулась «национально сознательная» интелли-
генция. Двадцать лет отсидевшая в кухонной оппозиции,
маскируя свои никуда не девшиеся симпатии правильны-
ми речами на собраниях, партбилетами и доносами на со-
седей в НКВД, она теперь стремилась компенсировать
утерянные годы, участвуя в построении «нового порядка».
Люди среди этого сектора были всякие, случались и по-
рядочные. Бургомистр Оглоблин, скажем, пытался даже
вступаться за евреев, но, выяснив у военного коменданта
Эберхарда, что «...вопрос о евреях подлежит исключитель-
но компетенции немцев и они его разрешают как им угод-
но», срочно симулировал шизофрению и подал в отставку.
Однако мнение о себе и своем месте в истории у них было
специфическое. Пупом земли они полагали исключи-
тельно себя, а на приезжих коллег посматривали свысока,
типа, как говорил бургомистр Багазий, «ну, все они хоро-
шие люди, но в основном скорее фантасты, чем практики.
Необходима инициатива, необходим конкретный и чисто
практический подход ко всем делам». В результате пред-
принятое ОУН (м) учреждение Украинской Националь-
ной Рады, задуманное как чисто внутреннее мероприятие
ради официального провозглашения Мельника (в пику
Бандере) «вождем украинской нации», усилиями мест-
ных энтузиастов вылилось 5 октября в масштабное шоу
и пресс-конференцию с участием немецких, итальянских,
шведских, венгерских, румынских и даже японских жур-
налистов, на которой было объявлено о «скором восста-
новлении украинской независимости на основе Конститу-
ции признанной всем миром УНР».

Это была всем бомбам бомба! Фактически, сами того
не желая, энтузиасты — от имени ОУН (м)! — не только
заявили о наличии у будущей Украинской Державы ко-
ренных идеологических расхождений с Райхом, но и на-
мекнули на территориальные претензии к румынам, вен-
грам и другим союзникам Германии, более того, к ней
самой! Последствий не могло не быть. Тем более что рейх-
скомиссар Эрих Кох принадлежал к группировке наци-
стов, считавших украинцев «низшей расой» и отказывав-
ших им в праве на какие-либо права вообще (что позже,
в освобожденной от немцев Польше, как ни странно, со-
служило ему добрую службу, став одной из причин заме-
ны петли на пожизненное). В итоге рада была запрещена
и разогнана, оргкомитет арестован, а редколлегия газеты
«Украинское слово», шлифовавшая текст злополучного
заявления, расстреляна в полном составе. В том числе
и пара видных литераторов. Что, впрочем, дало ОУН (м),
как и ОУН (б) право позже заявлять о «борьбе с немца-
ми еще с осени 1941 года». Немного позже пошли на рас-
стрел и «крайние националисты» типа Багазия. После
чего все сколько-то видные лидеры «походных колонн»
резво умчались во Львов и Ровно, где приняли самое дея-
тельное участие в организации дивизии SS Galicia, а рядо-
вые «мельниковцы» стали простыми полицаями. Две-три
сотни самых обиженных, правда, ушли в леса, объявив
себя «Фронтом Украинской Революции», но ничем осо-
бым не прославились и к весне 1943 года были либо пере-
биты более прижившимися на местности «бандеровца-
ми», либо слились с ними.
Глава XXVI
ПО ЗОВУ ПАРТИИ

Вовреш предать

Обманутые в лучших чувствах и крайне обиженные
на гитлеровцев, однако и не имеющие особого выбора,
«бандеровцы» смиряли эмоции, прилежно служа хозяе-
вам аж до конца 1942 года, когда, анализируя ход события
на Волге, лидеры ОУН (б) пришли к выводу: время пока-
зать Берлину, что они не халявщики, а партнеры, пришло.
17—23 февраля 1943 года в селе Тернобежье на Львов-
щине состоялся III (Чрезвычайный) Сбор на предмет
пересмотра генеральной линии партии. Спорили доста-
точно ожесточенно. Кое-кто считал, что спешить некуда,
еще кое-кто — что пришло время поставить немцев раком,
но в конце концов большинство присутствовавших согла-
силось, что немцы хоть и суки поганые, а все-таки свои,
главными же врагами по-прежнему остаются «ляхи и мо-
скали». В связи с чем за основу были приняты предложе-
ния Шухевича: объявить о начале «борьбы на два фронта»,
формировать регулярную армию, поляков мочить, «жидо-
москальских большевиков» встречать в ножи, а в смысле
немцев «ограничиваться самообороной» и вообще смо-
треть по ситуации. «Цели наши в том, — гласил итого-
вый документ, — чтобы (а) оторвать от влияния Москвы
те элементы украинского народа, которые ищут защиту
от угрозы со стороны немецкого оккупанта, (б) демаски-
ровать московский большевизм, который свои империа-
листические намерения... прикрывает лозунгами защиты
украинского и других угнетенных народов от немецкого
оккупанта, (в) добыть для украинского народа... незави-
симую позицию на внешнеполитической арене».

