Author: Михаилович Д.  

Tags: отношение между народом и государством   внутриполитическая активность   политика и современное политическое положение в целом   политика   воспитание   мемуары   историческая литература   сталинские репрессии   политические репрессии  

ISBN: 5-8297-0073-5

Year: 1995

Similar

Иван Аксаков в воспоминаниях современников

Что нужно знать о цветных революциях. Учебное пособие

История Югослаского кризиса 1990-2000

От диктатуры к демократии

Text 
                    Д, МИХАИЛОВИЧ Голый остров


Книга издана при поддержке
благотворительной организации
Институт «Открытое общество»
(Фонд Сороса)— Россия
в рамках программы
«Горячие точки»


МихаиловиИ

ГОЛИ
оток
НИП ПОЛИТИКА
Београд
1990

голи
оток
Кн>ига
друга

БЕОГРАДСКИ ИЗДАВАЧКО-ГРАФИЧКИ ЗАВОД
СРПСКА КЬЬИЖЕВНА ЗАДРУГА
Београд
1995

голи
оток
Кн> ига
треИа

СРПСКА КН>ИЖЕВНА ЗАДРУГА
БЕОГРАДСКИ ИЗДАВАЧКО-ГРАФИЧКИ ЗАВОД
Београд
1995


Драго слав
Михаилович

Г олый
остров
РАЗГОВОРЫ с друзьями

Перевод с сербского О.Д.Кутасовой
Предисловие А.Н.Яковлева

«ГАРДАРИКИ» • «ТЕКСТ»

МОСКВА
2001


УДК 323.28(497.1)=861
ББК 66.2(4Юго)
М69

Художник Татьяна Иващенко

В оформлении серии
использован фрагмент картины
Эдварда Мунка «Крик»

ISBN 5-8297-0073-5 («1Ьрдарики»)
ISBN 5-7516-0255-2 («Текст»)
© Dragoslav Mihailovit* , 1990,1995
© А.Н. Яковлев. Предисловие, 2001
© «1Ьрдарики», 2001
© «Текст». Оформление, 2001


ВАРВАРСТВО МЕРЫ НЕ ЗНАЕТ
Читаю книгу Драгослава Михаиловича «Голый остров» с острым
ощущением, что читаю о своей стране — так все похоже. Впрочем,
иначе и быть не могло. Тот же строй, та же идеология нетерпимости, та
же погоня «за ведьмами». Книга — ярчайшее свидетельство тяжелей­
ших мировых потрясений, нечеловеческих испытаний и страданий,
выпавших на долю миллионов людей. Понятия «Голый остров» в Юго­
славии, как слово «ГУЛАГ» в России, стали символами коммунисти­
ческой действительности — произвола властей, системы массовых по­
литических репрессий, концлагерей, доносительства и всеобщего умо­
помрачения.
Приводимые в книге рассказы жертв репрессий, прошедших юго­
славские концлагеря, потрясают своей правдой — правдой о бесчело­
вечности системы, ее варварской сущности, ее каннибализме, которых
в XX веке быть не могло по определению, однако все это было, и совсем
недавно.
Югославия, как и Россия, оказалась в эпицентре турбулентности
главных событий века: ее не миновала судьба смут и революций,
двух мировых войн, идеологической нетерпимости в дополнение к
острым межнациональным противоречиям с их кровавыми послед­
ствиями.
В этом смысле книга Михаиловича — обвинительный акт против
югославского коммунистического режима, против правового беспре­
дела и попрания общепринятых понятий и ценностей, на которых,
казалось бы, после победы над чумой XX века — нацизмом должна
была восторжествовать справедливость.
Не могут не вызвать чувства омерзения приводимые в книге факты
истязаний, как бы пришедших из средневековья, из эпохи мракобесия.
Эти факты еще и еще раз свидетельствуют, сколь преступна практика


моноидеологии, политического террора и подавления всякого инако­
мыслия.
Можно только приветствовать, что страницы деяний террористи­
ческих режимов выходят на свет, становятся достоянием гласности.
Однако предстоит еще много сделать для восстановления прав жертв
политических репрессий, а главное — для создания прочных гарантий,
исключающих произвол властей и обеспечивающих условия развития
подлинной демократии, а не ее номенклатурно-чиновничьего вариан­
та, что происходит в наше время в некоторых странах постсоветского и
постсоциалистического пространства.
Академик Александр ЯКОВЛЕВ,
Председатель комиссии при Президенте РФ
по реабилитации жертв политических репрессий


К ЧИТАТЕЛЮ
Что такое Голый остров? Известно ли русскому читателю, что это
общее название системы концентрационных лагерей, которые были
созданы Иосипом Брозом Тито в годы конфликта со Сталиным пре­
имущественно на территории нынешней Хорватии и которые просу­
ществовали с 1949 по 1961 год? И, главное, известно ли ему, кто были
узники титовского лагерного архипелага?
Об этом рассказывает книга, которая лежит перед вами.
И сам бывший узник, в молодые годы попавший в лагерь, который
по садизму не имеет себе равных в мире, пользуясь привилегиями ху­
дожественной литературы, я сумел опубликовать шесть беллетристи­
ческих и документальных книг на эту тему объемом более 3 тыс. стра­
ниц, в том числе и трехтомный публицистическо-документальный
цикл под названием «Голый остров» (первый том в 1990 г., второй и
третий — в 1995 г.). Кроме того, по приглашению белградского Инсти­
тута современной истории я принял участие в научной конференции
«Югославско-советский конфликт 1948 г.», которая состоялась в октяб­
ре 1998 г. и на которой я прочел доклад под названием «Голый остров —
по следам Гулага и холокоста». Несмотря на то что и эта историческая
встреча по традиции проходила под знаком цветущего пышным цветом
титоизма и благодарные ученые по-прежнему наперебой старались на­
цепить на великого учителя и благодетеля душистые эмблемки и яркие
гирлянды, мой доклад под тем же названием увидел свет в 1999 г. в
сборнике материалов конференции («Югославско-советский кон­
фликт 1948 г.» — «The Yugoslav-Soviet Conflict in 1948». Институт совре­
менной истории. Белград, 1999). В несколько расширенном виде текст
доклада в том же году вышел отдельным изданием под названием
«Краткая история истребления». Такие мои шаги в разоблачении пре­
ступления (как и шаги других бывших лагерников) режим Слободана
7


Милошевича, испытывавший давление со всех сторон, запретить не
мог, он их просто игнорировал.
В это издание на русском языке включены «Краткая история ис­
требления» в качестве предисловия и четыре из шести разговоров с дру­
зьями, опубликованных в трех томах сербского издания, в несколько
сокращенном виде. В раздел «Приложение» добавлена статья «Ни заб­
вения, ни прощения», напечатанная в специальном номере еженедель­
ника «Книжевне новине» 15 сентября 1999 г. («Свидетельства о Голом
острове»). В ней я излагаю собственный взгляд на роль в преступлении
Голого острова «забывчивого» Милована Джиласа, в то время члена
Политбюро Коммунистической партии Югославии. Разумеется, в рус­
ском издании мною исправлены все замеченные ошибки.
И в 1995 г., а особенно в 1990 г. свидетельства о преступлении
Голого острова воспринимали в Югославии, мягко говоря, с опаской.
Еще не стерлись из памяти преследования людей, переживших лагеря.
Во время болезни Иосипа Броза в начале 1980 г. были даже составлены
списки для ликвидации уцелевших узников, и у меня есть все осно­
вания полагать, что тайная полиция не спускала с них глаз и в период
правления Слободана Милошевича. Поэтому многие мои свидетели
боялись открывать свое имя, и в своих книгах я скрывал их за ини­
циалами. В русском издании все инициалы за очень редким исклю­
чением раскрыты, хотя для русского читателя это, может быть, не так
и важно.
Сколько островитян сегодня, в конце 2000 г., еще живы? Две тыся­
чи, несколько тысяч? Этого никто не знает. 1де они живут (если живут)?
По всей бывшей Югославии, а кое-кто и за ее пределами.
Те, кто остался в Сербии, дожили до октября 2000 г., одни понимая,
что произошло, другие — не понимая, что вместе со Слободаном Ми­
лошевичем и его супругой с исторической сцены уходит унаследован­
ная форма титовского режима, весьма не расположенная к бывшим
узникам лагерей. Новая демократическая власть за полтора месяца
своего существования несколько раз возвещала о намерении сделать
достоянием гласности все преступления титоизма, и среди них самое
зловещее — преступление Голого острова. Остается надеяться, что это
скоро и произойдет, что исполнители злодеяний все-таки не осущест­
вили своих угроз и не уничтожили все архивные документы. Дождутся
ли уцелевшие жертвы, самые младшие из которых уже разменяли вось­
мой десяток, правды? Будем надеяться, что хоть кто-то дождется.
Драгослав Михаилович
Белград, 20 ноября 2000 г.


ГОЛЫЙ ОСТРОВ


КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ИСТРЕБЛЕНИЯ1

МИРОВЫЕ МАСШТАБЫ
ПРЕСТУПЛЕНИЯ НА ГОЛОМ ОСТРОВЕ

Резолюция Информационного бюро рабочих и коммунистических
партий «О положении в Коммунистической партии Югославии» от
28 июня 1948 г., сама по себе совершенно бессмысленная, но внесшая
смуту в сознание граждан Югославии, вызвала в стране процесс, кото­
рый по аналогии с подобными процессами в Советском Союзе я назвал
второй или большой партийной чисткой2. В последующие годы, вплоть
до конца 1980-х, а особенно в 1960-е, этот процесс под крылом титоизма перерос в преступление, имя которому дал зловещий мраморный
Голый остров на севере Хорватского приморья (Голи-оток).
Мировые масштабы этого преступления уже ни от кого невозможно
скрыть. Хотя именно этого апологетическая югославская, в первую
очередь черногорская и сербская историческая наука, скатившаяся до
уровня навязшей в зубах партийной пропаганды, добивалась почти
полвека. На тысячах страниц в десятках и сотнях томов, написанных о
наших днях, эта лженаука не сумела выжать из себя даже нескольких
1 Впервые прочитано как доклад на научной конференции «Югославско-советский
конфликт 1948 г.» в Институте современной истории в Белграде 16 октября 1998 г. От­
дельное издание под тем же названием (Белград, 1999).
2 Первая партийная чистка, нацеленная на троцкистов и так называемых симовцев
(по имени доктора математики Симы Марковича, сербского коммуниста, генерального
секретаря Коммунистической партии Югославии 1926—1928 гг., расстрелянного 14 ап­
реля 1939 г. в Советском Союзе. — См.: Расстрельные списки. Вып. 1. М., 1993), продол­
жалась с 1935 до 1945 г.; третья, направленная против так называемых ранковичевцев,
началась в 1966 г. после смещения министра внутренних дел Александра Ранковича,
четвертая — против так называемых либералов и националистов — в 1971 г. Лишь чет­
вертая чистка развернулась в Хорватии и коснулась, наряду с сербами, и хорватов, все
прочие были направлены главным образом против сербов.

11


правдивых фраз. Упоенно глаголя о «храбрости и гениальности исто­
рического нет» хорвата Иосипа Броза [I]1, а нередко и о его «личном
гуманизме», и заботясь прежде всего о личных синекурах (кое-кто вхо­
дил и в редколлегию его фантомного собрания сочинений в 60 томах),
в частных беседах современные историки обыкновенно оправдывались
недоступностью документов того времени. И никогда не задавались
вопросом, насколько добротны и исторически достоверны доступные
источники, и никогда не пытались отыскать другие источники в ведом­
ствах, которые их скрывают, или же у свидетелей преступления. Трудно
представить себе науку, более далекую от реальной жизни, чем та, в
прямую задачу которой входил поиск исторической правды о 1948 г.
Исходя из убеждения, что жизнь сосредоточена лишь в партийных
комитетах и в лощеном окружении Иосипа Броза, эта наука потерпела
полное фиаско. Ибо «эпизод» под названием Голый остров в истории
титоизма занимает такое же место, как холокост в истории гитлеризма
или ГУЛАГ в истории сталинизма.
Я — не профессиональный историк, меня пригласили как писателя,
чтобы на основе собственных 20-летних изысканий попытаться устра­
нить страшное противоречие между художественной литературой и
«наукой» в осмыслении этого исторического периода.
Известно, что аутентичные югославские документы того времени
все еще скрыты от научной и прочей общественности (к тому же суще­
ствует подозрение, что на протяжении полувека они в несколько при­
емов уничтожались). И не только у нас. Примерно лет десять назад, как
утверждает загребский историк Дарко Бекич (Югославия в холодной
войне. Загреб, 1988), были еще закрыты или едва-едва начали приот­
крываться архивы министерств иностранных дел стран, в наибольшей
степени имеющих отношение к этому конфликту, — США, Великоб­
ритании, Франции2, Италии, — и, насколько я знаю, положение и сей­
час не изменилось. Во всяком случае, судя по серьезной книге Бекича
о том времени, топоним «Голый остров» во внешнеполитической до­
кументации этих стран вообще не упоминается.
1 См. примечания в конце книги. — Примеч. ред.
2 Антун Духачек (Исповедь разведчика. Белград, 1992) приводит факты, говорящие
о том, что Франция, вероятно, с самого начала была осведомлена о существовании
Голого острова. «Франция, по словам двух высокопоставленных офицеров француз­
ской контрразведывательной службы полковника Симоно и подполковника Дал штей­
на в интервью 1951 г., была удивлена жестокими мерами, которые Югославия прини­
мает против коммунистов, поддержавших некоторым образом Советский Союз, т.е.
Сталина... Почему, — задаются они вопросом, — концентрационные лагеря размещены
на территории Хорватии, а в то же время большинство следователей и надзирателей —
сербы?»

12


В 1990 г. я дважды обращался в соответствующие ведомства Югосла­
вии с просьбой разрешить мне доступ к документам того времени, и оба
мои обращения остались без ответа. Поэтому в своей работе, и без того
ограниченной возможностями одного человека, я был, с одной сторо­
ны, обречен на поиски редких документов, оставшихся у жертв, на
использование недостаточно целесообразных и не всегда верных запи­
сей, в том числе и магнитофонных, на сбор свидетельств бывших ла­
герников, которые затем требовалось подвергать мучительным провер­
кам, на выборочное ознакомление с доступными архивными материа­
лами и, разумеется, на чтение литературы, особенно той, что опубли­
кована после 1990 г. С другой стороны, успеху моей работы никак не
способствовало повышенное внимание полицейских служб к такого
рода занятиям, а также необходимость утаивать их, прежде всего ради
безопасности моих помощников и свидетелей. Еще в 1983 г., например,
Служба госбезопасности исподволь выспрашивала у двух моих товари­
щей о том, пишу ли я что-нибудь о лагерях и тюрьмах, что, конечно,
было лишь частью принимаемых мер.
НАЧАЛО РЕПРЕССИЙ

Когда начались в Югославии репрессии, порожденные второй пар­
тийной чисткой? А они охватили десятки и сотни тысяч беспартийных
граждан лишь по той причине, что они в какой-то форме выразили
расположение к русскому народу либо были в приятельских, родствен­
ных отношениях с кем-то из арестованных или просто знакомы с ним.
Существует непроверенное (и проверить его невозможно) свиде­
тельство бывшего югославского разведчика (Иосипа Копинича), что в
конце 1947 г. он, будучи в Анкаре, известил Иосипа Броза, с которым
его связывали многолетние дружеские отношения, будто в Москве в
окружении Сталина шушукаются об ударе, который готовятся нанести
Тито. Неизвестно, как последний отнесся к этой тайной информации.
Владимир Дедиер [2] в журнале «Нова мисао» в 1951 г. тоже утверждает,
что генеральный секретарь, узнав в феврале 1948 г, будто в Румынии
повсеместно снимают его портреты, понял, что в руководстве Инфор­
мационного бюро против него что-то замышляется.
Так или иначе, в югославской компартии уже с начала 1948 г. нача­
лись быстрые перемены, в частности были широко распахнуты двери
для новых членов. Подсчитано, что к середине года, т.е. до обнародова­
ния Резолюции Информбюро, Коммунистическая партия Югославии
удвоила свои ряды и до конца года эту свою удвоенную численность
13


еще раз удвоила. В то же время за период 1950—1955 гг. из партии
исключили 273 000 человек. Хотя эта цифра не расшифрована, прини­
мая во внимание, что она приходится на пик кампании, можно с высо­
кой долей вероятности предположить, что подавляющее большинство
исключено «из-за Информбюро». Таким образом, вторая чистка прак­
тически полностью изменила состав партии. А поскольку массовые
исключения сопровождались пропагандистской кампанией и гонения­
ми исключенных, психологически закономерно, что молодые члены
партии сразу оказались под влиянием старых правоверных партийцев
и их авторитарного руководства.
Подготовка к арестам тоже началась до вынесения Резолюции. Одна
из бывших начальниц женского лагеря Мария Зелич в радиоинтервью
3 марта 1990 г вспоминала, что в мае 1948 г. ее вернули в тайную поли­
цию, из которой она незадолго до этого уволилась, и при этом полков­
ник союзной госбезопасности Владимир Ролович сказал ей, что им
«предстоит схватка с самым лютым врагом». К узницам своего лагеря
она потом так и относилась.
Первые аресты в мае 1948 г. были сравнительно малочисленны.
Тогда посадили двух членов высшего партийного органа — Сретена
Жуйовича [3] и Андрию Хебранга [4], прихватив заодно и некоторых их
сотрудников и друзей. Через три года, в 1951 г. при неизвестных до сих
пор обстоятельствах Сретена Жуйовича, как в самые памятные дни
сталинских чисток, принудили к публичному покаянию, что спасло
ему жизнь1. Андрию Хебранга, которого генсек югославской партии,
кажется, считал своим главным конкурентом, вероятно, после того как
его не удалось принудить к покаянию, в том же 1951 г. неизвестно где и
неизвестно каким образом убили. Тогда же, похоже, разделались и с
десятком его сотрудников.
Убийства совершены, по всей вероятности, по одному-единственному решению «высшей инстанции» (ничего другого и вообразить
нельзя) и, возможно, в одну и ту же ночь в разных краях тогдашней
Югославии — в Белграде, Загребе и Любляне. С особой жестокостью
расправились с секретарем Хебранга белградкой Богданкой Секой Подунавац, 1921 г. рождения. Ее арестовали беременную, и в тюрьме фе­
дерального Управления госбезопасности, белградской Лгавняче, кото­
рая, по словам одного моего свидетеля, была «централом ликвидации»,
женщина сначала потеряла ребенка, о чем каким-то образом сумела
1 Не следует забывать, что публично каялся, но без принуждения в рамках тайного
террора (о котором ему, конечно, было известно) в январе 1954 г. на партийном пленуме
и Милован Джилас.

14


уведомить семью, а потом убили и ее саму. Сестру ее Десанку, вероятнее
всего только лишь за родственную связь с казненной, сослали на Голый
остров. Точно так же еще летом 1948 г. при неясных обстоятельствах
был убит генерал Арсо Йованович, начальник Верховного штаба пар­
тизанской армии. В официальном сообщении говорилось, что он погиб
при попытке бегства в Румынию, однако его семья и по сей день убеж­
дена, что все было иначе.
В следственных тюрьмах арестованных подвергали жестоким пыт­
кам, порой завершавшимся убийством. В небольших тюрьмах, скажем,
в сербской провинции, в Словении и Хорватии, обращение, как пра­
вило, не превышало обычного уровня жестокости, которую испытыва­
ли и другие политические заключенные. Однако в сараевской цент­
ральной тюрьме Боснии и Герцеговины, в белградской 1лавняче, в
тюрьмах Котора и Цетиня пытки по своей жестокости и садизму пре­
восходили все мыслимые пределы, и именно здесь сразу же или очень
скоро было введено тюремное «самоуправление». Цри этом широко
использовались «наседки» не только из числа работников госбезопас­
ности и милиции, но и из осужденных по другим статьям и «сломлен­
ных» заключенных, которые в стремлении «помочь товарищам следо­
вателям» мучили и избивали других заключенных, принуждая их к нуж­
ным обвинению признаниям.
По общему мнению узников Голого острова, система пыточного
самоперевоспитания каждого каждым, воцарившаяся в лагере, «изо­
бретена» в сараевской центральной тюрьме. «Изобретателем» этого
вида террора многие считают майора госбезопасности из г. Мостар
Джемала Биедича [5], впоследствии премьер-министра югославского
правительства; правда, другие это отрицают. В белградской Главняче,
принадлежащей союзному Управлению государственной безопаснос­
ти, 95% работников которого составляли черногорцы1, готовились три
открытых инсценированных мостостроительных процесса 1951—
1952 гг. Их сценарии полностью совпадали с так называемыми дахаус1 Преобладание черногорцев в структурах федерального Управления государственной безопасности (УДБ) косвенно подтверждает и генерал этой службы Народный герой
Йово Капичич [6]. В «Победе» (орган Социалистического союза трудящихся Черного­
рии. — Примеч. пер.) 18 ноября 1990 г. опубликовано его интервью, где он, в частности,
говорит: «В 1945 г. черногорцы буквально накрывали всю верхушку югославского госу­
дарства, армию, Секретариат внутренних дел, даже в военно-морском флоте на многих
высоких постах стояли наши люди». В белградском еженедельнике «Аргумент» (1997.
29 нояб.) он добавляет: «Белград тогда (т.е. во время конфликта с Информбюро. — При­
меч. авт.) был в руках черногорцев в десять раз больше, чем сейчас. Они держали все:
армию, ведомства, полицию, министерства».

15


кими процессами 1947—1951 гг. в Словении и Хорватии и известными
открытыми процессами, проходившими в разные периоды в Совет­
ском Союзе, Венгрии, Болгарии, Румынии и других странах «реального
социализма»1. Любопытно, что, так сказать, старые процессы против
1 Любопытное письмо о методах пыток, с помощью которых арестованных готовили
к открытым процессам, я получил 26 сентября 1998 г. от профессора сиднейского уни­
верситета Александра Павковича.
Его покойный отец Анте Павкович, родом с полуострова Пелешац (Хорватия),
принадлежал к партизанской семье, потерявшей в годы Второй мировой войны двух
сыновей и дочь. После войны он стал в Белграде известным психиатром, которого,
благодаря партизанским заслугам семьи, ценили и власти.
Однажды — то ли в 1949, то ли в 1950 г., сын точно не помнит — д-ра Анте Пав­
ковича вместе с профессором Владимиром Вуичем, председателем Сербского общества
врачей, вызвали в Центральный комитет КПЮ. Там их провели в кабинет, где находи­
лись Александр Ранкович [7] и Милован Джилас [8].
Разговор начал Джилас, сказав, что Советы умеют добиваться от обвиняемых
любых признаний, а им этого еще пока не удается. Не знают ли они, спросил психи­
атров член Политбюро, каких-то особых способов получения нужных признаний,
более эффективных, чем обычные пытки, которые, видимо, до сих пор не давали
желаемых результатов. Смешавшись, психиатры ответили, что им ничего такого не
известно и о подобных методах они не слышали. А есть ли где-нибудь в мире такой
опыт и такие сведения? Психиатры и этого не знали. Тогда руководители сказали им
(собственно, говорил один Милован Джилас), что их пошлют в заграничную команди­
ровку, дадут щедрые суточные, пусть сами решают, в какую страну ехать, а задача перед
ними ставится одна — найти ответы на эти вопросы у известных ученых и специалистов.
Д-р Анте Павкович с кем-то из коллег — в письме не уточняется, был ли это
профессор Вуич, — уехал за границу. Судя по всему, они выбрали Женеву. Там они
встречались с известными профессорами психиатрии и психологии; причем интересую­
щая их проблема была сформулирована таким образом, как будто она касалась преиму­
щественно судебной системы Советского Союза.
Вернувшись из командировки, профессор Вуич и д-р Павкович доложили Ранковичу и Джиласу о результатах своих изысканий. За границей якобы стало известно, что
Советы добиваются от обвиняемых признаний на открытых процессах, вероятнее всего,
не давая им спать не менее десяти суток подряд. После этого наступает распад личности,
и человека уже можно принудить к какому угодно признанию. Тогда Джилас поставил
перед ними следующий вопрос: а не могли бы они «для Центрального комитета» про­
вести подобный эксперимент над десятком «особенно твердых коммунистов», которых
им специально подберут? Тут даже Ранкович не выдержал и с укором заметил: «Нет,
Джидо, так дело не пойдет!» На этой реплике разговор закончился, и Александр Павко­
вич пишет, что Ранковича отец с тех пор просто обожал.
Выйдя из Центрального комитета, профессор Вуич сказал Павковичу: «Эти без­
умцы и впрямь могут заставить нас делать любые эксперименты. Поэтому поступим так.
Я найду предлог, чтобы вас исключили из Сербского общества врачей. И если меня
все-таки будут толкать на эксперименты такого рода, скажу, что я уже стар для таких
заданий, что только вы один были бы в состоянии их выполнить, но, к сожалению,
Сербское общество врачей отказало вам в доверии и исключило из своего состава. Когда
опасность минует, я при первом удобном случае пошлю вас в научную командировку за
границу. И тогда — бегите куда глаза глядят!»
Вскоре Анте Павковича действительно исключили из Сербского общества врачей
«за потерю бдительности». А в 1952 г. послали в научную командировку за границу, из
которой он не вернулся. Печальным следствием такого оборота событий стал распад

16


узников Дахау по обвинению их в сотрудничестве с гестапо не прекра­
щались и во время новых сфабрикованных процессов (проходивших во
множестве в южной Сербии и Боснии) по обвинению в шпионаже и
террористической деятельности в пользу восточных-разведыватель­
ных служб. На судебных процессах мостостроителей «доказыва­
лось», что НКВД вербовал югославских специалистов еще в 1946 г.
при строительстве Панчевацкого моста, и это, наряду с довоенными,
военными и послевоенными «конфликтами» Иосипа Броза с москов­
ским центром, а также «волной либерализации» в Югославии после
конфликта 1948 с, было любимой песней режимной историографии и
публицистики.
семьи; когда его супруга в 70-е гт. наконец получила заграничный паспорт, у Павковича
уже давно была другая семья. В 70—80-е гг. он два или три раза приезжал в Югославию,
был в Загребе и в своих родных местах, но, опасаясь ареста, в Белграде не появлялся,
хотя у него там было много друзей. Умер Павкович в 1984 г. гражданином другой
страны.
Младший Павкович, философ по образованию, работал в Белградском универси­
тете, но затем по примеру отца тоже уехал из страны.
Психиатр Анте Павкович, по словам его сына, с тех пор не переставал заниматься
личностью Милована Джиласа. Он прочитал все его книги, вышедшие на английском
языке, и на основе личных впечатлений от двух встреч в Центральном комитете и коекаких деталей, промелькнувших в прессе, пришел к выводу, что этот человек — садист
и мазохист с подавленной гомосексуальностью. Именно скрытую гомосексуальность в
психиатрии считают причиной садизма и мазохизма.
Сейчас невозможно установить, когда точно проходила встреча двух психиатров с
членами Политбюро и как главные лица УДБ восприняли отчет специалистов. Во всяком
случае уже весной 1951 г. пытка лишением сна в белградской Главняче применялась
очень широко. Кажется, и на Голом острове, пусть в меньшей мере, ее тоже использо­
вали. Инженер Бранко Путник, главный обвиняемый на первом мостостроительном
процессе в октябре 1951 г., в разговоре со мной не мог вспомнить, три или четыре месяца
подряд его держали без сна! И на суде он сначала довольно вяло и неубедительно пытался
отказаться от признаний, которые из него вырвали под пытками, а затем сокрушенно со
всем согласился. Милован Джилас о Путнике и мостостроителях, как о «советских шпи­
онах, завербованных еще в 1946 г.», говорил в своей речи на Генеральной Ассамблее ООН
в ноябре 1951 г., а затем и сам, отсидев девять лет в титовской тюрьме за «правонаруше­
ния», допущенные в книгах, несколько десятилетий жил в одном и том же городе с
осужденным инженером и до самой своей смерти в 1995 г. (в том же году умер и Путник)
не подумал хотя бы просто позвонить ему и извиниться за ложь, провозглашенную им с
самой высокой международной трибуны.
Александр Павкович в своем письме в скобках добавляет, что помнит о разговоре
с отцом, когда тот прочитал в газете, что пилот американского самолета-разведчика У-2,
сбитый и осужденный в Советском Союзе, а затем обмененный на советского шпиона,
вернувшись в Америку, заявил, что в советской тюрьме его не мучили — ему только не
разрешали спать! А ведь и Пауэрс на суде признал все, что от него требовало обвинение.
К третьей годовщине смерти Милована Джиласа в 1998 г. в печати появилась
бессмысленная петиция, подписанная сотней общественных деятелей, по большей части
черногорцев, как и сам Джилас, с требованием реабилитировать умершего злодея. (Ин-

17


РЕШЕНИЕ О СОЗДАНИИ ЛАГЕРЯ
ПРИНИМАЕТ ТИТО, А ВЫПОЛНЯЮТ ЕГО ОРГАНЫ
БЕЗОПАСНОСТИ ХОРВАТИИ

Решение о создании лагеря, согласно утверждению Милована Джиласа в книге «Дружба с Тито», еще осенью 1948 г. принял лично Иосип
Броз. Оставляя в стороне индульгенцию, которую таким образом полутересно, подписали бы они требование реабилитировать и серба Александра Ранковича,
которого Броз снял и отправил раньше времени на пенсию, тем самым и к нему проявив
несправедливость, стой разницей, что РанкоВМча он не посадил, а держал под домашним
арестом и постоянным надзором.) Впрочем, я далек от мысли оправдывать арест Джиласа
и писал об этом в статьях «А где товарищ Тито» (Аргумент. 1998.18 мая) и «Ни забвения,
ни прощения» (Книжевне новине. 1998. № 980).
Для сравнения условий содержания заключенных на Голом острове, которые во
многом определил Милован Джилас, и тех, в которых находился он сам в тюрьме Сремска-Митровицы, приведу свидетельство Слободана Паулевича (родился в 1925 г. в БелаЦркви), узника сначала румынских лагерей, а потом Голого острова.
«Милована Джиласа я знал еще до войны, — пишет мне Паулевич 30 января
1999 г. — Его семья — родители, сестра и брат — жили до войны в Бела-Цркви. Милован
приходил к моему отцу, и они вели «дискуссии о рабочем движении»...
Много раз я видел Милована и после войны. Но тогда он уже был великий и едва
меня замечал...
По дороге из тюрьмы Пожареваца на Голый остров я попал в Сремска-Митровицу,
где собирали этап, и находился там дней десять — пятнадцать. Было это в 1959 или 1960 г.
Меня посадили в общую камеру, где было еще с десяток обычных арестантов.
Уже на второй день я заметил, что они с интересом пытаются что-то высмотреть
в дверные щели. Я спросил, что там? Они ответили: «Джилас».
После этого и я приник к щелке и стал наблюдать.
Прежде всего, на прогулку его выводили одного. Мы, арестанты, выходили груп­
пами, он — один. Когда мы выходили, дверь его камеры закрывалась, когда нас возвра­
щали, его дверь распахивалась. И почти все время оставалась открытой.
Его содержали в прекрасно обставленной комнате, даже со шторами, ковром на
полу, письменным столом, тахтой, креслами вокруг круглого столика, как в гостиной.
Он ходил в домашнем костюме в полоску; выходя на прогулку, переодевался в добротную
обычную пару, а не в тюремную робу. Еду ему приносили на подносе в голубых судках
с четырьмя кастрюльками...
Его комната находилась наискосок от нашей камеры, в четырех-пяти метрах от
нас. Нам были хорошо видны письменный стол с большой пишущей машинкой, а также
край постели с прекрасным постельным бельем слева от стола, а справа — часть гости­
ничного гарнитура: половина круглого столика и два кресла; по всей вероятности, у него
бывали гости, я и сам видел, как к нему входили люди в штатском, правда, в этих случаях
дверь закрывалась.
Словом, камера Джиласа больше походила на гостиничный номер, и арестанты
почем зря костерили и его, и Тито, потому что мы спали на нарах с худыми одеялами и
дощатыми подголовниками вместо подушки...
Мне Джилас представляется бесчувственным, жестоким и бесцеремонным чело­
веком, зазнавшимся недоумком и оборотнем. Я знал трех Милованов Джиласов — до­
военного, военного и до ареста и третьего, после ареста...
Удивляюсь, как это он не отодвинул границу Хорватии до сербского Неготина,
чтобы подмазаться к Тито».

18


чают все остальные члены Политбюро и партийного руководства, что
ничего, кроме иронии, не может вызывать, это утверждение лишь не­
двусмысленно подчеркивает главную роль генерального секретаря в
определении кары для строптивых членов его партии. Об этом же сви­
детельствует и мой разговор с загребским профессором геологии Лукой
Маричем (и его сыном Гойко), который в конце 1948 или начале 1949 г.
проводил геологическую съемку Голого острова. Лука Марич считает,
что это задание он получил от самого Иосипа Броза, хотя посредник
Броза, скульптор Антун Аугустинчич [9], который, похоже, выполнял
для генсека и другие щекотливые поручения, имя заказчика не на­
зывал*.
Один автор, возмещающий недостаток литературных способностей
частым повторением слова правда, утверждает, что Иосип Броз в 1948
и 1949 гг. требовал от своих сотрудников «сражаться за каждого чело­
века2. Спасение человека было якобы девизом Центрального комитета и
органов госбезопасности в это время. Будто было от кого спасать
людей, кроме как от них самих.
Возможно, Броз произносил эти фразы под протокол; известна его
черта: вслух — одно, а тайно — прямо противоположное.
Репрессии начались еще в 1948 г., на первых порах в небольших
масштабах, а потом все шире и круче, сильнее всего задев Черногорию,
а также Боснию и Герцеговину. В те дни озабоченный генсек пригласил
тройку первых людей Черногории — Блажо Йовановича, председателя
правительства, Андрию Мугошу, секретаря комитета партии, и Саво
Йоксимовича, министра внутренних дел. Обсуждалась ситуация с так
называемыми мерами безопасности. Блажо Йованович заикнулся было
1 Антун Духачек («Исповедь разведчика») на тех же страницах приводит и другой
вопрос двух вышеупомянутых французских разведчиков: «Кто нашел такое уединенное
место, кому пришла в голову идея Голого острова? Согласно информации, которой они
располагали, создавалось впечатление, что эта проблема никогда не выносилась на по­
вестку дня заседания правительства или какого-либо партийного органа. Все решалось
на узких встречах в Белграде. Другими словами, идея лагерей принадлежала Тито...
По сообщению военного французского атташе, Иосип Броз поручил Ивану Краячичу [10] направить группу специалистов, чтобы они осмотрели место и дали заключение
о возможности его использования для депортации. Из членов узкого руководства в курсе
приготовлений были еще лишь словенцы Эдвард Кардель [11] и Иван Мачек [12]. Вся
организация лагеря на острове — от охранного режима до внутренних воспитательных
мер — была целиком возложена лично на Ивана Краячича».
Главную роль Иосипа Броза в этом «начинании» удостоверяет и английский ис­
торик Джаспер Ридли в своей «Биографии Тито». Так, загребский «Глобус» 3 января
1997 г. пишет: «Ридли подчеркивает ответственность Тито за некоторые коммунистичес­
кие преступления. В частности, как он утверждает, Тито (вместе с Карделем, подстре­
каемый Иваном Краячичем) придумал лагерь на Голом острове...».
2 Маркович Драган. Правда о Голом острове. Белград, 1987.

19


о том, что меры надо как-то смягчить, хотя бы, например, не выкиды­
вать из квартир семьи арестованных. (Джилас в своей книге «Власть»
не зря говорит, что глава правительства Черногории Йованович тоже
был под подозрением.) В ответ Тито ткнул пальцем в Саво Йоксимовича:
«Не слушай ты его! Ты только меня должен слушать, я один с тебя буду
спрашивать! Лес рубят — щепки летят!»
И Саво Йоксимович в дальнейшем его так хорошо слушал — разу­
меется, за чин генерала и орден Народного героя, что еще до Голого
острова отправил из своей республики на тот свет десятки и сотни
людей, а некоторых и собственной рукой.
Вот что рассказал Андрия Мугоша Драгице и Воиславу Срзентичам,
лагерникам с большим стажем, в их доме в Ульцине, а Драгица потом
пересказала мне:
В начале 1949 г. пятнадцать или шестнадцать (по некоторым свиде­
тельствам восемнадцать) жителей города Биело-Поля, предводительст­
вуемые секретарем уездного комитета Илией Булатовичем и начальни­
ком госбезопасности Радомиром Ракочевичем, в лютый мороз, по глу­
бокому снегу бежали в леса. У них было оружие, но неизвестно, стре­
ляли ли они в кого-нибудь. Тут же на них была организована облава, в
которой участвовали госбезопасность, милиция, армия и мобилизо­
ванное население. Саво Йоксимович через посредника передал Була­
товичу, что, если они сдадутся, им сохранят жизнь. Беглецы, разделив­
шись на группы по два-три человека, решили сдаться. Однако в тот же
миг, как они бросили оружие в снег, по ним открыли огонь. Убили
двенадцать или тринадцать человек; лишь двое остались в живых и
сдались уже в городе, когда их там увидели (позднее они стали узника­
ми Голого острова).
Вероятно, из страха, что откроется его роль в этой бойне, Милован
Джилас о ней в книге «Власть» даже не упоминает. А вот как описывает
эти события один из участников облавы.
«Группу возглавлял министр Саво Йоксимович... На совещании в
Биело-Поле он диктовал, какие карательные меры требуется принять,
чтобы ликвидировать беглецов и воспрепятствовать их возможному
побегу в Албанию.
Во время совещания из Белграда позвонил Александр Ранкович... и
отдал строгий приказ всех немедленно ликвидировать... Также он ска­
зал Йоксимовичу, что Старый (Тито. — Примеч. авт.) хочет иметь еже­
дневную сводку о количестве ликвидированных беглецов»1.
1 Радонич БошкоДж. Крушение идеалов. Белград, 1995.

20


По свидетельству Марии Зелич, приведенному в книге Симича и
Трифуновича «Женский лагерь на Голом острове» (Белград, 1990),
13 мая 1949 г. в годовщину госбезопасности Броз в своем любимом
Доме гвардии в Топчидере перед сотнями представителей службы
«меча революции» произнес пламенную речь против «новых врагов»,
которая была настоящим призывом к суду Линча1.
Хотя в верхах подготовка к массовому террору велась уже давно, эта
речь дала ключ, который настежь распахнул двери произволу. С этого
момента беспощадность к арестованным стала обязательной. А 2 авгус­
та 1949 г., спустя двадцать дней после того, как начал функционировать
лагерь на Голом острове, Броз уже мог заявить: «...наши органы госу­
дарственной безопасности посылают их туда, куда надо».
Речи Иосипа Броза этого периода дышат ненавистью к тем, «кто его
предал», и следователи из органов безопасности открыто грозят узни­
кам лагерей, что при любых политических неурядицах перебьют их.
«Если что случится, мы вас перестреляем!» Эта идея была организаци­
онно оформлена, и ее не осуществили, вероятно, по «техническим при­
чинам» — из-за невозможности надежно спрятать десятки тысяч тру­
пов. Однако она оставалась актуальной для титовской бюрократии и
после закрытия лагеря в 1961 г., позднее ее организационные формы
приводились в состояние боевой готовности по крайней мере еще два
раза — в 1968 г. во время вторжения стран Варшавского Договора в
Чехословакию и в начале 1980 г. во время обострения болезни Иосипа
Броза. Роли в ночных убийствах на городских улицах и по деревенским
закоулкам были распределены, пули загнаны в стволы, ждали лишь
сигнала «сверху». Но сигнал так и не поступил. Об этой архитайне
титоизма, разгадку которой, возможно, никогда не найти в историчес­
ких документах, я писал на основе свидетельств множества очевидцев;
имена их из предосторожности и по другим причинам я не всегда ука­
зывал. В двух случаях, которые еще нигде не упоминались, мне извест­
ны имена не только потенциальных жертв, но и их несостоявшихся
убийц.
Откуда проистекал этот зловещий замысел? Кто его застрельщик и
заказчик?
В этот период неидентифицированных дат произошел эпизод, ко­
торый я, литературно обработав, изобразил в своем романе «Палачи».
1 «Сейчас перед вами, — приводит Мария Зелич слова Броза, — самый опасный
враг. Я вижу, что вы поняли грозящую нам опасность по той беспощадности, с которой
вступили в схватку с ним, так же беспощадно и продолжайте свою борьбу. Думаю,
никогда ни одна речь Тито не сопровождалась таким ураганом восторга, — замечает
Зелич. — Сколько было поломанных стульев! Люди вскакивали на них и аплодировали».

21


Александр Ранкович и Эдвард Кардель однажды о чем-то разгова­
ривали с Брозом. Возможно, при этом случайно был упомянут Голый
остров и его узники. Броз пришел в ярость, кровь бросилась ему в лицо.
«О чем здесь говорить! — закричал он. — Их всех надо прикончить!»
И он провел рукой по горлу.
Об этом эпизоде спустя много лет Кардель рассказал председателю
правительства Черногории Блажо Йовановичу. Тот, еще позднее, пере­
сказал его экономисту академику Косте Михаиловичу, а академик —
мне.
Подготовка лагеря длилась несколько месяцев. Группа генералов и
высших офицеров Службы безопасности — генерал Йово Капичич,
генерал Велько Дракулич, заместитель министра внутренних дел Хор­
ватии, и др. — на военном корабле провела инспектирование Хорват­
ского приморья, похоже, с целью найти подходящее для лагеря место.
Утверждают, что группа остановилась на Паклених (Адских) островах
в средней Далмации — уже одно название островов вскрывает намере­
ние! Однако сверху пришел приказ прервать экспедицию, так как ис­
комая точка в пространстве тем временем была найдена.
В организации лагеря на Голом острове главную роль сыграло Уп­
равление государственной безопасности Хорватии во главе с мини­
стром внутренних дел Иваном Краячичем, который действовал по пря­
мому указанию Иосипа Броза. Все больше фактов, которые невозмож­
но подтвердить официальными письменными документами, посколь­
ку приказы отдавались тайно и устно, свидетельствуют о том, что наря­
ду с союзным министерством внутренних дел и союзной службой без­
опасности, которыми руководил серб Александр Ранкович, у Броза
была и личная служба безопасности, в которую набирались в основном
хорваты. Она выполняла самые щекотливые и грязные поручения
главы югославского государства и в сфере безопасности имела гораздо
большее влияние, чем номинально вышестоящая союзная. И Голым
островом непосредственно руководили Броз и Краячич1, примитивные
1 Духачек в своей книге «Исповедь разведчика» (с. 158) приводит несколько разго­
воров с Иваном Краячичем после примирения с Советским Союзом в 1955 г. Поскольку
автор в югославской дипломатии принадлежал к «хорватским кадрам», хвастливый шеф
хорватской полиции считал, что с ним можно быть откровенным. «Я его спросил
тогда, — рассказывает бывший разведчик, — расформируют ли теперь лагерь на Голом
острове? Он сказал, что время для этого еще не пришло, и то, что он построит, — трудно
разрушить. При этом он ясно дал понять, что Голый остров по-прежнему запретная тема.
Хотя ни к одному из узников он не испытывал жалости, он все же со злорадством
констатировал, что, как бы там ни было, в большинстве своем там сидят сербы и черно­
горцы, потому что «хорватов я не отдавал, и так и сказал об этом Старому». По собст­
венным словам Краячича, он лично давал разрешения на посещение острова, и пропуска
оформлялись его аппаратом».

22


слесари с неискоренимой любовью к власти и ненавистью к сербам, с
грязными руками хитрых резидентов советской разведывательной
службы в прошлом. Краячич был частым гостем на острове; один из
узников лагеря, арестованный в Загребе, рассказал мне, что хорват­
ская госбезопасность тайно сыграла крупную роль и в крушении
Ранковича в 1966 г.: еще до партийного действа на Брионах началь­
ник личной службы безопасности Броза собрал в Белграде около
трехсот тайных агентов госбезопасности и контрразведки, действую­
щих и уже выведенных на пенсию, готовых сажать и убивать. Среди них
были и «наседки» с Голого острова. Мой свидетель назвал мне имя
одного из них1.
Для точной и исчерпывающей оценки национального ракурса этого
террора, которая ускользала от заключенных и пострадавших, не хва­
тает важных деталей, в первую очередь полных списков репрессирован­
ных по республиканским ведомствам со всеми необходимыми данны­
ми. До конца 1998 г. лишь два министерства внутренних дел бывших
республик социалистической Югославии обнародовали такие списки.
Это Словения и Черногория. В январе 1999 г. Македония приняла
закон о пересмотре дел заключенных и возможной реабилитации из­
вестных политических заключенных периода титоизма. Но и поверх­
ностное знакомство с составом арестованных в этот период заставляет
сделать вывод, что подавляющее большинство их — сербы.
Точно так же отсутствуют и полные списки судебных и лагерных
следователей, которые с еще большей очевидностью раскрыли бы эту
национальную политику. Впрочем, если принять во внимание, что в
лагерях Голого острова целых шесть управлений госбезопасности были
задействованы с территории Сербии и занимались они, естественно, по
большей части заключенными сербами, то бросается в глаза, что пер­
вым, а возможно и единственным представителем госбезопасности
Сербии, который стал начальником лагеря осужденных узников, был
Никола Бугарчич. Произошло это лишь в мае 1953 г. в Билече; случайно
или нет, но с его назначением в Билече несколько улучшились условия
содержания заключенных (на Голом острове, где отбывали срок адми­
нистративные заключенные, это произошло еще в 1951 г.); весной
1954 г. он руководил переводом заключенных из Билечи на Голый ост­
ров. Получается, что национальная дискриминация распространялась
не только на репрессируемых, но и на офицеров госбезопасности (или
они по какой-либо другой причине, пока еще неизвестной, не годились
1 Этот человек — Густав Гермовшек, загребский словенец по отцу и хорват по ма­
тери, майор контрразведывательной службы Югославской армии, тогда уже пенсионер.

23


для этой работы). Среди узниц Голого острова и острова Свети-Гргур
было всего несколько словенок, и все же одна из представительниц
этой нации, Хилда Седей, оказалась на месте начальницы женского
лагеря, в то время как ни одна сербка из Сербии не удостоилась такой
«чести», хотя 90% узниц были из сербских краев. Таким образом, одни
имели «преимущество» быть посаженными, а все другие первенствова­
ли в управлении; в наибольшей степени вторым «преимуществом», то
ли сами пробиваясь, то ли кем-то пробиваемые, пользовались черно­
горцы. Та же политика по отношению к выходцам из Сербии проводи­
лась и в лагерном «самоуправлении».

РАЗЛИЧНОЕ ПРАВОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
ЗАКЛЮЧЕННЫХ И ОСОБЫЕ ЛАГЕРЯ
ДЛЯ АДМИНИСТРАТИВНЫХ ЗАКЛЮЧЕННЫХ
Заключенные содержались во всех общегражданских и военных
тюрьмах, а также в многочисленных вновь созданных тюремных заве­
дениях как в провинции, так и в республиканских центрах тогдашней
Югославии. В следственных изоляторах сидели от трех месяцев до —
иногда — двух лет. И в общегражданских, и в военных тюрьмах заклю­
ченных нередко убивали, и это явление останется существенной чертой
репрессий в Югославии до самого их окончания в последнем десятиле­
тии XX века. На страницах этой книги читатель найдет многочислен­
ные факты таких расправ.
Гражданские и военные арестанты в следственных тюрьмах находи­
лись в разном правовом положении. Однако и те, и другие были лише­
ны какой-либо правовой защиты, а так называемые административные
заключенные (те, кто получал приговор от заочного административно­
го суда органов госбезопасности, выполнявшего роль, аналогичную
роли Особого Совещания времен советского ГУЛАГа. — Примеч. пер.)
вообще не подлежали ведению прокуратуры и суда. Помимо всего про­
чего, отсутствие правовой защиты давало простор для любой фальси­
фикации документов.
Самая большая часть заключенных, в несколько раз превосходящая
всех остальных, получала срок по административному решению на ос­
нове действовавшего тогда Закона о нарушениях правопорядка. Этот
закон до 1951 г., когда он подвергся пересмотру, не предусматривал
высылки «в определенное место». Беззаконное партийное государство,
создавая свои партийные тюрьмы и лагеря, таким образом, вплоть до
середины 1951 г., когда на Голый остров прибыла уже восьмая партия
24


лагерников и когда на совести этого государства уже были самые
страшные преступления, не потрудилось даже «прикрыть» свой террор
соответствующими юридическими статьями, а сделало это противоза­
конно — задним числом! Позже оно закамуфлировало свои преступле­
ния законами, предусматривающими отказ от судебного преследова­
ния по уголовным правонарушениям за истечением срока давности.
Заключенным давали до двух лет «общественно-исправительных
работ», при этом в этот срок не включалось время пребывания в след­
ственном изоляторе. Решения официально выносились комиссиями
по правонарушениям в крупных центрах, однако бывали случаи, когда
их выносили и просто партийные комитеты. В действительности же все
сроки «спускали» из республиканских и других крупных инстанций
Управления государственной безопасности.
Двухгодичный административный срок, имевший часто и превен­
тивный характер, давался на основе ложных доказательств преступле­
ния, позднее названного словесным, и мог продлеваться несколько раз,
а возобновляла его уже ближайшая к Голому острову комиссия в Риеке
или на острове Раб. Таких случаев в период функционирования лагерей
было много. При этом лагерная администрация и соответствующие
высшие полицейские органы, особенно в первые годы, не придержи­
вались каких-либо правовых норм, оставляя заключенных за решеткой
и после истечения срока наказания столько, сколько считали нужным.
Постановление чаще всего выносилось комиссий в отсутствие об­
виняемого, ему не вручался обвинительный акт, он лишь подписывал
приговор. Поэтому почти ни один лагерник Голого острова в дальней­
шем не будет даже знать, кто ему дал срок. При подписании приговора
о возможности обжалования вообще не было речи, а если и была, то
она сопровождалась циничной угрозой репрессий, которые в лагере на
«бунтовщика» затем и обрушивались.
Для размещения прежде всего этой категории заключенных и созда­
вался большой лагерь на скалистом островке площадью меньше пяти
квадратных километров в северной части Хорватского приморья.
В первое время Голый остров чаще именовали «Мрамор» — по назва­
нию предприятия, принадлежавшего федеральной госбезопасности.
Две его зоны, или «колючки», — малая, или старая, и с 1951 г. новая,
или большая, — вмещали примерно семь тысяч человек, при этом в
рабочих отрядах и так называемых рабочих бригадах, чаще всего выво­
зившихся в «командировки» на материк, насчитывалось еще от двух до
четырех тысяч заключенных. Владимир Дедиер в книге «Новые мате­
риалы к биографии Тито» (Белград, 1984) приводит цифры, которые
25


ему предоставил Анте Раштегорац, заместитель начальника лагеря на
Голом острове. Согласно его данным, 21 августа 1951 г., во время посе­
щения лагеря Ранковичем, там находилось двенадцать тысяч человек.
По другим свидетельствам, число заключенных могло исчисляться
семнадцатью, а то и двадцатью тысячами.
Лагерь начал функционировать 9 июля 1949 г. или двумя днями
позже, когда на остров прибыла первая партия административных за­
ключенных. В одном из интервью майор федерального управления гос­
безопасности Слободан Уча Крстич рассказал, что был начальником
лагеря в период его строительства весной и в начале лета 1949 г. Стро­
или лагерь двести заключенных со старой каторги в Лепоглаве в Хор­
ватии; по утверждению Крстича, это были усташи и хорватские наци­
оналисты, осужденные после завершения Второй мировой войны за
действия на стороне немецких фашистов.
Лагерь находился в ведении госбезопасности ФНРЮ, которая
включала два отдельных следственных ведомства: одно занималось
делами арестованных, прежде работавших в федеральных учреждени­
ях, а другое — делами обвиняемых в шпионаже. Остальные лагерники
подпадали под юрисдикцию республиканских управлений госбезопас­
ности — больше всего заключенных значилось за органами безопас­
ности Сербии, очень много, но в два раза меньше, чем в Сербии, —
за госбезопасностью Черногории, затем по числу арестованных шли
Босния и Герцеговина, потом Хорватия, Македония и, наконец, Сло­
вения. Очень многочисленной, может быть, второй по величине, была
отдельная группа заключенных из Белграда. В какой-то мере само­
стоятельно вели дела следовательские службы Воеводины, а также
Косова и Метохии.
На Голый отправляли из бухты в Бакаре на севере Хорватского
приморья. Заключенные из Хорватии доставлялись сюда морем из
Сплита, также морем из Бока-Которской транспортировали и часть
черногорцев. Из пересылочных центров в континентальных частях рес­
публик заключенных сперва везли по железной дороге в вагонах для
скота, в которые набивали по несколько десятков, иногда до сотни
связанных заключенных. Конечная станция находилась в Шкрлеве не­
далеко от Бакара, откуда заключенных на машинах доставляли в бухту1.
1 По некоторым данным, лагерный поезд Белград — Шкрлево в железнодорожном
ведомстве назывался «Ласточка»; в расписании грузовых и пассажирских составов того
времени мне не удалось обнаружить ни названия тюремного состава, ни дат его прохож­
дения. В отличие от Германии и Польши, где исследователи по железнодорожной доку­
ментации частично установили ритм прихода составов в лагеря смерти, в Югославии,
видимо, и эти следы уничтожили.

26


Путь из Белграда до бакарской бухты занимал по меньшей мере 24
часа; заключенные из южной Сербии, Македонии и Косова ехали часов
на 12 дольше. По свидетельству очевидцев, в Бакаре из вагонов частень­
ко выносили тела умерших в дороге.
В бухте сразу по прибытии оперативники, местная милиция и
транспортный конвой устраивали заключенным первый палочный
«прием», в результате которого тоже были жертвы. На остров пере­
правляли чаще всего в трюме зловещей памяти моторного парусника
«Пунат» водоизмещением 320 тонн, на котором в течение нескольких
часов пути продолжалось избиение заключенных цепями и палками.
Перевозка осуществлялась ночью и занимала вместе с «приемом» еще
12 часов, за это время конвоиры почти никогда не упускали случая
распять на верхушке мачты кого-то из заключенных, один раз это
была женщина. И на паруснике проливалось много крови, а по при­
бытии на Голый в трюме обнаруживалось еще несколько трупов.
Малочисленные партии переправляли на небольших суднах лагерного
флота.
Административных заключенных этапировали партиями. С июля
1949 г. до декабря 1956 г. острова Голый и Свети-Гргур приняли шест­
надцать партий. Партии прибывали примерно один раз в четыре меся­
ца, т.е. каждый год по три. Вероятнее всего из-за транспортных ограни­
чений партии разбивались на несколько очередей; «Пунат» курсировал
без передышки. Например, для доставки очень большой восьмой пар­
тии летом 1951 г. понадобилось пять или шесть рейсов.
Первые три партии, доставленные одна за другой с июля до середи­
ны ноября 1949 г., считаются по своей численности средними — от
тысячи до полутора тысяч человек. (По одному свидетельству, всего
тогда прибыло шесть тысяч заключенных.) Также средними по величи­
не, но все же несколько бблыпими — по две или две с половиной
тысячи человек — были шестая партия 1950 г., девятая конца 1951 г. и
десятая начала 1952 г. Крупными считаются четвертая, прибывшая вес­
ной 1949 г. (лишь одна вторая ее очередь насчитывала 1654 заключен­
ных), седьмая — в конце зимы 1951 г. и восьмая — летом того же года.
Пятая, поступившая летом 1950 г., по свидетельству, которое невозмож­
но проверить, насчитывала всего 550 узников. Одиннадцатая и двенад­
цатая, прибывшие в 1952 г., по величине аналогичны первым трем, а
последние партии, поступавшие с 1953 по 1956 г., были относительно
малочисленны.
Осужденные административным решением женщины а также муж­
чины, получившие приговор по суду, в большинстве своем военнослу­
27


жащие, с небольшим вкраплением гражданских лиц, также прибывали
партиями с ритмичностью, пока недостаточно мне ясной.
Лагерь на Голом функционировал до марта или апреля 1954 г., после
чего оставшихся к этому времени несколько сот заключенных перевели
на соседний остров Свети-Гргур. Однако с сотню узников оставили на
прежнем месте, и они влились в ряды приговоренных по суду, которых
в это же время перебросили сюда из Билечского лагеря. Гргурский
лагерь с административными заключенными закрыли в декабре 1956 г.
В то же время ликвидировали и лагерь на Голом.
Однако спустя полтора года остров Свети-Гргур вновь обретет ла­
герные функции еще на три года. С 1958 по 1961 г. сюда снова при­
будет до тысячи заключенных. В 1961 г. этот лагерь закроют оконча­
тельно.
С этого времени и до смерти Тито в 1980 г. арестованных по подо­
зрению «в причастности к групповой поддержке Информбюро» будут
отдавать под суд и приговаривать, как правило, к очень большим сро­
кам заключения. При «пересмотре» одного дела суд огласил даже
смертный приговор, который тут же, правда, заменил двадцатью года­
ми каторги. В этот период госбезопасность расправилась и со многими
освобожденными узниками Голого острова, точное число которых сей­
час невозможно установить.
Осужденные в этот период отбывали свои длительные сроки в обыч­
ных местах заключения, количество таких мест колеблется от несколь­
ких десятков до двух-трех сотен.

ЛАГЕРЯ ДЛЯ СУДИМЫХ

Военнослужащие сидели по многу месяцев в военных следственных
тюрьмах в крупных городах Югославии и центрах военных округов.
В основном это были офицеры Югославской армии, но в то же время
и какое-то число офицеров госбезопасности, военных курсантов и сол­
дат. Как и гражданские лица, ждавшие административного решения,
они подвергались истязаниям и всякого рода давлению. Первый и
единственный раз арестованные видели защитника за полчаса до нача­
ла судебного заседания или уже на самом процессе, в ходе которого
военный защитник нередко переходил на сторону обвинения. Обвини­
тельный акт также вручали за полчаса до суда и вслед за тем его отби­
рали. Приговор давали лишь подписать. Возможность обжалования
номинально существовала, но суд в жалобе отказывал, а жалобщика в
лагере ждала расправа.
28


Судьба небольшого числа гражданских лиц, осужденных военными
судами, складывалась не лучше. Мне известны два случая, когда граж­
данские лица в апелляции поставили под сомнение правомочность
военного суда, судившего их. Спустя много месяцев, которые они про­
вели в военной тюрьме, жалобу их удовлетворили, но сразу после осво­
бождения они были снова арестованы, дело их рассматривала очеред­
ная комиссия, и арестованных отправили в лагерь для административ­
ных заключенных.
Приговоры, выносимые, как правило, без приведения каких-либо
доказательств, были драконовские — от четырех до двадцати лет заклю­
чения. У репрессированных военнослужащих репутацией самого бес­
человечного судьи пользовался председатель Белградского военного
суда подполковник Милоня Стийович, который во время судебных
заседаний любил мурлыкать черногорские плясовые частушки. Пред­
положительно он осудил сотни военнослужащих1. (При этом никакого
чувства вины у него так и не появилось, и спустя два или три десятиле­
тия, выйдя уже на пенсию, в кафе белградской гостиницы «Москва»,
излюбленном месте сбора черногорцев, он как ни в чем ни бывало
подходил к некогда осужденным им людям.) Было и несколько смерт­
ных приговоров. Они, впрочем, не приводились в исполнение и заме­
нялись двадцатилетней каторгой.
Лагерь для приговоренных по суду несколько раз менял свое место­
нахождение. Сперва, с середины 1949 г., он находился в зоне СтараГрадишки, которая до 1945 г., в годы существования Независимого Го­
сударства Хорватского [13], входила в лагерь смерти Ясеновац [14], где
содержались сербы, цыгане и евреи. Весной 1951 г. из Стара-Градишки
лагерь переехал на остров Свети-Гргур, а осенью того же года — на
остров Углян недалеко от города Задар, также на севере Хорватского
приморья. Весной 1952 г. заключенных перевели в старые австрийские
казармы Билечи в Герцеговине и спустя два года — в большой лагерь
на Голом острове, который закрыли, как и лагерь для административ­
ных заключенных на Свети-Гргуре, в декабре 1956 г.
Женщин содержали в отдельных лагерях. Первый с середины 1949 г.
находился в Рамски-Рите, одно название которого — Рамские боло1 «Изучая работу судей после Второй мировой войны, — рассказывает Мирослав
Тодорович, автор книги «Судья смерти», в газете «Новости» за 28—30 ноября и 1 декабря
1998 г., — я многое узнал о нашей, сербов, судьбе. Судья Милоня Стийович, по моим
данным, приговорил к смерти около 1500 человек Его современники называют еще
большее число... Он был горячим болельщиком «Партизана». Эта страсть особенно про­
являлась во время матчей с «Црвеной звездой». Репортажи по радио он слушал и во время
судебного заседания. Обвиняемый защищается, пытается спасти свою жизнь, а Стийо­
вич ему: «Говори, говори, все равно смертный приговор получишь».

29


та — говорит об условиях жизни в этом лагере, находившемся вблизи
местечка Рам на Дунае в северной части Сербии. В начале 1950 г. лагерь
перевели в каторжную тюрьму Забела в городе Пожаревац.
Там и произошел, наверное, единственный в истории всех концент­
рационных лагерей в Европе случай. Начальник лагеря, майор феде­
рального Управления госбезопасности Веселии Попович в продолже­
ние нескольких месяцев сопротивлялся введению в подведомственном
ему лагере палочного самоуправления. В ужасных условиях дунайских
болот он старался обеспечить узницам более или менее сносное суще­
ствование, обиняками предупреждал о стукачках и наседках в лагерных
бараках, а какую-то часть узниц отпустил домой до истечения срока.
Почувствовав, что своим поведением он поставил себя под угрозу арес­
та, 1 марта 1950 г. Попович вышел на лагерном катере на середину
Дуная, разоружил милиционера, охранявшего катер, заставил моторис­
та пристать к противоположному берегу и бежал в Румынию. В начале
1999 г. Попович жил в Белграде как адвокат на пенсии.
Из Забелы весной 1950 г. женский лагерь был переведен на СветиГргур, а примерно годом позже — в малую бухту Голого острова, на так
называемую пятую стройку. Весной 1951 г. его снова вернули на Гргур;
в конце 1956 г. он был ликвидирован одновременно с мужским лагерем.
С июля 1951 г. примерно в середине Голого — в большой впадине
находился специальный мужской лагерь, названный по высоте относи­
тельно моря, лагерь 101. В нем содержалось примерно 130 особо тяже­
лых преступников как судимых, так и приговоренных по решению
комиссий госбезопасности. Этот лагерь был еще известен под названи­
ем «Монастырь» и по имени одного из узников «Петрова яма». Воду и
пищу сюда приносили заключенные из большой колючки, и об этом
спецлагере люди перешептывались с ужасом.
Там сидело много членов предвоенной Коммунистической партии
Югославии, по большей части остатки ее руководства, которые пере­
жили первую партийную чистку, обрели ранг старых или новых личных
врагов Броза; большую их часть Тито с помощью советской политичес­
кой полиции и своих ликвидаторских групп поубивал до войны и во
время войны.
В спецлагере 101 в 1951 г. убили Драгана Озрена, родившегося в
1908 г. в г. Осиек, в чешско-хорватской семье. Это был человек интел­
лектуального труда, владевший несколькими языками, и еще в 1939 г.
он сделал будущему генсеку замечание по его переводу «Краткого курса
ВКП(б)». Смысл и цель таких убийств, как и имя заказчика (а подобные
убийства на Голом острове исчислялись десятками, причем приказы о
30


них передавались часто шепотом, через посредника и без каких-либо
письменных документов), установить крайне сложно, однако в случае
Драгана Озрена заказчик открылся сам — в лекции «Новое руководство
и консолидация КПЮ», прочитанной в Политической школе КПЮ в
селе Кумровец 27 марта 1977 г.1
1 «Меня оклеветал тогда один молодой югославский немец, фольксдойч из Осиека,
который и работал-то не у нас, а в немецкой партии, а у нас что-то вынюхивал». (Тито
Иосип Броз. Борьба и развитие КПЮ между двух войн. Сараево. Ослободжене. 1977.
Май.)
Но, по свидетельству супруги Озрена Иды Радволиной-Литваковой, скончавшей­
ся в январе 2001 г., (в публикации в «Борбе» и в двух подробных письмах ко мне), все
эти утверждения — заведомая ложь. Первая попытка ликвидировать этого молодого
человека была предпринята в 1937—1938 гг. в Москве, а вторая — в конце 1944 — начале
1945 г. в Белграде, в освобождении которого Озрен участвовал в составе Первой юго­
славской бригады, организованной в Москве в начале 1944 г. В сражении за Белград
Озрен был ранен и через несколько часов после ранения арестован югославскими орга­
нами. Пять месяцев арест держали в тайне, арестованный находился все это время «на
мокром бетонном полу» в подвале белградской гостиницы «Мадера», в которой тогда
располагался Центральный Комитет КПЮ. Здесь его мучили и пытали, в числе главных
мучителей г-жа Радволина называет Велько Мичуновича [15], Светислава Стефановича
[16] и Милована Джиласа. Из заключения его вызволил, по словам г-жи Радволиной,
московский знакомый мужа, сын Тито Жарко Броз. «Вопреки воле отца» он известил об
аресте Озрена, гражданина СССР, советских представителей, и по их требованию того
освободили. При освобождении Велько Мичунович в присутствии Милована Джиласа
велел ему держать язык за зубами, иначе, пригрозил он, от него останется мокрое место.
После освобождения Озрен работал редактором в белградском издательстве «Про­
света». Через месяц после появления Резолюции Информбюро, 3 августа 1948 г., Озрена
снова арестовали. Супруга его отправила двух маленьких детей к родным в Москву, а
сама, будучи корреспондентом ТАСС, пока в тюрьме принимали передачи, до конца
1949 г. оставалась в Белграде. Дети Озрена — Владимир и Рада — живут в Москве и носят
фамилию Озрен.
Драголюб Йованович («Музей живых людей, 1») внес Озрена в список узников
лагеря 101 с пометкой: «умер от побоев в феврале 1951 г.» Факт убийства Озрена в лагере
101 подтверждают в письмах его супруге и четверо узников этого лагеря. Любопытно
свидетельство Светислава Стефановича, которое приводит в своей книге Живорад Ми­
хайлович Шиля «Сербский круг по войне» (Крагуевац, 1992). «У меня был случай видеть
его (вероятно, он видел Озрена в тюрьме. — Примеч. авт.). Он был совершенно измож­
ден... Уверяю тебя, ОЗНА (отдел защиты народа. — Примеч. пер.) не занималась им, его
убрали люди из окружения Броза. Драган Озрен представлял для Броза большую опас­
ность».
Стефанович, очевидно, имел в виду, что Озрен знал о систематических доносах
Тито на югославских коммунистов, работавших в Коминтерне, которые тот подписывал
своей нелегальной партийной кличкой Вальтер. В своих клеветнических письмах Броз
широко пользовался такими выражениями, как «враг народа», «предатель», «шпион».
Доносы почти регулярно заканчивались арестами, смертными приговорами и иногда
длительными сроками в лагерях ГУЛАГа. Г-жа Радволина в письме от 26 сентября 1996 г.
называет некоторые его жертвы: Андрей, видимо, Цвиич, секретарь Коммунистического
интернационала молодежи (под этим именем, очевидно, скрывался Степан Цвиич,
младший брат Джюры Цвиича), затем Сима Маркович, Милан Горкич и его жена Беги
Глан, трое братьев Вуйовичей, Владимир Чопич, Грета Диямант. Заявления читались на
партийных собраниях работников Коминтерна в гостинице «Люкс». Молодые люди,

31


Лагерь 101 был закрыт в июле 1954 года.
Кроме такого рода специализированных лагерей, отдельные заклю­
ченные или даже группы по сотне человек содержались в местных след­
ственных тюрьмах или пересыльных лагерях, а также в обычных тюрь­
мах или на принудительных работах — лесоповале в горах Црни врх в
Сербии.
В лагерях жесткие следственные действия в отношении заключен­
ных не прекращались и после вынесения приговоров, что не имеет
прецедента ни в одном другом лагере мира и что запрещено и между­
народным, и отечественным судебным законодательством. Именно в
интересах следствия, стремившегося вырвать из заключенных и невин­
нейший факт, который можно использовать для новых арестов и для
продолжения терроризирования и шантажа, в лагерях убито самыми
чудовищными способами по меньшей мере несколько сотен человек.
Так, почти после четырех лет истязаний, два из которых прошли на
Голом, в начале марта 1954 г. был убит серб из Лики (Хорватия) Раде
Жигич, генерал Югославской армии и министр хорватского правитель­
ства, один из самых больших мучеников Голого острова.
В хорватском правительстве генерал Жигич отстаивал интересы
сербских краев, пострадавших от усташей во время Второй мировой
войны, и органы хорватской безопасности обвинили его в том, что
он занимался этим по заданию советской разведывательной службы.
Посаженный в одиночку, генерал так и не признал себя виновным.
После неудачной попытки самоубийства в 1953 г., в последние месяцы
жизни он отказался говорить и есть. Лагерный врач, который в начале
1954 г. наблюдал его, рассказал мне, что его пациента на 117-й день
голодовки, вероятно, с начала марта 1954 г., на носилках вынесли на
каменную осыпь и там убили. Доказательств нет, но вероятнее всего,
этот приказ исходил от Владимира Бакарича [17] и Ивана Краячича,
а непосредственными исполнителями приказа, помимо двух неизвестОзрен и его жена, присутствовали на этих собраниях, хотя и не были членами партии, а
всего лишь «старыми» комсомольцами, в качестве сотрудников редакций изданий Ко­
минтерна.
Конфликт Озрена с Тито был вызван одним чисто языковым исправлением в
переводе Броза «Краткого курса ВКП(б)», редактором которого был Озрен. Это исправ­
ление мстительный переводчик в очередном заявлении, прочитанном на партийном
собрании в гостинице «Люкс», расценил как «вражеский удар по югославскому руковод­
ству». Уже тогда Вальтер предпринял попытку засадить своего редактора в лагерь или
даже подвести его под расстрел, но из-за бюрократического ляпсуса (в ордере на арест
вместо фамилии Озрен ошибочно была указана похожая фамилия Озеров, и Озрена
отпустили) эта попытка сорвалась. Спустя четырнадцать лет рука Броза все-таки настиг­
ла его на голом каменном острове.

32


ных охранников, называют действовавшего в то время начальника
лагеря Бранко Дамяновича и бывшего начальника Веселина Булато­
вича.
В сотнях вышедших мемуарных книг оставшихся в живых заклю­
ченных приводятся многочисленные примеры злодеяний такого рода.

ЛАГЕРНОЕ «САМОУПРАВЛЕНИЕ
В САМОПЕРЕВОСПИТАНИИ»

Террор в югославских лагерях того времени сопровождался звер­
ской системой «самоуправления в самоперевоспитании». Он прово­
дился в жизнь под непосредственным руководством администрации
лагерей и под постоянным контролем федеральных и республиканских
органов безопасности (Иван Краячич, Йово Капичич, Войо Билянович, Светислав Стефанович, Слободан Крцун-Пенезич) или контрраз­
ведывательной службы Югославской армии (Ефтимие Шашич, Илия
Костич), и невозможно себе представить, что систему «самоуправления
в самоперевоспитании» вообще стали внедрять без ведома, санкции и
директив самых главных государственных и партийных верхов. Кон­
тролеры и инспекторы «трудовых» концлагерей, в числе которых заме­
чали и членов агитпропа республиканских центральных комитетов
партии, были частыми гостями в управлениях так называемых стро­
ек — допускаемый эвфемизм лагерей.
«Первопроходцами» лагерного самоуправления в самоперевоспита­
нии в большом лагере административных заключенных на Голом были
толкачи, внедренные в бараки органами госбезопасности и милицией,
а также шантажируемые заключенные с судебными сроками разного
рода. Мне удалось идентифицировать несколько десятков таких людей.
Они затем рекрутировали себе подручных среди таких же заключенных,
сломленных террором. Пытка самоперевоспитанием на Голом остро­
ве — с помощью администрации и под прямым контролем генерала
Капичича — вводилась силами нескольких сот «перевоспитанных» из
первой партии административных заключенных, доставленных на ост­
ров из сараевской центральной тюрьмы Боснии и Герцеговины во вто­
рой половине 1949 г. В день их прибытия они сразу убили двадцать
лагерников. «Взятие власти» не обошлось без подавления сопротивле­
ния, в котором особенно упорствовали черногорцы. Так, на шестом
десятке лет был убит Блажо Раичевич, довоенный секретарь Краевого
комитета партии Черногории, которого считают первой жертвой Голо­
го острова.
33


Ирония истории этого страшного острова-лагеря состоит в том, что
внедряли «самоуправление» с помощью «боснийцев» генералы и офи­
церы из госбезопасности Черногории (генералы Йово Капичич и Войо
Билянович, начальник лагеря Воин Яукович и его заместитель Веселии
Булатович, который провел на острове в ранге заместителя, а потом
начальника по крайней мере два года) и что очень скоро под давлением
своих земляков черногорцы присоединятся к боснийцам, среди кото­
рых было много мусульман и сербов из Герцеговины, и станут играть
главенствующую роль и в лагерном самоуправлении. Этот феномен
требует специального исследования. С одной стороны, черно-белый
воинственный менталитет черногорцев привел их к самому высокому
проценту узников по отношению к общей численности населения.
Первый убитый лагерник был черногорец, единственный перебежчик
среди начальников всех концлагерей в Европе тоже был черногорец,
среди самых примечательных жертв Голого острова было множество
именно черногорцев. С другой стороны, тот же менталитет на основе
ложной мотивации «борьбы за свободу» со своими соплеменниками из
Сербии породил самых страшных злодеев и насильников эпохи.
Можно сказать, что на Голом острове — стараниями прежде всего глав­
ного заказчика Иосипа Броза, вероломного шовиниста-суфлера Карделя и фашиствующего Краячича при содействии раболепных сербских
прислужников из Лики и других краев Хорватии (Ефтимие Шашич,
Бранко Дамянович), а также массы исполнителей из неустойчивых в
своих национальных симпатиях черногорцев — исходно присутствова­
ла закулисная антисербская составляющая. Тупой головорез Александр
Ранкович, который по должности своей был обязан заниматься этим
«делом», прикидывался, что ничего не замечает. Слепая и безальтерна­
тивная идея югославизма, т.е. югославского государственного союза1,
которую лелеяло в душе большинство сербов и Ранкович в том числе,
привела к тому, что преступление Голого острова, само по себе ужасное,
для сербов стало еще ужаснее.
1 Согласно главенствующей идеологии первой Югославии (1918—1941), второй
(1945—1991) и третьей, наших дней, т.е. режима Слободана Милошевича, югославское
государство — лучшее решение для всех народов, населяющих территорию этого госу­
дарства. Эту идеологию в наибольшей степени исповедовали сербы, другие же брали ее
на вооружение тогда, когда она отвечала их национальным интересам, когда же она
вступала с ними в противоречие, ее сменял, особенно в Хорватии и Словении, антиюгославизм, доходящий до примитивного антисербского шовинизма. Кульминации антиюгославизм достиг в двух гражданских войнах в Югославии — 1941—1945 и 1991—1995 гг.
и продолжается сейчас в Косове и Метохии. Об этой государственной политике Сербии
как о крайне опасной идеологии, которая ведет сербов в пропасть, — а Милошевич
придерживается и югославизма, и титоизма, породившего Голый остров, — я писал
многократно.

34


Продолжение следствия уже в лагере начиналось с политических
собраний в бараках, на которых узникам предписывалось сделать заяв­
ление о своей позиции или своей вражеской деятельности. На собраниях
в зависимости от населенности бараков присутствовало от 200 до 350
человек. Проводили собрания старосты или их заместители в соответ­
ствии с исчерпывающими инструкциями следователей, которые иног­
да, в особо важных случаях, и сами присутствовали на собраниях. Через
эту унизительную пыточную процедуру, придуманную садистскими
мозгами партии и тайной полиции, проходили все заключенные: и
новички, которые таким образом подвергались «проверке», и старики,
выполнявшие роль «проверяющих». Эта пытка могла продолжаться
сколь угодно долго, пока следственная часть лагеря не была удовлетво­
рена.
Председатель собрания задавал вопросы, этим «правом» обладали и
все другие члены коллектива. Лагерное начальство расценивало это как
форму борьбы с врагами. Заключенный, которого допрашивал коллектив,
был обязан давать четкие ответы, называть имена «соучастников»,
часто членов своей семьи или родственников, и каяться в содеянном
преступлении. В случае если проинструктированного старосту и дирижируемый коллектив ответы не удовлетворяли, на допрашиваемого сы­
пались новые вопросы и угрозы; с дикими криками люди спрыгивали
с нар и наваливались на несчастного, его били, пропускали сквозь строй,
что нередко приводило к смерти.
В зависимости от директив следователя, коллектив, которым руко­
водил староста со своим штабом, мог вынести одно из трех возможных
решений. Если в ходе «проверки» отсутствовали какие-либо проблемы
или речь шла о молодом человеке, новичка сразу принимали в коллек­
тив, и он становился равноправным его членом. Если у собрания оста­
вались небольшие неясности, решение откладывалось на определенное
время и новичку предоставлялась возможность еще раз выступить на
собрании и снять эти неясности. В тяжелых случаях коллектив прини­
мал решение объявить бойкот и тем лишал заключенного всех прав, и
без того мизерных, обрекая его на особого рода пытку.
МНОГОСТУПЕНЧАТЫЙ СТАТУС ЗАКЛЮЧЕННЫХ

В отличие от других известных концлагерей статус заключенных
Голого острова был многоступенчатым.
Самую нижнюю ступень занимали бойкотированные — каста ли­
шенных всех прав. Им запрещалось с кем-либо разговаривать, их ста­
35


вили на самые тяжелые, самые опасные и самые грязные работы без
фиксированного рабочего дня, в частности из них составлялись ассенизаторские бригады, которые чистили лагерные нужники, иногда
стоя в фекалиях по горло; ночью по два — четыре часа они дневалили
у параши, т.е. стояли, нагнувшись над огромным барачным бачком;
помимо унижения, им таким образом укорачивали время сна; все
работы их заставляли делать бегом, для этого назначались «погоняльщики», которые по мере необходимости менялись; изгоев постоянно
избивали, подвергали всевозможным физическим и психологическим
истязаниям.
Общее название этой касты — банда. Для большего унижения и
отличия от прочих заключенных были введены специальные знаки —
банда ходила в штанах с поперечными красными «лампасами» («гене­
ралы»!) или в вывернутых наизнанку кителях, особенно если подкладка
была яркого цвета. В военной зоне иногда носили на груди «реклам­
ные» плакаты с надписями «Предатель», «Вражеский прислужник»,
«Сталинист», «Моральное ничтожество» и т.п. Перед сном, всегда в
разное время и часто поздно ночью, их прогоняли сквозь строй внутри
барака, избивали и, окровавленных, грязных, заталкивали на бетонный
пол под нары. Поив оставшуюся часть ночи их неоднократно подни­
мали. В лагере Столац, где сидело 80 узниц, были внедрены методы
террора Голого острова, и бойкотниц будили каждый час1.
Однако еще ниже бесправной касты бойкотников находились за­
ключенные, которых на лагерном жаргоне называли канарейки. Про
них также говорили, что они под следствием или под одеялом. Поскольку
все заключенные находились под непрерывным следствием, эти выра­
жения означали специальное, усиленное следствие, проводившееся
чаще всего в бараках или в так называемом Центре. На время такого
следствия узников, подвергавшихся многочасовым допросам, изоли­
ровали в углах бараков, отделив их от прочих лагерников одеялами
(откуда и название) и приставив к ним охрану из назначенных заклю­
ченных. Чаще всего в канарейки попадали после бойкота, но бывали и
другие случаи. Следствие никогда не проводилось в том бараке, где
узник был до него, его всегда переводили в другой. Вели следствие
главным образом толкачи или лагерники из бывших офицеров тайной
полиции, сосредоточенные прежде всего в Центре, атакже занимавшие
места старост и членов барачных штабов (заместители старост, культор1 Жицина Милка. Все — все — все: Дневник. Нови-Сад. 1993.14 февр. — 14 апр. (Эту
пытку автор называет «55 минут спишь, 5 минут стоишь». — Примеч. пер.)

36


ги или руководители работ). Иногда такого подследственного, если он
к тому же бойкотированный, днем гоняли на работах в особом режиме
(«Гонять до крови!» — гласил в этом случае приказ), а ночью допраши­
вали, истязали и били палками, жердями и хлыстами. При этом неко­
торым жгли ступни ног и прочие части тела горящими газетами. Других
на работы не выводили, а сутками мучили в кабинках старост.
Весной 1951 г. я из-за дистрофии был освобожден от работ на семь
дней, находился в бараке и слышал, как в течение всего дня лагерь
оглашали удары палок и крики подследственных; не уверен, что слы­
шал их во время второго моего освобождения от работ по болезни с 19
по 27 августа, которое я также провел в бараке, так как 21 августа лагерь
посетил Ранкович, после чего режим для административных заключен­
ных начал смягчаться; правда, эти послабления ни в коей мере не кос­
нулись военнослужащих и лагеря 101; ночью звуки ударов и крики
избиваемых раздавались регулярно.
В результате такого следствия, продолжавшегося от нескольких
дней до одного-двух месяцев, из жертв выбивали самые тяжкие призна­
ния, как правило, о связях с разведывательными службами, которые
впоследствии оказывались в основе своей ложными. Чаще всего след­
ствие завершалось полным сломом личности заключенного или его
смертью.
Мне известны два случая самоубийства, когда подследственные за­
бивали себе в голову гвоздь. Один из самоубийц воспользовался пере­
дышкой в истязаниях и каблуком башмака загнал гвоздь в собственный
висок. Он был еще в сознании, когда его срочно доставили в лагерную
больницу, где он скоро и скончался. Но за мгновение до смерти из
Центра прибежали его палачи с напечатанным протоколом допроса и
заставили умирающего поставить под ним свою подпись.
Категория заключенных, подвергнутых особому следствию, думаю,
дала в лагере самый высокий процент смертности.
Весьма близки к ним, а порой и среди них, были заключенные,
наказанные изоляцией или подвалом. Для изоляции на Голом острове
использовали особые камеры в подвалах зданий охраны и администра­
ции, а также специальные норы, выдолбленные в камне. На СветиГргуре одиночки находились в здании администрации; военных сажа­
ли в подземелья старых австрийских казарм в Билече и на острове
Углян.
Утверждают, что на Голом острове подвалы административного зда­
ния, расположенного поблизости от берега, со стороны моря закрыва­
лись лишь решетками и во время прилива их заплескивало водой.
37


Изолированные подвергались троякому истязанию: надзирателей,
старост и следователей. Заключенного за связанные руки воротом при­
поднимали над землей и оставляли в этом положении. После такой
вытяжки выпущенный из подвала не мог даже ходить.
На полступеньки выше бойкотированных стояли те, кого на лагер­
ном жаргоне наказывали мерами или привилегиями, т.е. когда в отноше­
нии них использовали не все меры бойкота, а лишь отдельные, или
когда объявляли бойкот, но при этом сохраняли какие-то «привиле­
гии». Могли, например, освободить от знаков, которые носили бойко­
тированные, разрешить разговаривать с другими заключенными, ку­
рить (но при этом сигаретного пайка лишали), могли не «гонять» на
работах (хотя иногда, особенно в первые дни после вынесения решения
и «гоняли»), однако им не полагались никакие добавки в еде и вместе
с бойкотированными они обязаны были дневалить у параш. Такие меры
наказания применялись чаще всего к старым лагерникам прежде всего
за безынициативность и пассивность в лагерной жизни. В лагерях за­
ключенных с судебным приговором этот род наказания назывался пас­
сивным бойкотом.
Основную массу узников составляли рядовые члены коллектива. От­
вертевшись от самых страшных форм террора или как-то перетерпев
их, но не освободившись от страха новой кошмарной кары, которая
может настигнуть в любой момент, они пользовались всеми лагерными
правами, которые существовали в условиях Голого острова. Однако на
самом деле их положение немногим отличалось от положения катего­
рий заключенных, лишенных всех прав.
У членов коллектива было право общаться с другими заключенны­
ми, право на добавку, если в котле что-то оставалось и если в алфавит­
ном порядке подошла твоя очередь, право на табачный паек — две
сигареты «дравы» или «савы» в день. Лишь из этой категории можно
было подняться на какую-нибудь ступеньку в лагерном самоуправле­
нии или перейти от носилок к профессиональной работе; правда, в
лагерях осужденных было несколько случаев, когда высококлассных
инженеров со статусом отложенных брали на работу в техническое
бюро. Чтобы стать бригадиром небольшой бригады, в которой было с
десяток заключенных, достаточно было быть просто членом коллекти­
ва, требовалось лишь согласие следователя; бригадиры обычно избира­
лись из лучших работников. Вот, собственно, и все права основной
массы заключенных.
В принципе, рядовых членов коллектива не избивали, хотя бывали
исключения, и не редкие, у них даже было право и обязанность изби­
38


вать других, от чего подавляющее большинство всеми правдами и не­
правдами стремилось уклониться. Однако в атмосфере безумия, царив­
шего в лагере, этого не всегда удавалось избежать, пусть и в малой мере.
Самую верхнюю ступеньку в иерархии основной лагерной массы
занимали активисты, или члены актива. Актив в лагерной реальности
был по существу извращенной формой организации типа активов ком­
мунистических союзов молодежи или партийных первичек. Проводи­
лись собрания актива, на которых посторонние не имели права присут­
ствовать, на них под руководством кого-то из штаба барака, обычно
заместителя старосты, «обсуждалась работа». На самом деле там мало
говорили и мало обсуждали, а в основном выслушивали и принимали
к исполнению директивы штаба, Центра и администрации.
Члены этой организации поощрялись дополнительным пайком си­
гарет — четыре «савы» и «дравы» в день. Решение о приеме в члены
актива принимал следователь. Активистами могли стать заключенные,
которые, по оценке администрации, чисты перед следствием, т.е. все
признали, назвали имена лиц, представлявших интерес для органов, не
имеют за собой хвостов, т.е. никого не прикрывают, одобряют порядок
на стройке (не замечают избиений и истязаний, болезней и питания,
приводящего к смерти, а все вокруг себя хвалят и во всем видят руку
помощи, которую им протягивает мать-партия), занимают активную
позицию по отношению к банде, т.е. участвуют в ее избиении или хотя
бы в надругательствах над ней, ведут борьбу с врагами, т.е. доносят на
других заключенных (делают замечания о неправильном поведении) и,
последнее, хорошо работают.
Эта организация, задуманная в больных мозгах перевоспитателей
как идеальная организация идеально перевоспитанных заключенных,
которые станут правой рукой полиции не только в лагере1, но и тогда,
когда их выпустят на волю, по существу своему оказывалась совершен­
но несостоятельной. Принимались в нее лишь лагерники, уже прошед­
шие через предназначенные им муки, т.е. лагерники со стажем, кото­
рые успели научиться «лавировать» (лицемерить — на лагерном жарго­
не). Поэтому тут случались всякие неожиданности. И тогда актив по
распоряжению следователя мог, как в настоящей партии, кого-то и
1 Это намерение не было совсем безосновательным, хотя я и не знаком с какимилибо «аналитическими данными» о стукачестве в лагерях. Все же приведу высказывание
Бошко Радонича из его книги «Крушение идеалов» (с. 76): «Анализ тех, кто занимается
историей Голого острова и других лагерей информбюровцев, показывает, что каждый
заключенный в среднем сделал от 20 до 30 заявлений о чьей-то вражеской деятельности.
Некоторые делали и до ста подобных заявлений. В основном это были полностью слом­
ленные люди, которые просто наговаривали и на себя, и на других».

39


исключить из своих рядов. (За этим непременно следовало наказание,
по меньшей мере снова возвращали к носилкам, а то и объявляли бой­
кот, добавляли срок и т.п.) До середины 1952 г. через актив в обязатель­
ном порядке пропускали всех, кого следственная часть лагеря готовила
к освобождению, а поскольку среди освобождаемых все меньше было
идеально перевоспитанных, организация постепенно превращалась в
размытую форму лагерного Народного фронта и в 1953 г. была распу­
щена.
Но все это касалось лагерных масс. Над ними возвышалось самоуп­
равляющееся руководство.

«САМОУПРАВЛЯЮЩЕЕСЯ РУКОВОДСТВО» ЛАГЕРЕЙ
Штаб барака являлся ядром пыточного самоуправления в каждой
жилой единице лагеря. Штаб выполнял распоряжения следователей и
ведал общественной жизнью барака, которая строилась согласно ин­
струкциям администрации. В него входили староста, его заместитель,
ответственный за культурно-просветительную работу и руководитель
работ.
Эта четверка осуществляла на принципах самоуправления полити­
ческое руководство в бараках или, как их еще называли, корпусах. Им
помогали взводный, часто правая рука старосты, и санитар, как прави­
ло, выбираемый из студентов-медиков, обычно занимавшийся своим
профессиональным делом, но нередко «работавший» и палочником, и
истязателем.
Штаб отвечал за доставку бачков с едой из кухни и за ее раздачу; за
доставку и распределение питьевой воды, которой всегда не хватало; за
распределение сигаретного пайка; за вечернюю поверку перед бараком,
которая даже в непогоду занимала больше часа; за распределение одеж­
ды и обуви; за редкую сдачу белья в стирку, его прием и раздачу; за
пропарку одежды и мытье полов; за организацию стрижки всех волоса­
тых частей тела, а с весны у административных заключенных, и с июня
1951 г. и у судимых, за дезинфекцию; за направление больных в боль­
ницу на осмотр и за их учет; словом, за все жизненно важные стороны
существования двухсот — трехсот обитателей жилой единицы лагеря.
Но штаб отвечал и за проведение политики партии на стройке, зна­
чит, и за терроризирование заключенных, которое было смыслом кон­
центрационного лагеря перевоспитания на принципах самоуправле­
ния. Поэтому он представлял собой один из его двадцати осведоми­
тельско-полицейских опорных пунктов. Состоящие зачастую из пере­
40


одетых полицейских, штабы собирали вокруг себя других толкачей и
наседок, а также палочников, мучителей и активистов всех мастей.
Вплоть до осени 1951 г. в лагере административных заключенных и до
осени 1953 г. в военном лагере эти деятели самоуправления, собствен­
но, и не могли не быть палочниками, а порой и убийцами. И все же и
в это самое страшное время среди них находились люди, не делавшие
больше того, что им приказывали. Для заключенных это навсегда оста­
лось единственным мерилом, по которому они оценивали поведение
человека в лагере.
Староста барака как первое лицо штаба готовил и проводил полити­
ческие собрания, на которых обсуждалась так называемая вражеская
деятельность того или иного заключенного. Перед собранием он ин­
структировал своих помощников, как и на что они должны реагировать.
Пораспоряжению следователя или пособственней инициативе, если он
сам был недоволен выступлением обвиняемого, староста первым пускал
в ход кулаки и палку. Туг же с нар спрыгивали вдохновленные примером
подручные, проинструктированные должным образом, и начиналась
бойня. Человек, обливаясь кровью, быстро оказывался на бетонном
полу, и после краткого обсуждения ему объявляли бойкот и заталкивали
в угол барака, где было место банды. А тем временем глава штаба назна­
чал дополнительные меры, которые следовало применить к «бандиту»,
помимо предусмотренных для этой категории заключенных.
Староста ежедневно получал инструкции от следователей всех тер­
риториальных органов безопасности, которые занимались заключен­
ными его барака. И пунктуально их выполнял. От тех же людей он
получал приказы взять под следствие того или иного узника и начать
пыточные допросы. Старосте принадлежало право решать, кого изби­
вать в очередь, а кого — без очереди. Он отвечал за свою часть строя,
сквозь который прогоняли вновь прибывших, и наблюдал, как при
этом ведут себя встречающие; пассивных он затем лично или с помо­
щью подручных карал по полной программе. Староста организовывал
внутренний шпионаж, идеальной формой которого был повальный
шпионаж каждого за каждым, и на основе доносов шептунов подавал
рапорты следователям; потом, конечно, принимал меры против фигу­
рантов доносов. Он стремился к тому, чтобы в бараке постоянно чувст­
вовалась рука партии, которая умеет приласкать добрых и послушных
и быть беспощадной к предателям, поэтому воздух то и дело оглашали
патриотические лозунги и рифмованные куплеты о любви к Тито и
другим руководителям партии. Одним словом, староста старался,
чтобы в его бараке — составной части «колючки» атмосфера была
такая, «какая должна быть», чтобы ни один лагерник, кем бы он ни был
41


на воле и на какой бы ступеньке лагерной иерархии ни стоял, никогда,
ни одной минуты не чувствовал себя в безопасности, ни на мгновение
не расслаблялся, а постоянно и со всех сторон ощущал угрозу, опас­
ность и травлю. Многие из этих деятелей самоуправления, особенно те,
кто занимался этим в первые три года существования лагерей, позднее
были признаны сексотами.
Заместитель старосты на собраниях непременно сидел за столом
рядом со старостой, а иногда проводил собрания самостоятельно. Он
руководил активом и в отсутствие старосты как второе лицо барачного
самоуправления исполнял все его обязанности. Нередко между ним и
старостой не было никакой разницы.
Ответственный за культурно-просветительную работу, избирав­
шийся обычно из интеллигентов, организовывал идеологическо-поли­
тические занятия, на которых велись опросы и «дискуссии», «прораба­
тывались» речи и статьи из «Борбы», единственной газеты, поступав­
шей в лагерь; при этом с особым вниманием изучались статьи партий­
ных теоретиков Милована Джиласа («Актуальные темы») и Моши
Пияде [18], а также рубрика «Против клеветы и дезинформации» (в
которую писали, как выяснилось через много лет, приговоренные
судом к тюремному заключению довоенные политики, министры и
журналисты, отбывавшие срок в тюрьме Сремска-Митровицы1.
1 Симонович Симон. Годы саранчи // Нин. 1992. 25 сент. «Читая книгу Мила­
на Л. Раича (Сербский ад в коммунистической Югославии. Чикаго, 1975), — пишет
Симон Симонович, — в части, посвященной тюрьме в Сремска-Митровице, я обна­
ружил сводящий с ума рассказ о Даниле Грегориче (словенце, докторе права, ближай­
шем сподвижнике фашиста Димитрия Лётича [19], авторе книги «Самоубийство Юго­
славии», которую немцы перевели в 1942 г. и широко распространяли...). Оказывает­
ся, после Резолюции Информбюро в тюрьму в Сремска-Митровице привезли пятьдесят
пишущих машинок, радиоприемники, сюда стали поступать иностранные газеты и жур­
налы, из заключенных были сформированы группы переводчиков и журналистов, сила­
ми которых создавался тайный бюллетень, печатавшийся в пяти экземплярах. Каждое
утро, точно в четыре часа, приезжала машина и забирала его. Руководил всеми этими
группами Данило Грегорич...
«Изменники родины» получили задание как можно жестче и убедительнее обли­
вать грязью и оплевывать Советский Союз. В это время в здешней тюрьме отбывала срок
сербская интеллектуальная элита. Ей-то и было поручено писать тексты против Сталина,
и она это делала даже с «перехлестом», как замечает Раич; бывшие политики переводят
статьи, книги «отдельно для армии, отдельно д ля гражданского населения — это те самые
книги, в которых не указываются фамилии переводчиков», пишут передовые статьи для
«Борбы» и «Политики», соревнуясь между собой, кто нанесет лучший удар по Москве.
Раич пишет, что Грегорич так вошел в роль начальника, что начал измываться над
своими сотрудниками-каторжанами (профессорами, переводчиками). За работу ему
была обещана свобода. Но в конце концов после того, как он отказался свидетельствовать
на задуманном процессе над регентом князем Павле [20], его отравили...»
«Стечением обстоятельств каторжане, — пишет Раич в упомянутой книге, издан­
ной уже и в Белграде в 1991 г., — получили единственную возможность излить свою

42


Культпросветработник также организовывал курсы для малообра­
зованных и даже кружки, где учили неграмотных грамоте. Кроме того,
отвечал за выпуск ежемесячной рукописной стенной газеты. Стенные
газеты должны были в первую очередь служить цели перевоспитания,
в каждом выпуске обязательно присутствовала статья о международном
положении с восторженным славословием в адрес югославской поли­
тики — «благодаря нашему мудрому руководству и гениальности това­
рища Тито», статья в поддержку «гуманных партийных мер на стройке».
Затем в двух-трех заметках хвалили лагерных активистов, правда, тех,
кого уже выпустили и кто «влился в ряды свободных строителей соци­
ализма»; тех, кто еще оставался в лагере, не хвалили, поскольку никогда
нельзя было быть уверенным, не обнаружит ли следователь что-нибудь
такое, что все испортит; в противовес первым клеймили «закоренелых
врагов» из категории бойкотированных или пассивистов. Весь этот ма­
териал иллюстрировался небольшими фельетонами и карикатурами.
Эта была не такая уж незначительная работа; о ней следовало подробно
отчитываться перед старостой, а ответственный за нее имел повод для
отказа от более опасных заданий. И такое, возможно, и бывало, хотя
мне до осени 1951 г. подобные случаи не известны.
Руководитель работ командовал рабочим строем барака, организо­
ванным на манер воинской части (так, впрочем, формировался и весь
лагерь) и выполнявшим все физические работы на отведенных бараку
участках. В основном это были земляные работы — ломка камня, дроб­
ление его и перетаскивание (а камнем Голый остров богат превыше
всякой меры), рытье каналов, насыпка дорог и троп, вспомогательные
работы на строительстве: мешать и подносить бетон и т.п. На долж­
ность руководителя чаще всего ставили бывшего крестьянина, техника,
бригадира или председателя сельской трудовой кооперации.
На носилках — основном виде работ — было занято в зависимости
от численного состава барака от 120 до 150 человек; освобожденные
по тем или иным причинам — по болезни, из-за нарядов в мастерские
и на легкие работы — составляли примерно 50%. В помощниках ру­
ководителя работ состояло три или четыре взводных, назначавшихся
ярость и ненависть, свести идеологические счеты с коммунистами, причем с коммунис­
тическим центром — с Москвой, и в этой борьбе они не знали ни меры, ни границ.
Борьба велась беспощадная, на фактах... Этому парадоксальному занятию заключенные
отдавали всю душу, надеясь довести вражду между коммунистическими «товарищами»
до наивысшего накала. Под ударами каторжан все трещало».
К сожалению, от этих ударов больше всего «трещали» головы узников Голого
острова. И не надо забывать, что их след сохранился и в нынешних взглядах бывших
заключенных.

43


обязательно из числа активистов и нередко палочников. Во взводах
было человек по тридцать, которых делили еще на три или четыре
бригады.
Так называемый Центр являлся высшим органом самоуправления в
лагере и организационно строился аналогично штабам в бараках и кор­
пусах.
Во главе его стояли командир и его заместитель, которые занима­
лись теми же делами в масштабах лагеря, что старосты и их заместители
в бараках. Ответственный за культурно-просветительную часть отве­
чал за всю идеологическую, культурную и просветительную работу в
лагере точно так же, как руководитель работ Центра через руководите­
лей работ в бараках и корпусах организовывал всю физическую работу
на острове.
При Центре существовали советы, в которые входили помощники
отдельных его членов. Самое важное место среди них занимал человек,
в обязанности которого входил контроль за идеологией, а на деле — за
допросами, шпионажем и ликвидацией. Узники Голого острова при­
держиваются мнения, что всем этим руководил именно ответственный
за культурно-просветительную часть, который, таким образом, коор­
динировал в масштабах лагеря всю внутреннюю осведомительскую ра­
боту.
Культорг контролировал и работу драматического, литературного,
изобразительного, хорового и фольклорного кружков, а также лагер­
ной радиостанции, которая каждый вечер ретранслировала новости
Радио Белграда (только тогда лагерники и узнавали точное время) и
вела собственную небольшую культурную программу. Основное со­
держание лагерной художественной самодеятельности носило строго
перевоспитательную и пропагандистскую направленность1, порой
приобретавшую интриганский и доносительский характер, но в своей
серьезной части, особенно в области театра и музыки, где ведущую
роль играли одаренные и образованные белградцы, самодеятельные
артисты добивались отличных результатов для лагерных условий. Ве­
дущие исполнители пользовались любовью и популярностью у уз­
ников.
1 Именно в этом духе заключенный из первой партии Берислав Косиер, будто по
прямому заказу лагерного начальства, написал две комедии, которые в 1949—1950 гг.
игрались на Голом острове. Спустя сорок лет, будучи уже известным писателем, тот же
автор выпустил толстый, трехтомный роман «Безбожники» (Сараево, 1991), посвящен­
ный лагерному театру. Однако перегруженный бессмысленной бравадой роман имеет
весьма слабое отношение к страшной реальности Голого острова.

44


Четверка первых лиц лагерного самоуправления, а также члены
Центра вкупе с членами совета во всех местах заключения того време­
ни, по мнению лагерников, несут главную ответственность за все зло­
деяния, чинимые самими заключенными. О таких, как Боривой Вискич, Омер Пашич, Эсад Шабанац, на Голом острове и о других, я много
говорил в своих книгах так же, как Драголюб Йованович и другие
авторы говорили о подобных извергах в других местах заключения.
Кое-кто из них принадлежал к категории подкидышей из органов, а
кое-кто и нет, но слабый характер, мелкотравчатость натуры толкали
таких людей под воздействием насилия, пыток и соблазна реабилита­
ции на путь злодейства и с этого пути они уже не могли сойти.
Дадут ли полицейские архивы, которые все-таки когда-нибудь ста­
нут доступными, более полное представление не только об их злодея­
ниях, но и об их внутренней борьбе и внутренней драме? Сомневаюсь.
Во всяком случае в памяти останется навеки, что такие люди были и
что их, тщеславных, органически склонных к насилию и в то же время
несамостоятельных, неуверенных в себе и напуганных, остервенелый
террор превращал в неудержимых садистов и изуверов.
ЛАГЕРНЫЙ «ПРИЕМ»

О «приеме» на Голом острове, когда новичков прогоняли сквозь
строй старых заключенных, писали, наверное, больше, чем на любую
другую лагерную тему. Организовывали «прием» начальство лагеря,
Центр и штабы бараков под наблюдением «специалистов» из федераль­
ных и республиканских органов безопасности и контрразведыватель­
ной службы. При очередном «приеме» старые лагерники выстраива­
лись в две шеренги лицом друг к другу, и новички должны были пройти
через этот двойной кордон. И тут под дикие вопли толпы на них обру­
шивались с двух сторон тычки, удары руками, кулаками, ногами, иног­
да кольями и рукоятями (хотя использование подобных «орудий» позд­
нее из-за большого количества убитых формально запретили), на них
плевали, их дергали за волосы, за уши, словом, всеми возможными
способами истязали, оскорбляли и унижали.
Эти сцены ужаса, достойные пера Федора Достоевского, невыноси­
мые для людей с нормальной психикой, тем не менее неизменно соби­
рали публику и болельщиков. Лагерная охрана в полном составе, уси­
ленная для таких случаев охраной с материка, и вся администрация во
главе с начальником лагеря, как правило, не вставали в строй, но не­
пременно занимали места с хорошим обзором и наслаждались спектак­
45


лем. Некоторые даже фотографировали его; к сожалению, эти фотогра­
фии пока еще не стали достоянием общества.
Такой «прием» впервые был опробован на Голом острове на второй
партии в сентябре 1949 г. и практиковался вплоть до июня — июля
1951 г., когда принимали восьмую партию, разделенную на пять или
шесть групп. Некоторые группы восьмой партии пропускали через весь
строй целиком, некоторые — через какую-то его часть, а некоторые
были только оплеваны и унижены. После восьмой партии избиения
новичков при поступлении в лагерь прекратили. Но свидетельством
того, что дух террора остался в лагере и после того, как в августе 1951 г.
его посетил Ранкович и режим несколько смягчился, является факт,
многократно подтвержденный очевидцами: летом 1953 г. двенадцатую
или тринадцатую партию снова пропускали сквозь строй и избивали.
И, кажется, это было сделано лишь для того, чтобы один из вновь
прибывших — член агитпропа сербской компартии — мог убедиться,
насколько «опасен» начальник лагеря Веселии Булатович со своими
службистами из госбезопасности!
Каждый «горячий прием» уносил несколько жизней и оставлял
после себя множество инвалидов. (Когда вы видите сегодня старика,
который приволакивает ногу, у которого покалечена рука или прежде
времени болезненно сгорблена спина, а изуродованные ушные ракови­
ны похожи на сухую смокву, подумайте: а ведь этот человек, возможно,
пережил Голый остров.)
Однако и в этом невообразимом кошмаре с несколькими тысячами
участников был маленький лучик света. Шеренги тянулись на много
сотен метров, и, если представить, что каждый из нескольких тысяч
стоящих в строю в самом деле нанес бы удар, трудно поверить, что из
этого леса грозных рук кто-то вышел бы живым. Значит, на глазах
старосты и штаба (они обычно крутились поблизости и высматривали,
кто что делает), на глазах следователей и активистов (никто не знал, кто
на кого смотрит!) все кричали, все вопили, все плевали и размахивали
руками, все толкались, но мало кто бил. К сожалению, убитым и пока­
леченным и этой части ударов хватило с избытком.
Впрочем, это наблюдение — плод зрелого опыта и размышлений.
До введения «горячего приема» положение заключенного было доста­
точно четко обозначенным: вместе с другими заключенными он борол­
ся за жизнь с насильниками в униформе; после «опыта» сараевской
центральной тюрьмы Боснии и Герцеговины перевоспитание и само­
управление расцвело пышным цветом и в лагерях.
Раньше заключенный и следователь принадлежали к резко разде­
ленным мирам. Конечно, это положение было крайне неравноправно,
46


и все же у слабой стороны оставалась пусть хотя бы минимальная воз­
можность отстоять себя по крайней мере в нравственном отношении.
«Горячий прием» окончательно разрушил этот барьер между гонимым
и гонителем, и ситуация резко переменилась в ущерб слабому. Теперь
гонители как бы получили право утверждать, что все преступления в
лагере гонимые творили друг над другом сами, что это было их собст­
венным чудовищным изобретением. Теперь рядом с преследуемым
больше никого не было, он остался один перед стеной нескольких
тысяч гонителей. Отныне его можно сравнить с изнемогшим и голод­
ным зайцем, которого зимой преследует бесчисленная свора кровожад­
ных гончих собак. Есть ли у него шансы убежать?
В рассказе Данилы Киша [21] «Нож с ручкой из розового дерева»
маленький портной сдает физическо-ментальный экзамен на будущего
партийного ликвидатора. Экзамен состоит в том, что под визг и вопль
животного он сдирает с него шкуру живьем. Эту страшную картину
развил Антоние Исакович [22] в романе «Мгновенье 2», назвав ее горя­
чим зайцем. Смысл литературной метафоры Исаковича, в лагере не
известной, совершенно прозрачен.
Итак, лагерного зайца догнали и живьем ободрали. Есть у него шанс
после этого остаться в живых?

ТРУД КАК ФОРМА ПЫТКИ
Общие работы, и прежде всего на носилках, считались самыми тя­
желыми и представляли одну из самых страшных форм пыток. Работа
гробила и губила заключенных, делала их калеками (на спине от тяжес­
ти носилок вырастал горб), награждала неизлечимыми болезнями.
До весны 1951 г. лагерь бывших военнослужащих находился в
Стара-Градишке, где не было условий для пыточной работы. Там уже
процветал террор самоперевоспитания и, в частности, был совершен
ряд показательных убийств (венгра из Воеводины Иштвана Добоша то
ли утопили в параше, то ли сунули туда после суда линча), но изощрен­
ные специалисты перевоспитания были не удовлетворены. Им не хва­
тало того, что в лагере административных заключенных существовало
изначально, т.е. рабского труда, который прекрасно выполнял задачу
изничтожения рабов. И военный лагерь перевели на остров СветиГргур, по соседству с Голым островом.
Теперь изможденные дистрофики должны были бегать с тяжело
нагруженными носилками. Немедленно снят ожидаемый урожай иска­
леченных, больных и умерщвленных. А перевоспитатели могли отды­
47


хать — самоперевоспитание с весны 1951 г. и среди военных узников
пошло как по маслу.
А когда через год, весной 1952 г., судимых из Угляна перевели в
Билечу, то уже впрягли в работу по-настоящему. Тут же в горах открыли
две больших каменоломни.
Сначала к старому, высотой в полтора метра, каменному огражде­
нию австро-венгерских казарм рабы добавили еще три метра и, разуме­
ется, украсили битым стеклом и колючей проволокой, потом постро­
или два или три больших жилых корпуса для заключенных и отдельный
корпус с одиночками-карцерами, возвели с десяток двухэтажных ка­
менных домов в самом городе для семей палачей. А когда завершили
все эти полезные работы, чтобы не слоняться без дела, таскали камень
с одной горы на другую, а назавтра возвращали его назад.
Женщины в Рамски-Рите по колено в воде и грязи, где кишели
пиявки, рыли ирригационные каналы для осушения болот, а потом, на
Свети-Гргуре, также занимались общественно-полезным трудом.
Впрочем, на Голом острове существовала работа, которая называлась
засыпкой моря. Одни узницы пудовыми ломами отваливали каменные
глыбы в горах, другие кувалдами чуть полегче дробили их, а третьи
таскали носилки, груженные щебнем, на берег моря и высыпали его в
воду. «Засыпете моря до Велебита, — обворожительно улыбаясь, гово­
рила женщинам начальница лагеря Мария Зелич, — и мы вас отпустим
домой». До Велебита (самая высокая горная цепь в Хорватском примо­
рье. — Примеч. пер.) было километров десять.
(«Зеленые глаза Марии светились хищным блеском, как у рыси», —
описывает ее одна из узниц1. Мария Зелич так же, как Ефтимие
Шашич, Бранко Дамянович, Славко Глумац и другие, подобные им,
была родом из сербских краев Хорватии и так же, как они, проходила
обучение в хорватских органах безопасности, где всем прививали не­
нависть к сербам. Служили же они потом в союзном управлении гос­
безопасности в Белграде.)
Кроме засыпки моря, женщины на Голом одно время тоже таскали
камень, что называется туда-сюда, т.е. куда-то относили, а потом воз­
вращали на прежнее место. В женской зоне в Столаце в Герцеговине,
где отсутствовали естественные условия для пыточных работ, камень
доставляли на грузовиках, и одни женщины его дробили в щебень, а
другие таскали на носилках по периметру колючки2.
1 Женский лагерь на Голом острове. С. 137.
2 Жицина Милка. Все — все — все.

48


В лагере административных заключенных на Голом острове не
было недостатка в полезных работах и не было нужды в таких перевоспитательных изысках. Одна задругой открывались каменоломни —
«сверхчеловеки» в концентрационных лагерях просто обожали каме­
ноломни! С июля 1949 г., когда по сплошным голым камням можно
было только прыгать с зубца на зубец, и до самого конца существо­
вания лагеря там непрерывно строили, копали, рыли, добывали, раз­
равнивали, разбивали, сажали. Поставили новые бараки в старом ла­
гере, возвели три десятка каменных корпусов в новой колючке, по­
строили «улицу» и лестницу в оба поселка, малую и большую цистерны
с водосборником площадью один или два гектара (что-то с этими
сооружениями не заладилось, они протекали, так что воду до конца
возили на водоналивном судне «Извор»); пробили и насыпали сначала
три или четыре километра дороги от стройплощадки-1 до новой ко­
лючки, затем еще несколько сот метров — до новой больницы; со­
орудили две кухни, пекарни, сцены, электростанцию, несколько мас­
терских и две пристани, теннисные корты и футбольное поле для
«высшей расы», судостроительную верфь; проложили множество троп
из щебенки, одна из них шла от новой колючки мимо новой больницы
до вышки на северо-востоке острова, до так называемой высоты 105;
выбивали в камне похожие на пещеры карцеры; на стройплощадке-4
начали возводить тюрьму специального назначения, но, не достроив,
по указанию начальства устроили вместо тюрьмы склад; строили
много и других складских помещений; в старой колючке вырыли со­
рокаметровый колодец, однако, к великому горю «умного» проекти­
ровщика, в нем оказалась соленая вода; рыли где-то между новой
больницей и лагерем 101 какой-то особенно глубокий колодец с зер­
кальными стенами и вертушкой на дне, напоминающий орудие пытки
у американского писателя Эдгара По; этот колодец лишал последних
остатков разума и без того уже обезумевших мучеников; но и его не
достроили, что связывают с приездом на остров в 1951 г. Александра
Ранковича (боюсь, как бы вышеназванный товарищ не вышел вели­
ким другом узников Голого острова).
На стройплощадке-4 день и ночь громыхала огромная — с мамон­
та! — камнедробилка, которая основной вид островной продукции пре­
вращала в разные сорта щебня для собственных нужд и для вывоза в
Италию — похоже, контрабандой; взамен лагерное начальство получа­
ло виски, американские сигареты, первые холодильники и пр. Тут же
подтаскивали цемент и вручную замешивали бетон, который затем ве­
реница заключенных на носилках тащила к строительным объектам.
49


Рабочий день начинался в темноте и заканчивался в темноте, иногда
глубокой ночью. Все делалось бегом. Запрещалось останавливаться,
запрещалось перевести дух, запрещалось курить, запрещалось огляды­
ваться по сторонам. С первым ударом по рельсу, означавшим побудку,
заключенные в панике вскакивали (чтобы не тратить время на одева­
ние, никто не раздевался); если удавалось добраться до соленой воды в
баке, плескали пригоршню воды в лицо, получали завтрак, в два счета
его съедали — все это под окрики: «Быстрей! Быстрей!» — строились в
колонны и выходили за колючку. С рассветом горы оглашались пере­
стуком инструментов.
Так — зимой, в дождь и мокрый снег, так и в сорокаградусное пекло
летом. В первой половине 1951 г. ввели правило не возвращать мучени­
ков в лагерь на обед, а приносить бачки к месту работы, и тут, в жару
ли, в ливень — а изможденному лагернику островная погода никогда
не казалась хорошей — на скорую руку люди съедали жидкую баланду
и снова принимались за работу.
По крайней мере две зимы, 1949/1950 и 1950/1951 гг., на островах
Голый и Углян таскали песок из моря. Песок со дна моря черпали
длинными лопатами, но пока лопату поднимали на поверхность, вода
смывала большую часть песка. Остаток вываливали на плотики, с ко­
торых потом перегружали на небольшую барку. Температура воды была
нулевая или на несколько градусов выше нуля, и некоторых добытчи­
ков песка, обезумевших от холода, после периодического короткого
отдыха на берегу, никакими побоями не могли вернуть на «рабочее
место». Тогда охранники и взводные хватали упрямцев за руки и за ноги
и просто бросали в воду. Этот вид работ тоже стал причиной многих
смертей.
В лагере бывших военнослужащих на Свети-Гргуре придумали на­
девать на шею бойкотированному, еле передвигающему ноги, веревку
вроде недоуздка, за которую его тянули вперед, а тот, кто тащил носил­
ки сзади, толкал его в спину. Если же взнузданный человек не выдер­
живал, падал и его не могли поднять, носилки ставили ему на грудь и
живот и клали на них гранитные глыбы. Это называлось пресс. Вначале
мученику эта пытка не казалась такой уж страшной, однако спустя
полчаса начинались судороги, мышцы живота и груди отказывали, че­
ловек задыхался, сердце переставало работать. Если пытка немедленно
не прекращалась, наступала смерть, что нередко и случалось.
Лишь два дня в году были нерабочими — 1 мая и, видимо, 1 января
(может быть, 29 ноября, День республики). По воскресеньям и прочим
праздникам работали в обычном режиме, только это называлось добро­
50


вольной, ударной или еще какой-нибудь якобы необязательной рабо­
той: административные заключенные и таким способом должны были
доказывать, что они на пути к перевоспитанию.
С августа 1951 г. в лагере административных заключенных стали
больше следить за соблюдением восьмичасового рабочего дня и учиты­
вать погодные условия. Летом в самое жаркое время после множества
тепловых и солнечных ударов, приводивших к смерти, и зимой в холода
и непогоду в полдень заключенных уводили на обеденный перерыв в
лагерь. (Приговоренных по суду это нововведение не коснулось, слов­
но в отместку за два «нерабочих» года; послабления для них были сде­
ланы только в 1953 г., когда им разрешили свидания и посылки; у ад­
министративных заключенных этого права никогда не было.) Однако
тяжелый, рабский труд как форма пытки сохранился в лагерях до конца
их существования.

НЕСТЕРПИМЫЕ УСЛОВИЯ
Носили лагерники списанную армейскую или рабочую униформу,
ветхую и истертую до дыр, тюремные круглые шапчонки или так назы­
ваемые титовки (род пилотки. — Примеч. пер,). Одежда практически не
стиралась. На зиму выдавали шинели разных армий — югославской,
болгарской, немецкой, английской, старые и рваные, иной раз и без
одного рукава. И зимой, и летом ходили в резиновых постолах, которые
на камнях быстро разваливались. Раз в месяц или в два месяца получали
портянки, тут же приобретавшие черный цвет. В результате лагерники
страдали не только от обморожений на руках и ногах, от волдырей на
ладонях, от свежих и старых ран на ногах, постоянно растравливаемых,
но и от мозолей и потертостей на ступнях, которые пережившим лагеря
будут напоминать о себе и десятилетия спустя. С середины 1951 г. на
Голом появились списанные солдатские башмаки, зачастую непарные,
они лучше защищали от острых камней, но еще сильнее натирали ноги.
Можно представить, какая это была пытка для носильщиков, вынуж­
денных тащить груз бегом.
Одежда в женских лагерях была такой же, с той разницей, что вместо
брюк женщинам выдавали юбки, а на головы, остриженные ножница­
ми для стрижки овец, — бумажные платки.
Спали на голых неровных и щелистых дощатых нарах без тюфяков
и подушек. Каждому полагалось по одному ветхому, рваному одеялу,
поэтому лагерники обычно объединялись по двое и одно одеяло стели­
ли вниз, а другим накрывались. На ночь одежду не снимали, а зимой и
51


осенью, по крайней мере шесть месяцев в году, поверх одеяла укрыва­
лись еще волглыми или насквозь промокшими шинелями. В холодные,
сырые ночи барак буквально утопал в тумане от испарений.
Бараки были постоянно перенаселены; в 1951 г., когда на Голом
острове было около семи тысяч заключенных и в то же время на мате­
риковых командировках работало три-четыре тысячи человек, рабочая
группа, которая прокладывала железную дорогу Бреза — Вареш, осе­
нью не могла вернуться в лагерь и временно была размещена на СветиГргуре, откуда незадолго до того судимых перевели в другое место.
В большом лагере Голого острова было построено 19 каменных жилых
корпусов (есть мнения, что их было и 21, и 22) помимо еще десятка
бараков для прочих нужд. Размеры корпусов 11 метров на 20. Нары шли
в три этажа и три ряда, в каждый корпус набивали по 300—350 человек.
Теснота на нарах в 1951 г. после прибытия седьмой и восьмой партий
была такая, что на каждого приходилось не больше 35—40 сантиметров,
так что можно было лежать только на боку, и если поворачиваться, то
всем вместе.
В большом лагере на Голом острове было два открытых отхожих
места. По существу это были огромные выбитые в камне ямы с бетон­
ными балками поверху, на которые и опускались. Вокруг ям роились
тучи разнообразных и разноцветных мух, копошились полчища червей,
тараканов и прочих ползающих и летающих паразитов. Нижний клозет,
который находился за восьмым корпусом, и, возможно, соединенный
с ним верхний имели выводную трубу, спускавшуюся прямо в море в
непосредственной близости от пристани.
Мой свидетель Никола Мичанович утверждал, что оттуда в марте и
апреле 1951 г., но, по всей вероятности, и до этого срока, и после него
брали морскую воду для кухни, в частности для приготовления мама­
лыги, и что это могло делаться специально с целью постоянного инфи­
цирования заключенных. Другой свидетель, доктор Никола Николич
такую возможность отвергал. Однако уже после выхода моих книг мне
в руки попал опубликованный доклад военных врачей Марьяна Море­
ля и Степана Штайнера о санитарной обстановке, по-видимому, в ла­
гере бывших военнослужащих на Свети-Гргуре, где среди прочего го­
ворится о том, что выводная канализационная труба проходила в
одном-двух метрах от цистерны с питьевой водой!
Фекалии как средство истязания заключенных были настоящей ма­
нией островных палачей.
В женском лагере и лагере осужденных формировались говенные
бригады, которые опорожняли выгребные ямы, иногда стоя в фекалиях
52


чуть ли не по горло. Таким способом особенно любили поизмываться
над Новкой Вуксанович, которая пережила медицинские эксперимен­
ты in vivo в Освенциме, и над профессором Браной Маркович, вдовой
Симы Марковича, секретаря КПЮ в ЗО-е годы. После такой работы
женщинам разрешалось сполоснуться в море, но иногда и этого лиша­
ли. В большом лагере Голого острова этот вид пытки не практиковался,
поскольку имелась канализационная труба, там довольствовались тем,
что заключенных просто подкармливали фекалиями из выгребных ям.
Одежда заключенных и бараки кишели паразитами. Вши, блохи,
клопы, мухи, сороконожки, уховертки, скорпионы — все, что ползает
или летает в поисках отбросов или человеческой крови, осаждало оде­
тый скелет по названию «лагерник», кусало его, залезало ему в нос, в
усы, уши, мошонку, впивалось в него, высасывало из него кровь, вызы­
вало волдыри, зуд, инфекции, отравляя ему и без того едва теплившую­
ся в нем жизнь. Нет никаких сомнений, что организаторы лагеря пола­
гали, что предателям так и надо, потому что до эпидемии сыпного тифа
весной 1951 г. в административном лагере и в начале июля в лагере
судимых — бараки не обеспечивались средствами уничтожения пара­
зитов. Но и после принятия мер еще год или два не могли избавиться
от клопов, вшей и мух.
В 1949 г. на острове было множество ядовитых змей. С появлением
огромных масс заключенных они исчезли.
В старой колючке до октября 1950 г. насчитывалось четырнадцать
деревянных бараков с двумя рядами двухэтажных нар и вместимостью
200—300 человек. Администрация считала, что там условия были еще
хуже и что в новом лагере, где построили много больших каменных
корпусов, они стали лучше.

ПИТАНИЕ, ОБРЕКАВШЕЕ НА МЕДЛЕННУЮ СМЕРТЬ
В 1984 г. у меня был долгий разговор с 88-летним врачом Николой
Николичем, бывшем профессором Медицинского института в Сарае­
ве, диетологом, бактериологом и иммунологом, административным за­
ключенным пятой партии управления госбезопасности Боснии и Гер­
цеговины, которого узники Голого считают своим спасителем. Мой
собеседник, в частности, сказал, что при той работе, которую заставля­
ли выполнять лагерников на Голом острове, им необходимо было по­
лучать не меньше 5000 калорий в день разнообразной пищи, а они
получали по 1000 калорий или даже менее того в виде однообразной
еды, лишенной витаминов, минералов и белков.
53


«Меню» на Голом в первые три года было неизменным и состояло
из следующих блюд: завтрак — черпачок жидкой мамалыги и половник
чуть подслащенного, водянистого кофейного суррогата; обед — пустая
капустная или подобная ей баланда без мяса и жира и 150 граммов
хлеба; ужин — черпачок мамалыги с кофе или ложечкой желтого сахара
или снова баланда. Основа обеденной баланды временами менялась:
бывало, вместо капусты в ней плавал траченный горох, перловка, иной
раз фасоль, но всегда это была главным образом юшка с несколькими
зернышками на дне. Иногда в суп бросали кислую далматинскую брю­
кву, но, правду сказать, так и неизвестно, чего от нее было больше —
пользы или вреда.
Питание было одинаковым во всех лагерях — административных ли
заключенных, судимых или женских. Поэтому с неизбежностью напра­
шивается вывод, что оно было предписано сверху и рассматривалось
как часть продуманной системы террора.
У одного заключенного на Голом была страсть каждый день подсчи­
тывать калорийность получаемой пищи, и по его подсчетам она часто
не достигала 1000 калорий. Когда о его страсти узнала администрация,
ему объявили бойкот, после которого он перестал считать калории.
Однако три женщины, узницы лагеря в Рамски-Рите, как обычно более
сноровистые, чем мужчины, оставили ценные свидетельства о питании
в своем лагере, типичном для всех лагерей.
«Нас вывели из колонны, и мы остались в лагере варить обед, —
рассказывает одна из них. — Нам дали три кочана капусты; тогда я и
узнала, что нас в лагере 305, потому что нам дали кукурузный хлеб и
велели разделить его на 305 кусочков. На суп мы получили килограмм,
от силы полтора, фасоли, а котел был на 80 литров, и немножко муки
и перца на заправку, это и был обед на 305 человек... Каторжная работа
и такая, в основном, еда. Три кочана капусты на 300 женщин».
«Работали по 14 часов в день, — рассказывает вторая. — На целый
котел выдавали два кочана капусты».
«Не знаю, было ли десять килограммов гнилой капусты на 306 жен­
щин? Мы получали воду, от которой пахло капустой, и кусочек хлеба
величиной в два пальца — два раза откусить и все»1.
Что происходит с заключенным в условиях многомесячных и
многолетних истязаний, недостаточного сна, убивающей работы,
ужасной бытовой обстановки, непрерывного стресса, вызываемого уг­
розой уничтожения личности и смерти, систематического голода?
1 Женский лагерь на Голом острове. С. 170—171,105, 133.

54


Последствия всего этого просто непостижимы и коротко их трудно
изложить.
Голодание приводит к общему истощению организма, к дистрофии,
которая сродни разложению заживо. В развитии дистрофии на Голом
острове наблюдались три стадии: первая — легкая, вторая — средней
тяжести и третья — самая тяжелая. Третья стадия по сути представляла
собой преддверие смерти и чаще всего смертью и завершалась. Попро­
бую увидеть глазами непрофессионала, пользуясь лишь объяснениями
Николы Николича, это катастрофическое состояние человеческого ор­
ганизма.
Первая атака голода заставляет организм расстаться со всеми,
внешними и внутренними, наслоениями жира; из этого можно сделать
вывод, что полных и упитанных людей на этой фазе хватает «надольше». Следующая атака поражает длинные скелетные мышцы на руках
и ногах, мышцы груди и живота, головы и лица. Конечности человека
на этой стадии выглядят так, словно мышцы с них счесали гребнем,
живот втянут до тазовых костей, ребра четко просматриваются, ниж­
ние ребра выпирают из-под кожи, голова усыхает до размеров детской,
лицо скукоживается, глаза проваливаются. Походка становится раз­
болтанной, отказывает центр равновесия, человека шатает, и он часто
падает. Основное настроение — апатия. Дальше голод «съедает» внут­
ренние мышцы, в результате чего тонкие и толстая кишки истонча­
ются, иногда до прободения. Органы пищеварения плохо переносят
самое необходимое сейчас организму, т.е. пищу, особенно грубую. На­
чинаются поносы, иногда с кровью, к ним постоянно присоединяются
кишечные инфекции, в том числе дизентерия. Далее в расход идут
короткие сердечные и почечные мышцы, что приводит к нарушениям
в работе этих органов. Затем наступает очередь печени, селезенки,
поджелудочной железы и, наконец, половых желез. Если к этому вре­
мени тяжелобольной еще не умер, далее в расход пойдет и головной
мозг.
Лагерные врачи Голого острова Никола Николич, Богомир Стоянович и Радомир Чиркович, вероятно по распоряжению администрации,
периодически проводили целевые осмотры заключенных. Никола Ни­
колич на основе полученных данных опубликовал в научных журналах
несколько работ, которые я частично воспроизвел в первой своей
книге; д-р Богомир Стоянович (1905 г.р.) сумел даже вынести из лагеря
копии медицинских протоколов. Я их тоже опубликовал. Чтобы защи­
тить своего свидетеля, достигшего уже преклонного возраста, я припи­
сал этот подвиг умершему Радомиру Чирковичу.
55


Разумеется, имеющиеся материалы воскрешают далеко не полную
картину, но и то, чем мы располагаем, дает довольно ясное представле­
ние о состоянии здоровья заключенных хотя бы в некоторые периоды
1951 и 1952 годов. Так, в списки дистрофиков, выявленных при осмотре
заключенных 19 корпусов за период 1 мая — 1 сентября, включено
1080 человек!
Стало быть, если в лагере на тот момент числилось шесть или семь
тысяч заключенных, то каждый шестой или седьмой был дистрофиком.
Из 1080 человек дистрофиками третьей степени признано 406 заклю­
ченных. По словам Николича, уже в начале лечения почти все они
погибали. Спрашивается, сколько же их умерло на самом деле? Рас­
сматриваемый период (до приезда Ранковича в лагерь в августе 1951 г.)
в новом лагере Голого острова — время самого жестокого террора,
страшные последствия которого ощущались до самой его ликвидации
в 1956 г. (и позже, конечно, тоже). Но как обстояло дело до 1 мая и после
1 сентября 1951 г.? Об этом данных нет.
В большом лагере Голого в марте — апреле этого рокового 1951 г.
вспыхнула эпидемия сыпного тифа, которая унесла 230 жизней. Пря­
мую ответственность за это несет тогдашний начальник лагеря Бранко
Дамянович и начальник медицинской службы органов безопасности
д-р Богдан Плечаш*, который на просьбу Николы Николича заблаго­
временно обеспечить бараки порошком ДЦТ злорадно заявил: «Пусть
вас едят вши!» — и оставил лагерь без дезинфицирующих средств.
Почти в то же время, с июня до сентября 1951 г., в лагере осужден­
ных на Свети-Гргуре на фоне огромного числа дистрофиков вспыхнули
две крупные эпидемии дизентерии и гепатита, причем вторая явилась
продолжением первой. Когда положение стало угрожающим, на Гргур
из санитарной службы Югославской армии по требованию или приказу
Ранковича откомандировали двух врачей, специалистов по инфекци1 Обоих этих деятелей органов безопасности за преступления на Голом острове
затем вознаградили. Полковника Бранко Дамяновича, «ставленника хорватских орга­
нов» в союзном УДБ, в 1966 г., когда в ходе третьей партийной чистки из гражданской
и военной служб безопасности увольняли так называемых ранковичевцев, не отправили
на пенсию, а сделали помощником союзного министра внутренних дел, и на этом посту
он пробыл до законного срока выхода на пенсию. А майор д-р Богдан Плечаш, «доктор
Менгеле Голого острова», после службы на Голом острове занял место заведующего
белградской больницей «Д-р Драгиша Мишович», на котором и проработал до самой
пенсии, выполняя одновременно функции одного из личных врачей Тито. Больница эта,
кстати сказать, раньше называлась больницей Управления госбезопасности, и свое на­
значение сохранила и после переименования. Почти все врачи, которых органы направ­
ляли на работу в лагеря, были из этой больницы, как и двое психиатров, привлеченных
в качестве экспертов на первый мостостроительный процесс в 1951 г.

56


онным болезням, полковников Марьяна Мореля и Степана Штайнера,
которые на этом материале написали, а затем опубликовали научную
работу.
Место, куда полковники прибыли 16 сентября, они обозначают эв­
фемизмом «стройка». Они обнаружили здесь 1362 больных дизенте­
рией, что, по их странным расчетам, составляет 88,6% общего числа
заключенных в 1700 человек. На самом деле в конце лета на СветиГргуре должно было быть по крайней мере от четырех до пяти тысяч
человек, т.е. одна из этих цифр ошибочна. Эпидемия желтухи началась
в августе и перешла на сентябрь, захватив 769 человек (процент заболе­
ваемости 45,8), умерло якобы двое заключенных, что составляет 0,26%
числа заключенных; эта цифра тоже вызывает сомнения. О дистрофии,
которая в это же время здесь свирепствовала, врачи даже не упоминают.
Мой загребский друг, обративший мое внимание на эту работу, рас­
сказал мне, что он разговаривал с одним из ее авторов и тот сказал ему,
что передал их заключение лично Ранковичу. И мы, добавил он, для
него ничего «не приглаживали». (Будет ли это заключение в своем
исходном виде когда-нибудь найдено?) Стало быть, чтобы напечатать
свою работу, авторы вынуждены были пойти на известные уступки и
смягчения и сделали это прежде всего в цифрах.
Однако мимоходом они допускают оговорки, которые все ставят на
свои места. «Такой высокий процент заболеваемости желтухой, —
пишут они, — до сих пор у нас не наблюдался, да и в иностранной
литературе весьма редок». Это может означать как то, что процент за­
болеваемости они завысили (занизив число заключенных), так и то, что
на четыре-пять тысяч заключенных больных желтухой было 2000—2500
человек!
Оценивая организацию медицинской службы в лагере, врачи кон­
статируют: «Больничная документация первых случаев недостаточно
полная». «Работы проходили на каменистой, безводной местности.
Снабжение питьевой водой в количественном отношении неудовле
творительно...» Факторами, способствующими распространению этой
инфекции, они считают прежде всего дизентерию, но и «рабочие на­
грузки, плохое в качественном и количественном отношении питание,
кишечные инфекции и др.». «Обилие мух, при том, что дезинфицирую­
щие средства впервые применили в начале июля (т.е. спустя четыре
месяца после водворения заключенных в лагерь. — Примеч. авт.), при­
чем лишь на некоторых объектах... По приезде мы обнаружили, что
отверстия в отхожих местах до сих пор не закрыты (их так и не закроют
до самого конца во всех лагерях. — Примеч. авт.)... Населенность —
57


очень плотная. Вода в цистерне с августа хлорируется систематически,
а до этого времени — нерегулярно. Питание не принималось в расчет
(как возможный источник заражения. — Примеч. авт.), поскольку ни
одно блюдо не давалось в сыром виде, кроме помидоров. Молоко не
использовалось».
А затем следует настоящая жемчужина: «...всего в 2—3 метрах от
цистерны (цистерна частично вкопана в землю) проходит канализаци­
онная труба... На момент осмотра повреждений на цистерне не обна­
ружено». (Любопытно было бы узнать, как производился осмотр трубы,
если она «частично вкопана в землю».)
Для «эвфемистского» и «приглаженного» научного труда и этого
вполне достаточно. Мы должны быть благодарны врачам Морелю и
Штайнеру за то, что они опубликовали свою работу, тем более что их
выводы дополняются свидетельствами с другой стороны.
ВЫНОС ТРУПОВ В ОДЕЯЛАХ
Бывший заключенный военного лагеря на Свети-Гргуре Петар
Йованович в своих объемных рукописных воспоминаниях рассказыва­
ет, что тоже перенес желтуху (и дистрофию) и что в начале эпидемии
рядом со старым больничным корпусом выстроили еще один. Из него
каждый день в одеялах выносили трупы на кладбище.
Один из административных заключенных вспоминает такой случай.
Несли труп неизвестного человека; когда в камнях вырыли могилу,
дежурный следователь — хоронили всегда в присутствии следовате­
лей — сказал: «Вытащи-ка из-под него одеяло!» И это одеяло затем
вернули в зону.
Две узницы, Даница Кнежевич (Женский лагерь на Голом острове.
С. 219—220) и Миланка Стефанович (Книжевне новине. 1998.1 окт. С.
16), свидетельствуют, что на Гргуре — женский лагерь перевели сюда с
Голого в марте 1952 г. — они видели три кладбища; два из них, мужские,
были значительно больше третьего, женского. (Могилы на женском
кладбище были меньше, «короче».) Могилы помечались металличес­
кими колышками с металлическими же ящичками, снабженными
«щелью». Даница Кнежевич утверждает, что в каждом ящичке было
несколько имен, иными словами, в каждой могиле хоронили по не­
сколько человек. Миланка Стефанович пишет, что на мужских кладби­
щах было по меньшей мере сто могил, а может быть и больше; при этом
следует учитывать, что на Гргуре лагерь судимых размещался всего
несколько месяцев, с марта 1951 г. до осени того же года; на женском
58


кладбище могил было немного. («Это были женщины, которых поуби­
вала Мария Зелич со своими подручными».) Обе бывшие заключенные
утверждают, что в 1953 г. все три кладбища были за несколько ночей
тайно ликвидированы и трупы вывезены на судах.
На Голом острове, по свидетельству д-ра Николы Николича, функ­
ционировало самое малое три кладбища. До своего освобождения в
ноябре 1951 г. он был свидетелем приготовлений по переносу захоро­
ненных, вероятнее всего, на одно из них, но не мог сказать, было л и это
сделано в том же году. Возможно, первый раз в 1953 г., а потом еще в
два или три приема могилы вскрывались и трупы перевозили на мате­
рик. Останки жертв перенесли на два кладбища в Риеке (Козала и
Трсат) и два кладбища в Загребе — Мирогой и Мирошевац. Число
захороненных на последнем оценивается от нескольких сот до несколь­
ких тысяч. Однако приговоренный к смерти на первом мостострои­
тельном процессе в 1951 г. Бранко Путник видел два больших кладбища
на Голом острове еще в 1955 г.
В свое время возникла версия, скорее всего легендарного характера,
что некоторое количество скелетов заключенных было брошено в ги­
гантскую камнедробилку, после чего останки высыпали в море; похоже,
что в какой-то период тела погибших сжигали. (Один из неизвестных
мне военных заключенных в телепередаче говорил и о случаях людоед­
ства на острове.) Мертвых также кидали в море, свидетельство тому —
участившееся в это время появление акул на северном Хорватском
приморье; отдельные захоронения производились на католических
кладбищах соседних островов.
В сентябре 1998 г. в Билече мне рассказывали, что на местном клад­
бище еще несколько лет назад можно было видеть десятки безымянных
могил, обозначенных лишь цифрами, о которых было известно, что в
них лежат умершие и убитые заключенные. Сейчас следов этих могил
уже не найти.
После 1956 г. на Голом острове в несколько приемов взрывали и
уничтожали другими способами остатки лагерей, тогда же, по-видимому, стерли с лица земли и сохранившиеся захоронения. От четырех
лагерей на острове не осталось в полном смысле слова ничего. Ла­
герь 101 превращен в небольшой стадион с кортами, гандбольными и
баскетбольными площадками, с каменными трибунами для зрителей.
К тому же за прошедшие десятилетия на каменистой почве выросла
кое-какая растительность, посаженная узниками, и в результате остров
стал неузнаваем.
Новые хорватские власти одно время носились с идеей устроить
на Голом острове туристический центр. Хотя сразу эту циничную идею
59


не удалось осуществить, нет уверенности, что от нее совсем отка­
зались.
Меры по разрушению, уничтожению и реконструкции проводились
и в других бывших лагерях, стремление всюду одно — стереть все следы
фантасмагорического террора, чтобы ни история, ни люди никогда
больше и вспомнить не могли, что когда-то было в этих местах. При­
рода же совершенно равнодушна к боли и страданиям людей, и если не
остановить ее разрушительную работу, это и произойдет.

СТРАШНАЯ, МЕДЛЕННАЯ СМЕРТЬ
Врач Никола Николич в своих научных статьях, говоря о большом
лагере Голого острова, пользовался эвфемизмами «послевоенный пе­
риод», «одна послевоенная стройка», Голый остров подменял Ясеновацем (где сидел во время войны и где, как он утверждал, кормили так
же), заключенных называл рабочими и т.п. Николич писал о наруше­
ниях слуха и зрения у заключенных вследствие недостатка в пище ви­
тамина А. «У свыше 65% больных, — говорит он в одном месте, —
обнаруживались одинаковые симптомы — шум в ушах, обмороки, го­
ловокружение, муть в глазах, заносы в сторону при ходьбе и работе,
падения, страх высоты». Одну из статей он посвятил появлению на
лице безобразных лишаев, другую — заболеваниям и страшным случа­
ям смерти, вызванным недостатком комплекса витаминов В (с пред­
смертными приступами лихорадки, в медицине известной как ГеЬпз
тоПаПз).
Я хотел бы привести два клинических описания смерти, относя­
щиеся к 1951 г., из опубликованных доктором Николичем историй бо­
лезни. Надо иметь в виду, что один из умерших лечился от дистрофии
в жутких условиях лагерной больницы, а другой был доставлен в боль­
ницу уже при смерти.
«П.К., крестьянин, 31 год, поступил в больницу с гипотрофией в
форме кахексии (V степени). У него установлены тремор рук, посто­
янная тупая боль в ногах, периодические судороги и конвульсии, а
также легкий ларингоспазм, особенно по ночам. Температура пони­
женная — 35,6—36’, пульс — 24—36 ударов в минуту. Больной, замет­
но и для себя, и для врача, с трудом говорил, мучительно подбирал
слова. Так он говорил с врачом за 20 минут до припадка, когда вдруг
впал в коллапс, начал трястись, дрожать и стучать зубами, температура
снизилась до 35’, пульс — до 18 ударов в минуту, реакция роговицы
ослабела. Зрачки расширились, сознание спутанное. Глаза закатились
60


вверх и вправо, рот судорожно задергался, наступило беспамятство,
сопровождавшееся активизацией моторных рефлексов. Больной
все время пытался сдернуть с себя одеяло, делал безуспешные
попытки что-то произнести. Бормотал, словно бы какое-то одно
слово, все время одно и то же, но не мог его артикулировать. Понять
это слово было невозможно. Общая картина аналогична тяжелой
форме апоплексии. Затем судороги участились, появились бронхоларингоспазмы, и больной стал погружаться во все более глубокую
кому. Рефлекс роговицы — мерцающий, температура — 40, Г, то­
ническая флексия (судорожный сгиб рук. — Примеч. авт.) усили­
вается, руки не поддаются естественному разгибанию. Учащение
судорог рта и слезотечение — верный признак скорого ехИиза, ко­
торый в данном случае наступил спустя три часа после начала при­
падка».
«Н.С., крестьянин, 32 года, доставлен в больницу с «лихорадкой»,
был в сознании, но уже несколько замутненном. На лице его отра­
жался страх болезни и смерти, «танатохороз», с напряжением всех сил
больной с трудом бормотал: «Бра-тья, по-мо-ги-те, пя-те-ро ма-лых
ре-бят, не дай-те у-ме-реть...» Однако очень скоро впал в кому, со­
стояние «лихорадочного шока» эпилептической формы с клоничес­
кими и тоническими судорогами, бронхо-ларингоспазмами, глаза за­
катил вверх-вправо, на губах появилась пена, голова дергалась, зубы
щелкали. Челюсти были крепко сжаты, и любое движение вызывало
жуткий скрип зубов. Рефлекс роговицы вначале ослабленный, затем
совсем пропал при максимальном расширении зрачков. В состоянии
глубокой комы глаза напоминали стеклянные протезы. Дыхание то
замедлялось до 12 вдохов в минуту, то ускорялось до 20 вдохов в
минуту. Затем раздался резкий бронхиальный хрип... после чего на­
ступил ехйиз...
После клонических судорог и вздрагиваний тело вскоре неестест­
венно отвердело и закоченело... скрюченные руки стали твердыми, как
камень».
ГРОТЕСКНОЕ ПРЕВРАЩЕНИЕ МУЖЧИН В ЖЕНЩИН

Особым драматизмом исполнена научная работа Николы Николича
об «исчезновении мужских половых признаков вследствие плохого пи­
тания». Симптомы болезни — наслоение жира на ягодицах и рост груд­
ных желез у мужчин, при этом «железы настолько набухали, что выгля­
дели как грудь средней величины у девушки 18—19 лет». Наблюдались
61


случаи уменьшения, а иногда и полной утраты одного или обоих testis,
«приобретающих вид кастрированных».
«Изменение внешних морфологических черт у мужчин в направле­
нии феминизации, — подчеркивает в своей работе Николич, — с не­
преложностью вызывает у мужчин серьезную психическую травму, ко­
торую можно определить как душевное расстройство, психоз демаску­
линизации, превращения в кошмарного социального монстра...» Ни­
колич наблюдал 140 человек, страдающих этой болезнью, у 73 из них
было уменьшение (аплазия) тестиса, у 67 — только увеличение грудных
желез и отложение жира (маститоза, мастопатия).
Вместе с Николой Николичем и отдельно рапорты о болезнях на
Голом острове подавали и Богомир Стоянович, и Радомир Чиркович.
В январе 1952 г. они констатировали, что калорийность питания уве­
личена до 3500—4500 калорий, однако пища по-прежнему однооб­
разна и лишена в достаточном количестве белков, витаминов и
минералов. Лагерные врачи изучают положение с дистрофией, жел­
тухой, обморожениями и инфекционными кожными заболевания­
ми (лишаем и чесоткой) и находят увеличенную печень у 159 заклю­
ченных и у 488 — астению с начальными признаками дистрофии.
Страдающими дистрофией первой степени они сочли 150 человек,
второй степени — 23.
Стоянович и Чиркович также наблюдали развитие мастопатии и
атрофии тестиса. В январе 1952 г. они диагностировали 36 таких случа­
ев, но при этом сами полагали эту цифру заниженной, поскольку мно­
гие заключенные, помимо всего прочего, «стыдятся» жаловаться на это
заболевание. И действительно, уже 5 февраля число больных этим не­
дугом возросло до 127 человек, а атрофия яичек, сама по себе или в
сочетании с мастопатией, обнаружена теперь у 68 человек.
В дополнении к рапорту от 25 февраля д-р Богомир Стоянович
характеризует эти явления лишь как «часть и начальные признаки
более глубокого процесса дегенерации организма в целом... Деге­
неративная трансформация в равной мере наблюдается как у заня­
тых физическим трудом, так и у тех, кто не занят на физических
работах, следовательно, дело прежде всего в условиях жизни... У за­
нятых физическим трудом отмечаются гиповитаминоз В и серьезные
повреждения сердечной мышцы... У многих заключенных, на первый
взгляд здоровых, имеются тяжелые заболевания внутренних ор­
ганов...»
В недатированном анализе причин этого заболевания, наводящего
ужас на людей, Богомир Стоянович и Радомир Чиркович во главу угла
62


ставят стресс1. Все причины болезни они располагают в такой последо­
вательности:
«1. Психологический момент... Лишение свободы, длительное пре­
бывание в тюрьме, неизвестность срока изоляции, страх, психические
травмы и т.п.
2. Резкая перемена в образе жизни, особенно это касается... пита­
ния... нехватка... витаминов А, С и Е...
3. Тяжелая физическая работа...
4. Авитаминоз и дистрофия...
5. Длительная абстиненция...
6. Отсутствие половых раздражителей: изоляция от женщин.
7. Наследственная предрасположенность... Хроническое недоеда­
ние предков неблагоприятно отразилось на генитальных органах, по­
низив их сопротивляемость. Тяжелые физиологические условия, в ко­
торых оказались люди, вызвали много заболеваний по большей части
как раз у выходцев из отсталых краев. Точно так же именно у них
наблюдались нарушения в виде развития вторичных половых призна­
ков, которые приобрели женский тип.
8. Под воздействием холода... замечено довольно много случаев
крипторхизма (втягивание яичек в брюшную полость)... С этим же
1 Вот что пишет о воздействии стресса на участников Второй мировой войны анг­
лийский военный историк Джон Элис в своей книге «Один день очень длинной войны».
«Страх за свою жизнь, — пишет он, — оказывает невероятное давление на многих людей.
И в конце концов они «лопаются». Ни один не выдерживал дольше девяти месяцев».
Надо запомнить этот критический срок: девять месяцев!
Если прежде я позволял себе нелестные высказывания о поведении в лагере наших
людей из «отсталых краев», особенно из так называемых динарских областей (их не­
достаточной стойкости, истеричности, периодическом хамелеонстве, последующей
♦забывчивости» по отношении к тому, что они когда-то делали), а также об их обще­
ственной позиции (что очень часто они оказывались не там, где бы нужно, и добива­
лись этого способами, которыми не следовало бы пользоваться), то вот соображение,
которое может служить если не полным их оправданием, то хотя бы частичным объ­
яснением. Подобно тому, как тело лагерника, долго боровшегося за то, чтобы удер­
жаться на ногах, упав в грязь, «помнит», что когда-то стояло, и при первой возмож­
ности снова встает, опережая в этом других, так помнит оно и пережитые панику и
страх: панику боли и унижений, страх голода и нового падения в грязь. И сдается
прежде других. Тело «помнит», как голодали, веками жили впроголодь его далекие
предки, и страх, что это снова может произойти и с ним, приводит к проявлению
слабости в самых неожиданных ситуациях. Эта «память», я думаю, хотя бы отчас­
ти, объясняет молчание узников Голого острова на протяжении многих десятиле­
тий о злодеяниях, которые им выпало претерпеть. Разумеется, при этом нельзя
забывать, что в течение полувека они не только не получили реабилитации, а
наоборот: их все это время продолжали клеймить как «преступников», «изменни­
ков», «врагов», отчего «память» о страхе, что злодеяние опять может повториться, была
постоянно настороже.

63


связана и тяжелая акклиматизация людей на острове с его резкими
перепадами температур...»
В свое время загребский художник Алфред Пал, административный
заключенный (УДБ Хорватии) из первой и затем, как повторник, вось­
мой партий, рассказал мне про один невероятный случай. Летом 1951 г.
в больницу на Голом привели заключенного с жалобой на непрерыв­
ную поллюцию. В этом состоянии и по этой причине человек через
несколько дней скончался. Мы обсуждали это трагическое происшест­
вие с д-ром Николой Николичем.
Он подтвердил рассказ загребского художника, добавив, что не­
счастный получил удар по голове, когда его прогоняли сквозь строй.
Наши с Палом старания узнать имя пострадавшего не увенчались ус­
пехом. Этот случай получил косвенное объяснение в анализе Чирковича и Стояновича.
«...Мастопатии и атрофии предшествует полное отсутствие полово­
го раздражения или же слабая и частичная эрекция и крайне редко
поллюция. У некоторых больных до появления мастопатии и атрофии
имело место усиление поллюции при неполной эрекции, а порой и
просто сперматорея (непроизвольное истечение семенной жидкос­
ти. — Примеч. авт.)».
В отличие от Николы Николича, утверждавшего, что от атрофии
можно вылечиться и testis даже восстановить, Чиркович и Стоянович,
подводя итоги своему анализу, пишут: «Наши попытки лечения атро­
фии и мастопатии гормонами не дали положительных результатов.
Среди наблюдаемых больных не отмечено ни одной регрессии, при
которой testis достиг бы первоначальных размеров, напротив, во всех
случаях констатировалось прогрессирующее уменьшение, иногда до
такой степени, что напоминало культи кастратов».
Затем следует добавление, что в одной контрольной группе «броса­
ется в глаза большой рост в 1952 г.» А это тот самый год, когда в лагере
набирала силу так называемая либерализация. Создается впечатление,
что благодаря этому анализу, который эксперт относит к началу марта
1952 г., из Военно-медицинской академии в Белграде в лагерь направи­
ли для ознакомления с обстановкой эндокринолога подполковника
д-ра Миолюба Кичича, который позже уже профессором и генералмайором войдет в команду личных врачей Иосипа Броза. Он провел
неделю на острове во второй половине марта, после чего направил
соответствующий рапорт, по всей видимости, в медицинскую службу
союзных органов безопасности, на имя ее начальника полковника д-ра
Йована Белича. Любопытно, что в своем рапорте д-р Кичич упоминает
64


д-ра Мореля и д-ра Штайнера, которые были на той же «стройке» в
период между октябрем и декабрем 1951 г. и изучали здесь «эндемичес­
кий гепатит, который в виде спорадических случаев приобрел затяжной
характер».
Профессор Кичич, по словам его хорошего знакомого, «добрый и
мягкий человек», за несколько лет до смерти в одном телевизионном
интервью пел осанну своему пациенту Брозу, который, помимо всего
прочего, отличался и «блестящим здоровьем». По возвращении из
своей ознакомительной поездки в лагерь Кичич, похоже, попал в юнац­
кие руки черногорских националистов Капичича и Белича, которые на
«товарищеском ужине» проинструктировали эндокринолога, чего «не
надо» и что «надо» писать в рапорте, не погнушавшись при этом напом­
нить ему, чего сейчас уже невозможно доказать, что «и у него есть
семья». И эндокринолог — который спустя сорок лет шепнет прияте­
лю: «Опубликуй я в то время свой рапорт, это была бы сенсация на весь
мир!» — после этого ужина составит рапорт, где попытается умалить
значение обнаруженной болезни.
Так, он выделит фразы: «Мастопатия сама по себе ничего не значит.
Практически это здоровые люди». «Никакой мистической причины, —
утверждает он в другом месте, — атрофии testis не существует, как не
существует и эпидемии атрофии testis». «Наличия алиментарной дис­
трофии, авитаминоза и эпидемий дизентерии, паратифа и сыпного
тифа, через которые прошел коллектив в 1950 и 1951 гг., недостаточно
для объяснения причин всех форм этого заболевания», — считает он
(но важно, что они названы) и выделяет случай «товарища Муцича» из
администрации, который, прежде чем заболеть той же болезнью, пере­
жил две автокатастрофы. Вот почему в перечне причин заболевания на
четвертое место он ставит «травматизм в широком смысле слова», а о
психических травмах даже не заикается.
Впрочем, факты обладают дьявольской силой, и эндокринолог, то
ли шантажированный, то ли напуганный, то ли идеологически отрав­
ленный, все-таки не смог их обойти. Он пишет, что осмотрел только
«238 рабочих», которых лагерные врачи представили ему как подозре­
ваемых в этой болезни, а не весь лагерь, и подтвердил диагноз в 160
случаях, т.е. даже на 33 случая больше, чем обнаружили лагерные врачи
пятьюдесятью днями раньше! А до этого времени с начала улучшения
условий в лагере прошло... девять месяцев!
Благодаря стечению обстоятельств ко мне в руки попал этот рапорт,
и я опубликовал его во второй книге «Голого острова», снабдив собст­
венным комментарием — специалист это сделал бы лучше, — однако
65


никакой сенсации, никакого потрясения не произошло ни у нас, ни за
рубежом... Трагедия узников Голого острова не вызвала никакого со­
чувствия.
Мой рассказ даже отдаленно не исчерпывает полного перечня бо­
лезней на Голом. То же самое было и в лагере судимых, вероятно, еще
хуже обстояло дело в лагере 101, то же самое было в женском лагере.
По крайней мере первые три года, а по большей части и позже, лагеря
населяли живые мертвецы, которые передвигались на неверных ногах
по раскаленному или ледяному камню и жизнь которых постоянно
висела на невидимом волоске. Умереть сегодня или дожить до завтра
определялось азартной игрой, в которой меньше всего участвовал тот,
кого она касалась в наибольшей мере. Остались в живых лишь те, кому
выпало слепое картежное счастье.
А последствия у оставшихся в живых? Их тоже нелегко перечислить:
туберкулез, цирроз печени, больные почки, разного рода инвалид­
ность, многообразные психические расстройства, прежде всего депрес­
сия и мания преследования (их и преследовали!), алкоголизм, импо­
тенция или ослабленная потенция, неспособность к браку, язвы внут­
ренних органов, инфаркты и инсульты, рак, неспособность или недо­
статочная способность к контактам с людьми, неврозы, ослабленная
концентрация, снижение интеллекта и т.д. У женщин, как только они
попадали в лагерь, исчезала менструация и возобновлялась лишь по
прошествии полугода после освобождения, но в подавляющем боль­
шинстве бывшие лагерницы уже не могли забеременеть и иметь детей.
И многое, многое другое.

МУКА С ЦИФРАМИ
С того самого момента, как режим вынужден был признать, что
из-за возникшего конфликта (а во внутренней жизни страны это зна­
чит — из-за выражения различных мнений или лишь подозрения в
инакомыслии) были произведены аресты, у него начались муки с об­
народованием данных о числе арестованных.
Сначала, в июне 1951 г. Александр Ранкович пустил в оборот цифру
около 8400 арестованных. Затем Иосип Броз на VI съезде Коммунисти­
ческой партии Югославии в 1952 г. заявил, что арестованных ровно
13 700! Светислав Стефанович в 1954 и 1955 гг. дважды называл цифру
около тринадцати с половиной тысяч, но каждый раз несколько иную.
Двое «писателей», имевших доступ к полицейским архивам и по суще­
ству выражавших полицейскую точку зрения на события, в своих кни­
66


гах также дают разные цифры. Драган Маркович в «Правде о Голом
острове» говорит, что арестовали около 15 000 человек, а Радован Радонич, «доктор Информбюро», готовый к любым услугам, поднявшийся
от простого ремесленника до университетского профессора, члена
Центрального комитета Союза коммунистов Югославии и председате­
ля идеологической комиссии этого комитета, в своей «Утраченной ори­
ентации» указывает, что репрессиям было подвергнуто около 16 000 че­
ловек. Создается впечатление, что сербские власти, руководимые Со­
циалистической партией Сербии [23] и Объединенными левыми Юго­
славии [24], которые постоянно стремились умалить преступление
Тито, устраивала эта цифра, да и Служба безопасности Сербии наконец
«настроилась» на этот лад, потому что и она в последние годы дважды
ее повторила1.
В связи с публикацией в еженедельнике «Нин» в начале 1982 г. лжи­
вой статьи о Голом острове редакция в марте того же года получила
четыре анонимных письма от работавшего в лагере следователя, чье
имя до сих пор остается неизвестным. Этот человек, которого я назвал
Следователь Голого острова, пишет, что, по его мнению, через лагерь
административных заключенных прошло 22 000 человек, а через все
лагеря того времени — 35 000. В своих расчетах он исходил из ошибоч­
ного предположения, что в каждой партии (он полагал, что их было
пятнадцать) насчитывалось в среднем по 1500 человек. На самом деле
заключенных было больше. И все же я считаю, что этот документ,
который я опубликовал с небольшими сокращениями, для серьезного
историка представляет несомненный интерес.
Сегодня вокруг преступления на Голом острове по-прежнему царит
атмосфера официальной лжи, фиговых листков и преуменьшения его
размеров. А это недопустимо с точки зрения нравственного здоровья
народа. В самом деле, если в обществе имело место такое чудовищное
явление, оно должно вовремя принять экстренные целительные меры
и не только по отношению к жертвам, но и к себе, чтобы не попасть в
1 Кржавац Саво (третий «писатель», имевший доступ к полицейским архивам). Не­
зависимость под ударом — 50 лет после Информбюро // Политика. 1998. Июнь; ЧоличБиляновска Драгана. Театральная жизнь на Голом острове (1949—1954). Белград, 1994.
В этой второй книге помещены две карты северного Хорватского приморья и «наивно»
указывается, что острова с лагерным прошлым Раб, Гргур и Голый находятся «в зоне
мягкого средиземноморского климата, со среднегодовой температурой 16 градусов Цель­
сия», как, скажем, в Каннах и Биаррице. «В этой части скорость морского течения не
превышает средних величин», — пишет автор, словно недоумевая, а почему, собственно,
узники Голого острова, так жалующиеся на условия в лагерях, спокойненько не вошли
в море и не поплыли к берегу — на волю? В беспомощной книжонке нет ни слова о
терроре, по мнению ее сочинительницы, заключенные на острове только актерствовали
и ездили по соседним островам, демонстрируя свои опереточные таланты.

67


капкан комплекса вины, разочарования и агрессивности, от которого
трудно избавиться и который неизбежен в противном случае. Никакой
режим, будь он правый или левый, не имеет права свою вину перекла­
дывать надушу всего общества и всего народа. Режим, отказывающий­
ся от решения тяжелых моральных и материальных проблем во имя
благотворного искупления прежних грехов, по существу толкает обще­
ство на возможное повторение преступления. Поэтому мне не остается
ничего другого, как повторить свою прежнюю гипотезу.
По моим выкладкам, на Голом острове и в других лагерях в этот
период находилось от 40 000 до 60 000 заключенных.
Д-р Обрен Джёрджевич, начальник Управления госбезопасности
Сербии и министр внутренних дел Сербии до 1985 г., в нашей беседе в
1991 г. эту мою гипотезу подтвердил, сказав, что в Югославии тогда
было 55 000—60 000 заключенных. В Сербии все они были вписаны от
руки в «Книгу информбюровцев», своеобразный регистр лагерников,
который велся в одном-единственном экземпляре и в который не вхо­
дили те, кто сидел только в следственных тюрьмах. Точно такие книги,
по всей вероятности, велись и во всех других республиканских и союз­
ной службах безопасности, а также в Контрразведывательной службе
Югославской армии. Джёрджевич уверял меня, что сербский регистр
держал в руках и что до его выхода на пенсию в 1985 г. (а по его убеж­
дению и позже) регистр не был уничтожен. Дело в том, объяснил он
мне, что репрессии против узников Голого острова, в отличие от про­
чих послевоенных арестов и преследований, все это время продолжа­
лись и проводились без всяких ограничений и препятствий.
От частичного уничтожения полицейских досье, проводившегося
после 1966 г., когда сместили Ранковича и началась третья партийная
чистка, сербские органы безопасности, по инициативе д-ра Джёрджевича, уклонились, создав два фонда Голого острова — оперативный и
архивный — и перебросив все документы умерших заключенных в ар­
хивный фонд. Оперативный фонд, таким образом, уменьшился, по его
словам, почти наполовину. Это не может означать ничего другого,
кроме того, что к 1966 г. из жизни ушла половина сербских узников
Голого острова.
Кроме того, д-р Джёрджевич рассказал мне, что заключенные из
Сербии, хотя в лагере подавляющее большинство узников при осво­
бождении заставляли подписывать обязательство о сотрудничестве с
органами, на самом деле, выйдя на волю, с полицией «очень мало
сотрудничали» и в общественной жизни были крайне пассивны.
По моим расчетам, в период, о котором мы говорим, было посажено
на разные сроки от 200 000 до 250 000 человек, а всего в Югославии, в
68


которой тогда было 17,3 миллиона жителей, репрессиям того или иного
рода подверглось около миллиона граждан. Это не только аресты, но и
выселение из квартир, конфискация имущества, увольнение с работы,
принуждение к сотрудничеству, изнасилование и последующий шан­
таж, распад браков, принуждение к перемене места жительства, пере­
мене профессии, невозможность служебного роста и т.п.
Конечно, террор прежде всего обрушивался на заключенных в
тюрьмах и лагерях, но он не обходил и их семьи, родственников, друзей,
знакомых и многих других граждан, которые нередко вообще не имели
никакого отношения к коммунистической идеологии и коммунисти­
ческой партии (таких, по мнению Следователя Голого острова, которое
он высказал в своих письмах в редакцию еженедельника «Нин», было
в лагере около 10%). Часто для обвинения достаточно было невинного
политического анекдота.
Партии, так или иначе унаследовавшие принципы титовского ре­
жима, скрывают фактическую сторону этой долгой террористической
кампании, поэтому так трудно докопаться до достоверных данных о
погибших в ней. В своих изысканиях я пришел к заключению, что
погибших должно было быть от пяти до пятнадцати тысяч, а возможно,
и в два раза больше. Но если данные д-ра Джёрджевича о числе заклю­
ченных (55—60 тысяч) верны и если к 1966 г. погибла половина серб­
ских узников Голого острова, то средняя цифра между названными
ближе всего к реальной.
Лично я очень сомневаюсь, что когда-нибудь это станет известным
в полной мере. Причины тому, на мой взгляд, лежат в полувековых
репрессиях, лишенных, разумеется, какой-либо правовой основы, в
сокрытии фактов, уничтожении документов и фабрикации фальши­
вок, в огромной поддержке титоизма так называемой международной
общественностью и мощной материальной помощи Запада, особенно
США1, что позволило поднять уровень жизни в Югославии по сравне1 Эта материальная поддержка, согласно газете «Политика» от 6 марта 1989 г., в
пересчете, видимо, на курс 1988 г., составила около 102 млрд долл., включая безвозврат­
ную ссуду и кредит. Сербский историк д-р Драган Богетич на научной конференции
♦Югославско-советский конфликт 1948 г.», состоявшейся 16 октября 1998 г. в Белграде,
привел цифру помощи Югославии в 3 тогдашних млрд долл. Для сравнения д-р Богетич
напомнил, что ФРГ по плану Маршалла для восстановления страны после Второй ми­
ровой войны получила 1 млрд 300 млн долл., после чего последовало известное ♦запад­
ногерманское экономическое чудо». В свете этих фактов можно говорить и о том, что
злодеяние Голого острова, к которому за рубежом до сих пор толерантное отношение,
было заказано по политическим мотивам. Эта мысль невольно приходит в голову, когда
думаешь о том, что из сотни книг за эти 50 лет на Западе переведена лишь одна, непо­
средственно связанная с Голым островом, — «Бей банду» Мирослава Поповича (Париж,
1991).

69


нию с другими странами реального социализма на небывалую высоту.
Равнодушие Запада «к коммунистам Голого острова» в годы развала и
распада второй Югославии только усилилось.
Но причины лежат и в частых проявлениях необузданной агрессив­
ности, бессмысленного политиканства, дремучей глупости и примити­
визма самих переживших террор лагерников, которые они демонстри­
руют в последнее десятилетие, особенно выходцы из «горных краев».
Этим они только восстанавливают против себя общественное мнение
в своей стране, вооружая его таким же равнодушием, какое мы видим
на Западе. В какой-то мере это равнодушие, вероятно, и результат «ра­
боты» тайной полиции, которую государство не могло не задействовать
в процессе реабилитации и компенсации за моральный ущерб. Ибо без
ее активного содействия, говоря по правде, эту работу невозможно ни
начать, ни закончить.
Но все равно, можем ли мы сейчас восстановить картину полностью
или нет, необходимо сделать для этого все, что в наших силах. В инте­
ресах, повторяю, нравственного здоровья народа и общества.
ПО СЛЕДАМ ГУЛАГа И ХОЛОКОСТА

Законы правовых государств и международные конвенции по пра­
вам человека запрещают терроризировать и истязать заключенных. Тем
более такие действия возбраняются в мирное время. В 1948 г. Югосла­
вия, без всякого сомнения, ни с кем ни воевала, хотя апологетическая
наука убеждает нас в обратном. Правда, общественное мнение, когда
речь идет об отдельных лицах, готово закрыть глаза на такого рода
нарушения законодательства, но лишь в двух случаях — при борьбе с
терроризмом и подозрении в шпионаже. Мои изыскания показывают,
что и этих причин для массовых репрессий в Югославии в то время не
было.
Конфликт 1948 г. не вызвал никаких внутригосударственных столк­
новений. Имели место лишь пограничные инциденты, ответствен­
ность за которые несут государства, в них участвовавшие, в том числе
и Югославия, будущие же заключенные лагерей на Голом острове в них
никоим образом не участвовали. В пограничных инцидентах погибло
не «две тысячи» и не «много» югославских граждан, как порой и сейчас
повторяют иные попугаи, а, по данным того же Радована Радонича,
36 человек.
Однако, учитывая уже не раз демонстрируемую привычку этого
«доктора Информбюро» оправдывать режим во всем и во всем винова70


тить самих узников Голого острова, осмелюсь и эту цифру поставить
под сомнение, надеясь, что это не будет воспринято как пренебрежение
к другим пострадавшим в то время. Газета «Борба» 18 ноября 1951 г.
опубликовала поименный список 11 жертв пограничной стычки, ука­
зав на обстоятельства их гибели. Поэтому вполне допускаю, что автор
«Утраченной ориентации» в число жертв на границе включил семерых
милиционеров и оперативников, погибших в железнодорожной катас­
трофе в ноябре 1951 г. при этапировании на Голый остров девятой
партии заключенных, а также причислил туда же еще какие-то случаи,
не имеющие отношения к пограничным инцидентам. Заключенные же
не могут нести никакой ответственности за смерть конвоиров, их везли
в наручниках и не по собственной воле, в гибели конвоя виноват
режим.
За 20 лет занятий этой проблемой я ни разу не столкнулся с фактом,
чтобы на Голый остров попал террорист, убивший кого-то в столкно­
вении с противоположной стороной.
Аналогичным образом обстоит дело и со шпионажем в пользу Со­
ветского Союза и других стран бывшего восточного блока. Власти в
разное время называли различные цифры «шпионов», все их увязывая
с Голым островом, — 10 000, потом 9000, потом 7390 бывших русских
белогвардейцев, которые якобы все как один были советскими шпио­
нами, и наконец, снова у неподражаемого Радована Радонича, появля­
ется цифра 1250. А поскольку эта цифра стоит рядом с общим числом
заключенных примерно 16 000, то и выходит, что шпионажем занима­
лись 7,67% всех заключенных, т.е. каждый двадцатый! Не скрою, в
массе лжи, которую, как из помойного ведра, выливали на протяжении
полувека на головы людей несведущих, эта ложь представляется мне
самой дебильной.
Об этом я много писал и здесь хочу лишь еще раз подчеркнуть, что
на Голом острове сидели в основном несчастные бедолаги, из которых
пытками и истязаниями вырывали признания, ничего общего не имев­
шие с действительностью, и только ничтожное число людей (одна ты­
сячная или даже менее того) какое-то время в самом деле были связаны
с какой-то из осведомительских служб, всегда с благословения своей
родной партии и своей родной службы безопасности, и потом не смог­
ли «своим» что-то «объяснить» и тем самым попали под подозрение.
Уже не раз помянутый Следователь Голого острова в своих письмах
в редакцию так поделил заключенных: 30% вообще сидели без какойлибо вины; у 60% имелась незначительная вина; эти 90% он требовал
немедленно реабилитировать; у оставшихся 10% была, по законам того
71


времени, «вина». В последнем случае Следователь, вероятно, имел в
виду тех, кто создавал маленькие организации тайной «параллельной
партии», при этом не ставя задачи «насильственной смены режима», а
лишь предполагая возможную работу в первичных партийных органи­
зациях, «когда для этого будут условия». Такие организации в Югосла­
вии создавались только в начале конфликта, главным образом в 1949 и
1950 гг, самое позднее в 1951 г. Позже их уже не было.
Поэтому мотивы этого зловещего преступления надо искать там, где
их искали в аналогичных случаях массовых злодеяний, таких, напри­
мер, как холокост и ГУЛАГ. Источники его, с одной стороны, в природе
коммунистического режима, который совершал эти преступления, а с
другой стороны, в структуре личностей, в психологических и интеллек­
туальных особенностях людей, стоявших во главе режима. В нашем
случае речь идет прежде всего о личностях Иосипа Броза, Эдварда
Карделя, Милована Джиласа и Александра Ранковича. Преступления
их ничем нельзя ни оправдать, ни смыть, ни преуменьшить.
Точно так же нельзя оставить без внимания исполнителей преступ­
ных замыслов меньшего формата, без которых эти замыслы невозмож­
но было бы осуществить и которые в силу собственной темной природы
и охотничьего нюха на добычу чувствовали себя в этой обстановке как
рыба в воде; необходимо учесть также долговременные, обусловленные
разгулом террора социальные сдвиги, благодаря которым большое
число людей получили крупные преимущества. Те, кто построил свое
благополучие на репрессиях и кого даже карьеристами не всегда можно
назвать, создали атмосферу равнодушия и неприязни к судьбам постра­
давших и сейчас тоже представляют препятствие на пути к постижению
правды.
Преступление на Голом острове, на первый взгляд, кажется «незна­
чительным» по сравнению с холокостом и ГУЛАГом, где были миллио­
ны убитых, миллионы узников концентрационных лагерей. Но, с дру­
гой стороны, невиданное, растянувшееся на сорок лет массовое злодея­
ние в стране, гораздо меньшей по размерам, являют и титовские лагеря
с не меньшими зверствами и садизмом, целью которых было умерщвле­
ние не только тела, но и души, а последние десять лет его подхватили
продолжатели и наследники режима, проводя его на свой лад и оправ­
дываясь дебильными полицейскими банальностями в том духе, что «не
будь Голого острова, вся страна стала бы Голым островом», как будто
страна с царящим в ней произволом и насилием, при которых никто не
осмеливался сказать и слова и при которых главный преступник про­
возглашался пожизненным президентом и прижизненным святым, эта
72


страна сама по себе не была одним страшным концентрационным ла­
герем. Это могут отрицать лишь те, кто сам участвовал в репрессиях,
продав свою совесть или позволив политике полностью отравить свою
жизнь.
ГОРЯЧИЕ УГЛИ ПРИЗНАНИЯ В ПРЕСТУПЛЕНИИ
С распадом Социалистической Федеративной Республики Югосла­
вии во вновь образовавшихся государствах произошли некоторые пере­
мены в восприятии трагедии Голого острова.
В двух отколовшихся республиках, Хорватии и Словении, поспе­
шили отречься от своих самых крупных деятелей Иосипа Броза и Эд­
варда Карделя, которые в бывшем общем государстве больше всего
способствовали насаждению террора, с самого начала обратив его глав­
ным образом против сербов как «традиционно, в силу православной
веры, ориентированных на Россию». Среди первых законодательных
актов, принятых в Республике Хорватия и Республике Словения после
отделения в 1991 г., были законы о реабилитации всех политических
заключенных, в том числе и узников Голого острова.
Словения даже передала Обществу бывших политзаключенных
список узников Голого острова, арестованных на ее территории; в нем
560 фамилий (общеизвестный факт, что словенцев на Голом острове
было меньше всего), все реабилитированные по суду получили солид­
ные компенсации, порой достигающие десятков тысяч немецких
марок. В Республике Хорватия таких списков нет, а компенсации, на­
половину или на две трети ниже, чем в Словении, выплачивались в три
срока. Архивы в обеих новых республиках по-прежнему закрыты.
В остальных частях бывшей Югославии в этом отношении не сде­
лано почти ничего.
В бывшей Республике Босния и Герцеговина, разделившейся на
Мусульманско-хорватскую Федерацию и Сербскую Республику, по
многим причинам, в том числе по причине недавней гражданской
войны, в законодательном порядке тоже ничего не предпринималось,
хотя, на мой взгляд, в Сербии к проблемам бывших заключенных от­
носятся с пониманием; не исключено также, что в хорватской части
Федерации реабилитация охватила и тех, кто был в свое время аресто­
ван на этой территории.
В Черногории скупщина еще несколько лет назад приняла деклара­
цию, осуждавшую террор на Голом острове. В приподнятых тонах в ней
возвещалось, что узники Голого острова «не были предателями», а не­
73


скольким улицам и площади в столице Черногории Подгорице были
присвоены имена некоторых из них. Министерство внутренних дел
представило и списки заключенных, включивших в себя 3462 фамилии.
После этого черногорское Общество бывших узников Голого острова
кинулось в объятия Союза борцов — организации, которая с самого
начала была среди наиболее остервенелых гонителей «изменников пар­
тии и народа», сосланных на Голый. Подвергнув сомнению официаль­
ные списки, Общество провело опрос на местах, и полицейские сведе­
ния расширились еще на 743 фамилии, так что общее число узников
выросло до 4205 человек. Этим все и ограничилось, и те из бывших
лагерников, кто поумнее, поняли, что это был лишь предвыборный
трюк в канун первых многопартийных выборов.
Новое руководство Черногории, вступившее в конфронтацию с ру­
ководством Сербии, в котором главную роль играют те же черногорцы,
и находящееся под патронатом США, отдает себе отчет в югославской
ориентации большинства черногорских узников Голого острова, поэ­
тому скорее всего оно и думать не думает об их реабилитации, а если и
пойдет на нее, то лишь тогда, когда сможет всю вину за террор возло­
жить на «гегемонистскую» Сербию.
В Македонии (здесь считают, что на 1олом отбывало срок около
двух тысяч македонцев) и в Сербии не было сделано даже этого.
Несколько лет назад в бытность свою президентом Сербии госпо­
дин Слободан Милошевич, принявший делегацию бывших узников
Голого острова, пообещал им бесплатный проезд на трамвае. А на тре­
бование открыть полицейские архивы ответил, что об этом и речи не
может быть по той причине, что они «там» друг друга избивали и друг
на друга доносили, и открытие архивов лишь способствовало бы про­
должению взаимной ненависти и распрей. Вышеназванному государ­
ственному деятелю невдомек, что на острове царил жестокий террор,
который и был настоящей причиной такого рода «перевоспитания».
Ведя себя так, будто Югославия не погибла, по-прежнему испове­
дуя «югославизм» и титоизм как ведущую идеологию и считая, что в
конфликте с Советским Союзом одержана «великая победа», офици­
альная Сербия тем самым признает преступление над своими гражда­
нами на каменном острове, находящемся за пределами страны, достой­
ным наследием титовского государства. Голый остров рассматривают
не как страшное злодеяние, которым титоизм будет отмечен в веках, а
как незначительный эпизод в серьезном внешнеполитическом госу­
дарственном конфликте, который не заслуживает внимания. Нынеш­
ний режим в Республике Сербия по существу относится к Голому ост­
74


рову так же, как современный режим в Республике Хорватия относится
к усташскому геноциду и лагерю смерти Ясеновац времен Второй ми­
ровой войны, и если где-то невольно и вспомнят про остров, то только,
высоко подняв над головой любезную сердцу икону Броза и с единст­
венным стремлением умалить это преступление, свести его на йет.
Трудно себе представить политику в этом вопросе более бессмыс­
ленную, чем нынешняя политика официальной Сербии. И еще труднее
предсказать, как поступят с этим адским наследием остатки Югосла­
вии. Две бывшие республики Хорватия и Словения, давшие двух глав­
ных вдохновителей террора Иосипа Броза и Эдварда Карделя, смыли с
себя позолоту титоизма, а вместе с ней и свою ответственность за пре­
ступление Голого острова, переложив ее на тех, кто примитивнее и
глупее. А эти, запутавшись в сетях политики, которая не видит дальше
своего носа, прикидываются простачками и предлагают немногим еще
живым старикам то, что им уже положено по возрасту — бесплатный
проезд на трамвае!
Если вообще думать о предоставлении какой-то сатисфакции не­
винно репрессированным, то самое лучшее, если бы Скупщина Союз­
ной Республики Югославии одним общим законом реабилитировала
всех политических заключенных титовского режима (как это сделала
Хорватия и Словения и как это только и можно сделать), в том числе и
узников 1олого острова, а затем его ратифицировали бы и две респуб­
ликанские скупщины, сербская и черногорская. На следующем этапе
надо было бы пройти тягостный и ухабистый путь длительных извине­
ний, компенсаций и «исправления допущенных в прошлом ошибок».
Разумеется, необходимо открыть архивы, причем это можно делать
постепенно, с некоторым «торможением», ограничив допуск, чтобы не
создавать блошиного рынка тайных документов, а деятельности коекаких «народных героев» из разряда персональных пенсионеров или
уже покоящихся на кладбище «почетных граждан» неплохо было бы
дать историческую или даже правовую оценку. Необходимо также было
бы начать беспристрастное расследование того, что на самом деле про­
исходило, обратившись к живым свидетелям как с той, так и с другой
стороны.
Это очень тяжелый путь, но лучшего пути ни для Сербии, ни для
Черногории, а также для самих узников Голого острова нет. Такой го­
сударственный шаг поначалу, возможно, вызвал бы некоторое потрясе­
ние, но очень кратковременное. Зато он принес бы долговременное
умиротворение и отрезвление. Кроме того, такой поступок продемон­
стрировал бы и собственному народу, и всему миру, что — наконец! —
75


покончено с идиотским титоизмом и что отныне в обеих республиках
будут больше уважать те несовершенные достижения цивилизации,
которые принято называть демократией.
Однако — не станем обольщаться! — и в униженной Сербии, и в
нереально усилившейся Черногории властвует общий менталитет. Это
менталитет кровной мести, неуступчивости, упертости, готовности уп­
рямо биться до последнего на манер двух баранов, столкнувшихся на
бревне над пропастью; менталитет права на трехдневный грабеж после
одержанной победы и еще немного дольше. Согласно этому ментали­
тету, Сербия под знаменем товарища Тито в самом деле одержала побе­
ду, чуть ли не как в настоящей войне. Презирая труд, нацепив на грудь
жестяные медали, этот менталитет так же далек от цивилизации, как
менталитет албанцев в Албании или в Косове.
Каким же тогда образом люди с таким менталитетом, убежденные в
своей победе, когда-нибудь и в чем-нибудь поступятся, особенно перед
лицом «врага», которого они уже однажды в «славном прошлом побе­
дили»? На этот вопрос у меня нет ответа.


