СОВЕТСКИ

Й

ИС А Т Е Л Ь
П

1 9 4 0

ЛЕ

Н

И

Н

Г

Р

А Д

а в то л и тограф ия
ЕВГЕНИЯ КИБРИКА
ОФОРМ Л Е Н И Е

КН И ГИ

В . Д В О Р А К О В СК О Г О

, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках. Ежели баба
в шляпке, ежели чулочки на ней фельдикосовые, или мопсик
у ней на руках, или зуб золотой, то такая аристократка мне и не баба
вовсе, а гладкое место.
А в свое время я, конечно, увлекался одной аристократкой.
Гулял с ней и в театр ее водил. В театре-то все и вышло. В театре
она и развернула свою идеологию во всем объеме.
А встретился я с ней во дворе дома. На собрании. Гляжу, стоит
этакая фря. Чулочки на ней, зуб золоченый.
— Откуда, г оворю, ты, гражданка? Из какого номера?
— Я, говорит, из седьмого.
— Пожалуйста, говорю, живите.
И сразу как-то она мне ужасно понравилась. Зачастил я к ней.
В седьмой номер. Бывало, приду, как лицо официальное. Дескать, как
у вас, гражданка, в смысле порчи водопровода и уборной? Действуют?
— Да, отвечает, действуют.
И сама кутается в байковый платок, и ни мур-мур больше. Только
глазами стрижет. И зуб во рте блестит. Походил я к ней месяц —

Я

привыкла. Стала подробней отвечать. Дескать, действует водопро­
вод, спасибо вам, Григорий Иванович.
Дальше — больше, стали мы с ней по улицам гулять. Выйдем на
улицу, а она велит под руку принять. Приму ее под руку и волочусь,
что щука. И чего сказать — не знаю, и перед народом совестно.
Ну, а раз она мне говорит:
— Что вы, говорит, меня все по улицам водите? Аж голова за­
крутилась. Вы бы, говорит, как кавалер и у власти, сводили бы меня,
например, в театр.
— Можно, говорю.
И как раз на другой день прислала комячейка билеты в оперу.
Один билет я получил, а другой мне Васька-слесарь пожертвовал.
На билеты я не посмотрел, а они разные. Который мой — внизу
сидеть, а который Васькин — аж на самой галерке.
Вот мы и пошли. Сели в театр. Она села на мой билет, я — на
Васькин. Сижу на верхотурьи и ни хрена не вижу. А ежели нагнуться
через барьер, то ее вижу. Хотя плохо. Поскучал я, поскучал, вниз
сошел. Гляжу — антракт. А она в антракте ходит.
— Здравствуйте, говорю.
— Здравствуйте.
— Интересно, говорю, действует ли тут водопровод?
— Не знаю, говорит.
И сама в буфет прет. Я за ней. Ходит она по буфету и на стойку
смотрит. А на стойке блюдо. На блюде пирожные. А я этаким
гусем, этаким буржуем нерезаным вьюсь вокруг нее и предлагаю:
— Ежели, говорю, вам охота скушать одно пирожное, то не
стесняйтесь. Я заплачу.
— Мерси, говорит.
И вдруг подходит развратной походкой к блюду и цоп с кремом
и жрет.
А денег у меня — кот наплакал. Самое большое, что на три пи­
рожных. Она кушает, а я с беспокойством по карманам шарю,
смотрю рукой, сколько у меня денег. А денег — с гулькин нос.

Съела она с кремом, цоп другое. Я аж крякнул. И молчу. Взяла
меня этакая буржуйская стыдливость. Дескать, кавалер, а не при
деньгах.
Я хожу вокруг нее, что петух, а она хохочет и на комплименты
напрашивается.
Я говорю:
— Не пора ли нам в театр сесть? Звонили, может быть.
А она говорит:
— Нет.
И берет третье.
Я говорю:
— Натощак — не много ли? Может вытошнить.
А она:
— Нет, говорит, мы привыкшие.
И берет четвертое.
Тут ударила мне кровь в голову.
— Ложи, говорю, взад!
А она испужалась. Открыла рот. А во рте зуб блестит.
А мне будто попала вожжа под хвост. Все равно, думаю, теперь
с ней не гулять.
— Ложи, говорю, к чортовой матери!
Положила она назад. А я говорю хозяину:
— Сколько с нас за скушанные три пирожные?
А хозяин держится индифферентно — ваньку валяет.
— С вас, говорит, за скушанные четыре штуки столько-то.
— Как, говорю, за четыре?! Когда четвертое в блюде находится.
— Нету, отвечает, хотя оно и в блюде находится, но надкус на
нем сделан, и пальцем смято.
— Как, говорю, надкус, помилуйте! Это ваши смешные фан­
тазии.
А хозяин держится индифферентно — перед рожей руками крутит.
Ну, народ, конечно, собрался. Эксперты.
Одни говорят — надкус сделан, другие — нету,

А я вывернул карманы, — всякое, конечно, барахло на пол вы­
валилось, — народ хохочет. А мне не смешно. Я деньги считаю.
Сосчитал деньги — в обрез за четыре штуки. Зря, мать честная,
спорил.
Заплатил. Обращаюсь к даме
— Докушайте, говорю, гражданка. Заплачено.
А дама не двигается. И конфузится докушивать.
А тут какой-то дядя ввязался.
— Давай, говорит, я докушаю.
И докушал. За мои-то деньги.
Сели мы в театр. Досмотрели оперу. И домой.
А у дома она мне и говорит:
— Довольно свинство с вашей стороны. Которые без денег — не
ездют с дамами.
А я говорю:
— Не в деньгах, гражданка, счастье. Извините за выражение.
Так мы с ней и разошлись.
Не нравятся мне аристократки.
1923 г.

оворят, граждане, в Америке бани отличные.
Туда, например, гражданин придет, скинет белье в особый
ящик и пойдет себе мыться. Беспокоиться даже не будет — мол,
кража или пропажа, номерка даже не возьмет.
Ну, может, иной беспокойный американец и скажет банщику:
— Гут бай, — дескать, присмотри.

Г

Только и всего.
Помоется этот американец, назад придет, а ему чистое белье
подают — стираное и глаженое. Портянки, небось, белее снега.
Подштанники зашиты, заплатаны. Житьишко!
А у нас бани тоже ничего. Но хуже. Хотя тоже мыться можно.
У нас только с номерками беда. Прошлую субботу я пошел в баню
(не ехать же, думаю, в Америку), — дают два номерка. Один за
белье, другой за пальто с шапкой.
А голому человеку куда номерки деть? Прямо сказать — некуда.
Карманов нету. Кругом — живот да ноги. Грех один с номерками.
К бороде не привяжешь.
Ну, привязал я к ногам по номерку, чтоб не враз потерять. Вошел
в баню. Номерки теперича по ногам хлопают. Ходить скучно. А ходить
надо. Потому шайку надо. Без шайки какое ж мытье? Грех один.
Ищу шайку. Гляжу, один гражданин в трех шайках моется.
В одной стоит, в другой башку мылит, а третью левой рукой придер­
живает, чтоб не сперли.
Потянул я третью шайку, хотел, между прочим, ее себе взять,
а гражданин не выпущает.
— Ты что ж это, говорит, чужие шайки воруешь? Как ляпну тебе
шайкой между глаз — не зарадуешься.
Я говорю:
— Не царский, говорю, режим шайками ляпать. Эгоизм, говорю,
какой. Надо ж, говорю, и другим помыться. Не в театре, говорю.
А он задом повернулся и моется.
«Не стоять же, думаю, над его душой. Теперича, думаю, он на­
рочно три дня будет мыться».
Пошел дальше.
Через час гляжу, какой-то дядя зазевался, выпустил из рук
шайку. За мылом нагнулся или замечтался — не знаю. А только тую
шайку я взял себе.
Теперича и шайка есть, а сесть негде. А стоя мыться — какое же
мытье? Грех один.

Хорошо. Стою стоя, держу шайку в руке, моюсь.
А кругом-то, батюшки-светы, стирка самосильно идет. Один
штаны моет, другой подштанники трет, третий еще что-то крутит.
И шум такой стоит от стирки — мыться неохота. Не слышишь,
куда мыло трешь. Грех один.
«Ну их, думаю, в болото. Дома домоюсь».
Иду в предбанник. Выдают на номер белье. Гляжу — все мое,
штаны не мои.
— Граждане, говорю. На моих тут дырка была. А на этих
эвон где.
А банщик говорит:
— Мы, говорит, за дырками не приставлены, Не в театре, говорит.
Хорошо. Надеваю эти штаны, иду за пальтом. Пальто не выдают —
номерок требуют. А номерок на ноге забытый. Раздеваться надо.
Снял штаны, ищу номерок — нету номерка. Веревка тут, на ноге,
а бумажки нет. Смылась бумажка.
Подаю банщику веревку — не хочет.
— По веревке, говорит, не выдаю. Это, говорит, каждый гражда­
нин настрижет веревок — польт не напасешься. Обожди, говорит,
когда публика разойдется — выдам, какое останется.
Я говорю:
— Братишечка, а вдруг да дрянь останется? Не в театре же,
говорю. Выдай, говорю, по приметам. Один, говорю, карман рваный,
другого нету. Что касаемо пуговиц, то, говорю, верхняя есть, ниж­
них же не предвидится.
Все-таки выдал. И веревки не взял.
Оделся я, вышел на улицу. Вдруг вспомнил: мыло забыл.
Вернулся снова. В пальто не впущают.
Я говорю:
— Я, граждане, не могу в третий раз раздеваться. Не в театре,
говорю. Выдайте тогда хоть стоимость мыла.
Не дают.
Не дают — не надо. Пошел без мыла.

Конечно, читатель может полюбопытствовать: какая, дескать,
это баня? Где она? Адрес?
Какая баня. Старая баня. А в новых я еще не бывал. Не могу
поделиться впечатлениями.
1925 г .

сельскую больницу Пелагея приехала за тридцать верст.
Выехала на рассвете и в полдень остановилась у белого одно­
этажного дома.
— Хирург-то принимает? — спросила она мужика, сидящего на
крыльце.
— Хирург-то? — с интересом спросил мужик. — А ты не больна
ли будешь? Животом, что ли?
— Больна, — ответила Пелагея.
— Я, милая, тоже больной, — сказал мужик. — Пшеном объ­
елся.. . Седьмым записан.
Пелагея привязала лошадь к плетню и вошла в больницу.
Больных принимал фельдшер Иван Кузьмич. Был он маленький,
старенький и ужасно знаменитый. Все вокруг знали его, — хвалили
и называли без причины хирургом.
Пелагея вошла к нему в комнату, низко поклонилась и присела
на край стула.
— Больна, что ли? — спросил Иван Кузьмич.
— Больна я, — сказала Пелагея. — То есть, вся насквозь боль­
ная. Каждая косточка ноет и трясется. Сердце гниет заживо.

В

— С чего бы это? — равнодушно спросил фельдшер: — с ка­
ких пор?
— С осени, Иван Кузьмич. С самой осени. Осенью я заболела.
Как, знаете ли, супруг Димитрий Наумыч приехал из города, так
я и заболела. Я стою, например, возле стола и лепешки в муке валяю,
Димитрий Наумыч любил эти самые лепешки. Где-то, думаю, он
теперь, Димитрий Наумыч-то? В городе он советский депутат.
— Позволь, бабонька, — сказал фельдшер, — ври, да не зави­
райся. Чем больна-то?
— Да я ж и говорю, — сказала Пелагея, — стою возле стола,
кручу лепешки.. . Вдруг тетка Агафья, что баран, прибегает и ру­
кой машет. «Иди, кричит. Пелагеюшка, иди поскорей. Твой-то
никак приехал из города и идет, будто, по улице с мешком и с палкой».
Зашлось у меня сердце. Подкосились ноги. Стою дурой и лепешки
мну.. . Бросила после лепешки, выбежала во двор. А во дворе
солнце играет, играет. Воздух легкий. А налево, этак у хлева,
желтый теленок стоит и хвостишкой мух пугает. Взглянула я на
теленка — слезы каплют. Вот, думаю, Димитрий Наумыч-то обра­
дуется этому самому желтому теленку.
— Позволь, — хмуро сказал фельдшер, — ты дело говори.
— Я ж и говорю, батюшка, Иван Кузьмич. Не сердись только.
Дело я говорю.. . Выбежала я за ворота. Гляжу этак, знаете ли,
налево церковь, коза поповская ходит, петух ножкой ворошит,
а направо, по самой серединке, гляжу — Димитрий Наумыч идет.
«Глянула я на него. Сердце закатилось, икота подступает. Он,
думаю, мать честная, пресвятая богородица! Ой, думаю, тошненько!
«А он-то идет серьезным, мелким шагом. Борода по воздуху треп­
лется. И платье городское на нем. И в штиблетах.
«Как увидела штиблеты, будто что оторвалось у меня внутри.
Ой, думаю, куда ж я такая-то, необразованная, гожусь ему в пару,
если он, может, первый человек и депутат советский.
«Встала я дурой у плетня и ногами не могу итти. Перебираю
пальцами плетень и стою.

«А он-то, Димитрий Наумыч, депутат советский, доходит до меня
мелким ходом и здоровается.
«— Здравствуйте, говорит, Пелагея Максимовна. Сколько го­
ворит, лет, сколько зим не виделись с вами .. .
«Мне бы, дуре, мешок у Димитрия Наумыча схватить, а я гляжу
на штиблеты и не двигаюсь.
«Ой , думаю, отвык от меня мужик. Штиблеты носит. С город­
скими, может, с комсомолками разговаривает.
«А Димитрий Наумыч отвечает басом:
« Ох, говорит, Пелагея, Пелагея, такая-то ты есть. Темная,
говорит, ты у меня, Пелагея Максимовна. Про что, говорит, я с то­
бой теперь разговаривать буду? Я, говорит, человек просвещенный
и депутат советский. Я, говорит, может, четыре правила арифметики
насквозь знаю. Дробь, говорит, умею.. . А ты, говорит, вон какая!
Небось, говорит, и фамилию не можешь подписывать на бумаге?
Другой бы очень просто бросил бы тебя за темнотуи необразованность.
«А я стою у плетня и лепечу слова: дескать, конечно, Димитрий
Наумыч, бросьте меня такую-то, что вам стоит.
«А он берет меня за ручку и отвечает:
«— Я шутку пошутил, Пелагея Максимовна. Оставьте думать.
Я, говорит, это так. Что вы.. .
«Снова закатилось у меня сердце, икота подступает.
«— Я, говорю, Димитрий Наумыч, будьте спокойны, тоже,
конечно, могу дробь узнать и четыре правила. Или фамилию на бу­
маге подписывать. Я, говорю, не осрамлю вас, образованного».
Фельдшер Иван Кузьмич встал со стула и прошелся по комнате.
— Ну, ну, — сказал он, — хватит, завралась.. . Чем болеешь-то?
— Болею-то? Да теперь ничего, Иван Кузьмич. Полегче будто
теперь. На здоровье не могу пожаловаться. А он-то, Димитрий
Наумыч, говорит: «Пошутил, говорит, я». Вроде, как, значит, шутку
он выразил.
— Ну да, пошутил, — сказал фе льдшер. — Конечно. Порошков,
может, тебе дать?

— А не надо, — сказала Пелагея. — Спасибо тебе, Иван Кузьмич,
за советы. Мне, конечно, теперь сильно полегчало. Чувствительно
спасибо. Досвиданьице.
И Пелагея, оставив на столе кулек с зерном, пошла к двери.
Потом вернулась.
— Дробь-то мне, Иван Кузьмич... Где мне про эту самую дробь-то
теперь узнать? К учителю, что ли, мне ехать?
— К учителю, — сказал фельдшер, вздыхая, — конечно, к учи­
телю. Медицины это не касается.
Пелагея низко поклонилась и вышла на улицу.
1926 г.

ерманская война и разные там окопчики — все это теперь,
граждане, на нас сказывается. Все мы через это нездоровые и
больные.
У кого нервы расшатаны, у кого брюхо как-нибудь сводит, у кого
сердце не так аритмично бьется, как это хотелось бы. Все это ре­
зультаты.
На свое здоровье, конечно, пожаловаться я не могу. Здоров.
И жру ничего. И сон невредный. Однако каждую минуту остерегаюсь,
что эти окопчики и на мне скажутся.
Тоже вот не очень давно встал я с постели. И надеваю, как сей­
час помню, сапог. А супруга мне говорит:
— Что-то, говорит, ты, Ваня, сегодня с лица будто такой серый.
Нездоровый, говорит, такой у тебя цвет бордо.

Г

Поглядел я в зеркало. Действительно — цвет лица отчаянный
бордо, и морда кирпича просит.
Вот-те, думаю, клюква! Сказываются окопчики. Может, у меня
сердце или там еще какой-нибудь орган не так хорошо бьется. Оттого,
может, я и серею.
Пощупал пульс — тихо, но работает. Однако какие-то боли
изнутри пошли. И ноет что-то.
Грустный такой я оделся и, не покушав чаю, вышел на работу.
Вышел на работу. Думаю — ежели какой чорт скажет мне насчет
моего вида или цвета лица — схожу обязательно к доктору. Мало
ли — живет, живет человек и, вдруг, хлоп — помирает. Сколько
угодно.
Без пяти одиннадцать, как сейчас помню, подходит до меня стар­
ший мастер Житков и говорит:
— Иван Федорович, голубчик, да что с тобой? Вид, говорит,
у тебя сегодня чересчур отчаянный. Нездоровый, говорит, у тебя,
землистый вид.
Эти слова будто мне по сердцу полоснули.
Пошатнулось, думаю, мать честная, здоровье. Допрыгался, ду­
маю. И снова стало ныть у меня внутри, мутить. Еле, знаете, до дому
дополз. Хотел даже скорую помощь вызвать.
Дополз до дому. Свалился на постель. Лежу. Жена ревет, го­
рюет. Соседи приходят, охают.
— Ну, говорят, и видик у тебя, Иван Федорович. Ничего не
скажешь. Не личность, а форменное бордо.
Эти слова еще больше меня растравляют. Лежу плошкой и спать
не могу.
Утром встаю разбитый, как сукин сын. И велю поскорей врача
пригласить.
Приходит коммунальный врач и говорит: симуляция.
Чуть я за эти самые слова врача не побил.
— Я, говорю, покажу, какая симуляция. Я, говорю, сейчас,
может быть, разорюсь на трояк и к самому профессору сяду и поеду.

Стал я собираться к профессору. Надел чистое белье. Стал
бриться. Провел бритвой по щеке, мыло стер — гляжу, щека белая,
здоровая, и румянец на ней играет.
Стал поскорей физию тряпочкой тереть — гляжу, начисто схо­
дит серый цвет бордо.
Ж ена приходит, говорит:
— Да ты, небось, Ваня, неделю рожу не полоскал?
Я говорю:
— Педелю, этого быть не может, — тоже хватила, дура какая.
Но, говорю, дня четыре, это, пожалуй, действительно верно.
А главное, на кухне у нас холодно и неуютно. Прямо мыться вот
как неохота. А когда стали охать да ахать — тут уж и совсем, знаете
ли, не до мытья. Только бы до кровати доползти.
Сию минуту помылся я, побрился, галстук прицепил и пошел
свеженький, как огурчик, к своему приятелю.
II боли сразу будто ослабли. И сердце ничего себе бьется. И здо­
ровье стало прямо выдающееся.
1926 г.

ассказ этот — истинное происшествие. Случилось в Астрахани.
Рассказал мне об этом актер-любитель.
Вот что он рассказал.
«Вот вы меня, граждане, спрашиваете, был ли я актером? Ну,
был. В театре играл. Прикасался к этому искусству. А только
ерунда. Ничего в этом нет выдающего.

Р

дна, не поморщится, перевернет чашку, дескать, пустая, покло­
нится — и к себе. Только его и видели до другого дня.
Один раз пытались верующие словить его, дескать, не настоящая
это настойка из мух. Но только верно — честь честью. Монах сам
показал, удостоверил и сказал народу:
— Что я, бога, что ли, буду обманывать?
После этого слава о нем пошла большая.
А что до других монахов — были они не так интересны. Ну,
хотя бы молчальники. Ну, молчат и молчат. Эка невидаль! Столп­
ник — тоже пустяки. Стоит на камне и думает, что святой. Пустяки!
Был еще один такой — с гирькой на ноге ходил. Этот нравился
народу. Одобряли его. Смешил он верующих. Но только долго он
не проходил — запил, гирьку продал и ушел во-свояси.
А все это, конечно, привлекало народ. Любопытно было. Оттого
и шли сюда. А шли важные люди. Были тут и фоны, и бароны, и про­
чая публика. Но из всех самый почтенный и богатый гость был куп­
чик Владимир Иванович.
Много денег он всадил в монастырь. Каялся человек. Грехи за­
маливал.
Я, говорил он про себя, всю жизнь грешил, ну, а теперь пятый
год очищаюсь. И надеюсь очиститься своим правильным поведением.
А старенький был этот человек! Бороденка была у него совсем
белая. И, на первый взгляд, он был похож на Кирилла или Мефо­
дия. Чего такому-то не каяться?
А приезжал он в монастырь часто.
Бывало, приедет, остановит коляску версты за три и прет пешком.
Придет вспотевший, поклонится братии, заплачет. А его под
ручки. Пот с него сотрут и водят вокруг и шепчут на ухо всякие
пустяки.
Ну, отогреется, проживет недельку, отдарится и снова в город.
А там опять в монастырь. И опять кается.
А каялся он прямо на народе. Как услышит монастырский хор —
заплачет, забьется: «Ах, я такой! Ах, я этакий!» Говорит, жизнь

грешил и только теперь одумался! А очень на него хор действовал.
Жалел только старик, что не дамский это монастырь.
— Жаль, говорил, что не дамский, а то я очень обожаю самое
тонкое пение сопран.
Так вот, был Владимир Иванович самый почтенный гость. А от
этого все и случилось.
Продавалось рядом с монастырем имение. Имение дворянское.
«Дубки». Имение удобное — земли рядом. Вот игумен и разгорелся
на него. Монахи тоже.
Стал игумен вместе с экономом раскидывать — как бы им подо­
брать к своим рукам. Да никак. Хоть и денег тьма, да купить нельзя.
По закону не показано. По закону мог монастырь землю получить
только в дар. А покупать нельзя было.
Вот игумен и придумал механику.
Придумал он устроить ото дело через Владимира Ивановича.
Посетитель почтенный, седой — купит и подарит после. Только
и делов.
Ну, так и сделали.
А купчик долго отнекивался.
— Нет, говорил, куда мне! От мирских дел я давно отошел,
мозги у меня не на то самое направлены, а на очищение и на раская­
ние, — не могу, простите.
Но уломали. Мраморную доску обещали приклепать на стене
с заглавием купчика. Согласился купчик.
И вот дали ему семьдесят тысяч рублей золотом, отслужили
молебствие с водосвятием и отправили покупать.
Покупал он долго. Неделю. И приехал назад в монастырь вспо­
тевший и вроде как не в себе. Приехал утром. С экипажа не
слез, к игумену не пошел, а велел только выносить свои вещи
из кельи.
Ну, а монахи, конечно, сбежались — увидели. И игумен вышел.
— Здравствуйте, говорит. Сходите.
— Здравствуйте, говорит. Не могу.

Объясняют насчет меня:
— Дамам, говорят, противно на ночные рубашки глядеть. Это,
говорят, их шокирует. Кроме того, говорят, он все время вертится,
как сукин сын.
Я говорю:
— Я верчусь от холода. Посидите-ка в одной рубахе. А я, говорю,
братцы, и сам не рад. Что же сделать?
Волокут меня, конечно, в контору. Записывают все, как есть.
После отпускают.
— А теперь, говорят, придется вам трешку по суду отдать.
Вот гадость-то! Прямо не угадаешь, откуда неприятности...
1925 г.

М

ного я перепробовал в своей жизни, а вот циркачом никогда
не был.
И только однажды публика меня приняла за циркача-трансфор­
матора.
Не знаю, как сейчас, а раньше ездили по России такие специа­
листы-трансформаторы. Они, скажем, выходили на эстраду, почти­
тельнейше раскланивались публике, затем, убравшись на одно
мгновение за кулисы, снова появлялись, но уже в другом костюме,
с другим голосом и в другой роли.
Вот за такого трансформатора однажды меня и приняли.
Это было в революцию, в двадцатом или двадцать первом году.
Хлеб был тогда чрезвычайно дорог.

За фунт хлеба в Питере запрашивали два полотенца, три про­
стыни или трехрядную гармонь.
А потому однажды осенью поэт-имажинист Николай Иванов,
пианистка Маруся Грекова, я и лирический поэт Дмитрий Цензор
выехали из Питера в поисках более легкого хлеба.
Мы решили объехать с пестрой музыкально-литературной про­
граммой ряд южных советских городов.
Мы хотели своим «чистым искусством» заработать кусок ржаного
солдатского хлеба.
И в конце сентября, снабженные всякими мандатами и докумен­
тами, мы выехали из Питера в теплушке, взяв направление на юговосток.
Ехали долго.
В дороге подробно распределили свои роли и продумали про­
грамму.
Решено было так. Первым номером выступает пианистка Маруся
с легкими музыкальными вещицами. Она дает, так сказать, верный
художественный тон всему нашему вечеру.
Вторым номером — имажинист. Он вроде как усложняет нашу
программу, давая понять своими стихами, что искусство не всегда
доступно народу.
Засим я — с юмористическими рассказами. И, наконец, лири­
ческий поэт Дмитрий Цензор. Он, так сказать, лаком покрывает всю
нашу программу. Он создает впечатление легкого, тонкого вечера.
Программа была составлена замечательно.
— Товарищи! — говорил имажинист. — Мы первые в советской
России на верном пути. Мы сознательно снижаемся до масс, мы внед­
ряемся в самую гущу. Этой программой мы докажем, что чистое
искусство не пропадет. За нами стоит народ.
Пианистка Маруся молча слушала и, для практики, пальчиками
на своих коленях разыгрывала какой-то сложный мотив.
Я покуривал махорку с чаем и печально сплевывал на пол зеленую
слюну.

Программа была составлена замечательно.
— Чистое искусство народу необходимо... Нам понесут теплые
душистые караваи хлеба, цветы, вареные яйца... Денег мы не возь­
мем. На чорта нам дались деньги, если на них ничего сейчас не
купишь...
Наконец двадцать девятого числа мы приехали в небольшой
провинциальный дождливый город.
На станции нас приветливо встретил агент уголовного розыска.
Он долго и внимательно читал наши мандаты, потом взял под козы­
рек, шутливо приветствуя этим русскую литературу.
Он нам по секрету сообщил, что он сам из интеллигентных слоев
и что он в свое время кончил два класса местной женской прогим­
назии, и что поэтому он и сам не прочь, между двумя протоколами,
побаловаться чистым искусством.
На наш литературный вечер он обещал непременно прибыть.
Мы остановились у Марусиных знакомых.
Первые дни прошли в необыкновенных хлопотах и в беготне.
Нужно было достать разрешение, получить зал, осветить его
и сговориться с устроителем.
Устроитель был тонкий и ловкий человек. Он категорически
уперся на своем, говоря, что чистая поэзия вряд ли будет доступна
провинциальной публике, и поэтому необходимо разжидить нашу
программу более понятными номерами — музыкой, пением и цирком.
Это, конечно, очень портило нашу программу. Однако спорить
мы не стали, — иного выхода не было.
Вечер был назначен на завтра в бывшем купеческом клубе.
Тридцатого сентября, в восемь часов вечера, мы, взволнованные,
сидели за кулисами в специально отведенной для нас уборной.
Зал был набит до последнего предела.
Человек сто красноармейцев, множество домашних хозяек,
городских девиц, служащих и людей всевозможных свободных
профессий ожидали с нетерпением начала программы, похлопывая
в ладоши и требуя поднятия занавеса.

Первым, как помню, выступило музыкальное трио. Затем жонглер
и эксцентрик.
Успех у него был потрясающий. Публика ревела, гремела и
вызывала его бесконечно.
Затем шли наши номера.
Маруся Грекова вышла на эстраду в глухом черном платье.
Когда Маруся появилась на сцене, в публике произошло какоето неясное волнение. Публика приподнялась со своих мест и смотрела
на пианистку. Многие хохотали.
Маруся с некоторой тревогой села за рояль и, сыграв короткую
вещицу, остановилась, ожидая одобрения. Однако одобрения не
последовало.
В страшном смущении, без единого хлопка, Маруся удалилась
за кулисы.
За ней почти немедленно выступил имажинист.
Гром аплодисментов, крики и одобрительный гул не смолкали
долго.
Польщенный таким вниманием и известностью даже в неболь­
шом провинциальном городе, имажинист низко раскланялся, поч­
тительно прижимая руку к сердцу.
Он прочел какие-то ядовитые, но неясные стишки и ушел в силь­
ном душевном сомнении — аплодисментов опять-таки не было.
Буквально не было ни единого хлопка.
Третьим, сильно напуганный, выступил я.
Еще более длительные, радостные крики раздались при моем
появлении.
Задняя публика вставала на скамейки, напирала на впереди
сидящих и рассматривала меня, как какое-то морское чудо.
— Ловко! — кричал кто-то. — Ловко, братцы, запущено!
— Ах, черти! — визгливо кричал кто-то с видимым восхище­
нием. — Вот это да! Вот это я понимаю!
Я, в сильном страхе, боясь за свою судьбу и еле произнося слова,
начал лепетать свой рассказ.

Публика терпеливо слушала мой лепет и даже подбадривала
меня отдельными выкриками:
— Ах, сволочь, едят его мухи!
— Крой! Валяй! Дави! Ходи веселей!
Пролепетав рассказ почти до конца, я удалился, с трудом пере­
двигая ноги.
Аплодисментов, как и в те разы, не было. Только какой-то
высокий красноармеец встал и сказал:
— Ах, сволочь! Идет-то как! Гляди, братцы, как переступает
нарочно.
Последним должен был выступить лирический поэт.
Он долго не хотел выступать. Он почти плакал в голос и ссы­
лался на боли в нижней части живота. Он говорил, что он только
вчера приехал из Питера, не осмотрелся еще в этом городе и не свыкся
с такой аудиторией.
Поэт буквально ревел белугой и цеплялся руками за кулисы,
однако дружным натиском мы выперли его на сцену.
Дикие аплодисменты, гогот, восхищенная брань потрясли
весь зал.
Публика восторженно гикала и ревела.
Часть публики ринулась к сцене и с диким любопытством рас­
сматривала лирического поэта.
Поэт обомлел, прислонился к роялю и, не сказав ни одного слова,
простоял так минут пять. Затем качнулся, открыл рот и, почти
неживой, вполз обратно за кулисы.
Аплодисменты долго не смолкали. Кто-то настойчиво бил пят­
ками в пол. Кто-то неистово требовал повторения.
Мы, совершенно потрясенные, забились в своей уборной и сидели,
прислушиваясь к публике.
Наш устроитель ходил вокруг нас, с испугом поглядывая на
наши поникшие фигуры.
Имажинист, скорбно сжав губы, в страшной растерянности сидел
на диване, потом откинул свои волосы назад и твердо сказал:

— Меня поймут через пятьдесят лет. Не раньше. Мои стихи
не доходят. Это я теперь вижу.
Маруся Грекова тихо плакала, закрыв лицо руками.
Лирический поэт стоял в неподвижной позе и с испугом при­
слушивался к крикам и реву.
Я ничего не понимал. Вернее, я думал, что чистое искусство
дошло до масс, но в какой-то странной и неизвестной для меня
форме.
Однако крики не смолкали.
Вдруг послышался топот бегущих ног за кулисами, и в нашу
уборную ворвалось несколько человек из публики.
— Просим! Просим! — радостно вопил какой-то гражданин,
потрясая руками.
Мы остолбенели.
Тихим, примиряющим голосом устроитель спросил:
— Товарищи... Не беспокойтесь.. . Не волнуйтесь.. . Все
будет... Сейчас все устроим.. . Что вы хотели?
— Да который тут выступал, — сказал гражданин. — Публика
очень даже требует повторить. Мы, как делегация, просим... Кото­
рый тут сейчас с переодеванием, трансформатор.
Вдруг в одно мгновение всем стало ясно. Нас четверых приняли
за трансформатора Якимова, выступавшего в прошлом году в этом
городе. Сегодня он должен был выступать после нас.
Совершенно ошеломленные, мы механически оделись и вышли
из клуба.
И на другой день уехали из города.
Маленькая блондинка пианистка, саженного роста имажинист,
я и, наконец, полный румяный лирический поэт, — мы вчетвером
показали провинциальной публике поистине чудо трансформации.
Однако цветов, вареных яиц и славных почестей мы так и не
получили от народа.
Придется ждать.
1923 г.

ро эту таинственную историю рассказал мне один врач по внут­
ренним и детским болезням.
Это был врач довольно старенький и весь седой. Через этот
факт он поседел или вообще поседел — неизвестно. Только, дей­
ствительно, был он седой, и голос у него был сиплый и надломленный.
То же и насчет голоса. Неизвестно, на чем голос он пропил.
На факте или вообще.
Но дело не в этом.
А сидит раз этот врач в своем кабинете и думает свои грустные
мысли:
«Пациент-то, думает, нынче нестоящий пошел. То есть каждый
норовит по страхкарточке даром лечиться. И нет того, чтобы к част­
ному врачу зайти. Прямо хоть закрывай лавочку»
И вдруг звонок раздается.
Входит гражданин средних лет и жалуется врачу на недомогание.
И сердце, дескать, у него все время останавливается, и вообще
чувствует он, что помрет вскоре после этого визита.
Осмотрел врач больного — ничего такого. Совершенно как бык
здоровый, розовый, и усы кверху закручены. И все на месте. И
никакого умирания в организме незаметно.
Тогда прописал врач больному нашатырно-анисовых капель,
принял за визит семь гривен, покачал головой и, по правилам своей
профессии, велел ему зайти еще раз завтра. На этом они и рас­
стались.

П

На другой день в это же время приходит к врачу старушонка
в черном платке. Она поминутно сморкается, плачет и говорит:
— Давеча, говорит, приходил к вам мой любимый племянник,
Василий Леденцов. Так он, видите ли, в ночь на сегодня скончался.
Нельзя ли ему после этого выдать свидетельство о смерти?
Врач говорит:
— Очень, говорит, удивительно, что он скончался. От анисовых
капель редко кончаются. Тем не менее, говорит, свидетельство
о смерти выдать не могу — надо мне увидеть покойника.
Старушка, божий цветочек, говорит:
— Очень великолепно. Идемте тогда за мной. Тут недалече.
Взял врач с собою инструмент, надел, заметьте, калоши и вышел
со старушкой.
И вот поднимаются они в пятый этаж. Входят в квартиру. Дей­
ствительно, ладаном попахивает. Покойник на столе расположен.
Свечки горят вокруг. И старушка где-то жалобно хрюкает.
И так врачу стало на душе скучно и противно.
«Экий я, думает, старый хрен, каково смертельно ошибся в
пациенте. Какая канитель за семь гривен».
Присаживается он к столу и быстро пишет удостоверение.
Написал, подал старушке и, не попрощавшись, поскорее вышел.
Вышел. Дошел до ворот. И вдруг вспомнил — мать честная, калоши
позабыл.
«Экая, думает, неперка за семь гривен. Придется опять наверх
ползти».
Поднимается он вновь по лестнице. Входит в квартиру. Дверь,
конечно, открыта. И вдруг видит: сидит покойник Василий Леденцов
на столе и сапог зашнуровывает.
Зашнуровывает он сапог и со старушкой о чем-то препирается.
А старушка, божий одуванчик, ходит вокруг стола и пальцем
свечки гасит. Послюнит палец и гасит.
Очень удивился этому врач, хотел с испугу вскрикнуть, однако
сдержался и, как был без калош, — кинулся прочь.

Прибежал домой, упал на кушетку и со страху зубами лязгает.
После выпил нашатырно-анисовых капель, успокоился и позвонил
в милицию.
А на другой день милиция выяснила всю эту историю.
Оказалось: агент по сбору объявлений, Василий Митрофанович
Леденцов, присвоил три тысячи казенных денег. С этими деньгами
он хотел начисто смыться и начать новую великолепную жизнь.
Однако не пришлось.
Калоши врачу вернули месяца через три после всяких длинных
процедур, заявлений, просьб и хождений по всем местам.
В общем врач отделался сравнительно благополучно и, кроме
испуга и расстройства нервов по поводу долгой невыдачи калош,
других неприятностей не имел.
И, рассказав мне эту историю, врач, вздохнувши, добавил;
— Имея три тысячи, этот фрукт хотел за семь гривен смыться
из этого мира, но медицина не допустила. Вот до чего доводит людей
жадность к деньгам.
1926 г.

или себе в Ленинграде муж и жена.
Муж был ответственный советский работник. Он был нестарый
человек, крепкий, развитой и вообще, знаете ли, энергичный, пре­
данный делу социализма и так далее.
И хотя он был человек простой, из деревни, и никакого такого
в свое время высшего образования не получил, но за годы пребы­

Ж

вания в городе он поднаторел во всем и много чего знал и мог в
любой аудитории речи произносить. И даже вполне мог вступать
в споры с учеными разных специальностей — от физиологов до
электриков включительно.
А жена его, Пелагея, между тем была женщина неграмотная.
И хотя она приехала из деревни вместе с ним, но ничему такому
не научилась, осталась неграмотной и даже свою фамилию она не
могла подписывать.
А муж Пелагеи, видя такую ситуацию, ужасно огорчался, стра­
дал и не понимал, как ему выйти из беды. Тем более он сам был
чересчур занят и не имел свободного времени на переподготовку
своей супруги.
И он ей говорил:
— Ты бы, Пелагеюшка, как-нибудь научилась читать или хотя
бы фамилию подписывать. Наша страна, говорит, постепенно выходит
из вековой темноты и некультурности. Мы кругом ликвидируем
серость и неграмотность. А тут вдруг супруга директора хлебо­
завода не может ни читать, ни писать, ни понимать, чего написано!
И я от этого терплю невозможные страдания.
А Пелагея на это, конечно, так говорит. Она рукой махнет
и так отвечает:
— Ах, отвечает, Иван Николаевич, об чем вы хлопочете! Мне
этим не к чему заниматься. В свое время я за это не взялась, а
теперь мои годы постепенно проходят, и моя молодость исчезает,
и мои руки специально не гнутся, чтобы, например, карандаш
держать. На что мне учиться и буквы выводить? Пущай лучше
молодые пионеры занимаются, а я и так до старости лет доживу.
А муж Пелагеи, конечно, вздыхает с огорчением и говорит:
— Эх, эх, Пелагея Максимовна!. .
Но однажды все-таки Иван Николаевич принес домой учебник.
— Вот, говорит, Поля, новейший букварь-самоучитель, соста­
вленный по последним данным науки. Я, говорит, сам тебе буду
показывать. И просьба — мне не противоречить.

А Пелагея усмехнулась тихо, взяла букварь в руки, повертела
его и в комод спрятала: пущай, дескать, лежит, может, потомкам
пригодится.
Но вот однажды днем присела Пелагея за работу. Пиджак Ивану
Николаевичу надо было починить, рукав протерся.
И села Пелагея за стол. Взяла иголку. Сунула руку под пиджак —
шуршит что-то.
«Не деньги ли?», подумала Пелагея.
Посмотрела — письмо. Чистый такой, аккуратный конверт, то­
ненькие буковки на нем, и бумага вроде как духами или одеколоном
попахивает.
Екнуло у Пелагеи сердце.
«Неужели же, думает, Иван Николаевич меня зря обманывает?
Неужели же сердечную переписку ведет с порядочными дамами
и надо мной же, неграмотной дурой, насмехается?»
Поглядела Пелагея на конверт, вынула письмо, развернула, —
не разобрать по неграмотности.
Первый раз в жизни пожалела Пелагея, что читать она не может.
«Хоть, думает, и чужое письмо, а должна я знать, чего в нем
пишут. Может, от этого вся моя жизнь переменится, и мне лучше
в деревню ехать, на мужицкие работы».
И у самой в груди закипело от обиды и досады. И сердце пере­
вернулось от огорчения.
«Все-таки, думает, я Ивана Николаевича чересчур люблю, если
через это письмо я настолько страдаю, мучаюсь и ревную. Как,
думает, обидно, что я этого письма прочесть не могу! Я бы сразу
узнала, в чем тут дело».
И вот она заплакала. И стала вспоминать разные мелочи про
Ивана Николаевича. Да, он, действительно, как будто переменился
в последнее время. Он стал об усиках своих заботиться — приче­
сывает их. И руки часто моет. И надевает новую кепку.
Сидит Пелагея, думает эти мысли, смотрит на письмо и ревет
белугой. А прочесть письма, конечно, не может. Поскольку даже

не понимает буквы. А чужому человеку ей показать, конечно, со­
вестно.
После она, поплакав, спрятала письмо в комод, дошила пиджак
и стала поджидать Ивана Николаевича.
И, когда пришел он, Пелагея и виду не показала. Напротив того:
она ровным и спокойным тоном разговаривала с мужем и даже
намекнула ему, что она не прочь бы поучиться и что ей чересчур
надоело быть темной и неграмотной бабой.
Очень этому обрадовался Иван Николаевич.
— Ну, и отлично! — сказал он. — Я тебе сам буду показывать.
— Что ж, показывай! — сказала Пелагея.
И сама в упор посмотрела на ровные, подстриженные усики
Ивана Николаевича. И снова у ней сердце сжалось и в груди пере­
вернулось от досады и огорчения.
Два месяца под ряд Пелагея изо дня в день училась читать.
Она терпеливо по складам составляла слова, выводила буквы и
заучивала фразы. И каждый вечер вынимала из комода заветное
письмо и пыталась разгадать его таинственный смысл.
Однако это было очень нелегко.
Только на третий месяц Пелагея одолела науку.
Утром, когда Иван Николаевич ушел на работу, Пелагея вынула
из комода письмо и принялась читать его.
Она с трудом разбирала тонкий почерк. И только еле уловимый
запах духов от бумаги подбадривал ее.
Письмо было адресовано Ивану Николаевичу.
Пелагея читала:
«Уважаемый товарищ Кучкин.
Посылаю вам обещанный букварь. Я думаю, что ваша жена
в два-три месяца вполне может одолеть премудрость. Обещайте,
голубчик, заставить ее это сделать. Внушите ей, объясните, как,
в сущности, отвратительно быть неграмотной бабой.

Сейчас, к этой годовщине, мы ликвидируем неграмотность по
всей республике всеми средствами, а о своих близких почему-то
забываем.
Обещайте, Иван Николаевич, это сделать.
С коммунистическим приветом
Мария Блохина».

Пелагея два раза прочитала это письмо и, чувствуя какую-то
новую обиду, заплакала.
Но потом, подумав об Иване Николаевиче и о том, что в ее супру­
жеской жизни все в порядке, успокоилась и спрятала в комод бук­
варь и злополучное письмо.
Так в короткое время, подгоняемая любовью и ревностью, наша
Пелагея научилась читать и писать и стала грамотной.
И это был поразительный случай из истории ликвидации негра­
мотности у нас в Союзе.
1927 г.

Я , братцы мои,

зря спорить не буду, кто важней в театре — актер,
режиссер или, может быть, театральный плотник. Факты по­

кажут.
Факты всегда сами за себя говорят.

Дело это произошло в Саратове или в Симбирске, одним словом,
где-то недалеко от Туркестана. В городском театре. Играли в этом
городском театре оперу.
Кроме выдающейся игры артистов, был в этом театре, между
прочим, монтер — Иван Кузьмич Мякишев.
На общей группе, когда весь театр в двадцать третьем году сни­
мали на карточку, монтера этого пихнули куда-то сбоку — мол,
технический персонал. А в центр, на стул со спинкой, посадили
тенора.
Монтер Иван Кузьмич Мякишев ничего на это хамство не сказал,
но затаил некоторую грубость.
А тут такое подошло. Сегодня, для примеру, играют «Руслан
и Людмила». Музыка Глинки. Дирижер — маэстро Кацман. А без
четверти минут восемь являются до этого монтера две знакомые
ему барышни.
Или он их раньше пригласил, или они сами приперлись —
неизвестно.
Так являются эти две знакомые барышни, отчаянно флиртуют
и вообще просят их посадить в общую залу — посмотреть на
спектакль.
Монтер говорит:
— Да ради бога, медам. Сейчас я вам пару билетов сварганю.
Посидите тут, у будки.
И сам, конечно, к управляющему.
Управляющий говорит:
— Сегодня вроде как выходной день. Народу пропасть. Каждый
стул на учете. Не могу.
Монтер говорит:
— Ах так, говорит. Ну, так я играть отказываюсь. Отказываюсь,
одним словом, освещать ваше производство. Играйте без меня.
Посмотрим тогда, кто из нас важней и кого сбоку сымать, а кого
в центр сажать.
И сам обратно в будку.

Выключил по всему театру свет к чортовой бабушке, замкнул
на все ключи будку и сидит — отчаянно флиртует со своими
знакомыми девицами.
Тут произошла, конечно, форменная обструкция. Управляющий
бегает. Публика орет. Кассир визжит, пугается, как бы у него деньги
в потемках не уперли. А бродяга, главный оперный тенор, привык­
ший завсегда сыматься в центре, заявляется до дирекции и говорит
своим тенором:
— Я в темноте петь тенором отказываюсь. Раз, говорит, темно, —
я ухожу. Мне, говорит, голос себе дороже. Пущай, сукин сын,
монтер поет.
Монтер говорит:
— Пущай не поет. Наплевать ему в морду. Раз он, сволочь
такая, в центре сымается, то и пущай одной рукой поет, другой свет
зажигает. Дермо какое нашлось! Думает — тенор, так ему и свети
все время. Теноров нынче нету!
Тут, конечно, монтер схлестнулся с тенором.
Вдруг управляющий является, говорит:
— Где эти чортовы две девицы? Через них наблюдается
полная гибель. Сейчас я их куда-нибудь посажу, корова их за­
бодай!
Монтер говорит:
— Вот они, чортовы девицы! Только не через их гибель, а гибель
через меня. Сейчас, говорит, я свет дам. Мне энергии принципиально
не жалко.
Дал он сию минуту свет.
— Начинайте, говорит.
Сажают тогда его девиц на выдающиеся места и начинают спек­
такль.
Теперь и разбирайтесь сами, кто важнее в этом сложном теа­
тральном механизме.
1927 г.

едавно в нашей коммунальной квартире драка произошла.
И не то, что драка, а целый бой. На углу Глазовой и Боровой.
Дрались, конечно, от чистого сердца. Инвалиду Гаврилову по­
следнюю башку чуть не оттяпали.
Главная причина — народ очень уж нервный. Расстраивается
по мелким пустякам. Горячится. И через то дерется грубо, как
в тумане.
Оно, конечно, после гражданской войны нервы, говорят, у народа
завсегда расшатываются. Может, оно и так, а только у инвалида Гав­
рилова от этой идеологии башка поскорее не зарастет.
А приходит, например, одна жиличка, Марья Васильевна Щип­
цова, в девять часов вечера на кухню и разжигает примус. Она
всегда, знаете, об это время разжигает примус. Чай пьет и ком­
прессы себе ставит.
Так, приходит она на кухню. Ставит примус перед собой и раз­
жигает. А он, провались совсем, не разжигается.
Она думает: «С чего бы он, дьявол, не разжигается? Не закоптел
ли, провались он совсем!»
И берет она в левую руку ежик и хочет чистить.
Хочет она чистить, берет в левую руку ежик, а другая жиличка,
Дарья Петровна Кобылина, чей ежик, посмотрела, чего взято, и
отвечает:
— Ежик-то, уважаемая Марья Васильевна, промежду прочим,
назад положьте.

Н

чии, то вряд ли они могли бы вести такую беседу, как я давеча
слышал.
А это было в лечебнице. На амбулаторном приеме. Я раз в не­
делю по внутренним болезням лечусь. У доктора Опушкина. Хоро­
ший такой, понимающий медик. Я у него пятый год лечусь. И ни­
чего, болезнь не хуже.
Так вот, прихожу в лечебницу. Записывают меня седьмым но­
мером. Делать нечего — надо ждать.
Вот присаживаюсь в коридоре на диване и жду.
И слышу — ожидающие больные про себя беседуют. Беседа
довольно тихая, вполголоса, без драки.
Один такой дядя, довольно мордастый, в коротком полупальто,
говорит своему соседу:
— Это, говорит, милый ты мой, разве у тебя болезнь — грыжа.
Это плюнуть и растереть — вот вся твоя болезнь. Ты не гляди,
что у меня морда выпуклая. Я, тем не менее, очень больной. Я поч­
ками хвораю.
Сосед несколько обиженным тоном говорит:
— У меня не только грыжа. У меня легкие ослабшие. И вот
еще жировик около уха.
Мордастый говорит:
— Это безразлично. Эти болезни разве могут равняться с поч­
ками!
Вдруг одна ожидающая дама в байковом платке язвительно го­
ворит:
— Ну что ж, хотя бы и почки. У меня родная племянница хво­
рала почками — и ничего. Даже шить и гладить могла. А при вашей
морде болезнь ваша малоопасная. Вы не можете помереть через эту
вашу болезнь.
Мордастый говорит:
— Я не могу помереть! Вы слыхали? Она говорит, я не могу
помереть через эту болезнь. Много вы понимаете, гражданка! А еще
суетесь в медицинские разговоры.

Гражданка говорит:
— Я вашу болезнь не унижаю, товарищ. Это болезнь тоже само­
стоятельная. Я это признаю. А я к тому говорю, что у меня, может,
болезнь посерьезнее, чем ваши разные почки. У меня — рак.
Мордастый говорит:
— Ну что ж — рак, рак. Смотря какой рак. Другой рак — со­
вершенно безвредный рак. Он может в полгода пройти.
От такого незаслуженного оскорбления гражданка совершенно
побледнела и затряслась.
Потом всплеснула руками и сказала:
— Рак в полгода. Видали! Ну, не знаю, какой это рак ты видел.
Ишь морду-то отрастил за свою болезнь.
Мордастый гражданин хотел достойным образом ответить на
оскорбление, но махнул рукой и отвернулся.
В это время один ожидающий гражданин усмехнулся и говорит:
— А собственно, граждане, чего вы тут расхвастались?
Больные посмотрели на говорившего и молча стали ожидать
приема.
1928 г.

этом году в Зимнем дворце разное царское барахлишко про­
давалось.
Музейный фонд, что ли, этим торговал. Я не знаю, кто.
Я с Катериной Федоровной Коленкоровой ходил туда. Ей са­
мовар нужен был на десять персон.
Самовара, между прочим, там не оказалось. Или царь пил

В

из чайника, или ему носили из кухни в каком-нибудь гране­
ном стакане, я не знаю, — только самовары в продажу не посту­
ПИ Л И .

Зато других вещей было множество. И вещи, действительно, все
очень великолепные. Разные царские портьеры, бордюры, разные
рюмочки, плевательницы, сорочки и другие разные царские штучки.
Ну, прямо глаза разбегаются, не знаешь, за что схватиться и какую
вещь приобрести.
Тогда Катерина Федоровна на свободные деньги купила, заместо
самовара, четыре сорочки из тончайшего мадаполама. Очень роскош­
ные. Царские.
Я же вдруг увидел в описи сапоги . Русское голенище, восем­
надцать целковых.
Я сразу спросил у артельщика, который торговал:
— Какие это сапоги, любезный приятель?
Он говорит:
— Обыкновенно какие — царские.
— А какая, говорю, мне гарантия, что это царские? Может,
говорю, какой-нибудь капельдинер трепал, а вы их заместо царских
выдаете. Это, говорю, нехорошо, неприлично.
Он говорит:
— Тут кругом все имущество царской фамилии. Мы, говорит,
дермом не торгуем.
— Кажи, говорю, товар.
Поглядел я сапоги. Очень мне ужасно понравились. И размер
подходящий. И такие они не широкие, узенькие, опрятные. Тут
носок, тут каблук. Ну, прямо цельные сапоги. И вообще мало но­
шенные. Может, только три дня царь их носил. Подметка еще не
облупилась.
— Господи, говорю, Катерина Федоровна, да разве, говорю,
раньше можно было мечтать насчет царской обуви? Или, например,
в царских сапогах по улице пройтись? Господи, говорю, как история
меняется, Катерина Федоровна!

Восемнадцать целковых отдал за них, не горюя. И, конечно, за
царские сапоги эта цена очень и очень небольшая.
Выложил восемнадцать целковых и понес эти царские сапоги
домой.
Действительно, обувать их было трудно. Не говоря про портянку,
на простой носок и то еле лезут. «Все-таки, думаю, разношу».
Три дня разнашивал. На четвертый день вдруг подметка отлипла.
И не то, чтобы одна подметка, а так полностью вместе с каблуком
весь нижний этаж отвалился. Даже нога наружу вышла.
А случилось это поганое дело на улице, на бульваре Союзов, не
доходя до Дворца труда. Так и попер домой на Васильевский остров
без подметки.
Главное, денег было очень жалко. Все-таки восемнадцать целко­
вых. И пожаловаться некуда. Ну, будь эти сапоги фабрики «Скоро­
ход» или какой-нибудь другой фабрики, — другой вопрос. Можно
было бы дело возбудить или красного директора с места погнать за
такую техническую слабость. А тут, извольте, царские сапоги.
Конечно, на другой день сходил в Музейный фонд. А там уже и
торговать кончили — закрыто.
Хотел в Эрмитаж смотаться или еще куда-нибудь, но после рукой
махнул. Главное, Катерина Федоровна меня остановила.
— Это, говорит, не только царский, любой королевский сапог
может за столько лет прогнить. Все-таки, как хотите, со дня револю­
ции десять лет прошло. Нитки, конечно, сопреть могли за это время.
Это понимать надо.
А действительно, братцы мои, десять лет протекло. Шутка ли !
Товар и тот распадаться начал.
И хотя Катерина Федоровна меня успокоила, но когда, между
прочим, после первой стирки у нее эти самые царские дамские сорочки
полезли в разные стороны, то она очень ужасно крыла царский ре­
жим. А вообще, конечно, десять лет прошло — смешно обижаться.
Время-то как быстро идет, братцы мои!
1928 г.

Ну, на лестнице, конечно, поднажал.
Бросился в свой экипаж.
— Вези, кричит, куриная морда, в приемный покой.
Подох ли этот француз или он выжил, — я не могу вам этого
сказать, не знаю. Наверное выжил. Нация довольно живучая.
1928 г.

У моих знакомых, у Гусевых, немец из Берлина жил.
Комнату снимал. Почти два месяца прожил.
И не какой-нибудь там чухонец или другое национальное мень­
шинство, а настоящий германец из Берлина. По-русски — ни в зуб
ногой. С хозяевами изъяснялся руками и головой.
Одевался, конечно, этот немец ослепительно. Белье чистое.
Штаны ровные. Ничего лишнего. Ну, прямо гравюра.
А когда уезжал этот немец, то много чего оставил хозяевам. Цель­
ный ворох заграничного добра. Разные пузырьки, воротнички, ко­
робочки. Кроме того почти две пары кальсон. И свитер почти не
рваный. А мелочей разных и не счесть — и для мужского и для дам­
ского обихода.
Все это в кучку было свалено в углу, у рукомойника.
Хозяйка, мадам Гусева, дама честная, ничего про нее такого
не скажешь, намекнула немчику перед самым отъездом, — дескать,
битте-дритте, не впопыхах ли изволили заграничную продукцию
оставить. Немчик головой мотнул, дескать, битте-дритте, пожа­
луйста, заберите, об чем разговор, жалко, что ли.

Тут хозяева налегли на оставленную продукцию. Сам Гусев
даже подробный список вещам составил. И уж, конечное дело,
сразу свитер на себя напялил и кальсоны взял.
После две недели ходил с кальсонами в руках. Всем показывал,
невозможно как гордился и хвалил немецкое качество.
А вещи, действительно, были хотя и ношенные, и, вообще говоря,
чуть держались, однако, слов нет — настоящий заграничный товар,
глядеть приятно.
Между прочим, среди оставленных вещей была такая фляга не
фляга, но вообще такая довольно плоская банка с порошком. По­
рошок вообще розовый, мелкий. И душок довольно симпатичный —
не то лориган, не то роза.
После первых дней радости и ликования начали Гусевы гадать,
что за порошок. Нюхали и зубами жевали, и на огонь сыпали, но
угадать не могли. Носили по всему дому, показывали вузовцам и
разной интеллигенции, но толку не добились. Многие говорили,
будто это пудра, а некоторые заявляли, будто это мелкий немец­
кий тальк для подсыпки только что родившихся немецких ребят.
Гусев говорит:
— Мелкий немецкий тальк мне ни к чему. Только что родившихся
ребят у меня нету. Пущай это будет пудра. Пущай я буду после
каждого бритья морду себе подсыпать. Надо же культурно пожить
хоть раз в жизни.
Начал он бриться и пудриться. После каждого бритья ходит
розовый, цветущий и прямо благоухает.
Кругом, конечно, зависть и вопросы.
Тут Гусев, действительно, поддержал немецкое производство.
Много и горячо нахваливал немецкий товар.
— Сколько, говорит, лет уродовал свою личность разными рус­
скими отбросами и вот, наконец, дождался. И когда, говорит, эта
пудра кончится, то прямо и не знаю, как быть. Придется выписать
еще баночку. Очень уж чудный товар. Прямо душой отдыхаю.
Через месяц, когда пудра подходила к концу, пришел в гости

к Гусеву один знакомый интеллигент. За вечерним чаем он и про­
читал банку.
Оказалось, это было немецкое средство против разведения блох.
Конечно, другой менее жизнерадостный человек был бы сильно
пришиблен этим обстоятельством. И даже, может быть, у менее
жизнерадостного человека рожа покрылась бы прыщами и угрями
от излишней мнительности. Но не таков был Гусев.
— Вот это я понимаю, — сказал он. — Вот это качество про­
дукции! Вот это достижение. Это, действительно, не переплюнешь —
товар. Хочешь — морду пудри, хочешь — блох посыпай! На все
годится. А у нас что?
Тут Гусев, похвалив еще раз немецкое производство, сказал:
— То-то я гляжу — что такое? Целый месяц пудрюсь, и хоть
бы одна блоха меня укусила. Жену, мадам Гусеву, кусают. Сыновья
тоже цельные дни отчаянно чешутся. Собака Нинка тоже скребется.
А я, знаете, хожу и хоть бы что. Даром что насекомые, но чувствуют,
шельмы, настоящую продукцию. Вот это, действительно.. .
Сейчас порошок у Гусева кончился. Должно быть снова его ку­
сают блохи.
1928 г.

рофимыч с нашей коммунальной квартиры пошел своей дочке
полсапожки купить. Дочка у него, Нюшка, небольшой такой
дефективный переросток. Семи лет.
Так вот, пошел Трофимыч с этой своей Нюшкой сапоги приоб­
ретать. Потому как дело к осени, а сапожонок, конечно, нету.

Т

Вот Трофимыч поскрипел зубами — мол, такой расход, — взял,
например, свою Нюшку за лапку и пошел ей покупку произ­
водить.
Зашел он со своим ребенком в один коммерческий магазин. Ве­
лел показать товар. Велел примерить. Все вполне хорошо —
и товар хорош и мерка аккуратная. Одно, знаете, никак не го­
дится — цена не годится. Цена, прямо скажем, двенадцать цел­
ковых!
А Трофимыч, конечно, хотел подешевле купить эти детские не­
домерки — рубля за полтора, два.
Пошел тогда Трофимыч, несмотря на отчаянный Нюшкин рев,
в другой магазин. В другом магазине спросили червонец. В третьем
магазине опять червонец. Одним словом, куда ни придут — та же
история: и нога по сапогу, и товар годится, а с ценой форменные
ножницы — расхождение и вообще Нюшкин рев.
В пятом магазине Нюшка примерила сапоги, — хороши. Спро­
сили цену: девять целковых и никакой скидки. Начал Трофимыч
упрашивать, чтобы ему скостили рубля три-четыре, а в это время
Нюшка в новых сапожках подошла к двери и, не будь дура, вышла
на улицу.
Кинулся было Трофимыч за этим своим ребенком, но его заве­
дующий удержал:
— Прежде, говорит, заплатить надо, товарищ, а потом бежать
по своим делам.
Начал Трофимыч упрашивать, чтоб обождали.
— Сейчас, говорит, ребенок, может быть, явится. Может, ре­
бенок пошел промяться в этих новых сапожках.
Заведующий говорит:
— Это меня не касается. Я товара не вижу. Платите за товар
деньги. Или с магазина не выходите.
Трофимыч отвечает:
— Я лучше с магазина не выйду. Я обожду, когда ребенок явится.
Но только Нюшка не вернулась.

Она вышла из магазина в новеньких баретках и, не будь дура,
домой пошла.
«А то, думает, папаня, как пить дать, обратно не купит по при­
чине все той же дороговизны».
Так и не вернулась.
Нечего делать — заплатил Трофимыч, сколько спросили, по­
скрипел зубами и пошел домой.
А Нюшка была уже дома и щеголяла в своих новых баретках.
Хотя Трофимыч ее слегка потрепал, но, между прочим, баретки
так при ней и остались.
Теперь, после этого факта, может быть, вы заметили: в государ­
ственных магазинах начали отпускать на примерку по одному ле­
вому сапогу.
А правый сапог теперь прячется куда-нибудь, или сам заведующий
зажимает его в коленях и не допускает трогать.
А детишки, конечно, довольно самостоятельные пошли.
Поколение, я говорю, довольно свободное.
1928 г.