На том и разъехались, а уже в начале марта в Волынских
лесах «за счет полицейских, казаков и местных украин-
цев» был создан костяк будущей Украинской Повстанче-
ской Армии (по поводу названия долго думали, но в конце
концов просто украли красивый лейбл у «вольного вой-
ска» атамана Тараса Бульбы-Боровца, бродившего побли-
зости и считавшего себя в подчинении «правительству
УНР в изгнании», благо жаловаться на плагиат законному
владельцу бренда было некуда. К началу апреля армия уже
была — более 5 тысяч хорошо вооруженных и обученных
бойцов (90% — «западенцы»), и число их росло день ото
дня, причем если поначалу формирование шло на осно-
ве «военного актива» и добровольцев, то уже в сентябре
в районах, взятых УПА под контроль, началась массовая
«добровольно-принудительная» мобилизация. Да и во-
обще все было продумано и организовано, как у взрослых,
от штабных структур и системы безопасности до тщатель-
но разработанной табели о рангах и наградной сетки. Ду-
ховным и политическим лидером, можно сказать «аятол-
лой», стал, разумеется, Шухевич, а командующим, после
на диво быстрой и на диво же непонятной гибели крайне
популярного, удачливого и даровитого, но, на свою беду,
не ладившего с Шухевичем первого главкома Владимира
Ивахива, — один из ближайших друзей «аятоллы» Дмитро
Клячкивський ака Клим Савур. Можно было начинать.

Кругом враги

И начали.

Сперва, как водится, покончив с конкурентами, наг-
ло бродящими по чужой территории, подчиняясь не тем,
кому следует, а негодяю Мельнику или вообще какому-то
мутному «правительству УНР». В период становления
общий язык как-то находили, лес, типа, большой, шишек
всем хватит, но в конце июня, решив, что пришло время
всем показать, кто в лесу хозяин, «бандеровцы» начали
стрелять на поражение всех подряд, начиная с «оппорту-
нистов» из ОУН (м) и кончая «атаманчиками» Бульбы-
Боровца. Последних практически втерли в траву, рядовой
состав «убедили влиться», командиров перестреляли,
даже жену пана Тараса, на свою беду попавшую в плен,
замучили до смерти, пытаясь принудить супруга сдать-
ся. С «мельниковцами» на Волыни Поступили примерно
так же, но в Галиции, где пана Андрея знали и уважали,
вынуждены были оставить в покое. Параллельно взялись
за «ляхов». Их, собственно, и раньше изводили, как мог-
ли, но теперь, имея такую бригаду, пришли к выводу о воз-
можности окончательного решения «польского вопроса»,
по крайней мере на Волыни. Летом 1943 года, согласно
письменному указанию политического руководства, под
личным надзором «командующего» и при радостном со-
действии «национально безупречных» местных добро-
хотов, прозванных «резунами», прошла «генеральная ак-
ция» по «очистке территории от польского элемента».

Пиком событий стала ночь на 12 июля, когда УПА всеми
наличными силами одновременно атаковала более 150 на-
селенных пунктов. О некоторых вещах писать противно,
поэтому слово очевидцу. «Украинские националисты, —
докладывал в Москву партизанский командир А. Фе-
доров, — проводят зверскую расправу над беззащитным
польским населением, ставя задачу полного уничтожения
поляков на Украине. За три дня в Цуманском районе унич-
тожены все поляки, сожжены населенные пункты Заулек,
Галинувка, Марьянувка, Перелисянка. В райцентрах Сте-
пань, Деражная, Рафаловка, Сарны, Высоцк, Владимирец,
Клевань проводят массовый террор в отношении польско-
го населения и сел, причем необходимо отметить, что на-
ционалисты не расстреливают поляков, а режут их ножами,
пилят пилами и рубят топорами независимо от возраста
и пола». В целом жертвами только этих двух «пиковых»
дней стало, по умеренным оценкам, около 36 тысяч поля-
ков, главным образом женщин, детей и стариков. С особой
жестокостью «элиминировались» довольно обычные в тех
краях смешанные польско-украинские семьи.

К началу осени 1943 года не менее трети районов Волы-
ни стали «этнически чистыми», что называется, polenfrei.
Чудом спасшиеся поляки бежали куда глаза глядят, как
милости прося у немецких властей об отправке на работу
в трудовые лагеря Германии, а «резуны», войдя во вкус,
продолжили тешить душу уже на территории собствен-
но Польши, под Хелмом и Люблином. Там, правда, как
выяснилось, существовало польское ополчение, так что
пришлось запрашивать подкрепление, когда же и оно ока-
залось не в помощь, к резне, как бы без ведома немцев,
подключилась «братская» дивизия СС Galicia, а 10 июля
1944 года и Василь Сидор, командующий силами УПА
на еще не очень затронутой резней Львовщине, прика-
зал «постоянно нападать на поляков — вплоть до полно-
го уничтожения последнего на этой земле». Этот приказ,
правда, до конца не выполнили — из-за козней Советской
Армии; проклятые москали, как всегда, явились и обло-
мали кайф. А вот с кем «героям нации» не повезло вовсе,
так это с советскими партизанами, которых они тоже по-
пытались было извести. При полном перевесе сил стычки
1942 и 1943 годов, как правило, кончались или вничью,
или конфузом для «Козаков». Даже стягивая силы в кулак,
как 22 июля 1943 года, когда два полка (куреня) получи-
ли пендюлей от отряда в 200 человек. Не говоря уж о пол-
ном провале в октябре атаки аж двух групп (дивизий)
на «фёдоровцев». А уж рейд Ковпака в Галицию вообще
заставил командование УПА спешно создавать народное
ополчение — Украинскую Национальную Самооборону.
Которую Сидор Артемьевич тоже побил без особого тру-
да, уже завершая поход, короче говоря, если что и получи-
лось у «героев нации» на этом направлении, то разве что
нарушить планы советского командования насчет полной
дезорганизации немецких коммуникаций в Галиции.