ВЕНЕЦ НА ГОЛОВЕ ПАЛАЧА

Мучает меня один сон, хотя я знаю, что это — не сон. Я это
однажды пережил, или, вернее, видел, однако опять же не знаю, как
случилось, что я это пережил. Вроде бы я смотрел с моря, но вполне
вероятно, что я находился и на берегу. Но такой тишины на берегу
быть не могло, выходит, все-таки — с моря. А поскольку остров я
видел с моря один-единственный раз — за все время, пока я был в
лагере, меня ни разу никуда не перегоняли на судне, когда бы у меня
появился такой случай, — стало быть, это было тогда, когда меня
выпустили.
Итак, я уезжал. Я долго не верил, что такое вообще возможно.
Почему я так плохо помню отъезд с Голого? Может быть, испытывал
чувство вины перед теми, кто оставался? До вчерашнего дня мы с Пифатом спали под одним одеялом и были во всем равны; и вдруг теперь
только потому, что в приговоре, под которым я подписался на Ана-Циганлии [25], значилось 15 месяцев, а не два года, как у него, что я не был
повторником, как он, и попал сюда на четыре месяца раньше, я уезжал,
а он оставался в этом абсолютно нереальном мире. Я знал: в то самое
мгновение, как я оторвусь от него, я не поверю, что Земля вообще могла
породить такое место. И все же Пифат оставался именно там.
Уже выкликнутый по списку освобождаемых, я слонялся неподале­
ку от пристани Большой бухты. На стриженой голове у меня была
широкая, довольно несуразная зеленовато-бурая кепка, какие шили в
лагерной мастерской из старой английской униформы. Эти кепки были
опознавательным знаком рабочих групп и бригад. Вместо обычных
туфель на ногах у меня были лагерные сандалии из автомобильных
покрышек, которые, само собой, тоже могли быть изготовлены только
там. И, конечно, через руку я перекинул зимнее пальто, полученное по
карточкам как раз в тот самый день, когда меня арестовали. Пальто
77


погрызли островные мыши, одна пола заскорузла от запекшейся крови
и была твердая, как доска.
Вокруг сновали одни освобожденные, заключенных здесь и не
могло быть. Пришел, правда, Мато Опич.

Расположение лагерей на территории Югославии в 1949—1963 гг.
Кружками обозначены постоянные лагеря, квадратами — командировки
рабочих групп и бригад (рисунок архитектора Николы Дудича)

В тринадцатом бараке, куда меня поначалу поместили, он был ста­
ростой или заместителем старосты, и однажды на его глазах со мной
произошел конфуз, о котором я не люблю вспоминать. Шло полити­
ческое собрание, которое вел этот придурок Марко Перович, и у меня
просто сдали нервы. Я дрожал как осиновый лист и ничего не сообра­
жал. Я отозвал Мато к дверям и, весь дрожа, что-то ему сказал. Он
выкатил на меня глаза. «Пошел к той матери!» — крикнул он тонким
голосом и отвесил мне своей огромной лапищей оплеуху. «Вон отсюда!
Умойся!» На другой день Мато перевел меня в одиннадцатый к злодею
Милану Ракичу, но к тому времени я уже немного пришел в себя. Ко­
нечно, это меня не очень-то спасло, но вышло чуть лучше, чем могло
быть. С тех пор я всегда испытывал перед Мато неловкость.
Между тем Мато стал командиром Центра, и, можно сказать, на
этом месте лучше его никогда никого в лагере не было. Он не расста­
вался с охранным знаком всех старост — толстым, зеленоватого цвета
блокнотом, сшитым в лагерной переплетной мастерской, в него он
78


записывал «наши наблюдения», которые каждое утро носил на про­
смотр следователям, и наряды на работы. Огромный, толстый и тяже­
лый, что твой медведь, с румяным, неизменно выбритым лицом, круг­
лой головой с белобрысым ежиком коротко стриженых волос он сходил
к нам из своей кабинки — а старосты почему-то всегда именно сходи­
ли, — широко размахивая своими большими, с лопату, руками, точь-вточь как какой-нибудь председатель сельскохозяйственного коопера­
тива. Практик, не любивший тромких слов — сомневаюсь, что даже
обращение «товарищ» было у него в чести, — он казался человеком,
который не боится испачкать свои ручищи в земле.
(В одиннадцатом бараке садиста Ракича и дурака палочника Блажи
Секлочи сменил мой последний староста Драгич Аксентиевич из Топлицы, который сделал мне много добра. Его и еще следователя Драголюба Мишчевича, хорошо ко мне относившегося, я должен, видимо,
больше всего благодарить зато, что выходил на волю. Драгич, невысо­
кий и щуплый, сходил к нам вроде как инструктор — ну, скажем, Цент­
рального комитета. Двумя пальцами левой руки Драгич держал сигаре­
ту (Мато, кстати, вообще не курил и был одним из немногих некурящих
в лагере), совал ее в рот снизу, и дым валил сквозь оскал редких зубов,
как из устья печки. Правая рука при этом была в кармане кителя, только
большой палец оставался снаружи, точно как у Иосипа Броза. Улыба­
ясь задымленным ртом, он тоном прирожденного массовика бодро
вопрошал: «Как жизнь, товарищи?» К сожалению, на пятом десятке
лет, спустя лишь десять лет после освобождения, он умер. После того
как Драгич поселился в Земуне, я иногда встречал его в Белграде; один
раз прямо перед кафе «Москва». Мне хотелось выразить ему свое рас­
положение. Однако он, пришибленный и подавленный, не шел на та­
кого рода разговоры. То, что он помог мне, было для него, по-моему,
слабым утешением, и угрызения совести за содеянное по приказу или
даже по собственной воле до времени свели его в могилу.)
Мато ходил среди нас, как будто среди незнакомых, и ты каждый
раз поражался, когда слышал, что он окликает тебя по имени. До лагеря
он служил помощником министра сельского хозяйства Хорватии, а,
освободившись, вернулся в свое родное село под Винковцами, на от­
цовский надел, и, стараясь держаться подальше от города, превратился
в образцового земледельца. Я нисколько не удивился, когда услышал,
что во время оккупации Чехословакии в 1968 г. его фамилия стояла в
расстрельных списках полиции; допускаю, что тот самый человек, ко­
торому было поручено его убрать, и шепнул ему: «Спи несколько ночей
в кукурузе».
79


Проходя мимо освобожденных и как бы не замечая их, он вдруг, к
моему удивлению, узнал меня. «И ты едешь?» — спросил он на ходу.
«Еду», — ответил я смешавшись. «Ну, ну!» — кивнул он, слегка улыб­
нулся и пошел своей дорогой. Руку мы друг другу не пожали.
Не помню, где нам выдали проездные документы и по тысяче дина­
ров, не помню, где мы забрали свою одежду где купили сигареты.
Главное, пока я копался, там уже остались одни красновато-оранжевые
пачки, название их я забыл, у них был какой-то резкий вкус, который
мне не нравился. Все же я купил три пачки, две из них — для своих
товарищей Пуры и Пифата. И с кем-то, возможно, с тем же Опичем
послал им в лагерь.
В Риеку мы прибыли под вечер, за два часа до отхода белградского
поезда, стало быть, дорога должна была занять довольно много време­
ни. Видимо, из Большой бухты «Извор» тронулся лишь после полудня.
И вот я сижу на палубе, подложив под себя свое задубевшее пальто.
Сколько нас тут? Работая над книгой, я задавал себе этот вопрос, на­
верное, тысячу раз и, кажется, ни разу не дал четкого ответа. Никто не
мог ответить на этот вопрос, и я вот сейчас тоже не могу. Вокруг меня
теснится масса людей, может быть, несколько сот, а может быть, и
больше тысячи, но у меня такое чувство, будто я сижу на палубе один.
Не слышно песен, даже гротескных о Брозе — все было бы легче! —
не слышно громких разговоров. Никто не радуется освобождению.
Каждый подписал обязательство о сотрудничестве, у каждого в душе
разлад и с собой, и с людьми, и с семьями, никто не знает, что его ждет
на материке.
Я к тому же убежден, что из Чуприи, куда я собрался, меня вернут в
лагерь, я ни в чем не в состоянии участвовать. Я уверен, что все, что я
пережил, повторится в еще более тяжелой форме; и в сущности закра­
дывается мысль: лучше бы и не уезжать. Будь у меня склонность к
самоубийственным поползновениям, я наверняка поддался бы им.
Смотрю перед собой, как в пустоту.
Море — совсем весеннее, как взбаламученные чернила, легкий си­
рокко гонит к скалистым островкам белые пенистые барашки. Ветер не
крепкий, и не будь того, что есть, было бы просто приятно.
И тут я это увидел.
С юго-запада, где находится Большая бухта, судно идет не в откры­
тое море и к Свети-Гргуру, а как бы поднимается вдоль острова на
северо-запад, -прижимаясь к берегу. Судно перегружено и свой груз
держит в тайне, потому и обходит Гргур, хотя от бокового, а то и лобо­
вого ветра, мотор скулит и скорость черепашья. Совсем близко от глаз
80


легонько колышется сверкающая белая каменная россыпь, дикая, без
единой травинки, каменный хаос, будто низвергнутый с небес. Через
десять — пятнадцать минут мы выходим к северному катету острова; он
падает в чернила с двухсотметровой высоты, словно какой-то необыч­
ный сумасбродный водопад. Тем, кто разбирается в географии, сразу
становится понятно, почему этот край Голого острова рыбаки прозвали
Гибралтаром, Адриатическим или еще как-то.
Однако лишь только мы выходим из бухты и поворачиваем вверх,
нашим глазам на берегу открывается рабочий строй лагерников. Может
быть, несколько десятков, а может быть, и больше двухсот. В сотне
метрах от судна, растянувшись в цепочку, словно желая показать себя
нам, — а нас они видят? — спрашиваю я себя, хотя знаю, что они,
конечно, должны нас видеть, — лагерники занимались тем, чем только
позавчера занимались и мы: так называемыми земляными работами,
даром, что земли на острове, разумеется, почти что и нет.
Свободный всего каких-нибудь пятнадцать часов, — да и какая это
свобода! — я первый раз смотрю на заключенных в этом своем новом
положении. Первый раз наблюдаю со стороны.
Эти люди прежде всего напоминают мне каких-то не совсем обыч­
ных солдат. У всех до одного на головах армейские пилотки «титовки»,
все в коротких штанах того же, что и пилотки, серо-бурого цвета, кроме
того, на каждом еще что-то из армейской униформы — китель, рубаха
или башмаки. От этой экипировки, от непомерного загара, от пыли и
грязи, от небритых лиц и еще чего-то создается впечатление абсолют­
ной серости, будто это копошатся неведомые двуногие пылевые букаш­
ки. Тощие, как цыганская лошадь, с вытянутыми руками, с тонкими
волосатыми ногами, люди выглядят голенастыми и нескладными.
Одежда и обувь в заплатах. Рубахи с одним рукавом, китель на спине
треснул, короткие штаны в прорехах от полоскания по костлявым бед­
рам; иногда за башмаком или резиновым постолом волочится оторвав­
шийся ошметок.
Работают в паническом возбуждении. На протяжении трехсот —
четырехсот метров, сколько занимает рабочий участок, никто ни на
мгновение не останавливается. Движения работающих резкие, скупые,
быстрые, как у деревянных кукол.
Лишь немногие гомозятся в одном месте: там вверх-вниз ходят тон­
кие прямые линии ломов, в круговом замахе взмывают кулачные кувал­
ды, за спину закидываются молоты. Все прочие оголтело носятся тудасюда, словно со всех сторон по ним бьют пулеметные очереди. Носиль­
щики по двое, в ногу, бегом тащат носилки с горой наваленных на них
81


Голый остров и ближайшие острова: Свети-Гргур, Раб, Првич и Крк
(рисунок архитектора Николы Дудича)

камней. В определенных местах носилки резко переворачивают, и ка­
мень летит вниз. Затем носильщики, по-прежнему бегом, возвращают­
ся и, нагнувшись, берутся за новый труз. И снова, как в немом театраль­
ном спектакле, мчатся назад. Пустые носилки чаще тащат вдвоем, взяв­
82


шись за одну рукоять, но иной взваливает себе носилки на плечо и
тащит их один, а его напарник поспешает за ним и время от времени
толкает его в спину, так что первый чуть не падает.
Только всмотревшись пристальнее, замечаю, что и в беге с грузом
не все ладно. При том, что спешка не ослабевает ни на минуту, носиль­
щики нет-нет и споткнутся, особенно те, что впереди. Порой это вы­
глядит еще драматичнее: к впряженной в носилки паре присоединяется
третий, и в то время как задний напирает сзади, этот третий дергает за
узду, надетую переднему на шею, понукая его бежать быстрее. И так
вдоль всей линии работ тащат, толкают, спотыкаются, точно в каком-то
несуразно дергающемся, пародийном балете.
Где-то вдруг возникает заминка. С палубы кажется, что кто-то отка­
зывается работать, но я знаю, что такого быть не может. Бегущие при­
останавливаются и недоуменно оглядываются, будто спрашивая: ну,
что там еще опять? Носилки опускаются на землю, все устремляются к
месту заминки, встают кругом, нагибаются к центру и тут же в воздух
взлетают кулаки, поднимаются ноги. Того, кто в центре, больше не
видно.
В это время на другом конце, словно желая показать, что выходку
допустил какой-то безответственный тип, трудовой раж достигает пре­
дела. Мне не видно лиц, но на них будто написано: смотрите на нас, а
не на этого безумца...
Две-три минуты судно ползет мимо этого представления, но и когда
оно остается позади, я, как заколдованный, не могу отвести от него
глаз. И все это время с берега не доносится ни звука.
Порой мне чудилось, что я вижу раскрытые рты, и я напрягаю слух,
чтобы услышать, что кричат. Мне даже видятся красные от истошных
воплей лица. Но нет, ничего похожего. Лица совершенно аморфны и
кажутся мертвенно серьезными, как будто громкое выражение чувств
этим людям вообще не пристало.
Я во всяком случае слышу только всхлипы двигателей и шумные
порывы ветра, а сцена на острове, от которой мы отдаляемся, остается
абсолютно немой. На судне о ней никто не говорит, я даже не уверен,
что кто-то смотрел в ту сторону, хотя по тишине вокруг себя заключаю:
смотрели все и с величайшим вниманием.
Я погрешил бы против истины, если бы сказал, что именно эта
сцена по прошествии многих лет заставила меня приступить к сбору
материала для книги о Голом острове. Должен признаться, я о ней
почти совсем забыл, лишь на самом дне памяти осталось какое-то тем­
83


ное мерцание, что и позволило все-таки позднее в какой-то мере ожи­
вить ее.
Так или иначе двадцать лет, если не все двадцать пять, я внутренне
отказывался браться за эту тему. Причин было много, но главная заклю­
чалась в убеждении, что я не дорос до нее. Короче, чтобы писать о
Голом острове, думал я, нужен Достоевский, а не такой человек, как я.
Однако в семьдесят восьмом произошло еще одно событие.
«Наш товарищ Спасое Петрушич, — рассказывал мне Йован Шевалевич, — всегда людьми интересовался. Его страшно занимали наши
судьбы, и просто невероятно, как много он о нас знал и помнил. При­
чем помыслы у него неизменно были самые добрые, он относился к
нам, как какой-нибудь старый хлопотливый родич, благожелательно и
заботливо.
В лагере я был как-то свидетелем одной сцены. Привезли новую
партию, не помню — третью, четвертую или пятую, — Спасое тогда еще
был на Голом первый раз. Ну, новичков приняли, конечно, как прини­
мали все партии с первой по восьмую. Снова мертвые, снова перепол­
ненная избитыми больница. Начиная с лестницы вся дорога, по кото­
рой протянулся строй, была залита кровью. На следующий день сани­
тары известью смывали следы по всему лагерю.

План Голого острова: старый мужской лагерь (старая колючка),
новый мужской лагерь (новая или большая колючка), спецлагерь 101 (Монастырь),
женский лагерь (стройка 5) (рисунок архитектора Николы Дудича)

84


После того как новичков прогнали сквозь строй, возле больницы их
стали распределять по местам. Кто погиб — погиб, кого в больницу —
остался тут, прочих — кого куда. К нам пригнали человек тридцать.
Сбили всех в кучу, как овец, на краю лагеря возле судомойни; туда
должны были прийти брадобреи стричь и брить новоприбывших. Когото из старожилов поставили вроде бы как приглядывать за ними. Среди
тех, как всегда, нашлись придурки и давай муштровать новичков, слов­
но они уже не сыты по горло.
И, как водится, когда прибывает новая партия, лагерь гудит, как
улей. Бойня закончилась, на работу не гонят, немногие крутятся возле
новичков, остальные — свободны. И народ слоняется по всему лагерю.
Можно навестить приятеля в другом корпусе, можно посмотреть, не
прибыл ли кто из знакомых. И дрожишь от страха, нет ли кого из тех,
кого ты заложил в дополнительных показаниях. Никто вновь прибыв­
шим не радуется.
Ко мне пришел Спасое. Мы с ним стоим, смотрим на избитых
людей. А они — синие, черные, окровавленные, отекшие. Кто-то спле­
вывает кровь на щебенку, кто-то утирает кровь с лица, прикладывает к
голове мокрую тряпку. Мы тихо разговариваем и курим. У кого что
есть — половинку, четвертинку, чинарик...
Возле новичков все еще стоит крик. В тринадцатом командует тупой
албанец из Косова Нурадин, у которого в голове и трех извилин нет.
Знай разоряется: «Нагни голову, банда! Ты должен здесь взгляды свои
менять, а не пальто требовать!» Ну, и в таком духе.
Подходить к новичкам не разрешается, разве только тоже поизде­
ваться. И вдруг Спасое двинулся прямо к ним. «Эй, братишка, — ок­
ликнул он кого-то, — ты откуда?» И улыбается, как это он умеет. Тот
что-то ответил. «А зовут тебя как?» Тот ответил. «Эгей, — кричит Спа­
сое, сияя от радости, — так ведь я тебя знаю! Отец у тебя — тот-то,
мать — та-то! У тебя есть брат Радисав и сестра Миланка!» «Правиль­
но», — отвечает тот со смущением и радостью. «А еще у тебя есть тот-то
и тот-то», — и Петрушич подробно рассказывает ему о его семье, назы­
вает даже и шуринов его, и невесток, и золовок, и племянников. «Ни­
чего, — говорит парню Спасое, — это все пройдет, мы еще увидимся с
тобой у твоего отца. Хочешь половинку?» — И дает ему полсигареты;
новичкам тогда разрешалось курить.
Я его потом спрашиваю: «Господи, откуда ты их всех знаешь?» «Да
вот знаю, — отвечает, — слышал про них от одного приятеля. Хорошие
люди. Отец у него, мне говорили, отличный мужик».

85


В лагере мы со Спасое Петрушичем не были друзьями, хотя, конеч­
но, были знакомы; уже повторником он был со мной в одной партии.
Коммунист с довоенным стажем, партизанил с первого дня войны, за
военные годы где только ни сидел, даже в концлагере в Норвегии; после
Голого острова работал адвокатом в Земуне.
В Белграде мы встречались изредка и случайно — раз-два в году.
И тут я неожиданно обнаружил, что он очень многое обо мне знает. И о
моих родителях, и о моем положении в Чуприи, и о том, в каких тюрь­
мах я сидел и как ко мне там относились. Знал он и о моих стараниях
получить образование и следил за моими успехами.
Столкнулись мы как-то на бегу на улице. Низенький и округлый,
как мяч для регби, руки-ноги у него тоже были маленькие — он не шел,
а просто подпрыгивал. «Эй, Драганче, Драганче, — Спасое был лет на
десять — пятнадцать старше меня и, как истый южанин, говорил ско­
роговоркой и обожал ласкательные имена, — жива еще твоя лиса-хо­
зяйка? По-прежнему вынюхивает?» Я остолбенел. Какая лиса-хозяйка?
И только мгновение спустя с трудом вспомнил, что недолгое время
снимал комнату вместе с одним своим товарищем у старухи, которая
была похожа на лису. Видно, я обмолвился ему об этом, он и запомнил.
Или вдруг спросит: «Ну, как сдал историю языка?» Видимо, в свое
время я говорил ему, что мне предстоит тяжелый экзамен по истории
сербского языка, и он не забыл и про это.
Когда я получил диплом, Спасое страшно обрадовался. «Эй, Дра­
ганче, — он просто сиял от радости, — я слышал — ты диплом получил!
А ведь я не сомневался! Знал, что закончишь! Образование — важная
штука, особенно для тех из нас, кто с Голого острова!»
А как он ликовал, когда у меня вышла первая книга и я за нее сразу
получил премию! «Эгей, — прыгал он как мячик, сверкая зеленоватыми
глазами, — знаешь, сколько я твоих книжек накупил? Всем своим зна­
комым дарю, а дома мы с женой вслух ее читаем. Всем хвастаюсь: мой
товарищ с Голого!»
Со временем я понял, что таким же образом он следит за жизнью
каждого лагерника Голого острова и, благодушный и незлобивый, ра­
дуется любой доброй вести о них. О каждом он держал в голове массу
сведений — где был арестован, с какой по счету партией попал на
Голый, в каких бараках жил и кто у него ходил в старостах, как вышел
из лагеря. Иной раз о ком-то, сильно помрачнев, сообщал: «Слыхал?
Работает на полицию». Если кто-то исчезал с нашего горизонта и сроч­
но вдруг был нам нужен, мы говорили: «Надо спросить у Спасоя, он
скажет, где его найти».
86


Вышка
Проволочное
ограждение,
колючка

Больница

Бараки 1-15

Уборная

Вход

Парильня

Кухня

Мастерские
Мастерские____

Гостиница
для следователей

Милиция
и следователи

Админи­
страция

к

- - Склады одежды

ЯВР’в®’

Подземные камеры

Пристань

План первого мужского лагеря на Голом острове (старая колючка)
(рисунок архитектора Радосава Зековича)

Четверть века мы поддерживали дружеские отношения такими вот
редкими и случайными встречами. Я любил эти встречи; встретившись
ненароком, мы могли простоять на улице целый час. И привык думать
о нем, как о человеке, который о Голом острове знает, можно сказать,
все и, сам не испытывая желания погружаться в прошлое, успокаивал
себя этой мыслью. Ничто не будет забыто, твердил я себе, есть человек,
который все запишет и сохранит для потомков.
Разговаривали ли мы когда-нибудь на эти темы? Вероятно, разгова­
ривали, но при всем доверии друг к другу и искренней дружбе разгова­
ривали на эзоповском языке, на ни к чему не обязывающем жаргоне,
на котором привыкли общаться в лагере и который может значить все
и в то же время — ничего. После запрещения в 1969 г. спектакля по
моему роману «Когда цвели тыквы», я уже не сомневался, что полиция
дышит мне в затылок. (Когда мы с приятелем, например, договарива­
лись по телефону где-то встретиться, там же мы со смехом, которого не
в силах были сдержать, обнаруживали и хорошо знакомого нам филера.
В начале 80-х один мой близкий товарищ под величайшим секретом
рассказал мне, что его вызывали «туда» и что там больше всего интере­
87


совались, не пишет ли кто-нибудь о Голом острове.) Поэтому мы ста­
рались не отягощать друг друга лишней информацией. Я, например,
говорил Спасою: «Это надо бы записать, есть же люди, которые все
знают. Нельзя допустить, чтобы все забылось». А он отвечал: «Эх, да
разве такое под силу малограмотным адвокатам. За это надо браться
кому-то из писателей, кто был на Голом острове». Расходились мы в
полной уверенности, что сказали друг другу то, что хотели: я — ему, что
все свои колоссальные знания о преступлении на Голом острове он
должен перенести на бумагу, потому что это единственный способ спас­
ти от забвения то, что мы пережили; он — мне, что не чувствует себя
способным на такое дело и полагает, что это должен сделать я. Но вряд
ли он знал или вполне отдавал себе отчет, что и я тогда не чувствовал
себя способным на такое дело.
В 1978 г. один частный белградский издатель, вопреки девятилетне­
му негласному запрету, осмелился переиздать мой роман «Когда цвели
тыквы» [26], по которому я написал под тем же названием драму, сня­
тую с репертуара театров. Я взял себе какое-то количество экземпляров,
чтобы разослать и раздать друзьям. В том числе и Спасою Петрушичу.
Однако адреса его у меня не оказалось, и я положил предназначенный
ему экземпляр на стол, надеясь в скором времени узнать его адрес.
Открыл газету и вдруг увидел имя Спасое среди поминальных извеще­
ний: жена Спасоя Петрушича приглашала друзей на поминальную
службу на Земунском кладбище по случаю первой годовщины смерти
мужа.
Как же плохо я о себе подумал в эту минуту! Он знал, когда и какой
экзамен я сдавал в университете, а я не знал даже того, что он умер.
Мы с Пифатом поехали на Земунское кладбище и застали там массу
бывших узников Голого острова. Спасоя любили не только мы, но и
многие другие.
Позже я зашел к его приятной моложавой жене. Еще раз выразил ей
свои соболезнования и, между прочим, на всякий случай, спросил, не
оставил ли Спасое каких-либо записей. «Только судебные, — ответила
она, — да и те забрали его родственники. У нас с ним, — добавила она
с горечью, — не было детей». «А что-нибудь о лагерях?» «Нет». «И о
Голом ничего?» «Ничего. Все говорил, что скоро сядет писать. Не
успел...»
Тогда я решил — сейчас вижу, что был не прав, — что не осталось ни
одного человека, который напишет о наших муках и наших мертвых,
кроме тех, кто уже пишут, а это как раз те самые, что нас мучили и
убивали. И в том же семьдесят восьмом году, после, наверное, пяти лет
колебаний, тайком, как всамделишный шпион, записал на магнито­
88


фон ну ю ленту первые два подробных разговора со своими товарищами
по Голому острову. Один из них я публикую в этой книге, а второй
продолжаю прятать по разным тайникам, как и кое-что другое.
Однако в то время я еще не хотел надолго отдаваться этому делу.
Честно говоря, я считал, что жанр разговора отнимет у меня меньше
времени и не нанесет большого ущерба другой работе, которую, обма­
нываясь, полагал более важной. Я даже не догадывался тогда, что это
дело заберет у меня двенадцать лет жизни. А может быть, и того больше.
За эти двенадцать лет я записал таким же образом много разговоров
по большей части со своими друзьями, но и не только с друзьями.
И всем я давал обещание хранить записи от чужих глаз и ушей; увидеть
свет они должны были только после смерти, моей или их. Три моих
товарища, разговоры с которыми я опубликовал в первом томе «Голого
острова», к сожалению, уже ушли из жизни.
В своем выборе собеседников я руководствовался тремя принципа­
ми: это должны быть люди высокой нравственности, которые хотят и
могут говорить только правду; они должны хорошо, не понаслышке, а
на собственном опыте знать обсуждаемый предмет; и наконец, они
должны уметь изложить то, о чем хотят рассказать, достаточно ясно и
выразительно.
Эти требования были отнюдь не малые, и, не скрою, от кого-то мне
приходилось отступаться. С другой стороны, многие, с кем я хотел
записать разговор, отказывали мне. Я понимал, что причина была не
только в боязни и недоверии к собеседнику. В разговорах о Голом
острове нельзя было избежать горестной правды об отдельных людях,
иногда и близких, которые еще живы или у которых есть потомки,
нельзя было обойти вещи, которые не укладываются в гуманистическое
представление о мировой истории.
Таким образом, эта книга не для людей, которые слишком высокого
мнения о человеческой породе. Идя за правдой, я и сам порой хотел,
чтобы все в ней было неправда.

На современной югославской историографии несомненно лежит
большая доля моральной ответственности за сорокалетнее сокрытие
злодеяния на Голом острове, которое, подобно гитлеровскому холо­
косту, представляет собой венец преступлений титоизма. Рассматривая
конфликт 1948 г. между Югославией и Информационным бюро вось­
ми европейских коммунистических и рабочих партий во главе с Ком­
мунистической партией Советского Союза прежде всего как внешне­
политический и чуть ли не как военный, историки во многом спо­
89


собствовали или во всяком случае не препятствовали тому, что пре­
ступление против человечности, невиданное в современной Европе в
мирное время, десятилетиями скрывалось за пропагандистской сло­
весной мишурой.

Староста

План деревянного жилого барака в старой колючке Питого острова
(рисунок архитектора Радосава Зековича)

Так, общественность в течение десятилетий кормили «компетент­
ным мнением», что на Голом острове содержалась советская «пятая
колонна», хотя узники острова были в подавляющем большинстве без­
упречными югославскими патриотами, девять десятых которых поса­
дили за так называемое словесное правонарушение, т.е. безо всякой
вины. (Умалчивая в работах как по истории партии, так и по истории
страны о том, что в Югославии тогда проводилась чистка, которая
весьма напоминала советскую 1937 г., что она сопровождалась массо­
вым террором, историческая наука косвенно способствовала распро­
странению в части общества мнения, что это «коммунистические дряз­
ги» и народа они никак не касаются. На Голом острове действительно
сидели прежде всего коммунисты, но далеко не все его узники были
коммунистами, а уж миллионная масса народа, ставшая жертвой пос­
ледующих репрессий, безусловно не была «коммунистической», поче­
му и нельзя относиться к этому злодеянию с таким циничным безраз­
личием.) Такого же сорта и утверждения, будто заключенные были
«террористы» и «шпионы» или во всяком случае там «были и такие»
(если «были и такие», то как там оказалось бессчетное число не
«таких»?), и поэтому организация этих страшных лагерей была необхо­
дима и оправдана.
Для обоснования этого мнения манипулируют различными данны­
ми явно полицейско-пропагандистского происхождения, что якобы в
послевоенной Югославии существовала то ли «советская», то ли «со­
вместная» иностранная агентура, насчитывающая 9000 человек; иног­
90


да, когда речь ведут только о «советской» или «восточной» агентуре,
называют цифру 1500. «Военное противостояние», в свою очередь, ил­
люстрируется утверждением, что на границах Югославии концентри­
ровалось четырнадцать восточноевропейских дивизий и что там «стре­
ляли». «Гибнут наши люди», «гибнут югославские по1раничники» —
твердила тогдашняя партийная пропаганда, и это по сей день повторяет
и историография. В качестве доказательств негласно используются вы­
ступления Милована Джиласа и Эдварда Карделя в Организации Объ­
единенных Наций в ноябре и декабре 1951 г., а также некоторые пар­
тийные циркуляры, в которых якобы приводится цифра погибших: от
двух до нескольких тысяч. Партийных документов, признаюсь, я не
видел, а Кардель в Организации Объединенных Наций об этом вообще
не говорил. Джилас же в своем выступлении на международной трибу­
не 28 ноября заявил, что убито четырнадцать югославских граждан, при
этом какие-то фамилии он назвал, а какие-то — нет. В Белой книге
правительства, подготовленной для этого заседания, фигурирует один
убитый. Некоторые иностранные журналисты в своих материалах се­
рьезность пограничных столкновений вообще подвергали сомнению, а
один из них написал — привожу его слова по памяти, — что югослав­
ские функционеры в доверительных беседах признаются, что погиб­
ших «не больше дюжины». Газета «Борба» 18 ноября 1951 г. в обширной
статье, рассказывающей о пограничном инциденте, пишет, что всего
было убито одиннадцать человек, и дает фамилии погибших в траурной
рамке. «Доктор Информбюро» Радован Радонич в своей «Утраченной
ориентации» эту цифру «поднимает» до тридцати шести. И это — пос­
ледняя и самая большая цифра потерь.
Если спор о числе погибших не воспринимать как циничное прояв­
ление безразличия, я выразил бы большое сомнение в приведенных
Радоничем цифрах, полагая, что истина находится где-то посередине
между ними и цифрой из «Борбы». Да, известно, что один из офицеров
службы госбезопасности, которому позднее присвоили звание Народ­
ного героя, погиб в 1952 г., в список «Борбы» он, разумеется, не попал.
Возможно также, что с 1952 г. было еще несколько смертей, да и в книге
Радонича собраны более полные сведения о предшествующем периоде.
И все же с трудом верится, что пограничные столкновения, которые
постепенно сходили на нет, — в марте 1953 г. умирает Сталин, и напря­
женность на границе таким образом лишается своей психологическиидеологической подпитки, — в последующие годы принесли в два раза
больше жертв, чем до конца 1951 г. Думаю, последнюю цифру собира­
ли, как говорится, с бору да с сосенки, и к жертвам пограничных столк­
новений причислили, к примеру, пострадавших в транспортных катас­
91


трофах, в которые люди попали при исполнении служебных обязан­
ностей, связанных с борьбой против Информбюро, и т.п. Один следо­
ватель погиб на Голом острове в необычных состязаниях по плевкам в
длину — пьяный свалился со скалы; есть сведения, что двоих следова­
телей там же убили по распоряжению лагерного начальства, хотя про­
верить это невозможно. Во всяком случае, поскольку речь идет о важ­
ных данных небольшого объема, они должны быть приведены в виде
поименного списка с указанием даты, места и обстоятельств гибели,
только в этом случае их можно проверить и им можно верить.

Жилой деревянный барак в разрезе в старой колючке Голого острова
(рисунок архитектора Радосава Зековича)

Что касается «терроризма» и «шпионской деятельности» узников
Голого острова, я как свидетель с сорокалетним «стажем» могу с уве­
ренностью утверждать, что никогда не встречал среди людей, отбывав­
ших там срок, хотя бы одного человека, который после конфликта с
Информбюро занимался бы терроризмом в Югославии, и никогда даже
не слышал о таком, хотя знаю о других случаях, когда против властей
выступали вооруженные группы или отдельные люди, иногда и с ору­
жием, которые скрывались на нелегальных квартирах.
Мне известны два крупных вооруженных отряда того времени, один
из Биело-Поля в Черногории, а второй из Заечара в Сербии. Из БиелоПоля в январе 1949 г. сбежало в леса восемнадцать человек; по много­
численным свидетельствам, опубликованным в 1989 и 1990 гг. в газетах
«Победа» и «Борба», оружием они ни разу не воспользовались, никто
из преследователей не был ни ранен, ни убит. Все повстанцы в течение
одной-двух недель сдались и в большинстве своем были тут же убиты
(одиннадцать человек расстреляли на месте, двенадцатый покончил
самоубийством), а оставшихся отправили на Голый остров, полагаю, в
сопровождении многих других.
92


О бунтовщиках из Заечара знаю только то, что, по-видимому, все
они перебежали в Болгарию. Мне неизвестно, дошло ли при этом дело
до перестрелки и были ли жертвы. Впрочем, судя по списку, который
мне прислали друзья и в котором возле фамилий трех погибших стоит
пометка «в столкновении с полицией», можно сделать вывод, что в
1952 г. перестрелка все-таки была и, хотя конкретными фактами я не
располагаю, нельзя исключить вероятности гибели и кого-то из пресле­
дователей.
В октябре 1949 г. двое вооруженных жителей Иванграда также ушли
в лес. В погоню за ними снарядили солдат, милицию, госбезопасность
и окрестное население; бунтовщиков окружили на горе под Иванградом, завязался бой, в ходе его оба бунтовщика были убиты, а среди
жителей ходили слухи, что четверо преследователей получили ранения
и один из них, якобы словенец по национальности, скончался. Прове­
рить эти факты мне не удалось.
Не исключаю возможности, что в Черногории при попытке бегства
в Албанию тоже кто-то был убит. Впрочем, число погибших не может
быть большим.
Как об особой форме терроризма говорилось о подготовке воору­
женных бунтов в армии; разумеется, «бдительные» органы Контрразве­
дывательной службы сумели «обезвредить» их в самом зародыше, к
чему патриоты-историки отнеслись с глубоким пониманием.
Один случай такого бунта мне известен доподлинно. В 1949 г. в
танковом училище в Баня-Луке арестовали около двадцати офицеров.
Девять месяцев готовился суд над ними. Такое впечатление, что контр­
разведка ждала каких-то изменений в уголовном законодательстве, ко­
торое их не устраивало, и задержалась с истязаниями, что с лихвой
затем было возмещено в лагерях. И, таким образом, часть обвиняемых
вышла на это инсценированное судилище «неподготовленной». На
процессе 1950 г. в Сараеве у обвинения, как обычно, не было доказа­
тельств, но в отличие от других аналогичных процессов оно не распо­
лагало даже признаниями большей части подсудимых. Однако воен­
ный суд пренебрег этим обстоятельством и всем вынес драконовские
приговоры — от десяти лет заключения до одного пожизненного и
одной высшей меры.
Смертник Мирослав Живкович был человеком необычной судьбы,
его уже до этого дважды приговаривали к смертной казни. Первый раз
он получил смертный приговор от венгерских оккупационных властей
в Петроварадине в 1941 г.; второй раз — от эмигрантского правительст­
ва Югославии за пропаганду в плену левых взглядов, несовместимых с
93


офицерским званием; впрочем, надо сказать, что второй приговор
носил формальный характер и был неисполним. Осужденный на
смерть третий раз и «своими», он попал не в судебную камеру, где
должен был ждать решения своей участи, а снова в следственную тюрь­
му. И, будто до этого ничего не было, следствие продолжилось. Даже и
для социализма, никогда не считавшегося ни с какими нормами пра­
восудия, это, насколько я знаю, верх гангстерского, мстительного по­
литико-юридического безумия: только за то, что человек помог кому-то
написать жалобу на неправомерное исключение из партии, вынести
смертный приговор, не позволить подготовиться предстать перед
Богом и до самого исполнения приговора вытягивать из смертника
признание в том, кому еще в своей жизни он сказал, что подорожали
помидоры!
(Молодую неработающую жену Живковича с годовалым ребенком
на руках сначала попытались заставить отречься от мужа. Когда же она
не поддалась давлению, ее с ребенком и всеми вещами немедленно
выкинули на улицу. Произошло это на глазах ее подруги, жены другого
баня-лукского офицера, и та приютила бездомную мать с ребенком у
себя. Недремлющая контрразведка тут же арестовала и этого офицера
в чине подполковника; на процессе в Сараеве он также будет осужден,
и его жену тоже выкинут на улицу. Жена Живковича бежала из Боснии
в Сербию и поселилась у своей матери в городе Алексинац. Отца ее, в
свое время известного адвоката и антифашиста, в 1941 г. немцы пове­
сили в центре города и мертвого оставили висеть три дня. Мать, хотя и
не член партии, — председатель окружного комитета женской органи­
зации и помощник депутата. Когда она приняла в свой дом, где жила с
двумя младшими дочерьми, старшую замужнюю дочь, и ее подвергли
всевозможным гонениям. Сперва мать лишают обоих постов, а затем и
всякой работы. Таким образом четыре женщины, старшей из которых
сорок пять лет, и мальчик, только начавший ходить, в своем родном
городе стараниями контрразведывательной службы и госбезопасности
остаются без куска хлеба. Как тут устоять, когда, кажется, достаточно
лишь одной из них отречься от мужа, которого тем временем из смерт­
ника превратили в пожизненного заключенного? Однако это искуше­
ние они преодолели. Благодаря, видимо, непоколебимому характеру
старшей этот беззащитный, безо всяких средств существования кара­
ван женщин двинулся в конце концов на свой страх и риск в Белград,
надеясь в джунглях столицы обрести какое-никакое убежище.
Эту короткую историю семьи, в которой остались одни женщины^
я привел, чтобы дать зримое представление об участи жен и семей
узников Голого острова.)
94


После того как Живковича три с половиной месяца продержали в
ежедневном ожидании расстрела, его все-таки помиловали, заменив
смертный приговор пожизненным заключением. Затем он проходит, на
первый взгляд, обычный лагерный путь: Градишка — Билеча - Голый
остров, который в действительности для каждого — разный.

План каменного корпуса в новой колючке Голого острова
(рисунок архитектора Радосава Зековича)

Когда восемь лет спустя он вернулся из лагеря, сын его уже был
школьником, а молодая жена стала седой. Армейская профессия была
для него закрыта. И он, перебиваясь случайными заработками, занялся
пополнением образования. Живкович закончил университет, а через
несколько лет получил звание магистра. Со временем он стал признан­
ным белградским социологом, а под старость и профессором универ­
ситета. В середине 80-х гг. Живкович выступил редактором коллектив­
ного сборника работ большой группы ученых по социологическим про­
блемам югославского общества. Особое внимание в нем привлекли
статьи о разграблении государственного имущества, которым в продол­
жение десятилетий занимались первые лица титовского режима, на­
граждая друг друга драгоценными орденами, стоимость которых пре­
вышала десятки тысяч долларов. Такого выпада против себя власти не
могли стерпеть, и суд, невзирая на небывалое негодование общества,
сборник запретил. Бывший смертник Мирослав Живкович, однако, и
из этой передряги в нравственном отношении вышел победителем.
Я подробно остановился на судьбе этого «руководителя офицерской
террористической организации» в Баня-Луке, якобы готовившей пере­
ворот в стране и убийство бессмертного Броза, чтобы показать техно­
логию пропагандистского вранья о террористической деятельности уз­
ников Голого острова, которое создавало в обществе атмосферу ложной
95


опасности со стороны так называемой пятой колонны и оправдывало
расправу над всеми якобы причастными к ней.
На Голом острове, повторяю, вообще не было террористов.
(Это не значит, что в Югославии не было терроризма как такового:
будь это так, не было бы и убитых. Но этих террористов, которые,
по-видимому, прибывали из-за границы, вероятно, тут же, на месте, без
суда и следствия и убивали, а не отправляли на Голый остров. Историк
Радонич упоминает и об этом, хотя, как водится, смешивает разные
вещи, не объясняя, зачем он это делает. Так, он говорит, что «погранич­
ные части и органы безопасности до конца 1953 г. захватили... или
убили в вооруженных столкновениях 337 таких лиц». Если этой цифре
вообще можно верить — а, к сожалению, должен сказать, что этому
интеллектуалу полицейского толка вполне верить никак нельзя; книга
его «Утраченная ориентация» порой представляет собой настоящую
комедию цифровой путаницы, в которой разные смешные и смешан­
ные в одну кучу факты служат лишь одной цели: одурачить читателя и
сбить его с толку — то захваченные и убитые — это все-таки разные
вещи и деликатность темы требует их различать и по возможности
разграничивать, или по крайней мере объяснить, почему это не делает­
ся. Ведь «захваченные» на Голый остров так и не попали и, значит,
вероятнее всего, их тоже убили. А сопоставив цифру пострадавших от
терроризма — 36, — с цифрой убитых и захваченных террористов — 337,
т.е. убедившись, что число убитых террористов в девять с половиной раз
превышает число их жертв, не остается ничего другого, как задуматься
о подлинной природе и размахе этого терроризма, а также о способах
борьбы с ним.)
До ареста будущие узники Голого острова полагали себя полноправ­
ными членами партии и в подавляющем большинстве тешили себя
мыслью, что своим активным участием в партийной жизни, открыто
выражая свое мнение по разным проблемам, оказывают влияние на
формирование партийной политики. Естественно, они распространя­
ли это свое убеждение и на вопросы, поднятые Резолюцией Информ­
бюро. Когда же реакцией на такую позицию чуть ли не с самого начала,
а с 1949 г. в массовом порядке, стали аресты, где-то пытки и убийства,
что не осталось тайной, люди замкнулись, тихо делясь между собой
недоумением и спрашивая, что происходит? Эти-то люди позже и со­
ставят девять десятых лагерного контингента. Небольшая часть членов
партии решила тогда бежать за границу, в страны Восточной Европы;
одним это удалось, другие при попытке перейти границу погибли. Тре­
тьи, самые радикальные, начали создавать параллельные партийные
96


организации и группы, однако не с целью силовых действий, а лишь
для того, чтобы дождаться перемены климата в партии, который позво­
лил бы добиваться равноправия в отстаивании своих взглядов; эта ка­
тегория узников Голого острова составляла, по моему глубокому убеж­
дению, едва ли несколько процентов от общего числа заключенных.
Если вообще можно говорить о каком-то движении, связанном с Ин­
формбюро, то его, на мой взгляд, в гораздо большей степени породил
партийно-государственный террор, последовавший за Резолюцией,
чем сама Резолюция. Число тех, кто с самого начала и полностью под­
держал Резолюцию, тоже не превышало нескольких процентов.
С обвинением узников Голого острова в так называемом шпионаже
дело обстоит немногим лучше, чем с обвинением в антигосударствен­
ных действиях, т.е. в терроризме.
Несчастный историк Радован Радонич рассматривает этот вопрос,
не делая различия между позицией карательной полиции, которая ви­
дится ему в освободительном венце, и позицией исторической науки,
которой надлежало бы иметь более широкий взгляд на вещи. Так, он
оставляет в стороне предшествующую югославскую сталинистскую
партийную и сталинистко-титовскую партийно-государственную сис­
тему, попросту «забывая», что в создании советской агентуры в Юго­
славии огромную роль сыграли сама Югославская коммунистическая
партия и разведывательная служба, которая многих своих сотрудников
«откомандировывала» в НКВД. Скорее всего с большей их частью она
и сама не порывала связи, а после разрыва отношений с Советским
Союзом в 1948 г. требовала от них подробной информации о работе
«там». Трудно вообще представить себе югослава на службе советской
разведки, который одновременно не был бы и югославским осведоми­
телем. А на этой службе состояли такие деятели югославского комму­
нистического движения, как Иосип Броз, Иван Краячич, Иосип Копинич [27], вероятно и Эдвард Кардель, что уж говорить об их подчи­
ненных!
Преувеличивая значение осведомительской работы, что типично
для полицейского мировоззрения (любопытно, имела ли и Югославия
своих агентов в тех странах или и в этом отношении была невинной
Золушкой?), с одной-единственной целью — оправдать преступление
Голого острова, историография обожает сказки о девяти или десяти
тысячах советских и восточноевропейских агентов в Югославии в то
время. (Входила ли в это число вышеназванная четверка?) Вместе с
многочисленной «пятой колонной» они якобы представляли огром­
ную опасность для Югославии, а в особенности для любимого това­
97


рища Тито (который, выходит, с этой точки зрения, не был советским
агентом).
Сам Радонич в одном месте говорит, что шпионской деятельностью
занималось 9322 человека, а через две страницы — около 10 000, хотя
округлять цифру на 678 единиц в таком деле не очень-то корректно.
При этом 90% этого числа, по его мнению, было завербовано до Резо­
люции Информбюро, а 10% — после нее; деление идет и по другому
принципу: 1432 агента являлись югославскими гражданами и 7390
агентов — «белыми» русскими. (Русских белоэмигрантов с 1944 г. пре­
следовали в равной мере и ОЗНА, и НКВД, а с 1948 г. — только органы
госбезопасности Югославии: свыше тысячи русских было арестовано,
их подвергли обычным измывательствам, кого-то завербовали, многих
выслали или вынудили уехать из страны, которую те уже считали своей
второй родиной.) А затем, как deus ex machina в другом месте истори­
ческого труда появляется утверждение, что органы безопасности
ФНРЮ, которые только одни и отвечают за борьбу со шпионажем
(полагаю, и с терроризмом), арестовали и, надо думать, сослали на
Голый остров 1250 человек, что составляет 7,67% всех его узников.
Решаюсь признаться, что в сущности не знаю, чему из всей этой
цифири можно хоть сколько-нибудь верить. Если сопоставить 1250
«арестованных шпионов» (а видимо, надо предположить, что обвине­
ние в шпионаже не доказано во всех без исключения случаях) с «около
10 000», встает вопрос, что произошло с «округленными девятью тыся­
чами» не арестованных. Если автор имел в виду «известное отношение»
к русским белякам, он должен был бы как-то объяснить эту огромную
разницу в цифрах, а не считать ее само собой разумеющейся. Если
признать реальной цифру 9322 агента не только из числа югославских
граждан, но и граждан «югославского происхождения» (какая научная
скрупулезность!), спрашивается, куда делись еще 682 агента, которых,
выходит, не арестовали? Уж не выпустила ли их добросердечная поли­
ция на свободу, чтобы они и дальше шпионили?
И рядом с этими цифрами стоит и такая — 7,62% узников Голого
острова были шпионами, т.е. каждый двенадцатый! (В одной компании
с террористами!) Историография, которая спокойно выдает столь сме­
хотворную «правду», явно не рассчитывала на то, что кто-нибудь когданибудь спросит, какой научной моралью она при этом руководствова­
лась? Историк может считать, что террор, развязанный в стране против
своих граждан после появления Резолюции Информбюро, был право­
мерен, необходим и имел место во всех странах, как считает Радонич,
но, говоря об этом периоде, он не может отрицать, что террор был, не
98


может отрицать его «результатов». До 1948 г. Югославия для западной
разведки, а с этого года и для восточной, была столь же «удобной»
страной, сколь Германия во времена Гитлера, Советский Союз во вре­
мена Сталина или Румыния во времена Чаушеску. Другими словами,
тоталитарный режим, убийственный для любого общества, да и вообще
для жизни, — наверняка не самая благоприятная почва для процвета­
ния на ней иностранных разведывательных служб. Так обстояло дело и
в Югославии. Чтобы работать в Югославии после 1948 г., советский
шпион должен был обладать качествами разве что небезызвестного
Зорге, работавшего в Японии в 1941 г.
Поэтому сам собой напрашивается вывод: на Голом острове вообще
не было шпионов. Можно говорить лишь об очень незначительном
числе, вероятно, о двух-трех десятках или чуть больше бывших совет­
ских агентов, которые, изнутри зная югославскую компартию, а позд­
нее югославскую контрразведку, работали в довоенной Югославии, на
фронтах Гражданской войны 1936—1939 гг. в Испании или в Комин­
терне в Советском Союзе и т.д. Видимо, этим людям не удалось свою
осведомительскую работу объяснить достаточно убедительно югослав­
ской полиции, в отличие от тех, кому это удалось, или, возможно, они
каким-то образом противопоставили себя Иосипу Брозу, тоже бывше­
му агенту НКВД. По моему глубочайшему убеждению, они не могли
составить более половины или одной промилле.
В это число я не включаю бывших советских агентов, в делах кото­
рых органы не до конца разобрались или которых они уличили в том,
что те утаили от них какие-то сведения. Эти люди были посланы в
лагерь на роль «перевоспитателей». В зависимости от того, как они
выполняли поставленные перед ними задачи, я отношу их к категории
наседок и говорю о них отдельно.

В рассуждениях о 1948 г. в Югославии часто фигурирует сравнение
с 1968 г. в Чехословакии, хотя оно весьма и весьма ущербно. И в то же
время обходится аналогия с Румынией Чаушеску, которая, на мой
взгляд, гораздо правомернее.
Резолюция Информбюро «О положении в Коммунистической пар­
тии Югославии» — бессмысленный исторический документ, спрово­
цировавший страшные последствия. Как в настоящей классической
трагедии, стронутая лавина снега устремилась вниз и катилась до тех
пор, пока не смела и не уничтожила на своем пути все, оставив после
себя полный разор и погибель. В трагедии были задействованы все три
положенных персонажа: жестокий, тупой агрессор, уверенный, что ему
99


Каменный корпус в разрезе в новой колючке Голого острова
(рисунок Радосава Зековича)

под силу устроить все в мире на свой лад; паникер параноик, при
первых признаках опасности подвергший безжалостному насилию
свое ближайшее окружение; и коварный интриган и подстрекатель Яго,
чужую беду воспринимающий лишь как подтверждение собственного
величия: чем у «них» хуже, тем очевиднее мое превосходство.
Отсутствие хотя бы одного персонажа остановило бы трагедию или
по крайней мере смягчило бы ее: советская сторона после первого
глупого шага одумалась бы, титоизм проявил бы меньшую жестокость,
Запад вместо подстрекательства взял бы на себя роль посредника и
умиротворителя... Но все оказались в сборе, и, когда занавес после
третьего акта упал, должна была бы, во всяком случае у нас, наступить
тишина, а уж никак не хвастливые вопли о том, как кто-то кому-то
храбро сказал «нет». И теперь мы можем веками рассуждать, к чему нас
привел Голый остров? Утешительного ответа здесь никому не найти и
никому он добра не принесет.
В конфликте Румынии и Советского Союза также были задейство­
ваны все три персонажа, однако два главных участника, имея за спиной
югославский, венгерский и чехословацкий опыт, лишь недавно благо­
приобретенный, вели себя более сдержанно. «Болельщик», снова звеня
мошной и время от времени ее развязывая, хвалил румынскую «само­
стоятельность», плевал на то, что в стране делают с людьми, и пытался
раздуть конфликт до вселенских масштабов. Но Чаушеску — личность
явно меньшего масштаба, чем Броз, — на это не решился, а Брежнев
еще переваривал только что проглоченную Чехословакию. «Бунтарю»
и заплатили соответственно. Насколько его «бунт» был меньше юго­
-100


славского, настолько и денег он получил меньше. Террор над румын­
ским народом как был, так и остался; маленький братский конфликт
Чаушеску — Брежнев его почти не затронул.
(Броз относился к Чаушеску и его предшественнику Дежу, как к
главарям провинциальных гангстерских банд, которые, конечно,
умеют стрелять, но никогда толком не знают, для чего стреляют, и
потому не умеют извлечь из своей стрельбы никакой выгоды. Союз с
ними ему был нужен, как говорится, на всякий случай, и внешне он
принимал их вполне уважительно. Деж мог еще своим ростом произ­
вести на него впечатление, хотя и отталкивал подлейшим выражением
лица: столь откровенной демонстрации низменных инстинктов Броз
все же не выносил. Красавчика же Чаушеску, смахивающего на дамско­
го портного, ростом еще ниже его, который не был способен ни волосы
покрасить, как он, ни жены молодой найти, который и в новом с иго­
лочки костюме выглядел сальным, он просто презирал. Этому бездар­
ному, ничтожному эпигону даже самый блестящий образец не поможет!
У него ведь достало отваги всего себя вложить в серьезный конфликт,
из которого он не только выйдет победителем, но еще и обретет миро­
вую славу и богатство как для себя, так в какой-то степени и для других,
так сказать, для народа — пусть и народу что-то перепадет от его вели­
чия! А этот пентюх и подражатель чуть попробовал и тут же в штаны
наложил. Сделает шаг поперек воли старшего брата и немедленно, да
еще с подобострастием, делает три следующих ему навстречу.
Предлагая Чаушеску на свой страх и риск заманить в Румынию
одного бывшего узника Голого острова, который несколько десятков
лет играет у него на нервах, и тем самым помочь югославской службе
безопасности взять его, а взамен — услуга за услугу! — он отдаст распо­
ряжение своим людям в Париже убрать нескольких румынских дисси­
дентов, Броз невольно выдал свое глубокое презрение к нему. Только
вернувшись домой, первый друг Румынии поймет, во что он влип: он
мне — в Париже, а я ему — здесь! Кто потом докажет, что произошло в
Париже, и как я объясню то, что произойдет в Бухаресте?)
В конфликте «пражской весны» со странами Варшавского договора
Брежнев ловким соглашением с Никсоном вывел из игры третьего
участника — болельщика. Когда общественность продрала глаза, совет­
ские танки уже какое-то время стояли на Вацлавской площади в центре
Праги, и призывы защитить демократию опоздали. При этом в отличие
от югославов, которые в момент возникновения конфликта в 1948 г.
только-только выбирались из самого черного мрака военного и рево­
люционного коммунизма, «пражская весна» была серьезным демокра­
101


тическим пробуждением, возможно, лишь с несколько поспешным,
как и ббльшая часть долго подавляемых движений, стремлением не­
медленно осветить все затхлые углы своего двадцатилетнего прошлого,
но полным решимости сделать это, не прибегая к диктатуре пролета­
риата. Чехословакия 1968 г. была тем самым петухом, который запел
слишком рано и которому, как заведено в мире, суждено было остаться
без головы. Югославия образца 1948 г. представляла собой в сущности
то, от чего Чехословакии так хотелось избавиться.
Можно ли упрекать чехов и словаков в нерешительности, в том, что
они не оказали никакого сопротивления вторжению войск стран Вар­
шавского Договора? Думаю, можно, хотя при этом нельзя не учитывать
по крайней мере одно обстоятельство, частично их оправдывающее и
заключающееся в том, что в обстановке демократического взрыва, ко­
торый после двух десятилетий мрака больше походил на стихийный
переворот и в котором было что угодно, только не порядок и закон­
ность, такое решение на государственном уровне принять было крайне
трудно. Не встречая никакого сопротивления, кроме разве редких ри­
туальных самоубийц, советские танки вошли в Чехословакию, как нож
в масло, и снова вернули ее в загон двадцатилетнего застоя.
Однако, когда в конце 80-х гг. XX столетия средневековый обруч
на европейском социализме лопнул и когда чехи и словаки вместе с
другими народами, на этот раз уже неудержимо, двинулись к своей
когда-то несбывшейся весне, за их спиной не было ничего похожего
на Голый остров. И горе югославам, которые только тогда в полной
мере увидели «спасительную» линию обороны, созданную на злове­
щем острове!
В 1968 г. партийно-государственную верхушку Югославии снова
била паническая лихорадка: не завернут ли по дороге тяжелые танки и
сюда? Но у танков была другая цель, и, хотя югославская армия была
приведена в боевую готовность, ничего не случилось. Тогда же, на
всякий случай, обсуждался — вероятно, не первый раз — и список быв­
ших узников Голого острова, которые подлежали в течение одной ночи
поодиночке или группами уничтожению.
Узники Голого острова даже в большей степени, чем Советский
Союз, были давней головной болью Иосипа Броза. Хоть бы они куданибудь неслышно сгинули! Броза не оставляло страшное предчувствие,
что не русские снесут ему голову, — напротив, они-то его не тронут! —
а эти колченогие, вонючие, измочаленные, в камнедробилке молотые
лагерники. Вот кто его похоронит, причем рядышком с собой, во рвах
Голого острова.
102


Носилки — главное орудие труда заключенных Голого острова
(рисунок архитектора Радосава Зековича)

Тогда же в партийных верхах пришли к утешительному выводу:
не сделай мы в 1948 г. того, что мы сделали, нас постигло бы сейчас
то, что постигло чехов. И снова оживились разговоры о том, готови­
лись ли русские в 1948 г. к вторжению в Югославию?
И в самом деле, было у русских такое намерение или нет?
Выдвигая на первый план идеологически-политические аргументы,
югославские историки все как один отвечают на этот вопрос положи­
тельно. Но ведь военные архивы и западные, и восточноевропейские,
и югославские по-прежнему закрыты и не в состоянии представить
доказательства для такого утверждения. А Дедиер, например, приводит
факты, его опровергающие: Вальтер Ульбрихт, например, расспраши­
вал, допустит ли Европа ограниченную войну против Югославии; Ста­
лин в 1951 г. сказал Пьетро Ненни: против Югославии мы применим все
средства, кроме военных; Жуков после примирения заявил: никогда эти
угрозы не были серьезными!
Ни в коей мере не одобряя в отношениях между странами военные
угрозы, сами по себе опасные, но учитывая долговременную незамут­
ненную сербско-русскую дружбу и союзничество во многих войнах, —
а история свидетельствует, что через все это не так легко перешаг­
нуть, — я склонен поверить словам маршала Жукова. Грубо обобщая,
можно сказать, что до лета 1949 г. и с лета 1951 г. нет никаких серьезных
оснований говорить о военных планах Советского Союза в отношении
Югославии, что же касается двух лет между этими датами, то тут нет
полной ясности. До конца в этом вопросе должна разобраться беспри­
страстная и неидеологизированная историческая наука, обратившись
к точным и неопровержимым фактам.
Но даже если историки подтвердят наличие советских агрессивных
замыслов, неслыханное злодеяние Голого острова все равно похвалы
103


не удостоится. Не существует истины, во имя которой можно было бы
оправдать Голый остров. Тот, кто в чрезвычайных или не чрезвычайных
условиях прибегает к таким средствам, как Треблинка, Ясеновац,
ГУЛАГ, Голый остров, может считать, что сам себе вырыл могилу.
В 1968 г. президент Никсон в атмосфере начавшегося международ­
ного потепления спокойно позволил Брежневу «со своей территории»
наводить порядок в Чехословакии, какой тот сочтет необходимым. В то
же время предыдущие американские президенты в обстановке холод­
ной войны в 1948 г. и позже делали все, чтобы отбить у Сталина Юго­
славию. (И какими же ничтожными выглядят сейчас эти игры, привед­
шие к страшным человеческим трагедиям и на Голом острове, и в
Чехословакии!) В конфликте Югославии с Советским Союзом Запад
преследовал свои стратегические интересы, и заключались они в том,
чтобы пробить на Балканах несокрушимый до той поры «железный
занавес»; после недолгих колебаний он начал оказывать балканскому
государству большую материальную и моральную поддержку. При этом
стратегическая задача стояла на первом месте, а демократия и права
человека занимали последнее и второстепенное при условии, если они
вообще в данном случае достижимы.
«Не обманывает ли нас Тито» — этот страх Запада превратился в
маниакальный. И чтобы успокоить своих партнеров, Броз снова от­
правлял на Голый остров или попросту убивал очередную партию «рус­
ских шпионов», однако «поборники прав человека» ни разу и бровью
не повели. И после смерти Сталина в 1953 г. на Голый остров потянутся
новые эшелоны «сталинистов». Лагерь с двухлетним перерывом функ­
ционировал до 1963 г. Еще и в 1975 г. «русских людей» в Югославии
сажали, выводили на фарсовые судебные процессы и выносили им
драконовские приговоры. А в начале 1980 г., когда у главы югославского
государства обнаружат неизлечимую болезнь, возможно по его лично­
му распоряжению, а возможно по желанию его приближенных — на­
сколько мне известно во второй раз, хотя такое должно было быть и в
период функционирования лагерей, — в государственных и партийных
верхах рассматривался вопрос о целесообразности своего рода «хрус­
тальной ночи», в течение которой следовало перебить всех до одного
еще живых бывших узников Голого острова по спискам, представлен­
ным полицией.
Таким образом, Голый остров стал стратегической целью титоизма,
а его узники назначены его главными стратегическими врагами. Впол­
не допускаю, что югославские государственные верхи информировали
104


своих западных союзников, как обстоит дело с их общими «стратеги­
ческими врагами», тем более что Запад нес финансовое бремя союзни­
чества.
Запад вложил колоссальные деньги в «антирусскую доктрину» в
Югославии. По данным «Политики» от 6 марта 1989 г., с начала кон­
фликта и, вероятно, до конца 1988 г. Югославия получила от Запада, и
прежде всего от США, в пересчете на курс 1988 г. 102 млрд долл.! Из
этой суммы до 1964 г. только в виде помощи и безвозмездного дара в
государственную казну поступило 30 млрд — так утверждают отечест­
венные источники, американские же экономисты настаивают на 36
млрд. Для сравнения газета приводит стоимость всего югославского
жилищного фонда, находящегося в государственной собственности,
которая составляет 30 млрд долларов.
Подобное вливание зарубежной валюты, разумеется, не могло не
сказаться на ситуации в стране. Так, в 1951 г. были отменены карточки
на продукты питания, а в 1953 г. — распущены крестьянские трудовые
кооперативы. Исчез и обязательный откуп сельскохозяйственных про­
дуктов у крестьян. Постепенно улучшилось снабжение, наполнились
витрины магазинов. В следующие пятнадцать лет произошла либера­
лизация выезда за границу. Некоторое послабление наблюдается и в
области культурной политики, но лишь настолько, чтобы это ни в коем
случае не представляло даже малейшей угрозы для коммунистической
власти и особенно для первого человека страны, культ которого как раз
в эти годы достиг апогея. Несмотря на критику сталинизма в этот пе­
риод, она все же не способствовала укреплению демократии, как
можно было бы ожидать, а лишь служила дальнейшему усилению титоизма. Примеры этому - Голый остров, а вслед за ним две чистки
1966 г. и 1971-1972 гг.
Все, что ослепляло туриста с нищего Востока, составляло основу
пропагандистских лозунгов о демократизме титоизма, который якобы
и послужил причиной конфликта с Советами. Такой мысли Тито и в
краешке мозга не держал, даже и под конец жизни, хотя во многом со
временем изменился, а что уж говорить про 1948 г. Демократические же
лозунги, на которые он поначалу вынужден был пойти, впоследствии в
известной мере ему даже понравились как ни к чему не обязывающее
украшение, тем более что они стали приносить выгоду.
А за всем этим красочным фасадом стоял Голый остров, печальный
символ малого архипелага, состоявшего из нескольких постоянных и
десятка временных концентрационных лагерей «перевоспитания».

105


Созданные д ля борьбы с «восточным» грехом, они и предназнача­
лись прежде всего для жителей восточных краев Югославии, в особен­
ности Черногории и Сербии, а размещались, кроме одного случая, на
западе страны. Сербы и черногорцы составляли 66% заключенных. По­
стоянные лагеря находились в Раме (Сербия), в Билече и Столаце (Гер­
цеговина) и на островах Свети-Гргур, Углян, Раб и Голый (все в Хор­
ватии).
Точные цифры арестованных, заключенных и убитых до сих пор
скрываются, поэтому я считаю себя вправе дать собственную оценку
количества людей, подвергшихся тому или иному виду репрессий —
арестам, избиениям, лишению работы, выселению из квартир, при­
нудительным разводам, насильственной перемене места жительства,
запрету на профессию, публичной «самокритике» и т.п. Это, пример­
но, миллион человек; арестованных же на разные сроки — от 200 до
250 тысяч человек. В лагерях и тюрьмах на основе административных
постановлений и судебных приговоров находилось, по моему убеж­
дению, 40—60 тысяч, в том числе от 22 тысяч до 32—35 тысяч адми­
нистративных заключенных, от 10 до 15 тысяч приговоренных судом,
главным образом, военных, и от 3 до 5 тысяч женщин. Несколько
тысяч человек отбывало наказание в окружных тюрьмах или на об­
щественных работах.
При этом следует учесть, что тысячи людей из сидевших в тюрьмах
и лагерях без всяких юридических оснований были убиты, доведены до
самоубийства или погибли от пыток и плохих условий содержания.
Один мой свидетель рассказал мне, что, ознакомившись с неким офи­
циальным документом, относящимся к весне 1954 г., пришел к выводу,
что только административных заключенных было убито и умерло «чуть
меньше пяти тысяч». Эту цифру он сообщил мне спустя 35 лет и не без
известных сомнений и колебаний, но из-за отсутствия более точных
данных я вынужден и ее принять к сведению в своих расчетах. Из
прошедших судебную процедуру погибло, на мой взгляд, от тысячи до
двух тысяч человек.
Кроме того, во всех окружных центрах, а иной раз и в селах, больше
всего в Черногории и Сербии, было много расстрелянных и погибших.
Так, в Биело-Поле расстреляны двенадцать человек, двое — в Чуприи,
пятеро — в Заечаре, тринадцать — в И ван граде и тщ. В эту группу жертв
я включил бы и немалое число погибших по дороге к местам заключе­
ния из-за непрекращающегося террора, плохих условий этапирования,
железнодорожных катастроф и т.п. Так, только в столкновении составов
в ноябре 1951 г. в Винковцах погибло, похоже, от двадцати до тридцати
106


заключенных, которых везли на Голый остров. Некоторое число заклю­
ченных убили после освобождения из лагеря; преследования родствен­
ников лагерников приводили к смертям и среди них. У меня нет данных
об этих жертвах, но думаю, что их все же значительно меньше, чем
погибших в лагерях.

Вид нового мужского лагеря или новой (большой) колючки Голого острова
приблизительно в 1951 г. (рисунок Алфреда Пала)

Наконец, к третьей группе непосредственных жертв Голого острова
я отношу тех, кто умер в период от одного дня до нескольких лет после
выхода из лагеря. Немалое число заключенных выпустили с Голого,
чтобы они не умерли в лагере; смерть настигала их дома и очень скоро.
Множество людей вернулись к своим семьям в тяжелом состоянии,
неизлечимо больными, и те, кто постарше, умирали в течение несколь­
ких лет после выхода из заключения. Этому, разумеется, способствова­
ли не прекращающиеся и на воле надзор и давление. Об этих смертях
тоже нет никаких официальных данных, однако, по общему мнению
бывших узников Голого острова, таких случаев так много, что число их
вполне сопоставимо с числом погибших в лагерях.
107


Обобщив все эти цифры, я пришел к выводу, что непосредственных
жертв титовского террора по меньшей мере 15 тысяч человек, и отнюдь
не исключаю при этом, что в конечном счете их значительно больше,
возможно, и в два раза.
Понятно, что все эти данные я привожу, не имея доказательств.
Я пришел к ним после долгих размышлений и консультаций со множе­
ством людей, руководствуясь лишь одним желанием — мрак полного
отсутствия информации осветить хотя бы лучом предположений. Стре­
мясь не погрешить против истины ни в целом, ни в деталях, все же,
должен признаться, жертвам я уделил несколько больше внимания, чем
другой стороне, в услужении которой до сих пор были многочисленные
злобные и лживые перья.

Преступление Голого острова, порожденное политикой, объяснить
только политикой нельзя.
С первого дня как бывшие узники Голого острова начали шепотом
рассказывать самым своим близким о том, что им пришлось пережить
в лагерях, эти шепотные рассказы, меняясь, уточняясь и искажаясь,
пошли гулять по всей стране, и их уже ничто не могло остановить. Не
смог их остановить и террор, всеми возможными средствами препятст­
вовавший их распространению, не остановила бы даже обнародован­
ная правда. А замалчивание и запрещение правды в продолжение со­
рока лет лишь обогащали предание. Люди, жившие в Югославии во
второй половине XX века, стали свидетелями и участниками сотворе­
ния народного предания, подобного средневековым мифам, населен­
ным вампирами, упырями и драконами. От этих шепотных разговоров
веяло до такой степени невероятным ужасом, что он был больше под
стать историям о привидениях, которых никто никогда не видел, но про
которых все знают, что они существуют. Как выглядят вампиры, как
выглядят упыри? Никто не знает, и спрашивать об этом небезопасно.
Правда этого ужаса была настолько фантасмагорична, что передача
какого-то одного эпизода, одной детали, выхваченной из целого, вы­
глядела фальшивой. Правда о непостижимом может казаться весьма
неправдоподобной.
Может ли быть правдой, что один человек монтировкой размозжил
голову другому человеку, своему товарищу, за то, что тому было «что-то
не ясно»? Возможно ли, чтобы пятидесятилетнего человека утопили в
жидких нечистотах параши? Действительна ли была когда-то такая за­
бава: под вальс, наигрываемый на гармонике, вокруг большой, полной
до краев параши, вели хоровод, а на парашу непременно кого-то сажа­
108


ли? Бывало ли такое на свете, чтобы связанному человеку на ноги клали
доску и по ней пускали паровой каток? Возможно ли, чтобы к человеку,
присевшему над очком открытого нужника, подбежал другой человек
и пальцами выдрал у него кадык? В самом ли деле однажды поймали
беглеца, связали и на тросе лебедки спустили в подвал, полный крово­
жадных крыс, которые любят начинать с ушей, губ и глаз?..
Допускаю, что все это, может быть, происходило не совсем так, но
абсолютно точно, что у народа были все основания придумать такое.
Боль, муки и ужас Голого острова были столь немыслимы, что их спо­
собна выразить лишь ни чем не стесненная фантазия народного пре­
дания.
Приступая к работе над книгой как свидетель, жертва и участник
этой трагедии и привлекая к сотрудничеству таких же свидетелей,
жертв и участников, я отдавал себе отчет, что все мы, и прежде всего я,
недостойны той правды, о которой хотим поведать. Когда человек,
доведенный голодом, пытками, болезнью до такого состояния, что уже
не помнит своего имени, а все, что он может сказать о себе: «В день я
съедал двести граммов хлеба», это выглядит мелкотравчатой правдой.
Поэтому я думаю, что истинная правда о Голом острове заключена
в легенде о нем. Собирая банальные факты и страстно полагаясь толь­
ко на них, я надеялся, что доброжелательный читатель в простых
фразах моей книги увидит ступеньки, ведущие к ней. Лишь там, где-то
в далекой мрачной выси, обретается мрачная, печальная, истинная
правда о нас.


РАЗГОВОРЫ С ДРУЗЬЯМИ


КОГДА ЧЕЛОВЕК ПЕРЕСТАЕТ БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ
(ЙОВАН ДИМИТРИЕВИЧ)

Говорить о Йовице Димитриевиче — значит непрерывно подвергаться
риску впасть в набившую оскомину патетику. Он не умел красиво выра­
жать свои мысли, не отличался образованностью, хотя по профессии и
принадлежал к технической интеллигенции. Порой от него можно было
услышать примитивные суждения, в сущности, он был типичным троеч­
ником, с мукой одолевшим образование. Поэтому, глядя на него и слушая
его часто вполне заурядные речи, вы даже не заподозрите, что перед вами
человек, достойный глубочайшего уважения. Это знали только самые
близкие друзья; его невидимый нимб требовал особой зоркости. Йовица, во
всяком случае, не только ничем, и своими достоинствами в том числе, не
хвастал, но даже советов не любил давать.
Его высокие душевные качества обусловливали одно другое и проис­
текали одно из другого. На подлых политическо-полицейских ищеек ни
ум, ни смекалка, ни образование, ни красота, ни порядочность, ни по­
чтенность, ни личная и семейная репутация, ни происхождение, ни былые
заслуги, — а на это последнее особенно уповали черногорцы, — не про­
изводили ровно никакого впечатления, если им не сопутствовало бес­
страшие. Йовица, не вставая ни в какую театральную позу, обладал
беззаветной храбростью, и, по-моему, именно она спасла его от гибели
в тюрьмах и лагерях.
Это вовсе не означает, что храбрые не погибали, напротив, среди
них, вероятно, больше всего жертв и было. Но я много раз замечал, что
на тех, в руках которых была жизнь и смерть заключенных, одного
мановения пальца которых было довольно для вынесения того или иного
приговора, впечатление производила лишь готовность человека умереть.
Все прочее в их глазах не имело цены и приобретало ее только вместе с
готовностью к смерти. (Напуганные интеллигенты, военные, именитые
чаще всего пробуждали в них еще больший садизм.) Посаженный в оди­
113


ночку связанным по рукам и ногам, Йовица плюнул в физиономию все­
сильного белградского начальника госбезопасности и в ответ получил
только пощечину; мало того, этот вскоре высоко взлетевший чин сыск­
ной полиции пришел к нему уже в другую тюрьму, чтобы посмотреть
на человека, который осмелился не подписать обязательства быть сту­
качом («Надо было бы с тобой по-другому поступить», — скажет он
ему тогда), но и тут его пощадил. Это ли не свидетельство силы впе­
чатления, которое производил Димитриевич! Правда, считалось или сей­
час так считается, что этот самый всемогущий министр госбезопас­
ности не отличался склонностью сразу спускать курок. Когда он уже
давно был смещен, Йовица говорил мне о нем даже с некоторым уваже­
нием и, думаю, у него были для этого основания.
Однако какими бы органичными ни были достоинства Йовицы (снова
я приближаюсь к опасной черте актерского закатывания глаз), бесстра­
шие его казалось мне вторичным, проистекающим из главного его качест­
ва — честности. Я бы сказал, что прежде всего он был честным, а потом
уж, поскольку трусость считал бесчестной, полагал справедливым тер­
петь все последствия такого своего свойства, т.е. оставаться собой и
перед лицом смерти.
Смерть Йовицу не страшила. Он понимал, что она неотделима от
каждого из нас (только не все ее так воспринимают), и поэтому на своих
палачей производил столь сильное впечатление. Этого великого страдаль­
ца озаряла ясность духа, как какого-нибудь знаменитого художника или
ученого, которому сознание непреходящей ценности его творений дает
обманчивое право думать, что он не напрасно прожил жизнь. Собственно,
жизнь любого человека, которая вроде бы не отмечена ничем непреходя­
щим, тоже может быть прожита не напрасно, если, конечно, он разбор­
чив в средствах и неустанно проявляет к себе строгость и требователь­
ность.
Думаю, у Йована Димитриевича в глубине души это сознание было.
Разговор, которому предпослано это вступление, мы записали в феврале
1979 г., еще при жизни и неослабном могуществе Йосипа Броза, за год до
того, как новые наследники партийно-государственной системы — наде­
емся последний раз — готовились ликвидировать без суда и следствия всех
оставшихся в живых бывших узников Голого острова. После первой нашей
встречи я дал ему послушать запись. Йовица был явно разочарован. «Да
мы, — развел он руками, — ничего не сказали!» (Вероятно, опасаясь того
же чувства, в дальнейшем он отказывался слушать запись.) Свое разоча­
рование я от него старательно скрывал. Бывает, что художнику, пыта­
ющемуся создать образ выдающейся личности, о которой он очень много
114


знает, не удается найти достойного способа все это выразить. Какая
несправедливость, если вспомнить про глянец многих творений, за кото­
рым может скрываться и самый ничтожный человек!
Однако за семь месяцев до смерти (лицо его уже покрывала зловещая
бледность, поначалу я в ней виноватил коньяк, к которому он в последние
годы пристрастился) Йовица пришел ко мне с одним своим товарищем
по Голому острову. И в какой-то момент вдруг обратился к нему: «Все,
что я хотел сказать, я сказал и оставил. У него», — и он ткнул в меня
пальцем, на лице его, по-детски при этом насупившемся, отразилась
гордость.
Я очень надеюсь, что вдумчивый читатель нашего разговора, несмот­
ря на обоюдную нашу с Йовицей неумелость, почувствует хотя бы от­
части значительность моего собеседника. Об отдельных людях здесь ска­
заны довольно жестокие слова, но они продиктованы не жаждой мести
и в тексте оставлены лишь потому, что без этого трудно понять и
оценить масштабы террора, который мы пережили. У обиженных прошу
прощения.
Йован Димитриевич умер в православный праздник Святого Саввы
27января 1989 г. после долгой болезни. Хочется рассказать и об этом.
В начале осени появились первые тревожные симптомы. Начались
хождения по врачам, колебания и сомнения в диагнозах. Положили в боль­
ницу. И уже спустя несколько дней все стало ясно. Врачи не скрыли диа­
гноза ни от семьи, ни от друзей, а, возможно, и от самого больного.
Вызвал ли у обреченного крутой поворот от жизни и здоровья к стре­
мительно надвигающейся смерти душевный надлом, который иной раз
приводит к настоящему безумию? Его товарищи ни разу ничего похожего
у него не заметили.
Йовицу выписали из больницы на руки его жены Радмилы. Попытку
применить сильное, но разрушительное лекарство его организм отверг.
И он стал ждать часа ухода из жизни так, как если бы ему предстояло
сдать еще один экзамен. К тяжким и гнусным проявлениям болезни он
относился, как к привычной экзаменационной лихорадке.
«Теперь уже скоро, — говорил он нам. — Откажут легкие, сердечная
недостаточность и конец! Это недолго. Одолею как-нибудь».
Он не желал слышать от нас пустых утешений, но охотно звал на
партию преферанса. Раздавал карты и приговаривал, будто одновременно
смотрел и комментировал кинофильм:
«Долго она меня не станет терзать. А я до конца, мать ее так, буду
играть в преферанс! Приходите еще, я вас, как малых детей, обставлю!»
115


Однако пророчество его не сбылось. Вскоре обезболивающие лекарства
уже не помогали, а при галопирующей инфляции поликлиники избегали
выписывать более сильные, но дорогие средства.
«Терзает, — говорил он нам. — Нет чтоб прийти и сделать свое дело,
надо ей болями меня измочалить. Днем еще кое-как терплю, а ночью —
невмоготу! Не могу в полусне стоны сдержать, а как же это унизительно!
Радмиле не даю спать своими стонами. Унижает меня смертушка, ох,
унижает!»
Снова разбежались по всему городу его товарищи по лагерю в поисках
знакомых докторов. Йовица стал принимать морфий.
С этих пор он уже больше не играл в преферанс и курить бросил, хотя
и не позволял убрать с тумбочки сигареты. Не мог глотать уже не только
твердую пищу, но и мягкую. Дни и ночи проводил в полузабытьи.
Время от времени вскидывался и звал жену:
«Радмила, скорей! — лежа лицом к стене, брал ее за руку и сжимал. —
Вот она, — тихо шептал он, чтобы никого не испугать, — идет. Совсем
близко. Сейчас. — Потом замолкал, рука постепенно разжималась, и он
разочарованно объяснял: — Опять обманула, твою мать».
Он не хотел показываться нам изнуренным болезнью и просил жену
принимать нас в другой комнате.
Однажды мы с Милинко Джёрджевичем и Драголюбом Стевановичем
просидели вдали от него с полчаса, после чего через жену спросили, не хочет
ли он с нами повидаться.
Он согласился, и жена провела нас к нему.
Йовицу мы не узнали, это был совсем другой человек. Он протянул нам
горячую ладонь, рядом с истонченной рукой она казалась размером с ло­
пату.
«Видали, — произнес он, еле ворочая языком, — как затянулось!— Он
огорченно покачал головой. — Никак не кончится».
«Знаешь, это кризис, — сказал кто-то из нас, — потом пойдет на
поправку».
Он отмахнулся, подпер рукой усталую голову и закрыл глаза.
«Не думал я, что она так долго будет меня изводить. Затянулось».
Радмила утирала слезы.
«Можем мы тебе чем-нибудь помочь? — спросили мы его. — Может,
есть просьба какая?»
Йовица вскинулся.
«Есть. — Он приподнялся и сел. — Пусть, — произнес он с мукой, — на
моих похоронах играют «Интернационал». А на плите напишите: Йован
Димитриевич, большевик».
116


Мы ошарашенно переглянулись, Радмила зарыдала в голос. Про это свое
желание он уже ей говорил.
«Господи, Йовица, как я это сделаю? — сказала она. — Ведь не разре­
шат!»
Тут он даже вспылил:
«Как это не разрешат ? Заплатить надо! За деньги должны все сде­
лать! И «большевик» написать, и «Интернационал» сыграть».
Он протянул нам руку, показывая, что больше не хочет разговаривать,
опустился на подушки и отвернулся к стене. Мы тихо вышли.
Через несколько дней все было кончено. Йовица простился с жизнью.
На похоронах в отличие от родственников лагерники Голого острова
держались как-то подчеркнуто торжественно, словно и не были опечале­
ны смертью товарища. Уних было такое чувство, будто Йовица одержал
еще одну победу. Хотя смерть и осилила его, но ей не удалось его унизить.
Правда, была одна вещь, которая кое-кого из них смутила. Перед
гробом с телом Йована стоял деревянный крест. Три священника отслу­
жили похоронный обряд в часовне и продолжили отпевание у могилы. Впро­
чем, как только они удалились, откуда-то появился духовой оркестр и
грянул «Интернационал».
Кто-то счел это несуразным.
В январе в годовщину смерти состоялась панихида. По народному обы­
чаю в этот день открывали и памятник покойному. И снова к могиле
пригласили священника. Им оказался приятный молодой человек, который
начал с того, что извинился за опоздание: слишком много треб в день
святого Саввы. Положенные «Отче наш» и «Вечная память» он пропел у
красивого белого памятника, на котором четкими черными буквами было
выведено: «Йован Димитриевич, большевик». Священника, привычного к
смерти и, вероятно, много чего перевидавшего в жизни, на кладбище уже
ничто, казалось, не могло смутить.
Мы, несколько бывших лагерников, стояли в стороне. К церковному
обряду мы тоже отнеслись спокойно. Священник вежливо с нами простил­
ся, мы вежливо ему ответили.
— Прежде всего я хотел бы, чтобы ты сообщил о себе какие-то
сведения. Имя называть не надо.
— А что? Могу и имя назвать. Пусть имя тоже знают. Знаешь, все,
что тебе нужно, я...
— И все же имя свое, пожалуйста, не называй.
— Ладно, как скажешь... Гимназию я окончил в Белграде.
— Ты какого года?
117


— 24-го. Сейчас на пенсии. А вообще-то окончил технологический.
Был подпольщиком.
— Во время войны?
— Нуда. Член СКОЮ (аббревиатура Союза коммунистической мо­
лодежи Югославии. — Примеч. пер.) с 40-го года. Участвовал в белтрадских мартовских демонстрациях в 41-м и до 44-го работал в белград­
ском подполье. Затем ушел в партизанский отряд и воевал до самого
конца войны. После войны вернулся в Белград, где и живу по сей день.
— С какого года ты в подполье?
— С начала войны и до июня 44-го.
— И тогда вступил в партизанский отряд?
— Да, тогда и вступил.
— Вернись немного к этому периоду. Ты входил в подпольную
группу?
-Да.
— И чем занималась ваша группа?
— Ну вот несколько, значит, таких особенно заметных акций. Мы
активно участвовали в мартовских демонстрациях. Нашей группе дали
задание уничтожить всю немецкую прессу от Славии до Теразий.
— Ты говоришь о демонстрациях 27 марта 41-го г.? [28]
— Да. И мы в этот день жгли немецкие газеты. Это были, если мне
память не изменяет, «Донау Цайтунг», потом, наверное, «Люфтганза»,
ну и вообще все немецкие газеты и журналы, которые у нас открыто
выходили и продавались в киосках.
— Отбирали у киоскеров?
— Собственно, нельзя сказать, что отбирали. Подходим к продавцу
и говорим...
-Что?
— Да просто... Это был в основном пожилой народ, мы и говорим:
«Дяденька, не поднимай шума, мы только возьмем немецкие газеты».
И нам никто слова не говорил. Мы тут же газеты в кучу, подпалим их и
дальше пошли.
— Бензином обливали?
— Да нет, обычно.
— Спичками?
— Бензина у нас в тот раз не было. Спичками разжигали костер.
— Это было еще до начала войны?
— Да, это было 27—28 марта... До начала войны и капитуляции.
Потом наша группа совершила нападение на германское посоль­
ство. Мы когда собрались возле него, те почувствовали опасность.
118


Посол бросился бежать. Мы закидали его машину камнями. Вошли
внутрь, в передней было полно печатного материала. Посольство тогда
находилось как раз напротив Третьей мужской гимназии, очень близ­
ко, не знаю, как сейчас эта улица называется. Мы взяли там гору
всяких газет. Ни к чему другому не прикоснулись, забрали только
газеты.
А уж когда началась война, работать стало тяжелее. Мы были под
строгим контролем. Слишком часто случались провалы. И к себе стали
строже относиться, многие вышли из организации, многие просто сбе­
жали. Испугались. С оккупантами не до шуток, и у них были отличные
осведомители, асы Специальной полиции — Бечаревич, Йованович,
Космаяц, Залада.
И, конечно, было очень много провалов. Тогда организации рас­
формировали и вместо них создали маленькие группы, но в конце
концов после страшного провала сорок второго года, когда в Белграде
была по существу уничтожена вся партийная организация и частично
СКОЮ, перешли даже на тройки.

УПЫРИ СТРАШНЕЕ ШВАБОВ

И нам начали устраивать проверки. Скажем, как меня проверяли?
— Кто тебя проверял?
— Я не знал, кто стоял надо мной.
-Кто-то из СКОЮ?
— Нет, это был член партии. В СКОЮ было много членов партии.
И секретарь у нас был одновременно и членом партии, и членом
СКОЮ. Он руководил нашей организацией.
— А в чем, собственно, заключалась проверка?
—Ну, проверяли мою готовность, не трус ли я, насколько предан
движению и всякое такое. На мой взгляд, проверяли довольно странно.
Скажем, назначат тебе встречу на Топчидерском кладбище в полночь.
И никаких дополнительных указаний. Комендантский час с восьми,
всех, у кого нет пропуска, заметали. Ходить по городу, конечно, никто
не решался: оккупационный режим! Вот я и ломал голову, как добраться
до места встречи. Да еще на кладбище! Мне даже назвали могилу, где я
должен ждать, сейчас уж не помню, чья это была могила. Пришлось
отправиться днем на разведку, чтобы найти эту могилу и решить, как в
темноте пробраться на кладбище.
В семь часов, еще, значит, засветло, пока можно было ходить по
городу, я пошел в Кошутняк и там спокойненько дождался ночи. Ну, а
119


когда настала пора идти, уже пришлось красться. Кладбища не охраня­
лись, видно, сторожей не было, ворота настежь, проходи — не хочу!
Я прошел на кладбище и залег среди могил.
Наконец тот пришел. Конечно, у меня мурашки от страха по спине
бегали, черт бы его побрал! Хм, вообще-то ситуация смешная. Первый
раз в жизни на кладбище ночью! Молодой был, ведьм и упырей больше
боялся, чем швабов! Смешно. Помню, ветер был сильный, мать его, и
большой лист бумаги поднялся в воздух, так я... Ну, поверишь, чуть в
штаны не наложил от страха!
— Это летом было?
— Летом. Вот что такое психология. Больше боишься того, чего не
надо бояться, и не боишься того, чего надо бы бояться. Немцев я так не
боялся. И позже. Немцев я и потом опасался меньше, чем усташей и
четников. Гораздо меньше! Хотя мы для них были бандитами, все же в
их армии были какие-то моральные прописи.
Вот и тогда я больше боялся упырей, это точно.
— Ну, пришел этот твой проверяющий и что сказал?
— А ничего: здравствуй — здравствуй. Я-то пришел раньше и спря­
тался, поэтому видел: кто-то подходит. Думаю, он или не он?
— Он был вооружен?
— Нет, безоружный. Но кто? И я тогда крикнул: «Кто идет? Это ты?»
Он говорит: «Я».
Подошел он, мы сели на могилу. Я малость успокоился и спраши­
ваю: «Что все это значит, скажи на милость?» Я ведь ждал бог знает чего!
Думал, может, в какой могиле что-то спрятано и надо будет ее разры­
вать, что-то вытаскивать. Раз велено прийти, видать, есть на то причи­
на. А он только и сказал: «Ладно, можешь идти. Я тоже пойду. Мне
хотелось лишь проверить, придешь ты или нет».
— Этот человек жив?
— Не знаю. Никогда больше о нем ничего не слыхал. Я имел с ним
дело очень недолго. Даже Симонович, что секретарем нашим был и
связывал меня с ним, не может вспомнить, кто это был.
Устраивали мы и другие диверсии. Например, получили как-то за­
дание поджечь антикоммунистическую выставку.
— Что за антикоммунистическая выставка? Расскажи подробнее.
Насколько я помню, это было делом рук лётичевцев. Лётич [29]
пытался организовать антипропаганду. Выставку открыли в помеще­
нии Четвертой мужской гимназии. Сейчас не знаю, что там...
Перед зданием был довольно просторный двор, выставка была
внизу, на первом этаже... Мы предварительно сходили туда, посмотре­
120


ли, как там все устроено, где какие экспонаты, кто в охране, ну и всякое
такое. Билеты продавали, по-моему, по чисто символической цене. Вы­
ставка никаких коммерческих целей не преследовала.
Среди экспонатов были левые издания, захваченные якобы у пар­
тизан знамена, карикатуры. Была и подпольная литература, случайно
попавшая в руки властей. Вот, собственно, и все.
Впускали на выставку группами. Экскурсовод объяснял, что к чему.
— Сколько человек охраняло выставку?
— Знаешь, трудно сказать. Я видел, как помню, двух-трех экскурсо­
водов. А были ли помимо них какие-то люди, которые, скажем, смеша­
лись с публикой, не могу сказать...
Но во всяком случае какая-то охрана, безусловно, была.
Так вот, значит, получили мы это задание. Я должен был под­
нести спичку, а мой товарищ Торбица — плеснуть бензинчику, чтобы
сразу занялось. Все это мы собирались проделать под прикрытием
наших ребят, скоевцев, они должны были нас с Торбицей окружить
тесным кольцом. Все надо было сделать быстро и аккуратно. Думаю,
мы с легкостью справились бы с этой операцией, ребята бы нас за­
слонили.
ВСЕХ РАССТРЕЛЯЛИ
Мы долго готовились и наконец все сделали, все предусмотрели.
Доложили наверх, что готовы к выполнению задания.
И вдруг — отбой! Лишь много позже я узнал причину. Оказывается,
мы были подставной группой, которая должна была отвлечь внимание
от боевой группы — ей-то и было поручено совершить диверсию. В нее
входили ребята из Чукарицы.
— Выставку сожгли?
— Нет, не сожгли. Не вышло. Операцию начали, думаю, план у нас
с ними был один и тот же: спички, бензин. Но ребят обнаружили и
взяли...
Что сорвало операцию, не знаю. То ли замешкались, то ли выставка
охранялась намного лучше, чем мы себе представляли, но их обнару­
жили. Слышал, что кто-то в решающий момент не выдержал и выдал
себя. Нервы сдали, потеряли хладнокровие, запаниковали, замельтешились. Их тут же заметили. Набежала охрана, попытку поджога пре­
секли, а ребят арестовали.
Всех расстреляли, без всякого милосердия. Тем дело и кончилось.
Думаю, шестнадцать или восемнадцать человек...
121


— Расстреляли?
— Расстреляли. А выставку так и не сожгли. Она и дальше работала,
только, наверное, охрану усилили... Такие вот дела.

ШПИНГАЛЕТЫ И ШПИНДЕЛИ
— Какие еще диверсии вы совершали?
— Ну, были чисто саботажные акции. Их мы проводили на Авалском
шоссе. Забрасывали его саботажными шпинделями. Не знаю, как они
на самом деле называются: такие треугольные штуковины, бросаешь, и
из них выскакивает острый штырь. Немцы по этой дороге больше всего
шастали, мы и забрасывали ее этими шпинделями. Я тоже бросал, а
получал их от Атанацковича. Он входил в организацию верхнего Вождоваца, но мы были знакомы.
Не знаю, откуда он их брал, видно, самоделка, какой-нибудь умелец
мастерил.
Для чего они вообще предназначались, я понятия не имел, первый
раз в жизни такие видел. Таскал я их в руках, они острые, никуда не
спрячешь. Разбросаешь на большом участке дороги — и нет, чтобы
сразу сматывать удочки, я, как ребенок, что не понимает опасности,
стоял и смотрел, как эти шпиндели срабатывают. Подъезжает немецкая
колонна и тут же останавливается: все покрышки летят к черту!
Ехал один раз впереди мотоцикл и первым налетел на штырь, ма­
шина за ним — то же самое. Тогда они просигналили остальным, и
колонна остановилась. Ну, а мы, конечно, деру.
Особого ущерба, понятно, не было, так, детские шалости. Шпинга­
леты, можно сказать, что могли, то и делали. Вот, значит, и такая была
акция. Главное, чтоб немцы не чувствовали себя здесь, как дома.
Были и другие издевательские проделки, посмешнее этой. Однажды
целой гурьбой пришли в центр, к памятнику Вука [30]. Просто, так
сказать, шатались, ничего особенно не замышляли. Это все Душко
Симонович придумал. Там, видишь ли, стоял дорожный указатель с
направлениями на Панчево, Нови-Сад и Смедерево, а Душко взял и все
стрелки поменял местами, перепутал все направления.
Сели мы на ограду памятника, смотрим, что будет. Швабы ведь
педанты, дорожные знаки блюдут, дисциплина у них превыше всего,
нарушений не признают! Глядим — едет немец, скажем, в Панчево.
И тут же назад возвращается. Значит, ему совсем не в Панчево надо.
Пялится на указатель, а там уже другая надпись. Он — туда. И снова —
назад. И снова на указатель пялится.
122


Так они туда-сюда мотались, пока не догадались, в чем дело, и не
вернули все на свои места. А мы животы надорвали от смеха. Как же,
думаю, они верят тому, что написано! Видно, считают, что дорожные
знаки обязаны давать точную информацию, и слепо им доверяют.
И только когда окончательно убедились, что указатели перепутаны,
вернули их на место. Ну и ругался же этот шваб!
Или вот еще одна выставка была. Кухонных плит маленького раз­
мера, их даже «свечками» звали. В гимназии организовали туда экс­
курсию. Водить учеников некуда, ну и решили: пойдем на выставку!
Все же какая-то польза — экономия топлива, пространства. Демон­
стрировались маленькие такие печурки, топили их коротенькими по­
лешками. И на каждом экспонате — бирка с указанием цены и про­
изводителя.
Душко Симонович взял да и поменял местами все эти бирки. Не­
разбериха вышла страшная. На ерундовых и невзрачных изделиях стоит
высокая цена, на отличных — низкая. Люди заволновались, бросились
покупать, тут и обнаружилась подтасовка. Скандал!
Душко обожал такие каверзы. Каверзник был каких мало!
— Но все это, особенно две последние проделки, в самом деле дет­
ские шалости.
— Конечно.
— Серьезными акциями их не назовешь. Вы наблюдали за тем, что
происходит, и устраивали из этого потеху. А как гестапо относилось к
вашим проделкам? С вами боролись?
— Еще как!
— Это какой же год был? Все еще 41-й?
— Антикоммунистическая выставка, по-моему, была в 42-м.
А печки, похоже, в 41-м и дорожные указатели — тоже.
У нас была прямая связь со сремским партизанским отрядом, мы
должны были к нему присоединиться. Но как раз в это время отряд
разгромили, и этот план сорвался. Потом, уже в сорок втором, мы
установили связь со Вторым шумадийским отрядом. Но произошел
провал, причина его неизвестна: то ли предатель был в самом отряде,
то ли в Рача-Крагуевацкой, то ли в Белграде, да и какая разница! Мно­
гих тогда взяли и многих расстреляли. Арестовали кое-кого и из нашей
организации и, конечно, Симоновича, Булатовича и Торбицу.
— Полиция располагала уликами?
— Ничего у полиции не было. И ребята держались молодцами...
Полиции даже в голову не приходило, что мальчишки способны зани­
маться такими важными делами, как, скажем, снабжение и пополнение
123


отряда. Тем более что погиб весь отряд, ни одного человека в живых не
осталось. Отряд-то был малочисленный, человек двадцать, наверное,
не больше.
Это были тяжелые дни. Мелкие партизанские отряды были разбро­
саны по всей Сербии и имели одну цель: показать, что партизаны дей­
ствуют и будут действовать что бы там ни было. Отряды очень часто
попадали в засаду, как случилось и с шумадийцами. И, насколько я
знаю, все погибали. В живых никого не оставалось.
Я слышал, что и крагуевацкий комитет разгромили, многих арес­
товали и поубивали. Торбица был нашим связным с Шумадийским
отрядом.
Нам поручались и дела посерьезнее. Например, в Белград прибыва­
ли проездом или по заданию подпольщики из других мест, и мы их
принимали. Помню, один молодой парень направлялся из Македонии
в Боснию, он был, думаю, связной Верховного штаба. В нашу обязан­
ность входило встретить его, обеспечить ему ночлег, пропитание, доку­
менты, деньги, короче, все, что требуется для безопасного следования
дальше...
Так вот этот парень почему-то у нас застрял, мы его прятали дней
пять, пока за ним не пришли...
— У кого он жил?
— У меня, в моем доме. Он оставил мне и память о себе, не знаю
только, сохранился ли этот рисунок. Он тогда очень был напуган и,
чтобы отвлечься, рисовал меня. Отличный рисунок получился, он ка­
рандашом рисовал. Вот такая память от него осталась, но куда я его
задевал, столько переездов и всего прочего было...
— Его имени ты тоже не знаешь?
— Нет. Имен вообще не полагалось знать. Кого прежде знал, тех
и знал... Да и эти лучше было бы забыть да покрепче. Обычно зна­
комых разводили по разным местам и связывали с совершенно но­
выми людьми.
ПОПАДЕШЬСЯ, СЧИТАЙ - КРЫШКА:
ИЛИ ЧУЖИЕ, ИЛИ СВОИ ПРИКОНЧАТ

Знаешь, какая в то время была суровая обстановка, как мы боялись
провала: ведь если кого-то брали, никто не мог быть уверен — выдаст
он или не выдаст. И не потому, что среди нас было много предателей, а
потому, что людей страшно пытали, и в конце концов они не выдержи­
вали и раскалывались.
124


И тут случалось много ошибок; я имею в виду эту нашу конспира­
цию. За нарушение конспирации следовало самое строгое наказание.
И понятно почему: для нас единственным способом самосохранения
было строжайшее соблюдение законов конспирации. Только она одна
могла спасти нас от провала. Иначе слишком тяжелыми были послед­
ствия.
— Говоришь, вы сами наказывали? И кого?
— Наказывали. Вот тебе один случай, тогда я о нем не знал. Раз мы
провожали в партизаны девушку. Мы ее звали Зорицей. Молодая, кра­
сивая, было ей лет восемнадцать, а может, и семнадцать, не знаю. Очень
симпатичная. Она была просто счастлива, что ей выпало задание при­
соединиться к партизанам. Мы все желали ей счастливого пути и в душе
завидовали: хоть бы и нас поскорей перебросили туда же! В отряде
все-таки было легче, чем в Белграде, где ты и днем, и ночью под пси­
хологическим прессом. Больше мы Зорицу не видели.
И лишь после войны я узнал... В общем, как только она добралась
до места, в отряд пришло распоряжение ликвидировать ее за предатель­
ство... Вот тебе и пожалуйста. Я потом про нее в одной книге прочел,
там говорилось и о деятельности нашей подпольной группы и мне
попалось и ее имя. Это была ошибка. Понимаешь, большая ошибка! Ее
казнили якобы за предательство, а она была абсолютно чиста.
— В каком отряде это произошло?
— Нет, не могу тебе сейчас сказать, в каком это было отряде, не
помню.
— А как звали девушку?
— Мы-то ее звали просто Зорица, но потом из той книги я узнал,
что ее фамилия Каличанин или, может быть, Калишанин. Но об этом
случае я узнал после войны. А тогда мы так радовались за нее.
— А как вы сами расправлялись с предателями? Я правильно тебя
понял? Я так понял, что вы сами, так сказать, тройкой, карали тех, кто
в полиции плохо держался.
— Мы — нет. По крайней мере, насколько мне известно, у нас таких
случаев не было. Но одно знаю наверняка: многие коммунисты пред­
почитали наложить на себя руки в тюрьме, а не выходить на волю.
— Как это? И неважно, как они держались в полиции?
— Неважно. Кто ж ему поверит, что он чист? Кто поверит, что он
кого-то не заложил?
— Понимаю. Но если у полиции не было никаких улик, а человек
держался мужественно и ни в чем не признался, никого не выдал?..
125


— А кто это докажет? В этом все и дело. Кто может доказать, что он
держался мужественно? Никто.
— Стало быть, в ту минуту, как он оказался в тюрьме, ему — крышка?
— Да, крышка. Таковы законы конспирации, законы подполья.
Такие вот дела.
— И вы были согласны с такими законами?
— Конечно!
— И считали их в порядке вещей?
—Да, в порядке вещей. Такая обстановка была.
— А между собой вы когда-нибудь это обсуждали?
— Еще бы! Конечно. Опасно было даже предположить чью-то неви­
новность. Оттого и было столько ошибок. Бог один знает, кто и почему
занес Зорину в список подозрительных. И, как оказалось, ошибся.
Или, скажем, Тенко. Его прикончили, лишь только он переступил
порог тюрьмы.
— Кто такой Тенко?
— Его так звали, а кто он такой, я понятия не имею. Слухи ходили,
что он плохо держался на допросах. Его убили свои. Я, правда, не знаю,
в какой группе он работал. Он был постарше нас. Но не коммунист, нет.
— Не был членом партии?
— Ну да, не был. Тогда было не до шуток. Знаешь ведь, в сорок
первом партийную организацию в Белграде уничтожили почти под
корень. В полиции, скажу тебе, сидели головастые люди...

ТОЧЬ-В-ТОЧЬ ШПИОНСКАЯ СЕТЬ, ПРОСТИ ГОСПОДИ
— Слушай, давай на этом немного задержимся! Представим такую
ситуацию: человека, допустим, например тебя, полиция заметет совер­
шенно случайно; ну, арестует за что-то невинное, никак не связанное с
твоей подпольной работой, продержит несколько дней или два-три
месяца и выпустит. Что ты станешь делать, оказавшись за воротами
тюрьмы?
— Все, вылетел. Ничего уже не сделаешь. Если мне верили, поверят
и сейчас. Но все равно, из организации я вылетаю.
— Вылетаешь?
— Я вышел из тюрьмы живым... а если не поверят...
— Могут и ликвидировать?
— Конечно, могут.
— Хорошо, но как бы ты поступил, если бы такое, скажем, случи­
лось с тобой?
126


— Понятия не имею, вот что я тебе скажу.
— Ты не думал о жизни?
— О жизни никто не думал. Понять психологию подпольщика очень
трудно. Ведь что такое подполье — да простит меня Бог, как говорится,
но если бы речь не шла о борьбе за коммунизм и о коммунистических
принципах, я бы прежде всего сравнил его с разветвленной шпионской
сетью. Настолько суровы законы подполья. Страшно суровы. Никто
тебя насильно туда не загонял, но не выполнишь доверенного тебе
задания, все, никто тебя и слушать не станет.
— Голова с плеч?
— Голова с плеч.
— Ты нужен только для того, чтобы выполнить порученное тебе
дело. Останешься после этого жив или нет — твоя забота. Тлавное,
выполнить задание. Никаких скидок! Предашь? Все, не жди снисхож­
дения! Добиваешься чего-то своего? Такого и быть не может.
— Абсолютная дисциплина без раздумий и оговорок?
— Железная! Правила эти рождены практикой и их надо было ува­
жать. Кто нарушит их, раз оступится — конец. Скажем, организовали
покушение на Космаяца. Это был знаменитый агент Специальной по­
лиции; полицейские обезумели, когда мы его убрали. Двое ребят, что
стреляли в него, пожертвовали своей жизнью. Один погиб на месте,
второго ранили. Получили задание — выполнили. И погибли. А как
иначе?
Говорю тебе, такие были у нас задания. А если человек зарвется,
если он начинает представлять для организации опасность, что делать?
Люди соберутся, сядут, кто-то и скажет: «Убрать его!» И все. В конце
концов и они нас убирают.
— Да, но это же ваш человек, еще вчера он сидел рядом с вами!
— Ты имеешь в виду Зорицу?
— Я имею в виду ваших товарищей по организации, которых сажают
в тюрьму, а потом выпускают.
— Если человека выпускают из тюрьмы, у тебя уже не может быть
уверенности, что он не стал агентом Спецполиции. Нет уверенности, и
все тут. Может, он...
— Ты считаешь, не было способов это проверить?
— Бывало такое. Бывало. Потому и были такие жуткие...
— Провалы?
— ...и провалы, и правила, о которых я тебе толкую. Бывало, не
выдержит человек пыток и перейдет на их сторону. Такие случаи извест­
ны, и их было немало. А потом они засылают нового своего агента
127


прямо к нам. Теперь настает очередь Спецполиции, а она чертовски
умная, она всех разом не берет. Двоих-троих из верхушки выдернет и
молчок. В организации толком и не поймут, что это: провал или слу­
чайность. Пройдет какое-то время, снова возьмут двоих-троих. Орга­
низации позволяют существовать, но мало-помалу обезглавливают ее.
Низы не трогают, а руководителей вычищают. Умели работать, ничего
не скажешь! Башковитые! Тяжелая обстановка была, очень тяжелая.
И вот выходит человек на волю, что с ним делать? Разве поверишь
ему на слово? Нет! В лучшем случае скажут ему: «Давай дуй к партиза­
нам да побыстрей!» И перебрасывают в отряд. А кого и кокнут. Тенко
вот кокнули. Это то, что я знаю, а я многого и не знаю...
Видишь ли, обычно, как было дело: мы свои диверсии, — а я входил
в чубурскую группу, — никогда не проводили в Чубуре, а где-нибудь в
Чукарице или на Баново-Брдо, подальше от своих мест. Ну а чукаринцы
работали совсем в другой стороне, где-нибудь, скажем, в Палилуле.
Ведь во время акции тебя могут увидеть и опознать. Поэтому тебя и
направляют в незнакомый район, понимаешь? Вот так и работали.
Кругом опасность! Достаточно кому-нибудь что-нибудь приметить...
Хотя надо сказать еще и вот что. Каким образом, спросишь ты, в
этих условиях мы вообще могли как-то существовать и держаться? Ви­
дишь ли, в девяноста пяти случаях из ста, если можно так сказать,
жители Белграда были настроены против немцев. И это нам здорово
облегчало жизнь. Даже если они что-то видели, они ничего не сказали
бы властям и никогда не пошли бы свидетельствовать против нас. Белградцы, можно сказать, с удовольствием наблюдали за нашими акция­
ми. Это нас спасало, иначе нам было бы несдобровать.
Суровое, очень суровое время было. Я имею в виду конспирацию
нашу, дисциплину. Мы были готовы сложить голову за то, что от нас
требовалось, мы не сомневались, что наша борьба справедлива, мы
полностью сознавали, что действуем в тяжелых условиях, полностью
отдавали себе отчет в том, что нас ждет, если мы попадем в лапы
полиции, если диверсия не удастся, если организация откажет нам в
доверии.
— Результат во всех трех случаях одинаковый?
— Одинаковый. Обстановка такая.
— Сколько же лет ты отработал в белградском подполье?
— Да, считай, три с половиной года.
— А потом получил директиву уходить к партизанам?
— Когда в Белграде у нас под ногами уже земля горела, пришла
команда всем уходить. Да и особой необходимости в нас тогда уже не
128


было. Красная Армия быстро придвигалась к нашим границам, по
всему чувствовалось, что военное поражение немцев не за горами. Дер­
жаться за Белград не имело большого смысла, Важнее было укрепить
наши вооруженные силы. Вот почему и дали такую директиву.
Я отправился вместе с Перо Гайковичем; из Ниша в Нишка-Каменицу, а оттуда — в Нишский партизанский отряд.
— Значит, ты вступил в партизанский отряд, вместе с ним участво­
вал в освобождении страны и...
— Да. Но это уже не так...
— Не так интересно, хочешь сказать?
— Конечно.

КАПИТАН, ЛЮБИТЕЛЬ ЗЕМЛЕДЕЛИЯ
— Может, коротко расскажешь сейчас о послевоенном периоде, и
мы перейдем к теме, которая представляет для нас наибольший инте­
рес. Чем ты занимался после войны? Учился, пошел в университет?
— Войну я закончил капитаном. В армии тогда было мало не говорю
образованных, а даже просто грамотных людей. В офицерах ходили
почти неграмотные или полуграмотные люди, которые выбились в ко­
мандиры в ходе боев и чуть-чуть научились читать на курсах ликбеза.
Поэтому, когда в армию попадал человеке каким-то образованием, это,
скажу тебе, впечатляло.
У меня был аттестат зрелости, во время войны я закончил гимназию,
и мне предлагали остаться в армии. Но я не хотел. Я любил земледелие
и собирался поступить на сельскохозяйственный факультет. Комиссар
дивизии и так и эдак меня уламывал: и наградить обещал, и повысить
в звании, и самому выбрать — ехать ли учиться в Советский Союз в
Академию Фрунзе, кажется, она так называется, или перейти в другой
род войск.
Но я не поддался на уговоры, тем более что видел: отдуха партизан­
ской жизни мало что осталось. Создавалась обычная регулярная армия.
А мне не' нравилось тянуться перед одним, перед другим, не по душе
были и вся эта строевая муштра — «Смирно! По порядку номеров рассчитайсь», рапорты и прочие армейские штучки...
И я, конечно, вернулся в Белград.
— Ты был членом партии?
— Да. Я выправил партийные документы и, как положено, вовремя
встал на учет. На учет мы вставали тогда в городском комитете партии.
Во всяком случае те, кто приходил из армии, отмечались там. А потом
129


документы рассылали по районам, тогда существовали и районные ко­
митеты.
Короче, я записался на сельскохозяйственно-лесной факультет. Но
номер не прошел! Очень скоро я получил повестку. Мне объяснили,
что в Белграде крайне мало коммунистов, на которых можно опереть­
ся. А в это время было много случаев саботажа, поджогов и всякого
такого.
— Прости, о каких саботажах, каких поджогах ты говоришь? Не
понимаю.
— Ну, думаю, это разные там монархисты, сторонники четников
устраивали в городе саботажи... Да, да, да. В Белграде были саботажи и
отдельные объекты приходилось усиленно охранять. Так я и оказался в
коммунальном отделе ИНО, там было всего два коммуниста.
— Это Исполнительный народно-освободительный комитет?
— Да, Белграда. Тогда председателем городской общины был,
по-моему, Нинко Петрович. Он был лидером Сербской крестьянской
партии и ходил в народном шумадийском костюме. Нинко был первым
человеком в общине, а в заместителях у него был Марко Никезич. Ну,
пришел я в отдел и застал там еще только двух коммунистов.
Теперь что? Зачем меня туда послали? Видишь ли, у них там хра­
нился городской архив, вернее, вся техническая документация город­
ского хозяйства, схемы водопровода, электросети, высотных точек,
топография улиц и так далее. Вся эта техническая документация на­
ходилась там, и если бы, скажем, она пропала, уничтожен был бы
пятидесятилетний труд. Трудно было бы восстанавливать город, не
зная, где что, куда идет и как идет. Вот мы и дежурили по ночам,
охраняли архивы эти.
— Как долго ты проработал в Исполнительном комитете?
— До 47-го года. Дальше необходимость в этой службе отпала.
— И ты все это время продолжал учиться?
— Нет. Я заведовал там кадрами. Официально числился начальни­
ком кадров. А неофициально охранял городской архив. Со временем
партийная организация там окрепла, и вообще все стадо легче.
И в сорок седьмом я ушел оттуда и снова начал учиться.
—У тебя был какой-нибудь партийный пост?
— Нет. Рядовой член партии и все... Хотя в армии, — там ведь тебя
никто не спрашивает, выдвигают — и весь разговор, — там я даже рос
по партийной линии. Сперва меня сделали помощником комиссара
роты, потом — секретарем партийной организации, а там — и комис­
саром роты. Когда ввели партийные комитеты, меня назначили секре­
130


тарем партийного комитета бригады. Я тогда уже капитаном был. Но
вскоре после этого я демобилизовался.
— А на факультете?
— Да, и на факультете я был секретарем партийной организации.
Точно. На сельскохозяйственном. До коммунального отдела.
Как тебе сказать, видишь ли, не было у меня партийных амбиций.
И успехи на этой стезе, прямо скажу, очень скромные были, ничем я
себя особенно не проявил. И никто всерьез не смотрел на меня, как на
перспективного партийного работника. Наверное, это слабая сторона
моего характера. Неамбициозный я человек.

ПАРТИЙНОЕ СОБРАНИЕ В СТУДЕНЧЕСКОЙ БРИГАДЕ

— Когда появилась Резолюция Информбюро, ты был студентом?
-Да.
— Какого курса?
— Только первый закончил и был в строительной бригаде — Новый
Белград возводили. Текст резолюции я услышал по радио в конце июня.
А мы... как же это... да, в августе мы были на стройке... Во всяком случае
точно помню, что о Резолюции я знал до того, как начал работать в
бригаде.
— На факультете на партийном собрании Резолюция не обсужда­
лась?
— Нет, собрание было в бригаде.
— Расскажи про него, пожалуйста.
— Ну, значит, дело было так. Собрание проходило под открытым
небом, днем. На воздухе, так сказать.
— Сколько было людей?
— Да порядочно. Кое-кто еще из чужих подошел. Началась дискус­
сия...
— В августе 48-го еще и СКОЮ существовал. А их членов на собра­
нии не было?
— Не было. Только члены партии. Значит, открыли дискуссию, и
началась полемика. А нам было сказано...
— И что — была полемика?
— Была.
— И противоположные мнения?
— Да. Нам, значит, было сказано, что будет хорошо, если каждый
выскажет свою точку зрения на эту проблему. Проблема, мол, носит
международный характер, и потому Центральный комитет, прежде чем
131


принять по сложившейся ситуации окончательное решение, хотел бы
учесть мнение всех коммунистов.
Вообще-то говоря, мы все тогда входили в Информбюро, разве нет?
Вся партия состояла в Информбюро. Не надо об этом забывать! В Ин­
формбюро нас представляли Эдвард Кардель и Джилас.
— В 48-м им там принадлежала ведущая роль.
— Как я помню, на трех заседаниях Информбюро мы были равно­
правными членами; четыре первых номера печатного органа Информ­
бюро у нас свободно продавались, я читал эту газету.
— Газета, кажется, называлась «За прочный мир, за народную демо­
кратию», да?
— Да, да, так! Три номера, хорошо помню, я читал. Может, не цели­
ком, но то, что мне было интересно... Нормально, разве нет? Мы все
были членами Информбюро.
Ну и считали, что произошло какое-то недоразумение. Какая при­
чина? Все мы тут, вот и обсудим, надо ли оставаться в Информбюро или
не надо? Выйти или предпринять что-то другое? Словом, ничего не­
обычного. Ничего необычного нам не предлагали, ни к чему не при­
нуждали. В таком духе и высказывались.
Множество людей высказывались за то — даже целые организа­
ции! — чтобы не выходить из Информбюро. К примеру, партийная
организация машинного отделения Технологического факультета за­
няла такую позицию.
Короче, на собрании шла открытая дискуссия по этой проблеме, я
тоже придерживался того мнения, что выходить не надо...
— Ты сам попросил слова или тебя вызвали?
— Нет, нет, сам попросил. Каждый мог говорить.
— И что ты сказал?
— Сказал свое мнение.
— «Считаю, что мы не должны выходить из Информбюро»? Так?
— Так. Я считал, что не следует выходить из семьи социалистических
стран.
— Ведь еще до вашего собрания произошел обмен письмами между
ЦК КПСС и ЦК КП Югославии. О них тоже шла речь? Говорили, на
чьей стороне правда?
— Письма огласили на собрании.
— А ставили перед вами конкретный вопрос: как думаешь, кто прав
в этом споре? Не помнишь?
— По-моему, так вопрос не ставили. Первые дни собрания вот так
проходили. Но очень скоро такую практику прекратили, люди начали
чересчур свободно высказываться...
132


Не знаю, как тебе объяснить. Ладно, не стану говорить про других,
скажу про себя. С первых дней, как я еще совсем мальчишкой вступил
в коммунистическое движение, я только и слышал что о Сталине и о
Советском Союзе — «единственной социалистической стране». Мы
были целиком повернуты к Советскому Союзу. Я гораздо больше знал
о Сталине, чем об Иосипе Брозе. В моих глазах он стоял неизмеримо
выше. В революцию мы пели русские песни, славили Советский Союз,
Сталина, их борьбу за социализм. И все наши руководители это дела­
ли... Не было речи, в которой не поминалось бы имя Сталина, не гово­
рилось бы о Сталине. И так было до 48-го года.
Помню послевоенные митинги в Белграде; скажем, перед Народ­
ным театром, это был самый грандиозный митинг, говорили тогда с
балкона театра. Выступал Жуков, выступал Тито, кто-то из поляков,
чехов... И все славили Сталина и Советский Союз. Да и у нашего мар­
шала каждое второе слово было Сталин и Советский Союз...
И вот как бы тебе это сказать? Психологически я, быть может, боль­
ше жил Сталиным и СССР, чем нашей партией. Мы были, мне каза­
лось, как бы отростком, а главный ствол находился там. Там был Ин­
тернационал. Ладно, в сорок третьем году его распустили. Почему рас­
пустили, я и до сих пор не понимаю. И не могу с этим смириться. А
сейчас вдруг такое...
Этим и определялась моя позиция. Нормально ведь, разве нет? Я не
какой-нибудь политик, которому все про все известно. Я читал эти
письма, но одно или другое для меня было не так уж важно, главное —
для меня было совершенно невозможно повернуться, так сказать, спи­
ной к тому, что я прославлял восемь лет, в одночасье взять и отречься
от этого. Тут я не находил для себя никаких оправданий. То, что я делал
до сих пор, я во многом делал потому, что любил Сталина, любил
Советский Союз. И я верил в это так называемое Информбюро, в этот
маленький Интернационал. Интернационал в миниатюре — так мы вос­
принимали эту организацию. И верили ему больше, чем своей нацио­
нальной партии. Независимо от того, кто прав, а кто не прав... Я и сейчас
не возьмусь ответить на этот вопрос. То время для меня по-прежнему —
загадка.
— На том собрании ты говорил в таком духе?
— Да, примерно в таком духе я и говорил, мол, я люблю Советский
Союз, люблю Сталина, в письмах что-то верно, что-то неверно, вряд ли
все это произошло внезапно. Я против раздора, я за примирение, за то,
чтобы оставить все как есть, пока спор не разрешится. Вот такое было
мое мнение.
133


ИСКЛЮЧЕН ИЗ ПАРТИИ
— Как развивались события после собрания?
— Само собрание прошло мирно и гладко.
— Была атмосфера терпимости?
— Да, вполне... О наших мнениях кто-то доложил наверх, и вскоре
меня вызвал Босильчич, командир нашей бригады.
— Слободан Босильчич?
— Да, Слободан. Он был помощником комиссара первого батальона
Девятой сербской бригады, в которой я воевал. Ну, пришел я к нему, и
он давай меня разубеждать. Я ему, конечно, сказал: «Брось, у меня есть
собственное мнение, собственный взгляд на вещи, и тебя это не каса­
ется».
— Ты ему так сказал?
— Да, так. Словом, я остался при своем мнении. Тогда меня вызвали
в какой-то там комитет, не знаю, какой-то специальный комитет. Он
размещался неподалеку от «Мажестика», туда я и отправился, поднялся
на пятый или шестой этаж какой-то конторы. Там меня тоже взялись
переубеждать. Но переубедить не смогли и вот после этого и созвали
собрание.
И тут оказалось, что из всех, кто выступал на первом собрании и
говорил примерно то же, что и я, только меня и не переубедили. Так я
остался один. А на это собрание, похоже, пришли и специальные гости,
они-то и давай разоряться: это, мол, предательство, моя-де позиция
продиктована трусостью и карьеризмом, настоящие коммунисты так
не поступают, это измена своей стране и своему народу! Вот такой
гранатометный шквал громких фраз обрушили на меня гости.
В конце концов я встал и говорю: «Слушай, — обратился я к одному
индюку — очень уж он пыжился! — и прямо так его и назвал: — Слу­
шай, индюк, я не знаю, кто ты такой и откуда взялся, первый раз тебя
вижу и ты меня первый раз видишь. Так что давай, если есть что дель­
ное, выкладывай, а это оставь. Откуда тебе знать, трус я или не трус?
Предатель или не предатель? Ты знать не знаешь, ни кто я, ни что я.
Думаешь, если я студент, я только что в партию вступил? Побойся Бога!
Это, по-твоему, принципиальность? Есть что-то серьезное, выклады­
вай, я отвечу, а всякие там слова «предательство», «трусость» и прочие
брось! Никогда предателем и трусом не был и не буду!»
Ну, он, конечно, знал обо всем, что происходило, ровно столько,
сколько и я. Нечего было ему сказать. Он прочитал те же письма, что и
я. А из них разве что поймешь? Предысторию всей этой заварухи ни он,
ни я не знали.
134


Так что выкладывать ему было нечего. Весь заряд в пустое громыха­
ние ушел. Но тем не менее меня тут же, на собрании, исключили.
Из партии.
— А это было партийное собрание?
— Да, партийное. Иначе они не могли. Поначалу меня добром уго­
варивали, убеждали, ничего не могу сказать — грубого принуждения не
было, одни разговоры и уговоры. Помнится, даже не угрожали особен­
но. Босильчич, правда, по-свойски предупреждал, что я попаду в не­
приятную историю, что меня начнут шпынять все кому не лень и что я
зря довожу до этого дело. Но, опять же скажу, никакого прессинга не
было. Не было. Одни разговоры.
Ну, а когда уж разговоры ни к чему не привели, тогда вот и созвали
это партийное собрание. Уже официальное. На повестке дня один во­
прос: мое дело. Так вот.
— Все это еще в бригаде?
— Да, в бригаде.
— И что потом? Ты остался в бригаде?
— Конечно, остался! Из партии исключили, и все.

АРЕСТЫ НАЧАЛИСЬ В АВГУСТЕ
— В бригаде у тебя была какая-то должность?
— Никакой. Рядовой бригадник. Когда формировали студенческую
бригаду, мне предлагали должность командира, но я отказался. «Нет, —
сказал, — буду только бригадником!» Не хотелось брать на себя такую
обузу, я, видишь ли, надеялся параллельно с работой подогнать в учебе.
В бригаде были сильные студенты, и они вели занятия по физике и
математике. Мы решали задачи, разбирали сложный материал и всякое
такое. Я ходил на эти занятия. Рассчитывал воспользоваться случаем,
чтобы и поработать, и нагнать упущенное. Поэтому и не хотел никаких
дополнительных обязанностей.
Так что я был просто бригадник. И по партийной линии не занимал
никаких должностей. Нашу первичную организацию тем временем
расформировали, сделали одну большую...
— С разных факультетов?
— ...из двух-трех бригад, двух-трех факультетов. Кажется, в нее вхо­
дили архитекторы, горняки и кто же еще? Строители, что ли? Не знаю,
точно не скажу.
Ну, я тут же оказался вне партии, исключен — значит исключен.
Кто-то было свистнул, но его не поддержали, все молчали, словно воды
в рот набрали.
135


— Было голосование?
— Было.
— Все — за?
— Да нет, сперва поднялось всего две-три руки, и голосование при­
знали недействительным. Потребовали, конечно, нового голосования.
Снова и снова что-то там обсуждали, убеждали, пока не набралось
достаточно голосов. Против никто не голосовал, это я могу точно ска­
зать, а вот воздержавшиеся были. Пять-шесть человек воздержались.
Остальные были «за». Так вот меня и исключили.
— Это уже август 48-го?
— Да, август... И тут начались аресты.
— Сразу?
— Ну да, почти что сразу. В это же время. Вскоре после собрания...
Приходит ко мне как-то в эти дни один мой товарищ, спрашивает,
как дела, что нового. Я ему рассказываю. «Ох, — говорит он, — ну и
кретин же ты, упаси господь! Совсем что ли рехнулся, мать твою так,
надо же — откровенничать вздумал?! Да ты знаешь, что сейчас всех
подряд сажают, кто откровенничал?» «А мне-то что, — говорю, —
пусть сажают!» «Ну а как тебя возьмут? Смех один! И как тебя уго­
раздило?» Словом, костит меня на все корки. «В конце концов мог
бы держать свое мнение при себе. Не видишь разве — все молчат?»
«Да, молчат».
Тут я и узнал, как было дело. Скажем, на машинном отделении все
коммунисты высказались в поддержку Резолюции. Но созвали новое
собрание, на него тоже пришли гости, нажали, и им пришлось прини­
мать новое решение. Вот так. Ну и все пошло наперекосяк...
Началась деформация всей партийной жизни. Сверху донизу. С де­
мократией было покончено. Меры принимались сразу.
«В ОКНО ЕГО ВЫШВЫРИВАЙ!»

Да, забыл сказать, примерно в это же время было еще одно собра­
ние. В конце августа?.. Но до моего исключения. Когда же это было?
Не могу вспомнить. Во всяком случае я был тогда в партии.
Всех секретарей партийных организаций созвали на философский
факультет. Собрание вел Драгиша Иванович. Ему было поручено озна­
комить секретарей с позицией Центрального Комитета, что он и сделал
в острой, четкой и недвусмысленной форме. Угрозы сыпались как из
рога изобилия, от всех присутствующих он требовал твердой рукой
проводить твердую линию в партийных организациях.
136


Помню, один паренек спросил: «А что делать с тем, например, кто
будет не согласен?» Тот просто заверещал: «А ну-ка четверо-пятеро
возьмите его за руки-за ноги да вышвырнете в окно, чтобы он знал, что
делать! И чтобы другие тоже знали!» Конечно, никто не стал этого
делать, люди и не шелохнулись. Тем дело и кончилось.
Но директиву поняли: несогласных вышвыривай в окно! Стало
быть, рекомендовались самые строгие меры. После этого меня и вы­
швырнули.
Спустя какое-то время я встретил Й.Б. и Нешича, и мы все это
обсуждали. Кажется, был с нами и еще кто-то. Кандич и другие. Коро­
че, невзирая на аресты, дискуссия продолжалась.
— А из бригады никого не взяли?
— Нет, из бригады — никого. До конца работ у нас арестов не было.
И меня больше не трогали, будто ничего и не было.
Наступила осень. Начался учебный год. Я встретился со своими
товарищами на факультете. И споры возобновились с еще большей
силой. Ведь это не государственная проблема, рассуждали люди, а
внутрипартийная, так по какому праву производятся аресты? Если
в партии возобладала такая линия, вполне логично исключать из
ее рядов несогласных с ней. И на этом, так сказать, поставить точку.
Но на каком основании и кто принимает на себя смелость лишать
такого человека свободы за то, что он в чем -то не согласен с линией
партии?
Белград бурлил. Это был первый удар по свободе коммунистов,
которая до сих пор уважалась, по внутрипартийной демократии.
И тут, как я сказал, я встретился с Б. и с Нешичем. Б. начал на меня
давить. «Знаешь, говорит, Бог тебе судья, но если тебя посадят, ведь и
всех вокруг тебя заметут!» «Да за что, — отбиваюсь я, — меня сажать?»
«Ты знаешь, как проходило то собрание, — отвечает он, — кто и что
говорил. Речь идет о целой партийной организации. Ты знаешь, как
было дело, знаешь, что в душе все против этого, а вслух — за. Ты ста­
новишься опасным». «Как я могу быть опасным? — говорю. — Я от­
крыто высказал свое мнение, им это известно. Ну, а если в конце кон­
цов посадят, что поделаешь». «Конечно, — говорит, — только все кру­
гом говорят, что в тюрьмах царит террор и от арестованных требуют
назвать всех единомышленников». «Что же делать?» — спрашиваю.
«В том-то и фокус, что ничего теперь не сделаешь».
И впрямь, что в такой ситуации сделаешь? Тут он и говорит: «Зна­
ешь, пожалуй, и по другим соображениям хорошо бы вам с Нешичем
махнуть за бугор!» «Каким это образом?» — спрашиваю. «Хоть в Болга­
137


рию!» «Как мы границу-то перейдем? Ее сейчас знаешь как стерегут —
птице не пролететь!» «Ничего, — говорит, — не волнуйся, это я беру на
себя. Ты подумай».
ПЕРЕХОД ГРАНИЦЫ

О, господи! Мы с Нешичем давай думать, что делать. Нешич гово­
рит: «Я готов пойти с тобой, хотя нигде и не засветился. Хочешь, пой­
дем вместе. Мы — не первые».
В городе и в самом деле ходили слухи, что некоторые пустились в
бега, особенно много в Болгарию. По-моему, и в Румынию тоже. Но
больше всего в Болгарию, через Пирот.
Начали и мы готовиться к побегу. Й. Б. был родом из приграничных
мест. Неподалеку от Заечара была шахта Аврамица, за ней шахта
Вршка-Чука, а на ней-то и рубал уголь отец Б. А жила семья в селе
Прлит, почти на самой границе, до нее и двух километров не было.
Добрались мы с Нешичем до родственников Й.Б. Жители, конечно,
следили за патрулями — они уже тогда ходили с собаками — и точно
знали их маршрут.
Так мы и перешли границу.
— Перешли в Болгарию?
— Да, перешли в Болгарию.
— Когда же это произошло?
— По-моему, в сентябре или, может, октябре, не знаю. Скорее в
октябре. 48-го.
— И что вы там делали?
— Ничего.
— А к кому явились?
— Вдоль границы тянутся села. Никакой власти там не было, люди
мало в чем разбирались. Слыхали краем уха, что в Югославии завари­
лась какая-то каша, и все.
Однако направили нас, куда нужно, в поселок побольше, в их адми­
нистративный центр. Место называлось Кула, тоже поблизости от гра­
ницы.
И снова ничего. Взяли у нас устные показания, никакого протокола
не составляли. Из Кулы подбросили на машине до Видина — между
ними нет железной дороги, а уж из Видина мы поехали дальше.
— Кто вам дал машину? Что это была за машина? Полицейская?
— Нет, не полицейская. Общинная. Местных властей. А какая, черт
ее знает. Обычная легковая машина.
138


— И вы вдвоем с Нешичем?
— Да, вдвоем.
— А Б. остался в Белграде?
— Б. остался, мы договорились, что дадим ему о себе знать, как
только сможем. Из Видина во Враце мы ехали поездом. И только здесь
нас первый раз серьезно допросили. В Видине на нас тоже никто не
обратил внимания. Только во Враце...
Враце — маленький такой городок, сейчас я бы уже не взялся его
описать. Тут, значит, у нас впервые взяли показания: кто мы такие,
откуда и зачем. Но все коротко, без всякого нажима. И направили в
Софию.
— И все это время вы передвигались одни, без какого-либо сопро­
вождения?
— Нет, сопровождение было, но обычное. Приставили к нам про­
сто...
— Милиционера?
— Ну да, милиционера. Он был в форме. Покупал билеты, еду...
А вот в Софии нас задержали. По сути, мы оказались под арестом. Это
была наша первая тюрьма. Думаю, это была нормальная тюрьма.
Почему мы туда попали? Мы и здесь повторили свое первое заявле­
ние, добавлять ничего не пришлось. Видно, проверяли, не знаю.
— Сколько дней вы провели в софийской тюрьме?
— Не знаю, дней пять-шесть. Не помню. Обычный тюремный
режим. С Нешичем нас разъединили.
— Вы сидели в одиночках или общих камерах?
— Нет, не в одиночках. Это были просто маленькие камеры. Со
мной сидело еще двое.
— Болгары или югославы?
— Болгары, болгары. Их, похоже, посадили за спекуляцию.
— Вы не ожидали, что вас арестуют? Удивились?
— Да нет, нас сразу предупредили, что, мол, вынуждены на какое-то
время... Вроде бы даже извинялись, объясняли, что обязаны так посту­
пить. Необходимо-де соблюсти некоторые формальности, это требует
времени, и мы пока должны побыть здесь. Может, это и не очень похо­
же на извинение, но все было именно так.
Затем нас выпустили, но сразу отвезли под Пловдив, в курортное
местечко Хисар.
Вот там мы уже почувствовали себя на свободе и там встретили тех,
кто бежал раньше нас.
— Югославов?
139


— Да, югославов. Капитана Пешикана, Зеко Николича из-под Неготина, двоих курсантов из военно-воздушной академии в Белграде.
Через некоторое время нас перебросили под Софию, тоже в курорт­
ное или дачное местечко, и здесь мы прожили довольно долго. То ли
подбирали жилье в Софии, то ли выжидали, не знаю, в чем там было
дело. Наконец освободили одну гостиницу недалеко от вокзала и в ней
разместили всех югославских эмигрантов, точнее большую их часть.
— Сколько же было на тот момент в Софии югославов?
— Ну, если не считать наших шопов из приграничных районов, из
окрестностей Цариброда и Босильграда, — не знаю, болгары они или
югославы, но их было очень много, они чего-то ждали и были сами по
себе, не с нами...
— Они были граждане Югославии болгарской национальности?
— Да вроде этого. Из пограничных районов. Они, видать, и раньше
переходили на эту сторону, у многих здесь были семьи...
А сколько было наших, трудно сказать. Человек, наверное, трид­
цать.
— И все это время вы ничем не занимаетесь?
— Ничем.
— Вы были на полном содержании?
— Да, на полном. Мы в основном читали. Находили какие-то книги
и читали. Такие вот дела.
— А кто-нибудь из болгарской компартии у вас появлялся?
— Нет.
— А власти? Полиция?
— Нет, никто.
— И вы были совершенно свободны?
— Совершенно. До одного момента. Видим как-то... Да, я тем вре­
менем перезнакомился с нашими. И вот слышу, что кто-то связан с
болгарами. У Пешикана есть знакомые, у К., студента с философско­
го, — тоже есть какие-то контакты. Еще у кого-то — сейчас уж не
вспомнить, у кого...
Но чего-то конкретного, организованного нет. Конкретного ничего
нет. Хотя К. и говорил: «Дайте срок, все будет». Вот так вот.
ТОСКА И РАЗОЧАРОВАНИЕ

— Что будет?
— Да думаю, кружки какие-нибудь или еще что. Мне и до сих пор
неясно, что они там хотели организовать.
140


Иногда проводили собрания всей эмиграции, на них главенствова­
ли беженцы из Босильграда и Цариброда. Скоро мы перестали ходить
на эти сборища. Между шопами было какое-то соперничество, они все
время занимались собственными дрязгами. Между тем Пешикан тре­
бовал чего-то для своей группки, К., к которому мы примыкали, гнул
свою линию, третий — свою...
Поэтому мы больше не хотели иметь с ними дело.
Постепенно на нас накатили тоска и разочарование. Болгары мол­
чали. Почему? Может, думал я, они тоже разбирались с проблемой
Информбюро у себя?
— Прости, я не совсем понял. Из-за чего вы испытывали разочаро­
вание? У вас были какие-то планы?
— Конечно! Мы думали что-то здесь организовать, скажем, какуюто группировку, начать активную работу. Что-то делать.
— Вы собирались призвать югославских коммунистов выступить
против югославского режима?
— Ясное дело... В пропагандистской форме или еще как.
— Имелась в виду работа, похожая на ту, которой вы занимались во
время войны?
— Не исключено. Мы были готовы и к этому. Думаю, кое-кто это и
делал. Я узнал уже потом, как на границе народ баламутили. Пробира­
лись туда и, кажется, даже стреляли. Словом, баламутили...
— Вас туда не звали?
— Нет.
— Прости, забежим немного вперед. Что потом стало с К. и с Пешиканом?
— Они остались. И до сих пор там.
— В Болгарии?
— Нуда!1
Между тем произошла одна важная вещь. Я об этом тоже узнал
спустя много времени.. Пока я был там, я ничего не знал. И довольно
долго ничего не знал.
Был там один эмигрант Ж.П.И. Он серьезно заболел и обратился к
врачам. Его положили в больницу, как положили бы любого другого.
Что у него была за болезнь, не знаю, да это и неважно. Его навещал врач
из нашего посольства. Ну и, конечно, расспрашивал, кто он, откуда,
1 Эмигрант Р. Пешикан в 1968 г. умер в Софии. Его братья обратились с просьбой
к югославским властям разрешить перевезти тело покойного в Югославию, но им было
отказано. Тогда они предприняли попытку сделать это нелегально, но и эта попытка не
удалась. Р. Пешикана похоронили в Софии.

141


почему да отчего, а потом попросил, чтобы Ж. дал ему некоторые све­
дения об эмиграции.
— Врач попросил сведения?
— Да. От Ж. Тот поначалу не понял: какие, к черту, сведения? Нет у
него никаких сведений! И говорит ему: «Погоди, дай подумать, что тебя
может интересовать. Я, — говорит, — не очень представляю, что я здесь
могу сделать». В таком вот духе.
— И что же, Ж. составил такой список и передал ему?
— Передал. Он посоветовался со своими товарищами, что навещали
его. Те сообщили об этом болгарским властям. От них кто-то к нему
пришел. «Подготовь, — сказали ему, — такой список. А когда будешь
передавать его, мы и заявимся в палату».
Ну врача и взяли. Имени его я не знаю. Он на самом деле пришел в
уговоренное время, Ж. вытащил список, и тут же в палату ворвались
полицейские: «Что такое? Почему? А, вот в чем дело! Шпионаж!»
И врача тут же арестовали.
Этот случай действительно имел место. Насколько все это было
честно и порядочно, не берусь судить, но только этот эпизод и можно
вспомнить, говоря о нашей эмиграции в Болгарии, ничего более до­
стойного не было. Мы были сильно разочарованы.
Ну а люди как люди, такие же, как наши. Те, кто нас окружал,
старались облегчить наше положение, и впрямь незавидное. Пригла­
шали нас на обед, звали в гости. Вот так все и шло.
— Можешь припомнить, в каком примерно месяце 48-го года это
было? Или это уже 49-й?
— Да где-то здесь. Но, понимаешь, ничего интересного я не могу
рассказать, кроме вот этого случая с нашим врачом.
— А тебе известно, что с ним дальше было?
— Был суд, ему дали срок.
— Лагерей?
— Да, только не знаю, сколько лет он получил и когда был суд. Но
срок он получил точно.
— А Ж. остался в Болгарии?
— Да. Он сейчас там известный режиссер. Работает в Народном
театре. Говорят, проталкивает на сцену наших драматургов. Особенно
Нушича. А больше я о нем ничего не знаю.

142


ВОЗВРАЩЕНИЕ

Потом у нас образовалась маленькая группка, в нее вошли, кроме
меня, Васич, Минович и Нешич. Мы решили возвращаться. Бросили
жребий. Выпало мне и Васичу.
— Вы с Васичем возвращаетесь первыми и затем двум другим помо­
гаете сделать то же?
— Верно.
— А из Болгарии вы как-то сообщались с Б.?
— Нет.
— Не было возможности?
— Ни малейшей. Пустые хлопоты...
— В это время ведь уже начались пограничные стычки, пере­
стрелки?
— Да, начались. Когда мы возвращались, граница была на замке.
— Идеологическая кампания продолжалась?
— Что ты имеешь в виду?
— В Болгарии против Югославии, в Югославии против Болгарии?
— А, да, конечно. Еще как! Во всю мощь! У них газета есть такая
«Работническо дело». Можно что-то разобрать. Не все, конечно, но
где-то помогает логика, какая-то связь, словом, можно понять. Языки
как-никак близкие...
— И ваша четверка решила, что вы с Васичем отправляетесь в Юго­
славию?
-Да.
— И проложите дорогу второй паре?
— Да, чтобы и они вернулись. И мы это сделали. Возвращались, по
сути, той же дорогой, хотя чуть было не заблудились. Дело шло к ночи,
и сперва еще не совсем стемнело, сначала мы набрели на какую-то
заставу, оказалось, это была болгарская застава, но пустая, брошенная.
За ней вскоре увидели костер и возле него, похоже, грелись погранич­
ники. Холодно было.
— Чьи?
— Наши. Миновали их тоже. Затем едва не провалились в вентиля­
ционный ствол. А может, то была шахта. Нет, скорее вентиляционный
ствол. Трудно сказать. Темно было. Хоть глаз выколи.
— Через него в шахту поступает свежий воздух?
— Да, похоже на то. Вентиляционная шахта. Но, видать, тоже бро­
шенная. Это вроде большой такой воронки. Я с трудом удержался на
краю и не сорвался вниз. Куда мы забрели, я понятия не имел: тьма
стояла кромешная!
143


Обошли и шахту, а там уж стало полегче. Я как-то сориентировался.
В общем до Заечара добрались благополучно, да и от Заечара до
Белграда обошлось без всяких проблем. Документы наши не утратили
силы, все было действительно, и деньги, что у нас еще оставались,
очень нам пригодились.
— Сколько времени вы пробыли в Болгарии?
— Месяца четыре или пять. Вот считай: октябрь, ноябрь, декабрь,
январь, февраль. Видишь, пять месяцев.
— А на обратном пути вы заходили в село, где жил отец Й.Б.?
— Нет, прошли мимо. До самого Белграда никуда не сворачивали.
— В Заечаре сели на поезд?
— Конечно, и прямиком в Ниш. Там — пересадка и — в Белград.
— Документы не проверяли?
— Ни разу. Мы были, как все, ничем не выделялись, подозрения не
вызывали. Говорим по-сербски, едем в Белград. Никто и внимания не
обращал. Если бы мы ехали в противоположном направлении, тут, на­
верное, был бы какой-то контроль...
Короче, приехали в Белград, пришли ко мне домой, и мои нас спрятали.

НЕЛЕГАЛЬНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

И тут снова встал вопрос: что делать? Что делать? Вернувшись, мы
быстро разобрались в обстановке.
— В Белграде знали, что вы были в Болгарии?
— Знали.
— Каким образом это стало известно? Может быть, какое-то радио
передало?
— Знаешь, вот ты мне сейчас задал этот вопрос, и я понял, что
никогда над этим не задумывался... Не могу сказать, знали они или не
знали. Позже они мучили отца с матерью, но, кажется, это уже было
после ареста. Нет, не могу вспомнить. Нет, пожалуй... пожалуй... еще...
— Не знали?
— Да, пожалуй, не знали. Точно не помню, но за отца с матерью
взялись после ареста. Или не так?
— А пока тебя не было, их не допрашивали? Из госбезопасности не
наведывались к ним, не спрашивали о тебе?
— Нет.
-Нет?
— Нет. Нет... Хотя не знаю. Видишь ли, может, здесь моя жена
замешана... может, она сообщила. Она работала в министерстве оборо­
ны. Но я не уверен.
144


— Вы с женой жили у твоих родителей?
-Да.
— У вас уже были дети?
— Да. Сын родился в 47-м. Два года ему было. Они жили у моих, и
я сомневаюсь, что сообщила она, сомневаюсь. Оставим это... Видишь
ли, по чести тебе скажу, не знаю, было им известно или нет. И от кого
они могли бы узнать. Да и не неважно это. Хотя скорее всего знали. И
вот почему. Ведь в Болгарии у них наверняка были свои люди, ну! Так
или иначе все выходит наружу. Скорее всего у них была информация.
И вот мы пришли к выводу, что лучше всего самим поставить их
перед совершившимся фактом. Пойти в болгарское посольство и тем
поставить их перед совершившимся фактом, но пойти не с пустыми
руками.
Мы создали организацию, крепкую, сильную организацию. Он дей­
ствовал со своей стороны, я — со своей. Получилась довольно большая
сплоченная организация.
— Он — это Васич?
-Да.
— Он уже не прятался у тебя?
— Мы жили вместе, но выходили в город всегда порознь.
— У себя дома он так и не появился? Или он не белградец?
— Белградец, но дома он не показывался. Мы скрывались у меня...
Не знаю, как долго...
Потом один товарищ уступил нам свою квартиру. На какой улице,
я не помню, где-то в районе Славии, и мы поселились там. Это была
удобная однокомнатная квартира. Здесь мы и начали действовать...
Я встретился с людьми, и скоро организация была сформирована.
После этого мы отправились в посольство.
— Болгарское?
— Да. Мы сказали, кто мы и что мы. Нам ответили: «Подождите,
того-то сейчас нет». Никакого ответа мы не получили.
Мы пришли еще раз, результат был тот же. Я отказывался что-либо
понимать. Ясно было одно: ничего из нашей затеи не выйдет.
Но организация уже жила. И тут мы допустили ошибку. Из всех
членов организации я знал, по-моему, только двоих. И они знали толь­
ко меня.
Да, забыл, из Белграда мы написали Миновичу в Болгарию.
О шифре договорились заранее, так что он знал, что мы прибыли и все
в порядке. Минович, видимо, там тоже начал действовать. У нас такой
договор был: как только мы перейдем...
145


— Можешь немного подробнее рассказать, каким образом вы извес­
тили Миновича о своем возвращении? Что это был за шифр? Вы посла­
ли письмо или это было что-то другое?
— Письмо. Обычное письмо.
— На чье имя? Кого-то из болгар?
— Это была какая-то семья. Писал Васич, я не знаю их фамилии.
Кажется, это был смешанный брак. Но, честно тебе скажу, я не знаю,
что это была за семья. Васич знает. Через эту семью и осуществлялась
связь.
— Письмо посылали без подписи и обратного адреса?
— Точно не помню, но, скажем, если все в порядке, то мы пишем:
прочли, например, «Философские тетради», или еще что-нибудь в этом
роде. А если дело плохо, то что-то другое... я уж забыл этот чертов шифр.
Кажется, были предусмотрены три варианта: или — не приезжай,
или — все в порядке, ждем, или — какой же был третий вариант, погоди-ка... Нет, не помню. Ну, словом, пошло письмо с извещением, что
все в порядке, ждем. А все остальное, как в обычном письме: что ты,
как ты, что поделываешь и так далее. И среди прочего вопрос: прочитал
ли ты или не прочитал, пришли мне или не присылай мне... В таком
вот духе. Подробности я уже забыл, вылетела из головы вся эта шиф­
ровка. (Смеется.)
Пустяки все это.
ЗВОНОК В ДВЕРЬ

Так вот мы допустили большую ошибку. Собственно, я допустил.
Я поручил переговорить с Драголюбом Йовичем. Он работал в Минис­
терстве народной обороны, и я думал, что он к нам присоединится. А он
тут же настучал. Срджу арестуют, Богдана арестуют...
— Кто такой Срджа, кто такой Богдан? Васича как зовут?
— Васича? Радивое.
— Срджа и Богдан — это те, кого ты знал в организации?
— Да. В провале виноват я.
-Ты?
-Да.
— Кто говорил с Йовичем?
— Богдан и Срджа. Срджа Петрович работал тогда в армейской
газете. Редактором, по-моему. А Богдан преподавал математику. Богдан
был комиссаром в нашей бригаде. С Богданом, Срджой и Драголюбом
Йовичем мы были в одной части.
146


— О чем конкретно велся разговор с Драголюбом Йовичем?
— Конкретно речь шла только о том, чтобы он присоединился к нам.
— Вошел в вашу организацию?
— Тогда мы только приступили к ее формированию.
— Чем вы собирались заниматься?
— Мы хотели связаться с болгарским посольством и с его помощью
выйти на кого-то, кто руководил бы нашими дальнейшими дейст­
виями.
— Вы имели в виду и вооруженную борьбу или только пропаганду?
— Ну, как тебе сказать. Как бы это назвать. Видишь ли, речь шла о
создании подполья, глубокого подполья. Понимаешь? Как, скажем, во
время войны.
— Войны?
— Нуда. А там будет, что будет. Так вот... Драголюб Йович настучал
на Срджу Петровича и на Богдана...
— Как фамилия Богдана?
— Дамнянович. Он был учителем... Йович раскрыл обоих. Тем не­
куда было деваться, и они, конечно, назвали меня и нашу квартиру...
Им было известно, где нас найти. Богдан и нашел нам эту квартиру.
И однажды вечером раздался звонок в дверь. Звонили долго и упор­
но. Мы потушили свет и притаились. Это был явно не Богдан. Пароль
был — два коротких, один длинный. Слышим, в доме поднялась сума­
тоха, беготня.
— У вас было оружие?
— Нет. Мы в принципе отказались от оружия, понимаешь. Оно
сильно отягощает вину. И тогда еще вообще это не обсуждалось. Ведь
мы делали только первые шаги.
В январе 49-го по всей Югославии возникали такие группы. Но у
нас все это пока было расплывчато: ни формы, ни программы действий
мы еще не выработали.
— Когда все это происходит? Уже в апреле?
— Нет, не в апреле. Может, в феврале 49-го.
— А когда же вы вернулись? Я понял, что из Болгарии вы вернулись
в марте.
— Вернулись мы где-то в феврале, я думаю.
— Когда именно? В середине? В первой половине?
— Господи, не знаю! Может, и в январе. Не помню. Во всяком случае
еще лежал снег. Мы шли по глубокому снегу.
— Хорошо, продолжай. Значит, в дверь звонят. И что вы делаете?
Тушите свет и не отзываетесь?
147


— Не отзываемся. И слышим, как по лестнице бегают вверх-вниз.
Дом большой. Наша квартира, по-моему, была на пятом этаже.
— Дверь не высаживали?
— Нет. Только звонили и звонили. Больше ничего. А потом все
стихло.
НА ТОМ ВСЕ И КОНЧИЛОСЬ

Но они, конечно, знали, что мы здесь. Пришел паренек, который
помогал нам по дому, приносил продукты, сигареты, чтобы нам лиш­
ний раз никому глаза не мозолить. Собственно, эта квартира ему при­
надлежала.
— Он позвонил как надо?
— Он позвонил как надо... Мы открыли, спрашиваем, что происхо­
дит. Он говорит: «Да это видать... Пойду спрошу». Он вышел, вероятно,
получил инструкции и докладывает: «Собрание жильцов. Как собра­
ние, так весь дом ходуном ходит. Лестница гудит под топотом ног».
Мы заподозрили неладное и на три-четыре дня слиняли оттуда.
— Куда? На другую квартиру?
— Да, на другую.
— У вас в резерве была еще одна?
— Была. Но первая нас больше устраивала. Она была очень удобно
расположена...
Да, а Богдана тем временем уже, похоже, взяли. Мы этого не знали.
И Срджу тоже.
Паренек наш говорит: «Не бойтесь... Если чего опасаетесь, давайте
я с вами останусь. Будут звонить, я сам открою. Квартира же моя. А вы
сидите себе спокойно. Все и обойдется».
И мы снова туда вернулись. Так вот он нас и заложил.
— Думаешь, он работал на органы?
— Конечно. Как дважды два. Только так им и удалось нас взять.
Иначе они на за что бы не вышли на нас!
Так мы и нарвались на мину. Говорит: «Я буду с вами. И ночевать
останусь...» Мы согласились.
Каким-то образом он им дал знак, и они пришли. Тут уж они были
готовы взломать дверь — точно знали, что мы здесь...
Ну, он открыл дверь. Те вошли. Четверо. Взяли нас, конечно. Руки
связали, так, веревкой какой-то. А парня, видно, отпустили, в машину
запихнули только нас с Васичем.
Тем дело и кончилось.
148


пытки

Ну, многого от нас они уже не могли узнать. Я ведь понятия не
имел, сколько человек было в организации. Знал только тех двоих,
что меня выдали. Их и назвал, но сперва вообще долго не называл
никого, ушел в незнайку, пока наконец следователь не сказал мне:
«Говори, они же тут!» Ладно, о Богдане и Срдже я знал, но и только!
И Васич мало что знал. От силы двоих-троих. А как дальше пошло,
это уж...
Остался ли кто на свободе, поди пойми! Я не знаю, кто еще с нами
был. Но, похоже, всех взяли. Думаю, всех.
— 1де вы сидели?
— Мы с Васичем сидели в подвале на Французской.
— Все время там?
— Перед самой отправкой на Голый остров, дня за три, за четыре,
нас перевели на Обиличев венац.
— В тюрьме вас истязали, мучили?
— Было. Я сидел все время связанным по рукам и ногам. Руки
связывают за спиной и привязывают под коленями. Ну, а дальше по
настроению — путы то чуть ослабят, то затянут покрепче. Как следова­
тель распорядится.
Мука страшная. Мышцы так сводит, что впору криком кричать.
И валишься, конечно, на пол.
— В таких путах ведь только и можно лежать?
— Да, но иногда поставят и велят стоять.
— Стоять? Спутанным по рукам и ногам?
— По рукам и ногам. Поставят и стоишь, пока не рухнешь в изне­
можении. Такой метод.
Позднее связывали только руки за спиной. Ноги свободные. Руки
заводят назад и надевают наручники. Чтобы подняться, надо сперва на
колени встать, побарахтаешься дай бог. Но это не так страшно. Хуже
всего, когда руки к ногам привязывают.
Потом один раз Лукич...
— Воин Лукич?
— Да, Воин Лукич1. Следствие-то вел не он... Но раз я ему нервы
попортил.
— Каким образом?
1 Воин Лукич — в то время начальник управления госбезопасности Белграда, в
дальнейшем — министр внутренних дел Югославии.

149


— А сказал ему, что он предатель и продажная тварь. Ну, что-то в
таком духе. Он звезданул меня по уху. Но это было один раз. Мучил-то
меня этот, как его, Вучкович.
— Вучкович?
— Вучкович1 или Вукчевич, сейчас уже не помню точно. Он был
главным следователем по нашему делу. Хотя расследовать, собственно,
было нечего. Что было в Белграде, им было досконально известно...
— Известно, что вы дважды ходили в болгарское посольство?
— Нет, об этом я им сам сказал. А что? Чего тут скрывать? Ведь там
ничего не было. Понимаешь, не было ничего, за что можно было бы
привлечь к ответственности.
— Ты так прямо и сказал: «Ходил в болгарское посольство»?
— Да. А что? Это мое личное дело. В посольстве не было ровным
счетом ничего. Я там ничего не делал. Просто говорить не о чем.
В конце концов я им сказал: «Если б было что, я не вернулся бы...»
Я могу отвечать только за одно: за создание нелегальной организации.
Тут ничего не скажешь. Было.
— Объясни, пожалуйста, немного подробнее. Когда ты увидел, что
им известны имена двух членов организации, известно главное, ты
рассказал, что вы хотели создать нелегальную организацию?
-Да.
— Тк признал, что ваши действия были направлены против госу­
дарства, против Югославии и что они отвечали интересам международ­
ного коммунистического движения?
— Это я сразу признал.
— И что с этой целью вы бежали в Болгарию? Так все и сказал?
— Так и сказал.
— И что, вернувшись, вы дважды пытались выйти на какую-то связь
в болгарском посольстве?
1 Капитан госбезопасности Максим Вучкович (если это он) в период следствия по
делу Андрии Хебранга — секретарь и помощник главного следователя генерала Миле
Милатовича. Участвовал в подготовке третьего мостостроительного процесса в марте
1952 г. в Белграде, вел допросы в Главняче, готовил к открытому суду пятидесятилетнего
инженера Алексу Димитриевича, при этом у обвиняемого от побоев «кусками сходила
кожа». Беспартийный Димитриевич, защищаясь от обвинений, на одном из допросов
сказал, что пел в церковном хоре, после чего при избиении Милатович заставлял его петь
православные тропари. В 1952 г. в той же тюрьме Вучкович допрашивал восемнадцати­
летнего Милана Чолича, впоследствии известного литератора [31], и бил его, связанного
по рукам и ногам, резиновым шлангом, не оставлявшим следов. До середины 80-х гг.
Вучкович был секретарем генерального директора идеологического издательства «Югославия-публик» в Белграде.

150


— Да. И это тоже. И что никакой связи мы не добились. И что
болгары нас проверяли. Правда, не знаю, каким образом. Видишь ли,
я считаю, что из этой авантюры ничего конкретного, за что можно было
бы привлечь к суду, извлечь нельзя было. Другое дело — создание неле­
гальной организации в Белграде.
— Но ведь и организация, если я правильно тебя понял, ничего
конкретного не успела совершить? Даже ни одной листовки не выпус­
тила. Ничего, так?
— Ничего. Организация была лишь в стадии формирования. Про­
веди мы хоть одну акцию, дело, думаю, приняло бы совсем другой
оборот.
— Ты сказал, что знал лишь двоих, которых тебе рекомендовали
твои товарищи?
— Да, так.
— Других ты не знал?
— Не знал, правильно.
— А о структуре организации ты им рассказал?
— Я ничего о ней не знал.
— Не понял?
— Я понятия о ней не имел.
— Понятия не имел?
— Организация строилась по принципу строжайшей конспирации.
У меня не было никакого представления, кто в ней еще состоял.
— Однако ты, видимо, сказал им, что каждому были известны имена
только двоих? Да?
— Конечно. Но что с того? Например, когда речь шла о побеге в
Болгарию, я ни слова не проронил про Й. Б. А его все равно посадили.
А я уж как изворачивался, хотел уберечь его, да какое там! Его взяли
раньше меня.
— Раньше тебя?
— Нуда.
— Он все и выложил?
— На допросе он все им выложил. Меня спрашивают: «Как ты
перешел границу?» Я им все по порядку изложил, но про Й. Б. умолчал.
Они говорят: «А откуда ты места эти знаешь?» «Как откуда? — гово­
рю. — Я студенческую практику проходил в Вршка-Чуке. Знаю ее как
свои пять пальцев, исходил эти места вдоль и поперек». Вот так.
Они, видать, думали, что я знаю бог весть что, а я на самом деле
ничего не знал.
— Значит, ты назвал два имени и признался, что был в Болгарии?
151


— Да, так.
— Полиция требовала у тебя список наших эмигрантов, что были с
тобой в Софии?
— А как же!
— И ты дал?
— Конечно, дал. Они с легкостью могли до него добраться, стоило
им только захотеть.
— Понятно. Сколько тебя продержали в следственной тюрьме? Три
месяца? Или больше?
— Видишь ли, следствие мало интересовали мои белградские дела.
Для них важнее было узнать, что делалось за границей, понимаешь?
— И ты рассказал?
— Рассказал. Собственно, что я мог рассказать? Что тебе сейчас
рассказал, то и следователям.
— Понятно. Тебя арестовали в марте? Так? И сколько же ты проси­
дел в тюрьме?
— Да думаю... Когда первую партию отправляли на Голый остров?..
Выходит, до июля. Вот сколько! Четыре месяца меня продержали в
тюрьме.
— И оттуда прямиком на Голый остров?
— Прямиком.
ВИД НА МОРЕ ИЗ СКОТСКОГО ВАГОНА

— Расскажи, пожалуйста, как тебя отправляли на Голый остров и
как вообще все это происходило. Ты был в первой партии?
— В первой.
Однажды ночью — думаю, где-то в полночь или незадолго до нее —
людей вывели из здания на Обиличевом венаце. А оно было битком
набито заключенными. Во дворе стояли грузовики с брезентовым вер­
хом. Выводили нас соединенными по двое сперва наручниками, а когда
наручники кончились, какими-то цепями, которые скрепляли прово­
локой. Так парами и шли. Забрались в грузовики; по-моему, это были
армейские машины. В каждой — по одному охраннику, видать, мили­
ционеру. Машины колонной двинулись в сторону Топчидерской стан­
ции.
Там уже стоял состав из закрытых вагонов для перевозки скота,
набили нас под завязку. В моем вагоне так просто яблоку негде было
упасть.
С трудом сели на пол. В середине вагона стояла параша. Двери
запломбировали снаружи.
152


Когда состав тронулся, точно не помню, во всяком случае была еще
ночь. Мы пялились в щелки, и кое-что глаз иногда ухватывал. Перееха­
ли мост, значит, думаем, Саву проскочили. Стало быть, едем в сторону
Загреба.
Состав шел без остановок. Прочие поезда, видать, ждали, чтобы
пропустить наш. Ехали очень быстро, относительно, конечно: товар­
няк все-таки. Пол под нами трещал, скрипел, ходуном ходил — так
летели!
В дороге никаких особых происшествий не было, только вот от
параши — а в нее справляли и малую, и большую нужду — шел жуткий
смрад. Ведь нас, можно сказать, закупорили, лишь под крышей были
маленькие оконца — вот и вся вентиляция. Смрад стоял страшный.
Когда немного рассвело — я никогда в этом направлении не ездил
и не мог определить, где мы, — понял только, что едем мы уже очень
долго. Кто-то сказал, что состав идет в Риеку. Нашелся один человек из
этих краев, вижу, он хорошо ориентируется. Его подняли к решетке под
крышей, он глянул и сказал: «Если не ошибаюсь, вот-вот море должно
показаться».
А я никогда в жизни моря не видел, отыскал щелку, приник к ней,
дай, думаю, погляжу на это диво-дивное. И в самом деле скоро открыл­
ся потрясающий вид на всю Кварнерскую ривьеру. Вот так я впервые
увидел море — сквозь щелку в скотском вагоне.
Состав прибыл в Бакар, но где этот Бакар находится, мы понятия не
имели. И здесь мы тоже дожидались ночи, в запертых вагонах, конечно,
а потом всю ночь нас грузили на судно.
— Выходит, вы ехали день и ночь? Или дольше?
— Ночь, день... да, ночь и день.
— Не дольше?
— Нет. Ночь, день и — Бакар. Хотя погоди-ка, выехали мы ночью...
А не две ли ночи мы ехали? Вот черт, не могу вспомнить. Давно дело
было. Погоди...
— Я тоже не помню. Нас отправляли в феврале 51-го тоже с Топчидерской станции. Из Ада-Циганлии (остров на Саве, на котором
находилась тюрьма. — Примеч. пер.) тронулись в 9—10 или 10—11
вечера и в эшелон погрузились той же ночью. Через Саву нас пере­
правляли на катере, потом посадили на грузовики и повезли на Топчидерскую станцию. Значит, мы ехали первую ночь, потом целый день
и где-то под вечер прибыли в Бакар. Вагоны тоже были битком на­
биты, в пути ни еды, ни воды не давали, параши не было, нужду
справляли в какие-то кастрюлечки-баночки, а то и просто на пол,
153


вонища стояла — не продохнуть, люди задыхались, маялись с сердцем,
поэтому мне все время казалось, что мы ехали гораздо дольше, при­
мерно две ночи и два дня. Сейчас экспресс Белград — Котор идет
около двенадцати часов, так что, думаю, мы и впрямь ехали дольше.
Тогда поезда ходили гораздо медленнее, особенно товарные. Ты не
помнишь?
— Точно не помню.
— Во всяком случае, прибыли вы вечером? Так?
— Под вечер. И довольно долго ждали. То ли судна, то ли темноты.
Чтобы погрузки никто не видел.

НА БОРТУ - ТЫСЯЧА ЛЮДЕЙ
Началась погрузка на судно. Сбросили мостки, они вели прямо в
трюм.
— Как судно называлось? «Приморье»?
— «Пунат». Это был «Пунат»1.
— «Пунат»? Какое УДБ тобой занималось?
— Белградское. Нас везли на «Пунате». В трюме были дощатые
настилы в три этажа.
— В три этажа?
— В три этажа. Стало быть, всего четыре. Ведь так? Правильно?
Потому что и под первым настилом лежали люди. И на всех — под
завязку! Не продохнуть!
— «Пунат» был полон?
— Битком набит!
— Как думаешь, сколько людей прибыло вместе с тобой?
— Да где-то около тысячи. Не меньше. Условия были еще тяжелее,
чем в поезде. Отверстие было только одно — люк наверху. Сперва и его
1 Мой собеседник не помнит точную дату, когда его партию привезли на Голый
остров. Драган Маркович («Правда о Голом острове»), писавший свою книгу, как он
говорит, по данным Службы государственной безопасности, утверждает, что большой
мужской лагерь на Голом острове начал функционировать 9 июля 1949 г. Милета Саич,
административный заключенный белградской службы безопасности, сказал мне, что
прибыл на остров 11 июля; поскольку небольшая партия заключенных из Словении была
доставлена сюда двумя-тремя днями раньше, дата 9 июля представляется реальной.
Миша Пифат, административный заключенный УДБ Сербии, утверждает, что прибыл в
составе первой партии 13 июля 1949 г., а отправляли их 11 июля.
В отличие от моего собеседника, который настаивает на том, что на остров их
доставляли на «Пунате», Саич и Пифат говорят, что они шли на «Приморье». Мне не
удалось установить, идет ли речь об ошибке и с чьей стороны. Есть мнение, что первая
партия заключенных из Белграда была столь многочисленной, что ее перебрасывали на
остров на двух судах — и на «Пунате», и на «Приморье».