авеча у нас в Гавани какая интересная история разверну­
лась.
Иду по улице. Вижу — народ собирается около пустыря.
— Что такое?
— Так что, говорят, странное подземное явление, товарищ. Не
землетрясение, нет, но какая-то подземная сила народ дергает.

Д

Нету никакой возможности гражданам вступать на этот боевой уча­
сток, около этой лужи. Толчки происходят.
Л тут ребята дурака валяют — пихают прохожих до этого опас­
ного участка. Меня тоже, черти, пихнули.
И всех, которые вступают, отчаянно дергает. Ну, прямо устоять
нет никакой возможности, до того пронизывает.
Тут один какой-то говорит:
— Скорей всего это кабель где-нибудь лопнувши — ток сквозь
сырую землю проходит. Ничего удивительного в этом факте нету.
Другой тоже говорит:
— Я сам бывший электротехник. Давеча я сырой рукой за вы­
ключатель схватился, так меня так дернуло — мое почтение. Это
вполне научное явление, около лужи.
А народу собралось вокруг этого факта много.
Вдруг милиционер идет.
Публика говорит:
— Обожди, братцы. Сейчас мы его тоже втравим. Пущай его
тоже дернет.
Подходит милиционер до этого злополучного участка. «Что, го­
ворит, такое? Какое такое подземное явление? А ну, расходись.. . »
И сам прет по незнанию в самый опасный промежуток. Вступает
он ногами на этот промежуток, и вдруг видим — ничего, не дергает
милиционера.
Тут, прямо, в первую минуту население обалдело. Потому всех
дергает, а милицию не дергает. Что такое? Неужели наука дает
такую курскую аномалию в своих законах?
Милиционер строгой: походкой проходит сквозь весь участок и
разгоняет публику. Тут один какой-то кричит:
— Так он, братцы, в калошах! Резина же не имеет права про­
пущать энергию.
Ничего на это милиционер не сказал, только строго посмотрел
на население, скинул свои калоши и подошел к луже. Тут у лужи
его и дернуло!

После этого народ стал спокойно расходиться. А вскоре прибыл
электротехник и начал ковырять землю.
А милиционер еще раз, когда народ разошелся, подошел без
калош до этого участка, но его снова дернуло.
Тогда он покачал головой, дескать, научное явление, и пошел
стоять на свой перекресток.
1928 г.

оТлько теперича вполне чувствуешь и понимаешь, насколько
мы за десять лет шагнули вперед!
Ну, взять любую сторону нашей жизни — то есть, во всем полное
развитие и счастливый успех.
А я, братцы мои, как бывший работник транспорта, очень на­
глядно вижу, чего, например, достигнуто и на этом, довольно-таки
важном фронте.
Поезда ходят взад и вперед. Гнилые шпалы сняты. Семафоры
восстановлены. Свистки свистят правильно. Ну, прямо приятно и
благополучно ехать.
А раньше! Да, бывало, в том же восемнадцатом году. Бывало,
едешь, едешь — вдруг полная остановка. Машинист, значит, кри­
чит с головы состава, дескать, сюды, братцы.
Ну, соберутся пассажиры. Машинист им говорит:
— Так и так. Не могу, робя, дальше иттить по причине топ­
лива. И если, говорит, кому есть интерес дальше ехать — вытря­
хайся с вагонов и айда в лес за дровами.

Ну, пассажиры побранятся, поскрипят, мол, какие нововведе­
ния, но все-таки идут до лесу пилить и колоть.
Напилят полсажени дров и далее двигаются. А дрова, ясное дело,
сырые, чертовски шипят, и едут плохо.
А то, значит, вспоминается случай — в том же девятнадца­
том году. Едем мы этаким скромным образом до Ленинграду.
Вдруг резкая остановка на полпути. Засим — задний ход и опять
остановка.
Значит, пассажиры спрашивают: зачем остановка, к чему это
все время задний ход? Или, боже мой, опять итти за дровами, —
машинист разыскивает березовую рощу, или, может быть, бандитизм
развивается?
Помощник машиниста говорит:
— Так и так. Произошло несчастье. Машинисту шапку сдуло,
и он теперича пошел ее разыскивать.
Сошли пассажиры с состава, расположились на насыпи.
Вдруг видят — машинист из лесу идет. Грустный такой. Бледный.
Плечами пожимает.
— Нету, говорит, не нашел. Пес ее знает, куда ее сдуло.
Поддали состав еще на пятьсот шагов назад. Все пассажиры раз­
бились на группы — ищут.
Минут через двадцать один какой-то мешечник кричит:
— Эй, черти, сюда! Эвон, где она.
Видим, действительно машинистова шапка, зацепившись, на
кустах висит.
Машинист надел свою шапку, привязал ее к пуговице шпагатом,
чтоб обратно не сдуло, и стал разводить пары.
И через полчаса благополучно тронулись.
Вот я и говорю. Раньше было полное расстройство транспорта.
А теперь не только шапку — пассажира сдунет, и то остановка
не более одной минуты.
Потому — время дорого. Надо ехать.
1928 г.

иговский поезд никогда шибко не едет. Или там путь не дозво­
ляет, или семафоров очень много наставлено — сверх нормы, —
я этого не знаю. Но только ход поезда удивительно медленный.
Прямо даже оскорбительно ехать. И, конечно, через такой ход
в вагоне бывает ужасно как скучно. Прямо скажем — делать нечего.
На публику глядеть, конечно, мало интереса. Обидятся еще.
«Чего, скажут, смотришь? Не узнал? »
А своим делом заняться тоже не всегда можно. Читать, например,
нельзя. Лампочки особо мутные. И ужасно высоко присобачены.
Прямо, как угольки сверху светят, а радости никакой.
Хотя насчет лампочки это зря сказано. Эта веселенькая история
произошла днем. Но оно и днем скучно ехать.
Так вот, в субботу днем в вагоне для некурящих пассажиров ехала
Феклуша, Фекла Тимофеевна Разуваева. Она из Лигова до Ленин­
града ехала за товаром. Она яблоками и семечками торгует в Лигове
на вокзале.
Так вот, эта самая Феклуша поехала себе на Щукин. На Щукин
рынок. Ей охота была приобрести ящик браку антоновки.
И присела она с Лигова у окошка и поехала. Едет и едет. Н а­
против ее едет Федоров, Никита. Рядом, конечно, Анна Ивановна
Блюдечкина — совслужащая из Соцстраха. Все лиговские. На ра­
боту едут.
А вскоре после Лигова еще новый пассажир входит. Военный.
Или вроде того, одним словом в высоких сапогах.

Л

Он до этого времени на площадке ехал. И садится он наискось
от Феклы Тимофеевны Разуваевой. Садится он наискось и едет.
Фекла Тимофеевна, пущай ей будет полное здоровье и благополу­
чие, развязала косынку и , развязавши, стала свободно размышлять
на торговые темы, мол, сколько в ящике может быть антоновки и
так далее.
После поглядела она в окно. А после, от полной скуки, стала
Фекла Тимофеевна подремывать. То ли в теплом вагоне ее, милую,
развезло или скучные картины природы на нее подействовали,
но только начала Фекла Тимофеевна клевать носом. И зевнула.
Первый раз зевнула — ничего. Второй раз зевнула во всю ширь —
аж все зубы можно пересчитать. Третий раз зевнула еще послаще.
А военный, который наискось сидел, взял и добродушно сунул ей
палец в рот. Пошутил. Ну, это часто бывает — кто-нибудь зевнет,
а ему палец в рот. Но, конечно, это бывает между, скажем, настоя­
щими друзьями, заранее знакомыми, или родственниками со стороны
жены. А этот совершенно незнакомый. Фекла Тимофеевна в первый
раз его видит.
По этой причине Фекла Тимофеевна, конечно, испугалась. И с пе­
репугу поскорей захлопнула свой чемодан. И при этом довольно
сильно тяпнула военного за палец зубами.
Ужасно тут закричал военный. Начал кричать и выражаться.
Мол, палец ему почти начисто оттяпали. Тем более, что палец со­
вершенно не оттяпали, а просто немного захватили зубами. И кровито почти не было — не больше полстакана.
Началась легкая перебранка. Военный говорит:
— Я, говорит, ну, просто пошутил. Если бы, говорит, я вам
язык оторвал или что другое, тогда кусайте меня, а так, говорит,
я не согласен. Я, говорит, военнослужащий и не могу дозволить
пассажирам отгрызать свои пальцы. Меня за это не похвалят.
Фекла Тимофеевна говорит:
— Ой! если бы ты мне за язык взялся, я бы тебе полную кисть
руки оттяпала. Я не люблю, когда меня за язык хватают.

Начала тут Фекла Тимофеевна на пол сплевывать, дескать, мо­
жет и палец-то чорт знает какой грязный и чорт знает за что брался, —
нельзя же такие вещи строить — не гигиенично.
Но тут ихняя дискуссия была нарушена — подъехали к Ленин­
граду. Фекла Тимофеевна еще слегка полаялась со своим военным
и пошла на Щукин.
1928 г.

ечка у меня очень плохая. Вся моя семья завсегда угорает через
нее. А чортов жакт починку производить отказывается. Эконо­
мит. Для очередной растраты.
Давеча осматривали эту мою печку. Вьюшки глядели. Ныряли
туда вовнутрь головой.
— Нету, говорят. Жить можно.
— Товарищи, говорю, довольно стыдно такие слова произносить:
жить можно. Мы завсегда угораем через вашу печку. Давеча кошка
даже угорела. Ее тошнило давеча у ведра. А вы говорите — жить
можно.
Председатель жакта говорит:
— Тогда, говорит, устроим сейчас опыт и посмотрим, угорает ли
ваша печка. Ежли мы сейчас после топки угорим — ваше счастье —
переложим. Ежли не угорим — извиняемся за отопление.
Затопили мы печку. Расположились вокруг ее. Сидим. Нюхаем.
Так, у вьюшки, сел председатель, так — секретарь Грибоедов,
а так, на моей кровати, — казначей.

П

Вскоре стал, конечно, угар по комнате проноситься.
Председатель понюхал и говорит:
— Нету. Не ощущается. Идет теплый дух и только.
Казначей, жаба, говорит:
— Вполне отличная атмосфера. И нюхать ее можно. Голова через
это не ослабевает. У меня, говорит, в квартире атмосфера хуже воняет,
и я, говорит, не скулю понапрасну. А тут совершенно дух ровный.
Я говорю:
— Да как же, помилуйте, — ровный. Эвон, как газ струится.
Председатель говорит:
— Позовите кошку. Ежели кошка будет смирно сидеть, значит,
ни хрена нету. Животное завсегда в этом бескорыстно. Это не че­
ловек. На нее можно положиться.
Приходит кошка. Садится на кровать. Сидит тихо. И, ясное дело,
тихо — она несколько привыкшая.
— Нету, — говорит председатель, — извиняемся.
Вдруг казначей покачнулся на кровати и говорит:
— Мне надо, знаете, спешно итти по делу.
И сам подходит до окна и в щелку дышит.
И сам стоит зеленый и прямо на ногах качается.
Председатель говорит:
— Сейчас все пойдем.
Я оттянул его от окна.
— Так, говорю, нельзя экспертизу строить.
Он говорит:
— Пожалуйста. Могу отойти. Мне ваш воздух вполне полезный.
Натуральный воздух, годный для здоровья. Ремонта я вам не могу
делать. Печка нормальная.
А через полчаса, когда этого самого председателя ложили на
носилки и затем задвигали носилки в каретку скорой помощи,
я опять с ним разговорился.
Я говорю:
— Ну, как?

— Да нет, говорит, не будет ремонта. Жить можно.
Так и не починили.
Ну что ж делать? Привыкаю. Человек не блоха — ко всему может
привыкнуть.
1928 г.

от интересно. Подрались два человека. Схватились два чело­
века, и слабый человек, то есть совершенно ослабевший, золо­
тушный парнишка накепал сильному.
Прямо даже верить не охота. То есть как это слабый парень мо­
жет, товарищи, нарушить все основные физические и химические
законы? Чего он сжулил? Или он перехитрил того?
Нет! Просто у него личность преобладала. Или я так скажу:
мужество. И он через это забил своего врага.
А подрались, я говорю, два человека. Водолаз, товарищ Филип­
пов. Огромный такой мужчина с буденновскими усами. И другой
парнишка, вузовец, студент. Такой довольно грамотный полуинтел­
лигентный студентик. Между прочим, однофамилец нашего знамени­
того советского романиста Малашкина.
А водолаз Филиппов, я говорю, был очень даже здоровый тип.
В водолазном деле слабых, конечно, не употребляют, но это был
ужасно какой здоровый дьявол.
А студент был, конечно, мелковатый, непрочный субъект. И он
красотой особой не отличался. Чего-то у него завсегда было на фи­
зиономии. Или золотуха. Я не знаю.

В

Вот они и подрались.
А только, надо сказать, промежду них не было классовой борьбы.
И тоже не наблюдалось идеологического расхождения. Они оба
два были совершенно пролетарского происхождения. А просто они,
скажем грубо, не поделили между собой бабу! На двенадцатом году
революции они не поделили бабу! Это ж прямо анекдот.
Такая была Шурочка. Так, ничего себе. Ротик, носик — это
все есть. Но особенно такого сверхъестественного в ней не наблю­
далось.
А водолаз, товарищ Филиппов, был в нее сильно влюбившись.
На двенадцатом году революции.
А она с ним немножко погуляла и перекинулась на сторону по­
луинтеллигенции. Она на Малашкина кинулась. Может, он ей раз­
говорчивей показался. Или у него руки были чище. Я не знаю.
Только она, действительно, отошла к нему.
А тот, знаете, и сам не рад своему счастью. Потому, глядит,
очень ужасный у него противник. Однако виду не показывает.
Ходит довольно открыто и водит свою мадам в разные места.
А водолаз, конечно, его задевает. Прямо не дает ему дыхнуть.
Называет его разными хамскими именами. В грудь пихает. Пих­
нет и говорит:
— А ну, выходи на серенаду! Сейчас я тебе, паразит, башку
отвинчу.
Ну, конечное дело, студент терпит. Отходит.
А раз однажды стоят ребята во дворе дома. Тут все правление.
Члены. Контрольная комиссия. Водолаз тоже сбоку стоит. И вдруг
идет по двору Костя Малашкин со своей Шурочкой. А водолаз на­
рочно громко говорит контрольной комиссии:
— На морде, говорит, проказа, а, между прочим, барышень
до самых дверей провожает.
Тогда студент провожает свою даму и возвращается назад.
Он возвращается назад, подходит до компании и ударяет това­
рища водолаза по лицу. Водолаз, конечно, удивляется такому на­

хальству и хлоп, в свою очередь, студента. Студент брык наземь.
Водолаз к нему подбегает и хлоп его обратно по брюху и по разным
важным местам.
Тут, конечно, контрольная комиссия оттеснила водолаза от сту­
дента. Поставили того на ноги. Натерли его слабую грудку снегом
и отвели домой.
Тот ничего, отдышался и вечером вышел подышать свежей про­
хладой.
Он вышел подышать прохладой и на обратном ходу встречает
водолаза. И тогда он снова быстрым темпом ходит до водолаза и
обратно бьет его в харю.
Только на этот раз не было контрольной комиссии, и водолаз,
товарищ Филиппов, порядочно отутюжил нашего студента. Так что
пришлось его на шинельке домой относить.
Только проходит, может, полторы недели. Студент совершенно
поправляется, встает на ножки и идет на домовое собрание.
Он идет на домовое собрание и там обратно встречает водолаза.
Водолаз хочет его не увидеть, а тот подходит до него вплотную
и снова ударяет его по зубам.
Тут снова происходит безобразная сцена. Студента кидают,
вращают по полу и бьют по всем местам. И снова уносят на шинельке.
Только на этот раз дело оказалось серьезней. У студента, как
говорится, стали отниматься передние и задние ноги.
А дело было к весне. Запевали птички, и настурции цвели. И наш
голубчик студент после этой битвы ежедневно сидел у раскрытого
окна — отдыхал. И водолаз завсегда отворачивался и проходил
мимо. А когда к водолазу подходил народ, даже хотя бы с контроль­
ной комиссии, он ужасно сильно вздрагивал и башку назад отки­
дывал, будто его бить собирались.
Через недели две студент, поправившись, еще три раза бил во­
долаза и два раза получил сдачи, хотя не так чувствительно.
А в третий и в последний раз водолаз сдачи не дал. Он только
потер побитую личность и говорит:

— Я, говорит, перед вами сдаюсь. Я, говорит, через вас, товарищ
Костя Малашкин, совершенно извелся и форменно до ручки дошел.
Сердечная просьба — не бить меня больше.
Тут они полюбовались друг другом и разошлись.
Студент вскоре расстался со своей Шурочкой. А водолаз уехал
на Черное море пырять за «Черным принцем».
На этом дело и кончилось.
Так что сила — силой, а против силы имеется еще одно явление.
1929 г.

тЭа маленькая грустная история произошла с товарищем Пе­
тюшкой Ящиковым. Хотя, как сказать — маленькая! Человека
чуть не зарезали. На операции.
Оно, конечно, до этого далеко было. Прямо очень даже далеко.
Да и не такой этот Петька, чтобы мог допустить себя свободно
зарезать. Прямо скажем: не такой это человек. Но история всетаки произошла с ним грустная. Хотя, говоря по совести, ничего
такого грустного не произошло. Просто не рассчитал человек. Не
сообразил. Опять же на операцию в первый раз явился. Без
привычки.
А началась у Петюшки пшенная болезнь. Верхнее веко у него
на правом глазу начало раздувать. И за три года с небольшим раздуло
прямо с чернильницу.
Смотался Петя Ящиков в клинику. Докторша ему попалась
молодая, интересная особа.

Докторша эта ему говорила:
— Как хотите. Хотите — можно резать. Хотите — находитесь
так. Эта болезнь не смертельная. И некоторые мужчины, не считаясь
с общепринятой наружностью, вполне привыкают видеть пред собой
все время этот набалдашник.
Однако, красоты ради, Петюшка решился на операцию. Тем
более и докторша ему понравилась. И вот он взял и согласился,
чтоб ему срезали эту опухоль.
Тогда велела ему докторша притти завтра.
Назавтра Петюшка Ящиков хотел было заскочить на операцию
сразу после работы. Но после думает:
«Дело это хотя глазное и наружное, и операция, так сказать,
не внутренняя, но пес их знает — как бы не приказали костюм
раздеть. Медицина — дело темное. Не заскочить ли, в самом деле,
домой — переснять нижнюю рубаху?
Побежал Петюшка домой.
Главное, что докторша молодая. Охота была Петюшке пыль
в глаза пустить — дескать, хотя снаружи и не особо роскошный
костюм, но зато, будьте любезны, рубашечка — чистый мадаполам.
Одним словом, не хотел Петя врасплох попасть.
Заскочил домой. Надел чистую рубаху. Шею бензином вытер.
Ручки под краном сполоснул. Усики кверху растопырил. И пока­
тился.
Докторша говорит:
— Вот это операционный стол. Вот это ланцет. Вот это ваша
пшенная болячка. Сейчас я вам все это сделаю. Снимите сапоги и
ложитесь на этот операционный стол.
Петюшка слегка даже растерялся.
«То есть, думает, прямо не предполагал, что сапоги снимать.
Это же форменное происшествие. Ой-ой, думает, носочки-то у меня
не интересные, если не сказать хуже».
Начал Петюшка Ящиков все-таки свою китель сдирать, чтоб,
так сказать, уравновесить другие нижние недостатки.

Докторша говорит:
— Китель оставьте трогать. Не в гостинице. Снимите только
сапоги.
Начал Петюшка хвататься за сапоги, за свои джими . После
говорит:
— Прямо, говорит, товарищ докторша, не знал, что с ногами
ложиться. Болезнь глазная, верхняя — не предполагал. Прямо,
говорит, товарищ докторша, рубашку переменил, а другое, изви­
няюсь, не трогал. Вы, говорит, на них не обращайте внимания во
время операции.
Докторша, утомленная высшим образованием, говорит:
— Ну, валяй скорей. Время дорого.
А сама сквозь зубы хохочет.
Так и резала ему глаз. Режет и хохочет. На ногу посмотрит и
от смеха задыхается. Аж рука дрожит.
А могла бы зарезать со своей дрожащей ручкой!
Разве можно так человеческую жизнь подвергать опасности?
Но, между прочим, операция кончилась прекрасно. И глаз у Пе­
тюшки теперь без набалдашника.
1930 г.

едавно произошло одно очень даже характерное дело.
Оно тем более интересно, что это факт. Тут нету, что ли, такой
выдумки или чистой фантастики. Наоборот, все взято, так сказать,
с источника жизни.

Н

И оно тем более интересно, что дело имеет любовную подкладку.
И в силу этого многим забавно будет поглядеть, как и чего в дан­
ную минуту бывает на этом довольно важном и актуальном фронте.
Так вот два года тому назад, а именно в городе Саратове, произо­
шли такие мелкомещанские события. Один довольно-таки безыдей­
ный молодой человек, Сережа Хренов, а именно служащий, или
вернее — браковщик-приемщик с одного учреждения, начал вроде
как ухаживать за одной барышней, за одной, скажем, работницей.
Или она за ним начала ухаживать. Сейчас, за давностью времени,
нету возможности в этом разобраться. Только известно, что стали
их вместе замечать на саратовских улицах.
Начали они вместе гулять и выходить. Начали даже под ручку
прохаживаться. Начали разные всякие любовные слова произносить.
И так далее. И тому подобное. И прочее.
А этот молодой франтоватый браковщик однажды так замечает
своей даме:
— Вот, говорит, чего, гражданка Анна Лыткина. Сейчас, гово­
рит, мы гуляем с вами и вместе ходим и безусловно, говорит, совер­
шенно не можем предвидеть, чего от этого будет и получится. И, го­
ворит, будьте любезны, дайте мне расписку, мол, в случае чего и
если произойдет ребенок, то никаких претензий вы к означенному
лицу не имеете. А я, говорит, находясь с такой распиской, буду,
говорит, более с вами любезен, а то, говорит, сейчас окончательно
убита любовь, и каждое действие предусматривает уголовный ко­
декс. И я, говорит, скорее всего отвернусь от нашей с вами любви,
чем я буду впоследствии беспокоиться за свои действия и платить
деньги за содержание потомства. Я при такой ситуации нахожусь,
как скованный.
Или она была в него сильно влюблена, или этот франтик замо­
рочил ей голову в своем болоте безыдейности, но только она не
стала с ним понапрасну много спорить, а взяла и подписала ему
бумажку. Мол, и так далее, и в случае чего я никаких претензий
к нему не имею и с него денег требовать не буду.

Она подписала ему такую бумажку, но, конечно, при этом ска­
зала кой-какие слова:
— Это, говорит, довольно странно с вашей стороны. Я раньше
никогда таких расписок никому не давала. И даже мне, говорит,
чересчур обидно, раз ваша любовь принимает такие причудливые
формы. Но, говорит, раз вы настаиваете, то я, конечно, могу под­
писать вашу бумажку.
Браковщик говорит:
— Да уж будьте любезны. Я, говорит, двенадцать лет присмат­
риваюсь к нашей стране и знаю, чего бывает.
Одним словом, она подписала бумажку. А он, не будь дурак,
засвидетельствовал подпись ее прелестной ручки в домоуправлении
и спрятал этот драгоценный документ поближе к сердцу.
Короче говоря, через полтора года они, как миленькие, стояли
перед лицом народного судьи и докладывали ему о своем прежнем
погасшем чувстве.
Она стояла в белом своем трикотажном платье и покачивала
малютку.
— Да, говорит, действительно, я по глупости подписалась, но
вот родился ребенок, как таковой, и пущай отец ребенка тоже несет
свою долю. Тем более, я не имею сейчас работы, и так далее.
А он, то есть бывший молодой отец, стоит таким огурчиком и
усмехается в свои усики.
Мол, об чем тут речь? Чего такое тут происходит, ась? Чего де­
лается — я не пойму. Когда и так все ясно и наглядно, и при нем,
будьте любезны, имеется документ.
Он торжественно распахивает свой пиджак, недолго в нем роется
и достает свою заветную бумажку.
Он достает заветную бумажку и, тихонько смеясь, кладет ее на
судейский стол.
Народный судья поглядел на эту расписку, посмотрел на под­
пись и на печать, усмехнулся и так говорит:
— Безусловно, документ правильный!..

Браковщик говорит:
— Да уж совершенно, так сказать, я извиняюсь, правильный!
И вообще не остается никакого сомнения. Все, говорит, соблюдено и
все не нарушено.
Народный судья говорит:
— Документ безусловно правильный. Но только является такое
соображение: советский закон стоит на стороне ребенка и защищает
как раз его интересы. И в данном случае по закону ребенок не дол­
жен отвечать или страдать, если у него отец случайно попался до­
вольно-таки хитрый сукин сын. И в силу, говорит, вышеизложен­
ного ваша расписка не имеет никакой цены, и она только дорога,
как память. Вот, говорит, возьмите ее обратно и спрячьте ее поскорей
себе на грудку.
Короче говоря, вот уже полгода как бывший отец платит деньги.
1930 г.

эпманам, разным нашим богачам и вообще иностранным капи­
талистам завидовать не приходится.
Жизнь у них безусловно тяжелая.
У них масса лишних переживаний в связи со своими капиталами.
Приходится всю жизнь следить за своим добром, прятать, дрожать,
чтоб не уперли. Тоже и подыхать при деньгах не сладко. По­
скольку с собой монету не возьмешь.
А очень такую удивительную денежную историю я слышал про
одного нэпмана. История очень наглядно рисует капиталистов со

Н

всех их сторон. Вообще этот рассказ есть сатира, обернутая против
нэпманов, а также против всяких людей, которые деньги обожают
больше жизни.
А жил в Ленинграде такой П. Я. Сисяев. Такой довольно арапи­
стый человек. Он в начале нэпа парикмахерскую держал. Только,
кроме стрижки и брижки, он еще иностранной валютой торговал и
вообще разные темные делишки обстряпывал. Ну, и, конечно, засы­
пался.
Он засыпался в двадцать шестом году летом. Маленько посидел,
где следует. И вскоре его, голубчика, выперли из Ленинграда куда-то
подальше. Ему чего-то, одним словом, дали — минус семь или
плюс семь или восемь, чорт его разберет. Я в этих делах пока что
слабо понимаю. Одним словом, его, как плута и спекулянта, выслали
в Нарымский край. И, значит, он, хочешь — не хочешь, поехал.
А надо сказать, он своего ареста ожидал. У него сердце было
неспокойно. Он еще за неделю сказал своим компаньонам, дескать,
как бы не угадать куда-нибудь.
И, конечно, на всякий случай он взял старую кожаную тужурку,
подпорол ей бортик и зашил туда десять царских золотых монет и
один золотой квадратик. Может быть помните — государство в два­
дцать четвертом году выпустило такие золотые квадратики для тех­
нических надобностей.
Вот он, значит, на всякий пожарный случай и подзашил свое добро
в тужур су, и прямо из этой тужурки он больше не вылезал. Да еще
в брюки он тоже зашил разные бумажные деньги. И в сапоги под
стельки положил более носкую валюту — доллары. И стал под­
жидать.
Только он не долго ждал. Вскоре после того его взяли вместе
с тужуркой. И осенью он поехал, куда следует.
Только неизвестно, как он там жил. Может быть, скорей всего
он не очень худо жил. Тем более бумажных денег у него было вдоволь
припасено. Он, знай себе, подпарывал брюки и вынимал что-то из
бумажника. А до золота он, между прочим, не дотрагивался.

Только живет он так больше года. И вдруг хворает. Он хворает
воспалением легких. Он там простудился. Его там просквозило на
работе. И он там захворал.
Конечно, кашель поднялся, насморк, хрипы, температура минус
сорок градусов. В боку колет. Аппетита нету. И вообще человек
чувствует приближение собственной кончины.
И тогда ночью сымает он с себя кожаную куртку и вновь подпа­
рывает ей бортик.
Он подпарывает ей бортик, кладет на язык золотые монетки и
глотает их в порядке живой очереди.
Только, может, он проглотил их пять или шесть штук, как вдруг
замечает эти преступные действия один из его приятелей. Их там
по семи человек вместе жило.
Заметил это приятель, поднял тарарам и не допустил глотать
остальные деньги.
И хотя тот за того хватался и умолял, но этот говорит:
— Мне, говорит, не так золота жалко. Я себе золота не возьму.
Но я, говорит, не могу допустить проглатывать. Тем более, воспале­
ние легких иногда проходит. А тут и денег не будет, и вообще засо­
рение желудка.
Короче говоря, вскоре больной действительно поправился. Грудь
ему освободило. Дыхание вернулось. Но является новая беда —
в желудке колет, кушать неохота, и слюни не идут.
И спасибо, что больной не все монеты заглотал. А то бы совсем
невозможно получилось.
Конечно, можно было бы больному схлопотать в Томск поехать,
на операцию лечь. Но только он сам не захотел. Ему здоровье не
дозволяло. Да и он, может, пугался, что во время хлороформа он
не досмотрит и хирурги разворуют его монеты.
Он только допустил разные внутренние средства и дозволил себя
массировать.
Разные сильные средства, конечно, выгнали монеты наружу,
но по подсчету их оказалось меньше, чем следует.

Тут вообще дело темное. Или уперли во время тарарама не­
сколько монет, или они в желудке остались.
Так что ежели считать, что в желудке ничего нету, то недостает
трех монет и одного квадратика. Тогда, значит, действительно уперли.
И тогда, значит, надо прекратить массаж и лечение.
Но зачем на людей тень наводить? Может быть, монеты лежат
себе в желудке. Тем более для здоровья это не играет роли. Золото
не имеет права давать ржавчину, так что оно может лежать до беско­
нечности.
Конечно, жалко, что валюта лежит без движения. Но, может,
она в движении у других граждан.
Что касается до спекулянта, то он имеет мнение, что золото бла­
гополучно лежит у него в желудке, зацепившись за какой-нибудь
естественный поворот внутренней системы. Но для душевного спокой­
ствия он непременно хочет сделать себе просвечивание. И если наука
найдет, что золото там внутри, то он и не будет его пока что трогать.
1930 г.

днажды я поехал в деревню Борки. Мне туда надо было по
делу.
От станции до этой деревни было не так много. Может быть,
километра три. Но пешком я итти не рискнул. Весенняя грязь бук­
вально доходила до колена.
Возле самой станции, у кооператива, стояла крестьянская под­
вода. Немолодой мужик в зимней шапке возился около лошади.

О

— А что, дядя, — спросил я, — не подвезешь ли меня до Борок ?
— Подвезти можно, — сказал мужик, — только даром мне нет
расчету тебя подвозить. Рублишко надо мне с тебя взять, милый
человек. Дюже дорога трудная. Воды много.
Я сел в телегу, и мы тронулись.
Дорога, действительно, была аховая. Казалось, дорога была
в свое время специально устроена с тем тонким расчетом, чтобы вся
весенняя дрянь со всех окрестных полей стекала именно сюда.
Жидкая грязь покрывала почти полное колесо.
— Грязь-то какая, — сказал я.
— Воды, конечно, много, — равнодушно ответил мужик.
Он сидел на передке, свесив вниз ноги, и непрестанно цокал на
лошадь языком.
Между прочим, цокал он языком абсолютно всю дорогу. И только
когда переставал цокать хоть на минуту, лошадь поводила назад
ушами и добродушно останавливалась.
Мы отъехали шагов сто, как вдруг позади нас, у кооператива,
раздался истошный бабий крик.
И какая-то баба в сером платке, сильно размахивая руками и
ругаясь на чем свет стоит, торопливо шла за телегой, с трудом пере­
двигая ноги в жидкой грязи.
— Ты что ж это, бродяга! — кричала баба, доходя в некоторых
словах до полного визгу. — Ты кого ж посадил-то, чорт рваный?
Обормот, горе твое луковое!
Мой мужик оглянулся назад и усмехнулся в бороденку.
— Ах, паразит-баба, — сказал он с улыбкой, — кроет-то как!
— А чего она? — спросил я.
— А пес ее знает, — сказал мужик, сморкаясь. — Не иначе,
как тоже в телегу ладит. Неохота ей, должно статься, по грязи
хлюпать.
— Так пущай сядет, — сказал я.
Троих не можно увезти, — ответил мужик, — дюже дорога
трудная.

Баба, подобрав юбки чуть ли не до живота, нажимала все быстрее,
однако по такой грязи догнать нас было трудновато.
— А ты что, с ней уговорился, что ли? — спросил я.
— Зачем уговорился? — ответил мужик. — Жена это мне. Что
мне с ней зря уговариваться?
— Да что ты?! Жена? — удивился я. — Зачем же ты ее взял-то?
— Да увязалась баба. Именинница она, видишь, у меня сегодня.
За покупками мы выехали. В кооператив.. . Эвон, гляди, как на­
жимает. Ай, ей-богу, смехота.. .
Мне, городскому человеку, ужасно как стало неловко ехать в те­
леге, тем более, что именинница крыла теперь все громче и громче
и меня, и моих родных, и своего полупочтенного супруга.
Я подал мужику рубль, спрыгнул с телеги и сказал:
— Пущай баба сядет. Я пройдусь.
Мужик взял рубль и, не снимая с головы шапки, засунул его
куда-то под волосы.
Однако свою именинницу он не стал ждать. Он снова зацокал
языком и двинул дальше.
Я мужественно шагал рядом, держась за телегу рукой, потом
спросил:
— Ну, что ж не сажаешь-то?
Мужик тяжело вздохнул:
— Дорога дюже тяжелая. Не можно сажать сейчас.. . Да ничего
ей, бабе-то. Она у меня — дьявол, двужильная.
Я снова на ходу влез в телегу и доехал до самой деревни,
стараясь теперь не глядеть ни на моего извозчика, ни на име­
нинницу.
По дороге мужик сказал:
— Я, видишь ли, собственно, лошадь жалею. Тем более мы не
в колхозе. А мы — единоличники. А то я бабу обязательно бы поса­
дил. На казенную лошадь. Ну да ничто ей. Она у меня может ходить
сколько угодно. По самым худым дорогам.
Я говорю мужику:

— Все-таки она именинница. Надо было бы ее уважить.
— Дома я ее непременно уважу, — сказал мужик. — Но тут
дорога тяжелая, и ты еще влез.
Через полчаса мы приехали.
Мужик сказал:
— Дорога дюже тяжелая, вот что я скажу. За такую дорогу надо
трояк брать с вас, городских. Кажется, видел — я бабу не поса­
дил — до чего тяжелый путь.
Я говорю:
— Против цены не спорю.
И стал с ним расплачиваться.
А когда расплатился, вдруг подошла именинница. Пот катил
с нее градом. Она одернула свои юбки и, не глядя на супруга, ска­
зала:
— Выгружать, что ли?
— Конечно, выгружать, — сказал мужик, — не до лету лежать
товару.
Именинница подошла к телеге и стала выгружать покупки,
унося их в дом.
1930 г.

о время знаменитого крымского землетрясения жил в Ялте
некто такой Снопков.
Он сапожник. Кустарь. Он держал в Ялте мастерскую. Не
мастерскую, а такую каменную будку имел, такую небольшую
халупку.

В

И он работал со своим приятелем на пару. Они оба два приезжие
были. И производили починку обуви как местному населению, так и
курсовым гражданам.
И они жили определенно не худо. Зимой, безусловно, голодовали,
но летом работы чересчур хватало. Другой раз даже выпить было
некогда. Н у, выпить-то, наверное,время хватало. Чего-чего другого...
Так и тут. Перед самым, значит, землетрясением, а именно,
кажется, в пятницу одиннадцатого сентября, сапожник Иван Яков­
левич Снопков, не дождавшись субботы, выкушал полторы бутылки
русской горькой.
Тем более, он кончил работу. И тем более, было у него две бутылки
запасено. Так что чего же особенно ждать? Он взял и выкушал. Тем
более, он еще не знал, что будет землетрясение.
И вот выпил человек полторы бутылки горькой, немножко,
конечно, поколбасился на улице, спел чего-то там такое и назад
к дому вернулся.
Он вернулся к дому назад, лег во дворе и заснул, не дождавшись
землетрясения.
А он, выпивши, обязательно во дворе ложился. Он под крышей
не любил в пьяном виде спать. Ему нехорошо было под потолком.
Душно. Его мутило. И он завсегда чистое небо себе требовал.
Так и тут. Одиннадцатого сентября, в акурат перед самым земле­
трясением, Иван Яковлевич Снопков набрался горькой, сильно
захмелел и заснул под самым кипарисом во дворе.
Вот он спит, видит разные интересные сны, а тут параллельно
с этим происходит знаменитое крымское землетрясение. Домишки
колышутся, земля гудит и трясется, а Снопков спит себе без задних
ног и знать ничего не хочет.
А что до его приятеля, так его приятель с первого удара дал
тигаля и расположился в городском саду, боясь, чтоб его камнем
не убило.
Только рано утром, часов, может, около шести, продрал свои очи
наш Снопков. Проснулся наш Снопков под кипарисом и, значит,

свой родной двор нипочем не узнает. Тем более, ихнюю каменную
будку свалило. Не целиком свалило, а стена расползлась, и забор
набок рухнул. Только что кипарис тот же, а все остальное признать
довольно затруднительно.
Продрал свои очи наш Снопков и думает:
«Мать честная, куда ж это меня занесло? Неужели, думает, я
в пьяном виде вчерась еще куда-нибудь зашел? Ишь ты, кругом
какое разрозненное хозяйство! Только не понять — чье. Нет, ду­
мает, нехорошо так в дым напиваться. Алкоголь, думает, чересчур
вредный напиток, ни черта в памяти не остается».
И так ему на душе неловко стало, неинтересно.
«Эва, думает, забрел куда. Еще спасибо, думает, во дворе прилег,
а ну-те на улице: мотор может меня раздавить или собака может
чего-нибудь такое отгрызть. Надо, думает, полегче пить или вовсе
бросить».
Стало ему нехорошо от этих мыслей, загорюнился он, вынул
из кармана остальные полбутылки и тут же от полного огорчения
выкушал.
Выкушал Снопков жидкость и обратно захмелел. Тем более он
не жрал давно и тем более голова была ослабши с похмелюги.
Вот захмелел наш Снопков, встал на свои ножки и пошел себе
на улицу. Идет он по улице и с пьяных глаз нипочем улицу не
узнает. Тем более после землетрясения народ стаями ходит. И все
на улице, никого дома. И все не в своем виде, полуодетые, с пери­
нами и матрацами.
Вот Снопков ходит себе по улице, и душа у него холодеет.
«Господи, думает, куда же это я, в какую дыру зашел? Или, ду­
мает, я в Батум на пароходе приехал? Или, может, меня в Турцию
занесло? Эвон народ ходит раздевшись, все равно как в тропиках».
Идет, пьяный, и прямо чуть не рыдает.
Вышел на шоссе и пошел себе, ничего не признавая.
Шел, шел, и от переутомления и от сильного алкоголя свалился
у шоссе и заснул, как убитый.

Только просыпается — темно, вечер. Над головой звезды свер­
кают. И прохладно. А почему прохладно — он лежит при дороге
раздетый и разутый. Только в одних подштанниках.
Лежит он при дороге совершенно обобранный и думает:
«Господи, думает, семь-восемь, где же это я обратно лежу?»
Тут действительно испугался Снопков, вскочил на свои босые
ножки и пошел по дороге.
Только прошел он сгоряча верст, может, десять и присел на
камушек.
Он присел на камушек и загорюнился. Местности он не узнает, и
мыслей он никаких подвести не может. И душа и тело у него холо­
деют. И жрать чрезвычайно хочется.
Только под утро Иван Яковлевич Снопков узнал, как и чего.
Он у прохожего спросил. Прохожий ему говорит:
— А ты чего тут для примеру в кальсонах ходишь?
Снопков говорит:
— Прямо и сам не понимаю. Скажите, будьте любезны, где я
нахожусь?
Ну, разговорились. Прохожий говорит:
— Так что до Ялты верст, может, тридцать будет. Эва куда ты
зашел!
Ну, рассказал ему прохожий насчет землетрясения, и чего где
разрушило, и где еще разрушается.
Очень Снопков огорчился, что землетрясение идет, и заспешил
в Ялту. Так через всю Ялту и прошел он в своих кальсонах. Хотя,
впрочем, никто не удивился по случаю землетрясения. Да, впро­
чем, и так никто бы не поразился.
После подсчитал Снопков свои убытки: уперли порядочно. Налич­
ные деньги — шестьдесят целковых, пиджак — рублей восемь, шта­
ны — рубля полтора и сандалии почти что новенькие. Так что набе­
жало рублей до ста, не считая пострадавшей будки.
Теперь И. Я. Снопков собирался ехать в Харьков. Он хочет
полечиться от алкоголя. А то выходит себе дороже.

Чего хочет автор сказать этим художественным произведением?
Этим произведением автор энергично выступает против пьянства.
Жало этой художественной сатиры направлено в акурат против
выпивки и алкоголя.
Автор хочет сказать, что выпивающие люди не только другие
более нежные вещи — землетрясение и то могут проморгать.
Или как в одном плакате сказано: «Не пей! С пьяных глаз ты
можешь обнять своего классового врага! »
И очень даже просто.
1930 г.

ока мы тут с вами решаем разные ответственные вопросы насчет
колхозов и промфинплана — жизнь идет своим чередом. Люди
устраивают свою судьбу, женятся, выходят замуж, заботятся о своем
личном счастьишке, а некоторые даже жулят и спекулируют. Ко­
нечно, в настоящее время спекулировать довольно затруднительно.
Но, вместе с тем, находятся граждане, которые придумывают чего-то
такое свеженькое в этой области.
Вот об одной такой спекуляции я и хочу вам рассказать. Тем
более факт довольно забавный. И тем более это — истинное проис­
шествие. Один мой родственник прибыл из провинции и поделился
со мной этой новостью.
Одна симферопольская жительница, зубной врач О., вдова по
происхождению, решила выйти замуж. Ну, а замуж в настоящее
время выйти не так-то просто. Тем более, если дама интеллигентная

П

и ей охота видеть вокруг себя тоже интеллигентного, созвучного
с ней субъекта.
В нашей, так сказать, пролетарской стране вопрос об интелли­
гентах — вопрос довольно острый. Проблема кадров еще не разре­
шена в положительном смысле, а тут, я извиняюсь, — женихи.
Ясное дело, что интеллигентных женихов нынче не много. То есть
есть, конечно, но все они какие-то такие — или уже женатые, или
же имеют две-три семьи, или вообще лишенцы, что, конечно, тоже
не сахар в супружеской жизни.
И вот при такой ситуации живет в Симферополе вдова, которая
в прошлом году потеряла мужа. Он у ней умер от туберкулеза.
Вот, значит, помер у ней муж. Она сначала, наверное, легко
отнеслась к этому событию. А-а, думает, ерунда. А после видит —
нет, далеко не ерунда, — женихи по свету не бегают пачками.
И, конечно, загоревала. И вот, значит, горюет она около года и
рассказывает о своем горе молочнице. К ней ходила молочница,
молоко приносила. Поскольку муж у ней помер от туберкулеза,
так вот она начала заботиться о себе — усиленно питалась. Вот
она пьет молоко около года, поправляется и между прочим имеет
дамский обывательский разговор со своей молочницей.
Неизвестно, с чего у них началось. Наверное, она пришла на
кухню и разговорилась. Вот, мол, продукты дорожают. Молоко,
дескать, жидковатое и вообще женихов нету.
Молочница говорит:
— Да, мол, безусловно, чего-чего, а этого мало.
Зубной врач говорит:
— Зарабатываю подходяще. Все у меня есть — квартира, обста­
новка, деньжата. И сама, говорит, я не такое уж мурло. А вот,
подите ж, вторично замуж выйти буквально не в состоянии. Прямо
хоть в газете печатай.
Молочница говорит:
— Ну, говорит, газета — это не разговор. А чего-нибудь такое
надо, конечно, придумать.

Зубной врач отвечает:
— В крайнем случае я бы, говорит, и денег не пожалела. Дала бы
денег той, которая меня познакомит в смысле брака.
Молочница спрашивает:
— А много ли вы дадите?
— Да, — говорит врачиха, — смотря какой человек отыщется.
Если, конечно, он интеллигент и женится, то, говорит, червонца
три я бы дала, не сморгнув глазом.
Молочница говорит:
— Три, говорит, это мало. Давайте пять червонцев, тогда я вам
подыму это дело. У меня, говорит, есть на примете подходящий
человек.
— Да, может, он не интеллигентный, — говорит врачиха, —
может, он крючник.
— Нет, говорит, зачем крючник. Он очень интеллигентный.
Он — монтер.
Врачиха говорит:
— Тогда вы меня с ним познакомьте. Вот вам пока червонец
за труды.
И вот на этом они расстаются.
А, надо сказать, у молочницы ничего такого не было на примете,
кроме собственного ее супруга.
Но крупная сумма ее взволновала, и она начала прикидывать
в своем мозгу, как и чего и как бы ей попроще выбить деньги из
рук этой врачихи.
И вот приходит она домой и говорит своему супругу:
— Вот, мол, Николаша, чего получается. Можно, говорит, рублей
пятьдесят схватить так себе, здорово живешь, без особых хлопот.
И, значит, рассказывает ему всю суть дела. Мол, чего, если она
нарочно познакомит его с этой разбогатевшей врачихой, а та сдуру
возьмет да и отсыплет ей пять червонцев.
— И, говорит, в крайнем случае, если она будет настаивать,
можно и записаться. В настоящее время это не составляет труда.

Сегодня ты распишешься, а завтра или там послезавтра — обрат­
ный ход.
А муж этой молочницы, этакий довольно красивый сукин сын
с усиками, так ей говорит:
— Очень отлично. Пожалуйста! Я, говорит, всегда определенно
рад пятьдесят рублей взять за ни за что. Другие ради такой суммы
месяц работают, а тут такие пустяки — записаться.
И вот, значит, через пару дней молочница знакомит своего мужа
с зубным врачом.
Зубной врач сердечно радуется и без лишних слов и причитаний
уплачивает молочнице деньги.
Теперь складывается такая ситуация.
Муж молочницы, этот известный трепач с усиками, срочно запи­
сывается с врачихой, переходит временно в ее аппартаменты и пока
что живет там.
Так он живет пять дней, потом неделю, потом десять дней.
Тогда приходит молочница.
— Так что, говорит, в чем же дело?
Монтер говорит:
— Да нет, я раздумал вернуться. Я, говорит, с этим врачом
жить останусь. Мне тут как-то интересней получается.
Тут, правда, он схлопотал по морде за такое свое безобразное
поведение, но мнения своего не изменил. Так и остался жить у вра­
чихи. А врачиха, узнав про все, очень хохотала и сказала, что по­
скольку нет насилия, а есть свободный выбор, то инцидент исчерпан.
Правда, молочница еще пару раз заходила на квартиру и дико
скандалила, требуя возврата своего супруга, однако ни черта хоро­
шего из этого не вышло. Больше того — ей отказали от места, не
велели больше носить молока во избежание дальнейших скандалов
и драм.
Так за пять червонцев скупая и корыстная молочница потеряла
своего красивого, интеллигентного супруга.
1931 г.

резабавная история произошла со мной на транспорте этой
осенью.
Я ехал в Москву. Из Ростова. Вот подходит почтово-пассажир­
ский поезд в 6.45 вечера.
Сажусь в этот поезд.
Народу не так чтобы безобразно много. Даже, в крайнем случае,
сесть можно. Прошу потесниться. Сажусь.
И вот гляжу на своих попутчиков.
А дело, я говорю, к вечеру. Не то чтобы темно, но темновато.
Вообще сумерки. И огня еще не дают. Провода экономят.
Так вот, гляжу на окружающих пассажиров и вижу — компания
подобралась довольно славная. Такие все, вижу, симпатичные, не
надутые люди.
Прошу их запомнить.
Один такой без шапки, длинногривый субъект, но не поп. Такой
вообще интеллигент в черной тужурке.
Рядом с ним — в русских сапогах и в форменной фуражке.
Такой усатый. Только не инженер. Может быть, он сторож из зооло­
гического сада или агроном. Только, видать, очень отзывчивой
души человек. Он держит своими ручками перочинный ножик и этим
ножиком нарезает антоновское яблоко на кусочки и кормит своего
другого соседа — безрукого. Такой с ним рядом, вижу, безрукий
гражданин едет. Такой молодой пролетарский парень. Без обеих
рук. Наверное, инвалид труда. Очень жалко глядеть.

П

Но он с таким аппетитом кушает. И, поскольку у него нету
рук, тот ему нарезает на дольки и подает в рот на кончике ножа.
Такая, вижу, гуманная картинка. Сюжет, достойный Рембрандта.
А напротив них сидит немолодой седоватый мужчина в черном
картузе. И все он, этот мужчина, усмехается.
Может, до меня у них какой-нибудь забавный разговор был.
Только, видать, этот пассажир все еще не может остыть и все хохо­
чет по временам: «хе-е» и «хе-е».
А очень меня заинтриговал не этот седоватый, а тот, который
безрукий. И гляжу я на него с гражданской скорбью, и очень меня
подмывает спросить, как это он так опростоволосился и на чем ко­
нечности потерял. Но спросить неловко.
Думаю, привыкну к пассажирам, разговорюсь и после спрошу.
Стал посторонние вопросы задавать усатому субъекту, как более
отзывчивому, но тот отвечает хмуро и с неохотой.
Только вдруг в разговор со мной ввязывается первый интелли­
гентный мужчина, который с длинными волосами.
Чего-то он до меня обратился, и у нас с ним завязался разговор
на разные легкие темы: куда едете, почем капуста и есть ли у вас
жилищный кризис на сегодняшний день.
Он говорит:
— У нас жилищного кризиса не наблюдается. Тем более, мы
проживаем у себя в усадьбе, в поместьи.
— И что же, говорю, вы там комнату имеете или собачью
будку?
— Нет, говорит, зачем комнату. Берите выше. У меня девять
комнат, не считая, безусловно, людских, сараев, уборных и так
далее.
Я говорю:
— Может, врете? Что ж, говорю, вас не выселили в революцию,
или это есть совхоз?
— Нет, говорит, это есть мое родовое поместье, особняк. Да вы,
говорит, приезжайте ко мне. Я иногда вечера устраиваю. Кругом

у меня фонтаны брызжут. Симфонические оркестры поминутно
вальсы играют.
— Что же вы, говорю, я извиняюсь, арендатор будете пли вы
есть частное лицо?
— Да, говорит, я частное лицо. Я, между прочим, помещик.
— То есть, говорю, как вас, позвольте, понимать? Бы есть быв­
ший помещик? То есть, говорю, пролетарская революция смела же
вашу категорию. Я, говорю, и зви н яю сь , не могу чего-то разобраться
в этом деле. У нас, говорю, социальная революция, социализм —
какие у нас могут быть помещики.
— А вот, говорит, могут. Вот, говорит, я помещик. Я, говорит,
сумел сохраниться через всю вашу революцию. И, говорит, я плевал
на всех — живу как бог. И нет мне дела до ваших социальных рево­
люций.
Я гляжу на него с изумлением и прямо не понимаю, что к чему.
Он говорит:
— Да вы приезжайте — увидите. Н у, хотите — сейчас заедем
ко мне. Очень, говорит, роскошную барскую жизнь встретите. По­
едем. Увидите.
«Что, думаю, за чорт. Поехать, что ли, поглядеть, как это он
сохранился сквозь пролетарскую революцию? Или он брешет».
Тем более, вижу — седоватый мужчина смеется. Все хохочет:
«хе-е» и «хе-е».
Только я хотел сделать ему замечание за неуместный смех,
а который усатый, который раньше нарезал яблоко, отложил перо­
чинный нож на столик, дожрал остатки и говорит мне довольно
громко:
— Да вы с ними перестаньте разговор поддерживать. Это пси­
хические. Не видите, что ли?
Тут я поглядел на всю честную компанию и вижу — батюшки
мои! Да ведь это действительно ненормальные едут со сторожем.
И который длинноволосый — ненормальный. И который все время
хохочет. И безрукий тоже. На нем просто смирительная рубашка

надета — руки скручены. И сразу не разобрать, что он с руками.
Одним словом, едут ненормальные. А этот усатый — ихний сторож.
Он их перевозит.
Гляжу я на них с беспокойством и нервничаю — еще, думаю,
чорт их побери, задушат, раз они психические и не отвечают за свои
поступки.
Только вдруг вижу — один ненормальный, с черной бородой,
мой сосед, поглядел своим хитрым глазом на перочинный ножик и
вдруг осторожно берет его в руку.
Тут у меня сердце екнуло и мороз по коже прошел. В одну се­
кунду я вскочил, навалился на бородатого и начал у него ножик
отбирать. А он отчаянное сопротивление мне оказывает. И прямо
меня норовит укусить своими бешеными зубами.
Только вдруг усатый сторож меня назад оттягивает.
— Чего вы на них-то навалились, как вам, право, не совестно.
Это ихний ножик. Это не психический пассажир. Вот эти трое — да,
мои психические. А этот пассажир просто едет, как и не вы. Мы у них
ножик одалживали — попросили. Это ихний ножик. Как вам не
совестно!
Которого я подмял, говорит:
— Я же им ножик давал, они же на меня и накидываются. Душат
за горло. Благодарю — спасибо. Какие странные поступки с ихней
стороны. Да, может, это тоже психический. Тогда, если вы сторож,
вы за ним получше глядите. Эвон, накидывается — душит за горло.
Сторож говорит:
— А может, и он тоже психический. Пес его разберет. Только
он не с моей партии. Чего я за ним буду зря глядеть. Нечего мне
указывать. Я своих знаю.
Я говорю задушенному:
— Я извиняюсь, я думал — вы тоже ненормальный.
— Вы, говорит, думали. Думают индейские петухи.. . Чуть,
сволочь, не задушил за горло. Разве не видите, что ли, ихний безум­
ный взгляд и мой — натуральный.

— Нет, говорю, не вижу. Напротив, говорю, у вас тоже в глазах
какая-то муть, и борода тычком растет, как у ненормального.
Один психический — этот самый помещик — говорит:
— А вы дерните его за бороду — вот он и перестанет ненормаль­
ности говорить.
Бородатый хотел закричать караул, но тут мы приехали на
станцию Игрень, и наши психические со своим проводником вышли.
И вышли они довольно в строгом порядке. Только что «безрукого»
пришлось слегка подталкивать.
А после кондуктор нам сказал, что на этой станции Игрень как
раз имеется дом для душевнобольных, куда довольно часто возят
таких психических. И что как же их еще возить? Не в собачьей
теплушке же? Обижаться нечего.
Да я, собственно, и не обижаюсь. Глупо, конечно, произошло,
что разговорился, как дурак, но ничего! А вот которого я подмял, тот,
действительно, обиделся. Он долго глядел на меня хмуро и с испу­
гом следил за моими движениями. А после, не ожидая от меня ничего
хорошего, перешел с вещами в другое отделение. Пожалуйста!
1930 г.

онечно, старый человек не всегда может попасть в ногу с новой
жизнью.
Это особенно почему-то относится к старухам. Вот этот старче­
ский материал вообще, надо честно сказать, как-то слабо разбирается
в современных течениях. Перед ихними старческими глазами какие-

К

то, что ли, круги плавают, или мошки, или пес их знает что, но только
им как бы не до того. Они не слишком-то задумываются о грядущих
судьбах человечества. И они тем более гимнастикой не могут зани­
маться, отчего часто подвержены меланхолии и неверию в творче­
ские силы пролетариата.
Вообще надо сказать, что старухи, воспитанные на прежних
капиталистических делах, зачастую решительно отказываются пере­
страиваться и буквально не хотят хотя бы слегка, что ли, изменить
свою закостенелую психику. Они, знай себе, гнут то, чего было раньше,
и не понимают то, чего есть, и то, чего решительно не может быть.
Особенно если речь идет о деньгах. Если речь идет о деньгах,
то это конченое дело. Тут никакие советы не помогут. Старый чело­
век, он любит заработать, скопить, и вообще у него при виде денег
руки дрожат и ноги подгибаются.
И не только, скажем, глубоко дряхлые старухи гнут эту преж­
нюю линию, но и более молодые, которым, может, там по сорок пять,
пятьдесят, пятьдесят пять лет. Эти тоже малодоступны перевоспи­
танию.
На этой почве на-днях произошло одно прямо возмутительное
дело у нас в Ленинграде.
Тут такие супруги Фарфоровы имели няню. Они взяли ее до
своего ребенка. Они сами не могли своему ребенку обеспечить уход
и ласку. Они оба-два служили на производстве.
Сам Серега Фарфоров служил. И она служила. Он рублей, мо­
жет, шестьдесят брал. И она не меньше полста огребала.
И вот при такой ситуации у них происходит рождение ребенка.
Вот родился у них ребенок, как таковой, и, конечно, пришлось
до него взять няню. А то бы, конечно, они не взяли.
Тем более у них даже такой привычки не было — брать себе нянек.
Они не понимали такого барства.
Но тут тем более им выгодней было иметь няню, чем самой ма­
дам Фарфоровой покинуть место службы и удалиться с производства.
И, вот, конечно, определилась к ним няня.

Не очень такая старая и не очень такая молодая. Одним словом,
пожилая и довольно-таки на вид страхолюдная.
Но за безобразной внешностью Фарфоровы вскоре увидели у нее
доброе сердце. И никак не могли предвидеть, что за гадюку они
пригрели на своей груди.
А они, конечно, нарочно взяли себе такую некрасивую, чтоб она
не шлялась и чтобы не имела личного счастья и чтоб только смотрела
на ихнего младенца. И тем более они ее взяли по рекомендации.
И там им сказали — дескать, это вполне непьющая, пожилая, не­
красивая старуха. И, дескать, она любит детей и прямо с рук их не
спущает. И даром, что это старуха, но это такая старуха, что она
вполне достойна войти в новое бесклассовое общество.
Это им так сказали. Но они еще не имели своего мнения.
И вот они берут себе эту няню и видят, действительно, золото,
а не няня. Тем более она сразу полюбила ребенка. Все время с ним
ходит, с рук не спущает и прямо гуляет с ним до ночи.
А Фарфоровы, являясь передовыми людьми, не перечили в этом.
Они понимали, что воздух и гулянье вполне укрепляют организм
ихнему младенцу. И думают: «Пожалуйста. Пущай гуляет. Тем
более мы будем реже видеть ее зверскую внешность».
И вот происходит такая ситуация.
Утром родители на производство, а ихняя няня берет младенца,
берет пузырек с коровьим молоком и идет гулять по улицам Ленин­
града. И гуляет с ним прямо до глубокой ночи.
Только раз однажды идет по улице член правления Цаплин.
Он — с домкома. Он — одна из главных фигур в правлении.
Вот он идет по улице, думает, может, там про свои интимные дела,
или там кого бы из вверенных ему жильцов на черную доску занести
как злостного неплательщика. И вдруг — смотрит — что такое?
Стоит на углу потрепанная старуха. Держит она на своих руках
младенца. И под этого младенца она просит. Некоторые прохожие
при виде этого зрелища отворачиваются, а некоторые, сочувствуя
чужой беде, подают ей монетку или две на пропитание. А та им кла­

няется. И показывает младенца — дескать, не для себя прошу,
а вот для этого.
Семен Михайлович Цаплин давать ей не хотел, он просто так
поглядел на ее личность. И видит — личность будто знакомая.
И глядит — да, действительно, это суть няня с Фарфоровским ре­
бенком. Тем более обознаться трудно — морда у нее такая, что очень
глубоко в душу западает.
Член правления Цаплин ничего ей на это не сказал и вообще
ни копья не подал, но повернулся и пошел обратно домой.
Неизвестно, как он дожил до вечера, но вечером говорит самому
Фарфорову:
— Я, говорит, чересчур удивляюсь, уважаемый товарищ, но,
говорит, или вы своей домработнице денег не платите, или, говорит,
я не пойму подобной ситуации. А если, говорит, вы ее нарочно засы­
лаете под ребенка просить, то вы, говорит, есть определенно чуждая
прослойка в нашем пролетарском доме.
Фарфоров, конечно, говорит:
— Я извиняюсь, об чем речь? Про что вы говорите — я чего-то
не пойму.
Тогда член правления говорит про то, чего видел, и про то,
чего перечувствовал, наблюдая подобное зрелище.
Тут происходят разные сцены. Происходят крики и улыбки.
И все выясняется. Тогда зовут няню. Ей говорят:
— Как же так можно? Вы что — обалдели? Или вы ненормаль­
ная и у вас в голове не все дома?
Няня говорит:
— В этом пороку нет. Так ли я стою, или мне сердобольные
прохожие в руку дают. Я, говорит, прямо не пойму, об чем разго­
вор. Ребенок через это не страдает. И, может, ему даже забавно видеть
такое вращение людей вокруг себя.
Фарфоров говорит:
— Да, но я не хочу своему ребенку присваивать такие взгляды
с детских лет. Я не дозволю вам производить такие действия.

