ЗАРУБЕЖНЫЕ
ЗАПИСКИ
Журнал русской литературы
Книга двадцатая
(IV - 2009)
Partner MedienHaus
2009
Дорогие друзья!
Перед вами юбилейный номер: журналу исполнилось пять лет. Не так
много, но всё же достаточно, чтобы судить, насколько удалось нам, членам
редколлегии, руководителям и сотрудникам издательского дома «Парт-
нёр», выполнить обещанное - выпускать журнал высокого литературно-
художественного уровня.
Мы благодарим наших замечательных авторов и будем рады дальнейше-
му с ними сотрудничеству, а также сотрудничеству с новыми интерес-
ными авторами.
Мы благодарим критиков и рецензентов за внимание и доброжелатель-
ные отзывы о нашей работе.
Мы благодарим подписчиков и всех читателей журнала. Оставайтесь
с нами!
Главные редакторы:
Даниил Чкония
Лариса Щиголь
Редколлегия:
Людмила Агеева
Борис Вайнблат
Сергей Викман
Юрий Малецкий
“Zarubeznye zapiski“
ISSN 1862-8419
Все тексты этого и других выпусков журнала
представлены на интернет-порталах:
http://magazines.russ.ru/ (Журнальный зал)
http://www.zapiski.de

ЗАРУБЕЖНЫЕ ЗАПИСКИ
Журнал русской литературы
КНИГА ДВАДЦАТАЯ
СОДЕРЖАН И Е
ПОЭЗИЯ И ПРОЗА
Владимир Салимон. Волею судеб... Стихи ............................. 2
Борис Хазанов. Две повести из прошлой жизни ........................ 9
Запах звёзд
Избранник
Каринэ Арутюнова. Два стихотворения в прозе ....................... 43
Нина Горланова, Вячеслав Букур. Два рассказа ...................... 46
Горланова как достояние человечества
Три продюсера на сюжет мертвеца
Михаил Дынкин. Светлый зверь. Стихи ............................... 62
Михаил Гиголашвили. Экобаба и дикарь. Повесть ..................... 67
Альбина Синёва. Испытание контекстом. Стихи ...................... 128
Сергей Жадан. Три рассказа. Перевод с украинского Ларисы Щи голь . 134
«Динамо» Харьков
Любовь во времена дефолта
Процент самоубийств среди клоунов
Инна Лесовая. Девочка с таксой. Рассказ .......................... 144
ЭССЕИСТИКА, КРИТИКА, ПУБЛИЦИСТИКА
Александр Мелихов. Новые Гоголи .................................. 157
Майя Туровская. О Чехове и Бродском .............................. 160
Юрий Малецкий. Рыцарь верующего неверия, или прогулки в садах
российской словесности-2: Лурье .................................. 170
Леонид Гиршович. Четыре эссе ..................................... 186
Инструмент самопознания
О гимне
О Скотте Фрэнсисе Фицджеральде замолвите слово
Человек с кометы Галлея
ИНЫЕ ЖАНРЫ...
Баадур Чхатарашвили. Сказка, ё.................................... 193
Коротко об авторах ............................................... 199
Ноябрь, 2009
Владимир САЛИМОН
ВОЛЕЮ СУДЕБ...
*	* *
Все для тебя - и золото садов,
и в дымке предрассветной рощ багрянец.
О скором приближеньи холодов
предупреждает журавлиный танец.
В нем что-то есть от пенья медных стрел
и скрежета мечей на поле боя,
когда при виде сотен мертвых тел,
безумье охватило вдруг героя.
*	* *
Еще орешник пышет жаром,
но тонкой коркой ледяной
вода покрылась в баке ржавом,
как будто пленкой нефтяной.
Поскольку в баке ледяная
вода - тяжелая, как ртуть,
в ней хочет бабочка ночная,
а все не может утонуть.
*	* *
Надводный мир, как мир подводный.
Когда ненастная погодка,
от лишних линий несвободный,
рисунок выглядит нечетко.
Рука у мастера дрожала.
Ломался грифель непрестанно.
Платок, что страшно раздражало,
вываливался из кармана.
*	* *
Уже зима - на самом деле.
Когда замерзли реки,
варяги малость присмирели,
но обнаглели греки.
Я бы охотно выпил яда,
чтоб не было так скучно
2
ВОЛЕЮ СУДЕБ...
при мысли, что проснуться надо,
подняться с койки нужно.
*	* *
Шляпу сорвет с меня ветра порывом.
Кутая горло больное,
молча я буду стоять над обрывом,
в озеро глядя, лесное.
Людям бессмысленным и бессердечным
это покажется диким,
по существу, поведеньем увечным -
иль помешательством тихим.
Людям, в особенности бесталанным,
может быть, даже бездарным,
вид мой немного покажется странным,
мировоззренье - полярным.
*	* *
Снег все не шел.
В конце концов,
чтоб место зря не пустовало,
по грядке из-под огурцов
расхаживать сорока стала.
Она ходила целый день,
с утра до ночи непрестанно,
клоня головку набекрень
и ножки ставя как-то странно.
Поглядывала, щуря глаз,
и, чуть картавя, говорила.
В переселенье душ подчас
немудрено поверить было.
*	* *
Пустота сквозит в лесных прогалинах,
в перекрестье сучьев и ветвей,
в головах у Лениных и Сталиных,
и других отъявленных вождей.
Впечатленье производит жуткое
то, что мы увидим, если в щель
заглянем однажды, будто шуткою,
своему кумиру под шинель.
*	* *
Место обитания косматых,
при царе родившихся старух,
‘Зарубежные записки" №20/2009
3
— Владимир САПИМОН --------------------
вотчина помещиц небогатых
широко раскинулась вокруг.
И мои полночные блужданья
в лабиринте улочек кривых
часто привлекают их вниманье,
часто из себя выводят их.
Так собаки брешут с перепугу
осенью глухой на первый снег,
или, носом остро чуя вьюгу,
с цепки рвутся на глазах у всех.
*	* *
В свой День рождения отец
один лежит в гробу дубовом.
Ноябрьским праздникам конец
уже положен веком новым.
Пришли другие времена —
легко сказать.
Они настали!
Накрыла с головой волна
людей, стоящих на причале.
*	* *
Доказательств не нашел вещественных,
подтверждающих существование
средь крестьянок барышень божественных,
в чем я не был убежден заранее.
А иначе сел бы в электричку я,
сел в машину, мимо проходящую,
только напоследок чиркнул спичкою,
высек искру яркую, блестящую.
*	* *
Если бы в рубашке родился,
нагишом не шастал перед Богом,
при своем достоинстве убогом
от стыда весь краской залился.
Розовыми пятками малыш
гнет траву, цветы в саду ломает,
так свое достоинство являет,
словно нам показывает шиш.
*	* *
Будет лето жаркое и душное.
Будем изнывать от духоты,
4
ВОЛЕЮ СУДЕБ...
будто нам пространство безвоздушное
залепило клейкой лентой рты.
Я слегка приоткрываю форточку.
Из нее клубится пар густой.
Словно петя-петушок на жердочку,
вспархивает он на стол пустой.
*	* *
Трудно замысел постичь их,
но одно неоспоримо -
оказаться в лапах птичьих
очень страшно, нестерпимо.
С яблоньки содрали шкуру,
словно с вяленой рыбешки,
обнажив мускулатуру.
Выклевали глаз у кошки.
И теперь она на вещи
смотрит как-то однобоко.
На тебя шипит зловеще.
Мне за что-то мстит жестоко.
*	* *
Наша жизнь протекает у них на глазах.
Им известно, что с нами творится
при закрытых дверях в заводских корпусах,
где военная тайна хранится.
О глухих казематах, тюремном пайке,
о порядке в палате больничной
знают муха, сидящая на потолке,
будучи акробаткой отличной,
воробей, прилетевший зерна поклевать.
Тополь узенький - тощий и длинный -
станет вдруг ни с того ни с сего горевать
по душе моей, прежде невинной.
*	* *
Длинные, как кнуты у погонщиков,
не сходящих с коня круглый год.
Острые, как ножи у забойщиков,
день и ночь забивающих скот.
Потому, что у чертова семени
безобразно они велики,
лучше было бы змеям до времени
малость попридержать языки.
“Зарубежные записки" №20/2009	с
— Владимир САЛИМОН ------------------
*	* *
Потому что каждое движенье
с болью для него сопряжено,
вряд ли он получит наслажденье,
заполночь забравшись к нам в окно.
У него до крови ноги сбиты
о степные камни-валуны,
сбиты о кладбищенские плиты,
что в густой траве едва видны.
Будучи несчастным инвалидом,
принужден паук сидеть в кустах,
так как он своим ужасным видом
вызывает оторопь и страх.
*	* *
Так приходит разочарованье
в женщине, в товарищах, в друзьях.
Целый день валяюсь на диване
и грущу о прежних временах.
Свет клубится, как в пылу сраженья
над бескрайним полем боя дым.
Наземь пав, лежу я без движенья
под кустом орешника густым.
Голубь сизокрылый надо мною
вьет себе гнездо среди ветвей,
мир, вконец измученный войною,
постепенно сводит счеты с ней.
*	* *
Площадь привокзальная расцвечена,
вся в огнях, как елка новогодняя,
вся она, как уличная женщина,
для семейной жизни непригодная.
За окном мороз, а лоб в испарине.
Поезд вдаль летит - во тьму кромешную.
Вот уж взгляд скользит мой по окраине,
где детишки лепят бабу снежную.
В рощице, где мишки косолапые
спят в берлоге под сосной поваленной,
несмотря на холода неслабые,
пар густой клубится над проталиной.
*	* *
Дикие утки глядятся в студеные воды,
в ужасе машут крылами,
6
ВОЛЕЮ СУДЕБ...
так как похожи они на репейника всходы,
вставшие заполночь между цветами.
Холодно так, что в карманы засунул я руки,
так как забыл на веранде перчатки.
Я уклоняюсь от нашей с тобою разлуки,
словно со смертью играю я в прятки.
*	* *
Нам друг друга оплакивать рано,
но по жилам у нас почему-то
кровь густая течет, как сметана,
словно в лютый мороз у якута.
Словно я на оленьей упряжке
мчусь в предгорьях хребта Станового,
и гремят на ухабах костяшки,
как у мертвого, а не живого.
*	* *
Волею судеб смотрю во двор,
обнесенный сеткой металлической,
и веду с любимой разговор
в целом о поэзии лирической.
Хорошо, что впереди зима,
за окном кружатся мухи белые,
а в шкафу - отдельные тома
и собранья сочинений целые.
*	* *
Небо затянуло облаками.
В речке черной сделалась вода.
Стал глаза тереть я кулаками,
как дитя невинное, тогда.
Накорми меня овсяной кашей,
обогрей, дай денег на кино,
я еще надеюсь в жизни нашей
отыскать жемчужное зерно.
*	* *
В канун великих перемен
часы настенные, как будто
доисторический безмен,
скрипят отчаянно все утро.
Узнать, насколько тяжело
минувшее столетье было,
“Зарубежные записки" №20/2009	7
— Владимир САЛИМОН --------------
невероятно повезло
мне без веревки и без мыла.
Другой бы затянул петлю,
а я затягиваю песню
про то, как родину люблю,
Москву - Трубу, Покровку, Пресню.
* * *
Что бы мне еще сказать такого
в отношеньи здания складского?
Что его торцовая стена
солнцем до бела раскалена?
Стелется дымок по сухостою.
Черный лес с каемкой золотою,
словно чаша зелена вина,
нынче нами выпита до дна.
* * *
На заре в морской дали
парус белый мне мерещится.
На пролете журавли,
как живая в небо лестница.
Было б здорово по ней
нам вскарабкаться, наверное.
С верха самого видней
все хорошее и скверное.
8
Борис ХАЗАНОВ
ДВЕ ПОВЕСТИ ИЗ ПРОШЛОЙ ЖИЗНИ
Здесь публикуются два текста, один из которых написан много лет тому назад и в манере,
от которой автор давно отошёл, другой сочинён тоже довольно давно. Мысль написать повесть
о сектантах (где, кажется, больше выдумки, чем действительности) подсказана некоторыми
впечатлениями врача. Что же касается повести о лагере, то тут вспоминается фраза Толстого:
«Солдат, раненный в бою, думает, что и вся кампания проиграна». Бывшему заключённому
мнится, будто принудительный труд и существование за колючей проволокой - главное в нашем
советском прошлом. (Многие узники были уверены, что в лагерях сидит чуть ли не всё население
страны.) И всё же я думаю, что лагерь, как и война, - в самом деле центральное событие но-
вейшей истории нашего отечества. Другое дело, что тема вышла сейчас из моды. В доме пове-
шенного не говорят о верёвке.
Б. Хазанов
ЗАПАХ ЗВЁЗД
Поезд, идущий на северо-восток, замедлил ход, приближаясь к полустанку, а
через минуту уже мелькал в остекленевших глазах вышедшего дежурного и гремел
на переезде мимо стрелочницы, которая стояла, выставив перед животом скатан-
ный грязно-желтый флажок. Оба, каждый со своего поста, глядели вслед умень-
шающимся красным огням, глохнувшим в белой мгле. Здесь, на полустанке, их
разделяла служебная дистанция, не менее реальная, чем расстояние между сто-
рожкой возле шлагбаума, поднимавшегося раз пять-шесть в году, не чаще, и
«вокзалом», где дежурный пил чай и слушал унылый стук ходиков; а для мелькну-
вшего мимо поезда это было все равно что расстояние в несколько миллиметров,
и люди на полустанке были для него мгновенными ничтожными мелочами, которые
машинист едва успел заметить, словно жикнувших перед глазами мух. Даже на
больших станциях поезд, идущий на северо-восток, не задерживался, не стоял
ни минуты, а постукивал равномерно на стыках в отдалении от перрона, мелькал
там, сзади, в просветах между вагонами застрявших товарняков, и вот уже гудок
его, протяжный и затихающий, тускнел вдали, и дым расходился в небе; он шел
подряд несколько суток, днем и ночью, и с тех пор, как начал свой путь, останавли-
вался, кажется, только один раз, чтобы пополнить убывающие запасы угля и воды.
И на разъездах поезд не стоял, не ждал, а шел и шел вперед. Сперва ехали че-
рез пустынные поля, словно плыли по широкой снежной реке, разлившейся до
самого горизонта, и казалось, что поезд вовсе не движется, а стоит на месте,
грохоча колесами; кромка леса на дальнем берегу тянулась, стояла перед глазами
с рассвета и дотемна; но потом она стала расти, приближаться. Присмотревшись,
можно было различить бегущие деревья, стук колес как будто усилился; хоровод
деревьев, сцепившись ветвями, побежал назад, в обратную сторону, а позади
него другой хоровод понесся вперед наперегонки с поездом. Он шел, загибаясь
по узкой насыпи, и с обеих сторон стоял густой лес.
То был поистине целый мир - особенный, чудотворный: каким восторгом, ка-
кой нежностью могла бы наполниться душа при виде сих монашеских елей, толпой
сходящих к оврагам, и золотистых сосен на пригорках по колено в снегу; дым клу-
“Зарубежные записки" №20/2009	q
Борис ХАЗАНОВ
бами окутывал их, но, когда он рассеялся, сосны стояли такие же, как прежде, -
строгие, радостные, качая верхушками, и времени, казалось, вовсе для них не
существовало: и татарская власть, и раскольники, и французы - все было для них
одновременно, или, лучше сказать, никогда не было. В ясную погоду снег на
опушке блестел так, что глазам было больно, и все-таки тянуло глядеть на него, и
хотелось схватить его в охапку, зарыться в него лицом - такой он был свежий и
чистый и дышал какой-то древней юностью. Тени сосен в ясный день были голубые
и легкие, а к вечеру тяжелели и становились лиловыми; пунктиром пересекали их
синие крестики чьих-то следов. В пасмурную же погоду небо над соснами было
мутно-молочным, все кругом казалось теснее и ближе, и расплывчатой, и снег
был не голубого, а белого цвета, как белье, которое забыли подсинить. В сумерках
белое небо опускалось на снег, и сиреневая мгла все разбалтывала в сплошную
кашу. Но понемногу мутная темень рассеивалась, ночь стекленела, становилась
прозрачной, как будто протирали запотевшие черные окна, мороз крепчал, зеле-
новатое сияние поднималось над снегами. Вдруг из чащи раздавался крик птицы,
не злой, не зловещий, просто от избытка сил, наливающихся во сне, снег сыпался
неслышно с веток, что-то происходило, завершалось, кристалл ночи становился
чище, ярче, совершеннее, высоко в пустом небе горели, переливаясь, звезды.
Утром из пелены далеких туч, сопя и тараща заспанные глаза, выбиралось косматое
солнце, и винно-розовая заря бежала по рельсам, а с другого конца, на темном,
аспидно-сером западе, появлялся в разрубе тайги белый дымок, дальний гудок
возникал как бы из небытия. Поезд мчался мимо всех лесных событий, ему не
было до них никакого дела.
Поезд шел вперед; рельсы, как предначертания судьбы, указывали ему единст-
венный путь - на северо-восток. Города, грязные станции, деревни - все осталось
позади. За пустынными равнинами открывались другие, еще шире и пустыннее,
за лесами начинались другие леса, гуще прежних. Огромная это была страна,
огромная и прекрасная, несмотря на кажущуюся свою несуразность. И мнилось,
не будет ей конца. Но мало-помалу, незаметно и неощутимо поезд, который снача-
ла полз по белой равнине, как сороконожка по скатерти, а потом юркнул в тайгу,
унося за собой белый дымок, приблизился к иным меридианам и в конце концов
оказался совсем в другой стране. Он вполз в нее, и никто этого не заметил, да и
не ждал, когда появится пограничный столб: не было никаких столбов, эта страна
была совершенно такая же, как и та, оставшаяся, так что нельзя было понять, где
она, собственно, начинается; разве случайно можно было наткнуться на нее, как
на дредноут в игре «морской бой», ибо она была невидима; и все-таки это была
совсем другая, особая и непохожая на нашу страна.
Поезд шел в страну, о которой, конечно, все знали, что она существует. Знали,
но делали вид, что не подозревают о ней. Молчаливый заговор окружил тайной
все, что имело отношение к этой стране, и не требовалось даже специальными
постановлениями запрещать упоминать о ней. Ее не было - и точка. Поезд шел
в страну, куда никогда и ни за какие деньги не продавали билетов, которая не
была нанесена на карты, не упоминалась в справочниках и которую не проходили
по географии в школе. Да и вряд ли кому-нибудь захотелось бы повидать ее по
своей воле, а уж если кому было суждено туда ехать, тот назад из этой страны не
возвращался, как не возвращаются никогда из Страны мертвых. И о ней старались
не думать, забыть, как стараются не думать о кладбище, где лежит столько народа.
Всякий намек на нее был нестерпим, и мысль об этой стране леденила ужасом;
появившись неведомо откуда, била под коленки и хватала за горло, и тогда каждый
был согласен сделать все, что ни потребуют, отдать добро, предать друзей, от-
речься от близких, лишь бы отвели от него этот перст. И все же догадывались,
что живет там не горстка людей, не сотни и не тысячи, и даже не сто тысяч, а так
много, что страшно было представить - все равно что собрать разом всех умерших
10
------------------- ДВЕ ПОВЕСТИ ИЗ ПРОШЛОЙ жизни ------------------------
хотя бы только за десять лет. Но если мертвых покойников помнят или по крайней
мере делают вид, что помнят, то этих никто не вспоминал, самая память о них
представлялась как бы заразной: их забывали молниеносно, выскабливали из
памяти их имена в ту самую минуту, когда эти люди исчезали, а если кто и помнил,
то притворялся, будто забыл. И если бы вдруг случилось землетрясение или океан-
ская волна внезапно поглотила нашу Атлантиду, то историки, собирая реликты
некоего пропавшего народа, не узнали бы, что внутри древнего захлебнувшегося
государства существовало еще одно, секретное.
Никто в точности не знал, что именно происходит в стране на северо-востоке.
Никому не известно было, какая там погода, идет ли дождь, светит ли солнце и
сколько там дней в году, да и считают ли там годы - никто не знал. Поезд особого
назначения, следующий по секретному маршруту, шел, торопился из страны живых
туда, минуя разъезды и пункты контроля, оставляя позади города, станции, проно-
сясь с грохотом мимо безлюдных полустанков и закрытых шлагбаумов. Поезд шел
вперед, и белый дым, отдуваемый ветром, стлался за ним и бесследно таял в хо-
лодном небе.
И только одно становилось мало-помалу понятным для того, кто еще осмеливал-
ся размышлять о тайной стране и ее обитателях: что труд, который был объявлен
делом чести и доблести и который называли почетным долгом те, кто им никогда
не занимался, труд, о котором рассказывали басни, будто он облагораживает че-
ловека, есть в действительности то, чем он и был всегда, - проклятье, которое
подстерегает каждого, словно дурная болезнь. Что вся сложная система правосу-
дия есть на самом деле машина для насильственного комплектования рабочей
силы; что, одним словом, всегда нужен кто-то, кто вскакивал бы в пять часов утра
и топал в лес в мороз и дождь и спиливал бы огромные деревья, обрубал сучья,
кряжевал хлысты, наваливал, вез, тонул в снегу или в болоте, дубиной и криками
подгонял выбившуюся из сил лошадь, сваливал, укатывал, воздвигал штабеля,
грузил лесом составы или гнил бы заживо в шахтах, в котлованах, в подземных
заводах, на урановых рудниках и мало ли еще где. Всегда нужно, чтобы кто-нибудь
рыл землю, возил тачки, толкал вагонетки, своими ногтями выкапывал каналы и
на своих костях прокладывал бы железные дороги; и если этого не делаешь ты,
то, значит, за тебя должен делать другой, и выходит, что любое другое занятие,
кроме «грубого физического труда», - попросту хитромудрая уловка, увиливание,
дезертирство.
Не так уж много требовалось ума, чтобы понять это; а непонятливых учила
жизнь. Потому что главный урок, который она преподносила, да так наглядно,
словно конфетку на ладони, главный урок и наука - скажем это, забегая вперед,
- была наука неверия, не какого-то отдельного неверия, а неверия вообще, и в
ней-то и заключалась причина таинственности, которою была окружена жизнь в
стране на северо-востоке: ибо, освобождая людей от бремени имущества, прита-
щенного в мешках, деревянных сундучках или чемоданах, от теплых шинелей со
споротыми погонами, от фасонистых городских пальто, уже подпорченных в тю-
ремной дезкамере, от валенок, еще пахнущих домом и волей, от вязаных носков,
последних в жизни, потому что скоро и самое слово это забывалось, исчезало из
лексикона, как исчезали, став ненужными, сотни других слов, - короче, от всех
шмоток и всего вообще, что у них еще оставалось и что частью выманивали у них
обманом, частью отнимали силой, а чаще просто уворовывали и потом без конца
проигрывали и выигрывали в карты, - освобождая от всего своего, кроме собствен-
ной многострадальной шкуры, своего тощего потроха, да еще казенной телогрей-
ки, да трухлявых штанов, жизнь в лагере освобождала и еще от кое-чего, именно
от веры, от веры, которая отныне становилась синонимом глупости. Урок жизни,
начатый предательством друзей, соседей, однополчан, - кого угодно, но только
без предательства тут не обходилось, - и продолжающийся в таежных лесах стра-
“Зарубежные записки" №20/2009
11
Борис ХАЗАНОВ
ны, о коей речь, в ее синих снегах, так что из приготовительного класса перехо-
дишь мало-помалу в старший класс, а оттуда в университет, все длился и длился.
И этот урок отменял все заученное прежде, в других школах и университетах, и
все дипломы, полученные там, становились ни к чему, словно листки от календаря
давно прошедшего года, словно облигации безвыигрышного займа, освобождал
от всего бесполезного и лишнего. Лишней оказывалась вера.
Оказалось - и это было то, что роднило всех, к каким бы нациям, классам, по-
колениям они ни принадлежали раньше, до того, как они провалились в люк на
глазах у перепуганных родственников и остолбеневших соседей, подняв облако
пыли и словно превратившись в эту пыль, - то, что теперь объединяло и роднило
их и слило их всех в одну нацию и одно поколение, поколение одураченных, вер-
нее, одурачивших самих себя, - оказалось, что все, что им твердили с детства и
что они заучивали чуть ли не с пеленок, повторяли сначала по буквам, потом це-
лыми фразами, а потом уже чесали наизусть целые страницы, - все было ложью
и чепухой от начала и до конца, фантомом, липой, мыльным пузырем, и, догадав-
шись, что их разыграли, они стояли теперь, скребя в затылках и недоумевая, куда
же подевался хрустальный дворец, выстроенный джинном за одну ночь. Религии
у них тоже не было, потому что Бога отобрали у них еще раньше, уверив, что Бог
выдуман помогать поработителям обирать и обманывать народ, но оказалось,
что без Бога так же тошно, как и с Ним. Поработители исчезли, а порабощенные
остались, и, пробудившись от веры, как от смутного сна, мучительно зевая и ози-
раясь и стыдясь глядеть друг другу в глаза, они поняли мало-помалу, что никакого
джинна не было, да и ничего вообще не было, и что все они - безымянное поте-
рянное стадо, плетущееся неведомо куда.
Ночью поезд остановился. Те, кто были в нем, могли догадаться, что снаружи
ночь, по щелям задраенных люков, откуда только что к ним сочилось смутное бе-
лесое небо, а теперь вагон словно накрыли попоной. Четвертые сутки они слушали
ритмичный грохот под полом, похожий на тиканье башенных часов, если бы их
поднесли к самому уху; четвертые сутки - а может, и десятые, никто не знал -
пол катился под ними куда-то под гору, и бледный свет трижды сочился из щелей,
и вот поезд снова въехал в ночь и так и остался в ночи. Они услышали протяжный
гудок, железные часы под полом пошли медленнее, раздался скрежет - они качну-
лись, но пол под ними все катился; вдруг опять они пошатнулись, что-то взвизгнуло
и стихло. Внутри них нарастал, становился ощутимым напряженный до предела
звон. Они стояли, насторожив уши, широко раскрыв глаза, ничего не видя, и
ждали, когда поезд снова тронется, но он не трогался и не давал предупредитель-
ного гудка. Далеко впереди - или позади? - слышалось пыхтение паровоза: пху,
пху, пху; потом шипенье пара: чш-ш-ш... ч-ч-ч-ч! - как вдруг они заметили, что
пыхтящий звук стал удаляться, а вагон отцепился, остался в кромешной тьме;
они часто дышали, и ничего больше не было слышно, кроме этого дыхания. Вдруг
чьи-то шаги прошли совсем рядом, внизу, скрипя по снегу, и ушли, и снова стало
тихо.
Прошло, как им казалось, несколько часов, прежде чем скрип валенок снова
приблизился, стали слышны голоса, сиплый мат, кого-то звали, кто-то кашлял и
сплевывал. Между тем глаза их, вращаясь в потемках, как потухшие прожекторы,
начали прозревать, в щелках задраенных люков забрезжил свет, какая-то мечта
о свете, но не свет неба, ведь до утра было далеко, а, скорее, желтоватый, мерцаю-
щий, как свеча, и они начали успокаиваться, тревога их улеглась: за стеной были
люди, про них не забыли и, по-видимому, не собирались тушить огонь и уходить.
Что-то тупо и тяжело ткнулось в стену там, где - они помнили - была дверь, и
они услышали шаги, взошедшие на помост; замок заскрежетал совсем рядом,
под ухом. И они поняли, что их сейчас выпустят, и, волнуясь, стали толкаться и
переминаться с ноги на ногу.
12
ДВЕ ПОВЕСТИ ИЗ ПРОШЛОЙ жизни
Там, снаружи, человек в ушанке, в ватной стеганой телогрейке и валенках, по-
ставив у ног фонарь, вынимал из кольца огромный замок, опускал тяжелую перекла-
дину. Внизу ждали остальные, их было человек пять. Густой лес по обе стороны
полотна, темное небо; впереди мертво светятся огоньки водокачки; сцепщик
идет не торопясь вдоль поезда, мелькает за колесами его фонарь; паровоз ушел
к водокачке. В стылом воздухе слышался кашляющий лай собак. Что ж, и в самом
деле эта новая страна ничем не отличалась на вид от той, минувшей, откуда
только что прибыл поезд.
Те, внутри, запертые наглухо, напряженно ждали. Сомнений не было: это люди
здесь, рядом; слышно их тяжелое дыхание. Сейчас их выпустят. Слышно, как пере-
говариваются, переругиваются; шуршат валенки. «Раз-два, взяли!» Вот сейчас
откроется дверь. «Е-ще... взяли!»
Дверь поддалась, поехала, визжа заржавленным роликом; люди расступились.
Тотчас, не дожидаясь, когда дверь уйдет до конца, из темноты стали высовывать-
ся, обдавая паром суетящихся людей на помосте. Мешала перекладина изнутри.
Вытащили ее. И, стуча копытами, теснясь и толкаясь, и скользя по обледенелому
помосту, лошади - живые души, продрогшие, истомленные бесконечной дорогой
и ожиданием, робкие и обрадованные, стали выбираться на морозный, пахнущий
шпалами и тайгой, чужой и неприютный и все же бесконечно милый Божий свет.
Люди, стоявшие внизу, торопясь, считали их.
(Впереди, в голове поезда, тоже шла напряженная работа: солдаты, подняв
фонарь, пересчитывали торопливо вылезших с мешками и чемоданами людей.)
Проваливаясь в снегу всеми четырьмя ногами, храпя и вскидывая головы, лоша-
ди сгрудились у подножья насыпи, перед заснеженными мостками: должно быть,
летом тут был овражек, если вообще когда-нибудь здесь бывало лето. Но и сейчас
они чуяли запах ржавой воды там, глубоко на дне оврага. Сверху, с насыпи, было
видно, как конюх, стоявший перед мостками, закуривал, намотав на руку недоуз-
док, и лошадиная морда моталась в испуге и вырывала руку с коробком; наконец
он сунул спички в штаны, примерился, упираясь руками, и прыгнул, пал плашмя
поперек шарахнувшейся лошади, - в эту минуту он был похож на куклу, набитую
опилками, - и уселся верхом.
Старший конюх и другие стояли на насыпи.
«Все, что ли», - сказал старший. Оставалось задвинуть дверь пульмана и сбро-
сить помост.
Впереди раздался свисток, чей-то протяжный голос донесся издалека - чело-
век с фонарем стоял у передних вагонов и что-то кричал им. Конюх на помосте,
державший наготове замок, напряг было голос, чтобы ответить; в эту минуту внутри
вагона раздался стук; все обернулись.
«Мама родная», - пробормотал парень с замком и попятился. Недоруганный
мат, как слюна, повис на его губах. Глаза всех уставились в черную пустоту вагона.
Словно увидев перед собой какое-то чудище, манекен, бутафорское чудо-
юдо, соединившее разом мощь и немощь, ошарашенные, остолбеневшие, они
почти со страхом смотрели на длинные, костлявые ноги в потрескавшихся копытах,
которые даже не вышли, а как-то выехали из квадратной пасти пульмана, - и
медленно, как только позволяли ему достоинство и остаток сил, гигантский конь
сошел, как с пьедестала, величаво ступая по дощатому помосту, но у самой земли
поскользнулся и, гремя копытами, едва не сел на круп.
Звук столкнувшихся буферов прокатился вдоль поезда, паровоз давал пронзи-
тельные свистки. Все лошади стояли, выстроившись гуськом и ожидая команды.
В хвосте очереди, подобный белому привидению, высился диковинный конь.
Старший конюх, водя пальцем, пересчитывал их всех для верности и отправился
оформлять документы; он прошел мимо товарных вагонов и других, уже опустев-
ших. Возле станции было безлюдно, но снег под фонарями был сплошь истоптан
“Зарубежные записки" №20/2009
13
----------------------------- Борис ХАЗАНОВ ------------------------------
и изъеден ноздреватыми ямками от мочи. Собачий лай заглох в лесу. Итак, они
прибыли.
Наконец-то! В стойле громадный конь не сразу принялся за корм - сено из
брикетов, довольно приличное, не накинулся с жадностью на еду, что было бы
естественно при его худобе и что не замедлили сделать другие, так что вся темная
конюшня мгновенно наполнилась аппетитным и дружным хрупаньем, а долго при-
нюхивался и присматривался: не видно было ни зги, люди исчезли, и сквозь про-
резь под потолком к нему не проникало никакого света; он захватил губами не-
сколько былинок и, мотнув головой, принялся неторопливо перетирать их своими
плоскими, стертыми до десен зубами.
Он все еще находился во власти необычайных впечатлений дороги и переживал
их, как будто зловещий поезд все еще грохотал под ним стальными колесами; и
вот они остановились, умолкли, и вместе со всеми он ждал, когда откроется вагон,
и выходил, скользя по обледенелому помосту, и шагал по изрытой дороге в лес,
загородивший полнеба. Он шел так долго, что начал спотыкаться. Поднимая глаза,
он видел впереди равнодушно покачивающиеся, как бы неживые фигуры верховых.
Мигнул огонек. Замигало сразу несколько огней. Они плыли поперек дороги, оги-
бая чащу, исчезая и появляясь. Вдруг луч, белый и слепящий, как меч с раздвоен-
ным острием, проткнул ему глаза. Луч бил, разрезая лес, как струя брандспойта.
Всадники во главе колонны, все так же качаясь, ушли с головой в слепящий свет,
обрисовались в нем, позади них осветились спины идущих одна за другой лоша-
дей. Потом процессия свернула вбок, и чудовище отпустило их, раскаленный до-
бела глаз уставился в сторону - на кого?
Уже все вокруг было тихо, хрупанье смолкло, а он все переминался с ноги на
ногу, озирался и нюхал воздух, пытаясь сообразить, что там, за стеной. Запахи
были необычны, противоречивы. Вступая в новую жизнь, в который раз за долгие
свои годы, он волновался и от волнения не мог уснуть. Ему чудились шаги, чьи-то
возгласы... Понемногу дремота стала одолевать старого коня. Он заснул, отставив
заднюю ногу, смежив веки, как бы застыл в глубокой задумчивости, похожий на
осыпающийся монумент из замшелого алебастра.
Он не осознал еще в полной мере, насколько ему повезло. Вся жизнь его
была цепью неслыханных удач; удачей было уже то, что он доехал, добрался живой
до лагерной командировки; удача ждала его и впереди, ибо ему предстояло жить,
а не плавать, ободранному и разрубленному, и растворенному до полного исчез-
новения в корытах, в дымящемся желтом омуте, в котором повара, стоя перед
раздаточной амбразурой, вращали длинными черпаками, и в этом жесте была
заключена вся грация, весь восторг, вся царственная лень и царственная власть
их профессии! Белому коню повезло: он стоял на земле, а не стелился паром
над черными котлами, не путешествовал по кишкам и мочевым пузырям лагерных
доходяг, не пролился дождем в отхожие ямы, где давно исчез безвестный одёр,
чье стойло он занял, и те, другие, плоскими тенями маячившие там, где сейчас
бодро хрупали сушеной травкой новички, не ведая, что их ждет. Он устал, но он
был жив, ему хотелось лечь, ноги так и просились подогнуть их, преклонить колени
и опуститься, смерть манила его, и с каким облегчением он плюхнулся бы на пол
и склонил бы к земле свою костлявую голову с глубоко запавшими, вытекшими
глазами - и все-таки он стоял.
Издалека донесся унылый звон от удара кувалдой по рельсу, и ночь преврати-
лась в утро. И когда во тьме конюшни под хруст ржавых петель медленно раздви-
нулся створ осевших ворот, они почуяли запах звезд, которые там, в черной
прозелени неба, сверкали, как ртуть, обливая окрестность мертвым сиреневым
светом. Лошади всегда чувствуют, как пахнут звезды. Никто уже не спал. Впотьмах
то и дело раздавались глухие удары копыт, всхрапыванье, позвякиванье цепочек;
рядом с белым конем сосед спросонья истово чесался о перегородку, и все стой-
14
ДВЕ ПОВЕСТИ ИЗ ПРОШЛОЙ жизни
ло ходило ходуном. Узкие, как щели, окошки под потолком затеплились, замерцали
- это двигались по двору фонари; послышался скрип снега под ногами, кашель и
первые хриплые ругательства. Люди принесли с собой желтый свет, яркий, ядови-
тый, от него хотелось чихать; все пришло в движение, столбы и перегородки за-
колебались, поехали вдоль стен, пугая стоявших в стойлах, пока, наконец, не уго-
монились призрачные огни, пристроившись где попало - на перевернутой тачке,
на свободных крюках. Кто-то тащил лестницу, полез по лестнице на чердак, и ка-
шель, словно больная птица, забился над головами, сквозь щели потолка посыпал-
ся мусор, потом сверху стали сбрасывать солому. Конь, похожий на иссохший па-
мятник, не чувствовал голода, ему хотелось пить. Все же он пожевал из вежли-
вости. Их начали выводить в проход, по одному, очевидно, не доверяя им.
На столбе против каждого стойла, как распятие, висел хомут, для каждой лоша-
ди свой, но рассчитаны они были для прежних, уже не существующих лошадей, и
большинству новичков хомуты не подходили. Зевая так, что лица у них сходились
складками подо лбом и из глаз выжимались слезы, конюхи стаскивали хомуты с
лошадиных морд и примеряли другие, выискивая поцелее в куче старого хлама.
Очередь дошла до белого коня - каменный круп его высился за последней
перегородкой. Мальчишка-конюх, с черной дырой во рту вместо передних зубов,
прошмыгнув у коня под брюхом, стал отмыкать цепочку; ему пришлось для этого
залезть на ясли, потому что с полу он, может, и дотянулся бы вытянутой рукой до
груди, высеченной из белого камня, но до шеи нечего было и надеяться: он
смотрел на нее, задрав голову. Шмыгая носом, точно всхлипывая, Корзубый рас-
цепил, наконец, цепочку. И тогда с его тусклыми, беспокойными глазками рыси
впервые и как бы случайно встретились человеческие глаза коня. Встретились и
разошлись.
«Н-но, падла старая, пошел!» - заорал Корзубый, и престарелый конь послушно
сдвинул с места каменную громаду своего тела. Он старался соблюдать осторож-
ность, не задавить кого-нибудь сзади, не завалить перегородку и медленно пятил-
ся, между тем как тщедушный хозяин изо всех сил упирался ему в грудь, в то ме-
сто, где начинаются ноги, с таким видом, точно он толкал паровоз.
Три месяца назад Корзубый был расконвоирован; срок жизни его в исправи-
тельно-трудовом лагере был им отсижен наполовину. Это был небольшой срок,
ибо он не был важным государственным преступником. Он происходил из далеко-
го, большого города, и, как все дети, выросшие на задворках столиц, в темноте и
вони подворотен, Корзубый, дожив до тринадцати лет, так и остановился на них.
Годы шли, а ему было все столько же: вечный подросток, он на всю жизнь остался
хилым и маленьким, с синевой на щеках и желтыми глазами, блеск которых напоми-
нал блеск облизанной дешевой карамели. Отца у него никогда не было, словно и
родился он без участия мужчины, зато у них жил веселый парень в обмотках, «па-
паня», рыжий и веснушчатый, он приносил матери мыло, крупу и картошку. Один
рукав его шинели был пристегнут к карману булавкой, но оставшейся рукой он
творил чудеса. Он ехал издалека, из Германии, и куда-то далеко, остановился
компостировать билет; компостировал без малого восемь месяцев, потом оказа-
лось, что никакого билета не было. Первое время он уходил ночевать в общежитие
к какой-то не то сестре, не то тетке; потом как-то незаметно все втроем стали
просыпаться по утрам на широкой материной кровати. Кровать эта, с почерневши-
ми никелированными шарами, занимавшая полкомнаты, в сущности и была их
комнатой. На ней раскладывали продукты. Как-то раз папаня ушел и не вернулся,
а на другой день к ним явился участковый, он хотел сделать обыск. Но мать уломала
его, и с тех пор он часто захаживал, приносил муку и американские консервы
«лярд». Синие галифе с подтяжками висели на стуле, а портянки мать развешивала
на батарее. В это время Корзубому было уже четырнадцать лет. Он лежал на по-
лу рядом с милицейскими сапогами, и подтяжки касались его лица.
“Зарубежные записки" №20/2009
15
Борис ХАЗАНОВ
То, что он был невелик ростом, было даже удобно. Однажды он прибился к
компании морячков на Курском вокзале, они повели его с собой, усадили за сто-
лик, угощали пивом; до поезда оставалось часа два, они вышли из ресторана и
забрали вещи из камеры хранения, но времени все еще оставалось много. Они
решили зайти еще в одно место, добавить, как они сказали, Корзубому велели
караулить вещи, шинель дали, чтобы не замерз, велели не спать. Он и не думал
спать: попробовал один чемодан, но не смог его даже поднять - матрос вез в
нем из Германии часы. Он знал, что там часы, - матрос сболтнул за столом, он
даже кулаком стучал по скатерти, кричал: «Я все могу, я всех баб в этом зале могу
купить, всех подряд; у меня, может, одних бочат рыжих цельный чемодан!» Чемо-
дан был заперт, он взялся за другой, тоже ужасно тяжелый, приходилось то и де-
ло останавливаться - менять руку. Тем временем моряк, тот, который отдал ши-
нель Корзубому, на вокзальной площади хватился папирос; его отговаривали,
совали ему серебряный портсигар с махоркой, но он отпихнул их и пошел через
площадь назад за своим «Казбеком». Моряк увидел в зале ожидания свою шинель:
она тащилась с огромным чемоданом между скамьями, задевая сидящих и лежа-
щих. Зал был битком набит, и вообще в те годы вся Русь, казалось, была в пути,
бежала и возвращалась. Хозяин чемодана рассчитал точным глазомером, сколько
тому еще пробираться, и вернулся к ожидавшим корешам. А Корзубый все проби-
рался. Вдруг кто-то взял его повыше локтя - он скосил глаза, на руке был синий
якорь; не раздумывая, кошачьим движением он выпрыгнул из шинели, метнулся
к выходу; какой-то старик, лежавший у дверей, занес на него свой костыль - он
пнул его ногой в лицо, дед схватил Корзубого за ногу, Корзубый упал. Он вырывал
руки, кусался, садился на пол, а его тем временем выволакивали через боковой
выход. Зал, потревоженный, зашевелился, люди поднимали головы от узлов, вле-
зали на скамейки, женщины раскачивали плачущих детей, не отрывая глаз от вы-
хода; воры шныряли между скамьями. На дворе-это был задний двор, окруженный
кирпичной стеной, - было пусто и холодно, за стеной над площадью стыло лило-
вое сияние фонарей. Несчастный Корзубый стоял посреди двора, матросы обсту-
пили его, тот морячок участливо заглянул ему в лицо и, прищурив глаз, двинул
его кулаком, как поршнем. Корзубый отлетел к стене. К нему подошли, подняли;
матрос прицелился - и снова он отлетел к стене. И в третий раз повторилось то
же. Потом они закурили. Кепчонка Корзубого валялась на земле, ее заботливо
подобрали, нахлобучили ему на голову. Похлопали по щекам, усадили на пустын-
ное крыльцо. Они не имели намерения мстить и били вполсилы, но считали, что
ему нужен урок, хорошо запоминающийся. Один из них вынул из рюкзака буханку
белого, отрезал половину и сунул Корзубому в карман. И все ушли. Он остался
один на крыльце, сидел с опущенной головой и расставив ноги, чтобы толстые
вишневые сопли, как жгуты, висевшие из ноздрей, не липли к одежде. Собственно,
в этот день он и стал Корзубым.
Белый конь, пятясь, вышел из стойла. По-видимому, его не собирались вести
на водопой, а вместо этого занялись подбиранием хомута, что было нелегким
делом. Корзубый, всхлипывая, притащил пустой ящик и взбирался на него каждый
раз, держа хомут, как образ, которым он собирался благословить коня, и каждый
раз хомут падал, как бесполезный хлам, в общую кучу. Белый конь сам изо всех
сил помогал, вытягивал голову и вертел шеей так и сяк, пытаясь втиснуться в это
подобие круга от стульчака, но, право же, это было все равно, что просунуть ногу
в горлышко бутылки. Огромный круп коня загородил проход. Какой-то конек, так
называемой монгольской породы, приземистый и густо обросший с ног до головы
мохнатой шерстью, оказавшись сзади, воспользовался минутой и больно лягнул
его снизу крепкой короткой ножкой. Конь вздрогнул и строго посмотрел на него.
Постепенно конюшня опустела, фонари погасли. Через раскрытые ворота видны
были в сиреневых сумерках силуэты лошадей, в хомутах и седелках, между ними
16
ДВЕ ПОВЕСТИ ИЗ ПРОШЛОЙ жизни
ходили конюхи, заканчивая последние приготовления. Белый конь, моргая, стоял
один. Во рту у него совсем пересохло. Неожиданно сверху на чердаке раздался
шум, посыпалась труха, и затем нечто бесформенное и громоздкое свесилось
из дыры над лестницей. Покачавшись, полетело вниз и с треском грохнулось об
пол. Конь, озадаченный, моргал седыми ресницами, глядя на это событие. Показа-
лись ноги Корзубого в валенках «бе-у», то есть бывших в употреблении, - он
слез, покрытый пылью, и, утирая нос рукавом, потащил за собой через всю конюш-
ню неслыханных размеров изодранный и измочаленный хомут, который годился
мамонту. Гужи были такой величины, что он сам мог бы пролезть в них без труда.
Со двора на помощь Корзубому пришли двое: верзила в телогрейке, едва доходив-
шей ему до пояса, тот, который все время кашлял, и еще один старик. Втроем с
великими трудами напялили на голову коня древнюю руину, перевернули, обдерну-
ли, выпростали из-под хомута запутавшуюся седую гриву и подвязали супонь; на
спину коню водрузили седелку с торчащим кверху заржавленным арчаком.
Он был готов. Утро едва брезжило. Но ему не дали времени напиться вдосталь
из длинного выдолбленного бревна, оплывшего льдом. В полутьме он двинулся
мерным шагом по узкому проходу для лошадей, мимо колодца, обросшего сосуль-
ками, мимо сараев, вслед за ушедшими, туда, где сияли огни.
Он увидел то, что отныне должен был видеть каждый день: ворота и выходящих
из ворот, в длинных ватных бушлатах, по четыре в ряд (надзиратель махал пальцем
- считал ряды), увидел сидящих полукругом псов, бодро облизывающихся, возле
каждого стоял солдат, приплясывал и хлопал себя по бокам. Два прожектора обли-
вали площадку перед воротами белым металлическим сиянием; и было видно,
как четверка за четверкой, вытолкнутые из ворот, подходили к четырем надзирате-
лям, расстегивались и поднимали руки. Те обнимали их и щупали от подмышек
до колен.
Выстроилась колонна до самого поворота - до угловой вышки. Очевидно, пора
было уже выступать в путь, но начальник конвоя, проваливаясь в снег, пошел
вдоль колонны пересчитывать снова, лично, еще раз. Пересчитывание имело
глубокий смысл.
Конечно, никто из них не был настолько тупоумен, чтобы предположить, что
кто-нибудь из колонны сбежит во время сложной и канительной процедуры утрен-
него развода, медленного процеживания из ворот, пересчитывания и выстраива-
ния на дороге по ту сторону ограды, под скучающим оглядом надзирателей и
солдат, под умными взглядами собак, под пулемётами на вышках, под неподвиж-
ным и ничего не выражающим взглядом начальника лагпункта, стоящего на крылеч-
ке вахты и видного всем: бежать было невозможно. И даже тот единственный из
тысячи, простреленный автоматными очередями, искусанный овчарками, неукро-
тимый и неисправимый Беглец, тот, для кого не существовало невозможного,
даже он, если бы его вывели с этой колонной, выбрал бы для побега другое вре-
мя.
Но при передаче человеческого поголовья, всей этой рабсилы, как она имено-
валась в бумагах, от одного символического владельца другому нужно было, чтобы
лагпункт не перепоручил конвою ни одного лишнего человечка, а конвой - чтобы
не недополучил ни одного недостающего; строго говоря, никого не интересовала
сохранность общей цифры самой по себе, а важно было, чтобы никто ни за что
не отвечал, но этого взаимного недоверия было достаточно, чтобы обеспечить
должную бдительность и тем самым соблюсти интересы высшего и незримого
государства.
Ровно столько, сколько убыло по одной графе, ровно столько же должно было
прибыть по другой. Ибо каждый из тех, кто только что был выпущен за ворота,
кто вышел оттуда, как на казнь, понурив голову, стараясь как можно дольше растя-
нуть остаток времени до начала работы, как можно меньше торопиться, кому
“Зарубежные записки" №20/2009
17
Борис ХАЗАНОВ
сейчас, совсем как Корзубый своему дохлому коню, кричали то «стой», то «пошёл»,
то снова «стой», каждый из них был не просто рабочим, одним из неизвестных
тысяч и тысяч строителей пирамид, а числился в бумажных ведомостях - числился,
как будто подлинной жизнью было это мистическое существование в качестве
палочки или цифры, а земная убогая жизнь лишь зыбким его отражением. Числил-
ся, то есть состоял на учёте в списках, сводках и картотеках, на фанерке у бригади-
ра, на доске нарядчика, на бирке, приколоченной к нарам; числился в столовой,
где он состоял на довольствии, в формуляре у начальника спецчасти, в деле у
оперативного уполномоченного, и дальше, и выше, в спецотделе Управления
лагеря, в архивах тюрем и пересылок, в Главном Управлении Лесных Лагерей и в
Управлении Всех Лагерей. И в совсем уже нереальном Министерстве, в заоблач-
ных высях, которые даже не в силах представить себе обыкновенное человеческое
воображение, не в силах постигнуть обыкновенный ум; в катакомбах секретных
картотек среди миллионов других имён значилось и его безымянное имя. И все
эти дощечки, формуляры, учётные карточки и пухлые, как телефонные книги, след-
ственные дела - они-то и были подлинные цепочки, цепи и цепищи, которыми
невольники были нерушимо прикованы к лагерю, то есть, в сущности, друг к другу,
они, а не колючая проволока, пулемёты и автоматы. И если бы даже пожар спалил
деревянный частокол вокруг бараков, если бы часовой-попка уснул со скуки и
свалился с вышки вниз головой, а великий начальник повесился в белой горячке
в своём кабинете, то и тогда Твердыня Учёта красовалась бы и стояла неколебимо,
как Россия; её не в силах было сокрушить ничто и никогда - ни ныне, ни присно,
ни во веки веков.
Конь, терпеливо стоявший, стараясь не задремать, не уронить головы, пока
не окончится развод, не подозревал, что и сам он состоит на учёте вместе со
своим хозяином, со стойлом и хомутом, со всем миром своих дум, с памятью о
прошлом и чёрной дырой будущего; что за него уже расписались и даже новое
имя присвоено ему. Этой клички он никогда не узнал - не узнаем и мы, потому
что к нему, как ко всем этим людям, никто никогда не обращался по имени. Утро
медленно занималось, светлело небо, новички, опустив головы, тянулись гуськом,
глядя в хвост один другому; впереди покачивающихся мерно лошадиных крупов
шагали два солдата-азербайджанца, глаза их, сверкающие, как антрацит, равно-
душно озирали унылую окрестность и казались неуместными здесь, в этой лишен-
ной красок и звуков стране; они шагали, скучающие охотники, по снежной дороге,
механически сжимая свои автоматы, дула которых опустились книзу, а еще впере-
ди, шагах в двадцати, покачивались плечи и спины последней четверки заключен-
ных.
В хвосте лошадиной процессии, шествовавшей вслед за людьми, кивая корот-
кой головой, послушно семенил мохнатый монгольский конек, присмиревший от
впечатлений. И самым последним, крупно ступая расплющенными копытами, с
окоченевшим Корзубым на спине, медленно шел белый конь.
Загон, устроенный перед входом в рабочее оцепление, был забит людьми до
отказа. Ждали, когда охрана разойдется по вышкам. Конюхи спешились, их дело
было довести коней до оцепления и передать возчикам, в загон же им не разреша-
лось входить, чтобы не путать счет. Наконец, стали впускать в оцепление: первыми
пошли возчики, за ними двинулись кони.
Явление гигантского коня, замыкавшего шествие, произвело сенсацию. Все
головы из загородки, поворачиваясь, следовали за белым конем, как подсолнухи
за солнцем, пока он не скрылся в дощатом сарае, где помещалась кузница. Конь
вышел оттуда подкованный и показавшийся еще выше, кузнец провожал его,
глядя на его копыта, а молотобоец, здоровый детина, тоже вышедший проводить,
выглядевший щуплым возле белого коня, смотрел на него почти с суеверным
благоговением. Стрелки у входа в оцепление и сам начальник конвоя издали гля-
18
ДВЕ ПОВЕСТИ ИЗ ПРОШЛОЙ жизни
дели на коня. Тут как раз начали выходить из загона; толпа, радостно гогоча,
бросилась поглазеть поближе на богатырскую клячу. Что-то сверхъестественное,
сказочное и вместе жалкое было в огромной фигуре с седой нечесаной гривой,
с выпиравшими под кожей маслаками; конь покорно занял место в конце обоза;
и трудно было предсказать, что с ним будет в этот день: он мог, казалось, свезти
на себе целый штабель, а мог и рассыпаться при первом рывке, превратиться в
громадную кучу костей и ног посреди лесосеки. Загон опустел, и солдаты с закину-
тыми за спину автоматами задвинули бревна, перегораживающие проход. Власт-
ный рык бригадира разогнал работяг. Возчики уселись, выплюнули мат. Обоз дви-
нулся.
Отсюда до лесосеки было километра два. Оцепление, уходившее рядами вышек
далеко в обе стороны, опоясывало всю эту землю: кузницу, мастерские, лесосклад
с железнодорожной веткой, широкое сумрачное поле и лес, темнеющий вдали.
Но даже здесь чуткие ноздри лошадей улавливали едва ощутимый запах гари -
дым костров, смешанный с запахом талого снега. Этот запах на всю жизнь запоми-
нал всякий, кто побывал здесь, он отпечатывался в мозгу. Так началась жизнь бе-
лого коня в лагере, последняя из отпущенных ему жизней.
Но вот край неба, совсем уже светлый, порозовел, приняв цвет неспелого ар-
буза, и казался таким же холодным, но с каждой минутой зрел и наливался соком
и, наконец, зажегся, вспыхнул огнем и зазвенел! Среди звона и света на снег из-
под земли вывалился малиново-рыжий шар солнца. Красный свет побежал по
дороге навстречу идущим, отразился на лицах, блеснул на стальных удилах и за-
мерцал в глазах лошадей. День родился и готовился расправить плечи, и старый
конь, чуя запах зари своими нервными розоватыми ноздрями, всей кожей ощущая
этот морозный огонь, щурясь и моргая, почувствовал, как проклятье ночи свалива-
ется с него наземь, и он переступает через него, словно через презренную па-
даль. Ничего, сказал он себе, еще поживем; ничего. Бывает хуже.
Белый конь стоял посреди делянки. За ним стояли лесовозные сани, двойные,
низкие, связанные цепью крест-накрест, возить которые было, очевидно, сущим
пустяком. Особый человек разъезжал по оцеплению с бочкой, которая издали
казалась облитой патокой, у лошади хвост был весь обвешан, как бубенцами, со-
сульками, а сам водовоз, в телогрейке, покрытой спереди стеклянной броней, и
в таких же, стоявших колом обмерзших штанах, сверкал и искрился, как леденец.
Целый день он поливал водой санные колеи, поливал старательно, не темнил,
потому что дорожил своим местом и держался за него.
Вокруг уже трещали костры и сильно пахло смолой; на опушке раздавалось
равномерное стрекотанье, как будто там тренировались в стрельбе из пулемета.
(Лошадям, бывшим артиллерийским тяжеловозам, этот стрекот напоминал войну
и Германию.) Вдруг сильный треск резанул по ушам коня; он вздрогнул и обернул-
ся. Высокая сосна, прямо и стройно рисовавшаяся на голубом небе, одна впереди
всех деревьев, пошатнулась и стала медленно клониться, но не от ветра, потому
что осталась прямой и стройной, - и вдруг, затрещав еще ужасней, описывая ду-
гу, стала падать лицом вперед и грохнулась, разбросав на снегу свою пышную
крону. Ветки были еще живые, качались и вздрагивали. Белый конь был поражен:
он считал деревья бессмертными. Тайная догадка о великом преступлении смути-
ла его. Быть может, он даже, подобно многим его собратьям, обожествлял дере-
вья. Событие это, однако, ни на кого не произвело впечатления. Возчик, занятый
приведением в порядок цепи, даже не поднял головы. Люди облепили со всех
сторон убитое дерево: сучкорубы взмахнули топорами, сучкожоги, проваливаясь
в снегу, потащили к костру охапки ветвей. Моторист, краснолицый здоровый мужик,
взвалил на плечо пилу и, волоча за собой черный кабель, полез большими шагами
по снегу, подбираясь к золотистому обнаженному стволу, и стал резать его на
части.
“Зарубежные записки" №20/2009
19
Борис ХАЗАНОВ
Конь ждал. Навальщики, с коричневыми от зимнего загара лицами, пыхтя и
орудуя вагами, катили вверх по каткам толстые баланы. Бревно за бревном вали-
лось с катков к нему на санки, и все было мало. «Еще давай, еще», - повторял
озабоченно возчик, видимо, возлагая большие надежды на необыкновенного
коня. Здесь все работали дружно, выкладывались до конца, и никому, по-видимо-
му, не приходила в голову мысль взбунтоваться, плюнуть на план, сойтись всем
вместе... А ведь начальство было далеко, и бригадира не было среди них.
Бригадир с помощником вместе коротали время на складе, в инструменталке,
где, сытые и в тепле, они играли в домино, лениво отрыгивая матерную брань;
авторитет их как руководителей производства был несовместим с работой. Здесь
же каждый работал, зная, что работает «для родины», то есть ни для кого. Ни, тем
более, для себя. Но каждый тащил свою ношу и знал, что и завтра будет тащить,
и послезавтра. Он тащил ее, потому что справа от него тащил свой жернов другой,
такой же, как он, а слева третий. А те тащили, потому что он тащил.
Возчик рванул вожжи, и конь, склонив шею, толкнулся вперед могучей грудью.
Но воз не сдвинулся - казалось, примерз к колеям, пока стоял. Возчик снова
дернул, и снова конь толкнулся; сани не шелохнулись. Белый конь стал топтаться
на месте, качаясь вправо и влево, возчик бросился искать корягу, дрын, что-ни-
будь, необходимое, по его мнению, чтобы разбудить ветхого одра и воодушевить
на труд... Конь по-прежнему топтался, не обращая внимания на угрозы: он знал,
что перегруженный воз нужно прежде расшатать, чтобы он сдвинулся с места;
посмотрим, думал конь, еще посмотрим - и все качал и качал плечами оглобли.
И вдруг он дернул, упершись в землю всеми копытами, напружив шею и широко
раскрыв набухшие кровью глаза, дернул - и сани тронулись. И вместе с ними,
шумно дыша, кивая костлявой головой, вбивая в землю копыта, двинулся вперед
огромный конь. Он шел, таща за собой скрипучий воз выше себя и раза в три
длиннее, а сзади, поскальзываясь в колеях, торопился, бежал за ним возчик.
Лес расступился и выпустил их. Среди снежного поля, под расплывшимся в
бледном небе желтым и туманным солнцем, оба сразу уменьшились, уничтожи-
лись - лошадь ростом с мышь, равномерно печатающая шажки по узкой полоске
санного пути, воз в три спичечных коробка, груженный карандашами, и семенящий
следом крохотный человек в кукольных лохмотьях. Игрушечные вышки, воткнутые
в снег через равные расстояния, стояли справа от дороги. Это была граница их
мира.
«Но-о!» - скомандовал возчик, погруженный в свои мысли, автоматически, как
только прекратился скрип саней; он чуть было не уперся грудью в торцы, продол-
жая идти за возом: сани стояли как вкопанные. «Чего стал, н-нэ!» - повторил воз-
чик. Он обошел воз, увязая в снегу. Белый конь, мокрый, как мышь, с остановив-
шимся взглядом, странно перебирал на одном месте дрожащими ногами, и худые
бока его со слипшейся потемневшей шерстью раздувались и опадали, словно
меха.
Он сам не понимал, как это случилось, - сани остановились точно по своей
воле. Нет, это проклятые ноги остановились, не спросившись у него, а ведь тут
был длинный подъем, больше половины еще оставалось впереди, и он обязан
был выложить все, что у него было, всю силу и упорство, и любой ценой допереть
доверху; и вдруг стал. Словно глыба гранита свалилась сверху на его воз, вдавив
его на полметра в землю.
Ноги дрожали, и невозможно было унять эту дрожь. «Сейчас, - сказал он молча,
про себя, - сейчас...». Там, сзади, бесновался и размахивал руками обросший
щетиной человек. «Ну?» - спросил конь у своих ног, и ноги пробормотали: «По-
пробуем». «А ты?» - спросил он у шеи. «Я-то ничего, - отвечала шея, - а вот пле-
чи?»
20
ДВЕ ПОВЕСТИ ИЗ ПРОШЛОЙ жизни
Он расставил ноги, укрепил их попрочнее и, согнув дугой костлявую шею, дер-
нул, но сани даже не шелохнулись. Он переставил ноги, дернул. Сани и тут не
двинулись. Сейчас же что-то увесистое стукнуло его сбоку, ниже крестца. Человек
кричал на него. А что ему еще оставалось делать? Он прав, подумал конь. Но рас-
качивать воз он не решался, потому что, хотя уклон был небольшой, сани все же
свободно могли поехать назад, и тогда уж их не удержишь. «Эй, вы», - скомандовал
он, а себе он сказал: «Держись», - и подобрался весь; и вот, нащупав упор, вда-
вившись в землю четырьмя ногами, вобрал в себя воздух и рванулся изо всех
сил. Но сани не сдвинулись. Он опять дернул, потянул изо всей мочи. Они не
сдвинулись. «Глупо, - подумал белый конь, - это уж совсем глупо». Возчик, который
помогал ему, как умел, по-видимому, успел утомиться и тяжело дышал ртом, опу-
стив дубину. «Спокойно», - сказал конь; внезапно, бешеным рывком, царапая
лед копытами, он бросился вперед: передние санки скрипнули, воз качнулся - и
не сдвинулся. Теперь он весь дымился, пот, не успевая превращаться в иней,
стекал по его бокам извилистыми ручейками. Он решил покачать осторожно.
«Только не сразу», - предупредил он и выбрал на всякий случай ямки для упора,
если глыба поползет назад. «Ну?» - спросил он главным образом для бодрости.
Плечи молчали. Он подождал полминуты, потом глубоко задышал, закивал большой
головой, затоптался, думая только об одном: как бы не потерять свои точки упора.
И обледенелые оглобли запели и затрещали внизу, в тех местах, где они были
прицеплены к крюкам в полозьях. Ему удалось качнуть передние санки («Балуй у
меня, сволочь, затанцевал!» - закричал возчик), и каждую минуту он со страхом
ждал, что сани поедут назад; они не поехали; между тем он выбирал момент;
весь смысл этого приема состоял в том, чтобы, раскачав, сразу дернуть, и воз не
успеет остановиться. Он раскачивал все сильнее, теперь уже не только оглобли
- весь воз за спиной у него стонал и пел на все лады. Раз, два - возчик схватился
за оглоблю, конь кивал головой все сильнее... три! Рванул! И что-то шелохнулось.
Рванул! - на вершок сдвинулись тяжелые сани, - рванул!.. Но больше они не
двигались. Примерзли. И он стоял, уронив голову, в глазах пошли зеленые круги,
колени колыхались.
«...П о д х в а т!» - заорал, вдруг спохватившись, возчик. «Подхват, подхват!» -
взывал он в отчаянии, в страхе и надежде, потому что не сваливать же с воза:
бригада живьем сожрет за погибшие проценты, да и не под силу одному разгру-
зить. «Подхва-ат!..» - и голос его бессильно повис в пустоте, а в полусотне метров,
на вышке, солдат-азербайджанец, скучая, притопывал толстыми валенками, смот-
рел на него и пел тягучую песню.
Что-то показалось из лесу, это трусила лошадь. Подхватник подъехал, подпры-
гивая, как мешок на ухабах, - он скакал без седла. Он был тощ и бледен, только
большие перепончатые уши, вылезшие из облезлой ушанки, надетой задом напе-
ред, сильно краснели. Свалившись со своего коня, подхватник пустился отплясы-
вать чечетку - грелся. Белый конь тотчас узнал его лошаденку: это был давешний
лохматый конек, утренний приятель; возчик схватил его под уздцы - монгол оска-
лился, замотал головой и начал мелко рыть снег передним копытом. Возчик молча
отвесил ему рукавицей по короткой морде. Конька поставили впереди, подвязали
постромки. Сзади белый конь из своих оглобель смотрел на него сверху вниз
спокойным безнадежным взглядом.
Ушатый сидел на снегу и тер, кряхтя, свои уши - точно чесался. Старик-возчик
гаркнул команду: «...твою мать!» - воздел руку с дубинкой, и началась эта бесконеч-
ная глупая маета, бессмысленность которой была ясна заранее каждому, и только
люди этого не понимали: в десятый, в двадцатый раз, надсаживая горло и то хва-
таясь за оглобли, то отбегая назад, чтобы упереться в бревна, и снова подбегая,
ломая свои устрашающие орудия о спины лошадей, старик гнал их вперед и чем
больше выбивался из сил, тем становился упрямее. Все было напрасно, хуже то-
“Зарубежные записки" №20/2009
21
Борис ХАЗАНОВ
го, бесцельно - уже потому, что не было слаженности у старого коня, теперь ед-
ва державшегося на ногах, и малорослого конька, так что один раз малыш даже
чуть не свалился и, вертясь под ногами, махая грязным хвостом, в сущности,
только мешал.
«Эх, - сказал Ушатый, сидя на снегу, - батя... Охота тебе. Да мать их в рот и с
ихней работой!»
Возчик как будто не слыхал его слов: он что-то делал там, за санями - сопя,
разгребал снег. И вот, поднявшись и подняв над головой своей то, что он откапы-
вал из-под снега - обледенелую доску, - бросился вперед с новой и невиданной
яростью, словно это были не лошади перед ним, а нечто мерзкое и ненавистное,
олицетворявшее его собственную мерзкую жизнь. Несчастный конек заметался
в постромках, сам белый конь, сильно обеспокоенный, мотал головою и пятился,
хомут с дугой стал налезать ему на голову; но все это продолжалось недолго.
Доска сломалась, возчик с отвращением отшвырнул обломок и сел с размаху на
снег, хватая ртом воздух.
«Ну, чего я говорил, - заметил укоризненно Ушатый. - Кончай, батя, в рот
их...».
Возчик ничего не ответил, по его лицу стекал пот. Семь лет назад он был при-
говорен отбывать двадцать пять лет в невидимой стране за что-то, чего он и сам
уже не помнил; но теперь он об этом не думал, как не думал вообще о своей
прежней жизни: она была ампутирована, ее просто не существовало. Он думал о
том, что и у него, и у этого полуцветного ублюдка, сидящего на грязном снегу,
один общий враг - производственный план. Возчик думал о работе. Не было ни-
чего на свете ненавистнее работы. «На х... нам этот лес - мы его не сажали!» -
изрек Ушатый.
Вдруг он вскочил. «Подлюки! - закричал он. - Едут. Торопются, хады. Чего то-
ропются - срок большой!»
Повернув голову, возчик тупо посмотрел в сторону леса: оттуда показался сле-
дующий воз. Дорога одна - с колеи не своротишь...
Ушатый заволновался.
«Ты, але, батя... Ты давай сваливай. Вот что. Дорогу надо освобождать».
«А ты-то на что, - отвечал, насупясь, возчик. - Я буду разгружать, а ты гузно
греть?»
Ушатый открыл черный рот, воззрился на старика. «Ишь т-ты! - сказал он. -
Фашист! Не хочешь работать, падло?..» - «Э-гей, подхват!» - раздался со стороны
леса истошный голос. Потом снова: «...а-ат!» Там тоже остановились. Ушатый
прищурился и смачно сплюнул на старика. «Отпрягай!» - приказал он. Возчик не
шевельнулся. Тогда Ушатый сам отвязал свою лошадь, уселся верхом и поскакал
к лесу, подбрасывая локти, Старик равнодушно смотрел ему вслед.
Но Ушатый не остановился у застрявшего на опушке воза, а объехал его и
скрылся в лесу. Спустя немного он показался снова на дороге, и усердно кивающая
короткая голова монгольского конька стала увеличиваться навстречу неотрывно
смотревшему старику. Ушатый что-то вез. Он спрыгнул и полез по снегу в своих
опорках, щурясь от дыма и даже не взглянув на старого коня, который с любопытст-
вом повернул к нему голову. Ушатый с озабоченным видом подбирал вожжи одной
рукой, все так же щуря глаза и отворачиваясь от едкого дыма...
Опомнившись, возчик вскочил на ноги. Но было уже поздно. С непостижимой
быстротой Ушатый подцепил обеими вожжами репицу, и хвост приподнялся. В
ту же минуту Ушатый, высунув язык, подскочил и воткнул тлеющую головню под
хвост белому коню. Конь вздрогнул, как от удара током - запах горелого мяса
пронесся в воздухе, - конь рванулся отчаянно вперед, сани затрещали и трону-
лись.
Возчик поспешил за санями.
22
ДВЕ ПОВЕСТИ ИЗ ПРОШЛОЙ жизни
«Подхва-ат! » - донеслось к ним из леса...
Белый конь стал привыкать к своей работе; потянулись дни; работа каждый
день была одна и та же. Она уже не казалась ему невыполнимой. Возчик узнал
его лучше и нагружал ровно столько, сколько можно вытянуть при максимальном
напряжении сил. На большом циферблате года, где один день был лишь малой
частью самого маленького деления, со скрежетом передвинулись стрелки. Мали-
новое солнце снегов закатилось - вместо него взошло ржавое, желтое солнце
болот, и навстречу ему из разбухшего снега высунулись бурые кочки, выставили
плешивые головы старые пни, засверкали лужи, и огромные, обреченные на
смерть березы беспомощно заплакали светлыми слезами. Дорога почернела,
поднялась и стала проваливаться под копытами; мокрые сани скреблись об нее
полозьями. По-прежнему рослый конь тащился со своей поклажей, словно козяв-
ка, посреди широкого поля; но оно уже не казалось, как прежде, пустым и безжиз-
ненным. Чуть ли не вдвое увеличилось расстояние от делянок до штабелей лесо-
склада, и кругом на необозримом пространстве расстилалось кладбище пней.
В мае перебрались в новое оцепление, над которым подготовительная колонна
трудилась целых четыре месяца: в густом лесу, где снег в лощинах был по грудь,
прорубили широкие, в пятьдесят метров, просеки. Сверху, если бы кто-нибудь
пролетел низко на самолете, это выглядело как грубо вырезанный квадратный
остров на краю таежного океана; сейчас же вдоль четырех просек начали ставить
вышки, построили заборы и проволочные заграждения. После этого дорожные
бригады с разных сторон врезались в чащу, они построили там, во тьме и сырости,
лежневые дороги, от которых загибались по сторонам усы - ответвления к делян-
кам; новый ломоть тайги размером четыре квартала был отрезан, оцеплен прово-
локой, обставлен вышками и разбит на участки, и уже заранее было подсчитано,
сколько добычи можно увезти с каждого участка, и эту цифру в управлении лагеря
умножили на два, и это и был план. И план этот, для того чтобы начальство получило
премию, должен был быть перевыполнен. Птицы, вернувшиеся из южных стран,
в испуге разлетались куда глаза глядят, звери панически бежали, заслышав стук
топоров, жужжание пил и глухой шум падающих деревьев, и стрелки на вышках
автоматными очередями били скачущих через просеку лосей и зайцев - от скуки,
потому что некому было их подбирать.
Она была короткой, эта весна, и таким же коротким было лето, которое здесь
встречали и провожали, не снимая ватных доспехов, только вместо стеганых вис-
лозадых штанов обитатели тайной страны нарядились в портки из синей диагона-
ли, которая тут же слиняла, оставив чернильные пятна на ягодицах и коленях; и
были розданы новые портянки, белые и чистые, которые в первый день весело
выглядывали из ботинок, а остальные триста шестьдесят четыре дня были уже
как прежние - черные и заскорузлые. Новые башмаки, как ни крепились, к вечеру
превратились в старые; утром перед разводом бригадники заботливо мазали их
солидолом. Утро теперь начиналось рано; но еще до рассвета белому коню, дре-
мавшему в своем стойле, чудилось чавканье башмаков по навозной жиже: они
шли, эти башмаки, за ним, по его душу, неумолимый звук приближался, и он под-
нимал свою каменную голову с пустыми черными глазницами - на дне их, как
пробудившиеся существа, оживали его глаза, - и, пятясь, он выбирался из тесного
стойла. В урочный час громадный конь, мерно переступая расплющенными копы-
тами, выходил и становился в оглобли.
Уже у него был запал - неизлечимая эмфизема легких. Искривление передних
ног, называемое козинцом, которое и раньше было у него, теперь стало особенно
заметным. Но рост его не уменьшился. Худой и костлявый, с выпирающими ребра-
ми, он казался еще выше и страшнее. Он проработал в летнем оцеплении всего
две недели, упал на лесосеке и был списан с производства в хозобслугу.
“Зарубежные записки" №20/2009
23
Борис ХАЗАНОВ
Примерно к этому времени исторические предания относят важный политиче-
ский переворот, происшедший на лагерном пункте, хотя сам по себе случай, по-
служивший его причиной, не представлял ничего необыкновенного. В одно пре-
красное утро растворились ворота, выпуская работяг; позади, как всегда в это
время года, раздавалось жестяное громыхание самодеятельного оркестра, и под
звуки бодрого марша, следом за первыми бригадами, в тусклых солнечных лучах,
пятьдесят заключенных вымаршировали ряд за рядом за зону, в подштанниках -
и больше ни в чем. Должно быть, их воодушевила надежда, что начальство, увидев
такое бедствие, задержит, начнется разбирательство - там возня с каптеркой, с
бухгалтерией, а тем временем развод кончится, ворота закроют, и удастся прокан-
товаться в зоне, в согласии с народной мудростью: «день канта - месяц жизни».
Но никто не среагировал, начальник конвоя равнодушно поглядел на них - явления
в исподнем случались после игры в карты, правда, не целой бригадой, - и псарня,
не моргнув глазом, пересчитав, выпихнула их к остальным в колонну. Оттуда раз-
дался великий хохот. Но было холодно. Голос с мусульманским акцентом прокричал
обычное наставление: за неподчинение законным требованиям, «попитку к бегст-
ву» конвой применяет оружие. Ясно? Следуй! - колонна двинулась, и их тощие
ягодицы, обтянутые ветхой тканью, задвигались в такт, и желтые пятки, по четыре
пары в ряд, зашлепали по жиже.
Впереди шагал, придерживая кальсоны, бригадир, он был мрачен. Это он пер-
вый заметил, проснувшись от холода, раму, вынутую целиком из окна, она видне-
лась снаружи, прислоненная к стене барака. Его койка стояла напротив окна. Вся
секция была, что называется, подметена под метлу, не осталось и пары рваных
башмаков, и со всех сторон, наверху и внизу, с нар свисали, сиротливо почесыва-
ясь, босые ноги. Когда же бригадир, заглянув под койку, единственную во всем
бараке, посмотрел туда, где накануне вечером стояли вымытые дневальным его
резиновые бригадирские сапоги, его гордость, символ власти и благоденствия,
то только и смог пробормотать: «Ну, с-суки!..» - но в голосе его прозвучал отдален-
ный гром. На другой день после марша был плановый выходной, подарок началь-
ника, и какой-то праздник - в столовой, украшенной лозунгами, выдавали премии
лучшим производственникам: кусок мыла и двести пятьдесят граммов хлеба; а
когда стемнело, толпа, вооруженная кольями, молча двинулась в секцию полуцвет-
ных. Песни и пляски и беззаветное шлепанье себя по обтянутому диагоналевыми
портами заду под гитарный звон - все смолкло, когда в сенях раздался топот -
где-то удалось добыть, взамен украденных, вконец разрушенные и списанные
башмаки; дверь чуть не разлетелась от удара ногой, на пороге стояли работяги,
держа наготове то, что составляло чахлый палисадник, ограждавший главный трап.
Мрачный голос гаркнул: «Под нары!» - в одно мгновение все очутились под нара-
ми, несколько старших блатных сидели на своих местах, глаза их бегали. Потом
вдруг погасла лампочка, и во тьме послышалось что-то вроде хриплого лая.
Спустя несколько времени маленький, щупленький, незаметный работяга, из
тех, чьего имени никто никогда не помнит, войдя в столовую, где уже окончилась
торжественная часть и началась самодеятельность, пробрался между рядами и,
толкнув фельдшера, сидевшего на почетном месте позади начальства, сообщил
кратко: «Заберите», но когда фельдшер с лепилой, ворча и бранясь, явились все
же в барак, понуждаемые профессиональным долгом, то могли лишь увидеть
впотьмах, что забрать «это» не только четырьмя, но и двадцатью руками невозмож-
но.
Нескольких человек похоронили. Утром унылая процессия покидала лагпункт:
одни ковыляли, обмотанные тряпками и бинтами, опираясь на руку товарища,
другие тряслись в телегах: их переводили в другое место, большинство держало
путь на больничку. И умный белый конь, влачивший дроги во главе траурного
обоза, размышлял о бренности власти, о недолгой славе земных владык.
24
------------------- ДВЕ ПОВЕСТИ ИЗ ПРОШЛОЙ жизни ------------------------
Привалило работы уполномоченному и стукачам. Оживилась переписка инстан-
ций. Пятьдесят дел в новеньких синих папках было заведено - на всех членов
бригады, дождавшейся-таки отдыха: ибо все пятьдесят сидели в кондее. Но олигар-
хическая власть духариков и цветных была свергнута. Ближайшим результатом
этих событий было то, что по всей стране Лимонии издан был строгий приказ уб-
рать палисадники со всех лагпунктов.
С августа начал лить дождь. Однажды начавшись, он уже не мог, не имел права
в силу какого-то установления остановиться и лил, не иссякая, до октября, когда
ему надлежало превратиться в снегопад. Стрелки года завершали свой круг, из
долгих сроков вычиталась одна костяшка, а белому коню казалось, что уже целую
вечность он взирает на длинные нити дождя, струящегося из облаков. Бог весть,
с каких пор он идет-плетется по разбитому ступняку, среди тусклой равнины,
проваливается в грязь, вылезает - и все тащит за собой двойную, соединенную
цепью крест-накрест вагонку. На вагонке стоял ящик. Экипаж катился, поскрипывая,
по еловым лежням, и, когда подъезжали к яме поглубже, конь становился копытами
на скользкие лежни, словно выполнял сложный цирковой номер. Некому было
аплодировать! И таким способом, вытянув шею, работая лопатками, перебирался
мелкими шажками над бездной, волоча вагонку. Дождь желтыми ручьями, как по
желобам, стекал у него между ребрами, капал с челки и длинной, похожей на ста-
рые водоросли гривы. В ящике, за высокими бортами, раскачивался мокрый картуз
Корзубого. Из конюхов он тоже был переведен в обслугу.
Следом за ними тащились под дождем еще две подводы. Когда подъехали к
складу, длинному навесу, наспех построенному между рыжими холмами опилок
- здесь прежде была пилорама, - когда загрузили все три ящика доверху осклиз-
лыми, черно-желтыми кочанами капусты, расписались на фанерке у бесконвойного
сторожа и перепрягли лошадей, то есть отцепили оглобли от передних крюков,
перевели коней назад и снова прицепили, то уже начало смеркаться. Теперь ва-
гонка Корзубого оказалась последней.
Решили напоследок погреться у костра. Сторож жил возле навеса, в какой-то
щели из досок; здесь был расстелен его отсыревший тулуп. Целые дни он прово-
дил в одиночестве, отдыхал вволю, а в зону являлся только за сухим пайком. Все
кругом, казалось, пропиталось водой, все протекало и хлюпало, но зато - не ра-
ботать!.. Квартал был пустынный, заброшенный с тех пор, как в нем не осталось
больше ни одного дерева, и не верилось, что полгода назад на месте желтой,
залитой водою равнины стояла лесная чаща, темная, как ночь. Остались только
потемневшие от сырости холмы опилок, разбросанные повсюду щепки и чурбаки,
клетки штабелей, утонувшие в болоте, и пни, пни до горизонта; да еще провали-
вшаяся насыпь от узкоколейки, по которой укатило все это лесное царство, а
взамен него, в уплату, привезли сюда черную капусту.
...И они упали, эти деревья-гиганты, но не так, как падали их предки, помнившие
Сусанина, и прапрапредки, которым летевшие с юга птицы, усталые и возбужден-
ные, рассказывали, как с восхода, из Азии - они видели - поднялась туча пыли,
оранжевые облака закрыли небо, и тогда услыхали донесшийся из желтой тьмы
глухой дробный топот - это неслась конница татар.
Нет, они упали не от старости, как те, кто раньше рос на их месте, и не для то-
го, чтобы уступить его молодым, - а рушились одно за другим, валились, круша
подлесок, под зычные возгласы повальщиков на родные мхи, откуда два века на-
зад они поднялись тонкими стебельками у подножья отцов. И сейчас же люди
обступали их со всех сторон: обрубщики рубили им руки, раскряжевщики пилили
на части их тела, сучкожоги стаскивали в кучу и жгли их богатый убор. А там уже
навальщики, покрякивая, катили смолистые бревна по гнущимся от тяжести каткам,
которые каждый раз подпрыгивали, когда балан валился на повозку. И лошадь
вздрагивала и поворачивала голову каждый раз. А там маркировщики метили дре-
“Зарубежные записки" №20/2009
25
Борис ХАЗАНОВ
весину черной краской по торцу, контролеры отбивали баланы молотками, и пере-
пачканные смолой укатчики накатывали их в штабеля, высокие, как дома; ночью,
в сиянии прожекторов, грузчики, хрипло вскрикивая, грузили их на платформы и
в полувагоны. Из паровозной будки выглядывал бесконвойный машинист, и бес-
конвойный стрелочник переводил стрелку. Лес уезжал - на волю, как думали лю-
ди.
Лес предназначался для шахт и оставался там, под землей, исчезал весь, сколь-
ко бы его ни привозили. Но и под землей смолистый непобедимый дух был так
силен и опьяняющ, что тамошним заключенным казалось - дерево пахнет волей.
А другие составы направлялись на север. Здесь все: и железная дорога, и порт,
и город, раскинувшийся вокруг, - было построено заключенными, и у тех, кто
грузил лес в трюмы, были тоже вместо паспортов формуляры. И для них эти литые,
круглые, желтые, как масло, брёвна пахли не потом человеческим, даровым, не
Указом и Пятьдесят восьмой, а зеленой чащей, соком земли - волей. И пароходы,
уходящие за море, приветствуя родину прощальными гудками, увозили запах воли
в чужие страны.
Дождь, как старческая слеза, сочился с неба, но Корзубый, сидевший на коча-
нах, знал твердо, что не следует торопиться, иначе погонят еще в один рейс. Он
отстал от передних подвод - хоть и те не спешили - и под конец вовсе потерял
их из виду, так что когда впереди показались в мутных пеленах дождя какие-то
дроги, он понял, что передние уже успели миновать стрелку - единственное ме-
сто, где можно было разъехаться встречным. «Подождать не мог, сука», - выругался
Корзубый. Встречный экипаж оказался бочкой, и человек, стоявший на передке
с вожжами, был известный всему лагпункту усатый дед, или Ус, как называли кратко
тех, у кого хватало терпения возделывать под носом у себя эту растительность.
Грязная, пахнущая его специальностью куртка старика, брюки, стоявшие колом,
и выставленные вперед руки с вожжами, такие же черные, как длинная ручка ков-
ша, торчавшая за его спиной из бочки, - все это, неумолимо приближаясь, двига-
лось навстречу белому коню как бы само собой, собственной силой, подталкивая
перед собою некое существо с кривыми дрожащими ногами и нелепо висевшей
между ними большой головой - чахлого и облезлого одра, навсегда, казалось,
утратившего интерес к жизни. Белый конь, моргая, с трудом узнал в нем конька-
монгола, такого бойкого и задиристого в эпоху их первого знакомства. Теперешняя
их встреча была подобна встрече на канате: одноколейная лежневка была единст-
венной твердой почвой посреди широкой и мертвой равнины с торчащими из
воды пнями. Лошади остановились, возчики спрыгнули в грязь и стали кричать и
махать руками.
С высоты своего роста белый конь с болезненным участием смотрел на товари-
ща. Тому все было безразлично. С полузакрытыми глазами, точно спящий, он со-
шел с лежневки - старик тащил его под уздцы - и поплелся, бессильно перестав-
ляя ноги, между кочками. Следом тележка нехотя соскочила с жердей, бочка качну-
лась, плеснув коричневой жижей, нырнула вбок и съехала в трясину; ковш гремел
и болтался в ней, как ложка в стакане. «Пошел!» - Корзубый тронул своего коня.
Конь шагнул вперед и остановился: ящик с капустой зацепился углом за бочку.
Пока, отцепив оглобли, переводили громадного коня назад, цепляли и оттаскивали
обратно вагонку, пока перецепляли снова и, погружаясь башмаками в грязь, кряхтя,
поднимали соскочившие с жердей стальные катушки колес, пока бранились и
пререкались, прошло не меньше часа.
Корзубый, уезжавший, свесив ноги с ящика, быстро потерял из виду бочку и
ассенизатора, хлопотавшего возле своего оцепенелого коняги, тщетно понукая
его так и эдак втащить тележку обратно на лежни. Все затянуло паутиной дождя.
Белый конь шагал в глубокой задумчивости, привычно глядя себе под ноги,
хотя помнил наизусть все ловушки - топкие места и покрытые водой ямы. С той
26
ДВЕ ПОВЕСТИ ИЗ ПРОШЛОЙ жизни
поры как пошли дожди, дорога разрушалась с каждым днем. С досадой вспоминал
он о далеких временах, когда глаза его одинаково зорко видели днем и ночью.
Несколько раз он споткнулся, вызвав неудовольствие седока, а один раз даже
увяз копытом в расщелине между ступняком и шпалой - толстой плахой, к которой
приколочены были лежни. Оба - конь и возчик - мечтали только о том, как бы
скорей добраться.
Он дошел до стрелки, той самой, где усатый Ус разминулся сколько-то времени
тому назад с передними возами. Сейчас ее едва можно было различить в густею-
щих сумерках. Возчики, должно быть, уже давно доехали до лагпункта. Задремав-
ший под равномерное чавканье копыт Корзубый пробудился и заорал сверху.
Конь не двигался, и, свесившись с ящика, Корзубый разглядел, что стрелка не то
что не переведена, а разрушена вовсе: одна лежня, измочаленная, валяется в
стороне, другой совсем нет. Он спрыгнул и полез вокруг, ища недостающую леж-
ню, не сумел выдернуть ее из топи и вместо неё положил какую-то другую жердь;
сморщился, харкнул команду - конь недоверчиво покосился и тронул копытом
дно. Помедлив, тронулся; в ту же минуту раздался треск, тонкая жердь сломалась.
Ящик сразу осел одним боком. Белый конь стоял по колено в воде, раздумывая,
попробовать ли ему протащить вагонку вперед в расчете, что она проскользнет
по обломкам на крепкую лежню, или обождать, пока Корзубый что-нибудь придума-
ет. Корзубый придумал: он притащил полено, сопя, стал подсовывать под увязшее
колесо. Он долго возился там, поругиваясь вполголоса, наконец, выпрямился и,
не спуская глаз с утонувшего колеса, тронул вожжи. Конь нажал грудью. Колесо
показалось из воды, стало налезать на полено, сейчас же полено ушло вглубь, за
ним колесо, беззвучно, как рыба в воду. «Сука, хад!» - выкрикнул Корзубый. Он
бросился подкладывать обломки ступняка, колья и коряги под тонущие колеса.
Белый конь стоял, погрузившись всеми четырьмя ногами в трясину, оглобли и
дуга вздыбились над ним, хомут, туго засупоненный, давил ему снизу на шею. В
полутьме сквозь нити дождя смутно белел его огромный круп, ящик, казавшийся
длиннее и выше, темнел, как катафалк. Слышалось озабоченное шмыганье Корзу-
бого и захлебывающееся чавканье его башмаков. Он отцепил оглобли, конь, с
трудом вытаскивая ноги, выбрался из трясины, и вдвоем они отправились вокруг
по кочкам, путаясь в вожжах и волоча оглобли, - в обход воза, тянуть его задним
ходом. Не тут-то было. Белый конь хоть и стоял теперь на прочном, более или
менее, ступняке, но стоило только дернуть, как передние колеса, увязшие первы-
ми, вместо того чтобы вылезти, опустились еще глубже, увлекая за собой опорную
крестовину под ящиком; идея Корзубого вытянуть сзади была ошибкой; ящик на-
кренился, как гибнущий корабль, вилки капусты посыпались в грязь. Корзубый
плюнул, сошел с лежневки; качаясь и растопырив руки, добрался до ящика, отце-
пил правую оглоблю. «Давай, давай, ну!» - приговаривал он, упершись руками в
мокрое бедро коня и стараясь столкнуть его вбок. Белый конь, недоумевая, сошел
с дороги. Тотчас ноги его ушли в топь. Он, наконец, догадался: Корзубый хотел
вытащить правые колеса за левую оглоблю, но и это было ошибкой. Конь понимал,
что это ошибка. Но люди никогда не считались с его мнением. «Но!» - скомандовал
Корзубый. «Н-но, х-хад, подлючий потрох!» - озлившись, крикнул он медлившему
коню, и пришлось подчиниться: он дернул, и случилось то, чего он опасался. Ко-
леса поднялись на мгновение из воды, воз качнулся и сейчас же, громыхнув,
осел другим углом - соскочили левые колеса. Теперь катафалк медленно опускал-
ся, погружаясь в трясину всеми колесами.