154


задраили, но поднялся крик, и его открыли. Иначе мы бы просто задо­
хнулись.
— При погрузке вас били?
— Нет, бить не били, но толкали нещадно. Под ногами ничего не
видишь, а мостки почти вертикальные.
— Но не били?
— Нет, но так подгоняли, что люди падали. Чуть кто замешкался,
летит вниз. А ведь мы были связаны попарно, один уже наверху, другой
внизу, жуткое дело. А те, видать, очень спешили. Думаю, они тогда не
столько издевались над нами, сколько торопились поскорее закончить
погрузку: бухта здесь оживленная, и надо было побыстрее отсюда уб­
раться, пока нас никто не заметил.
Мы просто сверху сваливались друг на друга, а внизу уже располза­
лись кто куда. Так вот нас и набили: в маленькое суденышко — тысячу
душ! Вот так вот.

ВСТРЕЧИ НЕ БЫЛО

Дорога была тяжелая. Духота, вонища, теснота. Шли всю ночь.
На рассвете началась высадка. Выходили группами. На берегу нас
встречал один офицер УДБ, следователь Прокич, все его звали Пуле.
Он белградец, тоже учился в Третьей мужской гимназии и был для того
времени довольно свободомыслящим человеком. Потому, видать, и
пробыл на Голом острове недолго. Говорили, что его убрали за то, что
он был слишком мягок*.
— На Голом острове?
— Да. Пуле скорее всего не выдержал. Просто не смог. Ведь пригна­
ли сплошь белградцев, можно сказать, одногодков его, людей, которые
его знали. А может, он не думал, что все так пойдет. Во всяком случае с
заключенными он был не в пример другим мягче. Вот этот самый Пуле
и встречал нас.
Теперь что дальше было? Вышли мы, значит, группами, и нам тут
же велели раздеться и вымыться в море. Это было очень кстати. После
дороги освежились просто здорово. Купались все с удовольствием. Кто
умел плавать, так и поплавал. До судна — оно стояло чуть поодаль, или
до якоря. Кто не умел плавать, плескался у берега. Но, по-моему, ку­
паться всем было приятно.
1 Пантелия Прокич, как утверждают, после нескольких месяцев работы на Голом
острове лечился в одной из нервных клиник Швейцарии.

155


Вот так на остров прибыла первая партия. Встречать ее было не­
кому. Да и то сказать — все мы более или менее были единомышлен­
никами.
— Кроме милиции и УДБ, на острове тогда никого не было?
— Никого.
— И других заключенных не было?
— Мы застали только небольшую группу словенцев, человек двад­
цать, наверное; их привезли на день или два раньше.
— В твоем эшелоне везли подследственных одного белградского
УДБ или УДБ Сербии и ФНРЮ тоже?
— Да, всех.
- И УДБ Сербии?
—Да, и Сербии, и Белграда. По-моему, из всех тюрем. Заключенных
свозили на Обиличев венац, там собирали этап.
Со всей Сербии свозили, со всех краев, но больше всего в первой
партии было белградцев. Чуть ли не все поголовно белградцы были.
— Я слышал, что тем эшелоном доставили тысячу четыреста чело­
век.
— Может, и так, точно не скажу. После нас пришел еще один этап.
Из Черногории.
— Из Черногории и Боснии?
— Боснии? Точно, черногорцев привезли вместе с босняками.
Верно.
— А хорваты и далматинцы?
— Хорваты и далматинцы?.. Черт его знает... Понимаешь, в первой
партии почти не было ни словенцев, ни македонцев, ни еще кого.
Почти сплошь сербы, в моей партии точно... Нет, не помню, был ли там
еще кто, но если и был, то в чисто символическом количестве. Белград,
по-моему, по количеству превосходил всю Сербию вместе взятую, во
всяком случае в первой партии.

СИДИШЬ, КАК ВОРОБЕЙ НА ВЕТКЕ
— Понятно, давай дальше. Старая колючка тогда уже была?
— Да, была. Кто ставил колючку, не знаю. Мы пришли на готовое.
Бараки уже стояли.
— Сколько бараков было, не помнишь?
— По-моему, восемь... Нет, шесть! Шесть жилых бараков и два на­
верху — больничных. Больных было много, их сразу отделяли. Туберку­
156


лезников и других. И еще там была примитивная пекарня, примитив­
ная кухня1.
Ну, потом, построили новую колючку. В старой заключенные уже
не помещались, да и удобств никаких не было. Скажем, уборные как
выглядели? Обыкновенная яма. Я даже не уверен, что ее выкапыва­
ли, нашли подходящую, и все. Перебросили через яму несколько
досок, вот и сидишь, как воробей на ветке. Четверо-пятеро — на
одной, четверо-пятеро — на другой, так и справляли нужду. Пока место
не освободится, ждешь, иначе того и гляди в яму свалишься. Доски
положены крест-накрест, яма открыта, внизу — провал. Такая вот была
первая уборная.
— Как проходили твои первые дни в старой колючке?
— Мы только на острове начали по-настоящему знакомиться друг с
другом, узнавать, кто — откуда, кто — за что. По зоне ходили свободно.
Распределяли нас по баракам.
1 Старой колючкой на жаргоне Голого острова называли первый большой мужской
лагерь недалеко от пристани в Большой бухте. Эту зону строили двести заключенных
исправительной колонии в Лепоглаве, где начальником был майор УДБ ФНРЮ Слобо­
дан Крстич. В завершенном виде, не считая больничных и прочих подсобных строений,
она состояла из четырнадцати деревянных бараков и одного каменного.
В середине или в конце лета 1950 г. началось строительство новой или большой
колючки возле Малой бухты, в которой было девятнадцать, значительно больших по
размеру, каменных корпусов. Новая зона вступила в строй, видимо, в ноябре 1950 г., и
административные заключенные содержались здесь до марта — апреля 1954 г., после
чего несколько сот человек перевезли на соседний остров Свети-Гргур. Последних во­
семьдесят административных заключенных в 1955 г. вновь вернули на Голый остров, и
здесь в конце 1956 г. они были освобождены.
Примерно в центре острова в большой впадине находился спецлагерь 10], его еще
называли Монастырь и Петрова яма (по имени заключенного Петра Комненича). В ав­
густе 1951 г. перед приездом на остров министра внутренних дел Александра Ранковича
узников этого лагеря в течение одной ночи перебросили на 300 метров севернее на
небольшой взгорок, и тут он действовал также до марта 1954 г., когда оставшихся вось­
мерых узников перевели на Свети-Гргур и в большую колючку. Всего через спецлагерь
прошли более ста тридцати человек. Весной 1954 г., когда сюда, в большую зону Голого
острова, перебазировали заключенных (главным образом военных и несколько граждан­
ских лиц) из Стара-Градишки, с островов Свети-Гргур и Углян, это место уже называли
карантин, в нем заключенные проводили последние несколько дней перед освобожде­
нием.
К северо-востоку от большой колючки в маленьком заливчике был женский
лагерь или по эвфемистской номенклатуре Голого «стройка 5». Сюда привезли узниц
из Рамски-Рита и Забелы под Пожаревацем и со Свети-Гргура. В 1951 г. женский
лагерь вернули на Свети-Гргур, откуда последние узницы были освобождены в конце
1954 г.
Однако лагерь на острове Свети-Гргур еще два раза вновь оживет — в 1958 и
1960 гт., когда сюда пригонят еще две или три партии административных заключенных.
Небольшое число заключенных в это время еще будет находиться в большой зоне
Голого острова.

157


Туг же появились и старосты. Но они не имели ничего общего с
теми, что пришли им на смену. Просто кого-то выбирали, чтобы он
занимался едой, тем, другим. Они и стали первыми старостами.
— Ты в какой барак попал?
— В шестой. Старостой у нас был Брана Радованович. Прекрасный
человек. Этому старосте ты мог сказать: ладно, сделаю, а мог сказать:
не буду и все. А что? Мы же все равны, ничем не отличаемся друг от
друга. Ни политически, ни по положению.
— В первые дни вас выводили на работу?
— Выводили, но разве это была работа! Выведут, так сказать, на
работу, но чем мы на самом деле занимались? Первые дни вроде бы
какую-то дорогу прокладывали. Что-то руками подбирали... Инстру­
ментов никаких не было, ничего. Вот и представь, что это была за
прокладка дороги. Потом какую-то подпору строили. Бросали камни в
одно место. Кто хотел — работал, кто не хотел — сидел.

«ПОКА НЕ ПРИВЕЗЛИ БОСНЯКОВ И ЧЕРНОГОРЦЕВ»
Надзиратели, конечно, были, но их никто не слушал. Они, скажем,
поднимут одних, другие — сядут. Вот так. Бараки один от другого не
изолировались, никаких особых бригад еще не существовало, из зоны
выходили гурьбой.
На работы выводили дважды в день. Утром работаем, обедать воз­
вращаемся в зону, малость посидим и снова выходим. В самое пекло не
работали, пережидали, пока жара спадет, потом только выводили на
работу. Хотя какая это работа, чистое безделье! Но гонят, и идешь. Так
и шло время.
Много говорили, спорили до хрипоты: что, как, почему... Но так
было, пока не привезли босняков и черногорцев...
— И что тогда?
— Видишь ли, в чем тут дело. По-моему, они там очень хитро
придумали. В белградских и вообще сербских тюрьмах такого не было.
К арестованным относились как к врагам, над кем-то измывались,
над кем-то — нет, общего правила не было. Насколько я знаю, никто
не жаловался, что его в камере избивали. Потом, конечно, и там было
по-другому. А в боснийских тюрьмах ввели обязательный политчас.
Внедрили специальных людей, чтобы они оказывали давление на так
называемых сторонников Информбюро...
— Думаешь, УДБ внедряло?
— Конечно. По-моему, они внедряли не своих людей, а просто по­
литически благонадежных. Им разрешалось получать газеты и журна158


лы, получать передачи, получать сигареты, они имели свидания. Сло­
вом, это были люди, которые, по их определению, ревизовали свои по­
зиции, которые, значит, уже в тюрьме признали, что заблуждались.
Они должны были встречать новичков и обрабатывать их в том же
направлении. Для этого и устраивались собрания. На них перековав­
шиеся оказывали давление на тех, кто еще не сделал этого.
— Это было и физическое давление?
— Да. Хотя, как правило, там все очень быстро отказывались от
своих взглядов. В этом и состоял фокус. УДБ, мне кажется, использо­
вало этот прием, потому что понимало, что имеет дело с самыми неус­
тойчивыми. А возможно, половина арестованных вообще не имела ни­
какого отношения к Информбюро и не знала даже, что это такое. Так
мне кажется. Поэтому эти люди с такой легкостью и отказывались от
своих убеждений, занимали «правильную» позицию и требовали того
же от других...
— Да, но такая же картина позднее сложилась и на Голом острове,
там тоже все быстро перевоспитывались.
— Так я об этом и услышал на острове от самих лагерников, что у
них в тюрьмах творилось. Откуда мне иначе знать? От сидевших в
боснийских тюрьмах только и знаю. Там и бойкот был в ходу.
— Значит, было и давление?
— Само собой.
— Физическое?
— Физическое. Избивали за милую душу. Но — сами заключенные.
Такую вот ширму придумали.
— По-твоему, это были в самом деле заключенные или толкачи?
— Уверен, что все старосты в боснийских местах заключения сотруд­
ничали со следственными органами. Скажут им: «Ну-ка, прижмите
того-то и того-то, он подозревается в том-то и том-то». И те выполняли
приказ, помогали следствию...
— Это же почти готовая система Голого острова! Ведь так?
— Да, система Голого острова прошла хорошую практику. Толкачи
оказывали следствию неоценимую помощь: они обрабатывали людей
прямо в тюремных камерах.
«БОРЬБА ДО ВАШЕЙ СМЕРТИ!»
И вот в лагере появились люди, которым было сказано: «Если хотите
получить свободу, мы вас направим туда, где вы должны будете своей
борьбой против идеологических врагов доказать, кто вы и что вы, тогда
мы вас и освободим».
159


Обстановка разом переменилась. Всех прежних старост поснимали
и поставили боснийцев.
И тут же устроили собрание; первое, что сделали, — собрание!1 Ора­
торы сменяли друг друга и все как один в угрожающей форме требовали
отказаться от прежних политических взглядов, как это уже сделали они.
Говорилось это так: «Мы пересмотрели свои позиции и обещаем
вам борьбу не на жизнь, а на смерть, борьбу до вашей смерти. Мы стоим
на партийных позициях, так что выбирайте. Кому требуется помощь,
поможем. Врагов мы здесь не потерпим».
— Это тот самый митинг, с которого — впервые на Голом — было
отправлено письмо или телеграмма с подписями двух или трех тысяч
заключенных? Где они объявляли себя блудными сыновьями партии,
которые предали свое руководство, свою родину и которые теперь рас­
каиваются в содеянном? Не помнишь?
— Не уверен, было ли это в тот раз. Но письмо подписывали, это
точно.
— Значит, тот митинг был позже.
— Письмо такое было, но я не уверен, в тот ли раз его посылали.
По-моему, нет. На первый случай только предупредили... Это был
митинг предостережения... Жизнью заплатите, если взгляды не пере­
мените.
— Ты сказал, что первых старост вы сами выбирали, а потом при­
везли босняков. Но разве не было периода, так сказать, междуцарствия,
когда, если не ошибаюсь, старостами были менты?
— Нет. Менты только выводили на работы.
— А старостами не были?
— Нет-нет, не были. Менты не были. Старост выбирали из заклю­
ченных. Кого хотели, того и выбирали. Кто-то должен был быть старо­
стой, вот и выбирали. Никаких политических функций у них не было.
Дело старосты назначить, кому нести бачок с баландой, кому идти за
водой, кому — за хлебом, кому стоять на раздаче, в чьи руки черпак
отдать. Ну и тому подобное. Никаких политических функций на них не
возлагалось и никакого политического веса у них не было, такое им
даже в голову не могло прийти.
1 Это собрание, по-видимому, состоялось 21 июля 1949 г., в годовщину V съезда
Коммунистической партии Югославии. Ораторов было много, и среди них — переоде­
тый удэбэшник Омер Пашич, «палач №1» на Голом, и один студент из Черногории,
арестованный в Сараеве и обработанный в Центральной тюрьме Боснии и Герцеговины.
По некоторым свидетельствам, на этом собрании выступал и генерал УДБ ФНРЮ Йово
Капичич-Копа.

160


— И тут появляются босняки, созывают митинг и что дальше?
— Да, созывают митинг.
— Не помнишь, когда примерно это было?
— По-моему, в июле сорок девятого.
— В июле?
— В июле, может быть, в августе. Где-то в это время. Жара стояла
страшная.
Босняков пригнали довольно скоро после нас. Дней через десять.
Партия состояла из одних босняков и черногорцев. И режим, о котором
я тебе рассказывал, продержался дней десять, не больше.
— И что было после их появления?
— Старост сменили, новые стали ходить, так сказать, на консульта­
ции к следователям, получали инструкции, возвращались и все это
организовывали.
Так и этот митинг созвали. Ведь кто на нем говорил? Кого назначи­
ли. Ораторов была куча. Но речи всех сводились к одному: «Мы заблуж­
дались и должны быть благодарны, что нам оставили жизнь, что родная
партия не отвернулась от нас и хочет перевоспитать нас, в большинстве
своем мы уже осознали свои ошибки; партия готова помочь и осталь­
ным, кто хочет этого, а кто не хочет, пусть пеняет на себя». Вот как
примерно выглядели речи на митинге. Ну и, конечно, сыпались всевоз­
можные угрозы.
Были и совсем истерические речи. Правду сказать, один истерик,
черт бы его побрал, не врал: «Всех, — кричал, — перебьем...»
— Кто это был?
— Не знаю, кто-то из босняков...
Вот такой митинг они устроили. Тем он и закончился. Хотя, надо
сказать, мы тогда не придали ему очень уж большого значения.
— После этого митинга в бараках провели реорганизацию?
— Только старост поменяли.
— Бараки не перетасовали?
— А, да! Перетасовали, правильно. Босняков поровну распределили
по всем баракам. И черногорцев тоже. Ты прав, бараки перетасовали.
— А черногорцы, как и босняки, еще до лагеря отказались от своих
взглядов?
— Нет, черногорцы не отказались...
Таким вот был тот митинг. Это была, так сказать, первая фаза. Я бы
назвал ее общим предупреждением: никаких компромиссов, кто не
откажется от прежних взглядов, тому несдобровать!

161


«МИНУТЫ НЕ ПРОШЛО»
Тут же в бараках стали проводить опрос тем же способом, каким это
делали в Боснии. В их тюрьмах такой был заведен порядок: сядут в
кружок, поставят бедолагу в середину и пошло-поехало: «Давай выкла­
дывай... Что делал, как думал, что теперь думаешь?..» Их там специаль­
но готовили для Голого острова.
Но в лагере они сразу поменяли тактику, первый результат надо
было получить немедленно, поэтому уже в первом раунде они требова­
ли четкого ответа: отказался от прежних взглядов, не отказался, готов
отказаться, но просишь помочь. Из трех вариантов тебе предлагалось
выбрать один: да, нет, есть неясности, хотел бы, но до конца еще не
разобрался.
Так, значит, и пошло. Начали, кажется, с четвертого барака, где был
Раичевич.
— Блажо Раичевич?
— Да, Блажо Раичевич, несгибаемый коммунист, довоенный ас ра­
бочего движения. Я слышал — за точность, правда, не ручаюсь, — что
до войны, когда его с группой коммунистов арестовала Специальная
полиция, у него одного протоколы допросов остались пустые: он вооб­
ще отказался давать показания. С тем и на суд вышел. Короче, это был
коммунист старой закалки.
И, конечно, он заявил, что не желает отказываться от своих взгля­
дов. Выбрал такой ответ.
— Так и сказал: «Не отказался от своих взглядов и не откажусь»?
— Такой ответ не предусматривался. Только: «Да», «Нет», «Соби­
раюсь».
И он выбрал «Нет».
Те, разумеется, на такой случай подготовили группу людей, и они
немедля взялись за дело. К Блажо подскочили, набросились на него,
повалили на пол и забили ногами.
По-моему, минуты не прошло. Пинали куда не попадя. Пожилой
человек — не выдержал! Все.
— А сын его был в том же бараке?
— Нет, Драган был в моем бараке. Его при этом не было, но он,
конечно, слышал, как дело было.
— Блажо Раичевич — первая жертва Голого острова?
— Первая. Черногорец Блажо Раичевич был первой жертвой Голого
острова.
Когда те подскочили к Раичевичу, Пакта, тоже черногорец, — не
знаю его фамилии, он ходил с палкой, что-то у него с ногой было,
162


правой, кажется, крикнул: «Братья черногорцы, убивают нас босняки!»
Черногорцы поднялись на призыв Панты. Он, по-моему, тоже был
известным коммунистом и пользовался большим уважением. Крикнул
им Пакта: «Блажо нашего убили!» Рванулись люди, но с ними вмиг
разделались'.
После этого зоной завладел страх. То, во что никто не верил, случи­
лось. Сказали, что будут убивать, и начали убивать!
Обстановка была очень тяжелой. Первый лагерь располагался узкой
полосой. Два ряда колючки, вокруг вертухаи. Деваться некуда, только пя­
тачок перед бараком. И проход между бараками. Скученность ужасная.
ТОТАЛЬНЫЙ СТРАХ

В лагере воцарился страх. Жуткий страх, в жизни не видал такого
тотального страха, как там и тогда. Люди готовы были бежать и от самих
себя, слонялись в поисках места, куда можно было бы забиться, спря­
таться...
Конечно, теперь опрос в других бараках проходил одинаково: все
подряд отказывались от своих прежних убеждений! Никто не решался
даже сказать, что готов, но просит помощи. И не удивительно!
Когда настал черед нашего барака, меня охватил ужас. Ну, твою
мать, будь что будет!
1 По свидетельству Милована Томича и Й.Б., это произошло 23 июля 1949 г., на
следующий день после митинга, когда в лагере собирали подписи под приветственной
телеграммой ЦК КПЮ. Несколько десятков заключенных отказались подписывать те­
леграмму, и перековавшиеся босняки и переодетые удэбэшники тогда же учинили рас­
праву над ними.
По свидетельству Раде Маловразича, Омер Пашич, Боривой Вискич и другие пере­
тащили избитого Блажо Раичевича в десятый барак и там его прикончили. При этом
Омер Пашич прыгал у него на груди в деревянных башмаках до тех пор, пока у того ребра
не вылезли наружу. Есть также мнения, что Блажо забросали камнями, что его избили
палками, после чего он скончался то ли в больнице, то ли в кабинке старосты десятого
барака.
Блажо Раичевич похоронен на загребском кладбище Мирошевац вместе с остан­
ками, по одним сведениям, пятисот, а по другим — пяти тысяч узников Голого острова.
Дата смерти указана неточно: сентябрь 1949 г., дата захоронения — март 1953 г. Памят­
ник на могиле поставил его сын Драголюб Раичевич (умер в 1989 г.).
Существует и другая версия, по которой Раичевич — не единственная первая жер­
тва Голого острова. Мил ин ко Стоянович утверждает, что вместе с Раичевичем был убит
и Раде Борозан, а Радомир Даджич называет также шофера из Южной Сербии Кичу
Драгойловича. Тем же способом, что и Раичевича, свидетельствует он, Омер Пашич убил
и неизвестного учителя из Воеводины, заключенного восьмого барака. Тогда, по его
словам, разом прикончили человек двадцать и мертвых свалили, как дрова, в кабинку
старосты десятого барака. Среди убитых был и воеводинский венгр, имя которого оста­
лось неизвестным.

163


Да, уже на другой день в наступившей сумятице досталось и моему
подельнику Радивое Васичу. В самом начале опроса он сказал: «Да
позвольте людя м свободно выразить свое м некие!», ему тут же заткнули
рот и так исколошматили, что он три дня не приходил в себя1.
— Это в каком же бараке было?
— Не помню.
— Вы с ним были в разных бараках?
— Да, он был и не в моем бараке, и не в бараке Раичевича.
— Извини, ты говорил, что в лагере было шесть бараков. Выходит,
над твоим бараком сразу шли больничные?
— По-моему, наверхубыли еще бараки. Их уже при нас достраивали.
Меня, к примеру, из шестого перевели в тринадцатый. Достраивали на
скорую руку.
— Значит, все-таки было не меньше тринадцати бараков?
— Нуда, раз был тринадцатый, значит, было не меньше тринадцати.
«Я НЕ ГЕРОЙ, НО И НЕ ДЕРЬМО!»

С Васичем, стало быть, так вышло.
Господи, думаю, я, конечно, не герой, но и не дерьмо, их мать! Как
поступить? А потом решил: будь что будет! Скажу: нет!
А старостой в моем бараке в то время был Аца Стефанович. Он
командовал нашим партизанским отрядом, Нишским отрядом. Но об
этом никто не знал. Когда в нашем бараке начался опрос, я сразу заме­
тил, что босняки только и ждут сигнала. Среди них особенно хорохо­
рился один, Марко его звали, век не забуду этого лиходея!..
— Это он был позже, в новой колючке, старостой тринадцатого
барака?
— Да, он самый. У него еще один глаз был косой что ли...
— Одноглазый он был, если не ошибаюсь.
— Вот-вот, одноглазый. Тот самый. И еще он, по-моему, малость
прихрамывал на одну ногу, правую, кажется.
Фамилии его я не знаю2. Марко и Марко, это помню точно. Зверь,
а не человек. Вот он и расположился в центральной, так сказать,
ложе.
1 Вместе с Васичем был избит и больной туберкулезом студент Витомир Вулетич,
ставший впоследствии профессором Нови-Садского университета. Он тоже пытался
защитить своих товарищей.
2 Фамилия Марко — Перович, в 1951 г. этот ярый палочник был заместителем ста­
росты в тринадцатом бараке нового лагеря. В дальнейшем работал адвокатом в Земуне.

164


Ну, что тут будешь делать? Кое-кто осмелился сказать: «Думаю, по­
могите мне». Очень уж боязно было говорить «Нет», а сказать «Да» —
просто невмоготу. Понимаешь? Так и записывали: «Хорошо, поможем.
Садись».
Когда настал мой черед, я сказал: «Нет».
«Не отказался от своих взглядов?»
«Не отказался».
Аца Стефанович бросился мне на выручку: «Ладно, вижу — тебе,
по-моему, что-то неясно. В чем-то ты, значит, еще не разобрался. Давай
выкладывай, что тебе там неясно, это ведь всем интересно, вместе и
обсудим что к чему, ты все и поймешь». Бедняге хотелось, чтоб я не
упорствовал.
Но я ему говорю: «Товарищ староста, мне все ясно. И объяснять мне
ничего не надо. Кто будет мне объяснять? Те, что меньше моего знают?
Если кому что неясно, я сам могу объяснить». «Да погоди ты, — говорит
он, — не надо так...»
Те уже наизготове. Но староста все говорит и говорит. А старосту они
боятся не меньше следователя, поэтому ждут сигнала. Ощерились, но
сдвинуться с места не решаются.
Аца же пытается мне помочь. «Да, говорит, я только теперь вижу, что
ты в самом деле ничего не понимаешь. Тем, которые признались, что
им еще не все понятно, понимают гораздо лучше, чем ты. Ты вообще,
мил-человек, ничего не понимаешь. Я лично тобой займусь. Но я не
могу заняться тобой, если ты, мил-человек, со своей стороны, не по­
просишь об этом». Я повторяю: «По-моему, я ясно выразился. И ника­
кая помощь мне не нужна». Он спрашивает: «Не хочешь же ты сказать,
что вообще не собираешься менять свои взгляды?» «Именно это я и
сказал. Не собираюсь».
Тут же вскочили босняки и, что было с Раичевичем, было и со мной.
Меня подкинули к потолку и с высоты — бряк! — вниз. Но дело
происходило в бараке, внизу был не камень — Раичевича кинули на
камень и щебенку, — а дощатый пол. И только стали бить ногами — я
свернулся клубком, чтоб голову уберечь, — как раздался окрик Ацы:
«Стой! Кто позволил?»
Пустился мой Аца разводить турусы на колесах. Он, мол, враг. Он
сам это сказал. И хорошо, что сказал. Теперь мы знаем, с кем имеем
дело, и он для нас больше не представляет опасности. Перед нами —
откровенный враг, и мы поступим с ним так, как поступают с врагами.
Люди божьи, неужто вы не понимаете, что среди нас немало таких, кто
вслух отказались от своих взглядов, а в душе — нет? Затаившийся враг
гораздо опаснее, чем открытый. С таким врагом проще!
165


ПЕРВЫЙ БОЙКОТ В ЛАГЕРЕ

Вот такая история. Аца остановил расправу. И спас меня. Скорее
всего меня бы убили. А так я оказался под бойкотом. Первому в зоне
мне был объявлен бойкот.
— Когда это было?
— Да сразу, дней через десять — пятнадцать после прибытия.
— Значит, в июле?
— Ну да. Я точно не помню, когда нас привезли.
— Выходит, уже в июле 49-го ты ходил под бойкотом?
— Да-да. Это был первый бойкот в лагере, и прописал мне его Аца
Стефанович.
Но тогда бойкот сильно отличался от более поздних, о которых ты
знаешь. Из Боснии, по-моему, привезли байку о том, что человек здесь
обязан и трудом демонстрировать свою любовь к партии, а также сте­
пень своей искренности. И поэтому бойкотника прежде всего лишали
права на работу! Полная нелепица! Не заслуживает! Не может! Не каж­
дому дано право на труд! Только законопослушным и сознательным!
А ты? Тебе объявлен бойкот, у тебя такого права нет!
Я и не работал. Указали мне место, где я должен сидеть. Сиди себе,
и все. Разговаривать ни с кем не имеешь права, но ведь в то же время
никто не сказал, что нельзя разговаривать со мной. Например, идут
люди мимо и из двух положенных сигарет одну дают мне. Просто бро­
сают в мою сторону. И у меня была куча курева. Кури — не хочу! Тогда
еще не догадались лишить человека под бойкотом права курить. Бой­
котника лишали права на сигаретный паек, а курить не запрещали...
Стали ко мне подходить мои товарищи и уговаривать: «Слушай,
зачем ты так? Если о себе не думаешь, черт с тобой, подумай о нас, о
своих товарищах. Перестань валять дурака. Неужели ты думаешь, что
мы перековались?»
«Да знаю я, — говорю, — что вы не перековались». «Так какого
рожна тебе надо? Какая тебе разница? Скажи «да» и держись своих
взглядов, раз тебе так хочется». «Не в том дело, — говорю. — Они, мать
их раз-так, знают, что тут надо убивать. Пусть убивают, раз и до этого
дошло!»
Они давай на меня давить. «Ну, пойди, ну, пожалуйста! Ну, вызовись!
А мы уж постараемся».
— Что значит «вызовись»?
— Ну, сказать старосте, чтобы он снова вызвал меня на собрание.
— Сколько ты был под бойкотом?
166


— Да не так долго, дней пятнадцать. На меня, по-моему, уже не
обращали внимания: не до того было! Все это время шли собрания, я
на них не имел права присутствовать. В бараке идет собрание чуть не
каждый божий день, а я сижу снаружи: бойкот и этого права лишал!
И тут запрет. Такие вот дела.
Ну, ладно. Передал я старосте, чтобы он меня вызвал. Аца созвал
собрание и говорит: «Ну-ка, зовите сюда этого. Пора послушать, что он
там надумал за время бойкота». Пришел я в барак, мне дали слово, я и
говорю: «Послушайте, товарищи, в прошлый раз я, пожалуй, погоря­
чился. Не по душе мне были некоторые вещи. Чего-то, видать, не по­
нимал, черт его знает. В голове каша. Новая обстановка, все эти пере­
мены... Теперь вижу, что ошибался, сильно ошибался, в политическом,
так сказать, смысле. Люди здесь трудятся, дружно выходят на работу,
разговаривают, по-хорошему убеждают друг друга». Ну, и дальше в том
же духе. «Вот, — говорю, — такая у меня сейчас ситуация. Поверьте, я
изменил свои взгляды, политические, значит. Считаю, что партия
права».
И мои тут как зааплодируют: «Браво-о-о!» Еще бы, главный строп­
тивец перековался! Решена самая большая проблема, скала Голого ост­
рова рухнула! Если такого перевоспитали, видит Бог, все прочие, можно
считать, уже перевоспитаны. Так примерно. Боснякам рта не дали рас­
крыть. Аплодисментами заглушили. «Хорошо, — говорит Аца, —
думаю, не надо...» Марко хотел было влезть, почувствовал, понимаешь,
что разыгрывается какой-то спектакль. Но староста его оборвал: «Да
ладно, Марко, чего тебе еще надо... Все ведь ясно... Видишь же, люди
едва, можно сказать, дождались!» Вот так и сняли с меня бойкот.
Но ненадолго. (Смеется.)
Не знаю, но, по-моему, я там половину срока отмотал под бойкотом.
Но другие бойкоты уже проходили иначе.
— Первый когда был, не помнишь?
— Это все еще 49-й год. Август. Должно быть, август.
СПЕЦЛАГЕРЬ- 101

— Расскажи, пожалуйста, об этом своем старосте Стефановиче. Ты
сказал, что он хорошо к тебе относился. Он так и остался старостой?
Тебе известно, что с ним было дальше?
— Не прошло много времени после того случая, о котором я тебе
рассказал, собственно, совсем немного, и его вызвали с вещами — это
было при мне. Он ушел с еще одним человеком. Потом я услышал, что
167


двоих забрали из нижних бараков. Всего, по-моему, человек пять отпра­
вили куда-то с вещами — одеялами, котелками, шмотками и прочим,
что было у заключенных.
Мы решили, что их освободили. Никто тогда понятия не имел о
лагере под названием «Сто один». Но скорее всего его отправили имен­
но туда. И не только его, но и всю эту группу.
— Разве 101-й в то время уже был?
— Тогда я о нем ничего не знал, да и никто из нас не знал.
— Это было в июле — августе?
— Да, в это время. Но где этот лагерь был, что там было? Я вообще
не верю, что Стефановича могли выпустить. Больше я о нем никогда
ничего не слышал. До сего дня не слышал. Знаю, что до ареста он
жил в Белграде, работал в профсоюзах, руководил городской проф­
союзной организацией или что-то вроде этого. Это я знаю. Во время
войны, как я говорил тебе, он командовал Нишским партизанским
отрядом.
— А из его семьи ты никого не знал? Или из его земляков?
— Нет, никого. Я знал одного его.
— А ты не пытался разузнать что-нибудь о его судьбе?
— Не за что было зацепиться. Ничего не слышал и ничего не знаю.
— И поэтому ты решил, что его тогда посадили в 101-й?
— Да. И я скажу тебе, почему. В конце года я попал в отряд Корды,
об этом я расскажу потом. А вот о нем я точно знал, что его отправили
в 101-й. И это уже была вторая группа, свежая. Значит, 101-й существо­
вал и до того, т.е. раньше.
— Стефанович ведь был старостой, может, его отправили для орга­
низации этого лагеря?
— Этого я не знаю. Ничего не могу сказать1.
1 Здесь затронута одна необычная история, о которой мы с моим собеседником еще
будем говорить.
В составе первой партии, в июле 1949 г., или второй, в сентябре того же года (или,
может быть, третьей — в ноябре) на Голый остров попали двое заключенных по фамилии
Корда. Оба были родом из Герцеговины и, возможно, родственники и даже полные
тезки. Первым доставили младшего, который здесь будет фигурировать как лже-Корда.
О нем мало что известно. (Говорят, что до ареста он проходил службу поручиком Юго­
славской армии в Белграде, но найти подтверждения этому не удалось.) Вторым привезли
старшего, или настоящего, Корду. Милан Калафатич называет его Иваном. В свое время
он работал в Москве, в Коминтерне, и лагерное начальство ожидало его со злорадным
нетерпением. Но первым на острове появился младший, и его якобы — если такое
вообще возможно — приняли за настоящего. Лже-Корду тут же до полусмерти избили,
а затем мучили и терзали так, словно он настоящий Корда. Это продолжалось два (или
четыре) месяца, пока не привезли старшего и недоразумение не разрешилось. Первого,
кажется, вскоре выпустили.

168


«ГДЕ МЫ, КТО НАС ДУБАСИТ?»

— Когда прибыла вторая партия?
— Вторая партия... значит, так... по-моему, вторая прибыла осенью
49-го. Первые партии шли плотно одна за другой1. Арестов было так
много, что, видать, людей просто негде было держать. И когда открыли
лагерь на Голом острове, тюремное следствие вообще ужали, потому
что настоящее следствие вели уже там. Отпала необходимость держать
арестованного в следственной тюрьме, раз для этого есть Голый остров.
Там следствие велось малость не так, как в Белграде. Такие вот дела.
О 101 -ом я знаю не очень много. Но раз о нем зашла речь, скажу, что
знаю. Например, я слышал о Дуке Божовиче. О главном палочнике
101-го. Стало быть, людей там избивали и мучили. Похоже, что там
содержали старых коммунистов из тех, что занимали высокие посты,
пользовались авторитетом и уважением. Словом, более или менее
крупных партийных деятелей.
Я-то кто был? Студент. Кому я нужен? А Влада Дапчевич — это
личность! Корда был личным другом Сталина.
Вот и выходит, что 101-й предназначался для крупных политичес­
ких фигур. Поначалу его не было, но начальство быстро поняло, что
надо как-то отделить этих людей, и очень скоро появился спецлагерь 101.
— После того как с тебя сняли бойкот, режим на Голом острове был
такой же суровый, каким он стал потом?
— Нет, не сразу. Таким он стал с прибытием второй партии.
Старший, настоящий (Иван) Корда просидел на Голом острове долго и стал одним
из его великомучеников. В разговоре со мной Йовица Димитриевич утверждает, что
Корду, как и Стефановича, отправили в 101-й уже осенью 1949 г. Однако это явная
нестыковка во времени. 101-й был открыт только 20 июля 1950 г. Это во-первых.
Во-вторых, летом 1951 г. недолгое время я был вместе с Кордой, а также с Федором
Пифатом, Николой Медичем и Драголюбом Пестичем в одной рабочей бригаде и жил с
ним в одном, одиннадцатом, бараке, так что Корда не мог попасть в 101 раньше осени
1951 г.
Хотя эту историю я слышал от многих узников Голого острова, я все же считаю,
что к ней следует отнестись с некоторым недоверием.
В этом разговоре я пытался прояснить судьбу Стефановича, поскольку располагал
сведениями, что после эпизода, о котором мы говорили, он быстро исчез из лагеря и был
убит. Между тем более точной мне представляется версия Йовицы Димитриевича: имя
Стефановича, как и имя Корды, находится в списках заключенных 101-го лагеря, кото­
рые приводит в своей книге «Музей живых людей» Драголюб Йованович. К сожалению,
о Стефановиче туг говорится, как о мучителе. Мне нечего к этому добавить, кроме того,
что подобные метаморфозы в том ужасном месте были не редкостью.
1 Вторая партия, повторяю, прибыла на Голый остров 7 сентября, а третья — 18 но­
ября 1949 г.

169


— Вторую партию принимали уже вы?
— Вторую партию уже избивали.
— Всю подряд?
— Всю. Кажется, тогда впервые ввели этот ритуал. Босняки приду­
мали! Честь им и хвала, в этих делах они были великие новаторы. Это
все их идеи.
От входа в зону до самого верха, где выдавали котелки, ложки,
одежду, заключенных выстраивали в две шеренги, и сквозь этот строй
пропускали новеньких, на которых, конечно, сыпались тумаки и зубо­
тычины. Били голыми руками.
— Вся колючка била?
— Вся, как есть, вся. Это и был прием, физический и психологичес­
кий. Но, пожалуй, психологический больше. Новички не понимали,
где они, что происходит, кто их дубасит? Что это за люди? Полная
растерянность.
Ну, потом-то их быстро вводили в курс дела. Распределяли по бара­
кам, у каждого находились знакомые, те им шепотком и объясняли, что
и как. Вот так принимали вторую партию. Третьей особенно досталось.
По-моему, тогда кое-кто из тех, что стояли у ворот, вооружились жер­
дями, кусками резиновых шлангов и дубасили ими.
— А четвертую еще круче?
— Четвертую, как и третью. Не знаю, но, по-моему, потом, я хочу
сказать следующие партии, принимали не так зверски, как вторую и
третью.
— По-твоему, это были самые зверские расправы?
— Самые зверские. Били нещадно. Позже били уже больше сим­
волически. Новичок пригнется, ну, ему и надают по спине руками.
Но поначалу — господи, прости и помилуй... Если перековавшийся
узнавал среди новичков знакомого, он выдергивал его из строя и само­
лично отделывал. Людям не позволяли нагибаться, били и сзади, и
спереди. Или остановят, будто спросить о чем-то хотят, и давай ко­
лошматить.
— По некоторым рассказам очевидцев, беспощаднее всего прини­
мали четвертую и седьмую партию. Я был в седьмой, и, поверь, прием
был не шуточный, даже с жертвами.
— Ну, да-да. Методы приема усовершенствовались, все в лагере
усовершенствовалось. Говоришь, ты был в седьмой партии?
— В седьмой.
— Вот и сравни, как вас принимали и как принимали, скажем,
одиннадцатую партию. Гораздо мягче.
170


— Восьмую избивали не целиком, девятую вообще не избивали,
десятую — не избивали, одиннадцатую — не избивали...
Ты не сказал, когда ты был под бойкотом, работы уже стали тяже­
лыми? Тогда, мне кажется, еще кормили прилично? Вообще, какая
обстановка в лагере была осенью сорок девятого?

«ДЫШАЛИ, КАК РЫБА НА СУШЕ»
— Прилично кормили? Слушай, в лагере никогда не кормили при­
лично. Кто такое сказал, тот просто солгал. Помилуй Бог, у нас у всех
поголовно были цинга, куриная слепота! Уже первая партия мучилась
от этого. Полное отсутствие витаминов, полное! Да и что мы ели?
Утром — кукурузный хлеб — порция величиной с два кусочка сахара —
и черный кофе. Не знаю, из чего этот кофе варили...
— Из цикория.
— Думаешь, цикорий? Ладно, пусть так.
— И чуть-чуть подслащенный.
— Да, что-то в этом роде. Вот и весь завтрак. На обед — горох. Горох
пополам с червями, его и есть-то было нельзя. Черви так и плавают. Они
разваривались лучше гороха. Когда давали фасоль какую-никакую,
праздник был. Еще, бывало, готовили картофельную баланду, перлов­
ку... И это все. Отсюда и цинга...
— Среди первой партии?
— А как же, конечно!
Но хуже всего, что воды не хватало. Воду на остров доставляли
морем в танкерах. И бывало, что ее не привозили, иной раз по три дня
без воды сидели. Тогда даже на работу не выводили. На солнце больше
потеешь и воду теряешь. А воды нет как нет. Все дышат, как рыба на
суше. Мы уж думали — все, конец нам пришел. Три дня без капли воды,
а пекло стояло страшное, даже на работу не гоняли...
Так что, как видишь, и с водой было худо. Воду выдавали, если
выдавали, по какой-то самой минимальной норме. В консервных бан­
ках — получил свою норму и проваливай! На острове воды не было.
Сколько привезут, столько и есть. А народу — тьма! Одного завоза хва­
тало на три-четыре дня. Где воду набирали, не знаю. Пока туда, пока
сюда, в пути что-то не заладится, вот и нет танкера!.. Такие дела. Боль­
ших накопительных цистерн тогда в помине не было.
— А воду привозил, как и в мои времена, белый танкер «Извор»?
— «Извор» я помню. Но до него воду доставлял маленький такой
черный танкер. Емкость у него была ничтожная. Говорили, что он
171


заходил в реку, насосом накачивал из нее воду и доставлял ее на остров.
Не знаю только, что это была за река.
— А работы с приходом босняков стали тяжелее?
— Да, ввели новый порядок, новые должности. Взводных, потом
что-то вроде прорабов или бригадиров.
— Значит, над тобой был взводный и бригадир. А в бараках у вас
были руководители работ?
— Были, конечно, и руководители работ. В подчинении взводного
была небольшая группа, у бригадира — побольше. Начали вводить
нормы, за перевыполнение выдавали лишний черпак баланды, если,
конечно, в бачке что-то оставалось. Распределял руководитель работ:
ты подойди и ты подойди. Они и получали, остальным — шиш.
Начали вводить баллы, ими оценивали, как кто относится к работе,
пытались таким манером разжечь трудовой энтузиазм, работа обрела
какой-то смысл. Стали использовать специалистов на строительстве
всяких объектов.
— Сколько часов вы работали?
— Строили мы, к примеру, здание комендатуры, огромный домище
из камня. Этот камень надо было добыть, вытесать, перетащить, уло­
жить. Требовался цемент, штукатурка и всякое такое.
Вставали мы, по-моему...
— Часов, конечно, ни у кого из заключенных не было?
— Само собой, не было... Вставали мы, по-моему, в пять. Полчаса
давалось на все про все — умыться, позавтракать и прочее. В половине
шестого — построение и развод на работы. В шесть практически начи­
нался рабочий день1.
Работали до двенадцати. Но если приходило судно, разгружали,
пока не разгрузим, сколько бы на это времени ни понадобилось. Если
была надобность, поднимали тот или иной барак на сверхурочные ра­
боты. На каких-то объектах работали по сменам. Позже, когда дробили
камень на щебенку, работали в три смены, работы не прерывались ни
на минуту, сколько бы смена ни продолжалась.
Никаких ограничений не существовало.
— Работали целый день?
— Целый день.

1 Чаще бытует мнение, что подъем был в четыре часа утра, а выход на работу — в
пять.

172


КОРДА И ЛЖЕ-КОРДА

— Хорошо, расскажи, что с тобой было дальше?
— Неприятная история вышла у меня с Й.Б. Я тебе говорил, что его
арестовали первым, и он сразу раскололся.
На Голый остров он попал, как и я, с первой партией. Мы, конечно,
разговаривали с ним. Я ему сказал: «На допросах я о тебе вообще не
поминал. А что ты говорил?» «Да я не бог весть что и сказал, осталось
что добавить и здесь. Тебя я назвал. Все и так знают, что мы с тобой
были друзья».
«Ладно, говорю, понял». А он говорит: «Видишь ли, я не собираюсь
здесь задерживаться, надо поскорей отсюда выбираться. Не знаю, как
ты, а я готов перековаться. Сам видишь, что тут творится!»
«Понятно, — говорю, — это твое дело. Конечно, кому охота здесь
сидеть?» «Да нет, — говорит, — я в том смысле, что хочу пойти навстре­
чу следствию». «Ладно, — говорю, — поступай как знаешь, твое дело, я
не стану мешаться, только дай мне знать, если что меня коснется. Обе­
щаешь? Заранее предупреди меня, о чем будешь говорить. Согласен?»
«Ладно, — говорит, — предупрежу».
Но он не сдержал слова. Для большего эффекта сам пошел к следо­
вателю и все ему выложил. Как готовился переход через границу, как
перебрасывал меня в Болгарию. Я о его разговоре со следователем ни­
чего не знал.
Следователь вызывает меня — это было после моего первого бойко­
та — и спрашивает: «Ты знаком с Й. Б.?» «Нет. Он студент, что ли?» «Не
прикидывайся! Прекрасно знаешь, о ком я говорю!»
— А следователь — кто?
— Пуле Прокич.
Я, конечно, делаю вид, что я не я и хата не моя. «Погоди, — гово­
рит, — разве вы проходите не по одному делу, разве вы не вместе зани­
мались вражеской деятельностью?» «Да нет, — говорю, — откуда ты
взял? Я знаю, что он здесь, а за что и почему, понятия не имею». «Ты
это серьезно говоришь или дурочку валяешь? Я же тебя неспроста спра­
шиваю. Есть, значит, на то причина». «Понятия не имею», — говорю.
И тут он приказывает: «Позовите Й. Б.» Оказывается, он его тоже
вызвал и держал по соседству. «Вот тебе и Й.Б.!»
Короче, устроил нам очную ставку.
«Ну, говори теперь: сотрудничал с Й.Б.?» — спрашивает меня. Я го­
ворю: «Нет». Он поворачивается к Й.Б.: «Ты сотрудничал с ним, помо­
гал ему при переходе границы?» «Да», — отвечает тот. Он опять ко мне;
173


я повторяю свое «Нет». Он еще раз спрашивает Й.Б.: «Это правда?» Тот
подтверждает: «Правда». Он ко мне, я снова: «Нет».
Я не хотел признаваться, хотя все было достаточно очевидно.
Ладно, отпустил он Й.Б. и снова спрашивает: «Было?» Я отвечаю:
«Было». «А чего молчал?» «Не хотел говорить, я этому дерьму слово дал,
вот до конца и держал его!»
Он говорит: «Что ж, ступай!»
Ну, а заплатил я за это отрядом Корды.
— Скажи, что такое — отряд Корды? Это все еще сорок девятый год?
— Да, конец осени сорок девятого. Точно. В отряд Корды я попал
осенью. Собственно, он тогда и был создан1.
Почему отряд получил такое название? Был такой человек. Его,
по-моему, звали Александр Корда2. Он был в нашем бараке. Пожилой
такой человек. Я о нем впервые тогда и услышал. Он открыто заявил,
что он личный друг Сталина и не будет выступать против него и против
СССР; политика, мол, его не касается, но он не желает говорить ни
одного дурного слова против них, потому что в СССР он был гостем и
Сталина считает своим личным другом. В таком вот духе.
— Он много лет провел в Советском Союзе?
— Да, наверное, много. Кажется, он вернулся сразу после войны.
Атам скорее всего работал в Коминтерне. Иначе как бы он стал личным
другом Сталина? Видать, занимал высокий пост. А это могло быть толь­
ко в Коминтерне, который в Москве был. Там много наших людей
работало, ну, и он тоже.
— Но ведь отряд назван не по его имени, а совсем другого Корды?
— Совсем другого Корды. Это я и хотел сказать.
Ждали московского Корду, а первым в лагерь привезли другого
Корду. Случайное совпадение. Он не имел никакого отношения к тому,
которого ждали. Этот был смешной такой, сухонький человечек, скорее
комичный, чем... А его приняли за настоящего. Измывались над ним,
глумились, били бедолагу, пока не появился настоящий, тут и обнару­
жилась ошибка. Обознались, значит.
— С какой партией привезли настоящего Корду?
— Со второй, кажется. Корду ждали со второй партией. И его сразу
определили в отряд, который называли его именем, говорю тебе, по
ошибке, потому как приняли не за того Корду.
1 Есть мнение, что этот отряд создал первый лагерный руководитель работ, пере­
одетый удэбэвец Бори вой Вискич, чтобы свести личные счеты со своим земляком млад­
шим Кордой, чьим именем и стали называть отряд. Если это так, то отряд сформировали
до октября 1949 г., поскольку Вискич после этого отбыл с Голого острова.
2 Настоящего Корду, повторяю, по свидетельству Калафатича, звали Иван.

174


— А тебе снова объявили бойкот?
— Это было похуже бойкота. Думаю, самое тяжелое время Голого
острова я провел в этом отряде.
— Вместо бойкота тебя послали в отряд Корды?
— Да. Так решил Прокич после допроса и очной ставки с Й.Б.
Следователь Прокич. «Не хотел признаваться, дурочку валял, погоди,
я научу тебя уму-разуму», — так примерно сказал и подмахнул приказ.
Этот отряд как раз тогда формировался, и меня туда прямым ходом и
отправили. В отряд Корды. Было в нем человек двадцать. Собрали всех,
кому не верили и...

«ЕСЛИ НЕ МОЖЕШЬ, ТЕБЯ ШВЫРЯЮТ В ВОДУ»
— И на каких работах был отряд Корды?
— Мы таскали песок со дна моря. Стоял, по-моему, ноябрь. На
Голом в это время — в ноябре, декабре — очень холодно. Надо было
войти в воду по горло, поднырнуть, зачерпнуть лопатой песок, осто­
рожно, чтобы его не смыло водой, вытащить лопату из моря, поднять
ее на плечо и добрести по воде до плота, куда и сбросить песок.
— Мне кажется, вокруг Голого мало было песка, сплошь один ка­
мень. Видимо, вас доставляли куда-то в другое место. Может быть, на
Лопар?
— Нет, нет, мы работали на Голом, в самой его нижней части. Когдато это место называли пляжем. Там был песок. А что берега Голого
каменистые, с известняковыми скалами, это я знаю. Какой там песок,
дьявол его возьми! И от берега сразу — глыбь. А на пляже было не так
глубоко, можно было войти в воду.
Вода холоднющая, все тепло из тебя разом забирает, а вместе с
ним — и силы.
Первые дни мы еще как-то держались. Тогда и старый Корда при­
шел. Он был полный-полный, а когда нас сняли оттуда, от него оста­
лись кости да кожа. Все на нем висело, кожа просто висела!
Старый человек, но жалоб от него никто не слышал. Ни разу. Инте­
ресно, что люди гораздо моложе его отказывались идти в воду, их тогда
хватали за руки-за ноги и швыряли в море.
Я тебе объясню, как была организована работа. Значит, подгоняют
плот, мы его грузим песком; пока не нагрузим, стоим по горло в воде.
Нагрузим — свободны, можем вылезать на берег. Там все время горел
костер, и нам разрешалось возле него греться.
Тем временем плотовщики с помощью багров и весел перегоняют
плот к зданию администрации. Там он приставал к берегу, песок грузи­
175


ли на носилки и сносили его в кучу, откуда потом брали по мере надоб­
ности.
Ну, и пока песок везут, пока плот разгружают и пока он идет назад,
мы свободны. За рабочий день нагружали несколько плотов. Но все
зависело от скорости, с которой плот оборачивался: если на разгрузке
много людей, его быстро разгружают, и он быстрее возвращается; если
людей меньше, перерыв у нас побольше. Но рейсы старались подгадать
так, чтобы последний закончить вовремя: песок разгрузить, а плот ото­
гнать к месту причала.
Выходило, что в день мы нагружали пять-шесть плотов и столько же
раз должны были залезать в воду.
Теперь что? Первый раз лезешь в воду, какой-то запас тепла в тебе
еще есть. Поэтому ничего, терпишь. Неприятно, конечно, но...
— В воду вы лезли голыми?
— Голыми, голыми. Нагишом работали. Ничего на нас не было.
Абсолютно голые... Нагрузим, выходим на берег. Греемся у костра, пока
плот не придет.
И тут как-то Корда сказал: «Отойдите от костра, опасное это дело».
Ясно, опасное: согреешься и снова лезь в ледяную воду! Ну, не в ледя­
ную — холодную. Не знаю точно, по-моему, в воде было не больше
десяти градусов. Но когда в такой воде сидишь подолгу, промерзаешь
до костей.
Первый раунд выдерживаешь сносно, второй — куда ни шло. А в
третий раз лезть в воду ну никаких нет сил! Кто-то и не мог: ни капли
тепла в организме не оставалось. И тогда — а на берегу сидели, не знаю,
как их и назвать, взводные эти, бригадиры — хватали человека за руки
и за ноги, раскачивали и с берега швыряли в воду. Раз, два, три, взяли —
оп-ля! — и на три метра от берега!
Бывало такое. Один кричал как резаный. Не мог, и все тут. Тяжело.
Изо дня вдень...
Я дошел до сорока килограммов. Сорок килограммов весил... Вко­
нец отупел. Совершенно. Забыл, кто я и что я. Имя свое забыл. Впал в
абсолютное отупение.
К тому же в бараке место мне определили под нарами. Спал под
нарами. Теснотища жуткая. Ползком заберешься, вытянешься, и в де­
сяти сантиметрах над тобой — доски. Очень неприятно. Нервы как
струна, ночью проснешься, такое чувство, что доски опускаются и вотвот придавят тебя. Вскидываешься, пытаешься головой, руками задер­
жать их, и только шишек набиваешь, руки, ноги сплошь в синяках
были.
176


От боли, конечно, приходишь в себя и снова в сон проваливаешься.
Утром никакой побудки не слышишь.
Ну, тут дело обычное: вытащат за ноги, проволокут по всему бараку
и — блямс! — на порог. Только тут и проснешься.
Жуткое дело этот песок... Помню, вместе со мной работал тогда
Мирослав Тошич, потом Драго Деркач, но он недолго был, потом
Корда этот, еще кто-то... Кто и не скажу, у меня тогда вообще пропал
интерес ко всему. Только этих вот и запомнил.

«ОТКУДА ТЫ ТУТ ВЗЯЛСЯ?»
И вот однажды вылез я из воды, стою на берегу весь скукоженный,
дрожу как осиновый лист, стучу зубами, и тут вдруг появляется Пуле,
следователь Пуле Прокич. И давай ломать комедию.
«Это ты, что ли?» — спрашивает меня. «Я», — говорю. «Ну, зна­
ешь, — говорит, — я бы тебя не узнал! Да что ты тут делаешь?» Видишь
как: сам меня сюда упек, а теперь: «Что ты тут делаешь?» Дурочку
валяет, как я на той очной ставке с Й.Б. «Что делаю? А то и делаю, для
чего ты меня сюда загнал». «Да брось, причем тут я?»
Но все-таки, видать, понял, что подыхаю, вот-вот свалюсь и не
встану, дрожмя дрожу, и говорит: «Передай старосте, пусть даст тебе
пять дней отдыха и двойную порцию».
Так вот я немного и пришел в себя. Сказал старосте, тот, видать,
перепроверил, и мне в самом деле дали пять дней, так сказать, больнич­
ных. И, кажется, после этого я уже не спал под нарами. Мы там вместе
с Пурой Ивановичем рядышком были.
— Пура тоже был в первой партии?
— Пура? Нет, он — из третьей, а может еще из какой, не знаю. Я-то
уже вкалывал, а он еще на работы не выходил, под следствием был.
Спал внизу, под нарами, а днем сидел в углу возле нар. И почему его там
держали, ума не приложу.
Я же тебе говорю: с вечера залезу под нары, утром меня из-под них
выволокут и — на песок. Я с ним и словом не перемолвился. Потом уже
познакомились. «Ты, что ли, рядом был?» «Я». Так и познакомились.
Вот что такое этот отряд Корды.
— Сколько же ты в нем пробыл?
— Да долго. Думаю, с самого начала и до конца. До меня из него
ушел Мирослав Тошич, его водоносом сделали, и Драго Деркач — этот
еще раньше Тошича.
— Сколько же это продолжалось? Две недели? Месяц?
177


— Какое там! Гораздо дольше. По-моему, без малого месяца два.
— И потом отряд расформировали?1
— Расформировали. Тогда и старого Корду отпустили. Он был в
моем бараке. Только его куда-то отволокли.
Вот как это было. И я так считаю, что эта пытка хуже всякого
бойкота.
ПОВАЛЬНЫЙ ПОНОС

— Значит, уже наступил пятидесятый год. Что было дальше?
— Людей начал косить понос. Жуткий понос.
В лагере был такой доктор Николич2. Он собрал студентов-медиков,
их там много было со всех курсов — от первого до пятого. Был даже
стоматолог с пятого курса. Лаза его звали. Рвал зубы, пломбы ставил;
правда, это было позже, когда в новой колючке построили амбулато­
рию.
Когда началась эпидемия, часть бараков освободили для больных.
Но поносом маялась почти половина лагерников и девать их было
некуда. По-моему, не было ни одного человека, у которого бы не было
поноса в той или другой форме. От банального расстройства — не знаю
уж, как оно там называется, — до дизентерии. Дело доходило и до
смертных случаев. Кишечные расстройства были такой силы, что не
поддавались лечению.
И тут огромная заслуга доктора Николича. Он стал лечить своим
методом — голодом! Не очень-то понятный метод — изголодавшихся
людей лечить голодом! Но он знал, что делал. Меня тоже ненадолго
изолировали по той же причине, так что я все это знаю не понаслышке.
Твою мать, ведь только и бегали! За штаны так и держались, ничего
другого не знали. Туда-сюда, туда-сюда, ужас!
Я не раз видел, как нарушали запрет Николича и обманом брали еду
у разносчиков. Поедят, и все начинается сначала. И только потому, что
поели и тем самым позволили паразитам снова размножаться, спаси,
господи, и помилуй.
Николич голодом изничтожал этих паразитов, никаких других
средств у него просто не было! Никаких. Ни медикаментов, ничего.
Только голод, голод и голод. Ты не ешь, и паразиту есть нечего. Вот он
с голоду и дохнет. И с голоду он дохнет раньше человека.
1 По моим сведениям, песок из моря добывали и позже.
2 Нестыковка во времени: доктора Николича привезли на Голый остров вместе с
пятой партией, вероятнее всего, в августе 1950 г.

178


Не помню, сколько дней он морил нас голодом. Дня четыре, не
меньше. Потом разрешал кофе, но без сахара. И только потом — жид­
кий супчик. И постепенно кишечник приходил в норму.
Мне, конечно, повезло, я с Николичем был знаком, некоторое
время в одном бараке жили. Николич говорил мне: «Для меня это
настоящее Эльдорадо. На этих поносах я докторскую напишу!» И позже
мне рассказывали, что он в самом деле написал работу, опубликовал ее,
и она получила признание во всем мире. Думаю, специалисты были
потрясены обилием фактического материала о всевозможных формах
поноса, и известных им, и неизвестных, и системой лечения. Так наш
доктор стал знаменитым благодаря массовым поносам в одном ограни­
ченном месте.
Вот, значит, было и такое. Ну и, конечно, вши. Правда, сперва,
по-моему, началась цинга. Стали привозить капусту, перец, еще что-то.
Выдавали каждому по одному листу капусты. Потом наступила очередь
куриной слепоты, тоже от недостатка какого-то там витамина. Чуть
смеркнется, ничего не видишь, абсолютно ничего. У меня тоже была
куриная слепота, но недолго. Начали давать рыбу, легче стало, и цинга
прошла, и куриная слепота исчезла...
— Это пока ты был в больнице, а как только возвращался в рабочий
строй, все начиналось по новой. Ведь так?
— Точно, все начиналось по новой. У некоторых и по несколько раз.
Своя слабина у каждого. Поносом переболело множество людей. Я уж
не говорю о тех, кто на всю жизнь заработал гастрит. С Голого острова,
по-моему, вообще ни один человек не вернулся со здоровым желудком.
«СМОЖЕМ ЛИ МЫ ВСЕ РАССКАЗАТЬ»

Мы продолжаем наш разговор 9 февраля 79-го года.
— Послушай, ты вырос на белградских улицах, мальчишкой играл
в шарики, гонял тряпичный мяч, носился по пустырям. Какой тебе
сейчас представляется твоя жизнь в зрелые годы, когда ты слушаешь
вот этот свой рассказ, что мы записали на магнитофон?
— Я послушал то, что мы записали. И очень, должен сказать, разо­
чарован. Из нашего разговора можно получить представление о неко­
тором количестве фактов. И только. К атмосфере Голого острова мы
даже близко не подошли. И я не уверен, что ее вообще можно передать.
Я и представить себе не мог, что в XX веке человек может оказаться
в обстановке, какая была на Голом острове. Первый ли он или послед­
ний, дьявол его знает, но мне пока еще ничего не удалось сказать об
179


атмосфере на нем. Потому что самое главное на Голом острове — это
комбинация психологического и физического террора. Из моего рас­
сказа это трудно понять. Видно, через что я прошел, как прошел. Но
это детали. Когда я слушаю свой рассказ, кажется — ничего страшного
там и не было! И если кто-то другой его послушает, он ведь подумает то
же самое.
Не знаю, смогу ли я вообще все это передать тому, кто там не был,
хватит ли у меня сил и способностей нарисовать верную картину, пере­
дать эту атмосферу так, чтобы можно было почувствовать, что там было
на самом деле. Такой ад и вообразить трудно.
Так что продолжим пока в том же хронологическом порядке, а в
конце я попробую снова вернуться к этому, попытаюсь передать атмо­
сферу Голого острова, которая возникла в результате планомерной сис­
темы воздействия психических и физических факторов.
Что же касается лично меня, мальчишки с белградских улиц — а
нас, белградцев, смолоду отличал свободолюбивый дух, великие идеа­
лы товарищества, широкие горизонты, — то я воспринимал остров как
нечто совершенно немыслимое. Я и по сей день не в состоянии уразу­
меть, как удалось загнать нас в такие условия, разорвать связи между
людьми, полностью разрушить человеческую личность. Половина
людей вышла из лагеря, потеряв себя, свое имя, свое «я», можно ска­
зать, тотально уничтоженными; если они еще и видят в жизни какой-то
смысл, то и он уже не имеет для них никакой цены.
— Атмосфера на Голом острове была настолько чудовищной, что
когда там хотелось вспомнить о чем-то приятном, я вспоминал не
волю, а следственную тюрьму — она представлялась мне чуть ли не
идеальной порой моей жизни. Все на Голом острове было за пределами
реальности, за пределами возможностей нормального человека чтолибо уразуметь, понять и принять.
— Верно. Возьми хоть мой случай. Так сложилось, что мне там
досталось много чего пережить. Не знаю, за что уж я удостоился такого
«счастья». Очень много. И скоро я перестал вообще задумываться, на
чьей сторона правда, я имею в виду политическая, чья политическая
линия правильная, а чья — неправильная, все это отошло на задний
план. На первый план вышел я сам, моя человеческая сущность. Унич­
тожат меня как личность, и тогда жизнь для меня кончена. Сломят
морально — значит убьют совсем. Проткнут ли душу шилом — вот что
для меня было самым важным!
У меня было несколько кризисных моментов, когда я вполне мог
перестать быть человеком и превратиться в животное. А ведь именно
180


этого и добивались. Со многими это и сделали. Особенно с теми, кто
дорожил своей честью и достоинством. Я не говорю о политике. На
Голом острове, по-моему, это была десятистепенная вещь, если вспом­
нить, что там творили и чего требовали от людей.
— Думаю, очень большое число лагерников Голого острова потеря­
ли там душевное здоровье. Ты того же мнения?
— Психически это вообще конченые люди. Их навеки лишили ра­
дости жизни. У кого-то не хватило сил сопротивляться, кто-то оказался
в невыносимых тисках и не сумел найти выхода... Многие полностью
потеряли себя, и для таких людей проблемы психического здоровья
даже важнее, чем физического.

МЕЧЕНЫЕ
— Что с тобой было после отряда Корды?
— Прошло какое-то время. Вместе с третьей партией в лагерь при­
везли мундиры. Они были пошиты, кажется, для курсантов военной
академии и как две капли воды походили на довоенные. Ну и, видать,
это пришлось кому-то не по вкусу или кто-то счел их политически не
выдержанными, и всю эту гору мундиров, новехоньких и стоивших
немалых денег, отправили на Голый остров. Мундиры были двухцвет­
ные. С лицевой стороны — синие, с нарядными золотыми пуговицами,
а с изнанки — красные1.
— По-моему, изнанка была красно-синяя. Верхняя половина под­
кладки — красная, а нижняя — синяя. Или наоборот.
— Да, что-то в этом роде. Во всяком случае, с изнанки красный цвет
был... Почему я об этом говорю? Кому-то пришла в голову идея —
скорее всего боснякам, им там во всем принадлежало первое слово, —
чтобы бойкотники носили мундиры наизнанку. Значит, кому объявлен
бойкот, он — красный, остальные — синие.
Так на Голом острове появилось новшество — красны^ бойкотник
виден и за три километра! А раз так, тут же ввели и такой закон: каждый
получил право измываться над бойкотником, подойти и ударить, из­
бить, плюнуть, вообще делать с ним что угодно.
Тем временем мне снова подфартило заработать бойкот. За что?
Вызывает меня как-то следователь...
— Все тот же Пуле Прокич?
1 Эти мундиры выдавали седьмой партии в феврале — марте 1951 г. Не знаю, то ли
мой собеседник ошибся в хронологии событий, то ли в самом деле впервые эти мундиры
получила третья партия, доставленная на остров 18 ноября 1949 г.

181


— Кто же это был? Пуле или тот, что сменил его? Он был совсем
недолго, не помню даже, как его звали. А потом пришел Обрадович...
Вызвали меня, значит, к следователю. Ну, я явился, как положено.
Он сходу на меня накинулся: «Это ты? До каких пор ты будешь здесь
баламутить?» На их языке это значит — говорить неправду.
Но ведь правда — понятие относительное. К примеру, скажешь, что
кормежка плохая, вот тебе и баламутство, хотя ты сказал чистую правду.
Но хулить то, что есть, не позволено. Нельзя, и все тут. Скажешь: я
против битья, тоже баламутишь. И неважно, прав ты или нет. Все, что
им не нравится, а ты говоришь об этом вслух и тем оказываешь или не
оказываешь влияние на других, или просто ненароком ляпнешь что при
других, они считают баламутством и тебя причисляют к смутьянам. И
дело не в том, правду ты говоришь или ложь, а в том — находятся ли
твои слова в согласии с их установками или противоречат им. И ежели
противоречат, то это смута и баламутство.
Что я говорил, кому говорил, ничего сказать не могу. Если и гово­
рил, то не видел в этом ничего особенного. Нормальный разговор и все.
Однако следователь...
На столе перед ним лежала стопка бумаг — листков, верно, пятьде­
сят. Это были рапорты о моем баламутстве. Таким способом люди, что
перековались и признали свои ошибки, доказывали свою преданность
партии. Доносами!
Раньше я с этим не сталкивался. Видать, тогда доносы и приобрели
такой массовый характер. По первости все-таки робели. А теперь вижу,
люди все чаще стали ходить к начальству на рапорт. Что, думаю, они
там делают? Какого рожна им там надо? Какое это следствие?.. Потом
понял...
Скажем, спрашиваю у человека: «Зачем тебе туда? Недавно ведь
был. Чего опять?» «Да, — говорит, — несу кое-какие заметки». «Какие
заметки?» «Ну, всякие. 1де какой заметил непорядок», — объясняет
человек. Я говорю: «Какой непорядок тут может быть?» «Ну, на работах,
в организации лагеря, в нашей жизни. Они это очень ценят».
Так и случилось, что все мои разговоры были взяты на заметку, а
следователь счел их баламутством: я, оказывается, баламучу лагер­
ников.
И какие это, к черту, заметки? Чистые доносы, иначе и назвать их
нельзя.
«Хорошо, — говорю ему, — а вы можете мне что-нибудь прочитать,
чтобы я знал, что я такого страшного натворил?» «Еще чего, — гово­
рит, — стану я тебе читать! Ты лучше скажи, до каких пор ты будешь
182


народ баламутить? Ведь это доказывает, что ты еще не до конца разо­
брался в себе и в своих взглядах». И давай меня костерить.
Может, все и обошлось бы: отпустил он меня. Но только я за порог,
смотрю — тех, кто пришел с рапортами, чтобы они не стояли в очереди
без дела, заставили цемент разгружать, его как раз привезли, ну, и меня
прихватили — помоги, мол. Один меня и спрашивает между делом:
«Чего вызывали?» Я и отвечаю: «Да, твою мать, собрал на меня какуюто липу. Баламучу, видишь ли, народ, смуту развожу. А какую смуту, бог
его знает. Понятия не имею, чего ему от меня надо? Говнюк чертов».
В общем что-то в таком духе. Он тут же пошел и нафискалил.
Я еще до зоны не дошел, меня снова к следователю. «Ну, твою мать,
ты выйти не успел и опять за свое, опять баламутишь!» «Что я баламучу?
О чем речь?» Ничего не пойму, хоть убей. «А что ты говорил вот только
что?» «Да что я такого страшного сказал? Спросил один, я ему и отве­
тил, что вызывали меня за баламученье, а я знать не знаю, в чем оно и
заключается. И больше ничего!»
Похоже, это все и решило. В тот же вечер — по-моему, как раз
пригнали третью партию и проводили это их «волеизъявление» — меня
тоже подключили к ним и мигом объявили бойкот.
Так вот и я стал носить вывернутый наизнанку доломан. Как идешь
куда, по дороге на тебя сыплются тумаки. Один подскочит сзади и
наподдаст по спине, другой влепит по физиономии, третий просто
плюнет. И так все время.
ДНЕВАЛЬНЫЙ У ПАРАШИ

Второй бойкот длился очень долго, просто бесконечно. Толи поза­
были про меня, то ли хотели дожать, то ли вся третья партия плохо себя
показала. Бойкотников тогда ужас сколько было. Третьей партии до­
сталось особенно. И мне заодно с ними.
Так или иначе, под бойкотом я был очень долго, и все это время
меня избивали. И уж непременно вечером, когда запускали в барак.
Кроме того, каждый вечер я должен был, поначалу два часа, дежурить
у параши.
Что это такое? Это тоже тогда ввели. Чтобы ночью по малой нужде
не выходить из барака, ее справляли здесь же, в парашу. А бойкотник
должен был стоять рядом и вдыхать смрад. Охранник же следил, чтобы
ты все время был на ногах.
Сперва я дневалил каждую ночь по два часа, потом — по четыре. На
сон и отдых оставалось всего ничего. Тяжелое дело.
183


— Сколько продолжался этот бойкот?
— Не знаю, по-моему, месяца четыре, очень долго.
— Следователь не вызывал?
— Он не вызывал, а сам я к нему тоже не ходил. Не хотел! Те, кому
раньше меня бойкот объявили, уже скинули его с себя. Но я упертый.
Не хотел просить, не хотел унижаться. Если бы я попросил, может, и
снизошли бы. Но я не просил. Так все и шло.
В это время особенно поощрялось бить. Каждому давалось право
избить тебя. И каждый это делал потой простой причине — а не потому,
что у людей была такая потребность, — что таким способом демонстри­
ровал свою ненависть к идейному противнику и умение разделаться с
ним по-свойски. Таким образом зарабатывались баллы. Кто стремился
поскорее выйти на волю, копил баллы и тем самым выражал свою
преданность.
— Четвертую партию ты встречал еще под бойкотом?
— Знаешь, у меня все даты перепутались. Начало помню лучше.
А дальше — когда какая партия прибывала, точно не помню. Не знаю,
может, я и ошибаюсь, но, кажется, с меня уже тогда сняли бойкот.
Правда, у меня был еще один бойкот — о нем я расскажу отдельно, —
самый тяжелый, самый страшный. Из него я еле-еле выкарабкался.

ПЕРВЫЕ ПОВТОРНИКИ
— Хорошо, расскажи теперь, пожалуйста, что-нибудь о четвертой
партии. Помнишь, как ее принимали?
— К этому времени в лагере все уже устоялось, порядки ужесточили
до крайности. Все формы давления были отработаны до мельчайших
деталей и усовершенствованы. И физического давления, и психологи­
ческого. Все катилось по накатанным рельсам, все методы прошли
многократную проверку на практике.
Ничего нового придумать уже было просто невозможно! Бойкоты
были такие же зверские, как и раньше. И такой порядок, по-моему, не
менялся до десятой и одиннадцатой партии. Обстановка была одина­
ковая. Не могу даже вспомнить чего-то особенного.
Начали появляться двухмоторники. Когда прибыл первый? Вот
этого не скажу. Не помню...
Что такое двухмоторник? Повторник! Человека выпускают, а потом
по каким-то причинам снова возвращают на Голый остров. Пожалуй,
первые двухмоторники, если память меня не подводит, были в четвер­
той партии. В третьей их не было. А в четвертой уже были!
184


— Помнишь кого-нибудь из них?
— Милош Раичевич тогда вернулся. А кто еще — не помню. Двухмоторники ходили в черных рубахах. Ввели тогда такое правило.
— Нет, черные рубахи ввели только летом 51-го, когда поступила
восьмая партия.
— Разве? Только с восьмой?
— Только с восьмой.
— Я знаю, что одно время повторники ходили в черных рубахах и
таскали громадные носилки, которые звали лебедями. На носилки взва­
ливали глыбу килограммов в двести, шестеро двухмоторников брались
за рукояти и тащили. Тот еще спектакль. Вслед им свистели, вопили,
матерились, подгоняли, чтобы бедолаги быстрее шевелились. Часто
дело кончалось бедой: кто-то не выдерживал и падал. Я потом тоже
таскал эти носилки. Была такая традиция. Тоже чья-то идея.
Знаешь, просто ума не приложу. Сейчас вот, в нормальной жизни,
ох как нужны идеи, а их, мать-перемать, днем с огнем не сыщешь! А на
Голом острове каких только чудовищных идей не было! Я, честно тебе
скажу, боюсь теперь эту нашу нацию. Из-за этого ее таланта к убийст­
венным и скотским изобретениям. Просто ума не приложу, откуда у нас
такие идеи?
САМОУБИЙСТВА

— Ужасная атмосфера на острове — немыслимый террор, насилие,
физическое и психологическое, полная ирреальность лагерных поряд­
ков — приводила к тому, что у всех у нас были галлюцинации и со всеми
происходили необъяснимые для нас самих вещи. Самоубийства тоже
были не редкость. Тебе известны такие случаи?
— Да. Такое бывало. Я не знаю этих людей, но слышал о них. Мне
известны три случая самоубийства и несколько неудавшихся попыток
наложить на себя руки.
Один заключенный прыгнул головой вниз с шестиметровой высоты
на дно цистерны. Ее сооружали для сбора дождевой воды, но, не до­
строив, бросили. Человек разбился насмерть. Другой покончил с собой
в море — утопился. Третий — черногорец — нашел обрывок колючки,
сделал из нее петлю и повесился. Это те случаи, про которые мне
досконально известно.
Знаю также об одной попытке побега. Ее совершил Мирослав
Тошич. Он готовил побег много дней. Потом он рассказывал мне, как
все было. Тошич собирал по крохам хлеб, еду. Нашел где-то узкую дверь
185


и сумел припрятать ее. Он собирался на нее лечь и грести руками как
веслами. Думал добраться до Раба.
— До Раба?
— Да, до Раба.
— А не до Велебита?
— Нет. От Голого острова до Раба ближе всего — около восьми
километров. Но его поймали. Побег не удался. И, кажется, никаких
тяжелых последствий для него это не имело.
— Он пытался бежать до того, как был создан отряд Корды, или уже
после того, как отряд расформировали?
— Где-то в это время*.
— Я слышал, после неудачи с побегом он сломался и, говорят, про­
сто с остервенением избивал четвертую партию. В это время его уже
будто бы освободили, и он остался работать водолазом. При приеме
четвертой партии он встал в строй и избивал новичков жердью. Ты
что-нибудь знаешь об этом?
— Что он работал на острове водолазом, знаю. Это точно. Там была
группа водолазов, они были заняты на подводных работах, что-то там
строили, бетонировали. А о том, что сломался, не знаю. Возможно. Его
тогда здорово прижали, очень здорово. Но, с другой стороны, ему даже
бойкот не объявляли.
— За побег?
— Да, за побег. Обычно побег карался бойкотом, причем самым
строгим. Но, похоже, его эта доля миновала2. Не знаю, толи он быстро
сломался, то ли еще что, в самом деле не знаю. И того, о чем ты гово­
ришь, тоже не знаю. Но, возможно, ты прав. Все возможно.
СНОВА БОЙКОТ

— Мне кажется, мы плохо ориентируемся во времени, что, вообще
говоря, не удивительно. Например, Надежда Мандельштам в своей
книге «Страх и надежда», в которой множество очень тонких замечаний
1 По всей видимости, это произошло в августе 1949 г. Что касается способа побега,
то существует несколько версий; по одной из них, Тошич спрятался в лагере, выждал,
пока поиски прекратились, и только тогда предпринял попытку выбраться из зоны.
Физически это был очень сильный человек (чего не скажешь о его психике), после лагеря
он много лет работал в кино каскадером, но в середине 80-х он умер, так что сам уже не
может сказать, какая из версий правильна.
2 Попытка бегства обычно каралась смертью, иногда и под пытками. Этот случай —
исключение. Однако он имел и для Тошича тяжелые психические последствия. О том,
был ли Тошичу объявлен бойкот, существуют разноречивые мнения.

186


об атмосфере преследований и даже лагерной жизни, хотя сама она в
лагере не была, пишет, что сколько она ни знала бывших лагерников,
никто из них не имел точного представления о времени того или иного
события. Когда речь заходила о времени, они оперировали большими
периодами. «Да, — говорили они, — это могло быть тогда, или годом
раньше, или тремя годами позже, точно не помню». Подобное проис­
ходит и со мной и, вижу, с тобой тоже.
— Да, это точно.
— Поэтому, наверное, будет лучше всего, если ты остановишься на
самых крупных событиях твоей лагерной жизни, а это, безусловно,
бойкоты. Попробуй вспомнить следующий бойкот. Что было после
того, как с тебя сняли четырехмесячный бойкот?
— Значит, перед новым бойкотом я уже прошел через два бойкота и
отряд Корды. И вот теперь—третий. Он был последним в моем первом,
трехлетием, сроке на Голом острове. Когда я во второй раз попал на
остров, был еще один бойкот — четвертый.
Третий бойкот был довольно характерный, я бы сказал, даже очень
характерный...
— Что было причиной?
— Следствие. Должен сказать, я тогда просто ошалел...
Как-то вечером, когда по заведенному порядку проводился полит­
час — с кого-то там снимали бойкот, кому-то объявляли, — староста
вдруг говорит...
— Кто в это время был старостой?
— Старостой был... Черт возьми, кто же тогда был старостой?
— Это было еще в старой колючке или уже в новой?
— В новой. А кто был старостой, хоть убей, не помню! Да это не­
важно.
— Не Мато Опич?
— Он был, когда меня снова вернули в лагерь. Когда меня выпуска­
ли, он был, и, когда я получил второй срок и снова попал на остров,
тоже он был. Но тогда?.. Погоди, погоди... Точно, и тогда он был.
Точно, теперь вспомнил, старостой был он.
Словом, ошарашил он меня. «Среди нас, — говорит, — имеются
люди, что давно уже здесь, а до сих пор не ответили на все вопросы
следствия».
— Когда примерно это происходило?
— Да где-то в конце 50-го. Или, может, в 51-м.
Говорит он, значит: «Среди нас находятся люди, что давно уже
здесь, а до сих пор не ответили на все вопросы следствия. Думаю, вам
187


не надо напоминать, как с ними надо поступать». И называет мою
фамилию.
Я спрыгнул с нар. Все заорали: позор, позор, враг, то, се. И я снова —
под бойкотом.

«СЛЕДОВАТЕЛЬ» КРЕСО КАДРИЯ

Ну, потом что было? Староста распорядился: «На работу не пой­
дешь, оставайся здесь».
Ладно, остался я в бараке.
Вечером, после ужина, он отрядил человека доставить меня в кон­
торку Кресо Кадрии.
Кресо тоже заключенный — из Боснии. Раньше, видно, служил в
органах и здесь ему выделили маленькую конторку возле кухни; там
помещался стол с пишущей машинкой и канцелярскими принадлеж­
ностями и два стула. Здесь он проводил допросы по заданию следова­
теля1.
Туда меня и привели. «Принимай», — сказал мой провожатый.
«Входи», — сказал Кресо.
Я вошел.
Он — мне: «Давай-ка разберемся в твоем деле». «А что в нем разби­
раться, со мной все ясно». «Нет, совсем даже неясно. Самое важное ты
утаил». «Мне и говорить-то ничего не пришлось. За меня все другие
сказали. Мне добавить нечего. Я ничего не могу...» Он оборвал меня:
«Ты это брось, со мной этот номер не пройдет. И знай, отсюда еще
никто не выходил, пока все дочиста не выкладывал». «Мне, — гово­
рю, — нечего выкладывать».
Тогда он встал и, как слон, пошел на меня. Он и вообще-то был в
три раза крупнее меня. Настоящий великан. И страшно сильный. Свер­
лит взглядом и идет на меня.
Я знал, что на Голом острове всякое бывает. И избивают, и убивают.
Что делать, думаю. Дверь... Может, стрельнуть в дверь? Но туг же сооб­
ражаю: а если он того и добивается? Может, за дверью меня поджидают.
И не один, а много. Я прижался к стене и стал отступать по ней.
1 «Кадрия Кресо, — говорит Миша Пифат, — до ареста работал в УДБ. Первый год
лагерной жизни был в немилости. Потом его включили в рабочую бригаду и вывезли с
острова. Но быстро вернули и назначили старостой двенадцатого барака в новой колюч­
ке. Высоченный, он вернулся с командировки тощий, одни кости да кожа. Но скоро
превратился в толстого огромного гиганта в сто двадцать килограммов веса. Харчился
он в служебной столовке. Мрачный, жестокий, он одним своим видом наводил страх и
ужас. Люди не решались даже здороваться с ним».

188


А он по-прежнему надвигается и хищного взгляда с меня не сводит.
У меня нервы не выдержали. Я закричал: «Стой! Стой!» Он ноль вни­
мания. Подошел ко мне вплотную, я совсем потерял самообладание,
подпрыгнул и замахнулся. Он выставил руку, но мой кулак все же сма­
зал его по физиономии. Не очень крепко, конечно, он локоть под­
ставил.
Он немного удивился, но тут же схватил меня и хрясть об пол.
Я свернулся клубком по всем правилам лагерной жизни и ждал, что он
начнет пинать меня ногами. Но нет. Он просто стоял надо мной.
Потом сказал: «Вставай». Я не встаю. «Вставай!» Я не встаю.
И все.
Он медленно вернулся на свое место и говорит: «Садись». Потом
помолчал некоторое время, посмотрел на меня и сказал: «Ладно».

ВЧЕТВЕРОМ ВИСИМ В ПОДВАЛЕ
Назавтра меня повели в подвал. Так назывался один строительный
объект. Что-то там собирались ставить и бросили, над землей чуть воз­
вышалась бетонная площадка, что должно было быть над ней, не знаю.
Короче, осталась только подвальная часть. Потому это место и звали
подвал. Он целиком уходил в землю.
Вот туда меня и доставили.
— Где находится этот подвал? Возле комендатуры, у входа в большую
колючку?
— Да, справа от дороги.
— Когда входишь или когда выходишь?
— Когда выходишь. С правой стороны.
— Напротив комендатуры?
— Ну да, совсем рядышком. Подвал едва и виден, почти, можно
сказать, не виден. Когда вплотную подойдешь, тогда только, по-моему,
и увидеть можно. Он весь под землей. В камень уходит. Такое маленькое
помещеньице, примерно четыре шага на восемь. Прямоугольник
такой. Подвал, короче. Темно, сыро.
Там уже находились трое.
Пробыл я в этом подвале недолго — с неделю, наверное. Может, и
того меньше. Точно не скажу.
Распорядок был такой. Начну с утра. Руки связывают, поднимают
над головой и цепляют за крюк ворота под потолком. Висишь, как
мешок. Ноги вроде и на земле, а вроде и нет — ворот специально так
подкручивают.
189


— Все четверо подвешены?
— По утрам обычно все.
— По утрам?
— Да. По утрам приходят старосты бараков. В это время они регу­
лярно являются на рапорт к следователям и по дороге заглядывают
сюда. Ну а ты висишь, как мешок...
— А кто подвешивает? Они или кто другой?
— Нет, другие, те, что постоянно были при нас.
— Так называемые дежурные?
— Да. Такие же заключенные, как мы.
— Это и есть дежурные.
— Я не знаю, как их зовут.
— Комендантские дежурные.
— Ага! Точно. Они выводили нас на оправку. Шли по узенькой
тропке. Нужника никакого не было, оправлялись где придется.
Потом, значит, приходили старосты. Что они делали? Орали на тебя,
хватали за нос, драли за уши, за волосы, плевали. Кто-то и кулаком
двинет. Ты висишь беспомощный, с тобой можно делать что угодно, ты
пошелохнуться не в состоянии. Руки связаны над головой, висишь,
ногами тоже не двинешь, сразу обвисаешь.
Орали всякое: трус, ничтожество, бандит, предатель, схватят за нос,
за уши и давай крутить, дергать за волосы. Но больше всего любили
плевать, всего, бывало, оплюют. Иногда и по физиономии огреют. Не
без этого. Но по телу, по крайней мере меня, не били. Нет, этого не могу
сказать, меня не били. Но других били.
Один-таки ответил на плевок плевком. Имени я его не знаю. Я уже
этого не сумел. А того избили до полусмерти. Он долго потом лежал на
полу и не шевелился. Ответил на плевок плевком! Он был храбрее меня.
Такие вот дела. Сидели, значит, мы в этом подвале в темноте и
сырости. Сюда нам и еду приносили. Наружу выводили по одному.
Развяжут и выводят на оправку. Так вот и шло.
Провисел я в этом подвале примерно неделю. И меня снова доста­
вили к Кресо Кадрии. Ночью.
— И, стало быть, вернули в барак?
— И в барак, и к Кресо Кадрии. Это он упек меня в подвал, чтобы
со мной потом было легче разговаривать. Видать, понял, что добром со
мной не сладить и надо что-то предпринять посерьезнее. И вот я снова
у него.
«Где, — говорит, — был?» «Небось, — отвечаю, — знаешь где». «Ну
так вот, мне ничего не стоит тебя туда снова закатать». «Ясное дело, —
190


отвечаю, — ничего не стоит». «Хорошо, — говорит, — возьмешься на­
конец за ум, будешь признаваться? Не вынуждай душу из тебя вытря­
сать. Опять на то же нарвешься». «Слушай, мил-человек, не в чем мне
признаваться!» «Не в чем?» «Не в чем».
Отослал он меня все же в барак. В подвал не отправил. И тут нача­
лось...
Тяжелейший бойкот. На работе меня гоняли, сменяя друг друга,
четверо, пятеро, шестеро погонялыциков. Каждую вторую ночь ни ми­
нуты не давали спать. А утром снова...
Всю ночь, значит, не спишь, потом вкалываешь, шестеро друг друга
подменяют, а ты один, после обеда у всех перерыв, а ты дробишь ка­
мень. Сидишь на солнцепеке, рядом с тобой досмотрщик, и ты дро­
бишь камень в крошку. Бессмысленно бьешь камень о камень, главное,
бить без остановки и погромче: блямс, блямс, блямс! Бьешь часа два
подряд. После обеденного перерыва таскаешь воду. Таскаешь, таска­
ешь... Задача — не дать ни минуты отдыха...1
После работы, перед ужином, когда обычно проводились культур­
но-просветительные мероприятия, я стою где-нибудь в углу. Все время,
конечно, на ногах. После ужина начинают свои разборки старосты.
Бойкоты — с того снять, тому объявить, бандит этот, бандит тот, позор
этому, позор тому... Я опять столбом стою. Наконец все ложатся спать,
тогда, значит, и я ложусь, если только не дневалю у параши, а то опять
стою. И так изо дня в день.
— А Кресо тебя не вызывает?
— Нет. Нет-нет-нет. В подвал он меня не закатал, он другой способ
нашел. Придумал для меня специальный бойкот.
— Кресо входил в Центр?
— Входил. Там тогда командовал Эсад Шабанац.
— Этот изверг?
— Он самый. А Кресо был членом Центра и получал задания от
следствия. Вот он и закатал меня не в подвал, так под особый бойкот.

1 С лета 1951 г., по моим собственным воспоминаниям, из-за страшной жары выше
40*, приводившей к солнечным и тепловым ударам, ввели послеобеденный часовой
перерыв, который проводили в бараках. После перерыва снова выходили на работы.
Однако данный эпизод, вероятно, относится к 1950 г., а не к 1951 г.; мой собеседник этот
распорядок упоминал, рассказывая и о 1949 г. Если он ничего не путает, значит, не
исключено, что лагерное начальство в зависимости от сезона или каких-либо других
обстоятельств этот перерыв много раз вводило и отменяло. В конце зимы и весной 1951 г.
даже на обед в лагерь не возвращали, бачки доставляли прямо на рабочие площадки.

191


«КРЕСО КАДРИЮ ЕЩЕ НИКТО НЕ ПРОВЕЛ»
Продолжался этот бойкот уж и не знаю сколько. «Нам, — говорит
Кресо, — для тебя времени не жалко, нам торопиться некуда». Месяц,
наверное, прошел. И физически, скажу тебе, я совершенно сдал...
Да, он еще мне сказал: «ТУ думай, думай, вспоминай!» Я и думал.
Что делать? Но я и в самом деле ничего не мог вспомнить.
Ну, ладно, через месяц вызывает меня Кресо Кадрия. «Как, — спра­
шивает, — довольно с тебя? Готов давать показания или еще нет?» Я ему
говорю: «Слушай, мил-человек, хоть убей, не могу понять, чего ты от
меня хочешь? Клянусь, нечего мне сказать! О чем вы таком узнали, чего
я не сказал, господи, прости?»
И вот тут все и выплыло. Я только глазами заморгал от удивления.
«Ты, — говорит, — не сказал, что был завербован».
Тьфу, мать твою, когда он мне это сказал, ну, я просто... просто
ошалел. Скажи он мне о чем-то другом из их дерьмового сыска, я,
может, и... А ведь я все в толк не возьму, чего они меня терзают, чего им
от меня надо. Такое я и в голове не держал.
«Ты лишь вскользь помянул про это. Давай-ка теперь поподроб­
ней... Разберемся как следует. Каждый, кто вернулся, говорит, можно
быть уверенным на 100%, что завербован». — «Кто вернулся? Отку­
да?» — «Был заграницей и вернулся. В этом смысле».
Как он сказал это, у меня в голове застучало: что ответить? А он свое
гнет: «Слушай, что я тебе скажу. Ты у меня в руках, я могу делать с тобой
что захочу. Спешить мне некуда. Голый остров завтра не закрывается.
Я из тебя всю душу вытрясу. А она в тебе и так уже еле держится».
На меня и в самом деле было тогда страшно смотреть. Физически я
был раздавлен полностью. И вот передо мною встал вопрос: ну, дам я
им такие показания — неважно, правда это или выдумка, что за этим
последует? Если признаюсь, что меня ждет дальше? И что будет, если
скажу, что это чушь собачья? Как поступить?
В ту минуту меня совсем не заботило, правда это или ложь, гораздо
больше меня волновало, что будет дальше. Я был в полном изнеможе­
нии, никаких сил ни на что не оставалось.
И я решился на отчаянный шаг.
«Ну, ладно, мать-перемать, чего раныпе-то мне об этом не сказали?»
А он: «Чего ж говорить? Сам, небось, знаешь». — «Ну, в мать и душу, ты
прав — тебя и впрямь не проведешь!»
Он засиял от радости. «Ну! Я же тебе говорил: Кресо Кадрию никто
еще не провел! Зачем тебе надо было, чтобы я тебя истязал, в подвал
сажал, под бойкотом держал, да еще таким? Смотри, на кого ты стал
192


похож! Нужно это тебе было? Будь ты чуть умней, хоть как теперь, — а
тебе Кресо не провести, — и все было бы в порядке!» «Да понимаешь,
неприятно такое о себе говорить». — «А то, — говорит, — конечно, не­
приятно. Но правда есть правда, никуда от нее не денешься!»
Я, значит, тяну, мямлю, чтобы не получилось так, что я признаюсь
лишь бы от него отвязаться, а сам пытаюсь прощупать его, понять, что
дальше будет. «Видишь ли, Кресо, разная у людей судьба. Мне было
просто невмоготу окончательно отказаться от своих взглядов. И тут ты
мне помог. Конечно, ты был со мной груб, но помог, ничего не могу
сказать». «Ну, — говорит, — вот сейчас ясно, что ты окончательно отка­
зываешься от прошлого... Мы исходим из того, что когда-то обязатель­
но наступает момент и человек выкладывает все, что у него на душе...»
Такие дела. Я, знай, поддакиваю: «Да, это точно».
«Кто тебя завербовал?» Я назвал фамилию человека, про которого
слышал, что он работал в отделе внутренних дел.
«В каком отделе внутренних дел?» «В Болгарии, он болгарин». Этот
чиновник иногда по службе приезжал к нам, эмигрантам, но очень
редко. Ну, я и придумал какую-то историю, неважно какую, не имеет
смысла сейчас про это рассказывать.
— Нет, если помнишь, расскажи, интересно все-таки, что ты ему
сказал.
— Я сказал, что Болгария нас сильно разочаровала, а меня так осо­
бенно. Никто не желал предпринимать каких-либо действий. И потом
я увидел, что у кого-то из наших есть какие-то знакомства, связи. «Погоди-ка, — сказал я себе, — дай-ка я сам попробую». И однажды про­
ходил мимо отдела внутренних дел Софии и заглянул к Руйчеву1. Я ска­
зал Кресо: «Это человек, который приезжал в гостиницу, где нас раз­
местили. Ну, я ему и предложил себя в осведомители, и мы тут же
договорились о сотрудничестве.
Мое возвращение в Югославию было уже организованной акцией.
Руйчев знал об этом. А уж что произошло в Белграде, почему получился
такой сбой в их посольстве, этого я не знаю. На связь со мной никто не
вышел. Вот и все, что я могу сказать».
Такое вот я сделал признание. Выдуманное с начала до конца.
— Ты ему все это изложил, и он напечатал на машинке?
— Да, напечатал. Я признался: «Да, я был завербован. Да, я дал
письменное обязательство».
1 Имя болгарского офицера Руйчева как организатора осведомительской службы
среди югославских эмигрантов упоминается в «Борбе» 25 марта 1950 г.

193


Я все это выдумал, понимаешь. А для него это стало фактом.
Ну и все. Я вернулся из Болгарии, что сделано, то сделано. Никакого
осведомительства, никакого шпионажа за мной не числилось. Ничего
нет, никакого дела нет. Но они получили от меня признание. Что еще
надо?
Бойкот с меня сняли.
Следователем у меня тогда уже был Драго Обрадович. Его пора
настала. А он посматривал на меня с недоверием, с большим недовери­
ем. Время от времени вызывал меня, что-то говорил, выпытывал...
ОБМАН ЗАПАДНОЙ ОБЩЕСТВЕННОСТИ
Теперь, что помогло мне освободиться через три года? Не знаю,
вышел бы я, не подвернись такой случай? Когда же это было? Погоди,
три года, значит, это было где-то... в 51 -м? Нет? Погоди, это было летом.
Или осенью? Может, и осенью... Когда же я, собственно, освободился?
— Ты, должно быть, вышел в марте — апреле 52-го года.
— Ага, значит, это было... Летом... В конце лета 51-го?.. Знаешь, я
так путаюсь во всех этих датах...
— Может быть, ты увяжешь эти события с приездом Ранковича в
августе 51-го?
— Нет, он приехал и уехал.
— Но просто оттолкнуться от этого времени можешь?
— Не могу. Нет, не могу...
— Ты был под бойкотом, когда Ранкович приезжал, или нет?
— Да я постоянно был... Но что ты хочешь от человека, отупевшего
вконец? Он ничего не помнит, мозги не варят и все. Я был живой труп.
После Кресо Кадрии чуть-чуть ожил...
Но было-то вот что.
Приезжала какая-то группа. Как нам сказали, это было левое крыло
Социалистической французской партии, оно вроде как откололось и
признало политику Югославии по отношению к Информбюро пра­
вильной. И вот приезжали их представители, которые хотели своими
глазами увидеть Голый остров и поведать всему миру, что это такое на
самом деле, что на острове людей мало и все рассказы о нем пустые
домыслы. Они приехали в Югославию специально для того, чтобы уви­
деть лагерников Голого острова.
Но их обманули! Привезли не на Голый остров, а в Нови-Винодол. Там была командировка рабочей бригады, которая строила трассу,
по-моему, позднее она вошла в туристическую магистраль по Адриа­
тике.
194


— Ты тогда был в рабочей бригаде?
— Нет, я в колючке был, не в бригаде. Меня, Ацу Мишича и Драгу
Деркача сунули туда как раз на этот случай, потому что в той бригаде,
видать, никого не нашлось, кто бы мог представлять для них интерес.
Скажем, журналист Драго Деркач в свое время оповестил весь мир,
что в Белграде состоялось собрание скольких-то там коммунистов, ко­
торые образовали свою организацию, которая высказалась «против»...
За что и угодил на Голый остров. И сейчас он должен был перед ними
опровергнуть то свое давнее сообщение. Что говорил Аца Мишич, не
помню. А мне надо было сказать: «Хотя я и был завербован болгарской
разведкой, мне все же был дан шанс перековаться...»
— Извини, пожалуйста, но я хочу уточнить. Об Аце Мишиче у меня
другие сведения. Ты говоришь о командировке в Жрновнице?
— Конечно! Это там, у Винодола. Где же еще?
— По моим сведениям, Аца Мишич находился в этой рабочей бри­
гаде и даже как-то принимал участие в организации встречи, т.е. гото­
вил людей, учил, что надо говорить, разузнавал, кто знает иностранные
языки. Некоторым образом готовил обман этой делегации.
— Этого я не знаю.
— Ты говоришь, вас троих — Драго Деркача, Ацу Мишича и тебя —
взяли из зоны?
— Из зоны.
— Ты уверен?
— Уверен. И Мишич был с нами.
— Значит, он был не в рабочей бригаде?
— Он был в рабочей бригаде... Погоди. Нет. Не было еще тогда
рабочей бригады!
— Рабочая бригада в то время уже была и находилась там, в Жрнов­
нице. Это я знаю точно.
Не могу вспомнить... Хотя да, рабочая бригада там была. Это так. Но
был ли в ней Мишич, не знаю1.
— Но ты говоришь, что вас взяли из зоны?
— Из зоны мы вышли на катере «Мира».
1 Путаница возникла из-за того, что такие же делегации в местечко Жрновницу под
Нови-Винодолом приезжали по крайней мере три раза — в третью бригаду в мае или
июне 1950 г., в четвертую — в июле того же года и в шестую — в конце лета 1951 г. В двух
первых случаях Мишич был задействован сначала как участник, а затем как один из
низовых активистов лагерного «самоуправления*. Эпизод, о котором рассказывает мой
собеседник, вероятно, относится к посещению иностранной делегацией третьей брига­
ды. Во время второго приезда делегации Мишич был бригадником четвертой бригады.
После освобождения А. Мишич работал сотрудником «Политики» в Белграде.

195


— Все трое?
— Все трое. Я, Мишич и Деркач, Драго. И следователи с нами.
— Помнишь, кто это был?
— Не помню. Их много было. Потом еще приезжали помощники,
кто только туда ни наехал! От каждого УДБ было по пять-шесть следо­
вателей.
— От белградского УДБ тоже были?
— Нет, от белпэадского не было. По-моему, из хорвтского УДБ
были, из словенского, кажется... Не знаю точно. Тлавное, нас сунули
в «Миру» и привезли в Винодол, в это местечко, как его... опять
забыл...
— Жрновница.
— Да, Жрновница. Там былаи эта бригада. Туда привезли делегацию
и сказали им, что это Голый остров. Конечно, бригаду приодели. Гости
и едой интересовались. В котлах, представляешь, даже мясо было.
Люди свободно ходили по лагерю, скандировали...
— «Тито — партия»?
— Разумеется. Гостей привели в небольшой зал, где стояли стулья и
стол. Все сели. И следователи тут же, среди нас расположились. Языка
мы не знаем, но могут попросить что-то перевести, что-то написать...
— Там были и следователи?
— Ну да. Рядышком с тобой сидит следователь. А как же иначе?
Только одет он не в свою одежду, а так же, как и...
— Заключенные?
— Конечно. Не пошелохнешься!
Ну, так вот. Драго Деркач сказал свое: «Да, я был журналистом, и я
это сделал...» Аца Мишич? Не знаю, что он написал. Я написал, что был
завербован, но партия предоставила мне возможность вернуться на
правильный путь...
— Это вы все сказали?
— Не только сказали. Мы это и написали. Рассказали, и нас попро­
сили это написать.
— Члены делегации попросили?
— Да. Написать своей рукой на листочке бумаги. Очень коротко.
Вот что тогда было.
И после нас сразу вернули назад. По-моему, мы там пробыли деньдва, пока делегация не уехала...
— Делегация была большая?
— По-моему, три или четыре человека. И один наш — толи перевод­
чик, то ли сопровождающий. Черный такой, не знаю, кто это был.
196


Ну, мы вернулись, и все прошло как нельзя лучше. Делегация убе­
дилась в том, что Голый остров это что-то замечательное, что этот опыт
надо широко использовать, а не критиковать. Это рабочий коллектив,
прекрасно оснащенный. Там царит атмосфера единодушия и согласия,
питание хорошее, размещение хорошее, люди работают. Что в этом
плохого? Вот так.
А нас после этого вернули на Голый остров1.
1 По всей видимости, члены делегаций, которые посетили Жрновницу, говорили на
французском, английском, немецком и итальянском языках. Драго Милетич, бригадник
шестой рабочей бригады, вспоминает, что в августе или сентябре 1951 г. в Жрновнице к
нему подошла иностранка и удивленно воскликнула на итальянском или французском:
«Тут же в основном студенты, а никто не знает иностранных языков! Разве такое может
быть?» Писатель Иван Крклюш, административный заключенный из первой партии и
бригадник третьей рабочей бригады, в своем неизданном романе «Дни года» рисует
сцену, как к его герою подходит негр и на французском языке начинает уверять его, что
они знакомы по юридическому факультету белградского университета. Даже литератур­
ный персонаж не решился вступить в разговор с гостем.
Следователь Голого острова (см. Приложение: «Был такой ад») свидетельствует:
«Иностранные журналисты посетили несколько рабочих бригад и как о настоящем
чуде писали о «титовцах», о воспитательной силе КПЮ. Бригадники были упитанными
(перед отправкой они провели месяц с лишним в карантине на Голом острове, где их
отлично и обильно кормили. — Примеч. авт.), хорошо одетыми и обутыми, полными
молодого задора. Они с энтузиазмом пели и то и дело скандировали лозунги: «За кого
мы? За Тито, за партию, за народ, ура, ура, ура! Долой кровавого Сталина! Долой ИБ!»
Работали они как сумасшедшие. Все это иностранные журналисты зафиксировали. А по­
скольку все они были с Запада, углубляться в это дело не захотели, был период холодной
войны...»
Интересный факт приводит Драган Маркович в своей «Правде о Голом острове».
Анонимный бывший следователь Голого острова показал ему сначала вырезку из «По­
литики», где говорится: «По приглашению Международной комиссии ЦК КПЮ вчера
в Белград прибыла делегация Социалистической партии Франции в составе 16 человек.
Руководит делегацией, в которой 14 парламентариев, депутат Жан Буе». Газета публикует
фотографию встречи делегации на аэродроме. Среди встречающих Владислав Рибникар,
Иван Божичевич, Велимир Стойнич, Скендер Куленович и Иво Дружич.
«Это было 22 ноября 1951 г., — рассказывает далее следователь автору. — Через
шесть дней на Остров приехало 11 членов делегации в сопровождении французских
журналистов. Они хотели побывать везде и посмотреть все! Но показать все было невоз­
можно. Тем не менее мы многое для них подготовили: и корпуса, и кухню, и встречу с
«отобранными» осужденными. Конечно, мы все отрежиссировали... Не такие мы наив­
ные...
Ну, двинулись они по лагерю, впереди, конечно, журналисты. У них было заго­
товлено десятка два вопросов. Больше всего им хотелось услышать, за что человек осуж­
ден и насколько, как администрация относится к осужденным, где они спят, что едят.
С одним из заключенных, повтори и ком-двухмотор ником, они разговаривали особенно
долго. Я присутствовал при их разговоре. «На сколько лет ты осужден? «Тот отвечает:
«На пять лет». Он был майором. «За что?» — «Я сказал, что как командир не поведу свой
батальон против Красной Армии, если она на нас нападет». — «Это нарушение воинской
присяги и воинской дисциплины?» — «Да, это было бы предательством». — «Если бы ты
так поступил во время войны, какое наказание ты получил бы?» — «Расстрел. Такой
приговор вынес бы военный трибунал». — «Почему ты был на стороне русских?» —

197


«Меня так учили». — «Но почему?» — «Потому что русские — это Сталин, социализм,
Октябрьская революция, Красная Армия». — «Ты знаешь о сибирских лагерях?» — «Те­
перь знаю». — «А об убийствах самых известных революционеров?» — «Теперь знаю».
«Что для тебя важнее — интернационализм или родина?» — «Родина. Но тогда я думал,
что интернационализм». — «Ты понес справедливое наказание?» — «Нет, это слишком
мягкое наказание за предательство».
Подобным образом многие отвечали. Один только нарушил «договор». На вопрос
французов: есть ли на Острове случаи самоубийства? — он ответил: есть. Мы потом
разбирались, как такое могло произойти. Оказалось, он плохо понял «директиву», что
можно говорить и чего нельзя. В конце концов мы даже смеялись. Бедняга оправдывался,
что он туг на ухо — и врачи это подтвердили — и поэтому до него плохо дошло, чего не
следует говорить французам.
Делегация уехала с Голого острова довольная. В своей печати они потом писали,
что сами осужденные сознают свое предательство и считают, что наказаны слишком
мягко. Это было правдой, но такой же правдой было и то, что социалисты не любили
Сталина и русских и подтверждение их тезиса об «интернационализме» за счет Москвы
пришлось им как нельзя кстати».
В этом отрывке столько неточностей и несообразностей, что это почти начисто
лишает его какого-либо смысла и значения. Утверждается, что делегация была на Голом
острове, в то время как там никогда не было ни одной иностранной делегации! О майоре
говорится, что он повторник, хотя среди осужденных, по крайней мере в то время,
повторников не было. А эпизод с тугим на ухо заключенным представляется просто-на­
просто смехотворным: о самоубийствах он не посмел бы заикнуться и соседу по нарам,
не то что иностранцу, и допусти он такую выходку, он кончил бы так же, как тот
заключенный мальчик, что кинулся к Максиму Горькому, о чем рассказал А. Солжени­
цын в «Архипелаге ГУЛАГе».
Между тем делегация Социалистической партии Франции из шестнадцати чело­
век, или какая-то ее часть, действительно посетила лагерь узников Голого острова. Ра­
бочая группа находилась в селе Дабравины возле шахты Бреза в Боснии, заключенные
строили там железную дорогу Вареш — Бреза. (В нескольких километрах отсюда нахо­
дился и лагерь пятой рабочей бригады. Статус рабочей группы номинально был ниже
статуса рабочей бригады, в группу откомандировывались узники концентрационного
лагеря, а бригады в основном формировались из уже освобожденных, которые работали
«добровольно». На самом деле, и те, и другие находились под стражей и надзором сле­
дователей, им не разрешались контакты ни друг с другом, ни с окрестным населением.
Членов группы и бригады в марте 1952 г. выпустили на волю, но часть людей вернули на
остров. Число возвращенцев из группы достигало 230, и по причине перенаселенности
большой зоны Голого острова их вначале поместили в лагере на Свети-Гргуре и лишь
спустя три месяца перевели на Голый остров.) Из программы пребывания этой делегации
(29 ноября — 5 декабря 1951 г.), которая хранится в университетском архиве социалис­
тических исследований в Париже (Office Universitäre de Recherche Socialiste — 1 OURS),
видно, что на утро 28 ноября 1952 г. намечалась поездка на шахты в Брезу, беседа с
представителями профсоюза и, возможно, посещение «рабочего лагеря» на строитель­
стве железнодорожной ветки Вареш — Бреза. Судя по сообщениям французских газет,
все мероприятия состоялись.
Многие члены делегации писали о посещении лагеря, а впечатления ее руководи­
теля Жана Буе под общим названием «Пятнадцать дней в Югославии» заняли в «Bour­
gogne Républicaine» даже одиннадцать номеров. В десятом (№ 303, от 31 декабря 1951 г. —
1 января 1952 г.), он рассказывает и о «рабочем лагере».
По его словам, в лагере со сроками от 18 до 24 месяцев содержится 1200 человек,
которые не приняли перемен, вызванных отказом в 1948 г. от сталинской идеологии. Это
форма административного заключения с режимом питания часто даже лучшим, чем

198


люди имели дома. Люди прошли процесс перевоспитания, осознали свои ошибки и
надеются, что скоро будут на свободе. Из-за восьмичасовой работы в 1ри смены удалось,
«не углубляясь», поговорить лишь с умеренными, мягкими сталинистами. Эти несколько
фраз Буе предваряет двумя фразами об ужасной дороге к лагерю, о том, что местами им
приходилось выходить из «больших американских лимузинов» и идти пешком, при этом
они, вероятно, испачкали туфли.
Член делегации Морис Дексон в статье «Возвращение из Югославии» (Tarn-Di­
manche. 1951.22 дек.) и в интервью (La Républicaine. 1951. 21 дек.) тоже вспоминает этот
эпизод с дорогой, который, видимо, по ошибке переносит в Добрину. Он также говорит
о 1200 административных заключенных, которые откровенно признавались в перемене
своих взглядов и «возносили Тито до небес», и, продолжая мысль Буе о «мягких» стали­
нистах, замечает, что «целесообразнее» было бы увидеть «твердых», которые находятся
в лагерях на далматинских островах. Однако если во встрече с осужденным лидером
Земледельческой партии Драголюбом Йовановичем им было недвусмысленно отказано
самим Мошей Пияде, «правой рукой Тито», то посетить далматинские острова помешали
«транспортные трудности». Еще он перечисляет языки, которыми владели члены деле­
гации: кроме французского, он называет английский, немецкий, итальянский и русский,
один даже понимал по-сербски, хотя и не мог говорить.
И это все, что мне удалось найти. Ни намека на то, что все эти «мягкие» и «твердые»
лагерники арестованы за «délit d'opinion», т.е. за инакомыслие, а случись такое в их
стране, французские социалисты подняли бы крик на весь мир; ни мысли, что люди,
которые им говорили (а скорее всего узники Голого острова такое говорили!), что пита­
ние в лагере лучше, чем дома, на самом деле прошли через промывку мозгов.
Читая всю эту галиматью, мастера Голого острова действительно должны были
прыгать от счастья, что и чувствуется в рассказе бывшего следователя Марковичу.
Современный исследователь Дени Лефевр в статье с характерным названием «Де­
мократический социализм в Югославии начала пятидесятых годов» (Cahier de L OURS.
1989. № 197. Март—апрель) утверждает, что в конце марта — начале апреля еще одна
делегация Социалистической партии Франции посетила Югославию. Но данных о том,
побывала ли и она в «рабочем лагере», в статье не приводится.
Любопытно, что бывший заключенный Никола Живанович рассказывал д-ру Бра­
ниславу Ковачевичу и Рифату Растодеру (Конфликт с Информбюро // Победа. 1989.
14 окт.), что лагерь в Дабравинах посетил Франсуа Миттеран. Однако этот факт не нашел
подтверждения.
Делегация французских парламентариев перед возвращением на родину провела
в Белграде пресс-конференцию. «Французская делегация, — заявил на ней Жан Буе, —
убедилась в непоколебимой воле ФНРЮ отстоять свою независимость... Мы считаем
своим долгом познакомить наш народ с действительным лицом Югославии» (Борба.
1951. 6 дек.). Это заявление опубликовал и парижский «Populaire». Третий член делега­
ции Орест Розенфельд 3 февраля 1952 г. в «Populaire Dimanche» напечатал статью под
тем же характерным названием «Демократический социализм в Югославии». Дени Ле­
февр в заключении выше упомянутой статьи пишет: «С большим или меньшим энтузи­
азмом» воспринимая все то, что они видели в этой «стране эксперимента», французские
социалисты отдавали дань мужеству Тито и, руководствуясь «политикой компромисса»,
стремились «не делать ничего, что может ослабить режим» Иосипа Броза.
Таким образом, равнодушие, с которым эти «совестливые свидетели» посетили
«рабочий лагерь» в Дабравинах, увидев там только то, что хотели увидеть, легко объяс­
няется их политическими предубеждениями. Сомнения и раздумья, судя по всему, их не
очень мучили. Солженицын с негодованием рассказывает в «Архипелаге ГУЛАГе» о
приезде Максима Горького в один из лагерей Сибири; Данило Киш в «Гробнице Бориса
Давыдовича» [32] с горечью пишет, как французский политик Эдуар Эррио позволил
энкавэдэвцам обмануть себя в киевской церкви; такое же легковерие, поверхностность

199


и безответственность проявили и французские парламентарии из делегации Жана Буе,
а в равной мере и из трех предыдущих, позволившие УДБ подсунуть им потемкинские
деревни вместо ужасов Голого острова, а, выйдя из них, хнычущие от того, что обувь
замарали, пока до них добирались.
Я просмотрел «Борбу» тех лет; в это время югославское руководство прилагало
огромные усилия для того, чтобы внутренний террор и самый чудовищный лагерный
архипелаг в Центральной Европе представить как следствие сугубо внешней политики.
Внутренняя пропаганда с 1949 г. изображает конфликт с Информбюро как преддверие
войны, при этом арестованных выставляют чуть ли не командирами дивизий агрессора,
а с конца 1951 г., когда мир узнал о ГУЛАГе, — начальниками и следователями сибир­
ских лагерей.
(В ноябре 1952 г. на VI съезде КПЮ Броз дает такие характеристики репрессиро­
ванным: «авантюристы», «закоренелые фракционеры и оппортунисты», «обыкновенные
завербованные шпионы, а также небольшое число обманутых молодых людей, не обла­
дающих партийной закалкой». «Ббльшая их часть даже не были членами партии». «Это,
как правило, безыдейные, малодушные люди, карьеристы и разные оппортунисты и
пораженца». «Всем им... дана возможность на обществен но-полезных работах подумать
о своей измене Партии и народу». Оперируя неточными данными о количестве узни­
ков — административных 11 128, из которых освобождено 7039, и осужденных 2572, из
которых освобождено 492 (о мертвых вообще пет речи), он тем самым давал или повторял
инструкции политической полиции, как следует считать заключенных: «их было совер­
шенно незначительное число».)
Что касается мнения моего собеседника Йовицы Димитриевича, что рабочую бри­
гаду в Жрновнице посетила делегация французских левых социалистов, то подтвержде­
ния этого факта в «Борбе» найти невозможно: среди множества иностранных делегаций,
побывавших в 1950 г. в Югославии, такой не значится. Название «Голый остров» в
общественной жизни страны вообще отсутствует. И такое положение, насколько мне
известно, сохранится еще на долгие годы, вплоть до 6 октября 1969 г., до спектакля
«Когда цветут тыквы» на сцене Югославского драматического театра в Белграде (пьеса
была опубликована несколько раньше, в августовско-сентябрьском номере журнала «Летопис Матице српске»), после чего 25 октября того же года последовало выступление
Иосипа Броза, в котором он наложил запрет на этот спектакль.
В 1950 г. партия и правительство Югославии начали международную пропаган­
дистскую кампанию по разъяснению своей позиции в споре с Информбюро. Особого
накала она достигла в июле, когда в Белграде проходил конгресс сторонников мира,
организованный Национальным Советом мира, на котором основным докладчиком был
Милован Джилас. В течение 1950—1951 гг. Югославия принимает свыше десяти делега­
ций общественных деятелей Франции, Великобритании, Италии, Норвегии, США, Из­
раиля и других государств, им предоставляется возможность убедиться: в стране нет
американских военных баз, как утверждает пропаганда Информбюро.
«Пройдем сквозь завесу лжи» Информбюро — заявляют в 1950 г. гости Югославии,
бывшие борцы республиканской Испании, живущие в эмиграции во Франции. В Париже
необычайную активность проявляет ассоциация молодежи Франции, которая выражает
готовность принять участие в добровольных трудовых акциях югославской молодежи.
Она собирает почти две тысячи молодых людей на митинге поддержки Югославии и даже
выпускает газету «Бригада» («La Brigade»). Организуются или восстанавливаются интер­
национальные общества дружбы с народами Югославии — французское, британское,
австралийское; в обстановке холодной войны между двумя блоками Югославия прини­
мает участие во Всемирном движении за мир, которое оказывает ей поддержку. На
празднование 1 мая в Белград приезжает множество неофициальных делегаций. Осенью
сто двадцать английских общественных деятелей проводят в Лондоне конференцию под
названием «Правда о Югославии».

200


Югославские руководители принимают иностранные группы и отдельно наиболее
выдающихся их представителей, отчеты о встречах и беседах с ними идут на первых
полосах газет. Так, Иосип Броз, среди многих других в этом, 1950 г., принимает и деле­
гацию гимназистов из города Кемдена (Борба. 1950. 3 мая) и группу американских ква­
керов (Борба. 1950. 18 октября).
В 1951 г. у Броза уже не будет времени на такого рода встречи. Толкотня на юго­
славском пропагандистском Олимпе настолько возрастет, что дня не проходит без како­
го-либо подобного мероприятия. Колоссальную активность проявляют ветераны этой
пропаганды — британский лейбористский диссидент Кони Зилиякус, который эти два
года живет больше в Югославии, чем на своем острове, пока в 1952 или 1953 г. не попадет
у югославов в немилость; французский писатель Жан Касу, который со временем стал
председателем Общества французско-югославской дружбы. Появляются и Клод Авлин,
и Жан-Поль Сартр, и другие, югославской публике в основном неизвестные.
Осенью 1951 г. в Загребе два дня заседал Конгресс сторонников мира, на котором
выступал и Моша Пияде. Выходит в свет «Белая книга об актах агрессии правительств
СССР, Польши, Чехословакии, Венгрии, Румынии, Болгарии и Албании по отношению
к Югославии» на сербскохорватском, французском и английском языках. В ней собраны
материалы по антиюгославской пропаганде, многочисленным разрывам отношений в
государственной, торговой и культурной сферах, а также пограничным конфликтам, при
этом приводится лишь одно имя погибшего поцэаничника. Цитируются многочислен­
ные признания арестованных, но ни слова не говорится о способах получения этих
признаний и о дальнейшей судьбе обвиняемых. В этом же году по всей Югославии, но
больше всего в Сербии, проходят более десятка открытых и тайных инсценированных
процессов, из которых лишь часть становится достоянием выдрессированной прессы.
На них подсудимые, сломленные на полицейских конвейерах, признаются во всевоз­
можных преступлениях. Вынесено и несколько смертных приговоров.
С точки зрения пропаганды эти годы — 1950 и 1951 — представляются ключевыми.
За этот короткий срок политическое руководство Югославии сумело «интернационали­
зировать» свой конфликт с Информбюро и привлечь на свою сторону общественное
мнение Запада. Этому, разумеется, способствовал окончательно установленный факт
существования ГУЛАГа в Советском Союзе, что в идеологизированном, фронтально
разделенном сознании с легкостью породило вывод, что в Югославии ничего подобного,
а тем более худшего, быть не может. Между тем как раз в эти годы «целенаправленный»
террор в Югославии достигает кульминации. С уверенностью можно утверждать, что три
четверти жертв террора того времени относятся к периоду 1949—1951 гг.
Посещения западноевропейских интеллектуалов лагерей в Жрновнице и Дабравинах, а возможно, и еще каких-то, пока неизвестных, на мой взгляд, заключали в себе
последний шанс открыть и остановить преступление на Голом острове. На беду, поли­
цейские плутни обманули их, разумеется, в той мере, в какой они сами, разделенные
холодной войной на две «воюющие» стороны, хотели быть обманутыми.
Таким образом, в 1950—1951 гг. на Голый остров упал непробиваемый занавес,
который без всяких изъянов продержался сорок лет. Что бы ни пытались за эти четыре
десятилетия искалеченные, оставшиеся в живых узники поведать миру языком искусства
и литературы, Запад, единственное место, где об этом можно было бы серьезно говорить,
проявлял полное равнодушие.
Конечно, на Востоке об этом писали. Однако эти писания, продиктованные ярост­
ным пропагандистским пылом и бессмысленным военным фразерством, были начисто
лишены меры и такта и сводились к оглушительным ударам тупого топора по колоде,
так что и на Западе они не могли вызвать ничего другого, как скуку у одних и неприятие
или восторг у других.
Такое положение, несомненно, как нельзя больше устраивало заказчиков злодея­
ния на Голом острове. И, никем не контролируемые, они спокойно оставили лагерь

201


ВОЗВРАЩЕНИЕ НА БОЛЬШУЮ МИНУ
Так вот и я, наконец, набрал кое-какие баллы, надеялся, понима­
ешь, что Обрадович отпустит меня после того, как пройдут мои три
года.
Но прежде — видишь, совсем было забыл, целые куски из памяти
вылетают, не связываются воедино — случилось со мной еще вот что.
После последнего бойкота и моего открытого признания в Жрновнице
дела у меня вроде поправились, относиться ко мне стали нормально, я
бы сказал, даже хорошо...
— Тебя приняли в актив?
— Нет. В активе я никогда не был. Нет, чего не было, того не было,
но во всем прочем относились ко мне вполне прилично, я был им
чем-то даже симпатичен. Что ты хочешь, столько перенес, столько на­
мучился, ну, в конце концов все уладилось, можно идти дальше. И я
вступил в рабочую бригаду.
— В Жрновнице?
— Нет, в колючке тоже была рабочая бригада.
— Под каким номером?
— Четвертая, кажется, или, может, пятая? Не знаю. Наверное, чет­
вертая. Или пятая? Точно не помню.
В ней был и Аца Мишин.
Только продержали меня в ней недолго, быстренько вычистили.
— А Драго Деркач тоже был в этой бригаде?
— По-моему, был, но точно не скажу. Не помню.
Но дело в том, что Обрадович, конечно, не доверял мне, считал, что
чересчур рано меня взяли в бригаду. И выкинул меня из нее.
— Но ведь он же тебя и назначил в эту бригаду?
функционировать вплоть до 1963 г. Задачу свою они считали не до конца выполненной
лишь постольку, поскольку лично были одержимы идеей в подходящий момент увенчать
дело массовым истреблением всех оставшихся в живых свидетелей. Это станет темой
серьезных обсуждений в высших партийно-государственных органах по крайней мере
дважды — в 1968 и 1980 гг. Роли исполнителей были распределены и оружие заряжено.
Однако сигнала «сверху* все же не последовало.
Мне известны планы одного заказного убийства в 1980 г. и гораздо большего их
числа, с десяток, в 1968 г., причем иногда известны даже имена тех, кому они поручались.
Первое готовилось в одном из городов Сербии, а другие, относящиеся к 1968 г., — в
Сербии и Белграде, в Хорватии и Загребе, в Космете и Приштине. В Косове и Метохии,
как утверждает мой свидетель Драга Вукичевич, «по выстрелу на албанской границе
должны были быть в одну ночь перебиты все бывшие узники Голого острова».
Кровопролитие 1980 г., во время болезни Иосипа Броза, было якобы остановлено
тогдашним председателем правительства Сгеваном Дороньским и секретарем партии
Лазаром Колишевским. Пост министра внутренних дел тогда занимал Франьо Херлевич.

202


— Да, он. После Жрновницы. А затем, видать, пожалел или там
получил какую-то информацию, Бог его знает, главное, выкинул меня
из бригады. Это было...
Я в той бригаде и проработал-то всего ничего. Дней пятнадцать.
Может, это он просто хотел вознаградить меня за Нови-Винодол, кто
знает.
— За твой розыгрыш?
— Да, за мой розыгрыш, сыграл-то я неплохо. Не знаю, чего он там
хотел, но из бригады он меня убрал. Вскоре та бригада ушла, а я остался.
И назначили меня в пятую. А пятая таскала тяжеленные баки с
водой. Помнишь, их еще звали минами: большие мины, малые мины...
Они, и правда, были похожи на противотанковые мины.
-Да.
— Вот меня и поставили на большую мину. И нашелся и здесь
подонок, начал он меня мытарить из-за того, верно, что меня выгнали
из рабочей бригады.
Я шел впереди, он — сзади. И наловчился он палку как-то так на
ходу подкручивать, что скоро правое плечо у меня было стерто в кровь.
До сих пор рубцы сохранились, такие были раны и нарывы!
Не знаю, сколько времени продолжалась эта пытка. Но наконец я
не выдержал и выпустил эту мину. Она и бабахнула вниз — разве кто
остановит? А я схватил камень и тут же хотел его прикончить. В пос­
ледний момент удержал руку. Он побледнел как полотно...
— Думаешь, он нарочно крутил палку?
— Нарочно. Нарочно.
— Что называется, гонял тебя?
— Гонял, конечно. Без всякой причины... Или, может, ему прика­
зали, не знаю...
— А кто это был? Как его зовут?
— Понятия не имею, как его звали, черт бы его подрал. Подонок,
одно слово. Я тогда сказал: «Если кто еще раз палку двинет, убью на
месте, хотя бы и себя потом».
И таскал я эти мины с водой до самого выхода из лагеря.
НАКОНЕЦ НА СВОБОДЕ, А ДОМА - РАЗОР

Когда выходил, мне было велено в Белграде обязательно явиться в
отдел внутренних дел и зарегистрироваться. Ну, я пошел и все сделал.
И тут же получил повестку явиться на Обиличев венац. Там белград­
ское УДБ находилось — такое, знаешь, беломраморное здание.
203


Опер и говорит: «Вот хорошо, что пришел, просто как по заказу! Ты
нам нужен». Я молчу...
— Прости, что перебиваю. У меня такое впечатление, что ты опять
через что-то перескочил, давай немного вернемся назад. Значит, гово­
ришь, в Белград ты вернулся весной 52-го года?
— Весной,конечно.
— Что ты застал дома?
— Что дома застал? Ну, я только дома обо всем узнал. Мать расска­
зала. Отец не захотел ничего рассказывать. Мать они, значит, вызывали,
она им сказала: «Я политикой не занимаюсь». «Да вы же, — говорят
ей, — прятали и его, и его товарища». «А как же, — отвечает она, —
никак я мать ему. Дитя хоть криво, да матери мило. Что вам от меня
надо? Я ничего в вашей политике не понимаю, сроду ею не интересо­
валась. Небось, сами знаете, я здесь родилась». В общем, отпустили ее.
Отец по-другому с ними разговаривал. Он с ходу рубанул: «А ваше
какое дело!» Они ему: «Значит, и ты с ним заодно!..» «А то! Я против
вас!»
Они хоть и знали, что он неграмотный политически, но из-за того,
что не умел он говорить обходительно, как мать, ему так порядком
досталось, били даже.
- В УДБ?
— Да, она только была тогда, по-моему, на улице Йово Илича, мне
кажется. Отец там находился. Дня три или четыре его там продержали,
а потом, видать, увидели, что никакого проку от него не будет, и отпус­
тили его тоже.
Но помытарили изрядно. Это была и не тюрьма, и не арестантская,
но держали его там. А может, им кто сказал: «Да отпустите вы человека,
он и фамилии своей написать не умеет».
А он, понимаешь, от того ли, что никогда не лез в политику и не
знал, что можно говорить, а чего нельзя, возьми и скажи им там: «Вам
еще это аукнется!» Мне люди потом рассказывали. Их это здорово
взбесило, они от него, видать, не ожидали такого. Ну и, конечно, нада­
вали ему зуботычин, а потом уж отпустили.
— А жену вызывали?
— Жену? Жена — что?.. Она работала в Министерстве народной
обороны, я думаю, она с самого начала... Мы, видишь ли, тогда уже
были фактически в разводе.
— Извини, что значит, с самого начала?Объясни, пожалуйста.
— Это значит, что, по-моему, она с самого начала стояла на линии.
— На какой линии?
204


— На линии Центрального Комитета КПЮ.
— Объясни, пожалуйста. Ты хочешь сказать, что она работала
на УДБ?
— Да, работала.
-На УДБ?
-Да.
— Как ты узнал об этом?
— Узнал. Люди сказали.
— Извини, тебе неприятно об этом говорить?
— Да нет. Просто мне нечего сказать. Никаких фактов у меня нет.
— Послушай, я знаю, что твои домашние обстоятельства сложились
очень тяжело. Расскажи, пожалуйста, это для меня тоже важно.
— Ну что? С Голого острова я написал ей, чтобы не ждала меня. Вот
и все.
— Так прямо и написал?
— Так прямо и написал.
— Почему?
— Почему? Не хотел больше жить с женщиной, которая... Не только
потому, что мы там не сошлись во взглядах, просто у нее уже была своя
жизнь. Вот почему.
— Я понимаю, как это тебе неприятно. Прости, пожалуйста...
— Да ничего... Пустяки... У нее была своя жизнь, и я не хотел иметь
с ней никаких дел.
— Понимаю, какой это был для тебя удар. Но все же, если можешь,
расскажи, каким образом ты узнал, что она работает на УДБ, как вы
встретились, когда ты вернулся, что ты ей написал? Она ждала тебя
дома, у твоих родителей, или нет?
— Да, ждала дома, и я выгнал ее. Сразу и без всяких разговоров.
Решительно порвал все отношения. Решительно.
— Еще на Голом острове?
— Нуда. Я написал ей, что она для меня больше не существует и что
лучше ей самой уйти, чтоб мне не пришлось ее выгонять. Говорю тебе,
между нами уже ничего не было, все пошло в распыл.
Дома у меня была свобода, каждый говорил все что хотел. Что зна­
чит свобода? Ты мой гость, ты в моем доме и можешь говорить даже то,
что мне не нравится. Понимаешь? На тебя никто не настучит, никто не
станет тебя срамить. В крайнем случае я могу сказать: больше не при­
ходи... Или что-то в этом роде...
Ну, и как же быть в такой ситуации? Ко мне приходят товарищи, а
моя жена работает на УДБ. На что это похоже, мил-человек? Никто и
порог не переступил бы. Люди-то уже знали...
205


— Ты не думаешь, что она донесла — пусть даже не на тебя — на
Й.Б., скажем, который приходил к тебе?
— Почем мне знать? На самом деле Й.Б. мне все о ней и рассказал.
— Будь добр, расскажи, что ты узнал от него?
— Да ничего такого особенного он не открыл. Ну, он первый мне
сказал, что она живет с другим. Это он сказал. А потом добавил: «И еще
она на УДБ работает».
— Он сказал тебе, когда ты вернулся?
— Да, когда я вернулся. Но ничего конкретного, такого, чтобы я мог
сказать: это она сделала, то она сделала, мне не известно. Фактов у меня
нет. Да откуда бы им и взяться?
— Понимаю, но ведь ты принял такое важное решение, а доказа­
тельств, говоришь, у тебя никаких не было...
— Важное, да, но что с того... Не хочу жить с такой женщиной и все
тут. Не мог я переступить через такое. Это во-первых. А во-вторых, не
хочу рядом с собой терпеть агента! Вообще. И говорить не о чем! Ни за
какие коврижки!
— А, может, ее завербовали, когда уже тебя взяли?
— Понятия не имею. Возможно, и так. Она все-таки служила в
Министерстве народной обороны. А чтобы туда попасть, надо быть
чистой, как стеклышко.
— Конечно, но не обязательно при этом быть стукачом!
— Да, не обязательно, но вот сам видишь как... С мужем вышло вот
так, и она, видать, должна была дать гарантию, что она не такая. И со­
гласилась. Так я думаю, а что на самом деле было — почем мне знать.
Я с ней почти пять лет дела не имел. Сейчас все это уже неважно, и
добавить мне по существу нечего. С этой особой меня не связывают
никакие обязательства. Но что есть, т.е., чего нет, того нет. Я мало что
знаю, очень мало.
— Понятно. Прости мою настырность...
— Да ничего, не за что извиняться...
— Я знаю, что ты развелся. Ты не единственный, кто вернулся с
Голого острова и развелся...
— Да уж, слава Богу, такое было сплошь и рядом...
— Просто мне хочется до конца понять, что с тобой тогда произо­
шло. Она ушла и забрала с собой сына?
— Нет, сын остался дома.
— Сын остался? А она потом снова вышла замуж?
— Да, она вышла замуж. А ребенок остался со мной.
Нас развел суд. Но уже после моего второго освобождения.
206


— Пять лет включают оба твои срока на Голом острове?
— Да, оба. Конечно, оба.
— И тогда вы развелись официально?..
— Когда я снова вернулся. Первый раз я и был-то на свободе дней
пятнадцать, не больше.
— А эти пятнадцать дней она была в твоем доме?
— Нет, не была.
— Ты сказал ей сразу, как пришел?..
— Да, сразу. И она ушла.
«ПОДПИШИ, ЧТО ОТКАЗЫВАЕШЬСЯ СОТРУДНИЧАТЬ!»
Так вот, я, по-моему, начал тебе рассказывать...
— Как тебя вызвали в УДБ...
— Да, ну, опер, значит, говорит: «Хорошо, что пришел, прямо, как
по заказу, нас интересует один человек.» Что за человек? Божа с Вождоваца. А мы с ним дальние кумовья. «И что, — спрашиваю, — вас
интересует?» «Его, — говорит, — политические взгляды». «Да откуда
мне их знать? Я три года на Голом острове сидел». «Ну и что, — гово­
рит, — вы старые знакомые, близкие, можно сказать, люди, найдешь
как-нибудь к нему подход. Да что мы тебя учить будем!» «Какой под­
ход? — говорю. — Я с каторги пришел. И вообще он старше меня го­
раздо. Конечно, мы давно знаем друг друга, домами приятельствуем, но
я никогда не ходил у него в товарищах. Я мальчишка был, а он уже был
взрослый человек. Разница в годах, знаете, какая? Мы никогда товари­
щами не были. Какой подход у меня может быть, что вы, ей-Богу!»
«Господи, — говорит, — ты школу Голого острова прошел или нет?» Вот
такой примерно разговор. Удивляются: это они меня должны учить!
Вернулся я домой. Места себе не найду. Что им от меня надо? Мать
спрашивает: «Что с тобой? Чего они от тебя хотят?» «А то, — говорю, —
хотят, чтобы я сейчас пошел к Боже, подольстился к нему и выпытал у
него его вражеские идеи! Поняла? Я настучу на него, его и арестуют. Вот
чего они хотят!» Мать говорит: «Ты крещеный?» «А то нет, потому и
говорю тебе, что крещеный. Ну, ладно, я пошел к Боже».
Пришел я к Боже и говорю: «Слушай, Божа, беги от меня подальше.
Вызывали меня. Иначе бы не пришел. Из-за тебя вызывали. Тобой
интересуются. Черт его знает, чем ты там занимаешься, но имей в виду:
они интересуются тобой». Так прямо ему все и выложил. «Они меня
хотят заставить настучать на тебя, чтобы я из тебя что-нибудь такое
выудил, а они на этом основании тебя заарканят». Прямо ему все ска­
207


зал. «Мне, — говорю, — придется им что-нибудь написать. Ноя напи­
шу всякую чушь и белиберду. Ты, главное, знай, от моей писанины тебе
никакого худа быть не может. Но написать придется, мать их, впутыва­
ют они меня в свои дела. Ты теперь у них тоже на прицеле».
«А пошли они к такой-то матери, — говорит. — Садись, брат серби­
янин! Да кто они такие! Пиши что хочешь! Спасибо, что сказал, чело­
века сразу видно. Пустое! Садись, мы сейчас это обмоем...»
И я в самом деле написал потом какую-то ерунду.
Опер как посмотрел, так аж расхохотался. «Это что такое?» — гово­
рит. «Это все, что я знаю о Боже». «Слушай, ты в своем уме?..» И разо­
рвал в клочья мою бумажку. «Ты, знаешь, брось шутки шутить! Будешь
выполнять задания или не будешь?»
«Какие задания?»
«Которые мы тебе будем давать».
«Да кто ты такой, чтобы мне задания давать? Почему это я должен
выполнять твои задания? Ты что, думаешь, я стукач? Хочешь, чтобы я
на людей стучал?» А он говорит: «Что ж, выходит, мы здесь все стукачи,
раз этим делом занимаемся?»
«Вот возьмете меня к себе на службу, тогда и давайте задания. Так
и договоримся: официально я согласен делать эту вашу работу, а
иначе — нет».
«Нет?»
«Нет».
«Послушай, — говорит, — раскинь мозгами, тебе это дорого может
обойтись».
«Ничего, не обойдется», — говорю.
«Может, ты такой смелый, что напишешь и подпишешь бумагу, что
отказываешься сотрудничать с органами государственной безопаснос­
ти?»
«Подпишу!» — говорю.
«Ладно, ступай, мы тебя вызовем».
И я ушел домой. Трех или четырех дней не прошло...
Ух, до чего же это были жуткие дни, мать их так! Что они сделают со
мной, ведь один Бог знает!
Снова вызывают. И тот же опер говорит: «Давай пиши, что не бу­
дешь сотрудничать с нами. И подпишись». И я — пропала моя головуш­
ка! — беру и пишу: «Я отказываюсь сотрудничать с органами государ­
ственной безопасности». И поставил подпись.
Меня тут же взяли. Все.

208


«ПО-ДРУГОМУ С ТОБОЙ БЫ НАДО!»

— Сколько ты просидел в следственной тюрьме?
— В следственной тюрьме — около месяца. На Джюшиной улице.
Там еще горный факультет неподалеку. Это, по-моему, одна из самых
старых белградских тюрем.
Я там недолго просидел, не больше месяца. И тут как раз партию
отправляли.
— Следствие велось?
— Нет. Какое следствие? Им и расследовать было нечего.
Но зато меня удостоил посещением сам Войкан Лукич. Он, когда я
еще сидел в тюрьме на Французской, интересовался моим делом.
Я тогда несколько раз видел его и разговаривал с ним.
— Как он себя вел тогда?
— Он, знаешь, всегда был на высоте. На мой взгляд, это прекрасный
юрист, очень знающий и башковитый. Ну, и вел себя соответственно.
Непосредственно следствием он не занимался, и ему в общем делать
было здесь нечего. Его, видимо, интересовали, я бы сказал, люди и их
обстоятельства, все в целом. Потому, видать, я его и заинтересовал.
Ну, а тут, когда я отказался от сотрудничества с УДБ, ему, наверное,
доложили, вот он и пришел.
Из камеры меня вызвали в канцелярию. Он уже был там. Я сел. Он
и говорит: «Пришел посмотреть на ряшку человека, который отказы­
вается сотрудничать с органами государственной безопасности».
Я промолчал. Тогда он продолжил: «Сильно я ошибся. Повезло тебе.
Надо было бы с тобой по-другому поступить. Ну да ладно, время есть.
Ты еще будешь рвать на голове волосы за свои дела и свое поведение».
И это было все, что он сказал.
Он ушел, а меня вернули в камеру.
Следствия никакого не было. И очень быстро очередная партия
вместе со мной тронулась в путь.

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ НА «МИРЕ»
На Голый остров я попал таким же способом, как и первый раз,
только плыли не на «Пунате», а на «Мире». Это такой катерок с ме­
таллической обшивкой. Вместе со мной был и Станко Врзич, тоже
повторник.
И на этот раз небольшое представление нам устроили на «Мире».
Влетел в трюм милиционер, огромный такой амбал, черный, как арап.
Черт его знает, арап он на самом деле был или нет. И давай людей
209


избивать. От одного его удара человек сваливался. Мы сидели на полу,
он подзывал кого-нибудь, тот вставал и подходил к нему, и он его
кулаком шарахал со всей силы. Бедняга летел кувырком вниз. Многих
он так избил. Станко Врзичу тоже досталось.
Со Станко мы были знакомы, и в пути я ему уйму информации
сообщил. Спросил его, как получилось, что он второй раз загремел на
Голый остров. Он рассказал, я ему рассказал свою историю.
Встреча была уже привычная. Промчались сквозь строй ураганом.
Опыт пригодился. Потом, по-моему, ДДТ, одежда и тринадцатый
барак.
И, конечно, сразу мне объявили бойкот.
— Ты снова оказался в тринадцатом?
— Да, опять у Опича. Он еще был тогда старостой, но недолго,
вскоре его сменил, по-моему, Гркович, до этого он за культпросвет
отвечал. Это был тяжелый случай. Он всегда молчал. Коварный был
человек. Я жалел, что Опич ушел. Он по крайней мере смотрел на тебя
по-человечески и разговаривал, как человек, хоть и выполнял свои
обязанности, не очень-то благодарные. Может, и не по своей воле,
заставили.
Мне даже не дали ни о чем слова сказать, сразу бойкот объявили.
Длился он довольно долго. Я молчал, терпел, силы еще какие-то
были. Так и шли дни.
Не знаю, что тебе еще и сказать. Ничего такого особенного не было,
бойкот как бойкот, все как всегда.
Расскажу, что было дальше. Это еще при Опиче было, пока он не
ушел, в начале моего бойкота. Подозвал он меня как-то и говорит: «Не
заставляй нас долго держать тебя под бойкотом. Ты собираешься свои
дела улаживать?» «Да нечего, — говорю, — мне улаживать!» «Так почему
ж ты здесь в таком случае?» «Вот, — говорю, — почему. Отказался рабо­
тать на УДБ, потому и здесь». «Брось, — говорит, — за это не сажают.
Нет такого правила». «Есть или нет, не знаю, Но я, Опич, здесь из-за
этого». «Нет, нет, должно быть что-то другое». «Нет, — говорю, — у меня
ничего другого». «Ну, и тяни тогда бойкот дальше».
— А следователь вызывал тебя?
— Нет, не вызывал. Все делалось через Опича. Косвенным образом
мне давали понять, чтобы я признался в какой-нибудь туфте, и тогда...
Но только не в том, за что меня посадили на самом деле.
— Тобой снова занималось белградское УДБ? Следователем у тебя
был тот же Обрадович?
— Нет, теперь мной занималось федеральное УДБ.
210


— А следователь кто?
— Как его звали-то? Был Джюрица. Потом...
— Это имя или фамилия?
— Кажется, фамилия. Джюрица. Молодой такой. Был еще хорват
один, в очках. Как его звали? Чудное у него было имя, не помню...
— Ладно, потом, может быть, вспомнишь...
— Ладно, потом вспомню. Да это и неважно. Следователи то и дело
менялись, так что уже и не поймешь, когда кто был.
Главное, из-за того, что я дал им понять, что не собираюсь призна­
вать ничего другого, кроме того, что отказался работать на УДБ, бойкот
с меня не снимали. Потом Опич ушел, и старостой стал Гркович.
И... я не могу вспомнить, сколько времени я был под бойкотом. Три,
четыре месяца — не знаю, я вообще потерял счет времени.
Гркович однажды мне и говорит: «Слушай, ты что — не ходишь
на рапорт?» «Не хожу». «Почему?» «А зачем ходить? Носить замеча­
ния? Я этим не занимаюсь». «Ладно, оставь замечания в покое. Кто
их у тебя требует? Тебе надо уладить свое дело. Чтобы с тебя бойкот
сняли». «Не могу я его уладить». «Ладно, — говорит, — я тебя запишу,
отправляйся».
Так вот он записал меня к следователю. И мне пришлось идти.
— КДжюрице?
— Нет, в тот раз был не он. По-моему, тогда был Воислав Попович.
Высокий такой.
Нет, не он! Господи, хорват это был. Вспомнил. Как же его звали?
Воислав Попович после него пришел. После него...
А, в конце концов неважно тот или другой! Все они были на одну
колодку.
Следователь говорит: «Ну, рассказывай, за что тебя вернули на
Голый остров». Я ему говорю — за то. «Отказался сотрудничать». Он
говорит: «По закону за это нельзя вернуть в лагерь». «А по какому
закону, — говорю, — я в первый раз попал на Голый остров? Есть такой
закон? Это чисто партийное дело. Выгнали из партии — и конец! По
какому закону все здесь сидят? Кто их судил?»
— Кстати, какой срок ты получил первый раз и какой — второй?
— Первый раз мне дали два года, а просидел я три. Второй раз
получил тоже два. Исправительно-трудовых работ по административ­
ному постановлению. Это меня и заело.
Ведь никто из нас в глаза не видел никакого постановления, никто
не имел права на защиту!
— Первый раз тебе срок добавили прямо в лагере?
211


— Да, прямо в лагере. Подписался под решением, что мне продле­
вают срок наказания.
— Еще на два года?
— Еще на два года. Поскольку я показал себя неисправимым. Вот
так. Это значило, что я не воспользовался предоставленной мне воз­
можностью исправиться в первые два года, и поэтому должен признать,
что не исправился, и подписать новое постановление еще на два года.
Но через год меня все-таки освободили.
И вот теперь новое постановление. По нему меня приговорили к
двум годам исправительно-трудовых лагерей при предприятии, как его
там, «Мрамор».
Ну, стал он меня убеждать. «Много, — говорит, — ты понимаешь в
правах. Брось это дело, схлопочешь только головную боль. Тебе о дру­
гом думать надо. Забудь про это, никто тебе здесь все равно не поверит.
Я вот первый не верю. А пока тебе не поверят, так и будешь бойкотником. Понятно?»
Что прикажешь делать? Опять нужно небылицы выдумывать. Ни­
когда они не снимут с меня бойкот, если я буду стоять на своем, а они
об этом и слышать не желают. Так навеки бойкотником и останусь.
Пришлось второй раз придумывать туфту. Один человек сказал то,
я сказал это, не до конца понял, не совсем до конца понял, ну, и прочую
чушь.
— Хочу вот о чем тебя спросить. Свои показания о том, что тебя
завербовала болгарская разведка, которые ты придумал для Кадрии
Кресо, ты потом когда-нибудь опровергал?
— Нет, никогда. Они до сих пор где-то там у них валяются... Да и
какое это имеет значение? Кому это сейчас нужно? Никому!
— Ладно, теперь ты снова дал ложные показания, что с кем-то вел
разговоры.
— Да, я придумал, что разговаривал с одним своим знакомым, и он
рассказал мне... Видишь ли, когда я первый раз вышел, во все учрежде­
ния спускали квоты...
— На сокращение?
— Да, проходили массовые увольнения со службы. Такой был тогда
период. Я с ним тогда виделся. У меня была уверенность, что это ему
не может навредить.
Ну, я и сказал, что он пожаловался мне, что попал под сокращение
и остался без работы. А я, видать, отреагировал «неадекватно», стал
ругать власти, возмущаться и всякое такое. Он со мной соглашался. Это
был один эпизод. Потом придумал еще какую-то женщину...
212


Показаниям этим грош ценавбазарныйдень, в этом я не сомневался.
Но для них это было доказательством того, что меня вернули на Голый
остров не потому, что я отказался сотрудничать с ними, а потому, что я
каким был, таким и остался, и мое место по-прежнему на Голом острове.
Вот так и получилось... Второй раз я дал ложные показания. Выну­
дили. И хотя они ровным счетом ничего не значили — никого за них не
привлекли к ответственности, ни у кого волоска с головы не слетело, —
бойкот с меня сняли.
Так я снова обрел какие-никакие права. И пока я был на Голом
острове, меня все время так и бросало из стороны в сторону — то ты
дерьмо, то человек, то дерьмо, то человек.

СЛЕДОВАТЕЛИ ПОШЛИ В ШКОЛУ

Ну, а тем временем начались послабления то в одном, то в другом.
И вот однажды приходит ко мне Бане Йованович и говорит: «Послу­
шай, сколачивают группу учителей для следователей. Им там кто-то дал
жару, требуют, чтобы следователь имел хотя бы среднее образование. Ау
них ведь никакого! Положение аховое. Вот они и вспомнили, что здесь
есть люди, которые могли бы с ними заниматься, не отрывая их от
работы, давали бы им уроки. Пойдешь? Сейчас тебе могут дать геогра­
фию. Речь идет об учебнике географии, в нем больше двухсот страниц.
Тот, как увидел его, за голову схватился, разве это кто-нибудь одолеет?
Вот и велел сократить его до двадцати страниц. Возьмешься за это
дело?»
«Какая география, — говорю, — бог с тобой! Я никакого отношения
к географии не имею, знать не знаю, что это такое». «Да что тут знать, —
говорит, — читай, выбирай, выписывай. Никто ничего не скажет, все
боятся. Слушай, ты моя последняя надежда. После всего, что здесь с
тобой было, я к тебе и обратился напоследок, когда все отказались.
А этот с меня не слезает».
«Ладно, — говорю, — попробую. Хотя я плохо себе представляю,
как из двухсот страниц можно сделать двадцать? Ведь учебник и без
того дает материал в сжатом виде. Куда ж его еще больше сжимать?
Двадцать страниц! Что же это будут за знания? Придется целые разделы
опускать...» «Делай, — говорит, — как считаешь нужным».
Так вот я и согласился. Они уже там вовсю вели занятия. Бане
Йованович давал, по-моему, уроки географии. Был среди учителей
один словенец, что он вел, не знаю. Другой словенец, Косор, препода­
вал, кажется, ботанику.
213


Стал и я там работать, из зоны выходил вместе с ними.
— А Бане Йованович, он что — занимал какой-то пост на Голом
острове?
— Нет, никакого поста он не занимал. Он окончил, по-моему,
естественно-математический факультет, кажется, по гео1рафии. И был
спелеологом, он и сейчас спелеолог, и отец его тем же занимался.
По-моему, отец его был членом Академии наук. А Бане был канди­
датом в академики, не знаю только, выбрали его или нет.
Бане меня предупредил: «Мы договорились, что здесь не будет от­
ношений следователя и заключенного, здесь школа, и ты преподава­
тель, а он ученик. Они согласились и дали слово не нарушать договора.
Поэтому ты можешь на уроках и сердиться, и ругать их. Отавное, под­
готовить их к экзаменам».
И я всерьез влез в это дело. Вел уроки химии, физики, математики.
Было расписание.
— На работы тебя не гоняли?
— Нет. Меня перевели в небольшой барак специально для препода­
вателей. Там мы и жили — я, Бане Йованович, Томич, министр про­
мышленности Черногории, он тоже физику преподавал — отлично фи­
зику знал человек, а также математику, одну часть он вел, другую я. Там
было немало кандидатов в академики.
Мы приходили на занятия точно по расписанию, и ученики дис­
циплинированно нас уже ждали. На уроках следователи были вполне
учтивы. Они и в самом деле чувствовали себя учениками. Один класс
им полагалось пройти за полгода. Значит, в год сдать экзамены за два
класса. Припекло, видать.
Один там был — как же его звали? ...Он, кажется, в сербском УДБ
работал, не помню его фамилии... Так вот, он просто обожал поэзию, а
я ему математику преподавал. Математику он ненавидел. Увидит меня,
чуть не плачет. «Садись», — говорю ему. А он: «Отвяжись ты от меня со
своей математикой, дай я лучше тебе свои стихи почитаю, которые я
напечатал» в какой-то там газетке. «Не надо мне, — говорю, — читать
стихи. Время идет, ты же не успеешь к экзамену подготовиться!» «Ну не
могу я, понимаешь. Не смыслю я ничего в твоей математике, хоть убей.
Вот литература, поэзия — это да, идет как по маслу. Это я люблю».
С ним я здорово намучился. Его усадить-то заниматься была задача.
А как сядет, сразу жалобы: то болит, это не в порядке.
А вот другой его коллега из белградского УДБ — я его случайно
запомнил, некий Николич — учился отменно. Любил и сам занимать­
ся, любил, когда его спрашивали. И экзамены сдал отлично.
214


— И долго ты проработал с ними?
— Да довольно долго. Не знаю, наверное, до самого освобождения.
— И условия уже, видимо, были получше?
— Да, гостиничный режим. Привилегированный...

«ЯЩИКИ ДЛЯ МЯСА»
— Однажды, кажется, ты видел на Голом гробы. Это было, когда ты
отбывал первый срок?
— По-моему, первый.
— Расскажи про это.
— Нас было несколько человек, я уж и не помню, что мы там долж­
ны были делать, главное, мы были у подножия щебеночной насыпи, где
платформы нагружали щебенкой и потом везли ее к судам. И вот там
мы увидели эти ящики, они стояли один на другом, примерно с деся­
ток. Они были сколочены из сосновых досок, имели форму гробов,
окрашены в черный цвет, никаких украшений и никакого лака на них
не было. Но это были явно гробы. Мы малость ошалели. Здесь гробов
отродясь не водилось. Мы остановились и молча уставились на них.
Один, чтобы не молчать, спросил: «Что это здесь такое?» Другой отве­
тил: «Видишь же? Ящики». «Но для чего они?» — допытывается пер­
вый. А второй и говорит: «Наверное, для мяса».
Тошно мне стало: надо же, боятся даже сказать, что это такое. «Да
пошли вы, — говорю, — к черту! Не видите разве, что это гробы! Чего
дурака валяете? Гробы это, гробы для мяса!»
Они доложили старосте, и тот меня сразу вызвал. «Что там за
ящики?» — спрашивает. Я и ему сказал, что это не ящики, а гробы.
«Откуда ты знаешь, что гробы?» Видно, про них никто не должен был
знать. Мы натолкнулись на них случайно. А я, выходит, увидев, что это
гробы для людей, обязан был сказать, что это, скажем, гробы для воро­
бьев. На Голом было только так.
— Сколько их было?
— Гробов десять.
— А для чего их привезли, как думаешь? Ведь, насколько я знаю,
людей там хоронили без гробов.
—Думаю, в них переправляли умерших — я слышал, их везли морем
в Риеку на тамошнее кладбище. Там был специальный участок для
узников Голого острова. Так, по крайней мере, мне говорили.
Но многие утверждают, что и на острове было кладбище. Я его сам
не видел. Слышал, что оно где-то по дороге на часовую вышку...
215


— На высоте 105?
— Конечно, на 105-й. Часовая башня 105, наверху. Я туда несколько
раз ходил...
МРДАКОВИЧ И ЖИГИЧ

— Восьмого февраля 52-го года на Голый была доставлена группа
всего из трех человек: генерала Раде Жигича, Душана Бркича и Станко
Чаницы Опачича. Ты, по-моему, в это время был на острове и застал
развязку, скажем так, трагедии Раде Жигича. Мне кажется, что ты об
этом что-то знаешь?
— По-моему, их доставляли по отдельности. И положение у них
было разное. Интересно, что они с самого начала были в разных усло­
виях. Например, Жигича сразу изолировали. Бркич, по-моему, работал
со всеми заключенными. Как поступили с Опачичем, не помню. Но
ему, кажется, досталось меньше других.
— Опачич вскоре после прибытия, спустя месяц или два, публично
покаялся. По этому поводу даже митинг собирали — наверное, можно
установить и точную дату, когда это было, поэтому его положение было
несколько лучше, что, разумеется, не значит, что оно было хорошим.
— Конечно, я, собственно, и хотел это сказать. Три человека, три
совершенно разных случая и три разных судьбы.
Самой, на мой взгляд, интересной фигурой был Жигич. Как я гово­
рил, по неизвестным мне причинам его сразу полностью изолировали.
— Жигича поместили в девятнадцатый барак?
— Да. Изолировали его с самого начала, и это продолжалось до
конца, т.е. до смерти, последовательно и неуклонно.
В первые дни я вообще не знал, что с ним делают. И, в сущности,
никто не знал. Его поселили в маленькой конторке старосты и там
стерегли. К нему никого не пускали. Знаю, что его мучили, но, что
называется, не перед коллективом, а в той каморке.
— И когда наступила развязка?
— Боюсь, мне сейчас не вспомнить, когда это было. В 53-м? Навер­
ное, так. По-моему в 53-м.
На Голом был и Велимир Мрдакович. И тогда он был при бане. Бани
были довольно большие...
Он, по-моему, топил их и вообще отвечал за их работу. У него было
несколько помощников, но он был главный. И под предлогом погреть­
ся — у него-то всегда топилось — к нему приходили люди. Приходил
Ратко (Яня Вукашилович), земляк его, юрист, хорошо известный чело­
век в их краях.
216


— Они из каких краев? Из Топлицы?
— Да. Ябланица, Топлица, Прокупле. По-моему, из Прокупле.
Мрдаковичи все оттуда. И с Ратко они были старые знакомцы.
Приходил еще Йован Шевалевич. Я приходил. Еще кто-то... Но в
основном, по-моему, те, кто до сих пор не отказались от своих взглядов.
Мы собирались, обменивались новостями, подбадривали друг
друга. Это не была какая-то организованная группа... Просто собира­
лись люди, которые доверяли друг другу, вот и все.
У Мрдаковича, поскольку он относился к медицинской части, было
право выходить из зоны под каким-нибудь благовидным предлогом.
В это время Жигича, наверное, доведенного избиениями почти до
смерти, живым трупом перевели в больницу на лечение. И у них заро­
дилась идея. Кто в этом участвовал, не знаю, точно мне известно только
про Эшрефа Бадневича, от которого я и узнал, что произошло.
Они втихую между собой договорились, что хорошо бы как-нибудь
пробраться к Жигичу и дать ему знать, что в лагере не одни животные,
есть и люди. Чтоб его как-то подбодрить.
Ну, Мрдаковичу, поскольку ему было легче выйти, и поручили это
дело. Прямо поговорить с Жигичем он не мог и поэтому написал не­
сколько подбадривающих слов, сунул Жигичу записку и вышел из па­
латы.
Жигич к тому времени полностью утратил всякое представление о
том, где он и что с ним, потерял веру во все и решил, что это провока­
ция. И что ты будешь делать — рассказал об этом случае. Допустил,
конечно, большую ошибку.
Так все открылось. Мрдакович понимал, что ему предстоит отвечать
за содеянное, и счел за благо самому наложить на себя руки. Вскрыл
себе вены. Покончил самоубийством.
Нашли его уже мертвым.
Но он и до этого однажды уже пытался покончить с собой, когда
его заставили каяться перед всей зоной. Он публично покаялся, для
виду, конечно, а потом его загрызла совесть, и он взрезал себе живот,
по-моему. Тогда его, правда, вовремя нашли и отвезли в риекскую
больницу, где ему сделали операцию и тем спасли его. Зашили. Ну, а
на этот раз отчаянная попытка удалась.
— Ты знаешь, когда была первая попытка? Он из какой партии?
— По-моему, из третьей. Хотя нет, точно не могу сказать, из какой
он партии. Нет, нет, я вообще не помню всех этих деталей. Так много
времени прошло. Точно не знаю, но все-таки мне кажется, что из тре­
тьей. Третью-то когда привезли?..
217


— Вероятно, в начале 50-го. Или — самое позднее — в 51-м.
— Скорее всего в это время... Тогда такое практиковалось: выведут
человека перед всей зоной и давай исповедуйся...
Жигич, конечно, умер на Голом. Узнал ли он, что наделал, и тем
ускорил свой конец, или на самом деле его добили. Скорее всего доби­
ли. Они ведь его сутками терзали. Но почему над ним так измывались,
по какой причине, я действительно не понимаю.
— Он умер сразу после смерти Мрдаковича или позже? Не знаешь?
— Попозже, по-моему. Не намного, правда. Вскоре и он скончался.
Не выдержал больше. Может, и тот случай ускорил его конец. А он
узнал, конечно, узнал — доложили те, кто был возле него, — что про­
изошло с Мрдаковичем. И это тоже на него повлияло. Вскоре и он умер.
Как поступили с его телом, не знаю. Этого, наверное, никто не
знает.
Вот так кончили Мрдакович и Жигич. Я знаю только, что Жигича
мучили с особой жестокостью, и физически, и психически, и держали
в полной изоляции. Я и тогда не понимал, и сейчас не понимаю, что он
такого сделал, из-за чего его так истязали? Этого вообще никто понять
не может, ни от кого я не слышал объяснения. Не знаю, в чем тут дело1
1 Среди узников Голого острова ходили и по сю пору ходят различные версии смерти
Раде Жигича. Должен сказать, что я всего лишь еще раз слышал (от заключенного Драго
Милетича), что по стечению трагических обстоятельств, причиной которых стала запис­
ка, Жигич и Мрдакович сошлись в смертном объятии. Поэтому, на мой взгляд, эту
версию нельзя считать абсолютно доказанной. Возможно, кто-то из охранников видел,
как передавалась записка, или вообще произошло что-то совершенно неожиданное.
Однако, как во всех неясных ситуациях, и в данном случае есть признаки того, что
между ними была какая-то связь. Например, Драго Дуймич считает, что Мрдакович
предлагал генералу бежать; тот недалеко от бани дробил камень, но, конечно, ни обсто­
ятельства, в которых генерал находился, ни его физическое состояние не позволили ему
принять это предложение. Мрдакович же действительно готовил побег — Драго Дуймич
знает, что одному из его помощников после этой попытки бегства объявили бойкот за
«отсутствие бдительности», затем он был убит, а не покончил самоубийством, как гово­
рили. Жигича в лагере истязали целых два года и затем тоже каким-то образом умертвили;
вероятнее всего это произошло 8 марта 1954 г.; эту дату смерти сообщили его семье.
Таким образом мой приятель Йовица Димитриевич в данном случае ошибается.
Генерал Раде Жигич весной 1953 г. («По лагерному громкоговорителю как раз
передавали бетховеновский Реквием с похорон Бориса Кцдрича», — рассказывал мне
адвокат Йован Йованович; Кидрич умер 11 апреля) пытался покончить с собой, прыгнув
головой вниз с откоса между 18 и 16 корпусами новой колючки; 18 корпус использовали
как больничный. Попытка закончилась мозговой травмой и двумя сломанными ребрами,
которые сдавливали легкое. Из-за этого на одну руку ему наложили гипс, чтобы она
отстояла от тела. После неудавшейся попытки самоубийства, видимо, осенью 1953 г.
Жигич начал голодовку.
После этого его перевели в отдельную палату новой больницы за пределами зоны.
Окно, как рассказывают, было забрано решеткой, у двери всегда стояла охрана. В ком­
нате была лишь жалкая кровать, по сведениям других, кровати не было, а на бетонном

218


полу лежала соломенная подстилка, параша отсутствовала. Врач, который некоторое
время кормил его искусственно через нос, рассказывал, что он был «в бреду» и ничего
не понимал. В конце ноября этого врача освободили, и еду больному стали приносить в
котелке, но он до нее даже не дотрагивался. Еду, скорее всего, приносили в сопровож­
дении охраны двое санитаров Люпче Стоянович и Экрем (фамилия мне неизвестна).
Любче Стоянович, в 1985 г. наложивший на себя руки, рассказывал, что генерал, весь
обросший волосами, был в сознании, только иногда впадал в «этерическое состояние».
Лежал он на соломе, слипшейся от его собственных нечистот, и на этом основании
санитар пришел к выводу, что нижняя часть тела у него была парализована. Фактически,
считает санитар, больной был при смерти и никакой серьезной медицинской помощи
ему не оказывалось.
И однако, по мнению многих, Раде Жигич до февраля или марта 1954 г. был еще
жив. Дату смерти Мрдаковича я не знаю, но предполагаю, что мой свидетель Александр
Трайкович год называет точно — 1953. А обе эти смерти — и Жигича, и Мрдаковича —
связаны с именем начальника лагеря Веселина Булатовича.
Между тем эти сведения в какой-то степени расходятся с утверждением писателя
Добрицы Чосича [33], высказанным и мне, что вскоре после его ознакомительной по­
ездки на остров в июне 1952 г. Булатовича за проявленную жестокость сняли.
(Известно, что писатель осенью этого года добился приема у Милована Джиласа,
Александра Ранковича, Эдварда Карделя и Светислава Стефановича, и его доклад о
положении в лагере поверг тех в изумление. Любопытно было бы понять, каким образом
эти всемогущие члены Политбюро Югославии и министры, которые все знали, все
умели и все решали, могли не знать о таком застенке и о методах пыток, которые там
применялись. Светислав Стефанович, министр внутренних дел Федерации, был час­
тым гостем администрации лагеря. Александр Ранкович в сопровождении того же
Стефановича, Йована Весел и нова и тридцати прочих функционеров совершил ин­
спекционную поездку на остров 21 августа 1951 г., т.е. за два года до Чосича. Он
побывал во всех трех лагерях Голого острова, а также в лагере осужденных на острове
Свети-Гргур и своими глазами не только мог, но должен был все увидеть. Поэтому
заявление Джиласа, сделанное им в 1989 г., что о Голом острове даже он ничего не
знал (неужто родственник его Веселии Булатович, которого он сам рекомендовал в
УДБ, ни разу не похвалился?), а «возможно и Ранкович», представляется лишенным
всякого смысла. Могло ли такое быть, чтобы его близкий приятель из Политбюро не
рассказал ему о событии, о котором писали все газеты? Почему Политбюро вообще не
обсуждало результаты инспекционной поездки? Если у Генерального секретаря не было
такого желания, так что же остальные?
«Не знал», — заявил еще в начале 80-х гг. и Светозар Вукманович-Темпо [34],
седьмой человек в партии и до конца 1948 г. начальник Политического управления
Югославской армии, в которое входила и контрразведка. Возможно, я и поверил бы
этому агрессивному, честолюбивому нахалу, которому во все времена нечего было ска­
зать и который тем не менее всю жизнь рвался к микрофону, если бы ему было неиз­
вестно, что десять тысяч его офицеров прошли через инсценированные военные суды и
были приговорены к каторжным лагерям; возможно, я и поверил бы, если бы он, будучи
черногорцем — Черногория ведь такая большая! — не ведал об устрашающей резне на
его родине, но то, что якобы он не знал и о том, что четвертая рабочая бригада на Голом
в 1950 г. назвала себя его именем «Темпо», это просто невероятно! Ведь эта бригада,
желая запечатлеть себя в его памяти, 6 мая 1951 г. через «Борбу» даже послала своему
тезке длинную поздравительную телеграмму!
Так или иначе в конце ноября 1953 г., когда освобождали большую партию адми­
нистративных заключенных, место начальника лагеря занимал Ранко Балорда, до этого
главный следователь лагеря 101. Он держал прощальную речь перед освобожденными,
полную угроз и предупреждений. Когда оставшихся узников в апреле 1954 г. перевели

219


на Свети-Гргур, начальником назначили Иво Маринковича из УДБ Хорватии. Однако
вто время когда погиб Раде Жигич, в марте 1954 г., по словам моего свидетеля, Булатович
снова был на Голом!
Только когда будут открыты все архивы, тогда лишь станут до конца понятны
обстоятельства ареста в 1950 г. большой группы сербов, занимавших высокие посты в
Хорватии (заместителя председателя правительства Душана Бркича, министров Раде
Жигича, Станко Чаницы Опачича и Душана Егича, заместителя председателя Хорват­
ского САбора Стсвы Зечевича, заместителя председателя Главного совета сербов в Хор­
ватии Боголюба Рапаича и редактора «Српске ри|ечи» Милована Зеца). За арестами
известных людей с непреложностью последовал арест и большой группы менее извест­
ных. Поскольку четверо министров непосредственно перед арестом подали в отставку,
считается, что причиной репрессий стали разногласия по вопросу о положении сербов
в Хорватии. Интересно, что такой же точки зрения придерживался и Джордж Ален, посол
США в Белграде, в тайном сообщении своему министерству (Бекич Д. Югославия в
американских архивах 1950—1954. Дуга. № 324.26 июля — 8 авг. С. 76). Как на виновн ика
чистки сербов в Хорватии указывают на Владимира Бакарича.
Из названной семерки головы лишились аж пятеро. Раде Жигич мучился на Голом;
Рапаич скончался вскоре после освобождения из лагеря 101; Зечевич тоже из 101-го
«выпущен умирать» — и умер спустя три недели; гибель двухмоторника Зеца растянулась
на несколько лет, его выпустили едва живого, с тяжелым заболеванием — он не мог
дышать; а министра сельского хозяйства Душана Егича, по всей вероятности, убили,
возможно, при попытке ареста. Последний случай, разумеется, представили тоже как
самоубийство, но все дело в том, что сорокалетний механизатор ни семье, ни друзьям не
оставил никакой записки и в момент смерти никак не выглядел самоубийцей — кто
кончает с собой на лестнице своего дома, из которого выбритый, приодетый, в добром
расположении духа выходил на работу? — поэтому скорее всего «самоубийственная»
пуля «прилетела со стороны». Добавлю, Егич на войне возглавлял Офицерскую школу в
Дрваре и непосредственно участвовал в спасении Верховного штаба, в том числе Броза
и Бакарича, когда немцы 26 мая 1943 г. сбросили на него воздушный десант. Спустя семь
лет спасенные так вот отблагодарили своего спасителя.
Из всей группы остались в живых только Опачич, проведя в лагере несколько лет,
и Бркич, отдав тюрьме и лагерю целых четырнадцать лет.
Жигич до последнего часа не признавал никакой связи с Информбюро и вел себя
с лагерным начальством вызывающе. Только те, кто знакомы со страшной атмосферой
в лагере, могут понять, что это значило. Эпизод, о котором мне рассказал адвокат Йован
Йованович, красноречиво об этом говорит.
«Мы, несколько тяжелых больных, которых считали неперевоспитавшимися, осе­
нью 1953 г. лежали в восемнадцатом корпусе большой зоны — его превратили в боль­
ничный. Остальных больных уже перевели в новую больницу за пределами зоны. Рядом
со мной лежали Йован Петрович, Раде Жигич, Аца Павкович и еще кто-то.
Однажды в корпус заявился Веселии Булатович в сопровождении доктора Боро­
мира Стояновича и троих-четверых санитаров и палочников. Он был опухший от недо­
сыпа и злой. Вероятно, ночью продулся в карты; они там ночи напролет в карты резались.
Видно, хотел еще раз проверить, нет ли среди нас симулянтов и нельзя ли кого-нибудь
вышвырнуть из больницы.
К каждому из нас он обратился с циничным вопросом.
Меня спросил, что я делаю в больнице. Я ответил, что болен. Он недовольно
повернулся к доктору Стояновичу: «Что у него?» Доктор назвал два-три диагноза моих
заболеваний и еще помянул больное сердце. «Мы его тут держим как тяжелобольного», —
объяснил он. Тогда Булатович снова обернулся ко мне. «Лежи, лежи, — говорит, — все
равно живым отсюда не выйдешь. Мы с Мирой (Мира — это его жена) будем тебя
кормить, пока ты не сдохнешь на острове».

