ВЫПУСК ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ
ТУЛА—1926 г.

Тулгублит № 87Q.
1-я тип. Тулпечати. ул. Коммунаров, 42.

Тираж 5С00.

/À

Мужицкая жизнь.

(

Когда отец уезжал в город, Макарка с полудня выбегал шщж
чать его за околицу, к пруду. У пруда Макарка делал свисТуйм^
из бузины, бухал комками земли в пруд, где в зеленом густом
цвету воды орали лягушки.
А завидев издали белую кобылу, Макарка заглушал своим
криком всех лягушек и быстро скакал навстречу отцу. Огец
широко улыбается и придерживает лошадь.
— А... сынок. . тпру... Лазь, лазь в телегу... Я тебе барано­
чек... канфетку...
Отец пьян; покачиваясь, он роется в карманах, достает сло­
манную грошевую конфетку с бахрамой.
— Ешь на здоровье.
Картуз отцов валяется в телеге. В спутанных, войлочного
цвета, волосах отцовой головы перепуталось сено, а голова тяжело
качается на жилистой шее.
— Пьяный ты?-спрашивает Макарка.
Огец щурит глаза, из узких щелочек прыскает смех, складки
на щеках расползаются. Он шутя ловит вихор на Макаркиной
голове.
— Я тебе... канфетку, а ты... ах, ты...
Но отцова рука волосатая, загорелая, похожая на лапу какого
то зверя, теперь слаба и непослушна—она тяжело опускается на
коленку.
— Чти отца и матерь,—говорит отец.
Макарка с величайшим наслаждением сосет леденец, гладит
„золотую“ бахраму бумажки.

— 2 —

— А сапоги, -бормочет отец, —так мы эта.. может и в лап­
тях... Как думаешь. Такое наше дело мужицкое... Споков веку...
И вот пришел день, когда вышло такое дело.
Встретил Макарка отца, забрался в телегу,—катят они в те­
леге улицей—смотрят—у ихней избы мужики стоят.
— Что такое?—спрашивает отец.
Говорят мужики:
— Начальство к тебе...
— Насчет оброка..
А в избе, слышит Макарка, мать воем в.ет.
Сидит мать на лавке, закрылась фартуком, голосит.
Варька, девченка сопливая, за материн подол держится, тоже
орет, Гринька, годовалый, тянет:
— Ma... а...
А за столом чиновник,важный, староста Абросим, мужиков двое.
Как вошел отец в избу, еще шибче мать заголосила:
— Разнесчастная наша головушка..
Заговорил тут важный чиновник, а отец на коленках елозил,
называл чиновника и »благородием“ и „сиятельством".
А другой день пришел—еще хуже.
Корову--буренку погнал в город отец продавать, а мать
голосила не своим голосом, на всю деревню.

Отец сорвал картуз с лохматой головы и шваркнул его о
землю, застонав.
.— И... эх.

— 3 —

Плакал и Макарка и, посмотрев на отца, увидел в его спу­
танной бороде слезинку.
— Жизнь... и... эх.
Земля круглая.

Когда убрались с молотьбой, отец ушел в город, на заработки.
— Э .. эх, Макарка, Макарка, вырастешь, брат, узнаешь...
И Макарка рос. Отец ежегодно стал уходить на зиму в город,
а Макарка рос и на тринадцатом году своей жизни он узнал, что
„земля круглая“, а жизнь плохая потому, что есть на земле го­
спода и рабы.
Так сказала новая учительница Аглая Петровна.
А на другом уроке поп сказал:
— Все люди рабы божии, а учительница ваша — овца
заблудшая.
На этом уроке поп переломил линейку о Макаркину голову,
за то, что Макарка не мог уразуметь „титлу“ и вместо „ангел“
„агел“.
Поп был рослый, брюхатый, черноглазый и строгий.
Учительница был худа, стрижена, на тонком носу носила очки.
Макарка запомнил: земля круглая.
Жрут и на музыке играют.

Зимой хорошо. На что лучше. Человеку, ну к примеру,
Макарке, много-ль ему надо. Хлеба ломоть и картошку горячую,
рассыпчатую с солью.
И сыт человек.
Плохо только за дровами в лес ездить—морозно.
Но невсе-ж за дровами, не все-ж за водой,—снегирей половить,
по сугробам полазать, заячьи следы высмотреть,—тоже надо.
Утром выйдешь—сугробы под крышу.
На деревьях иней густой.
Пз труб дым ползет.
Солнце смотрит золотым глазом.
Возьми-ка лопатку, да начни снег откидывать,—посыплется
снег золотистой пылью.
Хорошо зимой. Хорошо и летом.
Какая ни какая работа, а все найдется у ребят время и
покупаться, и рыбу половить, и за грибами сходить, и за ягодами,
А вот чудно: куда ни пойди—все барский лес.