Было слышно, как шелестит дождь. Конь стоял неподвижно в грязи. Корзубый,
сидя на мокрой лежне, плакал. Корзубый поднял голову. Он поглядел на светлую
полосу над горизонтом, но у него уже не было надежды: старик, если бы он воз-
вращался этой дорогой, был бы давно здесь. Старика не было. Старик поехал на
кладбище опорожнять свою бочку: туда, где среди желтых луж торчат колья с до-
“Зарубежные записки" №20/2009
27
Борис ХАЗАНОВ
щечками, много кольев - до самого края. На каждой дощечке чернильным каранда-
шом номер формуляра. Номера расплылись, и колья покосились в разные сторо-
ны. И тяжкое зловоние над всем полем... Время позднее. Он давно уже вернулся
по другой дороге, если сам не потонул. Бросил его усатый старик. А сам Корзубый
разве не бросил тогда старика одного - а ведь тот уступил ему дорогу. Вот так
везде и всюду, везде и всюду закон один: ни на кого не надейся. Не жди добра
ни от кого. Кому ты нужен?..
Послышался всплеск - сосущий, хлюпнувший звук, как будто вытащили руку из
теста: это конь, озябнув, переступил онемевшими ногами. Потом, тряся гривой и
фыркая, боком, с усилием выбрался из болота и стал на лежневку. Одна оглобля
осталась неприцепленной.
И тогда Корзубый медленно поднял глаза. В темноте они встретились с други-
ми глазами. Взгляд коня был глубокий, влажный. Во тьме глазниц он как будто
мерцал и светился; конь смотрел на него, словно собрался, наконец, сказать ему
свою длинную, страстную речь, и Корзубому стало не по себе. Но это длилось
недолго. Ярость охватила его, внезапно и целиком, как огонь охватывает солому:
он увидел своего врага, виновника всех несчастий. Он затрясся, подскочив к ко-
ню, пнул его ногой, схватил конец оглобли, лежавшей на земле, зацепил его за
крюк, спрыгнул с лежневки, с необыкновенной силой выхватил откуда-то из-под
низу рогатую, чудовищной толщины корягу и стал с размаху рубить по чему попало
- по крупу, по холке, по вскидывающейся ошалелой морде, пока не изломал и не
искрошил свою дубину. Обломки рогов полетели в грязь. Колеса выпахали трясину,
так что она превратилась в бездонную чашу, до краев полную черной жижей, -
вся передняя часть похоронной колесницы ушла туда. В темноте раздавалось
тяжелое дыхание человека. Белый конь, облитый жарким потом, не чувствовал
дождя. Глаза его, вылезшие из орбит, медленно моргали. Из раскрытого рта вы-
валился язык. «Ну и хуй с тобой, - пробормотал Корзубый, - околевай, сволочь...»
Он повернулся и, пошатываясь, побрел прочь, мимо ящика и едва белеющих
разбросанных и разбитых вилков капусты. Конь остался стоять, опустив голову;
дождь шелестел, не усиливаясь и не убывая.
Он почуял человека. Открыл глаза: Корзубый держал его под уздцы. Оглобли
были отцеплены. Вдвоем, увязая в болоте, они обогнули ящик, взобрались спере-
ди на лежневку. Они оказались слишком впереди, пришлось пятиться. Задние
ноги коня опустились в трясину. Он не обращал внимания. Другого выхода не
было: надо было браться и тянуть - в десятый, в пятидесятый раз собираться с
силами и тянуть вперед. Впереди была лежневка, твердая земля.
Однако зацепить оглобли за передние крюки оказалось непростым делом.
Все утонуло в грязи, ящик съехал вперед, закрыв собой колеса, - не на что встать.
Корзубый погрузился по пояс в холодное месиво. Он нащупал в глубине крюк,
другой рукой он тянул к себе оглоблю, и конь, в грязи по самые заплюсны, осто-
рожно переступал ногами, чтобы не примять маленького человека, копошащегося
под самым его хвостом. Корзубый прицепил сначала одну, затем другую оглоблю
и вылез. Грязь стекала с него, как варенье.
«Ну», - просипел он.
Гигантское костлявое тело зашевелилось в оглоблях. Конь пригнул шею, задви-
гал крупом, ища опоры задним ногам.
«...давай, давай», - шептал Корзубый, точно молился.
И конь наддал. Он нажал грудью, выгнув шею и уставившись в одну точку мерца-
ющими в темноте глазами. Ящик вздрогнул, но сейчас же ноги коня стали уходить
еще глубже. Он отпустил, переждал с полминуты, не больше, переступил где-то
там, на зыбком дне. Вновь набрал полную грудь воздуха - и нажал. Внутри у него,
он чувствовал, звенела и дрожала высокая струна. Он отпустил, тяжело дыша. Ря-
дом тяжело дышал Корзубый. Потом губы его снова зашевелились. Но белый
28
------------------- ДВЕ ПОВЕСТИ ИЗ ПРОШЛОЙ жизни ------------------------
конь не стал нажимать еще раз. Вместо этого он неожиданно весь ослабел, обмяк,
голова начала опускаться, отвисли губы - вот-вот упадет, - и вдруг, широко раскрыв
сверкнувшие глаза, он бросился вперед. Он хотел застать злую силу врасплох.
Но она была начеку.
Ах, вот как, подумал конь. Он снова прыгнул, разбрызгивая грязь, и сразу порвал
все струны. Мысли погасли. Какие-то птицы с красными клювами пронеслись перед
глазами.
Он прыгнул. И потом опять прыгнул. И еще раз рванулся. А потом покачался и
снова ринулся вперед, как зверь. Упал, опять поднялся.
«Стой! Стой!» - кричал ему возчик.
Огромное тело билось, вздымая фонтаны грязи, и все глубже уходило в трясину,
путаясь в упряжи, увлекая за собой сломанные оглобли. Остановившимися глазами,
пятясь и отступая в болото, Корзубый глядел на торчавшую из черной бездны ги-
гантскую голову с хомутом, налезшим на глаза, которая все еще рвалась вверх и
кусала воздух оскаленными зубами.
Он заметил, что это были вожжи. Вожжи, которые он не догадался отцепить, и
теперь они запутались за передние ноги и тянули вниз захлебывающуюся голову.
Суки! ебаные в рот!.. Он весь вытянулся, стараясь дотянуться до кольца, до хрипя-
щей пасти. Да нет, куда там. Надо лезть туда, к нему, и там вместе с ним. Это уда-
лось ему после долгой борьбы, но, когда, почувствовав, что ноги неожиданно
освободились, обессилевший конь, не веря сам в свое спасение, стал выбираться
из топи, он задел впотьмах, в черной каше, копытом что-то мягкое и подвижное,
копошившееся вместе с ним.
Он и потом не верил и не понимал, как это могло случиться, когда стоял, весь
облепленный грязью и полуослепший, в изумлении и горе уставясь на черную
пропасть, где исчез Корзубый.
Он стоял, возвышаясь на темном небе, и все ждал, не покажется ли оттуда
знакомый рваный картуз. Но хозяин ушел, ушел навсегда, и он не мог последовать
за ним, потому, должно быть, что сам он был бессмертен, хоть и не знал этого.
Дождь перестал, и запах звезд, тонкий, неуловимый, коснулся его ноздрей. Конь
заржал, но никто не услышал его плач. Черным видением приблизился и встал
над болотами лагерь, и на вышках зажглись прожектора.
1965
ИЗБРАННИК
L’ experience interieur de l’erotisme demande de celui qui la fait une
sensibilite non mo ins grande a I’angoisse fondant I’interdit, qu’au desir
menant a f etreindre. C est la sensibilite religieuse, qui lit toujours etroitement
le desir et I’effroi, le plaisir intense et I’angoisse.
G. Bataille. L’erotisme.1
Невиданное буйство малины
Возможно, мне следовало придумать другой заголовок. Но так началась эта
дикая история: выйдя из леса, я остановился; право же, ничего подобного я никог- 1
1 Внутренний опыт эротики развивает у того, кто этот опыт проделал, такую степень чувствительно-
сти к страху перед запретным, которая не уступает самому вожделению. Эта чувствительность но-
сит религиозный характер и всегда тесно связывает желание и ужас, наслаждение и страх.
ЖоржБатай. L’erotisme. (франц.).
“Зарубежные записки" №20/2009
29
Борис ХАЗАНОВ
да не видел. На всём пространстве вокруг, вперемежку с высокой, по грудь, крапи-
вой, буйно разросшийся кустарник был весь осыпан спелыми, синюшно-алыми
ягодами, ветки, отягчённые гроздьями, касались земли и покачивались высоко
над головой, незаметно для самого себя я погрузился в эту чащу, рвал обеими
руками, ел пригоршнями, жадно глотал сладкий сок, и уж не знаю, сколько времени
прошло, прежде чем понял, что не в силах больше взять в рот ни одной ягодки.
Кое-как выбрался, почёсывая обожжённые руки, побрёл по сухой, усыпанной игла-
ми тропе между соснами домой, в деревню. Но прошло полчаса и, должно быть,
ещё столько же, я шёл и шёл, и не видно было просвета. Давно уже сосняк уступил
место тёмным разлапистым елям; всё угрюмей становился лес, кое-где под ногами
хлюпала вода, временами я терял тропинку, возвращался, шёл дальше, небеса
между верхушками дерев начали тускнеть, я вышел на поляну, заросшую высокой
жёсткой травой, и уселся на обомшелый пень. И тут послышались голоса. Вернее,
говорил один голос, с характерными для здешних краёв певучими интонациями.
Показались две женщины с бидонами и лукошками, старая и молодая.
«Давайте, помогу», - сказал я, беря у старухи бидон, полный ягод.
Она спроила:
«А как твоя деревня-то называется?»
«Большие Олени».
«Эва! куды ж ты забрёл».
Я старался приноровиться к её спорому шагу, девушка поспевала следом. Всю
дорогу она не проронила ни слова, но её молчание вплеталось в разговор; хотя,
быть может, так мне кажется теперь задним числом.
«В гостях, что ль? Али дела какие?»
Я отвечал, что никаких дел у меня нет, хочу побыть недельки две-три.
«А у кого стоишь?»
«Друзья пригласили, у них тут дом».
«Пригласили, а самих нет?» Стало ясно, что она и так всё знает, расспросы
предписывал ритуал сельской учтивости. Изба была куплена за ничтожную плату
несколько лет назад, до этого пустовала. На мой вопрос, кому дом принадлежал
раньше, старуха коротко ответила: «А никому».
Я спросил: «Это ваша внучка?»
Собственно, она не была старухой, а находилась в том неопределённом возра-
сте, в который женщины в северных деревнях вступают лет с тридцати, тридцати
пяти, чтобы потом уже не меняться многие десятилетия.
«Какая внучка, сирота. Живёт у меня».
Вышли на просёлок, следы колёс превратились в наезженные колеи. Лес рас-
ступился. Огромное сине-серебряное небо распахнулось, стало зябко, высоко в
пустыне неба виднелся маленький белёсый серп луны. Впереди Большие Олени
горели оранжевым огнём, и так же, думал я, пожар заката заливал окна хижин -
должно быть, это были не стёкла, а бычьи пузыри, - во времена, когда косматые
узкоглазые всадники налетели на деревню и запылал настоящий пожар, и мужики
с бабами и детьми укрылись в тайге и повстречали трёх златорогих оленей, и ко-
гда здешние пустынножители не признали никоновых реформ и исправления
древних книг, и не велели креститься тремя перстами, и когда солдаты в петров-
ских треуголках явились и приказали под страхом смерти выдать беглопоповских
скитян.
Сёстры
Кто-то прохаживался под окнами моего дома, стукнул в окошко раз и ещё раз.
Я вскочил с моего ложа, вышел на крыльцо, щурясь от яркого солнца, - никого
кругом. Шлёпая босыми ногами, я прошёл через сени в огород, где у меня была
30
------------------- ДВЕ ПОВЕСТИ ИЗ ПРОШЛОЙ жизни -------------------------
устроена умывальня, голый, дрожа и фыркая, облился водой из ведра. Вернулся
- на крыльце стояла крынка, прикрытая чистым серым полотенцем. Закусив чем
Бог послал, напившись парного молока, я отправился прогуляться.
Дом стоял на отшибе. Некогда поселение было, наверное, многолюдным, соот-
ветственно своему названию. Теперь полтора десятка изб на высоких, по-север-
ному, подклетях, стояло вдоль единственной улицы. Солнце поблескивало в ма-
леньких окошках. По-прежнему не видно было ни души. Не слышно ни пения пе-
тухов, ни поскрипыванья валика на колодце. За деревней на угорье находился
погост, семейство ветхих крестов, плоских замшелых камней. Я успел потерять
счёт дням недели, кажется, было воскресенье. Как-то так получилось, что ноги
сами подвели меня к дому Манефы.
Окна были закрыты ставнями. Я вошёл, не стучась, в сени, дёрнул за ручку,
тяжёлая дверь подалась. Держа в руках свою обувь, я переступил через высокий
порог. Это была просторная, чисто прибранная, устланная половиками горница
в три окна. Свет бил сквозь щели ставен. Стол покрыт скатертью из серого холста
с красной вышивкой по краям, вокруг лавки и табуретки, в красном углу большой
тёмный образ, висячая лампадка и маленький аналой с иконками поменьше. Хо-
зяйка хлопотала за перегородкой.
Изба стала заполняться народом. Женщины в белых платочках входили, оста-
вив в сенях обувь, в толстых вязаных носках, длинных сборчатых юбках и парадных
кофтах, молча кланялись и крестились на иконы, чинно рассаживались. Все каза-
лись одного возраста, не молодые и не старые, с мягкими лицами, с поджатыми
губами. Никто не смотрел на меня. Похоже было, что я единственный мужчина в
этой компании. Но под конец ввели под руки ветхого старца, лысого, с бородён-
кой, в белой рубахе и полосатых портах. Наступила тишина. Все сидели, неподвиж-
но глядя перед собой.
В комнату вступила Манефа, неся в обеих руках большой медный шандал, и
следом за ней та самая девушка по имени Феня, которую я принял в лесу за Ма-
нефину внучку. Трёхсвечник был водружён посреди стола между графинами с
красной наливкой и тарелками со снедью. Старушонка в чёрном платке зажгла
свечи. Феня с подносом приблизилась к старцу. Он держал дрожащей рукой
рюмку, выпил сидя, соседка, чёрная старушка, утёрла ему рот. После чего Феня
обошла сидящих, а те, кто сидел у стены, передавали поднос друг дружке. Каждая
вставала, дважды крестилась двумя пальцами, истово осушала рюмку, опускала,
стараясь не греметь, монеты на тарелку. Всё совершалось в молчании. Дошла
очередь до меня. Я смотрел на Феню. Она стояла, прямая и неподвижная, опустив
глаза, мерно дышала её грудь. Густой белёсый напиток отдавал чем-то. Я положил
на тарелку десятирублёвую бумажку. Видимо, это было не в обычае - слишком
много; женщины опустили глаза. В комнате было сумрачно, лепестки огней на
столе едва шевелились, слабые отсветы играли в графинах, в гранёных рюмках
из толстого стекла, на жестяном окладе и нимбе выступившей из тьмы Богороди-
цы. Иконописец представил её без младенца, с поднятой ладонью как бы пред-
остерегающе.
Манефа сидела рядом со старцем и услужавшей старухой, во главе стола. Наце-
пив железные очки, читала вслух из толстой, поеденной временем книги. Питьё,
которым Феня обносила женщин, видимо, подействовало на меня: я плохо пони-
мал, где я нахожусь, мерный голос Манефы доносился до меня, я различал отдель-
ные слова, но не мог уловить связи; впрочем, и сама чтица, возможно, не понимала
смысл прочитанного, загадочный текст должен был оставаться тёмным по приня-
тому здесь уставу или обряду. Язык был архаический, на таком языке мог бы изъяс-
няться протопоп Аввакум.
Мне стало дурно, сколько-то времени я провёл на воле, сидя на ступеньках
крыльца, - как я думал, совсем недолго, - но вернувшись, увидел, что радение
“Зарубежные записки" №20/2009
31
Борис ХАЗАНОВ
окончилось. Остатки кушаний лежали на тарелках, в графинах поубавилось; разру-
мянившиеся крестьянки, иные со сбитыми на затылок платочками, пели, подперев
щёки ладонями, полузакрыв глаза, и казалось, что пиршественный стол раскачи-
вался, словно корабль. Я старался подпевать, но не знал слов.
Одна за другой выходили из-за стола, расправляли юбки, озабоченно крести-
лись, торопливо причёсывались гнутыми гребешками, встряхивали и повязывали
платки, подтягивали кончики под подбородком, прятали выбившиеся пряди. Осто-
рожно подняли старца, лежавшего в стороне на лавке. Хозяйка задула оплывшие
свечи. Опустевшая, сумрачная комната казалась меньше, потолок ниже. Посуда
была убрана со стола. Я всё ещё сидел на своём месте.
Почему, спросил я, показывая на икону, Богородица одна, без младенца.
Манефа вышла из кухни, села против меня.
«Так надо».
Я вспомнил, где-то читал, что в некоторых культах центральное божество может
быть женского рода, хотел было снова о чём-то спросить. Манефа позвала:
«Аграфена! Граня!.. Нуда, - сказала она, заметив мой удивлённый взгляд. -
Её то Граней, то Феней кличут».
Девушка выглянула из-за перегородки.
«Ты бы пошла, отворила».
Феня удалилась, мы услышали шаги подокнами, ставни распахнулись, в горницу
пролился солнечный свет.
Я продолжал расспрашивать.
«А где же ваш священник?»
«Поп, что ль? Нет у нас никаких попов, мы беспоповцы. - Она поглядела на
меня. - И чего это я тебе всё рассказываю. Небось уедешь, донесёшь на нас».
«Кому же это я донесу?»
«Слугам дьяволовым».
«Кто-нибудь сюда приезжал?»
«Были двое, вынюхивали. Напоила их, они и уехали. Я сперва подумала, что и
ты тоже».
«Что - тоже?»
«Из ихних!»
«Разве я похож?»
«Кто тебя знает. Они как оборотни. Кем хочешь прикинутся. Нет, - сказала
она, - не похож».
«Послушай, Манефа, - проговорил я, - а что это было в рюмках... на подносе?»
Она усмехнулась: «Понравилось?»
«Да как тебе сказать».
«То-то я вижу, ты даже не заметил, что пьёшь. Всё на Граню глядел...»
Я пожал плечами. Она вздохнула.
«Лучше я тебе сразу скажу. Вот что, друг милый. Ходить к нам ходи, всегда
тебе рады. Может, и поучишься кой-чему. А на неё нечего заглядываться. Ничего
у тебя не получится. Понял?»
«Да с чего ты это взяла?»
Я был удивлён или сделал вид, что удивлён.
«Ты мне зубы не заговаривай, что ж я, слепая, что ли... А я тебе прямо говорю.
Выбрось из головы. Она затворённая».
«Как это?»
«А вот так».
Я почувствовал, что мне пора идти, поднялся было, она усадила меня.
«Дьявол, он ведь не дремлет. Мужиков, сам видел, у нас совсем нет; а ты ещё
молодой. Хочешь пожить у нас, живи, может, и польза какая будет. А если уж со-
всем невтерпёж, я тебе бабу подыщу. По соседству... На наших чтобы ни-ни! Да
32
------------------- ДВЕ ПОВЕСТИ ИЗ ПРОШЛОЙ жизни -------------------------
они и сами тебе не дадут... Мы тут все сёстры. Сёстры Марии, слыхал про таких?
Вот ты спрашивал, - продолжала она, - что тебе испить поднесли. Что другим
поднесли, то и тебе. Пречистой Девы млеко».
«Что?»
«Молоко. Из её грудей».
Я понял (так поступают психиатры), что продолжать беседу можно, лишь следуя
логике собеседницы. Выходит, сказал я, у неё всё-таки был ребёнок.
«Вестимо. Кабы не родила, и молока бы не было».
А как, осторожно спросил я, насчёт непорочного зачатия?
«Какое там непорочное... сказки всё это. Как это может быть, чтобы без мужика.
Без семени его... Случился грех, что ж она, не баба, что ли. И зачала, и родила. И
разверзлись ложесна, и затворились. И вновь стала девицей».
«Почему же тогда... без младенца».
«Ты про икону, что ль?.. Почему, почему. Потому! Исус - он не наш Бог. Он для
мужиков».
Она наклонилась ко мне и прошептала:
«Он с дьяволом в сговоре. Пошёл, пошёл!» - и замахала руками. Я вышел.
Феврония
Я только что проснулся, лежал на кровати, когда она постучалась ко мне; дело
происходило неделю спустя.
«Что-то не видно тебя. Приболел, что ли? Вот, молочка тебе принесла, хлебца
свежего. Только испекла...»
Мы поговорили о том, о сём; я сказал:
«А ты, Манефа, как в воду глядела. Они к тебе не заходили?»
Она уселась на табуретку и распустила платок.
«фу, упарилась. Лето жаркое, уж и не помню, когда такое было. Может, и заходи-
ли. Мы в лес ушли. По малину».
Она добавила:
«Ты смотри, сам туда не ходи. Неровен час, уйдёшь и не вернёшься».
Что же такого опасного в этих местах, хотел я спросить. Но мне не терпелось
задать другой вопрос.
«Ты что же, заранее знала, что они явятся?»
«Знать не знала, а чуяла. Ты смотри! - подняв палец. - Ты чего им сказал?»
Ничего не сказал. Накануне остановился перед домом «газик», вроде тех, в
которых ездят председатели колхозов. Здесь, в лесах, никакого колхоза не было,
разве только числилось что-то для успокоения начальства. Здесь вообще был
другой век.
«Кто приехал-то?» - спросила Манефа, хотя скорее всего ей и так всё было
известно. Вылезли двое в штатском, так называемые сотрудники, с характерными
невыразительными лицами воинов славного ведомства. Спрашивали, откуда я,
зачем приехал, проверили документы. Потом спросили, где живёт Савелий.
«А ты что?»
«Сказал, что понятия не имею, кто такой Савелий».
Один из них оглядывал моё жильё, другой вперился в окошко. Немного погодя
заурчал мотор; укатили.
«Ну и пусть ищут, - сказала Манефа. - Он давно помер».
Я не нашёлся ей возразить, не решаюсь и сейчас сопроводить какими-либо
комментариями её слова.
Старец Савелий приплыл в челне лет сорок тому назад и построил себе дом
на острове, а был он в то время рослый, чёрнокудрявый и чернобородый мужчина;
никто не знал, откуда он родом. Слух о нём разошёлся вокруг, женщины, старые
“Зарубежные записки" №20/2009
33
Борис ХАЗАНОВ
и молодые, зачастили к нему, шли разговоры о необычайной магической силе,
исходившей от него, для многих он был мужем. Дьявол возликовал и послал слуг
своих унести его в своё царство. Двадцать лет провёл там старец Савелий, претер-
пел муки, и выжил, и одолел дьявола. Лагерный хирург вырезал ему мошонку. И
вышел на волю очищенный. После чего проповедовал в селениях за Мезенью и
Белым Лухом, жил в лесу и умер в Больших Оленях, окружённый Фаворским светом.
Я выслушал эту галиматью, не моргнув глазом. Сказывали, продолжала Манефа,
что дьявол прилетал ночами и садился на могилу в образе молодой полногрудой
бабёнки. И так продолжалось до тех пор, пока старец однажды не восстал из
гроба и прогнал нечистого. С той поры он приходит время от времени наставлять
сестёр. Вот как и давеча, добавила она.
Сколько-то дней я не видел Манефу, никого не встречал, пока однажды под
вечер, возвращаясь с прогулки, не заметил издали её сидящей на ступеньках
моего дома. К удивлению моему, оказалось, что это не она. Был ли, однако, этот
визит такой уж неожиданностью? И, хотя Манефа говорила что-то насчёт того,
что подыщет кого-нибудь не из «наших», мне показалось, что гостья была тогда
среди сестёр, беспрекословно подчинявшихся хозяйке. Следом за мной она всту-
пила в дом.
Простоволосая, с подоткнутым подолом, шлёпая босыми ногами с крепкими
белыми икрами, она мыла пол в избе, выжимала тряпку, выливала грязное ведро
в огороде, развесила выстиранное бельё, перетряхнула постель, перемыла гряз-
ную посуду. Я сидел за столом, делая вид, что читаю, а на самом деле исподтишка
следил за ней. Это была рослая, румяная и черноволосая баба на вид лет тридцати
пяти, но, как я уже сказал, внешность деревенских женщин обманчива.
Стемнело, она привела себя в порядок. Поглядывая в исцарапанное зеркало,
скрутила волосы узлом, повязала чистый платочек, почистила и наполнила кероси-
ном тяжёлую, зелёного стекла лампу. Мы поужинали. Как положено, я расспрашивал
её о том, о сём. Она была родом издалека, с Верхней Пижмы, семнадцати лет
вышла замуж в Великие Олени, муж вскоре исчез, оставив её беременной, ребё-
нок умер. Несколько лет работала на лесозаготовках в низовье, вязалась там с
бесконвойными; потом вернулась.
Удивительные у вас всех имена, сказал я, древнерусские какие-то. Она возрази-
ла: а мы и есть древние русские. Мне хотелось спросить, известно ли ей сказание
о деве Февронии.
Ужин был окончен, Февронья собирала со стола. И было совершенно ясно,
зачем она пожаловала ко мне.
«Ведь это Манефа прислала тебя?» - сказал я.
Она остановилась.
«Ты, милок, вот что. Ты не думай, что вот, дескать, баба изголодалась по мужику.
У нас, сам знаешь, порядок строгий».
«Что ты, - забормотал я. Думаю, по лицу моему было видно, что я говорю не-
правду. - Что ты, Феня... я и не думал...»
Опять Феня. Это имя меня преследовало.
«Вишь, - она оглядела избу, - живёшь тут, а нет чтобы как люди. Грязью по
уши зарос. Где у тебя образа-то, небось выкинул?»
Она отправилась в кладовку.
«Эта нам не подходит... эту тоже не надо», - говорила она, сидя на лавке, вы-
тирая закопчённые, словно выступившие из мрака лики икон. Выбрав, наконец,
подвесила в углу.
Я заметил: «Богородица-то у тебя с младенцем».
«Ну и что».
«Вроде бы у вас не положено».
«Чего болтаешь», - сказала она строго.
34
------------------- ДВЕ ПОВЕСТИ ИЗ ПРОШЛОЙ жизни ---------------------------
Наступило молчание, она разбирала постель.
«Что ж, по-твоему, не женщина она, что ли? И в книгах так написано: родила
непорочная Дева от Духа Святаго».
«Манефа мне по-другому говорила».
«Манефа, Манефа... чего заладил. Ладно, - сказала она, - время позднее, а
мне завтра рано корову выгонять. Чего стоишь, разоблачайся. Али передумал?
Дай взгляну на тебя. Какой ты есть».
Она сидела на кровати, закинув руки с голыми локтями, вынимала шпильки из
волос. Её груди стояли под рубашкой, отороченной грубыми кружевами. Она
усмехнулась.
«Может, и ты мне ребятёнка сделаешь».
«Феня, - сказал я. - Но я ведь не Святой Дух».
«Вот именно, что не святой. Экая мошна у тебя, сосуд диавольский. Вот он,
нечистый-то, где сидит. Ф-фу, ффу!»
Она склонилась почти вплотную ко мне и дула изо всех сил, надув щёки.
«Нуко-сь, просыпайся, соколик...»
Низким голосом, почти басом:
«Просыпайся... поднимайся...»
Это напоминало какое-то волхование. Её глаза расширились, превратились
из тёмно-карих в чёрные.
«Ступай в гнездо! Ступай в гнездо!..»
«Ты сама дьявол», - пробормотал я. Несколько раз она вскрикнула. Огонёк ед-
ва теплился на столе. Где-то далеко ухала выпь. Засыпая, я слышал, как она про-
шептала:
«Коли нравится, зови меня Феней. А на нашу Феню глаза не разевай. Дьявол
нашепчет, а ты не слушай. Я твой огонь затушу, и позабудешь. Как почнёт тебя
донимать, так и затушу...»
Савелий. За чифирём
Птицы перекликались, давно уже рассвело, я старался расшевелить мою го-
стью, спавшую мёртвым сном, но никакой гостьи уже не было, свежий и умытый,
я брёл по лесной тропинке и ничему больше не удивлялся. Избушка, едва ли не
на курьих ножках, под двускатной крышей, откуда торчала железная труба, с един-
ственным, мертвенно отсвечивающим оконцем, стояла над оврагом. На кольях
висели крынки, от крыльца была протянута верёвка и сушились порты и рубахи,
внизу блестел ручей. Никто не отозвался на мой стук.
В полутьме старец Савелий лежал на лавке под бараньим тулупом, кверху торча-
ла его бородёнка. Стоял грубо сколоченный стол на двух крестовинах, в углу поме-
щалась железная печка с коленчатой трубой на проволочных подвесках.
«Папаша! - сказал я. - Жив?»
После некоторого молчания дребезжащий голос откликнулся:
«Живём».
«Слава Богу, а я уж было подумал...»
«Чего подумал?»
«Да ведь говорят, тебя давно уж нет».
Я сидел на табуретке и как будто разговаривал сам с собой.
«Может, это наваждение? Может быть, и ты - фантом, призрак, игра воображе-
ния?»
«Может, и так, - сказал голос из-под тулупа. - Помоги-ка мне, парень, сесть».
Я подхватил старика под мышки, и мы уселись рядом на скамье. Я покрыл ему
ноги тулупом.
«Долго искал меня?»
“Зарубежные записки" №20/2009
35
Борис ХАЗАНОВ
Я подумал, что он говорит о лесной избушке.
«Ищешь, говорю. Небось не один год?»
«Почему ты так думаешь, отец?»
«Я не думаю, я знаю».
Он показал бородой на печурку, я вышел и вернулся с охапкой коротких, мелко
наколотых дров. Щепа и газеты лежали за печкой.
Старик сбросил тулуп, сидел в подштанниках на своём ложе, ноги в коротких,
с обрезанными голенищами валенках.
«Должно быть, скоро в самом деле помру», - сказал он.
За дверцей билось пламя. Там, где из ящика выходила труба, железо начало
краснеть. Но тепла, как известно, эти печки не держат: вдруг становится жарко, и
так же быстро, едва успеет прогореть, всё выстывает.
«Помру, говорю, а замены нет. Вот, может, ты?»
«Я? тебе замена?».
«Мне видение было. Будто приехал некто, вот вроде тебя, молодой, неженатый.
Я у него спрашиваю: ты кто такой? Сам, говорит, не знаю. Зачем пожаловал? А он
отвечает: взыскую истины. Указание, стало быть, мне дано».
«Это интересно, - сказал я. - Но ведь ты меня совсем не знаешь. Вот Манефа
даже решила, что я подослан - вынюхивать, что у вас тут творится».
«Чего с неё взять. Баба - она и есть баба. А ты вот мне скажи: ты вообще-то
зачем сюда приехал?»
«Да так... ни за чем. Решил побыть одному, отдохнуть».
«От чего же это решил отдохнуть?»
«От суеты, от шума. От друзей, ну там, от женщин...»
«Баб небось любишь!»
Я пожал плечами. «Да не так чтобы... Как все, в общем. Одним словом, - сказал
я, улыбаясь, - отдохнуть от жизни!»
«Вот! - возразил старец, подняв корявый палец с жёлтосерым ногтем, похожим
на клюв. - Оно самое».
«Не понимаю».
«Чего тут понимать. Избран ты, голубь. И не противься».
Я сказал, что думаю пробыть ещё недельку, а там и двинусь.
«Куда это?»
«Домой. Хорошего понемножку!»
«Ну, это мы ещё посмотрим. Подбрось-ка дровишек».
«Скажи, дедушка... не знаю, как тебя величать...»
«Величать не надо, а называй как хочешь. У меня много имён... Милок, ты са-
мовар ставить умеешь?»
Я извлёк из-под лавки старый продавленный самовар яйцевидной формы,
должно быть, сработанный при царе Горохе, на львиных лапах. Старик давал ука-
зания. Самовар был вынесен на двор, наполнен водой, я запалил пучок лучинок,
сунул в отверстие, насыпал сосновых шишек, насадил трубу. Несколько времени
погодя мы сидели за дощатым столом перед почернелыми кружками и початой
банкой с малиновым вареньем, нашлась и заварка, и пузатый фаянсовый чайник
с отбитым носиком.
«Кто же это тебя снабжает?» - спросил я.
«Ты побольше, побольше, - сказал Савелий, следя за тем, как я накладываю
чёрный, перепутанный, как дёрн, чай в заварной чайник. - А сёстры, слава Богу,
не забывают. Вот так и живём. Господи благослови, - бормотал он, - Богородица
святая, спаси и охрани от злого духа, от нечистого помышления...»
В другой раз я пришёл с кульком сахара, с пачкой индийского чая, мы снова
сидели за столом в его хижине; меня тянуло поговорить со старцем.
36
-------------------- ДВЕ ПОВЕСТИ ИЗ ПРОШЛОЙ жизни --------------------------
Обжигаясь, он дул на кружку, грыз сахар, пил маленькими глотками чёрный на-
питок.
«Только вот им и держусь. Да ещё молитвой».
«Вот ты учишь женщин безбрачию, - начал я. - А ведь природа предназначила
женщину для материнства».
«Угу. Да, да. Кхе, кхе!»
Я снова нацедил ему из чайника заварку, подлил кипятку.
«Бывало, в лагере по целой кружке выпивали, теперь не могу. Да... Природа
природой, а Бог создал Адама и Еву без брака. Удержись они от греха, нашёлся
бы и другой способ размножить род человеческий. Не девство уменьшает челове-
ческий род, а грех и распутство».
«Но ведь род человеческий прекратится, если перестанут рожать».
«Слыхали мы эту песню. Прекратится там или не прекратится - об этом пускай
Господь заботится. А надо укрощать в себе зверя».
«В Библии сказано, Бог создал человека по своему образу и подобию. Выходит,
всё наше естество - от Бога?»
«Верно. Всё от Бога. Только не один Господь сотворил людей. Дьявол тоже
приложил руку».
Сидя на корточках перед открытой дверцей, я швырял чурбаки в квадратную
пасть, захлопнул, опустил задвижку. Наш теологический спор продолжался, я спро-
сил, как же это надо понимать - приложил руку. Выходил, дьявол - вроде челове-
ка?
«А вот так и понимай. Бог дал человеку тело, и сердце, и внутренности, и всё
что положено. Как у всякой твари».
«И половые органы?»
«Само собой: мужчине уд и яйца, женщине гнездо. Говорю тебе - как у всякого
животного. Только человек-то ведь не животная тварь. Для того дал, чтобы иску-
шаться и чтобы бороться. В самом себе дьявола побеждать. Однако не зря сказа-
но: многие званы, да немногие призваны. Мало кому удаётся одолеть».
Я снова спросил: «По-твоему, дьявол - это живое существо?»
«Дьявольская сила разлита по всёму миру. Дьявол, он везде. И в человеке, и
в каждой твари, и в тебе, и во мне... А кто он есть, зверь человекоподобный, дух
бесплотный али эманация какая, никто этого не знает. А ещё есть такое мнение,
что-де особые лучи».
Я воззрился на старца.
«Оттуда, - сказал он и показал на потолок. - От чёрных планет. Тут ещё много
тайн. Не нашего ума дело; как хочешь, так себе и воображай. А я тебе скажу так:
приблизились сроки. Сбывается речённое. Дьявольская сила обступила, вот-вот
победит, и настанет тьма. И начнётся всё это у нас в России. Да чего там говорить,
началось уже!»
«Почему же в России?»
«Падёт Вавилон, великая блудница, станет жилищем бесов и пристанищем
всякой нечисти, это о ком сказано? Это о нас сказано! - загремел он. - Ты что
же, разве не видишь? А? Что кругом творится! А всё почему? Да потому, что они
там, начальство ё...ное, Гос-споди прости! - он взмахнул двоеперстием, - в самих
себе дьявола не одолели. Вот где корень! Кабы Усатому вовремя яйца отрезали,
он бы, может, и добра много сделал... Да и все они, кто там у них сейчас... во-от
с такими елдами! - Савелий изобразил двумя руками, какими должны быть дето-
родные органы у наших руководителей. - Вот она где, сердцевина зловонная!
Упадёт небесный огонь и спалит Москву и Кремль ихний, богомерзкий!..»
«Ты полегче, папаша, - я усмехнулся, - если кто услышит...»
«Кто нас тут услышит, ты, что ль, побежишь доносить?»
“Зарубежные записки" №20/2009
37
----------------------------- Борис ХАЗАНОВ --------------------------------
Печка погасла, что-то потухло и в старце, гнев его улёгся, он погрузился в ду-
му.
«Выходит, по-твоему...» - начал я было, старец прервал меня.
«Все, все погибаем, - проговорил он, - весь народ катится в бездну. Помяни
моё слово: ничего от нашей России-матушки не останется. Да уж и мало что
осталось... Надо спасаться... Вся надежда на праведных. А насчёт того-этого, то
я тебе так скажу. От меня ничего не скроется. И что баба к тебе ходила, знаю. И
правильно. Пущай ходит. Так уж у нас повелось, что всё на бабах держится. Женщи-
на может погубить, может так тебя разжечь, что света белого не увидишь, только
о ней и будешь думать, пропади она пропадом, и с грудями её, и с жопой толстой,
белой, и с гнездом грешным, пещью огненной, - и сгоришь на ней весь, и останет-
ся от тебя огарочек сальный, - сгинь, сгинь, дьявольская сила! А может и спасти.
И вознесёшься с нею в сферы небесные, хрустальные. Готовься, голубь! Придёт
твой час. Сказано: не будет пастуха, и разбежится стадо. Потому и нужен овцам
пастырь. Поживёшь у нас, пообвыкнешь. А там и очистишься... Пошёл, пошёл! -
забормотал он вдруг. - Поговорили, и ступай... Устал я. Помоги лечь. И покрой...
Покрой меня, голубь... Кхе, кхе!»
Я стоял над ним с тулупом.
Феня
Странные мысли меня одолевали по дороге, да и все эти дни; я думал... о чём
же я думал? Я чувствовал их неслаженность, нелогичность, но мысли не мешали
друг другу, совершенно так же, как разительные противоречия в словах старца
Савелия не только друг друга не опровергали, но каким-то образом подкреплялись
взаимно - Чем же? Верой, которая не нуждалась ни в доказательствах, ни в после-
довательном изложении; я думал о том, что эта корявая вера, в сущности, и есть
подлинная вера народа, которому навязана была чуждая и непонятная, привезён-
ная из дальних стран религия, и который по видимости усвоил её в угоду началь-
ству, на самом же деле глухо, тайно сопротивлялся ей. И вот теперь я увидел, до
какой степени чуждой осталась эта религия русскому человеку. Эта древняя, вне-
церковная и веками преследуемая вера несла в себе то, что так близко его душе:
жестокость и сострадание, презрение к человеку и жалость к нему, и юродство,
и злую насмешку, и глубокое, растворившееся в крови сознание безрадостного
существования на земле. Эта вера есть одновременно и неверие.
Попробуйте-ка объяснить этому человеку, Христос пострадал за всех и за него
в том числе, - он только презрительно усмехнётся; а если всё же вы заставите
его разговориться, он спросит: как же так? коли Христос - это Бог, а Богу всё из-
вестно заранее, стало быть он знает, что распятие на кресте для него ничего не
значит, потому что муки его мнимые; или попытайтесь объяснить, что всё, что
творится вокруг, вся эта бездна незаслуженных страданий, вся страшная жизнь,
которая его окружает, на которую он и сам неизвестно за что осуждён, - что всё
это устроено и совершается по воле Божьей и благому Божьему разумению. Он
усмехнётся ещё злей, ещё горше, да пожалуй, ещё и матерком пустит: на кой,
дескать, хер мне такой бог? Уж лучше я поклонюсь дьяволу: он, по крайней мере,
честнее.
Как и в тот, первый раз, явился я слишком рано. Манефа готовила трапезу.
Феня отсутствовала. Сёстры входили одна за другой, крестились на лик бездетной
Богородицы, молча рассаживались. Старца Савелия не было, оказалось, что он
заболел. Меня усадили на его место. Я заметил, что ко мне уже не относятся как
к постороннему. Иные даже кланялись. Феня так и не появилась, но когда, вернув-
шись домой, я прилёг отдохнуть, всё ещё под действием беловатого напитка
(подозреваю, что это был самогон, настоянный на травах), кто-то прошёл под
38
-------------------- ДВЕ ПОВЕСТИ ИЗ ПРОШЛОЙ жизни ---------------------------
окнами. Я вскочил, почему-то уверенный, что это Феня, выбежал на крыльцо, -
но её уже след простыл.
Если это была она. Но за этим последовало нечто; может быть, она бродила
вокруг. Я лежал без сна, была глубокая ночь, кто-то вступил на крыльцо, медлил.
Я сказал себе, что я разумный человек. Ещё не вполне прошло действие наркоти-
ческого питья, но я уже понимал, что мне нужно любой ценой закончить свои ка-
никулы в деревне. Я чувствовал, что погружаюсь в какую-то трясину. Выбраться
было непросто, но я надеялся, что Манефа поможет мне найти подводу. Мне
даже подумалось, что лошадь уже стоит перед моим домом, я ещё даже не собрал
вещи. В эту минуту дверь со слабым скрипом, как бы сама собой, приоткрылась.
В сенях стояла она. Мне стало стыдно, что посторонние мысли отвлекли меня. В
длинной белой рубахе, босая, с распущенными волосами, с тёмными кругами
глаз, она перешагнула через порог. Феня! - вскричал я. Она приложила палец к
губам. Феня, не бойся, продолжал я, никто нас не услышит. Иди ко мне, я с то-
бой. Это бывает, это даже довольно частое явление, когда ходят во сне. Она
молчала. Это меня не удивило, ведь она и наяву была молчаливой.
Сейчас я тебя уложу, сказал я, ты уснёшь, а утром пойдёшь домой. Она покачала
головой. - Ты желаешь мне что-то сказать? - Люди увидят, промолвила она так
тихо, что я скорее догадался, чем услышал. Я хотел возразить, что, дескать, не
беспокойся, если что, я объясню; вообще мне нужно было многое ей сказать. Но
тут оказалось, что в комнате никого нет.
Я встал с головной болью, с предчувствием, что сегодня её увижу и всё объяс-
нится. Между тем погода испортилась, дождь то усиливался, то моросил, ветер
гнал низкие серые облака. После обеда показались голубые прогалины, прогляну-
ло робкое солнышко. Я шагал по лесу среди птичьего гомона, пробирался через
колючий кустарник, каждый лист, каждая травинка переливалась синими, алыми,
серебряными огнями, брызги сыпались на меня с ветвей, весь мокрый, пряча за
пазухой приношение, я блуждал по неведомым тропинкам, проклинал свою забыв-
чивость, почти уже потерял надежду.
Я вздохнул. Я как будто пробудился. Хижина виднелась в чаще на краю оврага.
Но больного там не оказалось. За столом сидела Феня и чистила мелкую кар-
тошку.
Уж не отвезли ли старца в медпункт, спросил я. Ближайший фельдшерско-
акушерский пункт находился, если не ошибаюсь, вёрст за сорок, в селе Ушакове,
ехать туда надо было в обход, к местам, где можно перебраться вброд.
Она возразила: «Да он и не больной вовсе».
«А мне сказали...»
«Дьяволовы слуги рыщут».
«Но они уже были. По-моему, - сказал я, - им даже могилу показывали».
«Стало быть, умер, коли есть могила. Ничего, - она улыбнулась, - как уйдут, он
и воскреснет».
Я не стал расспрашивать, где было новое тайное убежище Савелия, развернул
мокрую бумагу, Феня выложила гостинцы на тарелку; я сел напротив, на табуретку
старца.
«Феня, - проговорил я. - Граня...»
«Дождь будет», - сказала она.
«Опять?» Мы помолчали. Я заговорил: «Ты мне...», она прервала меня:
«Не надо».
«Что не надо?»
«Не надо говорить».
«Но ты послушай. Ты мне сегодня ночью приснилась. Будто отворилась дверь,
и ты... в белой рубахе...»
Она ничего не ответила, поджав губы, смотрела перед собой.
“Зарубежные записки" №20/2009
39
Борис ХАЗАНОВ
«Или ты в самом деле приходила?»
«Скажете тоже...»
«Вошла в избу, а я говорю: не бойся, это бывает, что люди ходят во сне. Ты то-
же ходишь во сне?»
Ответа не было, она взялась было снова за картошку, но тотчас отложила нож.
«Феня, - сказал я, - у тебя ведь никакой родни не осталось, верно?»
Её родители (кое-что я уже знал) были арестованы во время большой облавы,
с тех пор о них ничего не слыхали. Ей было тогда семь лет.
«Феня. Что я хочу тебе сказать. Поедем со мной».
Всё то же непроницаемое молчание, лицо её как будто окаменело.
«Поедем!»
Едва заметно она повела бровью.
«Куда?»
Я объяснил, что в городе у меня квартира, я живу один. Я прошу её стать моей
женой. Ей ведь уже исполнилось восемнадцать?
«Двадцать один», - сказала она.
Я говорил ей о том, что сама судьба привела меня сюда, судьба хотела, чтобы
мы встретились. И что я всё обдумал. Мы не будем долго собираться, возьмём
самое необходимое. Мы даже можем никому вообще ничего не говорить. Дойдём
пешком до пристани, а там...
Тут она переменила позу, по-крестьянски сложила руки под грудью, вздохнула.
«Тебя Савелий не отпустит».
«А мы ему не будем докладывать».
«Он всё равно узнает».
«Откуда?»
«Он всё знает».
Всё так же упрям, неколебим, сосредоточен был её взгляд в пространство.
«Феня, - сказал я мягко. - Почему ты так думаешь? Почему ты решила, что он
меня не отпустит? Что мне Савелий, что я ему?»
Она быстро взглянула на меня.
«Ты его не знаешь».
«Мы поженимся, Феня. Никакой старец нам не указ. Да и что он может сделать,
он же совсем немощный».
«Немощный, да...»
Мы оба умолкли. Наконец, я спросил:
«Ты согласна? Я не могу уехать один. Я не могу без тебя жить!»
Она повторила:
«Ты его не знаешь. Ты вообще ничего не знаешь».
«Да при чём тут старец!»
«При том. Не может стадо остаться без пастуха. И без быка не может. Сёстры
к нему ходят, он никого не обижает. Каждую от дьявольской силы освобождает».
«Феня... - я был совершенно сбит с толку, - ты хочешь сказать... Но ведь он
скопец!»
«Ну и что».
«Этого не может быть. Он кастрирован. Мне Манефа сказала».
«Сказала, да не всё. Это малая печать».
Я спросил, что это значит.
«А то значит, что вырезаны удесные близнята. А ключ бездны остался».
«Да, но без... разве он может?»
«Ещё как может. Вот когда и уд отрубят, тогда он очистится совсем».
«Что же, - спросил я, - он к этому готовится?»
«Да, - сказала она твёрдо. - Пока не найдёт себе замену».
Я не решался задать главный вопрос, она угадала мою мысль.
40
ДВЕ ПОВЕСТИ ИЗ ПРОШЛОЙ жизни
«Ты, может, думаешь, что я невинная девушка. Я не девушка».
«Значит, - прошептал я, - и ты с ним тоже?»
Излучение чёрных планет
«Как это ты не поймёшь, - сказала Аграфена, - он наш грех бабий на себя бе-
рёт. Нужен бык стаду, нужен и пастух. Я ничего не знала, ничего не понимала.
Позвал меня к себе в лес. Говорит, девушка. В тебе дьявол проснулся. Я из тебя
дьявола изгоню, приму на себя грех. А я всё не пойму, чего он от меня хочет. Вот
он где, дьявол, - и положил мне руку на это место. Что, говорит, щекотно? Я на-
пугалась. Глаза сверкают, весь словно помолодел... Ну, я и легла с ним».
«Сколько же тебе лет было?»
«Пятнадцатый год пошёл. Только это было всего один раз».
«Феня, - сказал я. - Мы сегодня ночью уйдём. Дождёмся темноты, ты потихонь-
ку соберёшь самое необходимое. Я тебя буду ждать. Как-нибудь доберёмся. А
там сразу поженимся. Как приедем в город, так и поженимся. Ты всё забудешь».
Она слушала, задумчиво кивала головой.
Наконец, она сказала.
«Я его не брошу. Я дочь его».
«Дочь?»
«Духовная... А вот тебе надо уехать».
«Без тебя, одному?»
«Да. Бежать тебе надо, вот что».
«Но почему?»
«Коли Савелий что решил, то так и будет».
Странным образом я всё ещё терялся в догадках.
Она продолжала:
«Бестолковый ты. Чего тут не понимать... Ты избран. Старик умрёт, ты будешь
заместо него. Ему указание было».
«Какое ещё указание...»
«Почём я знаю. Свыше указание. Голос или что. Вот он тебя и готовит. Ты его
ещё не знаешь, он всё может. Всё равно как дьявол, а дьявол-то посильнее Бога
будет. Сёстры все у него под сапогом. Они тебя примут... У него есть знакомый
врач. Который его в лагере... Врач приедет, наложит малую печать, ты и моргнуть
не успеешь».
Я расхохотался. Смех и... и ужас охватили меня.
Она пробормотала:
«Может, и не надо было рассказывать... А может, и к лучшему. Говорю тебе,
если он что задумал, так и будет. Здесь останешься. Совсем останешься, с нами
со всеми... Со мной... Только уж по-другому».
«По-другому - это значит без... как ты их назвала? Без близнят?»
Дождь лил за окошком - мы даже заметили. В избушке стало холодно. Я сказал:
не будем терять времени. А то ещё он вернётся.
«Не вернётся. Он в землянке прячется».
Где же это, спросил я.
«А... далеко. Ты иди. Иди, милый. Нет, постой...».
«Феня, нам надо поторопиться. Ночью уйдём».
«Постой. Я тебе скажу кое-что... Ты говоришь, поженимся. Может, ты и вправду
так меня любишь...»
«Феня!»
«Может, и жениться хочешь, - продолжала она, не слушая. - Только ведь ска-
зано тебе: я затворена».
«Ты начнёшь новую жизнь...»
“Зарубежные записки" №20/2009
41
Борис ХАЗАНОВ
«Погоди... Я тебе покажу. Дай-ка мне...»
Неожиданно она улеглась, прикрыв моим пиджаком живот и ноги. Что-то делала
там, вероятно, снимала то, что было на ней. Я растерялся.
Совершенно некстати я подумал, что она сейчас, немедленно хочет скрепить
наши отношения.
«Феня, - забормотал я, - мы лучше сейчас не будем... мы лучше потом... Вот
приедем на место, тогда...»
«Нет, - и она закусила губу, зло впилась в меня. - Сперва погляди».
Я медлил.
«Гляди, гляди!» - вскричала она.
Я взглянул. Пиджак валялся на полу. Она лежала, широко расставив нагие коле-
ни. Я смотрел ошеломленно туда, где должна была находиться женская щель, и
видел гладкое место, пересечённое неровным бледным рубцом.
Я судорожно проглотил воздух, что-то пролепетал, ненужный вопрос замер
на моих губах.
«Я затворена», - был ответ.
Осталось только крохотное отверстие в верхнем углу для мочеиспускания и
месячных.
И, глядя на это несчастье, я заплакал. Плачу и сейчас, вспомниная Феню, смоля-
ной дух и шелест тайги, кусты малины, дом Манефы, молоко Богородицы, деревню
Большие Олени.
42
Каринэ АРУТЮНОВА
ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ В ПРОЗЕ
Условия игры. Инструкция
Ничего не бойтесь.
Плодитесь и размножайтесь, любите, рожайте в муках - мальчиков и девочек,
- чем больше, тем лучше, - ведь вы любите детей, растите их в любви, отдавайте
лучшее, одевайте в чистое, ешьте из красивой посуды, полы устилайте коврами,
стройте дома, пишите, читайте, говорите на языке соседей - дальних и ближних,
- ешьте и пейте, почитайте отца своего и мать - и вам зачтётся, не возжелайте
утвари ближнего своего, никакого добра его - выпекайте хлеб, пишите картины,
пусть украшают стены - привыкайте к красивому, не забывайте о музыке, и ничего
не бойтесь, пусть будут мальчик и девочка: мальчик будет похож на мать, девочка
- на отца - услада сердца его, лучше по двое, двое мальчиков и две девочки, и
еще пусть будет самый маленький, его назовут Давид.
Пусть будет дом, и сад, и достаток, и дети ходят в чистом, пусть выучатся - ни-
чего не бойтесь, мы это проходили, - у дома посадите дерево - пусть это будет
яблоня, пусть цветёт и даёт плоды - всё равно придут и срубят под корень, и
пристрелят вашу собаку, даже старую и глухую, пристрелят или перережут горло
- всё равно, пусть будет дом, яблоневый сад - и старая собака, и много детей,
пусть рояль и книги, картины и ковры - нас предупреждали, но мы не верили:
всегда находился свой и чужой, кто-то протягивал руку, а кто-то первым входил в
опустевший дом и выносил - книги, картины, посуду, ковры - всё, что оставалось
после, - так было, есть и будет, жизнь прекрасна, но кто говорит о вечности:
всегда найдётся тот, кто укажет путь убийце, кто захлопнет окно, когда вас будут
убивать, сегодня вы сосед, завтра - жертва, сегодня вы - яблоня, завтра - её
плод, - ничего не бойтесь: нас вырезали, душили, травили - мы прятались, мы
учились прятаться и убегать, мы учились выживать, - пока наши дети учат ноты и
разминают пальцы, эти тоже - разминают, они наблюдают - нет, не издалека,
они всегда рядом, мы знаем их в лицо, иногда сидим за одним столом, а дети на-
ши играют в одни и те же игры, - так было, есть и будет.
Располагайтесь надолго - будто вам здесь рады, не рассказывайте лишнего,
не ищите примет, не произносите: резня и погром - пусть лучше смеются и ве-
рят в добро, пусть ходят прямо и будут свободными - от ваших слёз, причитаний,
воспоминаний, страха, - пусть думают, что желанны, всегда и везде, пусть играют
со старой собакой в саду и отпирают ворота входящему, пусть смотрят прямо, не
опускают головы, не сгибают колен, - пусть яблоня даёт плоды, а за столом всегда
вино и веселье, - «да» и «нет» не говорить, чёрного не носить, дверей не запи-
рать, слухам не верить: вот ваш дом, вот яблоневый сад, вот его плоды, а вот -
старая собака - так было, есть и будет, - мальчик и девочка, пусть младшего зо-
“Зарубежные записки" №20/2009
43
Каринэ АРУТЮНОВА
вут Давид, - ничего не бойтесь: пока вы накрываете на стол, они уже идут, ворота
не запирать, слухам не верить, собака сыта и давно не помнит запаха крови.
Волчок
Назовём её Шейне-Шейндл - пусть это будет девочка, похожая на тебя, блед-
ная, как полоска лунного света, - сегодня я - отец, ты - мать, я постучу сапогами,
а ты поспешишь к двери, моя маленькая жена, - какой аромат, неужели лапша,
сладкая лапша с изюмом и бульон, а еще золотая морковь и нежные стебли спар-
жи, - чем ты накормишь своего любимого мужа, своего господина и короля, -
неужели опять травяной суп и тефтели из песка, три маковые росинки вместо
стакана чаю - важные господа пьют чай, они сидят за накрытыми столами, говорят
о важных вещах и строят глазки чужим жёнам, щипчиками, серебряными щипчиками
они вынимают из сахарницы колотый сахар - сколько пожелают, крепенькие не-
ровно сколотые кубики - ах, как весело хрустят они на зубах! - что ты опустила
глаза - я никогда не посмотрю на чужую жену, нечего беспокоиться, это так же
верно, как то, что меня зовут Цви, а тебя - Шейндл, похоже на звук колокольчика,
вслушайтесь: звон серебряных подстаканников и скрип дверцы комода - с про-
дольными царапинами на боку, ох и попадёт же мне на орехи, - пусть я буду муж,
а ты - жена мне, маленькая Шейндл, волчок упадёт на букву «мем», и я назову те-
бя «меораса» - помолвленная, ты распустишь косы, а я задую свечу, мы будем
пить вино, тебе будет семь, а мне девять, но это ничего не значит; я расскажу
тебе сказку - о дальних странах, жарких странах, - запусти волчок, милая, сейчас
твоя очередь - тебе тринадцать, и ты боишься взглянуть на меня, и уже не обнима-
ешь, как прежде, обеими руками, пальцы твои в чернилах, а нос - в ванильной
пудре, но я не смеюсь, я только подую тихонько - ты мёрзнешь - что ж, я куплю
тебе новые ботинки, и сапожки на меху, а еще муфточку - такие носят дамы, - ты
будешь дама, Шейндл, а я буду господин, с тросточкой и косматыми бровями, я
надушусь пахучим одеколоном и возьму твою руку, у настоящих дам, Шейнделе,
не бывает чернильных пятен на щеках, настоящие дамы моют ладошки и лицо
ароматным мылом, и прыскают себя розовой водой - и пахнет от них сладким,
они смотрят на меня и кусают губы, им хочется играть с оленем - бежать напере-
гонки, но я побегу за тобой, Шейнделе, - ты будешь бежать быстро, но не настоль-
ко, чтобы я не настиг тебя, - запусти волчок, пусть будет буква «тав» - таава,
желание, жажда, тебе будет шестнадцать, мне - немногим больше, в переполнен-
ном вагоне у тебя начнутся месячные - как я узнаю об этом? - красным ты напи-
шешь «дам»1 на оконном стекле - впрочем, до окна не добраться, да и стекло
давно выбито ветром, а дыра вкривь заколочена досками, - со стиснутыми колен-
ками, в холодном поту ты доедешь до конечной станции, за которой только поля
и глубокие рвы, - старухи обступят тебя, дыша тиной и пылью, - я назову тебя
невестой, и ты войдёшь в миквэ - в первый раз, - произнесёшь благословение,
но до того ты распустишь волосы, снимешь заколки и маленькие колечки, - ты
примешь горячую ванну, а после окунёшься с головой - «барух ата адонай элогей-
ну, мелех гаолам...»1 2, ты будешь озираться, пытаясь отыскать меня в толпе, - за-
пусти волчок, Шейнделе - звук льющейся воды успокоит тебя: вокруг много чужих,
но и родных тоже - женщины, свекрови, золовки и дети, - где-то лают собаки, а
цементный пол обжигает ступни, - запусти волчок, милая, и не плачь по косам -
я буду любить тебя и такой, ты родишь мне сына, а потом дочь, мы будем жить
1 Кровь (иврит).
2 Благословение, которое произносит женщина перед омовением (иврит).
44
ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ В ПРОЗЕ
долго и счастливо и умрём в один день - такой, как сегодня, - не бойся, родная,
я близко, я не успею прочесть кадиш по своему отцу, я никогда не стану господи-
ном с тросточкой и косматыми бровями - рот мой забит глиной и песком, - по-
терпи чуть-чуть, милая: как птица чувствует приближение дождя, так орёл парит
над жертвой, - сейчас будет буква «нун», что означает - нецах3.
3 Вечность (иврит).
“Зарубежные записки" №20/2009
45
Нина ГОРЛАНОВА, Вячеслав БУКУР
ДВА РАССКАЗА
НИНА ГОРЛАНОВА
Горланова как достояние человечества
Представьте себе, что вы боитесь... нет, не мышей, не пришельцев, не перехо-
да к рынку, а... выйти на свою кухню! Не можете представить - ваше счастье, хотя
одна старая нянечка из урологии на вопрос студентов высказалась еще мудрее:
«Испражняетесь? Моча отходит? Это и есть счастье».
Мы утверждаем, что когда-то Горланова была девочка, мечтавшая о Париже, о
музее Шагала, сейчас же, в сорок четыре, это оказалась маленькая сгорбленная
старушка с шепчущим выражением лица, то и дело она крестится перед выходом
на кухню.
- Ты так ее боишься, что аж вся сжимаешься! - обнял ее муж. - А ты представ-
ляй, что это не ты, а Танюха Бурдакова.
- Она так морду воротит от меня, что боюсь: свернет что-нибудь в шее! А кто
виноват будет - мы...
На кухне, как на улице - всегда много незнакомых ярких девиц, но Горланова
сразу их узнавала: это новые подруги приемной дочери. Она узнавала их по узлам
- узлы напротив межножья, полы халата так завязаны - в крупный узел всегда,
сексуально, конечно, но Горланова бы предпочла думать даже о солженицинских
узлах, трагических, чем мучительно разгадывать загадку этих, величиной с кулак
всего: зачем, что они значат и что сегодня ей принесут. Все четыре горелки за-
няты, мне нужно чайник поставить, робко сказала Горланова, поставь его себе
на залупу, был ответ. Залупа, когда-то в пионерском лагере Горланова слышала
это слово, что-то из этой же серии с узлами возле причинного места.
- Но у меня нет залупы, - неуверенно сказала Горланова, - это у вас в голове
одни мужики, а у мужиков для вас главное, видимо, залупа.
Подруга приемной дочери узлом пошла на Горланову в наступление, словно
боднуть хотела - вообще эта часть тела у них, как на механических манипуляторах:
далеко выдвигается в любую сторону, далеко и быстро. Ну, сука, я, сука, тебе, су-
ка, говорила, сука, чтоб ты на кухню пореже выходила! Это выбежала из своей
комнаты приемная дочь, а мужчина, похожий на гермафродита, вышел кокетливо
следом, говоря: давно пора эту суку прибить совсем, сколько можно терпеть. У
Горлановой чайник начал выстукивать дробь, что-то с крышкой у него или с руками
у нее - от радости, от радости, конечно, что ее-то приемная еще лучше своих
друзей: если и прибьет кого, то не сама, лишь по совету других, по наущению...
Жалко их: как младенцы, рожденные от алкоголичек, в роддоме орут, пока им
не дадут пососать ватку со спиртом, так и они тут кричат, пока не выпьют. Причем
у приемной дочери пила не только мать, но и бабушка, так что яблочко не только
от яблони, но от пра-яблони. Господи, прости их, не ведают, что творят, прошепта-
ла Горланова, чем окончательно вывела из себя приемную дочь.
46
----------------------------- ДВА РАССКАЗА --------------------------------
- А если б Бог существовал, Он бы тебя в скелет не превратил, раз ты, сука,
верующая такая!
- А Он меня наказывает за то, что я пошла против Его воли. Ты же умирала, по
Его замыслу, ваш род должен был вымереть, а я кинулась наперерез - стала спа-
сать тебя, ну, Он мне и показывает - кому от этого хорошо...
- Вонючка, страшила, уродина! — хором кричали они Горлановой.— Ты и мужу-
то уже не нужна, образина!
- Ну да, ты высосала из меня всю молодость, но когда мне было, как тебе,
двадцать, я не ездила в пожарную часть продаваться, у меня сирень некуда поста-
вить было... Спасибо, что напомнила, сколько у меня их было - поклонников...
сирени... - она заплакала наконец.
Вышел муж: кому ты, Нина, все это произносишь, начал он мягко, они же не
люди, а ты с ними, как с людьми, но к болоту ведь ты не обращаешься со словами:
«Болото! Почему ты такое топкое! Зачем ты затягиваешь людей, засасываешь -
перестань вредить человечеству!»
Он увел жену в комнату, где семья всухомятку питалась консервами, сын бубнил:
пустили лисичку пожить, она зайчика и выгнала. У Горлановой состояние такое,
словно вся она набита соломой, колет всюду: в руках, в ногах, в голове. Она осто-
рожно дошла до дивана и легла. Пришел друг - дзен-буддист: посмотрел на её
шевелящиеся пальцы ног.
- Ты - как некое природное явление, шевелящее листиками и овевающее ве-
терком!
- Это Господь ее обессилил, чтоб не ринулась добрые дела делать, чужих де-
вочек хватать и тащить в семью! А ведь я всегда был против! Муж надевал футболку
с рисунком машины, натянул ее на лицо, колесами - на глаза, и пошёл на жену,
как привидение. Его молдавская ментальность ее уже заколебала настолько, что
Даша сразу запела на цыганский манер:
- Твоя молдавская ментальность меня зако- зако- леба-ла!
Твоя ментальная молдавскость меня, меня, меня...
- Я ведь ставила мысленно зеркало, говорила дзен-буддисту Горланова, -
чтоб ее злые намерения возвращались обратно к ней!
- И зря! Этим ты умножаешь зло, удваиваешь... она становится еще злее, раз
ее злые мысли к ней вернулись. Нужно в кокон себя закутывать, мысленно.
Господи, в кокон! Да она уже все перепробовала: закручивалась в кокон, стави-
ла зеркало, ставила свечку...
- Ты взяла на себя часть ее кармы, вот и терпи... святые вообще-то врагов не
имеют.
Муж - смеясь - спросил:
- Если она - твой враг, то ты - кто? Тоже мелочь?
Они, видимо, недооценивают... она и убить может, по совету этих...
- Убить - это пустяки, а вот есть такие, которые могут душу сгубить, - муж
поднял глаза кверху.
Как обычно, паучок, проживающий на люстре, на паутинке спустился к столу,
словно надеялся тоже пообедать, и младшая, Агния, пожалела его: бедненький,
неудобно ему на пластмассе жить. Надо его пересадить за батарею, сказал муж,
в тепло и уют.
- Пересадить! - грозно подскочила Горланова и забегала по комнате, в глазах
ее метались молнии. - Мичуринцы советские - ничто вас не учит! Одну уже пере-
саживали в другую среду, мало вам, не трогайте паучка! Природа сама знает, где
кому жить!
“Зарубежные записки" №20/2009
47
--------------------- Нина ГОРЛАНОВА, Вячеслав БУКУР -----------------------
Агния поняла, что срочно нужно перевести разговор, и кинулась к дзен-будди-
сту:
- Вам жалко Пиросмани, который умер под лестницей от голода, жалко?
- А чего его жалеть? Дай Бог нам так умереть, как он умер - оставив столько
красоты... картин...
- Ма, - Даша тоже хотела перейти к новой теме, - ты вот говоришь, что в
природе все справедливо, а мы с классом ездили нынче в лес - два мальчика на-
шли японские часы, работающие, а я - нашла скелет человека, пластмассовый.
Разве это справедливо? Вот тебе и природа, - дочь надулась со всей энергией
своих девяти лет.
- Это что за леса такие вокруг Перми! - изумилась Горланова.
- Но только часы идут обратно, сначала три часа, потом два, один...
Время потекло в обратную сторону: вот всесоюзная выставка приемной дочери,
персональная притом, большой успех, хотят пригласить в Париж. Вот друзья тайно
от приемной дочки дарят Горлановой «Собачье сердце» (самые застойные годы
еще!), шепчут: «Шариковы любят мстить своим спасителям». Вот качает головой
дворничиха: «Нина, Нина, телят держишь, так точно с маслом будешь, а ребят
держишь - неизвестно с чем...». Вот друг-эстет морщится: «Зачем ты взяла эту
малолетнюю блядюшку - мне сына плечиком от нее хочется закрыть...».
- Ма, хочешь, я «Вишню» Исаковского прочту? - спросила Агния.
- Нет, нет, вот из-за таких «Вишен» мы и взяли ее! С детства нас приучали,
что нужно для всех что-то делать... Кто звонит? Откройте!
Это пришел друг-кооператор с огромным букетом роз. Он женскую «руку без
розы просто не мыслит». Так и сказал. С тех пор, как он из Обломова на глазах
стал превращаться в Штольца, у него с женой начались разногласия: она хотела,
чтоб все в дом шло (машина, дача), а он - в новые дела все деньги вкладывать.
Чем чаще они ссорятся, тем чаще Горланова ходит по комнате с розами в поисках
вазы или банки, намекая: цветы такие дорогие, а мы вот подписку оформить не
смогли, нет денег...
- А подписки на приемную дочь вам вообще хватит по гроб жизни, - подхватывал
Обломов, переходящий в Штольца. - Кстати, не знаете: кто бы согласился за
плату мыть мне пол в квартире, а, по субботам?
- Я решил эту проблему пола, - отрешенно бросил муж Горлановой. - Нарожа-
ли детей, ночами их качаю, у них животы пучит, они дрищут, не к столу сказано, а
я думаю: ужо вы у меня намоетесь пола! Не зря я с вами ночи не сплю... И вот те-
перь они исправно моют полы. В самом деле!
- Но я с женой развелся! - сказал бывший Обломов, будущий Штольц, а пока
еще ни то ни се, уже не Обломов, еще не Штольц - так, серединка-наполовинку
«Облом-Што» некий.
Извивы перехода Обломова в Штольца... А чего бы Горлановой хотелось? Чтобы
Обломова больше осталось? Нет, ей бы хотелось, чтоб он взял все лучшее у Об-
ломова и все лучшее - у Штольца. Но мало ль чего ей хочется!
Вечером Горланова поехала к подруге. Там, как водится, журналы «Бурда»,
черные тарелки, черный юмор: «Обет? Эти книги мне? Потому что чуть удар вчера
не хватил!» - «Прекрасно, почаще бы, Нинка, у тебя удары случались... Еще обет
48
------------------------------ ДВА РАССКАЗА --------------------------------
не ездить за границу? Ну, тебе его легко будет выполнить, ты б еще дала обет
никогда не покупать “мерседес”!..»
- У тебя новые сапоги? - спросила Горланова у подруги еще в прихожей.
- Копили на дачу, купили сапоги. Три тысячи в комке (коммерческом магазине)!
А что делать? - вдруг подруга перешла на другой регистр: - Ну, сука, ты, сука, все
замечаешь (так она играла с ней в приемную дочь, снимая напряжение). - И
кстати, Нинка, ты неплохо выглядишь.
- Главное сейчас - чтоб внутренне хорошо выглядеть...
- Не скажи: читала своим студентам про театр абсурда, посмотрела, у самой
луковая шелуха на локтях - только из очереди...
- Знаешь, я просто не сдерживаюсь, надо молчать мне на кухне...
- Вот смотри: кто помогал Чуковскому - Андреев, потом Репин дачу купил
ему. Когда сам Корней смог, он кому помог - Солжу, жене Даниэля.. Не первому
встречному.
- А Христос всем помогал...
- Но ты ведь не Христос.
Ночью, как водится, Горланову разбудил свисток чайника. Смирение- от слов
«с миром» в гармонии? Муж проснулся и начал про квартет для чайника со свист-
ком - можно сочинить. Агния выглянула на кухню:
- Ма, смотри: миленькие белые гусенички ползут к нам - из них бабочки выве-
дутся?
- Это черви от её мусорного ведра. Спи, ангел!
Если Горланова кому-то говорила «ангел», значит, нервы ее уже сжались в
пружины, а на кого эти пружины разожмутся?
Горланова еще слушала свист минут пять, потом схватила сигарету и побежала
на кухню. Приемная дочь и две ее подруги чистили сапоги над столом Горлановой,
крем летел на кастрюли. Она поняла, почему они не выключают чайник - руки за-
няты. И какие страшные узлы из полотенец у всех трех на голове - забодают, вот
уже головы наклонили в ее сторону! Три единорога - от страха перед рогами -
узлами, от свиста, от безысходности... Горланова захотела есть. Открыла холодиль-
ник - там лежало три яблока, вид у них был очень измученный, почувствовав пе-
ред ними угрызения неизвестно чего, она сгребла все три и легла с ними в по-
стель.
- Нужна скорая помощь? - спросил муж. - Я имею в виду: скорая гормональная
помощь...
- Спи, ангел...
Наконец свисток умолк, но Горланова холерично продолжала жевать.
- Только не выходи завтра на площадь, не кричи: «Люди, не берите чужих де-
вочек!» - бросил муж, призывно зевая, вкусно так засыпая.
- Наоборот... когда свисток умолкнет, блаженство такое... А помнишь, как она
Лейбница читала? Не помнишь - ну ты даешь! Мы пришли из гостей - дети спят,
а она сидит с Лейбницем, горе такое на лице! Я: «Боги! Что это? Дитя, ты Лейбница
читаешь?» - «Ничего не понятно!» - «Так я его тоже не понимаю». - «Ага, а дядя
Слава-то читает!» Она думала: читает дядя Слава мифы народов мира - она тоже
их читает, он читает книгу о Винчи, и она ее же, ну что - очередь за Лейбницем,
монады, монады... А было ей тогда двенадцать лет...
- А помнишь, как она краски Соне не давала? Одна хотела рисовать. Я встал
на четвереньки и сказал: сейчас так выползу из подъезда и буду лакать из чашки
Тобика! Чавкать и попукивать притом. Чав-чав, пук-пук!
“Зарубежные записки" №20/2009
49
Нина ГОРЛАНОВА, Вячеслав БУКУР
- Какого Тобика? Когда это было? Совершенно не помню Тобика.
- Собачка, хозяйка-старушка легла на операцию, весь двор кормил Тобика,
помнишь, плошка поддеревом стояла... Ну и, конечно, краски сразу оказались в
руках Сони...
2 декабря 1991 года Горланова посмотрела в зеркало: кожа ее была так сильно
натянута вокруг выступающих костей, что видны были прекрасного качества жилы.
Наверное, они многое вынесут, эти крепкие веревки... Временами от Горлановой
доносился тончайший серебряный перезвон жил. «Мало радостей, вот что... Я
стучу, стучу по клавиатуре жизни - ищу радости, а их мало...» На самом деле она
больше стучала по клавиатуре машинки. Постучал сосед и показал один палец -
значит, просит одну спичку. Она дала, закрылась, но снова открыла дверь: вдруг
эта спичка не зажжется, и он снова ее оторвет от работы. Дать сразу вторую, но
она показалась тонкой - может сломаться. Поколебавшись, дала и третью. На
что уходит время, напечатала она в ежедневных записях, Божественное время,
данное нам от Бога для важных дел!
- Толстой писал о точках соприкосновения души и тела. Достоевский - души
и Бога. А Горланова - быта и Бога, - издевался муж (первый в мире горлановед)
и, грозя разводом, требовал не упоминать всуе имя Господне.
- Ты с работы? На почту заходил? Как - ключ потеряли? Сколько раз я просила
беречь ключ от абонентского ящика! Радости ко мне могут поступить только с
почты, из редакций.
Сын начал рыться в ящиках стола, нашел вместо ключа яйцерезку и сыграл со-
ло на яйцерезке, но Даша сразу строго: «Твоя ментальная молдавскость маму
уже заколебала!»
- Мы - лучшая в мире антиреклама многодетной семьи! - сказал муж и взмолил-
ся: - Домовой, домовой, отдай ключ, я тебя сахаром угощу!
Ключ тут же нашелся на холодильнике, сын пошел на почту, а Горланова от
радости включила утюг, обожглась и послала мужа за аэрозолью от ожогов. У ки-
тайцев есть поговорка: великий человек - бедствие для своего народа, бормотал
муж, одеваясь. Да, купи яйца в молочном, сказала Горланова, по коммерческой
цене... Хорошо, куплю, молочный, молочный... где у нас молочный?
- Что-о! Мы живем здесь пятнадцать лет, а ты не запомнил, где молочный...
Нет, точно вымрем во время шоковой терапии. Горланова хотела покурить в
туалете, но там заперлась очередная подруга приемной дочери. С очередным...
Муж сразу:
- Если б все стали в мире нравственными - для искусства это была бы гибель...
Где сумка «красное и чёрное», сумка-Стендаль?
- Дети ее забрызгали. Что за дети такие!
- Забрызгали, значит, мои дети! Ты, жена, родила мне моих детей! А если б
не забрызгали ничего, я бы сомневался...
А тут и сын с почты вернулся:
- Из нобелевского комитета все еще ничего нет. Почему они молчат?
- Вот вы смеетесь надо мной, а вы ведь правы! Если мир не стал лучше после
Толстого и Достоевского, то неужели мир станет лучше после прочтения меня!
Сделайте мне внушение, чтобы я не писала.
- Остановите самолет, я слезу, - буркнул муж и ушел в аптеку.
- Пойду в кооператив, продам машинку, накопим на квартиру, - убеждала се-
бя вслух Горланова.
50
ДВА РАССКАЗА
Вечером пришел бывший Обломов. В процессе превращения в Штольца он
уже похудел наполовину: раньше у него было три подбородка спереди и три -
сзади (которые при рассмотрении оказывались жировыми складками шеи или
спины). А теперь - полтора.
- Ради всего мыслящего на Руси, давайте пить пиво! - призвал он. - Я с же-
ной помирился. Она хочет вкладываться в мои дела, представляете!
- У меня урок в восемь часов, иврита. А если от меня будет пахнуть пивом, ев-
реи не примут это за утонченный вид антисемитизма? - мужу хотелось пива, тем
более что - баночного, другое «Облом-Што» не приносил. - Кстати, господа ко-
операторы! Могу вам предложить идею вторичного использования презерватива.
Волынку знаете? Меха у нее раздуваются, и она играет. Так и к презервативу -
продавать специальные трубочки, чтоб после использования... играть... Печаль-
ную мелодию - плач по убиенному сперматозоиду...
- Лучше дай телеграмму Бовину: он ищет знатоков иврита и арабского.
- Все-таки это уже слова скорее Штольца, чем Обломова!
- Но я русский! То есть наполовину еще молдаванин... Кому я нужен в Израиле?
Даже в посольстве...
- А посольство-то от СССР! Почему там не быть русским? Дай телеграмму,
дай, Слава! Я оплачу. Жена ведь вкладывается в мои дела - ого-го.
Внушение мужа:
За семьдесят лет в стране затравили столько моцартов... Был лозунг: «Каждому
Моцарту - по Сальери!» Чтоб не очень-то зарывались... Моцартов почти вывели.
Появился даже новый лозунг: «Каждому Сальери — по моцарту! Потому-что сальери-
то плодились хорошо... но моцартов от лозунга не прибавилось. Тогда стали
просто ЗАПИСЫВАТЬ в моцарты, так и Горланову записали. А она поверила. И
чем сильнее ее травили соседи по кухне, тем сильнее верила, пока наконец не
поняла, что ее просто ЗАПИСАЛИ.
Что пишешь, спросила подруга. Да вот, письмо маме написала. Что-о? Какие
заголовки банальные, Нинка, у тебя пошли к рассказам... При чем тут рассказы -
я в самом деле письмо написала, маме, она волнуется, как выживать в период
шоковой терапии... А еще что пишешь? Еще? А, вот список написала, что купить:
лампочки, бинт, отбеливатель, всего 37 наименований.
- Ну, сука ты, сука, стала хитрить! Молодец! А то все всем рассказывала зачем-
то...
- Да не хитрю я. Не писала больше ничего и не пишу, ты чего!
- А что ты вчера делала в издательстве?
- Долг Наде отдала, а что?
- Откуда ты знаешь Надю, если не пишешь?
- Во, ты даешь! Она же училась с Линой Кертман, а Лина - моя лучшая подруга.
- Ну, сука ты, сука, поднялась на новый уровень юмора. Кстати, о твоей прием-
ной. Помнишь, она хотела убить соперницу, а ты разговорила? А зря! Сейчас бы
она уже сидела в тюряге.
- Ты тоже поднялась на новый уровень юмора, - сказала Горланова.
И тут молния ударила в подстаканник, фиолетовая, похожая на вену, - кот Пи-
фагор распушил хвост и выбежал вон из гостиной. Это бывает у меня, буркнула
Горланова.
“Зарубежные записки" №20/2009
51
--------------------- Нина ГОРЛАНОВА, Вячеслав БУКУР ----------------------
- ПрОзушку-тО пишОшь? - сменила игру подруга, теперь пародируя общество
«Память».
- Я тебе говорю: в кооператив работать пойду, на квартиру копить.
- Тогда, может, тебе на завод надо, Нинка, а?
- Только вместе с тобой, дорогая.
Пришел ни Обломов ни Штольц, а неизвестно, кто и как называть: с черной
розой синяка под глазом - жена побила, она взяла товару на двести тысяч, она
считает, что лучше знает перспективу, видите ли, вот и подралась. Ну а у вас
что? Бовин что?
- С Бовиным переписываемся. Мы пишем - он получает. А мы получаем уведом-
ления, что телеграммы вручены...
Тут Горланова захотела посмотреть новости по тиви и стала включать его, но
молния ударила по ящику, раздался гром, треск, а потом пошел запах, причем
такой, словно сгорело не пластмассовое нутро, а живое мясо. Обломов-Штольц
сказал: этот запах вообще-то смертелен, нужно открыть форточку, и тут же распро-
щался. Его можно понять. А Горланова легла спать.
- Вчера я засыпала и думала: вдруг мы все умрем во сне от этого ядовитого
запаха!
- А мы уже все умерли, может? И это есть наша загробная жизнь, - спокойно
отреагировал муж.
- Как? А соседи? Они тоже умерли?., нуда... воздух-то один...
Тут паучок спустился на своей паутинке, Горланова взяла нож, и молния проле-
тела между металлом и бедным насекомым. Он упал кверху лапками. Горланова
засмеялась: не умерли, не умерли мы! Нет же смерти на небесах, а вот паучок
умер, бедный, жаль, надоели молнии...
Рассказ мужа:
- ...не перебивайте!.. Эти молнии у нее и раньше случались, когда не пишет
день-другой, а тут столько электричества через нее, бедную, пошло! Озоном по-
несло... не перебивайте!.. Да, я запил, а что?! Вы бы - можно подумать - не за-
пили, когда жена ваша превратилась бы в грозу, в стихию, в явление природы...
Кооператоры с токосъёмниками, аккумуляторами... Но Швабский приказал нацио-
нализировать Горланову. Её перевезли в огромный дворец с великолепно изогну-
тыми лестницами, ну, бывшие обкомовские дачи, а ток идет, озон-озон, можно и
не сажать хвойные леса: озоновая дыра уже затягивается на глазах. Но главное:
энергии навалом, Пермская область расцвела, в газетах заголовки «Экономическое
чудо в Перми», Швабский объявил об отделении области от России. Когда? Уже
в январе?.. Не перебивайте... Да, Даша делает уроки на коленке... По квартире
записки детей домовому: «Отдай...». Ну, вначале бедная Нина думала, что она
умерла, и душа ее проходит грозовые страсти в чистилище. Но потом иностранцы
с переводчиком появились, и тут она смекнула: какие переводчики на небе?!.
Потребовала газет и детей... «ШВАБСКИЙ И ЕЛЬЦИН ОБМЕНЯЛИСЬ РЕЗКИМИ
НОТАМИ...» - «БУШ ЗАЯВИЛ, ЧТО ГОРЛАНОВА - ДОСТОЯНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА...»
«ПРОЕКТ О СУВЕРЕНИТЕТЕ ПЕРМИ... ТАМОЖНИ... ВСЕ ВВОЗИТЬ, НИЧЕГО НЕ ВЫ-
ВОЗИТЬ...» - Тут такая гроза разразилась, что все испугались, хотя радоваться
бы надо, ведь когда озонная дыра росла, гроз почти не стало на земле... но ис-
пугались... А почему выстрелы каждую ночь? - спросила Горланова. «Это мы мафию
отстреливаем, повадились со своими токосъёмками...» Причем я сразу говорил,
что добром это не кончится, а уже к весне в Перми вытаяло огромное количество
52
ДВА РАССКАЗА
беременных... не перебивайте! И тут спутник ООН зарегистрировал над городом
повышенную радиацию... Сразу ко мне, из канавы? Нет, из канализационного
люка меня вытащили дети, они знали, где искать отца. Ливень, гроза, молнии,
гром, а эти в галстуках кричат: что делать? А мне тепло в люке, господа, прошу,
ради всего мыслящего на Руси, дайте опохмелиться! А Швабский как заорет: нет
никакой здесь Руси, а есть Великая и Неделимая Пермь!... Непонятно про бере-
менных? Но это же элементарно: от громов и гроз куда прятались пермячки всю
зиму? Да под мышку мужу... ныряли, в общем.... Конечно, друг-эстет говорил, что
это его заслуга: превращение Горлановой в грозу! Мол, он первым ратовал за
прану, не за АЗС, а за ПЭС, про Селиджера когда говорили, у которого в подвале
дыра в небо, чтоб прана шла, пранопад. Пока не дали мне опохмелиться, я пел
на мотив «Интернационала» это... «Люблю грозу в начале мая...» А что! Не мешайте
сейчас-то! Дали мне «галстуки» эти бутылку «Наполеона», тогда я им сказал: вот
что, дайте вы Горлановой машинку, дайте бумагу и типографские мощности!.. Тут
еще Лина Кертман сказала, что нужно найти такое слово, такое волшебное, кото-
рое отключит связь между небом и Горлановой, между грозой и Пермью. Даша
сразу крикнула: «КАЛЬМАТРОМАТР!» В самом деле, гроза немного утихла, но не...
не... ненадолго... Нина, Нина, для меня ты всегда и была гроза!.. И уже мне сообща-
ли, что бумаги вагон идет, что голубые каски ООН окружают область... но я боялся:
не успеют...
- Я это запишу! - вскрикнула Горланова. - Знаете, я все-таки не могу бросить
писать... Такие, видно, у меня генки в хромосомках?..
- Опять вы о генах приемной дочки? - пришел друг-эстет. - Мать пила? А
Сократ-то? Когда пришел он с учениками к дельфийскому оракулу, тот что сказал!
Перед вами сластолюбец, корыстолюбец, идиот... Ученики завозмущались, а Сок-
рат их успокоил: «Да, я таким и был, от рождения, но вот уже много лет я борюсь
с этим».
- Я всегда был против того, чтобы брать девочек с помойки! Но если б я на-
стоял, а она умерла, жена съела б давно меня...
- Конечно! Реализовался лучший из вариантов. Вы теперь оба верующие, а
думали бы: девочка умерла, грех на душе... Было б в сто раз хуже, вы б уже доглады-
вали сейчас друг друга... Кстати, МИД СССР распущен, знаете? Может, поэтому
не стоит ждать от Бовина ответа?..
- А вот и слон! - завопила Горланова.
- Какой? - спросил сын. - Что за слон еще?
Но муж сразу ее понял: тот слон, которого слепые осматривали. Один ощупывал
толстую ногу и говорил: «Слон - это столб», - другой дергал за хобот и спорил:
«Слон - это шланг»... Так и с приемной дочерью.
Горланова перебирала:
- Первая нога слона: Бог наказал за то, что пошла против Его воли! Вторая:
были советские мичуринцы, верили в перевоспитание! Третья: Шариковы любят
мстить своим спасителям (помогать надо не первому встречному). А сам слон
только сейчас открылся: все было для того, чтобы не догрызали друг друга... не
сглодали совсем...
На кухне приемная дочь и ее подруги ссорились из-за трусов: кто у кого украл.
Однажды, когда приемной дочке было лет семь и она страшно визжала, прося
джинсы, раздался звонок. Кто? — радостно спросила она, любящая подарки от
гостей.
“Зарубежные записки" №20/2009
53
Нина ГОРЛАНОВА, Вячеслав БУКУР
- Это режиссер фильма ужасов пришел! Услышал твои страшные крики. Будет
звать тебя на главную роль бабы-ягиной ученицы!..
- Ко мне, дядя Слава, никогда не придет режиссер фильма ужасов! - был гор-
дый ответ. -Только если режиссер красивой сказки, да...
НИНА ГОРЛАНОВА, ВЯЧЕСЛАВ БУКУР
Три продюсера на сюжет мертвеца
Вдруг увидел ее и подбежал, и говорит:
- Я написал о вас сценарий... Вы и Модильяни!
- Кто вы такой?
- Владимир Крыль.
Тут она как размахнется, как даст ему по щеке!
- Анна Андреевна, за что?!
Склонился хирург:
- Просыпайтесь! Владимир Васильевич, просыпайтесь!
В груди кто-то проскакал по диагонали. Потом такой монтаж: коридор-палата-
медсестра.
- Поблевушеньки - это нормально, - говорила она, убирая полотенцем что
он нафонтанировал.
В ее глазах он явственно читал: «Все еще живой? Вот это да... Расскажу всем».
- Ничего не помню - даже день рождения Ахматовой!
Теперь взглянем на местность.
Больничная палата на двоих.
Платная, но бачок в санузле неисправен и вплетает в разговор свое струение.
За окном прилив черемухи: безбрежным цветением хочет помочь.
На потолке театр солнца - играют, плещутся тени от листвы.
- Анализы не пришли, - Станислав Драгомирский зябко подвигался внутри
парчового халата.
Вчера ему разрешили вставать. И он в коридоре столкнулся лицом к лицу с
Владимиром Крылем - узнал его с трудом. Тот был так худ, словно автоотсосом
отсосали.
Драгомирский предложил (практически распорядился) переехать в его палату.
Смесь обаяния, воли ума и денег делали «пана Станислава» нестерпимо харизма-
тичным.