И только.
Сизм особого рода

Поскольку борьба, как мы помним, была объявлена
«на два фронта», занялись и немцами. Но как-то странно.
Без труда заняв к осени 1943 года обширные сельские тер-
ритории, в которых гитлеровцы были не заинтересованы,
а потому или не охраняли вообще, или почти не охраняли,
далее повстанцы, однако, строго выполняли установку,
принятую еще в феврале, всячески избегая обострений.
Особенно после того, как шеф Службы Безопасности УПА
«Михайло» (Микола Арсенич) 27 октября 1943 года подпи-
сал директиву о наказании вплоть до расстрела за самоволь-
ную атаку на немцев. Правда, мемуары участников событий
полны описаний крупных битв, а в трудах «национально
сознательных» историков следующего и через следующее
поколений вообще пачками гибнут немецкие генералы, ло-
жатся к ногам освободителей большие города и разбегают-
ся, теряя живую силу в соотношении 1000:1 дивизии СС.
Но в первом случае, читая внимательно, довольно быстро
понимаешь, что описываемые сражения крупны только
в сравнении с совсем уж мелкими стычками, а во втором,
к сожалению, налицо откровенная беллетристика, когда,
например, взяв за основу фразу мемуариста «взяли в плен
солдат из дивизии X», исследователь пишет: «дивизия X
сдалась в плен». Ни о какой активной деятельности нем-
цев в районе, контролируемом УПА, не свидетельствуют
оперативные карты, ни в каких кадровых списках ни разу
не помянуты Sturmbahnfiihrer SS General Platle и General
Hintzler, якобы разбитые и павшие от рук «героев нации».

Особо мил сюжет о Викторе Лютце. Начиная
с 1947 года, уже третье поколение историков УПА утверж-
дает, что этот видный нацистский деятель, рейхсляйтер,
обергруппенфюрер и начальник штаба СА, проводя ин-
спекцию в Рейхскомиссариате, был 1 мая 1943 года унич-
тожен повстанцами вместе с танковой колонной сопро-
вождения. Опубликованный тогда же в газетах некролог
о гибели «камрада Лютце» в ДТП под Берлином, по их
мнению, всего лишь попытка скрыть правду. На их беду,
однако, согласно историям болезни, раскопанным скепти-
ками еще полвека назад в архиве потсдамского военного
госпиталя, вместе с Лютце Виктором в реанимацию были
доставлены также Лютце Ирма, 15 лет (скончалась), Лют-
це Фрида, 8 лет, и Лютце Гизела, 76 лет (обе выжили).
Не знаю, кому как, но лично у меня достоверность пре-
бывания в составе танковой колонны двух девочек и их
престарелой бабушки вызывает серьезные сомнения. Тем
паче что в записных книжках Геббельса довольно подроб-
но описаны и история с катастрофой, и причины, по кото-
рым некролог был написан в тонах уважительных, но ту-
манных, — Лютце погиб, возвращаясь с «черного рынка»,
где затаривался продуктами, и сообщать народу такую де-
таль из жизнь вождей было сочтено нежелательным.

Нет, я вовсе не исключаю и даже надеюсь, что рано или
поздно из архивных схронов все-таки всплывут бумаги,
подтверждающие беспримерный героизм воинов УПА
в борьбе с гитлеровцами, хотя бы один-единственный
раз, но пока что, увы, приходится ждать. И верить куда
менее ярким, сухим и на публикацию не рассчитанным
документам. Скажем, согласно справке шефа начальни-
ка полиции безопасности на имя рейхскомиссара Эриха
Коха от 30 июня 1943 года, «нападения национальных
повстанцев на немецкие подразделения были редкостью,
вообще не было ни одного случая увечий служащих по-
лиции и военнослужащих вермахта», а в отчете Берлину
за III квартал того же года сам Кох указывал: «Наличных
сил вполне достаточно, украинские национальные банды
ведут себя не очень активно». Позже, весной 1944 года, со-
гласно немецкой же отчетности, «действия национальных
банд против интересов Германии» выражались в пленении
и грабеже немецких солдат, которых затем отпускают».
В целом, видимо, прав Эрих фон Манштейн, знавший ситу-
ацию, как никто, указывая в своих мемуарах, что наимень-
шей «партизанской» проблемой для его войск была именно
«украинская». Бойцы УПА, по его данным, «боролись с со-
ветскими партизанами, с нашими же войсками если изред-
ка и вступали в конфликт, то отпускали попавших к ним
в руки немцев, отобрав у них оружие». Достоверность
немецкой информации подтверждает и советская. В отче-
те на имя Н. Хрущева за год боевой деятельности в лесах
Волыни партизанский командир В. Федоров докладывает:
«Мы не располагаем какими-либо фактами о том, где укра-
инские националисты, помимо повсеместной пустой бол-
товни в своей печати, вели борьбу против немецких захват-
чиков и поработителей». О том же спустя полгода сообщал
Н. Хрущеву и начальник штаба партизанского движения
Д. Коротченко, указывая, что «украинские национали-
сты не пустили под откос ни одного немецкого эшелона,
не убили ни одного немца, не считая случаев уничтожения
отдельных полицаев». Учитывая важность темы для Цен-
тра и какое наказание могло бы грянуть, окажись отчеты
очковтирательством, сомневаться в достоверности данных
Федорова и Коротченко едва ли уместно.