Мадам Фарфорова, прижимая своего ребенка к груди, говорит:
— Нам это в высшей степени оскорбительно. Мы вас выгоняем
со своего места.
Цаплин говорит:
— А я как член правления скажу: вы всецело правы выгнать
эту бешеную няньку.
Старуха говорит:
— Ах, подумаешь, до чего испугали! Нянь нынче не очень
много — меня, может, с руками оторвут. А я под вашего щенка едва
трешку зарабатывала — а уж упреков не оберешься. Я от вас сама
уйду, поскольку вы какие-то бесчувственные подлецы, а не
хозяева.
После этих слов Фарфоров, рассердившись, накричал на нее и
даже хотел из ее слабого тела вытряхнуть старческую душонку,
но член правления ему не разрешил. После чего ее с позором вы­
гнали. Так она и ушла и рекомендации не взяла и неизвестно, куда
поступила. Но, наверное, она снова где-нибудь няньчит младенца и
под него подходяще зарабатывает.
1931 г.

от, знаете, до чего дошло — напишешь на серьезную тему
не такой слишком смешной рассказ, а уж публика обижается.
— Мы, говорят, хотели веселенькое почитать, а тут про что-то
научное нацарапано. Так нельзя! Фамилия автора должна отвечать
сама за себя.

В

Так что приходится теперь всякий раз извиняться, если чегонибудь не так и если, скажем, темка взята не такая чересчур смехо­
творная.
Другой раз бывают такие малосмешные темки, взятые из жизни.
Так, какая-нибудь драка, мордобой, безобразное убийство или
имущество свистнули.
Тут, действительно, много не посмеешься и не посмешишь поч­
теннейшую публику. И рад бы, так сказать, обслужить читателя
с этой стороны, да обстановка не дозволяет.
Или, например, этот рассказ. Определенно печальный. Про
то, как одна интеллигентная дама потонула.
Так сказать, смеха с этого факта не много можно собрать.
Так что покорнейшая просьба извинить автора за его нахальство
и за то, что он хватается за такие слишком грустные полунаучные
описания.
Ну, как-нибудь потерпите на этот раз, а там в дальнейшем можно
будет расстараться и снова дурака валять.
Хотя надо сказать, что и в этом рассказе будут некоторые смеш­
ные положения. Сами увидите.
Конечно, я не стал бы затруднять современного читателя таким
не слишком бравурным рассказом, но уж очень, знаете, ответ­
ственная современная темка. Насчет материализма.
Одним словом, этот рассказ насчет того, как однажды через не­
счастный случай окончательно выяснилось, что всякая мистика,
всякая идеалистика, разная неземная любовь и так далее и тому
подобное есть форменная брехня и ерундистика. И что в жизни
действителен только настоящий материальный подход и ничего,
к сожалению, больше.
Может быть, это чересчур грустным покажется некоторым осталь­
ным интеллигентам и академикам, может быть, они через это обратно
поскулят, но, поскуливши, пущай окинут взором свою прошед­
шую жизнь и тогда увидят, сколько всего они накрутили на себя
лишнего.

Так вот дозвольте старому грубоватому материалисту, оконча­
тельно после этой истории поставившему крест на многие возвы­
шенные вещи, рассказать эту самую историю. И дозвольте еще
раз извиниться, если будет не такой сплошной смех, как хоте­
лось бы.
Тем более, повторяем, какой уж там смех, если одна дама
потонула. Она потонула в реке. Она хотела итти купаться. И
пошла по бревнам. Там, на реке у берега, были гонки. Такие
плоты. И она имела обыкновение итти по этим бревнам подальше
от берега для простору и красоты и там купаться. И, конечно,
потонула.
Но дело не в этом.
А в деревню Отрадное, по реке Неве, приехал в этом году
на дачу некто такой инженер Николай Николаевич Горбатов.
Он — инженер-технолог или путеец. Одним словом, у него на
форменной фуражке какой-то производственный значок — напиль­
ник и еще чего-то такое. Но не в этом суть.
Весной в этом году приехал в Отрадное этот инженер со
своей молодой супругой Ниной Петровной.
Ничего такого особенного в ней не наблюдалось. Так, дама
и дама. Черненькая такая, пестренькая. Завсегда в ручках цветы.
Или она их держит, или она их нюхает. И, конечно, одета очень
прекрасно.
Несмотря на это, инженер Горбатов ее до того любил, что
было удивительно наблюдать.
Действительно верно, он ничего другого от жизни не имел
и никуда не стремился. Он общественной нагрузки не нес. Он
физкультурой не занимался. Статей не писал. И вообще, надо
откровенно сказать, он избегал общественной жизни.
Он не попал в ногу с современностью. Ему было, конечно,
лет сорок, и он весь был в своем прошлом. Ему, одним словом,
нравилась прошлая буржуазная жизнь с ее разными подушеч­
ками, консоме и так далее.

А в настоящей текущей жизни он ничего, кроме грубого, не
видел и свою личность от всего отворачивал.
И, поскольку она — супруга и не выдаст его, он рассказывал
ей свои разные реакционные мысли и взгляды:
— Я, говорит, человек глубоко интеллигентный, мне, говорит,
доступно понимание многих мистических и отвлеченных картин
моего детства. И я, говорит, не могу удовлетвориться той грубой
действительностью, спецеедством, сокращением, квартирной платой
и так далее. Я, говорит, воспитан на многих красивых вещах и
безделушках, понимаю тонкую любовь ине вижу ничего приличного
в грубых объятиях и так далее и тому подобное.
И вот, в силу всего этого, он оторвался от масс и окончательно
замкнулся в свою семейную жизнь и в свою любовь к этой своей
милочке с цветочками. А она, безусловно, соответствовала своему
назначению.
И, поскольку она была его супругой, она в тон ему пела, со всем
таким соглашалась и чересчур горевала о прежней жизни.
Одним словом, это была поэтическая особа, способная целый день
нюхать цветки и настурции или сидеть на бережку и глядеть вдаль,
как будто там чего-нибудь имеется определенное — фрукты или
ливерная колбаса.
Вот, значит, такие это были супруги со своей любовью.
Про нее нельзя сказать, чтоб она его чересчур любила и обожала,
но он, действительно, глаз с нее не сводил. Утром он уезжает на
пароходе, а она, в своем миленьком пеньюаре, спешит его провожать
на своих тонких интеллигентских ножках. Он ее за локоток придер­
живает, чтоб, боже сохрани, она ножки себе не вывихнула. И чего-то
ей щебечет, воздушные поцелуи с парохода посылает. Одним словом,
противно глядеть.
Вот он уехал, а она села и сидит, что дура, мечтает про разные
отвлеченные вещи. Ну, пойди постирай, если не хочешь физкульту­
рой заняться. Или пойди тому же своему Горбатову кровать прибери.
Нет! Сидит и сидит! И кушать не просит. Зато потом, наверное,

легко растерялась со своими мечтами и не могла через это на сушу
выбраться. Ну, постольку, поскольку она уже потонула, не будем
тревожить ее память разными оскорбительными замечаниями.
Так вот, часов около семи Горбатов приезжал обратно с места
своей службы. Он приезжает с места службы и спешит увидеть свою
голубку.
Он первый прыгает с парохода. И чего-нибудь несет в своих
руках. Или там гостинцы, или там трусики ей, или какой-нибудь
новенький бюстгальтер.
Он дарит ей тут же и сам ее по спинке хлопает, дурачится, обни­
мает. Чего ему! Он, главное, никакой общественной нагрузки не
несет и весь замкнулся в свой горизонт и в свои нежные переживания.
Ну, она посмотрит, чего он принес, нахмурит носик и идет на
своих тонких ножках.
Только, одним словом, она потонула. Очень, конечно, жалко,
вполне прискорбный факт, но вернуть ее к жизни, тем более с нашей
медициной, невозможно.
Конечно, занимайся она в свое время хотя бы зарядовой гимна­
стикой, она нашлась бы в самый последний момент и выплыла бы.
А тут со своими цветами окунулась и враз пошла ко дну, не сопро­
тивляясь природе.
Тем более, она шла по скользким бревнам. Она всегда по этим
бревнам ходила купаться. А тут пошла после дождя на своих француз­
ских каблучках и свалилась. Только что трусички остались на плоту.
А, может быть, она и нарочно в воду сунулась. Может, она жила,
жила с таким отсталым элементом и взяла и утонула. Тем более,
может быть, он заморочил ей голову своей мистикой. Но только,
конечно, вряд ли. Скорей всего, если объяснить психологически,
она поскользнулась на бревнах и потонула.
Конечно, не будем чересчур расстраивать читателей художествен­
ным описанием дальнейших событий. Скажем только, что инженер
Николай Николаевич чрезвычайно убивался и страдал от этого
факта. Он валялся на берегу, рыдал и все такое, но его подруга

погибла безвозвратно, и даже ее тело не могли найти. И от этого
инженер тоже чересчур страдал и расстраивался.
— Если бы, — говорил он своей хозяйке, — она нашлась, я бы
больше успокоился. Но, говорит, такая жуткая подробность, что ее
не нашли, совершенно меня ослабляет. И я, говорит, через это
ночи не сплю и все про нее думаю. Тем более, я ее любил совершенно
неземной любовью, и мне, говорит, только и делов сейчас, что найти
ее, приложиться к ее праху и захоронить ее в приличной могилке
и на ту могилку каждую субботу ходить, чтобы с ней духовно об­
щаться и иметь с ней потусторонние разговоры.
Так он сказал, настриг листочков и на этих листочках написал
крупным шрифтом — мол, нашедшему тело и так далее будет дано
крупное вознаграждение в размере тридцати рублей и тому подобное.
И эти записульки он расклеил по всей деревне и по рыбацкому
поселку.
Только проходит месяц — безрезультатно. Очень многие ее ищут
кошками, баграми и так далее, но почему-то найти не могут.
А он, голубчик инженер Горбатов, ходит все время сторонкой,
ни с кем не здоровается, и только у него и делов, что ожидает —
найдут ли его подругу.
Конечно, никакое горе особенно долго не может продолжаться.
В этом отношении наш организм дивно устроен. И самая кошмарная
драма слишком скоро забывается, и почти ничего от нее не остается.
Так что горе инженера немножко тоже поутихло. Хотя он и про­
должал горевать, считая, что его крупная любовь останется с ним
навеки. И, горюя, он не переехал с дачи, а продолжал ежедневно
ездить, не желая расставаться с дорогами местами.
И вот, в начале сентября, рыбаки отыскали ее тело. Ее течением
отнесло верст на пять и прибило к берегу.
Н у , приезжают к инженеру два рыбака и докладывают — мол,
смотрите, надо опознать, и в случае чего с вас приходится.
Ах, он очень засуетился, побледнел, заторопился в своих движе­
ниях, сел в лодку и поехал с рыбаками.

Не будем особенно сгущать краски и описывать психологиче­
ские подробности, скажем только, что инженер Горбатов тут же на
берегу подошел к своей бывшей подруге и остановился подле нее.
Кругом рыбаки, конечно, стоят молча и глядят на него, чего он ска­
жет — признает ли он или не признает, тем более, признать было,
конечно, затруднительно — время и вода сделали свое черное дело.
И даже грязные тряпки от костюма были теперь мало похожи
на что-нибудь такое приличное, на бывший прекрасный костюм.
Не говоря уже про лик, который был тем более попорчен вре­
менем.
Тогда один из рыбаков, не желая, конечно, терять понапрасну
драгоценное времечко, говорит — дескать, ну, как? Она? Если не
она, так давайте, граждане, разойдемся, чего стоять понапрасну!
Инженер Горбатов наклонился несколько ниже, и тут полная
гримаса отвращения и брезгливости передернула его интеллигент­
ские губы.
Носком своего сапожка он перевернул лицо утопленницы и вновь
посмотрел на нее. После он наклонил голову и тихо прошептал
про себя:
— Да.. . это она!
Снова брезгливость передернула его плечи. Он повернулся на­
зад и быстро пошел к лодке.
Тут рыбаки начали на него кричать — мол, а деньги, деньги,
мол, посулил, а сам тигаля дает, а еще бывший интеллигент и в фу­
ражке.
Горбатов, конечно, без слов вынимает деньги и подает рыбакам
и прибавляет еще пять целковых с тем, чтобы они захоронили эту
даму на здешнем кладбище.
И после этого Н. Н. Горбатов уехал в Отрадное, а оттуда в Ле­
нинград.
А недавно его видели — он шел по улице с какой-то дамочкой.
Он вел ее под локоток и что-то такое выкручивал.
Так вот и вся история.

Память утонувшей и глубокую неземную любовь к ней со стороны
инженера почтим вставанием и перейдем к текущим делам. Тем более,
время не такое, чтоб подолгу задерживаться на утонувших гражда­
нах и подводить под них всякую психологию, физиологию и тому
подобное.
193 1 г.

онечно, об чем может быть речь — дети нам крайне необ­
ходимы.
Государство без них не может так гладко существовать. Они
нам — наша смена. Мы на них надеемся и расчеты на них строим.
Тем более взрослые не так легко могут расстаться со своими
мещанскими привычками. А детишки, может быть, подрастут и
определенно выровняют нашу некультурность.
Так что в этом отношении детей мы прямо на руках должны
носить и пыль с них сдувать, и носики им сморкать. Невзирая на
то — это наш ребенок или ребенок чужой и нам посторонний.
А только этого как раз мало наблюдается в нашей жизни.
Нам вспоминается одно довольно оригинальное событие, которое
развернулось на наших глазах в поезде, не доезжая Новороссийска.
Которые были в этом вагоне, те почти все в Новороссийск ехали.
И едет, между прочим, в этом вагоне среди других такая вообще
бабешечка. Такая молодая женщина с ребенком.
У нее ребенок на руках. Вот она с ним и едет.
Она едет с ним в Новороссийск. У нее муж, что ли, там служит
на заводе. Вот она к нему и едет.

К

И вот она едет к мужу. Все как полагается: на руках у ней ма­
лютка, на лавке узелок и корзинка. И вот она едет в таком виде
в Новороссийск.
Едет она к мужу в Новороссийск. А у ей малютка на руках
очень такой звонкий. И орет и орет, все равно как оглашенный.
Он, видать, хворает. Его, как оказалось, в пути желудочная бо­
лезнь настигла. Или он покушал сырых продуктов, или чего-нибудь
выпил, только его в пути схватило. Вот он и орет.
Одним словом — малютка. Он не понимает, что к чему и зачем
у него желудочек страдает. Ему сколько лет? Ему, может быть,
три года или там два. Не наблюдая детей в частной жизни, затруд­
нительно определить, сколько этому предмету лет. Только он, ви­
дать, октябренок. У него такой красный нагрудничек повязан.
И вот едет эта малютка со своей мамашей в Новороссийск. Они
едут, конечно, в Новороссийск, и как на зло в пути с ним случается
болезнь. И по случаю болезни он каждую минуту вякает, хворает и
требует до себя внимания. И, конечно, не дает своей мамаше ни отдыху
ни сроку. Она с рук его два дня не спущает. И спать не может. И
чаю не может попить.
И тогда перед станцией Лихны она, конечно, обращается до
пассажиров:
— Я, говорит, очень извиняюсь, — поглядите за моим крош­
кой. Я побегу на станцию Лихны, хотя бы супу скушаю. У меня,
говорит, язык в глотке прилипает. Я, говорит, ну, прямо не пред­
вижу конца. Я, говорит, в Новороссийск еду до своего мужа.
Пассажиры, конечное дело, стараются не глядеть, откуда это
говорится, отворачиваются, дескать, еще чего: то орет и вякает,
а то еще и возись с ним! Еще, думают, подкинет. Смотря какая
мамаша. Другая мамаша очень свободно на это решится.
И хотя в дальнейшем этого не случилось и любящая мать оста­
лась при своем ребенке, однако пассажиры не знали всей этой
дальнейшей ситуации и в силу этого отнеслись к просьбе сдержанно —
одним словом, отказали. И, значит, не берутся.

А едет в вагоне, между прочим, один такой гражданин. Он,
видать, городской житель. В кепочке и в таком международном
прорезиненном макинтоше. И, конечно, в сандалиях. Он так обра­
щается до публики:
— То есть, говорит, мне тошно на вас глядеть. То есть, говорит,
что вы за люди — я прямо дивуюсь! Нельзя, говорит, граждане,
иметь такой слишком равнодушный подход. Может, на наших гла­
зах мать покушать затрудняется, ее малютка чересчур сковывает,
а тут каждый от этих общественных дел морду отворачивает. Это,
ну, прямо ведет к отказу от социализма.
Другие говорят:
— Вот ты и погляди за крошкой! Какой нашелся бродяга —
передовые речи в спальном вагоне произносить!
Он говорит:
— И хотя я есть человек холостой и мне чертовски спать хо­
чется и вообще не мое дело в крайнем случае за это самое браться,
но я не имею такого бесчувствия в детском вопросе.
И берет он малютку на руки, качает его и пальцем его забав­
ляет.
Конечно, молодая женщина очень горячо его благодарит и на
станции Лихны сходит.
Уходит она на эту станцию в буфет и долго не является. Поезд
стоит десять минут. Эти десять минут проходят, и уже дается сигнал.
И дежурный махает красной шапкой. А ее нету.. .
И уже дергается состав, и поезд бежит по рельсам, а молодой
матери нету.
Тут происходят разные сцены в вагоне. Которые открыто хохо­
чут, которые хватаются за тормоза и хотят состав остановить.
А сам, который в сандалиях, сидит побледневший, как сукин
сын, и спать больше не хочет. И речей больше не хочет произносить.
Он держит малютку на своих коленях и разные советы слушает.
Ну, один, конечно, советует телеграмму за свои деньги дать,
другие, напротив того, говорят: «Довезите до Новороссийска и

сдайте в ГПУ. А если там малютку не примут, то усыновите в край­
нем случае».
А малютка между тем вякает, хворает и с рук нипочем не уходит.
И вот проходят отчаянных два часа, и поезд, конечно, остана­
вливается на большой станции. Который в сандалиях берет свою
малютку за ножки и хочет пойти на платформу в ГПУ. Только
вдруг молодая мамаша в вагон вкатывается. Она входит в вагон
и так защищается:
— Я, говорит, извиняюсь! Я как горячего супу покушала, так
меня сразу и разморило, и я нарочно зашла в тот соседний вагон
и маленько там подзаснула. Я, говорит, два дни не спавши. А если
бы в этот вагон зашла — я навряд ли бы выспалась.
И берет она своего крошку и снова его няньчит.
Который в сандалиях говорит:
— Довольно неаккуратно поступаете, гражданка! Но раз вы
поспали, то я вхожу в ваше положение. Дети нам — наша смена,
я не против за ними поглядеть.
Тут в вагоне происходит веселый смех, дающий здоровую за­
рядку. И все кончается к общему благополучию.
1931 г.

ынче все, как сговорились, — просят посмешней писать.
Как будто, знаете, это от нас зависит. Как будто мы все из
пальца высасываем. Как будто у нас только и делов, что выдумы­
вать смешные истории.

Н

Хотя вот, впрочем, извольте — расскажу одно комичное при­
ключение. Так сказать, из подлинной жизни.
А стоим мы раз в кино и дожидаем одну знакомую.
Тут, надо сказать, одна особа нам понравилась. Такая довольно
интересная бездетная девица. Служащая.
Ну, конечно — любовь. Встречи. Разные тому подобные слова.
И даже сочинение стихов на тему, никак не связанную со строи­
тельством — чего-то там такое: «Птичка прыгает с ветки на ветку,
на небе солнышко блестит».. .
Любовь в этом смысле завсегда вредно отражается на мировоз­
зрении отдельных граждан. Замечается нытье и разные гуманные
чувства. Наблюдается какая-то жалость к птицам и к людям и
желание тем и другим помочь. И сердце делается какое-то такое чув­
ствительное. Что, говорят, совершенно излишне в наши дни.
Так вот, раз однажды стою в кино со своим чувствительным серд­
цем и дожидаюсь свою даму.
А она, поскольку служащая и не дорожит местом, — любит
опаздывать. И по привычке переносит свое опоздание и на эту лич­
ную почву.
И вот, стою, как дурак, в кино и дожидаюсь.
Так очередь у кассы струится. Так дверь раскрыта на улицу —
заходите. Так я стою. И как-то так энергично стою, весело. Охота
петь, веселиться, дурака валять. Охота кого-нибудь толкнуть, под­
шутить, схватить за нос. На душе пенье раздается, и сердце разры­
вается от счастья.
И вдруг вижу — стоит около входной двери бедно одетая ста­
рушка. Такой у нее рваненький ватерпруфчик, облезлая муфточка,
дырявые старинные прюнелевые башмачонки.
И стоит эта старушка скромно у двери и жалостными глазами
смотрит на входящих, ожидая, не подадут л и ..
Другие на ее месте обыкновенно нахально стоят, нарочно поют
тонкими голосами или бормочут какие-нибудь французские слова,
а эта стоит скромно и даже как-то стыдливо.

Гуманные чувства заполняют мое сердце! Я вынимаю кошелек,
недолго роюсь в нем, достаю рубль и от чистого сердца, с неболь­
шим поклоном, подаю старухе.
И у самого, от полноты чувства, слезы, как бриллианты, блестят
в глазах.
Старушка поглядела на рубль и говорит:
— Это чего?
— Вот, говорю, примите, мамаша, от неизвестного.
И вдруг вижу — у ней вспыхнули щеки от глубокого волнения.
— Странно, говорит, я, кажется, не прошу. Чего вы мне рубль
пихаете.. . Может быть, я дочку жду — собираюсь с ней в кино
пойти. Очень, говорит, обидно подобные факты видеть.
Я говорю:
— Извиняюсь.. . Как же так.. . Я прямо сам не понимаю.. .
Пардон, говорю. Прямо спутался. Не поймешь, кому чего надо.
И кто зачем стоит. Шутки ли, столько народу. Пойди, разбирайся.
Думаю — скверность какая.
И хочу уйти.
Но старуха поднимает голос до полного визга.
— Это что ж, говорит, в кино не пойти — оскорбляют личность!
Как, говорит, у вас руки не отсохнут производить такие жесты!
Да я лучше подожду дочку и в другое кино пойду, чем я буду с вами
сидеть рядом и дышать зараженным воздухом.
Я хватаю ее за руку, извиняюсь и прошу прощения. И поско­
рей отхожу в сторону, а то, думаю, еще чего доброго заметут в мили­
цию, а я даму жду.
Вскоре приходит моя дама. А я стою скучный и бледный и даже
несколько обалдевший и стыжусь по сторонам глядеть, чтобы не
увидеть моей оскорбленной старухи.
Вот я беру билеты и мелким шагом волочусь за своей дамой.
Вдруг подходит ко мне кто-то сзади и берет меня за локоть.
Я хочу развернуться, чтоб уйти, но вдруг вижу — передо мной
старуха.

— Извиняюсь, — говорит она, — это не вы ли мне давеча рубль
давали?
Я чего-то невнятно лепечу, а она продолжает:
— Тут, не помню, кто-то мне давал сейчас рубль.. . Кажется,
вы. Если вы, тогда ладно, дайте. Тут дочка не рассчитала, а вторые
места дороже стоят, чем мы думали. Прямо хоть уходи. Извиняюсь,
говорит, что напомнила.
Я вынимаю кошелек, но моя дама выпускает следующие
слова:
— Совершенно, говорит, не к чему швыряться деньгами. Уж
если на то пошло, я лучше нарзану в буфете выпью.
Нет, я все-таки дал старухе рубль! И мы, в растрепанных чув­
ствах, стали глядеть картину. Под музыку дама меня пилила, го­
воря, что за две недели знакомства я ей пузырек одеколону не мог
купить, а, между прочим, пыль в глаза пускаю и раздаю рубли
направо и налево.
Под конец стали показывать веселую комедию, и мы, забыв
обо всем, весело хохотали.
1932 г.

нас в Ленинграде один старичок заснул летаргическим сном.
Год назад он, знаете, захворал куриной слепотой. Но потом
поправился. И даже выходил на кухню ругаться с жильцами по
культурным вопросам.
А недавно он взял и неожиданно заснул.
Вот он ночью заснул летаргическим сном.

У

Утром просыпается и видит, что с ним чего-то такое неладное.
То есть, вернее, родственники его видят, что лежит бездыханное
тело и никаких признаков жизни не дает. И пульс у него не бьется,
и грудка не вздымается, и пар от дыхания не садится на зеркальце,
если это последнее приподнести к ротику.
Тут, конечно, все соображают, что старичок тихо себе скончался,
и, конечно, поскорей делают разные распоряжения.
Они торопливо делают распоряжения, поскольку они всей семьей
живут в одной небольшой комнате. И кругом — коммунальная квар­
тира. И старичка даже поставить, извините, некуда — до того тесно.
Тут поневоле начнешь торопиться.
А надо сказать, что этот заснувший старикан жил со своими род­
ственниками. Значит, муж, жена, ребенок и няня. И вдобавок он,
так сказать, отец, или, проще сказать, папа его жены, то есть ее
папа. Бывший трудящийся. Все, как полагается. На пенсии.
И нянька — девчонка шестнадцати лет, принятая на службу
на подмогу этой семье, поскольку оба два — муж и жена, то есть
дочь ее папы или, проще сказать, отца — служат на производстве.
Вот они служат и, значит, под утро видят такое грустное
недоразумение — папа скончался.
Ну, конечно, огорчение, расстройство чувств; поскольку неболь­
шая комнатка и тут же лишний элемент.
Вот этот лишний элемент лежит теперь в комнате, лежит эта­
кий чистенький, миленький старичок, интересный старичок, не
могущий думать о квартирных делах, уплотнениях и дрязгах. Он
лежит свеженький, как увядшая незабудка, как скушенное крым­
ское яблочко. Он лежит и ничего не знает, и ничего не хочет, и
только требует до себя последнего внимания.
Он требует, чтоб его поскорей во что-нибудь одели, отдали бы
последнее «прости» и поскорей бы где-нибудь захоронили.
Он требует, чтоб это было поскорей, поскольку все-таки одна
небольшая комната и вообще стеснение. И поскольку ребенок вя­
кает. И нянька пугается жить в одной комнате с умершими людьми.

Ну, глупая девчонка, которой охота все время жить, и она думает,
что жизнь бесконечна. Она пугается видеть трупы. Она — дура.
Муж, этот глава семьи, бежит тогда поскорей в районное бюро
похоронных процессий. И вскоре оттуда возвращается.
— Ну, говорит, все в порядке. Только маленько с лошадьми
зацепка. Колесницу, говорит, хоть сейчас дают, а лошадей раньше,
как через четыре дня, не обещают.
Жена говорит:
— Я так и знала. Ты, говорит, с моим отцом завсегда при жизни
царапался и теперь не можешь ему сделать одолжения — не мо­
жешь ему лошадь достать.
Муж говорит:
— А идите к чорту! Я не верховой, я лошадьми не заведую.
Я, говорит, и сам не рад дожидаться столько времени. Очень, гово­
рит, мне глубокий интерес все время твоего папу видеть.
Тут происходят разные семейные сцены. Ребенок, не привык­
ший видеть неживых людей, пугается и орет благим матом.
И нянька отказывается служить этой семье, в комнате которой
живет покойник. Но ее уговаривают не бросать профессию и обе­
щают ей поскорей ликвидировать смерть.
Тогда сама мадам, уставшая от этих делов, поспешает в бюро,
но вскоре возвращается оттуда бледная, как полотно.
Лошадей, говорит, обещают через неделю. Если б мой муж,
этот дурак, оставшийся в живых, записался, когда ходил, тогда
через три дня. А сейчас мы уже шестнадцатые на очереди. А коляску,
говорит, действительно, хоть сейчас дают.
И сама одевает поскорей своего ребенка, берет орущую няньку
и в таком виде едет в Сестрорецк — пожить у своих знакомых.
— Мне, говорит, ребенок дороже. Я не могу ему с детских лет
показывать такие туманные картины. Аты, как хочешь, так и делай.
Муж говорит:
— Я, говорит, тоже с ним не останусь. Как хотите. Это не мой
старик. Я, говорит, его при жизни не особенно долюбливал, а сей­

час, говорит, мне в особенности противно с ним вместе жить. Или,
говорит, я его в коридор поставлю, или я к своему брату перееду.
А он пущай тут дожидается лошадей!
Вот семья уезжает в Сестрорецк, а муж, этот глава семьи, бежит
к своему брату. Но у брата в это время всей семьей происходит
дифтерит, и его нипочем не хотят пускать в комнату.
Вот тогда он вернулся назад, положил заснувшего старичка
на узкий ломберный столик и поставил это сооружение в коридор
около ванной. И сам закрылся в своей комнате и ни на какие стуки
и выкрики не отвечал в течение двух дней.
Тут происходит в коммунальной квартире сплошная ерунда,
волынка и неразбериха.
Жильцы поднимают шум и вой.
Женщины и дети перестают ходить куда бы ни было, говорят,
что они не могут проходить без того, чтобы не испугаться.
Тогда мужчины нарасхват берут это сооружение и переставляют
его в переднюю, что вызывает панику и замешательство у входя­
щих в квартиру.
Заведующий кооперативом, живущий в угловой комнате, заявил,
что к нему почему-то часто ходят знакомые женщины и он не может
рисковать ихним нервным здоровьем.
Спешно вызвали домоуправление, которое никакой рационали­
зации не внесло в это дело.
Было сделано предложение поставить это сооружение во двор.
Но управдом решительно заявил:
— Это, говорит, может вызвать нездоровое замешательство среди
жильцов, оставшихся в живых, и, главное, невзнос квартирной
платы, которая и без того задерживается, как правило, по полгода.
Тогда стали раздаваться крики и угрозы по адресу владельца
старичка, который закрылся в своей комнате и сжигал теперь разные
стариковские ошметки и оставшееся ерундовое имущество.
Решено было силой открыть дверь и водворить это сооружение
в комнату.

Стали кричать и двигать стол, после чего покойник тихонько
вздохнул и начал шевелиться.
После небольшой паники и замешательства жильцы освоились с
новой ситуацией. Они с новой силой ринулись к комнате. Они начали
стучать в дверь и кричать, что старик жив и просится в комнату.
Однако запершийся долгое время не отвечал. И только через
час сказал:
— Бросьте свои арапские штучки. Знаю, — вы меня на плешь
хотите поймать.
После долгих переговоров владелец старика попросил, чтобы этот
последний подал свой голос.
Старик, не отличавшийся фантазией, сказал тонким голосом
— Хо-хо.. .
Этот поданный голос запершийся все равно не признал за на­
стоящий.
Наконец, он стал глядеть в замочную скважину, предварительно
попросив поставить старика напротив.
Поставленного старика он долгое время не хотел признать за
живого, говоря, что жильцы нарочно шевелят ему руки и ноги.
Старик, выведенный из себя, начал буянить и беспощадно ру­
гаться, как бывало при жизни, после чего дверь открылась, и ста­
рик был торжественно водворен в комнату.
Побранившись со своим родственником о том, о сем, оживший
старик вдруг заметил, что имущество его исчезло и частично тлеет
в печке. И нету раскидной кровати, на которой он только что изво­
лил помереть.
Тогда старик, по собственному почину, со всем нахальством
присущим этому возрасту, лег на общую кровать и велел подать
ему кушать. Он стал кушать и пить молоко, говоря, что он не по­
смотрит, что его это родственники, а подаст на них в суд за расхи­
щение имущества.
Вскоре прибыла из Сестрорецка его жена, то есть его дочь, этого
умершего папы.

Были крики радости и испуга. Молодой ребенок, не вдавав­
шийся в подробности биологии, довольно терпимо отнесся к воскре­
шению. Но нянька, эта шестнадцатилетняя дура, вновь стала про­
являть признаки нежелания служить этой семье, у которой то и
дело — то умирают, то вновь воскресают люди.
На девятый день приехала белая колесница с факелами, запря­
женная в одну черную лошадь с наглазниками.
Муж, этот глава семьи, нервно глядевший в окно, первый уви­
дел это прибытие.
Он говорит:
— Вот, папаня, наконец, за вами приехали лошади.
Старик начал плеваться и говорить, что он больше никуда не
поедет. Он открыл форточку и начал плевать на улицу, крича слабым
голосом, чтоб кучер уезжал поскорей и не мозолил бы глаза живым
людям.
Кучер в белом сюртуке и в желтом цилиндре, не дождавшись
выноса, поднялся наверх и начал грубо ругаться, требуя, чтоб
ему, наконец, дали то, за чем он приехал, и не заставляли бы его
дожидаться на сырой улице.
Он говорит:
— Я не понимаю низкий уровень живущих в этом доме. Всем
известно, что лошади остро дефицитные. И зря вызывать их — этим
можно окончательно расстроить и погубить транспорт. Нет,
говорит, я в этот дом больше не ездок.
Собравшиеся жильцы, совместно с ожившим старичком, выпих­
нули кучера на площадку и ссыпали его с лестницы вместе с сюрту­
ком и цилиндром.
Кучер долго не хотел отъезжать от дома, требуя, чтоб ему в край­
нем случае подписали какую-то путевку.
Оживший старик плевался в форточку и кулаком грозил кучеру,
с которым у него завязалась острая перебранка.
Наконец, кучер, охрипнув от крика, утомленный и побитый,
уехал, после чего жизнь потекла своим чередом.

На четырнадцатый день старичок, простудившись у раскрытой
форточки, захворал и вскоре по-настоящему помер.
Сначала никто этому не поверил, думая, что старик попрежнему
валяет дурака, но вызванный врач успокоил всех, говоря, что на
этот раз все без обмана.
Тут произошла совершенная паника и замешательство среди
живущих в коммунальной квартире. Многие жильцы, замкнув
свои комнаты, временно выехали кто куда.
Жена, то есть, проще сказать, дочь ее папы, пугаясь заходить
в бюро, снова уехала в Сестрорецк с ребенком и ревущей нянькой.
Муж, этот глава семьи, хотел было устроиться в дом отдыха,
но на этот раз колесница неожиданно прибыла на второй день.
Так что все кончилось вполне благополучно.
В общем тут была, как оказалось, некоторая нечеткость работы
с колесницами, временное затруднение, а не постоянное запазды­
вание.
И теперь, говорят, они исправили все свои похоронные недо­
четы и подают так, что прямо — красота. Лучше не надо.
1933 г.

от какое событие развернулось в одной из ленинградских
бань.
Один техник захотел у нас после мытья, конечно, одеться. И
вдруг он с ужасом замечает, что весь его гардероб украли. И только
вор, добрая душа, оставил ему жилетку, кепку и ремень.

В

Он прямо ахнул, этот техник. И сам без ничего стоит около
ящика своего — и прямо не знает, чего ему делать. Он стоит около
ящика в чем его мама родила и руками разводит. Он ошеломлен.
А он — техник. Не без образования. И он прямо не представ­
ляет себе, как он теперь домой пойдет. Он прямо на ногах качается.
Но потом он сгоряча надевает на себя жилетку и кепку, берет
в руки ремень и в таком, можно сказать, отвлеченном виде ходит
по предбаннику, мало чего соображая.
Некоторые из публики говорят:
— В этой бане каждый день кражи происходят.
Наш техник, имея головокружение, начинает говорить уже на
каком-то старорежимном наречии с применением слова «господа».
Это он, наверно, от сильного волнения порастерял некоторые свой­
ства своей новой личности.
Он говорит:
— Меня, господа, главное интересует, как я теперь домой пойду.
Один из немывшихся еще говорит:
— Позовите сюда заведующего. Надо же чего-нибудь ему при­
думать.
Техник говорит слабым голосом:
— Господа, позовите мне заведующего.
Тогда банщик в одних портках бросается к выходу и вскоре
является с заведующим. И тут вдруг все присутствующие замечают,
что этот заведующий — женщина. Техник, сняв кепку с головы,
задумчиво говорит:
— Господа, да что же это такое! Еще того чище! Мы все меч­
тали увидеть сейчас мужчину, но вдруг, представьте себе, прихо­
дит женщина. Это, говорит, чтоб в мужской бане были такие заве­
дующие, это прямо, говорит, какая-то курская аномалия.
И, прикрывшись кепкой, он от волнения садится на диван.
Другие мужчины говорят:
— Чтоб заведующий — женщина, это, действительно, курская
аномалия.

Заведующий говорит:
— Для вас, может, я и курская аномалия. А там у меня через
площадку — дамское отделение. И там, говорит, я далеко не кур­
ская аномалия. Попрошу воздержаться от подобных слов.
Наш техник, запахнувшись в свою жилетку, говорит:
— Мы, мадам, не хотели вас оскорбить. Что вы волнуетесь?
Лучше бы, говорит, обдумали, в чем я теперь домой пойду.
Заведующая говорит:
— Конечно, до меня тут были заведующие мужчины. И на этой
вашей половине они были очень хороши в своем назначении, а в дам­
ском отделении они не годятся. Они туда слишком часто заскаки­
вали. И теперь мужчинам назначения редко дают. А дают все больше
женщинам. И что касается меня, то я захожу сюда по мере надоб­
ности, или когда тут что-нибудь украли. И я от этого не теряюсь.
А что я постоянно нарываюсь тут у вас на оскорбления и меня каж­
дый моющийся непременно обзывает «курская аномалия», то я пре­
дупреждаю — каждого, который меня впредь оскорбит на моем
посту, я велю такого отвести в отделение милиции.. . Что у вас
тут случилось?
Техник говорит:
— Господа, что она ерепенится? Ну ее к чорту! Я не предвижу,
как я без штанов домой пойду, а она мне не позволяет называть
ее «курская аномалия». И она грозит меня в милицию отвести. Нет,
лучше бы тут заведующий был мужчина. По крайней мере он бы
мне мог одолжить какие-нибудь запасные свои брюки. А что тут
заведующая женщина — это меня окончательно побивает. И я,
господа, теперь уверен, что из этой бани я несколько дней не уйду,
вот посмотрите.
Окружающие говорят заведующей:
— Слушайте, мадам, может, тут у вас в бане есть муж. И, мо­
жет быть, он тут у вас имеет лишние брюки. Тогда дайте им в самом
деле их на время поносить. А то они страшно волнуются. И не по­
нимают, как им теперь домой пойти.

Заведующая говорит:
— В дамском отделении у меня полная тишина, а на этой поло­
вине ежедневно происходит прямо извержение вулкана. Нет, гос­
пода, я тут отказываюсь быть заведующей. У меня муж в Вятке
работает. И ни о каких, конечно, штанах не может быть и речи.
Тем более, что сегодня это уже второе заявление о краже. Хорошо,
что в первый раз украли мелочи. А то бы ко мне опять приставали
с брюками. Тогда вот что: если есть у кого-нибудь какие-нибудь
запасные штаны, то дайте им, а то мне на них прямо тяжело гля­
деть. У меня мигрень начинает разыгрываться от всех этих волнений.
Банщик говорит:
— Хорошо, я опять дам свои запасные штаны. Но вообще надо
будет сшить, наконец, казенные. У нас часто воруют, и в этот месяц
у меня прямо сносили мои штаны. То один возьмет, то другой. А это
мои собственные.
Вот банщик дает нашему технику ситцевые штаны, а один из
моющихся дает куртку и шлепанцы. И вскоре наш друг, с трудом
сдерживая рыдания, облачается в этот музейный наряд. И в таком
нелепом виде он выходит из бани, мало чего понимая.
Вдруг после его ухода кто-то кричит:
— Глядите, вон еще чья-то лишняя жилетка валяется и один
носок.
Тогда все обступают эти найденные предметы.
Один говорит:
— Вероятно, это вор обронил. Поглядите хорошенько жилетку,
нет ли там в карманах чего. Многие в жилетках документы держат.
Выворачивают карманы и вдруг там находят удостоверение. Это
пропуск на имя Селифанова, служащего в центральной пошивочной
мастерской.
Тут всем становится ясно, что воровские следы уже найдены.
Тогда заведующая бойко звонит в милицию, и через два часа
у этого Селифанова устраивается обыск.
Селифанов страшно удивляется и говорит:

— Что вы, обалдели? У меня у самого сегодня в этой бане вещи
украли. И я даже делал об этом заявление. А что касается этой
моей жилетки, то ее, наверное, вор обронил.
Тут перед Селифановым все извиняются и говорят ему: это недо­
разумение.
Но вдруг заведующий пошивочной мастерской, где служит этот
Селифанов, говорит:
— Да, я уверен, что вы сами в бане пострадали. Но скажите,
откуда у вас этот кусок драпа, что лежит в сундуке? Этот драп
из нашей мастерской. Его у нас нехватает. И вы его, наверно, взяли.
Хорошо, что я из любопытства пришел вместе с обыском.
Селифанов начинает лепетать разные слова, и вскоре он при­
знается в краже этого драпа.
Тут его моментально арестовывают. И на этом заканчивается
наша банная история и начинаются уже другие дела. Так что мы
и помолчим, чтобы не смешивать две темы.
1935 г.

ехал однажды на велосипеде.
У меня довольно хороший велосипед. Английская марка —
Б . С.А.
Приличный велосипед, на котором я иногда совершаю прогулки
для успокоения нервов и для душевного равновесия.
Очень хорошая, славная современная машина. Жалко только —
колесья не все. То есть колесья все, но только они сборные. Одно

Я

английское, другое московское. И руль украинский. Но все-таки
ехать можно. В сухую погоду.
Конечно, откровенно говоря, ехать сплошное мученье, но для
душевной бодрости, и когда ж
и з н ь не особенно дорога, — я выезжаю.
И вот, стало быть, еду однажды на велосипеде.
Каменноостровский проспект. Бульвар. Сворачиваю на боко­
вую аллею вдоль бульвара и еду себе.
Осенняя природа разворачивается передо мной. Пожелтевшая
травка. Грядка с увядшими цветочками. Желтые листья на дороге.
Чухонское небо надо мной.
Птички щебечут. Ворона клюет мусор. Серенькая собачка лает
у ворот.
Я гляжу на эту осеннюю картинку, и вдруг сердце у меня смяг­
чается, и мне неохота думать о плохом. Рисуется замечательная
жизнь. Милые, понимающие люди. Уважение к личности. И мяг­
кость нравов. И любовь к близким. И отсутствие брани и грубости.
И вдруг от таких мыслей мне захотелось всех обнять, захоте­
лось сказать что-нибудь хорошее. Захотелось крикнуть: «Братцы,
главные трудности позади. Скоро мы заживем, как фон-бароны».
Но вдруг раздается вдалеке свисток.
«Кто-нибудь проштрафился, — говорю я сам себе, — кто-ни­
будь, наверное, не так улицу перешел. В дальнейшем, вероятно,
этого не будет. Не будем так часто слышать этих резких свистков,
напоминающих о проступках, штрафах и правонарушениях».
Снова недалеко от меня раздается тревожный свисток и какието окрики и грубая брань.
«Так грубо, вероятно, и кричать не будут. Ну, кричать-то, мо­
жет быть, будут, но не будет этой тяжелой, оскорбительной брани».
Кто-то, слышу, бежит позади меня. И кричит осипшим го­
лосом:
— Ты чего ж это, сука, удираешь, чорт твою двадцать! Оста­
новись сию минуту.
«За кем- то гонятся»,—говорю я сам себе и тихо, но бодро еду.

— Лешка, — кричит кто-то, — забегай, сволочь, слева. Невыпу­
щай его из виду!
Вижу — слева бежит парнишка. Он машет палкой и грозит
кулаком.
Я оборачиваюсь назад. Седоватый почтенный сторож бежит
по дороге и орет что есть мочи,
— Хватай его, братцы, держи! Лешка, не выпущай из виду!
Лешка прицеливается в меня, и палка его ударяет в колесо вело­
сипеда. Тогда я начинаю понимать, что дело касается меня. Я соска­
киваю с велосипеда и стою в ожидании.
Вот подбегает сторож. Хрип раздается из его груди. Дыханье
с шумом вырывается наружу.
— Держите его! — кричит он.
Человек десять доброхотов подбегают ко мне и начинают хва­
тать меня за руки.
Я говорю:
— Братцы, да что вы, обалдели? Чего вы с ума спятили сов­
местно с этим постаревшим болваном?
Сторож говорит:
— Как я тебе ахну по зубам, — будешь оскорблять при испол­
нении служебных обязанностей.. . Держите его крепче.. . Не выпу­
щайте его, суку.
Собирается толпа. Кто-то спрашивает:
— А что он сделал?
Сторож говорит:
— Мне пятьдесят три года, — он, сука, прямо загнал меня.
Он едет не по той дороге.. . Он едет по дорожке, по которой на вело­
сипедах проезду нет.. . И висит, между прочим, вывеска. А он,
как ненормальный, едет.. . Я ему свищу. А он ногами кружит.
Не понимает, видите ли. Как будто он с луны свалился.. . Хорошо,
мой помощник успел остановить его.
Лешка протискивается сквозь толпу, впивается своей клешней
в мою руку и говорит:

— Я ему, гадюке, хотел руку перебить, чтоб он не мог ехать.
— Братцы, — говорю я, — я не знал, что здесь нельзя ехать.
Я не хотел удирать.
Сторож, задыхаясь, восклицает:
— Он не хотел удирать! Вы видели наглые речи. Ведите его
в милицию. Держите его крепче. Такие у меня завсегда убегают.
Я говорю:
— Братцы, я штраф заплачу. Я не отказываюсь. Не вертите
мне руки.
Кто-то говорит:
— Пущай предъявит документы, и возьмите с него штраф. Чего
его зря волочить в милицию.
Сторожу и нескольким добровольцам охота волочить меня в ми­
лицию, но под давлением остальной публики сторож, страшно ру­
гаясь, берет с меня штраф и с видимым сожалением отпускает меня
восвояси.
Я иду со своим велосипедом, покачиваюсь. У меня шумит в го­
лове и в глазах мелькают круги и точки. Я бреду с развороченной
душой. Я по дороге сгоряча произношу нелепую фразу: «Боже мой».
Я массирую себе руки и говорю в пространство: «Фу!»
Я выхожу на набережную и снова сажусь на свою машину,
говоря: «Ну, ладно, чего там. Подумаешь — нашелся фон-барон,
руки ему не верти».
Я тихо еду по набережной. Я позабываю грубоватую сцену.
Мне рисуются прелестные сценки из недалекого будущего.
Вот я, предположим, еду на велосипеде с колесьями, похожими
друг на друга, как две капли воды. Вот я сворачиваю на эту
злосчастную аллейку. Чей-то смех раздается. Я вижу — сторож
идет в мягкой шляпе. В руках у него цветочек — незабудка или
там осенний тюльпан. Он вертит цветочком и, смеясь, говорит:
— Ну, куда ты заехал, дружочек? Чего это ты сдуру не туда
сунулся? Экий ты, милочка, ротозей. А ну, валяй обратно, а то я
тебя оштрафую — не дам цветка.

Тут, тихо смеясь, он подает мне незабудку. И мы, полюбовав­
шись друг другом, расстаемся.
Эта тихая сценка услаждает мое страдание. Я бодро еду на
велосипеде. Я верчу ногами. Я говорю себе: «Ничего. Душа не
разорвется. Я молод. Я согласен ждать».
Снова радость и любовь к людям заполняют мое сердце. Снова им
хочется сказать что-нибудь хорошее или крикнуть: «Товарищи, мы
строим новую жизнь, мы победили, мы перешагнули через громадные
трудности, — давайте все-таки как-нибудь уважать друг друга».
1932 г.

дин молодой поэт, довольно интересной волевой наружности,
автор книги «Навстречу жизни», влюбился на курорте в одну
недурненькую особу.
Она не была поэтесса, но она имела все время наклонность к поэ­
зии, и от этого наш поэт совершенно от нее растаял.
Кроме того она вдобавок понравилась ему как тип. То есть ее
наружность соответствовала его идеалам.
Она была из блондинок, в то время как там у них, на юге, он
говорит, преобладали все больше черноватые, которые не вызы­
вали у него поэтических эмоций. Тем более, что он был лирик и,
как он говорит, певец революционных будней. В результате чего
он и влюбился в эту особу до потери сознания.
Ну, вообще — поэт. Мировоззрение. Пылкая, забывчивая на­
тура. Стихи пишет. Любитель цветов и хорошо покушать. И ему

О

всякая красота доступна. И он психологию понимает. Знает дам.
И верит в их назначение.
Он встретил ее на южном побережьи, куда он прибыл в сен­
тябре месяце по путевке. И она тоже со своей путевкой прибыла туда
же в сентябре.
И там они имели неожиданное счастье встретиться. Они там
познакомились. И у него возникло чувство к ней. И она тоже им
исключительно увлеклась.
И у них там целый месяц прошел, как в угаре. С одной сторо­
ны — море, природа, беззаботная жизнь на готовом питании, с дру­
гой стороны — понимание с полуслова, поэзия, переживания,красота.
То есть как во сне промелькнули все дни, которые были один
другого лучше.
И вот ударило время разлуки. Наступило время расставанья.
Она вернулась к себе в Ленинград и приступила там к заверше­
нию курса каких-то там исключительных наук. А он прибыл к себе
в Ростов или куда-то там в эти места. И там продолжал свою поэзию.
Но там он продолжать ее не мог, поскольку ему вспоминалась
его особа. Он там тосковал по ней. И, будучи лириком, грустил.
И вот, просидев пару недель в своем южном городе, он вдруг
моментально сложился и, никому ничего не сказав, дернул к своей
особе в далекий Ленинград.
Он только в последний момент сказал своей супруге:
— Возникло чувство к другой. Расстаемся. Деньги буду посы­
лать почтой.
И с этими словами махнул в Ленинград. Тем более она его туда
усиленно звала. Она ему говорила:
— Приезжай скорей. Я живу там совершенно одиноко. Совсем
одна. Кончаю курс науки. Ни от кого не завишу. И мы там будем
продолжать наше чувство.
И теперь, перебирая в своей памяти эти нежные слова, полные
глубокого значения, наш поэт лихорадочно спешил поскорей с ней
встретиться.

И он даже удивлялся, как это он не сообразил сразу выехать
к ней, раз имелись такие великолепные предпосылки.
Короче говоря, он прибыл к ней и вскоре держал ее в своих
объятиях.
И они оба были так довольны, что и сказать нельзя.
Она его спросила: «Надолго ли?», и он ей поэтически ответил:
«Навсегда!»
И они опять были очень довольны.
Но он у ней остановиться не мог, поскольку она жила не одна
в общежитии.
Не без некоторого волнения он вдруг увидел в ее уютной ком­
нате четыре постели, при виде которых сердце оборвалось в его
груди.
Она сказала:
— Живу с тремя подругами по образованию.
Он сказал:
— Я это вижу и недоумеваю. Вы мне сказали о своем одино­
честве, через что я и имел смелость приехать. Вы, кажется, мне
прихвастнули.
Она сказала:
— Я это сказала: «живу одиноко» не в смысле комнаты, а в смысле
чувства и брака.
Он сказал:
— Ах, вон что. В таком случае это недоразумение.
После чего они снова обнялись и долго не могли друг на друга
налюбоваться.
Он сказал:
— Ну, ничего. Я пока буду жить в гостинице. А там мы посмот­
рим. Может быть, вы кончите образование или, может быть, я на­
пишу какие-нибудь ценные стишки.
И она сказала:
— Вот и хорошо.
Он переехал в гостиницу «Гермес» и там стал с ней жить.

Но он порядочно уже поистратился и недоумевал, что же,
собственно, будет дальше. К тому же, на его несчастье, сразу после
его приезда она была два дня п о д р яд именинница. То есть один
день у нее были ее именины. И наш поэт, зная немного жизнь, было
уже совсем успокоился. Но на второй день, без перерыва, ударило
вдруг рождение. И наш поэт совершенно обезумел от трат на это.
На первый день он ей купил кондитерский крендель. И думал —
только и делов. Но, узнавши о рождении, он растерялся и купил
ей бусы. Каково же было его удивление, когда она, получив бусы,
вдобавок сказала:
— Сегодня по случаю моего дня рождения я бы хотела в этих
бусах пройтись с вами в какой-нибудь ресторан.
И при этом она сказала ему еще что-то про Блока, который в свое
время тоже любил почем зря бывать в ресторанах и в кондитерских.
И хотя он ей ответил уклончиво: «То Блок.. . », но все-таки вече­
ром он с ней побывал в ресторане, где страдания его достигли наи­
высшей силы по случаю порционных цен, о которых в Ростове слы­
шали только мельком.
Нет, он не был скуп, наш поэт, но он, так сказать, совершенно
вытряхнулся. И к тому же, имея мелкобуржуазную сущность, он
ей не решился сказать о своем крайнем положении . Хотя намекал,
тчо в гостиницах ему беспокойно. Но она, подумав о его нервности,
сказала:
— Надо взять себя в руки .
Он пытался взять себя в руки. И в день ее рождения попробо­
вал было оседлать свою поэтическую музу, чтоб настрочить хотя
бы несколько мелких стихотворений на предмет, так сказать, про­
дажи в какой-нибудь журнал.
Но не тут-то было. Муза ему долго не давалась, а когда далась,
то поэт просто удивился от того, что у него с ней получилось. Во
всяком случае, по прочтении продукции ему стало ясно, что не
может быть и речи о гонораре. Получилось нечто неслыханное, что
поэт приписал отчасти своей торопливости и неспокойствию духа.

Тогда наш молодой поэт, подумав о превратностях судьбы и
о том, что поэзия — дело, в сущности, темное, не способствующее
ведению легкой жизни, продал на рынке свое пальто.
И налегке побывал со своей барышней там, где она того хо­
тела.
После чего он рассчитывал пару дней прожить легко, стараясь
ни о чем не думать, так сказать, в полное свое удовольствие, сни­
мая пенки с блестящего ресторанного вечера. И только уже после
этого он решил обдумать свое положение. И как-нибудь извернуться.
В крайнем случае он надумал призанять некоторую сумму у своей
особы.
Но на другой день после ее рождения вдруг ударил в Ленин­
граде ранний мороз.
И наш поэт в легком пиджачке стал на улице попрыгивать, го­
воря, что он совершенно закалился там у себя, на юге, и потому
так ходит почти без ничего.
В общем, он простудился. И слег в своей гостинице «Гермес».
Но там удивились его нахальству и сказали, что прежде следует
заплатить за номер, а потом хворать.
Но все же, узнав, что он поэт, отнеслись к нему гуманно и ска­
зали, что вплоть до выздоровления они его не тронут. После како­
вых слов поэт совершенно ослаб физически и дней шесть не подни­
мался с постели, ужасаясь, что даже за лежачего жильца в совет­
ских условиях насчитываются за номер те же суточные деньги.
Барышня его посещала и приносила ему покушать, а то ему при­
шлось бы совсем невероятно. И, может быть, он даже бы не попра­
вился.
После выздоровления поэт было думал снова на п у ш ку поймать
свою музу. Но та вовсе отказала что-либо путное ему присочинить.
И поэт до того упал духом, что дал себе обещание, в случае если
он выпутается благополучно из создавшегося положения, непре­
менно найти службу, чтоб не полагаться в дальнейшем на чистое
искусство.

Правда, после того как у него в номере побывал директор гости­
ницы, поэт еще в третий раз пробовал приблизиться к своей поэзии,
но, кроме как трех строк, ему ничего не удалось из себя выжать:
В который раз гляж у на небо
И слышу там пропеллеров жужжанье,
И кто-то вниз сигает на.. .

Но уже слова «на парашюте» никак не входили в размер стиха.
А сказать «с парашютом» он не решался, не зная авиационной тер­
минологии. После чего поэт окончательно захандрил и сложил
оружие.
Мечты же занять у своей подруги оказались тоже нереальны.
К его удивлению, в тот самый момент, когда он было решился ей
сказать об этом, она сама ему сказала о том же, но только про себя,
а не про него. Так что поэт, ослабший от болезни, не сразу даже
и понял всей остроты ситуации. Она сказала, что ей до получения
пособия осталась ровно неделя и что если он сможет, то пусть ей
кое-что одолжит, тем более что она ему покупала еду во время болезни.
Он сказал: «Непременно».
И после ее ухода решил ликвидировать свой коверкотовый ко­
стюм.
Он продал на рынке костюм, отчасти устроился со своими де­
дами и в одной майке и в спортивных брючках вдруг в один пре­
красный день явился к нам в ленинградский Литфонд, где и рас­
сказал нам эту свою историю.
И мы ему дали за этот рассказ сто рублей на билет, с тем чтобы
он ехал к себе на родину.
И он нам сказал:
— Эта сумма мне хватит, чтобы уехать. А я бы желал прожить
еще тут неделю. Мне бы этого очень хотелось.
Но мы ему сказали:

— Уезжайте теперь. И лучше всего устройтесь там у себя на
работу. И параллельно с этим пишите иногда хорошие стихи. Вот
это будет правильный для вас выход.
Он сказал:
— Да, я так, пожалуй, и сделаю. И я согласен, что молодые
авторы должны, кроме своей поэзии, опираться еще на что-нибудь
другое. А то вон что получается. И это правильно, что за это велась
кампания.
И, поблагодарив нас, он удалился. И мы, литфондовцы, поду­
мали словами поэта:
О, как божественно соединение,
Извечно созданное друг для друга,
Но люди, созданные друг для друга,
Соединяются, увы, так редко.

На этом заканчивается история с начинающим поэтом, о судьбе
которого мы больше не имели сведений.
1935 г.

Ж

ена одного служащего, довольно молодая и очень интересная
дама, выходец из мелкобуржуазной семьи, влюбилась в одного

актера.
Он был артист драмы и комедии. И вот она в него влюбилась.
Или она увидела его на подмостках сцены, и он покорил ее ве­
ликолепной игрой, или, наоборот, она игры его не видела, а он,

может, просто понравился ей своей артистической внешностью,
но только в общем она в него порядочно сильно влюбилась. И даже
она одно время не знала, как ей поступить: уйти ли ей от мужа и
перейти к артисту, или от мужа ей не уходить, а просто увлекаться
актером, не перестраивая своей жизни.
Но потом, увидев, что актер драмы вовсе как ничего не имеет —
ни положения, ничего такого особенного, — решила от мужа не
уходить. Тем более, что артист и сам не горел желанием на ней
жениться, будучи уже человеком, обремененным многочисленной
семьей.
Но поскольку они были влюблены друг в друга, они все же стали
встречаться по временам.
И он ей звонил по телефону, и она к нему забегала на репе­
тицию, чтоб посмотреть, как он бойко играет роли. И через это
она в него еще сильнее влюбилась и мечтала с ним почаще встречаться.
Но поскольку им, собственно, негде было встречаться, то они,
буквально как Ромео и Джульетта, стали встречаться на улице
или в кино или забегали в кафе, чтобы перекинуться нежными
словами.
Но такие короткие встречи их, конечно, мало удовлетворяли,
и они постоянно горевали, что их жизнь неблагоприятно склады­
вается и им даже негде поговорить о своей безумной любви.
А к нему она, конечно, не могла заходить, поскольку артист
был семейный человек. А что касается, если к ней зайти, то она не­
редко его приглашала, когда ее супруг был в учреждении. Но он,
зайдя пару раз, категорически от этого отказался.
Как человек нервный, одаренный, кроме того, болезненным
художественным воображением, он попросту пугался находиться
у нее, думая, что вот, мало ли, сейчас войдет муж и начнутся, мо­
жет быть, крупные разговоры со стрельбой и так далее.
И в силу таких мыслей артист находился у нее в гостях, так
сказать, в ненормальном состоянии и, вообще, полумертвый от
страха.

И тогда она, конечно, перестала его приглашать к себе, по­
скольку видит, что человек ну просто душевно болеет и делается
как бы не от мира сего.
И вот однажды она ему говорит:
— Тогда — вот что! Если хотите со мной повидаться, то при­
ходите в следующий выходной день к моей подруге.
Артист драмы говорит:
— Вот и великолепно! А то, знаете, моя профессия требует
утонченных нервов, и я, говорит, не могу не робеть, находясь у вас.
А у нее была ближайшая подруга Сонечка. Очень миленькая
особа, не без образования. Кажется, из балетных.
И муж нашей дамы вполне одобрял это знакомство, говоря, что
лучшей подруги для жены он себе и не желает.
И вот наша балетная после горячих просьб разрешила своей
подруге повидаться у нее для переговоров с любимым человеком.
И вот утром в выходной день наш артист, получше принаря­
дившись, попорол на это свидание.
А надо сказать, что в трамвае у него случился небольшой эпи­
зод и столкновение с соседом. Ну, вообще, легкая перебранка,
крики и так далее. В результате чего наш артист как человек не­
сдержанный немного более чем следует погорячился. И когда сосед
после перебранки сошел с трамвая, наш артист, не утерпев, плюнул
в него. И был очень рад, что трамвай быстро пошел и оскорбленный
сосед не мог уже догнать его, как хотел.
Однако от этого столкновения настроение нашего артиста не
испортилось. Он встретился со своей симпатией, и они совместно
пошли к подруге, которая проживала в коммунальной квартире,
в небольшой, но уютной комнате, ключ от которой находился теперь
в их руках.
И вот они зашли в комнату, присели на диван, чтоб поговорить
о своей дальнейшей жизни, но вдруг в дверь кто-то постучал.
Молодая дама сделала артисту знак не отзываться, но артист
и без того замер в безмолвии.