А сегодня на рассвете Крыль вдруг захрипел и потерял сознание. Прободение!
Сразу был увезен в операционную.
И вот они снова вдвоем. Крыль говорит:
- Юноша, вам всего сорок лет! И сказано же: состояние стабильное.
- Полный стабилизец...
- А мне, увы, шестьдесят.
- И вы - Крыль - расправите свои крылья!
Еще Драгомирский называл его: Вольдемар.
Анализы не пришли. Пришли родители Станислава Драгомирского - лица у
них были словно сплошь в ноздрях.
Крыль не знал, почему не бывает жена соседа по палате, он только слышал
одну жалобу на родителей за то, что еще до свадьбы звали его Светлану - Темняна.
54
ДВА РАССКАЗА
Вот они вплывают в палату с прямыми спинами, гордые, как подбитые крейсе-
ры... но производят впечатление пустых остовов. Кажется, вот-вот эти оболочки
рухнут внутрь себя.
Сошлись еще в выпускном классе. Он - красавец-поляк, до сих пор, когда го-
ворит, красиво держит рукой свой подбородок... И тут отца взяли в кремлевскую
роту, каменел у мавзолея. А когда вернулся - поженились и стали бурно спиваться.
Из двухкомнатной перебрались в однокомнатную, а теперь уже год живут в комму-
налке. Стас с племянником недавно побывал там - в восьмиметровой клетке с
руинированным пейзажем... на мусорной вершине стола запомнился проросший
зубчик чеснока.
Струя апельсиновые выхлопы жвачки, старшие Драгомирские начали подвы-
вать:
- Ой, сынок, прочли мы в газете: ты в больнице. Горе-то какое. Плакали, плака-
ли! - А сами сканируют палату: нет ли чего на предмет того.
- От Юдашкина-то пиджачишко твой... ой-ой! Как на вешалке, на тебе будет!
Отдай отцу.
Пойти по самому простому пути - дать несколько листиков денег? Но если не
печенкой, то пупком и даже пяткой он чувствовал, что это неправильно: родичи
могут склеить ласты раньше, чем он выпишется из больницы.
Сгреб им с тумбочки в разинутый пакет яблоки, бананы и кисть винограда. Су-
тулясь на манер «заброшены мы родимой кровиночкой», они удалились.
- Позорят польскую фамилию! - прошипел Драгомирский и перешел к нацио-
нальным корням, которые пустил здесь ссыльный поляк-повстанец.
Эти разговоры ему шли, он сам состоял из крепких каких-то корней: жилы,
мышцы, вены - все сплелось и наружу торчит на его шее и руках. Корни виднелись
даже между кочками лица.
И тут, как воск, влилась в палату Милица с ее тонким лицом музыкального крити-
ка (на самом деле она учительница биологии).
- Володя, мне сейчас показали фильм! Золотой скальпель есть золотой скаль-
пель - он свое дело знает. Прободение - как и предполагал он утром...
- И что там с главным героем фильма - с кишечником? - спросил Крыль, сла-
бо обозначив дурашливое - по-пермски - выражение лица.
- Был серый, а стал розовым! Антиспаечный гель помог. И снова залили его.
- Правда?
Крыль смотрел, мерцая глазами, как в детстве, когда обещали купить ему велик.
А сейчас должны купить отрезок жизни.
- Отдала последние пять тысяч. Но о деньгах не думай: буду весь отпуск работать
у Альбины, в саду...
Пять тысяч за антиспаечный гель - это цена за сколько будущих месяцев, лет?
Да хоть за сколько! Спасибо!!! Купленная жизнь словно висела в воздухе, и в ней
солнце одновременно всходило на востоке и заходило на западе, гуси летели
клином, не мешая дельтапланеристам... шампиньоны реяли по всему воздуху,
деловито рассаживаясь тут и там.
- Во время операции мне казалось, что на площади стоит мраморная чаша, в
ней - мои кишки, опускается рука с неба и перемешивает их ... Но что с памятью?
Ничего не помню, даже дня рождения Ахматовой.
- Это пройдет. Наркоз есть наркоз.
Владимир вдруг замер и закрыл глаза. Милица потрогала его руку - теплый.
«Сейчас про перепелиные яйца будет», - подумал он.
“Зарубежные записки" №20/2009
55
Нина ГОРЛАНОВА, Вячеслав БУКУР
- Альбина пьет перепелиные яйца. Перепелки у нее - бархатно-коричневые.
Одна из них петушок, токует всю ночь: фить-пирють, тра-ра...
- И как там у них все?
- Одно яйцо натощак утром, и запить теплой водой. Энергия жизни прибывает.
Куда ей еще энергию, Альбине? И так во время так называемой улыбки она
обнажает совершенный аппарат для расчленения и стоя всегда покачивается,
как змея перед укусом.
Он попросил жену принести ему «Третью охоту» Солоухина.
Драгомирский смотрел в окно. Посмотрел и Крыль. Отцветающая черемуха,
как Бетховен, яростно вертела космами под напором ветра, говоря: переходим к
следующим задачам.
- Хорошо черемуха устроилась: отцвела - ждет плоды. А у меня сын - от него
Милице никакой поддержки. Инфантил, на лекции ходит с игрушечным автоматом
за спиной. Все потому, что я поздно женился - долго пробивался в столице...
- Ничего не значит. Сейчас все носят какие-то фенечки и прибамбасы. Мой
племянник вообще двух крокодильчиков на ремень прицепил, а просмотрел я
его сайт, там все про поляков, да как нас ссылали. Один наш прапрадед где-то на
Урале первый книжный магазин открыл.
- Да, - вспомнил Крыль, - вы навещали Инночку в коридоре?
- Совсем плоха... сказала, что хочет под дождем постоять, по траве походить
босиком.
- Ей двадцать?
- Да нет, говорят, двадцать пять.
Помолчали. Вдруг - не поворачиваясь от окна - Драгомирский спросил:
- Вам ангелы являлись перед операцией?
- И вам тоже?! - Помолчав с минуту, Крыль сказал черными губами: - А в твор-
ческом кружке я писал, что в родительскую субботу атомы, которыми дышали мои
родители, прилетают! Атомы, а не ангелы.
- Это в каком вузе?
- В Пермском... я из поселка Чад. Прошлым летом съездил... как предчувство-
вал... И там каждый день к гастроному приходит директриса нашей школы - Вера
Петровна. Все лицо ее сбежало куда-то в рот, а рот еще провалился внутрь головы
- осталась узкая щель. Но дворянское нечто сохранилось! Не увяло в девяносто
с лишним. И спина прямая.
- Полька? - спросил Драгомирский.
- Девичья фамилия ее - Бармина-Кочева. А другой фамилии нет - старая де-
ва. Стоит Вера Петровна, стоит у гастронома, всех спрашивая: «Вы - мой ученик?
Изучали мою биографию? Здесь на странице сорок - внизу - обо мне». И протяги-
вает брошюру «Наши люди» - издала местная власть.
Драгомирский заметил, что на футболке, принесенной Крылю женой, сзади
бельевая прищепка. Мелькнуло: можно поторговаться и взять сценарий подешев-
ле.
- У правительства Москвы есть программа поддержки художественных теле-
фильмов. А у вас есть сценарий про Ахматову и Модильяни. Хотите, чтоб играла
Пивнева?
- Нет! У нее же лицо - резиновое!
- Такое и нужно настоящей актрисе.
- Но у Ахматовой не резиновое лицо!
Через час Крыль продремался, и Драгомирский вернулся к торгу:
- Надсадова будет играть Анну Андреевну.
56
ДВА РАССКАЗА
- Надсадова? Эта медведица, раскрашенная под петуха! Голос ее весь стерся
об роли. А представляешь, какой у Ахматовой был голос? Космато-властный голос...
Драгомирский отчаянно заблестел гранями черепа:
- Зато Надсадова не жадничает, а фильм низкобюджетный.
Продолжился дерганый, задыхающийся, пунктирный разговор: мейнстрим, рей-
тинги, этот режиссер бережно относится к сценарию, а тот - поубивал бы... Но
главное, чтоб все чего-то заработали! - повторял Драгомирский.
Тяжело, - думал Крыль. В советское время был диктат партии - сейчас диктат
продюсеров... Голливуду - Голливудово, а в России нужно так снимать, чтобы в
каждом отрывке было невидимое чудо. И оно должно определять настроение
фильма. Так молекула ДНК не видна, но все определяет.
- Пан Драгомирский, к вам можно? - Пришел Веслов (Весло).
У него не лицо, а булыжник пролетариата. Поставил на тумбочку глобус и крута-
нул:
- Всегда приношу вместо цветов глобусы. Не забывайте: вы не только в палате,
но и на планете.
- В детстве я мечтал такой глобус купить, чтоб две каски сделать для войнушки,
- простонал Крыль, чувствуя, что от усталости говорит нехорошо - слова наскаки-
вают друг на друга.
Драгомирский их познакомил. Весло деловито записал номера телефонов
Крыля. Оставил в ответ свою визитку.
- У моего профессора часто в кабинете лежал журнал «Театральная жизнь» -
по образованию я медик. Профессор был театрал. Однажды его вызвали, и я
прочел рецензию на вашу пьесу... Да он заснул!
Крыль на самом деле заскользил куда-то в Париж пополам с поселком Чад. Он
еще слышал голос Веслова:
- Прочел первую фразу сценария... а давайте его поставим силами больных и
персонала здесь. Все будут кататься под столом! И эту девушку в коридоре выле-
чим смехом!
Ну Весло, широко загребает! И какие ловкие тут больные и врачи! Набежали,
сколотили сцену, натянули занавес. Золотой скальпель Пермышев чуть не плачет:
«Кто же у нас будет главный комик. Эх, жалко, Немова нету!» - «А где он?» - «В
морге». - «Не вопрос, позовем. Что ему там зря лежать?»
И дергают Крыля за руку! Он открыл глаза.
- Мама твоя пришла, - сказал Драгомирский.
Мама в восемьдесят лет подошла бодро, лицо как бы стекает к земле - беско-
нечно родное лицо трудоголика с вечной экономией на себе... вот и сейчас - ни
за что не потратилась на такси!
- Как же быть, Володенька, где занять денег?
- Мама, Милица будет у Альбины ухаживать за садом.
- У Альбины есть сад? Наверно, трудилась всю жизнь, экономила.
Альбина вышла замуж за успешного гомеопата, никогда не работала, тем более
- не экономила, но мама не знает этого - она из Перми переехала всего три го-
да назад, когда вышел фильм «Вечеринка» по сценарию Крыля.
Все началось с фотографий в Интернете: однокурсники сына выложили не-
сколько снимков с вечеринки - все там в зэковских полосатых одеждах. Заранее
ведь сшили их! Сын еще пытался защищать друзей: как бы типа это просто такой
юмор там...
- Юмор висельника иногда встречается. Но тут другой случай. Так выглядит
наша антропологическая катастрофа. И не надо ничего говорить про бахтинский
карнавал, умоляю!
“Зарубежные записки" №20/2009
57
Нина ГОРЛАНОВА, Вячеслав БУКУР
Так закричал в конце Крыль.
- Мой дед в лагере пропал, - плакала Милица, - это же твой прадед!
- Крыли, вы чо?! - Филя даже выронил деревянный автоматик, который соби-
рался захватить на консультацию (мол, намек по приколу, только так можно разго-
варивать с некоторыми препами). - Я же не пошел на эту вечеринку.
Крыль написал о своей тревоге в собственном блоге. Получил такой коммента-
рий: «А в чем катастрофа-то?». Он оцепенело смотрел на этот ответ, который
сам был результатом этой катастрофы.
В общем, сценарий вылетел со свистом. Этих участников вечеринки вежливо
погрузили в вагон для скота, они острили при этом, хохотали. Потом их везли ме-
сяц по стране, кормили только воблой, а воды давали по капле.... Когда их наконец
выпустили, то прикладами погнали на вечеринку в тайгу, под лай собак. Главный
герой спотыкается, еще раз спотыкается, не может подняться... к нему бежит
охранник. Затемнение, вместе с буквами КОНЕЦ ФИЛЬМА раздается выстрел.
Фильм получился - типичная малобюджетка, кое-что вообще с руки снято, с
дрожью. Главный герой похож на суперагента высшего ранга, то есть на маленько-
го подслеповатого бухгалтера.
За сценарий дали премию «Черемуха в овраге» - один граф-эмигрант учредил.
На эти деньги удалось перевезти маму в столицу.
Тут санитарка пришла, устроила серфинг швабры. Увидев флаг США на косынке
матери, она начала бурную речь:
- А я не буду американские товары покупать! Пусть за мой счет не богатеют!
Мама сочувственно кивала:
- Понятно, вы трудились всю жизнь, экономили...
Еще сидела в палате мама, а уже пришел Смуров (Смур Смурыч) - с навсегда
опущенными глазами, словно видел в детстве страшную, кощунственную сцену,
и с тех пор его взгляд не может подняться. Крыль уже три месяца вел с ним не-
простые переговоры о сценарии про Ахматову и Моди.
В это время купленная жизнь еще висела в воздухе, и переговоры решили от-
ложить. Мол, куда спешить - время есть.
Но изрезанный кишечник не работал, стула не было день, два, три, и Крыль
стал прикидывать, как загнать сценарий сразу в три места. А то ведь можно не
успеть и превратиться в содружество червей.
Стыдно-то было, конечно, перед сценарием - это значило, что по нему не
снимут никогда, да еще проклинать его будут долго в разных интервью. Но как же
иначе денег жене и матери на похороны оставить? Кругом кипит дарвинизм.
Пусть ругают, из-под крышки гроба его уже не выколупаешь.
Все приглядывался к объему жизни вокруг: прозрачность стала мутиться на
глазах, птицы исчезли, а дельтапланщики стали насмехаться над теми, кто внизу...
На третий день стали делать ему белковые капельницы, чтобы подкормить.
Отказалась работать «грешная дыра», как выражался Пушкин, и на капельницы
была последняя надежда.
Он вспомнил, как писал сценарий про Анну Ахматову и Модильяни в Чаду, на
малой родине («в чаду творчества!»).
Остановился у своей молодой (сорокалетней) кузины Зины, которую недавно
бросил муж, и она с горя запила, вдруг впала в кому, никто уже не надеялся ни на
что, но в одну июльскую ночь Зина открыла глаза, встала - оказалась на улице и
постучалась в ближайший дом. Вышел мужчина, который приехал к родителям -
после смерти жены. Она попросила закурить. Мужчина ушел за сигаретами, а ко-
гда снова вышел, за ним бежал мальчик трех лет и, назвав Зину мамой, спросил:
58
ДВА РАССКАЗА
- Ты от нас не уйдешь?
Теперь живут хорошо, только Зина сильно устает от четверых детей и на своих
дочек иногда как закричит:
- Ну, вы, бездельницы, надо было где вас рожать, тут же топтать!
Младшая дочь:
- Так чего ж ты не топтала?
- Ложись!
Та легла: топчи, мать.
- Да ты большая, у меня ноги не хватит...
Когда Крыль рассказал про это жене, она стала звать кузину Зину «Ноги не
хватит»:
- Звонила Зина-ноги-не-хватит: приедут все на неделю столицу посмотреть.
Так вот, один приемный Зинин сын, третьеклассник, по вечерам забирался
на кривую яблоню и тонко свистел. Буквально по часу насвистывал. Он был как бы
гений творчества. Под его свист у Крыля писалось бешено...
Пан Драгомирский еще пытался отвлекать:
- Надо такого режиссера найти, чтоб космонавты хотели фильм смотреть -
спасаться от космоса. Как они любят «Белое солнце пустыни»! Давай добавим
средневековья. В прошлом месяце я по дешевке закупил бутафорское снаряже-
ние средневекового воина - тридцать комплектов.
- Ахматова в средние века? Ты, пан, совсем с глузду слетел.
- Купил, тебе говорю, уже, тебе говорю. Это будут... это будут, ну, средневеко-
вые сны Гумилева-сына.
Тут пан Драгомирский рефлекторно перешел почти на шепот:
- Я лет в двадцать стихи такие сочинил - про Льва:
Уже об стенку головой
Не бьют, как Гумилёва.
Спасибо партии родной,
Что всем не так х.ёво.
- Имел большой успех у девушек? - проницательно посмотрел на него Крыль.
И снова вспомнил Асю с биофака. Когда на занятии говорили о размножении
жуков, он спросил Асю: «Когда же мы начнем размножаться?» Ничего он не имел
в виду, но за базар пришлось ответить.
Биологички были не сказать чтоб красавицы (ему нравились филологини из
творческого кружка), но Ася по-особенному дурнушкой казалась: лоб такой узкий,
что один палец соскальзывал, сама очень худая, но в жаркую погоду пошло хорошо.
Да еще на даче ее бабушки - среди белых бутонов пионов. Именно с Асей у не-
го случилось то, что случилось в первый раз. Она забеременела, ушла в академ,
ничего не требовала с него, а он думал: до чего умна, понимает, как мне дорога
свобода. Потом говорили, что родилась девочка.
А теперь в коридоре умирает Инночка - копия той молодой Аси.
Всегда ему хотелось забыть эту историю. И сейчас хочется, но не получается.
Вот недавно вспомнилось, как он самодовольно говорил на семинаре:
- Ничто так хорошо не растет, как живучка ползучая.
А она ответила:
- Не стать бы нам никогда ползунками живучими.
Драгомирский включил телевизор, и оттуда посыпалась грязь звуков и цветных
пятен. Но вдруг встрепенуло:
“Зарубежные записки" №20/2009
59
Нина ГОРЛАНОВА, Вячеслав БУКУР
- В США онкобольной ставит в букмекерской конторе один к полусотне, что
проживет год, хотя врачи говорили: полгода. Игра поддерживает его волю к жизни.
Увеличивая ставки, он прожил уже два года. И представьте, он на днях снова
пришел к букмекерам с предложением поставить один к ста, что проживет еще
шесть месяцев.
Крыль отвернулся от экрана. И телевизор умолк, не зная, что дальше сказать.
Теперь опять взглянем на местность.
Это наша пермская коммуналка. На двери написано: «Не беспокойте до 17.00!
Умоляем! А не то...»
Володя Крыль позвонил пять дней тому назад:
- Вы помните Асю?
Мы помнили Асю. Недавно встретили ее со взрослой дочерью в Сбербанке:
брала она кредит на образование внука, жаловалась на грабительский процент.
- Попросите Асю позвонить мне. Я должен с ней поговорить. - И дальше до-
бавил комментаторским голосом. - Лежу в палате. Лицом к стене. Таковы правила
игры.
Асю мы нашли. А она говорит:
- Один-то раз я ему позвоню по мобильнику, а вообще-то у меня денег нет.
Только перевели немного дух - звонок от Милицы:
- Володя вам говорил, что у него непроходимость - после третьей операции?
Стула нет.
С того дня Милица каждый день звонит нам:
- Молитесь за Володю. Непроходимость продолжается... Стула нет четыре
дня... пять... шесть дней. Дед Володи примерно в этом же возрасте ушел.
Мы робко говорили:
- Вот адрес монастыря св. Александра Свирского. Пошли туда сто рублей и
закажи молебен.
Из последних сил спокойным голосом она спросила:
- Это поможет?
Мы ответили арифметически:
- Два молебна больше, чем один. Мы тоже пошлем.
И тут окружили нас воспоминания: ходили в один творческий кружок.
- И он тебе нравился - ты ему свитер связала!
- Слава, просто я всем вязала свитера.
- Птичка моя, в этом и была твоя хитрость. И еще - в том, чтобы всех мужиков
гениями называть!
- Непризнанными гениями!
- А у нас темечко слабое, много ли нам надо. Вот ты мне свитер связала, а у
меня-то все в голове помутилось. Особенно запомнилась примерка: там попра-
вишь, тут коснешься... Ты думаешь, мужик железный, да?! Да еще лепечешь:
«Цвет эпохи, цвет эпохи»...
Когда наш руководитель творческого кружка, бывший фронтовик, спросил, го-
товы ли мы писать стихи даже в окопах, Володя стал в перерыве у нас спрашивать:
«Готовы ли вы писать стихи, идя в атаку? А бросаясь под танк? Хотя бы одностишье,
а?!»
Уехав в столицу, он какое-то время нам много помогал. Когда пошла его первая
пьеса - купил мне путевку в Железноводск. Потом пару раз давал то на пальто,
то на виолончель детям. А потом забыл про нас под видом бодрой жизни в Москве
- очень бодрой, очень в Москве...
60
ДВА РАССКАЗА
Мы старались не вспоминать, как год тому назад поссорились. Крыль был в го-
стях - проездом в Чад. А мы перед этим видели по тиви его пьесу в исполнении
театра из города Н. Актеры зажаты, голоса сдавленные. Станиславский учил-учил
их расковываться, а только умер - они опять за свое! Но мы ни слова не сказали,
что исполнение не показалось. Но Крыль вдруг ни с того ни с сего стал нас поучать:
-Арамис говорил: «Надо опираться не на достоинства, а на недостатки: послать
того слугу, который больше любит деньги!» Вы должны посылать рукописи в те
издательства, которые больше платят.
- А то издательство, которое больше платит, оно не очень любит деньги. И
наоборот.
Но сейчас, когда Крылю так плохо, не нужно думать об этом разговоре, а нужно
молиться, помнить все, что спасало нас...
Мы три ночи плохо спали, беспрерывно зажигали свечу и молились. Заказали
молебен, затем дочь тоже заказала молебен о здравии. Говорила, хотела просить
о другом, но рука сама написала имя: Владимир.
И вдруг - через три дня - в трубке зарыдал Крыль:
- Вы не будете смеяться? У меня сейчас был стул.
И мы зарыдали, засморкались - у двух телефонных аппаратов.
- Вся больница приходила смотреть на это чудо. Ведь никто уже не верил...
Хирургическая команда, как на букет цветов, смотрела на мое судно! Вы не смее-
тесь?
Мы засморкались сильнее.
Потом мы оказались в Москве по издательским делам, позвонили Крылю, не
надеясь его застать, - думали, что в бронежилете скрывается от трех продюсеров
где-то на даче.
Но оказалось, что дело уладилось: пан Драгомирский ставит фильм про Ахмато-
ву и Моди, а Веслу и Смур Смурычу Володя пишет новые сценарии.
Нас пригласили на ужин с ночевой, и Милица рассказала, как работала у Альби-
ны, где ей подчинялся младший садовник Равиль. Он был маленький, кактусовид-
ный мужчина, почти без шеи. И вдруг он запил, ничего не делает день, другой, а
на третий объясняется Милице в любви. Оказывается, никто с ним в жизни не
разговаривал ласково. Он думал, что она его полюбила... А это был просто учитель-
ский голос, просто вежливость. Но Равиль не встречал этого раньше. У Милицы
муж больной, сын-инфантил, она худеет, боится, что у нее самое плохое. Так у
Равиля у самого семья - полно детей, да он и неухоженный, замызганный. Милица
все время говорила с ним про почки, почву, семядоли, влажность воздуха, ранние
восходы. Откуда выросла эта его любовь, такая сильная, что у Равиля все части
лица поехали и встали на новые места?!
- Не откуда, а для чего! - говорил Крыль. - Для меня, для нового сценария, вы
еще не поняли, что ли?
Бог его любит, и идеи сценариев сыплются с севера, юга, запада и востока.
Нас положили спать в гостиной. Вдруг вошел Володя и поманил нас тихо в ка-
бинет, где вытряхнул из корзины целый ворох мягких игрушек. Там были Кенга,
Тигра, Сова из «Винни Пуха», добродушно-свирепая горилла, разные рыбы, мишки
в дурацких колпаках, птицы в викторианских бантиках и добрый пес-швабра.
- Я у сына забрал это. И сначала делал вид, что ищу героя для детского сцена-
рия. Но потом честно признался себе, что по-детски любуюсь, перебирая и играя.
- А мы до сих пор жалеем, что ты уехал из Перми.
- Как вы жалеете - сколько раз в день?
- Ну, с утра молимся, работаем, обед, стирка, чтение, новости...
- А потом жалеете обо мне!
“Зарубежные записки" №20/2009
61
Михаил ДЫНКИН
СВЕТЛЫЙ ЗВЕРЬ
СВЕТЛЫЙ ЗВЕРЬ
Светлый зверь и его зверята.
Пурпур крови, хрусталь и мята.
Где бы ни был ты - ветер, дом.
Полудевушка-полуголубь
держит голову в лапках голых.
Пламенеет глубокий дол.
Где бы ни был ты - ветер, крылья.
Холст, покрытый зарёй и пылью;
на холсте - лебеда и глаз.
Три реки под ступнёй горящей.
Камень мыслящий, говорящий.
Сгусток света, прозрачный вяз.
Начинается время жатвы:
пепел жертвы, в кулак зажатый,
жёлтый порох, осенний бром.
Полуюноша-полуклевер
изумлённо глядит на север,
и повозка из льна и воска
растворяется за бугром.
ПЕСНЯ
Деревья - дулами,
дороги - ямами...
О чём ты думаешь,
что дышишь ямбами?
О чём ты думаешь?
Во что ты веруешь?
Ветрами дуешься,
туманы вешаешь.
Войдёт Курносая
с косой пшеничною...
А слёзы росами
по строчкам вычурным.
И что-то сбудется -
не то, что надо бы.
62
СВЕТЛЫЙ ЗВЕРЬ
И кровь заблудится
в плодах гранатовых.
И что-то сбудется.
Проснутся Големы.
Нырнёт верблюдица
в ушко игольное.
И там, на дне его,
склоняя голову,
увидит дерево
с ветвями голыми.
Дома засветятся.
Уйдут все козыри.
И роща встретится
глазами с озером.
Стволами рослыми
полнеба вычеркнет...
А слёзы росами
по строчкам вычурным.
*	* *
Плывут тысячелетья по реке.
Старик-апостол с удочкой в руке
глядящим с пирса кажется мальчишкой.
Поодаль бесы режутся в картишки;
дрожат копытца на сыром песке.
Всё нестерпимей колокольный звон -
то Августа хоронят. Небосклон
по маковку затянут кучевыми.
Щекочут пятки волны кочевые...
Апостол мёрзнет и выходит вон.
Нет ни души (буквально - ни души)
в его ведёрке, так что не смеши
меня крестом или звездой Давида.
Я тоже докурю сейчас и выйду
из комнаты в густые камыши.
*	* *
Спал мальчик с жёлтой чёлкой
на старом чердаке;
в одной руке - трещотка,
кристалл в другой руке.
И в сумерках кристалла
звезда души мерцала.
И рыцарь с пьедестала
мерцанье созерцал.
В чугунной рукавице
пощёлкивали птицы.
‘Зарубежные записки" №20/2009
63
Михаил ДЫНКИН
И был несчастен рыцарь,
но не терял лица.
Зарю в тумане высек
и растворился в выси
Небесный Император,
и на его плечах
из чистого нефрита
процеженный сквозь сито
просвет голубоватый
то ширился, то чах.
И вот из ближней рощи
на городскую площадь
пришёл в росе и в листьях
большой единорог...
Но там, внутри кристалла
звезда души устала,
вздохнула и упала
в сумятицу дорог.
КРИСТАЛЛ
Колдуны умирали, а мы созерцали их корчи.
Самый главный из них был в кристалл хрусталя заключён.
Фиолетовый гном расколол тот кристалл и прикончил
величавого старца своим деревянным мечом.
А с лепных потолков серебристая влага стекала.
Леопардовый вечер сидел за рабочим столом.
Колебались гардины... И холодно зрителям стало -
это северный ветер взмахнул колоссальным крылом.
И когда я упал на квадратные синие плиты,
раскроив себе череп и стиснув кристалл в кулаке,
гном окно растворил и защёлкали звёзды, как гниды,
под железом когтей на младенчески пухлой руке.
КОЛОКОЛ
жёлтый верблюд
дребезжанье трамвая ночного
слушай внимательно не говори что не слышишь
колокол бьёт
из какой его скорби отлили?
осень в лицо и гнездо пулемётное пусто
скоро на юг улетят птеродактили
скоро
головы пеплом посыпят вулканы и лава
брызнет из глаз их
64
СВЕТЛЫЙ ЗВЕРЬ
когда ты устанешь молиться
дряхлым богам превратившимся в колокол скорби
слушай внимательно не притворяйся уснувшим
листья шуршат -
это вкрадчивый смех Асмодея
тащит верблюд на волнистой спине по пустыне
в каменных кактусах
кровь потемневшую пьющих
* * *
Очертания мельниц в жёлтом мареве. Рвы да
перелётные башни крепостей красноватых.
Запечатаю губы и ни словом не выдам
эту тихую осень, что обложена ватой
облаков оробелых, колыбельно-курчавых,
принимающих облик то крылатой слонихи,
то степенного старца с головой чау-чау,
протоптавшего тропку сквозь воздушные вихри.
Эта тихая осень со змеиною шеей
обведёт твоё сердце фиолетовой кистью.
Ты опустишься в кресло и уйдёшь в её шелест -
так дракон изумрудный зарывается в листья.
Вот и всё, что осталось. Сны да сумерки. А у
кромки леса, где ветер ищет повод для гнева,
вылупляются птицы из яиц наших аур
и, построившись клином, поднимаются в небо.
* * *
Лепет снежных баб.
Ропот синих дней...
Бородатый бард
на гнедом коне,
углубляясь в лес
или, может, в сон,
видит: мощный бес
выжимает сок
из плодов зари
тёмно-красных, а
на лугу цари.
А вокруг война;
чёрных пушек гвалт,
злой вороний крик...
Бородатый бард
протирает штык.
Он забыл, о чём
пел, когда был юн.
Бьёт приклад в плечо,
а в груди чугун.
‘Зарубежные записки" №20/2009
65
Михаил ДЫНКИН
Углубляясь в сон
или, может, в лес,
видит беса он,
курит трубку бес.
- Затянись, дружок.
- Только спешусь, брат.
И лицом в снежок.
- До свиданья, бард.
Чёрных пушек гвалт.
Белизна небес.
И не слышит бард
как хохочет бес...
Сам в кольце свечей
да в зрачках ворон,
я забыл, зачем
убивает он.
* * *
Сидели монархи на длинной скамье
с державами в мощных руках.
Был день Собирания Чёрных Камней.
Блестела заря на клыках
небесного Зверя. И стрельчатый свод
тоски изваянье венчал.
Скользили лучи по течению вод
реки, расшатавшей причал.
И где-то оркестр играл духовой,
а где-то играли в войну:
два войска сошлись в мясорубке одной,
вздымая проклятий волну.
Был день Омовения Алой Росой.
День Поминовения был.
И щурилась Смерть с расплетённой косой
ступая по плитам могил.
И солнечный диск над Ее головой
нам нимбом казался. И к Ней
сквозь жёлтую дымку бежал вестовой
с поклажей из чёрных камней.
66
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
Повесть
1
5 декабря 1996
Мамин подарок - диктофон - я оценила только недавно, но вполне. Здорово
помогает!.. Психотерапевт посоветовала: записывайте, мол, во время стрессов
свои мысли - легче будет потом от них избавиться. Ну, а мама сразу два и купила
- себе и мне.
Я думала вначале, что это глупость и лишняя трата времени и денег - записы-
вать, чтобы избавиться!.. Но сейчас понимаю, что помогает, как-то утихомиривает.
Переносить на бумагу, правда, бывает лень, но с ленью я борюсь.
А стрессов у нас в Германии предостаточно. Недаром зверь говорит, что мы,
немцы, - самая депрессивная нация: постоянно себя грызем и в голос ноем. А
сам-то он кто?.. У них там, на диком Кавказе, тоже всё время война и всякие не-
суразицы, по телевизору показывают... И сам он вечно в депрессии - из-за всякой
мелочи шум: то картина не пишется, то денег мало, то курева нет, то донимать
дурацкими вопросами: где была да что делала? Там была и то делала, кому какое
дело?..
С ним трудно - а без него скучно. И пусто. Неуютно жить. Наверно, плохо так
привыкать к мужчине... Четыре года - это немало. Мои подружки по три месяца
выдержать не могут...
Но мы часто ссоримся. Может, из-за разницы в возрасте?.. Или в менталите-
те?.. Или в языке?.. Говорим мы с ним на русском, который я учила в гимназии, но
все равно, конечно, делаю ошибки, которые ему очень нравятся. Или из-за моего
длинного языка?.. Но что же делать, если я врать не умею, не могу и не хочу?..
Вот, из-за чего сегодня началась ссора?.. Он вдруг заметил, что у меня колени
натерты и на бедрах синяки. Обомлел на полуслове:
- Что это?
- Так, ничего... - отмахнулась я, прикрыв ноги пледом.
Мне и раньше было ясно, что он увидит, не слепой. Поэтому и не хотела сегод-
ня встречаться - думала, пройдут. Но нет, он настоял...
Он откинул плед и схватил меня за колено, вывернул его грубо:
- Ничего?.. Как ничего?.. Я еще не ослеп. Это же явные синяки!.. Колени
стерты! Раком стояла?!..
Началось! Что делать? Молчать? Будет шум. Говорить?.. А что говорить - в
церкви на коленях стояла?.. Спаржу собирала?.. Да с какой стати скрывать? Я
свободна и делаю что хочу, никто мне не указ.
- Больно, пусти! - начала я вырываться, но он мертвой хваткой вцепился в
одно колено, полез смотреть другое. Надавил с силой на синяки:
— Что это, фашистка проклятая?
“Зарубежные записки" №20/2009
67
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
- Больно! - разозлилась я, отпихивая его. - Ничего, я же сказала! Ерунда. За-
чем тебе все знать?
- Я хочу!
- Зачем?
- Так. Хочу все знать.
- Ну, тогда, пожалуйста, знай: сломалась кровать в мотеле, где я была с одним
знакомым персом, и пришлось перебраться на пол... А пол был жесткий, деревян-
ный... Ну и вот...
Он, не глядя на меня, стал угрюмо оглядываться по полу. А, понятно: он всегда
начинает одеваться с носков.
Я решила попробовать его успокоить:
- Я не понимаю, в чем дело. Ты уходишь?.. Почему?.. Это же было просто так
- эпизод, шутка!.. Неделю назад, во Франкфурте, на ярмарке, где я подрабаты-
вала... Когда этот перс зашел в павильон, то все девочки обомлели: у него были
такие большие губы, как у рыбы. Знаешь, есть такие рыбы с губами?.. А потом он
оказался у моей палатки... Стали болтать... Потом диско... Ну и вот... Но все было
без риска, с резинкой, об этом не думай...
Один носок выглядывал из-под смятой рубахи. Он не видел его, слепо и оцепе-
нело вороша одежду и глухо урча:
- Перс с губами. Француз с ушами. Негр с ногами. Испанец с глазами. Так... Я
давно хотел тебя спросить: есть ли какая-нибудь система в твоем выборе?.. Или
просто ждешь, пока тебя кто-нибудь возьмет?
- Ты что, правда уходишь?.. Ну это же было просто так!.. Я думала, вся эта глу-
пая ревность уже позади. Что с тобой?.. Мы же уже миллион раз говорили с то-
бой об этом. Это же просто мужчина на одну ночь - и всё. Как это сказать - муж-
чина-одноночка? И резинка была. Чего еще?
- Оставь меня, паскуда, - пробормотал он, угрюмо возясь в одежде, словно
забыв, зачем он это делает и что ищет.
Я осторожно пересела на носок, чтобы этот псих не убежал так сразу. Замота-
лась в плед. Надо будет спокойно еще раз все объяснить. Хотя бы попытаться.
Ах, глупый мой язык!.. А я так хотела его сегодня... До тяжести в животе, до дрожи
в проклятых коленках...
- Пойми, это все было несерьезно, так просто, вроде шутки, под настроение.
Почему я не могу рассказать тебе такой пустяк?.. Почему должна скрывать? Подож-
ди!.. Это же к нам отношения не имеет!.. - попыталась я остановить его, но он
босиком прошлепал в ванную, ругаясь на ходу:
- Чего ждать?.. Чего ждать?.. Дождался уже!.. Не хочу стоять в очереди к телу!..
К какой-нибудь другой постоял бы, а к тебе - нет, не могу. Все эти персы-французы
просто трахают тебя - ты баба видная, «почему нет» твоя присказка. А я так не
могу, потому что, на свое большое несчастье, люблю тебя, шлюху.
- Значит, я шлюха? - крикнула я. Всё это уже начинало злить. Видел бы он на-
стоящих шлюх!.. - Я - нормальный человек и свободная женщина и делаю что
хочу, в конце концов. А ты ори в другом месте, я твой террор терпеть не намерена,
- уточнила я в пустоту.
- Это по-вашему ты - свободная женщина, - выскочил он из ванной. - А по-
нашему - ты просто блядь, дешевка... Этот с губами, тот с ушами, третий с глаза-
ми!.. Ты посмотри, с кем у тебя все это происходит?.. Сама же рассказывала!.. -
оскалился он в злой улыбке. - Один все о покойной жене вспоминал, второй те-
бя обокрал, у третьего никак не вставал, четвертый вонял, как свинья, пятый дро-
чил, как кролик! Это же всё мразь, ублюдки!.. И что это за связи - одна ночь, две
68
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
недели, пять встреч?.. И с кем из этих недоносков тебе было хорошо?.. Сама же
недавно признавалась, что даже кончить по-человечески ни разу не смогла!..
- А вот это не твое дело - указывать мне, с кем и как мне кончать! Этого не
хватало! - Я тоже начинала злиться по-настоящему. Сказала ему как близкому че-
ловеку, чтобы посмеяться вместе, а он истерики закатывает!.. Было бы с чего!..
Спокойным тихим голосом (как бабушка учила успокаивать мужчин) я начала все с
начала: - Это такое время... Время опыта... Ты же имел много женщин?.. Ну и я
хотела пробовать. Опыт жизни. Ну и вот. Мне двадцать три, и я живу как хочу!
Судорожно одеваясь и борясь с вывернутым рукавом рубахи, он закричал:
- Я, идиот, жду ее из Франкфурта, а она едет на неделю поработать - и вот,
пожалуйста!.. Перс с губами!.. А из племени хуту не пробовала?.. Они, говорят,
после совокупления особые танцы танцуют - тоже опыт!.. - начал он показывать
эти танцы, налетел на стул и с размаху сел на него. Помолчал. Потом спросил: -
А зачем вообще тебе этот опыт?
Я с готовностью начала объяснять, что женщины с опытом - более свободны,
могут выбирать, спорить, сравнивать, лучше понимать. Зачем любой опыт? А те,
кто ничего, кроме своего мужа, не видел, - те просто инвалиды и забитые
существа под чадрой:
- Здесь не Арабистан, где несчастная женщина имеет право видеть только
два дома: родителей и мужа. Даже дорогу от одного дома до другого она не
должна видеть, по телевизору говорили...
- Дорога и есть самое опасное... - пробормотал он, посмотрел на меня по-
бычьи, допил коньяк и с размаху швырнул рюмку в мусорное ведро; потом, заметив
за холодильником бутылку вина, схватил ее. Но открыть было нечем, и он стал
своим карманным ножом проталкивать пробку.
Видно было, что гнев распирал, душил его. Лучше на него не смотреть. Нож
не шел, и он с размаха ударил по нему пепельницей. Пробка влетела внутрь, а
вино выплеснулось на стол. Он отпил несколько глотков:
- Старая история: художник любит шлюху, а шлюха любит всех. Я хочу забыть
тебя!.. Всё, с меня хватит!..
Я возмущенно фыркнула, но промолчала, хотя ощущение ошибки не оставляло
меня. А почему, в конце концов, я должна что-то скрывать?.. Моя жизнь - это моя
жизнь. Ну и вот. Нельзя сдаваться и показывать слабину, еще бабушка учила. Как
у него потемнели глаза и вздулись вены на лбу!.. Надо быть осторожнее...
Было уже совсем темно. Его облик расплывался в темноте. Мутное пятно. Около
раковины светлела капуста, блестел салат.
- Почему ты хочешь меня забыть?.. Разве нам плохо?.. - взяв себя в руки, на-
чала я вновь терпеливо объяснять. - И у тебя были женщины!.. А я, между прочим,
точно такой же человек, как и ты!.. И мы в Европе, а не на Востоке, не забывай!
- У меня никого, кроме тебя, нет!.. И пока мы вместе - у меня никого не было.
И разве я тебе когда-нибудь вообще говорил о каких-нибудь своих женщинах,
вспомни?.. Я ни разу за эти четыре года ни слова не сказал ни об одной из них!..
Это свинство - одной женщине рассказывать о другой. А сколько историй ты
мне уже рассказала?.. - он отпил из бутылки.
- Я не могу врать, ты же знаешь... И притом у меня тоже никого не было. По-
серьезному, я имею в виду, - сказала я, натягивая колготки и укутываясь плотнее
в плед (из рам тянуло сквозняком, а за окном шел молчаливый снег).
- Лжешь, фашистка! А рыбьи губы?
- А это просто так, эпизод, да еще во Франкфурте!.. При чем вообще ты? -
искренне удивилась я.
“Зарубежные записки" №20/2009
69
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
- Приехали!.. - Он вскочил на ноги. - Франкфурт, между прочим, в двух часах
отсюда!.. Дай мне шкалу твоей верности, чтоб я знал черту, за которой ты говоришь
себе: «До сих пор я ему верна - а вот тут всё, моя верность кончается, тут я сво-
бодна!» Где эта шакалья шкала? Где эта чертова черта?.. Очевидно, у вас, баб,
это как автобусные проездные: в этой зоне я еще верна, а отсюда уже все, можно
блядовать?.. Так, что ли?.. Я еще понимаю, когда ты подолгу где-то торчала, это
понять можно... - Он сделал затяжной глоток. - Но Франкфурт-то - вот он, рядом!..
Сколько же километров и дней отделяют тебя от измены?.. Где точка отсчета?..
Год в Италии на курсах?.. Понятно - далеко и долго, аргумент. Полгода во Франции
на стажировке?.. Ясно, само собой, жабоедов попробовать. Три месяца на отдыхе
в Испании?.. Как же, сам бог велел: солнце, сальза, тореро, паэлья, серенада,
кастаньеты... Две недели во Франкфурте?.. Конечно, почему бы нет?.. У этого
губы толсты, у того хвост узорен!.. А полчаса, дверь соседа?.. А?.. Забежать, осве-
житься на минутку?.. Вот что такое шлюха, ясно теперь тебе?.. Все, с меня хватит.
Я не хочу быть с женщиной, которая трахается с заезжими персами. Кстати, будь
жив твой дядюшка-эсэсовец Пауль, он бы тебя научил, как должна вести себя на-
стоящая германка!.. Жила бы ты при Гитлере, он бы тебе показал персов с негра-
ми!.. Живо бы в концлагерь угодила, гадина\ Там тебе место!
Тяжело дыша, он принялся напяливать второй ботинок без носка. Тот не лез,
он плеснул остаток вина на пятку, втиснул ногу в ботинок, сунул окурок в бутылку
и послушал, как он там шипит и ворочается.
- И любовь наша пусть так же умрет. Хватит.
Сказал и ушел, хлопнув дверью так, что рамы задрожали в окнах и зазвенела
посуда.
После ухода зверя я долго сидела у окна, следя за мятущимися ветвями за ок-
ном и укоряя себя за глупость. Но как понять этого варвара?.. То он требует, что-
бы ему всё рассказывалось, то вдруг начинает свои истерики по пустякам?!
Звонок телефона. Я не сразу сняла трубку, думая, что это он и лучше не отвечать
- наверняка напился вдрызг. Но это была подруга, Ингрид.
- Эй, Моника, как делишки? Хорошо, что ты позвонила! Он опять разозлил
меня! - пожаловалась я. - Причина?.. Как всегда... Да, конечно... Но темперамент
хорош в постели, а не в жизни... Он не дает мне дышать... Я, наверно, сама ви-
новата, не надо было связываться. Другой менталитет, другая культура...
- Или бескультурье, - откликнулась Ингрид. - Я считаю, что быть мачо - это
бескультурье, дикость, средневековое варварство!
- Просто он другой... У них там другие понятия...
- Вот пусть убирается в свой Мачоланд и там свои законы диктует - тут у нас
другие правила. И старый он уже, из другого поколения. Старый другой. Second
hand1, словом. Сколько ему?
- Под сорок.
- Ну, а тебе?.. Чего же ты хочешь?.. - сказала Ингрид. - Хотя выглядит он ни-
чего. А что вообще ему надо?.. Почему он тебя мучает?..
- Ревнует.
- А ты не давай поводов! Если дикого пса не дразнить, он не будет кидаться.
Чего ты языком мелешь?.. Ляпнула что-нибудь?..
- Да, про перса того... Ну ерунда же это?..
- И зачем языком молоть на свою голову?.. Не говори ничего - и баста!.. Что
он, у тебя между ляжками сидит, что ли?.. Ты что, не знаешь этих болванов мужи-
ков? Из мухи слона делают, а настоящих слонов не замечают... Плюнь! Пошли
1 Бывшее в употреблении, «вторая рука» (англ.)
70
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
лучше сегодня в Ледяной дом. Йогги приглашает всех на шампанское, он купил
новую машину. Такая красивая, агатовый кабриолет, БМВ. Там и диско будет ночью.
Йогги к тебе неравнодушен. Он хорошая партия, не то что твой оборванец. Доми-
нант проклятый! Отшей его скорей! Всё, чао, мио Гио, больше не звони, забудь
мой номер!
- Не твое это, - окрысилась я. - За своими любовниками следи!
- Ладно, не шуми.
Ингрид собиралась еще посплетничать, но я поспешила отвязаться от нее и
опять уставилась в свое отражение в окне.
В голову лезли тоскливые потухшие глаза зверя и то, как он не мог найти но-
сок и беспомощно заглядывал повсюду, а я в это время сидела на носке, думая
удержать его таким образом. Но нет, не помогло. Он ушел, бормоча свои колдов-
ские проклятия и так хлопнул дверью, что сосед ойкнул в открытое окно: «О Боже!»
Дорезывая салат - зачем пропадать добру? - в сердцах злясь на свой язык, я
чувствовала что-то вроде угрызений совести, в которых не хотела себе признаться.
И в самом деле, почему я не могу рассказать ему о том, что было?.. Почему не
имею на это права?.. Почему должна лгать?.. Кто он, в конце-то концов?.. Кто мо-
жет мне что запретить?.. Никто. Ни отец, ни любовник, ни муж, которого я пока
иметь не собираюсь. Нет, я никому и никогда не лгала, и ему тоже не собираюсь.
Он спросил, что за синяки на коленях, я и ответила. И нечего скрывать. И никому
не позволю командовать собой, что-то запрещать или разрешать. Даже ему, кото-
рого, кажется, люблю. Так, по крайней мере, иногда кажется, хотя что такое любовь
- я точно еще не знаю, каждый раз спрашиваю себя: «Может быть, это то?..» - и
не знаю ответа.
Но бабушка права: надо сразу пресекать вопросы типа «где была, когда пришла,
что делала, с кем танцевала», запреты, сцены и крики, от которых этот псих только
глупеет в моих глазах, выглядит комично, хотя опасаюсь я его вполне всерьез -
вздутые жилы на лбу, стеклянный взгляд, руки, ищущие, что бы разбить... Я и в
постели не даю ласкать свое горло, чувствуя его зубы, готовые сомкнуться в хватке.
«Ты зверь, зверь, я боюсь тебя!.. Ты укусишь!..» А потом все равно млею в горячем
оцепенении под его грубо-нежными руками...
Тут позвонил Йогги:
- Как дела? Все в порядке? О’ кей. Заехать за тобой?
- Спасибо, не надо. Я еще не знаю, пойду или нет.
- Почему нет? - спросил он, отчего я усмехнулась: «Почему нет... А почему
да?..» - и ответила:
- Потому что я плохо себя чувствую, после экзамена устала.
Йогги стал настаивать. Это мне не понравилось. Я отрезала построже, он за-
молк и повесил трубку, сказав напоследок, что только хотел заехать за мной - и
больше ничего. Я его поздравила с новой машиной, думая про себя: «Не нужны
твои ухаживания... В Ледяной дом я и сама доберусь, если надо...»
Лежа в ванне, я долго игралась с гибким душем. Жаркая струя скрытно, невзна-
чай начинала свой томительный ход со ступней, ползла по телу... Но я, встрепену-
вшись, наскоро обмылась, приговаривая:
- Все, пехота! Пехота, вперед! (в детстве, когда я с мальчишками играла в
войну, они мучили меня, заставляя маршировать, и я, едва сдерживая слезы, хо-
дила взад и вперед по желтой листве и твердила себе: «Пехота, не сдаваться! Не
плакать!» Это потом я узнала от бабушки, что слезы - щит и меч женщины, а тог-
да думала, что плакать - очень стыдно).
С неприязнью думая об этом рыжем клерке Йогги, который исподволь домога-
ется меня, я села перед зеркалом. С одной стороны волосы зачесаны, с другой
“Зарубежные записки" №20/2009
71
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
свободны. «И как кому-нибудь может нравиться женщина, у которой такие разные
профили: один - кроткий, другой - хищный?» Странная асимметрия. Из-за этого
я часто переживала в детстве, а потом вдруг раз и навсегда уяснила себе, что
она-то, эта асимметрия, и привлекает мужчин.
Раньше мне совсем не нравилось, когда они рассматривали мое лицо и фигуру,
теперь же это вызывает приятное чувство: пусть смотрят! Первыми начали пялить-
ся учителя, потом все остальные. Не спускают глаз с грудей и бедер... Ну и пле-
вать! Пусть пялятся - даже приятно, иногда даже очень... Интересно, какая им
больше нравится - Ханни, правая, или Нанни, левая?.. Хотя они обе одинаковые,
что тоже редкость... У Ингрид, например, одна - как дыня, а другая - как груша.
У Доротеи не лучше...
Когда я начала подводить глаза, мне подумалось, что мачо наверняка мучается
по-настоящему, а я просто упрямая дура и все всегда делаю ему назло. «Упрямая
коза!» Вот сейчас я крашусь перед диско, а когда жду его - то краску и не трогаю
вовсе, хотя и знаю, как он это любит (у них там, в ост-блоке, женщины всегда пе-
ремазанные). А почему, спрашивается?.. Из упрямства?..
Но макияж - это смерть для лица. Кожа не дышит, морщины появляются. Бу-
дешь потом выглядеть, как потасканная путана. Краситься можно иногда, редко.
Конечно, я могла бы краситься и для него, но я принципиально этого не делаю.
Да и какой вообще смысл краситься, если краска все равно тут же окажется смытой
поцелуями?..
Или, может быть, у меня на зверя уже выработана «обратная реакция», как у
мамы - на папу?.. Раз он этого требует, то и не сделаю нарочно?.. Да, я с детства
упряма. Ну и что?.. Все люди разные.
«Кстати, где та мини-юбка с блестками, подарок Ингрид?.. Вообще-то она не-
много того, слишком уж наглая - черная кожа, яркие блестки... Нуда ничего, пой-
дет... Я не монашка... А, вот она...»
А ведь его желание видеть меня в этой мини-юбке я тоже никогда не исполня-
ла. А зачем?.. Надеть, чтобы через час опять снять?.. К тому же на людях мы поч-
ти не встречаемся, а наедине обычно бываем голыми, так что он толком, наверно,
и не знает, как я выгляжу одетой.
Но что же делать, если все наши выходы в город оканчивались какой-нибудь
неприятной историей?.. Он пил, связывался с разными типами и раз так страшно
выругал на своем языке какого-то доходягу, что тот со страху упал спиной в кусты.
Вот поэтому мы встречаемся только наедине.
Но я молода!.. Мне нужны встречи, друзья, отдых, музыка, диско, болтовня до
утра, танцы. Почему нет? Студенческие годы. Да, мне нравится танцевать с высо-
кими, рослыми парнями, смотреть на их движения, большие руки, широкие плечи
и загадочные ширинки. Ну и что? Я же не больная какая-нибудь, а здоровая нор-
мальная девушка.
А варвар танцевать не умеет, на диско приходил всегда выпивший, ерепенился,
никого не подпускал ко мне. Да и старый он для диско, задыхается там в дыму...
Кому не надоест? Мне надоело. И я решила ходить с подругами, без него. А если
я что-нибудь решаю, то твердо держусь этого. Но ходить одной тоже как-то глупо:
у всех партнеры, после диско, ясное дело, всегда куда-то идем, какие-то парни
втихаря делают мне намеки, все это злит, раздражает. А потом еще он по телефо-
ну начинает донимать глупыми вопросами, где была и что делала. Там была и то
делала! Нет сил отвечать на них...
Правда, после последнего скандала он попритих, но вот сегодня опять заклини-
ло... Мне тоже уже все это надоело. Любовь - хорошо, но свобода лучше. Слова
нельзя сказать. И что мне было говорить - откуда синяки и красные пятна на ко-
72
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
ленях?.. В церкви стояла?.. Из автобуса выпала?.. Клубнику собирала?.. Да я просто
хотела посмеяться вместе с ним над тем персом, каку него сразу все настроение
понизилось после того, как мы с кровати навернулись. А он истерики устраивает!..
Пусть теперь пеняет на себя. Сумасшедший старичок\
Иногда мне кажется, что он настоящий психопат - что он, например, устроил
на «Веселой опере»?.. Всем известно, что это очень смешное шоу, все приходят
переодетыми и швыряют друг в друга рисом, рулонами туалетной бумаги и облива-
ются из пистолетов. Так он сцепился там с кем-то, кто его якобы специально об-
ливал и за шиворот рис сыпал, вытащил нож (сколько раз я говорила ему, чтобы
он с ножом не ходил - здесь не Кавказ, а цивилизация!). Да так сцепился, что
пришла полиция. Еле отвязались. Зачем мне такой дикарь?.. Совсем не нужен,
от него одни стрессы, проблемы и опасность... Ну, посмотрим... А сейчас пора
вызвать такси и ехать в Ледяной дом - не сидеть же одной в пятницу!..
2
Он оглушенно лежал в оцепенелой тоске, не зажигая света, не в силах закурить,
шевельнуться. По кругу бегало замкнутое: «Все, конец... Конец... Этого терпеть
нельзя... Это позорно... Конец...». И никакие робкие мыслишки о том, не все ли
равно, пусть делает, что хочет, от тебя же не уходит, забудь глупую ревность -
не могли растворить мутной уверенности в своей правоте: «Нет. Нет. Нет. Так
дальше не пойдет».
Потом он вдруг представлял себе их разрыв и пугался той ямы, куда попадал
без неё, когда она уезжала к родителям или отдыхать, «набираться опыта» ... Но
ревность ставила своей угрюмый росчерк: «Нет!».
«Как же убить ревность, если не разлюбить?.. - думал он почти панически. -
Выковырять из души, изгнать из сердца, забыть, не думать... Да, было. Да, жаль.
Но что делать?.. Забудь... Отрежь... Оторви... Не вспоминай... Вычеркни... За-
мажь... Закрой... Захлопни... Затвори... Ты же сильный, ты же можешь... Ты же
должен... Надо. Что же делать?.. Замуруй... Похорони...»
Ведь с картинами тоже так: вначале влюблен в неё, сходишь с ума, живешь
ею, а потом, постепенно, она становится безразлична, начинает надоедать, бес-
покоить, действовать на нервы, занимать место, путаться под ногами... Картину
хоть продать можно, а любовь куда?.. В мусорный?.. Значит, надо разлюбить. И
выбросить из души все, что связано с ней. Чтобы убить ревность, надо убить лю-
бовь, пока ревность не убила её (иногда вместе с человеком).
И ему стало не по себе: всё, что лепилось и взращивалось, - ломать и крушить;
все, что помнилось, - забывать; все, что доставляло радость, - вырывать, корче-
вать, жечь. Рвать письма и фотографии, пить снотворное, гнать прочь миражи.
Но всё равно - шаги в ночи, профиль на стене, губы в тиши... Вот она, нагая и го-
рячая, обдает запахом влажных волос... Но вытянешь руку - пустота вместо плоти...
Разлюбить надо сразу. Разом отрезать, как попасть в тюрьму. Вот стены, бейся
- не бейся о них головой, толку все равно не будет, так что ищи себе место на
нарах и живи дальше. Забыть, отрезать, обрубить, заштриховать.
Да и вообще - что делать дальше, с ней или без неё? Продолжать торчать в
Германии, пробавляться грошами - что за заработок у художника?.. Или уехать
домой, в Тбилиси, забиться в щель и сидеть, как все его друзья?..
Вспомнился один из последних приездов. Город еще не пришел в себя после
бойни. Главный проспект был искорежен гусеницами танков. На улицах - мало
знакомых лиц, шайки странной молодежи. Рассказы об убийствах, похожие на
“Зарубежные записки" №20/2009
73
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
страшный сон: играли в футбол головами, ложкой выковыряли глаз, зажарили
живьем на железном пруте.
Город еще, казалось, дымился. В развалах мусора сидели тощие кошки. Стаи
бродячих собак тянулись за редкими прохожими. Света, газа и воды не было. Ве-
черами, в мглистой серости, улицы напоминали фильмы ужасов. Днем по городу
передвигались какие-то личности в защитной форме. Стволы автоматов торчали
из машин. А простой люд смотрел друг на друга со страхом и опаской.
На третий день его остановили, обыскали, нашли заграничный паспорт и отвез-
ли в участок, где стояла удушливая вонь, - в арсенале кто-то жарил тушенку с лу-
ком. За грязным столом двое мордоворотов устроили допрос:
«Кто?.. Что?.. Откуда?.. Куда?.. Мафия?.. Анаша?.. Опиум?..»
Он с ненавистью следил, как они вразвалку ходят по кабинету, развешивают
по крюкам куртки и ремни с пистолетами, по-хозяйски звонят и распоряжаются.
В конце концов они потребовали штраф «за нарушение паспортного режима» , и
он сидел в запахе тушенки до тех пор, пока отец не принес 200 марок.
«Ты отвык от этого! Успокойся! Будь рад, что так отделались! Кругом бандитизм,
убийства, грабежи!» - говорил отец.
«Не хочу привыкать! Это уже не по мне!.. Черные очки нацепили, на машинах
“Police” намалевали!.. Какая это полиция?.. Это те же грязные, вонючие, жирные,
советские менты, собаки!.. Я действительно отвык, что каждая мразь может при-
ставить тебе дуло к виску, обыскать, унизить!..» - возмущенно отзывался он.
И там было тяжело и сумбурно. И в Германии не лучше - всё иное, чужое,
странное, чуждое... Вот хотя бы с ней...
«И чего лезет со своей правдой? - остро подумалось ему. - Лучше бы я ничего
не знал!»
«Странно. То заставлять ее говорить, где была и что делала, расспрашивать с
диким любопытством, а теперь упрекать за правду! Не спрашивай!» - возразил
остаток здравого смысла.
- Что же делать? - пробормотал он, садясь на кровати.
Комната была освещена луной. Вдруг он поймал на себе взгляд из угла, с дос-
ки: мерцали два большие гайки-глаза, покачивался здоровенный болт-нос и скалил-
ся рот из гнутого остова будильника. Гайки засыпаны блестящими шариками и
залиты клеем. Болт угрюмо молчит, а во рту полно шестеренок. Это «Бес», начатый
недавно.
В последнее время он мало трогал краски, ему стало казаться, что в красках
есть что-то лживое, фальшивое, продажное. Больше нравилось возиться с пред-
метами - наматывать грубые нитки на фанеру, выкладывать дорожки из камешков,
холмы из пемзы, островки из бусин. Заливать все это прозрачным цепким клеем.
Иногда разогревать гудрон в старой кофеварке и лить его, кипящий, на доску.
Гудрон шипел, застывая, и была всего минута в запасе, чтобы успеть всадить в
него предметы - цветные стеклышки, железки, колесики-винтики.
Рядом с «Бесом» томились другие доски. Берег из горошин. Спящие раковины.
Марево из медных опилок. Небо отливает серой дробью. Перламутровая ночь.
Ночь над горизонтом. Луна-пуговица.
«Почему всегда только темные, ночные, угрюмые пейзажи?..» - нередко спра-
шивали его, и он не знал, что отвечать. Да, отрадного мало... Дороги в никуда,
далекие пирамидки, одинокие озера, остовы, башни, столбы... За столбы особо
упрекал один жизнерадостный искусствовед, трактуя их по Фрейду и видя в них
одни черные фаллосы.
74
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
«Почему только фаллосы? - вяло сопротивлялся он. - Вон и вагины попадают-
ся... К тому же это есть первые символы. Их еще Дионис таскал с собой на шест-
виях, так почему бы и не изображать?..»
Было около полуночи. Он не выдержал и потянулся к телефону. Никого. В длин-
ных гудках почудилось что-то омерзительное. Когда они бывали в постели, она
тоже не брала трубку. Тут его осенило - да это же перс явился к ней гости!.. Да,
приехал, чтоб на другой, более устойчивой кровати попробовать... Ехать недолго,
пару часов... Рухнула кровать, пришлось трахаться на полу, на четвереньках, поэто-
му синяки... Долго, видно, стояла, изгибалась, оборачиваясь, в глаза заглядывала,
как она умеет...
- Надо ехать к ней! - беспокойно сказал он себе и начал было собираться, но
потом опомнился: «Какой перс?.. Перс во Франкфурте!.. Она где-нибудь на диско,
сегодня пятница. Раз запланировано диско, то и будет диско, даже если любовник
повесится... Да, души у них из кремня, из грубого гадкого камня... И как нагло ска-
зала, что на пол, мол, пришлось перебраться - кровать сломалась!.. Видно, дрючил
её крепко, раз даже кровать не выдержала...»
Без снотворного не уснуть. Он выпил две таблетки, завалился на кровать.
Что между небом и землей?.. Воздух. Облака. Горизонт... Пока дойдешь до
него - солнце потухнет... Сидеть на месте, неметь, как жук в смоле. Ламы по
двадцать лет неподвижны... Их горизонт открыт и бесконечен. Живет только
мысль. Как рождена мысль?.. И где живет?.. И как умирает?.. В пирамидах нашли
зерно... Вечное оно, как камни или вода... Венок из цветов на груди Тутанхамона.
Сотни веков канули, а цветы еще пахнут... Анубис охранял и нюхала Исида....
Зерна на лице земли... Неизвестно, кто сыплет нас, кто выметает прочь...
...Под утро он вышел из забытья, лежал с открытыми глазами, уставившись на
лунную дорожку, в осаде беспросветных мыслей. На душу навалилась глыба чего-
то, от чего невозможно избавиться, вроде смерти, непосильной тяжести. Одино-
чество смыкалось темным покрывалом.
Он встал, бесцельно побродил по комнате, присел на корточки возле «Беса»,
покачал болт-нос. Ощупал рот с острыми зубами шестеренок. Предметы были
холодны и безучастны.
«А какое вообще я имею право запрещать кому-то что-то делать?.. - подумалось
ему. - Как можно приказать Монике быть преданной или верной?.. Любви насиль-
но не бывает».
Что он может требовать от нее?.. Чтобы она не виделась с друзьями?.. Абсурд.
Чтобы не ходила никуда?.. Глупость. Она студентка, у нее есть коллеги, знакомые,
вечеринки, компании, куда, может быть, ей бывает и неудобно иносранца водить...
Да, да, это может быть так... Это даже наверняка так... Она-то никогда об этом не
скажет, но это так... Мало было чинных немецких посиделок, когда он напивался
в стельку?.. А на следующий день ей приходилось краснеть перед своими девоч-
ками, которые обсуждали вчерашнюю вечеринку, где дикарь Гио сделал то-то и
то-то, выпил столько и столько, схватил кого-то так-то и так-то, разбил три стакана,
съел все бутерброды и блевал в туалете, так что уборщица нашла эти срамные
следы и написала рапорт по начальству.
Запретить ходить на вечеринки?.. Ни с кем не говорить по телефону?.. В кино?..
На танцы не бегать?.. Абсурд. Ей же все это надо... А с кем же ей ходить, как не с
парнями?.. Вон их сколько, молодых, веселых, с деньгами... А когда она пофлир-
тует, поужинает, потанцует и потом закономерно захочет в постель - почему
нет, это же только спорт, аэробика, физкультура, тренировка, гимнастика тела, -
то какими аргументами можно ее разубедить или удержать?..
“Зарубежные записки" №20/2009
75
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
Про сексо-спорт ей все время внушает её подруга, эта шлюха Ингрид, которая
однажды сказала сакраментальную фразу:
«Все хотят трахаться! - и добавила для ясности: - Кому хочу, тому даю, моё
тело, никого не касается!»
И это была голая правда. И нечего было на это возразить. А Моника поддакива-
ла, мотала на ус (или куда в другое место) и ходила с ней в кафе «смотреть фактуру».
Как вообще они столько времени продержались вместе?.. Когда они познакоми-
лись на курсах рисования, куда она зачем-то явилась, она была толстенькой дуроч-
кой. Он старательно обучил ее всем премудростям. И кара не заставила себя
ждать. На что же надеяться глупому Отелло - привез Дездемону на солнечный
пляж, к океану, окунул в его сладкие воды, а потом - визжать: «Не смей купаться
без меня, я не разрешаю! Купайся и плавай только со мной!». Каждый Отелло
сам себе роет свою выгребную яму, где обязательно рано или поздно утонет.
Остается одно - изъять и вычеркнуть ее из своей жизни. Никто не хотел усту-
пать. Партия окончилась обоюдным поражением. Он не желает любить спермо-
хранилище. Не в силах относиться к ней, как к куску мяса в коже. С другой какой-
нибудь бабой мог бы, но не с ней: слишком было сильно прежнее чувство, чтобы
свести его к биде и регулам.
«Никаких персов я не потерплю. Не дам плевать себе в душу. Избавиться от
нее - и все. С глаз долой - из сердца вон, по её любимой подлой присказке, вы-
думанной блядями. Нарисовать напоследок ее портрет - и сжечь. В конце концов,
свет клином не сошелся. А если и сошелся, то клин клином вышибают, есть еще
женщины...» - распирало его от злости.
Он стал судорожно рыться в потрепанной записной книжке. Анке... Хайке...
Майке... Ютта... Улла... Нет, подальше от этих валькирий, пусть с ними тевтоны
воюют, с него хватит одной... Как она говорит?.. Врать и воровать - самые большие
грехи. Понятно. Лучше резать правдой по живому сердце напополам, на четвер-
тинки, на восьмушки... Крошить душу на винегрет...
Мелькнула шальная мысль высыпать содержимое мусорного ведра на пол, за-
лить все это клеем, а линолеум вырезать и вставить в раму. Композиция «Моя
жизнь». Чем не правда?..
Куда вообще уходят дни и часы его жизни?.. На что?.. На копание в дерьме?..
У нормальных людей - семья, положение, перспективы, деньги, а у него?. Зыб-
кость. Мрак. Пустота. Нищета. Глупость жизни. Жалкий учителишка рисования.
Слепец и немец. Немец...
И зачем тащиться дальше, как брейгелевские слепцы: и вожатый давно в кана-
ве, и друзья сгинули по болотам, а они плетутся куда-то без цели? Какая цель у
слепца?.. Не погибнуть бы - вот и все. Живи дальше в кромешном мире звуков и
запахов, где все зыбко, неопределенно, странно. Бреди себе наугад по своей
гирлянде ошибок. Чем расцветить нищенскую жизнь слепца?.. Какие картины
слепец рисует сам в себе, сам себе?.. Это никому не известно. Его сны - это сны
нерожденных младенцев, паромы-переправы для души в её вечных перелетах.
Ему вдруг представился тот странный тип с ватой в ушах, который преподавал
ему в школе рисование, - самый блатной предмет. Дети нещадно травили бедного
художника: воровали из его оттопыренных карманов трубки ватмана, прятали мел,
натирали доску воском, подкладывали на стул кнопки, а он, чтобы успокоить их,
рассказывал уроки напролет о жизни Гойи, Брейгеля, Веласкеса, Микеланджело,
украдкой подкрепляясь из бутылки, спрятанной в уродливом портфеле, куда дети
однажды умудрились положить кирпич и даже хотели пописать.
76
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
Мало что понимая из его сбивчивых рассказов, они завороженно слушали все
эти сказочные небылицы, воочию видели золотые кубки и царские дворцы, вель-
мож в камзолах и охрану в перьях. Особенно всем нравилось, что цари и короли
бегали за художниками и умоляли нарисовать их портреты.
«Они что, разве не главней художников?» - удивлялись дети.
«Нет, не главней, - так твердо тряс головой учитель, что вата выпадала из его
волосатого уха. - Художники - самые главные!.. Художники - как Бог: делают то,
чего еще нет на свете».
«Что-нибудь новое? Как новую игрушку?» - уточняли они.
«Примерно так», - загадочно усмехался он.
Авто Варази, умерший от запоя тбилисский художник, тоже любил развивать
эти сравнения:
«Художник - Божий подмастерье, и если Бог лепит лес и реку, то и художник
потом на своем холстике, как обезьяна Бога, кривляется, показывает, что и она
такая же сильная, как Бог, тоже может что-то понимать и делать. Ну, можешь, ну,
понимаешь - и хорошо, и делай, сколько сил есть, - все лучше, чем людей убивать
или воровать. Красот много, но красота одна!.. Надо выпить!»
После этого тоста Варази обычно принимался костить Малевича за его «Черный
квадрат». Галлюцинируя, кричал и гнал призрак от стола:
«Ты, черный Казя, сиди в углу! Сиди там в темноте и носа не показывай! Черного
в мире и без тебя навалом, его каждый дурак может показать! А ты вот свет дай
людям - тогда мы тебе спасибо скажем!.. А пока сиди там и не рыпайся! Налейте
ему штрафной, - милостиво приказывал он, и кто-нибудь, чтоб не сердить Авто,
нес в угол вино, украдкой выпивая его по дороге и показывая из угла пустой ста-
кан: вот, мол, черный Казя выпил штраф!
«Хорошо. И Брейгеля-старшего не забудьте, налейте, а младшему не давать
- не дорос еще до вина... Кто может душу в глазах показать, тот и мастер. Осталь-
ные - только так, шелуха! - Авто делал движения, как бы выметая веником мусор.
- Душу на холст выложить из глаз, через глаза. Это мог лучше всего великий Ти-
циан. И Рембрандт знал, что тело к голове, а не голова к телу. Тело для души, а
не душа для тела... Поднесите ему штрафной, заслужил!»
Когда кто-то жаловался на что-то, Варази, взвиваясь на своем лежбище, кричал:
«Не надо жаловаться! Всё - расплата за грехи! Скажите спасибо, что вообще ро-
дились! Другие сперматозоиды и этого лишены! Солнце, море, горы - чего вам
еще, глупцы?»
«А какие у меня грехи?.. - подумал он почти обиженно, но тут же одернул
себя - как это «какие»?.. Разве мало причин для греха?..
Когда дома идет война, снаряды рвутся и твоя семья, в холоде и страхе сбив-
шись в одной комнате, ждет смерти, ты тут ешь и пьешь и сидишь в тепле - не
грех ли это?.. Там - треск стен, а тут - блюзы и блузы. Там - суп в ведре на всех
соседей, сваренный на костре, на который порублено любимое дерево, под кото-
рым ты вырос; дрожь земли от разрывов снарядов и вопли детей, а тут - пьяные
морды стареющих баб, не знающих, какой еще перстень напялить на свои когти-
стые лапы и в какую еще Гваделупу отправиться отдыхать. Ты напиваешься в стель-
ку, чтобы не видеть и не слышать ничего вокруг, а они кивают головами: «Они все
такие!» - и накрывают тебя пледом, потому что в эмиграции всегда холодно, да-
же если очень жарко...
«Лучше пустой хлеб, чем полная война! За мир!» - любил повторять сосед
дядя Михо, который воевал и знавал, по его словам, самого Кантария.
И вот пришла война, а за пустым хлебом выстроились очереди. Война вошла
сразу в сердце города. На его тревожные звонки отец запретил приезжать, прика-
“Зарубежные записки" №20/2009
77
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
зал сидеть там, где сидит: «Что толку, если тебя разбомбят вместе с нами? Да и
аэропорт не работает...»
Наконец бои утихли. Аэропорт открылся. Он занял деньги и полетел домой.
Полумертвый аэропорт. Небритые рожи в полушубках, ватниках, хаки. Странно
было ехать по черному городу. Развалины детства. На главной площади зияют
проемы - тут стояла биржа ребят, где всегда можно было найти защиту. Вот ко-
рявый остов душистого некогда заведения под таинственным названием «ТЭЖЭ»
(мама иногда заходила с ним сюда за мылом или кремом, и он любил смотреть на
жужжащих вокруг женщин, нюхать их запахи и глазеть на цветные юбки, которые
были как раз вровень с его головой).
«На твои пейзажи похоже... - усмехнулся отец. - Вот что нас ожидало...»
«Мне стыдно, что меня не было тут!» - пробормотал он, но отец махнул рукой:
«На Земмеле, между прочим, рестораны работали...»
«Как это?» - не понял он.
«Очень просто. Война доходила до гостиницы «Иверия», а дальше жизнь шла
своим чередом».
Маразм! Дома стоял холодный, прогорклый запах стылого жилья. На кухне гро-
моздились примусы. Света не было. В комнатах горели свечи и коптила керосинка.
Телефон не работал. Ночью спать надо было в пальто...
Он опять не выдержал и набрал её номер. Было полшестого утра. Она взяла
трубку.
3
6 декабря 1996
Вернувшись под утро из дискотеки, я завариваю чай из трав. За здоровьем
надо следить с юности, еду покупать в лавках с экологически чистыми продуктами
и есть только вегетарианское. (Мясо мне вообще омерзительно.) Поэтому варвар
дразнит меня экобабой.
Тут позвонил телефон.
- Тебя не было дома? - спросил он угрюмо.
- Ты же знаешь, зачем спрашивать? - ответила я, выждав паузу и зная, о чем
он хочет спросить.
- Я решил, что нам лучше больше не встречаться. Я не клоун. У меня еще
осталась гордость. Издеваться над собой я не позволю. Не ревновать я не могу.
Если я люблю, то и ревную. Настоящей любви без ревности не бывает. А как
убить ревность, не убив любовь?.. Или с ревностью - любовь, или пустота без
ревности. Третьего не бывает.
- Что-что? - не поняла я. - Ты что, это по бумаге читаешь? Написал?
В трубке что-то звякнуло.
- Ты пьешь? - спросила я его. Не хватало еще, чтобы он пьяным явился выяс-
нять отношения. Бывало уже не раз!..
- Не пью. Пока. Бутылка не продаст и не предаст, она верна до последнего.
Я не стала прислушиваться к шорохам в трубке. Слова о том, что нам надо
расстаться, всегда вызывали неприятные ощущения. Как бы объяснить ему, что я
вовсе не хочу с ним ссориться и рвать отношения?.. Но если он будет настаивать...
В конце концов, такие разговоры надоедают... И гордость есть не только у него.
Не нравится - пожалуйста!..
- А где ты была?
- Зачем тебе?.. Ты же хочешь ссориться? Вот и давай! - оборвала я.
- Круг сужается. Я, как волк, обложен твоими любовниками....
78
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
- Какими любовниками?.. Ты сумасшедший, псих!.. - Это начинало злить.
- Флажки все ближе, круг все уже. Завтра ты у меня на глазах начнешь трахать-
ся с каким-нибудь индусом...
В этот момент он показался мне таким глупым, что пропало всякое желание
разговаривать. Какие любовники, что ему, в конце концов, надо?..
- Что ты от меня хочешь? Что ты мучаешь меня? Я ничего плохого не делаю. А
если и делаю - то это мое дело! - огрызнулась я. - Оставь меня в покое!.. Я не
могу менять твою любовь на мою свободу! Любовь - это свобода. А если я, как
служанка, должна служить тебе, то это будет ненависть, а не любовь! - отчеканила
отчетливо, чтобы до него дошло.
- Свобода мучить другого, делать с ним всё что угодно. Вот какая эта твоя
свобода! - начал сумасшедший старичок свою философию. - И надо иметь черст-
вое сердце, холодную душу и рассудительное влагалище, чтобы быть такой сво-
бодной, как ты!
- Пусть так, может быть, - отозвалась я. - Оставь меня в покое. Мое рассуди-
тельное влагалище хочет спать.
Радиотелефон позволял мне ходить по комнате, освобождаться от одежды,
залезать в тапочки, искать халат, следить за чаем, который ни в коем случае не
должен был вскипеть. Никакие его рассуждения я не могла и не хотела теперь
слушать. Хочет ссориться - посмотрим, кому будет от этого плохо.
- А где ты была всю ночь? - вспомнил он опять.
- На дискотеке, - кратко ответила я.
Он презрительно хмыкнул, но притих.
Мне стало жаль его:
- Мы с девочками пошли на диско. Там случилась такая история... У меня есть
один друг, Йогги...
- Друг по-европейски или по-человечески? - перебил он с издевкой.
- По-человечески. И на диско этот Йогги вдруг потерял все - бумажник, ключи,
карточки, деньги... И новую машину его кто-то ударил...
- Это ему мой «Бес» отомстил, - сказал он удовлетворенно.
На это я только хмыкнула (опять его шиз, идея-фикс, что его картины могут его
защищать или мстить за него):
- Мстить?.. За что же мстить?.. Йогги мне никто!
- Но может стать кем-то.... - он пошуршал там. - И что дальше?
- Ничего. Начали искать. Подожди, я заварю чай.
- Жасминно-лимонный? - съязвил он.
- Клубнично-морковный.
О том, как выглядел Йогги, я не хотела рассказывать, но себе пришлось при-
знаться, что более мерзкого зрелища давно не приходилось видеть: красный,
потный, Йогги бросался во все стороны, заставил выключить музыку, объявить о
потере, метался среди толпы, требовал кого-то обыскать, искать, найти, а на
улице, увидев, что на его новом БМВ зияет пробоина, чуть не упал в обморок,
побелел и поплелся звонить в полицию. Привратники пожимали плечами - никто
не подъезжал, они никого не видели. А Йогги с трудом тыкал пальцем в кнопки
телефона и все куда-то звонил. Выглядел он жалко: обычно высокомерные глаза
смотрели из-под очков растерянно и убито, носик был в каплях пота, даже веснуш-
ки побелели на лбу, и я с брезгливостью смотрела на него, не представляя себе,
как я могла раньше допускать мысли о близости с ним. Слава богу, только мысли...
Ведь я на самом деле очень брезглива, хоть мачо и оспаривает это. (Впрочем,
он оспаривает все, и мне очень трудно с ним - другая культура, менталитет, нра-
вы). После всех передряг танцевать или ужинать уже никому не хотелось, и мы
“Зарубежные записки" №20/2009
79
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
разъехались, оставив Йогги с приятелями бродить по залу в поисках бумажника и
разбираться с полицией. Вот где я была и что делала. Доволен?
Но я этого ничего не сказала:
- Всё. Заварила.
- Небось этот Йогги имеет на тебя виды? Или было уже что-нибудь? - начал
он свою песню.
- Замолчи! Хватит! Надоели твои идиотские шутки!
- Не лай, как овчарка! Сыт по горло твоим хамством! - заявил он.
Это меня окончательно взбесило. Кто говорит о хамстве?! Что он, в самом де-
ле, свихнулся?!
- Я у себя в будке! - закричала я. - Я в своей будке, в своей! Я здесь родилась,
и тут такие законы! Не нравится - уезжай, никто не держит, и там приказывай
своим женщинам в чадрах, а меня оставь в покое! SchluB! Aus! Ende! Feierabend!
Finito!2
Нагавкав на него, но не отключив трубку, я стянула с себя лифчик и залезла
под одеяло, сказав себе, что не следует обращать внимания на его крики, пусть
свою агрессию выкричет. Глаза слипались, и тело уже начинало греться под пери-
ной, которую прислала бабушка, - она читала мне в детстве сказки, «Барашек и
рыбка», «Золушка», и учила быть гордой и честной. Кстати, именно она чуть не
настояла, чтобы меня назвали глупым именем Паулина, которое пришлось бы со-
кращать в Паулу, что тоже звучит по-идиотски, и люди наверняка спрашивали бы
меня, не итальянка ли я, хотя кто видел таких рослых итальянок со светлыми во-
лосами, белой кожей и таким бюстом?.. «Моника» мне тоже нравилось мало, одна-
ко было лучше, чем «Паулина». В «Монике» - что-то капризное, пухленькое, но
симпатичное, а от «Паулины» несет нафталином!
А зверь говорил, говорил... Я вслушалась:
- Что ты будешь делать, когда станешь старухой? Берегись!.. Придет расплата
за эмансипацию!.. Без семьи, без детей, без человека, который тебя любит...
Конечно, если ты будешь богата, ты сможешь купить себе какого-нибудь алжирца,
но не доверяй его глазам и не сомневайся, что он тут же уйдет к другой старухе,
которая побогаче...
-	Что ты бредишь?.. Какие старухи?.. - спросила я, зевая. - Мне 23 года, я
только начинаю жить.
-	Я решил. С меня хватит. Пусть губастые персы и блядские монголы тебя тра-
хают!
- Монголы? Они малы для меня! - засмеялась я. - На лесенку придется
вставать!
- Ничего, встанут! Как тот официант-филиппинец, который драл тебя на кораб-
ле в каюте. Коротышка проклятый!
- Не беспокойся. Рост у него был маленький, зато все остальное - в норме...
Ну все. Спокойной ночи. Твой барашек хочет спать! - сказала я.
- Ты фурия и садистка, а не барашек! - заорал он. - А я - козел рогатый!
- Нет, я миленький барашек, а ты - симпатичная рыбка, - упрямо произнесла
я сквозь дрему.
Вечером этого же дня мы с Ингрид решили посидеть в кафе.
Ингрид была в новой тройке - брюки, жилет, пиджак. Стальной взгляд голубых
глаз, короткая стрижка, резкие манеры, коричневые ногти и красный галстук. Толь-
ко пилотки не хватает. Я была ей подстать - красная мини-юбка, прическа а-ля
тридцатые годы, шнурованные сапоги выше колен.
2 Хватит! Достаточно! Свободен! Конец! Финита! (нем.)
80
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
Своим видом и ростом мы явно выделялись в толпе. Вообще-то я не хотела
идти в город: устала в университете, надо было писать курсовую, возня с цифрами
и схемами угнетала, но, утыкаясь в компьютер, я забывала обо всем. Чтобы полу-
чить диплом экономиста, надо много работать. И порядок должен быть во всем.
И прогулка не помешает.
Повесить пальто нам помогли какие-то молодые люди. Официант быстро нашел
места в полном зале. Пока приносили кофе и пирожные, Ингрид успела переска-
зать последние сплетни и поглядывала теперь на меня, ожидая услышать что-
нибудь взамен.
- Ну, как там дела с твоим second hand? - как бы между прочим осведомилась
она.
Я повела головой:
- Поссорились.
- У меня тоже много проблем с моим домашним животным, - со вздохом об-
надежила Ингрид. - Он не выключает свет, когда выходит из ванной... Забывает
завинчивать тюбик пасты... Ах, ничего не поделаешь, такая наша доля - борьба.
А то растопчут. Им палец дай - они и руку оторвут.
- Он мачо. Из-за этого все конфликты, - отозвалась я.
Ингрид взвилась, фыркнула:
- Не из-за этого, а из-за твоего глупого языка. Зачем в туже секунду доклады-
вать, с кем была и что делала?.. В конце концов, это твое тело, и кому какое дело,
с кем ты переспала?.. Зачем отчеты давать? Зачем дикого пса мясом дразнить?
- Я не хочу врать. И не могу. Он же видел синяки, куда ж я их дену?.. Притом
не в мужчинах дело - он и знает-то о трех-четырех, не больше... А ссоримся мы
часто.
- Из-за чего?.. В постели?.. - зажглись у Ингрид глаза, как пламя спиртовки.
- Нет, как раз в постели все хорошо... - разочаровала я её, помогая официанту
расставить чашечки и тарелки. - Или до, или после... Вот из-за еды бывает,
например. Он же знает, что я не ем мяса, не выношу даже запаха его, ненавижу
этих жареных куриц. Нет, так он обязательно принесет какую-нибудь мерзость и
ест. А мне смотреть противно, тошнит, я прикасаться к нему после этого не могу
- не то что целовать. А когда я говорю ему об этом, он злится. У них там такое
правило: если пьешь, то и закусывать надо. Или вот из-за негров недавно...
- Из-за негров? - пыхнула спиртовка. - Кстати, а как твой друг из Габона, о
котором ты писала? Он был хорошим любовником?
- Ах, он же потерял все свои бумаги, документы, паспорт - всё было в папке,
а папка упала с моста в реку, а его выслали из страны. Больше ничего не знаю.
Мачо, кстати, уверен, что это какие-то силы отомстили за него, - добавила я.
- Глупости, суеверия. А с тем Габоном в постели было о’кей?.. Я с тех пор -
ну, ты знаешь, с каких, - больше негра не пробовала.
- Ничего особенного. И притом он делал это так быстро... Правда, часто...
Как-то непривычно... - призналась я.
- А какой у этого Габона был член? - не унималась Ингрид.
- Кривоватый, как бумеранг. Но с ним мне было скучно. Месяц я выдержала -
и больше не смогла. Притом он так противно хрюкал носом... Если с мужчиной
скучно - то и никакой бумеранг не поможет.
- Не скажи... - с сомнением покачала головой Ингрид, но предпочла тему не
развивать. - Ну да ладно. Ты начала что-то о неграх...
- Да. Вот принялся он как-то негров ругать. У него там, где он живет, есть
один сосед-негр. И он начал ругать их: они-де воняют, как грязное белье, жарят
чеснок и селедку, всюду гадят, не дают ему покоя. А ты знаешь, я не терплю ра-
сизма...
“Зарубежные записки" №20/2009
81
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
- Они все там, за стеной, расисты, - вставила Ингрид, одновременно улыбаясь
парню за другим столиком. Я переждала и продолжала:
- Я его попросила замолчать, а он поднял шум... Поссорились... Из-за музыки
тоже как-то было - я включила регги, а он начал протестовать. Я говорю, мне
нравится, а он кричит, что ему - нет. Я говорю, иди домой и слушай там свой сто-
летний «Пинк Флойд», а он - дверью хлопать, да так, что сосед снизу в полицию
звонить хотел.
- Ты наверняка сказала ему не «иди» домой, а «езжай» домой, а?.. - усмехну-
лась Ингрид. - Глупый мачо\ Понаехали тут со своими законами. Ревновать взду-
мал, еще чего не хватает!.. Ты ему не уступай ни за что. Подумаешь, ревнует!.. Ну
и пусть, полезно для здоровья! - И Ингрид громко прихлопнула по столу своей
узкой ладонью.
Я, обиженно хмурясь, вспоминала еще:
- Или вот, недавно совсем, начал он меня пугать: ты, говорит, своим поведени-
ем будешь всех мужчин от себя отпугивать, они боятся высоких независимых
амазонок вроде тебя. А нам с ним якобы только потому хорошо, что он меня рас-
кусил и знает, как со мной надо обращаться. А любой другой, новый, давно бы не
выдержал. А что я такого делаю?.. Пугает: ты, мол, с твоим ростом теряешь пятьде-
сят процентов мужчин, для тебя остаются одни только тупые баскетболисты, а
главные мужики - это среднего роста.
- Это, положим, похоже на правду. Коротышки нас боятся. Смотрят, хотят по-
дойти, но не решаются. Ты же сама знаешь, - ответила Ингрид.
- Ах, это совсем не потому, что мы высокие, а потому, что мы в Германии! -
засмеялась я. - Вон в Италии со мной такие коротышки заигрывали, что смешно
становилось.
- Да ну их совсем! Все они - насильники. Дай им власть, так они любую женщи-
ну до сумасшествия доведут своими прихотями. Заставляют делать только то,
что им приятно, во всем доминировать хотят. Кстати, интересная статья попалась
мне недавно. О том, как эмансипация влияет на секс, - сообщила Ингрид, прику-
ривая от свечи и значительно поглядывая на меня.
- Как?
- А так, что раньше женщины были темные и забитые и ничего, кроме миссио-
нерской позы, не знали, а теперь, с расцветом культуры, видео и массмедиа, са-
ми все знают и могут диктовать мужчинам свою волю. Не дурочки уже!.. И если
раньше бедная женщина думала, как бы скорей мужик получил свое и оставил бы
ее в покое, то теперь думает, как бы самой получить свое, а он уж как-нибудь
пусть сам себе... В этом и суть секс-революции.
Видя, что я кисло отмалчиваюсь, Ингрид сказала:
- Знаешь, нечего тебе грустить. Давай я познакомлю тебя с одним хорошим
парнем?.. Курт зовут. Тебе надо развеяться.
Я покачала головой, но Ингрид тронула мою руку своей узкой ладонью в перчат-
ке:
- Парень хороший, видный, с фигурой. Я такой экземпляр себе бы оставила,
да не могу уже: мне моих двоих хватает, не знаю, как их на неделе распределить.
Надоели уже!
- Как ты их называешь? - прыснула я, вспоминая прозвища, которые Ингрид
дала своим двум любовникам. - Ебун и дрочун?
- Ебун и лизун. Что кому больше нравится, - засмеялась Ингрид, но потом
опять посерьезнела: - Тебе сейчас нужна поддержка. Тебе надо переключиться
на кого-нибудь - и все. Что-нибудь новенькое... Лекарство от любви. В субботу
пойдем на диско, он тоже там будет.
