.$&?
'#•„
ПОРТРЕТ
ЭШЕРИМЕНТЮ
Николай
Евгеньевич
йлексеевскии

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
А.Ф.Андреев
БЕЗЗАВЕТНАЯ ПРЕДАННОСТЬ НАУКЕ
Крупнейший ученый в области физики низких температур,
член-корреспондент РАН Николай Евгеньевич Алексеевский внес большой и широко
признанный вклад в разные ее разделы. Пожалуй, наиболее счастливая
судьба в этом смысле выпала на долю его работ по гальваномагнитным
явлениям в металлах, в которых им был разработан и блестяще
осуществлен экспериментальный метод изучения топологии поверхностей
Ферми. За эти работы Н.Е.Алексеевский был удостоен Государственной
премии СССР.
Специалисты с глубочайшим уважением и восхищением относятся к
поистине грандиозной работе, проделанной Н.Е.Алексеевским в области
физики сверхпроводимости. Многие десятилетия он посвятил проблеме
поиска сверхпроводников с высокими критическими параметрами. Это
кропотливая, трудоемкая, но в существенной степени неблагодарная
работа, поскольку она требовала высочайшего экспериментального
искусства и профессионализма: даже самый незначительный успех был
связан с затратами массы труда и времени. Во всем мире можно
перечислить буквально несколько физиков, кто столь же свято верил,
столь же много трудился и столь же многого добился, как Николай
Евгеньевич, в этой области эа многие годы, предшествовавшие открытию
высокотемпературных сверхпроводников Беднорцем и Мюллером.
Н.Е.Алексеевский и его коллеги безусловно создали тот необходимый и
прочный фундамент, на который опирались все последующие работы в
этой области. К числу наиболее известных достижений Н.Е.Алексеевского
в физике сверхпроводимости относятся: открытие в 1945 г. первой в
истории сверхпроводящей системы, состоящей из несверхпроводящих
компонентов, и обнаружение в 1968 г. при исследовании системы
Nb3AI]](Gex максимальной для того времени критической температуры,
достигающей 20 К.
Наиболее характерной чертой Н.Е.Алексеевского была его глубочайшая
и даже иногда фанатичная преданность науке. Во всем, что
непосредственно было связано с наукой и научным творчеством, он был абсолютно
нетерпим к своим и к чужим слабостям и недостаткам, посторонним
увлечениям, невнимательности и неискренности. Именно поэтому он

иногда производил на посторонних впечатление мрачного, сурового,
резкого, а временами даже грубоватого человека. Но в действительности
это был доброжелательный, веселый, открытый и эмоциональный человек,
в чем многие его коллеги всякий раз убеждались, общаясь с Николаем
Евгеньевичем в ненаучной атмосфере, во время поездок на конференции,
школы и т.д.
Все, что не было непосредственно связано с наукой, Н.Е.Алексеевский
воспринимал как «внешние условия», в которых приходилось работать.
А эти условия за время его жизни были самые разнообразные и иногда
очень суровые. После окончания Ленинградского физико-механического
института Н.Е.Алексеевский начал свою деятельность в Украинском
физико-техническом институте. Всего лишь год с небольшим ему
посчастливилось быть учеником легендарного Л.В.Шубникова. Осенью 1937
г. сталинский режим учинил ужасную расправу и над институтом, и над
Л.В.Шубниковым.
Во времена, когда наука пользовалась особой благосклонностью
властей, и многие физики, в том числе Н.Е.Алексеевский, занимались
проблемами «специальной важности», он разработал конструкцию масс-
спектрометра с неоднородным магнитным полем, обладающего
рекордным разрешением. После рассекречивания работы Н.Е.Алексеевского
стали известны специалистам, и его оригинальные идеи получили
достойное признание.
Более 50 лет Н.Е.Алексеевский проработал в Институте физических
проблем им. П.Л.Капицы РАН. Он был одним из тех, кто определил лицо
института, его традиции и атмосферу. Много энергии было им также
отдано организации и оснащению всем необходимым Международной
лаборатории сильных магнитных полей и низких температур в г.Вроцлаве
(Польша). Несколько поколений учеников, воспитанных Н.Е.Алексеевским
за долгие годы его научной и преподавательской работы, продолжают
традиции заложенной им школы у нас в стране и за рубежом.

А.В.Митин
КРАТКИЙ ОЧЕРК ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА
Неотъемлемой чертой личности Николая Евгеньевича Алексеевского
была страстная увлеченность любимым делом, которая сохранилась в нем
до самых последних дней жизни. Энергия неутомимого исследователя и
преданность науке служили вдохноапящим примером для всех, кто его знал,
и прежде всего для учеников. Творческое наследие Н.Е.Алексеевского
включает свыше 300 работ. Он известен у нас в стране и за рубежом как
выдающийся физик-экпериментатор, автор и соавтор целого ряда
фундаментальных работ, внесших существенный вклад в развитие физики низких
температур, физики сверхпроводимости и чистых металлов.
Родился Н.Е.Алексеевский 23 мая 1912 года в Петропавловске-Камчат-
ском в семье правоведа. Интерес к физике проявился уже в годы учебы
в средней школе. Он любил помогать учителю в подготовке опытов в
физическом кабинете, а книги по физике раскрывали перед ним
захватывающий мир физических явлений. Его склонность к физике была отмечена
в характеристике, выданной ему после окончания школы в 1927 г.
Сложившиеся к моменту окончания школы жизненные обстоятельства
вынуждают его пойти на работу. Проработав электромонтером около трех
лет, он поступает на курсы радиотелеграфистов. Во время практики на
судне-краболове все осознаннее становится желание продолжить
образование.
В 1931 г. Николай Евгеньевич успешно сдает вступительные экзамены
и становится студентом первого курса физического факультета
Дальневосточного государственного университета (Владивосток). Летом 1932 г.
Н.Е.Алексеевский вместе с матерью переезжает в Ленинград. Ему удается
перевестись на 2-й курс Ленинградского физико-механического института,
который был организован в конце 20-х годов стараниями выдающегося
физика и замечательного педагога академика А.Ф.Иоффе. Институт
считался в то время лучшим физическим вузом страны. При обучении
студентов здесь использовался разработанный А.Ф.Иоффе новый подход,
основанный на сочетании интенсивного учебного процесса с научно-
исследовательской работой. В институте собралась плеяда блестящих
профессоров, а живая связь с наукой осуществлялась в исследовательских
лабораториях расположенного поблизости Ленинградского
физико-технического института.

Следующий этап в научной судьбе Н.Е.Алексеевского оказался
связанным с г. Харьковом, куда он и еще трое студентов пятого курса
инженерно-физического факультета по рекомендации И.К.Кикоина были
направлены для прохождения преддипломной практики у талантливого
физика-экспериментатора Льва Васильевича Шубникова.
За 5 лет до их приезда тогдашний директор Украинского физико-
технического института (УФТИ) И.В.Обреимов выступил с инициативой
создания лаборатории для проведения исследований при криогенных
температурах. Основная тяжесть по ее организации легла на плечи
возвратившегося из Лейдена (Голландия) молодого, но уже получившего
мировую известность профессора Л.В.Шубникова, которому за
сравнительно короткий срок удалось практически завершить грандиозную работу
по созданию первой в СССР криогенной лаборатории. К 1935 г. она была
оснащена первоклассным оборудованием, что давало возможность
проводить уникальные исследования свойств различных материалов вплоть
до температур жидкого гелия. Следует отметить, что почти все
оборудование было изготовлено в мастерских УФТИ.
Впечатления от первого посещения лаборатории превзошли все
ожидания начинающего исследователя. Особенно поражала своими
масштабами промышленная установка для получения жидкого воздуха
производительностью 25 литров в час, что не шло ни в какое сравнение
со скудными двумя литрами в день, которые отпускались в
Ленинградском физтехе. Но главное и неизгладимое впечатление осталось от
знакомства с руководителем лаборатории. Его лаконичная манера
общения выдавала в нем крайне целеустремленного человека, который дорожит
каждой минутой рабочего времени. Подразумевалось, что подобная
целеустремленность должна быть присуща всем, кто хотел работать вместе
с ним или под его руководством.
В июне 1936 г. после защиты дипломной работы с оценкой «отлично»
Н.Е.Алексеевский был ознакомлен с приказом о зачислении его в
криогенную лабораторию в качестве штатного сотрудника УФТИ.
Одновременно он принимает предложение вести педагогическую работу на
химическом факультете Харьковского государственного университета.
Общая атмосфера творческой самоотдачи, царившая в лаборатории,
с первых же дней захватила Н.Е.Алексеевского. Уже к октябрю 1936
г. полученные совместно с Л.В.Шубниковым результаты были оформлены
в виде статьи. В этой предельно лаконичной публикации было изложено
не только экспериментальное доказательство гипотезы Сильсби о природе
разрушения сверхпроводимости током, но и в неявном виде («хвост кривой
сверхпроводящего перехода") содержались указания на неравновесный
характер возникновения промежуточного состояния под воздействием
тока, т.е. как бы зародыш будущего цикла работ. Причем, этот «хвост»
вряд ли можно было связать с эффектами перегрева, поскольку авторы
стремились свести их к минимуму благодаря тому, что сверхпроводник
охлаждался «сверхтеплопроводным» гелием II, а сам образец был при-

V.
Родители Н.Е.Алексеевского. Мать Людмила Ивановна (1890-1969)
и отец Евгений Федорович (1873-1930).
готовлен в виде очень тонкой проволоки. Опыт следовал за опытом,
варьировались условия эксперимента, заменялись образцы, а разгадка
природы «хвоста» вызывала все новые вопросы.
Осенью 1937 г. Харьковский научный центр потрясло известие об
аресте руководства УФТИ и ряда ведущих сотрудников, в том числе
Л.В.Шубникова. Из сильного работоспособного организма криогенной
лаборатории словно вырвали сердце. Зловещая неопределенность нависла
над лабораторией, над каждым ее сотрудником. Стараясь избавиться от
гнетущих предчувствий, Николай Евгеньевич с головой уходит в работу,
устремив все помыслы на продолжение намеченных вместе с учителем
исследований.
Школа Л.В.Шубникова и фундаментальная теоретическая подготовка,
полученная в Ленинградском физмехе, помогли Н.Е.Алексеевскому
успешно завершить цикл опытов по выяснению особенностей резистивных
«asr.,
ж-
Яг
„ э^Ч.,-1 "*" .
• К**/
У
>
м' *.-?
% "J
■J I ■
*
1.
)
*Т9 '
ч
■*__

кривых сверхпроводящего перехода под воздействием транспортного тока
и внешнего магнитного поля. 25 декабря 1937 г. статья Н.Е.Алексеевского
с изложением наиболее важных результатов поступила в редакцию
«Журнала экспериментальной и теоретической физики». Даже при беглом
просмотре статья молодого исследователя из УФТИ свидетельствовала
об огромном объеме проделанной работы, о высокой точности полученных
результатов, прекрасном владении современными экспериментальными
методиками, а главное — о глубоком понимании сути затронутых
вопросов. Более того, четкое представление о направлении дальнейших
исследований, приведенное в заключении статьи, также свидетельствовало
о незаурядных способностях автора данной работы.
В первой половине 1938 г. аресты в УФТИ продолжались. Условия
для полноценной работы становились все тяжелее. Неизвестно, как
бы сложилась в дальнейшем научная судьба Николая Евгеньевича
(возможно, и оборвалась бы на взлете, как это произошло со многими,
кого он знал), если бы случай не свел его с П.Л.Капицей, который в
то время являлся референтом по планам УФТИ от Наркомтяжпрома.
Н.Е.Алексеевский позднее вспоминал: он очень боялся, что план его
будущей работы никто не поддержит, но неожиданно для себя получил
очень хороший отзыв от П.Л.Капицы и приглашение в Москву для работы
в основанном им Институте физических проблем (ИФП). Следует
отметить, что к началу 1938 г., когда было практически завершено
строительство ИФП и закончен монтаж основного оборудования, перед
П.Л.Капицей встали вопросы подбора научного персонала.
27 февраля 1938 г. П.Л.Капица отправил официальное письмо в
дирекцию УФТИ с предложением командировать Н.Е.Алексеевского для
проведения работ по сверхпроводимости. Фактически оказалось, что
вместо полугодовой командировки Н.Е.Алексеевский получил возможность
для плодотворной работы до июля 1940 г. Покровительство П.Л.Капицы
и условия, о которых можно было только мечтать, позволили
Н.Е.Алексеевскому за сравнительно короткий срок не только выполнить
серьезные исследования и опубликовать ряд ценных результатов, но и
завершить работу над кандидатской диссертацией: «Магнитные свойства
сверхпроводящих сплавов и пленок».
В первой части диссертации основное внимание уделялось
исследованию особенностей разрушения сверхпроводящего состояния под
воздействием тока и магнитного поля у образцов сплава свинца с таллием.
Тщательно выполненные измерения подтвердили, что «хвост» кривой
сверхпроводящего перехода, обнаруженный на образцах олова в первой
(совместной с Л.В.Шубниковым) работе, не является случайным и присущ
не только образцам чистых металлов, но и сплавам разного состава, если
разрушение сверхпроводимости происходит под воздействием тока. Более
того, было показано, что эта особенность («эатянутость» верхнего отрезка
кривых сверхпроводящего перехода) сохраняется при одновременном
воздействии тока и внешнего магнитного поля. Анализ полученных

данных позволил Н.Е.Але-
ксеевскому заключить, что
под воздействием тока / и
магнитного поля И
разрушение сверхпроводимости
в объеме образцов
происходит неравномерно, и
заметный вклад в общую
проводимость при
аномально больших значениях
И должны давать
нитевидные сверхпроводящие
пути. Причем, чем меньше
толщина этих «нитей», тем
больше должно быть
прикладываемое поле И,
чтобы разрушить в них
сверхпроводимость. Поскольку
приготовить серию очень
тонких проволок с
диаметром много меньше
микрона было в то время очень
трудно (так же, как и
работать с ними), то
Николай Евгеньевич для
изучения зависимостей между
критическим полем и
толщиной находит
остроумный выход в замене
проволочных образцов на
пленочные и добивается блестящих результатов,
оригинальную методику
проявив при этом немало
ресных гистерезисных
f-.l/
««ЧИр?
Н.Е.Алексеевский в детстве. 1917 г.
Попутно, применив
при изучении магнитных свойств пленок и
изобретательности, он обнаружил ряд инте-
явлений. Наиболее важные результаты,
полученные при исследовании сверхпроводящих пленок, были
опубликованы в 1939 г. и составили центральную часть диссертации. Таким
образом, исследования, имеющие, на первый взгляд, мало общего между
собой, на самом деле оказались сцепленными прочными звеньями
логических переходов.
Общей идейной направленности всей работы отвечала и третья
заключительная часть диссертации, в которой были приведены результаты
влияния растяжения на критические параметры сверхпроводящего
состояния у танталовых проволок. По изменению формы кривых
сверхпроводящего перехода, полученных при различных значениях внешнего
магнитного поля и транспортного тока, было установлено, что под

воздействием растягивающей нагрузки сверхпроводящее состояние
становится более неоднородным. Причем влияние растяжения резко
возрастает с увеличением температуры образца.
Защита диссертации состоялась 8 мая 1940 г. в Харьковском
университете. Работа Н.Е.Алексеевского была по достоинству оценена
специалистами. О высокой оценке выполненных в ИФП исследований
свидетельствует также и письмо П.Л.Капицы, направленное в дирекцию
УФТИ 31 июля 1940 г. В письме отмечалось, что работа «... велась
оригинальными методами, предложенными им самим, и он вполне
справился с теми большими техническими затруднениями, которые
представляла эта работа... Н.Е.Алексеевский произвел на меня впечатление
человека, работающего в области физики с большим энтузиазмом,
думающего над тем, над чем он работает, и имеющего ту любознательность,
которая необходима для развития качеств научного работника».
Заключительные строки письма были продиктованы заботой о
дальнейшей научной судьбе Н.Е.Алексеевского, о необходимости предоставить
ему «... возможность получить докторскую аспирантуру с тем, чтобы он
мог закончить свое образование, защитив докторскую диссертацию». Для
этого в первую очередь необходимо было продлить отсрочку от призыва
в армию.
Предпринятые руководством УФТИ попытки решить этот вопрос с
Харьковским горвоенкоматом оказались безрезультатными. 28 сентября
1940 г. П.Л.Капица обратился к Президенту АН УССР академику
А.А.Богомольцу об оказании поддержки в решении вопроса о продлении
отсрочки. Наконец после прямого обращения П.Л.Капицы 12 октября
1940 г. к заместителю народного комиссара обороны СССР Е.А.Щаденко
дело сдвинулось с мертвой точки. Двумя днями позже на заседании
НТС УФТИ была утверждена тема докторской диссертации
Н.Е.Алексеевского «Зависимость критических значений для
сверхпроводников от размера и формы». Академик П.Л.Капица официально стал его
научным руководителем.
В феврале и апреле 1941 г. в редакцию журнала «Доклады Академии
наук СССР» были направлены две статьи Н.Е.Алексеевского: «Критические
поля сверхпроводящего ванадия» и «К вопросу о гистерезисных явлениях
в чистых сверхпроводящих металлах». Приведенные в статьях результаты
исследований магнитных свойств сверхпроводников значительно
расширили существовавшие представления об особенностях возникновения
неоднородного сверхпроводящего состояния в образцах различной формы.
Вторая статья была опубликована в июльском номере журнала, вышедшем
вскоре после нападения гитлеровских войск на нашу страну. Этот
памятный номер открывался обращением «К ученым всех стран». Среди
подписавших обращение академиков стояли имена П.Л.Капицы и
А.Ф.Иоффе.
В октябре 1941 г. фронт вплотную приблизился к Харькову. Николаю
Евгеньевичу вместе с приехавшей к нему в начале войны матерью удалось

вырваться из города буквально за считанные часы до его захвата
немцами.
Мать и сын много дней ехали на открытой железнодорожной
платформе. Людмила Ивановна заболела. Это вынудило их задержаться в
г.Сталинграде. В облздравотделе Н.Е.Алексеевскому предложили
смонтировать рентгеновский кабинет в эвакогоспитале, а вскоре и должность
рентгенотехника. В дополнение к своим прямым обязанностям он
поддерживал в исправном состоянии электрокардиографы и другую
медицинскую аппаратуру. Рабочий график Н.Е.Алексеевского еще больше
уплотнился, когда он принял предложение вести по совместительству
преподавательскую работу на кафедре физики в Сталинградском
медицинском институте. В это трудное военное время он старался наладить
связь с П.Л.Капицей.
Летом 1942 г. Сталинград стал подвергаться массированным налетам
немецкой авиации. Из кромешного ада бомбардировок удалось вырваться
только в конце августа 1942 г., когда вместе с госпиталем Николай
Евгеньевич и Людмила Ивановна эвакуировались в г. Саратов. Вскоре
госпиталь был расформирован, и в октябре 1942 г. Н.Е.Алексеевскому
было разрешено отправиться в г. Казань на основании присланной на
его запрос телеграммы о предоставлении работы в эвакуированном
Ленинградском физтехе. После всех испытаний военного времени судьбе
было угодно приготовить ему в Казани приятный сюрприз: оказалось,
что сюда же был эвакуирован и Институт физических проблем. Все
формальности были улажены П.Л.Капицей без промедления, и 8 ноября
1942 г. вышел приказ о зачислении Н.Е.Алексеевского старшим научным
сотрудником ИФП.
Наряду с фундаментальными проблемами сотрудники ИФП решали
чисто прикладные задачи военного характера. В частности, оборонные
цеха заводов испытывали острую нужду в лампах накаливания. Николаю
Евгеньевичу вместе с начальником стеклодувной мастерской ИФП
А.В.Петушковым пришлось преодолеть немало затруднений
организационного и технического характера, прежде чем удалось наладить работу
по регенерации сгоревших ламп на неприспособленном для этого
Казанском льнокомбинате.
В июле 1943 г. институт вернулся из Казани в Москву. Вскоре после
возвращения Петр Леонидович завел с Н.Е.Алексеевским разговор о
необходимости защиты докторской диссертации. Поскольку П.Л.Капица не
очень нажимал, Николай Евгеньевич решил пока с ней повременить: в
первую очередь не терпелось проверить на опыте все те мысли и идеи,
которые успели родиться за долгие месяцы перерыва в исследованиях,
вызванного войной.
После эвакуации многое пришлось налаживать заново, поэтому
времени на осуществление задуманного потребовалось гораздо больше, чем
казалось вначале. П.Л.Капица периодически интересовался ходом работы
и как научный руководитель не забывал напоминать о диссертации.

***«,
?*ч
Мать и сын. 1926 год
Реально к планомерным исследованиям удалось приступить только в
следующем году. В победном 1945 г. в ведущих отечественных научных
журналах появились три работы Н.Е.Алексеевского.
Самая первая из них поступила в редакцию 30 декабря 1944 г. В
ней были приведены результаты влияния одноосного растяжения на
кривые сверхпроводящего перехода монокристалла олова, впервые
измеренные одновременно резистивным и индуктивным методами.
Высококачественные монокристаллы олова характеризовались очень низким
пределом текучести, и Николаю Евгеньевичу пришлось проявить немало
изобретательности, чтобы обеспечить чрезвычайно высокую точность
отсчета температуры, поскольку максимальное смещение кривых
составляло приблизительно 0,001 К.
Вторая работа была посвящена изучению особенностей изменения
магнитной индукции при сверхпроводящем переходе образцов различной
формы под воздействием магнитных полей. В работе было четко
показано, что сверхпроводящий переход в неоднородных полях
сопровождается скачками потока, которые обусловлены спецификой
формирования промежуточного состояния.
Если первые две работы лежали в русле дальнейшего развития
довоенных исследований, то третья, в которой приводились данные об
обнаружении сверхпроводимости у образцов Bi3Ni, открывала собой новое
направление. В идейном плане эта работа представляла собой попытку

пролить свет на взаимосвязь между свойствами образцов в нормальном
состоянии (коэффициент при линейном члене теплоемкости) и
параметрами сверхпроводящего перехода (производная критического поля по
температуре). В такого рода исследованиях Н.Е.Алексеевского прежде
всего заинтересовала возможность появления сверхпроводимости в
сплавах и соединениях из несверхпроводящих компонентов. Как позже
выяснилось, этой небольшой заметке суждено было положить начало
знаменитому циклу работ.
В качестве фрагментов своей будущей диссертации Н.Е.Алексеевский
в 1945 г. завершает подготовку публикаций, посвященных изучению
радиального распределения плотности токов, индуцированных в
сверхпроводящих дисках из чистых металлов после выключения магнитного поля.
Из полученных данных следовало, что переход из нормального в
сверхпроводящее состояние в подобных образцах носит универсальный
характер и, вероятней всего, связан с образованием зародышей, «специфика
роста которых и приводит как к образованию слоев, так и к возникновению
остаточного поля».
В августе 1946 г. постановлением Совмина СССР, подписанным
Сталиным, академик П.Л.Капица был освобожден от должности начальника
Главкислорода и от должности директора ИФП. Фактически это
постановление было плохо завуалированной местью властей за отказ
П.Л.Капицы участвовать в работах по атомной проблеме под руководством
Берии.
Назначение академика А.П.Александрова на пост директора ИФП
повлекло резкую смену направлений исследований в сторону атомного
проекта, но и в этих условиях Николай Евгеньевич старался выкраивать
время для продолжения работ по сверхпроводимости. Параллельно с
разработкой оригинальных методов для изучения влияния
гидростатического давления, одноосных упругих деформаций и других факторов на
критические параметры сверхпроводящего состояния простых металлов,
он упорно стремится выяснить условия возникновения сверхпроводимости
в сплавах и соединениях.
На первом этапе Николай Евгеньевич сфокусировал свои усилия на
исследовании сплавов висмута с несверхпроводящими компонентами,
полагая, что роль висмута в возникновении сверхпроводимости могла бы
быть аналогична роли, например, марганца или хрома в ферромагнетизме.
По-видимому, в основе такой аналогии лежало соображение, что в
исходном состоянии электронная подсистема этих веществ близка к
порогу неустойчивости по отношению к переходу в сверхпроводящее или,
соответственно, в ферромагнитное состояние.
Для того, чтобы быть уверенным, что исходные компоненты не
являются сверхпроводниками, необходимо было исследовать их свойства
до самых низких температур. Таким образом, использование сверхнизких
температур дало бы возможность заполнить «белые пятна» в таблице
Менделеева и, кроме того, позволило бы исследовать в гораздо более

широком диапазоне корреляции между свойствами образцов в нормальном
и сверхпроводящем состояниях. В этих исследованиях впервые
выяснилось, какое сильное влияние на сверхпроводимость ряда металлов
может оказывать наличие в них небольших количеств примеси.
Стремление как можно глубже разобраться в механизме возникновения
сверхпроводящего состояния вызвало своего рода цепную реакцию
широко разветвленного творческого поиска. Одновременно расширяется
арсенал самых передовых для того времени экспериментальных методов.
Затратив немало сил и времени на усовершенствование метода
адиабатического размагничивания, Николай Евгеньевич первым в нашей
стране достиг температур ниже 0,1 К. Разработанный метод позволил
ему осуществить немало красивых опытов, по достоинству получивших
высокую оценку коллег у нас в стране и за рубежом. В этой серии опытов,
в частности, была обнаружена сверхпроводимость урана. Результаты
исследований при сверхнизких температурах вошли в заключительный
параграф докторской диссертации «Исследование сверхпроводимости
чистых металлов и бинарных сплавов из несверхпроводящих компонент»,
которую Н.Е.Алексеевский защитил в декабре 1946 г., сдержав таким
образом данное П.Л.Капице обещание.
После защиты диссертации программу работ по сверхпроводимости
пришлось сократить и почти полностью сосредоточиться на задании
А.П.Александрова по разработке масс-спектрометра высокого разрешения,
необходимого для анализа содержания легких изотопов в запечатанных
урановых блоках из реакторов. В помощь Николаю Евгеньевичу была
выделена группа из нескольких человек, которые прежде знали о масс-
спектрометрии разве что понаслышке. Тем не менее, и на новом для
них поприще Н.Е.Алексеевскому с сотрудниками удалось вскоре добиться
выдающихся результатов. За счет использования неоднородного
магнитного поля ими была разработана оригинальная конструкция, позволившая
многократно увеличить разрешающую силу масс-спектрометра. Десятью
годами позже усовершенствованный аналог первого прибора был
продемонстрирован на Всемирной выставке в Брюсселе.
В результате успешного решения принципиальных вопросов в создании
масс-спектрометров нового поколения появилась возможность
значительно больше времени уделять исследованиям в области физики низких
температур. В сентябре 1947 г. устанавливаются тесные контакты с
кафедрой физики низких температур физического факультета МГУ, где
Николай Евгеньевич по совместительству ведет преподавательскую работу
(сначала в должности старшего преподавателя,' а с июня 1950 г.
становится профессором). В июне 1949 г. Н.Е.Алексеевский утверждается
в должности заведующего лабораторией свойств металлов при низких
температурах ИФП.
Параллельно с исследованием чистых металлов (изящные опыты по
определению скорости распространения сверхпроводящей фазы в
монокристаллах олова) Николай Евгеньевич со свойственной ему энергией

стремится выяснить условия возникновения сверхпроводимости в
бинарных сплавах висмута. К этим исследованиям постепенно подключаются
сотрудники его лаборатории. В итоге ему удалось получить результат,
вызвавший у специалистов громадный интерес: многие сплавы из
несверхпроводящих компонентов оказались сверхпроводящими, причем
критическая температура Т. сверхпроводящего перехода в ряде случаев
увеличивалась при всестороннем сжатии. За цикл этих работ Николай
Евгеньевич был удостоен в 1951 г. премии имени Н.Д.Папалекси.
В последующие несколько лет Н.Е.Алексеевский продолжает
целенаправленные исследования бинарных сплавов на основе висмута. По-
видимому, уже в те годы он интуитивно почувствовал, что в изучении
сплавов и соединений заложено будущее физики сверхпроводимости. В
своих исследованиях он исходил из рабочей гипотезы о существовании
оптимальной для сверхпроводимости средней электронной концентрации,
которая не потеряла своей актуальности и в наши дни. Идея оптимума
электронной концентрации прослеживается также в цикле работ по
исследованию влияния гидростатического давления и упругих одноосных
деформаций на параметры нормального и сверхпроводящего состояний
различных металлов и сплавов. С этой точки зрения обнаруженные в
опытах Н.Е.Алексеевского с сотрудниками разные знаки производной
критической температуры по давлению могли быть объяснены
отклонением электронной концентрации по разные стороны от оптимального
значения (для данной кристаллической структуры). Изучение влияния
изотопного состава на критическую температуру таллия позволило
Н.Е.Алексеевскому привести дополнительные аргументы в пользу
концепции оптимальной электронной плотности. В отзыве академика
А.П.Александрова, занимавшего в период с 1946 по 1955 г. пост директора
Института физических проблем АН СССР, отмечалось: «Работы
Н.Е.Алексеевского объединяются в циклы, проникнутые общей
теоретической или рабочей гипотезой, что приводит к большой продуктивности
его деятельности и важности получаемых результатов".
В 1955 г. П.Л.Капица возвращается на пост директора ИФП, и жизнь
института устремляется в прежнее, русло. Словно предвосхитив это
событие, Николай Евгеньевич в соавторстве с Н.Б.Брандтом летом 1954
г. направили в ЖЭТФ статью, положившую начало новому циклу работ
по систематическому изучению гальваномагнитных свойств чистых
металлов и сплавов в сильных магнитных полях при низких температурах,.
которые в идейном плане опирались на пионерские работы П.Л.Капицы
и Л.В.Шубникова (совместно с де Гаазом). Хотя такие исследования
привлекали внимание большого числа экспериментаторов, сложность и
разнообразие полученных в этом направлении разрозненных результатов
долгое время не поддавались даже попыткам найти какие-то общие
закономерности в поведении монокристаллов разных металлов, что
сильно затрудняло интерпретацию эспериментальных данных.
Как и ранее, предпринятый Н.Е.Алексеевским цикл работ в новой для

него области физики металлов явился результатом логического развития
предыдущих исследований (изучение сверхпроводящих свойств висмута
и его сплавов). Действительно, первоначальная мотивация работы
основывалась на выяснении вопроса «...о влиянии плотности электронов
проводимости на характер смещения критической температуры
сверхпроводников при упругой деформации...». Опубликованные в соавторстве с
Н.Б.Брандтом результаты исследований гальваномагнитных свойств
висмута и его сплавов указывали на сильное изменение подвижности и
концентрации носителей тока после приложения относительно небольшого
всестороннего давления (около 1500 бар), что явно не укладывалось в
рамки существующих моделей и, вероятней всего, свидетельствовало о
сложных процессах, связанных с перестройкой электронной структуры.
Исследования гальвано магнитных свойств в лаборатории стремительно
набирали темп. В 1956 г. в «ЖЭТФ» появилась публикация Н.Е.Алексе-
евского и Ю.П.Гайдукова, в которой авторы вплотную приблизились к
разгадке природы аномального поведения электросопротивления R(T)
образцов золота в области низких температур. В частности, ими было
показано, что отрицательное магнетосопротивление ниже минимума и сам
минимум на зависимостях R(T) обусловлены наличием в образцах золота
очень малых концентраций примесей, причем эффект проявляется
наиболее ярко при некоторой оптимальной концентрации. В этой работе также
отмечалось, что логарифмический рост R(T) в области низких температур
с выходом на насыщение, по-видимому, является общей характеристикой
данного явления. Позже выяснилось, что этой работе суждено было стать
прологом целой серии замечательных достижений в изучении
гальваномагнитных свойств металлов.
Завидная работоспособность, помноженная на богатый опыт
прирожденного экспериментатора и на умение Н.Е.Алексеевского увлечь
сотрудников лаборатории новыми замыслами, позволили в течение
нескольких лет получить результаты мирового уровня, кардинальным образом
прояснить ситуацию и создать предпосылки для дальнейшего успешного
продвижения в этом направлении. Уже на начальном этапе было
установлено, что открытый П.Л.Капицей в 1928 г. закон линейного
возрастания электросопротивления в сильных магнитных полях у
поликристаллических образцов большого числа металлов является следствием
усреднения компонентов тензора анизотропного магнитосопротивления
для произвольно ориентированных кристаллитов. Примечательно, что эти
исследования проводились параллельно с разработкой И.М.Лифшицем и
его школой теоретических основ поведения чистых металлов в сильных
магнитных полях. Это обстоятельство способствовало не только более
глубокому пониманию природы сложных угловых зависимостей магнето-
сопротивления, но и дало возможность использовать их в качестве
мощного инструмента для изучения поверхности Ферми, которая является
главной характеристикой электронных свойств металлов.
Полученные данные позволили определить топологические особенное-

^^^
* w
. 4]
4i
'C v
"J
*rs Щ j
Снимок на память в кабинете П.Л.Капицы. Сидят в первом ряду (слева направо):
А.И.Шальников, Д.Шенберг, Ф.Ф.Боуден, ПЛ.Капица, Н.Е.Алексеевский.
Стоят: Н.В.Заварицкий, Е.МЛифшиц, Ю.В.Шарвин, М.П.Малков,
А.С.Боровик-Романов, Ю.П.Гайдуков. 1959 год.
ти поверхности Ферми многих металлов. При этом было установлено,
что поверхности Ферми большинства металлов являются открытыми и
представляют собой в импульсном пространстве многосвязные сложные
образования, а различный характер магнитосопротивления (квадратичный
рост или насыщение) определяется как типом траектории носителей тока
(открытые или замкнутые), так и соотношением между плотностью
электронов и дырок, т.е. зависит от того, является ли металл
компенсированным, или нет. Работы Н.Е.Алексеевского по систематическому
исследованию гальваномагнитных свойств металлов, получили широкое
признание у нас в стране и за рубежом. Благодаря им был заложен фундамент
для одного из важнейших разделов физики металлов и сделан большой
шаг в развитии теории твердого тела.
В июне 1960 г. Н.Е.Алексеевский избирается членом-корреспондентом
АН СССР по отделению физико-математических наук. В том же году он
утверждается заведующим кафедрой общей физики и членом Ученого
совета Московского физико-технического института. В 1967 г. за цикл
работ по исследованию гальваномагнитных свойств металлов Н.Е.Алексе-
евскому (совместно с Ю.П.Гайдуковым) была присуждена
Государственная премия СССР.
Значительная часть последующих работ в этом направлении была

посвящена изучению особенностей нового квантового явления —
магнитного пробоя, открытого М.Пристли в 1960 г. при изучении магния.
Для более детальных исследований необходимо было не только
значительно увеличить напряженность и однородность магнитного поля, но и
усовершенствовать экспериментальную технику. Этих условий удалось
достигнуть при измерении высококачественных монокристаллов бериллия
в сверхпроводящем соленоиде с пермендюровыми концентраторами
специальной формы. Летом 1967 г. впервые были обнаружены вызванные
магнитным пробоем гигантские осцилляции магнетосопротивления.
Происхождение этого редкого по красоте эффекта было объяснено на основе
нового когерентного подхода (по аналогии с оптикой), принимавшего во
внимание зависимость макроскопических характеристик образцов от фазы
волновой функции квазичастиц, которая определяет вероятность их тун-
нелирования с одного листа поверхности Ферми на другой. Таким
образом, обнаруженные в достаточно совершенных монокристаллах
гигантские магнитные осцилляции со всей убедительностью
свидетельствовали, что в условиях магнитного пробоя квантовая природа носителей
тока, как и в случае сверхпроводимости, может проявляться в
макроскопических масштабах.
Характерной чертой Николая Евгеньевича всегда являлось стремление
найти пути практического применения полученных результатов
фундаментальных исследований, в первую очередь с целью расширения имеющихся
экспериментальных возможностей. В частности, им вместе с сотрудниками
были разработаны бериллиевые датчики, в которых гигантские магнито-
пробойные осцилляции сопротивления служили для определения градиента
магнитного поля или, например, для измерения магнитных свойств
веществ в сильных магнитных полях и низких температурах.
Несмотря на впечатляющие достижения в исследовании
гальваномагнитных свойств чистых металлов, Николай Евгеньевич с неослабевающим
интересом продолжает работы по изучению сверхпроводящих сплавов и
соединений. В числе наиболее важных на первый план выдвигается вопрос
о путях кардинального повышения температуры сверхпроводящего
перехода Г.. Идет неустанный поиск новых систем, который в 1968 г. приводит
к обнадеживающему результату: в соавторстве с Н.В.Агеевым и
В.Ф.Шамраем были найдены оптимальные условия, обеспечивающие
получение образцов тройной системы Nb-AI-Ge с рекордной для того
времени критической температурой Те > 20 К.
Полученный сверхпроводник, как и родственные ему ранее
синтезированные сверхпроводящие соединения со структурой А-15, оказался
весьма хрупким, что представляло серьезную проблему для практических
применений, например, при изготовлении обмотки сверхпроводящих
соленоидов. Выдающимся вкладом в решение этой задачи стал
разработанный Н.Е.Алексеевским с сотрудниками диффузионный метод синтеза
тонких гибких покрытий из сверхпроводящих соединений А-15 на
металлических лентах или проволоках.

Начиная с пятидесятых годов, Н.Е.Алексеевский активно включается
в научно—организационную деятельность, участвует в работе целого ряда
советов и комиссий разного уровня, в том числе и международных. В
период с 1952 по 1954 г., а затем с 1962 по 1967 г. он возглавлял
Научный совет по проблеме «Физика низких температур», с 1966 по 1972
г. представлял нашу страну в Комиссии сверхнизких температур
Международной ассоциации фундаментальной и прикладной физики (IUPAP),
много лет был председателем Комиссии по сверхпроводимости при
Секции физико-технических и математических наук Президиума АН СССР,
возглавлял Секцию физико-технической и математической литературы
Научно—редакционного совета при Президиуме АН СССР, был членом
редколлегий ряда отечественных и зарубежных журналов.
Во время заседаний, так или иначе связанных с финансированием
науки, Николай Евгеньевич все чаще приходит к выводу, что из-за резко
возрастающих затрат дальнейшее расширение экспериментальных
возможностей в близкой ему области физики сопряжено с
организацией специализированных центров и оснащением их уникальным
оборудованием. Это дало бы возможность на конкурсной основе
обеспечить проведение наиболее значимых или многообещающих
исследований.
В своих попытках претворить эту мысль в действительность Николай
Евгеньевич становится одним из инициаторов создания в 1968 г.
Международной лаборатории сильных магнитных полей и низких температур
в г. Вроцлаве (Польша). Более 20 лет подряд он избирался председателем
Совета лаборатории. Не считаясь со временем, затрачивая много сил
и энергии, он использовал все возможности, чтобы эта лаборатория стала
хорошо оснащенным современным научным центром.
С самого основания одним из главных направлений
научно-исследовательских работ Международной лаборатории (МЛ) являлось
всестороннее изучение свойств сверхпроводников в сильных магнитных полях. Как
правило, Николай Евгеньевич приезжал в МЛ дважды в год. Кроме участия
в заседаниях Ученого совета, он привозил с собой много образцов и,
как только появлялась возможность, активно подключался к исследованию
их свойств. Удачно подобранный персонал лаборатории и прекрасные
условия для работы явились залогом успешного проведения большого
числа исследований, результаты которых докладывались на
международных конференциях и были опубликованы в ведущих научных журналах
многих стран.
Большинство работ, выполненых Н.Е.Алексеевским с сотрудниками в
семидесятые и восьмидесятые годы, посвящены исследованию необычных
свойств сверхпроводящих халькогенидов молибдена и тяжелофермионных
систем. Огромный опыт и интуиция в сочетании с естественным
стремлением Николая Евгеньевича проникнуть как можно глубже в суть
проблемы позволили ему вместе с сотрудниками получить ряд важных
приоритетных результатов. В частности, вопреки господствовавшим тогда

представлениям о квази-нульмерном характере сверхпроводимости в
халькогенидах молибдена, в работах Н.Е.Алексеевского было показано,
что тройные сульфиды молибдена со свинцом наряду с рекордными
значениями второго критического поля характеризуются и достаточно
высокой плотностью критического тока. В числе важных результатов
следует отметить обнаружение обратного изотоп-эффекта по олову в
соединении SnMo6Se и доказательство возможности существования
тройных сульфидов молибдена с водородом и дейтерием, что позволило,
в частности, прояснить такой фундаментальный вопрос, как взаимосвязь
параметров сверхпроводящего состояния со средней электронной
концентрацией в подобных соединениях.
Несмотря на большую загруженность научно-организационной работой,
Николай Евгеньевич, как только появлялась возможность, стремился
принимать самое непосредственное участие на всех этапах проводимых
в лаборатории экспериментов, начиная от приготовления образцов и
заканчивая проведением измерений и обработкой полученных данных.
Множество образцов, включая монокристаллы тяжелофермионного
сверхпроводника UBe|3, были приготовлены им самим или при его активном
участии.
На протяжении многих лет расширение экспериментальных
возможностей лаборатории было предметом постоянной и неустанной заботы
Н.Е.Алексеевского. В числе первых он применил для исследований
спектров ядерного магнитного резонанса сверхпроводящий соленоид со
сверхпроводящим ключом, который позволял во время продолжительных
измерений отключать соленоид от источника тока и обеспечивать таким
образом высокую стабильность создаваемого им магнитного поля. По
его инициативе сотрудниками лаборатории был разработан
оригинальный струнный магнитометр для измерений магнитной восприимчивости
в сильных магнитных полях. Им всячески поощрялись работы по
усовершенствованию имеющихся в лаборатории установок, большинство из
которых были самодельными, даже если это было связано с временным
ущербом для запланированных исследований. Под его руководством была
значительно увеличена мощность установки для проведения исследований
в импульсных магнитых полях. После завершения модернизации установки
в 1977 г. стало возможным проводить измерения свойств тройных
халькогенидов молибдена и тяжелофермионных сверхпроводников в
магнитных полях напряженностью свыше полумиллиона эрстед. Следует
отметить, что в то время (да, наверное, и сейчас) исследования
сверхпроводников в таких полях могли себе позволить не более пяти
лабораторий во всем мире.
Во второй половине 80-х годов повышенное внимание Николая
Евгеньевича стали привлекать публикации, в которых упоминались
сверхпроводящие оксидные системы. Вспоминается, с каким интересом
проходило обсуждение на одном из лабораторных семинаров в июне 1986 г.
публикации японских авторов (T.Ogushi and Yo.Osono, Appl. Phys. Lett.,

Vol. 48, No. 17, 28 April 1986), в которой сообщалось об обнаружении
в пленках Nb-Ge-AI-О признаков сверхпроводимости при аномально
высоких температурах вплоть до 44,5 К. А ведь эти пленки отличались
по составу от родной для Николая Евгеньевича системы Nb-AI-Ge только
наличием кислорода.
Поскольку авторы этой работы указывали на крайне плохую
воспроизводимость результатов и низкую стабильность свойств полученных ими
пленок, было решено попытаться прояснить ситуацию на массивных
образцах данной системы ( что, в принципе, позволяло более точно
контролировать состав и условия приготовления). Полученные вскоре
предварительные данные показали, что если наблюдающиеся аномалии
на температурных зависимостях электросопротивления при Т > 30 К своим
происхождением действительно обязаны сверхпроводимости, то, скорей
всего, она должна быть локализована в квазиодномерных структурных
фрагментах или протяженных кластерах (филаментарная
сверхпроводимость), и для подтверждения этого предположения могут потребоваться
годы напряженного труда.
Можно ли было вообразить тогда, что уже через считанные недели
весь научный мир взбудоражит публикация Беднорца и Мюллера об
обнаружении аномалий в поведении температурных зависимостей
электросопротивления ниже 30 К у многофазных образцов давно известной
системы La-Ba-Cu-O, которые авторы объяснили проявлением перколя-
ционной сверхпроводимости (когда локализованные сверхпроводящие
области образуют протяженные цепочки или кластеры, пронизывающие
образец насквозь). Самое замечательное, что это выдающееся открытие
вскоре было подтверждено во многих лабораториях мира, причем были
случаи, когда достаточно было взять хранившиеся много лет образцы
и охладить их ниже 35 К.
Но настоящий бум возник в начале 1987 г. после обнаружения
американскими исследователями сверхпроводимости при Г > 77 К у
образцов системы Y-Ba-Cu-O. Все прочие исследования в лаборатории
были практически прекращены, и Н.Е.Алексеевский с большим
энтузиазмом приступил к изучению этих интересных и многообещающих систем,
подключив к ним не только своих сотрудников, но и соавторов
предыдущих работ из других организаций. Среди огромного числа публикаций
этого периода, когда к исследованиям высокотемпературных
сверхпроводников подключилось множество людей из других областей физики,
выполненные под руководством Н.Е.Алексеевского работы выгодно
отличались глубоким пониманием необычности этих систем.
Так, в одной из первых работ на основе комплексного анализа
результатов исследований высокотемпературных сверхпроводников с
различными редкоземельными элементами был сделан вывод о важной
роли кислородных цепочек (точнее их назвать лентами) в возникновении
сверхпроводящего спаривания носителей при высоких температурах.
Последующие исследования парапроводимости и избыточного диамагне-

тизма у сверхпроводящих купратов различного состава показали, что
наряду с термодинамическими флуктуациями необходимо учитывать вклад
от сверхпроводящих областей (или структурных фрагментов) с локальными
значениями критической температуры, значительно превышающими
температуру сверхпроводящего перехода доминирующей фазы. Эти выводы
в значительной мере перекликаются с самыми первыми работами
Н.Е.Алексеевского, в которых основное внимание уделялось изучению
условий возникновения неоднородного сверхпроводящего состояния в
металлах и сплавах и была выдвинута идея о зародышевом характере
его формирования в виде «тонких сверхпроводящих путей». Как пример
успешного сочетания традиционных и новых экспериментальных методов
в изучении высокотемпературных сверхпроводников, которые
использовались Николаем Евгеньевичем в последние годы жизни, можно отметить
работу по определению скорости электромиграции анионов и катионов
в образцах системы Т12Ва2Си06+5.
За долгие годы работы в ИФП, а также за время преподавания в
МГУ и МФТИ профессор Н.Е.Алексеевский много сил и душевной энергии
вложил в подготовку научной смены, стараясь передать свою увлеченность
любимым делом начинающим исследователям и студентам. В
значительной мере этому способствовали еженедельные лабораторные семинары,
на которых детально обсуждались сообщения о наиболее интересных
исследованиях. Неформальная обстановка, царившая на таких семинарах,
кроме всего прочего служила воспитательным целям. Не раз случалось,
когда студент-дипломник или аспирант с успехом отстаивали свою точку
зрения под натиском авторитетного профессора, и в итоге оказывалось,
что решающее значение имеет не научный вес оппонента, а весомость
его аргументов. Семинары в лаборатории Н.Е.Алексеевского пользовались
широкой известностью и авторитетом, на них стремились выступить с
сообщениями о своих исследованиях не только экспериментаторы, но и
теоретики.
Плодотворная научная деятельность Н.Е.Алексеевского отмечена
четырьмя орденами и тремя медалями СССР. В 1960 г. он был избран
членом—корреспондентом АН СССР. В 1982 г. ему было присуждено
звание почетного доктора физических наук Йенского университета им.
Ф.Шиллера.
Заслуги Н.Е.Алексеевского в развитии научного сотрудничества с
польскими физиками были отмечены орденом «Офицерский крест
возрождения Польши».

"ЬосттоолмНАНмя

Л.Н.Курбатов
ШЕСТЬДЕСЯТ ОДИН ГОД НАШЕЙ ДРУЖБЫ
Мои воспоминания лишь в незначительной степени отражают славный
путь Н.Е.Алексеевского в физике, принесший ему известность и признание
в мировом масштабе. С ним меня связывала дружба на протяжении 61
года от времени студенчества до его смерти в сентябре 1993 г. При
этом приходится невольно касаться отдельных событий в жизни самого
автора воспоминаний.
Я познакомился с Николаем Евгеньевичем в первых числах сентября
1932 г., когда мы оказались вместе в студенческой группе второго курса
Ленинградского физико-механического института (далее я буду называть
его Физмех, а Николая Евгеньевича, там, где это удобно, Колей). Физмех
был организован академиком А.Ф.Иоффе в конце 20-ых годов как
факультет Ленинградского политехнического института. Вряд ли граф
Витте — создатель Политеха — мог предположить, что его детище не
раз сменит свое название, не говоря уже о составе факультетов. В эпоху
большевистского нигилизма по отношению ко всему, что имело место
«при проклятом царском режиме», Политех был разделен на десяток
независимых институтов. Одним из них стал Физмех. В 1934 г. все
институты были собраны в единое целое, получившее название
Индустриальный институт имени Калинина, а Физмех стал
инженерно-физическим факультетом. Я пишу об этом в связи с забавным недоразумением
в отделе кадров Академии наук по поводу названия вуза, в котором мы
с Колей учились. В готовящемся к печати справочнике все бывшие
физмеховцы, и мы в их числе, значились как окончившие Ленинградский
заочный индустриальный институт, который, вероятно, существует и
теперь. Пришлось писать в отдел кадров, чтобы там не считали наше
образование заочным. Ведь мы обучались в лучшем физическом институте
страны. А.Ф.Иоффе, будучи не только великим физиком, но и крупным
организатором, первым понял, что настало время для нового подхода
к обучению студентов-физиков. Суть метода — сближение научно-
исследовательской и учебной работы. Эта идея была впоследствии развита
организаторами Московского Физико-Технического Института /МФТИ/
П.Л.Капицей и его сподвижниками. Реализация идеи А.Ф.Иоффе состояла
в том, что основные ученые исследовательского Ленинградского физико-
технического института вели учебную работу в Физмехе, а студенты
Физмеха, показавшие себя с лучшей стороны, привлекались к работе в

лабораториях Физтеха. Непосредственная территориальная близость
Физтеха и Физмеха способствовала успеху идеи А.Ф.Иоффе. Лекции по
общей физике в Физмехе читали будущие академики И.К.Кикоин и
Д.В.Скобельцын, а также выдающийся ученый и педагог Д.Н.Наследов.
Цикл теоретической физики вели блестящие физики Я.И.Френкель,
Л.У.Гуревич и их ученики, из которых я должен упомянуть о О.М.Тодесе.
Основные курсы по математике читали профессор Н.М.Понтер и
профессор Р.О.Кузьмин, работавшие в Политехе еще до революции. Слава
Физмеха распространилась по всей стране. Он стал центром притяжения
для молодых людей, желавших посвятить свою жизнь физике и ее
техническим применениям. Сам я узнал о Физмехе от астронома
Б.А.Воронцова-Вельяминова, с которым познакомился в горах Кавказа.
После войны Индустриальный институт был обратно переименован в
Политехнический. В последние годы Политех стал Санкт-Петербургским
техническим университетом.
Прежде чем писать об условиях, на которых Коля, я и другие будущие
студенты нашей группы были приняты в Физмех, хочу напомнить, что
в те времена выходцам из интеллигентных семей было очень трудно
поступить в любой вуз. Можно было успешно сдать конкурсные экзамены
и остаться «за бортом». Коле и мне выпала редкая удача. Мы оба уже
прошли первый курс (Коля в Дальневосточном, а я в Среднеазиатском
университетах). У меня дело осложнялось тем, что я был исключен из
университета как «сын контрреволюционера, вредителя, осужденного
Особым совещанием на 10 лет заключения в исправительно-трудовых
лагерях».
Через год моей матери, заслуженному врачу Узб.ССР, удалось
добиться моего восстановления в университете, но мои шансы на
поступление на второй курс Физмеха были ничтожны. К счастью, именно в
августе 1932 г. в Физмехе формировалась группа 2-го курса,
предназначенная для последующей отправки в Свердловск, где началась
организация Института физики металлов. Этот институт должен был
возглавить молодой талантливый физик И.К.Кикоин, уже известный
выдающимся открытием фотомагнитоэлектрического эффекта в
полупроводниках. Условием зачисления в группу, получившую название «свердловская»,
было согласие подписать обязательство выехать в Свердловск, когда там
будут созданы учебная база и институт Кикоина. Жителей Ленинграда
перспектива отъезда не привлекала, и в Свердловскую группу набрали,
в основном, иногородних. Так Коля и я оказались принятыми в Физмех.
С Колей я познакомился еще до начала занятий, и мы понравились друг
другу. Коля был светловолосым юношей небольшого роста с крепким
телосложением. Как водится среди молодежи, мы вскоре нашли повод
померяться силами, и я убедился, что Коля физически сильнее меня.В
начале зимы он проявил себя как отличный лыжник и обычно принимал
участие в соревнованиях, проводившихся в Сосновке. Летом он доказал,
что в плавании он еще сильнее, чем в беге на лыжах. Особенность

характера Коли, сразу бросившаяся в глаза, состояла в стремлении
убеждать собеседника в своей правоте. Иногда он делал это очень
напористо. Интересен эпизод, когда мы решили после занятий поехать
в Детское Село (тогда так называлось Царское Село). Трамвай N 9 не
поехал дальше Нейшлотского переулка, так как линия была закупорена
множеством трамваев. Я тогда еще плохо знал Питер, но понимал, что
до Витебского вокзала очень далеко. Однако Коля сумел меня убедить,
что мы дойдем за 15 минут, и мы отправились в путь, занявший более
40 минут. В институт Коля всегда приходил с громадным рыжим
портфелем, набитым совершенно ненужными в этот день книгами. Этот
портфель он часто использовал, чтобы шлепнуть им по спине впереди
идущего. Все это меня не раздражало, а только забавляло, и наша дружба
крепла. Первое время в свердловской группе числилось чуть ли не 40
студентов. Примерно половина из них была нашего возраста, а остальной
состав был очень пестрым по возрасту и учебной подготовке. После
первой экзаменационной сессии группа резко сократилась. Характерно,
что среди нас была только одна девица. Первое знакомство с будущими
сокурсниками у меня состоялось еще до начала занятий. Символично,
что моим первым знакомым был знаменитый впоследствии И.Я.Поме-
ранчук. Ему предстоял блестящий путь в теоретической физике, и его
считали не только лучшим из учеников, но и возможным преемником
Ландау. Юзик, как его называли в те времена, был гением, и обладал
редчайшей трудоспособностью. После его ранней смерти в 1966 г. вышла
книга, содержащая воспоминания близких к нему людей. Там есть
страницы, написанные Колей и мной. Здесь я ограничусь только
признанием, что общение с Юзиком тянуло меня вверх, и от разговоров
с ним я получал не меньше, чем от преподавателей. Но настоящей
мужской дружбы с ним не получилось, и я не знаю, были ли у него
друзья в обычном смысле. Его можно было почитать, но не дружить с
ним. Он не участвовал в наших скромных развлечениях, ссылаясь на
отсутствие времени. Когда я ему однажды сказал, что у нас у всех нет
времени, он пояснил, что его отец умер от рака в 40 лет, и что ему
самому предстоит то же самое. Поэтому надо спешить сделать в физике
побольше. Это ему удалось, но умер он в 54 года.
На первой неделе занятий возникла симпатия, перешедшая в дружбу,
между Колей, Володей Розингом и мной. Мы были почти ровесниками
и все прибыли в Ленинград из далеких краев. О Коле и себе я уже
писал, а Володя прибыл из Сибири. Отец Володи, как и мой отец, попал
в первую волну сталинских репрессий после окончания нэпа, когда
считалось, что все беды советского народа происходят от недобитых
дореволюционных интеллигентов. Коля никогда не говорил о своем отце,
и мы его не спрашивали. Через много лет мне стало известно, что отец
Коли до революции занимал высокий пост на Камчатке, где его семья
жила какое-то время и где родился Коля. Мать Коли, Людмила Ивановна,
за долгие годы нашего знакомства тоже ничего не говорила о судьбе

1»
-V
\у
ч ■
Ленинградские студенты: Л.Н.Курбатов,
Н.Е.Алексеевский и В.С.Розинг
своего мужа. О себе она однажды сказала, что происходит из рода героя
Отечественной войны 1812 г. генерала Кульнева.
Людмила Ивановна и Коля жили на Литейном проспекте в доме, где
был театр Ленинского комсомола. Они занимали небольшую комнатку в
квартире родственника Людмилы Ивановны доктора Гораша (я помню его
фамилию, так как в марте 1944 г., вскоре после снятия блокады, я был
в Ленинграде и по просьбе Коли заходил в домоуправление, чтобы узнать
о состоянии квартиры, в которой никто не жил). Людмила Ивановна
приветливо встречала нас с Володей при наших визитах и даже
старалась накормить. Надо сказать, что в первые два года жизни в
Ленинграде я был всегда голоден. В институтской столовой мы состояли
«на пансионе» с трехразовым питанием, но вспоминать еду, которой нас
кормили, не хочется. Людмила Ивановна была преподавательницей
немецкого языка и получала скудную зарплату, но все же старалась нас
угостить.
Наша троица стала известной преподавателям, так как мы всегда
держались вместе. Надо сказать, что нас в то время математика увлекала
больше, чем физика. Это в значительной степени объяснялось личностью
лектора Елизаветы Владимировны Вороновской. Был случай, когда мы
с Колей поссорились при обсуждении, как взять некий хитроумный
интеграл в порядке выполнения домашнего задания. Ссора едва не

перешла в драку, но нас урезонил Володя. Я понял, что так понравившийся
мне новый знакомый крайне вспыльчив и не имеет качества, называемого
выдержкой. Такое уж у него устройство тормозных центров мозга, о
которых мне не раз говорила мама. Надо принимать его таким, какой
он есть. Поэтому инициатором примирения с Колей был я. Его лицо
просветлело от радости, когда я предложил забыть о ссоре. Стало ясно,
что Коля по сути дела добрейший человек, и не только я, но и многие
из его окружения могли в этом убедиться. Он был хорошим товарищем,
отзывчивым к чужим бедам и неприятностям. Но отсутствие выдержки,
несомненно, вредило ему всю жизнь. Был случай, когда его хотели
исключить из института за конфликт с вахтером, требовавшим от него
пропуск. Такой порядок завел один из директоров, считавший в духе
времени, что почти все двери должны быть закрыты, а если какую-нибудь
дверь закрыть нельзя, то нужно поставить сторожа. Вахтера с входной
калитки вскоре убрали, так как аналогичные конфликты случались часто.
Значительно более серьезным был конфликт с будущим академиком
А.И.Шальниковым, случившийся, когда Коля был студентом. Как мне
рассказывал сам Коля, поводом к конфликту было остроумное
приспособление для поддержания заданной температуры в криостате, которое
среди сотрудников лаборатории получило название «Колька» в честь его
изобретателя. Узнав об этом, Шальников заявил, что «Кольку» придумал
он. Вероятно, Коля защищал свое авторство в слишком резкой форме.
С возрастом несдержанность Коли не ослабла. Будучи уже в солидном
возрасте, он однажды дерзко вел себя по отношению к самому
П.Л.Капице. По словам Коли, Капица ему сказал: «Вы первый человек,
позволивший себе на меня кричать!»
Я сам был невольным свидетелем сцены, когда Коля своим басистым
голосом кричал на ректора Физтеха О.М.Белоцерковского. Капица простил
выходку Коли, уважая его талант физика-экспериментатора, но после
эпизода с ректором Коля перестал быть заведующим кафедрой общей
физики Физтеха. Сам он мне ничего не рассказывал об ответных
действиях ректора, и я был удивлен, узнав, что Коля уже не заведует
кафедрой. Слава о несдержанности Коли уже много лет сохраняется в
Физтехе. Один из сотрудников, человек очень веселый, при встречах
всегда меня спрашивал, бросает ли мой друг табуретки в собеседников.
Однажды я затеял с Колей разговор на тему о роли выдержки в
отношениях между людьми и, в шутку, сказал, что он напоминает мне
профессора Челленджера из романа Конан Дойля «Потерянный мир». Как
и Челленджер, Коля был крепок физически, целеустремлен и суров с
теми, кого считал противниками.
Вспыльчивость Коли в какой-то степени компенсировалась его
добротой в спокойном состоянии. Лично мне он сделал много добра и я напишу
об этом ниже, а пока ограничусь одним ярким примером. В группе, куда
я был переведен после ликвидации «свердловской команды», был студент
Гуннар Карстенс, совершивший ложный шаг при паспортизации в 1933 г.,

назвав себя немцем. В действительности, он был потомком шведа, взятого
в плен под Полтавой, и его род давно обрусел. Этого было достаточно,
чтобы сталинские опричники уморили в тюрьме отца Гуннара, а его самого
держали в разных ИТЛ и ссылках около 20 лет. В хрущевскую оттепель
Гуннара выпустили и он получил разрешение жить в Москве, так как
его жена принадлежала к репрессированной семье москвича. Гуннар
нашел меня в Ленинграде, рассказал о своей ужасной одиссее, и просил
помочь устроиться на работу в столице. Единственным человеком в
Москве, к кому я мог обратиться, был Коля. Он почти не знал Гуннара,
но принял в нем живейшее участие. У него была вакантная должность
инженера, но П.Л.Капица отказался принять Гуннара в свой институт. Его
противодействие удалось преодолеть с помощью академика Быкова,
преемника великого И.П.Павлова. Гуннар много лет работал у Коли в
лаборатории.
О щедрой материальной поддержке, оказываемой Колей нуждающимся
сотрудникам я много раз слышал. Еще одно доброе дело Коли было
сложным. Без его помощи не удалось бы добиться присуждения ученой
степени доктора технических наук С.П.Тибилову, учившемуся в Физмехе
в одной группе со мной. Лаборатория С.П.Тибилова решила в 1958—
1959 годах важную оборонную задачу, и за одно это он был достоин
докторской степени. Написать диссертацию он не мог по субъективным
и объективным причинам, а упрощенного пути получения ученой степени
тогда практически не было. И только с помощью Коли удалось добиться
решения ВАК о присуждении докторской степени по совокупности работ.
Высочайшая порядочность и доброта Коли особенно проявились в
период опалы П.Л.Капицы. Даже близкие к нему люди боялись его
посещать и тем более помогать великому ученому, обреченному работать
в лаборатории, размещенной в сарае на дачном участке. В отличие от
многих, Коля систематически посещал П.Л. и помогал ему, чем мог.
Я несколько пространно описал характер Коли, сочетавший в себе
противоречивые черты. Почти все, его близко знавшие, любили Колю и
прощали ему резкость высказываний, на которые он был мастер. Надо
сказать, что при всей своей щедрости Коля очень трудно расставался
со всяким лабораторным барахлом в надежде, что оно еще пригодиться.
Шальников был автором шутки, о которой потом многим рассказывал.
Он поручил кому-то из своих лаборантов подложить под шкаф в
лабораторном кабинете Коли какую-то замысловатую металлическую деталь.
Деталь была подложена так, что ее можно было увидеть прямо от входа.
Потом А.И. пришел к Коле и спросил, не найдется ли у него в
лабораторном хламе похожей детали. Коля, якобы, ответил, что ничего
похожего у него нет. Тогда А.И. спросил, что торчит из-под шкафа, и
вытащил оттуда деталь, радостно сказав, что именно это ему и нужно.
Еще большую радость проявил А.И., когда Коля сказал, что эту вещь
он давно заготовил и что она ему очень нужна. Стараниями А.И. эта
сцена стала общеизвестной.