220


Затем он подошел к Ане Павковичу. «А что туг делает наш энкавэдевец? — спросил
он его с насмешкой. — Чего ждешь, — зло добавил он, — почему не признаешься?»
«Я, товарищ начальник, — ответил Аца, — уже признался в своей работе на НКВД». А
он как энкавэдевец участвовал в Гражданской войне в Испании. «Ноты не все сказал!» —
рявкнул Булатович. «Я сказал то, что знал. А если вы считаете, что я сказал не все, что
вас интересует, копайте дальше сами».
Таким же тоном Булатович разговаривал и с другими; палочники в его свите при
этом довольно скалились. Но вот он подошел к кровати Раде Жигича. Во взгляде его
была ненависть. «Ты, падло, что тут делаешь?» — выругался он. Жигич приподнялся на
локте и на удивление всем ответил: «А ты, падло, что здесь делаешь? Я — революционер
и войну генералом закончил! А где ты, падло, был и что ты делал?»
На мгновение стало тихо, а затем палочники с рыком кинулись к Жигичу. Но
Булатович решительно взмахнул рукой. «Не трогайте его!» Красный как рак, он еще раз
обвел его ненавидящим взглядом и в сопровождении свиты удалился.
Жигичу тогда ничего не сделали».
Но забылся ли этот эпизод? Ведь этот мстительный циник и надменный палач,
каких, к сожалению, горемычная мать Черногория дала Голому острову немало, в своих
нацеленных на зло мозгах все фиксировал и ни о чем не забывал!
Если моему свидетелю Йовану Йовановичу не изменяет память, этот случай про­
изошел после весенней попытки генерала покончить самоубийством и до голодовки, кото­
рую он начал осенью. Был ли еще тогда Булатович начальником лагеря или уже стал какимнибудь советником (может быть, одним из инспекторов?), или он все же был отстранен
от должности, и просто душа потянула взглянуть на свое лагерное чадо еще раз?
Подготовка к переводу административных заключенных на остров Свети-Гргур, а
осужденных из билечского лагеря в более тяжелые географическо-климатические усло­
вия Голого острова началась осенью 1953 г.
При этом встал вопрос, что делать с объявившим голодовку Раде Жигичем, кото­
рого держали в это время в отдельной палате новой больницы.
Административный заключенный Драго Дуймич в ноябре этого года случайно
оказался вблизи больницы и видел, как группа удэбэшников возвращалась, как ему
показалось, оттуда, где была палата Жигича. Среди них он узнал Ранко Балорду. Он
зашел за угол одного из корпусов, и группа, оживленно переговариваясь, прошла мимо
него так близко, что он услышал слова: «Бандит и есть бандит, пусть и закончит, как
бандит!»
Возможно, в эту минуту и было вынесено решение генерала убить.
Во второй половине 1953 г. и начале 1954 г. работа административного заключен­
ного Александра Трайковича была связана с необходимостью выходить за колючку и без
конвоя передвигаться по острову. (Кстати, это дало ему возможность определить чис­
ленный состав лагеря, и он пришел к заключению, что через Голый «прошло» около
40 тысяч административных заключенных. В эту цифру, разумеется, не вошли 10—
15 тысяч(?) осужденных, узницы женского дагеря, а также заключенные, отбывавшие
наказание в других лагерях.)
«Я был знаком с Жигичем, — рассказал мне этот свидетель, -ив 53-м я с ним
даже несколько раз разговаривал. В это время ему несколько ослабили режим, и из
больницы его приводили в Центр на беседы. Но Раде был непреклонен...
Осенью, когда он объявил голодовку, его перевели в новую больницу вне зоны и
заперли в каморке; единственное окошко было задраено ставнями, тяжелая деревянная
дверь запиралась снаружи, больной лежал в полной темноте. Я несколько раз стучал ему
в ставни, пытался его вызвать, говорил, кто я. Но он не отзывался.
Думаю, рассудок у него тогда уже помрачился.
Тем не менее я наверняка знаю, что умер он не в этой палате и не в риекской
больнице, как позднее говорилось в официальном сообщении. Это я знаю наверняка.

221


ОТЕЦ МРДАКОВИЧА РАССПРАШИВАЕТ

—Ты знаешь, что было с телом Мрдаковича?
— Нет, не знаю.
— Вероятно, его вывезли с острова, как вывозили и другие тела
умерших?
— Вероятно. Я только наверняка знаю, что семье тело не отдавали.
Это точно.
— Откуда тебе это известно?
— А я виделся с его отцом. Он приезжал в Белград, кажется, к
докторам, он был тяжелый сердечник, и мы с ним совершенно случай­
но встретились. Сейчас-то он уже умер. Он расспрашивал про своего
Велю. Это был его старший сын.
— Сколько лет было Веле, когда он погиб?
— Да, думаю, лет сорок. Так примерно. Знаю, что у него были сын
и дочь. Сыну, кажется, было тринадцать, дочке — одиннадцать. Это был
молодой красивый человек. Очень красивый. И, насколько я знаю,
любимец отца.
Кстати сказать, вся семья у них была партизанская, все как один
участвовали в освободительном движении с первого дня войны.
Отец знал, что мы с Белей были приятелями, слышал от кого-то, и,
когда мы случайно встретились, он стал меня расспрашивать. «Слу­
шай, — говорит, — скажи, что произошло с моим Белей?»
Я, конечно, оказался в сложном положении. Вот и стал раскидывать
умом, говорить ли отцу правду или умолчать. Врать не хотелось. И всеВ феврале или марте 1954 г., когда заключенных с Голого начали перевозить на СветиГргур, к Жигичу вошли два следователя, единственные, кто имел право входить к нему,
Веселии Булатович и Марко Опачич, с ними был еще и третий, мне неизвестный. Они
вынесли его на носилках и понесли по направлению к 101-му. Через час они вернулись —
без него...»
Йованович не знает, была ли какая-нибудь связь между Жигичем и Мрдаковичем,
но ему известно, что Мрдакович перед смертью пытался бежать с острова.
«Мрдакович где-то в 53-м, — рассказывает Трайкович, — сел в гроб, что валялся
на берегу, и в нем пересек канал и высадился на Рабе.
На Голом поднялась тревога, Как обычно бывало в таких случаях, на поиски
подняли весь лагерь. На Голом каждый камень перевернули, но беглеца не нашли.
Но вскоре Мрдаковича схватили на Лопаре. И мы видели, как его, избитого до
полусмерти, на моторке привезли обратно. Посадили его в подвал так называемого
каменного милицейского корпуса.
Некоторое время ему носили туда еду, и по этому мы судили, что он жив. А как-то
утром в подвал спустились Веселии Булатович и еще один следователь.
И после этого — еду туда больше не носили...
Не знаю, почему я сделал такой вывод, но мне кажется, что убили его не из
пистолета».

222


таки я рассудил, что лучше ему ничего не знать. Ведь всяко могло быть.
Вдруг старик решит после этого пойти по инстанциям. Поднимет
шурум-бурум, совершенно ненужный ни ему, ни мне, к тому же и
бесполезный.
И я ему сказал: «Скажу вам одно — вы можете гордиться своим
сыном. Он был замечательный человек, один из редких там сверхпоря­
дочных людей, из-за своей порядочности он и кончил так трагически».
Вот и все, что я ему сказал, а о том, как он кончил и почему, не стал
говорить. «И мой совет вам, — добавил я, — не надо ворошить про­
шлое, не надо искать людей и выспрашивать их. Найдутся и такие,
которые скажут вам что-то другое. Оставьте. Что было, то было. Вели
больше нет, вернуть вы его не можете. Просто радуйтесь, что у вас был
такой замечательный сын».
Тем и кончилась наша встреча. Но он понимал, что здесь что-то не
так. «До меня, — говорит, — доходили разные слухи, вот и захотелось
узнать, что там было». «Не надо, — снова сказал я ему, — ничего узна­
вать. Только навлечете на себя и близких неприятности, если станете
поднимать всю историю. А в ней много чего есть. Придет время —
узнаете».
— Но он все же умер, так ничего и не узнав?
— Да, он недавно умер.

ВОЗВРАЩЕНИЕ
— И вот мы подошли к твоему возвращению домой. Расскажи, как
это было.
— Дело, значит, было так. Когда я вернулся, дома было очень тяже­
ло. В материальном смысле, так сказать. Работала одна мать — повари­
хой, отец — от случая к случаю.
Я тут же кинулся на поиски какой-никакой работы. В компании со
Златковичем — он пел на радио и на Голом пел по тамошнему радио.
Мы были согласны на любую работу, даже чернорабочими. Но куда ни
сунемся, всюду требуют трудовую книжку, которой у нас не было. А без
нее никто не берет, говорят: «Получите трудовую книжку и тогда при­
ходите». И мы месяц целый ходили по Белграду, где только ни были, и
все впустую. В конце концов мы с ним расстались.
А тут вдруг случайно встречаю на улице кума. Спрашивает: «Что ты,
как ты?» Я и говорю: «А вот так — хуже некуда. Есть дома нечего. Работу
не могу найти. Никакой». «Я, — говорит, — подрабатываю на одном
складе на Сараевской улице. — А там был склад «Србоплода» — так он
223


тогда назывался. — Им как раз требуется рабочий. Пойдешь?» «Конеч­
но, пойду! Как не пойти!»
И я пошел туда. Кум познакомил меня с директором склада. Его все
звали дядя Драги. Чудесный человек. Потом оказалось, что там же
работает парень, отец которого погиб на Толом. Он малость надавил на
дядю Драги, и я получил наконец трудовую книжку. Ну, и начал рабо­
тать, таскал коробки с яйцами.
— И снова стал учиться?
— Нет. Этот мой кум работал в театре, и когда там понадобился
рабочий сцены, он сумел меня туда устроить.
На складе я проработал полгода, а в «Белградской комедии рабочим
сцены — четыре года. Вначале, конечно, у меня никакой квалифика­
ции не было, но потом я окончил какие-то там курсы и стал уже про­
фессиональным работником сцены.
Потом с помощью другого кума я из театра перешел на кирпичный
завод «Трудбеник». И там я уже, по-моему, проработал до конца, до
самой пенсии.
А как я закончил технологический? Заочно. На заводе была одна
стипендия, объявили конкурс. На стипендию претендовал некий
Симич, член партии, которого на заводе ужасно не любили. Я на кон­
курс не подавал, потому что понимал, что мне с ним не тягаться. Но на
меня насели: «Подавай заявление, что тебе стоит?» Ну и, поскольку
голосование было тайным, я конкурс выиграл, а он проиграл.
Вот так я и поступил на заочное отделение и закончил его.
— И отработал потом положенное время на этом заводе?
— Да, я так и остался до конца на этом заводе.
— Чем занимаешься на пенсии?
— Ну, чем занимаюсь? Сейчас вот ничем. Думал заняться керами­
кой, но это дело требует и мало-мальского оборудования, и помеще­
ния, а у меня нет ни того, ни другого.
Сейчас читаю много. Летом хожу на Дунай, рыбу ловлю. Вот так.
А каким-то более серьезным хобби — что поделаешь? — не обзавелся.
СЛОМИТЬ ЧЕЛОВЕКА

— Давай теперь вернемся к общей оценке Голого острова, что для
нас представляет наибольший интерес. В самом деле, ведь когда ты
рассказывал о том, как признавался Кадрии Кресо, что тебя завербова­
ла болгарская разведка, ты рассказывал это почти что весело. И после,
можно сказать, даже поблагодарил его: «Ты был грубоват, но помог мне
224


разобраться в себе...» Недавно вот ты помянул эту вашу группу, что
написала записку Жигичу; в ней, говоришь, были люди, которые не
отказались от своих политических убеждений, хотя всем им пришлось
выходить перед так называемым коллективом и клясться, что они пере­
менили свои взгляды. И все, вероятно, должны были писать чудовищ­
ные дополнения в следственные протоколы, где и о чем они говорили
с человеком, которого видели один раз в жизни.
— Должны — это мало сказать!
— Все мы избегаем одного страшного слова, особенно когда гово­
рим о себе. А слово это сломленность. Нас ведь всех сломали! Что ты об
этом думаешь? Что ты чувствовал, когда, например, давал ложные по­
казания Кадрии о болгарской разведке? Что ты чувствовал позднее,
когда уже повторником снова давал наполовину ложные показания?
Что ты чувствовал, когда выступал перед французской делегацией и
признавался, что был болгарским шпионом и что партия предоставила
тебе возможность исправиться и взяла под свое крыло? Расскажи о
психологической стороне нашего лагерного существования, которая
была не менее страшной, чем все прочие.
— Да, мы в самом деле до сих пор не говорили об этом. Речь шла
больше о фактической стороне дела, о событиях в хронологическом
порядке. Но мы действительно не коснулись еще сути Голого острова.
Про Голый остров принято говорить как о лагере. Но это не был
лагерь. На мой взгляд, настоящее его название — застенок. Слово «ла­
герь» слишком мало для него. Было полно лагерей, где изолировали
людей по тем или другим причинам, но ни в одном не было таких
порядков, как на Голом острове. Это был застенок. В полном смысле
слова застенок.
О чем идет речь? Тщательно продуманное воздействие на людей
физическим путем. Чем сильнее человек изнурен физически, тем мень­
ше в нем остается энергии и возможностей для сопротивления. И в
конце концов наступает психологический слом. По-моему, Голый ост­
ров преследовал цель физической пыткой довести человека до психо­
логической пытки, а затем окончательно его сломать, довести до состо­
яния, когда человек перестает быть человеком.
Это была главная задача. И неважно, все ли ты сказал на следствии
или не все. Это была второстепенная вещь. Им надо было сломать
человека. Вот точное слово. Сломать человека, чтобы он уже был не
человеком, а куклой в их руках. Вот что было их целью!
Такая участь, скажем, постигла первую партию. Они ее просто сло­
мали. Кто при освобождении вошел в первую рабочую бригаду, потом
225


пополнял людьми Голый остров. Потому что это были сломленные
люди. Одних было сломать легче, других — труднее. Кого как. Но когда
они вышли, они помогли органам посадить в три раза больше, чем было
их самих. Ведь на воле к ним подходили, их расспрашивали что, как,
шел обычный разговор. Никто их не опасался, их как-никак считали
людьми, никто и не подозревал, что они стали орудием, элементарным
орудием, что их как личностей уже не существует. А они стучали, сту­
чали. Вторая и третья партия — это все дело рук первой*.
Как этого добивались? Да в общем просто, если все принять во
внимание. Очень плохая кормежка, которая постепенно ослабляет ор­
ганизм; очень тяжелая работа; затем бессонница; затем сильнейшее
психологическое давление с первых минут ареста — господин Страх.
Господин Страх поселялся среди людей и уже не покидал их. Все жили
в страхе, в состоянии постоянной паники и полной неизвестности.
Никто никогда не знал, когда ему объявят бойкот, а когда не объявят,
когда и чего можно ожидать. Ежедневные посиделки, на которых комуто объявляют бойкот, с кого-то снимают бойкот, кого-то бьют, кого-то
истязают... И так без передыху!
Страх насаждался в лагере с самого начала и поддерживался до
самого конца. Люди все время находились в страхе: случится — не
случится. Кто-то держался дольше, кто-то сдавался раньше. Кто-то
кончал самоубийством.
Обстановка была ужасная. Начинался день, начиналась и пытка.
Помню, например, побудку. Кто-то из активистов собирал команду,
они вставали пораньше, пока еще все спали мертвым сном, распреде­
лялись по бараку и давай орать, во что-то колотить, вопить: «Вставай,
банда, такая-сякая!» Люди вскакивали, как ошпаренные. Это был пер­
вый удар, еще во сне. Уже побудкой надо было резануть по нервам.
Дальше — работа. Если ты бойкотник, тебе предстоит жуткое физи­
ческое напряжение. Тебя гонят свои же, кого назначат, иначе они могут
оказаться тоже под бойкотом. Наконец возвращаешься в барак, а там —
политчас. Говори то, что надо. После этого староста созывает свое
собрание. И так продолжается до самого отбоя, без минуты роздыха...
— А что ты скажешь об адском замысле истязать заключенных ру­
ками самих заключенных? Мы истязали друг друга. Насколько мне
1 Ко второй и третьей партии это не может иметь отношения, поскольку на остров
они попали в сентябре и ноябре 1949 г. Первая же рабочая бригада, сформированная в
сентябре, лишь встречала вторую партию, после чего ее отправили на строительство
автомагистрали Белград — Загреб, где она оставалась до конца 1949 г. Мнение Димитриевича на этот счет мне кажется преувеличенным.

226


известно, в литературе упоминается один-единственный лагерь, где
было что-то подобное. Это нацистский лагерь в Треблинке в Польше.
Там тоже дело было поставлено так, что польские евреи убивали поль­
ских евреев. Таким способом в лагере было убито около полутора мил­
лиона евреев1. Теперь и нас заставили это делать.
— Точно.
— Как, по-твоему, это сказывалось на людях, которые подвергались
этому так называемому перевоспитанию? Например, я просидел пол­
года в следственной тюрьме. В эти полгода все, что мне приписывали
и о чем спрашивали, я отрицал. Лишь на пятом месяце я признал,
вернее подтвердил какую-то ерунду, которую удэбэвцы и без меня
знали, но больше они от меня ничего не услышали. И только когда я
оказался на Голом острове, я написал одно дополнение, другое допол­
нение и под конец что-то им и выложил. Разумеется, это были чистые
пустяки. Но в то же время, — как и ты сказал о себе, — жизнь почти
ушла из меня, я превратился в тень и совершенно потерянный слонялся
между бараками.
— Да, это так. Видишь ли, говорить о себе легче. Трудно описать
чувства другого.
Скажем, я невероятно высоко ставил Советский Союз и Сталина.
Но на Голом острове все это отошло на задний план. Главным для меня
стало — не дать себя сломать. Я понимал: если сломаюсь, я не человек.
И тут уже имеет значение не Советский Союз, не Сталин, а то, что я
стал говном. В этом все дело. Никакой политики и ничего похожего на
нее в том, что я делал и как вел себя, не было. Я просто хотел сохранить
свое имя, свою честь, не уронить в грязь свое человеческое достоин­
ство. Не говорю, что хотел себя сохранить как коммунист, даже и это
пошло к черту-дьяволу. Главное для меня было сохранить себя как
личность, не превратиться, снова скажу, в игрушку, с которой можно
делать что угодно.
Я в самом деле попадал в разные передряги и часто бывал на грани
слома. Может, мне везло — они думали, что все, я рухнул, и по оплош­
ности давали малость перевести дух. И все-таки я сам не знаю и не могу
понять, как мне удалось уцелеть. Я не замарал себя, сейчас я это могу
сказать твердо, я — чист, только это я и сохранил на Голом острове. Там
мне было не до Сталина, не до кого вообще... Все это было не сущест­
венно.
1 Должен уточнить. На узников Треблинки возлагалась лишь вспомогательная роль
в массовых убийствах, хотя среди них и были отдельные «выдающиеся» экземпляры.
«Самоуправления», как на Голом острове, не было нигде.

227


На Острове было много заключенных, которые формально, для
виду заявляли, что отказались от своих прежних убеждений, и вели себя
более или менее подобающе, но на самом деле они ни от чего не отка­
зались. Лагерное начальство это знало и понимало, что не все, кого
выпускают на волю, такие, какими себя подают. Удэбэшники сознава­
ли, что абсолютного успеха они не добились. Но я верю, что 80% узни­
ков Голого им удалось полностью сломать. 80% лагерников, должен
сказать, говнюки и слюнтяи.
— Ты считаешь важным то, что ты назвал отказом от убеждений?
По-твоему, тут было дело в политике или люди таким образом просто
пытались спасти себя, спасти, старомодно выражаясь, свое доброе имя,
по возможности не замарать себя.
— Думаю, это была единственная цель. Единственная цель таких
людей — сохранить себя, сохранить свое «я». Свое достоинство, свою
честь. По-моему, стоит человеку потерять свое «я», он уже не человек.
Можно на какое-то время и свободу потерять, но личность свою сохра­
нить. А если теряешь свою личность, то просто перестаешь быть чело­
веком.
Суть Голого острова — это стремление его организаторов уничто­
жить в людях личность. И страх они внедрили не только на Голом.
Арестами по всей Югославии они внедрили страх в целую нацию. Не
все аресты приводили на Голый остров. Люди сидели и по другим
тюрьмам и лагерям.

АД В ДУШЕ
— Что ты чувствовал, когда давал ложное признание в том, что ты
болгарский шпион, и когда повторял это свое признание перед делега­
цией французских социалистов? О чем ты тогда думал? Ведь похожие
признания давали подсудимые на открытых процессах в Советском
Союзе, Болгарии, Венгрии, Чехословакии, Румынии. Тебе приходит в
голову какая-то аналогия? Ведь твое заявление, представляй оно для
кого-то интерес, могло быть опубликовано по всему миру.
— Видишь ли, какое дело. Когда Кресо Кадрия взялся за меня, он
не рассчитывал , что я сразу расколюсь и дам ему нужные показания.
И, конечно, принял меры, чтобы меня сломать. А я уже и без того
фитиль был. Дошел, можно сказать, до ручки из-за бессонницы, напри­
мер. Через ночь мне не давали спать, а одного этого достаточно, чтобы
в доходягу превратиться. И к тому же как меня гоняли, когда я бойкотником был! А как пытали в подвале!..
228


Говорю тебе, все было сделано. Я был на грани слома. Ни о чем не
мог думать, все ушло, не осталось ничего, кроме одного желания не
потерять себя, не стать... Не позволить, понимаешь, отнять то единст­
венное, что человека человеком делает.
Я оказался перед страшной дилеммой. В душе был ад. И в голове
тоже. За несколько секунд в мозгу пролетело, один Бог знает, сколько
мыслей! Предположим, я признаюсь, хорошо, если они этим удовлетво­
рятся. Нуаеслиони истолкуют это по-своему и возьмутся за меня снова?
И я пытался придумать какую-то комбинацию, какой-то выход...
— Прости, что значит: истолкуют по-своему? Они все всегда толко­
вали так, как им было выгодно. Думаешь, они могли устроить откры­
тый процесс?
— Они могли продолжить пытку, чтобы выбить из меня тысячу
других показаний, таких же выдуманных и не имеющих отношения к
действительности. Скажем, на основании этого признания начать
новое следствие совсем в другом направлении.
Почему они этого не сделали? Мне просто повезло, но риск был
очень большой... И физически, и психологически я был на волосок от
гибели. У меня уже больше не было сил сопротивляться, со мной спра­
вился бы и ребенок. Кресо добил меня. Сломал. До полного слома
оставался, наверное, один шаг.
Потому там люди и кончали с собой, накладывали на себя руки.
Сколько было самоубийств! Я рассказал про два-три, но один Бог знает,
сколько людей на самом деле покончили там самоубийством! Стоило
человеку упасть в своих глазах, он терял интерес к жизни, ему уже не
оставалось ничего, ради чего стоило бы жить, и он сам лишал себя
жизни.
И я наверняка тоже покончил бы счеты с жизнью. Убил бы себя. Но
мне повезло, мое признание привело Кресо в восторг. Еще бы! Он
получил доказательство, что сторонники Информбюро к тому же были
еще и шпионы! Им же только этого и не хватало. На том и останови­
лись. Мне повезло, иначе и мне был бы конец.
Теперь ты спрашиваешь, что я думал, когда делал заявление перед
французами. А у меня не было выбора. Вызывает тебя следователь и
говорит так-то и так-то. Вот и думай. Откажешься, он, черт его подери,
снова за тебя возьмется и начнет пропускать через жернова.
Ладно, думаю, посмотрим, что у них из этого в конце концов выйдет.
Хорошо, говорю ему, согласен. Поеду.
Теперь, что там было? Меня поставили перед совершившимся фак­
том. Я мог в последний момент отказаться. Но следователь сидит
рядом...
229


— Ты думал о том, чтобы не давать показаний?
— Как не думал? Всю дорогу думал.
Аца Мишич сидит, скалится, мать его... Он вообще человек легко­
мысленный и беспринципный. Для него это была увеселительная по­
ездка. Он был рад хоть на время избавиться от Голого и немного про­
швырнуться. Чувствовал он себя там, как рыба в воде. Для него вообще
все это не было проблемой. Драган Деркач? Он, конечно, не как
Мишич, но тоже... Нет, он все-таки думал. Я видел, ему было нелегко...
А мне на самом деле было очень тяжко. В голове так и стучало: что
будет, как будет, что меня там ждет? Даже когда нас туда привезли, я не
знал, что, собственно, они хотят? По сути дела, только там нам объяс­
нили, кто приедет. Нас, как каких-нибудь важных персон, отделили от
прочих из-за этих наших важных заявлений.
Ну, что сейчас говорить? Когда мы сидели за столом, я думал: «а,
пошли они все к такой матери, скажу». И не стану говорить, что то, что
я сделал, я сделал по тактическим соображениям.
Ладно, никому это особенно не навредило... Но должен признать, я
считаю это своим падением. Я проявил слабость. Ну, а иначе? Поступил
бы, как Веля Мрдакович. Тоже наложил бы на себя руки. Почему Веля
покончил с собой? Потому что знал, что жизни ему больше нет... Кон­
чено дело, они превратят его в прах.
Может ли это служить оправданием или не может? Откуда мне
знать? Да, я поступил плохо, и я это сознаю. За такой поступок каждый
может меня упрекнуть и каждый в конце концов и упрекнет. Никто не
станет принимать во внимание обстоятельства, в которые я был постав­
лен, общую жуткую ситуацию, в которой мы находились.
— Спасибо, что ты мне это сказал, но...
— Знаешь, я не мог этого не сказать.
Но, повторяю, я был готов на все, если, конечно, это можно считать
оправданием, чтобы только сохранить лицо. Лишь это было для меня
важно. Я видел, что из-за этого они на меня и навалились всеми воз­
можными способами, хотели просто-напросто уничтожить. А я только
того и добился, что уцелел. А хорошо ли я поступил или плохо, один
черт знает, это уж зависит от того, как на это посмотреть. Я же должен
признать, что определенная доля малодушия здесь была.
— Извини, я вообще не собирался тебя обличать. Я и сам попадал в
подобные ситуации, и у меня тоже были падения. Дело, вероятно, за­
ключалось в том, что, однажды упав, ты все-таки должен подняться и,
как ты сказал, постараться сохранить человеческое лицо. Но мне бро­
силось в глаза, что узники Голого острова, когда говорят о своих
230


бедах — возможно, это такой психологический предохранительный
клапан, что помогает сберечь душевное здоровье, — объясняют их всег­
да тактическими соображениями: «Тогда они прижали меня, и я сказал:
«Ладно, было, что ж ты мне раньше не сказал, чего добиваешься...»
А суть-то в том, что с самого начала было ясно, чего они добиваются,
что человек боролся, сколько хватало сил, но под конец его все же
одолели.
ВСЕХ НЕ МОГЛИ СТЕРЕТЬ В ПОРОШОК
И вот последний случай, по-моему, уже после освобождения, когда
от меня требовали одного — работать...
— Разве от тебя требовали, чтобы ты на них работал и после второго
освобождения?
— Нет! После второго — нет. Я забыл тебе рассказать, как было дело.
Значит, вызвал меня следователь, чтобы объявить об этом моем
втором освобождении, — высокий такой по фамилии Попович, он,
по-моему, был из УДБ ФНРЮ, — и сказал: «Ну, все! И ты наконец
выходишь! А то ты уже в инвентарь Голого записался». А я говорю: «Нет,
не выйду». «Как не выйдешь, чудак? Первый раз такое слышу...» «Не
хочу, — говорю. — Если там снова потребуют от меня делать то, чего я
не желаю, — а вы знаете, за что я попал сюда второй раз, — лучше и не
надо меня выпускать. Я не хочу на волю. Останусь тут, и все. Выходить
из лагеря такой ценой не вижу смысла».
Он посмотрел на меня и говорит: «Ладно, то дело прошлое».
«А вы, — спрашиваю, — можете мне дать гарантию, чтобы я сослался
на вас, если меня снова прижмут?» «Пожалуйста, ссылайся».
Вот такой разговор был. Мне его даже малость жалко стало. Чело­
век, можно сказать, опешил. Не ожидал такого. Наверное, понял-таки,
что не всех они стерли в порошок.
И действительно, больше ко мне с такими предложениями не подъ­
езжали. Им все стало ясно, к нам больше не вязались.
Я еще вот что хочу тебе сказать. После первого моего выхода из
лагеря, когда меня вызвали в УДБ... знаешь, просто не могу описать, в
каком я был сотоянии... Согласишься и — конец всему... Три года дер­
жаться, бороться, чтобы до этого дела не дошло, и теперь все насмарку,
три года мучений — насмарку.
Ведь я мог давно с первой группой выйти, стоило только захотеть!
Проще простого! Подписываешь обязательство, что согласен сотруд­
ничать, и все — ты на свободе. Это же была их цель. Чтобы за одного
231


меня, выпущенного с Голого, получить десятерых новых на Голый.
Я обязан был свое освобождение с первой группой возместить десятью
другими, которых они посадят на Голый.
Три года я уходил от этого. И вот теперь, когда я отбыл срок и меня
выпустили, опять то же самое. Снова передо мной дилемма. Ну, мать
его, если я и сейчас откажусь, убьет — не поморщится. Им же это
ничего не стоило! Убивали почем зря, в тюрьмах убивали, в лагерях, да
один Бог знает, где только не убивали, да хоть под Авалой...
— А что было под Авалой?
— Так разве не нашли человека и под Авалой? Они это называли
прогулкой. Изобьют человека и выкинут его из машины на обочину. Он
там и валяется, пока не подберут.
— Тебе известны такие случаи?
— Слышал. Так называемая прогулка.
И вот — что делать? Знаешь, это что-то страшное. Только пред­
ставь себе: и повторник, и тут же вспомнят — от убеждений не отка­
зался, злейший враг народа, то, се. Опять будут шить дело. Как по­
ступить? Большой вопрос. Ну, все же нашел я силы, сказал им, что
думал, хоть и знал, что это им поперек души: надо же, какой смелый
выискался!
Да, были моменты, когда я находил в себе силы. И когда первый раз
отказался менять взгляды — после гибели Раичевича. Но, скажу и дру­
гое: случалось и обратное. Когда силы были на исходе и когда достаточ­
но было малейшего нажима с их стороны, я мог сдаться.
Но, видать, судьба мне такая выпала. Не знаю, как, а каждый раз я
как-то ускользал из их рук. Целых пять лет Голого острова мне это
удавалось. Вопрос уже был не в Сталине, не в революции, не в Совет­
ском Союзе и не в чем таком, а в том, буду ли я игрушкой в их руках
или останусь свободным человеком... И здесь я выиграл. Дорого запла­
тил, но выиграл. Выиграл.
— Хочу задать тебе один вопрос, и прости, если он покажется тебе
бестактным. Ты вот сейчас сказал, что очень высоко ставил Советский
Союз и Сталина.
— Да, сказал.
— Когда ты во второй раз вернулся с Голого, в газетах еще вовсю
велась идеологическая кампания, в которой слова не выбирались, хотя
мы этим словам не очень-то и верили. Но потом накал страстей не­
сколько улегся и в тех же газетах стали появляться рассказы людей,
которые и в Советском Союзе сидели в лагерях и тоже подвергались там
истязаниям, что и в советских лагерях убивали, пытали и измывались
232


над заключенными. Какое впечатление все это произвело на тебя, че­
ловека, который с такой любовью относился к этой стране? Не счита­
ешь ли ты все эти рассказы о советских лагерях недостоверными?
— Нет, не считаю. Думаю, у социалистических стран на такие случаи
были заготовлены способы борьбы с врагами. А проще простого взять
и загнать всех в лагерь...
Их дело, пожалуйста, ничего не имею против. Ладно. Ничего не
имею и против Голого острова. Лагерь так лагерь. Ладно. Ты мне не
подходишь, давай-ка я тебя изолирую. Но творить то, что они творили
в самом лагере, это извини! Это, знаешь ли, совсем другое дело.
В принципе, что можно иметь против? Я же был враг Чего мне
ждать? Победили они. Уберите меня и дело с концом, раз я представляю
опасность. Согласен отсидеть, сколько положено, и выйти, когда вы­
пустят. Но то, что они делали там с людьми, вот это мерзость.
Так, вероятно, было и в Советском Союзе, и в других соцстранах.
Может, без таких изысков, как у нас, но было и давление, и битье, и все
прочее. Всюду одинаково.
ВСТРЕЧИ С НИМИ

— Время проходит, и те люди, которые мучили нас там, в подавля­
ющем большинстве уже отошли от власти. Ты, может быть, с кем-то из
них встречался? Кажется, у тебя что-то было и с Войканом Лукичем?
— Один мой товарищ, с которым мы вместе сидели в тюрьме, как-то
случайно встретил его, когда он уже слетел со своего поста и работал
адвокатом. И он мной интересовался.
— Лукич его, верно, о чем-то расспрашивал?
— Да, расспрашивал.
— «Упрекаешь меня, да?» Так?
— Да, так. А тот ему ответил: «Какой смысл тебя упрекать? Было и
прошло. Служба у тебя была такая... Не в чем мне тебя упрекать». «А, —
говорит, — этот Димитриевич?» «Ну, — говорит мой приятель, — ты сам
его позови да спроси». И Лукич на это ответил: «Я и звать-то его не
решаюсь, знаю, он твердокаменный».
Такая была у них встреча.
Но сам я с Лукичем не виделся, и он не искал меня. Кто знает, может,
и боялся.
Ведь всякое бывает. Помню, — не знаю, правда, так ли это на самом
деле, — некоторые собирались убить Эсада Шабанаца. А это одна из
самых страшных фигур Голого острова: командир Голого острова, капо!
233


Капо Голого острова! Какой террор завел, мать его так! Ну, нашлись
люди, готовились убить его, говорят, даже попытка была... Он, когда
вышел из лагеря, думал, что его ждут ордена, барабанный бой, аплоди­
сменты. А увидел, что он такой же лагерник, как и другие. И, говорят,
умом тронулся. Совесть заела.
Про него я слышал, что его хотели убить, а другого — и убили.
Отомстили, мать его так.
Кто он был? Не могу вспомнить. А что теперь с Шабанацем, поня­
тия не имею1. Но он в самом деле подонок был. Его распять на кресте
мало будет. И ни одного его.
— На этом мы и закончим наш разговор. Надеюсь, он не попадет в
руки тех, кто может использовать его против нас, а станет предостере­
жением тем, кто придет после нас, и свидетельством того, что проис­
ходило в нашем прошлом. Спасибо тебе.

1 Эсад Шабанац(род. 1919 г.)доарестав 1948 или 1949г. был председателем Профсоюза Боснии и Герцеговины в Сараеве. После Голого острова вернулся в родной Мос­
тар. Страдал, похоже, нервным расстройством и умер в восьмидесятые годы.
В 1998 г. Анджела Раделич-Йованович рассказала мне о некоторых фактах, кото­
рые в какой-то мере меняют портрет этого злодея. Эсад Шабанац до своей смерти, как
она утверждает, держался как партийный деятель. Водил дружбу с другими извергами
Голого острова Кддрией Кресо, Рибицом, Бошко Зецом и еще некоторыми, причем
никто в городе не знал, что они были на Голом острове! Из этого можно сделать только
тот вывод, что в лагере они находились «по заданию», т.е. были переодетыми полицей­
скими, засланными туда Джемалом Биедичем.


ЖАРКОЕ ПО-БОСНИЙСКИ
(НИКОЛА НИКОЛИЧ)

На Голый остров попало много достойных людей, однако доктору Ни­
коле Николичу (1896—1986), профессору Медицинского факультета в Са­
раеве, и среди них принадлежит особое место. Когда я писал о докторе
Чоровиче в романе «Венок Петрии» [35], перед моими глазами стоял чело­
век, похожий на него. Доктор Чорович, можно сказать, родной брат док­
тора Николича.
Запальчивый, угловатый, угрюмый, Никола был справедлив как Гос­
подь Бог, но — иной раз — страшно несправедлив! Он был умен и обра­
зован, но в чем-то до смешного безрассуден и наивен. Был доброжела­
телен и памятлив на добро и с ходу взрывался, когда его что-то задевало.
Был отважен и тверд, горд и несгибаем. Человек небольшого достатка,
он хотел иметь больше, чтобы давать другим. Он написал несколько
книг, в том числе две важные о лагере смерти Ясеновац [36], но стилист
был никудышный. На страшном Голом острове, где у него не было даже
аспирина, он нашел способы излечения смертельных недугов и опубликовал
об этом с десяток научных работ, внесших вклад в мировую науку. И при
этом матерился так, как умеют это делать только лагерники. Чет­
верть века я считал его сербом, а он был хорват. Будь мы ближе, я все
сделал бы, чтобы добиться его дружбы. А так, дружба вышла односто­
ронней.
Родился Никола в селе Барзони возле Дувно (Босния), гимназистом
участвовал в движении «Молодая Босния» [37], в последнем классе гимна­
зии попал в тюрьму Тузлы, в двадцать лет был осужден за государствен­
ную измену на процессе в Баня-Луке. В двадцать два года — австро-вен­
герский солдат на Восточном фронте и русский пленный. В двадцать пять
вернулся из России с коммунизмом в голове и молодой женой Мотей обруку.
С ней он потом прожил больше шестидесяти лет. Коммунизму тоже не
изменил.
235


В 1941 г. усташи сперва сослали его в Крапину, затем посадили в за­
гребскую тюрьму, после чего отправили в лагерь смерти Ясеновац. В нача­
ле 1943 г. партизаны обменяли его в числе других на пленных немцев. В пар­
тизанах был эпидемиологом при Верховном штабе.
В 1945 г. некоторое время пробыл в Швейцарии, где в качестве до­
веренного лица Иосипа Броза уговаривал Ивана Мештровича [38] вер­
нуться в Югославию. «Уж так он мне расписывал, — рассказывает зна­
менитый скульптур в своих «Воспоминаниях о политических деятелях и
событиях», — достоинства Тито, его гуманность и его добрые голубые
глаза». «Николич произвел на меня впечатление порядочного человека,
но борьба и испытания, через которые он прошел, сделали его непре­
клонным и черствым». Мештрович отказался вернуться в Югославию,
потому что боялся, что там его может постичь такая же печальная
участь, какая, по его выражению, постигла Горького, когда тот вернулся
в Россию.
Как отнесся новый властелин с «добрыми голубыми глазами» к провалу
миссии своего доверенного лица, мне не известно. Во всяком случае, когда
четыре года спустя Броз отправил Николича на Голый остров, он знал,
куда его посылает. А еще позже, в Загребе, вместо того, чтобы стыдить­
ся своего поступка, хвастал, что спас ему жизнь. Свое деспотическое
могущество Тито, видно, воспринимал как нечто планетарное, стоящее
над судьбами отдельных людей
Книгу «Лагерь смерти Ясеновац», впервые вышедшую в 1948 г., Ни­
колич публиковал еще дважды, в том числе и на словенском языке. Каж­
дое издание он дополнял, дорабатывал и в чем-то, по-моему, портил.
Так, в словенском издании он изменил некоторые оценки и цифры по
сравнению с первым изданием, что вызвало критику специалистов по
усташскому геноциду во Второй мировой войне, особенно с сербской сто­
роны. Однако, по рассказам моих загребских друзей, словенское издание
Николич готовил в конце шестидесятых годов в разгар так называемого
массового хорватского движения. К нему якобы тогда пришли некие
люди. «Слышим, — сказали они, — вы опять за свое. Нам, хорватам,
ваша книга не нравится. У вас есть сыновья и внуки. Если вам на себя
наплевать, подумайте по крайней мере о них». Зная на собственном
опыте, что такое автоцензура, я не могу не связать эти два факта,
хотя полной уверенности у меня нет. Автору, между прочим, в это время
было уже за семьдесят.
Я не спрашивал Николича, за что он был арестован в мае 49-го года.
«Он был тогда, — рассказал мне мой приятель, — деканом Медицинского
факультета в Сараеве. И когда на факультете пошли повальные аресты,
236


он кинулся по всем кабинетам. «Вы, вы, — захлебываясь от ярости, кричал
он, — как вы смеете?» И быстро оказался с теми, кого защищал».
В боснийском тюремном котле было множество деликатесов, один из
них носил название «плов». Тюрьма была построена еще во времена АвстроВенгрии и имела английские клозеты. И когда человеку прописывался
«плов», его совали головой в унитаз, и усердные ребята молотили его по
спине, точно ковер выбивали. 53-летнего Николу Николича много раз по­
сылал «на плов», где доктору сломали ни одно ребро, староста третьей
камеры Эсад Шабанац. Никола мне про это не рассказывал, но в нашем
разговоре не раз поминал его имя как командира так называемого Центра
«самоуправления» на Голом острове.
Специалитетом боснийской кухни, в котле которой готовилась буду­
щая система Голого острова, был и вооруженный стульями строй, сквозь
который пропускали арестантов.
Итак, в Австро-Венгрии — тюрьма и каторга, в царской России —
лагерь военнопленных, в Независимой Хорватии Павелича — ссылка в
Крапину, тюрьма в Загребе и лагерь смерти Ясеновац, в новой Югосла­
вии — тюрьма в Сараеве и карательно-исправительный лагерь на Голом
острове. Возможно, что-то было и в старой Югославии, чего я просто
не знаю.
Тюрьмы, в которых сидел Никола, дают повод вспомнить о госу­
дарствах, в которых они находились. Но как же мучительно думать
о мире, в котором такого человека могут столько лет продержать в
заключении!
После Голого острова Николич жил в Загребе на скромную пенсию.
Друзья пытались устроить его в какую-нибудь частную амбулаторию.
«Ой, нет, — вскричала Мотя, — пожалуйста, не надо! Это ничего не
даст». «Почему?» «До войны мы жили в Тетове. Он посмотрит крестья­
нина, выпишет ему рецепт и скажет: «Ступай в аптеку и купи эти
лекарства». А крестьянин ему и говорит: «Уменя, доктор, денег нету».
И Никола кричит мне: «Мотя, дай человеку сто динаров!»
Трудно сказать, скольким сотням узников Ясеноваца и Голого острова
Николич спас жизнь.
Летом 53-го получил разрешение на прием к доктору Николичу ия —
40 килограммов костей и жил, годных лишь на собачью похлебку, с водой в
суставах. Ходячему трупу было безразлично, рецидив ли это туберкулеза
или надорвалось сердце. Доктор приложил фонендоскоп к моему соску. «Бог
мой, — сказал он, — дау тебя и 40 ударов в минуту нет!»
В больницу он меня не положил, и я никогда не спрашивал его почему.
Может быть, не разрешили, может быть, не мог; больных было столько,
237


что ему надо было бы иметь десять таких больниц!А может быть, увидел,
что я только недавно начал бриться. В лагере в самом деле начало что-то
меняться, и он дал мне освобождение от работы на несколько дней; к тому
же мне был прописан «стол для дистрофиков». И я оклемался.
Когда я ему сказал, что хотел бы с ним поговорить, он спросил: «Зачем
это тебе?» «Может быть, напишу об этом». «Не успеем». «Сколько успе­
ем», — ответил я.
Так что это не все. Что-то мы успели, о чем-то Николич, видно, не
захотел рассказывать. Похоже, он не вполне мне доверял.
Ему было восемьдесят восемь лет, и смерть наступала ему на пятки.
Мотя давно уже ушла, и мельтешение этого мира стало ему непонятно и
скучно. Он собирал последние силы, чтобы отправиться вслед за Мотей.
Разговаривали мы в 1984 году. А спустя два года в Загребе, где он жил,
Николич умер.
Не знаю, сколько людей об этом узнало и сколько из них пришло на
кладбище отдать ему последнюю почесть. Наверняка, меньше, чем он
заслуживал.

— Идея битья исходила от Джемала Биедича. Он был помощником
Углеши Даниловича1. А Углешу держали под подозрением так же, как
Родолюба Чолаковича и многих других. Не так чтобы сильно, но
все-таки, понимаешь, под подозрением. И Углешу убрали. Биедич
не растерялся и, чтобы укрепить свое положение и сделать карьеру,
придумал битьем выбивать признание из ибэшников (так называли
сторонников ИБ, т.е. Информбюро. — Примеч. пер.). Занимались
этим — как сказать — особые команды, что ли.
— Скажи только, пожалуйста, в какой тюрьме это происходило?
— В Сараеве. В Центральной боснийско-герцеговинской тюрьме.
Там это началось. И главным идеологом был Биедич, помощник Угле­
ши Даниловича. Углеша попал под подозрение. Ну, тот и воспользовал­
ся случаем выслужиться, так вот и началось битье.
Отобрал заячьи души, что прежде занимали высокие посты в пар­
тии, обработал их первыми и застращал до смерти. И когда один из
арестантов умер — вообще-то неизвестно: говорят, умер, а, может быть,
министра этого и убили, — остальные с перепугу согласились прово­
дить допросы в самих камерах, с помощью битья, конечно.
1 Углеша Данилович (1913) — агроном по образованию, общественный деятель,
занимал в это время пост министра внутренних дел Боснии и Герцеговины.

238


Дело доходило и до смертоубийств, понимаешь. Вот тогда арестан­
ты, чтобы спастись от битья, и принялись оговаривать невинных
людей. Тех, кого знали и про кого операм было известно, что они с
ними приятельствовали. Словом, стучали во всю... В тюрьме станови­
лось все теснее и теснее.
— Не помнишь, кто первым согласился на это дело?
«ПОДКИНЬ ЕМУ ТОВАРИЩА МЕРТВЫМ»

— Помню, но, знаешь, неловко мне. Ну да ладно...
Например, Марек1. Он был секретарем городского комитета партии
Сараева. Как-никак, большая шишка. Ну и еще кое-кто.
Про Обрена Старовича не стану говорить — нет, нет, нет. Он был
министром, и ему там, знаешь, такое...
— Я знаю, что ему устроили. Труп подкинули...2
— Погоди, погоди... Потом еще Эсад Шабанац. Это была третья
камера.
Наверное, и другие были, не знаю. Почти в каждой камере была своя
команда палочников. Они тут же приступали к допросу новичка. Когда
тот выкладывал все, что мог сказать, они считали, что он что-то утаи­
вает, начинали его бить и таким образом заставляли, чтобы избежать
битья, оговаривать ни в чем не повинных людей, с которыми он был
просто знаком.
И этот метод из Сараева решено было перенести на Голый остров.
Туда отправили команду: Марека, Сафета Джиновича и еще кого-то;
других имен я не знаю. На Голом они и организовали первую команду
палочников. Так что все началось в Сараеве, все оттуда пошло.
1 Юрай Марек родился приблизительно в 1920 г., гимназию окончил в 1939 г. в
Приедоре (Босния). Участвовал в войне, возможно, с 1941 г. «На Голом острове, —
рассказывал мне его знакомый по лагерю, — был одним из самых неистовых активистов,
помешанных на перевоспитании, и выдумал чуть ли не новую партию покаяния, которую
считал важнее всего и вся на свете». После лагеря до выхода на пенсию был редактором
в издательстве учебников в Сараеве. Во время гражданской войны 1992—1995 гг. покон­
чил жизнь самоубийством.
2 Ветерана войны с фашизмом Обрена Старовича, министра в правительстве Боснии
и Герцеговины, арестовали в 1948 или 1949 г., он долго сопротивлялся и отказывался от
сотрудничества. Тогда ночью в одиночку, в которой он сидел, кинули труп убитого или
умершего его товарища и коллеги по правительству, тоже министра Милоша Стояковича, страдавшего туберкулезом легких.
В ту ночь Обрен, как удэбэвцы любили говорить, «сломался» и согласился сотруд­
ничать. Как человека, пользовавшегося уважением в Герцеговине, в частности, и за
партизанское прошлое, его назначили на Голом острове одним из первых командиров
Центра или членом этого органа «самоуправления». Но и на этой должности он старался
не причинять никому зла, а по возможности и помогать.

239


В других местах такого не было. Ни в Белграде, ни в Загребе, во
всяком случае, насколько мы знали, организованного битья не было1.
Ну а в лагере, конечно, всех подряд били.
— Сами заключенные били?
— Да-да, сами заключенные...
1 Это не совсем так. Зверские формы «самоперевоспитания», проводившегося с
помощью подсадных агентов, существовали и в белградской Главняче, тюрьме УДБ
Югославии, а в органах Югославии, по утверждению бывшего майора УДБ Слободана
Крстича-Учи, «на 95% верховодили» черногорцы. Говорю об этих «черногорских связях»
в политической полиции, особенно союзной, поскольку она сыграла, можно сказать,
главную роль в организации и проведении террора. Ко многим извергам из Черногории,
о которых уже шла речь, следует прибавить, поставив впереди всех, идеолога лагерного
садизма Милована Джиласа.
Эта мощная беспардонная черногорская команда, по большей части удэбэшного
происхождения, помешанная на карьеризме и злодействе, вела ожесточенную, тайную
и коварную борьбу за лидерство и в лагерном «самоуправлении» прежде всего с «бос­
нийской» командой, которая благодаря своим «достижениям» в сараевской Централь­
ной тюрьме поначалу имела огромное преимущество перед ними. Я не располагаю
точными данными, но убежден, что «босняки» в Центре большого мужского лагеря
на Голом острове вплоть до начала 1952 г. пользовались полной неприкосновенностью.
Однако уже во время правления первых двух начальников лагеря Воина Яуковича и
Веселина Булатовича, вероятно, с середины 1953 г. между старостами «черногорцами» и
«боснийцами» установилось равновесие. Третий начальник лагеря Бранко Дамнянович
не смог или не захотел препятствовать экспансии черногорцев. И с вторичным при­
ходом на свое излюбленное место Веселина Булатовича (во второй половине 1951 г.
или начале 1952 г.) она становится очевидной. Таким образом «черногорские» за­
ключенные, с июля 1951 г. оказывавшие организованное сопротивление «бос­
нийским» перевоспитателям и даже вступавшие с ними в кулачные потасовки, «во
втором поколении», а порой и в первом, в последние три-четыре года существования
лагеря так или иначе захватили подавляющую часть «руководящих» должностей «само­
управления».
Такая же картина наблюдается и в лагере осужденных, где из восемнадцати старост
бараков четырнадцать были черногорцы.
И все же печальная слава «передовика» тюремного самоперевоспитания без со­
мнения принадлежит Центральной тюрьме в Сараеве, и то, что происходило в белград­
ской Главняче, было туда внедрено — надо ли говорить, «черногорскими кадрами»? —
лишь после того, как вся система уже работала на Голом острове. Во всяком случае, до
1951 г. в Белграде все это было неизвестно. Кроме того, содержанию в Главчяне подвер­
глось гораздо меньше людей; туда сажали только арестованных УДБ Югославии.
«В конце 51-го, — рассказывал мне Васо Бискуп, — в Главнячу поместили двух
офицеров союзного УДБ — черногорца Драго Паевича и личанина Славко Лончара. Не
знаю, были ли они настоящими арестантами или подметными, но у них были отдельные
камеры и отдельная кормежка, и оба сразу начали избивать заключенных. Орудовали
они поленьями, которыми топили печи и которыми их снабжали надзиратели. После
«работы» Паевич, случалось, рыдал. «Вот, — всхлипывал он, — что я вынужден делать
для родной партии!»
Оба получили небольшие сроки — год или два, возможно, и фиктивные; в лагере
их тут же сделали взводными, и каждую ночь они ходили в Центр на «работу». Думаю,
допросы проводили...»
«Самоуправный» террор применялся в Главняче и в период подготовки обоих
мостостроительных процессов («Панчевацкий мост») 1951 и 1952 гг. Среди арестантов

240


ходила молва, что специально для этого с Голого острова туда доставили главного па­
лочника некоего Тому, а после окончания процессов его якобы ликвидировали. Таким
же образом сами заключенные избивали и терроризировали журналистов «Борбы», арес­
тованных в 1952 г.
Надеюсь, будущие исследователи посветят больше внимания проблеме поведения
лагерников Голого острова, принадлежащих к различным территориально-религиозным
группам. Я остановлюсь лишь на некоторых причинах того или иного поведения.
Первое. Причины эти, безусловно, надо искать в характерных чертах боснийского
и черногорского менталитетов, обусловленных примитивизмом жизненного уклада, об­
щественной изолированностью и культурной замкнутостью.
При этом мусульмане, которые в течение многих веков вынуждены были приспо­
сабливаться к более сильным, а последние сто лет испытывали явное, хотя и скрытое
неприятие окружающей среды, должны были развить в своем характере иной тип сопро­
тивления насилию, отличный от индивидуального, особенно когда насилие приобрело
массовые масштабы. Следствием этого стал низкий порог личной сопротивляемости и
быстрая сдача позиций. В середине 1949 г. в силу обстоятельств их, пассивных по своей
природе, вынесло на первые роли в самоуправлении, однако они не стали держаться за
ключевые посты, а поспешили уступить их сербам или хорватам из своей же среды.
А когда в лагере начали рваться к власти черногорцы, не оказали никакого сопротивле­
ния, подчинившись им, возможно, даже с облегчением.
Аналогичный случай представляла собой еврейская группа. В ней тоже было от­
носительно много злодеев и мало жертв из неподдающихся. Но из-за своей малочислен­
ности она не стала в лагере заметным явлением.
Дикарские же черногорцы, склонные к крайностям и деструктивности, нарциссоидные и хвастливые, для которых всегда важнее выглядеть, чем быть, исповедующие
коллективную братственно-племенную мораль, когда хорошо лишь то, что полезно для
твоего братства или племени, а последнее слово неизменно за старейшинами семьи,
братства и племени, также лишены индивидуальной силы сопротивления. Сильные и
неудержимые в нападении шумной толпой, с просчитанными подвигами как показны­
ми, так и действительными, по отдельности и при поражении они проявляют малодушие.
Оборотной стороной традиционной ритуальной жертвенности черногорцев, которая
всегда носит патетический характер и нуждается в свидетелях, чтобы тут же приобрести
ранг коллективного мифа, является слабость отдельной личности, моральная неустой­
чивость, склонность в отсутствии свидетелей быстро переметнуться на другую сторону.
Если коллектив, старший по отношению к их братству, крепок и стабилен, непоколеби­
мость черногорцев театральна, претенциозна и раздута сверх всякой меры, с явной целью
служить образцом для всех прочих. Однако когда племя начинает слабеть, они стреми­
тельно и неудержимо катятся вниз, на самое дно. Два противоположных полюса, непре­
менно присутствующих в черногорской мифологии, — герои и изменники, — на самом
деЛе не так далеки один от другого и порой, в зависимости от того, куда дует победный
ветер, могут меняться местами.
При этом падение начинается с головы, за которой'валятся навзничь все разом,
как частокол. Падение главы семьи, вождя братства и племени, равно как и коммунис­
тического авторитета, с необходимостью вызывает падение всех, кто от него зависит.
Вероотступничество предводителя влечет за собой вероотступничество и его подчинен­
ных. И в новой вере, следуя за своим племенным вождем, черногорцы будут столь же
самонадеян», как и в прежней. Коллективная мораль, имеющая строгие ограничения,
все «покроет», и, если затем потребуется вернуться к старой вере, все произойдет так,
как будто ничего и не было. Главное, чтобы все оставалось внутри братства и племени.
Когда в начале 1990 г. завеса над тайной Голого острова начала приподыматься,
черногорцы ринулись в атаку на ее руины с воинственным кличем и биением себя в
грудь. И тут-то и выяснилось, что среди них действительно было много героев-мучени­

241


ков, но куда больше тех, кто и думать забыл про свое вероотступничество, многократное
хамелеонство и шумное метание от одних к другим.
Если какая-то мораль и потерпела на Голом острове полный крах, проявив все
свои самые худшие стороны, то это племенная дикарская мораль.
Эта мораль весьма схожа с клановой моралью албанцев Косова и Метохии. Но,
как и евреи, из-за своей малочисленности албанцы не играли сколько-нибудь заметной
роли в лагере.
Второе. В июне 1948 г. только за колебания в оценке Резолюции Информбюро под
удар попали два республиканских ЦК КПЮ — Боснии и Герцеговины и Черногории,
причем почти в полном составе. То же самое постигло и высшие государственные
органы в этих двух республиках и их столицах — Сараеве и Титограде. Иосин Броз
вызвал к себе тогда на беседу первых лиц Боснии. С Родолюбом Чолаковичем [39],
которого он хотел — после ареста Хебранга и Жуйовича, а также уже готового решения
арестовать Радовановича, Марича и Кусоваца — как самого слабого сохранить в каче­
стве доказательства преемственности с довоенным партийным руководством Югосла­
вии, он провел даже несколько дней. Членов ЦК КПЮ Черногории принимали Джилас,
Кардель и Ранкович.
В августе 1948 г. арестовывают первых лиц обоих центральных комитетов. Однако
к арестам пока прибегают еще довольно редко; нечасты они и в других республиках, а
также в армии. Между тем к концу года число арестованных уже достигает нескольких
сот или немногим больше, и эти уже откровенные репрессии, до того существовавшие
под прикрытием загадочных террористических актов, порождают в стране атмосферу
страха и затаенного протеста.
При этом вплоть до конца 48-го года партийная политика ведется под смехотвор­
ным лозунгом «спасения людей». Таким образом ставилась задача так представить кон­
фликт партийным массам, чтобы и колеблющиеся, и несогласные с позицией югослав­
ского партийного руководства поняли, что Коммунистическая партия Югославии права
целиком и полностью. Между тем параллельно с открытой «партийной линией» осущест­
вляется тайная и более жесткая — силами УДБ. Эта двоякая «линия», явная и тайная,
уже в 1949 г. окажет на дальнейшее развитие событий более фатальное воздействие, чем
само по себе размежевание по Резолюции Информбюро.
С января 1949 г. начинаются массовые аресты. Прежде всего они обрушиваются
на две республики — Боснию и Герцеговину и Черногорию. Больше никого не «спаса­
ют», сажают и тех, кого совсем недавно «спасали». Одновременно проводятся многочис­
ленные террористические акты и расстрелы. Особенно широко такие методы практику­
ются в Черногории. Люди в кожанках забирают человека из дома, и спустя два-три дня
распускается слух, что он убит при попытке бегства. Место захоронения его десятиле­
тиями остается неизвестным, если вообще не канет в вечность.
Главный удар по Сербии, исключая Белград, последует лишь через год-полтора.
Боснийцев и черногорцев сурово наказали за колебания и недостаток преданности
«их» центральных комитетов. Из Боснии и Черногории по всей стране пополз страх:
пусть никто никогда не смеет ему перечить! Нигде! И если Югославия после этого вы­
глядела так, словно по ней прошел какой-то смертоносный паровой каток, то для Боснии
с Герцеговиной и Черногории был выбран самый большой и тяжелый. Ущелья он,
конечно, не раскатал в плодородные долины, но, поломав вершины и измельчив скалы
в каменное крошево, сделал их проходимыми только для тех, кому шеф даст зеленую
улицу. Остальным путь оттуда был заказан.
Третье. Неписаное партийное правило — каждый обеспечивает порядок в своих
рядах (и тогда лишь может рассчитывать на помощь «со стороны»). Стало быть, черно­
горцы отвечают за черногорцев, боснийцы — за боснийцев. После первых же шагов
станет ясно, чьи методы эффективнее.

242


В духе «традиций войны» и лозунга Негоша [40] не давать пощады потуречснцу,
приверженность которым провозглашают и те, и другие на всех праздниках и похоронах,
в церквях и кофейнях, по всей Черногории растекутся отряды распаленных стрелков в
сапогах и кожанках с зорким, как у Дзержинского, глазом. Редко кому удастся уйти от
их пули. По горам и ущельям разнесутся клики: «Эге-гей! Ну-ка, кто кого? Я — тебя!»
Министру внутренних дел Саво Йоксимовичу повезло: однажды — дело было в 1949 г. —
на горе Чакор к нему привели сразу троих! И тогда произошло то, чего в действитель­
ности, возможно, и не было, однако легенда рассказывает именно так. Молодчага в
красных сапогах поставил свои жертвы в сторонку, а сам, чтобы смирить охватившее его
волнение, присел на валун выкурить сигарету. «Послушай, Саво Йоксимович, — попро­
сил его старший из троих, — пощади хоть мальца. Ведь шестнадцать ему». Тот встал,
отбросил окурок и ответил: «Ну нет, видит Бог, щенка первым пущу в расход». И при­
стрелил прежде всего мальчика.
Согласно той же легенде, которая опять же в каких-то деталях, может быть, содер­
жит неточности, как только револьвер его оставался без дела, Йоксимович отправлялся
к матери, в село. Приказывал вынести ему во двор трехногий табурет и виноградной
ракии. Сядет, закурит и сквозь голубоватый табачный дым, под аромат ракии целится в
материнских цыплят.
Черногорию в те годы оглашала пальба, как будто шла настоящая война. Да и жертв
было почти как на войне.
Чуть подальше от черногорских гор, в Герцеговине и Боснии парни в кожанках
предпочтут другой способ. Тут редко раздавались выстрелы: Босния любит тишину. Вре­
мена турецкого владычества оставили в наследство обычай безгласной расправы при
страстном свете серпастой луны, под легкое веяние ветерка, когда дневную жару сменяла
прохлада ночи. Днем, в самое пекло, только на кол сажали, и длилась эта публичная казнь
три дня. Но обычно смерть здесь ходила в потемках, в легких остроносых постолах с кисточ­
ками, подкрадывалась сзади и вонзала нож в спину или нежно обнимала шею шелковым
шнуром. Зернышко темного восточного яда также пользовалось неизменной любовью.
Святость власти в этих землях была под охраной не знающих милосердия яны­
чар — христиан, принявших мусульманство и позабывших свою прежнюю веру. Непри­
косновенность гарема султана держалась на страхе оскопления, а толстые стены казема­
тов заглушали крики и стоны жертв.
В Центральной тюрьме Боснии и Герцеговины в Сараеве с 1949 г. проводилась
политическая кастрация отступников, которые дерзнули бросить критический взгляд за
ограду власти. (Когда министр Родолюб Чолакович, бывший террорист и каторжанин,
понял, что ему грозит, он припал к ногам всемогущего вождя и до конца жизни восхвалял
его самым льстивым и беспардонным образом.) Некоторые из перевоспитавшихся яны­
чар в этой тюрьме превращались в перевоспитателей пострашнее иного миссионера в
кожанке.
Организовать все это было, конечно, не под силу одному человеку. Но предводи­
тель этой элитной банды должен был быть родом из богатой христианской семьи, в
давние времена перешедшей в мусульманство, или из анатолийской исламской семьи
потомственных бегов, на протяжении веков привыкших к сладкому вкусу власти и бо­
гатства и сумевших ловко вскочить в строй коммунистических приверженцев. Точно так
же он должен был быть признанным наследником семьи, который не побоялся бы ее
именем взять на себя риск сменить одну идеологическую колею на другую. Без всякого
сомнения, родина такого человека должна была находиться в дикарском герцеговинском
Мостаре, откуда он и возьмет большую часть своих помощников. Я очень бы удивился,
если бы вдруг обнаружилось, что фамилия этого человека не Джемал Биедич.
Ни один палач той поры не удостоился стольких правительственных наград, как
этот. Тем самым Броз дал самую высокую оценку вкладу Биедича [41 ] в психологическую
и нравственную кастрацию, проводившуюся в сараевской Центральной тюрьме. Горбо­

243


носых, тонкогубых, статных черногорских рыцарей смерти Броз произведет в полковни­
ки и генералы, наградит орденами Народных героев, поселит в виллах аристократичес­
кого Дединья, присвоит им звания послов, республиканских министров и помощников
союзного министра (а они это обожали!). И только одного Биедича, начальника мелкого
УД Б Мостара, возвысит до председателя союзного правительства.
Восемь лет «товарищ Джсмо» занимал этот почетный пост. Что он делал все это
время, достаточное для того, чтобы осуществить кардинальные перемены в государстве?
Похоже, ничего.
На этом номинально высоком посту во времена правления Броза постоянно на­
ходились подхалимы, обычно бездари и ничтожества, иногда расчетливые карьеристы и
честолюбцы и крайне редко — трудяги. Но Биедич всех этих бездельников превзошел
своей нерадивостью.
В разных уголках страны он организовал себе множество рабочих кабинетов с
соответствующим персоналом, преследуя одну-единственную цель: стать недосягаемым
ни для кого, кроме, разумеется, главного шефа. Крупный, массивный, как медведь,
охочий до сладкой баклавы, медовых рогаликов и всех прочих сластей мира, он переезжал
с охоты на приемы, из залов заседаний, где сидел тихо и неприметно, на виллы Дубров­
ника, Бриони, Неума и Бледа, заботясь лишь о том, чтобы внести наибольший вклад в
жеребячье ржание, сопровождающее известные остроты вождя. Их он ждал со страстным
нетерпением, заглядывая в рот собеседнику точно дантист. Дождавшись очередной ост­
роты, он заливался смехом, отвалив нижнюю челюсть на манер циркового клоуна и
оскалив свои длинные, широкие зубы, что в придворном кругу казалось забавным, за­
разительным и шармантным.
Его круглые, близко поставленные глазки на продолговатой, обманчиво тупой фи­
зиономии видели все отлично, а родовая память потомственных бегов подсказывала, что и
в среднеевропейской, и в ближневосточной империях всегда один царь, и Биедич стремился
угодить только ему. Призрачность собственного великого везирства его не смущала, не
уклонялся он и от других столь же призрачных званий, хотя, конечно, и не домогался их.
В перманентных чистках он, видимо, никого специально не преследовал. Биедич знал, что
главное дело своей жизни он сделал в Центральной сараевской тюрьме, чувствовал, что
готов, если понадобится, прижечь сигаретой соски на груди любому, поэтому, не ведая угры­
зений совести, представлял себе свое прошлое, настоящее и будущее вполне гармоничными.
В атмосфере гедонизма, царившей при дворе Броза, Биедич разжился для личного
пользования и маленьким реактивным самолетом (кажется, это была «цесна»). Этот
самолетик среди игрушек всякого рода, которых у него уже была уйма — мебельных
гарнитуров, автомобилей, оружия, — вызывал в нем особый восторг. Он почти не выле­
зал из него. Чтобы чаще летать, он даже научился играть в теннис и мотался на нем с
одного правительственного корта на другой.
И заплатил за это головой. Из многочисленных официальных и неофициальных
версий авиакатастрофы, которая стоила ему жизни, самой вероятной мне кажется та,
согласно которой, однажды, разыгравшись, он сам сел за штурвал и врезался — в гору.
Гора не сошла с его пути, и он, помимо своей, загубил еще несколько жизней, в том
числе и жизнь женщины, его личного повара.
На пышных похоронах, похоже, никто особенно не горевал, кроме его семьи, да
и то, может быть, не всей.

Из трех некогда «больших» наций — словенцев, сербов и хорватов, которые в
лагере административных заключенных отличались и наибольшей автономностью,
лучше всех держались словенцы. На мой взгляд, ни одна другая национальная группа на
острове не была на такой высоте, как эта.
Однако надо принять во внимание и тот факт, что словенцев было меньше всего —
едва ли несколько сотен, — и заметную роль в «самоуправлении» они скорее всего и не

244


могли играть. Хитроумное и шовинистическое УДБ Словении свою «квоту» заключен­
ных во многом погашало за счет «южан», прежде всего черногорцев и боснийцев, живших
на юге республики.
На Голом острове словенцы находились на особом положении. Ликвидировав
нескольких видных деятелей, словенское УДБ как бы приобрело особые привилегии, и
словенских заключенных по прибытии на остров иногда даже не прогоняли сквозь строй.
И бойкот словенцам объявляли редко. Полугодовой срок, который они получали, как
правило, соблюдался. Как и албанцы, они держались особняком и недружелюбно и
производили общее впечатление безликости.
Хорваты и сербы держались очень по-разному в зависимости от региональных и
социальных факторов, так что общую оценку их поведения дать сложно. И среди тех, и
среди других были изверги, хотя в процентном отношении все же значительно меньше,
чем среди черногорцев и боснийцев.
Отдельное место занимает региональная группа белградцев, поведение которой в
лагере было, по моему убеждению, самым пристойным. Группа эта состояла не только
из сербов, но сербы составляли в ней по меньшей мере треть.
Впитав в себя шарм своего открытого, вечно смеющегося, свободного города, еще
не задавленного лавиной приезжих, белградцы в мрачную, тяжелую обстановку лагеря с
вечными окриками и бранью вносили дух некоторой расслабленности, почти богемы,
беспечной дурашливости, перед которой не могли устоять даже самые свирепые перевоспитатели. Намного превосходя всех остальных лагерников в интеллектуальном отно­
шении, белградцы, среди которых было много высокообразованных людей и людей
искусства, не пользовались доверием лагерного начальства и не рвались в «самоуправ­
ление», но зато с самого начала играли ведущую роль в большей части культурных
заведений лагеря — театре, хоре, музыкальной студии, радиостанции, на которой была
специальная юмористическая программа, в редакциях стенных газет в бараках, в уроках
чтения, курсах ликбеза и тому подобном. Меньше всего, как это ни странно, было их в
литературной студии. Самыми популярными личностями лагеря были белградские ак­
теры, режиссеры и музыканты.
Разумеется, все эти виды деятельности в ужасных условиях концлагеря находились
в тисках тупой политизированной перевоспитательной системы и не идут ни в какое
сравнение с подобными на воле. Стихи, написанные в лагере во славу главного создателя
лагеря, в нормальной литературной жизни выглядели бы просто безумным бредом. Такие
оды, скажут мне, не писали узники ни в нацистских, ни в советских лагерях. Это спра­
ведливое наблюдение, но при этом упускается из виду, что те лагеря не были перевоспитательными и лицемерия там не требовали и не поощряли.
Насколько мне известно, некоторые талантливые узники Голого острова такой
поступок так и не смогли себе простить, отгородились от людей, заболели. Решусь в
защиту их сказать, что я в этом явлении вижу прежде всего болезненную реакцию на
гораздо более суровые условия, чем где-либо. Не знаю, поймет ли это история культуры,
но люди, знакомые с такими местами, безусловно поймут. Ведь концентрационный
лагерь на Голом острове и нельзя воспринимать иначе как сумасшедший дом, временных
обитателей которого истязаниями действительно ввергли в безумие, лишь проявляющее­
ся у разных людей в разной степени и форме.
Вообще в условиях садистского подавления тела и души, когда никакой вид кол­
лективного отпора был немыслим, когда в результате запрета любых товарищеских,
родственных отношений, любого вида взаимопомощи узник среди массы подобных себе
был совершенно одинок, какие-то черты, в прошлом отличавшие его как личность, даже
индивидуализм, укрепляли его нравственную сопротивляемость. Я, например, не знаю
ни одного палочника из узкого слоя интеллектуальной или художественной богемы. (Это
наблюдение не распространяется на алкоголиков, из которых выходили обыкновенные
стукачи, и на амбициозных интеллигентов, в прошлом избалованных вниманием, кото­

245


рые, отличаясь врожденной истеричностью натуры и оказавшись под сильным давлени­
ем, превращались в оголтелых палочников.)
В этом смысле культура показала свое безусловное преимущество перед примити­
визмом, знание — перед невежеством, образованность — перед необразованностью.
Город также шел на шаг впереди села, особенно если иметь в виду его интеллектуальную
часть.

Естественно, ни о каком моральном сопротивлении и противостоянии в лагере не
могло быть речи, если лагерник не обладал каким-никаким физическим и духовным
равновесием (чего не следует относить к состоянию здоровья, о здоровье говорить вооб­
ще не приходится).
В этом отношении самыми стойкими были заключенные в возрасте от 28 до 37
лет. В эту пору бурные перемены молодости остаются позади, и человек, поднявшись на
свой самый высокий биологический пик, еще держится на нем, еще не двинулся пологим
склоном вниз — к зрелости в обычных условиях и к стремительной гибели в условиях
лагеря. Зрелые люди с немалым интеллектуальным и личным опытом, в том числе воен­
ным и послевоенным, оказались наиболее выносливыми и подготовленными к тюрем­
ным и лагерным испытаниям. На Голом острове возраст людей вообще трудно подда­
вался определению: сорокалетний мог выглядеть шестидесятилетним или даже семиде­
сятилетним.
Думаю, в этой возрастной группе был самый большой процент вечных лагерных
бойкотников, постоянной «банды», дебоширов и скандалистов, а также, возможно,
самоубийц и тех, кто пытался наложить на себя руки. Среди этой группы, вероятно, была
и самая большая смертность — их с особым пристрастием мучили и целенаправленно
убивали.
Однако и среди них были морально и душевно сломленные люди, которые сумели
использовать свой кровавый военный опыт, особенно если за спиной у них была удэбэшная школа жизни, «сжечь все мосты» и превратиться в палачей «самоуправления».
Бесспорно, подавляющую часть должностей в Центре и в штабах бараков (старосты и их
заместители) занимали именно эти люди. Как и в других случаях, самая непомерная
жестокость непременно сопровождалась самым глубоким моральным падением.
К этой возрастной группе близки лагерники 38—45 лет, которые тоже играли
довольно заметную роль в «самоуправлении».
Пожалуй, можно сказать, что по душевной стойкости они даже превосходили
более молодую группу. Но физически эти люди сдавали быстрее, стремительно прибли­
жаясь к старости и постепенно теряя нравственные устои. Чаще всего, находясь в разряде
«пассивистов» и «лицемеров», они обычно дремали или что-то латали и зашивали про­
волокой, будь у них спицы, они бы и вязали, рот эти люди открывали только тогда, когда
их тянули за рукав. И тогда тусклыми голосами они мололи какую-нибудь несусветную
идеологическую чушь, то и дело поминая «товарищей Тито и Джиласа».
Тюремный порог переступали сильные, зрелые люди, иной раз весьма внушитель­
ного вида, а из лагеря выходили почти прозрачные старички, сгорбившиеся и потому
ставшие меньше ростом, с рябинами на щеках, носу и даже ушах, нередко полностью
изменившие свой облик. Если дома их ждало относительное благополучие и безбедное
существование, года через два они заметно поправлялись, однако после недолгого пе­
риода стабильности их снова одолевали болезни, и наступала преждевременная немощ­
ная старость.
Эта возрастная группа в течение первых десяти лет после освобождения была
самой легкой добычей смерти. Но иногда, перевалив несколько критических лет и собрав
ошметки личной, профессиональной и семейной жизни, они демонстрировали удиви­
тельную жизнеспособность, становились горячими пропагандистами создания лагерных
мемуаров и с началом последнего десятилетия XX века как самые старшие по возрасту

246


и самые уважаемые дождались возможности свободно говорить о перенесенных ими
муках.
Возрастную группу от 23 до 27 лет составляли в основном так называемые акти­
висты. Среди этих людей были бывшие военнослужащие с военными или политически­
ми званиями, которые подверглись особо сильному давлению и ломке. Предполагаю,
что эта группа была самой многочисленной — от четверти до, возможно, даже трети всех
лагерников. Не сумев не запятнать себя сотрудничеством с лагерной администрацией,
они составляли большую часть среднего звена в «самоуправлении». Но и в этой группе
было немало мучеников и жертв.
После освобождения из лагеря они, как правило, меняли профессию и место
жительства, если только не жили в больших городах, и в массовом порядке шли учиться.
Вместе с самыми молодыми лагерниками они дали наибольшее число людей интеллекту­
ального труда, и кое-кто из них впоследствии добился в своей области высшего призна­
ния.
В группу «стариков» входили лагерники старше 45 лет, но сорокапятилетние почти
не отличались от шестидесятилетних, одинаково похожие на восьмидесятилетних. Жер­
твы основных лагерных болезней — авитаминоза, поносов, солнечных и тепловых уда­
ров, солнечных ожогов, обморожений, цинги — в самые тяжкие лагерные дни почти до
конца 1951 г., а часто и позднее, они составляли главную массу дистрофиков, до неуз­
наваемости изуродованных коростой, лишаями, слоновостью; из-за нарушения центра
равновесия они ковыляли по каменному крошеву, взмахивая руками как раненые птицы
крыльями. Утверждают, что по причине высокой смертности в конце 1951 г. было при­
нято решение освободить всех административных заключенных старше пятидесяти, од­
нако некоторые из них оставались на острове и позже.
Сплошь пассивисты, на что их обрекало и состояние здоровья, они подвергались
истязаниям не только намеренно, но порой при постоянном паническом, до истеризма
возбуждении, царившем в этой среде, и ненамеренно. Те, кто был способен, таскали
носилки, дробили камень, но большинство чинили мешки, чистили картошку на кухне,
делали щетки, носили воду и т.п. Иногда их принуждали участвовать в ночных побоищах
в столовых, Центре и в бане или хотя бы присутствовать при них, желая создать впечат­
ление, что они тоже дерутся. Шестидесятилетнего генерала, служившего еще при чер­
ногорском царе Николае [42], а сейчас вывозившего на осле из лагерной кухни помои,
заставляли у ворот рапортовать так: «Товарищ командир, двое с помоями!» Постовых это
очень веселило. Йри приеме третьей партии некоторых стариков, сбитых с ног ударами,
голых принуждали проходить строй на четвереньках с наездниками на спинах, которые
дергали их за усы" и уши, как за поводья.
Но именно в этой немощной группе часто можно видеть примеры необыкновен­
ной моральной стойкости. В лагере 101, добрую половину которого составляли люди
этого возраста, как только «старики» поняли, что без специального приказа физически
их уничтожать не станут, — по-моему, там даже кормили лучше, чем в большой зоне, —
они отказались от участия в лагерных играх, стали сплошь пассивистами, вычислили
наседок и толкачей и еще морально поддерживали тех, на долю кого выпадали самые
большие истязания. (А больше всего мук досталось все-таки «середнячкам» из группы
до 45 лет, которые потом убегут за границу и напишут книги о том, что они пережили.)
Прежде всего благодаря стойкости «стариков» этот спецлагерь во многом не выполнил
задач, которые на него возлагало УДБ.
Сохранив себя морально, некоторые из узников лагеря 101 после освобождения
сумели восстановить подорванное здоровье и спустя 20 — 30 лет, казалось, были испол­
нены решимости дождаться обнародования полной правды о Голом острове. Однако все
же столько не продержались и в начале 90-х в живых почти никого из них не осталось.
Наконец, молодежную или, пожалуй, даже подростковую группу составляли мо­
лодые люди до 22—23 лет. И таких, по некоторым данным, было в лагере 25%. Утверж­

247


дают, что с первой партией 1949 г. на Голый остров попал и тринадцатилетний подрос­
ток, а в лагере Рамски-рит оказалась девочка четырнадцати лет. Лично мне известно имя
мальчика неполных шестнадцати лет из Нова-Вароши. Поначалу в этой группе было
много гимназистов, позднее это были сплошь студенты первых курсов.
Младшая возрастная группа, возможно, была самой уязвимой на Голом острове.
Без всякого жизненного опыта, с небольшим багажом знаний, вырванные из теплых
материнских объятий в голодной нищей провинции, они были убеждены, что в тюрьме
столкнутся с тем, с чем сталкивались герои советских соцреалистических романов или
знаменитые югославские революционеры при довоенном «антинародном режиме».
Голый остров для них оказался глубочайшей личной трагедией.
Требование перековки они сначала решили выполнять ударным трудом и тем
самым замаскироваться под ударников. И, выйдя из следственной тюрьмы, еще полные
сил, кинулись состязаться в трудовом энтузиазме, надеясь таким образом уйти от участия
в самых жутких формах самоперевоспитания.
Но их тут же как передовиков трудового фронта заставили гонять бойкотников.
Некоторые тотчас переходили на другую сторону. Их раздражал слабак на перед­
них рукоятях носилок, который скулил и стонал и, презирая его, они считали себя вправе
дать ему тумака. «Почему я могу, — в ярости думали они, — а он, видите ли, не может!»
И в порыве юношеской нетерпимости к слабому пускали в ход кулаки и оплеухи. А ос­
тановиться уже не могли.
Между тем другие сумели подавить в себе злой инстинкт и со слабым человеком
работали в его силу, пока того не передавали кому-то другому.
Однако за три месяца такой жизни все как один превращались в голенастых,
высохших мальчишек с маленькими головками и разболтанными конечностями, кото­
рые слонялись по лагерю, как недобитые куры. Иссушенные мозги отказывали, и они
уже переставали отличать хорошее от плохого. Старшие в их глазах были еще безумнее,
чем они, и не было никого, кто объяснил бы им что к чему.
Через шесть месяцев сломали всех. Все собственной рукой написали так называе­
мое дополнение к показаниям, которое обрекало кого-то из их товарищей на муки, а
кого-то на тюрьму или даже лагерь, а их самих — на вечные муки совести. Впоследствии
десятилетиями знакомые глаза жгли их на улице презрением, которого,они не могли не
понять.
И тогда одни с детской послушностью продолжали дружно ходить к следователю
и с милой улыбкой докладывать ему о своих «наблюдениях» за товарищами. Эти и дальше
покатятся по скользкой дорожке вниз, считая, что сопротивление теперь уже не имеет
смысла. И, выйдя на волю с репутацией стукачей, продолжат посещать известные каби­
неты в убеждении, что с кем-то такое должно быть и тут уж ничего не поделаешь.
Погруженные в себя, они будут желать только смерти, потому что придут к выводу, что
одна смерть избавит их от этого кошмара.
Другие, из последних сил, с дрожащими коленками все-таки сумели вовремя спо­
хватиться и осознать, что никогда себе такого не позволяли. Ночью, в темноте они
раздували угасающую память о том времени, когда не поддавались насилию и когда
чувствовали себя людьми. И, насколько хватало сил, тормозили в своей душе страшный
распад. Они подбирали одну за другой оторванные от себя части, возвращали их, при­
ращивали их на прежнее место. Они дули на них, как на больную птаху в ладонях, и так
воскрешали свою уснувшую душу.
Однако и первым, и вторым, и третьим, всем, кого обойдет желанная смерть, потом
потребуются годы и десятилетия для постепенного выздоровления. Только когда это
произойдет и если произойдет, что вовсе необязательно, они смогут — и то обиняками —
дать понять людям, что им выпало пережить...

248


ГЕСТАПОВСКИЙ МЕТОД
— А вожаки палочников остались, так ведь? Марек и ему подобные.
Появились и другие. Эсад Шабанац тот же и так далее. Староста в
бараках, по существу, и заправлял палочниками.
— Ты думаешь, обстановка на Голом острове определялась отсутст­
вием настоящих коммунистов или все же ее можно объяснить...
— Страхом.
— Невыносимым кошмарным психозом, который позволял делать
с людьми что угодно?
— Нуда. В сущности, этот метод заимствовали у гестапо... И усташи
точно так же действовали. Я, видишь ли, на собственной шкуре все это
испытал, когда сидел в их лагерях...
Прежде всего надо, чтобы человека терзал голод. Поэтому калорий­
ность пищи была на треть или даже на половину меньше необходимых,
скажем, 2100 или 2200 калорий. Людям давали тысячу.
— И на Голом острове кормили также?
— Наши и взяли на вооружение этот метод. Ведь организм изнурен­
ного голодом человека готов к любому насилию... Меняется психоло­
гия, люди думают только о еде. И, считай, их больше нет. Идеология
забыта или почти забыта. Голодные люди, как бы это сказать, психоло­
гически предрасположены к насилию, к выполнению любого приказа.
Вот так.
Метод взяли у Гестапо, да еще и ужесточили его. Понимаешь, ужес­
точили. К голоду прибавили физические пытки, так что на Голом дей­
ствовали два компонента — пытки и голод.
— И тяжелый физический труд?
— Да, и, кроме того, гоняли на тяжелые, непосильные физические
работы. Да что говорить! Даже ничтожных положенных калорий, и тех
недодавали...
— Я все же должен сказать, что само по себе насилие, тяжелый труд,
голод и все прочее не имели бы, мне кажется, столь пагубных послед­
ствий, если бы — пусть иллюзорно - мы сами не являлись бы провод­
никами этого режима. Что ты скажешь? Как это отразилось на психо­
логии людей?
— Думаю, знаешь, как — лишь только эти так называемые комму­
нисты на Голом острове стали спасать свою жизнь, — а они видели, что
из-за голода и пыток умереть здесь легче легкого, — они, чтобы самим
уйти от битья, начали бить своих товарищей и тех коммунистов, кото­
рые не пошли за ними...
— И вновь поступающие лагерники испытывали настоящий шок?
249


— Но, видишь ли, ведь сразу было ясно, что это были за люди,
правда же? Разве это были настоящие коммунисты?

ПРОМЫВКА МОЗГОВ
Настоящие коммунисты, сколько их там было, недолго, знаешь ли,
продержались. Многие сразу погибли, так что и осталось-то их всего
ничего...
— Ты был в лагерях во время войны, скажи, где-нибудь существо­
вала такая система, как на Голом острове?
— Голодом морили всюду.
— Я имею в виду это наше перевоспитание.
— Нет, нигде не было ничего похожего! Никогда усташи не застав­
ляли людей перековываться. И немцы тоже. Никогда. Вот тебе один
случай. Заключенный вскинул руку в фашистском, знаешь, приветст­
вии перед охранником. Тот выхватил револьвер и убил его. Сказал: «Ты
не достоин вскидывать руку...»
— Это был немец или...
— Нет, усташ.
— Усташ [43], в Ясеноваце?
— Да, в Ясеноваце. Там о таком и речи быть не могло. Тут же нашлись
бы хамелеоны и перекрасились в усташей, разве не так? Ради спасения
жизни на что только не идут! Но такого, как у нас, нигде и в помине не
было.
В этом смысле в Ясеноваце, по-моему, намного легче было, чем на
Голом. На Голом тебя и физически обрабатывали, и физически изну­
ряли трудом и голодом. А плюс к голоду еще и принудительное пере­
воспитание, эта самая промывка мозгов.
— Ты был в пятой партии, да?
— В пятой.
— Пятая когда прибыла?
— В начале июня.
— Пятидесятого?
— Да-да, пятидесятого.
— А когда ты, говоришь, освободился?
— Освободился я в пятьдесят... втором. Так? Или в 51-м? Не знаю...
В 51-м?.. Но я же год просидел в Сараеве!
— Да, ты год просидел там в тюрьме.
— В 51-м меня выпустили.
— К 29 ноября? (Государственный праздник День республики. —
Примеч. пер.)
250


— Да, верно.
— Значит, ты был в лагере в самое тяжелое время?
— Точно. Тогда был самый сильный террор, позже он немного
ослаб.
— После приезда в августе 51-го года Александра Ранковича, так
ведь?
— Да, так.
— А у тебя осталось какое-то представление о численности лагеря?
— Да, видишь ли, там постоянно находилось примерно две с поло­
виной — три тысячи. Но какие-то рабочие бригады отправляли на ма­
терик, а бараки заполняли новые лагерники, так что за то время, что я
был в лагере, я видел пять-шесть тысяч, состав то и дело менялся.
А когда я взял в расчет, сколько могло быть лагерников до меня и после
меня, получилось что-то близкое к 15—20 тысячам.
— Должен тебе сказать, что по другим оценкам заключенных было
гораздо больше. Меня, скажем, привезли на Голый 28 февраля 51-го
года с седьмой партией. Если мне память не изменяет, седьмая партия
поступала в две или три очереди...
-Да.
— И тогда в лагере находилось шесть или семь тысяч человек.
— Не знаю, вполне возможно. ...Откуда мне знать? Пересчитать я
не мог. Я был при больнице, что я мог? Никаких точных данных у меня
вообще быть не могло, понимаешь? Разве кто посмел бы считать?
Никто и никогда1.
1 Любопытно, что это подтверждает и полковник УДБ Раштегорац, много лет быв­
ший заместителем начальника Голого острова: «Точную цифру (арестованных, посажен­
ных и судимых) невозможно установить, поскольку все документы уничтожены».
Доклады, которые в те годы представляли в Союзную Скупщину и другие органы
министры внутренних дел и Иосип Броз, выглядели так, точно их авторы нарочно стре­
мились внести путаницу в этот вопрос.
Александр Ранкович, например, на Четвертом пленуме ЦК КПЮ 3 июня 1951 г.
заявил, что «на сегодня за вражескую деятельность, связанную с Информбюро, аресто­
вано 8403 человека. Все они решением административных органов приговорены к об­
щественно полезным работам». Именно в это время готовили к этапированию на Голый
остров восьмую партию численностью от трех до четырех тысяч человек, а с острова на
командировку в Брезу отправили 2400 лагерников. Министр же утверждает, что всего
было арестовано 8403 человека и все они приговорены, когда на самом деле эти люди
получили административное наказание в виде лишения свободы и принудительного
труда, а о тех, кто действительно прошел судебное разбирательство, и об убитых он не
говорит ни слова.
Этот доклад, кстати, носил громкое название: «За дальнейшее укрепление право­
судия и законности», и в истекшие четыре десятилетия, можно сказать, не было ни
одного автора, пишущего о Голом острове, который не обращался бы к нему как эталону
«гуманности». Особенно большое впечатление произвел, вероятно, выдуманный факт,

251


БИЕДИЧ ХОТЕЛ УБИТЬ МЕНЯ
— Вспомни, пожалуйста, какой существовал порядок помещения в
больницу? Ты самостоятельно принимал решение?
— Самостоятельно.
— Говоришь: «Этого в больницу!», и человека кладут в больницу?
— Да, у меня было право не только самому класть в больницу, но и
некоторые другие права тоже были.
— Расскажи, как это было?
— Это вот как было. Ну, скажем, мы брали в больницу тех, кому
грозила погибель от палочников. Знаешь ведь, там любили выбирать
мишень и забивали человека до смерти. Вот мы его и прятали у себя.
Тут же, конечно, являлись эти — Эсад Шабанац и прочие. «Давайте
нам, — кричат, — такого-то». А я им: «Нет. Его нельзя трогать». «Что
значит: нельзя? Можно». Слово за слово, крик, брань. Но я твержу свое.
Нет — и все.
Приходилось приставлять к таким пациентам, скажем к тому же
Цундеру, санитаров, чтоб они их охраняли.
— Кто это Цундер?
— Цундер? Словенец один. У них на него особый зуб был, очень им
хотелось вытащить его из больницы и убить.
Ко всем таким я прикреплял санитаров. Они и ночью возле них
дежурили, чтобы те их не увели. Иной раз санитары и меня будили — я

что в 1949 г. из общего числа арестов 470 оказались необоснованными и арестованные
после завершения следствия были освобождены. Это вызвало чисто опереточное лико­
вание во славу гуманности органов безопасности. При этом у этих авторов не обнару­
жишь ни намека на то, что остальные, сосланные в лагерь, тоже невиновны, ни предпо­
ложения, что освобожденные, возможно, все до одного свою «невиновность» оплатили,
подписав обязательство о доносительстве.
Свой доклад Ранкович делал за два с половиной месяца до поездки на Голый остров
и Свети-Гргур. И вот как этот виновник массовых расправ, преступник военного и
мирного времени без собственного лица, эдакая социалистическая помесь Гиммлера и
Эйхмана в одних штанах, изображает то, что скоро ему предстоит увидеть на островах:
«Места заключения, в которых содержатся осужденные, это вовсе не лагеря смер­
ти, как во многих странах, клевещущих на нас, это стройки социализма, где заключенные
наряду с общественно полезным физическим трудом имеют все возможности для куль­
турного досуга. Мы нашли гуманное решение проблемы, но в то же время и строгое по
отношению к каждому, кто нарушает законы и предает интересы своего народа и своей
страны. Гуманность выражается и в том, что человек, осознавший свое заблуждение,
освобождается досрочно. В отличие от нашего гуманного отношения к заключенным в
странах, клевещущих на нас, заключенные находятся в условиях, сравнимых разве только
со средневековой инквизицией. Там в тюрьмах и лагерях создана такая обстановка, что
из них никто домой не возвращается. Там попирают не только достоинство людей, там
их в массовом порядке физически уничтожают...» ну и далее в том же духе..

252


жил в комнатушке поблизости от больницы. «Вон отсюда! — кричу. —
Бога на вас нет! Уже и по ночам ходите!» Бывало, понимаешь, и такое...
— Центр признавал твои права?
— Да, черт возьми, ведь я эти права... Знаешь, как мне достались эти
права... Хм.
В Сараеве Джемал Биедич хотел меня убить. Ликвидировать, что
называется. Об этом узнал один молодой полковник УДБ, Лолич его
фамилия, и тут же помчался в Белград.
Лолич этот из Загреба, сын карловацкого протоиерея. А я с их се­
мьей знаком был. Обследовал как-то доктора Лолича, тогда и познако­
мились. Я бывал у них в доме, часто обедал у них, знал и дочерей
протоиерея — обе учительствовали. А мальца этого не знал. Потом он
ушел в партизаны и дослужился в конце концов до полковника УДБ в
Сараеве. И он, как услышал слова Биедича, что меня надо ликвидиро­
вать, сразу двинул в Белград и обо всем рассказал Марко.
— Ранковичу, то есть.
— Ранковичу, конечно. Ранкович знал меня. Он еще до войны при­
езжал ко мне в Гигиеническое общество. Мы знакомы с незапамятных
времен. Относился он ко мне, что называется, с почтением... И в пар­
тизанах у нас были нормальные отношения.
Когда меня обменяли на пленных немцев и доставили в штаб, Ран­
кович был там. Он подошел ко мне и говорит: «Ты что, Никола, не
узнаешь меня?» — «Не узнаю,» — отвечаю. «Да я Марко!» —«Какой
Марко? ...Да неужто ты?» — вспомнил я и хлопнул его по плечу.
Я и понятия не имел, что он у них важная шишка. «Ладно, — сказал
он, — принимай больницу, там тебе будет хорошо. Постарайся только,
чтобы у нас меньше умирали от тифа. Ликвидируй сыпняк». Вот так все
и было. Я и в самом деле с тифом справился. Правда, потом сам его
схватил.
— В партизанах?
— Да, во время четвертого немецкого наступления. Одним словом,
Ранкович хорошо знал меня.
Он тут же позвонил в Сараево: «Чтобы ни один волос с его головы
не упал!» И пошел к Тито, тот хлопнул ладонью по столу — мне потом
Лолич рассказывал — и говорит: «Безобразие! Да как они смеют?» Тут
же взялся за трубку, ну, те, конечно, сразу в штаны наложили, белые
стали. «Товарищ доктор, — говорят мне, — просим вас с нами отобе­
дать». Для них там отдельно готовили. «Пошли, — говорю, — к той
матери!»
— Извини, пожалуйста, хочу спросить тебя вот о чем. Тито и Ран­
кович безусловно были два первых человека в государстве. Когда им
253


стало известно, что ты в тюрьме и Джемал Биедич собирается тебя
ликвидировать, неужели они не могли тебя освободить?
— Знаешь, мне рассказывали, что как-то в Загребе на одном феше­
небельном рауте один мой коллега спросил про меня: «А что поделы­
вает старина Никола?», ему ответили: «Что поделывает? Да ничего,
живет как-то. Болеет». И тут встрял Тито: «А вам известно, что я его в
Сараеве от смерти спас!» Мне тут же передали его слова. А что? И в
самом деле спас! Ничего не скажешь... Такие вот дела...
Ну а когда я понял, что нахожусь под защитой и не кого-нибудь, а
самого Ранковича — а он был тогда бог и царь, да еще и Тито, я просто
обнаглел. Больше они со мной ничего не могли сделать. Отступились
от меня. Стоит мне что сказать, Эсад Шабанац тут же: «Хорошо, доктор,
хорошо, как скажете».
«ОБНАГЛЕЛ!»

И я тогда массу людей вырвал из их лап. Говорю: «Это что такое? Не
трогать! Человек болен, в больницу!» Говорю с наглым и вызывающим
видом, и мне это сходило с рук.
Как-то один — как его там, умер он, чтоб ему пусто было, он еще
ходил в подручных у Эсада Шабанаца, — налетел на меня при всех.
Привезли новую партию и всех ставили в шеренги бить новых. Он мне
и говорит: «Бей давай!» А я, как понимаешь, не хотел. Ну его и заело.
«Ты мне народ деморализуешь! Мы тебя сейчас одного сквозь строй
прогоним, Богом клянусь!» И кинулся на меня. Но тут мой следователь
Васа — он ко мне хорошо относился — как крикнет: «Беги, доктор, в
больницу, твою мать! Быстро!»
Так что были у меня защитники. Я и обнаглел вконец. Забирал
людей в больницу, спасал тех, кому грозила расправа. Больница была
битком набита такими людьми. Вот тот, ну который умер, подручный
Шабанаца, и орал на меня: «Ты здесь самых отпетых бандитов собрал!»
Вспомнил, его фамилия была Государевич!
— Может быть, Сударевич?1
— Точно, Сударевич! Подох подонок.

1 Славко Сударевич из Загреба как административный заключенный поначалу и сам
хлебнул лиха и даже пытался покончить с собой. Позднее, что, к сожалению, случалось,
он стал отъявленным палочником, а затем и заместителем командира Центра. Умер в
Загребе душевнобольным.

254


«ПУСТЬ ВАС ВШИ ЕДЯТ»

— Должен тебе сказать, что у нас, лагерников, было другое представ­
ление о том, как попадают в больницу. Да, ты мог сказать: «Этого — в
больницу!» Но санитар барака тут же должен был доложить старосте:
«Доктор Николич требует направить такого-то в больницу». И староста
обычно бежал к следователю и докладывал ему. Окончательное реше­
ние принимали следователи. Правильно?
— Конечно, следователи.
— А лекарь УД Б Плечаш интересовался, кого ты кладешь в боль­
ницу?
— Нет, этим не интересовался. Но он был еще тот подонок... Когда
я ему доложил про вшей и что необходим ДДТ, он ответил: «Никакого
ДДТ, пусть вас вши едят. Они тут стерильные!» Я объясняю: «Если
стерильная вошь укусит человека, перенесшего сыпняк, а потом перей­
дет на другого, у которого тифа не было, тот заболеет». А он: «Ты что,
свихнулся?» Понимаешь?
Но черт не дремлет, сыпняк-таки начался.
Плечаш отрапортовал наверх: «Есть случаи паратифа». Падло это
удэбэшное, представляешь, помощник по санитарной части так назы­
ваемый! «Николич считает, — доложил туда же, — что это сыпной тиф».
Наверху медицинские светила решили, что я умом тронулся. Как
так? Сыпняк невозможен. Это исключено. Но я-то не могу ошибиться,
я этот сыпняк с закрытыми глазами различу. Я, понимаешь, насмотрел­
ся на него в Ясеноваце, наблюдал там десятки тысяч тифозных. Во
время войны партизаны заболевали целыми бригадами. Сыпняку от
меня никак не укрыться. Пусть хоть один случай на миллион, я его
обнаружу.
Наконец начальник лагеря позвонил в больницу, и я ему сказал, что
надо делать. И он принял все необходимые меры. Сразу. Отдал специ­
альный приказ.
СЫПНОЙ ТИФ НА ГОЛОМ ОСТРОВЕ

Госбезопасность диву давалась: «Откуда взялись тифозные?»
— Сколько же погибло в этой эпидемии?
— По-моему, человек двести тридцать. У меня там была мерт­
вецкая...
— Только от сыпняка?
— Только.
— Как ты думаешь, что все-таки вызвало сыпной тиф?
255


— Кто-то занес инфицированных вшей.
— Ты думаешь?
— Ну да. Конечно. Только так. Может, шпион какой подбросил,
понимаешь. Английский там или американский...
— Но каким образом они могли попасть туда?!
— Ух, твою мать, да у них шпионов навалом! Там вообще не разо­
брать было, кто шпион, кто человек. Ты, ей-богу, чудак просто!
— Я тебе еще вот что хочу сказать. Недавно один бывший политик
средней руки под большим секретом рассказал моему товарищу, что
сыпной тиф мог быть вызван намеренно, что и желудочные расстрой­
ства или, как он считает, желтуха — тоже дело рук УДБ. Что ты как врач
думаешь об этом?
— Нет-нет, это выдумки. Это неправда.
— Ты ведь знаешь, что мы все страдали желудочными расстройст­
вами.
— Эпидемий они боялись больше всего на свете. Потому что если
человек умирал... Они понимали, что голодные люди не выдержат бо­
лезни. И в повальных смертях обвинят их. Возьми тот же сыпняк: они
просто в ужас пришли, когда узнали. Засуматошились, понаехали все­
возможные доктора, консультировались со мной, то, се.
Но так или иначе борьбу с эпидемией вел главным образом я. Все
мои указания строго выполнялись. В моих руках была, понимаешь,
определенная власть. Следователи были тише воды, ниже травы. Такие
вот дела. И сыпняк отступил. Справились с ним благодаря всем приня­
тым мерам.
— Я в то время тоже был на Голом. Бараки кишели вшами, клопами,
мухами, сороконожками, мокрицами...
— Скорпионами...
— Скорпионами.
— Даже змеи были.
— И змеи... Все паразиты, какие есть на свете...
— Да, да, да.
— И только в апреле 51-го, когда объявили карантин, с ними было
покончено. Почему раньше не принимали никаких мер?
— Так я же говорил тебе! Плечаш прямо заявил: «Пусть вас вши едят!
Это стерильные вши».
— И про желтуху ходили разговоры, что кто-то занес вирус. По­
мнишь, как она свирепствовала? Или это был понос, как мы называли
эту хворь? Все-таки что это было — желтуха или понос?
— Это было не так страшно. В лагерных условиях вещь неизбежная.
256


— Вирусом этим якобы заразили воду. Мне это показалось чем-то
из области фантастики, и я не поверил. Но потом я разговаривал с
одним лагерником, он был на легких работах, из-за сильного истоще­
ния ходил в водоносах, если помнишь, это считалось легким трудом.
Водоносы таскали воду и на карьеры, и на всякие другие объекты, в том
числе и на кухню. Так вот для кухонных надобностей, чтобы сэконо­
мить соль, им было велено брать воду из моря, и на ней-то и варилась
знаменитая лагерная мамалыга. Воду они брали в Малой бухте прямо
возле выводной канализационной трубы. Он говорил, что в бадьях пла­
вали частицы фекалий.
— Это неправда. Он тебе все наврал. Нет. Нет и нет.
— Думаешь, такое было невозможно?
— Да, невозможно.
— А ты не допускаешь, что это тоже, может быть, был род мести, как
и вши?
— Это преувеличение. Надо говорить правду, а не врать. К чему
преувеличивать? Какой смысл? Щадить их не надо, но и врать не надо.
Хватит того, что было. Это был перворазрядный преступный лагерь, но
воду там брали из цистерн и ее было достаточно...
— Достаточно пресной воды? В 51-м? Помню, нам выдавали по
крышке от котелка один раз в три-четыре часа. И это в жуткое пекло...
Сколько было градусов?
— Не знаю... Понятия не имею. Много.
— Вы не замеряли температуру воздуха?
— Нет, да знаю я про жару, все знаю. Все так, но россказни про
фекалии — это бред1. Оставь это.
— Говорю, что слышал.
— Знаешь, не надо. Они там погрязли в таких злодеяниях, так зачем
приписывать им что-то еще сомнительное и неправдоподобное? Нет,
нет, это вранье!
Хотя, конечно, воду чистой не назовешь. Чистой воды вообще нигде
нет! Воду стерилизуют, кипятят. Что еще сделаешь? Конечно, воду для
питья могли давать и сырой. Это так.

1 Эпизод с фекалиями в морской воде, в которой якобы варили мамалыгу, рассказал
мне заключенный из Земуна Никола Мичанович. После моего разговора с Николичем
он снова подтвердил свое свидетельство, уточнив, что морская вода с примесью экскре­
ментов использовалась по меньшей мере в течение марта и апреля 1951 г., но, возможно,
и позже. Никола Николич не мог и не должен был этого знать. А кроме того, вирус
желтухи обычным кипячением не уничтожается.

257


ТРИ кладбища

Ты сказал, что от сыпняка скончалось двести тридцать человек?
-Да.
— Пятьдесят первый на Голом был самым страшным, самым чудо­
вищным, таким и в памяти остался.
— Да уж!
— У тебя есть представление, сколько в тот год погибло заключен­
ных?
— Нет. Не представляю. Не могу даже вообразить. Разве только
кладбища могут что-то подсказать...
— Сколько кладбищ было на Голом?
— Три. То есть я знаю про три кладбища, которые сам видел. Мы
пытались отыскать еще одно. Но про это не надо писать, подведешь
человека...
— А ты мог бы назвать болезни, которые ты наблюдал в лагере?
Попробуй, пожалуйста, их как-то систематизировать.
— Прежде всего это желудочные болезни. Так называемые поносы
дизентерийного характера, с кровью. Это, собственно, не дизентерия.
Но были случаи и дизентерии, правда, немного. Главным образом эн­
териты. Истощение предельное...
Потом кожные болезни, самые разные; нервные расстройства.
Люди теряли рассудок.

МУЖЧИНЫ ПРЕВРАЩАЮТСЯ В ЖЕНЩИН

— Людям, потерявшим рассудок, вы могли как-то помочь?
— Да, помогали. Брали в больницу и отпаивали бромом. Они день
и ночь спали.
— Все лагерники получали бром?
— Какое там!
— Не было необходимости?
— Да нет. Всем было бы полезно давать бром.
— Расскажи, пожалуйста, еще об одной странной болезни, которая
мужчин превращала в женщин.
—Да, такая болезнь была. Ма&йозк. Ее вызывает недостаток в пище
элементов, которые вырабатывают гормоны, причем гонадотропные,
запомни: гонадотропные. Это половые гормоны. При их отсутствии
мужские половые органы атрофируются и вместо них соответственно
появляются женские. Увеличиваются молочные железы, возникают
258


жировые наслоения здесь, там. Но это излечивается. Быстро излечива­
ется.
Пока меня там не было, они вообще не знали, что это такое, но я
попросил доставить в лагерь эти гонадотропные гормоны, давал их
больным, и они быстро поправлялись.
Потом некоторые писали мне, что у них и дети родились.
— У тех, кто перенес эту болезнь?
— Да, произошла реституция. Полная реституция.
СМЕРТЬ ОТ ПОЛЛЮЦИИ

— В больнице у тебя был один совершенно небывалый случай смер­
ти от поллюции. Ты помнишь этот случай? Расскажи.
— Помню. Это случилось с одним молодым заключенным. Пол­
люцию у него невозможно было остановить. Никакими средствами.
Мы делали все, что только могли. Я посылал запрос в Скопле. Думал,
вдруг они знают какое-то средство. Но и они не знали что делать.
Мы давали ему лекарства для снятия нервного импульса, чтобы убрать
возбуждение.
— Как ты думаешь, в чем тут было дело?
— Думаю, он получил сильный удар по голове, что сказалось на
центре полового возбуждения. А может быть, у него было повреждение
позвоночника. Что-то было, но определить было невозможно.
— И через несколько дней в состоянии непрекращающейся поллю­
ции он скончался?
— Да, так и было.

БЕЗУМЕЦ

— А помнишь, у вас в больнице был еще один необычный случай
смерти? Кажется, это был белградский журналист. Помнишь, как его
убили?
— Дело было так. Не знаю, из какой он был партии. Но во всяком
случае из белградской. Ниже больницы стоял барак, в нем отдельно
держали новичков. Он сидел возле стены, прислонившись к ней спи­
ной. А вокруг собрались подонки разные и давай его провоцировать.
Он считал, что приехал в Будапешт и что перед ним встречающие.
«Дорогие товарищи, — обращается он к ним, — я счастлив, что я нако­
нец среди вас! Эти бандиты, эти гады...» И давай костить на все корки.
И Тито досталось, и всем прочим. А провокаторы знай его подначивают.
259


«Погодите, — говорю, — он же сумасшедший! Что вы от него хоти­
те?» Ну, я решил его забрать в больницу, как-то изолировать. Тут при­
ходит помощник по медицинской части лагеря Опачич. «Что происхо­
дит?» Я объясняю: «Сумасшедший. Надо класть в больницу». «Какой
сумасшедший? — говорит он. — Послушай, что он несет!» «Безумец, —
отвечаю, — потому и несет».
Кинулся я к медицинскому референту УДБ, забыл его фамилию, он
был врач из Мостара. «Слушай, там наверху безумец один, а они его
хотят... Ради Бога, пойдем, надо его положить в больницу, сам посмот­
ри...» Ну, пошли мы к тому бараку, а бедолага все еще в Будапеште
обличает своих палачей. Тот послушал, послушал и говорит: «Да, в
самом деле человек не в себе». Но тут снова подскочил Опачич. «Что,
доктор, и по-твоему он сумасшедший?»
Тот мигом в кусты! Повернулся и нет его, сбежал, понимаешь?
Человека этого взяли, и больше о нем ничего неизвестно. Никакими
силами мне его было не спасти. Безумца быстро скрутили и куда-то
увели. Ликвидировали, ясное дело.
— Я слышал, ему мозги вышибли.
— Мозги вышибли?
— Разбили голову, так что все мозги и вывалились...
— Этого я не знаю. Не слышал1.
РАССТРЕЛЫ

— Ты употребил слово «ликвидировали». На Голом были случаи
расстрелов?
1 Мне удалось установить, что ни один белградский журналист не был убит на Голом
острове. В данном случае речь скорее всего вдет о Трифуновиче (Трифковиче или Трипковиче), который был доставлен на Голый с седьмой партией. Журналиста сербской
национальности арестовало УДБ Хорватии. Убили его, вероятно, в марте 1951 г., но где
и как осталось неизвестным.
Между тем подобным образом расправились в 1954 г. с другим журналистом, ко­
торый какое-то время жил в Белграде. Это Андрия Шнепергер, 1909 г. рождения, жур­
налист хорватской национальности. Он работал в пресс-бюро, как сейчас бы назвали
этот отдел, Министерства железнодорожного транспорта ФНРЮ. Возможно, в связи с
арестами мостостроителей и судебными процессами над ними его перевели в Суботицу
на должность директора типографии того же министерства.
В 1953 г. Шнепергера арестовали и, вероятно, в составе 14-й партии этапировали
на Голый остров. Там остригли наголо и погнали в самое пекло на работы, где он быстро
получил солнечный удар.
В больницу его доставили в состоянии крайнего возбуждения. Он пустился в
пререкания с докторами, громко поносил положение в лагере и систему самоперевоспитания. Через семь дней по прибытии на остров Шнепергер умер.

260


— Этого я не знаю. Если и были, то их, конечно, старались закамуф­
лировать. Если были — но точно я не знаю1.
Да, я могу сказать еще вот что: следователи, причем все — сверху
донизу, начиная от начальника лагеря, — мне помогали. Л вот наши
гады, что в Центре сидели, это были настоящие самозванцы. Хуже их,
этих палочников, никого не было. Они стучали даже на следователей,
и следователи боялись их пуще огня. Следователи — их! Понимаешь?
— Понимаю.
— Ведь, похоже, и следователи попадали под подозрение и их посы­
лали сюда. Так сказать, епитимью накладывали, отправляли исправ­
ляться.
— В наказание, так сказать?
— Нуда2.
1 На этот вопрос в другой раз Николич утвердительно кивнул головой. Я спросил,
знает ли он имена жертв. «Их доставляли, — ответил он, — со стороны». Это подтверж­
дает в «Политике» (1 апреля 1990 г.) и Владимир Златанович из Белграда: «На Голом
острове хоронили тела и неизвестных людей, убитых на материке».
2 Страх лагерных следователей представить нетрудно. Тому есть много свидетельств.
Об этом мне говорил 10 марта 1990 г. и Веселии Попович, начальник женских лагерей в
Рамски-Рите и Забеле в 1949 и 1950 гг. По его словам, из пяти членов лагерной админи­
страции, за исключением его заместительницы Марии Зелич, четверо были против тер­
рора. И вынуждены были скрывать это даже друг от друга, как змея ноги. «У меня
сложилось впечатление, — рассказал Попович, — что против террора был даже генерал
Билянович, начальник управления всеми лагерями Югославии». Таким образом, террор,
причем в самых ужасающих формах, и в стране, и в местах заключения задумывался и
насаждался высшими государственными органами.
Следователям, которые были за смягчение лагерного режима, опасность грозила
отовсюду, включая и самих узников.
Поэтому к словам д-ра Николича о том, что следователи боялись и «наших само­
званцев», следует отнестись самым серьезным образом. Но часто это были никакие не
«самозванцы», а люди, состоящие на службе госбезопасности и посланные в лагерь под
видом заключенных на роль не только провокаторов и стукачей, но, вероятно, и контро­
леров официальных сотрудников УДБ.
«Следователь Голого острова» (см. «Был такой ад») полагает, что систему, сущест­
вовавшую на Голом острове, по всей вероятности, придумали те, кто до войны сидел в
тюрьме Сремска-Митровицы. Они «что-то слышали о Сибири», «прошли через Специ­
альную полицию», «знали про ужасы гестапо». И создали некую комбинацию всего этого
опыта.
Со стороны УДБ, правда, только неофициально, иногда можно услышать, что Голый
остров создан на принципах ГУЛАГа и НКВД. Говоря в целом, это, конечно, неверно,
югославский способ «самоперевоспитания» на обширном сибирском архипелаге не при­
менялся. Кроме того, простофилям из руководства страны и политической полиции хоте­
лось показать, что систему самоперевоспитания им навязали со стороны, как несмыш­
леным детям, и поэтому они не несут за нее никакой ответственности. (Через два года
после своей инспекционной поездки на Голый остров Александр Ранкович сказал До­
брице Чосичу [44]: «Что я могу поделать, если мои удэбэвцы воспитывались НКВД?»)
Впрочем, в этой «комбинации разного опыта» несомненно нашел свое место и
этот. В Загребе, на Млинарской улице, 55, во всяком случае в первые годы после войны,

261


размещались двухмесячные курсы для высшего офицерского состава УДБ Югославии.
Тридцати слушателям читали лекции лучшие преподаватели Высшей школы НКВД.
Подобно «загребской школе партийного руководства», эти курсы в кругах работников
Госбезопасности пользовались отличной репутацией «загребской школы УДБ». Убеж­
ден, что по крайней мере какая-то часть загребских курсантов на практике внедряла
лагерно-тюремное самоперевоспитание.
Кроме того, для аналогии и как возможный образец для подражания я обратился
бы к открытию советского историка В. Земскова, о котором сообщил еженедельник
«НИН» 4 февраля 1990 г. (с. 64—65). «Среди самых обычных, малоинтересных докумен­
тов» в «общегражданском архиве» этот ученый наткнулся на полную статистику ГУЛАГа
1930—1947 гг. Особый интерес вызывают данные о внутренней агентурной сети НКВД
в сибирских лагерях, составлявшей предмет настоящей гордости ее создателей».
Историк установил, что в 1947 г. лишь 4% заключенных занимались стукачеством
(в сравнении с Голым островом это — чистый дилетантизм, а возможно, также и пока­
затель силы террора в этих лагерях). Столько же процентов составляли подсаженные
агенты, сексоты, толкачи, наседки, для которых стукачество было профессиональным
занятием.
Это, разумеется, нельзя считать доказательством прямой преемственности внут­
ренней агентуры на Голом острове, но аналогия напрашивается сама собой. Правда, если
представить себе, что и здесь было 4% подсаженных агентов, то на предполагаемых
40—60 тысяч заключенных их было бы от 1600 до 2400 человек. Должен признаться, что
по моим оценкам их число не превышало нескольких сотен. В любом случае на Голом
острове и в других лагерях были подсаженные сексоты, которые, помимо прочего, ис­
полняли и роль палачей — когда в разговорах лагерников поминается какой-нибудь из
ряда вон выходящий кровопийца, непременно надо иметь в вицу и это обстоятельство,
а в его реальности уже нет никаких оснований сомневаться.
«Следователь Голого острова» этих агентов совершенно походя определяет как
«вспомогательные органы». А другой человек называет их лагерниками с «пустыми
досье». По его утверждению, в их досье был подшит только один лист с основными
биографическими данными и больше ничего. Следователи не имели права вызывать их
и вообще как-либо трогать, возможно, это правило распространялось и на начальников
лагерей. С ними сообщались только высшие чиновники УДБ, приезжавшие из белград­
ского централа. А поскольку они нередко привозили и тайные смертные приговоры, не
исключено, что их приводили в исполнение эти самые «вспомогательные органы» —
невидимое «самоуправление» УДБ в лагере.
Лагерную агентуру, исключив стукачей, я разделил бы на четыре категории.
К первой относятся те, кто представлял так называемое лагерное руководство
«самоуправления», т.е. командиры и члены Центра, старосты бараков и члены штабов в
бараках и бригадах. Все они имели «прикрытие» в виде официальных должностей. Они
же были главными палочниками и убийцами среди лагерников.
Вторая категория лагерной агентуры — это толкачи, «ночные работники Центра».
Им поручались специальные задания по избиениям. Они не занимали никаких долж­
ностей в «самоуправлении», не поднимались выше взводных и в бараки внедрялись
разными способами, но, конечно, с единственной целью закамуфлировать их настоящую
роль.
В третью категорию сексотов входили обычные агенты и «кроты». Они жили вместе
с заключенными на равных правах с ними и занимались доносительством о более
серьезных делах. Перед ними стояли задачи, например, раскрыть подготовку к бунту,
побегу или организацию подпольных групп и т.п.
Наконец, четвертую группу переодетых оперативников в лагерях составляли ста­
жеры. Это были выпускники всевозможных школ и курсов УДБ, в первую очередь двух­
годичной Высшей школы Министерства внутренних дел Югославии в Белграде. В лаге-

262


— Что тебе как врачу было тяжелее всего? Например, что ты делал,
когда привезли шестую и седьмую партии и когда больницу до отказа
заполнили избитые люди?
— Ну, что делал... Они ведь даже и снаружи лежали... Старался
втиснуть как-нибудь внутрь.
— Ты представляешь, сколько тогда было мертвых? Каждый раз,
когда прибывала новая партия, в ней оказывались мертвые.
— Их оставляли внизу.
— Не приносили в мертвецкую?
— Нет, не приносили.
— Но в больнице о них было известно?
— Да, конечно.
— Сколько бывало убитых?
— Один или два. Всегда.
— Не больше?
— Нет, я не слышал*.
«ВИДЕТЬ МЕРТВЫХ НЕЛЬЗЯ!:

— Как поступали с телами погибших?
— При больнице была комната, мы ее называли мертвецкой. ТУда
мы их и сносили. Потом сообщали, что такой-то умер.
— Куда сообщали? В Центр?
— В какой Центр? Следователю! Моему следователю. Он сидел
внизу, в управлении.
— И ты каждый раз к нему ходил?
— Конечно! Шел и докладывал: такой-то умер, вот так... После этого
присылали особую команду, все бараки закрывались...
— Весь лагерь запирали, когда тела погибших несли на кладбище?
рях они на практике обучались своему ремеслу, присутствовали на собраниях и других
мероприятиях в бараках, наблюдая, а возможно и участвуя в допросах и избиениях,
посещая тайные камеры, не пропуская скорее всего и ликвидаторских акций. Но, по всей
вероятности, стажеры не задерживались здесь более двух-трех месяцев.
1 Йован Йованович в разговоре со мной утверждал, что при выгрузке шестой партии,
насчитывавшей примерно 1400 человек и прибывшей в декабре 1950 г., только из «Пуната»
вынесли пять тел погибших. По его словам, этот факт потом подтвердил и д-р Николич.
По свидетельству Йована Шевалевича, после того как сквозь строй прогнали при­
бывшую седьмую партию (февраль-март 1951 г.), в больнице в результате побоев скон­
чалось пять человек. Среди них был и «человек средних лет могучего телосложения. С
сотрясением мозга его доставили в больницу в бессознательном состоянии. Через не­
сколько дней, не приходя в себя, он умер. Тогда только мы узнали его имя. Это был
Мирко Кошир». До середины 30-х г. профессор Люблянского университета Мирко
Кошир был секретарем Краевого комитета Коммунистической партии Словении, так
что, думаю, без приговора Иосипа Броза и Эдварда Карделя его не могли убить.

263


-Да.
— А выносила мертвых всегда одна и та же команда?
— Не знаю, я их ни разу не видел. Не знаю, что это за люди.
— Значит, это были не больничные санитары?
— Да нет, конечно! Какие там санитары? Это была специальная
команда, они приходили с носилками и сразу уносили мертвых на
кладбище. И всегда их сопровождал следователь.
— Следователь?
— Всегда.
— И эта же команда производила захоронение?
— Да, они и закапывали.
Я с одним удэбэшным лекарем поднимался на гору. Мы с ним ис­
кали место для нового кладбища.
Там было три кладбища. И удэбэшник мне сказал: «Надо всех выко­
пать и перенести в одно место».
— Вы искали место для умерших тифозных?
— Да нет, вообще. Умирали не только от тифа.
— И что, всех перезахоронили на новом месте?
— Должны были, но чем дело кончилось, не знаю. Меня больше не
звали.

ГДЕ НАХОДИЛИСЬ КЛАДБИЩА?

— 1де находились эти три кладбища? Говорят, что одно было между
большой цистерной и лагерем 101.
— Да, это так.
— И ты его видел?
— Видел, оно недалеко было. Поднимешься чуть вверх, на взгорок
и сразу увидишь. Совсем недалеко.
— Над цистерной?
— Нет, не над цистерной, а под цистерной. Под цистерной. Там был
небольшой взгорок и на нем такая небольшая ровень. На ней и было
кладбище.
— Так это радом с лагерем! Его можно было видеть из колючки?
— Нет. Лагерь спускался вниз, а над ним был взгорок и наверху
ровень. На этой ровени и были могилы.
— Значит, это было где-то посередине между лагерем и Большой
бухтой?
— Верно. Туда хотели еще переместить лагерь, поставить там новые
бараки. Налево от этого места и находилось кладбище.
— А где было второе?
264


— Здесь была т^кая история. Однажды приходит кто-то из управле­
ния и говорит: «Доктор, пошли наверх, зовут тебя». Атам был какой-то
генерал из УДБ. Ну и, конечно, Булатович...
— Может быть, это был генерал Йово Капичич?
— Да нет, Капичича я хорошо знаю. Он в медицинском учился. Я его
и по Парижу тоже знал. Он старался меня избегать... Один раз столк­
нулись, так он...
— Что, опустил голову?
— Да. Ему было неприятно.
«Ладно, — говорю, — в чем там дело?» А наверху — генерал. И Бу­
латович1 тут как тут. С тех пор меня Булатович и невзлюбил. Ну, он и
говорит: «Вот, товарищ генерал, здесь самое подходящее место для
кладбища». А это было на самом верху горы...
Хотя нет, нет! Я путаю, погоди... Место искали тогда не для кладби­
ща, а для бараков!
— Подыскивали место для новой колючки?
— Да, для бараков. «Тут, — говорит, — было бы удобно».
А генерал обращается ко мне: «А вы что думаете?» Я говорю:
«Думаю, что это место для бараков не годится. Здесь бора дует, никакие
стены от нее не спасут». «Да? — говорит. — А где же в таком случае?»
«Ну, -говорю, — внизу есть более подходящее место». А Булатович: «Да
почему, здесь было бы...» «Нет, нет, — говорит генерал, — пойдемте
посмотрим».
— Значит, по сути, вы выбирали место для новой колючки?
— Точно. Для новой колючки. Да, да.
Спустились мы вниз. Я показал это место. «Здесь ветер потише», —
говорю. «Да, — согласился генерал, — в самом деле это место гораздо
лучше»2.
А второе кладбище было тоже недалеко. Думаю, в метрах ста от
первого, все рядышком. Но они хотели всех перезахоронить в одном
месте.
А ты видел, как хоронят?
— Нет, не видел.
1 Полковник Веселии Булатович дважды, в самое тяжелое время, был начальником
лагеря на Голом острове. Генерал Йово Капичич, помощник министра внутренних дел
Югославии, был своего рода лагерным инспектором и на острове появлялся часто. Пред­
полагаю, хотя и без особой уверенности, что речь идет о генерале Воиславе Биляновиче,
в то время начальнике всех лагерей и тюрем.
2 Из-за перенаселенности старой колючки в октябре или ноябре 1950 г. лагерь пере­
вели в новую или большую колючку. Так что этот эпизод, видимо, произошел летом или
в начале осени того же года.

265


ЧТО БЫЛО НА МОГИЛАХ?
— Что было на могилах? Стоял какой-нибудь знак, что туг лежит
человек?
— Стоял, конечно!
— И что там было?
— Даже и фамилию писали.
— Каким образом это делалось? Были какие-то доски?
— Да нет. Маленькую фанерку прикрепляли к палке и на ней писали
имя.
— Каждое отдельно?
— Ну, я видел несколько. Не знаю, все ли помечались отдельно,
несколько имен я видел. Вероятно, каждого помечали отдельно. Веро­
ятно... Он мне показал, я мельком только взглянул, понимаешь, и мы
пошли дальше. Останавливаться было нельзя.
— Вряд л и тебе это известно, но трупы раздевали и хоронили голыми?
— Этого я не знаю.
— А известью заливали?
— Не знаю.
А ты слышал, что в 54-м году кладбища с Голого острова убирали?
— Да, про это я слышал. Все останки перевезли в Риеку1. Все.
И потом все разрытые кладбища как-то замаскировали, ну, словом,
1 Считается, что тела жертв Голого острова перенесены на кладбище Козада в Риеке.
Многочисленные свидетельства, которые мне удалось собрать, рисуют другую картину.
Кратко ее можно обрисовать следующим образом: захоронения погибших в результате
террора, начавшегося в 1948 г., надо искать:
1. На каждом уездном кладбище Черногории, Сербии, Боснии и Герцеговины, где
лежит по крайней мере один убитый, а порой и гораздо больше. Иногда мертвых хоро­
нили по селам прямо возле их домов. Особенно много расстрелов было в Черногории,
причем убитых часто хоронили не на кладбищах, а на месте гибели. Подобные убийства
были и в других трех республиках, но, насколько мне известно, в меньших масштабах.
2. На городских и сельских кладбищах покоятся узники Голого острова, умершие
через несколько лет после освобождения от последствий лагерного террора. По самым
грубым подсчетам, их столько же, сколько погибло в самих лагерях.
3. На Голом острове было три кладбища. В 1951 г. их собирались уничтожить и
всех захороненных там перенести на четвертое. Однако неизвестно, было ли реализовано
это намерение. Останки начали выкапывать, похоже, в 1953 г., когда их перевозили на
два кладбища в Загребе — Мирошевац и Мирогой и, возможно, на кладбище в Риеке.
Точно так же установлено, что останки выкапывали и в 1954 г., но каке ними поступили,
неизвестно. Это обстоятельство породило легенду, что кости погибших перемалывали в
камнедробилке и выбрасывали в море. Однако в 1955—1956 гг. были обнаружены две
общие могилы с неизвестным количеством трупов. Есть два неподтвержденных свиде­
тельства, что администрация карательно-исправительной колонии на острове Раб в
1984 г. заминировала и подняла в воздух последние остатки кладбищ Голого острова.
Таким образом, в начале 1990 г. на острове в отдельных неразличимых могилах, рассе-

266


сделали так, чтобы их нельзя было узнать. А тела, я слышал, в Риеке.
А что на самом деле было, не знаю.
— По твоей оценке, сколько человек захоронили на кладбищах Го­
лого?
— Трудно сказать. Умирали и в бараках, и в других местах, которые
были вне поля моего зрения. Никаких данных я не получал.
— А сколько человек умирало в больнице за день?
— Ну, не обязательно каждый день умирали. В неделю три-четыре
случая было.

янных по каменным осыпям, могли лежать лишь кости.
4. Не меньшая смертность, чем среди административных заключенных, была в
тюрьмах и лагерях приговоренных судами — в Стара-Градишке, на островах Свети-Гргур
и Углян, в Билече и на Голом острове. Тела умерших на Голом, видимо, хоронили там
же, где и административных заключенных. В Билече и на Свети-Гргуре были свои клад­
бища; как поступали с умершими в Стара-Градишке и на Угляне, мне неизвестно. По
крайней мере один раз, вероятнее всего в то же время, что и на Голом, мертвых изымали
из могил на Гргуре и переносили в неведомое мне место. Есть мнение, что их там же
сожгли, но проверить его я не мог. Во всяком случае скелеты на Гргуре находили и позже.
5. Предполагаю, что при женских лагерях отсутствовали собственные кладбища,
но поскольку они находились поблизости от крупных тюрем и мужских лагерей, то узниц
хоронили там же, где хоронили заключенных мужских лагерей.
6. Начиная с 1952 г., убитых и умерших в больнице Голого острова, перевозили на
материк и хоронили на кладбище Козала в Риеке. Это получило огласку, и, похоже,
останки заключенных поразбросали по разным местам. Так, свидетель Душан Бркич
утверждает, что в 1954 г. он отыскал там могилы одного своего родственника и одного
товарища, а через два года их могилы исчезли. Как ему объяснили, останки были подняты
и перенесены в общую могилу, никак не обозначенную.
7. На кладбище Трсат в Сушаке, который сейчас входит в состав Риеки, покоятся
останки одного идентифицированного лагерника, приговоренного военным судом. Это
дает основание полагать, что на этом кладбище похоронено много жертв Голого острова.
8. Неопределенное число лагерников нашли последнее место упокоения на ма­
леньких сельских католических погостах на островках по соседству с Голым островом и
островом Свети-Гргур.
9. Божо Вуксанович из Сараева, который в 1951 г. был интендантом рабочей груп­
пы в Дабравинах возле боснийской Брезы, утверждает, что «в сливняке за селом» похо­
ронены четверо умерших членов этой группы. (Двадцать лет спустя я пытался найти эти
захоронения и не сумел.) Это свидетельство наводит на предположение, что, возможно,
и на других лагерных командировках имелись «подсобные» кладбища.
10. Неопределенное, а возможно и большое, число погибших лагерников с камнем,
привязанным к ногам, было брошено в море. Это подтверждает и нашествие в те годы в
Кварнерском заливе и в северной части Адриатического моря непомерного количества
акул. Свидетельница Анка Петрович, живущая на материке как раз напротив Голого
острова, утверждает, что сети местных рыбаков в последние двадцать лет, с тех пор как
разрешили свободное движение по Сеньскому каналу, иногда приносили и скелеты
людей. «Эту часть моря возле Голого, — с волнением сказала она, — однажды назовут
голубой гробницей [45]».
11. И наконец, останки умерших узников Голого острова лежат на двух главных
кладбищах Загреба — Мирогое и Мирошеваце. На последнем находится чуть меньше
пятисот таких захоронений.

267


— Кроме, конечно, эпидемии тифа?
— Конечно, тогда бывало и больше. Иногда пять-шесть, а то и все
десять.
— Один бывший административный заключенный рассказал мне,
что в 51-м году однажды возле кухни он насчитал семнадцать трупов —
их туда сносили, чтобы затем вынести за колючку и похоронить.
— Может быть. Очень может быть.

НАУЧНЫЕ РАБОТЫ О ДИСТРОФИИ
— Можешь припомнить и рассказать о весьма масштабных, так
сказать, лагерных эпидемиях алиментарной дистрофии?
— Да, это я помню хорошо. Как только я стал заниматься больни­
цей, я начал бить тревогу. Поставил в известность главного врача УДБ
Плечаша. Сказал ему, что это способ уничтожения людей, которым
пользовалось гестапо, да и в других лагерях его широко применяли.
Слова «гестапо» я, конечно, не произнес, я сказал, что этот способ
применяли в лагерях, в которых я сидел.
«Стоит лишить человека витаминов и минералов, и все! Человек не
может существовать на одном сахаре, затирухе и прочем, что он полу­
чает. Ведь сами знаете...» А ему это, конечно, известно. «Надо, — гово­
рю, — чтобы люди получали хотя бы самое необходимое, иначе смысла
нет. Как лечить в больнице, когда больной должен получать какие-то
продукты, а у тебя их нет?»
Ну, после этого мы сразу стали, понимаешь, получать черный хлеб,
что очень важно, там все витамины комплекса В...
— Да, но его получала только больница.
— После и в лагерную столовую начали выдавать. Позднее...
— Да, после приезда Ранковича в августе 51-го стало чуть получше.
— Так вот. Потом стали больше овощей готовить, морковь пошла в
ход. Ну, и стало немного полегче с этим делом.
— В лагере люди страдали и куриной слепотой?
— Да, от недостатка витамина А, которого не хватало катастрофи­
чески. Это очень редкий витамин, понимаешь. Он есть в моркови, в
других сырых овощах, которых у нас не было. Но как-то справились мы
и с куриной слепотой тоже.
В мире этой проблемой никто не занимался. И не знакомы с ней.
У меня все разработки есть. Сейчас вот изданы мои публикации на эту
тему. Вышли в Германии.
— Сколько работ ты опубликовал о лагерных заболеваниях?
268


— Ну, в Германии три опубликованы, здесь тоже книги вышли.
У тебя они есть. Но я, понимаешь, все приписал лагерю Ясеновац.
Голый остров я же не мог назвать.
— И ты все, так сказать, перекинул в Ясеновац?
— Все.
— А использовал материал, собранный на Голом?
— Разумеется. Ситуация ведь та же самая.
ХОТЕЛИ ВСЕХ ПЕРЕСТРЕЛЯТЬ

— Административные заключенные Голого острова не сомнева­
лись, что лагерное начальство и, конечно, органы госбезопасности в
Белграде постоянно носились с идеей всех...
— Ликвидировать?
— ...ликвидировать. У тебя было такое же впечатление? Разумеется,
они эту идею скрывали от тебя так же, как от других, не осмеливались
обсуждать это с тобой. И все же, что ты об этом думаешь?
— Безусловно у них эта идея была. И они это сделали бы зГагНе ребе,
без малейших колебаний, не будь СССР, не будь коммунистических
партий, не будь мирового мнения. Потому что нельзя ликвидировать
человека, если он, скажем, политический противник. Это считается
преступлением всюду, понимаешь? По всему свету разнеслось бы. По­
тому они и не решались, а не потому, что не хотели.
— Думаешь, это стало бы известно?
— Еще как! Слушай, да ведь все про все знали! Боже ты мой, все
было известно. Разве сегодня можно что-нибудь утаить? Оставь. Нет,
нет, просто не решались. Иначе всех бы перестреляли!
— И у них были, если можно так сказать, для этого технические
возможности?
— А почему бы им их не иметь? Что здесь такого? Разве это так
сложно?
— Да, но куда денешь, скажем, сразу несколько тысяч или десять
тысяч трупов? Как их спрячешь?
— Да что там... Найдут место. Страна большая! Отвезут к черту на
кулички, в глухомань какую-нибудь, в ту же Лику, например, там и
кокнут. Иди потом, ищи ветра в поле.
— По-твоему, и на самом острове это было невозможно?
— Думаю, нет. Нет. Место для этого все-таки неподходящее. Но что
мешает вывезти тихо-мирно в другое место и там ликвидировать? Ни­
каких проблем...
269


БЛЕДНЕЮТ ВОСПОМИНАНИЯ

— Ну, если больше нам нечего вспомнить...
— Да понимаешь, столько всего было, что надо было записать, но
так и не записано. Ведь уже прошло — сколько? — тридцать или сорок
лет, так?
— Тридцать пять лет.
— Знаешь, все уже поблекло. Сразу не запишешь — и восстановить
тяжело. Если бы можно было записывать сразу или хотя бы вскоре
после этого... А не тридцать лет спустя. Эх!
— Хочу в конце поблагодарить тебя за доверие, которое ты мне
оказал, за время, которое ты мне уделил, и сказать, что много людей,
прошедших через все эти ужасы, вспоминают тебя с величайшим ува­
жением и благодарностью.
— Я делал все, что было в моих силах. Как бы тебе это сказать,
врачебный долг для меня был превыше всего. Когда я вижу, что человек
страдает, я не могу не прийти ему на помощь. В этом все дело, понима­
ешь, да?
— Еще раз благодарю тебя, желаю тебе долгих лет жизни и крепкого
здоровья.
— Хм, долгих лет жизни?.. Знаешь, не очень-то они мне в радость.


КОЛЮЧИЙ ЕРШ
(БРАНКО ПУТНИК)

Когда время отдалится от XX века, когда от наших жизней на память
людям останутся лишь могильные плиты и кресты с именами, тайна
открытых инсценированных процессов в историческом наследии
нашей, социалистической, эпохи по-прежнему будет одной из самых
невероятных и самых темных.
Кто были, спросят тогда, эти люди, которых судили публично и
преступные имена которых потом годами вбивали в общественное со­
знание? Что за омерзительные преступления они совершили? Почему
на судебных процессах они сами требовали себе смертных приговоров?
Что за зловещие признания они делали? Знали ли их до ареста соседи?
Замечали ли они в них что-то подозрительное? Были ли у преступников
семьи? Как выглядели эти люди, какие у них были особенности? Из
каких вышли семей и какие создали сами? Пошли ли и дети их по той
же кривой дорожке?
Кого-то из этих преступников, узнают тогда, убили, и место их
последнего упокоения неизвестно. Кто-то от пережитого ужаса и от­
чаяния, а кто-то от пыток скончались в следственных тюрьмах или
каторжных лагерях; их тела иногда отдавали родственникам, а иногда
выбрасывали на мусорную свалку. От одних семьи не отказались, у
других семья распалась. (Куда деваться молодой привлекательной жен­
щине, которую выгнали с работы и выставили из дома с ребенком или
двумя малыми детьми на руках, у которой нет никого, кто бы ее под­
держал, и муж которой осужден на двадцать лет каторги, пожизненное
заключение или смерть? Жена одного моего уже покойного товарища
сошлась с оперативником, который ее завербовал, и позднее даже
вышла за него замуж, и я ни разу не нашел в себе сил даже спросить
товарища об этом.) Некоторые вытерпели все выпавшие им муки, до­
ждались освобождения. Но когда надо было начинать жизнь сначала,
сломленные, пришибленные, они испытывали одно желание: закрыть
271


глаза и на то, что пережили, и на то, что их встретило на воле, и просто
хлынули на небо. А некоторые превозмогли и это, и в 90-е гг. их можно
было еще встретить на улицах Белграда.
В 1994 г. еще прогуливались по белградским улицам приговоренные
к смерти Бранко Путник и Мирослав Живкович, а также их палачи
Милован Джилас, Йово Капичич-Капа, Ефтимие Шашич и Воин
Лукич. Узнавали и тех, и других только знакомые и осведомленные
люди, а для остальных это были обычные старики, не вызывавшие
интереса. Вдумчивый человек, однако, замечал между ними даже сход­
ство. Если по воле случая мы избежали их участи, возможно, говорил
он себе, гордиться нечем: каждый мог оказаться и на той, и на другой
стороне.

ДВА ТИПА СУДЕБНЫХ ПРОЦЕССОВ

В конце 40-х — начале 50-х гг., почти параллельно, в Югославии
инсценируются два типа открытых процессов, которые венчают'собой
первые две чистки в коммунистической партии. Один тип продолжает
дух первой чистки, начало которой относится еще к 1935 г., а другой —
связан с большой или второй чисткой, начавшейся в 1948 г.
Процессы первого типа проходили главным образом в Любляне,
второго типа — по всей Югославии. Хотя обвиняемым в первом случае
инкриминировалась осведомительская работа в пользу гестапо и запад­
ной разведки, а во втором — на советскую и восточно-европейскую
разведывательные службы, судебные процессы обоих типов проводи­
лись по одному образцу, известному по сибирским и московским процессам'20-х — 30-х гг. и с тех пор неоднократно воспроизводившемуся
в разных странах*.
Первый тип получил название дахауского, поскольку булыиая часть
обвиняемых во время войны сидела в нацистских лагерях, главным
образом в Дахау. Процессы этого типа, начавшиеся в марте 1948 г., в
период обмена письмами между Политбюро советской и югославской
коммунистических партий, — своего рода прелюдии к Резолюции Ин­
формбюро от 28 июня, — проходили после организационного совеща­
ния Информационного бюро некоторых рабочих и коммунистических
партий, состоявшегося в 1947 г. в Шклярска-Порембе в Польше, на
котором Политбюро КПЮ играло заглавную роль.
Югославские представители Эдвард Кардель и Милован Джилас
выступили тогда со специальными докладами, в которых подвергли
критике коммунистические партии Италии и Франции за «отстране­
272


ние» и «недостаточную активность» в борьбе с капитализмом в своих
странах, иными словами, за сползание к парламентаризму и уступки
Ватикану и деголлизму. В качестве награды за это Югославия была
выбрана местом пребывания нового центра международного комму­
нистического движения; временно его разместили в здании газеты
«Борба» на площади Маркса и Энгельса в Белграде. Спешно началось
строительство постоянного здания, но после Резолюции Информбюро
о Югославии 1948 г. оно будет использоваться для иной цели. Уродли­
вое, помпезное здание, похожее на некоторые московские, так и оста­
нется напоминанием о том времени. Поведение же югославских пред­
ставителей в Шклярска-Порембе несомненно не пройдет бесследно,
французские и итальянские коммунисты годом позже, возможно, и по
личным мотивам займут жесткую критическую позицию по отноше­
нию к югославам.
Первые жертвы дахауских процессов были арестованы в середине
1947 г. Главный процесс состоялся в Любляне в марте 1948 г. в канун
великого спора с партиями и государствами, входящими в Информбю­
ро, последний — в Сплите в 1951 г., в момент наивысшего накала этого
конфликта и уже с тысячами жертв. Три же белградских процесса вто­
рого типа, которыми я специально занимался, готовились целый год и
проходили в 1951 и 1952 гг.
(Если дахауские процессы, как утверждает продажная, специали­
зировавшаяся на лжи югославская историческая наука, были спро­
воцированы внешними факторами, т.е. сталинским диктатом, как
объяснить последующие? Почему и одни, и другие процессы, пол­
ностью повторяющие один и тот же сценарий, что был в ходу в
Советском Союзе, Венгрии, Чехословакии, Болгарии, Польше, Ал­
бании, стали проводиться тогда, когда Югославия со всеми этими
странами уже находилась в жесточайшем конфликте? Какую роль в
этом сыграла югославская «инициатива» и ее идеологическая «само­
бытность»?)
С 1948 по 1951 г. состоялось одиннадцать дахауских процессов. По
ним проходило тридцать два обвиняемых, в том числе две женщины.
Всем вменялись в вину саботаж и связь с западными разведывательны­
ми службами, а узникам нацистских лагерей — и с гестапо. Подавляю­
щее большинство обвиняемых составляли словенцы, были также ав­
стрийцы, сербы, хорваты и итальянцы. Это было поколение, родившее­
ся в основном в первом десятилетии XX века, более половины из них
принадлежали к технической интеллигенции, сфера деятельности ос­
тальных — журналистика, издательское дело, литература, медицина,
273


среди обвиняемых были доктора наук и университетские профессора.
У нескольких были рабочие профессии. Десять человек воевали в
1936—1939 гг. в Испании на стороне республики, многие стояли во
главе крупных промышленных предприятий, несколько человек зани­
мали высокие государственные и партийные посты в Словении и Юго­
славии.
По большей части это были коммунисты с довоенным стажем,
среди них — секретарь довоенного Центрального Комитета компартии
Словении, один из членов этого комитета, а также один из деятелей
послевоенной австрийской компартии. Никто из троих не пережил
ареста.
После 1948 г. прошло более десяти процессов, которые можно при­
числить к судебным процессам второго типа (над «белыми халатами» в
Сараеве, Петричевичем и Дапчевичем1, белоэмигрантами [46] и т.д.).
Но я остановлюсь всего лишь на трех, на которых судили железнодо­
рожников и мостостроителей и которые поэтому я буду называть мос­
тостроительными или железнодорожными процессами.
Все три мостостроительных процесса проходили в Окружном суде
Белграда и на всех трех председательствовал Александр Леса Хаджипопович, занимавший пост Председателя Окружного суда. Обвинение на
всех трех процессах представлял первый заместитель Генерального
прокурора ФНРЮ Богдан Перович. Имена этих двух злодеев заслужи­
вают того, чтобы их запомнить.
С 5 по 23 октября 1951 г. проходил главный процесс этого типа. По
фамилии первого обвиняемого инженера Бранко Путника процесс на­
зван процессом Путника, иногда его еще именуют процессом «Панчевацкий мост» или «Мостострой».
На скамье подсудимых сидели четырнадцать человек, в том числе
две женщины, одиннадцать сербов, двое «белых» русских и один хорват.
Большинство из них сражались во время Второй мировой войны в
частях Народно-освободительной армии Югославии и после войны
стали членами коммунистической партии; несколько человек примы­
кали к коммунистическому движению и до войны; Путник, еще сту­
дентом, сидел в известном Вышеградском лагере, где содержались мо­
лодые коммунисты. Инженеры занимали на строительстве высокие
посты. Остальные служили на разных технических и канцелярских
должностях.
1 Генерал Бранко Петричевич и полковник Владимир Дапчевич были осуждены в
1949 г. за попытку бегства в Румынию.

274


Главный обвиняемый получил смертный приговор, который, после
того как процесс был пропагандистски отработан, в исполнение не
привели. Второй обвиняемый был осужден на пожизненное заключе­
ние. Остальные приговорены к разным срокам лагерей строгого режи­
ма — от пяти до восемнадцати лет.
В феврале 1952 г. огласили решение суда на втором процессе этого
типа. По этому процессу проходил один человек, и заседания суда были
закрытыми. Присоединяю его к той же группе осужденных, поскольку
его наверняка подвергали тем же комбинированным методам пыток и
поскольку он отбывал срок в Билече вместе с осужденными по двум
другим мостостроительным процессам.
Обвиняемый Слободан Бобар, партизанский ветеран, бывший
майор Югославской армии и военной службы безопасности, занимал
пост начальника военного отделения Министерства железнодорож­
ного транспорта ФНРЮ, которое разрабатывало планы перевозок на
случай войны с Советским Союзом. За мнимый саботаж и недока­
занную военную «ошибку», которую притянули к главному пункту
обвинения, его приговорили к двадцати годам лагерей строгого ре­
жима.
В марте 1952 г. состоялся третий мостостроительный процесс с тем
же обвинительным материалом, что и на первых двух. Судили двух
директоров железнодорожных строительных предприятий, один из ко­
торых был еще и доцентом Белградского университета. Инженеры по­
лучили восемнадцать и тринадцать лет лагерей строгого режима.

ПРОМЫВКА МОЗГОВ

Всех обвиняемых на обоих типах процессов, и дахауских и мосто­
строительных, в следственных тюрьмах подвергали так называемой
промывке мозгов. Целенаправленная система пыток строилась, услов­
но говоря, как на гестаповских методах, а именно многочасовых избие­
ниях с целью скорейшего получения признаний, так и на методах
НКВД, предусматривающих постепенное подавление сопротивления,
ломку души и нравственных устоев заключенного. В белградской Главняче (Централе), следственной тюрьме УДБ ФНРЮ, где содержались
обвиняемые по мостостроительным процессам, их избивали не только
следователи и надзиратели, но и офицеры тайной полиции, переодетые
в арестантскую робу, и «перековавшиеся» заключенные. У двоих обви­
няемых при этом кусками отваливалась плоть, у других — от побоев
гнили пятки и сходили ногти на руках и ногах.

275


Обвиняемых подвергали многочасовым и многодневным непре­
рывным допросам на так называемых конвейерах или многонедельно­
му и многомесячному дознанию в комбинации с другими формами
пыток: заставляли стоять столбом, лишали сна, пищи, воды, избивали,
помещали в специальные камеры, где они замерзали от холода или
умирали от жары, надолго связывали по рукам и ногам. Бранко Путник
позднее не мог вспомнить два, три или четыре месяца без перерыва его
били, заставляли стоять и тем лишали сна. Заключенного системати­
чески ставили в унизительное положение, которое тому могло пред­
ставляться результатом его собственной слабости. Коммунистического
педанта, проходившего по одному из дахауских процессов и арестован­
ного за то, что, будучи секретарем в пограничной области, он требовал
официального расследования загадочных убийств местных жителей,
которые совершал УДБ — о чем, разумеется, на процессе даже не упо­
миналось, — унижали тем, что месяца два подряд подвергали особой
средневековой пытке и на допросы выводили вымазанным в собствен­
ных нечистотах, чтобы следователи кто наигранно, кто искренне выра­
жали свою гадливость. А пытка эта заключалась в том, что руки пере­
гнувшегося в поясе человека привязывали к лодыжкам, а их в свою
очередь привязывали к пропущенной между ними палке и оставляли в
таком положении на неопределенный срок.
Таким образом заключенного постепенно, шаг за шагом припирали
к стенке, доводя его до коварного разрушительного самоанализа и ут­
раты всех жизненных стимулов. Убежденные во всесилии времени,
которого у них было в избытке, следователи с упорством и терпением
вели обвиняемого от критического отношения к себе, естественного
для каждого разумного человека, к патологическому презрению как к
собственной личности, так и к ближайшему окружению.
Любой, пусть самый ничтожный факт, выбитый из заключенного,
подавался как серьезное доказательство его бесчестности и предатель­
ства. При этом из самых незначительных событий, переиначив их
смысл, извлекались глобальные и устрашающие выводы, которые в
дальнейшем «подтверждались» на многократных очных ставках.
Случайная встреча с неведомым иностранцем, взявшимся неиз­
вестно откуда, оборачивалась запланированным свиданием с органи­
затором разветвленной осведомительской сети. При этом вначале ут­
верждение обвиняемого, что, дескать, он не знал, кто был этот человек,
не вызывало возражений, но зато от него упорно требовали «признать»,
что познакомил их такой-то и такой-то, который, разумеется, тоже
сидит в тюрьме. Затем нажимали на этого подельника, и на основании
276


выбитого из него «признания» факт знакомства с иностранцем пере­
растал в обдуманное установление связи с иностранной разведыватель­
ной службой. Подельнику при этом, по крайней мере на тот момент,
оставляли психологическое алиби: дескать, хотя он и понимал, что
иностранец должен быть агентом — кем же ему еще быть! — сам он в
эту сеть не входил. Чуть позже новое давление в соответствии с указа­
нием, полученным следователем, или его личными амбициями превра­
тит это «признание» в однократные, двукратные или даже многократ­
ные эпизоды осведомительской работы. После чего останется лишь
мало-помалу вырвать из подследственного имена людей, «входящих» в
эту сеть. В ней тогда, естественно, окажется и первый подследствен­
ный, который якобы эту «связь» установил.
Почти все осужденные на мостостроительных процессах работали,
как правило, в качестве специалистов на строительстве Панчевацкого
моста на Дунае в Белграде в 1946 г. Мост имел большое стратегическое
и хозяйственное значение, и его надо было построить как можно скорее
(это и было выполнено, мост открыли спустя год с небольшим). Огром­
ным строительством, на котором работали и пленные немцы, руково­
дили инженеры Красной Армии. Они потребовали от югославских
гражданских лиц, занимавших все ответственные посты на строитель­
стве, чтобы работа велась без оглядки на время. За ударный труд они
платили жалованье в несколько раз больше обычного, обеспечивали
добротным питанием прямо на стройплощадке и доставляли к месту
работы на военных автобусах. Взаимные обязательства были зафикси­
рованы в договоре, составленном на русском языке, в котором специ­
ально оговаривалось, что рабочий день на строительстве устанавлива­
ется с 6 утра до 22 часов вечера без праздников и выходных. Все занятые
на строительстве должны были этот договор подписать.
В первой половине 1951 г. бывших строителей моста арестовали.
Знало ли уже тогда федеральное УДБ, готовившее мостостроительные
процессы, об этом договоре или узнало в ходе следствия? Этого уже
никогда не установить. Так или иначе кто-то из обвиняемых надопросе
обмолвился об этих рабочих документах.
«Ты знал, что подписывал?» — спрашивал его следователь. «Знал, —
отвечал тот, — это было обязательство работать с 6 утра до 10 вечера».
«А откуда тебе известно, что это было рабочее обязательство?» «Так мне
русский майор сказал». «А ты бумагу прочитал, прежде чем подписы­
вать? Русский знаешь?» «Нет, русского я не знаю, но мне так сказали».
«Ну вот, не то тебе сказали! И подписал ты обязательство об осведоми­
тельской работе!»
277


Сколько дней и ночей потребовалось бить и пытать подследствен­
ных, пока первый из них не «признался», что подписал это обязатель­
ство, не зная, что оно «осведомительское», а сколько — пока он не
«сознался», что с самого начала знал, что бумага «осведомительская»?
Этого мы тоже никогда не узнаем. Однако подследственный тогда уже
должен был назвать одну или две фамилии бывших мостостроителей,
которые тоже подписывали эту бумагу.
«Целевое» дознание, превратив в «доказательство» одно выбитое
признание, могло теперь распространить его на всех арестованных.
Используя такие «аргументы», как побои, лишение сна, голод и
жажда, аналогичные признания постепенно получали и от других под­
следственных. И на суде спустя несколько месяцев в присутствии пуб­
лики, своих и зарубежных журналистов десятеро из четырнадцати под­
судимых признали, что подписали шпионское обязательство, что со­
ставляли письменные и устные осведомительские донесения и устраи­
вали саботажи. А поскольку никакой «высшей» советской связи в Юго­
славии в то время больше не было и никакой бумаги в качестве веще­
ственного доказательства предъявить было невозможно, обвиняемые в
отдельных случаях выступали с заявлениями, в которых рассказывали,
как убеждали друг друга подписать обязательство, что в одном или двух
случаях давали их один другому на подпись и даже что иной раз «доне­
сения» отдавали друг другу. Подчас «шпионы» просто договаривались,
о чем писать в донесениях!
Эта осведомительская сеть очень напоминала провинциальный
овощной базар с помидорами и перцем. И ни одному человеку ни в
составе суде, ни в публике в октябре 1951 г. даже в голову не пришло
заподозрить неладное. Простого подозрения о вынужденности призна­
ния не зародилось ни у кого...
ПАТОЛОГИЧЕСКИ ИЗВРАЩЕННЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ МИР
Полицейский мир — это в сущности патологически извращенная
система, перед смрадными миазмами которой заключенный абсолют­
но беззащитен. Удушающая сила их такова, что человек порой готов на
все, лишь бы любой, даже самой высокой ценой вырваться на волю.
А цена эта поначалу скрыта за чем-то, что выглядит вполне невинным:
признать совершенно немыслимые и невероятные выводы следствия,
что позже не составит никакого труда опровергнуть. Но если однажды
такое признание дается, возможности что-либо опровергнуть уже ни­
когда не представляется.
278


Любое положительное качество подследственного миазматическая
полицейская система непременно извращает. Если заключенный до
ареста отличался доброжелательностью и пользовался любовью окру­
жающих, делается вывод, что на самом деле он мягкотелый оппорту­
нист и популярность его дешевого свойства; он лишь якобы ждал слу­
чая, чтобы обратить свою популярность против перегруженного рабо­
той непонятого окружающими высокопоставленного товарища, у ко­
торого нет времени рассыпать улыбки и который — какая наивность! —
считал его своим соратником. Если человек много внимания уделял
своему образованию, делается вывод, что в действительности он стре­
мился возвыситься над другими, скромными и честными тружениками
рабочего движения, чтобы, когда пробьет час, заставить их для себя
таскать каштаны из огня. Если человек кому-то в чем-то помог, его
заставляли признать, что тем самым он хотел его скомпрометировать и,
когда потребуется, втянуть в опасную антигосударственную и антипар­
тийную деятельность.
Л юбой, даже самый мелкий недостаток заключенного раздувался до
абсурда и его подчеркивали с садистским наслаждением. Если нужда
сделала человека прижимистым и любящим достаток, его тысячу раз
спросят: какое состояние он сколотил на шпионаже и каким образом
вывез его из страны в гнусное зарубежье? На этот ли крючок его пой­
мали и завербовали? Если человек любил женщин и те отвечали ему
взаимностью, у него станут выпытывать: а известно ли ему, кто этот
дырявый товар дырявил до него и как он оплачивал их услуги; сам ли
он их подкладывал другим и что за это имел? Если его жена — о, горе! —
любила других мужчин, ему тысячу раз в игривой дружеской беседе
приведут список ее действительных и вымышленных любовников.
Если он — не дай Боже! — гомосексуалист, во всем, что с этим как-то
связано, будут копаться нещадно. Если человек страдал комплексом
неполноценности из-за какого-то физического недостатка, в этот
изъян много раз как бы ненароком ткнут пальцем.
Для извращенного следовательского мира все это — будни и рутина.
Да, следователь немного надавил на заключенного, прижал его, но как
иначе помочь ему исторгнуть из себя спрятанную неприглядную прав­
ду? Ведь на этом свете нет честных людей, и с этим нельзя не считаться!
Все как один воры, курвы, гнусные педики и гомики, все мразь, жулье,
все шпионы. Их всех надо просто-напросто перестрелять, и тогда ро­
дятся новые люди, и они будут другими!
Со дня ареста проходят полгода, год или даже два — сколько это
дней, сколько часов, сколько минут! — и обвиняемый уже больше и

279


представить себе не может, что где-то существует другой мир, что там
живут — живут ли? — его дети, родители и родные, что где-то там в эту
минуту с кем-то разговаривает женщина, которую он обнимал и цело­
вал. Неужели она в самом деле, как намекал следователь, сейчас обни­
мает другого и радостно улыбается, как улыбалась когда-то ему?
Физически он доведен до полного изнеможения. Тело больше не
слушается его, оно хочет только спать и есть, опуститься на пол и хоть
один раз испытать, как справляют нужду не в штаны; хочет быть вымы­
тым, отдохнувшим, выбритым и переодетым, снова ощутить жизнь без
боли и страданий. Тело отказывается понимать предъявляемые ему
требования, не понимает, за что его истязают, и стремится как можно
скорее избавиться от причин этих мучений.
У обвиняемого — хотя до его сознания мало что доходит — едва
хватает сил на то, чтобы на задаваемые ему вопросы («И чего им
надо?» — потерянно думает он) кивком головы подтверждать свои
прежние показания. Если раньше он сделал какое-то признание, наде­
ясь, что потом с легкостью от него откажется, то теперь он понимает,
что у него для этого просто нет сил и что вообще это уже не имеет
никакого смысла. Он безучастен к ходу дознания, ему безразлично,
какой оборот оно примет. Только бы этот кошмар наконец, Бога ради,
окончился!
Вынужденные признания трагически трансформировали всю
жизнь подследственного. Тридцать, сорок лет, предшествующих аресту,
человек жил понятной ему жизнью; и теперь вдруг увидел, что он со­
всем ее не знал и что жить такой жизнью вообще не стоило. Стоя в трех
метрах от стола следователя или сидя на горячем, мокром от пота стуле,
изможденный донельзя, он, в сущности, испытывает лишь одно жела­
ние — убраться навсегда из собственной жизни. Да если бы еще при
этом можно было обойтись без новой боли!
Вырвав таким образом из заключенного несколько мелких, незна­
чительных признаний, следователь договаривается со своими коллега­
ми, работающими с подельниками его подследственного, чтобы новые
признания, которые те будут из них выбивать, шли в одном русле с
теми, что добыл он. Таким образом следственный материал расширя­
ется и в конце концов достигает такого объема, который позволит вы­
нести полновесное правовое определение.
Для такого определения, правда, еще нет ни одного объективного
доказательства. Но это и неважно. Следователь убежден, что в его руках
мразь, недостойная жить при коммунизме, он должен стереть его в по­
рошок, и совершенно безразлично, под каким предлогом это сделать.
280


Кроме того, большую часть подельников с помощью их следовате­
лей он заставил признать «реальность» выводов, на которых выстроено
определение. После промывки мозгов никому из капкана уже не вы­
браться. Даже если тот, кто своим признанием первым подкинул след­
ствию идею, позже попробует от нее отречься, он столкнется с прямо
противоположными утверждениями своих подельников. Ведь на осно­
ве его слов те уже успели сделать собственные признания. И теперь в
том же самом преступлении они будут обвинять его.
Следовательские «ходы» таким образом настолько запутываются,
что начальный уже и распознать невозможно, и спустя какое-то время
сам следователь с трудом в них ориентируется.
Каждое ложное признание оказывается связанным с пятью или
десятью другими вынужденными ложными признаниями. Поэтому
внезапная попытка отречься от одного из них не приводит к дружному
отрицанию товарищей по несчастью, а лишь туже затягивает совмест­
но расставленные сети дознания и немедленно возвращает к исход­
ному положению. На судебных процессах такие попытки драматичес­
ки срывались, потому что в тот же миг отметались очными ставками,
что производило сильное впечатление на уже подготовленную публи­
ку. После этого выступивший с опровержением конфузливо и сокру­
шенно шел на попятный, а порой даже делал заявление, что лгал и
обманывал суд.
Приведя все в соответствие, следователь приступал к компиляции
протоколов допросов и сведению добытых «фактов» в окончательный
протокол, представлявший, в сущности, перечень бесчинств, подлос­
тей и преступлений подследственного. Теперь обвиняемого можно
было выводить на открытый процесс.
На суд он выходит испуганный, ошалевший, в полном смятении.
Только самые крепкие, может быть, предпримут попытку, и то доволь­
но вялую и неубедительную, опровергнуть какую-нибудь незначитель­
ную деталь. Однако после первого же прокурорского окрика малодуш­
но и потерянно отступятся. И почти никто среди публики и среди
журналистов не заподозрит, что, соглашаясь со всей грязью, которой
его обливают, и демонстративно сам себя оплевывая, подсудимый, по
сути, мечтает только о том, чтобы кошмар, в который превратилась его
жизнь, поскорее окончился. Только бы всего этого не видеть!
Судебный процесс проходил по режимному праву: и генеральный
прокурор, и члены судебного совещания служили в УДБ, психиатры
и кое-кто из защитников также принадлежали к этому ведомству; в
зале сидела выдрессированная, беснующаяся публика, а на скамье
281


подсудимых — сломленные обвиняемые, которые оказывали друг на
друга психологическое воздействие. Мировой общественности про­
цесс преподнесут как остро приправленное блюдо. Пропагандистский
эффект в первый момент будет огромным, и процесс получит мировой
резонанс. В ходе первого мостостроительного процесса о нем говорил
и Иосип Броз, что совсем не пристало главе государства, а Милован
Джилас в конце ноября 1951 г. на заседании ООН в Париже оповестил
о нем весь мир. Для всех сомневающихся, для всех зарубежных со­
юзников и граждан страны неопровержимость правоты Тито отныне
была как на ладони.
Пройдет не одно десятилетие, прежде чем станет ясно, что перед
судом тогда находились сломленные люди с промытыми мозгами и
уничтоженной волей. Да и тогда это поймут лишь те, кто захочет понять
и кто не замешан в этом преступлении сам.

КАК ЛОМАЛИ БРАНКО ПУТНИКА
На основе личных наблюдений я пришел к выводу, что наибольшее
сопротивление террору в тюрьмах и лагерях оказывали заключенные в
возрасте от двадцати семи до тридцати семи лет.
Инженер Бранко Путник 1912 г. рождения в момент ареста толькотолько перешагнул этот рубеж: в 1951 г ему было 39. Высокий, круп­
ный — рост 184 сантиметра, вес 82 килограмма, могучего телосложе­
ния. Бывший футболист, пловец, ватерполист, гребец.
Рано остался без матери, но мачеха растила его как сына. До войны
участвовал в молодежном коммунистическом движении, и два-три раза
его арестовывали. В 1940 г. сидел в известном вышеградском лагере, где
содержались молодые коммунисты (и где, к слову сказать, не было
никаких истязаний). Университет закончил за три или четыре года до
войны, но на государственную службу его так и не взяли. Во время
войны попал в плен и в лагере военнопленных примкнул к группе
коммунистов. По возвращении из немецкого плена проектировал
крупные транспортные магистрали и сооружения, был начальником
строительства одной из железных дорог, строил мост через Дунай, воз­
главлял «Мостострой», который занимался почти всеми строительны­
ми работами на железной дороге. Руководимые им предприятия завое­
вывали переходящие знамена и разные награды, а он сам неоднократно
получал благодарности и был награжден высшим трудовым орденом.
После ареста его жена, родившая сына в самый разгар тюремных
пыток, мачеха, брат и сестра не отреклись от него и как могли старались
282


ему помочь. Жена, воспользовавшись еврейскими связями своего пер­
вого мужа, обратилась к Моше Пияде [47] с мольбой о помощи. (Тот
хмуро отказал.) Мачеха через личного стенографа партийного вождя
добралась до самого Броза. (Этот принял ее холодно, но, поскольку в
одной «гуманистической» речи касался процесса, пробурчал, что «это
как-то решится».) Обе женщины ездили к Путнику в лагеря и в Билечу,
и на Голый остров.
Путник — примерный ученик и студент, человек практического
склада ума, немного даже суховатый. Надежный, не склонный к бы­
стрым перепадам настроения, к экзальтации и фантасмагориям. Не
паникер, реакции у него скорее замедленные. Не стремится к легким
жизненным усладам, ценит прочную дружбу. Добродушный филан­
троп. Довольно наивен и — что не редкость для работников глубинки —
склонен к упрощенным выводам. Пользуется любовью подчиненных.
Коммунистическое прошлое и высокий профессионализм развили в
нем самоуверенность, и, хотя он не любит дрязг, в профессиональных
вопросах не боится конфликтов с начальством, с партийными комите­
тами и службой безопасности. Многоопытен и решения принимает
после зрелого размышления. Не злопамятен и не мстителен.
Вот такой человек оказывается в Главняче, где он сидел и до войны
и где ему предстоит пройти через самые страшные пытки. К началу
июня 1951 г. (как раз в это время у него родился сын) его уже полтора
месяца держат без сна. Он сидит в тесной одиночке, прогулки ему не
положены. Следователи и надзиратели избивают его, особенно доста­
ется рукам и ступням, бьют «каким-то резиновым шлангом», который,
видимо, не оставляет следов, но кожа и ногти сходят. Весь он покрыт
ссадинами, ранами и язвами, пятки гноятся, распухшие голени как
колоды. Он доведен до полного изнурения, похудел на 20 килограммов.
И днем, и ночью его заставляют стоять. Лишь только, потеряв сознание
или заснув, он падает, надзиратель поднимает его, дергая за уши. За­
травленный вконец, он утрачивает представление о реальности, его
мучают галлюцинации.
Но он еще ни в чем не признался!
Подполковник Петар Шукович, следователь Путника, — имя этого
садиста родом из Черногории, откуда, кстати, была большая часть сле­
дователей Главнячи, станет известным только спустя тридцать семь лет
из судебных протоколов — чтобы его сломить, увеличивает нажим. Фи­
зические пытки становятся еще изощреннее, Путника переводят в
общую камеру, где одна группа заключенных, настоящих и подсадных,
с помощью надзирателей избивает другую группу. Среди первой группы
283


есть и бывшие строители Панчевацкого моста. Они уверяют инженера,
что в свое время подписали не рабочее обязательство, а осведомитель­
ское. С особым рвением избивают, причем по два-три раза в день,
разыгрывая при этом настоящие спектакли, давнего коллегу Путника,
которого будут судить в 1952 г. на третьем мостостроительном процессе
и приговорят к тринадцати годам каторги. Человек верующий и беспар­
тийный, защищаясь от бессмысленных обвинений, в какой-то момент
он сказал следователю, что поет в церковном хоре. И теперь истязатели
требуют, чтобы, когда они осыпают его ударами, от которых у него
«плоть кусками отваливалась», он пел церковные песнопения. Избива­
ют, разумеется, и Путника.
Восьмого июня Путник наконец сдается. Он подписывает прото­
кол, в котором признается, что поставил свою подпись под обязатель­
ством сотрудничать с советской разведывательной службой. Уже на
следующий день, 9 июня, он «выдает» своего якобы главного связно­
го — известного нормировщика Министерства путей сообщения, рус­
ского по происхождению, который уже уехал из Югославии. В доку­
ментах, помеченных серединой месяца, есть еще три протокола допро­
сов, на которых он сперва признается, что по приказу извне на объек­
тах, где он работал, он устраивал саботажи, а затем, что совместно с
начальником военного отделения Министерства путей сообщения
Слободаном Бобаром готовил план дезорганизации транспортного со­
общения в случае войны с Советским Союзом. В конце он «выдает»
следователям, что сформировал группу, которая должна была выпол­
нять его «задания». Все члены этой группы уже в тюрьме, и Путнику об
этом известно.
Однако следователь Шукович и сам понимал, что признания Пут­
ника с судебно-правовой точки зрения весьма уязвимы и носят слиш­
ком общий характер. В этом он лишний раз убедился, когда на очных
ставках инженер вскоре отказался от показаний на одного словенца,
начальника железной дороги, а затем полностью отрекся от показаний
на Слободана Бобара как организатора саботажей в военном отделе­
нии. Поэтому пытки не прекратились и продолжались в тех же формах
еще целых два или два с половиной месяца.
Но в начале июня следствие еще лезет из кожи вон, стараясь выбить,
помимо абстрактных признаний, более конкретные и весомые доказа­
тельства вины заключенных. Следователь раскапывает факт, что на
предприятии, которым руководил Путник, по непонятной причине
сгорели два барака, и требует, чтобы Путник признал, что это был акт
«саботажа», который устроили его люди. Путник это обвинение легко
опровергает.
284


«В таком случае, — спрашивает следователь, — какие же ты совер­
шал саботажи?» «Я занимался, — отвечает заключенный, — дезоргани­
зацией работы на прокладке железнодорожной ветки Лупоглав — Шталие в Истре». «В чем она заключалась?» «Перебрасывал технику и ра­
бочую силу с ключевых участков на второстепенные и таким образом
замедлял ход работ».
И этим, собственно, вся фактическая сторона дела будет исчерпана.
В конце августа Путник подпишет еще два коротких протокола, но в
них каких-либо новых фактов не будет.
Из последних сил, с помраченным рассудком Путник, памятуя о
своем довоенном судебном опыте, все-таки дотягивает до конца дозна­
ния, оставляя себе возможность защиты на суде. При этом он надеется,
что, убедительно опровергнув один бездоказательный пункт обвине­
ния — что якобы по его вине разрушилась насыпь на одном из участков
железной дороги Лупоглав — Шталие, против строительства которой
он возражал и которая строилась после его отъезда из Словении, — он
опровергнет и все остальные.
Как при его физическом и душевном состоянии это можно было
осуществить, если все это он к тому же должен был сделать незаметно?
Ведь перед началом процесса начальник следственного отдела феде­
рального УДБ полковник Давид Лаушевич, давая ему наставления, как
себя вести на суде, пригрозил, что, если он начнет петлять, то может
«прощаться с жизнью».

НАЧАЛО ПРОЦЕССА

Есть ли у Бранко Путника какая-нибудь надежда? Что он чувствует
в этот момент?
Перед самым процессом ему разрешили свидание с женой. На тайно
добытом клочке бумаги украденным грифелем карандаша он написал
ей прощальное письмо (которое, к сожалению, не сохранилось). Запис­
ку он скрутил на манер сигареты и держал ее между двумя пальцами, а
потом как-то исхитрился сунуть жене.
«Дорогая Бранка, — писал он ей, — ничему, что обо мне будут гово­
рить на суде, не верь. И не горюй обо мне и о том, что со мною будет.
Отступись от меня! Думай о себе и о сыне, о том, как вам уцелеть. А со
мной — что будет, то будет...»
5 октября в здании Пожарной службы возле Ташмайданского парка
началось судебное разбирательство. Длинный и нудный, словно доклад
на партийном съезде, обвинительный акт, изобилующий идеологичес­
285


кими и политическими штампами, Богдан Перович читал несколько
часов. Пафос обвинения — террор и линч, как будто все доказательства
приведены и прокурор уже на их основании делает политические вы­
воды.
Затем слово дают инженеру как главному обвиняемому. Он пытает­
ся держаться заранее продуманной схемы защиты. Его слушают почти
полтора дня.
Путник не отрицает пункт обвинения, касающийся подписания
обязательства сотрудничать с иностранной разведкой. Но когда дело
доходит до вопроса о конкретных действиях, он утверждает, что ника­
ких действий практически не было. Да, мы подписали, как бы хочет он
сказать, но все сотрудничество свелось к пустым словам, потому что в
действительности мы ничего не делали. При этом он что-то признает,
а что-то отрицает.
(Ночью, после первого дня слушаний в камеру к Путнику снова
приходит полковник Давид Лаушевич, один из главных злодеев ГУтавнячи, который спустя тридцать лет, по некоторым сведениям, закончил
жизнь безумием. Он давал Путнику перед началом процесса напутст­
вия, как себя вести. «Петляешь, петляешь, — скажет он ему той
ночью. — Забыл, что тебя ждет в этом случае?»)
На повестке второго дня слушаний встает обвинение в саботаже.
(«Этого пункта обвинения, — позднее вспоминал Путник, — я боялся
больше всего».) Саботаж обвиняемый категорически отвергает. «Сабо­
тажем я не занимался,» — решительно заявляет он.
Хотя судья Хаджипопович его непрестанно прерывает и одергивает,
да и сам Путник не очень-то красноречив, все же ему удается сказать,
что он был видным инженером-проектировщиком, что предприятия,
которые он возглавлял, за ударную работу получали денежные премии
и завоевывали переходящие знамена, что его самого как директора
много раз отмечали и награждали и что после возвращения из Слове­
нии за техническое руководство строительством дороги Лупоглав —
Шталие он получил Орден Труда, что о нем даже газеты писали.
«Однако дорогу, — обрывает его судья, — все-таки к назначенному
сроку не закончили! Потому что вы как директор саботировали стро­
ительство!»
«Строительство дороги не закончили к назначенному сроку, потому
что срок был нереальным. Работы велись в невероятно сложных усло­
виях из-за очень тяжелого рельефа. Старая техника, которой мы распо­
лагали, постоянно выходила из строя. Так, из трех грузовиков мы смог­
ли собрать только один. Строительный материал мы перевозили в ос286


новном на ишаках. Кроме того, меня перевели оттуда два года назад, а
дорога и до сих пор не пущена в эксплуатацию. Неужели и тут дело в
моем якобы саботаже?»
«Не смейте задавать мне вопросы! — кричит Хаджипопович. —
В ходе следствия вы это признали, а сейчас нагло отпираетесь! Ведь вы,
предатель и платный агент, даже со своим основным подельником до­
говаривались, как устраивать саботажи! Договаривались или нет? До­
говаривались, что о результатах своей подрывной работы будете регу­
лярно уведомлять ваш шпионский центр?»
«Да, договаривались, — отвечает Путник, — но договаривались мы
о том, каким образом будем обманывать наших хозяев. Тяжелые усло­
вия работы будем изображать как результат нашего саботажа. Но ника­
ких саботажей на самом деле не было».
«Значит, ни вы, ни он саботажа не устраивали?»
«Нет, товарищ судья, не устраивали».
«А вот он утверждает обратное! — кричит Хаджипович. — Введите
второго обвиняемого!»