Вдруг за дверью раздается голос:
— Скажите, а скоро она вернется?
Наша дама, услышав голос, страшно побледнела и шопотом
сказала актеру, что это голос ее мужа. И что муж, должно быть,
увидел их на улице и вот он теперь их выследил.
Артист драмы, услышав о подобном камуфлете, просто даже
затрясся и задрожал и, затаив дыхание, прилег на диван, с тоской
глядя на свою симпатию.
А голос за дверью говорит:
— Тогда я напишу записку. Скажите, что я заходил.
И вот муж нашей дамы (а это был действительно он), написав
записку, подсунул ее под дверь, и сам пошел к выходу.
Наша дама, очень удивившись, моментально схватила эту
записку и стала читать ее. После чего начала громко рыдать, вопить
и падать на диван.
Артист драмы, немного придя в себя от звуков дамского голоса,
тоже не без удивления зачитал эту записку, в которой говорилось:
«Крошка Сонечка! Я случайно освободился раньше и заскочил к
тебе, но — увы! — не застал. Зайду в три. Крепко целую. Николай».
Наша дама, сквозь слезы и рыдания, говорит артисту:
— Что бы это значило? Как вы думаете?
Артист говорит:
— Скорее всего ваш муж увлекается вашей подругой. И он
зашел сюда не иначе, как отдохнуть от своей семейной жизни. Те­
перь ваша совесть должна быть спокойна, — позвольте вашу ручку.
И только он хотел преподнесть ее ручку к своим шершавым
губам, как раздается неистовый стук в дверь. И за дверью слышится
тревожный голос подруги:
— Ах, откройте поскорее! Это я пришла. Не заходил ли ктонибудь без меня?
Услышав эти слова, наша дама моментально разразилась рыда­
ниями и, открыв дверь, с плачем подала подруге оставленную
записочку.

Та, прочитав записку, немного смутившись, сказала:
— В этом нет ничего удивительного. А раз вы все знаете, то
я скрываться не буду. В общем я прошу вас моментально уйти,
поскольку ко мне должны кое-кто зайти.
Наша дама говорит:
— То есть как кое-кто? Из записки видно, что к тебе сейчас
мой муж зайдет. Хорошенькое дело — уйти в такую минуту! Да
я, может, желаю посмотреть, как этот подлец переступит порог
этого вертепа.
Молодой человек, у которого попросту испортилось настроение
от всех этих передряг, хотел было уйти от греха, но наша дама
в пылу раздражения не велела ему уходить.
Она сказала:
— Вот сейчас явится мой муж, и тогда мы разрубим этот запу­
танный узел.
Услышав слова, близкие к лексикону военной жизни, артист,
найдя шапку, стал уже более энергично прощаться и уходить. Но
тут между подругами произошла перебранка и спор относительно
его самого — надо ли ему уходить.
Сначала обе подруги хотели его оставить до прихода мужа как
вещественное доказательство. Первая — чтоб показать мужу, что
за птица ее подруга, допустившая их в свою комнату, вторая —
чтоб показать, какова его жена.
Но после этого мысли у них переменились. Подруга вдруг не
захотела себя компрометировать, а жена не пожелала уп асть в гла­
зах мужа. И, на этом сговорившись, они велели нашему артисту
моментально поскорей уйти.
И только этот последний, довольный таким оборотом, стал про­
щаться, как вдруг снова раздался стук в дверь. И голос мужа
произнес:
— Дорогая Соня, это я! Откройте!
Тут произошла некоторая паника и замешательство в комнате.
Артист драмы моментально поник духом и, находясь в страшной

тоске, хотел было прилечь на диван, чтоб притвориться больным
или умирающим, но во-время подумал, что как раз в подобном го­
ризонтальном положении по нем и могут скорей всего открыть
огонь как по легкомысленно лежащему на диване.
И в силу этого он стал мотаться по комнате, задевая за все но­
гами и производя страшный шум и грохот.
Пришедший муж, находясь за дверью, крайне удивился задержке
и грохоту и начал уже более энергично колотить в дверь, думая,
что в комнате происходит что-нибудь особенное.
Тогда подруга говорит артисту:
— Вот эта дверь ведет в комнату моего соседа. Я вам сейчас ее
открою. Пройдите туда и оттуда дверь в коридор и на лестницу.
Горячий привет!
И сама поскорей открывает крючок на двери и велит артисту
поскорее уйти, тем более что пришедший муж, услышав в комнате
шум, стал срывать дверь с петель, чтоб войти в комнату. Тогда наш
артист пулей вбежал в соседнюю комнату и хотел было уйти в ко­
ридор, как вдруг заметил, что дверь в коридор была заперта с той
стороны, повидимому, на висячий замок.
Артист бросился было назад, чтоб сказать двум дамам о том,
что он в критическом положении — дверь закрыта, и ему не пройти.
Однако уже было поздно.
В эту комнату был впущен муж, и там поднялся разговор, при
котором появление артиста было бы крайне нежелательным.
Тогда артист как человек неуравновешенный моментально ослаб
от множества событий и, почувствовав крайний физический упадок
и головокружение, прилег на кровать, полагая, что он тут в полной
безопасности.
И вот он лежит себе на кровати и думает разные отчаянные
мысли — о том, о сем и в частности о вздорности любовных порывов.
И вдруг слышит, как кто-то гремит замком в коридоре. Кто-то
такое, одним словом, возится около двери и, должно быть, сейчас
войдет в комнату.

И вдруг дверь действительно открывается, и на пороге показы­
вается человек с корзинкой пирожных и с бутылкой вина.
Увидев человека, лежащего на его кровати, пришедший раскры­
вает рот от удивления и, мало чего понимая, хочет захлопнуть
за собой дверь.
Артист начинает извиняться и лепетать разные слова, и вдруг
он с ужасом видит, что вошедший хозяин комнаты есть не кто иной,
как тот человек, с которым он утром побранился и в которого он
плюнул с площадки трамвая.
Не рассчитывая унести ноги, наш артист снова, как малолетний
ребенок, ложится на кровать, думая, что это в крайнем случае
только сон, который сейчас пройдет, и тогда наступит великолепная
жизнь, без всяких особых неприятностей и передряг.
Вошедший, у которого удивление пересилило гнев, говорит
жалобным голосом:
— Да что же это такое, господа! Ко мне сейчас знакомая при­
дет, а тут, глядите, какое-то мурло расположилось в моей комнате.
Как же он в нее вошел? Через запертую дверь?
Артист, видя, что ему рук не ломают и его не бьют по сопатке,
говорит с душевным подъемом:
— Ах, пардон! Я сию минуту уйду. Я только на секундочку при­
лег отдохнуть.. . Я не знал, что это ваша кровать.. . У меня го­
лова закружилась от множества событий.. .
Тут хозяин комнаты, у которого гнев снова пересилил удивле­
ние, стал кричать:
— Но это безобразие! Он, глядите, вперся с ногами на мою кро­
вать. Да я, может быть, знакомым своим не разрешаю с ногами
находиться. Это что за новости! Какой подлец!
И он подбегает к артисту, хватает его за плечи и буквально вы­
тряхивает с кровати. И вдруг замечает, что личность артиста уже
ему знакома по утреннему происшествию.
Тут наступает небольшая пауза.
Хозяин, мало чего понимая, говорит:

— Ах, вот когда ты мне попался, рыбий глаз!
И хочет его схватить за горло.
Но в это время раздается нежный стук в дверь. Хозяин говорит:
— Ну, скажи спасибо, что ко мне дама сейчас пришла, которую
я жду. А то бы я из тебя сейчас размазню сделал.
И, взяв артиста за воротник, тащит его к дверям, чтоб выпих­
нуть его в коридор, как тряпку, на что артист вполне соглашается
и даже доволен.
Но вдруг открывается дверь, и на пороге комнаты появляется
довольно интересная дама, которая пришла в гости к хозяину и
явилась в некотором роде как бы спасительницей нашего пресло­
вутого артиста.
Однако наш артист при виде дамы просто попятился назад от
изумления и даже закачался, поскольку эта вошедшая дама была
его супруга.
И в смысле совпадения это было действительно нечто порази­
тельное.
Тут наш артист, крайне молчаливый за последние два часа,
начал просто орать и буянить, требуя от жены объяснений, что
значит ото таинственное посещение.
Жена начала плакать и рыдать и говорить, что это ее сослужи­
вец и что она действительно иногда к нему заходит попить чаю с пи­
рожными.
Сконфуженный сослуживец сказал, что теперь, поскольку они
квиты, они могли бы помириться и втроем вылить чаю. На что актер
разразился такой неистовой бранью и криками, что жена впала
в истерику. А ее сослуживец снова полез драться, почувствовав
оскорбление за плевок.
И тогда все соседи прибежали поглядеть, что у них тут делается.
Среди присутствующих оказались также и наша дама с мужем
и с подругой.
Узнав все, что произошло, все шестеро, собравшись в комнате,
стали совещаться, что же им делать.

Которая из балетных так говорит своей подруге:
— Очень просто! Я выхожу замуж за Николая. Артист женится
на тебе, а эти двое сослуживцев тоже составят вполне счастливую
пару, служащую в одном учреждении. Вот как нам надо сделать.
Сослуживец, к которому пришла жена артиста, говорит:
— Здравствуйте, пожалуйста! У ней, кажется, куча ребятишек,
а я на ней буду жениться. Тоже, знаете, нашли простачка.
Артист драмы говорит:
— Я прошу не оскорблять моей жены. Тем более, я не намерен
выдавать ее за первого встречного.
Жена артиста говорит:
— Да я бы к нему и не переехала. Глядите, какая у него ком­
ната! Разве я могу вчетвером, с детьми, тут находиться?
Сослуживец говорит:
— Да я тебя с детьми на пушечный выстрел к этой комнате не
подпущу. Имеет такого подлеца мужа да еще вдобавок мою комнату
хочет отобрать. Вижу — уже лежит один на моей кровати.
Сонечка из балетных примиряюще говорит:
— Тогда давайте так: я выйду за Николая, артист с супругой
так и останутся, как были, а на жене Николая мы женим этого
дурака сослуживца.
Сослуживец говорит:
— Здравствуйте! Еще не легче. Вот я сейчас с ней запишусь.
Держите карман шире! Да я в первый раз вижу эту облезлую фигуру.
К тому же, может, она карманная воровка?!
Артист говорит:
— Просьба не оскорблять наших дам. Я считаю, что это пра­
вильный выход.
Наша дама говорит:
— Ну нет, знаете. Я не намерена из своей квартиры никуда
выезжать. У нас три комнаты и ванна. И не собираюсь болтаться
по коммуналкам.
Сонечка говорит:

— Из-за трех негодяев у нас все пары распадаются, — так было
бы славно. Я за Николая, эта за этого. А эти так.
Тут между дам началась грубая перебранка и счеты о том, о сем.
После чего мужчины, скрепя сердце, решили, что все должно итти
попрежнему. На этом они и разошлись.
Однако совершенно попрежнему не пошло. Сонечка вскоре вышла
замуж за своего соседа, сослуживца жены артиста. И к ней по вре­
менам стал приходить в гости наш артист, который ей понравился
благодаря своему мягкому, беззащитному характеру.
А наша дама, разочаровавшись в обывательском характере арти­
ста, влюбилась в одного физиолога. А что касается Николая, то у
него, кажется, сейчас романов нет, и он всецело погружен в работу,
но с Сонечкой он, впрочем, иногда встречается, и в выходные дни
он нередко ездит с ней за город.
1935 г.

ткровенно говоря, я предпочитаю хворать дома.
Конечно, слов нет, в больнице, может быть, светлей и куль­
турней. И калорийность пищи, может быть, у них более предусмо­
трена. Но, как говорится, дома и солома едома.
А в больницу меня привезли с брюшным тифом. Домашние ду­
мали этим облегчить мои неимоверные страдания.
Но только этим они не достигли цели, поскольку мне попалась
какая-то особенная провинциальная больница, где мне не все по­
нравилось.

О

Все-таки только больного привезли, записывают его в книгу, и
вдруг он читает на стене плакат: «Выдача трупов от 3-х до 4-х».
Не знаю, как другие больные, но я прямо закачался на ногах,
когда прочел это воззвание. Главное, у меня высокая температура,
и вообще жизнь, может быть, еле теплится в моем организме, может
быть, она на волоске висит — и вдруг приходится читать такие
слова. Я сказал мужчине, который меня записывал:
— Что вы, говорю, товарищ фельдшер, такие пошлые надписи
вывешиваете? Все-таки, говорю, больным не доставляет интереса
это читать.
Фельдшер, или как там его, — лекпом — удивился, что я ему
так сказал, и говорит:
— Глядите: больной, и еле он ходит, и чуть у него пар изо рту
не идет от жара, а тоже, говорит, наводит на все самокритику.
Если, говорит, вы поправитесь, что вряд ли, тогда и критикуйте,
а не то мы действительно от трех до четырех выдадим вас в виде
того, что тут написано, вот тогда будете знать.
Хотел я с этим лекпомом схлестнуться, но поскольку у меня
была высокая температура, тридцать девять и восемь, то я с ним
спорить не стал. Я только ему сказал:
— Вот погоди, медицинская трубка, я поправлюсь, так ты мне
ответишь за свое нахальство. Разве, говорю, можно больным такие
речи слушать? Это, говорю, морально подкашивает их силы.
Фельдшер удивился, что тяжело больной так свободно с ним
объясняется, и сразу замял разговор. И тут сестричка подскочила:
— Пойдемте, говорит, больной, на обмывочный пункт.
Но от этих слов меня тоже передернуло.
— Лучше бы, говорю, называли не обмывочный пункт, а ванна.
Это, говорю, красивей и возвышает больного. И я, говорю, не ло­
шадь, чтоб меня обмывать.
Медсестра говорит:
— Даром что больной, а тоже, говорит, замечает всякие тон­
кости. Наверно, говорит, вы не выздоровеете, что во все нос суете.

Тут она привела меня в ванну и велела раздеваться.
И вот я стал раздеваться и вдруг вижу, что в ванне над водой
уже торчит какая-то голова.
И вдруг вижу, что это как будто старуха в ванне сидит, на­
верно из больных.
Я говорю сестре:
— Куда же вы меня, собаки, привели — в дамскую ванну?
Тут, говорю, уже кто-то купается.
Сестра говорит:
— Да это тут одна больная старуха сидит. Вы на нее не обра­
щайте внимания. У нее высокая температура, и она ни на что не
реагирует. Так что вы раздевайтесь без смущения. А тем временем
мы старуху из ванны вынем и набуровим вам свежей воды.
Я говорю:
— Старуха не реагирует, но я, может быть, еще реагирую.
И мне, говорю, определенно неприятно видеть то, что там у вас
плавает в ванне.
Вдруг снова приходит лекпом.
— Я, говорит, первый раз вижу такого привередливого боль­
ного. И то ему, нахалу, не нравится, и это ему нехорошо. Умирающая
старуха купается, и то он претензию выражает. А у неё, может
быть, около сорока температуры, и она ничего в расчет не прини­
мает и все видит, как сквозь сито. И уж во всяком случае ваш вид
не задержит ее в этом мире лишних пять минут. Нет, говорит, я
больше люблю, когда к нам больные поступают в бессознательном
состоянии. По крайней мере тогда им все по вкусу, всем они до­
вольны и не вступают с нами в научные пререкания.
Тут купающаяся старуха подает голос:
— Вынимайте, говорит, меня из воды, или, говорит, я сама
сейчас выйду и всех тут вас распатроню.
Тут они занялись старухой и мне велели раздеваться.
И пока я раздевался, они моментально напустили горячей воды
и велели мне туда сесть.

И, зная мой характер, они уже не стали спорить со мной и ста­
рались во всем поддакивать. Только после купанья они дали мне
огромное, не по моему росту, белье. Я думал, что они нарочно от
злобы подбросили мне такой комплект не по мерке, но потом я уви­
дел, что у них это — нормальное явление. У них маленькие боль­
ные, как правило, были в больших рубахах, а большие — в ма­
леньких.
И даже мой комплект оказался лучше, чем другие. На моей
рубахе больничное клеймо стояло на рукаве и не портило общего
вида, а на других больных клейма стояли у них на спине, а у кого
на груди, и это морально унижало человеческое достоинство.
Но поскольку у меня температура все больше повышалась, то
я не стал об этих предметах спорить.
А положили меня в небольшую палату, где лежало около три­
дцати разного сорта больных. И некоторые, видать, были тяжело
больные. А некоторые, наоборот, поправлялись. Некоторые сви­
стели. Другие играли в пешки. Третьи шлялись по палатам и по
складам читали, чего написано над изголовьем.
Я говорю сестрице:
— Может быть, я попал в больницу для душевнобольных, так
вы так и скажите. Я, говорю, каждый год в больницах лежу, и
н икогда ничего подобного не видел. Всюду тишина и порядок, а у вас
что базар.
Та говорит:
— Может быть, вас прикажете положить в отдельную палату
и приставить к вам часового, чтоб он от вас мух и блох отгонял?
Я поднял крик, чтоб пришел главный врач, но вместо него вдруг
пришел этот самый фельдшер. А я был в ослабленном состоянии.
И при виде его я окончательно потерял свое сознание.
Только очнулся я, наверно, так думаю, дня через три.
Сестричка говорит мне:
— Ну, говорит, у вас прямо двужильный организм. Вы, гово­
рит, сквозь все испытания прошли. И даже мы вас случайно поло­

жили около открытого окна, и то вы неожиданно стали поправляться.
И теперь, говорит, если вы не заразитесь от своих соседних
больных, то, говорит, вас можно будет чистосердечно поздравить
с выздоровлением.
Однако организм мой не поддался больше болезням, и только
я единственно перед самым выходом захворал детским заболева­
нием — коклюшем.
Сестричка говорит:
— Наверно вы подхватили заразу из соседнего флигеля. Там
у нас детское отделение. И вы, наверно, неосторожно покушали
из прибора, на котором ел коклюшный ребенок. Вот через это вы
и прихворнули.
В общем вскоре организм взял свое, и я снова стал поправляться.
Но когда дело дошло до выписки, то я и тут, как говорится, настра­
дался и снова захворал, на этот раз нервным заболеванием. У меня
на нервной почве на коже пошли мелкие прыщики вроде сыпи.
И врач сказал: «Перестаньте нервничать, и это у вас со временем
пройдет».
А я нервничал просто потому, что они меня не выписывали. То
они забывали, то у них чего-то не было, то кто-то не пришел и
нельзя было отметить. То, наконец, у них началось движение жен
больных, и весь персонал с ног сбился.
Фельдшер говорит:
— У нас такое переполнение, что мы прямо не поспеваем боль­
ных выписывать. Вдобавок у вас только восемь дней перебор, и
то вы поднимаете тарарам. А у нас тут некоторые выздоровевшие
по три недели не выписываются, и то они терпят.
Но вскоре они меня выписали, и я вернулся домой.
Супруга говорит:
— Знаешь, Петя, неделю назад мы думали, что ты отправился
в загробный мир, поскольку из больницы пришло извещение, в ко­
тором говорится: «По получении сего срочно явитесь за телом ва­
шего мужа».

Оказывается, моя супруга побежала в больницу, но там изви­
нились за ошибку, которая у них произошла в бухгалтерии. Это
у них скончался кто-то другой, а они почему-то подумали на меня.
Хотя я к тому времени был здоров, и только меня на нервной почве
закидало прыщами. В общем, мне почему-то стало неприятно от
этого происшествия, и я хотел побежать в больницу, чтоб с кемнибудь там побраниться, но как вспомнил, что у них там бывает,
так, знаете, и не пошел.
И теперь хвораю дома.
1936 г.

дин московский работник кинематографии прибыл в Ленин­
град по делам службы.
Он остановился в гостинице «Европа».
Прекрасный уютный номер. Две постели. Ванна. Ковры. Кар­
тинки. Все это располагало нашего приезжего видеть людей и приятно
проводить время.
В общем к нему стали заходить друзья и приятели.
И, как это всегда бывает, некоторые из его приятелей, приходя,
принимали ванну. Поскольку многие живут в квартирах, где нет
ванн. А в баню ходить многие, конечно, не так-то любят и вообще
забывают об этой бытовой процедуре. А тут такой удобный случай:
зашел к приятелю, поболтал, пофилософствовал и тут же помылся.
Тем более тут горячая вода. Казенная простынка и так далее.
И многие, конечно, любят, когда у них есть приезжие друзья.

О

Короче говоря, дней через пять наш приезжий москвич несколько
даже утомился от подобной неуклонной линии своих друзей.
Но, конечно, крепился до самого последнего момента, когда, на­
конец, разыгралась катастрофа.
А к нему как-то вечером пришли почти что сразу шесть знакомых
Тары да бары, и тут же среди гостей образовалась до этой ванны
небольшая очередь.
Трое быстро помылись и, попив чайку, ушли.
Но четвертая была старая дама. Родственница приезжего. И та
мылась исключительно долго. И даже, кажется, что-то стирала из
своего гардероба.
И до того она там долго возилась, что москвич и дожидавшиеся
просто захандрили. Она час с четвертью не выходила из ванны.
Но поскольку она была родная тетка нашего москвича, то он и не
разрешил своим друзьям никаких эксцессов по ее адресу.
Короче, говоря, когда она вышла, было уже далеко за полночь.
Один из приятелей не стал больше ждать. А другой, удивительно
настойчивый и нахальный, все-таки во что бы то ни стало пожелал
непременно сегодня вымыться, чтоб ему завтра быть чистым.
И вот он дождался теткиного выхода. Вымыл ванну. И пустил
горячую воду. И сам прилег на кушетку и стал дожидаться, когда
ванна наполнится. И даже подумал: «Напущу полванны горячей
воды, потом немного добавлю холодненькой и во что бы то ни стало
сегодня вымоюсь».
Но тут как-то случилось, что от сильного утомления он заснул.
И москвич вдобавок задремал на диване.
А вода, наполнив ванну, вышла наружу и в короткое время зато­
пила номер и даже протекла в другой этаж. Но поскольку в нижнем
этаже была гостиная и там никого не было, то катастрофу не сразу
заметили.
Короче говоря, наши два приятеля проснулись от сильного тепла
и пара. Причем москвичу, как он после рассказывал, снился сон,
что он в Гаграх.

Но когда он проснулся, то увидел, что весь номер в воде и поверх
плавают туфли, газеты и разные деревянные изделия.
Горячая вода не дозволила, конечно, сразу прекратить наводне­
ние, поскольку они не решались добежать до ванны, чтоб закрыть
кран. Они, сидя на диванах, не решались спустить ноги в воду, от
которой шел пар.
Но потом, кое-как передвигая стулья и перепрыгивая с одного
стула на другой, перетрусивший приятель москвича добрался до
ванны и закрыл кран.
И только он закрыл кран и вода стала куда-то утекать, как в номер
вбегает администрация с побледневшими лицами.
Осмотрев ванну и нижний этаж, администрация совместно с при­
бывшим инженером стала о чем-то совещаться.
А среди наших друзей завязался тяжелый спор: кто виноват и
кому платить убытки.
Приятель москвича, еле дыша от страха, сказал, что рублей сорок
он как-нибудь покроет, но все, что свыше, пусть оплачивает владе­
лец номера, который легкомысленно допускал мыться посторонних.
Тут между ними завязался спор, который мог бы кончиться пе­
чально, если б рядом не было администрации.
Москвич дрожащим голосом говорит администраторам:
— А скажите, на какую сумму могут быть убытки?
Администрация говорит:
— Видите, внизу в гостиной размыло лепные украшения: одну
крупную фигуру и трех херувимов. Так что это сильно увеличит
расходы.
Услышав о лепных украшениях и херувимах, приятель москвича
буквально задрожал.
Москвич, с тоской взирая на администрацию, прошептал:
— А на какую сумму размыло... этих херувимов?
Инженер говорит:
— Тысчонок, мы так полагаем, семь-восемь будет стоить эта
операция.

Сумма эта совершенно подкосила силы москвича, и он прилег
на диван, мало чего соображая.
А приятель его выказал себя с нехорошей стороны. Он поступил
как подлец, пытаясь дать тигаля. Но был задержан слабой, но честной
рукой приезжего.
Приезжий москвич, еле ворочая языком, говорит администрации:
— Тысчонки бы за две нельзя? В крайнем случае, пес с ними,
с херувимами... Не такое сейчас время, чтоб платить за херувимов.
Я, говорит, стою за антирелигиозность в архитектуре. Я как работ­
ник кино горячо протестую против амуров и херувимов.
Администрация го в о р и т:

— Да вы напрасно, говорит, торгуетесь. Мы, кажется, с вас убыт­
ков не требуем.
Услышав эти слова, приятель москвича закрыл глаза, думая,
что это сон.
Но администрация говорит:
— На вас мы не возлагаем никакой вины. Тут наш технический
недосмотр. Мы плохо рассчитали утечку в о дыэто наша техническая
слабость.
Инженер тут же дает научное п о я с н е н и
нговорит, показывая
е.О
на ванну:
— Видите, тут наверху ванны имеется дырка, в которую вода
должна утекать по мере наполнения ванны. И при научно-правильном
расчете вода не имеет права выйти за пределы краев. Но тут мы выка­
зали некоторую слабость, и дырка, как вы могли видеть, не успела
поглотить текущую жидкость. Так что мы просим у вас извинения
за причиненное беспокойство. В дальнейшем этого не будет. Мы испра­
вим. Это технические неполадки, которым не место в нашей славной
современности.
Услышав эти слова, приятель москвича хотел упасть на колени,
чтоб возблагодарить администрацию и судьбу, но приезжий не разре­
шил ему этого сделать.
Он сказал инженеру:

— Конечно, иначе не могло и быть. Но скажите, кто мне возме­
стит убытки: у меня туфли промокли, и чемодан подмок, и, может
быть, там что-нибудь испортилось благодаря вашей технической
слабости.
Администрация говорит:
— Подайте заявление — мы возместим убытки.
На другой день москвич получил сорок шесть рублей за подмо­
ченный чемодан.
Приятель москвича тоже хотел воспользоваться случаем, чтоб
содрать небольшую сумму за счет техники, но это ему сделать
не удалось, так как он не имел права ночью находиться в чужом
номере.
На другой день он все же пришел в гостиницу и там принял ванну,
несмотря на то, что москвич был этим крайне недоволен и даже
рассердился.
1936 г.

К

одному жильцу с нашей коммунальной квартиры прибыл
из деревни отец его.
Конечно, он прибыл по случаю болезни своего сына. Без этого он,
наверное, до конца своих дней не увидел бы Ленинграда. Но, по­
скольку захворал его сын, вот он и прибыл.
А сын его был наш жилец.
И он служил в одном ресторане официантом. Он там порции
подавал и был на хорошем счету.

И, может быть, стараясь еще больше, он однажды, разгорячив­
шись своим ночным трудом, выскочил на улицу с тем, чтобы пойти
домой, и, конечно, через это простудился на своем, так сказать,
кулинарном посту. Он захворал сначала насморком и семь дней чихал.
Но потом простуда перешла к нему на грудь, и температура вдруг
поднялась до плюс сорока градусов выше нуля.
Вдобавок еще до этого, желая в свободный день культурно про­
вести время, он поехал в Павловск осмотреть дворцы, и там он
немного надорвался, помогая своей супруге войти в вагон.
Так что все это, вместе взятое, дало печальную картину заболе­
вания человека в полном расцвете его сил.
И, будучи от природы мнительным, наш бедный официант был
уверен, что он уже не поправится и уже, как говорится, не приступит
больше к исполнению своих прямых обязанностей.
И вот через это он и пригласил своего папу приехать в Ленин­
град, чтобы сказать ему последнее «прости».
Не то, чтобы он горячо любил своего папеньку и вот теперь на
закате своей жизни он во что бы то ни стало захотел его увидеть,
напротив, он в течение сорока лет о нем не справлялся и совершенно
как бы безучастно относился к факту его существования. Но его
супруга, увидя у своего мужа такую невозможно высокую темпе­
ратуру, скорее из самолюбия, — мол, все, как у людей, — дала
папе телеграмму: дескать, приезжайте в Ленинград, ваш сын за­
хворал.
И когда сын уже начал поправляться, в Ленинград, всем на уди­
вление, прибыл из весьма далеких мест его папенька, в лаптях,
с мешком за спиной и с палкой. Правда, потом оказалось, что у ста­
рика в мешке были сапоги, но он их принципиально не носил, говоря
об этом: «Богатый бережет рожу, а бедный — одежу».
Конечно, все, и в том числе сын, рассчитывали, что приедет скром­
ный, отчасти даже религиозный старец лет семидесяти и будет тут
произносить постные речи и всего пугаться. Но оказалось совер­
шенно, как говорится, напротив.

Оказалось, что старикан был на редкость задиристый, немного
скандалист, грубиян и брехун. И вдобавок он был не то чтобы контр­
революционер, но он отличался исключительной отсталостью в поли­
тическом смысле.
Он моментально во дворе дома схлестнулся с дворником и отодрал
за уши одного подростка, пришедшего в гости к своему дяде, живу­
щему тут двенадцать лет.
Потом он у нас в жакте резко беседовал с председателем, так что
тот удивился, какие бывают взгляды на современность, и даже хотел
об этом сообщить по месту его жительства.
В довершение всего приезжий отец напугал своего сына тем,
что с места в карьер навел в конторе справку, не может ли он
тут получить площадь для постоянного проживания в Ленин­
граде.
Конечно, сам по себе старик, наверное, был сравнительно хоро­
ший, но тут с первого дня его приезда почти все жильцы оказались
не на высоте в смысле культуры. Они все начали над ним подтруни­
вать, шутили над ним, как над дураком, смеялись насчет его провин­
циальных, деревенских манер. И каждый старался сказать ему какуюнибудь чушь, вроде того, как ему при встрече всякий раз говорил
дворник петушиным голосом: «С какого именно колхоза прибыли,
молодой человек?»
Да и сын его, официант Гаврилов, тоже, конечно, не отставал от
общего настроения и в другой раз, давясь от смеха, говорил старику,
нарочно глядя в газету:
— Сегодня, папаня, не ходите на улицу — ожидается облава на
седых и рыжих.
Конечно, все это делалось довольно любовно и без злобы, но всетаки, как говорится, это, наверное, не было чем-нибудь приятным
для приезжего старика, который прожил семьдесят два года и был,
наверное, умнее их всех, вместе взятых. А они думали, что это про­
стофиля, дурак и серый мужик, и вот что с ним делали.
И это, конечно, имело отрицательную реакцию на его поведение.

И сколько дней он тут прожил — столько скандалов имело место.
Были крики, сцены, грубости и так далее.
В довершение всего на седьмой день своего пребывания он в пив­
ной надрызгался и стал там буянить.
И даже его хотели представить в милицию. Но он от всех
скрылся и пошел шляться по улицам.
И вот он идет по улице и песни играет. А сам старенький, седень­
кий и одетый по-деревенски, в высшей степени незатейливо.
И вот он идет по улицам и вдруг видит, что заблудился.
Конечно, — это абсурд тут заблудиться. Тем более, он адрес знает.
Но с пьяных глаз он испугался и даже протрезвел.
И спросил прохожего, куда ему итти. Но прохожий не знал и
велел ему обратиться к органам милиции.
Конечно, наш старик оробел сразу подойти в стоящему на посту
милиционеру и от волнения прошел еще два-три квартала.
Но потом подошел к постовому с опаской, думая, что тот засвистит
изакричит на него.
Но тот, согласно внутренней инструкции, отдал честь подо­
шедшему, приложив к козырьку руку свою в белой перчатке.
Приготовившись к скандалу и привыкши к этому, старик от неожи­
данности немного растерялся и залепетал разные слова, не идущие
к делу.
А постовой, спросив у него, какая ему нужна улица, показал,
куда итти, и, снова отдав честь, занялся своим делом.
Но этот маленький жест почтения и вежливости, рассчитанный
в свое время на генералов и баронов, произвел исключительное впе­
чатление на нашего приезжего старика.
Старик аж задрожал, когда ему постовой отдал честь вторично и,
стало быть, тем самым показал, что тут ошибки не было, а было то,
что ему полагалось.
И тогда старик, как потом выяснилось, снова еще раз подошел
уже к другому милиционеру и снова получил приветствие, которое
с еще большей силой запало в его слабую душу.

Конечно, я не знаю, может ли быть, чтоб это сразу отразилосьна
характере, но все заметили, что старикан вернулся в высшей степени
сдержанный и, проходя мимо дворника, не вступил с ним в обычные
пререкания, а молча отдал ему честь и проследовал к себе.
Не знаю, может ли быть, что такая мелочь и такой, в сущности
пустяк могли сыграть известную роль в смысле перековки характера,
но все заметили, что с папашей Гавриловым что-то произошло другое
и в высшей степени оригинальное.
Кое-кто видел, как он на углу около своего дома пару раз подхо­
дил к милиционеру и с ним вежливо беседовал.
И многие, грубоватые в своем уме, увидев перемену, приписали
ее страху, который старик испытывал, когда его хотели волочить
в милицию. Но некоторые поняли по-другому.
И один интеллигент с нашей квартиры, страдающий сахарной
болезнью, сказал про этот случай:
— Я завсегда отстаивал ту точку зрения, что уважение к лично­
сти, похвала и почтение приносят исключительные результаты
И многие характеры от этого раскрываются, буквально как розы
на рассвете.
Большинство с ним не согласилось, и даже у нас в квартире про­
изошла безрезультатная дискуссия.
А дня через три папаша Гаврилов заявил своему сыну, что срочные
дела требуют его отбытия в деревню.
Некоторые из нашей квартиры, желая загладить перед стариком
свои неуклюжие шутки, пошли его провожать на вокзал.
И, когда поезд тронулся, папа, стоя на площадке, отдал всем
провожающим честь.
И все засмеялись и папа засмеялся и уехал к себе на ро­
дину.
И там он, наверное, внесет теперь некоторую любезность в свои
отношения к людям. И от этого ему в жизни станет еще более светло
и приятно.
1936 г.

дин муж, сильно занятый на службе и перегруженный разными
делами, поручил своей жене присмотреть за займами.
У него выигрышных займов было больше как на две тысячи
рублей. И вот он все надеялся выиграть. Он любил выпить и с дру­
зьями побеседовать. И этот выигрыш был бы ему крайне необходим.
И вот каково же было его удивление, когда кассир на его работе
однажды говорит:
— Поздравляю, Федя, с выигрышем.
Тот удивляется и спрашивает:
— А что такое? Я ничего не знаю. С чем ты мне поздравление
делаешь?
Кассир говорит:
— Да как же — ты выиграл тысячу рублей. Вот, говорит, мы тебе
эти займы выдавали, и у нас остались в списках твои номера. Я для
потехи посмотрел и вижу — ты выиграл. Неужели ты не знаешь?
Это уже было с месяц назад.
Вот наш муж рысью побежал домой и дома говорит:
— Где же выигрыш?
Жена очень смущается и говорит:
— Я не знаю. Ничего подобного. Кассир нахально врет.
Тут у них происходит крупный разговор, в результате чего муж
ей под конец делает такое замечание:
— Тогда, говорит, мне придется на тебя в товарищеский суд по­
дать за сокрытие выигрышей. И хотя мне даже как-то странно подоб­

О

ные дела выносить на решение жактовской общественности, но, тем
не менее, я это сделаю, чтобы доказать, какая ты есть в наши дни на­
хальная и вредная жена, не могущая служить примером для нашей
современности.
И вот на-днях происходит этот товарищеский суд. И все женщины
с их дома присутствуют на этом суде. Поскольку это очень любо­
пытное дело.
Председатель товарищеского суда товарищ Егоров ее спра­
шивает:
— Ну, как дела?
И она, не зная, какой найти выход, говорит:
— Да, это я выиграла. Признаюсь.
Муж говорит:
— Вот видите теперь, что это за персона. Она утаила выигрыш.
И, наверное, что-нибудь на это себе купила.
Председатель говорит:
— Ах да, в самом деле, где же эти деньги?
Жена, не привыкшая стоять перед общественностью, сразу го­
ворит, смутившись:
— Я их отдала.
Муж говорит:
— Посмотрите, она их кому-то отдала. Это прямо интересно ста­
новится.
Председатель говорит:
— Кому ж вы и за что их отдали? Это действительно странно.
Жена, смутившись, говорит:
— Я их отдала Володе.
Муж, закачавшись, говорит:
— Боже мой, товарищ Егоров. Это, вероятно, Володька Нюшин.
Я их давно подозревал. Это хорошо, что я на нее в суд подал. По
крайней мере я теперь кое-что для себя выясняю.
Егоров говорит:
— Суд не входит в ваши интимные отношения. Но поскольку

деньги мужа, то зачем же, глупая, вы их отдали? Вот он на вас теперь
в суд подал, и вам за это приходится судиться.
Тогда жена отбрасывает всякий ложный стыд и произно­
сит речь.
Она говорит:
— В чем дело? Да, я Нюшину передала эти выигрышные деньги.
Кто есть мои муж? Он есть, товарищи, любитель выпить. Он — люби­
тель закусить. Он любит посидеть с друзьями. . . Он есть неудачная
фигура на фоне нашей общественной жизни. И я не намерена скры­
ваться — Нюшин мой любовник. И я ему передала выигрыш. Мой
супруг все равно бы их пропил, а тут, по крайней мере, что-нибудь
да будет.
Муж, снова закачавшись, говорит:
— Лишите ее слова! Мне худо делается.
Судья говорит:
— Не могу же я лишить ее слова — она только что разговорилась.
Какой вы странный.
Жена говорит, употребляя демагогический прием:
— Нюшин есть советский изобретатель. Он дважды что-то изоб­
рел. И он изобретает в третий раз музыкальный ящик. И его откры­
тие, он говорит, перевернет и опрокинет всех композиторов и все
страны Европы. И как я могла, будучи советской гражданкой, от­
дать, деньги пьянице? Нет, я их лучше отдала человеку с гениаль­
ным дарованием.
Муж говорит:
— Отдать тысячу рублей какому-то сопляку! Ой, какая жалость,
что товарищеский суд не может ее приговорить на десять лет.
Судья говорит:
— На десять лет ее, конечно, нельзя приговорить. Но я ей хочу
задать вопрос. Скажите, гражданка, вот вы Нюшина любите и даете
ему такую сумму. А насчет мужа небрежно выражаетесь. А позвольте
вас спросить, зачем тогда вы живете с этим мужем? Вот и жили бы
себе с этим одаренным Нюшиным.

Жена говорит:
— Видите, так Нюшин ничего не имеет. У него вся дорога впереди.
А муж все-таки прилично зарабатывает. И вот, как видите, иногда
выигрывает.
Тогда председатель говорит:
— Нам странно слушать такие речи. Это, говорит, позорный
взгляд на современность. Жить с этим ради денег, а выигрыш давать
другому. Ну, я от вас этого не ожидал. И вас непременно надо к чемунибудь присудить, поскольку вы глубоко отрицательное явление
в нашей жизни.
После чего, посоветовавшись с заседателями, председатель объ­
явил приговор, встреченный аплодисментами: приговорить к об­
щественному порицанию и вернуть мужу половину выигрыша,
поскольку вторая половина принадлежит жене и она в праве этим
распорядиться.
Жена, услышав этот приговор, говорит:
— Деньги я ему, собаке, верну, но я ему, подождите, тоже пулю
завинчу.
И на другой день она в отсутствие мужа продает зеркальный шкаф,
принадлежащий ему, и вдобавок его плюшевую оттоманку. И выру­
ченные деньги возвращает мужу.
Она говорит:
— Поскольку мне принадлежит половина предметов, так вот я
кое-что и продала из твоих вещиц.
Муж, увидев, что проданы по дешевке вещи, служившие украше­
нием его комнаты, пришел в исключительное расстройство. Он пошел
к председателю жакта и сказал ему:
— Она мои вещи уже стала продавать. Я с ней разведусь, по­
скольку я не могу жить с такой арапкой.
Председатель говорит:
— Вот и хорошо.
Через два дня без особых скандалов муж с ней развелся. Но
поскольку жена никуда не уехала и нарочно осталась жить в его

небольшой комнатке, то получился абсурд, благодаря которому муж
от полного расстройства чувств сильно прихворнул.
А что касается изобретателя Нюшина, то он не довел свое изобре­
тение до конца, а, получив деньги, загулял и благодаря этому по­
ссорился со своей дамой-патронессой — покровительницей изобре­
телей. Но она, собственно, недолго расстраивалась и, видя, что она
теперь с двух сторон свободна, вступила в связь с одним инжене­
ром. Но поскольку инженер был женат, то получился опять абсурд,
так как разведенный муж не мог даже теперь выгонять его, когда тот
заскакивал в гости к его бывшей половине.
Но тут, к счастью мужа, у которого уже возник невроз сердца,
она разошлась со своим инженером и неожиданно вышла замуж за
одного провинциального фотографа, который прибыл в Ленинград
за фотографическими принадлежностями. Но тут он ее встретил, влю­
бился и увез ее с собой в Торжок.
А бывший ее муж до того этому обрадовался, что снова стал здо­
ров и даже перед отъездом подарил ей какой-то красивый расписной
коврик, чтобы она совместно со своим дураком-фотографом могла
уютно обставить свое новое жилище.
1936 г .

едавно в нашем кооперативе произошла кража.
Кражу совершили в ночное время.
Какой-то вор забрался с черного хода в магазин и сильно там
похозяйничал.
И, главное, дворник у ворот спал, ничего такого не заметил.

Н

— Какие-то сны, говорит, мне, действительно, в эту ночь пока­
зывали, но ничего такого особенного я не слыхал.
А он очень, между прочим, перепугался, когда это воровство
обнаружили. Бегал по магазину, за всех цеплялся. Умолял его не
подводить.
Заведующий говорит:
— Твое дело маленькое. Что ты спал, за это тебя, конечно, по
головке не погладят, но навряд ли тебе пришьют какое-нибудь обви­
нение. Так что ты не пугайся. Не путайся тут под ногами и не нерви­
руй работников прилавка своими восклицаниями. А иди себе и досы­
пай дома.
Но дворник не уходит.
Он стоит и расстраивается.
Главное, его расстраивает, что так много украли.
— Вот этого, говорит, я прямо не могу понять. Я сплю завсегда
чутко и ноги протягиваю вдоль ворот. Не может быть, чтобы через
меня два мешка сахару перенесли. Мне это очень странно.
Заведующий говорит:
— Дюже крепко спал! Это ужасти подобно, сколько украли!
Дворник говорит:
— Чтоб много украли, этого не может быть. Я бы проснулся.
Заведующий говорит:
— А вот сейчас составим акт и увидим, какая ты есть ворона —
какой убыток государству причинил.
Тут они начали составлять акт в присутствии милиции.
Начали говорить цифры. Подсчитывать. Прикидывать. И все
такое.
Бедняга-дворник только руками всплескивает и чуть не плачет —
до того, видать, граждански страдает человек, сочувствует государ­
ству, и унижает себя за сонное состояние.
Заведующий говорит:
— Пишите: «Девять пудов рафинаду. Папирос — сто шестьдесят
пачек. Дамские чулки — две дюжины. Восемь кругов колбасы. . . »

Он диктует, а дворник прямо подпрыгивает при каждой
цифре.
Вдруг кассирша говорит:
— Из кассы, — запишите, — украли мелкие деньги на сорок
рублей. Три чернильных карандаша и ножницы.
При этих словах дворник начал даже хрюкать и приседать —
до того, видать, огорчился человек от громадных убытков.
Заведующий говорит милиции:
— Уберите этого дворника! Он только мешает своим хрюканьем.
Милиционер говорит:
— Слушай, дядя, уходи домой! Тебя попросят, когда надо
будет.
В это время счетовод кричит из задней комнаты:
— У меня висело шелковое кашне на стене, теперь его нету. Прошу
записать, — я потребую возместить мне убытки.
Дворник вдруг говорит:
— Ах он, подлец! Я не брал у него кашне. И восемь кру­
гов колбасы — это прямо издевательство! Взято два круга
колбасы.
Тут наступила в магазине полная тишина.
Дворник говорит:
— Пес с вами! Сознаюсь. Я своровал. Но я сравнительно чест­
ный человек. И меня, может быть, возмущает такое составление акта.
Я не дозволю лишнее приписывать.
Милиционер говорит:
— Как же это так? Значит, дядя, выходит, что это ты проник
в магазин?
Дворник говорит:
— Я проник. Но я не трогал эти сорок рублей и ножницы, и это
паршивое кашне. Я, говорит, взял, если хотите знать, полмешка са­
хару, дамские чулки одну дюжину и два круга колбасы. И я, говорит,
не дозволю иметь такое жульничество под моим флагом. Я стою на
страже государственных интересов. И меня, как советского человека,

возмущает, что тут делается — какая идет нахальная приписка под
мою руку.
Заведующий говорит:
— Конечно, мы можем ошибиться. Но мы проверим. Я очень рад,
если меньше украли. Сейчас мы все это прикинем на весы.
Кассирша говорит:
— Пардон, свертки с мелочью завалились в угол. Но ножниц
нету.
Дворник говорит:
— Ах, я ей плюну сейчас в ее бесстыжие глаза! Я не брал у нее
ножней. А ну, ищи лучше, куриная нога! Или я тебя сейчас из кассы
выну.
Кассирша говорит:
— Ах, верно, ножницы нашлись. Они у меня за кассу завалились.
И там лежат.
Счетовод говорит:
— Кашне тоже найдено. Оно у меня в боковом кармане забол­
талось.
Заведующий говорит:
— Вот что, перепишите акт. Сахару, действительно, нехватает
пол мешка.
Дворник говорит:
— Считай, холера, колбасу. Или я сам за себя не отвечаю. У меня,
если на то пошло, есть свидетельница — тетя Нюша.
Вскоре подсчитали товар. Оказалось, украли все, как сказал двор­
ник.
Его взяли и увели в отделение.
И его тетю Нюшу тоже задержали. У ней эти продукты были спря­
таны.
Так что, как видите, — украли на копейку, а навернули на ты­
сячу.
Вот какие бывают кражи!
1936 г.

егодня хотелось бы рассказать вам, дорогие друзья, что-ни­
будь весьма интересное, достойное вашего внимания, что-нибудь
спешное и вместе с тем мужественное, что-нибудь такое, от чего заби­
лось бы ваше сердце более усиленно, чем обычно.
Вот извольте прослушать небольшую, но славную историйку про
одного молодого летчика.
Он сам рассказал мне эту историйку с просьбой огласить ее в пе­
чати.
Вот что он мне рассказал.
В летную школу он поступил благодаря жажде знаний и горячему
стремлению принести пользу своей стране.
А перед тем, как поступить в школу, он съездил на два дня в свою
деревню — поговорить со своей матерью и с ней посоветоваться.
И вот он приезжает в свои родные места. И докладывает своей
матери — дескать, вот на что он решился.
Его мама говорит ему:
— Вот и хорошо.
А там у него в деревне проживала одна милая девушка, с кото­
рой он был довольно хорошо знаком.
И такая (как он мне сказал) бытовая мелкая подробность — эта
девушка ему нравилась, он был в нее влюблен, и он решил на ней
жениться.
И она тоже мечтала за него выйти замуж.

С

И вот он повидался с ней и доложил ей о своих дальнейших летных
перспективах.
Она обрадовалась, что он будет летчиком. Но немножко запла­
кала. Она, молоденькая девчонка, подумала, что, наверное, это очень
жутко летать. Она, по неопытности в летном деле, испугалась за него
и за свое, еще несостоявшееся, счастье.
Но он ей сказал:
— Это непременно будет, как я решил.
И она ответила ему:
— Вот и хорошо.
И они решили записаться в тот день, когда он на праздники
приедет в отпуск.
Он вернулся по месту назначения в свою летную школу и стал там
изучать то, что ему преподавали.
И вот незаметно проходит время, и вскоре приближаются празд­
ники.
Наш молодой будущий летчик является к начальнику школы и
просит отпустить его на один день пораньше, поскольку он хотел
бы записаться со своей знакомой.
Начальник школы говорит:
— Хорошо, я вас отпущу. Но вот я смотрю список ваших заче­
тов и с грустью вижу, что у вас нет прыжка с высоты семисот метров.
А мне непременно надо, чтоб этот прыжок вы совершили до своего
отъезда.
Наш летчик, замявшись, говорит:
— Тогда завтра утром пораньше я это исполню, поскольку в обед
идет мой поезд.
Начальник говорит:
— Вот и хорошо.
А надо сказать, что у нашего молодого летчика настроение тогда
было не в пользу прыжка.
Последние три дня он непрестанно думал о своей знакомой. Мечтал
о встрече. Сделал ей даже надпись в стихах на своей фотокарточке.

И при таком лирическом настроении прыгать ему не так уж исклю­
чительно хотелось. Такое все-таки тихое, земное дело — женитьба
и вдруг, извольте — прыгайте с такой безумной вышины.
Это, конечно, не совпадало с его умозрительным настроением.
А так-то он был не против прыжка.
Но все-таки наш молодой летчик решил исполнить задание. И для
этой цели он встал утром чуть свет и стал ожидать, когда его возьмут
на самолет.
Но тут он видит, что с этим делом начальство не особенно торо­
пится. Начальник школы, как нарочно, вызвал к себе пилота, с ко­
торым наш прыгун должен лететь, и долго с ним беседовал. А время
идет. И до поезда остается не так-то много времени.
Но вот наконец все готово. И пилот поднимается с нашим молодым
летчиком на высоту 1500 метров.
Наш молодой прыгун ожидает снижения и знака прыгать, но лет­
чик между тем не снижается и никаких знаков не подает.
И вот они летят уже минут сорок. И наш прыгун глядит на лет­
чика с недоумением и великой досадой.
Вдруг летчик делает знак рукой — приготовиться к прыжку.
Наш молодой прыгун выходит на крыло самолета и по данному
знаку бросается вниз.
Несколько секунд он летит как камень в пространстве. Потом
парашют раскрывается над ним, и наш юный летчик плавно спу­
скается на землю.
Он спускается вниз и с огорчением глядит на землю. И видит,
что он спускается вблизи какой-то деревни. Какие-то маленькие
домики все ближе и ближе. Какие-то люди бегут, показывая на него
руками.
Тут он приземляется. И видит, что он лежит на каком-то огороде.
И к нему со всех сторон бегут люди.
Наш молодой летчик встает, отцепляет парашют и собирается отве­
чать на все вопросы, которые сейчас ему будет задавать сельское
население.

Вот народ собирается вокруг него кольцом.
Он обводит всех глазами.
И что за удивительная странность! Он видит все знакомые лица,
Вот — тетушка Дарья собственной персоной. Вот их сосед Иван
Кузьмич. Вот председатель колхоза.. .
Летчик протирает свои глаза, чтобы удостовериться — не снится
ли ему все это. Но нет. Он видит своих односельчан. И среди них он
видит свою знакомую Варю.
Та узнает его и восклицает «ах». И делает по направлению к нему
несколько шагов.
И тогда ему вдруг становится все ясным. Тогда он понимает, что
начальник школы приказал летчику доставить его к месту назначе­
ния с тем, чтобы заодно, не теряя напрасно драгоценного времени,
исполнить обязательство.
И вот он стоит на огороде. И от волнения и радости снимает свой
кожаный шлем.
Тут все односельчане моментально узнают его. Некоторые ему
аплодируют. Другие кричат «ура». И его знакомая Варя целует его
в щеку своим миленьким ротиком.
Тут начинается полный восторг среди всех присутствующих. Все
смеются и говорят:
— Эвон, глядите, женихов уж начали с неба подавать.
Тут происходит смех, улыбки. Некоторые бросают шапки в воз­
дух и поют.
И вот наш жених, взяв Варю за ручку, идет к своему дому.
Его старая мама выходит на крыльцо. И от удивления всплески­
вает руками.
Тут же появляется престарелый Варин папа, Антон Михайлов.
И такая радость происходит среди всех, что и передать вам нет
никакой возможности.
В тот же день празднуется свадьба.
За ужином молодой летчик встает из-за стола, поднимает стакан
и говорит:

— Мой первый тост я произношу за нашу молодую прекрасную
страну и за ее славных руководителей, ведущих нас от победы
к победе.
И второй тост наш молодой летчик произносит за Варю и родных.
И тогда Варя несмело встает со своего места и тихими словами
произносит добавочный тост за начальника школы, который дал та­
кой удачный небесный маршрут ее молодому мужу.
Тут снова все смеются, аплодируют и пьют за славного началь­
ника школы.
1937 г.

авеча еду в трамвае. И стою, конечно, на площадке, поскольку
я не любитель внутри ехать.
Стою на площадке и любуюсь окружающей панорамой.
А едем через Троицкий мост. И очень вокруг поразительно
красиво. Петропавловская крепость с золотым шпилем. Нева со
своим быстрым течением. Тут же солнце закатывается. Одним сло­
вом, очень, как раньше говорилось, божественно.
И вот стою на площадке, и душа у меня очень восторженно вос­
принимает каждую краску, каждый шорох и каждый отдельный
момент.
Разные возвышенные мысли приходят. Разные гуманные фразы
теснятся в голове. Разные стихотворения на ум приходят. Из Пушкина
что-то такое выплывает в память: «Тятя, тятя, наши сети притащили
мертвеца.. . »

Д

И вдруг кондукторша разбивает мое возвышенное настроение,
поскольку она начинает спорить с одним пассажиром.
И тут я, как говорится, с высоты заоблачных вершин спускаюсь
в надземный мир с его узкими интересами и мелкими страстями.
Молодая, интересная собой кондукторша ядовито говорит пас­
сажиру:
— Что же вы думаете: я даром вас повезу? Платите, короче го­
воря, деньги или сойдите с моего вагона.
И слова, которые она произносит, относятся к скромно одетому
человеку.
И стоит этот человек со своим постным лицом и, одним словом,
не платит за проезд. Он отвиливает платить. И то роется в карманах
и ничего там не находит, то говорит уклончиво:
— Такая славненькая кондукторша, и такие хорошенькие у нее
губки, и так она сильно расстраивается и этим портит свою наруж­
ность.. . Ну, нет у меня денег.. . Сейчас сойду, только одну оста­
новку проеду.. .
— То есть никакой остановки я тебе даром не дам проехать, —
говорит кондукторша. — А если у тебя денег нет, так зачем же ты,
нахал, в трамвай влез? Вот чего я никак не пойму.
Пассажир говорит:
— Тоже пешком итти, — может быть, у меня пузыри на ногах?
Какие нечувствительные люди в настоящее время! Совершенно не
входят в положение человека. Только за все — деньги и деньги.
Гуманные чувства заполняют мое сердце. Мне становится жалко
человека, у которого нет даже несколько грошей на проезд в трамвае.
Я вынимаю деньги и говорю кондукторше:
— Примите за того, который с постным лицом. Я заплачу за
него.
Кондукторша говорит:
— Никакой уплаты со стороны я не разрешаю.
— То есть, говорю, как же вы можете не разрешить? Вот тебе
здравствуйте!

— А так, говорит, и не разрешу. И если у него нету денег, то и
пущай он пешком шкандыбает. А на своем участке работы я не
дозволю поощрять то, с чем мы боремся.
— Позвольте, говорю, это не гуманно. К человеку надо гуманно
относиться, когда ему плохо, а не наоборот. И вдобавок это, может
быть, мой родственник, и я его желаю поддержать на основе родствен­
ных чувств.
— А вот я вашего родственника сейчас отправлю в одно ме­
стечко, — говорит кондукторша, — и, свесившись с трамвая, начи­
нает трещать в свой свисток.
Пассажир с постным лицом говорит, вздохнувши:
— Какая попалась на этот раз ядовитая бабенка! А ну, брось
свистеть и поезжай дальше: я сейчас заплачу.
Он вынимает из кармана три червонца и со вздохом говорит:
— Крупная купюра, и через это в трамвае мне ее не хотелось
зря менять. Но поскольку эта особа с ума сходит и не дозволяет пас­
сажирам производить поддержку, то вот примите, если, конечно,
найдется сдачи, что вряд ли.
Кондукторша говорит:
— Чего вы суете мне в нос такие крупные деньги? У меня нету
сдачи. Нет ли у кого разменять?
Я было хотел разменять, но, увидя суровый взгляд пассажира,
отложил свои намерения.
— Вот то-то и оно, — сказал пассажир. — Через это я не давал
купюру, поскольку знаю, что это безрезультатно и в трамвае не могут
ее разменять.
— Какая канитель с этим человеком, — говорит кондукторша. —
Тогда я трамвай сейчас остановлю и его к чорту ссажу. Он мне тор­
мозит мою работу.
И она берется за звонок и хочет звонить.
Пассажир, вздохнувши, говорит:
— Эта кондукторша — что-нибудь особенное. То есть я в первый
раз вижу такое поведение. А ну, погоди звонить: я сейчас заплачу.

Он роется в кармане и достает двугривенный.
Кондукторша говорит:
— Что же ты, дармоед, раньше-то не давал? Небось, хотел на
пушку проехать!
Пассажир говорит:
— Всем давать — потрохов нехватит. Прими деньги и заткни
фонтан своего красноречия.. . Через такие мелочи трещит своим
языком в течение часа. Прямо надоело.
— И хотя это мелочи, — сказала кондукторша, обращаясь к пуб­
лике, — но они затрудняют плавный ход движения государствен­
ного аппарата. И я через это пропустила массу безбилетных пасса­
жиров.
Через две остановки злополучный пассажир со своей мелкой,
склочной душой сошел с трамвая. И тогда кондукторша сказала:
— Какие бывают отпетые люди!
Потом мы снова въехали на какой-то мост, и я снова увлекся
картинами природы, позабыв о мелочах жизни.
1937 г.

Оень интересный факт рассказал мне знакомый работник уго­
ч
ловного розыска.
Не так давно сгорел один деревянный двухэтажный дом. Ко­
нечно, в смысле жилищном этот дом был, как говорится, унеси
ты мое горе: он весь был кривой, косой и еле стоял под тяжестью
семидесяти жильцов с ихней утварью и домашними боеприпасами.

Но, поскольку жильцы пострадали, то, конечно, до некоторой
степени жалко, что он сгорел. Тем более был поджог. Это было пре­
ступление, совершенное по неизвестным и даже отчасти загадочным
причинам.
В подвале дома пожарные нашли бак из-под керосина и обгорев­
шее тряпье.
И брандмейстер сказал:
— Я тридцать лет тушу пожары и клянусь своей бородой, что
тут поджог.
Здешний управдом, слегка угоревший во время спасения жактов­
ского имущества и домовых книг, говорит:
— Может быть это и так, но, откровенно сказать, я не вижу
смысла этого поджога. У меня семьдесят жильцов. И никто из них
не имел застрахованного имущества. Только один жилец имел за­
страхованную жизнь, и то он у меня в прошлом году своевременно
умер. А этот пожар всем моим жильцам причинил убытки. Все ихние
монатки сгорели. Все они пострадали. Некоторые из них, как ви­
дите, лежат без чувств. Другие плачут. Третьи роются в бревнах,
чтоб что-нибудь найти. Мои жильцы не могли поджечь дом. Это слиш­
ком очевидно. Это абсурд — думать на моих жильцов.
Брандмейстер говорит:
— Я сам удивляюсь, кому был интерес дом поджигать. Но вот
посмотрите на обгоревший бак: может быть, он что-нибудь скажет
уголовному розыску.
Вдруг один подросток, увидевши этот бак, говорит:
— По-моему, этот бак вчера нес один квартирант, живущий
в третьем номере, у Филатовых. И, по-моему, он нес его в подвал.
Управдом говорит:
— У Филатовых гостит временный жилец, ихний дядя, некто
Баранов. Но был бы абсурд думать, что это он дом поджег. Он тут
имущества не имеет. И сам теперь лишился гостеприимного крова.
Вдобавок он престарелый. И надо иметь мозги набекрень, чтобы на
него подумать.

Следователь говорит:
— Тогда приведите этого Баранова.
Вот приходит мужчина лет шестидесяти.
Он говорит:
— Что вы, очумели — меня хватать! Какой интерес мне дом под­
жигать? Я приехал сюда погостить к своим родственникам, и я им
очень благодарен за гостеприимство. Что я дурак, что я им за это
пожар устрою?
Управдом говорит:
— Это чистейший абсурд — на него думать.
Следователь уголовного розыска говорит:
— Меня не так факт удивляет, как удивляет здешний управдом:
или он сильно угорел, или он в политическом отношении тупица.
Теория мне подсказывает, что, кроме материальных интересов,
бывает, например, классовая месть или что-нибудь вроде этого.
Услышав эти слова, дядя Филатовых побледнел и перестал отве­
чать на все вопросы.
Его что-нибудь спрашивают, а он в ответ мычит и заговаривается.
Управдом говорит:
— Вот видите, вы своими действиями запугали мне временного
жильца до того, что он свихнулся и теперь на все мычит.
Следователь говорит:
— Или он свихнулся, или он прикидывается свихнувшимся.
Бывает, что некоторые прикидываются сумасшедшими, чтобы отвести
от себя подозрения. А если это так, то это тем более говорит за то,
что тут дело нечисто и, может быть, оно носит политическую окраску.
Вдруг дядя Филатовых, молчавший до сих пор, говорит:
— Я вижу, что мне тут все-таки хотят пристегнуть 58-ю статью.
Но этот номер не пройдет. И совершенное преступление не носит поли­
тической окраски, имейте это в виду. Оно имеет другие цели.
Видя, что дядя признается в преступлении, Филатовы попадали
в обморок. А все жильцы бросились к злодею и прямо хотели его
растерзать.