Коллектив лаборатории привык к крутому нраву начальника и прощал
ему «выволочки», которым подвергались, невзирая на лица, все
заподозренные в безделии. Мне запомнился интересный случай, о котором
рассказал сам Коля. Войдя утром в лабораторию, он не обнаружил никого
из персонала. После этого он устроил общий «нагоняй», начав его со
слов: «Вхожу в лабораторию, а в ней ни одной собаки!» Через несколько
дней появился прекрасно выполненный шарж, на котором все члены
коллектива были изображены в виде собак, сидящих на стульях. Забавно,
что рисунок позволял опознать всех прототипов.
Коля вошел в фольклор института. Кто-то из остроумных сотрудников
написал в юмористическом стиле о семинаре, проводимом П.Л.Капицей.
Там фигурирует и Коля. Должен сказать, что публичные выступления Коли
всегда были убедительны и ярки, он любил приводить интересные
примеры из истории и они всегда были к месту. Басистый голос Коли
придавал его словам дополнительный вес и убедительность.
Чтобы завершить общую характеристику Коли, как человека и моего
друга, я должен отметить, что именно он ввел меня в МФТИ еще в
1961 г. К этому времени его научный авторитет достиг высокого уровня.
Годом раньше он был избран членом-корреспондентом Академии наук.
Я присутствовал на празднике в честь этого события на даче Коли в
Зеленоградской. За праздничным столом был и академик А.П.Александров,
будущий президент академии, сосед Коли по даче. Я не удержусь от
искушения написать об одном впечатлении. Почти все гости были уже
«навеселе», А.П. в том числе, хотя он был способен выпить очень много.
Не знаю, почему он начал рассказывать о времени, когда он был
научным руководителем предприятия, где шла основная работа по
созданию атомной бомбы. Одно время он исполнял обязанности директора.
В перый же день ему принесли из «Первого отдела» кондуит, где
подробно описывались все события и дела, включая интимные, которыми
занимался каждый из основных сотрудников. Там имелся и раздел,
относящийся к самому А.П. Прочитав его, он написал: «Ознакомлен:
А.П.Александров».
Возвращаюсь к основной теме. В 1960 г. Коле была предложена
кафедра общей физики в МФТИ. Заняв этот пост, он предложил мне
должность профессора — лектора по общей физике. Я не мог желать
ничего лучшего. В последние два года жизни в Ленинграде я сам
заведовал кафедрой общей физики университета и не раз читал весь
двухлетний курс для физиков. В ту пору Хрущев начал гонения на
совместителей, и Физтех был единственным вузом, где совместительство
было официально разрешено. Мой оклад в 500 руб. в НИИ 801 был явно
недостаточен для содержания семьи. В МФТИ меня, кроме того,
привлекала и престижность и высокие требования при поступлении. Недаром
в те времена Физтех называли «фабрикой гениев». Но самым главным
соображением, повлиявшим на мое решение, было желание обеспечить
себе возможность стоять на двух ногах, а не на одной, как говорят

французы. Я уже успел натерпеться всякого хамства при общении с
высокими начальниками и понимал, что в любой момент могу стать
персоной «нон грата»...
Итак, я начал работать в МФТИ. За Колей присылали автомобиль.
По пути в Долгопрудную он заезжал за мной, а иногда и еще за кем-
либо. Дорогой мы беседовали на разные темы. К сожалению, Коля был
заведующим кафедрой менее шести лет.
Теперь пора возвратиться к студенческим временам.
Я уже писал, что на втором курсе мои оба друга и я увлеклись
математикой. Это в значительной степени определялось личностью
лектора Е.В.Вороновской. Я не знаю, как ее оценивали сами математики,
и была ли она крупным ученым, но как лектор она была превосходна.
Педагогическая дилемма о двух крайностях — наполнить сосуд, или
зажечь факел — решалась ею в пользу зажжения факела. Видя нашу
заинтересованность, она предложила темы для самостоятельной
проработки и последующего доклада на факультативном семинаре. Я получил
тему о гамма- и бетафункциях. Тему Коли я не помню. Когда мы
выполнили задание, она пригласила Колю и меня зайти к ней домой
для проверки готовности. Елизавета Владимировна жила в известном
доме № 26/28 по проспекту Красных Зорь (так большевики
переименовали Каменноостровский; после убийства Кирова он получил его имя,
а в наши дни опять стал Каменноостровским). Визит к Е.В. запомнился
не только как таковой, но и благодаря случайной встрече с С.М.Кировым,
жившим в этом же доме. Не знаю, была ли с ним охрана, но еще метров
за 20 до того, как он с нами поравнялся, прохожие шептали: «Киров
идет...»
Через два года мы с Колей и Володей Розингом стояли с винтовками
на Литейном против «Большого дома» и изображали вооруженный народ.
Винтовки,конечно, не были заряжены. Перед нами стояла цепь солдат,
а перед ней еще одна цепь солдат ГПУ. Похоронная процессия шла по
Шпалерной и поворачивала на Литейный около нас. За лафетом с гробом
Кирова шел Сталин. Он прошел в пяти метрах от нас, но его лица я
не видел, так как было полутемно, а на вожде была шапка с опущенными
ушами. Все мы были взволнованы, и я помню, что у меня тряслись
губы. О жестокости Сталина в период коллективизации мы знали, но
никак не могли предположить, что последует после похорон Кирова. О
расстрельных списках «врагов народа», находившихся уже давно в
сталинских лагерях и тюрьмах, нынешние поколения знают по газетам эпохи
перестройки, а мы читали газеты декабря 1934 г. и последующих
страшных лет. Бессмысленность этих казней была очевидна. Между тем
истинные инициаторы убийства Кирова и теперь не названы.
В нашем институте трагические события начались сразу же после
похорон. Говорили об аресте нескольких десятков студентов. Среди них
я лично знал Каталынова и Погарского, так как они были вожаками
Комсомола. Первый был расстрелян за прошлое участие в троцкизме,

а второй исчез и появился через 20 с лишним лет. Я увидел его на
конференции в Свердловске в 1959 г. Я не смог бы его узнать, но мне
его показали. Каталынов мне запомнился со времени чистки партии в
1933 или 1934 г. Нас заставляли присутствовать на этой процедуре.
Мне было искренне жаль Каталынова, когда ему задавали иезуитские
вопросы. Он благополучно прошел чистку и старался доказать свою
верность режиму. Но это ему не помогло.
Кроме студентов исчезли и некоторые преподаватели общественных
дисциплин. Я всегда не любил эти квазинауки, но мне было жаль
Воробьева, проводившего семинары по диа- и истмату. Это был умный
и интересный человек. Не помню, в это же время, или двумя годами
позже, расстреляли М.Бронштейна. Его рейтинг был на уровне Ландау,
но он имел несчастье быть племянником Троцкого. Недавно вышла книжка
о М.Бронштейне, подтверждающая его рейтинг.
После окончания 2-го курса «свердловскую группу» расформировали,
и нас распределили по разным группам. Колю, Спивака, Шалыта и
А.Кикоина (брата И.К.Кикоина) взяли в группу физики, Юзика, Володю
и меня в группу химфизики, а остальных в группы электрофизики и
механики. Причиной расформирования была задержка в организации
Института физики металлов в Свердловске. После окончания института
в Свердловске оказался только брат И.К.Кикоина Абрам. То, что Коля
был направлен в группу физики, было вполне понятно. Талант физика-
экспериментатора чувствовался в нем уже при проведении лабораторных
учебных работ. Надо особо отметить лабораторию электронных явлений
и практикум по рентгено-структурному анализу. Там были вполне
современные и серьезные работы. Но почему Юзика не взяли ни в группу
физики, ни в новую группу теоретической физики, можно только гадать.
Впрочем все курсы теоретической физики мы слушали вместе. Поэтому
наша «троица» не распалась, дружба только окрепла.
На преддипломную практику и подготовку дипломной работы Колю
направили в Харьков, в Украинский физико-технический институт /УФТИ/
. Там собрались многие ведущие физики страны, включая Л.Д.Ландау.
Руководителем Коли стал Л.В.Шубников, имевший мировую известность
в связи с открытым им эффектом Шубникова-де-Гааза во время
стажировки в Голландии. Кроме Коли в Харькове оказались Юзик и С.Шалыт.
После окончания института они остались работать в УФТИ. Казалось,
что все идет хорошо, но настал 1937 год, и начался разгром УФТИ.
Об аресте Л.ДЛандау теперь многое известно по ряду статей в газетах
и журналах. К счастью, П.Л.Капице удалось спасти Ландау для мировой
науки. О судьбе Шубникова долго не было известий. Он был арестован
и исчез. Только через 50 лет его жена получила ответ. В архивах НКВД
нашли документы, согласно которым Шубников был расстрелян вскоре
после ареста. Вот что значило в годы шпиономании немного поработать
за рубежом.
В 1937-1938 годах были арестованы и уничтожены многие другие

ученые из УФТИ. Я помню фамилии не всех и поэтому не называю никого.
Возникает вопрос, почему НКВД с таким ожесточением набросился
именно на УФТИ? Ведь были институты, в которых масштабы бедствия
не были столь ужасны. К ним относился ЛФТИ, а также ГОИ. В
Ленинградском университете репрессии были массовыми. Арестованы
были В.А.Фок, Е.Ф.Гросс, В.А.Фредерикс, П.И.Лукирский. Память не
сохранила весь этот скорбный список. Об очередном аресте узнавали по
исчезновению портрета профессора Университета в знаменитом коридоре
здания «12 Коллегий». Мне кажется, что значительную роль играли число
и степень активности доносчиков. В НКВД любому доносу верили, а
доносчики пользовались почетом. Коля говорил мне, что в УФТИ был
крайне активный и агрессивный доносчик по имени «Степка». Фамилию
я не запомнил. О черных делах негодяя многие догадывались, и очень
его боялись. В начале войны Коля встретил «Степку» в воинском звании
подполковника, а при встрече в конце войны увидел его в звании
старшего лейтенанта. На вопрос Коли, какая превратность судьбы так
низвела «Степку», он ответил хладнокровно: «Не на того написал».
После ареста Шубникова Коля остался без руководителя и продолжал
самостоятельно трудиться в области физики низких температур. Его
работа заинтересовала П.Л.Капицу, и Коля был приглашен на стажировку
в Институт физических проблем, где хорошо себя зарекомендовал. После
окончания Физмеха мои встречи с Колей стали редкими, и так
продолжалось до конца 1959 года, то есть более 20 лет. До начала войны
нам удалось повидаться несколько раз при моих наездах в Москву и
Колиных в Ленинград. Он с энтузиазмом говорил о своей -работе и
общении со знаменитыми физиками. В те времена Коля часто общался
с Л.Д.Ландау.
Мне запомнилась довоенная встреча с Колей и Юзиком в Москве,
когда мы побывали в гостях у матери Юзика на 1-й Брестской улице
и были ею приветливо приняты. Тогда же мы поехали в Троице-Сергиеву
лавру и еще куда-то в Подмосковье. Разговоры шли, в основном, о науке,
и мы с интересом слушали увлекательные рассказы Юзика о теорфизике,
Ландау и зарубежных великих физиках. Должен сказать, что всю мою
последующую жизнь я сожалел, что у меня не было такого собеседника
по теоретической физике, как Юзик. Кроме физики темами разговоров
обычно были события в нашей стране в период репрессий и о
политических процессах, на которых ближайшие к Ленину люди
сознавались в шпионской деятельности и других смертных грехах. Говорили
и о надвигавшейся мировой войне, но почему-то считали ее очень
далекой, а она началась уже осенью 1939 года. Об открытии реакции
деления ядра урана и перспективе создания атомной бомбы я узнал от
Юзика в короткий период его работы в Ленинграде. Отчетливо помню,
как мы ходили по набережной Невы, и Юзик с сияющими глазами говорил
мне о статьях, прочитанных в «Физикл ревю» и других журналах, и об
ажиотаже вокруг урановой проблемы.

Через короткое время он сам стал одним из активных участников в
грандиозной работе по воспроизведению атомной бомбы в советских
условиях. Мне запомнился также последний перед началом Отечественной
войны визит Коли и Володи ко мне. Незадолго до того мама привезла
из Ташкента моего сына Андрея, которому было год и два месяца от
роду. Мои друзья радовались, что у меня красивая любящая жена Катя,
что я стал счастливым отцом. Война бушевала в других странах, но мы
были спокойны: «мудрый вождь» советского народа подружился с
Гитлером и уберег нас от войны.
Даже в ночь на 22-ое июня 1941 г. мы с Володей и знакомым мне
морским врачом сидели за бутылкой вина и рассуждали, что Гитлер
не дурак и на нас не нападет. Каково же было разочарование в 12 часов
22-го июня, и как ужасны были следующие 4 года. Володю я после
этого видел только один раз, когда он зашел попрощаться. Несмотря
на его «белый билет», он записался в народное ополчение. Эти
необученные и плохо вооруженные люди встретились в боях с идеально
вооруженной немецкой армией, прошедшей Европу дорогой побед.
Профессиональные гитлеровские убийцы без особых затруднений
установили блокаду Питера; я и моя семья остались вместе со всеми
горожанами в ожидании смерти от голода, обстрелов и бомбежек.
Понятно, что ни о Коле, ни о Володе я долго не имел никаких известий.
Только в 1944 г. я узнал, что Володя погиб при форсировании Днепра,
а Коля, слава Богу,жив и находится в Казани.
Мы встретились в Москве в начале марта 1944 г. Подойдя к зданию
Института физпроблем я увидел людей с лопатами и ломами, убиравших
снег с тротуара, и среди них Колю. Радости не было предела. Несколько
часов мы рассказывали друг другу о себе и вспоминали погибших, в
особенности Володю Розинга. Попутно я решил с помощью Коли один
бытовой вопрос. Я находился в Москве проездом в Ленинград. Наша
группа состояла из академика К.М.Быкова, имевшего не только звание
генерал-лейтенанта медицинской службы, но и пост главного физиолога
ВМС; полковника медслужбы Г.Л.Френкеля, ст.лейтенанта Иванова и меня
(я имел звание инженера-капитана). Мы жили в несуществующей теперь
небольшой гостинице «Урал» на углу Столешникова переулка. Генералу
приносили еду из соответствующей его званию столовой, но ему часто
был нужен чай. Поэтому я попросил Колю дать мне проволоку из нихрома
и шнур с вилкой, чтобы сделать примитивный кипятильник /купить в
то время настоящий кипятильник было невозможно/. Коля признал мою
идею негодной и, как подобает настоящему физику-экспериментатору,
предложил свое решение. Кипятильник Н.Е.Алексеевского состоял из двух
лезвий для бритья, между которыми были две маленькие прокладки из
резинки для стирания карандашных записей. Я все сделал, как он сказал,
и получил превосходные результаты. Кипяток для генерала можно было
иметь через пять минут после его желания пить чай. Генерал тогда
сказал, что присудил бы мне докторскую степень только за одно это

мое достижение. Я скромно уклонился от авторства. В день нашего
отъезда произошла неприятность. Генерал решил при помощи
кипятильника разогреть суп, не учитывая, что это раствор электролита; произошло
возгорание электропроводки. К счастью, пожар нам удалось быстро
ликвидировать. Коля очень смеялся, когда я ему рассказал о столь
неудачном использовании его изобретения.
При встречах в 1944 г. Коля мне рассказывал о своих мытарствах
и хождении по мукам в 1941-1943 гг. Я напишу об этом кратко, так
как многие подробности уже забыл. После стажировки в Физпроблемах
Коля возвратился в Харьков, и там его застала война. Людмила Ивановна
тоже приехала в Харьков в первые недели войны. Сотрудники УФТИ, и
Коля в их числе, были отправлены на рытье противотанковых рвов. В
результате разгрома наших войск в начальный период войны все это
мало могло защитить от немцев. Фронт стремительно приближался. Коля
и Людмила Ивановна уехали из Харькова за считанные дни до его захвата
немцами. Ехать пришлось на открытой железнодорожной платформе. Я
надеялся, что Коля когда-нибудь напишет о своей одиссее,но, к великому
сожалению, он этого не сделал. О бедствиях при эвакуации в военное
время сказано много. Коля с Людмилой Ивановной их не избежали. Они
добрались до Сталинграда, и там Коля нашел работу рентгенотехника
в госпитале. Такой искусный экспериментатор, как Коля, оказался для
госпиталя очень полезным. Он поддерживал в рабочем состоянии не
только рентгеновскую аппаратуру, но и электрокардиографы, которые в
те времена были капризными приборами. Легко представить себе
трудности жизни в чужом городе на положении беженца в 1941-1942 годах.
Летом 1942 г. война начала стремительно приближаться к Сталинграду.
Вероятно, к этому времени Коле удалось установить связь с институтом
П.Л.Капицы, эвакуированным в Казань.
Мне запомнился рассказ Коли об эпизоде, когда «человек из органов»,
имевшийся при госпитале, как и при любом военном учреждении,
предпринял попытку завербовать Колю в осведомители. Разговор был трудный
и противный. Последовала угроза отправить Колю в военкомат на предмет
мобилизации и отправки на фронт. Мне запомнился ответ Коли: «Я
никогда не думал, что защита отечества может рассматриваться как
наказание, я охотно пойду на фронт. «Человек из органов» дрогнул и
оставил Колю в покое.
Вскоре начались налеты немецкой авиации на Сталинград,
завершившиеся сокрушительной бомбардировкой в августе. Слушая рассказ
Коли, я мог ясно представить себе этот ад, потому что пережил много
бомбардировок в Питере и своими глазами видел с крыши дома, как
28 «юнкерсов» со страшным воем пролетели надо мной и уничтожили
Бадаевские продовольственные склады, где были сосредоточены все
городские запасы продовольствия. В самом Ленинграде таких
ожесточенных бомбежек, как в Сталинграде, не было. Гитлеровцы
удовлетворились установлением блокады, артобстрелами и локальными бомбеж-

ками. Им хотелось выморить население и гарнизон голодом, а потом
войти в сравнительно слабо разрушенный город. В Сталинграде все
было иначе. Коля и Людмила Ивановна уцелели чудом. Не знаю, когда
им удалось покинуть разрушенный Сталинград и как они добрались до
Казани. Коля говорил, что им пришлось какое-то время жить вместе
с множеством эвакуированных в громадном зале. Но в те времена иметь
крышу над головой и не мерзнуть было уже благом.
Кое-кто имел возможность продолжать научную работу. Крупным
событием в физике было открытие Завойского. Ему удалось наблюдать
электронный парамагнитный резонанс в твердых телах, ставший
впоследствии одним из мощных методов исследования не только в физике,
но и в химии. Коля, как и многие физики, находившиеся в Казани, был
привлечен к оборонным работам. В это время высшие руководители
страны поняли, что надо сохранить научный потенциал для работы по
урановой проблеме и начали отзывать из армии людей, которые могли
пригодиться. В их числе мог бы находиться и Володя Розинг. Осенью
1943 г. стало известно, что Володя погиб. До ухода в народное ополчение
в июле 1941 г. он работал в отделе будущего трижды героя Ю.Б.Харитона.
Коля часто возвращался к судьбе нашего общего друга, и мы много
говорили о нем.
Коля принял участие в решении урановой проблемы в совсем
неожиданном для меня направлении, о чем я узнал уже после конца войны.
Из области физики твердого тела и низких температур он переключился
на масс-спектроскопию. В этом новом для него деле он еще раз проявил
себя как физик высокого класса. Масс-спектрометр Н.Е.Алексеевского в
силу особенностей фокусировки ионных пучков имел более высокую
разрешающую способность и успешно использовался как аналитический
инструмент в промышленности разделения изотопов. Параллельно с масс-
спектроскопией Коля продолжал работы по сверхпроводимости. Он был
первым, или одним из первых, кто начал изучать сверхпроводимость
сплавов, и его деятельность была высоко оценена в мировом масштабе.
Это было начало пути к созданию сверхпроводников II рода, способных
пропускать сильные токи и сохранять свойство сверхпроводимости при
температурах до 20 К. Это положило начало практическому использованию
сверхпроводимости в технике сильных магнитных полей. Докторскую
степень Коля получил за работы по сверхпроводимости сплавов, а
Государственную премию СССР по науке за работы по
Ферми-поверхностям металлов.
Много лет спустя, во время бума в связи с открытием
высокотемпературной сверхпроводимости керамических материалов, я получил
поддержку и помощь Коли в моей работе по созданию сверхпроводящих
контактных систем многоэлементных приемников инфракрасного
излучения, охлаждаемых жидким азотом. Приобщившись к проблеме
сверхпроводимости, я смог лучше понять значение и масштабы работ Коли. Мне
было приятно, что наши научные интересы в какой-то степени совпали

хотя бы в конце нашей деятельности. Я уже писал о выдающейся роли
в моей жизни, которую Коля играл на крутых поворотах. Очередной из
них относился к попытке избрания в Академию наук, предпринятую мной
в 1968 г. К этому времени меня уже знали многие члены академии и
высокое начальство по линии ВПК и даже ЦК КПСС (замечу, что я
оставался беспартийным). Я решился баллотироваться после слов Коли:
«Всякие бездарности лезут в академию, а ты им способствуешь, не
принимая участия». После моего избрания мы стали встречаться с Колей
значительно чаще, этому способствовали многочисленные академические
мероприятия. Мы всегда садились рядом, как во времена студенчества,
и не раз возвращались в прошлое, вспоминая третьего члена нашей
«троицы», погибшего Володю Розинга.
Коля всегда был желанным гостем в моей семье как в мой
ленинградский, так и в московский период жизни. Моя жена Катя была знакома
с Колей еще до нашей свадьбы и всегда способствовала нашим приятным
встречам. После женитьбы Коли на Нине Иосифовне Филипович традиция
встреч укрепилась и возникла семейная дружба.
О необычном появлении Нины на жизненном пути Коли он рассказал
мне сам. В 1949 г. мы договорились встретиться в Сочи, где я до того
не бывал. Я должен был получить письмо до востребования на
главпочтамте, ждал его не один день, а потом продолжил путешествие в
одиночку. В Москве я узнал, что у Коли была веская причина к нарушению
нашей договоренности. Коля находился где-то около Геленджика и там
познакомился с очаровательной девушкой Ниной. Необычность ситуации
состояла в том, что, будучи превосходным пловцом, Коля приплыл со
своего пляжа на другой пляж на расстоянии в несколько километров.
Как он мне говорил, «вышел из моря и увидел очень милую девочку».
О семейной жизни Коли и Нины, вероятно, она напишет сама. Я всегда
получал удовольствие, бывая у них в гостях. Мир тесен, и выяснилось,
что Нина знакома с моей кузиной Галей по институту Тореза, где они
обе учились на факультете французского языка. Имело значение и то,
что отец Нины погиб в сталинских застенках, а мой отец укоротил свою
жизнь девятилетним пребыванием в тюрьме, ИТЛ и хлопковых совхозах
ОГПУ - НКВД.
В феврале и начале марта 1960 г., пока я не имел квартиры в Москве,
мне довелось пользоваться гостеприимством семьи друга. Квартира Коли
состояла из четырех небольших комнат на первом этаже жилого дома
Института Капицы. К дому примыкал парк, простиравшийся к Москве-
реке и к парку Института Семенова. Интересно, что оба великих
подвижника науки были дружны с молодости, оба стали Нобелевскими
лауреатами, а их институты располагались рядом, там, где начинаются
«Ленинские горы».
Как по качеству, так и по расположению, квартира Коли могла
считаться идеальной. Лаборатория находилась в 100 метрах от дома в
двухэтажном здании, где ранее одно время жила семья П.Л.Капицы. Коля

предложил мне' поселиться у него в кабинете в ожидании завершения
процедур с оформлением ордера и прописки, и я принял его предложение,
так как жить в гостинице «Ленинградская» стало накладно. Я несколько
раз за это время уезжал в Ленинград для завершения дел в ГОИ, а
платить за все непрожитое в гостинице время было не по карману.
Рабочий день в НИИ-801 начинался в 8.30, и я не считал возможным
опаздывать. Поэтому Нине приходилось с вечера готовить мне завтрак.
Нина и Людмила Ивановна были со мной неизменно доброжелательны.
С Колей мы подолгу засиживались, и тем для бесед было много. За
время проживания у Алексеевских я заметил, что Нина адаптировалась
к вспыльчивому нраву своего супруга. Я упоминал выше о слабости
тормозных центров в мыслительном аппарате моего друга, которого я
искренне любил, а не только уважал. Закончу эту тему выводом, что будь
характер Коли попроще, он быстро стал бы академиком. Но для этого
надо было иметь меньше недоброжелателей, которые на первый план
ставят не научные заслуги, а умение ладить с людьми. Колю много лет
не выпускали в поездки на зарубежные конференции, по-видимому, по
той же причине. Только в 70-е годы он стал по-настоящему «выездным»
и побывал в ряде стран (Польша, Чехословакия, Германия, Франция,
Индия, Япония, США). Может быть, ему помогло сотрудничество с
Польшей и ГДР при организации Международной Лаборатории сильных
магнитных полей и низких температур во Вроцлаве. Более 20 лет Коля
был председателем Совета лаборатории и часто ездил в Польшу. За эту
работу он даже получил польский орден «Офицерский крест ордена
возрождения Польши». Об этом я узнал на панихиде 28 сентября 1993
г. При жизни Коля мне об этом ордене не сказал. Было ли это
проявлением излишней скромности или отражало присущее Коле свойство
очень сдержанно говорить о своих личных делах? Я уже упоминал, что
за 60 лет дружбы он ни одного слова не сказал мне о своем отце.
Нина тоже практически ничего не знала о нем и о прошлом семьи
Людмилы Ивановны. На мой прямой вопрос, уже после смерти Коли, она
мне ответила, что Людмила Ивановна обещала ей «со временем» все
рассказать, но это время так и не пришло. Я тоже никогда не начинал
с Колей разговора о Людмиле Ивановне и ее семье.
Некоторая замкнутость характера проявлялась и в отсутствии у Коли
друзей такой степени близости, как Володя Розинг и я. Не раз я
приглашал его принять участие в горных походах в Тянь-Шань или на
Кавказ. К сожалению, горы моего друга не привлекали, и он предпочитал
проводить время на даче. 15 сентября 1993 г. я навестил его и через
день уехал в Питер по приглашению принять участие в праздновании
75-летия Физтеха имени А.Ф.Иоффе. Там я с горьким чувством находился
среди множества сравнительно молодых людей; ровесников почти не
было. ;Из физиков, работавших в 20-х и 30-х годах, остались только
А.П.Александров и В.М.Тушкевич... О временах физмеха удалось
поговорить только с М.А.Ельяшевичем, обучавшим Колю и меня тензорному

анализу. Он был тогда совсем юным учеником Я.И.Френкеля. Несмотря
на удовольствие быть в любимом городе, настроение у меня было
минорным, и я думал об образовавшемся вокруг меня вакууме. И тут
меня настигло страшное известие о смерти Коли. Оно было совершенно
неожиданным, так как перед отъездом в Питер я узнал от Нины по
телефону, что состояние Коли продолжает улучшаться, но он простудился,
и врачи считают, что у него начинается грипп.
Я возвратился в Москву рано утром в день похорон. Погода была
отвратительной. По пути я видел, что кое-где выпал снег, а в Москве
шел холодный дождь со снегом и дул сильный ветер. Я не хочу описывать
панихиду и траурный митинг. Но в памяти необратимо запечатлелась
страшная картина, как под дождем три могильщика заваливали фоб моего
друга мокрой глиной. Только солидная доза спиртного позволила мне
в какой-то степени отрелаксировать. О причине смерти Коли говорили,
как о тяжелом инфаркте миокарда, который был стимулирован гриппом.
Недели через две после похорон мне позвонила Нина и сказала, что
ученики Коли хотят написать книгу воспоминаний о нем и предлагают
мне принять участие в этом благородном деле. Эти страницы
представляют собой исполненный долг памяти о моем друге. В них много личного,
относящегося ко мне самому, но писать иначе я не мог.
А.К.Кикоин
КОМАНДИРОВКА, КОТОРАЯ ДЛИЛАСЬ ПОЛВЕКА
С Н.Е.Алексеевским меня связывала довольно тесная дружба в течение
почти десяти лет — с 1932 по 1941 год. Затем наши пути разошлись,
но дружеские чувства не выветрились. Случилось так, что именно я
«повинен» в том, что областью физики, которой он посвятил всю свою
жизнь, стала физика низких температур.
Впервые я встретился с Колей осенью 1932 года, когда мы оба стали
студентами Ленинградского физико-механического института (теперь это
факультет Политехнического института. Коля вначале ничем особенным
не выделялся. Разве что очень низким басом, не соответствовавшим его
малому росту, да предметами одежды, свидетельствовавшими о его
дальневосточных корнях: нечто синее, явно китайское... Но постепенно
выяснилось его очень серьезное отношение к науке, к физике, хотя тем,
что теперь называется «отличник», он не был. На третьем курсе мы,
студенты «свердловской группы», влились в различные группы факультета.
Коля и я оказались в группе, которая специализировалась на
экспериментальной физике. Согласно диплому, выданному по окончании
института, нам было присвоено несколько странное звание:
инженер-исследователь в области экспериментальной физики.

Физику мы изучали с увлечением, но никто особенно не задумывался
над выбором будущей физической специальности. Считалось, что это само
собой выяснится при выполнении на 5-м курсе дипломной работы. Мы
также не были озабочены тем, где именно выполнять дипломную работу.
Ее можно выполнить и на самом факультете, и в соседнем (через дорогу!)
ЛФТИ, сотрудники которого были нашими преподавателями. Но в начале
1935 года я неожиданно получил письмо от М.А.Кореца, с которым был
дружен, и который переехал из Ленинграда в Харьков к Л.Д.Ландау. Миша
писал, что заведующему лабораторией низких температур Украинского
физико-технического института (УФТИ) Л.В.Шубникову нужны молодые
сотрудники и предложил мне после окончания института переехать в
Харьков и подобрать еще двух-трех выпускников для работы в лаборатории
Л.В.Шубникова. Меня такая перспектива устраивала и, после недолгого
размышления, я предложил двум своим товарищам еще по «свердловской
группе» присоединиться ко мне. Мой выбор пал на С.С.Шалыта и
Н.Е.Алексеевского. Ребята согласились, о чем я и сообщил моему
корреспонденту в Харькове. Вскоре сам Л.В.Шубников приехал в
Ленинград, чтобы встретиться с нами. Встреча состоялась в одном из кафе.
Во время беседы он рассказал нам о своей лаборатории, о физике низких
температур, о которой в прослушанных нами курсах почти ничего не
говорилось. Мы узнали, что харьковская лаборатория — единственная в
стране и одна из полудюжины в мире. Эта «единственность» и некоторая
экзотичность самой области физики нас особенно привлекала. К тому
же и руководитель лаборатории нам понравился. По-видимому,
понравились ему и мы: беседа закончилась приглашением в Харьков для
продолжения знакомства и подготовки дипломных работ. Л.В.Шубников
договорился с деканатом и в один из ноябрьских дней 1935 года мы
переступили порог его лаборатории. Вот так приобщил я Колю к физике
низких температур и он единственный из нас троих остался верен ей
до конца.
. Вскоре мы узнали, что незадолго до нашего приезда про лабораторию
низких температур в институте распевали куплеты на мотив популярной
тогда утесовской песенки:
У криостата я и моя Оля*
Во всем крыле нет больше никого.
За что же мне такая вышла доля,
Что персонала нету моего?
Кругом покой и холод криогенный.
Застыл от скуки жидкий водород.
Мечта казалась необыкновенной,
А вышло все как раз наоборот...
'Ольга Николаевна Трапезникова — жена Л.В.Шубникова.

/
m
г» .
%1
1
9
W» «•*»>•;
i ^
♦
*
^
Н.Е.Алексеевский. Харьков, 1936 год.
С нашим приездом число сотрудников лаборатории удвоилось.
Встретили нас хорошо. Поселили в частном доме на окраине города
(Рашкина дача!). В ней уже жил один «свердловец» И.Я.Померанчук,
раньше нас приехавший «дипломироваться» к Ландау. Такому соседу мы
были рады. Жилище наше состояло из двух маленьких комнат. В одной
площадью примерно 10 квадратных метров стояло 4 кровати с
полуметровым проходом между ними. В другой, такой же площади, стоял стол
и 4 стула — в ней мы по вечерам пили чай из хозяйского чайника.
Каждый из нас получил тему дипломной работы. Мне досталось
исследование жидкого Не II, Шалыту — магнитной восприимчивости
хлоридов переходных металлов, Алексеевскому — разрушение
сверхпроводимости током.
Совместная работа в лаборатории и житие на нашей «даче» позволили
нам лучше узнать друг друга. Коля оказался мастером «выдавать» меткие
и запоминающиеся слова и выражения, сразу становившиеся у нас
популярными. Так, однажды за вечерним чаепитием он попросил кого-
то из нас налить ему чай в стакан, но вместо слова «налей» он употребил
«плесни». Это «плесни» вошло в наш обиход на все время совместной
жизни и применялось даже тогда, когда речь шла о наполнении дьюа-
ровского сосуда жидким гелием... Когда Коля приглашал кого-нибудь к
общению, он обычно говорил: «создавай общество». Это выражение тоже
стало обиходным в нашей компании. Меня он называл «квалифициро-

ванным евреем», поскольку из всех известных ему евреев я был
единственным, кто хорошо знал библию и древнееврейский язык.
Работали мы в лаборатории с утра и до позднего вечера, уходили
«домой», по выражению Коли, лишь тогда, «когда дальнейшее пребывание
в лаборатории становилось опасным для оборудования». Трудились мы
с ним в соседних комнатах и для меня были привычными шумы,
доносившиеся из-за разделявшей нас перегородки, — шум форвакуумного
насоса, стеклодувной горелки и т.д. Как-то вечером на эти привычные
звуки наложилось нечто, воспринятое мною как гудение. Выяснилось, что
Коля... поет. Он пояснил, что пел «Интернационал». Думаю, что дажв
обладатель самого изощренного слуха нв мог бы узнать хорошо знакомую
мелодию в то время государственного гимна...
Мы успешно выполнили дипломные работы и перед отъездом в
Ленинград на защиту получили приглашение Л.В.Шубникова на постоянную
работу в криогенной лаборатории УФТИ. Дипломные работы стали нашими
первыми научными публикациями.
Осенью 1936 года мы вернулись в Харьков, стали штатными
сотрудниками института. По предложению Л.В.Шубникова я поступил в
аспирантуру. Уже в новом качестве мы продолжили работу над «дипломными»
темами.
К этому времени в стране появился второй центр физики низких
температур — Институт физических проблем П.Л.Капицы. Л.В.Шубников
счел полезным установить дружескую связь с коллегами, и одним из
элементов такой связи явилась командировка в ИФП Алексеевского.
Думается, именно это позволило ему, единственному из нас троих,
остаться верным путевке в физику низких температур и в
сверхпроводимость. Обстоятельства сложились так, что командировка
оказалась для Алексеевского пожизненной, растянувшейся более чем
на полвека.
В зловещем 1937 году Л.В.Шубников был арестован и, как многие
другие деятели науки, погиб. Я остался без руководителя, сменилось
руководство института и лаборатории низких температур.
Коля большую часть времени проводил в Москве, но бывал и в
Харькове. В 1938 году я воспользовался правом аспиранта на научную
ознакомительную командировку. Выбор пал на ИФП. Там моим гидом
был Коля. Он мне показал институт, рассказывал о П.Л.Капице, о своей
работе. Я с удовольствием отметил рост его мастерства
экспериментатора, кое-что заимствовал для себя. Жил я в квартире, фторую он
тогда занимал. Снова, как два года назад, мы были вместе, но теперь
в просторной двухкомнатной квартире.
Когда 22 июня 1941 года разразилась война, Коля был в Харькове.
Нормальная научная работа в УФТИ немедленно прекратилась. Научные
сотрудники, не призванные в армию, старались сделать хоть что-то для
обороны. Кто спешно превращал стилоскоп в стилометр, чтобы
организовать спектральный анализ сталей на Харьковском тракторном заводе,

кто, как автор этих строк, стал стеклодувом и запаивал ампулы с
«коктейлем Молотова».
Коля тоже выдвинул свою «противотанковую» идею, которой он
поделился со мной. Идея состояла в том, чтобы встречать танки противника
облаком двуокиси углерода С02, в котором должны глохнуть двигатели.
Мы состряпали письмо об этом в штаб Харьковского военного округа
и быстро, без бюрократической волокиты, получили добро на испытание
идеи в поле. Через несколько дней, в окрестностях Харькова, мы уже
залегли в складке местности с баллоном С02, а против нас двинулись
два танка. Мы открыли наш баллон и, к великой нашей радости, метрах
в пятидесяти, танки остановились. У них в самом деле заглохли моторы!
Однако, при дальнейших испытаниях выяснилось, что наш успех был
обусловлен некоторыми трудно воспроизводимыми условиями: низинным
расположением нашей «позиции», ветром, дувшим в сторону «противника».
В ровных как стол и открытых всем ветрам степях Украины подобные
условия немыслимы. Если добавить малый «радиус действия», то станет
ясным, что боевая ценность идеи, по крайней мере в нашем исполнении,
оказалась нулевой. Я вернулся к своим ампулам и к другим делам,
связанным с войной. Коля выпал из поля моего зрения, до окончания
войны наша связь прервалась. Но я, конечно, не забыл своего товарища,
десять лет нашей дружбы и совместной работы.
Харьков я покинул с последней группой сотрудников института 22
октября 1941 года, за два дня до вступления в город немцев. Всю войну
был оторван от науки. Лишь незадолго до дня Победы вновь получил
доступ к научным журналам. Хотя к физике низких температур я уже
не мог вернуться, но попрежнему внимательно следил за литературой
по этой области физики. И с удовольствием обнаружил большое число
публикаций Коли и его сотрудников. Когда в середине пятидесятых годов
появились сообщения об открытии сплавов типа Nb3Sn с вдвое большими
значениями критических Температур и фантастическими значениями
критических магнитных полей, я был огорчен тем, что открыл их не
Алексеевский, хотя понимал: Маттиас вполне заслужил успех, выпавший
на его долю. Когда я через некоторое время приехал в Москву и
встретился с Колей, у нас состоялся разговор об этих новых
сверхпроводниках. Мне показалось, что Коля тоже огорчен, что «упустил»
открытие...
Еще одна встреча состоялась в 1960 году. Случилось так, что я
оказался в Москве, когда происходили выборы в Академию наук. Узнав,
что в числе кандидатов значился и Коля, я отправился в ИФП, где выборы
проводились и, конечно, очень «болел» за однокашника. Когда выяснилось,
что он «прошел», я поспешил в лабораторию и первым поздравил его
со столь важным событием.
В последующие годы мы лишь изредка встречались, когда мне
случалось бывать в Москве.

B.C.Шпинель
УЧЕНИК, ДОСТОЙНЫЙ СВОЕГО УЧИТЕЛЯ
С Н.Е.Алексеевским я познакомился еще в студенческие годы в
Ленинграде на заводе «Светлана» где студенты Ленинградского
политехнического института и наша группа физического факультета Киевского
государственного университета проходили производственную практику.
Осенью 1935 г. я приехал в Харьков на дипломную работу в Украинский
физико-технический институт (УФТИ). Там я встретил уже знакомых мне
студентов Н.Е.Алексеевского и его сокурсников А.К.Кикоина и С.С.Шалыта,
которые приехали на дипломную работу в криогенную лабораторию
профессора Л.В.Шубникова. Жили они вместе с еще одним своим
сокурсником И.Я.Померанчуком в тесной комнатке одноэтажного домика
на окраине города в районе «Рашкиной дачи». Здесь дирекция института
снимала комнаты для иногородних студентов, приехавших на дипломную
работу или на практику. Меня поселили там же в соседнем домике. Утром
до института мы добирались трамваем минут 40, а возвращались поздно
вечером, иногда пешком, чтобы размяться после продолжительного
трудового дня. В то время я с утра до позднего вечера работал в
институтской библиотеке, готовясь к сдаче теоретического минимума
Л.Д.Ландау, а мои товарищи в криогенной лаборатории сразу начали
работать над своими дипломами. Тема дипломной работы Николая
Евгеньевича была посвящена исследованию критических токов некоторых
сверхпроводящих сплавов.
После защиты дипломной работы Николай Евгеньевич был зачислен
в штат криогенной лаборатории и получил жилплощадь в одном из домов
на территории института, где проживало большинство сотрудников. Через
некоторое время туда же переселились и другие иногородние дипломники,
оставленные в аспирантуре или принятые на работу в институт.
Украинский физико-технический институт, где Николай Евгеньевич
начал свой путь в науке, был организован в 1929 г. по инициативе
А.Ф.Иоффе. За короткое время он стал одним из ведущих институтов
в ряде областей физики. В нем работали крупные ученые: Л.Д.Ландау,
А.И.Лейпунский, И.В.Обреимов, А.А.Слуцкин, Л.В.Шубников, А.К.Вальтер,
К.Д.Синельников, эмигрировавшие из Германии Ф.ФЛанге, Г.Гаутерманс
и уряд других высококвалифицированных физиков. В институт часто
приезжали выдающиеся ученые — Н.Бор, Фредерик и Ирен Жолио-Кюри,
де Гааз, Я.И.Френкель, П.Л.Капица, ВАФок, С.И.Вавилов.Д.В.Скобельцын.
К середине 30-х годов в институте были созданы крупные, по тому
времени, установки: первые в стране ускорители, машина для ожижения
гелия, радар и другое сложное оборудование. Все это создавалось самими
экспериментаторами с помощью инженеров-конструкторов и
изготавливалось в институтских мастерских, в которых можно было сделать,
кажется, все что требовалось экспериментаторам. Прекрасная научная

библиотека института была единственной в нашей стране со свободным
доступом к литературе. Один раз в две недели собирались институтский
научный семинар, которым руководил Л.Д.Ландау, и ученый совет
института. На совете докладывались выполненные в институте работы,
направленные в печать. Институт был очень демократичным, организация
работы очень хорошо продумана и все способствовало созданию
благоприятных условий для творчества. Сюда приезжали поработать ученые
из других городов (И.В.Курчатов, И.К.Кикоин,Б.Г.Лазарев и др.).
Достижения института всех вдохновляли и мы чувствовали, что занимаемся
важным делом. Помню, когда я познакомился с молодым теоретиком
ЕМЛифшицем, он с энтузиазмом высказал мысль, что в истории развития
физики был Геттингенский период, потом Кембриджский, а теперь
наступает Харьковский.
В такой атмосфере творческих надежд, существовавшей в институте,
Николай Евгеньевич целиком ушел в работу. Почти весь день он проводил
в лаборатории, иногда появлялся в библиотеке. Институт занимал
довольно большую площадь, в тихом районе между улицами Юмовский
тупик и Чайковского. Тут находились два лабораторных корпуса, жилые
здания и еще Институт математики АН УССР. Это место нам казалось
самым красивым уголком Харькова. Здесь было много зелени, вдоль
дорожек росли прекрасные розы — детище И.В.Обреимова, было два
теннисных корта. Часть жилого дома занимала институтская столовая и
небольшой клуб, где проводились семинары и заседания Ученого совета,
иногда читались лекции сотрудникам по теоретической физике и по теории
групп. В праздничные дни в клубе устраивались вечера с интересной
программой. Сотрудники ставили спектакли на темы из институтской
жизни, была музыкальная самодеятельность и, конечно, танцы. Иногда
устраивались вечера прослушивания симфонической музыки в записи на
пластинках. Жизнь на одной территории сближала сотрудников. Мы
общались не только в стенах института, но и в домашней обстанозке.
Собирались на дни рождения. Зимой совершались лыжные походы в
лесопарк, инициатором которых был обычно А.К.Вальтер. Иногда в зимние
вечера мы с Николаем Евгеньевичем, в небольшой компании, любили
бродить по безлюдному городскому парку. Летом выезжали на
институтской грузовой машине купаться довольно далеко на р.Северскии Донец
в район г.Змиева с ночевкой. Многие занимались в конно-спортивной
школе. Во время летних каникул для сотрудников и аспирантов
устраивались поездки в Крым и на Кавказ на оборудованной для этих целей
институтской грузовой машине. Возвратившись в институт после такого
путешествия на Кавказ в 1937 г., я узнал о трагических событиях. Были
арестованы и объявлены «врагами народа» некоторые наши руководители
и сотрудники, в том числе Л.В.Шубников. Все это мы очень тяжело
переживали, особенно сочувствовали жене Льва Васильевича Ольге
Николаевне Трапезниковой, которая тогда была беременна и в скором
времени родила сына. Об этом она успела сообщить мужу во время

свидания в тюрьме. Пренебрегая смертельной опасностью, эта
замечательная женщина смогла выжить и воспитать сына. Николай Евгеньевич
был очень предан семье Л.В.Шубникова на протяжении всей своей жизни.
На одной из конференций по физике низких температур, проходившей
в г.Харькове, он познакомил меня с сыном учителя. Ему было тогда почти
столько же лет, сколько отцу в 1937 г., и он был очень похож на Льва
Васильевича.
В течение 1936-1937 годов Николай Евгеньевич совместно с
Л.В.Шубниковым успел провести исследования некоторых
сверхпроводящих сплавов, заложившие новое важное направление в области
сверхпроводимости. В последующие предвоенные годы Николай Евгеньевич
уезжал в длительные командировки в Москву в Институт физических
проблем АН СССР, где он продолжал работы, начатые в Харькове.
В начале войны, когда немецкая армия быстро продвигалась по
территории Украины, УФТИ направил группу своих сотрудников, в том
числе Николая Евгеньевича и меня, в колхоз — помочь убрать и вывезти
урожай. Поехали мы поездом и прибыли на пересадочную станцию
вечером. Оказалось, что поезд, на который нам нужно пересесть, будет
только утром. Чтобы не ждать целую ночь, мы решили пойти пешком.
У каждого был рюкзак, а также имелся еще один общий, довольно
увесистый чемодан, который решили нести по очереди, но нес всю ночь
только Николай Евгеньевич, который никому не хотел его отдавать. Утром
мы пришли к месту назначения на хутор Крапивницкий. Здесь я смог
убедиться в исключительной физической выносливости Николая
Евгеньевича. Ему и мне поручили работать грузчиками при автомашине. Мы
загружали полуторку мешками с зерном, ехали на станцию, там каждый
брал мешок на спину и относил в пакгауз. Старались работать быстро,
чтобы успеть сделать, кажется, ездок 6 в день. После такой работы
первые три дня болели все мускулы, но потом мы привыкли. Во время
уборки наша молотилка должна была работать круглосуточно, но она часто
останавливалась из-за неисправности двигателя. Отремонтировать ее
было некому, и за эту работу взялся Николай Евгеньевич, который после
тяжелой работы в течение всего дня часто занимался ремонтом двигателя
ночью.
В конце войны многие физики УФТИ, и я в том числе, переехали
работать в Москву. В это время я встречался с Николаем Евгеньевичем
чаще всего на известных Капицынских семинарах в Институте физических
проблем, где он работал с 1942 г.
Летом 1948 г. мы с Николаем Евгеньевичем поехали отдыхать в
Геленджик в дом отдыха МГУ. Там мы решили как-то раз выяснить
максимальное расстояние, которое мы способны проплыть. В сопровож-
джении шлюпки поплыли, пересекая бухту по направлению к открытому
морю. Николай Евгеньевич плыл быстрее, расстояние между нами все
время увеличивалось и появившиеся на воде волны с «барашками»
затруднили наблюдения за нами с лодки, державшейся посередине.

Поэтому меня взяли в лодку, чтобы страховать только его одного. Пока
я перебирался в шлюпку, мы потеряли его из виду и очень долго искали,
но тщетно. Наконец мы обнаружили очень далеко на мысе мостки и
сидящего на них человека, которым оказался Николай Евгеньевич.
В Институте физических проблем Николай Евгеньевич организовал
лабораторию сверхпроводимости металлов и сплавов, которой бессменно
руководил на протяжении многих лет. Созданная им школа физиков
заслуженно считается ведущей в своей области. Полученные им совместно
с сотрудниками и учениками результаты внесли большой вклад в
понимание электронных свойств металлов. Некоторые его ученики сами стали
выдающимися учеными.
Наряду с основными исследованиями, Николай Евгеньевич внес
большой вклад в развитие нового метода, представляющего большой
интерес для физики ядра и для применений в физике твердого тела,
основанного на измерении угловых распределений гамма-лучей ядер,
ориентированных при сверхнизких температурах. Таким методом он в
совместной работе с нашей лабораторией ядерной спектроскопии НИИЯФ
МГУ провел исследования разбавленных сплавов CoPd, обладающих
уникальными магнитными свойствами (1966). Таким же методом было
сделано важное открытие бывшим аспирантом Николая Евгеньевича
Б.Н.Самойловым совместно с В.В.Скляревским и Е.П.Степановым. Они
обнаружили возникновение магнитного поля на ядрах немагнитных
примесей в ферромагнитных сплавах. Это открытие, положившее начало
новому направлению исследований, является заслугой школы
Н.Е.Алексеевского.
Николай Евгеньевич на протяжении многих лет был профессором
кафедры низких температур физического факультета МГУ. Когда
университет переехал в новое здание на Воробьевых горах (1954), Николай
Евгеньевич иногда заходил в гости в нашу лабораторию. В те годы у
нас возникла необходимость работать в области низких температур
ядерными методами и мне неоднократно приходилось пользоваться
советами Николая Евгеньевича, который обладал уникальным
экспериментальным опытом в этой области. Он очень интересовался вопросами
применения эффекта Мессбауэра к физике твердого тела и выполнил
ряд работ в этой области. В частности, в работе, проведенной им
совместно с нашей лабораторией, была обнаружена анизотропия эффекта
Мессбауэра на монокристаллах белого олова, которая как оказалось,
играет важную роль в гамма-резонансной спектроскопии (1962).
Николай Евгеньевич любил непосредственно участвовать в
эксперименте и много делал собственными руками. Он был человеком
эмоциональным, иногда реагировал резко и казался очень сердитым, но, в
действительности, был добрым и исключительно честным человеком.
Славные традиции своего учителя Л.В.Шубникова он пронес через всю
свою жизнь.

Д.Шенберг
ОЧЕНЬ ЯРКИЙ ЧЕЛОВЕК
Впервые я встретил Колю Алексеевского вскоре после того, как
приехал осенью 1937 г. на год в Москву в Институт физических проблем.
Он начинал свою исследовательскую работу в Харькове, в Украинском
физико-техническом институте (УФТИ), но делать это становилось все
труднее после чисток среди ведущих научных сотрудников. Капица был
консультантом в УФТИ и, зная Колину программу исследовательских работ
по сверхпроводимости, пригласил его для совместной работы в свою
московскую лабораторию. Коля был очень рад этому, и когда он прибыл,
он был размещен в квартире, где я уже жил, и был чрезвычайно доволен
не только квартирой, но и обслуживанием пожилой дамы, которая убирала
квартиру и готовила нам еду. Я помню Колю как очень яркого человека
с огромным энтузиазмом относящегося к физике вообще и к проблемам
сверхпроводимости, в особенности, что совпадало и с моими
собственными интересами. Мы не имели, однако, тесного общения: в то время
для советских граждан общение с иностранцами было небезопасно. Но
в лаборатории мы часто вели научные дискуссии. Коля был сотрудником
А.И.Шальникова, который был специалистом в области получения тонких
металлических пленок высокой чистоты, и поэтому первой Колиной
работой в ИФП было сооружение весьма своеобразного устройства для
изучения магнитных свойств сверхпроводящих пленок при помощи нового
метода — измерения вращательного момента образца в магнитном поле.
До сих пор мне памятно то возбуждение, с которым Коля проводил свои
первые наблюдения при температурах жидкого гелия. Он обнаружил, что
в результате этого эффекта плоскость сверхпроводящей пленки
поворачивалась и устанавливалась в направлении магнитного поля. Поначалу это
выглядело парадоксально, поскольку было известно, что сверхпроводники
ведут себя как довольно сильные диамагнетики, а еще Фарадей много
лет назад установил, что диамагнитные пластинки устанавливаются
поперек поля в отличие от парамагнитных пластин, которые
устанавливаются по полю. Я теперь уже не помню, думал ли я об этой проблеме
до Колиного эксперимента или нет, но вскоре я уже был способен указать,
что результаты Фарадея явились следствием неоднородности его
магнитного поля, так что диамагнетик начинал пересекать поле, чтобы встать
в область поля более слабого. Для однородного поля пластинка должна
была вести себя так, как нашел Коля, устанавливаясь вдоль поля,
независимо от того, была она диамагнитной или парамагнитной. Таким
образом, наблюдаемый Колей результат не был парадоксальным1. Однако,
'Объяснение парадокса может заключаться и в том, что тонкая сверхпроводящая
пленка в магнитном поле, в отличие от диамагнитной пластинки, может оказаться
и парамагнитной, если в нее вморожен магнитный момент.

предложенная им техника измерений дала новый независимый метод
измерения критического поля образца — бесконтактный метод. И Коля
был способен подтвердить интересные результаты Шальникова по тонким
пленкам с помощью более удобных бесконтактных измерений.
После моего возвращения в Кембридж началась война и я потерял
контакт с Колей на долгие годы, но продолжал следить за его работами
по публикациям. В моей монографии по сверхпроводимости 1952 года
шестнадцать ссылок на его работы. Однако в 1956 году, после
знаменитого доклада Хрущева о культе личности, во времена «оттепели», я
смог посетить конференцию по магнетизму в Москве, организованную
Капицей, и встретил снова старых друзей. Я до сих пор храню фотографию
Коли, сделанную мною тогда во дворе Института физических проблем,
в точности повторяющую фотографию, сделанную мною на этом же месте
восемнадцать лет назад.
С 30-х годов Коля был активен и очень плодотворен в двух весьма
различных областях физики. Одно направление Колиной деятельности
было связано с продолжением успешной работы в области открытия
все новых и новых сверхпроводников среди интерметаллических
соединений. Другим не менее успешным направлением было изучение маг-
нитосопротивления металлических монокристаллов. Результаты на
монокристаллах различных ориентации на первый взгляд выглядели весьма
пестро и довольно бессвязно, подобно коллекции марок, однако вскоре
были объяснены теорией И.МЛифшица и В.Г.Песчанского' в рамках
модели индивидуальной поверхности Ферми. Такого рода исследования
стали очень энергично развиваться в мире, в том числе в Кембридже
и Харькове. Данные Алексеевского по магнитосопротивлению можно
было использовать как новый метод определения топологии
поверхности Ферми металлов. Капица всячески поддерживал Колины работы в
этом направлении, они дали как бы новую жизнь его собственному
увлечению магнитосопротивлением еще в Кембридже. Несколькими
годами позднее, когда я сам весьма преуспел в определении формы
поверхности Ферми благородных металлов (меди, серебра и золота)
при помощи эффекта де-Гааза-ван Альфена, мой сотрудник М.Пристли2
заметил, что ранее опубликованные результаты Алексеевского и
Гайдукова великолепно согласуются с той топологией этих поверхностей,
которую предложил я. Еще несколько раз я бывал в Москве после 1956
года, но все как-то не получалось встретиться с Колей. Однако я рад,
что в мой последний приезд в Москву в 1991 году у нас с ним была
теплая и дружественная встреча. Это было совсем незадолго до его
кончины.
'Автор имеет ввиду известную теорию ЛАКП (Лившица, Азбеля. Каганова, Пес-
чанского)
'Позже М.Пристли открыл эффект магнитного пробоя.

Н.И.Филипович
КАКИМ ОН ОСТАЛСЯ В МОЕЙ ПАМЯТИ
Я очень благодарна судьбе, что она свела меня с таким человеком.как
Николай Евгеньевич. Каким он был? Прежде всего и больше всего он
был ученым; работать в науке было для него так же необходимо, как
дышать. Он мог легко переносить любые материальные лишения и
неудобства, мог обходиться без многого; единственное, без чего он не
смог бы и дня прожить, — это его занятия физикой, его эксперименты,
которые заполняли всю его жизнь, все его время без остатка.
Склонность к занятиям физикой проявилась в нем рано, еще в школе.
Он поступил прямо во вторую ступень и по своей подготовленности был
определен в класс, где другие ученики были старше его на два года.
Когда он окончил школу, ему было всего 15 лет. В характеристике, данной
ему по окончании школы, отмечается его склонность к физике. Н.Е.
вспоминал, что уже в первый год учебы он помогал учителю готовить
опыты в физическом кабинете, а в старших классах с большим интересом
С женой Н.И.Филипович летом 1967 года на даче
/

читал различные книги по физике; в частности, сильное впечатление
произвела на него книга О.Д.Хвольсона «Новое в физике», особенно глава
о сильных магнитных полях.
Рабочий день Николая Евгеньевича начинался в лаборатории обычно
часов в 9—10 утра и продолжался до 7—8 вечера. Это в последние годы;
а раньше он, как правило, задерживался в лаборатории часов до 10—
11 вечера, а то и дольше. Днем его отвлекали всякие организационные
дела, посетители, а вечером он мог спокойно готовить или проводить
эксперимент. Когда одно время по распоряжению П.Л.Капицы сотрудникам
института было запрещено работать в лаборатории после 18 часов, для
Н.Е. это было большим лишением и неудобством, так как для того, чтобы
работать вечером, приходилось каждый раз обращаться в дирекцию
института за разрешением.
Он был до такой степени увлечен своей работой, что постоянно
забывал о еде. Приходилось многократно звонить ему по телефону и
напоминать, что пора обедать, причем, выслушав такое напоминание, он
мог совершенно искренне удивиться: «А разве мы еще не обедали?» Тогда
я спрашивала: «А что у нас было на обед?» Это ставило его в тупик.
На вопрос, скоро ли он придет домой, он обычно отделывался какой-
нибудь неопределенной репликой в характерном для него стиле: «в
скорости», «своевременно или несколько позже», «через некоторое
«дельта те» и т.д. Эти его ответы были столь многообразны в своей
неопределенности, что я даже пыталась их коллекционировать.
Вернувшись домой и передохнув за ужином, Н.Е. уходил в кабинет
и до полуночи, а то и дольше занимался: обрабатывал результаты
эксперимента, готовил статьи, читал научную литературу, которой
постепенно переполнялся его кабинет.
Н.Е. был одержим своим делом. Когда он работал, кроме этого занятия
для него в мире ничего не существовало. Ему казалось совершенно
естественным, что и все, кто работает вместе с ним, должны так же
отдаваться своему делу. Он с большим трудом и неохотой доходил до
осознания того, что у его сотрудников и учеников, помимо их занятий
наукой, может быть еще и какая-то личная жизнь. Он совершенно не
выносил людей, работающих с прохладцей; эпитет «бездельник» был
для него самым уничтожающим при характеристике сотрудника или
студента.
В назидание сотрудникам и с целью поощрить их к активной
деятельности Н.Е. распорядился однажды вывесить на доске объявлений
в лаборатории (где вывешивались и серьезные, и шуточные объявления)
следующую выдержку из циркуляра Морского технического комитета,
которая ему очень нравилась: «Никакая инструкция не может перечислить
всех обязанностей должностного лица, предусмотреть все отдельные
случаи и дать вперед соответствующие указания, а поэтому господа
инженеры должны проявлять инициативу и, руководствуясь знаниями своей

s (fc
\
**»
* %#
*
>
.»»**■
<*« .СЯй
ж
le
it i;.,
»* • Г „•
JN
X
Н.Е.Алексеевский любил, когда к нему приезжали гости. Слева направо:
ОЛ.Курбатова, Н.И.Филипович, Е.И.Филипович, Е.П.Курбатова (в окне) и
Н.Е.Алексеевский. 1965 год.
специальности и пользой дела, прилагать все усилия для оправдания
своего назначения». (Циркуляр № 15 — 1910 г. Морского технического
комитета).
Будучи жестким и требовательным к сотрудникам при совместной
работе, Н.Е. в то же время был очень отзывчив к нуждам окружавших
его людей. Их личные неприятности, болезни, материальные нужды
никогда не оставляли его равнодушным. Он постоянно хлопотал то об
устройстве на работу, то о получении квартиры, то о повышении зарплаты
для кого-то из своих «ребят» и большим упорством добивался нужного
результата.

У Н.Е. было много учеников, и ко всем он был очень привязан. Его
интересовали не только их научные и рабочие дела, но и житейские,
личная судьба каждого из них. В разные годы становясь
самостоятельными, они расставались с ним, но с большинством из них он продолжал
всю жизнь поддерживать не только научные, но и самые сердечные
человеческие отношения, радовался их успехам, огорчался неудачами,
помогал, как мог.
Много сил положил Н.Е. на создание и успешную работу
Международной лаборатории сильных магнитных полей и низких температур в
г.Вроцлаве (Польша), где с самого ее открытия в 1968 г. был бессменным
председателем Совета. Дважды в год, весной и осенью, он на месяц,
а то и дольше ездил работать во Вроцлавскую лабораторию. Своей
энергией, одержимостью он и там заражал работавших вместе с ним
людей. Как мне говорили его польские коллеги, с приездом «пана
профессора» там начиналась настоящая работа, без скидок на какие-
либо трудности и обстоятельства.
Отдыхать, в обычном понимании этого слова, то есть расслабляться,
отвлекаться от дела, которым он занимался, Н.Е. не умел и не любил.
Я помню, как однажды на юге, в самом начале нашего там пребывания,
он сказал, сидя у моря: «Знаешь, я, наверное, уже отдохнул: меня тянет
в лабораторию». В другой раз, зимой, когда после долгих моих
уговоров мы выбрались в академический дом отдыха «Мозжинку»
покататься на лыжах, он выдержал там всего два дня; на третий день
ему надоели и лыжи, и зимний лес, потянуло в лабораторию, и мы
вернулись в Москву.
Пока в институте был гелий и была, таким образом, возможность
продолжать эксперименты, невозможно было уговорить его взять отпуск.
Уже будучи в отпуске, Н.Е. часто под различными предлогами наведывался
в лабораторию, и, как только возвращались первые отдохнувшие
сотрудники, стремился раньше срока появиться на своем рабочем месте.
Поэтому из года в год у него постоянно накапливались'Недели и месяцы
неиспользованного отпуска.
Он радовался, если научная конференция совпадала по времени с
его отпуском (т.е. была не в ущерб его работе в лаборатории), и говорил,
что сама поездка на конференцию — это уже отдых, хотя и подготовка
к докладу на конференции, и сам доклад, и организационные вопросы,
связанные с конференцией, которыми ему в качестве руководителя Совета
по физике низких температур приходилось заниматься в течение ряда
лет,— все это, конечно же, требовало от Н.Е. большой и напряженной
работы. Но научная работа, и особенно работа в лаборатории, по-
видимому, действительно мало его утомляла, в ней состоял смысл его
жизни; уставал он от всякой околонаучной суеты.
Отпуск Н.Е. чаще всего проводил на даче, и когда мы с ним туда
выезжали, машина больше чем наполовину была загружена его вещами:

,ф.^
iWl ,t 4 ч "- * •
L
связками книг и журналов, многочисленными туго набитыми портфелями
с разного рода бумагами, с экспресс-информацией и т.п. (Его мама
рассказывала мне, что эта черта была свойственна ему еще в детстве:
когда они летом куда-нибудь выезжали, он тащил с собой чуть ли не
все свои книги и игрушки.)
На даче у Н.Е. были, конечно, и обычные дачные занятия: он то
мастерил новое крыльцо, то подводил фундамент под террасу, то возился
с машиной. Мы ходили в лес за грибами (искать грибы он очень любил),
ездили купаться на водохранилище. Но каждый вечер он, как правило,
проводил за письменным столом.
Н.Е. часто составлял себе список неотложных дел, озаглавленный: «Что
надо сделать». У меня сохранилось несколько таких листков. Обычно
список состоял из 12—15 пунктов, и все это были дела, связанные с
его научной работой. На даче списки неотложных дел тоже составлялись,
но там наряду с такими пунктами, как «подготовить статью», «просмотреть
работы из экспресс-информации», мог стоять и такой: «отбить косу», что
он и делал с большим увлечением.
Работа на земле его мало интересовала, и если он брал в руки лопату,
то только чтобы помочь мне; если возился с яблоней, то только тогда,

когда она нуждалась в помощи или лечении: ставил подпорки под ветви,
чтобы они не ломались, тщательно обрабатывал и бинтовал трещины в
коре, то есть помогал слабым, больным растениям, вел себя скорее как
врач, чем как садовод. Но косить, а также заниматься плотницкими
работами, очень любил. Руками он вообще мог делать многое, причем
проявлял удивительное терпение и упорство: мог часами вытачивать
какую-нибудь деталь, долго возиться с электроприбором или замком.
Однажды Н.Е. сделал сам довольно сложный резной наличник на окно,
и он получился у него не хуже, чем у плотника, хотя никогда раньше
подобной работой он не занимался.
Для плотницкой, столярной, слесарной и другой ручной работы у него
был в большом количестве всякого рода инструмент. Когда недалеко от
нас открылся магазин «Тысяча мелочей», любимой прогулкой Н.Е. стало
посещение этого магазина, и каждый раз он там присматривал и покупал
какое-нибудь новое приспособление для работы руками, как он считал,
совершенно ему необходимое.
В разные годы были у него на отдыхе и различные другие занятия,
которые довольно быстро сменяли друг друга: любительское кино и
фотографирование, магнитофон и видеомагнитофон, подводная охота со
специальным ружьем, ластами и аквалангом (единственным трофеем его
подводной охоты, как он сам, смеясь, говорил, была пустая консервная
банка), байдарка (правда, его не столько интересовало плавание на ней,
сколько ее сборка и разборка), мотоцикл,велосипед, автомобиль и т.д.
Но очень скоро он охладевал к очередному своему увлечению, и, в конце
концов, все это снаряжение оседало где-нибудь в углу или на полках
и пылилось в забвении.
Наиболее сильным и продолжительным из всех увлечений был
автомобиль. За тридцать с лишним лет у Н.Е. сменилось четыре машины,
и со всеми он любил возиться, но как он сам, шутя, говорил, настоящая
любовь была у него только к первой автомашине — одной из ранних
моделей «Москвича». К остальным он испытывал более спокойную
привязанность. Н.Е. очень любил ездить быстро, особенно за городом;
он совершенно не терпел, когда на шоссе перед ним шла машина,
непременно обгонял ее и успокаивался только тогда, когда впереди до
горизонта была пустая дорога. Когда мы выезжали на дачу, в машине
очень часто повторялась одна и та же сцена: садясь за руль, Н.Е. говорил
мне: «Сегодня поедем потихоньку». Я согласно кивала головой. Впереди
идет машина — обходим. Еще машина — опять обходим. Стрелка
спидометра показывает 70, 80, 90, 100, наконец, — 110 км/час. Мы «едем
потихоньку».
Н.Е. был очень сильным физически, здоровым и выносливым
человеком. В молодости он играл в теннис, бегал на коньках, пробовал даже
заниматься фигурным катанием: с юности и до самых последних лет
любил ходить на лыжах и плавать. В воде он чувствовал себя как рыба,

совершенно не уставал, заплывал так далеко, что его не было видно
с берега, и соседи по пляжу удивлялись, как я спокойно к этому отношусь.
Однажды в Коктебеле, когда мы с друзьями отправились берегом моря
в Сердоликовую бухту (в 3—4 км от Коктебеля), Н.Е. весь путь туда и
обратно проделал вплавь. Он любил также пешие прогулки на большие
расстояния, шел в быстром темпе, так что за ним трудно было угнаться.
Со стороны казалось, что он куда-то очень спешит.
Характер у Н.Е. был очень сложный, весь состоял из контрастов: он
был вспыльчив и мог сгоряча сказать что-то, о чем потом приходилось
сожалеть, и в то же время хладнокровен и осмотрителен при принятии
важных решений (как правило, решение, к которому он приходил,
оказывалось самым разумным в данной ситуации); был крайне нетерпелив,
когда ему приходилось тратить время, с его точки зрения, впустую, и
проявлял безграничное терпение, когда был занят чем-то ему нужным;
был замкнутым, закрытым человеком, но иногда вдруг проявлялась в нем
совершенно детская открытость и доверчивость.
Закрытость была одной из основных черт характера Н.Е., развитию
и укреплению которой в значительной мере способствовало время, в
которое его характер формировался. У него был свой внутренний мир,
в который он не впускал даже самых близких ему людей, и лишь иногда
дверь в этот мир приоткрывалась. Поэтому многим Н.Е. казался
человеком замкнутым и довольно суровым. В известной мере он и был
таким. Но эта суровость куда-то исчезала в обстановке неофициальной,
в обществе людей ему приятных; он становился открытым,
непосредственным, заразительно смеялся, остроумно шутил, был всегда центром
внимания.
Н.Е. очень не любил всякого рода словоизлияний. О себе и о своей
жизни он рассказывал мало и скупо и чаще всего в ироническом тоне.
Он всегда избегал «высоких» слов, редко хвалил своих сотрудников и
учеников, да и своих близких— тоже. Если, например, он говорил, что
кому-то в его лаборатории удалось сделать «неплохую работу», это
означало, что работа заслуживает самой высокой оценки. Когда кто-нибудь
хвалил его, Н.Е. чувствовал себя неловко и каким-нибудь ироническим
замечанием старался свести на-нет хвалебные слова, хотя они все-таки,
наверное, были ему приятны.
Вспыльчивость Н.Е. сильно вредила ему в жизни, особенно в
отношениях с начальством. В минуту гнева ему было все равно, кто вызвал
эту вспышку: доставалось и подчиненным, и начальству. Вскоре он отходил
и, если был неправ, всем своим видом (но не словами!) показывал, что
раскаивается в срыве. Однако, если ему была нанесена серьезная обида,
если кто-нибудь поступал с ним непорядочно, в Н.Е. как бы что-то
обрывалось по отношению к этому человеку, он просто вычеркивал его
из своей жизни. В таких случаях он говорил: «Меня обмануть можно только
один раз.» . .