82
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
- Кто это - он? - спросила я по инерции, а эхом отозвалось: «Не обязательно,
но и не исключено...». И от этого стало приятно на душе, как всегда, когда во мне
шевелился огонек власти, когда я чувствовала, что могу заполучить любого, кого
пожелаю: захочу - заставлю быть со мной, не захочу - не подпущу.
- Да этот Курт. Я думаю, с ним тебе будет неплохо. Интересный парень. Химик.
Еще студент, а уже на BASF’e практику сделал. И деньги, кстати, имеет, не то что
твой нищий. И, главное, немец, своя кровь - хоть из бывшей ГДР, правда. Веселый,
высокий, общительный, что еще надо?.. По мне - так у мужчины должны быть
большие руки, густой голос и толстый член - и все! - Ингрид прихлопнула сумкой
по столу так, что официант мотнул головой от неожиданности, а парни за соседним
столом замерли. - Да что ты думаешь, твой зверь сейчас один сидит? Небось
привел к себе кого-нибудь. А ну позвони, узнай, где он. И если он хочет ссориться
- то и ты не будь дурой, своих позиций не сдавай, нет - так нет, и все, чао, мио
Гио!..
- Тебе легко рассуждать со стороны.
- Ты что, любишь его, что ли? - презрительно сморщилась Ингрид. - Вот от
этой глупости и все несчастья идут! Держи себя в руках!
- Зачем?
- Как зачем? Чтобы быть свободной!
- Но ведь любовь - это свобода? - нерешительно возразила я.
- Что? - взвилась Ингрид. - Любовь?.. Да это для нас самое губительное -
любовь!.. Тут-то ты и в капкане, как мышь на сыр попалась! Любовь - это тюрьма,
и больше ничего!
- Вот и он так говорит, - вспомнила я.
- Он вообще неплохой парень, если б не действовал на нервы. Вообще-то,
конечно, мужик должен быть немного мачо, но не такой злостный, какой. Пожалуй-
ста, счет!
На улице мы привычно пошли в ногу, пересмеиваясь и вполголоса обсуждая
«фактуру», что попадалось по пути.
- Не пора ли нам развлечься? - спросила Ингрид, искоса поглядывая на меня.
- Мы давно никуда не ездили, милочка.
- Нет настроения.
- А вот это тоже неправильно: надо начать, а потом и появится. Аппетит, сама
знаешь, когда приходит.
Иногда мы устраивали себе разрядки - ехали вдвоем на ночь в какой-нибудь
большой город, шли куда-нибудь на диско, кокетничали, флиртовали, веселились.
Бывало, доходило и до постели. Удовольствия большого я не получала, но Ингрид
утверждала, что такие вылазки идут только на пользу - лишь о презервативах не
забывать, а я больше молчала, вспоминая бабушку, которая учила не только честно-
сти, но и гордости.
И сколько бы Ингрид ни доказывала, с синим блеском в глазах, что эти встряски
полезны для души и в особенности для тела и с гордостью ничего общего не
имеют, я чувствовала смутную вину. Это прилипчивое ощущение отклеивалось
долго и медленно, исчезало постепенно, через несколько дней, во время которых
я затихала на работе, а дома не брала трубку, слушала музыку и старалась не ду-
мать ни о чем.
Чаще всего эти одноразовые встречи проходили глупо, суетливо и бестолково
(хотя бывали иногда и сильные ощущения). Во время этих вылазок я одновремен-
но и трусила немного, и испытывала любопытство, как все произойдет. Однако
явно чувствовала при этом, что партнеры на одну ночь относятся ко мне без осо-
“Зарубежные записки" №20/2009
83
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
бого уважения. Да и за что уважать?.. Они, очевидно, думают, что они меня выби-
рают, а на самом деле это я - их.
Но все это действовало на нервы. Я не раз давала себе слово больше с Ингрид
не ездить, но та улещивала, умасливала, и все повторялось вновь. И после всего
этого так комичны глупые претензии варвара - где была и что делала. Если б он
знал всю правду!..
На что он вообще рассчитывает? Я не его жена и замуж пока не собираюсь, -
неприязненно думала я, вышагивая рядом с Ингрид и ловя на себе взгляды муж-
чин - то быстрые и скрытные, то наглые и откровенные. - Никто ничего никому
не должен. И никто не обязан давать отчеты. И неправа Ингрид, призывающая
умалчивать и скрывать. Зачем?.. Лучше сразу все ставить на свои места. Мы же
условились с ним, что мы - свободные люди и честно говорим друг другу обо
всем. Чтобы не лгать, не юлить, не обманывать и в дурацкой роли не выступать.
Он, конечно, обо всех своих историях молчит, как рыба на допросе, хотя я точно
знаю от общих знакомых, что у него были женщины в мое отсутствие (а может, и
при мне). Но я сама никогда не ревную - еще чего не хватало, я даже не знаю,
что это такое - ревность. Я эту глупость никогда не испытывала, это ниже меня.
Может, я эгоистка? Зверь ругает меня иногда за эгоизм и называет носозадирал-
кой... Нет, как это он говорил: носодерка?.. Носозадирка?.. Носозадралка? Это
от глагола задирать-задрать, но вот от какого из них?.. А, всё равно... А кто он
сам, если не самый большой эгоист?.. И пусть он вообще покажет какого-нибудь
не эгоиста, есть ли такие на свете?..
Ингрид начала тянуть в Клуб № 1, там сегодня что-то должно быть, но я устала:
побаливала спина, кружилась голова, я плохо себя чувствовала перед месячной
напастью и упросила Ингрид оставить меня в покое и отвезти домой.
- Дурочка! - сказала она и неожиданно поцеловала меня в губы долгим поцелу-
ем, чего я терпеть не могла.
4
От трамвая он плелся по слякоти, а душа его была перемещена куда-то в иные
дали. Открывая дверь, он услышал звонки телефона, бросился внутрь, но не успел.
«Она?»
Он плюхнулся в кресло. Покосился на телефон.
Нет, сейчас он будет умнее. Когда ее любовники докатились уже до порога,
надо взять себя в руки и избавиться от ведьмы! - думал он, без интереса разгляды-
вая доску, на которой была выложена мозаика из камешков, залитых эпоксидной
смолой. Это были стены крепости. За ними должна была появиться башня из
алюминиевых брусочков, собранных однажды на свалке. Где-то в дальнем ящике
за шкафом они должны быть.
Но как же бросить её?.. Он попытался вспомнить что-нибудь злое и смешное
о ней, но, как назло, вспоминал, как дрожат ее веки и пальцы бегают по одеялу.
Хотел думать: «Высокомерная дура!» - а видел свечу, и волосы распущены по
плечам, а сама похожа на фею... Ведьма?.. Фея?.. Где ты сейчас?..
Уложив доску на пол, он стал класть на неё брусочки и двигать их так и этак,
чтобы поймать контуры башни.
Потом, почему-то воровато оглянувшись на дверь, быстрым движением сорвал
трубку и набрал номер. Голос бы услышать... Но никто не ответил. Он посмотрел
на часы. Было далеко за полночь. Он беспомощно опустил руки, почувствовав
отвращение к самому себе. Опять темные мыслишки закопошились в нем: «Заду-
шить гадину - и всё. Избавлюсь от ведьмы. Дадут лет шесть... Тут много не дают...
А еще лучше - неосторожный случай, упала на голову ваза... У нее есть одна та-
84
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
кая, из Франции привезена, где она с этим, обезьяной из Габона... Нет, ее следует
помучить перед смертью, всё ей напомнить, все унижения и обиды, что терпел
от нее...»
Вдруг один брусочек впился ему в палец. Закапала кровь на доску. Он тряпкой
зажал руку и тупо смотрел, как кровь втапливается в свежий клей. Отнял тряпку и
стал держать руку над холстом. По пальцу потекла красная струйка крови. На доске
заклубились, завихрились красные прожилки.
Тут внезапно озарило:
«Зародыш любви - вот что надо убить. Эмбрион уничтожить! Как это доктора
говорят - извлечь причину несчастий и удалить. Причина - любовь. Значит, аборт
души».
Он должен ее бросить. Бросить. Вырвать. Выбросить. Это и есть выход. Вы-
рвать из души. И самому оторваться душой. Отплатить той же монетой. А любовь
перенести в другой сосуд, в другую женщину. Недаром говорят, что у мужчины
должно быть хотя бы две женщины: здесь оскудеет - там зачерпнешь, здесь за-
мутится - там чистого напьешься.
Любовь - в мусорный ящик. Горечь и желчь постепенно утекут, не могут не
утечь - уже бывало, она не первая, с кем приходилось испивать чашу до дна. По-
этому пить ее надо спокойно, с максимальным выигрышем. А потом, когда время
наложит свои повязки, можно будет со злорадством и насмешкой вспоминать
эти смехотворно-глупые мучения. Но тогда он уже будет свободен от этой напасти,
немочи...
Он взял палочку и принялся ковыряться в клее. Кладка стен побурела, пожухла
под кровью, застывшей в клее причудливыми струйками.
«Абсурд! Как любовь может быть напастью?.. И как же тогда слова Варази о
том, что художник должен всё любить?»
Авто Варази, уже в делирии, в глубоком делирии, в голой квартире, где ничего
не было, кроме столика, шатких стульев, мольберта с засохшими красками, сидя
по-турецки на грязном лежбище, говорил им, студентам Академии:
«Художник, если он еще не подох, должен всегда что-нибудь любить. Всё время
и всегда! Солнце, женщин, реки, собак, краски, кусок хлеба, курицу, чайник - но
любить! Если художник не любит - он мертв. Любящий отдает - все остальные
только берут!..»
Жил он один, без семьи. Последние годы пил, ничего не рисовал, только изред-
ка складывал предметы в странные кучки. В его квартире надо было быть осторож-
ным - любой ботинок, тряпка или черепок мог оказаться заготовкой к объекту.
Студенты приносили ему еду и вино.
«Бабу рисуешь - влюбись в нее! Пейзаж пишешь - его люби! Чайник рисуешь
- чайник люби!»
«А как надо: нарисовать чайник и потом полюбить, или, наоборот, вначале по-
любить, а потом нарисовать?» - дурачились они, мигая на закоптелый объект
споров (другой утвари в квартире уже не было - последняя сковородка с написан-
ной на ней глазуньей была прибита к стене).
«О!.. Глупцы!.. Юнцы!.. - закрывался Авто ладонью, как от яркого света. - Конеч-
но, вначале полюбить - а потом рисовать!»
«Тогда надо всё любить. Мы же все рисуем?» - не сдавались они.
«Конечно, всё. А как же иначе? - удивлялся он, глядя на них, как на
помешанных, и указывая длинным пальцем на хлеб, колбасу и пустые бутылки. -
Любить - это главное! Христос любил всех! И пил в Кане вино. И хлеб ел с
бродягами! Вот вино, а вот хлеб! Даже если ты Тициан - без любви куска хлеба
“Зарубежные записки" №20/2009
85
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
не напишешь!..» - И он показывал нам большой кукиш, челюсть тряслась, а из
бездонных глаз капали слезы.
Со слезящимися глазами, в драных «семейных» трусах, он просил принести
еще пару бутылок, и мы по очереди бегали в лавку, где продавец Гивия, зная, для
кого вино, выставлял запотевшие бутылки из огромного стального холодильника,
похожего на морозилку в морге. Иногда он добавлял от себя сыр, колбасу или
«кильку в томате», говоря при этом:
- Святому человеку несете! Только пусть ест!.. А то он пьет и не закусывает.
Нехорошо!
...А какая с толстенькой дурочкой долгая игра была вначале!.. Эту игру знают
все. Тихие касания рук, тепло кожи, запах духов, как бы случайные взгляды, души-
стые волосы... Это теперь у нее французская блядская прическа, а раньше были
локоны... Во Франции срезала. Французы проклятые!.. Вряд ли теперь она так
долго будет сидеть рядом с мужчиной!.. А тогда ведь они сидели - два месяца
без постели... А почему он не делал первый шаг?.. А в этом деле всё опасно: не-
досидеть - пропасть, пересидеть - пропасть. И, наверно, то, что тогда, в два
месяца, по капле копилось и собиралось, обрастало плотью грёз - оно и дейст-
вует теперь так сильно, держит уже несколько лет.
Припомнилось, как она попросила его как-то помочь разобраться с названиями
животных по-русски. Как большой друг зверей она аккуратно вписывала в особый
словарь названия трав и зверей, и не могла понять, почему нет слова «слоночка»,
когда есть слова «козочка» и «телочка»?.. И как правильно: «слонец», «слоновка»,
«слонишко», «слончик» или «слоница»?.. И узнав, что таких слов нет, расстроилась.
Она во всем хотела быть перфектна. Это немецкий главный пункт. Перфекцион и
прецизион, то бишь совершенство и точность.
Он подтрунивал над ней: толстыш, круглыш, пухленыш, и ей нравились эти
слова, она повторяла их, дрожа полуприкрытыми ресницами... даже сейчас слышен
их шорох и шелест... Это сейчас она такая наглая и заносчивая, а раньше была
другая...
Сколько можно прощать?.. Нет уж, довольно!.. Да и в тюрьме тут сидеть не
страшно... Вон, рассказывают, тюрьма тут - это светлое красивое здание, решетки
ажурные, камеры вроде квартир с душем, телевизором и едой. Двери камер откры-
ты, все своими делами занимаются: читают, играют в игры, видео смотрят, душ
принимают; некоторые с утра вниз бегут, в общий зал, где шахматы, шашки и
пинг-понг. Или в спортзале качаются. Библиотека, компьютеры, волейбольная
площадка. После обеда - отдых, тихий час, потом время телевизора, карт, домино
и футбола подходит. Телефоны у всех стоят. Многие на уикенд домой уезжают. А
кто хочет, на месте свидания получать может.
«Сон Веры Павловны», словом... Его еще мой дед рисовал и Сталинскую пре-
мию получил», - усмехнулся он, наклоняя доску так и этак, чтобы кровь могла рас-
течься по поверхности.
Этот огромный, величиной во всю стену, холст в золоченой раме долгое время
стоял в мастерской. На картине была изображена конструкция, похожая на арену
с ажурными стенами из балок. Отовсюду светили прожекторы, как в цирке. Хру-
стальный дворец был виден насквозь. Внизу темнела арена, усеянная светящими-
ся точками людей. И не удивительно, что Сталин, усмехаясь в усы, сказал деду на
банкете по случаю вручения премий: «Kidev kargi, klounad rom ar damxate!»3, - но
жить оставил и даже никуда не сослал.
3 Хорошо, что меня клоуном не нарисовал! (груз.)
86
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
И дед рассказывал об этом шепотом при закрытых окнах, добавляя каждый
раз: «Вот какой человек был!..» - а на детские вопросы, какая была собачка у кло-
уна, значительно отвечал: «Очень красивая. И не одна».
«Такое прощать нельзя. Гадину надо убить!.. Лет пять отсидеть - одно удоволь-
ствие, - убеждал он себя. - Люди и по двадцать пять в Сибири выдерживали. За-
то избавлюсь от кошмара...»
Мысли так сплетались между собой, что было уже не различить, чего же он хо-
чет: бросить ее, убить или тотчас же увидеть и услышать. Он сам не понимал се-
бя, был как клубок боли.
Вдруг одна из досок со странным стуком выпала из угла. Это был «Бес» . Он
поднял ее, хотел поставить его на место, но вместо этого вытащил поближе к
свету и стал рассматривать глазницы. Отчего-то клей потрескался, стал осыпать-
ся. Проступили непонятные круги и знаки. Ничего этого не было. Он принялся
ножом соскабливать высохший клей с шариков-фасеток.
Тут позвонила из Тбилиси мать. Услышав его голос, она всполошилась и стала
спрашивать, в чем дело: не пьет ли он, тепло ли одет и чем вообще занят.
- Мама, ты задаешь эти вопросы вот уже скоро сорок лет, - ответил он. -
Здоров, одет тепло и занят поисками смысла жизни. Без бутылки. Как дома?
- Ты получил наше письмо?.. С тех пор мало что изменилось. О бытовых мерзо-
стях говорить не хочу, надоело. Телефон по-прежнему работает плохо: то включа-
ют, то выключают. Но, в общем, жизнь как-то налаживается. Отец ничего, ходит
пешком в институт и ругается. Бабушке на те деньги, которые ты прислал в послед-
ний раз, сделали новые челюсти, так что теперь она может нормально есть...
- Было бы что, - услышал он реплику отца и попросил:
- Дай ему трубку.
- Он занят, готовит свою знаменитую яичницу с сыром.
Потом мама коротко рассказала городские новости: те умерли, эти уехали, те
развелись, а у кого-то бешеный пес так искусал сына, что тот взбесился в прямом
смысле и родители были вынуждены посадить его в подвал на цепь, потому что
психиатрическая больница закрыта на ремонт, а часть её сдали под закусочную.
Потом он услышал, как отец спросил, не собирается ли их сын порадовать ев-
ропейские столицы новым вернисажем? И с кем он чаще общается - с музой
или с натурщицами?
Он хотел что-то ответить, но услышал звонок в дверь. Мама сказала:
- Всё, пошла открывать, дядя Ларик пришел! - и заспешила, прощаясь.
Всё поехало в его душе. Родные голоса, дядя Ларик , яичница с сулугуни, бряца-
ние вилок и тарелок, солнце за окном, друзья во дворе, жизнь впереди...
Вдруг жутко, до боли в ушах, захотелось домой, в комнаты, где летом прохладно,
а зимой тепло, где мерцают книги на полках, где пышные занавеси колышутся у
окон. И цветы в вазах. И звуки итальянских опер из отцовского кабинета... И кри-
ки разносчиков с улицы...
«Что мне тут делать?.. Зачем я тут?.. Умирать в одиночестве, около шлюх и
немцев?..» - думал он, уставившись в размытые глазницы «Беса» и представляя
себе надменные, чванные, брюзгливые, презрительно-злобные очкастые лица
немцев. А одиночество уже спешно укутывало его своим молчаливым покрывалом.
Гости!.. Человеческий обед!.. Дядя Ларик!.. Бывший спортсмен, затем майор
МВД, а ныне - директор винзавода, щит и меч семьи, защитник, добытчик и да-
же могильщик!.. С ним необходимо было обговаривать все житейские проблемы
и мирские дела, ибо лучше него никто не знал, где достать финские обои и чеш-
ский кафель, икру к именинам и бандаж для бабушки; с одинаковым почтением
“Зарубежные записки" №20/2009
87
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
его приветствовали мясники на Дезертирке4 и нищие на Кукия5. Никто лучше не-
го не мог ответить, почем газовые плиты и кто в горсовете заведует квартирным
вопросом; сколько дать в лапу управдому и где найти приличных маляров; что
подарить ректору с просьбой о каком-нибудь балбесе и сколько берут за урок
пения; где проживает бальзамировщик и как отвязаться от военкомата; сколько
стоит осетрина у бакинских проводников и как решить вечный вопрос текущего
бачка. Двухметрового роста, лысый с юности, он пятерней поднимал с земли
баскетбольный мяч. А женщины украдкой разглядывали его, тщетно тая в глазах
немой, но жгучий вопрос.
Если бы не дядя Ларик, родители замерзли бы в нетопленой квартире: он
привел трубочиста и даже разыскал где-то столетнего печника, чтобы тот восста-
новил стенную печь; старик пришел в сапогах и тулупе, долго и осоловело осматри-
вал печь, но привел ее в порядок, за что и получил от дяди Ларика полпоросенка
и бутыль вина (другую половину и бутыль получил трубочист).
Всю эту ерунду с перестройкой дядя Ларик очень не одобрял - раньше деньги
приносили в конвертах, а теперь приходится якшаться со всякими сопляками;
раньше все его боялись - еще бы, комендант всего громадного корпуса МВД-
КГБ с подвалами и тюрьмой, в высоких коридорах которого даже он казался сред-
него роста, хотя в его лапищах автомат Калашникова выглядел пистолетом Макаро-
ва.
«Ибиомать! - сердился он. - Раньше хоть в Москву на пару дней слетать можно
было, в ресторанах покутить, девочек пощупать, а тут бензина нет, самолеты не
летают, поезда не ходят, машины не ездят и денег нет!.. На хер кому такая пере-
стройка сдалась?..»
Кстати, как раз дядя Ларик за мужским столом, когда обсуждалась чья-то измена,
сказал:
«За все отвечает мужчина. Женщину всегда можно совратить, почти любую,
почти всегда - они пол слабый. А вот мужчина должен знать, что можно делать,
а что - нельзя. С бабы спросу мало, спрос с мужика».
...Мысли о прошлом мешались с мыслями о настоящем. Он понуро сидел на
кровати, слушая, как за стеной сосед-негр, доктор Джимон Мукумба, поет свою
вечернюю молитву. Сегодня он разошелся не на шутку.
Казалось бы - цивилизованный человек, днем в очках и галстуке, а вечерами
такие рулады выводит, что жутко становится. Иногда, не переставая петь, он шел
со сковородкой в кухню и там продолжал свои арии, а потом нес оттуда какую-то
свою еду, после которой никакими сквозняками невозможно было проветрить
кухню и холл. Не раз он жарил рыбные консервы и селедку, что было совсем не-
выносимо.
Много раз хотелось отселиться от него, но все не было времени, а главное -
денег. Приходилось делить двухкомнатную квартиру с Мукумбой.
«Что мне здесь, с неграми и ведьмами?.. А что там, без работы и денег?..» -
опять засвербило в голове, и он полез за снотворным, которое пил все чаще.
5
10 декабря 1996
Днем я ехала в гости к Ингрид и из трамвая видела зверя - он шел один, смот-
рел под ноги. Мне стало жаль его. Но он не звонит. Если хочет поссориться по-
настоящему - пусть скажет прямо, тогда я буду знать, что мне делать...
4 Центральный рынок в Тбилиси
5 Кладбище в Тбилиси
88
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
Я вынула из ушей микрофончики и сменила кассету. В трамвае все сидели
чинно и молча, только сзади громко болтали смуглые ребята южного типа, испанцы
или итальянцы, отчего по лицам наших завитых старушек пробегали облачка, а в
глазах мерцало осуждение. Мне шум в трамваях тоже не особо нравится, но я не
позволяю себе думать по-расистски. Другой менталитет, другая культура. А сама
я разве не орала в Испании на корриде?.. Так у них принято. Зверь вот тоже ча-
сто орет без повода, хоть на словах и утверждает, что вести себя человек должен
достойно, не шуметь и не выделяться, свою персону не выпячивать, не целоваться
у всех на виду, не обниматься при людях. Нуда, он тоже из Мачоланда. И волоса-
тый. Весь в шерсти, как моя любимая игрушка песик Белло.
Да, у нас бывали веселые хорошие встречи. А бывали и очень тяжелые, труд-
ные. Вот как месяца два назад.
Варвар принес тогда бутылку дешевого коньяка, сказал, что выпьет половину,
а другую оставит на следующий раз. Вначале все шло хорошо, он действительно
спрятал бутылку, и разок мы успели побывать в постели. Но потом он начал шастать
в ванную, прикладываться каждый раз по пути к проклятому коньяку и, наконец,
привязался к тому, почему у меня всегда открыта дверь в ванную - в нормальных-
де домах дверь в ванную и туалет обычно закрыта, и на то это и туалетная комната,
чтобы человек мог привести себя в порядок, и пусть она не понимает его непра-
вильно, он не против того, чтобы трахаться в ванной, но зачем дверь должна
всегда стоять открытой?..
«Объясни мне, - говорил он, - ты держишь дверь туда открытой из политиче-
ских соображений?.. Дескать, у нас демократия, скрывать нечего, смотрите, если
хотите?.. Или из социальных?.. Мол, вот какая я зеленая и экологически чистая,
близка к природе, жизнь на лужайке, все общее, все люди - братья? Или из жиз-
ненных - мол, пусть проветривается?..»
Вот дурак\.. Сначала я попыталась резонно объяснить, что мне это не мешает,
что я вообще не люблю закрытых дверей, что у нас дома все двери всегда открыты.
Но по его голосу (он слонялся из угла в угол) я поняла, что он пьян и возбужден;
но, тем не менее, попыталась дообъяснить, что ванная - такая же комната, как и
все другие, и если ему это мешает, то пусть он и закрывает. Что за проблема?
Это почему-то взбесило его еще больше. Он сказал, что ему ничего не мешает,
но, советуя так, я тем самым ставлю человека в глупое положение: если никто
дверь не закрывает, а он вдруг закрыл, то, значит, тут что-то не так. Уже рассерди-
вшись, я сообщила, что у нас был старый дом с одним туалетом (и ванной), и бы-
вало не раз, что я принимала ванну, а отец, торопясь, заходил по своим делам.
«И один раз как-то даже по-большому!» - добавила я не без гордости, на что
он завопил:
«Это же дикость - какать при дочери! Да такого отца убить мало!..»
И уже никакие мои аргументы о том, что надо спокойнее смотреть на такие
вещи, не подействовали; качаясь и налетая на мебель, он кое-как оделся и в
ярости ушел, крича с лестницы:
«Да у вас всех крыша едет! И это цивилизация! Срать при дочери!.. Очень де-
мократично!..»
А я долго плакала потом, обиженная и взбешенная. И со злости чуть не согласи-
лась поехать с Ингрид в Карлсруэ, в подпольный публичный дом для женщин,
где молодые ребята обслуживают по высшему разряду: «И недорого, и ничего не
подхватишь, и времени на болтовню и всякие ля-ля-ля тратить не приходиться, -
скрупулезно перечисляла она достоинства мужского борделя. - Мы в нашем клубе
давно подумываем сделать такой же у нас. Безработных негров и всяких балканцев
навалом, а все наши бабы озверели без нормального секса. Кто пятьдесят марок
не выложит?.. Главное - дискретность!»
“Зарубежные записки" №20/2009
89
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
Если бы я еще рассказала варвару, что иногда, подолгу сидя на унитазе, читаю
и даже пишу, он бы, наверно, окончательно посчитал меня чокнутой. Но если это
мне нравится?.. И в детстве я так же сидела, и читала, и даже делала уроки, а па-
па приносил мне яблоки и печенье. И дверь всегда стояла открытой, и никогда
это никого не волновало, только бабушка иногда становилась в проеме, поджимала
губы и говорила:
«Геморрой наживешь! В наше время так никто не сидел!»
В ваше не сидели - а в наше сидят. Вот так.
И чего он тогда так взорвался из-за этой дурацкой ванной?.. Как будто сам не
тащит меня все время туда, к зеркалу?.. И сердится, когда я устаю стоять у ракови-
ны, где руки скользят, полки дрожат, щетки летят, а кран впивается в плечо... И
это долго, долго, и ноги уже не держат, и плакать хочется, а конца все нет. Два
раза кончила - так нет, давай третий!.. Три раза кончила - нет, четвертый пода-
вай!.. Сам-то он по два часа не кончает. А я человек, а не порнослайд!.. Да, хоро-
шо, да, приятно, но если уже больше не могу, если тошнит и болит, то какая же
тогда радость от этого?.. А если не хочу - то и не могу, и не буду, это же ясно и
логично!.. Так нет же, давай - и все. Доминант!.. Конечно, выпьет водки или
коньяка, ему что - как под наркозом, а мне терпеть. Хватит, надоело!..
Недавно опять был большой скандал из-за алкоголя. Я сказала ему, чтобы пья-
ным он не приходил, что пьяного я его ненавижу, что мне неинтересно, грубо и
больно, и что если бы он себя со стороны увидел - то понял бы, что я имею в ви-
ду. К тому же у меня такое впечатление, что когда он пьян, то ему вообще все
равно, кто с ним в постели, я или другая. Начались выяснения - что такое «пьяный»
и что такое «выпивший»?.. И где кончается «выпивший, веселый, хороший» и на-
чинается «пьяный, противный, злой»?.. Он заявил, что не мне его учить, что он
всегда, когда шел к женщине, брал с собой бутылку, и нечего тут новые порядки
заводить. Ницше, мол, советовал кнут брать, а он без кнута, но с бутылкой.
Потом помирились и сошлись на том, что больше 200 грамм он пить не будет.
По-алкоголическому - «чекушка». И он, в общем-то, держался этого правила. Ино-
гда, правда, украдкой приносил вторую, но не пил уже разом, как раньше, а растяги-
вал - ведь наши встречи обычно длятся подолгу, если без скандала. Когда недавно
Ингрид спросила с язвительной улыбкой, чем это мы занимаемся столько времени
- обычным людям хватает намного меньше, - я и не знала, что ответить. И когда
Ингрид пристала, сколько у нас конкретно длится это дело, то я ответила: «А оно
не прекращается».
«Как так?» - изумленно поднялись антенны глаз, но я промолчала: слишком
многое пришлось бы объяснять и говорить о таких вещах, о которых ни с кем не
хочется делиться, даже с Доротеей, подругой детства.
К счастью, не все наши встречи кончались ссорой - бывали дивные ночи и
долгие дни, когда мы лежали в ярком солнце, горячие и разморенные, и простыни
были нагреты, как песок пляжа. Часами болтали о разных вещах, часто о всякой
ерунде. Нам всегда было интересно вдвоем. Да, можно понять, почему говорят,
что любовь проходит тогда, когда не о чем говорить...
После ссор я никогда не делала первых шагов, считая это недостойным, но
встречи после ссор бывали самыми приятными - со слезами и объятиями. Зверь
мог быть необычайно нежен, целовал без устали, я нутром ощущала его, и он так
же хорошо угадывал мой готовящийся обвал. И никто, кроме него, не был в силах
заставить меня тут же двигаться дальше, удерживаться на горячем плаву, где на-
до хватать воздух и царапать матрас, чтобы не умереть... А его поцелуи, тягучие
и безразмерные, обволакивающие до обмороков?.. Так у нас никто не целуется.
90
--------------------------- ЭКОБАБА И ДИКАРЬ ------------------------------
Сам варвар уверен, что поцелуй куда важнее, чем все остальное: целуешь душу,
а секс делаешь с телом.
Это всё было так притягательно, как ни с кем другим, за что я и привязана к
нему. Но никто не должен знать об этом. А он - в первую очередь. Такой уж у ме-
ня характер. А короткие интрижки?.. Игра. Есть бабочки-однодневки, есть мужчи-
ны-одноночки. Они успокаивают, развлекают. И если в наших встречах со зверем
он всегда был доминантам, то в моих интрижках я властвовала безраздельно,
что было приятно и интересно.
Но за таким хорошим днем вполне могла последовать зловещая пьяная ночь,
когда я, окаменев, должна была трястись от страха, а он бегал по комнате или же
сидел в темноте, как изваяние. Причины могли быть разные, но чаще всего связа-
ны с ревностью: или кто-то мне звонил в неурочное время и я слишком долго го-
ворила по-французски (которого зверь не знает), или я сама о чем-то сбалтывала
сдуру, или он что-то у меня выпытывал, а потом грыз и изводил, как строгая бабуш-
ка, дурацкими наставлениями, отчего становился нелеп и смешон.
Может быть, у него просто больное воображение, как у всякого художника?..
Или же все они, мужчины, такие собственники?.. Только одни скрывают это, а
другие показывают?.. Кто их разберет!
Значит, он хочет со мной поссориться!.. А я, как дура, должна сидеть и ждать,
поссорится он или нет?.. Я не объект для опытов, пусть не надеется!.. Здесь не
дикий Восток, где женщин на цепи держат!.. Ну и вот. Права Ингрид, когда ругает
мужчин: эгоисты и себялюбцы, больше ничего! И назло ему пойду сегодня с Инг-
рид! И познакомлюсь с кем-нибудь. Почему нет? И не дам никому командовать
собой! Принципы сохранять - самое важное.
А главный принцип тот, чтобы после ссор первой не звонить. Я так и делала,
хотя попыток примирения не отклоняла: я же никогда не бывала на него обижена,
это он постоянно на меня дуется! Но я тоже от любой мелочи могу затаиться, как
черепаха. Мраморная женщина - называет он меня тогда. Да, я каменею в обиде,
сижу не шевелясь и сквозь дрему слежу, как он вздыхает, ходит по комнате, допи-
вает, докуривает и уходит.
И мне пора выходить.
Дом Ингрид виден издалека. Вон он. И почему она, интересно, сегодня одна?..
Куда делся её муж, её «домашнее животное», как она ласково называет его?
Мы с Ингрид познакомились в университете и довольно часто встречаемся,
хотя я и подозреваю, что она лесбиянка. Но она об этом никогда не говорила, с
удовольствием жила с мужчинами (и не с одним) и до сих пор попыток сближения
не делала. Впрочем, один раз пришлось после диско ночевать в одной постели,
и она очень уж часто раскидывалась во сне, ее пальцы слишком уж осмысленно
касались моих бедер, а её соски под ночной рубашкой набухли так, что были
видны даже в свете уличного фонаря. Я тогда отодвинулась. Касания женских рук
мне неприятны.
Вообще до тех пор, пока у меня не было бюста, мужчины на меня не смотрели.
Но за один только год (мне было четырнадцать) грудь моя вдруг налилась. Тут я
стала ловить на себе взгляды - на улице от прохожих, в школе от учителей, дома
от друзей семьи, и даже отец, часто поглядывая на мой бюст, как бы в шутку ощу-
пывал его и, охая, удивлялся его величине. Вначале эти взгляды оскорбляли меня,
я вспыхивала, уходила в себя, плакала, «пехота, держись!» не помогало.
Потом сама стала поглядывать в глаза этим существам. И, наконец, стала смот-
реть первой, и мужчины уже не выдерживают моего взгляда, отводят глаза. Рослая,
высокая, я на многих из них смотрю сверху вниз, что им, конечно, не нравится, а
мне приятно приводить их в замешательство. Но самое щемяще-сладкое ощуще-
“Зарубежные записки" №20/2009
91
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
ние - от того, что я могу переспать с каждым, с кем захочу. Ну, со многими... Это
моя власть! Они застенчивы и трусливы (особенно немцы), но если сама дашь
знак, намек - то понимают. Не все, конечно, но многие...
Ингрид встретила меня в новом кимоно, купленном в Осаке, куда она ездила
с одним из своих любовников.
- Домашнее Животное уехало на пару дней в Берлин, а мне скучно. Выпьем
кофе, а потом в ресторан сходим, я приглашаю. Пока я кофе заварю, взгляни там,
на столике, есть журнал с хорошей статьей... Да-да, на ней и открыт. Мы в клубе
читали. Нашла? «Советы бывалой женщины» называется. Читай вслух, что умные
бабы говорят. Мы в клубе хотим на стену повесить.
- «Никогда не признавай за собой вины», - прочла я. - Ну, я и не признаю.
- Нет, ты-то как раз и признаешь. Никого, ничего, нигде, никогда. Нет - и точ-
ка.
— «Не делай из страданий культа».
- Вот-вот, значит, если с мужиком поссорилась - меньше переживать, быст-
рей забыть и идти дальше. Ясно тебе, дурочка?.. - потрясла Ингрид у меня перед
лицом накрашенными ногтями и вырвала журнал: - Давай я сама... «Живи сегод-
няшним, забудь о будущем и прошедшем». Это вот не совсем правильно, вперед
надо все-таки смотреть... Ну а вчерашнее - конечно, забыть. Зачем оно?.. Хлам,
мусор... «Делай то, чего боишься, храбрость приходит со временем». ... И меньше
болтай, а больше слушай.
- Не всегда получается, - призналась я.
- Нет, ты должна всюду со своей правдой влезть, тоже мне Мартин Лютер на-
шлась: стою на этом и не могу иначе!.. - фыркнула Ингрид. - Ну, дальше. «Чаще
занимайся сексом нараспашку с незнакомцами - это придает уверенность и
силы». Это точно. Давно, кстати, не освежались. Секс нараспашку - как тебе
нравится выражение?
- Знаешь, мне кажется, что во время этих внезапных сексов мужчины нас
презирают. Тебе нет? - со вздохом сказала я ей.
- А тебе не плевать? Они и так нас всех шлюхами считают, так не все ли рав-
но?.. Знаешь, как один мне объяснил, почему это так?.. Из десяти женщин, гово-
рит, три или четыре - бляди, но никто не знает, кто именно эти четыре, и поэтому
подозревают всех десятерых. Да пошли они все к дьяволу, лишь бы драли нас
хорошо - больше от них ничего не требуется. А не будут хорошо драть - мы и
без их помощи обойдемся!.. - добавила с намеком и нажимом. - Вот какие сейчас
новые вещи есть: страпон, фистинг амаланги, викхарита, пенилинкция, анус-рек-
тум, нарвасадата, доггерство»!.. Ну, поехали дальше. «Делай только то, что тебе
полезно». Это правильно, если сама о себе не подумаешь - никто не подумает!
Им только кусок твоего мяса нужен - и больше ничего! Ну, и мы будем их использо-
вать. Хватит, натерпелись за сорок веков, теперь наше время пришло. «Не будь
ковриком, о который вытирают ноги». Ни ковриком, ни половой тряпкой, ни пер-
сидским ковром! «Помни: умная измена не оставляет следов». Это нам известно.
- В душе оставляет, совестно как-то бывает потом, - возразила я.
Ингрид выпучилась на меня:
- Да брось ты эту ерунду - совесть, душа! Совесть должна быть гибкой! Начита-
лась романтизма! Знаешь, что я тебе скажу? Наша бабья душа лежит глубоко и
далеко, сама знаешь, где. Кто дотянется - молодец, душу нашу затронет, а не
дотянется - тут уж извини, твои проблемы. Дальше. «Брачные узы так тяжелы,
что порой их приходится нести втроем». А, каково?.. Сильно сказано!
- Даже иногда и вчетвером, - подала я голос, вспомнив, что недавно узнала
от Доротеи, что у моих родителей - и у отца, и у матери - есть на стороне лю-
бовница и любовник. Зачем тогда весь этот обезьяний цирк разводить?.. Потому
92
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
и не надо выходить замуж, чтоб не лгать друг другу день и ночь, не гнуть свою со-
весть туда-сюда... Раньше времени, по крайней мере...
- И последнее. «Женщина, которая ведет себя как королева, становится ею
рано или поздно». Это точно...
- А можно ли королеве заниматься сексом нараспашку? - Я представила себе
даму в пышном платье, которое надо долго задирать, а рукой придерживать коро-
ну, чтобы не скатилась в навоз, пока какой-нибудь конюх вставляет ей где-нибудь
на царских задворках.
- Да брось ты свои переживания! - накинулась на меня Ингрид. - Ты же, в
принципе, ему верна? Даже если ты ему изменяешь, то это вовсе не предатель-
ство или измена, а только неверность, шалость, момент, счастливая секунда. По-
чему нет?
В этом я вполне согласна с Ингрид. Все эти мои так называемые измены с од-
ноночками совсем не значили, что я не люблю зверя, что он меня не удовлетворя-
ет, или что кто-то лучше него в постели, или у кого-то член больше, или еще что-
нибудь в этом роде, о чем эти примитивные мужчины думают в первую очередь,
когда слышат о соперниках. Нет. Просто он - это он. Но есть и другие.
Брачными цепями мы, слава богу, не опутаны, и поэтому волочить их втроем
или вчетвером, с криками, скандалами, ссорами и дикой ревностью, совсем не
надо. Я хочу жить как хочу и сама строить свою жизнь. И если умно и достойно
жить, то никому и в голову не придет вытирать о тебя ноги. Вот так. И пусть никто
не надеется, что я буду кому-то что-то прощать.
А Ингрид, закончив чтение, добавила со смехом:
- Слышала, что японцы извлекли окаменевшую сперму из мамонта, что лежал
в вечной мерзлоте, и живой слонихе внедрить хотят?.. Скоро мертвых оплодотво-
рять будут, а ты тут с пустяками - любовь, ревность!.. Проще надо смотреть на
вещи и избегать стрессов, от которых морщины и запоры!.. Да, чуть не забыла
рассказать: вчера такой жуткий сон видела - с ума сойдешь!.. Как будто меня на-
силует тигр: вошел в комнату, накинулся сзади - и давай! Я в ужасе. «Сделай ему
минет, а то он сожрет всех нас!» - кричит кто-то. Ужас!.. Кошмар!.. Но было так
приятно, что я во сне описалась, как ребенок!.. Так, нам пора. Обойдемся без
кофе. Кстати, в ресторан, может быть, заскочит Курт.
- Какой еще Курт? - не поняла я сразу.
- Ну, тот парень, с кем я хочу тебя познакомить. Химик.
«А, из бывшей ГДР... Нужен он мне?..» - подумала я, но все-таки отправилась
к зеркалу подправить лицо.
Причесываясь и подкрашивая губы, я думала о том, почему эти глупые мужчины
не могут (или не хотят) понять, что все они - разные?.. Не лучше или не хуже, а
просто разные?.. По их понятиям, если женщина пошла с кем-то в кино или в ка-
фе, то это значит, что она хочет с ним трахаться. А ей просто надоело общаться
с одним и тем же и хочется поболтать с другим, вот и все. И совсем не к каждому
возникает постельное чувство. Да, может случиться, а может и нет. Все зависит
от обстоятельств. Не обязательно, но и не исключено. А у них что, не так?.. Неуже-
ли они хотят затащить в постель всех подряд, как утверждает Ингрид?..
Я начала наносить тушь на ресницы и заметила на полке коробочки с контактны-
ми линзами. Это новое увлечение Ингрид. Она их накупила несколько, разных
цветов - зеленые, черные, синие, коричневые. Я даже встретила её как-то в го-
роде, когда глаза у неё были ослепительно-зелеными, что невероятно ей шло.
Ингрид тогда пошутила:
«Линзы, которые помогают контактам! - и пообещала отвести меня в лаборато-
рию, где вежливый человек с приятной фамилией Веселый подберет мне глаза
“Зарубежные записки" №20/2009
93
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
любого цвета: хоть в крапинку, хоть в точечку, хоть в блестку: - Очень практично.
Париков накупить, глаза заменить, имя инкогнито - и делай что угодно, без всяких
дурацких контролей и истерик. Никто ничего не узнает. Свободна!»
Рядом с линзами лежала пачка презервативов. Я достала оттуда парочку и су-
нула в сумку. У меня мои кончились, надо купить. И всегда носить с собой - на
всякий случай. Даже по телевизору говорили: «Носите, дескать, с собой, если
вас станут насиловать - то хотя бы от СПИДа или беременности избавитесь», -
хотя вряд ли маньяк будет тебя слушаться.
Дикарь очень не любит презервативы и даже как-то тайком начал их пересчиты-
вать в моей ванной (может, потому хотел, чтобы дверь была закрыта), а когда не-
досчитался, то устроил мне очередную истерику, полагая исчезнувшие резинки
уликой моих измен. Мне это было смешно, но он злился, кричал, куда подевались
резинки, если ты ни с кем не трахаешься?.. Пришлось соврать, что я иногда ма-
стурбирую свечкой с презервативом. Он в это не очень поверил, но притих...
Это для него оказалось аргументом. Значит, измена со свечкой - не измена?.. А
какая ему разница: свечка это или чей-то член?.. Ему-то что от этого?.. Что ему,
жалко, если я с кем-нибудь развлекусь?.. Я молода, мне все интересно... Для
него, конечно, свечка милей, а меня это не устраивает. С какой стати?.. Зачем?..
Конечно, мужчин можно дурить как угодно, и многие так и делают. Но я жить
во лжи не хочу. Как Анна Каренина. О, эту книгу я давно прочитала по настоянию
бабушки. Зверь туманно выразился:
«В молодости сочувствуешь Вронскому, а дальше начинаешь понимать Карени-
на», - а я засмеялась, сказав, что дело не в этих двух, а в ней, в Анне. Это же пер-
вая эмансипированная женщина, разве не ясно? А то, что под поезд попала, так
это просто несчастный случай. Думала бы меньше и под ноги смотрела лучше -
вот и всё.
Ингрид одевалась в прихожей. Увидев меня, она расставила руки, стала причи-
тать:
- И такую красавицу обижают всякие дураки! - и полезла меня обнимать, но я
отпихнула её так сильно, что она, отвалившись на пальто, утробно тявкнула:
- Что ты?..
- Ничего. Не до тебя.
6
Приближалось Рождество. Он не звонил ей недели две. Ночью, набрав ее но-
мер и услышав голос, он растерялся и не успел повесить трубку.
- Привет, я просто так звоню, узнать, как у тебя дела, - выдавил он. Ему сразу
показалось, что там, в трубке, слышны шаги... Да, он явственно слышал их. - Ты
не одна?.. - насторожился он, воочию увидев, как она делает там кому-то знак
рукой, и этот кто-то садится, притихает, замирает, как и он, когда она, взяв трубку,
махала рукой, прося взглядом о том, чтобы он не подавал признаков жизни, потому
что она говорит с кем-то, кто не должен знать о его присутствии. Это всегда бы-
вало неприятно.
- Одна. Одна я.
- А если я сейчас приеду? - начал настаивать он.
- Этого не хватало. Я не открою. Что это за проверки? Одна - не одна. Даже
если не одна?.. Это мой дом. Ты не имеешь права.
Тут он явственно услышал скрип половиц - так скрипело у большого кресла.
Он сам не раз осторожно переступал через это место, чтоб не шуметь. Этот кто-
то, видно, еще не знает, что не следует туда наступать.
94
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
- Мы с тобой договорились не лгать друг другу, - сказал он, пряча все чувства
и напряженно вслушиваясь в трубку (играла музыка, что-то мерзкое, тягучее).
- Ну и что? Я и не лгу.
- Кто-то появился у тебя? - спросил он внезапно для себя.
Помедлив, она сказала:
-Да.
- Вот как... Шутишь?.. - опешил он.
- Нет.
- Кто же счастливчик?..
- Кто-то... Студент. Мой ровесник.
Тут только он начал осознавать, что происходит.
- Студент, значит... Вот оно что... Ты уже спала с ним?
- Да, - ответил она, помолчав.
- И как?
- Ничего. Нормально.
После этого он уже не знал, что спрашивать дальше, и замолк.
- Может быть, я ошибаюсь, что говорю тебе все это, - сказала она после пау-
зы. - Я думала, что смогу промолчать. Но лучше, чтобы ты знал правду. Я сама
еще ничего не понимаю.
- Там кто-то есть?..
- Ах глупости, это я в ванной.
- Когда это случилось?
- Не имеет значения. Недавно.
Помолчали.
- Что же теперь делать? Всё в мусор? - глухо спросил он.
- Не знаю. Надо подождать. Надо разобраться, - ответила она серьезно. -
Что же делать, если я действительно еще сама не разобралась в себе?.. Нужно
время.
- Кому подождать?
- Тебе.
- Мне?.. Ты, значит, проводишь опыты, а я должен ждать. Как подопытный
кролик. Сильно. Крепко. Молодец.
- Да. Мы ведь близкие люди?.. Ну и вот. Мне надо понять, что происходит.
Может быть, это скоро пройдет.
- А может быть, и нет.
- Может быть, и нет. Ты тоже... ищи себе... - тут она запнулась.
- Что? - удивился он. - Что искать?
- Ну - что?.. Женщину... На всякий случай...
- Крепко режешь. И когда прикажешь узнать результат?.. Может быть, в пись-
менном виде?.. Через нотариуса?..
Она вздохнула, помолчала, потом попросила:
- Не злись. Мне самой тяжело. Ну что я могу сделать?.. Так случилось. Он мне
понравился. Ну, это же бывает?.. Но это, наверно, не любовь. Так, просто секс.
Что-то новое... - начала объяснять она.
- Новое?.. Что, например?
- Ну... - Она помешкала. - Что-то новое... Другое...
- Посмотрим, что ты скажешь через пару недель, когда новое станет старым!..
Ты просто идиотка и дура!
- Да, конечно, - поспешила согласиться она. - Я знаю, что я дура и идиотка.
И может быть, это все скоро пройдет. Но пока это так. Врать не хочу. Я знаю, что
это плохо. Но что делать? Я же не виновата, правда?
“Зарубежные записки" №20/2009
95
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
- Конечно, папа римский виноват... Но почему я должен ждать, а не он?..
Пусть он ждет, - вдруг придумал он хороший выход, но она отрезала:
- Нет, так я не смогу. Я так больше буду думать о нем. Он и так все время хо-
чет меня видеть. Говорит, что страдает.
- Ах, он страдает! Ах, бедняжка, страдалец!.. Он страдает!.. Да как он может
страдать, зная тебя три дня?.. Страдалец!.. - с язвительной горечью повторил
он, думая о том, что ее просто надо убить, а потом, когда все будет кончено, об-
лить бензином и сжечь. Чтобы и пепла не осталось от проклятой шлюхи\
Помолчав, он произнес, не понимая запоздалой бессмысленности своих слов:
- Подумай хорошенько, кого на кого ты меняешь. Между нами не один день и
не один час...
Она тотчас подхватила:
- Вот именно. Мы слишком хорошо знаем друг друга. И ты уже раньше знал,
что мне нужен постоянный друг, с которым я могла бы выйти в город, посидеть в
кафе, потанцевать, поехать куда-нибудь... А у нас как?.. Ты появляешься на сутки,
а потом я опять все время одна, но под твоим телефонным контролем!.. Мне на-
доело!.. Мы уже не раз говорили об этом. И ты сам мне говорил, что ни в чем не
будешь мне мешать. Ну и вот. Случилось. Что теперь?.. Зачем я должна лгать те-
бе?.. Я говорю как есть.
- Кто он?.. Немец?.. Как его зовут?.. Чем занимается?.. - в приступе звериного
любопытства стал выспрашивать он, как будто это имело значение или могло
что-нибудь изменить.
- Да, немец. Химик. А как зовут - не скажу, чтоб ты глупостей не наделал.
- Я и так узнаю, - не нашел он ничего лучшего в ответ.
Как все просто, оказывается!.. «Подожди!..» Значит, он должен ждать, а она
будет проводить эксперименты. Вот она, очередь к телу любимой женщины!..
Вход в спермохранилище - три рубля! Для старых друзей - скидка! Сильная игра.
Но не для него. Жаль. Он почти физически чувствовал, как отваливается пласт
жизни, уходит в никуда, во мрак и пустоту. «За это ты поплатишься, - угрюмо по-
думал он. - И твоя жизнь уйдет туда же - в никуда, в тартарары!»
Разговаривать больше было не о чем. Он повесил трубку.
Шагая по комнате, он начал обдумывать, где взять канистру с бензином. Поджог
после убийства казался самым верным делом. Уже не стоял вопрос, убить или не
убить. Дело было в том, как это сделать... Разменивает, значит, как мелкую монету,
на первого попавшегося химика... И это все уже не в Италии или во Франкфурте,
а вот тут, в их постели, у него на глазах, в его присутствии почти что!..
Ему вдруг очень захотелось узнать, одна ли она сейчас или там кто-то есть.
Он представил себе, что можно выйти, сесть в такси (надо будет захватить какую-
нибудь железку), поддеть замок, войти и... Что?.. Увидеть их в постели?.. А даль-
ше?.. Ну, узнает, что она не одна, какая теперь разница?.. Она же доходчиво
объяснила, что ей нужен постоянный друг, с которым она могла бы ходить на
свои дурацкие вечеринки и ездить по магазинам, хотя бы за той же минералкой,
надоело самой бутылки таскать. Он-то ничем ей не помогает. Да и логика жизни
велит время от времени менять партнеров в постели... «Ищи себе тоже...» Это
обычно говорится, когда предательство уже совершено и не страшно потерять
человека.
«Жестокая у меня муза, - усмехнулся он, в оцепенении повалившись в кресло.
- Отворю дверь - там замок слабый, еле держится - и загляну в комнату, где они
будут лежать: она наверняка среди своих любимых игрушек, старый Белло, пинг-
винчик, плюшевый лось. А он...»
96
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
Тут он начал представлять себе, как может выглядеть этот «он» , но потом по-
думал, что какая разница, если все равно надо начинать с него... И железка должна
быть побольше, чем эта...
Он не поленился сорвать с «Беса» ржавый болт-нос и помахать им в воздухе.
Но тут пришло в голову, что химик-то и ни при чем, и если казнить, то свою музу
или себя самого, а не кого-то третьего. Его-то за что?.. «Вот, оказывается, как ма-
ло я стою, - подумал он. - Поменяла, как старые трусы. Или любовь уже исчерпа-
на?.. Или это была не любовь?..»
К разрыву, по сути, шло давно. Разговоры о третьем возникали порой само
собой, ибо жизнь требовала кого-то рядом с ней постоянно или чаще, чем это
было с ним. И она, уезжая в поездки (а может быть, и тут тоже), пробовала, с не-
мецкой тщательностью проводила «опыты» и сортировала: «негр», «испанец»,
«француз». А после каждого правдивого известия о ее новом опыте гибло что-то
безвозвратно, чего было безумно жаль. Она этого как будто не видела, а может
быть, видела и была даже рада этому, и специально выдавливала из него любовь,
как гной из раны.
Ведь как будто совсем недавно они, лежа в постели, говорили о том, как им
хорошо вместе и что у них, наверно, биологическая совместимость!.. И - на тебе,
пожалуйста. Всё прах и пепел, пустота!.. Хочешь - стой в очереди за ее ласками,
жди, пока она там разберется, что к чему, и потом тебе все подробно изложит,
только успевай уши развешивать и глаза распахивать. Влюбленный всегда смешон.
Ну а уж покинутый - так просто жалок. Лопух. Тонны картин и тысячи книг не
удержат женщину от измены. Всё блеф перед логикой жизни. Они лучше приспо-
соблены к природе, и логика жизни - это их логика. А дурак-мужчина остается с
букетом ненужных цветов и с ложкой горькой любви в бочке своей жизни.
«Тут надо вырезать кусок», - вдруг решил он, глядя на один старый холст.
Схватил нож, вырезал из холста острый овал и швырнул его в мусорное ведро.
Полюбовавшись на свою работу, он подумал, что сходит с ума, и затих на крова-
ти. Ярость, злоба, отчаяние, тоска стискивали со всех сторон...
...Судья, наверно, спросит, как все произошло. Придется начать издалека.
Откуда?.. Да с самого начала, чтоб ясен был ход дела, вехи ее предательства.
«Почему вы это сделали, подсудимый?»
«Я любил ее. А она мне изменила».
«Разве это причина, чтобы убивать?..»
«Для кого как», - ответит он.
«К делу, подсудимый. Расскажите суду, как вы убили ее!»
«Я мало помню, ваша честь. Разве вы сами не знаете, как это произошло?..
Ах, труп сгорел?.. Возможно. Она часто бывала неосторожна со свечами, когда
зажигала их перед тем, как улечься в постель с очередным любовником, или, как
скромно говорят в Германии, другом, - хотя, замечу, друзей не трахают... Как -
«убита ножом»?.. A-а, наверное, за все обманутое человечество, за разрушенные
грезы, за подлость убита... Но я этого, честно говоря, не помню, это я прочел в
вашем обвинительном заключении. На самом деле последнее, что я помню, -
это ее лицо, такое родное и в то же время такое чужое и мерзкое. Над ее головой
даже как будто возник нимб. Тень от него падала на ту стену, возле которой мы
так часто любили друг друга... Все остальное - это затмение, пропажа памяти,
блэкаут. Бывало ли со мной такое раньше?.. Конечно, и неоднократно. В справках
все указано. Позвольте заметить, ваша честь, что у художников, как всем известно,
не все дома, крыша едет и мозги набекрень. И чем талант сильнее, тем патология
выше, гении же - сплошные маньяки-параноики. Не верите - откройте энциклопе-
дию.
“Зарубежные записки" №20/2009
97
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
Что?.. Как это - «убита вазой»?.. Впрочем, может быть, и вазой. И почему уби-
та?.. Погибла. Несчастный случай. Ваза была большая, откуда-то из Франции, где
она с этим гамадрилом из Габона трахалась, - лапы розовые, глаза мутные, хвост
столбом и вонь кругом. И стояла эта ваза всегда близко к краю полки, я даже
предупреждал ее, что ваза может упасть, но она всегда была очень, очень упряма,
настоящая тевтонка...
Да, я как будто даже помню звон осколков... Бедная, она часто бывала непово-
ротлива, вот и доигралась... А ревность - страшное чувство, еще по классической
литературе известно. Кстати, пророк Заратустра вообще отрицал наличие души
у женщины, а я, между прочим, как раз собирался перейти в зороастризм, так
что вышлите меня лучше туда, где жизнь женщины приравнена к десяти баранам
или половине верблюда, там меня хорошо поймут - пусть там и судят...
Ну хорошо - шутки в сторону: я хочу сделать важное заявление, пусть стеногра-
фисты напрягутся. Покойная погибшая была ведьма, которую я разоблачил и нака-
зал, как и подобает, огнем и мечом. Это ведь миссия каждого честного человека.
Не бойтесь, ваша честь, ведьмы все равно не умирают, они только меняют кожу,
пристанище, тела. А то, что она была ведьма, - вне сомнений. У нее, например,
было еще две груди сзади, на спине. В обычные дни она втягивала их в себя, а во
время оргий - выставляла наружу. Умела матку выворачивать наизнанку. Были и
еще кое-где метки, сквозь которые нечистая сила входила и выходила в нее и из
нее. Эксгумируйте - убедитесь.
Да, этот день я очень хорошо помню. Я выпил ведро водки, выкурил брус га-
шиша, уколол литр героина, занюхал кило крэка, не забыл захватить с собой цветы,
шампанское, наручники, клейкую ленту, канистру, веревку (как же без веревки к
ведьме?..) - и отправился к ней в последние гости.
По дороге я вспоминал трактат «Молот ведьм». Как, вы не знаете этой великой
книги?.. Вашими умными соотечественниками написан сей фолиант в 1489 году
в Кёльне! И уверен, что вам лучше соотноситься с его параграфами, чем с вашим
кодексом, где за убийство дают пять лет, а за неуплату налогов - пятнадцать. Ав-
торы, гг. Яков Шпренгер и Генрих Крамер, уже тогда поняли, что женщины - бо-
лее легкая добыча для дьявола, чем мужчины, примерно один к десяти, потому
что они более легковерны, восприимчивы, невоздержанны на язык, любопытны,
похотливы и любят тайно мстить. Да и как иначе, если само слово «femina» проис-
ходит от слов «fe» - вера, и «minus» - малый?.. Вашим предкам из Кёльна это бы-
ло хорошо известно.
Женщина связана с дьяволом всегда. Судите сами: если она легкомысленная
мотовка - значит, дьявол будоражит ее. Если бережлива и имеет достаток- зна-
чит, дьявол снабжает ее деньгами за верность. Если она весела - то это явно
следствие его чертовых чар. Если печальна - или удручена дьяволом, или что-то
задумала вкупе с ним. Если часто ходит в церковь - значит, хочет отвести от
себя подозрения. Если ходит редко - дьявол так поработил ее, что и к святой
церкви не приблизиться. Если развратничает направо и налево - значит, подбита
дьяволом на блуд. Если сидит скромно - так утомлена бесовщиной, что и рукой
не в силах шевельнуть. Так-то. Вам было бы очень небесполезно прочесть эту
книгу, в вашей судебной библиотеке она непременно должна быть - как же без
нее?..
Вспоминая прозорливых кёльнцев, я поднялся по лестнице тихо-тихо, чтобы
не встретить ее соседей, с каждым из которых она переспала разок, в чем я те-
перь был уверен, - любознательному всякий опыт полезен. Канистру с бензином
я спрятал в стиральной машине, что стояла на лестничной площадке около её
двери.
98
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
Она была одна и читала. Подарив цветы, я сел на обычное место, к окну. Все
вокруг казалось мне грязным и отвратительным. Но ничего, огонь смывает все
следы. Я взял себя в руки. Сделал вид, что все забыл и простил, и разжег ее, и
мы легли, но я предложил:
«Давай с наручниками!»
«Давай!» - ответила она. Она любила всякие игры.
Я прикрепил ее руки к кровати. Потом и ноги. Это ей не понравилось, но было
уже поздно.
«Сними с ног», - попросила она.
«Тебя уже не спрашивают», - ответил я и начал обматывать её лицо клейкой
широкой лентой. Оставил только ноздри и глаза. Они кричали, эти глаза, но я
был стоек.
Обмотав лицо, я сел рядом и начал перечислять все ее измены, каждый раз
проводя кухонным ножом кровавую черту на ее теле. Раз я задел вену, кровь по-
шла сильно, но я засыпал рану солью, и кровь остановилась.
«Ты понимаешь, за что ты умираешь?» - спрашивал я ее.
Она была в шоке, но глазами что-то показывала, чего я не хотел понимать. О,
эти глаза!.. Они говорили так ясно!.. Я читал в них, как в книге, но делал вид, что
ничего не понимаю - так делала она, рассказывая об очередном своем любовнике.
Всё это продолжалось долго. Я говорил и резал, она стонала и дергалась. Это
- за негра из Габона... Это - за итальянца с диско... Это - за перса с губами...
Это - за химика с ушами... Это - за тех, кого я не знаю... Я специально выбирал
такие места на ее теле, которые больше всего любил ласкать. Да, именно эти
места и были самыми нежными... Кровь уже была всюду - на полу, на кровати, на
мне, на её игрушках...
Потом я взял канистру и вернулся в комнату. Она ворочалась, шевелилась, ур-
чала. Ее ресницы вздрагивали, по изрезанному телу бегали судороги.
«Это твой последний оргазм, больше не будет» . Я начал лить из канистры
бензин.
Вначале облил ее, отчего она стала корчиться сильнее, потом все углы, бумаги,
кассеты, игрушки, одежду, занавеси, ее белье, трусы и лифчики (их я разбросал
по комнате, предварительно изрезав). Провел бензиновую дорожку до дверей,
вернулся, поймал ее угасающий взгляд. Ненависть, мольба, ужас.
«Пока! Не скучай! Встретимся в другом месте!»
Казалось, она ответила мне глазами. Я долго целовал эти глаза, чувствуя вкус
крови и бензина...
У двери надо щелкнуть зажигалкой. Огненная змейка ринулась в комнату. Я
запер замок на два оборота, слыша, как в комнате начало гудеть, и вышел на
улицу, никого не встретив в подъезде.
Обошел дом. В ее окнах металось что-то красно-оранжевое, вроде её любимой
цветомузыки. «Вот и диско, ты это очень любила, потанцуй в последний раз» .
Потом полопались стекла, а из окна, я это хорошо помню, вылетел черный плотный
клуб, взвился над крышами и начал уходить в небо... В доме стали кричать и бе-
гать. Захлопали двери, заголосили дети...
Я не уверен, ваша честь (или, лучше сказать, ваше бесчестье), что все было
именно так. Так, во всяком случае, мне так помнится... Я любил ее, но она предала
меня, и за это я убил ее. Вы, ваше бесчестье, хоть сейчас и стары, но тоже когда-
то были мужчиной - судите меня, если можете... Я знаю, что в ныне просвещен-
ной Германии нет смертной казни, но даже если бы она и была, я не очень сожа-
лел бы об этом... Да, и сделайте, пожалуйста, скидку на разность рас, темперамен-
тов и понятий, а также на то, что я как раз собирался перейти в зороастризм -
“Зарубежные записки" №20/2009
99
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
пророк Заратустра, явившись мне во сне, приказал доказать свою преданность,
что я с удовольствием и произвел... И, главное, не забывайте: не судите, да не
судимы будете, ваше бесчестье, хотя говорить подобное судье с вашим стажем
по меньшей мере глупо. Мне нечего больше сказать. С уважением, или, вернее,
с презрением (что, впрочем, для вас одно и то же), примите и прочее...»
7
27 декабря 1996
Я сама первая никогда не звонила зверю, но теперь хотелось его услышать. В
то же время опасаюсь разговора с ним. Ведь недавно поссорились из-за губасто-
го перса, а тут еще это, с Куртом...
«Глупая коза! Чего ты мелешь языком?..» - ругала я себя, собирая вещи и го-
товясь уехать домой на Рождество. (Всегда, когда я недовольна собой, в мыслях
называю себя на ты и вижу словно в зеркале: сделала гадость - и сиди там, вза-
перти...) В себе разберись, а потом болтай!.. Или похвастаться хочешь?.. Или
приятно мучать его?.. Наверно, ты просто садистка, потомственная... Ингрид сто
раз права: мало ли кто с кем переспал, чего сразу докладывать?.. Как это мачо
называет Ингрид по-русски - «проститутка с блядским наклоном»?.. Или «блядь с
проститутским поклоном»?.. И слово это - «блядь» - какое страшное, скользкое,
мокрое, как грязная тряпка...
Интересно, почему в гимназии я выбрала тогда русский?.. Тоже из упрямства,
наверно: все выбрали английский, а я и еще один мальчик - русский!.. И очень
хорошо!.. Притом английский я и так знаю с детства, как и французский... Я вообще
люблю языки... Русский учитель тоже все на мою грудь смотрел. Такой щуплый, с
бородой, моего роста, даже ниже... Вот зверь мне в самый раз... Скучно без
него... И зачем мне этот Курт вообще сдался?..
Случилось все это с ним как-то неожиданно. За эти десять дней мы пару раз
встретились в городе, посидели в ресторане, сходили на диско. А потом он пригла-
сил к себе, «слайды показать». Хм, известно: один слайды показывает, другой -
книги, третий - картины, четвертый - марки в альбомах рассматривать зовет...
Смешно!..
Больше всего мне нравилось следить, как эти странные существа делают пер-
вые шаги. Одни ищут мимолетных касаний. Другие, волнуясь, принимаются за
анекдоты. Кто-то предлагает посмотреть кассеты. Кто-то приглашает танцевать
и прижимается под шумок. Кто-то подливает в бокал. Кто-то пытается ногой кос-
нуться под столом и думает, что если я не отвожу ногу, то это о чем-то говорит.
Самое трудное для них - первый шаг. А потом уж катится. Пока я к зверю в танце
сама не прижалась, он и не делал поползновений. Правда, виделись мы тогда с
ним на курсах, когда он был на работе. Трезвые они пугливы, как зайцы, и всегда
готовы отпрянуть, если их по-настоящему пугнуть. А пьяные - глупы и показывают
себя с худшей стороны, что бывает противно.
Но все-таки приятно знать, что ты можешь сделать все, а можешь ничего не
делать - ни поцелуев, ни ласк, ни секса. Или можешь разрешить поцелуи без
ласк, или ласки без секса - на все твоя воля... Конечно, к сексу я отношусь очень
серьезно, ибо это - не только удовольствие, но и заряд сил, здоровья, энергии.
Недаром Ингрид повторяет: «Секс не делает счастливым, но успокаивает».
У нас вообще-то парни долго тянут, на юге быстрее. Иногда это хорошо, а
иногда неприятно. Наверно, плохо - думать так. Я вообще рано испортилась... И
если Ингрид, по словам зверя, проститутка с блядским уклоном, то кто же я?.. Как
100
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
это он меня назвал недавно - шлюхская блядь?.. А может, шлюшья?.. Шлюшиная?..
Или шлюхиная?... Или даже шлюховая?.. О, эти славяне нарочно все так запутали,
чтобы мы их понять не могли... Вот грузинский язык не только понять, но даже
повторить невозможно - кипит, как вода в чайнике. Чуть не захлебнулась тогда,
когда зверь учил меня ругаться по-своему!.. Когда он бранится по-своему - от
страха тянет шмыгнуть под одеяло и потушить свет. Русская ругань смешит, а
грузинская пугает.
Иногда, забываясь в постели, он переходил на свой сказочный язык, и я дрожа-
ла от бурливой нежности неистовых слов. Звуки чаровали. Что я знала о его стра-
не?.. Что вообще о ней знают в Германии?.. Сталин и Шеварднадзе. Хребет мира
- Кавказ. Прометей. Аргонавты. Древняя культура. Раннее христианство. И Черное
море. Вот про войну какую-то показывали по телевизору: беженцы, зверства,
трупы. И про президента с такой странной фамилией: Камдахурсия, кажется...
нет, Хурдиамсия... Ну да, у нас ведь по телевизору показывают другие страны,
только если там пожары, войны или катастрофы.
Но выучить несколько слов по-грузински никак не удавалось, это было за преде-
лами возможностей - я просто не в состоянии была произнести эти звуки, но
физически ощущала их выпуклый объем, вес и силу - их можно было трогать ру-
ками, ощупывать. Как это будет по-грузински: «Лягушка квакает в воде»?.. Он меня
учил. Уму непостижимо. Ни за что не повторить. И «я тебя люблю» очень как-то
красиво звучит - как будто в горячих волнах купаешься или в церкви молишься!
Я тоже иногда читала варвару наши сказки. Ему нравилось. Еще бы!.. Ведь я
из Нижней Саксонии, той части Германии, где говорят на самом мелодичном и
правильном немецком языке. А жуткие уроды-диалекты вроде швабского и бавар-
ского я слышать не могу: ужас какой-то, как будто и не немцы вовсе говорят, а ка-
кие-нибудь албанцы.
Ему нравилось мое чтение. Мне было приятно слушать его похвалы, но я делала
вид, что не верю ему, и подзуживала его: «Ты врешь! Ты просто так это говоришь!»
- принимая потом его объяснения и объятия, от которых дух захватывает, как на
качелях, что стоят перед моим домом на севере.
Это сейчас я учусь тут, в центре Германии. А детство прошло среди огромных
сизых полей, под синим до блеска небом, где люди снимают друг перед другом
шляпы и часто звонят колокола. Я привыкла к равнинам, видеть далеко и широко.
кзверь, наверно, привык к горам у себя на Кавказе... Хотя нет, вырос он в Тбилиси,
большом городе, а я - в небольшом городке... Это тоже разница. Одна из разниц.
Много их друг на друга клеится...
А ты уверена, он будет вечно терпеть твои выходки?.. Почему ты так уверена,
а?.. А вот один раз скажет: «Все, хватит!» - и больше не придет. Каково тогда?..
Он же мачо!..
И я застыла, представив себе, какой скажет «Все, хватит!»- и никогда - никогда
- не придет. В комнате стало как будто холоднее, темнее.
Но я не дала себе расслабиться: не придет - и не надо!.. Этот Курт тоже
очень приятный парень!.. Нежный такой. Губы, как у теленка... И плечи такие
мощные, покатые... Я это люблю - плечи... И на голове волосы бобриком... Вежли-
вый, услужливый.
У него дома всё пошло как обычно: вино, болтовня о том, о сем. Он что-то
рассказывал, я исподтишка осматривала его. Молод, младше меня, для немца
довольно задирист (из бывшей ГДР они все такие, нагловатые и развязные). Не
боялся углубляться в темы. Я тоже не отставала. Временами я бойка на язык. Я
всегда была смелой, еще от бабушки зная, что без смелости не усмирить мужчин.
“Зарубежные записки" №20/2009
101
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
Он ходил по комнате, менял кассету, устанавливал проектор около громоздкой
железной кровати с узорными спинками, как в итальянских фильмах... Книги. Ком-
пьютер. Таблицы на стене. Все прибрано, чисто (не то что в берлоге у варвара,
где полный хаос, чего я не люблю).
Мы долго ужинали. Оказалось, что он заядлый вегетарианец, не курит, любит
спорт и велосипедные вылазки. А это - мое любимое детское занятие. Как хорошо
в лесу!.. На берегу озера!.. Как заманчиво шелестит листва, когда блуждаешь по
лесу или идешь в поход!.. Больше всего я люблю природу, недаром мачо дразнит
меня экобабой (а над спортом постоянно издевается и лишнего шага не делает
- не то что в походы ходить).
Курт рассказывал об Индии, ложился на пол, изображая священных коров,
мычал. Ему, конечно, очень понравился Храм Любви:
«Там такие интересные скульптуры!» - ухмыльнулся он.
После храма речь добралась до быстрого секса - он утверждал, что это самое
острое в жизни, я отвечала, что не всегда всё получается удачно.
«Мы бы могли попробовать, - наконец, выпалил он. - А вдруг повезет?..»
Рассмешило его лицо - как у мальчишки, решившегося украсть яблоки. Я с вы-
зовом ответила:
«Ну, кто начнет?..»
«Сначала, наверно, надо положить руку вот так... А другую - сюда...»
Я не отпрянула.
Высокие спинки оказались удобны.
Я сразу поняла, что он - в полной моей власти, подчинен по-настоящему, с
ним я могу дать себе волю, а не давиться, как с варваром. Все-таки какие они
разные... Мачо на словах мне покорен, а в постели делает исключительно то, что
хочет... А этот будет делать, что я хочу...
Теперь, значит, у меня два любовника. И что дальше - неизвестно...
Я встряхнулась. Время поджимает. Надо вытащить белье из машины, помыть
посуду, прибрать комнату. Нижний сосед опять жаловался, что моя стиральная
машина мало что стоит на общей лестничной площадке - еще и дребезжит при
работе, как трактор, так что если я не приму меры, то он примет свои. Наши все
доносчики, от них можно всего ожидать.
Белло не забыть. Собачонка: одно ухо оторвано, пуговки-глаза еле держатся.
С десяти лет я не могу заснуть без него. Зверь даже иногда выбрасывал его по
ночам: «Мало тебе меня?» - а я злилась и требовала игрушку обратно. К Белло
ревнует, не то что к живому человеку... Курта он не потерпит. Хорошо, что уезжаю:
будет время подумать. В любом случае вспять не повернешь. Что сделано - сдела-
но.
Мне хорошо с Куртом - вот и все. И пьет он мало, и покорен. И тело у него та-
кое прохладное, гладкое, доверчивое, не то, что у зверя - горячее, грубое, волоса-
тое. После него в постели всегда полно волос, как от кошки... Ну вот, разве это
хорошо?.. Конечно, такой волосатый!.. Иногда это приятно, но когда волоски по-
падают тебе в рот или еще куда - это уже плохо, это раздражает. У него не воло-
сы, а шерсть. Как это поговорка по-русски - три шубы спускать?.. Три шерсти со-
рвать?.. Три меха снять?.. Ох, трудно...
Русский учитель часто говорил, что если хочешь реально выучить язык, то спра-
шивай «как», а не «почему» (этим ученые-почемучки занимаются). Так - и всё.
Надо принять, освоить, осолить. Язык не для того, чтобы его чужие учили, а для
самого народа. Как ему удобнее - так он и говорит. Вот почему мы, немцы, считаем
задом наперед?.. Кто еще в мире говорит вместо «девяносто один» - «один и
девяносто»? Это же маразм!.. Почему китайцы иероглифами пишут?.. Или арабы
102
---------------------------- ЭКОБАБА И ДИКАРЬ -------------------------------
- справа налево?.. Разные люди - разные языки. Было бы скучно, если бы весь
мир был Германией.
Кстати, Курт отлично танцует, а для меня это важно: я очень люблю танцевать.
Я просто отдыхала в его руках. И плечи у него такие выпуклые, округлые, на них
так приятно класть руки... Да, с моим ростом это важно...
Тут позвонила Ингрид, начала выспрашивать, как дела с Куртом, и пришлось
сказать правду - все равно узнает.
- Ну! - обрадовалась Ингрид. - И как?
- Ничего.
- Что значит «ничего»? Умеет?.. Может?.. Имеет?..
- Да, все в норме.
- А мачо сказала?
- Да. Поссорились.
Услышав это, Ингрид принялась меня пилить:
- Вот дура, зачем?.. Подожди, посмотри, как с этим дальше будет, а потом уж
болтай, если это вообще необходимо. А лучше всего молчи как рыба. Ну а что ты
сама чувствуешь?.. С кем тебе приятнее, с кем бы ты хотела быть?.. - допытывалась
она. - Не только в кровати, а вообще, так, по жизни?..
- С Куртом я могу быть сама собой, а с мачо я подавлена. В Курте есть что-то
новое, другое, свежее, а со зверем все известно. Да и устала я с ним, честно го-
воря. В общем, сама не знаю, чего хочу, - вырвалось у меня.
- Зато я знаю. Ты хочешь и того, и другого. И смотри не потеряй их обоих.
Знаешь, как легко между двумя стульями сесть, прямо задницей на пол? - пред-
упредила Ингрид. - А Курт, кстати, знает о мачо?
- Пока не сказала. Но придется, наверно. Я не могу лгать. По мне видно. Ну
что я могу поделать? Краснею, язык заплетается...
- Ты что, спятила, ни за что ничего не говори! - взвилась Ингрид. - Курт та-
кой обидчивый и гордый, он тут же бросит тебя, будь уверена. Он же немец!..
- Бросит? Я не вещь, и у меня с ним пока ничего особого нет. Подумаешь -
переспали!.. Мачо, кстати, в сто раз обидчивее.
- Ну и поссорился с тобой, не звонит. Хочешь, чтоб и этот тоже?.. Мне лично
кажется, что тебе лучше иметь отношения с немцем: и в кино сходить, и в гости,
и в ресторан, и деньги у них есть, и свои они, и на людях не стыдно показаться...
А иносранцы... Одни проблемы от них, не наших понятий люди... Тебе лучше его
бросить, пока он тебя не прирезал, - зловеще закончила Ингрид, а я подумала,
что она права: отношения не вернуть в прежнее состояние, да и вряд ли нужно,
и пусть лучше все кончится хорошо и красиво, без дрязг и ссор.
Напоследок она сообщила, что едет с обоими любовниками на Рождество в
Каир:
- Египет - это так интересно! Я все буду снимать на видео. У Лизуна хорошая
камера, а Ебун в свое время занимался фотоделом, так что он тоже умеет снимать.
А Домашнее Животное наказано, дома будет сидеть.
- Слушай, я хотела спросить... Как ты с ними в поездке управляешься, с двумя?
Ингрид захохотала:
- Проще простого. Один день с одним сплю, другой - с другим... Ну, чао-чао,
когда приеду - встретимся!.. Пока!
Сразу после Ингрид зазвонил телефон.
- С кем ты, бог мой, столько болтала - я уже полчаса звоню? - спросил Курт,
и нотки его голоса мне не понравились.
- А в чем дело?.. Я, кажется, сама плачу за свой телефон? - отрезала я. Этого
еще не хватает!.. Из новых немцев, прыткий.
“Зарубежные записки" №20/2009
103
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
- Конечно, конечно, извини, просто я звонил несколько раз, - пошел он на
попятный, сбавил тон и перевел разговор на Рождество: что я собираюсь делать
и где встречать.
- Я уезжаю, меня не будет, - сообщила я, прижав трубку к плечу и вынимая та-
релки из раковины.
- Куда?
- Куда люди уезжают на Рождество?.. Домой. К родителям.
- Да? - разочарованно протянул он. - А я думал, что мы встретим его вместе.
У Бога под боком.
- А ты не едешь домой? У вас там, в бывшей ГДР, Рождество разве не праздну-
ют? - уколола я его.
Он сделал вид, что не заметил:
- Работы много: опыты надо проводить, шеф не отпускает. Даже ночью придет-
ся дежурить.
- О!.. И ты сидишь там?.. Ночью?.. Один?.. Это так романтично - ночь, луна,
колбы!
Курт засмеялся:
- Приходи, когда вернешься. А что за посуда там у тебя стучит?.. У тебя что,
люди?
-Да.
- Кто?..
- Мой любовник, - ответила я, съезжая по острию ножа.
- У тебя есть любовник? - удивился он.
- А что ты думал, я сидела и двадцать три года тебя ждала?
Он помолчал и сказал:
- Мне тебя будет не хватать. Что-то между нами есть, ты не чувствуешь?
- Да, пожалуй, как же иначе?.. Конечно, что-то есть. Только вот что? - не
удержалась я.
- Любимая, - прошептал он. - Боже, как я тебя люблю!
- А вот этого тебе не следовало говорить, - разочарованно произнесла я.
- Почему, если это правда?
- Это слово не для игры. - Послушав, как он молчит, я добавила: - Когда при-
еду - увидимся. Не скучай!.. Счастливого Рождества тебе!
Он стал предлагать отвезти меня на вокзал. Но мне этого не хотелось. Деньги
на такси у самой найдутся:
- Мне надо еще складываться, пока!
Любимая!.. Смотри на него! Как скоро! Опасное слово. Нечего его трепать.
Еще бабушка учила, что нельзя сорить этим словом и что если оно выпало, вырва-
лось, вылетело - то будь добра отвечать за него. И не забывать, что после молодо-
сти следует зрелость, в которой придется пожинать плоды - или сладкие, или
горькие, смотря что ты делала в молодости; и то, что кажется сейчас сладким, со
временем может оказаться очень даже кислым.
Вызвав такси и выходя из дома, я проверила почтовый ящик, где нашла письмо
от зверя. Он обязательно писал, когда мы ссорились. У меня собралось уже не-
сколько его писем. И читать эти письма всегда было грустно. Я даже плакала тай-
ком. Наверно, и это будет такое... щемящее...
Все-таки в этих южанах больше души, чем в наших, которые думают только о
себе, карьере и деньгах. Но южане так утомительны, с ними много хлопот и проб-
лем, а этого мне совсем не надо. Для чего? И так стресса много: курсовую сдала
- экзамен на носу. От экзамена отделаюсь - практика назревает. Семинары жмут,
процентология изводит. Я цифры люблю, но иногда от них душу воротит.
104
--------------------------- ЭКОБАБА И ДИКАРЬ ------------------------------
8
...Утром, как только он разлепил глаза, начали наползать мысли о ночном кош-
маре - тягучие, тоскливые, серые, скользкие, последние... Значит, всё - конец.
Окончательный конец. Полный крах.
Странно, как они вообще так долго продержались вместе?.. Ведь он почти
старик, а она молода. Он на чужбине, она - на родине. Он беден - она обеспече-
на. Его впереди ничего не ждет - перед ней открыты все дороги. И чего вообще
можно от нее требовать, ничего не давая взамен, кроме своей персоны?.. И по-
чему это он думает, что он лучше всех?.. Не быть бы худшим, а уж до лучшего да-
леко...
Мысли о ночном были так темны и смыкались так плотно, что их приходилось
раздвигать почти силой, чтобы хоть как-то жить дальше. Так лежал он долго, с от-
вращением глядя на одну, давно висевшую криво, картину и слушая, как на кухне
гремит посудой доктор Мукумба.
Тоска, разбитая любовь и чужбина. Нищие художники нигде никому не нужны.
Это потом, после смерти - свистопляска, ажиотаж умиления: «Ах, он себе ухо от-
резал!.. Ах, он жил в хижине на берегу моря!.. Ах, он оглох, ослеп, сидел в тюрьме,
потерял руку, родных, здоровье, силы!.. Ах, он умер с голоду!.. Ах, его похоронили
в могиле для бедных!..» Это все потом. А при жизни всё буднично, тихо и мерзко
- в общей могиле наверняка веселей...
И её вполне можно понять. Ведь какие воздушные замки строились!.. Какие
карточные домики складывались!.. И было же время, когда они искренне верили
в них!.. Что наконец придут слава и деньги, картины будут нарасхват, выставки в
Нью-Йорке, Амстердаме и Милане, импресарио и менеджеры, репортеры и почи-
татели... А они с ней будут ездить по миру, любить друг друга и отдыхать на Сей-
шелах. Но прошло время, а Сейшел что-то не видать. И агенты из Токио не обры-
вают телефон... А теперь она, наверно, мечтает с химиком, как тот станет профес-
сором и получит Нобелевскую, и они начнут ездить по конгрессам и давать пресс-
конференции... А ты сиди и слушай арии Мукумбы.
Конечно, этот химик не первый у нее. И до него были, и после будут... Но до
сих пор рассказывалось о тех, кто был там, где-то, когда-то, а теперь это здесь, и
сейчас, и теперь... Что же, каждый может сделать свой шаг... Она свой сделала,
дала ясно понять, что предпочла другого и что он волен действовать, как хочет -
ревновать, метаться от ярости, резать никчемные холсты, искать новую женщину
- ей все равно. Конечно, новый любовник всегда в преимуществе - о нем ничего
не известно и ужас как хочется узнать, а со старым все ясно. Выигрыш на стороне
логики жизни.
Что ж, хоть не лжет, как это часто бывает, отчего обманываемый выглядит до
того смешно, что такого не грех и бросить (а жертва толком даже и не знает, по-
чему она отставлена). Некоторые лгут годами, десятилетиями. В любом случае -
спасибо за правду: от рогов никто не застрахован, но носить их не хочется. Неда-
ром, наверно, слова «любой» и «любовь» - одного корня: люби любого любой
любовью, любимая люблядь...
Потом он начал занудливо ругать её вслух и дошел до каких-то странных слов:
- Губосиська!.. Сукожопа!.. Ляжкодырка!.. Задосука!.. - (Босховские упыри мель-
кали перед глазами). - Пиздасиська!.. Ёбасрака!.. Ляжкогубка!.. Жоподрочка!..
Потом замолк, ворча. В голове что-то съеживалось, меркло, тускнело. Зябко
стало на душе. И представилась черная дорога в никуда, серое небо, белые пла-
сты снега по обочинам.
Он не говорил себе обычных в таких случаях слов о том, что все равно у них
нет будущего, что они очень разные, что отношения зашли в тупик и никто не хо-
“Зарубежные записки" №20/2009
105
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
тел уступать, что когда-то все это должно было кончиться и что лучше раньше,
чем позже, и тому подобную ересь, которой люди успокаивают себя, убивая лю-
бовь, разделывая душу, как тушу. Спасибо за правду. Как это у Толстого?.. Мальчик
разбил чашку. Чашка была хороша. Никто не видел. Отец спросил: «Ты разбил?»
Мальчик сказал: «Я». «Спасибо, что правду сказал».
Теперь он свободен в выборе. Можно пересидеть, переждать, звонить, спра-
шивать, как там, удачно ли все идет, и какие новые позы она уже выучила и есть
ли еще место в спермохранилище или оно уже переполнено, так что льется через
край.... А можно поставить точку, хотя и точки, вопреки смыслу этого слова, тоже
бывают разные - резкие, тягучие, острые, текучие.... Теперь выбор за ним. И о
Господе Боге он помнит, и о канистре из сна не забывает. Если уж свобода - то
для всех и до конца. А концы - в воду. Вода - в песок...
Стук в дверь. Мукумба. В одной руке держит тарелку с темным куском жареной
рыбы, в другой - стакан с какой-то бурой жидкостью. Опасливо покосился на хол-
сты и доски и сказал с порога, не решаясь войти:
- Вота, пробуй, мбана. Твоя плох чувуй? Вечера вчером всяй ночь сам собой
говарился. Этая рыбаба. А это наша напитока, моя деда собировает трава. - (Он
когда-то несколько лет учился в Москве, где и овладел уморительными азами
русского языка. Вообще-то его дед-шаман и отец-партработник решили отправить
его на учебу в Париж - шаман собрал деньги с племени, а отец провернул все
дела с документами,- но прямо в Сорбонну не вышло, надо было поклониться
Кремлю. После Сорбонны Мукумба получил место в Германии и вел в университете
семинар по истории Африки.) - Давайся-вставайся! Рыбаба кушати.
- А ты сегодня что, без подружек? - спросил он через силу, с неудовольствием
поглядывая на рыбу, от запаха которой стало тошнить.
- Завтри, завтри прихожут.
К нему иногда приходят атласно-черные студентки - одна с печальной мордоч-
кой и пепельными глазами, другая - полная и веселая. Приходят они якобы по
делам, выпячивая папки и тетради: иду, мол, заниматься - но в ванную шмыгают
почему-то в его халате.
Гио как-то пошутил, что не мешало бы, чтобы они как-нибудь перепутали двери,
на что Мукумба ответил, что он вообще не понимает, как можно спать с белыми
женщинами, что это потеря времени, а когда Гио сообщил ему, что вообще еще
не был с негритянкой, то Мукумба засмеялся громче: значит, он еще девственник
и не знает, что такое настоящая женщина, ибо нельзя сравнивать черствый сухарь
со свежим хлебом.
- Эта, худенькая, что к тебе приходит, очень приятная девочка, - вспомнил
он, чтобы что-нибудь сказать, и отхлебнул горьковатый напиток. - Я раз поздоро-
вался с ней за руку - у нее кожа такая шелковистая, как замша.
- О! - сказал Мукумба. - Я ей оченана любю. Когда уехиваю, она плачется.
- Она верна тебе?
- Да, мбана.
- А что делают у вас с женщинами, пойманными на измене? - с интересом
спросил он.
Негр улыбнулся:
- Что хотиши... У нам черны Африк люди глупы, женчин как коров коза цена.
Всяки делать...
- Ну что? Например?
- Ноги ломать, саванна бросивать. Иля земли живой копать. Иля камняня бить.
На деревью весить, кусочка-кусочка режить... Или на мешка - и на вода...
- А не сжигают? - спросил он, вспомнив о канистре. - Огнем?
106
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
- Ведьмама да, мбана, - убежденно ответил Му кум ба.
- И много ловят?
- Мног, мног, - повторил негр. - Там людя нет читать-писать, веривают на
черту, на шайтану, мертвы кушивают...
- А как их отличить - которая ведьма, а которая нет? - продолжал выспрашивать
он, чувствуя, как бодрящий напиток освежает изнутри горло и душу.
- Ведьма глазза светит.
- Э, у всех светятся, если им хорошо. Особенно в постели.
- А чего, заболела?.. Вечера вчером я на стенка слышу, как твоя сама собой
ругал.
- Это от одиночества. Ты тоже, я вижу, не очень весел. И очки треснуты.
Мукумба невесело усмехнулся:
- Вечера вчером чуть-чуть полней не пошелся.
- Как так? Ты же спокойный человек?.. И не пьешь как будто?..
Негр присел на край стула и взволнованно поведал о том, что одна дама-нем-
ка из Отдела эмиграции пригласила его пойти на дискотеку. Хоть он таких мест и
сторонится, но он все-таки пошел (ему что-то было надо от неё). А в перерыве,
чтобы выйти, надо печать на руку ставить. На контроле стояли какие-то верзилы.