Но тут следователь совместно с милиционером пихнул преступ­
ника в машину и увез его.
Подлый старик по дороге сказал:
— Я бы ни в каком случае не признался, но вы меня поймали
на понт. И мне теперь ничего не остается, как рассказать все, что
было.
И тут он стал рассказывать кое-что из прошлого.
Он был, оказывается, родственник бывшего хозяина этого дома.
Икогда сорок лет назад строили этот дом, то он лично присутство­
вал на закладке этого фундамента. А в то время была традиция —
класть на счастье в фундамент золото и серебро. Все присутствовавшие
родственники и друзья бросали деньги, кто сколько мог. После чего
отверстие закладывалось кирпичами и замазывалось.
Рассказывая об этом, преступник, вздохнувши, сказал:
— Сам хозяин бросил в фундамент пару золотых, а я, будучи
в свое время состоятельным человеком, бросил, как сейчас помню,
один золотой десятирублевик и два серебряных рубля. Вдобавок
я был немножко навеселе и стоял рядом со своей невестой. Она мне
сказала: «Вам слабо бросить туда что-нибудь из ценностей».
И я, как сейчас помню, бросил туда еще колечко 56-й пробы. И сам
сказал своей невесте: «А вам слабо бросить свой медальон». Не помню
сейчас, что именно она бросила, но что-то она бросила, хотя кажется,
не медальон.. . И вот я двадцать лет мечтал все это достать. Но
я был выслан на десять лет за экономическую контрреволюцию.
И вот недавно вернулся и захотел осуществить свои надежды. Я, го­
ворит, в третий раз гощу у Филатовых, все дни проводил в подвале,
стараясь это достать, но безрезультатно, поскольку дом и без того
кривой, а когда я подрыл фундамент, то он и вовсе мог завалиться.
И тогда я решил пойти на то, что сделал.
Злодея посадили пока что в тюрьму, и над этим представителем
старого мира будет устроен показательный суд.
На месте пожарища уже начали строить новый дом, и, наверное,
в скором времени погорельцы смогут уже туда въехать.

Что касается злодея, то он въедет куда-нибудь в другое место,
если его не пошлют путешествовать на небо.
Вдобавок остается сказать, что когда разрыли фундамент, то
никаких ценностей там не нашли.
Тут одно из двух: либо старик наврал, что вряд ли, либо эти цен­
ности были вынуты вскоре после закладки фундамента. И, может
быть, к этому приложил руку сам хозяин. А может быть и кто-нибудь
другой, решивший, что не следует потакать таким традициям.
Так или иначе, дом счастья не имел и сгорел, как стог сена.
1937 г.

авеча я кушал в ресторане и после того заглянул в бильярд­
ную. Хотелось посмотреть, как там, как говорится, шарики
катают.
Слов нет — игра интересная. Она занятная и отвлекает чело­
века от всевозможных несчастий. Некоторые даже находят, что
бильярдная игра развивает мужество, глазомер и натиск. А врачи
утверждают, что эта игра для неуравновешенных мужчин крайне
полезна.
Не знаю. Не думаю. Другой неуравновешенный мужчина, играя
на бильярде, до того нальется пивом, что после игры еле домой пол­
зет. Так что я сомневаюсь, чтобы это для нервных и расстроенных
было полезно.
А что это глазомер усиливает, то как сказать. Тут одному с на­
шего дома партнер, прицеливаясь, глаз кием подбил. И хотя тот

Д

не ослеп, но все-таки слегка окривел. Вот вам и развитие глазомера.
И если ему теперь по другому глазу пройдутся, то человек и вовсе
глазомера лишится.
Так что в смысле пользы это уж, как говорится, бабушкины
сказки.
Но игра, конечно, забавная. Особенно когда «на интерес» иг­
рают — очень увлекательно смотреть.
Конечно, на деньги сейчас играют редко. Но зато что-нибудь
придумывают оригинальное. Некоторые заставляют проиграв­
шегося под бильярд лезть. Другие заставляют поставить пару пива.
Или велят заплатить за игру.
А когда я на этот раз зашел в бильярдную, то увидел очень
смехотворную картину.
Один выигравший велел своему усатому партнеру со всеми ша­
рами под бильярдом пролезть. Он запихал ему шары в карман, в
каждую руку дал по шару и вдобавок один шар подсунул под под­
бородок. И в таком виде проигравшийся под общий смех прополз
под бильярдом.
После новой партии выигравший снова нагрузил усатого шарами
и вдобавок велел ему взять в зубы кий .
И тот, бедняга, снова полез под гомерический хохот собравшихся.
Для новой партии они уж и не знали, что придумать.
Усатый говорит:
— Давайте что-нибудь полегче, а то вы меня и без того загнали.
А у него, действительно, даже усы книзу повисли, до того он
задергался.
Выигравший говорит:
— Зато, дурак, я тебя великолепно научу на бильярде играть
благодаря таким штрафам.
А с выигравшим был еще его приятель. Тот говорит:
— Я придумал. Если он проиграет, давайте так: пущай он ле­
зет под бильярд, нагруженный шарами, а мы ему к ноге вдобавок
привяжем ящик с пивом. Пущай он в таком виде пролезет.

Выигравший, засмеявшись, говорит:
— Браво! Вот это будет номер!
Усатый обиженно говорит:
— Если ящик будет с пивом, то я играть не буду. С пустым
ящиком мне и то трудно будет лезть.
В общем он проиграл, и тут под общий смех усатого снова на­
грузили шарами, в зубы дали ему кий и к ноге привязали ящик.
Вдобавок друг выигравшего начал пихать усатого кием, чтобы тот
быстрее проходил свой маршрут под бильярдом.
Выигравший до того хохотал, что упал на стул и хрюкал от из­
неможения.
Усатый вылез из-под бильярда сам не свой. Он осоловело по­
глядел на всех собравшихся и даже некоторое время не двигался.
Потом он выгрузил из карманов шары и стал отвязывать от ноги
ящик с пивом, говоря, что он больше не играет
У выигравшего текли слезы от смеха.
Он сказал:
— Ну, голубчик Егоров, сыграем еще одну партию. Я еще за­
бавную штуку придумал.
Тот говорит:
— Ну, что вы еще придумали?
Выигравший, давясь от смеха, говорит:
— Давай, Егоров, сыграем на твои усы. Мне твои пушистые
усы давно противны. Если выиграю я, то отрежу тебе усы. Идет?
Усатый говорит:
— Нет, на усы я играть не буду, или же дайте мне сорок очков
вперед.
В общем он опять проиграл. И никто не успел опомниться, как
выигравший схватил столовый нож и начал отпиливать пушистый
ус у своего незадачливого партнера.
В зале помирали от смеха.
Вдруг один из присутствующих подходит к выигравшему и так
ему говорит:

— Наверно, ваш партнер дурак, что он соглашается на такие
штрафы. А вы этим пользуетесь и насмехаетесь над человеком в обще­
ственном месте.
Друг выигравшего говорит:
— А ваше какое собачье дело? Ведь он добровольно соглашается.
Выигравший говорит своему партнеру томным голосом:
— Егоров, подойди сюда. Ответь общественности, что ты добро­
вольно соглашался на все штрафы.
Партнер, придерживая рукой полуотрезанный ус, говорит:
— Известно, добровольно, Иван Борисович.
Выигравший говорит, обращаясь к публике:
— Другой там заставляет шофера ждать на морозе три часа.
А я к людям гуманно подхожу. Это шофер с нашего учреждения,
и я его завсегда в тепло беру. Я к нему не свысока отношусь, а я
с ним по-товарищески на бильярде играю. Учу его и маленько на­
казываю. И что теперь ко мне придираются — я прямо не пойму.
Шофер говорит:
— Может, тут из публики есть парикмахер. Просьба подровнять
мне усы.
Из толпы выходит один человек и говорит, вынимая из кармана
ножницы:
— Сердечно рад подровнять ваши усики. Если вы желаете, я вам
сделаю их как у Чарли Чаплина.
Пока парикмахер возился с шофером, я подошел к выиграв­
шему и сказал ему:
— Я не знал, что это ваш шофер. Я думал, что это ваш прия­
тель. Я не позволил бы вам устраивать такие номера.
Выигравший, немного струхнув, говорит:
— А вы что за птица?
Я говорю:
— Я про вас статью напишу.
Выигравший, оробев, говорит:
— А я вам свою фамилию не скажу.

Я говорю:
— Я только факт опишу и добавлю, что это был довольно плот­
ный рыжеватый мужчина, с именем Иван Борисович. Конечно,
этот номер вам, может быть, и пройдет, но если и пройдет, то пусть
ваша гнилая душа передернется перед напечатанными строчками.
Друг выигравшего, услыхав насчет статьи, моментально смотал
удочки и исчез из помещения.
Выигравший долго хорохорился и пил пиво, крича, что он плюет
на всех.
Шоферу пообрезали усики, и он стал несколько моложе и кра­
сивее. Так что я даже решил писать фельетон не очень свирепого
характера.
И, придя домой, как видите, написал. И теперь вы его читаете
и, наверно, удивляетесь, что бывают такие горячие игроки и встре­
чаются такие малосимпатичные рыжеватые мужчины.
1937 г.

прошу извинить, дорогие читатели, что задерживаю вас на та­
ком пустяке, на незначительном факте, не стоящем, может
быть, вашего просвещенного внимания, устремленного в другие
дали. Но уж очень я забавное дело слушал в народном суде.
Один, представьте себе, муж весьма часто ходил на вечерние
сверхурочные работы. Так он, по крайней мере, объяснял своей
жене. А на самом деле у него никаких сверхурочных не было, а попросту он ходил в гости к одной своей землячке из Ростова.

Я

У них в свое время в городе Ростове была пылкая любовь, и
вот теперь они снова не без интереса встречались. Они ходили в
кино, в театры и так далее.
Но дома он, конечно, говорил, что у него экстренные занятия,
брал для отвода глаз портфель и шествовал к своей подруге.
Наверно он не хотел, как говорится, затемнять семейные гори­
зонты личными делами и поэтому так поступал. Тем более, что у его
была жена и сынишка лет десяти.
Вот однажды, придя со службы домой и покушавши, он сказал
жене, что сегодня вечером он должен пойти на одно экстренное за­
седание.
Жена начала ахать и говорить, что его что-то уж слишком за
грузили делами, что он благодаря этому совершенно отбился от
дому, что это ни на что не похоже, и что если это так будет продол­
жаться, то она напишет об этом самому товарищу Микояну или комунибудь из крупных хозяйственников, что, дескать, вот что полу­
чается.
Еле отвертевшись от семейных разговоров, наш муж надел
пальто, взял портфель и направился к выходу.
Но едва он хотел выйти на лестницу, как вдруг в квартиру во­
шел счетчик из Электротока.
Наш муж, желая посмотреть, сколько у него нагорело электриче­
ства, немного задержался в передней. И, узнав сумму, вытащил
бумажник из кармана и дал деньги своей жене с просьбой тут же
расплатиться. А сам поскорей вышел, чтобы снова, чего доброго,
не возникли разговоры.
Но тут случилось, что он, торопясь и волнуясь, что опаздывает,
взял портфель счетчика вместо своего портфеля и с ним поспешно
вышел.
А это был обыкновенный грубый парусиновый портфель. И в нем
были разные официальные бланки, документы, карточки и так
далее. Но наш инженер, находясь мыслями в другом месте, просто
даже не заметил, что он несет.

А надо сказать, что в его собственном портфеле, как на грех,
были положены конфеты, которые он хотел преподнести своей зна­
комой, какое-то еще дамское шелковое кашне и хорошенький бю­
вар для писания писем.
Вот, значит, этот злополучный портфель с подарками остался
в передней на стуле, а сам инженер с парусиновой чепухой прибыл
к своей подруге.
Но поскольку он запоздал или уж я не знаю что, она не смогла
его принять. То есть, она вышла к нему в переднюю и с ним мило
объяснилась, но сказала, что у нее сейчас сидит приехавший из
провинции какой-то ее дядя с м а м
ной стороны и она, думая,
и
что инженер не придет, договорилась уж со своим дядей куда-то
пойти.
Находясь в большом огорчении, наш инженер не сразу, конечно,
ушел, а он долго канючил в передней, говоря, что он всего-то опо­
здал на пять минут и что это очень жаль, что у него сорвался вечер.
И тогда она пообещала встретиться с ним завтра.
Вот наш инженер, находясь в расстройстве чувств, стал про­
щаться со своей подругой. И собрался уже уйти, как вдруг увидел
в своих руках какую-то парусиновую штуку, какой-то замызган­
ный, не его портфель.
В полной уверенности, что это он сейчас взял его по ошибке, он
положил его на столик в передней и стал искать свой портфель.
А в передней, под стулом, стоял чей-то портфель. И наш инже­
нер, найдя его, до некоторой степени даже удивился и стал вспоми­
нать, когда же это он успел засунуть свой портфель под стул.
Но так как его землячка снова начала спешно с ним прощаться
и его выпроваживать, то он и не стал больше задумываться над этой
материей, а, вытащив портфель из-под стула и решив, что он подарки
сделает завтра, еще раз приложился к ручке своей знакомой и вы­
шел с чужим имуществом. И она ему ничего не сказала, поскольку
она, наверно, тоже не знала, что это портфель ее дяди. И, вдобавок,
в передней царил полумрак.

И вот, выйдя на улицу, наш инженер побрел потихоньку домой,
помахивая портфелем.
А надо сказать, что дома у него был уже полный переполох.
Счетчик, получив деньги и не найдя своей парусины, поднял
тарарам и, думая, что это хозяйский мальчишка, играя с портфе­
лем, затащил его куда-нибудь в комнату, стал везде искать и, разы­
скивая, перевернул всю квартиру кверху дном.
Жена тоже деятельно помогала искать государственные акты,
но, найдя портфель мужа, удивилась, что он не взят. И из чисто
женского любопытства заглянула туда — что там есть. И, найдя
вещи, несколько странные для сверхурочных занятий, взволновалась
и, уйдя в свою комнату, стала обдумывать, что бы все это значило.
Сынишка же инженера, десятилетний мальчик, увидев содержа­
ние портфеля, выгреб из него коробку конфет и, как говорится,
отдал должное кондитерским изделиям.
Придя к мысли, что муж ей говорит неправду о сверхурочных
занятиях, жена начала плакать. Но тут раздался телефонный зво­
нок и грубый мужской голос сказал, что если еще не пришел ее муж,
то пусть она передаст ему, что там, где он сейчас был, он оставил
свой портфель с какими-то дурацкими бумагами, а вместо него
взял по ошибке чужой портфель. И пусть он, как придет, срочно
это вернет, так как они садятся ужинать, а в портфеле остались
кое-какие съестные припасы.
Жена сквозь слезы обещала, что передаст мужу, и, повесив
трубку, начала рыдать, поняв отчасти, где ее муж бывает.
В общем, в доме был полный кавардак, когда на семейном гори­
зонте вновь появился наш злосчастный супруг.
Счетчик из Электротока, который перевертывал теперь кухню
кверху дном, набросился на вошедшего инженера, требуя момен­
тально найти его портфель, в котором заключалось электрическое
хозяйство всего района.
Не понимая еще, о чем идет речь, муж услышал рыдания своей
супруги и поспешил к ней в комнату. И там вскоре разразилась

буря, так что счетчик и не рискнул туда войти, а с видом великому­
ченика сел в коридоре на стул и стал ждать, чем все это кончится.
Тут сынишка инженера, увидев новый портфель, поинтересо­
вался, что еще принес папа. И хотя бабушка запрещала трогать
этот портфель, тем не менее мальчик выгреб из него еще одну
коробку конфет, маринованные пикули, паюсную икру и бычки
в томате.
Мальчик, не чувствуя больше аппетита к конфетам, отнес их в
буфет. А бабушка, будучи не в курсе дела и полагая, что продукты
принесены для дома, поставила пикули, икру и бычки за окно.При­
чем, пробуя икру, больше чем следует налегла на нее, так что
за окно попало, собственно говоря, весьма незначительное коли­
чество.
Во время этих хозяйственных процедур и в момент наивысших
криков в спальне снова раздался телефонный звонок. И муж скон­
фуженно начинает в трубку объяснять, что это просто ошибка и что
портфель будет моментально доставлен.
И с этими словами инженер идет в коридор, находит там счет
чика, извиняется перед ним, дает ему адрес и рубль на автобус и
просит взять портфель, лежащий в передней, и обменять его на свой,
случайно занесенный в другое место.
Счетчик, довольный, что портфель с государственными бума­
гами, наконец, найден, не стал слишком много распространяться
и, только слегка поругавшись с рассеянным интеллигентом, отбыл,
захватив для обмена портфель, опустошенный бабушкой и внуком.
Но едва в квартире наступила тишина и утомленные супруги
прилегли после бури отдохнуть, как вдруг снова раздался телефон­
ный звонок и грубый мужской голос сказал жене, что ее супруг,
видимо, попросту арап, если из чужого портфеля он выгреб все,
что там было. И что, если на то пошло, пусть он оставит себе бычки
в томате, но икру и пикули пусть моментально вернет, иначе ему
не сдобровать. И что даже его знакомая просит ему передать, что
он подлец.

Муж, чувствуя, что идет скандальный разговор, вырвал трубку
от жены и стал кричать, что он ничего из портфеля не брал и даже
его не открывал и пусть все убираются к чорту. А что за посланного
человека он не отвечает, и если тот взял что-нибудь из портфеля, то
пусть они и имеют с ним дело.
Тогда грубый мужской голос стал мягче я сказал, что посланный
человек еще не ушел и что он вытряхнет из него душу, но икру и
пикули вернет.
Наконец все смолкло. Муж и жена, объединенные общим воен­
ным фронтом, несколько даже примирились. И жена взяла с него
торжественное обещание, что впредь таких историй не повторится.
Однако, примерно через час, в квартиру явился весьма бледный
и в растерзанном виде счетчик и поднял невероятный скандал, тре­
буя возврата каких-то продуктов. Но так как ни муж, ни жена об
этих продуктах ничего не знали, а бабушка уже спала сном пра­
ведницы, то рассердившийся инженер велел счетчику моментально
уйти. Счетчик сказал, что подобных злодеев он еще не видел в своей
жизни и что на инженера и на того мужчину, который чуть не вы­
тряхнул из него душу, он завтра же подает в народный суд. Тем
более, что мало того, что он потерял рабочий день, — он еще полу­
чил нервное и физическое потрясение и вдобавок до сих пор не по­
лучил своего портфеля с государственными документами, за который
тот требует выкуп.
В общем, счетчик, действительно, подал в суд. И на суде рас­
путалась вся цепь событий.
Публика невероятно веселилась, когда выступавшие свидетели
объясняли, как это все было. Но смех достиг наивысшего напря­
жения, когда бабушка начала рассказывать, как она съела икру.
Народный судья, женщина, отметила в своем слове, что мещан­
ский быт с его изменами, враньем и подобной чепухой еще дер­
жится в нашей жизни и что это приводит к печальным результатам.
Так, например, пострадавший на своем посту счетчик является в
некотором роде жертвой этого дела.

Обвиняемый мужчина, который, кстати сказать, оказался не
дядя подруги инженера, а бывший жених, приехавший из Ростова,
принес свои извинения счетчику.
Инженер тоже горячо извинился.
Суд вынес инженеру общественное порицание, а дядю из Ростова
за то, что он немного помял счетчика, справедливо приговорил к
общественным работам на два месяца.
Публика этот приговор встретила с полным удовлетворением.
Что будет дальше — мы не можем вам сказать, но, поскольку
дяди не будет на горизонте два месяца, возможно, что произойдет
примирение между инженером и его подругой. И тогда, может быть,
снова возникнет какая-нибудь ерунда на семейном фронте.
1937 г

.

очему-то некоторые люди не умеют отдыхать.
Одни весь свой отпуск проводят в расстройстве чувств: как бы,
например, нянька в их отсутствие не грохнула ребенка с рук.
Другие, приехав на курорт, ходят две недели как очумелые: не
могут привыкнуть к чуждой природе или там к общежитию.
Третьи вообще не умеют без работы находиться. А как без дела
остаются, так прямо теряют почву под ногами: худеют, кашляют
и впадают в пессимизм.
Четвертые пугаются, как бы их землетрясение не закачало.
Пятые полны предчувствия, что во время отпуска их кто-нибудь
«подсидит» на службе.

П

Ну, этих последних еще можно понять, поскольку это действи­
тельно бывает. Другой человек годами сидит на месте, и с ним ни­
чего не случается. А уехал в отпуск — и что-нибудь такое непре­
менно будет.
Через это многие не любят трогаться с места и предпочитают
отдыхать безвыездно.
Но не только эти категории людей, а если вообще на всех по­
глядеть, то можно увидеть, что большинство не умеет отдыхать.
Недавно нам случилось быть на Черноморском побережьи.
И мы из Севастополя выехали в Ялту на автобусе.
Дорога там, как известно, исключительно красивая. Некоторые
новички даже ахают, когда в первый раз едут. И действительно,
очень кругом художественно. Внизу Черное море плещется. Слева
чертовские горы. Южное солнце с синего неба припекает. Природа
отчасти дикая, но вместе с тем такая, которая заставляет желать
все время тут находиться.
И вот, значит, едем мы по этой художественной дороге в авто­
бусе. И вдруг — хлоп! — шина лопнула.
Тут начались ахи и охи. Пассажиры вышли из машины, черты­
хаются, скулят, ругают шофера, зачем он поехал на такой парши­
вой шине.
Особенно сильно одна мадам расстраивалась. И даже у нее с
шофером чуть целая баталия не произошла.
Она визгливо говорит шоферу:
— Я, говорит, на вас жалобу напишу. Мы едем отдыхать. И нам
каждый час дорог. А вы нас заставляете бесцельно ожидать.
Вы, говорит, наверно, пропиваете новые шины, а нас на старых
возите. Еще, говорит, спасибо, что с такой кручи нас не опроки­
нули со своей дрянной шиной. Вот был бы у меня хорошенький
отпуск.
Шофер ей говорит:
— Знаете что: отвяжитесь! А то я плохо произведу ремонт, и
мы снова будем иметь аварию. А если хотите знать, шина у меня

была довольно хорошая, когда мы поехали. Но вас в машину
столько понасело с мешками и с тючками, что даже совершенно но­
вую шину может к чорту разорвать.. . Отойдите: вы мне свет за­
темняете.
Мадам совершенно зашлась от этих слов шофера. И даже она
стала заикаться.
Но тут другие пассажиры морально поддержали ее и стали
шоферу делать выговор.
Вдруг один довольно полный пассажир говорит:
— Слушайте: вот я гляжу на всех вас и как стопроцентный со­
ветский гражданин душевно за всех страдаю. Но особенно застав­
ляет меня удивляться эта визгливая мадам.
Мадам было хотела с ним схлестнуться, но он ей так сказал:
— Слушайте, мадам: вот вы едете на отдых. И я так понимаю,
что хотите подновить свои нервы и прибавить пару килограммов
веса. Так вот и начинайте отдыхать.. . Вот произошла, так ска­
зать, вынужденная посадка. Вот вы и пользуйтесь моментом. Кру­
гом такая дивная красота. Природа. Вон, глядите: никак, лиса по
горе пробежала. Допустим даже, что это не лиса, а собака, — все
равно интересно. Пройдитесь для моциона к этой горе. Уединитесь
временно от общества, поскольку у вас, видать, центральная нерв­
ная система не в порядке и вы чуть на людей не бросаетесь. Все это
вам будет исключительно полезно. А заместо этого, что мы видим, —
вы, извините, орете, портите свою драгоценную кровь и через это,
наверно, уже потеряли килограмм со своего мизерного весу.
Шофер говорит:
— Она килограмм, да я через нее килограмма три потерял. Вот в
сосчитайте.
Полный пассажир говорит:
— Или я гляжу на других пассажиров. Все ахают, недовольны:
зачем остановка? Торопятся, как на пожар. А среди них некоторые,
видать, чахоточные, другие нервно хворают, третьи, может быть,
перенесли операцию. И им всем полезно полежать под целебными

Ах, не одна трава помята,
Помята девичья краса.. .

Тут камердинер, совсем озверев, хотел кинуться на богослу­
жителя, но родственники удержали, а то получилось бы вовсе
безобразно и вовсе исказило бы церковную идею захоронения
усопших.
В общем, батюшка, рассердившись на всех, ушел. И колесница
благополучно тронулась в путь.
Эту историю мы рассказали вам без единого слова выдумки.
В чем и подписуемся.
1938 г.

а этот раз позвольте рассказать драматический эпизод из жизни
умерших людей.
А так как это факт, то мы и не позволим себе в своем изложении
допускать слишком много смеха и шуток, для того чтобы не обидеть
оставшихся в живых.
Но поскольку эта история до некоторой степени комична и смех,
как говорится, сам по себе может прорваться, то мы заранее попро­
сим у читателя извинения за невольную, быть может, нетактичность
по отношению к живым и мертвым.
Конечно, сам факт в своем первоначальном смысле ничего
комического не имел. Наоборот, умер один человек, о д и н не­
большой работник, индивидуально незаметный в блеске наших
дней.

Н

И, как это часто бывает, после смерти начались пышные раз­
говоры: дескать, сгорел на своем посту, ах, кого мы потеряли, вот
это был человек, какая жалость, что мы его лишились.
Безусловно, при жизни ему ничего такого оригинального не
говорилось, и он, так сказать, отправился в дальний путь, сам того
не подозревая, что он собой представляет в фантазии окружающих
людей.
Конечно, если бы он не умер, то еще неизвестно, как бы оберну­
лась эта фантазия. Скорей всего, те же окружающие, как говорится,
загнули бы ему салазки.
Но поскольку он безропотно умер, то вот оно так и получилось
божественно.
Короче говоря, в том учреждении, где он работал, состоялась
после занятий беседа, и на этой беседе вспоминали разные трога­
тельные эпизоды из жизни умершего.
Потом сам директор взял слово. И в силу ораторского искус­
ства он загнул свою речь до того чувствительно, что сам слегка про­
слезился.
Тут окончательно разыгрались страсти. И каждый наперерыв
стремился доказать, что он потерял верного друга, брата, сына
и так далее.
Из рядов один вдруг крикнул, что надо бы захоронение попыш­
ней устроить, чтобы другие служащие тоже стремились заслужить
такое почтение.
Все сказали: это правильно.
И директор просил сообщить вдове, что захоронение будет отне­
сено на казенный счет.
Тогда встал еще один и сказал, что таких замечательных людей
надо, вообще говоря, хоронить с музыкой, а не везти молча по пу­
стынным улицам.
Тут, утирая слезы, встает со своего места родственник этого
умершего, его родной племянник, некто Колесников. Он так го­
ворит:

— Боже мой, сколько лет я служил вместе со своим дядей и
жил с ним в одной квартире! Не скажу, чтобы мы часто с ним руга­
лись, но все-таки мы жили неровно, поскольку я и не думал, какой
у меня дядя. А теперь, когда вы мне об этом говорите, каждое ваше
слово, как расплавленный металл, капает на мое сердце. Ах, зачем
я не устроил уютную жизнь моему дяде! Теперь это меня будет
мучить всю мою жизнь. Нет, я не поленюсь смотаться на Зеленину
улицу, где, как мне известно, имеется лучший духовой оркестр
из шести труб и одного барабана. И мы пригласим этот оркестр,
чтобы он сыграл моему дяде что-нибудь особенное.
И все сказали: правильно, пригласим этот оркестр, и этим ты
частично загладишь свое хамское поведение по отношению к своему
дяде. Уж , наверно, у вас был ежедневный мордобой, и только тебе
неловко нам в этом признаться.
Короче говоря, через два дня состоялось захоронение. Было
много венков, масса народу. Музыканты действительно играли не­
дурно и привлекали внимание прохожих, которые то и дело спра­
шивали: «Кого хоронят? »
Сам племянник этого дяди подошел на ходу к директору и тихо
ему говорит:
— Я пригласил этот оркестр, но они поставили условие — за­
платить им сразу после захоронения, поскольку они вскоре уезжают
на гастроли в Старую Руссу. Как нам поступить, чтобы заплатить
им без особой мотни?
Директор говорит:
— А разве не ты будешь платить за оркестр?
Племянник удивился и даже испугался.
Он говорит:
— Вы же сами сказали, что похороны на казенный счет. А я
только бегал на Зеленину улицу приглашать оркестр.
Директор говорит:
— Так-то так, но как раз оркестр у нас не предусмотрен. Соб­
ственно говоря, умерло маленькое, незначительное лицо, и вдруг

мы с бухты-барахты пригласили ему оркестр! Нет, я не могу на это
пойти, мне союз за это холку намнет.
Которые шли с директором, те тоже сказали:
— Учреждение не может платить за каждого скончавшегося.
Еще скажи спасибо, что заплатили за грузовик и за всякую похо­
ронную муру. А за оркестр сам плати, раз это твой дядя.
Племянник говорит:
— Что вы — опухли, откуда я 130 рублей возьму?
Директор говорит:
— Тогда сложись вместе со своими родственниками и как-нибудь
вывернись из беды.
Племянник, сам не свой, подбежал на ходу к вдове и доложил
ей, что происходит.
Вдова еще больше зарыдала и отказалась что-либо платить.
Колесников пробился сквозь толпу к оркестру и сказал им,
чтобы они перестали дудить в свои трубы, поскольку дело запута­
лось и теперь неизвестно, кто будет платить.
В рядах оркестрантов, которые шли строем, произошло неко­
торое замешательство.
Главный из них сказал, что они в таком случае подадут в суд,
но деньги свои возьмут во что бы то ни стало.
Тогда Колесников снова на ходу пробился к директору, но тот,
предвидя неприятности, сел в машину и молча отбыл.
Беготня и суетня вызвали некоторое удивление в рядах процес­
сии. Отъезд директора и громкое стенание вдовы еще того более
поразили всех присутствующих. Начались разговоры, расспросы
и шептанья, тем более, что кто-то пустил слух, будто директора
срочно вызвали по вопросу о сокращении штатов в их учреждении.
В общем, к кладбищу подошли в полном беспорядке. Само захо­
ронение состоялось в крайне быстром темпе и без речей. И все разо­
шлись не особенно довольные.
На другой день племянник умершего дяди до того нажал на
директора, что тот обещал согласовать вопрос с союзом. Но при

этом сказал, что дело вряд ли пройдет, так как задача союза —
заботиться о живых, а не валандаться с мертвыми.
Так или иначе, Колесников пока что продал свое драповое пальто,
чтобы отвязаться от оркестрантов, которые действительно ни перед
чем не остановились бы, чтобы получить свои «пречистые».
Свое пальто племянник «забодал» за 190 рублей. Так что после
расплаты с оркестром у него остался «навар» — 60 монет. На эти
деньги племянник своего дяди пьет третий день. И это обстоятель­
ство сигнализирует нам, что учреждение во главе с директором
оказалось не на высоте.
Будучи выпивши, племянник этого дяди пришел и, утирая рука­
вом слезы, рассказал мне об этой своей мелкой неприятности, кото­
рая для него была, наверно, далеко не последней.
Для дяди же эта мелкая неприятность была последней.
1939 г.

от еще один фактический рассказ про попа.
Задумал один житель села Ф., некто товарищ Лебедев, окре­
стить своего младенца.
Так-то он шел до сих пор против религии. Он церкви не посе­
щал. Ничего такого церковного не делал. И даже наоборот,
имея передовые взгляды, состоял одно время в кружке безбож­
ников.
Но у него в этом сезоне родилась девочка. И вот ее-то он и заду­
мал окрестить. Вернее, его жена, эта малодушная мать, подбила его

В

это сделать. И не так даже жена, как ее престарелые родители дали
тон всему делу. Поскольку они начали вякать — ах, дескать, не­
красиво, если не крестить, дескать, вырастет или, наоборот, умрет
и вдруг будет некрещеная.
Ну, несерьезные разговоры политически отсталых людей.
А Лебедев удивительно не хотел крестить свою девочку. Тем
не менее душа у него дрогнула, когда на него насели. И он, имея
противоречия, дал свое согласие. Он им так сказал:
— Ладно. Крестите ее. Только мне бы не хотелось, чтоб вокруг
этого вопроса шум стоял. Безусловно я волен распоряжаться своим
мировоззрением. Хочу — крещу, хочу наоборот — не крещу. Но всетаки разговоры начнутся, пятое-десятое, дескать, крестил все-таки
собачий нос, обратился, дескать, к услугам церкви, дескать, неда­
ром, скажут, дядя его в мирное время у домовладельца дворником
служил.
На это жена ему сказала, что если он сам не надерется по слу­
чаю крещения дочери, то никакого шума не будет стоять около
этого вопроса.
И вот тогда родители договорились с попом, чтобы тот им окре­
стил девочку. И тот за пятерку взялся это сделать и назначил им
день и час.
А тем временем родители зарегистрировали своего младенца
в загсе под именем Роза, получили там мануфактуру и в определен­
ный день явились в церковь для совершения крещения.
А в тот день там крестили еще одного младенца. И наши, ожи­
дая своей очереди, стояли и глядели, как это происходит.
И сам Лебедев, будучи все-таки настроен против религии и имея,
так сказать, критический взгляд на все церковное, не мог, безу­
словно, стоять молча. И он все время, конечно, задирал батюшку
своими колкими замечаниями.
И чего поп ни сделает, Лебедев на это улыбается, а то и просто
ему что-нибудь под руку говорит. Ну, загнусил, говорит.. . Или
там — ну, еще чего придумал ненормальный. Или, глядя на рыже­

ватую растительность батюшки, вдруг говорит: рыжих-то и среди
святых не было.
Это последнее замечание вызвало небольшой смех среди родствен­
ников. Так что батюшка даже на минуту прервал крещение и на
всех сердито поглядел. А когда он взялся за Лебедевского младенца,
то Лебедев отчасти потерял чувство меры и уже начал открыто дол­
бить батюшку своими ехидными замечаниями и предостережениями.
И даже совершенно громко сказал:
— Ну, гляди, борода, чтоб ребенок мой не простыл благодаря
твоему крещению, а то прямо я тебе храм спалю, если мой ребенок
гриппом захворает.
У попа даже руки затряслись, когда он это услышал.
Он так сказал:
— Слушайте, если вы сюда пришли меня все время поддевать,
то я на вас удивляюсь. Вы отдаете себе отчет — что получается.
В тот момент, когда я держу вашу девочку в руках, заместо очи­
стительной молитвы у меня в душе разгорается против вас злоба
и сквернословие. И вот какую путевку в жизнь я даю вашей девочке.
Да, может, теперь ее всю жизнь будет лихорадить или, наоборот, —
она станет глухонемая.
Лебедев говорит:
— Ну, если ты мне младенца испортишь, так я тебе все кудри
вырву, имей это в виду.
Батюшка говорит:
— Лучше заверни своего щенка в одеяло и катись из храма.
И я тебе верну пятерку, и мы разойдемся по-хорошему, чем я буду
все время такое нахальство слышать.
Тут родственники начали одергивать Лебедева — дескать, заткни,
действительно, глотку-то, дескать, обожди, вот выйдешь из храма,
и тогда отводи свою душу. Дескать, не задергивай попа, а то он
нам, чего доброго, девочку на пол опрокинет.
И хотя Лебедева раздирали противоречия, но он сдержался
и ничего такого не ответил. Только он ему сказал:

— Ну, ладно, ладно, не буду больше. Веди, длинногривый,
благородней крещение.
Вот батюшка начал произносить церковные слова. Потом, обра­
тившись к Лебедеву, говорит:
— Какое имя мне произносить? Как вы назвали своего ребенка?
Лебедев говорит:
— Мы ее назвали красиво — Роза.
Батюшка говорит:
— То есть сколько хлопот вы мне доставили своим посещением!
Мало того, что вы меня поддевали, так теперь выясняется, что вы
не то имя дали младенцу. Роза — суть еврейское имя, и под этим
именем я ее крестить отказываюсь.
Лебедев, растерявшись, говорит:
— Еще того чище! То он на ребенка лихорадку нагоняет, то он
вообще отказывается его крестить. А это имя есть от слова роза,
то есть ото есть растение, цветок. А другое дело, например, Роза­
лия Семеновна — кассирша из кооператива. Там я не спорю —
есть еврейское имя. А тут вы не можете отказываться ее так крестить.
Батюшка говорит:
— Заверните своего ребенка в одеяло. Я его категорически не
буду крестить. У меня в святцах нет такого имени.
Родственники говорят:
— Слушайте, мы же его в загсе под этим именем записали. Что
вы, ей богу, горячку разводите.
Лебедев говорит:
— Я же вам говорил. Вот какой это поп. Он против загса идет.
И сейчас всем видать, какое у него политическое настроение.
Поп, видя, что родные не уходят и ребенка не уносят, стал разо­
блачаться. Он снял свою парчевую ризу.
И тут все увидели, что он теперь ходит в штанах и в высоких
сапогах.
И он в таком богохульном виде подходит к образам и гасит свечи.
И хочет выплеснуть воду из купели.

А в храме, между прочим, находилось одно приезжее лицо. Оно
прибыло сюда по делам для проверки кооператива. И теперь оно
нарочно, просто так, от нечего делать, зашло в церковь, чтоб по­
смотреть, что там есть и как там сейчас бывает.
И теперь это лицо взяло слово и говорит:
— Я хотя решительно стою против обрядов и даже удивляюсь
на темноту местных жителей, но раз ребенка уже развернули и роди­
тели горят желанием его окрестить, то это надо исполнить во что бы то
ни стало. И чтобы выйти из создавшегося положения, я предлагаю
вашего ребенка назвать двойным именем. Например — у вас оно
Роза, а тут, например, оно пускай Мария. И вместе это дает РозаМария. И даже есть такая оперетта, которая нам сигнализирует,
что это в Европе бывает.
Поп говорит:
— Двойных имен у меня в святцах нету. И я даже удивляюсь,
что вы меня этим собираетесь сбить. Если хотите, я ее Марией
назову. Но Роза — я даже мысленно произносить не буду.
Лебедев говорит:
— Ну пес с ним! Пускай он тогда ее Марией назовет. А
после мы разберемся.
Батюшка снова напялил свою ризу и быстро в течение пяти
минут произвел всю церковную операцию.
Лебедев беседовал с приезжим лицом и, благодаря этому,
никаких своих замечаний по поводу действий попа не вставлял.
Так что все прошло вполне благополучно.
Но надежды Лебедева — чтоб не было шума вокруг этого
вопроса — не оправдались. Как видите — сия история попала
даже в печать.
И, пользуясь услугами печати, мы теперь поздравляем Ле­
бедева с новорожденной Розой-Марией и шлем ему пламенный
привет и главное — пожелание дальнейшего роста, возможного
только на основе развития культуры и цивилизации.
1939 г.

от сейчас формируются новые люди, новые отношения, но­
вый быт.
А некоторые не понимают еще — что это такое значит.
Некоторые думают: если они не воруют, так они уже новые люди.
А другие оклеют свою комнату новыми обоями— и тоже их запол­
няет гордость, что они могут теперь называться представителями
нового социалистического быта.
Нет, не это формирует нового человека!
Позвольте вам рассказать небольшую, но любопытную историю,
которая до некоторой степени осветит этот вопрос.
Только прошу не делать вывода до самого конца рассказа, по­
тому что, если вы плохо подкованы насчет философии, то вполне
можете сбиться в своей доморощенной диалектике.
А жила в городе Коротояке одна молодая женщина. И она была
очень миленькая и интересная.
Не то чтоб она была изумительная красавица, — нет, она была
просто довольно привлекательная. Бывают такие женщины — как
будто в них ничего и нет особенного, а вот они на вас посмотрят
своим туманным взором, вот они усмехнутся, споют вам что-нибудь
такое, — и мужчина, как говорится, остается без ума.
Она говорила очень красиво. Другие говорят немного сиплыми
голосами или там слегка в нос произносят, или пришепетывают,
а эта очень чисто и мелодично произносила фразы. Буквально напо­
добие серебряного ручейка текли ее речи.

В

Нет, со своей домработницей она, конечно, так не говорила, но
в личной беседе с мужчинами она имела эту особенность. И все муж­
чины очень ее исключительно любили. За ней бегали. Один даже
обещал ей застрелиться ради нее. Только он пистолета нигде не
мог достать, а то бы, может быть, он, действительно, чего доброго,
стрельнул в себя, будучи очень расстроен своей любовной неувязкой.
Другой, какой-то там заведующий, ради нее что-то такое украл
в универмаге. Он ей хотел какую-то вещь подарить. Но, как гово­
рится, через этот случай вскоре «загремел» и не подарил.
А ее звали Любочка. Родители как будто нарочно дали ей это
имя, как будто они предчувствовали, что ребенок подрастет, выров­
няется и начнет, как говорится, колесить.
Она три раза выходила замуж. Но все не особенно удачно. Один
ее супруг захворал туберкулезом и вскоре умер по всем правилам
науки. Другой запил, и она его бросила. А третий, как мы уже гово­
рили, украл в универмаге и получил свое по заслугам.
После этого она замуж долго не выходила. А потом вдруг вышла
за одного чертежника. Он был кроме того конструктор и что-то
где-то делал. И он красотой не отличался. Он был на редкость длинно­
вязый, похожий в своем облике на одного киноактера из компании,
может, знаете, Пат и Паташон. Он напоминал чем-то Пата, но Пат
был все-таки ничего себе. А этот был уж очень, как говорится, не­
интересный и вдобавок рыжеватый.
Но она, не поглядев на это, рискнула все-таки выйти за него
замуж.
Она сказала:
— Я одна не решаюсь жить, а этот мужчина меня так любит,
что мне, наверно, с ним будет исключительно спокойно.
А он, действительно, так ее любил, как, может быть, и не бывает
в этом мире. Он утром в тарелке приносил ей воду комнатной
температуры, помакнув полотенце, мыл ее мордочку, после чего
собственноручно чистил ей зубки порошком, подавал ей чай и сам
уходил на службу. А она лежала часов до двух, ничего не делая.

Нет, она не была представительница нового быта. Вдобавок она
его не любила, изменяла ему и предъявляла всякие немыслимые
требования.
А он, конечно, старался поддержать свой дом на высоте. Он
начал на чем-то спекулировать, поскольку тогда еще была частная
торговля и это способствовало разным темным операциям.
Но это не могло долго продолжаться. На какой-то махинации
он попался.
А когда стали развертывать все его дело, то видят такую несо­
образность: по виду ему тридцать пять лет, а по паспорту пять­
десят.
Начали интересоваться и спрашивать: почему такая, как бы
сказать, природная неувязка? И он вскоре признался, что он из
прапорщиков царской службы, скрывший свое социальное лицо
и вдобавок подделавший документы.
Тут, конечно, его окончательно взяли и отправили на одно
крупное строительство.
Ему дали пять лет работы. И он приехал на это строительство
и там не потерял присутствия духа. Он горячо принялся за дело.
Он работал как слон с утра до вечера, не желая отдохнуть и
не желая перевести свой истомленный дух.
Он очень любил свою оставшуюся в Коротояке супругу, безумно
скучал по ней, мучился и в труде хотел забыться от своих личных
переживаний. И, наверно, только этим можно было объяснить его
такое рвение к работе.
Но его там начальство заметило, что он так старается. Ему сде­
лали разные льготы и дали премию. А один из начальников, некто
товарищ Гонецкий, однажды поинтересовался его душевным на­
строением. Он спросил, что с ним. Поскольку он видел, что в сво­
бодное от занятий время человек без движения лежит на траве и
с тоской следит за полетом птичек.
И заключенный ответил своему начальнику, что вот, дескать,
все бы хорошо, но исключительная любовь к супруге заставляет

его сильно тосковать и огорчаться. И он бы многое дал, чтобы уви­
деть ее хотя бы на пять минут.
Гонецкий ему говорит:
— Ты так хорошо работаешь, что я, наверно, сумею тебе устроить
свидание. Мы ее сюда выпишем. Она приедет и поживет тут дней
десять. А потом, в дальнейшем, может быть, еще раз она приедет.
Атам, глядишь, тебе дадут сокращение срока — и все будет хорошо.
Тут с заключенным чуть худо не сделалось. Он закачался на
своих ногах и хотел схватить руку начальника, чтобы ее поце­
ловать.
Гонецкий сказал:
— Как тебе не стыдно это делать? Вот как раз этим ты показы­
ваешь, что ты выходец из мелкобуржуазного общества и еще не
перестроился. И еще желаешь унижаться и лакействовать перед
своим начальником. Сейчас — иные времена, и все мещанские при­
вычки и навыки пора уничтожить. Но я на тебя не сержусь, по­
скольку тебя еще глубоко держат корни прошлого. И не надо твоих
извинений! Свидание с женой я тебе устрою.
Тут наш заключенный принялся ежедневно строчить письма
своей супруге, дескать, вот какое счастье, какая радость, что он
снова увидит ее, снова может любоваться ее внешностью, и что это
произойдет, наверно, очень скоро.
И супруга Любочка отвечала ему, что вот и хорошо — она при­
едет с Галей (у них была девочка лет пяти) и даст ребенку возмож­
ность общаться с папой.
Но сама супруга по-настоящему не была этим фактом уж очень
слишком обрадована. Она и без супруга жила ничего себе. Ее муж­
чины не оставляли своим вниманием. А она была из тех женщин,
которые считали потерянным день, если ей кто-нибудь не сказал
о своем чувстве.
И вот Гонецкий устраивает это свидание. И она вскоре приез­
жает на строительство со своей миленькой походкой и со своим
мелодичным смехом. И с ней приезжает ее дочка Галя.

Наш муж шатается от счастья, с восторгом на нее смотрит, лю­
буется, смеется и благодарит небо за подаренную радость.
И первые два дня проходят ничего себе. Она напевает романсы,
гуляет с девочкой в поле и рвет цветочки. Потом она начинает понемножку скучать и совсем случайно останавливает свой взор на
одном военнообязанном человеке из охраны.
Там, на строительстве, были разные посты по охране складов.
Так вот из отряда этой охраны она увидела одного человека, кото­
рый ей страшно понравился. Она им в одно мгновенье увлеклась.
А он — молодой, красивый парень, лет двадцати двух, украинец,
по фамилии Дошевец. Он незаметным образом влюбляется в нее
до потери сознания, и у них загорается роман во всем своем блеске.
Они начинают встречаться в те часы, когда супруг находится
на работе. И молодой парень, ошеломленный счастьем и не сознаю­
щий своего преступления, буквально теряет рассудок.
Едва услышав ее пение, он сломя голову в служебное время
бежит на ее призыв. И они вдвоем ходят по полям и лесам или на
берегу речки сидят обнявшись.
Муж, сам не зная еще, в чем дело, начинает ее подозревать. Он
прибегает однажды днем к своему жилищу. Там не находит ее. Спра­
шивает девочку Галю, где мама. И та отвечает: мама ушла гулять
с одним военным товарищем.
Как бешеный зверь, муж мчится по полям и лесам. Совсем
близко пробегает через реку, где они сидят на пне. И, не увидев
их, бежит дальше.
Молодой парень Дошевец так говорит Любе:
— Нет, я не боюсь твоего мужа! Он меня не напугал своим диким
видом. Но мне совестно стало перед твоей девочкой Галей. И теперь
я вижу, какое преступление я совершил по службе. Нам надо будет
непременно расстаться.
Она начинает его ласкать и обнимать и говорит ему:
— Это глупости!
И он снова тает перед ее взором и не может с ней расстаться.

Но вечером он идет к Гонецкому и все ему рассказывает. Он
говорит:
— Женщина эта социально-опасная. Я совершил большое пре­
ступление я согласен понести наказание. Но ее надо отсюда уда­
лить во что бы то ни стало.
Гонецкий говорит:
— Да, твое преступление очень велико. И пока что я тебя по­
сажу под арест. А что касается женщины, то ты мелешь чушь. И надо
забыть свой долг, чтобы пришиться к женской юбке.
И он отправляет украинца под арест и сам идет к мужу посмо­
треть, что у него за супруга. Он хочет с ней поговорить, сказать
ей, что это не дело — приехать на побывку к мужу и самой увле­
каться посторонним человеком и толкать его на должностное пре­
ступление.
И он приходит к ним. Но там дома примирение. Счастливый
муж, забыв о своих подозрениях, любовно за чаем сидит со своей
супругой. Они радуются посещению гостя. Нежно усаживают его
за стол. Беседуют с ним и разговаривают. И Гонецкий с интересом
смотрит на молодую женщину, стараясь понять, что это за человек.
И она, видя его пристальный взгляд, начинает смеяться своим
мелодичным смехом, кутается в свой вязаный платок и своими
голубыми глазками начинает смотреть на начальника так, что тому
делается не по себе. И он некоторое время не может оторвать своего
взора от ее милого лица.
И тогда Гонецкий встает и прощается. И она задерживает его
руку в своей маленькой нежной ручке. И, чувствуя радостное вол­
нение, он снова прощается и поскорей уходит, ничего особенного
не сказав.
Он утром на другой день неожиданно для себя снова хочет ее
посетить, чтоб с ней побеседовать и ее увидеть. Он идет к их дому.
Но потом останавливается и поворачивает назад. Но в этот момент
он слышит ее пение. И видит ее сидящей на ступеньках дома. И тогда
он, мало о чем думая, нерешительными шагами идет к ней.

Она с радостным волнением его встречает. Они садятся на ска­
мейку. Он хочет ее спросить о деле. Но она начинает говорить
о своей жизни. И он вдруг чувствует, что ее нежная ручка покоится
в его руке.
И тогда Гонецкий, посмотрев на часы, поспешно прощается
и задумчиво идет к себе.
Он идет к себе, понурив голову. И позади себя слышит мело­
дичный голосок — это Любочка поет старинный цыганский романс,
полный высшего значения: «Не уходи, побудь со мною».
Гонецкий возвращается к себе и задумчиво садится на ступеньки
своего дома. И вдруг он хлопает себя по лбу и начинает весело
смеяться. Он говорит себе:
— Ну да, конечно! Это был инстинкт. Это инстинкт меня тол­
кал снова увидеть эту женщину. Но это слепое чувство. И разум
его побеждает. И, может быть, человек нового быта — это тот, кото­
рый с помощью разума умеет управлять своими темными жела­
ниями. И в этом — новая мораль.
И Гонецкому весело становится от этих мыслей. И он снова
смеется.
Он позвал арестованного украинца. И стал ему рассказывать
о том, что думает.
И украинец на это ответил:
— Да, я понимаю, что надо управлять своими чувствами, но
все-таки лучше удалить отсюда эту женщину, поскольку это будет
менее опасно для здоровья, для душевного равновесия и служеб­
ного благополучия.
И Гонецкий снова рассмеялся. И сказал, что он не считает опас­
ным для здоровья, если молодая женщина здесь останется.
И вот вечером Гонецкий пошел к супружеской паре. И там у них
снова пил чай.
Люба делала ему глазки и моргала, чтобы он на минутку вы­
шел, — она хотела с ним поговорить. Но он улыбался и дружески
беседовал о том, о сем и шалил с ее маленькой девочкой Галей.

И, видя его такое поведение, она сначала надула свои хорошень­
кие губки, потом, улыбаясь, стала слушать, что он говорит, и, оста­
вив свои ужимки, приняла участие в товарищеской беседе. И он
слегка подтрунивал над ней. И шутил. И муж, видя, что так мило
получается, окончательно развеселился, и они втроем смеялись
доупаду и беседовали до ночи.
И до ее отъезда он еще раз к ним заходил, и снова они втроем
дружелюбно беседовали.
Через полгода Гонецкий опять устроил свидание заключенному.
И Люба еще раз приехала сюда и снова виделась с Гонецким, кото­
рый заходил к ним потолковать о том, о сем.
И Люба всем и каждому рассказывала о Гонецком с огромным
уважением. И в ее словах чувствовалось некоторое, что ли, уди­
вление и, пожалуй, растерянность, поскольку в ее мещанской среде
ей до сих пор не приходилось встречать представителя нового
быта.
А что касается Дошевца, то он, отсидев свое, был освобожден
от своих обязанностей. И тогда он, хотя и понял отчасти, что ему
говорил Гонецкий, тем не менее поехал в город Коротояк
к Любе.
Но она его там не приняла. Он там ей был неинтересен. Она
минут пять на улице побеседовала с ним и рассталась с холодным
сердцем.
И он так страдал, что хотел даже утопится. Но потом одумался
и уехал к себе на родину.
И через два года он там стал довольно знаменитый тем (об этом
писали в газетах), что его молодая супруга подарила миру трех
близнецов.
И теперь он говорит, что если у него еще раз то же самое повто­
рится и потом еще раз, или хотя бы два раза по одному, то он будет
исключительно счастлив и доволен, поскольку он будет получать
солидное пособие на многосемейность.
1936 г.

от какую удивительную историю я намерен вам рассказать.
С героем этой истории я познакомился на одном крупном строи­
тельстве. Мне сказали, что это «король золота», бывший крупный
спекулянт и валютчик.
Я с любопытством посмотрел на него.
Это был средних лет мужчина в барашковой шапке. Не очень
такой, что ли, толстый, но с брюшком. Усатый. И выражение лица
у него было в высшей степени скучное и, я бы сказал, исключительно
обиженное.
Он работал на строительстве по бетону. И, говорят, отличался
примерным поведением, усердием и сугубой молчаливостью.
Несколько лет назад он жил в городе Ч., и там он спекулировал.
Он был сын купца. И сам в начале нэпа занимался разными ком­
мерческими операциями. Продавал и покупал. Делал разные шахермахер. И на вырученные деньги он приобретал золото. Он не видел
смысла покупать что-либо иное. Он говорил: лошадь околеет, дом
сгорит, а валюта может превратиться в прах. И только золото, он
говорил, всегда будет сиять первоначальной красотой во веки веков
аминь.
И вот он, где только можно, скупал у населения золото.
И до того он ловко это делал, что ни разу за все десять лет не
попадался.
Он дошел в этом деле до полного искусства. Он вынюхивал и
высматривал, у кого можно что-нибудь приобрести. Выжидал,

В

когда тому приспичит, и буквально за пустяки приобретал то, что
ему нужно.
Но он, главным образом, покупал золотые монеты царской
чеканки. Он к этому имел особую страсть. У него руки дрожали
ивзор пылал, когда он, как скупой рыцарь, перебирал и пересчи­
тывал свои монеты.
Нет, людям нашего времени незнакомы эти эмоции. Но гово­
рят, что у представителя старого мира буквально начиналось ман­
драже, когда он прикасался к деньгам.
Итак, наш сын купца в течение десяти лет скупал золото. Но
это золото он у себя не держал, страшась неожиданностей.
Он прятал это золото на кладбище. Он где-то там его зарывал.
Он под видом страдающего сына приходил на могилу своего отца
ятам подолгу сидел, умиротворенный тишиной и природой. И там
он, оставшись наедине, под крик ворон и шум сосен, производил
свои сберегательные операции.
В 1930 году на него, как говорится, был «стук». О нем куда
следует сообщили, что это спекулянт и мошенник, торгующий валю­
той и чем придется.
Однако у него ничего не нашли. И он ни в чем не признался.
Он даже имел нахальство сказать, что это клевета на безработного
человека, который едва-едва сводит концы с концами.
И он, действительно, жил в высшей степени небогато, одевался
худо и ел однообразную пищу.
Его отпустили. И он снова полегоньку приступил к своим опе­
рациям.
Но он стал еще более осторожен. Он даже стал реже ходить на
могилу своего отца.
Вновь купленные монеты он теперь держал в небольшой желез­
ной копилке. И эту копилку, привязанную на веревке, он спускал
через вьюшку в дымоход.
Раз в месяц он опорожнял эту копилку и тогда, полюбовавшись
своим золотом, нес его на кладбище.

Наконец, в тридцать втором году, к дежурному по уголовному
розыску пришел частный житель города Ч., некто Андронников.
Он пришел с каким-то незнакомцем.
И он так сказал:
— Что вы, собственно говоря, смотрите? Под вашим носом столь­
ко лет уже орудует крупный спекулянт, а вы его не берете. А ведь
он буквально заражает воздух нашего города. И хотя он мой зна­
комый, но я отдаю себе отчет, что он из себя представляет. Уже
сам факт, что он скупает золото, показывает, что он строит свою
темную жизнь в расчете на контрреволюционный переворот и на
ликвидацию социализма в нашей стране. Конечно, он тонко ведет
свои дела, но я уже предпринял кое-какие шаги, чтобы его ликви­
дировать.
Дежурный говорит:
— А что вы сделали?
Тот говорит:
— Я хотел узнать, имеется ли у него золото или это есть пустые
разговоры. И я в этом теперь полностью убедился. Я нарочно при
свидетеле продал ему золотую монету, на которой сделал зарубку.
Потом эту монету я потребовал назад. Я сказал, что я раздумал
продавать. И он мне отдал монету. Но он отдал не мою монету, а дру­
гую, без зарубки. Из чего я вполне убедился, что он смешал мою
монету с другими. И из груды монет дал мне первую попавшуюся.
И вот со мной пришел свидетель, который может это подтвердить.
Тогда выступил незнакомец и так сказал:
— Да, это так, как он сказал. Мы три раза ему говорили, что
эта монета не наша, что наша монета 1907 года. И он три раза при­
носил нам монеты, и все они оказывались без зарубки. Из чего видно,
что у него не семь и не десять монет, а наверно превеликое мно­
жество.
Дежурный говорит:
— Это становится интересным. Спасибо за участие. Сейчас же
мы предпримем меры.

И вот был взят этот спекулянт. Припертый к стене свидетелями ,
он в высшей степени смутился и признался, что золото в неболь­
шом количестве у него имеется.
— Тогда скажите нам, где вы держите это золото, — спросил
дежурный.
— Я держу его в дымоходной трубе, — ответил спекулянт. —
Вот возьмите этот ключик от копилки. И предъявите его моей жене.
Она поймет, в чем дело, и укажет вам, где находится мое золото.
И вот послали к жене спекулянта одного опытного следователя.
Тот показал ключик и сказал:
— Твой супруг решительно во всем сознался. И велел тебе от­
дать копилку и указать, где имеется все остальное золото.
Увидев ключик, дама смутилась, и у нее затемнилось сознание
от страха и огорчения. У нее ум за разум зашел, и она, сама того
не понимая, сказала:
— Копилка в дымоходной трубе. Откройте вьюшку и потяните
веревку. А что касается другого золота, то оно зарыто на кладбище,
агде именно — я не знаю, так как мой супруг мне этого не говорил.
Когда спекулянту намекнули о кладбище, то он затрясся и при­
шел в полное расстройство чувств. Но потом совладел с собой и даже
с готовностью сказал:
— Ну, хорошо. Раз попался, так попался. Возьмите людей и
пойдемте на кладбище. Я вам укажу место, известное только мне
одному.
И вот несколько человек, среди которых был распутавший дело
Андронников, пошли на кладбище.
И наш спекулянт, вздыхая и утирая слезы, указал на могилу
своего отца. Он указал, что надо рыть под самым крестом.
И тогда рабочий ударил лопатой по земле и вскоре вынул из-под
свалившегося креста глиняную масленку, наполненную золотыми
монетами. И такая это была тяжеленькая масленка, что следователь
угрозыска, которому подали эту масленку, не удержал ее в своей
руке. И масленка упала на землю и разбилась.

И из нее веером посыпались золотые монеты. И, увидев это, спе­
кулянт брыкнулся на землю, потеряв сознание.
А когда он пришел в себя, следователь ему сказал:
— Вот видишь, в каких цепких объятиях тебя держат корни капи­
тализма. Ты падаешь с копыт и теряешь свое сознание при виде
рассыпанных денег. И тебе, я так думаю, надо получить не менее
пяти лет для того, чтобы ты немного перековался и переменил свое
мировоззрение.
На эти слова ничего не ответил спекулянт. Он только спросил,
все ли его монеты собраны.
И Андронников, который больше всех тут хлопотал, сказал:
— А что тебе с того — все ли монеты собраны? Ведь теперь они
уже не твои.
Следователь угрозыска сказал:
— Успокойся, абсолютно все монеты мы собрали и даже под­
считали и запротоколировали, когда ты лежал без чувств. Тут ока­
залось сто восемьдесят семь золотых монет достоинством по десять
рублей каждая.
— В таком случае, — сказал спекулянт, — тринадцати монет
нехватает, поскольку в этой масленке было ровно двести штук.
Поищите в траве. А еще будет лучше и прямее к цели, если вы вы­
вернете карманы у моего знакомого негодяя Андронникова, пре­
давшего меня. Я хотя лежал без чувств, но сквозь пелену своего
сознания видел, как он своими руками нахально ворошил мои мо­
неты, помогая вам собирать их.
Тогда Андронникова взяли в оборот и вытряхнули у него кар­
маны. И на землю из его карманов упало двенадцать монет.
И тринадцатую монету он выплюнул изо рта в тот момент, когда
один из прохожих схватил его за горло, поскольку он видел, куда
тот ее запихнул.
И когда Андронникова увели, спекулянт сказал:
— Теперь, братки, мне стало много легче, поскольку вы
взяли этого мошенника.