Конечно, у Н.Е., как у всякого активно работающего человека, были
свои недоброжелатели, люди, с которыми он «воевал» в науке; да и
горячность его, и острый язык подчас создавали ему врагов. Но он
боролся с ними всегда «с открытым забралом», был совершенно
неспособен на какие-либо закулисные обходные маневры. Чувство чести было
ему присуще в самой высокой степени.
Несмотря на то, что научная работа поглощала, казалось бы, все его
время, Н.Е. поражал своей осведомленостью в самых различных областях,
был интереснейшим собеседником. Он хорошо знал русскую и западную
классическую литературу, был в курсе литературных новинок. Он очень
любил поэзию; томики стихов нашей домашней библиотеки пестрят его
закладками на страницах с особенно любимыми стихами. Трудно
перечислить поэтов, к стихам которых он постоянно возвращался: зто и
Пушкин, и Гейне, и Тютчев, и А.К.Толстой, и Ахматова, и Заболоцкий
и многие, многие другие. Просматривая свежие газеты и журналы, он
прежде всего отыскивал стихи и, если находил что-нибудь талантливое,
тут же читал стихотворение мне вслух и при этом всегда немного
волновался.
Н.Е. глубоко чувствовал музыку, особенно серьезную, классическую.
Когда он слушал хорошую музыку, он не мог заниматься ничем другим,
весь отдавался ей, и видно было, что она сильно на него действует.
Вкусы его были широки и разнообразны: наряду с классикой он любил,
например, и русский романс, и многие вещи Вертинского.
В семье у нас постоянно была атмосфера розыгрыша, подшучивания
друг над другом. Все это чаще всего исходило от Н.Е. Он был неистощим
на всякие переиначивания слов, меткие прозвища, остроумные каламбуры.
Тем, кто видел и знал Н.Е. только в рабочей обстановке, может быть,
трудно себе это представить, но в характере его, каким он проявлялся
дома, было много детского: детская чистота восприятия, детская
открытость и незащищенность, детская доброта и боязнь причинить боль
какому-нибудь живому существу, детская доверчивость, которая иногда
подводила его в деловых отношениях. Когда он вечером возвращался
домой, и радости, и огорчения прошедшего дня — все было написано
на его лице, все было видно с первого взгляда. Обычно на вопрос: «Как
прошел день?» он охотно и.подробно рассказывал обо всем, особенно
о неприятностях; по-видимому, это было ему необходимо: настроение его
сразу улучшалось.
Он был очень чуток; когда у меня что-то не ладилось, от него
невозможно было это скрыть, хотя я и пыталась делать вид, что все
хорошо. Он очень умел поднять настроение какой-нибудь остроумной
шуткой, дать дельный совет. Его поддержка, его советы всегда помогали
мне в трудную минуту; это была моя постоянная опора.
Николай Евгеньевич был на редкость внимательным, заботливым и
любящим сыном. Его мама, Людмила Ивановна, принадлежала к тому,

теперь уже ушедшему, поколению русской интеллигенции, которое
отличалось высочайшей духовностью и культурой, активным отношением к
жизни. Л.И. с живейшим интересом и участием относилась ко всем
окружавшим ее людям. Она постоянно о ком-то заботилась, кому-то
помогала; часто это были люди, совершенно ей посторонние. Меня всегда
поражала теплота взаимоотношений, духовная близость между Л.И. и Н.Е.,
нечастая между матерью и взрослым сыном. Л.И. буквально жила
интересами Н.Е., его делами и заботами. Н.Е. отвечал ей не только
вниманием и сыновней любовью; чувствовалось, что мать для него очень
близкий друг.
С трогательной заботой и вниманием относился Николай Евгеньевич
к Ольге Николаевне Трапезниковой, вдове Льва Васильевича Шубникова,
под руководством которого он делал свои первые шаги в науке.
Лев Васильевич Шубников погиб в 1937 г. во время политических
репрессий. На протяжении ряда лет Н.Е. делает все, что в его силах,
для увековечения памяти Льва Васильевича. Он пишет статьи о жизни
и научной деятельности Л,В., воспоминания о нем; многократно
обращается к руководству Академии наук, а также к зарубежным коллегам
по вопросу об учреждении премии имени Л.В.Шубникова. Хлопоты эти,
к сожалению, оказались безрезультатными из-за ухудшения финансового
положения в стране, хотя решение об учреждении такой премии уже было
принято Президиумом АН СССР (22.01.91). Об Ольге Николаевне
Трапезниковой Н.Е. заботился постоянно как о самом близком и дорогом
человеке. В значительной мере благодаря его настойчивым уговорам и
энергичным хлопотам О.Н. смогла получить ученую степень доктора наук
без защиты диссертации, по совокупности работ. Во время всесоюзных
и международных конференций по низким температурам, организацией
которых Николаю Евгеньевичу приходилось заниматься в качестве
председателя научного совета, он среди всех других своих дел никогда не
забывал позаботиться, чтобы Ольга Николаевна была включена в число
участников конференции, чтобы доклад ее был назначен на удобное для
нее время, чтобы она и сопровождающие ее сотрудники были хорошо
устроены и т.д.
Жизнь Николая Евгеньевича была очень непростой, в ней было немало
трудностей и разочарований. И, все-таки, мне кажется, можно сказать,
что он прожил жизнь счастливую: судьба его сложилась так, что большую
часть времени,отпущенного ему на земле, он был поглощен любимым
делом. До самых последних дней он продолжал работать в науке.

Г.Э.Карстенс
ВЕЛИКИЙ ТРУЖЕНИК
Николай Евгеньевич очень любил высказывание одного из великих мира
сего, по-моему, это Гете:
Способности? Кто их не имеет.
Таланты — игрушки для детей.
Только прилежание делает Мужа,
Только неимоверный труд — Гения.
Эти слова, как бы являются прологом к разговору о Николае
Евгеньевиче. Его послужной список работ весьма велик и по многим причинам
превосходен. «Молодость», возможность самозабвенно трудиться длится
для ученого примерно от 20 до 60 лет. Такова статистика, и кажется
многовато, но труд в 60 лет облегчает огромный, приобретенный за годы,
опыт и интуиция. Однако большой расход умственной энергии уже ничем
не восполняется. Это мы забываем потому, что не чувствуем своих лет
и тогда, хотим мы или нет, происходит переход жизни в другую,
«взлетную» ипостась. То, что мы называем жизнью, биология человека, для
многих выдающихся ученых сыграла свою жестокую роль. К сожалению,
имела она свое значение и для Николая Евгеньевича, хотя он перебрал
дозволенную ему трудовую норму на целых 20 лет. Это называется
трудовым героизмом.
Николай Евгеньевич был большим ученым и великим тружеником, но
несмотря на это не все его творческие замыслы осуществлялись и
претворялись в жизнь. Он был одержим в постижении чистоты научной
истины. Постоянно и многократно проверял свои выводы и результаты
экспериментов. Такое недоверие к себе, к своим сотрудникам, к
получаемым данным требовало много времени, мучительных раздумий,
глубокого анализа. И все же лаборатория, созданная Николаем Евгеньевичем,
пользовалась всегда всеобщим уважением и мировым признанием. Для
решения многих проблем электронной структуры металлов требовались
образцы предельной чистоты. Николай Евгеньевич был первым,
поднявшим вопрос о создании коллекции особо чистых металлов. На это им
было получено одобрение Академии наук, выделены 2 миллиона денег
и возможность распределения заказов по предприятиям и институтам
СССР. Эта коллекция сыграла свою важную роль в обеспечении чистыми
металлами многих институтов СССР и зарубежья.
Алексеевский очень уважал и любил сотрудников, умеющих работать
руками.Сам мог выполнять тончайшие ювелирные работы по монтажу
современных криостатов. Был неплохим стеклодувом, токарем,
электриком. Любил работать на уникальной японской плазменной установке по
получению сплавов и монокристаллов тугоплавких металлов. Замечательно,

когда большой ученый.может делать все. Таким же был и Петр
Леонидович. Н.Е. не был добреньким Дедом Морозом. Всегда предельно
требовательный,не допускающий несобранности, забывчивости, он прежде
всего был суров к себе, даже аскетичен, непримирим к любой слабости,
если она мешала работе. Его официальная должность — заведующий
лабораторией, но он был еще и высококвалифицированным педагогом,
учителем ученых. Под этим многие могли бы подписаться. Правительство
СССР, Польша, ГДР высоко оценили научную деятельность Н.Е. и
наградили его своими орденами. Необходимо отметить роль Н.Е. по
конструированию и созданию уникальных масс-спектрометров высокого
разрешения с неоднородным магнитным полем.Это были великолепные
приборы разного назначения. Мне пришлось работать на стеклянном
масс-спектрометре и проводить анализы на газовое содержание в
металлах всей таблицы Менделеева. Прекрасная машина. Я до сих пор
ощущаю то удовольствие и удовлетворение, которое получал, работая на
нем. По решению Академии Наук масс-спектральная тема была передана
Энергетическому институту. А жаль, что там она заглохла.
В апреле 1993 г. у Николая Евгеньевича случился 2-й инсульт. Он
пролежал месяц в больнице и вернулся домой. Дома его удержать,
естественно, не могли. Он ежедневно выходил на работу. Сложности
1960 год. В Харькове на Всесоюзном совещании по физике низких температур.
Слева направо: П.Е.Рубинин, Н.Е.Алексеевский, ПЛ.Капица и Г.Э.Карстенс.

нашей жизни и, в особенности, Науки сильно волновали его. Он также
очень переживал отказ дирекции дать комнату в нашем общежитии
сотрудникам академика Г.Г.Девятых, работающих совместно с нами по
исследованию теплоемкости высокочистых металлов. В лаборатории было
холодно. Он простудился и с высокой темпертурой был отправлен в
больницу. К великому сожалению в реанимационном отделении не
выдержало сердце.
23 сентября Н.Е.Алексеевский скончался, оставив нас, его учеников
и последователей, сиротами.
Н.Б.Брандт
ЛУЧШИЕ ГОДЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
В 1946 г. я демобилизовался. Начав войну под Москвой закончил ее
в г. Бейтенау в Восточной Германии. На физический факультет МГУ был
принят без экзаменов, как демобилизованный и как окончивший среднюю
школу с отличием. Уже не помню, кто посоветовал мне в начале 3-го
курса съездить на семинар в Институт физических проблем АН СССР.
Посещение института произвело на меня неизгладимое впечатление.
Трудно передать словами то чувство, которое я испытал. Это была какая-
то смесь благоговения и очарованности. Наверное такое же чувство
испытывает верующий во время посещения Храма. Сам стиль и
архитектура института, обстановка, массивные старинные напольные часы в
приемной, ковровые дорожки на лестнице и коридорах, размеренный и
неторопливый стиль жизни, отношения между сотрудниками создавали
какую-то особую атмосферу, которая была для меня совершенно
необычной и которая дополнялась атмосферой таинственности и значимости того,
что делалось в лабораториях института. Тогда я сразу же понял, что это
единственное место, где я хотел бы учиться и работать. Так я
распределился на кафедру физики низких температур, которой в то время
заведовал А.И. Шальников. Нас было четверо: я, Ефим Ицкевич, Вера
Бравина и Валя Балашова. С Николаем Евгеньевичем Алексеевским я
впервые познакомился в спецпрактикуме по физике низких температур,
несколько задач которого располагались в большом зале института на
первом этаже, в котором находилась знаменитая установка П.Л. Капицы
для получения сверхсильных импульсных магнитных полей. Тогда я не
знал, что вся моя дальнейшая научная судьба будет связана с этим
человеком. Распределил меня в лабораторию Николая Евгеньевича
несколько позже А.И. Шальников. Это было в конце 6-го семестра, незадолго
до начала летних каникул. Николай Евгеньевич заявил, что сейчас в
лаборатории мне делать нечего и дал мне книжку В.Л. Гинзбурга
«Сверхпроводимость», чтобы я ее прочитал летом. Это была книжка,

подаренная Н.Е. Алексеевскому автором с дарственной подписью
«Дорогому Коле от автора. В. Гинзбург». Надо сказать, что когда я показывал
эту книгу своим однокурсникам, то эта надпись производила на всех
исключительное впечатление, все думали, что выдающийся ученый
подарил эту книжку мне, студенту 3 курса. Летом я с товарищами уехал
отдыхать в Молдавию на Днестр в местечко Яруга, где мы подрабатывали
фотографированием местных жителей, ловили рыбу, загорали, купались,
немного путешествовали. Тем не менее, в свободное от развлечений
время я внимательно прочитал «Сверхпроводимость», чем поразил Николая
Евгеньевича по окончании каникул. Много лет спустя, Николай Евгеньевич
неоднократно вспоминал, что я был единственным его студентом, который
потратил летние каникулы на изучение сверхпроводимости.
С сентября 1948 г. я начал работать в лаборатории Алексеевского.
Лаборатория состояла из двух частей. Одна, где Николай Евгеньевич
занимался сверхпроводимостью, располагалась на первом этаже и
выходила в зал «сильных магнитных полей». Это была небольшая, 18 —
20 кв.м., комната с одним окном, в середине которой находился
швейцарский электромагнит со сменными полюсными наконечниками и
регулируемым зазором, в котором можно было получать магнитные поля
до 20—25 кэ.
В то время это был шедевр лабораторного оборудования. Вторая часть
находилась в подвальном этаже. Там Николай Евгеньевич занимался
разработкой масс-спектрометра оригинальной конструкции. Для
повышения чувствительности была использована интересная идея: заряженные
частицы двигались в неоднородном магнитном поле, так что величина
отклонения частиц определялась не только их массой, но и
напряженностью магнитного поля, которая для траекторий более тяжелых и более
легких частиц была различна, что дополнительно увеличивало
разрешающую способность прибора. Эти работы были закрыты, подвал
дополнительно охранялся и проникнуть туда для меня было невозможно. Связь
между «верхом» и «низом» осуществлялась только по телефону, причем
когда бы я ни звонил вниз, в любое время дня и ночи в телефонной
трубке всегда слышался звук работающего форвакуумного насоса.
Николай Евгеньевич выделил мне рабочее место слева от входной
двери. В лаборатории было всего три стола. Один Николая Евгеньевича,
второй — его лаборанта, третий, стоявший слева у стены, достался мне.
Надо отметить, что условия работы в ИФП были просто замечательные,
хотя и отличались определенным своеобразием. Во-первых, было принято,
что каждый практически все делает для своей работы сам: мелкие
стеклодувные и механические, радиотехнические и монтажные работы,
ремонт и наладку приборов и т.д. Конечно, некоторые крупные работы,
как например изготовление сосудов Дьюара, других сложных изделий из
стекла, а также требующих прецизионной механической обработки,
выполнялись в стеклодувной и механической мастерских института. Во-
вторых, был открыт доступ всех сотрудников и студентов, выполняющих

дипломные работы, на склад, куда можно было просто зайти и взять
любые нужные для работы материалы, радиодетали и т.п.
В первый день, когда я пришел в лабораторию, Н.Е. мне сказал: «Вы
пока привыкайте, а когда перестанете тут все бить, я скажу вам, что
делать». И приставил меня к своему лаборанту Васе Зерцалову для
выполнения подсобных работ . По своей наивности я воспринял слова
Николая Евгеньевича как некоторую индульгенцию на возможный
материальный ущерб, который я нанесу лаборатории в процессе
акклиматизации. Поэтому, когда дня через два-три я разбил дьюар, я воспринял
это совершенно спокойно и ничуть не огорчился. Даже испытал некоторое
чувство удовлетворения от того, что сбылось предвидение моего научного
руководителя. На следующий день Н.Е. пробурчал: «Дайте дьюар!». Я
спокойно сообщил, что его разбил. И что тут началось! Н.Е. кричал минут
десять, как минимум. Это произвело на меня такое сильное впечатление,
что больше я не разбил в лаборатории ни одного дьюара.
Работать с Алексеевским было необыкновенно интересно. Время,
проведенное в его лаборатории в ИФП, было, несомненно, самым
счастливым временем в моей жизни. Сказать, что Николай Евгеньевич
любил науку — это ничего не сказать. Для Алексеевского наука была
главной целью жизни. Она была священна. Это была религия, которой
он поклонялся. Это было нечто, важнее чего ничего не существовало.
Все приоритеты отдавались только науке. Малейшая измена науке не
прощалась. Это была вещь, которую нельзя было ни с чем делить. Не
дай Бог в рабочее время заняться чем-то другим, сделать что-либо для
себя лично или для дома. Это считалось святотатством, преступлением.
Интересно, что вне лаборатории Николай Евгеньевич был очень
остроумным, веселым и интересным собеседником, свободно
ориентировался в современной литературе и поэзии, которую особенно любил.
Но как только он переступал порог лаборатории, то становился другим
человеком. Все, что было вне ее, переставало существовать. От Н.Е.
исходила какая-то внутренняя напряженность и сосредоточенность, он был
полон новых планов и идей. Им владело страстное желание осуществить
их как можно быстрее, любой ценой. Мне приходилось встречать много
талантливых физиков, для которых тщательная отработка методики и
экспериментальной установки составляли не менее, а может быть и более
важную часть их исследовательской деятельности. При этом изящество
найденных методических и конструктивных решений доставляли им
истинное эстетическое наслаждение. Алексеевский не относился к их числу.
Он был другим. Его неукротимая энергия, темперамент, необычайная
активность не могли мириться с медленным эволюционным путем развития
научных исследований. Он работал ради результата. Ему нужен был
результат. Результат любой ценой. Если во время эксперимента треснула
вакуумная система — не останавливая работы, попытаться ликвидировать
течь, если кончился гелий — долить, сломался прибор — заменить другим,
но во что бы то ни стало довести эксперимент до конца. Каждый рабочий

день значил для него слишком много, чтобы его можно было потерять.
Но это не означало, что Н.Е. нужен был любой результат. Ему нужен
был только правильный, абсолютно надежный и воспроизводимый
результат. Вот на воспроизведение экспериментальных данных, варьирование
условий эксперимента, проверку и перепроверку Алексеевскии времени
никогда не жалел. Он был нетерпим ко всякого рода халтуре, небрежности
при измерениях и анализе полученных данных, любой недобросовестности.
Он органически не принимал необоснованное прожектерство, любую
профанацию в науке, скороспелые и недостаточно аргументированные
выводы. Здесь он был беспощаден, особенно по отношению к своим
ученикам. Одно время меня очень увлекала идея о возможности
существования сверхпроводимости в неравновесных условиях, когда казалось
бы снимается ограничение на величину электрон-фононного
взаимодействия, связанного с устойчивостью кристаллической решетки. Надо
признать, что эта идея сразу же была отвергнута В.Л. Гинзбургом. Но это
меня не убедило, и я рассказал о ней Николаю Евгеньевичу. Через
некоторое время, когда я придумал некоторую модификацию
первоначальных соображений, Н.Е., с которым я встретился на одном из
низкотемпературных совещаний, спросил: «Ну что, Коля, продолжаете гадить
в науку?». И надо признать, хотя меня тогда обидело это высказывание,
Н.Е. оказался прав. Но это я понял значительно позже. Я думаю, что
определенная нарочитая и характерная для Николая Евгеньевича грубость
высказываний была чисто внешней манерой, может быть даже
своеобразной маскировкой, скрывающей добрую и легко ранимую душу.
У Николая Евгеньевича была одна замечательная черта характера —
он никогда не мог вечером уйти из лаборатории, если в ней оставался
работать хотя бы один сотрудник. Надо сказать, что в то послевоенное
время все работали в институте очень много, так что рабочий день
составлял далеко не 8 часов, а много больше. Главное внимание Н.Е.
уделял тогда своей работе в «нижней» лаборатории и наверху появлялся
обычно вечером, часов в 9—10 и с насупленным, недовольным видом
спрашивал: «Куда подевался этот сукин сын Борис?». Боря Самойлов был
в то время аспирантом у Алексеевского, хотя выполнял работу в
лаборатории П.Г. Стрелкова. Я отвечал, что уже поздно, Николай Евгеньевич,
ведь уже 10 часов, а ему далеко ехать до дома. Если вам нужно чем-
нибудь помочь, я с удовольслтвием помогу.
Я очень любил работать по вечерам. Днем было суетно. Лаборатория
маленькая. Толпится народ. Заходят, уходят. Мешают. А вечером, когда
все расходились по домам, было очень спокойно и радостно работать.
В то время я не представлял себе, как это можно устать на работе.
Интересная работа — это радость и счастье. А так как кроме нее было
много всяких интересных дел, которые нужно было делать, я очень
дорожил каждой минутой времени, проведенного в лаборатории Николая
Евгеньевича. Так вот, за все время нашей совместной работы (в ИФП
это почти 2,5 года), Николай Евгеньевич никогда не уходил из лаборатории

раньше меня. Бывали дни, когда он, наверное, очень уставал и часов
в 11 вечера начинал смотреть на часы. Я всегда" предлагал доделать
работу самому (т.е. подготовить установку к завтрашнему дню,
смонтировать образец, собрать криостат, подключить, наладить, проверить
радиотехнику и т.д.), но не было случая, чтобы он согласился уйти раньше.
Тогда он вставал и пробормотав: «Пойду принесу чего-нибудь поесть», —
уходил из лаборатории и минут через 15 возвращался с бутербродами
и, перекусив, мы продолжали работу. Иногда Николай Евгеньевич
приглашал зайти к нему поужинать. Жил он рядом с институтом в доме
для сотрудников с двухэтажными квартирами. Квартира Н.Е. располагалась
на первом этаже, к которой много позже, когда он женился, присоединили
еще одну комнату от соседней квартиры. Н.Е. жил тогда вместе с мамой,
очень милой и заботливой женщиной. Уходили вместе. Позднее в
лаборатории появились новые студенты — Таня Костина и Володя Липаев.
Но порядок оставался неизменным. Все работали до поздней ночи. Это
прибавило хлопот Николаю Евгеньевичу. В лаборатории появилась дама.
Отпускать ее одну ночью было как-то неудобно. А у Николая Евгеньевича
был «Москвич» — маленькая машинка первой модели. Теперь Николаю
Евгеньевичу приходилось всю компанию развозить ночью по домам. Я
жил на Арбате, а Таня дальше по Садовому кольцу у американского
посольства. Иногда приходилось развозить 4-х человек, а поместиться
троим на заднем сидении «Москвича» в нормальном положении было
практически невозможно. Кому-то одному приходилось полулежать на
коленях у сидящих, упираясь ногами и головой в стекла задних дверей.
Я как-то пошутил, что как хорошо, что вышло постановление ЦК и Совмина
о мерах по повышению качества продукции — стекла выдерживают
огромную нагрузку. К моему удивлению, Николай Евгеньевич, который
очень любил пошутить и ценил остроумие, никак на это не прореагировал.
Лишь позднее я понял, что в то время постановления ЦК в шуточной
форме упоминать было опасно, и мудрый Николай Евгеньевич дал понять,
что на эту тему лучше не говорить. Другое дело — анекдоты на бытовые
и супружеские темы. Николай Евгеньевич знал их огромное множество,
причем — и это редко бывает — все они были остроумными и никакой
пошлости. У Николая Евгеньевича был хороший вкус и чувство меры.
В лаборатории было две установки для измерения магнитного момента
сверхпроводников баллистическим методом: образец перемещался при
помощи штока, верхний конец которого выходил через сальник в капке
Дьюара из одной катушки в другую, и регистрировалось смещение на
шкале зайчика баллистического гальванометра. Когда измерялись
сверхпроводящие сплавы, наблюдался, так называемый тайм-эффект —
величина «отброса» гальванометра постепенно уменьшалась в течение
времени, и нужно было дождаться пока установится равновесное
значение. Это был длительный процесс: иногда, чтобы получить нужное
значение отброса, требовалось около часа времени. И вот во время таких
измерений я как-то обнаружил, что если резиновую трубку, через которую

откачивался гелий из криостата, переместить в пространстве —
гальванометр давал отброс! Долгое время никто не мог понять, в чем дело.
Потом я догадался, что резиновая трубка электризовалась, и ее
перемещение создавало импульс электрического тока. Николай Евгеньевич
назвал этот эффект «эффектом прямой кишки» и долгое время шутил
на эту тему, входя в лабораторию.
При всех достоинствах у Николая Евгеньевича был один недостаток —
он не любил писать, даже научные статьи, не говоря уже о всяких отзывах
на диссертации, экспертных заключениях и т.д. Поэтому он очень охотно
поручал это делать мне, заявив: «Фирма наша, деньги — Ваши». А деньги
были тогда, в голодное послевоенное время, для меня очень существенны.
Когда к Николаю Евгеньевичу приносили на отзыв диссертацию, он обычно
передавал ее мне с напутствием: «Мура», «Так себе» или: «Посмотрите
сами». Этим я и руководствовался. А соискателю он говорил: «По всем
вопросам обращайтесь только к Николаю Борисовичу». При этом
соискатели меня и в глаза не видели и понятия не имели, кто такой Николай
Борисович, но заведомо проникались уважением и испытывали трепет
при упоминании моего имени. Я сначала не понимал, откуда такое ко
мне отношение, пока не произошел следующий случай. Обычно
соискатели приходили за отзывами или для выяснения неясных вопросов
вечером, после окончания официального рабочего дня. Из вестибюля
института они должны были позвонить по телефону в лабораторию Н.Е.
Алексеевского и если там в данный момент никого не было — в
лабораторию П.Г. Стрелкова, где работал аспирант Николая Евгеньевича
Борис Самойлов. Как-то вечером мне передали, что меня ждут в
вестибюле. Я вышел и застал там крайне смущенного соискателя, который
пробормотал извинения, что оторвал меня от ужина, и я никак не мог
понять, о чем идет речь. Оказалось, что он позвонил в лабораторию П.Г.
Стрелкова, попросил меня, а Борис, человек очень остроумный и большой
любитель всяких розыгрышей и шуток, ответил: «Они сейчас чай кушают.
Когда откушают — изволят выйти».
Одной из замечательных черт характера Николая Евгеньевича была
простота и естественность общения со всеми своими сотрудниками,
аспирантами и студентами. Он никогда не подчеркивал своего служебного
положения, всегда разговаривал на равных, даже со студентами. Это
касалось и научных, и общежитейских вопросов. С Николаем Евгеньевичем
говорить о науке было необычайно интересно. Во-первых, он всегда
искренне радовался удачному эксперименту, новому результату.
Во-вторых, у Николая Евгеньевича всегда появлялись новые идеи, и мы вместе
обсуждали, как их можно наиболее быстро и просто реализовать.
В-третьих, у него была исключительная интуиция, какое-то внутреннее чувство,
позволяющее оценить недежность полученного результата, степень его
достоверности.
Первым моим заданием было разработать и создать систему для
измерения магнитной восприимчивости радиотехническим методом. Об-

разец помещался в измерительную катушку, вторая, наружная катушка,
создавала переменное магнитное поле с небольшой амплитудой. При
изменении магнитной восприимчивости образца изменялась величина эдс,
генерируемая переменным магнитным полем в измерительной катушке.
При начальных условиях этот сигнал компенсировался, и регистрировалось
его появление, когда магнитная восприимчивость образца изменялась.
Этот метод можно было использовать для регистрации перехода образца
в сверхпроводящее состояние, причем образец и измерительные катушки
были пространственно разъединены, что позволяло, например, измерять
сверхпроводящий переход у образца, помещенного в камеру для создания
высокого давления. Нужно было смонтировать узкополосный
низкочастотный генератор, узкополосный усилитель, работающий точно на такой же
частоте, и систему компенсации исходного сигнала. Все это должно было
быть заэкранировано от внешних электромагнитных помех.
Приблизительно через два месяца я такую установку смонтировал. Настал день
испытания. Надо сказать, что до этого времени сверхпроводящий переход
измерялся только баллистическим методом. Пришел Николай Евгеньевич.
Я скомпенсировал исходный сигнал. Включили откачку паров гелия из
Дьюара, и температура начала понижаться и одновременно стрелка
милливольтметра начала перемещаться. Я был страшно разочарован. В
Дьюаре находился образец, у которого температура сверхпроводящего
перехода равняется 3,73 К., и изменение сигнала должно было
происходить только при достижении этой температуры. Николай Евгеньевич
молча отсоединил мою измерительную систему, подключил измерительную
катушку напрямую к баллистическому гальванометру и снова включил
откачку. При достижении температуры 3,73 К. зайчик на шкале
гальванометра резко отклонился в сторону. Николай Евгеньевич сказал: «Вот
это — наука». И ушел из лаборатории. Для Алексеевского важнейшим
достоинством той или иной методики была ее надежность, максимальная
достоверность получаемого результата. Я думаю, даже больше:
возможность экспериментатора ощущать эту достоверность, получать не
косвенную, а прямую информацию об измеряемом свойстве исследуемого
вещества.
Мне потребовалось еще довольно много времени, чтобы довести
переменноточную методику до такого состояния. Однако, когда я снова
попросил Николая Евгеньевича провести испытания, и когда он убедился,
что методика позволяет не просто регистрировать возникновение
сверхпроводящей фазы, но и надежно регистрировать изменение объема этой
фазы при понижении температуры, т.е. степень однородности образца,
и что результаты измерения прекрасно воспроизводятся при повторных
экспериментах, методика была одобрена и прочно вошла в арсенал
экспериментальных методов лаборатории, а затем получила более
широкое распространение. Я был удостоен скупой похвалы, но не более.
Надо признать, что Николай Евгеньевич всегда опасался перехвалить
сотрудников, по-видимому, считая, что это может их испортить. Но он

всегда искренне радовался всякому новому результату и поэтому работать
с ним было особенно интересно.
Вспоминая сейчас времена нашей совместной работы, я неожиданно
для себя понял, что Николай Евгеньевич никогда не относился ко мне
как к «студенту», а позднее как к «аспиранту». Для него я был коллега.
Дискуссии, обсуждения, споры всегда велись «на равных». Только
обоснованные аргументы принимались во внимание. Никакого насилия. Лишь
иногда давление в самой мягкой форме: «Я бы на вашем месте сделал
то-то и то-то ...» Или «Если вы займетесь тем-то, то за пять лет сделаете
докторскую диссертацию». И полное отсутствие так называемой мелочной
опеки. Даже, я думаю, черезчур полное. Все-таки надо что-то не
советовать делать или, по крайней мере, объяснять, почему нельзя так
делать. Или даже, видя явную бессмысленность какого-либо решения,•
просто не допустить, чтобы оно реализовалось на практике. Тут, по-
видимому, проявлялась чрезмерная деликатность Николая Евгеньевича,
уважение к мнению сотрудника, вера в его способности.
В лаборатории Николая Евгеньевича было принято отмечать удачи.
Чаще всего для этой цели использовался разбавленный спирт. В этом
случае событие отмечалось в узком кругу сотрудников, прямо в
лаборатории (естественно, в вечернее время) при закрытых дверях, когда шеф
отсутствовал, что специально проверялось. Но бывало и иначе. В
послевоенные годы на улице Горького в винном магазине (если идти от
Манежной площади вверх, то на правой стороне) иногда продавались
коллекционные вина пятидесятилетней выдержки, вывезенные из
Германии по репарациям. Длинные бутылки из темного стекла были
герметически закупорены длинными пробками и горлышки бутылок залиты
воском. Белые мозельские и красные вина. Я как-то купил по случаю
две бутылки разных сортов и спрятал в лаборатории. Как-то мы обсуждали
с Николаем Евгеньевичем новый результат. В лабораторию вошел Петр
Георгиевич Стрелков и спросил: «Есть что-нибудь интересное?». Николай
Евгеньевич тут же ответил: «Навозну кучу разрывая, Николай Борисович
нашел жемчужное зерно». Дело в том, что я тогда исследовал
гальваномагнитные свойства сплавов, а это был очень «грязный» объект для
исследования — не монокристалличность, примеси, отклонения от
стехиометрии и т.п. А здесь мне удалось вырастить хороший монокристалл
и впервые на сплавах наблюдать квантовые осцилляции магнитосопро-
тивления — эффект Шубникова-де Гааза. После этого я предложил
опробовать коллекционное мозельское, и мы втроем пошли к Николаю
Евгеньевичу домой. Как я уже говорил, у Николая Евгеньевича была
трехкомнатная квартира: две смежные комнаты и спальня. Большая
комната служила гостиной, а маленькая — кабинетом. Вот в этой
маленькой комнате мы и откупорили бутылку,. Вкус вина у меня вызвал
разочарование (чувствовался явный привкус сероводорода). Николай
Евгеньевич ничего не сказал, а Петр Георгиевич заметил: «Мягкое,
своеобразный букет». Я думаю, что все мы в то время не были знатоками

тонких вин, нас объединяло стремление познать неизведанное. Позднее
мы дегустировали и другие сорта всегда в том же самом кабинете и
с участием Петра Георгиевича.
Поскольку мы были студентами кафедры физики низких температур,
специальные лекции читались нам сотрудниками института Физических
проблем, которые работали на кафедре по совместительству. Лекции по
сверхпроводимости читал Николай Евгеньевич, по теории
сверхпроводимости — А.А. Абрикосов. Курс термодинамики — И.М. Халатников.
Замечательный семинар по экспериментальной физике вел зав. кафедрой
А.И. Шальников. Николай Евгеньевич очень серьезно относился к своим
лекциям. На каждую он обычно приносил толстую стопку различных
журналов с большим числом закладок. Я знаю по собственному опыту,
что когда готовишься к лекции, всегда кажется, что материала не хватит
на два часа и поэтому набираешь такой объем, из которого успеваешь
изложить в лучшем случае половину. О серьезности, с которой Николай
Евгеньевич готовился к лекциям, можно судить по тому, что из
принесенной им стопки научных журналов и книг при чтении лекции
использовалась лишь небольшая часть, никогда не превышающая одной трети.
Для меня оставалось загадкой, что содержалось в неиспользованной
литературе: излагалось ли это на следующих лекциях или оставалось для
нас безвозвратно потерянным. Загадка так и осталась неразрешенной.
Николай Евгеньевич, как человек очень глубоко разбирающийся в
материале, боясь неточностей, часто делал всякого рода оговорки. При этом
он, чтобы не потерять время, переходил на скороговорку, напоминающую
бормотание, так что понять все тонкости было практически невозможно.
Когда же мы переспрашивали или задавали вопросы, он начинал
нервничать и отвечал очень раздраженно. На лекциях Николай Евгеньевич был
очень сосредоточен. Столь же серьезно относился к выступлениям на
конференциях и совещаниях. Готовился всегда очень тщательно, а число
слайдов всегда намного превышало то количество, которое
демонстрировалось во время выступления. Обычно к подготовке иллюстративного
материала привлекались все сотрудники лаборатории. Каждому давалось
задание что-то начертить, перефотографировать, сделать слайды и
рисунки для диапроектора, причем весь процесс держался под
постоянным контролем. И во время конференции, после заседаний, Николай
Евгеньевич просил кого-либо из сотрудников зайти к нему в номер, чтобы
сделать что-либо дополнительно. Доклад для него доминировал над всем
остальным, он постоянно думал на эту тему, совершенствовал
содержание, что-то менял, вносил дополнения.
Примечательный штрих: если Н.Е. кого-нибудь и хвалил, то почти
всегда в ироничной форме такого, например, типа: «Ну что? Воткнули
еще одно шило в зад (имярек)?» Имелся в виду кто-либо из занимающихся
аналогичными вопросами. А за хорошо сделанный доклад на конференции
высшей формой одобрения было: «Послушайте, вы хорошо рассказали».
Но это бывало очень редко и говорилось обычно в соответствующих

условиях, не просто по поводу доклада, а при обсуждении связанных
с той или иной проблемой вопросов. У меня с Николаем Евгеньевичем
установились очень хорошие отношения и во время моей дипломной
практики в ИФП, и во время аспирантуры, когда мне по независящим
от меня обстоятельствам пришлось работать не в ИФП, а в лаборатории
П.Г. Стрелкова в Институте метрологии на ул. Щусева, недалеко от
особняка, в котором жил Берия. П.Г. Стрелков работал в Институте
метрологии по совместительству. Его лаборатория, которая занималась
разработкой эталонных термометров для установления термодинамической
температурной шкалы, помещалась в изолированном приделе к зданию
и состояла из небольшого «предбанника», в котором помещался
ожижитель водорода, большой комнаты на первом этаже и подвала. Старшим
в лаборатории был Андрей Станиславович Боровик-Романов. Он и
Маргарита Петровна Орлова занимали верхнюю комнату. Я, Дима Астров,
Наташа Крейнес и Ефим Ицкевич работали в подвале. У меня на всю
жизнь сохранились самые теплые воспоминания об этой лаборатории,
которая приютила меня в лихую годину, и чувство глубокой
признательности всем сотрудникам, которые в ней работали. Замечательная
атмосфера взаимопонимания, взаимопомощи и теплоты помогала всем нам,
несмотря на все трудности, успешно работать. Николай Евгеньевич вместе
с П.Г. Стрелковым часто приезжал к нам в подвал, и мы вместе обсуждали
полученные результаты. Его моральная помощь была очень важна.
Надо сказать, что Николай Евгеньевич очень много сделал для меня
в то время. На старших курсах и во время обучения в аспирантуре мне
приходилось подрабатывать: на одну стипендию прожить вместе с мамой,
которая не работала по состоянию здоровья, было нелегко. Поэтому я
обычно сдавал все экзамены досрочно и летом на три месяца устраивался
в геофизические экспедиции. Вскоре меня заметила дирекция института
физики Земли и стала приглашать в экспедиции на руководящие
должности. Одна из них — и.о. заведующего геофизической станцией Крымского
полуострова. Я был зачислен временно с целью сохранить эту должность
для замещения ее в дальнейшем постоянным сотрудником. Станцию
планировалось создать в Ялте в роскошном особняке, в котором в то
время помещалась Ялтинская сейсмическая станция. До революции это
здание принадлежало одной из фрейлин императрицы. Оно представляло
собой двухэтажную виллу с огромными крестообразно расположенными
открытыми балконами на первом и втором этажах. На один из балконов
второго этажа вела мраморная лестница, увитая сверху и с боков
виноградной лозой. В августе сверху свешивались крупные кисти ягод.
Виллу окружал сад. Для организации работ мне была выделена машина,
а из Москвы прибыло много специальных приборов и оборудования. Я
решил использовать сложившуюся ситуацию и предложил Николаю
Евгеньевичу приехать во время летнего отпуска в Ялту и принять участие
в поездках по Крыму. Он согласился, и после того, как его мама дала
мне кучу указаний, от чего и как я должен уберегать Николая Евгеньевича,

я выехал в Ялту поездом и через несколько дней должен был встретить
учителя, который собирался прилететь самолетом. Я очень отчетливо
помню, как Николай Евгеньевич в сером костюме и галстуке вышел из
автобуса в Ялте. Вид у него был утомленный. Первым делом он сказал:
«Ну, теперь это не нужно», — и снял галстук. Геофизическая станция
располагалась не так далеко от автобусной остановки, но чтобы сразу
же продемонстрировать наши возможности, встречать Н.Е. я приехал на
грузовике.
Этот месяц, проведенный вместе в Крыму, ярко запечатлелся в моей
памяти. Мы много ездили по самым заповедным местам Крыма, были
в пещерном городе в Тепе Кермене, в малодоступных (в то время) местах
на побережье и в горах, ходили к водопадам и горным озерам, загорали
на пляже и купались в море. В один из таких дней, когда мы сидели
на пляже, к нам подошел бродячий художник и предложил нарисовать
кого-либо из нас. Николай Евгеньевич сразу же указал на меня: «Вот
его нарисуйте». Посмотрев на готовый портрет, Николай Евгеньевич,
внимательно следивший за всей процедурой, сказал: «Карандашный
вариант был много лучше. Не надо было раскрашивать». Этот рисунок
хранится у меня до сих пор.
Николай Евгеньевич был спортивным человеком. Он очень любил
плавать. Один раз, где-то на побережье, мы устроили остановку на обед.
Расположились в уютной бухточке. Слева в море выступала скала. Н.Е.
предложил ее обогнуть и посмотреть, что там за скалой. Поплыли вместе.
Море было не очень спокойным и волны мешали плыть быстро. Николай
Евгеньевич плавал стилем, напоминающим кроль. Голова находилась
большую часть времени в воде и он не мог следить за окружающей
обстановкой. Надо признать, плыл он здорово. Я старался не отстать,
и это стоило большого труда. Когда мы оказались против скалы, я
почувствовал, что больше с такой скоростью плыть не могу и готов был
смириться с поражением. Но в этот момент Николай Евгеньевич вдруг
остановился, обернулся назад и увидел меня. Он был очень удивлен:
«Слушайте, вы здорово плаваете. Я думал, что вы и половины не одолели».
Дальше мы плыли медленно. И уже позже, в Москве, когда речь заходила
о том, кто как плавает, Николай Евгеньевич всегда говорил: «Вот Коля
у нас здорово это делает».
И еще один факт: после осмотра пещерного города, который находился
у вершины горы, Н.Е. спускался вниз бегом, а до машины было 3—4
километра. И еще. Несколько раз мы ходили из Ялты по ущельям в горы.
Как-то зашли довольно далеко. Ущелье сузилось, и мы уперлись в почти
вертикальную каменную стену, высотой метров 6—7. И тут, к моему
удивлению, Николай Евгеньевич, никого не предупредив, начал
подниматься по стене вверх. Я очень испугался, что он сорвется. Но, к моему счастью,
поднявшись метра на четыре, профессор благополучно спустился вниз со
словами: «Напрасно вы не хотите, тут подняться пара пустяков».
Николай Евгеньевич очень быстро входил в компанию и держался очень
просто, на равных. В одну из поездок мы остановились на ночевку около

небольшого поселка. Легли без ужина. Можно было переночевать в доме,
но Н.Е. предпочел автомашину. Я из солидарности решил сделать то
же самое. Между тем никаких спальных мешков у нас не было. Было
по одеялу на человека. И все. Я в армии привык спать в любых условиях
и воспринимал отсутствие комфорта как нечто вполне естественное. Но
мой профессор привык жить в домашних условиях, однако ни одного
слова неудовольствия!
Николай Евгеньевич, несмотря на постоянную сосредоточенность,
погруженность в науку, умел расслабляться, особенно когда был повод.
На одной из конференций по физике низких температур, которая
проходила в Харькове, я, Таня Костина, Слава Пономарев, Лена Свистова,
Юра Поспелов, Майя Кострюкова решили отметить за ужином в ресторане
удачный доклад. Все мы очень любили Николая Евгеньевича и, когда
он тоже зашел поужинать, пригласили его в нашу компанию. Настроение
у всех было очень хорошее. Заказали две бутылки горилки с перцем.
Как-то очень быстро их выпили. Заказали еще одну, и она тоже быстро
опустела. Возникла дискуссия: заказывать еще или нет. Решили провести
тайное голосование. Раздали по кусочку бумаги со словами «да», «нет».
Собрали бюллетени. С отметкой «да» оказалось 6, «нет» — 0. Тут же
заказали четвертую бутылку и опять очень быстро выпили. Было очень
весело. Николай Евгеньевич рассказывал смешные случаи, анекдоты.
Решили провести повторное голосование. Результат: за — 6, нет — 0.
Потом проводилось еще одно голосование. Итог уже не был
единогласным: за — 5, нет — 1. Но я точно знаю, кто голосовал против, и это
был не Николай Евгеньевич. После ресторана все вместе долго гуляли
по ночному Харькову. На детской площадке катались на карусели, с горок,
пели песни. Такого Н.Е. я больше ни разу не видел.
Николай Евгеньевич был человек прямой, абсолютно неспособный на
всякого рода интриганство, нечестность. Он всегда высказывал свое
мнение открыто, хотя иногда для этого требовалось определенное
мужество. В редких случаях, если он не был согласен с собеседником,
предпочитал промолчать. Но никогда, насколько я знаю, не покривил
душой. Когда в Донецке создавался под эгидой местного совнархоза
Донецкий научный центр, Александр Александрович Галкин, назначенный
директором-организатором, пригласил нас с Николаем Евгеньевичем
приехать в Донецк. Он решил проконсультироваться с нами по научным
вопросам. В самолете Н.Е. сказал мне: «Что-то Саша хитрит. Смотрите
не .попадитесь». Когда мы прилетели, то встречала нас целая делегация
во главе с секретарем обкома, с черной «Волгой» у трапа самолета.
Николай Евгеньевич почувствовал неладное и сразу насупился. Привезли
нас в гостиницу. Поселили каждого в номере люкс, в одном из которых
уже был накрыт стол со множеством закусок и напитков. Когда мы на
короткое время перед ужином остались одни с А.А., Николай Евгеньевич
в очень резкой форме отчитал Сашу, что «так не делают», «что он тут
затеял», «я не мальчик, чтобы со мной так поступать» и т.п. Оказалось,
что нам хотят предложить переехать на работу в Донецкий научный центр

и что, как только мы дадим согласие, нас изберут академиками АН
Украины, для нас готовы квартиры и участки для дач на берегу Азовского
моря, асе это будет нам официально продемонстрировано. Мы не успели
ответить — явилась вся высокопоставленная команда, и мы сели ужинать.
Саша просил пока ничего не решать. Надо отметить, что такая встреча
и такой размах были в духе А.А., который был, наверное, последним
романтиком в физике. Потом мы осмотрели территорию, выделенную под
научный центр, план застройки, квартиры (я думаю, что они были
предназначены не для нас, но иллюстрировали тип предлагаемого
жилища). Обе на верхнем этаже дома, и когда Николай Евгеньевич
спросил: «Почему на верхнем?», — Саша ответил, мол для того, чтобы
легче было сделать камины (знал чем соблазнить!). Потом ездили на
берег Азовского моря. Поселили нас в обкомовских дачах. На следующее
утро пригласили на рыбную ловлю — промышлять стерлядь. С этой целью
нас посадили на рыбацкий баркас. Было ветрено, наверное балла три.
Но рулевой старался все время подставлять баркас боком к волне, видимо
для того, чтобы мы почувствовали, что такое моряцкая жизнь. Стерлядь
мы конечно же не ловили, сети бросали с других баркасов, а мы все
время крутились около, под углом п/2 к ветру. Меня быстро укачивает,
и эта игра вскоре страшно надоела. Но Николай Евгеньевич, хотя и не
выражал никакого восторга, мужественно испил чашу до дна. Когда
причалили к берегу, нам сообщили, что поймали 26 килограммов стерляди,
и директор рыболовецкого совхоза пригласил нас всех к себе домой на
завтрак. Когда поднимались на большую веранду, где был накрыт стол
и стояло несколько глиняных мисок с только что изготовленной черной
икрой, кто-то из начальства спросил вполголоса сопровождавшего нас
инструктора: «Ящики привезли?» Как вскоре выяснилось, подразумевались
ящики с водкой. За столом нас посадили раздельно: меня рядом с
директором рыбхоза, Николая Евгеньевича — с кем-то из более высокого
начальства. Водку пили из граненых стаканов. Первый тост был за гостей
из Москвы. Мы отпили по трети стакана, закусили ложечкой черной икры.
Тут мой сосед громовым голосом спросил: «Ты что же, Борисыч, с рабочим
классом пить брезгуешь? И кто так закусывает?». Взял миску черной
икры и половину (не менее 0,5 кг) переложил в мою тарелку. Такая
же участь постигла Николая Евгеньевича. Пришлось выпить до конца и
закусить несколькими ложками икры. Затем была уха из стерляди, и не
будь такой закуски мы наверное вскоре бы умерли от такого количества
выпитой водки. Уже в конце трапезы А.А. спросил Николая Евгеньевича,
что мы решили. Ответ прозвучал очень резко: «Ну зачем, Саша, ты все
это делаешь? Ведь ты же прекрасно знаешь, что мы с Колей не уедем
из Москвы». У меня бы не хватило мужества так ответить. Спасибо
Николаю Евгеньевичу. Снял тяжесть с души. Неудобно пользоваться
гостеприимством, когда нечем отблагодарить...
То, чем жил Николай Евгеньевич, перешло к его ученикам. И когда
возникают сомнения или просто усталость, память о нем — Ученом,
Учителе, Человеке, Неутомимом Труженике — помогает жить и работать.

Т.И.Костина
НЕ ТЕРПЕЛ ХАЛТУРЫ
Впервые я увидела Николая Евгеньевича Алексеевского на занятиях
в спецпрактикуме в 1949 г. Занятия тогда проходили в ИФП. В те годы
ИФП был овеян легендами, неразрывно связанными с именем Капицы,
тогда уже опальным. Невольно переступаешь порог института с душевным
трепетом и ожиданием увидеть чудо. Мне повезло, что в тот день занятия
вел Н.Е., иначе как знать, как бы сложилась моя дальнейшая судьба.
В Алексеевском, в первую очередь, поражали глаза, необычайно живые
и полные скрытой энергии. Н.Е. напоминал сжатую пружину. Казалось,
что его энергия неиссякаема. Сейчас, вспоминая годы совместной работы
и потом наши довольно редкие встречи, я с удивлением спрашиваю себя,
а видела ли я когда-нибудь Н.Е. уставшим или с потухшим взором? Он
всегда был неизменно собран, подтянут, быстр в движениях и остр на
язык. Занятия проходили в знаменитом магнитном зале, в котором стоял
капицынский магнит. Н.Е. любил говорить, засовывая палец в магнитный
зазор, что это та «дырка», ради которой и был построен институт. Этот
день решил мою научную судьбу. На многие годы моя научная работа
оказалась связанной с Н.Е. и Институтом физических проблем. При
распределении передо мной даже не стоял выбор в какой лаборатории
работать. Для меня было ясно, что это будет только лаборатория
Алексеевского и работать я хочу только с ним. В 50-е годы лаборатория
находилась рядом с «бывшей» лабораторией П.Л.Капицы. Когда я
появилась в институте, минуло всего 2 года с момента «опалы» Капицы.
Лаборатория П.Л. всегда была заперта, и вход туда был строжайше
запрещен. Однажды Н.Е. решил нарушить этот запрет и показал, как
работал Капица. Помню, что меня больше всего тогда поразили рабочие
тетради П.Л., запись в которых велась на английском языке четким
почерком и с самым подробным описанием проводимого эксперимента.
Вообще П.Л. за 20 лет создал в институте особую атмосферу. Другого
такого института в России не было и нет. Капица всегда был сторонником
небольших институтов. Научных сотрудников там было человек 30—40,
не больше, а чтобы они могли нормально работать, на каждого полагалось
не менее 20 человек обслуживающего персонала, включая мастерские,
отдел снабжения, подсобные лаборатории и т.д. И тем не менее, каждый
научный сотрудник от профессора (даже членов-корреспондентов в
институте в те годы еще не было) до студента должен был уметь все
делать сам. Так и было. И нас, студентов, так и учили. Была специальная
мастерская, в которой уже пожилой, опытный механик обучал столярному
делу, в другой мастерской обучали навыкам работы со стеклом, в
химической лаборатории — работе с реактивами и т.д. Это были
захватывающие занятия. Научиться работать руками, да так, чтобы все
делать самому — и выточить необходимую деталь, и подпаяться к

вакуумной установке, и смонтировать образец и все сделать не только
крепко и надежно, но и красиво! Мастера в ИФП были первоклассные,
и учили нас с любовью и великим терпением. Но самым главным учителем
была атмосфера влюбленности в науку. Все в институте жили ради науки
и для науки. Рабочий день в лаборатории начинался в 9-00 и заканчивался
к полуночи. Каждое утро Н.Е. быстро проходил по комнате, придирчиво
расспрашивая, что каждый будет делать в этот день, готов ли
эксперимент, берут ли гелий. Не дай Бог, если эксперимент срывался —
следовал немедленный разнос. В работе Н.Е. не любил и не допускал
самодеятельности. Он готов был с вниманием и уважением выслушивать
даже нас, тогда еще студентов, обсуждать с нами любые идеи, но
самовольно провести какой-либо эксперимент не разрешалось никому.
Потом, когда его питомцы подросли, это привело к ряду конфликтов.
Н.Е. был бесконечно предан науке. Его требования к качеству
эксперимента, точности, повторяемости результатов были предельно высоки.
Он не терпел халтуры. Все результаты неоднократно проверялись, все
подвергалось сомнению. Этому он учил и нас. Для экспериментатора
качество эксперимента, надежность полученных результатов — основа
основ. Если есть надежный эксперимент, то теория, объясняющая его,
появится либо сейчас, либо позже. В науке Н.Е. был очень ревнив. Он
не терпел никаких обсуждений результатов на стороне. В какой-то степени
это была наша слабость. Практически мы никогда не работали в тандеме
с теоретиками. При общении с нами в рабочей обстановке Н.Е. был
человеком жестким, ворчливым и не всегда справедливым. Я думаю, что
за этим крылась какая-то внутренняя незащищенность. Отношения в
институте были довольно сложные, все время подогреваемые какой-то
давней конфронтацией. К чести Н.Е., он никогда не посвящал нас в суть
конфликта, никогда не обсуждал его и не настраивал нас против своих
«противников». Но все равно мы что-то чувствовали, а что-то знали
наверняка. Возможно по этой причине лаборатория Н.Е. была самой
дружной в институте. До возвращения Капицы из «изгнания» лаборатория
Алексеевского размещалась в 3-х разных помещениях: в магнитном зале,
в подвале и в отдельном корпусе, где работала группа
масс-спектроскопистов. Но это не мешало нам быть единым коллективом. Мы
действительно жили, что называется, одной семьей. Радость, беда или горе
одного из нас были радостью или горем всех.
После возвращения Капицы наша лаборатория получила отдельное
здание, мы объединились под одной крышей. Совершенно
незабываемыми были дни переезда. Работали много, страшно уставали, но,
сознавая, что получили свой дом, радовались необыкновенно. Не
обходилось и без конфликтов. Как-то мы после тяжелого субботнего дня ушли
домой в 8 часов вечера. Н.Е. в этот момент в лаборатории не было.
Как выяснилось, он пришел позже, часов в 9, а нас нет. Ну и разнос
был нам устроен в понедельник! Это наше безответственное поведение
Н.Е. вспоминал нам очень долго.

Вне стен лаборатории, вернее за пределами «уставных» отношений
Н.Е. был совсем другим. Во-первых, Н.Е. всегда был очень добр. Деньги
он давал чрезвычайно легко и на развлечения, и на помощь тем, кто
в этом особенно нуждался. Н.Е. прекрасно знал литературу, музыку, был
очень остроумным и интересным собеседником. Во время конференций
в других городах мы всегда держались все вместе. И Н.Е. был с нами.
Это было прекрасное время.
В 50-х — 60-х годах низкими температурами занимались в считанном
числе институтов. Физика низких температур была еще единой, не
распалась на самостоятельные разделы. Все друг друга знали. Не было
никаких подсекций, так что была возможность посетить все доклады. А
главное, всегда с заключительным сообщением выступали такие корифеи,
как Ландау или Капица. Подводились итоги: что интересного сделано за
год, каковы дальнейшие перспективы, в каком направлении идет наша
наука. С этих конференций уезжали обогащенными и полными дальнейших
планов. А какая была ответственность сделать доклад на такой
конференции! Отбор докладов всегда был очень тщательным. Ландау говорил,
что печатать работу может каждый в том виде, в каком ему нравится,
а вот доклад должен содержать что-то новое, обобщающее. Он страшно
не терпел докладов с простой констатацией экспериментальных фактов.
Если доклад на конференции был одобрен, значит можно быть
совершенно спокойным, что «патологии» в работе нет. После рабочего дня
наступали часы отдыха. Собирались все вместе в каком-либо номере,
отмечали удачные выступления, а потом шли гулять по ночному городу.
Часто пели, а потом снова и снова обсуждались научные проблемы.
После окончания аспирантуры я ушла работать в МГУ. И хотя научная
тематика моя изменилась, связь с Н.Е. не прерывалась. Он всегда
интересовался судьбой и научной работой своих питомцев. Видеть Н.Е.,
обсуждать с ним научные, просто житейские проблемы — было
потребностью. Н.Е.Алексеевский навсегда остался для меня Учителем с большой
буквы.
МЛ.Михеева
КОГДА МЫ БЫЛИ МОЛОДЫМИ...
В 1950 году, когда я училась на третьем курсе университета, стечение
случайных обстоятельств привело меня в лабораторию Н.Е.Алексеевского.
Как и большинство молодых людей моего поколения, я мечтала быть
физиком-ядерщиком, и когда меня отчислили по анкетным данным с
отделения ядерной физики, я пошла на первую подвернувшуюся кафедру.
Это была кафедра физики низких температур. Она размещалась в то
время в Институте физических проблем или иначе «Капичнике», и я очень

скоро поняла, как мне безумно повезло, что меня изгнали из ядерной
физики.
Это был особый, прекрасный мир, о существовании которого мы, учась
в университете, даже не подозревали. Уже 4 года прошло с того дня,
как П.Л. Капица был удален из института, но дух его незримо
присутствовал во всей институтской жизни. Лекции, семинарские занятия в
университете были заброшены, старые друзья забыты и теперь вся жизнь
была связана только с этим удивительным местом на Воробьевском
шоссе. Занятия с нашей маленькой группой вели ведущие сотрудники
«Капичника», в том числе и Николай Евгеньевич. Говорил он своим низким
голосом не очень понятно о премудростях экспериментальной техники
при низких температурах. Задавать же вопросы поначалу никто из нас
не решался: уж очень свирепый вид был у лектора (Н.Е. не любил читать
лекции), да и слава о его суровом нраве до нас уже дошла. Не знаю
почему, но я не очень боялась Н.Е. и даже решалась иногда задавать
ему вопросы. Однажды, после очередного занятия, я призналась Н.Е.,
что мы мало что понимаем в его лекциях. «Надо было раньше
сказать», — пробурчал он и стал ко мне более внимательным за смелость.
Настала пора распределять нас по лабораториям. Было нас 9 человек:
три парня и шесть девочек. Так как кафедра не была избалована
вниманием мужского пола, за трех наших мужчин разгорелась борьба
между заведующими лабораториями. Николаю Евгеньевичу достался Юра
Гайдуков. А.И. Шальников, руководивший кафедрой и всегда игравший
роль заботливого опекуна девиц кафедры, взял к себе меня и Иру
Хухореву. Но это было расценено другими как злоупотребление
служебным положением — второй год подряд две студентки при страшном
дефиците бесплатных студенческих рук! Н.Е. взбунтовался. Шальников,
от греха подальше, решил уступить и предложил нам с Ирой самим
решить, кто пойдет к Алексеевскому. Надо сказать, что к тому времени
мы уже прошли преддипломную практику и кое-что понимали в
окружающей нас жизни института. Всем было хорошо известно, что «доктор»
(так все тогда звали Н.Е.) женоненавистник, что у него за всю его научную
карьеру было всего две дипломницы-девушки и ни одной аспирантки.
Добровольно идти в пасть дракона ни одна из нас не хотела. И тогда
Шальников приказал нам тянуть жребий, выдав для этой цели коробок
спичек. Когда при первой попытке короткая спичка (лаборатория Алек-
сеевского) досталась Ире, она разрыдалась — страх перед Алек-
сеевским был слишком велик в наших женских рядах. Рыдая, Ира
предложила тянуть жребий повторно. Я согласилась и, конечно, второй
раз короткая спичка досталась мне. «Дура», — комментировал мое
соглашательство А.И. и повел меня к Алексеевскому. Случай снова
вмешался в мою судьбу и помог мне сделать выбор, о котором я ни
разу не пожалела. Я пробыла в лаборатории 10 лет и это были самые
счастливые годы в моей жизни.
Лаборатория была молодежная, в основном состоящая из холостяков,

г
.;
■' >
i
*-
'1
»
•»
-a
5=
/'
Я ~-\
> = 1
??
— St-, ' -^
Н.Е.Алексеевский со своими ученицами
М.Н.Михеевой (слева) и Т.И.Костиной (справа). 1973 год.
и очень дружная. Работали азартно, с утра до позднего вечера, чем
необыкновенно радовали шефа (если вне лаборатории Н.Е. назывался
«доктором», то внутри его имя было «шеф»). К тем, кто особенно долго
задерживался, у Н.Е. было прямо-таки нежное отношение: часов в 10—
11 вечера он ненадолго исчезал и появлялся со свертком бутербродов,
которыми подкармливал энтузиастов. В те годы добираться до Института
физических проблем было сложно и Н.Е. всерьез обсуждал с нами вопрос
о приобретении, конечно, за его счет, нескольких раскладушек — какой
смысл, говорил он, ездить домой на несколько часов, когда можно спать
и в лаборатории. Однако, эта идея на нашла поддержки у наших
родителей— они предпочитали, чтобы мы ночевали дома.
После короткого испытательного срока я была «посажена» на
пленочную тематику, увлечение шефа с давних пор. Самым ответственным
в этих экспериментах был момент напыления пленки при температуре
жидкого гелия. Проведение этой операции шеф мне одной не доверял.
Так как днем он находился в постоянных бегах, то эксперимент начинался
часов в 10 вечера, когда он довольный появлялся у нас в подвале: ну,
наконец, теперь-то можно и поработать. На пол расстилались два халата
и мы размещались на них по обе стороны дюара, чтобы наблюдать
напыление пленки. Вообще отношение к студентам в Физпроблемах было
удивительным, относились к нам, как к равноправным коллегам. А же-

ноненавистничество Н.Е. оказалось мифом: в одну из минут откровенности
он мне признался, что женщина в лаборатории это не столько зло, сколько
благо, «правда, если их, женщин, ограниченное количество». Еще об одном
подвиге Н.Е. в институте ходили легенды, но, к сожалению, сама я не
была его очевидцем. Дело было на первомайской демонстрации. Сейчас
в это трудно поверить, но в те послевоенные годы, когда на демонстрацию
ходили добровольно и все, а не «представители трудовых коллективов»
по разнарядке, праздник был не в праздник, если не пройдешь в веселой
компании друзей от Калужской заставы, по Садовому кольцу, через
Крымский мост к Красной площади. Солнце, музыка, флаги... Ходили
все — от лаборантов до профессоров. И вот в один из таких праздничных
майских дней при подходе колонн к Крымскому мосту к девицам из
Физпроблем стал приставать парень из соседней колонны, при этом вел
он себя не совсем по-джентельменски. А надо сказать, что хотя физика
и мужская профессия, на кафедре низких температур, а следовательно,
и в Институте физпроблем было много очаровательных представительниц
слабого пола. Клавочка Зиновьева, Валя Балашова, Вера Бравина, Таня
Костина, Мила Прозорова — Шальников умел подбирать кадры
дипломников. Так вот, свидетелем этих приставаний оказался Н.Е. Не долго
думая, он схватил парня в охапку, поднес его к перилам Крымского моста,
и на вытянутых руках подержал некоторое время над рекой. Только мольбы
перепуганных таким рыцарством девчонок спасли парня от страшной
кары.
Н.Е. иногда умел быть рыцарем и совершать подвиги Геракла.
Однажды возникла для моих экспериментов необходимость в магните,
который стоял в другом здании и его нужно было перенести в нашу
лабораторию. Все мои попытки организовать мужскую часть лаборатории
на поднятие тяжестей были безуспешными: говорили, что нужна машина,
что даже вдвоем его не унести и т.п. На разгневанный вопрос шефа,
почему я не начала эксперименты в магнитном поле, я промямлила, что
никак не могу перевезти магнит. Сверкнув на меня глазами, он грозно
сказал: «Пойдемте, я вам покажу, как это делается». Мы быстро дошли,
почти добежали до здания, где стоял магнит. Не раздумывая, шеф взвалил
магнит на спину и быстрым шагом доставил его в лабораторию. Я с
трудом поспевала за ним...
Так случилось, что через несколько лет одержимой работы, мы все
вдруг решили, практически в один год, обзавестись семьями. Началась
эта эпидемия с шефа. Надо сказать, что данное обстоятельство нисколько
не изменило его рабочих привычек: он по-прежнему готов был сидеть
в лаборатории допоздна, чего нельзя было сказать теперь о нас. И тут
начались конфликты: с точки зрения Н.Е. уход с работы раньше 9—10
часов вечера был предательством. Мы же думали иначе. Положение
спасло возвращение в институт П.Л.Капицы. Одним из первых его
декретов был запрет оставаться в лаборатории после 6 часов вечера.
Для Н.Е. это явилось потрясением жизненных основ.