ОЧНАЯ СТАВКА

В зал суда вводят второго обвиняемого.
Это коллега и товарищ Путника, старше его на семь лет. В камеру
ему подбросили фальшивку, написанную якобы Путником, в которой
тот просил его признать все, что требует следователь. Мол, он, моложе
и крепче его, все признал, и лучше и ему поступить также, чтобы не
мучиться и получить срок поменьше. Тот, арестованный лишь в июле,
спустя неделю после начала следствия действительно признал все, что
от него требовали.
Человек слабого здоровья, с расстроенной нервной системой — за
четыре года до суда он даже лечился в психиатрической клинике, — на
скамье подсудимых он выглядел вконец затравленным и растерянным,
создавалось впечатление, что он плохо понимает, где находится.
Хаджипопович спрашивает его:
«Обвиняемый, вы сотрудничали в качестве завербованного агента
советской разведывательной службы с другим завербованным агентом,
присутствующим здесь обвиняемым Бранко Путником?»
Подсудимый, не поднимая головы, отвечает:
«Да».
«А саботажи вы вместе устраивали?»
«Да».
287


«Когда Путник приходил в контору, вы с ним договаривались, какие
саботажные акции он должен провести по приказу советской разведки
в Мостострое, а какие — на прокладке железнодорожной ветки Лупо­
глав —Шталие? »
«Да».
«Вы договаривались с ним о том, что будете посылать совместные
донесения о проведенных саботажных акциях в свой агентурный
центр?»
Подсудимый снова отвечает:
«Да».
У Путника земля уходит из-под ног.
Председатель судебного заседания держит паузу. Затем тихо и
вкрадчиво спрашивает:
«Обвиняемый Путник, вы слышали своего подельника?»
Тот в замешательстве кивает головой.
«Что вы можете сказать о его показаниях?»
Путник поворачивается к своему товарищу.
«Неджа, — говорит он, — не было такого. Не занимались мы сабо­
тажем».
Товарищ и глаз на него не поднимает. Мотает головой, глядя в пол.
«Было, Бранко», — тихо отзывается он.
«Неджа, — повторяет Путник, — ведь мы только договаривались
изображать для НКВД тяжелое положение на дороге как результат са­
ботажа. Но саботажем не занимались».
Поникшая голова опускается еще ниже, и загробный голос произ­
носит:
«Занимались, Бранко. Не надо скрывать!»
Путник потрясен и обескуражен. У него больше нет вопросов. В зале
стоит напряженная тишина.
Хаджипопович снова держит паузу.
«Обвиняемый Путник, — нарушает общее безмолвие почти мягкий
голос судьи, — продолжаете ли вы и теперь придерживаться своего
прежнего утверждения, что не договаривались со своим подельником
об акциях саботажа, или отказываетесь от него?»
Инженер смотрит на него опустошенным взглядом и сокрушенно
отвечает:
«Отказываюсь».
Искушенный судья, который уже имел дело с заключенными после
промывки мозгов, знает, что поведение Путника отныне резко изме­
нится, и объявляет десятиминутный перерыв.
288


В зале возникает движение, гомон, скрип и стук стульев и скамей,
шарканье ног по полу. Все теперь могут спокойно утереть пот со лба и
затылка и выкурить в коридоре сигарету.
ЗАЩИТА ПУТНИКА СЛОМЛЕНА

И действительно, после этого эпизода Путник защищается с гораз­
до меньшими энтузиазмом и собранностью. Лишь когда через несколь­
ко дней начали давать показания два инженера — свидетеля обвине­
ния, с одним из которых у него был конфликт еще в студенческую пору,
он на время как бы просыпается. Оспаривает многие технические де­
тали, опровергает обвинения. Его защита особенно убедительна, когда
речь заходит о его вине в разрушении насыпи на участке железнодо­
рожной ветки Лупоглав — Шталие.
«Как я могу быть виноват в разрушении этой насыпи, если мы с
главным инженером были вообще против ее возведения? Там водонос­
ный, болотистый, оползневый грунт, мы знали это и предлагали по­
строить там виадук. На время проектирования виадука я перебросил
технику, и рабочих на другой участок. Я просил привлечь в качестве сви­
детеля главного инженера, но суд мою просьбу отклонил. Ты в качестве
инспектора и второй свидетель обвинения как директор Главного уп­
равления железнодорожного строительства стояли за насыпь. И вы
сделали ее так, как хотели, уже после моего отъезда из Лупоглава в
Белград! Как же я могу быть виноват в том, что она у вас разрушилась?»
«Вина за насыпь лежит целиком на тебе, — парирует свидетель, —
потому что все подготовительные работы ты злостно саботировал и они
были выполнены из рук вон плохо. Наши с директором замечания ты
сходу отметал. А один раз в ответ на наши справедливые технические
претензии ты даже — при нас! — заплакал!Ведь заплакал?»
Анонимный репортер «Политики» со злорадством отметит эту де­
таль, а «Борба» поместит мутную фотографию некоего каменистого
оползня, и из подписи читатель узнает, что это та самая насыпь, которая
разрушилась из-за вредительских происков инженера Путника.
На слезы Путника как свидетельство его вины сошлется и второй
свидетель обвинения.
«Возможно, я тогда и заплакал, — ответит Путник уже совсем раз­
давленный. — Но заплакал от обиды и несправедливости».
«Заплакали вы, обвиняемый Путник, — заключит судья Хаджипопович, — потому что два честных специалиста-патриота уличили вас во
вредительстве, в попытке отдать нашу страну на милость советского
империализма».
289


Судебный процесс вообще проходил под знаком высокого накала
страстей, которые время от времени разрешались взрывом, хотя это не
всегда следует из искусно составленного судебного протокола.

ЗАЩИТНИКИ, ОСУЖДЕННЫЕ, СУДЬЯ
После того как я познакомился с некоторыми документами1, у меня
сложилось впечатление, что защитники, в большинстве своем пред­
военные адвокаты, хорошо, а порой весьма искусно и интеллигентно
защищали обвиняемых, как правило, не презирая и тем более не поно­
ся своих подзащитных, что было не редкость на инсценированных про­
цессах. Не сваливали вину своих подзащитных на других обвиняемых,
что на тяжелых процессах в адвокатской практике было обычным
делом, проявляли солидарность с коллегами и обвиняемыми. Значи­
тельно умереннее и в основном лишь по необходимости, когда это
отвечало интересам обвиняемого, пользовались языком и стилисти­
кой, обязательной для политического процесса («наша великая на­
родно-освободительная борьба», «смелый отпор наших народов и
коммунистов», «заслон агрессии на нашу землю»). Больше пропа­
гандистской пены было у прокоммунистически настроенных адво­
катов, но и они старались ослабить и смягчить обвинения против
своих подзащитных или хотя бы умилостивить бессердечный и лютый
суд.
1 В1987 г. вместе с защитником Путника адвокатом Джюро Миятовичем я запросил
в архиве белградского Окружного суда материалы этого процесса. Получив их для озна­
комления на несколько часов, я сумел выписать некоторые самые основные факты,
которые меня интересовали. Но материалы процесса занимали, наверное, тысячи две
страниц, и мне хотелось получить фотокопии хотя бы части документов. Разрешение на
фотокопирование давал председатель суда лично.
Этот пост занимал тогда герцеговинец Джюро Сфорцан, который пообещал адво­
кату Миятовичу удовлетворить нашу просьбу. Он запросил досье и затем с разными
отговорками — «Фотокопировальный аппарат сломался» и т.п. — тянул до тех пор, пока
его не повысили в должности и не сделали председателем Верховного суда Сербии.
Положение оставалось неизменным и в конце 1992 г., когда в Окружном суде председа­
тельствовал серб Драгомир Николич. Материалы еще не были возвращены в архив.
По этой причине и по тому, как вели себя судебные чиновники в конце 1992 и
начале 1993 г., когда я попросил доступ к материалам судебного процесса над Слобода­
ном Бобаром, я пришел к выводу, что белградский Окружной суд всю эту документацию
умышленно скрывает от общественности и что от лица высокого учреждения это делают
его председатели. Сокрытие документов является главной причиной того, что в раскры­
тии страшного преступления Голого острова приходится столько блуждать и что процесс
этого расследования так мучителен.
В конце концов в мае 1993 г. обнаруживается, что все судебные материалы про­
цесса Путника уничтожены!

290


Достойный тон защиты, можно сказать, главным образом задавали
адвокаты Джюра Миятович, защитник главного обвиняемого Бранко
Путника, и Велько Ковачевич, защитник его основного подельника; у
каждого из этих адвокатов было еще по одному подзащитному. Миято­
вич никогда не был коммунистом, а Ковачевич, насколько мне извест­
но, до войны примыкал клевым и входил в руководство малочисленной
Социалистической партии.
После очной ставки Бранко Путника с его подельником, которая
так убийственно на него подействовала, адвокат Велько Ковачевич в
конце заседания представил суду медицинское заключение на своего
подзащитного и потребовал подвергнуть его психиатрической экспер­
тизе на предмет выяснения его судебной дееспособности. Председатель
суда Александр Хаджипопович на мгновение словно бы смутился, но
затем требование адвоката удовлетворил, назначив экспертами психи­
атров д-ра Владислава Клайна и д-ра Светислава Поповича.
На следующее утро двое врачей произвели беглый осмотр обвиняе­
мого. Перед осмотром они зачитали ему заключение, вероятно, напи­
санное заранее, что он «судебно дееспособен». И процесс продолжился.
Неосведомленным и наивным людям этот эпизод мог показаться
вполне законным. Однако немногие осведомленные знали, что оба
психиатра — офицеры УДБ, работающие в больнице УДБ на Дединье,
которой позже присвоят имя д-ра Драгиши Мишовича и которая еще
два-три десятилетия сохранит управленческие кадры УДБ.
После завершения процесса прокурор Богдан Перович обвинил
адвоката Велько Ковачевича «в оскорблении суда». Адвоката судили
и приговорили к трем месяцам тюрьмы. Поначалу надеясь, что суд
устыдится такого своего решения, Велько Ковачевич не хотел обжа­
ловать приговор, но затем по настоянию Джюры Миятовича, который
не питал никаких иллюзий, направил председателю Верховного суда
Югославии запрос «о защите закона». Председатель отверг этот за­
прос, как говорят, в кафе за обедом. И Ковачевич скорее всего за то,
что требовал для своих подзащитных оправдательных приговоров, а
о самом процессе много раз отзывался как о юридически несостоя­
тельном, отсидел-таки в тюрьме три месяца.
Если Бранко Путника приговорили к смертной казни и в начале
1951 г. помиловали, то его основного подельника, с которым ему уст­
роили на суде очную ставку, приговорили к пожизненному заключе­
нию. Оба отбывали наказание в лагерях Билечи и Голого острова, где с
новой силой подвергались всем видам террора. Освободили их через
пять лет.
291


Первоклассные специалисты, они потом многие годы работали на
одном предприятии. И продолжали поддерживать теплые дружеские
отношения, не вспоминая о прошлом и ни в чем друг друга не упрекая.
О процессе никогда не говорили и нарушили это правило лишь однаж­
ды, когда бывший приговоренный к пожизненному заключению рас­
сказал бывшему осужденному на смерть о фальшивке, которая призы­
вала его «все» признать.
На пенсию вышли примерно в одно время. Приговоренный к по­
жизненному заключению, — а лагерь не прибавил ему здоровья, и без
того слабого, — вскоре после этого занемог серьезно. Болел он долго и,
когда совсем слег, часто звал к себе в гости своего приятеля Бранко
Путника. Тот приходил, и они иногда о чем-то разговаривали, а иногда
просто молча держались за руки.
Умер Неделько Турудич в конце 70-х—начале 80-х годов.
Спустя два-три десятилетия после процесса в белградский троллей­
бус вошел крупный, высокий человек в годах. Осмотрелся в поисках
свободного места. И сразу заметил панический взгляд широко распах­
нутых испуганных глаз старикана с бледным, испитым лицом, который
вскочил со скамьи и ринулся к противоположным дверям, а они тем
временем закрылись. «Откройте, пожалуйста!»— проверещал он. Но
машина уже набирала скорость и не остановилась. Старичок в панике
зыркнул на крупного пассажира и, пытаясь спрятаться, сунулся, как
мышь, головой в угол. И так доехал до следующей троллейбусной оста­
новки. Пулей вылетел из дверей и смешался с уличной толпой, в страхе
оглядываясь назад.
Это была последняя встреча бывшего приговоренного к смертной
казни Бранко Путника и его судьи Александра Лесы Хаджипоповича.
«ТЮРЬМА СПАСЛА МЕНЯ»

Как и на других открытых сфабрикованных процессах, на мосто­
строительных подсудимые тоже пришибленно признавали и «разраба­
тывали» самые невероятные пункты обвинительного заключения и,
как правило, дружно каялись в совершении «преступлений». Кто-то
при этом костерил себя последними словами, а двое или трое заявили,
что тюремные следователи «открыли им глаза» и позволили воочию
«увидеть совершенное ими преступление».
(На Голом острове узников вынуждали делать подобные заявления
постоянно, но это происходило, так сказать, в узком кругу, на «полити­
ческих собраниях» в бараках, иногда на общелагерных митингах.
292


Выйдя на волю и вернувшись домой, бывшие заключенные часто долж­
ны были публично каяться в своем «преступлении» на студенческих
или уличных собраниях Народного Фронта.)
Так, для своей подзащитной, по национальности русской, обвинен­
ной в том, что во время войны в одном из сербских городов она была
замечена в «ненародном поведении», из-за чего после войны у нее были
неприятности, адвокат требовал оправдательного приговора. Между
тем подсудимая в своем последнем слове просила суд «отклонить тре­
бование защитника, поскольку она сама себя осуждает».
Другой подсудимый, председатель одного из отраслевых профсо­
юзов Сербии, заявил:
«Этот процесс освободил меня от обязательства перед НКВД, кото­
рого я боялся... Меня взяли с поличным, и теперь я больше ничего не
боюсь... Суд меня спас... Я раскаиваюсь и благодарю товарищей следо­
вателей, в которых я нашел вторых родителей».
Даже Бранко Путник, самый стойкий, начавший свое последнее
слово несогласием с обвинением, после окрика судьи быстро стушевал­
ся и начал мямлить, не договаривать фразы до конца и, наконец, сказал:
«Организация, в которую я входил, привела меня на скамью подсу­
димых, и, думаю, процесс принесет мне освобождение...»

МАЛЫЙ ПРОК ОТ СТУКАЧЕЙ

После промывки мозгов в ходе подготовки к открытому процессу, а
затем пребывания в концентрационном лагере происходил полный
распад личности заключенного, сознание его порой опускалось до дет­
ского уровня. Часть узников сохраняла такое состояние и после осво­
бождения и испытывала потребность, чтобы следователь и дальше вел
их по жизни как бы за руку. Эти люди, лишенные всякой естественной
сопротивляемости и ставшие тупыми, как овцы, с помощью УДБ воз­
вращались в партию и использовались как стукачи. К ужасу своих быв­
ших лагерных товарищей, они вдруг хвастали, что «на днях» снова были
«у товарища следователя».
Однако инфантильность этих людей сужала возможности их ис­
пользования: придурочное поведение делало их мало привлекательны­
ми для полицейских, а содержание их доносов было не выше испове­
дального старушечьего шамканья. Полиция чуть ли не с досадой, хотя
интеллектуальный уровень этой службы тоже не следует преувеличи­
вать, довольно быстро отделывалась от них, ставя их на мелкие долж­
ности в системе так называемого рабочего самоуправления, в местных
293


организациях Социалистического союза или Союза борцов, где они с
простодушием и безразличием дебилов превращались в безропотных
исполнителей партийных бюрократических благоглупостей.
Хотя в лагерях в результате жесточайшего террора взаимный шпи­
онаж носил, так сказать, всеобщий характер, узники Голого острова, по
моей личной оценке, в сравнении с другими бывшими заключенными,
выйдя на свободу, дали поразительно мало стукачей, какую-нибудь ты­
сячную долю от их общего числа. Это мое заключение подтвердил в
разговоре, состоявшемся в 1991 г., уже вышедший к тому времени на
пенсию министр внутренних дел Сербии д-р Обрен Джёрджевич.
Принимая во внимание беспощадные истязания, которым подвер­
гались узники, это обстоятельство в какой-то мере даже удивительно.
На беду полицейских, и промывка мозгов не всемогуща. В какой-то
момент сыграв свою роль, она быстро сходит на нет и исчезает. Те же
заключенные, кто посильнее и покрепче характером, особенно те, кто
разными способами долго не поддавались террору, выходили из этого
состояния чуть ли не сразу после того, как прекращалось непосредст­
венное давление, хотя рубцы в душе и на совести у них наверняка
останутся до конца жизни.
ЖЕРТВЫ - ЛЮДИ ПЕРВОРАЗРЯДНЫХ
ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ КАЧЕСТВ
Бессмысленность этого коммунистического преступления не толь­
ко в том, что жертвы его, хотя в большинстве своем пожизненные
«красные» русофилы, чаще всего совершенно невинны. Под ударом
оказывались, как правило, лучшие представители коммунистического
движения. Партийными чистками, поощрением карьеризма путем
громких «заявлений» о поддержке «линии», удалением людей с талан­
том и совестью коммунистическая партия наносила себе самой тяже­
лейшие удары. Ведь если какое-то движение способно так относиться
к лучшим из своих членов, оно по сути своей безнравственно и в кон­
курентной борьбе с другими общественными течениями обречено на
поражение.
Типичного горемыку сфабрикованного открытого процесса, что за­
частую требовал себе смертной казни, обычно называют порядочным
или даже хорошим человеком. (Мостостроитель Гвоздей Симич скажет
о себе, что его главным недостатком на посту директора было «неуме­
ние прикрикнуть», из-за чего позже он перешел на работу в универси­
тет.) Не всегда, может быть, недюжинного ума и обаяния — а органи­
294


заторы инсценированных процессов постараются, чтобы среди подсу­
димых непременно был явно непривлекательный и отвратительный
тип, — по существу он кладезь перворазрядных человеческих качеств.
Замкнутый и вдумчивый, хотя и не очень глубокий, работящий и
гораздо более способный, чем кажется, этот человек догматически по­
рядочен и честен. Верный товарищ, немного аскет и неподкупен до
крайности. Умрет он в бедности, хотя по своим способностям мог бы
кончить иначе. Бесстыдство, вероломность и цинизм политиков для
него — полная неожиданность, но оказавшись среди них, хорошо зная
старое общественное зло и увидев новое, он с жаром борется за то,
чтобы направить все движение на разоблачение и уничтожение этого
зла. Уверовав раз и навсегда, что в природе нового общества нет места
несправедливости, а если она и случается, то только «по ошибке», такой
человек решительно требует для потерпевших возмещения и по этой
причине находится в постоянном конфликте с номенклатурой.
Наивный идеалист, который никак не соотносит свои коммунисти­
ческие идеалы с грубой и инертной действительностью, который убеж­
ден, что максима «человек — это звучит гордо» в точности отражает
сущность человечества, будущий подсудимый открытых инсцениро­
ванных процессов оказывается по сути во всем несостоятельным,
кроме как в гуманизме и моральных принципах. Во времена Броза на
него смотрели, как на «партийного дурачка» и, выжав из него пропа­
гандистский эффект, его спокойно кинули под облавы и пули югослав­
ской королевской полиции, испанских фашистов и немецких нацис­
тов, а также ликвидаторов советских и своих органов.
Но и спустя много лет, пройдя через весь ужас тюрем и лагерей, этот
человек так и останется твердолобым коммунистом. «Я был прав, —
по-прежнему будет думать он, — виноваты люди, а не идеи». И будет
считать, что за все «деформации» в коммунистическом движении от­
ветственность лежит только на его руководителях.
Эти особенности сближают его с другим типом осужденных откры­
тых процессов, которых в большом количестве можно было обнару­
жить и на Голом острове. Это тип коммуниста-нонконформиста, кото­
рый ни единой минуты не мирится с существующим положением
вещей и который самовлюбленную партийную олигархию непрерывно
подвергает остракизму и в конце концов ставит ее под сомнение как
таковую. Если в предыдущей группе в вопросе средств для переворота
могли быть и колебания, то коммунист-нонконформист никогда не
согласится на такое развитие революции, когда во имя предполагаемо­
го будущего благоденствия все средства хороши. Он неустанно ратует
295


за «чистые руки» партии и «отданные долги», т.е. за то, чтобы ради
будущей жизни «без долгов» была до конца открыта вся правда о том,
как все было.
Он ярый противник всевозможных культов, а особенно культа пар­
тийных вождей, поэтому упрек Информационного бюро, что в юго­
славской компартии отсутствует демократия, попал в точку, даже если
он самым искренним образом считал, что большевистская партия явно
превысила свои права. И скрыть этого он просто не мог. А от выражения
такого мнения до Голого острова или инсценированного открытого
процесса путь был прямой и короткий.
Впоследствии такой человек в политическом отношении постепен­
но приходит к полному разочарованию в коммунистическом движении.
На Голом острове, во всяком случае в 1950—1951 гг., многие комму­
нисты, может быть даже большинство, Резолюцию Информационного
бюро в целом не приняли, однако с собственной партией они находи­
лись в длительном конфликте по целому ряду вопросов, которые фигу­
рировали или имелись в виду в этом документе. И, разумеется, на таких
людей тут же были наклеены ярлыки предателей. Партийная верхушка
и ее полиция превращали этих людей в охотничью мишень с особой
радостью.
Инженеру Путнику, например, на открытом процессе в качестве
доказательства его саботажа на посту начальника строительства желез­
ной дороги приводился факт его отказа от сотрудничества с партийным
комитетом. Руководя строительством большого моста, который стро­
или пленные немцы, озабоченный тем, что работы продвигаются мед­
ленно, Путник отправился в немецкий лагерь, чтобы познакомиться с
условиями, в которых живут его рабочие. Убедившись, что обстановка
там ничуть не лучше, чем в концентрационных лагерях Германии, он
вступил в переговоры с представителями рабочих, на свой страх и риск
улучшил питание и условия проживания, а также добился от соответ­
ствующего министра обещания: если немцы закончат строительство в
срок, их немедленно отпустят по домам. И действительно, мост был
сдан даже раньше ожидаемого срока, и пленных освободили. И тут-то
за самоуправство и неподчинение указаниям комитета он получил пар­
тийное взыскание!

КОШМАРНАЯ КОЛОВЕРТЬ ТЕРРОРА
В тюрьме такой человек попадает в кошмарную коловерть террора.
Зачастую из-за ничтожного расхождения во мнении по тому или
другому вопросу его, в сущности, арестуют его вчерашние товарищи по
296


партии. Они же потом его унижают, избивают, мучают и убивают сразу
или после долгих мук и истязаний.
Еще вчера он сидел с ними на бесконечных собраниях, они вместе
обсуждали дела в своей партийной организации, профсоюзе, на пред­
приятии, планировали предстоящие работы, анализировали сделан­
ное. Они принадлежали к одной социальной прослойке, у них было
общее военное прошлое, порой они еще называли друг друга партизан­
скими кличками. В одном и том же кругу они знакомились с девушками
и заводили с ними короткие или длинные романы, женились на сестрах
своих товарищей из того же круга и становились зятьями, кумовьями и
прочими родичами. Они клялись друг другу в вечной дружбе, но дружбу
эту кто-то резко оборвет, кто-то — так или иначе будет поддерживать,
а кто-то — заплатит за нее долгой каторгой. Они не могли жить друг без
друга, такая жизнь казалась им немыслимой и невозможной.
И вдруг все полетело в тартарары.
Человека арестует его давнишний приятель или знакомый прияте­
ля, с которым тот его в свое время познакомил. Он пытается объяснит­
ся, намекает на то, что, господи, да ведь они же приятели или хорошие
знакомые. Его старания натыкаются на стену молчания или, если опе­
ративник пошел на «задание» не один, на глаза, горящие ненавистью,
а то и на брань. Если его берут незнакомые люди, он тут же ставит их в
известность, что знает того-то и того-то из их организации, из комите­
та, из государственного ведомства. Конвоиры делают вид, что не слы­
шат, — его окружают молчание, равнодушие, ненависть! — а приятель
так никогда и не появится. Через много лет он узнает, что тот отрекся
от него в числе первых на каком-то сборище и в самых омерзительных
выражениях.
Арестант, которого готовят к открытому процессу, постоянно муча­
ется из-за своего отрыва от движения, к которому принадлежал до
недавнего времени. Его до глубины души оскорбляет настойчивое об­
винение следователя в «предательстве», но лишь только нажим на
мгновение ослабевает и разговор меняет тональность, в нем просыпа­
ется надежда. Поэтому он не вполне глух к призывам «помочь партии
разобраться в этой ситуации», «открыть душу перед товарищами». Эту
расслабленность кто-то стряхнет с себя только тогда, когда «партия»
потребует от него назвать имена людей, которых, соображает он, ждет
такая же участь, какая постигла его. А кто-то, к сожалению, и не стрях­
нет, поддастся уговорам УДБ и принесет беду многим и многим.
Когда, например, в камеру избитого, покрытого ранами и язвами
Бранко Путника пришли вдруг министр Светислав Стефанович [48], с
297


которым он был знаком еще с довоенных времен, и, вероятнее всего,
начальник УДБ Белграда Воин Лукич, тот был искренне тронут. Они
попросили его откровенно рассказать, как было дело, и Путник воз­
бужденно описал им, как от него требуют каких-то нелепых признаний,
как бьют, пытают, измываются. И при этом он даже представить себе
не мог, что как только посетители выйдут за порог, его, скорее всего по
их же приказу, исколошматят с особой жестокостью.
Однако каждый арестант, возможно, еще сильнее страдает от того,
что под пытками ему не удается сохранить лица. На измывательство
следовало бы отвечать бравадой, говорить робеспьеровские речи, петь,
а он этого не делает или делает редко. Под ударами непозволительно
даже стонать и тем более кричать, а с ним, вот, бывает и то, и это.
Убежденный, что у каждого человека не должно быть много тайн, и те,
что есть, не должны противоречить тому, что на виду, когда он первый
раз не выдержал и сделал в штаны, то, что считал непристойным, он
впадает в настоящую панику. Пристыженно молил надзирателя и сле­
дователя помочь ему как-то прикрыть беду. И, разумеется, тщетно. Ведь
они сами и уготовили ему еще и эту пытку!
При этом он отлично знает, что беда с ним случилась после десяти­
дневной средневековой пытки со связанными руками и ногами и что
больше терпеть он был не в состоянии. Но в то же время он подозревает,
что дело здесь и в страхе, а страха он не может себе простить. И эти
первые признаки страха, первые колебания надопросах, первые пустя­
ковые признания постепенно вышибают его из колеи. Отныне полнос­
тью он больше никогда к себе может не вернуться.
Всегда непомерно строгий к себе, он и теперь больше следит за
собой, чем за своими палачами, и, сделав какое-то признание, пусть
мелкое и несущественное, считает неприличным и некрасивым отка­
зываться от него.
«Сколько раз, — ругает он себя, — так уже было! Надо было дер­
жаться, и тогда не пришлось бы ни от чего отказываться!»
Мужественный и твердый, стойкий и принципиальный, он будет
месяц за месяцем героически защищаться и бороться и тем даже заслу­
жит некоторое уважение циничных и равнодушных оперативников.
И однако каждое новое неопровержимое мелкое признание, кото­
рое само по себе почти ничего не значит, неуклонно приближает его к
пропасти. Он ясно чувствует, что уже все потеряно, и скользит внутри
себя, мимо своей колеи, в бездну, которой ему уже не миновать.
И вот он стоит на самом дне. Теперь его охватывают тупое отчаяние
и искреннейшее желание умереть, но даже этого собственными силами
ему уже сделать невмоготу. Поздно.
298


Тогда-то самым фатальным образом обнаруживаются мелкие, вроде
бы несущественные изъяны в его воспитании и в его образцовом харак­
тере. Если бы в детстве его больше любили и даже баловали, если бы
домашние иной раз представляли его себе как будущего рыцаря на
белом коне, если бы в нем в противовес разрушающему людскому тще­
славию и примитивному желанию превосходства над другими развива­
ли настоящую веру в себя и свои силы, которая в решающий момент
позволит ему, именно ему и никому другому, остановить что-то непо­
мерно тяжелое и сдвинуть что-то неподвижное, сейчас это ему помогло
бы. При его огромной способности к сопротивлению и недюжинной
храбрости он испытывал бы ббльшее презрение к власть предержащим
и бблыпую готовность противостоять судьбе. К давно усвоенному
убеждению, что спину нельзя гнуть, что прямая спина — это естествен­
ная поза человека, прибавился бы и инстинкт: если упадешь, надо
непременно встать.
Будь у него нрав хоть немного более открытый, а не такой замкну­
тый и нелюдимый, он предъявлял бы к себе более скромные требова­
ния, был бы ближе к жизни и в самый страшный час что-то подсказало
бы ему, что у человека, как у всего живого и неживого, есть границы
выносливости, и если их перейти, все, что они защищают, начинает
распадаться; что выпавшее на его долю, никому бы не выдержать, по­
тому что это за пределами человеческих сил, что хотя он и пал, но он
боролся до конца, и, значит, в этом нет ничего позорного; и хотя уми­
рать всем на роду написано, сейчас его втоптали в грязь, и он должен
собрать последние остатки сил, преодолеть стыд, угрызения совести,
слезы, выждать удобный момент и снова попытаться встать и пытаться
до тех пор, пока не встанешь.
ПУТНИК, БОБАР И ОСТАЛЬНЫЕ

Следственно-судебная катавасия вокруг уже упоминавшегося воен­
ного отдела Министерства путей сообщения ФНРЮ, организованного
после Резолюции Информбюро на случай войны, была в известной
мере типичной для репрессий того времени. За ее видимой стороной
остались скрытые от наших глаз тяжелые личные трагедии и не только
главных обвиняемых, но, предполагаю, и тех, широкой публике неиз­
вестных, кто невольно и случайно оказались замешанными в это дело.
Только на процессе Путника фигурировало сто пятьдесят человек. Ни
одному из них, как и многим другим, что находились с ними в какойлибо связи, не дали спуску! Что им пришлось вынести в мрачных ко­
299


ридорах УДБ, что на них «вешали» в разных режимных кабинетах, до
конца мы никогда не узнаем.
Начальником военного отдела был назначен партизанский ветеран
Слободан Бобар, высший офицер Службы безопасности в отставке,
ревностный партиец, который, пока его самого не арестовали, открыто
клеймил людей, привлеченных к суду за поддержку Резолюции Ин­
формбюро или лишь за слова сомнения в правильности линии своей
партии. Когда из министерства исчез Путник, которого он лично, пре­
одолев сопротивление инженера и, возможно, министра, — Бобар был
сильнее всех! — взял в свой отдел, он сказал одному будущему осужден­
ному: «На таких людей, как он, опирается Сталин. И он находится там,
где ему самое место. За тюремными воротами». По злой иронии судьбы
Бобар скоро и сам пройдет страшный путь сфабрикованного процесса.
А когда эта история для него как-то завершится, он вернется к излюб­
ленной точке зрения примитивного удэбэшника, что люди, пострадав­
шие в то время, «хотели, чтобы Югославия была оккупирована страна­
ми Информбюро, и в трагедии своей страны видели для себя шанс
сделать карьеру»! Этот симпатичный человек просто-напросто будто
снова кого-то подводил под арест.
Инженера Бранко Путника к середине июня 1951 г. в следственной
тюрьме Главнячи били и пытали почти полных два месяца. Из него уже
выбили признание, что он подписал обязательство сотрудничать с со­
ветской разведывательной службой, и сразу после этого — что на круп­
ных строительных объектах, которыми он руководил, он организовы­
вал саботажи.
Однако садист-следователь подполковник Петар Шукович все еще
не удовлетворен.
Следствию необходимо было иметь в качестве исходного более пер­
спективное признание, а затем и доказательства, подтверждающие су­
ществование разветвленного «контрреволюционного заговора», во
главе которого стоял бы желательно не его подследственный, а кто-ни­
будь значительно выше. Многогранная шпионская и террористическая
сеть могла бы заниматься подготовкой покушений на первых лиц госу­
дарства или крупной диверсии — тут потребовались бы и вещественные
доказательства — или хотя бы подготовкой планов дезорганизации же­
лезнодорожного транспорта на случай войны согласно указаниям, спу­
щенным откуда-то извне военному отделу Министерства путей сооб­
щения. Руководить этой сетью мог бы, предположим, министр Тодор
Вуясинович, а он получал бы директивы опять же от кого-то из партий­
ных, государственных или армейских верхов.
300


Одновременно с организацией этого процесса, в сущности, прощу­
пывается почва, возможно, для еще более масштабного — типа процес­
сов Зиновьева, Сланского или Райка, и, кто знает, кого еще тогда удаст­
ся прищучить. Амбиции у подполковника Петара Шуковича и его на­
чальника полковника Давида Лаушевича с их недалеким умом и злыми
фантазиями горцев самые неуемные.
И следователь втягивает арестованного инженера в неравный раз­
говор об этих своих безумных помыслах.
В первой декаде июня в результате полуторамесячных пыток Бран­
ко Путник полностью сломлен и мало что понимает. Он не видит, куда
толкает его следователь, и, подписав признание, что был завербован в
осведомители, тут же дает показания о саботажных акциях. И все же в
глубине его памяти прочно сидит довоенный тюремный опыт, и он
подсказывает ему, что ни в первом случае, ни особенно во втором след­
ствие не располагает никакими доказательствами. Путник даже пола­
гает, что аргументы на его стороне и что, разбив эти обвинения, он
сможет на правомочном судебном процессе разрушить всю обвини­
тельную конструкцию.
Затем он дает втянуть себя в разговор о военном отделе. Позднее
из-за состояния полной затравленности и смятения, в котором он на­
ходился, ему будет казаться, что он сам затеял этот разговор.
Однако гораздо более вероятно, что вспоминает он про своего не­
давнего сурового начальника по прямой наводке следователя. В голову
ему приходят обиды, которые тот ему нанес, особенно тяжело Путник
переживал, когда его, признанного и уважаемого инженера-проекти­
ровщика и руководителя крупных строек, перевели в военный отдел на
чисто административную работу. Такого верного титовца, как Бобар,
устало размышляет Путник, никогда не обвинят в симпатиях к Ин­
формбюро, даже если и возникнут какие-то сомнения. Однако случись
такое, окажись Бобар тоже в тюрьме, вся конструкция УДБ рухнула бы
и таким образом обнаружилась бы нелепость и его собственного ареста.
И в один из дней он скажет следователю: «Я не занимался дезорга­
низацией железнодорожного сообщения, может быть, мой начальник
занимался! Спросите его. Может, для того он и учредил военный отдел!»
Следователь это «показание» воспринял как великую победу. Благо­
даря его проницательности еще один скрытый враг попался! Вот и еще
один смертный приговор! Открывался путь к «высшим» сферам и к
коронному процессу.
Да и следователь, конечно, не останется в накладе, обогнав на голо­
ву своих коллег. Шукович уже видит на своих брюках генеральские
301


лампасы. Боже мой, и он будет, как Йово Капичич и Миле Милатович,
Саво Йоксимович и Войо Билянович!
Шукович бодро печатает протокол и с легкостью берет у арестанта
подпись.
Однако не уводит ли это следствие с прямого пути? Укажи Путник
пальцем на министра Вуясиновича, требуемое направление сразу было
бы найдено. А так все застопорилось на «нижней» ступени — Бобаре.
Теперь на Бобара возлагается задача точно указать желанную цель, что
неясно маячит на затуманенном горизонте следствия. Но Бобар не
поддается давлению. И путь к главному процессу обрывается. В сущ­
ности, и Путник, и Бобар, каждый на свой лад, станут для рыжеи/
следователя и начальника следственного отдела великим разочарова­
нием.
Спустя какое-то время Путника поведут на очередной допрос. Там
перед импозантным подполковником он увидит маленького, плешиво­
го, измученного арестанта. Это — Слободан Бобар.
Ошарашенные заключенные обмениваются быстрым взглядом.
Инженер все же успевает заметить, что на его бывшем начальнике
следов побоев нет.
И тут следователь спрашивает: «Бобар, ты организовал военный
отдел по указанию советской разведывательной службы?» «Нет», — от­
вечает арестант. Шукович самоуверенно обращается к Путнику:
«Скажи ему, Путник». Инженер говорит: «Бобар прав. По крайней мере
мне ничего не известно о том, что отдел организован по указанию
советов».
У следователя от ярости кровь бросилась в лицо. «Но ведь ты мне
так заявил!» «Да, заявил, — отвечает Путник, — потому что у меня не
было другого выхода. Вы требовали от меня показаний, и я больше не
мог выдерживать ваше давление. Этого человека из всех здешних за­
ключенных знаю только я и только я мог заявить о нем такое. Разве это
не доказывает, что таким способом можно обвинить в шпионаже и
закатать в кутузку любого? И меня таким же образом арестовали».
«Вон отсюда!» — завопил Шукович.
Путника увели на «заработанную» экзекуцию. Протокол этой очной
ставки с далеко идущими целями даже не составлялся.
Месяцем или двумя позже, когда Путник думал, что афера с воен­
ным отделом давно лопнула — впоследствии он узнает, что это было в
феврале 1952 г., — во дворе тюрьмы его затолкнули в воронок и куда-то
повезли. Ехали недолго; высадили его на углу улиц Кнеза Михаила и
Седьмого июля, где находился Окружной суд города Белграда.
302


Путника ввели в небольшой зал заседаний на втором этаже. На
скамье подсудимых Слободан Бобар — один. В зале несколько хмурых
личностей в штатском, среди них и рыжий Шукович. Впечатление
такое, что он несколько испуган. За столом члены судебного совещания
во главе с председателем — маленьким, тщедушным холериком. Это
Александр Леса Хаджипопович.
«Вы знаете подсудимого?» — спрашивает судья Путника. «Знаю, —
отвечает тот. — Это Слободан Бобар, начальник военного отдела Ми­
нистерства путей сообщения, в котором работал и я». «Что вы еще о нем
знаете?» Свидетель начинает излагать какие-то подробности, касаю­
щиеся их совместной работы. Хаджипопович нервно стучит каранда­
шом по столу. «Суд это не интересует. Суду известны эти подробности.
Суд интересует диверсионная работа обвиняемого по дезорганизации
транспорта в случае войны. Он занимался этим по указанию советской
разведывательной службы? Что вам об этом известно?» «Мне об
этом, — отвечает инженер, — ничего неизвестно».
«Как неизвестно?! — уже кричит судья. — Разве вы не подписали
протокол от такого-то и такого-то числа, который содержит ваше заяв­
ление, что вместе с обвиняемым Слободаном Бобаром вы организовали
военный отдел Министерства путей сообщения с тем, чтобы в случае
войны весь транспорт Югославии вывести из строя и тем подорвать
обороноспособность нашей страны, которая в результате была бы об­
речена на порабощение? Разве вы не расставили врагов Югославии под
видом железнодорожных служащих на ключевые точки в транспортных
узлах, чтобы легче добиться дезорганизации железнодорожного сооб­
щения? Да еще и освободили их от воинской повинности!»
«Мы не ставили на ключевые точки врагов. Я, скажем, вычеркнул
из списка двух человек, о которых кадровик доложил, что они поддер­
жали Резолюцию».
«Почему вы этих вычеркнули, а других нет?»
«Потому что именно о них стало известно, что они высказались за
Резолюцию».
«А прочих врагов, которые никак не высказались, вы могли оста­
вить? На следствии вы признали, что сделали это?»
«Да, признал, — отвечает Путник, — но на очной ставке с обвиняе­
мым я от своих слов отказался».
Хаджипопович нервозно листает дело. «Die этот протокол? Здесь нет
этого протокола!»
«Не знаю, — говорит свидетель. — Мне кажется, что следователь
протокола очной ставки вообще не писал».
303


Судья лишился важного документа обвинения и раскипятился до­
нельзя.
«И вы хотите сказать, что подсудимый невиновен? Хотите сказать,
что наши следственные органы арестуют невиновных?» Такие вопросы
крайне опасны, и необдуманный ответ на них может быть использован
для обвинения во вражеской пропаганде. «Нет, этого я не хочу ска­
зать, — уточняет свидетель, — я хочу сказать, что Бобар организовал
военный отдел не с целью дезорганизовать железнодорожное сообще­
ние в случае войны, как я и показал на очной ставке; другое дело, что в
работе он допускал ошибки, как, например, в Зренянине и Вршаце, где
железнодорожное сообщение было в недопустимом состоянии». «По­
чему же в таком случае, — кричит судья, — вы дали следствию такие
показания? Вы обманываете суд!» «Вынужден был, товарищ судья, —
отвечает Путник, — я решил доказать, что любого человека по любому
навету можно арестовать. И таким образом показать, что и меня арес­
товали точно так же».
«Прекратите излагать нам свои вражеские измышления! — Хаджипопович больше не сдерживается. — Суд не интересуют ваши шпион­
ские взгляды!»
В ярости Хаджипопович хлопает делом по столу. «Вон! — кричит он
и приказывает: Увести его! Увести немедленно!»
Милиционеры хватают Путника под руки и выводят из зала суда.
Выходя, он краешком глаза видит, что Шукович весь в мыле, красный
как рак, и вид у него аховый.
Следующие два-три дня подследственного за выходку на суде —
УДБ приходится этот эпизод расценивать так — будут избивать, а ры­
жего подполковника, возможно, вызовут на ковер для объяснений. Об
этом эпизоде они оба больше никогда не заикнутся.

СМЕРТЕЛЬНАЯ ОБИДА
Однако это лишь несколько «романизированная» версия Путника.
Бобар обо всем, что так или иначе связано с Путником, думает иначе.
Коротко говоря, суд все-таки признал Бобара виновным. Подвергся
ли он в следственной тюрьме тяжелейшим истязаниям и промывке
мозгов, подтвердил ли он на допросе и «разработал» ли первое заявле­
ние Путника, так что на суде Хаджипоповичу представился случай про­
демонстрировать свое умение работать со следственным материалом?
Все это Бобар впоследствии будет отрицать. По его словам, это был
чистый «заговор Информбюро», с Путником у него не было никакой
304


очной ставки и тот не отказался от своих ложных показаний, а на суде
клепал на него внаглую. Осужден он на двадцать лет лагерей строгого
режима своими же товарищами, которые, как он утверждает, «пальцем»
его не тронули ни в тюрьме, ни в лагере.
А Путника 23 октября 1951 г. приговорили к расстрелу и через три
месяца помиловали, заменив смертный приговор пожизненным за­
ключением.
В статусе осужденных они встретились зимой 1952 г. в проходной
белградской тюрьмы, что на Симиной улице.
«Бранко, — гневно воскликнул тогда Бобар, — что ты со мной
сделал? Зачем ты на меня наговорил?» «Слободан, — ответил Пут­
ник,— прости, пожалуйста, но у меня не было другого выхода. Меня
загнали в угол!» «Но ты понимаешь, что ты со мной сделал? Ты жизнь
мою погубил!» «Я считал, что ты вне подозрений! А если тебя арестуют
только с моих слов, я откажусь от них. Тебя, я считал, освободят, а
я докажу, что таким способом можно арестовать любого. Меня тоже
арестовали с чьих-то слов, и виноват я ровно столько же, сколько
и ты».
«Нет, Бранко, нечего тебе со мной равняться! — кричит Бобар. — Ты
виноват и должен нести ответ! У тебя были связи с русскими!» «Да нет,
Слободан« у меня их тоже не было!» «Не знаю я, чем ты там занимался!
За это и поплатился! А потом на моих плечах решил выкарабкаться!»
«Я хотел лишь показать, что таким способом любого можно заподо­
зрить в шпионаже. А суду необходимы доказательства». «Ты — шпион!
И нет у тебя права использовать меня как доказательство, что ты не
шпион! Нечего тебе со мной равняться!»
Слово за слово, и осужденные разругались в дым. Не сумели ни
сказать друг другу то, что хотели сказать, ни понять друг друга. Через
день-два их разъединили, а затем они снова оказались вместе в лагере
Билеча.
Там их ждали тяжелейшие истязания. Бобар, по-видимому, пытался
покончить с собой, в Белград он вернется полным инвалидом. Как
показывает набросок киносценария о нем, и личность его претерпит
изменения (впрочем, как и личность Путника тоже). Но и до сих пор —
а сейчас уже 1994 г. — между собой они не обменялись ни словом.
В 1987 г. после встреч и разговоров с Путником мне захотелось свя­
заться и с бывшим начальником военного отдела, чтобы лучше понять
их отношения и разобраться в них. У нас состоялись два коротких
телефонных разговора. Первый мой звонок, видимо, застал Бобара
врасплох, он сказал, что не может так сразу принять мое предложение

305


встретиться. Когда я позвонил через несколько дней во второй раз, мне
было грубо отказано: «Я не знаю, что вам надо, не знаю, что вы там
пишете! Я не могу с вами разговаривать, и нам незачем встречаться!»
Возможно, он лишь боялся вполне вероятного прослушивания, но
скорее всего это был снова прежний непреклонный Бобар, не желав­
ший иметь ничего общего с нами, «заслужившими» свою судьбу. Во
всяком случае автор удэбэвского происхождения, которому он согла­
сился дать интервью, был, думаю, больше ему по сердцу. Однако об
отношениях с Бранко Путником Бобар и тому ничего не сказал.
РАЗНЫЕ МНЕНИЯ

На основании предшествующей общественной, политической и
психологической близости жертв Голого острова и их гонителей тысячу
раз делался злонамеренный вывод, что речь идет всего лишь о сведении
счетов «между коммунистами и коммунистами», и, следовательно, пре­
ступление Голого острова не представляет интереса ни с антропологи­
ческой, ни с какой другой научной точки зрения, кроме как с самой
примитивной политической и, возможно, политологической. На
самом деле такая трактовка ведет к прямому оправданию этого преступ­
ления.
Среди заинтересованных наблюдателей этого нетривиального явле­
ния также имеются две стороны.
Одна сторона видит в нем «расправу с коммунистами», уничтоже­
ние в ходе борьбы двух великих систем «самых прогрессивных сил
югославского общества». Силы эти, согласно такой точке зрения, «не
были предательскими» и на Голом острове приобрели известные «за­
слуги перед обществом». Узники Голого острова — «лучшие сыны
наших народов» и «борцы за прогресс и справедливость», — если они и
по прошествии десятилетий сохранили «верность» своим прежним
убеждениям; если же они им изменили или вовсе их не имели, то их
муки и их «заслуги» вызывают уже иное отношение (тех, кто изменил
свои взгляды, зачисляют в разряд «изменников» и «отступников».) Сте­
пень «заслуженное™» определяется сроком лагерной отсидки. Самое
злодеяние рассматривается без каких-либо нюансов и деталей и огра­
ничивается кругом преступников непосредственно в лагере и их вдох­
новителей в титовском руководстве, при этом используются самые
общие и самые резкие оценки.
Вторая сторона рассматривает это явление также в свете войны двух
великих систем. С равнодушием, неприязнью и нетерпимостью она
306


видит в нем «борьбу коммунистов против коммунистов» за неконтро­
лируемую власть в Югославии. Система, за которую ратовали узники
Голого острова, умерла и умерла заслуженно, лагерники же были «са­
мыми непреклонными и самыми догматичными коммунистами», ко­
торые в послевоенной Югославии «совершили большую часть преступ­
лений» против буржуазной оппозиции. Проводятся параллели с борь­
бой Сталина против старых большевиков в Советском Союзе и Адоль­
фа Гитлера — против Альфреда Рема в нацистской Германии. Особен­
но часты нравственные претензии к лагерникам. Политические заклю­
ченные прозападной ориентации, считают представители этой точки
зрения, вели себя в тюрьмах гораздо достойнее. Только коммунисты,
поскольку их политическое воспитание сродни религиозному, были
способны так каяться, унижаться и истязать друг друга.
Аналогичный вульгарный политический прагматизм в оценке пре­
ступления Голого острова по большей части наблюдается и за предела­
ми Югославии.
Хотя в бывшей Югославии о Голом острове вышло несколько де­
сятков книг, на Западе, насколько мне известно, до 1994 г. переведена
лишь одна (в то время как о советских лагерях — сотни!). Безусловно
это вызвано тем, что западная политика, преследуя стратегическую
задачу ликвидировать систему реального социализма, несомненно
приложила руку к конфликту Сталин — Броз внутри европейского со­
циалистического блока, возможно, даже в какой-то мере обусловила
само его возникновение, как и создание и функционирование Голого
острова, а также тем, что много лет тактически поддерживала титовскую Югославию. Грядущие десятилетия покажут, какие государства,
разведывательные службы и конкретные лица (в том числе и в Югосла­
вии) участвовали в создании и поддержании системы террора.
В какой-то мере западная политика относится к злодеянию Голого
острова с таким же прагматизмом, примитивностью и недомыслием,
как в нынешней гражданской войне в бывшей Югославии она относит­
ся к сербам и Сербии.
Не преодолела этого барьера и западная культура, обозначающая
нравственную точку отсчета в оценке политических решений. Ибо эта
культура рассматривает злодеяние Голого острова также лишь как
«конфликт коммунистов с коммунистами», и ее неизбежно разнона­
правленный интерес к такому историческому феномену сильно подры­
вает то обстоятельство, что этически она обязана была бы быть на
стороне «одной группы коммунистов», а именно жертв, причем веро­
ятнее всего из разряда «самых стойких коммунистов». Западная куль­
307


тура о временах Голого острова в бывшей Югославии знает только то,
что «тогда, кажется, сажали». Не испытывающая вообще большого ин­
тереса к так называемой балканской цивилизации, а и того меньше к
сербской — о нынешней гражданской войне я и не говорю — к этому
вопросу, где требуется необычайная тонкость и осмотрительность, она
подходит поверхностно и стереотипно.
Казалось бы, восточная сторона света должна быть крайне заин­
тересована в раскрытии этого преступления. Однако до сей поры и
на Востоке дело обстоит не лучше. Из современных книг о Голом
острове в бывших социалистических странах не вышло ни одной.
В пору самого разгара советско-югославского конфликта было пере­
ведено несколько брошюр, которые по своему духу могли служить
пособием для провинциальных молодежных пропагандистов. И кроме
этого — ничего.
Причин здесь много, и все они также лежат в сфере политического
прагматизма.
Первая, вероятно, заключается в том, что после смерти Сталина в
1953 г. в советских верхах возобладало, пусть открыто и не высказанное,
убеждение, что Резолюция Информбюро о югославской коммунисти­
ческой партии и вызванный ею конфликт являются крупными неуда­
чами советской политики. Поэтому в дальнейшем на антагонизме
больше и не настаивали. (Возникла даже обратная ситуация: по мер­
кантильным внешнеполитическим мотивам его беззастенчиво эксплу­
атировала титовская Югославия; этим же занимаются и по сей день
некоторые политики и интеллектуалы Сербии и третьей Югославии.)
По той же причине в кадровых расчетах советского руководства пере­
стали делать ставку на людей, бежавших из Югославии или пострадав­
ших от титоизма в тот период. Тогда уже стало известно и о перековке
заключенных в лагерях, и о том, что освобождаемые лагерники в мас­
совом порядке подписывали обязательство сотрудничать с УДБ. Со­
гласно господствующей в Советском Союзе системе мышления это
было более чем очевидное свидетельство «недостойного поведения
перед лицом классового врага», отчего пережившим репрессии отказа­
ли и в моральной поддержке.
Во-вторых, поскольку титоизм с 1950—1951 гг. — а в какой-то мере
и раньше — пользовался всеобщей материальной и моральной под­
держкой западных политиков и западной общественности, продолже­
ние и дальнейшее развитие конфликта превращалось для советских
государственных интересов во внешнеполитический балласт. Это и
привело в 1955 г. к эффектному примирению Хрущева с Брозом. Так что
308


для такой «детали», какой являлся в тот момент Голый остров, осталось
еще меньше места.
Наконец, страны реального социализма рассматривались как моно­
литный блок, различия между отдельными странами, входящими в
него, не учитывались, и эти обстоятельства не только оставляли двери
открытыми для возвращения в него титоизма, но и давали гарантию
невмешательства в его внутриполитические болячки. Так Голый остров
стал в один ряд с инсценированными открытыми процессами, имев­
шими место в разных социалистических странах, ГУЛАГом и Катыньским лесом в Советском Союзе и т.п. История острова вообще дает
мощный импульс к ассоциациям с аналогичными явлениями социа­
лизма.
Таковы, на мой взгляд, главные причины индифферентного отно­
шения к Голому острову в странах реального социализма. Но если так
обстояло дело до 1990 г., то современный распад восточного блока нор­
мальное восприятие этого исторического феномена, по всей вероят­
ности, отдалит на еще более продолжительный срок. На «судьбу ком­
мунистов», заточенных на югославском Голом острове, в бывших со­
циалистических странах смотрят почти так же, как и на Западе.
Таким образом, никто не считает Голый остров ни своим, что по­
нятно, ни чужим вкладом в мировую историю, и никого ни с какой
стороны это самое необычное злодеяние XX века вообще не инте­
ресует!
ПЕРЕД ТЕРРОРОМ - ВСЕ НАГИЕ И ЗАЛИТЫЕ КРОВЬЮ

Мотивы для вывода о том, что исходная принадлежность жертв
Голого острова и их палачей к одной политической и социальной груп­
пе обусловила поведение узников в лагерях, относятся к области поли­
тических предрассудков. Поведение заключенных по большей части
определялось только силой террора, а также его дозированием с не­
большими отклонениями в ту или иную сторону.
Если прозападно ориентированные политические заключенные в
тюрьмах не участвовали во взаимном «перевоспитании» и по выходе из
тюрьмы не каялись публично и не посыпали голову пеплом, то это
означает лишь одно: они подвергались меньшему террору и участия в
«перевоспитании» и покаяния от них не требовали. Поэтому ликование
по поводу того, что якобы у них были другие политические убеждения
и поэтому они вели себя «лучше», чем островитяне, что нередко можно
слышать, объясняется грубой бестактностью и цинизмом.
309


Жесточайший террор нивелирует былые политические и социаль­
ные различия между заключенными.
Так, верующий инженер, не коммунист, будущая жертва третьего
мостостроительного процесса, покорно поет в Главняче церковные
тропари под ударами палок, а бывший партизан, узник лагеря в СтараГрадишке, голову которого сунули в вонючую парашу, «звонит» в Мос­
кву («Алло, товарищ Сталин, говорит одна из твоих здоровых сил!»).
В 20-е гг. на первом инсценированном открытом процессе в Сибири
(шахтерский процесс) британские инженеры, которых судили под бур­
ные протесты британской империи и британской общественности, де­
лали такие же поразительные признания о своей шпионской и дивер­
сионной работе, как и проходившие с ними по тому же делу советские
граждане. Выпущенные из заключения узники Голого острова на улич­
ных и студенческих собраниях каялись в своих «преступлениях» точно
так же, как и американские летчики, попавшие в плен на войне с
Ираком в 1991 г. и обработанные иракской полицией каялись в телеви­
зионных передачах, вещавших на весь мир.
Таким образом, только террор своей силой и целевой установкой по
большей части определял поведение людей в тюрьмах и лагерях и лишь
в очень малой, почти ничтожной степени политические убеждения
заключенного. Перед лицом жесточайшего террора, которому подвер­
гали в тюрьмах подследственных в ходе подготовки открытых процес­
сов и узников в лагерях перевоспитания, человек оказывался нагим и
беспомощным, как новорожденный, без одежды, без родителей, без
происхождения, образования, социального положения, политических
или религиозных убеждений, и разницу в поведении истязаемых —
отдельных людей или групп — можно искать лишь в рамках одной и той
же формы террора. Например, террор в лагерях административных за­
ключенных до осени 1951 г. и в лагерях приговоренных по суду до осени
1953 г. своей интенсивностью настолько отличался от более позднего
периода, что правомерно говорить о двух его качественно разных видах.
Поэтому и различия в поведении лагерников в два эти периода были
довольно большие.
Разные целевые установки террора позволяют выявить и различия
политической природы его жертв. «Правый» югославский коммунис­
тический террор после 1948 г. над участниками того же коммунистичес­
кого движения, хотя в его жернова попадали и люди, не принадлежа­
щие к нему, был особенным, специфическим и отличался от предшест­
вующего, уже знакомого «левого» террора над так называемыми остат­
ками старых классов. «Правый» был нацелен на садистское уничтоже­
310


ние души человека и — часто — физическое уничтожение, «левый» —
на уничтожение определенного общественного слоя и еще чаще физи­
ческое уничтожение, но без перевоспитания и садизма.
Только с учетом разности целей этих двух видов террора можно
говорить и о разнице в поведении двух больших категорий заключен­
ных, посаженных за политические убеждения.
До 1948 г. столь долговременного садизма, которому подвергались
заключенные в лагерях перевоспитания, преследования их и членов их
семей вплоть до самой их смерти в таких массовых масштабах челове­
ческая цивилизация не знала. С этим террором нечего сравнить ни до
него, ни после него.

ЦИНИЗМ ИСТОРИИ

Вот это я и пытался хоть в какой-то мере, насколько было в наших
силах, в разговорах с Бранко Путником разъяснить. Разговаривали мы в
мае — июне 1987г., о чем-то он иногда не хотел откровенничать, поэто­
му мы не всегда придерживались хронологического порядка. Конечно, много
лет отделяло нас от событий, о которых мы вели разговор, много важных
подробностей забылось, человеку к тому же свойственно естественное
желание задвинуть на дно памяти неприятные личные моменты, а кое в
чем их приукрасить. Следует учесть и недоступность документов, кото­
рые позволили бы проверить фактическую сторону дела. Поэтому на наш
длинный диалог, как и на все прочее, надо смотреть критически.
В 1992 г. Путнику исполнилось 80 лет и его уже начали сильно одоле­
вать болезни, сопровождающие эту пору жизни. Но в нем, крупном, ши­
роком в кости, еще проглядывала былая физическая мощь универсального
спортсмена национального уровня. Она, видимо, и помогла ему выдержать
самые тяжелые времена и дождаться часа, когда он сможет рассказать
людям о своей жизни.
В начале 1993 г. Путник подал заявление о реабилитации. Несколько
судебных ведомств, в которые он обратился, под разными предлогами
ответили ему отказом. Но самый характерный ответ он получил из Рес­
публиканской прокуратуры: в нем заявителя извещали, что его судебные
бумаги, находившиеся в Окружном суде, «согласно существующим прави­
лам по истечении срока давности, т.е. ЗОлет, уничтожены». И как пос­
ледняя капля циничной истории следовала приписка: «Если Вы располагае­
те упомянутыми судебными бумагами или их частью, просим Вас пред­
ставить нам копии этих документов, чтобы мы могли ответить на Ваше
заявление».
311


Путник сам назвал себя ершом. Эту мелкую колючую рыбешку, гово­
рят, щука и захочет проглотить, да из-за шипов вынуждена выплюнуть.
Насколько точно он себя определил, судить читателю.
Но, спрашивается, дождется ли этот колючий ерш, чтобы свирепая
щука титовскогорежима наконец извинилась перед ним?1

— У тебя случайно нет обвинения и приговора?
— Нет.
— А ты не пытался разыскать своего адвоката?
— Да я встречался с ним. Позднее.
— Он жив еще?
— Жив2. Когда сын попал в автокатастрофу, мы пригласили Миято­
вича защищать его на суде...
— А ты его не спрашивал, сохранились ли у него какие-нибудь
документы?
— Нет. Об этом я с ним не говорил. Но видеть — видел.
— Где ты его видел?
— В судебном архиве... Погоди, найду вот...
-Что?
— Да эту... как ее ... мать перемать... Не могу найти.... А, вот она...
Это... как сказать? ...хроника что ли... всех моих приговоров.
— Так, помилование, смертную казнь заменить... Освобожден ус­
ловно... Понятно.
— Видишь, куда это посылали... А я должен был являться, освобо­
дили ведь условно... Здесь вот, видишь, отмечали, ставили дату явки.
1 Бранко Путник умер в 1995 г. вскоре после того, как наш разговор с ним увидел
свет, он так и не дождался реабилитации.
5 Адвокат Джюра Миятович умер в глубокой старости летом 1994 г. С теплым чувством
я оживляю в памяти его улыбчивое лицо и подтянутую фигуру, до сих пор во мне звучит
его приятный, чуть надтреснутый от времени баритон, который раздался в телефонной
трубке, когда я позвонил ему первый раз. Едва я объяснил ему, почему мне хотелось бы с
ним встретиться, он сразу согласился. «Ах, господин Михаилович, — сказал он мне при
первой встрече, — такая ужасная несправедливость, и никого этот судебный казус не
интересует! Почти полвека минуло, а все молчат! Словно ничего и не было!»
Затем он перерыл свой старый архив, не раз мерил коридоры Палаты правды на
Савиной улице, выклянчивал судебные акты. Мы не решались признаться, что я соби­
раюсь писать о Путнике, и тем более, что адвокат, скажем, намеревается требовать
пересмотра дела своего клиента! И в конце концов, так и не дождавшись выполнения
обещания своего давнего знакомца, председателя суда Джюро Сфорцана, он отдал мне
все материалы, какие у него были. Оказалось, что это вообще почти все, что можно найти
по этому делу.
Я в неоплатном долгу перед этим человеком; было просто неприлично даже заик­
нуться о каком-либо вознаграждении за оказанную им помощь. Кстати, за защиту Пут­
ника он тоже не взял никаких денег так же, как и за защиту другой своей клиентки Ольги
Милошевич.

312


Этот-то... как его ...Маркович1, он ведь говорит, что сразу, мол, после
установления истины, значит, в 53-м, мы были реабилитированы, тру­
доустроены и всякое такое прочее... Набрехал абы что, ха, ха... А на
самом-то деле вот как было. Видишь, когда я перестал ходить отмечать­
ся?..
А вот это видишь... я тебе рассказывал, как я в шестьдесят каком-то
попросил паспорт. За границу хотел махнуть. В Италию. Отказали.
У меня здесь все бумаги. Видишь, как отказали... Без всяких объясне­
ний. И жалобы не приняли. Попросился во Францию. Не пустили...
Вот тут все ответы, все отказы. Нельзя — и все.
«НА СЛУЖБЕ У МЕНЯ ЧАСТО БЫВАЛИ КОНФЛИКТЫ»

Потом взять, например, мой рабочий дневник. Я записывал туда все
свои конфликты, а они у меня частенько бывали там, где я работал до
ареста. Они забирают мой дневник, а там записи — это я сделал, это
сказал, это никуда не годится, ну и дальше в таком же духе... На суде
эти мои записи использовали как доказательство моих ошибок и пре­
грешений, черт их возьми!2
Или другая, например, вещь: повытаскивали все мои фотографии.
А я, знаешь, любил сниматься в местах, где работал. На память, пони­
маешь. Вот и пожалуйста: Панчевацкий мост, открытие Панчевацкого
моста — Тито разрезает ленточку. Мы все где-то там, на заднем плане.
Моя голова обведена кружком — рядом со мной русские! Потом в Вен­
грии, я там был с какой-то делегацией...
— А кто это сделал?
— Да кто ж еще — следователь...

1 Журналист Драган Маркович в два приема, вначале вместе с Савой Кржавацем
(1982), а затем один в первой половине 1987 г. в еженедельнике «Нин» опубликовал
серию статей под названием «Правда о Голом острове», а мы с Бранко Путником разго­
варивали в мае — июне того же года. Поэтому реминисценции на работу этого автора в
нашем разговоре столь часты. Книга Марковича под тем же названием вышла во второй
половине 1987 г. В интеллектуальных кругах Белграда ходило мнение, что на нее возла­
галась идеологическая задача ослабить ожидаемое нежелательное впечатление от романа
Антоние Исаковича [49] «Мгновенье», который после трехлетних мытарств должен был
выйти из печати.
2 Похоже, что эти обвинения имели другой источник, потому что рабочий дневник
моего собеседника я обнаружил в 1987 г. у его адвоката Джюры Миятовича. Спустя 35
лет адвокат не мог вспомнить, каким образом тетрадь, в которую Путник записывал
крупные конфликты на службе (а не в жизни вообще), оказалась в его судебных бумагах,
и предположил, что ему ее в свое время передала жена Путника Бранка. Позже я вернул
дневник его законному владельцу.

313


ФОТОГРАФИЯ С РАКОШИ
— Следователь обвел кружком твою голову и головы русских? Он
что — считал это доказательством? Доказательством твоих связей с рус­
скими?
— Не знаю... Так вот был я, значит, в Венгрии... С делегацией...
Подписывали какой-то там пятилетний договор.... Потом венгры, Матьяш Ракоши, правительство, устроили прием, что-то вроде банкета,
ужина. Ну и опять, конечно, фотографировались. И опять моя голова
из-за чьей-то спины выглядывала. И опять красным кружком обвели:
видали, он с Ракоши! А его даже близко не было... какой там Ракоши!
Ракоши стоял впереди, а мы далеко позади сгрудились.
Еще, например, я карикатуры любил рисовать. Понравится мне
какая-нибудь карикатура, и я ее перерисовывал. Была у меня такая
тетрадь. Вот я в нее и срисовывал... Я когда-то любил рисовать... Но
среди прочих в этой тетрадке нашлись и две-три карикатуры на Стали­
на — снова обвели красным карандашом. Представляешь, Сталин!
Хотя рядом и Черчилль был и бог знает кто еще: и западные политики,
и всякие прочие.
Такие вот глупости, понимаешь.
— Ты видел протоколы допросов?
— Видеть видел, но не читал, не мог. Они, знаешь, какие...
— А почему не мог?
— Да потому что они огромные.
— А фамилию следователя ты на протоколах видел?
— Нет, фамилии не видел... Хотя, конечно, она там есть... И архив
должен быть. Я же вижу... Драган Маркович заполучил даже протокол
комиссии, которая меня в Билече допрашивала. Ведь то, что приписали
Бугарчичу, — дескать, он меня ночами допрашивал, пытался, значит,
меня расколоть, — на самом-то деле этим комиссия занималась.
— Ты мне говорил, что председателем комиссии был генерал Костач?
— Нет, я не знаю фамилии председателя.
— Но это был генерал?
— Нет, он был в штатском.
— По моим сведениям, в комиссии были Никола Бугарчич и гене­
рал Илия Костач.
— Их трое было.
— Трое, да. Кто третий, не знаю... Так и Гвоздей Симич говорит1.
1 Гвоздей Симич — главный обвиняемый на третьем мостостроительном процессе
в марте 1952 г. в Белграде.

314


-Да?
— Гвоздей Симич так утверждает. Его же тоже допрашивали...
— Погоди, меня допрашивали первого. И я не помню, чтобы после
меня еще кого-то допрашивали.
— Ты сказал, что тебя допрашивали весной 53-го?
— Да? Ну, наверное, так и есть. Точной даты я сейчас не могу вспом­
нить... А может, в конце 52-го? Где-то в это время...
— Гвоздена Симича допрашивали осенью, в ноябре 53-го1...
— Видишь, насколько позже.
— Да, на шесть месяцев.
— В 54-м всех уже перевели на Голый остров. А ты когда туда
попал?
— Значит, это было весной 54-го. Так... У меня все даты в голове
перепутались, мать их... Никакие могу связать одну с другой... Значит
так, смотри... Под смертным приговором я был до декабря. И потом
пришло помилование, и смертную казнь заменили пожизненным за­
ключением.
— До декабря какого года?
— 51-го... И меня тогда, — я рассказывал тебе — перевели к
уголовникам на Симину улицу. Там я пробыл почти два месяца.
И оттуда...
«БЫЛИ ЛИ В ГЛАВНЯЧЕ РАДИАТОРЫ?»

— Прости, я хотел тебя спросить, ты же был в Главняче?
— Был.
— И до войны и после войны?
-Да.
— В Главняче было центральное отопление?
— Не было.
— В книге Миле Милатовича «Судьба Андрии Хебранга» сказано,
что Хебранг повесился на радиаторе. А недавно кто-то из УДБ в одном
из интервью опроверг это утверждение и выдвинул другое: Хебранг
якобы дважды разбежался и ударился головой о радиатор. И таким
образом покончил с собой. Вот почему меня интересует, были ли в
Главняче радиаторы?
1 В рукописных воспоминаниях «Кто вызванный свидетель» Путник уточняет, что
и его «допрашивали в ноябре 1953 г.» В то время приговоренных по суду еше не перевели
с Билечи на Голый остров.

315


— Нет1. Когда меня арестовали, меня впихнули в одну из камер. И я
провел в ней четыре дня и четыре ночи. Меня никуда не таскали и ни
о чем не спрашивали... Камера пустая, кругом бетон, как обычно... На
стенке я даже нашел свое имя, я его написал, когда сидел здесь до
войны. Стены с тех пор не белили. И все осталось, как было прежде.
Например, прогулки тут и сейчас были не положены. Пока я там сидел,
меня ни разу — за сколько? — за пять или шесть месяцев на прогулки
не выводили.
— Ни разу?
— Ни разу. Только в сортир и обратно. Взять воды, опорожнить
парашу и сразу назад.
«ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ВРАГ НОМЕР ОДИН»

...Мы были связаны по двое. Я — с Бошко Живоиновичем. Нас
затолкали в товарный вагон и привезли на станцию в Билечу. Там нас
ждали грузовики. А встречал кордон милиции и перековавшихся за­
ключенных с палками и окриками: «Бей, колоти... Прыгай, банда, в
грузовик! Нагни голову!» Это чтобы не видеть, куда везут...
1 Вторая версия смерти Андрии Хебранга изложена в книге Миломира Марича
«Дети коммунизма» (Белград, 1987). Выходит, ни одна версия с радиатором не подтверж­
дается. Возможно, самой точной версией является третья, пока неофициальная, просо­
чившаяся из бывших черногорских кругов УДБ. Согласно ей, Хебранга убили, как при­
нято говорить, «тупым предметом» по голове. Причем убийце, как утверждают, «при­
шлось нанести три удара», поскольку — следует циничная ремарка — у убитого «была
твердая голова».
«Хебранг лежал на полу. Один конец веревки свисал с радиатора, другой — с шеи...
За поражение приходится дорого платить, а за успех следователя — порой еще
дороже...»
Подобные фразы (Милатович М. Судьба Андрии Хебранга. 3-е изд. Белград, 1952.
С. 266. Тираж всех трех изданий 50 000.) наводят на мысль, что к созданию этой книги
приложил руку и кто-то из профессиональных литераторов. Дуня Хебранг, дочь Андрии,
несколько лет тому назад вступила в дискуссию по этому поводу с Добрицей Чосичем [50]. Она утверждала, что на самом деле книгу Милатовича написал он. Чосич тогда
решительно отверг эти инсинуации.
17 марта 1993 г. бывший высший офицер союзного УДБ Мате Радулович — надо
ли добавлять: черногорец? — засвидетельствовал мне, что генералу УДБ в написании
книги помогали... Милован Джилас и Оскар Давичо [51].
«Джилас, — рассказывает свидетель, — брал на себя все обязанности Ранковича,
как только тот куда-то отлучался. Он был в курсе всех наших дел до малейших деталей.
Еще в 45-м он на одном из собраний сказал нам: «Вы — меч революции!» И так нас и
рассматривал.
Книгу Милатовича он читал, исправлял и давал добро буквально каждому абзацу.
Без его одобрения в печать не шло ни одно слово, Милатович должен был все предва­
рительно показывать ему. А Джиласу помогал Оскар Давичо. Как и в какой степени, не
знаю. Знаю только, что каким-то образом в создании книги и он участвовал...»

316


— Был только один грузовик?
— Там была лишь моя группа. И грузовик один.
— А вас двенадцать?
— Да. И встречало нас двенадцать милиционеров и заключенных.
И пошло: «Садись! Голову между колен! Не смотреть!» Как поднимешь
голову, по ней палкой...
Привезли в лагерь, в так называемую нижнюю колючку. И — пры­
гай! А мы же связаны... Вижу — бьют. Прыгай и все дела. Я взмолился:
«Бошко, не прыгай, брат, руки переломаем». Но, к счастью, он был
легче меня, и, когда со страху все-таки прыгнул, я его удержал, и руки
у нас остались целы. И тут до нас донесся рев.
Я прежде что-то слышал, что-то читал про то, как прогоняют сквозь
строй. И вот впервые увидел собственными глазами... Знаешь, у рус­
ских писателей про это есть...
— Да, да. У Толстого и у Достоевского.
— Ну, Достоевский. Это прусский метод, мать его...
— Црнянский [52] о том же писал. В первой книги «Переселений».
— Да, вот я и догадываюсь, что это будет... А нас уже готовят гнать
сквозь строй. Мы же по-прежнему связаны. Повесили мне какую-то
ленту на шею. И погнали...
— А что было написано на ленте?
— Не знаю. Думаю, «Государственный враг номер один», что ж
еще...
«БРОСАЛИ В НАС ГОВНОМ»

Тут как посыпались удары... Ладно кто еще кулаками работал, а то и
башмаки в ход пускали. Споткнешься, и тебя так лягнут...
Потом, извини, и говном стали забрасывать. Припасли специально.
— Я знаю, что некоторые партии так в Билече встречали — пометом
забрасывали.
— Нуда, пометом.
— А вас? Человечьим?
— Черт его знает, смрад страшный! Весь тогда насквозь провонял.
Откуда мне знать, что это было!
— В лицо бросали?
— Нуда, и в лицо, и вообще... Голову я как-то уберег, целая осталась,
но избили меня крепко, три ребра сломали, пока до конца дошел. Там
в три шеренги стояли, пройдешь одну, возвращаешься к началу второй,
потом — к третьей.
— Шеренги стояли зигзагом?
317


— Да, зигзагом... Билечский лагерь располагался на большом поло­
гом склоне. Бараки были наверху, а внизу, на самом склоне, нас и
пропускали сквозь три строя. Когда закончилась эта экзекуция — я был
весь в крови и все еще связан с Бошко Живоиновичем, — нас с ним
развязали, потом схватили и бултых в бочку с хлоркой! Смыть дерьмо,
так сказать продезинфицировать. Ну, дальше загнали нас в какое-то
помещение... Там, повыше, где ровно, стояли какие-то временные по­
стройки, но не деревянные, а в полкирпича. И что-то вроде бани. «Раздевайсь!» Мы разделись. И нас давай хлестать ремнями по голому телу!
Так и мылись под ударами, а они сыпались со всех сторон, не увернешь­
ся... Но и после этого нас не развели по баракам. Меня впихнули в
какую-то каморку и снова начали бить. Снова пытка. Со мной вместе
был Бошко Чолич. Я тебе про него не рассказывал?
— Нет.
— Он служил в охране Тито. Все четыре года войны. А сам был из
Обреноваца. До войны шил опанки и после Голого острова тем же
занимался. И почему-то меня к нему сунули. А он был и под бойкотом,
и под пытками. И мы с ним провели тут трое или четверо суток — спать
нам вообще не давали. Только задремлешь, дежурный — а он там все
время находился — как завопит на тебя. И сна как ни бывало. Вот в
какой-то полудреме и начинаешь думать, что все, конец света наступил.

«ИЗВИНИ, НО МЫ ПРИВЫКЛИ К ПОБОЯМ»

Однако мы с Чоличем как-то приспособились — одна группа крови,
хо-хо-хо. Избивали нас две или три ночи, и мы, извини, привыкли к
побоям. Видят они, что мало проку от их побоев...
— Вы с Чоличем ровесники?
— Он чуть постарше. Кажется, десятого года. Ну, провели мы с ним
там четыре дня и четыре ночи. Нам не разрешали ни спать, и ничего
другого тоже. Днем на работы не выгоняли, тут обрабатывали. И только
потом перевели в барак, на верхние нары...
— Может быть, это был вроде как карантин?
— Похоже на то...
— Ты представляешь, сколько в Билече тогда было заключенных?
— Тогда? Не знаю, право. Я мало что видел, все время был под
пытками. Могу только как-то реконструировать. Например, сколько
было казарм? Три, причем двухэтажных; они и сейчас там стоят. Еще
было три барака, в которых размещались заключенные после суда.
Были также бараки за колючкой, где жили вольные, занятые на каких318


то работах. Одна партия из Билечи строила дорогу на Сутеске... Так вот,
по моим прикидкам, получается, что там находилось примерно две —
две с половиной тысячи...
— На тот момент?
— Да. На тот момент. Потому что оттуда, из Билечи то есть, многих
освобождали. Сотнями уходили, видно, те, кто сидел по администра­
тивному приговору.
— Нет, в Билече, насколько я знаю, административных заключен­
ных не было. Только с судебным приговором.
«НОГИ У МЕНЯ ОБГОРЕЛИ»

— Ну, значит, их отпускали еще почему-то. Я же тебе рассказывал,
как некоторых освобождали... Освободили, например, одного албанца,
он как раз был моим погонялыциком. Мы оба считались под бойкотом,
так он мне чуть спину не сломал. И однажды, когда он меня гнал — мы
таскали негашеную известь на обжиг, у меня еще ноги обгорели, до сих
пор шрамы видны, — его вдруг оторвали от носилок, наплевали на
бойкот и отпустили домой. Что там у них произошло, не знаю. Так вот
и прошло в Билече все лето.
— Тебя вызывали держать ответ перед коллективом? Как это было?
Сразу объявили бойкот?
— Меня вообще на собрания коллектива не вызывали.
— Не вызывали?
— Меня сразу объявили бандой. Пока они дискуссии разводили, я
должен был столбом стоять, а потом до утра мыть полы и сортиры в
казарме.
А днем гоняли с носилками. Сначала-то поставили чистильщиком...
За казармой была каменная пустошь, и мы ее очищали от камней,
сносили их в одно место, так что там образовалась целая гора метров
двенадцать высотой, мы ее Гималаями прозвали. Другая группа строила
вокруг казармы каменную стену в три-четыре метра высотой, с вышка­
ми для вертухаев и прочим.
Поначалу я таскал носилки на этих Гималаях, а после возле казармы
гоняли с известью, там собирались строить разные объекты.
Многих выводили на работы и за колючку... Но меня за колючку не
выпускали. А там была каменоломня.
— За колючкой?
— За колючкой. В каменоломне банду заставляли дробить и таскать
камень. Меня никогда за колючку не выводили, я работал только внутри.
319


И так продолжалось почти до конца лета.
Но самое тяжелое для меня было ходить к следователю. Вечером,
перед тем как идти, меня всегда избивали. Четверо заведут в комнату
старосты, он слиняет, и те набрасываются с кулаками.
— Ты знаешь, что это были за люди?
— Нет, не знаю.
— И сколько раз тебя так избивали?
— Да раза четыре я ходил к следователю избитый в кровь. Он спра­
шивает: «Били?» А я отвечаю: «Нет, не били». «Что же это с тобой?»
А мы ходили в коротких штанах и легких рубашках, лето было. Он
видит синяки, кровь. «Да сковырнулся с лестницы». (Смеется.) А что я
мог ему сказать? Что да, избили? Так он мне еще добавит.
— Ты знал фамилию этого следователя?
— Нет.
— Вообще не знал фамилий следователей?
— Нет. Нет.
«ВСТРЕЧАЛИСЬ, КАК ДРУЗЬЯ»
Потом уже я узнал фамилию одного. Когда я попал на Голый остров,
моим следователем был Еремич. Раза два-три он меня вызывал, сам я
никогда к нему не ходил. Потом, помню, был следователь, который был
и здесь... как бишь ее...
— Главняча?
— Да, в Главняче он был начальником; надзиратели были под его
началом...
— Мишчевич?
— Да, Никчевич.
— Никчевич или Мишчевич? Я слышал, что его звали Никола Миш­
чевич.
— Возможно. Я не уверен... Он после стал моим следователем.
— Его перевели на Голый остров?
— Да, он заменил Еремича... Вот он никогда меня не вызывал.
— Скажи мне вот что: это Мишчевич в то утро объявил тебе, что
пришло помилование?
— Нет, нет, не он. Он просто дал мне понять, что меня не расстре­
ляют.
— Он пришел в камеру?
— Да, в камеру.
— Один?
320


— Один... Было воскресенье, и он видел... Я в то время как осужден­
ный получал передачи. Принимали их обычно в субботу. Разрешались
и сигареты. Но зажигали мне их три раза в день, всего...
— Охранник зажигал? Надзиратель?
— Да, охранник, надзиратель... И я все время зажигал одну от дру­
гой. А дверь закрывалась наглухо. Это была специальная камера для
смертников. И глазок не такой, как обычно, а застекленный. Не дай бог,
кто услышит, если завопишь.
И вот однажды — дело было в воскресенье, после субботы и жени­
ной передачи, сигарет много, дымлю, ничего не вижу, туман непрогляд­
ный — он вдруг открывает дверь. «Эй, бандюга, ведь задохнешься в
таком дыму!» «Открой дверь...» — говорю. «Послушай, что ты с собой
делаешь!» «Послушай, — говорю, — оставь меня в покое! Я всем сыт по
горло!» Я уж почти примирился, что мне концы, что спасения нет. А он,
чтобы как-то дать мне понять, что ничего еще не решено, и говорит:
«Нет, нет, погоди, ты еще поживешь».
Я ничего не понимаю. Я, можно сказать, приготовился к смерти и
был убежден, что все кончено...
Да и на Голом острове он ругал меня ругательски, но, поверь, всегда
с какой-то приязнью. Я чувствовал, что он ко мне расположен.
Например, приехала ко мне жена на свидание. Он сидит, я, жена:
он с женой лясы точит. «Слушай, говорю, помилуй бог, жена ко мне
приехала! Дай мне с ней поговорить! Чего ты-то навалился! (Смеется.)
И так до конца он и был моим следователем, почти два года.
Потом мы в Белграде встречались, здоровались всегда по-приятельски.
— Он что — жив еще?
— Думаю, жив. Я его потерял из вида. С тех пор, как мы знались,
прошло лет двадцать... И он, вероятно, переменился, ия переменился....
Таким людям почет и уважение...
Правда, когда он появился на Голом острове, там уже обстановка
была иная. Началась эта, как ее там, либерализация, хе-хе. Будь по-дру­
гому, кто знает, как бы он повел себя в те первые дни1.
1 Хотя Бранко Путник придерживается столь лестного мнения о капитане Николе
Мишчевиче, другой свидетель Веселии Попович, который хорошо его знал, говорит о
нем, как о «низком, грубом, бесчувственном злодее», которого совершенно не трогали
страдания заключенных. Предвоенный жандарм, он долгое время занимал место замес­
тителя начальника Главнячи, а с 1953 по 1955 г. был следователем Путника на каторге в
Билече и в лагере на Голом острове. В Главняче, как вспоминает тот же Путник, «на
ночных дежурствах он всегда был пьян». На пенсию вышел в 1966 г., как и большинство
палачей Голого острова, в чине полковника. Умер в Белграде в предпоследний день
1990 г.

321


«ОНИ БОЯЛИСЬ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЛАГЕРНИКИ!»

Знаешь, мне всегда казалось, что какой бы мы, заключенные, ни
испытывали жуткий страх, — а мы ведь изначально были запуганы и на
нас систематически нагоняли страху — еще больший страх испытывали
следователи.
— Почему ты пришел к такому выводу?
— Ну, понимаешь, что должен чувствовать человек, когда без всякой
причины он мучает и истязает людей? Особенно они неистовствовали при
свидетелях. Когда ты с ним один на один, сразу атмосфера другая, легче.
Если же приводят двух заключенных, он сходу в ярость приходит. Потому
что он даже заключенных боится, что уж говорить о милиционерах.
Такая вот тогда была обстановка.
Я никогда не забуду... Когда я на суде говорил о Бобаре, в зале
присутствовали судьи, конвойные, что меня привели, и следователь.
У нас с Бобаром был один и тот же следователь.
— Один и тот же?
— Да. И когда я его там увидел, он был белый как полотно и напуган
больше меня. А боялся он потому, что не знал, как я себя поведу... Я и
впрямь отчебучил...
Майор Павле Балевич, родившийся в 1912 г. в Никшиче, до войны был юристом,
а после войны — начальником Главнячи, который за «заслуги» тоже был выведен на
пенсию в 1966 г. полковником, по словам того же Веселина Поповича, «циничный зло­
дей экстра-класса», вместе с Мишчевичем несет ответственность за убийства, совершен­
ные в этом «централе ликвидации». Считается, что в этой тюрьме убиты: Андрия Хебранг
(хотя о месте его смерти существуют и другие мнения); его сотрудница Богданка Сека
Подунавац (арестованная на третьем месяце беременности, она, как уже говорилось, от
тюремных пыток сперва потеряла ребенка, о чем перед смертью успела сообщить семье),
русский священник, белоэмигрант Владислав Нехлюдов (похоронен в Сараеве!), смерть
которого, кажется, предрешил помощник министра внутренних дел Югославии и На­
родный герой Эдо Брайник; судья Арбитражного суда Сербии Милорад Павлович (ко­
торого похоронили в один день в конце ноября 1950 г. с умершим или убитым генералмайором Мирко Крджичем, председателем Верховного военного суда); служащий бел­
градской общины Тодор Минович (хотя, возможно, что последние двое, арестованные
УДБ Сербии, убиты в другом месте) и др.
Драган Маркович (Иосип Броз и Голый остров. Белград. С. 120) приводит слова
Милована Джиласа из книги «Власть»: «Один бывший офицер службы безопасности,
партиец еще с довоенных времен Павле Балевич... получил задание опекать только Жуйовича». Арестованный в мае 1948 г., Сретен Жуйович [53] два с половиной года просидел
в одиночке и был освобожден, по-видимому, в конце 1950 г., т.е. до ареста Путника.
Витомир Михаилович, заключенный из седьмой партии, рассказал мне, что, когда
в конце февраля их отправляли из Белграда на Голый остров, Балевич нещадно избивал
железнодорожникаЖивоиновича (однофамильца Бошко Живоиновича, осужденного на
мостостроительном процессе).
Выйдя на пенсию, Балевич стал главным секретарем Народного банка Югославии.
Умер в феврале 1992 г. в Белграде.

322


— Что ты тогда сказал?
— Сказал, что Бобар не виноват, что арестовали его по моим пока­
заниям, что никто другой на него показать не мог, так как мои подель­
ники его просто не знают... А когда судья спросил, зачем я это сделал,
я сказал: «Чтобы доказать, как сажают людей». После чего он выставил
меня из зала суда. А того осудили. Потом.
— На двадцать лет?
-Да.
— И затем вы были вместе в Билече?
— Мы были вместе не только в Билече, но и в тюрьме, в одной
камере с уголовниками сидели.
«БРАНКО, ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ?»

Знаешь, здание Красного креста на улице ниже Главнячи? Там была
тюрьма, где уголовники сидели, во дворе Красного креста. Туда нас к
уголовникам и посадили... а потом еще в Земуне, в земунской тюрьме
тоже вместе сидели.
— В уездной тюрьме?
— Да, возле церкви.
— Это была большая тюрьма?
— В Земуне-то? Да нет, старое двухэтажное здание — небольшое...
Между прочим, среди уголовников я пользовался особым расположе­
нием... Я был для них... хе, хе..
— Как бывший спортсмен?
— Нет, не как спортсмен, а как... Знаешь, они с уважением относи­
лись к смертникам, людям, получившим смертный приговор. Нас там
было таких четверо и всем смертную казнь заменили потом пожизнен­
ным заключением. А горемыку Бобара стали презирать после того, как
он набросился на меня: зачем я его в тюрьму посадил?
— Так прямо и сказал: «Ты меня...»
— Сказал: «Бранко, зачем ты это сделал?» «Послушай, говорю,
сделал это, чтобы доказать, как сажают». И еще сказал: «На первой
очной ставке, помнишь, при следователе я отказался от своих слов.
И заявил ему, что ты арестован только по моим показаниям. И сказал,
что поступил так, чтобы доказать, как сажают».
Ведь мне постоянно твердили: «Народная власть не сажает просто
так, по одному лишь заявлению заключенного», у них есть факты на
каждого из нас, они следят за нашей работой и всякое такое прочее.
И когда я понял, что у меня нет никакого выхода, я сказал себе: ну, мать
323


вашу, погодите, я вам докажу! И, как назло, на Бобара у меня зуб был:
я был недоволен, что он перетащил меня к себе в отдел против моего
желания и к тому же я слышал, как он жаловался, что ошибся и взял на
секретную работу в свой военный отдел агента НКВД1...
— Это тебя он считал агентом?
— Меня. Он мне об этом в тюрьме сам сказал.
— И что было дальше?
— «Я же сказал, говорю ему, что ты ни в чем не виноват и сидишь в
тюрьме по моему заявлению. И следователю сказал, и на суде. Отрекся
от своих слов». А он говорит: «Не знаю я, что ты делал. Ты... Твое дело
темное». «А чего ты тогда тянул меня в свой отдел?» Ну, тут мы и
разругались.
— Он в самом деле думал, что ты на НКВД работал?
— Думал или прикидывался, не знаю, это его дело. Я не допытывал­
ся. Это были наши последние стычки, две или три, при уголовниках.
Они слушали и...
— Бранко, а ты извинился перед ним?
— Я по-доброму хотел с ним поговорить, все объяснить ему. Но он
не хотел слушать, объявил во всеуслышание, что я энкавэдэшник. Ну,
я и вспылил и наговорил ему всякого. И после этого я с ним больше не
разговаривал. Никогда.
— Никогда?
— Ну, послушай... У меня в голове не укладывалось. Я ему честь по
чести сказал: «Да, я это сделал. Сделал. Да, это свинство. Но я перед
следователем забрал свои слова назад и объяснил, почему я так посту­
пил... И на суде тоже все опроверг и объяснил. А ты меня называешь
энкавэдэшником! Чего ж ты тянул меня в свой отдел, если был убежден,
что я энкавэдэшник?»
Ведь он против всех пошел... Ко мне хорошо относились и Тоша
Вуясинович2, и другие руководители в железнодорожном министерст­
ве. Все были против моего перехода к нему в отдел. Но он все равно
настоял на своем.
1 В извлечениях адвоката из следственных материалов первого мостостроительного
процесса есть показания Неделько Турудича, данные им на допросе 18 июля 1951 г.:
«Третий раз я остановил Бобара в коридоре и спросил у него, не знает ли он, где Путник,
которого ищут домашние. Это было, когда Путника арестовали. Бобар ответил: «Извест­
но где: под замком. Здоровая сила».
2 Тодор Вуясинович — в то время министр путей сообщения ФНРЮ. В другой раз
мой собеседник высказал мнение, что, когда его посадили, Вуясинович, вероятно, пы­
тался ему помочь, и это стало причиной его постепенного ухода с верхних ступеней
политической иерархической лестницы.

324


— И больше вы не разговаривали ни в Билече, ни в каком другом
месте?
— Нет, нет, нет.
— Отворачивались, когда ненароком встречались?
— В Билече мы и не встречались, потому что он работал за ко­
лючкой. Его гоняли в каменоломне. Он там пытался даже покончить
с собой, прыгнул со скалы... Покалечился сильно. Живого места на
нем не было. Его довольно долго лечили. Из Билечи его потом и
освободили.
Жалко человека. Но, знаешь, тогда... Можетбыть, я и извинился бы,
если бы он не набросился на меня и не стал оскорблять и называть
энкавэдэшником. Я не мог понять, что человек, который из сотни
инженеров выбрал меня и силком затащил в свой отдел, потом вдруг
утверждает, что я энкавэдэшник. На каком основании? На основании
того, что на меня навешали здесь, в тюрьме?
И потом у меня, в конце концов, документы есть. Ведь меня сразу с
работы выгнали. Через четыре дня после ареста. Никто и ждать не стал,
когда закончится следствие и будет доказано, виновен я или нет. Моя
жена осталась без гроша. Шесть месяцев ее никуда не брали, потом
только она устроилась уборщицей... А дома, как назло, когда меня
арестовали, было пусто. А она... ребенка ждала. Вот и пришлось идти в
уборщицы в кондитерскую на Нушичевой улице. Год там проработала.
Потом, так как у нее было образование, ее перевели в бухгалтерию.
И там она продвинулась...

«ПОЕДЕШЬ С НАМИ!»
— А тебе не трудно вернуться сейчас ко времени твоего ареста и
суда? Чтобы изложить все это по порядку?
— Ну, арестовали меня...
— Ты уже ожидал ареста?
— Нет.
— А людей, с которыми тебя судили, уже арестовали?
— Арестовали. И я слышал об этом. И чувствовал...
— Ты с большей частью этих людей был знаком?
— Да, я всех их знал... Мы же почти все были в одной первичной
партийной организации. В феврале и марте до меня начали доходить
слухи...
— А разве все, с кем ты проходил по одному процессу, были членами
партии?
325


— Кроме Ацы Димитриевича, все.
— Аца Димитриевич проходил по третьему процессу. А Галина Пере­
пелкина была в партии?
— Нет.
— А все другие были?
— Да. Все другие были.
— И, говоришь, ты предчувствовал?
—Да. Где-то в феврале и марте я услышал про аресты людей. И сразу
почувствовал какой-то страх.
— Скажи, ты в то время работал в системе министерства железно­
дорожного транспорта, в том самом военном отделе?
— Да, да.
— И занимался минированием объектов, которые, можно сказать,
сам строил?
— Да. Да. Да.
— На случай войны?
— Да, да, на случай войны.
— И что ты чувствовал, занимаясь этим?
— Я чувствовал страшное одиночество. У меня был отдельный каби­
нет; ко мне никто не смел заходить. Я ни с кем не смел разговаривать...
— Все это было на Неманиной улице?
— Все было на Неманиной улице. Наши кабинеты находились на
последнем этаже, на самом верху. Работать мне было страшно тяжело
еще и оттого, что я постоянно был один. Из-за этой изолированности
и засекреченности моей работы я весь тот год и с людьми, можно
сказать, не общался. Со службы — домой, из дома — на службу...
Да я и боялся разговаривать с людьми о том, чем я занимаюсь, чтобы
не сказать лишнего. Работа была строго секретная. Прежде чем выйти
из кабинета, я обязан был все, что лежит на столе, убирать в сейф.
Каждый вечер я опечатывал сейф, а утром — распечатывал, чтобы ни­
чего не случилось...
И вот однажды утром вышел я из дому на Зориной улице — там у
нас была прекрасная квартира, Зорина, 100 — дошел до угла, где была
Первая женская гимназия, а там меня поджидают двое... Взяли под
руки, повели...
— В штатском?
— В штатском... Подошли к машине.
— И что сказали?
— «Ты, говорят, Бранко Путник?» «Я». «Поедешь с нами». Я и по­
ехал. А что сделаешь? Я уже понимал, что дело плохо.
326


— А ты чувствовал какую-то перемену в отношении Бобара к тебе
или еще в чем-то?
— Нет, никакой перемены в отношении Бобара я не чувствовал.
Неспокоен я был потому, что слышал об арестах тех, кто Панчевацкий
мост строил. Думал про себя: раз их арестовали, всяко может случиться.
Предчувствие такое было. И не от того, что знал за собой какую-нибудь
вину, а просто... Человеку ведь свойственно...
Ну, втолкнули меня в машину. Сели: один с одной стороны, вто­
рой — с другой. Я — ничего, спокоен. Один спрашивает: «Ждал арес­
та?» Говорю: «Нет». А он говорит: «Наверняка ждал, раз так ведешь
себя». «Как я себя веду?» «Да уж больно спокойный». Я говорю: «А что
проку шум поднимать, вижу я, в чем тут дело». «Так, значит, ждал?»
«Нет, ареста я не ждал».
И привезли меня в Главнячу. Впихнули в камеру...
«ВАРИЛСЯ В СОБСТВЕННОМ СОКУ»

А это была одиночка. И три дня ко мне никто не входил. Никто ни
о чем не спрашивал.
— Из камеры не выпускали?
— Предоставили вариться в собственном соку. Из камеры никуда.
Воду, еду приносят.
И тут у меня наступил кризис, глубокий кризис. Что происходит?
Что будет? Я за собой заметил одну особенность. Я называю ее: медлен­
ное зажигание. Поначалу я никогда не поддаюсь панике; в первые
минуты, когда что-то случается, всегда сохраняю хладнокровие. Быва­
ло, и машину переворачивало, и в дорожные катастрофы попадал; па­
ника меня охватывала позже, когда все уже было позади.
Так вот и в Главняче меня охватила паника.
— Паника?
— Да. Что теперь будет? Если бы меня тогда увидели эти оперы, они
бы уже не удивились...
Паника овладела мной. Да и эти... видно, спецы по этой части —
оставят человека одного, пусть думает, что хочет. И тут началось...
— Ты думал, что увидишься со следователем, объяснишь ему, что
произошло недоразумение, и пойдешь домой?
— Думал, конечно, думал. За те два или три дня, что я был один, я
перебрал все свое прошлое. Что может произойти? Что будет? Что все
это значит?
О чем я только не думал! Да и что еще оставалось делать? Сидишь
целый день в полной темноте. Даже лампочки под потолком нет.
327


— Даже лампочки?
— Даже лампочки не было. Лучик света пробивался только из-под
двери. А так — кромешная тьма.
— А ты просил надзирателей известить жену?
— Нет.
— А следователя требовал?
— Нет. Ничего не просил, ничего не требовал.
— Нет? Ты был в полном замешательстве?
РЫЖИЙ БЕЗ ИМЕНИ И ЗВАНИЯ

— Да нет, я просто ждал. И, кажется, на третий день меня повели к
следователю.
— Он представился? Назвал себя?
— Нет. Ничего этого не было. Следователь — имени я его не знаю,
не помню — рыжий такой, рыжеволосый. Кажется, он был даже в уни­
форме; это сперва, а потом в штатском...
— В офицерской?
-Да.
— Без нашивок?
— Правду сказать, не помню, были нашивки или нет.
И начал он меня выспрашивать. Вижу, он знает мое прошлое, читал
обо мне и всякое такое. И первым делом завел песню: какая у меня
прекрасная биография, как я участвовал в том-то и том-то, ну, скажем,
в студенческом движении, в том, в сем и как же при этом меня угораз­
дило учинить такую гнусность?..
Я не понимаю, к чему он клонит, что ему от меня надо...
— Что за гнусность, не говорит?
— Не говорит...
— Ждет, что сам догадаешься?
— ...Проговорюсь, что ли. И так мы дня два, три без всякого битья
прощупывали друг друга. Он рассказывает мне о знакомых мне людях,
о тех, с кем я имел дело в разное время. Вижу, ему про меня все извест­
но... И он к чему-то меня склоняет... А тем временем...

БЕЗ СНА
— В связях с НКВД еще не обвиняет?
— Нет. Это началось позднее.
А теперь приводят назад в камеру и не разрешают ни сесть, ни
лечь... Из первой камеры перевели в другую и поставили возле нее
328


милиционера, чтобы не давал мне ни сесть, ни лечь, чтобы я все
время стоял.
— Сколько дней прошло с твоего ареста?
— На пятый или шестой день после ареста мне запретили сидеть и
лежать и не давали спать даже стоя.
— А допрашивает тебя по-прежнему рыжий?
— Да, только он. Только он.
— И уже начали избивать?
— Ну, на пятый или шестой день пошли конкретные вопросы. Знаю
ли того человека, знаю ли этого? Посыпались имена, куча имен.
Поскольку я (а я в самом деле не был причастен ни к какому заго­
вору, что мне потом пришили, и энкавэдэшником никаким не был)
понятия не имел, о чем идет речь, значит, надо было заставить меня
«вспомнить» то, что им было нужно.
Начал он именами сыпать, а я, как слепая курица, тычусь в темноте
и, ничего не понимая, только отнекиваюсь... Тут-то и началась таска.
«У НЕГО БЫЛ РЕЗИНОВЫЙ ШЛАНГ»
У него был резиновый шланг. И он хлестал им куда ни попадя.
Отделал меня знатно...
Но голову я все-таки старался уберечь, руками прикрывался. Он
начал колошматить по рукам, но я решил — пусть лучше руки, чем
голова. И рукам так досталось, что дней за десять с них сошла и кожа,
и ногти. Три месяца потом лечил руки и не мог вылечить.
Короче, понял я, что скоро мне конец. И начал...
Он спрашивает о моей службе. Я рассказываю. Например, рассказы­
ваю, как работал, как стал директором Мостостроя... Пришел, мол, туда
на место Йово Вукаловича, которого сняли за то — не знаю, за что, ну,
пусть за то, что плохо работал. А потом, значит, меня перебросили в
Любляну на место какого-то другого директора, у которого был конфуз
с женщинами; меня назначили на его место, и я там наладил работу...
Он тут же хватается — в чем там было дело, что за конфуз? И все —
а в Любляне до меня был некий Фунтек — поворачивает так, будто я
обвиняю того во вражеской деятельности. Но, верно, тут от постоянно­
го битья, тумана и сумятицы в мозгах я начал подписывать какие-то
протоколы, подписывать не читая.
— Начал подписывать протоколы?
— Да, начал. На каждом ведь допросе составлялся протокол.
— На каждом допросе?
329


— На каждом.
— Как долго продолжался допрос? С битьем и прочим...
— Да порядочно, господи ...часа эдак два или три.
— Допросы шли днем или ночью?
— Когда как. Иной раз днем, иной раз ночью, но всегда после
таски... Измывались обычно милиционеры. Глаз не спускали, чтобы я
ненароком не сел и не лег. И когда они закончат, он тут же и вызывает.
Через две недели у меня начались галлюцинации.
— Ты стал плохо соображать?
— Очень плохо...
— Плохо разбираться в обстановке?
— Да, да. Очень плохо. Меня преследовали какие-то видения1. Во­
обще был в полубеспамятстве, просто в полубеспамятстве. А на следую­
щий день приду немного в себя и, когда вызовут снова на допрос, от
всего, что сказал и что подписал, отказываюсь. Ну, он протокол — в
клочья...
— Рвал протокол?
— Рвал и составлял новый. И так продолжалось недели две. То один
протокол сделаем, то — другой...
Увидел он, что ничего конкретного из того, что ему нужно, из меня
ему не вытянуть, и перевел в другую камеру.
КАМЕРА С ОКНОМ

А эта камера была с окном.
Находилась она в так называемой судебной части еще предвоенной
Главнячи с четырехугольным внутренним двором и с камерами на пер­
вом и втором этажах. Меня посадили в камеру на нижнем этаже, ко
двору поближе. Стекло закрашено, но краска кое-где поцарапана. На­
меренно, конечно, чтобы видеть, кто в тюрьме...
— ...кто по двору ходит.
— ...кого выводят на прогулку. И я тут же увидел своих... Одних
выводили поодиночке, других — группой. Словом, всех увидел. Тогдато я окончательно понял, что речь идет о Панчевацком мосте, о сотруд­
ничестве с русскими. И меня начали допрашивать конкретно об этом
и называть конкретные имена...
1 «Мне тогда слышались, — пишет Путник в своих записках, — вой, крики боли,
стоны, которые, мне казалось, доносились из зверинца. Точно так же я принимал за
видения носилки с окровавленными телами на балконе. Однако все это было в реаль­
ности, которую трудно себе представить».

330


— В новой камере истязания продолжаются?
— Конечно, продолжаются.
— Тебе по-прежнему не дают спать? Не дают сесть, не дают лечь?
— Да, по-прежнему не дают ни спать, ни сидеть, ни лежать, ничего.
И милиционер у глазка: то и дело врывается и смотрит. Я, понимаешь,
сяду, он тут же вламывается и, если я вдруг задремлю, злодейски меня
будит: немедленно встать...
— Бьет?
— Нет, он не бил, но вопил, грозил ...и поднимал за уши. Представ­
ляешь, за уши! А бить меня уже не было нужды. Потому что я был до
смерти напуган. Признаюсь тебе, как надуху. Так это было.
— Я тебя прекрасно понимаю.
— На меня было достаточно гаркнуть и... Хватало одного окрика.
Одного окрика.
Ну, и когда я все понял, начался конкретный разговор.

«ЕГО БЬЮТ, А ОН ДОЛЖЕН ПЕТЬ ТРОПАРИ»
Ну, стал я подписывать протоколы. Какие-то уничтожали, какието — нет. Постепенно сложилась версия сотрудничества. Но фактов
по-прежнему не хватало. Следователь понял, что проку от таких прото­
колов мало, и перевел меня в камеру глаголем, где сидели эти...
— Это уже четвертая твоя камера?
— Да, четвертая... В ней сидел некий Тома с Голого острова, кото­
рый ввел эту... И там я обнаружил своих.
— Что ввел Тома?
— Он ввел такую систему: перековавшиеся, т.е. те, кто «ревизовал»
свои взгляды, признал... так сказать... свои ошибки, раскаялся, ведут
борьбу против банды нераскаявшихся и не признавших свои ошибки.
И вот в камере командовали четверо перековавшихся моих мостостро­
ителей: Антонич, Слободан Милованович, Станко Добраш и Милинкович. А над ними — Тома. У них был свой угол. А мы, остальные,
должны были сидеть вдоль стен и держать головы между колен. Под­
нимать голову нельзя, рядом стояли их шестерки и лупили по голове,
лишь только ее поднимешь.
Вот такая была заведена система.
А потом таска. Выведут на середину и давай: «Есть что сказать?»
«Нечего мне сказать». И пошли по тебе гулять палки...
— Все пятеро били?
— Да нет, их было больше. Вокруг Томы вертелись еще двое или
трое, не имевших отношения к Панчевацкому мосту. Милиция им
331


палки подносила. Как об кого-нибудь сломают палку, милиция прихо­
дит и дает новую. Как только палки меняли, мы уж знали: быть, значит,
таске.
— Это были рукояти от метел?
— Да. Мне тоже досталось. Пробыл я в этой камере, по-моему, два
или три дня и били меня, кажется, раза три, не больше. Зато к следова­
телю не водили.
— Не водили?
— Особенно нещадно били Ацу... Димктриевича.
— Инженера Ацу Димитриевича?1
— Да, его били нещадно.
— Он старше тебя?
— Старше... Он и членом партии не был. И, видно, не удержался,
ляпнул, что никакого отношения к партии не имеет, что человек он
верующий и даже в хоре Соборной церкви пел. Ну, его и заставляли петь
тропари, когда палками молотили.
— Сколько раз в день его били?
— Господи, да его колотили и утром, и вечером. По два раза в день,
а то и по три. И я понял, что бьют они его для того, чтобы нас, осталь­
ных, еще сильнее застращать.
И тут начали ко мне подъезжать... Момир Антонич, Слободан Милованович... «Бранко, признайся». «В чем признаться, господи?» «Ну,
знаешь, признайся, что мы подписали»... как его...
— Обязательство?
— ...обязательство НКВД». «Да при чем тут НКВД? Мы подписали
срусскими уговор, что будем работать с 6 утра до Ювечера». Вот что мы
подписывали, и НКВД здесь ни при чем. Мы тогда работали и днем, и
ночью. Русские приезжали за нами на автобусах. К 6 утра везли на
работу и в 10 привозили обратно. Мы там и обедали, и работали, так
было дело поставлено... Вот в чем состояло обязательство. А теперь,
выходит, это было обязательство работать на НКВД.
А они давай меня убеждать. И я понял, в каком направлении меня
будут ломать, куда меня станут поворачивать...
После этого из этой камеры меня убрали и вернули в прежнюю...
— ...что во двор смотрит?
— ...что во двор смотрит, да. А та камера была на втором этаже,
прямо надо мной.
1 Один из основных обвиняемых на третьем мостостроительном процессе в марте
1952 г. в Белграде.

332


— Ты мне раньше говорил, что сильно били и Бошко Живоиновича?
— Да, его тоже били. И Илича много били, и Градимира Станковича
много били...
— А в той камере был русский техник Николай Высоцкий?
— Нет, его не помню.
— Не помнишь?
— Не помню. Жаль, потом мы с ним встречались...

«КАК ПОКОНЧИТЬ С СОБОЙ»
И когда меня вернули в прежнюю камеру с окном и когда следова­
тель снова начал меня избивать, присутствие духа мне изменило пол­
ностью.
— А ты можешь сказать, хотя бы примерно, сколько прошло време­
ни со дня твоего ареста?
— Да думаю, прошло месяца полтора...
— И тебе по-прежнему не дают спать?
— Не дают... И с ножом к горлу: «Подписал обязательство?..» Что
делать? Выхода нет... Все перепробовал... Думал покончить с собой. Но
как, где? В камере ничего нет и у меня ничего нет. Голые стены и все.
— Пол бетонный?
— Бетонный. И начал я подписывать эти протоколы. Боролся, бо­
ролся и потом стал просто выдумывать. Один выход нашел — называть
людей, о которых мне известно, что их нет в Югославии. Так вот выду­
мал про свою связь с Тараном, еще с кем-то1.
— С Силиным?
1 Посаженный 17 апреля 1951 г. Путник первый, весьма пространный, протокол
подписал 8 июня, а второй, такой же пространный, 9 июня. Во втором много места было
уделено Джёрдже Тарану. Протоколы частично придерживаются хронологии событий,
а частично состоят из дополнений и уточнений, добытых в ходе дознания. В июне (11,
12 и 14) Путник подписывает еще три протокола, а в августе (23 и 25) — два. В первом
из июньских протоколов преимущественно говорилось о сотрудничестве с советской
разведывательной службой, во втором — о саботаже, а в третьем — о работе в военном
отделе Министерства путей сообщения. Остальные содержат в основном дополнения к
прежним. Главные показания, таким образом, он дал, как ему и запомнилось, в июне
1951 г. 25 августа составлен протокол очной ставки с Бошко Живоиновичем, в котором
Путник утверждает, что «послал его в Остружницу» на предприятие Мостостроя «для
нелегальной работы», а тот это отрицает. В последнем слове на процессе Живоинович
потребует, чтобы приняли во внимание и этот протокол. Путник, очевидно, дал показа­
ния против Живоиновича, увидев того в тюрьме.
Все эти сведения я почерпнул из выписок адвоката Джюры Миятовича (которые
я получил уже после этого разговора), поэтому у меня нет уверенности, что следственные
материалы не содержат еще каких-то протоколов.

333


— Зиловым.
— Зиловым?
— Да, Зиловым. Мстиславом Зиловым... Я знал, что он и Таран
уехали вместе с русскими, что их тут нет.
— Они были из белых русских и жили у нас?
— Да, из белых. Они, думаю, сослужили мне хорошую службу...
Я знал этот метод еще с довоенных времен: когда хочешь прекратить
тюремные мучения, а ничего другого придумать не можешь, называешь
какого-нибудь покойника или уехавшего и говоришь, что вы были в
одной команде. Вот такие дела... Но тут крылась другая опасность...
— Извини, пожалуйста, первые твои показания касались твоего
мнимого сотрудничества с НКВД?
-Да.
— И ты тогда признал, что подписал обязательство сотрудничать с
НКВД. А кому оно было адресовано? Силину?
— Нет. Думаю, этому... как его... Был там один энкавэдэшник. Не
помню его фамилию.
— Ты знал, что он энкавэдэшник?
— Знал, что он энкавэдэшник. Знал. Ну, и конечно, ему я якобы и
«дал подпись под обязательством». А Силин ни при чем. Силин осу­
ществлял техническое руководство, был начальником конторы, в кото­
рой мы работали. А это был ...какжеегозвали-то... кажется, Юков была
его фамилия. Да, кажется, Юков.
— Точно, эта фамилия встречается.
— И я сказал, что обязательство подписал по его настоянию. Однако
и здесь меня ждала большая западня, и я в нее тут же угодил. Призна­
ния, что я подписал обязательство, было недостаточно. Теперь их ин­
тересовало, с кем я работал?
И тут пошла такая кутерьма. Приперли к стенке.

НОВЫЕ ИМЕНА
Я назвал многих. И тех, кто сидел со мной и кого я видел тут, — ты
же, понимаешь, я с ними работал, — и многих других... лишь бы как-то
голову спасти!
Кого-то, кого я — ну, как сказать, — особенно что ли любил, кто мне
был особенно дорог, я старался уберечь, не втягивать в эту мясорубку.
Мне называли множество имен, давили на меня, чтобы я признал их
сообщниками. Среди них был и Данила Протич, мой школьный това­
рищ, он работал начальником гидростанции на Ябланице... Был один
писатель... Я его никогда и в глаза не видел.
334


— Иван Иванн? [54]
— Иван Иванн.
— Что их интересовало?
— До этого дела не дошло, он спросил: «Знаешь такого?» Я ответил:
«Не знаю. Как его зовут?.. Нет, не знаю». «Да ты же с ним встречался!»
«Ошибаешься. Я его вообще не знаю». А про Данилу...
— Будь добр, задержись еще немного на Иванн. Очень следователь
добивался от тебя показаний на него?
— Добивался, но не скажу, что очень.
— И чего он хотел?
— Да он, видно, быстро понял, что тут ему ничего не светит. И воз­
вращался к нему всего на двух-трех допросах. А вот за Данилу крепко
уцепился и за этого... как его... тоже инженера... А особенно выбивали
из меня показания на моего брата и жену. Но тут я держался ...и на
сестру тоже... тут я держался.
— Они что — хотели всю семью, так сказать, втянуть в сети НКВД?
— Нет, близкие якобы должны были знать, чем я занимался.
— Ага, понятно.
— Но я вовремя сообразил, что это их последняя ставка... И стоял
до конца. Мне это было знакомо: загонят в угол, деваться некуда и
постепенно втягиваешь всю семью; со многими так и было...
Но тут я вытерпел все пытки, вытерпел все, а о них вообще отказы­
вался говорить, как и о некоторых других тоже.

СЛОМЛЕН, НО НЕ ДО КОНЦА
В этом состоянии умопомрачения от постоянных пыток я, вероят­
но, подписал какие-то показания на Фунтека, директора люблянского
Мостостроя. И его посадили...
— Это у него были какие-то незадачи с женщинами?
— Да. У него. И как-то ночью меня повели на очную ставку с ним.
Привели и показали: узнаешь? Фунтек вроде меня избит был страшно.
По голове били.
Я сразу понял: человека посадили из-за меня. Но я совсем этого не
хотел. Я говорил о промашках в его работе, о том, что меня послали в
Любляну на его место, чтобы исправить положение на предприятии.
А следователь воспользовался этим, а может, что-то и еще вписал в
протокол, чего я не говорил. Так или иначе, человека посадили.
— А ты подписывал протоколы не читая?
— Обычно не читая... Он вроде бы заставлял меня читать, но так,
больше для вида.
335


— Ты считал, что только ухудшишь свое положение, если будешь
читать?
— Знаешь, меня удерживала одна вещь: я думал, что, если я не буду
читать протоколы, я смогу их опровергнуть на суде.
— А ты к этому себя готовил?
— Да, я готовился на суде опровергнуть свои показания. Но когда я
увидел Фунтека на очной ставке избитого до полусмерти, я тут же
отказался от всех своих показаний.
— Прямо на очной ставке?
— Да. На очной ставке с Фунтеком.
— Но дознание вел по-прежнему рыжий?
— Рыжий, он и Фунтека допрашивал. За отказ от показаний меня
жестоко избили. Три дня подряд истязали. Следователь понял, что сви­
детель я ненадежный.
— Для суда?
— Для суда. И меня необходимо продолжать обрабатывать.
— Не до конца сломался?
— Не до конца.
— Кто тебя избивал эти три дня?
— Следователь.
— Сам?
— Сам, сам. Он один бил. А у охранников другая задача: не давать
спать, ничего не разрешать, поднимать шум и то и дело врываться в
камеру...
Достаточно ведь только не давать спать, и ты готов... Ни лечь, ни
сесть. Ноги у меня были, как колоды, отекли страшно, просто не дер­
жали... Руки были... я ничего не мог в руки взять... Кожа сходила кло­
чьями... Не мог умыться, ничего не мог...

ПРИХОД БОЛЬШИХ НАЧАЛЬНИКОВ
Так вот все и шло...
Да, я забыл про один случай.
В разгар пыток после очной ставки с Фунтеком меня вдруг снова
вызывают. Приводят в комнату, где сидят двое. Один — Чеча Стефано­
вич, а другой, видно, его помощник, как бишь его?
— Войкан Лукич?
— Ну да... Чечу-то я знал еще с довоенных пор.
— Войкана Лукича ты не знал?
— Нет, его не знал.
336


— А ты тогда знал, что это был он, или предполагал, что это мог
быть он?
— Предполагал, да. Утверждать не могу. Знаю только, что их
было двое... И Чечаочень приветливо поздоровался со мной: «Бранко,
как ты? Чем занимаешься?» «Да вот... сам видишь». «Да, да, знаю.
Давай-ка во всем хорошенько разберемся... во всем как есть». Пони­
маешь?
— Дело происходит все еще спустя полтора месяца со дня твоего
ареста или уже позже?
— Ну да, приблизительно в это время. В самый разгар мук, когда я
совсем пал духом и не знал... да и они не знали, что со мной делать, как
заставить меня...
Чеча начал по-доброму так: «Ну-ка, брат, расскажи, как дело было,
что там с тобой приключилось?»
Ну, я ему и давай все выкладывать... Сказал, что посадили меня
на основании показаний арестованных, что я ни в чем не замешан,
хотя и подписал протокол, в котором признался, что я вроде бы энкавэдэшник, что сотрудничал с русскими, что согласился быть их
осведомителем, и всякое такое. А потом я от всех этих показаний
отказался. «Меня вынудили, говорю, дать такие показания. Просто
заставили...»
И он так по-доброму кивает, кивает...
— А спросил, каким образом заставили?
— Конечно, все расспросил, как есть...
— И что ты сказал?
— Ну, я вижу, что он... и открыл, что называется, перед ним душу.
Думаю про себя: как-никак старые знакомцы...
— А руки свои показал ему?
— Показал... Говорю, бьют нещадно, побоями и вышибли из меня
эти признания...
— Что полтора месяца не дают спать, сказал?
—... что я не знаю за собой никакой вины. «Ведь мы, говорю, с тобой
знакомы с довоенных пор...» Ну и прочее... А он вроде с таким пони­
манием и сочувствием поддакивает: «Да, да, конечно».
Тем и закончился наш разговор. А когда меня вернули в камеру... ну,
не знаю, как меня тогда не прикончили, хе, хе... На сей раз охранники
били.
— Сколько их было?
— Двое... Они меня тогда...
— Дубинками били? Чем?
337


— Откуда мне знать, чем? Отделали до полусмерти. Тут-то я и понял
все до конца: ходу назад нет, никакой надежды нет. Все, крышка!
— Начисто?
— Начисто.
СПАСИТЕЛЬНЫЙ ПЛАН

Это был самый тяжелый момент.
Но вот же бывает так: загонят человека в угол, все, конец, дальше
некуда, и тут-то тебя и осеняет безумная мысль — ну, мать их туда-то,
я вам докажу! Тогда я и придумал этот фортель с Бобаром.
— Именно тогда?
— Да, тогда. Докажу и Чече, и всем им, как сажают людей. Я расска­
зал ему, что меня посадили по заявлению кого-то из арестантов... И он
еще поддакивал, а вот как все обернулось. Теперь я им представлю, так
сказать, вещественное доказательство того, как они сажают людей...
Я ведь подозревал, что и Фунтека арестовали только с моих слов,
когда я на него наговорил... Этого человека потом освободили; он не
был осужден.
— Освободили?
— Освободили.
— Как Фунтек вел себя на очной ставке? Спрашивал: «Бранко,
зачем ты это сказал?»
— Да, спрашивал. И я не мог...
— А ты? Что ты на это ответил?
— Эх, сказал, извини, брат, пожалуйста... из меня выбили показания
на тебя. Но это, говорю, все неправда. Неправда».
И тут меня... Очную ставку сразу прервали... Ну, а его после выпус­
тили.
Значит, теперь я решил заручиться вещественным доказательст­
вом... Мне казалось, что судебной практикой предусмотрены по край­
ней мере три свидетельства, чтобы кого-то арестовать. Мне казалось,
что и в тех органах существуют какие-то правила, которыми руковод­
ствуются при арестах... Противозаконно, безнравственно сажать чело­
века по заявлению кого-то одного.
Увидев, какая возникла ситуация, — а я не был уверен, что Фунтека
арестовали только с моих слов, — я решил использовать Бобара. Пото­
му что наверняка знал, что те, кто строил Панчевацкий мост, вообще
не знакомы с ним. Во-первых, прошло года три или четыре с тех пор,
как я от них ушел. Во-вторых, и он, и я не имели контактов с осталь­
338


ными служащими. Поэтому он может быть арестован только на осно­
вании моих слов. Так я придумал этот план.
И что ж ты думаешь: Бобара арестовали!
— Ты о его аресте сразу узнал?
— Нет, не сразу... На очной ставке узнал.
— Сколько времени прошло до очной ставки?
— Дней десять прошло с того моего заявления... ну, о том, что мы с
ним сотрудничали...
— Что ты получил задание от НКВД?..
— Нуда, от этого чертовою НКВД, знаешь ведь...
— Извини, расскажи, в чем заключалось твое признание. Как оно
выглядело? НКВД организовал эту группу, так что ли?
— Да. И я должен был проводить эти... как их... диверсии, как бы
руководить ими из военного отдела. В мою задачу якобы входило ми­
нирование мостов...
— На случай войны?
— На случай войны с Россией. Понимаешь?
— Понимаю.
— И я выезжал на места. А Бобар выдавал мне пропуска. Границы
были закрыты, к ним никого не подпускали, а я ездил на румынскую
границу, на венгерскую, на итальянскую, на австрийскую. Побывал на
всех объектах — мостах, туннелях, занес минные склады в особые рее­
стры, сугубо секретные, их можно было открыть только в случае войны.
Там содержались инструкции, как эти объекты заминированы, каким
образом их поднять на воздух, и всякое такое.
— И ты им говорил, что все это организовано НКВД?
— Да, НКВД. И что с этим заданием я и пришел в военный отдел.
— А Слободан Бобар — начальник этой группы?
— А Бобар — начальник этой группы, конечно... Но на очной ставке
у следователя... Мы с ним тогда впервые после ареста встретились.
Тогда, собственно, я и узнал, что он арестован, только на этой очной
ставке.
— Как он тогда выглядел?
— Его явно не били.
— Не били?
— Не били. Конечно, он был напуган. Растерян...
— Физически он сильный человек?
— Нет. Физически довольно слабый. Тщедушный такой, невысо­
кий, лысоватый.
— Он старше тебя или младше?
339


— По-моему, мы с ним одних лет...
И тогда я сказал следователю, что это неправда. «А зачем ты так
сказал?» «Да чтобы доказать, как людей сажают».« Неужто ты думаешь,
что народная власть так сажает!» Понимаешь? И тут же на меня набро­
сились... Бобара, конечно, сразу увели...
— Бобара увели в его камеру?
— Да, в его камеру. А меня снова начали драть.
— Самолично все тот же рыжий?
— Да. А я стою на своем: я специально наклепал на него, чтобы
доказать, как народная власть сажает. Три или четыре дня меня пытали
в отместку... А потом опять пришлось подписывать эту их белиберду и
подметные листки.
Ну, как следствие закончилось, меня перевели в пятую камеру, в ней
было окошко и пол настеленный. Просторная такая камера... Однако
отомстила мне эта камера здорово: блохи чуть живьем не съели! Я по
целым дням их давил, выкладывал рядком на пол, хе, хе; охранники
смеялись, глядя в глазок, как я воюю с блохами: приходилось раздевать­
ся догола, потом ждать, когда блоха поползет по ноге, и тут-то ее и
хватать. Лето уже было.
И тогда началось... Мне в это время уже разрешили передачи. Жена
приносила перец, лук, только сигареты нельзя было.
— Это какой же период?
— Следствие закончилось. И только оно закончилось, меня вызы­
вают в суд на улицу Кнеза Михаила. Там находился... не знаю, находил­
ся какой-то суд. На втором этаже, наверху.
— Не там ли, где сейчас магазин «Снежана»?
— Да, да, там, на втором этаже. Привезли меня туда, вызывают, а
там, вижу, сидит мой рыжий следователь, на скамье подсудимых Бобар,
за столом — судьи, посредине — Хаджипопович.
— Снова Хаджипопович?
— Да, да.
— А разве Бобара судил не военный суд?
— Нет, не военный. Гражданский... Он же не был военным. Мы
занимались военными делами, но военными не были.
Судья спрашивает меня, могу ли я засвидетельствовать, что Бобар
работал на НКВД? Ну, я и сказал: «Не работал он на НКВД. Я все
выдумал». «Зачем?» «Я следователю уже говорил, что выдумал это,
чтобы... доказать, как сажают». И судья вышвырнул меня из зала суда...
— Хаджипопович?
— Да. Конвойные взяли под руки, вывели из суда и привезли назад
в камеру. И снова таска. Теперь охранники за меня взялись.
340


Но я сделал свое дело. Я рассчитывал, что Бобара теперь освободят:
я единственный свидетель.
— Единственный?
— Конечно, единственный. Я рассчитывал, что его освободят. Од­
нако, видишь, как вышло: и не освободили его вовсе.
— Двадцать лет получил?
-Да.
— Ты не знаешь, на суде он признал обвинение или нет?
— Не знаю, этого я не знаю.
— А следствие по твоему делу после этого снова возобновилось?
— Нет. Перед самым судом...

В КАНУН СУДА - НОВЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ
Погоди-ка, я пропустил одну вещь.
Прежде чем закончилось следствие и прежде чем меня перевели в
мою последнюю камеру, появился новый следователь, и он не имел
никакого отношения к рыжему. А еще до того ко мне в камеру подса­
дили стукача. У меня, знаешь, был нюх на них! Четыре месяца сидишь
один-одинешенек и вдруг нате вам — подсаживают к тебе соседа! По­
нимаешь?
И начал он меня обхаживать, выспрашивать. Видит, что я дошел до
точки, а он-то свеж, как огурчик. Но я держусь своей версии, признал­
ся, мол, во всем, камень с души скинул. Через три или четыре дня его
от меня убрали.
— Извини, ты говоришь, просидел в одиночке четыре месяца, когда
к тебе подсадили стукача? Значит, это было после суда над Бобаром?
— Это было до суда над Бобаром... Меня вызвали на него свидете­
лем, когда следствие уже закончилось'.
— Выходит, следствие по твоему делу еще шло? Четыре месяца?
— Да, да, еще шло. Следствие тогда еще не закончилось; я немного
забежал вперед... Потому что после этого стукача — а мы с ним прого­
ворили три дня и три ночи — в камеру ко мне и пришел новый следо­
ватель.
— И как он выглядел?
— Да так — среднего роста, щекастый... В униформе.
Начал он так: «Тебе предоставляется последняя возможность ска­
зать правду». Ну, а я, наученный опытом с Чечой, с Фунтеком, со
1 Неувязка во времени. Процесс над Бобаром состоялся в феврале 1952 г., а Путника
судили в октябре 1951 г. и в январе 1952 г. помиловали.

341


своим следователем, как я мог поверить, что он пришел с добрыми
намерениями и хочет услышать правду? Я же не забыл, как меня
отделывали каждый раз после того, как я раскрывал душу, хе, хе! И я
не стал менять своих показаний, которые прежний следователь уже
оформил для суда.
А этого прислали как бы для контроля, с контрольными функция­
ми. Впрочем, из его вопросов, из тона, которым он разговаривал со
мной — вроде бы благожелательного, я понял, что в его планы не вхо­
дит пересматривать мои показания, что он скорее прислан — так я
заключил, — чтобы убедиться в прочности конструкции...
— Конструкции?
— Да, конструкции. Я так его понял и остался при своем...
— Сохранил свои показания?
— Он вызывал меня дня три. Не избивал, но я все равно свои при­
знания оставил в силе.
— Ты повторил ему свою версию?
— Я повторил ему сконструированную в ходе следствия версию.

ШАНТАЖ
— Прошу тебя, давай вернемся немного назад. Ты сказал так: сперва
ты признался в сотрудничестве с НКВД, затем последовал эпизод с
Бобаром. И наконец настал черед третьего крупного обвинения — в
саботаже1.
— По этому обвинению еще шло следствие.
— Да, да. Вернись, пожалуйста, к следствию.
— Я не рассказывал, как возникло обвинение в саботаже? Следова­
тель поймал меня на одной вещи. Я не стремился все отрицать, при­
знался даже, что подписал обязательство, но в саботаже ни за что не
хотел признаваться.
— Почему?
1 По обвинению в саботаже, которое он считал для себя самым опасным, Путник
на самом деле начал давать показания сразу после первого признания и лишь потом,
намереваясь все предыдущие показания против себя опровергнуть, подписал протокол
о военном отделе. В «организации нелегальной группы» он «признался» в самом конце,
назвав в качестве ее членов уже находившихся в тюрьме строителей Панчевацкого моста;
эти показания он считал наименее важными. Прокурор Богдан Перович в обвинитель­
ном заключении перечислял правонарушения в следующем порядке: саботаж, тайная
организация, военный отдел Министерства путей сообщения, шпионаж. Такого же по­
рядка придерживается и адвокат Миятович в своем требовании пересмотра дела. Между
тем на суде очередность рассмотрения правонарушений была такой: агентурная деятель­
ность, военный отдел, саботаж, нелегальная группа.

342


— Боялся. Вышки боялся. Я соглашался что-то признать, рассчиты­
вая получить какой-то срок. И следователь меня в этом убеждал: «При­
знаешься — получишь срок». Он постоянно напирал на то, что мне
грозит лишь какой-нибудь срок, если признаюсь, а не признаюсь —
голова долой.
А тут он начал меня шантажировать поджогами.
Когда я был директором Мостостроя, в Остружнице сгорели мас­
терские. Сгорели также мастерские в Лупоглаве. И вот, после того как
он выбил из меня признание, что я энкавэдэшник и у нас якобы была
шпионская сеть и всякое такое, он навалился на меня с этими пожара­
ми. «Мастерские подожгли твои люди, по твоему приказу». Понима­
ешь? И пошло-поехало.
— Ему были известны оба эти случая?
— Оба. Я опасался, что он пришьет их мне. И понимал, что от
саботажа мне не открутиться, какие-то показания придется давать,
причем’вполне конкретные... Потому что какого черта мы все органи­
зовывали, если ничего конкретного в помине нет?..
Я вижу, чего он от меня добивается. Вот и раскидываю мозгами, что
бы такое придумать, чтобы потом на суде от этого отпереться... Снова
у меня в голове эта идея: одно опровергну, и вся остальная конструкция
сама собой развалится. Я и решил на суде скинуть с себя эти пожары,
этот вроде бы реальный саботаж, который вовсе и не саботаж... Ведь
ничего умышленного в этих пожарах не было. Пожар и пожар, просто
случай. Чего только не случалось. Например, я тебе рассказывал, что у
меня было с немецкими военнопленными; как они мне «Интернацио­
нал» пели...
— Расскажи, пожалуйста.
— Но это надо вернуться далеко назад...
— Ничего, ничего, рассказывай.

ПРОЩАЛЬНАЯ ПОБУДКА «ИНТЕРНАЦИОНАЛОМ»
Когда я был директором Мостостроя, у нас работало очень много
пленных. В Тителе — там дирекция находилась — было две тысячи
немцев...
— Они работали на строительстве моста?
— Здесь, на Дунае, у нас было занято две тысячи, в Бихаче — две
тысячи и в Титограде — две тысячи. Все работали на строительстве
мостов.
У них там был очень строгий режим. На работу, с работы, в клозет,
туда, сюда они ходили только строем и только в сопровождении конво­
343


иров, и работали потому мало и плохо. То и дело просились в клозет,
это был лучший способ уклониться от работы: надо было строиться и
колонной шагать в клозет. Словом, прок от них был небольшой.
И мне пришла в голову идея: может, дать им немного воли?
А я незадолго перед тем разговаривал с их представителями... У них
там была своя антифашистская организация. Они и говорят: «Мы стали
бы лучше работать, если бы нам немного облегчили режим да кормили
бы получше».
Ладно, думаю, надо поговорить с кем положено... Нашел я майора,
начальника службы безопасности, и говорю ему: «Слушай, давай
людям дадим немного воли, чтобы они лучше работали».
А разворот работ был огромный. За год мы восстановили семнад­
цать мостов — четыре или пять на Саве, два или три на Дунае, о других
уж и не говорю. На железнодорожной ветке Шабац — Сараево строили
два моста, на бихачском направлении — четыре и так далее. Много
тогда было сделано...
Вот и пришла мне в голову эта идея. А тот ни в какую! «Ты что,
говорит, они ведь в бега ударятся!» «Не разбегутся, отвечаю. Я разгова­
ривал с их старшими из антифашистской организации. И они дают
гарантию. Я же ходил к ним и обо всем договорился». «Ну, говорит,
ладно, но только под твою ответственность». «Это как же? Если кто
убежит, значит, я должен в тюрьму сесть?» «А иначе, говорит, не могу».
Ну, вызываю я их делегатов. Они говорят: «Мы согласны, только нам
нужно созвать в Тител делегатов со всех строек, чтобы договориться и
принять общее решение.» Я потребовал от них гарантии, что никто не
сбежит. Такое условие поставил. Как от меня удэбэшник потребовал
ручательства, что никто не сбежит, так и я потребовал, чтобы они за
своих поручились. «Если мы, сказали они, соберем всех делегатов и
если сообща все решим, то дадим такую гарантию».
Немцы там три дня совещались, — я освободил делегатов от рабо­
ты — договаривались и пришли с решением: они согласны дать гаран­
тию, что никто не сбежит.
— Они и впрямь созвали своих представителей из Титограда, Бихача
и Белграда?..
— Да. Всех собрали в Тител. Все обсудили и пришли ко мне уже с
готовым решением.
И вот когда я получил от них гарантию, я тоже написал поручитель­
ство удэбэшнику, что пленные не сбегут. Им ослабили режим, стали
лучше кормить, и они начали работать.
И работали, хе, хе... как одержимые.
344


Они знали, что и я был в лагере военнопленных и как мне там
досталось, и всякое такое, и когда освобождались, ну, когда пришло
распоряжение об освобождении пленных...
— После завершения работ?
— Да, после завершения. Это уже был конец 48-го года. Началось
массовое освобождение пленных, и немцев распускали по домам...
И вот однажды утром, — а я жил под Тителем, на берегу Тисы, там
была вилла и большая поляна перед ней — в четыре часа что-то загре­
мело...
Я решил, что землетрясение, не иначе. Что такое, матерь божья?
Кинулся к окну, а на поляне немцы выстроились и поют «Интернаци­
онал». А оркестр — он у них был свой — знай наяривает.
Что за чертовщина, думаю. Зову их главного. «Это что такое?» «Мы,
говорит, пришли под ваши окна с серенадой». «Какая, к черту, серенада,
мать ваша швабская!» «Интернационал» превратили в серенаду да еще
и мне поют, прости господи. «Мы знаем, что вы были в плену, знаем,
как с вами там обходились и как вы с нами обошлись...»
Тем дело и кончилось.
— Они уехали домой?
— Они-то уехали, а меня тут же — на ковер.
— После их отъезда?
— Да. Ты что там с немцами шуровал, на что это похоже? Шурумбурум устраиваешь?
Я говорю: «Бог с вами, какой шурум-бурум! Вы видели, что мы с
ними построили?»
Ну и вкатили мне партийное взыскание.
— За это?
— За это, конечно. Выговор за самовольщину получил... Но тем дело
и кончилось.
— И ты боялся, что на следствии могло и это всплыть?
— Конечно. Знаешь, ведь все в одну кучу валили! Вот тогда я и
придумал саботаж на линии Лупоглав — Шталие.
НАСЫПЬ НА ЗЫБУЧЕМ ГРУНТЕ
Там один участок представлял собой вымоину. Топь, одно слово...
Насыпь надо было делать огромную, а грунт зыбучий.
— Зыбучий?
— Топь, понимаешь? А у меня работал один очень хороший инже­
нер. Владимир Ребров. Я был директор, а он — главный инженер.
345


Практик замечательный, он тридцать лет железные дороги проклады­
вал и поднаторел в этом деле больше, чем я. И он мне сказал: «Знаешь,
здесь насыпь не пойдет, надо виадук строить».
Ну, и пожаловали к нам контролеры Миша Стефанович и этот...
как его... Козьяк. Из-за этой чертовой насыпи... Это вот тогда я...
духом пал... Здесь был вроде бы ключевой объект, от его готовности
зависел пуск всей линии. А я, видишь ли, уперся... Убеждал их всеми
возможными способами, что насыпь на зыбуне возводить нельзя, что
без виадука не обойтись. В конце концов разругались в дым, тогда я,
верно, как Миша утверждает, и пустил слезу или не знаю, что там
еще было...1
— Это то, что они на суде говорили?
—Да, на суде. А ведь я как сделал? На время, пока будет готов проект
виадука, я ушел с этого объекта и перешел на другие. И, чтобы не терять
времени на пустое ожидание, молодежные бригады — дорога считалась
молодежной стройкой — я перекинул на другие участки.
— Ходили слухи, что на ней работали и островитяне?
— Нет, с Голого острова там никого не было.
— Не было рабочих бригад?
— Точно знаю, что не было. Я же там сам работал.
И вот я решил сказать, что таким способом пытался дезорганизовать
работы, затянуть пуск объекта, а на суде доказать, что все было наобо­
рот. Понимаешь?
Мне это казалось совершенно очевидным: я ведь не строил этот
объект! Всем известно, что его строил директор, который пришел после
меня и которого Стефанович и прочие заставили делать насыпь. Это
был некий Корач Слободан, при нем и возвели насыпь, а через год она
осела и расползлась.
— Даже в газетах была фотография, что произошло с насыпью после
сильного ливня.
— Да... Поскольку известно, что я отказывался строить насыпь и
при мне этот объект был законсервирован, а насыпь возвел уже после
меня новый директор Корач, я думал воспользоваться этим верным,
1 Этот эпизод «Политика» (1951.14 окт.) изобразила с подчеркнутым педантизмом.
Обе главные белградские газеты каждый день с 4 по 24 октября давали пышущие
злобой репортажи с процесса, причем «Борба» по жесткости намного опережала «Поли­
тику». Любопытно, что ни один из этих часто весьма пространных репортажей, изоби­
лующих такими выражениями, как «агенты», «шпионы», «выродки», «предатели» и т.п.,
не подписан. Репортажи иллюстрируются фотографиями и графическими портретами.
(9 октября под фотографией из зала суда стоит подпись: «Группа обвиняемых советских
шпионов и саботажников».)

346


как мне казалось, шансом опровергнуть саботаж. Обвинения в сабота­
же я боялся больше всего, потому что в этом случае мне грозила вышка.
История с насыпью давала мне возможность опровергнуть обвинение
в саботаже на том основании, что я отказался ее строить, что ее строил
другой человек и что рухнула она у этого другого. Я считал насыпь
вещественным доказательством, которое невозможно оспорить.
Ну, тут они дали мне прикурить...
Ты читал судебные протоколы, видел, как я выкручивался: «Да, я
согласился на сотрудничество, да, это было, но саботажем я не зани­
мался... Да... Нет...» И каждый раз меня судья обрывал. Когда я пытался
сказать в свою защиту: «Эти факты взяты из моего рабочего дневни­
ка...», судья тут же лишал меня слова. Я твердил, что это не саботаж, что
я возвел на себя напраслину; они вызвали свидетелей Мишу Стефано­
вича и Козьяка, и те показали, что это саботаж.
— Будь добр, не переходи пока к суду...
— На следствии я признался в саботаже, потому что был уверен, что
на суде легко опровергну это обвинение. Ан, не вышло... Утопил меня
Турудич — он на очной ставке утверждал, что саботаж был; утопил
Миша Стефанович, утопил этот Козьяк. Были и другие, сейчас всего и
не припомнишь.
— Скажи, пожалуйста, значит, это составило третью группу показа­
ний? Сколько времени уже идет следствие?
— Да, наверное, четыре месяца.
— Четыре?
— Да примерно четыре.
— И ты по-прежнему не спишь и тебя по-прежнему избивают?
— Может, три месяца, не четыре. Видно, все-таки три месяца...
-Три?
— Приблизительно... Да дьявол его знает, три или четыре... Погоди,
следствие закончилось... где-то... в сентябре... Теперь считай: май,
июнь, июль... август, господи, четыре месяца!
— Да, но тебя ведь посадили еще в апреле. Выходит — почти пять
месяцев, а не три!
— Выходит так.
— Без малого пять месяцев?
— Да, выходит, без малого пять месяцев.
— И все это время над тобой измываются?
— Все время и всеми возможными способами.
Только в сентябре пытки кончились, и меня перевели в камеру с
блохами.
347


УГРОЗЫ ПЕРЕД СУДОМ
— Скажи, режим в тюрьме перед судом стал легче?
— Да, легче.
— И после очной ставки с Бобаром режим не ужесточили?
— Нет.
— Приближается суд. Он начался в октябре?
— Да, да.
— Ну, и что происходит дальше?
— Ко мне приходит полковник. Черногорец.
— Лука Шчепанович?
— Не знаю. Фамилии его я не знаю.
— К Гвоздеву Симичу приходил некий Лука Шчепанович.
— Не знаю... Этот явился ко мне перед самым процессом, за два дня
до него. «Ты, говорит, мерзавец, подонок, ты лгун...» Словом, такойсякой немазаный... «Не вздумай изворачиваться на суде! Сразу с голо­
вой простишься!» Вот так он готовил меня к суду — прямыми угрозами.
Вижу я, о чем речь, мать его... Ладно.
— Что ты ему сказал?
— Да ничего. Что я ему мог сказать?
— Ну, сказал: «Не буду»?
— «Не буду устраивать... балаган» и всякое такое. Но на самом деле
тут же начал изворачиваться, хотя судья и обрывал. Меня допрашива­
ли — сколько? — два дня...
— Да, почти два дня. Но подожди переходить к суду. Может быть,
была еще какая-то подготовка? Кто-нибудь еще приходил? К следова­
телю не вызывали?
— Нет. Только один приходил.
— Только он?
— Старый следователь и другой, так сказать, проверяющий, больше
не появлялись. Полковник мной вообще до этого не занимался.
— Ходят слухи — и, думаю, не очень достоверные, — что перед
открытыми процессами следователи вызывали подсудимых и заставля­
ли их учить наизусть то, что тем придется говорить на суде. С тобой
такого не было?
— Нет. За четыре месяца все дело было целиком сконструировано,
в чем и я частично участвовал, собственно, не частично, а полностью.
Все протоколы оформлены, и не знаю, что там еще надо было... Вся
работа по конструированию дела была завершена.
Ну, и они боялись, как бы я их конструкцию не порушил и старались
всячески обезопаситься на этот счет. Знаешь, они, может, догадывались
348


о моих тайных намерениях и хотели меня застрашать, чтобы я не ис­
портил им сценарий.
После первого дня процесса, на котором я сразу начал изворачи­
ваться, ночью ко мне в камеру пришел тот же полковник. «Снова на­
чинаешь, говорит, крутить! Смотри, нахлебаешься, если не прекратишь
изворачиваться!»
— Тот самый? Высокий, черный?
-Да.
— Черногорец?
-Да.
— Полковник?
— Да1... И снова грозил... Но я все равно свою линию гнул. Все-таки
суд требует каких-то конкретных доказательств... Меня только добило,
когда...
— Подожди, прошутебя... У нас пока сентябрь. Что еще происходит
до конца сентября?
— Так я уже рассказываю про суд.
— Нет, нет, давай пока к суду не переходить. Пока еще сентябрь,
может, середина сентября, ты когда эту конструкцию закончил?
— Да... в это время я еще не получил обвинительного заключения.
«САМОКРИТИКА - ВЕРНЫЙ СПОСОБ ОЧИСТИТЬСЯ
ПЕРЕД ПАРТИЕЙ»

Поскольку заключения еще не было, я не знал, в чем меня обвиня­
ют. Лишь за четыре дня до начала процесса мне дали обвинительное
заключение. А сделано это было с расчетом... Они должны были мне
дать его гораздо раньше... В следствии-то почти что месяц назад точку
поставили, сценарий и конструкцию когда завершили, а ничего мне не
говорят. И я не знаю, по каким статьям меня обвиняют.
— Но тебе сказали, что ты идешь на суд?
— Сказали. Они мне про суд и прежде говорили: «Имей в виду, твое
признание суд примет во внимание. Мы, коммунисты, должны осво­
бодиться от груза ошибок, самокритика — верный способ очиститься
1 Позднее мой собеседник вспомнит, что это был полковник Давид Лаушевич. И в
дальнейшем вместо предполагаемого мною Луки Шчепановича речь будет идти о Лаушевиче. По словам Путника, этот высокопоставленный деятель УДБ ФНРЮ после окон­
чания процесса получил орден. В 1950—1951 гг. он был один из двоих командующих
большим войсковым формированием, которое подавляло еще недостаточно изученное
крестьянское восстание в Пазинском крае. Умер в Белграде в 80-е гг., по свидетельству
переводчика Милана Чолича, в помрачении рассудка.

349


перед партией». Ну, ты знаешь все эти зубодробительные лозунги. Глав­
ное для них — каким-то образом заставить меня придерживаться смон­
тированного сценария.
— Тебе сказали, что процесс будет открытым?
— Нет, этого не говорили. Только за четыре дня до суда вдруг откры­
лась дверь, и охранник вручил мне обвинительный акт.
Я смотрю — и вижу: в списке обвиняемых я — первый, как главный
обвиняемый. И чего только не понаписали!
Меня как обухом по голове шибанули. Едва в себя пришел через
сутки. На другой день вызывает следователь и спрашивает, нужен ли
мне адвокат. Я говорю: «Не нужен мне адвокат». «Нет, ты должен взять
адвоката!» «Не нужен, твержу, мне адвокат».
Но жена тем временем пригласила этого... Миятовича.
— Джюру Миятовича?
— Да, его. И вот за два дня до суда вызывают меня на свидание с
адвокатом. Я его не знал, это жена его наняла. Нас отвели в какую-то
комнату.
— Вы там были одни?
— Да, одни. Он говорит: «Я буду твоим защитником. Давай обсу­
дим...» А я же не знал, что его наняла жена; я думал, его обязали по
служебной линии...
— Он не сказал тебе, что его пригласила жена?
— Знаешь, я не могу сейчас точно вспомнить, сказал он про это или
не сказал. Помню, что я ему сказал: «Слушай, сделай милость, дело это
такое запутанное, что ничего здесь сделать нельзя. Я тебя прошу об
одном: ты не говори много, главное, возьми слово и передай его мне.
Тебе ни к чему путаться в это дело. Для твоей же пользы говорю».
— Ты ему не сказал: «Я ни в чем не виноват»? Ничего? Ничего ему
не сказал?
— Ничего не сказал.
— Как он к тебе отнесся?
— Да как... Старался, понимаешь, втолковать мне, что он меня
будет...
— Защищать как можно лучше?
— Защищать и всякое такое. Но я-то, правду сказать, понимал, что
будь даже у него такое желание, он мало что сможет сделать, если я сам
не сделаю. А на суде я попробую отбиться от саботажа, у меня есть
доказательства, что никакого саботажа не было. Но решаю не откры­
вать ему свой план заранее, чтобы как-нибудь прежде времени его не
сорвать. Я хотел заявить об этом на самом суде.
350


— Чтобы это было сенсацией?
— Да, сенсацией. Я даже ему боялся довериться.
— Подозревал, что вас подслушивают?
— Откуда мне знать? Мне это и в голову не приходило.
— Думал, что он их человек?
— Не знаю, право, что я там думал. Разве в тюрьме кому-то можно
доверять? Родной брат придет к тебе, ты не будешь знать, что о нем
думать.
Но он послушал меня. И на суде так все и было...
— Погоди, погоди... До суда еще два дня. Что было в эти дни?
— Больше ничего не было.
— Ты уже знаешь, когда точно будет суд, в какое время?
— Да... И в самый канун опять пришел этот и объявил, что завтра
суд...
— Опять тот же полковник?
— Да, тот же. И чтобы я не пробовал...
— Выкручиваться?
— Выкручиваться. Я слушаю, соглашаюсь, киваю; все, как положе­
но... Но про себя-то надеюсь, если ничего другого не удастся, так хотя
бы под одно обвинение мину подложить...
— Он приходил в самый канун суда?
-Да.
«СМЕРТЬ БАНДЕ!»

— А теперь расскажи, как тебя доставили на суд. Как это было?
Помнишь?
— Помню.
— Как это было?
— Напели наручники и запихали в марусю... Маруся была с бок­
сами... Туда сажали по одному, второму уже не поместиться... Это,
знаешь, вроде как железные шкафы... Входишь, и дверь за тобой за­
хлопывается.
— Четырнадцать человек — в одну марусю?
— Да, всех сразу. Суд был — заранее я не знал, где он будет, — в
кинозале Пожарной службы...
— Маруся открывалась сзади. Они подъехали к заднему подъезду
Пожарной службы... Это со стороны нынешнего Ташмайдана, где сей­
час бассейн, знаешь?
-Да.
351


— Значит, подъехала маруся к задним дверям. Там выстроился кор­
дон милиции. Из маруси попадаешь прямо на лестницу. А на втором
этаже — этот кинозал.
— На сколько мест?
— Да, думаю, мест на двести—триста. На триста. На триста мест, не
меньше. И еще наверху, на балконе.
Ну, вводят нас... Когда мы вошли... Там перед залом фойе, нас по­
строили и сняли наручники. Подле каждого поставили по милиционе­
ру, и так вот мы вошли в зал. И с порога на нас обрушился шквал свиста
и криков...
— И что кричали?
— «Долой! Позор врагам! Долой банду!» и всякое такое. «Шпионы!»
Особенно балкон разорялся; внизу-то сидели наши семьи, им разреши­
ли присутствовать на суде. А наверху, похоже, сидела организованная
клака.
— Что еще кричали? Кричали «Смерть!»?
— Да, кричали. «Смерть шпионам!» «Смерть саботажникам!» Зна­
ешь ведь, что кричат в таких местах.
Ну, чую я, жареным пахнет. Все, Бранко, крышка тебе! Сижу как
истукан. Милиционер — а за мной и за каждым сидел милиционер —
не позволяет головой двинуть ни вправо, ни влево, чтобы оглядеться.
Смотри только на судью! Все время суда так было.
Но я все же улучил минутку. Охранник не мог меня в зале суда огреть
по голове, мог только поворачивать мне голову. Я поверну голову, он
крутанет ее назад.
— И ты увидел жену? Да?
— Увидел.
«ОТСТУПИСЬ ОТ МЕНЯ»

Был тут еще один человек. Тоже следователь Главнячи. И тоже
черногорец. Забыл только его имя.
Когда мне разрешили передачи и свидания, он как-то увидел у подъ­
езда мою жену с ребенком на руках — ее почему-то не пропускали. Он
вмешался, и ее пустили. Я знал о свидании и заранее приготовил запис­
ку. Это было перед самым судом.
А я завел себе привычку на допросах у следователя воровать каран­
даши, ломать их, а грифель прятать... Крал и обрывки бумаги... И вот
на таком обрывке я написал жене письмо. Скрутил его, как сигарету, и
держу между пальцами...
352


Я просил жену не верить тому, в чем меня обвиняют и за что будут
судить, потому что ничего этого я не совершал... Просил рассказать
сыну, что я погиб без всякой вины, ну и всякое такое.
Меня обыскали. Скрученную записку я держал вот так... Обыс­
кали...
— И когда вы пожимали друг другу руки, ты сунул записку ей в
ладонь?
— Да, и она сумела ее удержать...
Еще я просил ее не впутываться, не заступаться за меня, что я,
может, здорово влип...
И она послушалась.
— Ты ей написал: «Думай о себе, думай о ребенке...»
— Да. «Отступись от меня. Думай о себе, думай о ребенке» и всякое
такое. Записку мне удалось сунуть ей перед самым судом.
СУДЕБНОЕ СЛУШАНИЕ НАЧИНАЕТСЯ

— И вот ты в зале суда...
— Ну, это уже более или менее известно...
— Нет, нет, я хочу, чтобы ты сам мне рассказал... В газетах писали,
что у тебя в руках были какие-то бумаги. Ты мог в камере что-то напи­
сать, что-то подготовить? Нет? Газеты пишут, что мог. Может быть, ты
держал в руках обвинительное заключение1?
— Нет. И обвинительного заключения у меня в руках не было.
— У тебя его отобрали?
Отобрали. Оно было у адвоката. Мне его дали перед судом и тут же
забрали. Не было у меня обвинительного заключения. И по фотогра­
фиям это видно.
— Как ты собирался на суде отречься от своих предварительных
показаний, чтобы это не выглядело вызывающим? Как ты ответил на
первый вопрос — признаешь ли ты себя виновным?
— «Признаю...»
— «Признаю себя виновным»?
— «Признаю...» Я же понимал, что после всех этих угроз не могу
отрицать все. И поэтому решил сказать и сказал: «Признаю себя винов­
ным, что подписал обязательство, что все остальное...» Но когда вста­
нет вопрос о саботаже, тут я собирался стоять насмерть.
1 «Политика* 6 октября 1951 г. пишет: «Держа обвинительное заключение в левой
руке...»

353


— Ты считал, что признан ие в шпионаже не так опасно, как саботаж?
— Конечно, конечно. Так я сохраняю голову на плечах, мне грозит
лишь срок — так меня во всяком случае уверяли следователи.
— Ты давал показания на суде почти два дня? Собственно, до пере­
рыва второго дня заседания?
-Да.
— Судя по газетным репортажам, заседания начинались около вось­
ми, шли до двух, потом был двухчасовой перерыв и где-то с четырех
возобновлялись и продолжались до восьми вечера. Так?
— Да. Да1.
— И все это время ты один давал показания?
— Да. Сперва нас ввели всех2. Потом меня оставили, а остальных
увели в заднюю комнату и вызывали оттуда уже по одному... Я был
главным обвиняемым, с меня и начали.
— Значит, всех держат в задней комнате до вызова в зал заседаний?
1 На самом деле заседания начинались в 7-7.15 утра, а перерыв был значительно
короче двух часов, однажды всего 20 минут. По воспоминаниям адвоката Джюры Мия­
товича, «слушания продолжались целый день с 7 утра до 9-10 вечера! Мы все падали от
усталости».
2 Процесс начался 5 октября 1951 г. Обе ежедневные белградские газеты анонсиру­
ют его 4 октября пространными статьями, которые, по сути, представляют собой вы­
держки из обвинительного заключения. «Политика» посвящает процессу всю третью
страницу под общей шапкой: «Завтра начинается суд над группой агентов советской
разведывательной службы» и заголовком: «Советские агенты завербовали нескольких
наших инженеров и служащих еще в период восстановления Панчеванкого моста». Ста­
тья в «Борбе» начинается тремя столбцами на первой странице и заканчивается пятью
столбцами на второй странице. Заголовок: «Завтра в Белграде начинается суд над груп­
пой советских шпионов», подзаголовок: «По приказу и под руководством органов НКВД
они проводили в жизнь черные планы правительства СССР, направленные против сво­
боды и независимости наших народов».
Вот как «Борба» представляет список обвиняемых:
«В эту группу предателей, презренных слуг врагов нашей свободы и свободы нашей
отчизны входят:
1) Бранко Путник, инженер, родился в 1912 г. в Србобране; 2) Неделько Турудич,
инженер, родился в 1905 г. в Мокра-Горе; 3) Слободан Милованович, служащий, родил­
ся в 1922 г. в Белграде; 4) Бошко Живоинович, фрезеровщик, родился в 1920 г. в Перлезе;
5) Градимир Станкович, монтер, родился в 1910 г. в Наталинцах; 6) Миодраг Илич,
слесарь, родился в 1906 г. в Смедеревска-Паланке; 7) Милорад Лазич, заведующий мас­
терской филиала Мостостроя в Остружнице, родился в 1921 г. в Српски-Итебее;
8) Момир Антонич, студент, родился в 1917 г. в Босанска-Дубице; 9) Станко Добраш,
бывший председатель профсоюзного комитета металлистов ПР Сербии, родился в 1912 г.
в селе Катинцы Даруварского уезда; 10) Милан Милинкович, фрезеровщик, родился в
1910 г. в Белграде; 11) Ольга Милошевич, бухгалтер, родилась в 1910 г. в Вене; 12) Галина
Кузманович-Перепелкина, служащая, по национальности русская, родилась в Галлипо­
ли (Турция); 13) Николай Высоцкий, техник, по национальности русский, родился в
1917 г. в Александрии (Украина); 14) Иосип Шабич, служащий, родился в 1919 г. в
Суботице».

354


— Собственно, я не знаю, где они были все это время. Я-то был в
зале. Меня первого стали допрашивать и так до конца процесса я там и
просидел. А в задней комнате вообще не был.
— Тебя не выводили из зала суда?
— Нет.
— Значит, ты присутствовал и на допросах других?
— Я... В перерыв я уходил в другую комнату.
— Что вы делали в перерыв?
— Нам давали сигареты. Курили.
— Что еще? Обедом кормили?
— Кормили.
— Никаких измывательств?
— Никаких.
— Никаких контактов?
— Никаких. Милиционер не отходил ни на шаг.
— Следователь не появлялся?
— Не появлялся. Ничего не происходило. Милиция никого к нам
не подпускала. Все вроде бы теперь в руках суда. Нет ни битья, ни угроз.
Одна милиция за спиной.
«ПРИЗНАЮ СЕБЯ ВИНОВНЫМ»

— Давай, пожалуйста, вернемся сейчас к первому дню судебного
слушания. Тебя спрашивают: «Признаешь себя виновным?»
— «Признаю...»
— Ты отвечаешь: «Признаю себя виновным»?
— «Обязательство подписал?» «Подписал». «Группу организовал?»
«Организовал». Понимаешь, в этом все признались. Все. Ну, и я при­
знался. После перешли к конкретным вопросам...
— Извини, пожалуйста, но с точки зрения логики мне все это пред­
ставляется довольно смешным. Они спрашивают тебя: ты организовал
шпионскую группу? Ты говоришь: «Да, я организовал шпионскую
группу, и мы между собой обсуждали... — что? — за чем будем шпио­
нить». Да?
— Точно, хе-хе.
— Но ведь это смешно, а?
— Конечно, смешно. Я понимал, что смешно, но что делать?
— Речь ведь не шла о том, что все подсудимые входили в группу,
входило только несколько человек?
— Да, несколько...
355


— Кто же, так сказать, составлял твою группу? Слободан Милова­
нович?..
— Группой руководил Таран, он давал нам задания...
— Джёрдже Таран?
— Джёрдже Таран. От него мы якобы получали инструкции, что
должны делать. В группе был якобы Бошко Живоинович. Потом
Шабич, кажется...
— Иосип Шабич? Это он был с тобой в Лупоглаве?
— Да... Потом...
— Добраш входил?
— Нет, его я, по-моему, не потянул за собой... Шабич, потом... Не
знаю, еще двое или трое... Честно скажу, не помню... Ну, значит, Сло­
бодан Милованович, Момир Антонич, конечно. Так вот.
— И все они в этом признались?
— Да, все признались... Ну, и Турудич, разумеется. Турудич, само
собой. Про Турудича я забыл.
— Однако Шабич не признал, что входил в твою группу?
— Шабич не признал.
— Шабич при тебе отверг это обвинение?
— При мне... Я же присутствовал на всех слушаниях. Меня из зала
не выставляли. Порядок был такой: вызывают, допрашивают и после
уже оставляют в зале суда. А в задней комнате ждали своей очереди. Это
чтобы мы не могли о чем-то договориться. В суде, видно, так положено.
— Ну да, чтобы не было контактов.
— Чтобы у нас не было контактов, но контакты могут быть уже на
самом суде... Они не знают, что я говорил... а я-то сижу здесь все время
и слышу, что после меня говорят.
— Кажется, если я хорошо помню газетные репортажи, особенно
чернил тебя Слободан Милованович1?
— Да уж! Чернил меня и Турудич. На очной ставке с Турудичем я
говорю: «Слушай, Неджа, скажи, ведь правда, не было никакого сабо­
тажа?» Он и на суде стоял на своем: «Нет, Бранко, был».
1 Во время публикации в нескольких номерах «Политики» моей статьи «Когда не­
винные провозглашались преступниками» я получил письмо (25 ноября 1992 г.) от бел­
градского служащего Косты Атанасковича, который в детстве и юности хорошо знал
Слободана (Вату) Миловановича. «Бата, — пишет Атанаскович, — был очень высокий,
тихий молодой человек. Добрый, мягкий, тонкий, он любил музыку и играл на одном
или двух инструментах. Вместе с красивой молодой женой он жил неподалеку от нас на
Дубровачкой улице. Детей у них не было. На мой взгляд, он просто не мог быть чьимлибо агентом. Сразу после ареста, как я понял, жена бросила его, и это, возможно, было
причиной его подавленности на суде. После тюрьмы я его больше никогда не видел.
Похоже, на Дубровачкую улицу он не вернулся».

356


— Первая группа вопросов связана с подписанием обязательства.
Это ты признал?
-Да.
— Особо выделены вопросы о военном отделе Бобара в Министер­
стве путей сообщения?
-Да.
— Тут ты отвергаешь обвинение? Так?
— Начинаю отвергать. Частично.
— Что значит частично? Ты можешь рассказать? Помнишь?
— Я свою версию сводил к тому, что мы только вели разговоры и что
организация, по сути, дела ничем не занималась, никаких акций вооб­
ще не проводила. Понимаешь? Да, мы об этом говорили, да, что-то
планировали, да, мы... договаривались, но... но ничего не делали. Вот
как я замыслил свою, может быть, наивную конструкцию. Но я не знал,
как это все для меня обернется.
— В настоящем суде эта конструкция была бы не наивной. Настоя­
щий суд занимается фактами, а не пустой болтовней.
— Как видишь, нашу болтовню суд принял за факты.
КРУТОЙ СУДЬЯ И БЕСПОЩАДНЫЙ ПРОКУРОР

— Как держался председатель суда?
— Очень грубо. Два или три раза лишал меня слова, охраннику
приказал не позволять мне вставать. Я каждый раз вскакивал, когда
говорил. Особенно после того как я сказал, что он взял эти факты из
моего рабочего дневника, в котором я отмечал недостатки в работе. Они
это, конечно, связывали с саботажем. А дело было в том, что машины,
которые мы получили от ООН, оказались старые и даже ремонту не
подлежали. Из тридцати машин на ходу были, дай бог, пять или шесть.
Ну, они и увидели тут саботаж: дескать, я специально выводил технику
из строя и тем тормозил завершение прокладки железной дороги.
Я пытался доказать, что для завершения строительства не было объ­
ективных условий, что техника никуда не годилась, что не было того,
не было сего... все эти недостатки я заносил в дневник и позже предла­
гал меры по их устранению, которые обсуждались на технических со­
вещаниях в министерстве. Я попросил: «Прочитайте дальше!» Понима­
ешь? А он лишил меня слова и приказал сесть.
— А как прокурор?
— Он был очень... не знаю, как и сказать, такой... Он смотрел на нас
как на величайших преступников. Очень резкий и категоричный. Дер­
357


жался грубо, хоть и не употреблял каких-то площадных выражений, но
был страшно груб...
— Поминался ли на твоем слушании Бобар?
— Нет.
— Не поминался?
— Не поминался ни Бобар, ни ...Гвоздей, ни Аца.
— Гвоздева и Ацу судили позже. Суд над ними был в 52-м1. Но, по
моим сведениям, имя Бобара всплывало2.
— Когда?
— На твоем процессе.
— Да?.. А-а, это, наверное, в связи с моим заявлением и этой моей
конструкцией. Возможно. Возможно. Я уже сейчас не помню всех де­
талей... Конечно, его имя всплыло, когда я говорил, что пришел в
военный отдел с заданием проводить диверсии.
— Ты раньше уже видел судью Хаджипоповича? Узнал его сразу,
когда вас ввели в зал суда?
— Да. Да. Да3.
— Каков он из себя?
—Да щуплый такой, невидный... Хм. Помню, что я неотрывно смотрел
ему прямо в глаза. А он все время отводил от меня взгляд. Я его просто
сверлил глазами и все думал про себя: как же ты, матерьбожья, можешь так!
1 Инженеров Гоздена Симича и Алексу Димитриевича судили в марте 1952 г.
2 Имя Слободана Бобара, закрытый процесс над которым состоялся 9—14 февраля,
а приговор вынесен 15 февраля 1952 г., о чем тогдашняя пресса, естественно, вообще
промолчала, на процессе Путника в октябре 1951 г., поминалось два-три раза, но
вскользь, без каких-либо деталей. В зале суда находились тогда по крайней мере четыре
человека, каждый из которых на свой лад решил судьбу этого невинного человека, пол­
ностью сознавая, что тот такого не заслуживает.
Прежде всего это главный обвиняемый Бранко Путник, который, защищаясь, в
какой-то момент обрушил на Бобара лавину бед и потом тщетно пытался ее остановить.
Эго замаскированный в штатское, затесавшийся в публику их общий следователь и палач
Петар Шукович, рыцарь резинового шланга, который сперва истязаниями толкнул Пут­
ника на облыжное обвинение, а когда тот, собрав последние силы, попытался отказаться
от выбитых из него показаний, пренебрег его опровержением. Это мерзкий, наглый
карьерист и бездарный жонглер политическими штампами прокурор Богдан Перович,
который из очевидного вранья, выбитого террором, сочинил обвинительное заключение
и на этом обвинении затем по-инквизиторски настаивал. Наконец, это председатель
Окружного суда, ничтожный исполнитель драконовских законов послевоенного бел­
градского судейства Александр Хаджипопович, подвальная мышь, на хлебах титоизма
выросшая в кровожадного льва революции, проглотившего многих крупнее себя, в том
числе и Слободана Бобара.
Такая судьба придаст характеру Бобара типичные черты изгоя, но в то же время,
возможно, и некоторые другие, неожиданные и парадоксальные.
3 Здесь Путник ошибается, поскольку процесс над Бобаром состоялся спустя четыре
месяца после первого мостостроительного процесса.

358


— Ты думал, он понимает, что все дело сконструировано?
-Да.
— Ты так думал?
— Я был убежден в этом. Убежден.
— И он, и прокурор?
— Да. Убежден. Я видел, как он то, что ему нужно, замазывает и
заминает. Как он все замазывал, когда судил Бобара.
— Замял отказ?
— Я только рот открою, он тут же лишает меня слова. Как он сделал,
когда я сказал ему: «А вы прочтите дальше, что написано в моем днев­
нике...»
Я все мозгами раскидывал: откуда он знает про всякие наши про­
блемы? Это знает только Вечеслав Холевац, который был министром
новоосвобожденных краев, и министр путей сообщения Тоша Вуясинович. И тот, и другой на свободе. Кто еще может знать? Я об этом не
говорил. О технике, о том, о сем... Но в дневнике своем я все это
записывал. Тогда меня и осенило: матерь божья, да он до моего днев­
ника добрался! Понимаешь?
Я потому и говорил: «Читайте дальше!» Он тут же лишил меня слова,
и милиционер заставил меня сесть.
— Из газетных репортажей я не совсем понял, что ты говорил в связи
с военным отделом Министерства путей сообщения на случай возник­
новения войны. Поначалу ты как будто отрицал, что отдел организован
НКВД, а потом все же признал... Извини за неприятный вопрос.
— Не могу вспомнить, как я тогда выходил из положения... Об этом
я не так много думал. Я думал о другом... А эту часть моих показаний
мне трудно восстановить... Выветрилось из памяти. Газетных репорта­
жей я не читал... Если бы прочитал, может, что и вспомнилось бы, не
знаю...

НОВАЯ ВСТРЕЧА СО СЛЕДОВАТЕЛЕМ
— Хорошо, закончился первый день слушаний. Что было дальше?
— Что дальше? Снова в камеры. Каждого в свою.
— И к тебе снова приходит тот самый следователь, предполагаемый
Лука Шчепанович?
— Да, да.
— И что говорит? «Петляешь!»?
— Да. И снова грозит: будешь продолжать петлять, прощайся с
жизнью! С тем и ушел.
— Как на тебя подействовало его появление?
359


— Ну как? Я был огорошен. Не знал, что и думать.
— Ты решил, что твоя песенка действительно спета?
— Тогда я в этом уже не сомневался. И даже смирился...
ПОПЫТКА ОПРОВЕРГНУТЬ САБОТАЖ

— Теперь второй день слушаний. Тебя продолжают допрашивать,
на повестке дня — саботаж1.
-Да.
— Теперь ты отрицаешь все целиком?
-Да.
— И проводишь свою версию — вы, мол, делали вид, что о чем-то
договаривались, но ничего не делали?
— Да, да. И что я якобы докладывал кому следует о выполнении
задания.
— Джёрдже Тарану?
— Но на самом деле это был не саботаж, просто реальное положение
вещей я изображал как саботаж. А на самом деле ничего не было. Как
будто я ему доложил о переброске рабочих на другое место, вроде менее
важное, и всякое такое.
— Так ты якобы сообщил Тарану. И договорился с Неделько Турудичем, что вы оба подпишитесь под этим докладом?
— Да, да.
— Между тем вызывают Неделько. И что дальше?
— Я пытаюсь опровергнуть свои показания.
— Ты уже сказал, что хотел, и теперь вызывают Турудича.
— Нам устроили очную ставку, и он все признал: да, мы занимались
саботажем, мы все это делали... Получилась нескладица — я-то все это
только что отрицал. Я говорю: «Неджа, ведь это все неправда!» А судья:
«Смотрите в глаза друг другу!» «Неджа, ведь это все неправда!» «Нет,
Бранко, правда...»
1 Вопрос о саботаже на самом деле слушался уже в первый день процесса 5 октября
1951 г. , а о военном отделе Министерства путей сообщения — 5 и 6 октября. Тогда
говорилось и о списках специалистов, подлежащих освобождению от воинской повин­
ности в случае войны с Советским Союзом. Эти люди вместо воинских частей должны
были направляться на ключевые пункты железнодорожного сообщения. Над этими
списками в числе прочих работал и Путник, что обвинением квалифицировалось как
преступное пособничество врагу в его стремлении «как можно скорее поработить нашу
страну» (Политика. 1951. 7 окг.). Суд принял к рассмотрению эти обвинения прокура­
туры.
В связи с этим защитник Путника адвокат Джюра Миятович составил записку,
представляющую собой набросок его заключительной речи, в которой он требовал ос­
вободить своего подзащитного от обвинения по этому пункту.

360


— «Мы занимались саботажем»? «Занимались...»1. Это меня подко­
сило.
— Как тебе показался в тот момент Неделько?
— Он был совершенно...
— Сломлен?
— Сломлен совершенно. По-моему, после этого его отправили на
психиатрическую экспертизу.
— Мы еще к этому вернемся... Но скажи, пожалуйста, после очной
ставки ты все-таки признал, что вы занимались саботажем? В конце
концов все-таки признал? Как это было?
— Да, в конце концов признал...
— Что вы вместе занимались саботажем?
— Вместе занимались саботажем.
— Вижу, «Политика» и «Борба» это подавали по-разному.
-Да?
— «Политика» написала, что ты сказал: «Да, мы это обсуждали, но
совесть у меня чиста, я саботажем не занимался».
— Правильно, я так и сказал. Я признал саботаж не полностью,
по-моему, так. Что-то еще оставалось, причем, по-моему, оставалось до
самого конца. И не только на суде... Когда в Билечу приехала партийная
комиссия и меня там допрашивали, я сказал им: ладно, вот вам все, как
на духу! В конце своей исповеди, в которой я все обвинения отверг, я
1 «Борба» 7 октября 1951 г. этот эпизод комментирует так:«...их подрывная деятель­
ность имела целью порабощение наших народов великорусскими империалистами. Од­
нако бдительность трудового народа стала на пути этой предательской деятельности, и
презренные выродки, прислужники гнусных хозяев предстали перед народным судом и
явили ему свое полное моральное ничтожество.
— Я сделал это, потому что дал обязательство советской разведывательной службе
и получил директиву от Тарана (агента НКВД), — отвечает обвиняемый Турудич на
вопрос суда, по какой причине он стал заниматься саботажем. И объясняет: «Я получил
задание от советской разведывательной службы и обязан был его выполнить». Обяза­
тельство подписано, душа продана дьяволу, и теперь надо выполнять все, что ни прика­
жут... Они стали заклятыми врагами людям, среди которых жили, с которыми работали,
земле, которая родила их и выкормила... И они не выбирают средств — берут на воору­
жение самые вероломные, обманывают, лгут, по-звериному борются против всех окру­
жающих. Они все еше втайне надеются, что хозяин в один прекрасный день бросит им
кость со своего стола. А когда наконец выходят на справедливый суд, их моральный
облик предстает во всей своей гнусности... Однако и тут они трусливо пытаются спасти
свою шкуру, как, например, обвиняемый Путник: вчера на слушаниях он говорил одно,
сегодня, на очной ставке с другим обвиняемым Турудичем, он берет свои слова назад и
беззастенчиво меняет свои показания. Причем с невероятной легкостью — с того дня,
как он поступил на службу НКВД, он и не делает ничего другого, как только топчет свое
человеческое достоинство... Таков моральный облик предателей, агентов НКВД, по­
слушных слуг и орудий советской гегемонистской политики».
Очень любопытно было бы узнать имя этого анонимного «автора» «Борбы».