Ты - мне, я - тебе

В общем, как бы то ни было, итоги антигитлеровских
действий УПА, если таковые и случались, не впечатляют.
Ни предотвратить угон около полумиллиона «западенцев»
на работы в Германию, ни сорвать продовольственные по-
ставки им не удалось, скорее всего, по той причине, что они
и не пытались. Зато документов о «тактическом» сотруд-
ничестве с оккупационными властями и вермахтом со-
хранилось более чем достаточно, причем тактика быстро
переходит в стратегию. Уже в конце 1943 года «антигер-
манский фронт УПА» сходит на нет даже на уровне рито-
рики, а в конце января 1944 года командир 13-го армейско-
го корпуса, докладывая командованию 4-й танковой армии
о том, что «в последние дни националистические банды
искали контакт с германскими войсками», запрашивает,
что следует делать. И получает ответ: дескать, в случае «до-
стижения в переговорах согласия последних по ведению
боев исключительно против Красной Армии и советских
и польских партизан», следует идти «им» навстречу в во-
просе о поставках оружия и боеприпасов. Точно установ-
лено, что уже в середине февраля отряды УПА сражались
против советских и польских партизан совместно с ча-
стями дивизии СС Galicia, а в марте во Львове начались
официальные переговоры властей генерал-губернаторства
с полномочными представителями Шухевича. Ситуация
была не та, что в 1941-м, немецкая сторона отчаянно нуж-
далась в союзниках любого цвета и размера, просто для за-
тыкания дырок живой силой, а потому была готова на се-
рьезные уступки, но все же давить на себя не позволила.
По итогам переговоров, завершившихся в мае, германские
власти обязались освободить всех «героев нации» и по-
сле «общей победы способствовать созданию украинского
государства» (Шухевич требовал признать «Акт о Неза-
висимости от 30 июня» немедленно). Взамен УПА при-
нимала на себя функции полноценного союзника Райха
и обязательство «идти с Германией до полной победы»,
в своих действиях «подчиняясь германскому командо-
ванию» (Шухевич требовал полной свободы действий).
Подписанное соглашение считалось предварительным,
до согласия Берлина и одобрения Бандеры, однако уже
24 апреля во Львове начинаются заседания Национальной
рады, некогда распущенной немцами (теперь она имену-
ет себя аж Всеукраинской!), а еще раньше, 9 марта, когда
переговоры только-только начались, Шухевич издал при-
каз, гласивший: «Сегодня стало на одного врага меньше.
Боремся против московского империализма, против пар-
тии, НКВД и их прислужников, которые готовы помогать
каждому врагу украинского народа, — ляхов», и ориенти-
ровал «героев нации» на борьбу с «московско-большевист-
ским и польским врагом». Бандеру и Стецько, как, к сло-
ву, и Мельника, немцы выпустили чуть позже, включив
в работу по созданию «Комитета антибольшевистских сил
Европы», но в Галицию «вождь нации» так и не вернулся,
поскольку был прикомандирован к так называемой «Аб-
веркоммандо-202», готовившей кадры диверсантов. Впро-
чем, Шухевич, привыкший к самостоятельности, справ-
лялся и без «вождя», и не факт, что это ему не нравилось.

Приобретение УПА, в тот момент достигшей своей
максимальной численности (около 25 тысяч), оказалось
полезным. Если с партизанами Федорова она связываться
не рисковала (те и местность знали немногим хуже, и на-
выки для querrilla имели дай бог каждому), то наступаю-
щие советские войска оказались в неприятном положении.
Как, впрочем, и бывает, когда стая мошки атакует льва,
грызущегося с другим львом и не имеющего времени даже
на лишний взмах хвоста, — короче, включите idiot-box, по-
смотрите репортаж из Ирака или Ингушетии, и все пой-
мете. «5.02.1944 банда, — указывается в одной из сводок
СМЕРШа 13-й армии, — напала на разъезд Стешельск.
Убит сержант железнодорожной бригады Красной Ар-
мии, бандиты забрали в лес его подчиненных, 9 девушек-
военнослужащих КА. 11.2.1944 на Ровенщине был подо-
рван санитарный поезд, 40 медсестер было уведено в лес.
19.2.1944 в с. Ивановцы на Станиславщине сотня УПА
«Спартака» расстреляла 30 солдат-землекопов, не имев-
ших личного оружия». В общем, согласно данным архи-
вов МО СССР, только в январе-марте 1944 года, демон-
стрируя немцам серьезность готовности к переговорам,
УПА осуществила 198 вылазок, убив 497 советских во-
еннослужащих, в том числе 119 женщин (телеграфисток,
медсестер, поварих) и 293 раненых солдата, находивших-
ся на излечении в передвижных госпиталях. Не слишком
часто, но, увы, и нередко убийства совершались с особой
жестокостью. Жертвой одной из засад стал даже команду-
ющий 1-м Украинским фронтом генерал Ватутин. Позже,
когда войска 1-го Украинского фронта готовились к ге-
неральному наступлению, Клячкивський и Шухевич без
особой охоты, но не имея возможности отказать Берлину,
прямо того требовавшему, были вынуждены пойти на обо-
стрение: отряды УПА получили указание вывести из строя
основные коммуникации, «не избегая при необходимости
отрытого боя». В результате группа УПА-Юг, силами ко-
торой исполнялся заказ Берлина, перестала существовать,
а командование УПА, сделав выводы, категорически пред-
писало подчиненным впредь «не проявлять никакой ак-
тивности, с войсками в столкновения не вступать, а только
сохранять и готовить кадры».
Глава XXVII
ВОЙНА В СПИНУ