По случаю возвращения Петра Леонидовича был устроен банкет для
всех сотрудников института. Накануне банкета Н.Е. собрал всех нас и
провел разъяснительную работу. Особенно строгие внушения получил один
наш коллега: «Капица, — разъяснял Н.Е. — это вам не Александров и
с ним, Анатоль, такие штучки не пройдут». Мы все поняли, что имел
ввиду шеф. Дело в том, что в бытность А.П.Александрова директором
ИФП, любимым отдыхом сотрудников были вечера с капустниками,
лотереями и небольшой выпивкой. Подобные вечера не гнушались
посещать и все наши великие — Ландау, Лифшиц, Александров, Шаль-
ников, Алексеевский. На одном из вечеров наш коллега выиграл в лотерею
половник. Будучи навеселе, счастливый обладатель черпака принялся
искать ему применение. На беду рядом оказалась блестящая лысина А.П.
Последствия были печальными, но не трагическими. Именно это и имел
ввиду Н.Е., инструктируя нас перед банкетом. К счастью, все обошлось
благополучно.
Н.Е. был очень широким человеком: его кошелек всегда был открыт
для сотрудников, и не только лаборатории. Покупка мебели, холодильника,
телевизора практически всегда не обходилась без финансового участия
Н.Е. Причем деньги в долг давались до лучших времен (до защиты
кандидатской или докторской диссертации). И при этом, зачастую, даже
не приходилось просить — вам их предлагали.
В 60-е годы в лаборатории появился новый лаборант — Боря Менцов.
Он пришел после десятого класса, но был, как говорят, из молодых,
но ранний. По характеру это был человек нынешнего дня — прирожденный
коммерсант. У него было много знакомых в магазинах разного профиля,
и он постоянно предлагал нам разные вещи, которые были, как правило,
нам не по карману. Какой-то период Боря был одержим идеей одеть
меня, единственную тогда женщину лаборатории, в новую красивую шубу.
Честно сказать, старая порядком поистрепалась. Этот вопрос
периодически обсуждался коллективом лаборатории по мере поступления новых
партий одежды в дружественные Боре магазины. Каждый раз решение
вопроса упиралось в отсутствие денег. И вот однажды мне говорят, что
меня вызывает к себе в кабинет шеф. По опыту знала, что ничего
хорошего такой вызов не предвещает и приготовилась к разносу, так
как грехов за собой каждый из нас знал немало. Насупленный вид шефа
не предвещал ничего хорошего. «Я слышал — мрачно произнес он —
что в магазин привезли красивые шубы из искусственного меха. И знаю,
что у вас нет денег. Вот здесь сумма, которой хватит, я думаю, на эту
покупку. Долг отдадите после защиты диссертации (надо сказать, что
шел только первый год моей аспирантуры)». Я была ужасно растрогана
и простила тогда шефу многие несправедливости, которые, что греха
таить, он нередко допускал в наш адрес. Позже, когда у меня родилась
дочка, я не раз прибегала к финансовым заимствованиям у Н.Е., стараясь
всегда вернуть долг во-время и постоянно слыша от него при этом:
«Может быть, вы подождете с возвращением денег — ведь они вам могут

еще пригодиться». Вопрос о долгах им никогда не поднимался. Будучи
очень широким человеком в денежных делах, шеф становился совсем
другим, когда дело касалось любых лабораторных предметов. Расстаться
с прибором, образцом, каким-нибудь переключателем было выше его сил.
Ему казалось, что все только и думают как бы растащить лабораторию.
И здесь он не доверял даже своим любимым ученикам.
Лаборатория в те годы была довольно многолюдной, но все знали,
кто чем занимается и всегда дружно сопереживали неудачам и искренне
радовались успехам. Никакого неприличного соперничества,
подсиживания, интриганства не было и в помине. Работали много и весело.
«Эффект!» — раздавался ликующий голос Коли Брандта и все, дружно
покинув свои установки, спешили в угол магнитного зала, где трудились
Коля и Таня Костина. Николай Борисович был человеком увлекающимся
и нередко «эффект» на поверку оказывался «дрэк-эффектом», как у нас
называли такие случаи. Я думаю, что такая дружелюбная и творческая
атмосфера в лаборатории была обязана тому, что нашему шефу был
абсолютно чужды интриги и фаворитизм. Да, у него были явные
любимчики, но дело-то в том, что эти любимчики были и нашими всеобщими
кумирами: Юра Косоуров, Игорь Щеголев. Мы безоговорочно признавали
их лидерство. Да и как можно было их не любить, если Юра был
совершенно потрясающим экспериментатором и самым остроумным
физиком Москвы, а Игорь... Игорь везде был всеобщим любимцем, где
бы ему потом ни приходилось работать: умница и замечательно
доброжелательный человек, который ничуть не изменился даже после того, как
стал академиком.
Но от шефа доставалось всем — и любимцам и простым смертным:
Н.Е. был скор на расправу, пух и перья часто летали по лаборатории.
Поводы могли быть самыми разными, особенно наказывалось
непослушание, и уж совсем криминалом было упрямое отстаивание своей
правоты. Тут Н.Е. терял самообладание, и ослушника ожидали страшные
кары, вплоть до отлучения на какой-то срок от его родной
экспериментальной установки.
Общаясь с Н.Е., мы, его ученики, незаметно для себя проходили не
только школу науки, но и школу жизни. Мы могли видеть, как должен
поступать честный и порядочный человек в непростых жизненных
обстоятельствах. В годы опалы П.Л. Капицы немногие из его бывших
сотрудников решались навещать учителя на Николиной Горе. А мы знали, что
Н.Е. ездит туда. Он не афишировал эти свои поездки, но и не скрывал
их от нас. Сын Петра Леонидовича Сергей ходил на наши лабораторные
семинары.
Очень часто в пятидесятые годы к нам в лабораторию приезжала из
Ленинграда поработать с жидким гелием Ольга Николаевна Трапезникова,
вдова учителя Н.Е., выдающегося ученого Шубникова, признанного
«врагом народа» и расстрелянного в 1937 г. Надо было видеть, с какой
почтительностью, даже нежностью относился наш суровый шеф к этой

милой, очень интеллигентной женщине. Добрые отношения с Ольгой
Николаевной Н.Е. поддерживал все трудные для нее годы, а ведь это
было в то время очень непросто.
В 1956 году в институте появился Г.Э.Карстенс, вернувшийся из
многолетней ссылки. Он был однокашником Н.Е. по Ленинградскому
Физмеху. И в этом случае наша лаборатория стала первым родным
домом Гуннара Эрнестовича после его возвращения к нормальной
жизни.
В последние годы жизни Н.Е. был очень озабочен судьбой
немецких коллег из ГДР, испытывавших большие трудности с работой
после объединения Германии. Он хлопотал о приглашении, в свою
лабораторию профессора К.Бертеля, которого он хорошо знал, ценил, и
поэтому хотел дать ему возможность продолжить научные
исследования у себя в лаборатории. Он не один раз обсуждал со мной эту
ситуацию, советовался, боясь навредить своим приглашением судьбе
К.Бертеля.
Запомнился и такой случай.
Все мы знали о непростых отношениях шефа с А.И.Шальниковым,
поэтому не очень афишировали свои визиты в лабораторию А.И., ну а
сотрудники последнего не заходили к нам практически никогда. Каково
же было наше изумление, скорее даже потрясение, когда однажды Н.Е.
спустился к нам в подвал в сопровождении очаровательной девушки и
объявил, что она будет работать у нас на магнитных весах, и что зовут
ее Наташа Шальникова. Наташа проработала в лаборатории не один
день и все это время Н.Е. живо интересовался ее деятельностью, помогал
ей.
Надо честно признаться — режим правления в лаборатории был жестко
авторитарным. Поэтому, когда мы подрастали, хотелось воли,
независимости, свободы научных поисков. Постепенно, один за другим, кто мирно,
а кто и со скандалом, мы уходили в свободное плавание. И странное
дело: как только мы оказывались на расстоянии, авторитарность
сменялась на дружеское общение. Всегда можно было придти к Николаю
Евгеньевичу, обсудить с ним свои результаты, планы, да и просто
жизненные проблемы.
Коля Брандт, Игорь Щеголев, Егор Косоуров, Юра Гайдуков, Таня
Костина, Гарик Прудковский, Женя Потапов — сколько хороших физиков
дало только наше поколение сотрудников лаборатории. А за нами ведь
приходили новые молодые люди, но это уже другая страница истории
лаборатории жизни и нашего учителя.

СИ. Филимонов
КАК СОЗДАВАЛСЯ МАСС-СПЕКТРОМЕТР
С Николаем Евгеньевичем я был знаком с самых первых дней его
появления в институте. Мы жили в одном доме, иногда проводили вместе
выходные дни, ездили на автомашине на мою родину в Переславль-
Залесский, на Плещеево озеро. Там мы катались на двухместной
байдарке, которую Н.Е. брал с собой. Кроме этого, мы еще были соседи
по даче в Зеленоградской. Когда дача только строилась, Николай
Евгеньевич приглашал меня съездить посмотреть сруб и т.д.
По работе до 1947 года мы встречались редко. Я работал по заданию
Петра Леонидовича, он тоже работал по заданию Капицы и по своим
собственным планам. В 1946 году я отдыхал с В.П. Пешковым на
Кавказе; приехал — а Петра Леонидовича в институте нет. Оказывается,
его отстранили от работы. Дирекция предложила мне работать с
Николаем Евгеньевичем. В сентябре-ноябре шли всякие организационные
переговоры, а с начала 1947 г. я стал помогать Николаю Евгеньевичу.
Помимо тех работ, которые он делал, ему дали задание заниматься
масс-спектрометрией. В нашем коллективе в то время работали я,
Г.И.Косоуров, Г.П.Прудковский (пришел через некоторое время), Т.К.
Шувалова и конструктор Сергей Семенович Трофимов. О масс-спектро-
метрии мы только слышали, для нас все это было ново. Для начала,
чтобы мы вошли в курс дела, Анатолий Петрович Александров достал
нам стеклянный масс-спектрометр, без магнита, без всего, одна
стекляшка с радиусом 40 миллиметров. Мы стали изучать литературу по масс-
спектроскопии. Работали в подвале главного здания. После обсуждения
мы решили запустить прибор, который нам дал Анатолий Петрович, чтобы
посмотреть, как он работает, и поучиться. Это был прибор с небольшим
разрешением для водорода и дейтерия. После того, как все обсудили,
наметили план работ. Помимо самого масс-спектрометра необходимы
были источники питания и электромагнит, который решили намотать сами.
В качестве источников питания для ускоряющего напряжения
использовались батареи БАС-80. Потребовалось также измерять маленькие токи
(Ю" — Ю'15 А), для чего были необходимы высокоомные сопротивления,
которые нам достал Анатолий Петрович. Он нам дал также старенький
квадрантный электрометр. Я занимался электромагнитом и намоткой масс-
спектрометра. Стеклодувы изготовили стеклянный диффузионный насос.
Через полтора-два месяца собрали все вместе. Тогда нас «подгоняли»,
был уполномоченный Совета Министров СССР генерал Бабкин. Бывало
под вечер он спустится к нам в подвал, спросит: «Ну как, ребята, что
сделали?» Генерал очень доброжелательно к нам относился, содействовал,
если что-то нужно было достать.
Месяца через два-три, в феврале 1947 г., прибор у нас ожил.
Оказалось, что с электрометром работать очень трудно из-за большого

времени установления отсчета, газ напускать краником тоже не очень
хорошо. Решили совершенствовать прибор. Во-первых, необходимо было
сделать напускалку для газа, чтобы можно было плавно устанавливать
любое давление. Во-вторых, нужно было отказаться от квадрантного
электрометра. В это время уже появились радиолампы типа «желудь».
Косоуров взялся делать на них электрометр. Мы с Николаем Евгеньевичем
решили делать напускалку на основе двух металлов с разным
коэффициентом расширения. При нагреве можно было очень плавно изменять
щель между ними. Использовалась броневая сталь с большим
коэффициентом расширения. Николай Евгеньевич предложил подать заявку на
авторское свидетельство, которое и было получено.
Тем временем был изготовлен электрометр. Жить стало веселее, но
не хватало еще разрешающей силы. Водород (масса единица), массы
двойка, тройка, четверка легко разрешались, а вот для масс HD+ и ННН+
требовалось разрешение две тысячи. Надо было что-то делать с нашим
масс-спектрометром.
Как-то раз Алексеевский, Косоуров, Прудковский и я обсуждали эти
проблемы, сидя кто на чем в кружок (а мы довольно часто так их
обсуждали), и у кого-то возникла идея: а нельзя ли использовать
неоднородное магнитное поле? Все ухватились за это, решили попробовать.
Решили создать неоднородное поле прямо на том магните, который у
нас был. Сделали — все получилось. Конечно, в рассказе это быстро,
а тогда не так все быстро шло. Н.Е. предложил это дело запатентовать,
и мы вчетвером подали заявку. Трудно сказать, кому эта идея
принадлежит, может Прудковскому, может Николаю Евгеньевичу, я сейчас уже
не помню. В 1949 году выдали нам авторское свидетельство.
Встал вопрос о том, чтобы делать хороший масс-спектрометр с
разрешающей силой 2—2,5 тысячи. Для этого стали делать не стеклянный
прибор, а металлический, из медной трубы. Радиус магнита был
миллиметров 300-350, магнитное поле — неоднородное. Заказали мы его
в Нижнем Новгороде на Металлическом заводе им. Сталина. Я туда ездил.
Намотку магнита делали в институте. Начали собирать прибор. Он состоял
из изогнутой медной трубы, плечи были метра по полтора высотой,
металлические диффузионные насосы, блок питания на 10 киловольт из
батарей БАС-80 в металлическом шкафу.
Месяца два-три мы возились. Почему-то все очень складно получалось,
и прибор заработал. Стали мы выполнять всякие задания, которые нам
Анатолий Петрович давал через первый отдел. Например, анализ газа
урановых блоков из реакторов. Эти блоки были запечатаны в алюминиевые
контейнеры, которые после работы в реакторе раздувало за счет
внутреннего давления. Нужно было узнать, какой газ выделяется в них в
процессе работы и создает это давление. Чтобы собирать газ из этого
блока нужно было приспособиться. Блок помещался в стеклянную ампулу
со шлифом, в котором было установлено сверло, упиравшееся в блок.

Вращая шлиф, можно было легко вскрыть контейнер. Был также
изготовлен масс-спектрометр для электролизного завода в Москве, на котором
получали дейтерий. Представители этого завода стажировались у нас и
обучались масс-спектрометрии.
В сентябре 1948 г. Петр Леонидович пригласил меня приехать к нему
на дачу. Я приехал. Он рассказал мне, что начал на даче работать, но
ему довольно тяжело — «нет людей». Он спросил, не смогу ли я ему
помогать. Я ответил, что с великим удовольствием, однако надо
организовать дело так, чтобы не возражала дирекция института. Рассказал
об этом Н.Е., который сразу же согласился помогать, добавив, что «у
нас здесь все налажено». Действительно: работало двое
прикомандированных, потом пришли В.И.Чекин и А.В.Дубровин. Николай Евгеньевич
откомандировал меня через А.П. к П.Л.Капице, и два раза в неделю
я стал ездить на Николину Гору.
В доводке масс-спектрометра «шестерка» я участвовал до конца.
Дальнейшее строительство приборов продолжалось с меньшим моим
участием, а в 1953 г. меня совсем откомандировали на Николину Гору.
Работая в группе Николая Евгеньевича, я изучил масс-спектрометрию,
помог сделать приборы — у меня с 1936 г. накопился порядочный опыт.
После этого в лаборатории Н.Е. сделали еще несколько приборов, всего,
может быть, десять-одиннадцать.
Стоит рассказать об одном интересном случае. Однажды перед
октябрьскими праздниками мы прибрались в лаборатории. До праздников
прибор у нас работал хорошо, а после праздников «шестерка» потеряла
разрешение. Несколько дней тщетно искали причину. Потом оказалось,
что стоящий в углу метрах в двух-трех феррорезонансный стабилизатор,
дающий рассеянное поле, был во время уборки повернут на 90 градусов.
До этого он чуть-чуть качал пучок вдоль щели, и это не влияло на
разрешение, а после поворота разрешение резко ухудшилось. После
обратного поворота стабилизатора все восстановилось.
Расчетами занимался Николай Евгеньевич с Прудковским. Работать с
Николаем Евгеньевичем было очень хорошо. Для меня это была новое
дело, новые люди, но как-то очень слаженно мы работали, никаких у
нас не было трений. Работа была настолько захватывающе интересной,
что Георгий Иванович Косоуров даже сочинил «оду»: «Как служат русскому
народу неоднородные магнитные поля». Многие потом говорили, что
очень трудно было работать, а я никаких трудностей не замечал. Там
все такие покладистые люди были. Объединяла нас Татьяна Шувалова,
она была очень компанейским человеком, ее очень уважали. Она много
работала на измерениях и обработке полученных результатов.
Николай Евгеньевич во все вникал вместе с нами на равных, конечно,
он знал больше, он был доктор наук, но он не подчеркивал этого, и
мы очень дружно работали.

Г.П.Прудковский
ПО СПЕЦИАЛЬНОМУ ЗАДАНИЮ
Я был прикомандирован к ИФП в 1948 году от спецгруппы Московского
энергетического института. Такие спецгруппы в МГУ и в других вузах
стали со временем основой Физтеха и МИФИ. Тогда студентов уже
направляли для работы в НИИ. Я попал к Николаю Евгеньевичу и стал
делать ионный источник для масс-спектрометра. Работал уже стеклянный
прибор с равновесным радиусом отклонения ионов в магнитном поле
го = 40 мм. и разрешающей силой порядка 50. Этого мало даже для
анализа легких масс, например, для разделения ионов HD+ и ННН+ —
так называемого мультиплета массы 3. Николай Евгеньевич в данном
случае вышел из затруднения: количество образующихся ионов ННН*
квадратично зависит от давления, а молекулярных HD+ — линейно. Строя
графики зависимости сигнала от давления можно разделить эти
компоненты. Лаборатория стала выполнять задания по анализу водородо-
дейтериевых смесей.
Вскоре началось проектирование прибора большего радиуса, который
сможет брать тяжелые массы. Пропорционально радиусу возрастает
дисперсия, то есть пространственное разделение ионов по массе в
плоскости приемной щели. Соответственно можно увеличить и
разрешающую силу при той же ширине щелей источника и приемника или
светосилу, взяв более широкие щели.
Однажды вчетвером — Николай Евгеньевич, Георгий Иванович
Косоуров (выпускник МГУ), Сергей Иванович Филимонов и я — мы обсуждали
влияние неоднородности магнитного поля на работу будущего прибора.
Если поле спадает по радиусу, то фокусировка может сохраниться —
это следовало из формул колебаний частиц в ускорителях (я только
что прослушал о них курс лекций). По мере увеличения показателя спада
поля п (так в теории ускорителей обозначают отношение удельных
изменений поля и радиуса) от нуля до единицы период радиальных
колебаний, а для нас это угол фокусировки, возрастает от 180° до
бесконечности. Дисперсия тоже должна возрастать: «Тяжелые ионы
отклонятся наружу, попадут в более слабое поле и отклонятся еще
больше, — отметил Николай Евгеньевич, — легкие отклонятся внутрь,
где поле сильнее, их отклонение тоже увеличится».
Взяв формулу для радиуса ионов в магнитном поле и проварьировав
ее по массе, узнаем насколько равновесная окружность ионов «чужой»
массы отстоит от равновесной данного пучка, нацеленного в приемную
щель. Вот это и есть половина дисперсии: ведь за одно колебание около
новой равновесной «чужие» ионы уйдут на расстояние, равное удвоенной
амплитуде. Так родилась формула увеличения дисперсии за счет
неоднородности поля D/Do = 1/(1-п).

Неожиданно открывшаяся возможность сразу опрокинула классические
контуры конструкций Демпстера, Нира. Мы стали рисовать схемы
приборов с разными п и разными углами обращения ионов в поле.
Несложный расчет показал, что то же самое увеличение дисперсии
получается и в приборе, где ионный пучек проходит в магнитном поле
лишь часть своего пути. Это позволяет разместить ионный источник вне
поля, чтобы orio fte влияло на его работу, да он просто и не уместится
в магнитном зазоре. Появилась на свет еще одна новая формула,
определяющая расстояние объекта и изображения от границ поля —
своеобразной магнитной призмы.
Николай Евгеньевич предложил остановиться на удобной конструкции
с поворотом ионов на 180° и одинаковыми, параллельными друг другу
плечами. На следующий день наш великий мастер-стеклодув Александр
Васильевич Петушков уже отрезал источник и приемник в нашем
стеклянном приборе и разместил их, впаяв две прямолинейные трубки, на
200 мм от края магнита. В механической мастерской перетачивали
полюсные наконечники с плоских на конические с углом соответствующим
л = 0,89. Еще несколько дней и наша «четверка» перекрыла по дисперсии
едва ли не все работавшие тогда в Союзе масс-спектрометры. И вот
ее первая спектрограмма — полностью разрешенный дублет массы 4-
ионов D2+ и Не*. Между прочим именно эта разность масс эквивалентна
энергии водородной бомбы...
На радостях была написана заявка на изобретение. Мне досталась
премия Президиума АН СССР, Егору (так Николай Евгеньевич звал
Г.И.Косоурова) тема диссертации. У меня уже была своя тема. Забегая
вперед, скажу, что Г.И.Косоуров провел фундаментальное теоретическое
исследование оптики диспергирующих систем. Было рассмотрено
отображение области фазового пространства начальных условий на двумерную
область поверхности изображения. Фокусировке и компенсации
аберраций здесь соответствует вырождение по ряду параметров. В какой-
то мере им были предвосхищены современные работы А.Ф.Малова и
Г.М.Трубачева. К сожалению, эта работа осталась неопубликованной.
С заявками ждать пришлось долго. Как сказал однажды Николай
Евгеньевич, только благодаря моему занудству мы через несколько лет
получили авторские свидетельства, а в 1955 году смогли опубликовать
соответствующую статью в «Докладах АН СССР».
Не бросая физику низких температур, Николай Евгеньевич со
свойственной ему энергией стал развивать новое направление. В лабораторию
пришли новые сотрудники: В.Н.Шеляпин, Т.К.Шувалова, А.В.Дубровин.
Конструктором был наш «дед» — С.С.Трофимов. Стали приходить
студенты-дипломники. Строились новые приборы, сразу входившие в
эксплуатацию, в непрерывный поток анализов для связанных общей проблемой
организаций. На легких массах работал МС-5 — аналог «четверки». На
нем был впервые выделен изотоп Не3 на фоне Н3.
Сергей Иванович Филимонов взялся за изготовление большого цель-

неметаллического прибора МС-6, который вошел в строй в 1950-м году.
При радиусе 350 мм. он имел невиданную в мире дисперсию 27 мм
на процент массы. В однородном поле это можно получить лишь при
г = 2,7 метра! При довольно широких щелях и большой светосиле его
разрешающая сила составила 7700. Позднее, уже с участием нового
инженера В.И.Пекина был построен однотипный прибор МС-7 вдвое
меньшего радиуса. При более узких щелях он работал с рекордным
разрешением 11000. В.И.Чекин подготовил его для демонстрации на ВДНХ
в рабочем состоянии.
Непрерывным потоком из института, который теперь называется
Курчатовским, шли ампулы для анализа. Таня Шувалова и Виктор Шеляпин
работали, что называется, не считаясь со временем, а доктор (или шеф)
все спрашивал: «Ну, как?» И волновался, опасаясь, вдруг что-нибудь не
получится без его непосредственного участия.
Мне пришлось разрабатывать источник для анализа твердых образцов.
Их нужно было испарить и ионизовать, не нарушив соотношение
компонент. Маленькая навеска испарялась очень скоро. Чтобы быстро и
устойчиво переходить от одной массы к другой вместе с дипломником
ПД.Корецким, сделали автоподстройку: электронная схема стала управлять
энергией ионов, уравнивая сигналы от половинок разрезной приемной
диафрагмы, держа на максимуме ионный ток, идущий на коллектор.
Теперь можно было перейти от массы 7 к массе 6 и обратно за несколько
секунд, даже просто накладывая шунт на магнит. Для низкотемпературных
работ оказалось возможным анализировать сплавы свинец-висмут и
определять потенциалы ионизации отдельных изотопов.
Высокая разрешающая сила открыла новые возможности физических
измерений. Таким было точное измерение масс атомов Не3 и D,
проведенное А.В.Дубровиным и Г.В.Балабиной. Вместе с В.Н.Шеляпиным
Николай Евгеньевич подтвердил образование иона С12Н5 при электронной
ионизации метана, на что указывал в своей работе В.Л.Тальрозе.
Возможность разрешения большинства мультиплетов позволила наладить
широкий анализ газовых смесей, в частности, содержащихся в металлах
и полупроводниках. Этот цикл работ проводился совместно с
А.В.Дубровиным и Г.Э.Карстенсом. Увеличивая светосилу за счет более
широких щелей удалось достигнуть измерения малых концентраций вплоть
до 106.
Увеличение дисперсии в неоднородном поле позволяет сократить
размеры прибора. Так В.Н.Шеляпиным был построен течеискатель с
г = 20 мм.
о
В институте и совместно с другими предприятиями был изготовлен
ряд приборов, немедленно направлявшихся для работы в различных
«ящиках». Однако широкое освоение промышленностью
масс-спектрометров с неоднородным полем велось с трудом. Невольно вспоминается
роман В.Д.Дудинцева «Не хлебом единым»!. Возражения подчас доходили
до смешного. Например, недостатком называлась высокая хроматическая

аберрация, то есть фактически высокая дисперсия прибора! Ведь по
энергии и по массе дисперсия у магнитного масс-спектрометра
одинакова. Способы же монохроматизации ионов или фокусировки по энергии
хорошо известны.
Тем не менее некоторое количество приборов нашего типа было
изготовлено по заказу «авторитетных» организаций. В 1957 году при
участии А.В.Дубровина в Ленинграде был разработан и выпущен в двух
экземплярах прибор МВ-2301 — аналог МС-7. Он демонстрировался и
работал, выполняя анализы, на Всемирной выставке 1958 года в
Брюсселе.
Масс-спектрометры, работавшие в ИФП и в других организациях,
внесли большой вклад в решение очень важных для страны задач. В
свое время академик С.А.Векшинский отметил, что самые выдающиеся
в Союзе результаты в области масс-спектрометрии было достигнуты
лабораторией Н.Е.Алексеевского.
Б.Д. Юрасов
ЖАДНОСТЬ ДО РАБОТЫ, НЕ ЗНАЮЩАЯ ПРЕДЕЛА
Вспоминая Н.Е.Алексеевского, мысленно перелистывая страницы той
далекой жизни, спрашиваешь себя, что же было наиболее характерным
в его облике? Прямота обращения к собеседнику? Поражающая
работоспособность, от которой «стонали» молодые ученые и лаборанты?
Трубный, басовитый голос, позволявший, еще издали узнать о
приближении Николая Евгеньевича? Особая доступность Алексеевского, не
любившего чинопочитания?
И все-таки, не это главные, хотя и отличительные черты его натуры.
Так что же? И вот находится это слово: жадность, именно жадность до
работы, не знающая предела, про которую однажды на годовом итоговом
собрании сотрудников ИФП академик Анатолий Петрович Александров
(бывший в то время директором ИФП) сказал: «Когда мы даем задание
Алексеевскому, нам постоянно приходится его сдерживать, так как он
разрастается параллельными и попутными темами, как дерево ветвями,
и нам постоянно приходится его подрезать».
Еще большую загадку представляла та закономерность, с которой в
лабораторию к этому внешне суровому и резковатому человеку, почему-
то попадали такие деликатные люди, как Танечка Костина, Рита Михеева,
Николай Брандт и другие молодые ученые и, мало того, прекрасно с
ним уживались, защищали диссертации, выходили на широкую дорогу
большой науки. Если подсчитать, сколько молодых физиков защитилось
у Николая Евгеньевича, то, вероятно, мы поразимся, а ведь это наиболее
характерный показатель уровня научного руководителя: ведь от него

зависит и постановка темы, и ход экспериментального обоснования ее,
и как закономерный результат — защита учеников.
Здесь уместно, видимо, вспомнить об изначальных принципах научной
работы, идущих от П.Л.Капицы. Ведь это он увидел в Алексеевском те
незаметные на первых порах качества, которые так ценил в людях науки
и в техническом персонале: упорство в преодолении трудностей,
тщательность и четкость в подготовке и проведении эксперимента,
позволяющая быть вне конкуренции. Отсюда и понятие особой школы ИФП
как эталона высшего порядка, будь то ученый, механик или
стеклодув..
Николай Евгеньевич обладал еще одним качеством, которое так
поощрял Капица, а именно, умением в критическую минуту встать за
станок или взять в руки стеклодувную горелку и довольно неплохо
произвести спай в нужном месте или какую-либо переделку. Это всегда
выгодно отличало таких наших ученых, как А.И.Шальников, Н.А.Брил-
лиантов, П.Г.Стрелков и др. Эти качества Алексеевского, естественно,
переходили и к молодым ученым и, особенно, к лаборантам и механикам,
помогая им стать универсалами высокого класса, такими как Юрий
Александрович Денискин, Петр Иванович Румянцев.
Показательно, что умение не теряться в сложных ситуациях помогло
Николаю Евгеньевичу в Казани (где ИФП находился в первые годы
войны) разработать оригинальную технологию восстановления обычных
электроламп, которые в связи с войной стали большим дефицитом. Надо
заметить, что кроме оригинального инженерного решения задачи
(создание специальных инструментов) требовалось еще виртуозная способность
ввести через небольшое отверстие, проделанное стеклодувом
А.В.Петушковым, новую вольфрамовую нить накала, эамонтировать ее на
контактах и потом откачать воздух и отпаять.
Когда П.Л.Капицу отстранили от работы в ИФП, сняли со всех
должностей, то именно Николай Евгеньевич одним из первых стал
навещать его на Николиной Горе, помогать. На это в то время требовалось
большое гражданское мужество. Он без колебаний способствовал
переходу С.И.Филимонова (этого опытнейшего своего лаборанта) к Петру
Леонидовичу, хотя для него самого это была заметная потеря.
Хотелось бы сказать, что стеклодувная всегда была своеобразным
показателем работы экспериментаторов-низкотемпературщиков. Так вот,
самое большое количество заказываемых дьюаров, хитроумных приборов
для распыления металлических пленок и исследования образцов и
монтажа стеклянных установок было от лаборатории Николая Евгеньевича.
Я всегда с интересом ожидал заказы его лаборатории и с
удовольствием исполнял их. Каждый раз обязательно требовалась новая
творческая мысль, смекалка. Говорить с Николаем Евгеньевичем было легко
и просто. Вполне можно было убедить его в преимуществе иных, чем
он предлагал, вариантов решения задачи. Вместе с тем я был однажды
невольным свидетелем (это происходило в подвальной комнате главного

здания, где я собирал стеклянную установку) бурного разговора между
Николаем Евгеньевичем и А.И. Шальниковым. Речь шла об индукционной
печи, которую А.И. Шальников хотел отобрать у Алексеевского. В.П.
Пешков, бывший тогда зам. директора ИФП, старался утихомирить Н.Е.,
который кричал на Шальникова, не особенно выбирая выражения, в
полную силу своего басовитого голоса. Этот случай запомнился мне
потому, что я впервые увидел другого Алексеевского: непримиримого,
решительного, бескомпромиссного.
К нам, стеклодувам, Николай Евгеньевич относился доброжелательно,
уважительно предлагал не раз свою помощь в деле обеспечения стеклом
или по другим вопросам без какого-либо намека на барскую
снисходительность. Помню, по его разработке А.В. Петушков создал
сложнейший, уникальный прибор, сердце масс-спектрометра. Этот прибор
проходил опробование в ИФП, а в дальнейшем предназначался для одного
«объекта» в Чирчике. Все шло успешно, но однажды, возможно от
перегрева, лопнул двойной спай в самом неудобном месте. Петушков
отсутствовал, и Николай Евгеньевич пошел на риск, предложив мне
попробовать починить это место, пропаять его. Он не стал пугать меня
особой ответственностью задания. Я отнесся к этому делу как к обычной
работе и вскоре восстановил работоспособность масс-спектрометра. И
только позже мне стала понятна степень риска и безвыходность ситуации
в случае провала, и, конечно, меня поразила выдержка Николая
Евгеньевича и его способность внушить мастеру уверенность в своих силах.
Впоследствии, когда этот прибор в Чирчике загубили местные мастера-
стеклодувы, Алексеевский смело рекомендовал меня в эту поездку, и могу
сказать с гордостью, не ошибся. Мне запомнились его слова, сказанные
перед отъездом: «Борис, поезжайте и покажите этим горе-мастерам (он
выразился, правда, покрепче), как надо работать».
Многие сотрудники ИФП помнят, как не терпел он расхлябанности,
разгильдяйства в деле, как требователен был к своему коллективу,
заставляя работать не считаясь со временем. В прежние годы перед
праздниками все отделы ИФП сдавали помещения особой комиссии, и
этот день был днем приборки, наведения чистоты и порядка в
лабораториях и мастерских. Только в лаборатории Алексеевского шел обычный
рабочий день, проводился очередной эксперимент. Бывало, в
стеклодувную прибегали лаборанты или стажеры от Николая Евгеньевича и слезно
умоляли скорее припаять или поправить что-то, или переделать какой-
то прибор. На естественный наш вопрос, почему они работают, а не
занимаются уборкой, отвечали: «Вы что, не знаете Николая Евгеньевича?».
Многие помнят и то, каким острословом был Николай Евгеньевич на
вечерах, посвященных защите диссертаций, или в поездках на природу,
какой смех вызывали его застольные шутки, создавая атмосферу
непринужденности.
Большой труженик науки, крупнейший ученый нашего времени, Николай
Евгеньевич работал буквально до самых последних дней. Вроцлавский

международный центр низкотемпературных исследований — лучший
памятник его неутомимой и неугомонной натуре, а его выученики, такие,
как И.Ф.Щеголев, Н.Б.Брандт, Б.К.Севастьянов, Г.П.Прудковский,
Ю.П.Гайдуков, В.И.Нижанковский, М.Н.Михеева, Т.И.Костина и многие
другие, достойно представляют российскую науку.
В.С.Егоров
ШЕФ
Я проработал, а точнее сказать прожил в лаборатории Алексеевского
чуть более десяти лет, начиная со студента 4-го курса МФТИ в 1959
году. Затем стажер-исследователь, потом аспирантура. Это были бурные
шестидесятые, насыщенные событиями в жизни страны и мира.
По субботам у шефа был присутственный день на физтехе в
Долгопрудной. Шеф — так в лаборатории звали за глаза Николая Евгеньевича
Алексеевского кратко и достаточно уважительно. Долгопрудная далеко,
и вероятность неожиданного возвращения шефа была очень мала, а
потому никогда не бралась в расчет. В эти дни в здании лаборатории
свирепствовала личная инициатива. Лаборатория Алексеевского — это
двухэтажный особняк с подвальным помещением, стоящий чуть поодаль
от основного здания института. Когда-то тут жил Петр Леонидович Капица,
но после возвращения из «ссылки» он переселился в новый коттедж.
Не весь особняк принадлежал Алексеевскому. Часть второго этажа
была предоставлена под институтский студенческий практикум, «хозяином»
которого был Коля Иванов — лаборант, мастер на все руки, можно сказать
тоже вполне член коллектива лаборатории. Большая комната этого
практикума, мастерская, была наиболее удобным местом для реализации этой
личной инициативы, особенно, если она выходила за рамки официальных
научных планов.
В самом начале 60-х годов, когда были эти субботы, космические
увлечения не минули и нашу лабораторию. Насколько я помню, главным
теоретиком и вдохновителем лабораторного ракетостроения был Сема
Беркович, ему помогали Марк Кремлев, Боря Казак, Толя Кагановский
(эх, Сема, Боря, Толя! Где вы сейчас!? Кто вы?), ну кто под руку попадется,
в том числе я. Идея проста. Гильза-трубка, забитая с одного торца, с
другого набивалась ватой, пропитывалась жидким кислородом,
устанавливалась вертикально и поджигалась. Беркович божился мне, что такое
устройство взлетало выше деревьев, окружавших дом, а это вековые липы.

Я попал на «стендовые» испытания нового, более мощного устройства.
В мастерской Коли Иванова была в тиски наглухо зажата толстостенная
медная труба длиной около полуметра под углом 45 градусов к горизонту.
В нее была набита ветошь и залит жидкий кислород. Этот «кислород»
добывался из воздуха конденсацией в пробирку, окунутую в дьюар с
жидким азотом, и был всего лишь перекислороженным воздухом, но уже
голубоватого оттенка. В момент, когда Марк Кремлев подносил спичку,
в мастерской воцарялась гробовая тишина. И Ничего. Вторая спичка. И
опять ничего. Эксперимент явно проваливался. Не получалось яркого,
ровного красивого факела, создающего тягу. Но Марк упорствовал,
продолжал чиркать. Рвануло вдруг. Толя Кирьянов, не участвовавший явно
в испытаниях и точивший тут же что-то важное научное на станке, потом
неделю жаловался, что потерял слух. Мне в тот момент показалось, что
я потерял не только слух, но и зрение. В глазах не то чтобы потемнело,
а просто пропала видимость, как это бывает на море в шторм на глубине
4-х — 5-ти метров. Стены «Алексеевского равелина» (так его тоже
называли) не выдержали, испарилась часть побелки-штукатурки. Когда
развеялось, и народ начал понемногу шевелиться и приходить в себя,
уже звонили из главного здания: что там у вас случилось? А ничего.
Труба исчезла, сколько не искали, остался только отрезанный кусок,
зажатый в тисках (остальную часть я нашел через пару лет в совершенно
неожиданном месте), Марку Кремлеву царапнуло палец, а в мастерской
потом сделали ремонт.
Несмотря на то, что эта история буквально «прогремела» на весь
институт, о ней говорили еще довольно долго, никаких санкций и даже
замечаний со стороны шефа не последовало. Неужели он ничего не узнал?
Не может быть. А, впрочем, очень может быть. Я не могу себе
представить, чтобы кто-нибудь в институте мог что-нибудь «настучать» шефу.
Алексеевский был настолько из другого теста, что рядом с ним просто
никогда не было интриг, сплетен, жалоб и вообще даже самой
малозначительной «гадости». Скандал, шум, ругань, даже умеренная драка
(можно вспомнить и такое) — это пожалуйста. Но все открыто, откровенно
и сразу. Все чувства наружу, как среди самых близких родственников.
Близкие отношения остались и между всеми членами этой удивительной
лаборатории, которые естественным образом расползались и расползлись
по всему свету. Толя Дубровин как-то насчитал более ста человек и все
хотел нас всех или уже почти всех собрать, но все как-то недосуг. Может
быть теперь получится.
Перед большими праздниками — майскими и октябрьскими, на
которые институт закрывали с наибольшими предосторожностями, в
лаборатории происходила генеральная уборка. Убирались столы, на них
застилалась новая, специальная, чистая бумага, полки и ящики освобож-

дались от старья и хлама. Эта кипучая деятельность обычно стопорилась
около небольшого тамбура перед фотокомнатой. Огромный стеллаж в этом
тамбуре был битком набит всевозможным лабораторным хламом. Но что
это был за хлам! Вот очень старый реостат, надо бы выбросить. Но
он уже скорее старинный, очень красивый, а какие клеммы! Оставить.
Но намотка на нем протерлась и сгорела, кто его будет перематывать?!
Давно пора выбросить! Но его еще Капица привез из Англии — это
реликвия, нельзя выбрасывать. И так по поводу каждой штуковины: каких-
то дросселей, трансформаторов, которые можно перемотать (но проще
новый взять на складе) и очень старинных магазинов сопротивлений,
поблескивающих латунью клемм на фоне черного эбонита. Шефа нет.
Решительный и прогрессивный Толя Дубровин уже добился отправки в
корзину на выброс очередной реликвии, хотя только-что спас от этой
участи точно такую же. Корзина понемногу наполняется. И тут появляется
шеф. Похоже из Президиума — такой нарядный: «А, убираетесь, это
хорошо, молодцы! А это что? Это выбросить?! Да чья башка до этого
додумалась, вот ее отвертеть и выбросить! Да этому реостату цены нет!
Только перемотать. А магазин?!». И тут же — богатейшая фантазия, как
можно использовать этот магазин. Нарядный шеф стоит на коленях перед
корзиной, и она заметно опустошается. Кое-что все-таки отправляется
на мусорку. Но с какими почестями!
А какое кладбище идей в подвале! Идей, когда-то удачно
реализованных в эксперименте и познавших успех в свое время. А также идей,
бесславно брошенных и обогнанных этим временем. Каждая «могила» —
деревянная стойка с прибором, опускавшимся когда-то в жидкий гелий,
подчас прибором вполне работоспособным, а то и совсем разрушенным,
растащенным. Но горе тому, кто посягнет на это добро без ведома шефа.
«Да это же паял сам Косоуров!» Алексеевский прекрасно помнил, чья
рука или мысль прикасались когда-то к этим железкам-деревяшкам.
Иногда такой экспонат извлекался на белый свет с целью использовать
после небольшой переделки. Как правило, оказывалось, что проще
сделать заново. И его опять осторожно спускали вниз. Пусть еще постоит.
Весь этот почти одушевленный «хлам» был овеществленной частичкой
лабораторной истории, частичкой живой ткани самой лабораторной жизни.
Шеф со всеми был на «вы», и с юнцами-студентами и сотрудниками-
старожилами лаборатории. Естественно, все отвечали ему тем же.
Исключением был наш токарь-механик Петр Иваныч, обращавшийся всегда
к шефу на «ты», а иногда даже совсем запанибрата — Коля. Это иногда
сбивало Алексеевского, и он тоже «соскакивал» с ним (только с ним)
на «ты», но никогда не переходил совсем. Внутренняя интеллигентность
оказывалась сильнее. Так вот этот Петр Иванович как-то соорудил

нехитрый спортивный снаряд: трубочка из нержавейки и кисточка с
заостренным концом, довольно плотно, но легко входящая в эту трубку.
Когда-то очень давно я стрелял такими кисточками, только маленькими,
в ленинградском тире по 1 руб. 50 коп. за 3 выстрела (огромные деньги,
просто выстрел стоил 2 коп.), и не достал четырех очков до шоколадного
набора за 30 очков. Здесь трубочка и кисточка были чуть побольше,
и надо было просто дунуть. Кисточка вылетала со свистом и вонзалась
в стандартную стрелковую мишень, установленную на чертежном кульмане
все в той же мастерской Коли Иванова. Соревнования возникли стихийно,
мгновенно, и участников набралось хоть отбавляй. Это несмотря на конец
рабочего дня, то есть самый разгар рабочего времени в лаборатории
Алексеевского, именно в это время он любил устраивать лабораторный
семинар. Шефа, разумеется, не было. Спортивные страсти накалялись.
Надо сказать, что соревнования получились международные. В
лаборатории Алексеевского частенько трудились ( одно из любимых словечек
шефа, если не любимейшее) представители различной заграницы, которые
каждый по-своему , но довольно быстро и удачно вписывались в коллектив
лаборатории. На этот раз это был Иван Мартыныч Гласник — так у нас
его звали в русской транскрипции — представитель тогда еще ближнего
и вполне дружественного зарубежья, из Чехословакии. Я не помню, был
ли установлен призовой фонд, но соревновались настолько азартно, что
не заметили, как нагрянул шеф. Как гром, как страшный гром с ясного
неба. В спортзале тут же образовалась немая сцена, почище, чем у
Гоголя, все замерли (даже кисточка!). Изо рта разъяренного шефа уже
начала извергаться громогласная тирада со страшным воспитательным
эффектом. И вдруг он обнаружил, что соревнования «международные».
Мгновенно сработал некий внутренний «сторож»: нельзя же на
иностранного гостя поднимать руку, даже голос. Невозможно описать, как быстро
изменилось у шефа выражение лица. Я не буду и пытаться. Но помню,
что шефу удалось опровергнуть известную истину, что слово — не
воробей, вылетит — не поймаешь. Буквально на лету Алексеевскому
удалось не только поймать все, что он громогласно выдал по нашему
адресу, но и с таким же грохотом запихнуть назад в обратном порядке.
Еще некоторое время было слышно, как он все это пережевывал и
доглатывал. Народ тут же смекнул, что гроза пронеслась и стал
заискивающе предлагать шефу тоже стрельнуть. На это Алексеёвский все
еще возмущенно, но уже вполне вежливо изрек: «Это просто черт знает
что такое!» — и умчался в кабинет. А через пару минут, как ни в чем
не бывало, начался лабораторный семинар.
Ну вот, все шалости, развлечения, подумает вдумчивый читатель. Это
все несерьезно. А где же серьезная наука?! Лаборатория все-таки научная,

да и в таком знаменитом институте. Или тоже, дурят нашего брата, как
это принято у нас?! Действительно, где же? Мне кажется, что «сурьезная»
научная работа как-то со стороны не смотрится. Она на самом деле
отчасти игра, а в своей повседневности выглядит довольно-таки скучной
и невыразительной, а сами научные сотрудники — сущие бездельники.
Особенно теперь, когда почти весь эксперимент на компьютере. Да и
в те времена о каких речь — ну прибор перетащить, ручку на нем
крутануть, и сиди, наблюдай за экраном осциллографа или зайчиком
гальванометра, даже записывать не всегда обязательно. Самое тяжкое,
пожалуй, было надеть вакуумный резиновый шланг на трубку такого же
диаметра («теоретический предел»), или, наоборот, снять его, когда со
временем он буквально прирастает к металлу, и остается только острый
нож. Единственная автоматика — это самописец, рисующий график нужной
величины от времени. А если само время этой величине безразлично,
а меняется она, например, от температуры или магнитного поля, то и
надо было «научить» эту температуру или магнитное поле меняться
равномерно со временем. Впрочем, вот уже и технические подробности.
Главное, что устроив такого рода автоматику, Юра Гайдуков мог вообще
чуть не целый день насвистывать и напевать песенки Окуджавы, наблюдая
узоры на ленте самописца. Ну как тут углядеть, особенно непосвященному
взору, ухищрения научной мысли, заглянуть в саму душу эксперимента?
Даже вот в такой момент, когда с виду тишь и благодать, обратись к
человеку с важным делом, то тебе эдак вежливо: извини, брат, давай
в другой раз. Да и правда — работают люди, нельзя отвлекать.
То, что Николай Евгеньевич Алексеевский в данный момент работает,
было, как правило, не только видно, но и слышно. Даже мимолетное
чтение какого-нибудь оттиска статьи, подсунутого кем-то между делом,
происходило отнюдь не бесшумно. Информация втискивалась в шефа
с совершенно явственным скрежетом, шуршанием, потрескиванием. Даже
на расстоянии в нем ощущалась работа какого-то внутреннего кило-
вольтного источника энергии. Вот шеф в своем неизменно аккуратном
халате цвета хаки (такой только у него) накладывает проволочные вязки,
скрепляя резиновую манжету со стеклянным дюаром. Шеф пыхтит, рычит,
издает еще какие-то совершенно нечленораздельные звуки, напряжение
нарастает и вот-вот взорвется либо дюар, либо сам шеф. (Увы, так
ни разу ничего не взорвалось). Похоже, больше всего шеф любил
стеклодувничать на втором этаже в химичке. Особенно, если работа не
слишком тривиальная (чтобы в случае чего не осрамиться?). При этом
он вовсе не рычит, а, наоборот, урчит, мурлычет и даже что-то напевает,
правда за шумом горелки слышно плохо. Можете себе представить, что
происходит, когда вот так на самом интересном месте вдруг кончается
кислород в баллоне? А вот что. «Денискин!» Нет Денискина. «Где этот
чертов Менцов?! Почему нет кислорода?!». (Все это слышно не только
на первом этаже, но и в подвале и на улице). «Сейчас, Николай
Евгеньевич, уже утром привезли, вот кого-нибудь найду на помощь и

притащим». Разъяренный шеф с грохотом скатывается со второго этажа,
хватает баллон и с таким же грохотом через две ступеньки взлетает
обратно. Рассказывая эту историю, Боря Менцов утверждал, что на самом
деле Алексеевский прихватил сразу два баллона. Поначалу в это
трудновато поверить, поскольку ну зачем же второй?! Но я думаю, что
это на самом деле абсолютная правда, не будет же шеф бегать взад-
вперед по лестнице с пустыми руками. А то и просто так прихватил,
по инерции, с размаху.
А вот при работе с жидким водородом шеф требовал от всех
неукоснительного соблюдения тишины. Как будто водород может
взорваться от громкого звука. Вообще-то жидкий водород не взрывается,
и сам по себе совершенно безопасен. Минимальной грамотности вполне
достаточно, чтобы и любая работа с ним также была безопасна. Однако
известно, что если постараться, а значит как-бы случайно и сам собой
он, водород, еще как взрывается. И вот в лаборатории гробовая тишина,
Алексеевский на коленках ползает вокруг дюара с жидким водородом,
пытаясь определить: то ли он кипит, то ли затвердел или попросту
кончился. И вдруг — «хлоп!!» Шеф вскакивает:»Что такое?». «Ничего,
Николай Евгеньевич, извините, тут книжка упала, все в порядке». Шефу,
понятно, такие шуточки не нравятся, но после традиционного «это черт
знает что такое!» работа продолжается как ни в чем ни бывало.
Шеф любил работать сам и работал сам практически в любом
лабораторном качестве. Его можно было застать (в халате цвета хаки)
и с паяльником, и с горелкой, и с лабораторным журналом и с гаечным
ключом. Единственный род деятельности, которого он, по видимому,
чурался — это научный доклад на собственном семинаре. Не помню
ни одного. Хотя он очень много читал научной литературы, все более
или менее интересные статьи поручал пересказывать остальным, экономя
таким образом силы для бурного и жаркого обсуждения. Увлеченность
.работой, наукой представляется мне наиболее характерной чертой Алек-
сеевского. Эта увлеченность порой перехлестывала даже какую-то
границу общепринятой, разумной нормы, превращаясь чуть ли не в
болезненную реакцию на любой научный результат, полученный в
лаборатории без его участия. Такое отношение распространялось даже
на разговор с теоретиком. Хорошо помню, как разбушевался
Алексеевский, когда «застукал» нас с тогда еще совсем молодым теоретиком
из Харькова Аликом Слуцкиным, приехавшим для обсуждения полученных
результатов. То ли шеф немного опоздал, то ли Алик Слуцкин появился
чуть раньше намеченного срока, и мы уже начали мирную беседу на
лавочке в саду перед входом в лабораторию. Мы только-только успели
«начать и углубиться», как появился мгновенно взорвавшийся шеф. «Как
так! Обсуждать! Без него! А ну марш в кабинет!» До сих пор помню
удивленное и даже чуть растерянное выражение лица чрезвычайно
интеллигентного Алика, который никак не мог взять в толк, в чем он,
собственно, виноват. А провинился-то на самом деле я — надо было

дождаться. Правда шефский гнев иссяк где-то уже на полпути на второй
этаж и, как обычно, иссяк без остатка.
Но вот приближается лето, время отпусков. Гелиевая машина в это
время останавливается на профилактику, в дьюарах выкипает последний
жидкий гелий и всякая кипучая деятельность в лабораториях сама собой
затихает. Народ еще во всю работает, но летнее настроение уже
проникло в каждую щелку. Шеф давно уже формально в отпуске. Он
у него гораздо длиннее, чем он, в принципе, может вытерпеть. Поэтому
на работу он, как правило, продолжает появляться также регулярно, хотя
иногда и исчезает. Вот и сегодня шеф жутко нарядный, в светлом
песочного оттенка костюме, но без галстука. Значит визит
неофициальный, скорее всего куда-нибудь на дачу. И в самом деле, погода
великолепная, тепло, солнышко, грех в городе сидеть. Последние звонки,
распоряжения, еще чуть-чуть и отчалит. Притом, по видимому, надолго,
до конца недели уж точно. И правильно, должна же у шефа быть, наконец,
хоть какая-никакая личная жизнь. Народ предвкушает и уже потихоньку
раскрепощается. Но у меня на этот раз совсем другие планы. «Николай
Евгеньевич, тут в соленоиде еще на полдня гелия, я хочу один образец
померить». «Какой еще образец?! Вы же его уже мерили на своей
установке. Толя! Дубровин! Где вы там запропастились?! Вам надлежит
домерить степановские образцы. А те два вы уже перемерили?» «Да
Степанов забрал образцы, без него никак нельзя, а у Валерия образец
уже замонтирован, мы его быстренько прокрутим», — поддержал меня
Толя Дубровин. Надо сказать, что шеф был только отчасти прав. Я этот
образец действительно уже измерял в своей установке с импульсными
магнитными полями, причем гораздо большими, чем в этом
сверхпроводящем соленоиде. Но чтобы обнаружить осцилляции, что мне очень
хотелось, по неинтересным техническим причинам импульсное магнитное
поле не годилось. А сверхпроводящий соленоид тоже с очень большим
по тем временам и уже достаточным для моей задачи магнитным полем
был напрочь занят исследованиями сверхпроводящих образцов, которые
готовил Коля Степанов. Поэтому или еще почему, но шеф был
категорически против, и мой эксперимент все время откладывался. И вот
осталась практически последняя возможность влезть в соленоид в этом
рабочем сезоне. Поэтому я заранее заручился поддержкой Дубровина.
«Анатолий Васильевич, вот вы тут меряете и меряете, конца краю не
видно. А у меня маленький кристаллик бериллия, работы на час, пан
или пропал, или ничего, или, если я не ошибся, еще час покрутить
в большом поле, и будет материал на публикацию, по крайней мере,
в «Письмах». Конечно, такая перспектива и сам эксперимент Дубровина
заинтересовали. «Николай Евгеньевич, тут как раз немного гелия
осталось, так что если ничего не получится, то и не жалко, все равно
испарять», — попробовал поуспокоить шефа Дубровин. А если получится?!
Сразу стала заметна развернувшаяся внутри шефа борьба. Праздничное,
солнечное настроение тут же окуталось черным мраком мучительных

терзаний. Алексеевский попал в переплет. Было совершенно очевидно,
что мероприятие, куда он уже собрался двигаться, ни отложить, ни
отменить невозможно: конец недели, чудесный день и т.д., да и его
явно ждали, и уже было пора. А тут эти... прохвосты затеяли какую-
то ерунду, совершенно непродуманный, неподготовленный эксперимент.
(И без него!). Нет! Это невозможно допустить ни в коем случае. Но
и откладывать уже некуда. Просто запретить?! Но это уж ни в какие
ворота... И разрешил.
И не успел шеф окончательно выкатиться за дверь, как самописец
начал вырисовывать замысловатые загогулины. На самом деле
эксперимент был вполне подготовлен, да и удача в этот день ему
сопутствовала. «Это что за чушь тут у вас, шум какой-то дурацкий!», —
обрушился вдруг на нас шеф, вернувшись на секунду поглядеть уже
из дверей и прокричав перед этим по нижнему телефону:»...все, все,
выхожу». «Какой же это шум, Николай Евгеньевич, смотрите, какие
аккуратные кляксы», — радостно возражаю я, совершенно не понимая
еще, что это в самом деле за неожиданные чудеса. «К черту кляксы,
кто так работает, подключайтесь к ПДС», — командует шеф. Это уже
роскошь. ПДС — это двухкоординатный самописец, их всего два в
лаборатории, и без шефа их трогать опасно для жизни. Мы тут же
пристраиваем его на маленьком столике. А время идет, шеф мечется
между верхним и нижним телефонами, которые трезвонят и куда-то его
настойчиво требуют. И вот, наконец, долгожданная запись. Все идет
как по маслу. Уже видно, что осцилляции есть, и они нарастают. Все
окружили самописец и неотрывно следят за прыгающим вверх и вниз
пером. Шеф до сих пор тут и уже на самом переднем плане. Его опять
к телефону. «Я занят», — кричит он дежурной тете Фене, — «подойти
не могу, пусть не звонят, освобожусь чуть позже». А осцилляции тем
временем нарастают со страшной силой. Чувствительность прибора, на
всякий случай, чтобы не проворонить эффект, была установлена слишком
большой, и перо начинает зашкаливать, биться то вверх, то вниз.
Самописец не выдерживает такого надругательства и выходит из строя.
Пытаемся срочно починить. «Тащите второй из подвала», — командует
шеф и снимает пиджак. Второй приходится выдирать из рабочей схемы,
что при отсутствии хозяина этой схемы граничит с преступлением. Но
сейчас эксперимент важнее всяких принципов. Опять звонит телефон, но
Алексеевский на него уже даже не реагирует. Второй ПДС, наконец,
справляется с работой, да и мы уже скорректировали чувствительность
и масштаб записи, чтобы график уместился в рамке. Но и тут движения
пера настолько резки, что само перо выскакивает из держателя. Все
остроумные экспромты рушатся один за другим, пока шеф не
ухватывается за это перо просто рукой. Другого решения тогда так и не
нашлось. Роль «держателя пера» была очень ответственна, ведь нельзя
же в научную запись привнести отсебятину. И шеф ее так никому и
не уступил. Еще долго со стороны можно было наблюдать удивительное

зрелище, напоминающее знаменитую картину «Запорожцы пишут письмо
турецкому султану». В роли запорожцев — оставшиеся сотрудники
лаборатории, а в центре — шеф, склонив голову набок, в безрукавке,
обхватив левой рукой ящик самописца для устойчивости и зажав в правой
шариковую ручку, прижатую к гнезду пера самописца, старательно пишет.
Работа продолжалась, пока не испарился весь жидкий гелий. День
давно кончился. Стемнело. Шеф куда-то безнадежно опоздал. А статья
действительно, уже через месяц с небольшим была опубликована в
журнале «Письма в ЖЭТФ», но до сих пор никто не знал, что
замечательные картинки с осцилляциями нарисованы для нее рукой Николая
Евгеньевича Алексеевского.
В. В. Евдокимова
Я НЕ ЗАБЫЛА ЕГО УРОКИ
Когда человек делится своими воспоминаниями о дорогом ему
человеке, он вынужден говорить и о себе. И тут ничего не поделать —
всех, кто с нами рядом, мы пропускаем через свое сердце и через
свое восприятие мира. С Николая Евгеньевича началась моя взрослая
жизнь, моя работа, которая стала делом всей моей жизни — это поиск
соединений, обладающих замечательным свойством сверхпроводимости
и использование для этой цели высокого давления. Николай Евгеньевич
одним из первых получил сверхпроводящие соединения из
несверхпроводящих элементов и потом до конца своих дней сохранил к этой
проблеме самый горячий интерес. Он очень ревниво следил за успехами
других, страшно огорчался, если кому-то удавалось опередить его и
раньше опубликовать результаты по намеченным объектам. И тогда
следовал громогласный разнос нерасторопным сотрудникам,
провинившимся и невиновным. Задачей моей преддипломной практики (шел 1953
год) было получение сверхпроводящих теллуридов и висмутидов
переходных металлов. Метод был прост. Нужно было в оттянутый конец
кварцевой трубки насыпать навеску соответствующей смеси, откачать
воздух и заполнить трубку аргоном, а потом расплавить смесь в
высокочастотной печи, выдержать расплав некоторое время в кольце
печи, потряхивая его и медленно охладить. Потом извлечь королек и
проверить, нет ли сверхпроводимости. Чаще всего ее не было. Работа
приобретала для меня рутинный и монотонный характер; выполняя все
эти манипуляции, я не подозревала, какие тучи собираются над моей
легкомысленной головушкой. Однажды я безмятежно стояла с очередной
кварцевой трубкой в руках, собираясь откачать из нее воздух форваку-
умным насосом и думая о своем. Дело происходило в большом зале
возле зачехленного детандера П.Л.Капицы. Раздались быстрые шаги и

возле меня возник возбужденный Николай Евгеньевич. Спросил, что я
сейчас пеку. Теллурид. А потом? Потом что-то другое, потому что теллур
кончился. Тут я увидела глаза человека, который меня глубоко презирает
и ненавидит одновременно. Раздалось душераздирающее рычание,
сопровождающееся взмахами рук и топотом, резкие слова уничтожали
меня. Я должна была заранее сказать, что теллур кончается. Теперь
придется остановить работу и доставать его. Я была уничтожена, что-
то лепетала. Я стала маленькая-маленькая. Ноль. Он убежал так же
быстро. Еще быстрее. Я стояла с кварцевой трубкой в руках и теперь
уже все мое личное ушло. Моим личным стал теллур и эта кварцевая
трубка. Я получила урок преданности делу. Я его не забыла.
Прошло время, Николай Евгеньевич опять заразительно смеялся и
смотрел на меня вполне дружелюбно. Потом он варил новые
сверхпроводники с другими, а я делала диплом по гальваномагнитным свойствам
висмута, легированного свинцом, при гидростатическом давлении и
гелиевых температурах. Так в мою жизнь пришли высокие давления —
от Николая Евгеньевича. Я стала сотрудницей Института физики высоких
давлений АН СССР. Поиск новых сверхпроводников при синтезе их в
условиях высоких давлений и температур стал основной целью моей
работы. Лучших моих сотрудников я связала с Николаем Евгеньевичем,
я не могла не сделать этого. Василий Иванович Новокшонов и Евгений
Петрович Хлыбов стали и его учениками, и сотрудниками. Особенно
активно мы работали вместе, когда наступила пора высокотемпературных
сверхпроводников — фаз типа А-15, Шевреля и медных купратов. Мы
опубликовали много совместных работ, строили планы... К сожалению,
этим планам совместных работ не удалось сбыться: мы потеряли Николая
Евгеньевича в 1993 г. Однако, жизнь продолжается. Существует
воспитанный его энтузиазмом коллектив единомышленников, который
реализует идеи учителя. Думаю, мы еще многое можем сделать и
передать эту эстафету другим.
Р.Н. Кузьмин
КТО ХОЧЕТ - ТОТ ДЕЛАЕТ,
КТО НЕ ХОЧЕТ - ИЩЕТ ПРИЧИНУ
Студент третьего курса выбирает специализацию. Я почти без
колебаний выбрал кафедру № 4, кафедру металлофизики Московского
инженерно-физического института, которой заведовал профессор Герман
Степанович Жданов. Конечно, я не предполагал, что именно это
обстоятельство сыграет в моей жизни такую благоприятную роль. Оказалось,
что научные исследования кафедры велись в тесном контакте с
Институтом физических проблем. На кафедре изучались рентгеновский и

микроскопический фазовый состав сверхпроводящих сплавов и их атомно-
кристаллическая структура, а в лаборатории ИФП их же сверхпроводящие-
свойства. Это было тесное содружество активно и плодотворно
работающих ученых. Как многие студенты того времени, я стремился
погрузиться в атмосферу научного поиска. Быстро прижился и уже на
четвертом курсе стал получать самостоятельные задания. У меня был
свой персональный куратор — ст.инженер Николай Николаевич Журавлев,
который сказал однажды, что у нас на кафедре будет гость из «физ-
проблем». Так состоялась моя первая встреча с Николаем Евгеньевичем
Алексеевским. Нас тогда было четверо: Н.Е.Алексеевский, Г.С.Жданов,
Н.Н.Журавлев и я, студент. Обычно на кафедре Г.С.Жданов преобладал
над всеми, можно сказать парил, уверенно диктуя свою точку зрения,
но здесь он даже смущался. Я чувствовал, что главная роль принадлежит
другому ученому — Алексеевскому. Он ставил проблему, указывал, какие
следует делать сплавы. Основная задача формулировалась просто. Надо
взять два несверхпроводящих металла, приготовить бинарный сплав,
установить его фазовый состав и передать образец в лабораторию ИФП
для исследования сверхпроводящего перехода. Сложность состояла в
том, что в то время было очень мало известно о диаграммах состояния
сплавов.
Редко везет студентам. Но у меня было сразу три научных
руководителя. У дока Алексеевского, так его обычно называли, и у Журавлева
я научился приготовлять образец. Я нигде позднее не видел более
простой технологии массового изготовления сплавов. Достаточно было
иметь вакуумный пост, кислородную горелку, которой пользуются
газосварщики, аналитические весы и миниатюрную пресс-форму. Все это
«примитивное» хозяйство является настолько совершенным, что его можно
рекомендовать и сейчас для повседневной работы в любой лаборатории.
Николай Евгеньевич сам приготавливал образцы в своей лаборатории-
особняке в ИФП. Ему не терпелось проверить наличие сверхпроводимости.
Если что-то намечалось положительное, то нам приходилось работать
более основательно и продолжительно, изучая физико-химическую
сторону нового объекта. Сплавы и его, и наши проходили полную аттестацию
на микроскопический анализ, на рентгеновский фазовый анализ,
измерялась микротвердость фаз, пикнометрическая плотность, снимались
термограммы. Выделялась чистая фаза или химическое соединение. Все
измерения сверхпроводимости проводились или Николаем Евгеньевичем,
или его сотрудниками. Дождавшись окончания мною МИФИ, Г.С.Жданов
забрал меня в МГУ на физический факультет, куда он возвратился после
долгого перерыва заведовать кафедрой физики твердого тела. Она стала
для меня вторым домом.
Через полгода перешел на работу в МГУ и Н.Н.Журавлев.
Исследования продолжались. Теперь мне приходилось чаще бывать в ИФП.
Особенно я подружился с Гуннаром Эрнестовичем, с которым работал
в подвале главного здания ИФП на рентгеновской установке. Именно