И вот дали спекулянту пять лет и отправили его на строитель­
ство, чтоб он в честном труде забылся от излишних фантазий, навеян­
ных ему капитализмом.
И он там два года работал в высшей степени хорошо и даже пре­
восходно, до того, что его отметили в приказе, премировали грамо­
той и обещали сбавить ему срок, если он будет продолжать в том
же духе.
И тогда наш спекулянт явился к своему начальнику и так ему
сказал:
— Вот в чем дело. Я, действительно, был злостный спекулянт
и скупал золото в расчете на перемену. Но я здесь у вас совершенно
перековался и полюбил труд на свежем воздухе. Теперь вы можете
на меня вполне положиться. И в доказательство моих слов я хочу
отдать вам на строительство еще триста золотых, которые у меня
были зарыты на кладбище в другом месте, на могиле моей усопшей
матери. Возьмите их, мне теперь ничего из этого не надо, тем более
что тут я увидел мир в других красках. И мое сердце окончательно
и бесповоротно изменило курс.
Услышав эти слова, начальник пришел в волнение. Он так и
сказал:
— Очень, очень отрадно и приятно слышать такие слова. Вот
теперь я вижу, что за два года с небольшим ты окончательно пере­
ковался. Я схлопочу тебе льготу по срокам и снятие судимости.
И вскоре нашего спекулянта освободили по чистой, и он вернулся
домой. И там, на кладбище, он вырыл вторую масленку, в которой
было триста золотых, и отдал эти золотые тому, с кем он сюда
приехал.
И вот стал наш бывший спекулянт снова жить в этом городе Ч.,
и даже он там работал по распространению сельскохозяйственных
изданий.
И многие подумали, что с ним произошла чудесная перемена,
близкая к фантастике.
Но в сентябре прошлого года вот что с ним случилось.

Там на кладбище, на могиле своего только что умершего сына,
сидела одна мать. И она там четыре часа сидела в полной не­
подвижности под тяжестью своего горя.
И уже наступили сумерки. А она все там сидела и тихо плакала.
И вдруг она увидела, что на кладбище пришел человек. Отме­
рил три шага от одной могилы и маленькой лопаточкой стал рыть
землю.
И вскоре она увидела, что этот человек вырыл из земли гли­
няный сосуд и со своей ладони ссыпал туда пригоршню золотых
монет.
Потом снова зарыл сосуд и утрамбовал землю.
Тут женщина подняла тревогу. И сторож, совместно с милицио­
нером, схватили пытавшегося убежать.
И в милиции увидели, что это и был наш спекулянт, отпущен­
ный до срока.
В глиняном кувшине оказалось около пятисот золотых и неко­
торое количество колец, браслет и брошек.
И вот снова наш сын купца отправлен на строительство.
И там мне его и показали.
И я долго на него смотрел, когда мне рассказывали о нем эту
историю.
И тогда я понял, почему у него такое обиженное лицо. И сказал
об этом рассказчику.
Но мой рассказчик ответил:
— Нет, у него обиженное лицо не потому. Только что вчера
у него отобрали четыре золотые монеты, которые он ухитрился
где-то тут приобрести. Его же товарищи нам об этом сказали и про­
сили его как-нибудь обуздать. Этот человек, как зверь, понюхав­
ши
й крови, уже, видимо, никогда не оставит своих привычек.
И я снова взглянул на «короля золота». Он снял свою барашко­
вую шапочку, вытер вспотевший лоб и посмотрел на меня до того
грустным взглядом, что я отвернулся.
1938 г.

рПежде чем рассказывать вам эту забавную историю, придется
нам с вами перенестись сначала чуть не в прошлое столетие.
Вот какое событие произошло двадцать три года назад в городе
Виннице.
Город Винница — небольшой цветущий городок. Там, говорят,
много садов. Прелестные маленькие домики. И славная быстротеч­
ная речка.
Этот городок еще тем отличается от других, что он расположен
недалеко от знаменитой станции Жмеринка, где, как известно, скре­
щиваются многие пути и происходят пересадки.
И вот в этом небольшом славном городке жил двадцать три года
назад сын одного довольно богатого коммерсанта.
Он там в свое время окончил реальное училище. И был потом
инженером. Но после смерти своего папы он не пожелал пойти
по научной или там технической линии, а стал продолжать дело
своего родителя, который являлся поставщиком многих винных
фирм.
И вот у сына этого коммерсанта дела тоже пошли весьма недурно.
Настроение у него было прекрасное. Вскоре он там построил кра­
сивый двухэтажный дом в английском вкусе. И через некоторое
время женился.
Он там женился на одной местной девушке, недавно окончив­
шей среднее образование.

Это была некая девушка Муза — смуглая красавица с круг­
лыми щечками и с блестящими, как звездочки, глазами.
Кажется, как будто мама у нее была румынка. И, может быть,
поэтому она отличалась такой южной красотой.
Ах, он исключительно ее полюбил.
Он обставил ее комнату стильной мебелью. Затянул стены шел­
ковой материей. Вместо дверей навесил турецкие бусы. Подарил
ей двух маленьких попугаев. Привез ей откуда-то всяких тканей,
ковров и ковриков. И теперь ее жилище было похоже на шатер
в восточном вкусе.
И молодая женщина была довольна, но не совсем.
Она не слишком любила своего мужа. И, может быть, отчасти
пошла за него замуж по расчету. Она мечтала встретить какогонибудь стройного и гибкого мужчину, а муж был немного толсто­
ватый и слегка, как бы сказать, косопузый. И вдобавок ноги у
него не были пропорциональны всему остальному. И, уже во всяком
случае, со своей наружностью муж не являлся героем ее романа.
Он понимал это, как говорится, соотношение сил. Баловал ее.
Носил на руках. И не очень-то любил уезжать в свои деловые коман­
дировки, боясь подолгу оставлять молодую женщину без внимания
и надзора.
Он хотел, чтобы она все время занималась материнством и чтобы
она кормила его детей. Он этим хотел сохранить ее для себя.
Но она, родив ему девочку, не могла почему-то продолжать
в том же духе. И муж, благодаря этому, еще более страшился, что
она влюбится в кого-нибудь во время его отъезда.
А она, конечно, оставаясь одна, скучала, и в ее южном сердце
зарождалось желание кого-нибудь полюбить и кому-нибудь соста­
вить небывалое счастье.
И вот однажды она встретила одного своего знакомого. Она
давно его знала.
Они были знакомы, когда он еще был реалистом и на спине
носил школьный ранец.

Но сейчас он был студент и кончал институт. И он на каникулы
прибыл к своей матери в город Винницу.
Теперь это не был маленький и прыщеватый мальчишка. Теперь
это был красивый студентик, сильный и стройный, — Саша Ф.
Он не без шика одевался, носил накладные орлы на пуговицах
и брюки со штрипками. И ходил со стэком, веселый и остроумный,
способный поразить своей внешностью не только простенькую
девушку из провинции.
Он встретился с ней на одной вечеринке, и у них почти сразу
возникло чувство.
Он стал назначать ей свидания, писал ей пылкие записочки,
стоял часами под ее окнами.
И вот они стали встречаться. И муж вскоре констатировал, что
то, чего он боялся, — случилось.
Муж не велел принимать Сашу Ф. Он отказал ему от дома и
даже пригрозил его убить, если тот не перестанет смущать покой
его юной жены.
Но угрозы не устрашили смелого юношу. Он попрежнему украд­
кой встречался с молодой женщиной. Он вскружил ей голову,
и она, имевшая пятилетнюю дочку, впервые поняла, что такое
любовь.
Она просто потеряла рассудок, и день, проведенный без него,
считала потерянным.
Она бесстрашно стала приходить к нему и оставалась у него
часами, мечтая с ним о новой жизни.
Но он был беден и не закончил еще учебы. Он приводил ей резон­
ные доводы о невозможности значительных перемен.
В довершение всего его мать, пожилая согбенная дама, поза­
бывшая, что такое юность, весьма неблагосклонно отнеслась к ее
посещениям. И не скрывала своей досады, когда влюбленная жен­
щина приходила к ее сыну.
Она боялась, что эта любовь кончится драмой или трагедией.
Препятствия не прекратили их пылкую любовь.

Муза предложила ему бывать у нее в доме, говоря, что муж
постоянно находится в разъездах.
Он не считал это удобным и долгое время отказывался, но од­
нажды все же пришел к ней, волнуясь за свое безрассудство.
Она успокоила его, сказав, что муж в Харькове.
Он пришел к ней, как они условились, утром. И ах! это утро
осталось у него в памяти на всю жизнь.
Это было летнее утро. Окно было раскрыто. Сад благоухал цве­
тами. Солнце сверкало в зеркалах и в хрустальных безделушках,
украшавших ее комнату. Муза приняла его в каком-то небесном
шелковом платье, юная и прелестная, — смуглая красавица, по­
любившая его без памяти.
Он прямо с ума сошел от счастья, когда заключил ее в свои
объятия.
И она, как сумасшедшая, обняла его. И они пять часов под
ряд целовались. И даже она чуть не потеряла сознания, так это
было для нее ново и удивительно.
Уже ее мать, старая румынка, дважды поднималась наверх и,
тихонько постучав в стену, упрашивала их разойтись, но они
не имели сил расстаться.
Наконец они стали прощаться.
Дружески обнявшись, они ходили по комнате, говоря о своем
светлом будущем.
Она вдруг шутя спросила его, что бы он стал делать, если б
сейчас приехал ее муж.
Он, смеясь, показал на свой расстегнутый ворот, на галстук
и воротничок, брошенные на стуле. Он сказал, что он не трус, но
он, конечно, не хотел бы ее компрометировать. И, поглядев в окно,
выходящее в сад, сказал, что он отличный гимнаст и ему не соста­
вило бы труда спуститься в сад по этим деревьям.
Она похвалила его за благоразумие, хотя видно было, что ей
хотелось бы услышать иное, более героическое, более смелое и
мужественное.

Так, гуляя по комнате, он вдруг увидел распечатанную теле­
грамму, лежащую на столике. Телеграмма была от мужа
он
извещал ее, что приедет в среду, и посылал ей тысячу нежных поце­
луев и свою страстную, до гроба любовь.
— Как он вас любит,— ревнуя, сказал Саша, с досадой бросая
телеграмму. Но тотчас ее поднял и , вновь прочитав, не без тревоги
сказал: — Но ведь сегодня среда. Значит, он приедет сегодня.
Муза подтвердила это. Она сказала, что харьковский поезд
приходит вечером, так что не следует беспокоиться.
Он назвал ее безрассудной. Он сказал, что муж каждую минуту
может приехать на машине или же каким-нибудь иным поездом.
И он стал с ней прощаться. Но снова им было жаль расстаться.
И они снова, к ужасу старой румынки, принялись за свои поцелуи.
Вдруг они услышали внизу звонок и шум. И звонкий голосок
ее пятилетней дочки пронзительно закричал: «Папа приехал».
Муза страшно побледнела. Она, заламывая руки, сказала:
— Боже мой! Это приехал Илья.. . Он убьет тебя.. .
Саша Ф., поцеловав ее трепетную руку, в одну секунду вскочил
на подоконник и, притянув к окну ветку дерева, ловко, как обезь­
яна, повис на ней.
Муза ахнула, всплеснув руками.
Студент гибким движением молодого тела подался вперед и,
хватаясь руками за ветки, благополучно спустился в сад.
Внизу он помахал рукой молодой женщине, неподвижно стояв­
шей у окна, и скрылся в зарослях малины.
Пробравшись сквозь малину к забору, он стал приводить себя
в порядок и вдруг с ужасом увидел, что воротничок, галстук, фу­
ражка и сток остались наверху в ее комнате.
Лоб его покрылся холодным потом, когда он подумал, что муж
сейчас увидит эти вещи, небрежно брошенные на стул.
Страшно мучаясь и досадуя на свою неосторожность, он снова
через малину пробрался к дому. Он хотел ей крикнуть, предупре­
дить, чтобы она спрятала все это или, если можно, бросила бы ему

вниз, по тут, всматриваясь в ее окно, он с ужасом увидел, что в
комнате уже были люди — ее мать, нянька с дочкой, муж и еще
кто-то.
Саша снова бросился назад и, страшась услышать сейчас крики
драмы, перескочил через забор и направился к своему дому.
И, дойдя до своей улицы, он захотел было вернуться туда, где
сейчас, вероятно, разыгрывается трагедия, но у него нехватило
духу сделать это.
Ему показалось, что его возвращение было бы смешным и глу­
пым. И он стал успокаивать себя, говоря себе, что Муза, вероятно,
в последний момент успела сунуть в шкаф его оставленные вещи.
Он пришел домой бледный и растерянный, и его старая мамаша
стала выпытывать, что с ним.
Но он, не желая посвящать ее в свои тайны, сказал, что его
срочно вызывают в институт. И вот почему он так огорчен, взвол­
нован и потрясен.
Это случайное вранье определило его шаги. Саша сложил вдруг
чемодан и, попрощавшись с матерью, в тот же день уехал в Москву.
Ему оставалось жить в Виннице всего две недели. Ну что ж,
он несколько раньше вернется в столицу и несколько раньше при­
ступит к занятиям. Нет, он не трус, но фигурировать в качестве
застигнутого любовника ему не хотелось бы.
Конечно, он страшился за судьбу молодой женщины, но тут же
утешал себя тем, что любовь мужа столь велика и грандиозна, что
ей все простится и все забудется.
Перед отъездом он написал ей нежное и милое письмецо и вло­
жил его в конверт вместе с засушенной настурцией. Но не отправил
его, боясь, что письмо попадет в руки разгневанного мужа.
Однако, приехав в Москву, Саша очень там страдал и волно­
вался и вскоре послал одному своему другу письмо в Винницу.
Он попросил приятеля разузнать, что с Музой, и передать ей пла­
менный привет, его адрес и нежную просьбу написать ему хотя бы
несколько слов.

Но друг почему-то не ответил. И от Музы не было никаких со­
общений.
Потом он случайно узнал от одного приехавшего из Винницы,
что в доме Музы как будто все благополучно, развода нет, и муж,
повидимому, попрежнему безмерно любит ее и обожает.
Это сообщение успокоило Сашу. Но вместе с тем он снова ощу­
тил пылкую любовь к молодой оставленной даме. Он поставил ее
карточку на видное место и подолгу любовался милыми чертами
своей смуглой, черноокой красавицы.
Между тем начались занятия. Последний год в институте —
это было не шуточное дело. И Саша с головой ушел в свою учебу.
Он хотел было на рождественские каникулы приехать в Вин­
ницу, но случайно сошелся с одной курсисткой, и эта связь задер­
жала его в Москве.
Весною он заболел, переутомленный экзаменами, и его отпра­
вили на кумыс. А летом мамаша его приехала в Москву на опера­
цию и тут, как говорится, под ножом хирурга скончалась.
Саша осенью хотел побывать в Виннице, но тут началась гер­
манская война, и молодого инженера взяли в армию в саперные
войска.
Я не сумею вам сказать, как это случилось, но Саша Ф., стра­
дая и любя, не смог в ближайшие годы встретиться со своей краса­
вицей Музой.
Только в начале революции он наконец приехал в Винницу.
Со страшным волнением он вернулся в свой родной городок.
И в тот же день он с отчаянием в сердце узнал, что Муза с ребенком
и мужем только что недавно уехали в Киев, бросив свой дом и свои
дела на произвол судьбы.
Это было понятно — революция, вероятно, не пощадила бы
разбогатевшего дельца. И вот он поспешил уйти от народного гнева.
Тотчас вслед за ними Саша отправился в Киев, но там узнал,
что они выехали из Киева как будто в Одессу, но, может быть, и
в Ростов.

Саша хотел было поехать в Одессу, но узнал, что пути к Одессе
отрезаны фронтом гражданской войны.
Тут молодой человек понял, что он потерял их следы. И, может
быть, никогда больше ее не увидит. И он так заплакал, как будто
ему было шесть лет. И, бессчетно раз целуя ее карточку, он дал
себе слово до конца своих дней любить свою милую Музу.
Он вернулся в Москву. И стал там жить.
И вот давно уже отгремели выстрелы гражданской войны, новая
жизнь победно шествовала по городам и селам.
Саша Ф. был инженером. И он служил в Москве. Он давно же­
нился, и у него теперь было двое славных детишек, и он в скором
времени ожидал еще третьего младенца.
Но в сердечных делах он остался верен своему чувству.
Ее карточка, как святыня, стояла на его письменном столе,
и он, вспоминая дни своей юности, подолгу любовался милым обли­
ком и, печально вздыхая, восклицал: «Ах, счастье с этой женщи­
ной мне было так возможно».
Всю силу своего чувства он перенес в свою работу. Он стал
весьма крупным, выдающимся инженером. И год назад он получил
в приказе благодарность за полезную деятельность.
В прошлом году, летом, он немного заболел и решил полечиться.
Его сорокалетнее сердце стало пошаливать, — начались разные
боли, спазмы и так далее.
Его премировали двухмесячной путевкой в Кисловодск, и в
августе он уехал туда с намерением заняться лечебными про­
цедурами.
Кисловодск в этом смысле чудный курорт. Там нарзан делает
чудеса — обновляет кровь и восстанавливает слабые нервы.
Два месяца подряд Саша принимал там нарзанные ванны и
ходил в горы, укрепляя этим свое уставшее сердце.
Он там великолепно поправился и чувствовал себя молодым,
способным на безрассудства. Но он там никого не встретил, кем бы
мог увлечься. И теперь не без охоты покидал курорт.

В день отъезда он пошел в парк прощаться с любимыми местами.
Он пришел в нарзанную галлерею. Ему там подали стакан нарзана.
И он стал с чувством его пить, поглядывая на гуляющую публику.
Вдруг рука у него дрогнула. Пальцы невольно разжались,
и стакан с треском разбился, упав на каменный пол.
Перед ним в двух шагах стояла Муза Н. со своим мужем.
Она стояла около источника и тоже пила нарзан.
Сердце замерло у Саши, когда он еще раз взглянул на нее. Она
была, пожалуй, попрежнему красива и эффектна, но она очень
пополнела.
Ах, где же эта тоненькая, смуглая красавица! Слишком пол­
ный ее стан, двойной подбородок и более крупные формы прида­
вали теперь Музе солидный, стареющий и немного обрюзгший
вид. И только милые ее глаза, блестящие и яркие, как звездочки,
сияли попрежнему, так же, пожалуй, молодо и оригинально.
Она взглянула на человека, уронившего стакан. И у нее в то же
мгновенье замерло сердце. И бывает же такое совпадение чувств, —
рука у нее тоже дрогнула, пальцы разжались, и стакан, упав на
каменный пол, вдребезги разбился.
Рядом стоявший муж, стареющий и весьма полный кособокий
человек, с инженерским значком на лацкане пиджака, с недоуме­
нием посмотрел, что случилось.
И вдруг, всплеснув руками, он воскликнул:
— Боже мой! Муза! Да ведь это Александр Семенович
наш
дорогой друг из Винницы!
Саша Ф. подошел к ним, и они стали пожимать друг другу руки,
расспрашивая, волнуясь и смеясь от нахлынувших воспоминаний
двадцатилетней давности.
— Александр Семенович, — сказал муж, — куда же вы, голуб­
чик, тогда бесследно исчезли?. . Ну, правда, я вас немного рев­
новал, но мы с Музой очень огорчились вашему отъезду.. .
Муза, улыбаясь, сказала:
— В самом деле, Саша, куда же вы тогда делись?

Александр Семенович стоял растерянный, не зная, что сказать
и что подумать.
Муж продолжал, улыбаясь:
— Да, я помню, много вы хлопот доставили нам своим отъез­
дом. Помню, Муза три месяца меня пилила, зачем я так резко от­
казал вам от дома.. . Поверите ли, дело прошлое, но Муза плакала,
и мы с ней заходили к вашей маме — расспрашивали ее о вас...
Что с вами тогда стряслось?
Муза, улыбаясь, сказала:
— Это было, правда, нехорошо, Саша, что вы, не попрощав­
шись, уехали.. . Хоть бы написали письмо.
Саша растерянно бормотал:
— Боже мой.. . Как же так.. . Я писал.. . я не знаю.. . я
думал, что.. .
Муж, громко смеясь, сказал:
— Да, чорт возьми, я ревновал вас. Но теперь, Александр Семе­
нович, я бы вам и сам сказал: поухаживайте, милый друг, за моей
женкой.
Они втроем стали смеяться, иронизируя над своей полнотой,
седеющими волосами и поблекшими чувствами.
Вдруг муж сказал:
— Друзья, постойте минутку — пришли центральные газеты,
и я боюсь прозевать.. .
Они остались вдвоем.
Она сказала, улыбнувшись:
— Да, Саша, это было нехорошо с вашей стороны.. .
Саша, волнуясь и не понимая, сказал:
— Но ведь я думал, что муж все узнал.. . Я не хотел вам до­
ставлять лишних страданий.. . Поверьте, я вас так любил...
Она вдруг сердечно и от души рассмеялась. Она так засмеялась
что он не знал, что подумать.
— Что вы смеетесь? — грубо спросил он.
Она сквозь смех еле могла сказать:

— Слушайте.. . Ведь тогда.. . помните.. . ну, в тот день,
когда вы были у меня.. . Ведь это был не муж.. .
— Как не муж?! — спросил Саша, ужасаясь.
— Ну да, — сказала она, смеясь, — это была телеграмма. Муж
прислал мне телеграмму, что он задержался.
— Но ваша дочка.. .
— Девочка ошиблась.. . Она на каждый звонок кричала: папа
приехал.. . Я, как сумасшедшая, кричала вам из окна, чтоб вы
вернулись.. . Но вы.. . соскочили со своего дерева.. . и сразу
исчезли.. .
Она, сдерживаясь и кусая губы, смеялась. Ее подбородок дро­
жал, и плечи тряслись от хохота.
— Но как же так? — бормотал он. — Я думал.. . Фуражка,
воротничок, которые я оставил.. .
Она, было перестав смеяться, снова захохотала так, что он по­
думал, что с ней истерика. Она сквозь смех еле могла сказать:
— Как же вы, Саша, уехали в Москву-то.. . без фуражки?
Вы бы хоть зашли за фуражкой.. .
Он, сам не зная, что говорит, сказал:
— А куда же вы дели мой воротничок и фуражку?
— Ну, не помню, голубчик, — сказала она, — кажется, спря­
тала и сохранила на память.
Он хотел выдавить на своем лице улыбку, но не мог и стоял,
смертельно бледный, дрожа от волнения.
Она вдруг, увидев его в таком состоянии, перестала смеяться.
Она сказала:
— Простите, Саша, что я так смеюсь.. . Я вас очень любила.. .
Он взял ее руку и стал целовать, бормоча:
— Боже мой.. . Ну, как же так?. . Какая комедия жизни.. .
Я вас тоже любил. И так ждал.. .
Тень прошла по ее лицу, и губы ее дрогнули, но она, отдернув
руку, сказала:
— Муж идет, после поговорим...

Муж подошел к ним, на ходу разворачивая газету.
Саша, взглянув на часы, пробормотал:
— Ого, уже три. Ведь через сорок минут отходит мой поезд...
Они стали жалеть, что он уезжает. Они хотели, чтоб он зашел
к ним — сыграть в преферанс. Как, право, жаль, что они встрети­
лись только сегодня.
Саша поспешно стал прощаться с ними и, бледный и растерян­
ный, пошел в свой санаторий.
Через полчаса он, попрежнему взволнованный и потрясенный,
сидел в вагоне.
И когда поезд тронулся, Саша распаковал чемодан, нашел
карточку Музы. Он долго всматривался в дорогие черты и бор­
мотал:
— Ну, как же так?. . Ну, как же это могло случиться?. .
Вдруг снова он ощутил в своем сердце любовь, но не к этой
прежней, тоненькой красавице, а к той женщине, которую он сей­
час оставил в нарзанной галлерее.
Ее смех смутил его. А то он сказал бы ей больше о своем чувстве,
о том, что все эти годы он помнил и любил ее.
Он вдруг подумал, что он сейчас может сойти на станции и вер­
нуться в Кисловодск.
В это время поезд остановился в Ессентуках. Саша стал судо­
рожно упаковывать свои вещи, чтоб сойти тут. Но поезд вскоре
тронулся, и Саша остался. Он подошел к открытому окну, бормоча:
— Как глупо все, ах, как все глупо.. .
Потом вдруг сердце у него упало, когда он подумал, что ведь
он даже и не знает, где и в каком городе они живут. В своем
волнении, в своем поспешном прощании, он даже не спросил ее
об этом.
И тут он снова, как и когда-то в Киеве, понял, что он потерял ее.
И теперь уж, наверно, навсегда.
Слезы показались на его глазах. Он снова метнулся к своим
чемоданам, чтобы выйти в Пятигорске. И, подойдя к окну, сказал:

— Как глупо все.. . Какая комедия жизни.. . Вот она, старость
и увядание.. .
В Минеральных Водах он опять хотел было вернуться в Кисло­
водск, но носильщик, схватив его вещи, сказал:
— Поспешайте, гражданин. Московский поезд сейчас отходит.
И он покорно последовал за носильщиком.
Но в поезде он успокоился, сказав себе, что он напечатает объ­
явление в центральной газете с просьбой к Музе отозваться и напи­
сать ему.
Эту историю Александр Семенович Ф. рассказал мне в сентябре
тридцать шестого года. Сейчас начало нового года, но этого объ­
явления я в газетах так и не видел.
1937 г .

В

этом году мне исполнилось, ребята, сорок лет. Значит выхо­
дит, что я сорок раз видел новогоднюю елку. Это много!
Ну, первые три года жизни я, наверно, не понимал, что такое
елка. Наверно, мама выносила меня на ручках. И, наверно, я своими
черными глазенками без интереса смотрел на разукрашенное дерево.
А когда мне, дети, ударило пять лет, то я уже отлично понимал,
что такое елка.
И я с нетерпением ожидал этого веселого праздника. И даже
в щелочку двери подглядывал, как моя мама украшает елку.
А у меня была сестренка Леля. Семи лет. Исключительно
бойкая девочка.

Она мне однажды сказала:
— Минька, мама ушла на кухню. Давай пойдем в комнату,
где стоит елка, и поглядим, что там делается.
Вот мы с сестренкой Лелей вошли в комнату. И видим: очень
красивая елка. А под елкой лежат подарки. А на елке разноцвет­
ные бусы, флаги, фонарики, золотые орехи, пастилки и крымские
яблочки.
Моя сестренка Леля говорит:
— Не будем глядеть подарки. А вместо того давай лучше съедим
по одной пастилке.
И вот она подходит к елке и моментально съедает одну пастилку,
висящую на ниточке.
Я говорю:
— Леля, если ты съела пастилку, то я тоже сейчас что-нибудь
съем.
И я подхожу к елке и откусываю маленький кусочек яблока.
Леля говорит:
— Минька, если ты яблоко откусил, то я сейчас другую пастилку
съем и вдобавок возьму себе еще конфетку.
А Леля была очень такая высокая длинновязая девочка. И она
могла высоко достать. Она встала на цыпочки и своим большим
ртом стала поедать вторую пастилку.
А я был удивительно маленького роста. И мне почти ничего
нельзя было достать, кроме одного яблока, которое висело низко.
Я говорю:
— Если ты, Лелища, съела вторую пастилку и вдобавок кон­
фетку, то я еще раз откушу это яблоко.
И я снова беру руками это яблочко и снова его немножко отку­
сываю.
Лелька говорит:
— Если ты второй раз откусил яблоко, то я не буду больше
церемониться и сейчас съем третью пастилку и вдобавок возьму
себе на память хлопушку и орех.

Тогда я чуть не заревел. Потому что она могла до всего дотя­
нуться, а я нет.
Я ей говорю:
— А я, Лелища, ка-ак подставлю к елке стул да ка-ак достану
себе что-нибудь кроме яблока.
И вот я стал своими худенькими ручонками тянуть к елке стул.
Но стул упал на меня. Я хотел поднять стул, но он снова упал.
И прямо на подарки.
Леля говорит:
— Минька, ты, кажется, разбил куклу. Так и есть. Ты отбил
у куклы фарфоровую ручку.
Тут раздались мамины шаги, и мы с Лелей убежали в другую
комнату.
Леля говорит:
— Вот теперь, Минька, я не ручаюсь, что мама тебя не выдерет.
Я хотел зареветь, но в этот момент пришли гости. Много детей
с их родителями.
И тогда мама зажгла все свечи на елке, открыла двери и сказала:
— Все входите.
И все дети вошли в комнату, где стояла елка.
Наша мама говорит:
— Теперь пусть каждый ребенок подходит ко мне, и я каждому
буду давать игрушку и угощенье.
И вот дети стали подходить к нашей маме. И она каждому дарила
игрушку. Потом снимала с елки яблоко, пастилку и конфетку и
тоже дарила ребенку.
И все дети были очень рады.
Потом мама взяла в руки то яблоко, которое я обкусал,
и сказала:
— Леля и Минька, подойдите сюда. Кто из вас двоих откусил
это яблоко?
Леля сказала:
— Это Минькина работа.

Я дернул Лелю за косичку и сказал:
— Это меня Лелька научила.
Мама говорит:
— Лелю я поставлю в угол носом, а тебе я хотела подарить
заводной паровозик. Но теперь этот заводной паровозик я подарю
тому мальчику, которому я хотела дать обкусанное яблоко.
И она взяла паровозик и подарила его одному четырехлетнему
мальчику. И тот моментально стал с ним играть.
И я рассердился на этого мальчика и ударил его по руке игруш­
кой. И он так отчаянно заревел, что его собственная мама взяла его
на ручки и сказала:
— С этих пор я не буду приходить к вам в гости с моим маль­
чиком.
И я сказал:
— Можете уходить, и тогда паровозик мне останется.
И та мама удивилась моим словам и сказала:
— Наверно, этот мальчик будет разбойник.
И тогда моя мама взяла меня на руки и сказала той маме:
— Вы не смеете так говорить про моего мальчика. Лучше ухо­
дите со своим золотушным ребенком и никогда к нам больше не
приходите.
А та мама сказала:
— Я так и сделаю. С вами водиться, что в крапиву садиться.
И тогда еще одна третья мама сказала:
— И я тоже уйду. Моя девочка не заслужила того, чтобы ей
дарили куклу с обломанной ручкой.
И моя сестренка Леля закричала:
— Можете тоже уходить со своим золотушным ребенком. И
тогда кукла со сломанной рукой мне останется.
И тогда я, сидя на маминых руках, закричал:
— Вообще, все можете уходить, и тогда все игрушки нам оста­
нутся.
И тогда все гости стали уходить.

И наша мама удивилась, что мы остались одни.
Но вдруг в комнату вошел наш папа.
Он сказал:
— Такое воспитание губит моих детей. Я не хочу, чтоб мои
дети были жадные и злые. Я не хочу, чтоб они дрались, ссорились
и выгоняли гостей. Им будет трудно жить на свете, и они умрут
в одиночестве.
И папа пошел к елке и потушил все свечи. Потом сказал:
— Моментально ложитесь спать. А завтра все игрушки я от­
дам гостям.. .
И вот, ребята, прошло с тех пор тридцать пять лет, и я до сих
пор хорошо помню эту елку.
И за все эти тридцать пять лет я, дети, ни разу больше не съел
чужого яблока и ни разу не ударил того, кто слабее меня. И теперь
доктора говорят, что я потому такой сравнительно веселый и добро­
душный.
1938 г.

1

НА

БЕЛОМ ОРСКОМ

КАНАЛЕ

а Беломорском канале меня заинтересовали не те люди, кото
­
рые, что ли, в силу случайности или, как сказал один заклю­
ченный, в силу «мусорных обстоятельств», стали правонаруши­
телями.
Меня заинтересовали люди, которые сознательно строили свою
жизнь на праздности, воровстве, обмане, грабежах и убийствах
Вот к этим правонарушителям, к их перевоспитанию я стал при­
сматриваться со всей внимательностью. Мне не хотелось тут они
биться. Мне хотелось увидеть подлинные, но, может быть, скрытые
чувства, желания и намерения этих людей.
В самом деле. А что они подумали эти люди, когда после
праздной жизни столкнулись с тяжелым, повседневным трудом
Что они подумали, когда им стали говорить о новой жизни
о перевоспитании и о социализме?

Н

И что они подумали о своей будущей карьере и о возмож­
ностях этой карьеры в нашей стране, где нет собственников и богатств
инет тех «блестящих» капиталистических отношений, которые соз­
дают, так сказать, изнанку жизни — грабежи, воровство и убий­
ства—с тем, чтобы завладеть деньгами другого?

2

ЗАКЛЮ ЧЕН Н Ы Е
Скажу правду, я скептически подошел к вопросу перевоспи­
тания. Я полагал, что эта знаменитая перековка людей возникла
на единственном и основном мотиве — на желании выслужиться,
на желании получить волю, блага и льготы.
Я должен сказать, что в общем счете я все-таки ошибся. И я на
самом деле увидел перестройку сознания, гордость строителей и
удивительное изменение психики у многих заключенных.
Да, конечно, мне пришлось увидеть и более слабые стороны
этого дела. Например, я долго разговаривал с одним профессиона­
лом — карманным вором. Он, наговорив мне кучу пышных фраз
о своей подлинной перестройке, под конец, жалко улыбнувшись,
сказал, что по выходе на волю за ним, конечно, следует присмо­
треть, чтоб он не свихнулся снова.
Мне пришлось также увидеть у некоторых заключенных излиш­
нююсуету перед начальством, подхалимство и лишние восторженные
слова и восклицания перед силой власти, которая, «как в сказке»,
переделывает людей и природу.
За всем этим стояло лишь желание равнодушных, в сущности,
людей выслужиться, желание быть замеченным, желание сделать
карьеру. Человеческие свойства, достойные изучения не только
в пределах лагеря.
Но эти люди, мне думается, не делают погоды, и о них речь
между прочим.

В общем же сч ете, сколько мне удалось увидеть, ни один чело­
век, прошедший суровую школу перевоспитания, не остался именно
таким, как был, Все почти, в той или иной мере, получили поло­
жительную перековку.
А если бы эта перековка сделала из всех правонарушителей
идеальных людей, перо сатирика заржавело бы в дальнейшем от
бездействия.
3
26 А В Г У С Т А

1933 ГОДА

И вот, в те дни, когда я был на Беломорском канале, в одном
из лагерей был устроен слет ударников этого строительства.
Это был самый удивительный митинг из всех, которые я когдалибо видел.
На эстраду выходили бывшие бандиты, воры, фармазоны и аван­
тюристы и докладывали собранию о произведенных ими работах.
Но эти доклады не были сухими цифровыми отчетами. Это были
необычайно красочные речи не только о своей теперешней работе, но
и о своей прежней жизни, о прежних мытарствах и преступлениях.
Это были речи о перестройке всей своей жизни и о желании
жить и работать по-новому.
Эти речи, при всей своей часто неграмотности и наивности, зву­
чали как торжественные поэтические произведения. В них не было
ни капли фальши, или выдумки, или желания ослепить начальство
силой своей перестройки.
Я запомнил фразу, которую несколько раз не без гордости и
самолюбования повторял один бывший бандит: «И теперь вы все
берите с меня пример».
Нет, тут не может быть и речи (в общем счете) о той хитрости
и коварстве, на которые идут иной раз люди для достижения своих
намерений. Я не увидел тут ни подневольности, ни даже преднаме­
ренности. Тут было почти все подлинное и полноценное.

4

ТО ВА РИ Щ

Р.

И вот, среди этих удивительных ораторов и докладчиков, вы­
ступил человек лет сорока, с темным, обветренным лицом, высокий,
крепкий, несколько лысый и, как мне показалось, необычайно
мужественный и энергичный.
Он произнес речь о своей прошлой жизни, о заграничных ски­
таниях, о тюрьмах, в которых он сидел. И о том, что он тут сде­
лал, и что с ним тут сделали, и что он намерен делать в даль­
нейшем.
Одна его фраза меня необычайно удивила. Он сказал: «Буржуаз­
ный профессор Ломброзо говорит, что мы, преступники, уже ро­
ждены преступниками. Мой отец, честный труженик, до сих пор
работает. Моя мать — честная работница. А то, что случилось со
мной, — я в этом раскаиваюсь и от этого окончательно ухожу».
Этот человек был известный международный вор, фармазон и
авантюрист, ныне получивший почетный значок за свою отличную
а даже героическую работу на строительстве.
Этого человека звали — Абрам Исаакович.
Этот человек за несколько дней до своего выхода на волю на­
писал свою биографию. И эту биографию дали мне для литературной
обработки.
5

ЕГО

БИОГРАФ ИЯ

Его удивительная жизнь, описанная им самим, необычайна.
В самом деле — он вор и авантюрист. Он в течение двадцати
дет ежедневно рискует своей головой.
Он шесть лет живет за границей. За ним охотятся европейские
сыщики. Он бежит из России в Грецию, из Греции в Египет, из

Египта в Болгарию. Его воровская карьера необычайна. Но еще
более необычайна перемена его жизни.
Его биографию, написанную небрежно и неумело, со многими
литературными погрешностями, длиннотами и повторениями, нельзя
было, к сожалению, печатать без больших исправлений. Исправлять
же такого рода вещи, за которыми стоит подлинная жизнь, яркий
язык улицы, непридуманные характеры и наивность человека, да­
лекого от литературы, — задача необычайной трудности.
Есть такая замечательная старинная книга — «Жизнь Бенве­
нуто Челлини».
Эта книга столь хороша, что ее можно считать в первом десятке
лучших мировых книг.
А между тем книга эта написана неумелой рукой решительно
без всякого знания литературных правил. И, быть может, этим она
и особенно хороша.
Когда эту книгу Бенвенуто Челлини дали в свое время одному
умному человеку для того, чтобы он подправил ее для печати,
он сказал:
— Я отказываюсь «причесывать» эту книгу. Этим ее можно
только испортить.
И эта замечательная книга, наивная и неграмотная, была напе­
чатана без исправлений.
Нет, я не хочу сказать, что именно то же можно сделать с био­
графией Р —а.
Тут несколько иное дело. Тут композиция вещи сложна и за­
путана, и читателю было бы трудно следить за событиями. Тут
была мертвая ткань, которую надо было оживить дыханием лите­
ратурного мастерства.
Я «причесал» эту рукопись. Я вдохнул в нее жизнь. И все
поправки сделал как бы рукой самого автора. Я сохранил
его язык, его стиль, его незнание литературы и собственный его
характер.
Это была почти что ювелирная работа.

Такого рода работы мне приходилось и раньше делать. Это всегда
требовало опытной руки и особого, почти актерского умения чув­
ствовать все свойства автора.
Итак, вот эта удивительная история жизни человека, написан­
ная им самим и, так сказать, «обведенная» моей рукой.

6

ДЕТСТВО
Я, Абрам Исаакович, родился в Тифлисе. Мне сейчас сорок лет.
Мой отец служил рабочим у своего брата. Брат был богатый
человек, а отец ничего не имел и почтительно величал своего млад­
шего брата — Давид Исаакович.
А у отца было пять сыновей и две дочери. А самый старший
был я.
Мать отдала меня в Еврейское благотворительное общество, где
учили бесплатно.
Это было в своем роде шикарное училище, где давали учени­
кам на завтрак пирожки, кипяченое молоко, булки и даже по
временам сосиски.
А когда я приходил домой, то дома часто не было никакой еды.
Мой отец, игрок по натуре, все дни проводил за домино и вдре­
безги проигрывался. А у матери были мелкие детишки, и ей было
тяжело жить, и даже она страдала от такой жизни, видя полуго­
лодную семью.
А брат отца, то есть мой дядя, не знал никаких лишений и за­
бот, и его дети ежедневно жрали виноград и яблоки.
А я на них смотрел и облизывался.
Тогда, чувствуя себя обиженным судьбой, я стал в школе та­
скать книги и учебники и продавал их букинисту. А на эти деньги
тоже покупал себе лакомства. И, делая так, я думал: не беспокой­
тесь, я свое возьму.

Но вот меня заметили в этом некрасивом деле. И вот позвали
мою мать и так сказали ей:
— Нехорошими делами занимается ваш сын. Возьмите его из
нашей школы.
После этого отец бил меня палкой, а мать кричала: «Он больше
не будет».
И вот я перестал ходить в школу. И я стал ходить по базарам.
И видел там все, что можно было видеть: и как занимаются афе­
рами, и как продают краденые вещи, и что делают люди, чтобы себе
заработать на пропитание и на лучшую жизнь, чем они имели.

7

П ЕРВЫ Е

А Ф ЕРЫ

И вот тогда, мальчишкой лет четырнадцати, я пошел по торной
дорожке.
Там на базаре я сблизился с одним человеком. Его звали Акоп.
Он мне дал позолоченные часы и такой же браслет и велел это про­
дать, как будто это было краденое. А сам он сделал вид, что он тоже
хочет купить, но торгуется. А какой-то жадный болван, увидев
это, купил у меня и был очень рад.
После этой удачи мне стали поручать такие же аферы. И я это
делал, но в награду получал пустяки. И мне говорили: молчи, или
мы тебя побьем, а то и попросту умертвим.
Один раз меня арестовали, но, зная дядину фирму, никто не
поверил, что я занимаюсь такими делами. А мировой судья, князь
Церетелли, кажется, поверил, но посмеялся надо мной, говоря,
что я такой маленький и уже так нахально и смело обманываю
людей. И тогда меня отпустили.
Но потом меня вскоре поймали за другое дело.
Я одному полковнику продал «золотые» часы за сорок рублей.
А он мне сказал: «Если будет еще — приноси всякий раз».

Но когда увидел, что это за часы, ужасно рассердился и заявил
в полицию.
И вот тогда меня поймали и дали полтора месяца тюремного
заключения.
Отец не ходил ко мне на свидания, а мать ходила. Она меня
очень любила и страдала, что я сижу.
А когда меня выпустили, случилось так, что я сразу опять по­
пался на этом деле. Мне дали опять полтора месяца.
А когда по выходе в третий раз попался, меня по закону, как
рецидивиста, отвели в окружной суд.
И там мне дали шесть месяцев тюрьмы. Я думал, что мне не по­
везло, что я так часто попадаюсь, но мне сказали — это вполне
нормальное явление.

8

ПЕ Р В А Я Л Ю Б О В Ь
А я был очень расторопный и всегда многим нравился, и меня
в тюрьме взяли в аптеку — разносить лекарства.
А когда я разносил по камерам лекарства, я познакомился с одной
интересной девушкой, красавицей.
Она там же в тюрьме сидела по таким же приблизительно делам,
как и я.
Она была воровка. Она работала по магазинам. Она была «го­
родушница».
Она в меня влюбилась с первого взгляда и написала мне запи­
сочку о своей любви.
Она была казачка. Из Кубани. Ее звали Мария Корниенко,
Иона была так хороша собой, что все на нее глядели и все удивля­
лись, какие бывают женщины.
А у нас завязался роман, но мне оставалось сроку до выхода
месяц, а ей четыре месяца.

И мы о ней условились, что я буду ее ожидать во что бы то ни
стало.
И вот я вышел на свободу и снова стал заниматься этими делами.
Я очень любил Марию. И зарабатывал больше, чем всегда. И я
ей накупал такие передачи на 20 и 30 рублей, что вез все это
ей в тюрьму на фаэтоне. И все удивлялись, как это я так много ей
вожу.
Я одевался очень хорошо, был очень интересный, денег имел
много, и передачи были такие, что она незаметно мною сильно увлек­
лась и страшно боялась, что я ее обману и не буду ее ждать.
Но я ее так полюбил, что ждал целых три месяца.
И вот она освободилась, вышла на свободу, и мы с ней стали
жить, как муж и жена.

9
РА С П Л А Т А
Но я тогда скрывался от военной службы (была германская
война) и жил на «нелегальном» положении.
А мой отец, этот странный человек, пошедший против своего
сына, заявил в полицию, где я.
Меня схватили, но я убежал. И жил с Марией, платя бешеные
деньги за то, чтоб нас скрывали.
И, несмотря на это, мы с Марией занимались теми же аферами,
что и всегда.
Но меня поймали с делом и отправили в Кутаис. Я снова убе­
жал. И мы стали гастролировать с Марией и зарабатывать большие
деньги.
А я тогда ходил в солдатской шинели, и все думали, что если
я продаю, то продаю краденое. Все покупали, и мы с Марией жили
очень хорошо. Я помогал своей матери. Я не отказывал своей ма­
тери ни в чем. И Марии тоже ни в чем не отказывал.

Но я попался на пустом деле. Я ходил в солдатской форме и
не отдал чести одному фельдфебелю. А он меня так ударил по морде,
что я закачался на своих ногах.
А потом он меня арестовал и отправил к коменданту. А там вы­
яснилось, кто такой я, и почему я в форме, и чем занимаюсь.
Меня отдали военно-полевому суду. И я одиннадцать месяцев
сидел до суда в заключении.
Одиннадцать месяцев я просидел в тюрьме и не знал, какая
участь мне готовится.
Тут Мария, страдая за меня и вспоминая мои передачи, стала мне
носить много всего. Нет, она, конечно, меня в этом не перекрыла,
но я тогда оценил ее достоинство.
Она была магазинная воровка. И теперь, любя меня, шла на
всякое преступление, только бы снабжать меня всем, что я хотел.
Но вот состоялся суд. И меня присудили к каторжным работам
на восемь лет. Моя мать упала на суде в обморок, а Мария так
рыдала, что у меня буквально останавливалось сердце.
Меня отвели в отдельную комнату и привели туда этих двух
дам, чтобы я с ними попрощался в последний раз.
И туда же почему-то пришел поп и уговаривал мою мать не пла­
кать и дал мне несколько бутербродов, чтоб я закусил. Но я не взял
эти бутерброды, потому что какие там могут быть бутерброды
в такое время.
10
И ЗБА В Л Е Н И Е

Тогда Мария, уверенная в своей красоте, пошла к одному кава­
лерийскому генералу. Она встала перед ним на колени и сказала,
кто она и кто я и что ей хотелось бы.
Она сказала:
— Он пойдет на позицию и искупит свою вину. Он снова за­
служит свою честь.

А генерал ей сказал:
— Я на тебя удивляюсь. Ты казачка, а так удивительно просишь
за жида. Хорошо, я постараюсь для тебя что-нибудь сделать.
Но он не сделал ничего, а на меня надели кандалы, и я стал
дожидаться отправки и своей горькой участи.
Но тут вдруг наступил переворот.
Наступила наша Февральская революция.
Я вдруг слышу — ломают цепи и все кричат.
Нас выпустили всех на двор. И все кричали и бросали цепи на
забор.
И тогда я взял топор, разрубил к чорту свои кандалы и тоже
повесил их на забор.
И тогда пришел какой-то человек в форме и сказал:
— Что вы делаете? Почему вы тут сидите? Даже кто сидел в го­
родской тюрьме двадцать лет — и то все уже ушли. И ничего не
дожидаются, вроде вас.
И мы хотели уйти, но вдруг приехал председатель исполкома
и сказал:
— Подождите. Я отправил телеграмму Керенскому. И он завтра
даст ответ, что с вами делать.
Тогда мы устроили митинг.
И мы дали Временному правительству обещание — не зани­
маться больше этими делами.
Мы сказали:
— Нас, может, на это толкал царизм. Но раз теперь этого нету,
то мы согласны заняться мирным трудом. И мы заверяем Временное
правительство, что мы не вернемся больше к своему прошлому,
которое мы клеймим позором и от него отказываемся.
И тут, как нарочно, снова приезжает председатель исполкома
и говорит:
— Вот она, телеграмма от Керенского. Вы все свободны. Мо­
жете уходить. А я в вас уверен, как в самом себе.
И мы ему сказали: постараемся.

А когда я пришел домой, то вы можете себе представить, сколько
было радости.
Моя мама упала в обморок от счастья, и я боялся, что она
умрет. А Мария и все друзья собрались как на свадьбу. Были
нежные речи. На столе стоял самовар. И мы все сидели и удивля­
лись превратностям жизни.

11

В С Е П О -С Т А Р О М У
Нет, революция не произвела на меня впечатления. И я к своему
делу не остыл.
Да, конечно, я дал Временному правительству обещание не воз­
вращаться к старому — но что ж из того? Мне надо было самому
о себе заботиться.
И я снова стал продавать камни за бриллианты и медь за золото.
Я стал большим мастером в этом деле и сам удивлялся, как это
случилось и как чисто я веду свою работу.
Я стал иметь большие деньги, стал поигрывать в картишки и так
далее, стал выпивать и не чуждался никаких земных удовольствий.
А моя жена Мария была все равно как пьяная — так она меня любила
и так она не замечала ничего.
А у нас в это время были в Грузии меньшевики.
Жена моя чудесно одевалась, и мы жили на Армянском базаре.
А в нее влюбился один национальный гвардеец Вассо.
Он ей сказал:
— Знаешь, я решил твоего афериста убить во что бы то ни стало.
И тогда ты непременно будешь моей. Я положил конец твоей преж­
ней жизни.
И вот, я сижу как-то в ресторане, и вдруг прибегает Мария.
И я вижу — она до крайности встревожена. Она взволнована и
боится, и так мне отвечает:

— Пойдем скорее, душка. Вассо сегодня хочет тебя непременно
убить. Он тебя ищет. Он мне поклялся тебя застрелить.
Я говорю:
— Иди домой, а я вслед за тобой приду.
Она говорит:
— Только поскорей. Я имею тревожное предчувствие.
И сама уходит.
И вот я собираюсь вслед за ней уйти, как вдруг входит Вассо.
У него тут винтовка, тут маузер и тут холодное оружие. И он
лицо имеет такое неприятное, что я содрогаюсь от своей участи.
Он садится напротив меня. Он кладет свой маузер на стол. И ве­
шает винтовку на спинку стула. И он так мне говорит:
— А вчера мы до чорта расстреливали вашего брата.
А тогда мне случилось все равно. Я был подвыпивши. Я был
немного под мухой. Меня вдруг оскорбили его слова. Я ударяю кула­
ком по столу и так ему отвечаю:
— Вы черти, палачи — вот кто вы есть такие! Вы любите людей
убивать. Вы есть гады своей страны и своего времени.
Вот он страшно закричал, схватил свой маузер и выстрелил
в меня, но я вдруг вскочил на окно и прыгнул вниз.
И вот я прибежал домой.
Мы взяли поскорей с Марией кое-что и шли две станции пешком.
Потом мы взяли билеты и поехали в Батум.
А Вассо, как я узнал после, прибежал на вокзал и там от бешенства
стрелял в мирных жителей.
А в Батуме у нас была большая работа. Там у меня были подку­
плены агенты уголовного розыска — товарищ Риза и армянин Сам­
сон, и также еще один грек, и, кроме того, начальник уголовного
розыска Тоненберг. А также я был в контакте с начальником мили­
ции и делился с ним деньгами. И я еще платил кое-что участковым
приставам.
Я безнаказанно делал преступления, всем им хорошо платил
и никогда не сидел, и они передо мной заискивали.

А жил я тогда у своего маленького брата, и там же была крошеч­
ная сестра, которая сейчас врач. Она сейчас доктор медицины.
Я жил тогда очень хорошо. Вся комната у меня была в коврах,
а стояли цветы, и лучшая еда у меня не сходила со стола. И чегочего у меня тогда не было.

12

П О ЕЗД К А

ЗА

ГРА Н И Ц У

А в это время англичане решили передать Батум грузинам.
А мне знакомые сказали, что Вассо меня ищет, он разгромил
к чорту всю мою квартиру в Тифлисе и сейчас хочет приехать в Ба­
тум, чтобы со мной рассчитаться.
Вот тогда я пришел в английское управление к оккупацион­
ному командованию, взял паспорт для себя и для Марии, и вскоре
мы отбыли в Турцию, в Константинополь.
Но там у нас, за границей, дела пошли сложней.
Денег у меня не было, только были ковры. И в смысле зара­
ботков произошла заминка. А моя жена Мария была магазинная
воровка, и в это время она меня сильно выручила своим между­
народным делом.
Она ходила по магазинам и воровала материи. Она чудно одева­
лась, была очень красивая собой, и ей никто не решался ничего
сказать, даже если видели что-нибудь похожее. Она была удиви­
тельно красивая — трудно даже описать — что ротик, что глазки,
что ножки. На нее турки глядели и говорили: «О!»
Но вот вскоре приехали в Константинополь наши ребята из Тиф­
лиса и Кутаиса.
И тогда мы решили снова продавать камни за брильянты.
Я сказал:
— Они подумают, что мы награбили в России, и нам все поверят.
И вот мы стали прилично зарабатывать.

И я снова стал заниматься алкоголем, стал посещать шантаны,
играть в карты и трепаться с шансонетками. Меня увлекала загра­
ничная жизнь, которой я раньше не видел. А Мария плакала от
этих дел и сказала, что она от меня уйдет, если я буду вести себя
попрежнему.
Но я не обращал на нее внимания. Я все равно как с ума сошел
от новой заграничной жизни.

13

НОВЫ Е

А Ф ЕРЫ

Мы тогда очень хорошо зарабатывали.
Ихние агенты уголовного розыска нас отлично знали. Мы им
порядочно платили, и они нас не трогали. Они были большие
взяточники и любители денег.
Но ихний шеф полиции про это узнал. Он арестовал одного
агента. А нас велел поймать во что бы то ни стало.
И вот нас, меня и двоих моих приятелей, Мишку Антошвили и
Пашку Казанцева, вскоре поймали и отвели в ихний мудриет, то
есть в уголовный розыск.
Но мы сумели откупиться на этот раз. Мы дали следователю денег
и брильянтов.
А этот следователь был из греков. Ужасный арап и очень жадный
до удовольствий человек.
Мы этому прохвосту дали брильянты, но ему все было мало.
Он вдруг захотел, чтоб мы еще познакомили его с нашими же­
нами.
А у Пашки Казанцева жена была действительно ничего себе.
И моя — уж и говорить нечего.
А следователю люди сказали, что наши жены очень хороши.
Особенно Мария.
Вот он и решил с ними познакомиться.

Он сказал: брильянты — это брильянты, а это само собой.
Но мы сказали — пущай он нас выпустит, а там посмотрим и,
наверное, познакомим.
Но он сказал:
— Вы забудете. А мне надо сейчас.
Тогда мы через одного нашего друга познакомили его с двумя
хорошенькими шансонетками. Мы их подкупили хорошо и сказали
греку: вот это наши жены. И хотя у него явились сомнения (тем
более, он два раза видел Марию), но, как жадный до удовольствий
человек, он загорелся погулять с ними. Ему было, конечно, безраз­
лично с кем. Он только справлял свое самолюбие и потому велел
знакомить себя только с женами.
И вот нас после этого выпустили.
И тогда мы снова стали заниматься брильянтами.
Но тут вскоре произошел с нами неудачный случай.
Мы тогда сделали аферу. Мы взяли у одного турка настоящие
брильянты как бы посмотреть, а дали ему поддельные.
Дурак-турок стал на нас кричать, и нас арестовали и передали
в Крокер-отель — в ихний оккупационный суд.
Этот дурак-турок сам пришел туда и своими безобразными кри­
ками поднял на ноги все высшее командование.
Он кричал, что мы взяли у него настоящие камни и что он ничего
подобного не видел в своей жизни. И он требовал, чтоб мы отдали
ему. (А камней у нас уже не было.)
Судьи прямо со смеху умирали.
Они говорили:
— Зачем же ты, дурак, отдал им свои брильянты? Вот чего мы
никак не понимаем.
Он говорит:
— Они попросили полюбоваться игрой этих камней. А мне это
было приятно. И я им отдал.
Судьи до того смеялись над ним, что некоторые прямо со стульев
падали. И даже, довольные таким смехом, решили нас отпустить.

Но тут как назло оказалось, что мы были уже тут зарегист­
рированы.
Они очень рассердились, когда из бумаг узнали, что я такой
аферист. Они на меня кричали и топали ногами. И они не стали
больше смеяться над турком, а сразу присудили нас к шести месяцам
каторжных работ и к четыремстам лир штрафа. А кто не заплатит
штраф, тот пущай еще сидит полгода.
Но потом судьи опять стали смеяться, и я даже подумал, что они
пошутили насчет каторжных работ.
Но оказалось совсем иначе.

14

В АНГЛИЙСКОЙ

ТЮ РЬМ Е

Меня одного отправили на Багдадскую железную дорогу, на
станцию Бостанжик, там была ихняя оккупационная тюрьма.
И вот в этой тюрьме я просидел больше чем полгода.
Я был отрезан от всего мира. С Марией я виделся в последний
раз перед судом. Она мне сказала:
— Если бы ты слушался меня, ничего подобного не случилось бы.
Я спросил ее:
— А будешь ли ты меня дожидаться?
Она сказала:
— Я так думаю, наверное, буду. Но не знаю в точности.
И вот я больше чем полгода сижу в английской тюрьме. И ни
про кого ничего не знаю.
Мне было там очень тяжело сидеть.
Говорить, конечно, нельзя, курить нельзя. Камера одиночная.
И во всем такая строгость, что вы, наверное, удивитесь.
Все делалось по команде. А если что не сделал — бьют боксом
и в рыло, и в живот и лишают завтрака, или там кофе, или варенья,
или еще чего-нибудь.

Сразу, как меня привели в тюрьму, мне дали такой листочек,
как меню. Там были написаны все правила тюрьмы. И переводчик
мне эти правила прочел. Хотя я и сам понимал по-английски.
Мне дали жестянку с номером и сказали, что фамилии у меня
теперь нету и нету имени, а есть номер, вроде как у собаки — 1028.
И посадили в одиночку.
А до звонка там садиться нельзя было. А надо было стоять.
А когда был звонок, то надо было ложиться, а стоять уже было
нельзя. И я до сих пор не понимаю, как это у них бывает.
Еды давали мало, но она была довольно приличная на вкус.
Но прикупить нельзя было, как, например, у нас. И вообще там
хоть миллион имейте — никто передачи не дает. У них почему-то
этого нету. И мне от этого было скучно сидеть. Я не видел ничьей
заботы.
К работе они относились строго. Им надо было катить вал по
дорожкам — утрамбовывать или бить щебенку.
А если кто плохо делал — сержант подходил и давал хорошего
бокса.
Но потом мне переменили работу. Я понравился англичанам,
а меня назначили шефом прачечной.
Вот там я имел большой авторитет среди англичан. Я был хо­
рошим исполнителем, и англичане удивлялись, какое отличное
белье им выдают после стирки. Нет, я сам не стирал, но я распоря­
жался этим делом.
Капралы и сержанты давали, чтоб мы постирали белье, и за это
иной раз давали нам бутерброды. Это несколько скрашивало нашу
жизнь.
Но вот на воле товарищи узнали, где я сижу, заплатили за меня
штраф (иначе мне пришлось бы сидеть еще четыре месяца), и меня,
наконец, выпустили.
Да, я вздохнул свободно, когда вышел из тюрьмы. Я удивился,
какой хороший мир вокруг и как мне все нравится и какие надежды
я еще имею.

15

БО Л ЬШ А Я

БЕД А

Я вышел на свободу, но решил пока в Константинополь не ехать.
Мне хотелось заработать получше, чтоб явиться к Марии не с пу­
стыми руками.
А я тогда стал уже о ней снова тосковать. И мне захотелось ее
удивить чем-нибудь особенным.
Я тогда смотался ненадолго в Болгарию. Вот страна, где довольно
трудно работать. Там сами многое понимают и не так доверчивы
к брильянтам. Но я там все-таки подходяще заработал и поехал
поскорей обратно в Турцию, в Константинополь.
Вот я туда приехал. Прихожу домой. И хочу Марию увидеть.
Но хозяйка говорит:
— А ваша комната заперта.
У меня буквально задохнулось сердце, и я отвечаю:
— А скажите, где Мария?
Она говорит:
— Я не знаю.
Тогда я, чем попало, открываю свою комнату. Я вхожу туда.
Я вижу — на столе лежит письмо. Я беру это письмо. И вижу—
это мне пишет Мария.
Она пишет мне письмо:
«Душка, я сегодня уезжаю на пароходе «Сицилия». А ты меня
не ищи — все равно безрезультатно, не найдешь. Я из-за тебя много
страдала, и теперь я уезжаю неизвестно куда. А к старому возврату
нет».
Тут я начинаю понимать, что она меня обокрала.
Тогда я сразу раскрываю шкафы, гардеробы и мои чемоданы.
Меня интересует знать, что именно она у меня украла.
Но вот я вижу — все лежит на месте, и все не тронуто. Все лежит,
как лежало, и это было так удивительно, что я содрогнулся от своих
мыслей.

