Мачадо А. Полное собрание стихотворений: 1936 г. - 2007
Вклейка. Антонио Мачадо
ОДИНОЧЕСТВА, ГАЛЕРЕИ И ДРУГИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
В ДОРОГЕ
ПЕСНИ
НАСТРОЕНИЯ ФАНТАЗИИ, ЗАРИСОВКИ
ГАЛЕРЕИ
РАЗНОЕ
ПОЛЯ КАСТИЛИИ
Фотовклейки
НОВЫЕ ПЕСНИ
АПОКРИФИЧЕСКИЙ ПЕСЕННИК АБЕЛЯ МАРТИНА
АПОКРИФИЧЕСКИЙ ПЕСЕННИК ХУАНА ДЕ МАЙРЕНЫ
ДОПОЛНЕНИЯ
II. СТИХИ ВОЕННЫХ ЛЕТ
III. ПРОЗА
IV. ВАРИАНТЫ ПЕРЕВОДОВ
ПРИЛОЖЕНИЯ
Примечания
Краткая хронология жизни и творчества Антонио Мачадо
СОДЕРЖАНИЕ
Обложка
Суперобложка
Text
                    РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ
М


ANTONIO MACHADO Poesías completas %1936 -&
АНТОНИО МАЧАДО Полное собрание стихотворений % 1936^ Издание подготовили А. Ю. Миролюбова и В. Н. Андреев Санкт-Петербург «НАУКА» 2007
УДК 821.134.2 ББК 84 (4Исп)=5 М37 РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ «ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ» В. Е. Багно, Н. И. Балашов (председатель), М. Л. Гаспаров, А. К Горбунов, А. Л. Гришу нин, Р. Ю. Данилевский, Н. Я. Дьяконова, Б. Ф. Егоров (заместитель председателя), Н. В. Корниенко, Г К. Косиков, А. Б. Куделин, А. В. Лавров, И. В. Лукьянец, А. Д. Михайлов (заместитель председателя), Ю. С. Осипов, М. А. Островский, И. Г. Птушкина (ученый секретарь), Ю. А. Рыжов, И. М. Стеблин-Каменский, Е. В. Халтрин-Халтурина, А. К. Шапошников, С. О. Шмидт Ответственный редактор Д. Е. БАГНО © В. Андреев, составление, 2007 © Коллектив переводчиков, 2007 © А. Ю. Миролюбова, составление, статья, 2007 © Российская академия наук и издательство «Наука», серия «Литературные памятники» (разра- ТП 2006-11-200 ботка, оформление), 1948 (год ISBN 5-02-027040-7 основания), 2007
Одиночества, галереи и другие стихотворения
ОДИНОЧЕСТВА I. СТРАННИК Сидим в семейной полутемной зале,1 и снова среди нас любимый брат,2 — в ребячьих снах его мы провожали в далекий край немало лет назад. Сегодня у него седые пряди и серебрится на свету висок, и беспокойный холодок во взгляде нам говорит, что он душой далек. Роняет листья на осенний ветер печальный старый парк, и в тишине сквозь стекла влажные сочится вечер, сгущается в зеркальной глубине. И словно озарилось кротким светом его лицо. Быть может, вечер смог 7
Атпоиио Мачадо обиды опыта смягчить приветом? Иль это отсвет будущих тревог? О юности ль загубленной взгрустнулось? Мертва — волчица бедная! — давно... Боится ль, что непрожитая юность вернется с песней под его окно?4 Для солнца ль новых стран улыбка эта, и видит он края знакомых снов, свой парус — полный ветра, полный света,: движенье судна в пении валов? Но он увидел силуэты сосен и эвкалипта пряные листы, и кустик розы, что для новых вёсен выпсстывает белые цветы. И боль его, тоскуя и не веря, слезой блеснула на какой-то миг, и мужества святое лицемерье ложится бледностью на строгий лик. И на стене портрет еще светлеет. Иссяк наш разговор. Часы стучат, в камине отдаваясь всё сильнее. Всё громче тиканье. И все молчат. 8
Одиночества, галереи и другие стихотворения II Я прошел немало тропинок и немало дорог измерил. По каким морям я не плавал, на какой не ступал я берег! Везде на земле я видел караваны тоски и смятенья, высокомерные в скорби, опьяненные черной тенью. Видел я осторожных педантов; они смотрят, молздт и верят, что отмечены мудростью, ибо — не пьют в придорожных тавернах. Эти злые людишки землю, проходя, заражают скверной. И везде на земле я видел людей, проходящих с песней; если им везет — веселятся, засевая надел свой тесный. Они вас не спросят: — Где мы? — Они бредут наудачу? 9