— 4 —

Козлиха—-барский лес. Гариио-*-тоже. Полоново—тоже. Зарницыно —тоже барский лес. И Яшкино—барское. И луга барские.
— Во, наши господа то, богатые.
Поднимают ребята, галчата загорелые, горячую, мягкую пыль
босыми ногами.
Господа богатые!
— Они только жрут,—говорит Пронька Дарьин.
Васька головастый больше Проньки знает.
— Вот и врешь, они шкуру снимают с живого и мертвого.
— Жрут они и на музыке играют,— заявляет авторитетно
Яшка Пастухов.
— Перестань Миколк пылить шибко, запылятся ягоды, не
возьмут госода.
И вот, мимо древней церкви, через овраг—тянется сад го­
сподский.
Тут говорить надо шопотом. Пу! Музыка. И на какой это
гармонье играют так здорово?
Вон в зелени белые колонны.
— Тише, вы...
„Светопредставление“.

Так было дело. Пришел в Петровки монах в село. Седой, сума­
сшедший, тряс пеньковой бородой, махал широкими рукавами под­
рясника. Тыкал скрюченным пальцем в небо.
— Трепещите, грешные. Последний конец приходит.
Высыпал народ па улицу,—праздником дело было.
Сыпали монаху монетки, совали ржаные лепешки.
Крестились и утирали слезы бабы и старухи, в испуге жа­
лись малыши к взрослым, а мужики вздыхали и чесали по при­
вычке в затылках.
— Вот, оно, кум... Дожили...
— 0.. хо-хо...
— И чего, сват, делать станешь.
— Умирать все едино... Жизнь_наша—полынь горькая.
— Значит—в ад.
— Известно. В самое пекло.. Куда же нас опричь. В раю
то, гляди, места не хватит.. А нас, бедных, в самую гиену огнен­
ную. Такая наша жизнь спокон веку.
Ушел монах, оставил село в страхе.
Плакали бабы тонко:

— 5 —

— Разнесчастные наша головушки... и...
Макарка Проньке:
— Побежим к Аглае Петровне... Расскажем.
Прибежали,—выдыхнули залпом:
— Светопредставление.
Отдышавшись, рассказали толком, как монах приходил, как
бабы плачут. И чего только теперь будет.
Аглае Петровне ребята верили. Она знает. Она им книжки
дает читать, про все рассказывает.
Улыбаясь села Аглая Петровна на крылечко, сели ребята,—
шел мимо школы Семен Колесник, тот отдохнуть присел, закурил.
Псвела беседу Аглая Петровна,—где, как люди живут, какие
порядки, как богатые у бедных на хребте сидят, паразитами.
А только придет время, ни царей, ни министров не будет...
Свобода.
И Семен Колесник подтвердил:
— Сколь веревочке не виться, а кончику быть.
Затаили дух ребята, слушали.
Слушал и сторож школьный Евсей.
Не даром ему староста церковный четвертаками на вино дарил,
не даром наказывал: „смотри за учительшей в оба. Приедет к ней
кто, что говорить станет, слушай... все слушай... Можешь даже
награду за такое дело получить.
И Евсей, в темных сенях за дверью, слушал.
Слышал он, как учительница про царя говорила^ про рабочих,
про то, что скоро царю с министрами и богатеям всяким будет
„светопредставление“.

И хотя и верил Макарка Аглае Петровне, а все-таки страшно.
Потому что все ждут „последнего конца".
В избу соломы натаскали, печку топили жарко, парились.
Крепко пахло березовым веником.
В переднем углу светилась лампочка.
Там, рядом с темными строгими богами блестело зеленоватое,
старое распятие.
Сколько лет тому распятию, того и Пахом, Макаркин отец,
не знает.
От прапрадедов осталось.
Так и идет спокон веку жизнь—крест тяжелый.

— 6 —

Ночью не спали, сидели молча и ждали.
Соседка Марья пришла, одной то больно страшно, все веселей
с людьми то.
Избяную тоску и безмолвие нарушил Макарка:
— Может быть ничего еще не будет.
— Гадал ты, что-ль,—глухо сказал отец.
— Не гадал, а Аглая Петровна сказывала. Все это, говорит,
враки. Людей пугают.
Пахом в тишине шибко сопел носом.
— Не лопочи, ты, зря то,—сказала Макарке мать.
А Макарка такое сказал, что Пахом привстал с лавки и кру­
гом оглянулся.
— Царя... Ты у меня... за такие-то слова... И тебя, и меня
в остроге сгноят... В Сибирь сошлют...
— Так нешто это я,—тихо ответил Макарка, это не я, это
Аглая Петровна сказывала... Будет, говорит, светопредставление,
последний конец царю с министрами, да миллионщикам разным.
И в непонятном волнении выговорил Макарка диковинное слово:
— Забастовка.
Сход.

Как и всегда, хлынул из-за леса золотой поток света. Запе­
ли птицы.
Скотину выгнали.
Посмотрели мужики на небо—ясно.
Пошли косить.
А после полудня приехал земский, с ним урядник ПІурыга.
Сидел земский в просторной избе церковного старосты, пил
чай, бросал в открытое окно красивые бумажки от конфект.
Бумажки эти нарасхват растаскивали ребятишки и слизывали
с них сласть.
А потом был сход. Мужики были тихи, вздыхали, перемина­
лись с ноги на ногу, а земский багровел, орал и топал ногами.
И опять он ушел в избу. Тогда Макарка услыхал голос цер­
ковного старосты.
Вытирая потную лысину, он кричал:
—- Православный мир. Как есть мы все православные, стоим
за царя и отечество,—то, которые есть среди нас плевелы, как
сказано в притчах, таких людей надо вырывать с корнем. А пле­
вела такая у нас завелась,—учительница наша Аглашка. Такого
человека надо вырвать с корнем.