Три или четыре раза они ставили ему печать и с хохотом говорили, что не видно,
потому что кожа слишком черная.
- Вота! Вотата! - Он вытянул руку, где, правда, виднелись какие-то слабые
чернильные следы (кожа была очень уж темной и лоснилась, как баклажан).
Начали они над ним издеваться и спрашивают, может, есть где-нибудь более
светлые места, где было бы видно?.. Дама уже вся красная. Публика смеется.
Кто-то из толпы советует печать на нос ставить. Хохот. «Угораздило же тебя таким
черным родиться, - говорит один из вахтеров, - вон, кажется шея чуть светлее,
давай туда шлепнем», - а второй наглец добавляет: «Нет, пусть лучше он штаны
спустит, очко-то у него точно розовое!» Ну, Мукумба и кинулся на него...
- Не может быть. Немцы бы такое себе не позволили.
- Не немца был, мбана, а румынца или сербца. Тут Бабилон теперся, - возму-
щенно начал Мукумба, но запнулся и перевел разговор, указывая на «Беса»:
- На африк-маска такой. У нам такой магия хорошо, гуд... - Исподволь оглядел
стены и заторопился уходить: - Если что-то-то - стучай на стена!
«Стучай на стена!.. - усмехнулся он, когда негр ушел. - А лучше - бейся башкой
- может, духи цемента услышат, помогут...»
Мукумба, черти, Бабилон...
Он отхлебнул еще. От негритянского напитка стало клонить в дрему.
«Уж не опиум ли дедушка-шаман туда кладет?» - понюхал он горький отвар, от
которого стало как-то теплей.
...Да, у него тоже есть свой Вавилон - тост «за башню» , который любили про-
износить во дворе соседи, когда садились за общий стол на праздники. Начинал,
как всегда, дядя Михо:
«В древности Тбилиси был город, в котором всех и всего было поровну - и
счастья и несчастья, и людей и зверей, и еды и питья. Если, к примеру, три чело-
века входили в город, то с другой стороны тут же три человека обязательно выходи-
ли... Бог любил наш город и хотел, чтобы в нем всего было поровну...»
«И цыплят? И котят?» - уточнял какой-нибудь малыш.
«И цыплята, и котята были у бога на полном учете! - Дядя Михо в душевном
порыве погружался в детали: - Вон, видите, кошка наша сидит, Писуния?.. И да-
же последняя кошка стояла у бога в ведомости!.. И если кто-то умирал - то в ту
же секунду рождался другой. И что самое интересное - все говорили на одном
“Зарубежные записки" №20/2009
107
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
языке. Общий язык! Все понимали друг друга, а значит, и любили!.. И люди, и
звери!.. Но вот однажды, когда любовь стала очень уж сильной, посмотрели люди
вокруг и видят: всё хорошо, всё спокойно, все дружно живут, работают. И решили
тогда люди и до неба дойти, чтобы и небо было ихнее...»
«И с богом познакомиться?» - предполагал другой смышлёныш.
«И это тоже, - соглашался дядя Михо. - И вот начали они строить башню. Хо-
тят посмотреть, как дела на небе, все ли в порядке, то да се, с ангелами поздоро-
ваться... Да... И так хорошо строили!.. Все вместе!.. Не то что людей - ослов и
быков не надо было понукать: они сами носили грузы. Верблюды месили в бочках
раствор. Кони копытами колотили щебень. Кошки пекли лаваши. Собаки жарили
шашлыки. Коровы сами доились и хвостами сбивали масло и сыр. И вот так хорошо
они строили, что бог увидел это сверху и испугался: вот, думает, люди сюда залезут
и меня на землю стащат или, чего доброго, вообще убьют - от них всего ожидать
можно. И он, испугавшись, взял да со злости и разбил общий язык на много-мно-
го разных язычков, чтобы люди перестали понимать друг друга. И что же?.. Стройка
тут же накрылась, материал растащили, быков разворовали, собаки и кошки разбе-
жались кто куда, и овцы стали бродить без хозяев, пока их не перерезали волки.
И начались с тех пор войны, склоки и драки - что чьё, что куда и что откуда. А бог
сидит себе наверху в безопасности и радуется...»
«И стало всё совсем не поровну», - вставлял в жесткой винной угрюмости
дядя Васо, на что дядя Михо тоже довольно жестко отвечал:
«Да, может быть. Но у нас во дворе всё будет по-прежнему. Как было. Поровну
и по-братски. Если у тебя нет - я тебе дам. Если у меня нет - ты мне дашь. Если
у него нет - мы ему дадим...»
«И Писунии дадим?» - спрашивал самый маленький, играя с кошкой.
«И ей, обязательно, а как же: она же с нами живет, мышей ловит, пользу прино-
сит. Пису, Пису, Писуния!.. Вот, дай ей этот кусочек!.. Так жили наши предки. Так
и мы должны жить. А что творится там, в сумасшедшем мире, - нас не касается.
Тут (дядя Михо тыкал в землю, вызывая интерес детей к травинкам меж камней,
на которые указывал его волосатый палец) - тут, в этом дворе все должно быть
поровну, по-братски и по-человечески. А ну, за Тбилиси! aba, Tbiliss gaumar...»
«...jos!»6, - хором договаривали все, сдвигая бокалы в единый букет.
А потом шли долгие дворовые предания: о том, как один сосед-меньшевик
прятал у себя соседа-большевика, а потом наоборот; как во время войны кормили
и поили в подвале немецкую семью из Болниси, пряча её от выселения в Сибирь;
как чей-то дядя вынес из огня чью-то бабку; как летом ночью во двор влезли с
улицы воры, и больная старуха Амалия, сидя в бессоннице у окна, застучала крыш-
кой от горшка и закричала громовым голосом: «Ружье заряжено, стрелять буду!»
- чем обратила воров в бегство.
Когда доходило до рассказа о том, как в молодости на охоте дядя Васо спас
дядю Михо от раненого вепря: «Вот так зверь стоял, я дал из двух стволов - один
жакан в голову, а другой прямо в сердце!..» - было ясно, что назрел очередной
тост - за хорошие воспоминания.
...Всё этов прошлом. Сейчас же - темнота, и страх, и мрак. V\ любливая люблядь,
с которой надо кончать, но нет ни сил, ни мужества, ни воли.
В безысходности он смотрел на свои работы... И неожиданно для себя стал
мысленно (а потом и вслух) просить у них помощи:
«Спасите!.. Помогите!.. Верните её!..»
Другой защиты и надежды ждать в этом холодном мире было неоткуда. И нет
поводыря, даже слепца, чтобы уцепиться за него и ползти дальше... А как было
6 Да здравствует Тбилиси! (груз.)
108
--------------------------- ЭКОБАБА И ДИКАРЬ ------------------------------
бы хорошо, если бы открылась вдруг дверь и вошел кто-нибудь сильный, всевласт-
ный, и сказал бы:
«Ну, чего тебе надо? Говори, всё исполню!»
Да, он бы тут же подчинился ему, и пошел бы за ним, если бы видел свет...
Это же так правильно - идти за тем, кто ведет!
«Я не могу без неё! Без неё нет жизни! Помогите!» - молил он до тех пор, по-
ка одна из досок не сорвалась с гвоздей и не грохнулась об пол.
Тогда он в испуге съежился и затих, свернувшись, как зародыш.
Напиток грел все сильнее. Жар растекался по телу. И привиделся опять Варази,
который всегда очень разъярялся, когда его спрашивали, почему он так мало ра-
ботает в последнее время.
Авто вскакивал на жилистые ноги и вопил, слепо поводя руками:
«Писать?.. Бороться с Богом?.. Я еще не сошел с ума!.. Что я могу дать людям
такого, чего Бог не дает?.. У Него и лазури в избытке! И охра есть! И кадмия до-
статочно!.. А вы, великие мазилы!.. - подступался он к углу комнаты, где его ждала
обычная компания. - Да кто вы все такие?.. С Богом тягаться вздумали?.. Посмот-
рите на себя - пьяницы, убийцы, игроки, наркоманы, психи и маньяки, с кем вам
спорить - с Богом?.. Не только уши вам отрезать, а головы поотрывать не помеша-
ет! Вот ты, Гойя, открыл людям наши сны - зачем?.. Предатель, иуда!.. - Пиналась
бутылка. - Ты, Босх, водился со всякой нечистью и исчез в огне! - Бился стакан.
- Ты, столетний Тициан, научил нас обходиться без кистей, писать пальцами -
вот краски, вот рука, вот холст! Но если в магазине нет красок, то чем прикажешь
писать, уважаемый Тициан?.. Своим дерьмом?.. В моче разводить, а хером цара-
пать, потому что кистей в продаже тоже давно нет?.. А?.. - саркастически повернув
ухо к углу комнаты, хитро вопрошал Авто. - Не завезли большевики краски. Нету.
Не нужны пролетариату краски. Вначале сталь, чугун, пшеница, а потом уже краски
и кисти. Как без красок рисовать, дорогой учитель?..»
Не получая ответа, Авто кидался на мнимого Тициана. На шум приходил сосед,
толстый добрый Абессалом, говорил:
«Хватит, Авто! Мой хороший, мой золотой, не гневи Бога! Вот жена хачапури
испекла, поешь, не нервничай!»
И Авто сникал, утихал, вползал на лежбище и просил пойти за вином, которое
единственно примиряло его с несносной жизнью, из которой постепенно исчез-
ли краски, кисти, деньги, здоровье и здравый смысл. Кто-то бежал в магазин, где
продавец Гивия кивал головой:
«Слышу, слышу. Авто сердится. Святой человек! - Из отсека холодильника-
морга выставлялось вино, сгущенка, сыр или «сайра»: - Вы его покормите, а то
он всё время пьет и не закусывает! Святой человек!»
...«Всё любить, что пишешь, говорил Варази. Значит, если я Страшный суд
захочу рисовать - я чертей и ведьм полюбить должен?.. И разве нельзя писать
то, что ненавидишь?.. Или ревнуешь?.. Как у Гойи или Босха. Надо написать её
портрет и сжечь...» - опять начало мутиться в голове.
Вряд ли есть аргументы против измены. И невозможно внушить, что ты - самый
лучший и другого не надо, если она этого не чувствует. Женщины независимы,
как кошки, ходящие по острию своих вавилонских инстинктов, а мужчины внушаемы,
как собаки... Да разве это ее вина, что она оборачивается по сторонам, ищет
кого-то?.. Можно ли птице запретить петь или рыси охотиться?..
«Ты ее больше не любишь, раз можешь так рассуждать! - сказало что-то в
нем. И добавило, ее голосом: «Финита, точка, конец!»
«Неужели?.. - как рыба в садке, затрепыхался ужас. - Уже все, конец?..»
А что-то другое отвечало:
“Зарубежные записки" №20/2009
109
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
«Почему? Зачем? Как?»
«Конец, ты этого просто не понимаешь, не хочешь понять!» - говорила логика
жизни.
«Нет, это только начало!..» - упрямо твердила несчастная любовь.
9
23 декабря 1996
Устав от суеты, гостей, разговоров, чаепитий, в плохом настроении я лежала
на диване в своей комнате на втором этаже. Рождество завтра, а совсем не ве-
село. Снизу слышна вялая перебранка родителей. Да и о чем им говорить?.. Им
уже давно не о чем говорить. И так все сказано и переговорено.
Мать становится все капризнее и грубее, без конца пьет кофе и вино, а отец
- все покорнее и тише, с пивом встает и ложится, потолстел, отяжелел. Спят
они тоже порознь: мать - одна на двуспальной в спальне, а он, бедный, на диване
у себя в закутке. У матери есть любовник, а отцу его пассия дала отставку (это
рассказала Доротея - в маленьком городишке всё всем известно).
Я люблю папу, мне жаль его. А мать раздражает и злит. Сейчас меня уже не
проведешь, я сама опытная. Сейчас я ее насквозь вижу. Женщина, баба, самка.
Во всем. Вот так, мама. Раньше я была девочкой, а теперь, как и ты, женщина.
Недавно варвар возмущался, что в немецком языке слова «девочка» (das Madel)
и «баба» (das Weib) - среднего рода: «Как это может быть?.. Это же противоестест-
венно!» Тут, говорит, глубинное презрение германцев к женщине - к среднему
роду низвели...
Я ответила тогда:
«А почему слово «мужчина» кончается на женское окончание «а» в русском
языке?»
«Ну и что, что кончается?.. Род-то у него мужской остается. И даже очень - от
слова «мужичина», то есть огромный здоровый мужик, произошло. А вот как это в
немецком языке слова с уменьшительными суффиксами все автоматически пере-
ходят в средний род - ты можешь объяснить?.. Как может «стол», мужского рода,
«der Tisch», менять свой род и становиться «das Tischchen» («столик»)? Или «лам-
па», женского рода, «die Lampe», превращаться в средний род - «das Lampchen»
(«лампочка»)?.. Это же маразм, нонсенс, извращение!».
Ну, пусть так. Пусть мы, немцы, извращенцы. Но, может быть, в этом «das Madel»
заложено, как раз наоборот, большое уважение к девочке, её почитание: мол,
такая маленькая, что даже как на женщину еще нельзя смотреть - ребенок, дитё,
поэтому и средний род?.. Страх за детей?.. Да, но почему тогда баба, «das Weib»,
среднего?.. Может быть, потому, что на бабу уже нельзя смотреть как на женщину,
на даму?.. Нет, тут что-то другое... Во всяком случае, нечего над русскими смеяться
- своих глупостей хватает.
Вот бабушка недовольна, говорит, что пора закрыть границы: все долги отданы,
дайте нам спокойно жить в своей стране. Уже всюду чужая речь - в автобусах, в
магазинах, на улицах, в кафе.
С другой стороны - с нашими умрешь от тоски. Не было б мачо - что бы я по-
следние несколько лет делала?.. С ним всегда было так интересно!.. Глупая осли-
ха!.. Может, он великий художник, а ты его мучаешь!.. Хотя, говорят, чем больше
их мучить - тем лучше они творят. Вот русских мучили всегда, зато какое искусство
у них появилось: Толстой-Достоевский, Чехов-Пушкин, Стравинский-Кандинский,
Малевич-Растропович, Барышников-Калашников... Я много чего знаю, я совсем
110
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
не толстая глупышка и злобная кубышка, как дразнит меня мачо\.. Впрочем, он
над всеми издевается, не только надо мной!.. Пристал недавно:
«Почему нет ни одной достойной великой женщины в науке и искусстве, а ве-
ликими называют только самых великих блудил?.. Сапфо, царица Савская, Клеопат-
ра, Екатерина, Медичи, Борджиа?.. Пусти женщину во власть - она тут же и
покажет себя... Сразу всю страну в лосины оденет!»
«Лосины» - это я знаю: это Катарина фон Анхальт-Цербст русских в такие три-
ко одела, чтобы пенисы видеть... Очень даже неглупо... Конечно, бабушка права,
что мужчины куда счастливее нас, потому что они сразу видят нас, женщин - и
лицо, и фигуру, ноги, грудь, - а что мы о них можем знать, пока досконально не
попробуем?.. Пока в штаны к нему не залезешь - неизвестно, стоит ли начинать.
Но этого мало - его еще надо в постели проверить: а вдруг он гомик, слабак или
садо-мазо-кролик какой-нибудь?.. Что же это значит: с каждым в постель ложиться
на проверку?.. Нас проверять нечего. Сколько у мужчины сил - столько и у женщин
найдется. От них все зависит. И все они разные, как это варвар не понимает!..
Нет, они доминанты, всегда думают, что умней. На самом деле я не меньше
училась, не меньше знаю. И прилежней многих была!.. И языками владею, и книги
читала!.. Бабушка заставляла, по театрам водила, на музыку гоняла и английский
заставляла учить, хоть и ворчала, что проклятые англичане много хуже русских:
всю Германию разбомбили, когда уже война была окончена и один беззащитный
народ остался на дорогах. Люди-то при чем?.. Они сами от Гитлера больше всех
страдали. Кому понравится, когда по воскресеньям партийный патруль по домам
ходил и куски мяса в супе считал, чтоб никто лишнего не ел, а излишки в партийную
кассу отдавал?.. Было и такое.
Мысли опять начали сползать в скользкое неуловимое сегодня, и что-то надо
было решать. А что - неизвестно. «Неужели ты не можешь понять, с кем ты хочешь
быть, дура ты, дура?..» - ругала я себя, удивляясь своей черствости, но упорно и
тупо думала только о том, что лучше всего было бы сохранить их обоих. «Зачем
издеваться над сумасшедшим старичком и рассказывать обо всех этих мужчинах-
одноночках?.. Зачем?.. Чтобы сделать ему больно?.. Показать, что и я способна
на многое?.. Показать свободу?..»
И отвечала сама себе:
«Да просто поделиться!.. Он же не только мой любовник, но и друг?.. Иногда
я хочу рассказать ему что-то, что со мной было. Но он ревнив, ничего не понимает.
Что же делать?..» Нет, так просто порвать с близким человеком - непорядочно,
неправильно и непростительно.
А мучить его - простительно? Может, я действительно просто садистка?.. Вар-
вар меня всегда, то в шутку, то всерьез, фашисткой называл, да еще дядей Паулем
попрекал - на свою голову я ему про него рассказала!.. Да как дядя Пауль кончил
свою жизнь?.. После войны спрятался в подвал и больше оттуда не вышел. Бабушка
опускала ему каждый день корзину с едой, свежие газеты, пачку сигарет и бутылку
шнапса. Так он и сидел, пока ловили нацистов. А потом, когда перестали ловить,
он всё равно не захотел выйти, там и умер. А он разве виноват, что в СС попал?..
Кто тогда кого спрашивал?.. Я боялась в детстве подходить к люку в подвал, где
он сидел. А бабушка объяснила мне потом, что у дяди Пауля было много грехов и
поэтому он стал монахом. А мама ворчала, что он просто умер от шнапса и курева.
Да и хватит уже нас попрекать войной, пятьдесят лет прошло. Мы же другие
люди. Ну при чем я - и дядя Пауль?.. У него своя жизнь, а у меня - своя: моя,
личная, приватная, частная, скрытая, тайная... Я же не виновата, что не родилась,
как бабушка, сто лет назад?.. Может быть, тогда и мне бы пришлось в какой-ни-
будь зондеркоманде служить, кто знает?.. Вот была же тетя Грета медсестрой в
“Зарубежные записки" №20/2009
111
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
гестаповском лазарете?.. Если бы я родилась сто лет назад, тогда бы я была ба-
бушкой, а моя мама - моей дочкой. Смешно! Тогда бы я, наверное, запрещала
ей надевать мини, как это она делала со мной. Сейчас уже всё, никто ничего не
запрещает - этого еще не хватало.
Тут я вспомнила о подарке, который сделала сама себе к Рождеству. Захватив
сумку, перешла к зеркалам и села между ними.
Одно зеркало принес и прибил к стене еще сосед Юрген, мой первый (он ме-
ня до сих пор любит, и я его тоже). После школы, каждый день, мы прятались с
ним тут, у меня в комнатке - родители были на работе, а бабушка готовила внизу
еду и думала, что мы делаем уроки. Если ей вздумывалось забраться к нам, она
так долго скрипела по лестнице, что мы успевали привести себя в порядок... Да
мы особо и не раздевались... Тогда я научилась кончать тихо, без звука, как бы
внутрь, в себя. Многие потом из-за этого не верили мне, думали, что я холодная
или фригидная (они всегда этим озабочены, им обязательно крики и стоны пода-
вай).
Второе зеркало-трюмо подарил отец, сказав, что я настолько красива, что
должна видеть себя со всех сторон. Раньше он часто поднимался сюда и подолгу
молча рассматривал меня, что раздражало.
С тех пор я так и сижу между зеркалами, привыкнув к себе не только лицом, но
и спиной. Спина у меня красивая. А на трюмо можно еще два боковых зеркала
открыть и в профиль на себя смотреть, чего я терпеть не могу.
Снизу голоса родителей. С детства одно и то же: недовольный, брюзгливый
голос матери и виноватый - папы. В чем только не упрекала она его!.. Бедный
он, бедный!.. Она в банке зарабатывала намного больше него, ездила куда хотела
и с кем хотела, несколько раз была уличена в изменах, но всегда поворачивала
всё так, что папа еще и оказывался виноват.
Наконец она поставила дело таким образом, что выходные, праздники и отпус-
ка она проводит где-то с подругами или «с подругами», а он тщетно трезвонит ей
по мотелям-отелям, не находит ночами и упрекает по утрам, мол, где и с кем она
была и почему никто не брал трубку в пять часов.
«Бедный, раньше мать только за глаза, а сейчас и в глаза называет его Втор-
сырье! - с раздражением думала я, вытаскивая из сумки коробочку с контактными
разноцветными линзами. Отец заведовал цехом на фабрике по переработке бума-
ги, и мать, договариваясь о каких-то встречах, называла его не иначе как этой
глупой кличкой:
«Пошли обедать к итальянцам, Вторсырье сегодня занят на фирме... - или: -
Поедем на выходные на Лаго Маджоре, без Вторсырья и твоего Кабанчика, разу-
меется...»
Бабушка, слыша эти разговоры, качала головой и шептала:
«Да, прошли те времена, когда для женщин было три дела на свете: дети, кух-
ня, церковь. Знаем, в каком банке она устает!»
Теперь бабушка лежит в больнице, умирает от рака. И знает об этом. А когда
бабушка умрет, они останутся тут совсем вдвоем: яростная, злая мать и тихий,
покорный папа, виноватый в том, что осенью идут дожди, а зимой наступают хо-
лода.
Я долго и неумело ковырялась с линзами - роняла их на стол, теряла в пузырьке.
Линзы были тонкие, почти невидимые, назывались «Неделя», их было 14 штук,
по паре на каждый день, семи разных цветов. Выбрала зеленые. Без опыта с ни-
ми трудно - они соскальзывают, падают, но я упорно смачивала их раствором,
112
--------------------------- ЭКОБАБА И ДИКАРЬ -----------------------------
раскрывала пальцами веки, и, наконец, вставила. Глаза засветились зеленым -
стеклянно, но ярко.
Я вытащила из сумки короткий черный парик и натянула его на голову. Из зер-
кала смотрела зеленоглазая брюнетка-незнакомка. Я натянула кожаную мини-
юбку и, босая, спустилась в гостиную. Папа замер на месте, а мать захлебнулась
на полуслове:
- Это что еще за цирк?
А папа повторял:
- Потрясающе!..
Довольная, я вернулась наверх. Неплохо в таком виде явиться зверю. Смена
вида - это важно. (Сплетничала же вчера мать по телефону, что чей-то муж, из-
мученный многолетним супружеством, купил в секс-шопе маску и под видом игры
стал натягивать ее на жену, что подстегнуло их угасшую постель).
Усевшись между зеркалами, я сменила линзы и парик - теперь голубоглазая
шатенка сидела передо мной. Париков было два - черный короткий и кудрявый
коричневый. Их я купила еще раньше, чтобы надевать во время вояжей с Ингрид,
но так ни разу и не надела.
- Как вас зовут, девушка? - спросила я вслух. - Никак.
Скинув халат и стянув трусы, встав одной ногой на стул, я стала всматриваться
в зеркало... Я любовалась собой, выгибая спину, потягиваясь, поддевала рукой
груди. Я любила свое тело, а особенно груди, Ханни и Нанни... Они, как две сест-
ры одной мамы, которая тут внизу, в серединке...
- Хочешь кофе с пирожным? - позвали снизу.
- Нет, спасибо! - Я накинула халат и перебралась на диван.
Напротив дивана висит работа варвара «Осень»: грубое сине-голубое небо с
грустными потеками, облака из ниток и веревочек, узкая полоса чего-то очень
яркого, бурая земля в буграх и бородавках, а по небу летят стальные птицы-скреп-
ки.
Я помню, когда он делал ее... Тогда нам было хорошо. А когда нам было плохо?..
Ведь все это ерунда, эти ссоры и споры, это же не главное. Душой он совсем ре-
бенок - все принимает близко к сердцу. Ну нельзя же верить всему, что написано
или говорится просто так!.. Как-то мы видели на галерее надпись: «Мы сделаем
из ваших картин больше, чем они есть». И он возмутился, говоря, что это наглость:
как может мизерный галерейщик сделать из картины больше, чем она есть?.. И
сколько я ни говорила, что это просто реклама рам, он не соглашался, твердя,
что стрелять таких гадин надо.
Или начинает подробно отвечать на простой вопрос «как дела». Надо ответить
«хорошо», а еще лучше - «очень хорошо», и дело с концом, а он - нет, рассказыва-
ет, что и как у него. Кому это интересно? Это даже и невоспитанно как-то: у нас
не любят о чужих проблемах слушать - еще, чего доброго, до просьб денег дой-
дет, а это уже точно никому не надо. Он во многом еще ребенок. Да еще вырос-
ший там, за стеной. Но с ним интересно, он знает такие странные истории, говорит
о таких вещах... А его картины?.. Я не могу без них. Я знаю каждую точку, штрих,
слезу...
Да, порой он груб. А Курт, наоборот, слишком уж ласков, до приторности, это
тоже мне нравилось только вначале... И притом я подозреваю, что Курт просто
хитер и выведывает мои слабые стороны. «Интересно, а как он будет реагировать
на известие о мачо?.. Тогда, перед отъездом, он просто перевел разговор на
другую тему...» Ингрид говорила, что он интересовался, богаты ли мои родители
и есть ли у меня братья-сестры, то есть - кому останется родительский дом. Да
он просто выгодник и лгун! И всё, о чем он болтает, меня мало волнует.
“Зарубежные записки" №20/2009
113
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
А с варваром мы никогда не лгали друг другу, не играли в кошки-мышки, а вот
с Куртом почему-то не очень хочется открываться, несмотря на его стерильную
приветливость - он-то уж точно не забывает желать и сладких выходных, и тихих
ночей, и даже счастливого полдня. В нем много ложного и обманчивого. А в зве-
ре все настоящее, дикое, буйное. Недаром зверь уверен, что настоящего секса,
с потом и кровью, не бывает без агрессии, злости и даже ярости.
Да, он бывает порой агрессивен. А что он сделал, когда первый раз узнал, что
я с кем-то провела ночь?.. Мне дал по уху так, что серьга улетела в окно, а потом
разнес всю комнату. Хорошо, что я успела убежать... А когда вернулась, то обалде-
ла: тарелки перебиты, постель изрезана, над ней - огромное пятно от кетчупа,
которым он запустил в стену; обломки, осколки, сорванные занавеси, разбитый
магнитофон. Радио засунул в унитаз, а в ванной умудрился вырвать из крана
шланг!.. Да... Я переночевала у соседки, а ему потом сказала, что всё снято на
видео, есть свидетели, и если он за три дня не приведет комнату в прежний вид,
то я заявлю на него в полицию и ему, как иностранцу, придется покинуть Герма-
нию. Всё сделал и пальцем с тех пор не трогал, но языком донимает без конца.
Вот дурачок\
«Ручной зверь\ - с умильной нежностью подумалось мне.
Бесцельно поворошила плюшевые игрушки на постели. Вот Белло - одно ухо
надорвано, а глаза-пуговицы все так же преданно смотрят на меня. Очень давно
я получила Белло от Юргена. Белло всегда со мной. И зверь будет всегда со
мной. Это же ясно, что без него я не в состоянии жить. Без него и без его работ,
самая любимая из которых - угрюмая черная гора (из моих окаменевших в клее
комбинации, трусов и лифчика); она вздымается над белым кружевом реки из
ажурных чулок, а на островке стоит на одной ноге печальная птица из пружинок
и винтиков. «Человек одинок», - объяснил он ее. И мне всегда становилось пе-
чально, когда я смотрела на неё.
Ведь и он тут одинок. Его родина далеко, а он тут совсем один... А я так мучаю
его...
И слезы навернулись на глаза так обильно, что я едва успела снять линзы,
чтобы не потерять их в слезах. «Он любит меня, а я люблю его. Я должна быть с
ним. Мы должны быть вместе».
10
После недельной сидки и лёжки с коньяком и водкой, после ночи в полусне
он лежал на кровати и с усилием переворачивал так и эдак нехитрые, но противные
замусоленные мысли о том, что надо встать, прийти в себя, что скоро Рождество,
Новый год, люди рады, а он один, брошен, как ненужный пес...
Бес похмелья работал вовсю: деловито шуровал в висках, дрелью ковырялся в
затылке, пилил лоб, царапал горло и колол багром темя. Хотелось пить. Вставать
не было сил. Но надо встать, убить беса таблеткой с пивом. И опять в кровать, на
лежбище.
Может быть, у Мукумбы чего-нибудь найдется?.. Хоть отвар дедушки-шамана,
хоть питье самого сатаны, лишь бы не меньше 40°...
Он выбрался из комнаты и увидел возле двери пластиковый мешок, полный
рыбьих скелетов и костей...
«Мукумба? С ума сошел?.. - осоловело подумал он о негре. - Вчера, кажется,
он опять жарил рыбу... Или это я спьяну принес откуда-то?.. Откуда же?.. Куда я
ходил?.. В кафе за сигаретами, кажется... Как будто и скандальчик был какой-то...
Может, там на кухне захватил?..»
114
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
Поворошив в мешке, он обнаружил, что там не только рыбьи скелеты. Расстелив
газету, высыпал. Непонятные позвонки, острые и колкие. Сухие клешни. Большие
кости. Позвонки, похожие на говяжьи. Какие-то шипы с наростами. Обломки мозго-
вых костей... Всё очищено и обработано и даже покрыто лаком. Светлые тона, от
бежевого до перламутра. Игольчатая куча щетинилась на газете и была словно
подсвечена изнутри, как алебастр.
В обалделой задумчивости он не спускал с костей глаз, с надеждой вспоминая,
не сам ли всё это собрал, и в то же время зная, что нет, видит впервые... Если и
собрал, то когда же успел выварить и покрыть лаком?.. «Чертовщина какая-то...»
Но материал был хорош: высыпать на железный черный квадрат, добавить цветных
стекол, мелкого стального хлама и залить все это эпоксидкой...
Такие вещи хотел делать Авто Варази, когда утерял способность писать краска-
ми. Но сил уже не было, руки бились и тряслись. Он только складывал предметы
в какие-то сочетания и накрывал их пустой рамой. Накроет, поймает, полюбуется,
переставит. Опять поймает, как сачком. И так целыми днями. Предметов было
мало - все какая-то старая ржавая дрянь, которую Варази зачарованно и любовно
переставлял по полу или подоконнику. В рамке предмет приобретал совсем иной
вид и смысл. А на стене висела его последняя и самая знаменитая работа, побы-
вавшая на разных биеннале. Авто, как-то поутру, пытаясь одеться, вдруг увидел в
складках джинсов силуэт лошадиной головы, тут же схватил гвозди и молоток и
прибил джинсы к стулу, а сиденье выломал и повесил на стену. И очень гордился
этой работой, хотя по пьянке неоднократно пытался сорвать джинсы со стены и
напялить на себя, чтобы идти за очередной бутылкой.
Один раз навырезал из газет снимки членов Политбюро, уложил на фанерку и
фломастером нацарапал «ВОРЫ В ЗАКОНЕ».
Абессалом, принесший ему харчо, возопил:
«Совсем спятил?.. Чему молодежь учишь?.. Забыл, как КГБ сюда приходил?..
Все знают, что они - главные воры, но никто не болтает об этом. Что пишешь? В
тюрьму захотел?..» - на что Авто захохотал:
«Разве мы не в тюрьме?.. А жизнь что - не тюрьма? А тело - не тюрьма души?
Мы всюду в тюрьме! И внутри, и снаружи!»
«Хорошо, хорошо. Но и в тюрьме надо кушать. Ешь, суп остынет! - уговаривал
его Абессалом, усаживая за шаткий стол. - Ешь, мой хороший!.. Ешь, пока харчо
горячий!» - со слезами помогал он ему овладеть трясущейся ложкой.
«Да-да, горячий харчо, хорошо», - соглашался Авто, смиренный логикой жизни,
и, словно впервые, ошеломленно рассматривал ложку - так прекрасна была её
строгая, скупая форма. Есть он уже не мог.
Но даже за столом, с газетным листом за майкой, похожий на морщинистого
пионера, он не отпускал от себя свою рамку-сачок, время от времени накрывая
ею что-нибудь. Вот поймал грязную рюмку, полюбовался. Накрыл солонку, посмот-
рел. Надел на бутылку. Потом ринулся к сдвоенным розеткам на стене («черные
глаза»). Харчо - вдребезги на пол. Крик, шум, звон, гам. А он уже в ванной рамку
к душу прилаживает, вполголоса ругаясь с Магриттом и в чем-то соглашаясь с
«уважаемым Дюшампом»:
«Картинки - дым, воздух! Объекты - всё! И сгореть могут картины! Порваться!
Сгнить! Всё может быть! - зловеще пугал он (у него самого часто пропадали и
гибли работы). - Раз, папиросу кинул - и ничего нет, всё кошке под хвост, в го-
ловешки!.. Вон они, вон они!.. В углу шевелятся, тлеют! Затопчите их! - в испуге
пялился он в пустой угол, где валялись ненужные шлепанцы (сам он давно ходил
босиком). Кто-нибудь бежал в угол и яростно топтал шлепанцы: «тушил огонь».
Авто успокаивался и продолжал: - А камень - не сгорит! А железо - не исчезнет!
“Зарубежные записки" №20/2009
115
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
Вон там, на подоконнике, пестик лежит!.. Пойдите накройте его рамкой!.. Пусть
и он погреется... А то всю жизнь мордой в чесноке и соли - каково?.. Он всё чувст-
вует, как мы!.. Что у него за жизнь: постоянно башкой что-то долбить и толочь!
Головой о медь! День и ночь! О, бедный пестик!»
Кто-нибудь накрывал пестик рамкой. Авто долго оценивающе смотрел на него.
Вставал - худой, сутулый, небритый, в вислых трусах, - шел кокну, снимал рамку,
передвигал пестик к ступке, накрывал их рамкой:
«Так лучше! Они - как муж и жена, всегда вместе. Вот вам объем. Вот вам фак-
тура. Тут все есть. Рама все сделала. Вырвала из жизни и перенесла в поэзию.
Есть только поэзия, все остальное - её жанры! Она - смысл жизни человека, ес-
ли он не свинья и не скот! А художники - жалкие кривляки, обезьяны Бога. Кого
дразнить вздумали?.. Ваше дело маленькое - на след красоты навести, как пес
на дичь. Это можно, это хорошо, это надо!.. Всё остальное - не ваше дело!..
Дальше человек должен идти сам».
Часто Авто говорил, что его мечтой было сварить несколько огромных рам из
чугуна, отвезти их куда-нибудь на природу, врыть в землю и смотреть сквозь нее
на пейзаж. Весной - нежная акварель. Летом - яркое масло. Осенью - приглу-
шенная пастель. Зимой - черно-белая графика. Живые пейзажи. Времени непод-
властны. Живут, пока живо железо рам. А оно живучее, по миллиону лет не умирает.
Вот тебе объем, вот тебе фактура. Рамы сделать под старину, узорные, массив-
ные, огромные, 50 х 50 метров. Одну можно на утес водрузить, другую в реку хитро
вставить, чтобы вода через край лилась. Третью, 1000 х 2000, напротив крестьянского
подворья врыть и смотреть, как жизнь в ней шевелится...
... Он осторожно взял обломок шипа, осмотрел его, понюхал. Запах лака. Бро-
сил его обратно и тихо отправился к соседу.
- Джимон, это ты мне кости подарил? - спросил он, просовывая голову в
дверь и озирая привычный беспорядок: немытую посуду и одежду на полу, завалы
тапочек и туфель, грязное постельное белье под раковиной.
- Костя? - заспанно переспросил негр. - Твоя костя барил?
- Пойдем покажу.
Они долго рассматривали кости и шипы. Мукумба, в полосатой пижаме, качал
курчавой головой и протирал очки. От него несло кислым потом.
- Моя не дававай... Твоя мбана сама, а потомапотом забывала? - наконец,
предположил он.
- Как это?.. Я же еще не совсем того!.. - ответил он. - Да и где такие кости
взять?
- Вседу. Рестаурант, кафее. - Мукумба почесал в затылке, отчего вонь усили-
лась: - Знаеши, друга, мбана, уже пара день я смотрю следа на ванная...
Следов еще не хватало!
В ванной они действительно увидели неясные следы, петлявшие по белым
плиткам. В коридоре их уже не было.
Негр поставил ногу рядом с одним из следов. След был мельче.
«Чертовщина!» Стало не по себе - кости, следы...
- Значит, не ты скелеты подбросил? - еще раз переспросил он, искренне
желая, чтобы негр сказал «я».
Но тот отрицательно покачал головой и почесал волосатую грудь, свою гор-
дость (в чем признался однажды: оказывается, у негров волосы на груди, как
правило, не растут).
- Нета, что-та-та скелета?
- Надо уборщицу спросить.
116
--------------------------- ЭКОБАБА И ДИКАРЬ -----------------------------
На этом они разошлись по комнатам. Из-за стены тут же зазвучал гнусавый
псалом.
«Колдун, шаман! - подумалось ему с неприязнью. - Он, он это кости подбро-
сил! Кому же еще?.. Никто не приходил. Да, но когда и как он их обработал?.. Де-
лать ему нечего, что ли?.. Или намекает на что-то?..»
Он уставился на кучу и явно увидел, что кости лежат не так, как лежали. Кто-то,
казалось, сгреб их в отдельные кучки. Он обернулся, но никого в комнате не
было. Из-за стены доносились высокие ноты.
«Джадо7 делает?.. Уже само слово какое неприятное! Таким словом только и
проклинать! Но кто делает? Негр?.. Она?.. Джадоистка! С неё станет! Недаром
около нечистой горы Брокен родилась!» - посмотрел он на потолок.
В джадо он верил твердо. Да и как не верить?.. У них во дворе жила старая
Бабулия. Про нее шепотом говорили, что она может насылать и снимать джадо.
Во двор часто приходили разные люди, звонили к ней, терпеливо ждали, пока
она, стуча клюкой, шла открывать, и исчезали за дверью... А потом выходили до-
вольные и веселые. Как-то привели женщину с обмотанной головой. Один раз
принесли на руках ребенка. Другой раз видели, что к Бабулии приходили люди в
военной форме и вели под руки обмякшего майора. Дети глазели на все это с
большим интересом. В комнаты Бабулии они никогда не заходили - и она не
приглашала, и взрослые запрещали.
Сама Бабулия из своей затхлой норы не вылезала, хлеб носили ей дети и пе-
редавали в окно. А если кто-нибудь со двора шел на базар, она просила купить
ей сыра или курицу. Семьи у нее не было, пенсию она не получала, но деньги во-
дились, и она всегда возвращала детям сдачу от хлеба:
«Купите себе что-нибудь».
А когда три дня она не открывала окна, то соседи взломали дверь и увидели,
что она мертвая лежит на тахте под огромным портретом Сталина, а на шатком
комоде стоят какие-то предметы: стеклянная мутная пирамида, шар из зеленого
камня, перламутровый веер, проросший ячмень на блюдце, карты со странными
знаками, медное кольцо и несколько плошек, входящих друг в друга.
«Ведьма!» - сказал в сердцах дядя Васо и сорвал со стены портрет Сталина. А
предметы со стола сгреб в мешок и выкинул в мусор, строго запретив детям вхо-
дить в нечистую квартиру. Входить они не входили, но мусор раскопали и играли
странными игрушками до тех пора, пока дядя Васо не унес их со двора и не бро-
сил с моста в Куру.
На поминках тоже не обошлось без неожиданностей: вдруг сорвался жестяной
желоб с крыши и упал прямо на голову дяде Васо; внезапно лопнула бутыль с ви-
ном, и один из осколков вонзился в раму окна, где обычно сидела больная Амалия,
по случаю поминок вылезшая наружу; ни с того ни с сего начал скандалить тихий
парнишка из соседского двора; неожиданно выкипел, застыв в комьях, поминаль-
ный плов «шилаплави» - хотя хозяйки не отходили от котла и мешали что есть
сил. Вот и не верь потом в джадо!
...Он сидел, уставившись на игольчатую кучу костей на газете. Хотелось стать
маленьким, счастливым и опять бегать по двору, лазать по крышам, подвалам и
чердакам... Но, видно, прав был Варази, когда говорил: «Чем счастливее детство
- тем труднее будет человеку потом жить, выдерживать грязь мира!» А вот к алю-
миниевым брусочкам кости лягут отлично...
7 От jado (груз.) - сглаз, порча
“Зарубежные записки" №20/2009
117
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
Вытащив поближе к свету начатую доску, он уложил её на пол и бегло, почти
не глядя, разбросал по ней кости и шипы. Начал передвигать их так и эдак... Иг-
рая с костями и шипами, он старался не думать о свой тоске, гнал эти мысли
прочь, но они, как голодные собаки, пристально смотрели прямо в мозг.
Переждав очередной визгливый пассаж соседа, он поплелся к нему просить
чего-нибудь с градусами.
Негр сказал, что у него есть только водка, настоянная на живой змее (прислали
из дома).
- Да хоть на мертвых пауках, лишь бы градусы были...
После змеиной водки в голове начало рассветать. Сидеть в кресле и глазеть
на кости стало приятно и уютно. Где им еще место, если не тут, на этой бугристой
земле с застывшей в ложбинках кровью!... В день ссоры с ней начал он эту работу,
пусть будет и конец. Забыть. Забить. Избыть.
Вдруг он увидел, что один из шипов накрепко вонзен в доску. «Разве я втыкал
его?.. Я же просто бросил их. Вот еще... И еще. И как плотно сидят!..» - удивился
он, обнаруживая, что некоторые шипы и острые кости тут и там вонзены в дерево
до упора, словно их забили молотком.
Он ошарашенно поднялся на ноги. Теперь ему почудилось какое-то движение
на доске. Вот клешня шевельнулась... Вот позвонок поежился... Рыбий скелет
будто дрогнул мелкой рябью... Кости передернулись. «Этого еще не хватало!..
Джадо!.. Порча!.. Колдовство!..»
Тут снаружи что-то тихонько стукнуло, как будто где-то прикрыли дверь.
Он выскочил в коридор и услышал, что в ванной выключили душ. Но внутри
было пусто, хотя струйки воды еще бежали по стеклянным стенкам кабинки, а на
зеркале пульсировало пятно. Какие-то меленькие следы вели к унитазу...
Он испуганно вернулся в комнату и заперся. Но в комнате сразу заметил, что
стопки книг на подоконнике сдвинуты углами, как будто их кто-то только что внима-
тельно просмотрел по одной. А на доске теперь уже все кости и шипы оказались
так намертво всажены в дерево, что даже клей был уже не нужен. Он минуту
обалдело смотрел на них, цепенея от страха и ничего не в силах понять.
«Дьяволиада, чертовщина, бесовня!..» Впрочем, ничего удивительного - эту
доску он начал в день ссоры с садисткой, хотел сделать ее портрет, а потом
сжечь... А она - ведьма, недаром около Брокена выросла... Так и её надо залить
гудроном памяти, чтоб застыла там и не мучила...
Когда они поссорились из-за этого большегубого перса, она еще не сказала
ему о студенте-химике. А был ли он уже тогда?.. Впрочем, какое это имеет значе-
ние?.. Долго врать она не смогла бы. И не стала.
«А мог бы я с ней жить, не спрашивая, с кем она еще спит, и запрещая ей об
этом говорить со мной: наше время - это наше время, а все остальное меня не
касается?..» - спросил он себя.
Действительно, ведь то, чего ты не знаешь, - для тебя и не существует... Его
нет. У немцев есть отличная поговорка: «Чего я не знаю, то меня не колышет!»
Так зачем всё знать?.. Совсем ни к чему. Чем больше знаешь - тем противнее
жить: многие знания - многие печали... Во всем так. А в любви - и подавно: там
хорошие знания - не благо, они как бы само собой, ясное дело, как же иначе, так
и должно быть; зато плохие вырастают до размеров пирамид...
Начало представляться, как это может быть: она живет своей жизнью, он -
своей. Иногда встречаться, трахаться. «Как дела?» - «Хорошо. А у тебя?» - «Тоже,
спасибо»... А что она там между встречами делает - его вообще не касается, в
это время ее просто нет для него. По логике жизни выходило гладко и хорошо,
логика любви хромала и жаловалась.
118
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
«Ищи теперь себе женщину!» - в сердцах повторил он её неуклюжий совет.
Хорошо еще, что не сказала: «Сиди теперь и занимайся рукоблудием сколько
влезет!» Что же, тоже выход... Отличное средство от любви. Станешь потом как
Андерсен, который насмерть задрочился на свою Снежную королеву, Герду, Прин-
цессу на горошине, Золушку...
Их просветил на этот счет один второгодник в шестом классе - на большой
перемене повел всех мальчишек в туалет, выстроил кружком, сам стал в центр,
вынул замусоленное фото и, расстегнув штаны и вытащив член, показал, какие
движения надо делать. И все были удивлены, скоро увидев белую каплю.
«Больше нету, пять раз сегодня уже спустил, еле на ногах стою!» - гордо сооб-
щил второгодник, спрятал карточку и дал задание купить у старика в киоске поль-
ский журнал «Экран», где на предпоследней странице обязательно будет фото
бабы в купальнике; дома запереться в туалете, смотреть на фото и делать эти
нехитрые движения: «Увидите, как хорошо будет!» - весомо закончил он и поплел-
ся на второй этаж - просвещать дальше.
С тех пор домашние задания выполнялись неукоснительно. В ход шли не только
карточки и обложки журналов, рекламы чулок и фото спортсменок, но и античные
сюжеты, репродукции (включая кающуюся Магдалину), снимки туземок из «Геогра-
фии», рисунки из «Анатомии» и даже наскальная живопись. Гойя, Рубенс, Тулуз-
Лотрек, Ренуар, Дега. Виртуозы доходили до Матисса и Модильяни. А кое-кто да-
же стал шастать в садик под горой, где стоял всеми забытый женский бюст с об-
наженной грудью, которую можно было безнаказанно трогать и щупать, отчего
бюст теплел и оживал - от женщины не отличить...
Допив водку и чувствуя, что сил прибавилось, он решил выйти на улицу, купить
сигареты и выпивку. Побрел к остановке трамвая, не обращая внимания на ветер
и слякоть. То принимался крыть и ругать изменницу, то отвлекался на что-то, че-
го раньше не замечал: взгляды влюбленной пары... тайные касания их рук... следы
нищего... усталость в глазах стариков... отчаяние воробьев, бьющихся за крошку...
Уже в трамвае он почувствовал, что с ним что-то творится. С души как будто
была содрана оболочка, и стало казаться, что он может слышать мысли людей...
Сидят две школьницы. Одна думает: «Эту тройку она мне несправедливо постави-
ла, половину задачи я решила...» - другая размышляла о джинсах, виденных в ма-
газине.
«Ищи, значит!.. - зловеще повторял он ее слова, вылезая в центре. - Ну и по-
ищем, их на свете много!.. Вот сколько их всюду!.. Призраки - те во мне, а на жи-
вых можно и посмотреть».
Вот тонкая девушка в легких очках, милая и застенчивая, осторожно пробирает-
ся в толпе, то и дело опуская лицо в открытый меховой воротник. В руках у нее
скрипка, за плечом - рюкзачок с выпирающими углами нот.
Две солидные женщины выбирают на лотке апельсины, осторожно переклады-
вая их ухоженными пальцами.
Вот бритая хипповка с зеленым ротиком и изумрудным хохолком, в шинели,
сворачивает на ходу папироску из голландского табака. Глаза у зеленой ангелицы
быстрые, цепкие, смотрят вспышками, залпом проглатывая увиденное.
Важно движется томная блондинка с такой грудью, что пальто не застегивается
на верхние три пуговицы. Она водит глазами не спеша и с достоинством. Уж она-
то знает, что женская грудь приковывает к себе взгляды любого существа.
Вот низенькая худенькая дурнушка робко посматривает исподлобья из-под
золотых очков, кусает губы.
И каждая же о чем-то думает!.. Вот была бы настоящая, полная и откровенная
жизнь, с открытым забралом мозга, если бы все могли читать мысли всех!.. Вот
“Зарубежные записки" №20/2009
119
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
где Апокалипсис!.. Но люди наверняка научатся лгать даже в мыслях. Или станут
мысли свои как-нибудь отсекать, скрывать от других.. Или какие-нибудь блокаторы
выдумают, глушилки, давилки, хай-тэки всякие?..
Он застыл на углу. Да, он явно слышал мысли людей!..
Много монологов, но есть и диалоги. Некоторые мысли уходят вдаль, к неиз-
вестным адресатам. Витают, зависают мысли ни о чем, о том, что видится, - ап-
тека-улица-фонарь, трамвай-скамейка-урна-еще скамейка, сосиска-булочка-горчи-
ца, собака-витрина-дерево...
Мысли у многих отсутствовали вообще. У других уносились вспять или были
сосредоточены на простом: идти по слякоти осторожно, не упасть... Воздух был
наполнен гомоном и шевеленьем мыслей. Они визжали и гудели, шептали и ропта-
ли на разные голоса. Были тут и крики, и стоны, и видения постельных сцен, и
столбцы цифр, расчеты, деньги, и женские бедра, и мысли о солнце и пляже...
Даже собачьи бодрые думы и всплески воробьиных кратких грез были различимы
в этой кутерьме.
А можно ли понимать мысли на других языках?.. Мысли цветов, деревьев, кам-
ней?.. Собак, кошек, птиц?.. Всего живого?..
Он стоял на углу, отдавшись нелепым фантазиям.
Потом что-то закрылось в нем: «Зачем тебе это?»
И вспомнилась турбаза в Гаграх, где они с мальчишками пару раз воровали из
общих ящиков чужие письма и с любопытством читали их, но особого удовольствия
не получали. Зачем знать чужие мысли?.. Это наверняка тяжело и страшно: жить
в постоянном гуле, вечном жужжании, стонах, охах и проклятиях!..
Побродив по городу, поглазев на огни рождественского базара и радостные
лица людей, купив сигареты и бутылку виски, он понуро отправился пешком обрат-
но и долго месил ногами грязь, забыв или не желая понимать, где он и куда идет.
11
25 декабря 1996
- Видно, весело вчера было?.. Просыпайся, полдень скоро! Ты одна?.. Как
дела?.. Что нового?.. С кем поссорилась, с кем помирилась? Рассказывай!.. -
разбудила меня Ингрид.
- Сама рассказывай!.. - буркнула я.
Спросонья я вообще не хотела говорить с ней. Её вечное дурацкое: «Ну, расска-
зывай!»... А расскажешь - так через пять минут каждая собака будет в курсе дела.
Недаром бабушка всегда говорит: «Двое знают - свинья знает». Нет уж, буду ум-
нее, пусть сама болтает...
Ингрид сообщила, что поездка в Египет прошла отлично. Была жара, они ели
отбивную из крокодила и рагу из страуса, видели Сфинкса («такой щербатый,
противный, скалится как-то по-спидовски»), осмотрели все камни, пирамиды и
склепы («подземные канавы без конца, кому только понадобилось их рыть в такой
жаре?»). Катались на верблюде («вот уже на горбу пришлось ноги раздвинуть -
так пришлось, чуть джинсы не лопнули!»). А в конце она даже переспала с молодым
египтянином, который называл ее «Нефертити-блонд», без конца целовал щико-
лотки и запястья, подарил папирус с фараоновским сексом, а потом, представь
себе, вдруг переспал и с Лизуном:
- Уже три года с ним встречаюсь, а не знала, что он - би!.. Вот видишь, какие
они скрытные гадины!.. Хуже баб в тысячу раз. Во всём. С ними надо построже.
Этот египтянин меня так смешил! Веселый был - просто прелесть. А тело такое
коричневое, крепкое, гладенькое, а язычок такой быстрый, острый... До обморо-
120
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
ков доводил, макака... А шутил сколько!.. Даже рыба, говорит, начинает вилять
хвостом, если ее за жабры взять. Они там по-французски и по-английски все
шпарят. Женщина, говорит, как шампанское: в холодном состоянии сильнее пья-
нит и во французской упаковке дороже стоит. Рассказал, что негритянки очень
неохотно ходят с неграми, которые чернее их. Как думаешь, правда?
- Откуда мне знать?
- Ну да шут с ними, у них там в Арабистане свои дела, а в Европе настоящий
матриархат только начинается и нескоро кончится. У тебя как дела?.. Рассказывай!
- С бабушкой плохо. Рак, - промямлила я.
- О, мне так жаль, так жаль, - заныла она и с надеждой спросила: - Рак чего?
- Всего. Не знаю.
- А сколько ей? - с новой надеждой спросила Ингрид, но и тут не услышала
ничего утешительного:
- За восемьдесят.
- О, мне правда так жаль, так жаль...Что поделать, все там будем, кто раньше,
кто позже.
- Она пока здесь.
- Ну, я так, вперед говорю... Я вот тоже чуть не упала с верблюда - спасибо,
мальчики поддержали... Курчавые такие, веселые, на наших турков похожи... Их
много там, в пустыне: верблюдов и ослов напрокат пускают вокруг пирамид, суве-
ниры продают, услуги всякие предлагают, всё за доллар. Вот бы их в бордель в
Карлсруэ...А ты лучше оставь своего дикаря, пока не поздно. Оставь его, вот
Курт у тебя есть, золотой мальчик - и деньги, и машина, и квартира, и рост, и те-
ло, и перспективы, и не такой псих, и всё как надо. А у этого что?.. Пшик, пустота,
ноль!.. Что делать?.. Судьба. Забудь. Ты, вообще-то говоря, когда собираешься
приехать?..
- Не знаю еще.
- Слушай, я в Каире сон видела - жуть!.. Будто иду по какой-то азиатской
улочке, и вдруг какие-то люди без лиц хватают меня, напяливают мешок на голову,
заталкивают в телегу и долго везут, и привозят куда-то, где явно много народу и
звуки такие, как в опере перед началом.... Срывают одежду, ставят насильно на
четвереньки и какое-то существо молча начинает меня насиловать огромным чле-
ном и сопит при этом. Кошмар!..
- Опять тигр? - из вежливости спросила я.
- Нет, это был не тигр, а какое-то другое существо... Никаких оргазмов - только
страх и ужас!.. В Каире по ночам душно, поэтому и кошмарные сны... А может,
это был и не сон...
- Как так?
- В тот день Лизун купил возле гостиницы какой-то коричневый порошок, мы
его занюхали, и потом я плохо помню, что было...
- Ты же этим не занимаешься? - удивилась я (она всегда была большой про-
тивницей наркотиков и таблеток; «Секс должен быть чистым!» - часто повторяла
она, отказываясь даже от бокала шампанского).
- Да, конечно, мне это не нужно, но эта ночь была такая веселая!.. Египтяшка
осчастливил Лизуна, они были очень довольны, мы поехали кататься на тележках
в город. Ночью народа было как днем, всё вперемешку: машины, ослы, тюрбаны,
верблюды, продавцы, мужчины в балахонах, женщины в этих своих сари или что
у них там... Мы покурили гашиш, которым нас угостил египтянин, потом Лизун хо-
тел сделать ему приятное и купил этот чертов порошок... А потом не помню...
Да, чуть не забыла: мы с клубом поездку в Карлсруэ запланировали, в мужской
бордель. Тебе оставить местечко?
- Не надо.
“Зарубежные записки" №20/2009
121
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
- Почему?.. Поедем, развлечешься - часок-другой секса еще никому не повре-
дил. От желающих отбоя нет. Сделаем вылазку всем на пользу. Главное - аноним-
ность и чистота. Вот у нас в клубе один психолог утверждает, что сейчас секс
ушел от традиционных поз и переместился в орально-генитальную область. Кунни-
лингус в почете. Похоже на правду. Кстати, на лекции потрясающую новинку пока-
зал - женский презерватив. Уже видела?..
- Нет, откуда. Как это - женский?
- А вот платочки такие тоненькие, прочные, из тончайшей резины, для лесбия-
нок: накинешь на объект - и занимайся любимым делом сколько угодно, не боясь
что-нибудь подхватить: защита гарантирована. Этих платочков и не видно практи-
чески, не почувствовать, как мокрая папиросная прозрачная бумага. А что поблес-
кивают немного - так это самый шарм, вроде обложки журнала... Удобная, нужная
вещь. Мы не удержались, попробовали. Очень понравилось. И душистые такие,
и вкус у них разный - банан, апельсин, вишня. Чудо-платочек!
Мне показалось, что она все это рассказывает с каким-то умыслом. Стало непри-
ятно. Я перевела разговор:
- Мне не до этого. Бабушке плохо.
- Ну какое имеет отношение бабушка к поездке? - искренне удивилась она.
- Жаль, что не понимаешь. Родители тоже ссорятся все время, как кошка с
собакой.
- А ты могла бы с кем-нибудь двадцать пять лет жить?.. Тошно же!.. Недавно в
одной компании жена напилась и кричит мужу: «Ты не оправдал моих надежд, ни
в быту, ни в постели!» - каково им теперь?.. Он знает, что она его ненавидит за
то, что он ее жизнь загубил, а она знает, что он знает. Вот и живи. А ты не будь
дурой, пока не замужем. Поехали в Карлсруэ, посмотрим, что нового предложат
жабоеды и макаронники. Кстати, психолог на лекции сказал, что помидоры имеют
возбуждающее свойство и поэтому так и называются - «поммо де амур», яблоко
любви!.. Ты знала?..
- Мачо очень любит помидоры. Все скучает, что они тут ненастоящие.
- Потому и потентен, сама говоришь. А наш европейский секс ненастоящий,
потому что овощи голландские ядовитые и всякую генную хрень едим. Ты бы по-
смотрела, какие овощи и фрукты в Египте!.. И всё стоит полдоллара. Классно! Ну
почему ты не хочешь с нами поехать в Карлсруэ?.. А, понимаю, тебе сейчас не
надо, тебя сейчас двое обслуживают, понимаю... Или, пардон, даже трое - Юргена
забыла, - съязвила она.
- Юрген сейчас в Канаде. И очень даже хорошо, у тебя столько же.
- Их надо использовать. И помни, дурочка: умные женщины всегда делают
винегрет из правды и лжи, поэтому они неуловимы. Тут правды поубавить, тут
лжи доложить - и готово! Резвись с кем хочешь, только по-умному! В сексе ум то-
же важен. Впрочем, иногда у мужика в голове пусто, а в яйцах - густо. Или наобо-
рот: в голове густо, а в яйцах пусто... Ладно, не скучай, диско у вас там хоть
есть?.. Тогда всё в порядке. Больше оптимизма, детка! Мы круто погуляем в Карл-
сруэ! Пока! - и повесила трубку.
Круто!.. Классно!.. Крыша едет!.. Потрясно!.. Обалденно!.. Мне такие слова не
нравятся, я стараюсь обходиться без них, хотя они иногда очень к месту... а мно-
гие, кроме них, ничего и не понимают...
Вот дура!.. Два любовника!.. А вообще-то было бы очень неплохо... Трое - это
уже слишком. Это что же - из постели не вылезать?.. Ну а двое - это другое
дело... У многих же мужчин - и жена, и любовницы. Почему же это у нас должно
быть по-другому?.. Мачо - старый муж, а Курт - молодой.... Они так дополняют
друг друга!.. И почему нельзя быть и с одним, и с другим?..
122
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
Надо поговорить с Куртом и всё ему сказать. Поймет - поймет, нет - что же
делать?.. Я скажу ему, что у меня есть любимый человек и так просто я расстаться
с ним не могу. И не желаю. Это несправедливо, все должны быть в равных условиях.
Пробное время тоже должно быть для всех. Теперь с Куртом надо сделать пробу.
Посмотрим. Если скандалить начнет - очень жаль, один мачо у меня уже есть,
второго не надо. А если воспримет тихо и спокойно и захочет второе место за-
нять - тем лучше, сохраню и его, и зверя.
Этот выход показался самым простым и разумным. Курт должен понимать, что
я не монашка, что у меня кто-то есть, что с этим надо считаться. Вообще иногда
мне кажется, что эти восточные новые немцы ни о чем, кроме денег и карьеры,
не думают... Как он противно оживился, узнав, что моя мама работает в банке, а
у отца есть свой химический цех!.. Так и заюлил, засуетился!.. Было противно на
него смотреть. И через каждые десять слов Бога поминает, а сам наверняка ате-
ист, как они все там, за стеной.
Вот зверь о Боге не любит говорить, а как накинулся на какого-то русского
эмигранта, с которым вначале пил водку, а потом поскандалил?! Эмигрант кричал:
«Да какое кому вообще дело, что мы две тысячи лет назад казнили какого-то од-
ного своего предателя?» А зверь погнался за ним с кухонным ножом и бежал
пол-улицы, пока не подвернул ногу. Прохожие испугались, а когда узнали, в чем
дело, испугались еще больше...
Мысли о звере не дают покоя все эти дни. Я хотела не думать о нем - и не
могла: всякая потешная ерунда лезла в голову и отвлекала от главного: что делать?..
Даже видела его во сне: будто мы на концерте Карлоса Сантаны, и концерт уже
закончен, зал опустел, мы стоим вдвоем обнявшись, и тут из-за динамиков появля-
ется Сантана, коренастый, в расписном халате и банных шлепанцах, с повязкой
на лбу, маленький, с жилистыми руками и копной курчавых волос. Он свистит
нам, показывает пальцами знак победы «V», и эти два пальца вдруг начинают уд-
линяться, как рожки громадного насекомого...
...В полутьме не разобрать, который час. Ставни закрыты. Я потянулась вклю-
чить лампу. Вдруг на лицо скользнуло что-то прохладное и легкое - словно птица
провела крылом. Я в ужасе отшатнулась, в панике зажгла свет... Это было его
письмо, которое я читала ночью. Это было невыносимо тяжело. Это была пытка
- всё переживать с самого начала...
Я зажгла свет и взяла с полки шкатулку, где хранила его письма. Начала просмат-
ривать их... Вот первые... Тогда он еще пытался словами, на расстоянии, удержать
меня от мужчин. Я невольно усмехнулась, перечитывая абзацы: «Ты молода и ду-
маешь, что впереди много встреч с родственными душами, но их, поверь, окажется
не так уж много - много меньше, чем ты ожидаешь...», «Не разменивайся, будь
осторожна...», «Шлюх используют, но не уважают...», «Сила женщины - в ее скром-
ности...», «Истинная красота таится в молчании, а дешевая подделка вопит и
кричит...», «Достойная женщина не должна быть доступна...», а один раз даже
прислал анкету, где надо было птичками ставить ответы.
Потом все советы и анкеты кончились. Очевидно, он понял, что все это не
имеет смысла, и стал писать по-другому: «Делай что хочешь, твои отношения с
другими людьми меня не касаются», «Наши отношения - это только наши отноше-
ния», «Ты - сама по себе, я - сам по себе». Да, писал и говорил он всегда так, а
вот когда я пытаюсь рассказать ему что-то, то поднимает шум и грохот. А я вместе
с ним посмеяться хотела, больше ничего... Подумаешь, перс!..
Что ему, жалко, что я развлеклась немного?.. Не по-дружески даже как-то...
Сам говорит, мы друзья, а запрещает, как отец, брат или муж (хорошо еще, что
отец мне ничего никогда не запрещал, брата у меня нет, а насчет мужа посмотрим).
“Зарубежные записки" №20/2009
123
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
То просит: «Рассказывай всё о себе, я всё хочу знать», - а как что-то скажешь, так
скандал. Что же делать?.. Это у него любовь так проявляется, по-дикому...
Сам же рассказывал, как в детстве, шестилетним ребенком, чуть не зарезал
соседскую девочку. То есть он хотел её любить, а не убить, но не знал тогда, как
надо это делать. Летом они целыми днями играли в дворовом сарае в «доктора-
доктора», как-то девочка разделась догола, он стал её щупать, она как-то изнемог-
ла, расставила ножки; он весь загорелся изнутри, а когда увидел её пипиську,
тонкую, как лезвие ножа, то понял, что он должен туда войти, но как и чем - не
знал. И в диком порыве схватил с верстака отвертку, чтобы сунуть её туда... Но
тут их нашли и с большим скандалом выволокли из сарая. Еще бы! В шесть лет!
Она - голая, а он - с отверткой!.. Нет, я в шесть ничего такого не делала. Началось
все позже, в двенадцать-тринадцать...
И опять привиделась угрюмая гора с одинокой птицей на стене его комнаты,
где пахнет красками, клеем, холстом, ацетоном, деревом. Вчера ночью так тянуло
к нему!.. Дверь внизу открыта, надо тихо подняться по лестнице, чтобы сосед не
слышал (две ступеньки еще так громко скрипят), проскользнуть в комнату, а он
уже ждет где-нибудь за дверью, за шкафом, среди железок и рам, пугает и хватает,
и целует... Энергия, что ли, в нем какая-то особая?.. Вполне вероятно. Кто худож-
ников разберет, это же - люди наоборот, особый народ, поэтому с ними всегда
интересно!..
А вот последнее его письмо. Оно было в ящике, я вынула его, когда шла на
вокзал. В поезде, читая его, я не удержалась и всхлипнула так громко, что соседка
по купе, очень душевная дама, испуганно предложила вызвать врача. Но мне не
врач, а он нужен. Он - мой врач... Кстати, когда я бывала больна, он всё время
сидел со мной. Не эта брехалка Ингрид и не кто другой, а он, день и ночь, и бе-
гал в аптеку, и лечил, и оберегал...
«После последнего разговора моя душа лишилась своей важной части, ибо ты
всегда была для меня не просто женщина, и любил я тебя не только как женщину,
но и как человека. И я тебя никогда ни с кем не сравнивал и не смешивал, потому
что когда по-настоящему любишь - то любишь человека целиком, а не частями и
кусками. Вот ты жареных курочек жалеешь, за экологию борешься, а души наши
живые топчешь с большим хладнокровием. Тебе известна моя жизнь. И в этой
жизни у меня было одно-единственное солнечное окно - это ты. Сейчас оно за-
хлопывается. И очень страшно заживо падать во мрак. Любовь так трудно выра-
стить и так легко убить!
И почему это так выходит, что наши - мои и твои - отношения должны зависеть
от третьих лиц, которых ты знаешь две недели, не любишь и даже в постели не
очень ими восхищена?.. Почему любой парень с дискотеки может безнаказанно
плюнуть мне (и тебе) в душу?.. Горько и обидно. Значит, цена мне - копейка, а
душа моя - мусор. Конечно, «с глаз долой - из сердца вон», ты хорошо выучила
эту гнусную, жестокую, сучье-бабью пословицу, которой я тебя сам и научил, но
не забывай, что есть и другая, мудрая: «Что имеем - не храним, потерявши -
плачем». Учти и это, чтоб потом не плакать, хотя ты, очевидно, настолько сильна,
что можешь спокойно произвести всю палаческую работу по аборту нашей любви.
Я не таков. Я буду еще долго мучаться и страдать.
Мне хорошо известны все аргументы, которыми ты пытаешься разрушить наше
чувство: у нас нет будущего, мы не пара, разные люди, никогда не сможем жить
вместе. Но будущего у нас никогда и не было, а мы все равно любили друг друга.
Расставались - и встречались, ссорились - и мирились. Да и у кого оно есть, это
будущее? Кто может быть в чем уверен, кроме шаманов, пифий и Нострадамуса?..
Я уверен - когда-нибудь ты вспомнишь: «Ах, какое это было счастливое время!»
124
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
- но будет уже поздно... Если бы ты еще влюблялась, всё бывает... Но чтобы так,
просто, из-за ничего отбросить, откинуть, отогнать, как назойливую муху, любяще-
го тебя, проверенного, близкого человека - этого я не понимаю и не хочу понять...
Извини, что в письме мало ласковых слов, но где их взять после всего?.. Я не
только обижен, но и оскорблен. И всё равно ты - как наваждение: я скучаю без
твоих медовых глаз, мне одиноко без твоего голоса, мне холодно без твоих ласк,
мне трудно без твоих рук. Жизнь сера, уныла и невыносима без тебя. Я - как
царь без слуг, художник без глаз, воин без рук, пастырь - без Бога... Мираж, гип-
ноз, болезнь, паралич, чума, холера - вот что такое любовь.
Я знаю, что наверняка мои слова покажутся тебе смешными (так бывает, когда
предательство уже совершено), но все-таки я хотел бы сказать тебе их.
Твой сумасшедший старичок».
И еще сказочными буквами приписано какое-то слово, которое мне никогда
не понять, только разглядывать: «miyvarxar»8.
Он прав: я именно так и делаю, безмозглая, бездушная дрянь - отбрасываю
близкого, любимого человека, верного и желанного!.. Это не только глупо и подло,
но и неправильно. Он дает мне больше, чем остальные. Теперь я уверена, что
люблю его.
Я смахнула слезу и посмотрела на телефон. «Ну, пехота, вперед!» Только вот
кому звонить первому?..
12
Телефонный звонок разбудил его. Опрокинув пустую бутылку, он схватил трубку
и услышал:
- Счастливого Рождества тебе! Ты исчез - решила сама позвонить. Не поме-
шала?..
- Нет, как ты можешь помешать, - пробормотал он. - Где ты?
- Дома, на севере. Бабушке плохо.
- А не от любовника ли звонишь?.. - спросил он с подозрением: может, еще
потешаться вздумала из чужой постели? - И услышал:
- Нету никакого любовника.
Этого он не ожидал и выдавил неуверенно:
- Как это?.. Был же?..
- Нету, пропал.
- Серьезно? - переспросил он с надеждой.
- Серьезно. Он обиделся, когда узнал, что у меня есть ты, и сказал, что такого
тройного союза не потерпит. И всё, разрыв. Радуйся - я пожертвовала им ради
тебя. Ты доволен?
Он молчал.
- Ну и вот, - продолжала она. - Я много думала в эти дни и хочу сказать, что,
если хочешь, пусть всё будет как раньше. Если ты этого, конечно, еще хочешь...
Давай еще раз попробуем. Мы не раз ссорились, а потом всегда бывало еще
лучше, правда?..
После этих слов он уже мало соображал, о чем говорилось дальше. Она его
любит!.. И хочет, чтобы всё было как прежде, как раньше!.. Конечно, что может
быть лучше этого?! И как может быть иначе?!
Камень свалился с души, дал дорогу радости. И от этого буйного ликования,
от желания сделать ей приятное, от головокружительного восторга - ведь если
8 Люблю (груз.)
“Зарубежные записки" №20/2009
125
Михаил ГИГОЛАШВИЛИ
любишь, то хочешь, чтобы любимый человек был счастлив! - он торжественно
объявил:
- Ты знаешь, я тоже много думал и пришел к выводу, что ничего никому запре-
тить нельзя. И не надо. Если ты пожертвовала ради меня кем-то или чем-то, то и
я пожертвую своей ревностью: делай что угодно. Если ты, к примеру, хочешь с
кем-нибудь встречаться и даже спать - хоть с чертом-дьяволом! - то и встречайся,
и спи, если это тебе надо. Нужны тебе игрушки - пожалуйста, оставь их себе,
мне до них дела нет!.. Наши отношения теперь будут другие... демократические:
я о твоих делах знать не знаю, ты о моих слышать не желаешь...
Какой-то червь сверлил изнутри, что всего этого говорить не стоит, что это
лишнее, ненужное, а может, и неправильное. Но волна великодушной мудрости
и широкой щедрости несла его всё дальше:
- Ты - человек! Никто никому ничего запретить не в силах!.. Что от того, что я
буду говорить тебе: не делай того или этого?.. Запретный плод слаще всех. А ес-
ли надо скрывать от людей наши отношения - будем скрывать. Заговор сближает.
Мне всё равно. Будем тайными любовниками, сообщниками, заговорщиками!..
Если надо, я не буду к тебе приходить, ты приходи ко мне: поздно, когда все
спят, тихо поднимись по лестнице, проскользни в приоткрытую дверь, а я уже
буду ждать... Черно-белые ночи... Наши сны... Всё в наших руках... Когда ты при-
едешь?..
- Скоро, скоро, - отвечала она, всхлипывая.
- А хочешь, я сейчас к тебе прилечу?.. - предложил он. - Прямо по воздуху?
- Да, тысячу километров - не надо, холодно лететь. Я скоро буду, - терялась
она в потоке ответного счастья. - Мне плохо без тебя, - добавила странным го-
лосом.
Он ответил:
- Мне тоже. Мы должны помогать друг другу жить.
- Как в той басне?.. Лошадь и осел?.. - сквозь слезы напомнила она.
- А ты еще помнишь?
- Ты же заставил выучить наизусть!.. Лошадь и осел шли вместе по дороге и
несли груз. Осел нести уже не мог и попросил лошадь помочь. А лошадь не захо-
тела, и тогда осел упал и умер. И лошади пришлось дальше тащить не только
груз осла, но и его шкуру...
И они болтали о всякой ерунде, поздравляли друг друга с Рождеством и строили
общие планы, которых оказалось на удивление много: она честно пообещала со-
кратить походы по диско и кафе, а он свято поклялся больше двухсот грамм никогда
не пить; она твердо подтвердила, что хочет пореже встречаться с Ингрид, а он
сообщил, что у него двойная радость: помирился с любимой и закончил объект с
костями. И они опять шутили, резвились, шушукались, вспоминая что-то и говоря
о чем-то, что было, есть и обязательно еще будет.
ЭПИЛОГ
Прошло несколько лет.
Он сидит в кафе, украдкой пьет коньяк из двухсотграммовой бутылочки, закусы-
вает булочкой и без особых эмоций думает о том, что сегодня надо встретиться
с ней. И уже пора идти. Не забыть зайти за горючим. Завтра свободный день,
можно не думать о похмелье. А она теперь замужем и бегать на свидания к нему
может только тайно и не часто, что придает встречам пикантную остроту и прият-
ную новизну.
«Разве не лучше так? - думается ему. - Спокойно, тихо, без склок и ссор?»
126
ЭКОБАБА И ДИКАРЬ
Ревность оказалась купирована замужеством. Любовников он мог ей запрещать,
но выйти замуж - это совсем другое.
Ревность ушла под венец.
Осталась ли любовь?.. Или превратилась в здоровый, бодрящий, девственно-
чистый, полезный для организма секс?.. Если сбросила кожу любви - тем лучше:
одна минута секса равна двадцати минутам ходьбы на месте или десяти минутам
бега по пересеченной местности, а это немало в важном деле сжигания калорий.
А от любви - одно нездоровье: стрессы, инфаркты, инсульты, бред, жар, вспо-
лохи, гонки, езда крыш, ёженье душ, покоренье морей и суш, разделка мертвых
туш, холодный душ, несчастья куш, больного бреда чушь, и глупый муж, и околачива-
ние груш, и пекло райских кущ...
«И, главное, - имя-то какое мерзкое у мужа: Курт!.. Каракурт, черный курт!. Ку-
рить, карты, каркать, корить... Такой болван немецко-фашистский!» - с недобрым
сарказмом поминает он его, допивая коньяк и пряча пустую стекляшку в карман.
Время отправляться в мастерскую: пить целебный напиток доктора Мукумбы и
ждать. Она приходит обычно вечерами, когда её Каракурт дежурит в своем гадючь-
ем логове, среди склянок и колб, остолоп.
И трудно вообще понять: эпилог это или пролог? Или, может быть, некролог?..
Где они сейчас?.. Где псих, варвар, старый другой, сумасшедший старичок, психо-
пат, дикарь, мачо, симпатичная рыбка, нищий дурак, доминант, дурачок, ручной
зверь?.. Где паскуда, гадина, толстенькая дурочка, фурия, садистка, толстыш, круг-
лыш, пухленыш, мраморная женщина, проклятая шлюха, джадоистка, идиотка, дура,
экобаба, глупышка, злобная кубышка, любливая люблядь?..
Нету их, почили в бозе, даже светлой памяти не оставили.
1998 - 2007, Германия
“Зарубежные записки" №20/2009
127
Альбина СИНЁВА
ИСПЫТАНИЕ КОНТЕКСТОМ
* * *
Опускается снег, отрастают трава и корни,
и течет вода - ниже плинтуса, глубже пола,
ближе к центру Земли. А снаружи, себя не помня,
остаются лишь ум, честь и совесть, семья и школа.
Расступаются стены, сколько о них ни бейся,
и приходит время, сколько его ни бойся.
И росток пробивается прямо на старом шершавом срезе,
раздвигая твои годовые кольца.
Ребра лопаются от нежности этой ночью.
Чешуя соскальзывает, как живая.
И трещит удивленный податливый позвоночник,
напоследок изгиб теряемый вспоминая.
* * *
Тупым ножом, по локоть в спелой рыбе,
я вспарываю чью-то темноту -
и дышит ночь, как кожа на ушибе.
Пока зрачок всплывает на свету
зеленым, фиолетовым и черным -
ты заново идешь до той реки
в сухом песке и воздухе толченом,
о камни разбивая плавники.
Как раковин ушных соленый улей,
шумит земля, не достигая дна.
Все твари високосного июля
плывут на зной раскрытого окна.
Их чешуей облеплены колени,
ладони, локти, золото волос.
Рябит повсюду от перечислений -
а преступленье только началось.
Ложись и спи. Их вынесет теченьем
в заоблачную родину, когда
над городом до самых птиц вечерних
поднимется последняя вода.
128
ИСПЫТАНИЕ КОНТЕКСТОМ
к * *
Улетевший шарик, неба холодный цинк,
наступление армии станет театром кукол,
в парке нет никого, опустевший усталый цирк
видит сны и с трудом поворачивает свой купол.
Боже, ты же простишь, если что-нибудь я и забыл,
если что перепутал,
мимо клена, грача, всех чудес, что ты сотворил,
я иду, не касаясь рукой перил.
Так дойдет до края земли, где мы
в эти листья сухие шуршащие рядом ляжем,
и услышим стрелки тяжелый скрип, и приход зимы,
ультразвук незримого хора, холод, восторг, и даже
как еще раз вздрогнет - и остановится карусель,
повисая над всем пейзажем.
Так всегда: отражаешься - как берешь взаймы.
Боже, ведь ты же меня узнаешь,
ты же помнишь, что я уже насовсем.
Так всегда: падаешь - и взлетаешь.
*	* *
Свет отражается в линзе, в осколке, в капле,
рвется на части, как клочья горящей пакли,
и закипает, как жаркий пчелиный рой.
Потом оплывает солнце за косогором,
цедит из ложки, сладким течет кагором,
бурым, кровавым, закатом, густой смолой.
Что за река? Тяжелая и ночная,
лодку пустую волною тугой качая,
черная, огненная, ледяная, немая ртуть,
висмут расплавленный, адский ядреный вермут,
вязкое олово, зарево, будешь первым,
заживо не уснуть.
Жаром, желтком полуденным, рыбьим жиром
где-то еще разливается жизнь по жилам,
жаждой, надеждой, пожаром, тоской, женой.
Радужной нефтью, праздничным самогоном,
камфарой, йодом, разбавленным ацетоном,
мертвой водой, водою, водой живой.
*	* *
И тяжелыми станут слова, как монеты в горсти,
чтоб суметь донести - не рассыпать, не произнести,
так и будешь стоять, как в колодце вода, и за это
перевернутой лупой в зрачке расплывается дом,
продолженье деревьев глотая отмытым окном,
рассыпая по кронам пригоршни пятнистого света,
отражая изнанкой их ржавчину, яшму и хну,
и на мокром асфальте - сверкнувшего неба блесну,
‘Зарубежные записки" №20/2009
129
Альбина СИНЁВА
на которую ловятся голубь, кузнечик и рыба;
вавилон Зазеркалий и темных дверей алфавит,
где беззвучно горит арамейский, иврит и санскрит,
где не помнишь, ни кто отвечает, ни кто говорит,
где не выдержат свой перевод ни любовь, ни спасибо.
* * *
Припоминанье свяжется не вдруг -
как прорастает косточка живая,
как медленная ртуть ползет на юг
и через пояс - стрелка часовая.
Сотри окно и дерево включи.
И их соотнесение прямое
далекой точкой движется в ночи,
как самолет над Средиземным морем.
* * *
Покури не спеша. Заточи поострей карандаш
и прицелься к строке. Это будет последняя правка,
потому что страница давно переходит в пейзаж,
и сквозь буквы уже пробивается рыхлая травка.
Эти знаки ничем не содрать, и, уже позабыт,
так и будешь носить, зализав на себе, как собака,
этих шрамов, прививок и ссадин чужой алфавит,
водяные картинки весны, боди-арт Зодиака.
А когда потеплеет, то моря ленивый язык
и шершавого неба соленое влажное веко,
и притихшее облако - там, где уже и без них
растворяется текст, увлекая с собой человека, -
повстречаются снова, усыпав канавы и рвы
многоточием звезд, становясь все светлей и бездонней,
расправляя на склонах примятые стебли травы
и тропинки несбывшихся линий стирая с ладоней.
* * *
Снилось под утро, как все заметает снег.
Как рассветает, как возникает имя.
Как закрывает дверь за собой Олег,
как засыпает, уткнувшись в подушку, Лиля.
Я не успела, но если она еще
приснится тебе, чтобы там проснуться, -
ты в этом сне возьми ее за плечо,
попроси ее обернуться.
Сон - он не твой, и названья ему не дашь.
И бывает у тех, кто со спины приснится,
130
ИСПЫТАНИЕ КОНТЕКСТОМ
вместо лица - страница, или пейзаж,
и там в траве порхают одни ресницы,
или струится зеркало, как вода,
водоросли волос приводя в движенье,
переливаясь на солнце, но никогда
не бывает в нем отраженья.
Мысль о прощании нашем приснилась мне.
Медленно ночь с ее темнотой срасталась.
Душно в комнате было, и на стене
картина, как форточка, открывалась,
сны прорастали сквозь будущее, и в тепле
ночь лепестки им пальцами раскрывала.
Чиркало время о память, на фитиле
вместо пламени бабочка расцветала,
рядом тень разрасталась, а чуть правей -
тень другая, тому же изгибу вторя.
Но светлее - когда открывалась дверь.
Открывалась дверь - а за дверью море.
БЕРЕГ
Склон холма, очертанья кровель,
тропка вниз, и внизу - полоса песка,
край земли, ее влажный профиль,
прядь волос у ее виска.
Так лежит она, горький глаз навсегда запрятав
глубже дна, глубже памяти - помнишь, где
взявшись за руки, мы стояли лицом к закату,
по колено во времени, как в воде.
Посмотри - все дробится в его узоре,
и на самой границе небес и вод
обнажается детский затылок моря,
закругляется горизонт.
Так лежат миры, незаметно друг друга гладя, -
небо, суша, вода, закат, -
голова к голове, каждый в сны свои молча глядя,
словно звери спят.
* * *
Дни, исхоженные пешком; и легкая голова
говорит спасибо, о чем ее ни спросите.
В пятки уходят мысли, а их слова
вообще спят в асфальте. Папоротники в антраците,
‘Зарубежные записки" №20/2009
131
Альбина СИНЁВА
плауны, плавники, перепонки, пальцы. Еще вчера
было все на латыни и лишь иногда - по-русски.
Амфоры слуха, извилины, веера,
оркестровые раковины, приплюснутые моллюски.
Граммофоны петуний, лилии, глас трубы.
Флейты, стебельки, простейшие, просто черви.
Иногда асфальт становится на дыбы,
корни и грибы растут из него. Тротуар вечерний
на глазах растекается и уходит вниз -
море подступает, воздух когтями роя,
и лишь позвонки легкокрылых птиц
остаются в пене его прибоя.
*	* *
Вымерзают глубины до дна.
Сводит горло. Ломается волос.
Непривычно звучит тишина -
одиночеством сорванный голос.
Снег спускается наискосок,
оседает на стены и спины.
Как во время жестокой ангины,
оглушителен каждый глоток,
каждый звук уже стоит труда,
отдается во многие годы...
Обездвижены выси и воды,
вымерзают глубины до дна.
*	* *
Слова приходят каждому свои.
Поэты, узнавая эту новость,
уходят в вечность с парковой скамьи,
почти как космонавты в невесомость.
И вся архитектура этих мест
уже не вызывает интереса
у добровольцев, вышедших в подтекст,
у жертв литературного процесса.
Никто не приготовил постамент
участникам скульптурной группы риска,
и под кустом, где отливал поэт,
никто ему не ставит обелиска.
Среди орбит, завязанных узлом,
поэт, пока ему не помешали,
печально машет гипсовым веслом,
как девочка, забытая на шаре.
132
ИСПЫТАНИЕ КОНТЕКСТОМ
Звезда стучит ему по голове,
а снизу огородник землю роет,
и завтрак возле речки на траве -
почти инцест на родине героя.
Умыт, разбужен и на все готов,
предупрежден, что никуда не деться, -
он состоит из позабытых слов,
стерпевших испытание контекстом.
И тишина. Незнамо почему,
поет синичка. Он один в палате.
И слава начисляется ему
в процентном отношении к расплате.
P.S.
Нам всем дано в общественных местах
презреть весны и лета скоротечность.
Поэты, вместе бывшие в кустах,
по одному уже не ходят в вечность.
‘Зарубежные записки" №20/2009
133
Сергей ЖАДАН
ТРИ РАССКАЗА
«Динамо» Харьков
Ранняя мудрость как ранняя беременность: легко даётся, легко забывается. В
конце девяностых в Харькове жили две сестры. Снимали комнату у азербайджан-
ца, которого звали Гена. Все думали, что они живут втроём, но это неправда, по-
скольку Гена был гомосексуалистом, что среди азербайджанцев встречается край-
не редко - принимая во внимание сложную историю и религиозные особенности
региона. Сестёр он звал Зита и Гита. Отличал он их по волосам: у Зиты они были
длинными, у Гиты - короткими. И вот любовник Гены, тренер динамовского бас-
сейна, пробил сёстрам абонемент, один на двоих. И они стали ходить в бассейн,
по очереди. Как и следовало ожидать, старшая сестра тут же успела тренера-гея
полюбить. Но и Гита тоже успела. И вот образовался такой как бы любовный
треугольник. Стоит ли говорить, что отношения развивались слабо. Тогда сёстры
посоветовались и решили: пусть победит сильнейшая. И стали по очереди обра-
щать на себя внимание тренера. Но фишка была в том, что старшая из сестёр
плавать не умела, зато младшая - плавала хорошо, и охотно этим пользовалась.
Тренер, тем временем, стоял, опершись на фанерные щиты с рекламой Олимпий-
ского комитета, и мечтательно глядел на детские головы в резиновых шапочках.
Старшая сестра долго не могла понять, почему тот не обращает на неё надлежа-
щего внимания. Сначала она обижалась, потом демонстративно его игнорировала,
потом отчаянно пыталась забыть, и всё это - держась за буйки. И тут до неё до-
шло, что на самом деле тренер просто не видит её со своего поста, поскольку
она, в отличие от сестры, держится так близко от берега, что её просто не видно.
И тогда она решилась на отчаянный шаг, как настоящая влюблённая. Отпустила
тросы и канаты и оттолкнулась ногами от кафельной стенки. Ну и сразу же пошла
на дно. Тренер это заметил, однако спасти её не успел, по той простой причине,
что когда она плавала, он, как было записано в протоколе, «нарушал технику без-
опасности и устав Олимпийского комитета», иначе говоря - дрочил. И кинуться
вот так просто в хлорированную воду не отважился. Хоронили Зиту всем спорттова-
риществом. А тренера уволили. К тому же у него начались проблемы в личной
жизни - вследствие психологического стресса. Он пошёл к психиатру. Рассказал
ему всё - и про бассейн, и про нарушение техники безопасности.