Антонио Мачадо они по любым дорогам трясутся на старых клячах. По праздникам не суетятся, не спеша за дела берутся. Есть вино — они пьют с охотой, нет вина — водой обойдутся. Эти люди — добрые люди — свой путь в трудах и невзгодах проходят с надеждой, покуда не лягут на вечный отдых. III Площадь. Спелых апельсинов пламя золотит листву над головой. Кончились уроки, и на площадь выбегают школьники гурьбой, ликованием наполнен воздух, сквер тенистый полон детворой. Радость детства в городе, уснувшем мертвым сном под блеклой синевой... Наше прошлое в проулках старых и доныне видим мы с тобой! ¡О
Одиночества, галереи и другие стихотворения IV. ПОХОРОНЫ ДРУГА Земле, под пылающим солнцем, мы тело его предавали. Рядом с открытой могилой стояли в глубокой печали. Букеты роз и герани поникли. И зноен был ветер. И купол небесный был светел. Сверкало июльское солнце, но тьма царила в могиле, в нее на веревках пеньковых могильщики гроб опустили. В молчании напряженном удар — короткий и сильный. Гроб тяжело и навечно на дно лег ямы могильной. Комья земли упали на крышку черного гроба. Откликнулась долгим вздохом могилы утроба. 11
Антонио Мачадо — Покойся же с миром, друг. Под знойным пологом летним уснул ты истинным сном, последним.1 V. ДЕТСКОЕ ВОСПОМИНАНИЕ Зимний вечер — тоскливый, свинцовый. Зябкая дрожь. В стекла окон лениво стучит монотонный дождь. Висит на стене картина: Каин, убитый брат;1 кровавые пятна кармина на тусклом фоне блестят. Звенит колокольчик медный; вот он умолк — и тотчас, старый, одетый бедно, входит учитель в класс. И мы повторяем дремотно — каплям дождя в унисон: десять на десять — сотня, тыща на тыщу — мильон.
Одиночества, галереи и другие стихотворения Зимний вечер — тоскливый, свинцовый. Зябкая дрожь. В стекла окон лениво стучит монотонный дождь. VI Был летний вечер — ясный, тихий, сонный. Был сад печален. По ограде белой, чернея, плющ змеился запыленный. Вода фонтана пела. Ключ подался в замке со скрипом ржавым; меня впуская, дверь заскрежетала, затем, скользнув с натугою по травам, захлопнулась, и снова тихо стало. И лишь вода звенящего фонтана в саду безлюдном пела неустанно. Над мраморною чашей монотонно звучала песня под зеленой кроной. — Ты помнишь, брат, — вода меня спросила, — ты грезил здесь? Печальный сад был светел. В такой же летний вечер это было. И я воде ответил: — Всё, что мнилось когда-то мне, давно, сестра, забылось. 13
Антонио Мачадо — Над мраморною чашей монотонно я пела песню под зеленой кроной. Тот вечер, брат, забыть ты мог едва ли. Тебя, как ныне, мирты окружали; сверкали апельсины, созревая. Всё тот же сад, и тропка — не другая... Ты помнишь, брат? — вода опять спросила. — В такой же летний вечер это было. — Должно быть, ты смеешься надо мною, сестра, и над моей былой мечтою. Я помню твой напев в тиши садовой и апельсинов зреющих сверканье, но всё — в былом, и не вернутся снова печаль и горечь давнего мечтанья. Я знаю: отражало твое пенье, сестра, мое любовное томленье. Но лучше звонкой песней расскажи ты о радостях, что ныне позабыты. — Здесь песни счастья прежде не звучали. Я знаю только о твоей печали. В такой же летний вечер это было... Тебя печаль сердечная томила, и, одинокий, низко над водою в вечерний час склонялся ты с тоскою. 14