ему я передавал образцы, когда не было Николая Евгеньевича. Это
бывало очень редко. Мне казалось, что Н.Е. даже ночует в лаборатории.
Даже поздно вечером я приходил к Доку на второй этаж в малюсенький
кабинет, где мы и беседовали не только о сверхпроводимости образцов,
но и о жизни. Дело в том, что я был уже женат, а Н.Е. был еще холост,
Н.Н.Журавлев — тоже. Возникала некоторая доверительность в
отношениях. Вроде у меня был свой жизненный опыт. Разница в годах как
бы скрадывалась. Поэтому мы беседовали обо всем.
Н.Е. старался привлечь меня к исследованиям в ИФП. Я стал посещать
капичники, на которых он всегда присутствовал. Некоторое время я
работал в подвале главного здания на рентгеновской установке.
Ориентировал монокристаллы висмута по эпиграммам на камере РКСО. В
эту камеру вставлялся осветитель с лампочкой от батарейки, что
позволило установить связь рентгеновской лауэ-симметрии и оптического
отражения. Методика оказалась полезной не только для ориентации
висмута, но и других кристаллов.
Однажды ко мне вошел очень строгий Шпольский и задал нагоняй, что
мой рентгеновский луч подсвечивает ему пластинки или, еще хуже, как-
то взаимодействует с веществом, которое он изучал в соседней комнате.
На пластинках появляются какие-то штрихи. Я не знал, с кем я имею дело,
и прочитал ему лекцию по знаменитому учебнику Шпольского. Он слушал
меня молча, затем спросил, где я все это вычитал. После моей ссылки
странно рассмеялся, но похвалил. Для него я был всего-навсего лаборант.
Гуннар Эрнестович сказал: «Это Шпольский». Я обмер. Мне очень нравился
его учебник по атомной физике.
Дух ИФП во мне сидел долго. Я считал этот институт самым главным
в стране. Там работал гигант П.Л.Капица, выдающиеся физики-теоретики
Л.Д.Ландау, Е.М.Лифшиц, В.А.Фок, Э.В.Шпольский... Все это очень влияло
на мое восприятие физики, как огромной науки, полное постижение
которой невозможно. Спокойное отношение Алексеевского к
знаменитостям приучило к тому, что надо заниматься своей работой и ценить
ее. А он был ас в своем деле. В его кабинете за долгие годы изменений
происходило мало. На шкафу висел плакат: «Кто хочет, тот делает, кто
не хочет — ищет причину». Мне это очень нравилось. На маленькой доске
можно было нацарапать что-либо мелом (если оставалось место — обычно
Н.Е. просил не стирать написанного ранее). Кроме приготовления
сверхпроводящих сплавов приходилось ориентировать монокристаллы
металлов, чаще всего висмута, индия и других для исследования поверхности
Ферми. Эту работу вел в то время аспирант Юра Гайдуков.
Энтузиазм, с которым работал Николай Евгеньевич, заражал всех. Он
был жаден, в хорошем смысле этого слова, до научных результатов.
Его интересовал только правильный, чистый результат. Он очень
сердился, если в ампуле со сплавом оказывались окислы металлов. Нам
в МИФИ и в МГУ приходилось тогда туго. Для промывки ампул мы
использовали гелий, который возили из ИФП в футбольной камере, строго

экономя газ. Между тем аргон или азот, особенно последний, могли
иметь следы кислорода.
Благодаря Алексеевскому я попал на конференцию по низким
температурам в Харьков. На неофициальном обеде в гостинице за одним
столом с дюжиной выдающихся ученых сидели двое юнцов: Сергей Капица
и я. Отец Сергея — Петр Леонидович Капица — произнес тост в честь
молодых ученых, суть которого была в пожеланиях большого плавания
в науке. Я был настолько смущен, что отказался от ответного слова.
Меня спас Н.Е. Он сказал, что я лучше гляжусь в лаборатории, чем за
столом. Под общий смех я наконец-то выдавил из себя, мол, горжусь,
что попал в такую компанию, чем еще больше развеселил присутствующих.
Затем мы были на всеобщей вылазке участников конференции за городом.
Меня откомандировали играть в футбол. Играла Грузия против остальных
республик, а потом мы с Н.Е. плавали. Было очень весело и занятно.
Жданов из Японии привез кинокамеру и снимал купающихся ученых.
Так в объектив попал Ландау, отжимающий трусики. Этот фильм состоял
из одних курьезов. Там было и футбольное поле, и пловцы, и стаканы.
Увлечение сверхпроводимостью сменилось на эффект Мессбауэра.
Н.Е. выполнял в своей лаборатории уникальные измерения анизотропии
резонансного поглощения гамма-квантов в монокристаллах олова. Я опять
оказался в общей с ним лодке и поплыл к докторской диссертации на
приложениях эффекта Мессбауэра в физике твердого тела. Свои
результаты постоянно докладывал Николаю Евгеньевичу. Он одобрял. Всех
интересовал мессбауэровский гамма-лазер. На эту удочку я и попался.
До сих пор сижу на этом крючке. Но именно данная проблема развела
нас с Н.Е. в стороны. Я ушел в самостоятельное плавание. От гамма-
лазера к нейтронам, к ондуляторам, к оптике заряженных и нейтральных
частиц. Увлекся работой в обществе «Знание». Читал лекции по стране
и за рубежом. Занимался популяризацией физики. Но всегда очень жалел,
что нельзя вернуть то время, когда я беззаветно варил сплавы и снимал
рентгенограммы, ничего не требуя взамен.
В.Ф.Шамрай
СВЯЗЬ ВРЕМЕН ПОКА ЕЩЕ ВОЗМОЖНА
В 1962 году, после трех лет исследования в ВИАМе диаграмм
состояний, я поступал в аспирантуру ИМЕТа к Н.В.Агееву. Моя первая
встреча с Николаем Владимировичем состоялась задолго до
вступительных экзаменов, он предложил мне тогда ознакомиться с проблемой
хрупкости хрома. Погрузившись с головой в дебри дислокационных
структур, я попытался докопаться до ее сути, и месяца через полтора

представил свои соображения. Николай Владимирович отнесся к ним
весьма серьезно, но заметил, что в связи с планами перестройки науки
тема меняется, и нам необходимо проводить исследования
полупроводниковых материалов. Накупив толстенных книг, я принялся «верстать»
новую программу. Через пару месяцев она была готова и представлена
на суд Н.В Агеева. Похвала на этот раз была недвусмысленной, после
чего, однако, я узнал, что работать мне предстоит со сверхпроводящими
материалами. Так я получил тему, что называется «на всю жизнь», правда,
после этого долго не мог на ней сосредоточиться и заняться изучением
основ сверхпроводимости. Но тому была, возможно, и другая причина —
Н.В. Агеев познакомил меня и помог вступить в сотрудничество с
Н.Е.Алексеевским, что давало несравненно большее, чем просто изучение
литературы.
Мое знакомство с Николаем Евгеньевичем состоялось в один из дней
золотой осени, когда уже одетый в свое знаменитое клетчатое пальто,
Н.В.Агеев заглянул в рентгеновский бокс, где я «крутил хвост» нашей
новинке — аппарату УРС-50И, и объявил: «Идемте к Алексеевскому, он
нас ждет». К тому времени я уже больше года учился в аспирантуре
и уже имел представление о том, что нужно делать, чтобы, если не
открывать новые сверхпроводники, то во всяком случае защитить
диссертацию. Оно было основано на опыте работы с диаграммами состояний.
Однако в беседе двух грандов я ощутил нечто иное: физический подход
к проблеме, рассмотрение ее на микроуровне. Не потребовалось много
времени, чтобы осознать: имеющегося научного багажа (по окончании
института я получил специальность металловеда) явно недостаточно, чтобы
использовать такие подходы. Это обескуражило.но не остановило. Николай
Евгеньевич помог тогда, что называется, почувствовать почву под ногами
в зыбком море неизвестных фактов, непонятных модельных приближений
и неясных представлений. Мои усилия привели меня на вечерний
факультет физфака МГУ, и только после того, как была пройдена половина
курса обучения, появилось ощущение, что наконец-то забрезжил свет.
Поддержка Николая Евгеньевича в тот период была особенно действенна.
Очень многое давало общение с ним, его сотрудниками и, конечно, его
семинары. Проводились они с регулярностью наступления понедельника,
в условиях любой погоды, при аншлаге и без него.Конечно, темы
семинаров были отнюдь не случайны; за ними угадывалась большая
предварительная работа. Материалы статей и докладов очень часто
«всплывали» впоследствии. Сценарий семинаров предусматривал
включение в работу всех его участников, порою весьма неожиданным для них
образом. Николай Евгеньевич обычно был весьма терпим к
аргументированным выступлениям. Но наступал финал, где он становился
непререкаемым.
Наш первый визит к Н.Е. закончился весьма характерным эпизодом.
Мы пришли отнюдь не с пустыми руками: изложили кое-какие соображения
структурного характера и принесли образцы для измерения критической

температуры. В ходе обсуждения было решено образцы разделить для
проведения параллельных исследований, и оказалось, что для одного из
них не хватает контейнера. Последовавшая за тем сцена во всех деталях
сохранилась в моей памяти. Николай Евгеньевич буквально скатился по
лестнице в маленькую мастерскую на первом этаже. Там уверенными
движениями он зажег кислородную горелку и из находившейся рядом
кварцевой трубки смастерил ампулу, в которую и был помещен образец,
положивший начало нашему длительному сотрудничеству. Со смешанным
чувством наблюдал я за его работой в полуоткрытую дверь мастерской.
Стоит ли ученому такого ранга тратить время на подобную работу? Я
бы не дал однозначного ответа на этот вопрос и сейчас. Вполне возможно,
экспериментатору просто необходимо привязать себя непосредственным
образом к объекту исследования. Именно так в конце концов получают
образцы материалов с уникальными свойствами.
Стремление все делать собственными руками было присуще Николаю
Евгеньевичу. Сначала я был несколько разочарован, не увидев в его
лаборатории оборудования внушительного вида. Это ощущение прошло,
когда я осознал, что установки для самых прецизионных измерений
создавались в ходе экспериментов: струнный магнитометр, который
совершенно напрасно не получил широкого распространения; ЯМР-спек-
трометр; криомагнитная система для исследования гальваномагнитных
свойств — все это было разработано и в большей части изготовлено
в лаборатории Николая Евгеньевича буквально у меня на глазах. Эти
качества проявились особенно отчетливо в первые годы работы
Международной лаборатории во Вроцлаве, когда в минимальные сроки в
условиях жесткого дефицита измерительной аппаратуры была создана
приборная база для выполнения уже запланированных экспериментов.
Признаться, мне всегда казался слишком расточительным принцип
«каждому студенту — новая вставка», но это, по-видимому, входило в
программу обучения как необходимый элемент.
Думается, что создание Международной лаборатории во Вроцлаве —
звездный час Николая Евгеньевича. Успеху в значительной мере
способствовала удачно сложившаяся ситуация: продвинутость Н.Е. в проблеме,
по которой создавалась лаборатория; неформальная поддержка
руководства Академии наук, вытекающая из понимания важности задачи;
открывшаяся возможность непосредственного общения с учеными других стран,
работающих в этой области, объединение вокруг МЛ представителей
различных научных центров СССР. Однако велики были и препоны,
которые предстояло преодолеть: затрудненность постоянных контактов с
МЛ через «малопрозрачную границу»; необходимость выработки решений,
демонстрирующих единство стран-участниц на основе различных, а порою
и противоречивых предложений; прокрустово ложе финансирования и
многое другое. Для преодоления всех этих барьеров, как и во всяком
масштабном предприятии, требовался постоянно действующий вектор
усилий. Свидетельствую: все препятствия буквально сметались потоками

энергии Николая Евгеньевича. Он был бескомпромисен по отношению
ко всему, что касалось МЛ, и не признавал слова «невозможно».
Во Вроцлаве Николай Евгеньевич запомнился мне и во время
экспериментов, и в кругу сотрудников, но наиболее яркое впечатление оставил
он как председатель Совета лаборатории. Заседания Совета проходили
порою весьма напряженно по вполне понятным причинам: необходимо
было принимать решения о стимулировании того или иного направления
исследований в рамках финансирования, явно не соответствующего
амбициям. Как мне казалось, Н.Е. вел заседания жестковато, иногда даже
не считаясь с самолюбием коллег. Но он всегда владел инициативой,
находил удачные контраргументы, успешно вступал в компромиссы, и в
подавляющем большинстве случаев ему удавалось утвердить задуманное,
несмотря на то, что не было недостатка в альтернативных вариантах.
Удавалось это ему потому, что он был несомненным лидером с глубоко
продуманной концепцией развития МЛ.
Столкновения Н.Е. с сотрудниками и коллегами случались, как мне
представляется, из-за его гипертрофированного чувства ответственности.
В отсутствии внешних раздражающих факторов он был удивительно
приятным собеседником. Во время общения нам довольно часто
доводилось «растекаться мыслию по древу», но не было словоблудия. Н.Е.
всегда следовал нити разговора и не давал уходить в сторону. Его
сравнения бывали точны и образны: «рубашка цвета бешеного лосося»
или «печать времени легла на ваше лицо» — эти его разовые находки
для меня на какое-то время становились штампами. Какие резоны находил
Н.Е. в длительных беседах? Думаю, он таким образом «расширял
кругозор» — ведь я был в известной мере инородным телом в его окружении.
Во время командировок Николай Евгеньевич предпочитал активный
образ действий. Помнится, после конференции в Варне, где мы
находились как научные туристы, уже после окончания программы, выделялись
своей активностью двое: профессор Ланге из Дрездена,
демонстрировавший на пляже чудеса атлетизма, и Николай Евгеньевич, который
«достигал договоренностей», вырывая их у расслабленных осенним, но
еще жарким болгарским солнышком участников конференции. В перерывах
между переговорами у меня с ним состоялись заплывы, где мне,
выросшему на море, приходилось довольно трудно. В целом же в
командировках он держался разумной середины, не истязая себя визитами
в поисках чего-то сверхъестественного, но и, как он говорил, «не
предаваясь сибаритству». Все дни его были четко распланированы, график
обычно соблюдался, а от его быта веяло каким-то домашним уютом. Во
Вроцлаве, однако, возникали чрезвычайные обстоятельства, и он, как
говорится, «включал обороты».
Иногда в поездках у Николая Евгеньевича возникали инциденты.
Создавалось впечатление, что он их предчувствовал: так, после одного
из заседаний Совета лаборатории он задолго до отъезда заговорил о
возможности «какой-нибудь путаницы с билетами». Билет был подвергнут

неоднократной проверке, время отправления, номер платформы несколько
раз сверялись. Наступил день, а точнее вечер отъезда, и чуть ли не
вся лаборатория, слегка перемигиваясь и посмеиваясь, высыпала на
платформу. Поезд пришел по расписанию, но предчувствия не обманули
Николая Евгеньевича и на сей раз: на его забронированной полке уже
возлежал какой-то весьма амбициозный, внушительного вида пан, и
проводник потребовал от нас немедленно покинуть вагон. Инцидент мог
решить только «кировник поценга», его на месте, естественно, не
оказалось, а время стоянки заканчивалось. Какие рычаги включил тогда
Чеслав Базан — не знаю, только провожающие подсаживали Н.Е. на
вагонные ступеньки уже набирающего скорость поезда.
Всем в МЛ было хорошо известно, что Н.Е. звонит из Москвы именно
в тот момент, когда тебя нет на месте. В этом было что-то
иррациональное, что воспринималось как один из постулатов, который следовало
включить в Регламент МЛ, составленный ее директором профессором
В.Тшебятовским. Отлучаясь из лаборатории, мы обычно оставляли
коллегам записку для Н.Е., и, как правило, она оказывалась востребованной.
Последний наш эксперимент касался измерений критического тока в
кольцах из ВТСП. Величина, полученная Николаем Евгеньевичем, была
почти на два порядка меньше выполненных ранее оценок, но все равно
это был заметный шаг вперед. Существовало множество факторов
металлургического характера, обуславливающих такие низкие значения,
но Н.Е. посвятил меня в некоторые тонкости измерений образцов такой
конфигурации и дал ссылку на свою раннюю публикацию, где впервые
были рассмотрены соответствующие эффекты. В силу несовершенства
структуры подобных материалов, еще не настало время, когда их следует
учитывать. Я уверен, что оно не за горами, и тогда я смогу
воспользоваться данными рекомендациями (тешу себя надеждой, что сделаю это
с кем-нибудь из молодых коллег, которых из ИМЕТа вымело начисто).
Тем самым свершится связь времен, без которой в науке невозможно
продвижение вперед.
Ч.Базан
PER ASPERA AD SUPERCONDUCTORS
Когда я узнал, что Николая Евгеньевича нет в живых, я не мог этому
поверить. Я его знал и помню до сих пор как жизнерадостного, полного
энергии человека, который мог работать с утра до вечера без видимой
усталости. Я моложе его на десять лет, в 1985 году по состоянию
здоровья ушел на пенсию, а он все еще работал, как будто Время не
властно над ним. Помню, как однажды летом мы вместе с главным
конструктором магнитов К.Тройнаром поехали отдохнуть на озеро. С

ЛГ^.
•' ;.ic
| - • - , . . -Ж
к' mw
t
У
г'
Р*^
Встреча коллег. Профессор Л.Бевилогуа и Н.Е.Алексеевский.
ГДР, Дрезден, 1969 год.
изумлением смотрели мы, как Николай Евгеньевич хорошо плавал, без
одышки и без утомления. А ведь ему тогда было уже больше семидесяти
лет!
Я впервые встретился с Николаем Евгеньевичем в Дрездене в 1965
году. Тогда уже были в полном разгаре организационные мероприятия
по созданию Международной лаборатории. Николай Евгеньевич был уже
известным ученым, чьи работы ценились у физиков, ведущих исследования
металлов и сверхпроводников. У него была своя лаборатория в Институте
физических проблем. В то время он был председателем комиссии
экспертов СЭВ по физике низких температур. Там он координировал
работы, проводимые в социалистических странах в указанной области
физики. Это позволило ему в дальнейшем со знанием дела заниматься
организацией Международной лаборатории.
Сама идея создания такой лаборатории исходила, по-видимому, от
польского физика Романа Ингардена. В пятидесятых годах он организовал
во Вроцлаве лабораторию низких температур Польской академии наук и
посещал низкотемпературные центры в Европе, в том числе в Москве
и Харькове. Таким образом, он познакомился с Н.Е.Алексеевским, и они
уже тогда могли провести предварительные дискуссии о целесообразности
создания международной лаборатории для исследований в сильных
магнитных полях. Официальное предложение было изложено проф.

Р.Ингарденом и Б.Макеем на очередном заседании комиссии экспертов
СЭВ в Минске в 1964"годуГИдея создания лаборатории встретила горячую
поддержку Николая Евгеньевича, и он сразу занялся претворением ее
в жизнь. В этой первоначальной стадии организации лаборатории
принимали участие проф. С.Иванов из Болгарии, проф. Л.Бевилогуа из ГДР
и проф. В.П.Пешков из СССР. На каждом заседании упомянутой комиссии
экспертов, т. е. два раза в год, рассматривался пункт о состоянии работ
по организации Лаборатории.
В то время уже существовал Объединенный институт ядерных
исследований, но это было большое учреждение, и не было выработано основ
деятельности малых, какой предполагалась научная лаборатория.
Требовалось много организаторской работы, чтобы идею воплотить в жизнь.
Лишь после нескольких встреч экспертов по различным вопросам физики,
энергетики, экономики и юрисдикции 11 мая 1968 года представители
четырех академий наук подписали «Соглашение о создании
Международной лаборатории сильных магнитных полей и низких температур во
Вроцлаве». Главными задачами лаборатории стали следующие: изучение
свойств сверхпроводников (особенно с высокими критическими
параметрами), исследование магнитных материалов, исследование чистых
металлов,развитие методов получения сильных магнитных полей и
получение самых низких температур методом адиабатического размагничи-
M ..• ■< «if* -. ^
4
~i »
A
\
I
A
i;
Л
-fr^
!
&■*
В.Тшебятовский и Н.Е.Алексеевский

вания парамагнитных веществ. (Я рад, что эта программа, предложенная
мною, осталась актуальной до сих пор).
Необходимо пояснить, почему именно Вроцлав был избран местом
деятельности Лаборатории. Причин было несколько. Для питания водо-
охлаждаемых соленоидов, создающих поля порядка 20 тесла, требовались
большие мощности постоянного тока. Как раз во Вроцлаве переводили
питание трамвайной сети на систему выпрямителей и освобождались
мотор-генераторы общей мощностью около 9 МВт; их можно было
получить бесплатно. Во Вроцлаве уже существовала лаборатория Польской
академии наук (ПАН) и в ней с 1961 года проводились эксперименты
в поле соленоида на 4 Т, построенного собственными силами. К этому
времени К.Тройнар спроектировал соленоид на 10 Т. Таким образом, во
Вроцлаве были все необходимые условия, т.е. люди с опытом
исследований в низких и сверхнизких температурах, с опытом строительства
соленоидов больших мощностей , а также гелиевый ожижитель и мотор-
генераторы. Как оказалось позже, в залежах земного газа близ Вроцлава
была обнаружена примесь гелия, его стали ожижать в промышленном
масштабе. Первоначальные неудобства с ограниченным количеством гелия
кончились, и с 1970 года можно было в нем почти «купаться». ПАН
передавала лаборатории оборудование и она могла сразу приступить к
исследовательской работе при незначительных затратах. Практически
лаборатория начала действовать в 1969 году. Осенью того же года
приехали первые научные сотрудники от Николая Евгеньевича; среди них
был В.И.Нижанковский, который сейчас является членом Совета
лаборатории.
В соглашении об учреждении лаборатории предусматривалось, что
руководство осуществляется Советом и директором. Совет состоял из
представителей четырех академий наук, и первым председателем был
избран Николай Евгеньевич, а первым директором — профессор
В.Тшебятовский, директор Института низких температур и структурных
исследований во Вроцлаве (позже — президент Польской академии наук).
Они потом многократно переизбирались и занимали свои посты до
кончины.
Заседания Совета проводились два раза в год. Обычно вместе с
членами Совета приезжали финансовые эксперты и научные сотрудники,
так что в это время дирекции приходилось работать с двойной нагрузкой.
Надо было приготовить квартиры, транспорт, организовать перевод,
машинопись и т. п. Тут вспоминается один эпизод. Однажды Николай
Евгеньевич приехал утром в лабораторию очень взволнованный (а надо
сказать, что он был человеком очень вспыльчивым, и его плохое
настроение сразу чувствовали все сотрудники). Оказалось, причиной была
жилищная неблагоустроенность. Его обычно поселяли в гостинице
«Панорама», и всякий раз, как только он вселялся в отведенный номер, на
третий или четвертый день администрация гостиницы предлагала ему
сменить комнату — то ли по причине ремонта, то ли дезинфекции

помещений и т.п. Николай Евгеньевич сразу начинал спор с
администрацией, а после приезда в лабораторию доставалось и нашей дирекции.
Николай Евгеньевич вел заседания Совета энергично. Обычно
рассматривались вопросы научного, технического или финансового
характера. Заслушивались доклады о развитии исследований
сверхпроводимости, о компьютеризации лаборатории и т.п. Довольно часто рассматривался
вопрос о дальнейшем развитии методов генерации сильных полей,
обсуждалась проблема строительства магнитов на большие мощности.
Все эти проблемы бурно дискутировались. Конечно, члены Совета
признавали большой опыт Николая Евгеньевича в физике низких температур,
его роль в ее развитии, а также учитывали его опыт в области
электроэнергетики (у него было политехническое образование в этом
направлении), но это отнюдь не означало, что слова председателя Совета
принимались без дискуссий. Каждый член Совета мог выразить свое
мнение и делал это.
Используя свой богатый опыт, Николай Евгеньевич оказал большую
помощь директору лаборатории, особенно в начальный период ее
становления. Он помогал в подборе ожижителей, транспортных цистерн и
транспортных дьюаров, привозил чертежи переливалок и т.п. По его
инициативе из ИФП был поставлен первый металлический гелиевый
криостат с зауженной нижней частью для исследований в магнитном
поле. До этого использовались стеклянные криостаты. Использование
металлического криостата дало существенное облегчение
экспериментаторам: увеличивался запас гелия, объем измерительной камеры, да и сама
надежность работы. При одной заливке гелия на одном криостате могло
поочередно работать несколько человек. Лишь потом у нас научились
изготавливать свои металлические криостаты, даже охлаждаемые парами,
т. е. допускающие измерения в диапазоне от 3 до 300 К.
Лаборатория благодаря усилиям Совета, дирекции и сотрудников
довольно быстро расширяла свои возможности. В 1973 году был
проведен пуск соленоида на 15 Т, а также запущен первый
сверхпроводящий соленоид на 5 Т. В 1976 году был куплен
сверхпроводящий соленоид на 15 Т, а через год был запущен соленоид на
20 Т мощностью 5,6 МВт. В 1979 году по инициативе Николая Евгеньевича
была куплена импульсная установка на 50 Т.
Поскольку возможности повышения мощности соленоидов от
имеющихся мотор-генераторов себя исчерпали.Совет уже в 1971 году принял
решение об увеличении мощности до 20 МВт и о переходе на питание
от полупроводниковых выпрямителей с возможностью автоматической
регулировки тока. Николай Евгеньевич активно занялся поиском в СССР
соответствующего изготовителя такой установки, и она была поставлена
шесть лет спустя.
Конечно, не все замыслы Николая Евгеньевича могли быть
реализованы. Например, он старался чтобы все работы были заранее
запланированы, т. е. известны ему как председателю Совета. Однако деятель-

ность лаборатории развивалась (как и вся физика) довольно стихийно,
и всегда проводились работы, не предусмотренные планом. Как
заведующий лабораторией, ответственный за ее повседневную научную
деятельность, я был убежден, что если есть свободное время, можно
выполнять любые работы, лишь бы они укладывались в общие темы
исследований лаборатории. Когда Николай Евгеньевич узнавал о таких
работах, и «виновник», их совершивший, оказывался на месте, профессор
с ним строго разговаривал, иногда просто бранил и доказывал, что данная
работа совсем ни к чему не пригодна (а это ему легко удавалось). Если
он узнавал о «преступлении» из отчета на заседании Совета, то сразу
начиналась громкая дискуссия по поводу «самоволки».
Не удалось так же Николаю Евгеньевичу организовать более
регулярный приезд иностранных сотрудников. Обычно их в летнее время
приезжало слишком много. Мы, конечно, выработали правила проведения
работ, которые как-то позволили навести порядок и увеличить
«пропускную способность» лаборатории. За день составлялся график: кто, как
долго и на каком магните будет работать. В зимний период приезжих
было меньше, и тогда больше работали польские ученые. Третьей
неудачей я считаю то, что количество стран-участниц лаборатории
оставалось неизменным, несмотря на усилия всех членов Совета по этому
вопросу.
Николай Евгеньевич высоко оценивал работу всех, в том числе
технического персонала лаборатории, и выступал неоднократно перед
директором о премировании или же вносил предложение о признании
наград самим Советом. Во время сессии Совета Николай Евгеньевич
работал с утра до ночи. Он всегда привозил с собой новые образцы,
которые передавал сотрудникам лаборатории для проведения измерений.
Он был истинный экспериментатор и не мог удержаться, чтобы в
свободную минуту чего-то самому не измерить, или хотя бы приготовить
для измерений образец. Днем, или же после заседания Совета, иногда
ночью, он мне звонил, чтобы узнать о результатах измерений, чтобы
поставить новые задачи или,наконец, чтобы получить какие-то
необходимые материалы к следующему заседанию Совета. Он сам действовал
быстро и того же требовал от сотрудников, но, конечно, не всегда это
было возможно. Такой режим работы был слишком утомительным,
поэтому, когда не было заседаний Совета, Николай Евгеньевич приезжал
самостоятельно, чтобы спокойно наслаждаться измерениями в магнитном
поле. Обычно его сопровождали молодые сотрудники, очень часто это
был специалист по технике адиабатического размагничивания Ю.Де-
нискин.
Приезд Николая Евгеньевича означал для всей лаборатории «всеобщую
готовность». С его приездом начинались телефонные звонки во все концы
Польши. Он узнавал, подготовлены ли образцы, проведены ли
необходимые структурные исследования, возможно ли проведение таких-то
измерений. Независимо от этого, Николай Евгеньевич привозил с собой

кучу образцов, которыми оделял сотрудников; кроме этого он привозил
много новых идей относительно того, что необходимо исследовать.
Обычно количество задач превышало возможности выполнения их
персоналом лаборатории, поэтому он стремился к сотрудничеству с
другими институтами, прежде всего, конечно, с Институтом низких
температур и структурных исследований.
Конечно, и сам Николай Евгеньевич с охотой принимался за дело.
Мы с ним неоднократно, буквально рука об руку, подготавливали образцы
(а ведь у него были не вполне исправны два пальца правой руки), потом
их монтировали и проводили измерения. Это было для меня время очень
интенсивной, но плодотворной работы. Результаты измерений
анализировались здесь же, или Николай Евгеньевич увозил их в Москву. Он сам
работал чересчур много и того же требовал от сотрудников. Лишь только
в более поздние годы он подчинился нашим обычаям и разрешал себе
делать маленький перерыв, чтобы выпить чашечку кофе.
Во время пребывания Николая Евгеньевича все должно было быть
«на ходу», в особенности магниты, и гелий в достаточном количестве.
Если по каким-то причинам гелия не было, Николай Евгеньевич начинал
шуметь и искать виновных: почему нет гелия, срываются измерения и
т.п. В это время лучше было не попадаться ему на глаза. А ведь причины
могли быть разные. Однажды, например, не было жидкого азота, потому
что все без остатка мы в аварийном порядке передали для тушения
пожара в шахте.
Среди научных тем, которые развивал Николай Евгеньевич в
лаборатории, были три, с которыми он уже имел дело раньше. Первая из
них — исследование сверхпроводников с относительно высокими
критическими температурами и критическими полями. Одной из первых была
система А-15 (типа Nb3AI), где изучалось влияние различных примесей
на критические параметры. Позже были исследованы различные харь-
когениды молибдена, которые имеют очень высокие критические поля,
около 50 Т. Для этих исследований как раз и была предназначена
импульсная установка. Ко второй группе исследуемых материалов
следует причислить чистые металлы — в виде монокристаллов (бериллий,
ниобий, ванадий), у которых исследовалась форма поверхности Ферми.
Третья группа исследований касалась парамагнитных материалов
пригодных для адиабатического размагничивания, с целью достижения
«сверхнизких» температур. Особенно исследовались рубины и фанаты
с примесями ионов эрбия и неодима. С их помощью можно было получить
температуры порядка 10'2 К в «нулевом поле». Эти материалы
использовались для охлаждения других образцов. Так, например, исследовалось
магнетосопротивление UBe13 при температуре около 0.6 К в поле 14
Т (рассеянное магнитное поле не позволило получить более низкую
температуру). Образец при этом помещался на конце хладопровода
длиной 40 см! Метод адиабатического размагничивания был также

применен для постройки макета криостата поддерживающего, температуру
0.2 К в космосе.
Хотя сам Алексеевский не занимался у нас техникой создания сильных
полей, он всячески помогал в этом К.Тройнару. По инициативе Николая
Евгеньевича исследовались у нас, например, медные витки,
плакированные сталью, в надежде, что у них будет повышенная механическая
прочность; опробовали разные виды межвитковой изоляции, которую
привозил профессор. По его инициативе началось сотрудничество с
Институтом физики СОАИ в г. Красноярске и исследовалось поведение
изготовленных там клееных секций, а также катушки типа «полигеликс»,
которая хорошо зарекомендовала себя в соленоиде на 20 Т. Для
измерения магнитного поля профессор предложил использовать
монокристаллы бериллия, у которых были обнаружены гигантские осцилляции
магнитосопротивления, он же был инициатором измерения магнитного
поля по вращению плоскости поляризации лазерного луча. Обязательно
следует вспомнить о примененном Алексеевским способе повышения
магнитного поля с помощью концентраторов из пермендюра или
диспрозия; последние давали добавочное поле 4-5 Т, правда, в зазоре
порядка 1 мм. И в таком маленьком пространстве измерялось магни-
тосопротивление на вращающемся монокристалле!
Можно было бы еще долго перечислять те новшества, которые ввел
Николай Евгеньевич и в тематике исследований, и в технике эксперимента
сильных полей, но хотелось бы в нескольких словах упомянуть о некоторых
его слабостях. Так, он предостерегал нас от буквального следования
правилам безопасности труда, так как строгое удовлетворение этим
требованиям могло привести к остановке научной работы. В качестве
примера можно указать на использованный по его предложению способ
проведения измерений в водородных температурах путем сжижения
небольшого количества водорода с помощью жидкого гелия. Водород
поступал из резинового баллона, подвешенного за окном лаборатории
и соединенного трубкой с гелиевым криостатом. Конечно, это было
нарушение правил безопасности, но взрыв такого количества водорода
не принес бы ощутимого вреда. С безопасностью труда, в какой-то
степени, связывается охрана окружающей среды. И тут тоже Николай
Евгеньевич смотрел на это дело скептически, как на нечто мешающее
развитию науки. Он как бы предвидел те трудности, которые переживает
сейчас лаборатория, когда мнительные люди обращаются в суд, полагая,
что они болеют от воздействия подземного кабеля высокого напряжения,
проведенного для питания лаборатории, хотя по нему ток еще и не течет.
Меня также удивляло, что Николай Евгеньевич как-то сдержанно относился
к идее компьютеризации лаборатории; может быть, он не доверял
возможностям электроники. Лишь после того, как у него в лаборатории был
введен компьютер, и он на практике узнал его достоинства, он согласился
на покупку компьютера у нас.
Теперь хочу коснуться ненаучных сторон жизни лаборатории, ибо Н.Е.

участвовал в ее ежедневных заботах. Обычно вечером после работы мы
шли пешком в город, и профессор, хотя и знал польский язык, просил
меня помочь ему в покупках. Обычно он покупал съестное на ужин.
Кажется, Николай Евгеньевич думал, что со мной всякая покупка ему
удастся, и поэтому я должен был ему сопутствовать не только в таких
мелочах, но и тем более при покупке более существенных вещей,
например, частей к автомашине. Помню, что наиболее серьезным
приобретением был новый, сшитый во Вроцлаве, костюм. Мы с профессором
купили ткань коричневого цвета и отдали ее портному. Когда костюм
был, наконец, готов, Н.Е. искренне радовался. Нередко мы приглашали
его в гости. Он обычно приходил то с бутылкой коньяка, то с банкой
икры — и никогда с пустыми руками. Надо сказать, что он говорил, как
и работал , быстро, будто бы хотел догнать свои мысли, так что поначалу
надо было вслушаться в его речь. В неформальной обстановке вдруг
выяснялось, что у профессора есть еще одно достоинство. Его можно
было назвать вполне «душой общества». Он мог говорить без конца на
разные темы, не только научные. Он рассказывал множество историй,
обычно веселых, вроде передач «армянского радио».
Часто в лаборатории организовывали коллективные походы в кино,
театр или на концерт. Если Н.Е. был в это время во Вроцлаве, он
непременно участвовал в таких походах. Ему нравились пьесы Тадеуша
Ружевича, он даже купил себе книжку с его сочинениями, чтобы лучше
познакомиться с текстом. Он охотно посещал, спектакли «Вроцлавской
пантомимы», которые ему очень нравились. Но не только там мог Николай
Евгеньевич неофициально встретиться с сотрудниками Лаборатории.
Обычно после приезда или перед отъездом заграничных научных
сотрудников установился со временем обычай товарищеских встреч. В одном
из измерительных помещений (а было их всего два) сдвигались столы,
ставились стулья, и на столе появлялась бутылка вина (конечно, все это
после окончания работ). Николай Евгеньевич тоже участвовал в таких
встречах и чувствовал себя «как равный с равными».
Застольную встречу мы организовали к шестидесятилетию Николая
Евгеньевича. Вручили ему шуточную «грамоту», оформленную под старину.
На ее полях были латинские надписи, вроде «Per aspera ad
superconductors» (через трудности к сверхпроводникам) или «Virbus unitis» (общими
усилиями). Грамота свидетельствовала о присвоении профессору звания,
если не изменяет память, «сверхобычного почетного члена Лаборатории».
Предусматривалось, кстати, три ступени: обычный, необычный и
сверхобычный член. Были зачитаны «выдержки» из устава об учреждении этих
званий,в которых говорилось, что имя сверхобычного почетного лауреата
заносится на мемориальную доску в вестибюле нового здания
Лаборатории. Будет ли что-либо реализовано — это дело дирекции.
На вопрос журналиста местной газеты (в связи с двадцатилетием
лаборатории) о наиболее важном ее достижении, Н.Е. ответил: «Самым

важным достижением является коллективный труд... Сотрудничество
помогает проводить наиболее актуальные исследования в области физики
твердого тела... ибо наука в мире становится все дороже, поэтому работы
надо вести коллективно». Это можно рассматривать как завет Николая
Евгеньевича сотрудникам лаборатории. Жаль, что он не дождался открытия
нового здания Лаборатории и запуска системы выпрямителей, которым
отдал столь много сил.
Остались научные публикации, несколько страниц эскизов и записок,
начертанных рукой ученого. И память у тех, кто с ним работал.
К. Тройнар
ДЕЛУ - ВРЕМЯ, ПОТЕХЕ - ЧАС
Первый раз я встретился с профессором Алексеевским в 1965 году.
Он появился с моим братом Еугениушем в Институте физики, где я
тогда работал. В это время я занимался конструированием биттеровского
магнита на 10 тесла. Профессор Алексеевский приехал во Вроцлав с
намерением создать Международную лабораторию сильных магнитных
полей и низких температур. Мы с ним обменялись мнениями о
возможности развития сильных магнитных полей в Польше и имеющейся
технической базы для создания электромагнитов. Тогда я и узнал о
планах создания во Вроцлаве Международной лаборатории. Профессора
Алексеевского я знал по рассказам брата, который в 1957-1960 годах
был его аспирантом в Москве. На следующий день профессор с братом
поехали в Краков. Там они посетили Институт ядерных исследований
и встретились с профессором Неводничанским. Во время поездки не
обошлось без забавных приключений. В купе оказался пассажир, который
обязательно хотел купить у профессора каракулевую шапку. Несмотря
на то, что покупатель попался удивительно настойчивый, Алексеевский
сумел объяснить ему в свободной и шутливой форме, что такого рода
сделки совершаются на базарах, а не в поездах.
Следующая наша встреча состоялась 11 мая 1968 года на банкете
по случаю Соглашения о создании Международной лаборатории.
Торжественный банкет состоялся в Зале барокко Института археологии ПАН.
Профессор, так за глаза часто звали Н.Е. Алексеевского, выделялся
общительностью и активностью на этой встрече. Он очень хотел склонить
чехословацкую делегацию к участию в Международной лаборатории.
Нормально лаборатория начала функционировать в 1969 году. Как
квалифицированного работника меня перевели сюда из Института
структурных исследований и низких температур. С той поры я встречался
с профессором Алексеевским очень часто, по крайней мере два раза
в год в течение нескольких недель. Были контакты по работе и вне

работы. В новосозданной лаборатории я стал конструктором
электромагнитов. В мои обязанности входили расчеты, выбор конструкции,
создание новых магнитов и обеспечение работы уже существующих.
Одним словом я отвечал за создание сильных магнитных полей. Поэтому
нельзя сказать, что у нас была общая научная тематика. Тем не менее
мы имели тесные контакты, поскольку профессор также был
заинтересован в постоянной работе магнитов и в развитии сильных магнитных
полей. Он интересовался моей работой, и у него было большое
техническое чутье (по-видимому, после окончания Политехнического
института в Петербурге, он какое-то время работал инженером).
Очень помог мне профессор Алексеевский при введении в строй и
окончательной доработке конструкции очередной серии магнитов. Честно
говоря, даже не знаю, смог бы я довести конструкцию и ввести в строй
магниты без его помощи. В то время у нас еще не было достаточного
опыта при сборке биттеровских магнитов и катушки часто перегорали
при введении тока. Конечно, все сотрудники старались помочь и
предлагали свои лучшие решения. Нашлись, однако, и такие посторонние
люди, которые обвинили нас в целенаправленном разбазаривании
конструкционных материалов. Они утверждали, что только под их
руководством и на основе их патентов можно создавать хорошие магниты
ft '- -'• . /*
% ^ /-'•/ _«*Г * * ■
Ч
^
ж
i
-*
х
4
На праздновании 10-летия Международной лаборатории сильных магнитных
полей и низких температур. ПНР, Вроцлав, 1978 год. Крайний слева—проф.
Б.Сталинский, второй справа— И.Гласник

Николай Евгеньевич быстро разобрался в сложившийся ситуации, созвал
собрание и сказал, что конструкция магнитов довольно проста, и каждый
знает это, однако, заниматься конструированием и отвечать за
конструкцию должны только те, кому это поручено. С этого времени работать
стало значительно легче. Можно было спокойно улучшать конструкции,
подбирать лучшие изоляционные материалы. Уже редки были случаи,
когда новые катушки разрушались при введении их в рабочее состояние.
В технические подробности профессор не углублялся, так как это не
входило в его обязанности и круг интересов. Но он все время
интересовался моей работой и всегда старался помочь, хоть и не всегда
результативно. Помню, как в середине семидесятых я вернулся со
стажировки в Гренобле и попросил поддержать меня в нашей дирекции
в вопросе о покупке микрокомпьютера. Оказалось, что профессор против
компьютеризации. Он сказал, что мы будем тогда заниматься
компьютерными играми, а не созидательной работой. Предложил мне прислать из
Москвы на помощь математика или же принять математика на полную
ставку. Я не принял этого предложения, полагая, что у нас не настолько
много расчетов, чтобы нанимать математика, тем более держать его
на полной ставке. Дело кончилось тем, что я и дальше проводил расчеты
при помощи таблиц и логарифмической линейки. Калькуляторы с
функциями появились позднее.
Профессор с недоверием относился к контактам с заграницей,
особенно с Западом, но поддерживал тем не менее участие в конференциях
по магнитным технологиям.
Словом, мне лично профессор Алексеевский помощь оказывал очень
большую. Он привозил образцы изоляции или галет, полученные
непосредственно в научных институтах или на промышленных предприятиях.
Среди них были, например, сегменты магнита на 20 тесла, создаваемого
в Мичиганском технологическом институте. Он также привез образец
межвитковой изоляции, выполненной из стекловолокна, пропитанного
эпоксидной смолой, что было в то время большой новинкой. Эта изоляция
была сделана в США, позднее ее начали производить в Риге. Он
предлагал также изолировать пластины галет лаками. Эти попытки,
правда, не увенчались успехом, поскольку при введении тока происходил
нагрев и расширение металлических пластин и лак трескался.
Эластичный же лак не выдерживал давления, возникающего при введении
поля.
С целью расширения нашей технологической и исследовательской
базы по созданию магнитов в 1974 г. профессор Алексеевский вошел
в контакт с Институтом физики им. Киренского в Красноярске и пригласил
к нам двух сотрудников этого института, а именно: Бориса Хрусталева
и Юрия Кочарова. В последующие годы приезжали Александр Дорошенко,
Юрий Катрухин и другие. Несмотря на некоторое непонимание поначалу,
впоследствии сотрудничество развивалось очень успешно. Сначала мы

работали над улучшением биттеровских витков, склеивали по несколько
дисков по оси. Склеенные таким образом пакеты по-русски называются
галетами. В западной литературе их называют еще «Pancake». В этом
направлении успехов мы не достигли. На конференции по магнитным
технологиям, которая состоялась в Гренобле в 1983 г., мы узнали от
сотрудников лаборатории им. Ф.Биттера Мичиганского технологического
института, что там также занимались этой задачей и также не достигли
успеха.
На следующем этапе нашего сотрудничества мы разработали и
сделали удачный экземпляр небольших размеров катушки типа «полиге-
ликс». Эта катушка использовалась как внутренняя секция трехсекци-
онного электромагнита, создающего поле 20 тесла.
Я часто был на заседаниях Научного совета лаборатории, на которых
председательствовал профессор Алексеевский. Заседания он проводил
уверенно и решительно. Временами между членами Совета возникали
противоречия, причем не всегда члены совета были на стороне
профессора.
В личных контактах Николай Евгеньевич был очень открытым
человеком, любил экскурсии и застолья, только не очень длительные. Мне
очень запомнилась экскурсия в городок Собутка, а потом мы поднялись
на гору Сленжа. Был май, погода была великолепная. В городке
проводился какой-то фестиваль. Около клуба шахматисты-разрядники
давали сеансы одновременной игры. Профессор заинтересовался игрой,
в которой одна симпатичная девушка играла сразу с десятью мужчинами.
Он выразил ей восхищение, так как на каждой доске она имела
преимущество.
На вершину он поднялся, совершенно не устав при этом, а ему
было больше 60 лет. Гора Сленжа не так высока, но местами ее склоны
очень крутые. Профессору очень понравился лес, который рос на склонах.
Мы выбрали дорогу, которая вела :через буковую рощу. Он говорил,
что лес и дорога очень напоминают ему Кавказ. Домой мы вернулись
вечером, хорошо отдохнув. На прогулки в городские парки мы выбирались
довольно часто. Он любил смотреть на цветы и кустарники. Можно было
видеть, что он очень любит природу. Во время прогулок и застолий
любил рассказывать анекдоты. Многие из них я помню и сейчас. Они
очень смешны и поучительны. Часто спорили о политике, но тут мы
придерживались разных взглядов. Однако мы не ссорились и не пытались
переубедить друг друга, в Москве я два раза был в служебных
командировках, и всякий раз он очень сердечно принимал меня у себя
дома.

Ю.А.Денискин
ГЕНЕРАТОР ИДЕЙ
В ИФП на собеседование к О.А.Стецкой я пришел в 1957 г., имея
за плечами 4,5 года службы в армии механиком реактивных истребителей
и техническое училище № 8 г.Москвы, которое окончил по специальности
«электромонтажник высоковольтного оборудования», а также около года
работы на подстанциях Подмосковья. После собеседования О.А.Стецкая
сказала мне, что у нас придется прокладывать кабели в траншеях. На
что я ответил: «Процедура мне знакома». В институт я был зачислен на
должность электрика, но неожиданно из электромастерской меня привели
к Н.Е.Алексеевскому, где он меня ознакомил с лабораторией и предложил
работать у него. Я дал согласие. Так я стал сотрудником лаборатории
№ 5 в должности лаборанта. Штат у Н.Е. был впечатляющий: два
лаборанта, механик, конструктор, несколько стажеров и инженеров,
аспирантов и кандидатов. Работа кипела во всех комнатах здания и даже
в подвале.
Масс-спектрометрия доминировала везде. Очень интересные
оптические работы делали Г.Косоуров и Е.Потапов. Напыление пленок и их
измерение вела М.Н.Михеева. Английский магнит оседлал Ю.Гайдуков с
монокристаллическими образцами, на которых исследовалась топология
Ферми-поверхности. Из иностранцев — поляк Антон Громан с вискерсами
возился. Первое впечатление Н.Е. на меня произвел как сильный,
энергичный и требовательный руководитель. Он любил науку и всегда
вовремя приходил на работу со своим грозным видом, как заряженный
конденсатор, и начинал обход сотрудников. «Как дела?» — неизменный
первый вопрос. И если все шло хорошо, лицо его преображалось, он
начинал улыбаться и давать новые советы, пожелания. Но были и
серьезные стычки, попадало даже женщинам. Дело у него всегда стояло
на первом месте. Он весь был в работе, часто задерживаясь допоздна,
нарушая режим питания. Когда отсутствовал механик, он сам становился
к станку и вытачивал нужные ему детали. Стеклодувная и кислородная
горелки были его друзьями. Он с легкостью делал ампулы с перетяжкой
из стекла и кварца, а затем их отпаивал под вакуумом. Замена лампы
на установке для него было пустяком. Когда у него все ладилось, из
той комнаты, где он работал, доносилось мурлыканье. Он легко чинил
гальванометры и усовершенствовал их. Его руками были изготовлены
чувствительные магнитные весы, экспериментальные приборы, на которых
он сам вел измерения. К стажерам он относился с уважением, стараясь
научить их всему, что сам умел и знал. В дальнейшем из них выходили
физики-экспериментаторы высокого класса.
В первые месяцы в лаборатории я был прикреплен к инженеру
А.В.Дубровину, у которого учился тонкостям ионных источников в масс-
спектрометрах.
Пришло время, когда все масс-спектрометры были разобраны и отданы

в рабочем состоянии в другие институты. Штат лаборатории убавился.
С этого времени я стал непосредственно работать с Н.Е. Все силы были
брошены на сверхпроводящие материалы. Системы Nb3Sn, Nb3AIGe и NbTi
занимали ведущее положение в лаборатории. Начинали с изготовления
сверхпроводящих образцов, а в дальнейшем перешли к лентам и
проволокам, что позволило создать небольшие сверхпроводящие соленоиды.
Связь Н.Е. с технологическим отделом, которым руководил Н.Н.Михайлов,
позволила осуществить передачу технологии изготовления
сверхпроводящих соленоидов промышленности разных городов.
Для изготовления образцов, сплавов и пленок в наших руках были
установки: высокочастотная, плазменная, электроннолучевая и катодная.
Работа кипела. Н.Е. ежедневно приходил с новыми идеями и планами,
которые воплощались затем в научные статьи и открытия. За несколько
лет совместной работы с Н.Е. я перенял многие положительные его
качества. Упорство, тщательность в работе, позволили мне овладеть и
усовершенствовать такие приборы как, например, установка для получения
сверхнизких температур с квасцами, рубином и гранатом.
На специальных гранатовых кристаллах, изготовленных в виде
наковален Бриджмена, можно было получать не только сверхнизкие
температуры, но и высокое давление. Из бериллиевой бронзы была изготовлена
бомба на давление 10 кбар, работающая при низких температурах. Для
измерения магнитных свойств образцов были изготовлены чувствительные
вибрационные и струнные магнитометры.
В конце 60-х годов Н.Е. пригласили руководить Международной
лабораторией в Польше (г.Вроцлав). К этому времени в ИФП мои знания
и квалификация возросли, и меня перевели на должность ст.инженера.
Первая моя командировка с Н.Е. в эту лабораторию состоялась в 1969
году. В Польшу я транспортировал металлический гелиевый дьюар для
соленоида биттеровского типа на 40 кэ. Впоследствие при активном
содействии Н.Е.Алексеевского были изготовлены и введены в
эксплуатацию еще три соленоида биттеровского типа на 100, 150 и 200 кэ,
на которых получили возможность поводить измерения экспериментаторы
из Германии, Болгарии и России. Благодаря сотрудникам Н.Е.
лабораторию удалось оснастить измерительными установками для получения
сверхнизких и промежуточных температур. Чувствительные магнетометры
и импульсная установка на 450 кэ позволяли вести широкий диапазон
научных исследований.
Последние свои научные работы Н.Е. посвятил в основном
высокотемпературным сверхпроводникам. Таблица Менделеева уже в который
раз была прощупана по горизонтали и вертикали. Досталось и
редкоземельным элементам.
Много интересного было открыто и сделано Н.Е., но осталась
нереализованной его идея получить сверхпроводящий материал, из которого
можно было бы изготовить соленоид биттеровского типа. Эту мечту он
завещан нынешнему поколению физиков-экспериментаторов.

Е.Г.Николаев
С ДУМОЙ О БУДУЩЕМ
Николай Евгеньевич Алексеевский был в моем понимании одним из
последних представителей того довоенного племени ученых, которые
занимались фундаментальной наукой в первую очередь ради нее самой,
а не ради каких-либо, пусть даже благородных, утилитарных целей, не
говоря уже о корыстных побуждениях. Такое отношение к науке было
у него на протяжении всей жизни, причем это нисколько не мешало ему
в случае необходимости заниматься практическими приложениями.
Преданность науке и неиссякаемый интерес к ней применительно к личности
Н.Е.Алексеевского не были избитыми штампами, но имели зримое
воплощение. Поначалу мне казалось, что его вообще ничто на свете кроме
науки не интересует, и поэтому временами удивляли его глубокие
суждения о предметах, не имеющих непосредственного отношения к
физике. Он работал всегда и везде — в лаборатории, дома по вечерам
и в выходные, летом на даче. Невозможно было представить его просто
отдыхающим. В позднюю пору, когда в лаборатории оставалось мало
людей, Н.Е. любил сам работать на токарном станке или ремонтировать
какой-нибудь прибор. При этом можно было часто слышать, как он поет.
Это было монотонное, довольно низкое гудение сначала на одной ноте,
потом на другой. В эти моменты он производил впечатление
по-настоящему счастливого человека. Постепенно выяснилось, что Николай
Евгеньевич может быть интересным собеседником в разговорах на самые
разные темы, остроумным рассказчиком и душой компании во время
веселого застолья. Но на другой день на работе он был как всегда
собранный, целеустремленный, суровый и требовательный.
Всем хорошо известна неиссякаемая энергия Николая Евгеньевича. Но
для меня это было одним из самых удивительных свойств его натуры.
После семидесяти большинство страстей, казалось бы, должны оставить
человека, он становится более равнодушным даже к главному делу своей
жизни. Однако Н.Е. продолжал трудиться с энергией, которой бы хватило
на трех аспирантов. Причем это было настоящее творческое горение,
он всегда был полон нЪвых идей и планов. В последние годы у него
уже были не те руки и глаза, чтобы монтировать прибор для сложного
эксперимента, трудно было осваивать новые методические возможности,
связанные с компьютеризацией, и он все это понимал. Казалось, должен
быть предел и его творческой мысли. Но новые оригинальные работы
доказывали, что это не так. Не только колоссальный опыт и знания
Николая Евгеньевича, но и то, что он всегда был активно работающим
физиком, были причиной стремления многих экспериментаторов и
теоретиков выступить у него на семинаре и выслушать его критические
замечания о своей работе.
Научная школа Н.Е.Алексеевского была суровой школой, и не каждому

удавалось пройти ее до конца. Николай Евгеньевич был строгим и
требовательным научным руководителем, он всегда ревниво относился
к посторонним увлечениям своих учеников, так как считал, что наука
требует от человека всех сил без остатка. Вместе с тем заслужить его
расположение в принципе было не так уж и трудно, для этого нужно
было лишь точно исполнять его указания. Как многие внешне суровые
и неприступные люди, Н.Е. в глубине души, мне кажется, был доверчивым
и легко ранимым человеком и иногда мог заблуждаться относительно
человеческих качеств людей. Но подлинную профессиональную цену
человека он всегда знал точно, хотя и очень редко об этом высказывался.
Пристальное руководство с его стороны отнюдь не означало, что он будет
думать за тебя, а твоя задача только получать результаты. Множество
идей, которые Н.Е. всегда мог предложить и при постановке задачи и
при обсуждении результатов, требовало от учеников умения выработать
собственную точку зрения и способности ее отстоять. Только так можно
было заслужить его уважение. Многие из нас были участниками и
свидетелями жарких споров, часто проходивших на весьма высоких тонах.
Но эти споры Н.Е.проводил «на равных», он использовал весь свой опыт,
знания, темперамент, но не пытался решать научные вопросы авторитетом
и властью.
Говоря об отношении Н.Е.Алексеевского к людям, нельзя не упомянуть
о том участии, которое он принимал в судьбе своих учеников. Многим
из тех, кто прошел его школу в семидесятые и восьмидесятые годы,
он помог с трудоустройством после окончания аспирантуры. Это было
особенно существенно для тех, кто приехал учиться в Москву из других
городов и не имел в столице постоянной прописки. В этом случае вопрос
стоял не только о работе, но и о жилье. Используя свое влияние, Н.Е.
помог многим из нас получить в институтах ближнего Подмосковья работу
с пропиской и жильем, что дало возможность, особенно людям семейным,
устроить жизнь на многие годы вперед.
В последние годы Николай Евгеньевич проявлял большую заботу о
будущем своей лаборатории, стремясь укрепить ее кадровый состав. Ему
удалось добиться появления в лаборатории трех штатных научных
сотрудников — В.И.Нижанковского, А.В.Митина и меня. Для тех, кто
работал у Н.Е.Алексеевского раньше и хорошо представляет его стиль
руководства, может показаться удивительным, что в это время он
предоставил сначала моим старшим товарищам, а потом и мне
практически полную самостоятельность в работе. Он хорошо понимал,
что рано или поздно каждый из нас должен утверждать свое право на
место в науке без его помощи и поддержки. Николай Евгеньевич, по-
видимому, думал также и о том, чтобы дело всей его жизни — изучение
сверхпроводимости — продолжалось в лаборатории и тогда, когда его
не станет.

А.В.Митин
ОН И СЕГОДНЯ С НАМИ
После государственного экзамена по физике на третьем курсе
Московского физико-технического института я все явственнее стал
ощущать желание выйти за рамки распланированного учебного процесса
и попробовать применить полученные знания в решении конкретной
экспериментальной задачи. Мои попытки досрочно приобщиться к живой
научной работе были встречены хотя и скептически, но вполне
благожелательно со стороны ряда преподавателей кафедры общей физики,
и вскоре я получил рекомендацию встретиться с одним из ведущих ученых
Института физических проблем АН СССР профессором Николаем
Евгеньевичем Алексеевским.
Эта памятная для меня беседа состоялась у него в кабинете в 1970
г. и, по-существу, определила направление всей моей дальнейшей научной
судьбы. Как только Николай Евгеньевич предложил мне сесть, тут же
зазвонил телефон. Прямо передо мной за огромным двухтумбовым столом
раздался приятный рокочущий бас немолодого, но полного энергии
человека со строгим взглядом профессионального экзаменатора. После
нескольких вполне будничных реплик в голосе профессора послышался
металл, и телефонный разговор все больше и больше стал приобретать
эмоциональную окраску. Наконец Николай Евгеньевич с силой водрузил
раскаленную трубку на место и, чтобы хоть как-то остыть, некоторое время
перебирал лежащие на столе бумаги и только после этого переключил
внимание на затаившего дыхание студента, то есть, на меня.
Беседа началась вполне прозаично, с анкетных вопросов. Под
пристальным взглядом профессора я как мог пытался произвести на него
благопристойное впечатление, благо, что несколько десятков сданных
экзаменов и зачетов позволили мне набраться кое-какого опыта на этот
счет. Прошло несколько минут, и вдруг я уловил, как во взгляде Николая
Евгеньевича появился еле заметный интерес к моей персоне. Когда же
речь зашла о моих увлечениях, и я стал излагать свой вариант решения
одной из известных задач П.Л.Капицы, составлявшей содержание моего
вопроса по выбору на недавнем госэкзамене в МФТИ, взгляд Николая
Евгеньевича еще более потеплел. На понятном даже профану образном
языке он коротко изложил суть проводимых в лаборатории исследований,
рассказал о наиболее интересных результатах, и наконец (то чего я
больше всего жаждал) перешел к показу имеющихся в лаборатории
установок, попутно знакомя с работающими на них сотрудниками. Если
к этому путешествию в сокровенный мир моих грез применить слово
экскурсия, то это была самая захватывающая экскурсия в моей жизни:
никогда больше мне так и не удалось испытать что-либо подобное.
По пути в Долгопрудный, где находился МФТИ, я вновь и вновь
возвращался к переполнявшим меня впечатлениям. Чем дальше электрич-

ка удалялась от Москвы, тем сильнее охватывало желание вновь оказаться
среди отрешенных от мирской суеты чародеев науки, в окружении
мерцающих приборов и вычерчивающих таинственные кривые самописцев.
Мог ли я предположить тогда, что этот двухэтажный особняк, где
располагалась лаборатория и где раньше жил П.Л.Капица с семьей, станет
для меня близким и родным на многие, многие годы... Но впереди ждала
проза жизни: предстоял нелегкий разговор в деканате о переводе меня
в другую учебную группу и, кроме того, вырисовывалась перспектива
изучения дополнительных предметов с соответствующим набором зачетов
и экзаменов по новой специальности.
Наконец настал долгожданный день, когда я с замиранием сердца
вновь переступил заветный порог. В голове, как это обычно бывает в
юности, роились честолюбивые мечты о грандиозных свершениях. Я,
конечно, понимал, что они еще где-то за горизонтом, ну а пока надо
будет постараться показать себя с самой лучшей стороны, даже если
мне предложат самую рутинную работу. Вполне логично, что мое первое
рабочее место оказалось в подвальном помещении, где среди прочего
оборудования возвышалась чем-то напоминавшая паровоз огромная
вакуумная установка, приспособленная для электронно-лучевой плавки и
зонной очистки тугоплавких металлов.
Порученное мне Николаем Евгеньевичем задание по
усовершенствованию «паровоза» уже близилось к удачному завершению, и я втайне
был горд тем эстетическим чувством, которое должны были вызвать
проделанная работа и проявленная при этом смекалка. Я даже отступил
на шаг, чтобы полюбоваться творением своих рук. Но увы. Этот шаг назад
оказался роковым: сзади что-то хрустнуло, и я в немом оцепенении каким-
то сверхъестественным кожным зрением уловил, как от стоявшей рядом
стеклянной установки отделились и заскользили вниз причудливые осколки
моих радужных надежд. Это была катастрофа. На звон разбитого стекла
первым заглянул в подвал мой временный опекун Ю.А.Денискин, сказал
какие-то слова утешения и вновь удалился. Повисла гнетущая тишина,
как перед приближением мощного урагана, который через малый
промежуток времени выметет меня вон отсюда, далеко и навсегда. Вновь
послышались шаги, но на этот раз гораздо более тяжелые и в чем-то
даже зловещие. Я машинально сделал несколько шагов в тень от
«паровоза», подальше от разбитой установки.
Появившийся в проеме двери Николай Евгеньевич с каким-то
предметом в руках и сопровождавший его Ю.А.Денискин (с деланно-горестной
миной) первым делом направились к месту «побоища». Из их реплик
мне удалось понять, что урон не был так ужасен, как я себе представлял,
и установку в течение одного дня можно было, в принципе,
отремонтировать. Затем Николай Евгеньевич, медленно развернулся, и видимо
опасаясь в первое же мгновение испепелить меня, вначале перевел
взгляд на усовершенствованный мной «паровоз». Его бронированная
«шкура», как мне показалось, даже задымилась, но выдержала, как до

этого не раз выдерживала адское воздействие лучей из электронных
пушек. Когда дошла очередь до меня, испепеляющая сила его взгляда
заметно поубавилась, хотя я и опасался, что вот-вот на мне что-то
вспыхнет. Явно сдерживая свои гаснущие эмоции, он переложил
увесистый предмет из правой руки в левую и чуть-ли не по слогам отчетливо
произнес, что суммарный итог моей деятельности в лаборатории пока-
что является сугубо отрицательным и, не дав сказать мне ни слова,
поспешил наверх.
Буря миновала, а я стоял в полной растерянности от неожиданной
развязки и только повторял про себя ключевое слово пока-нто..., которое
в данном случае воспринималось как оправдательный приговор.
Шло время. Мой баланс приобрел явно положительный знак. Я многому
научился у сотрудников лаборатории и лично у Николая Евгеньевича,
который был непосредственным руководителем моей дипломной работы.
Мне импонировало отсутствие мелочной опеки с его стороны, возможность
принимать самостоятельные решения и отстаивать их целесообразность во
время обсуждений, иногда весьма бурных. Случалось, что в работе
возникали различного рода препятствия, которые иногда казались
непреодолимыми. Николай Евгеньевич исподволь учил нас, что лучше всего в этих
ситуациях руководствоваться принципом П.Л.Капицы, то есть не стремиться
во что бы то ни стало преодолеть их в лоб, а поискать такой обходной
маневр, чтобы возникшие трудности обратить во благо эксперименту.
Вначале мне было несколько странно видеть, что ученый такого ранга
являлся не только идейным вдохновителем большого числа наших
исследований, но и мог принимать в них самое непосредственное участие.
Более того, часто можно было видеть, как он, надев видавший виды
халат, собственноручно занимался приготовлением образцов
сверхпроводящих соединений или корпел над срочным изготовлением детали или
узла к прибору, который, как мы ехидничали, понадобился еще вчера.
У него в личном пользовании был огромный арсенал инструментов и
различных хитроумных приспособлений, многие из которых изготовлены
им самим или по его эскизам. При лаборатории имелась небольшая
мастерская со штатным механиком и несколько станков, в том числе
токарный, фрезерный и для электроэрозионной обработки проводящих
материалов. Николай Евгеньевич прекрасно владел навыками стеклодувных
работ, до тонкостей разбирался в особенностях технологии обработки
различных материалов и многое мог изготовить собственными руками.
Эти навыки он старался передать своим ученикам и всячески поощрял
тех, кому удавалось превзойти своего учителя. В этом, по-видимому, он
был сродни Петру Леонидовичу, который говорил, что чужими руками
хорошо только каштаны таскать из огня. Как и П.Л.Капица, Николай
Евгеньевич ценил в людях оригинальность и мастерство, умение простыми
средствами выжать из эксперимента максимум возможного. Как немой
укор не очень радивым студентам или спасовавшим перед трудностями
сотрудникам у него в кабинете висел небольшой самодельный плакат:

«Кто хочет что-нибудь сделать — находит средство. Кто не хочет —
находит причину».
К шестому курсу с большинством сотрудников, аспирантов и стажеров
мои отношения стали приятельскими, чему в немалой степени
способствовала атмосфера взаимопомощи и общей целеустремленности,
исподволь культивируемая нашим шефом (так мы обычно называли между собой
Николая Евгеньевича). С течением времени более выпукло
вырисовывались особенности характера окружавших меня людей, их пристрастия и
привычки. Несмотря на все наши различия, мы представляли собой весьма
сплоченную команду, в которой индивидуальности не подавлялись во благо
единой цели, а составляли скорее равнодействующую, которую наш шеф
своими титаническими усилиями старался направить в наиболее
перспективном, как ему казалось, направлении. А после приходилось только
удивляться его прозорливости и интуиции.
Чем больше узнавал я Николая Евгеньевича, тем больше поражался,
какой богатый внутренний мир скрывался за строгим обликом этого, в
общем-то, доброго и легко ранимого человека. Какими невообразимыми
гранями он мог раскрыться в неформальной обстановке, особенно когда
поводом для этого служили достигнутые успехи. В эти радостные минуты
общения на совершенно различные темы особенно ясно проявлялась его
склонность к юмору, чувствовалось, как органично в нем сочетается
интерес к двум, дополняющим друг друга, сферам познания, науке и
искусству. И только после его смерти мне стало известно от Нины
Иосифовны, жены Николая Евгеньевича, что он не только прекрасно
разбирался, например, в литературе, но и сам писал стихи.
Он не позволял себе ни грана фамильярности по отношению к
студентам и молодым сотрудникам и, как бы ни был раздосадован,
обращался к ним только на «вы». И вместе с тем, как у многих крупных
личностей, в нем можно было наблюдать причудливое переплетение
противоречивых особенностей характера, часть из которых могла вызывать
неприятие. В целом же доминировала над всеми наиболее значимыми
его поступками четкая система нравственных ориентиров, выверенных
совестью и опытом внутренне честного и порядочного человека, ни разу
на моей памяти не поступившегося своим достоинством. Наверное,
абсолютно положительных во всех отношениях людей вообще не бывает,
особенно если учесть сколько тяжелых испытаний пришлось вынести
людям его поколения. Разве не могло не отразиться на 25-летнем
начинающем исследователе, что его учитель и выдающийся ученый Лев
Васильевич Шубников (о котором Николай Евгеньевич хранил самые
добрые воспоминания всю свою жизнь и в память о котором много лет
добивался учреждения медали или премии) был арестован и расстрелян
в 1937 г. А ведь только за год до этого была опубликована самая первая
научная работа Н.Е.Алексеевского в соавторстве с Л.В.Шубниковым, и
теперь предстояло в одиночку попытаться осуществить намеченные
вместе с учителем планы новых исследований. Неизвестно, как бы