361


добавил одну фразу: «Если бы теперь мне снова разрешили работать, я
работал бы точно так, как работал...» Потому что мне не в чем себя
упрекнуть — ни саботажем, ни дезорганизацией я не занимался.
Предприятия, в которых я работал, получали денежные премии...
Я постоянно получал переходящий флажок; когда награждали перехо­
дящими знаменами лучшие предприятия страны, Мостострой получал
переходящее знамя, Предприятие № 7 получало переходящее знамя. За
строительство линии Лупоглав — Шталие меня награнили Орденом
Труда первой степени. Мне не в чем себя упрекнуть.
И потом, газеты тоже писали обо мне как о хорошем организаторе1, и
всякое такое. Писали о наших предприятиях ...как мы выполняли
планы, как хорошо работали... Все это было одобрением и моей работы...
У меня, понимаешь, все время на языке вертелось: вот, за эту работу,
которую, как вы утверждаете, я «саботировал», я получил Орден Труда
первой степени; и за ту, что я выполнял в Любляне, тоже... Однако, как
видишь, ничего не помогло, ничего.
— Но ты говорил об этом? Тебе удалось это сказать?
— Нет. Нет. Не удалось...

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПСИХИАТРОВ: «ДЕЕСПОСОБЕН»
— Тогда встает адвокат Неделько Турудича и заявляет: «В 1947 г. мой
подзащитный полтора месяца находился на излечении в психиатричес­
кой больнице. Прошу провести экспертизу состояния его здоровья на
предмет установления его дееспособности для судопроизводства». Это
ты помнишь?
— Да, помню и помню, что экспертиза была, и потом читали заклю­
чение комиссии, что Турудич дееспособен и подсуден2.
1 «Отличаясь превосходными организаторскими способностями, он в то же время
упорен и находчив в достижении цели. Самоотверженным трудом он добился, что его
предприятие получило переходящее знамя Федерального правительства, а сам он на­
гражден Орденом Труда первой степени. Особенно надо отдать должное его работе на
строительстве моста «Красной Армии», за что он отмечен званием ударника и денежной
премией. Наряду с этим он многократно получал благодарности». (Техника. Белград.
1950. № 6—7. С. 204.)
2 В действительности адвокат Турудича Велько Ковачевич потребовал экспертизы
в конце первого дня слушаний, 5 октября. Суд разрешил огласить больничное заключе­
ние 1947 г. о депрессивно-психическом расстройстве Турудича на следующий день, 6 ок­
тября, а 8 октября, перед началом заседания был проведен дополнительный психиатри­
ческий получасовой осмотр. Дополнительный осмотр разрешили по требованию второго
члена медицинской комиссии, но продолжался он, по словам адвоката Джюры Миято­
вича, всего десять минут. И тут же комиссия огласила свое заключение, согласно кото­
рому «подсудимый не страдает каким-либо душевным заболеванием», что «сейчас он

362


Между тем я-то видел, в каком он был состоянии, я хорошо его
знал... У него нервы ни к черту не годились... Когда мы строили мост,
на этих наших партийных собраниях он вечно жаловался на здоровье и
слабые нервы.
Например, он составлял генеральный план развития железных
дорог. Он был главным разработчиком, я ходил у него в помощниках.
План охватывал всю железнодорожную сеть Югославии и включал в
себя и рабочую силу, и материалы, и финансы, в общем все, все. Наши
разработки надо было нести Борису Кидричу. Так Неделько ни в какую
не шел, просто не мог, мне одному приходилось идти и защищать план.
Обычно это происходило ночью, часа в два, три. А Кидрич как
начнет чиркать: этого не получишь, того не получишь. И весь план надо
перелопачивать, а на него уже убито две недели, и назавтра — кровь из
носа — представь новый вариант. И я сам взялся за дело. Ведь на этом
плане сидела целая команда... Вижу я, что так ничего не успеть, и
говорю Недже: «Слушай, друг, иди-ка лучше погуляй, не действуй мне
на нервы. Я сам управлюсь». «Бранко, ты что — маг и волшебник?» «Не
беспокойся, я все сделаю как надо».
И он просто умирал, пока я исправлял план и утверждал его в Пла­
новой комиссии. Тогда я убедился, что нервы у него ни к черту.
— Он боялся этих докладов?
— Боялся всей этой обстановки. А я сразу усек, где собака зарыта,
что им от нас надо, и кидался на них, как бык на красную тряпку...
— Но не все на суде признавались. Все отрицал Милорад Лазич...
-Да.
— Бошко Живоинович...
— Градимир Сганкович тоже...
— А как держался Градимир?
— Прекрасно.
— Что он говорил?
— Мне, например, он больше всего... запомнился. Он даже на суде
сохранял какие-то остатки чувства юмора.
находится в состоянии депрессивного возбуждения, которое полностью отвечает настоящей ситуации» и «нисколько не снижает его дееспособности, вменяемости и способ­
ности понимать значение своих поступков и оценивать их последствия». (Борба; Поли­
тика. 1951. 9 окт.)
Экспертизу проводили д-р Владислав Клайн и д-р Светислав Попович, штатные
психиатры больницы УДБ. (Многолетним директором этой больницы был д-р Богдан
Плечаш, начальник медицинской части Голого острова, об ответственности которого за
катастрофическое состояние здоровья узников впечатляюще свидетельствует заключен­
ный д-р Никола Николич.)

363


— А публика вопит?
— Публика дерет глотки. А он... Он вроде и соглашается: «Да, это...»
Но все как-то несерьезно, сплошное ерничанье. Очень он мне тогда
понравился. Это я запомнил.
А другие? Момир все признал, Станко Добраш признал, Милинкович признал... Кто там еще, да все признали. Только эти трое выкручи­
вались вроде меня.
Вот такие дела.
НА СЛЕДОВАТЕЛЕЙ НИКТО НЕ ЖАЛОВАЛСЯ
— Вас спрашивали, как к вам относились следователи в ходе дозна­
ния?
— Нет.
— И вы не попытались даже намекнуть на плохое обращение следо­
вателя? Ни один человек?
— Ни один.
— Станко Добраш в своем последнем слове вроде даже заявил, что
в следователях видит своих вторых родителей, такую они ему оказали
помощь. Это так?
— Точно. По-моему, и Момир Антонин говорил что-то о следствии
в положительном смысле, что оно ему как бы...
— Помогло?
— Да, да, помогли ему следователи...
Впрочем, кажется, и Миодраг Илич что-то отказался признать, на­
сколько я помню... Да, да, и Миодраг Илич от чего-то пытался...
— ...отвертеться?
— Отвертеться. Ведь та четверка измывалась над нами, чтобы заста­
вить нас встать на путь признания. Впрочем, они прошли школу Томы
с Голого острова. Знаешь: перековавшиеся и не перековавшиеся, банда
и не банда... Ну, да ты сам знаешь, как это было.
— А что стало с этим Томой дальше?
— Не знаю. Говорили, что его каким-то образом убрали. Но это
только слухи. Я, например, на Голом острове слышал, что и мой следо­
ватель сидел в тюрьме. Но на Голом я его не видел.
— Ты говоришь о рыжем?
— Да, о рыжем. На острове я его не встречал. Не допускаю, чтобы
он был там и я его не видел. Ведь позже, с 55-го я был в лагере техни­
ческим руководителем. И, вероятно, я бы его встретил, будь он там. Как
364


до меня дошел этот слух? Кажется, кто-то из лагерников сказал: «Бран­
ко, знаешь, твой следователь...» Я ответил: «Понятия не имею...»
— А о Томе что-нибудь слышал?
— О Томе слышал.
— Что его убили в Главняче?
— Да, да, здесь. Его никуда больше не отправляли... Он ни в Билечу,
ни на Голый остров не вернулся.
— Фамилии его не знаешь?
— Не знаю.
— Из каких краев он был — из здешних или еще из каких?
— Не знаю... Видишь ли, я был в таком тяжелом состоянии, что не
мог, как говорится, наблюдать за людьми и тем, что вокруг происходит.

СТЫЧКИ
— Я подсчитал, что процесс продолжался девятнадцать календар­
ных дней, т.е. тринадцать рабочих, и ты до последней минуты что-то
отрицал. А когда вызвали свидетелей Иосипа Козьяка и Милоша Сте­
фановича, ты не только отрицал, но и с Козьяком вступил даже в про­
фессиональную перепалку! Так?
-Да.
— Но, похоже, Милош Стефанович тебя все-таки добил?..
— Добил...
Кажется, я даже на суде, насколько помню, говорил, что у меня с
ним и раньше стычки бывали.
— Да, говорил, об этом и газеты писали. Что вы не ладили еще
студентами.
— Да. И позже, на службе. Когда я был директором Мостостроя,
Радован Томович был начальником железной дороги Никшич — Тито­
град, а Милош был у него главным инженером. И тогда я с ним часто
конфликтовал, он все жаловался на меня, что я саботирую строитель­
ство мостов на этой ветке.
Я строил мосты, они строили железную дорогу. У меня в Титограде
были отличные инженеры. Это была моя главная сила: Божа Калайджич и Никола Велькович, они уже после меня подняли Мостострой на
небывалую высоту. Я поехал туда разбираться в кляузах Стефановича.
А там был еще такой Спасое Дракич, который осуществлял политичес­
кое, партийное руководство стройкой. Ну, я прямым ходом к нему,
однако сперва расспросил своих, а они в один голос: «Да нам материа­
лов не дают!» Вместе с Дракичем мы выбили материалы, а потом я
365


собрал общее собрание, всех на него позвал — от инженеров до рабо­
чих, и мы приняли решение завершить строительство мостов раньше,
чем проложат дорогу. Материалом мы обеспечены, так что теперь дело
за нами, построим все в лучшем виде, причем на неделю раньше срока,
и устроим праздник. Так я обещал на собрании.
И мы все так и сделали. На неделю раньше срока... Я еду в Титоград,
приглашаю начальство на торжественное открытие мостов. Они при­
нимают меня в штыки: какой праздник? Праздник будет общий со
всеми... Я говорю: «Я собрал людей, поднял их на ударный труд, они
работали, как...»
Я, знаешь, всегда использовал одну черту, которая так свойственна
нам, сербам, — упрямство. Это великая движущая сила. И я обещал,
что, если мы наперекор тем, кто нас объявил саботажниками, построим
мосты на неделю раньше, устроить банкет.
И я сдержал слово. Из начальства никто не приехал, и мне запрети­
ли что-либо предпринимать. Но я все организовал — ленту разрезал,
все честь по чести... И праздник состоялся, жарили поросят и ягнят.
Ну, а потом меня... Выдрали как Сидорову козу... Проработки, пар­
тийные взыскания. Почему я такое себе позволяю, кого я обманываю
и всякое такое...
— Я вижу, и на суде твое поведение квалифицировалось как...
— ...самовольство и не знаю как еще...
— ...как самовольство и нежелание тесно сотрудничать с партийным
комитетом?
— Всегда у меня с ними были конфликты. И не только с ними, но и
с этими... Больше всего у меня было стычек с удэбэшниками, началь­
никами госбезопасности... Эх, сколько они мне крови попортили!
«ИДЕАЛИСТЫ, ТВОЮ МАТЬ!»
— Последнее свое заявление на суде ты помнишь?
— Ты имеешь в виду последнее слово?
— Да, последнее слово.
— Ну, видимо, я сказал, что признаю свою вину... Не помню... Всего
несколько фраз...
— Адвокат Миятович отстаивал твою полную невиновность.
И сказал...
— Он требовал освобождения. И Ковачевич, который защищал Неделько Турудича, тоже требовал для него освобождения.
Между тем прокурор особенно взъелся потом на Ковачевича и про­
сто изничтожал его. Ковачевич все время подчеркивал несуразность и
366


неправомочность процесса, что это, мол, чистая компрометация суда.
И прокурор резко его обрывал. Я слышал, что Ковачевича позже отдали
под суд.
— И даже посадили... Он защищал не только Турудича, но и Ольгу
Милошевич?
— Да. Да. Причем в очень трудных условиях. Ольга признала свою
вину, и Турудич признал свою вину, а он обоих требовал освободить...
Из-за этого прокурор и навалился на него. А человек хотел честно —
хи, хи — защищать людей... Молодой, со всякими там идеалами. Гос­
поди, да ведь мы все были идеалисты, твою мать!..

ПРИГОВОР ГЛАСИТ: СМЕРТНАЯ КАЗНЬ
— Что ты чувствовал, когда услышал приговор?1
— Очень было тяжело. Меня тогда мучили страшные головные
боли. Ведь и после завершения следствия не давали днем ни сесть, ни
лечь. Месяц так простоял...
— И дальше тоже не давали?
— Только днем. Ночью можно лечь, днем — нет. Стой или ходи...
Но я отвоевал себе право ложиться днем. И никто меня не мог заставить
ходить. Я им однажды такую бучу устроил...
Погоди, что же это такое было, матерь божья?.. Помню, я вернулся
в камеру такой вздрюченный, что по обыкновению не лег, а стал ходить
по камере. Надзиратель зыркнул в глазок и видит: Бранко ходит! Тут же
прибежали еще трое или четверо посмотреть, что происходит. Они ду­
мали — я что-нибудь натворю... Не помню, что же такое тогда слу­
чилось...
— Это, вероятно, было во время суда?
1 Решением Окружного суда г. Белграда, принятым 21 октября 1951 г. и оглашен­
ным 23 октября, все подсудимые признаны виновными. Бранко Путник приговорен к
смертной казни, Неделько Турудич — к пожизненному заключению, Слободан Милованович — к 18 годам каторги, БошкоЖивоинович — к 15 годам, Градимир Станкович —
к 13 годам, Миодраг Илич — к 11 годам, Милорад Лазич — к 5 годам, Момир Антоним —
к 12 годам и 6 месяцам, Станко Добраш — к 18 годам, Милан Милинкович — к 16 годам,
Ольга Милошевич — к 11 годам, Галина Перепелкина-Кузманович — к 8 годам, Николай
Высоцкий — к 8 годам и Иосип Шабич — к 7 годам. Кроме того, все осужденные при­
говорены к ограничению в гражданских правах, первые двое — пожизненно, а осталь­
ные — от года до четырех лет.
Все адвокаты подали апелляции на решения суда.
Верховный суд Народной Республики Сербии решением от 5 декабря 1951 г. от­
клонил все апелляции адвокатов; семь приговоров, в том числе и приговор Путника,
полностью оставил в силе, а в семи других приговорах, довольно комично, поменял
статьи, оставив в неприкосновенности сроки.

367


— Да, во время суда... Ну, и поднялась тревога: почему я вдруг хожу?
Странность такая: сперва заставляли меня ходить, я отказывался, а
теперь — хожу! Что-то, значит, со мной неладно... Забеспокоились,
видишь ли...
— Во время процесса следователь к тебе приходил?
— Только в самом начале, потом — нет.
— А в зале суда ты кого-нибудь из них видел?
— Да, видел. Сидели в конце зала.
— В штатском?
-Да.
— Все следователи?
— Все. Я на них смотрел и думал: матерь божья, я боюсь, но и вы
страх как боитесь!
И вот наступает момент, когда судья Хаджипопович читает приго­
вор: к расстрелу!
Тут сработало это мое медленное зажигание. Все кончилось, приго­
вор огласили, а до меня еще ничего, так сказать, не доходит.
И вот нас готовятся отвозить назад в тюрьму. Построили, ждем.
И тут жена передает мне жареного цыпленка... Мы стоим в шеренгу по
одному, а напротив — шеренга охраны. Я и взялся за цыпленка, конво­
иры смотрят на меня как на чудо чудное, даже наручники сняли, чтоб
мне было удобнее есть.
Съел я цыпленка, они меня снова связали.
— Надели наручники?
— Наручники, да... Двое взяли меня под руки и повели к лестнице:
они думали, что я в шоке и не смогу идти самостоятельно. Я и был в
шоке, только этот шок не так проявлялся, как они думали. У начала
лестницы я оттолкнул их локтями и сбежал вниз по ступенькам.
Они кинулись за мной, пистолеты выхватили, а я у дверей маруси
остановился и жду.
«Ты что, мать твою бандитскую, — кричат, запыхавшись, — сбежать
вздумал!» «Да вы что? Не видите, стою вас жду?»
И, поверишь, они прониклись ко мне таким расположением, что
после, когда я шел в клозет или еще куда, конвоировали меня совсем
по-другому.
Но — это мое медленное зажигание! — когда я пришел в камеру,
голова моя была, как пивной котел. Мозги отказали.
Я не мог прийти в себя дня два. И только тогда понял всю тяжесть...
Да, тогда вот я и заходил по камере...

368


В ОЖИДАНИИ СМЕРТНОЙ КАЗНИ - ЖАН КРИСТОФ

— А ты знал, где приводятся в исполнение смертные приговоры и
приводятся ли они в Главняче?
— Понятия не имел, где они там исполняются... Я тебе расскажу
сейчас еще одну деталь, которая в общем говорит... Словом, я был готов
к смерти.
Какое-то время я колебался — просить помилования или не про­
сить. И решил не просить.
— А они предлагали тебе написать прошение о помиловании?
— Да, да, предлагали.
— Подать апелляцию?
— Да, подать апелляцию.
— С тобой говорил об этом начальник тюрьмы?
— Не знаю, кто это был. Привели в какую-то комнату, а кто в ней
сидел, не знаю. Не помню. Он сказал, что надо писать прошение о
помиловании и всякое такое... Я сказал: «Не буду».
Но он как-то меня убедил. Мы долго препирались... Может, это и
был начальник Главнячи... «Ну, говорит, будешь писать?» «Ладно, го­
ворю, напишу».
— Раньше ты мне рассказывал, что не верил в помилование;
думал — им надо только унизить тебя, заставить написать прошение, а
потом все равно...
— Сейчас я тебе расскажу все до конца. Я, значит, согласился:
«Ладно, сказал, согласен». «Вот тебе машинка, говорит, иди и пиши».
Он собирался отправить меня с ней в камеру. Я сказал: «Мне машинка
не нужна. Я напишу прямо здесь, за этим столом».
И я сел и написал одну фразу: «Что бы я ни сделал, считаю, что не
заслужил бесповоротного изгнания из общества, и прошу смертный
приговор заменить пожизненным заключением». И отдал ему. Одна
фраза была. «Ты что, говорит, написал?» «Хватит, говорю, и этого».
Он передал по инстанциям. И потянулись дни, долго не было ника­
кого ответа, никакой реакции...
— А день исполнения приговора был назначен?
— Мне он был неизвестен...
Нужно было подать прошение. Я подал. После жена рассказала мне,
что она тоже подала прошение и что моя мачеха подала прошение, даже
сама к Тито ходила. Мой товарищ Тича Станоевич работал у него сте­
нографом. И он знал мою мать; он был единственный, кто после моего
ареста ходил к ней.
— Стенограф Тито?
369


— Да. Станоевич. Тича. У него еще книга есть, ну та, знаешь1...
Стенограф был, личный стенограф. И мать пошла... пошла со своим
прошением.
— И попала к Тито?
— Ага.
— Он принял ее?
— Принял.
— И что она потом рассказывала? Как все было?
— Он вроде обещал что-то сделать... Она рассказывала спустя много
времени... Как-то это урегулировать.
— Он ей так сказал?
-Да.
— Но как он ее принял? Хорошо, плохо? Спокойно, холодно?
— Очень холодно, говорила она. И вообще, по ее словам, разговор
был совсем короткий. Он пообещал, что смертный приговор не приве­
дут в исполнение2.
1 Речь идет о книге Тихомира Станоевича: «Тито. Слово и дело». 1947—1971. (Бел­
град, 1971). Кроме того, вместе с соавтором, прославившимся своей «правдой» о Голом
острове почти так же, как и Радован Радонич, этот биограф Тито написал еше одно
«произведение»: (Станоевич Т., Маркович Д. Тито. Жизнь и деятельность. Загреб, 1962).
2 Помилованию Путника предшествовали небезызвестные события.
27 ноября 1951 г. югославский представитель в Специальном политическом коми­
тете Генеральной Ассамблеи ООН Милован Джилас выступил с проектом резолюции об
агрессивной позиции советского блока государств по отношению к Югославии. Проекту
резолюции предшествовал весьма пространный доклад, который на следующий день,
28 ноября, «Борба» опубликует почти на семи страницах большого формата. 30 ноября
эта резолюция будет принята. На это событие та же газета отзовется 1 декабря публика­
цией новой, столь же обширной речи югославского официального представителя.
На этот раз в свойственной ему манере Джилас говорил и об инсценированном
процессе мостостроителей.
«Доказано, например, — сказал он, — что советские специалисты, занятые на
строительстве Панчевацкого моста под Белградом, еше в 1946 г. склонили на свою сто­
рону группу югославских специалистов и среди них инженера Бранко Путника. Его
завербовал майор Юхов (правильно Юков. — Примеч. авт.) в марте 1946 г., а позднее его
враждебную ФНРЮ работу направлял советский инструктор в югославском Министер­
стве путей сообщения Николай Михайлович Колоколов. Группа, в которую входил Пут­
ник и еще 13 шпионов и которую организовали вышеупомянутые советские специалис­
ты, занималась вредительством на югославском транспорте. Советский специалист Ни­
колай Михайлович Колоколов, а затем инженер Никола Каран (на самом деле Таран, и
он был не инженером, а главным нормировщиком Министерства путей сообщения
ФНРЮ) известили Бранко Путника о том, что советские специалисты покинут Югосла­
вию на целых полгода раньше, чем советское правительство официально объявит об этом
югославскому правительству. Осведомители получили задание распределить своих
людей по ключевым точкам железнодорожного сообщения таким образом, чтобы в слу­
чае войны было легче его дезорганизовать. Работники советского посольства непосред­
ственно руководили этой группой осведомителей. (Все это доказано на судебном разби­
рательстве в Белграде 5—21 октября 1951 г.)»

370


«Последние три года, — говорит он дальше, — югославское правительство прини­
мало необходимые меры для защиты от атрессивного давления СССР и стран советского
блока. ...Благодаря патриотизму народа и органам власти эта пятая колона обезврежена.
С июля 1948 г. разоблачено 1020 советских агентов, действовавших еще до появления
резолюции Информбюро».
«Такие отношения (между государствами) не могут существовать, — объясняет
Джилас, — без соответствующей недемократической силы, полностью подчиненной и
«преданной» советскому правительству, которую, однако, не создашь, не опираясь на
слабовольных людей, выродков, на насилие, интриги, концентрационные лагеря, тай­
ные убийства, инсценированные процессы и пропагандистскую трескотню, прикрываю­
щую реальное положение вещей». (Борба. 1951. 28 нояб.)
Но судебный процесс в пропагандистских целях использовал и тот, кого партийный
идеолог с поэтическим вдохновением Негоша [55] называет «смелым горным соколом»
(«Как смелый горный сокол, товарищ Тито... не страшась круч и пропастей, взмыл над
нашей страной и нашей историей» — из речи Джиласа в Цетине (Борба. 1949.14 июля).
«Горный сокол» на второй партийной конференции Гвардейской дивизии, веро­
ятно, в своем любимом Доме гвардии в Топчидере, где два года назад давал работникам
органов УДБ наказ беспощадно бороться с «новыми врагами народа», еще раз обратился
к «психологическому и социальному портрету этих врагов».
«Можно ли считать, что сторонники Информбюро в наших рядах, которые нет-нет
и снова где-то обнаруживаются, даже если допустить, что в зародыше это движение
имело некоторое теоретическое оправдание, стоят на позициях марксизма? Нет. Эго
нездоровое явление... это те элементы, которые на исторических поворотах выпадают из
локомотива революции. И они выпадают из нашего локомотива, который мчится вперед.
...Эго аморальные люди как в личной жизни, так и во всем вообще. В основном это в
первую очередь люди испорченные, затем спекулянты и трусы ..люди, в которых нет
, ничего коммунистического. Среди них есть и амбициозные личности, недовольные
своим положением и перешедшие на позиции, которые их больше устраивают... В их
рядах есть и уголовники, и предатели. Говоря об этих людях в целом, мы дадим им
совершенно правильную оценку, если скажем, что в современной обстановке это пятая
колонна. ...Язва Информбюро может разнести заразу по всему нашему здоровому орга­
низму, если мы ее не удалим. Сегодня мы не можем позволить себе быть альтруистами,
потому что речь идет о том, быть или не быть нашей стране... нашей социалистической
родине. Они — чуждый элемент внутри нашего народа, который действует против инте­
ресов своей страны, против интересов своего народа». (Борба. 1951.18 февр.)
Через десять дней, 28 февраля, день в день с доставкой на Голый остров седьмой
партии административных заключенных, в которой был и ваш летописец и которую
прогнали сквозь строй, в результате чего она сократилась на несколько десятков убитых,
Броз принял корреспондента британского агентства «Рейтер» господина Престона и дал
ему интервью. В нем он снова не обошел вниманием свои излюбленные темы: «кто те»,
которые его не любят, и, конечно, свой личный гуманизм и гуманизм режима, которым
он руководит.
На вопрос корреспондента о «коминформовской оппозиции» он отвечает: «Эго
единичные случаи, таких людей очень мало. И дело туг уже не в идейных разногласиях.
Это уже чистая спекуляция, безнравственность или политическая трусость». В связи с
разработкой нового уголовного кодекса, открытое обсуждение которого началось в ян­
варе этого года, журналист задал вопрос, будет ли новый уголовный кодекс учитывать
«свободу личности» и приблизится ли он в этом отношении «к европейским стандартам».
На этот вопрос следует такой ответ: «Мы идем дальше европейских стандартов,
потому что в Европе кое-где тоже быстро летят головы людей, если для этого находится
определенная статья в законе. Наши законы лишены жестокости, нам жестокость не
свойственна, мы стремимся поднять человека, исправить его».

371


«Мы считаем, — поучает Броз несколько раньше,— что социалистический гума­
низм — это высшая ступень гуманизма, что социализм не должен быть пугалом ни для
кого, то есть, — тут же поправляет он себя — он может быть пугалом для врагов. ...Мы
еще никого не убили за то, что он коминформовец, — говорит он в ту самую минуту,
когда на Голом острове и в других лагерях мертвых складывают штабелями, — а они там
человека сразу приговаривают к смерти. Мы даже к тем, кто на 100% виновен, проявляем
внимание. Мы против уничтожения людей и считаем, что надо идти по пути убеждения,
особенно в тех случаях, когда гуманными способами можно убедить людей в ошибоч­
ности их взглядов. Да и методы судебного преследования у нас совсем другие». (Борба.
1951. 3 марта.)
К вопросу о «гуманизме» Броз возвращается и в дни, когда шел первый мостостро­
ительный процесс; 8 октября 1951 г. он произнес речь на Втором съезде профсоюзов
Югославии. Верх интеллектуального блеска оратор продемонстрировал в изложении
способов проникновения в Югославию «литературы Информбюро». «Они кладут ее в
бутылки, — говорит Броз, — и бросают бутылки в воду, но у них ничего все равно не
получается, потому что мы вылавливаем эти бутылки, содержимое выбрасываем, а бу­
тылки используем». В зале, как с телячьим восторгом отмечает еще один анонимный
автор «Борбы», эти слова «вызвали смех и одобрение».
Пользуясь случаем, Броз остановился и на агентуре стран восточного блока в
Югославии и повторил вслед за Джиласом, что советских агентов в стране еще до Резо­
люции было 1020. Но к ним он неожиданно добавил еще 230 человек, завербованных
«после» этого события. Что касается шпионов Венгрии, Болгарии, Албании, Румынии
и Чехословакии, сложив данные по каждой стране в отдельности, он заключил, что
всего — до Резолюции и после нее — в стране действовало 1932 агента. (Именно это
число и приводит незадачливый историк Радован Радонич в своей книге «Утраченная
ориентация».)
Далее Иосип Броз продолжает: «И белогвардейцы тут. Наши органы безопасности
выявили около 7390 белогвардейцев, служивших информаторами советских органов на
нашей земле. Из них 300 подписали обязательство, а остальные работали из великорус­
ских чувств. Таким образом, до Резолюции у нас действовали 8455 шпионов».
Предполагаю, что оратор в этом месте сделал красноречивую паузу, которая, од­
нако, не отмечена ни в тексте, ни в ремарке репортера.
«А судили, — продолжает он, — всего 165. Вы спросите, а почему не больше? Это
были бы чересчур грандиозные процессы (эти слова, как отмечает репортер, вызывают
новую волну смеха), если бы мы всех предавали суду. Мы не пошли по этому пути. Наших
людей — а их можно понять, потому что раньше их обманывали, говорили им об их долге
быть верными Советскому Союзу, первой стране социализма, что поэтому они должны
быть верны прежде всего Советскому Союзу, а потом уже своей стране, что это поможет
Югославии легче справиться с классовыми врагами, — так вот мы этих людей вызвали
и сказали им, что они освобождаются от этих обязательств... Многих мы выпустили, а
многих выгнали из нашей страны. А когда Советский Союз начал возмущаться, что мы
преследуем их людей, мы сказали: «Вот они, берите их себе!»
Своеобычное искусство упомянутого оратора просто не позволяет с ходу уловить
развитие его многослойных мыслей, поэтому я взял на себя смелость выделить два места
курсивом, чтобы показать, что в них, собственно, обозначены две политики.
Первая («они освобождаются от этих обязательств») касается югославских граж­
дан, работавших в советской разведке. Но до этого они служили в своей разведке и их
сознательно перебросили в советскую (см. об этом в статье «Венец на голове палача»).
Иначе как может одна тайная служба — УДБ или военная Контрразведка — «освободить»
от обязательства, данного другой тайной службе? Небольшая часть этих людей, не су­
мевших своему основному хозяину убедительно объяснить, что к чему, попали на Голый
остров, а некоторые были убиты.

372


Второй курсив («многих выгнали из страны») говорит об отношении режима прежде
всего к русским, проживавшим в Югославии со времен Гражданской войны, в какой-то
мере к гражданам тех государств, с которыми Югославия в то время находилась в состо­
янии конфликта, а также к итальянцам, воевавшим в югославских партизанских войсках
или бежавшим из своей сграны коммунистам, и т.п. На самом деле только редкие ино­
странцы, или бывшие иностранцы, или люди, которые имели возможность сразу полу­
чить иностранное гражданство (евреи, выезжавшие в Израиль, итальянцы и т.п.), причем
обычно отбыв срок на Голом острове, могли получить паспорт и уехать, перед осталь­
ными все пути были закрыты. (Небольшое число узников Голого острова получили
паспорта лишь в конце 80-х гг.) Русских же подвергали террору, сажали в тюрьмы,
ссылали на Голый остров и преследовали в массовом порядке.
Итак, из 8455 шпионов восточноевропейских стран, говорит Иосип Броз, к суду
привлечено 165. Напрашивается мысль, что полиция, прокуратура и суд по крайней мере
в этом относительно небольшом количестве случаев располагали неопровержимыми
доказательствами для вынесения правомочных судебных приговоров. Эта книга, наде­
юсь, покажет, насколько эти обвинения и приговоры, которыми так рьяно козыряла
партийная и государственная пропаганда (возглавлял партийную комиссию по агитации
и пропаганде Милован Джилас), были справедливы и обоснованы.
Однако в этой речи Броз коснулся и суда над Путником и его товарищами по
несчастью. И это, можно прямо сказать, спасло им жизнь!
«В эти дни в Белграде идет процесс, — сказал он, — на котором открываются
чудовищные вещи». При этом Броз не мог одолеть искушения и не похвастаться. «Я
должен и вам сказать то, о чем вчера говорил в Кралеве: я считаю, что единственная
страна, которую сегодня можно назвать социалистической, это наша страна ...мы един­
ственная социалистическая страна по методу, по делам, по менталитету наших людей,
по всему, если хотите. ...Посмотрите, какие нечеловеческие методы применяются по
отношению к трудящимся в Советском Союзе. Людей приговаривают к большим срокам
заключения в тюрьмах и концентрационных лагерях за несознательность, за такой, на­
пример, проступок, как уход с фабрики ...их провозглашают врагами. ...Там перевоспи­
тывают людей полицейскими методами, самыми драконовскими мерами ...опираясь не
на самих трудящихся, а на НКВД и на вооруженные силы». (Борба. 1951. 9 окт.)
Эта речь непосредственно связана с выступлением того же оратора несколько
раньше, 27 июля 1951 г., в День восстания в Боснии и Герцеговине. Здесь он тоже
сравнивает Югославию с Советским Союзом и приходит к тем же выводам. В Советском
Союзе, например, проводится «неслыханный геноцид», «уничтожаются на глазах у всего
мира целые народы». (В конце речи он подчеркнет: «...мы решили национальный вопрос
так, как ни одна партия никогда бы не могла его решить». В разгар национальной и
религиозной 1ражданской войны осенью 1991 г. в бывшей Югославии это утверждение
звучало особенно впечатляюще.) Напоследок Броз задаст себе и собравшемуся народу
риторический вопрос: «А кого мы убили из коминформовцев, кого мы уничтожили из
этих бедолаг, которых с легкостью могли в порошок стереть? Никого! Зачем их убивать?
Пусть трудятся — пусть строят социализм и пусть сами о себе подумают». (Борба. 1951.
29 июля.)
Все это намотал себе на ус премудрый Джюра Миятович, защитник Бранко Пут­
ника. На 13-й день процесса 20 октября 1951 г. в заключительной речи защиты, которая
длилась, судя по его записям, с 7.10 до 8.55, он сказал:
«Я хотел бы, чтобы Суд обратил внимание на еще одно обстоятельство. В последнее
время было много процессов в нашей стране, много процессов над шпионскими груп­
пами, и нигде не применялась высшая мера наказания. Судили платных агентов, судили
шпионов, работавших в силу убеждения, и даже им не дали высшей меры. Обращаю
внимание Суда на процесс генерала Бранко Петричевича и полковника Владимира Дапчевича. Это были высшие офицеры Югославской армии, которые встали на путь преда-

373


— Он так сказал?
— Да... А жена ему не писала. Жена подала прошение обычным
путем.
Ждал я этого решения очень долго, по-моему, дней двадцать, так
примерно. В это время мне давали книги — разрешили! Начальник
тюрьмы дал разрешение, как его там, Никчевич что ли. И велел снять
с меня наручники, хотя я обязан был все время быть в них.
— По правилам ты должен был быть в наручниках?
— Смертников положено держать в наручниках, да... А мне руки
освободили. И я читал, целые дни читал, я рассказывал тебе...
— Как прочитал за 48 часов «Жана Кристофа»?
— Нет, дело так было... когда пришел ответ, меня вызывают, ночью...
Погоди, вспомню... Знаю, что была ночь... Ну да, я ждал, что меня
расстреляют в понедельник, уже пришел ответ, что прошение мое от­
клонили.
— Тебе сказали, что отклонили?
— Да, сказали, что прошение отклонили... Постой, постой, не так
было дело. Нет, не так...
— Раньше ты мне говорил так: ты отказался подавать прошение о
помиловании...
— Ну да.
— И так продолжалось месяц или два. А потом...
— А потом я его подписал...
— Когда уже приближался последний срок исполнения смертного
приговора?..
— Когда приближался последний срок, я написал прошение...
Ну да, осталось до него дней двадцать примерно. И вот в ожидании
смерти, а я с ней, можно сказать, смирился, я спасался книгами. Вот
тогда я и читал все подряд. Попал мне в руки Ромен Роллан — «Кола
Брюньон», «Жан Кристоф», и я их проглотил, считая, что в понедель­
ник приговор приведут в исполнение.
А вечером в воскресенье, собственно, в 12 ночи, меня вызывают...
тельства, но и тут обошлось без высшей меры. Затем, считаю, что Суд будет иметь в виду
одну из последних речей Маршала Тито, в которой он, коснувшись нашего процесса,
сказал: «Мы будем строги, но мы не будем снимать головы, как это делают они», т.е. в
Советском Союзе».
Благодаря лексике, единственно понятной титовской номенклатуре, это краткое
напоминание оказалось для пуганых бонз гораздо убедительнее многочисленных юри­
дических аргументов защиты и обрекло судебных чиновников и всех прочих исполни­
телей шумного судебного спектакля на ночные кошмары и испарину.

374


Да, надо вернуться чуть назад... Не могу сейчас связать все по по­
рядку. Я, значит, был у опера — он был вроде начальник тюрьмы1 — он
вызвал меня, и я отказывался писать прошение. Я сказал: «Зачем пи­
сать, если через 24 часа...» А мне ведь сказали, что через 24 часа приго­
вор должны были привести в исполнение. Была суббота. «Зачем, —
говорю, — писать прошение о помиловании?»
Да, я не хотел подписывать прошение о помиловании; это верно. Не
хотел потому, что знал: через 24 часа приговор все равно приведут в
исполнение...
Я говорю: «Скупщина по субботам не работает...» Апрошение долж­
на рассматривать Скупщина, не канцелярия Маршала. Он говорит:
«Будешь писать?» «Не буду, — говорю. — Осталось 24 часа до исполне­
ния приговора, а Скупщина в воскресенье не работает...»
Тогда он берет телефонную трубку и звонит Митару Бакичу, секре­
тарю Скупщины. «Как быть, — спрашивает, — если до исполнения
приговора остается 24 часа, и срок приходится на субботу — воскресе­
нье?» «Исполнение приговора, — отвечает тот, — откладывается насле­
дующие 24 часа».
Он передает мне его слова. «Ну, слышал?» «Слышал, говорю, толь­
ко я не знаю, с кем ты разговаривал». «Как это не знаешь? С секре­
тарем Скупщины!» «Не знаю я, кому ты там звонил, понятия не имею».
Тогда он берет справочник: «Смотри, видишь номер телефона —
Скупщина! Видишь?» «Вижу», — говорю. «Следи за номером». И на­
бирает номер телефона. «Слушай, Митар, — говорит, — этот идиот
не верит, что исполнение приговора откладывается из-за выходных
дней. Будь добр, подтверди ему сам». Он дал мне трубку, и тот под­
твердил...
— Что он сказал? Он представился?
— Сказал: «В этом случае исполнение приговора откладывается на
24 часа». Понимаешь? Значит, есть еще 24 часа... Решение примут в
понедельник, значит, приговор приведут в исполнение на следующий
день.
Тогда я и написал прошение. Вот тогда...
Ну, прошли последние 24 часа. Жду, когда за мной придут. Вот уже
12 часов, пора бы... А я считал, что казни совершаются где-то в четыре
часа утра. В 12 ночи меня снова вызывает начальник2.
1 Согласно рассказу Путника от 13 декабря 1991 г., это был не начальник тюрьмы,
а подполковник Петар Шукович, который вел его дело.
2 Все тот же Петар Шукович.

375


Ну, вхожу к нему. Он сидит, я стою. Смотрим друг на друга. Он
смотрит на меня, я — на него. Потом начинает читать: «Правомочное
решение суда такого-то и такого-то, по которому Бранко Путник при­
говорен к расстрелу, утверждается». «Понял?» — спрашивает. Говорю:
«Понял». «Что ты понял?» Говорю: «Что повесят». Слово повесят я не
произнес, рукой показал вот так.
(Проводит рукой под подбородком.)
Он снова на меня смотрит. Поглядел, опять взялся за бумагу. Зна­
ешь, по-моему, он просто наслаждался! И продолжил читать: «Но по
прошению осужденного Бранко Путника смертный приговор заменя­
ется ему пожизненным заключением». «Теперь понял?» «Понял». «Что
ты понял?» «Что не будет этого».
(Снова делает жест рукой.)
Но мозги у меня еще отказываются понимать, что происходит.
Я ведь приготовился совсем к другому! И вдруг такой поворот... Да?
Только когда я снова оказался в камере, до меня дошло: я буду
жить!
И тут настала реакция, которая, господи, длилась три или четыре
дня. Три или четыре дня я не мог привыкнуть к мысли, что меня не
расстреляют! Не мог и все тут.
«Я ВИНОВАТ ПЕРЕД НИМ»
Через какое-то время после изменения приговора меня перевели в
уголовную тюрьму на...
— На Симиной улице?
— Да, на Симиной улице, во дворе, где теперь «Красный крест».
С уголовниками я просидел полтора месяца. Из тех, кого втянули, как
и меня, в это дело, я там встретил Бобара.
Я тебе рассказывал, что у меня там с ним произошло объяснение.
Он кричал, что я агент НКВД, что он вообще не знает, чем я занимался,
что я сломал ему жизнь. Я ему сказал: «Слушай, брат, на очной ставке,
в присутствии следователя, я взял свои слова назад, объяснил, что сде­
лал это, чтобы доказать, как сажают людей. И на суде повторил то же и
назвал причину, по которой так поступил». «Ладно, говорит, теперь ты
можешь рассказывать что угодно». «Не что угодно, говорю, я сказал это
на очной ставке». «Я не знаю, говорит, что у тебя за душой. Убежден,
что ты агент Н КВД!»
И я с ним разругался в дым. С тех пор мы с ним слова друг другу не
сказали. Он никаких моих резонов не принимал. Хотя я понимаю, что
376


виноват перед ним. Больше мы с ним никогда не контактировали.
А встречались еще в Билече, когда его гоняли...
Тем дело и кончилось.

СТРАННАЯ ИСТОРИЯ
В тюрьме с уголовниками я просидел, значит, полтора месяца.
Здесь я попал в другую обстановку, бояться стукачей не приходи­
лось: уголовники их не терпят. Они не спрашивали, за что меня приго­
ворили к смерти, а потом к пожизненному заключению, но отнеслись
ко мне уважительно, что-то они слышали и о процессе, что-то читали
и, похоже, я вызыцал у них какую-то симпатию.
И когда я уже просидел с ними полтора месяца и завшивел, произо­
шла одна странная история.
Однажды ночью меня вывели из камеры и затолкали в марусю. Повез­
ли, куда—не знаю. Потом вижу — Панчевацкие болота, гляжу, а двери-то
открылись! Смотрю в открытые двери, машина еле-еле ползет. Ну, думаю,
подстроили мне ловушку, чтобы убрать при попытке к бегству!
Я и не пытаюсь бежать из маруси. Сижу, жду.
Они сделали круг, доехали аж до Безумного Фоки, где тюремная
психушка. Смотрю, назад возвращаемся. А двери по-прежнему откры­
ты, переехали Панчевацкий мост, подъехали к кинотеатру «Дрина», я и
думаю: здесь они мне ничего не сделают, все-таки город!
Постучал я им в окошко. Милиционер выглянул. «Слушай, — гово­
рю. — Двери у тебя открыты!»
Он обматерил меня, но машина остановилась, и двери закрыли.
Поехали дальше. Снова на окраину города — Видиковац. Это сейчас
там дома высокие понастроили, а тогда там был большой пустырь.
Машина опять ползет, и опять двери открываются. А я опять думаю:
матерь божья, ведь нарочно открывают двери, чтобы меня прикончить
при попытке к бегству! Нет, говорю, не дождетесь.
И с открытыми дверямитаки повернули назад, подъехали к кафе «Мос­
тар». Я и говорю себе: здесь город, тут они не посмеют и снова стучу: «За­
кройте двери!» Закрыли двери, снова выматерили и вернулись в тюрьму.
Вот я и стал думать, к чему бы это... Зачем они это делали? Кабы
хотели меня убрать, кто им мешал выкинуть меня и ликвидировать.
Двери же не случайно открывались!
Не сразу я понял, где тут собака зарыта .Нов кон це концов догадался:
это была угроза — где бы я ни отбывал наказание, я не должен никому
рассказывать о том, что со мной было; должен со всем смириться.
Разумеется, я понял их наказ...
377


ДРУЖБА ДО СМЕРТИ

После этого меня из этой тюрьмы перевели в земунскую.
Тут я встретился с Турудичем. В Земуне мы тоже сидели с уголовни­
ками. Тогда-то мне Турудич впервые рассказал, как все получилось.
Дескать, я виноват, что он все признал.
«Как я?» «Ну, ты же написал мне, чтобы я все признал». «Неделько, — говорю, — я не знал даже где ты, в какой камере, как я мог тебе
передать письмо? Ты в своем уме? Что с тобой, господи! Кому ты пове­
рил?»
Это был, наверное, первый и последний раз, когда мы говорили о
том, что с нами делали. «Да ты, — говорю, — разве не понимаешь, что
это была фальшивка?» Что я, мол, признался, и ты признавайся. И
потом, говорю, ты же видел, как я на суде отпирался, а ты все равно на
своем стоишь... «Ну, ты же, — говорит, — мне письмо написал!» «Да не
валяй дурака, — говорю, — не валяй, брат, дурака! Как я мог написать
письмо, как мог передать письмо тебе, ведь ты знаешь, как нас в клозет
водили? А как еще можно передать? Я не знал даже, в какой ты камере
сидишь».
А он, видно, не сомневался, что это я писал. Хотя это была чистая
фальшивка. Как можно из камеры послать письмо? А письмо поддела­
ли, чтобы заставить его все признать.
Тогда я и понял, что они манипулировали им как хотели. Они уви­
дели, что он слабое звено во всей этой... цепи... во всей нашей группе...
Вот так получилось с Неделько1.
1 Неделько Турудич, арестованный 12 июля 1951 г., первые показания дал уже
19 июля. Момир Антонич, арестованный 2февраля, надопросе 1 июня 1951 г. рассказал
о целом ряде фактов своего выдуманного шпионажа и о Путнике как вероятном шпионе,
а на допросе 13 июня сообщил о том, что шпионские сведения ему давали Путник и
Турудич, что много материалов передали русским после окончания строительства Панчевацкого моста, что вынужденно подтвердил и мой собеседник. Учитывая, что первый
протокол, содержащий признания, Путник подписал только 8 июня, не исключено, что
и Антонича пытали до 1 июня, т.е. ломали целых четыре месяца, прежде чем он дал
показания и вместе с Милинковичем, Добрашем, Слободаном Миловановичем и други­
ми по наущению Томы сам стал принуждать к признанию остальных. (Гвозден Симич,
главный обвиняемый на третьем мостостроительном процессе, в неопубликованной ру­
кописи утверждает, что после суда Турудич и Антонич со слезами просили у него про­
щения и говорили, что от побоев у них «задница отваливалась».)
Станко Добраш признался в своей якобы осведомительской работе еще 14 марта.
Слободан Милованович подписал пространный, недатированный протокол, бОлыпая
часть которого касается Путника. Но этот документ весьма сомнителен, так как пред­
ставляет собой как бы компиляцию из многих протоколов. Собственно, серьезных об­
винений там и не содержится. Так, Милованович рассказывает, что Путник говорил ему
про конфликты со словенцами на строительстве ветки Лупоглав — Шталие, которых он

378


Когда нас освободили, мы как были, так и остались товарищами и
друзьями. Перед тем как выйти на пенсию, он и на работу меня устроил.
Он был техническим директором «Планум». Туда меня и взял.
— Его что, реабилитировали, так сказать?
— Почти реабилитировали.
— Что, и в партии восстановили?
— Нет, в партии не восстановили, но техническим директором
«Планум» назначили.
Я сперва работал в «Сербия-проекте»... Поначалу-то меня никуда не
брали... Потом устроился на одно маленькое предприятие. Там меня
начали пинать со всех сторон, и я перешел в «Сербия-проект», а когда
проектные работы стали сходить на нет, перешел в «Планум». С Неделько мы работали вместе, пока он на пенсию не ушел.
— Он был старше тебя?
— Старше... Мы с ним как были товарищами... знаешь, ни я его
не попрекал, ни он меня ...так и остались добрыми товарищами. Я все
время его навещал, когда он болеть стал. Потом с ним удар случился,
его парализовало, но он очень любил, когда я к нему приходил. Мы
часами сидели молча, не разговаривая, и он держал меня за руку.
И так до самой его смерти...
— Когда он умер?
— Да лет пять назад.
— Сколько ему было тогда?
— Сколько мне сейчас. Семьдесят пять или шесть...
Вот так получилось с Неделько...

обзывал «шовинистами», про то, как ему «подсовывали женщину», чтобы потом «за
неправильное отношение к женщинам снять с работы и наказать», и что об этом он
«говорит только с близкими друзьями, потому что боится, как бы его не объявили информбюровцем». Лишь на последний, дополнительный, вопрос Милованович отвечает,
что «из разговора с ним он понял, что тот стоит на позициях Информбюро».
Два протокола от 7 и 8 июня 1951 г. зафиксировали обширные показания Галины
Перепелкиной-Кузманович о Путнике. Они носят в основном подтверждающий обви­
нение характер. Так, она говорит, что одному советскому офицеру давала о Путнике
различные сведения, среди которых и такие: «он дружелюбный; охотно помогает людям
в работе; человек достойный, к русским относится сдержанно». (Цитирую по выпискам
из следственного материала, сделанным адвокатом Джюрой Миятовичем.)
Следствие, очевидно, прежде всего стремилось вырвать у арестованных признание
в осведомительской работе, затем на основе этих показаний получить другие, менее
важные и наконец связать между собой всех будущих обвиняемых.

379


ВМЕСТО ГОЛОГО ОСТРОВА - В БИЛЕЧУ
Из земунской уголовной тюрьмы нас перевели в Митровицу.
Ну, там мы встретили кое-кого из нашей группы и других, кто про­
ходил по другим делам. Тут оказался и Воя Срзентич, первый помощ­
ник Кидрича. Там я встретил и Драголюба Йовановича1.
Мы сидели в одной камере. До войны в ней, конечно, были койки —
как-никак политическая тюрьма. После войны койки выкинули, и
спали на полу. На прогулку не выводили.
Я тебе все время забываю сказать, что и здесь, и столько месяцев в
Главняче меня никогда не выводили на прогулку. Ни в Митровице, ни
в Земуне — нигде нас не выводили на прогулку.
— Никогда?
— Никогда.
— Мы с Турудичем, когда вместе оказались — дело было в мае, а
холод стоял, ужас! — все время в шахматы играли.
Но через какое-то время из Митровицы нас снова возвращают в
Главнячу и сажают в эту знаменитую камеру глаголем, хе, хе, хе. Тут
собрались все наши, с нашего процесса. Господи, первый раз мы были
все вместе! Ведь до этого только на суде мы были вместе. А так нас
разбросали кого куда. А тут наконец все были в сборе.
И сразу возник вопрос: что дальше? Куда нас направят? И тогда
Момир и другие говорят мне: «Знаешь, все будет хорошо. Нас отправ­
ляют... Нас отправляют на Голый остров».
— Кто это сказал?
— Момир... «Мы, говорит, там будем работать, понимаешь. И ты, и
все другие...» И, действительно, все думали, что нас отправят на Голый
остров.
Черт его знает, откуда он это взял... А мы чуть ли не ликуем. Ведь
прогулки нас лишили! Почти год сидим в тюрьме, так сказать, без
воздуха. Почти ликуем, понимаешь! Черт возьми, пусть все летит в
тартарары, лишь бы глотнуть воздуха. На Голый остров, так на Голый
остров!
Связали по двое, набили в вагоны и выгрузили в Билече. Так я попал
в Билечу...

1 Лидер Земледельческой партии.

380


«ТЫ ДОЛЖЕН ПОМОЧЬ ПАРТИИ»

— Бранко, я хотел бы, чтобы мы вернулись немного назад и разо­
брались в некоторых вопросах, которые еще недостаточно затронули.
Прежде всего расскажи, пожалуйста, подробнее о том, о чем ты упомя­
нул вскользь. Как следователь убеждал тебя, что вы, коммунисты,
должны в тюрьме освободиться от груза заблуждений? Может быть, ты
вспомнишь еще какие-нибудь его доводы и детальнее объяснишь их
логику.
— Ну, если признаешь обвинения, обещали более мягкую статью,
мол, все тогда пройдет легче; а если упрешься, пойдут в ход все отяг­
чающие обстоятельства. Вот в чем он все время стремился меня убе­
дить.
— А аргументом, что ты коммунист, он пользовался?
— Еще как! Специально подчеркивал. Специально.
— «Ты коммунист, ты должен помочь партии»? Так?
— Так. «Ты должен помочь партии...»
— «Партия — что? — должна разобраться?..»
— «...должна разобраться — да! — в твоих делах. Самокритика —
первое правило внутрипартийной жизни — понимаешь? — ошибается
каждый — понимаешь? — с каждым такое может случиться, и партия
поймет, партия простит», ну и всякое такое. Такие вот сказочки.
Он не один раз, а десять раз твердил мне это, особенно после того
как... Ведь поначалу было много допросов, на которых я... ну... петлял...
Я не понимал, чего он хочет от меня, какого дьявола ему надо?
И вот когда я так петлял, как было: вызывает он меня, скажем,
сегодня, вчерашний протокол в клочья и составляется новый. Я расска­
зывал тебе, что многие протоколы я перестал подписывать, потому что
в них было то, чего я не говорил. А когда я пытался что-то исправить,
меня избивали. И я вообще отказался читать протоколы.
Ведь он что делал? Из наших разговоров он конструировал свою
версию моего заявления. И на следующий день, когда он читал мне
якобы то, к чему мы пришли на вчерашнем допросе, я пытался протес­
товать. И каждый раз получал по мозгам.

«НОГТИ СХОДИЛИ»
— Скажи мне, пожалуйста, еще вот что: я читал протоколы, которые
подписывал Гвоздей Симич, и понял, что система была такая: сегодня
следователь допрашивает, за ночь оформляет протокол и на следующий
день вызывает, чтобы ты его подписал. Так?
381


— Да, чтобы я его подписал... Вначале я пробовал... сопротивлять­
ся... не говорил я этого, не заявлял... А он утверждал, что говорил, что
все так и есть. Я снова отрицал, и он брался за резиновый шланг и
начинал меня избивать.
Я рассказывал тебе про свои руки. Голову берег... Решил, что пусть
лучше он молотит по рукам, чем по голове. И руки у меня превратились
в кровавую лепешку. Кожа сходила лоскутьями, ногти сходили. Ногти
и на ногах сошли.
— Били и по ступням?
— Били, конечно. Все ногти стали синими. Потом багровыми и
постепенно сошли.
— А как же они били по ступням? Тебя привязывали к стулу? Или
как?
— Ну, он... Значит, чтобы не получить по голове, я должен был сесть,
понимаешь, и поднять ногу. Он по ней и дубасил.
— Резиновым шлангом?
— Наручников на мне не было... Не могу сказать, что при этом
кто-то еще был, милиционер там или охранник, и меня держали. Ох­
ранники надо мной измывались в тюрьме; как только замечали, что я
хочу лечь или сесть, чтобы отдохнуть, врывались в камеру, орали на
меня и силой поднимали на ноги. Силой!
— За уши поднимали?
— Да, за уши дергали и всякое такое... Но не били.
— Постой, ты же говорил, что раза два-три тебя и охранники били?
— Да, это было. Вначале. Потом прекратили. Ну, а после, чтобы
избежать побоев, я стал, как говорится, сотрудничать со следователем.
И следователь уже хватался за шланг только тогда, когда это мое
сотрудничество давало сбой, когда я начинал настаивать на своей
версии.
— Прости, а в это время в Главняче сидел, например, Владимир
Фрайтич, которого арестовали вместе с Хебрангом?
— Не помню такого.
— Ты вообще никого не видел?
— Я там ни с кем не соприкасался. Единственно, когда я сидел в
следственной тюрьме в камере на первом этаже, там было окно с облу­
пившейся местами краской, которое выходило на четырехугольный
тюремный двор. Меня туда специально посадили, чтобы я увидел своих
знакомых и понял наконец, чего они от меня хотят. И я тогда увидел,
как по балкону ведут Станко Добраша. А там был такой длинный бал­
кон. И других ведут... Вот тогда я увидел их первый раз.
382


ГАЛЛЮЦИНАЦИИ

Это было для меня самое тяжелое время: вечное стояние и вопрос,
что делать дальше.
Главное, я не знал, чего они хотят, каких признаний от меня ждут.
Скажи они: «Признай то и то», я бы сказал: «Признаю». Но ведь им надо
было... Понимаешь, следователь всеми способами норовил подвести
тебя к тому, чтобы ты разоблачал каких-то людей. Он называл множе­
ство имен. И — что тебе известно об этом человеке, что — о том?
Понимаешь? А я не знаю этих людей, просто не знаю...
И вот от этого постоянного нажима, стояния и битья я впал в такое
состояние, что меня начали преследовать галлюцинации.
Мне чудилось, что я вижу, как по балкону выносят мертвых, слышу
шум голосов, стоны, крики. Но, может, сюда примешалось и то, что
было на самом деле. Думаю, в то время Тома, о котором я тебе говорил,
уже измывался над нашими. Но я не знал, кто все-таки был арестован.
Видел я всего троих или четверых.
— Ты видел Добраша, а кого еще?
— Значит, Добраша, Милинковича, по-моему, еще кого-то, не
помню...
Тогда я и начал... До меня наконец дошло... о чем он хочет услы­
шать, что ему от меня надо. Но от всей этой пытки начались галлюци­
нации.
Я уж хватался и за электрический провод... Под потолком висела
лампочка, перегоревшая, так я схватился за провод, надеялся меня
током ударит... Еще повеситься хотел. На окне решетка была, так на чем
повесишься?..
Это было самое тяжелое время.
А галлюцинации... Я слышал какие-то звуки. Словно бы сирена...
В голове стоял непрерывный шум... Будто гром громыхал... Или что-то
там взрывалось...
Короче, впал в полное помрачение рассудка. Полное смятение и
туман.
Вот в это время я и начал делать глупости. Начал...
Тогда и была эта история с протоколами. Сегодня подписываю,
завтра отказываюсь. И пока следователь не показал мне, в каком на­
правлении ему надо все это... конструировать, я и был в таком состоя­
нии.
— Когда ты говоришь, что начал делать глупости, ты хочешь сказать,
что начал давать показания, которые от тебя требовали?
383


— Да... От которых потом отказывался, то так, то эдак: признавал,
отказывался, признавал, отказывался... Так все и вертелось... Но в
конце концов мне помогли разобраться что к чему. Кинули в ту знаме­
нитую камеру, чтобы я увидел всю свою компанию. Там меня избивали
дня три или четыре и там мне и открыли глаза с помощью ...как его...
— Томы?
— Нет, не Томы, а Антонина и Слободана Миловановича, ко мне их
подсылали. Я должен был сидеть у стены и держать голову между колен,
а они там с Томо договаривались. Потом по очереди подходили ко мне
и уговаривали признать, что я подписал обязательство НКВД, что мы
работали агентами НКВД на строительстве моста, короче, толкали
меня в «нужном» направлении.
А закончив со мной, принимались за Ацу. Больше всего избивали
Ацу...
— Димитриевича?
— Заставляли петь тропарь под палками. Я видел, как у горемыки
мясо с задницы кусками отваливалось.
А палками снабжали надзиратели. И сами били, конечно. Как палка
сломается, они ее заменяют, новую приносят... И меня били, но всего
три раза, больше не стали. Да я и был там, кажется, дня три. После меня
снова вернули в прежнюю камеру.
Так они показали мне моих подельников, которые и объяснили, что
я должен признать себя агентом НКВД. Я увидел, как они пытают
людей. И следователю теперь стало работать со мной легче.
Да и мне, честно скажу, полегчало: прекратилось это жуткое битье.

«ВПЕРВЫЕ Я ЕЙ СКАЗАЛ “МАМА”»
— Хорошо, давай теперь вернемся к истории с твоим прошением о
помиловании и отменой смертного приговора. Ты сказал, что началь­
ник тюрьмы, или человек по фамилии Мишчевич, а может быть, Никчевич...
— Кажется, он не был начальником тюрьмы. По-моему, это был
шеф следователей.
— Это какой-то четвертый человек?
-Да.
— Он тебе читал постановление, что смертный приговор утвержда­
ется?
— Он.
— Это ведь было после апелляции твоего адвоката в Верховный суд
Сербии или, может быть, в Верховный суд ФНРЮ?
384


— Ну да, наверное.
Я долгое время жил под этим приговором... когда он снял с меня
наручники, хотя я должен был быть в них... Я в той камере провел
месяц. Значит, апелляцию рассматривал Верховный суд.
— Сербии или ФНРЮ? Не знаешь?
— Этого я не знаю.
— И сначала приговор утвердили?
— Думаю, что Сербии, потому что весь архив остался в Окружном
суде, здесь, на Масариковой улице1. Я этот архив видел...
— Скажи, пожалуйста, если можешь, чуть подробнее, как твоя ма­
чеха ходила к Иосипу Брозу. Она знала о твоем письме, которое ты
тайком передал жене перед судом?
— Нет. Нет, нет.
— Ты написал жене: «Расскажи нашему сыну, если меня расстре­
ляют...»?
— Да. Написал.
— Написал так, как люди, приговоренные к смерти...
— ...пишут прощальные письма.
— Это на самом деле было мое прощальное письмо. И мачеха о нем
не знала.
Жена мне потом рассказала, что записку мою она сразу уничтожила.
Испугалась, вероятно. По-моему, я ей даже написал, чтобы она сразу
уничтожила записку. Ведь если б...
Меня догола обыскивали перед каждым свиданием. А я держал за­
писку между пальцами. Этот фокус мне был знаком с давних времен,
и, пока меня обыскивали, письмо я зажимал между пальцами на манер
сигареты.
Мачеха ничего об этом не знала. Но она верила в меня. Верила, что
я не мог поступить плохо, и пошла проситься на прием по чисто лич­
ным побуждениям...
— Через стенографа Тихомира Станоевича?
1 Адвокат Джюра Миятович 10 ноября 1951 г. подал апелляцию в Верховный суд НР
Сербии на решение Окружного суда Белграда. Верховный суд 5 декабря 1951 г. отклонил
апелляцию. Путник, его жена и мачеха, каждый в отдельности, в декабре того же года
подали прошения о помиловании в Президиум Народной Скупщины ФНРЮ. Адвокаты
Джюра Миятович и Велько Ковачевич 8 января 1952 г. направили председателю Верхов­
ного суда ФНРЮ д-ру Иосипу Хрнчевичу ходатайства в пользу осужденных Бранко
Путника и Неделько Турудича. Любопытно, что д-р Хрнчевич 26 января 1952 г. отклонил
эти ходатайства, когда Президиум 21 января уже вынес решение о помиловании. Таким
образом, смертный приговор, вынесенный 21 октября, был в силе ровно три месяца, и
смертника в связи с апелляциями и ходатайствами должны были вызывать гораздо чаше,
чем ему запомнилось.

385


— Через Тичу Станоевича. И он ее отвел к Брозу. Тот ей и сказал,
что приговор не приведут в исполнение.
Позже, когда на Голом острове разрешили свидания, мачеха приез­
жала ко мне.
В Билече свиданий не давали. А на Голом построили для свиданий
специальные кабины; это была моя первая инженерная работа. Там,
вправо от пристани, было строение, где находилось Техническое бюро,
а налево стояло другое здание, так называемое следовательское, где
было Управление лагеря. Вот в этом Техническом бюро я и выполнял
свою первую работу... Строение представляло собой большое помеще­
ние, где сидели чертежники, инженеры; они там чертили и всякое
такое. Первое задание мое заключалось в том, чтобы из этого бюро
понаделать комнатки для свиданий, разгородить его на отдельные ка­
бинки и оборудовать маленький ресторанчик для приезжающих.
И позже, когда свидания разрешили, они проходили в этих маленьких
комнатушках, где стоял стол и два стула... Нет, три стула, потому что
при свиданиях всегда присутствовал следователь...
— Именно следователь?
— Следователь присутствовал в обязательном порядке. Так вот и
проходили эти свидания...
В такой кабинке — это, видимо, было в конце 53-го1 — и появилась
моя мачеха.
Меня словно громом поразило, настолько ее появление было не­
ожиданным: ведь я знал — эта женщина никогда в жизни не уезжала из
Белграда дальше пятидесяти километров. Тогда я ей первый раз за
много-много лет сказал «мама».
И с тех пор до самой ее смерти я ее иначе и не звал. Родную мать так
не почитают, как я ее почитал...

КОСТРЫ ПОСРЕДИ СТРОЯ
— Извини, ты начал рассказывать, как вас привезли в Билечу. Про­
должи, пожалуйста.
— Ну, выгрузили нас из вагона и связанными по двое затолкали в
крытые грузовики. У дверей — охрана и всюду охрана, окружили со всех
сторон. Заставили сесть на пол, голову сунуть между колен и так и
держать. Если кто невольно поднимал ее — глянуть, куда едем, получал
палкой по голове.
1 На Голом острове свидания были запрещены до 1954 г., осужденные по суду туда
начали поступать в марте — апреле этого года. В Билече свидания разрешили осенью 1953 г.

386


Палки были у всех. На голову каждого, кто рисковал поднять ее и
взглянуть на дорогу, тут же с истошным окриком опускалась палка.
Доставили нас к так называемой нижней колючке в Билече. Не к
главным воротам — они были в стене, которую уже начали строить и
которая огораживала собственно лагерь. А там, куда нас доставили,
были кабинеты следователей, одиночки, прочие вспомогательные
строения. А что было за стеной, которую строили заключенные, мы не
видели — высокая каменная стена окружала все казармы.
Из машин нас палками и криками стали заставлять прыгать на
землю. Ну, кое-как выпрыгнули — ведь связаны были по двое!
Потом построили. Мне нацепили длинную ленту с надписью, что я
враг номер один, и поставили в первую шеренгу.
В общем образовалась колонна, и палками нас погнали к главному
входу в стене, в ту часть лагеря, где были казармы.
Как только мы вступили в ворота, раздался страшный рев. И я
увидел строй. Первый раз в жизни я увидел строй и сразу догадался,
зачем он здесь. Когда-то я об этом что-то читал, что-то слышал...
И нас погнали к этому строю. Две шеренги лагерников стояли друг
против друга, и каждый колотил тебя чем придется. Заранее готовили
помет, говно, комья глины, все что под руку попадется. Ну, и конечно,
палки тоже были.
Каждый старался ударить покрепче. Потом я увидел между шерен­
гами прямо на нашем пути зажигают костерки, чтобы задержать нас...
— Ты это видел?
— Надо было видеть: ведь чуть притормозишь, больше получишь...
Я видел эти костерки... Я их старался перепрыгивать...
— Посреди строя — костры?
-Да.
— И много?
— Много... Я старался поскорее перепрыгивать их, не останавли­
ваться. У меня и в этом был опыт. Я еще до войны в Белграде пробегал
сквозь строй жандармов, потому и здесь бежал, сколько было сил.
Но ребра мне все равно сломали. У некоторых на ногах были тяже­
лые башмаки, так они ими пинали. Я, главное, голову берег, а уж бока
и все прочее как придется. Ну, ребра мне поломали, голову разбили,
руки, ноги, спина — все было в крови...
Строй стоял в три шеренги. Сначала гнали по одному — господи,
строй растянулся метров на сто, может, на сто пятьдесят! Потом возвра­
щаемся и снова ныряем под кулаки и палки. И снова возвращаемся,в
третий раз.
387


— Строй стоял зигзагом?
— Нет, надо было пройти сквозь три строя. Из первого тебя гнали
во второй, а из него — в третий.
В конце третьего несколько лагерников схватили меня и — головой
в бочку с хлоркой! Ну, чтобы смыть кровь, а также дерьмо и прочее, чем
в нас кидали.
Наглотался я этой воды, не дай бог! Ведь еще и не отдышался ...Кому
какое дело!
Велели раздеться. Всем. Ну, раздеваемся. А неподалеку была такая
времянка что ли, вроде бани.
— Это, значит, июнь 52-го?
-Да.
Загнали нас в эту времянку — как есть голых. А там вдоль стен снова
стоят заключенные, и в руках у них теперь не палки, а ремни — и давай
нас лупцевать по голому телу!
Загнали для того, чтобы вымыться, но вначале снова хотели нам
кровь пустить. А затем смывайте кровь, дезинфекция, мать их, а вас
будут подгонять ремнями.
— Это были солдатские ремни?
— Да, солдатские... Помню, один подонок перевернул ремень и так
отделал мне спину пряжкой, что у меня два месяца раны не заживали.
А ребра еще прежде сломали.
Закончилось «купание». И нас сразу погнали в другой барак, он
стоял рядом с баней. Лагерные казармы были на другой стороне.
Внутри были двухэтажные койки. Нам приказали их занимать.
Я тогда первый раз оказался рядом с Бошко Чоличем.
— Это была не больница?
— Нет, не больница. Что-то вроде карантина.
И тут снова началась пытка. Дежурные, те же заключенные, не
давали спать. На работы не выводили.
— Сколько дней?
—Да, кажется, четыре или пять дней. Командовали все те же дежур­
ные, что и ночью. Лежать можешь, но заснуть не позволяли. Только
заснешь, он подойдет да как гаркнет над ухом. А то пинком или тума­
ком разбудит.
Каждую ночь раза два-три заводили в отдельную комнату — была
такая специальная камера. Там тебя поджидали четверо или пятеро.
В середине стояла скамейка, тебя к ней привязывали и давай драть.
— Тебя тоже били?
— И меня били, и Бошко Чолича. Мы с ним так и ждали: кого
первого, меня или его. Нас уже столько избивали, что мы, пони­
388


маешь, как-то притерпелись к побоям. И перестали их бояться. Оту­
пели просто.
Но я еще на свою беду не позволял себя привязывать, отбивался до
последнего. Ну, и получал удары по неожиданным местам. А так как в
то время я еще был довольно сильным, я дрался с ними, как зверь,
потому и доставалось мне больше, чем Бошко.
Он мне и говорит: «Слушай, Бранко, не валяй дурака. Пусть себе,
мать их, бьют, скорее перестанут».
В конце концов и я перенял этот метод. Давайте бейте, ни дна вам,
ни покрышки!
В этом бараке нас продержали дня четыре и потом перевели в казарму.
— Ты кого-нибудь из тех палочников запомнил?
— Ха, одного знал, да забыл, как его звали. Он потом истязал меня
и в казарме, когда нас туда перевели.
«В ЛАГЕРЕ У МЕНЯ БЫЛО ЧЕТВЕРО ПОГОНЯЛЬЩИКОВ»

Старостой у нас был парень из Риеки. Может, студент, не знаю...
В общем из интеллектуалов...
Ну, нам, как банде, полагались голые дощатые нары и по одному
одеялу на брата.
Внизу, на нижнем этаже, на опилках были места тех, кто пересмот­
рел свои взгляды, так называемых членов коллектива и активистов.
А место банды — на верхотуре, с одним одеялом. На нас были короткие
штаны, солдатские рваные рубахи, башмаки на голую ногу и все. Это
было и под голову, и под себя, и на себя. И, конечно, по команде мы
должны были мигом спрыгивать вниз.
И тут снова началась та же пытка: банда обязана стоять! На вечерних
собраниях, пока остальные ведут «дискуссии», обсуждают какие-то
темы, вычитанные в газетах, ты стоишь. По ночам спать почти не при­
ходилось: то клозет драишь, то коридоры скребешь, полы моешь.
А днем берешься за передние рукояти носилок, и задний тебя погоняет,
что есть сил.
Мне, например, всегда двоих наряжали — одного из банды, а вто­
рого из перековавшихся, какого-нибудь там члена коллектива, чтобы
он следил, как меня погоняет первый.
Но как только увидели, что мне это нипочем, они четверых в погонялыцики ставили — на смену!
Пить вволю не разрешали, воду выдавали в миске от солдатского
котелка, которые были в старой югославской армии. В день полагалось
три таких миски.
389


— Миска — это крышка от солдатского котелка?
— Да, да, крышка!
— Как на Голом острове.
— Так вот, пить не давали... А я просто умирал от жажды...
— Пытку жаждой на Голом острове оправдывали нехваткой воды.
А ведь в Билече проблем с водой не было?
— Конечно, не было... Меня, когда гоняли мимо одной колонки, так
я бросал носилки, вцеплялся в колонку и, пока не напьюсь, меня от нее
было не оторвать.
Бывало и другое. Там была яма, в которой известь гасили, и я видел,
как люди опускали носилки и кидались головой вниз в эту яму, чтобы
напиться...
Потом меня перекинули на так называемые Гималаи. За казармой
расчищали большой плац, и рядом образовалась целая гора из выло­
манного камня метров двадцать или тридцать высотой. И ты с пол­
ными носилками на эту гору бегом! Вверх — вниз, вверх — вниз и
только бегом.
В УПАДКЕ

Ну, в общем, доконали меня...
Продолжалась такая жизнь, не знаю сколько: может, две недели,
может, три. Ночью спать почти не дают, днем гоняют так, что я уже
вконец...
— Четверо погонялыциков?
— Четверо.
— Извини, давай уточним: ты сказал, что помнишь одного из тех,
кто избивал тебя в карантине. Это не староста?
— Нет. Староста сам не избивал. У него было четверо подручных.
Они этим занимались... А он им говорил, кого бить...
Да, забыл совсем: в это время — я еще даже не мог взять в толк, что
к чему, — меня что ни день таскали к следователю. Он задавал всякие
вопросы, расспрашивал, а о чем, правду сказать, я плохо помню. Пото­
му что впал тогда в полное... ничтожество, и физическое, и моральное.
Знаю, что следователь спрашивал: «Тебя бьют?». Видит, что я весь
синий: в одних ведь коротких штанах! Я говорю: «Нет. Не бьют. Так...
споткнулся и слетел с лестницы...»
А ведь всякий раз, как мне идти к следователю, меня избивали.
Еще помню — он спрашивал о разных людях, называл какие-то
имена. Но я уже был сыт по горло и, честно тебе скажу, не хотел больше
в это лезть. Боялся, что нарвусь на какой-нибудь новый процесс, новые
390


пытки. И все подряд отрицал. Следователь скажет: «Да», а я: «Нет,
приятель. Что я сделал, я признал и ничего нового добавить не могу...»
Так у них это дело не выгорело...
Вот тогда меня и перебросили... Последнее место, где меня гоняли,
это известковая яма. Негашеную известь таскали на носилках. Лето,
жара, задний напирает нещадно, пот глаза заливает, известь с носилок
падает на голые ноги... сплошные ожоги...
— Это тогда погонялыциком у тебя был албанец Хоти?
— Да, Хоти... У меня все ноги были обожжены. До сих пор шрамы
видны, долго-долго раны не заживали...
— Известь была в порошке или комьях?
— Обычная негашеная известь, ее сбрасывали в яму и гасили. Вот и
представь себе, она сыплется тебе в башмаки, ноги разъедает, все равно,
что огонь.
Тогда я и попал в больницу.
— Сколько же дней тебя гоняли?
— Да с месяц, верно, будет...
В больнице в постели я пролежал два или три дня. Тогда я и понял,
что у меня ребра сломаны. Врач меня осматривал, щупал и услышал,
что у меня тут щелкнуло, я кивнул головой...
После я сам нащупал сломанные ребра. На ногах язвы, снял рубаху,
на спине — кровавое месиво, гной, струпья, все слиплось... Ух, матерь
божья!
В больнице меня во что-то переодели, и два-три дня я лежал в
постели. Но на третий или четвертый день подняли и погнали мыть
полы. Днем спать не дают, только передохнуть можно... Я скреб полы,
таскал помои, параши, черта, дьявола. Чего только ни делал! Всего и не
упомнишь. Ни минуты покоя не давали. А через десять дней выкинули
из больницы!
А тех, кто пришел вместе со мной и кто меня гонял, оставили в
больнице еще на две недели. Их-то ведь тоже отправили в больницу!
«ПОТЕРЯЛ В ВЕСЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ В НЕМЕЦКОМ ЛАГЕРЕ»

— В больнице ты узнал, сколько весишь?
— Да, меня там взвесили, во мне было примерно пятьдесят восемь
килограммов.
— А сколько ты весил до ареста?
— Восемьдесят два — восемьдесят четыре.
— При росте?
391


— Сто восемьдесят четыре.
— Ты был членом национальной команды по гребле?
— Да. По гребле.
— Продолжай, пожалуйста.
— Так мало я никогда не весил. Даже в немецком плену весил боль­
ше. В Германии я дошел до шестидесяти пяти. А здесь...
Дело в том, — я забыл тебе сказать, — что в Билече, когда меня
гоняли, во мне никакая пища не удерживалась. Вероятно, когда били,
угодили в желудок, и меня выворачивало от любой еды, особенно, когда
в котелок шмякали перловку или макароны. Только поем — и туг же
все обратно.
— Вам давали два раза в день мамалыгу и один раз что-то другое?
— Нет. Утром давали мамалыгу, в полдень ломтик хлеба и перловку
или там макароны. А вечером опять же баланда, бурда какая-нибудь.
Мамалыгу, по-моему, вечером не давали.
И тогда я начал с Бошко Чоличем меняться. Он мог есть обед...
— С Бошко Чоличем?
— Да, с Чоличем... Он мог есть обед, а я нет. Но я мог есть эту
проклятую мамалыгу. И вот, хотя это строго запрещалось и кара­
лось, — устраивали специальную слежку, чтобы кто-то, не съев своей
порции, ненароком не отдал ее другому, — мы с ним тайком менялись
котелками.
Утром я съедал свою и его мамалыгу, а в полдень отдавал ему свой
обед. Это меня и спасло, мамалыга рвоты не вызывала. И благодаря
Бошко я как-то продержался.
— Сколько дней длилось твое вынужденное лечение?
— Да, по-моему, вместе с освобождением от работ после больницы
больше месяца... Весь июнь, может, и июль. Право, не могу сейчас
точно вспомнить, но, наверное, месяц или полтора, а то и два...
ПРЕСС

Помню, что я жил в постоянном страхе. Потому что видел, что
делают с теми, кто не может таскать носилки. Представляешь, им на­
девали на шею ярмо из проволоки! А если и это не помогало, сажали
под так называемый пресс. Я видел, как это делается.
Человека загоняли в самый обыкновенный ров или яму, сверху на
него клали носилки, а на носилки наваливали камешек в сто или двести
килограммов. И, согнувшись в три погибели, бедняга сидел под этим
грузом, если не мог таскать носилки даже с ярмом...
392


И я решил тогда: чего бы это мне ни стоило, — как-никак я ведь
бывший гребец, и неплохой, — обойтись без ярма, таскать носилки,
какую бы тяжесть на них ни навалили.
Видно, из-за этого желания и воли избежать ярма у меня пальцы
начало сводить судорогой, так что вечером и ночью я не мог их разо­
гнуть. Руки превратились в железные крюки! Как вцеплюсь в рукояти
носилок, пальцы уже и не разгибаются. Так мне удалось спастись от
ярма, и в носилки меня не впрягали.

СКАЗКИ ДЛЯ ИСТОРИИ

И тут наступает период, когда в моей лагерной жизни появляется —
ха, ха, ха — один заключенный. Ха, ха, знаешь кто? — Миливое Стефа­
нович!
Вызывает меня — что такое? — начальник Центра, не знаю, кто это
был. Прихожу, меня провели в какую-то комнату.
— Это все еще 52-й год?
— Да... Провели в какую-то комнату. Вслед за мной входит Миливое.
И давай мне турусы на колесах разводить, надо, мол, написать о нас, о
заключенных, это, мол, должно остаться в истории, требуется собрать
факты, свидетельства, как действовали русские, как организовывали
подрывную работу, как хотели поработить Югославию. И мы, значит,
должны дать соответствующий материал, на основе которого напишут
книги.
— Миливое Стефанович тоже из Центра?
— Нет, он был не в Центре, ему просто дали такое задание.
— Ну да, он ведь журналист.
— Журналист, да...
— По-моему, он даже был директором ТАНЮГа [56].
— Точно, был директором ТАНЮГа... Он так и представился и сразу
сказал, чего хочет: мы, мол, должны оставить след в истории, пролить
свет и прочее в таком вот духе.
Я сразу понял, чем тут пахнет. Но он предложил сигареты, я заку­
рил... В комнате только мы вдвоем.
— А ты все еще под бойкотом?
— Конечно, под бойкотом... И мне, откровенно говоря, по душе
пришлось его предложение. Сидишь в комнате, куришь вволю и байки
травишь.
И я в самом деле стал ему сказки рассказывать, не те, что я выдавал
следователю, а, честно скажу, новые.
393


Чего я только не выдумывал! «Ты это делал?» «Делал». «А это делал?»
«Делал, а как же...» Он, бедолага, знай строчит.
И так продолжалось с неделю, наверное.
— На работы не выводили?
— Нет. Отрядили ходить в ЦентрПравду сказать, мне понравилось мое новое занятие. Валяй, Бран­
ко, заливай! Только бы отсидеться в затишке, сил набраться, в себя
немного прийти.
Через неделю я вернулся к обычному режиму, а в бараке, видно,
решили, что я пересмотрел свои взгляды, вывернул душу наизнанку,
вывалил, как они любили говорить, воз... — воз вранья я им вывалил,
господи прости! — и мне стало несколько полегче. Больше меня, по
крайней мере, не гоняли. Я, конечно, по-прежнему банда, по-прежне­
му стою стоймя, по ночам вместе с моим хорошим товарищем Станко
Мрдженовичем, с Савой Станоевичем, с...
— Сава Станоевич, по-моему, Народный герой?
— Да, Народный герой, мы жили вместе. Наша четверка — ха, ха, —
как была банда, так и осталась банда, каждый имел право нас пинать.
— Ночью стоите возле параши?
— Ну да, ночью возле параши... И на этих дискуссиях, конечно,
стоим. Помню — ха — дискуссию, — ха, ха — когда Джилас написал об
анатомии морали. Из «Борбы» брали статьи и, бог знает как, прораба­
тывали их. И вдруг обвал...
— «Анатомия морали» Джиласа опубликована в 53-м году1. Разве ты
все еще под бойкотом?
— Конечно, под бойкотом.
— Выходит, ты был под бойкотом половину 52-го и перешел уже и
в 53-й?
— Нуда, в 53-й.
— И все это время ты под бойкотом и банда?
— Э, погоди-ка, это было не в 53-м...
— Анатомия напечатана в 53-м.
— Ну, значит, что-то другое было. Что-то другое... Знаю, что после
этого многие слетели в нашу компанию, не сумели вписаться в поворот.
Представляешь, из членов коллектива слететь в банду, в самый низ!
— Прости, я хотел тебя вот еще о чем спросить. Ты Миливое Сте­
фановичу рассказывал не только то, что признал на следствии и на суде,
но и какие-то якобы новые факты?
1 Нова мисао. 1953. Дек. № 13.

394


-Да.
— А он сообщал о них твоему следователю? И следователь вызывал
тебя по этому поводу?
— Да, да, вызывал... И мне пришлось и следователю это вранье
подтвердить1.
— И ты подтвердил?
— Подтвердил, да. Подтвердил и следователю.
— А что следователь? Сказал: «Ладно, только надо было сразу гово­
рить!»
— Да, примерно так и сказал.
— Не знаешь фамилии следователя?
— Не помню, кто это был... Помню, что тогда мне сигареты давали.
И следователь давал.
ВЕЛИКИЙ ПОВОРОТ

Ну и в самый разгар этой пытки с погоняльщиками однажды — а
это уже 53-й год, по-моему, осенью дело было — меня отправили в
нижнюю зону и посадили в одиночку.
Но — бог ты мой! — какая камера! Ничего похожего на прежние!
Вхожу и вижу: койка! Железная койка, соломенник, одеяло, подушка!
Окно!
Не могу прийти в себя от удивления. Что случилось?
Никто не задает никаких вопросов. Проходит два-три дня. Еду при­
носят. Сижу безвылазно.
И вдруг подсаживают ко мне — ха, ха, ха, ха — Велько Томича!
Активиста, так сказать.
И он мне с порога: «А ну, банда, слазь с койки, я лягу! А ты пошел
на пол!»
1 Речь на самом деле идет о Миливое Стевановиче, 1912 г. рождения, бывшем глав­
ном редакторе (а не директоре) ТАНЮГ (аббревиатура Телеграфного Агентства Новой
Югославии. — Примеч. пер.), авторе книги «Натитовских фабриках “предателей”» (Бел­
град, 1991), который провел в тюрьмах и лагерях девятнадцать с половиной лет. В своей
книге Сгеванович говорит и о Путнике, но об этом эпизоде не упоминает, и на мой
вопрос о нем, который я задал ему через третье лицо, ответил, что не имел к нему
отношения. Однако Путник, узнав об этом, многократно настаивал на своем рассказе и
повторил его в своих рукописных воспоминаниях «Кто вызванный свидетель». В них,
правда, он пишет, что свои сказки печатал на пишущей машинке и не выдумывал новых
фактов, а повторял то, что следователю — вымышленное или реальное — уже было
известно. При этом Путник ни разу не говорит, что собеседник вел себя с ним неприяз­
ненно или некорректно, а это мне представляется самым важным. В исправительном
лагере строгого режима от выполнения такого приказа Сгеванович, как, впрочем, и
Путник, без тяжких для себя последствий отказаться не мог.

395


А я вижу, что мое положение несколько изменилось, и отвечаю:
«Сам иди на пол! Это моя койка! Если хочешь спать, укладывайся на
полу. Вот тебе, говорю, одеяло». И бросил ему одеяло: мол, бери одеяло
и спи.
И начал он — ха, ха, ха — тоже у меня выпытывать, что я такого
сделал. Я ему, как и Миливое, стал заливать байки.
А я, знаешь, научился сказки рассказывать. Не помню, говорил ли
я тебе, как в тюрьме на Симиной улице у нас завелся обычай рассказы­
вать сказки. Дело в том, что по ночам там до четырех спать было невоз­
можно. Камера была для транзитников — одних приводили, других
уводили. В ней содержали тех, кого перевозили, например, из Загреба
в Сараево или там Скопле, ночь или две продержат здесь и поехали
дальше. А мы в это время всякие истории травили...
Ну, я и этому сказки рассказываю, шпионские, конечно. Там-то я
рассказывал уголовные, а здесь — шпионские.
Но однажды ночью меня поднимают. На допрос.
За столом — трое. Меня сажают на стул.
— Все в штатском?
— Да, в штатском.
— Все незнакомые?
— Все.
— А начальника лагеря полковника Николу Бугарчича ты знал в
лицо или нет?
— Думаю, Бугарчич там был. Представились они или не представи­
лись?.. Знаешь, все произошло так внезапно, что, может, они и назвали
себя, но я просто не обратил внимания.
Начался допрос. Особенно главный старался. «Хотим разобраться
до конца... Докопаться до правды...» Ему, мол, известно, что меня из­
бивали, что многие вещи я выдумал, что давал показания под пытками,
и так далее.
А мне ну никак не верится, что ему правда нужна. Снова, думаю,
взялись за то же самое, что я уже прошел не один раз, а четыре или пять.
Никак не возьму в толк, чего им от меня надо.
Особенно меня смущало, зачем мне Велько в камеру подсадили.
— Велько Томича? Он откуда?
— Он здешний, из Белграда. Был в адъютантах у Ранковича. Пол­
ковник. В разведке служил...
Это меня и смущало: для чего его подсадили ко мне в камеру? Если
они действуют по старой схеме, если хотят, чтобы я все подтвердил, я
остаюсь при своем: «Да, виноват, да, делал, т.е. говорю все то, что
признал на суде...»
396


Но они не отстают: одну ночь, вторую ночь... И все то же. Я каждый
раз повторяю: «Виноват... Да... Это... То... Признал... Да... Нет... Нет...
Да...» Короче, то, что говорил на суде, говорю и сейчас.
— Но в расширенном варианте? С тем, что ты говорил Миливое
Стефановичу?
— Да... И все равно не оставляют в покое. А работают в основном
по ночам. И это тоже смущало: с какой стати на допросы по ночам
таскают?
А тем временем, пока я в нижней колючке обитал, жене разрешили
свидание. И она приехала с сыном. В Билечу...
Сын был маленький, только ходить начал. Он родился в июне 51-го,
когда меня уже посадили. Мы его поставили на стол. Он возьми и
побеги к следователю, тот был в униформе, видно, она его и привлекла.
Что я отец, он ведь не знал. Жена схватила его и говорит: «Вот твой
отец!», ну и всякое такое.
Закончилось свидание, я вернулся в камеру, гляжу — посылка! Не­
распакованная! Принесли, значит, пока меня не было...
— Жена привезла?
— А ведь раныпе-то как было... В Билече однажды мне выдали
посылку, напрочь развороченную. Сигареты изъяли, все изрезали, ис­
крошили без всякого смысла колбасу, печенье, все испоганили.
В таком виде я получил свою первую посылку. Но тогда жена не сама
привезла, а прислала каким-то образом.
— А эту привезла?
— Эту привезла сама. И посылку — нераспакованную! — доставили
прямо в камеру!
— А Велько Томич еще с тобой?
— Да, он тут же, в камере.
Я смотрю на посылку и глазам своим не верю. Открываю — сигаре­
ты, шоколад, все. Ничего не тронуто. Что же это такое, думаю, как это
понять? И не понимаю. Ничего не понимаю. Что произошло?
И тут у меня мелькнула мысль: может, им в самом деле нужна прав­
да? Может, они и впрямь хотят услышать правду, понимаешь?
И ночью, когда меня снова вызвали...
— Это уже четвертая ночь?
— Да... я впервые подумал, может, в самом деле... И говорю им: «Так
что вы хотите?» «Хотим узнать правду. Истинную правду».
— Это говорит председатель комиссии?
— Да. Председатель... «Какая бы ни была, говорит. Просим тебя,
расскажи».

397


«Ладно, отвечаю, согласен». «Сколько тебе надо времени, чтобы
написать?»
— Они тебя тогда же попросили написать?
— Нет. Я сам предложил: «Знаете что, я лучше напишу». «Хорошо,
говорят, сколько тебе надо времени?» «Ну, говорю, сделаем так. —
А быЛо часов 12 ночи. — К четырем я напишу, и тогда снова встретим­
ся». И меня отвели в камеру.
Я взял бумагу — а они дали мне бумагу и карандаш — и написал две
или три страницы. И в четыре часа вернулся на комиссию. Снова.
Начал я читать и сразу почувствовал, что председатель не слушает.
Меня как обухом по голове ударило. Да они же меня опять морочат! В
который раз! Снова под пытки залечу! И замолчал.
Председатель тут же вскинулся. «Ты что, говорит, остановился?»
«Потому остановился, говорю, что вы не слушаете». «Ну, хорошо, с чего
ты взял, что я не слушаю?» «Да чувствую, что не слушаете. Какой смысл
читать? Верните меня в камеру. Нечего мне читать. Все, что было, я
сказал...»
И снова затянул старую песню: виноват, свою вину признал, по суду
получил срок...
Он тут начал меня уламывать. «Знаешь, говорит, извини, я страшно
устал и в самом деле задремал. Читай, пожалуйста, дальше...» Очень
вежливо так попросил.
Ладно, стал я читать дальше про то, что процесс был инсценирован­
ный, что меня арестовали на основе показаний заключенных, и я по­
пытался доказать, как сажают людей... Все изложил, обрисовал всю
ситуацию как есть. А закончил так: «И если бы меня освободили, мне
не в чем было бы себя упрекнуть, я снова работал бы таким же обра­
зом...»
Тут он всполошился: «К чему ты это написал? ...Убери это, говорит,
убери... Зачем это тебе?»
«Это, говорю, доказывает, что мне не в чем себя упрекнуть. Что я не
совершил ничего бесчестного, что я стремился выполнять свою работу
наилучшим образом, так, как считал нужным для дела».
Ну, согласился он, только условие поставил. «Знаешь что, говорит,
ладно, пусть все остается как есть, но о том, что мы здесь обсуждали, не
должен знать никто, даже твой следователь. Ни один человек...»
— Даже следователь?
— Даже следователь.
— Буквально так и сказал?
Буквально так. «Не должен знать даже твой следователь, не должен
знать ни один человек. Никому не рассказывай».
398


— Но тут сидел и начальник Билечи Бугарчич?
— Вся комиссия сидела. Все трое. Я сказал: «Ладно, договорились,
никому не расскажу». И вернулся в камеру1

1 Это произошло, по всей вероятности, в ноябре 1953 г., вскоре после того, как
полковник Никола Бугарчич стал начальником лагеря в Билече (с марта 1954 г. он займет
это место и на Голом острове). При этом в справке от 26 апреля 1956 г., выданной
Карательно-исправительной колонией на Рабе Бранко Путнику при освобождении,
удостоверяется, что заключенный начал заниматься инженерными работами в лагере в
ноябре 1952 г., хотя его перевели на эти работы лишь после разбора его дела на комиссии,
которая состоялась годом позже. Это противоречие, возможно, объясняется ошибкой
лагерной администрации, но, возможно, и сбоем в памяти Путника.
Согласно Драгану Марковичу (Правда о Голом острове. 1987. С. 95, 96), в 1948 г.
Броз затребовал от командования Югославской армии материалы о военнослужащих,
осужденных за так называемую деятельность на стороне Информбюро. Доклад, по сви­
детельству Марковича, был подготовлен военным прокурором Югославской армии ге­
нерал-майором Велько Жижичем и председателем Верховного военного суда генералмайором Мирко Крджичем. Однако. Броза, видимр, це удовлетворил этот доклад, и была
создана комиссия по проверке судебный дел военнослужащих, в которую вошли Бошко
Шилегович в качестве председателя, Вукащин Мичунович (квазилитератор, долгие годы
подвизавшийся на ролях партийного лицедея и морализирующего пачкуна и слывший в
белградских культурных кругах сикофантом), Илия Костич и Звонимир Оштрич.
С 2 по 29 марта 1949 г., опять же согласно Марковичу, Иосип Броз принимал
комиссию Шилеговича на Брионах. Автор, присутствовавший на этой встрече, описы­
вает ее с неподдельным чувством:
«Тито попросил от армии доклад с анализом причин, по которым некоторые офи­
церы приняли сторону Информбюро. Он переживал это особенно тяжело... Они (Жижич
и Крджич. — Примеч. авт.) значительно смягчали вину осужденных офицеров... Явно
взволнованный этим и как Верховный командующий, и как Генеральный секретарь
партии, Тито написал армейским руководителям, что людям необходимо помочь лучше
разобраться в происходящих событиях, что не следует слишком строго их судить, так как
мы годами учили наших борцов и коммунистов любви и вере в Сталина, что мы вместе
с Красной Армией воевали против фашизма, и поэтому за одну ночь трудно все это
изменить, мы снова должны бороться за каждого человека.
...Тито тогда (на встрече с армейской делегацией высшего ранга, т.е. с комиссией Шиле­
говича. — Примеч. авт.) наряду с прочим целых три дня посвятил изучению восьми судеб­
ных дел, знакомился с методами следствия, с судебными процессами, требуя подробных
докладов по всем этим вопросам. А затем в заключение и сам говорил несколько часов.
Вот три основных, весьма характерных тезиса его выступления:
первый: мы должны сражаться за каждого человека; не один невиновный не дол­
жен пострадать;
второй: в ходе следствия и на суде не должна «доказываться вина», необходимо
объективно установить все факты и всесторонне их рассмотреть, учитывая все мотивы;
третий: в человеке надо всегда видеть человека, его достоинство, его человеческую
личность. Виновный должен быть наказан, но без какого-либо произвола.
Выполнение своих указаний Тито в дальнейшем лично контролировал».
Над «правдолюбием» Броза, над его «сражаться за каждого человека», над его
«широтой», над его вниманием к «человеческой личности» и «заботой о человеческом
достоинстве» Маркович так разнюнился, что натурально не удержался от девичьих слез
и сентиментальных удэбэшных соплей, но при этом прошел мимо такой детали: обоих
генералов, подавших первый рапорт, примерно через год после вышеупомянутой встречи
на Брионах посадят и один из них живым из тюрьмы уже не выйдет.

399


Однако нашему поклоннику политической полиции и ее любимцу в журналист­
ском мире, который, с жаром пришпоривая свой маленький дар и работая локтями
направо и налево, поднялся с редакторских и главноредакторских должностей самых
почтенных газет до поста директора крупнейшего сербского газетного издательства,
этого недостаточно. Неудержимый в поисках своей «правды о Голом острове», которая
редко когда имеет отношение к лагерной реальности, через три года он опубликует еще
одну книгу на ту же тему — «Иосип Броз и Голый остров» (Белград, 1990). Название, а
также «Вместо предисловия — Почему я пишу» и «Эпилог*, особенно если прочесть все
это подряд, создают впечатление, что на автора снизошли-таки неотвратимые минуты
просветления. В них с обычной неряшливостью, затемняющей порой даже смысл, он го­
ворит о неких своих «внутренних колебаниях» и «раздвоении сознания» в оценке событий
1948 г. и отставок Джиласа и Ранковича. За эти «внутренние колебания» он, оказывается,
«многократно получал партийные взыскания и как член ЦК Союза Коммунистов Сербии,
и как депутат». В «Эпилоге» он пишет: «Самый тяжкий приговор истории ему (Иосипу
Брозу. — Примеч. авт,) вынесут ад Голого острова и нерешенный национальный вопрос,
который снова столкнул в противоборстве народы Югославии. Культ и ореол Тито,
создававшиеся десятилетиями... будут уничтожены... двумя трагическими детищами
этой системы: Голый остров и межнациональные конфликты».
Я ни в коей мере не склонен принижать эти выводы, хотя им предшествовали и
«Правда о Голом острове», и многие другие столь же «правдивые» работы.
Не менее важной представляется мне и беседа этого автора, опубликованная в
книге 1990 г., «с одним из бывших высокопоставленных функционеров УДБ, которому
у меня были все основания доверять. (В дальнейшем Маркович идентифицирует его как
генерала Илию Костича. — Примеч. авт.) Я спросил его: возможно ли все-таки, что все
делалось вопреки указаниям Броза?.. Искушенный служака не колебался: «Разумеется,
невозможно. Нигде и не только о том, что касалось Голого острова, ни в чем, что однажды
могло бы открыться с негативной стороны, ты не найдешь письменных следов, говоря­
щих о действительном мнении Тито. Напротив, все, что написано его рукой, имеет
позитивное значение. Устные же распоряжения носили другой характер. Неужто ты в
самом деле думаешь, что УДБ посмело бы расправляться со сторонниками Информбюро
так, как расправлялось, а главный хозяин этого не знал, не одобрял и не требовал? Разве
посмели бы сажать и подвергать пыткам старых революционеров, испанских борцов,
министров, членов ЦК, генералов, коммунистов без его ведома?»
Но, к сожалению, это, можно сказать, единственно важное и новое в новой книге
нашего раздвоенного автора, ранее употреблявшего местоимение «мы», когда речь захо­
дила об УДБ. Из 468 ее страниц лишь менее двадцати страниц вступления и заключения
содержат новые выводы о Голом острове, ставшие результатом его многолетних изыска­
ний, в том числе с привлечением секретных документов, и по сю пору недоступных
большинству исследователей, хотя он должен был прийти к ним давным-давно. В целом
же все содержание книги отрицает его же собственные выводы и при этом изобилует
ошибками и неточностями.
Мало соответствует действительности и свидетельство Илии Костича о Велько
Жижиче и Мирко Крджиче. Правда, в одном месте Маркович приводит эпизод из мо­
нографии Бранислава Ковачевича «Коммунистическая партия Черногории» 1945—1952
(Титоград, 1986), в котором Велько Жижича помещают в лагерь 101 на Голом острове,
но при этом снова «опускает» маленькую деталь: приказ об аресте этого генерала юри­
дической службы, как и об аресте Мирко Крджича, отдал не кто иной, как Верховный
главнокомандующий Югославской армии маршал Иосип Тито...
Я встретился с Велько Жижичем 5 февраля 1992 г. в больнице, где он в это время
находился. Жижич рассказал мне, что они с Крджичем не входили ни в какие комиссии
по расследованию дел военнослужащих, осужденных за высказывания о Резолюции
Коминформа, и не подавали никакого рапорта об этом Иосипу Брозу. Просто Жижич

400


как юрист и главный военный прокурор считал, что офицеры, положительно оценившие
отдельные части Резолюции или Резолюцию в целом, но не совершившие никакого
другого противоправного действия, не подлежат судебному преследованию и поэтому
нет оснований для привлечения их к уголовной ответственности. Жижича поддержал и
начальник Политического управления Югославской армии Светозар ВукмановичТемпо. Недоучившийся студент права еще в довоенные времена, Вукманович по крайней
мере в тот момент говорил: «Это внутрипартийный вопрос, и в нем нет противоправного
действия».
Однако под давлением сверху уголовные дела были открыты. Поскольку Жижич
не решался передавать их в суд, а по закону военная прокуратура непосредственно под­
чинялась Верховному главнокомандующему — именно так! — восемь незавершенных
дел он на самом деле направил Иосипу Брозу для окончательного решения. Тот ознако­
мился с ними и на каждом своей рукой начертал приговор. «Но эти приговоры, —
говорил генерал, — были мягкими, от года до полутора лет тюрьмы, а одного подсуди­
мого, кажется, он даже вообще освободил». Не исключено, что тогда-то Броз и написал
«гуманистическое» напутствие армейскому руководству, которому Маркович посвящает
так Много места.
Председатель Верховного военного суда генерал-майор Мирко Крджич, по словам
Жижича, полностью разделял его позицию. Однако из-за обострения диабета почти не
участвовал в обсуждении этой проблемы и вообще не появлялся в кабинетах Генераль­
ного штаба.
Осенью 1948 г. Вукмановича уволили из армии, и на место начальника Полити­
ческого управления пришел генерал Отмар Креачич Култура. Давление усилилось.
Новый начальник Креачич и начальник Генерального штаба Иван Гошняк (кстати, оба
хорваты) развили бурную деятельность. Атмосфера становилась все более напряженной,
и Крджича вместе с Жижичем в марте 1949 г. демобилизовали, иными словами, вышвыр­
нули из армии.
А в феврале 1950 г. Жижича арестовали вместе с женой, в это время он работал в
министерстве финансов ФНРЮ. Восемь месяцев Жижич просидел в следственной части
Главнячи, но пыткам его не подвергали. Следователь Войо Джюрович, занимавшийся
его делом, сказал ему, что приказ об его аресте был отдан «на самом верху». Затем его
перевели в военную тюрьму в Банице, где, несмотря на генеральский чин, его избивали
и мучили: Военный суд приговорил его к 14 годам заключения, хотя у меня сложилось
впечатление, что он никогда не был сторонником Информбюро. Восемь лет Жижич
провел в лагерях Гргура, Угляна, Билечи и в большой колючке Голого острова (101-й).
Когда я навестил его в больнице и у нас состоялся этот разговор, ему было 80 лет.
Мирко Крджич был арестован одновременно с Жижичем. Тяжелый диабетик,
через некоторое время он был помещен в тюремную больницу, где ему не оказывали
никакой медицинской помощи. Жижич полагает, что его, вопреки расхожему мнению,
не убили, а попросту при содействии лекарей УДБ, как было и со многими другими
заключенными, лишили лекарств и тем обрекли на смерть. Доктор, имя которой Жижич
не мог вспомнить, говорила, что лечащий врач просил медикаменты для больного, од­
нако ему ответили: «Незачем бросать лекарства на ветер!»
По сведениям Жижича, тело Крджича было передано семье для захоронения; он
думает, что это могло быть в ноябре 1950 г.
1 марта 1993 г. Велько Жижич на 81-м году жизни скончался в Белграде.
По сведениям, полученным 17 марта 1993 г. от свидетеля, который не пожелал
раскрыть свое имя, комиссией или следовательской группой, занимавшейся осужден­
ными мостостроителями, руководил полковник Мато Радулович, начальник разведки
федерального УДБ. Приказ создать и послать в Билечу специальную группу Радулович
получил от Александра Ранковича через его помощника Йово Капичича Капу. Не чув­
ствуя себя компетентным в этом вопросе и сомневаясь в законности судебных решений,

401


РАНКОВИЧ СПРАШИВАЕТ: «КАК ДЕТИ?»
На следующий день слышу сверху, с лагерного круга шум, крики,
гуд. А я-то сижу в нижней колючке, и Велько Томич тут же.
Вдруг открывается дверь и на пороге — Ранкович! За его спиной,
вижу, стоит Крсто Попивода [57]. А дальше — целая группа следовате­
лей, человек пять-шесть.
Ранкович и Попивода вошли в камеру, остальные держатся в
дверях.
Ранкович обращается ко мне: «Ты Бранко Путник?» «Я». «Как жена,
как дети?» Верно, слышал, что жена приезжала на свидание. «Хорошо».
«Видел ее?» «Видел». «Что ты здесь делаешь?» «Да что, говорю, сижу вот
в камере». «А-а-а. Читаешь?» «Нечего здесь читать». «А ты вот недавно
правду сказал?»
Я молчу. И гляжу. Гляжу на тех, у порога. Они ведь мне велели:
«Никому ничего не говори...»
— А кого-то из комиссии ты там видел?
— По-моему, один там был... этот... как его... Может, это Бугарчич
был?.. Не знаю. Точно не скажу, не знаю. Понимаешь, для меня это все
полковник попытался отказаться от поручения, предложив сформировать государ­
ственную комиссию из представителей судебных органов, прокуратуры и поли­
ции. Однако Капичич повторил приказ Ранковича, и Радулович вынужден был под­
чиниться.
Радулович взял в свою ревизионную группу трех-четырех офицеров УДБ по соб­
ственному выбору. Детально ознакомившись со всей следственно-судебной документа­
цией, группа отправилась в Билечу, где отбывали наказание мостостроители мужчины.
(Две женщины Ольга Милошевич и Галина Кузманович содержались в Столаце, тоже в
Герцеговине.) Комиссия пробыла в лагере целый месяц.
Все мостостроители по прибытии следователей были изолированы и рассажены
по одиночкам. Комиссия разговаривала с каждым без исключения, причем председатель
строго следил за соблюдением законности и корректности. Из контактов с заключенны­
ми члены комиссии быстро пришли к выводу, что признания обвиняемых в следствен­
ной тюрьме были выбиты из них жестоким террором. Поначалу лагерники и перед
комиссией дружно и заученно талдычили о том, что они «предали партию и народ», что
«партия протянула им руку помощи и вытянула их из болота предательства», и потребо­
валось время, чтобы прийти хоть к какому-то взаимопониманию.
По воспоминаниям свидетеля, комиссия работала в Билече в 1953 г., вероятно,
осенью. Под конец их пребывания по пути в Никшич и Мостар, куда он направлялся в
сопровождении большой свиты, в лагерь заехал Александр Ранкович. В числе прочего
он пожелал увидеться и с Бранко Путником. Анонимный свидетель присутствовал при
встрече министра с осужденным в камере и слышал, как Путник сказал министру, что
невиновен и осужден напрасно.
О результатах работы комиссии Мато Радулович представил Ранковичу доклад на
40 страницах. Квинтэссенцию его составлял вывод: у членов комиссии создалось впе­
чатление, что ни следствие, ни суд не представили доказательств осведомительской
работы обвиняемых в пользу Советского Союза.

402


же было так... Такой перелом... каких-то деталей я просто не запомнил...
Полная неожиданность.
Ну, я молчу. Он говорит: «Не бойся, говори смело!»
Я и думаю: матерь божья, если кому-то надо знать суть дела, так это
прежде всего ему. И отвечаю: «Правду». «Ладно, говорит, что касается
тебя лично, не возражаю, у тебя есть право на такое заявление. Но как
ты можешь утверждать такое о других?» «А что тут особенного, говорю,
меня спросили, что я думаю, я ответил. Я и впрямь считаю, что другие
сели в тюрьму так же, как и я, и таким же способом их заставили
признать вещи, которых они не совершали. Я сказал свое мнение, а
вовсе не утверждал, что все невиновны». «Ты о себе думай! Другие — не
твоя забота. Понял?»
— А ты на комиссии сказал, что, по твоему мнению, невиновны все,
кто проходил с тобой по одному процессу?
— Да, да, сказал.
— Буквально этими словами?
— Да, этими словами. И они с этим не спорили. Они протестовали
только против моих слов, что, если бы я вышел, я бы работал так же,
как работал раньше.

«КАКОЙ, К ЧЕРТУ, НКВД!»
— Извини, пожалуйста, меня все-таки заинтересовал один вопрос.
На процесс вывели четырнадцать человек, и ты что же — обо всех
четырнадцати, включая себя, сказал, что ни на ком из вас нет вины?
-Да.
— Ты не допускал мысли, что кто-то из вас — один, двое, трое — мог
быть замешан в чем-то таком, что имело какую-то связь с разведыва­
тельной службой?..
— Я был тогда убежден, что всех поголовно принудили к ложным
показаниям... Я ведь знал этих людей... Знал. И не верю, чтобы кто-то
из них...
— И сейчас не веришь?
— Тогда я сомневался, что кого-то завербовали...
— Послушай, из материалов процесса я узнал, что русские звали
Добраша Председателем. Это не кличка?
— Он был председателем профсоюза.
— Поэтому его звали Председатель?
— Поэтому. В то время он был председателем профсоюза металлис­
тов Белграда... Момир Антонин был секретарем партийной организа­
403


ции. И вместе с русскими руководил работами на мосту... Слободан
Милованович был кадровик. И он имел с ними дело... Я тоже был по
работе связан с этими людьми — с тем же Силиным...
— Со специалистами?
— Да. Со специалистами. У меня не было никаких отношений с
людьми... политиками, словом. Я и тогда был убежден, что ни о какой
вербовке речи быть не могло. Обязательство, которое мы подписали и
из-за которого всю эту аферу затеяли, обязывало нас работать без вос­
кресений и праздников, с 6 утра до 10 вечера. Вот в чем заключалось
наше обязательство!
— Это и есть то самое обязательство?
— Да, так называемое обязательство НКВД. И люди потом под
пытками признали, что подписали обязательство НКВД, дьявол его
возьми! Какой, к черту, НКВД! Мы этот мост восстановили тогда за
каких-то восемь месяцев, дьявол его возьми!
«ТЫ ЖИЗНЬ МОЮ ПОГУБИЛ!»
— Хорошо, давай вернемся к твоей встрече с Ранковичем.
— Ну, он мне тут и говорит: «Брось... Что ты о других думаешь?
О себе думай! У тебя книги есть?» «Нет у меня книг. И не нужны мне
книги». «Тебе нужны книги! Дайте ему книги по специальности», —
приказывает он тем.
Хо-хо, думаю. Пусть дают.
«Ну, ладно, — заканчивает он разговор, — будь спокоен, все будет
хорошо». Представляешь, это он мне?!
Оглянулся он, а на него Велько шары от удивления выкатил.
«А ты, брехун, что здесь делаешь?» Представляешь? А тот: «Товарищ
Лека...» «Заткнись, — говорит, — брехун поганый! Ты свои кости здесь
оставишь!»
Повернулся и вышел из камеры.
И только Ранкович вышел, Велько ко мне: «Бранко, что ты говорил
Ранковичу?» «То, что он хотел». «Хорошо, а что же тогда ты мне гово­
рил?» «То, что ты хотел...»
— Извини, только спрошу. Раз председатель комиссии тебя пред­
упредил, чтобы ты ничего не рассказывал следователю, может, Томича
к тебе подсадил твой следователь, чтобы быть в курсе того, что про­
исходит?
— Не знаю. Я в это не вникал. Подозревал, конечно. Может, следо­
ватель подослал... А, может, следователь и не догадывался ни о чем. Э, в
этом-то и вся закавыка!
404


— А как в это время к тебе относился следователь?
— Я его и не видел. Кабинеты следователей находились на другой
стороне нижней колючки. К нему надо было входить с улицы. Когда
меня приводили к нему, я всегда должен был сидеть на корточках под
дверями, ждать, когда он меня вызовет. Это на противоположной сто­
роне нижней колючки.
И вот Велько... Я ему говорю: «Тебе я рассказывал то, что тебе
нужно... Я, знаешь, каждому рассказываю то, что ему нужно. И поэто­
му...» «Ты меня надул!» «Ничего я тебя не надувал. Зачем мне тебя
надувать?» «Так ведь я... ты мне жизнь загубил!» «Я тебе жизнь загубил?!
А при чем тут я?»
— Он стучал на тебя?
— Стучал. Тогда я окончательно понял, что он стучал на меня.
— Докладывал обо всем вашему общему следователю?
— Комиссия наверняка работала независимо от лагерного следова­
теля. Потому они, верно, и велели мне молчать. Они работали незави­
симо.
— Конечно. Это очевидно.
— Ну, ушел Ранкович, поговорили мы с Томичем, и я лег спать.
Вдруг слышу какой-то шорох. Поглядел — а окно было забрано решет­
кой, — тот приладил простыню и вешаться собрался.
Ну, вынул я его из петли.
«Брось дурить, говорю, приди в себя». То, се. Обнаружат его пове­
шенным, скажут ведь, что я его повесил. «Давай, говорю, ложись
спать».
«А, ты меня надул. Теперь я конченый человек, конченый...»
«Ладно, говорю, ложись».
Сам же боюсь заснуть, сторожу, чтобы чего не случилось.
А ор опять за свое. «Ну, нет, говорю, сейчас я охранников позову».
И стал стучать в дверь. «Он, говорю, здесь вешаться надумал. Возьмите
его от меня, я не могу за ним смотреть».
Они его взяли и увели.
— Что с ним было потом?
— После я его встретил на Голом острове. Он был на так называ­
емом складском объекте, который построили когда-то в виде тюрьмы;
он там сидел кладовщиком. Никто не мог к нему ходить. Как и Влада
Дапчевич, он был в полной изоляции. Склад находился не внутри, а
вне зоны; он там и спал. Это был главный склад. Только я один и
навещал его, ха, ха! Как и Владу Дапчевича, который сидел в большой
трансформаторной...
405


— Томич вышел с Голого острова?
— Да, вышел.
— А позже вы встречались?
— Нет, никогда. Но однажды я прочитал в «Политике», что он болен
странной болезнью — не может спать вообще. Не знаю, сколько дней
...год целый не может заснуть. Не может и все. Понимаешь, морально
он был совершенно раздавлен...
Его я больше не видел. А вот с Владой Дапчевичем и с этим... Чедо
Йовановичем, да и с другими тогдашними руководителями встречался,
а с ним — нет.
— Он жив еще?
— Думаю, жив. Похоронка в газетах мне не попадалась1.
1 Драган Маркович (Правда о Голом острове. С. 138—139) приводит аналогичный
эпизод, но в его версии Ранкович вместе с «полковником Н.Б.» (начальником лагеря
Николой Бугарчичем. — Примеч. авт.), обходя одиночки, якобы встречает в камере
Турудича и «полковника милиции В.Т.» На вопрос посетителя, что он туг делает, В.Т.
смущенно отвечает: «Я здесь по специальному заданию!» Маркович полагает, что это
«задание» заключенный получил от комиссии, занимавшейся разбором дела Турудича.
Более вероятно, однако, что его свидетель «Н.Б.» перепутал Турудича с Путником.
Маркович пишет, что и «бывшего полковника милиции Т.... в это время признали
невинной жертвой Никитовича», т.е. начальника КОСа Главного управления Народной
милиции Югославии Миленко Никитовича.
Значит, если «бывший полковник милиции В.Т.» и Велько Томич — одно и то же
лицо, что мне представляется наиболее вероятным, Александр Ранкович, узнавший свое­
го старого сотрудника, уже должен был бы знать, что этого несчастного человека мучили
совершенно зря. И вместо гнусных слов, брошенных ему, обязан был каким-то образом
перед ним извиниться. Но глава важнейшей в Югославии службы, преступлениям кото­
рого несть числа, о котором, особенно от сербов, можно услышать и слова похвалы
(«единственный член политбюро, который умел разговаривать с людьми», «честный»,
«высоконравственный» и тд.), увидев перед собой страдальца, пропущенного сквозь
жернова «промывки мозгов», вконец потерявшего себя, еще и ликовал! И если потом
ему доложили, что узник после его ухода пытался наложить на себя руки, он даже и не
подумал, насколько содействовал этому, а может, наоборот, подумал и пожалел, что
Путник его спас.
Дело в том, что бывшего полковника милиции министр «держал на мушке» по
крайней мере два года. 19 октября 1951 г. на торжественном заседании, посвященном
десятилетию Народной милиции, Ранкович выступил с докладом, в котором сказал:
«Сегодня нет никаких сомнений в том, что все попытки проводников гегемонии (Со­
ветского Союза. — Примеч. авт.) провалились, несмотря на то, что в период «дружест­
венных отношений» им удалось в процессе обучения наших милицейских кадров найти
и завербовать нескольких предателей и среди них Велько Стефановича, Бечко Сгояновича, Велько Крстаича, Велько Томича, Ноже Словенца, Мирко Радовича, Марко Пусину, Димитрие Петричевича и Божо Ивановича. Этот шпионский центр был вскоре
разоблачен, не успев поколебать сплоченные рады милиции, преданные своему народу
и своей Партии. Партийная организация Народной милиции расправилась с ними так
же решительно, как наша Партия расправляется со всеми, кто погряз в болоте преда­
тельства». (Борба. 1951.20 окг.)
Здесь мы косвенным образом встречаемся с чудовищной личностью того времени,
на счету которой «тяжкие злодеяния и трагедии многих невинных людей». Эго начальник

406


Контрразведки Главного управления Народной милиции подполковник Миленко Ни­
китович, 1923 г. рождения, который, по словам Марковича, «послал» в каторжные лаге­
ря, в том числе и на Голый остров, на длительные сроки 36 человек, а по словам свиде­
тельницы Евы Панич-Нахир, сказанным ею израильскому журналисту Раулю Тайтелбауму, —100 человек. Похоже, этому безумцу особую радость доставляло выбирать жертв
из числа своих коллег, особенно если те учились в Советском Союзе или имели красивых
жен, которых он затем, шантажируя, принуждал к прелюбодеянию, венцом же его же­
ланий был арест родного брата и своей бывшей жены, матери двух его сыновей. Аресто­
ванных он обычно мучил сам и сам выбивал из них ложные признания. Но в своих далеко
идущих амбициях он столкнулся с еще более могущественным злодеем, когда попытался
арестовать и некоторых «соратников» Слободана Пенезича-Крцуна [58]. Тут-то его и
самого арестовали и дали ему восемнадцать лет строгого режима.
Срок он отбывал в Билече и на Голом острове, где лагерники так его обрабатывали,
что жизнь его, по крайней мере какое-то время, висела на волоске. Лет через 10 его
выпустили, и он жил в Белграде, где еще дважды женился. В состоянии единственной в
своем роде динарской амнезии он усердно строчил мемуары, в которых, должно быть,
говорил о своих военных и послевоенных «заслугах» и о своих лагерных муках. Умер он
всеми покинутый в августе 1991 г. в Белграде.
Таким образом, и в октябре 1951 г., когда Велько Томич был назван в числе девя­
терых членов «советского шпионского центра» в милиции (по меньшей мере, две трети
которых по происхождению черногорцы), и тем более в ноябре 1953 г., спустя два года
после процесса над Миленко Никитовичем, «высоконравственный» Александр Ранкович не мог не знать, что все это — болезненные инсинуации его службы и что этого
человека надо полностью реабилитировать, принести ему извинения, — если не
«чужим», так хотя бы «своим»! — и просто-напросто освободить. Но ничего подобного.
Он оставляет его в лагере, обрекает на попытку самоубийства, на многократные призна­
ния в том, что он был тем, кем никогда не был, на использование его и дальше в качестве
доносчика. Томича переводят на Голый остров, где он как будто не подвергается изо­
щренным пыткам, но где Путник встретит его еще и в 1955 г., и по более поздним
воспоминаниям моего собеседника он останется там и после его освобождения из лагеря
в апреле 1956 г.! Если УДБ, рьяно выносившее горшки за преступным режимом Иосипа
Броза, однажды наступала кому-то на хвост, она уже этого человека не отпускала, хотя
и знала, что вины на нем нет, пока не раздавливала его, как лягушку, попавшую под
колесо машины. Только Бог помог некоторым людям остаться в живых.
Поэтому утверждение Марковича, которое он повторяет много раз, что мостостро­
ители, «шпионы» из милиции и все прочие, как только устанавливалась в отношении их
судебная ошибка, освобождались и им даже оказывалась помощь в трудоустройстве и
обеспечении жильем, — пустая легенда профессионального гримера уродливого лица
истории. Единственное исключение, если вообще можно об этом говорить, это Слободан
Бобар.
Ева Панич-Нахир считает себя и своего мужа Раде Панича тоже жертвами Милен­
ко Никитовича, хотя в октябре 1951 г., когда их арестовали, он уже и сам сидел в тюрьме.
Через несколько дней после своего ареста Раде Панич наложил на себя руки (в тюрьмах
УДБ и КОСа случаев самоубийства было удивительно много, как будто это были легаль­
ные ведомства по оказанию помощи самоубийцам), а Еву в апреле 1952 г. отправили на
Голый остров, и она пробыла там и в лагере на острове Гргур до конца ноября 1953 г.

СЕРБСКИЙ ГРИГОРИЙ И ЕВРЕЙСКАЯАКСИНЬЯ
Раде Панич и спутница его жизни Ева безысходным трагизмом своей судьбы
напоминают Григория Мелехова и Аксинью Астахову.
Вот коротко их история.

407


Незадолго перед началом Второй мировой войны в хорватском городке Чаковец
появился кавалерийский подпоручик Югославской армии Раде Панич, родом из серб­
ского Крушеваца. Молодой офицер гарцует, как настоящий джигит, и обожает на всем
скаку делать весьма рискованные кульбиты. Панич приглянулся необычной и своеволь­
ной еврейской девушке из местной, как она сама говорит, «буржуазной семьи». Молодые
люди полюбили друг друга, но их отношения не одобрили ни семья девушки, ни отцыкомандиры, тем более что всем известный специальный приказ военного министра
предписывал офицерам жениться только на девушках сербской, хорватской и словен­
ской национальностей, а подведомственным комендатурам запрещал выдавать военно­
служащим разрешение венчаться с избранницами из семей других национальностей.
К тому же кто-то из молодых людей, а может, уже и оба, придерживается левых полити­
ческих убеждений, хотя и не является членом какой-либо организации.
После череды романтических приключений молодой кавалерист и еврейская де­
вушка в один из дней ноября 1940 г. в пять часов угра венчаются в белградской Возне­
сенской православной церкви. Военное министерство спешно готовит приказ об уволь­
нении Раде Панича из армии. Но благодаря заступничеству одного офицера молодожена
переводят из Чаковца в Белград.
Война приводит к быстрому распаду Югославской армии и государства. В Чаковце
в новосозданном Независимом Государстве Хорватском [59] всю семью Евы вскоре
арестуют, и за четыре года войны в немецком Освенциме и хорватском Ясеноваце она
будет практически уничтожена.
Молодые Паничи нашли убежище в доме родителей Раде в селе Крушевици под
Крушевацем. Ева тут в полной безопасности, вопрос о ее национальности не стоит, хотя
старшие Паничи смотрят на свою «барыню-невестку» с некоторым недоумением. Как
она, тревожатся они, их примет? Сможет ли она жить в их убогом доме?
Молодая еврейка из состоятельной семьи, которая всегда держала прислугу, по­
трясена нищетой и социальной убогостью ее нового дома. Земляной пол, спят на соло­
менниках, иной раз и без кроватей, работают не покладая рук с утра до вечера, женщины
рожают тайком, как кошки, по сараям и амбарам, снохи моют мужчинам ноги.
Однако Ева безропотно подчиняется примитивному укладу, по которому жили в
бедняцком доме, стараясь незаметно, с помощью мужа хоть как-то его благоустроить.
А когда стечением , обстоятельств она простейшими гигиеническими мерами спасла,
можно сказать, жизнь своей невестке при родах, преграда между ней и остальными
домочадцами окончательно пала. И до середины 1944 г. она живет в убогих Крушевицах,
окруженная теплом и любовью, которые не забудет и через пять десятилетий в далеком
Израиле.
Между тем неслышным кошачьим шагом и к этому отд аленному месту подкралась
политика. Раде и Ева, антифашисты и югославские патриоты, не могли не видеть, что в
народе тайно существуют два югославских антифашистских движения — левое и правое.
У руководства правого крыла, которое действует и в их селе, стоят офицеры, бывшие
коллеги Раде, и это обстоятельство не может не выглядеть притягательным для молодого
кавалериста. Однако Паничам более по сердцу левое крыло, сторонники которого нахо­
дятся поодаль; возможно, именно потому, что они все-таки больше воображают его себе,
чем видят воочию.
Так и остается неясным, с самого ли начала Раде относился к четническому дви­
жению [60] отрицательно или, хотя быстро в нем и разочаровался, все же поддался
притягательности офицерской униформы и ненадолго примкнул к нему. Не дал ли он
туг той слабины, которая толкнет его к опасному сотрудничеству с другим движением?
Во всяком случае, на родине, в определенных кругах, его запомнят как четника, и в
дальнейшем это тоже принесет ему немало невзгод.
Панич выполняет осведомительные функции. Делая вид, что симпатизирует чет­
никам, данные об их организации и ее составе он передает партизанскому связному.

408


Несомненно, что после освобождения Крушеваца ОЗНА (отдел защиты народа) будет
здесь проводить репрессии, руководствуясь его информацией.
С июня 1944 г. Паничи в Белграде, и уже 8 июня Раде официально зачисляется
в секретную организацию ОЗНА, которой руководит Евто Шашич. Ночи напролет он
рыщет по темным улицам Белграда и собирает информацию. Днем отдыхает, а жена
перепечатывает его донесения. За несколько дней до освобождения города, в самый
разгар уличных боев он посылает беременную к тому времени Еву к связному на
Чукарицу с чемоданом, набитым разведывательным материалом, где, по ее словам,
находились и списки всех офицеров пяти белградских штабов армии Дражи Михаило­
вича [61].
В те дни в Белграде действует еще одна секретная разведывательная организация —
советский НКВД. Поскольку ОЗНА [62] и НКВД действовали солидарно, а Панич успел
снискать уважение в своей организации, по распоряжению Шашича он работает сразу
на обе организации, передавая Советам копии своих донесений. В какой-то момент
НКВД даже пытался совсем перетянуть его к себе, но Шашич воспротивился этим
планам.
В начале ноября 1944 г. НКВД напал на след известного четника подполковника
Пурича, заместителя командующего четническими силами в Белграде, и хотел во что бы
то ни стало его захватить. Паничам подполковник приходился кумом; четыре года назад
он, возможно, даже и под венец их вел. Во время оккупации, пока еще шла предвари­
тельная борьба за будущую власть, Пурич не был уверен, что его молодые кумовья
связаны с партизанами, а, возможно, и знал, но по традиционной сербской щепетиль­
ности ничего против них не предпринимал.
Коммунист Панич легко преодолеет это препятствие. 13 ноября он назначит
своему куму встречу в квартире его приятельницы, где подполковника должна была
ждать засада. Но трое советских офицеров, получивших задание арестовать Пурича,
видимо, напились и опоздали на место операции на пять минут. Птичка тем временем
улетела.
В неудавшейся операции НКВД обвиняет разведчика ОЗНА, заподозрив в нем
«фашиста», заброшенного в их ряды. Панича арестовывают и увозят в неизвестном
направлении. Еву держат под домашним арестом. На нее оказывают давление, добиваясь
признания, что они с мужем «тайные фашисты». Она отвечает, что никак не может быть
фашисткой, потому что еврейка, всех родных которой фашисты убили. На третий день
после эпизода, сильно смахивающего на попытку изнасилования, ее неожиданно осво­
бождают.
Ева бегает по городу в поисках помощи. ОЗНА отказывается что-либо предпри­
нимать. Напуганный хозяин квартиры, у которого они жили, выгоняет ее из дома, и она,
на третьем месяце беременности, ночует в развалинах дома на улице Королевы Наталии.
Каким-то образом ей удается прорваться к Миловану Джиласу, который убеждает ее, что
«они» не имеют никакого касательства к делам «советских товарищей» и что здесь может
помочь только петиция горожан. С рекомендацией еврейской общины она пробивается
к Моше Пияде. Вероятно, из чувства еврейской солидарности тот проявляет интерес к
судьбе супругов и в акцию по освобождению Раде подключает начальника ОЗНА Сербии
Слободана Пенезича.
Тем временем Ева собирает под петицией подписи «всех товарищей» и узнает, что
НКВД держит Раде в подвалах болгарского посольства. Позже ей станет известно, что
мужа здесь допрашивали конвейерным методом 36 часов сряду, а затем мучили и изби­
вали; не выдержав пыток, Панич, по всей вероятности, подписал обязательство сотруд­
ничать с советской разведкой.
В какой-то момент она прокралась во двор посольства и кинулась к лестнице,
ведущей в подвал. Постовой преградил ей дорогу и стал ее отгонять прикладом. Но
появился командир караула, и женщине удалось сунуть ему в руки петицию.

409


Через три с половиной месяца НКВД выпускает Раде Панича, который выглядит
«как привидение». Однако попадает он не домой, а в камеру Главнячи, которая, видимо,
уже тогда входила в ведение ОЗ НА Югославии. Условия там заметно лучше, хотя и здесь,
вероятно, его подвергают зверским допросам. Неизвестно, «рассказал» ли заключенный
новым хозяевам своей души о бумаге, которую подписал в подвале болгарского посоль­
ства. На первом свидании с женой он лишь сокрушенно признался, что «товарищи»
заставляют его шпионить за другими заключенными и те уже поняли, что он стукач. Эту
роль, как он сказал жене, он просто не может выполнять.
Когда дней через десять его выпускают из Главнячи, он приходит домой совер­
шенно сломленный и больной. Даже свои от него отрекаются и отправляют на «важный»
пост помощника директора коммунальной службы «Бытовые отходы»! Но и здесь не­
счастный тридцатилетний пенсионер не найдет покоя. В один из дней 1946 г. его заби­
рает крушевацкая ОЗНА как четника. ОЗНА Сербии, которая, кажется, всегда к нему
относилась иначе, чем КОС и УДБ Югославии, быстро вытаскивает его оттуда, и кто-то
из доброжелателей помогает ему поступить в Главное управление милиции инструкто­
ром по верховой езде в конном отряде.
Третий и последний арест в октябре 1950 г., который он уже не переживет, застал
подпоручика довоенных времен в чине капитана милиции. Он даже не член Коммунис­
тической партии, а всего лишь — кандидат.
Еву Панич арестовали спустя два-три дня после мужа. Шесть месяцев неизвестно
для чего ее продержали в следственной тюрьме УДБ Сербии, а затем 19 месяцев она
пробыла на Голом острове. Освободившись, Ева дождалась, пока ее дочь Тияна достиг­
нет совершеннолетия, и, вероятно, с помощью еврейских связей выхлопотала ей разре­
шение на выезд в США. Затем с помощью министра внутренних дел Сербии Воина
Лукича добилась разрешения на выезд и для себя. Она приняла гражданство Израиля и
поселилась в одном из кибуцев в пустыне, километрах в сорока от Хайфы. Там Ева снова
вышла замуж за симпатичного голландского еврея Мошу Нахира. В их радушном гос­
теприимном домике в начале июня 1990 г. я вместе с Антонием Исаковичем провел
несколько приятных часов.
Ева Нахир по-прежнему верит, что ее первый муж покончил с собой, и с этим ее
убеждением людям, знающим трагические перипетии его жизни, приходится считаться.
И все же, учитывая, что КОС и УДБ не клали в больницу даже тяжелобольных, а тем
более того, у кого просто грудь в гипсе и кого к тому же только что арестовали как
«шпиона», я вообще не понимаю, как Раде Панич мог оказаться в больничной палате?
Неужто лишь для того, чтобы повеситься там на спинке койки? Или, может быть, пола­
гает Ева, Раде совершил самоубийство в тюрьме и потом, уже мертвого, его перенесли в
больницу? Это было бы возможно лишь при условии, что он сидел в какой-то особой
камере: в тюрьмах коек вообще нет! К тому же я сильно сомневаюсь, что если самоубийца
повесился с высоты в один метр на старых бинтах, это могло привести к таким послед­
ствиям, как рассеченное горло и кровь, хлынувшая из глаз, ушей и рта.
Не напоминает ли это скорее искусство турок, с которым те набрасывают шелко­
вый шнур на шею жертвы сзади, и о примитивном удэбэшном его варианте с использо­
ванием телефонного провода и кабеля, в котором титовские секретные службы имели
признанных мастеров? И, наконец, даже если сломленный и подавленный Раде Панич
в самом деле думал о самоубийстве, а у него, конечно же, было для этого много причин,
хватило ли у тщеславного, высокомерного КОСа терпения ждать, пока он совершит это
сам, или все же на это решилось столь же тщеславное, но в данном случае «младшее»
УДБ Сербии, оказав ему своим шнуром «скорую помощь»?
Далее я прилагаю слегка подправленную и сокращенную магнитофонную запись
беседы с Евой Панич израильского журналиста Рауля Тайтелбаума, которая относится
к этим событиям и роли в них Миленко Никитовича. Запись сделана израильским
журналистом Раулем Тайтелбаумом.

410


— После относительно спокойной обстановки конца 49-го — начала 50-го начались
дискуссии о русских, а также о внутренних проблемах Югославии. Приехал ваш приятель из
Венгрии (Франё Хидвеги. — Примеч. авт.).
— Да, он вернулся. В Югославии тогда все кипело, велись самые разные разговоры,
высказывались самые разные мнения. Еще не было полной ясности, кто в сущности прав.
Люди были совершенно растеряны, ведь их всю жизнь учили, что Россия — первая страна
социализма. Я-то никогда этим особенно не обольщалась, мешали встречи с русскими...
— Кроме того, у тебя же был и личный опыт, когда после освобождения Белграда Раде
арестовали.
—Да, был и личный опыт. Я видела, как офицер обращался с солдатами, которые меня
задержали. Какой это был ужас! Я была страшно разочарована.
Не знаю, разочаровался ли до конца и Раде, потому что, будь это так, он бы просто
этого не пережил. Он был идеалистом и фантазером, он хотел верить и гнал от себя
сомнения. Иначе он чувствовал бы себя слишком несчастным. Он много раз мне это втолко­
вывал. «Не надо, — просил он меня, — открывать мне глаза. Я умру от этого. Я всю жизнь
верил в эти идеи, все отдал за них!»
И вот дело дошло до того, что арестовали Хидвеги, а вслед за ним и его жену Нушику.
— Чем он занимался?
— Хидвеги был инженером, родом из Чаковца, сын адвоката, учился в Швеции.
В партию вступил еще до войны. Во время войны его арестовали венгры, и в тюрьме он
не выдержал пыток и назвал имена своих товарищей, которых немедленно взяли. Венгры
отправили его на принудительные работы, и он с большой группой своих перебежал через
замерзший Днепр к русским. До конца войны был в России и вернулся с Красной Армией.
Потом его послали пресс-атташе в Будапешт. Через два года он приехал в Белград
венчаться. Мы были его кумовьями. В 49-м вернулся. Его сразу направили на какой-то
военный завод инженером.
Как я тебе говорила, тогда как раз шли все эти дискуссии.
Хидвеги арестовали 4 октября, его жену — 6 октября. Раде тоже стали вызывать.
Одиннадцатого и двенадцатого он ходил на беседы к генералу. Он не говорил мне, что его
допрашивали, сказал, что речь шла об организации каких-то скачек.
Двенадцатого вечером Раде сел писать автобиографию. Я спросила: «Зачем ты пишешь
автобиографию?» Он ответил: «Кажется, завершается наконец мой кандидатский стаж,
и меня примут в партию». Я ничего не заподозрила.
И еще сказал, что завтра утром пойдет за дровами на зиму. Тут я удивилась: «Зачем
сейчас идти за топливом на зиму, когда на дворе только октябрь?» Он ответил: «Пока я на
больничном, у меня есть время».
Вечером попросил, чтобы наша пятилетняя дочка Тияна легла в его комнате. Он был
больной человек и спал в одной комнате, а мы с Тияной — в другой. И ту ночь Тияна спала с
ним.
Утром он отправился вроде как на дровяной склад.
Через какое-то время звонок из Министерства: «Где Панич?» «Пошел на склад за
дровами на зиму. Вернется, я его пришлю».
Два часа, три часа — Раде нет. На мужа это не похоже: он всегда звонил и предуп­
реждал, если где-то задерживается.
Я страшно перепугалась. Звоню в Министерство (внутренних дел НР Сербии. — При­
меч. авт.). А была суббота, вторая половина дня, в Министерстве никого нет. Звоню под­
полковнику Остоичу, его непосредственному начальнику; у нас с ним были добрые отношения.
«Остоя, — спрашиваю, — где Раде? Он домой не пришел!» Он говорит: «Понятия не имею.
Наверное, поехал куда-то». «Остоя, — говорю, — муж никуда не ездит, не предупредив меня.
Где Раде?» Тут он и сказал: «Евочка, это не телефонный разговор. Зайди ко мне».
Я побежала к нему домой, и он мне рассказывает: «Послушай, Раде был в Министер­
стве, пришли два офицера из КОСа и забрали его якобы из-за какого-то инженера; я не знаю,

411


кто этот инженер, но он в тюрьме. Мы три дня вели переговоры с КОСом, отстаивали
Раце. Но нам сказали: «Он нам нужен». Пришлось отступиться. Но ты, пожалуйста, не
волнуйся, мы позаботимся о нем. У нас к нему нет никаких претензий».
Домой я вернулась просто убитая. На следующий день решила пойти к помощнику
министра Воину Байоичу. Он жил неподалеку от нас, и я дружила с его женой. Она мне
сказала: «Воин уехал на охоту. Сегодня воскресенье, ты зайди к нему в понедельник в Минис­
терство».
Назавтра в Министерстве Байович принял меня очень сердечно и сказал, чтобы я была
абсолютно спокойна.
«Мы против него ничего не имеем. Не знаю, чего хочет от него КОС. Они арестовали
одного инженера, который назвал его имя. Я понятия не имею, в чем тут дело. Но, —
говорит, — сегодня понедельник. Он в военной тюрьме на Делиградской или на Банице, и в
четверг мы с тобой пойдем туда вместе и отнесем ему передачу. В четверг у них приемный
день, и мы займемся этим вплотную. Ты, Ева, не тревожься, будь совершенно спокойна.
Главное, береги Тияну».
Тияна только пошла в школу, и можешь представить, что о покое и речи быть не
могло. Я сама поехала на Делиградскую, где была военная тюрьма. Но там его не было. На
моих руках была дочка, и я могла располагать своим временем лишь до обеда, пока она в
школе.
Значит, во вторник, 16 октября 50-го года я ездила на Делиградскую и 17 собиралась
отправиться на Баницу, где тоже была военная тюрьма, надеясь его там найти, чтобы
сказать в Министерстве и избавить их от лишних хлопот: мол, едем прямо туда, он там!
В то утро я проводила Тияну, а потом зашла к своей подруге Мире Царин и попросила
ее: «Мира, я еду на Баницу, кто знает, сколько я там пробуду. Я сказала Тияне, чтобы она
у вас пообедала, а я приду попозже». Та согласилась.
Забежала домой переодеться, и тут появился Шпирич из Лазареваца, которого я в
субботу дома не застала (Товарищ Паничей по нелегальной работе во время войны, предсе­
датель окружного суда. — Примеч. авт.), и едва он успел спросить: «Что случилось? Что с
Раде?», как раздался звонок в дверь.
На пороге стоял человек в кожаном пальто.
Не сомневаясь, что он из Министерства внутренних дел, я радостно кинулась к нему.
«Господи, как хорошо, что вы пришли!Вы из Министерства Раде? Вас, наверное, товарищ
Байович послал!»
Он говорит: «Да, я из Министерства внутренних дел». Кто его послал, не сказал.
А я думаю: ну, наконец пришла помощь!
Но он вдруг говорит: «Товарищ Панич, вы знаете, что ваш муж арестован ?» «Конечно,
говорю, знаю!Не первый, не последний!Освободят!» Тогда он спрашивает: «Товарищ Панич,
вы курите?» «Курю», — отвечаю. «Могу я вам предложить?» — и протягивает мне сигаре­
ты. А потом говорит: «Товарищ Панич, примите мои соболезнования».
«Почему? — спрашиваю. — Потому что человека арестовали? Так его отпустят!»
«Нет, Панич пытался покончить с собой». «Как покончить с собой? Так он живой или
мертвый ?» «Я не могу, — отвечает, — сказать вам сейчас, жив он или мертв. Он предпринял
попытку самоубийства и находится в военной больнице. Ивы сами можете в этом убедить­
ся». «Господи, да я туда не доберусь! Под троллейбус попаду!» «Нет, нет, я на машине. Я вас
довезу».
Я накидываю пальто инее силах унять дрожь выхожу.
Он открывает машину и вдруг как гаркнет: «Ложись вниз, чтобы никто не видел, что
я тебя везу!» Я обомлела: «В чем дело?» «Ложись, сука! И молчи!»
*
Вот так доехали мы до военной больницы. Он сказал шоферу: «Смотри, чтобы она не
поднималась, я мигом!»
Вернулся он через десять минут и велел шоферу ехать в управление. Я говорю: «Мне
нужно к подруге, меня там Тияна ждет». «Заткнись!»

412


Привезли меня на Обиличев венац в УДБ Сербии и заперли в очень большой, совершенно
пустой комнате. Было три часа дня.
Муж мой был офицером милиции, а тюрьмы охраняет милиция. Муж относился к
солдатам не как к подчиненным, а как к товарищам. Дом наш вечно был полон его сослу­
живцами. Мы всегда были в курсе всех их бед, даже всех абортов их жен... На первомайском
параде конная милиция охраняла порядок, и, когда по нашей Космайской улице эскадрон
направлялся к центру, милиционеры приветствовали девочку: «Тияна! Тияна!» ...Каждый
вечер у нас под окном останавливался конный и стучал мне в окошко: «Сигареткой не
угостишь?» И с дочкой сидели милиционеры. УДБ было на нашей же улице через дорогу,
постовые у подъезда топтались. Надо мне выйти ненадолго, к примеру, на рынок, я и говорю
постовому: «Присмотри за Тияной. Зайди к ней». Дочка выросла с ними. Выросла, можно
сказать, в милицейской казарме.
И вот теперь они меня караулят. Заглядывают в глазок и кричат мне: «Товарищ
Панич, что с капитаном?» И каждую минуту бросают мне сигареты. «Ой, мы слышали,
что он покончил с собой! Бедная ты наша головушка!»
И так всю ночь. Они ничего толком не знают, и я ничего толком не знаю.
Утром дверь открыл опять тот же скотина. «Собирайся», — говорит. Довел до
машины и снова уложил на пол. Приехали в военную больницу. В комнате сидят полковник
и майор медицинской службы. А кроме того, полковник и подполковник судебного ведом­
ства.
«Товарищ Панич, — говорят мне, — ваш муж покончил жизнь самоубийством, обвязал
шею бинтом и повесился на спинке койки».
И я сразу вспомнила, что Раде в то утро пожаловался, что гипс сильно натер ему
кожу. (Ло-видимому, на конной тренировке с Раде произошел несчастный случай, и ему
наложили гипс, вероятно, на грудь, почему он и был на больничном. — Примеч. авт.). И по­
просил подложить что-нибудь под гипс. Я предложила вату, а он говорит: «Нет, вата не
годится, я взопрею под ней, и она прилипнет. Лучше бинт». Я и затолкала ему под гипс
метров тридцать бинта.
Он точно знал, что наложит на себя руки. На том бинте и повесился. А эти мне
говорят: «Допросить его не успели, потому что его арестовали в субботу, а в воскресенье
допросов не проводили. В понедельник у него взяли лишь анкетные данные. К следствию
должны были приступить в среду. А во вторник в половине пятого вечера он повесился!»
Еще они мне сказали, что, поскольку его не допрашивали, вина его не доказана. А об­
виняли его в том, что он является агентом НКВД, но доказано это не было. И поэтому
моей дочери может быть автоматически назначена пенсия офицера Народной милиции,
а мне не положено, дескать, я еще слишком молода, всего тридцать пять. Между тем
УДБ известно, что мы с Раде были очень дружной парой и я не могла не знать о его
агентурной работе, поэтому, если я хочу остаться на свободе, я должна публично заявить,
что отрекаюсь от своего мужа, который стал врагом народа. Этим самым я смыла бы с
себя пятно позора.
Я им на это сказала, что понятия не имею, чем Рада занимался, но поручиться, что
он ничем таким не занимался, тоже не могу. «Я никогда ничего не знала. Никогда. Мне он
никогда ничего не говорил». Это точно. «Но я от него не отрекусь, не отрекусь от моего
покойного мужа, моей святыни, это исключено». Они говорят: «Товарищ Панич, вы отдаете
себе отчет, что в таком случае у подъезда вас ждет человек? Или вы выйдете в другую
дверь, или он доставит вас в тюрьму, и ваша дочь останется на улице». Я говорю: «Он может
меня доставлять куда угодно, без Раде мне жизни нет. Я все равно не знаю, как я это
переживу, просто не смогу этого пережить. О дочке позаботится моя сестра. Я не могу это
подписать. Не знаю, в чем его вина, не знаю, какой он враг народа, и подписаться под этим
не могу».
Ну, они мне предложили самой во всем убедиться, посмотреть на мужа в морге.
Тосподи, это неописуемый ужас! Он, видно, с такой силой затянул бинт на шее, что рассек

413


ее, и из глаз, носа и рта у него хлынула кровь. С какой же силой это надо сделать, с какой
силой рвануть себя на пол — ведь койка совсем низкая, на ней не повиснешь...
А я забыла тебе сказать, что, когда я спускалась из своей квартиры со следователем
к машине, я ему сказала: «Раде не покончил с собой, вы его убили!» После этого он и рявкнул:
«Ложись! Ложись, сука!» И сейчас я была в таком потрясении, что тоже сказала: «Я не
верю, что он покончил с собой, вы его убили».
С тем и вышла из военной больницы.
У подъезда меня действительно ждал человек. И скоро я оказалась в одиночке девянос­
то на девяносто сантиметров. Вытянуться в ней было невозможно. Я села по диагонали.
Пол — бетонный.
Я думала, что сойду с ума... Голова разрывалась от мыслей. Что с Тияной? Надеюсь,
она у Миры Царин. Неужели Раде больше нет?.. Положение было ужасное.
На допрос меня вызвали через два дня. Следователь — тот самый, что увез меня из
дома.
В следственной тюрьме меня не били. Следователь был со мной страшно груб, вел
себя как законченный хам, кричал на меня, но даже пальцем не тронул. Ни разу. Он сказал,
что мой муж был русским шпионом, и я обязана раскрыть все его связи с НКВД, все имена
его приятелей, имена вообще всех, кто приходил в наш дом. «И какие у тебя самой
связи ?»
Я на все это твердила одно и то же: ни о каких связях с НКВД мне ничего неизвестно.
В дом к нам приходил Хидвеги с женой. Он уже арестован. Приходил доктор Серб, он
работает в Министерстве внешних сношений, приходили наши друзья Царины, номы ника­
ких политических разговоров никогда не вели. Действительно никаких, кроме разве с Хидвеги,
да и то по его инициативе. У нас была тысяча других более важных и интересных вещей,
чем разговоры о политике. Театр и литература, то, се. Политика нас меньше всего инте­
ресовала.
Следователь мне сказал, что я у него еще заговорю, что он мне покажет, и дальше в
том же духе. «Ты у меня еще кровью умоешься!»
На следующем допросе он объявил, что я арестована по делу моего мужа, обвиненного
в шпионаже в пользу НКВД, и я как соучастник его преступления должна подписать это
обвинение. Я сказала: «Никогда в жизни я эту бумагу не подпишу, потому что никогда не
имела никакого отношения к НКВД. Был мой муж шпионом или не был, я не знаю и подпи­
сывать ничего не буду». «Подпиши, — говорит, — и потом можешь жаловаться». «Нет, —
отвечаю, — кадий обвиняет, кадий осуждает. Не стану ничего подписывать».
Он давай на меня кричать: «Подписывай, шлюха! А не то иди и вешайся, как твой
муж, проститутка политическая!» Ина это я ему сказала: «Вы дорого заплатите за эти
слова, что сейчас сказали».
Тут пришел еще один следователь из соседней комнаты, я его знала, он был из минис­
терства, Дренча его звали. Дренча ему сказал: «Как ты можешь так кричать на бедную
женщину! Ты в своем уме?Она же совершенно не в себе». Но я и ему сказала: «Вы дорого за
это заплатите».
х
Я была в горных ботинках, и они забыли вытащить из них шнурки. А шнурки были
кожаные. В одиночке ничего другого не было, кроме двери. К дверным петлям я привязала два
своих шнурка и хотела повеситься на них. Видишь, рубец остался...
Постовой услышал мой хрип. Яуже хрипела, была, можно сказать, на том свете. Шея
багровая, кожа рассечена. Вынули меня из петли без сознания и перетащили в общую камеру,
где сидело еще одиннадцать женщин.
Конечно, я не могла глотать, ничего вообще не могла. Меня уложили, и женщины начали
меня выхаживать.
Все они были политические. Одних посадили из-за Информбюро, других за то, что они
хотели перебежать через Триест на Запад, третьих задержали на границе с Венгрией.
Одиннадцать их было, я — двенадцатая.

414


Через какое-то время вызывает меня следователь. «Ну, — говорит, — вижу на тебе
ожерелье из кораллов. — Шея-тоуменя была вся красная. — Что теперь скажешь?» «Мне
с вами, — говорю, — не о чем разговаривать».
И после этого меня не вызывали две или три недели. Надоела мне эта волокита. Сама
попросилась на рапорт.
Следователь решил, что все, сломалась женщина, и говорит: «Ну, о чем ты хочешь
мне рассказать? Подумала? Времени в камере много». «Подумала», — говорю. «И что
надумала?» «Сейчас скажу». «Взялась, наконец, за ум, домой захотелось? Что же ты
надумала?»
Я и говорю: «Знаете, во мне все время звучит «Marchefunebre» — «Похоронный марш».
Все время гремит в голове «Похоронный марш» Шопена. Вы вообще-то знаете это имя?А
кроме того, не выходит из головы еще одна прекрасная вещь. Вы когда-нибудь слышали про
Иржи Волькера [63]? Вот послушайте!
«Смерти не боюсь, смерть не зла. Смерть лишь часть жизни тяжелой, смерть не
страшна, когда в полете из крыльев уходят силы. Прощай, любимая, прощай мой милый рай.
Когда умру, мир не шелохнется. Только зашелестит на деревьях листва. Я смерти не боюсь,
смерть лишь часть жизни тяжелой!»
Вот что я пришла вам сказать».
Он пришел в такую ярость, так вопил: «Вон отсюда, шлюха!»
Я снова сказала: «Вы за это заплатите».
Больше он меня никогда не допрашивал. Его убрали из УДБ Сербии, как я узнала потом,
по рапорту Дренчи, который обвинил его в том, что он вел себя неподобающим образом с
женщиной, которая потеряла мужа.
Меня вообще после этого не вызывали на допрос. За шесть месяцев я разговаривала
лишь с одним следователем.
— Значит, как я понял, тебя посадили сразу после самоубийства Панича?
—Да, домой меня уже не выпустили. А когда я спросила, почему меня не выпускают,
мне объявили, что в интересах следствия никто не должен знать, что Панич покончил с
собой. Потому что, если бы стало известно, что один человек перестал говорить, замолчали
бы и другие. Каждый должен думать, что Панич о нем все рассказал, чтобы они могли
говорить: «Панич о тебе все рассказал».
Вот меня и изолировали. И никто не знал, что Панич мертв. Только я...
— Ав чем заключалась афера Никитовича, о которой ты узнала позже?
— Лично я этого не знаю, но я видела дело Панича и, судя по нему, афера Никитовича
включала и его арест. Через четырнадцать лет, когда Тияна уже уехала из Югославии, я
пошла в Министерство. Я сказала, что хочу уехать из страны, но не уеду, пока не узнаю,
что произошло с Паничем. Там мы выколачивали мне пенсию^ там мы добивались реабили­
тации Панича и там я добивалась правды: в чем, собственно, виноват Панич?
Когда я вернулась с Голого острова, министром внутренних дел Сербии был Воин Лукич.
Он со мной вел все эти разговоры и договоры.
«Мы обязаны о вас позаботиться, товарищ Панич. Мы обязаны дать вам образование».
После Голого острова УДБ направило меня на учебу. (Имеется в виду оплата стенографи­
ческих курсов или чего-то подобного, после завершения которых можно было найти рабо­
ту. — Примеч. авт.) «Мы обязаны обеспечить пенсию и Тияне. Мы просим вас только об
одном: не думайте больше о самоубийстве. Хватит с нас самоубийства Панича»
И каждый раз на мой вопрос, что сделал Панич, он мне отвечал: «Мы не можем
поднять его из могилы. Мы не можем об этом говорить с вами. И вообще это уже не важно.
Он мертв. Вам назначена пенсия. К тому же вина его не доказана. И почему это вас еще
волнует?»
Но успокоиться я не могла. И прежде чем окончательно решила уехать в Израиль,
снова пошла в УДБ. Там работал один следователь, который занимался моим освобождением
из лагеря, он очень хорошо ко мне относился. Он еще на острове сказал мне: «Если тебе

415


что-нибудь понадобится, можешь всегда обратиться ко мне. Я работаю в Министерстве
внутренних дел Сербии. Меня зовут так-то и так. Дай только знать, я всегда тебе помогу,
мне жаль тебя».
А когда я вернулась с Голого острова, я пошла в тюрьму, чтобы забрать свои вещи.
Принял меня начальник тюрьмы, босниец, старый партизан Божа Дробац.
»Ева, — сказал он мне, — столько было споров вокруг тебя. Трое говорили: надо от­
правлять на Голый остров, она преступница, она наверняка знала о нем. А трое были про­
тив...» Еще он сказал, что о Никитовиче писали в газетах. »Но ты была на Голом, потому
и не знала. Это был целый процесс. Он посадил сто человек, главным образом тех, кто в свое
время имел дело с русскими. Он, видимо, получил от русских списки подписавших обязатель­
ство и шантажировал их этим, требовал, чтобы они с ним сотрудничали, а кто отказы­
вался, тех объявлял сторонниками Информбюро».
— А кто такой этот Никитович?
— Полковник УДБ.
— И когда был этот процесс?
— В конце 52-го — начале 53-го.
(Уточняю: Миленко Никитович был подполковником, начальником КОСа в Глав­
ном управлении Народной милиции Югославии, осужден 24 ноября 1952 г. В объясне­
нии Дробана проявляется типичная идеология УДБ: преступления породила и соверши­
ла не политическая полиция Югославии, а якобы советская разведывательная служба, к
чьим агентам они причислили и Никитовича. Когда его посадили, были, наверное,
приложены невероятные усилия, чтобы из этого патологического злодея пытками, про­
мывкой мозгов выбить необходимые признания, что, конечно, и удалось. Таким образом
и гангстерская государственная служба, и ее повергнутый подручный, осмелившийся
лишь превысить свои полномочия, обрели «крышу» — сама служба никогда ничего по­
добного не совершала, это всегда делали другие, а ее подручный в своих мемуарах «му­
ченика» Голого острова написал, что его заставили признать то, чего не было. Тем самым
была уничтожена всякая надежда жертв Никитовича на реабилитацию. И титовский
режим, организатор массового террора, умыл руки, ибо как он может реабилитировать
советских агентов, которых на Голый остров сослала — советская разведывательная
служба! — Примеч. авт.)
— Меня привезли на Голый остров в апреле 52-го, 25 мая 53-го, в день рождения Тито,
меня вывели из банды. Так сказать, перековалась вроде бы. Меня тогда вызвал следователь
и спросил, исправилась ли я. Я сказала: »Не знаю, я ничего не совершала, что надо было бы
исправлять».
— Давай закончим с Никитовичем!
— Да мне мало что известно о нем.
— Ты говорила, в 65-м видела в деле Панича...
— ...что мужа арестовали по представлению полковника Никитовича. В УДБ Сербии
я сказала, что ничего об этом не знаю, и пошла в ЦК Сербии (в 1965 г. секретарем ЦК
компартии Сербии был Войкан-Воин Лукич. — Примеч. авт.). »Как это понимать?», —
спросила я Войкана.
Он сказал: »Это был процесс над полковником УДБ, который брал на крючок людей, в
основном как-то связанных с русскими. Тех, кто отказывался с ним сотрудничать, он
объявлял сторонниками Коминформа, и их сажали. Таким образом он посадил сто человек.
Замахнулся он и на одного черногорского министра, тот потребовал очной ставки, и на
ней-то вся афера и открылась. И всех тех людей, — сказал он, — тут же освободили и
первым транспортом вывезли из лагеря. А Никитович получил восемнадцать лет. И твой
муж пришел бы тогда домой, останься он в живых. Вот тебе вся эта история, как она есть.
Если хочешь, можем дать его адрес».
— Его к тому времени тоже освободили?
— Вместо восемнадцати он отсидел всего одиннадцать...

416


ПРОЕКТИРУЮ И СТРОЮ ТЮРЬМУ
Наутро, на разводе, я уже иду не в колонне банды, а сразу держу путь
в нижнюю колючку. Там располагалось что-то вроде конструкторского
бюро, и я начал в нем работать проектировщиком.
Проектировали мы вместе с одним болгарином, хорошим статиком,
тюрьму. Потом строили ее, и довольно скоро тюрьма была готова.
— Как она выглядела?
— Трехэтажное здание в форме эллипса. Вокруг — галерея, и на
ней — двери в камеры. Камеры маленькие, друг подле друга... Крыша
стеклянная, она пропускает свет внутрь здания, с наружной стороны
которого тянется галерея с камерами.
— Помню, что руководителям работ я все время лапшу на уши
вешал. А это были такие же заключенные. Главным над ними был Мия
Босанац, он и надо мной был главный. Так вот, он как-то спрашивает
меня: «Бранко, а что это будет?» А мне запретили говорить, что это
тюрьма...
— Ты ее и проектировал?
— И проектировал, и строил, т.е. наблюдал за строительством.
— Все камеры строились как одиночки?
— Это была настоящая, что называется типичная, классическая
тюрьма... Да, там были только одиночки.
— И сколько же их там было?
— Насколько помню, на каждом этаже камер по сорок.
— На каждом этаже?
— Да, всего, значит, сто двадцать... Мия и так, и сяк ко мне подъез­
жал, пытался вызвать на откровенность, он же быстро раскусил, что
здесь что-то не так: я еще в банде, ко мне иначе и не обращаются —
только банда! «Бранко, что мы строим?» «Да видишь же, — говорю, —
вон сцена, театр строим!» «Какой театр?» «Ну, — говорю, — видишь,
вон галереи? — А дверей еще не было, только перегородки. — Там будут
ложи, а там — сцена. Театр строим, понял?» Он не решается со мной
Войкан еще сказал: «Если хочешь встретиться с ним и спросить, почему он так
поступил с Паничем, сходи к нему. Адрес мы тебе дадим».
А я ему на это сказала: «Никуда я не пойду. Потому что убью его. Если увижу, убью,
не иначе. А мне совсем не хочется, чтобы у моей дочери был отец самоубийца, а мать убийца.
Я хочу немедленно уехать в Израиль, не то с ума сойду. С меня хватит. Вот выйду сейчас
на Теразии [63] и буду кричать: Панич умер невинным! Наконец и мне это доказали! Я так
всегда думала, только наверняка не знала. Теперь знаю. Помогите мне поскорей уехать в
Израиль, я должна уехать».
И они мне сказали: «Мы вам во всем поможем, только уезжайте и успокойтесь».
Тем дело и кончилось...

417


спорить, только головой качает, явно хочет послать меня куда подаль­
ше, но только и говорит: «Твою мать, крутишь ты что-то!»
— А от кого ты получил это задание?
— Не знаю, кто его давал... Ах да, был там такой инженер Томанич,
он руководил всем строительством в Билече. Да, да, инженер Томанич.
— И он так и сказал: «Сделаешь проект тюрьмы»?
— Да, да, он давал задания... Тоже заключенный. Он был началь­
ником.
— Начальником конструкторского бюро?
— Не только конструкторского бюро, он отвечал за все эти работы...
Руководил всем строительством. И от него я и получил задание.
Я ВИДЕЛ БРАТСКИЕ МОГИЛЫ

(Вплоть до освобождения в 1956 г. Путника используют на инженер­
ных работах. На исходе зимы 1954 г. его переводят на Голый остров.)
— Ты говорил мне, что пересекал остров напрямик от большой
колючки к Большой бухте?
— Да, пересекал.
— Через горы у большой осыпи... но там же где-то были кладбища.
Ты видел их?
— Я видел известковую яму.
(Мой собеседник переходит на шепот, и две-три минуты я его едва
слышу.)
— Что видел?
— Известковую яму.
— Известковую яму? И что?
— Не знаю. Известь...
— Нет, пожалуйста, расскажи.
— Ну, общие могилы...
— И что, в них еще хоронили, когда ты там ходил?
— Хоронили.
— Господи, сколько же захоронений там было?
— Я видел одно или два.
— Ямы большие?
— Да, все было засыпано известью. Сразу и не разберешь, что это...
— Один следователь с Голого, который написал в «Нин» аноним­
ный отклик на публикацию Драгана Марковича, вспоминает, что вна­
чале, кажется, до середины 50-го года, удэбэшники тоже пересекали
остров по тропе, о которой ты говоришь, но потом это запретили.
418


— Цистерны тогда не было. Тропа шла вдоль осыпи... А могилы
были чуть правее и выше.
— И ты видел две известковые ямы?
— Да, да.
— Кости там еще сохранились или нет?
— Не знаю. Не знаю.
— Как это все выглядело?
— Яму засыпали известью и поверх забрасывали камнями...
— Поверх извести?
— Да. Кого они морочили этой известегасилкой? Горы же...1 Что там
было, я могу сейчас только гадать...
— Ты сразу подумал, что это захоронение?
— Да, сразу.
— Что это могилы?
— Так о чем я тебе и толкую! Но доказать этого я не могу и наверняка
утверждать тоже не могу. Хотя первая моя мысль...
— Ты подумал об этом тогда же или потом?
— Тогда же.
— Ближе не подходил? Не решился?
— Не хотел, понимаешь? Зачем гусей дразнить?
— Это было далеко от тропы? Метров пятьдесят?
— Больше. Сто, может, двести метров.
— И ты видел две ямы?
— Поблизости там был так называемый карантин. Одно строение2...
а здесь была котловина. Говорили, что в этой котловине — хе, хе —
жили первые узники Голого. И довольно долго жили.
— По всей вероятности, это была так называемая Петрова яма, т.е.
первый лагерь 101, спецлагерь 101.
— Да. Да.
— Во второй половине августа 52-го его чуть ли не за одну ночь
сняли и перевели на двести—триста метров севернее. Ты, наверное, и
его видел?
— Не знаю.
1 Мой собеседник хочет сказать, что в тех местах никакого строительства не велось
и надобности в гашеной извести не было.
2 В1955 г. карантином на Голом острове называли строение, оставшееся от второго
спецлагеря 101. Первый лагерь 101 с шаля 1950 г. до августа 1951 г. находился в котло­
вине, о которой вспоминает Путник. Значительно позднее, в 60-е или даже 70-е гт. в этой
котловине разбили стадион для малых видов спорта — баскетбола, волейбола и т.д. — с
амфитеатром для зрителей. Уже тогда ни у кого и в голове не укладывалось, что на этом
самом месте могли разыгрываться такие трагедии.

419


— На дне котловины были какие-нибудь развалины?
— Ничего не было. Голый камень и все... Потом мне сказал кто-то
из тех, кто там был, что это был первый лагерь для спецзаключенных.
— Как далеко находились оттуда могилы?
— Да примерно в метрах пятистах. В пятистах метрах.
— От лагеря?
— Вправо от тропы, когда спускаешься вдоль осыпи вниз, к зоне,
где-то там...
— И ты видел две большие известковые ямы? А в других местах
встречал какие-нибудь следы?
— Нет, я дальше не ходил. Влево от тропы никогда не сворачивал,
там ничего интересного не было — голый камень и все... Die находи­
лось кладбище, я не знаю. Знаю, что хоронили там и хоронили спе­
циальные команды. Один человек даже и погиб при этом... К нему
приехал отец в канун того дня, когда его должны были освободить с
Голого. Хотел его встретить прямо на острове. А он вез огромный
камень на тачке, тачку не удержал, хотел ее поднять, и камень при­
давил его.
— Отцу хоть отдали тело сына?
— Нет, не отдали.
— И где его похоронили?
— Не знаю. ГЬе-то там было кладбище. Где точно, не знаю.
— Тебе же разрешалось свободно передвигаться по острову, неужели
ты так и не знаешь, что делали с мертвыми?
— Не знаю. Не знаю, что с ними делали.

СТРОИТЕЛЬСТВО ТЮРЕМ В КОНЦЕНТРАЦИОННОМ ЛАГЕРЕ
— Когда ты ходил по Голому острову, ты видел разные интересные
объекты. Скажем, тот же склад строительных материалов, мало, в сущ­
ности, напоминающий склад. Расскажи об этом.
— Да, склад построен так, как строили и мы в Билече, т.е. как
тюрьма. Большое четырехугольное строение с толстыми стенами, об­
ложенными бетонными плитами. Внутри хранились строительные ма­
териалы или что-то в этом роде. Заведовал складом Велько Томич, он
и ночевал там.
К складу были подведены подъездные пути для машин. Если идти
от колючки к мастерским, справа будет распадок. Вот где-то там на
полпути к нему и расположен этот склад.
— Значит, он наверху, на горе?
420


— Нет, в ущелье. Стены довольно-таки толстые. По-моему, строили
тюрьму, а потом уже здание отдали под склад.
Вот этот объект помню. Такой же объект я видел над зоной и на
Гргуре.
Пройдешь бараки — они стояли в водомоине, потом там сделали
колючку, как на Голом острове, поставили в два ряда каменные стро­
ения, — и в самом конце, наверху была стена толщиной в метр и в ней
большие каменные ворота. Они мне напомнили Львиные ворота в Ми­
кенах. Через них входили внутрь.
Для чего это строили?
Я залез на стену и долго ломал голову: как это использовалось?
И ничего не придумал. На развалины не похоже. Я искал материал, из
которого строили, чтобы понять, кто хоть строил... Не римляне же...
— А ворота сохранились?
— Ворота... Собственно, ворот как таковых не было. Просто проем
в стене. Ничего не было. Входишь в огражденное пространство. Стены
высотой четыре метра и толщиной метр.
И все это возвышалось над каменными бараками, где содержались
заключенные.
— А какую площадь занимало здание?
—Да сорок метров на сорок или пятьдесят на пятьдесят. Настоящая
крепость!
— А внутри пусто? Никаких перегородок? Ничего?
— Ровным счетом ничего.
— А окон? Тоже не было?
— Не было. Только вход.
— Неужто тоже тюрьма планировалась?
— Кто знает? Может быть, и тюрьма.

«УБИРАЙСЯ С ГОЛОГО ОСТРОВА!»
— Ну, вот мы и подошли ко времени твоего освобождения из лагеря.
Когда начали выходить первые участники вашего процесса?
— Первая группа вышла через три года, значит, в 54-м году.
— А когда освободили тебя?
— Было, как сейчас помню, воскресенье. Катера на Голый остров
ходили по воскресеньям. А на Лопаре проводился какой-то там суббот­
ник-воскресник, и я принимал в нем участие. И нас возили и привози­
ли на катерах...
421


Только подошли к пристани, старший по пристани гаркнул: «Die
Бранко Путник? Немедленно явиться к следователю!»
Ух! На что я им понадобился? Знают же, где я...
Следователь с ходу набросился на меня: «Где тебя носит? Мы тебя
обыскались! Судно только что ушло! Ты домой на нем должен был
отправляться!»
Я очумел. Как это? Я же знаю, сперва идешь в карантин и сидишь
там, без карантина с Голого никого не выпускают. «Ну, говорю, вы
знаете, где я был...»
Дальше иду к Бугарчичу. Тот тоже: «1де ты есть? Судно ушло, ты
должен был отправляться домой!»
О, матерь божья! Что за чертовщина? Знаешь, я думал, они снова
меня на пушку берут. Ведь еще три дня оставалось до конца моего срока.
И потом мне ведь известно, как выходят из лагеря.
— Это апрель 56-го?
— Да, апрель 56-го, я должен был выйти двадцать первого, а они
шум подняли семнадцатого, на три дня раньше.
Потом вызывают меня к полковнику, который ведал освобождени­
ем. «Значит, так. Ты отправляешься домой. Иди сейчас наверх, в 101-й
и сиди там. (В 101-м карантин находился.) Я тебя вызову».
И я пошел в 101. Пошел один, без конвоя. Сижу там в полном
одиночестве. Вниз спускаюсь только в столовку, поем и снова наверх.
Просидел так четыре дня. Никто меня не вызывает, все про меня
будто забыли. Сижу один как последний идиот. Надоело до чертиков,
и я пошел к тому полковнику. Он давай на меня орать: «Ты что, сбрен­
дил?» «Да вы, говорю, сказали, что сами вызовите». «Кто сказал? Я?
Ничего я не говорил!» «Ладно, говорю, зачем бы я стал выдумывать и
сидеть там без нужды?»
Пошел он к Бугарчичу, тот тоже давай глотку драть: «Как, ты еще
здесь?» «Да, говорю, здесь». «Убирайся с Голого острова немедленно!»
Ну, твою мать. «На чем?» — спрашиваю.
Ну, приказал он дать моторку. И вышвырнули они меня в Бакаре на
берег, как чемодан.
Какие-то деньги мне, конечно, выдали. Денежную премию полу­
чил — пятнадцать тысяч, так что деньги у меня были. И одежду выдали.
Да, про это я забыл сказать: в последний год вместо старой рваной
солдатской формы нам выдали суконную робу и шапки каторжные...
— Круглые такие?
— Да... и суконную робу. Вот в ней меня и высадили в Бакаре.
С пятнадцатью тысячами в кармане.
422


— В этой робе ты и поехал домой?
-Да.
— И шапку привез?
— Привез, ха, ха, ха...
И вот я в Бакаре. Кругом ни души, даже постового на причале нет.
А на станцию надо вверх лезть, матерь божья... Потом поезд ждать.
...Так вот и приехал в Белград и вошел в дом в каторжной робе.
— А документы в дороге не проверяли?
— У меня была справка... И билет мне выдали... Никто мной не
интересовался...
А когда я на Голом к моторке спускался, меня окликали: «Бранко,
уходишь?» «Ухожу». «Выпей за меня стопку ракии». И в Загребе — там
у меня была пересадка — я зашел в ресторан и за троих выпил-таки
ракии. После еле-еле вылез из-за стола.
Ведь сколько лет не пил ни глотка! С трудом вошел в вагон. Захме­
лел, твою мать, такие вот дела...

ГРЯЗНОЕ И ЧИСТОЕ
— Когда мы однажды с тобой об этом говорили, ты сказал, что по
твоей оценке и оценке людей, с которыми ты это обсуждал, через тюрь­
мы и лагеря прошло, вероятно, тысяч пятьдесят человек.
— Да, если брать в целом, не меньше. Но вообще-то я не берусь...
Я не знаю, что происходило на Голом до 54-го, сколько там было за­
ключенных. Наверняка было гораздо больше, чем в 54-м, когда мы там
появились. Ведь людей разбрасывали по другим лагерям. Так что сейчас
мне трудно определить, сколько было всего...
— Ну, а сколько было в твое время?
— Да, думаю, примерно девять-десять тысяч. Да, девять-десять
тысяч, но утверждать, что это вполне достоверная цифра, не стану...
— Мне хотелось бы теперь, в конце нашего разговора, сказать тебе
еще несколько слов. Ты один из немногих людей, которые пережили
то, что ты пережил; мало людей на свете, которые прошли через так
называемые открытые инсценированные процессы. Многие вещи ты
мне открыл впервые, многие вещи я понял из разговора с тобой. Наде­
юсь, этот наш разговор когда-нибудь после нас люди посчитают для
себя важным, и от их имени я хочу поблагодарить тебя.
— Важным, неважным — хорошо, если он останется.
Я же пришел к мысли, что все это время был похож на одну рыбу,
которую особенно уважаю. На ерша.
423


Щука ухватит ерша и тут же выплевывает. Потому что проглотить не
может. Ерш вонзает свои шипы ей в пасть, и она вынуждена от него
избавляться.
Выходит, что и я был вроде того ерша во всей этой истории.
Однако лишился многих шипов — хе, хе, хе, пока выкарабкался на
волю. Заматерел, нет у меня теперь амбиций исправлять горбатых.
Пусть этим теперь другие занимаются.
— Я показывал тебе письмо Комитета защиты свободы мысли и
слова с требованием реабилитации всех, кого судили на двух инсцени­
рованных мостостроительных процессах. Как ты, думаешь, будет из
этого какой-нибудь толк?
— Ну, думаю... Знаешь, лично меня это уже не волнует.
Видишь ли, я абсолютно не верю в реальность чего-то подобного.
А реабилитация мне уже и не нужна.
Я считаю, что прошел через все — и грязное, и чистое. Я старался
не запачкаться, ну, скажем, не очень запачкаться. Но, знаешь, когда
идешь, извини, по дерьму, трудно не изгваздаться. И я не исключение.
Ведь в то время логика была одна: каждый в чем-то да виноват,
просто не может быть не виноват. Вот и ковырялись в человеке, наиз­
нанку его выворачивали в поисках какой-нибудь вины. А ведь у каждо­
го найдется хоть маленький да изъянец. И они его вытаскивали на свет
божий. И шантажировали им, компрометировали человека и затыкали
ему таким образом рот, чтобы молчал в тряпочку...
Впрочем, раз уж я сравнил себя с ершом, как видишь, кое-какие
шипы у меня еще уцелели...
— Думаю, это большая удача. Потому что не сохрани ты их, не
сопротивляйся до последнего, у тебя наверняка не хватило бы мужества
сидеть сейчас со мной и говорить о страшных днях, которые тебе вы­
пало пережить. Только те, кому удалось себя сохранить хотя бы отчас­
ти — не говорю полностью, так как не верю, что с кем-то из побывав­
ших на Голом острове такое могло случиться, — имеют мужество гово­
рить об этом. В нашем разговоре мы попытались этот феномен хоть в
какой-то мере воспроизвести и объяснить.