7 —

Макарка не выдаст.

Сторож Евсей наговорил про учительницу с „три короба“.
Семена Колесника дома не оказалось—в город ушел.
А Пронька всё дело испортил.
Как посмотрел на него земский, так у Проньки и душа в
пятки ушла,
Выдал он Аглаю Петровну.
За Макаркой очередь.
— Макар Пахомов Быков, 13 лет.
Макарка нем, как рыба.
— Он у тебя что, без языка, что-ль, —спросил земский Па­
хома.
У Пахома задрожали поджилки и заныло в голове.
— Млад он... Млад, ваше сиятельство...
И пригнувшись, Пахом кольнул бородой Макаркино лицо.
— Говори, говори ты, без утайки... Раз его сиятельство при­
казывает... Говори, что учительница вам насказывала.
Макарка молчал.
Земский взревел:
— Так я тебя, щенок запора).
— В острог его,—шевельнул усами урядник, просверлив гла­
зами Макарку.
Макарка рванулся из отцовской руки, стремительно пробил
толпу мужиков у крыльца и побежал через луговину, к лесу.
Больно билось сердце, шумело в ушах, и будто в спину тол­
кали крики:
— А., а., а.. Держи, держи.
Через лужайку Макарку словно ветром пронесло.
Скатившись под горку, в березняке, Макарка оглянулся
и увидел бежавшего сзади урядника Шурыгу и еще кого-то.
— Сто...ой...
Бежал и Пахом и тоже кричал:
—- Макарка. Куда ты... Куда.
Макарка бежал прямо к речке.
Она была узенькая, заросшая кустами, через нее лежал
бревенчатый мостик, а по правую сторону мостика—черная вода.
Бучило.

— 8 —

Только бы через мосток. Там, на той стороне, густая заросль?
II вот Макарка па мостике.

Но вдруг бацнуло так, словно небо треснуло,—качнулась
земля, и мостик прыгнул из под ног, и, взмахнув рукой, Макарка
бултыхнулся в бучило.
Серебряные круги разбежались к берегу по черной, как
вороненая сталь, воде, заколыхались листы орешнила.
Но утонуть Макарке не дали.
Пахом, ахнув, взвыл, бежал тяжело махая ногами, завернутыми
в онучи и кричал чужим голосом:
— Караул...Oö. Макарка... Караул... Батюшки... родимые.
Но ІПурыга был уже у речки.
Он на бегу раздевался. Он должен был во что бы то ни
стало „государственного преступника“, сообщника учительницы „
Макарку, вытащить, к земскому в живых представить, допросить
и наказание учинить.
И бултыхающийся, готовый захлебнуться, ополоумевший
Макарка, пускающий ртом пузыри, был из воды извлечен и мокрый,
очумевший, был доставлен на допрос.
С него сволокли мокрые порченки, положили на скамейку,
и березовый, хлесткий прут, свистя, зажвыкал по Макаркиному
заду.
Макарка орал. Орал до хрипоты, до бессилия.
Но про Аглаю Петровну он ничего не сказал.

ВОЖАК
Утро.

Гаврюшка рубит хворост. Зазубренным топором тяпает
по мокрым черным сучьям — тяп, тяп.
В тумане мокнут березы у двора. У соседей из трубы дым
ползет и, кажется, будто чья - то широкая, белая борода стелется
по гнилой, сопревшей крыше^
Березы, Пахомова изба, Дарьина изба, — а дальше — туман,
словно кислое молоко пролито.
Туман сыростью садится на лохматую Полка шкиву шерсть и
юн, поджав хвост, усаженный репейником, тонко и скучно повиз­
гивает.
Из избы стучит дед пальцами в стекло.
— Самовар скипел.
-— Сейчас,— откликнулся Гаврюшка.
Воткнул топор в чурбак и свистнул:
— Фию, Полкашк.
В двери Полкашка чуть не сшиб Гаврюшку с ног и, юркнув
в избу, забегал, махая хвостом.

На столе бурлит осевший на бок, с зелеными подтеками,
самовар. Дед Ермила потеет и кряхтит.
— Эх, чай у нас с тобой плохой, Гаврюшк... Китайский бы...
А где же нам... Сахар вот, скоро весь... Оно понятно, баловство
это одно. А никак нельзя обойтись без него. Привычка.К чему
привыкнешь, отвыкать — страсть трудно. О-хо-хо... Бедному чело­
веку лучше и не привыкать к сладкому.
— Хлебушек, солюшка да водица,— вот наша сласть.