Н.Е.Алексеевский на Европейской научной конференции
по туннелированию при низких температурах в бельгийском городе Лувен.
1985 год.
сложилась дальнейшая научная судьба Николая Евгеньевича (возможно,
и оборвалась бы на взлете) в обезглавленном репрессиями Харьковском
физико-техническом институте, где он тогда работал, если бы не
счастливое стечение обстоятельств. Молодой одаренный физик получил
приглашение академика П.Л.Капицы перевестись в основанный им
Институт физических проблем...
Когда эксперимент складывался удачно, то можно было почувствовать,
как в эти, ни с чем не сравнимые минуты соприкосновения с неведомым
Николая Евгеньевича охватывает состояние внутреннего подъема,
творческого горения, без которого жизнь кажется тусклой и никчемной. Как
правило, внешне это почти не проявлялось, если только в ходе
эксперимента не начинало вырисовываться что-то чрезвычайно интересное. Но
и в этом случае эмоции были довольно сдержанными: предстояло еще
не один раз проверить и перепроверить полученные данные, чтобы
исключить возможную ошибку. Если же что-то не ладилось, и по чьей-
то халатности или недомыслию эксперимент оказывался под угрозой срыва,
тут уж эмоции выплескивались наружу... Эти общие впечатления
характеризуют, с какой страстью и с какой самоотдачей работал Николай

Евгеньевич даже в преклонном возрасте, когда, казалось бы, можно было
перейти к более спокойному ритму жизни после стольких лет
каждодневного упорного труда, когда столько сделано и столько достигнуто.
Хорошо помню, как на одном из лабораторных семинаров в июне 1986
г. мы обсуждали работу японских авторов (T.Ogushi and Yo. Osono, Appl.
Phys. Lett., Vol. 48, N. 17, 28 April 1986), в которой сообщалось об
обнаружении в пленках Nb-Ge-AI-О сверхпроводимости при аномально
высоких температурах вплоть до 44,5 К. А ведь эти пленки отличались
по составу от родной для Николая Евгеньевича системы Nb-AI-Ge только
наличием кислорода. Хотя в своей работе авторы указывали на крайне
плохую воспроизводимость результатов и низкую стабильность параметров
полученных пленок, трудно было удержаться, чтобы на какое-то время
не «оторваться» от удивительного по своим свойствам тяжелофермионного
сверхпроводника UBe13 и не попробовать в ближайшие дни
прозондировать возможность высокотемпературной сверхпроводимости в металло-
оксидной системе. Осуществить это намерение Николай Евгеньевич
доверил мне. На следующей неделе, закончив все самое неотложное,
я смог приступить к приготовлению первой партии образцов, но не в
виде пленок, а в форме цилиндров диаметром 5 мм. Использование
массивных образцов Nb-AI-Ge-О позволяло, в принципе, более точно
контролировать состав, условия приготовления и образующиеся фазы.
Предварительные исследования полученных образцов показали, что
наряду с четко выраженной сверхпроводимостью при Т < 15 К, на
температурных зависимостях электросопротивления некоторых из них
проявлялись особенности, которые можно было объяснить наличием
сверхпроводящих включений с Те > 30 К. Однако подобные аномалии
наблюдались только на небольшом числе образцов, и кроме того они
были нестабильны и исчезали после нескольких термоциклирований до
комнатной температуры. Николай Евгеньевич постоянно интересовался
ходом работы. По-видимому, он прекрасно понимал, что мы столкнулись
с принципиально новой проблемой, и весь предыдущий опыт может
оказаться бесполезным при исследовании таких метастабильных систем,
Он не выказывал нетерпения и в основном полагался на меня, сознавая,
что это не тот случай, когда со стороны видней.
Несмотря на крайне низкую воспроизводимость аномалий, все же не
покидало ощущение, что усилия затрачиваются не впустую, и в
многомерном пространстве поиска нужных параметров, характеризующих состав
образца и условия его синтеза, постепенно стала намечаться область,
наиболее благоприятная для проявлений высокотемпературной
сверхпроводимости (ВТСП). В самый разгар работ незаметно наступили жаркие
июльские дни: институтские гелиевые ожижители были остановлены на
летний профилактический ремонт, и низкотемпературные измерения
пришлось прервать до середины сентября.
Возобновленные в сентябре 1986 г. исследования образцов системы
Nb-AI-Ge-О показали, что если аномалии в температурных зависимостях

электросопротивления действительно связаны с проявлениями ВТСП, то
она скорей всего возникает в локализованных областях проводящей
матрицы в виде протяженных кластеров. С каждой новой серией образцов
все чаще стала приходить мысль, что для подтверждения предположения
о возможности ВТСП в данной системе могут потребоваться годы и
годы кропотливой работы.
Могли ли мы предположить, что уже через считанные недели весь
научный мир взбудоражит публикация Беднорца и Мюллера об
обнаружении особенностей в поведении температурных зависимостей
электросопротивления ниже 30 К у многофазных образцов давно известной
системы La-Ba-Cu-O, которые они объяснили проявлением перколяци-
онной сверхпроводимости (когда локализованные сверхпроводящие
включения способны образовать протяженные цепочки или кластеры,
пронизывающие образец насквозь). До них свойства образцов этой системы
исследовались только выше температуры жидкого азота Т > 77 К. Главное
же, что это выдающееся открытие практически сразу было подтверждено
во многих лабораториях мира. Причем в ряде случаев достаточно было
взять хранившиеся многие годы образцы и охладить их до нужной
температуры. Разумеется, мы тоже не могли остаться в стороне, что,
конечно же, привело к резкому сокращению программы по исследованию
системы Nb-AI-Ge-O.
Но настоящий бум начался в начале 1987 г., после обнаружения
американскими исследователями сверхпроводимости при Т > 77 К в
системе Y-Ba-Cu-O! Для тех, кто занимался сверхпроводимостью, это
был немыслимый, просто фантастический результат. Множество
исследователей, имевших весьма смутное представление о сверхпроводимости,
побросали текущие дела и наперегонки кинулись «выпекать»
сверхпроводящие чудо-образцы и ставить над ними всевозможные опыты. В
редакции научных журналов хлынул необъятный поток статей и заметок,
зачастую весьма мутных по содержанию. Более того, сенсационные
заявления о «комнатной сверхпроводимости», то и дело просачивались
на страницы всевозможных изданий.
Вспоминается одно из расширенных заседаний по ВТСП, проходивших
в конференц-зале Института физических проблем. Задолго до
назначенного времени не только зал, но и подходы к нему были битком забиты
людьми. Пришлось даже закрыть институтские ворота. Но вскоре и перед
воротами забурлила и стала быстро разрастаться толпа не только
жаждущих приобщиться к тайнам ВТСП, но и случайных прохожих,
пытавшихся уразуметь, что происходит.
Внутри же конференц-зала творилось нечто невообразимое.
Невыспавшиеся люди (только-что из самолета) взахлеб делились полученными
вчера или позавчера результатами. У некоторых при себе были
телеграммы с сегодняшними данными. Зал несколько притих, когда Николай
Евгеньевич стал демонстрировать полученные два часа назад результаты
измерений второго критического поля образца Y-Ba-Cu-O с весьма узкой

кривой сверхпроводящего перехода. В заключение, как бы перекинув
мостик в будущее, он показал температурную зависимость
электросопротивления с отчетливой ступенькой около 150 К для одного из образцов
системы Nb-AI-Ge-O.
После заседания Николай Евгеньевич с горечью заметил по поводу
выступления некоторых лиц: «Раньше я представлял себе
высокотемпературную сверхпроводимость в виде сказочно прекрасной принцессы,
которая обитает высоко за облаками в недоступном простым смертным
замке, а теперь вижу, что какие-то проходимцы пытаются сделать из нее
продажную девку».
Если бы это касалось только сверхпроводимости. «Свежий ветер
перемен» с легкостью необыкновенной разворошил все наше общество.
Наука оказалась в очень тяжелых условиях, что конечно же угнетающе
отразилось на нашей работе. Но и в этой ситуации Николай Евгеньевич
старался найти достойный выход и готов был делать самую рутинную
работу (например, восстанавливать перегоревшие электролампочки, как
в годы войны), лишь бы иметь возможность продолжать исследования.
И это — в восемьдесят лет.
С каждым днем отдаляется в прошлое та траурная дата, когда наша
сильно поредевшая группа из 4-х человек осталась без Николая
Евгеньевича. Несмотря на резкое сокращение бюджетного финансирования и
дышащее на ладан оборудование, исследования по высокотемпературной
сверхпроводимости успешно продолжаются и в ряде случаев приводят
к интересным результатам. Подготавливаются новые публикации и
доклады на международные конференции. В трудные минуты, когда
начинают одолевать сомнения и разочарования, я вспоминаю своего
наставника, его непоколебимую преданность делу, и как-то сам-собой
рассеивается дурман соблазнов, и остается то главное, ради чего стоит
работать и жить.

,*?
ь
аЛ
.шшш
^#
.*#

ПИСЬМО П.Л.КАПИЦЕ
31 декабря 1942 г., Казань
Глубокоуважаемый Петр Леонидович,
Разрешите поздравить Вас с Новым годом и пожелать Вам в
наступающем 1943 году столь же успешно работать, как и в прошлом. Я
решил воспользоваться поездкой Ольги Алексеевны*. Столкнувшись с
регенерацией электроламп, я вспомнил о ставившейся в свое время
криптоно-ксеноновой проблеме, и мне сейчас кажется, что, возможно,
весьма удобным способом получения этих газов мог бы явиться метод
термодиффузии, которым пытались пользоваться для разделения изотопов
урана. Эти газы при использовании термодиффузии в жидком кислороде
могли бы, возможно, получаться как побочные продукты кислородного
производства, причем обогащенный криптоном и ксеноном кислород,
скоплявшийся на дне дьюара, мог бы через определенные промежутки
времени сливаться. В то время, как при любом другом использовании
термодиффузии весьма сильным возражением мог бы явиться малый
к.п.д., в данном случае из-за того, что источником тепла может быть
просто окружающая среда, это было бы не столь существенно. Я до
сего времени не имел возможности хотя бы приблизительно просчитать
тот эффект, который при этом можно ожидать, и мне пока просто хотелось
бы знать Ваше мнение — стоит ли думать вообще над этим вопросом.
Последние дни я возился, главным образом, с цехом регенерации ламп
и, в конце концов, как будто, мне удалось добиться выпуска пустотных
ламп малой мощности, которые до сих пор у них не получались.
Приходится преодолевать преимущественно различные организационные
затруднения, число которых необычайно велико.
В настоящее время цех выпускает 250 — 300 ламп в смену, но можно
надеяться, что это количество в ближайшее время будет удвоено. В
свободное время я еще немного возился с магнитным(?) анализом
содержания азота в жидком кислороде, и мне сейчас кажется, что это
не столь безнадежная задача.
Вынужден на этом кончать, т.к. боюсь, что Ольга Алексеевна уедет.
Простите за сумбурность и грязь. Привет Анне Алексеевне.
Глубоко уважающий Вас Н. Алексеевский
Архив П.Л.Капицы. ИФП РАН.
'О.А.Стецкая (1896—1971), заместитель директора Института физических проблем
в 1936 — 1946 годах.

ЛЕВ ВАСИЛЬЕВИЧ ШУБНИКОВ
Лев Васильевич Шубников является основоположником советской
физики низких температур, развитие которой при его активном участии
началось у нас в стране в начале 30-х годов.
Лев Васильевич Шубников родился 29 сентября 1901 г. В 1926 г.
он окончил Ленинградский политехнический институт. Будучи студентом
(1920—1922), работал лаборантом в Государственном оптическом
институте у И.В.Обреимова. Затем он перешел в ЛФТИ на должность
ассистента.
Для того чтобы оценить роль Льва Васильевича в развитии советской
физики, стоит кратко напомнить, что представляла собой физика низких
температур в те годы. После открытия Оннесом сверхпроводимости в
1911 г. (и прерванного первой мировой войной ее изучения) в начале
20-х годов вновь начинаются исследования сверхпроводимости. Все
основные работы проводились в Лейденском университете, где в то время
была единственная, созданная Оннесом лаборатория низких температур.
Методы сжижения газов (гелия, водорода и даже воздуха) тогда были
еще весьма примитивны, и соответственно используемые в эксперименте
количества сжиженных газов невелики. В Советском Союзе в то время
криогенных лабораторий вообще не было.
В 1926 г. по окончании Ленинградского политехнического института
Лев Васильевич направляется Наркомпросом в Лейденскую лабораторию,
где он работает до 1930 г. в отделении профессора де Гааза. Здесь
следует отметить, что Лев Васильевич, еще будучи студентом, занимался
физикой кристаллов. Так, в 1924 г. совместно с И.В.Обреимовым, у
которого он работал, им был разработан метод получения монокристаллов
металлов из расплава, известный в настоящее время как метод Обре-
имова — Шубникова. Затем им был разработан оптический метод изучения
упругих и остаточных деформаций в кристаллах. В 1926 г. Л.В.Шубников
вместе с И.В.Обреимовым успешно применил этот метод для
исследования пластической деформации каменной соли и получил ряд весьма
интересных результатов.
В лаборатории профессора де Гааза ему было предложено получить
совершенные монокристаллы висмута. На этих монокристаллах при низких
температурах надо было провести исследование электропроводности во
внешнем магнитном поле, а также исследовать эффект Холла. Имея уже
опыт работы в области физики кристаллов, Л.В.Шубников блестяще
справился с этой задачей.
Для получения монокристаллов Л.В.Шубников использовал метод
ПЛ.Капицы с применением разборной изложницы. Применяя чистый

исходный висмут, полученный им химической очисткой и многократной
перекристаллизацией, Лев Васильевич получил монокристаллы
исключительно высокого качества с малым содержанием примесей и дефектов.
На этих монокристаллах Лев Васильевич исследовал изменения
электросопротивления в магнитном поле при низких температурах. В отличие
от наблюдавшегося ранее плавного изменения сопротивления при
изменении магнитного поля, им были обнаружены (при увеличении
магнитного поля) отчетливые осцилляции сопротивления (эффект Шуб-
никова — де Гааза).
Впоследствии на таких же совершенных монокристаллах, полученных
Львом Васильевичем, де Гааз и ван Альфен наблюдали осциллирующие
изменения магнитной восприимчивости — эффект де Гааза—ван Альфена.
Как оказалось, осцилляции сопротивления в эффекте Шубникова—де
Гааза периодичны в обратном поле. Этот период не зависит от внешнего
поля и температуры и определяется свойствами металла, а также
ориентацией внешнего магнитного поля относительно кристаллографических
осей монокристаллического образца. При повышении температуры
амплитуда осцилляции уменьшается. Как было показано в дальнейшем,
эффект Шубникова — де Гааза, так же как и эффект де Гааза—ван
Альфена, является чисто квантовым эффектом. Он возникает вследствие
квантования энергетических уровней электронов проводимости в
магнитном поле. Открытие эффекта Шубникова — де Гааза можно
рассматривать как начало квантовой физики нормальных металлов. В течение
долгого времени эффект Шубникова—де Гааза наблюдался только на
висмуте. Однако развитие методов очистки металлов и получение
совершенных монокристаллов позволяет в настоящее время наблюдать
осцилляции сопротивления в магнитном поле на большинстве металлов и многих
полупроводниках. Как известно, период осцилляции сопротивления в
обратном магнитном поле определяется площадью сечения поверхности
Ферми плоскостью, перпендикулярной к направлению внешнего
магнитного поля А(1/Н) = eh/cS, где S — площадь сечения поверхности Ферми.
Таким образом, измерения осцилляции сопротивления в магнитном поле
позволяют определить S и найти форму поверхности Ферми. Измеряя
зависимость амплитуды осцилляции от температуры, можно определить
эффективную массу носителей тока т*. В настоящее время эффект
Шубникова — де Гааза наряду с эффектом де Гааза — ван Альфена
является одним из основных методов изучения электронных свойств
металлов и полупроводников.
После возвращения из Лейдена на родину в 1930 г. Лев Васильевич
Шубников переходит работать в Украинский физико-технический институт
(УФТИ). В это время по инициативе тогдашнего директора института
И.В.Обреимова там создавалась криогенная лаборатория. В 1931 г.
Л.В.Шубников становится научным руководителем этой лаборатории. В
короткий срок под его руководством в лаборатории была освоена
криогенная техника, установлены машины для сжижения воздуха и водорода,

организовано изготовление металлических сосудов Дьюара для жидкого
воздуха емкостью до 50 л, построены установки для работы с жидким
гелием и начаты первые эксперименты в гелиевой области температур.
Для того, чтобы правильно оценить масштаб работ, проделанных Львом
Васильевичем, стоит отметить, что в то время в физических институтах,
например, в Ленинградском физико-техническом институте, жидкий воздух
отпускался примерно по 2 л в день на лабораторию, имевшийся там
ожижитель давал менее 5 л жидкого воздуха в час, а жидкого водорода
и жидкого гелия не было вообще. В УФТИ уже в 1933 г. ожижитель
водорода давал в час 14 л жидкого водорода, а жидкий воздух получался
от промышленной установки, дававшей 25 л в час. Жидкий гелий, правда,
вначале получали непосредственно в экспериментальной установке,
используя экспансионный метод Симона, и лишь с 1935 г. жидкий гелий
стали получать на отдельном гелиевом ожиж1*геле, а затем переливать
в дьюаровские сосуды экспериментальных установок.
В 1933 г. Коллегия Наркомтяжпрома поручила УФТИ организовать
опытную станцию глубокого охлаждения (ОСГО), куда должны были
перенести разработки всех технических задач, связанных с применением
низких температур, в частности разработку криогенных методов
разделения газов. Работы по созданию этой станции возглавил Л.В.Шубников
(в дальнейшем активное участие в работе ОСГО принимал профессор
М.Руэман). Усилиями Льва Васильевича в короткое время в ОСГО был
создан квалифицированный коллектив, приступивший к решению важных
для техники задач. Там проводились измерения теплопроводности и
механических свойств конструкционных материалов. Изучались равновесия
жидкость — газ для двойных и тройных систем. Была создана
полузаводская установка для разделения коксового газа. Работы ОСГО оказали
существенное влияние на развитие криогенной техники в нашей стране.
С первых дней создания криогенной лаборатории УФТИ, одной из
основных тем исследований, проводившихся в ней Львом Васильевичем,
была сверхпроводимость. После открытия в 1911 г. Оннесом
сверхпроводимости долгое время считалось," что это явление заключается в
исчезновении при низких температурах электросопротивления, т.е., что
сверхпроводник является идеальным проводником.'Магнитные свойства
такого идеального проводника должны были бы зависеть от того, как
проводился эксперимент: при охлаждении сверхпроводника до $Т<Тс$
в отсутствие магнитного поля включение магнитного поля не приводило
бы к проникновению его в объем сверхпроводника, в то время как при
охлаждении сверхпроводника во внешнем магнитном поле оно должно
было бы «замораживаться» в сверхпроводнике. Стремление выяснить, что
же в действительности происходит со сверхпроводником, стимулировало
изучение его магнитных свойств в немногочисленных в то время
криогенных лабораториях мира. Исследованию магнитных свойств
сверхпроводников были посвящены и работы Л.В.Шубникова, которые он
проводил совместно со своими сотрудниками. В 1934 г. Лев Васильевич

завершил первый этап исследования магнитных свойств
сверхпроводников, которые им проводились совместно с Ю.Н.Рябининым. В этих
экспериментах были исследованы зависимости индукции В и магнитного
момента М от внешнего магнитного поля в ряде сверхпроводников. Для
измерений использовались как поликристаллические образцы, так и
монокристаллы, приготовлявшиеся в криогенной лаборатории УФТИ.
Результаты этих измерений показали, что при приближении внешнего поля
к его критическому значению происходит резкое изменение индукции В,
как при возрастании, так и при уменьшении поля. Таким образом, эти
эксперименты подтвердили результаты Мейсснера и Оксенфельда.
Следует подчеркнуть, что хотя Мейсснер и Оксенфельд получили свои
результаты несколько раньше (эффект Мейсснера), работа Л.В.Шубникова
и Ю.Н.Рябинина была проведена независимо. К тому же ими были
получены более подробные данные. После исследования магнитных
свойств чистых сверхпроводников Лев Васильевич провел со своими
сотрудниками подробные исследования магнитных свойств
сверхпроводящих сплавов. Результаты этих исследований были опубликованы в
1937 г. Шубниковым, Хоткевичем, Шепелевым и Рябининым. Стимулом
к проведению этих работ послужили в основном два фактора: небольшой
гистерезис, наблюдавшийся в опытах на чистых сверхпроводниках,
который можно было приписать несовершенству образцов, и отсутствие
большого скачка теплоемкости у сплава Pb^Bi^, имевшего большую
величину критического поля, при котором появлялось сопротивление.
(Величина скачка теплоемкости, как было показано Гортером,
пропорциональна {dH/dl)2). Это критическое поле существенно превышало Нс
чистого свинца, и, таким образом, можно было ожидать, что скачок
теплоемкости у этого сплава будет существенно больше, чем у чистого
свинца. Измерения теплоемкости были проведены Шубниковым и
Хоткевичем в 1934 г.*
Исследования магнитных свойств сверхпроводящих сплавов показали,
что, в отличие от чистых сверхпроводящих металлов, имеющих только
одно значение критического поля Нг, при котором индукция и
сопротивление резко возрастают и достигают их значений в нормальном состоянии,
у сверхпроводящих сплавов при небольшом внешнем поле Не1 происходит
резкое изменение индукции, которая затем постепенно возрастает.
Однако при этом сопротивление образца остается равным нулю, и лишь
при существенно большем значении внешнего магнитного поля Н^
происходит восстановление сопротивления до его значения в нормальном
состоянии. При этом значении поля индукция становится практически
равной внешнему полю. Подробные исследования магнитных свойств
'Как известно, в дальнейшем было показано, что величина скачка теплоемкости
сплава определяется не полем Но2, при котором появляется сопротивление, а
термодинамическим критическим полем Нс, величина которого в сплаве относительно
невелика.

сплавов, проведенные при разных температурах на образцах различного
состава, показали, что область магнитного поля, в которой индукция
отлична от нуля, а сопротивление равно нулю, т.е. область между Не1
и Ис2, расширяется при понижении температуры. Состояние, в котором
сверхпроводящий сплав находится в области полей между Нс1 и Нсг, в
настоящее время принято называть «фазой Шубникова».
Значение полученных Шубниковым и его сотрудниками результатов в
полной мере оказалось возможным оценить лишь через двадцать лет
после опубликования их работы, когда началось бурное исследование
сверхпроводящих сплавов на основе переходных металлов в связи с
началом использования этих сплавов в технике. Кроме того, к этому
времени была создана теория Гинзбурга — Ландау, на базе которой
Абрикосов развил теорию сверхпроводников II рода.
В настоящее время, когда сверхпроводящие сплавы все шире
применяются для практических целей, термин «фаза Шубникова» стал одним
из необходимых терминов при описании их свойств. Как известно, в
теоретических работах было показано, что появление фазы Шубникова
является следствием особенностей поведения сверхпроводников II рода,
когда глубина проникновения магнитного поля становится больше длины
когерентности и, следовательно, поверхностная энергия на границе между
фазами будет отрицательной; в свою очередь отрицательная
поверхностная энергия будет приводить к увеличению границы между фазами, т.е.
к переходу сплава в смешанное состояние.
Кроме подробного исследования магнитных свойств сверхпроводящих
сплавов Лев Васильевич со своими сотрудниками изучал особенности
разрушения сверхпроводимости металлов и сплавов током. Им было
обнаружено промежуточное состояние при разрушении
сверхпроводимости током. Эти измерения проводились на цилиндрических
монокристаллах олова при Г* 2 К, Совместно с В.И.Хоткевичем им были
проведены подробные исследования особенностей поведения
сверхпроводящего кольца с током.
Лев Васильевич также занимался изучением ряда других вопросов
физики низких температур. Измеряя совместно с Лазаревым магнитную
восприимчивость жидкого водорода, он определил магнитный момент
протона. Эта работа была интересна не только тем, что в ней была
измерена величина магнитного момента протона, оказавшаяся равной
2,3 ± 0,2 ядерного магнетона, но и тем, что время ориентации ядерного
спина в магнитном поле и, следовательно, время передачи энергии,
равной 2/М, от спина к решетке не превышало одной секунды. Этот
результат опровергал данные теоретической работы Гайтлера и Теллера,
в которой утверждалось, что для передачи энергии от ядерного спина
к решетке необходимо время, составляющее 1012с. В опубликованной
в том же 1936 г. Фрелихом и Гайтлером заметке на основании данных
Лазарева и Шубникова была проведена новая оценка этого времени и
было показано, что если учесть влияние электронного магнитного момента

молекулы ортоводорода, то это время будет примерно равно 0,1 с.
Использовавшийся водород имел нормальный состав: 75% ортоводорода
и 25% параводорода.
Совместно с О.Н.Трапезниковой Лев Васильевич исследовал
теплоемкость безводных хлоридов переходных металлов. Эти измерения, а
также измерения магнитных свойств безводных хлоридов, проведенные
Львом Васильевичем совместно с С.С.Шалытом, обнаружили их переход
из парамагнитного состояния в новое, антиферромагнитное состояние,
теоретически рассмотренное в 1933 г. Ландау.
Лев Васильевич был исключительно энергичным и работоспособным
человеком. Он всегда находился в хорошем и бодром расположении духа
и при этом был человеком решительным. Эти его качества, а также
доброжелательное отношение к людям способствовали тому, что в
руководимой им лаборатории была хорошая дружеская атмосфера.
Сотрудники лаборатории много и дружно работали и охотно помогали
друг другу. Все, кому довелось работать под руководством Льва
Васильевича, с удовольствием вспоминают это время. Кроме научной работы,
Лев Васильевич вел также большую педагогическую работу. В период
с 1934 по 1937 гг. он был профессором Харьковского университета и
заведовал кафедрой общей физики.
Широкий диапазон различных экспериментальных методик, весьма
высокое качество проводимых измерений и ряд исключительно интересных
результатов сделали криогенную лабораторию УФТИ, созданную и
руководимую Львом Васильевичем Шубниковым, одним из крупных
криогенных центров. Блестящие работы Л.В.Шубникова давно уже стали
классическими, а его имя приобрело широкую известность наряду с
именами других пионеров физики низких температур.
Считаю своим приятным долгом выразить искреннюю благодарность ОН.
Трапезниковой за большую помощь, оказанную при написании этой статьи.
ИЗ КНИГИ
«Л.В. ШУБНИКОВ. ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ. ВОСПОМИНАНИЯ»
Сначала я не предполагал принимать участие в настоящей книге,
считая, что ничего не могу добавить к оценке научного вклада Льва
Васильевича Шубникова по сравнению с моей статьей, опубликованной
в «Успехах физических наук» (1982, 137, № 3, с. 467-473). Но потом
решил написать те отрывочные воспоминания, которые у меня
сохранились о личности Льва Васильевича, о той непередаваемой атмосфере
энтузиазма, царившей в маленьком научном коллективе первой в стране
криогенной лаборатории, им созданной.

Мое знакомство с Л.В.Шубниковым относится к 1935 г., когда
И.К.Кикоин порекомендовал Льву Васильевичу дипломников из
Ленинграда: С.С.Шалыта, А.К.Кикоина, З.И.Чиркину и меня. Вместе с нами для
выполнения диплома у Л.Д.Ландау приехал И.Я.Померанчук.
Вскоре по приезде мы были приняты Львом Васильевичем и получили
темы дипломных работ. Мне было предложено исследование критических
токов сверхпроводящих сплавов системы свинец — таллий.
С первой же встречи Лев Васильевич произвел на всех нас очень
сильное впечатление. Прежде всего нас поразила его своеобразная
манера говорить. Он отличался крайним немногословием: произносил
слово, потом следовала пауза, потом другое слово, снова пауза. Так,
когда я в первый раз пришел в лабораторию, Лев Васильевич подвел
меня к столу и сказал только одну фразу: «Надо собрать установку по
ожижению гелия, саймоновского типа, однократного действия». После чего
я был отправлен в библиотеку изучать литературу.
Такое немногословие было одним из проявлений основной черты его
натуры: Лев Васильевич был очень целеустремленным человеком и
предполагал такую же целеустремленность у своих учеников и
сотрудников. Давая задание, он не интересовался, насколько ты подготовлен
к его выполнению, например, поручая прореферировать статью на
лабораторном семинаре, не интересовался, знаешь ли ты язык, на котором
она опубликована, хорошо ли знаком с тематикой данной работы.
Одной из характерных особенностей Льва Васильевича, бросавшейся
в глаза, была смелость и оригинальность принимаемых им решений. Это
проявлялось и в его подходе к постановке экспериментов, и при
обсуждении полученных результатов. Например, при изучении разрушения
сверхпроводимости током необходимо было исключить перегрев образца.
Лев Васильевич предложил использовать для этого сверхтекучий гелий,
который тогда назывался не «Сверхтекучим», а «сверхтеплопроводным».
(Сверхтекучесть была открыта П.Л.Капицей позже). Это позволило
пропускать ток плотностью до 106А/см2 и обнаружить возникновение
промежуточного состояния при разрушении током.
Для того, чтобы правильно оценить масштаб работ, проделанных Львом
Васильевичем, стоит отметить, что в то время в физических институтах,
например в ЛФТИ, жидкий воздух отпускался примерно по 2 л в день
на лабораторию, имевшийся там ожижитель давал жидкого воздуха менее
5 л/ч, а жидкого водорода и жидкого гелия не было вообще. Поэтому
когда я приехал на дипломную работу к Льву Васильевичу и увидел, как
для охлаждения медного соленоида лили азот большой струей из
пятидесятилитрового дьюара в специальную бадью, для меня это было таким
контрастом по сравнению с Ленинградом, что я долго находился под
впечатлением. В УФТИ уже в 1933 г. ожижитель водорода давал 14 л/
ч, а жидкий азот получался от промышленной установки
производительностью 25 л/ч. Вначале гелий ожижался в криостатах типа саймо-
новских, затем была пущена приобретенная в Германии установка

Мейсснера непрерывного действия, позволившая организовать
переливание гелия.
Фронт работ лаборатории был очень широк. Фактически лаборатория
занималась всей физикой твердого тела при низких температурах. Одной
из основных тем исследования была сверхпроводимость. Как известно,
работы Л.В.Шубникова по сверхпроводимости сплавов были пионерскими,
и сверхпроводящие фазы сплавов между магнитными полями Не1 и Нс2
в настоящее время носят имя «фаз Шубникова». Кроме того, Л.В.Шубников
совместно с О.Н.Трапезниковой, С.С.Шалытом и Г.А.Милютиным
занимался исследованием магнитных свойств безводных хлоридов переходных
металлов, совместно с Б.Г.Лазаревым — измерением магнитной
восприимчивости жидкого водорода, что позволило определить магнитный
момент протона. Менее известно участие Шубникова в ряде работ по
ядерной физике совместно с А.И.Лейпунским, И.В.Курчатовым, и др. С
именем Льва Васильевича связано столько новых направлений, что по
нашим современным меркам трудно себе представить, как один человек
мог быть не только инициатором всех этих исследований, но и сам активно
участвовать в них. Последнее поколение дипломников Л.В.Шубникова
(Е.С.Боровик и Н.М.Нахимович) занималось исследованием проводимости
металлов в магнитном поле. К этому времени в Лейдене был обнаружен
эффект немонотонности температурной зависимости сопротивления ряда
металлов, в частности, золота, называемый сейчас эффектом Кондо.
Причина такого поведения сопротивления очень интересовала Льва
Васильевича, и он предложил Нахимовичу заняться исследованием
электропроводности золота. В дальнейшем Нахимовичем было установлено,
что наблюдаемая немонотонность связана с примесями железа, которое
попадает в золотую проволоку при волочении в фильерах.
Лев Васильевич был подлинным лидером, и все работы, которые
велись в лаборатории, как правило, предлагались и продумывались им.
Он был чрезвычайно искусным экспериментатором, подтверждением тому
служат все эффекты, связанные с его именем: эффект Шубникова —
де Гааза, измерения магнитного момента протона, которые он сделал
вместе с Б.ГЛазаревым, антиферромагнетизм и работы по
сверхпроводящим сплавам.
Лев Васильевич очень хорошо «чувствовал» физику, что давало ему
возможность почти беспроигрышно определять необходимые условия
эксперимента. Многие работы он обсуждал с Л.Д.Ландау, с которым был
очень дружен.
По-видимому, Лев Васильевич нес в то время еще и большую
административную нагрузку, но нам, молодым его сотрудникам,
казалось, что все делается само собой: все было поставлено очень
хорошо. А главное — климат лаборатории, очень дружная обстановка,
благоприятная для ведения научной работы; работа была общая, все были
равны, атмосфера в лаборатории была в высшей степени
товарищеская.

В лаборатории существовал интересный семинар, тематика которого,
определяемая Львом Васильевичем, была очень широкой и позволяла нам
следить, по сути дела, за всеми работами по физике низких температур.
Кроме научной работы Лев Васильевич вел также большую
педагогическую работу. В период с 1935 по 1937 гг. он был профессором
Харьковского университета и заведовал кафедрой физики твердого тела.
Почти все сотрудники лаборатории участвовали и в работе кафедры.
Блестящие работы Льва Васильевича Шубникова давно уже стали
классическими, а его имя приобрело широкую мировую известность
наряду с именами других пионеров физики низких температур.
О РАБОТАХ Л.В.ШУБНИКОВА
Сегодня мы отмечаем 90 лет со дня рождения Льва Васильевича
Шубникова. Лев Васильевич родился 29 сентября 1902 г. и трагически
погиб 10 октября 1937 г. За сравнительно недолгую жизнь Лев Васильевич
сделал большое количество весьма интересных работ в области физики
низких температур, физики твердого тела и сверхпроводимости. Он создал
лабораторию низких температур в Украинском физико-техническом
институте и станцию глубокого охлаждения (ОСГО) при том же институте.
Его деятельность в период с 1932-го по 1937 г. достаточно подробно
изложена в книге «Л.В.Шубников. Избранные труды. Воспоминания»,
выпущенной в Киеве, в 1990 г. издательством «Наукова думка» под
редакцией академика Бориса Иеремиевича Веркина, при активном участии
жены и сотрудника Льва Васильевича Ольги Николаевны Трапезниковой.
Каждый желающий подробнее познакомиться с работами и обликом Льва
Васильевича найдет много интересного в этой книге. Я лишь очень кратко
коснусь некоторых сторон работы лаборатории низких температур
Украинского физико-технического института.
Прежде всего стоит иметь ввиду, что в то время (1930 г.) в Советском
Союзе криогенных лабораторий не было, да и во всем мире существовало
всего три: Лейденская лаборатория, организованная Камерлинг-Оннесом;
лаборатория в Торонто, организованная Мак-Леннаном; лаборатория в
Берлине, организованная Мейснером. (Институт физических проблем был
организован позже, в 1935-1936 гг.). Лаборатория в Харькове была
организована Л.В.Шубниковым в 1934 г., и уже в 1934 г. в ней велись
работы с жидким водородом, а вскоре и с жидким гелием. В 1935 г.,
когда я туда приехал, в ней уже имелась ожижительная машина жидкого
воздуха и жидкого азота производительностью 25 литров в час,
водородная ожижительная установка производительностью 12 литров в час

и гелиевая ожижительная установка, купленная в Германии при содействии
Мейснера, дававшая 1,2 литра в час жидкого гелия. Причем после монтажа
этой установки в Харькове она была снабжена, по инициативе Льва
Васильевича, устройством для переливания жидкого гелия в дьюаровские
сосуды. Следует иметь в виду, что получение, например, жидкого азота,
который в основном использовался для охлаждения ловушек вакуумных
установок, было в то время весьма ограничено. Например, в
Ленинградском физико-техническом институте выдавалось только примерно 2 литра
в день каждому экспериментатору. Приехав в Харьков в 1935 г., я был
поражен тем, что жидкий азот лили широкой струей из 50-ти литрового
дьюара для охлаждения медных соленоидов, создававших магнитное поле
до 5 кЭ. Кроме того, в лаборатории имелись магниты, создававшие
магнитное поле порядка 25 кЭ. Техника работы с жидким водородом
была четко отлажена, и эксперименты с ним являлись ординарными и
не представляли особых трудностей (в отличие от современного
положения, связанного с использованием жидкого водорода). Большинство работ,
связанных с низкими температурами, проводилось в большом зале
лаборатории низких температур, имевшем легкую крышу, снабженную
специальным люком относительно большой площади, который мог
открываться в случае необходимости при возможной аварии при работе
с жидким водородом. Однако на моей памяти таких аварий не было.
Многие из работ проводились в жидком гелии, который получался
непосредственно в экспериментальном приборе. Для этой цели по
лаборатории была проведена линия газообразного гелия с давлением
» 200 атмосфер. Гелий подавался в прибор и охлаждался до температуры
жидкого водорода, а затем после дросселирования ожижался. Львом
Васильевичем в те годы были заложены многие направления физики
и техники низких температур. Например, проведены фундаментальные
исследования сверхпроводимости сплавов свинца, проведено изучение при
низких температурах свойств безводных хлоридов, изучены диаграммы
ряда смесей ожиженных газов, исследованы X — переходы на широком
классе веществ, исследованы магнитные свойства ожиженного водорода
и определен магнитный момент протона (совместно с Лазаревым),
измерены вязкости многих ожиженных газов, предпринято изучение
свойств жидкого и твердого гелия и многое другое.
С именем Льва Васильевича связан так называемый эффект Шуб-
никова-де Гааза. Президиумом Академии наук вынесено решение о
создании премии им. Л.В.Шубникова. Премия должна выдаваться за
лучшие экспериментальные работы по физике низких температур один
раз в три года. К сожалению, этот вопрос сейчас застопорился. Будем
надеяться, что в ближайшее время он будет решен.
На сегодняшнем заседании будет рассказано о работах по применению
эффекта Шубникова — де Гааза в органических сверхпроводниках и
полупроводниках.

ВЫСТУПЛЕНИЕ НА СОВЕТЕ МЕЖДУНАРОДНОЙ ЛАБОРАТОРИИ
СИЛЬНЫХ МАГНИТНЫХ ПОЛЕЙ И НИЗКИХ ТЕМПЕРАТУР
// апреля 1984 г.
Перед тем, как начать очередное заседание Совета Международной
лаборатории, я должен сообщить вам печальную весть: 8 апреля после
непродолжительной, но тяжелой болезни скончался Петр Леонидович
Капица. Он не дожил трех месяцев до своего 90-летнего юбилея.
С именем академика Капицы связана целая эпоха физики XX века.
Его заслуги в науке получили мировое признание. Он был удостоен многих
наград, ему была присуждена Нобелевская премия. В коротком
выступлении невозможно сделать даже перечень работ академика Капицы, и,
вероятно, в этом нет необходимости, так как его работы широко известны.
Мы все хорошо знаем, что создание сильных магнитных полей — это
Капица, современные методы ожижения газов от воздуха до гелия —
это Капица, открытие и изучение сверхтекучести жидкого гелия — это
тоже Капица. Ряд работ по высокочастотной технике и физике плазмы
также связаны с именем Капицы. Нам стали уже привычными такие
понятия, как «линейный закон Капицы», ожижительный цикл Капицы,
детандер Капицы, «скачок» в жидкий гелий Капицы и др.
Мне посчастливилось в течение многих лет работать рядом с П.Л.
Капицей, и я не переставал восхищаться его талантом и теми
оригинальными и изящными решениями многих сложных физических задач,
которые можно назвать стилем Капицы. Особенностью этого стиля было
то, что, сталкиваясь в работе с какой-либо трудностью, П.Л.Капица не
только ее преодолевал, зачастую создавая при этом новое направление
в физике или технике, но он с исключительным изяществом умел сами
эти возникающие трудности использовать для решения поставленной
задачи. Он умел как бы повернуть на 180 градусов фазу «трудности»,
и в результате природа, возводившая препятствие на его пути,
превращалась в его помощника. Можно вспомнить, например, историю создания
поршневого детандера. Известно, что поршень должен плотно прилегать
к стенке цилиндра, но при этом возникает трение, для уменьшения
которого используют смазку. Однако для температур, близких к 4,2° К,
смазки не было; возникала, казалось бы, непреодолимая трудность.
Капица использует для смазки сам газообразный гелий: он оставляет
зазор между поршнем и цилиндром. Подобных примеров можно привести
очень много.
Деятельность нашей лаборатории была тесно связана с работами
Петра Леонидовича. Основная наша тематика — сильные магнитные поля
— является продолжением работ Петра Леонидовича на современном
уровне. Капица всегда доброжелательно относился к Международной
лаборатории и оказывал ей поддержку. Поэтому для всех нас тяжесть
утраты особенно ощутима.

Петр Леонидович всегда был активным сторонником международного
научного сотрудничества и рассматривал нашу лабораторию как удачный
пример такого сотрудничества. Успешная работа лаборатории, ее развитие
и укрепление ее авторитета как международного научного центра будет
нашим вкладом в памятник академику П.Л.Капице, одному из крупнейших
физиков-экспериментаторов XX века.
Для всех нас смерть Петра Леонидовича — это большое горе. Но
возможно, здесь стоит вспомнить слова поэта: «...не говори с тоской:
их нет, но с благодарностию: были». Мы должны быть благодарны судьбе:
мы были современниками Капицы и, может быть, кое-чему смогли у него
научиться.
Личный архив НЕАлекееевского. Автограф.
ОН НЕ БОЯЛСЯ ТРУДНОСТЕЙ
Во времена моей молодости широкой известностью пользовался
многотомный курс физики, написанный О.Д.Хвольсоном. Уже на склоне
лет он выпустил книжку под названием что-то вроде «Новое в физике».
Я купил эту книгу, когда учился в последних классах школы, и она
произвела на меня очень сильное впечатление; особенно меня
заинтересовала глава о сильных магнитных полях. Писал Хвольсон и о Петре
Леонидовиче Капице, тогда еще совсем молодом человеке, уехавшем
работать к Резерфорду в Англию. Хвольсон излагал предложенный
Капицей импульсный метод получения сильных магнитных полей и те
работы, которые Петр Леонидович начал в Кембридже. Очень колоритно
был описан облик самого Капицы. Все это у меня запечатлелось в памяти.
Много лет спустя, когда я уже работал в Украинском
физико-техническом институте, Петр Леонидович стал референтом от Наркомтяжпрома
по планам УФТИ (Физико-технический институт находился тогда в ведении
Наркомтяжпрома). Я очень боялся, что план моей будущей работы никто
не поддержит, но неожиданно для себя получил очень хороший отзыв
от Капицы и приглашение работать в Институте физических проблем в
Москве. Это было для меня вдвойне счастье, потому что в Харькове была
тогда ужасная обстановка. Все наше начальство было, можно сказать,
«изъято» из научной деятельности* , и я находился в тяжелых для научной
*В 1937—1938 годах на УФТИ обрушилась волна репрессий. Были арестованы
ведущие сотрудники института — Л.В.Шубников, В.С.Горский, Л.В. Розенкевич,
А.И.Вайссберг, Ф.О.Хоутерманс; спасаясь от неминуемого ареста Л.Д.Ландау бежит
в Москву. В ноябре 1937 г. Л.В.Шубников, В.С.Горский и Л.В. Розенкевич были
расстреляны. В 1938 г. были арестованы Л.Д. Ландау, И.В.Обреимов и
А.И.Лейпунский

Att
01
£>?
/
V *
f,".
Учитель и ученик. П.Л.Капица
и Н.Е.Алексеевский. Киев, 1961 год.
работы условиях. Поэтому предложение работать у Капицы (о чем я мог
только мечтать, и при этом работать по той теме, которую я предлагал)
было для меня большой удачей. Такова предыстория. А когда я приехал
в институт, то столкнулся с многими любопытными для меня вещами.
Например, Петр Леонидович мне сказал: «Квартира вам
предоставляется, обстановка там вся есть, так что мебели можете не привозить».
А у меня мебели — один чемодан, в некоторых случаях он же
использовался и как диван. Поэтому вопрос о перевозке мебели был для меня
не актуален, и предложение Капицы очень меня развеселило. В Харькове
я занимал комнату в аспирантском общежитии, более чем
некомфортабельную. А Петр Леонидович предложил половину двухэтажной квартиры,
в которой я жил вместе с Шенбергом, незадолго до этого приехавшим
из Англии, где он работал с Капицей. У нас было общее обслуживание.
Приходила женщина, которая вела все хозяйство. На завтрак, обед и ужин
к нам присоединялся живший в соседней квартире Ландау. Как-то утром
он не пришел завтракать, и вскоре мы узнали, что ночью его арестовали.
Позже я был свидетелем, как Петр Леонидович боролся эа освобождение
Ландау. О тех письмах, которые он писал в его защиту, мы, конечно,
тогда не знали, но я, например, невольно присутствовал при следующем
эпизоде. Петр Леонидович водил по институту каких-то
высокопоставленных лиц, и они все вместе зашли в библиотеку. Я в это время находился

там и занимался за столом типа конторки, из-за которого вошедшим
меня не было видно. Петр Леонидович в разговоре с гостями
характеризовал Ландау как очень крупного физика-теоретика, говорил, что он
очень ценен для института, и что его отсутствие ощущается как большая
потеря. Сейчас ясно, что Капица хлопотал за Ландау в весьма сложных
условиях, сильно рискуя сам, и это требовало от него большого мужества.
Ландау в институте не было ровно год, а потом он снова появился. И
только спустя много лет, уже в наши дни, стало ясно, что участие Петра
Леонидовича в освобождении Ландау было определяющим.
Вход в институт для сотрудников был свободный, никакой охраны не
было. Когда я приехал, мне выдали ключ от входной двери, и я мог
в любое время дня и ночи пойти в институт работать. Однако, с другой
стороны, Петр Леонидович очень строго следил эа тем, чтобы сотрудники
без особой надобности не задерживались позже 7 часов вечера. Он
считал, что позже этого времени необходимо обдумывать результаты
измерений, проведенных в течение дня. Если он заставал кого-то
работающим в неположенное время, а я на этом часто попадался, то
приходилось выслушивать целую лекцию о недопустимости нарушения
правил института.
Система работы в институте была такова, что лаборантов ни у кого
не было, и только у самого Петра Леонидовича был помощник
С.И.Филимонов. Однако, когда производились измерения на установках,
связанных с получением кислорода, то мобилизовывался весь личный
состав института. Каждый должен был наблюдать за определенным
прибором и записывать его показания. Потом все эти записи оформлялись
в единый протокол измерений.
Кислородными установками и всем, с ними связанным, ведал
С.А.Мрыша и его команда, а за ожижение гелия и других газов отвечал
С.А.Яковлев. В институте были исключительно хорошие мастерские, и
возглавлял их Н.Н. Минаков. Однако Петр Леонидович очень поощрял,
когда сотрудники умели работать на станках и могли что-то делать сами.
В библиотеке института также был заведен свой порядок. Каждый
сотрудник мог брать любую книгу сам, но на ее место на полку он должен
был поставить соответствующую карточку и туда вложить свой листок,
чтобы было ясно, кто взял книгу или журнал. Поэтому в случае надобности
их легко было найти. За невыполнение этого правила был введен штраф —
провинившийся должен был принести коробку конфет на семинарский
чай. Семинар проходил в кабинете Петра Леонидовича. (Часто в мягких
креслах, которые и сейчас, по-моему, там стоят, можно было, засунувши
руку в их недра, обнаружить конфету.) Семинары института в то время
были чрезвычайно интересны. Они проходили при небольшом количестве
участников, как правило это были научные сотрудники института и
несколько приглашенных. В основном темы докладов были по статьям
из последних журналов, но иногда сотрудниками докладывались свои
работы и обсуждались новые результаты. Эти семинары имели большую

притягательную силу, и среди гостей можно было видеть известных
физиков того времени.
Иногда на семинарах возникали забавные ситуации. Широко известно,
что Петр Леонидович очень часто путал фамилии и вообще слова. Так
вот, комментируя доклад М.М.Кусакова, сотрудника Дерягина, который был
приглашен на семинар, Петр Леонидович несколько раз повторил: «Как
сказал нам тов.Дерягин ...». Кусаков не очень громко его поправлял:
«Кусаков, Петр Леонидович». Через некоторое время опять: «Как сказал
нам тов. Дерягин. «Кусаков, Петр Леонидович». Когда это повторилось в
четвертый или в пятый раз, Петр Леонидович посмотрел удивленно на
Кусакова и спросил:»Почему Кусаков?!» Только после разъяснений, что он
не Дерягин, а сотрудник Дерягина, Кусаков вновь обрел свое имя. Это
качество Петра Леонидовича — путать слова — испытал на себе однажды
и я в первые дни моего пребывания в институте. Как-то на семинаре Петр
Леонидович рассказывал работу, а я тщательно за ним все записывал.
Речь шла о тепловой диаграмме, а Петр Леонидович все время повторял:
«Тепловая диафрагма». Когда дома я стал перечитывать свои записи, то
увидел, что ничего не могу понять и решил, что мой уровень знаний слишком
низок для Института физических проблем, и только потом сообразил, что
Петр Леонидович имел в виду тепловую диаграмму.
Если говорить о работах Петра Леонидовича, то все они были
чрезвычайно оригинальны. Это меня всегда пленяло в экспериментах, которые
он ставил. Мне кажется, я мог бы сформулировать научное кредо Петра
Леонидовича следующим образом: если вам в эксперименте что-то
мешает, нужно повернуть все так, чтобы мешающее обстоятельство стало
помощником. В качестве примера можно привести создание им гелиевого
ожижителя. Он хотел использовать в нем детандер — систему, которая
представляет собой поршень и цилиндр. Но при низких температурах
очень трудно создать систему без смазки: ведь смазка замерзает. Тогда
Петр Леонидович придумал такое решение: сделать достаточно большой
зазор между поршнем и цилиндром, чтобы роль смазки играл сам газ,
плотность которого при этих температурах была достаточно велика. Или
другой случай. При конструировании катушки для получения сильных
импульсных полей делался скользящий контакт, который позволял в
момент импульса разворачиваться виткам, при этом витки не ломались
и сохранялось достаточно хорошее электрическое соединение. (У первых
катушек, построенных Петром Леонидовичем, одна из проблем состояла
в том, что, как только катушку начинало разворачивать, витки лопались
у основания.)
Петр Леонидович специально никого никогда не учил. Но я, безусловно,
могу сказать, что считаю себя учеником Петра Леонидовича. Изучая
методику его эксперимента, вы совершенно естественно усваивали
правило: не бояться трудностей, а идти им наперекор, используя их себе
во благо. Мне кажется, эта особенность является характерной для
большинства работ Петра Леонидовича.

Время от времени Анна Алексеевна и Петр Леонидович устраивали
у себя в доме вечера. На них приглашали всех научных сотрудников
института вместе с женами, кроме того, бывало много других, очень
интересных людей, хороших знакомых семьи. Тут я впервые увидел
Ираклия Андроникова, который только начинал тогда читать свои устные
рассказы, С.Я.Маршака, С.Михоэлса, генерала А.Игнатьева, академика
И.М.Виноградова, математика СЛ.Соболева и многих других. Петр
Леонидович организовывал танцы, дирижировал ими и сам отплясывал. Помню,
как вместе с Любовью Орловой он устроил что-то вроде котильона.
Собиралось много народу, было очень весело, непринужденно, атмосфера
была самая что ни на есть приятная и демократичная.
Проработав по приглашению Петра Леонидовича несколько лет в
институте, я сделал кандидатскую диссертацию и, вернувшись в Харьков,
в конце 1940 года ее защитил. Вскоре началась война. Немцы подошли
близко к Харькову. Чтобы не попасть к немцам, надо было своими силами
как-то выезжать из города. Мы с матерью с большими перипетиями
добрались до Сталинграда и там вынуждены были осесть. В поисках
работы я обратился в облздравотдел и был направлен в один из
госпиталей, где мне было поручено монтировать рентгеновскую
аппаратуру. Вскоре по повестке военкомата я был вызван на сборный пункт,
откуда был направлен в тот же госпиталь как мобилизованный. После
боев за Сталинград, когда город практически перестал существовать,
сгорев на наших глазах, госпиталь было решено эвакуировать. В Саратове
4
Л-'. ,\
>;
I " 4
1 • ■*
IT
На борту теплохода (слева направо):
Н.Е.Алексеевский, П.Л.Капица, В.П.Пешков. 1957 год.
.»/ * '

госпиталь расформировали, и мне сказали, что если у меня будет вызов
в научный институт, то мне разрешат выехать из Саратова. В то время
в Казани был Ленинградский физико-технический институт. Я написал туда
письмо одному из бывших моих преподавателей, профессору
Б.М.Гохбергу, и получил в ответ телеграмму: «Срочно выезжайте в Казань
для работы в Ленинградском физтехе». Но когда я приехал в Казань,
где в это время находился в эвакуации Институт физических проблем,
Петр Леонидович сразу же пригласил меня работать в свой институт и
зачислил в штат. С этого момента и по сей день я являюсь сотрудником
института. Надо сказать, что, помимо основной деятельности, сотрудники
института занимались решением различных проблем, которые в те годы
ставила война. В стране ощущался большой дефицит ламп накаливания,
оборонные цеха многих заводов испытывали в них крайнюю нужду. Вместе
с А.В.Петушковым (начальником стеклодувной мастерской института) мы
наладили регенерацию вышедших из строя ламп на абсолютно
неприспособленном для этих работ Казанском льнокомбинате.
С едой было тогда очень плохо, каша из отрубей, например, казалась
превосходной пищей. Петр Леонидович прилагал немало усилий, чтобы
поддержать скудный рацион сотрудников института. У него в то время
был элегантный серый спортивный автомобиль фирмы «Бьюик». На этой
машине сотрудники института ездили иногда за город за провизией. На
заднее сидение элегантной машины грузили, например, бочку квашеной
капусты или бочку патоки.
В 1943 г. институт вернулся из эвакуации в Москву. Вскоре у нас
с Петром Леонидовичем зашел разговор о том, что мне надо защищать
докторскую диссертацию. Он не очень на меня наседал, но периодически
напоминал об этом. И вот летом 1946 года я решил воспользоваться
путевкой в дом отдыха под Москвой для того, чтобы там написать
диссертацию. Была дождливая пора позднего лета. Все уходили в лес
за грибами, а я оставался в комнате один и мог спокойно заниматься
своим делом. Однажды я решил все-таки пойти в лес, а когда вернулся,
мне сказали, что из Москвы приезжала моя мать и просила мне передать,
что Ольга Алексеевна Стецкая (зам.директора института) срочно вызывает
меня в Москву. На следующее утро я поехал в Москву. Ольга Алексеевна
встретила меня словами: «Только что получен приказ об освобождении
Петра Леонидовича от должности директора института. Нужно срочно
поехать к нему. Петр Леонидович чувствует себя очень нехорошо, надо
его поддержать». Это сообщение явилось для меня полной
неожиданностью.
Мы поехали на Николину гору. Тут я в первый и единственный раз
увидел Петра Леонидовича в столь подавленном и потрясенном состоянии.
Чувствовалось, что почва уходит у него из-под ног, ему реально нужна
какая-то опора, поддержка. Конечно, в первую очередь этой опорой была
Анна Алексеевна. Но и то, что приехали люди из его института, тоже,
по-видимому, имело для него значение. Он говорил тогда, что создание

института было в большой мере целью его жизни. То, что его
оторвали от созданного им института, сильно травмировало Петра
Леонидовича.
Все эти годы пребывания на даче Петр Леонидович был практически
в изоляции, однако многие его навещали. Время от времени на Николиной
горе бывал и я, один или с П.Г. Стрелковым. Условия жизни Анны
Алексеевны и Петра Леонидовича на даче были довольно суровы. Как-
то раз приехал я зимой, на даче было холодно, в камине горел огонь,
но это мало помогало. В этот день приехал и Абрам Федорович Иоффе.
Петр Леонидович, знакомя меня с Абрамом Федоровичем, назвал его
своим учителем.
Через некоторое время Петр Леонидович, по крайней мере внешне,
вновь обрел равновесие и стал относиться к своему положению с юмором.
Мне запомнились некоторые его реплики. Однажды, рассказывая об
институте, о том, что институт переходит на новую тематику, я, между
прочим, заметил, что некоторые сотрудники уже даже машины себе
покупают. На это Петр Леонидович бросил такую реплику: «Лучше быть
голодным львом, чем сытым бараном». А как-то в другой раз, когда зашла
речь о том, что кто-то в Академии наук повысился в должности, он не
без горькой иронии заметил:»Лучше ездить на собственной машине, чем
управлять уличным движением».
Вспоминается, что в тот же период Петр Леонидович предложил на
сессии отделения Академии наук свой доклад на тему «О причине
возникновения хлопка бича». Рассматривалась вполне физическая задача:
бич — ремень, который к одному концу сужался, и, по мере того, как
волна при щелкании бичом по нему бежит, масса уменьшается, и
скорость, соответственно, возрастает. Из-за большой скорости в конце
концов возникает хлопок. Это была научная задача, о которой можно было
говорить вполне серьезно, но можно было усмотреть в ней некий
подтекст, связанный с тогдашним положением Петра Леонидовича.
В 1955 году П.Л.Капица вернулся в институт, и жизнь вошла в прежнюю
колею.
И.Я.ПОМЕРАНЧУК В ЮНОСТИ
С Исааком Яковлевичем Померанчуком я познакомился в 1932 году.
В то время мы учились на 2-м курсе Ленинградского
физико-механического института, были студентами так называемой «свердловской
группы» (предполагалось, что весь выпуск этой группы поедет в
Свердловск для работы в создававшемся там новом институте). Это был
небольшой, очень худенький юноша- с копной курчавых черных волос,
в старомодных очках в железной оправе. Вел он (как, впрочем, не только

i
(ЯЬ
$ \
W:-
\-<fi }
9 . .
f 1
t
^
9 •*&- C^
^-д"
*
r
Будущие члены Академии наук, а пока практиканты Украинского
физико-технического института: Н.Е.Алексеевский и И.Я.Померанчук.
Харьков, 1936 год.
он в то время) очень аскетический образ жизни, был совершенно
равнодушен к вопросам быта. Многие из нас увлекались спфтом, ходили
на лекции по искусству, в музеи и т.д., он же был полностью поглощен
занятиями. Нас всех тогда поражали в нем, прежде всего, его
исключительная целеустремленность и работоспособность. В свободное от
лекций время он с самого утра и до закрытия занимался в институтской
библиотеке. Это было место, где его всегда можно было найти. Казалось,
что для него, кроме занятий физикой, ничего другого не существует.
Своими знаниями он уже на младших курсах выделялся на общем
студенческом фоне. Знакомство с Л.Д.Ландау (в 1934-1935 гг.) в
значительной мере определило дальнейшее направление его
деятельности, он посвятил себя теоретической физике. Уже первые работы
И.Я.Померанчука имели существенное значение для развития физики.
Так, его дипломная работа, которую он делал в Харьковском ФТИ под
руководством Л.ДЛандау, и по сей день не утратила своего значения,
хотя с тех пор прошло более полувека. Работа эта была посвящена
взаимодействию электронов проводимости друг с другом. В ней было
показано, что в чистых металлах при низких температурах взаимодействие
электронов друг с другом приводит к квадратичной зависимости
электросопротивления от температуры.
Круг научных интересов Исаака Яковлевича был очень широк. Он

сделал очень много в различных областях теоретической физики. В
последние годы жизни он, как известно, много занимался физикой
элементарных частиц. И вместе с тем, в это же время, он иногда как
бы отвлекался от основной своей тематики, и, заинтересовавшись
вопросами из несколько иной области, проводил весьма интересные
исследования. Так, однажды, в то время, когда он занимался, в основном,
вопросами ядерной физики, он, как бы случайно, рассказал об
интересных свойствах Не3. Проведенное им тогда исследование свойств Не3
привело к открытию, так называемого «Померанчук-эффекта»—
понижения температуры при адиабатическом затвердевании Не3 под
давлением. На этой работе Исаака Яковлевича стоит остановиться подробнее.
Заинтересовавшись тем, что из экспериментальных данных следовало
отсутствие сверхтекучести у жидкого Не3 вплоть до 1,05 К, И.Я.
рассмотрел возможные причины различия между жидким Не3 и жидким Не4,
который, как это следовало из опытов П.Л.Капицы, переходил в
сверхтекучее состояние при Г = 2,19 К. Отметив, что «в случае Не"
сверхтекучести способствует статистика Бозе-Эйнштейна», И.Я. рассмотрел
свойства Не3, который, имея полуцелый спин, должен подчиняться
статистике Ферми-Дирака. Применив методы теории возмущений к
разряженному Ферми-газу, И.Я. пришел к заключению, что жидкий Не3 может
остаться несверхтекучим. Он определил температурные зависимости для
теплоемкости, вязкости и теплопроводности жидкого Не3; при этом он,
например, получил, что теплоемкость жидкого Не3, подобно электронной
теплоемкости металла, должна быть линейной функцией температуры:
С = аТ при Г < Т0, где Т0 — температура вырождения. И.Я. рассмотрел
влияние обменных эффектов на фазовый переход жидкого Не3 в твердый.
Он показал, что в области температур Т, Тт «: Г «с Г, энтропия твердого
Не3 оказывается больше энтропии жидкости. Поэтому при изотермическом
затвердевании тепло должно поглощаться, т.е. — теплота плавления
оказывается отрицательной. Здесь Тт — температура, ниже которой
начинается магнитное взаимодействие ядерных спинов Не3 друг с другом.
(По мнению И.Я., Тт « 107 К, а Г, * 1 К). Меньшее значение энтропии
в жидкой фазе следует из того, что в жидком состоянии между атомами
Не3 существуют обменные эффекты, приводящие к корреляции между
ориентациями спинов соседних ядер Не3. Вследствие этого энтропия S-T
будет при уменьшении Г стремиться к нулю. В твердом Не3 существование
кристаллической решетки должно приводить либо к существенному
уменьшению обменных эффектов, либо к их полному исчезновению.
Поэтому ядерные спины в твердом Не3 будут при Т > Т свободно
ориентироваться, и энтропия твердого Не3 при 7"т « Т « 7",, будет
постоянной.
Использование предложенного И.Я.Померанчуком адиабатического
сжатия жидкого Не3 для понижения температуры долгое время не реа-
лизовывалось. Возможно, это было связано с тем, что сжатие жидкого
Не3 без нагрева, вызванного^трением, казалось весьма трудной задачей.

Лишь через пятнадцать лет после опубликования работы И.Я.Померанчука
(И.Я.Померанчук» К теории жидкого Не3», ЖЭТФ, т.20, вып.10, стр.919,
1950 г.) Ю.Д.Ануфриев реализовал метод Померанчука, охладив Не3 до
18 мК (Ю.Д.Ануфриев, Письма в ЖЭТФ, 1965 г.). В настоящее время
метод Померанчука является одним из основных методов получения
сверхнизких температур и широко используется в различных лабораториях
мира. Если сравнить холодопроизводительность рефрижератора,
использующего теплоту растворения Не3 в Не4, работающего в одноразовом
режиме, с рефрижератором, использующим эффект Померанчука, то
можно убедиться в том, что при температуре Г = 5 мК
холодопроизводительность рефрижератора, использующего Померанчук-эффект,
оказывается примерно на порядок выше.
Наука была основным содержанием всей его жизни. И вместе с тем,
он был широко образованным и высококультурным человеком, с ним
интересно было беседовать на любую тему. Например, он очень любил
и хорошо знал литературу, поэзию, знал наизусть и любил цитировать
стихи, в частности, Пушкина.
Несмотря на то, что Исаак Яковлевич Померанчук пользовался в науке
очень большим авторитетом, он был совершенно лишен какого бы то
ни было подобия высокомерия. Ему в высокой степени было также
присуще чувство товарищества. В общении с людьми, в частности, со
старыми однокашниками, он до последних дней жизни сохранял простоту
отношений, характерную для студенческих лет.
Случалось, что мы не виделись годами, но при встрече сразу же
возникала прежняя теплота отношений. Обычно, приходя ко мне и
поздоровавшись подчеркнуто любезно с моей матерью и женой, он с
первых же слов переходил на какую-нибудь научную тему, словно мы
виделись только вчера, и он продолжает не оконченный накануне
разговор. Слушать его всегда было крайне интересно. Он был весь
поглощен тем, что излагал и, казалось, не воспринимал ничего из
окружающей обстановки. Не менее интересно было его слушать, когда
разговор переходил с научных на какие-либо иные темы. Будучи широко
образованным человеком, он был к тому же прекрасным рассказчиком,
речь его была очень красочна и афористична. Я уже говорил о том,
что он был совершенно безразличен к своему внешнему виду; как хорошо
всем известно, он не злоупотреблял бритьем и очень часто ходил с
трехдневной щетиной. Поэтому мы были поражены, когда однажды он
пришел к нам чисто выбритый и элегантно одетый. Мы уже знали, что
он серьезно болен. Но в этот вечер он был так оживлен, так
оптимистически настроен, с таким увлечением рассказывал разные забавные
истории, что у всех нас зародилась надежда на то, что в его состоянии
наступило улучшение. К сожалению, этой надежде не суждено было
сбыться.