Даже не знаю, от чего вас лечить, признался доктор. Именно там, у психиатра,
тренер познакомился со странным пациентом - художником-оформителем, кото-
рый принадлежал к числу постоянных клиентов и которого психиатр старательно
избегал. Художник рассказал ему свою историю. Пару месяцев назад он познако-
мился с женщиной. Было ей лет тридцать, выглядела она эффектно - вела себя,
однако, сдержанно. Выяснилось, что работает она в протестантской школе, менед-
жером по связям с общественностью. Художник сразу же подкатился к ней и
предложил встретиться, упирая на всяческие христианские чувства, в частности,
на чувство всепрощения. Менеджерша его отшила. Художник подумал, что такую
134
ТРИ РАССКАЗА
женщину надо поразить эффектным поступком. Пошёл домой и попробовал отра-
виться газом. Соседи вызвали авраийную службу и ошибочно - пожарников. Пожар-
ники залили два этажа водой и с чувством всепрощения поехали домой. Пришли
представители ЖЭКа и стали требовать, чтобы художник оплатил ремонт. Кто-то
посоветовал ему обратиться к психиатру и выбить у него справку, подтверждаю-
щую, что газом он народ травил в состоянии психического аффекта и без злого
умысла. Теперь доктор от него прятался, и в приёмной скапливались длинные
очереди. Наконец, художник снова отправился к менеджерше, решив упирать на
чувство социальной справедливости. Протестанты приняли его как блудного сына
и заказали ему большое панно для спортивного зала своей школы. Художник за-
каз охотно принял и сходу предпринял попытку подкатиться к менеджерше по
связям с общественностью, подкараулив её в рабочем кабинете и завалив прямо
на принятые ею факсы. Менеджерша его гневно вытолкала и посоветовала занять-
ся общественно полезным трудом на благо Господа нашего. Более того, небре-
жённый творец стал замечать, что его возлюбленную связывают какие-то странные
отношения с отцом-настоятелем - старым добрым пастором, которому было уже
лет семьдесят и которого привозили в церковь в инвалидной коляске.Тогда худож-
ник решил нажать на морально-волевые качества и снова завалился в кабинет
менеджерши. Та расплакалась, сказала, что это трагедия всей её жизни, что она
сама осознаёт всю двусмысленность своего положения и чувствует себя, как Ма-
рия Магдалина, - ни больше ни меньше - и что гореть ей, в итоге, в геенне ог-
ненной, но она любит старика и просит оставить её в покое. Художник попробовал
снова её завалить, но она заехала ему коленом в живот, и он вынужден был вер-
нуться к исполнению непосредственных обязанностей. Такую женщину следует
поразить парадоксальностью мышления, подумал он. И приступил к работе. В
соответствии с общей идеей, на панно художник должен был изобразить аллего-
рические фигуры, которые, с божьей помощью, должны были пропагандировать
здоровый образ жизни - без секса и наркотиков. Но после ссоры в кабинете ме-
неджерши художник решил упирать на чувство раскаяния, так что изобразил среди
тренажёров стилизованную под работы старых итальянцев сцену распятия. Иисус
на панно был похож на вращающегося на турнике гимнаста. Мария с учениками
напоминали членов жюри, стоявших сбоку и подсчитывавших полученные спорт-
сменом баллы. В уголке, одинокий и всеми забытый, в чём-то наподобие инвалид-
ной коляски, сидел Иуда, похожий на старого гимнаста, который в своё время
злоупотребил стимуляторами и не прошёл допинг-контроль. Небо над Голгофой
было подсвечено жёлто-зелено-красными растафарианскими1 отблесками, что,
по замыслу художника, должно было символизировать триединство божественного
начала. Менеджерша, увидев работу, решила судиться и вызвала адвоката. А отец-
настоятель умер через пару дней от простуды, так и не увидев нового панно. Хо-
ронили его всей школой. На поминках художник напился и полемизировал со
святыми отцами о Святой Троице. Адвокат - дамочка лет сорока, с твёрдыми
взглядами на жизнь и кровавыми ногтями - пошла в спортзал и долго разглядывала
панно. Сказала, что ей нравится доминирование зелёного.
Там, в спортзале, её и нашёл один из учащихся школы, Стасик, который запри-
метил её ещё на кладбище, а теперь всё пытался к ней подойти и о чём-то рас-
1 Растафарианство - общее название совокупности африканских религиозно-политических учений
и верований, одним из направлений которого является христианская ветвь. Движение растафари
распространилось в 1970-х годах по всему миру благодаря музыкальному стилю регги, возникшему
на Ямайке и особенно популярному в США, Великобритании и Африке, частично утратив при
этом свою религиозную и расовую основу (прим, ред.)
“Зарубежные записки" №20/2009
135
Сергей ЖАДАН
спросить. Был это тихий, старательный ученик - баскетболист и мечтатель, худой,
с нервным блеском в глазах и палящим жаром в сердце. Словом - типичный бас-
кетболист. Выследив женщину, он, наконец, решился и, незаметно войдя в зал,
прикрыл за собой дверь. Женщина сразу же заметила его, но сделала вид, что
всё в порядке. И продолжала разглядывать панно. Он подошёл и, чрезвычайно
нервничая, прижался к ней, а потом стал осторожно и неумело стаскивать с неё
одежду. Сначала стащил кожаный пиджак, потом рубашку, потом долго разбирался
с бюстгальтером, так что она аж вся завелась. Ну что же ты, думала, что за срань
господня, но наконец ему это удалось, бюстгальтер полетел на паркет, и только
тут она повернулась и кинулась на него, как львица. Но кидаться уже было не на
кого - Стасик свою порцию радости уже успел получить, и теперь только смущён-
но разводил руками. И ногами. Из школы они ушли вместе. Жен щи на-адвокат
просила на людях называть её тётей Настей, заставляла делать всякие ужасные
вещи и поручила ему разруливать дела со своими дилерами. Спустя несколько
дней Стасик уже знал всех доходяг города, снабжавших тётю Настю наркотиками
разной степени тяжести. Стасик легко находил с ними общий язык, оставался на
несколько дней в качестве залога, пока тётя Настя находила бабки, приходила за
ним, цепляла на шею поводок и вела к себе на квартиру заниматься ужасными
вещами. У себя дома Стасик сказал всем, что у него начались семинары и что он
с одноклассниками занимается химией. Иногда их охватывала странная страсть
и тревога. Однажды тётя Настя прищепила его наручниками к батарее, и они всю
ночь целовались, а когда утром ей стало плохо от выпитого шампанского, она по-
бежала в туалет блевать - и ключ от наручников упал в воду и исчез в бурных вол-
нах. Три дня она кормила его, прикованного к батарее, сухой китайской лапшой
и подавала пустые бутылки из-под шампанского, чтобы он мог отлить. На третий
день лапша закончилась и они вызвали слесаря. После этого тётя Настя поехала
в командировку, а Стасика после уроков заловили кредиторы и забрали у него
мобильник, ключи от квартиры адвокатши и карманные деньги, которые тётя Настя
оставила ему на школьные завтраки. Стасик отправился за советом к маме.
Мама его, старая актриса кукольного театра, выслушала всё спокойно и терпели-
во. Стасик был поздним ребёнком, хоть и не сказать, что чересчур любимым. -
Ах, как это прекрасно, - сказала мама-актриса, кутаясь в пёстрый китайский халат,
- вот ты, Стасечка, и стал мужчиной. Нам, - сказала мама, - давно пора бы об
этом поговорить. - Вот возьмём, например, меня, - начала она издалека. - Сам
понимаешь, что такое профессия артиста, это же всю жизнь на колёсах. Ах, Стасеч-
ка, театр для меня - это больше, чем жизнь: это моя страсть. Ты же знаешь, я за-
нята сразу в пяти спектаклях, причём - в обоих составах. А это всё нервы, нервы!
- Мама Стасика играла по преимуществу положительных героев - хомячков, зайчи-
ков и выдру-оборотня. - И вот ты знаешь, - сказала она, - у меня появился
странный поклонник. Он, Стасечка, пишет мне письма. Но такие какие-то странные
- вот посмотри. - И она показала Стасику пачку писем. Оказалось, что старухе
уже несколько месяцев писал какой-то маньяк. Письма были путаные и длинные,
неизвестный то называл исполнительницу роли выдры-оборотня «своей Марлен»,
то угрожал отрезать ей голову, то вставлял обзорные рецензии на спектакли ку-
кольного театра и намекал на любовь с первого взгляда, то присылал отксеренные
вырезки из учебника анатомии - с изображёнными там внутренними органами
человека. - Вот-вот, - оживлялась мама, - Стасечка, вот здесь, никак не могу по-
нять: куда-куда он меня хочет? Ах, Стасечка, - продолжала она мечтательно, - я
боюсь, что однажды, когда я приму снотворное, он придёт и такое со мной сдела-
ет... - Мама, сказал на это Стасик, - это всё очень серьёзно. Ты не пробовала
его вычислить? - Ну как же его вычислишь, - занервничала мама, - к нам на каж-
136
ТРИ РАССКАЗА
дый спектакль приходят сотни зрителей. На следующий вечер они пошли в театр
вместе. Мама закрылась в гримёрке, а Стасик нашёл место в заднем ряду и стал
разглядывать публику. Наконец представление началось. Полутёмный зал был
заполнен детьми младшего школьного возраста. На детском фоне несколько не-
уместно смотрелся сорокалетний мужик - с пузом, щетиной и наколками на паль-
цах. И впрямь, подумал Стасик, как тут его вычислишь. После спектакля выяснилось,
что у примы, прямо из гримёрки, украли её вставную челюсть. Мама ломала руки,
беззубо шамкая ртом. Но через пару дней неизвестный челюсть вернул - правда,
без двух коренных зубов. В сопроводительном письме он по-прежнему называл
старушку «своей Марлен», писал об изумительной форме её скул, потом сбивался
на обзор последнего представления, писал о художественно-стилистических осо-
бенностях образа выдры-оборотня, а под конец приглашал артистку на свидание.
Писал, что будет ждать её в субботу у памятника писателю Горькому. Стасик посо-
ветовал маме не ходить. Мама, которая теперь не выговаривала шипящих, со
Стасиком согласилась.
Он пришёл на полчаса раньше. Сильно нервничал. Ходил вокруг памятника,
время от времени отходя в сторону. Прошло полчаса. Потом ещё пол. Потом
ещё. Понятно было, что она не придёт. Мужик купил пломбир и пошёл в парк.
Мороженое таяло и стекало по пальцам. Он слизывал его, проводя языком по на-
колкам - всем этим якорям, сердцам, пронзённым стрелами, и солнцу, тонущему
в балтийских волнах. Долго бродил по дорожкам. Потом пошёл обратно - на
свет. Вышел к будке тира. Услышал какие-то крики. Прислушался. А в будке проис-
ходило следующее.
Хозяин будки - старый добрый торчок, которого все считали позитивным това-
рищем, пригласил в гости давнего армейского друга, который, в отличие от хозяина
будки, о позитиве особо не беспокоился, имея, наоборот, у себя на работе, в
бригаде проводников фирменного московского поезда, репутацию бабника и му-
дозвона. И вот старые друзья встретились, дунули и стали вспоминать золотые
деньки армейской службы. Вспомнили старшину-сучару, сто дней до приказа,
наряды по кухне, другие героические эпизоды прохождения службы в стройбате
под Жмеринкой. Решили ещё дунуть и пострелять. И вот когда они уже стояли и
пытались разглядеть в синем гашишном дыму всех этих металлических оленей и
белых медведей, в тир вошёл коммерс, непримечательного телосложения и
внешности, с пьяной тёлкой через плечо. Бросил тёлку на стул, обвёл тяжёлым
взглядом помещение тира и остановился на позитивном торчке. Торчок напрягся.
Его другу тоже не помешало бы в этот момент напрячься, но тот уже увидел кра-
шеную тёлку, валявшуюся на стульях, и в нём проснулись инстинкты. И он поинте-
ресовался, учил ли, мол, его, коммерса, кто-нибудь когда-нибудь, как следует об-
ращаться с дамами (дама в это время перевернулась на бок и свалилась со стульев
на пол), и что если надо, то он, старый десантник, готов дать уроки воспитания и
начистить ебальник кому надо. Коммерс завёлся. И десантник-стройбатовец тоже
завёлся. И только крашеная дама лежала на полу, и окурки застревали в её краше-
ных кудрях, как звёзды в траве. Но прежде чем мужчины сошлись в поединке и
стали бить друг другу физиономии, хозяин будки попытался их развести. Он сказал
вот что: настоящий десантник никогда не будет драться в помещении, являющемся
коммунальной собственностью. - Ты же настоящий десантник? - спросил он у
однополчанина. - Настоящий, - ответил тот без колебаний. - И я, я тоже насто-
ящий, - вдруг произнёс коммерс. - А за Надьку, - добавил он, - я вам головы
оторву. Решили идти в парк. С собой взяли две воздушки. Коммерс перекинул
через плечо крашеную Надьку, и окурки из её кудрей посыпались в песок, как
“Зарубежные записки" №20/2009
137
Сергей ЖАДАН
хрущи. За будкой они обнаружили мужика с мороженым и попросили быть свиде-
телем. Нашли поляну. - Давайте так, - крикнул владелец оружия, - расходитесь
на десять шагов и стреляйте. Коммерс отшёл, снял с плеча боевую подругу и
приставил её к сосне. Взялся за воздушку и решительным жестом разломал её,
чтобы зарядить. Воздушка треснула пополам, как щепка. Коммерс растерянно
посмотрел на противника. - Ну что ж, - сказал десантник, - теперь моя очередь,
уж я-то постою за честь дамы. Вскинул ружьё и бабахнул. Пуля попала в пристав-
ленную к сосне тёлку и выбила ей зуб. Тёлка завалилась в песок. Все подбежали
к ней. Коммерс тряс её и припадал к её груди. Потом разрыдался. - Только не
умирай, Надюха, - кричал, - только живи. А за мной не заржавеет! Разорвал на
себе рубашку и стал бинтовать рану. Перемотанная голова Надюхи была похожа
на капусту. А коммерс разошёлся и угрожал вызвать милицию, если друзья-торчки
не вставят его подруге какую-нибудь фиксу, говорил, что не для того он её любит
и платит ей, между прочим, большие деньги, чтобы разные уёбища выбивали ей
воздушкой передние зубы. - Что же делать, - запаниковали друзья, - что же де-
лать? Может, добить её? - стали они тихо между собой советоваться. Но тут
слово взял мужик с мороженым. - Подождите, - сказал он, - у меня брат стомато-
лог. Я ему недавно челюсть приносил, так он её так заштопал - как новая стала.
Все сразу же схватились за этого брата-стоматолога, закинули на плечи раненую
Надюху и помчались на выход из парка, мимо задумчивой фигуры писателя Горько-
го.
Брат-стоматолог впустил их в квартиру, провёл на кухню и внимательно выслу-
шал. Потом сделал Надюхе укол и приложил к месту выбитого зуба ватку. - Без
проблем, - сказал, - вставлю всё, что хотите. Только зуб несите. - Так где ж мы
его возьмём, - занервничали друзья-торчки? - Выбейте у кого-нибудь, - посовето-
вал стоматолог. Торчки напряжённо посмотрели на коммерса, который поблески-
вал в электрическом свете золотыми коронками. - У меня нельзя, - запротестовал
тот, - у меня кариес, боюсь, и Надюхе передастся. - Брат, - сказал мужик с мо-
роженым, - ты ж знаешь каналы. Пробей. Это хорошие люди. - Хорошо, - сказал
стоматолог, - купите золото, отнесите Ивану Ивановичу, он всё сделает. Золото
лучше купить у азербайджанцев. - Так где ж мы тебе сейчас азербайджанцев
найдём? - и снова неприязненно посмотрели в рот коммерсу. - Брат, - снова
попросил мужик, - пробей. Стоматолог, ругаясь, достал мобилу и стал пробивать
азербайджанцев. Наконец позвонил бывшему однокурснику, который работал пси-
хиатром. - Послушай, - сказал, - у вас там публика интеллигентная, психи разные,
помоги найти какого-нибудь азербайджанца. Друг подумал - и дал им номер зна-
комого художника, который уже пару месяцев симулировал у него нервное рас-
стройство. Позвонили художнику. Художник подумал и через пару минут эсэмэской
сбросил телефон знакомого тренера, который мог помочь. Позвонили тренеру.
Тренер сказал, что у него депрессия, что он ни с кем не хочет говорить, но вы-
слушав рассказ коммерса о Надюхе и трагической любви, разволновался и продик-
товал номер своего бывшего приятеля, старого знакомого, которого звали Гена
и который был азербайджанцем. Друзья поблагодарили, позвонили Гене и спроси-
ли, не может ли он продать им золото. Гена удивился, но сказал, что может, хотя
и немного. Забили встретиться на трамвайной остановке у его дома. Торчки побла-
годарили стоматолога, взяли у него на всякий случай номер Ивана Ивановича и
обещали завтра зайти. На остановку Гена пришёл с коротко стриженной девушкой.
- Ну, - сказал, - золотом я вообще не торгую, но могу продать вам ложку. И до-
стал из кармана чайную ложечку. Друзья потыкались-помыкались - и решили ку-
пить. А купив, стали вызванивать загадочного Ивана Ивановича.
138
ТРИ РАССКАЗА
Трубку взяла какая-то девушка и сказала, что Ивана Ивановича нет, что его за-
брала милиция, и когда он будет - не знает никто. И тут друзья-торчки растеря-
лись. А случилось вот что. Иван Иванович, ювелир и контрабандист, всю свою
сознательную жизнь прожил на улице Маяковского, во дворе молочного магазина,
там, где был разлив. И всю свою сознательную жизнь страдал от того, что мужики
из разлива всё время ходили под его окна отлить. Он угрожал им, спускал на них
пса, лил воду. Как раз накануне не выдержал и побил двух офицеров-пожарников.
Офицеры вызвали милицию. Милиция приехала и, не разобравшись, что к чему,
забрала всех, в том числе и Ивана Ивановича. Притащила в Киевский райотдел
заперла на ночь. Офицеры выглядели контрастно, как душ, - один был толстоза-
дый, другой - сухопарый, но пьяными были оба. Их и хотели выпустить, но идти
они не могли, поэтому дежурные оставили их до утра. Иван Иванович попробовал
было с пожарниками ругаться, ноте не реагировали, так что старый контрабандист
успокоился и подсел ко мне. А потом рассказал мне свою историю. Жил он на
улице Маяковского с внучкой Машей, в одной комнате. Спали они в одной кровати,
поскольку места для второй в комнате не было. Относился он к внучке заботливо,
но своим присутствием в одной кровати, безусловно, подавлял её сексуальное
развитие. Он и сам это сознавал. Что между ними было, я до конца не понял, но
с мужчинами Маша не встречалась и росла хоть и физически хорошо развитой,
но замкнутой девочкой. А было ей уже девятнадцать. Были у неё длинные волосы
и нежная кожа. А на икре была сделана татуировка, в виде бабочки. - Летом, ког-
да она загорала, - рассказывал Иван Иванович, - бабочка темнела и почти исчеза-
ла. А зимой, когда кожа была бледной и чувствительной, линии рисунка проступали
резко и остро, вроде чернил на ксероксной бумаге. И вот Иван Иванович сильно
от всего этого страдал, поскольку внучку любил и хотел обеспечить ей счастливое
полноценное будущее. Но тут за мной пришёл дежурный. Впрочем, я не удивился:
взяли меня в собственном подъезде, во время облавы, каковую проводили в
рамках месячника борьбы с алкоголизмом и наркоманией. Я им спасал план. Уже
когда я выходил, Иван Иванович продолжал кричать. - Главное, поэт, - кричал
он мне, - пиши про женщин. Вся наша жизнь - женщины! - Да заткнись ты, -
сонно перебил его сухопарый офицер. - Пошёл на хуй, - ответил Иван Иванович,
- только про женщин! - вернулся он снова ко мне, - запомни, поэт! И сказав
это, улёгся на плечо сухопарого - досыпать.
На следующее утро его выпустили, вместе с офицерами. А через пару недель
Маша встретила друга детства, Арнольда, который вернулся из Германии, куда
несколько лет назад уехал с еврейской эмиграцией. Маша долго его разглядывала.
Арнольд носил дреды и продавал музыку. Что я знаю про евреев, подумала Маша.
Она знала, что евреев преследовали в средневековье, а в советском кинематогра-
фе они играли иностранцев, поскольку, так или иначе, в самом деле были ино-
странцами. Ещё через пару недель они поженились. Жил Арнольд этажом выше
их, и теперь ночью, когда они любили друг друга, а потом Маша вставала и бежала
на кухню попить воды, Иван Иванович слышал, как её пятки стучат по деревянному
полу. Позже у них родилась дочка. У них была странная, весёлая семья. Они ча-
сто ссорились, потом занимались любовью, вместе гуляли с дочкой, вместе слуша-
ли би-боп и другие записи, которые Арнольд приносил домой, спали втроём в
одной постели, она носила его одежду, он чинил её обувь, они неделями где-то
пропадали, потом возвращались, и пространство снова наполнялось их смехом
и стонами. - Большинство людей, - сказал ей однажды Арнольд, - одиноки и
беззащитны. Они хватаются друг за друга, держатся, привязываются друг к другу,
мешают друг другу жить. И всё потому, что сами понимают случайность и услов-
“Зарубежные записки" №20/2009
139
Сергей ЖАДАН
ность своих отношений. Большинство людей и живут вместе случайно, они снача-
ла убеждают себя, что должны быть вместе, а потом долго-долго мучаются. И ни-
какой опыт тут не поможет. Опыт не даёт тебе ничего - он, скорее, чего-то тебя
лишает - скажем, иллюзий. Люди много говорят о своих чувствах, однако в боль-
шинстве случаев даже не знают, какого цвета глаза у того, с кем они спят. Через
год они в очередной раз поссорились и разошлись. Но потом помирились и
продолжают жить вместе, потому что любят друг друга, - а всё остальное, по
большому счёту, мало кого трогает.
Любовь во времена дефолта
Жизнь убивает самых доверчивых, романтиков и позитивистов, лишённых чув-
ства меры и юмора. Общество потребления, которое держится на общем доверии
к шарлатанам и банкирам, обречено жить в страхе, поскольку страх даётся нам
вместе с надеждой, - вместе с надеждой он и исчезает. Человеку свойственно
поддаваться иллюзии достатка и стабильности, играть во все эти пафосные игры
с депозитами и семейным кредитованием, с долгосрочными ссудами и перспекти-
вами карьерного роста. Капитализм как совершенная модель перекачивания баб-
ла из ниоткуда в никуда имеет уйму вариантов шокового освобождения от таких
иллюзий. Дефолт лишает излишков, однако ничему не учит: все продолжают ве-
рить в банковскую систему, но не верят в любовь и страсть.
Я в таких случаях всегда вспоминаю конец восьмидесятых, когда наши родители
старались обеспечить себе какое-то беззаботное будущее, внося свои вполне
реальные заработки во вполне реальный Сбербанк. Сильнее всего из того време-
ни запомнились именно чувства нерушимой уверенности и доверия, которых не
могли пошатнуть никакие социальные или экономические катаклизмы, безогово-
рочная вера в то, что твоё государство тебя обязательно защитит. Расточительство
и недоверие к финансовым институциям осуждались, а государственная машина
вызывала если не уважение, то в любом случае нежность и сочувствие.
Как раз из того времени я помню один случай. Нам было тогда лет по шестнад-
цать, были мы достаточно инфантильными и не адаптированными к жестким усло-
виям выживания. И у нас был приятель, старше нас парой лет, которого нам всег-
да ставили в пример по причине его серьёзного подхода к жизни: смотрите, ка-
кой он тихий и кроткий, говорили нам, смотрите, как он помогает родителям и не
злоупотребляет алкоголем. Да-да, говорили мы и бежали за портвейном.
И с ним случилась любовная история. Как это бывает в каждой приличной ме-
лодраме, он встретил её, свою женщину. Была она первой красавицей городка,
у неё были крашеные светлые волосы, она носила короткие джинсовые шорты и
ездила на мотоцикле, так что все останавливались и долго её обсуждали, и женщи-
ны утверждали, что на самом деле у неё кривые ноги и костлявая задница, да-да
- задница, охотно поддакивали мужчины, думая о чём-то своём. Он попробовал
завязать с ней серьёзные отношения: мол, свадьба, дети, автомобиль «Лада».
Но она сразу же поставила его на место, сказала, чтобы он даже не мечтал, что
она будет тратить молодые годы на такого рохлю и что у неё без него насыщенная
личная жизнь и хороший секс. О сексе она говорила правду - любовников меняла
легко и без особого сожаления, к сексу относилась как к физзарядке, то есть за-
нималась им регулярно. Женщины на это завистливо плевались, мужчины, что
любопытно, тоже. Но он оказался не только кротким, но и настойчивым: писал ей
письма, ждал её у дома, звонил и вообще не давал расслабиться. Она рассказыва-
140
ТРИ РАССКАЗА
ла о нём подружкам, те смеялись и говорили, что шансов у него нет. Но он продол-
жал её преследовать. Наконец она не выдержала. Хорошо, сказала, любви у нас
быть не может, но если ты действительно меня любишь, мы можем делать это за
деньги. И цинично выставила ему прейскурант. Он подумал-подумал - и согласил-
ся.
И у них начался секс. Он снимал деньги с отцовского счёта, отдавал ей, она
делала ему хорошо и несла деньги в Сбербанк. Такой, знаете ли, натуральный
обмен во времена позднего социализма. Самое интересное, что ему это даже
нравилось, он считал нормальным платить за любовь такой женщины. Ей самой
это, может, и не нравилось, но он исправно платил, и она не могла устоять перед
искушением получить деньги зато, чем она и так занималась. Подружки ей завидо-
вали, говорили, что за такие деньги они б тоже отсосали кому угодно. Но им де-
нег никто не платил, поэтому приходилось заниматься этим сомнительным делом
бесплатно. Мужчины презирали его за малодушие и транжирство. Хотя, думаю, в
самой глубине души каждый хотел бы оказаться на его месте.
Через год интенсивного секса, который так и не перерос во что-то более
серьёзное, в совке началась гиперинфляция. Все мы однажды утром проснулись
в другой стране - без денег, без перспектив, без любви. Кинули всех - ну а он
хотя бы нормально потрахался. Финансисты называют это идеальным инвестиро-
ванием - без гарантий, процентов и малейшей конкуренции.
Процент самоубийств среди клоунов
Человек - существо доверчивое, он нуждается в идеале, нуждается в стереоти-
пах, суррогатах, сладкой подмене понятий. Мужчины - более доверчивы, женщи-
ны - менее, однако страдают от доверчивости прежде всего именно женщины,
может быть, потому, что мужская доверчивость касается только мужчин, на женщин
она не распространяется. В качестве примера хочется привести такую исторю.
Все знают о закрытости и изолированности артистической среды. Никто с та-
ким усердием не прячется от мира в свои химеры и ритуалы, как актёры. И вот в
середине девяностых, в те тревожные времена, когда национальная валюта валю-
той вообще не считалась, группа артистов одного из негосударственных театров
получила приглашение в Люблин на фестиваль, посвящённый преодолению гра-
ниц. Само понятие «преодоление границ» могло предполагать всё что угодно,
но конкретно этой группе артистов предлагалось выступить с цирковыми номера-
ми. Сначала артисты обиделись, но тут сработала вышеупомянутая доверчивость
и сладкая подмена понятий. Артисты подумали: почему бы и нет, может, это наш
шанс, может, это начало чего-то нового. И ответили организаторам, что могут
привезти цирковую программу «Клоун на пляже». Постороннему человеку сразу
было бы понятно, что это не начало чего-то нового, а скорее продолжение чего-
то старого и бесконечного, притом продолжение хреновое. И вот они нашли
клоунский реквизит, купили на барахолке большую ржавую тубу и поехали на грани-
цу. Было их пятеро. Четверо из них верили в силу искусства и хотели заработать
бабла. Пятый верил в шоубизнес и просто хотел потусоваться.
В Люблине их поселили в общежитии. Одевшись клоунами, пошли на выступле-
ние. Последний, пятый, уже успел пробить на вечер траву и теперь удовлетворён-
но тащил за всеми тубу. На концерт пришли представители муниципалитета, деле-
гация от украинской диаспоры и несколько феминисток, которые смотрели на ту-
“Зарубежные записки" №20/2009
141
Сергей ЖАДАН
бу с неприкрытой враждебностью. После выступления артистов сразу же потащи-
ли на фуршет, не давая даже переодеться. На фуршете артисты сразу же напились
и стали дискутировать с феминистками. В тубу стряхивали сигаретный пепел.
Четверо, те, которые верили в силу искусства, сразу же завелись и переругались
с феминистками. Потом стали ругаться с представителями диаспоры, которые
отказались им платить, поскольку не усмотрели в номере «Клоун на пляже» доста-
точной национальной ангажированности, этнического колорита, не говоря уже
об угрожающем отсутствии в номере темы преодоления границ. Тем временем
пятый познакомился с представительницей муниципалитета, отвечавшей за меж-
дународные связи, и даже успел с ней покурить. Была это молодая женщина,
крашенная рыжим и одетая в короткое чёрное платье и ажурные чулки. После
первого косяка они перешли на ты, после второго - она перешла на английский,
которым ни он, ни она нормально не владели.
А в это время группа из четырёх клоунов, переругавшись с представителями
диаспоры и поколотив двух клерков от муниципалитета, разочарованно покинула
уважаемое собрание, не забыв прихватить с собой тубу. - Жлобьё! - кричали
они в сторону организаторов, - феминистки ёбаные! И тут же, собрав свои вещи
и даже не смыв клоунского грима, первым автобусом двинулись в направлении
границы.
Тем временем забытый ими коллега успел перейти на неизвестный ему поль-
ский и вместе с тёлкой в чулках поехал тусоваться по клубам. Где-то между тремя
и четырьмя утра они остановились и стали заниматься любовью прямо в её маши-
не, сдирая друг с друга одежду и размазывая друг другу грим. К утру они заснули:
он - за рулём, она - на заднем сиденье.
А в это время четвёрка пьяных и обиженных на весь мир клоунов добралась
до пограничного городка. Клоуны сразу же пошли на барахолку и выменяли там
тубу на три литра самогона.
Польские таможенники, узрев на пропускном пункте четырёх клоунов с недопи-
той трёхлитровой банкой, покопались в их документах - и вдруг обнаружили недо-
стачу тубы, которая значилась у них как предмет искусства. Таможенники решили
не рисковать и засадили всех четверых в камеру, чтобы те могли проспаться.
Клоунов сложили на кровати, прямо в тяжёлых клоунских башмаках.
Тем временем брошенный ими товарищ, проснувшись в чужой машине, в кло-
унском гриме, достал ещё одну папиросу, разбудил свою напарницу, покурил с
ней и попросил отвезти его в Украину. Тёлка, глядя на него осоловевшими влюб-
лёнными глазами, согласилась. И вот свежим погожим днём они въехали на поль-
скую таможню.
Таможенники, увидев на переезде пятого за день клоуна, сидевшего рядом с
тёлкой в рваных чулках и с дипломатическими номерами на тачке, решили не ис-
пытывать терпение небес и благополучно пропустили странную пару через госу-
дарственную границу.
Доехав до ближайших киосков, клоун сбегал за алкоголем, а потом сказал своей
подружке следующее:
- Понимаешь, - сказал он, - что мне не нравится в современном искусстве?
Отсутствие там духа трагедии, стихии игры, смерти, какова она есть. Все мы живём
142
ТРИ РАССКАЗА
иллюзиями, заменителями, - говорил он, отхлёбывая свой алкоголь из горла, -
большинство из нас просто боятся посмотреть в глаза реальности, отводят взгляд,
говорят неправду. А правда состоит в том, что настоящие клоуны не носят париков
- у них от рождения такие волосы. Вот как у меня, видишь? А она сидела и со
всем соглашалась. Ну, вот такая примерно история, в которой, если подумать,
ничего чрезвычайного, поскольку бабы всегда любят настоящих клоунов. Хотя
замуж выходят за акробатов.
Перевела с украинского Лариса Щиголь
“Зарубежные записки" №20/2009
143
Инна ЛЕСОВАЯ
ДЕВОЧКА С ТАКСОЙ
Рассказ
Как жаль эту девочку! Хоть и видно сразу, что она не ангел. Светлая головка
склонена набок с недетской кокетливой свободой. Прозрачность далеко расстав-
ленных глаз порочна. И еще челка, неестественно для семилетнего ребенка пря-
мая и гладкая.
А, может, все это: и свобода, и «порочность» - просто случайное движение
перед нацеленным фотоаппаратом, истеричный отблеск вспышки. В любом случае
жалко. Знала бы она, в какую превратится бабу... с крашеными волосами, мужской
папиросой в углу рта, высокими щеками, набухшими от водки, и кривой после пе-
релома ногой.
Хорошо, что в детстве нельзя достать из сумки треснувшую фотографию и по-
казать соседке: «Вот какая я буду в пятьдесят». Вряд ли захотелось бы карабкаться
к такому финалу. Жить и знать, что когда-нибудь будешь блевать над раковиной
в махровом халате умершей дочери, натянутом поверх грязной ночной рубахи...
Нет, просто счастье, что память у нас работает только в одном направлении -
задним ходом. Впрочем, есть еще одно устройство - предчувствие, но этим
мало кто владеет. Да и обмануть себя можно, сказать себе: «Что это за дурацкие
фантазии! Вот у меня какое симпатичное личико! С ямочками, с милыми колючими
уголками! Мама заказывает платья у лучшей в городе портнихи. С вышивкой, с
мережкой! Папа из командировки тащит полный чемодан подарков. ’’Закрой гла-
за!.. Открывай!” - ”Ах!” Ах... И на шею к нему! Белая рубашка, тоненько вышитая
по вороту и манжетам, влажная от жары и дороги. ’’Пусти! Я сначала умоюсь”.
Нет, ни за что! Не пущу! Так бы и остаться навсегда, и висеть, как обезьяна, об-
нимающая дерево. ’’Купи мне обезьяну!.. Нет, не такую! Это резиновая, а мне на-
стоящую!” - ’’Закрой глаза! Открой рот!” - ’’Нет! Обезьяну!” - ’’Открой глаза!” - ”С
ума сошел, Николай! Мне только собаки в доме не хватало! Мало мне кухни, стирки,
уборки...” - ”А что же Катерина делает, если и стирка, и все прочее на тебе?! Мо-
жет, откажем Катерине, раз от нее нет толку?”»
Дверь хлопнула с размаху в комнате! В коридоре! И последняя, входная. Ну и
пусть. Они будут жить вдвоем с папой. И такса с ними. Ляля сама сумеет принимать
гостей, резать торт. Будет водить в дом кого захочет. Хоть дворничкину Женьку!
Конечно же, девочка больше любит отца. Это сразу заметно. Стоит только
взглянуть на фотографию. Возможно, она даже ревнует отца к матери. И как не
раздражаться на такую мать? Не старая, но вся какая-то одутловатая и студенистая,
а волосы зачесаны кверху и выступают вперед, как носику кувшина. Да еще застав-
ляет есть овсянку и приучает к аккуратности.
Но если бы девочка услышала, как она будет орать на толстую, дряблую старуху!
Дряблую и рыхлую, как саквояж... Среди ночи. В синей темноте, плещущей в че-
тыре стены тесного двора. При умышленно распахнутом окне. «Почему ты пачка-
ешь мое доброе имя! Ты сидишь у меня на шее, ты объедаешь меня с самого
детства. Эксплуатируешь! и еще смеешь порочить меня перед людьми! Почему!
144
ДЕВОЧКА С ТАКСОЙ
Почему весь дом считает, что здесь происходит проституция?!» Нет. Девочка не
поверила бы, что это ее собственный голос. Но она вполне могла бы опознать
визг своей матери, в нем до конца сохранялся густой галантерейный привкус,
предательский привкус обеспеченного прошлого. «Ля-а-ля-а!! Прости-и! Ля-а-
ля!» И непонятно, откуда такая страсть раскаянья. От безумного испуга? Или это
спектакль, вдохновенно сымпровизированный среди пьяной ночи? Ради спасения
Лялиной репутации в глазах разбуженных соседей. Как бы случайно приоткрывша-
яся людям правда. Людям, которые знали Лялю еще школьницей с кокетливым
белым фартучком, сшитым из роскошной занавески царских времен.
Что-что - а одеться со вкусом и выдумкой мамаша умела в любых обстоятель-
ствах. И когда не стало средств на услуги лучшей портнихи, начала шить сама. И
очень прилично. Не так, чтобы заиметь серьезных клиентов, но для себя, для ре-
бенка - вполне. И еще халтурить для базара. В крестьянском вкусе. В финотдел
она не платила и поэтому избегала вступать в откровенные беседы с соседками.
Подходя к парадному, всегда делала вид, что спешит, опаздывает. Когда появилась
Ниночка, уводила ее за ручку в сад, тащилась подальше от многолюдных аллей,
не щадя отекших ног и сдающего сердца. Там, в отрадной летней тишине, старуха
однажды задремала, и привокзальные проходимцы украли у нее девочку. Милиция
нашла ее чудом. В общем вагоне отходящего на Харьков поезда. А главное - бы-
стро, так что Ляля узнала об этом случае задним числом. Не видела, как разбился
граненый милицейский стакан на стучащих зубах матери, не слышала ее визга,
рвущего уши: «Я не вернусь домой без ребенка! Дочка меня убьет!» Она не вызы-
вала особого сочувствия, так как боялась прежде всего за себя. И это, надо при-
знать, характеризует ее не самым выгодным образом. Но следует учесть и ее
страх перед Лялей, тайно тлевший еще тогда, когда старуха была видной дамой,
невысокой, но крупной, большелицей, в настоящем кимоно, которое муж, инже-
нер-энергетик с незапятнанным происхождением, привез из-за границы, - страх,
пышно разгоревшийся, когда Ляля стала работать. И подрабатывать. Она печатала
быстро и без ошибок. И если бы не подводила со сроками и не врала при этом
унизительно противно, ей бы цены не было. Она и со всеми своими недостатками
работала не в какой-нибудь жилстройконторе, а в уважаемом журнале, где сверх
своей работы или вместо нее перепечатывала романы про шпионов и разведчи-
ков. Ляля гордилась своим знакомством с авторами, всячески афишировала во
дворе их славные имена и подчеркивала деловой характер отношений. Но соседи
видели, когда они пришли, когда ушли и что распирало их карманы и портфели.
Бывало и пение заполночь. И тошнотный рев из душника, выходящего на лестни-
цу, и милиция, и скорая помощь: у кого-то с перепою начинался сердечный при-
ступ. Телефона у Ляли не было, звонила она от соседей. Или кто-нибудь из гостей
стучался и деликатно просил вызвать «скорую». Соседи заботливо встречали вра-
чей, сочувственно провожали. Любопытно же, что там случилось. И вообще... ка-
кой-никакой - а человек, нельзя в беде оставить. Надо же! Допиться до инфаркта!
Дома! на ровном месте! Так сломать ногу, что кости торчали с двух сторон! Держа-
лось чуть не на чулке. Ужас!
Бедная, бедная девочка! И это с ней-то, с ней такое случится! С ее весело
болтающимися ножками, косолапо повернутыми друг к другу, как два целующихся
зверька. И это она, разросшаяся, разбухшая, в лопнувшей на груди блузке, будет
сидеть, откинувшись на перепуганного сморчка, который безуспешно попытается
застегнуть эту дурацкую блузку и скажет врачу, готовящему шину, что он - «муж
пострадавшей». «Муж? Какой ты мне, к черту, муж?!» - и уже другим, обморочным,
но трезвым и полным достоинства голосом: «Доктор! Мы праздновали День артил-
лерии...».
“Зарубежные записки" №20/2009
145
Инна ЛЕСОВАЯ
Ляля всегда держалась с достоинством. Строго. Губы и нос напряжены, вся
фигура подтянута, как у актрисы перед выходом на сцену, только в предвкушении
выпивки радостно размокала. Глаза блестели под толстыми стеклами в интелли-
гентной золотой оправе. Пожалуй, из нее и вправду вышло бы что-нибудь путное,
если бы отца не забрали в ту ночь. А еще гадаешь о предчувствии! Да вот же си-
дят. Трое. И собака в центре. Обожаемая. Гордость семьи, чистопородная такса.
Вот у таксы-то, может, и было предчувствие. У таксы глаза глядят покорностью и
бедой, и кажется, что она гораздо умнее своего хозяина-энергетика в рубашке
апаш и его широкой жены. И уж, конечно, умнее девочки, хотя и девочка вроде
бы не глупа. Но ничего не предчувствует. Улыбается, как будто и завтра, и через
год сидеть им вот так же хорошо вокруг таксы, под картиной, изображающей де-
ревенский пейзаж с телегой, в светлой-пресветлой комнате - таких и не будет
никогда больше. Казалось бы... В такие страшные годы... Откуда такой свет? Поче-
му сейчас в этой комнате так тяжело и душно? Ведь это та же комната. И липа за
окном та же. Только выросла, раздалась. Война, голод - а липа та же, и обрюзгшая
пьяная тетка со сломанной ногой - та же Лялечка, которая проснулась ночью и
увидела, что в соседней комнате горит электричество и там топчутся чужие люди...
Вот тут уже было предчувствие! Она сразу поняла, что отца уводят навсегда, и
бросилась на него, не издав ни звука, вцепилась руками и ногами, как зверушка
вцепляется в спасительный ствол дерева. Не хотела ничего этого, ничего, что
будет дальше: платьев, сшитых и проданных тайком от финотдела, немецких вече-
ринок, чертова «Дня артиллерии»... Они отдирали ее пальцы с клочками отцовской
одежды, по одному, отцепляли руку, а другая рука успевала наново вцепиться. И
все без звука. «Вот гадость!» - выругался один из них, а другой добавил: «Сатана!»
Она отлетела в дальний конец коридора, ударилась спиной об угол сундука, а
копчиком об пол. И заплакала.
Так что стоило, стоило пригласить ее на новоселье, когда она оказалась за
дверью, празднично дрожащая, с фарфоровой собачкой в руках, с локотками,
нетерпеливо прижатыми к бокам. А уж помочь ей одеться, помочь медсестре
толково заполнить документы, проводить носилки до кареты скорой помощи -
тут и говорить нечего. Такая крутая, узкая лестница! Приступки, повороты. Главное
- темно. Разбили лампочку на втором этаже. Хулиганы! «Пожалуйста, осторожнее.
Здесь ямка. Я вам посвечу». - «Лучше бы мне уже убиться к черту и не терпеть
такие муки! За что, за что, я вас спрашиваю?» - «Держитесь, Ляля! Что делать,
Ляля! Потерпите. Все будет хорошо. Скоро вернетесь сюда своим ходом». - «Нет.
Помните, как маму унесли навсегда - так и меня. Мама умерла, и я умру». Она
впервые заплакала о матери, впервые почувствовала, как страшно было этой
рыхлой горе колыхаться на узких носилках, возноситься наискось над перилами,
срезая угол, оползать вниз по скользкой коже носилок и бояться попросить об
осторожности, о сочувствии. Ведь знала же бедная мама, что никому, никому ее
не жалко. А Ляле - меньше, чем всем. Даже наоборот. Только о том и думала, что
втащить ее наверх будет еще труднее. А ходить за ней? Мыть? носить горшки?
Слушать, как она кряхтит, стонет, харкает. И ничем она не заслужила, чтобы Ляля
угробила на нее остаток молодости. Ну, водила к портнихе, покупала пирожные
- так ведь за папины деньги. Продавала на базаре платья. Но в этих платьях было
больше Лялиного труда. А потом что? Сидела себе в садике с ребенком целый
день на свежем воздухе. Может, впервые Ляля почувствовала к ней благодарность
и даже нежность, когда она умерла. Ей-богу, ничего она в жизни не сделала ра-
зумнее и своевременнее. Ляля плакала над ее гробом совершенно искренне.
Плакала слезами освобождения над гробом, поставленным на две табуретки перед
парадным. Куда там тащить еще наверх! А тут хоть соседи подошли, постояли.
Родственников-то нет никого. И с работы мало кто выбрался. Как раз сдавали но-
146
ДЕВОЧКА С ТАКСОЙ
мер. Но все прошло прилично. Особенно - поминки. Ляле не устроят таких поми-
нок. «Клавочка! Я вас прошу! Помогите Ниночке с похоронами, если я умру». -
«Не хочу даже слушать такие разговоры!» - кругами опускался голос с третьего
этажа, а навстречу ему с первого - затухающий стон: «Пожалуйста! Завтра... позво-
ните ко мне... на работу... Только обязательно - не позже девяти-и... Вы же те-
лефон зна-а-ете-е...».
Еще бы Клаве не знать! Чуть не каждую неделю звонила по этому телефону и
врала: «Любовь Николаевна просила меня сообщить, что сегодня немного задер-
жится. У нее сердечный приступ. Острое отравление. Вирусный грипп». Ляля со-
гласно кивала, надувала зоб, глаза силились выбраться из-за сизых похмельных
мешков, жались в тапочках озябшие голые ноги, и ночная рубаха свисала из-под
пальто в полпервого дня... Ага! Сердечный приступ на этот раз! - издевались
над невинной Клавой сотрудницы редакции. А раза два даже обругали ее. И это
Клаву! Которая не выносила лжи! И Лялю не выносила. Но так уж вышло, что при
обмене прежние жильцы не предупредили ее об образе жизни ближайшей сосед-
ки, - и прежде чем Клава разобралась, что и как, Ляля уже повадилась к ней. Не
только из-за телефона - она обрадовалась новому человеку с непредвзятым
мнением и поспешила произвести хорошее впечатление, пока правдолюбивые
соседки не наболтали о ней, как когда-то капитану-«еврейчику», которого Ляля
привезла с фронта, из Австрии. Пожалели парня, доброжелательницы! Пусть бы
лучше рассказали ему, как бросились растаскивать еврейские подушки - не успели
двери захлопнуться за дорогими соседями. Молились богу, чтоб те не вернулись
и не потребовали назад свое барахло. Стояли в подъезде и трусились, смотрели,
как волки из логова, обижались, что не все ушли в Бабий яр. Ляля еще поняла бы,
если бы ему на нее евреи наговорили. Но евреи ничего такого знать не могли.
Для них Ляля была фронтовичка. С медалями за победу, за взятие Будапешта и
Вены на выпяченной далеко вперед гимнастерке. Правда, курила. И с капитаном
своим жила нерасписанная, но ведь кругом было такое. Война - это вам не институт
благородных девиц. Сарка Козачок увидела из окна, как она идет через дорогу
со своими медалями, с желтыми кудряшками, заколотыми наверх в круглую клум-
бочку на темени, увидела ее сапоги и лаковые чемоданы в руках цыганистого ка-
питана - ошалела от радости и бросилась ей навстречу в рваном халате и с об-
вязанной головой, воняющей керосином: набрала-таки в дороге вшей! И Ляля
не побрезговала обняться с подружкой детства. И обе плакали. «Лялечка! Ты
знаешь - папа погиб. И Женин папа - тоже. Теперь мы все трое - сироты, Ля-
лечка!» И снова что-то о Женьке.
А Женька Ляли сторонилась. Сарка все не могла понять, что за кошка между
ними пробежала. Но когда стихли баталии из-за подушек и захваченных кладовок,
когда еврейки плюнули на эти поганые подушки и начали потихоньку разговаривать
с соседками, задерживаться с ними у парадного и доверительно шептаться на
лавках - Сарка Козачок стала опускать глаза, обходить и Женьку, и Лялю. Капитан
уже бросил Лялю к этому времени. Ляля его не осуждала: у человека немцы уничто-
жили всю семью, невесту убили... а он сошелся с «немецкой подстилкой». Главное
- сам все толковал: «Гуманизм! Бетховен и Бах - тоже немцы! И Маркс с Энгель-
сом!» И еще про какого-то Себастьяна Стефановича, который отказался от пайка
фольксдойча и умер от голода.
Ляля не сделала аборт. Думала: успокоится, узнает о ребенке, вернется. Но
он не вернулся. И неудивительно. Одиноких женщин вокруг было полно. И с хо-
рошими комнатами. Без мамаши, которая всю ночь вздыхает и скрипит кроватью,
как какой-то слон. А комната узкая, темная. Окно упирается прямо в кирпичную
стену, каждый шовчик виден. При папе это у них считался коридор. Разве создашь
уют в такой конуре? Да еще две заколоченные двери, через которые слышно
“Зарубежные записки" №20/2009
147
Инна ЛЕСОВАЯ
все, что делается у соседей. Еврейское карканье в детской и пьяное мычание в
столовой. Пока Ляля была на фронте, в их столовую вселили мелкого начальника
с железной дороги. Мать и пикнуть побоялась. А ведь Ляля, можно сказать, только
ради этой комнаты гуляла с немцами! Впрочем - нет. Просто была молодая, а
парни подобрались все красивые, воспитанные. «Битте, данке» на каждом шагу.
Да Сарка бы с ума сошла от радости, если бы в такую компанию попала! У них и
до войны не было такой хорошей компании. А уж после войны... Ицык-Шмыцык...
День артиллерии... Надо было сделать, как Женька! Такая пройдоха! Она, видишь
ли, партизанка была! Она собирала сведения! Какие сведения, когда она по-не-
мецки двух слов не понимала?! И главное - свидетелей выставила! Это они ей
поручение дали! Какое поручение? Может, это по поручению партизан Женька
надорвала Ляле ухо, когда застала ее с Вилли? И так завралась, что сама поверила,
стала воротить нос хуже, чем Сарка. Партизанка! Забыла, как ломала руки, когда
немцы уходили из города! «Девочки, девочки, надо с ними убежать! Ляля! Попроси
Ангута, чтоб нас взяли!» Ляля и не подумала просить. Как только город освободили,
явилась в комендатуру и потребовала, чтобы ее сейчас же отправили на фронт.
И воевала честно, жизнью рисковала, пока Женька тут искала свидетелей-парти-
зан. Чтобы потом по санаториям ездить и квартиру в центре получить. А Ляля за
свою собственную комнату боролась всю жизнь. С той самой ночи, как увели
отца, а Ляле с матерью оставили темный коридорчик. Ляля постоянно видела во
сне, как возвращается в свою большую светлую комнату. Лицо отца становилось
все туманнее, все больше забывалось, а комната все светлела, все милее казался
каждый ее уголок, возрождаемый памятью. Это было очень тяжело - спать под
заколоченной дверью собственного дома, слушать, как скрипит под чужими нога-
ми твой паркет, вопросительно стонет дверь и радио поет про утреннюю прохладу
и речной ветер. А тебе туда никак не попасть. Там живет, спит, ест Таська. Подруж-
ка, которая оставляет тебя ждать под дверью, выбитой прямо на лестницу, пока
сама сходит на горшок или возьмет хлеб с сахаром. О детской, куда вселилась
Сарка с родителями, Ляля почему-то не вспоминала. Только о столовой, где тогда
сфотографировались. Ляля до самой войны не знала, что у матери хранится этот
снимок. А где был тайник, так и не узнала - и потому подозревала, что мать пря-
тала там и кое-что более существенное.
Вилли показывал Ляле фотографии своей семьи. «Майне муттер, майн брудер,
майн фатер небен зайнем бюро. Майне гроссмуттер унд гроссфатер». Потом га-
лантно протянул снимки «дер бэеригтер фрау». «Фрау» покивала. Вышла. И верну-
лась с этой фотографией; Вилли не мог понять, отчего Ляля с такой горячностью
вырвала ее из рук матери. Даже уголок сломался. Она прижимала карточку к груди,
снова смотрела на нее, снова прижимала. Вилли не понял, но прослезился. И
еще раз прослезился, когда Ляля объяснила: это мой отец. «Майн фатер. Его ко-
мунистен гешторбен! Их нихт зэен это фото цэйн ярэн. Видишь, как мы жили?
Дас ист унзэрэ циммер». И Ляля объяснила с помощью жестов, что эта комната,
этот утерянный рай находится здесь же за дверью. Пустует! Вилли сказал: «О-о!»
Конечно. Большая, хорошо обставленная комната, благополучная семья. Отец -
интеллигентный мужчина. В пенсне. Мать - холеная, томная дама. Собака замеча-
тельно породистая. Выдвинула навстречу фотоаппарату морду, так что морда ка-
жется размером с лошадиную. Прелесть! И вот это все пропало...
Действительно, красивая фотография. Девочка сидит, улыбается. Не знает,
что папу ее скоро убьют, а ее выкурят в коридорчик, где и домработница не спа-
ла. Только складывала в кованом сундуке письма из деревни и хозяйские обноски.
Домработницу тоже жаль: убежит она из чумного дома - да так и не решится
зайти за своими сокровищами. К счастью для Ляли и ее мамы. Ткани были доброт-
ные, не сношенные. Их еще и после войны будут лицевать и перешивать на Ля-
148
ДЕВОЧКА С ТАКСОЙ
лю и Лялину дочку. А такса очень скоро сдохнет. Отравится чем-то на мусорнике.
Голодать не привыкла... В общем... если бы жизнь можно было остановить, как
киноленту, Лялину жизнь стоило бы затормозить именно на этом месте. Пусть
бы так и улыбались вечно вокруг своей таксы, с цветущей липой за окном. Потому
что дальше не будет ничего хорошего. Ну, отвоюет Ляля комнату с помощью на-
чальника Вилли. Конечно, радость. Там даже мебель окажется прежняя, их собст-
венная, - правда, вдрызг испорченная Таськиными родителями-алкоголиками. В
пыльной тряпке, вытащенной из-под дивана, мать опознает останки вышитой
собственными руками скатерти. Но ведь это только на два года! Потанцевать под
патефон, поесть немецкой колбасы за просторным дубовым столом. Но разве ж
это веселье! Хоть и воспитанные - а враги, никогда не знаешь, чего от них ждать
в конечном счете. А от своих-то знаешь, чего ждать? Да, пожалуй, знаешь. Мать
дня через два после законного вселения в комнату, когда-то подаренную ей дедом-
купцом, начнет двигать туда-сюда мебель: все, что получше, - в темную каморку.
Буфет, этажерочку. Картины. Пыльные, серые, с засохшими клопами вдоль рамок.
«Мама! Куда ты их тащишь? Их на растопку пора!» Мать подожмет губы и кусочком
лука протрет в уголке темно-зеленый чистый кружок. «Это ж ’’Ночь в березовой
роще”. Папина любимая. Пусть так побудет, а то еще им понравится. Ей цены
нет!»
Второй раз Ляля отвоюет комнату много лет спустя. Как дочь реабилитирован-
ного. Возьмет документы, ходатайство, выпрошенное в редакции. И фотографию
эту самую прихватит. Прихлопнет ее ладонью к столу секретаря райкома партии
как главный аргумент. Смотрите, во что превратили семью! Для того отец делал
революцию, для того проектировал Днепрогэс, чтобы его дочка днем сидела при
электричестве и грела электроплиткой сырую комнату?! Мама умерла от сырости,
совсем молодая женщина! задохнулась от грудной жабы! Ей, Ляле, тоже недолго
осталось (и, в подтверждение - таблетка под язык). Не для себя, для дочки, у ко-
торой больное сердце и крутит суставы! А теперь еще с мужем развелась. Конечно,
разве можно сохранить семью, когда ютишься в одной каморке с матерью! А куда
ей деваться, Ляле? Пойти утопиться в Днепре? И стоило бы: из-за этой чертовой
конуры и она не устроила свою личную жизнь! Одиннадцать метров при ширине
полтора! При отце там спала собака! И это в то время, когда за стеной уже год пу-
стует комната, которая по праву принадлежит ей, Ляле.
Как ни странно, секретарь пожалеет Лялю. Маленькую Лялю. С фотографии.
Почему-то почувствует себя лично виноватым в том, что эта балованная девчушка
превратилась в прокуренную бабу с трясущимися с похмелья щеками. Если бы
Ляля принесла еще и фотографию дочери... Впрочем, и так ведь все уладится.
Ляле присудят комнату, которую второй Лялин зять, Алеша, уже вскрыл самоволь-
но. Вытащил клещами здоровенные гвозди эпохи послевоенного строительства,
налег боксерским плечом на дверь... Ляля мяла перед грудью нетерпеливые ручки
и радостно сияла, как в предвкушении хорошей выпивки... А Ниночка ждала, как
Буратино, что за дверью, зашпаклеванной двадцати летней паутиной и мумиями
послевоенных клопов, тараканов, мух, их яиц и помета, и еще какой-то неведомой
гадости - воссияет золотая страна. Но ничего там, разумеется, не было. Даже
комната оказалась меньше, чем ожидали. И это естественно, раз от нее отхватили
кусок для установки газовой плиты. А там, где, судя по запаху, жильцы держали
помойное ведро, Ляля обнаружила засохший столетник, а под ним - ржавое блюд-
це со следами японской росписи...
«Боже мой! Как же мы тогда не заметили! Смотри, Ниночка, это блюдце от на-
шего сервиза! Вот придурки: испортить такую ценную вещь! А квартиру до чего
довели!» Ниночка брезгливо морщилась, Алеша пообещал сделать ремонт, как
“Зарубежные записки" №20/2009
149
Инна ЛЕСОВАЯ
только Ляля получит ордер. И Ляля спешила, чтобы успеть до того, как он уйдет
на год в армию.
Но ремонт сделает уже Сережа, первый зять. Ниночка снова сойдется с ним,
когда Алеша уйдет в армию. Так что Ляля напрасно наболтала соседкам, что Сережа
- импотент, когда Ниночка ушла от него. Впрочем, соседки допускали, что Ляля
выдумала это, чтобы оправдать поступок дочери. Чтоб не думали, будто Ниночка
- какая-нибудь легкомысленная вертихвостка! Ляля всю жизнь пеклась о приличи-
ях, особенно там, где дело касалось Ниночки. Хорошо одевала ее. Модно. Шила,
конечно, сама. Не очень аккуратно, но эффектно. Одного из своих сожителей,
того самого Ицыка-Шмыцыка, чуть было не выставила за то, что он неуважительно
отозвался о Лялином втором зяте: «И что это вдруг еврею дали имя Алеша? Назва-
ли бы каким-нибудь Ицыком-Шмыцыком...». - «Детей не смей оскорблять! - орала
Ляля на весь двор глубоким возмущенным голосом, не совсем верным, будто во-
да расколыхалась и билась в бутыли. - Я человек конченый! Мне Сталин сломал
всю мою жизнь! Пусть! Но дети!.. Моих детей не касайся своими грязными лапами,
бездарь!» Несмотря на весь этот гнев, она не выставила Ицыка-Шмыцыка. Но
кличка сохранилась за ним до конца его скромных дней, и даже после того, как
он упал навзничь вместе со стулом в той самой комнате, отремонтированной
первым зятем, который к тому времени уже выявился из Лялиной квартиры и вы-
явил Виолетту, дочь покойной Ниночки. «Клава! Скажи мне, что это за квартира
такая, где случаются одни несчастья?! Почему он не грохнулся где-то на улице?
Или у себя дома?!» Клава вызвала скорую помощь. Те приехали, вызвали милицию.
Вскрытие показало обширный инфаркт. Ляля поспешила сообщить об этом Клаве.
Наутро после похорон в Лялину дверь стучалась старуха. Стучалась часа два
подряд и скулила монотонно: «Ляля! У него ж пятьсот рублей было в кармане!
Верни хоть половину-у!» Никто не отвечал, только собака выла за дверью, Лялин
облезлый Таксик. «Ля-а-ля-а! Хоть сто рублей!» Потом старуха позвонила к Клаве,
и Клаве пришлось выслушать плач старухи о пятистах рублях и о сыне, который,
оказывается, написал когда-то книгу о шпионах, ее вся страна читала запоем.
«Может, и вы читали? ’’Реки шумят в апреле”».
А перед самым отселением Клаве пришлось отпаивать валерьянкой мужчину
в кожанке. «Этой ночью мою дочь обесчестили в сорок первой квартире. Ее напои-
ли на именинах и привезли сюда! Вы должны были слышать какой-нибудь шум!
Хотя бы лай собаки!» - «Да эта проклятая собака днем и ночью воет!» - «Мне
нужны свидетели! - напирал мужчина. - Здесь за выпивку сдают комнату для
свиданий! Впрочем, что с вами говорить! Соседи предупреждали, что вы ее под-
ружка!» Господи! Да Клава спала и видела, когда дом пойдет на снос! Пусть хоть
на окраину переселят, лишь бы избавиться от этого соседства! Пусть даже без
телефона! Клава и так мечтала отключить телефон. Но не решалась. А вдруг скорую
вызвать? Да и без телефона ее бы не оставили в покое. И это с первого дня! То
Лялька прибежит на мать жаловаться, что она ее детство отравила, всю жизнь на
шее у нее сидит и еще строит против нее козни. То притащится старуха плакать
невесть о чем - Клава и не прислушивалась. Во всяком случае о Ляле мамаша и
слова плохого не сказала. Напрасно Ляля считала, что та ее оговаривает. Чего тут
еще рассказывать? Люди же не слепые, не глухие. Дом - как колодец: стены тол-
стенные, а все насквозь слышно. Где поют, где ругаются, где посуда звенит... Да
и Ниночка много чего говорила подружкам, а те своим матерям, а те...
Ниночка даже из дому уходила несколько раз. Ночевала у Галины Макаровны
на первом этаже. Пару раз у Тамары Бобровской. Всем было жалко девочку. Хоро-
шенькая. Воспитанная. Сразу видно: бабка вырастила. Не мать. В доме теснота,
вертеп. «Тетя Тамара! Можно, я у вас уроки сделаю?» - «Конечно, детка». - «Я
уйду, когда гости разойдутся. За мной бабушка придет». Темнеет. Совсем черно
150
ДЕВОЧКА С ТАКСОЙ
становится за окном. Тамара давит губами подступающий зевок. «Ложись уже. У
меня заночуешь». Наверху звенит, толчется отупевшее веселье, сиплые голоса
карабкаются перекрыть друг друга. «Ну и пусть! Пусть я не Толстой! Толстого в
магазине полно, а ты попробуй меня купить! Меня разбирают за полчаса!» -
«Толстого не тронь! Не тронь Толстого! У Толстого есть такие вещи...» Тамара
укрывает девочку пледом. «Спи». - «А вы?» - «Я еще почитаю. Вдруг бабушка
твоя придет. Или... мама». - «Бабушка уже спит. На кухне. Сидя. А ей - всё равно.
Она и бабушку не любит. И меня». - «А ты ее любишь?» - не сдерживает любопыт-
ства Тамара. - «У нас дедушка был очень хороший», - шепчет Ниночка в мечта-
тельном восторге.
Трудно сказать, что он был за человек. Пенсне. А так - очень обыкновенный
для того времени. Волосы назад, рубашка апаш. Взгляд со светлой сумасшедшин-
кой. Но это на всех фотографиях тех лет такой взгляд. Видно, так освещали. Или
особое качество пленки. Если быть объективным, о нем ничего не известно,
кроме командировок, подарков и таксы. С таким лицом можно быть и плохим, и
хорошим человеком. Даже в маленькой Лялечке характер угадывается куда яснее.
Можно поверить в то, что эта девочка, так мило скосолапившая ножки в тапочках,
не будет любить свою дочь, единственный плод беспутной жизни. Всматриваешь-
ся, пытаешься угадать правду. Будет любить, не будет... Поставить бы две фотогра-
фии друг против друга - эту и Ниночкину. Зеркала же ставят. И говорят, что иног-
да... Нет. Страшно. Фотографии - это еще страшнее, чем зеркала. Кажется, что
в каждой продолжает жить увековеченная секунда, изъятая из общего движения.
И можно ли сталкивать эти секунды? Что такое для этой девочки взрослая Нина в
оранжево-черном костюме? Чужая тетенька. Нина в школьном передничке - со-
перница, девочка, которая гораздо красивее... А вот этого пупса на подушке,
уверенно держащего головку, она бы наверняка любила. Куда больше, чем таксу.
Наверное, Ляля была одной из тех девочек, в которых инстинкт материнства про-
сыпается чуть ли не с младенчества, а годам к тринадцати угасает. Тогда выходит,
что весь запас Лялиной материнской страсти был истрачен на собаку и на мечту
об обезьяне. Для Ниночки ничего не осталось. К тому же надо помнить и о том,
что Ляля «сохранила» ее как приманку, как ниточку, за которую надеялась притянуть
чернявого капитана. Но капитан не вернулся, а Ниночка превратилась в один из
главных Лялиных недостатков, наряду с темной комнатой, старухой-матерью без
стажа и пенсии и сомнительными слухами об инженере-отце. К моменту, когда
Ляля станет гордо рассказывать о нем и о собственной схватке с чекистами, всех
мужчин уже разберут. Так что Лялю можно и понять, и пожалеть. А с другой стороны
- стоит ли доверять словам ревнивой обиженной Ниночки? Каждый любит, чем
умеет. Один жалостью, другой нежностью. Возможно, Ляля любила дочку гордо-
стью.
«Кажется! Одинаковые ж формы, одинаковые передники! Посмотришь на Сар-
кину Нэльку - страшилище! А Нинка моя - кукла, и все! Ее ж у меня чуть не украли
в детстве! Мама покойная затащила в дебри в безлюдные, - голос начинает расхо-
диться, как вода в бутыли, - а сама заснула! Хорошо, что милиция вовремя кинулась
на вокзал! Там какие-то кугуты уже сели в вагон! - а ребенок у них красивый, го-
родской!» - И возмущенно втыкается в угол рта папироса...
«Главное, надо ж так на глаз посчитать, сколько этих салфеток пойдет на костюм!
Прямо тютелька в тютельку получилось! Тамара просит его продать для своей
Ленки. Девяносто рублей дает! Но мне не надо. Чем ее Ленка-уродина будет но-
сить за девяносто, лучше пусть моя Нинка красивая носит за двадцать! Все думают
- импорт. Она пошла в ресторан в этом костюме. ’’Мама, - говорит, ну просто
проходу не было! Не давали спокойно посидеть! Один за другим, один за другим
приглашают! Ты бы видела, сколько было в зале красивых женщин! А они чуть не
“Зарубежные записки" №20/2009
151
Инна ЛЕСОВАЯ
в очередь стали возле нашего столика. Просто не понимаю!” - У Ляли триумфально
выдувается жир из-под подбородка и розовеют щеки. - Пойдем, Клава, я покажу
тебе, как получилось».
Слабохарактерная Клава шла. Костюм был плотный, черный, с широкими поло-
сами вытканного оранжевой пряжей орнамента. Он безусловно шёл к Ниночкиным
темно-карим глазам и прямым волосам с темной рыжинкой. Сидел он свободно,
очень удачно скрывая все, что Ниночке не стоило выставлять. Между маленькими
крепкими ножками и чудной головкой внимания стоил только маникюр. Слегка
вытягивали ее и стройнили высочайшие каблуки-шпильки, высочайший узел на
затылке. Да, надо признать, что сложена она была хуже, чем Ляля, и Ляля часто
говорила об этом с неподкупной объективностью: «У нее плечи широкие». И, с
некоторой долей злорадства: «Аталии практически никакой». Будто брала реванш
над дочерью. Хоть в этом.
Пожалуй, она не сознавала, что завидует дочери. Что-то такое было в Ниночке...
счастливое. Неотразимое для мужчин. Необычная порода, особая, порой достаю-
щаяся полукровкам. Какие-то черты взяла она и от Ляли, той, маленькой, с фотогра-
фии, но все это было ярче, острее, благороднее. Темные и невнимательные,
чуть раскосые глаза с подрисованными кверху стрелочками, отрешенный разлет
бровей, вдохновенно напряженный носик, неспокойно сжатые губки. Ресторанные
знатоки находили все это многообещающим. Но главное, от чего они вскипали и
стояли в очереди у чужого столика под ненавидящими взглядами своих покинутых
спутниц, - был лоб. Вызывающе открытый, овальный и чуть выпуклый.
И с этим-то лбом, с этим норовистым носиком, при такой мамаше! - Ниночка
до восемнадцати лет ни с кем не встречалась. И этим Ляля особенно гордилась.
Она останавливалась с соседками, с которыми не разговаривала годами, и, выдви-
гая вперед плечи, поворачивая в профиль голову, украшенную на затылке черным
шарфиком, вынимала из угла рта папиросу и горячо возмущалась: «Как вам нравится
Лена? С ума сойти! В семнадцать лет - такое поведение! Я Ниночке сказала:
чтоб твоей ноги в их доме не было!» Иногда добавляла: «Ну пусть уж мы, старшее
поколение, у нас так жизнь сложилась. Пусть. Но они?!»
А вообще-то каялась Ляля очень редко - и исключительно в состоянии алкоголь-
ного энтузиазма, когда не в состоянии была заметить ироническое к себе отноше-
ние. Этого она не выносила. Трезвая - Ляля всегда была необщительна и строга.
Ниночка как-то в детстве сказала Клаве, что, мол, больше любит, «когда мама ве-
селая». Веселая! А что она могла понять в то время? Ее мать не валялась в подъез-
де, не шаталась, не пела на улице, не приставала к прохожим. Это уже когда Ни-
ночка подросла, ей опротивел родной дом, нестройное веселье, прущее из окон
во двор, как пена из пивной кружки, утробный рык и винный запах блевотины,
пробивающийся сквозь душник на лестницу. Ниночкин поклонник стоял под этим
самым злополучным душником и не понимал, откуда идет этот мерзкий запах, но
все не выпускал ее пальчики и умолял словами и глазами из-под старомодной
шляпы.
Свадьбу сыграли в доме жениха. Никого из соседей не звали. И Ниночка очень
долго не появлялась у матери. Полагали, что для того она и поспешила выйти за-
муж. Когда же через некоторое время молодые перебрались к Ляле, заговорили
о том, что вот, мол, плохая мать все-таки лучше хорошей свекрови.
- Она ж кугутка! - у Ляли лицо тряслось от ненависти к свахе. - Разве можно
жить с такой под одной крышей?! Я забрала их к себе, чтобы сохранить семью!
Через год семья все-таки распалась. «Он был импотент, - доверительно вздыха-
ла Ляля, и глаза выглядывали сбоку, из фиолетовых послепохмельных глазниц. -
Почему ж молодая женщина должна принести себя в жертву? Ей же тоже хочется
жить по-людски! А вот это уже - настоящий мужчина! - хвасталась Ляля вторым
152
ДЕВОЧКА С ТАКСОЙ
своим зятем. - Другое дело!» - и подбородок прижимался к груди, а щеки, как
когда-то у матери, ложились на воротник.
Алеша ей нравился. Он как бы ухаживал за обеими сразу. Не смотрел на Лялю
так, будто она грязное стекло, не то что первый зять. Мог и цветочки принести.
Без всякого повода, без праздника. И Ниночка при нем как-то смягчилась. Заскочат
к Ляле вечерком, телевизор посмотрят. Ляле нравилось, как они переглядываются,
переговариваются без слов, одними глазами: «Ну что, поедем домой?» - «По-
едем». Ляля выходила провожать в накинутом на плечи пальто и наблюдала с
удовольствием, как они ловят такси. Алеша сорил деньгами. Не то что первый,
Сергей. А из себя Алеша был гораздо интереснее: здоровый, с накачанными
мышцами, хоть и парикмахер. В армии служил в десантных войсках. Неудачно вы-
шло. Если бы не умерла его мать-инвалид, не забрали бы Алешу в армию, Сергей
ни за что не смог бы снова подкатиться к Ниночке. Вдруг появился! В пыжиковой
шапке, в дубленке. Очень похорошевший и мужественный. Додумался отпустить
усы. Вера Жилко пошутила, что усы, видно, помогают от импотенции. А Марья
Николаевна уточнила, что от этого помогает шуба. Он купил Ниночке мутоновую
шубу. И еще появился арабский диван. Ниночка уволилась с работы и весь день
сидела дома в роскошном махровом халате. Такого ни до, ни после никто не ви-
дел: шелковистый, с густым бордово-синим узором, на вид тяжеленный, как ковер,
но Ляля хвастала всем: пушинка! Ляля спокойно смотреть не могла на этот халат,
прямо руки дрожали! А Ниночка ходила в нем небрежно запахнутая, сонная. И
шубу свою носила как-то лениво. И весь вид ее был такой, что невольно вспомина-
лись Лялины откровения об импотенции, хоть никто и не принимал их всерьез.
Знали ее манеру соблюдать приличия. Ушла от мужа - не потому что вертихвостка,
а потому что импотент. Сошлась с ним снова не потому, что стал чинить машины
спортсменам и артистам, а потому, что - первая любовь. «Первая любовь, Клавочка
- большое дело. Никуда не денешься!»
Любовь так любовь. Клаве-то что задело! Что ей всматриваться в расплывшееся
от безразличия Ниночкино личико! Это беременность такая. Поздний токсикоз.
Вон уже шуба на животе не сходится. Без каблуков Ниночка совсем крошка, а та-
кого ребенка раскормила!
«Да он же ей, Клавочка, каждый день носит пирожные! У меня ж уже ругаться
с ними нету никаких сил!» И очки прыгают на разбухшем носу, чуть не слетают от
праведного гнева. Пополам с завистью. И еще гордость в придачу. «Виноград
’’дамские пальчики”! По двадцать рублей кило!» - «Зачем же ей сейчас виноград,
Ляля! Виноград же пучит!» И зачем это Клаве?! Зачем вмешиваться? Ответишь
неосмотрительно слово - и выслушивай потом целую биографию, все претензии
к жизни и родственникам. Будто это Клавина должность. «Вы извините, Клавдия
Михайловна, что я вас беспокою, но я хочу, чтоб вы знали, с кем имеете дело!» -
протягивает длинный список. Счет. - Это она посчитала, сколько истратила на
передачу! Посмотрите только! Посчитала даже два голубца! По столовской цене,
наверное. Разве это мать?! - Нет! Вы мне ответьте!» - «Да бог с тобой, Сережа!
Она такой человек...» - «Нет. Но разве можно...» И это после целого дня телефон-
ных звонков и хлопанья дверей. «Марья Ивановна! Это Ляля говорит! Ляля! Я
опоздаю сегодня. Марья Ивановна! Я звоню с больницы... Марья Ивановна! У
меня Ниночка только что родила! Девочку. Да. С больницы. - Ночная рубаха, ко-
со вылезающая из-под запахнутого халата, посиневшие пятнами ноги жмутся в
стоптанных тапочках. - Я буду где-то к трем. Что? Четыре двести! Да! Пятьдесят
пять! Да! Врач говорит: баскетболистка будет!» - и от гордости выдувается грудь.
А девочка не станет баскетболисткой. Будет она маленькая, слабенькая, как
мать, но совсем не такая красивая. Вырастет без матери. И без бабки. Сергей
еле терпел Лялю, живя в ее доме, а уж на своей территории - и говорить нечего.
“Зарубежные записки" №20/2009
153
Инна ЛЕСОВАЯ
Казалось бы, такое горе должно было всех примирить! Когда Клава поняла,
что случилось, она все забыла! Она готова была броситься к Ляле и утешать, жа-
леть ее, как сестру. Она почувствовала даже злорадное удовлетворение, когда
на чей-то вопрос с ироническим стоном: «A-а, Лялина соседка? И что там у нее
снова?» - ответила: «У нее умерла дочь». - «Вы шутите?!» - вскрикнули на том
конце трубки. - «Так не шутят», - строго ответила Клава и хотела повесить трубку:
пусть сами едут, пусть сами звонят. Но к трубке потянулась Ляля и замычала, за-
хрипела, как отравленная: «Катенька! Это ты-ы?.. Да... Да... В морге. Неизвестно,
Катенька! Говорят, она вчера вяленькая была. Я ей голубцы приготовила, а она их
назад отдала, не было аппетита. Слышишь, Катя! Вы там соберитесь, помогите
мне с похоронами! Да. Спасибо, Катя! Да. А то я одна, Катя! Сережу по всему го-
роду ловит милиция. Он, Катя, сел в машину и носится по городу, убиться хочет!
Ой, Катя! А Алешу в больницу забрали: он себе голову разбил об стену, когда уз-
нал. Да, Катя, вернулся. Уже два месяца, как вернулся. Я ж тебе говорила. Говори-
ла... Я точно помню... Еще ты говорила: хоть бы скандала не было... Я же лучше
помню...».
Клава вышла на лестницу. Там уже Дуся ходила по этажам со списком, собирала
на венок. Давали помногу. «Господи, прости! Я ночью слышала гвалт и подумала,
что это она празднует, а это вот что было!» Соседи расступились, пропуская Ля-
лину сваху. Старуха истошно визжала и причитала по-деревенски.
Еще шире расступились, пропуская Лялю. Ляля висела на руках у Сарры Козачок
и ее беременной Нэльки. Она шла, согнувшись, как от тошноты, и громко стонала.
В дверях Ляля остановилась, прислушалась к сватьиному вою и обиженно отчитала
Нэльку: «Видишь, что ты сделала? Напичкали меня таблетками, теперь люди поду-
мают, что она больше переживает. А она ж, язва, еще вчера поругалась с Ниночкой
из-за имени! Виолетта ей не подходило! Ей Хиврю надо было!» - «Хай будет
Виоле-е-ета-а! Как ты хотела, так усе буде-ет!» - доносилось из глубины квартиры,
из отвоеванной комнаты, где когда-то сфотографировался инженер Бобров с
женой, собакой и дочкой Лялей...
Лялечка-Лялечка! Тот же дом, под которым ты каталась на санках. Те же липы,
только погрузневшие, раздавшиеся ввысь и вширь. Деревья хорошеют от старо-
сти, и так их красит снег, залегший в развилках! А ты вон какая станешь... Вон та,
у изголовья гроба... В черном платке, с мокрыми щеками, провисшими, как два
мешка, от воспаленных глаз до жирной груди. Не опавшей от горя, а, наоборот,
как бы выдувшейся от переполняющего чувства собственной важной роли в проис-
ходящем. Не лучше ли вот так: лежать среди белых сугробов, сиять чистым лбом,
светиться в белом свадебном платье, сквозь кружево которого видна нежная ко-
жа спокойно сложенных рук... В пене белого тюля, припорошенного снегом. Две
непрерывные снежные гряды от конца до конца улицы растут на глазах, светлеют,
принимая на себя светлое вдохновение смерти, продлевая до весны зыбкую па-
мять о Ниночке. Что ей до всех этих людей, до этих грязнящих точек? Возятся,
суетятся, поглядывают из-за чужих спин... Что ей за дело до сердечного приступа
первого мужа, до рассеченной брови второго...
Заживет. Уже через несколько дней Сергей позвонит в Клавину дверь, убитый,
но не внушающий опасения, - и станет рассказывать про диван, про шубу, кото-
рую Ляля поспешила продать сотруднице. А халат носит сама. «Напялила на второй
же день! Вы представляете?! И это мать?!» Что могла ответить Клава? Ее тоже
шокировало удовольствие, с которым Ляля куталась в халат дочери. «Мне ничего
не нужно, Клавдия Михайловна! Я просто хотел собрать деньги на памятник. Это
же не человек, а черт знает, что! Говорит, что у Нины этот халат был до меня!
Пусть им подавится, этим халатом! Я просто хочу, чтобы вы сказали, кто купил
этот халат!» - «Вы, Сережа. Конечно, вы. Я помню». Он кивнул с облегчением, на-
154
ДЕВОЧКА С ТАКСОЙ
дел шапку. Снова задержался. «Вот я все время думаю: разве можно, чтобы ребе-
нок общался с таким человеком? Моя бы воля - она бы и не узнала, что у нее
есть такая бабушка. Вот вы мне можете сказать о ней хоть что-то хорошее? Хоть
кому-нибудь этот человек сделал добро?» И, наконец, ушел.
Клава задумалась. Собака? Другой бы на Лялином месте давно отнес ее на
усыпление. Этот Таксик и щенком был невозможно уродливым, а теперь... Облез-
лый, с лысиной на весь бок. А главное - его вечный нестерпимый вой! Правда,
слышно, как иногда она дает ему пинка, но его бы и святой не выдержал. А может,
и нет никаких пинков. Просто наступит на лапу спьяну... Во всяком случае, кормит
его как на убой. Сзади посмотреть - ужас: свинья пятнистая! С собачьим хвостом.
И пузо везет по земле. Если бы Ляля столько с матерью возилась, та еще жила
бы и жила. Но это говорить легко. Легко другим указывать, как надо.
Клава вспомнила эти слова Сергея, когда Ляля стала помогать ей присматривать
за брошенной старухой Фридманшей. Двое детей Фридманши и приемный сын
были людьми уже пожилыми. Они считали, что мать, скандалистка, которой они
всю жизнь стыдились, здоровее их всех. И до какого-то момента так оно и было.
Но в конце концов она выжила из ума. Стала подниматься по ночам с какой-ни-
будь естественной или неестественной целью, падала - и лежала бы до утра на
холодном линолеуме, если бы Клава, живущая квартирой ниже, не просыпалась
от этого дровяного грохота. Дети Фридманши не придумали ничего лучше, чем
доверить Клаве ключи от квартиры матери. Когда муж Клавы окончательно отказал-
ся возиться со старухой, Клава обратилась к Ляле, и та с неожиданной горячностью
взялась помогать. Она по нескольку раз на день поднималась на пятый этаж, по-
ила старуху, охотно разговаривала с ней, хотя Фридманша понимала ее не больше,
чем Таксик. С особым чувством все это делалось при свидетелях. «Вот это и я
буду лежать когда-то. Может, и ко мне кто-то подойдет, пожалеет. Разве ж Ниночка
моя бросила бы меня так, если б она не умерла! - Ляля быстро встряхивала отек-
шим лицом, левый глаз не в лад моргал. - Пейте, пейте, Фридочка Наумовна. Да-
вайте, я вам подушку поправлю. Раз дети такие жестокие, чужие люди помогут».
И чай, и взбитая подушка положения в целом не спасали. Но Клава была благодар-
на Ляле, хотя в Лялиной доброте было много картинного. Даже что-то нехорошее,
злорадное: Фридманша, хоть и неряха была и скандальная баба, а детей своих
любила самозабвенно, только для них и жила, возила в санатории, учила в институ-
тах, не Ляле в пример. А награда выходила одна - что за то, что за это.
Клава и не осуждала Лялю за это удовольствие. Наоборот, поддерживала. «Вот
она, жизнь...» - «Ниночка б никогда со мной так не поступила». - «Конечно, Ляля.
О чем говорить!» Хотя и не была Клава в этом убеждена. Кому это важно: искрен-
ность - неискренность... Клава искренне жалела и Фридманшу, и Лялю, и Лялино-
го пса. Но псу она желала сдохнуть, Фридманше попасть в богадельню, а себе -
выселиться поскорее из этого дома, разрушающегося на глазах. Получить квартиру
в какой угодно дыре, подальше от всего этого, главное - от Ляли! От ее замусолив-
шегося халата, от «Ночи в березовой роще», которую Ляля подарила Ниночке на
свадьбу, а потом пыталась продать Клаве. От этой фотографии, осточертевшей
за столько лет!
Клава ушла в первую же предложенную ей квартиру. Прогадала, конечно. Другие
соседи выхлопотали себе получше. Но не жалела. Ей приятно было, что вокруг, в
доме, во всем районе нет ни одного знакомого лица.
Где-то через год Клаву навестили приятели из Москвы. Она забыла сообщить
им новый адрес, и они прямо с вокзала заехали в старый дом. «Там уже никто не
живет, все стекла повыбиты. Хорошо, одна старая баба вышла, объяснила нам,
как тебя искать». - «Какая баба?» - «Да здоровенная такая, будто водой накачанная.
С папиросой. Все, говорит, разъехались, а я тут и сдохну».
“Зарубежные записки" №20/2009
155
Инна ЛЕСОВАЯ
Клава решила сходить к Ляле, хоть и не хотелось. Но так и не выбралась: занима-
лась гостями, обкладывала кафелем ванную...
Ну и что из всего этого? Ничего. Просто девочку жаль. Хорошенькая девочка.
Не ангел. Склонила светлую головку, улыбается. А ничего в ее жизни не будет та-
кого, о чем бы стоило рассказать. Эта девочка умрет. Ее найдут в пустой комнате,
туманной от запылившейся паутины. Опухшую, в замызганном махровом халате.
Неправда!
Не может этого быть!
156
К ДВУХСОТЛЕТИЮ гоголя
Александр МЕЛИХОВ
НОВЫЕ гоголи
Когда в феврале 1952 года на заседании комитета по премиям его имени товарищ Сталин
заказал сатириков: «Нам нужны Гоголи. Нам нужны Щедрины», - уже через пол года в отчетном
докладе XIX съезду партии товарищ Маленков повторил эти слова в творческом развитии: «Нам
нужны советские Гоголи и Щедрины». Советские означало «ни на что серьезное не покушающи-
еся».
И в скором времени, правда, уже после смерти вождя, среди пишущей братии, вечно компен-
сирующей иронией свою униженность, разошлась эпиграмма: «Мы - за смех! Но нам нужны по-
добрее Щедрины и такие Гоголи, чтобы нас не трогали». Однако и сам отец народов, и фрондерст-
вующие литераторы объединили Щедрина и Гоголя в некую каноническую пару в силу затянувшего-
ся недоразумения. Желчный Щедрин во всей природе не пожелал бы благословить ничего осу-
ществившегося - любая мечта могла быть ему симпатична разве что в стадии гонимости, поку-
да могла служить обличением иных, господствующих сил. Ведь всякая идеология есть не более
чем попытка придать всеобщее значение каким-то личным впечатлениям, а личные впечатления
от человеческой природы у Щедрина были более чем безрадостные - в результате щедринская
картина мира отличалась от гоголевской не менее, чем «История одного города» и «Пошехонская
старина» отличаются от «Тараса Бульбы» и «Старосветских помещиков». И если бы Щедрин
когда-нибудь пожелал воскликнуть: «О Русь моя! Жена моя!», то беспристрастные мемуаристы
немедленно подтвердили бы, что и к жене он относился примерно так же, как к России: «Дура,
дура, дура, дура!.. Ну, куда ее понесло в этакую погоду! Как за малым ребенком смотреть надо...
Уж будьте добры, пошлите ей навстречу какие-нибудь теплые вещи!».
Восторженный же Гоголь вполне возвышенно относился и к монархии, и к православной
церкви, и вообще был убежден в глубинном превосходстве русского духа над погрязшим в ра-
ционализме Западом. Поэтому Гоголь долго пребывал в простодушном убеждении, что, бичуя
казнокрадство, взяточничество, хамство, он помогает власти и народу двигаться к ослепительному
общему будущему. И когда его «Ревизор» сторонниками существующего порядка был назван
клеветой на Россию, а противниками, наоборот, превознесен в качестве горькой правды о той
же самой России, Гоголь был потрясен. Впоследствии он даже пытался доказать, что изображал
нелюдей, а собственные пороки, что государственное устройство Российской империи не требует
никакой радикальной перестройки, а просто всем подданным, от чиновников до частных лиц,
нужно добросовестно исполнять свои обязанности, однако его книга «Выбранные места из пере-
писки с друзьями», где он все это проповедовал, принесла ему главным образом проклятия и
насмешки.
Все это прекрасно известно всем желающим и отчасти даже нежелающим. Менее известно
гоголевское письмо Жуковскому, в котором великий сатирик повторяет на все лады: «Искусство
есть примирение с жизнью». И Гоголь совершенно прав, если как следует осознать, что едва ли
не со всеми своими трудностями и лишениями человек может примириться и сам - если ощу-
щает себя красивой и значительной, а не жалкой и ничтожной личностью.
Да вот только без помощи искусства это почти никому удается...
Работая с людьми, пытавшимися добровольно уйти из жизни, я постепенно понял, что мало
какое несчастье способно сломить нашу волю к жизни само по себе: убивает несчастье в сочета-
нии с унижением. И социальные унижения ранят нас так больно прежде всего потому, что наша
униженность в социуме открывает нам глаза на нашу униженность в мироздании.
А когда мы сознаем всю нашу мизерность, мимолетность и беспомощность в бесконечно
могущественном и бесконечно равнодушном космосе, нет такой царапины, которая не сумела
бы нас убить. Подобно тому, как убивают тысячи и тысячи микробов, а защищает лишь иммунная
“Зарубежные записки" №20/2009
157
К ДВУХСОТЛЕТИЮ гоголя
система, так и привести к самоубийству могут тысячи и тысячи причин, а защитить только одна
- наша фантазия. Система иллюзий, позволяющая нам ощущать себя красивыми и значительны-
ми. Как правило, эта система, именуемая культурой, бывает коллективной и наследственной,
ибо лишь редкие безумцы способны верить в собственные, а не чужие сказки. Потому-то из-за
имущества способны убивать только особые злодеи, а за оскорбление национальных химер мо-
жет убить почти каждый (или, по крайней мере, закрыть глаза, когда это делают другие): в на-
ших химерах, в наших иллюзиях заключается наше главное достояние, их сохранность - вопрос
не комфорта, а буквально жизни и смерти.
Мы и людей разделяем на своих и чужих прежде всего по тому, разделяют они или не раз-
деляют наши духоподъемные грезы. И защитить эти грезы мы можем либо возвышая «своих» и
себя вместе с ними, либо принижая своих обидчиков. Гоголь пользовался и первым, и вторым
методом - Щедрин только первым: принижением врагов. Однако у Гоголя и приниженные, вра-
ги оставались забавными и совсем не страшными, едва ли не милыми, с кем примириться со-
всем не трудно, а у Щедрина они бывали и страшными, и мерзкими, и утешительным в их об-
разе для нас было одно: мы явно были лучше. А вот Гоголь в своей многократно и поделом
осмеянной книге осмелился сказать нечто обратное: мы вовсе не лучше, мы виновны не менее,
чем наши обидчики. Именно этого ему и не простили либералы, для кого, как людей интеллигент-
ных, политические убеждения были и остаются лишь средством морального самовозвеличивания.
Ведь интеллигентом человека делают вовсе не знания, но забота о красоте своего морального
облика. И если во всяком начинании его волнует прежде всего собственная красота, а не практиче-
ский результат, - значит он интеллигент, если даже ему неизвестно, что Волга впадает в Каспий-
ское море.
Либеральная интеллигенция многократно и заслуженно упрекала Гоголя, что его положитель-
ные герои нежизненны. Но разве его Хлестаковы, Ноздревы, Маниловы и Чичиковы так уж и с
подлинным верны? Порождения гоголевской сатирической фантазии лишены главного, что делает
человека человеком, - они лишены внутреннего мира. У них нет мечтаний, исключая самые ка-
рикатурные типа маниловских или хлестаковских, им неведома тоска, страх смерти, боли, старо-
сти, у них нет тяжелых воспоминаний об утратах и обидах - нет всего того, что сближает нас
даже с самым страшным злодеем или последним дураком, стоит нам заглянуть в их воображение.
Гоголевским прохвостам сострадать невозможно, равно как и невозможно ненавидеть их - ими
можно только любоваться. Отсутствие внутреннего мира Гоголь возмещает внешней яркостью с
такой гениальной избыточностью, что мы замираем перед его созданиями, разинув рот от вос-
хищения.
Покуда он не начинает вместо преувеличенного порока изображать столь же преувеличенную
добродетель. Только тогда наше критическое чувство встает на дыбы - ибо преувеличенная
добродетель служит нам упреком, тогда как преувеличенный порок, напротив, порождает в нас
ощущение собственного превосходства, почти совершенства: уж по сравнению-то с этим жульем
мы честны, уж по сравнению-то с этим дурачьем мы умны!