— 10 —

Дед Ермил пьет горячий морковный чай, обжигает губы, обжи
гает пальцы, которыми держит блюдце.
Его морщинистое лицо лоснится от пота,— одна сторона лица
и кончик носа синевато блесглт от падающего из окна света.
Ермил сед, лохмат и жилист.
Гаврюшка ест горячую картошку и кормит Полкашку.
— Ешь... Картошки у нас хватит. Мука тоже есть. Чаю
с сахаром нет — ну да ладно. Вот хорошо бы еще достать сапоги,
да тетрадку - б с карандашом. Скоро, сказывают, учителя пришлют.
Дед разматывает кисет с табаком и говорит;
■— Как бы то ни было, а с делами надо управляться..
За обществом немного денег есть, да может быть Петра Силыч отдаст.
Даром, што - ль, мы у него работали - то?
— Нет,—решительно заявил Гаврюшка,— сам он не отдаст...
с него только охрана труда может деньги востребовать...
Дед махнул рукой.
— Ну, охрана..-. Вон, Влас Иваныч, тоже... Председатель,
а всегда с Петром Силычем самогон пьют... Вот ты и поди... Куда
пойдешь,— кому чего скажешь?!
Гаврюшка шмурыгнул носом, вытер его рукавом давно нести­
ранной рубашки и сказал:
— Як нему ноне схожу, к Петру Силычу-то...
— Что - жь, сходи, ужо... Надевай, вон, мои сапоги, а твои
я, авось, зачиню как нибудь,— сходи.
Скаред.

По дороге к околице прогремели телеги — это мужики поехали
за дровами в лес.
Гаврюшка подумал, что хорошо бы в лес с'ездить, кабы
лошадь своя была.
В лесу теперь тихо, тихо, а в кустах, гляди, зайцы скачут.
Вспомнил Гаврюшка, как он перед Покровом Дарьину корову
в лесу искал, от стада она отбилась — жуть тогда взяла Гаврюшку.
Страшно одному в лесу в осеннюю пору.
Летом чего лучше. Вырос Гаврюшка в лесу, да в полеС восьми лет с дедом скотину пасет. Четыре лета вот пас.
Ах, хорошо летом в лесу...
Задумался Гаврюшка и не заметил — шлеп в лужу.

11 —

Словно лягушки вдруг в сапог заползли, холодные, расхолодные. Посмотрел Гаврюшка на сапоги. Дедовы сапоги чудные.
Голенища гармонией, а носы — вверх, смешные сапоги. Не сапоги,
а сапожищи.
Ноги не поднимешь, движком итти надо.
Еле передвигается Гаврюшка через дорогу.
У Степушкиной избы стоит Васька Головастик.
Хвалится:
— Я то в город нынче поеду... А ты куда?
—• Я по делу к Петру Силычу. Должек за ним.
Васька бултыхнул камнем в лужу и сказал:
— Он те турнет. Подикося.
Гаврюшка прошел мимо колодца, где галдели бабы, и через три
двора остановился. Посмотрел на резное крыльцо, на деревянных
красненьких петушков над окнами и занес ногу на ступеньку
крыльца.
В это время дверь отворилась и из сеней вышла Акулина
Надышнова.
В руке у нее была связка баранок на свежей мочалке.
За бабой Гаврюшка увидел русую бороду Петра Силыча.
— Ты чего?
У Гаврюшки в горле запершило.
По привычке, шмурыгнув носом, он сказал:
— Так и так... За работу... Должок за твоей милостью.
— До-ол-же-ек,— протянул Петра Силыч и вдруг закричал:
— Скажи Ермиле — лягаш он старый. Так и скажи. Не давал
я разве ему селедок о прошлый год. Табаку разве не давал... а?
А вы, если помогли молотить, так сейчас уж и деньги просите...
Подумаешь, какие работники вы с дедом!.. Лягаш он старый, дед-от
твой. Ни стыда у него, ни совести... Так и скажи.
Дверь захопнулась, и под тяжестью шагов Петра Силыча
скрипнули половицы за дверью.
Гаврюшка нахлобучил картуз, и вспомнил, что мужики зовут
Петра Силыча „скаредом“.
— Скаред и есть.
Пустить вот в его гусей камнем!
— Хотя гусь — „животная птица“ и совсем в этом деле не
при чем — рассудил Гаврюшка.
Не стоит их и трогать.
Они смирные. Вот они как вытянули шеи-то. Га-га-га..Шлепают перепончатыми лапами но грязной жиже.

— 12 —

Вон, идет от сарая Марья Солдаткина, согнулась под большой
охапкой соломы,— сзади ее держится за платье сопливая девченка
Аринка, ревет благим матом.
У Марьи мужа на войне убили. Ребят у Марьи — куча.
Гаврюшка остановился, спрятав руки в длинные рукава, и,
когда Марья подошла близко, сказал:
— Тетка Марья, ежели что, приноси деду полсапожки,—
задарма починит. Ему все едино.
— Ах, ты родной...
Марья остановилась, худой, костлявой рукой перехватила
веревку, пригибаясь подбросила охапку повыше на спину.
— Ах, ты, болезный... На добром слове спасибо, касатик...
А полсапожки худые, как есть худые.,. Все ноженьки разломило.
Аринка перестала орать, сунула палец в рот и вытаращила
глаза на Гаврюшку.
Гаврюшка заложил руки за спину.
— Коли што, приноси.., Чего-ж в худых ходить. Дед, он
задарма починит, за милую душу.
Про

старое.