Дети разных народов

Отдадим должное командованию УПА. Оно понимало,
что немцы уже не вернутся, что воевать придется в окру-
жении, имея отдушину разве что через польскую границу,
но все-таки, как завещал великий Донцов, верило в себя,
ибо что бы там ни болтали всякие рационалисты-агности-
ки, но аще Дух Нации с нами, то кто на ны? В предвидении
предстоящей «битвы после битвы» по инициативе Шухе-
вича был сформирован «Украинский Главный Освободи-
тельный Совет» (УГВР), и в конце лета, когда советские
войска, развивая успешное наступление, ушли дальше
на Запад, все началось по новой. Достаточно сказать, что
общие потери Советской Армии за период февраль 1944
года—апрель 1945-го составили не одну сотню душ толь-
ко «убитыми и повешенными». Сохранившиеся отчеты
боевиков руководству не балуют разнообразием: «Взято
в плен 10 (или 5, или 7, или еще сколько-то) большеви-
ков. Все были не украинцами, а некоторые даже комсо-
мольцами. Пленные ликвидированы». Что среди пленных
«большевиков» были и беспартийные, суровых, но поли-
тически не очень грамотных хлопцев, видимо, не волнова-
ло. А вот начальство с какого-то момента волновало очень.
Настолько, что излишне рьяных в уничтожении безоруж-
ных одернули, и в армейской статистике появилась еще
одна, не вполне обычная графа — «уведенные в лес» (всего
524 человека). Дело в том, что еще осенью 1942 года, рас-
сматривая вопрос о возможности контактов со странами
коалиции, Шухевич сотоварищи пришли к достаточно
разумному решению — формировать в составе УПА «на-
циональные неукраинские части», позиционируя себя
как «лидера широкого движения антимосковских и анти-
большевистских сил». В рамках проекта привлекались
все, кто оказывался под рукой: и беглецы из германских
лагерей, и местные жители подходящей национальности,
и дезертиры из национальных формирований герман-
ской «полиции порядка», и «уведенные в лес» пленные.
Особых успехов, несмотря на очевидную важность зада-
чи, не случилось. «Мы, — отмечалось в отчете СБ УПА
в июле 1944 года, — до сих пор не использовали в значи-
тельном масштабе ни одного национального меньшинства
на нашей территории для борьбы с врагами». Даже прове-
дение под эгидой Берлина «Первой конференции порабо-
щенных народов Восточной Европы и Азии» не привело
к созданию «могучего противоболыпевистского фронта».

Что, в сущности, можно было предсказать заранее. Бу-
мага, известное дело, все стерпит, а дремучие предрассудки
сельских хлопцев, помноженные на мантры насчет «наци-
онального величия», играли свою роль. Отношение лич-
ного состава УПА, а особенно полевых командиров, еще
в 1941-м накрученных инструкциями ОУН на уничтоже-
ние «жидов, москалей и азиатов», к «чуженациональным
союзникам» было, мягко говоря, не очень доброжелатель-
ным. Отряды из «чужих» следовало создавать небольшие,
ни в коем случае не сливая их в крупные подразделения.
Размещать их тоже рекомендовалось отдельно от «нацио-
нально надежных» подразделений, естественно, под при-
смотром сотрудников «безпеки», основной обязанностью
которых, в соответствии с приказом Дмитра Клячкивсь-
кого, являлось «ежедневно проверять в беседах, учении
и боях с врагом их боевую и моральную стоимость и по-
литическую ценность». Тех, чьи «ценность и стоимость»
не казались достаточными, тем же приказом было пред-
писано уничтожать «без предупреждения и суда, руковод-
ствуясь национальным чутьем».
Впрочем, «ценные и стоящие» тоже ни от чего не были
гарантированы: в сентябре 1944 года (по данным укра-
инского исследователя Д. Веденеева со ссылкой на ар-
хив С БУ по Ровенской области) Клячкивський отдал
приказ на уничтожение этнических русских, находив-
шихся в отрядах УПА, в декабре аналогичный приказ
был отдан Миколой Козаком («Смок») и в отношении
украинцев-«схидняков». Что до евреев, участие которых
в борьбе (в первую очередь работе в подпольных госпи-
талях) любят поминать поклонники «героев нации», то —
да, несколько сотен галицийских евреев воевали в со-
ставе «украинских» частей УПА на общих основаниях.
Некоторые, как Ребет и Ярый, достигали даже высоких
постов в элите ОУН. Однако, как указывают последние
изыскания, «добровольный характер сотрудничества ос-
новной массы медработников сомнителен». Если вспом-
нить отданное политическим руководством УПА еще
в 1943-м распоряжение об устранении евреев, прячущихся
в окрестных лесах, в это верится. Более чем.