Одиночества, галереи и другие стихотворения Ты мне шептал о жажде своей жгучей. Доныне этой жаждой ты измучен. — Прощай навеки! Твой напев доныне грустней, чем мое давнее унынье. Прощай навеки! Ты, вода фонтана, в саду заснувшем плачешь беспрестанно. — Ключ подался в замке со скрипом ржавым; дверь, выпустив меня, заскрежетала, затем, скользнув с натугою по травам, захлопнулась, и снова тихо стало. VII Лимонное дерево ныне пыльную ветвь наклоняет над белой чашей фонтана, а там, в глубине, возникает виденье: плоды золотистые... Вечер, почти что весенний, таящий в холоде марта апрельского дня приближенье. Один я в патио нашем.1 Безмолвие. Запустенье. 15
Антонио Мачадо На белой стене ограды ищу я прошлого тени, а в каменной чаше фонтана отблеск былых сновидений. В вечернем воздухе — запах жизни, бывшей здесь прежде; душе: — Никогда, — говорит он, а сердцу: — Живи в надежде. — Запах призраков давних. Их ожидает забвенье... Нет, вечер, тебя я помню: почти что весенний, светлый и радостный, с ношей целебного аромата, — так пахли взращенные мамой2 альбаака3 и мята. И в воду фонтана руки я погрузил в нетерпенье — достать мне со дна хотелось плоды своих сновидений... Да, я узнал тебя, вечер, почти что весенний. <1898> 16
Одиночества, галереи и другие стихотворения VIII Приходят песни из тьмы столетий; их напевая, играют дети, и льются песни их неустанно, как льется в чашу вода фонтана; не умолкая, вода смеется, и вдруг — слезами смех обернется, и льются слезы, но без печали легенде вторит воды журчанье. И неизменно в ребячьей песне рассказ исчезнет, а боль воскреснет; не умолкает струя фонтана, и в песне плачет боль неустанно. 17
Антонио Мачадо Здесь, у фонтана, играют дети. Приходят песни из тьмы столетий. Вода прозрачна, и воздух светел... Но неизменно в ребячьей песне всё — и знакомо, и неизвестно: рассказ исчезнет, а боль воскреснет. Вода фонтана подхватит песню: рассказ исчезнет, а боль воскреснет. <1898> IX. БЕРЕГА ДУЭРО1 На колокольне аист застыл как изваянье. А ласточки мелькают, кружат — их щебетанье по всей округе слышно. Умчались, отшумели ветра зимы суровой и снежные метели. 18
Одиночества, галереи и другие стихотворения Туман в горах редеет. И солнце землю Сории,2 хотя и скупо, греет. Средь зелени сосновой, вдоль тропок и полей, весна готовит новый наряд для тополей. Нетороплив Дуэро, тиха его волна. Земля — дитя, настолько она еще юна! Луга в зеленой дымке, и видит взгляд порой цветок — то белоснежный, то нежно-голубой. Краса весны несмелой! Над синею водою и над дорогой белой весны благоухание; ручьи с вершины горной, и солнце в выси горней! Как хороша Испания! <1907> X На вымершую площадь ведут проулки по кривым кварталам. Наискосок — церковка чернеет облупившимся порталом; 19
Антонио Мачадо с другого края — пальмы и кипарисы над стеной беленой; и, замыкая площадь, — твой дом, а за решеткою оконной — твое лицо, так счастливо и мирно сквозящее, за сумерками тая... Не постучу. Я тороплюсь сегодня, но не к тебе. Приходит молодая весна, белея платьем над площадью, что гаснет, цепенея, — идет зажечь пурпуровые розы в твоем саду... Я тороплюсь за нею... <1898> XI Мечтая, бреду по дороге, по белой вечерней дороге. На небе месяц двурогий, и сосны скорбны и строги, а тропка бежит, извиваясь, меж сосен и пыльных дубов, тени сползают с холмов... Я тихо бреду, напевая: # 20