Дед сидит у окна, ковыряет сапог шилом.
— Весь поднаряд сопрел. Новые надо сапоги...
Гаврюшка рассказал деду:
— Петра Силыч денег не отдает,—говорит: . дед твой лягаш
старый“. Нет, говорит, у твоего деда ни стыда, ни совести.
Я, говорит, и селедок ему о прошлый год давал, и махорки...
— Ах, скаред,— воскликнул дед, хлопнув ладонью по острой
коленке. Ведь я ему тогда, сам знаешь, три корзинки большущие 1
сплел, да глину возил, печку обмазывал... Ах, он скаред, шутова
борода...
— А я Марью сейчас видел, Солдаткину, — рассказывал
Гаврюшка. — Полсапожки у ней, как есть, худые. Все, грит, но­
женьки разломило... Я говорю, приноси деду, он задарма, за милую
душу починит.
— Пускай приносит, — сказал Ермил, — чего умею, сделаю...
Нужда у ней, у Марьи - то.
Дед вырезал из старой, вонючей кожи заплатку и примерил
к худому месту.
— Так, протянул он.

— 13 —

Гаврюшка поводил пальцем по мокрому стеклу и посмотрел
на улицу.
— Мужики в лес поехали. За дровами. А Васька Головастик
с отцом в город...
— Так, — протянул опять Ермил
Гаврюшка помолчал и спросил:
— Ты, ведь, в городе жил?
Дед вздохнул.
— Было дело... сказывал я ведь тебе.
— Я забыл уже,— соврал Гаврюшка. И как не соврать—
скучно,— пускай дед расскажет.
— Было дело,— начинает рассказывать дед. Махонький я
тогда был. С тебя вот, такой. И навидались же мы тогда горюшка
с отцом покойным. Навидались горюшка, намучились, страсть как.
В деревне то, нужда. Хлебушко то своего до Рождества только
хватало,— ну и пошли мы с отцом в Москву, на заработки.
А какие заработки!. Горе одно. Зимы тогда стояли лютые. Птица
на лету мерзла.
Да. Ну, приехали мы с отцом покойным в Москву, — город
большущий, что твой лес, не знавши в нем заблудишься.
Приехали, стало-быть, пошли к Кузьме Липатовичу, в двор­
никах он служил, деревенский наш, родственником приходился.
Пошли это мы к нему, а его уже и нет на старом-то месте.
Уволили его. Да. Что тут делать станешь.
Куда хочешь, туда и девайся.
Хоть, ты, волком вой.
Ну, походили мы, походили, поискали, поискали Кузьму,—
да нешто найдешь?
А тут ночь на дворе, пурга поднялась... Чего ты будешь де­
лать? Ну, были у отца деньжонки кое-какие, попили мы чаю, за­
ночевали на постоялоч дворе. Стал отец работенки какой искать.
А только без знакомства нешто найдешь чего?
Промаялись мы таким манером с неделю, деньжонки к концу
подходят, деваться некуда,—в деревню ехать—на билет денег нет.
Бродим это, по улицам то, вроде очумелые.
Когда в церквах служба идет—там греемся,—ночь придет—
у Иверской, в часовне молебны ночвые—там обогреваемся.
Еще таким манером с неделю промаялись.
Тут подошло дело—умирай ложись.
Город громадный, народу много, а куда пойдешь, кому что
скажешь?

— 14 —

Тут отец покойный и говорит мне: „одно, говорит, нам с тобой,
Ермил, осталось—Христа-ради просить“.
Ну, народ все богатый, шубы лисьи, господа всякие, барыни
горностаевые.
Рестораны и все такое.
Вот и решился отец.
Как сейчас помню: важный такой барин, страсть, — выходит
это он из церкви, — всеношная шла, — выходит это барин тот из
церкви, важный преважный,—отец это к нему, в пояс кланяется:
„подай Христа-ради, холодные мы и голодные, вот и Ермилка, пар­
нишка со мной,—яви божескую милость“...
И вышло тут, братец ты мой, товарищ любезный, вышло тут
такое дело.
Полез это барин в карман,—ну, думаем, все пятак на хлеб
даст,—да,—мы за ним.
А он вынул из кармана платочек духовитый, высморкался
а сам идет.
Мы за ним, с паперти-то..
А тут, рядом с церквей то, дворник у ворот стоял.
Мотнул этак, барин тот, бородой, да и говорит, дворнику то:
„отправь его сей минут в полицию“,
А сам пошел дальше.
Дворник то это сейчас в свистушку, тут городовой подоспел,
повели отца в полицию.
Да. Вышло тут дело дрянь.
Отца в полицию, а меня не берут.
Я бегу, реву, отец городового просит, христом-богом умаляет:
„возьми парнишку.. Ермилка это... Парнишка мой“.
А городовой пыряет отца взашей — „иди, говорит, не раз­
говаривай“.
Вот ты и поди.
Так я и остался на улице.
— Ну, и как же ты?—спрашивает Гаврюшка.
-— Как хочешь... Так до самого утра слезами и заливался.
Закоченел весь..
— А потом как-же?
— А потом, что же? Выпустили отца по утру, пошли мы на
вокзал. Ну, нашлись добрые люди и хлебушка дали, и под лавкой
в вагоне от кондуктора прятали... Кое-как добрались мы до деревни...
Так-то вот..