Короче говоря, сатира Гоголя действительно примиряет нас с господствующим злом, а не
возмущает против него, и если, призывая на помощь партийному руководству советского Гоголя,
тов. Маленков имел в виду нечто подобное, то нельзя не восхититься его государственной и
особенно литературоведческой мудростью. Все-таки на литературоведа его совсем не учили.
Впрочем, мы все учились понемногу. Но, тем не менее, прекрасно выучились презирать тех,
кому удалось восторжествовать над нами в реальной жизни. Однако у самых благородных из
нас это презрение не настолько прочно, чтобы они согласились забавляться образами своих
врагов, превратив их в уморительных кукол. Поэтому если бы сегодня явился новый Гоголь, то,
скорее всего, он навлек бы на себя упреки в легковесности, в легкомысленной склонности шутить
такими святыми вещами, как коррупция и равнодушие к демократии.
Это у интеллигенции. А народ попроще нового Гоголя скорее всего и вообще не заметил бы:
и возвеличивать себя, и оплевывать своих обидчиков он сегодня может гораздо более простыми
и действенными средствами политической пропаганды, обеспечивающей чувство единства с
великим государством. Тем же квазиинтеллигентам, кто обречен на поиски индивидуального
спасения, по вполне доступной цене открыты любые дары массовой культуры. В мире иллюзий
сегодня в цене примерно тоже, что и в реальной жизни, - оружие и наркотики. То, что побуждает
к реваншу и пробуждает веру в победу, и то, что дарит забвение.
158
К ДВУХСОТЛЕТИЮ гоголя
Недавно одна английская газета через своего московского корреспондента обратилась ко
мне с вопросом: возможен ли в сегодняшней России сатирик гоголевского накала? Вот, мол,
Россия царская, недемократическая, позволяла Гоголю весьма обидные обличения. А есть ли в
нынешних литературных рядах такие же свободно дышащие и свободно издающиеся обличители
нынешней бюрократической системы, казнокрадства, взяточничества и прочих общеизвестных
пороков современного российского общества?
Иными словами, живы ли сегодня гоголевские традиции?
Несколько лет назад Союз писателей Петербурга вместе с правительством города учредили
литературную премию имени Гоголя. И обнаружилось, что Гоголь породил не одну, а несколько
традиций - поэтому премию разделили на три номинации, каждой из которых было присвоено
имя какого-то программного произведения Гоголя. Премией «Шинель» награждались произведе-
ния, сострадающие судьбе маленького человека; премией «Тарас Бульба» - произведения на
«героическую» тему; премия «Нос» предназначалась для фантасмагорий.
И я могу с полной ответственностью утверждать, что хотя ни одну из победивших книг нель-
зя назвать равновеликой гоголевским архетипам, многие из них даже в эпоху «перестройки»
проходили бы в печать с большим трудом, а пройдя, сделались бы хотя бы кратковременной
общественной сенсацией. В нынешнюю же эпоху подавления свободы слова все они были
опубликованы совершенно свободно и оживление вызвали главным образом среди любителей
литературы, но не среди политизированной общественности. Сегодняшняя власть контролирует
лишь самые массовые - телевизионные - каналы информации, писателям позволяя забавляться
в их песочнице чем заблагорассудится. Как заместитель главного редактора журнала «Нева»
могу засвидетельствовать, что за все годы моего редакторства даже самые острые публикации
ни разу не вызвали ни малейшей реакции власти.
И эта позиция власти - мели Емеля, твоя неделя - обижает писателей гораздо сильнее,
чем прежние преследования.
Нового Гоголя без поддержки власти - поддержки, заключающейся в гонениях и запретах,
сегодня создать невозможно.
Да и одной социальной поддержки было бы маловато: чтобы явились новые Щедрины и Го-
голи, необходима вера в какой-то высокий идеал - и горечь от поругания этого идеала. И хотя
с поруганиями обстоит вполне благополучно, достаточной горечью нам все равно не напитать
свое перо, ибо эти поругания уже давно представляются нам чем-то нормальным.
То есть мы сумели примириться с ними и без помощи искусства.
А значит нам больше не нужны ни Щедрины, ни Гоголи.
‘Зарубежные записки" №20/2009
159
К СЕМИДЕСЯТИЛЕТИЮ ИОСИФА БРОДСКОГО
Майя ТУРОВСКАЯ
О ЧЕХОВЕ И БРОДСКОМ
Очевидное и вероятное
...Если бы Бродский не написал в 1993 году стихотворения «Посвящается Чехову», сопряжение
столь далековатых имен, возможно, могло бы показаться нонсенсом. В самом деле, известно,
что Бродский Чехова не любил, во всяком случае объяснялся в нелюбви к нему в стихах и в про-
зе почти в одних и тех же выражениях на протяжении лет. В стихах:
Приобретая газету, ее начинаешь с той
колонки, где «что в театрах» рассыпало свой петит.
Ибсен тяжеловесен. А. П. Чехов претит.
Лучше пройтись, нагулять аппетит.1
(«Шорох акации», 1977)
В прозе: «Итак, вы открываете местный ’’Time out” и обращаетесь к театру. Повсюду Ибсен и
Чехов, обычная континентальная пища. По счастью, вы не знаете языка» («Место не хуже лю-
бого», 1986).
Театрал сказал бы: «Не знаю языка, зато знаю Чехова». Бродский этого не говорит - не зна-
ет? Получил ли он эту идиосинкразию как мандельштамовско-ахматовское наследие? Серебряный
век сменил собою Чехова, акмеизм не мог любить его по определению как «певца серых сумерек»
и автора «Хмурых людей». Но И. Б. не был настолько верным учеником Ахматовой. Скорее всего,
ее мнение лишь подтверждало его собственное. Не любил, как поэт par excellence прозаика par
excellence, как кошка - собаку? (Чехов ведь тоже не жаловал поэзию.) Может быть, его раздражала
сама популярность Чехова на Западе, повсеместное присутствие его пьес? Популярность подозри-
тельна - это напоминает об отталкивании И. Б. от Пушкина, назначенного «Главным поэтом».
Может быть, дело - как и в случае Пушкина - еще и в «dolce stile nuovo», в обманчивой легкости
чеховского письма? Но, так или иначе, сама потребность объясняться в «нелюбви», есть уже
выражение интереса, способ вступить «в отношения» (так мальчишка дергает за патлы интересую-
щую его девчонку). «Посвящение» как раз и дает исследователям повод для выяснения этих от-
ношений.
Но, странным образом, поводом для предлагаемой работы послужили не эти стихи и даже
не упоминания имени А. П. всуе, а скорее «Большая книга интервью», обнаруживающая - на
уровне почти статистическом, более объективном, нежели субъективном, - похожесть поведенче-
ских стратегий Чехова и Бродского, сходящихся, по-видимому, в некоей точке. Это далеко не
столь очевидно, как посвящение стихов, и менее наглядно, чем объявленное неприятие, но, как
сказано, и более объективно. И. Б., быть может, даже не сознавал, что именно - помимо нелюбез-
ной ему мировой популярности - заставляет его нет-нет, да и споткнуться об имя Чехова...
Настоящий перечень соображений на данную тему не представляет собою законченной систе-
мы с выводом в конце. Скорее это тезисы к размышлению для чехо-, как и бродсковедов, о том,
сколь неоднозначны отношения с предшественниками и на сколь разных уровнях (осознанных и
нет) эти отношения могут себя обнаруживать вразрез с простейшей эмоциональной реакцией
(«Чехов претит»).
1 Кстати, слово «претит», ныне не очень распространенное, принадлежит к чеховскому лексикону:
«От его произведений мне претит», - говорит Треплев о Тригорине. («Чайка»)
160
К СЕМИДЕСЯТИЛЕТИЮ ИОСИФА БРОДСКОГО
Здесь я должна сделать НЕЗАПЛАНИРОВАННОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ, которому, по идее, надлежало
бы быть преамбулой, а по жизни post scriptum. Поэтому я помещаю его на распутье статьи.
Уже написанная, она все же вызывала у меня сомнения, так что, оказавшись в Америке, в
Амхерсте, в колледже, где до последнего преподавал Бродский, я попросила устроить совместный
семинар со Львом Лосевым - другом и интерпретатором поэта, благо он преподавал не слишком
далеко, в Дартмут-колледже. Русское отделение Амхерста в лице проф. Джейн Таубман, которой
я приношу благодарность, пошло мне навстречу. Семинар оказался представительным, достаточно
сказать, что на него приехал из Нью-Хевена Томас Венцлова, - я благодарю всех участников
семинара, не говоря о Лосеве.
Лосев не стал оспаривать мои предположения, зато представил свою давнюю работу, «Чехов-
ский лиризм у Бродского», замечательную отнюдь не только тем, что она была написана и опуб-
ликована еще при жизни И. Б. («Поэтика Бродского», сб. ст. под ред. Лосева, Tenaflu, N. У.,
1987), но как бы и в полемике с ним, с его заявленным неприятием А. П. Пересказывать эту в
высшей степени проницательную и аргументированную статью было бы делом неблагодарным.
Отмечу только, что в качестве медиатора между обоими литераторами Лосев выбрал фигуру
важного для поэта философа Льва Шестова, точнее его знаменитое эссе «Творчество из ничего».
В качестве постулата сходства он отметил сдвиг «с этических и социальных вопросов бытия на
чисто бытийное» (с. 189), а в качестве вывода - глубокую детерминированность поэтического
сознания И. Б. (даже вопреки его вкусам) художественными открытиями А. Ч.
Честно говоря, мне было очень стыдно, ибо простая добросовестность требовала бы заглянуть
в библиографию вопроса (коль скоро сборник не попался мне на глаза). Не в оправдание, а в
объяснение могу лишь предположить, что мне, как и Степанову, о статье которого речь пойдет
дальше, сочетание имен казалось столь маргинальным, что оба мы прозевали эту краеугольную
работу.
Меж тем сам поэт не мог пропустить ни более ранний отклик Лосева на его стихи «Посвящает-
ся Ялте» - «Посвящается логике», ни, тем более, пристальный анализ признаков «чеховского
лиризма» в указанной работе. По весьма правдоподобному предположению Дениса Ахапкина
(«Еще раз о чеховском лиризме у Бродского...», Toronto Slavic Quarterly, № 13 - summer 2005),
комплекс текстов «Посвящается Ялте» (1969, опубл. 1975) - «Посвящается логике» (1978) - «Чехов-
ский лиризм у Бродского» (1986) и стихи «Посвящается Чехову» (1993) нужно считать звеньями
литературной полемики. Чеховские стихи И. Б., таким образом, до некоторой степени «посвящают-
ся Лосеву», и это, во всяком случае, стоит «держать в уме».
1. ОЧЕВИДНОЕ
«Посвящается Чехову» как бы портрет (пусть даже карикатура) обобщенной чеховской пьесы.
Идея подобной «сводной» пьесы не принадлежит ни поэту, ни даже поэзии. Еще в 1977 году она
была опробована А. Адабашьяном и Н. Михалковым в фильме «Неоконченная пьеса для механиче-
ского пианино» - может быть, самой удавшейся из чеховских экранизаций. Она лишь начиналась
«Платоновым»; в дальнейшем же представляла авторские вариации на чеховские мотивы. Стихи
в свою очередь набрасывают эскиз усредненной чеховской пьесы.
Дело, разумеется, не в «обмене опытом», а в «первоисточнике». При всей разности сюжетов,
Чехов как будто пишет всегда одну и ту же пьесу, и ее проекции в разных искусствах пересекаются
нечаянно и непроизвольно. У автора - «Три сестры»; в кино три женщины вожделеют к Платонову;
в стихотворении Эрлих вожделеет к трем женщинам - необязательная симметрия, лишь условно
напоминающая о чем-то неопределенно-чеховском. При этом посылки кино и поэзии на первый
взгляд кажутся противоположными. Фильм как бы должен поднять «Сине», пришлую музу-пар-
веню, до литературы. При россыпи отличных актерских работ, главным «действующим лицом»
все же становится имение Войницевых. Его поздняя, истончившаяся красота (спасибо камере
оператора П. Лебешева) кажется хронотопом конечности: «натура» еще есть, но она «уходящая»;
жизнь еще идет, но она уже изжита.
Муза поэзии (Эрато ли, или Эвтерпа, поминаемая И. Б.), меж тем, не без снисходительности
смотрит на «популярную» Мельпомену-Талию (она же постылый реализм конца 19 в., она же
«континентальная пища» конца 20-го):
‘Зарубежные записки" №20/2009
161
------------------ К СЕМИДЕСЯТИЛЕТИЮ ИОСИФА БРОДСКОГО -----------------------------
Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре.
Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем - муха.
И тяжелый шиньон очень к лицу Варваре
Андреевне, в профиль - особенно. Крахмальная блузка глухо
застегнута у подбородка. В кресле, с погасшей трубкой,
Вяльцев шуршит газетой с речью Недоброво.
У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой
ни-че-го.
Рояль чернеет в гостиной, прислушиваясь к овации
жестких листьев боярышника. Взятые наугад
аккорды студента Максимова будят в саду цикад,
и утки в прозрачном небе, в предчувствии авиации,
плывут в направленьи Германии. Лампа не зажжена,
и Дуня тайком в кабинете читает письмо от Никки.
Дурнушка, но как сложена! и так не похожа на
книги.
Поэтому Эрлих морщится, когда Карташев зовет
сразиться в картишки с ним, доктором и Пригожиным.
Легче прихлопнуть муху, чем отмахнуться от
мыслей о голой племяннице, спасающейся на кожаном
диване от комаров и от жары вообще.
Пригожин сдает, как ест, всем животом на столике.
Спросить, что ли, доктора о небольшом прыще?
Но стоит ли?
Душные летние сумерки, близорукое время дня,
пора, когда всякое целое теряет одну десятую.
«Вас в коломянковой паре можно принять за статую
в дальнем конце аллеи, Петр Ильич». «Меня?» -
смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне.
Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью,
и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью
Федоровну во сне.
Но любит ли Вяльцева доктора? Деревья со всех сторон
липнут к распахнутым окнам усадьбы, как девки к парню.
У них и следует спрашивать, у ихних ворон и крон,
у вяза, проникшего в частности к Варваре Андреевне в спальню;
он единственный видит хозяйку в одних чулках.
Снаружи Дуня зовет купаться в вечернем озере.
Вскочить, опрокинув столик! Но трудно, когда в руках
все козыри.
И хор цикад нарастает по мере того, как число
звезд в саду увеличивается, и кажется ихним голосом.
Что - если в самом деле? «Куда меня занесло?» -
думает Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом.
До станции - тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.
В этом месте я отсылаю читателя к интертекстуальному анализу, сделанному Андреем Степа-
новым в статье «Бродский о Чехове, отвращение, соревнование, сходство» («Звезда», 2004, №1),
162
----------------- К СЕМИДЕСЯТИЛЕТИЮ ИОСИФА БРОДСКОГО ---------------------------
смысл которого сформулирован уже в названии. Степанов отмечает общее подобие неопределен-
ной «группы лиц» чеховским персонажам; снижение их за счет «сексуальной ущербности» (которая,
впрочем, лишь синекдоха его более общего презрения к «реализму»). Все вместе, однако, восходит
скорее к стереотипам восприятия Чехова не только акмеистами, но и современной ему критикой,
- не говоря о массовом сознании. Анализ «квази-прозы» стихотворения приводит исследователя
к мысли, что она, парадоксальным образом, не только не отвечает тезису Бродского о том, какой
должна быть «проза поэта», но противоречит ему (в скобках замечу, что поэт в этом не одинок;
режиссерская практика Тарковского, например, также противоречила его представлениям о
кино - М. Т.). Иначе говоря, И. Б. создает «структуру по чеховским лекалам», стремясь «настигнуть
и удержать утраченное или текущее время». Огрубление чеховских средств при этом Степанов
относит к функции взгляда современного человека. «Ergo, - заключает автор, - диалог И. Б. с
Чеховым включает унаследованное ’’неприятие”, ’’соревнование”, где И. Б., вопреки собственным
декларациям, выступает ’’учеником” А. Ч., - и сходство: ’’для обоих высшей ценностью оказывает-
ся неповторимое мгновенье”».
Не вдаваясь в столь же подробный анализ стихотворения, который не входит в мою задачу,
я все же замечу, что на территории текста И. Б. плотнее входит в клинч с А. Ч., чем может пока-
заться; что текст стихотворения, соответственно, диалогичнее и конечная созвучность Чехова -
Бродского носит более широкий и общий характер (в этой связи снова уместно сослаться на
выводы Лосева). Я же остановлюсь лишь на некоторых наиболее явных примерах разночтений
с автором статьи.
Первый пример: начальная строка «Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре»
фигурирует у Степанова лишь в скобках, иллюстрируя «уравнивание высокого и низкого». Меж
тем очевидно, что она является прямой отсылкой к Чехову и служит камертоном для всего стиха.
Визитная карточка чеховского стиля, отрефлектированная им самим в «Чайке»: «У него на плотине
блестит горлышко разбитой бутылки... вот и лунная ночь готова» (Треплев о Тригорине), в свою
очередь отрефлектирована в однородной по приему строке Бродского. А если мы запишем че-
ховскую фразу на манер стихотворной: «У него’ на плоти’не блести’т го’рлышко разби’той буты’лки»
-vis-a-vis строки Бродского: «Зака’т, покида’я вера’нду, заде’рживается на самова’ре» (вот,
кстати, и «душные летние сумерки» готовы) - то станет заметно, что «прозаический» ритм сво-
бодного стиха, отмеченный Степановым, задан уже этой первой референцией к Чехову. Зато
следующая строка: «Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем - муха» опрокидывает ее -
через разделительный союз «но» - в резкую, снижающую пародийность, которая, впрочем, мо-
жет брать начало из того же Чехова. Следующие строчки: «И тяжелый шиньон очень к лицу Вар-
варе/Андреевне... крахмальная блузка глухо/ застегнута у подбородка...» подробно описывают
фото Елены Андреевны (Книппер) из спектакля МХТ «Дядя Ваня» - как минимум, версия «незнания»
И. Б. нелюбимого автора недостоверна. Как бы высокомерна ни была Эвтерпа, но в палимпсесте
Бродского просвечивает пристальность к «континентальной пище». И снова - резкий снижающий
вираж: «У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой / ни-че-го». Очевидно, что эротизация
намеренно - груба, анахронична и, по-видимому, предполагает чей-то похотливый взгляд. Так
завязывается пунктирный, шаткий и, тем не менее, сквозной, «сюжет» Эрлиха, его неопределенных
и невоплощенных вожделений. В следующей строфе интонация уже присвоена им: «Дурнушка,
но как сложена!..» - и из этой, «несобственно-прямой», он появляется, наконец, - в третьей из
шести строф стихотворения - собственной персоной, как бы воплощая приписываемый Чехову
титул «певца серых будней» и «хмурых людей». Прочие, можно сказать, «обедают, только обеда-
ют...».
Еще пример: я не могу себе представить («Не верю», - сказал бы Станиславский), что стро-
ка, «...и утки в прозрачном небе, в предчувствии авиации,/ плывут в направленьи Германии...»
- столь резко акцентуированная в столь тесном пространстве стихотворения чужеродным словом
«авиация», могла возникнуть из абстрактного «приближения мировой катастрофы» (которой?).
Скорее всего «утки» - все же пародийная отсылка к реплике Маши Прозоровой: «А уже летят
перелетные птицы... Лебеди, или гуси... Милые мои, счастливые мои...». И в еще более сниженном
варианте - к празднословию Вершинина: «Если не дают чаю, то давайте хоть пофилософствуем...
Давайте помечтаем...» и Тузенбаха: «Что ж? После нас будут летать на воздушных шарах...».
(«Три сестры»). Меж тем как даже утки предчувствуют авиацию. И уже из этой злой карикатуры,
наперерез «мечтаниям» - возможный призвук будущего: «в предчувствии авиации... в направ-
леньи Германии». В Германии, кстати, Чехов умер.
‘Зарубежные записки" №20/2009
163
----------------- К СЕМИДЕСЯТИЛЕТИЮ ИОСИФА БРОДСКОГО --------------------------
Еще пример: строки: «Вас в коломянковой паре можно принять за статую/ в дальнем конце
аллеи» дают Степанову повод предположить пародийную отсылку к контаминации реплик Гаева
и Раневской: «Вот эта аллея идет прямо, как протянутый ремень... Мама идет по саду в белом
платье» («Вишневый сад»). Я тоже вижу здесь контаминацию, но более сложно-сочиненную.
Ведь слово «статуя» - не чеховской родословной. Оно не просматривается ни в топосе «усадьбы»,
ни в ее тезаурусе. Зато в поэзии Бродского «статуя» - мотив не то что постоянный - сквозной,
даже навязчивый, неважно, проконсул ли это Корнелий Долабелла, «только-что-принял-душ»,
Мария Стюарт в Люксембургском саду, «фавны, наяды, львы», безымянный торс, императорский
бюст или, на худой конец, просто мрамор. И не потому только, что поэт родился «в городе, где
на домах росли статуи» («В Италии»), но оттого, что статуя, мрамор - знак, а в иных случаях сам
процесс застывания, последнее слово, произносимое небытием «на языке развалин». Бродский,
можно сказать, вдвигает слово «статуя» в чеховский хронотоп, и получившийся развернутый
квази-оксюморон («в коломянковой паре... за статую») уже не Чехов и не Бродский, но контамина-
ция или - по И. Б. - кентавр, «помесь прошлого с будущим», чехово-бродский образ, который
мог бы еще показаться случайностью, если бы и сам хронотоп в его присутствии не изменил
выражения. Если «близорукое время дня» еще может как-то напомнить о чеховском пенсне (хотя
близорукое и дальнозоркое время можно найти у И. Б. и помимо), то «пора, когда всякое целое
теряет одну десятую», а тем более «близкое», которое «сходится в чем-то с далью» - мотивы
узнаваемо бродские, можно сказать, привитые им к Чехову, как Чехов оказывается на поверку
привит к нему самому («...Я, певец дребедени,/ лишних мыслей, ломаных линий...» - или:
«Частная жизнь. Рваные мысли, страхи./ Ватное одеяло бесформенней, чем Европа» - и это из
«Римских элегий», как Чехов в Ницце писал «Три сестры»).
На этом чехово-бродском фоне замечание Степанова, что «знаменитые анжанбеманы Бродско-
го на этот раз служат разделению мечты и реальности: «и Эрлих пытается вспомнить, сколько
раз он имел Наталью/ Федоровну во сне» возвращает нас к теме «сексуальной ущербности» че-
ховских персонажей и «сексуальной» же критики Чехова Бродским. Его сексуальная критика
меньше всего могла бы напомнить о высокомерии «настоящего мужчины» или, как говорят нын-
че, «мачо». В ее словарь - обогащенный поэтом, a propos, без отточий, но и без модного эпата-
жа, - входят всяческие комплексы от отрочества - «одрочества», до того, «как в паху прорастает
мох»; от обезумевшей, головокружительной лирики разлуки до обертонов желчного цинизма -
все, что так или иначе стало достоянием словесности - пусть уже не столь изящной - в ходе
общей сексуальной революции 60-х.
И не только словесности. Театр, в свою очередь, предпринял критику означенной «фигуры
умолчания» у Чехова. Эфрос в Театре на Бронной в постановке «Трех сестер» 1968 года, кажется,
впервые на нашей сцене «эротизировал» Чехова, а уж Наташу, предваряя ее «романчик с Протопо-
повым», прямо сделал сексуально агрессивной. Можно даже сказать, что подобной критике
подвергся взгляд на самого автора под пером его английского биографа Рейфилда. Если прежние
биографы застенчиво придерживались соответствующих купюр в чеховском эпистолярии, то у
Рейфилда как раз купюры как бы выделены курсивом.
Хотя, как известно, Чехов не был «иеромонахом» (кроме, разве что, моментов, удостоверенных
в письмах к брату Александру), надо сказать, что эротический этикет той поры существенно от-
личался от последующего столетия, не говоря о второй его половине. Именно в этом деликатном
пункте лексикон чеховской эпохи оказался непереводим, я бы даже сказала, не схватываем лек-
сиконом другой (как если бы переводить портреты Серова в манеру Малевича). Именно здесь
время обнаружило зияние, которое недаром назовут «сексуальной революцией».
В этой связи нельзя обойти еще одну, более раннюю, референцию к Чехову, исходящую от
его почитателя и едва ли не самого значительного из американских драматургов прошлого века
(он же и поэт), Теннесси Уильямса. В своих мемуарах (1972) Уильямс писал: «В то лето (1934-го г.
- М. Т.) я влюбился в творчество Антона Чехова... во многие его рассказы. Они приобщили ме-
ня к той особой литературной интонации, с которой я ощущал в то время близкое родство»
(действительно, Т. У. научил аналитический английский язык переливчатости, нюансам, настрое-
нию, атмосфере). «Теперь мне кажется, - прибавляет, однако, автор, - что он слишком многое
обходит молчанием». Это «многое» - все та же сакраментальная область секса. Именно в подавле-
нии желаний, в сочетании похоти и робости, замечает Степанов, - «можно увидеть причину от-
талкивания поэта (Бродского - М. Т.) не только от Чехова, но и шире - от реализма как такового.
Реалистическое искусство Бродский, по-видимому, воспринимает, как сексуально-ущербное».
164
----------------- К СЕМИДЕСЯТИЛЕТИЮ ИОСИФА БРОДСКОГО ----------------------------
Предтеча сексуальной революции, автор таких пьес, как «Трамвай ’’Желание”» или «Орфей спу-
скается в ад», предпринял критику в свойственной ему драматической форме и, продолжая
считать «Чайку» «величайшей из современных пьес», предложил свою версию - «Дневник Триго-
рина» (это отдельная тема, которой мы не касаемся). О Теннесси Уильямсе следует упомянуть и
потому еще, что он, как и Бродский, осознавал литературу как работу «против времени»; как по-
требность остановить мгновение, пусть и не прекрасное вовсе.
Таким образом, можно сказать, что «сексуальная» критика Чехова стала общим местом в
конце 20-го века, стало быть, речь не о частном «конфликте» Бродского с Чеховым, а о критике
одного века другим . Точнее, одного Fin de siecle - другим. Ведь «ход времени», о котором гово-
рит Лосев, это вклад человека в бытие, а летосчисление - его бытование в рамках данной куль-
туры. Можно также сказать, что ход времени - не утраченного, но текущего и истекающего, ис-
сякающего - в преддверии смены веков - заметно актуализируется (вспомним фильм «Механиче-
ское пианино»), а статус «мгновения» существенно возрастает, объединяя художников разных
видов искусства помимо их намерений и знакомств. Fin de siecle (как назвал И. Б. одно из своих
стихотворений) можно принять - таким образом - в качестве ключевого понятия для выяснения
отношений между Чеховым и Бродским.
Когда-то Чехов пожаловался в письме к Суворину (4 июля 1892): «Кто изобретет новые кон-
цы для пьес, тот откроет новую эру. Не даются подлые концы! Герой или женись, или застрелись
- другого выхода нет». Ему самому и пришлось открывать эту эру. В самом деле, Иванов и же-
нится, и стреляется; Треплев стреляется; дядя Ваня лишь покушается на самоубийство, но воз-
вращается вместе с бедняжкой Соней после всеобщего отъезда к скучной бухгалтерии. Бригада
уходит из города после роковой дуэли Тузенбаха с Соленым, оставляя сестер «в меньшинстве»;
все покидают проданный вишневый сад, и только Фире забыт в заколоченном доме (это уже
привет Беккету). Нарастающий сквозняк отбытия-отсутствия-забвения в финалах чеховских пьес
я назвала бы «фигурой вычитания». Для поэзии Бродского (как, впрочем, и для судьбы) «фигура
вычитания» не менее сквозная, чем статуя, и сродни мрамору: «Скоро, Постум, друг твой, любящий
сложенье, /долг свой давний вычитанию заплатит»... («Письма римскому другу». Или: «Теперь
меня там нет. Означенной пропаже/дивятся, может быть, лишь вазы в Эрмитаже». /Отсутствие
мое большой дыры в пейзаже /не сделало»... («Пятая годовщина»). «Фигура вычитания» и есть
сжатая формула Fin de siecle. Ведь конец века это не только дата, достаточно условная. Это, в
культурном ареале нашей цивилизации, еще и некоторый символический хронотоп, в котором
время как бы разреживается и близкое сходится с далью. Поздний Чехов (драматург в особенно-
сти) представляется мне не только тем деликатным и тонким психологом, бытописателем ущербно-
сти (не говоря о клише «певца сереньких будней»), каким его принято считать, но, главным об-
разом, автором «конца века», уловившим подземные толчки подступающего кризиса цивилизации.
Именно поэтому ему пришлось обновить драму и потому немногие чеховские пьесы в конце сле-
дующего века, соперничая с Шекспиром, составили «обычную континентальную пищу». В этом -
по преимуществу - смысле поэт Бродский и стал, на мой взгляд, продолжателем прозаика Че-
хова.
На словах Бродский не только разделяет все клише восприятия Чехова - от современной
А.Ч. критики до акмеистов - но, странным образом, кажется глухим к Чехову как явлению языка
и стиля. Он помещает его на «истоптанной тропе миметического письма», в ряду «Короленко,
Куприн, Бунин, Горький, Леонид Андреев, Гладков» и далее, до соцреализма включительно, в то
время как дорога Достоевского ведет к «модернизму» («Катастрофы в воздухе»). На самом деле
Чехов - такой же «отец» модернистской, даже абсурдистской драмы, как Достоевский - экзистен-
циализма. Из-за этой - довольно распространенной - аберрации зрения (подобной непереводи-
мости эротического лексикона) И. Б. и пародию свою размещает вроде бы в среднем, бытовом,
иначе - сюжетном - слое чеховской пьесы, опуская все, что «выше любви», пользуясь словами
Раневской (монолог о «мировой душе», чайку, звук лопнувшей струны, явление Прохожего и
проч.); а также все, что «ниже любви» ( диалоги глухого Ферапонта с Андреем, Наташу с ее Бо-
биком, Шарлотту с фокусами, Епиходова с его револьвером - «Никак не могу понять направления,
чего мне собственно хочется, жить или застрелиться, собственно говоря» и т. д.). На самом де-
ле почти метафизическое «выше» и почти абсурдистское «ниже» составляют ту единую среду -
или «атмосферу», как говорили в МХТ’е, - или пространство-время, оно же хронотоп, как говорят
теперь, - в котором видимые глазу перипетии сюжета теряют свою движущую силу (заметим,
‘Зарубежные записки" №20/2009
165
К СЕМИДЕСЯТИЛЕТИЮ ИОСИФА БРОДСКОГО
кстати, что мандельштамовское «сожительство» с соответствующими страстями, «обмороками»
и «револьверами» постепенно перемещается в треугольник Дуняши, Яшки и Епиходова), а причи-
ны - привычную связь со следствием. Не потому же, в самом деле, пьесы Чехова завладели
сценой конца следующего, 20-го, века, что они о «сожительстве», а оттого, что они о «конце пре-
красной эпохи» - ее верований, движущих сил, смысла жизни и проч. (Чеховская запись: «Теперь
стреляются оттого, что жизнь надоела и пр., а прежде - казенные деньги растратил»). К пьесам
Чехова это относится, на мой взгляд, как к целому. «Люди обедают, только обедают, а в это вре-
мя...» На «загадочные» вопросы, почему стреляется Треплев; почему сестры не покупают билет
и не едут «в Москву, в Москву»; почему Елена Андреевна «не дает» (каку И. Б.) Астрову; почему
Лопахин не женится на Варе, а Раневская не торопится спасти имение, - и прочая, и прочая,
кроме частных ответов, существует общий: персонажи Чехова не хотят того, что они хотят, а объ-
ективно - не могут, ибо живут «на разломе эпох» (выражение О. Л. Книппер-Чеховой). Именно
это, общее, вроде бы опущено в стихотворении Бродского в пользу бессвязности неопределенных
вожделений. Но только на первый взгляд. Внутренний диалог Бродского с Чеховым нарастает
постепенно - от почти издевки («утки... в предчувствии авиации»), через контаминацию мотивов
(«в коломянковой паре... за статую») - к последней строфе, где «хор цикад нарастает» вместе со
звездами, где Эрлих задается иными из «проклятых» русских вопросов, «возясь в дощатом
сортире с поясом» (прав Степанов, это уже не совсем «усадьба», а отчасти современная «дача»,
иначе - опять «кентавр»), пока в финальных строках стих, «обученный прозе», не вспоминает о
своей ритмической природе, подчеркнутой энергичной пунктуацией, и не выходит на коду, послед-
няя короткая строка которой парадоксально переводит стрелку в некоторое другое измерение:
До станции - тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.
Люди позапрошлого века жили под небом; мы существуем в присутствии космоса. Понятно,
что «космос», «где самый глубокий выдох не гарантирует вдоха, уход - возврата» («Эклога 4-я,
зимняя») - в частотном словаре Бродского не последнее слово, мы к нему привыкли. Но соударя-
ясь с чеховской «провинцией», оно, подобно трансфокатору в кино, резко меняет оптику и обращает
назад. «До станции тридцать верст, где-то петух поет» - это уже не с пристальной дистанции
пародии, а издалека, с расстояния, где в «чеховской» детали сквозит абсурд существования
(«Вершинин: ...странно, вокзал железной дороги в двадцати верстах... и никто не знает, почему
это так. Соленый: А я знаю... Потому что если бы вокзал был близко, то не был бы далеко, а если
он далеко, то значит не близко»); где свихнувшийся петух перепутал закат с рассветом, а союз
«как» опрокидывет пародию в метафизику. Здесь, может быть, помимо расчета и даже того не
сознавая, Бродский выходит за избранный жанр и через прививку себя к Чехову и Чехова к се-
бе («...друг к другу мы/точно оспа привиты/ среди общей чумы») («Строфы») прикасается к то-
му «означаемому», которое оба выражают столь по-разному, но которое как раз и служит их об-
щей подоплекой. Это «означаемое» и есть упомянутый комплекс Fin de siecle, где на всех сценах
«Дают/ ’’Причины Нечувствительность к Разлуке/ со Следствием”» («На выставке Карла Вейлин-
ка») - вечную пьесу Чехова...
«Момент сходства позиций», обозначаемый Степановым как «неповторимое мгновенье», кото-
рое для обоих оказывается «высшей ценностью», на мой взгляд, лишь средство передачи означен-
ного комплекса, он же - модификация «хода времени». Эпилог переводит, т. о., все стихотворение
в иной регистр, где «за внешним неприятием у Бродского скрывается признание Чехова художни-
ком, способным видеть сквозь время» (Степанов).
При внимании можно обнаружить между Чеховым и Бродским еще некоторые соответствия,
которые я не назвала бы сходствами, но которые относятся к тому же комплексу Fin de siecle, по-
ре «когда всякое целое теряет одну десятую». К примеру (сохранившаяся, правда, только в вос-
поминаниях), фантазия Чехова о некой пьесе на корабле, вмерзшем в льды где-то у полюса, и
о белом видении женщины, как бы воскресающем у Бродского:
Я слышу не то, что ты мне говоришь, а голос,
Я вижу не то, во что ты одета, а ровный снег,
166
----------------- К СЕМИДЕСЯТИЛЕТИЮ ИОСИФА БРОДСКОГО ---------------------------
И это не комната, где мы сидим, а полюс,
Плюс наши следы ведут от него, а не к.
(«Я слышу не то, что ты мне...»)
Это, разумеется, частность. Может быть, важнее, что на расстоянии века они оба не считали
себя и не были религиозными; но оба, пользуясь выражением Померанца, были религиозно-
музыкальны, вспомним ли мы рождественские стихи Бродского или рассказ Чехова «Студент»,
где связь евангельского прошлого с настоящим вдруг становится осязаемой («...и ему казалось,
что он только что видел оба конца этой цепи - дотронулся до одного, как дрогнул другой»). Во
всяком случае, для обоих действительна была нарушившаяся связь времен и нащупывание, ес-
ли не поиски, этой связи, в том числе через евангельское предание.
2. ВЕРОЯТНОЕ
До сих пор речь шла об очевидном отклике Бродского на присутствие Чехова, чем бы оно не
было вызвано и как бы сам он это присутствие ни оценивал. Но мне показалось важно отметить
след этого присутствия там, где поэт его, быть может, даже не сознавал. Меж тем оно заметно
постороннему глазу как неочевидное, но существенное сходство поведенческих стратегий и -
что более важно - наличие общего этического перекрестка. Первый из писателей, высланных в
эмиграцию на закате советской эпохи, Бродский однажды и навсегда нарушил все положенные
стереотипы «диссидентского» образа действий или, во всяком случае, «образа» (image), которого
от него ждали. Советская действительность была насквозь политизирована. Запад казался издали
пространством-антиподом. Увы, оказалось, что в русском поэте, прошедшем тюрьму, психушку,
ссылку и высылку, Запад, в свою очередь, хотел видеть «политического активиста». Все русские
писатели, когда-либо получавшие «Нобелевку», получили ее при сводничестве политики. На
этот «парадокс о политике» Бродский ответил глухой обороной. «Большая книга интервью» нагляд-
но демонстрирует, что перед лицом СМИ он стремился выглядеть не жертвой и не борцом, не
представителем даже «моего народа», подобно Ахматовой, но литератором. Последовательно и
до упора он дегероизировал свою биографию, стоически не желая отдать ни пяди не только
традиционной русской «страдательности» со всеми вытекающими западными дивидендами, но
и не менее традиционной «ностальгии». Ссылка и изгнание - два полюса «отчуждения», которым
он, назло всем стереотипам, выражает благодарность. Или хотя бы воспитывает ее в себе. Ка-
ким бы деспотичным, капризным, даже вздорным ни выступал он в мемуарах знакомых (т. е. в
частной жизни), свой образ поэта-эмигранта он осознает в рамках определенных этических
максим. А так как сумма его высказываний в «Большой книге интервью» обнимает почти четверть
века (1972 - 1995), а количество их достигает шести десятков, то и сумма его ответов выходит
на уровень почти статистический, т. е. объективный. К таким выношенным «максимам» принадле-
жит его шутка, что он «плохой еврей, плохой русский, плохой американец, плохой христианин»
(с. 679), и если хороший, то только поэт. «Думаю, что человек должен идентифицировать себя
более точно, чем по вере или национальности. Сначала нужно понять, труслив ты, честен или
нечестен...» Или: «Для меня лучше быть в забвении в демократической стране, чем быть среди
сливок тирании» (с. 218). «Мне хотелось создать в себе нечто, возможно очень небольшое, но
очень компактное по отношению к огромному давлению извне... Я полагал, что это должно быть
или чувство ... человеческого достоинства, или чувство смысла» (с. 681). И наконец: «Более или
менее принадлежишь жизни и смерти, но больше никому и ничему» (с. 220).
В другой, разумеется, фразеологии, определенной как расстоянием в столетие, так и иной
жизненной ситуацией, максимы, в силовом поле которых И. Б. старался самоопределиться, ес-
ли о ком и напоминают, то более всего о Чехове. Правда, в чеховское время они формулировались
для себя и прочих не в интервью, а в переписках. Вот известный «символ веры» Чехова из
письма к Плещееву (04. 10. 88): «Я не либерал, не консерватор. Не постепеновец, не монах, не
индифферентист. Я хотел бы быть свободным художником, и только ... Я ненавижу ложь и наси-
лие во всех видах, и мне одинаково противны как секретари консисторий, так и Нотович с Гра-
довским. Фарисейство, тупоумие и произвол царят не в одних только купеческих домах и кутузках...
Фирму и ярлык я считаю предрассудком». Или из письма к Лаврову (10. 04. 90): «Я не шантажиро-
вал, не писал ни пасквилей, ни доносов. Не льстил, не лгал, не оскорблял...». В письме к брату
Николаю он подробно объяснял, что есть воспитанный человек, а уж слова «выдавливать из се-
‘Зарубежные записки" №20/2009
167
К СЕМИДЕСЯТИЛЕТИЮ ИОСИФА БРОДСКОГО
бя по капле раба» настолько стали крылатыми, что у сегодняшних соотечественников, не готовых,
увы, к повседневной «умственной работе», как сказали бы в чеховские времена, вызывают идио-
синкразию. Хотя для Чехова, происходившего из крепостного сословия, они имели не только
фигуральный смысл, а уж для нас должны бы служить скрижалью. В лексиконе Бродского они
эквивалентны «человеческому достоинству», а чеховские поиски «общей идеи» - «чувству смысла».
Может показаться, будто фраза из «Записной книжки» «Как я буду лежать в могиле один, так в
сущности я и живу одиноким», - относится по ведомству быта и семейных проблем. Меж тем
она для Чехова столь же экзистенциальна, как для Бродского «Более или менее принадлежишь
жизни и смерти, но больше никому и ничему». Кстати же, именно эту чеховскую запись И. Б. ци-
тирует в стихотворении «Новая Англия»: «Но землю, в которую тоже придется лечь,/тем более
- одному, можно не целовать».
Позволю себе высказать предположение, что все это не есть случайные совпадения или даже
сходства, но некоторый этический комплекс, восходящий к одному и тому же источнику. Таким
«первоисточником», на котором невидимо скрестились пути столь разных авторов, можно считать
фигуру Марка Аврелия.
Быть может, выбранный Лосевым в качестве медиатора Лев Шестов занимал гораздо более
существенное место в мире Бродского, нежели античный философ, которому он отдал дань в
своем эссе. Но в нашем контексте нетипичный римский император имеет, как медиатор, свои
преимущества. Хотя бы потому, что А. П. и И. Б. - оба примеряли «Размышления» Марка Авре-
лия на себя. Быть может, не слишком прилежно - зато практически - применительно к своим
принципам, поведенческим стратегиям. К своему «образу».
Марк Аврелий - естественный патрон всех «разночинцев» любых культур, всех, кто не имеет
за собой приемлемого кодекса - сословного, религиозного, партийного и какого угодно; всех,
кто должен принять жизнь на свой страх и риск.
Марк Аврелий не случайный гость и в русской культуре - вспомним фильм Тарковского
«Ностальгия». «Искатель» Доменико пытается совершить акт самосожжения и выбирает для
этого круп той самой конной статуи императора, которая, в свою очередь, даст Бродскому по-
вод для его эссе «Hommage to Marcus Aurelius». Явление в русской культуре императора-стоика
всякий раз связано с ситуацией поиска и выбора. С ситуацией, когда художник, не имея опоры
в общей идеологии или доктрине, вынужден опираться на самого себя. С ситуацией неромантиче-
ского «индивидуализма», тем более в культуре, склонной к примату «общего».
Я не буду углубляться дальше в названную тему. Бродский рассказал о ней сам. По отношению
к Чехову аналитическую работу сделал многолетний немецкий переводчик и исследователь Че-
хова Петер Урбан. Когда-то в сообщении на славянском отделении Мюнхенского университета
«Как надо жить, Чехов и ’’Размышления” Марка Аврелия» он заметил: «Вопрос, как надо жить, с
самого начала был для Чехова главным... Соответственно, столь же часто он всплывает в его за-
головках к ’’Размышлениям”. Тексты, соответствующие этим заголовкам, составляют краткий ка-
техизис жизненных вопросов» (доклад чудом сохранился у меня). Сказано - сделано: на основа-
нии ялтинского экземпляра с чеховскими пометками Урбан издал книжку «Wie soil man leben?
Anton Cechov liest Marc Aurel» (Diogenes Verlag AG Zuerich, 1997). Она состоит из вступительной
статьи и отмеченных Чеховым максим под его заголовками. Хотя книжка выдержала несколько
переизданий, достоянием русского читателя «Избранное» Марка Аврелия «по Чехову», к сожале-
нию, не стало.
Бродский прилагает к упомянутому эссе «Дань Марку Аврелию» свое, весьма лаконичное
«избранное», и они не совпадают. Но общий строй и настрой «Размышлений» служит обоим ес-
ли не прямо нитью Ариадны, то, как минимум, вектором избранной стратегии поведения. Еще
гораздо более, чем схожие максимы, объединяет обоих писателей потребность самовоспитания
согласно этим максимам; потребность реализации их в собственном поведении. В конце концов,
дело не только во врожденном характере, но и в том, что «душа обязана трудиться». Оба сознавали
это, и каждый в свое время и в своих обстоятельствах был не только литератором, но и деятелем.
Причем отнюдь не «общественным деятелем» в смысле принадлежности к каким-либо организа-
циям, партиям или движениям. Оба были совершенно частными общественными деятелями,
выполняющими свой личный, по-своему понимаемый долг. В этом смысле школы, построенные
Чеховым, его помощь чахоточным писателям или библиотека в Таганроге сопоставимы с той
поддержкой, которую поэт-нобелиат оказывал соотечественникам, приглашая их на зарубежные
конференции, рекомендуя их книги издательствам, просто поддерживая материально, когда
168
----------------- К СЕМИДЕСЯТИЛЕТИЮ ИОСИФА БРОДСКОГО ---------------------------
была возможность (то, что при этом случались обиженные из числа старых знакомых, общего
рисунка не меняет; у А. П. были свои злопыхатели). Оба, далеко превосходя авторов своего кру-
га, обладали безошибочным чувством «плеяды» и, каждый на свой лад, были для литературной
среды целой «институцией».
Как мы знаем, И. Б., имея за спиной суму и тюрьму, по этой, идущей к лицу «изгнаннику»,
одежке, не хотел быть принимаем. Меж тем, сума и тюрьма всегда занимали видное место в
русской культуре. Завистливый член плеяды «ахматовских сирот» Найман сочинил себе alter
ego Германцева, чтобы хотя бы в воображении сравняться с И. Б. в судьбе. Совершенно иначе
отнесся к спутнице словесности, тюрьме, Чехов. Безо всяких внешних побуждений, как частное
лицо, отправился он на каторжный Сахалин, поставив современников и потомков перед вечной
загадкой этого паломничества. Но как бы по-разному ни объясняли ее, не было ли это, кроме
прочего, актом «самовоспитания»? Не было ли у А. П. чувства, что он не имеет права миновать
эту неизбывную сторону русской жизни, освященную именем Достоевского? Не просто познако-
миться с ней как путешественник, но и что-то предпринять? Сделать перепись, написать книгу,
которая, как это редко случается, оказала воздействие на реальную жизнь. Другого такого путе-
шествия русская литература не знает...
И последнее замечание. Как сказано, Бродского, по-видимому, очень раздражала мировая
популярность Чехова, как синоним «массовости», с одной стороны, и как общепризнанность - с
другой. Но став «поэтом-лауреатом» Америки, он предложил неслыханный проект: класть книжки
стихов на тумбочку в гостиницах, рядом с аспирином, и продавать их в супермаркетах, чтобы
стихи в свою очередь стали «континентальной пищей». Так что и в этом сакраментальном пункте
за декларативным неприятием крылось, возможно, тайное сообщничество.
Недаром любимый Бродским поэт Уистан Оден выразился в том смысле, что изо всех рус-
ских писателей он предпочитает Чехова. Может быть, в свои поздние года (которые, как известно,
«к суровой прозе клонят») Бродский продвинулся от оценки акмеистов в сторону европейского
Одена. Во всяком случае, именно Чехову он посвятил стихи, которые начинаются словом «закат»,
а кончаются словом «космос». Звуком, который вырывает Чехова из сферы «постылого реализма»,
а стихотвоение из сферы «пародии» в ту метафизику существования «в конце прекрасной эпохи»,
которая позволяет каждому ставить и понимать его пьесы, как шекспировского «Гамлета», - о
себе.
...Отсутствие есть всего лишь
домашний адрес небытия,
предпочитающего в итоге,
под занавес, будучи буржуа,
валунам или бурому мху обои.
(«Наряду с отоплением»)
Я думаю, эти строки сгодились бы и на эпиграф...
‘Зарубежные записки" №20/2009
169
Юрий МАЛЕЦКИИ
РЫЦАРЬ ВЕРУЮЩЕГО НЕВЕРИЯ,
ИЛИ ПРОГУЛКИ В САДАХ РОССИЙ-
СКОЙ СЛОВЕСНОСТИ-2: ЛУРЬЕ
Как-то по случаю, держа в уме Тынянова, я написал об Александре Мелихове: это литература
не винного, а - уксусного брожения.
Лурье - литература не уксусного, и не винно-шампанского, а водочного - соответственно, и
не брожения, а как бы это точнее... Скажем так: не знаю, пьет ли Лурье водку, но его сладостно
горькая словесность, где все смех и горе, где сквозь видимый миру смех (и желчь, и ехидство)
проливаются не всеми зримые слезы скорбной любви, - эта удивительная прозопоэзия, невзи-
рая на упомянутые в книге пиво, меды и финиковое вино, - отчетливо водочная. Как говорил
когда-то спьяну покойный художник Виктор Попков другому художнику: «Ты не слова - ты мою
душу слушай!».
С тою оговоркой, что душу Лурье - и доносимую сквозь нее душу русской словесности -
можно услышать не помимо слов, но только через эти странно летящие вперед, но оборачива-
ющиеся по ходу лета назад слова.
Впрочем, водочное русское в ходу не только у русских. Вот и немецкая телереклама: Крайний
Север, айсберг, идеже бродит белый медведь, - и вдруг, взрывая айсбергов лед, из него
вылетает бутылка немецкой русской водки «Пушкин» - и надпись: «Пушкин. Медведь в человеке».
Выпьем же водки «Пушкин» не за медведя в северном человеке, а за человека в северном
медведе. И немедленно выпьем. За входящего - и не исходящего - Самуила Лурье.
Словесность его не блестяща, а - блистательна.
Полувоздушна.
Притом что повествует больше о тяжелом.
Но послушна смычку волшебному Лурье. За чем стоит - кто понимает - работа иже есть ра-
бота есть работа.
Это именно айсберг - и под полувоздушной своей вершиной содержит, вопреки набоковскому
«Гемингвэю, современному заместителю Майн Рида» (хотя по мне, так и Томас Майн Рид гений,
по крайней мере, однажды - в «Морском волчонке»), не подтекст, а вышепомянутую каторжную
работу.
За журавлиным клином его строки, по ходу лёта оборачивающейся назад - и предназначенной
конгениальному читателю гениального читателя-писателя для расшифровывания с тою же, стено-
графической, скоростью (как это у самого С. Л.: «Бывают у Пушкина такие глубокие инверсии -
вроде зеркального шифра - с обращенной симметрией. Помните?». Помним: это - пусть в ма-
лой степени - еще помним, а вот остального, что хранит в своей волшебной памяти С. Л., - не
то что всего, а и части не упомнишь, потому что и не знал...), - стоит прекрасная ясность.
А за ней, повторю, тол ко во-толковая работа. Очень тяжелая и для филолога, не то что для
культурного читателя = гуманитария as himself.
Такая работа должна быть тяжеловато скучна для читателя, если он не специалист. Последнему
положено с толком пыхтеть и потеть: степени кандидата-доктора просто так, с комфортом - не
добывают.
Но читать Лурье - может, как раз потому, что он не остепенен и не степенен, хотя, не дай
Бог, и станет достояньем доцента, - не то что не скучно, а некоторым образом упоительно. До
запоя. Просто как в детстве - «Остров сокровищ» или «Робинзона Крузо».
Это почему так?
А это потому так - только потому и может так быть, - что Лурье самому читать без конца и
края интересно до невозможности. Он все никак не пресытится чтением - и по сей день с дет-
170
РЫЦАРЬ ВЕРУЮЩЕГО НЕВЕРИЯ
ским интересом (и фандоринской вдумчивостью) перечитывает по которому разу этого самого
«Робинзона». Или его фантасмагорическое: «В пятый раз перечитаю, в шестой - пока не расплету,
как сеть из конского волоса... эту необозримую сказку, называемую "Смерть Артура"...» (курсив
мой - Ю. М., - я, грешный, и один раз огромный роман сэра Томаса Мэлори с трудом дочел до
конца: казалось, в мои большие 23, надо бы с понтом это вот, где все время отражаются на
копьях и мечах, читать лет в 13...).
Это из книжки «Такой способ понимать». Я имею в виду и другие книги Лурье, но сейчас бу-
ду писать именно об этой - как потому, что другой «под рукой» нет: его книжки и в России по-
ищи, за большой востребованностью при малом тираже, а здесь и подавно, - так и потому, что
необъятного объять нельзя, а для понимания С. Л. вообще она, ИМХО, и одна - достаточно «ка-
питальна».
Таких книгочеев на моей памяти не было и в брежневские культкнижные времена, а сейчас
их нет как нет - как говаривал Зощенко, это не факт, а чистая правда.
Из ряда вон: очень взрослому человеку, будь он и книгочей, не надоедает же читать не толь-
ко про Гринева или Башмачкина, т. е. персонажей, но ему позарез занимательно знать и то, что
сами эти персонажи читают, - и если персонаж упоминает «Придворный Календарь» 1772 г., то
Лурье не терпится узнать: а что Гринев-старший вычитал в этом календаре? или вот в церковном
«Месяцеслове» какие на самом деле имена на такое-то число такого-то месяца стоят рядом с
именем святого мученика Акакия, правда ли, что те самые, которые у Гоголя? - и он находит:
интересно же (другое дело, где его взять, этот «Календарь»? А в библиотеке, да не просто на
выдаче, а в каком-нибудь архиве или там спецхране или отделе редкой книги... нет, подумайте!
Кто шевельнется? А вот Лурье не лень шевельнуться, интересно же), - и такие удивительные
штуки выходят!..
Или: кто полезет - если опять же не диссертацию пишешь - в переписку Некрасова, бедного
богатого страдальца за бедный-бедный народ? Да и в стихи его... Отошел, отгрял зеленый
шум, уже и савраска увяз в половине сугроба, и Орина-то-мать солдатская свое отревела. «Спо-
койно, мать, иди скорей в кровать», - все это нытье пора сдавать в архив, и хоть по бокам-то
по-прежнему всё косточки русские, да динамика их безымянна утаптыванья по бокам - другая,
в темпе очереди «калаша», - а с ней и наше восприятие, ритмически не выносящее долгих,
унылых некрасовских трехстоп ни ков...
Так кто полезет копаться еще и в письмах Некрасова? Или то же с другого бока - кто увидит
в его сомнительном вкусе, тягостном однообразии смысла, в версификации, временами перехо-
дящей грань фола, - кто расслышит, все это по ходу замечая и восхитительно формулируя (у,
язва!), во всем этом - высокую ноту гениального плакальщика - и всхлипнет, и заплачет вместе
с ним, и все, все поймет в нем и все простит ему, народному страдальцу, за карточную ночь
спокойно проигрывавшему сумму, которую не давали Достоевскому за «Преступление и наказание»
и «Идиота», вместе взятых? Кто способен не только понять и простить, но и зарыдать и, главное,
самое главное, влюбить тебя в этот ноющий всхлип (на котором кончается мир у Элиота, но за-
нуда Некрасов никак не закончит), обратить этот всхлип высокой заплачкой - для читателя, во-
все к нытью (как и сам эссеист) не расположенного? Да кто же, кроме Лурье.
А кто раскрутит по винтикам (да он даже не Фандорин с его «это раз; это два; это три» - он
Холмс с его «Вы, Ватсон, помните о ступеньках при входе в наш дом, только что их много, а я
помню, что их семнадцать», - вот и Лурье всегда, в любом тексте отыщет и назовет не менее
семнадцати ступенек) кажущийся безусловно логичным пушкинский «Анчар» и обнаружит, и по-
кажет читателю все непонятные разрывы стихотворения без скреп в его ломаных внезапностях
- и при этом задумается, и сам не поймет, но удивится так, что оставит и читателю чесать в за-
тылке: «И отчего в этом стихотворении, таком на вид простодушном, звук столь необыкновенной
силы: как бы голос трубы над пустыней, - верней, как бы трубный глас?»? Нуда, Лурье же, кто
еще.
А кто, вставив в фетов текст всего несколько слов: «Потому как не жизни - вы же знаете - не
жизни жаль с томительным дыханьем - что жизнь и смерть? - а жаль, понимаете ли, того огня,
что просиял, несмотря ни на что, над целым мирозданьем и в ночь идет, и плачет, уходя», -
вставив пять-шесть слов от себя и среди них пару чисто окуджавовских оборотов, и завершив
‘Зарубежные записки" №20/2009
171
-------------------------------- Юрий МАЛЕЦКИЙ -------------------------------------
тем эссе «Фет: жизнь и смерть», сделает весь абзац, сохранив гениальность строк Фета, чисто
своим, пронзительным, как вся лучшая русская словесность? Опять же - он самый, Л.
И так далее. И тому подобное.
Вот от этого - определенного до полной неопределенности - места Лурье в нынешней лите-
ратуре - «вот от этого места поподробней».
Можно долго говорить об этом феномене синтеза знаточества, слога, где ни одного лишнего
слова, и удивительной непредсказуемости своего взгляда на привычные классические вещи, о
выпуклой радости узнаванья и сообщения этой выпуклости читателю, о сталкерстве лурьевской
эссеистики, о нежданно-негаданном «сопряжении далековатых идей» (что, по Ломоносову, и
есть сущность поэзии). Можно и нужно говорить, как это делает автор предисловия Леонид
Кроль. Это все точно и красиво сказано.
Однако что-то остается - читая после предисловия саму книжку, - и отстаивается в остатке.
Не в сухом, а промокшем (каюсь, каюсь) от слез или водки, или слез с водкой пополам (надо,
надо разбавлять - и вообще «пора освежиться»). Вот этот-то остаток, освежась, и хотелось бы
прояснить. О чем и пойдет речь ниже, по крайней мере.
Это всего лишь мнение. Но оно есть.
Словами самого Лурье: «Но это же очевидно!».
Вот такой у нас вышел способ понимать его способ.1
Этот, на первый взгляд, всего-навсего сборник всего-навсего ошарашивающих отдельных
эссе - на самом деле, по нашему мнению, есть целостное философско-, а где-то едва ли не бо-
гословско-, но безусловно художественное произведение, где все литературные герои, их авторы,
а то и другие «реальные» исторические лица, есть на самом деле собственно персонажи их ав-
тора - Лурье, а каждое эссе - главка. Всего 29 глав, расположенных не случайно, но подчиняющих-
ся единому ясному - думал ли сам автор об этом аль нет? а ты, читатель, если ты есть, ау! слы-
шишь? ты, если хочешь, автора и спроси, кто мешает, - повинующихся ясному, хотя и тайному
плану развития внутренней художественной логики.
И в этой книге, как во всякой подлинной книге, запечатан и запечатлён сокровенный, но яв-
ственный мессидж. Послание.
А оно таково. По нашему мнению.
Выписываю из первого же эссе-главки «Бином Хайяма»: «...мироздание подобно империи:
управляется законом неблагоприятных для человека случайностей - необозримый концлагерь,
где единственный неоспоримый факт - смертный приговор, а принадлежит лично нам лишь
неопределенное время отсрочки...». Хайяму, кроме отсрочки, по Лурье, принадлежит еще и эта
максима, но для нас это вопрос, а вот то, что она есть исходное утверждение Лурье, - для нас
без вопросов.
Потому что в эссе-главке «Какова загробная жизнь» о Сведенборге он молвит уже от себя:
«Лично я все-таки подозреваю, что Вселенная - тоталитарная система».
А в главке «В пустыне, на берегу Тьмы» об «Анчаре» говорится: «Стало быть, игрушка (сотворе-
ние человека и все дальнейшие консеквенции - Ю. М.) задумана была как заводная - или на
батарейках - в общем, с ограниченным сроком годности. Выходит, предусмотрен был и акт
смерти - то есть, конечно же, самоубийства - разумеется, с применением оружия биологического
(какого же еще?): действующего, например, как интеграл уже испытанных идей - дерева и
змея». Это уже не подозревающе, а безоговорочно.
Итак, тезис: Творец и Законодатель этого мира тотально зол. И созданный Им мир - не про-
сто юдоль печали. Он издевательски вывихнут, он задуман и создан как концлагерь, где все не-
настоящее, кроме смерти, - мир, по сравнению с которым Освенцим и Колыма - детский сад:
они все же обозримы конечно-миллионно, тогда как жертвы Творца - а жертвы тут именно все
- вообще счету не подлежат.
А главное издевательство в том, что Гитлер и Сталин пользовались по крайней мере не ими
сотворенным, а уже наличествующим человеческим материалом (в конце концов, раз уж он
есть, и его даже слишком много, надо же с ним что-то делать, если взял над ним контроль, то
1 Нижеследующее родилось в разговорах-спорах о книге Лурье с другом моим Е. Стародубским
- за что выражаю ему признательность.
172
РЫЦАРЬ ВЕРУЮЩЕГО НЕВЕРИЯ
веди и учет, надо над ним арбайтать, а не так сидеть сиднем), тогда как Творец именно сначала
- мог ведь людей не создавать, а заняться чем-нибудь другим, - взял и сотворил человека,
вызвав его из праха специально для того, чтобы потом им и поиграться («заводная кукла»), да
как еще на славу: наделив его сознанием, чтобы он вполне просек всю фишку, весь изуверский
прикол своего интересного положения между начальным и конечным прахом...
А теперь исходящее из первого главного - второй главный тезис-антитезис - из того же
«Бинома Хайяма»: «Да, я всего лишь особь, организм, тварь, а мироздание величаво и прекрасно,
и я в нем ничего не значу и знаю это, и только этим, с позволения сказать, знанием и отличаюсь
от какой-нибудь сосны или там пальмы. У вас, наверное, какие-нибудь замечательные замыслы
или цели. Мне догадываться о них не положено. Ни жалости, ни снисхождения тоже не ждать.
Я - говорящая пылинка, которая очень скоро замолчит навсегда. Что ж, превосходно. Я не нужен
- значит, ничего не должен... Меняю ваше мироздание на дозу этилового спирта, в данных исто-
рических условиях - на тыквенную бутыль красной финиковой бормотухи. Потому что в мироздании
нет свободы, а в бормотухе она есть. Ненастоящая? Конечно: тут все ненастоящее, реальна
только смерть (антитезис сплетается с тезисом в одну мебиусову петлю: см. выше - Ю. М.)... А
я у меня один. И у вас другого меня не будет. И с моей точки зрения - с точки зрения пальмы
или пылинки, зачем-то наделенной здравым смыслом, - все это жестоко и неумно. И обидно».
А потому: «...хорошо на это время пристроиться придурком в КВЧ (например - звездочетом
к султану), - но достоин зависти, а также вправе считать себя живым, счастливым и свободным
- только тот, кто выпил с утра.
Он и сам играл в такое жалкое блаженство, но больше для виду - назло Начальнику, если он
есть.
А про себя строил всю жизнь уравнение судьбы, в котором человек - хоть и переменная ве-
личина, и притом бесконечно малая, но все-таки не равная нулю, - потому что если не на что
надеяться, то нечего бояться».
Прошу прощения за длину цитаты, но она для понимания всего дальнейшего текста - фунда-
ментально важна.
Только так: чем хуже - тем лучше. Мир весь во зле лежит, да не просто, а вверх тормашками
- это вселенская зона без зачетов, амнистий, вообще любых освобождений, кроме смерти; на
выходе лишь 10 лет вечного Ничто без права переписки; тюрьма да сума тут - карманная ме-
лочь, о которой и говорить смешно; поэтому - от рождения-приговора до смерти-исполнения
тут - триединое правило без исключений: не верь - не бойся - не проси.
Только не говорите, что вы этого не знали. Незнание закона не освобождает от ответственности.
И не станем говорить, что об этом не писали, - об этом думали и писали все мало-мальски
внимательные к жизни люди, от греко-римских стоиков и до наших дней. От Сенеки и Марка
Аврелия через 66 сонет неизвестно кого под всем известным именем до Достоевского Ипполита
и Сизифа Камю. Добавим к этому Ивана Ильича, столкнувшегося на практике с тем, что он не
продумал до конца на уроке теоретического построения несомненно верного силлогизма: все
люди смертны - Кай человек - следовательно, он (всякий он, стало быть, все мы, стало быть -
и я) смертен. Включим сюда и Козьму Пруткова: первый шаг младенца есть первый шаг к его
смерти. Продумайте по звеньям - поймете то же самое про себя (вслух не обязательно). Пока
не поздно... впрочем, поздно всегда, поздно уже сразу после рождения, в котором мы не виноваты,
- ну не могли же нерожденными успеть перекрыть родителям кислород и не родиться.
Не виноваты? Вы это серьезно? Ай-яй. Процесс-то уже идет. И у нас невиновных не казнят.
А виновны все до одного.
Любимая, уже написан Кафка (и написан тем самым Верховным, который продиктовал тому
ли оному да кафке записанные тем ли да кафкою стенографически кошмары).
Ужели нет выхода?
Нет есть, говорит Лурье. Причем он там же, где вход. Он есть вход-выход в смерть.
Тогда какая разница? - спросим мы. Нуль есть Нуль, и выхода нет.
Нет есть, отвечает Лурье. Все дело в том, какими мы выйдем в Абсолютный Нуль посмертной
свободы.
Каждый из нас, пока он жив, есть потенциальная тварь дрожащая - или потенциальный ге-
рой самой настоящей трагедии. И если он потянет на эту роль = если пойдет до конца против
Верховного Диктатора и заявит свою высшую человечность, - то все равно останется беззащитным
‘Зарубежные записки" №20/2009
173
Юрий МАЛЕЦКИЙ
и умрет навсегда, но умрет не равным нулю. Вот только это малое, но великое, - нам принадлежит,
и, если мы собственно люди, мы не должны дать это единственно наше - у нас отнять.
И об этом писали, но столь коротко-отточенно - и в то же время в стольких разнообразных
вариациях... прочитайте эту книгу - поищете-отыщете в ней и свой поворот, свой коридорчик
всечеловеческого движения от пролога к эпилогу.
И еще - на этих двух утверждениях-аксиомах: на тезисе тотальной беспощадности Творца
(если Он есть, а нет - тогда просто такого вот мироустройства) - безысключительного и всесиль-
ного аннигилятара человека, и антитезисе безнадежного, но высоко-доблестного человеческого
сопротивления ему - на двух столпах Лурье обосновывает историю европейской цивилизации.
Он историк словесности не в истории литературы, а в истории самой истории. Литературы как
едва ли не важнейшей основы становления человечества.
Я уже не говорю о Книге книг - Библии, книгах греческих философов и книге римского пра-
ва - трех китах европейской цивилизации; на них она основана - но как и чем она становилась?
А становилась она, по Лурье, - с началом литературных вежливости и вежества. В этом и
смысл перечитывания в пятый раз «Смерти Артура» - «книжки нелепой, но с восхитительными
разговорами».
«- ...Ибо для настоящего рыцаря это всегда первое дело - прийти на помощь другому ры-
царю, которому грозит опасность. Ведь честный человек не может смотреть спокойно, как оскорб-
ляют другого честного человека, от того же, кто бесчестен и труслив, не увидишь рыцарской уч-
тивости и вежества, ибо трус не знает милосердия, а хороший человек всегда поступает с дру-
гими так, как хотел бы, чтобы поступали с ним», - и добавка от С. Л.: «Вот зачем в романе
’’Смерть Артура” так прекрасно внятен, так внятно прекрасен диалог: чтобы поступки не затмевали
побуждений».
Отменно сказано. Время нужно судить не только по реальным поступкам живших в данном
времени, но и по - пусть и затмёнными поступками - побуждениям. По идеалам данного времени.
Потому что идеалы, принятые как максима поведения, постепенно подтягивают к себе и норму
поведения, значит, насколько-то переделывают и человека, и его время. Приводят одни поступки
к другим: после того, что ты сегодня сам о себе сказал, тебе самому некрасиво покажется де-
лать то, что ты спокойно делал еще вчера. А эти идеалы задает словесность. Текст. «Литература
еще при жизни этого ужасного сословия пересочинила их, рыцарей, оплетя соблазном самообма-
на». И еще: «Сэр Томас Мэлори... стоял за вежливость... еще, я думаю, и по той причине, что в
природе нет ничего, похожего на вежливость; согласитесь: помимо привилегии на секс лицом
к лицу - только дар деланой улыбки, только мимика доброй воли вроде как приподнимают че-
ловека над фортуной».
Да, деланая; да, литература обольстила и пересочинила этих знатных разбойников, она на-
вязала им их же собственный имидж; да, самообман и искусственность; но - человеку же во
благо. Только такая искусственность и есть ложь во спасение, только такой возвышающий до
правды обман и оправдывает существование искусства. Миссия литературы - цивилизаторская.
Она корректирует слова, смягчает выражения и с ними проникает в души, умягчая их учтивостью
и милосердием (апеллирующим к понятному рыцарям - доблесть: если ты не милосерден - ты
трус, странно, да? мы и не сопоставляем милосердие и трусость как оппозиционную пару - а
они сопоставляли, вот молодцы, далеко же видели в своих болотах), входя через внешнее во-
внутрь, чтобы пусть медленно, но верно вынырнуть затем опять наверх - в изменении дел, зна-
чит - и хода истории. А что, не так? Приведу пример: Наполеон повсюду таскал с собой «Вертера»
и плакал над ним, повсюду же вспарывая людям животы картечью; но не без того он все же На-
полеон, Герой Пушкина, Байрона и Стендаля, - не без того он не Чингисхан, что повсюду таскал
с собою «Вертера»... Этот сентимент - не сантимент, а сантиметр цивилизации, ее будущего -
увы, теперь уже бывшего - «прекрасного автоматизма», когда мужчина в конке, не задумываясь,
приподнимает шляпу, уступая место даме (Ключевский).
А вот еще (ах, класс!): «”А ты почему спрашиваешь?” - сказал Балан... "Потому что хочу
знать, - ответил карлик”». И - от Лурье: «Ответный ход карлика исчерпывающей простотой до-
ставляет мне неизъяснимую отраду... остановиться, передавая подобные речи, не так-то легко:
герои романа изъясняются между собой на каком-то идеальном языке, словами единственно
возможными, - вероятно, таков синтаксис неразведенной правды (губительный, но, увы, веселя-
щий огонь!), как будто французскую фабулу пересказывают под английской присягой». И еще:
174
РЫЦАРЬ ВЕРУЮЩЕГО НЕВЕРИЯ
«...происходящее перестало происходить, превратилось в произносимое; вот я и говорю, что
сэр Томас умел придавать длительности разговора - объем, подобный музыкальному».
Вот и я не могу остановиться, цитируя нашего автора: не знаю, как кому, а мне лично он до-
ставляет неизъяснимую отраду - от высверков русского языка, сводящего совершенство англий-
ского в кратчайшую формулу, равновеликую развернутому подлиннику.
А еще и потому, что я тоже - пусть, пусть и я карлик - хочу знать, потому и спрашиваю - и
в этом срезе тоже европеец, который, езжай он в Америку, Азию или к себе в Россию, останется
неисправимым головоломным человеком Старого Света, замешенного - знает ли, нет ли - на
диспутах высокой схоластики 13 века, а там на Декарте и Канте, т. е. не презираемой, а почитаемой
культуре вопрошания, а не тьме «третьего» непутевого пути туда, где чего ни спросишь - того и
не спрашивай, нечего умничать; а в Новом Свете: не надо спрашивать, а посмотрите сами, как
оно работает; а на Востоке: не спрашивай, а делай, как говорит аксакал в твоем ауле, и научай
тому младшего... Правда, кроме Ближнего и Среднего Востока, есть еще и Дальний; но и там,
кроме Лаоцзы, есть еще и Кунцзы, Конфуций, и он - поглавнее. Он очень большой аксакал в са-
мом большом ауле.
Дальше все разветвляется, переплетаясь, по трем направлениям мысли Лурье, трем путям
богатыря на развилке (будем надеяться, что теперь и там уже стоит нон-стоп-рюмочная, где
можно с утра выпить, подобно лурьевскому Хайяму, - и целый день свободен - ото всего, кро-
ме почесывания в затылке: не то что куда ехать, а - как бы это клонировать себя натрое, чтобы
поехать единым сразу на все три путя).
1)	Мир глобально и бесповоротно страшен.
2)	Но можно перед лицом неминуемого конечного конца, ясно зря его - все равно стать бес-
страшным героем, чтобы сохранить бессмертно-бесконечную искру.
3)	А можно, не зря конца, а нюхнув осязательно перед глазами лежащий прах земного мира
и не додумывая умозрительно бесконечный конец, выстроить свою жизнь применительно к ми-
ру, интимно знакомому. Типа: «Но люблю мою бедную землю, оттого, что иной не видал» (а раз
того не видал, а это любишь, то в этом всецело и надо жить - и давать, елико от тебя зависит,
если ты не последняя сволочь, давать жить другим).
Последнее от высокого Мандельштама может привести, в свою очередь, к двум типам поведе-
ния.
Один приводит назад к низменному Дубельту (эссе-главка «Голубое сукно»). Которым Лурье,
презирая, любуется - и любуется, презирая этого слугу царю-отца солдатам (даже когда те в
солдаты и не стремились). И если в читателе сидит, как в нас, двуликий (но не двуличный) Янус
диалектики, скажем так, переживания текста - то ему это в страшный кайф и обалденный
драйв. Артистизм, это уж кому он дан... это такая штука, что в ней легко пропасть, артистизм в
этом смысле есть нечто безусловное, и к этому безусловному - при условии, что Лурье - он и
есть Лурье, - безусловно относится и сам Самуил Лурье, безотносительно к тому, как он сам от-
носится к себе.
Несколько иная вариация - поведение Гулливера что в стране лилипутов, что у великанов,
что у гуингмов (см. «Гулливер и ласточка»), которое Лурье определяет однословно: раболепие. И
убедительно это показывает.
А может породить тип поведения достойного. Таков Робинзон Крузо. Раз уж ему выпала та-
кая, а не иная участь, он и в такой не слишком радостной ситуации, в необитаемой зоне, мы бы
сказали, живет «мужиком» («Предмет зависти всех людей»), а не шестеркой у пахана или звездоче-
том у шаха, или Дубельтом при Николае. Нет, он обустраивает собственный земной мирок - и
живет в нем по собственным, приватным ЦУ.
С кем-кем - с Лурье не поспоришь. Он прижмет тебя наблюденным текстом так, что ты либо
распрощаешься с одним из двух любимых героев детства, либо вынужден будешь признать,
что потому нежно относишься к Лемюэлю Гулливеру, что сам в душе - а ты не замечал раньше?
- раболеповат. Нехорошее слово? Ну, скажем, немного слишком пластичен. Не рабо-, а просто
-лепок. Лепок, потому и слегка Видок. Фиг-лярин.
А в протчем автор - живой человек. По-человечески он любит Дон Кихота («Д. и Т. своею
кровью»), потому что сам - Дон Кихот, прочитавший «Дон Кихота» (не как борхесов Пьер Менар,
его в точности, до буквы, переписавший и тем-то сочинивший наново; Лурье тоже сочиняет его
- но немного подгоняя коня, щит и и меч Мамбрина на свою мерку - святое право читателя-не-
‘Зарубежные записки" №20/2009
175
Юрий МАЛЕЦКИЙ
доцента). А по-другому по-человечески он любит Некрасова - по завету последнего проповедуя
любовь враждебным словом отрицанья («Имена музы»). И тех, кто не чувствует этой боли отрица-
ющей-но-прощающей любви, звать понимать Лурье - бесполезно. Как и вообще - понимать.
Но бывают и совсем неоднозначные случаи. Вот эти-то сложные, двоящиеся вариации челове-
ческого поведения перед лицом - см. выше - и есть самое интересное в не научном-не популяр-
ном, но художественном бихевиоризме Лурье.
Едва ли не лучшая из лучших эссе-главка «Ирония и судьба» (о «Капитанской дочке»), в
частности (а там полно этих самых частностей, одна интереснее другой, но мы будем говорить
только об одной), - о разделении Гринева-Швабрина, первоначально, по Лурье, задуманных
как единый персонаж, надвое. По типу поведения человека, изначально не лишенного благород-
ства, перед лицом того, кто безусловно сильнее его и от которого зависит его жизнь и смерть.
То есть в данном случае, понятно, от Пугачева.
Тут Лурье тончайше-стадиально (ах, какой из него вышел бы адвокат-прокурор!) прослеживает,
к примеру, развитие разговора-допроса Гринева с Пугачевым: признает ли первый последнего
государем или считает его за самозванца? Это надо читать! Вывод же: «Милость сильнее судь-
бы, а добывается она простодушным лукавством. Гринев навязывает Пугачеву, а Марья Ивановна
- императрице необходимость проявить великодушие. При этом и Петр Андреевич, и его не-
веста выказывают недюжинный ум». От себя добавим: это небывалая дипломатия, в отличие от
обычной, дипломатия человека умного не умом, а сердцем, естеством, опирающимся на сохранение
чести и чистоту совести. Это поведение не героическое, но достойное человека, вознаграждаемого
за усилие самосохранения совести - почти недоступной вроде бы простецу Гриневу бессозна-
тельно-хитроумной диалектикой житейского поведения. Хитрец же Швабрин именно в сознатель-
ном хитроумии проигрывает свою ставку-жизнь. Проигрывает на своем поле.
Лурье предполагает, что и того, и другого Пушкин наделяет частью своего облика, «одалживает
Гриневу свой голос, а Швабрину дарит свою наружность». Пойдем по предложенному пути
дальше и предположим, что автор вообще наделяет героев частями своего внутреннего облика.
Человека, иногда поступавшего по чести и совести, иногда же - нечестно, но сохранявшего жи-
вую и болящую совесть, иногда же - бессовестно-нечестно, а то и бессовестно, но вполне чест-
но. То есть цинично. А теперь приглядимся к себе: не так ли двоюсь-троюсь и я-грешный; а
если еще вглядеться - когда и как именно я поступаю так или эдак? Ну хорошо, Пушкин у Лурье
разделяет все это надвое,и тогда все расходится по полюсам, да? ан нет, это двоенное еще
раз двоится минимум на четверо, и так далее - или нет? Ну, собственно, и все эти вопросы,
так? И к кому они, верно? К Лурье, или к Пушкину (с Пушкина получим, надеюсь?), или к самому
себе - ты-то кто, а? Я, например, и пято-шестое в себе замечал, а все говорю, что я есть я, «ка-
кая есть», так сказать, и «желаю вам другую». А какая, какой я - на самом-то деле есть? Какова
моя, сказал бы Юнг, не «персона», а «самость»? а прп. Максим Исповедник (6-й век - 21-й век)
присовокупил бы еще: нет, какова моя не ложная, хоть и глубинная, «самость», а - на глубине
глубин - мой «внутренний человек»?..
Жутко интересно. Жаль, нет времени задержаться. Но будем помнить, что нет более увлека-
тельного занятия. Да и пользительного. О чем Лурье самым доходчивым способом понимать -
напоминает, втягивая нас едва ли не в психоаналитическую авантюру. В то, что Дали именовал
своим параноидально- (м. б., все-таки - шизофрено-?) критическим методом самопознания -
через сюр-живопись. Но Дали был великий мистификатор. Вот уж чего в Лурье нет как нет.
Параллельно с этим 3-м - линией исследования поведения типовых человеков перед лицом
Самого - развивается и первое (мир есть зло, не в котором ныне лежит, а изначально зловредно
сочинен но-созданный), рифмуясь по всему тексту, но особенно классно - хотя бы в плане атрибу-
тики топо- и хроно-графии - в «Ужасной поре», где полностью восстановлена чуть ли не по ми-
нутам (это сколько же документальных свидетельств очевидцев надо было перелопатить! Кто
настолько - не по-русски, но очень по-русски, так Достоевский без конца читал уголовную хро-
нику в газетах - не ленив и любопытен? Понятно, кто.) картина великого петербургского наводне-
ния 7 ноября 1824 года (т. е. того, о котором - «Медный всадник») - и сличена с пушкинским
текстом. И один из капитальных выводов: «И насчет Бога никак не споешь диаконским басом:
благ и человеколюбец - иначе как в шутку. Читайте Вольтера - ’’Поэму о Лиссабонском землетря-
сении” (которое, между прочим, поглотило 30 000 человек в 1775 году...). Не стоит, значит, гро-
зить ни воображаемому шведу, ни металлической кукле - и ссориться с мертвыми, и строить
176
РЫЦАРЬ ВЕРУЮЩЕГО НЕВЕРИЯ
города назло. И вообще сходить с ума. Все и так слишком грустно, слишком таинственно,
слишком красиво. Счастия, разумеется, жаль».
Бог - снова и снова - не благ, думать так - это анекдот, о чем мы получаем достоверное
подтверждение хайямова бинома на сей раз от Вольтера («дьявола во плоти» - значит, главного
«спеца по Богу» - и Его церкви: «Раздавите гадину»? это мой вопрос к Лурье).
Но мало того, хуже того: что наверху, то и внизу; микрокосм таков, как макрокосм. Наверху
космическое всесильное Зло - внизу земной злой автократор: шах или русские самодержцы. И
от них пощады не жди, а только вольно-невольной (они обречены на нее) издевки - будь ты со-
всем несчастный Полежаев или хронически несчастливый Фет, не поспевающий, хоть только и
стремящийся поспеть, стать потомственным дворянином и законно присвоить фамилию неродного
отца, и все для этого делающий, - но самый быстрый Ахиллес никогда не догонит медленную
ползущую, но неверно скачущую вдруг черепаху российской Табели о рангах, где Петр дал один
устав (вроде как на века), а Николай I его взял да в 1845 в одном пункте (но для тебя-то и - Фет
ты этакий - губительном) и поменял, а только ты и сюда добежал из последних сил, как Алек-
сандр II в 1856 его еще раз - и именно в важнейшем для тебя (эх, Фет ты мой Фетофеевич) ме-
сте - переиначил, и т. п. Заранее проигранные бега вперегонки с медлительным танком самовла-
стья. И тогда человек идет в обход, «...всего-то и пришлось - жениться без любви на некрасивой,
невеселой, тоже равнодушной - и превратиться в помещика, и разбогатеть, научившись премуд-
ростям сельского хозяйства, да скупить понемногу родовые земли, пережив братьев и сестер»,
- и только окольным путем к концу жизни выигрывает заветный приз - и его хоронят-таки по-
томственным дворянином, стяжавшим родовую фамилию Шеншин. Атолку-то? Просиял огонь в
ночи - и, уходя, заплакал. И только-то. Пусть себе поплачет - мало ли что значит.
Фет же ты мой опавший.
Это первая и третья дороги мысли.
А вот вторая... О на-то и самая трудная... Как стать не равным нулю? Как заявить свою чело-
вечность? А вот как кавалер де Грие («Смерть в долине Миссисипи» - про «Манон Леско»), гро-
зящий «в случае если несправедливость восторжествует, явить Америке самое кровавое и ужаса-
ющее зрелище, которое когда-либо творила любовь» (вот интересно, что подумал бы де Грие,
окажись он в Нью-Йорке 11 сентября? Какою лавой откликнулась, сама того не зная, страстная
любовь литературного героя, отлившаяся в нелитературную ненависть). То есть, словами Сведен-
борга (главка-эссе «Какова загробная жизнь»), которые в конце эссе рефери-Лурье рефрен-
ирует уже от себя: человек есть олицетворение своей любви. И тогда человек все равно смертен
(пусть Сведенборг - прямо обратного откровения), но этот его ипостасный срез - «совершенно
бессмертен» (это, как всякий знает, уже не из Лурье, но и Лурье «того же мнения»).
Человек есть олицетворение своей любви, и безумие Дон Кихота, безусловно вначале когда-
то где-то осведомленного (как избрать себе даму сердца, вообще не слыхав про нее ничего?) ,
что «ламанчская императрица Дульсинея Тобосская» есть деревенская девка Апьдонса Лоренсо-
Дуняша из местечка Тобосо, но начертавшего-таки не А. и Л., а «Д. и Т. своею кровью» (таков за-
головок эссе-главки, перефразирующей известно что и чье) - есть безумие, равное высочайшей
ноте чистого (не в кантовском, а в буквальном смысле чистоты-святости) разума. И пусть себе
он воюет с ветряными мельницами и так далее по тексту величайшего из романов. Безумие-то
и есть норма Человека в безумном мире (а кто не псих? а вы не псих? тогда плохо дело) тоталь-
ного уничтожения; потому этот лядящий доходяга и едет, приставая к умным людям с полудуроч-
ным рыцарством, накрывшись медным тазом, с детским дрекольем на дохлой кобыле по всей
Ламанче и сопредельной Кастилии - на ясный огонь воспламененного протеста человека против
того, что он помрет насовсем как волк или сдохнет вовсе как собака. Уж кто как хочет, а он со-
здаст себе богиню, чтобы помереть за нее как человек, уйти в Нуль не равным нулю, отстаивая
частицу вечного Бытия против издевательского Ничто.
Хуже дело с поэтом Блоком. Широк человек - я бы сузил. Но так рассуждает Иван Карамазов,
себя, впрочем, не собиравшийся «сужать», - и дошедший не до высокого безумия, а - клиническо-
го умопомрачения. Вот и Лурье не собирается «сужать» Блока. Не побоимся слова, гениальное
эссе-главка «Самоучитель трагической игры», по существу, рассказывает (нет, рассказывать -
дело долгое, перед нами же - краткое вы-разительнейшее изо-бражение) странную трагедию
человека, бывшего едва ли не от рождения «не просто поэтом, но единственным в мире обладате-
лем самой важной в мире тайны», - и вот вдруг утратившего ее, а с ней - все.
‘Зарубежные записки" №20/2009
177
------------------------------- Юрий МАЛЕЦКИЙ -------------------------------------
Да, так. Но что за тайной он обладал? Ее имя? Блок называл ее по-разному, Прекрасной Да-
мой-Незнакомкой-Кармен-Россией-сестрой-женой... Лурье нашел точное имя. Как просто - а
мне не давалось никогда; а я искал. Я все искал, а Лурье нашел.
Простое имя блоковской (и всех духовидцев) тайны: Ты.
Вполне вероятно, наш автор нашел это имя в одной из главных книг 20-го столетия, философ-
ско-поэтическом произведении Мартина Бубера «Я и Ты». Но одно дело - вдаться в то, о чем
повторит Бубер, а другое - применить его настолько удачно.
И мы, во всяком случае, будем исходить из буберовского понимания, как мы его понимаем
применительно к Лурье и Блоку.
Ты есть то, без чего Я недостаточно Я. Ты и есть актуаилизованная потенция Я, то, без чего
нет человеческой полноты. Эта полнота, это полное сознание Я только и раскрывается в диалоге
с Ты, в прозрачности одного для другого, в их любви. Мало быть индивидуальностью, чтобы
быть личностью; напротив, и индивидуальностью подлинной можно быть только отказавшись
от нее - для слияния с Ты. Ты - может быть внятным тебе голосом природы, или любимого че-
ловека, или Бога. Это есть, согласно Аверинцеву (о лицах Св. Троицы), «самостояние в открыто-
сти».
И это знание «Ты», всегда открытого навстречу тебе, если ты открыт навстречу ему, но и
всегда сокровенно-таинственного, всегда равного тебе, но высшего тебя (ведь когда любишь,
то и служишь тому, кого любишь, как муравей богине), - это знание Блок до поры до времени
нес в себе и обозначал разными словами; вот Прекрасная Дама - кто она? М. б., Люба Менделе-
ева, а м. б., и Дева Мария... «Ты в поля отошла без возврата. Да святится имя Твое», - кто эта
«Ты»? Вот отсылка-рифма к «раньшей» главке о Дон Кихоте, там читаем: «Русский поэт пошел
дальше - сам того не зная, приблизился к Дон Кихоту почти вплотную: в своей Прекрасной Да-
ме... опознал Душу Мира и понял свою влюбленность как мистический контакт. По-нашему сказать
- как откровение. Получилась... трагическая лирика, описывающая сближение и разлад с профес-
сорской дочкой разными богослужебными словами»; это о: «Да святится имя Твое»; но ведь
слова сии - вопреки С. Л. - вовсе не чисто богослужебные слова. Это до всяких служб и цер-
ковных разделений, в т. ч. на различные богослужения, это - сердце вообще всякого мало-
мальски христианства, это обращение к Богу из главной молитвы «Отче наш», заповеданной са-
мим Христом, и для христианина слова блоковы в применении к какой угодно из прекрасных
дам - кощунство; но Блоку прощали и прощают иные и строго конфессиональные люди, памятуя,
что, по Христовым же словам, «хула на Сына простится, а хула на Духа не простится», и чувствуя,
что духа-то Блок «не угашает» и слова его - всегда о «горнем».
(Так владыка Иоанн Сан-Францисский /Шаховской/ и даже строгий ревнитель конфессии о.
диакон А. Кураев, а то и его, некоторым образом, оппозиционер о. Георгий Кочетков, нежно лю-
бя ’’Мастера и Маргариту”, по любви амнистируют или просто заминают для ясности, что ро-
ман, в общем-то, от эпиграфа и до конца, есть апология не Мастера с Маргаритой, но Сатаны-
Воланда; а вот бесстрашный искатель правды Лурье, любя роман, как и все мы, всё равно на-
зывает правду по имени - читай главку «Механика гибели» о том, кому симпатизирует, с кем
соглашается Сатана за пределами литературы в современной М. А. Б. действительности, - и
справедливо выведено под конец: «Вот что бывает, когда автор оказывается во власти персона-
жей».)