Одиночества, галереи и другие стихотворения «Ужалила сердце мое любовь и занозой засела; однажды я вырвал ее, и сердце мое занемело». И сразу задумался вечер, безмолвно застыли поля. Так тихо!.. И только лишь ветер звенит над рекой в тополях. И смутно белеет пустая, ведущая к ночи дорога, а там, у ночного порога, она расплывается, тает. А сумрак всё глуше, темней... И мечется в песенке боль: «Вонзись снова в сердце мне золотая заноза — любовь». XII Словно твое одеянье, облако в небе плывет. Я больше тебя не увижу, но сердце все-таки ждет. 21
Антонио Мачадо Твоим дыханием тихим дышит ночной небосвод, в каждом горном ущелье отзвук шагов живет. Я больше тебя не увижу, но сердце все-таки ждет. Звон колокольный печально на землю нисходит с высот. Я больше тебя не увижу, но сердце все-таки ждет. По крышке черного гроба1 бьет молоток и бьет, о смерти твердит и разлуке открытой могилы рот. Я больше тебя не увижу, но сердце все-таки ждет. XIII К сияющему закату солнце уже уходило; подобно трубному гласу, заоблачному набату, гремело над тополями, русла речные следило. И в кроне вяза стригла воздух цикада ножницами из дерева и металла, 22
Одиночества, галереи и другие стихотворения кроила небо заката, длинную нитку лета тянула, мотала. Нория1 в пыльном поле: ходят бадьи по кругу, почти уснули. Ветви печально виснут. Плачет вода в неволе. Душный вечер июля. Завернувшись в гул крестьянской работы вечной, шагал я и думал: «Чудесный вечер — высокая, чистая нота огромной небесной лиры,2 — тревогу клочка пространства, мыслящего одиноко, врачует мирно». Пеной вскипая, вода под мост уходила старинный. Город уснул устало, золотым колпаком накрыт, волшебною паутиной. Вода в завитках бурунных под мост бежала. Алые облака короновали горы, по склонам дубы чернели, серебрились оливы. Сжимала мне сердце печаль — старше любого горя. Шагал я неторопливо. 23
Антонио Мачадо Вода под мостом, исчезая во мраке густом, бежала печально и тихо пела о том, что едва отвяжет путник от берега лодку — подхватит ее река, но река окончится вскоре. Путник — ничто, и лодка его жалка, и в конце реки его ожидает море.3 Ныряла под мост вода, во тьму спеша. (Я смотрел на нее и думал: «Моя душа».) И замедлив шаг, я мыслей своих игру следил на просторе... Что за капля отчаянная на ветру морю посмела крикнуть: «Я тоже море!»? Воздух мелко дрожал от прозрачных крыльев певцов невидимых, поле звенело ими — колокольчиками золотыми, золотой засеяно пылью. Солнце таяло понемногу в синеве и алмазном свете. Яростно мёл дорогу горячий ветер. Я возвращался в город, где все уснули. Нория в пыльном поле. 24
Одиночества, галереи и другие стихотворения Душный вечер июля. Ветви печально виснут. Плачет вода в неволе. XIV. КАНТЕ ХОНДО1 Притихший, я разматывал устало клубок раздумий, тягот и унынья, когда в окно, распахнутое настежь, из летней ночи, жаркой, как пустыня, донесся стон дремотного напева — и, ворожа плакучей кантилене, разбили струны в сумрачные трели мелодию родных моих селений. ...Была Любовь, багряная, как пламя... И нервная рука в ответ руладам взлетела дрожью вздоха золотого, который обернулся звездопадом. .. .И Смерть была с косою за плечами... Я в детстве представлял ее такою — скелет, который рыскал по дорогам... И, гулко вторя смертному покою, рука на растревоженные струны упала, словно крышка гробовая. И сирый плач дохнул подобно ветру, сметая прах и пепел раздувая. 25