— 15 —

За дверью залаял Полкашка, послышался знокомый голос, и в
избу вошел нищий, старый, горбатый Кондрата.
— Здорова живете.
— А Кондрата!—воскликнул Ермил.
Садись, садись,гостем будешь.
Кондрата сел,положил на лавку свою сумочку и заговорил:
— Иду это я, думаю, дай зайду к приятелю... Устал... Дело
стариковское...
— Отдохни, отдохни,—сказал Ермил, и спросил:
— В каких краях побывал, чего видел?
Гаврюшка любит слушать Кондрашины рассказы.
Кондрата всегда рассказывает что-нибудь интересное.
Сидит Кондрата, упершись костлявыми руками в колени,
кашляет.
Рассказал Кондрата, как в Яльцевке, у вдовы Афросиньи дом
сгорел, про бандитов-разбойников, что на дороге у Лошачьего брода
людей „проезжих и прохожих“ убивали.
— А надысь в Іелинках с неделю жил. Там жизнь знатная,—
говорил Кондрата, магазин там кооперативный, по праздникам
в школе представления всякие.. Вот такие-то пареньки, — указал
Кондрата на Гаврюшку пальцем, — пареньки такие-то все с под­
вязками с красными. Идут это улицей, — в барабан бьют. Любо­
дорого. За мое почтение.
— С барабаном?—спросил Гаврюшка.
— Как есть с барабаном, а то как же. Это у них обязательно.
Красный галстук и барабан.—Это то, о чем Гаврюшка ме­
чтает с самого лета, с тех пор, как в село приходили городскиепионеры.
Дед Ермил постучал по каблуку молотком и сказал:
— Ну, кой-как починил.. Пробуй, Гаврюшк, надевай свои са­
поги. Да давайте обедать, ши хлебать.
После обеда Гаврюшка пошел ребят повидать.
Зашел в избу-читальню.
Называется так—„читальня“.
А читать там нечего. Ни книжечки, ни газетки. Стены в избе
темные. Пол дырявый, потолок вот-вот завалится.
А ребята сидят. Еремейка, Петра Силыча сын, Николка Пан­
тюхин, да дурачек Ефимушка.' Сидят—курят.
— Трубокуры—сказал Гаврюшка.
— Пастух—телячий хвост—ответил Еремейка.
— Гы-гы—промычал Ефимушка.

— 16 —

Гаврюшка вышел из избы и пошел собирать ребят.
Постучал в окно к Ваньке:
— Ванька... а. Насчет отряда собрание надо. Приходи в избучитальню. Потом к Мишке, потом к Гараське. А через полчаса
ребята, человек пятнадцать,галдели в избе-читальне.
— Обязательно нам надо на счет отряда. Что-б пионерами быть’
Что знал, что сам слышал о пионерах, то и рассказал Гав­
рюшка ребятам.
Шумели, на перебой говорили ребята. Кто о пионерах рас­
спрашивал, а кто отца боялся.
-— Пионеры, известно — сказал Яшка, — это ребята, которые
богу не молятся.
— За это отец шкуру спустит.
Большинство все-таки оказалось за то, чтобы записаться
в пионеры, а что делать надо, спросить о том у Мелинских пио­
неров, сходить в Мелинки Гаврюшке, иль еще кому и все там
расспросить.
— Будем и мы тогда всему учиться и картинки рисовать, —
говорил Гаврюшка.
— А кто рисовать будет?
— Все будем.
— Я немножко умею рисовать,—сказал Гаврюшка. Это просто.
Он взял из печи уголек и нарисовал на стене человечка.
С большой бородой, толстобрюхого, на коротких ножках.
— Это—Петра Силыч.
— А ведь похож,—закричали, засмеялись ребята.
— В аккурат похож.
— Скаред. Он отцу дал полпуда муки, а теперь за них пол­
тора просит—сказал Яшка.
— Скареды, они все такие.
— А пионеры затем, что-бы не было ни бедных, ни бога­
тых, что-б все равны были—об'яснил Гаврюшка.
Подмога.

Дела были плохие. Не было ни книжек, ни бумаги скарандашами.
Мелинские ребята дали несколько книжечек, немножко бумаги,
один карандаш на всех.
Бумагу в один день исписали.
Одну книжку дедка Сысой искурил, карандаш быстро „почи­
нился“.

17 —

— Погоди, ребят, говорил Гаврюшка—-вот может быть у нас
с дедом деньги будут, может быть Петра Силыч отдаст, сам-то он
не отдаст, а охрана с него востребует,—мужики нам с дедом еще
не все заплатили. Как будут деньги—карандашей с бумагой обя­
зательно куплю и книжек тоже. Может даже и барабан. Хотя,—подумав, сказал Гаврюшка.—барабан мне не под силу—поди, чай,
больно дорого стоит.
А пока придется опять к Мединским ребятам итти, просить
у них подмоги.