ДАУ, ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ
Со" Львом Давидовичем Ландау мне довелось познакомиться в 1935
г., когда я приехал на преддипломную практику и выполнение дипломной
работы в Харьков, в Украинский физико-технический институт (УФТИ).
Познакомил меня с Ландау мой товарищ по Политехническому институту
И.Я.Померанчук. При первом знакомстве Лев Давидович (или, как все
его уже в то время звали, Дау) поразил меня своей необычностью:
высокий, худой, с черной курчавой шевелюрой, с длинными руками,
которыми он очень выразительно жестикулировал во время беседы, с
живыми черными глазами, несколько экстравагантно (как мне казалось
в то время) одетый. Он относительно недавно вернулся из-за границы
и поэтому ходил в элегантном голубом пиджаке с металлическими
светлыми пуговицами, с которым не очень гармонировали коломянковые
брюки и сандалии на босу ногу. Галстука он в то время никогда не
носил, всегда ходил с расстегнутым воротом.
Широтой знаний и быстротой реакции в беседе он сразу же привлекал
к себе. В то время он уже был признанным главой харьковской школы
теоретической физики. Он ввел в УФТИ сдачу теорминимума не только
для теоретиков, но и для экспериментаторов: он считал, что многие
экспериментаторы плохо знают физику и поэтому зачастую неправильно
ставят эксперимент. (Он любил повторять по этому поводу: «Господи,
прости им, ибо не ведают, что творят».) Научная молодежь УФТИ того
времени буквально трепетала перед ним, так как экзамен он принимал
чрезвычайно строго. На экзаменах в Харьковском университете, где
он преподавал параллельно с работой в УФТИ, он поставил однажды
больше 50% двоек.
Дау часто заходил в лаборатории и, хотя детали эксперимента ему
не были интересны, весьма охотно беседовал на конкретные научные
темы. Тут, кстати, можно упомянуть о случае, когда Дау, который очень
любил яркие краски, пришел в восторг, увидев в лаборатории яркокрасный
Ф -гальванометр, весьма популярный измерительный прибор того времени.
Отдел теоретической физики, которым Дау руководил, находился на
третьем этаже главного здания УФТИ. В помещении отдела не было почти
никакой мебели, кроме нескольких стульев, черной доски и черного
клеенчатого дивана, лежа на котором Дау обычно работал. На квартире
Дау в УФТИ тоже не было ни письменного стола, ни шкафов с книгами.
Обстановка состояла из дивана-тахты, довольно изящных низких
деревянных табуреток и низкого стола типа журнального. Характер обстановки
определялся принципами Дау: он считал тогда, что ни книжных шкафов,
ни книг в квартире вообще не должно быть: книгами следует пользоваться
только в библиотеке. Рабочим местом дома ему также служил диван.

Несмотря на большую увлеченность наукой, он был человек с
широкими и разносторонними интересами. Так, например, он не чужд был
спорта: регулярно играл в теннис, причем, не отличаясь сильными
ударами, играл столь «хитро» и расчетливо, что часто обыгрывал сильных
игроков.
В общении с людьми он был очень прост, однако любил острое слово
и часто в научной беседе мог зло высмеять собеседника. Он не признавал
чинов и званий, не любил напыщенных выражений, потешался над словом
«ученый», говоря, что учеными могут быть только коты (по-видимому, имея
в виду кота из сказки Пушкина). Его острый язык способствовал тому,
что у него было много не только преданных ему учеников, но и
недоброжелателей.
В 1937 г. Дау был неожиданно уволен из Харьковского университета,
что вызвало бурное возмущение среди харьковских физиков. Как раз в
это время он был приглашен в Москву П.Л.Капицей возглавить теоротдел
организованного им Института физических проблем. Вскоре из УФТИ в
ИФП перешел и его ближайший ученик Е.М.Лифшиц.
В 1938 г. я был приглашен П.Л.Капицей в Москву для выполнения
кандидатской диссертации, и в этот период мне довелось ближе узнать
Дау — в значительной мере потому, что мы вместе столовались. Дау
тогда еще не был женат, я также, и наше общее хозяйство вела
управительница квартиры для приезжих. Членом нашего кооператива того
времени был и живший в квартире для приезжих Д.И.Шенберг, ученик
П.Л.Капицы по Кембриджу. Несколько раз в день мы встречались за
столом, после вечернего чая мы иногда собирались в гостиной, Дау
рассказывал различные забавные истории, шутил, часто подтрунивал над
Шенбергом, иногда доставалось и мне.
Как я уже говорил, Дау был многосторонне образованным человеком
с очень широкими интересами. Он любил живопись, знал и любил
литературу, и в частности поэзию. Так, он мог на память читать стихи
на русском, немецком, английском языках, очень любил шуточные стихи.
При этом, как ни странно, Дау совершенно не выносил музыки, он
говорил, что это шум, который ему мешает.
Так же, как и в харьковские годы, он был очень прост и доступен.
К нему можно было обращаться по любым научным вопросам, он всегда
охотно помогал. Бывали случаи, когда, присев на край стола, он тут же,
на глазах решал совсем новую задачу, еще неизвестную по литературе.
В определенном смысле он был более благосклонен к
экспериментаторам, чем к теоретикам: теоретик, придя с каким-либо вопросом, мог
быть высмеян и подвергнут злой критике за то, что сам недостаточно
обдумал интересующий его вопрос или допустил легкомысленную его
трактовку...
После женитьбы Дау и отъезда в Англию Шенберга наш кооператив
распался и, хотя я по-прежнему сохранял добрые отношения с Дау, у
меня было меньше возможностей близко с ним общаться.

ПИСЬМО ПРЕЗИДЕНТУ АН СССР АКАДЕМИКУ Г.И.МАРЧУКУ*
Глубокоуважаемый Гурий Иванович!
На одном из последних общих собраний Отделения было принято
решение о создании премии имени Льва Васильевича Шубникова за
лучшие экспериментальные работы по сверхпроводимости.
Лев Васильевич Шубников является всемирно известным физиком,
много сделавшим в области физики сверхпроводимости, физики металлов
и физики низких температур. Эффект Шубникова-де-Гааза,
сверхпроводящая фаза Шубникова, а также много работ по исследованию свойств
сверхпроводящих сплавов хорошо известны всем физикам,
занимающимся твердым телом. Кроме того, им много сделано в области
низкотемпературного магнетизма и в ряде других областей физики
конденсированного состояния.
Полагая, что отказ в положительном решении комиссии по премиям
мог быть связан с недостатком средств в Академии наук, я предлагаю
организовать фонд премии им.Л.В.Шубникова и открыть счет в банке,
на который могли бы поступать добровольные взносы от сотрудников
Академии наук, работающих в области физики низких температур, а также
от всех желающих. Надеюсь, что Президиум АН СССР не откажется
поддержать такую инициативу, тем более, что жизнь Л.В.Шубникова
безвременно трагически оборвалась. Организация такой премии не только
увековечила бы имя профессора Л.В.Шубникова и закрепила бы его
приоритетные работы в области сверхпроводимости в мировой науке,
но и могла бы стимулировать работу в области новых сверхпроводников
среди молодых ученых. Премия могла бы присуждаться молодым ученым
один раз в четыре года.
Член-корреспондент АН СССР
Н.А.Алексеевский
1990.
Личный архив Н.Е.Алексеевского. Машинописная копия.
ВЫСТУПЛЕНИЕ
на 11-м заседании представителей академий наук
социалистических стран в прениях по докладу
проф.Тшебятовского о магнитной лаборатории (М.Л.)**
В своем докладе проф. Тшебятовский весьма полно обрисовал научную
деятельность и организационные основы М.Л. Я хотел бы, лишь, кратко
подчеркнуть отдельные моменты работы М.Л.
'Точно такое же письмо Н.Е.Алексеевский направил в адрес академика-секретаря
Отделения общей физики и астрономии АН СССР академика А.М.Прохорова.
"11-е заседание представителей академий наук социалистических стран
состоялось в Таллине (21-23 сентября 1979 г.).

, Не вызывает сомнения тот факт, что современная цивилизация
немыслима без использования магнитных полей. Увеличение
напряженности магнитного поля не только расширяет возможности научных
исследований, но и открывает новые пути практического использования
магнитных полей. Например, в настоящее время, как известно,
невозможно удержание плазмы в термоядерном реакторе без использования
магнитных полей. В ряде стран ведутся эксперименты по созданию
высокоскоростного транспорта (500 км/час) на магнитной «подушке».
Сильные магнитные поля, вероятно, приведут к коренному изменению
метода разделения руд и т.п. В настоящее время сильные магнитные
поля можно получать при помощи сверхпроводников. Однако для того,
чтобы создать пригодные для этой цели сверхпроводники, нужно иметь
магнитные поля, напряженность которых выше, чем критическое поле
(т.е. поле, разрушающее сверхпроводимость) исследуемых
сверхпроводников. Такие поля можно получить при помощи медных водоохлаж-
даемых магнитов. Именно такие магниты разрабатываются, строятся и
успешно работают в М.Л.
В настоящее время в М.Л., руководимой проф.Тшебятовским, успешно
работает международный научный коллектив, работы которого получают
высокую оценку на различных международных конференциях. В ряде
случаев этот коллектив смог опередить своих западных коллег. Это
относится, например, к исследованию такого квантового явления, как
магнитный пробой в металлах. Это явление начинает находить
практическое применение в измерительной технике и, в частности, для
измерения сильных магнитных полей.
Нельзя не отметить большое значение М.Л. в повышении квалификации
молодых научных работников АН стран-участниц, которые не только
обмениваются опытом друг с другом, но и получают возможность работать
на современной аппаратуре, используя рекордно большие магнитные
поля.
В будущем, как это следует из доклада проф.Тшебятовского,
возможности международной лаборатории существенно возрастут и она
станет лучшей лабораторией сильных магнитных полей в Европе.
Возможность получать очень большие количества жидкого гелия сделает
М.Л. во Вроцлаве уникальной по своим научно-техническим
возможностям.
Мы были бы рады, если бы к четырем академиям наук присоединились
и другие. Это усилило бы ее научный потенциал и способствовало
дальнейшему развитию интеграции и научно-технического сотрудничества
социалистических стран.
Личный архив Н.Е.Алексеевского. Автограф.

ГЛАВНОМУ УЧЕНОМУ СЕКРЕТАРЮ ПРЕЗИДИУМА АН СССР
АКАДЕМИКУ И.М.МАКАРОВУ
Ознакомившись со статьей Г.М.Марчука «Какой быть науке?» (газета
«Поиск» № 12, июль 1989 г.), а также с перечнем проблем для обсуждения
(там же),могу сообщить следующие соображения.
1. Основной научной ячейкой в организациях Академии наук должен
быть не институт, а лаборатория, входящая в состав института. Как
правило, лаборатория имеет определенный научный профиль, и именно
в лабораториях формируются научные школы, существование которых
весьма важно, в особенности, в области фундаментальных наук. Вокруг
таких лабораторий могут формироваться временные научные коллективы;
лаборатории могут играть роль научных центров при создании различных
научных обществ, ассоциаций и др. Для более эффективного
использования дорогостоящего научного оборудования полезно также создание
лабораторий сервисного типа, о чем я уже писал ранее.
2. Весьма существенным является также создание интернациональных
научных центров на базе уникальных исследовательских установок.
Вариант такого центра имеется в Польше в г.Вроцлаве (Международная
лаборатория сильных магнитных полей и низких температур).
3. Крайне важно усовершенствовать информационное обеспечение
науки, для чего необходимо широко использовать возможности, которые
дает современная компьютеризация.
гУ^^?^.\ •
Щ... % ^\
<ih- '
<-**,
ч
•
И.М.Лифшиц, Н.Е.Алексеевский и английский физик Р.Чэмберс
на Московском совещании по физике низких температур. 1957 год.

4. Очень важно увеличить мощность издательств и редакций, а также
существенно упростить порядок оформления и публикации научных трудов,
при этом желательно чтобы редакторы журналов избирались на один срок
не более 2-х лет.
5. Финансирование научных исследований, особенно фундаментальных,
может осуществляться как с помощью специального государственного
фонда, так и за счет определенного процентного отчисления из средств,
выделяемых на прикладные научные работы. Надо также иметь в.виду,
что средства, вкладываемые в фундаментальные научные исследования,
не могут давать отдачу за короткий промежуток времени. Поэтому система
их финансирования должна существенным образом отличаться от системы
финансирования прикладных работ.
6. Наряду с увеличением закупок по импорту уникальной научной
аппаратуры необходимо осуществлять контроль за эффективностью ее
использования.
7. Крайне важно расширять научные контакты с ведущими
зарубежными исследовательскими центрами и лабораториями, для чего следует
значительно увеличить ассигнования для посылки сотрудников АН СССР
на конференции, совещания, а также для длительных стажировок. При
этом необходимо устранить все трудности реализации таких поездок, в
частности, транспортные, которые в настоящее время зачастую приводят
к невозможности прибыть на конференцию в нужное время.
8. Быстрое развитие науки приводит к изменению «философии»
научных исследований, особенно экспериментальных. В связи с этим было
бы полезно в рамках АН СССР периодически проводить обсуждения
подобных вопросов. Так, увлечение современными совершенными
экспериментальными методиками, зачастую весьма сложными, может иногда
приводить к тому, что чисто методическая сторона исследования
заслоняет основную их научную цель, в связи с чем возникает вопрос о
рациональном распределении внимания между методикой и основной
научной задачей.
29.08.1989
Личный архив Н.Е. Алексеевскою. Копия.
ПИСЬМО В ПРЕЗИДИУМ АН СССР
В связи с обращением Президиума АН СССР к членам АН СССР от
9-10 октября 1991 г. могу сообщить следующее.
1. В области физики (я имею в виду, прежде всего физику твердого
тела и физику низких температур) в наиболее тяжелом положении
находится экспериментальная физика. Это связано как с сильным
отставанием измерительной техники и технологических экспериментальных
установок от уровня западных лабораторий, так и с тем, что число

физиков— членов отделения, принимающих непосредственное участие в
эксперименте, непрерывно уменьшается. Многие из физиков, которые
ранее считались экспериментаторами, превращаются в
физиков-теоретиков или, используя выражение академика ЛААрцимовича, становятся
«физиками-администраторами».
2. В финансировании фундаментальной науки, вероятно, необходим
элемент риска, особенно в вопросах приобретения нового оборудования,
установок и материалов для поисковых работ. Вместе с тем,
исследования в области фундаментальных наук могут давать в некоторых
случаях относительно быстрый экономический эффект: новые типы
измерительной техники и новые технологии, необходимые для решения
отдельных вопросов фундаментальной науки, могут быть использованы
также и для ряда практических задач. Для этой цели однако необходимо
создать четко действующую систему патентования.
3. Практическая отдача от фундаментальной науки обычно происходит
через относительно длительное время. Искусственное форсирование этого
процесса губительно отражается на развитии фундаментальной науки.
4. Предполагаемая закупка аппаратуры на Западе может оказаться
недостаточной для того, чтобы кардинальным образом исправить
положение в экспериментальной физике. Дело в том, что современные
экспериментальные установки достаточно сложны и при отсутствии
постоянного технического обслуживания их приобретение может оказаться
малоэффективным. Необходимо, кроме приобретения импортного
оборудования, организовать и систему технического обслуживания импортных
установок.
5. Необходимо также для повышения уровня экспериментальной
физики и поднятия ее авторитета повысить ответственность физиков-
экспериментаторов за качество публикуемых работ, исключив рекламер-
ство и публикацию «сырых» результатов. Для этой цели следует поднять
роль научных дискуссий, на которых обсуждаются экспериментальные
работы и оценивать убедительность проведенных экспериментов.
6. Для развития экспериментальной физики большое значение имеет
накопленный ранее экспериментальный опыт. Поэтому в Академии наук
весьма важно сохранять сложившиеся лаборатории и группы, а также
поощрять межинститутские коллективы. Именно такие лаборатории и
коллективы обычно являются носителями традиций научных школ, всегда
имевших большое значение в деятельности Академии наук.
Все сказанное относится к вопросам фундаментальной физики. Кстати,
следует вообще четко определить, что может быть отнесено к
фундаментальной науке, а что к прикладной. В настоящее время в этом вопросе
существует явная неразбериха.
Н.Алексеевский
Октябрь 1991 г.
Личный архив Н.Е.Алексеевского. Копия.

ПИСЬМО Д.БАРДИНУ*
06.01.67
г. Москва
Дорогой профессор Бардин!
Большое спасибо за Ваше любезное письмо с сообщением о решении
Генеральной Ассамблеи Комиссии сверхнизких температур JUPAP. Я
чрезвычайно польщен этим решением. Желаю Вам счастливого Нового года!
Искренне Ваш Н.Алексеевский
Личный архив Н.Е.Алексеевского. Копия.
ПИСЬМО Д.ЛАРБАЛОСТЬЕ"
Дорогой профессор David С. Larbalestier!
От доктора Фреймана я узнал, что Вы являетесь заведующим
лабораторией сверхпроводящих материалов, носящей имя Л.В.Шубникова. Мне
было очень приятно узнать, что возглавляемая Вами лаборатория носит
имя профессора Л.В. Шубникова. Профессор Шубников был моим первым
научным учителем в период 1935-1937 г.г. и у меня о нем остались самые
теплые воспоминания. В сентябре месяце Отделение общей физики и
астрономии АН СССР в Москве отмечало 90-й юбилей со дня рождения
профессора Л.В. Шубникова. До этого, по решению Президиума АН СССР
было постановлено организовать ходатайство перед нашим
правительством об организации премии имени Л.В.Шубникова, чтобы увековечить
память этого выдающегося физика, чья жизнь оборвалась так трагически.
К сожалению, из-за ухудшения финансового положения у нас в стране,
вопрос о создании премии затормозился и несмотря на то, что размер
этой премии относительно невелик (один раз в четыре года по 2000
рублей), боюсь, что в ближайшее время он не сможет быть решен. Я
хотел бы знать Вашу точку зрения об организации данной премии за
экспериментальные работы по физике низких температур и
сверхпроводимости, как международной премии. Я буду очень Вам признателен,
если Вы сможете ответить на мой вопрос.
Искренне Ваш Н.Е.Алексевский
5.12.91
Личный архив Н.Е.Алексеевского. Копия.
ПИСЬМО Д.ЛАРБАЛОСТЬЕ
Дорогой профессор D.C. Larbalestier,
Благодарю Вас за Ваше письмо от 05.02.92 г. и готовность помочь
в организации премии им. Шубникова. Книга, посвященная жизни и
научной деятельности профессора Л.В.Шубникова, вышла на русском
'Письмо Д.Бардина см. далее
"Ответ Д.Ларбалостъе см. далее

языке два года тому назад. Как мне сообщил доктор Фрейман, эта книга,
вероятно, выйдет в США на английском языке в относительно недалеком
будущем. Вопрос о премии, которая должна была быть организована
Российской Академией наук, как я уже сообщал, из-за финансовых
затруднений в стране сейчас застопорился. Предполагалось, что премия
будет выдаваться раз в три года за лучшую экспериментальную работу
в области низких температур и сверхпроводимости.
Благодарю Вас за присланный мне оттиск доклада профессора
Берлинкурта. Мы, действительно, с Вами встречались в Польше, в
80-м году, где Вы были с профессором Хьюмом на столетнем юбилее
ожижения гелия. Если Вы встретите профессора Хьюма, передайте от
меня ему привет.
Искренне Ваш Н.Е.Алексеевский
24.03.92 г.
Личный архив Н.ЕАлексеевскога Копия.
ВБЛИЗИ АБСОЛЮТНОГО НУЛЯ
Рассказывает Н.Алексеевский, член-корреспондент АН СССР
Физика низких температур — это область науки, изучающая весьма
слабые взаимодействия в жидкостях и твердых телах. Результатом таких
взаимодействий, возникающих между электронами металла, может явиться
сверхпроводимость, то есть полная потеря электрического сопротивления
металла. В жидком гелии подобные взаимодействия приводят к появлению
сверхтекучести, то есть к полной потере вязкости. Тепловое движение
атомов легко разрушает эти слабые взаимодействия, поэтому наблюдение
сверхпроводимости и сверхтекучести возможно лишь при низких
температурах, близких к абсолютному нулю. По мере дальнейшего понижения
температуры появляется возможность обнаружить ряд новых эффектов.
Вот почему физики стремятся достичь как можно более низких
температур. Здесь следует подчеркнуть, что понижение температуры от нуля
градусов (273 градусов абсолютной шкалы) до температуры кипения
жидкого гелия (минус 268 градусов, или примерно 4 градуса абсолютной
шкалы) приводит к изменению тепловой энергии в 65 раз, а понижение
температуры от 4,2 градуса до 0,001 градуса выше абсолютного нуля
изменяет энергию теплового движения более чем в четыре тысячи раз.
Следовательно, всемерно понижая температуру, мы можем встретить
совершенно новые эффекты, возможно, не менее удивительные, чем
сверхпроводимость и сверхтекучесть. Но в физике низких температур
имеется еще много интересного и неизученного и при температурах
от 20 градусов до 1,5 градуса выше абсолютного нуля. К числу таких

явлений относится и
сверхпроводимость. *
...Я буду рассказывать о
будущем применении
сверхпроводников. Я занимаюсь
сверхпроводимостью
сплавов много лет, это, так
сказать, моя специальность.
Кроме того, в практическом
применении
сверхпроводников делаются лишь первые |
шаги. Предстоит сделать во +*v / >
много раз больше, и поэто- Л & '* jf
му не будет лишним еще s '
раз остановиться на этом * ч'«. "* ■
вопросе.
Уже вскоре после откры- Н.Е.Алексеевский. 1982 г.
тия сверхпроводимости
стало ясно, что такие исключительные свойства сверхпроводников, как
падение электрического сопротивления до нуля и полное вытеснение
магнитного поля из объема сверхпроводящего металла, безусловно,
найдут применение в технике. Попытки использовать сверхпроводники
для получения магнитного поля были предприняты еще голландским
физиком Камерлинг-Оннесом, который в 1911 году открыл явление
сверхпроводимости. Однако им же обнаружено свойство
сверхпроводников превращаться в обычный проводник под действием магнитного
поля, что и не позволило получить достаточно большой напряженности
этого поля. Тем не менее во многих лабораториях низких температур
еще до войны применялись небольшие сверхпроводящие соленоиды,
которые обычно изготовлялись из свинца или из сплава свинца с
висмутом. Использование сплавов ниобия, позволяющих пропускать через
сверхпроводник очень большие токи, сделало возможным постройку
магнитных систем, уже сейчас создающих магнитное поле, превышающее
сто тысяч эрстед. Такие системы после того, как в них пущен ток,
могут быть замкнуты накоротко сверхпроводящей перемычкой, внешний
источник тока может быть отключен, а сверхпроводящий магнит будет
при этом поддерживать магнитное поле за счет циркулирующего в нем
незатухающего сверхпроводящего тока, без малейшего подвода энергии
от внешней цепи. Сверхпроводящие магниты уже прочно входят в быт
физических лабораторий, позволяя проводить исследования, которые без
их помощи были бы невозможны.
Таким образом, при помощи сверхпроводящего соленоида можно
получать магнитные поля, в четыре и более раз превышающие поля,
получаемые в лабораторных электромагнитах с медной обмоткой. Но
это еще не все. Дело в том, что поле, получаемое в сверхпроводящем

соленоиде, удивительно постоянно. Я убежден, что в недалеком будущем
магнитные поля, используемые в лабораториях, будут получаться главным
образом с помощью сверхпроводящих соленоидов.
Сверхсильные магнитные поля, получаемые с помощью
сверхпроводников, нужны, конечно, не только для лабораторий. Их применение в технике,
и прежде всего в энергетике, позволит получить такие новые возможности,
которые, пожалуй, можно сравнить лишь с использованием атомных
электростанций. В обычной электротехнике применение
сверхпроводимости сулит также очень много нового и интересного. Дело в том, что
применение сверхсильных магнитных полей позволит либо существенно
увеличить мощность генераторов и двигателей, либо существенно
уменьшить их габариты. Естественно, что их конструкции при этом должны
претерпеть серьезные изменения. Возможно, например, что в них будут
использованы сверхпроводящие магнитные подшипники, совсем не
имеющие трения. По видимому, сверхпроводящий трансформатор, мощность
которого превысит 130 мегаватт, будет иметь преимущества перед
обычным. Ставится вопрос об использовании сверхпроводящих линий
электропередач, которые могут оказаться не только рентабельными для
мощностей, превышающих пятьсот мегаватт, но и позволят преодолеть ряд
трудностей, связанных с передачей больших мощностей на дальние
расстояния. Сверхсильные магнитные поля будут необходимы для будущих
термоядерных реакторов, и, как ни парадоксально это звучит, самые
высокие температуры, нужные для термоядерного синтеза, вероятно, будут
получены при помощи сверхнизких температур.
В технике строительства ускорителей заряженных частиц
сверхпроводящие магнитные системы также займут прочное место. Здесь большие
магнитные поля позволят строить более мощные ускорители, а
применение низких температур, необходимых для поддержания
сверхпроводящего состояния, позволит существенно улучшить систему создания
вакуума в камере.
Использование сверхпроводников в технике будет определяться
главным образом двумя фактами: развитием техники получения и хранения'
жидкого гелия, с одной стороны, и повышением критической
температуры, критического магнитного поля и критической плотности тока,
определяющих границы существования сверхпроводимости. Оба эти
направления ныне усиленно развиваются. Есть реальная надежда
получить сверхпроводники, могущие существовать при температуре гораздо
более дешевого жидкого водорода. Следует отметить, что современные
сверхпроводящие сплавы, применяемые для получения сильных
магнитных полей, могут хорошо работать только на постоянном токе. А в технике
применяется главным образом переменный ток. Стоит задача создать
сверхпроводники, пригодные для работы на переменном токе.
Для более широкого применения сверхпроводимости в технике очень
важен поиск и изучение свойств новых сверхпроводников. Перед физиками
стоит трудная, но почетная задача: выяснить, существует ли
принципиальный предел для температуры, выше которой невозможно появление
сверхпроводников с заданными свойствами.

К сожалению, несмотря на ряд серьезных достижений, масштабы работ
по сверхпроводимости далеко не соответствуют важности развития этой
области. Несоответствие будет очень остро ощущаться уже в самом
ближайшем будущем, когда сверхпроводящие магнитные системы из
лабораторий выйдут на большие промышленные установки. Если с
изучением физических свойств сверхпроводников дело у нас обстоит
относительно благополучно, то темпы развития производства
сверхпроводящих материалов явно недостаточны. В ряде организаций работы по
сверхпроводимости не всегда получают необходимую поддержку. Было
бы крайне желательно, чтобы Комитет по науке и технике и Президиум
АН СССР взяли под свое покровительство работы по сверхпроводимости
независимо от того, в каком институте или ведомстве они проводятся.
Член-корреспондент АН СССР Н.Е.Алексеевский
СВЕРШИЛОСЬ
Открытие, о котором сегодня пишут не только научные журналы, но
и все ежедневные газеты, комментирует на страницах «ЛГ»
член-корреспондент АН СССР НЕ. Алексеевский .
Семинар в Институте физических проблем проходил при таком стечении народа,
что любопытствующие прохожие, заглядывая в переполненный институтский дворик,
интересовались: «В чем дело? Уж не летающая ли тарелка приземлилась тут?...».
Люди теснились в зале, стояли в фойе, куда трансляция доносила голоса
выступавших. Опоздавшие топтались во дворе. Открывая семинар, академик В.Л.
Гинзбург заметил, что на конференции Американского физического общества, где
обсуждалась такая же тема, сидело больше тысячи человек и еще примерно столько
же толпилось в проходах.
Рассматривался всего один вопрос: сверхпроводимость.
Что же это такое, почему к ней сегодня особый интерес?
В 1911 году нидерландский физик X. Камерлинг-Оннес, изучая электрические
свойства металлов при очень низких температурах, обнаружил поразительный эффект:
с охлаждением почти до абсолютного нуля (на привычной шкале Цельсия это
примерно минус 273 градуса) некоторые металлы полностью теряют электрическое
сопротивление. Иными словами, после отключения батареи ток в кольце из такого
сверхпроводника не исчезнет мгновенно, как в обычном случае, а будет течь
чрезвычайно долго. Открытие вызвало огромный интерес, поскольку обещало
невиданные технические новшества.
Физическая сущность сверхпроводимости становилась с годами яснее,
расширялся класс новооткрытых сверхпроводящих материалов, исследователи все больше
узнавали о их свойствах, однако диапазон температур, где можно было наблюдать
резкое исчезновение сопротивления, до последнего времени оставался весьма
узким: всего десяток-другой градусов вверх от абсолютного нуля. Это
разочаровывало инженеров, уже давно придумавших сотни заманчивых применений

сверхпроводников. Дело в том, что для достижения столь низких температур нужен
жидкий гелий, а работать с ним сложно, получение его обходится дорого, да и
просто крайне мало его, гелия, на нашей планете. Все грезившиеся вначале будущие
выгоды сверхпроводящих линий электропередач и т.п. заранее почти полностью
съедались этими накладными расходами.
И вдруг ...
— Что же произошло за последние дни? — таков мой первый вопрос
члену-корреспонденту АН СССР Н.Е. Алексеевскому.
— И вдруг — неожиданное сообщение из Швейцарии
(исследовательская группа К.Мюллера) о том, что температурную границу удалось
поднять почти на 30 градусов. Затем С.Чу и сотрудники (США) сообщили:
есть сверхпроводимость при 100 градусах Кельвина. Гигантский скачок!
Неспециалисту мой восклицательный тон покажется странным: какая мол
разница — прежние 270 градусов или нынешние минус 170, холод-то
все равно адский. Разница качественная! Из технически сложной и крайне
дорогой «гелиевой» температурной области мы скачком приходим в
«азотную». А жидкий азот — это уже совсем иное дело: во-первых,
его много (воздух на 80 процентов состоит из азота), во-вторых, он
сравнительно дешев, в-третьих, промышленность получения и
использования жидкого азота сегодня стала настолько развитой, что его нередко
применяют даже для самых прозаических целей — замораживают мясо,
например. То есть, многие отложенные вчера до лучших времен
инженерные замыслы стали вполне реальными и практичными.
— Какие же вы видите применения высокотемпературных
сверхпроводников в технике?
— Применений весьма много. Это и линии электропередач,
практически лишенные потерь (ныне в сети бесполезно теряется весьма
заметная часть выработанной электроэнергии). И новые компьютеры
будущего (потребляющие в сотни раз меньше энергии, имеющие в тысячи
раз меньшие размеры и большее быстродействие, чем наши сегодняшние
ЭВМ). И сверхмощные электромагниты для промышленных и научных
целей... Трудно даже перечислить все. Скажем, на ускорителях
элементарных частиц сверхпроводящие обмотки используются уже давно
— с гелиевым, разумеется, охлаждением, ведь раньше просто не было
иного выбора. Я могу показать вам стоящий у меня в лаборатории
обычный электромагнит размером с письменный стол. А рядом, для
сравнения, сверхпроводящий, он гораздо меньше и вчетверо «сильнее».
Сверхпроводящие материалы, войдя в технику, в быт, обещают просто-
напросто перевернуть наши привычные представления. Известен,
например, такой красивый демонстрационный эксперимент: над охлаждаемой
жидким гелием сверхпроводящей чашей помещают обыкновенный магнит.
И он устойчиво висит в пространстве без всякой опоры — словно
легендарная мусульманская святыня «гроб Магомета» (отсюда и пошло
название этого опыта). Инженеров давно привлекает такое свойство
сверхпроводников. Есть разнообразные проекты скоростных поездов,

движущихся вместо колес на невидимой, но упругой магнитной подушке.
Только бы удалось немного поднять температурную границу
сверхпроводимости... И вот, кажется, наконец удалось.
— Вы говорите «кажется». Полной уверенности, значит, нет?
— В одном — есть, в другом — еще нет. То , что найденные теперь
экспериментаторами комбинации редких металлов, меди и кислорода
действительно переходят в сверхпроводящее состояние при ста градусах
выше абсолютного нуля — это уже подтверждено многочисленными
экспериментами в разных странах (США и СССР, Китай и Япония, Польша
и ФРГ), во всех концах света. Результат поддается воспроизведению, что
самое главное в науке. Вы можете убедиться в этом собственными
глазами: закончив беседу, мы с вами спустимся в лабораторию и там
продемонстрируем, как погруженный в жидкий азот образец скачком
снижает свое сопротивление до нуля — перо самописца прочертит почти
отвесную линию. Это, несомненно, сверхпроводимость, что
подтверждается и другими характеристиками.
Но она все еще остается чисто «научной». Чтобы придать ей
«технический» характер — создать технологичный сверхпроводящий
материал — требуется еще немало работы.
— Чуть ли не каждый день приходят сообщения о том, что
высокотемпературная сверхпроводимость обнаружена у все новых и новых
материалов. Это просто информационная лавина. Какой же «камешек»
ее породил? Чему из сообщаемого можно верить?
— Видимо, начало положила работа К. Мюллера и Дж. Беднорца,
которые в 1986 году сумели повысить критическую температуру
сверхпроводящего образца примерно до 30 градусов. Но публикаций о якобы
существенном повышении температурной границы всегда было
предостаточно. К сожалению, за исключением последних результатов, такие
сообщения не находили подтверждения у других исследователей,
пытавшихся повторить эксперименты. Среди этих работ попадалось
немало ошибочных — хорошо известен случай с черным анилином,
который объявили было сверхпроводящим даже при комнатной
температуре. Позже выяснилось, что это не так.
Самые последние сведения, их принесли, правда, не научные, а
массовые издания, буквально поражают воображение: критические
температуры якобы уже удалось поднять до 240, а то и до 270 градусов
над абсолютным нулем! Действительно, это температура почти обычная
(в весенние дни за окном как раз около 270 градусов Кельвина, то
есть минус три по Цельсию). В принципе, такое возможно. Однако наука
на слово не верит никому. Подождем доказательств. Поработаем сами.
— Насколько закономерным был этот прорыв в высокотемпературную
область? Его предсказывала теория или результат получился почти
случайно?
— Пока еще полной ясности нет. Ситуация к тому же меняется с
каждым днем по мере поступления дополнительной информации. Теория

не отрицала возможности возникновения сверхпроводящих свойств при
достаточно высокой температуре. Наоборот. Книга, написанная
академиком В.Л. Гинзбургом и соавторами так и называется — «Проблема
высокотемпературной сверхпроводимости». Заслуга теоретиков в том, что
они постоянно обращали внимание научной общественности на эти
проблемы. Это морально поддерживало экспериментаторов, а такая
поддержка была очень нужна — ведь столько десятилетий их поиски
оставались почти бесплодными.
Однако прямых указаний, как это сделать на практике, теория пока
еще не дает. Видимо, надежно проверенные первые из серии новых
результатов 30 и 100 градусов, имеют все же под собой эмпирическую
основу. Это, разумеется, ничуть не умаляет ценности открытия. И даже
заставляет нас подумать о том, что не все в науке следует искать вдоль
магистральных трасс.
— Итак, случилось подлинное открытие — то, чего нельзя заранее
ни предвидеть, ни запланировать. Это в сегодняшней научной индустрии
редкость. Какой же урок извлекли ученые из такого неординарного
события? И может ли оно вообще чему-то научить?
— Ну, научить конвейерному методу производства выдающихся научных
результатов, а тем более открытий не может ничто. Наука, как и прежде,
творчество, хотя и более упорядоченное, чем писательское, например.
И все-таки подобные нечастые случаи нас кое-чему учат. Во-первых,
тому, что нельзя слишком сужать научный поиск, ограничивать его лишь
«надежными» направлениями, идти лишь теми дорогами, на которых путь
просматривается далеко вперед. Предвидеть неожиданное нельзя, но надо
всегда быть готовым к его появлению. Последние события еще раз
показывают нам, что ни науке, ни технике разумный риск (в финансовом
смысле) отнюдь не противопоказан. Порой куда больше проигрывает тот,
кто как раз не рискует!
И вот еще что. События этих днеЛ развивались настолько
стремительно, что выявили всю досадную инерционность современной системы
распространения новых научных знаний. Сообщение, сыгравшее роль
«камешка», породившего лавину, было опубликовано в немецком научном
журнале с опозданием. К нам в страну этот журнал добирался совсем
уж непростительно долго, так что советские физики вначале прочли
англоязычные публикации, в которых говорилось не об исходной работе,
а уже о ее повторении американскими и японскими экспериментаторами,
и только тогда у нас тоже смогли приступить к проверке...
Знаете, порой доходило до смешного: мы специально связывались
по телефону с корреспондентом «Правды» в Японии, чтобы поскорее
получить передаваемые им в газету научные новости. Может быть, со
стороны это выглядит как свидетельство нашей оперативности, но мне
думается, что в деле обмена научной информацией лучше иметь более
традиционные, но быстрые и надежные каналы. От этого выиграла бы
и советская, и вся мировая наука.
Беседу вел С. Ушанов.

ТТ1ЛСЪплЛ (Л ТТРУГЫё
DOkiy^eHTbl
о*в 1лсслбТ)о1)Лтельс1сой
РЛВОТЕ

П.Л.КАПИЦА - А.И.ШПЕТНОМУ
27 февраля 1938 г.
Уважаемый тов. Шпетный!
Из разговоров с товЛазаревым* выяснилось, что в Вашем институте
собирается начать работу по вопросам сверхпроводимости тонких слоев
тов. Алексеевский. В нашем институте такую работу ведет уже в течение
года тов. А.И. Шальников, который получил некоторые результаты. Те
вопросы, которыми предполагает заниматься Алексеевский, в целом ряде
пунктов отличаются от тех вопросов, которыми занимается Шальников,
и безусловно представляют интерес.
Ввиду того, что изучение сверхпроводимости тонких пленок имеет
большое теоретическое значение, мне казалось бы желательным для
•Борис Георгиевич Лазарев — ныне академик НАН Украины.
У Института физических проблем все впереди. Его первые научные сотрудники.
Слева направо: А.И.Шальников, П.Г.Стрелков, П.Л.Капица, Н.А.Бриллиантов,
Н.ЕАпексеевский, М.А.Векслер. Лето 1938 года.

успеха этих исследований объединить работы тов. Шальникова и тов.
Алексеевского. Самое лучшее, если бы Вы могли командировать тов.
Алексеевского -к нам в институт на 4—6 месяцев, чтобы он
непосредственно у нас провел свои работы. Близость с Шальниковым и
возможность обсуждать с ним результаты работы, принимая во внимание,
что тов.Алексеевский — только начинающий экспериментатор, была бы
полезна для него и в воспитательном отношении.
Со своей стороны мы предоставим тов.Алексеввскому полную
возможность работать. На время его пребывания здесь мы ему предоставим
жилплощадь.
Тов.Алексеевский может приехать сюда, если Вы найдете возможным
его отпустить, в любое время — с тем, чтобы сразу же начать работать.
Тов.Лазарев и тов.Шальников разделяют мою точку зрения, считая
полезным проведение работы Алексеевского у нас.
Уважающий Вас П.Л.Капица
Архив ИФП АН СССР, личное дело А.И.Шальникова.
П.Л.КАПИЦА - А.И.ШПЕТНОМУ
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ФИЗИЧЕСКИХ ПРОБЛЕМ
Москва, 133, Калужское, 32
Телефоны: В-2-17-61 — директор
В-2-28-59 — зам. директора
В-2-20-29 — управ.делами
Телеграфный адрес: Москва, «Магнит»
«31» июля 1940 г.
Директору Украинского
физико-технического института Тов.Шпетному
Уважаемый товарищ Шпетный!
В связи с окончанием работы тов. Н.Е. Алексеевского в нашем
институте и его возвращением в Харьков, мне хотелось бы отметить,
что тов. Н.Е.Алексеевский два года работы в нашем институте использовал
весьма полно и плодотворно, в особенности потому, что его работа лежала
в круге проблем нашего института.
Законченная им работа по изучению мейснеровского эффекта в тонких
сверхпроводниках, как Вы, наверное, знаете, велась оригинальными
методами, предложенными им самим и он вполне справился с теми
большими техническими затруднениями, которые представляла эта работа.
Результаты ее несомненно являются значительным вкладом в экспери-

ментальный материал, касающийся сверхпроводников, и мне казалось,
что эта работа в конечном итоге с запасом удовлетворяла тем
требованиям, которые предъявляются к кандидатской степени, им
полученной.
Хочу отметить также, что Н.Е. Алексеевский произвел на меня
впечатление человека, работающего в области физики с большим
энтузиазмом, думающего над тем, над чем он работает, и имеющего ту
любознательность, которая необходима для развития качеств научного
работника. Параллельно со своей основной работой, он делал ряд более
мелких экспериментов, также из области сверхпроводимости (как
изучение ряда неизученных еще сверхпроводников, влияние напряжения на
смещение точки сверхпроводимости и пр.). Поэтому мне кажется, что
Н.Е. Алексеевскому надо дать и в дальнейшем развивать свои научные
качества и предоставить ему возможность получить докторскую
аспирантуру с тем, чтобы он мог закончить своё научное образование,
защитив докторскую диссертацию.
Уважающий Вас П.Л.Капица
Личный архив Н.Е.Алексеевского. Копия*.
ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА
заседания НТС ФТИАН от 14.10.40 г.
СЛУШАЛИ: Об утверждении темы докторской диссертации Н.Е. Алек-
сеевского «Зависимость критических значений для сверхпроводников от
размера и формы» и о представлении т.Алексеевского к докторантской
стипендии.
ПОСТАНОВИЛИ: На основании рассмотрения представленного
т.Алексеевским Н.Е. списка научных работ и рекомендаций академиков
П.Л.Капицы и А.И.Лейпунского ходатайствовать перед Президиумом АН
УССР о зачислении т.Алексеевского Н.Е. аспирантом-докторантом приема
1940-41 уч.года.
Тему докторантской работы т.Алексеевского утвердить. Научным
руководителем аспирантуры утвердить акад. П.Л.Капицу.
Пред.НТС Шпетный
Уч.секретарь Вальтер
'Это и последующие письма хранятся в личном архиве Н.Е.Алексеевского.

ПЛ.КАПИЦА - А.А.БОГОМОЛЬЦУ
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ФИЗИЧЕСКИХ ПРОБЛЕМ
Москва, 133, Калужское шоссе, 32
Телефоны: В-2-17-61 — директор;
В-2-28-59 — зам. директора;
В-2-20-29 — управделами
Телеграфный адрес: Москва, «Магнит» «28» сентября 1940 г.
Президенту Академии наук УССР
акад. А. А. Богомольцу
Глубокоуважаемый Александр Александрович,
Научный сотрудник находящегося в ведении Вашей Академии
Харьковского физико-технического института Николай Евгеньевич Алексеев-
ский закончил у нас в институте кандидатскую работу, которую только
что с успехом защитил. Работа, которую вел Н.Е.Алексеевский, относится
к очень интересной области явлений — области сверхпроводимости,
которой мы в нашем институте очень интересуемся. Предполагалось, что
исследования в этом направлении Н.Е.Алексеевский будет в дальнейшем
развивать в Украинском институте в качестве своей докторской
диссертации. Интересуясь этими работами, я согласился взять на себя
руководство ими.
В данный момент возникает трудность, заключающаяся в том, что
истекает военная отсрочка, которой до сего времени пользовался
тов.Алексеевскии. Хлопоты Харьковского института о ее продлении, до
сих пор не дали положительных результатов.
Я был бы очень благодарен, если бы Академия наук УССР нашла
возможным поддержать хлопоты института с тем, чтобы тов.
Н.Е.Алексеевскому была дана возможность продолжить его ценную
работу.
Уважающий Вас Директор Института,
академик ПЛ. Капица

А.А.БОГОМОЛЕЦ - ДИРЕКТОРУ ФТИ АН УССР
СНК - УССР
АКАДЕМИЯ НАУК УССР
Киев, ул.Короленко,54
Телефоны: коммутатор 3-10-80, 3-10-81,
3-10-82, 3-10-83 Киев, 3.10.1940
Директору физико-технического
института АН УССР
Прилагая при сем отношение академика Капицы, указывающее на
большую научную ценность диссертации научного сотрудника института
Н.Е.Алексеевского, прошу Вас довести об этом до сведения Харьковского
Горвоенкомата и просить Горвоенкомат принять во внимание этот отзыв
академика Капицы при решении вопроса о зачислении кандидата наук
Н.Е.Алексеевского на военную службу.
Президент Академии Наук УССР
академик АЛ.Богомолец
П.Л.КАПИЦА - Е.А.ЩАДЕНКО
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ФИЗИЧЕСКИХ ПРОБЛЕМ
Москва,133,Калужское шоссе,32.
Телефоны: В-2-17-61 — директор
В-2-28-59 — зам. директора; В-2-20-29 — управ, делами
Телеграфный адрес: Москва,»Магнит» «12» октября 1940 г.
Заместителю народного комиссара обороны СССР
Армейскому комиссару 1-го ранга тов.Щаденко
Уважаемый товарищ Щаденко!
Обращаюсь к Вам с просьбой продолжить, если это возможно,
отсрочку старшему научному сотруднику Украинского
физико-технического института тов. Алексеевскому Николаю Евгеньевичу.
Тов. Алексеевский совсем недавно закончил у нас в институте свою
кандидатскую работу, успешно защитил ее и получил звание кандидата
наук. Одновременно Комитет по высшей школе присвоил ему звание
старшего научного сотрудника Харьковского физико-технического
института. Сейчас он начал работу для получения звания доктора физико-
математических наук, так как эта работа, которую он должен вести в
Харьковском физико-техническом институте, является продолжением той

работы, которую он вел у нас и ввиду значительного научного интереса
этой работы (относящейся к исследованию явления сверхпроводимости
при низких температурах), руководство этой работой я взял на себя.
Перерыв в успешно развивающейся научной работе тов. Алексеевскогр,
конечно, крайне нежелателен. И если с Вашей точки зрения нет острой
необходимости в отказе ему от отсрочки, мне кажется, что в интересах
нашей науки безусловно дать ему возможность закончить свои работы.
Кроме того, хочу отметить, что тов. Алексеевский выделяется своей
научной работой среди наших молодых ученых: у него уже имеется 8
напечатанных трудов по физике.
Уважающий Вас Академик П.Л.Капица
ПРИКАЗ № 77
по Институту физических проблем Академии наук СССР
г.Казань 8 ноября 1942 г. № 1
Назначить кандидата физико-математических наук Алексеевского
Николая Евгеньевича научным сотрудником Института физических проблем
Академии наук СССР с окладом 800 руб. в месяц с 8 ноября 1942 г.
Директор Института П.Л.Капица
П.Л.КАПИЦА - Н.Е.АЛЕКСЕЕВСКОМУ
Сталинград, Баррикадная ул.д.37
Общежитие Пединститута, комната № 58
Алексеевскому Н.Е.
Уважаемый Николай Евгеньевич!
Большое Вам спасибо за поздравление. Что касается опубликования
результатов Вашей работы, то если Вы уверены в них, то это надо
сделать, хотя бы в виде предварительной заметки с оговоркой, что работа
не была закончена в силу обстоятельств военного времени. Работу можно
направить в «Доклады», но еще лучше в «Джорнал оф Физике»,
редактором которого я состою. Если Вы ее пришлете сюда, я смогу направить
ее для опубликования.
Уважающий Вас П.Л.Капица
Казань, 24 апреля 1942 г.

А.П.АЛЕКСАНДРОВ - В БЮРО ОТДЕЛЕНИЯ
ФИЗИКО-МАТЕМАТИЧЕСКИХ НАУК АН СССР
30 ноября 1948 г.
Из работ Института физических проблем в 1948 г. наибольший интерес
и очень существенное значение имеет работа доктора
физико-математических наук Алексеевского Н.Е., который обнаружил в
противоположность существующим до настоящего времени опытным данным, что
зависимость температуры перехода в сверхпроводящее состояние от
давления имеет оба знака, а не один и нашел группу новых
сверхпроводников с противоположной зависимостью температуры перехода от
давления. Это открытие дает возможность нового подхода к трактовке
сверхпроводящего состояния. Опубликовано предварительное сообщение.
Работа в этом направлении продолжается.
Директор института А. П.Александров
ПЛ.КАПИЦА - Л.А.АРЦИМОВИЧУ
Академику-секретарю Отделения
физико-математических наук АН СССР
академику Л.А.Арцимовичу
Глубокоуважаемый Лев Андреевич!
В прошлую среду, когда на Бюро Отделения обсуждался вопрос о
составе Научного совета по проблеме «Физика низких температур», я
значился председателем этого совета. Сейчас я думаю, что этот вопрос
надо пересмотреть.
Все эти последние годы я в значительной мере отошел от научных
проблем физики низких температур и мое участие сводилось к решению
технических заданий, как процессы ожижения газов и подобные. Как Вы
знаете, центр моих интересов сейчас в электронике, и поэтому я
чувствую, что руководству физикой низких температур я не могу уделить
столько внимания, сколько заслуживает эта проблема.
Я предлагаю в качестве руководителя проблемы члена-корреспондента
АН СССР Н.Е.Алексеевского, который был моим заместителем и показал
себя не только выдающимся научным работником, но и вполне
квалифицированным организатором. К тому же он значительно моложе меня,
а на такие должности следует выдвигать молодых людей.
Прошу в связи с этим произвести соответствующие изменения в списке
Научного совета по проблеме «Физика низких температур», оставив меня
членом Совета и освободив от председательства. Предлагаю назначить
председателем Совета члена-корреспондента АН СССР Н.Е.Алексеевского.
Уважающий Вас П.Л.Капица
13 марта 1962 г.

ПРЕЗИДИУМ АКАДЕМИИ НАУК СОЮЗА ССР
ПОСТАНОВЛЕНИЕ
от 27 апреля 1962 г. № 358
г. Москва
О председателе Научного совета по физике низких температур при
Отделении физико-математических наук АН СССР (представление Бюро
Отделения физико-математических наук)
Президиум Академии наук СССР ПОСТАНОВЛЯЕТ:
1. Освободить академика ПЛ.Капицу от обязанностей председателя
научного совета по физике низких температур при ОФМН АН СССР
согласно личной просьбе, оставив его членом Научного совета.
2. Утвердить председателем Научного совета по физике низких
температур при ОФМН члена-корреспондента АН СССР Н.Е.Алексеевского.
П/п Президент Академии наук СССР академик М.В.Келдыш
Главный ученый секретарь Президиума Академии наук СССР
академик Е.К.Федоров
ПЛ.КАПИЦА - М.Д.МИЛЛИОНЩИКОВУ
Вице-президенту АН СССР
академику М.Д.Миллионщикову
27 ноября 1964 г.
Глубокоуважаемый Михаил Дмитриевич!
Поскольку теперь нет никаких сомнений, что применение явления
сверхпроводимости должно сыграть решающую роль при решении ряда
фундаментальных технических проблем, я полностью согласен с тем, что
Академия наук должна проявить инициативу по организации развития
исследовательских работ по этой проблеме.
Из разговора с Вами и М.В.Келдышем выяснилось, что Вы согласны
с тем, что создание головного института по этой проблеме необходимо
для обеспечения решения этой задачи.
Я мыслю этот институт как самостоятельную организацию, которая
должна отпочковаться от ИФП. Этот институт должен иметь сильную
научную базу по физике низких температур и хорошо организованную
базу по металлургии сверхпроводящих сплавов. Организацию этого
института могли бы взять на себя член-корреспондент АН СССР
Н.Е.Алексеевский и доктор физико— математических наук В.П.Пешков

(впоследствии, возможно, директор). Это ученые с мировым именем,
которым давно пора стать на более крупные руководящие должности,
чем те, которые они занимают в нашем институте.
Они составили записку, в которой определяется профиль этого
института. Я с этой запиской согласен и мне кажется правильным включить
организацию этого института в то постановление Правительства, которое
сейчас готовится в Академии наук.
Приложение: записка «Основные направления исследований Института
низких температур».
Д.БАРДИН - Н.А.АЛЕКСЕЕВСКОМУ
Университет штата Иллинойс
отделение физики Урбана,
Иллинойс, 61 ВОЗ
3 декабря 1966 г.
Профессору Н.Е.Алексеевскому
Институт физических проблем Академии наук СССР
Воробьевское шоссе, 2. Москва, В-334.СССР
Дорогой профессор Алексеевский,
Я был очень обрадован, когда проф. Аллен и проф. Кервин сообщили
мне, что на заседании Генеральной Ассамблеи в сентябре этого года
Вы были избраны в члены Комиссии по сверхнизким температурам JUPAP.
Поскольку обязанности члена комиссии невелики (одно заседание каждые
два года), я полагаю, что Вы дадите свое согласие. Следующее заседание
Комиссии состоится в Сейнт-Эндрью в августе 1968 г. в связи с будущей
низкотемпературной конференцией.
Мы почти на 100% обновляем состав членов комиссии. Из старого
состава остаются только профессор Аллен и я. Список членов комиссии
с адресами прилагается. Указана дата назначения на должность.
Пожалуйста, сообщите, если сведения о Вас указаны неточно. Кроме
председателя и секретаря, которые могут быть назначены повторно,
обычный срок работы в комиссии шесть лет.
Заседание в Сейнт-Эндрью состоится, по-видимому, в конце августа;
точная дата еще не установлена. Мы рассчитываем на предложение
Японии провести следующую низкотемпературную конференцию в этой
стране в 1970 г.
Здесь имело место предварительное обсуждение вопроса о
проведении конференции по сверхпроводимости где-нибудь в США в 1969
г. (подобное обсуждение было в Кольгейте в 1963 г.). Следует иметь
в виду, что на заседании в Сейнт-Эндрью нет необходимости подробно
обсуждать эти вопросы, хотелось бы ограничиться разумными пределами.
Я хотел бы знать Ваше мнение о желательности проведения подобной

конференции. Возможной датой ее проведения может быть март или
какой-нибудь из летних месяцев 1969 г.
В заключение хочу сообщить некоторые сведения о функциях особых
комиссий. Основной работой нашей комиссии была помощь в
организации ряда недавно прошедших конференций по низким температурам:
в Лондоне (1962 г.), в Колумбусе (1964 г.) и в Москве (1966 г.)
Более узкие конференции на специальные темы, связанные с основной
конференцией, также находятся в ведении Комиссии. Последняя из них
была в Хельсинки в августе прошлого года.
Профессор Аллен и я были бы благодарны Вам за замечания или
предложения о работе Комиссии и ее деятельности, которые Вы нам
сообщите. Большое спасибо за Вашу готовность принять это
ответственное назначение.
С лучшими пожеланиями по случаю праздников
Искренне Ваш Джон Бардин
P.S. Мне было очень приятно увидеться с Вами на совещании в
Москве.
Подлинник на английском языке.
ЧЛЕНЫ КОМИССИИ ПО СВЕРХНИЗКИМ
ТЕМПЕРАТУРАМ РАР
(ноябрь 1966 г.)
Дж.Ф.Аллен, председатель. Физический факультет, Университет Сейнт-
Эндрью, Шотландия (1960 г.)
Дж. Бардин, секретарь. Отделение физики, Университет Иллинойс,
США, (1963 г.)
Н.Е.Алексеевский, член комиссии. Институт физических проблем
Академии Наук СССР, Москва, СССР. (1966 г.)
С.Шафрата, член комиссии. Институт физики, Чехословацкая академия
наук, Прага, Чехословакия (1966 г.)
Т. Шугавара, член комиссии. Институт физики твердого тела,
Университет Токио, Япония (1966 г.)
К.В.Таконис, член комиссии. Лаборатория Камерлинг-оннес,
Лейденский университет, Нидерланды (1966 г.)
Л.Вайль, член комиссии. Гренобльский университет, Франция (1966 г.)
В.Букель, член-корреспондент. Физический институт Технической
высшей школы, Карлсруэ, Западная Германия (1966 г.)
Н.Курти, член-корреспондент. Кларендонская лаборатория, Оксфорд,
Англия (1963 г.)
Дж.Л.Ольсен, член-корреспондент Швейцарский Федеральный
институт Технологии, Цюрих, Швейцария (1966 г.)

АКАДЕМИЯ НАУК СССР
Бюро отделения общей физики и астрономии
ПОСТАНОВЛЕНИЕ
24 октября 1990 г. № 10 п.336
г.Москва
О премии имени академика Л.В.Шубникова
Докладчики — ак. Боровик-Романов А.С., чл.-к. Алексеевский Н.Е.
Бюро Отделения общей физики и астрономии АН СССР
ПОСТАНОВЛЯЕТ:
1. Считать необходимым учреждение именной премии выдающегося
ученого — премии имени академика Л.В.Шубникова по физике низких
температур.
2. Просить Президиум АН СССР рассмотреть вопрос об учреждении
премии имени Л.В. Шубникова по физике низких температур.
П.п. Академик-секретарь ООФА АН СССР академик А.М.Прохоров
Ученый секретарь ООФА АН СССР кт.н.ЕВ.Трушин
ПРЕЗИДИУМ АКАДЕМИИ НАУК СССР
ПОСТАНОВЛЕНИЕ
22 января 1991 г., № 25
г.Москва
Об учреждении золотой медали имени П.Л.Капицы, премии
имени П.Л.Капицы и премии имени Л.В.Шубникова (представление
Бюро Отделения общей физики и астрономии)
Президиум Академии наук СССР ПОСТАНОВЛЯЕТ:
Просить Совет Министров СССР учредить следующие новые награды
имени выдающихся ученых, присуждаемые Академией наук СССР:
1.1. Советским и иностранным ученым один раз в три года: золотую
медаль имени П.Л.Капицы — за выдающиеся научные работы по физике;
1.2. Советским ученым один раз в три года: премию имени
П.Л.Капицы— за выдающиеся научные работы по физике;
премию имени Л.В.Шубникова — за лучшие научные работы по
физике низких температур.
И.о. президента Академии наук СССР академик Осипьян
Главный ученый секретарь Президиума Академии наук СССР
академик И.М.Макаров

ДЛАРБАЛОСТЬЕ - Н.Е.АЛЕКСЕЕВСКОМУ
Проф. Н.Е.Алексеевскому
Институт физических проблем
117334, Москва, ул.Косыгина, 2, СССР
5 февраля 1992 г.
Дорогой профессор Алексеевский,
Спасибо за письмо от 5 декабря, которое я только что получил. Мне
было очень приятно узнать о Вашем участии в организации премии для
увековечения памяти Л.В.Шубникова, в чем мне, конечно же, хотелось
бы предложить свою помощь. Могу ли я Вас попросить сообщить мне
более подробные сведения об этой премии. Мне хотелось бы, в
частности, привлечь к ней внимание Совета конференции по прикладной
сверхпроводимости, для которого открытия профессора Шубникова имеют
особо важное значение.
Я впервые основательно познакомился с серьезным вкладом в науку
профессора Шубникова, читая работу доктора Берлинкура. Его доклад
на Конференции по прикладной сверхпроводимости в 1986 г. был
опубликован в трудах JEEE (The Institute of electrical and electronics
engineers). Когда в 1989 г. мне было присвоено звание профессора,
я столкнулся с необходимостью дать имя своей кафедре. Поскольку меня
интересуют металлургические модификации высокополевых
сверхпроводников, имя профессора Шубникова показалось мне особенно
подходящим. В то время о нем имелось очень мало сведений, помимо ошибочных
(как я понял из слов д-ра Фреймана) сведений, будто он провел 7
лет в тюрьме до своей смерти. Поскольку его арест был столь очевидно
необоснованным, мне захотелось сделать что-нибудь, чтобы прославить
его имя. Солидная премия была бы, конечно, намного более эффективным
и подходящим способом напомнить о его важных научных достижениях.
Информируйте меня, пожалуйста, о Ваших успехах в деле организации
этой премии. Мне хотелось бы помочь Вам, если смогу.
С наилучшими пожеланиями
Дэвид СЛарбалостье
профессор кафедры им.Л.В. Шубникова
P.S. Мне кажется, что мы встречались с Вами во Вроцлаве весной
1981 г. Джон Хьюм и я были в Польше на совещании, посвященном
столетнему юбилею ожижения гелия, организованном Польской академии
наук. В то время Вы как-будто руководили лабораторией сильных
магнитных полей.
Подлинник на английском языке.

А.А.КАПИЦА* - Н.И.ФИЛИПОВИЧ
Дорогая Ниночка,
нам, женщинам, чаще всего достается хоронить наших любимых.
Никакие слова не утешают в это время, но общее чувство дружбы и
любви помогают жить.
Мы все любили Николая Евгеньевича, как человека, и меня особенно
трогал его неуемный темперамент. Это делало его удивительно
привлекательным.
Николай Евгеньевич был в Институте всегда, и трудно пережить его
потерю. Много друзей ушло, но ИФП хранит их память, они создали ИФП
своим талантом и трудом. Николай Евгеньевич был одним из бессменных
авторов этого неповторимого ИФП.
Всего хорошего, обнимаю Вас и желаю только покоя в Вашей душе.
Ваша А.Капица
12.Х-1993 г. Москва
О.Н.ТРАПЕЗНИКОВА1* - Н.И. ФИЛИПОВИЧ
11.Х1-1993 г.
Дорогая моя, милая Ниночка. Вчера пришло от Вас письмо с
извещением о смерти Николая Евгеньевича. Я до такой степени горюю о его
смерти, я потеряла настоящего верного друга, к которому могла
обратиться о помощи во всех моих делах, и я всегда знала, что Николай Евгеньевич
сделает все, чтобы мне помочь. Он был очень хороший человек, к которому
я относилась с большой любовью и уважением. Ниночка, дорогая, все, что
связано с Вами и Николаем Евгеньевичем, остается самым светлым и
хорошим. Я с благодарностью вспоминаю как Николай Евгеньевич
заботился и о конференциях, чтобы меня включили в списки участников, и о
моих делах с защитой, и о его хлопотах, связанных со Львом
Васильевичем. И как мне всегда было хорошо в Вашем доме, и как уютно мы вечером
сидели за чаем. Я помню, как мы с Левочкой ездили к Вам в
Зеленоградскую, и как Вы нас хорошо встречали, и мы с ним жили на втором
этаже. Как мы втроем ездили в Сергиевскую Лавру. И как мы с Инночкои
Сочава были у Вас и целый день сидели на грядке, и ели досыта
землянику. Тогда была жива Людмила Ивановна, с которой у меня были
очень хорошие отношения.
Я представляю, как Вам тяжело, Николай Евгеньевич так любил Вас.
Ниночка, приезжайте к нам, мы все так будем рады. И Кира, и Миша
любят Вас и также горюют о смерти Николая Евгеньевича.
Любящая Вас О.Н.
"Вдова П.Л.Капицы.
"Вдова Л.В.Шубникова.

Библиография работ Н.Е.Алексеевского
1936
Кривая перехода при разрушении сверхпроводимости током//ЖЭТФ, т.6, вып.10,
стр.1200. (Совместно с Л.В.Шубниковым).
1938
Кривые перехода при разрушении сверхпроводимости током//ЖЭТФ, т.В, вып.З,
стр.342.
Зависимость критического тока от внешнего поля в сверхпроводящих сплавах/
/ЖЭТФ, т.8, вып.Ю, стр.1098.
Магнитные свойства тонких сверхпроводящих пленок//ДАН, т.24, № 1, стр.27.
1940
Смещение критических значений сверхпроводящего тантала при растяжении//
ЖЭТФ, т.Ю, вып.7, стр.746.
The displasement caused by tension in the critical values of superconductivity for
tantalum//J.Phys.USSR, vol.3, No.6, p.443.
Поведение тонких сверхпроводящих пленок в магнитном поле//ЖЭТФ, т.Ю,
вып.12, стр.1392.
1941
Критические поля сверхпроводящего ванадия//ДАН, т.31, № 4, стр.327.
К вопросу о гистерезисных явлениях в чистых сверхпроводящих металлах//ДАН,
т. 32, № 1, стр.31.
The behaviour of thin superconducting films in magnetic fields//J.Phys.USSR, v.4,
No.5, p.401.
1945
Jumps of induction in the transitions of supraconductors//J.Phys.USSR, v.9, No.3,
p.217.
The superconductivity of a compound//J.Phys.USSR, v.9, No.4, p.350.
К вопросу о смещении критической температуры сверхпроводящего олова при
растяжении//ЖЭТФ, т.15, вып.6, стр.244.
On the displacement of the critical temperature of supraconducting tin under tension
//J.Phys.USSR, v.9, No.2, p. 147.
1946
Автоматический регулятор скорости откачки криостатов с ожиженными газами/
/ЖЭТФ, т. 16, вып.4, стр. 361. (Совместно с А.И.Шальниковым).
Остаточные токи в дисках из сверхпроводящих металлов и связанные с ними
гистерезисные явления//ЖЭТФ, т.16, вып.Ю, стр.870.
The residual currents in discs made of superconducting metals and the related
hysteresis phenomena//J.Phys.USSR, v. 10, No.4, p.360.
1947
Investigation of metals at temperatures below 1°K//J.Phys.USSR, v.11, No.1, p.95.
(Совместно с Л.Мигуновым).
1948
Сверхпроводимость соединений висмута//ЖЭТФ, т. 18, вып.1, стр. 101.