Я тогда все перерыл. Нет, я вижу — она взяла только свое,
а моего она ничего не тронула. И только она взяла себе часть денег,
а часть денег она мне оставила. И на пачку этих денег в шкафу она
положила пресспапье. Она этим, наверно, хотела сказать, что эти
деньги она оставила не случайно и что она совсем не позабыла о них,
а, напротив, она мне их оставила на тот случай, когда я вернусь
из тюрьмы.
И тогда я снова удивился, как она меня любит. Она едет на паро­
ходе и в последний раз так обо мне заботится. Это меня тронуло до
глубины слез. У меня слезы появились на глазах. И я только и мог
сказать: «Казачка.. . Мария Корниенко.. . »
И потом я подумал: вот какая бывает женская любовь.
Ведь другая на ее месте непременно взяла бы все. Все-таки она
очень меня любила.
И для меня это была очень большая потеря и большое сострада­
ние, что Мария от меня уехала.
Она бросила меня. Но она меня так бросила, как я желаю всем
мужчинам, чтоб их так бросали.
У нас это бывает в преступном мире.

16

П О ЕЗД К А

В БОЛГА РИЮ

Я тогда начал пьянствовать. Я сильно пил тогда. Я ходил по
кабаре. Но ничего меня тогда не трогало и не увлекало.
Днем я работал по своим делам, а ночью пил и слушал пенье
и пляски шансонеток.
И тогда моя любимая песня была: «Мы сегодня расстались с тобою
без ненужных рыданий и слез».
И когда я входил в ресторан — все знакомые пели мне хором эту
песню, и у меня слезы показывались на глазах.
Эту песню я и сейчас не могу слушать без содрогания.

А я тогда был интересный, и все женщины на меня глядели и де­
лали мне предложения.
Но я шансонеток почему-то не любил и ни с кем не сходился.
И вот я прогулял все деньги и вскоре с одним близким другом
поехал в Болгарию, в Софию.
Тут много было разных дел. Были большие продажи и аферы.
Были разные немыслимые дела, от которых вы, наверное, удиви­
тесь, если вам рассказать. Там меня как-то раз приняли за боль­
шевика. Меня избили ногами и посадили в тюрьму. Но я откупился.
Там меня несколько раз арестовывали, но я освобождался. За
мной ходили по пятам сыщики, но я ускользал от них.
Один раз меня после одного дела поймали и даже надели мне
наручники. Но я сказал конвоиру:
— Подумаешь, сколько делов.. . Грабим буржуев.. . Только
и всего.. . А мы эмигранты, и нам надо жить. Войдите в наше поло­
жение.
И вот я уговорил его снять с меня наручники. А потом, когда
он снял, я взял и убежал.
После многих дел я порядочно заработал, но у меня не было
интереса копить большие деньги, и я все однажды проиграл в казино.

17

НА

ГАСТРОЛЯХ

И вот тут начались мои странствования по разным странам.
Мелькают разные города и разные люди. Проходят месяцы и годы.
И дело приближается к 1925 году. Я приезжаю то туда, то сюда.
Везде делаю деньги. Снова уезжаю. И за мной сыщики ходят. И вся
полиция в смятении следит за мной. И я, насторожившись, ожидаю —
что-то будет.
И вот действительно меня вскоре арестовывают. Меня арестовы­
вают в Болгарии. И там у них меня бросают в тюрьму.

В Болгарии, в Софии, я сижу год в тюрьме. Меня там нещадно
бьют хлыстами, прикладами и резиновыми палками, до того, что
я теряю свое сознание. Меня там бьют, как вора, и как еврея, и как
международного афериста.
Но потом, через полгода, я освобождаюсь.
Я уезжаю из Софии. Я приезжаю в Грецию. Я там гастролирую.
Там меня арестовывают, но я убегаю. Меня арестовывают снова,
но я откупаюсь.
Я еду в Яффу. И там занимаюсь разными темными делами.
Потом, в одно прекрасное утро, я неожиданно еду в Египет,
в прекрасный город Александрию. Тем более мне давно про этот
город говорили, будто там могут завариться хорошие дела.
И вот я на пароходе приезжаю в Александрию.
Это город некрасивый. Он грязный. И хотя это Египет, н о там
я не нахожу ничего египетского. Это город пыльный и душный,
я малоинтересный. И там шантаны не очень хороши. Это кабачки.
Но там у меня происходят большие дела. И как может быть иначе?
Я уже говорю на восьми языках и знаю такие обстоятельства, какие
никому неизвестны из людей моего круга. И я уже плаваю глубоко,
но меня хочет проглотить каждая рыба. Но я с этим считаюсь и
теперь всегда бываю недостигаем.
Но я не задумываюсь, что я делаю. И моя совесть чиста и непод­
купна. Меня на это толкает жизнь. И я не задумываюсь, кто я и что
я, и почему это бывает. Я об этом думаю сейчас, но тогда я об
этом не имел мыслей. И когда встречал людей, я думал, что бы мне
у них украсть. И мне тогда не было дела до никакой мировой соли­
дарности.
И вот, в этом городе Александрии, я случайно встречаю одного
своего близкого друга.
Он мне говорит:
— А знаешь, я видел твою жену в Каире. Она пила твое здоровье.
Она была с другим. Поезжай туда, если хочешь.
У меня сердце остановилось от этих слов.

Он говорит:
— Что с тобой? Ты белый, как бумага.
Я говорю:
— Я сейчас в Каир не поеду. Я туда поеду, когда несколько
успокоюсь от твоих слов. А если я сейчас поеду в Каир — я могу
ее поранить. Я без нее не могу жить, а она может не согласиться.
И я боюсь ее поранить, мне этого не хочется. Я лучше поеду на ко­
роткое время в Грецию, а когда я остыну, я приеду в Каир.
Он говорит:
— Ну, ладно. Поступай, как хочешь.
И вот в одно прекрасное утро я поехал в Грецию, хотя мне и
хотелось поехать в Каир. И у меня буквально грудь разрывалась
от этого желания. Тем не менее я сел на пароход и поехал в Грецию.

18

НЕУДАЧА
И вот я еду в Грецию и думаю, что я хорошо делаю, что еду в Гре­
цию, — пройдет не больше месяца, я остыну и тогда из Греции
махну в Каир.
А у меня тогда, после многих дел, нервы были натянуты до чорта.
Я тогда весь кипел негодованием, и у меня на сердце было не очень
спокойно.
В таком виде были бы ужасные последствия, если бы я встре­
тил Марию.
И вот я приехал в Грецию, в Афины.
Там я с одним другом сделал крупное дело. Я с ним обворовал
один магазин в обеденный перерыв. Я взял форд, и мы с моим другом
на глазах у всех проходивших открыли магазин, нагрузили наш форд
шелком и безнаказанно уехали.
Мы разделили нашу добычу. Друг остался в Афинах, а я уехал
в Пирей.

Я думал, что я пробуду в Пирее две недели и поеду в Каир, но
я пробыл там меньше. Там случилось такое дело, которое перевер­
нуло мою жизнь.
Там я встретился с одним прохвостом. Это был отвратительный
человек, подлец. Он был грузинский еврей. И я таких мерзавцев
давно не видел. Я вообще не видал таких подлецов.
Он вообще славился тем, что не отдает деньги за товар.
Но я подумал: что за чушь, как это он мне может не отдать, хотел
бы я посмотреть.
И тогда я дал ему три куска креп-де-шина.
А он мне, действительно, денег не принес.
Тогда я пошел его искать. А нервы у меня были натянуты до
чорта.
Я нашел его в одном ресторане. Он, мерзавец, играл в домино.
Он пил пиво и играл в домино.
Он играл с каким-то вроде него прохвостом. Они оба два мне
сразу показались омерзительны.
Но я ему честно сказал, хотя меня разрывала злоба.
Я ему сказал:
— Я пришел за деньгами. Как ты на это смотришь?
Он сказал:
— Насчет денег ты лучше не тревожься. Я тебе денег решил
не давать. А ты ко мне не подходи с наскоком. Ты такой павлин,
что если крикнешь, то полиция обрадуется твоему крику. Лучше
уходи, а то я тебя тут арестую. И ты будешь сам не рад, что требуешь
от меня деньги.
Но меня эти слова ударили по больному месту. И я был выпивши.
Я вдруг схватил наргиле и этим курительным прибором рассек
ему к чорту голову.
Он упал, и все закричали.
А я бросился на лестницу. И когда снизу бежали люди, чтоб
увидеть, что случилось, и кого задержать — я шел удивительно
спокойно. И никто на меня не подумал.

Я вышел на улицу. И уж тут побежал в свою гостиницу.
Но там вдруг вижу полицейских.
Это приехали за мной. Им дали знать, чтоб меня арестовали
и что я чуть не убил человека.
Тогда я, не заходя в гостиницу, где у меня были все вещи, бро­
сился назад.
Я пошел в порт, чтоб сесть на любой пароход и куда-нибудь уехать
из этих мест.
А у меня с собой были небольшие деньги и документы. Что ка­
сается вещей, то какие могут быть вещи в таком положении?
Я спрашиваю про один пароход: куда он идет?
А мне говорят: «Он сейчас уходит в Яффу».
И вот я незаметным образом (а была ночь) взбираюсь через корму
на этот пароход и прячусь за ящики.
И вот я слышу — гудок. Пароход отходит. И тогда я спокойно
выхожу и прогуливаюсь между публикой.
И вдруг я слышу русские речи! Что такое? Я слышу русский
язык. Я слышу наши слова. И от этих слов у меня сердце остана­
вливается. И вдруг я вижу — я еду на советском пароходе.
Я спрашиваю одного, что за пароход, на котором я еду.
И он говорит: «Это советский пароход «Тобольск». Он идет
в Яффу».
Тогда у меня отлегло от сердца. В Яффе, думаю, я непременно
сойду.
19

Н ЕП РЕДВИ ДЕН Н О Е

ПУТЕШ ЕСТВИ Е

Я думаю — доеду, в крайнем случае, до Яффы, раз он едет
в Яффу, и там сойду.
Мы приезжаем в Яффу. Я хочу сойти, но меня полиция не
пускает на берег.
Я показываю свой паспорт, но мне не верят.

— Раз, говорят, ты едешь на советском судне, значит, ты непре­
менно сам советский. А нам, может быть, показываешь какуюнибудь там липу. Нас этими делами не удивишь.
Я говорю:
— Как это может быть?
Но мне говорят:
— Не надо слов. Поезжайте дальше.
Я говорю им по-английски:
— Войдите в положение. Я буквально не могу ехать на этом
пароходе.
Но они смеются и ни под каким видом меня не пускают.
Я тогда спрашиваю:
— А какая следующая пристань?
А мне говорят:
— Из Яффы мы поедем прямым ходом в Одессу.
И я тогда вижу, что создается такое положение, благодаря чему
мне надо ехать в СССР.
Нет, я тогда мало знал, что это за страна Советов и с чем это
кушают.
Я не задумывался о политике.
Я делал свои дела, которые есть обыкновенные дела в других
странах.
И совесть моя была чиста.
Я поехал в СССР.
Я опытный вор и мастер своего дела. Я думал — я ни в какой
стране, где есть люди, не пропаду со своим мастерством.
И вот из Яффы мы поехали прямым ходом в Одессу.
Мы поехали в эту страну, где произошла социальная революция.
Но я еще не знаю, что это такое. Я не знаю, как это бывает. Но мне
раньше другие говорили, что нашему брату там находиться как
будто не так уж хорошо.
Мы поехали в Одессу. И можете представить, какие у меня были
чувства и настроения.

Нет, я был даже рад и счастлив, что, наконец, увижу свою родину
и поздороваюсь с друзьями, но неизвестность меня страшила.
Я тогда отдался в руки командованию на пароходе и сказал,
кто я такой. Тем более, что я не люблю туману напускать.
Мне сказали:
— Поезжай в Одессу. Мы тебя передадим в ГПУ. А там разбе­
рутся, что ты за птица.
А в то время, можете себе представить, я не знал даже, что такое
ГПУ.
И вот 9 января 1926 года мы приехали в Одессу.

20

ГА СТРО ЛИ

В

СССР

В Одессе меня передали в ГПУ.
Там мне сказали:
— Может быть, ты шпион. Мы тебе дадим 58 статью, пункт 6.
Тогда я им рассказываю все как есть. Я им рассказываю почти
абсолютно все.
И тогда меня везут в Тифлис для выяснения личности.
Там, в Тифлисе, коллегия ГПУ дает мне три года вольной вы­
сылки в Барабинский округ в Сибири.
Я туда приезжаю и там живу.
Я там живу у портного.
И там чуть не женюсь на одной комсомолке В. Она мне понрави­
лась. И я ей понравился.
А за ней ухаживал секретарь комсомольской ячейки.
Он пошел к прокурору и сказал: это не дело, чтобы такие лич­
ности ухаживали за комсомолками. (Он думал, что я банкир,
а не вор.)
Тогда прокурор отправил меня в Туруханский край, в Енисей­
ский район, в село Назимово.

А секретаря ячейки тоже куда-то отправили. Я, впрочем, не
знаю куда. Но он там не остался. И он не увидел этой В., как своих
ушей.
Меня через год освободили. Я хотел поехать к этой В. Но мне
стало известно, что она мне изменила.
И тогда я поехал на Кавказ. Я не поехал к ней. У нас, в преступ­
ном мире, — если не наша, так уж не наша.
Я приехал в Тифлис и стал заниматься старыми гешефтами.
А из Тифлиса, где мне не понравились мои дела, я отбыл в Батум.
Но и в Батуме я терпел неудачи. Я уже подумал, что счастье мне
изменило, но увидел, что дело не в счастье, а в другом. Я не увидел
прежних покупателей. И я не увидел такого прежнего рвения чтонибудь у меня купить. Нет, зарабатывать было можно: доверчивые
дураки находились, но все это было не то и не то.
Я тогда из Батума уехал в Поти.
В Поти меня взяли за одно дело, и я там отбыл шестимесячное
заключение.
После того я вернулся обратно в Тифлис и работал там год и ни
разу не был арестован.
Однако работа шла довольно вяло. И особенно крупных дел
я сделать не сумел.
21

П ОСЛЕДН ЕЕ

ДЕЛО

И вот наступил 1929 год.
Я живу в Тифлисе. И живет в Тифлисе такая одна дама, я вижу,
весьма интеллигентная и культурная. И она занимается прости­
туцией. А я об этом не знаю. И она мне об этом, конечно, не говорит.
И вот я знакомлюсь с ней, как ни в чем не бывало. И у нас с ней
завязывается роман. Я отношусь к ней как к честной и порядочной
даме, а между тем она оказывается не то. А по виду никак про нее
это не скажешь.

Но это была такая абсолютная дрянь, такая, как бы сказать,
непревзойденная личность во всей Европе, что вы удивитесь, если
все это описать.
Это была в полной мере дрянь. Это была потерявшая свою со­
весть и свое достоинство дрянь, которой не место в нашем Союзе
и в нашем будущем.
А я об этом ничего не знаю и живу с ней, и она делает вид, что
меня любит. А ей нужны мои деньги и больше ничего. И у ней есть
кот. А я об этом не знаю. Я доверчиво попадаюсь на ее удочку.
Она узнает от меня разные сведения обо мне и такие мои грешки,
какие я бы и своей матери не сказал.
И вот тут я попадаю в исправительную тюрьму. Я попадаю за
одно дело, и мне дают год.
Но я там жил довольно прилично. Я имел свободное хождение.
Носил посылки и делал поручения. Мне платили деньги, и я не мог
особенно жаловаться.
А Полина (ее звали Полиной) часто приходила ко мне, брала
у меня деньги. И я ей не отказывал.
Наконец, приходит моя мать и говорит:
— Твоя Полина такая дрянь, что это удивительно. Она зани­
мается проституцией. Ты ввел в наш дом разврат.
И мне товарищи стали говорить:
— Как тебе не стыдно? Она давно уже проститутка. Или ты ослеп,
что ничего не видишь?
И вот вскоре меня освободили. Мне зачли все рабочие дни, и я,
немного побыв в тюрьме, освободился.
Я вернулся домой и говорю ей:
— Я тебе дам половину моих вещей и все деньги — только уез­
жай из Тифлиса. Я с тобой не могу жить под одним небом.
А она взяла деньги, отдала их своему коту и говорит:
— Я не уеду, мне и тут хорошо.
Тогда я беру ее за руку и говорю:
— Мы сейчас пойдем купим билеты, и ты уедешь.

И она говорит:
— Ладно, я поеду, если ты настаиваешь.
Я иду ей покупать билет, подхожу к вокзалу, и вдруг она начи­
нает кричать:
— Вот идет бандит и вор! Вот, смотрите, идет международный
аферист и жулик, которого надо расстрелять во что бы то ни стало!
Тут собирается толпа. Я говорю толпе:
— Расходитесь! Абсолютно ничего интересного нету. Это не­
большая семейная ссора между мужем и женой.
Но она кричит:
— Это такой бандит, и у него такие жуткие дела, что вы не мо­
жете себе представить. Мне, говорит, дурно делается от одного его
вида. Все держите его, он сейчас убежит.
Тут приходят чекисты и забирают нас обоих с собой.
Она рассказывает все мои дела и все, чего она знает, и меня тогда
отправляют в тюрьму. А ее освобождают.
И вот коллегия ЗакГПУ дает мне три года. А это было 29 апреля
1932 года.
22

НА

БЕЛОМ ОРСКОМ

КАНАЛЕ

И вот, в апреле 1932 года, я был отправлен в распоряжение ГПУ
на строительство Беломорско-Балтийского канала.
Я с ужасом приехал в эти места. Мне казалось, что моя жизнь
закончилась, что я тут пропаду и потеряюсь. И никогда не вернусь
в Тифлис.
Мне тут очень не понравилось. И хотя была весна, но тут лежал
снег. И природа была чахлая, и так мне было тут удивительно тя­
жело, что я не предвидел конца. И три года этой ссылки для меня
казались тяжелей, чем все остальное на свете.
Меня отправили в седьмое отделение на разъезд Сосновицы. Это
был первый лагерный пункт.

И я приехал на этот пункт, как на кладбище. И тогда шел дождь,
и деревья тут были маленькие, и даже травы не было, и только тор­
чали камни, и я думал, что я на этих камнях помру, не дождавшись
новой участи.
И в таком моем огорчении меня отправили на скальные работы
на шлюз № 14.
Там дробили и взрывали скалы, и работа была очень тяжелая.
И тем более — я никогда не работал и считал работу за преступ­
ление и за позор.
Я ковырялся первые дни и давал всего тридцать, а то и двадцать
процентов.
А тут у нас был десятник Буфиус. Он немец. Он говорит:
— Ты до чего здоровый парень, а работать не можешь. Фу, как
стыдно!
Но мне показалось это смешно, и я ему хорошо сказал. Я ему
сказал :
— Работают дураки и лошади, а я не то и не это. А если ты
настолько любишь работу, вот и поработай за меня. А я погляжу,
какой ты дурак. А еще немец!
Вот он об этом сказал Тряскову. Такой был у нас прораб. Довольно
энергичный человек. Тот со мной поговорил, но все напрасно. Я
его заругал и велел ему отойти от меня.
И вот так и шло дело. Я выбивал еле тридцать процентов, чтобы
не заснуть, и думал про Грецию и про свое прошлое, которое мне
казалось волшебной сказкой.
Но тут как-то проходил наш начальник Сапронов. Вот десятник
к нему подскочил и ему рассказал про меня, и он мне говорит:
— Это странно. У нас все работают. У нас редко бывают такие
отказы. У нас крайне спешное дело, и это удивительно, что ты отка­
зываешься. Наверное, ты чего-нибудь не понимаешь.
Вот он со мной говорит, а мне мало интереса его разговоры.
Я ему говорю:
— Я привык видеть сразу результаты своей работы, я работал

для себя и за это видел улучшение своего быта. А тут кого я пора­
дую — я и сам не знаю. А что касается вас, то вы есть казенное
начальство, и вы говорите мне, что вам велят.
Вот он до крайности удивился моим словам и пошел к себе.

23

РА ЗГО В О Р

ЗА

Ч А Ш К О Й ЧАЮ

Вскоре приходит воспитатель Варламов. Он мне говорит:
— После работы зайди к Сапронову. Он с тобой хочет поговорить.
Он удивляется на тебя.
Вот я прихожу к Сапронову. А у него приготовлен чай, лежит
печенье, карамель, хорошие папиросы.
Я прихожу и про себя улыбаюсь. Думаю — принимает за малень­
кого — на что хочет приобрести мое доверие.
Вот он садится со мной на стулья. Мы с ним много разговариваем.
Он интересуется моим прошлым. И я ему все рассказываю. И он
снова до крайности удивляется построению моей жизни.
И мы с ним пьем чай и едим печенье, и я вижу, что это при­
личный человек, с которым можно поговорить.
Он мне сказал:
— Вот ты везде побывал и везде видел, какая за границей воспи­
тательная политика. Тебя крошили дубинками и били в морду.
Но мы не за приличное отношение требуем работы. Да, конечно,
у нас не рай. У нас трудно. И даже очень трудно. Но если бы у нас
был рай — к нам бы все стремились и делали бы преступления.
Но мы этого не хотим. А мы требуем работы — мы работаем для
себя, а не для капитала. И мы хотим, чтобы наша страна процветала.
Он мне дал папирос, и я пошел в свой барак и по дороге удив­
лялся новой моде в местах заключения.
На другой день, скорее из симпатии к нему, чем из чего другого,
я выбил восемьдесят семь процентов.

24

СЛОВО И Д ЕЛО
А на другой день проходит мимо нас начальник отделения Про­
х орский совместно с Сапроновым.
Прохорский говорит:
— Я тебя решительно не понимаю. Почему ты не хочешь рабо­
тать? Разве мы для кого-нибудь постороннего стараемся? Мы рабо­
таем, чтоб в стране было лучше. А если будет лучше — и тебе будет
лучше. Мы работаем для блага народа. Это общий интерес. Разве ты
контрреволюционер? По-моему, ты нам социально-близкий. Иди нам
навстречу, а мы о тебе позаботимся. Будешь хорошо работать —
и мы тебя досрочно освободим и дадим тебе такую специальность,
которая лучше твоей, и такую квалификацию, что все двери откроются
перед тобой, когда выйдешь на волю.
Вот он так поговорил со мной, попрощался и ушел.
И я подумал: это прямо удивительно, пристали ко мне, как бан­
ные листья. Из вора хотят рабочего сделать.
Но вот вскоре, дня через три, прибегает воспитатель Варламов
и говорит:
— Тебя снова просят Прохорский и Сапронов.
Вот я прихожу к ним. Разговариваем. Беседуем. Чай пьем.
Кушаем печенье.
Они стали мне говорить о новом государстве, где нету капи­
талистов и собственников.
Они мне развернули картину труда и такой жизни, какая нам
и во сне не снилась.
И тогда я нм говорю:
— Интересно, что воров не будет. Вот это интересно.
— Воров, — они говорят, — конечно, не будет, поскольку ни­
кому не надо будет красть. И у кого красть? Вор — это изнанка
капитализма.

Мы много говорили тогда о том и о сем. Прохорский мне гово­
рил, что я не прав, что теперь наступила другая жизнь и что ворам
придется переквалифицироваться.
Это меня очень рассмешило, и я подумал, что если это так, то,
действительно, надо поработать. Тем более, что я еще в Тифлисе
чувствовал что-то не то.
И я ушел к себе и на другой день дал сто сорок процентов.
А кто работал на скальных работах, тот поймет, что это значит.
Это значит чорт знает что.
А на другой день я дал опять сто сорок.
Я начал работать. И потом думал о своей прежней жизни и
о том, что я представляю из себя.
Нет, мне не было совестно, что я вор. Ну, я вор. Меня так напра­
вила жизнь. И Прохорский мне сам сказал — это изнанка жизни.
Значит, я не виноват. И, значит, я буду виноват, если другая жизнь,
а я ворую.
И постепенно совесть меня убивала. И мне самому хотелось
работать без понукания.
И я однажды дал сто пятьдесят процентов.
И вся наша бригада стала давать больше ста процентов. И мы
были рады, когда это случилось. Мы ходили и радовались. И нам
тогда стали в ларьке отпускать все, что нужно. И мне выписали
хорошую одежду и сапоги.
И, увидев такое приятное, заботливое отношение к себе, я прямо
готов был разбиться в лепешку, но все сделать, что нужно.
И я в бригаде тогда сказал:
— Давайте постараемся.
И все сказали:
— Да, конечно.
И мы работали, как черти, и нам некогда было подумать ни
о чем.
Но я иногда думал про Марию Корниенко. И у меня сердце
останавливалось.

25

ЗА

РАБО ТО Й

Да, мы тогда работали на совесть. Нам нельзя было не работать.
Тут появились приказы, в которых говорилось, что к тридцатипятникам, к соцвредам и женщинам должен быть наилучший, гуман­
нейший подход.
Нас не только ударить — нас за руки не смели потянуть. На нас
замахнуться не имели права.
И если б кто увидел, что это не так, — горе тому начальнику,
который не выполнил эти приказания.
И мы от этих заботливых и любовных слов дошли до крайней
степени настроения.
Да, мы тогда дали рекордные показатели. Мы дошли до ста
пятидесяти процентов.
Вы можете не поверить, но мы тачки бегом возили. Мы бежали
с тачкой. Мы такие дела производили, что трудно описать. Тут
каждый из нас наперерыв старался.
Мы увидели — это большое дело. Мы увидели, что это работа,
а не бездушное дело, вроде как дробить щебенку в оккупационной
тюрьме.
Нас теперь цель преследовала. Мы желали цель поскорей уви­
деть. И при этом нас видели, замечали, и мы имели заботу и уход.
Мы стали брать на буксир отстающих. Мы вели общественную
работу.
А я стал членом производственной тройки.
И вот наша бригада оказалась лучшей, и нас перебросили на
бетон. Нам там хотели дать хорошую квалификацию. И мы там это
получили.
Мы там давали по ста восьмидесяти замесов. И начальник Сапро­
нов и Прохорский говорили:
— Правильно делаешь. Мы на тебя пришли полюбоваться.

26

ФИЛОСОФИЯ

НИЩ ЕТЫ

А в одно прекрасное утро пришли до меня эти начальники,
Сапронов и Прохорский.
Они мне так любезно сказали:
— У нас произошел отказ со стороны тридцатипятников. Надо
тебе пойти туда поговорить с ними. Надо, чтоб они вышли на ра­
боту. Там идет буза. У тех, которые не получили льготы к Октябрю.
Я пошел туда.
Там были в бараке собравшись тридцатипятники.
Это были все головорезы, опытные воры, фармазоны и горо­
душники.
Они меня насмех подняли, когда я к ним пришел.
Они сказали:
— Ты сперва сам филонил, а теперь с начальством ссучился.
Валяй, уходи!
Я тогда им сказал:
— Дозвольте сказать два слова
И некоторые сказали:
— Ну, говори. Только поскорей — нам спать надо. (А был
день.)
И они лежали на нарах, задравши головы, и было видать, что их
ничем не возьмешь.
И тогда я сказал:
— Господа, надо видеть социальные сдвиги. Мы есть воры,
но, оказывается, этого вскоре у них не будет.
И тогда многие засмеялись и сказали:
— Как это так?
И я тогда встал на нары. (И они все заинтересовались.) И так
им сказал:
— Мы тут собрались с вами одной семьей. Мы с вами делали
одно многолетнее общее дело — мы грабили и воровали. И нас

неразрывно связывало это кровное дело, а что касается меня, то
я ни с кем не ссучился. Только я вижу такие перемены, благодаря
чему я работаю и даже пришел сюда.
Они спросили:
— Какие перемены?
И тогда я сказал:
— Господа, нашему преступному миру пришел крах. Это надо
видеть и понимать. Которые новички в этом деле — те пусть пла­
вают в своих надеждах, а которые, как и я, — те бесконечно много
понимают и это чувствуют. В нашем преступном мире произошел
крах. Я не скажу за другие страны, но у нас это как будто бы.
И если не сейчас, то, наверное, в скором времени.
И тогда некоторые сказали:
— Похоже на то.
А некоторые сказали:
— Нет.
И тогда я им развернул такую картину труда, что они ахнули.
— У кого же красть, — я сказал, — если богачей не будет и не
будет у нас собственников.
И тогда они сказали:
— Если будет только беднота, а богачей не будет, тогда, тем не
менее, будут воровать. А если будут все сравнительно богаты, а бед­
ноты не будет — тогда, скорей всего, наступит в нашем преступном
мире крах.
И тогда я сказал:
— Наверно так и будет. И мы должны иметь другую квалифи­
кацию. Мы обязаны проработать, и нам это в скором времени за­
чтется.
Нет, они в тот день на работу не пошли. Они пошумели, покри­
чали и легли спать.
А на другой день я опять с ними имел разговор.
Я им сказал:
— Господа, давайте будем работать.

А они сказали:
— А как это делается?
На третий день я хотел попросить, чтоб нам дали чаю с печеньем,
чтоб разговаривать, но до этого не дошло.
Они все вышли на работу, и все захотели перековаться.

27

П ОВЫ Ш ЕНИ Е
И тогда меня назначили у них младшим воспитателем.
Я у них организовал шесть трудовых коллективов.
Мы работали на славу. И один мой коллектив в штурмовые дни
давал двести двадцать процентов. А другие меньше ста двадцати
тоже не давали. И теперь они почти все досрочно освобождены.
И я в изоляторах стал иметь большой авторитет. Меня стали
уважать массы.
Мне доверили смотреть за питанием лагерников.
И я проводил работу среди нацменов, и на кухнях я прекра­
тил блат.
Мы читали газеты. Мы устроили кружок безбожников и зани­
мались ликвидацией неграмотности.
Потом я был назначен комиссаром пятого участка и старшим
воспитателем.
И всюду у меня люди работали, как львы, и ни до кого я пальцем
не дотронулся.
А в настоящее время я шеф штрафного изолятора и инструктор
К. В. Ч .
В настоящий момент, когда я пишу, мне осталось несколько дней
до выхода.
Я пробыл в лагере полтора года. И я выхожу отсюда с таким
сознанием, как будто у меня не было прошлого, а есть светлое
будущее.

28

ПОСЛЕДНИЕ

И ЗВ ЕС ТИ Я

На этом заканчивается описание жизни Р —а.
Осенью 1933 года он был награжден почетным значком строителя
канала. И свободным гражданином выехал на строительство Волга —
Москва. Он пробыл месяц на этом строительстве и, как я на днях
узнал, выехал в свой родной Тифлис. Ему хотелось поскорее
повидать свою мать, которой он доставил так много огорчений.
И я представляю его чувства, с какими он ехал на родину, и тот
трепет гордости и восторга, с каким он открывал дверь в свою ком­
нату и сказал родным: «здравствуйте!»
И я представляю, какая была радость. Вероятно, собрались
все друзья. Снова, вероятно, были нежные речи, на столе стоял
самовар, и все, вероятно, снова удивлялись превратностям жизни.
И я представляю, с каким он настроением пошел на другой день
прогуливаться по улицам Тифлиса. И, быть может, в первый раз
за двадцать лет он шел по улице со спокойным сердцем.
И я желаю вам, дорогой товарищ, успеха в новой вашей жизни
и оправдания всех надежд.
А этот рассказ вы непременно пошлите в Каир казачке Марии
Корниенко.
29

ВСЕ ХОРОШ О,
ЧТО Х ОРОШ О К О Н Ч А Е Т С Я
Итак, наш занимательный рассказ окончен.
Теперь попробуем ножом хирурга, так сказать, разрезать ткань
поверхности.
Три предположения могут возникнуть у скептика, который привык
сомневаться в человеческих чувствах.

Либо Р ., прошедший огонь, воду и медные трубы, действительно
изменил свое сознание и действительно перековался, столкнувшись
с правильной системой воспитания.
Либо он сделал новую «аферу».
Либо он, будучи неглупым человеком, рассудив все, решил,
это преступному миру, действительно, приходит крах и сейчас
вору надо переквалифицироваться. Причем, если это так, то он
сделал это не по моральным соображениям, а по соображениям
необходимости.
Я кладу на весы своего профессионального уменья разбираться
в людях эти три предположения. И я делаю вывод: Р. благодаря
правильному воспитанию изменил свою психику и перевоспитал
свое сознание и при этом, конечно, учел изменения в нашей жизни.
И в этом я так же уверен, как в самом себе. Иначе я мечтатель,
наивный человек и простофиля. Вот грехи, которых у меня не было
за всю мою жизнь.
Вот за новую жизнь этого человека я бы поручился. Но я огово­
рюсь: я бы поручился только при наших некапиталистических усло­
виях.
Я еще раз желаю успеха Р ., и мне хочется ему сказать его же
словами:
— Вашему преступному миру приходит крах.
Я хочу жить в такой стране, где двери не будут закрываться
на замки и где будут позабыты печальные слова: грабеж, вор и
убийство.
Декабрь 1935 г.

(Воспоминания, о М ишеле Синягине)

1

Ч ерез ст о л е т . О н а ш е м вр ем е н и . О п р и сп о со б ляем о ст и .
О д у э л я х . О ч у л к а х . П р о ло г и с т о р и и
от в дальнейшем, лет этак, скажем, через сто или там немного
меньше, когда все окончательно утрясется, установится, когда
жизнь засияет несказанным блеском, какой-нибудь гражданин,
какой-нибудь этакий гражданин с усиками, в этаком, что ли, замше­
вом песочном костюмчике или там, скажем, в вечерней шелковой
пижаме, возьмет, предположим, нашу скромную книжку и приляжет
с ней на кушетку. Он приляжет на сафьяновую кушетку или там,
скажем, на какой-нибудь мягкий пуфик или козетку, обопрет свою
душистую голову на чистые руки и, слегка задумавшись о прекрасных
вещах, раскроет книгу.
— Интересно, — скажет он, кушая конфетки, — как это они
там жили в свое время.

В

А его красивая молодая супруга — или там, скажем, подруга
его жизни — тут же рядом сидит в своем каком-нибудь исключи­
тельном пеньюаре.
— Андреус (или там Теодор), — скажет она, запахивая свой
пеньюар, — охота тебе, скажет, читать разную муру! Только,—ска­
жет,—нервы себе треплешь, на ночь глядя.
И сама, может, возьмет с полки какой-нибудь томик в пестром
атласном переплете — стихи какого-нибудь знаменитого поэта —
и начнет читать:
В моем окне к ачалась лилия.
Я весь в б р е д у .. .
Любовь, Любовь, моя И диллия,
Я к вам п р и д у .. .

Вот как представит себе автор на минутку такую акварельную
картину, так и перо у него валится из рук — неохота писать, да и
только.
Конечно, автор не утверждает, что именно такие сценки будут
наблюдаться в будущей жизни . Нет, это как раз маловероятно. Это
только минутное предположение. На это только полпроцента можно
положить. А скорей всего, напротив того, будет очень такое, что ли,
здоровое, сочное поколение.
Этакие будут загорелые здоровяки, одевающиеся скромно, но
просто, без особой претензии на роскошь и щегольство.
К тому же, может, такие паршивые лирические стишки они и
читать-то вовсе не будут или будут их читать в исключительных
случаях, предпочитая им наши прозаические книжки, которые
будут брать в руку с полным душевным трепетом и с полным почте­
нием к их авторам.
Однако, как подумает автор о таких настоящих читателях, так
опять появляются затруднения, и снова перо вываливается из рук.
Ну, что автор может дать таким прекрасным читателям?

Сердечно признавая все величие нашего времени, автор, тем не
менее, не в силах дать соответствующее произведение, полностью
рисующее нашу эпоху. Может быть автор растратил свои мозги на
мелкие повседневные, мещанские дела, на разные личные огорче­
ния и заботы, но только ему не по силам такое обширное произве­
дение, которое сколько-нибудь заинтересует будущих уважаемых
читателей. Нет, уж лучше закрыть глаза на будущее и не думать
о новых грядущих поколениях. Лучше уж писать для наших испы­
танных читателей.
Но тут опять являются сомнения, и перо валится из рук. В на­
стоящее время, когда самая злободневная и даже необходимая тема —
отсутствие тары или устройство силосов, — возможно, что просто
нетактично писать так себе, вообще о переживаниях людей, которые,
в сущности говоря, даже и не играют роли в сложном механизме
наших дней.
Читатель может просто обругать автора свиньей.
— Эва, скажет, глядите, чего еще один пишет. Описывает, холера,
переживания. Глядите, скажет, сейчас, чего доброго, начнет про
цветки поэмы наворачивать.
Нет, про цветки автор писать не станет. Автор напишет повесть,
по его мнению даже весьма необходимую повесть, так сказать, под­
водящую итоги прошлой жизни, — повесть про одного незначи­
тельного поэта, который жил в наше время. Конечно, автор предви­
дит жестокую критику в этом смысле со стороны молодых и легко­
мысленных критиков, поверхностно глядящих на такие литератур­
ные факты.
Однако совесть у автора чиста. Автор не забывает и другой фронт
и не гнушается писать о прогулах, о силосовании и о ликвидации
неграмотности. И даже, напротив, такая скромная работа как раз
ему по плечу.
Но наряду с этим у автора имеется чрезвычайное стремление
как можно скорей написать свои воспоминания об этом человеке,
ибо в дальнейшем жизнь перешагнет его, и все забудется, и травой

зарастет та тропинка, по которой прошел наш скромный герой, наш
знакомый и, прямо скажем, наш родственник М. П. Синягин.
И это последнее обстоятельство позволило автору видеть всю его
жизнь, все мелочи его жизни и все события, развернувшиеся в по­
следние годы. Вся личная его жизнь прошла, как на сцене, перед
глазами автора.
Вот тот, который с усиками и в замшевом костюмчике, если, не
дай бог, он проскользнет в будущее столетие, наверное, слегка
удивится и заполощется на своей сафьяновой козетке.
— Милуша,—скажет он, поглаживая свои усишки, — интересно,
скажет. У них, скажет, какая-то личная жизнь была.
— Андреус, — скажет она грудным голосом, — не мешай, скажет,
ради бога, я стихи читаю.. .
А в самом деле, читатель, какой-нибудь этакий с усиками, в его
спокойное время прямо нипочем правильно не представит нашей
жизни. Он, наверно, будет думать, что мы все время в землянках
сидели, воробьев кушали и вели какую-нибудь немыслимую, дикую
жизнь, полную ежедневных катастроф и ужасов.
Правда, надо прямо сказать, что многие и не имели так называе­
мой личной ж и зн и — они отдавали все силы и всю волю для ради
своих идей и для стремления к цели.
Ну, а которые помельче, те безусловно ловчились, приспосабли­
вались и старались попасть в ногу со временем для того, чтобы при­
лично прожить и поплотнее покушать.
И жизнь шла своим чередом.
Происходили любовь и ревность, и деторождение, и разные
великие материнские чувства, и разные тому подобные прекрасные
переживания. И мы ходили с девушками в кино. И катались на
лодках. И пели под гитару. И кушали вафли с кремом. И носили
модные носочки в полоску. И танцовали фокстрот под домашний
рояль.. .
Нет, так называемая личная жизнь шла понемножку, как она
всегда и при всех любых обстоятельствах идет.

И любители такой жизни по мере своих сил приспосабливались
и приноравливались.
Так сказать, каждая эпоха имеет свою психику. И в каждую эпоху,
пока что, было одинаково легко или, вернее, одинаково трудно жить.
Вот для примера, на что уж беспокойный век, ну, скажем, шест­
надцатый. Нам издали поглядеть — так прямо немыслимым кажется.
Чуть не каждый день в то время на дуэлях дрались. Гостей с башен
сбрасывали. И ничего. Все в порядке вещей было.
Нам-то, с нашей психикой, прямо боязно представить себе подоб­
ную ихнюю жизнь. Для примера, какой-нибудь там ихний феодаль­
ный сукин сын, какой-нибудь такой виконт или там бывший граф,
идет, для примера, погулять.
Вот идет он погулять и, значит, шпагу сбоку пришпиливает:
мало ли, кто-нибудь его сейчас, боже сохрани, плечом пихнет или
обругает — сразу надо драться. И ничего.
Идет на прогулку, и даже на морде никакой грусти или паники
не написано. Напротив того, идет и даже, может быть, улыбается
и насвистывает. Ну, жену небрежно на прощанье поцелует.
— Ну, скажет, ма шер, я того.. . пошел прогуляться.
И та — хоть бы хны.
— Ладно, скажет, не опоздай, скажет, к обеду.
Да в наше время жена бы рыдала и за ноги бы цеплялась, умоляя
не выходить на улицу, или, в крайнем случае, просила бы обеспе­
чить ей безбедное существование. А тут просто и безмятежно. Взял
шпажонку, поточил ее, если она затупилась от прежней стычки,
и пошел побродить до обеда, имея почти все шансы на дуэль или
столкновение.
Надо сказать, если б автор жил в ту эпоху, его бы силой из дому
не выкурили. Так бы всю жизнь и прожил бы взаперти вплоть до
нашего времени.
Да, с нашей точки зрения неинтересная была жизнь.
А там этого не замечали и жили поплевывая. И даже ездили
в гости к имеющим башни.

Так что в этом смысле человек очень великолепно устроен. Какая
жизнь идет — в той он и прелестно живет. А которые не могут, те,
безусловно, отходят в сторону и не путаются под ногами. В этом
смысле жизнь имеет очень строгие законы, и не всякий может поперек
пути ложиться и иметь разногласия.
Так вот, сейчас перейдем к главному описанию, из-за чего, соб­
ственно, и началась эта книга.
Автор извиняется, если он чего-нибудь лишнее сболтнул, не
идущее к делу. Уж очень все такие нужные моменты и вопросы,
требующие немедленного разрешения.
А что до психики, так это очень верно. Это вполне историей про­
верено.
Так вот, сейчас со спокойной совестью мы перейдем к воспоми­
наниям о человеке, который жил в начале двадцатого века.
По ходу повествования автор принужден будет касаться многих
тяжелых вещей, грустных переживаний, лишений и нужды.
Но автор просит не выносить об этом поспешного заключения
Некоторые нытики способны будут все невзгоды приписать только
революции, которая происходила в то время.
Очень, знаете, странно, но тут дело не в революции. Правда,
революция сбила этого человека с позиции. Но тут, как бы сказать,
во все времена возможна и вероятна такая жизнь. Автор подозре­
вает, что такие именно воспоминания могли быть написаны о какомнибудь другом человеке, жившем в другую эпоху.
Автор просит отметить это обстоятельство.
Вот у автора был сосед по комнате. Бывший учитель рисования.
Он спился. И влачил жалкую и неподобающую жизнь. Так этот
учитель всегда любил говорить:
— Меня, говорит, не революция подпилила. Если б и не было
революции, я бы все равно спился или бы проворовался, или бы
меня на войне подстрелили, или бы мне в плену морду свернули на
сторону. Я, говорит, заранее знал, на что иду и какая мне жизнь
предстоит.

И это были золотые слова.
Автор не делает из этого мелодрамы. Нет, автор уверен в победном
шествии жизни, вполне годной для того, чтобы прожить припеваючи.
Уж очень много людей сейчас об этом думают и ломают себе головы,
стараясь потрафить человеку в этом смысле.
Конечно, еще, так сказать, пролог истории. Еще жизнь не утряс­
лась. Говорят, люди двести лет назад чулки-то только стали впервые
носить.
Так что все в порядке. Хорошая жизнь не за горами.

2

Р ож дение героя . М олодост ь. С о зе р ц а т е л ь н о е н а с т р о е н и е .
Л ю бовь к кр а со т е. О н е ж н ы х д у ш а х . Об Э рм ит аж е
и о з а м е ч а т е л ь н о й с к и ф с к о й ва зе
Михаил Поликарпович Синягин родился в тысяча восемьсот
восемьдесят седьмом году в имении «Паньково» Смоленской гу­
бернии.
Мать его была дворянка, а отец почетный гражданин.
Но поскольку автор был моложе М. П. Синягина лет на десять,
то ничего такого путного автор и не может сказать об его молодых
годах вплоть до 1916 года.
Но поскольку его всегда — и даже в сорок лет — называли Ми­
шелем, было видно, что он имел нежное детство, внимание, любовь
и душевную ласку. Его называли Мишелем — и верно, его нельзя
было назвать иначе. Все другие грубые наименования мало шли
к его лицу, к его тонкой фигуре и к его изящным движениям, испол­
ненным грации, достоинства и чувства ритма.
Кажется, что он окончил гимназию и, кажется, два или три года
он еще где-то такое проучился. Образование у него было во всяком
случае самое незаурядное.

В 1916 году автор, с высоты своих восемнадцати лет, находясь
с ним в одном и том же городе, невольно наблюдал его жизнь и был,
так сказать, очевидцем многих важных и значительных перемен и
событий.
М. П. Синягин не был на фронте по случаю ущемления грыжи.
И в конце европейской войны он слонялся по городу в своем штат­
ском макинтоше, имея цветок в петлице и изящный, со слоновой
ручкой, стэк в руках.
Он ходил по улицам всегда несколько печальный и томный,
в полном одиночестве, бормоча про себя стишки, которые он в изо­
билии сочинял, имея все же порядочное дарование, вкус и тонкое
чутье ко всему красивому и изящному.
Его восхищали картины печальной и однообразной псковской
природы, березки, речки и разные мошки, кружащиеся над цветоч­
ными клумбами.
Он уходил за город и, сняв шляпу, с тонкой и понимающей улыб­
кой следил за игрой птичек и комариков.
Или, глядя на движущиеся тучные облака и закинув голову,
тут же сочинял на них соответствующие рифмы и стихи.
В те годы было еще порядочное количество людей высокообразо­
ванных и интеллигентных, с тонкой душевной организацией и неж­
ной любовью к красоте и к разным изобразительным искусствам.
Надо прямо сказать, что в нашей стране всегда была исключи­
тельная интеллигентская прослойка, к которой охотно прислуши­
валась вся Европа и даже весь мир.
И верно, это были очень такие тонкие ценители искусства и балета
и авторы многих замечательных произведений, и вдохновители мно­
гих отличных дел и великих учений.
Это не были спецы с точки зрения нашего понимания.
Это были просто интеллигентные, возвышенные люди.
Многие из них имели нежные души. А некоторые просто даже
плакали при виде лишнего цветка на клумбе или прыгающего на
навозной куче воробышка.

Дело прошлое, но, конечно, надо сказать, что в этом была даже
некоторая какая-то такая ненормальность. И такой пышный расцвет
безусловно был за счет чего-то такого другого.
Автор не слишком владеет искусством диалектики и не знаком
с разными научными теориями и течениями, так что не берется в этом
смысле отыскивать причины и следствия. Но, грубо рассуждая,
можно, конечно, кое до чего докопаться.
Если предположим, в одной семье три сына. И если, предположим,
одного сына обучать, кормить бутербродами с маслом, давать какао,
мыть ежедневно в ванне и бриолином голову причесывать, а другим
братьям давать пустяки и урезывать их во всех ихних потребностях,
то первый сын очень свободно может далеко шагнуть и в своем обра­
зовании, и в своих душевных качествах. Он и стишки начнет заги­
бать, и перед воробышками умиляться, и говорить о разных возвы­
шенных предметах.
Вот автор недавно был в Эрмитаже. Глядел скифский отдел.
И там есть одна замечательная ваза. И лет ей, говорят, этой вазе,
чего-то такое, если не врут, больше как две тысячи. Такая шикарная
золотая ваза. Очень исключительной тонкой скифской работы. Не­
известно, собственно, для чего ее скифы изготовили. Может, там для
молока или полевые цветы туда ставить, чтобы скифский король ню­
хал. Неизвестно, ученые не выяснили. А нашли эту вазу в кургане.
Так вот, на этой вазе я вдруг увидел рисунки — сидят скифские
мужики. Один мужичонка-середняк сидит, другой ему зуб пальцами
выковыривает, третий лаптишки себе поправляет.
Автор поглядел поближе — батюшки-светы! Ну, прямо наши
дореволюционные мужики. Ну, скажем, тысяча девятьсот трина­
дцатого года. Даже костюмы те же — такие широкие рубахи, под­
пояски. Длинные спутанные бороды.
Автору даже как-то не по себе стало. Что за чорт! Смотришь
в каталог — вазе две тысячи лет. На рисунки поглядишь — лет
на полторы тысячи поменьше. Либо, значит, сплошное жульни­
чество со стороны научных работников Эрмитажа, либо такие костюм­

чики и лапти так и сохранились вплоть до нашей революции. А если
это так, стало быть, за полторы тысячи лет не имелось возможности
получше приодеться. Поскольку заняты были — работали на других.
Всеми этими разговорами автор, конечно, нисколько не хочет
унизить бывшую интеллигентскую прослойку, о которой шла речь.
Нет, тут просто выяснить хочется, как и чего, и на чьей совести
камень лежит.
А прослойка, надо сознаться, была просто хороша, ничего против
не скажешь.
Что касается М. П. Синягина, то автор, конечно, и не хочет его
равнять с теми, о ком говорилось. Но все-таки это был человек тоже
в достаточной степени интеллигентный и возвышенный. Он многое
понимал, любил красивые безделушки и поминутно восторгался
художественным словом. Он сильно любил таких прекрасных, от­
личных поэтов и прозаиков, как Фет, Блок, Надсон.
И в своем собственном творчестве, не отличаясь исключительной
оригинальностью, он был под сильным влиянием этих славных поэ­
тов. И в особенности, конечно, под влиянием исключительно гениаль­
ного поэта тех лет, А. А. Блока.

3

М а т ь и т е т к а М . П . С и н я г и н а . И х н е е п р о ш ло е. П о к у п к а
и м е н и я . Ж и з н ь в П ско ве. Т у ч и со б и р а ю т с я . Х а р а к т е р
и н а к л о н н о с т и т е т к и М . А . А р —вой. В с т р е ч а
с Л. Н . Т о лст ы м . С т и х и п о э т а . Его д уш евн о е
наст роение. У влечение
Мишель Синягин жил со своей мамашей, Анной Аркадьевной
Синягиной, и ее сестрицей, Марьей Аркадьевной, о которой в даль­
нейшем будет особая речь, особое описание и характеристика, в силу
того, что эта почтенная дама и вдова генерала Ар—ва играет не­
маловажную роль в нашем повествовании.

Итак, в 1917 году они втроем проживали в Пскове как случайные
гости, застрявшие в этом небольшом славном городишке по причи­
нам, не от них зависящим.
Во время войны они приехали сюда для того, чтобы поселиться
у своей сестры и тетки, Марьи Аркадьевны, которая по случаю
приобрела неподалеку от Пскова небольшое именьице.
В этом именьице обе старушки и хотели скоротать свой век
вблизи с природой, в полной тишине и покое, после довольно бурно
и весело проведенной жизни.
Это злополучное именье и было названо соответствующим обра­
зом «Затишье».
А Мишель, этот довольно грустноватый молодой человек, склонный
к неопределенной меланхолии и несколько утомленный своей поэти­
ческой работой и шумом столичной ж и з н и , с ее ресторанами и певи­
цами, и мордобоем, также хотел некоторое время спокойно пожить
в тиши, для того чтоб набраться сил и снова пуститься во все тяжкие.
Все, однако, сложилось иначе, чем было задумано.
«Затишье» было куплено перед самой революцией, что-то месяца
за два, так что семейство не успело даже туда перебраться со своими
вещами и сундуками. И эти сундуки, перины, диваны и кровати
временно и наспех были сложены на городской квартире у псковских
знакомых. И именно в этой квартире в дальнейшем и пришлось про­
жить несколько лет Мишелю со своей престарелой мамашей и теткой.
Отличаясь свободомыслием и имея некоторую, что ли, тенденцию
и любовь к революциям, обе старушки не очень обезумели по слу­
чаю революционного переворота и изъятия имений от помещиков.
Однако младшая сестрица, Марья Аркадьевна, всадившая в это
дело около шестидесяти тысяч капитала, все же иной раз охала
и вздыхала, и говорила, что это чорт знает что такое, поскольку
нельзя въехать в именье, купленное на собственные кровные деньги.
Анна Аркадьевна, мать Мишеля, была довольно незаметная дама.
Она ничем таким особенным не проявила себя в своей жизни, исклю­
чая рождения поэта.

Это была довольно тихая, малосварливая старушка, любящая
сидеть у самовара и кушать кофе со сливками.
Что касается Марьи Аркадьевны, то эта дама была уже в дру­
гом роде.
Автор не имел удовольствия видеть ее в молодые годы, однако
было известно, что она была до чрезвычайности миленькая и симпа­
тичная девица, полная жизни, огня и темперамента.
Но в те годы, о которых идет речь, это была уже бесформенная
старушка, скорей безобразная, чем красивая, однако очень подвиж­
ная и энергичная.
В этом смысле на ней сказалась ее бывшая профессия. В моло­
дые годы она была балериной и работала в кордебалете Мариинского
театра.
Она была в некотором роде даже знаменитостью, поскольку ею
увлекался бывший великий князь Николай Николаевич. Правда,
он вскоре ее оставил, подарив ей какой-то особый кротовый палан­
тин, бусы и еще чего-то такое. Но начатая карьера ее была сделана.
Обе эти старушки в дальнейшем будут играть довольно видную
роль в жизни Мишеля Синягина, так что пусть читатель не принимает
близко к сердцу и не сердится, что автор останавливается на описа­
нии таких, что ли, дряхлых и отцветших героинь.
Поэтическая атмосфера в доме благодаря Мишелю несколько
отозвалась и на наших дамах. И Марья Аркадьевна любила говорить,
что она вскоре приступит к своим мемуарам.
Ее бурная жизнь и встречи со многими известными людьми стоили
того. Она самолично будто бы два раза видела Л. Н. Толстого, Над­
сона, Кони, Переверзева и других знаменитых людей, о которых она
и хотела поведать миру свои соображения.
Итак, перед началом революции семья приехала в Псков и там
застряла на три года. М. П. Синягин всякий день говорил, что он
ни за что не намерен торчать здесь и что при первой возможности он
уедет в Москву или Ленинград. Однако последующие события и
перемены жизни значительно отдалили этот отъезд.

И наш Мишель Синягин продолжал свою жизнь под псковским
небом, занимаясь пока что своими стихами и своим временным увле­
чением одной местной девушкой, которой он в изобилии посвящал
свои стихи.
Конечно, эти стихи не были отмечены гениальностью, они не были
даже в достаточной мере оригинальны, но свежесть чувства и бес­
хитростный, несложный стиль делали их заметными в общем котле
стихов того времени.
Автор не помнит этих стихов. Жизнь, заботы и огорчения изгнали
из памяти изящные строчки и поэтические рифмы, но какие-то от­
рывки и отдельные строфы запомнились в силу их неподдельного
чувства.
Лепестки и незабудки
Осыпались за окном.. .

Автор не запомнил всего этого стихотворения «Осень», но пом­
нится, что конец его был полон гражданской грусти.
Ах, скажите же, зачем,
Отчего в природе
Так устроено? И тем
Счастья в жизни нет совсем.. .

Другое стихотворение Мишеля говорило о его любви к природе
и ее бурным стихийным проявлениям:
Гроза прошла,
И ветки белых роз
В окно мне дышат
Дивным ароматом.
Еще трава полна
Прозрачных слез,
А гром гремит вдали
Раскатом.

Впрочем, это стихотворение настолько хорошо написано, что
есть подозрение — уж не списано ли оно откуда-нибудь начинающим
поэтом.
Во всяком случае, Мишель Синягин выдавал его за свое, и мы
не считаем себя в праве навязывать читателю наши на этот счет
соображения.
Во всяком случае, это стихотворение было разучено всей семьей,
и старые дамы ежедневно нараспев повторяли его автору.
А когда приходили гости, Анна Аркадьевна Синягина волокла
их в комнату Мишеля и там, показывая на письменный стол карель­
ской березы, вздыхала и с увлажненными глазами говорила:
— Вот за этим столом Мишель написал свои лучшие вещи:
«Гроза», «Лепестки и незабудки» и «Дамы, дамы».
— Мамаша, — говорил, восхищаясь, Мишель, — бросьте.. . Ну,
зачем же.. . Какая вы, право.. .
Гости покачивали головами и, не то одобряя, не то огорчаясь,
трогали пальцами стол и неопределенно говорили: «Н-да, ничего себе».
Некоторые же меркантильные души тут же спрашивали, за
сколько куплен этот стол, и тем самым переводили разговор на дру­
гие рельсы, менее приятные для матери и Мишеля.
Поэт отдавал внимание и женщинам.
Однако, находясь под сильным влиянием знаменитых поэтов
того времени, в частности А. Блока, он не бросал свои чувства какойнибудь отдельной женщине. Он любил нереально какую-то неизвест­
ную женщину, блестящую в своей красоте и таинственности.
Одно прелестное стихотворение «Дамы, дамы, отчего мне на вас
глядеть приятно» отлично раскрывало это отношение. Это стихотво­
рение заканчивалось так:
Оттого-то незнакомкой я любуюсь. А когда
Эта наша незнакомка познакомится со мной,
Неохота мне глядеть на знакомое лицо,
Неохота ей давать обручальное кольцо.. .

Тем не менее поэт увлекся одной определенной девушкой, и в этом
смысле его поэтический гений шел несколько вразрез с его житей­
скими потребностями.
Однако справедливость требует отметить, что Мишель тяготился
своим земным увлечением, находя его несколько вульгарным и
мелким. Его главным образом пугало, как бы его не скрутили и как бы
его не заставили жениться и тем самым не снизили бы его до простых,
повседневных поступков.
Мишель рассчитывал на другую, более исключительную судьбу.
И о своей будущей жене он мечтал как о какой-то удивительной
даме, вовсе не похожей на псковских девушек.
Он не представлял в точности, какая у него будет жена, но,
думая об этом, он мысленно видел каких-то собачек, какие-то меха,
сбруи и экипажи. Она выходит с какой-то роскошно одетой дамой
из экипажа, и лакей, почтительно кланяясь, открывает дверцы.
Такие картины ему рисовались, когда он думал о своей будущей
супруге.
Девушка же, которой он увлекался, была более простенькая
девушка. Это была Симочка М., окончившая в тот год псковскую
гимназию.
4

У в л е ч е н и е . К о р о т ко е счаст ье. С т р а с т н а я лю бовь к
п о э т у . В д о ва М — ва и ее х а р а к т е р и с т и к а . Н е о ж и д а н н ы й
в и з и т . Н е к р а с и в а я сц ена. С огласие н а бр а к
Относясь несколько небрежно к Симочке, Мишель все же поря­
дочно был увлечен ею, ни на минуту, впрочем, не допуская мысли,
что он может жениться на ней.
Это было простое увлечение, это была несерьезная и, так сказать,
черновая любовь, которой и не следовало бы забивать своего сердца.
Симочка была миленькая и даже славненькая девушка, но личико
ее, к сожалению, чрезмерно было осыпано веснушками.

Но поскольку она не входила глубоко в жизнь Мишеля, он и не
протестовал против этого явления природы и даже находил это весьма
милым и не лишним.
Они оба уходили в лес или в поле и там нараспев читали стихи
или бегали взапуски, как дети, резвясь и восторгаясь солнцем и
ароматом.
Тем не менее в одно прекрасное время Симочка почувствовала
себя матерью, о чем и сообщила другу. Она любила его первым
девичьим чувством и даже могла подолгу глядеть на его лицо, не
отрываясь.
Она страстно и трогательно любила его, отлично понимая, что
он ей, провинциальной девушке, не пара.
Известие, сообщенное Симочкой, глубоко ошеломило и даже
напугало Мишеля. Он не столько боялся Симочки, сколько он боялся
ее матери, известной в городе гр. М., очень энергичной живой вдовы,
отягченной большой семьей. У нее было что-то около шести дочерей,
которых она довольно успешно и энергично устраивала замуж,
идя ради этого на всевозможные хитрости, угрозы и даже оскорбле­
ния действием.
Это была очень такая смуглая, несколько рябая дама. Несмотря
на это, все девочки у нее были белокурые и даже скорей белобры­
сенькие, похожие, вероятно, на отца, умершего два года назад.
В то время не было еще алиментов и брачных льгот, и Мишель
с ужасом думал о возможных последствиях.
Он решительно не мог жениться на ней. Он не о такой мечтал
жене, и не на такую провинциальную жизнь он рассчитывал.
Ему казалось все это временным, случайным и преходящим.
Ему казалось, что вскоре начнется другая жизнь, полная славных
радостей, восторгов, подвигов и начинаний.
И, глядя на свою подругу, он думал, что она ни в коем случае
не должна быть его женой — эта белобрысенькая девушка с веснуш­
ками. Кроме того он знал ее старших сестер — все они, выходя за­
муж, быстро увядали и старели, и это также было не по душе поэту.