Над деревней спускаются сумерки. Зимний день короче во­
робьиного носа. Бегут ребята к школе,
Сегодня опять шефы приехали, — второй раз они уж при­
езжают.
Музыка будет, представление какое-то.
— Шефы то пионерам барабан привезли.
— Ну?
— Кто-ж на нем играть будет?
— Все будут. А перво-наперво Гаврюшка,-—он у них пер­
вый барабанщик.
Хрустит снег в тихом вечернем воздухе, идут к школе му­
жики, бабы, девки..
И дед Ермил плетется.
В школе зажигаются огни.

Когда листья на тополе были желтые, и в солнечные дни он
казался золотым,—тогда в мастерской стоял прозрачный, золотис­
тый свет. Тополь поблек, листья осыпались и преют под дождем,
и в мастерскую, в подвальную комнату, заваленную старыми са­
погами, опорками и колодками, скупо проливается сквозь мутные
стекла мутный свет осеннего дня. Сегодня праздник. В мастер­
ской сидит пьяный сапожник Потап Мартынович и ведет разговор
с сыном своим, Филькой Конопатым.
— Нашего брата учили, — говорит Потап Мартыныч, — те­
перь мы вашего брата учим. Повял? Вот она, учеба-то... видал?
И Потап Мартыныч грозит Фильке шпандырем.
А Филька ухмыляется, пострел, да и говорит отцу этакое,
несуразное:
— Теперь невозможно. Теперь равноправие, и все сознатель­
ными должны быть. И драться никак не полагается.
— Ну?—скривил отец губы 'в улыбке загадочной.
— Не полагается,—твердит Филька.
— А ежели я возьму, вот, да и вытяну этой самой штукой
вдоль всей спины? Чего на это скажешь?—спросил отец.
— Глупое дело не хитро,—сказал Филька.
Смотрели они друг на друга и улыбались.
Улыбался Филька, шмурыгая носом, улыбался, прищурив глаза,
Потап Мартыныч.
И так смотрели друг на друга, улыбаючись.

— 19 —

— Имею полное право,—сказал наконец Потап Мартыныч.—
Полное право имею. Что-б понятие тебе, глупцу, вложить. Что на
это скажешь?
Глупое дело не хитро,—держал ответ Филька.
— Втяну,—нахмурился Потап Мартыныч.—Смотри, так вдоль
спины шпандырем пройдусь...
— Глупое де...
— Ах, ты..'.
Шпандырь—жик!
А Филька дурак нешто?
Стоять он, что-ли, будет, да ждать, когда и взаправду его
отец шпандырем огреет? Черные пятки из опорок—мячиками по
полу—и след Филькин простыл.
— Филька! Фильк!
II.

В мастерской обычные запахи: сыростью, варом, старыми са­
погами, кожей пахнет.
А сегодня у матери „хлебы“, и сладкий хлебный дух приятно
щекочет в носу.
От печки плывет в мастерскую тепло, росой серебряной бле­
стят мутные окна.
Потап Мартыныч сонный, вз'ерошенный, сидиг „на липке“ и,
дрожащими с похмелья, руками свертывает папироску.
Он морщится и крякает.
Филька сучит дратву, густо натирает ее пахучим варом и
улыбается.
Потап Мартыныч хмуро косит глаза на Фильку.
-— Смешно тебе все... прыщь ты этакий.
А у печки Филькина мать гремит ухватами, ругает отца:
— Мука вся. Ребята разутые—раздетые ходят, а он, знай
себе, пьянствует, лесовик болотный...
Потап Мартыныч молчит. Чего говорить станешь?
Ф.. фу.. Ну и тоска. Ну и скука.
Молоток по подметке—тук, тук.
— Фильк,—говорит тихо Потап Мартыныч,—сходи поди в
лавку к Огурцову, попроси табачку осьмушечку в долг. Ужо,—
скажи,-.-отдаст, мол, отец деньги.
Филька тихо ходить не умеет. Филька все в припрыжку.
Посмотреть на Фильку—сорванец малый. Озорной.

— 20 —

А он и не озорной вовсе, Филька-то.
А ежели он все скачет, да свистит в два пальца, да ухмы­
ляется, так это оттого, что весело ему, Фильке, на свете жить.
Отец только глазом моргнуть успел, а Филька—вот он, из
лавки пришел.
Потапу Мартыновичу—скука.
Затягивает он старинную песню:
— Среди долины ровные..,
— Теперь уж таких песен не поют,-—говорит Филька,—теперь
новые песни ..
Потап Мартыныч вынул изо-рта гвоздик, что в подметку
вбивать собирался, и посмотрел на Фильку:
— Ты что-же это меня все учишь-то? а? Кто я тебе? а?
Кто кого у нас учить-то должен? а?
— А я учу нешто?—говорит Филька.
Я про песни говорю. Старые песни.. Теперь такие не поют.
Теперь „Интернационал“, или „Смело в бой пойдем“, а то
„на небо залезем“.
Потап Мартыныч пристукнул молотком по каблуку сапога
и опять, взглянув на Фильку, сказал:
— Отстань. Не вводи во грех.
И затянул тонко:
— Растет цветет зеленый дуб в могучей красоте.

III.