Антонио Мачадо XV Вечер. На балконах дотлевает пламя гаснущего солнца, скрытого домами. Чье лицо мелькнуло за стеклом оконным розовым овалом, смутным и знакомым? Проступает облик из неверной дымки то бледней, то ярче, как на старом снимке. Одиноким эхом будишь запустенье; всё туманней блики, всё чернее тени. О, как тяжко сердцу!.. Это ты?.. Затишье... никого... дорога... и звезда над крышей. XVI Беглянка всегда, и всегда со мною рядом, вся в черном, едва скрывая презренье на бледном лице непокорном. Не знаю, куда ты уходишь, где ночью краса твоя с дрожью постель себе брачную ищет, какие сны растревожат
Одиночества, галереи и другие стихотворения тебя и кто же разделит негостеприимное ложе. Краса нелюдимая, стой на этом ночном берегу! Хочу целовать я горький цветок твоих горьких губ. XVII. ГОРИЗОНТ Вечером, вольным и терпким, подобным тоске, в час, когда копья метало палящее лето, сон мой недобрый дробился и плыл вдалеке сотнями призрачных теней, бегущих от света. Пурпурным зеркалом был несравненный закат, в алом стекле отражал он пожар величавый, страшные сны унося в бесконечную высь. Я услыхал, как шаги мои гулко звучат и отдаются в пустыне за далью кровавой — там, где веселые песни зари занялись. <1899> 27
Антонио Мачадо XVIII. поэт Для книги «Дом весны» Грегорио Мартинеса Сьерры1 Он проклинает злую долю, как бог несчастный, Главк, свою неволю, сквозь слезы он глядит уныло на море, что украло деву Скиллу.2 Он знает: божество, сильней любого, с бессмертной сутью в смерть играет снова, как юный варвар. И, с волнами споря, утонет ветвь зеленая. Не так ли и всякой морем выброшенной капле судьба в огромное вернуться море?3 Он слышал глас божественный во сне, кристальный видел мир, где ни любви, ни мщенья, узнал: забвенья ветер холодней над выжженной пустыней отвращенья. Он видел, как среди песков безбрежных под пальмой пробуждается родник. К воде среди газелей нежных и хищников свирепых он приник. Познал и боль, и голод он, и жажду, и сострадал охотнику и дичи,
Одиночества, галереи и другие стихотворения разбойнику и жертве. Не однажды пронзительный он слышал голос птичий и видел в небе ястреба с добычей. Он с горечью сказал: — Всё суета сует,4 — и одиночество ответило ему: — Есть только истина, ее лучистый свет, что был дарован сердцу твоему. — Белые звезды пылали, сияли в его крови. Он пережил с небом едва ли не лучшую ночь любви. Целую ночь! Но вот5 ночь разлуки настала, погасила в сердце пожар, и зевнуло оно устало, словно роль сыгравший фигляр.6 Из покинутой галереи опустевшей его души,7 выцветая, белея, немея, даже тень убежать спешит. Нам сад прошедшего являет демон снов. С каким изяществом, с каким искусством умеет прошлое прикинуться весной, 29
Антонио Мачадо увядшее — едва расцветшим чувством! Но осенью на ветке плод забыт, он жалок и несчастен, и гниет, ход в мякоти его прорыт — там червь живет и точит этот плод. Душа, тебе стареть и меркнуть было жаль, сорви простой цветок по имени печаль. <1906> XIX У ограды сада, под зеленой кроной, вечером безлюдным льются монотонно старого фонтана песни в неге сонной. А сентябрьский ветер с лаской и тоскою вянущих акаций шелестит листвою, и листок опавший кружит над землею — вместе с белой пылью, с мелкой мошкарою. 30
Одиночества, галереи и другие стихотворения Ты склонилась, дева, над водой, мечтая, свой кувшин прозрачной влагой наполняя. И, меня увидев, дева, пред собою, поправлять не станешь смуглою рукою локон, что спадает черною волною. На меня не глянешь; ты стоишь, мечтая, свой кувшин прозрачной влагой наполняя.