ТРОЕКРАТНЫЙ СМЕРТНИК
(МИРОСЛАВ ЖИВКОВИЧ)

Вот еще один человек, промаршировавший по камням Голого острова.
Родился в вихре Первой мировой войны на Корсике, учился затем в
Алексинаце, рано остался без отца, и бедного сироту из провинции еще
мальчишкой направили по военной стезе. И она чуть не стоила ему
головы!
Наверное, нелегко отыскать в мире человека, пережившего три
смертных приговора, вынесенных в разное время тремя разными режи­
мами. Осужденный на смерть вряд ли вообще может быть «обычным»,
но этого человека обычным уж никак не назовешь. Перед нами смертник,
который, хотя и носил военную форму, ни разу не бывал в ситуации,
когда ему пришлось бы целиться в человека и тем более стрелять в него.
Живкович никого не убивал, не был террористом, не был ни организато­
ром шпионской сети, ни шпионом-одиночкой, и, однако, его трижды
должны были привязать к столбу. И все это он пережил! Да и теперь
в свои 78 лет, уже давно больной раком, он летит по белградским улицам,
как гимназист.
О Мирославе Живковиче я писал в статье «Венец на голове палача»,
предваряющей разговор с Йованом Димитриевичем. Он был один из тех
редких островитян, который сам предложил мне дать свое свидетельство
о том времени, и наш разговор состоялся в 1989 г. Заинтересованный
читатель на следующих страницах убедится, что у него было о чем рас­
сказать.
А тому, кто еще не понял, как функционировала система лагерного
перевоспитания на Голом острове, рекомендую обратить внимание на
следующие слова Мирослава Живковича:
«Процесс приспособления, который проходили все заключенные, проте­
кал так: сопротивляешься, очень долго сопротивляешься; не поддаешься
никакому террору, никаким пыткам, но потом идешь на маленькие, пус­
тяковые компромиссы и как-то приспосабливаешься; и в финале ты или
425


полностью сломался и согласился на роль стукача и палочника, или замас­
кировался и стал самым типичным лагерником, каких там было большин­
ство, так называемым двурушником и лицемером, притворялся, изворачи­
вался, хитрил, морочил, словом, ломал комедию».
Прочитайте наш разговор.

— Сегодня 11 декабря 1989 года, понедельник. Я разговариваю
со своим другом Мирославом Живковичем. Нас, конечно, больше
всего будет интересовать Голый остров. Но прежде чем мы присту­
пим к этой теме, я попросил бы тебя, Мирослав, рассказать немного
о своей прежней жизни. Знаю, что твоя жизнь, скажем так, была
богата событиями и до Голого острова, расскажи, пожалуйста, и об
этом.
— Я родился в ноябре 1916 года в Аяччо на острове Корсика. Моя
мать оказалась там в Первую мировую войну вместе с другими сербски­
ми беженцами, которые образовали сербскую колонию. Отец по своим
служебным обязанностям был в Париже, где находилось правительство
Сербии. Он состоял в каком-то из комитетов. Через год после оконча­
ния войны мы вернулись домой.
Мальчиком жил в Алексинаце. Когда закончил начальную школу, в
городе закрылась гимназия; моя мать, жившая на пенсию, была не в
состоянии отправить меня в Ниш учиться дальше.
Отец умер, когда я был в первом классе. Он перенес тиф, когда
вместе с сербской армией отступал через Албанию. И, конечно, надо­
рвал сердце и прожил после этого недолго. Когда он умер, ему было
тридцать с небольшим.

ВОЕННАЯ ПРОФЕССИЯ

И поскольку мать не могла меня отправить в нишскую гимназию,
оставался один выход: ехать в Белград, где была так называемая
военная гимназия, в которой учащихся принимали на казенный
кошт. Там была классическая система интерната, за два года прохо­
дили курс гимназии, пятый, шестой, седьмой и восьмой классы, а
после окончания военной гимназии ты был обязан поступить в воен­
ную академию.
Так и произошло. Я окончил гимназию и поступил в военную ака­
демию.
Прошли годы...
426


Мне присвоили чин подпоручика, и 1 октября 1936 года я уехал в
Бихач, где находился мой гарнизон. Довольно скоро из-за того, что я
поддерживал дружеские отношения с левыми интеллектуалами и
какие-то мои высказывания дошли до ушей командира полка, меня в
наказание перевели в Госпич.
Но и в Госпиче я недолго продержался. Однажды командир полка
собрал всех офицеров и прочитал приказ военного министра, согласно
которому подпоручик Мирослав Живкович за неподобающее поведе­
ние, за неправильное отношение к политике, к королю и к обязаннос­
тям королевского офицера переводится на границу, где находятся ук­
репления, на участок Сента — Суботица.
Назначение туда фактически означало смертный приговор. Перед
пограничным гарнизоном стояла задача принять на себя удар не­
приятеля, а именно венгерской и немецкой армий, без права на
отступление, без права покидать блиндажи линии укреплений,
чтобы в тылу успели провести мобилизацию и концентрацию юго­
славской армии.
Но дело обернулось иначе. Югославия капитулировала [65], венгер­
ские и немецкие войска прорвали нашу так называемую линию Рупника, которая почти ни в чем не уступала французской линии Мажино и
немецкой линии Зигфрида. Только в отличие от этих двух шедевров
фортификации, французской и немецкой, ни в одном блиндаже нашей
линии укреплений вообще не было пушек, даже пулеметов не было.
В блиндажах из армированного бетона, наполовину врытых в землю и
полностью замаскированных, наши солдаты сидели с винтовками крагуевацкого завода...
По существу это было чистое предательство. Линия Рупника оказа­
лась пустой затеей, мы были не в состоянии оказать какого-либо со­
противления. Мы отступили в Нови-Сад...
— Вас атаковали в спину?
— Да, нас все время обстреливали. Наши, кто побоевее, отвечали.
Но венфы и немцы атаковали нас не только со спины, местные венфы
стреляли в нас и спереди, с колоколен церквей, так что нас били и в
лоб, и с тыла.
Люди гибли, но все же ббльшая часть армии дошла до Нови-Сада.
Тут нам сказали, да мы и сами увидели, что мост на Дунае взлетел в
воздух.

427


ПЕРВЫЙ СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР

Командование Первой армии со штабом в Нови-Саде, как только
был подписан акт о капитуляции, перешло мост и отдало приказ под­
нять его в воздух. Таким образом, целую армию из сотни и больше тысяч
солдат бросили на милость немцев и венгров.
И конец этой армии был таков: меньшая часть оказалась в венгер­
ских лагерях, а остальные, en gros, — в немецком плену — в лагерях, на
фабриках и в крестьянских хозяйствах, которые остались без мужских
рук. Переход через Дунай был невозможен.
Я был тогда еще в униформе, у меня была винтовка, были гранаты,
были боеприпасы, сколько мог унести. Я спрятался в одной школе,
надеялся каким-то образом раздобыть гражданскую одежду и под
видом штатского на лодке или еще на чем-то перебраться в Сербию.
Банат заняла Германия, а Бачку — Венгрия.
Однажды ночью меня разбудил яркий свет, бьющий в глаза.
Наручники, брань, крик, суматоха! Венгерские полицейские, го­
родские, доставили меня в тюрьму. Тут же установили, что я офицер,
это было нетрудно, поскольку я был в офицерской униформе, имел при
себе какие-то документы и оружие. Ну, и прямиком на трибунал!
А трибунал — к расстрелу! И в камеру смертников.
Вскоре ко мне присоединились еще пятеро молодых сербских офи­
церов. Все пятеро тоже получили смертный приговор.
Когда нас всех собрали, караульный — старик один, добрый человек
из местных жителей, венгр по национальности, которого венгры сразу
одели в униформу и сделали постовым, — открыл дверь в камеру и
сказал: «Ребята, утром вас на Дунай поведут — на расстрел».
Венгры выводили сербов на берег Дуная, устраивали там массовые
расстрелы, и течение относило трупы к Белграду, чтобы там видели, что
происходит, и поняли, что их ждет.
Настало утро. Рядом со мной спал молодой черноволосый ветери­
нар. Мыс ним сдружились по той простой причине, что сидели и спали
бок о бок. Мы разговаривали, открывали друг другу душу в ожидании
общей смерти.
И что, ты думаешь, я увидел при первых солнечных лучах? Седую
прядь; будто ему ее в парикмахерской выкрасили. Я не сказал ему, что
он поседел. До сих пор не понимаю, почему не сказал, видно, духу не
хватило. Нас ждет смерть, а я ему буду говорить, что у него волосы
поседели!
— Он твой ровесник?
-Да.
428


СПАСАЮТ НЕМЦЫ

Вскоре — утро уже было в разгаре — слышим: приближается шум
мотора, и машина останавливается у тюремных ворот. Затем раздается
топот сапог по бетонному полу коридора и замирает у нашей камеры.
Скрипнула дверь, и на пороге появился фельдфебель, немецкий унтерофицер, но из наших, местных немцев.
Принял стойку «смирно», вскинул руку в гитлеровском приветст­
вии и на прекрасном сербском языке объявил: «С этой минуты вы —
пленные немецкого рейха».
Наступила тишина. Прошло какое-то время, прежде чем мы поня­
ли, что для нас означали эти слова. А когда поняли, заорали, как сума­
сшедшие, бросились обниматься и целоваться. А немец остолбенел от
удивления не в силах понять, что люди могут радоваться плену. Но
мы-то знали, что такое быть военнопленным!
Ну, собрали нас и вывели во двор. Там стоял грузовик, на котором
прибыл унтер-офицер. Погрузились в кузов, там же находилось не­
сколько конвойных. И — на Дунай, а на Дунае немцы уже навели пере­
праву, мост-то разрушен. И прямиком через Дунай в Петроварадин.
В Петроварадине стояла немецкая армия, в Нови-Саде — венгерская.
Тут я узнал, благодаря чему мы, приговоренные к смерти, оказались
в Петроварадине. Нашу машину поставили в моторизированную не­
мецкую колонну, вдоль которой спокойно стояли немецкие солдаты с
автоматами.
Из разговоров мы поняли, что немецкое командование распоряди­
лось сформировать специальные патрули и направить их в Нови-Сад,
чтобы они воспрепятствовали отправке пленных, которых взяли вен­
гры, на работу в Венгрию, и всех пленных переправили в Петровара­
дин, мол, они сами используют их на работе в Германии, где не хватает
рабочей силы. Благодаря этому распоряжению мы и очутились в Пет­
роварадине.
ЛАГЕРЬ ПЛЕННЫХ ПОД ОСИЕКОМ
Оттуда спустя несколько часов вся моторизированная колонна дви­
нулась на запад. Под Осиеком нас поместили в деревянные бараки,
видимо, бывшие склады. Мы устроились и стали думать, что будет
дальше. Решили, что нас повезут в Германию.
— Лагерь большой?
— Думаю, там было пять-шесть бараков, а может и больше, но в
скольких были люди, не знаю. Ведь как сунут тебя в барак, все, как
429


отрежут. Из барака носа не высунешь, ни с кем никаких контактов.
Видишь тол ько тех, кто с тобой в одном бараке. Сколько они заполнили
бараков, сколько нагнали сюда сербских пленных, офицеров, солдат,
сказать не могу. Осмотреться было совершенно невозможно. Все запре­
щалось.
— Пленные были главным образом сербы? Или и других националь­
ностей?
— Нелегко об этом говорить, ио там были главным образом сербы.
Люди других национальностей сразу декларировали свою националь­
ную принадлежность, и немцы их отпускали. К этому времени уже
существовала НДХ, в которую включили Боснию и Герцеговину, и
таким образом всех мусульман из Боснии и Герцеговины отпустили.
Так и получилось, что, кроме сербов, почти никого и не осталось.
— А сербы из Боснии были в лагере или их тоже отпускали?
— Нет. Их не отпускали. Сербы, независимо от того, откуда они,
сидели влагере. Важно, кто ты, а откуда—для немцев было безразлично.
— А черногорцев отпускали?
— Нет, их тоже не отпускали.
— А македонцев?
— В Первой армии македонцев было мало, поэтому о них я ничего
не могу сказать. Они, вероятно, пополняли ряды других частей, других
армейских формирований. Наверняка знаю, что ни одного македонца
в немецких офицерских лагерях за время, пока я там находился, не
было. Среди пленных других югославских армий македонцев тоже не
было, значит, их тоже отпускали. В немецких офицерских лагерях, по­
вторяю, их не было, так же, как хорватов и словенцев.

НОЧНАЯ БОЙНЯ
Однажды раздалась команда выходить из барака. Мы стали один за
другим проходить сквозь шпалеры немецких конвойных. И вдруг я
вижу, что люди передо мной доходят до определенного места и исчеза­
ют, проваливаются.
Когда я подошел ближе, я увидел большую яму в форме прямоуголь­
ника с отвесными стенами, примерно сорок на двадцать метров и глу­
биной выше человеческого роста. Люди ступали на ее край и прыгали
вниз.
На дне ямы несколько немцев утрамбовывали нас прикладами авто­
матов в тесную кучу, так что мы стояли вплотную друг к другу. Словом,
как сельди в бочке.
430


— Это были только офицеры или и солдаты тоже?
— Нас позже рассортировали, и солдат отправили в одни лагеря, а
офицеров, согласно Женевской конвенции, — в другие. А тогда мы все
были в одной яме.
Было нас там вероятнее всего человек четыреста, так что и поше­
вельнуться было нельзя.
Пошел мелкий снег, было очень холодно. Вокруг ямы тихо-мирно
стояли немецкие солдаты и думали что думали.
Неожиданно мы услышали вдали песню на нашем языке, скоро мы
ее узнали: это была песня усташей «Анте Павелич» [66].
Приехали усташи, каждый солдат стал рядом с немецким конвой­
ным. Затем немцев построили и увели. Усташи остались, окружив яму,
а в яме — мы.
Дело уже шло к вечеру. Свет от неблизких фонарей едва позволял
различить небо над головой, какие-то силуэты и, конечно, усташей по
краям ямы.
И тут, дорогой мой, со всех сторон началась стрельба. Стреляли
прямо в яму, в нас. Выстрелы сопровождались отборной бранью.
— Били наобум?
— Наобум, прямо в темную яму, которую набили нашими телами.
— Вокруг никаких прожекторов, ничего?
— Ничего. Палачам видны только головы. Стреляли всю ночь. Без
перерыва.
И без перерыва кляли мать сербскую, королевскую, цыганскую,
еврейскую, православную... Чего только мы ни услышали! Но больше
всего досталось матери сербской и православной.
Эта ночь была самой тяжелой в моей жизни и, думаю, в жизни
каждого, кто стоял в яме рядом со мной. Ночь оглашалась не только
выстрелами, но и жуткими стонами раненых, призывавших всех под­
ряд: Бога, мать, сестру, жену, дочку, сына...
И так продолжалось всю ночь.
Наконец настало утро. И будто ничего не было. Мрак рассеялся. И с
ним исчезли усташи, а их место снова заняли немцы.
Как будто все это было в порядке вещей, немцы со спокойным
любопытством заглядывали в яму. Они, конечно, понимали, что это за
яма и что произошло с людьми в ней, но считали, что все делалось по
приказу и их это никак не касается.
Затем пришла группа офицеров. Живым велели вылезать из ямы, но
раненым помогать строго-настрого запретили. Выходить должны были
только те, кто способен выбраться сам.
431


Мы начали выбираться. Один хотел помочь своему другу и получил
пулю... Больше никому не приходило в голову помочь раненому.
Выбралось нас человек сто — сто пятьдесят, мы еще не отошли от
ямы, когда увидели, как заступами стали засыпать яму, хотя среди ле­
жавших на дне были и живые, лишь раненые.
Нас увели, погрузили в вагоны и повезли в Германию...
— Ночная бойня произошла под Осиеком?
— Там.
— Ее никто никогда не фиксировал и не составлял список жертв?
— Нет. Сейчас я, например, не знаю никого, кто вышел тогда из ямы
живой. По мере того как мы выбирались из ямы, нас грузили в товарные
вагоны. Состав стоял поблизости, в железнодорожном тупике.

В НЕМЕЦКОМ ПЛЕНУ
Через какое-то время — не буду рассказывать о том, что значит ехать
по Германии без хлеба и воды, без воздуха, с переливающейся через
край парашей, это все несущественно — мы прибыли на место и стали
немецкими военнопленными.
— Ты помнишь, где находился ваш первый лагерь?
— Первый лагерь, куда я попал, находился далеко от населенных
пунктов. Но очень скоро меня перевели в Нюрнберг, и в нюрнбергском
лагере я пережил две страшных бомбардировки союзной авиации. Че­
ловек сто было убито и ранено, потому что лагерь находился рядом со
стратегически важным объектом.
Немцы нарочно размещали лагеря возле аэродромов, возле мостов,
возле железнодорожных станций, возле какого-нибудь крупного воен­
ного завода, потому что рассчитывали, что союзники, опасаясь попасть
в пленных, не станут бомбить эти стратегически важные для Германии
объекты. Однако ни англичане, ни американцы и думать не думали, на
кого упадут бомбы и что будет с лагерями военнопленных, хотя и полу­
чили от Красного Креста карту с расположением лагерей военно­
пленных.
Очень много наших людей погибло под бомбами союзников.

ВТОРОЙ СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР
Вскоре мне пришлось пережить небольшой удар.
Дело было вечером. Я находился в бараке — мы все обязаны были
сидеть внутри, таков был лагерный распорядок, — как вдруг вошел
432


капитан Мича Николич, адъютант генерала Миты Живковича. Генерал
был командиром всего этого офицерского лагеря.
Капитан приказал прекратить разговоры и выслушать то, что он нам
прочитает. И прочитал, что я приговорен к расстрелу с исполнением
смертного приговора после окончания войны. Такой приговор был мне
вынесен за то, что я вел агитацию среди офицеров, выпускников Воен­
ной академии, склоняя их поддержать народно-освободительную борь­
бу. Приговор пришел из Лондона, сторонники короля информировали
эмигрантское правительство в Лондоне [67] обо всем, что происходит
в офицерских лагерях.
— Кто, собственно, вынес этот приговор?
— Точно затрудняюсь сказать, но думаю, что военный суд при юго­
славском правительстве в Лондоне. Там был министр армии и флота и
вся соответствующая структура.
Капитан прочитал и ушел. Я остался.
Мои товарищи отнеслись к этому по-разному. Одни встревожились:
шла зима 41-го — 42-го года, немецкая армия триумфально продвига­
лась на Восток, еще не было ни единого признака того, что Германия
может потерпеть поражение. А другие — оптимисты, которые, невзи­
рая на положение на фронтах, верили, что Германия войну проигра­
ет, — шутили и острили, считая, что приговор никогда не будет приве­
ден в исполнение.
— Какие были условия в лагере? На работу вас не гоняли, а как
кормили? Терпимо?
— Об условиях содержания в немецких лагерях военнопленных
сербских офицеров можно сказать так: четыре года голода — меньше
тысячи калорий в день, но без каких-либо физических истязаний и
избиений. Физическая неприкосновенность полная. Мы могли вести
культурную и интеллектуальную жизнь, у нас были свои университеты,
читались лекции, действовали курсы иностранных языков, изучали
диалектику, марксизм... Это был свободный, единственный свободный
университет в Европе.
— Немцы вообще не вмешивались в вашу жизнь?
— У нас шла внутренняя борьба, боролись за каждого человека. Там
находилось семь, восемь, может быть, и все десять тысяч офицеров,
включая резервистов. В немецких лагерях военнопленных был интел­
лектуальный цвет Сербии. И дрались мы между собой в кровь. Было и
такое. Но немцы не вмешивались.
Они лишь время от времени устраивали обыски с целью обнаружить
оружие или радиоприемник. Им было известно, что в лагере есть тай­

433


ный радиоприемник. Четыре года они его искали, проводили всевоз­
можные обыски и розыски, но так и не нашли. А части для этого
радиоприемника мы выменивали на сигареты у немецких охранников,
а потом собрали.
— Радиоприемник, условно говоря, был у вас, у коммунистов, у
левых?
— Да, у нас.
— А у другой стороны?
— У них не было.
— Ты говорил, что вы дрались, ссорились...
— Да, сводили счеты. Врывались в их бараки и схватывались вруко­
пашную.
— Вы нападали на них?
— И мы на них, и они на нас, когда как выйдет.
— Значит, было две группы, одна за короля...
— Прокоролевская организация и вторая — партизанско-комму­
нистическая.
— Когда вы узнали о партизанском движении в Югославии?
— В 41-м — 42-м.
— И сразу началась борьба?
— К нам поступала информация, написанная эзоповским языком...
Потом изредка появлялись новички и тоже рассказывали, что проис­
ходит в стране. Так что мы располагали какими-то сведениями, правда,
не всегда достоверными. Знали о существовании народно-освободи­
тельного движения, о борьбе, с одной стороны, коммунистической
партии, а с другой — Квислингов. Знали о Драже Михайловиче, знали
о Недиче [68]. И, конечно, о Павеличе, об НДХ. Знали о словенском
государстве с Леоном Рудником [69]во главе. Для лагерных условий мы
были осведомлены совсем неплохо.
— Так, как, ты говоришь, вас кормили?
— Кормили на уровне хронического голодания.
— Но вы все-таки получали какие-то посылки?
— Пытку голодом особенно использовали первый год, когда пы­
тались нас сломить и переманить на свою сторону, чтобы мы верну­
лись в страну и стали сражаться за новый порядок вместе с Миланом
Недичем или Лётичем. В Германии не хватало продуктов, чтобы при­
лично кормить миллионы пленных, но, кроме того, у нее была цель:
сломить людей, довести до отчаяния и заставить вернуться в Сербию
к Недичу.
— В этом направлении и велась пропаганда?
434


— В конце первого и начале второго года нашего плена в лагерь
приезжал министр Недича Милан Ачимович и агитировал за возвраще­
ние. Они тогда объявили: кто не чувствует себя сербом, кто считает себя
македонцем, болгарином, румыном, влахом, русином, словаком, будет
освобожден. И те, кто заявили, что они не сербы, хотя фактически были
сербы, кто подписали, что семья будет в ответе, если, вернувшись в
страну, они не станут лояльными гражданами и не станут работать на
благо нового порядка в Европе, были освобождены.
Немцы были не такие дураки, чтобы просто так освободить серба,
который сказал: «А я болгарин!» Они знали, что это сербы, но предпо­
читали отпустить всех слабаков, которые сдали в залог свои семьи.
А там их ждал Недич, который использовал их в своих целях.
Позже стали приходить посылки из дома.
РУССКИХ УНИЧТОЖАЮТ

Однако, раз речь у нас зашла о германских лагерях военнопленных,
надо честно сказать, что ад был только и исключительно в лагерях
русских военнопленных. Их уничтожали без всякого милосердия. За­
ражали даже инфекционными болезнями эпидемического характера,
скажем, тифом или еще какими. Каждый день грузовики вывозили из
лагеря по пятьдесят — сто трупов убитых или умерших русских солдат.
Их подвергали тяжелейшему физическому террору, морили голодом,
избивали...
— Поблизости от вас был русский лагерь?
— Да. Половина Нюрнберга была под русским лагерем. Я говорю о
том, что видел своими глазами. Ужаснее всего, что солдаты выдавали
офицеров и членов партии. Немцы прежде всего искали комиссаров:
их ликвидировали без всякой пощады. Они считали, что если удастся
обезглавить красноармейцев, убрать комиссаров, их идеологических
вождей, убрать булыпую часть офицеров, которые отказывались от со­
трудничества, они легко справятся с обезличенной, доведенной до
скотского состояния оставшейся массой, с миллионами людей, кото­
рые выли от голода и побоев и каждый день видели вокруг себя смерть.
И по большей части им это удавалось. Но, повторяю, удавалось лишь
после адских мук, которым они подвергали людей.
Русские солдаты, вероятно, и кое-кто из офицеров подавали заяв­
ления с просьбой зачислить их в какие-то второстепенные, служебные,
тыловые части германской армии. И коварные немцы поначалу опре­
деляли их в части, где не стреляют, не убивают, а занимаются какими-то
435


невинными вещами. А потом мало-помалу солдат приписывали к зе­
нитной батарее и таким образом они начинали воевать против союзни­
ков. Отсюда их уже направляли в боевые части, в армию генерала Вла­
сова и на Восточный фронт воевать против своей родины...
Что ж удивляться, что столько красноармейцев воевало на стороне
германской армии. Это результат страшного, бесчеловечного террора,
которому подвергали этих людей.
После русских самые плохие условия были у сербских и польских
офицеров. А самые лучшие, можно сказать, господские, вполне ком­
фортабельные условия имели американские пленные офицеры, а также
английские, голландские и бельгийские. Их склады были забиты все­
возможными продуктами, у них были и консервы, и сигареты, и разные
деликатесы вроде шоколада, молока, слив, инжира и тому подобного.
Были у них и прекрасные библиотеки. Им все разрешалось. Вначале
они получали посылки от родных, затем от Ватикана, от Красного
Креста. О чем еще говорить?
— У сербов ничего этого не было?
— Ничего.
— А от Красного Креста?
— Нет. Только в конце, наверное, стали поступать так называемые
пакеты от международного комитета помощи. Но это была скорее сим­
волическая, а не реальная поддержка. Она не могла помочь трупу снова
стать человеком, на костях и под кожей которого есть мясо.
ПОБЕГ ИЗ ЛАГЕРЯ

Через какое-то время меня перевели из Нюрнберга в Хаммельбург,
а из Хаммельбурга — в Оснабрюк.
И однажды отдали приказ собираться в дорогу.
— Лагеря эвакуировались в ходе наступления американской армии?
— Да. И мы впятером сумели по дороге удрать. В это время у немцев
уже ослабла и дисциплина, и бдительность. И убежать в такой ситуации
не было подвигом.
В общем, колонна ушла, немецкие части ушли, а мы остались. Про­
бирались лесами, ели брюкву и то немногое, что у нас было с собой.
В какой-то момент мы поняли, что фронт далеко и что мы находим­
ся в расположении союзных войск. Не сомневаясь в правильности
своего заключения, мы вышли из леса и двинулись дальше по шоссе.
Довольно долго шли беспрепятственно. Наконец нас остановили анг­
лийские солдаты и препроводили в ближайший населенный пункт,
436


ввели в какой-то двор, где на огне стоял большой чан с чаем. За склад­
ным столом сидели офицеры, курили, пили чай и грызли печенье.
Один из конвоиров пошел, видимо, докладывать старшему офице­
ру, кто мы и что. Тот понял, что мы офицеры югославской армии и все
сербы. Но ни один из офицеров, что сидели за столом, не подошел к
нам и не задал ни одного вопроса. А мы — небритые, грязные, смотреть
страшно и, главное, конечно, кости да кожа. Они ни разу даже не
обернулись в нашу сторону.
Просто конвоирам было велено посадить нас в машину и отвезти
туда, где собирали военнопленных из всех лагерей.
Называлось это место Раден, там курорт какой-то был.
— И чаем не напоили?
— Ничем, не предложили ни чая, ни кофе, ни сигарет, ни печенья,
не спросили, откуда мы идем, как себя чувствуем, сколько дней в пути?
Ничего, словно нас вообще не было!
Так эти англичане встретили нас, офицеров, которые с таким энту­
зиазмом принимали участие в событиях 27 марта 41-го года [70], с
таким энтузиазмом относились к союзничеству с французами, англи­
чанами и американцами. А когда, превратившись в скелеты, мы столк­
нулись с ними сразу после окончания войны, — они ядреные, мы полу­
мертвые — нам не предложили и чашки чая, словом с нами не переки­
нулись. Английские офицеры!
Я, к сожалению, не знаю, что это была за часть.
ОБЩАЯ ТРАГЕДИЯ

В Радене мы пробыли какое-то время, а потом нас снова вернули в
Оснабрюк.
Но теперь колючка была прорвана, на вышках не было немецких
вертухаев, ворота распахнуты. Все военнопленные, кто сидел в Оснаб­
рюке и некоторых других лагерях, собрались здесь. Но сейчас мы чув­
ствовали себя оккупантами.
— У вас было оружие?
— Нет, оружие никому из нас не выдали. Мы только с немецкого
кошта перешли на пакеты международного комитета помощи. И на них
продержались до самого возвращения домой.
Интересный факт: я был членом комиссии по репатриации, и мне
поручили объехать одну область Германии и убедить наших солдат,
разбросанных по селам и крестьянским хозяйствам, вернуться на ро­
дину.
437


И, надо сказать, моя миссия не имела большого успеха. Но не по­
тому, что люди не хотели возвращаться в коммунистическую страну, в
страну, где произошла революция, а потому, что здесь у них были не­
сравненно лучшие условия жизни. Хозяйства потеряли мужскую рабо­
чую силу, остались лишь овдовевшие женщины. Большие земельные
наделы, большие имения, машинный парк; благоустроенные дома со
всеми удобствами! И взвесив, что их ждет в сербских селах и что они
оставят здесь, они откровенно признавались, что нет им никакого
смысла покидать этот рай и возвращаться в отсталые сербские деревни.
И они остались в Германии, женились, и теперь это солидные немец­
кие фермеры с высокой рентабельностью хозяйств, производят они
продуктов больше, чем требуется немецкому народу, и излишки еще и
за границу вывозят.
Вот так я пробыл в Германии до сентября. А в сентябре, закончив
порученное мне дело, вернулся домой.
— Ты сказал, что был членом комиссии по репатриации. А каким
образом ты в нее попал?
— В плену и, разумеется, сразу после окончания войны у нас были
свои антифашистские комитеты, они все и решали. Скажем, еще в
Радене из пленных были сформированы отряды, я был командиром
одной из таких частей без оружия, готовых к любым неожиданностям.
Но никаких неожиданностей не произошло. Ни с какой стороны. Ни
со стороны немцев, ни со стороны союзников. Все шло, как положено,
и мы расформировали эти части за ненадобностью.
Каждый знал свою часть, своего командира, знал, что ему делать,
если возникнет непредвиденная ситуация. Но непредвиденной ситуа­
ции так и не возникло.
— Эти части отражали старое размежевание на группы или в них
были все, кто хотел вернуться на родину?
— Эти части формировались исключительно из сторонников народ­
но-освободительного движения.
— А у противоположной стороны были свои формирования?
— Этого я не знаю, но думаю, что не было. Они сразу становились
на учет у англичан и американцев. Какая-то часть наших офицеров
после окончания войны туг же вступила в британскую армию и была
направлена на войну с Японией.
— В качестве кого?
— В том же чине, в каком они были и в югославской армии. Бри­
танцы это приветствовали.

438


ОСОБАЯ ТРАГЕДИЯ «ЧИСТОЙ НЕМЕЦКОЙ РАСЫ»
— В каком положении оказался немецкий народ после капиту­
ляции?
— Эту так называемую чистую расу постигла трагедия, какой не знал
ни один народ в Европе.
В Германии существовал принцип рационального питания, и, сле­
довательно, все продукты находились на складах. Люди получали то,
что полагалось по карточкам. Когда война закончилась поражением
Германии, союзники блокировали все продуктовые склады. Торговли
никакой не было, и немецкое население осталось вообще без еды. Но
люди нашли выход и из этой ситуации. Все мало-мальски ценное несли
в деревни и меняли на картошку и другие продукты, какие им там могли
дать.
Население Оснабрюка тогда составляли три категории: немки,
мужья которых или погибли, или находились в плену, русском, англий­
ском и американском; солдаты и офицеры союзных армий; и мы, не­
давние пленные.
Мы, по горло сытые лагерной жизнью, вшами и всем прочим, рас­
ползлись по немецким домам и жили у немцев. Немцы сами приглаша­
ли. Мы получали продовольственные пакеты и могли даже быть галант­
ными. Немки предлагали нам комнату и в придачу себя. В ответ мы
отдавали им продукты. Они стряпали и так и питались вместе с недав­
ними военнопленными, как они говорили, «кригсгефангенен». Не
стоит и говорить, сколько детей было зачато за это время — с мая по
сентябрь 45-го года.
Репатриация буксовала. Германия была разорена, транспорта ника­
кого, другого тоже ничего нет. И в эти несколько месяцев, что сербские
офицеры пробыли в Оснабрюке, у многих завязались отношения с
немками, и в результате появились на свет дети, отцами которых были
сербы. Так, чистая немецкая раса по иронии судьбы стала смешанной.
Часто даже на улицах можно было видеть сцены, когда девочки
пятнадцати — шестнадцати лет за плитку шоколада, или за пакетик
чернослива, или за пачку сигарет шли в какой-нибудь темный угол и
отдавались чернокожему солдату. Почему — и это хорошо известно —
потом было много и чернокожих детишек.
— Значит, трагедия коснулась всех?
— Да, всех. Дети рождались не светлые и не с голубыми глазами, в
них преобладала южная кровь, а то и негритянская.
Могу добавить, что среди женщин, что предлагали нам кровать и
себя в кровати, были и жены высокопоставленных немецких офицеров
439


и высокопоставленных партийных боссов. В этом отношении между
простой женщиной и женщиной из элитных кругов чистой немецкой
расы разницы нет.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В АЛЕКСИНАЦ
— Значит, ты вернулся в страну в сентябре 45-го? И куда поехал,
когда вернулся?
— Я поехал в Алексинац, где жила моя мать. Жила она одна, других
детей у нее не было. И мне, собственно, ничего другого и не оставалось.
Раньше меня туда вернулось много пленных, с которыми я был в одних
и тех же лагерях, они рассказывали, как я держался в плену, как сразу
принял сторону партизан, как вступил в партию и так далее.
— А ты когда вступил в партию?
— 1де-то в начале 43-го. И тут же, можно сказать автоматически,
вошел в партийное руководство половины лагеря. Когда я вернулся,
обо мне уже все было известно и в партийном комитете, и среди жи­
телей.
И меня сразу, не дав и дня на отдых, взяли в агитпроп уездного
комитета. В это время во всю шла агитация за кооперативы, за продраз­
верстку. Я ушел с головой в эту работу. Ездил по селам, проводил ми­
тинги, боролся за новый мир, новое общество.
— А в обысках участвовал?
— Нет, это не входило в мою задачу. Этим занимались скоевцы.
— Нет, этим занимались не скоевцы. Я был скоевцем чуть позже.
Этим занималась, насколько помню, полиция.
— Да, но я все-таки был человеком интеллектуального труда, в их
глазах — человеком почтенным. Сомневаюсь, что кто-то отважился бы
послать меня перетряхивать деревенские дома, амбары, чердаки и под­
валы в поисках припрятанного зерна. На это я и сам не пошел бы при
всей своей идеологической, так сказать, закалке и ожесточенности ла­
герной жизнью и всем тем, что происходило в стране и что доходило до
нас в плену.
В агитпропе я пробыл недолго. В один прекрасный день мне сооб­
щили, что пришло решение назначить меня на пост окружного проку­
рора в Ниш, центр округа. Никаких объяснений этого шага не после­
довало.
Я долго думал, почему выбор пал на меня. И пришел к выводу, что
тут сыграли роль два факта. Во-первых, и в лагере, и на работе в агит­
пропе я проявил себя убежденным, энергичным партийцем. А во-вто­
440


рых, сообразил я, прокурору ведь придется предъявлять обвинение во
враждебных действиях до войны и во время войны представителям
буржуазии, поэтому хорошо, когда и прокурор по происхождению
будет из того же буржуазного класса.
Бывший офицер, выходец из бывшего буржуазного класса был бы
идеальным прокурором для преследования буржуев, которые пошли
против народа.

СНОВА В АРМИИ
Однако не успел я занять должность прокурора, как из Генерально­
го штаба пришло распоряжение прибыть в Белград. Меня призывали в
армию.
Явился в Генеральный штаб. Группу офицеров, в которой оказался
и я, принял генерал Раде Хамович, он ознакомил нас с назначениями.
Я получил назначение в офицерскую школу танковых войск в Белграде.
В первые дни была масса хлопот по организации школы, подготовке
учебных программ и всего, что с ними связано.
Скоро обнаружилось, что в Белграде отсутствовали нужные условия
для работы — не хватало помещений, классов, квартир для офицеров и
преподавателей, — и нас перевели в городок Бела-Црква, где было
много свободного жилья. Раньше там жили преимущественно немцы,
они уехали, и таким образом полгородка освободилось. Опустела и
немецкая казарма, которая полностью отвечала нашим нуждам. И мы
переселились в Бела-Цркву.
Но пробыли мы там только до начала событий вокруг Информбюро.
Городок стоял на самой границе, и начальство сочло, что такое важное
военное заведение не должно находиться в окружении стран Информ­
бюро.
В Бела-Цркве я женился. Но рожать жена поехала в Алексинац, где
жила ее мать. Мы считали, что здесь нет условий, что лучше ей поехать
рожать домой.
Тем временем я перебрался в Баня-Луку. Туда жена, даже если бы и
хотела, не могла приехать, потому что жил я в гостинице. И только
когда я получил квартиру, мы поселились вместе. Сыну было месяцев
пять, когда жена привезла его в Баня-Луку. Но прожили мы здесь не­
долго.
— Ты вначале закончил это танковое училище?
— Да нет. Я преподавал в танковом училище!
— А какой предмет?
441


— Я преподавал общую тактику и, если это так можно назвать,
своего рода топографию. Это наука о топографических особенностях
местности, об использовании земной поверхности в военных целях и
так далее. А кроме того, вел для всего штата школы — от начальника до
курьера — политзанятия.
С курсантами я проводил занятия по специальной программе со­
гласно расписанию. А с офицерским составом, комиссарами и прочим
персоналом — в вечерние часы по договоренности. Не знаю, почему
мне, бывшему королевскому офицеру, поручили вести политзанятия с
офицерским составом двух школ, включая комиссаров, а ведь комиссар
школы имел ранг командира корпуса. В самом деле не знаю...
Прошел, наверное, месяц, когда ко мне приехала жена с сыном...

ГРЯЗЬ И КАРЬЕРИЗМ
— В вашей школе события начинаются сразу после появления Ре­
золюции Информбюро?
— Начну с главного: я нигде никогда открыто не поддерживал Ре­
золюцию в отличие от некоторых других членов партии, которые на
партийных собраниях в той или другой форме делали заявления в под­
держку Резолюции в целом или в каких-то ее отдельных пунктах сооб­
разно своему разумению.
— Как поступали с такими людьми? .
— Всех вышвыривали из партии и сажали.
— Сразу?
— Сразу.
— Уже в Бела-Цркве?
— Нет, все началось в Баня-Луке.
В Бела-Цркве произошло вот что: один подпоручик, молодой чело­
век по фамилии Церович на партийном собрании задал вопрос о чемто, что ему было не ясно. На него спустили профессиональных гончих,
превратили его в лепешку, сделали из него злейшего врага, чего только
не говорили и тут же предложили исключить из партии. Я был против
исключения из партии человека, который всего лишь попросил ему
что-то объяснить.
Это не осталось незамеченным.
Когда я сидел за обедом в офицерской столовой, ко мне подошел
этот самый подпоручик, которого-таки исключили из партии, и попро­
сил помочь написать заявление в партийный комитет школы, чтобы его
вернули в партию.
442


Я слыл человеком образованным, а за спиной подпоручика было
только четыре класса начальной школы, поэтому я счел своим чело­
веческим и товарищеским долгом помочь ему и составил нужное за­
явление.
— Ты был членом партийного комитета?
— Нет. Я не был членом ни одного партийного органа. На партий­
ных собраниях меня иногда выдвигали в партийный комитет школы.
Однако каждый раз вмешивалась координационная комиссия по кад­
рам и отклоняла мою кандидатуру.
— Служба в школе постепенно развеяла воодушевление, с которым
ты вернулся на родину?
— Да, я быстро столкнулся с грязью и непорядочностью, увидел
карьеризм, бесчестность и бесцеремонность. С первых дней на поверх­
ность выбилось все грязное и бесчеловечное. Все было как на ладони.
И я не мог этого не замечать. Все происходило на глазах, ведь ни уши,
ни глаза не закроешь.
Это стало способом нашего существования, а партийные собра­
ния... Я и теперь, стоит о них вспомнить, испытываю стыд и омерзение.
Слова не выбирались, на людей накидывались, как на злейших врагов,
снимали головы, не приводя никаких аргументов. Главное было про­
явить себя, выдвинуться, показать, какой ты правильный, набрать очки
в гонке за карьеру.
И так продолжалось не год, не два, а по крайней мере лет пять.
Короче, о том, что заявление Церовича с просьбой оставить его в пар­
тии написал я, стало известно офицерам КОСа, не говоря уже обо всех,
кто при этом присутствовал. Я не считал нужным скрывать свой посту­
пок, не видя в нем ничего предосудительного. Однако в КОСе смотрели
на это иначе, и в моем деле появилась новая запись.
Другой инцидент произошел на общегородском митинге протеста в
Баня-Луке, посвященном Резолюции Информбюро. На митинге вы­
ступал Чедо Капор. Он стоял на позиции Центрального комитета и
говорил в том духе, в каком говорило тогда все руководство партии.
Вторым держал речь профсоюзный деятель, имени его не знаю, как
военный я не имел никакого отношения к профсоюзам. А от имени
югославской армии поручили говорить мне.
Я и сейчас не понимаю, почему и тут выбор пал на меня. Был
начальник школы, полковник, был комиссар школы, полковник, был
начальник КОСа, кажется, майор или подполковник, была масса вете­
ранов сопротивления. В городе стояли и другие военные части с выс­
шими офицерами во главе.
443


— А ты в каком чине был?
— Я был капитан первого класса. С формальной точки зрения не
существовало никаких причин выдвигать меня на первый план и пору­
чать говорить от имени Югославской армии на митинге, посвященном
развенчиванию Информбюро.
— Митинг был не школьный, а городской — для всей Баня-Луки?
— Конечно. Ведь Чедо Капор, член ЦК выступал!
— Что ты имеешь в виду, когда подчеркиваешь, что Чедо Капор
говорил так, как говорило все руководство партии?
— Ну, он осуждал Советский Союз, обвинял Сталина, обвинял боль­
шевистскую партию, защищал нашу партию, наше руководство, славил
наше народно-освободительное движение. В том же духе говорил и
профсоюзный деятель.
— Он представлял профсоюзы Баня-Луки?
— Нет, он был из республиканского профсоюза Боснии и Герцего­
вины.
— Председателем профсоюза Боснии и Герцеговины тогда был...
— Это я и хотел сказать. Председателем профсоюза Боснии и Гер­
цеговины в то время был — да и разве могло быть иначе — Эсад Шабанац, тот самый, что позднее в лагере административных заключенных
на Голом острове стал палачом и убийцей.
К сожалению, я не запомнил имени нашего оратора. Не знаю, был
ли он председателем профсоюза или членом президиума, или еще кем.
Главное, от имени профсоюза он клеймил Советский Союз, клеймил
Сталина, клеймил резолюцию Информбюро и славил нашу партию,
наше руководство во главе с Тито, наше народно-освободительное дви­
жение.
Третьим от имени Югославской армии на трибуну поднялся я.
В двух словах смысл моей речи сводился к следующему: надо вести
переговоры, договариваться, блюсти принципы интернационализма,
стараться разрешать все недоразумения. Я не хвалил нашу партию и не
ругал большевистскую партию, больше делая акцент на интернациона­
лизме.
Возможно, с моей стороны, это и нескромно, но об этом стоит
сказать, потому что факт довольно красноречивый: после моей речи
мне долго и дружно хлопали. Вот какое тогда было настроение в народе!
Тем временем — не знаю только, до митинга это было или после —
мне предложили должность начальника идеологического отдела
школы. Перед новым отделом ставилась задача вести идеологическую
борьбу и пропаганду против Информбюро.
444


Я ни минуты не колебался и сразу заявил, что не могу принять этот
пост по очень простой причине: я военный специалист и не хочу менять
профессию и переквалифицироваться в политработника. На том дело
и кончилось.
Вскоре после этого эпизода арестовали Церовича...
— Как его звали?
— По-моему, Милош, но точно утверждать не берусь. Молодой под­
поручик, черногорец, в Сараеве из нашей группы обвиняемых его су­
дили первым.
АРЕСТ ДВАДЦАТИ ОФИЦЕРОВ

Прошло после этого дней десять, может быть, пятнадцать, и арес­
товали меня, а затем последовала целая серия арестов. Всего арестовали
двадцать офицеров только из офицерской школы танковых войск и
танкового училища. Это были преподаватели и командный состав.
— Накрыло сразу одной волной?
— Нет, брали одного за другим, так сказать, постепенно. Не в один
вечер.
— Аресты коснулись только вас? Арестовали только двадцать че­
ловек?
— Из танковой школы только нас. Разве это мало, из одного воин­
ского подразделения — двадцать офицеров, двадцать командиров и
преподавателей? Представляешь, какой это удар не только для одного
такого подразделения, но и для всей армии?
— Все — офицеры?
— Все офицеры, все преподаватели или из командного состава.
— Что вы, собственно, сделали, в чем вас обвинили?
— Что мы сделали, этого никто на свете не знает.
— Но в чем тебя обвиняли? Говорили, например, что ты готовил
танковый удар на Верховного главнокомандующего, или на правитель­
ство, или еще что-либо подобное?
— Видишь, какое дело. Все мы живые люди и, конечно, вели между
собой всякие разговоры. Как члены партии, обсуждали и Резолюцию.
А ведь в ней отдельные пункты — это и Темпо признал — были спра­
ведливы. Например, один из таких пунктов, который никто не мог
опровергнуть, говорил о том, что мы, партия, одержавшая победу, пра­
вящая партия, в 1948 году, т.е. три с половиной года после прихода к
власти, находимся в положении нелегальной партии. На партийные
собрания шли тайком, словно в Риме первые христиане. И об этом
говорится в Резолюции.
445


У большинства партийцев, посаженных или не посаженных, этот
пункт вызывал живейший интерес: в самом ли деле, задавались они
вопросом, есть необходимость оставаться нелегальной партией или
такой необходимости нет? Ведь нас обязывали держать партбилеты в
потайных карманах! Жена сделала мне такой изнутри брюк. Никто
не имел права говорить беспартийным, что идет на партийное соб­
рание.
Потому что в полном смысле этого слова мы были нелегальной
партией, вне ее никто не знал, кто член партии, а кто — нет. Можно
было предполагать, но официально, явно никто не знал.
И я тоже был одним из тех, кто обсуждал эту тему. Сейчас я уже
точно не помню, но допускаю, что придерживался мнения, что надо
ехать на совещание в Бухарест, что надо вести переговоры, надо понять,
в чем состоит недоразумение. Потому что, если, как мы утверждаем
вслед за нашими руководящими органами, это интрига, сплетня, что
Югославию в глазах большевиков оклеветали враги и что эта клевета
подорвала доверие и послужила причиной конфликта, то тем более, я
считал, надо вести переговоры и в ходе их разобраться в сути дела.
Я был против арестов и исключения из партии, я не голосовал за ис­
ключение из партии. Вот и все, что я могу сказать о себе.
— Из вашей школы первым арестовали подпоручика Церовича?
-Да.
— Сколько в это время было в школе преподавателей и курсантов?
— В офицерской школе было тогда от ста до двухсот слушателей,
были даже майоры. В училище тоже учились офицеры, но в основном
молодые, в чине подпоручика и поручика. Участники боев, воевавшие
на Сремском фронте, в партизанских отрядах Сербии чинов не имели.
В сербских партизанских отрядах никаких чинов не полагалось.
Человек четыре года воевал, закончилась война, но он был боец парти­
занского, скажем, Ястребацкого отряда и чина не имел. А в той же
Хорватии или Боснии и Герцеговине какой-нибудь школяр в 44-м году
придет в отряд, его сразу делают комиссаром взвода и автоматически
присваивают чин поручика.
— Не знал.
— Во время войны чины раздавались направо и налево везде, кроме
Сербии. Война закончилась, и офицеры Югославской армии — ото­
всюду, только не из Сербии. Из сербов лишь те имели чин, кто воевал
в отрядах Лики, Хорватии, Черногории, Словении или Герцеговины.
— Я не знал, что в Сербии во время войны не давали чинов. Сколь­
ко, ты говоришь, в школе было преподавателей?
446


— Вот смотри: офицерскую школу танковых войск посещали сто
пятьдесят — двести человек, и, наверное, двести — триста курсантов
насчитывалось в танковом училище. Преподавателей и командиров —
около семидесяти.
— Значит, всего примерно пятьсот — шестьсот человек?
— Да, но это были в основном офицеры. Это не обычный полк, где
на несколько сот солдат приходится десяток офицеров.
— Когда в такой среде арестуют сразу двадцать человек, это равно­
сильно взрыву бомбы?
— Этого и добивались: процесс над двадцатью офицерами, якобы
террористами, разрушителями режима, преступниками, и должен был
произвести эффект разорвавшейся бомбы... Если бы удалось инсцени­
ровать такой процесс, тем бы дело и кончилось. Однако...
ТРАВЛЯ СЕМЬИ И ДРУЗЕЙ
— Йе ты поначалу сидел?
— Короткое время в Баня-Луке. Но прежде я должен сказать о своей
семье. Сразу после моего ареста жену с грудным шестимесячным ре­
бенком КОС вышвырнула из квартиры в буквальном смысле на улицу.
— Месяц и год помнишь?
— По-моему, это было в марте или апреле 49-го.
Мою жену с ребенком увидела на улице и взяла к себе жена подпол­
ковника из нашей школы, тоже преподавателя и тоже довоенного офи­
цера. Она училась в педагогическом училище в Алексинаце и жила у
моей матери; мы с ней были как брат и сестра, она стала просто частью
нашей семьи. И, конечно, она считала своим долгом приютить мою
жену и сына на время, пока за ними не приехала моя теща из Алексинаца и не забрала их к себе. Это было ее собственное решение, они с
моей женой дружили, и она очень привязалась к малышу.
Однако для КОСа дать приют жене врага народа было преступлени­
ем, тут же последовал арест ее мужа, подполковника.
— Как звали твоих друзей?
— Станка Михаилович и Коран Михаилович, подполковник, офи­
цер старой Югославской армии. Он был в немецком плену, вернулся и,
как бывший артиллерист, преподавал свои науки. Его арестовали как
приверженца Информбюро, потому что, боже мой, он помог, дал кров
над головой, поселил в комнатушке, предоставил постель моей жене с
ребенком, которые провели в его доме несколько дней, пока их не
забрала к себе теща.
447


Но и этим дело не кончилось. В Алексинаце увольняют со службы
мою тещу, которую я последний раз видел задолго до появления Резо­
люции Информбюро, не говорил с ней даже по телефону, не переписы­
вался, вообще не поддерживал никакой связи.
И она тоже оказалась на улице с тремя дочерьми, одна из которых с
младенцем на руках, а две другие — студентки. Мужа моей тещи, до­
военного коммуниста, адвоката, который защищал коммунистов на
судебных процессах и жестко критиковал предвоенный режим, немцы,
как только вошли в Алексинац, повесили на фонарном столбе и для
пущей острастки несколько дней не снимали.
И вот жену такого человека выбрасывают на улицу с тремя дочерьми
и внуком. В Алексинаце она не могла устроиться и уехала в Белград. Там
нашелся знакомый, который предложил ей комнату в доме какого-то
кооператива, где одно помещение оказалось свободным. Это был гра­
доначальник Белграда Нинко Петрович, член довоенной Земледель­
ческой партии.
Он тоже был в немецком плену, а с ее мужем был связан давней
дружбой. В том, что он сразу, при первой встрече, принял в ней участие
и предложил жилье, проявились чисто дружеские, человеческие чув­
ства.
Вот и получается, что женщину, коммунистку, преследуемую това­
рищами коммунистами, выручает беспартийный политик.
— А твоя теща коммунистка?
— Членом партии она не была. До того как ее отовсюду выгнали,
она была референтом по торговле и снабжению в уездном народно-ос­
вободительном комитете, председателем Антифашистского комитета
женщин Нишского округа и заместителем депутата скупщины ФНРЮ
Миливоя Стефановича. Партийное руководство считало, что, будучи
беспартийной, она может принести больше пользы в работе с населе­
нием. Но в душе она, конечно, была коммунисткой.
И так благодаря Нинко Петровичу она получила комнатушку в Бел­
граде и поступила на работу. Вообще-то она окончила педагогический
институт...
— Сколько ей было тогда лет?
— Сорок четыре — сорок пять.
Работу она нашла в Алексинацком винном погребе, в буквальном
смысле в погребе, вино из стоявшихтам бочек разливалось по графинам
и подавалось наверх, в буфет. Не знаю, как долго она там проработала.
Вот так поступили с моей ни в чем не виноватой тещей, с которой
я не виделся много лет еще до появления Резолюции.
448


— А жена пыталась найти работу?
— Жену вскоре после моего ареста вызвал на допрос в КОС БаняЛуки начальник Двенадцатого управления сараевского военного окру­
га и стал требовать, чтобы она призналась, что она тоже за ИБ, что мы
якобы все это вместе обсуждали, что ей про меня все известно, посколь­
ку мы с ней единомышленники. Она отказалась. Тогда он вытащил из
ящика стола какую-то бумагу и сказал: «А у меня есть заявление вашего
супруга, в котором он перечисляет все, о чем вы с ним говорили». Но
недаром моя жена дочь адвоката и студентка юридического факультета!
Хоть и было ей тогда всего девятнадцать лет, зная меня и понимая, что
я никогда бы этого не сделал, она попросила: «А вы не дадите мне
прочесть то, что написал мой муж?» Тот в ярости отдернул бумагу, сунул
ее в ящик и прекратил допрос. Обман не удался.
Зачем понадобилось расставлять силки и капканы матери с малым
ребенком, причислять ее к врагам, чтобы на этом основании, как во­
дится, посадить и ее? Это только ему известно и пусть сам себе ответит,
зачем ему это было нужно.
— Ты знаешь его имя?
— Еще бы! Это Реджё Терзич, полковник, ветеран народно-освобо­
дительной борьбы, начальник Двенадцатого управления Сараевского
военного округа.
ЛОЖЬ НА ЛЖИ

— Ты сказал, что первое время недолго находился в тюрьме в БаняЛуке?
—Да. Потом нас перевели в Сараево. Там размещалось центральное
следственное управление КОС и там был военный суд.
В тюрьме, пока велось следствие, пыток не было...
Но обнаружилось одно странное обстоятельство. Следствие тяну­
лось и тянулось, и конца ему не было видно, дата суда даже не назна­
чалась. А дело было в том, что в действующем тогда законодательстве
не существовало ни одной статьи, под которую можно было подвести
то, в чем нас обвиняли. И вот ждали, что, как было обещано, будет
принят закон, который позволит привлекать к суду за все и вся.
Шесть месяцев продолжалось следствие. Я имею в виду по моему
делу. Я ждал суда, а его нет и нет. Наконец, господи помилуй, закон
приняли, причем закон с обратной силой, действующий вплоть до 45го года, когда было провозглашено новое государство.
Только на суде предъявили обвинительное заключение, да такое,
что и слона свалит. Сплошная чудовищная ложь, обвинения сыпались,
449


как из рога изобилия, без меры и смысла и, самое страшное, без какихлибо доказательств и даже попыток найти доказательства и улики. Мы
превратились в террористическую организацию, которая ставила своей
целью смену режима, смену системы и так далее. А во главе тайной
организации — я.
— Может быть, пытками выбили такие показания?
— Видишь ли, пока не было закона, они понимали, что на суд им
выйти не с чем, нас держали в тюрьме, но пыток не применяли. Пытки
начались с принятием нового закона. Теперь предстоял суд, значит,
надо было, во-первых, сфабриковать обвинение, а во-вторых, найти
доказательства. Первое для них не представляло никакой проблемы.
В обвинительный акт они свалили все, что хотели. Теперь предстояло
добыть доказательства.
А добыть доказательства, заставить людей хоть что-то из того, что
на них повесили, признать можно было только пытками. Так что тут
есть определенная логика...
— Логика государственного терроризма, другой логики тут нет.
— Да уж!
— Ты сидел в сараевской военной тюрьме?
— В сараевской военной тюрьме. Все шесть месяцев следствия я
просидел в одиночке. И через полгода мне предъявили обвинение...
— А кто прокурор? Не Реджё Терзич?
— Нет, не Терзич. Он творец всего и вся. Он организатор, он отдавал
все приказы. Он — душа всех гонений, арестов и судебных дел.
Наконец нас вывели на суд. Всех двадцать человек сразу. Посадили
в два первых ряда.
— Ты знаешь, где это происходило?
— Нет. Где-то посреди громадных военных объектов.
— А где находилась тюрьма, знаешь? На какой улице, или, может,
примету какую помнишь?
— Меня на марусе привезли, впихнули в камеру, на марусе и на суд
човезли. Я ничего не видел.
— Абсолютно ничего? И если бы сейчас оказался в Сараеве, ничего
не нашел бы?
— Нет. Я не знаю, где я провел эти девять с половиной месяцев.
Шесть месяцев и сто три дня...

450


СУД
Ну, начал заполняться зал. Зал большой, публика разношерстная,
кто в мундирах, кто в штатском. Публику отбирали с таким расчетом,
чтобы потом военные в своих частях, гражданские в своих организаци­
ях доложили о черных замыслах сторонников Информбюро. Зал был
набит битком.
— Это приблизительно сентябрь 49-го?
— Да. Со дня суда и приговора до 1 января 50-го года прошло сто три
дня. Нетрудно вычислить точную дату. Примерно середина сентября.
Прокурор зачитал обвинительный акт. Мы оцепенели от ужаса.
— Обвинение вам до суда не показывали?
— Нет. Как реагировала публика? По рядам прошел ропот.
— А ты знаешь имена кого-то из судей? Председателя суда, проку­
рора?
— Откуда, господи? Они же все наподобие куклуксклановцев —
капюшоны на лицах! Они нам не представлялись, не знакомились с
нами. Это же парад безымянных, безликих марионеток, которых дер­
гают за веревочки, чтобы машина делала свое дело. Как узнать, кто они?
От кого?
— Если когда-нибудь узнаешь, скажи.
— Я знаю только Реджё Терзича. И больше ни одного имени — ни
бедолаг-защитников, ни судей — их было пятеро, ни троих или четве­
рых прокуроров: главный прокурор был не один, с помощниками. Он
и читал обвинение.
«НЕ ЗНАЕШЬ, ОТ КОГО ПРЕЖДЕ ОТБИВАТЬСЯ»

Когда прокурор закончил читать обвинение, дали слово мне.
.Я начал с обвинительного акта и обрушился на него, не выбирая
выражений. Сразу сказал, что это нагромождение лжи, что в обвинении
нет ни одного доказанного факта, что все сплошной вымысел.
Сколько времени я говорил, не знаю. В какой-то момент Реджё
Терзич вскочил со стула, подошел к судейскому столу, что-то сказал
председателю суда и вернулся на свое место. Председатель тут же под­
нялся и объявил, что процесс из открытого переходит в закрытый
режим и публику просят удалиться. Публика покинула зал.
Прошло какое-то время, не знаю, чем оно было заполнено. Удалили
не только публику, но и девятнадцать подсудимых тоже. Я остался один,
лицом к лицу с пятью членами судейской коллегии, с тремя или че­

451


тырьмя прокурорами и, кажется, с тремя или четырьмя защитниками.
Лицом к лицу.
Не знаешь, от кого отбиваться прежде. Набросились и обвинители,
и судьи, и защитники. Первый день целиком и утро второго дня ушло
на меня. Я все отвергал. Мне пришлось защищать всех двадцать подсу­
димых и доказывать, что не было у нас никакой тайной террористичес­
кой организации, а это было их главное обвинение. И мне удалось это
доказать.
Помню одну вещь, самую абсурдную во всей этой долгой дуэли
между семью или восемью атакующими и мной. Обвинение в сущест­
вовании тайной организации под моим началом строилось на том, что
в каком-то разговоре с одним из арестованных офицеров я сказал: «Что
делать? Работать, как работали. От нас требуется только это. Учебный
процесс не должен останавливаться». Они расценили это как хитрый
прием нашей конспиративной деятельности: хорошо работать, чтобы
замаскироваться от бдительного ока органов.
Насколько абсурдно и в то же время гнусно и ничтожно такое за­
ключение, пусть судят другие. Но именно мои слова, сказанные в
каком-то разговоре: «Наше дело работать и хорошо работать, школа не
должна страдать», стали главным доказательством существования тер­
рористической организации и моей в ней руководящей роли.
Вот так примерно все это выглядело.
Потом в зал ввели остальных обвиняемых, и процесс закончился.
Нас снова отвезли в тюрьму, меня — в мою одиночку...
— В перерыве между судебными заседаниями, ночью к вам прихо­
дили оперативники с какими-либо угрозами, пытались давить на вас?
— Допросы вообще проводились по ночам. При этом люди обычно
часами стояли. Но, повторяю, меня пыткам не подвергали. И ночью
после суда ко мне никто не приходил.
На третий или четвертый день конвойный запихнул меня в марусю
и привез в тот же зал, где проходил суд. Была ли на этот раз публика за
моей спиной, не знаю. И если была, из кого она состояла — из опера­
тивников, полицейских или еще кого-то в том же духе, — тоже не знаю.
Наверняка знаю, что в зале были не только мы, подсудимые, кто-то был
и помимо нас. Но кто, понятия не имею.
ТРЕТИЙ СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР

Начали читать вердикт. Знаешь, как это бывает. У юристов свой
стиль... Тянут волынку, тянут, плетут словеса, наконец, приступили к
конкретному определению мер наказания. Меня — к расстрелу! Смерт­
452


ный приговор. Ну и лишить чина, отнять Орден заслуг перед народом
и четвертый пункт — конфисковать все имущество.
Что со мной было, когда я услышал: «Расстрелять!», я передать не
берусь. Могут говорить всякое, но когда тебе выносят смертный при­
говор, чувствуешь себя ужасно. Не знаю, видел ли я перед собой эту
жалкую судейскую пятерку, не знаю, слышал ли я, что было дальше,
какие приговоры вынесли моим товарищам. Помню только, как мне
завели руки за спину и защелкнули на них наручники. Таков порядок:
сразу же после оглашения смертного приговора, прямо в зале суда руки
смертника заводят за спину и надевают наручники.
Потом втолкнули в марусю, там было двое или трое конвойных и
несколько моих подельников, тоже осужденных.
— Сколько получил Церович?
— Кажется, пятнадцать лет. Самый маленький срок был десять, и,
по-моему, его дали только одному человеку; двенадцать лет получил
тоже один человек, а все остальные — от пятнадцати до двадцати. Одно­
го присудили к пожизненному заключению. Как только мы оказались
в машине, Франц Крашовец, словенец, изумительный человек, зажег
сигарету и все время совал ее мне в рот. Я курил...
— Крашовец тоже подсудимый?
—Да, нас с ним судили вместе, партизанский ветеран, интеллигент­
ный, потрясающе интеллигентный человек, замечательный человек,
замечательный офицер, замечательный педагог. И пока мы ехали, он
все время подносил мне сигарету, я затянусь, он вынет, потом снова
сует.
Меня выволокли из маруси, а всех других оставили в машине. При­
вели в одиночку и сразу надели на ноги кандалы. Видно, заранее выну­
ли из окна стекла и набили на него доски. В камере у меня были нары
и одно одеяло. Под дверью камеры стоял охранник, а возле него, на
полу стояла консервная банка для малой нужды.
«ВСЮ НОЧЬ МОЧУСЬ»

Всю ночь только и бегаю к банке. Словно все во мне в жидкость
превратилось. Сна ни в одном глазу. Слоняюсь по камере, туда-сюда,
туда-сюда, ноги устанут — сяду, но и сидеть не могу, снова встаю. Лучше
всего было ходить. И снова мочусь. И так всю ночь напролет.
— А кандалы на ногах, цепи эти тяжелые?
— Кандалы тяжелы, когда тебя гонят по бесконечной дороге, как,
например, турки гоняли в свое время закованных сербов. Я сидел в
453


камере и больше страдал не от тяжести кандалов, а от того, что они
холодили мне ноги. Но на психику они действовали убийственно...
— Непрерывно лязгают по бетонному полу?
— Не забывай, в нашем представлении кандалы связаны с убийцами
и разбойниками. На обычных арестантов кандалы не надевали. Я смот­
рел столько фильмов и уверен: арестантов в кандалах не держали. Са­
жали в одиночки, избивали, но чтобы человека, уже осужденного
судом, держать в кандалах, такого обычая не было.
Кандалы меня страшно мучили. И холод! В Сараеве ночи холодные...
Как-то ночью пришел генерал-полковник, высший чин в Югослав­
ской армии. Смотрит на меня с любопытством.
— Имени его не знаешь?
— Нет, не знаю. Без всякой враждебности, злобы, ненависти смот­
рит. Я продолжал лежать. Я вообще ни перед кем не вставал. Только
когда читали решение Верховного суда, потребовали встать. И этот
генерал-полковник сказал мне: «Видите ли, когда вы служили в коро­
левской Югославии, вы могли быть против короля, могли заниматься
политикой и исповедовать идеи, которые шли вразрез с интересами
монархии и вашим положением офицера. Но при социализме такое не
допустимо». Выходит, то, что при монархическом режиме офицеру не
возбраняется, то... В архиве старой армии они раскопали мое дело и
таким образом узнали, как меня в свое время за левые идеи сослали
служить на границу. Им все про меня было известно. Известно, как я
вел себя в плену, все досконально известно. Известно, что я в офицер­
ской школе преподавал марксизм, вел политзанятия и со слушателями,
и с педагогическим и командным составом.
— Как ты понял его слова?
— Я понял, что передо мной человек, который абсолютно не одоб­
ряет того, что происходит. Только такой человек мог сказать мне то, что
он сказал.
— Выразить сочувствие?
— Да. И проявить объективность. Он разговаривал со мной, как с
человеком, а не как с офицером, с которого содрали погоны.
— Сигарету не предложил?
— Нет. Он просто сказал: «Понимаете ли, в Королевстве Югославия,
будучи офицером, вы могли быть против короля и исповедовать левые
взгляды, а при социализме, как видите, это запрещается». Если человек
говорит: то, что разрешалось при монархии, запрещается при социа­
лизме и республике, значит, он осуждает и социализм, и республику!
Я это толкую только так.
454


— Ты так никогда и не узнал, кто это был?
— Нет. С тех пор я его больше не видел. Это мог быть комиссар
округа, или начальник округа, или кто-то проездом из Генерального
штаба. Не знаю.
Однако вот тебе еще один любопытный эпизод. Однажды глубокой
ночью скрипнула дверь, и в камеру входит полковник Реджё Терзич в
сопровождении офицера в кожанке — в каком чине, не знаю. Реджё
Терзич поворачивается к нему и говорит: «Вот несостоявшийся член
несостоявшегося центрального комитета несостоявшегося Информ­
бюро!»
Драгослав, никто из нас и в голове не держал никакого центрально­
го комитета; меньше всего я думал о центральном комитете, я вообще
не думал ни о каких комитетах! А он произнес это с таким цинизмом,
с таким сарказмом. Они считали, что мы только и думаем о том, чтобы
залезть повыше, что мы действовали только для того, чтобы заполучить
чины и посты. В их головах не укладывалось, что можно жить по-дру­
гому, что можно вообще не иметь политических амбиций.
Реджё Терзич, как и многие другие, судил по себе. Он защищал
Тито и руководство, потому что за это наверняка в тюрьму не сядешь,
а карьеру сделаешь. И не сомневался, что у людей, которых он сажает
и судит, тот же стимул — они надеются, что придет Сталин и возна­
градит их.
Вот как они оценивали людей, которых сажали.
И ПОСЛЕ СМЕРТНОГО ПРИГОВОРА- СЛЕДСТВИЕ!

— Извини, что прерываю. Каково твое положение? Сто три дня
после вынесения приговора ты сидишь в одиночке. Как тебя кормят?
Улучшились ли условия? Как ты вообще себя чувствовал? У тебя и
дальше лишь консервная банка под дверью? На прогулку выводят?
— Нет. Я не выходил из камеры ни шесть месяцев следствия, ни сто
три дня после вынесения приговора. Никаких прогулок не было.
Как я себя чувствовал? Какую получал еду? Не знаю, что тебе и
сказать. Еда обычная, тюремная еда. Я уже сидел больше полугода и к
еде относился равнодушно. Ел, потому что нужно есть, и только.
А как я жил после осуждения на смерть? Об этом я никому не
рассказывал, кроме жены и сына. Я, знаешь, сочинял пьесу. Выучил ее
наизусть и постоянно повторял, и еще готовил речь, которую собирался
произнести перед расстрелом.
Но расстрела не было, и речь пропала.
455


— Руки и ноги все время связаны?
— Нет, не все время. Не помню точно, но через какое-то время
сняли сначала кандалы, а потом, видимо, уже под конец, и наручники.
В одну из ночей в камеру вошли председатель суда и полковник
Реджё Терзич. Мне приказали встать и прочли решение Верховного
военного суда. Читал председатель суда. Верховный суд утвердил
смертный приговор Мирославу Живковичу.
Я сказал им: «Убийцы, вы убиваете невинного человека! Без всякой
пользы!»
Председатель суда, белый как полотно, нагнул голову. А Терзич:
они, мол, не убийцы, они невиновных не убивают и так далее и тому
подобное. Словом, выпустил пары, с тем они и вышли.
Я снова остался один.
И вот 31 декабря! Время, когда люди отправляются на встречу Но­
вого года. Слышу — к камере приближаются шаги, за дверью кто-то
говорит с моим охранником. Дверь открывается. Входит конвойный и
велит мне идти с ним.
Пришли мы в кабинет следователя, где меня девять месяцев допра­
шивали. Какую, думаю, встречу Нового года они еще мне устроят?
А я забыл тебе сказать, что в Югославии это, наверное, единствен­
ный случай, когда после приговора, причем смертного приговора,
смертника не помещают в судебный изолятор, как предусмотрено за­
коном, а возвращают в следственную тюрьму. И еще сто три дня таска­
ют на допросы.
— Следствие продолжается?
— На меня и дальше давили и требовали показаний на одного чело­
века, который потом стоял во главе Югославской народной армии. Он
еще жив, и мне не хотелось бы называть его имя.
— Я бы просил тебя назвать. Ведь здесь важен метод.
— От меня требовали сказать хотя бы одно слово, которое позволило
бы арестовать в то время комиссара офицерской школы и училища
танковых войск полковника Марко Вранича, а позднее генерал-пол­
ковника, начальника сараевского военного округа и министра обороны
Боснии и Герцеговины. Этого особенно добивался полковник Реджё
Терзич, его армейский товарищ военных лет.
— От тебя требовали таких показаний, потому что ты уже был осуж­
ден на смерть?
-Да.
— И предлагали взамен — жизнь?
— Ничего мне не предлагали.
456


— Ну, говорили: «Мы станем лучше к тебе относиться?»
— Да ничего они не предлагали! Ничего. Зачем мне что-то приду­
мывать? Я могу что-то упустить, но придумывать — нет! Просто про­
должалось обычное рутинное следствие и все.
— Как будто ничего и не было?
— Конечно! Для чего они меня и вернули снова в следственную
тюрьму? Чтобы продолжать следствие! А что я смертник, так это и
хорошо. Дополнительное, так сказать, психологическое воздействие.
Они рассчитывали на то, что добили меня и теперь со мной можно
поступать как угодно и вытянуть из меня любые показания. А им очень
важно было замести Марко Вранича.
— Ты его знал?
— Конечно. У нас с ним были добрые отношения. Это был честный
человек. А они не могли поверить, чтобы близкие люди не поделились
друг с другом чем-то сокровенным. Такое у них в голове не укладыва­
лось. Но я никогда бы не стал подводить человека, занимающего пост
комиссара школы. Что я, дурак или сумасшедший? Да и как я мог
такого человека вовлечь в несуществующую организацию? Естествен­
но, что я с ним об этих вещах не разговаривал, и мне нечего было им
сказать.

ПОМИЛОВАНИЕ В ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ГОДА
И вот я вхожу в кабинет следователя в последний день года, когда
все готовятся к встрече Нового года. По одной стене стоят пять или
шесть высших офицеров и по другой стене — пять или шесть высших
офицеров. А за столом — полковник Редже Терзич, начальник Двенад­
цатого управления сараевского округа.
Терзич приказал конвойному выйти. Сейчас он смотрел на меня с
любопытством, хотя раньше я не видел на его физиономии ничего,
кроме злобы и ненависти.
Он поднялся, вытащил из ящика стола бумагу и сказал: «Сейчас я
прочитаю постановление Президиума Союзной Народной Скупщи­
ны». И начал читать.
Длинное, как водится, вступление и затем: «...рассмотрев прошение
Мирослава Живковича, осужденного на смерть, Президиум Союзной
Народной Скупщины принял решение просьбу его...» И замолчал.
Положил бумагу на стол и вонзил испытующий взгляд в меня.
И контрразведчики по сторонам тоже смотрят на меня во все глаза. Для
них это редкий случай: я — единственный югослав, приговоренный к
смерти!
457


— Нет, не единственный. Бранко Путник тоже получил смертный
приговор1.
— По суду?
— Да, по суду.
— Вот как... Сколько времени они на меня смотрели, не знаю. Мне
казалось вечность, но, по всей вероятности, несколько секунд. Они
просто ели меня глазами.
Наконец господин Редже Терзич смилостивился. Снова поднял бу­
магу и продолжил: «...просьбу его удовлетворить и помиловать, заменив
смертную казнь пожизненным заключением. Иван Рибар, Моша
Пияде».
Он обошел стол, подошел ко мне и протянул руку. Поздравил меня
с помилованием и добавил: «Отныне это ваш второй день рождения».
Потом дал мне расписаться со словами: «Прочитайте сами, убедитесь,
что вы помилованы, и распишитесь». Я расписался.
— Он обращался к тебе на «вы»?
— Тогда да.
— А вообще, раньше — нет?
— Нет. Во время следствия тыкал.
— Следствие постоянно вел он?
— Ну что ты! Он наезжал периодически. Допрашивали другие.
— Ни одного имени не знаешь?
— Нет.
— Били?
— Нет. Даже оплеухи ни разу не получил; однажды только Реджё,
когда пытался вытрясти из меня показания на Марко Вранича, схватил
за грудки и стал бить головой о стену. А так, пока шло следствие и сто
три дня после приговора, меня не избивали и пыткам не подвергали.
В конце он дал мне пачку сигарет и коробок спичек, вызвал охран­
ника и велел вывести меня во двор. Спустя девять с половиной месяцев
первый раз я вышел на воздух.
А там — 31 декабря, жуткая сараевская зима, снег по колено, про­
топки нет. Видно, с отвычки меня прямо резануло морозным воздухом,
и я тут же попросил охранника отвести меня в камеру.
— Что у тебя было на ногах?
— Старые какие-то башмаки.
Охранник отвел меня в камеру. Он остался по ту сторону двери, я —
по эту. И потом снова всю ночь бегаю к банке, как тогда, когда мне
вынесли смертный приговор.
1 Инженер Бранко Путник осужден на смерть в октябре 1951 г.

458


Два совсем разных события — одно предвещает смерть, другое —
дарит жизнь, а организм реагирует одинаково.

ТЯЖЕЛЕЕ ВСЕГО - НА РАССВЕТЕ
— Что было после помилования? Сколько тебя еще продержали в
сараевской тюрьме, улучшились ли условия содержания, когда отпра­
вили отбывать наказание?
— После того как мне заменили смертную казнь на пожизненное
заключение, я оставался в этой тюрьме совсем недолго, столько, сколь­
ко им понадобилось времени, чтобы оформить документы. И затем
меня перевели в судебный изолятор.
Там совсем другая обстановка, больше чувствуешь себя человеком.
Кормят лучше. Каждый день я мог выходить на прогулку, прекратились
бесконечные ночные допросы.
Так завершилось мое пребывание в следственной тюрьме Двенадца­
того управления сараевского военного округа, продолжавшееся шесть
месяцев следствия и сто три дня ожидания смертной казни до помило­
вания 31 декабря 1949 года.
— Извини за этот вопрос: ты испытывал страх перед смертью? Эти
сто три дня ты представлял себе ту минуту, когда тебя выведут под пули?
— Да. И нередко. И не походя, не между прочим. Страх смерти,
ожидание смерти, постоянная мысль о смерти наполняли собой все сто
три дня, что я провел в одиночке. Однако я понимал, что этот страх
пагубен, и стал в уме сочинять пьесу — ни бумаги, ни карандаша у меня
не было. Я столько раз ее повторял, что запомнил все диалоги, все
ремарки, и мысленно погружался в нее. Так я пытался уйти от реаль­
ности, от мысли, что меня ждет расстрел.
Тяжелее всего было перед рассветом. Не знаю, откуда я взял, что на
расстрел выводят рано утром, т.е. на рассвете. И как только начинало
светать, я вздрагивал от любых шагов по тюремному коридору, думая,
что это идут за мной. Страх во мне усилился после одного ночного
посещения Реджё Терзича, когда он, окидывая меня испытующим
взглядом, сказал: «Пришел посмотреть, сошел ли ты уже с ума?»
Но это меня как бы и подстегнуло, укрепило во мне желание не
сдаваться, и, возможно, я должен быть благодарен Реджё, что сумел
собраться и противостоять страху с его разрушительным действием на
психику.
Когда потом я оказался в Градишке вместе с остальными осужден­
ными, а среди них было много работников УДБ, которые работали
459


оперативниками сразу после войны, я слышал их рассказы о том, как
четники и усташи, осужденные на смерть, вскоре после оглашения
приговора в массовом порядке или сходили с ума, или полностью ме­
няли свое поведение.
Я, к счастью, не сошел с ума, хотя и провел в ожидании смерти сто
три дня.
— А ты наблюдал в себе какие-то физические изменения? Ты ска­
зал, что в ночь после вынесения смертного приговора и в ночь объ­
явления помилования у тебя были ненормальные позывы к моче­
испусканию. А когда ты слышал на рассвете шаги в коридоре, это
тоже сопровождалось какими-то физиологическими проявлениями?
Обливался ли ты потом, дрожал от холода, мучился ли болями в же­
лудке или головными болями? Прости, что я тебя об этом спрашиваю,
но я считаю, что это представляет психологический и медицинский
интерес.
— К сожалению, я не могу ответить на этот твой вопрос так деталь­
но, как тебе хотелось бы. Столько десятилетий минуло с той поры! Как
бегал к банке, это вот не забылось, а все прочие вещи, пот, спорадичес­
ки мучившие спазмы в желудке и так далее в разных комбинациях ведь
часто бывали следствием не только ожидания смерти, но и элементар­
ного холода и голода. Трудно определить, что чем было вызвано. Глав­
ное — все сто три дня ожидания смерти я был в ненормальном состоя­
нии, и психическом, и физическом. Что же касается деталей, я в самом
деле уже плохо их помню.

«ВОПЛИ ИЗ ЯМЫ И СЕГОДНЯ ЗВУЧАТ ВО МНЕ»
— Почти сорок лет назад я как-то разговаривал с одним человеком,
которого в октябре 41-го вместе с тысячами жителей Крагуеваца немцы
вывели на расстрел. По одним сведениям, тогда было расстреляно семь
тысяч, по другим — до трех тысяч человек. Он рассказывал об ужасных
деталях, о страшной реакции людей, оказавшихся под дулами автома­
тов. Ты тоже в одной из наших бесед упоминал о чем-то подобном,
когда под Осиеком, в Хорватии вас набили в яму и усташи стреляли по
человеческой массе. А вот сейчас, когда мы ведем запись, ты не стал на
этом останавливаться. Это случайно или тебе не хотелось об этом гово­
рить?
— Об усташской яме?
— Да, о том, что происходило с людьми, которые были в яме. Об их
реакции.
460


— Той ночью, окруженные усташами, что стояли по краям ямы, мы
вообще были не в состоянии как-то реагировать по той простой при­
чине, что были так прижаты друг к другу, что и пошевелиться не могли.
И всю ночь я, но, думаю, и другие в той или иной степени тоже, тщетно
боролся с большой и малой нуждой. И все мы были...
Зима, холод, идет снег, нескончаемая ночь, беспощадно палящие
усташи. Оглушительные вопли до сих пор звучат в моих ушах, во сне я
часто вижу эту ночь. После этих кошмаров я долго не могу унять серд­
цебиение. Это была страшная ночь. Только писателю, наверное, под
силу описать ее.
Характерно, что на какие-то физические действия мы были абсо­
лютно не способны. Только непроизвольное отправление естествен­
ных надобностей. Так, мокрых и обделавшихся, как сказали бы дети,
немцы наутро погрузили нас в вагоны и повезли в Германию.
— Это был дополнительный способ измывательства?
— Я думал о цели этого побоища, и у меня сложилось такое мнение:
как раз в то время усташское руководство призвало в армию много
молодых людей, идеологически не примыкавших к этому движению.
Усташи создавали свое государство, и армия была им необходима. Вот
они и набрали парней и послали убивать нас, чтобы те, запачкав руки
кровью, связали свою судьбу с усташским движением и НДХ.
ПАРТИЙНОЕ РУКОВОДСТВО ПРЕВРАТИЛО СЛЕДОВАТЕЛЕЙ
В ЗВЕРЕЙ И МОНСТРОВ
— Хорошо, давай вернемся к твоему положению в начале 50-го года.
Тебя перевели в судебный изолятор, где условия лучше... Сколько вре­
мени ты пробыл там?
— Не думаю, что я пробыл там больше десяти — пятнадцати дней.
— Эта тюрьма тоже в Сараеве?
-Да.
— Что за люди ваши надзиратели? Это военные или милиция?
— Только военные: или унтер-офицеры, или солдаты, смотря по
обстоятельствам. Все из Двенадцатого управления, оно нас сажало, оно
вело следствие, оно давало указания суду. Суды получали разнарядку,
какой кому срок следует дать. Судьи были игрушкой в руках контрраз­
ведки.
Впрочем, истины ради следует сказать, что офицеры контрразведки
так же, как и офицеры УДБ, тоже были игрушкой, но игрушкой в руках
партии, партийной олигархии — главного виновника и проводника
461


террористического режима со всеми его злодействами и преступления­
ми. Они нагоняли страху на УДБ, а УДБ и КОС — на общество и армию.
Все шло от партийных верхов, и вся информация стекалась к ним. Вот
какому монстру мы обязаны положением, в котором оказались после
Резолюции Информбюро 1948 г.
— Раз ты уже об этом заговорил, как ты оцениваешь заявления
бывших партийных, военных и государственных тузов, в которых те
утверждают, что понятия не имели о Голом острове и о терроре? Так
заявил Светозар Вукманович-Темпо [71], так сказал Коча Попо­
вич [72]. Джилас клялся, что не только он ничего не знал, но, по всей
вероятности, об этом ничего не знал даже Александр Ранкович. Что ты
мажешь сказать об этих заявлениях сейчас?
— Прежде я хотел бы сказать, что представляли собой оперативники
УДБ и КОС по прошествии многих лет с периода борьбы против Ин­
формбюро. Мы встречали этих злосчастных следователей с Голого ост­
рова на улицах Белграда. Это были люди с совершенно вывихнутой
психикой, которым давно место в психиатрической клинике. То, чем
они занимались, превосходило силы и природу нормального человека.
Партийные вожди превратили их в зверей и монстров.
Но вот ведь феномен — если многие оперативники заплатили своим
психическим здоровьем задела, которыми они занимались, на олигар­
хах Коммунистической партии Югославии, по крайней мере насколько
можно судить по их дальнейшей деятельности на высоких постах, это
никак не отразилось, никаких угрызений совести они не испытывали.
Они относили это преступление к своим подвигам и продолжали руко­
водить страной так, как руководили. Комплекса Голого острова у них
не было.

ПОЛИТИЧЕСКОЕ РУКОВОДСТВО ЗНАЛО ВСЕ
А заявления этих мерзавцев о том, что они ничего не знали! Ну, что
здесь скажешь? Темпо заявляет, что не знал о существовании Голого
острова, а два его первых заместителя, генерал Бранко Петричевич и
полковник Влада Дапчевич лежат на Голом острове! Арестованы они в
ведомстве Темпо — как он может не знать?
И еще. Заключенные Голого острова и Билечи посылали тысячи
телеграмм в Политбюро и Центральный комитет, в которых они кая­
лись, клеймили себя врагами народа и врагами партии, ничтожными
выродками и выражали готовность — что очень важно! — бороться с
теми, кто не желает признавать свое предательство, вплоть до их унич­
462


тожения. Это было серийное, если не сказать промышленное, произ­
водство покаянных и поздравительных телеграмм, которые шли в
Политбюро партии, Центральный комитет и лично Верховному глав­
нокомандующему Иосипу Брозу Тито.
И если от заключенных требовали этого обилия депеш, надо пола­
гать, что они доходили до своих адресатов и там их читали.
И, главное, вся мировая пресса писала о том, что происходит в
Югославии. Находясь под следствием, я немало хлебнул — привожу
свой пример, потому что о моем аресте сообщили некоторые евро­
пейские радиостанции, — убеждая следователей, что понятия не
имею, кто мог из Баня-Луки поставлять подобные сведения иностран­
ным средствам информации. Откуда им стало известно, что я арес­
тован?
А мы отлично знаем, что руководство получает от ТАНЮГ «Крас­
ный бюллетень» со всеми публикациями мировой прессы, касающи­
мися Югославии. Поэтому всем все было известно. А что не хотят в
этом признаваться, так это может означать лишь одно: мало того, что
знали, они это одобряли, что еще большее преступление!
Затем — по крайней мере те, кто был на Голом острове, об этом
знают — высокопоставленные лица приезжали на остров. И жена Карделя, и жена Бориса Кидрича [73], и Ранкович, и Светислав Чеча-Стефанович [74], я уж не говорю о Капичиче [75], в обязанности которого
входило дирижировать Голым островом. Но можно, брат, вспомнить и
кое-какие документы. На одном — не знаю каком — пленуме ЦК КПЮ
Ранкович в своем докладе заявил, что половина сосланных на Голый
остров по делу Информбюро полностью невиновны.
— Это был знаменитый июньский пленум 51-го года. Я считаю, что
цифры взяли с потолка, просто хотели произвести впечатление на об­
щественность Запада — в Югославии, мол, возвращается демократия.
Лично мне неизвестно, что мировая пресса когда-либо и что-либо пи­
сала о Голом острове. Знаю, что несколько иностранных делегаций
журналистов и социалистов посещали липовые лагеря якобы Голого
острова. Они были в Дабравинах под Брезой в Боснии и, насколько мне
известно, трижды в селе Жрновницы под Нови-Винодолом. Но запад­
ная общественность отнеслась к этому равнодушно.
Аресты 48-го года Запад воспринимал как подтверждение того, что
политика Броза возвращается кдемократическим принципам. В стране
царил страшный террор, в жернова которого попали, конечно, не толь­
ко мы, арестованные, наши семьи и близкие, но и весь народ, а Запад
именно в этих арестах увидел возвращение к демократии. И, разумеет­
463


ся, режиму предоставляли огромную материальную помощь. По сооб­
щению «Политики», с 49-го по 64-й год Югославия получила 30 млрд
долл, безвозвратной помощи. Эта ссуда, в большой мере получена на
том основании, что Броз, создав Голый остров, дал Западу подтверж­
дение своей переориентации. И, насколько мне известно, тем, что про­
исходило на Голом острове, Запад вообще не интересовался.
— Возможно, не знаю. Но, если отмести возможность того, что
Запад мог информировать руководство о Голом острове, все прочее, о
чем я говорил, остается в силе.
— Несомненно, я тоже уверен, что они не могли не знать. Как Темпо
мог не знать о Голом острове? И не только потому, что два его помощ­
ника там сидели. Самовлюбленный, тщеславный, он, конечно, знал,
что одна из рабочих бригад в 50-м году носила его имя. Мимо такого
человека, как он, такой факт не прошел бы. К тому же эта бригада
послала ему однажды длинную прочувствованную телеграмму.
— Я. сейчас вспомнил еще одну вещь.
До моего ареста Генштаб Югославской народной армии собирался
перевести меня на работу в Белград — руководить подготовкой препо­
давателей для военных академий. Об этом мне рассказал человек, ко­
торый позднее тоже оказался на Голом острове; сейчас он уже умер,
звали его Михаило Вукичевич. Однако затея эта сорвалась. После Ре­
золюции Информбюро, утверждал он, все кадровые вопросы в Геншта­
бе и других военных подразделениях, касающиеся повышения, награж­
дения и перемещения, предварительно посылались на согласование в
Двенадцатое управление. Например, 1 октября 48-го года мне должны
были присвоить звание майора. Но приказ о повышении так и застрял
в Двенадцатом управлении Генштаба.
И вот произошел любопытный случай. Арестовали Драгана Коста­
ча, известного человека, к сожалению, сейчас уже умершего. И давай
допытываться: о чем он разговаривал с майором Живковичем? Дозна­
ние проходило в Белграде. Что только с ним ни делали, а он все равно
стоит на своем: не разговаривал он с майором Живковичем и вообще
не знаком с ним.
А фокус в том, что им было известно о моем повышении, о том
же, что приказ отменен, — нет. А мой приятель знал меня как капи­
тана. И пока это недоразумение не разрешилось, Костач хлебнул-таки
лиха.
Короче, я хочу сказать: все было известно, любое решение, пусть
даже самое незначительное, проверялось и одобрялось в Двенадцатом
управлении. И, соответственно, на гражданке все, что ни делалось,
464


проходило согласование в республиканском или федеральном Управ­
лении государственной безопасности.
Всё было известно, и все, начиная с Иосипа Броза и дальше, всё
знали.

ЖЕРНОВА В ГРАДИШКЕ ТОЛЬКО ЕЩЕ СОЗДАВАЛИСЬ

— Хорошо, давай вернемся к тебе.
— Ну, прибыл я в Стара-Градишку. Когда-то тут была австро-вен­
герская крепость.
— Каким образом тебя туда доставили? Расскажи подробней, ты был
один или в составе партии?
— Нет, нет, в партии. В сараевской тюрьме собрали вместе человек,
может быть, десять, погрузили в машину...
— Вы были в наручниках?
— Нет, но нас сопровождало довольно много охранников. И повезли
в Стара-Градишку.
— Это все еще зима 50-го года?
— Январь 50-го.
В Стара-Градишке во время войны усташи держали пленных сер­
бов, и там лежат кости десятков и десятков тысяч человек. После окон­
чания войны тюрьму сохранили, и до нас в ней сидели усташи.
— Только усташи или и другие тоже?
— Я знаю только об усташах. Мы застали их там. Они работали в
мастерских, и работали мы вместе.
— Вам был устроен «прием»?
— Такого «приема», как в Билече или на Голом острове, тут не могло
быть, но в камерах били. Только переступишь порог, на тебя навалива­
ются и отделывают. Но сквозь строй не гоняли, палочники набирались
из усташей, замаскированных удэбэшников и, возможно, в небольшом
количестве из самих заключенных.
— Значит, тебя вталкивают в камеру, и тут же начинают бить?
— Да, сразу хватают и начинают молотить.
— И что кричат?
— Что кричат?! Это еще не знаменитый оркестр, какой позднее был
на Голом или в Билече, здесь еще делались первые шаги по внедрению
режима пыток и истребления. Людей для этого не хватало. Подавляю­
щее большинство заключенных не «ревизовали» своих взглядов и не
желали идти на поводу у тюремной администрации. Но такое положе­
ние сохранялось недолго...
465


— Задержись, пожалуйста, на этом этапе, расскажи поподробнее,
как все это выглядело. Похоже, примерно такая же ситуация была на
Голом острове в июне — июле 49-го года, когда наседки и сломленные
заключенные начали терроризировать остальных лагерников якобы с
целью их перевоспитания. Людей избивали, мучили, убивали... Значит,
ты попал в Градишку именно в это время?
— Да, как раз тогда создавались жернова, в которых потом перема­
лывали лагерников. В те дни чаще накидывались на тех, на кого указы­
вали следователи, или стервятники сами чуяли, что человек на пределе
сил и надо еще чуть-чуть добавить, чтобы сломать его окончательно.
Таких людей уводили в другое помещение.
Что там с ними творили, можешь себе представить.
— Этим занимается одна тюремная администрация или и так назы­
ваемые перековавшиеся, а среди них и наседки?
— Непосредственно в этом задействованы офицеры и унтер-офице­
ры тюрьмы, члены уже сформированного так называемого Центра,
старосты и кое-кто из капитулировавших заключенных.
— Ты упомянул Центр. Когда ты туда попал, Центр уже был?
— По-моему, был. Помню Джёко Миличевича.
— Командира Центра?
— Кто из них был командир, кто помощник, этого я не могу сказать.
Был там еще Стоян Йованович-Тесла. Тесла, видимо, прозвище.
— А Люба Паунович?
— Кажется, был. Однако точно не скажу.
— У него уже тогда была репутация палочника или еще нет?
— Джёко Миличевич и Люба Паунович в компании с еще несколь­
кими личностями с первого дня играли роль перековавшихся*. О них
1 Такого мнения о Любе Пауновиче придерживается большинство островитян, и
примерно в том же духе писал о нем и я. Однако Петар Йованович-Уча, который в 1949 г.
несколько месяцев сидел с ним в одной камере в Стара-Градишке, в своей объемистой
рукописи «Трагедия молодых лет» утверждает, что поначалу тот не принадлежал к группе
палочников, а примкнул к ней лишь осенью 1949 г. и поэтому не мог быть из породы
наседок. В ноябре 1950 г. Паунович вместе с двумя сотнями перековавшихся прибыл на
Голый остров на «учебу». Тогда он уже точно был палочником — мне не раз приходилось
писать, что все «ученики» из Градишки в лагере административных заключенных Голого
острова в конце 1950 начале 1951 г. в подавляющем большинстве вели себя как последние
изверги и головорезы, — а с весны 1951 г. входил в Центр, возможно, даже в качестве его
командира. Был он также на островах Свети-Гргур и Углян, был и в Билече, где «вместе
с тремястами других палочников» 1 января 1953 г. его освободили.
Из кругов, близких к его семье, я узнал, что его родные убеждены, что его аресто­
вали за то, что он собирал вспомоществование для семей арестованных. Получил он
восемь лег строгого режима. Его брату Душану дали свидание с ним в 1952 г., когда он
был командиром Центра в Билече. Без какого-либо конвоя они провели день на живо­
писном склоне Требишницы.

466


нельзя сказать, прошли ли они процесс приспособления, который про­
ходили все заключенные: сопротивляешься, очень долго сопротивля­
ешься, не поддаешься никакому террору, никаким пыткам; но потом
идешь на маленькие, пустяковые компромиссы и как-то приспосабли­
ваешься; и в финале ты или полностью сломался и согласился на роль
стукача и палочника, или замаскировался и стал самым типичным ла­
герником, каких там было большинство, так называемым двурушни­
ком и лицемером, т.е. притворялся, изворачивался, хитрил, морочил,
словом, ломал комедию. Какой из кого вышел актер, известно только
самому человеку.

ПАТОЛОГИЧЕСКИЕ ТИПЫ НА СЦЕНЕ
В Стара-Градишке обстановка была страшнее, чем потом на Голом
острове. Правда, я имею в виду 49-й и 50-й годы, время истребления,
время внедрения страха, остервенения и полной бесконтрольности
УДБ. Мы были для них люди не второго, а сто второго сорта. Были лишь
объектом, с которым они могли делать что хотят. На Голый остров я
попал в 54-м, когда там уже было полегче.
Я понимаю, что сравнивать эти места заключения в разные перио­
ды, когда там были разные условия, неправомерно.
—Да, режим на Голом острове в 54-м году вы увидели уже несколько
другим, к этому времени его немного смягчили по сравнению с тем
ужасом, который застали мы. Ты знал Николу Чучковича, он тоже был
в Градишке, а потом — на Голом острове?
— Имя вертится в голове, но ничего другого, ни лица, ни каких-то
поступков не могу вспомнить. Он из штатских?
— Нет, он был с вами, военными.
— Тогда я должен был его знать, но, видно, потерял из вида.
— Он оставил довольно много свидетельств о пыточной обстановке
в лагерях. Годами писал в Центральный комитет и Тито...
— Кажется, я читал некоторые его письма...
После освобождения Паунович занимал высокие посты в Союзной экономичес­
кой палате и экономической прессе и приятельствовал с тремя своими бывшими следо­
вателями. Все четверо очень много пили. Дома о своей лагерной жизни ничего не рас­
сказывал, был постоянно угрюм и молчалив. «В жизни, — сказал мне один его знако­
мый, — он не изведал никакого счастья».
Умер он от рака 1 марта 1984 г., а похоронили его лишь 4 марта, ждали, когда со
всех концов съедутся многочисленные заинтересованные лица из экономических, поли­
тических и, похоже, полицейских сфер. Так, на его похоронах видели бывшего шефа
кабинета Ивана Стевы Краячича, а позднее секретаря по иностранным делам СФРЮ
Будимира Лончара.

467


— Обращался и в Генеральную прокуратуру Хорватии, поскольку
жил в Загребе. Три или четыре года назад он умер, и, думаю, не стоит
удивляться, что наши островитяне усматривают в его смерти в больни­
це некоторые странности. Он назвал имена очень многих палочников
и злодеев, а среди них есть, полагаю, немало подсаженных полицей­
ских. Помнишь, например, человека по имени Миле Пейович, которо­
го он называет?
— Этого помню. Он убил одного из наших. Это все знают. Как бы
ты меня ни просил, имени убитого я сейчас никакими силами не
вспомню... Но что Миле — убийца, помню твердо. И наверняка это
было не первое и не последнее его убийство. Это вообще был патоло­
гический тип, с первого взгляда было видно. Тюремное начальство
должно было знать, что имеет дело с умалишенным, и не давать ему
воли делать, что он хочет.
— Ты его знал? Помнишь его?
— Мы сидели в одной камере. Психически больной, это было оче­
видно. И начальству это было хорошо известно, тем не менее ему по­
ручили следствие над особо крепкими заключенными.
— Есть свидетельство, что он убил пятидесятилетнего венгра из
Воеводины, которого звали Иштван Добош. Он его сначала растоптал,
а потом сунул головой в парашу. Ты слышал имя Добоша или, может
быть, речь идет о другом человеке, лишившимся жизни тоже по его
милости?
— Имя мне знакомо, но я не мог бы сейчас сказать с уверенностью,
что речь идет именно о Добоше. Но о подобном убийстве я знаю*.
Хочу сказать еще вот о чем. В Градишке это не единственная смерть
и не единственное убийство. Были и другие. Избитые до полусмерти
люди умирали в тюремной больнице, но это тоже убийство, хотя меди­
ки и ставили какой-то свой диагноз. А по существу, еще до того, как
человек попал в больницу, его убили. Врачам оставалось лишь зафик­
сировать смерть. И сколько было таких случаев! И обходить их нельзя.
Разница лишь в месте. Один умер в камере, а другой — в ста метрах от
нее, в тюремной больнице. А по существу, никакой разницы. Причина
и той, и другой смерти — одна и та же. Лишь в одном случае смерть
наступала сразу, а в другом — откладывалась на каких-нибудь несколь­
ко дней. Но иной раз человек умирал и в тот же день, как попадал в
больницу.
— Хочу спросить тебя еще о каких-то именах.
1 Речь идет о Николе Боване и Иштване Добоше, убитых, по свидетельству Николы
Чучковича, Миле Пейовичем и его подручными.

468


— Что касается имен, от меня мало толку.
— Ты Йовицу Булатовича знал?
— Этого знал и довольно хорошо. Знал и Лазу Олуича, и Стояна
Йовановича-Теслу, и этого — у него еще мусульманское имя! — Фик­
рета Манджуку, который, по-моему, был из них самый лютый. Эту
четверку все хорошо знали, ее боялись больше всего.
Но, как ни странно, Йовица Булатович не сразу стал прислужником
тюремного начальства. Поначалу он сопротивлялся и здорово сопро­
тивлялся. В это время он и сблизился с кем-то из наших и меня узнал
поближе. Ему рассказали, что меня приговорили к смерти, что я столь­
ко времени был под следствием и в кандалах. Он видел, как страшно я
выглядел физически. Ему тоже тогда изрядно доставалось. А потом —
сломался.

РАЗНЫЕ ГРАНИЦЫ ВЫНОСЛИВОСТИ
Говоря о всех нас, кто был на Голом острове, надо не упускать из
виду такую деликатную вещь, как граница выносливости, которая у
всех была разная. И физической, и психической. Граница эта была тем
выше, чем выше был уровень культуры и образования. Быстро лома­
лись малообразованные, темные люди. Они очень скоро начинали ис­
пытывать раскаяние, что предали революцию, Верховного командую­
щего. Часть таких людей искренне считали себя предателями, велики­
ми грешниками и, подобно верующим, испытывали потребность в ис­
куплении грехов.
А искупить грехи здесь можно было только одним способом —
уничтожать врагов. Сначала они пытались будущую жертву переманить
в свою веру, склонить к «ревизии» своих взглядов. Если человек оказы­
вал сопротивление, отказ от старых взглядов продвигался медленно
или вообще не шел, перевертень переставал выбирать средства и уже
испытывал личную ненависть к упрямцу.
— Такой приходил в ярость от одной мысли: как это я могу, а ты не
можешь?!
— Да, возникало уже личное отношение. И тут, конечно, конец
один: жертву добивают и волокут в больницу.

469


ОШЕЛОМЛЕНИЕ

— Извини, но мне снова хочется тебя вернуть немного назад. Девять
с половиной месяцев ты провел в следственной тюрьме. Ты все время
находился в одиночке?
— Да. Девять с половиной месяцев я не покидал камеры.
— Лишь два раза у тебя была возможность какого-то контакта с
другими подсудимыми и осужденными: по дороге из Баня-Луки в Са­
раево и из Сараева в Стара-Градишку. При этом отношения между вами
были обычные, как и в других, знакомых тебе местах заключения. И вот
ты попадаешь в Стара-Градишку и там застаешь совершенно иную
обстановку. С ходу, как только вы переступали порог камеры, вас начи­
нали избивать. Скажи, как ты воспринял эту перемену обстановки? Что
в ней особенно бросилось тебе в глаза? Мог ли ты с кем-нибудь в камере
перекинуться словом? Вообще, какое на тебя все это произвело впечат­
ление? Трижды тебя приговаривали к смерти. Первый раз — венгры, и
приговор был в силе одну ночь, после чего тебя избавили от него немцы.
Второй раз тебе вынес, можно сказать, заочный смертный приговор
военно-полевой суд Югославского правительства в эмиграции. Третий
раз тебя приговорили к смерти твои, так сказать, товарищи. Этот тре­
тий приговор ты едва пережил. Мне кажется, что, когда ты попал в
Градишку, ты должен был считать, что самое худшее позади. Однако
там тебя настигает то, что хуже смертной казни, по крайней мере я так
думаю. Расскажи, как ты отнесся к той обстановке, что встретила тебя
в Градишке?
— Ты совершенно прав и точно формулируешь проблему. Пока я
сидел в следственной тюрьме и особенно после вынесения мне смерт­
ного приговора, я был абсолютно отрезан от внешнего мира. Полная
изоляция. Заключенных, с которыми меня везли в Стара-Градишку, я
не знал. И нас окружали охранники...
— Это были не твои подельники?
— Нет, совсем нет! Тех отправили раньше...
— Ты не знаешь имени ни одного из тех, кого везли тогда вместе с
тобой?
— Нет. Охранники запрещали нам переговариваться.
— Понятно, но позже в лагере вы же виделись...
— Нет, нас тут же раскидали по разным камерам.
А про обстановку я могу сказать вот что: мои представления о тюрь­
мах, тюремной жизни и отбывании срока наказания формировались
литературой, которую я читал, и фильмами, которые я смотрел, но
470


такой тюрьмы и такого положения заключенных, как в Стара-Градишке, мне нигде не встречалось.
Сказать, что я был удивлен, значит, почти ничего не сказать. Это
было не удивление, а ошеломление. Я был просто ошарашен, когда,
войдя в камеру, попал под перекрестные удары кулаков, ног, палок. Нет,
сквозь строй не гоняли. Люди сидели на нарах или стояли. Избивали
двое-трое.
— Ты узнал, кто это был?
— Ах, глаза быстро закрываются, и ты уже ничего не видишь. И тебе
все равно, кто бьет, о реванше думать не приходится. Но таким образом
входишь в колею, в будни Градишки. И занимаешь свое место.
Днем мы работали в мастерских, где предводительствовали, надзи­
рали, указывали и учили усташи...
— Вашу партию разбросали по одному человеку в камеру?
— Я не видел, что было с другими. Вся система построена на том,
что ты знаешь только то, что происходит с тобой, а что происходит с
другими...
— Ты один попал в камеру?
— Да, в третью камеру — один.
— А ты представляешь, сколько камер было в Стара-Градишке?
— Нет. Знаю только, что их было много и на моем этаже, и на
нижнем. На нижнем этаже имелись и другие помещения.
— А сколько там содержалось людей?
— Не знаю, но думаю тысячи полторы или две.
— А сколько заключенных в одной камере?
— Человек под двести, не меньше. Нары в три этажа...
— Не койки, нары?
— Нары.
— Голые дощатые нары?
— По-моему, были какие-то соломенные тюфяки, от усташей оста­
лись...
— Ты говоришь — под двести, значит, меньше двухсот?
— Слушай, никто не считал, сколько нас там есть. Никого это не
интересовало. Это знал унтер-офицер, староста и офицер, что прихо­
дил делать поверку.
— Камеры большие?
— Ну как тебе сказать, в ширину, может, десять — двенадцать мет­
ров, в длину — метров, может, тридцать. Но, главное, камера намного
меньше, чем должна была бы быть для такого количества заключенных.
Прибавь еще парашу, которая постоянно здесь, и наш пот, и все, что
471


излучает организм человека в муках и тяготах, и спертый воздух, и
отсутствие всякой вентиляции, и ты поймешь, как все это было невы­
носимо. И все же тяжелый воздух был ничто по сравнению с каждо­
дневными пытками и битьем.
ПЫТАЮТ ПО НОЧАМ
Вскоре начали выводить из камеры в другие помещения. В Градишке был заведен такой порядок: людей мучили и пытали по ночам, а
очередность определял следователь.
— Кто-нибудь слышал стоны и крики, когда с наступлением летних
дней стали открывать окна?
— Мучили в основном ночью, и стоны оглашали ночь. А как далеко
они разносились...
— Они разносились по всей тюрьме?
— Как далеко они были слышны и кто их слышал, не могу сказать,
не знаю.
— Если, как говорят, этот самый Стоян Йованович-Тесла был ста­
ростой двенадцатой камеры, значит, было по крайней мере двенадцать
камер. А если в каждой сидело по двести человек, выходит, в Градишке
было почти две с половиной тысячи?
— Вполне возможно. Что-то в этом роде, чуть меньше, чуть больше,
но это было ядро, эмбрион, который рос и развивался. Набирался пы­
точный опыт, совершенствовались методы выбивания признаний, осо­
бенно признаний в том, чего ты не делал, о чем не думал и чего не
говорил. Постепенно, хотя и очень медленно, росли ряды палочников
из числа заключенных.

ГРАДИШКА ДАЕТ ОТПОР

Градишка оказывала сильное сопротивление. Нелегко было сло­
мить эту массу. Люди в большинстве своем понимали, что речь идет о
планомерном, продуманном уничтожении. Проявляли упорство и те,
кто идейно никак не был связан с Информбюро, кто вообще ни в чем
не был виновен и кого арестовали по недоразумению.
Ведь довольно часто бывали такие случаи: идет человек с базара,
встречает приятеля, тот его спрашивает, как дела. «Да дорого все...
Смотри, помидоры сколько стоят!» — отвечает первый. И приятель тут
же стучит: такой-то говорит, что все подорожало, этим он хочет ска­
зать... И в своем доносе объясняет, что тот хотел сказать, когда жало­
вался, что помидоры подорожали.
472


Посаженные в тюрьму по такому вот доносу и увидевшие партию с
изнанки и становились ее яростными противниками. Партия сбросила
личину материнской заботы и борьбы за человека, личину гениальнос­
ти и гуманности своих вождей... И возмущенные люди превращались в
настоящих врагов партии. И в этом психологическом процессе есть
логика.
— Мы вначале различали, поддержал ли человек Резолюцию в 48-м
году или сделал это спустя год, два, три, — а сажали и через четыре-пять
лет за какие-нибудь вполне невинные слова... А потом, когда ты попа­
дал в эти жернова, говорить, что тебя посадили не за Резолюцию, а за
что-то совсем другое, уже не имело никакого смысла. Это стало совер­
шенно неважно.

ТЯЖЕЛЕЕ ВСЕГО ПРИХОДИЛОСЬ НЕВИНОВНЫМ
— Раз мы об этом заговорили, хочу поделиться одним собственным
наблюдением, которое крепко засело в моей памяти. Это какой-то чис­
тый абсурд, в него трудно поверить, и тем не менее реальность именно
такова: как правило, тяжелее всего приходилось невиновным. Им не в
чем было признаваться, не на кого настучать, некого разоблачить,
чтобы дать УДБ повод еще кого-то посадить. А как иначе удэбэшнику
сделать карьеру? Например, человеку нечего было сказать ни про себя
самого, ни про семью, он не был знаком ни с одним человеком, кото­
рый поддержал бы Резолюцию или хотя бы что-то о ней говорил. Ну и
ему, понятно, не верили! Считалось, что факт ареста уже является до­
казательством враждебной деятельности.
— «Партия не сажает невиновных»?
— Да. И такие люди подвергались невероятным мучениям, намного
превышающим те, какие приходилось выносить тому, кто в чем-то
признался. Признался, и следствие закончилось. Снимали бойкот, че­
ловек переходил в разряд «отложенных», а через какое-то время стано­
вился членом коллектива, дробил камень, обтесывал мрамор, короче,
ходил на работы, которые ему более или менее были по силам. Но люди,
которым нечего было признавать...
Между тем, если оперативникам КОС и УДБ, всем этим несчаст­
ным следователям, не удавалось вытянуть из подследственного хотя бы
десяток фамилий врагов народа, которые еще гуляли на свободе, и
признание, что тот и сам был за Информбюро, это считалось серьез­
нейшим провалом в их работе, возникало подозрение в недобросовест­
ном отношении к своим обязанностям и попытках помочь обвиняе­
473


мым. В их интересах было любой ценой выбить из заключенных при­
знание, другого пути у них просто не было.
Разумеется, тяжело приходилось и тем, за кем числилось какое-то
правонарушение, а они оказывали сопротивление, и тем особенно, кто
подозревался в связях с иностранной разведкой. Но тут по крайней
мере просматривалась какая-то логика. Однако то, что невиновный
страдал больше виновного, плохо поддается пониманию.
Впрочем, в этом суть островной системы. Ни один человек, попав­
ший на Голый остров, не мог остаться невиновным. Он должен был
представить себя врагом народа и выдать список с десятком, не мень­
ше, фамилий людей, которые подлежали аресту.
И вот что интересно. Мы часто говорим, что в какой-то момент
благодаря стечению обстоятельств, не стану уточнять каких, партия
сказала: «Хватит, больше мы этого не допустим, заключенные должны
находиться в нормальных, человеческих условиях». На самом деле,
по моему личному мнению, дело тут в другом. Люди, попадая на
Голый остров, терпели, пока терпели. Очень многие, особенно те, на
ком не было никакой вины, когда сил терпеть больше не было, са­
дились и писали фамилии других невиновных. Каждый, пройдя через
пытки, давал следователю список из семи, десяти, пятнадцати, иной
раз двадцати и тридцати фамилий якобы сторонников Информбюро
на свободе.
И, продолжайся так дальше, этот поток компромата захватил бы
всех членов партии и всех руководителей, все партийные комитеты,
и все они со временем оказались бы на Голом острове. Когда это
увидели и поняли, что такой метод ни к чему хорошему не приведет,
что следствие уже не разоблачает сторонников Информбюро, а ведет
к тому, что вся партия будет сослана на Голый остров, террор как
основной метод дознания запретили. Таково мое мнение. Так что
принципы гуманизма тут не при чем. Все их заклинания: «Ох, мы не
знали, что на Голом острове так плохо, не знали, что людей там пы­
тают! Немедленно запретить!» — одно лишь пустое сотрясение воз­
духа.
Отменяя террор, партийные верхи руководствовались отнюдь не
моральными соображениями. Ни с гуманизмом, ни с моралью они
никогда не имели ничего общего.
Нынешним поколениям, которых десятилетиями кормили ложью,
я посоветовал бы почитать речи первых лиц Коммунистической партии
Югославии периода 48-го и нескольких последующих лет, и они увидят,
как партийные вожди распаляли ненависть к так называемым сторон­
474


никам Информбюро, как поощряли доносительство, как разжигали
чуть ли не гражданскую войну. В их речах все это видно как на ладони.
Надо только читать.

ПЫТКИ В КАМЕРАХ
— Если ты закончил эту свою мысль, я попросил бы тебя вернуться
к ночным допросам. Ты сказал, что людей забирали из камер и куда-то
уводили, то ли в Центр, то ли в кабинеты следователей, где их мучили
и избивали. Это делалось руками палочников из тех же камер, следова­
телей и тюремного начальства или привлекались палочники из других
камер?
— Могу привести свой пример. Мое место на нарах было между
Владой Дапчевичем и Момой Джюричем. Думаю, ты знаешь и того, и
другого. И мы, конечно, подружились, общая судьба быстро сближает.
Однажды вызывает меня следователь — фамилии его я не знаю — и
требует рассказать, о чем мы говорим с Владой Дапчевичем и Момой
Джюричем.
Я сказал, что от человека, которого приговорили к смерти, которому
утвердили смертный приговор и которого продержали сто три дня в
ожидании смерти, не следует ожидать, что он станет докладывать на­
чальству, т.е. тем, кто осудил его на смерть, о чем говорят заключенные.
И добавил: «И потом — я получил пожизненное заключение... Зачем я
буду вам докладывать, о чем говорит Дапчевич или Джюрич, которые
получили срок».
Следователь выгнал меня из кабинета, и мне объявили бойкот.
Когда вконец извели, сволокли в больницу...
— Не торопись, пожалуйста. На какой день после прибытия в Градишку тебя вызвал следователь?
— Не помню.
— Ну, скажем, спустя две недели или месяц?
— Через месяц, два... Не помню.
— Бойкот объявляли на собрании коллектива, как это позже было
заведено в Билече?
— Тогда такого не было,
— В чем заключался бойкот? И как звали старосту, помнишь?
— На работы выходишь... Нет, не помню. Я ни одной фамилии не
помню.
— А помнишь, кто верховодил в камере?
— Я — плохой собеседник.
475


— Ты — прекрасный собеседник. Я спрашиваю просто на случай,
если ты помнишь.
— Ну, вскоре после объявления бойкота, после битья, пыток, когда
сбрасывали с верха трехэтажных нар...
— Опиши подробней, пожалуйста, как все это происходило.
— А так и происходило: стаскивают с тебя штаны и ремнем со своих
штанов полосуют тебя по голому телу, пока кровь не брызнет. Застав­
ляют день и ночь стоять столбом, не давая пошелохнуться. Или согнут
в три погибели, чтоб голова ниже колен была, и не позволяют выпря­
миться. А то с третьего этажа нар скинут на пол. Не знаю, сколько
времени я был после этого без сознания. Водой отливали. И продолжа­
лось все это невесть сколько.
Тогда система еще не была до конца отработана. Действовали, как
придется. Рыскали в потемках.
В результате в тяжелом состоянии меня поместили в больницу.
И больница спасла меня от бойкота и мучений. В больнице я пробыл
месяцев семь или восемь.
— Не переходи пока, пожалуйста, к больнице. Меня интересуют
еще некоторые детали. Кто сбрасывал тебя с третьего этажа на бетон?
Кто полосовал ремнем?
— Группка людей, которая действовала по указке начальства. А про­
чие в страхе сидели на нарах и ждали своего часа.
— А откуда у палочников ремни? Ведь ремни заключенным не раз­
решались!
— Об этом надо спросить у них. Если в их обязанности входило
делать то, что они делали, наверное, их и экипировали соответствен­
но... А чтобы бить по ребрам, ломать ребра, вынудить тебя застыть
столбом или на коленях, или в такой позе, в которой не выдержать и
минуты, не требуется никакого инвентаря, никаких орудий пыток.
В то время все происходило в камерах. В отличие от Голого острова,
где над тобой измывались в каменоломне или в дворовом клозете, в
который так любили окунуть бойкотника, в Градишке мучили, глав­
ным образом, в камерах.

ПАЛОЧНИКОВ МЫ СЧИТАЛИ УСТАШАМИ
— На ролях палочников были перековавшиеся, т.е. наседки, или
люди, которых ты назвал усташами?
— Палочников, которые нас избивали, а по вечерам устраивали
свои оргии, мы считали усташами. И потом, когда мы уже вышли на
476


волю, от этого своего, возможно, ошибочного мнения, отказаться не
могли.
— Но вы убедились, что это так, пусть даже и не узнав имен?
— Лично я потом не видел ни одного из них. Видишь ли, у них были
отдельные мастерские. Мы имели дело только с теми усташами, кото­
рые стояли над нами в наших мастерских, бригадирами, мастерами,
наставниками.
— Ну и с теми, кто приходил вас истязать?
— Да. Но днем мы их не видели, они были в другой части крепости.
— Это немаловажно для понимания системы Градишки.
— Конечно. Он приходит, выполняет свою работу и уходит. А уж
староста знает, чей черед быть избитым.
РУКОВОДЯТ ПЫТКАМИ В КАМЕРАХ СЛЕДОВАТЕЛИ
А руководили всем этим следователи. Ничего не делалось, так ска­
зать, с кондачка, придет старосте в голову: «А ну-ка, Живкович, иди
сюда на расправу!» — и все. Нет, старосты получали директивы от сле­
дователей. И мы знали, какие. Возвращались от следователя и знали,
что кого ждет завтра. Говорили: «Ну все, следователь остался мной
недоволен и выгнал меня за дверь». Завтра на ковер!
Поэтому мы знали совершенно точно, что приказ об истязаниях
того или иного заключенного исходил непосредственно от следователя,
от тюремного начальства. Расправы всегда совершались после очеред­
ного вызова к следователю.
— И всегда ночью?
— В основном ночью.
— Значит, в расправах участвовали свои наседки, и охранники за­
пускали в камеры еще и посторонних людей?
— Их приводил староста. Надо добавить еще вот что. Если, скажем,
на сегодняшний вечер намечена экзекуция над несколькими заклю­
ченными, а не над одним, и такое бывало нередко, тогда в камеру
впускались не только усташи, но и наседки из соседних камер, чтобы
помочь выполнить задание.
— Один бывший заключенный Градишки и Голого острова Звонко
Майнарич в письме Драголюбу Йовановичу утверждает, что Миле Пейович был арестован в 47-м году за то, что, находясь в отряде четников,
убил девочку. Вы знали об этом?
— Как мы могли знать что-то омерзительное о главной опоре сле­
дователей?

477


— Убитые были в твоей камере?
— Нет, убитых не было. Были так измордованные, что их на одеялах
уносили в больницу.

В БОЛЬНИЦЕ
— Хорошо, что было с тобой дальше?
— Жаль, что я не могу изобразить тебе все это подробнее, поскольку
меня довольно быстро доконали и вынуждены были положить в боль­
ницу.
— Что собой представляет больница?
— Больница? Типичная тюремная больница. По-видимому, она и
строилась как больница. Небольшая. В старой Югославии в большой и
нужды скорее всего не было. Но наши борцы с так называемыми сто­
ронниками Информбюро количество больных увеличили, наверное,
раз в десять, и в палатах мы буквально задыхались.
— Сколько было палат?
— Не знаю. Два или три этажа... Я много месяцев лежал пластом.
— Трехэтажная больница?
— Да, может, двухэтажная. Это было отдельное здание, и стояло оно
поодаль от других строений.
— Врачи и медицинский персонал из заключенных?
— Из заключенных. Из УДБ не было ни одного врача. Заведовал
больницей врач, во время войны воевавший на стороне усташей.
— Имени его не знаешь?
— Не знаю1.
1 Подробную картину этой больницы оставил инженер Петар Вуичич в своем очерке
«Третья больница, Стара-Градишка (1949—1952) — пункт перевоспитания «сторонни­
ков» ИБ», опубликованном в газете «Борба» (1991.10—16 июня). «Третьей больницей»
автор называет третий этаж тюремной больницы, где лежали осужденные в 1948 г. за
поддержку Информбюро; на первом и втором этажах находились послевоенные заклю­
ченные из Хорватии («усташи»). Он вспоминает «врача усташа», которому обязан тем,
что выкарабкался из тяжелой болезни.
Вуичич, в частности, пишет, что из «60 поступивших больных» с острова СветиГргур «40 скоро умерли», он приводит также список примерно двадцати умерших в
тюремной больнице с кратким описанием их смерти.
«Мы и в больнице, — пишет он, — носили таблички с надписью «бойкотник».
Ночью снимали их и вешали на спинку кроватей, а часто клали под себя. Когда в конце
1950 г. заключенных этапировали из Стара-Градишки на острова, в окно больницы вмес­
те с Гишо Павловичем мы наблюдали за шествием живых трупов и насчитали 600 таб­
личек, после чего бросили считать».
Эта фантастическая цифра бойкотников говорит не только об атмосфере тюрьмы,
но и об общем количестве заключенных.

478


— И из УДБ не присылают своих врачей?
— Нет. Это вошло в практику на Голом острове и в Билече, а в
Грацишке такого не было. По крайней мере, насколько мне известно.
— Аты не знаешь, администрация Градишки имела в больнице свое
отделение, со своими врачами, техническим персоналом?
— Нет, это была тюремная больница. Заведовал врач из заключен­
ных усташей. Под его началом было несколько унтер-офицеров, кажет­
ся, был и заместитель. Санитарами были сплошь бывшие усташи, тоже
заключенные. Больница вообще досталась нам от них. Ее не для нас
организовывали. В Стара-Грацишке содержалось тогда знаешь сколько
усташей! Так что больница работала и до нас, с нашим прибытием она
лишь приобрела новых пациентов.
СПАСАЕТ УСТАШ
Но что делалось в больнице, я не видел, потому что полгода был
прикован к кровати. Лежа справлял малую и большую нужду, лежа ел...
У меня было два тяжелых заболевания одновременно: воспаление лег­
ких, почти до верхушек заполненных жидкостью, и воспаление около­
сердечной сумки, так называемый перикардит. Сердце просто плавало
в жидкости... Полгода я должен был лежать пластом. В постели меня
кормили, в постель подавали утку...
Поскольку бойкот с меня не снимали, врач не имел права давать мне
лекарства. Мне было запрещено писать письма родным и получать от
них письма и посылки. Мне трудно объяснить причину, но я испыты­
ваю непреложную потребность сказать и это: запрет на лекарство, не­
взирая на то, что я был при смерти, я рассматриваю не иначе как новую
попытку убийства, вторым их смертным приговором. Первый вынес
суд в Сараеве, а этот второй — тюремное начальство. Ведь если челове­
ка с такими болезнями, какие были у меня, лишить лекарств, у него нет
никакой надежды на выздоровление, ему никогда не выжить. И я не
выжил бы, не прояви ко мне гуманного отношения усташ, что заведо­
вал больницей. Вопреки всему он давал мне лекарства, какие — не
знаю. Давал регулярно, выхаживал меня с максимальной заботой.
И мне было забавно наблюдать, как меня, коммуниста, которого так
хотят убить мои товарищи коммунисты, спасает усташ.
Думаю, не надо говорить, как мне горько было это сознавать. Усташ
оказался гораздо гуманнее лучших сынов партии, офицеров Управле­
ния госбезопасности и контрразведки.
За время, пока я лежал прикованный к постели, рядом со мной
умерли пять или шесть человек с таким же диагнозом, как у меня. Они
479


умирали один за другим. И каждый раз за день или два я видел на них
примету смерти: мухи садились им на лицо, и они никак не реагирова­
ли. Стало быть, не чувствовали даже мухи.
Наконец после полугодового неподвижного лежания — почти все
это время с температурой под сорок — я стал потихоньку вставать.
Как раз в эти дни, когда я только начал ненадолго подниматься, с
Голого острова привезли массу больных тяжелой формой дизентерии.
Их втаскивали на одеялах в выделенные для них одну или две палаты,
не помню точно. Сколько их было, не знаю, они были там набиты как
сельди в бочке.
Много людей тогда поумирали. Мне трудно сейчас сказать, одну, две
или три партии привезли с Голого острова. Все были как скелеты.
— Ты уверен, что их привезли с Голого, а не с острова Свети-Гргур,
куда военных перевели весной 51-го?
— Не знаю1. Умирали целыми группами. Кто их хоронил, где, не
знаю. Думаю, никто из заключенных этого не знает.

НОВАЯ ПОПЫТКА УБИЙСТВА

Но как только я стал подниматься, еще шатаясь от слабости, пред­
ставитель тюремной администрации, который постоянно находился в
больнице, отрядил меня раздавать еду и мыть посуду в дизентерийных
палатах.
Это была третья попытка убить меня; третий, так сказать, нефор­
мальный смертный приговор. Потому что человека в том состоянии, в
каком я был после перенесенных заболеваний, поставить обслуживать
дизентерийных больных, которые ходят кровью, кормить их и мыть их
котелки — в самом деле, означало послать на верную смерть.
И снова мне помог заведующий больницей усташский врач. Он
снабдил меня перчатками, дал специальную жидкость протирать руки,
научил, как работать, как вести себя. И я не заразился, не подхватил
дизентерии.
Однажды пришла целая команда и потребовала от главврача, чтобы
он меня выписал. И тот категорически отказался. «Вы его до железно­
дорожной станции не доведете, умрет по дороге», — сказал он.
Я ошибся, извини, это было до дизентерийных больных, я тогда еще
лежал.
1 По свидетельству Николы Чучковича и Петара Вуичича, это в самом деле были не
административные заключенные Голого острова, а судимые узники с острова СветиГргур. Из шестидесяти человек погибло тогда сорок.

480


Позднее я узнал, что пришли за мной потому, что тогда формирова­
ли партию для отправки в 101-й лагерь на Голом острове, и я был в
списке. Но благодаря этому же врачу я остался, а те, кого отправили,
погибли.
— Первая партия прибыла в 101-й в июле 50-го года. Вот тебе ори­
ентир, по которому ты можешь определить, когда это было.
— Так и есть, примерно тогда это и было.
Но в конце концов я поправился, т.е. меня поставили на ноги, я мог
ходить, делать что-то руками. Прибавил даже в весе на какой-нибудь
килограмм. И меня из больницы прямым путем — в Билечу.
— Выходит, ты в больнице пробыл гораздо дольше.
— Ну да, полгода я лежал пластом и потом еще оставался там не­
сколько месяцев.
— Несколько месяцев — это другое дело. Потому что судимые за­
ключенные стали прибывать на Свети-Гргур в начале весны 51-го года.
В начале осени где-то в октябре — ноябре их отправили на остров Углян
возле Задара, где их держали только два месяца, и уже в декабре пере­
вели в Билечу. Значит, ты прямо попал в Билечу. Ни Гргура, ни Угляна
ты не видел?
— Нет, нет. Я прямым ходом — в Билечу. Ты меня несколько поко­
лебал, и я уже не так уверен, что из больницы меня отправили в Билечу,
хотя, кажется, все-таки это было так.
— Явно, что вы пробыли в больнице гораздо дольше, во всяком
случае до тех пор, пока она функционировала, т.е. до 52-го года. Извест­
но, что в пятьдесят первом палочники расправились с пятнадцатью
лежачими больными непосредственно в койках. Из больницы СтараГрадишки тебе был прямой путь в Билечу, больше некуда.
— Жаль, что я не могу более обстоятельно изобразить тебе обстанов­
ку в больнице, все-таки я был прикован к постели и боролся за жизнь.
Ничего не видел и ничего не слышал. Кроме смерти четверых-пятерых
своих соседей по палате...
— Как была оборудована больница?
— Нормально. В палатах, будь там предусмотренное число коек,
было бы, вероятно, вполне пристойно. Это же старые солидные стро­
ения еще из времен Австро-Венгрии. Ну, а что в них набили в пятьшесть раз больше больных, чем положено по медицинским нормам, это
уж другое дело.
— А как с лекарствами, был ли рентген, получали ли больные инъ­
екции?
— Не знаю, понятия не имею.
481


— Когда тебя сделали санитаром, в твои обязанности входила толь­
ко гигиена...
— Я не был санитаром. Я только приносил еду, уносил грязную
посуду, и все. Санитар выполнял свои профессиональные обязанности.
Меня поставили обслуживать дизентерийных больных, чтобы уберечь
санитаров усташей. Дизентерия ведь очень заразна.
— Ты снова говоришь об усташах. Разве все время, пока ты был
в больнице, медицинский персонал составляли одни осужденные ус­
таши?
— Да, это их больница. С 45-го года они здесь и лечились, и
персонал у них был свой, и все прочее. Мы были у них, так сказать,
в гостях.
— Принимая во внимание разницу в политических взглядах, персо­
нал больницы был с вами груб или так же, как с другими?
— Я не чувствовал по отношению к себе никакой грубости и не
замечал ничего похожего в своей палате, думаю, что и другие больные
этого не замечали. И потом должен сказать, что в какой-то мере сказы­
валась тюремная солидарность, которая не зависит оттого, кто и за что
оказался за решеткой.
Да и повода для грубого отношения у них не было. Наши были
такими забитыми, такими покорными, такими потерянными, такими
замученными и беспомощными, что скорее всего вызывали жалость
даже у самых закоренелых усташских злодеев. Ведь мы уже мало похо­
дили на людей! В больницу попадали тогда, когда речь шла о жизни и
смерти, но не ради спасения жизни, а ради того, чтобы можно было еще
что-то вытянуть, имя человека, которого требовалось посадить, или
еще какие-то признания...
— Ты ничего не слышал о кладбище в Стара-Градишке?
— Нет. Об этом мы никогда не задумывались. Сейчас вот мы думаем,
где нас хоронили, а тогда никому эта мысль и в голову не приходила.
Когда вокруг тебя одни инвалиды, люди на пороге смерти, когда смерть
пронизывает все, когда ее видишь, чувствуешь, осязаешь, дышишь ею,
то вопрос, где кого хоронят, тебя уже не волнует.

ПЕРЕВОД БОЛЬНИЦЫ В БИЛЕЧУ
— Каким образом тебя этапировили в Билечу?
— Понятия не имею. Забыл совершенно. Знаю, что оказался в Билече и что мы...
— Ты был один, не помнишь?

482


— Какое там! Это был большой этап. Но никаких деталей память не
сохранила.
— Все из больницы?
— Да, все, кто был на ногах. А лежачих, видимо, на одеяла и — туда
же. Не было никакой возможности проследить, что с кем делали. С тру­
дом понимаешь, что делают с тобой.
— В Билече была своя больница?
— Да, к великому моему сожалению и к счастью. Вероятно, я там
подхватил туберкулез...
— Не торопись, пожалуйста. Если в Билече своя больница, а в тю­
ремной больнице Градишки осужденные по сорок восьмому году со­
держались временно, значит всех больных, выздоравливающих и вы­
здоровевших перевели туда.
— Конечно, всех «ибэшников» перебросили из Стара-1}>адишки в
Билечу. Это я могу сказать тебе совершенно определенно, ни одного
«ибэшника» в Стара-Градишке не оставили.
— Да, это любопытно. Хорошо, а как вас принимали, не помнишь?
— Нет. Думаю, нас все-таки прогнали сквозь строй. Какой-то
«прием» нам приготовили. Может быть, строй был короче. Мне запо­
мнились крики. Мы тогда впервые услышали этот вопль: «Позор
банде!»
После строя нас распределили по баракам. В какой я попал, не
помню. И кто у меня был следователем, тоже не помню. Не могу даже
сказать, где с меня сняли бойкот — еще в Градишке или уже в Билече.
Если в Билече, то довольно скоро после переезда... Туберкулезом я
заболел в Градишке, но кровохаркание началось в билечской камено­
ломне.
И я снова попал в больницу...
— В Билече вас сразу вывели на работы?
— В Билече тяжелейшая работа. Каменоломня, носилки, лома...
Каменоломня находилась в самой зоне. У меня мясо на ногах кусками
отваливалось. Дистрофию получил. На коже до сих пор следы остались.
Точно помню носилки...
— В Стара-Градишке вы этого не знали?
— Да, там мастерские — сапожная, портняжная, столярная. Я рабо­
тал в портняжной: пуговицы пришивал.
— Другими словами, что касается работы, в Градишке был просто
рай?
— Да, там не было физического труда как формы пытки. Не было
условий. Тюрьма это все-таки не лагерь, режим в лагере совсем другой...
483


— Легко предположить, что УДБ не устраивало отсутствие в Градишке условий для физических истязаний, почему вас и перебрасывали
сперва на Гргур, потом на Углян и наконец в Билечу. А здесь вас каждый
день гоняют в каменоломню?
— Каменоломня внутри зоны. Зона там огромная.
— В каждом бараке есть свой штаб или только староста и замести­
тель?
— Нет, никакого штаба не было. Никогда о нем не слышал.
— На работы строились во дворе?
— Рано утром, сразу после завтрака идешь туда, куда тебе приказано
идти. Есть этот — как его — взводный, который разводит, куда считает
нужным.
— Руководитель работ.
— Да, руководитель работ. У него есть распорядок работ на каждый
день. Я ходил в каменоломню и на носилках таскал камень. Одно время,
когда немного окреп, молотом и долотом колол мрамор. Вот так и
шло — сегодня бьешь мрамор, завтра таскаешь его на носилках... Из
пустого в порожнее. Очень скоро у меня началось кровохаркание.
И снова больница.
СНОВА В БОЛЬНИЦЕ

А туберкулез есть туберкулез, его долго лечить надо. И благодаря ему
я надолго застрял в больнице. Если не ошибаюсь, я пробыл в больнице
вплоть до отправки на Голый остров.
— Расскажи, что представляла собой билечская больница.
— Здесь было лучше, чем в тюремной больнице Градишки. Мы
чувствовали себя в большей безопасности, поскольку врач был свой
брат заключенный. А там и врачи, и санитары были усташи... Люди в
общем тебе чужие. Тут же все врачи и санитары — твои товарищи, такие
же заключенные, как и ты, они лечат тебя, но положение у вас одина­
ковое. Это большое дело. Мне кажется, и лекарствами эта больница
снабжалась лучше.
Значительная концентрация людей требовала лучшей организации
во всем, в том числе и в снабжении лекарствами. А главное, в Билече
начали в массовом порядке всевозможными способами калечить
людей, в результате чего возникла необходимость как-то их лечить и
латать. И для этого нужны были медикаменты.
Ужесточение режима в Билече требовало расширения больницы,
улучшения ее и увеличения количества врачей. Врачей было довольно
484


много, точно не помню сколько, пятеро или шестеро, а может быть, и
десятеро, плюс врач УДБ из Белграда.
— Имен не знаешь?
— Кроме Кепецкого, никого не знаю.
— Тоже заключенный?
— Нет, это врач госбезопасности, он довольно долго вертелся в
лагерной больнице.
— Как он относился к вам?
— Ну, если давать оценку врачам УДБ, которые присылались на
Голый остров и в другие лагеря на продолжительное время — они ме­
нялись каждые несколько месяцев, иногда через полгода, — то я могу
сказать одно: они ни в чем не отличались от следователей. Ни в чем.
— В больнице был тот же режим, что и в бараках и позднее в корпу­
сах? Я хочу сказать: обсуждали ли позиции и взгляды, читали ли газеты;
устраивались ли расправы, объявлялись ли и снимались бойкоты?
— Точно не знаю, но, по-моему, в больничных палатах текла такая
же жизнь, как во всем лагере. Это не был оазис. Больница предостав­
ляла больному заключенному несколько лучшее питание и освобожде­
ние от физического и рабочего террора. Но все остальное, насколько я
помню, ничем не отличалось. Лежит человек в койке, и вдруг ему объ­
являют бойкот, и никто уже не смеет ему слова сказать... А как с ним
работает ночью староста, это известно только им двоим.

ВРАЧИ УДБ - ТАКИЕ ЖЕ СЛЕДОВАТЕЛИ
Что касается врачей, я могу констатировать две вещи.
Первое. Врачи, которых посылало УДБ для контроля и руководства
здравоохранением в лагере, мало соблюдали врачебную этику и клятву
Гиппократа. И к больным относились не как к больным, а прежде всего
как к заключенным. Болезнь была на втором плане. Они неукоснитель­
но следили за тем, чтобы лагерные врачи не держали больных дольше
положенного, не клали тех, кто не нуждался в больничном лечении.
Это были своего рода надзиратели над лагерными врачами. Они вели
учет умерших, раненых, больных, поступивших, выписанных, словом,
всего, что как-то связано с жизнью и смертью.
Второе. Лагерные врачи, наши товарищи, которые работали в боль­
нице, за исключением одного-двух, как могли, помогали больным. И в
Билече, и на Голом острове. Повторяю, за исключением одного-двух,
забывших врачебную этику. Остальные иной раз шли даже на риск и
клали в больницу кого-то, кто поправился бы и без больницы, или
485


назначали усиленный рацион, когда диагноз и состояние больного
этого не требовали, или держали в больнице дольше, чем это было
необходимо по медицинским показаниям.
Говорю об этом на основании собственного опыта, а не понаслыш­
ке, потому что все это я испытал на себе.
Такие действия связаны были с большим риском, нередко бывало,
что проштрафившегося врача отправляли таскать носилки.
— Назови тех, кого тебе удалось вспомнить.
— Полностью отдаю себе отчет, что пропущу каких-то людей, кото­
рых пропустить грех, но все же не могу не назвать доктора Мишу Вуйошевича, доктора Свету Божовича, доктора Андру Жигича и доктора
Меху Ходжича.
Эти самоотверженные врачи не раз рисковали, множество лагерни­
ков обязано им и длительным пребыванием в больнице, и улучшенным
питанием, и хорошими медикаментами, но прежде всего тем, что они
клали их в больницу, даже когда в этом не было крайней необходимос­
ти. Вместе с ними работало еще несколько таких же благородных вра­
чей, но, к сожалению, я так и не вспомнил их имен. Я чувствую просто
настоятельную потребность еще раз подчеркнуть, что лагерные врачи с
неимоверным риском для себя делали все, чтобы максимально помочь
людям. Они отлично сознавали, что, если их разоблачат, им грозит
бойкот и носилки. Вот каковы были наши врачи.
Я долго пролежал в больнице...
— По-моему, если я правильно подсчитал, этот второй твой боль­
ничный тур длился два года? С весны 52-го до весны 54-го?
— Из больницы я вышел до перевода на Голый остров. Сколько
времени я проработал в Билече, не берусь сказать точно. Все эти гра­
ницы так расплывчаты...
— В Билече тебя сразу поставили на носилки?
-Да.
— Бойкот тебе больше не объявляли?
— Нет, бойкот с меня сняли или в конце Градишки, или как только
нас привезли в Билечу. В билечской больнице я уже был свободен от
бойкота.
ТОТАЛЬНЫЙ ТЕРРОР

— Какую атмосферу ты застал в Билече?
— В Билече процесс перековки по сравнению с тюрьмой в Градишке
продвинулся гораздо дальше. Здесь уже не двое-трое из двухсот лагер­
486


ников одного барака готовы были быть стукачами, палочниками и пра­
вой рукой следователя. Здесь уже образовалось целое ядро активистов.
Конечно, и среди активистов были разные люди. Были палочники,
палачи, убийцы, но были и такие, что пошли в активисты неведомо
почему. Главное, система террора охватывала уже всю Билечу безраз­
дельно.
— Там вы тоже жили по комнатам?
— Да, в каждой сто — сто пятьдесят человек самое маленькое.
И тоже как сельди в бочке. Набивали бараки под завязку.
— Не знаешь, сколько там могло быть комнат?
— Господи, да какие это комнаты! Просто корпуса, разделенные на
секции. В австро-венгерские времена тут были казармы. Адо войны —
знаменитая, воспетая в песнях тюрьма. Когда нас сюда привезли, здесь
что-то еще достраивалось. Но расположение основных строений оста­
лось таким, каким было.
В Билече я все время был в статусе «отложенного».
— В члены коллектива тебя так и не приняли?
— Нет.
— Ты не ответил, сколько примерно там было корпусов. У тебя есть
представление об общем количестве заключенных в Билече?
— В Билече? Думаю, тысячи три-четыре, не больше. Такое у меня
впечатление, но это скорее мои сегодняшние прикидки, а не того вре­
мени. Тогда нам было не до подсчетов. По крайней мере та среда, в
которой вращался я, тот кружок людей, с которыми я мог обмениваться
мыслями более или менее откровенно, не интересовали все эти вещи.
Нас заботило одно — как бы голову сохранить! Это занимало все наши
мысли и чувства.
Сейчас можно задаваться всеми этими вопросами и рассуждать о
них. А в той ситуации, когда тебя каждую минуту могли прикончить,
избить, покалечить, ты ни на что был не способен и тебя ничто другое
не интересовало. Ты находился в постоянном, судорожном напряже­
нии, внимание концентрировалось на одном — как бы к тебе не подка­
тил провокатор, не вытянул бы из тебя что-нибудь такое, что навлекло
бы на тебя новую беду.
И в Билече, и в Градишке боязнь провокаторов приобрела форму
настоящей мании.
— Какие болезни преобладали в Билече?
— Трудно сказать, знаю, что было много переломов. В больнице я
видел больше людей с различными переломами, чем больных какой-то
конкретной болезнью, как, скажем, туберкулез у меня, или что-то с
487


почками и тому подобное. Что касается почек, то их, как правило,
отбивали при расправах.
Вероятно, были и эпидемии, но точно я не помню. Думаю, об этом
абсолютно достоверные сведения могли бы дать наши врачи-заклю­
ченные.
— Четверо врачей, имена которых ты назвал, живы?
— Андра Жигич, по-моему, умер. Мехо Ходжич живет в Сараеве, он
ветеран войны, вероятно, уже на пенсии. Двое живут в Белграде. Света
Божович, родной брат академика Божовича, на пенсии. Хирург Миша
Вуйошевич тоже на пенсии.

УБИЙСТВЕННО БЕССМЫСЛЕННАЯ РАБОТА

— Ты помнишь, на каких работах вы были в Билече? Помнишь гору
из камня, которую в лагере называли Гималаями?
— Она была то выше, то ниже.
— Я слышал, вы занимались там совершенно бессмысленной рабо­
той, т.е. сегодня носили камень в одно место, а завтра возвращали его
на прежнее. Это правда?
— К твоему прилагательному «бессмысленная» я прибавил бы:
убийственно бессмысленная работа. С одного места на другое и обрат­
но. И так днями, неделями, месяцами. Надрываешь все жилы, сгибаясь
над этими носилками. А упадешь, знаешь, что тебя ждет.
Я лично всегда мечтал, чтобы меня послали в каменоломню, таскать
носилки не было сил.
А если упадешь, на тебя кладут камень и пляшут на нем, чтобы тебя
поднять...
— У вас это называли класть под пресс?
— Не знаю, как это называли. Притаскивали тяжеленную глыбу и
опускали тебе на спину — падали-то обычно ничком. Ну а если упа­
дешь навзничь, тогда камень наваливали на живот и нижнюю часть
груди, и ты мало-помалу чувствовал, что задыхаешься. Давление
страшное. Ты начинал судорожно дергаться, и тогда тебя освобождали
от камня, и ты снова поднимался, потому что ощутил близость смерти,
испытал шок, который влил в тебя остатки сил. Вот и встаешь и пле­
тешься дальше...
Мне было легче работать в каменоломне. Хотя там была своя беда:
когда бьешь камень, он брызжет во все стороны. Острые осколки колют
и режут, голени — сплошная рана.
— Иной раз и глаза теряли...
488


— Не стану тебе рассказывать всех деталей...
Кроме работы на каменоломне, этого бессмысленного перетаски­
вания камней с места на место и некоторых строительных работ на
территории лагеря, больше всего нервов, пота и крови забирали у нас
строительные объекты в самой Билече.
Тяжелее всего было таскать ящики с бетоном по хлипким ступень­
кам на верхние этажи. Нынешним жителям Билечи и невдомек, что
благодаря нашему поту и нашей крови Билечу украшают сейчас дома,
в которых они живут. Мы там построили множество домов.
— Когда вы работали в городе, у вас была возможность встречаться
со свободными людьми?
— Где там! Хотя вокруг было много вольных...
— Стройплощадки были огорожены?
— Нет, ограда была внутри тебя. С кем-либо говорить, с кем-либо
контактировать строго-настрого запрещалось. Зачем тогда ограда,
зачем колючка? Охранник глаз с тебя не спускает. Ты вкалываешь, по
сторонам не смотришь. Приходит время шабашить, охранник строит
колонну и назад, в лагерь.
Назавтра снова идешь на стройку, а вечером ждешь побоев, собра­
ний с выяснением позиций, политзанятий.

ВСЕ НА ГОЛЫЙ ОСТРОВ!
Но однажды снова этап — все на Голый остров! Хоть убей, не скажу,
каким образом нас везли... Кажется, сперва по железной дороге, но до
какого пункта, не помню, и как оттуда добирались до острова, тоже
полностью стерлось из памяти.
Но это не существенно. Этап как этап — масса заключенных, мно­
жество охранников и множество стукачей и наседок среди самих за­
ключенных. Для властей перевозка врагов народа никогда не представ­
ляла проблемы.
И вот мы на Голом острове.
— Это должно было произойти весной или в конце зимы 54-го года.
Видимо, в марте — апреле?
—Дорогой мой, я не знаю, в каком это было году, а ты хочешь, чтобы
я тебе назвал месяц! Я знаю только то, что из Билечи я попал на Голый
остров.
— Вас помещают в большой лагерь Голого острова, где до вас были
мы. Это так называемая большая колючка. И произошло это в конце
зимы, в начале весны 54-го года. Вы заняли всю большую колючку?
489


— Всю. Чик в чик. Ни один барак не пустовал.
— Теснотища была такая же, как в Градишке и Билече, или было
чуть свободнее?
— Мне кажется, на Голом острове нары были двухэтажные, но я не
уверен...
— Трехэтажные.
— Какие были условия, я опять же не могу сказать. Болезнь выру­
чила. Подхватил инфекционный гепатит...
— Извини, что перебиваю. Ты, думаю, подхватил его не в ту же
минуту, как ступил на остров... Какое-то время ты находился в рабочем
строю?
— А как же! Работал, как и все другие. Все были в одной упряжке.
— В 54-м, когда вы попали на Голый остров, террор там свирепст­
вовал по-прежнему? Или уже ослабел?
— Ослабел. Больше того. После смерти Сталина многие наивно
надеялись, что нас сразу освободят. Умер, можно сказать, инициатор
конфликта, зачем же нас теперь держать на Голом острове?
— Когда Сталин умер, вы были еще в Билече. Он умер в 53-м.
— Однако освобождения стали ждать на Голом острове. Считалось,
что прошло какое-то время, вроде бы помирились, что-то обсуждали...
Очень много людей надеялись на скорое освобождение.
Разумеется, все надежды лопнули. Освобождения пришлось ждать
еще два с половиной года.
На Голом острове я работал на носилках, в каменоломне, на пило­
раме, не помню только, в каком порядке... Вырубленные каменные
блоки мы распиливали на такие тонкие пластины...
Ну, потом я работал в мастерской, где делалась мозаика, какие-то
панно — все это по заказам УДБ, не знаю для каких их надобностей.
Еще работал в столярной мастерской, мы изготовляли мебель, которую
посылали руководству. Тогда уже, кажется, существовало торговое
предприятие в Риеке, которое продавало наши столярные изделия. Как
ее звали?
— «Велебит».
— Точно. Это я позже узнал. Вот те работы, через которые, если
можно так выразиться, я прошел.
— Это должно было занять немалое время. Выходит, ты не сразу
заболел?
— Вероятно. А после больницы меня поставили почтальоном. Это
помню точно.

490


И НА ГОЛОМ ОСТРОВЕ - БОЛЬНИЦА

— Когда ты заболел желтухой?
— Не помню. В больнице я пролежал очень долго, но сколько, тоже
не помню. Несколько месяцев во всяком случае.
— Это та больница, что за колючкой?
— Да. Там меня лечили... месяца три, может быть, четыре или пять,
инфекционная желтуха плохо поддается лечению. Главное, когда я
вышел из больницы, меня приняли в члены коллектива. И в тот же
вечер староста Велько Перош — прекрасный человек, он дружил с
несколькими старостами, проходившими по одному процессу со
мной, — предложил мне войти в актив и отвечать за культпросветработу.
— В своем корпусе? Ты был в каком корпусе?
— Да, в своем, но какой он носил номер, не помню.
Однако Велько Пероша очень скоро сняли с должности старосты.
И я снова стал просто член коллектива, правда, в мастерские меня не
послали.
— Ты хочешь сказать, тебя исключили из актива?
— Ну, разве это исключение...
— Да, исключали все равно, как из партии.
— На культпросветработе я и десяти дней не пробыл. И послушай,
что я тебе скажу...
На Голом острове у меня сложилась такая ситуация: из девятнадца­
ти моих коллег по офицерской школе, которых судили вместе со мной,
трое или четверо были тогда старостами, а все остальные — членами
коллектива. Все они уже разделались со следствием, а тем самым и мое
дело, в сущности, закрылось. Для следователей Миле Живкович вооб­
ще перестал представлять интерес. Все, что они хотели знать о нашей
якобы подпольной организации, они узнали от старост и остальных
активистов и членов коллектива.
Таким образом, мне, можно сказать, повезло, и я избежал бесконеч­
ного дознания. Дело двадцати офицеров Баня-Луки сдали в архив. Ста­
росты из наших были ко мне исключительно внимательны и делали все,
чтобы и староста моего барака не особенно меня допекал.
Поэтому Голый остров я прошел более или менее спокойно.
Моя десятидневная кульпросветработа быстро завершилась. Вместо
Велько Пероша — а он, повторяю, милейший человек, далматинец,
сейчас работает адвокатом в Загребе — старостой стал Стоян Йованович-Тесла.
491


Однажды вечером он говорит мне: «Я иду в центр на собрание ста­
рост, вот тебе новичок, потолкуй с ним, постарайся убедить в том, в чем
надо. Он только поступил, ветеринар по профессии».
ПОЧТАЛЬОН НА ГОЛОМ ОСТРОВЕ
Сели мы с тем новичком в комнате старосты. Мне ясно как божий
день, что это провокация и проверка. А тот и не думает притворяться.
И он, и я видим друг друга насквозь.
Я советую ему отказаться от старых взглядов, говорю, что сначала,
мол, все упорствуют, ну, ты знаешь, все эти классические приемчики.
Приходит Тесла. Я докладываю, что человек после нашего разгово­
ра обещал пересмотреть свои взгляды.
Через два-три дня меня с культпросветработы перекинули на почту.
Письма сортировались в специально выделенной комнатенке в какомто административном здании.
Зачем им понадобилось десять дней морочить меня этой культпросветработой и положением активиста? То ли хотели испытать меня, то
ли покуражиться? Я и сейчас не знаю ответа на эту загадку. Короче,
минуло десять дней, и я снова рядовой член коллектива и работаю на
почте. В чем было дело, так и не знаю.
— Как Тесла вел себя в это время?
— Хорошо.
— По отношению к тебе или ко всем?
— По отношению ко мне.
— А по отношению к другим?
— Типичный староста. Однако не зверь, а холодный бюрократ, ко­
торый дальше своих прямых обязанностей не идет. Следователи не
имели к нему претензий. Со мной он вел себя вполне корректно.
— Довольно любопытный случай. Ты говорил, что он был и в СтараГрадишке, выходит, он уже пять лет в заключении?
— Вот так. Правда, мне он уже ничего не мог сделать, поскольку я
был член коллектива. Из актива меня исключили и с культпросветра­
боты сняли по решению следователя или, возможно, следователя и
Центра, он тут не при чем. А чего добивался следователь...
Время закручивания гаек прошло. Очень многие на Голом острове
знали, что я был приговорен к смерти. В этом смысле я был и неким
ориентиром, и объектом сочувствия, ну и не знаю, какие еще чувства
испытывали люди, глядя на меня. На меня часто показывали пальцем:
вон тот был приговорен к смерти, просидел столько-то и столько-то,
ждал исполнения приговора.
492


А что касается Теслы, то я был член коллектива и ему не подвластен.
Без указки следователя он ничего не мог мне сделать.
— И избить не мог?
— Не мог! Это время прошло. К побоям прибегали теперь лишь в
отдельных случаях, когда надо было получить какие-то показания. Уже
не было прежнего всеобщего страха, прежнего безумия. Появились
какие-то внутренние преграды, какие-то тормоза. Приблизительно в
55-м я вошел в актив. Сквозь строй тогда уже не прогоняли.
— А новые заключенные появляются?
— Точно знаю, что и после смерти Сталина новичков доставляли.
Такая вот характерная черта. Сталин умер, мы ждем освобождения,
надеемся, что наступит примирение, а они продолжают сажать. Прав­
да, массовых арестов не было, прибывают по одному, по двое, по трое,
так что это не всегда и заметишь. Сквозь строй никого не гоняют.
Остались только собрания с разбором позиций и взглядов. По-моему,
и бойкот вышел из употребления уже к концу 54-го или к началу
55-го.
Сколько я проработал на почте, не помню. Я там допустил какую-то
промашку, не знаю какую, но, видимо, что-то такое было...
А должен тебе признаться, что я в первый же день, как меня аресто­
вали, сказал себе: «Миле, остерегайся провокаторов». Была у меня
такая мания. И когда ко мне подходили мои же товарищи и другие
доброжелательные люди, о чем-то меня спрашивали, выражали жела­
ние поговорить, услышать мое мнение, я сразу думал: «Провокатор!
Говори то, что можно и надо говорить».
Поэтому не могу сказать, что такое произошло у меня на почте.
Только однажды я оказался снова на носилках. Но на носилках так на
носилках. Из коллектива меня не исключили, хотя, фактически, это,
конечно, было наказание: вместо того, чтобы разносить письма по кор­
пусам, ты таскаешь тяжеленные носилки.
— Каким образом вы сортировали почту? У тебя был список лагер­
ников с указанием барака?
— Насколько помню, у нас были ящики с отделениями для всех
корпусов, и, когда приходила почта — ее приносил кто-то из лагерной
обслуги, — мы раскладывали письма по корпусам.
— Значит, у вас были списки заключенных всего лагеря?
— А как же!
— У тебя остались в памяти какие-то цифры?
— Нет. И потом мы работали вдвоем, одну половину лагеря обслу­
живал я, а другую — другой человек.
493


— Хорошо. На Голом острове было девятнадцать корпусов. Сколько
людей, по-твоему, было в каждом корпусе?
— Трудно сказать, может, сто — сто пятьдесят. Примерно так.
— Ты говоришь о 55-м годе?
— Ну да. В это время Голый остров уже не оглашали стоны и вопли.
Уже нет истязаний, системных и систематических. Ведется только ин­
дивидуальное дознание, когда появляются новички или когда на воле
кто-то даст показания о том, о чем знал и утаил лагерник, ну и тому
подобное. Однако это отдельные случаи. Террор в прежнем виде пре­
кратился.

НОРМАЛЬНАЯ ЛАГЕРНАЯ ЖИЗНЬ
Стало возможно дышать чуть свободнее. Это не значит, что мы стали
разговаривать свободно. Отнюдь. Мы по-прежнему боялись прибли­
жаться друг к другу, потому что существовала специальная слежка.
Если эти легализованные стукачи замечали, что ты несколько дней
проводишь время с одним человеком, разговариваешь с ним, сидишь,
ходишь, они тут же сигнализировали начальству. Считалось, что если
люди тесно общаются, разговаривают, значит, они неминуемо должны
обсуждать актуальные лагерные темы или проблемы Информбюро.
И тогда в зависимости от ситуации, завершенности или незавершен­
ности следствия следователи, Центр и старосты решали, надо ли под­
вергнуть таких людей новому витку дознания, чтобы выяснить, о чем
эти люди разговаривают, или не надо.
Я, например, никогда не позволял себе длительного общения с
одним и тем же человеком, старался не давать доносчикам повода по­
дозревать меня в том, что я строю какие-то козни.
Какую я на почте допустил промашку, не знаю, во всяком случае ни
один стукач не вывел меня на чистую воду и ни одному провокатору не
удалось меня спровоцировать. И все же с почты меня убрали, и я опять
взялся за носилки. На этой работе меня и застала общая амнистия 56-го
года.
В последние полтора-два года всего того, что было в первые годы
существования лагеря, уже не было. Это период, если так можно ска­
зать, относительно нормальной лагерной жизни, хотя и не идущей ни
в какое сравнение с теми условиями, в каких жили заключенные тюрем
по всей Югославии. Но все же было терпимо.
Приходили посылки, разрешали свидания, переписку. Голый ост­
ров стал походить на обычную тюрьму. А длительное время это был
494


настоящий концентрационный лагерь со всеми его особенностями,
которые хорошо известны людям, прошедшим через них.
— А ты слышал что-нибудь о том, как в Риеке в 54-м — начале 55-го
готовили судебный процесс шестерых, причем двоих убили, даже не
доведя до суда?
— Нет, не слышал.
САМОЕ ПРИЯТНОЕ СОБЫТИЕ - ОПЕРАЦИЯ НА ГОРЛЕ

— С Риекой, вернее с риекской больницей, у меня связаны самые
приятные воспоминания.
— Это когда у тебя была желтуха?
— Да. Она вызвала осложнение. Я заболел сильной ангиной, воспа­
лились гланды, поднялась высокая температура, я задыхался... На
Голом острове никаких операций не делали. И наши врачи выхлопота­
ли у начальства разрешение отправить меня в больницу Риеки.
Поместили меня в тюремную палату, всем было известно, что я не
только заключенный с Голого острова, но и бывший смертник.
Почему об этом объявили? Хотели запугать больничный персонал
или показать, что на Голом острове есть бандиты, имевшие смертный
приговор, не знаю. Но так или иначе всем все было известно.
Через несколько дней мне стало немного легче; в палату пришла
врач — имени ее я снова не знаю — и сказала, чтобы я готовился к
операции. Операцию будет делать она. И в какой-то из дней меня
повели в операционную.
Операция проходила не на столе, а на стуле. Я уселся на стул, врач
села напротив меня. Она пела мне оперные арии, ласкала меня, сжи­
мала своими бедрами мои бедра... Видно, так положено по медицин­
ским правилам, чтобы я не дергался. И вот, приведя меня в дивное
состояние, установив со мной физический контакт и продолжая напе­
вать, она взяла инструменты, сделала мне местную анестезию и провела
операцию. Вместе с санитарами проводила меня наверх в палату и
продолжала и потом ходить ко мне и выхаживать меня с любовью и
вниманием.
Я уже немного окреп, был все-таки молод и недурен собой, а тут
женщина, можно сказать, самаритянка, жалостливая, внимательная,
нежная, заботливая.
После всего, что я пережил с апреля 49-го, когда меня арестовали,
до 59-го, пребывание в больнице в Риеке и операция были самыми
приятными днями за все время моей голгофы.
495


— Это была молодая женщина?
— Да, молодая женщина.

БУРЯ В СЕНЬСКОМ ПРОЛИВЕ
На обратном пути из Риеки меня посадили на катер и связали руки.
Но не туго.
— Тебя везли одного?
— Одного. Сунули на корму, где лежала груда канатов. И на них-то
я и сел.
И только мы вошли в Сельский пролив, как разыгралась непогода
и поднялась буря... Ты слышал об этой злополучной буре в Сеньском
проливе, которая натворила столько бед? Милиционеры так бы и оста­
вили меня сидеть на канатах, но капитан приказал конвоиру открыть
дверь, развязать мне руки и взял меня с собой.
— Ты был заперт в каком-то помещении?
— Я же говорю, они заперли меня в каморке на самой корме, и я там
сидел на канатах со связанными руками. Капитан и вызволил меня
оттуда.
До самого Голого острова я стоял на палубе рядом с ним. Капитан
говорил, что несколько десятилетий ходит в море и не помнит в этой
части пролива такой бури. Ему пришлось выйти в открытое море и идти
на Голый остров совсем с другой стороны.
Но катер благополучно пришел на Голый остров и я вместе с ним.
Вот так закончилась моя недолгая приятная отлучка в Риеку.

КОШМАРНЫЙ СОН ДЕСЯТИЛЕТИЙ
Ну, а в конце 56-го пришло сообщение о всеобщей амнистии и
освобождении.
Интересная вещь, мне до сих пор снится один и тот же сон: прихо­
дит начальство в сопровождении толпы следователей, читают список
освобождаемых, называют все фамилии, кроме моей. И каждый раз я
жду, когда назовут меня, но нет, мою фамилию регулярно пропускают.
До сих пор я вижу этот сон.
— Начальник лагеря по-прежнему Никола Бугарчич?
— Да, он был до конца, вместе с нами в Белград приехал.
На Голом острове оставили только одного-единственного так назы­
ваемого ИБ — Миливоя Стефановича-Долинского, редактора ТАНЮГ
и союзного депутата. Он провел там еще год или два, точно не знаю,
496


вместе с малолетними уголовниками. Но потом его снова арестовали
вместе с Душко Бркичем, если не ошибаюсь, и он просидел в тюрьме
еще несколько лет. На волю вышел тяжело больным.
ВЕЛАСЬ ЛИ СТАТИСТИКА

— Мы с тобой как-то говорили о предполагаемой численности
людей, которых судили «за 1948 год» и которые прошли тюрьмы и
лагеря. Не попытаешься ли ты сейчас, как профессор и ученый, вер­
нуться к этому вопросу и дать свою оценку? Сколько, по-твоему, осуж­
денных находилось в тюрьмах и лагерях Стара-Градишки, Гргура, Угляна, Билечи и Голого острова?
— Существовало три вида арестов. Можно сказать, что я был непо­
средственным свидетелем всех трех. Первый: сразу после ареста люди
давали согласие работать на УДБ, и их отпускали. Ни на суд, ни на
Голый остров они не попадали. Вторая категория осужденных — не
знаю, по каким соображениям — отбывала срок в обычных тюрьмах.
А третью, самую массовую категорию, составляли мы, т.е. те, кто про­
шли и Стара-Градишку, и Билечу, и Голый остров.
— Какова могла быть численность этой категории?
— Установить цифру заключенных невозможно, так как нас разде­
лили: штатские сидели в одном месте, военнослужащие — в другом.
— А если не разделять судимых на военнослужащих, которые были
в подавляющем большинстве, и на штатских, которых тоже было нема­
ло? На твой взгляд, цифра, которой я располагаю — от десяти — две­
надцати до пятнадцати тысяч, — реальна?
— Я готов с тобой согласиться, что военнослужащих, которых суди­
ли военные суды, было от десяти до пятнадцати тысяч. Это то, что мне
известно. Нас и привозили партиями, и освобождали партиями. Кто
мог вести бухгалтерию, когда кого освободили? Из Градишки никто не
выходил. Из Билечи уже освобождали, но сколько партий, сколько
человек, не знаю. Многих, конечно, освободили и на Голом острове.
А в конце, т.е. в декабре 56-го, когда была объявлена всеобщая ам­
нистия...
— Сколько тогда уехало с Голого острова?
— Да три-четыре тысячи, не меньше.
— Три-четыре тысячи сразу?
— Да, примерно столько. Лагерь расформировали.
— На одном судне вас всех не могли перевезти, наверное, везли на
нескольких. Не помнишь?
— Нет.
497


— Добрица Чосич [76] несколько месяцев назад рассказал мне, что
Александр Ранкович говорил ему...
— Чосичу должно быть все известно, пусть он и даст тебе все
данные.
— Ничего ему неизвестно и не может быть известно. Но он расска­
зал мне, что Ранкович как-то говорил ему — не знаю только, какой
период он имел в виду, — что в то время было арестовано и посажено
девять тысяч офицеров. А это, примерно, та цифра, вокруг которой и
мы вертимся.
— Вполне возможно. Я думаю, что в то время наши верхи не очень и
старались узнать точные цифры. Думаю, что точной статистики, кото­
рой можно было бы доверять, и они не вели. Обычная безалаберность.
Для них главное было разоблачить врагов, и чем больше, тем лучше.
— Возможно ли продержать человека несколько месяцев или не­
сколько лет в тюрьме и чтобы об этом нигде не осталось никакого
следа? Вот в чем вопрос. Конечно, безалаберность, конечно, ужасаю­
щий примитивизм во всем, кстати, и садизм, который обрушили на
нас, во многом уходил своими корнями в примитивизм, и все же не
могу допустить, что у них нет данных о количестве арестованных. Офи­
циально спущенная цифра в шестнадцать тысяч и осужденных, и адми­
нистративных заключенных вместе далека от реальной. Это лживые
данные. Но как узнать реальные? Вряд ли нам это когда-нибудь удастся.
Уничтожили они документацию частично или полностью? Может, хотя
бы это когда-нибудь да выяснится1.
1 Данные о почти 16 тысячах заключенных фигурируют в книгах Драгана Марковича
«Правда о Голом острове» и Радована Радонича «Утраченная ориентация». Несмотря на
то что оба автора использовали сведения Службы госбезопасности, они приводят не­
сколько разные цифры. У Марковича это 16 731, а у Радонича — 16 288! УДБ нимало не
затрудняло себя согласованием лживых данных, что уж ждать от них истинных!
Многие из бывших осужденных считают, что 10—15 тысяч, о которых говорю я,
вполне реальная цифра, однако есть мнение (проф. д-р Милош Благоевич, Петар Йованович-Уча, Владимир Дапчевич), что эта цифра значительно меньше и составляет
примерно 5 тысяч.
Генерал в отставке Павле Якшич в своем выступлении по радио в 1991 г. говорил
о 7 тысячах арестованных офицеров. Я попытался узнать, взял ли он эту цифру в свое
время из официальных источников, или почерпнул ее еще откуда-то, однако генерал
источника своей информации не помнил.
Тем временем стало известно о существовании еще нескольких лагерей, одни из
которых находились при старых тюрьмах, а другие — в совершенно новых, до тех пор
неизвестных местах.
Так, Джёрдже Миятович из Белграда сообщил мне, что при тюрьме в городе Фоча
вплоть до 1953 г. функционировал страшный лагерь «перевоспитания» со всеми форма­
ми террора, включая убийства. Пока неизвестно, сколько заключенных здесь содержа­
лось, но есть люди, пережившие этот лагерь.

498


Сам Джёрдже Миятович два года отсидел в специальном лагере при старой тюрьме
в городе Сремска-Митровица, существовавшем с 1949 по 1954 г. Здесь также занимались
«перевоспитанием», «все было так, как в Стара-Градишке». Из-за недостатка свободного
пространства «специалитетом» этого лагеря было толкание большого ящика, набитого
доверху камнями, — головой. Двоих неподцающихся ставили на колени по обе стороны
ящика, и они должны были головами двигать его, пока один не победит, а двое «перевоспитателей» в это время подбадривали их ремнями.
По утверждению Миятовича, общая численность заключенных этого лагеря за
пять лет существования составила более пятисот человек, часть которых побывала и на
Голом острове. Лагерь, по-видимому, специализировался на «шпионах», там сидели
преимущественно люди неюгославских национальностей и иностранцы, среди них —
русские, болгары, венгры, румыны, албанцы, итальянцы и даже двое австралийцев.
Миятович находился в третьей камере, знаменитой тем, что в ней в свое время
сидел ближайший соратник Тито Моша Пияде, а также восемь его товарищей. Но если
Пияде и его товарищи при «антинародном» режиме старой Югославии устраивали в этой
камере занятия «красного университета» и переводили «Капитал» Маркса, который
потом, освободившись, издали, то при «народном» строе Броза — Пияде в ней сидели и
друг друга «перевоспитывали» от девяноста до ста заключенных.
В июле или августе 1950 г. нынешний академик Воислав Джюрич, а тогда молодой
искусствовед оказался вместе с группой исследователей церковных фресок вблизи Билечи в Герцеговине. Они отправились по сорокаградусной жаре пешком в монастырь
Добричев, который находится в нескольких километрах от Билечи в сторону Требиня.
В воротах монастыря их остановил суровый охранник. (Академик сейчас не может
вспомнить, был ли он в армейской или милицейской форме, но все же скорее склоняется
к армейской.) «Вызовите сюда начальника», — крикнул охранник. Прибежал взмылен­
ный штатский в шортах. «Кто вы такие, откуда, что вам здесь надо?» — начал он их
допрашивать. На мгновение у него мелькнула мысль арестовать их и отправил» в тюрьму
в Билечу — об этом он сам им потом скажет, — но затем все-таки разрешил быстренько
сфотографировать фрески и, никому ничего не говоря, убираться отсюда.
Молодые ученые вошли внутрь монастыря, атам — полным полно заключенных!
«Их было, — вспоминает академик Джюрич, — человек двести пятьдесят — триста. Люди
были в обычной одежде и не выглядели измученными и испуганными. Многие спали на
соломе в монастырских помещениях».
Белградцы в течение часа фотографировали фрески, лагерники подносили им
стремянки, а начальник сдержанно их поторапливал. Закончив фотографирование, они
сразу же покинули монастырь.
«Давайте договоримся, — на прощанье попросил их человек в шортах, заметно
побледневший, — мы друг друга не видели! И никому ни слова!»
Через четверть часа белградская группа ученых увидела возле какой-то речушки
маленькое, уютное кафе, окруженное тенистым садом. Они вошли в сад и за одним из
столов в компании еще нескольких загорелых людей в шортах углядели и своего недав­
него знакомца. Выйдя в другие монастырские ворота, он пошел не по дороге, а напрямик,
чтобы обогнать их и посмотреть, куда они пойдут. И он, и они сделали вид, что незна­
комы.
Белградцы сели за соседний стол. «Откуда вы, зачем пожаловали?» — поинтересо­
вался какой-то черногорец. Они ответили, что из Белграда, что изучают монастырские
фрески. «А, — протянул черногорец, — ну, ну!» «Вы обедали? — обратился к ним тот
самый начальник. — Хотите рыбу?.. Эй, — крикнул он кому-то в сторону реки, — при­
неси еще рыбы!»
Они подождали, пока приготовят обед, неспокойно поели и хотели расплатиться.
«Нет, нет, — воспротивился начальник. — Вы -наши гости».
Искусствоведы поблагодарили и по той же жаре двинулись назад, в Билечу...

499


До свидетельства академика Джюрича, которое он дал мне в 1991 г., я никогда не
слышал об этом, видимо, временном лагере. Поэтому не стоит удивляться, что его рас­
сказ навел меня на черные мысли.
Еще более горькие мысли посетили меня, когда несколько лет назад от белград­
ского профессора Славко Цакича я узнал еше об одном совершенно неизвестном лагере
у села Суботинапа недалеко от Сокобани. В народе о нем ходили всевозможные легенды,
которые воспринимались тем убедительнее, что в период 1949—1951 гг. в Сокобане УДБ
совершило несколько злодеяний (в том числе была убита и одна старая цыганка, воз­
можно, только потому, что она видела какое-то другое убийство).
22 мая 1992 г. писатель, профессор Миодраг Ячимович из города Чачак (в 80-е гг.
в родном городе его преследователи ставили у него в доме подслушивающие аппараты,
которые он сумел обнаружить; Содружество писателей Сербии несколько раз выступало
с открытыми протестами по этому поводу) опубликовал в еженедельнике «Нин» статью
об этом забытом застенке.
Лагерь находился, пишет Ячимович, «на седьмом километре от Алексинаца к
Сокобане. Он был «торжественно» открыт в конце августа 1948 г.» Его первыми обита­
телями были молодые люди, так называемые стиляги и сторонники оппозиции. «Конц­
лагерь был расположен у дороги, в некотором отдалении от села, он был огорожен
бетонными столбами с 16 рядами колючей проволоки и ежами, на четырех вышках по
углам были милиционеры с пулеметами. Здесь содержалось 570 узников со всей Сербии.
Среди них было много известных общественных деятелей... В лагере построили три
неотапливаемых деревянных барака и в каждом из них на голой соломе теснилось до 200
лагерников. Кормили главным образом перловкой... Заключенные построили семь зда­
ний для администрации, а также дома для семей охранников... 27 ноября 1948 г. конц­
лагерь неожиданно закрыли и всех заключенных распустили по домам... И, насколько
известно, лагерь заселили «сторонниками» Информбюро, которые таким образом спасли
своих предшественников».
«Я отыскал еще живых узников этого лагеря, — добавляет Ячимович, — прошло
44 года, но лишь один из четверых согласился со мной говорить. ...Остальные по-преж­
нему живут в страхе и отказываются говорить о пережитом».
Лагерь, по свидетельству Цакича, перестал функционировать, вероятно, в начале
60-х гг., однако куда дели заключенных узнать так и не удалось. Десятилетиями к лагерю
нельзя было даже приблизиться, а сейчас о нем напоминают лишь развалины и остатки
бывших строений.
Весьма важное свидетельство я получил 7 июля 1991 г. от д-ра Обрена Джёрджевича. До выхода на пенсию в 1985 г. он был начальником Службы безопасности и ми­
нистром внутренних дел Сербии. Обрен Джёрджевич является автором «Энциклопедии
безопасности» (Белград: Привредапублик, 1989), в которой топоним Голый остров во­
обще отсутствует. Когда я спросил его об этом, он улыбнулся и развел руками...
Д-р Джёрджевич счел мою гипотетическую цифру 40—60 тысяч островитян реаль­
ной, он только поднял ее нижнюю границу до 55 тысяч, верхнюю же оставил без изме­
нения, разумеется, при этом имелась в виду вся территория бывшей Югославии. Он
категорически отверг возможность уничтожения документации о Голом острове и ост­
ровитянах, по крайней мере до 1985 г., пока он возглавлял Службу безопасности. («Они
сохранили каждый клочок бумаги с Голого острова!» — сказал мне три-четыре года назад
бывший следователь Голого острова, не разрешивший назвать его имя.) В Службе без­
опасности Сербии велась рукописная, в одном экземпляре «Книга информбюровцев»,
которую д-р Джёрджевич лично держал в руках, и он не сомневается, что такие книги
есть во всех УДБ бывших республик Югославии. Общие данные по ФНРЮ, по его
мнению, хранятся в Союзном министерстве внутренних дел, а по армии — в Управлении
контрразведки Югославской Народной армии, т.е. в службах, которые стали его преем­
никами.