К вопросу о скорости перехода металла из нормального в сверхпроводящее
состояние//ДАН, т. 60, № 1, стр.37.
1949
Зависимость критической температуры сверхпроводящих сплавов висмута от
давления//ЖЭТФ, т.19, вып.4, стр.358.
Сверхпроводимость BiNa/уЖЭТФ, т.19, вып.7, стр.71.
1950
Измерение упругости пара над растворами Не3 в HeV/ЖЭТФ, т. 20, вып.11, стр.
1055. (Совместно с Б.Н.Есельсоном и Б.Г.Лазаревым).
Сверхпроводимость Bi2K — 2К//ЖЭТФ, т.20, в.9, стр.863.
1951
К вопросу о сверхпроводимости бинарных сплавов висмута//ЖЭТФ, т.21, вып.8,
стр.951. (Совместно с Н.Б.Брандтом и Т.И.Костиной).
1952
К вопросу о смещении критической температуры сверхпроводников с давлением/
/ЖЭТФ, т.22, вып.2, стр. 200. (Совместно с Н.Б.Брандтом).
Сверхпроводимость соединений системы Bi-Pay/ЖЭТФ, т.23, вып.4, стр.484.
Сверхпроводимость сплавов висмута с рубидием и цезием//ЖЭТФ, т.23, вып.5,
стр.21.
Сверхпроводимость бинарных сплавов висмута//Известия АН СССР, «Физическая»,
т. 16, № 3, стр.233. (Совместно с Н.Б.Брандтом и Т.И.Костиной).
1953
Изотопическое смещение температуры перехода таллия в сверхпроводящее
состояние//ЖЭТФ, т.24, вып.2, стр. 240.
Доказательство существования иона СН+ путем размещения мультигшета 17 в
масс-спектре метана//ДАН, т.93, N 6, стр. 997. (Совместно с В.Л.Тальрозе и
В.Н.Шеляпиным).
Структура сверхпроводников. II. О низкотемпературном распаде металлического
соединения Ад2В1//ЖЭТФ, т.25, вып.1, стр.123. (Совместно с Г.С.Ждановым и
Н.Н.Журавлевым).
Исследование сплавов висмута в области сверхнизких температур//ЖЭТФ, т.25,
вып.З, стр.383. (Совместно с Ю.П.Гайдуковым).
1954
К вопросу о сверхпроводимости В1гРа,3//ЖЭТФ, т.27, вып.1(7), стр.125. (Совместно
с Н.Н.Журавлевым и И.И.Лифановым).
Физика низких температур//Вопросы советской науки, Из-во АН СССР, стр.3.
1955
К вопросу о сверхпроводимости соединений Bi4Rh и BijRIV/ЖЭТФ, т.28, вып.2,
стр.237. (Совместно с Г.С.Ждановым и Н.Н.Журавлевым).
Влияние всестороннего сжатия на гальваномагнитные эффекты висмута и его
сплавов. 1//ЖЭТФ, т.28, вып.З, стр.379. (Совместно с Н.Б.Брандтом).
Влияние давления на сверхпроводящие свойства кадмия//ЖЭТФ, т.29, вып.6,
стр.898. (Совместно с Ю.П.Гайдуковым).

Применение неоднородного магнитного поля в целях увеличения разрешающей
силы масс-спектрометра//ДАН, т.100, № 2, стр.229. (Совместно с Г.П.Прудковским,
Г.И.Косоуровым и С.И.Филимоновым).
Влияние малых примесей на гальваномагнитные свойства висмута//ДАН, т. 105,
N 1, стр.46. (Совместно с Н.Б.Брандтом и Т.И.Костиной).
1956
Исследование влияния давления на гальваномагнитные свойства теллура при
низких температурах//ЖЭТФ, т.31, вып.6, стр.943. (Совместно с Н.Б.Брандтом и
Т.И.Костиной).
Влияние всестороннего сжатия на сверхпроводящие свойства аир модификации
BijPay/ЖЭТФ, т.ЗО, вып.2, стр.405. (Совместно с И.И.Лифановым).
Гальваномагнитные свойства золота//ЖЭТФ, т.31, вып.6, стр.947. (Совместно с
Ю.П.Гайдуковым).
Критические токи сверхпроводящих пленок олова//ЖЭТФ, т.31, вып.6, стр.951.
(Совместно с М.Н.Михеевой).
Автоматическая фиксация максимума ионного тока масс-спектрометра//ПТЭ,
№ 2, стр.86. (Совместно с Г.А.Корецким и Г.П.Прудковским).
1957
Эффект Холла и восприимчивость золота//ЖЭТФ, т.32, вып.6, стр. 1589.
(Совместно с Ю.П.Гайдуковым).
Калориметрический метод определения оптических констант металлов в
инфракрасной области спектра при низких температурах//ЖЭТФ, т.ЗЗ, вып.1, стр.283.
(Совместно с Е.В.Потаповым).
Влияние давления на гальваномагнитные свойства висмута//Известия АН СССР,
«Физическая», т.21, № 6, стр. 790. (Совместно с Н.Б.Брандтом и Т.И.Костиной).
Исследование гальваномагнитных свойств соединений Au2Bi и В12К//Вестник МГУ,
№ 1, стр.39. (Совместно с Н.Б.Брандтом.)
1958
Исследование «квадратичного» эффекта Холла у висмута, олова и алюминия при
низких температурах//Вестник МГУ, № 5, стр.73. (Совместно с Н.Б.Брандтом и
Т.И.Костиной).
Об аномальных гальваномагнитных свойствах металлов при низких температурах/
/ЖЭТФ, т.34, вып.5, стр.1339. (Совместно с Н.Б.Брандтом и Т.И.Костиной).
Влияние пластической деформации на аномальное поведение сопротивления
золота при низких температурах//ЖЭТФ, т.35, вып.З, стр.804. (Совместно с
Ю.П.Гайдуковым).
Анизотропия электрического сопротивления монокристалла золота в магнитном
поле при 4,2 К//ЖЭТФ, т.35, вып.2, стр.554. (Совместно с Ю.П.Гайдуковым).
Масс-спектрометр высокой разрешающей силы//Вестник АН СССР, № 6,
стр. 67.
1959
Измерение электропроводности металлов в магнитном поле как метод
исследования поверхности Ферми//ЖЭТФ, т.36, вып.2, стр.447. (Совместно с
Ю.П.Гайдуковым).
Анизотропия электропроводности в магнитном поле и топология поверхностей
Ферми металлов//ЖЭТФ, т.37, вып.З, стр.672. (Совместно с Ю.П.Гайдуковым).

Кристаллохимия сверхпроводящих соединений висмута//Вестник МГУ, № 3,
стр.117. (Совместно с Н.Н.Журавлевым и Г.С.Ждановым).
Критические токи сверхпроводящих пленок олова. ЖЭТф, т.ЗВ, вып.1, стр.292.
(Совместно с М.Н.Михеевой).
I960
Сверхпроводимость электроосажденных медно-висмутовых сплавов//ЖЭТФ, т.38,
вып.1, стр.294. (Совместно с В.В.Бондарем и Ю.М.Полукаровым).
Анизотропия электрического сопротивления монокристаллов Мд и R в магнитном
поле при 4,2°К//ЖЭТФ, т.ЗВ, вып.6, стр.1720. (Совместно с Ю.П.Гайдуковым).
Применение масс-спектрометров с неоднородным магнитным полем для газового
анализа//ЖФХ, т.34, вып.6, стр.1275. (Совместно с А.В.Дубровиным и
Г.Э.Карстенсом).
Поверхность Ферми олова//ЖЭТФ, т.39, вып.5, стр.1201. (Совместно с
Ю.П.Гайдуковым, И.М.Лифшицем и В.Г.Песчанским).
1061
Поверхность Ферми свинца//ЖЭТФ, т.41, вып.2, стр.354. (Совместно с
Ю.П.Гайдуковым).
К вопросу о поверхности Ферми олова//ЖЭТФ, т.41, вып.4, стр.1079. (Совместно
с Ю.П.Гайдуковым).
Изменение концентрации носителей тока в висмуте примесями селена//ЖЭТФ,
т.41, вып.6, стр.1722. (Совместно с Т.И.Костиной).
Сверхпроводящие соленоиды на основе Nb3Sn для сильных магнитных
полей//ЖЭТФ, т.41, вып.6, стр.1В09. (Совместно с Н.Н.Михайловым).
1962
Поверхность Ферми серебра//ЖЭТФ, т.42, вып.1, стр.69. (Совместно с
Ю.П.Гайдуковым).
Гальваномагнитные свойства монокристаллов переходных металлов//ЖЭТФ, т.43,
вып.2, стр.731. (Совместно с В.С.Егоровым, Г.Э.Карстенсом и Б.Н.Казаком).
Анизотропия эффекта Мессбауэра в монокристалле p-Sn/уЖЭТФ, т.43, вып.З,
стр.790. (Совместно с Фам Зуи Хиеном, В.Г.Шапиро и В.С.Шпинелем).
Открытые сечения поверхности Ферми кадмия, цинка и таллия//ЖЭТФ, т.43, вып.6,
стр.2094. (Совместно с Ю.П.Гайдуковым).
Сверхпроводимость некоторых бинарных и тройных сплавов//ЖЭТФ, т.43, вып.6,
стр.2110. (Совместно с Н.Н.Михайловым).
О влиянии легирующих элементов на сверхпроводящие свойства соединения V3Si
//ДАН, т.145, № 1, стр.82. (Совместно с Е.М.Савицким, В.В.Барон и
Ю.В.Ефимовым).
1963
Гальваномагнитные свойства рения//ЖЭТФ, т.44, вып.З, стр.1116. (Совместно с
В.С.Егоровым и Б.Н.Казаком).
О сверхпроводимости нитрида галлия. ЖЭТФ, т.44, вып.4, стр.1413. (Совместно
с Г.В.Самсоновым и О.И.Шулишовой).
Гальваномагнитные свойства бериллия//ЖЭТФ, т.45, вып.2, стр.388.
Измерение сопротивления монокристаллов в импульсном магнитном поле//ЖЭТФ,
т.45, вып.З, стр.448. (Совместно с В.С.Егоровым).

1964
К вопросу о магнитном пробое в бериллии//ЖЭТФ, т.46, вып.4, стр.1205.
(Совместно с В.С.Егоровым).
Исследование гальваномагнитных свойств Pd. ЖЭТФ, т.46, вып.6, стр.1979.
(Совместно с Г.Э.Карстенсом и В.В.Можаевым).
К вопросу о гальваномагнитных свойствах висмута//ЖЭТФ, т.48, вып.4, стр.1209.
(Совместно с Т.И.Костиной).
1065
Сверхпроводимость в системе Ад-Оа//ЖЭТФ, т.49, вып.1, стр.159.
Исследование гальваномагнитных свойств переходных металлов в магнитных
полях//Письма в ЖЭТФ, т.1, вып.5, стр.31. (Совместно с В.С.Егоровым).
Анизотропия эффекта Мессбауэра в монокристаллах олова при низких темпе -
ратурах//Письма в ЖЭТФ, т.2, вып.6, стр.269. (Совместно с А.П.Кирьяновым,
В.И.Нижанковским, Ю.А.Самарским).
Импульсные методы исследования сверхпроводящих свойств сплавов//ДАН, 163,
N 5, стр.1121. (Совместно с А.В.Дубровиным и В.С.Егоровым).
1966
Малогабаритный масс-спектрометр высокой разрешающей силы с неоднородным
магнитным полем для анализа легких газов//ДАН, т.166. № 5. стр.1088. (Совместно
с А.В.Дубровиным и Г.А.Корецким).
Исследование гальваномагнитных свойств гидрированных монокристаллов палла-
дия//ЖЭТФ, т.50, вып.5, стр.1202. (Совместно с с Г.Э.Карстенсом и В.В.Можаевым).
Критическая температура перехода в сверхпроводящее состояние бэта-фазы в
системе ниобий-олово-алюминий-германий//Известия АН СССР, «Неорг.материаплы»,
т.2, № 12, стр.2156. (Совместно с Н.В.Агеевым и В.Ф.Шамраем).
Использование рубина для получения сверхнизких температур методом
адиабатического размагничивания//Письма в ЖЭТФ, т.4, вып.11, стр.468.
Некоторые вопросы применения сверхпроводимости//Известия АН СССР,
«Энергетика и транспорт», № 4, стр.3.
Основные свойства сверхпроводящей проволоки из сплава типа 65БТ в образцах
и в соленоидах//ДАН, т.171, № 3, стр.566. (Совместно с А.В.Дубровиным,
Н.Н.Михайловым, В.И.Соколовым и Л.Н.Федотовым).
Эффективное магнитное поле на ядре Со60 в сплаве СоРс1//Письма в ЖЭТФ,
т.З, вып.В. стр.318. (Совместно с В.Н.Анищенко, А.Л.Ерзинкяном, В.П.Парфеновой
и В.С.Шпинелем).
1967
Изотопический эффект на пленках олова//ВИНИТИ, S147, стр.229.
К вопросу о сверхпроводящих свойствах пленок алюминия//ЖЭТФ, т.52, вып.1,
стр.40. (Совместно с М.Н.Михеевой).
Сверхпроводящие свойства рения//ЖЭТФ, т.52, вып.4, стр.875. (Совместно с
М.Н.Михеевой и Н.А.Тулиной).
Гальваномагнитные свойства монокристаллов ниобия//Письма в ЖЭТФ, т.6, вып.5,
стр.637. (Совместно с К.-Х.Бертелем, А.В.Дубровиным и Г.Э.Карстенсом).
К вопросу о сверхпроводимости \/31п//Письма в ЖЭТФ, т.6, вып.4, стр.584.
(Совместно с Н.Н.Михайловым).

Критические магнитные поля сплавов системы ниобий-титан-цирконий//ДАН, т. 176,
№ 2, стр.305. (Совместно с О.С.Ивановым, И.И.Раевским и Н.В.Степановым).
Осцилляции сопротивления бериллия в больших магнитных полях//Письма в
ЖЭТФ, т.6, вып.В, стр.793. (Совместно с В.С.Егоровым и А.В.Дубровиным).
Зависимость прозрачности пленок алюминия от толщины//Письма в ЖЭТФ, т.6,
вып.9, стр.865. (Совместно с С.И.Веденеевым).
Диаграмма состояний системы ниобий-титан-цирконий и сверхпроводящие
свойства сплавов этой системы//ФММ, т.23, вып.1, стр.28. (Совместно с О.С.Ивановым,
И.И.Раевским и Н.В.Степановым).
Сверхпроводимость в системе Nb3AI-Mo3AI//flAH, т.173, N 3, стр.553. (Совместно
с И.И.Корниловым, Н.М.Матвеевой и Ю.А.Максимовым).
Измерение эффективных магнитных полей на ядрах Со60 в разбавленных твердых
растворах Со в Pd/УЖЭТФ, т.53, вып.8, стр.492. (Совместно с В.П.Парфеновой,
А.Л.Ерзинкяном, В.С.Шпинелем).
О сверхпроводимости твердых растворов карбидов и нитридов переходных
металлов//Известия АН СССР, «Неорг.материалы», т.З, N 1, стр.61. (Совместно с
Г.В.Самсоновым и О.И.Шулишовой).
1968
О магнитном пробое в Be. Эффект де Гааза-ван Альфе на (дГвА)//Письма в ЖЭТФ,
т.8, вып.6, стр.301. (Совместно с В.С.Егоровым).
Новые сверхпроводники//УФН, т.95, вып.2, стр.253.
Особенности перехода при разрушении сверхпроводимости током у некоторых
сверхпроводящих сплавов//ЖЭТФ, т.54, вып.1, стр.84. (Совместно с И.Гласником и
А.В.Дубровиным).
Исследование гальваномагнитных свойств осмия//ЖЭТФ, т.54, вып.2, стр.350.
(Совместно с А.В.Дубровиным, Г.Э.Карстенсом и Н.Н.Михайловым).
О магнитном пробое в бериллии. ЖЭТФ, т.55, вып. 4, стр.1153, 1968 г.
(Электронные св-ва (Совместно с В.С.Егоровым).
Магнитные свойства сплавов систем Pd-Co-Sry/Письма в ЖЭТФ, т.8, вып.11,
стр.650. (Совместно с Ю.А.Самарским, А.П.Кирьяновым и В.И.Цебро).
Влияние ниобия на сверхпроводящие свойства сплавов на основе соединения
ZrVy/flAH, т.178, N 5, стр.1047. (Совместно с Л.Н.Гусевой и Н.М.Матвеевой).
1069
Сверхпроводимость сплавов системы Nb3AI-Nb3Ge//nncbMa в ЖЭТФ, т.9, вып.1,
стр.28. (Совместно с Н.В.Агеевым, Н.Н.Михайловым и В.Ф.Шамраем).
К анизотропии вероятности эффекта Мессбаузра на ядрах Sn-119 в решетке
белого олова//Письма в ЖЭТФ, т.9, вып.2, стр.92. (Совместно с А.П.Кирьяновым).
Зависимость температуры перехода в сверхпроводящее состояние от давления
для соединения В12К//Письма в ЖЭТФ, т.9, вып. 10, стр.571.
К вопросу о Ферми-поверхности ниобия//Письма в ЖЭТФ, т.10, вып.2, стр.116.
(Совместно с К.Х.Бертелем и А.В.Дубровиным).
Фазовое строение и сверхпроводящие свойства сплавов системы ниобий-титан-
цирконий-гафний //. ФММ, т.27, вып.2, стр.235. (Совместно с И.И.Раевским,
Н.В.Степановым, М.А.Скрябиным, А.В.Дубровиным и О.С.Ивановым).
Эффект Мессбаузра на ядрах Sn-119 в осажденных при 4,2 К пленках олова/
/ДАН, т. 186, № 6, стр.1284. (Совместно с А.П.Кирьяновым, Ю.А.Самарским,
В.И.Цебро).

Получение и свойства диффузионной ниобий-оловянной ленты//Известия АН
СССР, «Металлы», № 5, стр.215. (Совместно с И.Гласником, А.В.Дубровиным,
Я.Кружляком, Н.Н.Михайловым, В.И.Соколовым, М.Н.Смирновой и Л.Н.Федотовым).
Кристаллическая структура Nb3(AI;Ge)//flAH, т.188, N 6, стр.1267. (Совместно с
Н.В.Агеевым и В.Ф.Шамраем).
Зависимость от толщины критической температуры сверхпроводящего перехода
холодноосажденных пленок бериллия//Письма в ЖЭТФ, т.Ю, вып.З, стр.181.
(Совместно с В.И.Цебро).
1970
Использование сверхпроводящего соленоида для ЯМР//ДАН, т. 190, N 6, стр.1325.
(Совместно с Е.П.Красноперовым).
Исследования в области сверхпроводимости//Вестник АН СССР, N 1, стр.7.
On the Question of Preparing Superconductors with High Parameters//Elektrotechnicky
Casopis XXI, cis. 4-6, p.323.
Сверхпроводимость пленок Au-Ge полученных испарением сплава импульсом
лазера//Письма в ЖЭТФ, т.12, вып.4, стр.228. (Совместно с В.М.Закосаренко и
В.И.Цебро).
Фазовые равновесия и сверхпроводимость в системе V3AI-V3Sn//flAH, т. 195, N
2, стр.417. (Совместно с И.И.Корниловым и Н.М.Матвеевой).
1971
Abhangigkeit der kritischen Temperatur des supraleltenden Ubergangs kaltabgesetzter
Berylliumfilme von der Dicke//Wissenschaftliche Zeitschrift der Technischen Universitat
Dresden, v.20, Heft.2, p.475. (Совместно с В.И.Цебро).
Сверхпроводимость пленок бериллия, испаренных совместно с цинковым этио-
порфирином//Письма в ЖЭТФ, т.13, вып.2, стр.247. (Совместно с В.И.Цебро и
Е.И.Филиппович).
Сверхпроводимость холодноосажденных пленок сплавов германия с
благородными металлами//Письма в ЖЭТФ, т.13, вып.4, стр.412. (Совместно с В.М.Закосаренко
и В.И.Цебро).
К вопросу о магнитном пробое в бериллии//Письма в ЖЭТФ, т. 14, вып.5, стр.256.
Совместно с В.И.Нижанковским и П.Дхиром).
Superconductivity of Gold-Deposited Beryllium Rlms//J.Low Temp.Phys., v.4, No.6,
p.679. (Совместно с В.И.Цебро).
Magnetic Breakdown in Beryllium//J.Low Temp.Phys., v.5, No.4, p.377. (Совместно
с ААСлуцкиным и В.С.Егоровым).
Сверхпроводящие свойства сплавов ниобий-титанчдирконий-гафний//ФММ, т.31,
вып.1, стр.72. (Совместно с И.И.Раевским, Н.В.Степановым, А.В.Дубровиным и
О.С.Ивановым).
Струнный магнитометр//ДАН, т.197, № 4, стр.814. (Совместно с
Е.П.Красноперовым и В.Г.Назиным).
Ядерный магнитный резонанс в NbjAI и Nb3AloeGeoa//flAH, т.197, № 5, стр.1048.
(Совместно с Е.П.Красноперовым).
Исследование некоторых разрезов псевдотройной системы Nb3AI-Nb3Ga-Nb3Ge/
/ДАН, т. 198, № 3, стр.611. (Совместно с Н.В.Агеевым и В.Ф.Шамраем).
1972
Температура сверхпроводящего перехода, электрическое сопротивление и
оптические спектры поглощения пленок Be и Zn, испаренных совместно с некоторыми

диэлектриками. Письма в ЖЭТФ, т.15, вып.11, стр.668. (Совместно с В.И.Цебро,
В.М.Закосаренко, Е.И.Алыиицем и Р.И.Персоновым).
Влияние никеля на параметры сверхпроводимости Nb3AI+Ni//rtJ>MM, т.34, вып.5,
стр.972. (Совместно с В.И.Нижанковским, В.Ф.Шамраем, Ч.Базаном и Е.Тройнаром).
Магнитная восприимчивость сплава Nb3AI075Ge025//rtocbMa в ЖЭТФ, т. 16, в.9,
стр.522. (Совместно с Е.П.Красноперовым).
1973
Влияние давления на магнитный пробой в бериллии//Письма в ЖЭТФ, т. 17, вып.7,
стр.352. (Совместно с В.И.Нижанковским).
Сверхпроводимость холодноосажденных пленок сплавов германия с элементами
группы платины//Письма в ЖЭТФ, т.18, вып.2, стр.94. (Совместно с В.М.Закосаренко).
Исследование магнитного сверхтонкого взаимодействия для примесных атомов
олова в разбавленных твердых растворах Pd-Co при низких темпвратурах//ЖЭТФ,
т.64, вып.4, стр.1342. (Совместно с Ю.А.Самарским).
Исследование некоторых факторов, влияющих на критический ток станида ниобия,
полученного диффузионным методом. Известия АН СССР, «Металлы», № 6, стр.169.
(Совместно с В.А.Ермоловым, Ю.Н.Ефремовым и Г.С.Зайцевым).
Электронный резонанс на локализованных моментах Ег в сверхпроводящем La
//Письма в ЖЭТФ, т.18, вып.5, стр.323. (Совместно с И.А.Гарифуллиным,
Б.И.Кочелаевым и Э.Г.Харахашьяном).
Влияние магнитного пробоя на эффект Холла в бериллии//ЖЭТФ, т.65, вып.З,
стр.1076. (Совместно с В.И.Нижанковским).
Сверхпроводимость сплавов бериллия//ДАН, т.208, N 2, стр.303. (Совместно с
В.М.Закосаренко).
О знаке эффективного магнитного поля на ядрах примесных атомов в
разбавленных твердых растворах Pd-Co//flAH, т.209, N 5, стр.1057. (Совместно с
Ю.А.Самарским).
Phasenumwandlungen und Supraleitung//Phasenumwandlungen im festen Zustand,
Herausgegeben von der Akademie der Wissenschaften der DDR, Dresden, im Februar
1973, p.189.
1974
Магнитный пробой в ниобии в сильных магнитных полях//Письма в ЖЭТФ, т.19,
вып.2, стр.117. (Совместно с К.-Х.Бертелем и В.И.Нижанковским).
ЯМР в соединениях Nb3AI,^Gey/ЖЭТФ, т.66, вып.1, стр.313. (Совместно с
Р.А.Даутовым, Е.П.Красноперовым и К.С.Сайкиным).
О получении станида ниобия//Известия АН СССР, «Металлы», № 4, стр.58.
(Совместно с В.А.Ермоловым и Г.С.Зайцевым).
Эффект Мессбауэра в сверхпроводящих пленках олова,испаренного совместно
с оловянным комплексом этиопорфирина//ЖЭТФ, т.66, вып.4, стр.1419. (Совместно
с В.И.Цебро).
Критические магнитные поля сверхпроводящего гидрида палладия//Письма в
ЖЭТФ, т.19, вып.11, стр.676. (Совместно с Ю.А.Самарским, Г.Вольфом, В.И.Цебро
и В.М.Закосаренко).
Сверхпроводимость и электронная структура сверхчистого ниобия. II.
Сверхпроводящие свойства сверхчистого ниобия//ФММ, т.37, вып.1, стр.63. (Совместно с
В.И.Нижанковским и К.-Х.Бертвлем).
Экспериментальное доказательство когерентности магнитного пробоя в бериллии/
/ФММ, т.38, вып.5, стр.1105. (Совместно с В.И.Нижанковским).

Magnetic Breakdown of Niobium and Iron in High Magnetic fields//Colloques
international C.N.R.S., No. 242 — Physique sous champs magnetiques intenses, p.387.
(Совместно с К.-Х.Бертелем, В.И.Нижанковским, Д.Элефантом и Р.Р.Хесске).
Сверхпроводящие и магнитные свойства тройных сульфидов молибдена//Письма
в ЖЭТФ, т.20, вып.1, стр.59. (Совместно с Н.М.Добровольским и В.И.Цебро).
Магнитные свойства сверхпроводящего соединения Mo5SnGa0 .^/Письма в
ЖЭТФ, т.20, вып.7, стр.465. (Совместно с Ч.Базаном, Н.М.Добровольским и
В.И.Цебро).
1975
Magnetic phase transition in Mo5SnGa0SS6//J.Phys.C, v.8, p.L585. (Совместно с
Е.И.Леяровским, Л.Н.Леяровской и В.И.Цебро).
«Магнитная аномалия» вероятности эффекта Мессбауэра в разбавленных сплавах
Pd-Co/УЖЭТФ, т.68, вып.6, стр.2330, 1975 г. (Совместно с Ю.А.Самарским и
А.П.Кирьяновым).
Взаимодействие позитронов с цепочками атомов ниобия в Nb3AI//flAH, т.222, № 5,
стр.1061. (Совместно с Е.П.Красноперовым и В.Л.Седовым).
Влияние давления на свойства сульфида молибдена Mo5SnGa05S6 в
сверхпроводящем и нормальном состоянии//ЖЭТФ, т.69, вып.2, стр.662. (Совместно с
Н.М.Добровольским, В.И.Нижанковским и В.И.Цебро).
Исследование сверхпроводящих свойств твердых растворов V-AI и \/-5п//ЖЭТФ,
т.69, вып.6, стр.2124. (Совместно с А.В.Митиным и Н.М.Матвеевой).
Влияние закалки на критические температуры сплавов системы Nb3AI,^Gey/ФММ,
т.39, вып.4, стр.872. (Совместно с Е.П.Красноперовым).
О сверхпроводимости технеция и некоторых его сплавов//ФММ, т.40, вып.1,
стр.50. (Совместно с О.А.Балаховским и И.В.Кирилловым).
Magnetic ordering in molybdenum sulphides alloyed with third group elements//
Phys.Lett., v.54a, No.5, p.371. (Совместно с Ч.Базаном, Н.М.Добровольским
В.И.Нижанковским, В.И.Цебро и В.М.Закосаренко).
Cooper impurity in diffusion Nb3Sn tapes//J.Phys.C, v.8, p.L129. (Совместно с
Р.Г.Шармой).
Enhancement of the Current-Carrying Capacity of Nb3Sn Foils in Magnetic Fields
above 100 kOe//Phys.Stat.Sol.(a), v.31, p.283. (Совместно с Ч.Базаном, К.-Х.Бертелем,
В.А.Ермоловым, Р.Р.Хесске и Г.С.Зайцевым).
Магнитный пробой в ванадии//Письма в ЖЭТФ, т. 22, вып.9, стр.457. (Совместно
с К.-Х.Бертелем, А.В.Дубровиным и В.И.Нижанковским).
Критический ток в монокристаллах V3Si/APTT, т.17, вып.7, стр.2065. (Совместно
с Н.М.Добровольским, А.В.Дубровиным, Е.П.Красноперовым и В.А.Марченко).
1976
Susceptibility and Superconductivity of Compounds with A-15 Structure//
Phys.Stat.Sol.(b), v.76, p.357. (Сверхпроводимость) (Совместно с Е.П.Красноперовым
и Т.Мыдлажем).
Superconductivity of Nb3AI Base Ternary Solid Solutions//Phys.Stat.Sol.(b), v.77,
P.K129. (Совместно с Н.В.Агеевым и В.Ф.Шамраем).
Superconducting Properties of Vanadium Films//Phys.Stat.Sol.(a), v.34, p.541.
Совместно с В.М.Закосаренко, К.Блюнером и Х.-Й.Келером).
Influence of Magnetic Impurities on Superconducting Properties of Some Compounds
with A-15 Structure//Phys.Stat.Sol.(b), v.77, p.451. (Совместно с Ч.Базаном,
А.В.Митиным, Т.Мыдлажем, Е.П.Красноперовым и Б.Рончкой).

Критические токи некоторых сверхпроводящих сульфидов молибдена//Письма в
ЖЭТФ, т.23, вып.8, стр.455. (Совместно с М.Глинским, Н.М.Добровольским и
В.И.Цебро).
О сверхпроводимости многокомпонентных сульфидов молибдена//Письма в
ЖЭТФ, т.23, вып.12, стр.694. (Совместно с Н.М.Добровольским и В.И.Цебро).
Структурные и магнитные особенности тройного сульфида молибдена Mo5GaSe
//Письма в ЖЭТФ, т.24, вып.7, стр.417. (Совместно с Н.М.Добровольским, В.И.Цебро
и В.Ф.Шамраем).
Об упорядочении магнитной примеси в сверхпроводнике//Письма в ЖЭТФ, т.24,
вып.10, стр.540. (Совместно с И.А.Гарифуллиным, Б.И.Кочелаевым и Э.Г.Харахашь-
яном).
Сверхпроводимость и электронная структура сверхчистого ниобия III. Маг-
нитосопротивление и магнитный пробой в больших магнитных полях//ФММ, т.42,
вып.5, стр.931. (Совместно с В.И.Нижанковским, К.-Х.Бертелем).
1977
Heat Capacity of the Nb3AI0BGe02 Compounds//Solid Stat Commun. v.21, p.519.
(Совместно с К.Бомхаммелем, Г.Вольфом и Е.П.Красноперовым).
Specific heats of Mo5SnGa05S6 and Мо^З^/и.Рпув.С: Sol.St.Phys., v.10, p.L293.
(Совместно с Н.М.Добровольским, Е.И.Леяровским, Л.Н.Леяровской, В.И.Цебро и
Г.Вольфом).
Specific Heat Capacity of Ternary Molybdenum Sulfides. I. Lattice and Electron
Contributions to the Specific Heat Capacity of Superconducting Mo5SnS6 at 2-25 К
//J.Low Temp.Phys., v.28, No.3/4, p.381. (Совместно с Г.Вольфом, С.Крауцем и
В.И.Цебро).
Investigation of Critical Currents of Ternary Molybdenum Sulfides//J.Low.Temp.Phys.,
v.29, No.5/6, p.565. (Совместно с Н.М.Добровольским, Д.Эккертом и В.И.Цебро).
Thermal and Magnetic Properties of the Superconducting Compound YbMo6Se at
Low Temperatures//Phys.Stat.Sol.(a), v.44, p.K79. (Совместно с Г.Вольфом,
Н.М.Добровольским и Х.Хольфельдом).
Краткое сообщение о сверхпроводимости сульфида лантана//ДАН, т. 232, N 1,
стр.75. (Совместно с А.А.Камарзиным, В.А.Моисеенко, В.В.Соколовым и
М.А.Стариковым).
Исследование некоторых трехкомпонентньк твердых растворов на основе
соединения V3Si//OMM, т.43, вып.Э, стр.503. (Совместно с Н.В.Агеевым и В.Ф.Шамраем).
Сверхпроводящие свойства мелкодисперсных систем металл-диэлектрик//ДАН,
т.232, N 2, стр.316. (Совместно с Ю.И.Весниным, Р.В.Исаевой, В.М.Закосаренко и
Т.И.Зверковой).
Исследование теплоемкости и сверхпроводящих свойств сульфида Mo6NaSg//
Письма в ЖЭТФ, т.25, вып.12, стр.557. (Совместно с Г.Вольфом, Н.М.Добровольским
и У.Тиле).
Влияние давления на точку Кюри разбавленных сплавов Pd-Co//X3TO, т.72, вып.2,
стр.625. (Совместно с Ю.А.Самарским и Е.Г.Николаевым).
Критические токи тройных халькогенидов молибдена//ЖЭТФ, т.72, вып.З, стр.1145.
(Совместно с Н.М.Добровольским, Д.Эккертом и В.И.Цебро).
Электронный парамагнитный резонанс на локализованных магнитных состояниях
в сверхпроводщей системе 1_а-Ег//ЖЭТФ, т.72, вып.4, стр.1523. (Совместно с
И.А.Гарифуллиным, Б.И.Кочелаевым и Э.Г.Харахашьяном).
Магнитный пробой и термоэдс в ниобии//ЖЭТФ, т.73, вып.2, стр.700. (Совместно
с К.-Х.Бертелем, В.И.Нижанковским, М.Глиньским и Г.Фуксом).

Влияние давления на магнитный и структурный переходы в соединении GaMo5S6/
/ЖЭТФ., т.73, вып.З, стр.1045. (Совместно с Н.М.Добровольским, В.И.Нижанковским
и В.И.Цебро).
1078
Влияние тока эмиссии на критические параметры тантала//ДАН, т.24№, N 4,
стр.816.
Критические магнитные поля халькогенидов молибдена//ЖЭТФ, т.74, вып.1,
стр.384. (Совместно с А.В.Митиным, Ч.Базаном, Н.М.Добровольским и Б.Рончкой).
Получение ленты Nb-Sn с высокой токонесущей способностью//Известия АН
СССР, «Металлы», № 4, стр.57. (Совместно с В.А.Ермоловым, Г.С.Зайцевым и
И.В.Максимовой).
Heat Capacity and Magnetic Properties of Mo6Sg and Mo6SeB at low temperatures/
/J.Less-Comm.Metals, v.62, p.329. (Совместно с Н.М.Добровольским, Г.Вольфом,
Х.Хольфельдом и К.Бомхаммелем).
Thermopower and Magnetic Breakdown in Ruthenium//J.Low Temp.Phys., v.30, No.
5/6, p.599. (Совместно с М.Глинским и В.И.Нижанковским).
The Heat Capacity of Ternary Molybdenum Sulfides II. The Heat Capacity of
MosSnGa,Se (x<0,3) at low temperatures//J.Low Temp.Phys., v.30. No. 3/4, p.535, 1978.
(Совместно с Г.Вольфом, С.Крауцем, Н.М.Добровольским и В.И.Цебро).
Строение и свойства монокристаллов БпМо^^/ДАН, т. 242, № 1, стр. 87, 1978 г.
(Совместно с Н.М.Добровольским, Г.А.Киоссе, Т.И.Малиновским, М.М.Маркусом,
С.И.Радауцаном и Д.П.Самусем).
1979
Experimental Study of the Fermi Surface and Magnetic Breakdown of Vanadium//
J.Low Temp.Phys., v.34, No. 1/2, p.53. (Совместно с М.Глинским и В.И.Нижанковским).
Measurements of high magnetic fields and their gradients by a berillium single-cristal
indicator//J.Phys.E:Sci.lnstrum., v.12, No.5/6, p.648. (Совместно с Ч.Базаном,
М.Глинским А.В.Дубровиным,и В.И.Нижанковским).
Singularities in the Magnetic and Superconducting Properties of YbFe^OjSg//
Phys.Stat.Sol.(a), v.51, p.399. (Совместно с Г.Вольфом, К.Бомхаммелем,
Н.М Добровольским и Х.Хольфельдом).
On the Distribution of the Magnetic Field of the Transport Current in Type-ll
Superconductor//Phys.Stat.Sol.(a), v.51, p.K117. (Совместно с Е.П.Красноперовым,
Е.Тройнаром и А.Залесским).
Зависимость критических токов PbMoeSB от температуры//ДАН, т.245, №.2,
стр.358. (Совместно с А.В.Митиным и Ч.Базаном).
Влияние примеси железа на температуру сверхпроводящего перехода и
магнитные свойства некоторых тройных сульфидов молибдена//Письма в ЖЭТФ, т.29, вып.2,
стр.138. (Совместно с Г.Вольфом, Н.М.Добровольским, Ю.Ф.Ельцевым,
В.М.Закосаренко и В.И.Цебро).
1980
Особенности изотоп-эффекта в БиМо^^/Письма в ЖЭТФ, т.31, вып.1, стр.63.
(Совместно с В.И.Нижанковским).
Влияние давления на свойства соединения La^, в сверхпроводящем и
нормальном состояниях//ФММ, т.50, вып.4, стр.754. (Совместно с В.Н.Нарожным).
Исследование критических параметров сверхпроводящих сульфидов молибдена
//ФММ, т.50, вып.6, стр.1179. (Совместно с А.В.Митиным).

Исследование методом ЯМР на "9Sn тройных халькогенидов молибдена//Письма
в ЖЭТФ, т.31, вып.12, стр.770. (Совместно с Е.Г.Николаевым)).
О критической температуре SnMo6S6 и РЬМо^^/ДАН, т.252, № 6, стр.1369.
(Совместно с В.В.Евдокимовой, В.М.Козинцевым, В.И.Новокшоновым, А.В.Тандитом
и Е.П.Хлыбовым).
Specific Heat Capacity of Molybdenum Chalcogenides 111. Measurements of the Heat
Capacity of Sn1](Mo5S6. An Investigation of the Singularities at Low Temperatures//J.Low
Temp.Phys., v.38, No.1/2, p.243. (Совместно с Г.Вольфом, В.И.Цебро,
Н.М.Добровольским, К.Бомхаммелем и С.Крауцем).
Specific Heat Capacity of Molybdenum Chalcogenides. IV. An Investigation of the
Heat Capacity of Binary and Halogen Substituted Molybdenum Chalcogenides//J.Low
Temp.Phys., v.38, No.1/2. p.253. (Совместно с Н.М.Добровольским, Г.Вольфом, и
Х.Хольфельдом).
Some Physical Properties of Multicomponent Molybdenum Chalcogenides//Cryogenics,
v.20, No.5, p.257.
Specific Heat Capacity of Molybdenum Chalcogenides. V. An Investigation of the Heat
Capacity of PbMo6S6, PbMo6SeB and Corresponding Samples with Depressed Tc Values
//J.Low Temp.Phys., v.40, No.5/6, p.479. (Совместно с Г.Вольфом, Х.Хольфельдом
и Н.М.Добровольским).
1981
The Superconducting Properties of Binary Molybdenum Chalcogenides//Solid State
Commun., v.40, p.703. (Совместно с А.В.Митиным, Г.Вольфом и X.-Г.Шмидтом).
Adiabatig demagnetisation of Er3* or Nd3+ substituted YAG//Cryogenics, v.21, No.10,
p.598. (Совместно с А.П.Додокиным, Ч.Базаном, Х.С.Багдасаровым и Е.А.Федоровым).
К вопросу о «закалке давлением» и аномалии магнитных свойств CdS//nncbMa
в ЖЭТФ, т.ЗЗ, вып.5, стр.282. (Совместно с В.Н.Нарожным).
Температурная зависимость параметров ЯМР ,19Sn в соединении Mo6SBSn//
Письма в ЖЭТФ, т.34, вып.6, стр.350. (Совместно с Е.Г.Николаевым).
Анизотропия свойств монокристаллов тройных халькогенидов молибдена//Письма
в ЖЭТФ, т.34, вып.11, стр.598. (Совместно с В.И.Нижанковским и А.В.Тандитом).
Свойства гранулированных пленок металлов. ДАН, т.256, № 3, стр.571.
1982
Сверхпроводящая фаза высокого давления сложных сульфидов молибдена
SnMo6SB, PbMo6SB и НдМо^^/Письма в ЖЭТФ, т.35, вып.1, стр.8. (Совместно с
В.В.Евдокимовой, Е.П.Хлыбовым и В.И.Новокшоновым).
Исследование критических параметров сверхпроводящих покрытий на основе
тройных сульфидов молибдена//ФММ, т.53, вып.6, стр.1110. (Совместно с
В.А.Лыхиным, А.С.Нигматулиным и А.В.Митиным).
Электронный парамагнитный резонанс в сверхпроводящем соединении
Laз.xGd)(ln//ЖЭTФ, т.82, вып.6, стр.1979. (Совместно с И.А.Гарифуллиным,
Б.И.Кочелаевым, Г.Г.Халиуллиным и Э.Г.Харахашьяном).
Dependence of the Critical Parameters of Superconducting Molybdenum
Chalcogenides on the Hexagonal Cell Volume//J.Low Temp.Phys., v.47, No.1/2, p.169. (Совместно
с Е.П.Хлыбовым и В.И.Новокшоновым В.В.Евдокимовой, В.М.Козинцевым и
А.В.Митиным).
The influence of actinides on the Superconducting Properties of Molybdenum
Chalcogenides//Solid State Commun., v.41, No.7, p.569. (Совместно с А.В.Митиным,
Ч.Базаном, Б.Грень и Л.Фольчиком).

фаза магнитопробойных осцилляции сопротивления и термоэдс бериллия//ЖЭТФ,
т.83, вып.З, стр.1163. (Совместно с В.И.Нижанковским).
Влияние давления на критическую температуру сверхпроводящего перехода
системы FexSnMo6SB//rtocbMa в ЖЭТФ, т.35, вып.2, стр.49. (Совместно с
В.Н.Нарожным).
Исследование сверхпроводящего состояния тройных сульфидов молибдена//
ЖЭТФ, т.82, вып.З, стр.927. (Совместно с А.В.Митиным и Е.П.Хлыбовым).
Теплоемкость халькогенидов молибдена//ЖЭТФ, т.83, вып.4, стр.1500. (Совместно
с Н.М.Добровольским, Г.Вольфом и Х.Хольфельдом).
Повышение критических параметров сверхпроводящих сульфидов молибдена при
наводораживании//Письма в ЖТФ, т.8, вып. 17, стр.1029. (Совместно с А.В.Митиным).
1983
Исследование температурных зависимостей второго критического поля и
электросопротивления галогенозамещенных халькогенидов молибдена//ЖЭТФ, т.84, вып.2,
стр.686. (Совместно с А.В.Митиным и Г.Вольфом).
Влияние давления на свойства системы Рех5пМо658//ЖЭТФ, т.84, вып.4, стр.1538.
(Совместно с В.Н.Нарожным и Е.П.Хлыбовым).
Изменение температуры сверхпроводящего перехода в системе
Си1вжМ1жМов58//Письма в ЖЭТФ, т.38. вып.6, стр.272. (Совместно с Н.А.Тихоновой
и Е.П.Хлыбовым).
Сверхпроводимость кремния под давлением//ФТТ, т.25, вып. 12, стр.3693.
(Совместно с В.Н.Нарожным, Г.Н.Степановым и Е.Н.Яковлевым).
Изменение физических свойств сверхпроводящих сульфидов молибдена при
облучении и последующем отжиге. ЖЭТФ, т.85, вып.З, стр.1092. (Совместно с
А.В.Митиным, В.Н.Самосюком, В.И.Фирсовым).
1984
Сверхпроводящие свойства гранулированных пленок металлов. ФММ, т.57, вып.2,
стр.305.
Сдвиг Найта 119Sn в соединении Mo6SBSn//nncbMa в ЖЭТФ, т.39, вып.1, стр.23.
(Совместно с Е.Г.Николаевым).
Аномальная температурная зависимость верхнего критического поля в магнитном
сверхпроводнике NdMOgSgZ/Письма в ЖЭТФ, т.39, вып. 10, стр.456. (Совместно с
В.Н.Нарожным).
Shielding the а.с. magnetic fields in Bitter-type magnets//J.Physique, v.45, supplement
au No.1, p.C1-71. (Совместно с Г.Фуксом, М.Глинским и В.И.Гостищевым).
Iron impurity in Chevrel phases: determination methods and influence on
superconductivity//^ Phys.F: Met.Phys., v.14, p.1705. (Совместно с В.Н.Нарожным,
В.Н.Самосюком и М.Федороффом).
Исследование Холл-эффекта и ЯМР соединения иВе13//Письма в ЖЭТФ, т.40,
вып.10, стр.421, 1984 г. (Совместно с В.Н.Нарожным, В.И.Нижанковским,
Е.Г.Николаевым и Е.П.Хлыбовым).
Исследование изотоп-эффекта в 5пМов38//ЖЭТФ, т.87, вып.5, стр.1877.
(Совместно с В.И.Нижанковским).
The Influence of Alloying on the Properties of Superconducting Molybdenum Sulphide
//Phys.Stat.Sol.(a), v.86, p.389. (Совместно с А.В.Митиным, Е.П.Хлыбовым, Ч.Базаном,
Б.Грень и А.Гилевским).
Исследование некоторых соединений бериллия и сверхпроводники с тяжелыми
фермионами//Письма в ЖЭТФ, т.40, вып.2, стр.66.

1085
Особенности свойств иВе13//Письма в ЖЭТФ, т.41, вып.8, стр.335. (Совместно
с А.В.Митиным, В.И.Нижанковским, В.И.Фирсовым и Е.П.Хлыбовым).
Осцилляции химического потенциала и уровнение состояния бериллия//ЖЭТФ,
т.88, вып.5, стр.1771. (Совместно с В.И.Нижанковским).
Влияние термобарической обработки на плотность критичского тока в сульфидах
молибдена//ФММ, т.59, вып.5, стр.900, 1985 г. (Совместно с В.В.Евдокимовой,
А.В.Митиным, В.И.Новокшоновым, Е.П.Хлыбовым и Л.А.Ивановым).
Магнитные свойства UBel3 в сверхпроводящем состоянии//Письма в ЖЭТФ, т.42,
вып.5, стр.205, 1985 г. (Совместно с А.В.Митиным).
Теплоемкость магнитных сверхпроводников NdMo6Se и NdMo6SeB при низких
температурах//ЖЭТФ, т.89, вып.З, стр.1071. (Совместное Г.Вольфом, В.Н.Нарожным,
А.С.Руденко и Х.Хольфельдом).
Сверхпроводники с тяжелыми фермионами//УФН, т. 147, вып.4, стр.767.
(Совместно с Д.И.Хомским).
Прибор для получения высоких давлений при температурах до 0,1 К//ДАН, т.281,
№ 5, стр.1094. (Совместно с В.Н.Нарожным, А-П.Додокиным и Х.С.Багдасаровым).
Сверхпроводящий магнитометр для измерения магнитной восприимчивости//ДАН,
т.283, № 5, стр.1174. (Совместно с А.И.Харьковским).
1086
Необычное поведение ЭДС Холла у UBe„ при низких температурах//Письма в
ЖЭТФ, т.43, вып.10, стр.482. (Совместно с с Ф.Г.Алиевым, Н.Б.Брандтом,
М.К.Залюлятдиновым, В.Ковачиком, В.В.Мощалковым, А.В.Митиным и
С.М.Чудиновым).
Ядерный магнитный резонанс ,l9Sn, KMo, ^S в соединении SnMOgSg/УЖЭТФ,
т.91, вып.2, стр.677. (Совместно с К.Н.Михалевым, Б.А.Алексашиным, С.В.Верховским,
Е.Г.Николаевым и А.П.Степановым).
Теплопроводность монокристалла UBe13 в нормальном и сверхпроводящем со-
стояниях//Письма в ЖЭТФ, т.43, вып.11, стр.533. (Совместно с А.В.Митиным,
А.С.Руденко и А.А.Сорокиным).
Ядерный магнитный резонанс в тяжелофермионном сверхпроводнике UBe]3/
/ЖЭТФ, т.91, вып.5(11), стр.1820, 1986 г. (Совместно с Е.Г.Николаевым).
1087
Влияние никеля на свойства сверхпроводящего соединения Си, ^ЫШо^/ФММ,
т.63, вып.1, стр.98. (Совместно с Н.А.Севостьяноваой и Е.П.Хлыбовым).
Сверхпроводимость и магнитные свойства металлооксидных соединений с иттрием
и лантаноидами//Письма в ЖЭТФ, т.46, Приложение, стр.3. (Совместно с
Е.П.Хлыбовым, В.В.Евдокимовой, Г.М.Кузьмичевой, А.В.Митиным, В.И.Нижанковским
и А.И.Харьковским).
ЭПР в системе Y,^Gd^BajCUjOy/nncbMa в ЖЭТФ, т.46, вып.7, стр.292. (Совместно
с И.А.Гарифуллиным, Н.Н.Гарифьяновым, Б.И.Кочелаевым, А.В.Митиным,
В.И.Нижанковским, Л.Р.Тагировым и Е.П.Хлыбовым).
Investigation of some properties of UBe13//J.Magn. and Magn.Mater., v.63-64, p.467,
1987. (Совместно с А.В.Митиным, В.Н.Нарожным, В.И.Нижанковским и Е.П.Хлыбовым).
Влияние «качества» образца на гальваномагнитные свойства иВе13//Письма в
ЖЭТФ, т.45, вып.5, стр.250. (Совместно с А.В.Митиным, Е.П.Хлыбовым, А.Гилевским
и Б.Грень).

1088
Влияние давления на теплоемкость <ЗйВагСи307.ж//Письма в ЖЭТФ, т.48, вып. 10,
стр.540. (Совместно с А.В.Гусевым, Г.Г.Девятых, А.В.Кабановым, В.Н.Нарожным,
В.И.Нижанковским и Е.П.Хлыбовым).
Особенности температурной зависимости паулиевского вклада в магнитной
восприимчивости SnMoeSeB, Mo6See: данные ЯМР ,19Sn, "Se, 95Мо//ЖЭТФ, т.94,
вып.З, стр.363. (Совместно с С.В.Верховским, Н.И.Лобачевской, К.Н.Михалевым,
Б.А.Алексашиным и Е.Г.Николаевым).
Теплоемкость высокотемпературного сверхпроводника УВа2Си307.у/Письма в
ЖЭТФ, т.47, вып.З, стр.139. (Совместно с А.В.Гусевым. Г.Г.Девятых, А.В.Кабановым,
А.В.Митиным, В.И.Нижанковским и Е.П.Хлыбовым).
ЭПР на локализованных моментах в сверхпроводящих металлооксидах//ЖЭТФ,
т.94, вып.4, стр.276. (Совместно с И.А.Гарифуллиным, Н.Н.Гарифьяновым,
Б.И.Кочелаевым, А.В.Митиным, В.И.Нижанковским, Л.Р.Тагировым и Е.П.Хлыбовым).
Исследование свойств металлооксидных соединений в сверхпроводящем и
нормальном состояНИЯХ//ЖЭТФ, т.94, вып.5, стр. 281. (Совместно с Е.П.Хлыбовым,
Г.М.Кузьмичевой, В.В.Евдокимовой, В.И.Нижанковским и А.И.Харьковским).
Сверхпроводящие фазы с перовскитоподобной структурой//Письма в ЖЭТФ, т.48,
вып.1, стр.45. (Совместно с Г.М.Кузьмичевой, Е.П.Хлыбовым, А.В.Митиным и
В. И. Нижанковским).
Электронные свойства системы YBa2Cu307 х Письма в ЖЭТФ, т.48, вып.1, стр.36.
(Совместно с И.А.Гарифуллиным, Н.Н.Гарифьяновым, Б.И.Кочелаевым, А.В.Митиным.
В.И.Нижанковским, Л.Р.Тагировым, Г.Г.Халиуллиным и Е.П.Хлыбовым).
Парамагнитные центры Си2+ в образцах YBa2Cu307)i с различной степенью ор-
торомбичности//ФТТ, т.30, вып.5, стр.1568. (Совместно с И.А.Гарифуллиным,
Н.Н.Гарифьяновым, Б.И.Кочелаевым, В.И.Нижанковским, Л.Р.Тагировым и
Е.П.Хлыбовым).
Особенности теплоемкости системы YBa2Cu307 у/ДАН, т.301, N 4, стр.895, 1988
г. (Совместно с Г.Г.Девятых, А.В.Гусевым, А.В.Кабановым, В.И.Нижанковским и
Е.П.Хлыбовым).
Investigation of the Termal Expansion, Electrical Resistivity, and Magnetic Susceptibility
Anisotropy in PbMo6SB Single Crystals//J.Low Temp.Phys., v.72, No.3/4, p.241.
(Совместно с В.И.Нижанковским, Ж.Бейлем и Е. дю Тремоле де Лашесри).
1980
Superconductivity in the Tl-Ba-Cu-0 system//J.Less-Comm.Metals, v. 147, p.L21.
(Совместно с А.В.Митиным, В.И.Нижанковским, Б.Грень и Й.Вархульской).
О возможности изоморфного замещения в перовскитоподобных структурах//
СФХТ, т.2, N 5, стр.60. (Совместно с А.В.Митиным, Г.М.Кузьмичевой, Т.Н.Тарасовой,
Е.П.Хлыбовым и В.В.Евдокимовой).
Кристаллохимическое конструирование строения сверхпроводящих и
несверхпроводящих металлооксидных фаз с перовскитоподобной структурой//СФХТ, т.2, N 5,
стр.81. (Совместно с А.В.Митиным, Г.М.Кузьмичевой, Т.Н.Тарасовой, Е.П.Хлыбовым
и В.В.Евдокимовой).
Флуктуационная сверхпроводимость и примесные фазы в перовскитоподобных
системах. Перспективы повышения ту/СФХТ, т.2, № 10, стр.40. (Совместно с
А.В.Митиным, В.И.Нижанковским, Е.П.Хлыбовым, Г.М.Кузьмичевой и
В.В.Евдокимовой).
EPR study of polycrystalline superconductors with YBa2Cu307 structures//J.Low

Temp.Phys., v.77, No.1/2, p.87. (Совместно с А.В.Митиным, В.И.Нижанковским,
И.А.Гарифуллиным, Н.Н.Гарифьяновым, Г.Г.Халиуллиным, Е.П.Хлыбовым,
Б.И.Кочелаевым и Л.Р.Тагировым).
Спектры ЯМР г05Т\ в высокотемпературных сверхпроводниках Tl2Ba2CanCun+I06+2n
с п = 0, 1, 2//Письма в ЖЭТФ, т.51, вып.1, стр.32. (Совместно с Г.М.Кузьмичевой,
А.В.Митиным, В.И.Нижанковским, Е.Г.Николаевым и Е.П.Хлыбовым).
Structure genesis and the physical properties of perovskite-like phases//High
Temperature Superconductivity from Russia, Progress in High Temp.Supercon., v.11,
p.152. (Совместно с Д.Влосевич, А.В.Митиным, В.И.Нижанковским, В.Н.Нарожным,
Е.П.Хлыбовым Г.М.Кузьмичевой, И.А.Гарифуллиным, Н.Н.Гарифьяновым,
Б.И.Кочелаевым, А.В.Гусевым, Г.Г.Девятых и А.В.Кабановым).
1900
О возможной связи структурной стабильности, электронной концентрации и
сверхпроводимости//СФХТ, т.З, № 4, стр.584. (Совместно с А.В.Митиным,
Е.Г.Николаевым, Г.М.Кузьмичевой, Т.Н.Тарасовой и Е.П.Хлыбовым).
Некоторые свойства сверхпроводящей шпинели LfTijO^/СФХТ, т.З, № 7, стр.1415.
(Совместно с В.И.Нижанковским, Н.А.Севостьяновой и Е.П.Хлыбовым).
Новые фазы в системах Т1-Са-Ва-Си-0 и Bi-Ca-Sr-Cu-O/УДАН, т.ЗЮ, № 2, стр.337.
(Совместно с Г.М.Кузьмичевой, Е.П.Хлыбовым, Т.Н.Тарасовой и В.И.Нижанковским).
Избыточная проводимость и диамагнетизм в сверхпроводящих перовскитоподоб-
ных системах//ЖЭТФ, т.97, вып.1, стр.263. (Совместно с А.В.Митиным, Е.П.Хлыбовым,
Г.М.Кузьмичевой, В.И.Нижанковским, И.Вархульской и А.Гилевским).
Выращивание монокристаллов R-Ba-Cu-0 (R = Y, La, Eu, Gd, Dy, Ho, Er, Tm)
и исследование физических свойств некоторых из них//СФХТ, т.З, № 1, стр.78.
(Совместно с С.Ф.Кимом).
Исследования физических свойств монокристаллов тройных халькогенидов
молибдена. I.Приготовление монокристаллов, температурный ход сопротивления//ФММ,
т.69, .вып.12, стр.22. (Совместно с В.И.Нижанковским, А.В.Тандитом и Е.П.Хлыбовым).
Correlation between the composition, crystal structure and superconducting properties
of metal-oxide phases//Physica B, v.163, p.234. (Совместно с А.В.Митиным,
Г.М.Кузьмичевой, Т.Н.Тарасовой, Е.П.Хлыбовым и В.В.Евдокимовой).
Fluctuation and admixed superconductivity in perovskite-like compounds: perspective
for the increase Ty/Physica B, v.163, p.659. (Совместно с А.В.Митиным,
В.И.Нижанковским, Е.П.Хлыбовым и Г.М.Кузьмичевой).
Magnetic properties of superconducting cuprate perovskites//Acta Magnetica, v.7, p.3.
Совместно с А.В.Митиным, В.И.Нижанковским, Е.П.Хлыбовым, А.И.Харьковским и
В.В.Евдокимовой).
Superconducting phases with perovskite-like structires//Acta Magnetica, v.7, p.7.
(Совместно с Г.М.Кузьмичевой, Е.П.Хлыбовым, А.В.Митиным и В.И.Нижанковским).
Сверхпроводящие фазы с перовскитоподобной структурой//Препринт Института
химии Уральского отделения АН СССР «Структурное и термическое поведение
высокотемпературных сверхпроводников», Свердловск, стр 42. (Совместно с
Г.М.Кузьмичевой, Е.П.Хлыбовым, Т.Н.Тарасовой, В.В.Евдокимовой и А.В.Митиным).
1091
Oscillatory Effect and the Local Geometry of Fermy Surfaces//Landau Level
Spectroscopy, ed. G.Landwehr and E.I.Rashba, Modern Problems in Condensed Matter
Sciences, Elsevier Science Publishers B.V., vol. 27.2, chapter 22, p.1359. (Совместно
с М.И.Кагановым и В.И.Нижанковским).

Исследование физических свойств монокристаллов тройных халькогенидов
молибдена. II. Измерения в сильных магнитных полях//ФММ, вып.2. стр121. (Совместно
с В.И.Нижанковским и А.В.Тандитом).
Modulation technique for measuring critical current density in single crystals of
high-Г. superconductors//Physica C, v. 178, p.89. (Совместно с С.Ф.Кимом).
EPR data on the evolution of the oxygen distribution in single crystals of YBa,Cu3074//
Physica C, v. 179, p.9. (Совместно с И.А.Гарифуллиным, Н.Н.Гарифьяновым и
С.Ф.Кимом).
Additional diamagnetism and conductivity in Pb-La-Re-0 system at Tc > 8K/
/Solid State Commun., v.80, No.11, p.925. (Совместно с Г.М.Кузьмичевой,
В.В.Мурашовым, А.В.Митиным, Е.П.Хлыбоеым и Т.Палевским).
Anisotropy of the upper critical field near Tc and the properties of URu2Si2 and
UBe13 in the normal state//J. Low Temp.Phys., v.85, No.5/6, p.359. (Совместно с
Ф.Г.Алиевым, В.Ковачиком, В.В.Мощалковым, В.В.Прядуном, А.В.Митиным,
М.Аграйтом, С.Виейра и К.Вилларом
1992
Кристаллохимический поиск фаз с перовскитоподобной структурой//СФХТ, т.5,
№1, стр.178. (Совместно с А.В.Митиным, Г.М.Кузьмичевой, Т.Н.Тарасовой,
В.В.Мурашовым и Е.П.Хлыбовым).
Изменение проводимости в системе DyBa2Cu307 6 при пропускании электрического
тока//СФХТ, т.5, № 2, стр.290. (Совместно с А.В.Митиным и Е.П.Хлыбовым).
Spin-lattice relaxation, NQR "Си and NMR ""П in Tl2Ba2Cu06+6//Physica C, v.192,
p. 147. (Совместно с Е.Г.Николаевым, А.В.Митиным, Е.П.Хлыбовым, Ю.И.Ждановым,
Б.А.Алексашиным, К.Н.Михалевым и С.В.Верховским).
Влияние пропускания электрического тока на перенос анионов и катионов в
высокотемпературных сверхпроводниках//СфХТ, т.5, № 10, стр. 1861. (Совместно с
А.В.Митиным, В.И.Фирсовым и Е.П.Хлыбовым).
Critical current in DyBa2Cu3076 single crystals//Cryogenics, v.32, No.9, p.781.
(Совместно с С.Ф.Кимом, А.И.Харьковским и Т.Палевским).
The increase of Tc in DyBa2Cu306+8 and Tl2Ba2CuOe+6 after long-time passing of an
electric currenty/Physica C, v. 199, No 3&4, p. 351. (Совместно с А.В.Митиным и
Е.П.Хлыбовым).
1993
Ionic transport in Tl2Ba2CuOe+6 at cryogenic temperatures due to the electric current/
/J.Low Temp.Phys., v.90, No.5/6, p.355. (Совместно с А.В.Митиным, В.И.Фирсовым
и Е.П.Хлыбовым).
Relaxation of the magnetic moment of Bi2CaSr2Cu20B+x single crystals in the millisecond
region//Active and Passive Elec. Comp.(UK), v.15, p.187. (Совместно с С.Ф.Кимом и
Ю.И.Латышевым).
1994
Влияние частичного замещения меди никелем либо железом на свойства систем
REBa2(CullMel()307 (RE = Y, Gd, Eu; Me = Ni, Fe) I.Структура, электросопротивление,
критическая температура //ФММ, т.78, вып.2, стр.75. (Совместно с В.Н.Нарожным,
В.Н.Кочетковым и Е.П.Хлыбовым).

Основные даты жизни и деятельности
Н. Е. Ал ексеевского
1912, 23 мая — родился в г.Петропавловске-Камчатском. Отец —
Евгений Федорович Алексеевский (1873-1930), юрист; мать — Людмила
Ивановна Алексеевская (1890-1969), преподаватель русского и немецкого
языков.
1923 — поступает в среднюю школу в г. Никольск-Уссурийский.
1927 — оканчивает среднюю школу, работает электромонтером.
1931 — поступает на физический факультет Дальневосточного
государственного университета (г.Владивосток).
1932 — оканчивает 1-й курс ДГУ, поступает на 2-й курс
Ленинградского политехнического института.
1935 — готовит дипломную работу у Л.В.Шубникова в криогенной
лаборатории Украинского физико-технического института (г.Харьков).
1936 — оканчивает инженерно-физический факультет Ленинградского
политехнического института, работает в УФТи лаборантом, затем
инженером, преподает в Харьковском государственном университете.
1938 — откомандирован в Москву в Институт физических проблем
АН СССР, где заканчивает кандидатскую диссертацию (научный
руководитель — П.Л.Капица), защищает в ХГУ диссертацию на степень кандидата
физико-математических наук, тема: «Магнитные свойства сверхпроводящих
сплавов и пленок». Утвержден докторантом Украинской Академии наук.
1941 — переезжает из Харькова в Сталинград, поступает на работу
в госпиталь ренгенотехником, по совместительству — ассистент кафедры
физики Сталинградского медицинского института.
1942, ноябрь — принят на работу старшим научным сотрудником
в Институт физических проблем АН СССР.
1945 — награжден орденом «Знак Почета».
1946 — защитил докторскую диссертацию «Исследование
сверхпроводимости чистых металлов и бинарных сплавов из несверхпроводящих
компонентов». Награжден медалями «За доблестный труд в Великой
Отечественной войне 1941-1945 гг.» и «За победу над Германией в
Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.».
1947-1960 — преподает по совместительству на кафедре низких
температур физического факультета МГУ.
1949-1993 — заведующий лабораторией Института физических
проблем АН СССР.

1950 — присвоено ученое звание профессора по специальности
«Физика низких температур», избран депутатом Моссовета.
1951 — присуждена премия АН СССР им. Н.Д. Папалекси за цикл
работ под общим названием «Исследование сверхпроводимости различных
сплавов металлов».
1952 — назначен председателем Научного совета «Физика низких
температур» при Отделении физико-математических наук АН СССР.
1954 — награжден вторым орденом «Знак Почета».
1960 — избран членом-корреспондентом АН СССР. Заведует по
совместительству кафедрой общей физики Московского
физико-технического института ( по июнь 1966 г.)
1966 — назначен Представителем СССР в Комиссии по сверхнизким
температурам Международного союза общей и прикладной физики
(ИЮПАП)
1967 — присуждена Государственная премия за цикл работ по
исследованию гальваномагнитных свойств металлов (совместно с Ю.П.
Гайдуковым).
1968 — избран председателем Совета Международной лаборатории
сильных магнитных полей и низких температур (г. Вроцлав, Польша).
1972 — награжден «Офицерским крестом Ордена возрождения
Польши».
1975 — награжден орденом «Дружбы народов».
1977 — награжден медалью «XXV-летия Польской академии наук».
1982 — награжден Орденом Трудового Красного Знамени. Ученым
Советом Университвта им. Фридриха Шиллера (г.Иена, ГДР) присуждено
почетное звание доктора физических наук.
1993, 23 сентября — скончался в Москве, похоронен на Троекуров-
ском кладбище.