И Блок это нес в себе до поры до времени - а казалось, раз навсегда, - он к этому высокому,
пусть смутному (но и всякое горнее не для одного Розанова есть «неясное и нерешенное»), вре-
мен 1-го тома, «Ты» - был просто подключен, как... слушатель, врубивший «короткую волну», -
к «задумчивому голосу Монтана».
Казалось, раз навсегда... И вот - что-то случилось (что? - Л. оставляет тут пустотный центр-
воронку, чтобы ему и нам подумать не спеша; я вот всё вращаюсь вокруг - и пока не готов отве-
тить, хотя, в общем, и... нет, в другой раз), и Блок стал «мертвецом среди живых». А Дух на то
и Дух, Ты на то и Ты, чтобы животворить. И вдруг кто-то, какой-то «карлик маленький» - умерщ-
вляет. И вот живой мертвец идет к ожившей мертвячке Клеопатре, и они - как живой с живою
говорят (это стихотворение - взорвавшееся из пустотного центра черное солнце муарового из-
делия Лурье, крика боли и любви, негодующей на любимого: как ты мог, ты, Блок, не просто по-
эт, а - писавший как никто, потому что знал самое Ты, быть и таким: «Я опять на прежнем - са-
мом ”уютном“ месте в мире - ибо ем третью дюжину устриц и пью третью полбутылку Шабли»
- или: «Моя система - превращения плоских профессионалок на три часа в женщин страстных
178
РЫЦАРЬ ВЕРУЮЩЕГО НЕВЕРИЯ
и нежных - опять торжествует», - но это бы ладно, амбивалентный ты мой, глотай третью дю-
жину - хотя, как все помнят, даже Стива Облонский заказал на двоих, себя и Левина, и то поду-
мав, не взять ли одну, только две дюжины устриц, - ешь, пей и «превращай» (т. е. развращай,
дури еще и систематической страстью и нежностью честных плоских профи), но - узреть свое
Ты в кровавом поносе «музыки революции»?!).
И тогда высокое безумие человека среди толпы, личности среди хайдеггеровского «man»
(посыл назад, рифма-возвращение к «Д. и Т.» в начале книжки), высокое безумие Дон Кихота -
оборачивается «высокой» гибелью, самосозидание человека - его саморазрушением, радостью
по поводу затонувшего «Титаника» и Христом впереди двенадцати бандитов-красногвардейцев
(«на спину б надо бубновый туз»), и «Нисколько не удивлюсь, если... народ, умный, спокойный...
начнет также спокойно и величаво вешать и грабить интеллигентов (для водворения порядка,
для того, чтобы очистить от мусора мозг страны)»... Хочешь гибнуть - ну гибни, на то ты Поэт,
есть, есть упоение на краю бездны, но еще и других за собой тянуть, приветствуя...
И вот в последнем, 29-м эссе-главке «Краткая история оксюморона ’’Приглашение на казнь”»
о том, как шекспирова «Мера за меру», которая сама есть отклик на ауканье посредственных, но
- предшественников, а привела - через дальнейший отклик посредственных перелагателей - к
пушкинскому «Анджело» и в конце концов к появлению названия «ПНК» (кто еще прочтет-отмотает,
отсмотрит, как телеграфную ленту, всю эту вперед-назад цепочку-эстафету - кто спервоначала
узрит ее, да еще потом целиком отследит? кому не лень? ау, ребяты!), читаем о том, что не ум-
рет в назначенный ему час только - человек, просто проспавший час своей смерти.
Это кольцевая рифма к самому первому: «Бином Хайяма». Свободен от страха перед ней,
проклятой, - только принявший отважно - при сухом законе - финиковой с утра; избежит ее -
сейчас, только сейчас, но все-таки это куда больше, чем нуль, ведь в жизни-то нам главное не
умереть сейчас, а там увидим, - лишь бесстрашно проспавший ее под утро.
Остановка. Выйдем. Охолонув от увлечения и подумав, можем кое-что сказать не только pro
Лурье, но и contra. Ну, то есть высказать некоторые наши недоумения. И именно не от нашего
неуважения к Лурье, а от восхищения им, которое было бы без его ответов не совсем полным.
Например. Мы что-то слышали насчет того, что Хайям был где-то - суфий. Мусульманский
мистик; и «вино» было для него не выпивкой, а символом духовного восхождения к высшему -
и вовсе не злому, а всеблагому Господу (потому, м. б., как раз и понятно, «как и почему жил до-
вольно долго и умер своей смертью»). Или: Пушкин года за полтора-два до «Анчара» написал
«Пророка» - переложение строк пророка Исайи, где человек - не заводная игрушка, а тот, кто
вложенным в его уста свитком-Божьим огнем-глаголом жжет сердца других людей, чтобы и
они стали как Божье чадо-пророк-поэт-вечный Человек. То есть А. С. П. за полтора года изменил
свое миро- и человекопонимание аж на 180 градусов (или он так двоится-протеится; последнее
вообще-то правдоподобно - тогда вопрос снимается с повестки дня)? Или вот: говоря «николаев-
ский террор», при опыте-то русского 20-го в., можно и оговориться, хотя бы в сторону, что нико-
лаевский террор и ленинско-сталинский, авторитарный и тоталитарный режимы, - немного
разные вещи не только в отношении частной собственности, что Николай даже согласно ненавиде-
вшему его Герцену был все же в некотором смысле европеец на троне, а не самозванный людоед,
- он, как он это государево дело, будучи так с грудного детства воспитан, понимал в духе вполне
традиционной, не самозванной самодержавной идеи, был, по крайней мере думал быть, как и
его Личарда-Дубельт, верным слугой царю (Богу) - отцом солдатам (населению); потому что
понадобилось долгое время, чтобы логику формальную дополнила логика диалектическая, сопря-
гающая, чтобы люди вообще, а не только в России, начали думать - и то не все - в относительно
недавние времена: вполне нормально, чтобы Небесная вертикаль совмещалась с земной горизон-
талью (демократия), а до того они так и думали вполне последовательно (т. е. «по своему по-
черкесски были правы» - Максим Максимыч), что микрокосм должен повторять порядок макро-
косма (вообще, хоть немного поняв Петра, заведшего, м. б., в силу полубессознательного внутрен-
него бунта против этой слишком симметричной оси, «всепьянейшие и всешутейшие» соборы,
допустив на минуточку, что и Екатерина была не только трам-там, но и великой императрицей,
ужель на самую тюточку не поймем и Николая? нет? ну ладно, я при нем не жил и оправдывать
его не мое дело, при нем я в лучшем случае был бы кантонистом). Так полагал и Дубельт - и
жил, вероятно, где-то даже и искренно, и потому не сделал на своем посту гораздо худшего -
не брал десять раз на дню людей по спискам (а мог бы - оставшихся людей и тогда хватало
‘Зарубежные записки" №20/2009
179
Юрий МАЛЕЦКИЙ
бы, чтобы Россия была как-то заселена для правления ею; мог бы - да как раз традиция само-
державия не дозволяла, она такого бы вообще не поняла - у нее были свои «можно» и «нельзя»,
ей было не «все дозволено», а дзержинским под кураторством Лениных - все), не расстреливал
несчастных пачками по темницам. И Жуковский не был всего лишь «трусливым другом», а был,
не говоря о его прочих заслугах, - при беззаветном своем монархизме - большей частью вер-
ным и честным другом своим друзьям, и заступался за ссыльных декабристов, да вроде как по-
мог и Шевченко, да много кому, а когда Николай спросил его: «А чего стоит твое честное слово
(порука за очередного друга)?» - кроткий В. А. Ж. молча повернулся к государю спиной и вы-
шел из Зимнего. Взгляд Николая не то что в лицо, айв спину, - не всякий мог вынести. А он
- нетрусливо - вынес (или все это агиографическое сочинительство очередного псевдобиографа,
попавшееся мне когда-то, а Василий Андреевич никогда такого не совершал и не мог совершить?
Такие вещи С. Л. наверняка знает - и мне, честно, мне в приватном порядке хотелось бы, чтобы
он мне рассказал, как дело было). И что Лиссабонское землетрясение - неубедительный аргумент
против благости Бога: да, 30000 смертей - это ужасно, но не ужасней, чем смерть и всякого из
нас (что в итоге уже составило - а сколько еще составит - миллиарды): одна-единственная
смерть одного отдельного человека не меньше всех скопом смертей, потому как множь единицу
или 30000 на Нуль - все тот же, semper, так сказать, idem выйдет нуль; тогда как спасение в
вечной жизни одного или миллионов множится совсем не на нуль - оттого верующий еврей и
после гибели 6 000 000 евреев не усомнился в Боге, а только подумал о грехе и жертве-искупле-
нии, или вот католическое «богословие после Освенцима» усомнилось тоже не в Боге, а в своей
позиции по отношению к евреям - и в некоторых своих, прежде казавшихся прочными, позициях
вообще. И что нового в вольтеровских «сведениях о Боге», если Он сам за тысяча семьсот с
чем-то лет до Вольтера сказал: «...думаете ли вы, что те восемнадцать человек, на которых упа-
ла башня Силоамская и побила их, виновнее были всех живущих в Иерусалиме? Нет, говорю
вам; но если не покаетесь, все так же погибнете» (Лк. 13:4,5). Так что или не верь с самого нача-
ла - или, если веришь, Лиссабонское землетрясение тебе скажет то же, что и говорил Господь
задолго до. Оно, землетрясение это, верующему указ, но не разувериться, а заглянуть внутрь
себя, сокрушиться не чревом, а сердцем и «сотворить плоды, достойные покаяния», - а уж не-
верующему оно говорит только: да, были, есть и еще будут на свете стихийные бедствия, Бога
и так нет, а есть природа, стихийный хаос, и что нового вы этим хотите сказать? Все давно уже
сказано - и только напомнено в Лиссабоне или Треблинке. Это не значит, что верующий - ба-
ран бесчувственный, он заплачет над Бабьим Яром, как Сам Христос заплакал при известии о
смерти Лазаря. Иначе христианин не христианин, потому что вообще не человек, а дебил, и
«христианству» его грош цена, - но в слезах его будет и нечто иное... он ни по какой земной
причине не откажется от своего самого главного Ты. Без которого он - не он. Потому что верит
не в благо смертной жизни, а в счастье Жизни вечной, в которую не перейдешь иначе как путем
зерна, умирающего, чтобы воскреснуть.
Или вот: если точно подметить, что Пушкин «помогает своим персонажам», любя их и заботясь
о них, перестраивая обычную земную историю = истории неудач, в виртуальную сказку удач, -
то как же тогда быть столь уверенным в том, что Творец самого Пушкина и всех остальных не-
пременно не любит созданных им невиртуальных героев и вовсе никогда не помогает им, а
только издевается над ними? Можно предположить, что творческий разум Создателя Вселенной
неисследимо глубже, нежели даже и разум Пушкина, и Он по-своему и любит своих героев, и
заботится, и помогает им, но исподволь, не перекраивая им же созданную серьезную действи-
тельность в сказочно-виртуальную, а терпеливо давая нам самим набить себе шишки и дойти
до свободно пройденного земного конца, чтобы мы и сами на себя поглядели, и себя показали,
а там уже... Ведь у Него - и у нас - что, если и у нас? - в запасе вечность? Если на дело вот та-
ким, например, способом поглядеть?.. Вот и Лурье удивительно верно подмечает: «’’Капитанская
дочка”, сколько ни перечитывай, остается произведением таинственным. Невозможно узнать
намерения автора, понять его взгляд на происходящее, услышать его голос». На Пушкина мы
«не дерзнем». А как тогда дерзнуть дефиницировать как однозначно зло-тоталитарный - голос
и бездонную тайну Автора самого Пушкина, по отношению к Которому все мы, даже Пушкин и
Шекспир (последний сам это признавал, сказав, что все без исключения люди в мире-театре -
актеры = персонажи) - в лучшем случае Гриневы - и еще хорошо, что не Швабрины?.. Тем бо-
лее что и у Творца, как и у сотворенного Им маленького = земного гения-творца Пушкина, «мно-
180
РЫЦАРЬ ВЕРУЮЩЕГО НЕВЕРИЯ
го потайных ходов», их, скорее всего, еще и необозримо больше, если учесть, что хозяйство
Вселенной несколько больше хозяйства даже и «Капитанской дочки»...
В общем, вот всякого такого немного можно сказать.
Но нет, мы передумали.
Кому-кому, а Самуилу Лурье мы вопросов этих не зададим.
Можно, но совершенно незачем: он обо всем этом осведомлен не хуже нас. Он и К. С. Льюи-
са приводит (а ведь последний как-никак главный христианский апологет 20-го столетия), и ап.
Павла. Он их внимательно читал: он просто не умеет читать невнимательно. И если он все же им
не внемлет, если «все же подозревает, что Вселенная - система тоталитарная», если он считает
Николая I и Дубельта законченными негодяями, а Жуковского человеком трусливым и раболепным,
то не потому, что он о чем-то не осведомлен или не продумал чего-то, а потому, что, будучи куда
осведомленнее нас, - он, продумав, - сделал выбор. Его право.
Потому что если человек одним (типа Некрасова) прощает понимающе кое-что, и не то что-
бы неблагородное, но какое-то сомнительно-пафосное, а другим - одну извилину, и ту прямую
(навроде, ИМХО, Чернышевского) за благородство, а третьим не прощает ничего - это не зна-
чит, что он недостоин сам себя. Это значит только, что как живой человек он кого-то любит, а
кого-то нет (всех любить - это труднющая задача и для тех, кому Бог велел, для тех, кто не толь-
ко верит в Него, но и верит Ему, потому что для них Он благ; а для Лурье, мы знаем, Он совсем
не благ, и у Лурье свои серьезные резоны). Не по хорошу мил, а по милу хорош.
Он настоящий интеллигент, т. е. интеллектуал, - и, как последнему и подобает, не терпит об-
щих мест. Всяческую «кабалу святош». Он тем и отличается от них, что у них способ понимать -
верен он иль нет - «один на всех», а у него - один на одного.
Снова - его право.
А еще ближе: рыцарь сам выбирает, с кем пировать, кому в беде помогать, а с кем сражаться
насмерть. Кого понимать, а кого сознательно не хотеть понимать. Особенно если он убежден,
что Некрасов какой ни на есть, а все же рыцарь Музы женщины-крестьянки под кнутом, а Нико-
лай никакой не рыцарь, а кат. Человек сам выбирает, с каким разбираться, учитывая сложность
человеческого устройства, а с каким - безо всяких допусков (но при посадках) разобраться по-
простому, чтобы другим неповадно было. Чтобы «не было больше рабов».
То и главное в Лурье, что он рыцарь. Рыцарь скорбного неверия.
Он не агностик, а такой современный гностик. Только «усеченный»: отсекший все много-
численные ступени-эманации-эоны божественной пол ноты-плеромы, все контроверзы Верховного
Ума-Нуса, истины-Апетейи, «падшей Софии» и пр. - всё, о чем можно судить по дошедшему до
нас от парахристиан-гностиков 2 в. Валентина, Василида, Маркиона и др., - отсекший всю эту
мутноватую иерархическую структуру нисхождения-восхождения - зачем? до них, досужих, если
они (кто их знает?) и есть, все равно не достучаться, - а зорко видящий явленную нам здесь
ступень низшего, больного Демиурга, сотворившего по своей мерке этот больной, вывихнутый
мир. Это не атеизм: творец есть. Но если он больной на голову, то мы, и зная его, не можем ему
доверять, его любить. Стало быть, и верить в него - потому что он не с большой, а с маленькой,
падшей буквы.
На пересечении гностицизма и последовательного монотеизма: Творец (по всему тексту С. Л.)
все же един, и мы восставляем заглавную букву, но Он - плох или очень плох.
Хоть иногда и сам С. Л. взмывает, случается, в Небо не злое, а благое - как в «Черном цвет-
ке» о Лермонтове: «Но лично я не допускаю, что Автор мироздания злопамятен и щекотлив - и
не понимает стихов, и не догадывается, какой тяжестью ложится на юное сердце вся эта красо-
та...». То есть как это не допускаешь? Не только допускаешь, а однозначно - и многажды - при-
говорил Автора Вселенной к тому, что Он только забавляется Лермонтовыми и прочими заводными
игрушками, вызывая их на минуту из праха, чтобы затем злорадно послать в окончательный
прах со всеми их стихами, пароходами и другими недолгими делами!..
Как так? А так вот. Лурье не равен Лурье. Бывают и перфорации души (прорывы в истину -
или только в прельстительную кажимость?). И это голос Лурье против голоса Лурье. И кому по-
верит суд.
И все же подозреваю, что так, как в «Черном цветке», он - иногда (как и сам подпоручик
иногда в небесах видел Бога, но всё равно хотел забыться и заснуть). А так, как о Хайяме и
ужасной ночи наводнения, - постоянно. Хронически.
‘Зарубежные записки" №20/2009
181
------------------------------- Юрий МАЛЕЦКИЙ -------------------------------------
И еще подозреваю, что с Богом у Лурье вообще не решено. Что, говоря постоянно о Нем как
о реальности, при том, что он, С. Л., по его же словам, не «впадает в научный атеизм», автор по-
рой только допускает Его существование, а так чтобы близко к сердцу, ко всему существу - не
принимает; потому и позволяет себе шутки «с боженькой», потому может заметить: «По учению
христианской церкви, как известно, такая встреча (с теми, ”с кем невыносимо разлучиться” -
С. Л., Ю. М.) может состояться лишь в конце времен, после глобальной катастрофы - да еще
найдем ли, узнаем ли друг друга в многомиллиардной толпе»? Но ему не может не быть известно,
что, как известно, Церковь учит несколько о другом: о том, что в конце времен будет лишь окон-
чательный Суд над всеми нами и каждым из нас; а «предварительный» суд над каждым будет
сразу по смерти и воскресении каждого, а уж как только в мир иной наш близкий за нами вос-
последует - и ему то же самое, и там мы как-нибудь уж узнаем друг друга, для нас не будет
многомиллиардной толпы, Господь уж как-нибудь «искривит пространство» - если Он здесь
управляет галактиками, то и в ином, неземном времени-пространстве, особом пространстве
вечности, он как-нибудь расселит людей, чтоб им не тесно было и они своих узнали и - пусть
не земным, не плотским образом - были бы с ними: «В дому Отца моего обителей много». По-
чему достовернейший в остальных случаях С. Л. только в этом, судя по всему, небезынтересном
для него, - позволяет себе быть не совсем достоверным? Не знаю. Может быть, потому, что
живая душа болит, а Господь, может, и есть, да что-то долго не дает Себя знать, - ну, мы, дабы
заглушить боль, и поиронизируем пока... Это тоже голос Л. против голоса Л. И тоже хроника.
Или нет, не так. А вот как: «Лурье» и «тоже Лурье», и «еще один Лурье» - такие же персонажи
самого Лурье, как сэр Томас Мэлори и его карлик, Пушкин-Гринев-Швабрин, Башмачкин и Ду-
бельт. Более того, «Л.», «другой Л.» и «еще такой вот Л.» - это главные персонажи самого Л. Это
персонажи над остальными персонажами, а то и, если так попробовать сказать, внутренние «я,
Лурье» остальных персонажей. Все эти «Лурье» и есть на самом-то деле лирико-философские
герои поэзопрозы Лурье. Судимой по законам художественности, где в строгом смысле слова
нет «истины» и «ереси» в прямом их понимании. Так что это не Л., а я сам себе противоречу:
как-то увлекся спором с автором напрямую - и тем самым перечеркнул то, о чем сам же гово-
рил где-то вначале: перед нами не просто блестящие эссе, а совсем художественное произведение.
Я говорю не о том, что эссеистика «хуже» или там «ниже», но только о том, что с ней можно спо-
рить напрямую, соглашаться или отрицать. А с персонажами напрямую - типа: Онегин-лишний
или не лишний человек? - спорить бесполезно. Так вообще нельзя. Т. е. можно, конечно, так и
делалось, но только это все глупости. Онегин - это «Онегин», он вообще не человек, он образ
человека, он - фигурка, ежик, ведущий читателя сквозь туман в даль свободного романа.
Это многие «Лурье» то спорят, то соглашаются, то ныряют в глубину, то взмывают вверх, а
то остаются на поверхности. То предельно серьезны, а то позволяют себе порезвиться и поиграть.
А за ними стоит сам автор, то соединяясь с ними до полного слияния-сочувствия, а то невозмутимо
наблюдая за ними - словно поддразнивая читателя: ну поспорь с мной! только сначала уясни,
с кем на самом деле споришь, а для того поспорь прежде - с собой.
Вся эта хроника несогласия-согласия в споре «Лурье»-персонажей самого Лурье (внутри
которой суд-ряд с Богом и собой) совершенно замечательна. Тем, что совершенство слова во-
площает нашу общую, коммунально-изолированную боль из-за несовершенства = несовершенно-
сти души. Пока мы еще не умерли, душа все никак не совершит себя до конца - и все сама с
собою говорит. Пока есть еще время...
«Скорбное неверие современного гностицизма» - не наши слова, а это из первой главы ра-
боты С. Л. Франка «Свет во тьме», и каждый, кто прочтёт одну только третью подглавку этой
главы, удобнейшим для себя образом обнаружит, что все сказанное нами - по существу иллюстри-
рованный пересказ франковского-на-все времена.
Среди них и наше время. И в нашем времени автор многих «Лурье» каклирическо-философ-
ских героев автора Лурье, всеми их голосами выразивший неверующую веру много-многих
еще, надеемся, оставшихся последних из могикан, которым не все все равно, которые так во-
прошают, так бе profundis, из глубины и последних сил провоцируют Небеса, - ау! Господи, ес-
ли Ты есть - отзовись хоть на что-то! хоть когда-то! А не отзовешься - то и нет Тебя, или Ты со-
всем плохой, и тогда чего Тебе верить-Тебя бояться-Тебя просить?! («...что за любовь, которой
не нужно совсем ничего, - блаженствующая в безличности - подобная поздравительной открытке
182
РЫЦАРЬ ВЕРУЮЩЕГО НЕВЕРИЯ
без подписи, как бы от неизвестного?» - в главке «Д. и Г»), герой, отрицающий не Бога (как во
времена самого Франка), но благость Бога (параллель: «Попадись мне, кто все так придумал, я
бы сам его здесь придушил» - Борис Гребенщиков), не верящий ни в какие теодицеи, но все
равно возвращающийся, как на место преступления (Его или твоего?), к тому месту, которое пу-
сто не бывает, так или иначе, но вращающийся беспрестанно вокруг опустевшего, но не пустого
Престола, потому что Бог умер, но Его бессмертная искра есть, вот она! но тогда откуда же она,
почему она бессмертна, если породивший ее огонь мертв? почему она так хороша, когда сотвори-
вший породившего ее плох и зол? - этот герой есть сегодня главный герой 3-й подглавки пер-
вой главы Франка.
А все же - заводной я, слабый человек - вернусь к прямому спору.
Перед нами, напомню, два, а не три кита, на которых основаны система мироздания и место
человека в нем у С. Л. - тезис и антитезис без синтеза. Между тем этот синтез, ИМХО, дан в
любимом романе нашего автора, где на смертном одре герой, не думая излечиться от смерти
чудесным бальзамом своей матушки, прямо говорит, что он отныне и вовеки не герой (но и не
заводная игрушка), а всего лишь человек и добрый христианин Алонсо Кихано.
По моему нижайшему мнению (не побоюсь согрешить грехом религиозной тривиальности),
тут Сервантес не иронизирует. Здесь, у смертного одра, он, ИМХО, серьезен. Не менее, чем До-
стоевский.
«Смирись, гордый человек».
Лурье (вычитываемый мною-дураком все же из его «Лурье») считает иначе. Он считает, что
Дон Кихот - великий богослов, кощунственно-гениально в самом безумии своем обмирщивший,
«о-дульсинеивший» богословие. И что Сервантес тут заединщик своего героя. Но, в отличие от
простеца Санчо, «духовные-то лица - в курсе. То-то они и вьются за Дон Кихотом на протяжении
всего пути - бесчисленные каноники, священники, лиценциаты, экзаменуют, увещевают,
обличают, противодействуют - и в конце добиваются своего».
А я вот считаю, что да - в конце добиваются. Но не своего, а Божьего. Противодействуя, но
и содействуя (разные бывают «святоши», я их повидал за 25 лет в Церкви, бывают только свя-
тоши, а бывают, еще и как, - не только и не святоши) тому, чтобы безумец в конце - образумился.
Стал из высокого безумца - еще более высоко = смиренно-разумным. Потому как ни более ни
менее и воленс-ноленс - отходит в мир иной. Потому что «не в землетрясении Господь... после
землетрясения огонь; но не в огне Господь. После огня веяние тихого ветра». Т. е. и в огне, и в
землетрясении - пришлось же к слову! - тоже Он, но подлинно главный голос Его - в тихом
веянии. Это, как все знают, из Книги Царств, о не менее высоком донкихоте, но не верующем в
ваалов, преображенных в дульсиней, а только в истинного Единого Бога, - пророке Илии. Он
святошей не был, а был свят - и сидел один, повинуясь только Святому, «у потока Хорафа, что
против Иордана», и вороны приносили ему пищу в клювах; а потом он вставал по слову Крепкого
и шел один против всех бороться с их лживыми ваалами, а после удалялся на гору Кармел или,
«чтобы спасти жизнь свою», в пустыню, где, до зела устав от всего, «просил смерти себе, и ска-
зал: довольно уже, Господи; возьми душу мою, ибо я не лучше отцов моих», - но Ангел от Бес-
смертного говорил ему только: встань, ешь, ибо дальняя дорога пред тобою, встань, ешь и иди
- и он шел, не хуля Господа, и делал из последних сил, что должно было, - а там будь что бу-
дет.
Веяние этого ветра тихо, но всесильно. И разумнее - во всех смыслах - на смертном-то од-
ре тихо же и покориться, тихими стопами и пойти в вечность: все равно дальше не получится
идти против. Дальше - и без возврата - и без копья или пера - только Вечность. Вечное Ничто
- или вечное: Все во всем. Риск выбора был до этого. Теперь риска нет: нет времени рискнуть.
Да... А ну как хоть один из верующих, ну хоть один из святых, при жизни узревших прямой све-
тящий Лик жизни вечной, не ошибся, не свихнул с ума, не был параноидным шизофреником, не
был подвержен галлюцинациям и падучей? Ведь они, пусть, каку ап. Павла, «отчасти, сквозь
тусклое стекло», но все они, кто «прорвался» в Небо ценою всей-всей земной жизни, - узревали
одно и говорили об одном, и только том же самом. Не говорили, что знают, но видели - и вот
это и транслировали... И если хоть один из сонма их -не... тогда и все они... тогда и донкихотову
земному безумию, сколь бы высоко оно ни было, на смертном одре - правильнее подчиниться
Разуму Верховному. А ну как вдруг Он и не зол и не издевается, а - ждет тебя к Себе на суд. Не
‘Зарубежные записки" №20/2009
183
Юрий МАЛЕЦКИЙ
пролетарский, а настоящий - со справедливостью и милосердием, которое выше справедливости.
Тогда во всех смыслах умнее стать алонсо-киханою. Это и будет самое высокое донкихотово
безумство - не убоявшись общего места, отринуть свое привременное безумие. По Уму.
Я так считаю, что и реальный человек своего Золотого - при всех его уродствах - века куль-
туры Испании («Культура, словом, процветает» - а она-таки, без смеха, процветала), века не
только справедливо-горько высеченных розгой Лурье-Сервантеса обычаев и нравов в «данной
(в «Д К» - Ю. М.) энциклопедии испанской жизни», не только «сельской художественной самодея-
тельности: хороводы козопасов и все такое», но и - Кальдерона и Сурбарана, Кеведо и Веласкеса,
Риберы, Лопе де Вега и Гонгоры, Молины, Мурильо, архитекторов, строивших новую столицу-
Мадрид и - неподалеку - Эскориал (ну, не дураком ли я выгляжу в глазах самого-то С. Л., пе-
речисляя хрестоматийные имена по одной Иберии, вспоминая еще и в Южных, тогда испанских,
Нидерландах еще и - под плотным испано-австрийским патронажем - Рубенса с его могучей
школой, и издателя Плантена, и... но ведь все эти великие были истовыми, и даже если кое-
когда и неистовыми, то где-то - просвещенными католиками, «это же очевидно!»), - я считаю,
что настоящий тогдашний испанец М. С. де Сааведра, стоя в таком строю, считал примерно
так: возле и не-вежестве лежит только этот мир, и много-многие здешние простецы и сложнецы,
но есть и Божий суд, и правда есть выше; и в этой иронии ироний, пародии пародий тут - при
кончине героя - ничего не спародировано: безмерность огромного пародийного текста уравнове-
шена короткой мерой серьезного конца. Точка.
С. Л. так, кажется, не считает.
Его право. Раз он принял на себя обязанность.
Быть скромным служителем и высоким рыцарем слова. Которое есть дело.
Это дело для людей, с виду северно сумрачных и бледных, но духом смелых и прямых (поди
и поищи сегодня в культурной России таких). Потому что это дело и есть - страшно молвить -
перманентно нести в себе дух прямоты. Прямота, бывает, и спрямляет, это у нее в крови (лучше
самого Л. и не скажешь: язык неразведенной правды, губительный, но веселящий огонь!), зато
она - ставит в угол. А то ведь у нас как сейчас? Я с детства не любил овал - я с детства эллипс
рисовал. А прямота - умная, а не та, что проще воровства, - обнажает. Все контроверзы чести
и бесчестия; свободы и раболепия; веры и неверия. Заостряет вопрос, чтобы обнажить - обна-
ружив - совесть. У кого она есть.
Но если есть со-весть, со-вещающаяся с вестью, то - сначала - есть сама весть.
Тогда и бумажные дести о вести спасают людей.
А если нет вести, то на фига нам свобода со-вести? требующая для своего осуществления
дальнейших свобод слова, печати и собраний?
Тоже вопросец.
Но хорошо еще, что мы задаем вопросы. А то бы все разделились окончательно на два лаге-
ря: беззаветно-безвопросно верующих - и таких же, не вопрошающих, неверующих; тогда и
нейтральная полоса - агностицизм, себестоимость коего мала, поскольку агностику его «не
знаю» никакого усилия не стоит, - была бы чисто номинальной буферной зоной. Попросту: от-
резали бы себя друг для друга верующие и неверующие - насовсем.
А так еще есть шанс - переговорить, если не договориться. Еще есть катера связи. Есть
еще азбука Морзе: вопрос-ответ-вопрос. Как в фехтовании: парад-рипост. Еще есть мастера
словесной шпаги. И вовсе не черт их догадал родиться в России с умом и талантом: в других
местах без них, может, обойдутся. А вот Россия без них обойтись не может. Что в ней и есть-
то, как не постаревшие - но не состарившиеся - русские мальчики, сидящие по кабакам, а
трендящие не без толку о Великих Инквизиторах. Это уже - какой-никакой, а тренд. Хоть куда-
то (ну, у Ф. М. Д. говоруны и в кабаке, конечно, пили его любимый чернющий чай, «а об водке»
- о горькой за сладким разговором - «ни полслова»: чего и говорить-то о ней - наливай да
пей, освежаясь, - все лучше, чем чифирь или финиковую гонять - см. выше) - хоть в позавчера,
которое лучше нашего послезавтра: ведь тогда нас еще не было, и мы можем воображать его по
желанию (Л., правда, не воображает, он знает, что нечего такого и воображать, мы живем в
России, которую никогда не теряли), ad libitum, с позволения сказать, - а сегодня-то мы уже
здесь. И видим: всё, кроме русских мальчиков (но всё воспроизводятся - «вот он, вот он, рус-
ский Бог!») еще долго-долго, похоже, - будет ни в пир-ни в мир-ни в добрые люди. А казалось,
казалось еще вчера...
184
РЫЦАРЬ ВЕРУЮЩЕГО НЕВЕРИЯ
Дорогие мои, понимаете ли, харрошие.
Резюме или - каку чтимой мною И. Роднянской - в сухом остатке: снимаю шляпу перед та-
ким способом понимать и таким умением довести свое понимание до читательского ума. Пока
у русской литературы будет читатель, - в этой условной земной вечности Л. будет одним из
вечных спутников этого читателя. Остаётся пожелать, чтобы этот читатель был хотя бы в первом
приближении похож на самого Самуила Ароновича Лурье .
Мастера действительного о-лице-творения своей любви - не к маргаритам и прочим прекрас-
ным дамам. А к бессмертной искре.
Невозможным образом - пусть породивший её огонь и уходит навсегда - раз навсегда
просиявшей над целым мирозданьем.
‘Зарубежные записки" №20/2009
185
Леонид ГИРШОВИЧ
ЧЕТЫРЕ ЭССЕ
ИНСТРУМЕНТ САМОПОЗНАНИЯ1
К парижской премьере оперы Д. Шостаковича «Нос»
Я не исследователь музыки Шостаковича, я ее слушатель. Притом болезненно заинтересован-
ный в ней, поскольку она для меня - инструмент самопознания. Рожденный во чреве советского
образа жизни, я выстрадал свое происхождение через Шостаковича. В далекой юности я написал
вещь под названием «Боль в стране инфузорий». Шостакович - певец этой боли, ее Орфей.
Позволю себе несколько общих соображений. Если поэзия это действительно падшая музыка
- слово притягивает к себе мысль, а мысль тянет слово книзу - то, начиная с Вагнера, музыка
оккупирована словом, подверглась смысловой интервенции. Ошибка считать, что музыка и слово
слиты в гармоническое единство, дополняют друг друга и т. п. В силу своей природы они не-
примиримые враги, ведущие нескончаемый бой за гегемонию. Русская опера, как и русская
музыка, как и русская культура в целом, при всей своей значительности явление молодое. Она
сложилась в то время, когда текст, либретто, драматургия оценивались наравне с музыкой. На-
свистывания, напевания популярных мелодий слушателями - всего этого русская опера уже не
знала.
Изменения, которые претерпел гоголевский текст в либретто оперы «Нос», обусловлены
сценическими и музыкальными задачами, которые ставил перед собой композитор. Немой ки-
нематограф, строчивший изображение с пулеметной скоростью (молодой Шостакович работал
тапером в кино), театр Мейерхольда с его шокирующей обывателя эксцентричностью и немысли-
мым количеством действующих лиц, а в музыкальном отношении немецкий экспрессионизм во-
обще и «Воццек» Берга, в частности - вот генезис этой оперы. Неудивительно, что при изготовле-
нии столь насыщенного либретто в дело пошли и другие произведения Гоголя - а также Достоев-
ский.
Всю жизнь работавший с текстами, Шостакович придавал им большое значение. Либретто
«Носа» он писал не один, обычно фигурируют еще три имени: это умерший двадцати одного
года от роду режиссер Ионин, это Прейс, будущий автор либретто «Леди Макбет», если я не
ошибаюсь, сгинувший в ГУЛАГе, и это не больше не меньше, как Замятин, писатель огромного
калибра, в двадцатые годы близкий к семье Шостаковичей. Впрочем, его участие в написании
либретто композитор отрицал, говоря лишь о «литературных консультациях». Но это могло объяс-
няться политическими причинами. Замятин уже подвергался вовсю критике и вскоре эмигрировал
из СССР - редкая привилегия по тогдашним временам. В той мере, в какой «Нос» является са-
тирой на коммунистический режим, он может считаться детищем замятинских «консультаций».
Но даже представляя собой сатиру на современность - а при желании таковую можно усмотреть
в чем угодно - опера никак не подрывала устои. Она скорее хулиганская, «анархистская бомба»,
что не считалось криминалом - артистической богеме еще не было предписано остепениться.
Поэтому если замысел оперы и содержал в себе какие-то намеки на злободневность, они тонули
в эпатаже именно той самой части публики, которая на официальном языке именовалась классо-
вым врагом. Эти люди ни за что бы не согласились узнать себя в майоре Ковалеве, который
отличается от гоголевского персонажа тем, что внушает сострадание. Кстати сказать, и Катерина
(«Леди Макбет»), в отличие от героини повести Лескова, образ трагический.
Поставленный в Ленинграде, «Нос» не имел успеха ни у завсегдатаев театра Малегот, где
обычно шли оперетты, ни у музыкальной критики, стоявшей на позициях пролетарского «опрощен-
чества» и считавшей - вероятно, справедливо, - что рабочим эта опера не нужна. Поддержки
1 Публикация в «Ligne 8. Le Journal de ГОрега National de Paris».
186
ЧЕТЫРЕ ЭССЕ
влиятельных деятелей культуры, по достоинству оценивших создание молодого композитора,
оказалось недостаточно. Глава ленинградской партийной организации Киров, некогда подвиза-
вшийся в провинциальной газете в качестве театрального рецензента, после премьеры только
пожал плечами. И все же опера «Нос» была обречена на неуспех не по злой воле тогдашних пра-
вителей, а общей культурно-политической ситуацией, которая в этот переходный момент (1930)
не была однозначной: прежний социальный заказ себя исчерпал, а новый еще не был четко
сформулирован.
По той же причине - острой социальной востребованности - опера «Нос» имела в московском
Музыкальном Камерном театре грандиозный успех (1974). Шостаковичу еще оставался год жизни,
он еще успел порадоваться возвращению блудного сына по прошествии сорока четырех лет. На
премьеру съехалась вся Москва. Учитывая ярко выраженную гротескность произведения, сцена
и зрительный зал в тот вечер находились между собой в конкурентных отношениях. Давний
друг Шостаковича и адресат многих его писем Исаак Гликман рассказывает, что дирижер еще
не поднял руки, как в зале уже что-то заиграло, явно «из другой оперы». Оказывается, это Да-
вид Ойстрах, пришедший с кассетником, по ошибке нажал не ту кнопку.
Шостакович - автор всего лишь двух опер. Это очень мало в масштабе созданного им. Тем
более, что человеческий голос, хор, положенное на музыку слово постоянно его манят. Можно,
конечно, сослаться на Малера, предтечу Шостаковича, который и вовсе не написал ни одной
оперы, хотя половина его симфоний включает в себя вокальную партию, не говоря о знаменитых
песнях. Однако не следует забывать: обе оперы Шостаковича, и «Нос», и «Леди Макбет Мценского
уезда», были запрещены к исполнению, что в условиях сталинской инквизиции равнялось обвине-
нию в ереси со всеми вытекающими из этого последствиями. Возможно, дважды обжегшись
на опере, Шостакович с тех пор избегал этого жанра, который и впредь продолжал оставаться
удобным объектом для идеологических нападок. Так, послевоенным чисткам, известным под на-
званием борьбы с космополитизмом, предшествовало постановление ЦК партии об опере «Вели-
кая дружба» композитора Мурадели. В понимании властей оперный жанр находился на передней
линии культур но-идеологического фронта.
На вопрос, какое место опера «Нос» занимает в творчестве Шостаковича, логичней всего
было бы ответить: она занимает место «Носа», то самое, которое ей отведено самой природой.
Лично я убежден: если бы Шостакович ничего кроме нее не написал, она бы все равно ставилась
сегодня в Парижской опере. И наоборот, недосчитайся мы в творческом наследии Шостаковича
этой оперы, лицо культуры сегодня было бы иным.
О ГИМНЕ
В замечательной книге И. Вишневецкого «"Евразийское уклонение" в музыке» приводятся
слова Прокофьева, сказавшего, что не нация создает музыку, а музыка нацию. Это столь же
справедливо, как и то, что споры семилетней давности о государственном гимне отнюдь не
утратили своей злободневности. И не утратят - до тех пор, покуда музыка Александрова остается
национальной песнью 150000000 человек.
Забальзамированный Ленин, пребывающий в самом что ни на есть мозжечке России, - тот
еще время от времени, спазматически, так сказать, повергает в ужас властителей дум (и просто
властителей). И тогда его нахождение на Красной площади вдруг начинает казаться едва ли не
метафизическим препятствием к исцелению нации. Но ведь гимн - живой, теплокровный, зву-
чащий изо дня в день - он куда опасней мумии. Опасней в рассуждении той же метафизики.
«Душа отравляется через ухо», - это было сказано св. Франциском Сальским не ради красного
словца.
К глубокому прискорбию, о гимне больше не вспоминают: не первоочередное. А между тем
«новый» старый гимн уже семь лет как эмоционально легитимирует агрессивность, ксенофобию,
бесправие слабых, произвол сильных, ожесточенность тех и других. В выигрыше разве что
спортсмены: чемпионское золото на них вешают под звуки, привычно выкликающие на уровне
подсознания: победихом!.. посрамихом!..
В связи с этим я хотел бы повторить некоторые свои соображения, напечатанные в газете
«Время новостей» от 16 октября 2000 года. Вряд ли их опубликовали бы сегодня какие-нибудь
бумажные издания: невроз советского гимна уже дает себя знать и в просвещенных слоях об-
щества.
‘Зарубежные записки" №20/2009
187
Леонид ГИРШОВИЧ
Попытка реставрации сталинского гимна недопустима - это, казалось бы, нравственная ак-
сиома. Все восстает против - и разум, и сердце. Гекатомбы, которых не счесть никому, превраще-
ние целого поколения в пушечное мясо, предательство миллионов пленных - таков генезис му-
зыки Александрова. О словах говорить не приходится: это зарифмованное бульканье, ни на что
не претендующее и никаких душевных струн не затрагивающее. Люди, готовые санкционировать
воскрешение этого марша смерти - смерти под маской всенародного счастья, вероятно, не от-
дают себе отчета в том, что гимн действительно национальная песнь. Ведь нет большего кощунст-
ва, чем то, которое совершается средствами музыки. Музыка, время, душа - явления одного
порядка, лишь с тою разницей, что музыка рукотворна.
Говорится о несостоятельности нынешнего гимна (имеется в виду гимн ельцинских времен
- Л. Г.) - увы, он и правда напоминает решенную на скорую руку задачку по гармонии. Говорится
о том, что советский гимн помнят и любят. Первое бесспорно, надо быть последним тупицей,
чтобы не помнить мелодии, на протяжении пятидесяти лет звучавшей по радио как минимум
дважды вдень. Что касается второго, то это справедливо ровно настолько, насколько справедлива
поговорка «стерпится - слюбится».
Эмоциональное восприятие гимна не что иное, как форма проявления национального чувства.
Даже семантически «союз нерушимый» звучит откровенной издевкой. Чудны же дела твои, Гос-
поди, коль скоро советский гимн вызывает еще что-то, кроме ностальгического кряхтенья.
Но всего удивительней, что в сталинском гимне кому-то слышится русскость. Конечно, смотря
с чем сравнивать, если с советской эстрадой, которая, скажем так, в известной мере подпала
под обаяние Востока, то маршевые ритмы, может, и покажутся органически присущими русской
музыке. Стоит все же помнить, что Россия появилась на свет не в семнадцатом году, скорей уж
наоборот. Именно советская массовая песня времен Коминтерна была как две капли воды похожа
на немецкую и только с началом войны обрела ту чуть окрашенную плагальностью медвежью
поступь, которая так любезна сердцам советских патриотов. Справедливости ради надо признать,
что помпезный четырехдольный мажор как выражение идейной правоты и военной мощи государ-
ство российское восприняло еще в девятнадцатом веке.
Такое чувство, что «Боже царя храни» предвосхитил знаменитую конную статую Александра III
работы Паоло Трубецкого - столь ненавистную, кстати говоря, черносотенцам всех мастей,
включая и красную. Собачья аракчеевская верноподданность гимна, официально именуемого
«народным», превосходно уживалась с прусским солдафонством. Было ли это следствием компо-
зиторской бездарности Львова или чего-то другого, немецких влияний, например, к которым
ревельский уроженец Алексей Федорович Львов был как-то особенно чувствителен, - Бог весть.
Каюсь, я не знаю обстоятельств, предшествовавших утверждению этого неуклюжего гимна.
Вроде бы он пришел на смену английскому «God save the King», исполнявшемуся в парадных
случаях при дворах многих европейских монархов. Вроде бы высочайшее пожелание, чтобы ав-
тором гимна стал Львов, последнему было передано через его непосредственного начальника
А. X. Бенкендорфа. Вроде бы, услышав впервые «Боже царя храни», Николай I и иже с ним при-
шли в такой восторг, что гимн пришлось повторить трижды, после чего царь расцеловал компози-
тора и сказал: «Ты понял меня совершенно».
Но в одном я абсолютно убежден: всякий славянский гимн тяготеет к трехдольности, он тра-
диционно светел, лиричен, его характеризует, если так можно выразиться, весеннее звучание.
Таким был - и остается - «Коль славен». Восходящий к эпохе русского классицизма, этот ма-
ленький шедевр драгоценен для России, как драгоценно и само время, в которое он создавался,
и дух которого на нем со всей очевидностью почил. При этом - редчайший случай! - текст и
музыка (Херасков, Бортнянский) конгениальны и давно уже слились в единое целое. Перед на-
ми русский Те Deum и государственный гимн одновременно.
Самый факт, что на протяжении двухсот лет «Коль славен» одинаково освящал, одухотворял
порой непримиримые между собой явления российской жизни, естественным образом утвержда-
ет его в качестве «национальной песни русских» - даже тех, кто об этом не подозревает: Юрий
Гагарин, запевший в космосе «Родина слышит...», никак не подозревал, что в действительности
поет русский духовный гимн, мелодическое зерно которого Шостакович пересадил на советскую
почву.
«Коль славен» вводили в свой торжественный ритуал решительно все, от первых масонов до
власовцев. Его пели у своих костров русские скауты, им сопровождалось производство юнкеров
в офицеры. «Коль славен» вызванивали куранты на Спасской башне. К чему я веду? Отнюдь не
188
ЧЕТЫРЕ ЭССЕ
к тому, что следует назначить российским гимном... российский гимн. Он им является, он ни-
когда не переставал им быть, и незачем ломиться в открытую дверь с криком: «Дайте нам гимн,
адекватный нашей национальной идее!» Он - есть, как есть и идея, надо лишь быть достойными
их. Сегодня это означает способность отчетливо видеть оппозицию советского русскому. Тогда
многое решится само собой.
О СКОТТЕ ФРЭНСИСЕ ФИЦДЖЕРАЛЬДЕ ЗАМОЛВИТЕ СЛОВО2
Прежде всего следует напомнить, что я не вхожу в круг избранных, читающих Стерна или
Мелвилла на языке оригинала, - равно как Флобера, Кеведо или Музиля. Да послужит мне уте-
шением мысль, что на счет таких, как я, содержится лучшая в мире армия - армия переводчиков.
Задача, поставленная перед нею, сродни апостольской: литературный текст непереводим, но
при этом непереведенным, невоплощенным в другом языке оставаться не может.
Так в моем родном языке возник «филиал английского языка», включая и его американскую
ипостась. С поправкой на это и следует относиться к моим дальнейшим замечаниям.
Когда я читаю рассказ Скотта Фицджеральда «Богатый мальчик», начинающийся словами:
«Богатые люди не похожи на нас с вами», - меня сразу относит к берегам «Анны Карениной» с
ее афористическим началом: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая
семья несчастлива по-своему». Мне вообще часто видится за американской прозой двадцатого
века большое бородатое лицо - я имею в виду отнюдь не Господа Бога. Однако то, что в Ясной
Поляне представлялось спасительным выходом из нравственного тупика, стало бы полной ката-
строфой в Голливуде, где происходит действие «Последнего магната» Скотта Фицджеральда.
Пишущий о сильном человеке со скрытой трещиной, которая, постепенно разверзаясь, губит
его, Фицджеральд обыкновенно дополняет этот образ другим. По сути своей, это оборотная
сторона медали: маленький человек, наделенный скрытым величием. Для меня, русского читателя,
это не что иное, как парадокс большего, заключенного в меньшем. То есть мистическая формула
нравственного подвига, идея которого - или симуляция таковой идеи - служит фундаментом
русской литературы.
Всегда считалось - я имею в виду сороковые-пятидесятые годы, да и при жизни Фицдже-
ральда тоже, - что доставшееся ему в надел от Шервуда Андерсона не столь уж и велико, если
сопоставить с тем, что получили Фолкнер, Хемингуэй, Дос Пасос. Это осознавалось самим
Фицджеральдом - в усугубление своих комплексов. Но это также и являлось тем стимулятором,
тем удобрением, благодаря которому, возделывая меньшее, чем у его собратьев по литературному
труду, поле, Фицджеральд мог втайне надеяться на больший урожай. Я подчеркиваю, что втайне,
ибо свое неблагополучие он не скрывал, открыто ставя под сомнение собственную потентность
во всем решительно.
«Старая шлюха... Старой шлюхе ’’Пост” платит по четыре тысячи за раз... Старая шлюха пи-
шет все хуже и хуже...» Это из писем к Хемингуэю, которому делались и иные признания, напо-
добие того знаменитого, в уборной, когда Фицджеральд просит осмотреть его и сказать, справед-
ливы ли укоры Зельды.
Заниженная самооценка себя как мужчины особенно жестоко должна была ранить ввиду то-
го подросткового «мачизма», который исповедовался многими тогдашними интеллектуалами.
Добавим к этому острую социальную закомплексованность - не тех, у кого «щи жидкие», а тех,
у кого «жемчуг мелкий», что психологически чревато большими осложнениями, чем просто бед-
ность. Это не было тем «здоровым классовым чувством», которое поднимают на щит борцы за
социальное переустройство общества. Фицджеральд происходит из семьи хоть и обедневшей,
но отнюдь не бедняцкой, его двоюродный прадед, чье имя он носит, написал текст американского
гимна. Фицджеральд учится в Принстоне, а не проходит школу жизни в нищих кварталах какого-
нибудь мегаполиса. И все же мне лично чудится некое перестукивание с Драйзером (sic!), пи-
сателем, между прочим, недавно еще популярном в России, - в отличие, скажем, от Франции.
(Очевидно, имеются национальные единицы измерений также и в том, что касается литературы:
среднестатистическому русскому читателю, на вопрос о французских поэтах, первым придет в
голову Беранже.)
2 Опубликовано в журнале «Transfuge».
‘Зарубежные записки" №20/2009
189
Леонид ГИРШОВИЧ
Конечно, чувствительность к «коммунизму» в духе Драйзера, кстати, с похвалой отозвавшегося
о Фицджеральде в своем выступлении на конгрессе «В защиту культуры» в 1938 году, носила
латентный характер. Тем не менее я задаю себе вопрос: не в этой ли скрытой социальности
причина того, что Фицджеральду так и не удалось сделаться полноценным представителем
«потерянного поколения»?
Не нюхавший европейского пороху мировой войны, Фицджеральд был бы неуместен в компа-
нии своих соотечественников, тех, о ком мы читаем в романе «Фиеста», - хотя по первому впе-
чатлению это и не так. Даже пьянство, которым бравируют герои Хемингуэя, в плане литератур-
ном весьма продуктивное для их автора, у Фицджеральда принимает форму разрушительного
алкоголизма на фоне литературных неудач: после успеха «Великого Гэтсби» кривая его читатель-
ской популярности пошла вниз, и «Ночь нежна» (1934 г.) была встречена достаточно холодно. В
связи с этим я не могу не вспомнить шутку советских времен: писательский успех - это когда
напишешь повесть, а потом всю жизнь пьешь, пьешь, пьешь.
По большому счету Фицджеральду не удалась роль «американца в Париже», с таким шиком
и кое-где за его счет сыгранная Хемингуэем. Скорей уж он был «американцем в Вене», если
учитывать инцестуальную тематику его европейского романа. Вот уж к кому не относится сказанное
Оскаром Уальдом об американцах, которые после смерти попадают в Париж. Роман «Последний
магнат», произведение незавершенное и, может быть, обещавшее стать лучшим из написанного
писателем, имеет мало общего с Великой Американской Мечтой, имя которой «Елисейские По-
ля». И это несмотря на голливудский антураж.
Еще каких-то полтора десятка лет - и от Америки Фицджеральда нас будет отделять срок,
превышающий человеческий век. Все, относящееся к той эпохе, сделается совсем далеким, со-
всем крохотным и одновременно, ввиду особенностей культурного пассеизма, где действует за-
кон обратной перспективы, вырастет в нечто неоправданно великое. Этот двоякий оптический
эффект подменяет знание впечатлением - вернее, потребность в первом потребностью во втором
-ив конце концов перемешивает все. И тогда мы вспомним об авторе «Великого Гэтсби» под
звуки Гершвина, истинного «американца в Париже», чья тень на Елисейских Полях неразлучна
с тенью Равеля.
На кольце у Соломона была надпись аколь овер - «все проходит». Чтобы эта надпись выгляде-
ла столь же обнадеживающей, но не такой грустной, переиначим ее: «Все меняется».
ЧЕЛОВЕК С КОМЕТЫ ГАЛЛЕЯ
В Москве рассказывают: якобы у одной старушки с допотопных времен хранились «Приключе-
ния Гекльберри Финна» с дарственной надписью по-английски. Однажды старушка показала
книгу своим просвещенным знакомым. Надпись гласила: «Мадам, Вы спрашивали меня о четырех
лучших в мире романах, - вот Вам пятый. Самюэль Клеменс».
Псевдоним Самюэля Лэнгхорна Клеменса навечно - невольничьей цепью? - связан с рекой,
по которой Гек Финн отправляется в свое великое странствие. Река - дорога, которая сама дви-
жется. «01 Man River», - поет тяжелый бас.
«Марк Твен» (так объяснял писатель) - термин речной навигации: минимальная глубина,
пригодная для прохождения судов. Как часто бывает с будущими литературными знаменитостями,
биография Самюэля Клеменса поначалу представляет собою калейдоскоп профессий, и в том
числе работу в должности помощника лоцмана.
Другое объяснение псевдонима: «Марк твен! - говорит бармену старатель, которому нечем
заплатить. - Запишите на мой счет». Самюэль Клеменс не раз слышит это на приисках в Нева-
де, куда подался после кратковременного пребывания «под ружьем» в стане южан, описанного
им весьма красочно.
Псевдоним - грим, который наложен на лицо рассказчика. В случае Марка Твена биографиче-
ский контекст не так уж важен. Если б в его произведениях морской вихрь мчал парусник к во-
ронке Южного полюса - по примеру Эдгара По, - тогда псевдоним был бы другим. Публикует
же он свою «Жанну д’Арк» под именем Sieur Luis de Conte. Серебродобытчик из Невады, пишущий
об Орлеанской Девственнице, - это смешно.
Имя «Марк Твен» задает движение его прозе вглубь материка. Американсканская проза в
принципе «сухопутна», несмотря на все оговорки, из которых величайшая - Мелвилл. Есть что-
190
ЧЕТЫРЕ ЭССЕ
то провиденциальное в том, что «Моби Дик» оставался романом-невидимкой на протяжении 70
лет и был расколдован, когда поздно было уже что-то менять. При всех внешних отсылках к
«Моби Дику» повесть Хемингуэя «Старик и море» должна была бы называться «Старик и рыбы».
Море там присутствует по необходимости, поскольку рыбы не водятся в ванне.
Высказывание Хемингуэя, что вся американская литература вышла из «Гекльберри Финна»,
столь же показательно, сколь и справедливо (сравним со знаменитой фразой, приписываемой
Достоевскому: «Все мы вышли из гоголевской ’’Шинели”»3). Американская проза «сухопутна» не
в силу огромных пространств, осваиваемых ею, - она центростремительна по своей идее. Будучи
в рассуждении европейской культуры одной с нею группы крови, Америка ощущает себя центром
мироздания и соответственно новым Сионом. Писатели порой вступают с нацией по этому по-
воду в спор - для отвода глаз или искренне, не играет роли. Между утверждением, что некогда
принявшая твоих предков суша - земля обетованная, и отрицанием этого разницы никакой; это
как описание еврейства юдофобом и юдофилом. (Кстати, один из еврейских анекдотов моего
детства перефразирует Марка Твена: «Дружба народов - это когда русские, украинцы, казахи
- следует долгое и нудное перечисление народов, населяющих СССР, - объединятся и пойдут
бить евреев».)
Есть литературные персонажи, которые в обыденном читательском сознании живут вне всякой
связи с именами их творцов: Лолита, сбежав от Гумберта Гумберта, сбежала и от самого Набо-
кова, который жаловался на это: «Все знают ’’Лолиту”, меня не знает никто». Существуют примеры
противоположного: прославленный автор - допустим, Горький, - а что его прославило, сходу и
не вспомнишь. С Марком Твеном не так. Том Сойер и Гек Финн - первое, что приходит в голову
при упоминании о писателе. Они живут в читательском сознании бок-о-бок с их создателем.
Маленький Самюэль Клеменс отождествляется попеременно то с одним, то с другим.
Мальчишество идеально сочетается со свежестью молодой культуры, кажущейся неотесанной,
неловкой, еще и потому, что она с умопомрачительной скоростью выросла из тех обносков, ко-
торые ей достались от Старого Света. Гекльберри Финн мало похож на Оливера Твиста рабовла-
дельческого юга. Врать и придумывать свое английское прошлое ему приходится не только ког-
да того требует сюжет - его вранье адресовано также и читателю, при том что дальним родствен-
ником диккенсовских беспризорников Гек все же являлся.
Но в первую очередь английских родичей Марка Твена следует искать не в 19-м веке, а
раньше - в социальной сатире Свифта и ироническом психологизме Стерна. Причем Марк
Твен-психолог уступает Марку Твену-юмористу, и последний постоянно приходит первому на
помощь: «Если б запретным был змей, Адам бы съел и его». Парадоксальным образом для ате-
иста Марка Твена главным побудительным мотивом человеческих поступков является запретность,
что лишний раз подтверждает: до Фрейда никакого атеизма быть не могло. Марк Твен наделен
«пасторским» здравым смыслом, чтоб не сказать «тетьполлиным»: запретный плод сладок. Это
краеугольный камень тогдашней психологии, ее «эдипов комплекс». Достаточно вспомнить эпизод
с побелкой забора, которым начинаются «Приключения Тома Сойера».
В рассказе «Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса» перед началом лягушачьих «бегов»
один из державших пари тайком всыпал горсть дроби в брюхо фаворитке состязания. В некото-
ром роде Марк Твен и сам «знаменитая скачущая лягушка из Калавераса». Его пучит журнализмом.
Это родовое проклятие всех сатириков. По законам жанра, сатирик обречен высмеивать общест-
венные пороки, выступать в малоприятной роли моралиста. Марк Твен, личность огромного
масштаба и такого же дарования, не признавал самоограничений, налагаемых «чувством ответст-
венности», как сказали бы мы сегодня. Другими словами, не ведал страха сделаться нерукопожат-
ным. Наделенный внешностью отца нации, он точно не рассчитывал расположить эту нацию в
свою пользу - ни статьей «Соединенные Линчующие Штаты», ни юмореской «Размышления о
науке онанизма». И уж подавно менее всего боялся «оскорбить чувства верующих», говоря, что
таких отцов, как Господь Бог, вешают.
На склоне лет позитивист в Марке Твене дрогнул, его вольнодумство окрашивается в черные
цвета, его старость не знает просветления. Похоронивший жену и троих детей, писатель лишен
утешения мистиков и людей религиозных. Его переживет только дочь Клара, в замужестве Габ-
рилович, связавшая свою судьбу с известным пианистом и многолетним главным дирижером
детройтского оркестра Осипом Габриловичем. Клара долгое время будет посмертным цензором
3 В действительности сказано Эженом де Вогюэ, автором «Le Roman russe».
‘Зарубежные записки" №20/2009
191
Леонид ГИРШОВИЧ
рукописей своего отца. Словно предчувствуя это, Марк Твен в романе «Янки из Коннектикута
при дворе короля Артура» отправляет на виселицу целый оркестр с дирижером во главе.
По Марку Твену, Земля устроена несуразно. Нив природе, ни в обществе не находит он следов
божественного разума. Архитектор мира - полное ничтожество. Надо только посмотреть на се-
бя со стороны («остраненно»), глазами космического пришельца, чтобы стало ясно, сколь жалки
мы и отвратительны. О себе Марк Твен говорил, что пришел в этот мир с кометой Галлея и с
нею уйдет. Сбылось. Он умер, как и родился, в год ее прохождения: 1835- 1910.
192
ИНЫЕ ЖАНРЫ...
Баадур ЧХАТАРАШВИЛИ
СКАЗКА, Ё
1.АБДУКТАНТ
«Урал» - это вам не хухры-мухры. Двести с лишком лошадей под капотом.
Лёха-маленький тормознул лесовозу избы, спрыгнул с подножки, помахал затёкшими руками.
-	Уё.ще... - Лёха пнул носком сапога по скату. - Отдыхай.
В доме Тимофей зашёлся мявом.
-	Олигарх, - заругался Лёха, - мышей ловить надо.
Скинув щеколду, прошёл внутрь. Задрав хвост, Тимофей восьмёрками закружил по ногам хо-
зяина. Лёха нашарил в кармане бушлата пакет с кормом, спотыкаясь об кота, двинулся на кухон-
ную половину.
Тимофей сунул нос в «Вискас», лизнул. Разгибаясь от кошачей посуды, Лёха увидел: кот от-
прянул от таблеток, вздыбил шерсть, выпучил глаза и зашипел. Лёха оглянулся. У двери стояли
трое. У переднего в обхват лилового лба переливался огнями серебристый обруч.
-	Ё, - сказал Лёха, - ведь не пил...
Тимофей, больно царапаясь, полез по ноге. В голове пошли буквы строчкой: «НЕ ОКАЗЫВАЙ
СОПРОТИВЛЕНИЕ...».
-	У-у, суки нерусские... - Лёха нашарил табурет и, замахнувшись, шагнул к гостям.
Главный, который с обручем, выпустил из чёрных, в пол-лица, глаз радугу. Руки у Лёхи по-
шли мурашками, ноги подкосились:
-	Всё, - понял Лёха, - повязали.
Лёха открыл один глаз: над головой белел низкий потолок. Открыл второй - лежал он голышом,
пристегнутый к железной койке. Напротив, во всю стену, мигали лампочки, посерёдке, в экране,
слева направо двигался заболоченный подлесок.
-	Вороново, - узнал Лёха.
Перед экраном сидел лиловый. Рядом, на каталке, распластался Тимофей:
-	На запчасти потрошить будут, волки позорные.
Лёха глянул вниз, под ним кучкой лежала одёжка:
-	Дотянусь.
Исхитрился зацепить бушлат, нашарил в потайном кармане чекушку, содрал зубами колпачок,
выглотал и швырнул пустую посуду в урода. Лиловый, ухватившись за голову трёхпалыми ладошка-
ми, убежал в стену. Лёха принялся за ремень, нащупал пупочку, нажал, дёрнулся:
-	Всё, щас я вам устрою, - поискал инструмент. По стенке слева змеились блестящие тру-
бы. Лёха ухватился, матернулся и выдрал увесистый фрагмент.
Через стену вошли трое, впереди главный, с обручем. Лёха метнулся к экрану, врезал трубой
по стеклу. Зашипело, пошёл дымок.
-	НЕ ДЕЛАЙ НАНЕСЁШЬ НЕИСПРАВНОСТЬ...
-	Я те нанесу, в Христа-бога и евонную мать... освобождай кота!
Главный выпустил из глаз радугу.
-	Счас стреножат. - Лёха напружинил ляжки.
‘Зарубежные записки" №20/2009
193
Баадур ЧХАТАРАШВИЛИ
Главный снова пустил лучи. Лёха прислушался к организму: ничего, чуток покалывало в вис-
ках да от выпитой водки пошла приятная истома.
-	A-а, бляди, не идёт ваша химия против родимой. Отпускай кота, монстр грёбаный...
Отстёгнутый Тимофей, раскровянив главному лысину, взлетел Лёхе на плечо. Лёха несильно
врезал по стеклу:
-	Сожай корыто, разнесу всё. Сожай, откуда забрали, Франкиштейн хренов!
-	МЫ ВЫПОЛНИМ ТВОЁ ЖЕЛАНИЕ...
Блюдце, мелькая огоньками, скользнуло по верхушкам сосен.
-	Ну, Тимофей, и не расскажешь - засмеют. - Лёха отворил дверцу «Урала», нашарил под
сидением заначку, - пошли ужинать.
2	. МОРОЗ
Октябрьский морозец одел лес в серебро. Столетние ели расправили мохнатые лапы, болото
притихло: лягушата завалились спать, комарьё сгинуло.
С озера поднялись гуси, построились клином. Галки шумной гурьбой проводили друзей до
волжского плёса, затеяли прощальную карусель.
К ночи на устье Лошадки майавы-бобры изготовились зимовать - добирали провиант. Ра-
ботяги резали ветки тальника, молодняк, шагая вперевалку, тянул охапки к воде. На крутобережье,
под ольховыми корчами, бобрихи убирали сухую листву, закрывали летнюю лёжку. Под утро из
хатки поднялся старый Майа, сбросил с гребня плотины прибитую течением соломенную Костро-
му, нюхнул воздух и увёл семью под воду.
А с рассветом посыпал снежок. Таясь, осторожно припушил еловые руки, после осмелел, по-
валил густо. Ветер потянул. Стряхнув ленивую летнюю повадку, опробовал силу, погнал вдоль
Лошадки холодную струю, враз стала Лошадка под ледовой одёжкой. Покружил, наделал сугробов
у еловых ног и сгинул за Волгу.
Тихо стало, чисто.
Лось-хозяин просунул добрую морду в заросли ольхи, засмотрелся на одетую в белое опушку.
Красота...
«Урал» - это вам не хухры-мухры. Лёха-маленький примял рылом лесовоза ольховник и вы-
рулил к крутизне над Лошадкой. Следом по колее пробрался мой «бобик».
Лёха заглушил уё.ще, вылез на подножку, усадил на плечо Тимофея и спрыгнул на снег. Сле-
дом из кабины выбрался бывший зека Широков, бригадир. Лёха огляделся, выставил большой
палец:
- Во! Тут и успокоимся.
- Жалко красоту - загадим... - это я засомневался.
Широков начал нервничать:
- Мехалыч, я на што? Режим сделаю - строем ходить будут...
Лёха пододвинулся к откосу:
- Самое место. По льду в Вороново бегать близко и бобры рядом. Всё будет путём. Забирай,
Михалыч, Широкова, дуй за бригадой, я пока прикину - где чего...
Пока я «дул за бригадой», Лёха начал хозяйствовать: обмерил шагом площадку, запалил ко-
стёр из лапника, разложил «тормозок» на пеньке. Тимофей, гревший зад на капоте лесовоза,
углядел ломти сала на обрезе буханки, спрыгнул, и, отряхивая на ходу лапы, пододвинулся к ко-
стру.
Лёха приподнял сидение «Урала», хоть и пребывал в одиночестве, огляделся для страховки,
вынул чекушку, подсел к пеньку и приготовился устроить себе удовольствие. Только Лёха сорвал
с горлышка колпачок, сама собой образовалась прорубь на Лошадке и вынырнула девка: волосы
рыжие, ледком прихвачены и конопушки по всему лицу.
- Ё, - Лёха отставил посуду, - счас... счас трос притараню, вытяну...
Однако конопатая повела себя странно, спасаться не спешила и молвила игриво:
194
СКАЗКА, Ё
- Постой, Алёша, суету оставь, побеседуем.
Лёха затосковал:
- Опять? Мало мне франкиштейнов, теперь ты... я крещёный, отлезьте от меня...
- Алеша, не пугайся. Я своя, хозяйка тутошняя, - девка колыхнула полными грудями, - это
моё чучелко летом молодайки в реке хоронят.
Тимофей пробрался к берегу, ступил на лёд и уселся у проруби.
- Видишь, и Тимоша меня признал. Не ершись, богатырь, дело у меня к тебе спешное.
Лёха глаз от конопатой не отрывал, сглотнул слюну:
- Вода студеная, замёрзнешь...
- Да ну, привыкшая я. Слушай, я друга в гости жду, повидаться очень надо - вот мне твоя
помощь и надобна.
- Что, съездить? - Лёха указал на «Урал».
- Да нет, тело мне своё одолжи.
Лёха потянулся к чекушке.
- Брось, мне трезвое тело нужно. Я тебя в бобрёнка переселю, поскучай чуток в хатке, будет
тебе потом моя благодарность.
- Нету моего согласия на этот произвол, - Лёха аж затопал ногами. - Как это в бобрёнка, а
это... а в это кого, куда?
- Я в тебя гостя поселю ненадолго, у него конструкция такая: не может он в нашем климате
обитать.
- Вот я тебя щас, - Лёха заметался по берегу, - дрыном угощу, будет тебе конструкция...
- Не зли меня Алексей, худо будет. А ну стой на месте, глаза прижмурь...
Бытовку мы пристроили на полозья и тянули волоком, по рыхлому снегу сани цепляло. Широков
наводил режим: заматеревший на северах тракторист восторженно вертел головой и круглил
рот. На месте застали Тимофея. Кот висел на верхушке окраинной елки, пучил глаза. На уговоры
не поддался.
Широков приметил на пеньке чекушку, немедленно употребил и отправился с бригадой на
розыск. Лёху нашли к вечеру.
- Нездоров, - объявил Широков, - стоит на карачках, берёзку грызёт.
Объясниться Лёха не пожелал, пожаловался: у тальника кора горькая, у берёзы вкусней.
Лёха проспал двое суток, после сходил в Вороново, вернулся навеселе и рассказал чудную
историю...
Весной, когда уходили с делянки, образовался слух: у Лёхи на хуторе поселилась конопатая
барышня. Ждут прибавления.
3.ОТТЕПЕЛЬ
Не ко времени пришлась оттепель. Болото просело, кругляк повезли в объезд. Серьёзная
выдалась неделя. Лёха-маленький ночевал в кабине, оголодал, запаршивел. В субботу одолел
четыре ездки и запросился домой. Добрался затемно.
Кострома кормила Лёху-второго. Наследник оторвался от сиськи, глянул:
- Вчера водку трескали с Широковым.
- Во, Кашпировский на мою голову, - Лёха уселся стягивать валенки, - мал пока родителю
указывать.
- Сородителю, прошу отметить, соучастнику зачатия. - Карапуз фыркнул, потянулся к мамки-
ной груди.
- Спиногрыз! Физически моим организмом сотворён. Моду взяли критику наводить... Тимо-
фей где?
- С гостем дружится, - Кострома повела глазами в сторону печки.
Лёха встал на приступок, заглянул:
- Ё, корявый какой. Этот пострашней будет того, трёхногого... а кряхтит - не окочурился бы.
- Усталый он, Алёша, вот и кряхтит. Перевозчик это, за тобой прибыл. Собирайся в путь-
дорогу.
- В какую такую дорогу? - Лёха рассердился, - мне с утра лес возить.
Лёха-второй икнул, облизнулся:
‘Зарубежные записки" №20/2009
195
Баадур ЧХАТАРАШВИЛИ
- Папаша, кончайте дебаты, у второго папки проблемы. Выручать надо.
Кострома уложила едока в кроватку, подсела к столу:
- Алёша, друга нашего лиловые зацапали, кроме тебя спасать некому.
- Опять уроды эти, как достал и-то?
- Так на блюдце своём нырнули и отловили. Они сейчас в горах тибетских, отдыхают. Спе-
шить надо - уйдут.
Лёха задумался:
- Один не потяну, Широкова надо звать, в помощь.
Кострома пододвинула по столу карандаш:
- Пиши.
После подошла кокошку, распахнула створку, свистнула разбойником. Ворон прилетел, уселся
на плечо к хозяйке. Лёха закончил сочинять, протянул письмо. Зажал почтарь в клюве записку и
ухнул в ночь.
С печки спустился корявый, придвинулся к столу, уставился диким глазом.
- Сдюжит? - Лёха перекрестился. - Двоих тянуть.
- Надо будет - и троих потянем, - корявый почесался везде и сразу, - хозяйка, водка есть?
Только я, добравшись до своей каморки, принял рюмку можжевеловой и заварил чай, пришёл
Широков:
- Мехалыч, от Лёхи малява, «бобика» давай.
- Стряслось чего?
- Во, читай.
Я развернул листок: «Широков дуй на хутор франкиштейны оборзели».
- Может, ребят соберём?
- Обижаешь, Мехалыч, разберусь.
Отдал я Широкову ключи от транспорта, принял на нервной почве ещё рюмочку и завалился
спать. Снились мне лиловые. Под утро явился ворон с бумагой в клюве. Я потянулся к письму и
проснулся. В дверь колотили.
Широков вернул мне ключи:
- Мехалыч, налей: устал.
Пока я ставил чайник, Широков выцедил стакан и взялся рассказывать:
- Как до хутора добрался, гляжу - Лёха с мужиком сидит, мужик страшный... как тюрьма.
Водку пьянствуют. Кострома хозяйкой: грибочки накладывает, капусту из подпола тянет. Я в из-
мену: коли пьянка, зачем шухер? Объяснили. Ну, собрались, Лёха пару листов от рессоры пригото-
вил. Подхватил нас одноглазый, и дунули. Мехалыч, я три зоны прошёл, Салехард до звонка от-
тянул - такого страха не видал. Летим, дыхалку перехватывает, задубели, по низу чисто глобус
- вся география на виду. Прилетели. Снег, как сахар: не нашенский снег, не хрустит и не мнёт-
ся. Блюдце стоит, огнями поигрывает. Шнырь, на котором летели, крутанул хвостом - и привет,
гумза1 позорный. Дальше - в блюдце надо проникать? Придумали: где нога упёрлась, которая
всю железку держала, снег подрыли, стронулось блюдце, перекосилось. Лёха мне чекушку сунул,
от лучей ихних. Ну, и открыли уроды дверцу, выскочили, а после мы вошли...
Мехалыч, гороло не казённое, налей...
Зашли, значит. Посерёдке в пузыре Лёхин родственник сидит. Ох, Мехалыч, такое увидишь
- бивнем1 2 станешь. Главный, который с обручем, как Лёху признал, заскучал, ручкой кривой
махнул и сдался. После летали, Лёха командовал. Родственника на глубину опускали, ныряли в
океан. На хутор под утро добрались. В дороге базарили. Одного урода я чуток помял, нарезал
по шнифтам3. Короче, когда уходили, я апельсин4 в корыте припрятал, так спокойнее будет.
Ладно, на посошок, и всё, затележил5 я. Мехалыч, сегодня отосплюсь, с утра режим на делянке
сделаю. Всё будет путём...
1 Дрянь-человек.
2 Свихнувшийся.
3 Глаза.
4 Ручная граната.
5 Захмелел.
196
----------------------------------- СКАЗКА, Ё --------------------------------------
4. БРИГАДА
К августу распустили заготовленный пиловочник. Роняя янтарные слёзы, последние «каранда-
ши» легли в объятия пилорамы. Спалили гору опилок, отгрузили доску и стали до осени. Раздал
я трудягам получку, подождал с неделю, дабы протрезвели, добавил отпускные с премиальными
и разогнал по домам. Лёха-маленький, выпросив на обустройство пару кубометров тёса, отбыл
на хутор.
Три дня я отсыпался, после взялся за бухгалтерию. На Яблочный Спас явился Широков:
-	Мехалыч, малява от Лёхи, в гости зовёт. Спирт есть?
Пока я брился, Широков разлил в тару разведённый спирт. Завели «бобик», на Окружной
прикупили гостинцев и тронулись в лес.
Лёха серьёзно похозяйничал с весны. Задружившие с чудным семейством бобры запрудили
змеящийся рядом ручей - разлилось изрядное озерко. К южной стене старого дома пристроил
Лёха веранду - лункерку по-зырянски. Разбил малинник, огород нешуточный. Вкруг высадил
яблоньки и смородину.
Как подъехали, хозяин встречать вышел, следом олень в бусах, с лентами на рогах. Мы с
Широковым рты раззявили - уставились на животное.
-	Свояк погостить прибыл, транспорт евойный, - Лёха указал на олешку, - сам из вымичей6.
Прошли по лесенке. Лёха-второй, устроившись в кроватке, сражался с Тимофеем в шахматы.
У стола заседал важный дядька: в не по погоде островерхой войлочной шапке и цветастых шер-
стяных чулках, на коленях держал разрисованный бубен.
-	Смоль7, - представил ряженого Лёха, - родственник. Свояк кивнул, стукнул костяным ку-
лачком в инструмент.
-	Присаживайтесь, гости дорогие, - Лёха придвинул скамью, - супруга на кухне колдует,
закуску варганит.
Из дверей вывалился поросший рыжим волосом одноглазый, в корявых ладонях держал
миску с варёной картошкой, приметив Широкова, загугукал радостно.
-	Во, сироту пригрели, - Лёха перекрестился. - Живёт в бане, по дому помогает. Кота шах-
матам обучили. Не семья - фильм ужасов.
-	Даниловскую пересылку ты не видал, вон где фильм ужасов, - Широков подсел к столу.
Лёха-второй сделал ход:
-	М-да, адопция8 налицо. Тимофей, шах...
Кострома появилась, поздоровалась, погнала корявого таскать из кухни. Славный банкет об-
разовался: икорка щучья, пироги, грибочки под сметанкой, огурчики с хрустом. Широков выставил
бутылки.
-	Видано дело? - Лёха разлил по маленькой. - Кострома живую тварь изводить не велит,
так щучихи сами икру мечут, под засол присылают. Белки ягоды таскают, ежи грибами завалили.
Ну, со свиданьицем.
Потекла беседа. Свояк не участвовал, иногда бил в бубен. Лёха уложил рядом с тарелкой ку-
сок бересты, занюхивал. Пожаловался:
-	Привычка осталась, тянет на берёзку.
Тут я вспомнил:
-	Слушай, Алексей, а что Франкенштейны твои, отстали?
-	Да какой там, - Лёха сморщился, - почитай, с оттепели шныряли кругом.
-	Что ж ты базар не поднял? - Широков насупился.
-	Не обижайся, бригадир, справились. Смоль подсобил, для того и вызвали. Подстерегли
у запруды, подкрались, свояк в бубен заиграл, повыл малость - и стреножили. Теперь в баньке
сидят. Блюдце я в болоте утопил.
-	Лёха, побожись, - я опрокинул стопку на нервной почве.
-	Чего божиться-то, сходи, Мехалыч, посмотри.
Сбегали мы с Широковым, заглянули в окошко: верно, сидят лиловые, один с обручем.
6 Субэтническая группа коми-зырянской народности.
7 Леший, лесовик. Мифология коми.
8 Адобция - включение отдельного лица или группы в состав родственного коллектива.
‘Зарубежные записки" №20/2009
197
Баадур ЧХАТАРАШВИЛИ
Притихло общество. Олень просунул морду под перила, стянул пирожок и отошёл довольный.
-	Ну и что теперь? - Широков уставился на Лёху.
-	Так не знаю, думаем.
- К слову, - Лёха-второй передвинул пешку. - Было бы у меня право голоса, устроил бы
знатное действо... Тимофей, шах и мат. Так вот, - спиногрыз повернул к нам озорную мордашку,
- у Банника9 нашего - кивнул на корявого - побратим проживает на Новой Гвинее. Вождь пле-
мени ирианского. Очень колоритный господин, и гурман, прошу отметить: любит печёную печень,
простите за тавтологию, языки вареные, да и другими анатомическими фрагментами не брезгует,
но соплеменники ему обрыдли, последний миссионер попался, почитай, год назад - вот и ску-
чает по свежатине. Предложил я корявого командировать, вождя доставить на нашу скромную
усадьбу в качестве почётного гостя, а по гостю и угощение. Поселить в баньке на пару дней.
Увы, папаша сопротивляется.
-	Не по-людски это, - Лёха помотал головой.
-	А чем кормишь? - заинтересовался вдруг Широков.
-	Да по картофелине каждому, на трое суток хватает. После камлания смирные стали, скучные.
Широков задумался ненадолго, глянул на меня:
-	Мехалыч, давай их ко мне в бригаду.
-	Ты что, рехнулся?
-	Мехалыч, брось. Ксив у них нету, в розыске не состоят, блюдце Лёха изничтожил - в по-
бег не уйдут. Зарплату мимо и харч по мизеру... потом, жалко уродов, не кончать же, а у нас ка-
кой-никакой коллектив, приютим...
Вот к осени лиловые и прижились на лесопилке. Поначалу дичились, потом втянулись (Широков
кого хочешь втянет). Главный, который с обручем, на погрузчик сел, быстро освоил. Остальные
двое на раму посменно, операторами. Одна беда: через месяц забастовку устроили - потребовали
оплату по наряду и к водке потянулись. А так - вкалывают не хуже других...
9 В восточнославянской мифологии дух бани.
198
Коротко об авторах
Каринэ Арутюнова Прозаик, поэт, художник. Родилась в 1963 году в Киеве. Окончила Ки-
евский государственный университет. Работала редактором детского журнала. В 1994 г. переехала
в Израиль. Живёт в Тель-Авиве и в Киеве.
Михаил Гиголашвили Прозаик. Родился в 1954 году в Тбилиси. Окончил филологический
факультет Тбилисского университета, доктор филологии. Автор двух романов, множества повестей
и рассказов, широко печатается в российской и зарубежной периодике. Преподаёт русский
язык и литературу в Саарландском университете. Живёт в г. Саарбрюккен.
Леонид Гиршович Прозаик. Родился в 1948 г. в Ленинграде. Окончил Ленинградскую
консерваторию, скрипач. С 1973 г. жил в Израиле, с 1979 г. - в Германии. Гражданин Израиля.
Работал в оркестрах Ленинградской филармонии, Израильского радио, Нюрнбергской оперы,
Ганноверского оперного театра. Первые рассказы были опубликованы в 1976 г. В России вышли
романы: «Обмененные головы» (1992), «Бременские музыканты» (1998), «Прайс» (шорт-лист Буке-
ровской премии 1999г.), «Суббота навсегда» (2001), «Вий» (2005). Живёт в Ганновере.
Нина Горланова Прозаик, поэт, художник. Родилась в деревне Юг Пермской области в
крестьянской семье. В 1970 г. закончила филологический факультет Пермского университета.
Автор множества книг и публикаций в российских и зарубежных литературных журналах. Лауреат
нескольких престижных премий, в том числе международных (первая премия на Международном
конкурсе женской прозы, 1992, Специальная премия американских университетов, 1992). Произ-
ведения переведены на английский, французский, немецкий, испанский, польский языки. Заму-
жем за писателем В.Букуром, с которым часто пишет в соавторстве. Живёт в Перми.
Михаил Дынкин Поэт. Родился в 1966 г. в Ленинграде. Учился на географическом факульте-
те Педагогического ин-та им. Герцена. Автор книги стихов «Не гадай по руке» и нескольких пуб-
ликаций в ведущих литературных журналах. Работает картографом. Живёт в г. Ашдод (Израиль).
Сергей Жадан Поэт, прозаик, эссеист, переводчик. Родился в 1974 г. в г. Старобельске
(Украина). Окончил Харьковский государственный университет. Автор тринадцати книг стихов
и прозы и множества публикаций в украинской и зарубежной периодике, составитель нескольких
литературных антологий. Лауреат нескольких отечественных и зарубежных (Германия, Великобри-
тания, Австрия, Польша) литературных премий. Произведения переводились на русский, англий-
ский, немецкий, польский, венгерский, белорусский, литовский, хорватский, словенский, сербский
и армянский языки. Живёт в Харькове.
Инна Лесовая Писательница, художница. Родилась и живёт в Киеве. Закончила факультет
графики Московского полиграфического института. Живописные работы были представлены на
многих персональных и коллективных выставках, в том числе международных. Автор более двадца-
ти романов и повестей. Широко печатается в периодике США, Израиля, России, Украины, Герма-
нии. Лауреат Международной литературной премии имени Юрия Долгорукого за 2007 год.
Юрий Малецкий Прозаик, эссеист. Родился в 1952 году в Куйбышеве (Самара). Окончил
филологический факультет Куйбышевского госуниверситета и заочное отделение искусствоведче-
ского факультета Ленинградской академии художеств. С 1977 года по 1996 год жил в Москве. С
1996 года - в Германии. В1995 году заведовал отделом прозы журнала «Новый мир». Первая
публикация - в 1986 году в парижском «Континенте» под редакцией В. Максимова - повесть
«На очереди» под псевдонимом Юрий Лапидус. С 1990 года - публикации в «Знамени», «Новом
мире», «Дружбе народов», «Континенте» и др. Неоднократно номинирован на Букеровскую премию,
в 1997 и 2007 годах входил в шорт-лист. Автор двух книг, которые вышли в московских издательст-
вах «Книжный сад» и «Вагриус». Живёт в Кёльне.
‘Зарубежные записки" №19/2009
199
Александр Мелихов Прозаик, критик, публицист. Родился в 1947 г. в г. Россошь Воронеж-
ской обл. Окончил математико-механический факультет ЛГУ, кандидат физико-математических
наук. Автор множества прозаических книг, журнальных и газетных публикаций. Широко печатается
в России и за рубежом, ведёт большую общественную деятельность. Лауреат нескольких литера-
турных премий. Живёт в Санкт-Петербурге.
Владимир Салимон Поэт, литературный критик. Родился в Москве в 1952 г. Окончил гео-
графо-биологический ф-т МГПИ. Работал учителем в школе, в Московском лесничестве, в общест-
ве охраны природы, в ж-ле «Юность». Гл. редактор ж-ла «Золотой век» (1991-2001), зам. гл. ре-
дактора ж-ла «Вестник Европы» (с 2001). Автор множества поэтических книг и публикаций в ве-
дущих отечественных и зарубежных литературных изданиях. Лауреат премий ж-лов «Золотой
век» (1994), «Октябрь» (2001), Европейской премии Римской академии им. Антоньетты Драга за
лучшую поэтическую книгу года (1995). Стихи переведены на английский, венгерский, итальянский,
немецкий, французский, шведский и украинский языки. Живёт в Москве.
Альбина Синева Поэт. Родилась в 1968 году в Воронеже. Автор четырёх поэтических книг
и множества российских и зарубежных журнальных и газетных публикаций. Лауреат Международ-
ного литературного конкурса имени Ан. В. Маковского (2002) и Всероссийского литературного
конкурса «Илья-Премия» (2004). Живёт в Воронеже.
Майя Туровская Писатель, культуролог, сценарист, театровед, киновед, классик отечествен-
ной театральной и кинокритики. Родилась в Харькове, с детских лет жила в Москве. В 1947 г.
закончила филологический факультет МГУ, в 1948 - театроведческий факультет ГИТИСа, доктор
искусствоведения. Автор нескольких киносценариев (вт.ч. соавтор всемирно известного «Обыкно-
венного фашизма»), множества книг, журнальных и газетных публикаций по истории и проблемам
театра и кино. Лауреат Международной премии Станиславского и премии «Ника» в номинации
«За вклад в кинематографические науки, критику». Живёт в Мюнхене.
Борис Хазанов Прозаик, эссеист, переводчик. Родился в 1928 г. в Ленинграде. По образова-
нию врач. Учился в Московском университете, был арестован в 1949 г. по обвинению в антисовет-
ской агитации. Освобождён в 1955 г. Участник самиздата. В 1982 г. эмигрировал в Германию.
Многократно переводился на иностранные языки. Широко публикуется в России и за границей.
Лауреат нескольких престижных литературных премий.
Баадур Чхатарашвили Прозаик. Родился в 1952 г. в Тбилиси. По профессии архитектор-
строитель, окончил Грузинский политехнический институт и аспирантуру Московского инженерно-
строительного института, много лет работал по полученной специальности в самых разных местах
Советского Союза. В настоящее время предприниматель, владелец небольшой строительной
фирмы. Прозу начал писать недавно, так что публикаций пока немного. Живёт в Тбилиси.
200

ЗАРУБЕЖНЫЕ ЗАПИСКИ
Журнал русской литературы
Выходит ежеквартально
Partner MedienHaus
Руководитель издательства: д-р Михаил Вайсбанд
Художник: Р. Дубинский
Компьютерная верстка: В. Аввакумов
Корректор: Р. Вайнблат
Подписано к печати 16.11.2009
Адрес: Partner MedienHaus GmbH & Со. KG
Markische Str. 115
44141 Dortmund, Germany
Тел.: +49 231 952 973 0 (общий)
+49 231 952 973 16 (подписка)
E-mail: info@zapiski.de
Банковские реквизиты:
Konto 123 10 75
BLZ 440 700 24
Deutsche Bank Dortmund
Электронная версия в Интернете:
http://magazines.russ.ru/ (Журнальный зал)
http://www.zapiski.de
Рукописи не рецензируются и не возвращаются
Для подписки на журнал вышлите, пожалуйста, в адрес издательства (Partner
MedienHaus GmbH & Со. KG, Postfach 104219, 44042 Dortmund, Germany) Ваши
данные (адрес и телефон) и квитанцию об оплате подписки: 16 евро для жителей
Германии и 27 евро (или чек на 27 евро) - для проживающих вне Германии. Вы
получите четыре очередных выпуска журнала.
По вопросам подписки и приобретения ранее вышедших выпусков журнала
звоните по тел.: +49 231 952 973 16
АНОНС
Читайте в двадцать первом номере «Зарубежных записок»
Прозу
Анатолия Курчаткина (Москва),
Людмилы Агеевой (Мюнхен),
Маргариты Меклиной (Сан-Франциско),
Владимира Эйснера (Ветцлар, Германия),
Сони Кочетовой (Санкт-Петербург),
Александра Медведева (Москва),
Бориса Юдина (Нью-Йорк)
Стихи
Марка Харитонова (Москва),
Галины Илюхиной (Санкт-Петербург),
Павла Лукьянова (Барселона)
Критику и эссеистику
Юрия Гусева (Москва),
Виктора Кузнецова (Москва),
Марии Игнатьевой (Барселона),
Григория Никифоровича (Сент-Луис, США),
Игоря Шевелёва (Москва)