500


Критический момент, рассказывает д-р Джёрджевич, был в 1966 г., после сме­
щения Александра Ранковича на так называемом брионском пленуме Центрального
комитета Союза коммунистов Югославии. За этим последовала чистка и реорганиза­
ция всей службы безопасности. Комиссии во главе со словенцем Марко Булцем было
поручено изучить и частично уничтожить дела УДБ. Однако большая часть документа­
ции после брионского пленума все же сохранилась, уничтожены были, по мнению
Джёрджевича, лишь второстепенные вещи. Досье островитян остались в неприкосно­
венности.
По его инициативе были созданы архивный и оперативный фонды Службы безопас­
ности, в архивную часть поместили досье умерших «врагов народа», а в оперативную —
досье живых, которые могут еще пригодиться в «работу». Поэтому документация как бы
уменьшилась чуть ли не на половину. Оба фонда, которые, по всей видимости, сущест­
вуют и по сей день, по-прежнему закрыты и держатся в тайне. Оперативный фонд
отслеживал островитян по их месту жительства. Если, например, крушевлянин после
Голого острова переехал в Панчево, его досье вслед за ним переезжало в Панчево.
Все «враги народа» были поделены на пять категорий. В первую вошли «активные
враги народа», во вторую — их «связи». В третью категорию, вероятно для большей
наглядности, помещены две первые категории вместе. По четвертой категории проходят
арестованные «враги народа», по пятой — «информбюровцы», разумеется, арестован­
ные, но, возможно, и не арестованные. (Не трудно заключить, что островитяне навер­
няка присутствовали во всех категориях этой классификации, чего не удостоилась ни
одна другая группа, включая и военных преступников, и что они на самом деле с 1948 г.
постоянно находились в центре внимания органов безопасности.) В первой категории
имелась еще одна особо выделенная подкатегория «пассивных врагов, выказывающих
интерес к политике»! Бывшие лагерники могли быть и тут!
Позднее, в 70-е и 80-е годы этой классификации, по-видимому, уже не придержи­
вались.
На мой не очень деликатный вопрос, которым я, наверное, нарушил законы гос­
теприимства, не считает ли д-р Джёрджевич, что он находился на службе организации,
которая осуществляла террор над народом, он ответил:
«Нет, не считал и не считаю. Мы выполняли свою работу на основе закона и
придерживаясь закона. До 66-го года бывало всякое. В 66-м в Службу безопасности
пришли новые, молодые и образованные люди, которые не желали и не смели нарушать
законы. Нас к тому же строго контролировали. Однако это не относится к информбюровцам, они действительно подвергались террору, за ними мы постоянно следили и их
преследовали. Так я считал тогда и так же считаю и сейчас. В отношении них не суще­
ствовало законных ограничений».
В добавление к этому д-р Джёрджевич рассказал, что один его приятель — он даже
назвал его фамилию, но просил меня не упоминать ее — еще в апреле или мае 1948 г.,
т.е. до обмена письмами центральных комитетов КПСС и КПЮ и до вынесения Резо­
люции Информбюро — присутствовал на совещании высокопоставленных функционе­
ров УДБ, на котором говорилось о необходимости ареста «сторонников Информбюро».
Это лишний раз подтверждает известные заявления Марии Зелич и других удэбэшников
того времени.
Я спросил д-ра Джёрджевича, насколько верно сложившееся у меня впечатление,
что островитяне, хотя в большинстве своем под давлением и подписали обязательство о
сотрудничестве с органами, крайне редко выступали осведомителями его службы. Он
кивнул-головой: «Сотрудничали очень немногие». Когда я попытался уточнить эту рас­
плывчатую формулировку, он повторил: «Очень немногие...»
Свидетельство д-ра Джёрджевича о сохранности документации Голого острова
вызывает сомнение, во всякой случае в том, что касается армейской контрразведки и
Союзного министерства внутренних дел.

501


САМЫЕ ТЕМНЫЕ - САМЫЕ БЕСПОЩАДНЫЕ
— Ну вот мы и подходим к концу нашего разговора. И сейчас мне
хотелось бы задать тебе, как человеку, причастному к науке, один весь­
ма деликатный вопрос. Конечно, пока мы были там, мы не очень заду­
мывались над этим, но, выйдя с Голого острова и обращаясь памятью
к пережитому, невольно отмечали определенную разницу в поведении
заключенных в зависимости от региона, из которого они были родом,
Например, Васа Бискуп (Белград), осужденный Военным судом в Белграде в
1951 г., несколько лет назад обратился в тот же самый суд с просьбой выдать ему копию
приговора для урегулирования его личных дел. Ему ответили, что просьбу его удовлетво­
рить невозможно, поскольку вся судебная документация того времени уничтожена, од­
нако в сохранившемся протоколе судебного заседания под определенным номером за­
фиксировано, что он осужден на семь лет строгого режима, что может служить подтверж­
дением вынесенного ему приговора. Мне известен еще один такой же случай.
21 марта 1990 г. я обратился с письмом о судьбе архива Союзного министерства
внутренних дел к занимавшему тогда пост министра генералу Петару Грачанину. Ответа
на мой запрос не последовало. В августе того же года в интервью с журналистом «Нина»
я упомянул об этом факте. Через два-три дня мне позвонил шеф кабинета генерала
Ристивоевич. Меня не было в Белхраде, но мне передали, и я тут же связался с ним и
объяснил детальнее, что я хотел бы получить от генерала. Ристивоевич ответил, что
Союзное министерство мало чем располагает, поскольку все материалы переданы рес­
публиканским министерствам, однако генерал готов меня принять. Я предложил устро­
ить нашу встречу, как только я вернусь в Белград. «Нет проблем! — бодро ответил шеф
кабинета. — Звоните, когда вернетесь в Белград!»
Но в конце недели вышел свежий номер «Нина» с продолжением интервью, в
котором я обнародовал некие весьма неприятные факты для союзных органов. И когда
я вскоре после этого вернулся домой, все мои попытки дозвониться до министра или
хотя бы до шефа его кабинета оказались тщетными. Трубку брали каждый раз новые
люди и равнодушно обещали, что мне позвонят. Сейчас генерал уже сменил место служ­
бы, и, если когда-нибудь нам доведется встретиться с ним приватным образом, генерал
непременно скажет: «Я был ужасно занят. Вы же понимаете, в каком тогда положении
находилась страна!»
Радован Дацич (Белград) в 1991 г. обратился в Союзное министерство внутренних
дел с просьбой выдать ему справку, сколько лет он провел на Голом острове. В марте
того же года ему ответили одной фразой: «Просьбу невозможно удовлетворить, так как
Союзное министерство внутренних дел не располагает такими сведениями».
О количестве островитян из Воеводины можно, хотя бы косвенно, судить по эпи­
зоду, произошедшему с бывшим островитянином Душаном Панковичем, профессором,
библиографом, жителем Инджии, в 1971 или 1972 г. Это был один из безумных периодов
владычества Броза, наступивший после его известного «письма», в котором тот выражал
недовольство подвластным ему народом. Тогда островитян по всей бывшей Югославии
в массовом порядке снимали с мало-мальски заметных должностей — а какие уж они
могли занимать заметные должности? — нередко увольняли или досрочно отправляли
на пенсию. Панкович, видный работник просвещения и науки, был в то время директо­
ром гимназии. Из Нови-Сада в Инджию приехал член краевого партийного комитета
Джёрдже Радосавлевич-Грне, его старый знакомый, и сказал ему: «Ты должен уйти с
этой должности. И это касается не только тебя, должны уйти со своих мест все пять тысяч
голоостровитян Воеводины. У нас страшные проблемы!» Панковича после этого, разу­
меется, сняли или заставили подать в отставку.

502


от степени общего развития и образованности... А тебе приходили в
голову подобные мысли, ты можешь поделиться со мной своими сооб­
ражениями на этот счет, чтобы мы совместными усилиями пришли к
какому-то выводу?
— Мне не хочется делать никаких выводов, я только позволю себе
привести факты. Факты говорят сами за себя, и, думаю, делать выводы
просто нет нужды. Факт, что первыми «ревизовали» свои взгляды самые
темные, малограмотные осужденные. Они очень быстро поняли: все,
что дала им партия, партия у них и отняла. И поверили, что они предали
партию и народ. Раскаявшись, такие люди не знали пощады к другим.
Это с точки зрения общего развития и образования.
А с этнической точки зрения могу смело утверждать, и здесь мне не
нужны никакие научные изыскания, что с наибольшей жестокостью со
своими товарищами расправлялись боснийские мусульмане. Но они
же одновременно входили в число лагерников с самым низким уровнем
общего развития и образования, так что здесь, видимо, надо учитывать
оба этих момента.
Если далее следовать по порядку, то за мусульманами по степени
жестокости я поставил бы братьев черногорцев. Однако тут наблюдает­
ся характерная особенность: если одни черногорцы прослыли самыми
беспощадными палочниками и убийцами, то другие — самыми вели­
кими мучениками Голого острова. И об этом тоже нельзя забывать.
После черногорцев идут сербы, за сербами — хорваты, которых я
поставил бы и на последнее место, не будь далматинцев. Самыми
мягкими были словенцы, но их в лагерях и пропорционально было
меньше всего.
КТО ОТ КОГО ОТРЕКАЛСЯ

Есть еще одно обстоятельство, про которое надо бы вспомнить. Я не
знаю и никто из моих товарищей не знает — после выхода из лагеря мы
это обсуждали — ни одного случая, чтобы словенка отреклась от своего
мужа из-за того, что его посадили. Такие случаи просто неизвестны.
И хорватки не отрекались от своих мужей публично, через газеты, под
барабанный бой. А вот с сербками и черногорками такое бывало.
И раз речь зашла об отречении, следует сказать и о таком моменте.
Этот случай я знаю лично, потому что дружил с сыном Драгутина
Салаи, одного из коммунистических лидеров в руководстве Хорватии.
Так вот Драгутин Салая приезжал на Голый остров, чтобы повидать
сына. Многие словенские руководители также навещали на Голом ост­
рове кто брата, кто сына. Но я не знаю ни одного случая, когда бы
503


кто-то из черногорских или сербских высокопоставленных функцио­
неров приехал проведать кого-то из своих близких. Зато мне хорошо
известны обратные случаи. Генерал Пеко Дапчевич отрекся от всех
своих родственников, от двух или трех братьев, в том числе и от Влады
Дапчевича, посаженных за Информбюро. Душан Неделькович, наш
философ, академик, отрекся от сына, совсем юного, которого тоже
посадили за Информбюро.
Таких случаев у хорватов и словенцев я не знаю. А это знаю. Вот тебе
факты.
Это ли не характеристика нашего поведения?
Еще одно явление, про которое я, да и многие другие, отлично
знаем, хотя никаких цифр привести невозможно. Я имею в виду трудо­
устройство лагерников. Когда мы вернулись с Голого острова, трудо­
устройство в Сербии шло медленно, тяжело, и предлагалась нам глав­
ным образом унизительная малоквалифицированная работа. В Хорва­
тии же и тем более в Словении люди, возвращаясь с Голого острова, в
большинстве своем занимали прежние места, на которых работали на
момент ареста. Исключение составляли офицеры УДБ и вообще офи­
церы. Там бывшим лагерникам легче было начать новую жизнь. Мы,
сербы, не можем этим похвастаться. Нас встретили, как лютых врагов.
Закадычные друзья, знакомые, даже родственники при виде нас пере­
ходили на другую сторону улицы.
Могу с уверенностью сказать, что к нам, островитянам, гораздо
лучше, чем партийцы, бывшие друзья и единомышленники, относи­
лись простые люди, что называется, классические обыватели. И многие
из нас получили работу благодаря им, людям с обывательской моралью,
обывательскими взглядами на жизнь. Они приняли нас с несравненно
большим пониманием и уважением.
Что же касается членов партии, коммунистов, ни одного доброго
слова об их отношении к бывшим островитянам сказать не могу.
И это не только мое мнение. То же самое я слышу от своих товари­
щей уже двадцать и тридцать лет.

«ЧТО ЖДАЛО МЕНЯ ДОМА?»

— Что ты застал дома, когда вернулся?
— Я оставил дома молодую жену с роскошными черными волосами
и грудного сына. Когда через восемь лет я вернулся, жена была совер­
шенно седая. Я поседел меньше. «Боже мой, Миле, — сказала она, —
возможно ли такое: я поседела больше тебя?!» А сын был уже в первом
или во втором классе. Извини, даже этого я наверняка не помню.
504


Жена все это время была без работы. Она училась сначала на юри­
дическом, потом перешла на восточную филологию. На третьем, ка­
жется, курсе она услышала, что через несколько месяцев объявят
общую амнистию и к концу года нас освободят. Жена тут же побежала
искать работу, и на сей раз это ей удалось. Близкий друг ее отца Столе
Стоилькович, один из директоров «Политики», взял ее на работу в
газету. И когда я вернулся, она три месяца как работала. Получала
зарплату.
— Кем она работала?
— Корректором. Она училась на филологическом факультете, поэ­
тому работа ее устраивала.
А я год ходил без работы. Потом меня взяли в «Новости кино», где
я проработал много лет. Потом перешел в Статистическое управление.
Директором его был Милош Мацура, он знал меня и пригласил к себе.
Там я и закончил философский факультет, заочно.
— Ты поступил в университет в 59-м?
—Да, изучал социологию на философском факультете и был в числе
первых выпускников этой кафедры. А после окончания — диплом я
получил за три с половиной года — поступил в магистратуру тоже по
социологии, но на экономический факультет.
НОВОЕ УНИЖЕНИЕ

И тут я пережил новое унижение.
Мне оставался последний магистерский экзамен, который я должен
был сдать одному злосчастному профессору, которого публично обви­
няли в сексуальных домогательствах к студенткам. Два года он не до­
пускал меня к экзамену!
Я понял, что здесь для меня все пути закрыты, и решил в докторан­
туру идти на юридический факультет, где обстановка была лучше. Тему
диссертации я выбрал по геронтологии «Старость и старение» на стыке
социального, семейного и брачного права.
По стечению обстоятельств мой исследовательский проект еще до
того, как я выбрал его темой диссертации, попался на глаза труппе
американских ученых, которые рылись в наших проектах в поисках
проблем, представляющих интерес и для них, чтобы их финансировать.
Мой проект привлек их внимание, и на 68-й — 69-й год я получил грант.
Для меня это было целое богатство!
Я много работал, у меня было время и материальные возможности,
и результат по общему мнению получился впечатляющий.

505


И тогда я решил представить свое исследование как докторскую
диссертацию на юридическом факультете. На защите зал был заполнен
до отказа. Пришли и островитяне, и все социологи из моего института,
и все мои однокашники из первого выпуска. Люди даже стояли.
Диссертацию оценили как одну из лучших в истории юридического
факультета. Для меня это значило очень много.
К этому времени я был уже на пенсии.
После Союзного статистического управления я работал в Югослав­
ском институте урбанизма старшим научным сотрудником. Неожидан­
но в 71-м или 72-м году* директор института потребовал от коллектива
уволить меня. Кампания против меня началась по указанию городского
комитета партии. Поднялась жуткая кутерьма, научный совет институ­
та и весь коллектив высказались против моего увольнения. Но я не
забыл, что был приговорен к смерти, что за моей спиной Голый остров,
и понимал, что борьбу с партией мне не выиграть. И решил уйти на
пенсию. Мне исполнилось пятьдесят пять лет, с учетом военного стажа
я имел на нее право.
И я ушел с глаз долой.
Но уже на следующий 1972—1973 учебный год, после того как я
защитил докторскую, меня пригласили в качестве внештатного про­
фессора на архитектурный факультет читать социологические дисцип­
лины. А в конце 70-х или в начале 80-х кафедра социологии философ­
ского факультета предложила мне участвовать в конкурсе на вакантное
место профессора и у них. Так я оказался в Белградском университете.

1 Напоминаю, что в это время проводилась кампания по увольнению островитян.


ПРИЛОЖЕНИЕ


ПРЕДЛОЖЕНИЕ О СОЗДАНИИ КОМИССИИ
«ГОЛЫЙ ОСТРОВ»

Предлагаю Сербской академии наук и искусств создать специаль­
ную исследовательскую группу по изучению специфического после­
военного террора, который начался в 1948 г. и поводом для которого
явилась резолюция Информационного бюро «О положении в Комму­
нистической партии Югославии». Эта исследовательская группа могла
бы носить название «Голый остров».
Приведу некоторые особенности этих событий.
1. Послевоенный террор, в своем развитии прошедший несколько
фаз различной интенсивности, продолжался с 1948 г. до конца девятого
десятилетия XX века. Его непосредственной задачей было уничтоже­
ние противников политического режима в рядах собственной партии.
Глобальной же целью было создание и поддержание в стране атмосфе­
ры всеобщего страха, который обеспечивал бы безоговорочное подчи­
нение всех граждан новой политической олигархии.
Поэтому террор, поводом для которого послужила Резолюция Ин­
формбюро 1948 г., определенным образом представляет собой продол­
жение расправы со старыми противниками и инакомыслящими. Начи­
ная с 1944 г., репрессиям подвергалась сперва буржуазная оппозиция,
а затем и крестьянское сословие. В обоих случаях первостепенной
целью было подавить всякое сопротивление и второй по степени важ­
ности — экспроприировать собственность в интересах пролетарской
революции.
Эти репрессии не прекратились и в 1948 г., они лишь несколько
смягчились и приобрели другую форму, по сути, их сменили репрессии
иного рода. Для мировой общественности смену объекта гонений по­
литическая олигархия пыталась представить как поворот всей системы
к демократии. Это выглядело тем убедительнее, что какая-то часть реп­
509


рессированных из рядов правящей партии действительно участвовала
в предыдущих расправах.
Террор, начавшийся в 1948 г., является, таким образом, лишь эта­
пом в череде репрессий, которые в истории коммунистического движе­
ния получили название партийных чисток. В Югославской коммунис­
тической партии их было четыре. Кроме четвертой, начавшейся в Хор­
ватии, а затем со всей силой обрушившейся на Сербию, все партийные
чистки в Югославии были направлены по большей части против серб­
ских коммунистов. События, начало которых относится к 1948 г., сле­
довательно, можно назвать второй, или большой, партийной чисткой.
До нее, примерно с 1935 г. до 1945 г., проводилась первая чистка так
называемых симиновцев и троцкистов. После нее, с 1966 г., проводи­
лась третья чистка так называемых ранковичевцев. Наконец, с 1971 г.,
в ходе четвертой чистки преследованиям подверглись так называемые
партийные либералы и националисты.
2. С 1948 г. под новыми политическими противниками режим под­
разумевал прежде всего членов правящей партии и в какой-то мере
организации, находившиеся под ее надзором, а также активных участ­
ников партизанского движения, силами которых проводилась револю­
ция и во имя построения социализма была захвачена власть. Конфликт
возник из-за разногласий по вопросам средств, методов и путей работы
с массами, хотя у конфликтующих сторон была одинаковая политичес­
кая цель и одинаковая идеологическая платформа.
3. Призыв правящей партии к обсуждению Резолюции Информбю­
ро и выражению своего отношения к ней повлек за собой расправу с
инакомыслящими, единственная «вина» которых состояла в том, что
они придерживались критического мнения о возникшем внутрипар­
тийном споре.
4. Поскольку правящая партия до 1943 г. являлась секцией Комму­
нистического Интернационала, а с 1947 г. была членом Информацион­
ного Бюро коммунистических и рабочих партий, которое в 1948 г. и
приняло резолюцию «О положении в Коммунистической партии Юго­
славии», конфликт распространился почти на все международное ком­
мунистическое движение, затронув и некоторые рабочие партии, а
также профсоюзные и прочие организации, находившиеся под их на­
чалом.
5. Многие рабочие и коммунистические партии во главе с Комму­
нистической партией Советского Союза и советским государством на­
ходились в своих странах у власти, поэтому конфликт вскоре приобрел
межгосударственный характер. В условиях холодной войны и форми510


рования поначалу политических, а затем и военных блоков во внутрен­
них югославских конфликтах обнаружились и различные внешние ин­
тересы. И по сей день недостаточно изучено, по каким причинам и
каким образом эти международные интересы в критический момент
проявились на территории Югославии.
6. В таких обстоятельствах две конфликтующие стороны в КПЮ
перенесли свой конфликт и в область государственной власти и поли­
тического режима в лице партийной олигархии. Последовали взаим­
ные обвинения в предательстве национальных и классовых интересов.
При этом и та, и другая сторона утверждали, что отстаивают завоевания
народно-освободительной борьбы и Конституции страны 1946 г.
Тогда и обрушился на страну террор небывалой жестокости, отли­
чающийся некоторыми геноцидными особенностями. Тактической его
целью была защита существующего режима, а стратегической — внед­
рение в общество верховенства страха. Этот террор обладал определен­
ной спецификой, и она требует научного осмысления.
Среди прочего необходимо проверить и правильность многих ранее
признанных исторических постулатов:
1. Хотя этот террор и имел некоторые черты геноцида, он отличался
от национального или религиозного геноцида, так как постепенно все
больше выходил за рамки политического противостояния инакомыс­
лящих. В лагерях сидело известное число убежденных некоммунистов.
Используя популярный в истории метод так называемого жертвенного
агнца, в жертву принесли иногда намеренно, иногда стихийно огром­
ные массы людей. Со временем число невинных репрессированных
граждан неуклонно росло и в конце концов значительно превысило
число действительных противников и инакомыслящих, попавших под
удар в самом начале.
2. Репрессивные меры властей мало-помалу распространились не
только на членов семьи, близких и дальних родственников, но и на
широкий круг друзей и знакомых, соседей и сослуживцев, а позднее и
на их потомков.
3. Страшному террору, аналогичному нацистскому времен Второй
мировой войны, подверглись узники целой сети концентрационных
лагерей, а также заключенные особых отделений в тюрьмах и на катор­
гах, символом которых стал лагерь на Голом острове в северной части
Адриатического моря. Узников этого лагеря назвали жертвами Голого
острова. Организация жизни лагерников на принципах так называемо­
го самоуправления, тотальное доносительство, обусловленное психо­
зом страха, иерархическая система «капо», т.е. старост в бараках и ка­
511


мерах, принудительное взаимное избиение, физические и душевные
пытки, невыносимые условия содержания — бытовые, рабочие, сани­
тарные и прочие, подобные тем, которые были в нацистских военных
лагерях, в частности в Ясеноваце, а порой и еще тяжелее, — вот самые
общие черты этого явления.
4. Специфика лагерей, символом которых является Голый остров,
заключалась в том, что методы уничтожения людей здесь отличались
бблыпим разнообразием, нежели в нацистских концентрационных ла­
герях. Рассматриваемые в историческом разрезе классические методы
пыток со временем «усовершенствовались», все шире стали приме­
няться специальные области медицины от физиологии до психиатрии,
позднее были задействованы и достижения психологии личности. Ты­
сячелетия «обогащения» методов пыток привели к тому, что пытка в
XX веке «модернизирована» научными достижениями социальной
психологии, в частности системой, получившей название «промывки
мозгов». Лишь несколько стран в мире имеют в этой области богатый
опыт, и он охраняется как государственная тайна. Тйтовская Югосла­
вия оказалась среди этих редких стран.
Таким образом, можно сказать, что система уничтожения людей на
Голом острове представляла собой симбиоз классических форм пыток
и современного метода промывки мозгов. При этом главной целью
было разрушить структуру личности каждого человека. Подвергаемый
пыткам должен утратить способность самоутверждения и обществен­
ного самосознания вплоть до потери чувства собственного достоинства
и возникновения презрения к себе. Необъяснимый страх отдельно взя­
того человека как непременная парадигма репрессивного и мститель­
ного разрушения личности приводит к безоговорочному подчинению
масс властям. Физическое уничтожение больших групп заключенных
преследует цель психического слома тысяч других их товарищей по
несчастью.
5. После освобождения из лагеря бывшие заключенные подверга­
лись гонениям до самой смерти, для чего была разработана особая
система. Ее цель — не позволить человеку освободиться от страха, вер­
нуть себе достоинство и индивидуальность, начать жить и работать, как
живут и работают все нормальные люди. Для этого атмосфера страха
должна была захватить и семью, и ближайшее окружение бывшей жер­
твы Голого острова.
Однако конечная цель этого долговременного гонения на самом
деле была неосуществима. Расчет был на то, что десятки и десятки
тысяч «бывших людей», физических и психических инвалидов, будут
512


сеять вокруг себя заразу страха и таким образом обеспечивать всеоб­
щую покорность политической олигархии. Но такой деструктивный
общественный замысел даже с опорой на жесточайший террор не
может иметь неограниченного срока действия.
6. Узники лагерей, оставшиеся в живых, подвергались гонениям
более 40 лет. Кроме заявления Президиума Черногории и декларации
Скупщины той же республики, ни в одной другой республике не был
осужден террор даже в форме свободной декларации, не говоря уже о
принятии соответствующего закона. В начале ноября 1991 г., в момент
очевидного государственного распада второй Югославии и разгула вар­
варской гражданской войны в отдельных ее частях, Союзное исполни­
тельное вече, высокий государственный орган, утративший ктому вре­
мени свое реальное влияние, вошло с предложением в Скупщину
СФРЮ, высший законодательный орган страны, которая месяцами не
созывалась, внести изменения в Уголовный кодекс. В нем предусмат­
ривалась возможность реабилитации политических преступников,
«осужденных до 1 января 1954 г.», т.е. она охватила бы лишь малую часть
узников Голого острова. Отсюда нетрудно сделать вывод, что полити­
ческие досье островитян до сих пор в архив не сданы и, значит, закрыты
для научной и прочей общественности и по-прежнему находятся в
распоряжении Службы безопасности.
Этот современный метод уничтожения людей в мирное время пред­
ставляет чудовищное преступление против человечности, возможно
более страшное, чем уничтожение людей в первой половине XX века.
По моим подсчетам, в самый острый период репрессиям было подверг­
нуто около миллиона граждан, получило тот или иной срок около двух­
сот тысяч, в лагерях архипелага Голого острова содержалось от сорока
до шестидесяти тысяч заключенных, от пыток и прочих последствий
террора в лагерях и тюрьмах погибло около пятнадцати тысяч человек.
Террор носил политический, а не национальный или религиозный
характер и являл собой преступное нарушение прав человека. И все же
самую многочисленную группу репрессированных и в абсолютном, и в
относительном исчислении составили сербы, особенно из Черногории
и Сербии. По некоторым данным, две трети заключенных лагерей были
сербы. Таким образом, стечением исторических обстоятельств муки
этого народа в годы войны продолжились и после войны. Считаю, и по
этой причине тоже, что моральное право, компетенция и прямой долг
такого учреждения, как Сербская академия наук и искусств, в интере­
сах научной истины разобраться в этом необычном феномене совре­
менной истории.
513


Разумеется, исследование должно быть разнонаправленным и осу­
ществляться соответствующими научными методами. Комиссия про­
водила бы сбор материала, что-то, возможно, публиковала, организо­
вывала конференции, круглые столы и выставки, готовила публикации
научных работ.
Белград, 2 февраля 1992 г.

Драгослав Михаилович

У этого предложения на самом деле два соавтора. Однако второй —
повторник Голого острова — отказался поставить под ним свою подпись!
Если при подауе предложения в Сербскую академию наук и искусств для
этого и были какие-то основания, поскольку мой соавтор не является
членом Академии, то сейчас, при публикации текста в авторской книге,
какого-то неудобства не должно было бы быть. Номой соавтор по-преж­
нему, и в 1995 г., не позволяет обнародовать его имя!
Президиум Академии трижды обсуждал наше предложение и одобрил
его. Однако из-за всяких организационных сложностей комиссия к работе
так и не приступила.


«СРАЗУ УБИЛИ ЧЕЛОВЕК ДВАДЦАТЬ»

Избивать и убивать в так называемой старой колючке начали сразу
после появления в лагере боснийцев, где-то во второй половине июля
1949 г. Не уверен, но мне кажется, поводом для этого послужил отказ
группы заключенных подписать какую-то приветственную теле­
грамму1.
Почти все боснийцы были переодетыми полицейскими. Главным
среди них был Омер Пашич, его и назначили в командиры Центра.
Вместе с ним верховодил в Центре и Боривой Вискич из Загреба. Они
были одеты лучше нас, а Пашич мне особенно запомнился тем, что на
униформе единственный в лагере носил значок ветерана партизанской
борьбы. У настоящих заключенных этот значок отбирали.
Незадолго до этого несколько человек, а среди нас был и белград­
ский профессор, черногорский коммунист еще с довоенных времен
Блаже Раичевич, собрались за одним бараком и на этой сходке догово­
рились не поддаваться боснийцам, дать им отпор. Мы с Раичевичем оба
были из Белграда, нами обоими занималось УДБ ФНРЮ, и мы держа­
лись там друг за друга. На «Пунате» он встретился со своим сыном, об
аресте которого он даже не знал. Насколько помню, в лагере я попал в
восьмой барак, а Раичевич — в девятый.
Избиение в тот день началось одновременно во всех бараках. Заклю­
ченных в то утро вывели на работы за колючку, а человек сто оставили.
В каждый барак направили какое-то число боснийцев, вооруженных
дубинами, и по указке начальства и собственной прихоти они присту­
пили к избиению людей. Таким образом в один день избили до полу1 Это была приветственная телеграмма узников лагеря Центральному комитету
Коммунистической партии Югославии; посылалась она, видимо, 22 июля 1949 г., на
следующий день после празднования годовщины V съезда, по случаю которого в лагере
проводился митинг. Следовательно, данный эпизод мог произойти 23 июля 1949 г.

515


смерти с сотню людей, которые валялись потом по всему лагерю. Не­
которых, залитых кровью, бросали в бараках, других волокли в десятый,
самый нижний барак слева, если смотреть от ворот, и там добивали,
этот барак специально для того и освободили.
Я видел, как, орудуя дубинами, гнали по лагерю Михаила Пую Ива­
новича. Кровь с него текла, точно с недобитого вола, а он убегал от них,
петляя как заяц. Не знаю, каким образом он остался в живых.
Раичевича убил Омер Пашич, переодетый полицейский и первый
командир Центра. Он ходил в деревянных башмаках и, когда Раичевича
повалили на пол, прыгал у него на груди и животе, пока у того ребра
наружу не вылезли. Я видел, как он прыгал. Думаю, Раичевич после
двух-трех таких прыжков был уже мертв.
Я видел также, как Пашич убил одного учителя из Воеводины, толь­
ко вот фамилию его не запомнил. Мы с ним спали рядом. Пашич тоже
прыгал у него на груди.
Убитых складывали в кабинке десятого барака, в каких обычно
спали старосты. Трупы клали один на другой, как поленья в дровянике.
Из-под груды тел кровь текла в барак ручьем.
Ночью трупы вынесли куда-то за пределы лагеря и где-то там, на­
верное, закопали.
А видел я все это потому, что избили меня в моем бараке, а потом
погнали в десятый, чтобы добить. Гйал меня босниец Рибич или Рибица — не знаю, может быть, это прозвище, — а я, обливаясь кровью,
пытался уклониться от его ударов. В это время наверху, над колючкой
появился Йова Капичич-Капа, возможно, он наблюдал за бойней.
И вдруг я услышал, как он крикнул: «Отпустите его! Не видите разве,
что он не виноват?» Рибица обалдел. «Как не виноват? — говорит. —
Известное дело, виноват!» «Я сказал, не виноват! — повысил Капа
голос. — Отпустить!»
И меня отпустили. Я вернулся в свой барак. Вообще-то я с Капой
не был знаком, почему он так поступил, не знаю.
В этом побоище наверняка участвовал и Боривой Вискич, я видел
его своими глазами с дубиной в руке среди палачей. Других имен не
помню, но могу сказать, что в бойне участвовали все заключенные,
которых доставили из Сараева.

Настоящее продиктовано мною Драгославу Михаиловичу с правом
использовать это по своему усмотрению.
Белград, 14 февраля 1989г.

Раде Мааовразич


«БЫЛ ТАКОЙ АД»

В 1982 г. человек, пожелавший остаться неизвестным и скрывшийся
под псевдонимом Следователь Голого острова, написал четыре письма в
редакцию еженедельника «Нин», поводом для которых послужила публи­
кация Савы Кржаваца и Драгана Марковича о Голом острове, изобиловав­
шая всякого рода измышлениями. Автор этих писем — первый с той сто­
роны — дал свое видение Голого острова, разительно отличающееся от
официального и того, что появилось на страницах «Нина». В каждой
строке этих писем сквозит ужас Следователя от того, что он там видел
и во что стечением обстоятельств был вовлечен в качестве участника.
В 1988 г. еженедельник «Книжевне новине», в свою очередь, начал публи­
ковать мой разговор с Николой Николичем, и именно в это время в моем
почтовом ящике оказался довольно потрепанный экземпляр этих писем,
кем-то мне подброшенный. Это было самое значительное поступление,
которое я получил за весь тот год. Автор книги «Правда о Голом острове»
(1987) использовал этот материал под названием «Письма свидетеля», но
лишь в очень незначительной части, чтобы он не вошел в противоречие с
его весьма скудной правдой, которую, кстати сказать, он впоследствии
не раз будет менять.
Я советую читателю внимательно прочитать эти письма. (Здесь они
публикуются почти целиком, за исключением трех-четырех страниц, по­
священных правовым рамкам террора, поскольку об этом лучше и исчер­
пывающе писали другие, в частности д-р Александр Маркичевич: «Голый
остров в свете правовых норм» — Книжевна реч. № 336. 1989. 29 янв. и
«Голый остров под углом зрения права» — Гласник. Нови-Сад. № 3—4.
1990.) Убежден, что, когда историческая наука обратится к изучению
48-го года основательнее, чем это делают нынешние идеологизированные,
трусливые и подкупленные историки, свидетельство Следователя Голого
острова приобретет чрезвычайное значение.
517


Конечно, как и во всех свидетельствах спустя тридцать лет после
событий, и в Письмах есть мелкие, а возможно и крупные неточности и
ошибки. Те, что я замечал, я по возможности оговаривал в примечаниях,
однако мнения и оценки оставлял в неприкосновенности независимо от
того, согласен я с ними или не согласен. При этом хотелось бы все-таки
обратить внимание читателя на вывод Следователя, что девять десятых
узников Голого острова необходимо юридически реабилитировать, и на
настоятельную рекомендацию прокуратуре поднять этот вопрос.
При отсутствии подлинных данных, которые официальные органы
подменяют лживыми, особенно важным представляется оценка Следова­
теля численности лагеря. Так, заключенных, сосланных в лагерь без суда,
по административному решению, так называемых административных,
было около 22 000, а всего, т.е. административных и осужденных по суду
без учета содержащихся в тюрьмах, — около 35 000. В сравнении с ранее
фигурировавшей цифрой 16 000 эта цифра более чем в два раза больше.
Приняв во внимание, что число заключенных в лагерях всех трех категорий
(административных, женских и судимых), особенно женских и судимых,
должно было быть больше и что некоторое число административных за­
ключенных отбывали срок в следственных тюрьмах и на общественных
работах, а приговоренные по суду — в «обычных» тюрьмах, общую цифру
можно смело поднять до 40—45 тысяч. В этой книге я уже показал, что
эта цифра может считаться почти доказанной и что вероятнее всего она
еще на 10—20 тысяч больше.
Между тем оценку Следователя количества мертвых до июня 1950г.,
т.е. за год, 450—500 человек я все же вынужден подвергнуть сомнению.
Я уже приводил слова д-ра Николича, что, на его взгляд, в 1951 г.
на Голом острове было три кладбища. И Владимир Дедиер в «Материалах
к биографии Иосипа Броза Тито» (III книга, с. 468) говорит, что мерт­
вых на острове было более 3 тысяч, а в другом месте приводит цифру
3800. Я лично разговаривал с узником Голого, который какое-то время
занимался учетом умерших. По его словам, число погибших среди адми­
нистративных заключенных достигало «почти пяти тысяч». Точной
цифры спустя тридцать лет он не помнил, но полагал, что она именно
такая.
Эта цифра, разумеется, не полная. В нее не входят погибшие осужден­
ные (от тысячи до двух?), убитые «на местах», а также те, что умерли
через несколько лет после освобождения от последствий лагерного терро­
ра, а это отдельная категория жертв.
Будет ли когда-нибудь внесена ясность в этот вопрос, спрашиваю я
себя, да и вообще возможно ли получить когда-нибудь вполне точную
518


цифру? Организаторы этого преступления, во всяком случае, сделали все,
чтобы этого никогда не случилось.

ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ ТЫСЯЧ УЗНИКОВ ГОЛОГО ОСТРОВА
Я был следователем Голого острова с 1950 до 195...г. На пенсию
вышел несколько лет назад.
Лагерь на Голом острове начал функционировать в июле 1949 г.,
когда на него доставили первую партию заключенных (по администра­
тивному решению). До закрытия лагеря туда поступило всего пятнад­
цать партий с интервалом приблизительно в три-четыре месяца*. Каж­
дая партия в среднем насчитывала около 1500 человек. Первые партии
были многочисленнее, последующие, как правило, меньше. С уверен­
ностью можно заключить, что всего через Голый остров прошло при­
мерно 22 000 человек.
В женский лагерь, на так называемое строительство V, поступило
больше десяти партий. В каждой партии было примерно 300 заключен­
ных, следовательно, на Голом острове содержалось около 3500 жен­
щин.
Позже женский лагерь перевели на остров Свети-Гргур. Затем их
место (на Свети-Гргуре. — Примеч. авт.) заняли офицеры ЮНА (Юго­
славской Народной Армии. — Примеч. пер.) и УДБ, получившие по суду
длительные сроки заключения. Сколько их было точно, не знаю. По­
лагаю, что через Свети-Ipryp прошло около (нескольких? — Примеч.
авт.) тысяч, остальные продолжали отбывать наказание в тюрьмах.
На Голом острове в старой и новой колючке было (неясно. — При­
меч. авт.) бараков; позднее их стали называть корпусами. В каждом
бараке обычно размещалось по 200—250 человек, следовательно, на
Голом острове постоянно находилось от (3500? — Примеч. авт.) до 4000
заключенных с учетом тех, кто был в командировках в составе рабочих
бригад — до моего отъезда с Голого острова таких бригад было семь и в
каждой примерно по 700 заключенных2.
На Голом острове на строительстве V, как можно заключить из рас­
сказов следовательниц (Зорицы Обрадович и Наташи — фамилия не* На самом деле шестнадцать партий.
2 По моим сведениям, лишь две первые бригады в 1949 г. насчитывали по 700 чело­
век, почти во всех прочих было по тысяче и больше. Например, в пятой бригаде 1200
заключенных. Существуют также данные, говорящие о том, что в новой большой колюч­
ке, особенно в 1951 г., численность корпусов была выше. Весной и летом этого года она,
например, достигала 300—350 человек.

519


ясно), было 5 бараков, в каждом бараке — по 200—250 женщин, следо­
вательно, численность заключенных этого лагеря составляла 1000—
1500 человек.
На острове Свети-Гргур, где я не был, также, по скупым рассказам
следователей (В. Булатовича и А. Раштегораца и др.), было 8 бараков на
200—250 заключенных каждый, и, значит, численность тамошних лаге­
рей, в которых сидели осужденные, составляла 1600—2000 человек.
Сколько людей находилось в тюрьмах, мне неизвестно, однако
знаю, что их было там немало...
По моему собственному грубому подсчету, с 1948—1949 до 1956 г.
общая численность административных заключенных (в мужских и
женских лагерях), осужденных (неясно, видимо, на 1Ълом острове. —
Примеч. авт.) на острове Свети-Гргур и в тюрьмах составляла около
35 000 человек.
К этой цифре надо прибавить число тех, кто был арестован, но на
Голый остров или в другие места заключения не попал, а это число
всего лишь наполовину меньше количества лагерников. Всех, кого
арестовали в это время (1948—195...), арестовали на основании показа­
ний заключенных Голого острова, Свети-Гргура и тюрем точно так же,
как многие из сосланных на Голый остров, Свети-Гргур и посаженных
в тюрьмы были арестованы на основании показаний своих предшест­
венников.
Членами КПЮ были девять десятых заключенных, и вина 60%1 из
них была чисто символическая, т.е. они сказали или они знали, что
кто-то сказал, что, например, «наши должны поехать в Бухарест на
Совещание Информационного бюро», или — меньшая часть — при­
держивались мнения, что «Югославия и КПЮ не могут строить соци­
ализм в империалистическом окружении вне содружества социалисти­
ческих стран и других коммунистических партий» и т.д. и т.п. Позднее
многие привлекались за то, что говорили или знали, что говорят (и кто
говорит!), «что война в Корее империалистическая, когда на самом деле
эту войну вела Организация Объединенных Наций(?!)» и т.п. Всех этих
1 Цифра 60% в оригинале явно пропущена. Эго видно из исправления, внесенного
в письмо от 23 марта 1982 г.: «На с. 2, второй абзац, я хотел сказать, что большая часть
административных заключенных 1949—1956 гг. с так сказать символической виной, о
которой там говорится, или просто ни в чем не виновные и арестованные ошибочно по
каким-либо другим причинам — а таких, по моему глубокому убеждению, более 60% —
вообще не должна была проходить через Голый остров, и этих людей надо сегодня
официально реабилитировать, о чем я и пишу на стр. 5 и 6». На с. 5, в частности,
говорится, что вина девяти десятых узников Голого острова была «незначительна» или
вообще «отсутствовала».

520


людей постигла суровая кара. Разумеется, очень многих брали по ошиб­
ке, а часто и по людской злобе, доносам тогдашней так называемой
реакции.
Быстрые действия УД Б, повальные аресты создали атмосферу ужас­
ного психоза. Арестованных тут же подвергали анафеме в самых грозных
выражениях; жены одних заклейменных открыто отрекались от них, не
жалея никаких слов, жены других, в семьях которых царило согласие и
были дети, переживали настоящую трагедию: кого-то, оказывая силь­
нейшее давление, все-таки вынуждали отказываться от мужей, а тех, кто
не шли на это, вышвыривали из квартир — квартиры же, принадлежав­
шие партийным бонзам, были отличные! Всех жен, как правило, уволь­
няли со службы. Все это оказывало устрашающее воздействие на осталь­
ных членов партии и особенно на работников органов безопасности,
которые являлись главными актерами происходящего поначалу по слу­
жебной ретивости, позже из страха, а многие—те, кто вселялись в осво­
бождаемые квартиры, и по корыстным побуждениям.
Страх владел оперативниками УДБ и на Голом острове, и по всей
Югославии, ведь они были непосредственными свидетелями давления
на арестованных, методов ведения следствия и выбивания показаний,
приводивших к бесконечной цепи арестов. Люди чаще всего под
страшным давлением, обнадеженные возможным освобождением,
признавались в таких вещах, которые не имели даже отдаленного отно­
шения к действительности. Только этим можно объяснить дьяволь­
скую цепь «провалов» и арестов.

ЭТО НЕ ВЫДУМКА ЗАКЛЮЧЕННЫХ
«Меры» на Голом острове, Свети-Гргуре и в тюрьмах — не выдумка
заключенных. Эти «меры» были прекрасно усвоены теми, кто до войны
долгие годы провели в тюрьме Сремска-Митровицы, «кто видел погро­
мы Сталина в СССР», кто безусловно уже тогда (в 1940 г.) догадывались
«о Сибири». Путем соединения разного опыта, особенно опыта комму­
нистов, прошедших через Специальную полицию, испытавших на себе
все ужасы гестапо, и были «изобретены» эти меры, по сути своей пред­
ставляющие комбинацию старого опыта.
Директивы по применению мер, вернее сказать системы мер, на
Голом острове, острове Свети-Гргур и в тюрьмах исходили от Ранковича, который, разумеется, согласовывал их с высшими партийными и
государственными лицами страны. Органы УДБ являлись слепыми ис­
полнителями этих директив.
521


Внедрить систему оказалось проще простого. Уже в тюрьмах мест­
ных УДБ (УДБ Белграда, Сербии, ФНРЮ, Хорватии, Словении, Ма­
кедонии, Боснии и Герцеговины) заключенных дифференцировали1.
Обычно органы УДБ или даже их «помощники» сразу, с первого же дня
из арестованных с «незначительной виной» отбирали тех, кто затем в
камерах тюрьмы будут вести следствие над остальными арестованны­
ми. Эта группа становилась ядром, вокруг которого сплачивались те,
кто уже удовлетворили следствие (и тем самым приобрели право при­
соединиться к группе). Для ускорения процесса селекции и скорейшего
получения результатов следствия (в чем больше всего были заинтере­
сованы следователи) широко применялось рукоприкладство во всех
видах: пускались в ход палки, кулаки, били по почкам, по лицу и т.д.
Таким образом будущие административные заключенные уже зара­
нее подготавливались к Голому острову, строительству V, Свети-Гргуру
и тюрьмам. Тот факт, что, по существу, самые опасные преступники,
все на следствии признавшие, избивали других, чтобы заставить их
сделать то же, вызывал в лагерях настоящий ужас. Заключенных, со­
трудничавших с УДБ (доносивших о недовольстве других «мерами»,
плохой кормежкой, непосильными работами, битьем и тем доказав­
ших, что и на воле, когда их выпустят, будут продолжать работать на
УДБ), через несколько месяцев пребывания на Голом острове освобож­
дали.
С этого момента Голый остров для тех, кто не сотрудничал с УДБ,
стал адом. Родные и близкие писали им: видишь, такой-то и такой-то
вернулся, «ревизовал» свои взгляды, а ты, упрямая голова, не жела­
ешь... А вернувшиеся молчали о мерах и способе своего избавления.
Внешне вполне могло сложиться впечатление, что заключенные вели
друг с другом острые дискуссии, в ходе которых «ревизовали» свои
убеждения, пересмотрели взгляды: они же всегда были за Тито и КПЮ
и сделать им это было совсем нетрудно!
Об аде, через который они прошли, никто не знал. Тот же, кто хотя
бы заикнулся о мерах на Голом острове, Свети-Гргуре и в тюрьмах,
возвращался назад как «двухмоторник» под особый режим и чаще всего
без суда осужденный на муки... до самой смерти.
В 1950 (IV, Уи VI партии) и в 1951 гг. (VII, VIII и IX партии) в лагере
был ад. Когда вечером, в восемь-девять часов я проходил вдоль Боль1 Попытки селекции в полной мере удались лишь в республиканской боснийскогерцеговинской тюрьме в Сараеве. В очень ограниченном виде это было в тюрьме УДБ
ФНРЮ, в белградской Главняче в 1951 г., где этим занимался начальник следственного
отдела полковник Давид Лаушевич. Однако эта форма «перевоспитания» на Голом ост­
рове никак не ощущалась и попросту отсутствовала.

522


шой бухты, в корпусах новой зоны1 под лампочками в 25 свечей была
настоящая преисподняя. Кричали, били допрашиваемых, скандирова­
ли лозунги против врагов за Тито и партию, прогоняли сквозь строй,
осыпая ударами палок, кулаков, пиная. (Заключенным выдавали рези­
новые постолы, которых хватало ненадолго, и люди ходили на работы
по камням полубосые, в постолах с заплатами, на которые шли бумаж­
ные мешки из-под цемента и которые пришивались проволокой, в
ветхой, застиранной солдатской униформе — летом летней, с коротки­
ми штанами, а зимой зимней с шинелями; носков, носовых платков,
зубных щеток, бритвенных приборов, карандашей, тетрадей, книг и т.д.
не полагалось.)
Ад в бараках продолжался до поздней ночи, иногда и до 23 часов.
Белый пол в корпусах часто был красным от крови; мыли его бойкотники под надзором санитаров... Каждый вечер бойкотников прогоняли
сквозь строй, а каждую вторую ночь они были обязаны дневалить (сто­
ять, нагнувшись над парашей, и любой, вышедший по малой нужде,
награждал их тумаками; бойкотники же и выносили парашу в общее
отхожее место). Многие бойкотники дневалили целую ночь, другие
проводили у параши по полночи.
Бойкотников не оставляли в покое ни днем, ни ночью. Их ставили
на самые тяжелые работы, требующие колоссального напряжения. Все
работы они производили бегом, под градом оплеух. Классическими
орудиями доведения бойкотников до полного изнеможения (существо­
вали и другие виды наказания: пассивный бойкот, когда человека, под­
вергнутого бойкоту, не лишали права разговаривать с другими; ночным
дежурством у параши наказывали за выражение недовольства, наруше­
ние дисциплины, плохую работу, оппортунистическое поведение по
отношению к бойкотникам и на собраниях, на которых выводили на
чистую воду тех, кто еще не ревизовал своих взглядов, и т.п.) были
тачка, фляга, камень на спине; в свободное время они должны были
бить камень о камень, превращая его в щебенку2, ну и, кроме того, их
посылали выгружать мешки с цементом, грузить мрамор на судно, вы­
гружать строительный материал, в том числе самое тяжелое — известь
в порошке.
Кормили вплоть до 1951 г. одной фасолью. Позже стало немного
лучше. Тех, кто при тяжелой физической работе не в силах были пере­
носить голод и воровали турнепс, из которого заключенным делался
1 Неточность. Четвертая и пятая партии помещались еще в так называемой старой
колючке; начиная с шестой партии — в новой или большой.
2 Обычно это делалось с помощью кувалды.

523


салат, сурово наказывали — прогоняли сквозь строй и заставляли дне­
валить у параши десять ночей подряд.
Некоторые заключенные набирались смелости и жаловались мне на
жестокое с ними обращение.
СЛЕДСТВИЕ, И ТОЛЬКО СЛВДСТВИЕ

Организационно система действовала тоже очень просто. В каждый
корпус УДБ назначало старосту. В большой колючке существовал так
называемый общелагерный Центр во главе с командиром, сформиро­
ванный УДБ. В корпусах заключенные распределялись по рабочим
взводам. В каждом взводе был свой взводный, взвод делился на группы
(бригады) со своими бригадирами; все взводные и бригадиры назнача­
лись старостами с одобрения соответствующих УДБ. Старосты были
теснейшим образом связаны со следователями региональных УДБ, от
которых получали прямые указания по применению мер к тем или
иным заключенным.
Часто следователи и сами грозили заключенному: «Получишь бой­
кот или другую меру; назначение в рабочую бригаду зависит прежде
всего от следствия, затем от поведения на работе и в лагере и готовности
сотрудничать с органами». Командир Центра все свои действия согла­
совывал с начальником Голого острова (В. Булатович, А. Раштегорац1
и др.).
1 Следователю Голого острова, конечно, лучше знать и нельзя вовсе исключить возможности, что и Раштегорац был какое-то время начальником Голого острова, хотя все
лагерники считают, что он ходил лишь в заместителях прежде всего у «вечного» Булато­
вича, потом Бранко Дамняновича и др. Насколько я знаю, Раштегорац был начальником
только в лагере осужденных и только два месяца — в октябре и ноябре 1951 г., когда
лагерь находился на острове Углян. Тогда он прославился тем, что восстановил после
августовского визита Ранковича некоторые уже было отмененные меры террора, в част­
ности горячий строй. Вскоре после этого, в декабре, Броз наградил его орденом Народ­
ного героя Югославии...
Впрочем, если Следователь Голого острова и ошибся, то, по всей вероятности, он
не случайно упомянул именно Булатовича и Раштегораца. По общему мнению лагерни­
ков, из всех следователей Голого острова это были самые ненавистные — при немалой
конкуренции! — и самые отъявленные палачи, которые вполне заслуживают сравнения
с Максом Лабуричем и Любо Милошем из фашистского лагеря Ясеновац.
В этой книге я уже говорил об участии Булатовича в убийстве Велимира Мрдаковича и Раде Жигича. Есть свидетельства и о двух убийствах Раштегораца.
Славолюб Иванович утверждает, что присутствовал при том, как осенью 1950 г. на
строительстве новой зоны Раштегорац хорошо рассчитанным ударом пудовой кувалды
в висок или затылок на месте убил одного заключенного. А Драголюб Херакович в
письме, оставленном сыну и внуку, в котором просил потомков добиться для него хотя
бы посмертной реабилитации, пишет и о том, как Раштегорац при приеме VI партии в

524


Никакие меры к заключенным не применялись без санкции следо­
вателя. В случае если староста через стукачей узнавал что-либо компро­
метирующее, наказание выносилось совместно.
Сутью всего было следствие, оно определяло все остальное. Следст­
вие, и только следствие! Некоторые заключенные в процессе допроса
называли ни много ни мало сотню имен, и все они фиксировались в
протоколах. Следствие интересовалось прежде всего сторонниками
Информбюро, которые еще находились на свободе, а затем всеми про­
чими врагами (реакционерами и т.п.). Цену имели показания только тех
заключенных, которые список имен начинали с самых близких (отца,
матери, брата, сестры, кума, жены), а потом уже закладывали других.
Если это не делалось сразу, показания уже не вызывали доверия. Ис­
ключение составляли протоколы допросов, которые содержали какуюлибо особо важную информацию: например, сведения об организации
групп сторонников ИБ или о попытках создания таких групп, о людях,
ведущих клеветнические разговоры о Тито, КПЮ и т.п., вплоть до
подозрений в подписании обязательств сотрудничать с НКВД после
1944 г. или в 1939—1941 гг. Но таких случаев было очень мало, и ими
занималось УДБ ФНРЮ.
Бывало и так, что заключенных снова возвращали на Голый остров
после того, как устанавливали, что кто-то, скажем, пропустил своего
кума; особенно это затронуло сербов, для которых кум — святыня.
Кума же берут совсем по другому доносу; освобождение одного кума с
Голого острова и появление на Голом другого проходит незамеченным.
А этот другой, думая, что его заложил первый, или не выдержав лагер­
ного ада, выкладывает на допросе все о первом. И вот и первый снова
на Голом острове в качестве двухмоторника.
Или муж заявил на свою жену — оба участники освободительной
борьбы с фашистами 1941—1945 гг., — а жена отказалась заявлять на
мужа. Следователь предъявил ей протокол с показаниями мужа. После
чего еще в тюрьме, до Голого острова, она повесилась на радиаторе в
камере.

декабре 1950 г. прямо у лагерных ворот сбил с ног и затоптал сапогами до смерти одного
македонца, разжалованного поручика Югославской армии только за то, что на нем была
офицерская униформа. Уже получив Народного героя, в феврале 1951 г. натопчидерской
станции при отправке седьмой партии в Бакар он до полусмерти избил Бранко Рувараца
и Бранко Михаиловича, а в трюме «Пуната», перевозившего восьмую партию, моему
товарищу Федору Пифату выбил два зуба и сломал нос.
Как и Булатович, Народный герой Раштегорац не гнушался при случае сам засу­
чить рукава.

525


НЕОБХОДИМО РЕАБИЛИТИРОВАТЬ

В 1944 г. в КПЮ состояло 50 000 человек. В январе 1948 г. — 146 000
человек1. С Голого острова, с острова Свети-Гргур и из тюрем по всей
Югославии от 35 000 заключенных поступили доносы на почти две
трети партийцев, на несколько, по-видимому, меньше офицеров ЮНА
и УДБ и на огромное число «врагов других цветов». Однако арестовали
все-таки не всех, это было невозможно да и ставило под угрозу общую
безопасность и политический курс страны. Их убрали по-другому:
штатским закрыли путь к продвижению по службе и к высоким постам;
офицеров ЮНА досрочно вывели на пенсию в целях «лучшей органи­
зации и повышения эффективности» военных кадров, а офицеров УДБ
перевели на хозяйственные должности.
В 1948 г. в партию приняли 250 000 новых членов; массовый прием
как ответ на доносы лагерников охватил, главным образом, служащих,
которые в 1941—1944 гг. ничего или мало что знали о партии и уж
совсем не испытывали никакой любви к Советскому Союзу.
В период с 1937 по июнь 1948 г. член партии за малейшую критику
СССР получал взыскание, а то и исключался. За более серьезные про­
винности в этом отношении в 1944—1947 гг. сажали в тюрьму. О стали­
низме, сибирских лагерях, расправах с коммунистами, кроме высшего
руководства КПЮ, никто не знал...
1 Эти цифры, если сравнил» их с данными на середину 1948 г., показывают, что за
шесть месяцев в партию было принято почти 300 000 человек. Однако этот факт остав­
ляют, как правило, без внимания. Например, в «Истории Югославии 1918—1978» Бранко
Петрановича» на с. 526 фигурируют следующие данные: с середины и до конца 1948 г. ряды
членов партии выросли с 448 000 до 530 000 человек; в конце 1950 г. эта цифра увеличилась
до 607 000; в 1951 г. она поднялась до 704 000; с июня до осени 1948 г. из партии было
исключено 60 000 человек. В «Утраченной ориентации» Радована Радонича на с. 110 гово­
рится, что с 1950 по 1955 г. из партии исключены 273 000 человек, а получили партийные
взыскания 112 000. В сборнике «Протоколы ЦК КПЮ 1948—1952» повторяются данные,
что в (середине-?) 1948 г. партия насчитывала 440 000 членов. Чуть ниже Следователь
Голого острова пишет, что в 1948 г. в члены партии приняли 250 000 человек, по-види­
мому, исходя из того, что в конце этого года общая численность партии была 400 000.
Не говорит ли факт бурного роста партийных рядов в первой половине 1948 г. о
том, что руководство Коммунистической партии Югославии каким-то образом предуга­
дывало или даже знало, что конфликт с Москвой не за горами? Утверждения такого рода
в последнее время не редкость. Суть их, в основном, сводилась к следующему: партийное
руководство в короткий срок сумело «поменять кровь» своему партийному «народу»,
чтобы, когда пробьет час, старых коммунистов обвинить в ГУЛАГе и во всем том, что
происходило в Советском Союзе и информация о чем до той поры была под строжайшим
запретом. Уже в мае 1948 г., еще до появления Резолюции, руководство отдавало себе
отчет в том, что для сохранения собственной власти ему «предстоит борьба с самым
лютым врагом» (Ролович). И этим самым лютым врагом будет не кто иной, как прежде
всего та часть членов партии, которые были приняты до 1948 г.

526


1948 г. для членов партии был как гром среди ясного неба, а буржу­
азная прослойка и так называемая реакция ликовала.
Никто не знал и даже представить не мог, что ФНРЮ поддержит
весь мир (Запад), что мы сможем остаться коммунистической страной,
со своим социализмом...
Говорят: вера в КПЮ. В этом сомнений нет. Все мы боролись за
КПЮ, за Тито и такими же остались, как и девять десятых узников
Голого острова, объявленных «прокаженными», а на самом деле ни в
чем не виновных или незначительно виновных.
Этих девять десятых в подавляющем большинстве честных граждан
пригвоздили к позорному столбу на всю жизнь. В настоящее время у
всех у них есть паспорта. Многие из них ездили в СССР, и ни один там
не остался, ни один не является врагом своей страны. Все они молчат
о Голом острове, потому что на Голом их избивало не УДБ, их избивали
«свои» по наущению УДБ. Как им ехать, скажем, в СССР, если досье их
лежит в архиве УДБ, где среди прочих бумаг находятся и протоколы с
их «признаниями», подписанное ими обязательство сотрудничать с
УДБ в лагере? И потом все тычут пальцем в них, словно в своей судьбе
виноваты только они.
КПСС на своем XX съезде сделала достоянием всего мира правду о
«сталинизме». Это произошло в 1956 г., после смерти Сталина в 1953 г.
Позиция КПСС по отношению к КПЮ была определена белградской
декларацией 1955 г. и московской декларацией 1956 г., однако в поло­
жении узников Голого острова ничего не изменилось.
Все партии мира в конце концов признались в «расправах» над
своими членами партии, это сделала даже КП Китая. Этого не сделала
Албания и не сделала Югославия по отношению к своим девяти деся­
тым «незначительно виновных» островитян, а среди них большая часть
были, конечно, «совершенно невиновными».
Многих островитян приняли в КПЮ или в СКОЮ, многие нахо­
дятся на руководящих хозяйственных и научных должностях. У них
есть семьи, дети... Многие таким образом реабилитированы, но, так
сказать, келейно, как бы из-под полы...
По моему мнению, Союз Коммунистов Югославии должен откры­
то, перед всем миром, на своем съезде заявить, что «на Голом острове,
на строительстве V, на острове Свети-Гргур и в тюрьмах по всей Юго­
славии держали в заключении невиновных и незначительно винов­
ных». Всех их надо поименно реабилитировать.
Это бы только усилило Союз Коммунистов. В противном случае
остается скрытая возможность для манипуляции этими людьми против
527


Югославии, хотя лично я не верю, что эти люди в судьбоносные дни
могли бы к кому-нибудь присоединиться. К Западу — никогда, потому
что их сразу ликвидировали бы как сталинистов, как это было в Чили,
Вьетнаме и других странах, и к Востоку — тоже никогда, потому что их
поведение, зафиксированное в протоколах, не отвечало классическим
принципам поведения ортодоксальных коммунистов.
Какая участь постигла бы членов КПЮ после 1945 г., если бы обна­
ружилось, что они недостойно держались в Специальной полиции, в
лагере, на каторге, к тому же еще и были конфидентами?
За протоколы Голого острова* и стукачество несут вину не столько
так называемые ибэшники, а прежде всего мы, следователи УДБ, кото­
рые силой принуждали их к этому из собственного страха и считая, что
так мы защищаем страну. А тонкой нитью, которая привела их на этот
путь, была несомненно их приверженность КПЮ до войны, на войне
(1941,1942,1943—1945) и после 1945 г. Они довольно легко переходили
«на нашу сторону», как мы этого и хотели (особенно из высшего эше­
лона, они и изобрели все эти «меры», поскольку лучше кого-либо знали
политического заключенного, его психологию и его слабые места).
Все мы оправдываемся тяжелой ситуацией 1948 г., чего никто не
отрицает. Этот аргумент был и у Сталина: индустриализация СССР
(1924—1940), изоляция СССР с 1917 по 1941 г., война 1941—1945 гг., а
особенно холодная война (1946—1963). Так что и Сталину можно найти
оправдание. Но расправа над своими — это расправа.
Прошло достаточно времени, чтобы исправить содеянное... Тем
более что сегодня финансовое положение Югославии зависит не столь­
ко от иностранных кредитов, как это было в пору холодной войны,
сколько от экономических постулатов СФРЮ и в конечном итоге от
успеха этой самой стабилизации...
Мне уже много лет. Дети часто спрашивают меня об этой теме, на
которую было наложено табу. Тридцать лет Голый остров окружало
абсолютное молчание. (Мы говорим о Голом острове, а ведь Голый
остров по сравнению с островом Свети-Гргур, да и женским лагерем на
том же Голом острове не самое большое зло! Да и в сравнении с поло­
жением заключенных в тюрьмах тоже. Это происходит оттого, что было
для УДБ и ЮНА важнее: гражданские лагеря все-таки имели для них
меньшее значение. Для женщин ад лагерей был вдвойне тяжелее в силу
их психофизических особенностей.)
* Речь идет на самом деле о дополнениях к протоколу, которые производились в
бараках лагерей.

528


Романы о Голом острове, строительстве V, острове Свети-Гргур и о
тюрьмах 1949—1956 гг. — бледное отражение происходившего там.
Никто никогда открыто об этом не сказал и слова ни на радио, ни на
телевидении даже в том ограниченном виде, какого требует запрещенность этой темы.
Это не были отдельные эксцессы, как говорит Петар Стамболич или
как утверждают, оправдываясь, высокие должностные лица. Это были
погромы.

ВОРОНЬЕ РАСТАСКИВАЛО ТРУПЫ
На Голом острове есть кладбище лагерников. Оно находится на
кратчайшем пути между Малой и Большой бухтой, т.е. на пути из малой
зоны в большую. По берегу моря дорога туда была в три раза длиннее.
По ней никто из заключенных не ходил, лишь в 1950 г. ею пользовались
дежурные, которые обслуживали следователей. В 1950 г. и особенно в
1951 г. ходить этой дорогой запретили всем.
Мы все знали, что там находится кладбище заключенных. Тайком
я все-таки прошел этим путем и видел бесчисленное множество безы­
мянных могил. Многие были настолько неглубокими — ведь Голый
остров это сплошной камень, слой почвы, если и есть, то незначи­
тельный, — что воронье растаскивало трупы. Возникла опасность
эпидемии.
Количество мертвых увеличивалось, и группа заключенных, поль­
зовавшихся особым доверием, получила задание все эти могилы раско­
пать и трупы перетащить в общую могилу с гашеной известью.
Заключенные умирали от побоев в ходе следствия, проходя сквозь
строй, особенно те, у кого было больное сердце (врач перед началом
экзекуции фонендоскопом выслушивал голых заключенных1, но дела­
лось это впопыхах, абы как, под крики и беснование строя, пригото­
вившегося бить, в результате некоторых лагерников смерть настигала
уже на старте или на полпути, некоторые умирали от последствий этой
пытки позднее).
Весной 1951 г. началась эпидемия сыпного тифа. Зимой 1950—
1951 гг., когда были самые тяжелые условия, заключенные ходили в
одной и той же одежде, которая пришла уже в полную негодность, а
многие еще из следственных тюрем принесли вшей, которые и вызвали
тиф. Были приняты строгие карантинные меры, дезинфекция, побел1 Едва ли это правда. Я такого не видел и о таком не слышал.

529


ка, лизол, оборудована парильная камера для одежды. Тиф скосил мно­
гих заключенных.
Далее, многие заключенные находились под следствием в регио­
нальных УДБ по полгода и дольше; на Голый их привозили изможден­
ными, наголо остриженными, и, когда они, особенно восьмая партия,
прибывшая в июле 1951 г., оказались под палящим солнцем острова,
люди быстро начали погибать от солнечного удара.
Многие заключенные погибли, когда их «гоняли» с носилками, «ле­
бедем», флягами или с тачкой, на которой возили мраморные плиты.
Они тоже похоронены на Голом острове. Случались и обычные смерти,
ведь там было несколько тысяч заключенных. Некоторые заболевания,
особенно острые, больница на Голом острове не лечила, больных от­
правляли морем в больницу Риеки. Но таких случаев было мало.
Насколько мне известно, хотя это была строжайшая тайна, на этом
кладбище до июля 1951 г. похоронено 450—500 заключенных.
ИЗМУЧЕННЫЕ, ХУДЫЕ, ГОЛОДНЫЕ
В июле 1952 г. вышел запрет на открытое и массовое применение
«кнута и палок». Избиения продолжались в единичных случаях в под­
валах Центра или в милицейской дежурке у проходной в новую колюч­
ку. Произошло это после приезда на Голый (в августе 1951 г. — Примеч.
авт.) Ранковича с группой республиканских министров внутренних
дел и высших должностных лиц УДБ ФНРЮ.
«Кнут и палку» отменили, поскольку следствие было завершено,
опасность сторонников Информюро ликвидирована, в руках УДБ на­
ходилась вся информация не без помощи дознания, проводимого са­
мими заключенными описанным выше способом. Теперь жизнь на
острове потекла спокойнее, хотя для тех, кто был под бойкотом или был
наказан за дисциплинарные проступки, положение не изменилось.
Стали лучше кормить, улучшилось обмундирование. Спали по-преж­
нему на голых дощатых нарах в три этажа.
Я часто встречаю островитян. Кто-то здоровается, кто-то делает
вид, что не узнает меня...
Следователи жили в мраморной гостинице, роскошной для того
времени, у нас была своя столовая, своя охрана. Жилье, питание и
жалованье были превосходными.
Летом ресторан гостиницы был внизу, на террасе. На столах всегда
можно было видеть жареное мясо, напитки, пирожные. Колонны за­
ключенных по несколько тысяч человек возвращались с работы как раз

530


мимо этого ресторана. Люди в колонне снимали шапки, а какой-ни­
будь ретивый следователь кричал им: «Банда! Изменники!» и крыл их
последними словами, пока мы это не запретили.
Я часто смотрел на них. Они вдыхали упоительный запах ресторана,
голодные, запорошенные каменной пылью, оборванные, небритые,
тощие, измученные, зимой мокрые до нитки, вымазанные в красной
глине, многие босые...
До начала 1952 г. заключенные работали в каменоломне, даже в
дождь работы не прерывались. Ветер бывал до 120 и больше километров
в час, под его порывами ослабевшие люди не удерживались на ногах.
С Велебита ветер приносил снег, и Голый остров на короткое время
бывал белым от снега. Плохо одетые, исхудавшие, истощенные заклю­
ченные тяжело переносили зиму.
Были и другие виды работ. Из тех заключенных, кто полностью
удовлетворил следствие, отбирали камнерезов на тонкие работы (изго­
товление пепельниц, подсвечников и прочих изделий из мрамора), об­
слугу для следователей, садовников, починщиков одежды, подсобни­
ков в кухню, уборщиков, скотников, рыбаков. Иногда такую работу
получали старики...
Однако на тех, чьи признания следствие не удовлетворяли, все это
не распространялось. Для них была только самая тяжелая работа и
бойкот!
КАКИЕ ДВУХЭТАЖНЫЕ КОЙКИ!
Публикация в «Нине» от 28 февраля 1982 г. содержит грубые ошиб­
ки. Ее автору надо было бы предварительно показать свой материал
любому следователю, который служил на Голом острове, или еще
лучше любому лагернику Голого острова.
«Порядок и внутренняя организация лагеря» не были в руках заклю­
ченных, как это изображает автор «Нина». Нить этой организации дер­
жали в своих руках следователи. Никого из новичков не помещали в
карантин1, с борта «Пуната» людей прямо гнали сквозь строй длиною
в два километра, в котором стояли 3000—4000 лагерников. Дневальные
стерегли не ботинки, ботинок на Голом острове не было, кроме как на
ногах следователей, причем на резиновом ходу: кожаные подметки для
камня не годились. Дневальство — это наказание: лишение сна, оплеу* С конца 1951 или начала 1952 г. на Голом острове существовал санитарный каран­
тин. Вновь прибывших заключенных изолировали в так называемой малой колючке,
специально оборудованной непосредственно нац новой большой колючкой.

531


хи над парашей, доведение бойкотников и заключенных до полного
изнурения. Никаких двухэтажных коек не было, люди спали на сплош­
ных дощатых нарах, голых, без соломенников или чего-то подобного.
Хорошо еще, что чиновник этот не написал, что у лагерников были
йога-матрасы, которые появились лишь несколько лет назад. «Кроме
больших каменоломен» — не «кроме», а именно каменоломни и работа
в них была основным занятием заключенных, ломали камень две трети
всех лагерников. Мастерские были «санаторием» для заключенных.
Туда посылались не специалисты, а те, кого назначали следователи по
своим соображениям.
Я не касался производственной деятельности Голого острова по
вывозу мрамора и продажи товаров, произведенных там. Это лучше
других известно заключенному Николе Мичановичу, который отвечал
за хозяйственную и финансовую сторону Голого острова и во время
отбывания срока, и несколько лет после его окончания.
За границей будут писать о Голом острове до тех пор, пока СКЮ не
обнародует свою принципиальную позицию по этой проблеме...
Нельзя допустить, чтобы'Островитяне, невинные мученики, жертвы
погромов рокового 1948 г. биологически исчезли, так и не дождавшись
реабилитации при жизни, если не ради чего другого, так хотя бы ради
их детей.
18 марта 1982г.
Следователь Голого острова

БУХТА КИШЕЛА ЗАКЛЮЧЕННЫМИ

Многие считают, что заключенные Голого острова занимались «бес­
полезной работой», никому не нужной, единственной целью которой
было довести людей до изнеможения не только физического, но и
психического, потому что нет ничего тяжелее, чем делать дело, от ко­
торого никому нет пользы. Об этом лучше всех написал Достоевский в
«Записках из мертвого дома»...
Заключенные Голого острова занимались не бесполезным трудом,
напротив, любой труд был «общественно полезным, так как выполнял
перевоспитательную роль», как написано в циркулярах, хотя в чем со­
стояла суть перевоспитания, я показал в своем письме от 18 марта
1982 года.
Какие работы велись на Голом острове с 1949 до 1952 года?
532


Это были годы обустройства Голого острова. В первые годы в сроч­
ном порядке возводился причал в Малой бухте старой колючки, кото­
рый позволил приставать «Пунату» и танкеру с водой, а также достав­
лять продукты и строительный материал. Необходимо было построить
четырнадцать деревянных бараков, в несколько рядов обнести их ко­
лючей проволокой и таким образом придать этому месту все черты
лагеря. (Кстати: заключенным строго запрещалось называть Голый
остров лагерем, все и в первую очередь мы, следователи, должны были
называть его «стройкой», куда партия направила заключенных на пере­
воспитание общественно полезным трудом!)
Требовалось возвести и административное здание для нас, следова­
телей, чтобы огромный следственный аппарат мог беспрепятственно
функционировать. Была проложена и первая дорога для передвижения
по острову, сплошь покрытому камнями. До прибытия первых заклю­
ченных здесь никто не жил, даже трава не росла, так как остров, распо­
ложенный в Сеньском проливе, подвержен ураганным северо-восточ­
ным ветрам. Заключенные строили также дома и вилы в Лопаре на
о. Раб, где жили следователи и часто вместе с семьями.
Эта огромная работа была завершена к середине 1950 г. Затем, с
июня до ноября 1950 г., велись работы в Большой бухте и в большой
колючке, где строились корпуса из островного камня, также окружен­
ные несколькими рядами колючей проволоки, с вышками для часовых,
электричеством для освещения колючки и лагеря.
В Большой бухте предстояло построить пристань, склады, каменное
здание милицейской службы и жилые дома для милиционеров, кухню
и т.д., далее — дорогу от Малой бухты до Большой бухты и т.д. Все это
было сделано в сумасшедшем темпе остатками I, II и III партий и вновь
поступившими IV, V и VI партиями. Большая бухта просто кишела
заключенными...
В 1951 и 1952 гг. построили кегельбан, здание для занятий спортом,
футбольный стадион, теннисные корты — все это для милиции и сле­
дователей УДБ. Возвели также много производственных мастерских —
тонких каменотесных работ, по резке мрамора (с пилорамой), механи­
ческую, столярную, бетонную, а также сапожную, портняжную и т.д.
Это были солидные каменные или бетонные строения.
Дорогу расширили и значительно удлинили. В 1951 г. было устроено
много водосборных площадок с цистернами для дождевой воды, кото­
рую заключенные пили и на которой готовилась пища. Время от вре­
мени эти цистерны, когда дождей не было или по причине большого
расхода воды, наполнялись из водоналивного танкера. Построили и
533


небольшую верфь для ремонта судов «Пунат», «Извор», катеров, лодок
и др., а также для рыболовецких судов (их было несколько). В это же
время был построен отель с кабинетами следователей, гостиничными
номерами, рестораном. Были расчищены площади под первые огороды
и скотные дворы.
На Голом острове было три бухты — Большая, Малая и бухта, где
находилась женская стройка V. Все три бухты смотрят на острова
Свети-Гргур и Раб. Со стороны Велебита остров неприступен.
Таким образом, из этого перечня видно, что труд заключенных был
не бессмысленным. Другое дело, что работы носили специфический
характер и шли в немыслимом темпе, но это входило в систему Голого
острова...
На Голом острове с самого начала формировались рабочие бригады,
которые отправляли за пределы острова. Те из заключенных, к которым
следствие больше не имело вопросов, которые полностью приняли
лагерные порядки, могли рассчитывать на то, что их рекомендуют в
рабочие бригады. Бригады эти работали на многих стройках первого
пятилетнего плана, работали и на самом острове за колючкой, а также
в Бакаре, Риеке на погрузке и разгрузке судов, направляющихся на
Голый остров, на самом Голом острове, на Рабе и т.д.
В период с 1949 по 1951 г. рабочие бригады, каждая по 700 заклю­
ченных, работали: на магистрали «Братство и единство» Белград — За­
греб, на строительстве плотины в Винодоле, строительстве гостиницы
УДБ на Таре, на прокладке железной дороги (насыпь и 32 туннеля в
неприступной горной местности), на обустройстве охотничьих угодий
Тито и дороги к ним и т.д. Самая большая партия, около 1200 заклю­
ченных, работала на железной дороге Бреза — Вареш. Между тем почти
половину бригдцистов снова возвращали на Голый остров.
Позже было много и других бригад. Я упомянул только первые.
На Голом острове более полугода работала бригада из 1500 или
чуть меньше заключенных. В 1951—1952 гг. она занималась погрузкой
и выгрузкой судов на Голом острове, больше ста пятидесяти человек
находились в Бакаре и Риеке и какая-то часть бригады работала на
острове Раб.
«ВИНОВАТЫ ВСЕ» - СЛЕДСТВИЕ ДО САМОЙ СМЕРТИ

Следственные действия по отношению к заключенным продолжа­
лись все время их нахождения в рабочих бригадах. Практически след­
ствие не прекращалось и после освобождения из лагеря. Поток показа­
534


ний с Голого острова, Свети-Гргура и прочих мест заключения не ис­
сякал.
В первые рабочие бригады зачислялись самые опасные преступни­
ки, которые полностью удовлетворили следствие и признали меры на
Голом острове обоснованными. Так обстояло дело до V бригады. Потом
поступали наоборот: в бригады шли «невиновные», а опасные преступ­
ники оставались на Голом острове. Опасными же считались не те, кто
обвинялся, например, в тяжких преступлениях, а те, кто, по мнению
органов УДБ, следователя, тормозят следствие, кто много знает, однако
не желает «открыть душу партии», «вывернуть карманы», как там гово­
рилось, и тому подобные вещи.
Многие не хотели этого делать по этическим соображениям, и в
этом была своя логика: слабаки никогда не шли в революционеры, а
они были революционерами. На следствии, которая проводила Специ­
альная полиция до войны и во время войны (1941—1945), они действи­
тельно держались безукоризненно и такими остались и на Голом ост­
рове. Возможно, они и согласились бы «открыть душу», если бы не
было таких мер. Многим вообще не в чем было признаваться. Таким
приходилось особенно тяжко. Тогда считалось, что УДБ «невиновных
не сажает». «Все виноваты», и это требовалось доказать.
Поисками доказательств УДБ не занималось. Обвиняемый сам дол­
жен был изложить их на белом листе бумаги, причем не разделяя свои
показания на важные и не важные. УДБ сама определяла, что важно,
что не важно. Для таких людей Голый остров был адом...
Часто УДБ располагало данными из партийных дел заключенных,
где были сведения о том, что такой-то и такой-то заключенный пре­
красно держался в застенках Специальной полиции, гестапо и других
инквизиторов до войны и во время войны. Это было для заключенного
настоящей катастрофой. Считалось: такой не заговорит и в УДБ...
Применялся непрекращающийся бойкот, пропускали сквозь строй,
подвергали прочим мерам, чтобы заставить заключенного «расколоть­
ся». Опять же такие люди представляли особое лакомство для заклю­
ченных другого сорта, которые силой доводили их до уровня своей
морали.
На Голом острове в 1949—1952 гг. не было «невиновных». От таких
слов в страхе шарахался и сам следователь: боялся за себя. С легкостью
ему могли «пришить» обвинение, что он хлюпик, а то и тайный сторон­
ник ИБ.

535


ИНОСТРАННЫЕ ЖУРНАЛИСТЫ В ЛИПОВЫХ ЛАГЕРЯХ

Иностранные журналисты побывали в некоторых рабочих бригадах
и как о настоящем чуде писали о «титовцах», о воспитательной силе
КПЮ. Бригадисты были упитанными (перед отправкой они провели
месяц с лишним в карантине на Голом острове, где их отлично и обиль­
но кормили), хорошо одетыми и обутыми, полными молодого задора.
Они с энтузиазмом пели песни и скандировали лозунги: «За кого мы?
За Тито, за партию, за народ, ура, ура, ура! Долой кровавого Сталина!
Долой ИБ!» Работали они как сумасшедшие.
Все это иностранные журналисты зафиксировали. А поскольку все
они были с Запада, углубляться в это дело не захотели. Был период
холодной войны, СССР был блокирован, и все их цели были сосредо­
точены на нем.
Рухнул «железный занавес». В это время появились и первые книги
о сталинских лагерях в Сибири, а также об ужасах Дахау, Маутхаузена
и других лагерей. Что-то было переведено на наш язык, например,
«Узница Сталина и Пилера» Маргариты Бубер-Нейман (жены вождя
революции в Баварии, погибшего в Сибири); «Заговор молчания» Цы­
бульского и многие другие.
Я прочитал все книги о Сибири: «7000 дней в Сибири» Карла Штей­
нера (слышал также его выступление по телевидению); «Архипелаг
ГУЛаг» и «Один день Ивана Денисовича» Солженицына и т.д., а также
почти все книги о фашистских лагерях от Дахау и Маутхаузена до нор­
вежских.
Характерны слова Карла Штейнера, которые он сказал по телеви­
дению: «В Сибири было мало осведомителей НКВД. Они быстро по­
няли, что это не улучшает их положения и не приближает выход на
свободу. Чаще всего другие узники их вычисляли, и они плохо кон­
чали».
В фашистских лагерях тоже не было стукачества, наоборот, всех
осужденных связывала солидарность. В некоторых тюрьмах Венгрии (в
Будапеште, Сегедине и др.), судя по книгам освободившихся, были
даже крепкие организации коммунистов по образцу «коллектива» в
Сремска-Митровице до войны. Родолюб Чолакович в своих записках
пишет, что заключенные в этой тюрьме не только имели свою органи­
зацию, но были связаны с КПЮ и на воле. Они устраивали забастовки,
добивались соблюдения своих прав.
В фашистских лагерях существовали «капо», которых обычно рек­
рутировали из уголовников.

536


НИКАКИХ ПОСЫЛОК, НИКАКИХ СВИДАНИЙ
Административные заключенные содержались в лагерях на основа­
нии обычного решения органов безопасности. Решение никем из со­
сланных не обжаловалось. Жалобщика, если таковой случался, прого­
няли сквозь строй, а жалобу его рвали в клочья.
Родственники арестованных никогда не знали, где находятся их
родные. О существовании Голого острова не было известно по крайней
мере до 1960 г. Письма посылались на военную почту в Бакаре, отсюда
делался вывод, что репрессированных держат где-то на море.
Письма из дома получали только те, к кому у следствия больше не
было вопросов, т.е. те, кто полностью «ревизовал» свои взгляды. Бойкотники писем не получали.
С Голого острова шли стереотипные письма: «Я враг народа, хуже
того — дерьмо, я предал партию и народ. Теперь я понял, что стоял на
ошибочном пути». Открытка за открыткой шли с таким содержанием.
Запрет на посылки не знал исключений. О свиданиях даже речи
быть не могло.
Каждый вновь прибывший на Голый остров с I партии по VIII в
обязательном порядке пропускался сквозь строй при ужасающих об­
стоятельствах. Позже обстановка приема новых партий несколько
смягчилась. Новичок должен был изложить свою позицию перед «кол­
лективом» барака или корпуса, после чего его приговаривали к бойкоту,
пассивному бойкоту или назначили дневалить у параши. Тех, кто уже
на следствии все признали и одобрили меры, применявшиеся в тюрьме,
«коллектив» освобождал от наказания.
Примерно четверть заключенных из каждой партии (с XI по XV) и
треть — из I по VIII — прошли через эти наказания. А кроме того, очень
многим они продлевались на еще один срок, который мог продлиться
на еще один.
В 1952—1953 гт. количество рабочих бригад сократилось. Над ИБ
была одержана победа, и отсидка стала отсидкой.
22 марта 1982г.
Следователь Голого острова

НЕПРЕРЫВНАЯ ВЗБЕСИВШАЯСЯ РУЛЕТКА
До сих пор я не касался строительства 101 или, как его в то время
называли, Монастыря. Строительство это располагалось в центре ост­

537


рова, над каменоломней № 14. Оно было также окружено колючей
проволокой, несколько деревянных бараков стояли над древними руд­
никами и возле них; вероятно, еще древние римляне добывали там
бокситы. На этом строительстве работали самые серьезные преступни­
ки, те, которые не хотели или не имели что показывать следствию,
которые отказывались писать заявление о своей вине. Имена многих из
них я и сейчас помню...
На них оказывалось страшное давление — физическое, моральное
и психологическое — с привлечением специально подсаженных палоч­
ников* из большой колючки Голого острова. Работали они чаще всего
на камнедробилке большой мощности, прозванной Мамонтом, кото­
рая производила щебенку для бетона, дорог и прочих строительных
нужд. Камень забрасывался с помощью носилок-ящиков или с плеча в
непрерывном темпе взбесившейся рулетки.
Хочу в связи с этим добавить, что во всех лагерях — Сталина, Гит­
лера и его сателлитов, кроме НДХ, следствие над узниками практичес­
ки прекращалось... Заключенные Голого острова находились под по­
стоянным следствием, которое не закрывалось даже после их выхода из
лагеря.
Надеюсь, вы поймете, почему я пишу анонимно. Причина этого та
же, почему все островитяне молчат о Голом острове. УДБ вогнало им
страх в кости, кинув их на «бойню душ, морали, этики», а нас, бывших
удэбэшников, ввергнул в молчание катаклизм 1966 г.
Если мы и дальше будем молчать о Голом острове, если люди без
всякой вины и с незначительной виной не будут реабилитированы по
примеру крупных коммунистических партий во всем мире (СССР,
Китай и др.), то вероятность нового Голого острова или чего-то подоб­
ного по-прежнему останется...
Прокуратура принимает к рассмотрению аргументированные ано­
нимные заявления, если они помогают в раскрытии уголовной ответ­
ственности какого-либо лица. В силу этой же логики необходимо при­
нять и правду о Голом острове, написанную таким же образом.
23 марта 1982г.
Следователь Голого острова

538


ТОЛЬКО ОТЕЦ ЕГО ПОНЯЛ БЫ
Меры, применяемые к осужденным лицам в тюрьмах и на острове
Свети-Гргур, были несравнимо более жестокими, чем меры на Голом
острове и особенно на строительстве V, где содержались женщины.
По причине деликатности этой темы и тем более, что я как следо­
ватель не занимался осужденными, я не хочу об этом писать...
И все же ради иллюстрации расскажу один случай, произошедший
в Билече, о котором я услышал по свежим следам.
Заключенный находился под бойкотом ровно три года в наитяже­
лейших условиях, так как следователь считал, что тот не желает сотруд­
ничать со следствием, отказывается признавать свою враждебную дея­
тельность, дать показания, кто, что и когда в его присутствии говорил
о ИБ. Черногорец, бывший офицер ЮНА, участник войны 1941—
1945 гг., сын участника первой и второй балканских войн и Первой
мировой войны, стойко переносил все пытки, неизменно утверждая,
что ему не в чем признаваться.
Под конец следователя, который вел его дело, сменил новый следо­
ватель КОС, капитан 1-го класса, тоже черногорец. Он был хорошо
знаком не только с осужденным, но и всей его семьей. Заключенному
не было известно о смене следователя.
Он приходит на допрос к новому следователю, и они в полном
потрясении смотрят друг на друга... Затем он подает ему заявление, в
котором обвиняет во враждебной деятельности на стороне ИБ своего
отца и себя, хотя отец, старый человек, понятия не имеет о ИБ и никак
не может быть с ним связан.
Новый следователь не верит этому заявлению! И требует объясне­
ний. Тот с глазами, полными слез, объясняет: «Мои муки поймет толь­
ко отец, поэтому я и показал на него, чтобы не возводить напраслину
на других, которые этого никогда бы не поняли и тем обрекли бы меня
на моральный крах!»
Новый следователь включил этого заключенного в список на осво­
бождение. Это вызвало резкий отпор следователей Билечи, особенно
прежнего следователя, который на этого осужденного навешал множе­
ство преступлений. Дело дошло чуть ли не до драки, хватались даже за
пистолеты. Арбитром выступил генерал ЮНА Йово К., он принял сто­
рону капитана 1-го класса. Заключенный был освобожден.
Имена следователей мне известны. Капитана 1-го класса я и сейчас
вижу.

539


САНИ ПО КАМНЯМ

В декабре 1950 г. бойкотников V и VI партии в одно из воскресений
во второй половине дня, когда заключенные не работают (воскресное
утро отводится на «добровольную работу), вывели на работу. Шел про­
ливной дождь, было холодно. Тогда расчищалась верхняя часть боль­
шой (новой) колючки под больницу и прокладывалась туда дорога.
Кому-то пришла в голову рационализаторская мысль: сбили сани из
бревен и еловых досок, привязали веревки и впрягли в них бойкотни­
ков, чтобы они стащили сани, груженные камнями вниз.
За этой сценой я наблюдал из-под козырька двенадцатого корпуса,
где прятался от дождя. Людей погоняли руководители работ и взводные
корпусов, многие нещадно орудовали веревочными хлыстами, дубин­
ками, кольями. Сани, конечно, вязли в глине, у первой каменной пре­
грады они встали как вкопанные, и дальше ни с места! Бойкотники
обливались кровью, крик стоял страшный...
Я не мог и не осмеливался вмешаться и молча наблюдал эту сцену.
Многих бойкотников я знал. Люди со стоном падали под ударами не в
силах сдвинуть ц>уз.
Эта работа была тяжелее строительства египетских пирамид. Ведь
шел XX век, лишь недавно закончилась Вторая мировая война, и
ФНРЮ была одной из стран победительниц...
Бойкотники, измученные, мокрые до нитки, ту ночь дневалили у
параш, а перед отбоем их еще прогнали сквозь строй.

«РАСПОЯСАЛИСЬ КЛЕВЕТНИКИ»
В сегодняшней «Политике» я прочитал заявление Якова Блажевича,
в котором он отвечает бывшим узникам Голого острова. Чушь и неук­
люжие попытки оправдания! И это официальная оценка! Да еще таки­
ми словами!1
1 Очевидно, имеется в виду интервью президента республики Хорватия Якова Бла­
жевича, данное журналисту загребского еженедельника «Данае», которое «НИН» час­
тично перепечатал в номере от 28 марта 1982 г. Вот этот текст:
«В последнее время часто стали слышны голоса отдельных личностей, которые
говорят и об этом Голом острове да к тому же утверждают, что даже сами не знают, как
туда попали?! Какая ерунда! Я не в курсе всех подробностей, но знаю, что к этим заклю­
ченным, и не только в формальном смысле, относились по-человечески. Множество
людей, которые там были и с которыми я разговаривал, говорили, что верили Сталину,
тому, другому, что их обманули. А знаете, сколько в это время гибло наших людей на
границе? В1948 г. шла битва за независимость нашей страны, за нашу свободу, это была
драматическая битва. И вот теперь всякая шушера объясняет нам, как это было на самом

540


Я был на Рабе в декабре 1950 и в начале 1951 г., когда бойкотников
доставляли в Лопар вытаскивать из моря песок в любой холод и при
любом ветре. Стоя по пояс в воде, тощие и посиневшие заключенные
огромными лопатами поднимали со дна песок, туг же соскальзывав­
ший снова в море. Производительность получалась ничтожная.
Перевозили людей на баржах. Однажды разыгрался такой страш­
ный шторм, что баржа не могла ни вернуться на Голый остров, ни
пристать в Лопаре. Охранник из сопровождения догадался: загнал всех
заключенных в трюм и плотно задраил люк. В трюме заключенные
провели один день и две ночи, пока шторм не улегся...
Когда открыли люк, люди лежали на дне, как трупы, все в блевоти­
не. Дело в том, что, баржа качалась на концах, пришвартованных к
молу, как ореховая скорлупа.

Нам, следователям, часто приходилось бывать на каменоломне
№ 14, которая находилась над старой колючкой, поблизости от нашей
гостиницы.
Каменоломня представляла собой углубление от пяти до восьми
метров, по величине сравнимое с площадью Славия в Белграде. Мы
стояли на ее краю и смотрели, как внизу под дикий рев, вопли и улю­
люканье гоняли бойкотников и заключенных, с особой жестокостью
новичков, как правило, таскавших особенно тяжелые носилки. Погон­
щик брался за длинные рукояти носилок. Передние рукояти короче, и
вся тяжесть падала на того, кто был впереди. Часто бойкотника гнали
двое, каждый брался за одну рукоять и пускался бегом с горой камней
на носилках. Дорога в каменоломне нередко бывала в крови бойкотни­
ков, на которых со всех сторон сыпались удары.
Так называемые двухмоторники, повторники Голого острова ходи­
ли в черных рубахах. (На штанах бойкотников были пришиты так на­
зываемые сталинские лампасы красного цвета.) Они таскали «лебедей»
и металлические фляги с водой, которые звали минами. Первые пред­
ставляли собой две двенадцатиметровые перекладины, соединенные
толстыми досками, на которые водружалась огромная вытесанная и
полуобработанная мраморная глыба. Двухмоторники переносили
глыбу в мастерскую на своих плечах по неровной каменистой дороге1.
деле. Распоясались клеветники разных мастей, а ведь известно, что ни один человек не
получил смертного приговора и большая часть заключенных провели там меньший срок,
чем тот, на который были осуждены...»
1 «Лебедей» и мины часто носили и обычные заключенные.

541


Их сопровождали криком, руганью, пинками взводные. Больше всего
двухмоторники боялись упасть и уронить груз, который оставил бы от
них мокрое место. Этот страх был больше самого груза. Бывали и смерт­
ные случаи...
На Голом острове в ходу были фляги двух видов — алюминиевые на
180 литров и железные. Первые походили на консервы, вторые —
мины — имели форму усеченного шара.
Вес пустой мины на 180 литров воды около 80 килограммов, значит,
полная весила 260 килограммов, тащили ее четверо бойкотников.
Расстояние было катастрофическим — от цистерны на берегу
Малой бухты до большой колючки четыре километра! Труднее всего
было идти на высоту 205 на самом краю острова, где строился бункер,
по круче, на которую и при обычных обстоятельствах было не взобрать­
ся. Основная тяжесть падала тогда на тех, кто шел сзади...
Я видел этот ужас. До высоты было шесть километров, туда же
таскали и 50-килограммовые мешки с цементом, причем передохнуть
разрешалось только один или два раза с тем, что человек сам опустит и
сам поднимет мешок. Это требовало особого искусства...
25 марта 1982г.
Следователь Голого острова


ТЕЛО И ДУША

С осени и до конца 1951 г. — а по медицинским показаниям значи­
тельно дольше, нередко и до самой смерти — три четверти лагерников
Голого острова были тяжело больными или при смерти. Перечень за­
болеваний настолько велик, что его невозможно и составить.
И все же главное место занимали болезни, вызванные продолжи­
тельным голоданием, приводившие к общему и полному физическому
и душевному истощению и упадку. Все они диагностировались как
дистрофия, подразумевалась алиментарная дистрофия, от первой,
самой слабой степени, до самой тяжелой третьей, которая, как правило,
заканчивалась смертью еще в лагере.
Физическое изнурение от дистрофии начиналось с иссушения или,
лучше сказать, поедания всех телесных жиров, подкожных и внутрен­
них, а также длинных красных мышц рук, ног и груди. Затем тот же
процесс настигал внутренние длинные белые мышцы, т.е. пищевари­
тельный тракт; вследствие истончения кишок различного рода кишеч­
ные расстройства с кровью и без практически были постоянными и не
поддавались лечению. Как последний резерв, в расход шли короткие
внутренние красные мышцы, т.е. сердце и почки, печень и селезенка,
и в конце концов мозг; сердечные приступы начинались еще при пер­
вой степени дистрофии, а эндемическая желтуха с циррозом печени в
перспективе шла рука об руку с непостижимыми желудочными болез­
нями. Иногда в ходе развития дистрофии, а иногда позднее из-за отсут­
ствия в пище определенных микроэлементов наблюдалась дегенерация
половых клеток, приводившая к утрате одного или обоих testis и одно­
временному уродливому набуханию грудных желез, порой достигав­
ших размеров женской груди, а также к наслоению жира в нижней
части спины. В марте 1952 г. специалист-эндокринолог осмотрел 238
лагерников с такого рода деформациями, и признаки мастопатии, как
543


называли это заболевание на Голом острове, обнаружил у 160 заклю­
ченных.
Аналогичные явления, лишь в противоположном направлении, на­
блюдались и у женщин в женском лагере. Необходимо при этом доба­
вить, что многие лагерницы из-за последствий длительного террора,
сопровождавшегося голодом и дистрофией, после освобождения ока­
зались стерильными.

СГОРБЛЕННОЕ ПУГАЛО
Если посмотреть на лагерного дистрофика со стороны, то это —
сгорбленное пугало неопределенного возраста глубокой старости, сля­
панное из плохо пригнанных костей, прикрытых сухой и шелудивой
кожей. На тонкой шейке плохо держится костлявая голова размером с
детскую, без лицевых мышц, с бледным даже сквозь темно-янтарный
загар личиком, с качающимися зубами и запавшими горящими глазка­
ми, которые с трудом глядят на свет. Одет дистрофик в рванье, и неред­
ко на нем нет одного или даже двух постолов, которые он где-то поте­
рял. Для личной гигиены условий нет, но нет и потребности и желания
как-то себя обиходить. Он грязный и смердящий, иногда и уделавший­
ся. Когда он идет, он то и дело натыкается на окружающие предметы,
ноги у него заплетаются, и он часто падает. От этого тело его в мелких
и крупных царапинах и ссадинах, которые сразу превращаются в болез­
ненные язвы. Чувство равновесия у него нарушено, и иногда он ходит,
раскинув руки, как танцор на проволоке.
Рассеянный, в разговоре он постоянно теряет нить, слова куда-то
пропадают, он едва их находит и с трудом выдавливает изо рта, шамкая,
запинаясь и все время облизывая белые как мел, растрескавшиеся губы.
Руки и ноги похожи на палки, только с отекшими кистями, локтями,
лодыжками и коленями. При нажатии пальцем на отеки в них образу­
ется углубление, которое затем снова медленно заполняется. В самых
тяжелых случаях отеки лодыжек и колен соединяются, и тогда ноги
становятся слоновьими, лоснящимися от рожистых пузырей, готовых
вот-вот лопнуть; дистрофик волочит их по лагерной щебенке, как раз­
ношенные домашние шлепанцы.
Дистрофик не способен одолеть подъем и представляет собой одну
из трех-четырех тысяч гротескных фигур, которые каждый вечер после
работы вскарабкиваются по нескольким сотням лагерных ступенек,
опираясь руками о колени. Он туп, как скотина, и удары воспринимает
как само собой разумеющиеся. Валится он от малейшего толчка, но тут
544


же медленно и спокойно встает, чтобы свалиться от нового удара. Тер­
пеливо таскает носилки, как бы его ни «гнали», но и сам равнодушно
«гонит» другого, такого же доходягу, как и он, а порой грубо награждает
его и оплеухой.
Однако где-то в глубине души он испытывает ужас от распада своего
тела и впадает в невероятную панику от того, что с ним происходит; в
отношениях с другими он постоянно на грани истерии. Вдруг безо
всякого повода затевает безобразную ссору, а то и чудовищную драку,
и, избитый, тут же с яростью бросается со своими бессильными кулач­
ками на бойкотника, которого лупцуют рядом.
Как личность он больше не существует, его самоуважение, старые
привычки словно ластиком стерты. Щербатый, он не помнит, чистил
ли когда-нибудь зубы, каким образом и зачем он это делал, и лишь
иногда в его памяти блеснет видение счастливой жизни в следственной
тюрьме — волю он вспомнить не может! — когда он еще упорствовал,
сопротивлялся и чувствовал себя человеком. В сущности, он уже обеи­
ми ногами стоит на пороге маняще-ватной смерти, и, если ему немед­
ленно не оказать всесторонней помощи, не завтра, так послезавтра он
умрет, иногда остыв незаметно и во сне, а иногда дрожа и обливаясь
потом в жару горячки, в страхе призывая мать, жену и детей.
КТО-ТО ДОЛЖЕН ВЫЖИТЬ

Но — может быть, и не умрет, может быть, каким-то чудом и выжи­
вет; как говорит Шаламов, человек в самом деле самое выносливое
животное на планете, трудно даже представить себе, чего только он не
выдерживает.
(Не могут ведь все до одного умереть, кто-то должен и выжить. И, к
ужасу тех, кто создает лагеря и ими управляет, среди выживших всегда
найдется и кто-то молодой, кто-то упрямый и дерзкий, храбрый и стой­
кий, кто-то недостаточно запятнанный, неприметный и несуществую­
щий. — «Этот еще откуда взялся?» — будут они потом удивляться — кто
все это вытерпит и однажды поведает обо всем миру. От Голого острова
нет спасения ни гонимым, ни гонителям.)
К сожалению, чаще всего за это надо платить. В состоянии отупе­
ния — почти неизбежно — замараешься. И совесть из-за этого будет
грызть до конца дней, если вообще не загрызет. Лагерник — человек с
разъяренной совестью, потому что в нем все разъято, раздроблено и
разбито. Промывка мозгов производится не каким-то аппаратом, а
длительным и всесторонним террором, который приводит тело челове­
545


ка к распаду на множество частей, а они не хотят знать одна другую и
заботятся каждая о себе и часто действуют одна против другой. Тоталь­
ный террор, который властвовал на Голом острове и на открытых ин­
сценированных процессах, переходил все границы выносливости, ко­
торой по идее обладает все живое. Циничное дозирование надежды на
выживание дает преимущество физическим силам, и они одерживают
верх над душевными и нравственными. Таким образом развивается, по
выражению доктора Николича, душевное омертвение лагерников.
Безумие, озверение, людоедство, чудовищные взаимные расправы,
предательство самых близких, садизм по отношению к незнакомым
и по отношению к бывшим товарищам, заказные взаимные пытки и
экзекуции — все это неизбежный результат длительного пребывания
человека на грани смерти. Потому что быструю смерть человек может
вынести, а длительную угрозу смерти отдельным частям его существа,
которые еще в силах сопротивляться, — не может. Каннибализм на
Голом острове был бы вполне законным и будничным явлением,
каким была смерть от голода узников лагеря в Ясеноваце, не пред­
ставилось лишь случая. Физический каннибализм, имевший место в
других лагерях, на Голом острове принял вид душевного автоканни­
бализма. Поэтому муки лагерников Голого острова и подсудимых ин­
сценированных процессов, если, конечно, это вообще позволено срав­
нивать, ужаснее каких-либо других, даже когда идет речь о «чистом»
уничтожении.
Подвергаемое изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год
непрерывному давлению смертное тело изможденного лагерника про­
сто отказывается подчиняться своему хозяину.
«Все твои сказки о сопротивлении и достоинстве, — кричит оно
ему, — из другого времени и другого мира. Здесь этого мира нет, и ты
никогда больше в него не попадешь. Это все твое тщеславие. Ты застав­
ляешь меня умирать так долго только для того, чтобы сохранить гор­
дость! Здесь все ненавидят и убивают друг друга, а ты требуешь от меня
любви. Отныне можешь гордиться — за собственный счет!»
И тело больше не хочет тащить носилки, выпускает их из рук вместе
с гранитной глыбой себе или другому на ноги и потом от боли и палоч­
ной расправы жалко плачет. Тело больше не хочет держать себя и ни с
того ни с сего оскальзывается на влажной перекладине и валится в
нечистоты нужника. Тело пышет ненавистью к своей совести и морали
и, падая на круче под тяжестью трехпудового мешка с цементом, предо­
ставляет им еще раз почувствовать ужас от близости смерти и в ярости
сипит: «Ну как? Гордишься?»
546


Тело иссушила у былого любовника мошонку и заменила ее жен­
скими грудями и, в уродливом обличье евнуха, заставляет его паничес­
ки выть и мчаться по острым камням острова. Тело решительно отка­
зывается сотрудничать с душой и кричит, когда надо молчать, дрожит
как осиновый лист, когда надо застыть, как каменное изваяние, молит
о помощи, распускает нюни, когда надо высоко вскинуть голову, частит
как сорока, когда надо кликнуть соколом, падает и валяется в грязи,
когда заблагорассудится, и прямо-таки исходит кровью, гноем и всякой
дрянью, наплевав на то, как это выглядит со стороны. Оно вышвыри­
вает безответственную душу из себя, как недовольный хозяин кварти­
ры — дурного квартиранта, который не платит, устраивает беспорядок
и с которым больше невозможно жить в одном доме.
Душевное омертвение лагерника на этом завершается, и тело его
отправляется неведомыми путями к озверению. Теперь только один
Бог может спасти его от чрезмерных бесчинств, только один Бог может
удержать его от настоящего преступления.
В сущности, начинается долгий страшный процесс душевного авто­
каннибализма лагерника.
Драгослав Михаилович
(Политика. 1995.1 апр.)


ПАЛАЧИ И ЖЕРТВЫ

Тридцать лет с лишком по разным поводам мне поминают твое
имя, Боривой Вискич, и хоть бы раз кто-нибудь когда-нибудь по­
мянул тебя добром! Неизменно и постоянно я слышал о тебе лишь
самое мерзкое. Поэтому то, что о тебе говорили и писали в газетах
твои земляки и коллеги, — а и они говорили одно самое мерзкое, —
всегда представлялось мне не только возможным, но и очень веро­
ятным. Одно лишь при этом казалось невероятным, что у тебя, та­
кого, каков ты есть, хватает смелости публично защищаться, нападать
и даже обвинять, наделяя себя такими эпитетами, как «добросовест­
ный», «преданный», «честный».
Что ты хотел исправить своим письмом «Я не был палочником»
в «Книжевне новине»? В моей статье было сказано, что «тебя
видели среди палочников», а ведь это самое мягкое, что о тебе вообще
можно сказать. А с кем другим тебя можно было видеть на Голом
острове? Вряд ли ты ожидал, что я напишу, что тебя видели в
обществе убитого Блажо Раичевича. Жертвы ведь не самое приятное
общество.
В твоих бесконечных писаниях, которыми ты забрасываешь печат­
ные органы, и вот теперь и «Книжевне новине» мне любопытны два
места.
В первом ты говоришь, что на Голом острове был «по заданию», т.е.,
как ты еще где-то объяснил, был переодетым удэбэшником, иными
словами, толкачом, наседкой. Если на этом «задании» ты не поднялся
в чине, то поручиком УДБ тебя «подсадили» к узникам исправительно­
го лагеря, которым история будет заниматься следующие пять столе­
тий.
Я уже готов сказать, что ты вообще не понимаешь, какой удар
нанес этим глупым хвастовством своим хозяевам. Но как ты этого не
548


понимаешь, так и все вы вместе взятые не в состоянии скрыть
того, что сделали. Так что своим признанием ты оказал услугу ис­
тории.
Хотя всему, что о тебе говорят, я склонен верить, на самом деле меня
совершенно не волнует, был ли ты в юности усташом или не был;
воровал ли ты овечьи шкуры или не воровал; написал ли ты, работая на
каком-то предприятии, семьдесят доносов в полицию или нет; была ли
у тебя сексуальная связь с мальчиком или не была; украл ли ты проф­
союзные взносы или нет; из Сараева ты прибыл на Голый остров или
нет. И я полушки не дам за утверждение полковника УДБ Божидара
Дрезги, что на Голом острове ты был заключенным. Ты был там насед­
кой УДБ, причем старше многих официальных оперативников, и луч­
шее доказательство тому, кроме твоего признания, слова полковника
Дрезги, что УДБ требовало вернуть тебя из рабочей бригады в лагерь и
что это требование не было услышано. Большие начальники знали свое
удэбэшное дело лучше, чем полковник УДБ по хозяйственной части
Божидар Дрезга.
Точно так же не могу отнестись серьезно к утверждению, что, буду­
чи заключенным, ты был не в состоянии делать то, о чем сам говоришь.
У вас в УДБ все возможно. Ты — живое свидетельство того, что при
желании можно всюду поспеть, что в УДБ не было ничего невозмож­
ного и все заслуживало похвалы. И когда ты рассказываешь, что на
Голом острове тебя встретили генералы Войо Билянович и Йово Капичич-Капа, чтобы проинструктировать, как держаться с лагерниками, я
верю, что вы трое были те самые люди, которые оказались на своем
месте. Вы отлично подходили друг другу.
Второе заинтересовавшее меня место пространнее, и его следует
привести целиком.
«Д.М. (т.е. мне) хорошо известны стукачи из рядов заключенных,
ставшие «активистами» и палочниками и отравлявшие жизнь другим
заключенным, чтобы «откупиться» и облегчить жизнь себе. Об этом
Д.М. мог бы написать со знанием дела».
Рядом с этой цитатой просится встать другая из книги Миломира
Марича «Дети коммунизма».
«Драма на острове была в самом начале», — пишет автор в статье
«УДБ все узнает», посвященной тебе. «Свидетельство Вискича лишь
подтверждает прежние предположения, что роль «бациллоносителей»
сыграли заключенные из Боснии, среди которых было много уголовни­
ков, всевозможных маньяков и прочих патологических типов, а также
осужденных четников и усташей. Им была предоставлена возможность
549


под защитой органов УДБ добить наконец ненавистных им комму­
нистов».
Ну, и где мы теперь?
В обеих цитатах фигурируешь ты, переодетый поручик УДБ, и толь­
ко ты. И если в первой ты лжешь, наговариваешь, пугаешь и шантажи­
руешь в надежде, что в напущенном тобой тумане тебе это сойдет с рук,
то во второй ты во всей своей красе. Это глава из книги твоей жалкой
жизни, читая которую потрясенные люди будут осенять себя крестным
знамением.
Лично я не принадлежу к палачам Голого острова. На Голом ост­
рове я был жертвой, и если у кого и есть право спросить меня, как
я там себя вел, то только у такой же жертвы, а ни в коем случае не
у палача.
Вы усеяли Голый остров пятью тысячами трупов одних только ад­
министративных заключенных и еще осмеливаетесь задавать вопрос,
как держались жертвы, когда вы их убивали?! Вы не довольны поведе­
нием трупов, в которые вы превращали людей? Вопрос, Боривой Вискич, стоит иначе: что делали не мы, а вы?
Да, мне известно, что на Голом острове были лагерники, кото­
рые вели себя недостойно, но спрашивается, что вы с ними сделали,
чтобы они стали такими? Какое право вы имели так с ними обра­
щаться и по какому праву затем использовали их для ваших палачес­
ких дел?
Потому что — и это главное! — там были вы и были мы. Палачи и
жертвы.
В Белграде живет семидесятипятилетний инженер авиации, быв­
ший в лагере под бойкотом бессчетное число раз; каждый свой «выпад»
на собрании «коллектива» он заканчивал словами: «УДБ за все отве­
тит!» Сегодня люди, встречая его на улицах, молча и почтительно сни­
мают перед ним шляпу.
И, клянусь Богом, ответите! Все, сколько вас есть. Конечно, вы
постарались избавить себя от судебного преследования за свои пре­
ступления. Но вам все равно придется отвечать перед цивилизованным
миром, перед историей, перед потомками. От ответа вам не уйти!
И перед этим судом вы окажитесь все, начиная с Броза, Джиласа,
Ранковича и Карделя и кончая мелкими ничтожными пешками, каж­
дый в соответствии со своей виной. Но самыми презренными среди
презренных, вероятно, все-таки будете вы, переодетые полицейские,
которые делали свое черное дело с особым наслаждением, радостью и
цинизмом.
550


Тридцать шесть лет я живу в аду воспоминаний о Голом острове. И в
каком только виде он не всплывает в моей памяти! Но в самые тяжелые
минуты мне вдруг приходит в голову мысль: а если бы в той невообра­
зимой жизни случилось так, что я оказался бы вместе с ними! Что бы
тогда со мной было?
И пытка памяти постепенно ослабевает.
Драгослав Михаилович
(Книжевне новине. 1998. № 757—758.)'

1 Публикация этой статьи привела к запрету номера газеты. Эго был последний
запрет. Вплоть до 1999 г. еженедельник больше ни разу не запрещался.


ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ТУАЛЕТНАЯ БУМАГА
ИСТОРИИ

Уважаемый главный редактор, уважаемые коллеги,
на днях вы спросили меня по телефону, не соглашусь ли я войти в
состав комитета, который выступил бы за предоставление самостоя­
тельности издательскому дому «Политики». При этом было сказано,
что мое согласие как давнего друга и сотрудника еженедельника «Нин»
было бы вашим вкладом в работу этого комитета. С маленькой оговор­
кой, что, надеюсь, вы не бездумно приглашаете людей в этот комитет,
я дал свое согласие.
Однако в списке членов комитета, опубликованном в «Политике»
от 2 августа 1992 г., моя фамилия оказалась рядом с фамилией г. Мило­
вана Джиласа. При этом, насколько я могу понять, я там единственный
представитель большой группы еще живых узников Голого острова,
которых этот вышеупомянутый борец за свободу печати, вообще гово­
ря, своим личным участием в свое время сильно сократил. Если вам так
нужен г. Джилас, спрашивается, зачем вам так важно, чтобы в этом
комитете был и бывший заключенный и чтобы это был именно я?
Дорогие друзья, считаю этот ваш поступок нелепым, бестактным и
бесцеремонным. Именно в вашей газете два года назад я назвал Мило­
вана Джиласа самой ненавистной фигурой Голого острова, более нена­
вистной, чем даже Иосип Броз и Александр Ранкович, и привел при­
чины, давшие мне основание так говорить. Как вы могли не подумать,
что любому островитянину, которому «там» по приказу товарища Джи­
ласа много раз разбивали нос, будет не очень приятно, если перед его
чувствительным носом станут размахивать этой использованной туа­
летной бумагой титовской истории? По крайней мере, что касается
островитян, они безусловно были бы того мнения, что подобные ис­
пользованные предметы туалета следует держать в укромном месте и не
552


выставлять напоказ, а мне никогда бы не простили, если бы с ними на
носу я стал бы носиться на глазах у широкой публики.
Не знаю, почему вы решили, что имеете право не знать, что выше­
упомянутый Френсис Макомбер титоизма во время своего недолгого
пребывания в политбюро поставил под мушку своей без промаха бью­
щей охотничьей винтовки больше людей, чем какой-нибудь изверг за
полвека своего владычества. На территории бывшей Югославии, где
было много лиходеев, Милован Джилас — самый главный и самый
циничный живой палач, а вы считаете, что имеете право этого не знать.
Спрашивается, переживи Йозеф Геббельс 1945 год, стали бы его запад­
ные немцы столь часто приглашать на радио, телевидение и на страни­
цы газет, чтобы услышать «его мнение» о положении в стране, как у нас
в последние два года приглашают Милована Джиласа. Вячеслав Моло­
тов на четверть века пережил свою общественную дисквалификацию;
до его смерти просил ли у него кто-нибудь из советских средств массо­
вой информации «совета», как спасти страну от распада? Видимо, в
этих странах, проявив неучтивость, решили, что подобные люди все
сказали, когда были в зените, — все эпохальные идеи выдвинули, все
предложения сделали, все замыслы осуществили! — и больше им нет
нужды что-либо говорить народу. А вот наши средства информации
взялись на собственном конкретном примере самым гуманным обра­
зом исправить это тяжелое заблуждение прочего мира.
Два года назад ваша редакция — правда, с другим главным редакто­
ром во главе — сколотила делегацию и направила ее в тогда еще суще­
ствовавший Советский Союз, чтобы объяснить советским историкам,
как они когда-то кому-то храбро сказали «нет». (Удивительно, что ни­
кому тогда и в голову не пришло, что для нас в связи с этим конфликтом
куда интереснее могла быть совсем другая проблема, которая обычно
носит название одного острова.) И в составе этой делегации — непре­
менный «свидетель времени» и рыцарь сербско-черногорского микро­
фона, эстрадный певец человечности и героизма Милован Джилас!
Разве это пустяк — смело сказать кому-то сильному «нет»? В своей
ненужно длинной жизни он столько раз проблеял «да» и столько раз
кивнул головой, что она до сих пор лежит у него между ног. Причем
сказать не кому-то, а Сталину! Но ведь человек в своих «Речах и статьях»
вовремя оставил свидетельство того, что он говорил «товарищу Стали­
ну», поэтому нет никакой нужды спрашивать его сейчас, что он думает
о том, что говорил. (И этот роеШ 1аигеай1$ из политбюро после этого еще
смеет кого-то упрекать в том, что тот не так «думал» и тем более из-за
этого отправлять в лагерь или убивать?!) Или, вы полагаете, «нет» он
553


говорил «товарищу Тито»? «Как смелый горный сокол товарищ Тито
...не страшась ущелий и пропастей, взвился над нашей страной и нашей
историей» — вот что он храбро говорил «товарищу Тито», не страшась
никаких ущелий и пропастей мысли.
Дорогие друзья, нижайше вас прошу, постарайтесь по крайней мере
поменьше досаждать мне любимым героем газетной бумаги Милованом Джиласом. Куда бы этот человек ни шел, он оставлял за собой
лишь очень сильный смрад, а вы полагаете, что у него есть сейчас право
давать народу уроки нравственности! Перелистайте старые номера
газет, и вы увидите, как этот глава агитпропа, когда был в силе, боролся
за «свободную журналистику». Скольких людей среди «левых уклонис­
тов» в Черногории и Герцеговине он приказал убить, а в скольких
стрелял лично? Сколько человек убил в Санджаке, а сколько — в Бос­
нии? Свою с Брозом ненависть к сербам он воплотил в своем детище —
«особой» черногорской нации, что породило беспримерный титовский
черногорский карьеризм в Сербии и способствовало ее развалу, а вы,
похоже, считаете, что именно в Сербии он должен быть моральной
persona grata. Он является автором знаменитого титовского самоуправ­
ления, славу за создание которого у него позднее отобрал Эдвард Кардель, и мы по сей день видим вокруг себя его величественные послед­
ствия. Как шеф партийной комиссии по западному Срему и Баранье,
он съездил туда на два-три дня, чтобы ознакомиться с положением дел
на месте, — об этом он тоже сегодня говорит с полным спокойстви­
ем! — установил, что они принадлежат Хорватии, и отдал их ей. И
теперь там уже год как самым зверским образом воюют. Кто же это в
Среме и Баранье стреляет, если он хорошо «видел», и что этот мастер
титовской рекогносцировки хотел увидеть? В преступном политбюро
Тито он неизменно был самым агрессивным и, конечно, по своему
садистскому характеру, был и самым пламенным поборником Голого
острова; отстаивал самые зверские методы «перевоспитания» всех, кто
осмелился хоть о чем-то думать не так, как думает он и «смелый горный
сокол»; отправил в лагерь пол-Черногории и «добрую часть» Сербии и
через своего приятеля Ранковича послал туда на три года начальником
своего племянника Веселина Булатовича, не человека, а зверя, чтобы
он устроил там все, «как надо». А когда время заставило и про это что-то
сказать, заявил, что лагерь учредил «горный сокол» самолично — про­
чие, конечно, сопротивлялись! — и что среди лагерников творились
всякие безобразия и что они в силу каких-то диких политических заги­
бов сами себя убивали. И в первом телевизионном выступлении — без
намека на какое-либо волнение, которое ему вообще не свойствен­
554


но! — потребовал вернуть себе генеральский чин и орден титовского
Народного героя! Ордена, хоть какой веры, не пахнут.
Дорогие «ниновцы», в какой-то момент моей жизни случилось так,
что я имел дело с г. Милованом Джиласом, и для меня это кончилось
плохо. Боюсь, что в каких-то других обстоятельствах это для меня могло
бы повториться. Поэтому освободите меня, пожалуйста, от этих кон­
тактов. Вычеркните меня из состава комитета, а любимого борца за
свободу печати оставьте. Хотя — почему-то пришло мне в голову — он
никогда никого не защищал, только нападал...
Вообще же я и дальше готов поддерживать «Политику» в ее стрем­
лении к самостоятельности. Отдавая себе отчет, что некоторых людей в
вашем издательском доме не так легко защищать, я все же желаю вам
быть гораздо самостоятельнее, чем сейчас.
Дивчибаре, 3 августа 1992г.
Драгослав Михаилович
(Нин. 1992. 7авг.)


НИ ЗАБВЕНИЯ, НИ ПРОЩЕНИЯ

В 1987 г. Милован Джилас, бывший член Политбюро Коммунисти­
ческой партии Югославии, посетил Израиль и среди прочих мест по­
бывал в передовом кибуце Шар Хамакин в сорока километрах от
Хайфы. В нем более двух десятилетий жила поселившаяся там сразу
после отъезда из Югославии бывшая югославская гражданка и бывшая
узница Голого острова Ева Панич-Нахир, о которой я писал в своей
книге «Голый остров» как о «еврейской Аксинье Астаховой».
Прославляемый на Западе «как первый коммунистический дисси­
дент», который якобы, борясь за правду, вышел из Политбюро и даже
сел в тюрьму, Джилас обычно уходил от вопросов о своей деятельности
в прошлом. И когда на одной из лекций, которые организовали хозяева,
голоостровитянка Ева Панич-Нахир спросила его, кто виноват в Голом
острове, он отказался отвечать на этот вопрос с трибуны, сославшись
на то, что вопрос для такой аудитории слишком сложный, и пореко­
мендовал ей написать ему письмо, и он ответит ей из Белграда. Ожидая
именно такого ответа, бывшая узница тут же вручила ему письмо.
«Первый диссидент», вернувшись в Белград, 27 октября 1987 г., дей­
ствительно ей ответил. И вот, в частности, что он ей написал:
«На вопрос, кто несет ответственность за обстановку на Голом ост­
рове, ответить трудно, потому что речь здесь идет об ответственности
не одного лица, а целого ряда лиц, за которыми стоит система, стоит
идеология и политика. Как показано в моей книге, выдержки из которой
вы приводите (вероятно, имеется в виду книга «Власть»), решение об
организации лагеря было принято первыми лицами государства в обход
Политбюро (я, например, был в то время в Черногории).
А что касается обстановки... Все началось с обратного идеологичес­
кого постулата — мы не должны поступать, «как русские», людей не­
обходимо «перевоспитывать». Из рядов заключенных тут же вызвались
556


добровольцы, готовые вести дознание, слежку, терроризировать своих
же товарищей по несчастью, а УДБ, как вам известно, наблюдало и
поощряло. Эта модель взята не «у русских», она возникла из практики
террора и безумных идей... Я подозревал, что там применяют отвра­
тительные, насильственные методы, но подлинной картины наверху
никто — даже Ранкович — не знал, иначе информация Добрицы Чосича
была бы излишней...»
Итак, решение об организации лагеря приняли «первые лица госу­
дарства» в обход, уточняет Джилас, Политбюро. То есть он хочет ска­
зать, что решение принимали самолично Броз и Ранкович; ладно, пусть
так. Но разве на заседаниях Политбюро в течение последующих пяти
лет, пока Джилас был в его составе, проблема лагерей не обсуждалась?
И как вообще смели такой важный вопрос не обсуждать?
Еще, оказывается, в момент принятия решения об организации
лагеря Джилас находился в Черногории. Это так напоминает его типич­
ные ответы на неудобные вопросы! Когда происходило что-то страш­
ное в Черногории, где он обладал всемогущей властью и где ничего не
предпринималось без его указания или по крайней мере его разреше­
ния (особенно в период борьбы с Информбюро, когда, судя по его
книге «Власть», даже Блажо Йовановича подозревали в «симпатиях к
русским»), он говорил: я был в Белграде. Когда в Белграде принималось
какое-то важное — и, разумеется, преступное — решение, он заявлял:
я был в Черногории. (Вероятно, подобным же образом он ответил бы,
если бы его спросили о массовых расстрелах в Белграде осенью и зимой
1944—1945 гг., в которых погибли от 6 до 16 тысяч жителей, в том числе
несколько сот интеллектуалов. А уж расстрельный список интеллекту­
алов непременно должен был выйти из стен руководимого им Агитпро­
па, «полиции мысли»).
Когда же он был вынужден как-то объяснить свое собственное пре­
ступление или свое непосредственное в нем участие, — а кто, как не он,
был главным закоперщиком террора: в 1954 г., после его смещения,
американское посольство в Белграде характеризовало его как «самого
крупного и страшного сталиниста в Политбюро»; это позднее, в обста­
новке холодной войны, он превратится в «первого диссидента», —
Джилас обычно говорил: «Такая была система», «Я был коммунист»,
«Я так думал», «Я был революционер» и прочие пустые банальности.
Свои преступления он ставил в один ряд с мнением и точкой зрения, а
не выстрелом в затылок. И никогда ни одного слова раскаяния или
сожаления! А если так говорит третий или четвертый человек этой
системы, оставивший за собой горы трупов, что должны говорить дру­
557


гие, особенно молодые, которые, правда, тоже были коммунистами и
по крайней мере на первый взгляд принадлежали к той же системе, но
не совершали преступлений и никого не убивали? Особенно те из них,
которых, возможно, именно за то, что они не желали этого делать, такие
люди, как Милован Джилас, сажали в тюрьмы и концентрационные
лагеря?
«Тут же вызвались, — пишет он Еве Панич-Нахир, — из рядов заклю­
ченных добровольцы, готовые вести дознание, слежку, терроризировать
своих же товарищей по несчастью. УДБ наблюдало и поощряло...»
Это — безусловно самая подлая ложь Джиласа (которую он повто­
рил и в книге «Дружба с Тито», 1980 г.)- Выходит, бойни и прочие ужасы
Голого острова — дело рук не УДБ, а самих лагерников — над собой!
А УДБ, изображаемое как благодушный Скотленд-Ярд из детских ко­
миксов, который держится за законы, как пьяный — за забор, а отнюдь
не как, сохрани господи, ретивое и оперативное гестапо, только лишь
«наблюдало и поощряло». И в лагерь, по распоряжению Политбюро, не
подсаживали наседок, тех же оперативников, переодетых в тюремную
робу, осужденных усташей, четников и уголовников, чтобы они выпол­
няли за них палаческую работу, в этом не было нужды, потому что эту
роль, в силу испорченности натуры, брали на себя сами заключенные.
Островитяне в своих книгах — кто мог ожидать, что эти полуживые
калеки вдруг заговорят! — разоблачили несколько десятков таких ра­
ботничков, но те не обязаны про это знать и могут молоть свою «прав­
ду» и свои «объяснения» до конца света.
Бедный Джилас, не у кого было ему спросить о том, что происходит
на острове, не было вокруг никого, кто мог бы ему рассказать об этом,
хотя один из моих свидетелей, бывший полковник УДБ, утверждал, что
будущий «первый диссидент» был в Политбюро постоянным замести­
телем Ранковича по УДБ, часто вместе с ним принимал решения и
всегда был в курсе всего происходящего. (Например, фразу за фразой
он редактировал лживую книгу Миле Милатовича «Случай Андрии
Хебранга» (1952), которая вышла тремя изданиями тиражом 50 тысяч
экземпляров! Об убийстве Хебранга он тоже так и не сказал ни единого
слова правды.)
«Я подозревал, что там применяют отвратительные, насильственные
методы», — пишет он.
«Подозревал», но, разумеется, не знал, и ему об этом не мог поведать
не только коллега по Политбюро и приятель Александр Ранкович, но и
племянник, можно сказать, близкий родственник Веселии Булатович,
который был там несколько лет начальником, запомнившимся остро­
558


витянам как злейший кровопийца, и которого он сам туда и рекомен­
довал. (Как и о побоище в Биело-Поле в январе — феврале 1949 г. ему
не удосужился рассказать генерал УДБ Комнен Церович, наряду с Саво
Йоксимовичем главный распорядитель этого побоища, который, опять
же по чистой случайности, оказался мужем его родной сестры.)
А вот и главный шлягер под названием «Мы не знали». «Подлинную
картину, — говорил Джилас в письме своей корреспондентке, — на верху
никто — даже Ранкович — не знал, иначе информация Добрицы Чосича
была бы излишней».
Разумеется, излишней, потому что и Ранкович, и Джилас, и Кардель, и Броз все знали с самого начала. Во-первых, потому, что все
делалось по их распоряжению, а во-вторых, потому, что исполнение
своих директив они строжайшим образом контролировали. Не буду
говорить о том, что первые лица государства по своему положению
обязаны знать, что творится в местах заключения, а если не знают, уже
за одно это должны нести личную уголовную ответственность, но
можно ли вообще представить себе государственную террористичес­
кую систему, которая допустила бы, чтобы где-то что-то происходило
без прямой директивы и разрешения свыше? Следовательно, все дела­
лось по их приказу и все было им известно...
В последнее десятилетие жизни, когда его публично спрашива­
ли, — а Джилас обожал фотографироваться и давать интервью, — му­
чает ли его совесть и есть ли что-то такое, в чем он готов покаяться,
он отвечал, что это христианские категории, а он, как известно, атеист.
Когда от него ждали конкретной оценки какого-то преступления, он
уходил в абстрактные рассуждения «о проблеме вообще». Пока был у
власти, он все вокруг себя уничтожал — попал к нему в руки — все,
прощайся с жизнью! — а после смерти Броза решил, что имеет право
давать рекомендации по вопросам «политической ситуации», государ­
ственного устройства, демократии и гуманизма. Будто весь свой век
провел в монастыре, а не во главе весьма действенной индустрии
смерти.
Как островитянин я не имею ничего против выхода книг Джиласа,
свой суд о них скажет история, но хочу обратить внимание общест­
венности, что в его писаниях мемуарного жанра много изощренной
лжи. Как островитянин не имею ничего и против того, что ему под­
носят как какой-нибудь выдающейся личности памятные папки, пусть
даже, если хотят, ставят ему памятники, одна просьба — ставить их
где-нибудь за пределами Сербии, потому что здесь он причинил боль­
ше всего зла.
559


Думаю, островитяне не имеют ничего и против его девятилетней
отсидки в тюрьме. Посадили его, конечно, на основе идиотского закона
о «словесном преступлении», но, принимая во внимание его реальную
роль в истории, желательно приведенную в соответствие с уголовно­
правовым законодательством, возможный судебный приговор за
многочисленные преступления можно было бы скостить на этот срок.
Однако судебного процесса, аналогичного Нюрнбергскому, ни над
Брозом, ни над Джиласом, ни над Ранковичем, ни над Карделем, ни
над более мелкими палачами титовского режима не было, и поэтому
все, включая и отсидку Джиласа за писания, кануло в воду истории.
Народ заплатит за это в будущем большими разочарованиями.
Милован Джилас ни у кого из своих жертв, в том числе и у острови­
тян, никогда не просил прощения, ни перед кем не покаялся ни в одном
своем преступлении, и у его жертв нет причин что-либо ему прощать
или что-либо забывать. Покойник, упокой его душу, для них был и
остался злодеем из злодеев.
Те, кого он убил, уже не могут никому этого сказать. Уцелевшие,
которым он, конечно, тоже сократил век, еще какое-то время — могут.
(Книжевне новине.
1999. 15сент.)


БЕЗ ОТВЕТА

Одиннадцатого июня 1987 г. Комитет по защите свободы мысли и
слова направил государственному прокурору СФРЮ ходатайство о пере­
смотре судебных процессов мостостроителей, четырнадцати словенских
интеллектуалов, Драголюба Йовановича и еще нескольких. Копии хода­
тайства были направлены в Президиум СФРЮ, в Президиум СР Сербии, в
Верховный суд СР Сербии, в Окружной суд Белграда и республиканским
прокурорам Сербии и Словении. Знаменательно, что от генерального про­
курора Словении ответ пришел незамедлительно и в нем содержались
юридические рекомендации, каким образом следует приступить к пере­
смотру дела. В то же время ни одна инстанция тогдашней Югославии и
Сербии вообще не ответила. В Сербии, кроме Слободана Бобара, не был
реабилитирован ни один человек.
Ходатайство подписали Неца Йованов, Андрия Гаме, Никола Милоше­
вич, Предраг Палавестра, Добрица Чосич (председатель комитета),
Коста Чавошкий, Драгослав Срейович, Борислав Михайлович-Михиз, Лю­
бомир Тадич, Загорка Голубович, Матия Бечкович, Михайло Маркович,
Иван Янкович, Радован Самарджич, Танасие Младенович, Гойко Николиш, Мича Попович, Младен Србинович, Воислав Коштуница и Драгослав
Михаилович. В составе комитета десять докторов наук, девять профес­
соров и двенадцать членов Сербской академии наук и искусств.
Комитет свободы мысли и слова, стремясь содействовать установ­
лению законности, поддерживает все учащающиеся требования обще­
ственности по отмене несправедливых судебных и внесудебных приго­
воров, вынесенных гражданам страны в прошедшие четыре десятиле­
тия. Наше общество, с самого начала предрасположенное к самоуправ­
ным, не ограниченным законом и неконтролируемым репрессивным
действиям власти, обязано пересмотреть и лишить юридической силы
561


все случаи неправовых решений, должно реабилитировать живых и
мертвых юридически, морально и материально. Полный, бескомпро­
миссный катарсис, публичное признание совершенных несправедли­
востей — необходимое условие нравственной преграды возможному
повторению подобных явлений.
Комитет понимает, что эта работа требует серьезных изысканий,
особенно в случаях внесудебных преследований и репрессий, которые
часто оставались вне поля зрения общества и жертвы которых до сих
пор скрыты покровом анонимности. Выступая с инициативой истори­
чески и морально необходимого пересмотра дел пострадавших, сегодня
мы поднимаем вопрос лишь об одной категории несправедливо осуж­
денных за инакомыслие на открытых инсценированных политических
процессах.
Мы призываем соответствующие правоохранительные органы при­
ступить к пересмотру приговоров этих и подобных им процессов, к
установлению злоупотреблений властей, методов террора в следствен­
ных действиях, давления на действительных и подставных свидетелей,
и в дальнейшем к снятию несправедливых вердиктов и предоставлению
жертвам этих процессов, пусть и запоздалого, удовлетворения.
В качестве типичного образца укажем на два связанных между
собой мостостроительных процесса, пересмотра которых законным
путем добивался один из осужденных, не получивший даже формаль­
ного ответа на свою апелляцию.
В 1951 и 1952 гг. в Белграде состоялись два инсценированных про­
цесса, которые получили название мостостроительных. На этих про­
цессах, проходивших в Окружном суде в октябре 1951 г. и марте 1952 г.,
судили шестнадцать человек, и все они получили драконовские приго­
воры. На первом процессе были приговорены: Бранко Путник (к смер­
ти), Неделько Турудич (к пожизненному заключению), Слободан Милованович (к 18 годам заключения), Бошко Живоинович (к 15 годам),
Градимир Станкович (к 13 годам), Миодраг Илич (к 11 годам), Милорад Лазич (к 5 годам), Момир Антонин (к 12 с половиной годам). Стан­
ко Добраш (к 18 годам), Милан Милинкович (К 16 годам), Ольга Ми­
лошевич (к 11 годам), Галина Перепелкина-Кузманович (к 8 годам),
Николай Высоцкий (к 8 годам) и Йосип Шабич (к 7 годам). Обвиняе­
мых второго процесса приговорили: Гвоздена Симича к 18 годам лаге­
рей и Алексу Димитриевича к 13 годам лагерей. На обоих процессах
обвинение представлял старший помощник государственного проку­
рора ФНРЮ Богдан Перович, председателем суда был Александр Хаджипопович.
562


Все подсудимые до ареста работали инженерами-проектировщика­
ми, руководителями, техническими специалистами и служащими на
крупных железнодорожных и мостостроительных объектах, где одно
время сотрудничали со специалистами Красной Армии. В следствен­
ной тюрьме и на судебных процессах их обвинили в шпионаже в пользу
Советского Союза, в саботаже и враждебной пропаганде. В ходе след­
ствия их подвергли жесточайшему полицейскому террору. Одного из
обвиняемых, например, держали на конвейере на протяжении трех
месяцев, и все это время ему не разрешали спать, не разрешали сидеть
и лежать — только стоять! Большинство обвиняемых вынудили при­
знать все пункты обвинения, хотя никаких юридических доказательств
не существовало. Процессы проходили в атмосфере психоза, публика
требовала смертных приговоров «врагам народа». Судебное решение
основывалось только на признаниях обвиняемых.
Смертная казнь, к которой приговорили Путника, не была приве­
дена в исполнение. Осужденные отбывали наказание в исправитель­
ных лагерях на островах, где пробыли от трех до пяти лет. В 1953 г.
Бранко Путник, находясь в лагере, заявил на заседании государствен­
ной комиссии, что все осужденные на первом процессе были совер­
шенно невиновны и признания из них были выбиты. Главный обви­
няемый второго процесса Гвоздей Симич в 1983 г. подал апелляцию на
пересмотр своего судебного дела, ответа он не получил до сих пор1.
Прошло тридцать пять лет после этого грубейшего беззакония. Ру­
ководствуясь идеями гуманизма и справедливости, а также желанием
сделать невозможными в будущем подобные злоупотребления власти,
считаем необходимым предоставить жертвам этих открытых инсцени­
рованных процессов юридическое, моральное и материальное удовле­
творение. Поэтому мы подаем апелляцию в соответствующие право­
охранительные и государственные органы с требованием вернуться к
этим судебным процессам и, если в судебном порядке будет доказана
невиновность обвиняемых, они должны получить полную юридичес­
кую и гражданскую реабилитацию.

1 Гвоздей Симич так и не дождался ответа, в начале 1995 г. он скончался.


Примечания

1. Броз Иосип, Тито (1892—1980) родился в селе Кумровец на границе Словении и
Хорватии в многодетной крестьянской семье хорвата и словенки. Учился слесарному
ремеслу. С 1910 г. участвует в профсоюзном движении, тогда же становится членом со­
циал-демократической партии Хорватии и Словении. В Первую мировую войну в чине
унтер-офицера австро-венгерской армии воевал на восточном фронте, в 1915 г. был тя­
жело ранен и попал в русский плен, в котором провел пять лет, сначала под Казанью,
затем под Самарой и за Уралом, в частности в Омске. В марте 1920 г. вернулся на родину.
Тогда же стал членом КПЮ. Работал в разных городах Хорватии, несколько раз за
революционную деятельность арестовывался и сидел в тюрьмах Лепоглавы и Марибора.
В 1934 г. избран членом ЦК и Политбюро КПЮ. В 1935—1936 гг. работает в Москве, в
Коминтерне. С декабря 1937 г. в Югославии. Тогда же становится во главе КПЮ, сменив
на этом посту Милана Горкича, расстрелянного в Москве 1.XI. 1937 г. В 1941—1945 гг. —
Верховный главнокомандующий Народно-освободительной армии Югославии, в 1946—
1953 гг. — председатель Совета Министров ФНРЮ и Генеральный секретарь Союза ком­
мунистов, с 1953 г. — Президент Югославии, трижды Народный герой Югославии. В
1974 г. был избран бессрочным Президентом страны и бессрочным Председателем Союза
коммунистов Югославии. Видный деятель международного движения неприсоедипив­
шихся стран.
2. Дедиер Владимир (1914—1990) — публицист и историк. Во время Гражданской
войны в Испании работал корреспондентом, ветеран народно-освободительной войны
с фашизмом, занимал разные политические посты, был членом ЦК КПЮ (1952—1954),
редактором газеты «Борба», журналов «Нова мисао», «Тридесет дана» и др. В 1954 г.
вышел из партии, какое-то время преподавал в зарубежных университетах, затем посе­
лился в Любляне. Дедиер — автор трехтомных «Дневников» (1945) о Народной-освободительной борьбе народов Югославии; книг «Иосип Броз Тито, материалы к биографии»
(1953), переведенной на многие европейские языки; «Сараево 1914» (1966); «Битва, про­
игранная Иосифом Виссарионовичем Сталиным» (1969) и др.

3. Жуйович Сретен (1899—1976) — видный деятель югославского революционного
движения. В 1915 г. шестнадцатилетним юношей присоединился к сербской армии, от­
ступавшей под натиском австро-венгров через Албанию. Выдержав тяжелейший горный
переход, унесший тысячи жизней, оказался во Франции, а затем в Англии, где продолжил
образование. Вернулся в страну увлеченный идеями Ленина и в 1924 г. был принят в
КПЮ. В королевской Югославии преследовался, сидел в тюрьме. В 1933 г. эмигрировал
в СССР, учился в Коммунистическом университете национальных меньшинств Запада

564


им. Мархлевского, который занимался подготовкой политических кадров. С 1936 г. снова
в Югославии на партийной работе. Один из организаторов Народно-освободительного
движения 1941—1945 гг. Войну закончил генерал-лейтенантом. До 1948 г. был министром
финансов ФНРЮ и членом ЦК КПЮ.
4. Хебранг Андрия (1899—1951) вступил в Коммунистическую партию в 1919 г., рабо­
тал в хорватских профсоюзах, в 1928 г. был арестован и осужден на 12 лет заключения.
Срок отбывал в тюрьме Стара-Градишки и вышел на свободу за два месяца до начала
Второй мировой войны. Сразу был кооптирован в ЦК КПЮ, в 1942 г. в стычке с поли­
цией был ранен в голову и попал в руки усташей, полтора года провел в тюрьме. Осенью
1943 г. партизаны обменяли его на двух пленных усташей. Тогда же стал секретарем ЦК
КП Хорватии. Был начальником Верховного штаба Народно-освободительной армии
Хорватии, заместителем председателя Антифашистского веча освобождения народа Хор­
ватии, членом Национального комитета освобождения Югославии. После войны — ми­
нистр промышленности ФНРЮ, председатель Плановой комиссии. Награжден многими
орденами, в том числе орденом Кутузова 1 степени. Арестован 5 апреля 1948 г. по обви­
нению в шпионаже, в связях с усташами и в «информбюровской ориентации». Убит в
тюрьме. Судьбе Андрии Хебранга посвящен роман хорватского прозаика Ивана Супека
♦Главный свидетель в деле Хебранга» (Загреб, 1990).
5. Биедич Джемал (1917—1977) — член КПЮ с 1939 г., во время Народно-освободи­
тельной борьбы 1941—1945 гг. и после окончания войны занимал высокие партийные и
правительственные должности в Боснии и Герцеговине. С 1971 г. — председатель Испол­
нительного Веча СФРЮ и член президиума ЦК КПЮ. Посмертно насажден орденом
Героя социалистического труда.

6. Капичич Йован-Капа (р. 1919) — член КПЮ с 1936 г.; в 1941 г. один из организато­
ров партизанского движения в Черногории, занимал высокие военно-политические
посты в Народно-освободительной армии, генерал-майор в отставке. После освобожде­
ния — член ЦК Союза коммунистов Черногории, министр внутренних дел Черногории,
помощник министра внутренних дел Югославии, затем посол СФРЮ в разных странах.
Народный герой.
7. Ранкович Александр (1909—1983) родился в бедной крестьянской семье, в Белграде
учился портняжному ремеслу, там же вступил в югославский комсомол и профсоюз.
В 1928 г. стал членом КПЮ и секретарем сербского краевого комитета СКОЮ (Союза
коммунистической молодежи Югославии). Но уже через год его арестовывают и приго­
варивают к шести годам заключения. Срок отбывает в тюрьмах Сремска-Митровицы и
Лепоглавы. В 1936 г. избирается членом краевого комитета КП Сербии. В 1937 г. знако­
мится с Тито и на долгие годы становится одним из трех его ближайших сподвижников.
После оккупации Белграда в 1941 г. готовил в городе восстание, был схвачен гестапо и
подвергнут пыткам. Из больницы, куда его поместили в результате истязаний, белград­
ским коммунистам удалось его вызволить. В сентябре 1941 г. в составе ЦК КПЮ и
Верховного штаба Народно-освободительной армии он перешел на освобожденную от
оккупантов территорию. Принимал активное участие в руководстве партизанским дви­
жением. Ему было поручено организовать и возглавить Отдел защиты народа (ОЗНА),
который впоследствии реорганизовали в Управление государственной безопасности
(УДБ — Управа државне безбедности). С 1946 г. министр внутренних дел, затем и замес­
титель председателя правительства СФРЮ, вице-президент СФРЮ, член Исполнитель­
ного Комитета Союза Коммунистов Югославии, занимал и другие партийные, государ­
ственные и общественные посты. Народный герой и Герой социалистического труда.
В 1966 г. за недостатки в работе Службы безопасности, ставшие тормозом «социалисти­
ческой демократии и самоуправления», за «усиление тенденций государственного цент­
рализма», за «групповщину» Ранковича сняли со всех постов и исключили из партии.

565


Ъ.Джилас Милован (1911—1995) родился в бедной крестьянской семье в Черногории,
учился в университете в Белграде, изучал право и литературу. Член КПЮ с 1932 г., три
года сидел в тюрьме. В 1937 г. познакомился с Тито и стал ближайшим его соратником.
В годы войны с фашизмом возглавлял партизанское движение в Черногории. Член ЦК
КПЮ с 1940 по 1954 г. Руководил Министерством информации и пропаганды. Был
Председателем Скупщины ФНРЮ. Играл активную роль в организации массовых реп­
рессий 1948—1952 гг. В 1954 г. за статьи в «Борбе», содержащие критику теории и прак­
тики коммунизма, был снят со всех постов и исключен из партии. Позднее дважды сидел
в тюрьме за публикацию книг за рубежом. В официальном некрологе (1995) его называют
«диссидентом номер один в Югославии». Книга Джиласа «Новый класс», вышедшая
впервые в 1957 г. в Нью-Йорке, затем была опубликована в 60 странах общим тиражом 3
млн экземпляров. Ему также принадлежат книги: «Беседы со Сталиным», 1961; «Мой
друг — Тито», 1961; «Несовершенное общество», 1969; «Время войны», 1977; «Тито:
история изнутри», 1981; «Подъем и падение», 1985, и др. Исторические и публицисти­
ческие работы Джиласа (см. на рус. яз. «Лицо тоталитаризма». М., 1992) сыграли опреде­
ленную роль в развенчании коммунизма. Но, отвергнув идеи, которым он ревностно
служил первую половину жизни, оценки своей деятельности того времени, приведшей к
бесчисленным жертвам, он не дал.

9. Аугустинчич Антун (1900—1979) — хорватский скульптур, его работы, помимо
бывшей Югославии, можно видеть в Албании, Аргентине, Польше, США, Швейцарии.
Ветеран Народно-освободительной войны. Автор многих композиций, посвященных
героическим и трагическим эпизодам борьбы с фашизмом, скульптурных портретов
Тито, Пияде и др. После войны создал памятник Красной Армии, который поставлен на
берегу Дуная в Батине, на месте первой переправы частей Красной Армии.

10. Краячич Иван (р. 1906) с молодых лет в революционном движении хорватских
рабочих, коммунист с 1933 г., воевал в Испании, ветеран Народно-освободительной
борьбы с фашизмом, был в руководстве партизанской армии, в 1944 г. стал организаци­
онным секретарем КП Хорватии. После войны — министр внутренних дел в правитель­
стве Хорватии, председатель Сабора Союзной Республики Хорватия, член ЦК КПЮ.
Народный герой.
11. Кардель Эдвард (1910—1979) родился в рабочей семье в Любляне (Словения), по
образованию учитель, с 16 лет в рабочем и коммунистическом движении, много раз сидел
в тюрьме, в 1934 г. знакомится с Тито и становится одним из трех его главных соратников.
Тогда же по решению ЦК КПЮ направляется в Москву. До конца 1936 г. учится в
Ленинской школе и преподает в Коммунистическом университете национальных мень­
шинств Запада. С1937 г. член ЦК КПЮ. Много времени уделяет, наряду с политической
работой, марксистской публицистике. Во время Народно-освободительного движения
член Верховного штаба. После войны занимает высшие партийные и государственные
посты Югославии, возглавляет законотворческую работу, участвует в формировании
внешней и внутренней политики страны. В своих теоретических работах — «Путь новой
Югославии», «Об основах общественного и политического устройства», «Направления
развития политической системы самоуправления» и др. — дал идеологическое обоснова­
ние титоизма. Народный герой, Герой социалистического труда.
12. Мачек Иван (р. 1908) — рабочий-плотник, участвовал в рабочем и профсоюзном
движении. С 1930 г. член КП, в 1935—1937 гг., став Секретарем КП Словении, учился в
СССР. В 1938 г., вернувшись на родину, был осужден на четыре года, в 1941 г. вместе с
группой коммунистов бежал из тюрьмы Сремска-Митровицы и присоединился к парти­
занскому отряду В дальнейшем занимает руководящие посты в Верховном штабе.
В 1944—1946 гг. начальник ОЗНА. После войны — на высших должностях в правитель­
стве Словении, секретарь КП Словении. Народный герой.

566


13. Независимое государство хорватское (НДХ — Независна држава хрватска) было
провозглашено 10.1V. 1941, в тот же день, когда немецкие танки вошли в столицу Хорва­
тии Загреб. По договору Германии и Италии новому фашистскому государству НДХ
отошли Босния и Герцеговина, а также Срем, область, находящаяся на стыке Сербии и
Хорватии. Возглавил НДХ германский ставленник Анте Павелич (1889—1959), до того
находившийся в эмиграции как государственный преступник, лидер ультра-национа­
листического движения усташей, виновный в подготовке убийства в 1934 г. короля Юго­
славии Александра. Фашистский режим Павелича поддерживала католическая церковь,
пользующаяся среди хорватского населения большим влиянием. Поддержка немецких и
итальянских фашистов позволила Павеличу беспрепятственно проводить геноцид серб­
ского, еврейского и цыганского населения. Он поставил задачу треть сербов обратить в
католичество, треть изгнать с хорватской земли, а треть уничтожить. Преследовал он и
хорватских антифашистов. Был объявлен военным преступником, но ему удалось бежать
от суда в Южную Америку.

14. Ясеновац — концентрационный лагерь в НДХ, созданный по образцу немецких
лагерей смерти. Существовал с 1941 по 1945 г. Здесь было уничтожено 700 тыс. сербов,
евреев и цыган, среди которых было много женщин и детей.
15. Мичунович Велько (1916—1982) — член КП с 1934 г., один из организаторов пар­
тизанского движения в Черногории. После окончания войны министр внутренних дел
Черногории, затем помощник министра внутренних дел, а позже министр иностранных
дел ФНРЮ, посол Югославии в США. Был дважды послом в СССР и затем опубликовал
свои дневники тех лет: «Московские годы 1956—1958» и «Московские годы 1969—1971».

16. Стефанович Светислав-Чеча (1910—1980) — член КП с 1928 г., много раз аресто­
вывался, сидел в тюрьме. Партизанский ветеран, в 1944 г. стал заместителем начальника
ОЗНА. После освобождения — секретарь Государственного секретариата по внутренним
делам ФНРЮ, член ЦК КПЮ, член Исполнительного Веча Югославии. Народный
герой. В1966 г. вместе с Ранковичем его исключили из партии и сместили со всех постов.
17. Бакарич Владимир (1912—1983) — крупный партийный деятель, доктор права, в
революционном движении с начала 30-х гг., много раз арестовывался и сидел в тюрьме.
В 1937 г. стал членом Агитпропа ЦК КП Хорватии, в 1940 г. — членом ЦК Хорватии.
В период войны один из организаторов Народно-освободительной борьбы, был комис­
саром Главного штаба партизанских отрядов Хорватии. После освобождения возглавлял
правительство Хорватии, затем был выбран сначала в ЦК КПЮ, а затем — в исполни­
тельный комитет ЦК КПЮ. Занимался марксистской философией и публицистикой.
18. Пияде Моша (1890—1957) родился в Белграде в семье торговца. Учился живописи
в Мюнхене и Париже. В1919 г. редактор независимой общественно-политической газеты
«Слободна реч» («Свободное слово»), пропагандирующей идеи коммунизма. В 1921 г.
избирается членом Исполнительного комитета ЦК КПЮ. Сотрудничает во многих
левых газетах и журналах того времени. В 1925 г. за издание нелегального журнала ЦК
КПЮ «Коммунист» был осужден на 20 лет заключения. Срок отбывал в Лепоглаве, где
познакомился с Тито. В тюрьме перевел на сербский язык «Коммунистический мани­
фест», «Капитал», «Нищету философии» К. Маркса и другие произведения марксистской
философии. Много занимался живописью, рисовал портреты товарищей по заключе­
нию, в том числе и Тито. Был освобожден в 1939 г. и после этого еще дважды сидел,
вплоть до вторжения Германии в апреле 1941 г. в Югославию. С начала войны член
Верховного штаба Народно-освободительной армии и партизанских отрядов. В новой
Югославии до 1953 г. занимал пост председателя конституционной и законодательной
комиссий Скупщины ФНРЮ. С 1954 г. Председатель Народной скупщины ФНРЮ.

567


Большую роль играл в разработке Конституции, Уголовного кодекса и других законопо­
ложений, считался одним из лучших толкователей уголовного права.
19. Лётич Димитрие — создатель и глава фашистской организации Збор; Ъоевыъ
отряды Лётича, вооруженные германской армией, были разгромлены в 1945 г. Погиб в
1945 г. в автокатастрофе при попытке бегства из Югославии.

20. Князь Павле Карагеоргиевич (1893—1976) — глава регентского совета, образован­
ного после убийства в 1934 г. короля Александра в виду малолетства наследника престола
Петра II Карагеоргиевича. Проводил прогерманскую политику. Регентский совет правил
страной до 27 марта 1941 г., когда к власти до достижения совершеннолетия пришел
Петр II.
21. Киш Данило (1935—1989) — сербский прозаик и эссеист. Большую известность
получили его книги «Дюбница Бориса Давидовича» (1976) и «Энциклопедия мертвых»
(1985), в которых нашли отражение размышления писателя о нравственных аспектах
современных тоталитарных режимов.

22. Исакович Антоние (р. 1923) — сербский прозаик, пришел в литературу с темой:
человек на войне. Выпустил книги «Большие дети» (1953, рус. пер. 1965), «Папоротник и
огонь» (1962, рус. пер. 1970), «Пустые берега» (1969), «Мгновенье. 1» (1976, рус. пер. 1979),
«Мгновенье. 2» (1982), «Мгновенье. 3» (1992). В двух последних книгах Исакович пишет
о репрессиях в Югославии второй половины XX века, обращаясь к судьбам и жертв, и
палачей.
23. Социалистическая партия Сербии — в 1952 г. Коммунистическая партия (КПЮ)
была переименована в Союз коммунистов (СКЮ), который, в свою очередь, в 1989 г. был
переименован в Социалистическую партию.
24. Объединенные левые Югославии — неокоммунистическое движение приняло орга­
низационные формы в 1994 г. на Учредительном съезде, в котором приняли участие
представители двадцати различных партий. Главенствующую роль в нем играет Мирьяна
Маркович, жена бывшего президента Югославии Слободана Милошевича.
25. Ада-Циганлия — остров на г. Саве в черте Белграда, где с давних времен находи­
лась тюрьма. Сейчас здесь спортивно-развлекательный комплекс.
26. «Когда цвели тыквы» — роман Д. Михаиловича, в названии которого автор пере­
фразировал название известной книги сербского прозаика Милутина Ускоковича
(1884—1915) «Когда цвели розы», вышел в 1968 г.; пьеса по этому роману была поставлена
в 1969 г. Югославским драматическим театром в Белграде. Роман и пьеса воссоздавали
атмосферу, царившую в Югославии в годы массовых репрессий. После пяти представле­
ний на спектакль обрушился шквал критики и он был снят с репертуара как идеологи­
чески вредный. В разгроме спектакля принял участие и сам Тито. Роман, переведенный
почти на все европейские языки, тоже был много лет под запретом.

27. Копинич Иосип — работник Коминтерна, сотрудник советской разведки. В фев­
рале 1940 г. под фамилией Вовшин был направлен в Загреб для организации прямой
тайной радиосвязи Тито с Москвой.
28. Демонстрации двадцать седьмого марта 1941 года — 25 марта 1941 г. правительство
Югославии присоединилось к Тройственному пакту Германии, Италии и Японии. Уже
к вечеру этого дня по многим городам страны прошли массовые демонстрации протеста.
В ночь с 26 на 27 марта в результате офицерского путча был свергнут регент князь Павле
и на престол возведен несовершеннолетний король Петр II. Было сформировано новое
правительство во главе с командующим Военно-воздушными силами Югославской
армии генералом Душаном Симовичем. 27 марта в Белграде прошла мощная антифа­
шистская демонстрация с требованиями отказа от Тройственного пакта, усиления обо­

568


роноспособности страны, чистки государственного аппарата от профашистских элемен­
тов, заключения союза с СССР. События 27 марта ускорили нападение Германии на
Югославию, уже 6 апреля ее авиация бомбила Белград.
29. Лётич — см. примеч. 19.

30. ...к памятнику Вуку — Вук Стефанович Караджич (1787—1864) — деятель серб­
ского национального Возрождения.
31. В еженедельнике «Книжевне новине» (от 15 сент. 1998 г.), приуроченном к 50летию Резолюции Информбюро, приводится далеко не полный список югославских
писателей — узников тюрем и лагерей. В нем значится более шестидесяти имен.
32. Гробница Бориса Давидовича — см. примеч. 21.

33. Чосич Добрица (р. 1921) — сербский писатель, политический деятель. Член ЦК
КПЮ с 1941 г. Партизанский ветеран. В годы войны был комиссаром партизанского
отряда. После войны член КПЮ. Во время венгерских событий 1956 г. писал репортажи
из Будапешта, в которых осуждал военное вторжение СССР («Семь дней в Будапеште».
1956). В 1968 г. выступил с критикой тоталитарного режима в стране и вышел из партии.
В1992—1993 гг. был президентом Югославии. В своих романах — «Корни» (1954, рус. пер.
1983), «Раздел» (1961), «Время смерти» (1-я и 2-я книги 1972, рус. пер. 1985, 3-я книга
1975, 4-я книга 1979), «Время зла» (Книги 1—3, 1985—1990) — Чосич обращается к
историческому прошлому сербского народа, пытаясь в нем найти ответы на драматичес­
кие вопросы, встающие перед Сербией сегодня.
34. Вукманович Светозар-Темпо (р. 1912) — коммунист с 1935 г., юрист по образова­
нию, подвергался неоднократным арестам, сидел в тюрьме, с 1940 г. член ЦК КПЮ. Во
время войны был на разных должностях в руководстве Народно-освободительной армии.
В 1945—1948 гг. заместитель министра Народной обороны. До 1969 г. занимал высокие
посты в правительстве и партии. Народный герой.

35. «Венок Петрии» — роман опубликован в 1975 г., рус. пер. в 1978 г.
36. Ясеновац — см. примеч. 14.
37. «Молодая Босния» — национально-патриотическое движение боснийской моло­
дежи, направленное против австро-венгерского владычества. Член террористической
труппы, выделившейся из этого движения, Таврило Принцип 28 июня 1914 г. совершил
покушение на австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда, при этом случайно была
убита и его супруга София. Спустя месяц Австро-Венгрия объявила войну Сербии, что
послужило началом Первой мировой войны.
38. Мештрович Иван (1883—1962) — выдающийся хорватский скульптур. Мировую
известность приобрел в 1911 г. на Международной выставке в Риме, где были выставлены
фрагменты задуманного им монументального храма, посвященного битве на Косовом
поле сербов с турками в 1389 г. Жил в Риме, Женеве, Лондоне, Париже. Сразу после
войны находился в Загребе, в 1947 г. переехал в США.
39. Чолакович Родолюб (1900—1983) — политический деятель и публицист. В 1919 г.
вступил в Социалистическую партию Боснии и Герцеговины, а затем в Социалистичес­
кую рабочую партию (коммунистов). В 1921 г. после принятия Закона о защите государ­
ства арестован как террорист и осужден на 12 лет тюрьмы и каторги. Сидел в тюрьмах
Лепоглавы, Сремска- Митровицы и Марибора. Вместе с Мошей Пиэде в заключении
переводил труды Маркса и Ленина. Освободившись, уехал в СССР. В 1936 г. вернулся в
страну членом Политбюро КПЮ. Один из организаторов Народно-освободительной
борьбы с фашизмом в Боснии и Герцеговине. После войны председатель правительства
Боснии и Герцеговины (1945—1948), в дальнейшем был на высоких правительственных,

569


партийных и общественных должностях. Народный герой, 1ёрой социалистического
труда.
40. Негош Петр IIПетрович (1813—1951) — правитель (с 1830 г.) и митрополит Чер­
ногории, великий поэт и просветитель. В самом значительном своем произведении
поэме «Горный венец», переведенном на все европейские языки (на рус. яз. см. последнее
издание «ТЪрный венец. Самозванец Степан Малый». М., 1988), поэт воспевает освобо­
дительную борьбу, верность своему народу, ненависть к туркам, угрожающим свободе и
независимости Черногории, единственной стране на Балканах, которая в постоянных
войнах устояла перед натиском Оттоманской империи, и к предателям, принявшим
ислам и перешедшим на сторону врагов.

41. Биедич Джемал — см. примеч. 5.
42. Николай I Петрович (1841—1921) — князь (1860—1910) и король (1910—1918)
Черногории.
43. Усташ — солдат специальных воинских формирований НДХ, член ультранаци­
оналистической фашистской организации (1925—1945), основанной и возглавляемой
Анте Павеличем. (См. примеч. 13 и 14).
44. Чосич Добрица — см. примеч. 33.
45. «назовут голубой гробницей» — сербский поэт Милутин Боич (1892—1917) в сти­
хотворении «Голубая гробница« так назвал место последнего упокоения сербских солдат,
отступавших в 1916 г. под натиском австро-венгерской армии, с муками добравшихся по
горным тропам Албании до моря и умиравших от голода и болезней на пути к Корфу,
куда остатки разромленной сербской армии доставляли корабли союзников.
46. Белоэмигранты — после Октябрьской революции Россию покинули около полу­
тора миллиона человек, которые нашли прибежище в разных странах Европы. В Коро­
левстве сербов, хорватов и словенцев, как тогда называлась Югославия, осели 75 тысяч
человек. После появления Резолюции Информбюро на югославских граждан русского
происхождения пало поголовное подозрение в шпионаже в пользу СССР.

47. Пияде Моша — см. примеч. 18.
48. Стефанович Светислав-Чеча — см. примеч. 16.
49. Исакович Антоние — см. примеч. 22.

50. Чосич Добрица — см. примеч. 33.
51. Давичо Оскар (1909—1989) — сербский поэт и прозаик. За коммунистическую
пропаганду несколько раз подвергался арестам, пять лет просидел в тюрьме. В1941 г. был
интернирован в Италию, бежал из лагеря и в 1943 г. присоединился к партизанам. После
войны был членом ЦК СКЮ, членом Совета Федерации.
52. Црнянский Милош (1893—1977) — сербский поэт и прозаик. Действие его самого
известного исторического романа «Переселение» (кн. 1,1929; кн. 2,1962; рус. пер. кн. 1
и 2 в 1978) происходит в России XVIII в.
53. Жуйович Сретен — см. примеч. 3.
54. Ивани Иван (р. 1929) — сербский писатель, узник Освенцима и Бухенвальда.

55. Негош — см. примеч. 40.

56. ТАНЮГ — Телеграфное Агентство Новой Югославии.
57. Попивода Крета (р. 1910) — член КПЮ с 1933 г., дважды сидел в тюрьме в Сремска-Митровице, вел партийную работу в Черногории в качестве инструктора ЦК КПЮ,

570


организовывал партизанскую борьбу в разных краях Югославии. После войны занимает
высокие хозяйственные, общественные и партийные должности. Народный герой.
58. Пенезич Слободан-Крцун (1918—1965) — член КПЮ с 1939 г. Партизанский вете­
ран. Был политическим комиссаром 2-й Пролетарской бригады, затем — 2-й Пролетар­
ской дивизии. После освобождения возглавлял ОЗНА Сербии, был министром внутрен­
них дел Сербии. Член ЦК СКЮ. Народный герой.

59. НДХ— см. примеч. 13.

60. Четническое движение ведет свое начало со времен русско-турецкой войны 1877—
1878 г., когда добровольцы объединялись в отряды (четы) и участвовали в боях наряду с
регулярной армией. Особенно храбро сражались отряды четников в Первую мировую
войну. В дальнейшем это движение переродилось, и, когда началась Вторая мировая
война, после недолгого сотрудничества с партизанами, уже в 1941 г. четники заняли
колобарационистскую позицию и стали нападать на части Народно-освободительной
армии. В ходе боев четнические формирования, отличавшиеся особой жестокостью,
были уничтожены.
61. Михайлович Дрожа (1893—1946) — полковник старой королевской армии, воен­
ный министр Королевского правительства Югославии в Лондоне, организатор и глава
четнических формирований «Югославская армия на родине». Военный преступник.
В 1946 г. суд вынес ему смертный приговор.
62. ОЗНА — Отдел защиты народа. См. примеч. 7. *
63. Волькер Иржи (1900—1924) — чешский поэт, коммунист, один из родоначальни­
ков революционной социалистической поэзии.

64. Теразии — центральная улица Белграда.
65. Югославия капитулировала... — Германия напала на Югославию 6 апреля 1941 г.,
внезапно подвергнув Белград варварской бомбардировке. Одновременно германская
армия пересекла границы Югославии. 7 апреля немецкие войска заняли Скопле, столицу
Македонии, 10 апреля — Загреб, столицу Хорватии, 13 апреля — Белград, столицу Сер­
бии и Югославии. 15 апреля семнадцатилетний король Петр II и правительство бежали
из страны. 17 апреля в Белграде был подписан акт о безоговорочной капитуляции юго­
славской армии.
66. «Анте Павелич» — см. примеч. 13,14 и примеч. 43.

67. Эмигрантское правительство в Лондоне — Бежав из страны, Петр II и его прави­
тельство при поддержке Англии и США в конце концов обосновались в Лондоне, надеясь
в дальнейшем вернуться в страну. В своих расчетах они опирались на монархистски
настроенные круги населения и четнические формирования Дрожи Михайловича (см.
примеч. 61).
68. Недич Милан (1877—1946) — начальник 1Ышггаба и министр армии и флота в
Королевском правительстве*. После капитуляции Югославии возглавил профашистское
правительство Сербии. Был привлечен к суду как военный преступник и, находясь под
следствием, покончил самоубийством.
69. Рупник Леон (1880—1946) в канун Второй мировой войны в Югославии был
начальником штаба по строительству оборонительных сооружений на северных и севе­
ро-западных границах страны, так называемой линии Рупника. После капитуляции
Югославии тесно сотрудничал с немецкими и итальянскими оккупационными властя­
ми, возглавлял отряды словенских домобранов, воевавших с партизанами. В 1942 г. стал
жупаном Любляны, в 1943 г. — главой профашистского правительства Словении.
В 1946 г. по приговору военного трибунала Югославской Народной армии расстрелян.

571


70. События двадцать седьмого марта 1941 года — см. примем. 34.

71. Темпо-Вукманович Светозар — см. примем. 34.
72. Попович Коча (р. 1908) после окончания белградской гимназии изучал филосо­
фию в Сорбонне, занимался литературой и публицистикой. В 1933 г. вступил в КПЮ,
несколько раз арестовывался за коммунистическую пропаганду, воевал в Испании. Вете­
ран Народно-освободительной борьбы. Организовывал партизанское движение в Сер­
бии, был первым командиром 1-Й пролетарской бригады и 1-го пролетарского корпуса
Народно-освободительной армии Югославии, начальником Генерального штаба Сер­
бии. В 1945—1953 гг. начальник Генерального штаба Югославской Народной армии.
В дальнейшем занимал высокие посты в партии и государстве.
73. Кидрич Борис (1912—1953) — профессиональный революционер, член КПЮ с
1928 г., в 1932 г. стал членом ЦК КП Словении, тесно сотрудничал с Э. Кардслем. Сидел
в тюрьме. Несколько лет провел в вынужденной эмиграции в Австрии и Чехословакии.
В 1940 г. вошел в ЦК КПЮ. В 1941 г. организовывал партизанские отряды в Словении,
был комиссаром Главного штаба словенских партизан. В 1945 г. возглавил первое прави­
тельство освобожденной Словении. Затем был председателем Экономического совета
ФНРЮ, в 1948 г. был избран в Политбюро КПЮ, в 1952 г. — в секретариат Исполнитель­
ного комитета ЦК КПЮ.
74. Стефанович Светислав-Чеча — см. примеч. 16.
75. Капичич Йован-Капа — см*, примеч. 6.

76. Чосич Добрица — см. примеч. 33.


СОДЕРЖАНИЕ

А. И. Яковлев. Варварство меры не знает

5
К читателю
7

Голый остров
9

Краткая история истребления
11
Венец на голове палача
77

Разговоры с друзьями
ш

Когда человек перестает быть человеком (Йован Димитриевич)
113

Жаркое по-боснийски (Никола Николич)
235

Колючий ерш (Бранко Путник)
271
Троекратный смертник (Мирослав Живкович)
423

Приложение
507

Предложение о создании комиссии «Голый остров»
509
«Сразу убили человек двадцать»
515

573


«Был такой ад»
517
Тело и душа
543
Палачи и жертвы
548
Использованная туалетная бумага истории
552
Ни забвения, ни прощения
556

Без ответа
561
Примечания ОД. Кутасовой

564


Михаилович Д.

М69

Голый остров. Разговоры с друзьями: Пер. с сербского. Предисл.
акад. А.Н. Яковлева. — М.: Гардарики, Текст, 2001. — 576 с.
ISBN 5-8297-0073-5 («Гардарики»)
ISBN 5-7516-0255-2 («Текст»)
Документально-публицистическая книга сербского писателя Драгослава Ми­
хаиловича — разговоры-воспоминания жертв политических репрессий тотали­
тарного коммунистического режима середины XX века в Югославии, прошедших
лагеря «самоперевоспитания», символом которых был Голый остров.

УДК 323.28(497.1)=861
ББК 66.2(4Юго)


Драгослав Михаилович

Голый остров
Разговоры с друзьями

Редактор В.В. Негодин
Корректоры О.В. Мехоношина, Г.Д. Шаровка
Художественный редактор А.В. Антипов
Компьютерная верстка Г.С. Брудовской

Налоговая льгота — общероссийский классификатор продукции
ОК-005-93, том 2; 953000 — книги, брошюры
УИЦ «Гардарики»
Изд. лиц. № 066160 от 02.11.98
101000 Москва, Лубянский пр., д. 7, стр. 1
Тел.: (095) 928-3672

Издательство «Текст»
Лицензия ИД № 03308 от 20.11.2000
125299 Москва, ул. Космонавта Волкова, д. 7/1
Тел./факс: (095) 150-0482
Подписано в печать 15.02.01. Формат 60х90/16.
Усл.печ.л. 36,0. тираж 3500 экз.
Заказ № 3007

Отпечатано в полном соответствии
с качеством предоставленных диапозитивов
в ОАО «Можайский полиграфический комбинат»
143200 г. Можайск, ул. Мира, 93


Драгослав МИХАИЛОВИЧ родился в 1930 г.
В 1949 г. поступил в Белградский университет.
В 1950 г. был арестован. Полтора года
провел в тюрьмах и в лагере на Голом острове.
В конце 60-х гг. выходят в свет сборник
рассказов «Спокойной ночи, Фред» (1967)
и роман «Когда цвели тыквы» (1968),
по которому в 1969 г. была поставлена пьеса.
Позже появляются романы «Венок Петрии»
(1975, переведен на русский язык в 1978 г),
«Люди в сапогах» (1983), «Горит Морава»
(1994), «Палачи» (1997) и др.
Произведения Михаиловича, действительного
члена Сербской академии наук и искусств,
неоднократно отмечались высшими
литературными премиями. Особое место
в творчестве Михаиловича занимает тема
массового террора, которому на протяжении
десятилетий подвергалось югославское
общество. Первая книга документально­
публицистического цикла «Голый остров»
вышла в 1990 г., две последующие — в 1995-м.
На русском языке книга издается
с сокращениями.

ISBN 5-7516-0255-2