На одной стороне листа было крупно и криво написано: ус, усы.
И так сверху до-низу.
Другая сторона была чистая.
На ней Филька написал:
„ в газету прашу пропечатать сапожника, отца мово, Потап
Мартыныча, што больно шибко самогон зашибает и шпандырем
стращает, хоша бить, не бьет и ходит самагону глушить к Марго
Козе, через два дома, иде лавка Огурцова на Пустой улице, и там
у Козе шибкое бывая пьянство.
Хвильна Веселов.

Кончив писать, Филька, улыбнулся:
— Мать беспременно спасибо мне скажет. А я ужо- в город
пойду и в газету зайду. Знаю, авось, где.

— 21 —

IV.
В тот день, когда милиция отобрала у Марьи Козы самогон,
Питан Мартыныч допрашивал Фильку:
— Ты, значит? Фалин Веселов..
Эго про своего отца-то родного? а?
Филіка стоял в нерешительности.
Вид у Потапа Мартыныча был суров. Брови были сдвинуты
и нахмурены.
«Бить будет» подумал Филька—и попятился к двери, не спус­
кая с отца глаз.
И тут вдруг увидал:
Серые глаза отца весело блестнули, и в улыбке широко растя­
нулся рот.
Тогда и Фалька засиял улыбкой и, победоносно расставив
ноги в опорках, сказал гордо:
— Я!

На улице весна. Тает снег, почернели унавоженные дороги,
а в лужах плещется солнце.
Целый день весело поют петухи, а утром и вечером из церкви,
плывет скучный, тягучий звон: доп, дон...
Пронька больше любит слушать, как петухи поют, как топко,
серебряным говором, звенят капели.
На звон церковный Пронька не обращает внимания.
За ето и мать, и бабка зовут Проньку „оглашенным“.
— Ни лба парень не перекрестит, ни в церкву не идет ..
Проньке, „парню“,—одинадцатый год.
Когда мать с бабкой начинают обе сразу ругать Проньку, то
он говорит:
— Вовсе я не оглашенный... Все теперь граждане свободные.
И я то-ж. Возьму, вот, и уйду к тятьке в город от вас, колп
ругаться будете. Тогда бабка стращала Проньку ухватим:
— Я те, вот, с грею, —поговоришь ты у меня.
Пронька и тут знал, что сказать:
— А... драться?! Как драться, так и греха нет... Сама все
говоришь—грех, грех,—а бить меня и греха не боишься...
■— Ах, ты, супротивный... Я те вот сейчас веревкой...
„Супротивный“ убегал на улицу.

II.
Бабка говела.
Заставили говеть и Проньку.
Селедку есть грех, картошку с маслом—грех, можно есть только
хлеб и огурцы, и то по-немножку, и то после обедни.

— 23 —

Пронька не хотел говеть.
Мать с бабкой дома его „исповедывали".
Сначала мать потрясла его за волосы, а потом бабка изло­
вила Проньку, зажала его голову в коленях и нахлестала Проньку
веревкой.
— Слушайся старших. Не самодурь. А потом дали Проньке
денег на свечку.
— Да смотри,—наказывала бабка, —смотри, парень, в церкви
не балуйся, узнаю—шкуру сдеру.
III.

Ну, можно-ли стоять в церкви, в холодной, сумрачной церкви,
когда на улице солнечный блеск, когда смеется солнце в каждой
лужице, когда весело гомонят воробьи.
Вздыхают в сумрачной церкви старики со старухами, а ре­
бята, что твои воробьи, в ограде церковной чирикают.
Только воробьи без толку гомонили, просто от солнца, от
радости весенней, а ребята, собравшись в кружок, серьезное дело
обсуждали.
Собралось ребят человек пятнадцать. Пронька „доклад“ делал.
— Вон,—говорил он,—в Снасове комсомольцы есть, газеты
у них всякие и представления разные. И всякие собрания. Васька
Юдин к ним записался и сказывал, что в городах много ребят
малых, у которых нет ни отца, ни матери. И живут те ребята,
как побирашки. II есть им нечего. И спят на улице. И зимой
ходят разутые и раздетые.
И собирают для тех ребят Спасовские комсомольцы деньги.
И кто сознательный гражданин, все должны помощь... Чем говеть,
свечки покупать, да попу деньги давать, отдать лучше эти деньги
ребятам, что беспризорными называются.
И, передохнув, Пронька спросил:
— Кто за мое такое предложение?
— Все!
— Все!
— Все!
— Ну, значит, идем в Спасовскую ячейку комсомольскую!

— 24 —

IV.

Из всех ребят, дома „попало“ одному Ваньке Волчку. Остальных
поругали только. А которых и ругать даже не ругали.
— А тебе Проньк, попало?
— Не. Вабка хотела бить, да мамка не дала.
„Не трнжь, говорит, его, все равно ничего с ним, оглашенным,
не сделаешь“.

ОГЛАВЛЕНИЕ.
Страницы.
Бучило

...............................................

1

Вожак .

.

9

Филька веселый

.

.
.

•

.

•
.

.

18

Оглашенный............................................. 22

о

Цена 20 к.

ИМ-ВОЩГ

ШБИСПОЛКОНЛ

ИЗДАТЕЛЬСТВО ТУЛЬСКОГО ГУБИСПОЛКОМА
ТУЛА, УЛИЦА КОММУНАРОВ, 2.

2022059888