Он уже хотел смотать удочки и выехать в Ленинград, но после­
дующие события задержали его в Пскове.
Смуглая и рябая дама, вдова М., пришла к нему на квартиру и
потребовала, чтобы он женился на ее дочери.
Она пришла в тот день и в тот час, когда в квартире никого не
было, и Мишель волей-неволей должен был единолично принять на
себя весь удар. Она пришла к нему в комнату и сначала даже не­
сколько сконфуженно и робко поведала о цели своего посещения.
Скромный, мечтательный и деликатный поэт сначала также веж­
ливо пытался возражать ей, но все слова его были малоубедительны
и не доходили до сознания энергичной дамы.
Вскоре вежливый тон сменился на более энергичный. Последовали
жесты и даже безобразные слова и крики. Оба кричали одновременно,
стараясь заглушить друг друга и тем самым морально подавить
волю и энергию.
Вдова М. сидела в кресле, но, разгорячившись, начала крупно
шагать по комнате, двигая для большей убедительности стулья,
этажерки и даже тяжелые сундуки. Мишель, как утопающий, ста­
рался выбраться из пучины и, не сдаваясь, орал и старался даже
физически оттеснить вдову в другую комнату и в прихожую.
Но вдова и любящая мать неожиданно вдруг вскочила на подо­
конник и торжественным голосом сказала, что вот сейчас она выпрыг­
нет из окна на Соборную улицу и погибнет, если он не даст своего
согласия на этот брак. И, раскрыв окно, она моталась на подокон­
нике, рискуя каждую минуту свалиться вниз.
Мишель стоял ошеломленный и, не зная, что делать, то подбегал
к ней, то к столу, то бросался, схватившись за голову, в коридор,
чтоб позвать на помощь.
Уже внизу, на улице, стали собираться люди, показывая паль­
цами и высказывая самые смелые предположения по поводу крича­
щей и прыгающей на окне дамы. Гнев, оскорбление, страх скандала
и ужас сковывали Мишеля, и он стоял теперь, подавленный столь
энергическим характером этой дамы.

Он стоял у стола и с ужасом наблюдал за своей гостьей, которая
пронзительно, как торговка, визжала и требовала положительного
ответа.
Ее ноги скользили по подоконнику, и каждое неосторожное дви­
жение могло вызвать ее падение со второго этажа.
Была чудная августовская погода. Солнце блестело с синего
неба. Зайчик на стене прыгал от раскрытого окна. Все было знакомо
и прекрасно в своей милой повседневности, и только кричащая и
визжащая дама нарушала обычный ход вещей. И, волнуясь и умоляя
прекратить выкрики, Мишель дал свое согласие на брак с Симочкой.
Мадам немедленно и охотно сошла тогда с окна и тихим голосом
попросила его извинить за ее несколько, может быть, шумное пове­
дение, говоря при этом о своих материнских чувствах и ощущениях.
Она поцеловала Мишеля в щеку и, назвав его своим сыном,
всхлипнула при этом от неподдельности своих чувств.
Мишель стоял как в воду опущенный, не зная, что сказать
и что сделать и как выпутаться из беды. Он проводил вдову до дверей
и, подавленный ее волей, поцеловал даже неожиданно для себя ее
руку и, окончательно смешавшись, попрощался до скорого свида­
ния, лепеча какие-то отдельные слова, мало идущие к делу.
Вдова, молча, торжественно и сияя, покинула дом, предвари­
тельно попудрившись и подрисовав сбитые на сторону брови.
5

Н ервное пот рясение. Л и т е р а т у р н о е наследст во.
С в и д а н и е . С вадьба. О т ъ езд т е т к и М а р ь и . К о н ч и н а
м а т е р и . Р о ж д е н и е р е б е н к а . О т ъ езд М и ш е л я

В тот злосчастный день вечером, после ухода незваной гостьи,
Мишель написал свое известное стихотворение, впоследствии пере­
ложенное на музыку: «Сосны, сосны, ответьте мне.. . »
Это его несколько успокоило, однако потрясение было настолько
значительное и серьезное, что ночью Мишель почувствовал

сильное сердцебиение, безотчетный страх, тошноту и головокру­
жение.
Думая, что помирает, с трясущимися руками, в одних подштан­
никах, поэт вскочил с кровати и, хватаясь за сердце, с тоской и
страхом разбудил свою мамашу и тетку, которые не были еще посвя­
щены в эту историю. И, ничего не объясняя, он начал лепетать
о смерти и о том, что он хочет отдать свои последние распоряжения
по поводу рукописей. Он, качаясь, подошел к столу и начал вытаски­
вать груды рукописей, перебирая их, сортируя и указывая, что,
по его мнению, следовало бы издать и что следует отложить на буду­
щее время.
Обе немолодые дамы, отвыкшие от ночных похождений, в ниж­
них юбках и с распущенными волосами, с тоской мотались по комнате
и, заламывая руки, пытались уговорить и даже силой уложить
Мишеля в постель, считая нужным поставить ему компресс на сердце
или смазать иодом бок и тем самым оттянуть кровь, бросившуюся
в голову.
Но Мишель, прося не тревожиться за свою, в сущности, ничтож­
ную жизнь, велел лучше запомнить то, что он говорит по поводу
своего литературного наследства.
Разобрав рукописи, Мишель, бегая по комнате, начал диктовать
тетке Марье Аркадьевне новый вариант «Лепестков и незабудок»,
который он не успел еще переложить на бумагу.
Плача и захлебываясь слезами, тетка Марья, при свете свечи,
марала бумагу, путая и перевирая строфы и рифмы.
Лихорадочная работа несколько отвлекла Мишеля от его забо­
левания. Сердцебиение продолжалось, но было более умеренно, и
головокружение сменилось полной сонливостью и апатией.
И Мишель, неожиданно для всех, тихо заснул, прикорнув
в кресле.
Прикрыв его пледом и перекрестив, старые дамы удалились,
страшась за столь нервный организм и неуравновешенную психику
поэта.

На другой день Мишель встал освеженный и бодрый. Но вче­
рашний страх не покидал его, и он поведал о своих потрясениях
своим родственницам.
Драмы и слезы были в полном разгаре, когда пришла записочка
от Симочки, умоляющей его о свидании.
Он пошел на это свидание, надменный и сдержанный, не думая,
впрочем, в силу некоторой своей порядочности, ловчиться и отлы­
нивать от обещаний.
Влюбленная женщина умоляла его простить недостойное пове­
дение ее матери, говоря, что она лично, хотя и мечтала связать свою
жизнь с ним, но никогда не рискнула бы пойти на такие нахальные
требования.
Мишель сдержанно сказал, что он сделает то, что обещано, но что
на дальнейшую совместную жизнь он не дает гарантии. Может,
он проживет во Пскове год или два, но в конце концов он, скорей
всего, уедет в Москву или Ленинград, где он и намерен продолжать
свою карьеру, или во всяком случае будет там искать соответствую­
щей жизни, удовлетворяющей его потребностям.
Не оскорбляя девушку словами, Мишель все же дал ей понять
разницу в их если и не положении, которое уравнялось революцией,
то, во всяком случае, назначении жизни.
Он сказал ей:
— Вы маленький корабль, а я большой. И мне предстоит иное
плавание.
Влюбленная молодая дама соглашалась во всем, восторженно
глядела на его лицо и говорила, что она ничем не хочет связывать
его жизнь, что он волен поступать так, как ему заблагорассудится.
Несколько успокоенный в этом смысле, Мишель сам даже стал гово­
рить, что брак этот — решенное дело, но что когда он произойдет,
он еще не может сказать.
Они расстались, как и прежде, скорее дружески, чем враждебно.
И Мишель спокойным шагом побрел домой, несмотря на то, что
рана в его душе не могла зажить так скоро.

Мишель женился на Симочке М. примерно через полгода, ка­
жется, зимой, в январе 1920 года.
Предстоящий брак чрезвычайно подействовал на здоровье ма­
тери Мишеля. Она начала жаловаться на скуку жизни и пустоту и
на глазах чахла и хирела, почти не вставая из-за самовара. Понятие
о браке было в то время несколько иное, чем теперь, и это был шаг,
по мнению старых женщин, единственный, решительный и освящен­
ный таинством.
Тетка Марья также была потрясена. Причем она как-то даже
оскорбилась подобным ходом дела и уже все более часто говорила,
что ей здесь не место, что она в ближайшее время поедет в Ленин­
град, где и приступит к своим мемуарам и описаниям встреч.
Мишель, несколько сконфуженный всеми делами, угрюмый ходил
по комнатам, говоря, что, если б не данное слово, он наплевал бы
на все и уехал бы, куда глаза глядят. Но во всяком случае пусть все
знают, что этот брак не связывает его: он хозяин своей жизни, он
не отступает от своих планов и, вероятно, через полгода или год
поедет вслед за теткой.
Свадьба была сыграна скромно и просто.
Они записались в комиссариате, после чего в церкви Преобра­
жения было устроено скромное венчание. Все родственники с обеих
сторон ходили сдержанные и как бы по-разному оскорбленные в своих
чувствах. И только вдова М., напудренная и подкрашенная, носи­
лась в своей вуали по церкви и по квартире Мишеля, в которой и
был устроен свадебный ужин.
Вдова одна за всех говорила за столом, провозглашала тосты и
спичи и осыпала старух комплиментами, всячески поддерживая
этим веселое расположение духа и приличный тон свадьбы.
Молодая краснела за свою мать — и за ее рябоватое лицо, и за
ее пронзительный, не дававший никому спуску голос, и, опустив
голову, сидела за своим прибором.
Мишель за весь вечер не терял своей сдержанности, однако его
точила тоска и мысль о том, что его все же, чего бы там ни говорили,

опутали, как болвана. И что эта крайне энергичная женщина взяла
его на испуг, тем более, что навряд ли она кинулась бы из
окна.
И в конце ужина, криво усмехаясь, он, после поздравлений и
любезностей, спросил вдову об этом, наклонившись к ее уху:
— А ведь вы бы не прыгнули из окна, Елена Борисовна, —
сказал он.
Вдова успокаивала его, как могла, говоря и давая торжественные
клятвы в том, что она несомненно и скорей всего прыгнула бы,
если б он не дал своего согласия. Но под конец, разозленная его
кривыми улыбочками, сердито сказала, что у нее шесть дочерей, и
если из-за каждой она начнет из окон прыгать, то неизвестно еще,
что бы от нее осталось.
Мишель пугливо смотрел на ее злое, оскорбленное лицо и, сме­
шавшись, отошел в сторону.
— Все ложь, форменный эгоизм и обман, — бормотал Мишель,
с краской в лице вспоминая подробности.
Вечер все же прошел прилично и не оскорбительно для гостей,
и началась повседневная жизнь с разговорами об отъезде, о лучшей
жизни и о том, что в этом городе невозможно сколько-нибудь при­
лично устроить свою судьбу, принимая во внимание революционную
грозу, которая все более и более разгоралась.
В ту весну, наконец собравшись, уехала в Ленинград тетка
Марья Аркадьевна и вскоре оттуда прислала отчаянное письмо,
в котором извещала, что в дороге ее обокрали, унеся ее саквояж
с частью драгоценностей.
Письмо было несвязное и запутанное — видимо, это потрясение
сильно подействовало на немолодую даму.
К этому времени тихо и неожиданно скончалась мать Мишеля,
не успев даже ни с кем проститься и отдать свои последние распо­
ряжения.
Все это сильно подействовало на Мишеля, который стал какой-то
тихий, робкий и даже пугливый.

Были пролиты слезы, но это событие вскоре заслонилось другим.
У Симочки родился щупленький, но милый ребенок, и но­
вое, не испытанное отцовское чувство несколько захватило Ми­
шеля.
Однако это недолго продолжалось; он снова начал поговаривать
об отъезде, уже более реально и решительно.
И осенью, получив от тетки Марьи новое письмо, которое он
никому не показал, Мишель быстро стал собираться, говоря, что он
обеспечивает свою жену и ребенка всем движимым имуществом,
оставляя его в их полную собственность.
Молодая дама, попрежнему, а может даже и более влюбленная
в своего супруга, с ужасом слушала его слова, но не смела его удер­
живать, говоря, что он волен поступать, как ему хочется.
Она его любит попрежнему и несмотря ни на что, и пусть он знает,
что тут, в Пскове, остается верный ему человек, готовый следовать
за ним и в Ленинград, и в ссылку, и на каторгу.
Пугаясь, как бы она не увязалась за ним в Ленинград, Мишель
переводил разговор на другие темы, но молодая дама, рыдая, про­
должала говорить о своей любви и самопожертвовании.
Да, она ему не пара, она всегда это знала, но, если когда-нибудь
он будет старый, безногий, если когда-нибудь он ослепнет или будет
сослан в Сибирь, — тогда он может позвать ее, и она с радостью
отзовется на его приглашение.
Да, она даже хотела бы для него беды и несчастья — это их
уравняло бы в жизни.
Мучаясь от жалости и проклиная себя за малодушие и такие
разговоры, Мишель стал поторапливаться с отъездом.
В эту пору объяснений и слез Мишель написал новое стихотво­
рение «Нет, не удерживай меня, младая дева» и стал быстро и тороп­
ливо укладывать свои чемоданы.
Он недолго вкушал семейное счастье и в одно прекрасное утро,
достав разрешение на выезд, отбыл в Ленинград с двумя небольшими
чемоданами и корзинкой.

6

Н о вы е п л а н ы . Н есч а ст ь е т е т к и М а р ь и . М и ш е л ь
п о с т у п а е т п а служ б у. Н о в а я к о м н а т а . Н о в а я
лю б о вь . Н е о ж и д а н н а я к а т а с т р о ф а .
С ер ь езн а я б о лезн ь т е т к и
Мишель приехал в Ленинград и поселился на Фонтанке, угол
Невского.
Он временно поселился в теткиной комнате за ширмой. Однако
ему твердо была обещана отдельная комната, как только кто-нибудь
из жильцов помрет. Но Мишель и не очень торопился с этим. Дру­
гие идеи и планы теснились в его голове.
Он приехал в Ленинград примерно за год или за два до нэпа.
Голод и разруха, так сказать, сжимали город в своих цепких объятиях.
И, казалось, было странным приезжать в эту пору и искать лучшей
жизни и карьеры. Но на это были свои причины.
В присланном письме тетка Марья со своей беспечностью изве­
щала Мишеля, что, вероятно, в ближайшие месяцы город Ленинград
отойдет к Финляндии или к Англии и будет объявлен вольным го­
родом. В ту пору такие слухи ходили среди населения, и Мишель,
взволнованный этим извещением, поторопился приехать.
Тетка кроме того извещала, что она отнюдь не переменила своих
либеральных убеждений и не идет против революции, но поскольку
революция продолжается так долго и вот уже третий год, как ей не
отдают имения, то это просто ни на что не похоже, и в таком случае
им самим необходимо предпринять решительные шаги.
Итак, в силу этого, Мишель прибыл в Ленинград и поселился
на Фонтанке.
Он нашел тетку чрезвычайно изменившейся. Он просто не узнал
ее. Это была весьма похудевшая старуха с отвисшей челюстью и
блуждающим взором.
Тетка поведала ему, что ее за это время дважды обчистили. Пер­
вый раз в поезде и второй раз здесь, на квартире. К ней под видом

обыска пришли просто какие-то мазурики и, предъявив фальшивый
мандат, унесли почти все оставшиеся драгоценности.
Когда-то веселая и живая дама стала тихой, дрябловатой и не­
любопытной старухой. Она по большей части лежала теперь на своей
кровати и неохотно вступала в разговор даже с Мишелем. А если
и начинала говорить, то сводила разговор, главным образом, на
свои кражи, волнуясь при этом и неся какую-то явную околесицу.
Однако тетка не была в нужде. На ее шее была прекрасная мас­
сивная цепь с золотым лорнетом. На пальцах ее были нанизаны раз­
ные кольца и караты, и имущества в комнате было слишком до­
статочно.
Время от времени тетка Марья продавала на базаре ту или иную
вещь и жила довольно прилично, помогая при этом Мишелю, кото­
рый ничего не имел и не предполагал иметь.
Слухи о вольном городе оставались ни на чем не обоснованными
слухами. И в силу этого приходилось подумать о более оседлой жизни
и о будущей судьбе.
И Мишель, записавшись на биржу труда, вскоре получил назна­
чение на работу.
Он получил назначение во Дворец труда. И в силу того, что
он не имел никакой специальности и, в сущности, не умел ничего
делать, ему дали мелкую бестолковую работу в справочном отде­
лении.
Такая работа, конечно, не могла удовлетворить духовных и
поэтических запросов Мишеля. Больше того: он был несколько даже
сконфужен и даже обижен такой работой, более пригодной для моло­
дой беспечной девицы. Давать справки и указания, где какая ком­
ната расположена и где какой работает товарищ, — это было просто
смешно, несерьезно и даже форменным образом оскорбительно для
его мужского достоинства.
Однако в ту пору нельзя было быть слишком разборчивым, и
Мишель нес свои обязанности, неясно надеясь на какие-то перемены
и улучшения. К этому времени Мишель получил в квартире комнату,

которая неожиданно очистилась благодаря отъезду за границу од­
ного известного поэта. Это была прелестная небольшая комната,
тоже с видом на Фонтанку и Невский.
Это обстоятельство окрылило Мишеля, и поэт сделал даже не­
сколько стихотворных набросков, освежив этим свое угасавшее
творчество.
Получая паек и небольшую помощь от тетки, он уже довольно
прилично себя чувствовал и стал ходить по гостям, найдя в городе
кое-каких бывших своих знакомых и товарищей.
В эту зиму было получено два письмеца от Симочки.
Эти письма,взволновали Мишеля, но, мучась от жалости к ней,
он все же решил не отвечать на них, находя более правильным не
морочить голову молодой женщине и не давать ей неопределенных
надежд.
И он продолжал свою жизнь, отыскивая в ней новые радости.
В ту пору он сошелся с одной весьма красивой женщиной, несколько,
правда, развязной в своих движениях и поступках.
Это была некая Изабелла Ефремовна Крюкова — очень к раси­
вая, элегантная женщина, совершенно неопределенной профессии
и даже, кажется, не член профсоюза.
Эта связь доставила Мишелю много новых беспокойств и тре­
волнений.
Не имея средств для приличной жизни, Мишель сколько воз­
можно тянул со своей тетки, которая с каждым днем делалась все
более угрюмой, нелюбезной и неохотно пускала в комнату Мишеля,
И всякий раз беспокойно следила за его движениями во время ви­
зита, видимо побаиваясь, как бы он чего не стянул из ее имущества.
Она давала ему незначительные подачки, и Мишелю приходи­
лось убеждать, кричать, даже ругать тетку, обзывая ее скупердяй­
кой, держимордой и сволочью.
Около года продолжалась такая беспокойная жизнь.
Красивая возлюбленная приходила к Мишелю на своих фран­
цузских каблучках и требовала все новых и новых расходов. По­

этому приходилось изворачиваться и ломать себе голову в поисках
доходов.
Мишель продолжал нести свою службу, к которой он относился
все более небрежно и халатно.
Он неохотно давал теперь справки, кричал на посетителей и
даже в раздражении иной раз топал на них ногами, посылая более
назойливых к чертям собачьим и дальше.
Он особенно не любил грязных и неуклюжих мужиков, которые
приходили за справками, путая, перевирая и неточно излагая свои
мысли.
Мишель грубо орал на них, называя их сиволапыми олухами,
и морщился от запаха нищеты, некрасивых лиц и грубой одежды.
Конечно, так не могло долго продолжаться, и после целого ряда
жалоб Мишель потерял службу, лишившись пайка и кое-каких
доходов.
Это был, в сущности говоря, серьезный удар и даже форменная
катастрофа, но влюбленный поэт не замечал, что тучи над его головой
сгущаются.
Изабелла Ефремовна приходила к нему почти что всякий день
и пела грудным низким голосом разные цыганские романсы, прито­
пывая при этом ногами и аккомпанируя себе на гитаре.
Это была прелестная молодая дама, рожденная для лучшей
судьбы и беспечной жизни. Она презирала бедность и нищету и
мечтала уехать за границу, подбивая на это Мишеля, с которым она
мечтала перейти персидскую границу.
И в силу этого Мишель не искал работы и жил, надеясь на какието неожиданные обстоятельства. И эти обстоятельства вскоре по­
следовали.
В одно ненастное утро, придя в комнату тетки для того, чтобы
попросить у нее необходимых ему денег, и приготовившись к стычке,
Мишель был поражен беспорядком и сдвинутыми с места вещами.
Тетка Марья сидела в кресле, перебирая в руках какие-то бутылки,
пузырьки и коробочки.

Она взволновалась, когда Мишель вошел в комнату, и, пряча
под платок свои склянки, начала визжать и бросать в Мишеля,
что попадет под руку.
Мишель стоял, остолбеневший, около двери, не смея шагнуть
дальше и не понимая, что, собственно, тут происходит. Через не­
сколько секунд тетка, позабыв о Мишеле, начала кружиться по
комнате, напевая при этом шансонетки и вскидывая ногами. Тогда
Мишель понял, что тетка Марья свихнулась в своем уме. И, пугаясь
ее, взволнованный, он прикрыл дверь и в щелочку начал следить
за безумной старухой.
У нее появились совершенно необычайные молодые движения.
Ее обычная за последний год неподвижность сменилась каким-то
бурным весельем, движением и суетой. Тетка буквально порхала
по комнате и, подбегая к зеркалу, гримасничала и кривлялась,
посылая неизвестно кому воздушные поцелуи.
Мишель, пораженный, стоял за дверью, прикидывая в уме, как
ему поступить и что делать и какие, собственно говоря, выгоды он
может снять с этого дела.
Затем, прикрыв плотно дверь, Мишель кинулся к уполномочен­
ному квартирой, чтоб сообщить о несчастьи.
7

Т е т к у о т п р а в л я ю т в л е ч е б н и ц у . Ж е л т ы й дом. В есела я
ж и зн ь . С ви д а н и е с т е т к о й . О к о н ч а т е л ь н а я
р а сп р о д а ж а и м у щ е ст ва
Квартира, в которой проживал Мишель, была коммунальная.
В ней было десять комнат с тридцатью с лишком жильцами. Мишель
не имел отношения к этим людям, он даже чуждался их и не за­
водил знакомств.
Тут, между прочим, жил портной Елкин со своей супругой
и ребенком, фабричная работница, бухгалтер Госцветмета Р. и

почтовый служащий Н. С., который и являлся уполномоченным
квартиры.
Было воскресенье, и все жильцы находились дома в своих ком­
натах.
Стараясь не шуметь и говоря взволнованным шопотом, Мишель
предупредил уполномоченного о буйном сумасшествии своей тетки.
Было решено вызвать карету скорой помощи и поскорей спла­
вить старуху в сумасшедший дом, поскольку это представляло зна­
чительную опасность для жильцов.
Мишель ахая бросился в нижнюю квартиру и по телефону вы­
звал карету скорой помощи, которая и прибыла незамедлительно.
Два человека в белых балахонах в сопровождении Мишеля
вошли в комнату старухи.
Тетка Марья, забившись в угол, не подпускала к себе никого,
бросаясь вещами и ругаясь, как мужчина.
Позади раскрытых дверей теснились жильцы, помогая советами
и планами захвата старухи.
Все говорили шопотом и с нескрываемым диким любопытством
следили за движениями безумной старухи.
Братья милосердия в своих халатах, как более опытные, одно­
временно шагнули к больной и, схватив ее за руки, сжали ее в своих
объятиях. Старуха старалась укусить их за руки, но, как это и
всегда бывает, бурная энергия сменилась спокойствием и даже
безжизненной апатией.
Старуха позволила надеть на себя ватерпруф. Голову ей обвя­
зали платком, и, подталкиваемая сзади Мишелем, она была благо­
получно под руки спущена вниз и посажена в автомобиль, в который
уместился и Мишель, со страхом поглядывая на свою обезумевшую
родственницу.
Всю дорогу тетка почти не проявляла признаков жизни, и только
когда автомобиль приехал на Пряжку и остановился у желтого
дома, тетка Марья снова проявила буйство и, сопротивляясь, долго
не хотела вылезать из автомобиля, снова ругаясь безобразными

словами. Однако ее благополучно вывели и под руки через сад
повели в подъезд.
Сторож у ворот, привыкший к таким делам, без любопытства
наблюдал за этой сценой и, привстав со своей скамейки, молча
пальцем указал, куда двигаться.
Старуху провели через темный коридор и сдали в распределитель.
Мишель заполнил анкету и, получив на руки теткины драгоцен­
ности — ее золотую цепочку с лорнетом, кольца и брошь, вышел
взволнованный из приемной комнаты.
Он прошел сад и, очутившись на улице, остановился в нереши­
тельности. Потом долго ходил по улице и со страхом и даже с ужа­
сом поглядывал на желтый дом, прислушиваясь к крикам и воплям,
доносившимся из открытых окон.
Он пошел было домой, но, остановившись на деревянном мосту
через Пряжку, обернулся назад.
Желтый дом с облезлой, грязной штукатуркой был теперь весь
на виду.
В окнах за решетками мелькали белые фигуры. Некоторые
неподвижно стояли у окон и смотрели на улицу. Другие, ухватив­
шись за решетки, старались сдвинуть их с места.
Внизу на улице, на берегу Пряжки, стояли нормальные люди
и с нескрываемым любопытством глядели на сумасшедших, задрав
кверху свои головы.
Мишель быстро и не оглядываясь пошел домой, неся в своих
руках теткины драгоценности.
Первые дни потрясения прошли, все улеглось, и жизнь, как
обычно, пошла дальше.
Не имея службы и не ища ее, Мишель продолжал беспечно суще­
ствовать и, встречаясь со своей возлюбленной, жил на теткино иму­
щество, которое так неожиданно досталось ему.
В то время был уже нэп во всем своем разгаре. Снова были от­
крыты магазины, театры и кино. Появились извозчики и лихачи.
И Мишель со своей дамой окунулся в водоворот жизни.

Они под руку появлялись во всех ресторанах и кабачках. Танцо­
вали фокстрот и, утомленные, почти счастливые, возвращались на
лихаче домой, с тем чтобы заснуть крепким сном и утром снова
начать веселое, беспечное существование. Но иной раз, вспоминая
про свою тетку и тратя ее имущество, Мишель чувствовал угрызения
совести, и тогда всякий раз давал себе слово навестить больную,
для того чтоб снести ей кой-каких конфет и гостинцев и тем самым
сделать ее участницей в расходах.
Но дни шли за днями, и Мишель откладывал свое посещение.
В эту зиму веселья и танцев Мишель получил извещение из
Пскова от своего владельца дома и теперь арендатора о том, что
его жена, потеряв ребенка и выйдя замуж, уехала из квартиры,
задолжав ему значительную сумму. Она оставила кое-какую мебель,
которую арендатор и сосчитает своей, если Мишель не пришлет
ему денег в ближайший месяц.
Прочтя это письмо утром, после попойки, Мишель сердито ском­
кал его и бросил под кровать, с тем чтобы не вспоминать о своей
прошлой бесцветной жизни.
Так проходила зима, и в один из февральских дней, после того
как были проданы последние драгоценности, Мишель отправился
к тетке на свидание.
Он купил разной снеди и, с тяжелым сердцем и неопределенным
страхом, отправился на Пряжку.
Тетку привели в приемную комнату и оставили ее вместе с Ми­
шелем.
Буйное сумасшествие сменилось тихой меланхолией, и теперь
тетка Марья, в своей белой полотняной кофте, стояла перед Мишелем
и, странно и хитро поглядывая на него, не узнавала своего пле­
мянника.
Он сказал несколько неопределенных слов и стал делать руками
энергичные жесты, понятные сумасшедшим. Потом Мишель молча
поклонился и вышел из помещения, с тем чтобы сюда никогда не
возвращаться.

С легким сердцем Мишель вернулся домой и уже со спокойной
совестью стал распоряжаться своим наследством.
Изабелла Ефремовна ревностно помогала ему в этом, уговаривая
его поменьше церемониться и стесняться в смысле окончательной
распродажи всего имущества.

8

Н е о ж и д а н н а я беда. У ж а сны й с к а н д а л . Н е р в н а я б о лезн ь
М и ш е л я . Ссора с в о з л ю б л е н н о й . П а д е н и е
В апреле 1925 года стояла исключительно хорошая и ясная
погода.
Мишель в легком пальто, под руку с Изабеллой Ефремовной,
выходил из своей комнаты, желая пойти погулять по набережной
и посмотреть на ледоход.
И, закрывая дверь на ключ и напевая «Бананы, бананы», он
поглядывал на свою даму.
Она тут же колбасилась в коридоре, делая своими стройными
ножками разные па и танцуя чарльстон.
Она была чудесно хороша в своем светлом весеннем костюме,
со своим прелестным профилем и завитушками из-под шляпы.
Мишель любовно глядел на нее, восхищаясь ее красотой, моло­
достью и беспечностью.
Да, конечно, она не была ученая девица, способная с легкостью
поговорить о Канте или Бебеле, или о теории вероятности и отно­
сительности.
Безусловно, она этого ничего не знала и не имела склонности
к умозрительным наукам, предпочитая им легкую простую жизнь.
Морщины раздумья не бороздили ее лба.
Мишель любил ее со всей страстью и, мысленно сравнивая ее
со своей бывшей Симочкой, приходил в ужас — как он мог так
низко пасть, женившись на такой провинциальной курочке.

Итак, танцуя чарльстон и дурачась, и взявшись за руки, они
пошли по коридору и, выйдя в прихожую, остановились, чтоб про­
пустить вошедшую пару.
Это был рассыльный с книжкой и рядом с ним старая женщина,
завернутая в зимний ватерпруф, с головой, повязанной шерстяным
платком.
Это была не кто иная, как тетка Марья.
Грубым, шутливым тоном рассыльный спросил, здесь ли про­
живала выздоровевшая гражданка А., и если здесь, то вот, не угодно
ли принять кого следует.
Все помутилось в глазах Мишеля. Ноги приросли к полу, и
страх отнял у него дар речи.
Кое-как поставив небольшую каракулю в рассыльной книге,
Мишель перевел глаза на тетку, которая, сконфуженно улыбаясь,
ручкой приветствовала своего племянника.
Мишель начал лепетать непонятные слова и, пятясь к двери,
старался заслонить проход, не желая тем самым пропустить тетку
дальше.
Тетка Марья шагнула к нему и начала довольно понятно изъ­
ясняться, говоря, что она сильно прихворнула, но теперь почти
что оправилась и в дальнейшем нуждается только в полной тишине
и спокойствии.
Понимая всю серьезность дела и не желая мешать объяснению
родственников, Изабелла Ефремовна, сказав, что она зайдет завтра,
как птичка, выпорхнула на лестницу и исчезла.
А тетка Марья в сопровождении Мишеля пошла по коридору,
направляясь к своей двери.
Мишель взял тетку под руку и стараясь не допустить ее в комнату,
в которой оставалась лишь какая-то жалкая дребедень, тянул ее
к себе, говоря, что ну, вот и отлично, и прекрасно, сейчас они при­
сядут у Мишеля на диване и попьют чайку.
Однако тетка, не пожелав чаю, настойчиво шла к своей комнате,
твердо сохранив в своем непрочном уме расположение комнат.

Она вошла в комнату и остановилась, пораженная и полная
гнева.
Автор, щадя нервы читателей, не считает возможным продол­
жать свое описание скандала и драматических сцен, происшедших
в первые полчаса. Оголенная комната зияла своей пустотой. В
углу стоял нетронутый мраморный умывальник и несколько стульев,
не проданных в силу значительной изношенности.
Тетка Марья Аркадьевна моментально поняла, что случилось.
Ужасная бледность покрыла ее лицо. Потом гнев зажегся в ее гла­
зах, и она с бешенством набросилась на Мишеля, снова по-мужски
ругаясь и выкрикивая такие слова, от которых шарахались в сто­
рону видавшие виды жильцы.
Нервный подъем сменился тихими слезами, чем воспользовался
Мишель. Он проскользнул в свою комнату и, обессиленный, рух­
нул на кровать.
К вечеру стало известно, что тетка вновь свихнулась в своем
уме и вновь делает по своей комнате какие-то прыжки и движения.
Еле волоча ноги, Мишель убедился в этом и, сделав соответствую­
щие распоряжения, вернулся к себе.
К ночи тетку Марью вновь отвезли в психиатрическую лечеб­
ницу.
Жильцы судачили о всяких превратностях судьбы и говорили
о необходимости показательного суда над Мишелем, который об­
ратно свел тетку с ума, решив воспользоваться ее последними ве­
щами.
Однако Мишель на другой день слег в постель в нервной горячке
и этим прекратил пересуды.
Три недели он пролежал, думая, что пришел ему конец
и расплата, но молодость и цветущее здоровье сохранили ему
жизнь.
Изабелла Ефремовна изредка посещала его. Ее веселость сме­
нилась натянутостью, и она еле разговаривала с больным, пики­
руясь и капризничая. Болезнь значительно изменила Мишеля.

Вся его беспечность у ш ла, и он снова был таким же, как в Пскове, —
меланхоличным и созерцательным субъектом.
Вновь приходилось подумать о существовании и о куске на­
сущного хлеба. М. П. Синягин принялся хлопотать и несколько
раз ходил на биржу труда, регистрируясь и отмечаясь.
Не умея ничего делать и не зная никакой специальности, он
имел, конечно, мало шансов получить приличную работу.
Правда, ему сразу предложили поехать на торфяные разработки,
говоря, что, не имея специальности, он вряд ли получит сейчас
что-либо другое. Это предложение страшно поразило Мишеля и даже
напугало. Как, он должен поехать куда-то там такое за шестьдесят
верст и там копать лопатой разную дрянь и глину! Это никак не
укладывалось в его голове, и он, сердито обругав барышню свиньей,
ушел домой.
Он стал продавать свои вещи, приобретенные за время своего
благополучия, и полгода жил довольно прилично, не имея силь­
ной нужды.
Но так, конечно, не могло вечно продолжаться, и надо было
подумать о чем-то существенном.
И, понимая, что он катится под гору, Мишель старался все же не
думать об этом и, сколько возможно, оттягивать решительный момент.
К этому времени он поругался с Изабеллой Ефремовной, кото­
рая все еще иногда заходила к нему и сердито, капризно спра­
шивала, что он намерен делать. Он поссорился с ней, назвав ее
гадиной и корыстной бабой. И этот разрыв несколько даже облег­
чил его существование.
Изабелла Ефремовна охотно пошла на ссору и, хлопнув дверью,
упорхнула, предварительно, конечно, поскандалив и поругавшись
на разные побочные темы.
Мишель понимал свое критическое положение, и ему временами
казалось, что всюду жизнь, и, может, действительно стоит ему
поехать на разработки. Однако, поругавшись на бирже и порвав
свой листок, Мишель уже не имел мужества пойти туда вновь.

9

П р и я т н а я вст реча. Н овая р а б о т а . М рачны е м ы сли.
Н и щ е т а . Д уш евн о е спокойст вие. Б лагод ет ельная
п р и р о д а . П ом ощ ь а в т о р а . К р а ж а п а л ь т о
с об езьян ковы м в о р о т н и к о м
Оставив себе серый пиджачок и осеннее пальто, Мишель без
жалости расстался почти со всем своим имуществом. Но оставленные
вещи чрезвычайно быстро приходили в ветхость, и это обстоятель­
ство только усиливало падение.
Понимая, что ему не выбраться из создавшегося положения,
Мишель вдруг успокоился и поплыл по течению, мало заботясь
о том, что будет.
Однажды, встретив одного знакомого нэпмана и владельца малень­
кой фабрички минеральных и фруктовых вод, Мишель шутливо
попросил каким-нибудь образом помочь ему.
Тот обещал устроить его на свою фабрику, однако предупре­
дил, что работа будет не слишком подходящая для поэта и вряд ли
Мишель на нее согласится. Надо было мыть бутылки, которые во
множестве с разных сторон и даже из помоек поступали на фабрику,
где их и приводили в христианский вид, полоща и моя с песком
и еще с какой-то дрянью.
Мишель взял эту работу и несколько месяцев ходил в Апра­
ксин рынок на производство, пока не прогорел его зарвавшийся
нэпман.
Спокойствие и ровное душевное состояние не покидали Мишеля.
Он как бы потерял старое представление о себе. И, приходя домой,
ложился спать, не думая ни о чем и ни о чем не вспоминая. Когда
нэпман прогорел и заработок был потерян, Мишель и тут не почув­
ствовал большой беды.
Правда, временами — очень редко — находило на него раз­
думье, и тогда Мишель, как волк, бегал по своей комнате, кусая
и грызя свои ногти, к чему он получил привычку за последний год.

Но это, собственно, были последние волнения, после чего жизнь
потекла попрежнему ровно, легко и бездумно.
Уже все жильцы в квартире видели и знали, как обстоят дела
Мишеля, и сторонились его, побаиваясь, как бы он не сел им на шею.
И незаметно для себя Мишель из владельца комнаты стал угло­
вым жильцом, поскольку в его комнату вселился один безработ­
ный, который по временам ходил торговать семечками.
Так прошел почти год, и жизнь увлекала Мишеля все глубже
и глубже.
Уже портной Егор Елкин, заходя в комнату Мишеля, пьяным
голосом иной раз просил его присмотреть за своим младенцем,
так как надо было портному отлучиться, а супруга нивесть где
бродит по случаю своей красоты и молодости. И Мишель заходил
в комнату к портному и без интереса глядел, как полуголый ре­
бенок скользит по полу, шаля, забавляясь и поедая тараканов.
Дни шли за днями, и Мишель ничего не предпринимал.
Он стал иногда просить милостыню. И, выходя на улицу, иной
раз останавливался на углу Невского и Фонтанки и стоял там,
спокойно поджидая подаяния.
И, глядя на его лицо и на бывший приличный костюм, прохо­
жие довольно охотно подавали ему гривенники и двугривенные.
При этом Мишель низко кланялся, и приветливая улыбка растя­
гивала его лицо. И, низко кланяясь, он следил глазами за монетой,
стараясь поскорей угадать ее достоинство.
Он не замечал в себе перемены, его душа была попрежнему
спокойна, и никакого горя он более не ощущал в себе.
Автору кажется, что это форменный вздор, когда многие и даже
знаменитые писатели описывают разные трогательные мучения
и переживания отдельных граждан, попавших в беду, или, скажем,
не жалея никаких красок, сильными мазками описывают душев­
ное состояние уличной женщины, накручивая на нее чорт знает
что, и сами удивляются тому, чего у них получается. Автор думает,
что ничего этого по большей части не бывает.

Жизнь устроена гораздо, как бы сказать, проще, лучше и при­
годней. И беллетристам от нее совершенно мало проку.
Нищий перестает беспокоиться, как только он становится ни­
щим. Миллионер, привыкнув к своим миллионам, также не думает
о том, что он миллионер. И крыса, по мнению автора, не слишком
страдает от того, что она крыса.
Ну, насчет миллионера автор, возможно, что и прихватил лиш­
нее. Насчет миллионера автор не утверждает, тем более, что жизнь
миллионеров проходит для автора как в тумане.
Но это дела не меняет, и величественная картина нашей жизни
остается в силе.
Вот тут-то и приходит на ум то обстоятельство, о котором автор
уже имел удовольствие сообщить в своем предисловии. Человек
отлично устроен и охотно живет такой жизнью, какой живется.
Конечно, автор не хочет сказать, что человек — и в данном
случае М. П. Синягин — стал деревянным и перестал иметь чувства,
желания, любовь хорошо покушать и так далее.
Нет, это все у него было, но это было уже в другом виде и, так
сказать, в другом масштабе, вровень с его возможностями. И стра­
даний от этого он не чувствовал. И даже прежние огорчения, каза­
лось, были больше и сильнее.
Чувства автора перед величием природы не поддаются опи­
санию!
Автор должен еще сказать, что он сам находился в те годы в
сильной нужде, и помощь с его стороны родственнику была незна­
чительная. Однако автор много раз давал ему, сколько было воз­
можно.
Но однажды, в отсутствие автора, Мишель снял с вешалки чу­
жое пальто с обезьянковым воротником и продал его буквально
за гроши. После чего он вовсе перестал ходить и даже перестал рас­
кланиваться с автором.
Конечно, автор понимал его грустное положение и даже одним
словом не заикнулся о краже, но Мишель, чувствуя свою вину,

попросту отворачивался от автора и не хотел вступать с ним ни
в какие разговоры.
Об этом автору приходится говорить с чрезвычайно, так сказать,
стесненным чувством и даже с сознанием какой-то своей вины,
в то время как никакой вины, в сущности, не было.

10

Ж и з н ь н а ч и н а е т с я за в т р а . В ы р у ч к а з а ден ь. Н о члеж ­
н ы й дом. Сорок л е т . Н ео ж и д а н н ы е м ы сли . Н о во е р е ш е н и е
Автор считает нужным предупредить читателя о том, что наше
повествование окончится благополучно и в конце концов счастье
вновь коснется крыльями нашего друга Мишеля Синягина.
Но пока что нам придется еще немного коснуться кое-каких
неприятных переживаний.
И так проходили месяцы и годы. Мишель Синягин побирался
и почти всякий день отправлялся на эту свою работу либо к Гостиному
двору, либо к Пассажу.
Он становился к стене и стоял, прямой и неподвижный, не про­
тягивая руки, но кланяясь по мере того, как проходили подходя­
щие для него люди. Он собирал около трех рублей за день, а иногда
и больше, и вел сносную и даже сытую жизнь, кушая иной раз
колбасу, студень, белый хлеб и так далее. Однако он задолжал
за квартиру, не платя за нее почти два года, и этот долг висел теперь
над ним, как дамоклов меч.
Уже к нему в комнату заходили люди и откровенно спрашивали
об его отъезде.
Мишель говорил какие-то неопределенные вещи и давал какие-то
неясные обещания и сроки.
Но однажды вечером, не желая новых объяснений и новых на­
тисков, он не вернулся домой, а пошел ночевать в ночлежку, или,
как еще иначе говорят, на гопу, на Литейный проспект.

В ту пору на Литейном, недалеко от Кирочной, был ночлежный
дом, где за двадцать пять копеек давали отдельную койку, кружку
чая и мыло для умывания. Мишель несколько раз оставался здесь
ночевать и, в конце концов, вовсе сюда перебрался со своим неболь­
шим скарбом.
И тогда началась совсем размеренная и спокойная жизнь без
ожидания каких-то чудес и возможностей.
Конечно, собирать деньги не было занятием слишком легким.
Надо было стоять на улице и в любую погоду поминутно снимать
шапку, застуживая этим свою голову.
Но другого ничего пока не было, и другого выхода Мишель
не искал.
Ночлежка с ее грубоватыми обитателями и резкими нравами,
однако, значительно изменила скромный характер Мишеля.
Здесь тихий характер и робость не представляли никакой цен­
ности и были даже, как бы сказать, ни к чему.
Грубые и крикливые голоса, ругань, кражи и мордобой выжи­
вали тихих людей или заставляли их соответственным образом
менять свое поведение. И Мишель в короткое время изменился.
Он стал говорить грубоватые фразы своим сиплым голосом и, за­
щищаясь от ругани и насмешек, нападал в свою очередь сам, безоб­
разно ругаясь и даже участвуя в драках.
Утром Мишель убирал свою койку, пил чай и, часто не мывшись,
торопливо шел на работу, иногда беря с собой замызганный пару­
синовый портфель, который, как бы сказать, придавал ему особенно
четкий интеллигентный вид и указывал на его происхождение и
возможности. Дурная привычка последних лет — грызть свои ногти —
стала совершенно неотвязчивой, и Мишель обкусывал свои ногти
до крови, не замечая этого и не стараясь от этого отвыкнуть.
Так прошел еще год, итого почти девять лет со дня приезда в Ле­
нинград. Мишелю было сорок два года, но опухшее лицо, длинные
и седоватые волосы и рваное тряпье на плечах придавали ему еще
более старый и опустившийся вид.

В мае 1929 года, сидя на скамейке Летнего сада и греясь на ве­
сеннем солнце, Мишель незаметно и неожиданно для себя, с каким-то
даже страхом и торопливостью, стал думать о своей прошлой жизни:
о Пскове, о жене Симочке и о тех прошлых днях, которые казались
ему теперь удивительными и даже сказочными.
Он стал думать об этом в первый раз за несколько лет. И, думая
об этом, почувствовал тот старый нервный озноб и волнение, кото­
рое давно оставило его и которое бывало, когда он сочинял стихи
или думал о возвышенных предметах.
И та жизнь , которая ему когда-то казалась унизительной для
его достоинства, теперь сияла своей какой-то необычайной чисто­
той. Та жизнь, от которой он ушел, казалась ему теперь наилуч­
шей жизнью за все время его существования. Больше того, прошлая
жизнь представлялась ему теперь какой-то неповторимой сказкой.
Страшно взволнованный, Мишель стал мотаться по саду, махая
руками и бегая по дорожкам.
И вдруг ясная и понятная мысль заставила его задрожать всем
телом.
Да, вот сейчас, сегодня же он поедет в Псков, там встретит свою
бывшую жену, свою любящую Симочку, с ее милыми веснушками.
Он встретит свою жену и проведет с ней остаток своей жизни в пол­
ном согласии, любви и нежной дружбе. Как странно, почему он
раньше об этом не подумал. Там, в Пскове, остался любящий его
человек, который попросту будет рад, что он вернулся.
И, думая об этом, он вдруг заплакал от всевозможных чувств
и восторга, охвативших его.
И, вспоминая те жалкие и счастливые слова, которые она ему
говорила девять лет назад, Мишель поражался теперь, как он мог
ею пренебречь и как он мог учинить такую подлость — бросить
славную, любящую женщину, готовую для него отдать свою жизнь.
Он вспоминал теперь каждое слово, сказанное ею. Да, это она
ему сказала и она молила судьбу, чтоб он был больной, старый и
хромой, предполагая, что тогда он вернется к ней. И вот теперь

это случилось. Он больной, старый, уставший. Он нищий и бродяга,
потерявший все в своей жизни. Вот теперь он к ней придет и, став на
колени, попросит прощенья за все, что он сделал ей. Ведь это она,
его Симочка, сказала, что она пойдет за ним и в тюрьму и на каторгу.
И, еще более взволновавшись от этих мыслей, Мишель побежал,
сам не зная куда.
Быстрая ходьба несколько утихомирила его волнение, и тогда,
торопясь и не желая терять ни одной минуты, Мишель отправился
на вокзал и там начал расспрашивать, когда и с какой платформы
отправляется поезд.
Но, вспомнив, что у него было не больше одного рубля денег,
Мишель со страхом стал спрашивать о цене билета.
Проезд до Пскова стоил дороже, и Мишель, взяв билет до Луги,
решил оттуда как-нибудь добраться до своего сказочного города,
где когда-то прервалось его счастье.
Он приехал в Лугу ночью и крепко заснул на сложенных возле
полотна шпалах.
А чуть свет, дрожа всем телом от утренней прохлады и волне­
ния, Мишель вскочил на ноги и, покушав хлеба, пошел в сторону
Пскова.
11

В о з в р а щ е н и е . Р одны е м ест а . С в и д а н и е с ж еной.
Обед. Н о вы е д р узь я . С луж ба. Н о вы е м еч т ы .
Н е о ж и д а н н а я б о лезн ь
Мишель пошел по тропинке вдоль полотна железной дороги,
шагая сначала в какой-то нерешительности и неуверенности. Потом
он прибавил шагу и несколько часов подряд шел, не останавли­
ваясь и ни о чем не думая.
Вчерашнее его волнение и радость сменились тупым безразличием
и даже апатией. И он шел теперь, двигаясь по инерции, не имея
на это ни воли, ни особой охоты.

Было прелестное майское утро. Птички чирикали, с шумом
вылетая из кустов, около которых проходил Мишель.
Солнце все больше и больше пекло ему плечи. Ноги, завернутые
в портянки и обутые в галоши, стерлись и устали от непривычной
ходьбы.
В полдень Мишель, утомившись, присел на край канавы и, обняв
свои колени, долго сидел, не двигаясь и не меняя позы.
Белые неподвижные облака на горизонте, молодые листочки
деревьев, первые желтые цветы одуванчика напомнили Мишелю
его лучшие дни и снова заставили его на минуту взволноваться
о тех возможностях, которым он шел навстречу.
Мишель растянулся на траве и, глядя в синеву неба, снова почув­
ствовал какую-то радость успокоения.
Но эта радость была умеренная. Это не была та радость и тот
восторг, которые охватывали Мишеля в дни его молодости. Нет,
он был другим человеком, с другим сердцем и с другими мыслями.
Неизвестно, правда ли это, но автору одна девушка, окончившая
в прошлом году стенографические курсы, рассказала, что будто
в Африке есть какие-то животные, вроде ящериц, которые при напа­
дении более крупного существа выбрасывают часть своих внутрен­
ностей и убегают, с тем, чтобы в безопасном месте свалиться и ле­
жать на солнце, покуда не нарастут новые органы. А нападающий
зверек прекращает погоню, довольствуясь тем, что ему дали.
Если это так, то восхищение автора перед явлением природы
наполняет его новым трепетом и жаждой жить.
Мишель не был похож на такую ящерицу: он сам иной раз напа­
дал и сам хватал своих врагов за загривок, но в схватке он, видимо,
тоже растерял часть своего добра и сейчас лежал пустой и почти
безразличный, не зная, собственно, зачем он пошел и хорошо ли
это он сделал.
Он даже досадовал теперь, что пустился в такое далекое путеше­
ствие, не узнав ничего о Симе и не списавшись с ней. Ведь, может
быть, ее даже нет в живых.

Через два дня, отдыхая почти каждый час и ночуя в кустах,
Мишель пришел в Псков, вид которого заставил забиться его сердце.
Мишель прошел по знакомым улицам и вдруг очутился у своего
дома, с тоской заглядывая в его окна и до боли сжимая свои руки.
И тогда волнение снова охватило Мишеля.
И, открыв плечом калитку ворот, он вошел в сад, в тот неболь­
шой, тенистый сад, в котором когда-то писались стихи и в котором
когда-то сидели тетка Марья, мамаша и Симочка.
Все было так же, как и девять лет назад, только дорожки сада
были запущены и заросли травой.
Те же две высокие ели росли у заднего крыльца, и та же собачья
будка без собаки стояла возле сарайчика.
Несколько минут стоял Мишель неподвижно, как изваяние,
созерцая эти старые и милые вещи. Сердце его тревожно и часто
билось.
Но вдруг чей-то голос вернул его к действительности. Ста­
рая, завернутая в белую косынку старуха, беспокойно глядя на
него, спросила, зачем он сюда пришел и что ему нужно.
Путаясь в словах и со страхом называя фамилии, Мишель стал
расспрашивать о бывших жильцах, об арендаторе и о Серафиме
Павловне, его бывшей жене.
Старуха, приехавшая сюда недавно, не могла удовлетворить
его любопытство, однако указала адрес, где теперь проживала
Симочка.
Через полчаса Мишель, унимая сердцебиение, стоял у дома на
Басманной улице.
Он постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь и шагнул
на порог кухни.
Какая-то женщина в переднике стояла у плиты, держа в одной
руке тарелку, другой рукой, вооруженной вилкой, она доставала
вареное мясо из кипящей кастрюльки.
Женщина сердито посмотрела и, нахмурившись, приготовилась
закричать на вошедшего, но вдруг слова замерли на ее губах.

Это была Серафима Павловна, это была Симочка, сильно изме­
нившаяся и постаревшая.
Ах, она очень похудела. Когда-то полненький ее стан и круглое
личико были неузнаваемые и чужие.
У нее было желтоватое, увядшее лицо и короткие, обстрижен­
ные волосы.
— Серафима Павловна, — тихо сказал Мишель и шагнул к ней.
Она страшно закричала, металлическая тарелка выпала из ее
рук и со звоном и грохотом покатилась по полу. И вареное мясо
упало в кастрюлю, разбрызгивая кипящий сущ.
— Боже мой, — сказала она, не зная, что делать и что сказать.
Она подняла тарелку и, пробормотав: «Сейчас.. . только скажу
мужу.. . », скрылась за дверью.
Через минуту она снова вернулась в кухню и, робко протянув
руку, попросила Мишеля сесть.
Не смея к ней подойти и страшась своего вида, Мишель сел на
табурет и сказал, что вот он, наконец, пришел и что вот у него какое
печальное, ужасное положение.
Он говорил тихим голосом и, разводя руками, вздыхал и кон­
фузился.
— Боже мой, боже мой, — бормотала молодая женщина, с то­
ской ломая свои рук и.
Она смотрела на его одутловатое лицо и на грязное тряпье его
костюма и беззвучно плакала, не соображая, что делать.
Но вдруг из комнаты вышел муж Серафимы Павловны и, видимо
уже зная, в чем дело, молча пожал Мишелю руку и, отойдя в сто­
рону, присел на другую табуретку возле окна.
Это был гр. Н., заведующий кооперативом, немолодой уже
и, скорей, пожилой человек, толстоватый и бледный.
Сразу поняв, в чем дело, и сразу оценив положение и своего
неожиданного соперника, он стал говорить веским и вразумитель­
ным тоном, советуя Серафиме Павловне позаботиться о Мишеле
и принять в нем участие.

Он предложил Мишелю временно поселиться у них в доме, в верх­
ней летней комнатке, поскольку уже в достаточной мере тепло.
Они обедали втроем за столом и, кушая вареное мясо с хреном,
изредка, перекидывались словами относительно дальнейших шагов.
Муж Серафимы Павловны сказал, что службу сейчас найти
крайне легко и что безработных сейчас все меньше и меньше на
бирже труда, так что в этом он не видит никакого затруднения.
И это обстоятельство позволит, вероятно, Мишелю даже выбрать
себе службу из нескольких предложений. Во всяком случае, об
этом тревожиться не надо. Временно он будет проживать у них,
а там, в дальнейшем, будет видно.
Мишель, не смея поднять глаз на Симочку, благодарил и жадно
пожирал мясо и хлеб, запихивая в рот большие куски.
Симочка также не смела на него смотреть и только изредка бро­
сала взгляды, по временам бормоча: «боже мой, боже мой».
Мишелю устроили верхнюю комнату, поставив туда парусино­
вую кушетку и небольшой туалетный стол.
Мишель получил кое-какое белье и старый люстриновый пиджак
и, умывшись и побрив свои щеки, с какой-то радостью облачился
во все свежее и с радостью долго разглядывал себя в зеркало, поми­
нутно благодаря своего благодетеля.
Сильные треволнения и ходьба страшно его утомили, и он, как
камень, заснул у себя наверху.
Ночью, часов в одиннадцать, ничего не понимая и не соображая,
где он находится, Мишель проснулся и вскочил со своего ложа.
Потом, вспомнив о случившемся, он присел у окна и стал вспо­
минать о всех словах, сказанных за день.
Ну, что ж, кажется, все хорошо. Кажется, снова начнется покой
и счастье. И, думая так, он вдруг почувствовал голод.
Вспоминая сытный, питательный обед, который он жадно и без
разбора проглотил, Мишель тихой и вороватой походкой спустился
вниз, в кухню, с тем, чтобы пошарить там и снова подкрепить свои
силы.

Он осторожно по скрипучим половицам вошел в кухню и, не
зажигая света, стал шарить рукой по плите, отыскивая какуюнибудь еду.
Серафима Павловна вышла на кухню, дрожа всем телом, и, думая,
что Мишель пришел с ней поговорить, объясниться и сказать то,
чего не было сказано, подошла к нему, взяла его за руку и начала
что-то лепетать взволнованным шопотом.
Сначала страшно испугавшись, Мишель понял, в чем дело, и,
держа в руке кусок хлеба, безмолвно слушал слова своей бывшей
возлюбленной.
Она говорила ему, что все изменилось и все прошло, что, вспо­
миная о нем, она, правда, продолжала его любить, но что сейчас
ей кажутся ненужными и лишними какие-либо новые шаги и пере­
мены. Она нашла свою тихую пристань и больше ничего не ищет.
Мишель по простоте душевной, не услышав в ее словах какого-то
полувопроса, какой-то тоски и тревоги, тотчас и не без радости отве­
тил, что этих перемен он и не ожидает, но что он будет рад и счаст­
лив, если она позволит ему временно проживать в ихнем доме.
И, жуя хлеб, Мишель благодарно пожимал ее ручки, прося не
очень за него беспокоиться и не очень волноваться. Поговорив так
около часу, они разошлись, он — спокойный и почти радостный,
а она — взволнованная, потрясенная и даже убитая. Она неясно
на что-то рассчитывала. И она ожидала услышать не те слова, кото­
рые она услышала.
И вернувшись к себе, она долго плакала о своем прошлом и
о всей своей жизни, и о том, что все проходит, кроме смерти.
Через несколько дней, отъевшись и приведя себя в порядок,
Мишель получил работу в управлении кооперативов.
Угасавшая жизнь снова вернулась к Мишелю, и, сидя за обедом,
он делился своими впечатлениями за день и строил разные планы
о будущих возможностях, говоря, что теперь он начал новую жизнь
и что теперь он понял все свои ошибки и все свои наивные фанта­
зии, и что он хочет работать, бороться и делать новую жизнь.

Серафима Павловна с мужем дружески беседовали с ним, сер­
дечно радуясь его успехам и возрождению.
Так проходили дни и месяцы, и ничто не омрачало жизнь Ми­
шеля.
Но в феврале 1930 года Мишель, неожиданно заболев гриппом,
который осложнился воспалением легких, умер почти на руках
у своих друзей и благодетелей.
Симочка страшно плакала и долго не находила себе места, про­
клиная себя за то, что она не сказала Мишелю всего, что хотела
и что думала.
Мишель был похоронен на бывшем монастырском кладбище.
Могила его и посейчас убирается живыми цветами.
Сентябрь 1930 г .

СО ДЕРЖ А Н И Е
А р и с т о к р а т к а ......................................................................................................
1
Б а н я ........................................................................................................................
4
П а ц и е н т к а ............................................................................................................
7
Четыре д н я ............................................................................................................ ..10
А к тер ..............................................................................................................................12
М о н асты р ь .................................................................................................................. 15
Прелести к у л ь т у р ы ................................................................................................ 20
Случай в п р о в и н ц и и ................................................................................................ 23
Святочная история
..........................................................................................
29
П и с ь м о .................................................................................................................. .31
М о н т е р ........................................................................................................................ 35
Нервные л ю д и .........................................
38
Л и м он ад ........................................................................................................................40
Б о л ь н ы е ........................................................................................................................ 42
Царские сапоги............................................................................................................ 44
Иностранцы
............................................................................................................47
Качество п р о д у к ц и и ................................................................................................ 49
Б а р е т к и ........................................................................................................................ 51
Научное я в л е н и е ...................................................................................................... 53
Ш а п к а ........................................................................................................................55
Веселенькая история. . . . .
57
Кошка и л ю д и ............................................................................................................59
С еренада....................................................................................................................... 61
Операция...................................................................................................................... 64
Р асп и ск а ....................................................................................................................... 66
Сильнее с м е р т и ........................................................................................................... 69

Именинница. . ...........................
72
З ем л етр я сен и е ............................................................................................................ 75
Спекулянтка
............................................................................................................. 79
Приятная в с т р е ч а ....................................................................................................... 83
Н я н я ................................................................................................................................ 87
Дама с ц в е т а м и ........................................................................................................91
П р о и с ш е с тв и е ..............................................................................................................98
Смешная и с т о р и й к а ................................................................................................101
Беспокойный с т а р и ч о к ..........................................................................................104
Баня и л ю д и ............................................................................................................ 110
Страдание молодого В ертера.................................................................................... 114
Романтическая и с т о р и я .......................................................................................... 118
Забавное п р и к л ю ч е н и е ..........................................................................................124
История б о л е з н и ...................................................................................................... 133
Случай в г о с т и н и ц е ................................................................................................ 138
Огни большого города.................................................................................................142
Плохая ж е н а ............................................................................................................ 147
К р а ж а .........................................................................................................................151
Браки заключаются в н е б е с а х ............................................................................ 155
В т р а м в а е ...................................................................................................................159
П о ж а р .........................................................................................................................162
Веселая игра
............................................................................................................ 166
Парусиновый п о р т ф е л ь ..........................................................................................170
Вынужденная посадка
..........................................................................................176
Нетактично п о с т у п и л и ..........................................................................................180
П оминки............................... .............................................................................. ........ 183
В а л я ...............................................................................................................................187
Шумел к а м ы ш .............................................................................................................190
Последняя неп р и ятн о сть..........................................................................................193
Р о за-М ар и я .................................................................................................................. 197
Новые времена ............................................................................................................ 202
Король з о л о т а ............................................................................................................210
Двадцать лет с п у с т я ............................................................................................... 217
Е л к а .............................................................................................................................. 229
История одной ж и зн и ............................................................................................... 234
Мишель С и н я г и н ..................................................................................... ..... ....... 274

Ответственный редактор М. С ло ­
н и м с к и й . Технический редактор
А. К и р н а р с к а я .
Корректор
С. Ш а т а л о в .
Леноблгорлит
№ 1495. СП— 70/Л. Сдано в набор
9/XI 1939 г. Подписано к матри­
цированию 5/IV 1940 г. Подписано к
печати 9/IV 1940 г. Печ. л. 201/ 4
Уч.-изд. л. 17, 21. Бум л. 10 1/8
Кол. знаков в 1 бум. л. 70000. Фор­
м ат бумаги 66 × 92/16 Набрано в
тип. «Печатный двор» им. М. Горь­
кого. Отпечатано с матриц в тип.
"Ленинградская Правда", Ленинград,
Социалистическая, 14. Зак.
3019.
Тираж 10000.
13 р. 50 к. Переплет 2 р . 50 к.