Крадущийся тигр, затаившийся дракой

Не стану мучить ни себя, ни вас сухой цифирью. Доста-
точно сказать, что всю вторую половину 1944 года на тер-
ритории Галиции и Волыни шла настоящая, армейская
война, с немалыми потерями обеих сторон, в том числе
и в тяжелой технике, включая танки и бронетранспортеры.
В конце концов, поздней осенью руководство УПА изда-
ло приказ о переходе к «диверсионно-террористическим
акциям против советского режима». Особо, однако, не по-
могло; через несколько месяцев пришлось пересмотреть
структуру армии, упразднив «курени» и «сотни» (соответ-
ственно, полки и батальоны), и дать рекомендацию дей-
ствовать силами не крупнее взвода и отделения. Чуть поз-
же были упразднены «классические армейские» службы
типа жандармерии, мобилизационных отделов и так далее,
их функции взяли на себя «безпека» и «гражданское» под-
полье, отныне несущее ответ и за координацию действий
мелких отрядов, ранее объединенных в военные округа.
Проще говоря, регулярная армия, неотъемлемый признак
пусть и несуществующего, но все-таки как бы государ-
ства, возвращалась туда, откуда пришла, вновь превраща-
ясь в повстанческое движение. Что, разумеется, создавало
противнику определенные сложности, но и только.

Зимой 1945—46 года правительство УССР отдало рас-
поряжение о принятии мер по ликвидации структуры
УПА как организованной боевой силы. В еще контроли-
руемые повстанцами районы были введены армейские ча-
сти, и началось, как всегда: гарнизоны в селах, блокпосты,
облавы, а также и совсем уж... эээ... партизанские методы
в исполнении бывших, но по разным причинам прозрев-
ших боевиков. В итоге к Рождеству «боевой актив» по-
редел впятеро, считая и убитых, и явившихся с повинной
в расчете на амнистию. Погиб почти весь штаб (сам «Са-
вур» был устранен примерно годом раньше). Ситуация
усугублялось тем, что многие warlords, сорвавшись с по-
водка, запаниковали и начали чистку собственных отря-
дов на предмет, кто предатель; пережили ее далеко не все
и не все, кто пережил, были чисты. В итоге, скажем, от-
чет из Края зарубежному Центру по Карпатскому краю
сводился к тому, что «после минувшей зимы УПА пере-
стала существовать как боевая единица», а ведь Карпаты
считались одним из наиболее благополучных регионов.
Так что мало кого удивило появившееся в июле «Обраще-
ние к героям», в котором командование УПА в самых что
ни на есть торжественных тонах заявляло о завершении
«широкой повстанческой борьбы» и переходе к «борьбе
подпольно-конспиративной». Насчет индивидуального
террора не было сказано ни слова. Sapienti sat.

Любителям мелочей Гугль в помощь. Но алгоритм по-
нятен. Поджог — взрыв — налет. Поджог — взрыв — налет.
А в ответ облавы и высылки, высылки и облавы, — и так
месяц за месяцем, труп за трупом, вагон за вагоном. Од-
нажды, правда, «кукурузник» подбили, то-то радости
было в Мюнхене. Но главным направлением «подпольно-
конспиративной борьбы» на два года стала разработанная
подпольными городскими теоретиками и принятая к ис-
полнению лесными людьми программа охоты на «сек-
сотов» — учителей, агрономов, зоотехников, железнодо-
рожников, водителей трамваев, пожарных, почтальонов,
сторожей. В общем, всех, кто не мент и не солдат, но явно
работает на органы. Особо опасными считались «город-
ские», приезжавшие в села что-то наладить, корову, ска-
жем, вылечить или, упаси боже, трактор починить, и уж
совсем страшное дело, если «сексот» оказывался не мест-
ным, а с востока. Особенно из Москвы, вроде геологов
Нины Балашовой и Давида Рыбкина, изловленных в ав-
густе 1948 года под Коломыей и объявленных «самыми
страшными агентами московского империализма». Таких
убивали изысканно, нередко (особенно почему-то жен-
щин) расчленяя заживо, — вопреки строгой инструкции
Центра, предписывавшей «не проявляя жестокости, при-
народно вешать, прикрепив на грудь табличку с указанием
вины». Впрочем, по ходу операции инструкции менялись,
вскоре рекомендации уже требовали «в ходе ликвидации
указанных лиц не жалеть ни взрослых членов их семей,
ни детей, с которых рекомендуется начинать». Это, прав-
да, относилось не к «сексотам», а к «дезертирам» — тем,
кто «вышел из леса» или отказался в лес уходить, а так-
же к «подмоскаликам», пускавшим «врага» на постой или
давшим ему хотя бы кружку воды. Не скажу, что такие
методы, уже не столько даже демонстрация, сколько ри-
туал, не действовали. Действовали, конечно. Люди боя-
лись и не шалили. Но всему есть предел. После того как
21 июня 1948 года в конюшне Львовского университета
обнаружилось множество отпиленных человеческих ног,
а затем, по итогам следствия, 18 изуродованных трупов —
17 женских и один подростка, лесных людей начали по-
просту «сдавать», порой даже в родных селах, куда они
приходили на отдых. Очередная «Инструкции команди-
рам отрядов», датированная 21 ноября 1948 года, настоя-
тельно требовала «карая вражеских пособников, обращать
внимание на возраст, казни проводить так, как принято
в мире (список прилагается),,, не следует также впредь от-
резать головы сексотам». Кто-то из warlords эту инструк-
цию даже принял к сведению. Но далеко не все.

Его борьба

Весна 1947 года нанесла очередной удар. Начатое Вар-
шавой принудительное переселение украинского населе-
ния Западной Галиции и Подляшья в районы западнее
Вислы и максимальное ужесточение пограничного ре-
жима вынудило остатки «Закерзонских» УПА и подпо-
лья ОУН с боями пробираться на Запад через Чехосло-
вакию. Кто-то из особо удачливых прорвался, примерно
100—120 душ из двух тысяч. Пленных поляки не брали.
30 мая 1947 года, исходя из того, что личный состав лес-
ных людей стал ниже численности городского подполья
ОУН, Шухевич сливает обе структуры в одну. Примерно
тогда же впервые возникает непонимание между «коман-
дованием Края» и политической элитой ОУН (б), уютно
бьющихся за «величие нации» в эмигрантских пивнушках.
Опьяненные проснувшимся после «фултонской» речи
Черчилля интересом CIA, MI-6 и других перспективных
партнеров интересом к «революционно-освободительным
силам» внутри СССР, Бандера и прочие «идеологи борь-
бы» настойчиво требовали «реорганизовать работу с мак-
симальной пользой». То есть, ничего не имея ни против то-
чечных ликвидаций, ни против уничтожения «сексотов»,
сделать упор на сбор информации военного характера, мо-
гущей заинтересовать страны вот-вот собирающегося по-
явиться НАТО в преддверии перехода «холодной войны»
в горячую стадию. Такое развитие событий представля-
лось «вождям» настолько неизбежным, что уже в 1947-м
ими были разработаны проекты обращений ОУН и УГВР,
которые должны быть оглашены «украинскому наро-
ду» (термин «нация» после Нюрнберга из моды вышел)
на второй день войны «цивилизованного мира» с «ком-
мунистической империей». У Шухевича, в силу ситуации
вынужденного мыслить куда реальнее, подобные проекты
вызывали сомнения. Как вспоминала позже Ольга Гаси-
на, жена близкого друга и сотрудника «аятоллы» Олексы
Гасина ака Лыцарь, в 1949-м застрелившегося при задер-
жании его во Львове, «на рассуждения Лыцаря о скорой
войне американцев с Советами Роман с саркастической
улыбкой ответил, что Америка может и не прислушаться
к мнению пана Лыцаря». Затем, продолжает пани Гасина
«я спросила, почему же, если так, нам, усталым и измож-
денным, не свернуть дело и не уйти на Запад? С горькой
улыбкой Роман ответил, что на Западе и так охотников
поговорить хватает, а мы должны делать дело тут». Ин-
формацию он, конечно, собирал и передавал, но от много-
численных связных «с той стороны» конспирировался,
доверяя только своим каналам. И был прав: как стало
известно позже, лихорадочная активность «закордонно-
го центра» ОУН (б) привела к тому, что МГБ, изловив
несколько связных, перехватила инициативу и в течение
года вела сложную радиоигру с Западом от имени «наци-
онально-демократического подполья Украины». С этого
времени, докладывая Бандере о полной поддержке всех
инициатив «вождя нации», Шухевич, судя по всему, на-
чинает игнорировать всю эту лабуду и строить работу, ис-
ходя только из собственных оценок.

В первой половине июля 1948 года где-то в дрогобыч-
ских лесах «аятолла» провел последнее «генеральное со-
вещание» с лидерами военно-политического подполья
Галиции, представив участникам «стратегический план
действий в новой обстановке», состоящий из трех «схем»,
получить информацию о содержании которых МГБ,
несмотря на все старания, не могла очень долго. Помимо
этого основного пункта повестки дня, разумеется, обсуж-
дались вопросы насущные. Признавая, что война по факту
завершилась, присутствующие, однако, одобрили как про-
должение «боевых действий в ожидании скорой войны»,
так и операции «Сексот», постановив, правда, отказаться
от ритуальных зверств, как «наносящих вред моральному
авторитету армии». Одобрено, впрочем, было и предложе-
ние «выйти на контакт с большевиками, поискать компро-
мисса» (попытки такого рода предпринимались и раньше,
в 1944 и 1945 годах, с санкции «вождя»), но на сей раз
инициатива исходила снизу. Определенные шаги в этом
направлении были, кажется, даже сделаны, однако руко-
водство УССР предложение проигнорировало, и малая
война в труднодоступных регионах продолжалась, понем-
ногу сходя на нет. В связи с чем приказом УГВР от 3 сен-
тября 1949 года всем «боевым подразделениям украин-
ской армии» было предписано приостановить активные
действия, а их личному составу по мере возможности пе-
рейти на легальное положение. Желающим «продолжать
борьбу» отныне следовало ни в коем случае не связывать
себя с ОУН-УПА. Сам Шухевич, отказавшись пробивать-
ся на Запад, вместо того ушел в глубочайшее подполье,
занявшись, по некоторым данным, шлифовкой «стратеги-
ческого плана».

Ситуация осложнялась еще и жесточайшим расколом
в зарубежном Центре ОУН (б), вернее, в сформирован-
ной еще в 1944-м УГВР (Украшськой головной визвольно
раде) — структуре, якобы не имеющей никакого отноше-
ния к крепко запачканной сотрудничеством с нацистами
ОУН и ориентированной на англо-саксонских союзников.
Вождя покинули даже такие давние и близкие соратники,
как И. Гриньох (вице-президент), Лев Ребет и Микола Ле-
бедь, сумевший выйти на контакт с американцами. Эта оп-
позиция, добавив к аббревиатуре УГВР еще две буквы —
ЗП («закордонне представництво»), в середине 1945 года
открыто заявила о себе, публично отмежевавшись от Бан-
деры и теорий Донцова. В ответ Вождь, исключив из ОУН
«предателей», добавил к названию своей ОУН буквы 34
(«закордонш частини»). В начале 1946 года, когда Бан-
дере удалось наконец найти покровителей в лице англи-
чан, раскол стал официальным. Вновь полилась кровь.
В 1948—1950 годах по личному указанию Бандеры были
проведены масштабные «зачистки» сторонников Лебедя.
Следствия и казни проводились под городком Миттен-
вальде, под бдительным оком оккупационных властей
и при их полном невмешательстве.

Закордонные расправы перекинулись, разумеется,
и в Карпатские леса, окончательно съедая мятеж изну-
три, но Шухевич, судя по всему, уже не имел сил прекра-
тить бардак. Он сильно болел, не очень успешно лечился,
а когда чувствовал себя лучше, ездил в восточные области
Украины, стараясь создать там ячейки на лучшие време-
на. 5 марта 1950 года место его пребывания было уста-
новлено МГБ, и аятолла, по разным данным, то ли погиб
при попытке оказать сопротивление, то ли застрелился.
В личном архиве, изъятом на конспиративной квартире,
обнаружилось немало документов, позволивших органам
начать планомерное уничтожение еще действующего под-
полья. Но главное, была, наконец, найдена крайне интере-
совавшая советские спецслужбы документация по плану
«Оса-1» (сохранение «национальной сознательности» га-
личанами, высланными на поселение в Киев и восточные
районы УССР). А также пресловутые «схемы» «Дажбог»
(сохранение кадров и глубокая конспирация), «Орлик»
(создание позиций в Восточной Украине) и «Олег» (под-
готовка молодежного резерва). Поэтапно расписывая
детали работы, автор в отдельной записке пояснял, что
«власть большевиков непременно станет разлагаться сама
в себе», а потому «главная задача революционеров состоит
в том, чтобы сделаться для Советов своими и войти в раз-
ные органы, также в милицию»; если, подчеркивал автор,
они сумеют сделать это, то не позже 1985 года они «смо-
гут и выйти на свет, и, возможно, невоенным путем взять
власть на всей Украине».

Спустя всего несколько месяцев Василий Кук-
«Лемиш», преемник «аятоллы» и последний официаль-
ный командующий УПА, издал директиву о снятии имени
Бандеры с лозунгов подполья и о запрете еще продолжа-
ющим борьбу сторонникам называться «бандеровцами»...
Оглавление

Глава I. МАЛАЯ ЗЕМЛЯ................... 5

Глава II. ВОЙНА И М1РЪ................ 17

Глава III. ПОЛНЫЙ ПЕРДИМОНОКЛЬ........ 33

Глава IV. КОМЕДИАНТЫ.................. 53

Глава V. КРИМИНАЛЬНОЕ ЧТИВО........... 71

Глава VI. СУДЬБА ЧЕЛОВЕКА............. 78

Глава VII. ТРЕХГРОШОВАЯ ОПЕРА......... 97

Глава VIII. КОРОЛИ И КАПУСТА..........110

Глава IX. СОЮЗ НЕРУШИМЫЙ..............120

Глава X. СВЯЩЕННАЯ ВОЙНА..............135

Глава XI. АРМИЯ ТРЯСОГУЗКИ............148

Глава XII. НАШЕ ВСЁ...................159

Глава XIII. ОТЦЫ И ДЕТИ...............169

Глава XIV. БОЖЬИ ЛЮДИ.................180

Глава XV. ПОД ЧЕРНЫМ ОРЛОМ............190

Глава XVI. РЕВЕ ТА СТОГНЕ.............198

Глава XVII. ПРИШЕЛ ЛЕСНИК.............210

Глава XVIII. КУДА УЕХАЛ ЦИРК..........223

Глава XIX. ТЕНИ ИСЧЕЗАЮТ В ПОЛДЕНЬ....235

Глава XX. ПОД БЕЛЫМ ОРЛОМ.............245

Глава XXI. ЯЗЫК ДО КИЕВА..............252

Глава XXII. ПОХМЕЛЬНЫЙ СИНДРОМ........261

Глава XXIII. НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ.......269

Глава XXIV. СОЛНЦЕ ВЗОШЛО.............280

Глава XXV. ОБИЖЕННЫЕ .................291

Глава XXVI. ПО ЗОВУ ПАРТИИ............299

Глава XXVII. ВОЙНА В СПИНУ............308

Массово-политическое издание

ИНФОРМАЦИОННАЯ ВОЙНА

Вершинин Лев Рэмович

УКРАИНА - ВЕЧНАЯ РУИНА

Ответственный редактор А. Иванов
Художественный редактор А. Сауков
Технический редактор В. Кулагина
Компьютерная верстка Э. Ремаркова
Корректор Е. Сырцова

ООО «Яуза-пресс»

109439, Москаа, Волгоградский пр-т, д. 120, корп. 2.
Тел.: (495) 745-58-23, факс: 411-68-86-2253.

Онд(рген мемлекет: Ресей
Сертификация карастырылмаган

Подписано в печать 24.06.2014. Формат 84x108'/^.

Гарнитура «Ньютон». Печать офсетная. Усл. печ. л. 16,8.
Тираж 2 000 экз. Заказ 452.

Отпечатано с электронных носителей издательства.

ОАО Тверской полиграфический комбинат". 170024, г. Тверь, пр-т Ленина, 5.
Телефон: (4822) 44-52-03,44-50-34, Телефон/факс: (4822)44-42-15
Home раде - www.tverpk.nl Электронная почта (E-mail) - sales@tverpk.ru
t