В ДОРОГЕ XX. ПРЕЛЮДИЯ Сегодня, когда я в сердце любовь ощущаю Божью, лежит на моем пюпитре листок со старинным псалмом. И на органные звуки сад отзовется дрожью апрельских цветущих деревьев, что осеняют дом. И воздух наполнит осенних яблок благоуханье, мирры и фимиама сладкий запах вплывет, и над землей заструится утренних роз дыханье — из весеннего сада к свету горних высот.1 В солнечном единенье музыки и аромата, рожденная любящим сердцем, молитва моя взлетит 32
Одиночества, галереи и другие стихотворения к апрельскому небосводу, словно голубка, крылата, и новорожденное слово над алтарем прозвучит. <1899> XXI Било двенадцать... двенадцать раз заступ вдали простучал. Я вскрикнул: — Пробил мой час! — Не бойся, — шепнуло молчанье, — ты не заметишь, как дрогнет в клепсидре1 последняя капля. Ты всё еще будешь спать на своем берегу печальном, а наутро к иному берегу челн твой будет причален. XXII Мне снятся дорог лабиринты1 на горестной этой земле, переплетенье тропинок, в парках сплетенье аллей; 33
Антонио Мачадо склепы, ступени на небо; вертепника памяти сцена. И — старости грустной игрушки — проходят знакомые тени; милые сердцу картины там... позади... навсегда... и светлые призраки встали на тропке... и смутная даль... XXIII Над голой твердью дороги, над долиною, там, где излука речная, время — колючий кустарник1 — прорастает, вновь зацветая. Псалма старинного звуки сердца коснулись снова, а дрогнувших губ коснулось любовью рожденное слово. Моря мои старые в сон погрузились, волны пеной шипучей на берегу умирают. Недавняя буря уходит с последней тучей. 34
Одиночества, галереи и другие стихотворения Небо, как прежде, лазурно, свежестью воздух благоухает, и — в одиночестве благословенном — тень твоя возникает. XXIV Солнце — огонь неистовый, а луна — нежна и смугла. На кипарисе старом голубка гнездо свила.1 Мирт над белой дорогой бархатом пыли покрыт. Вечер и сад. Как тихо! Лишь чуть слышно вода журчит. XXV Вечереет. Туманная дымка на бесплодную землю легла. Роняют звонкие слезы старые колокола. Дымится стынущим жаром западный край земли. 35
Антонио Мачадо Белые призраки — лары1 поднялись и звезды зажгли. Час мечты наступает. Откройте балкон! В тишине вечер уснул, и в тумане колокол плачет во сне. XXVI Нищие с паперти, — вдалеке и день ото дня смиренней. В грязных лохмотьях, у входа во храм, на мраморных плитах ступеней, в молчанье, с поникшею головой, со скорбной печатью страданья, Божий люди в жалком тряпье, просящие подаянья. Холодным солнечным утром, когда ничто не туманит взор нам, она, в вуали, прошла мимо вас видением иллюзорным? Белою розой ее рука на одеянии черном... 36
Одиночества, галереи и другие стихотворения XXVII Быть может, дымкой золотых курений твою молитву встретит этот день, и в новом полдне сбывшихся прозрений твоя, о путник, сократится тень. Нет, праздник твой — не синь дремотной дали, а здешний скит на берегу реки; ты не истопчешь за морем сандалий, не побредешь пустынею тоски... Она близка, паломник,1 зеленая страна твоих видений — цветущая, святая; так близка, что можно пренебречь тропой и тенью, в подворье встречном не испить глотка. XXVIII Своей любовью мы праздник любви сотворить мечтали, и воскурить фимиамы в горах, нам доступных едва ли, и сохранить мы хотели таинственность нашего взгляда, 37
Антонио Мачадо поскольку на оргиях жизни нам чашу пенить не надо, пока золотистым смехом искрится сок винограда. Насмешливой птицы в пустынном саду за руладой рулада звучит... Мы в сумраке с чашею грезим... И влаге весеннего сада та персть, что плотью зовется,1 как благу Господнему рада. XXIX В твоих глазах я вечно вижу тайну, подруга, спутница моя. Неугасимые лучи из черного колчана1 — любовь иль ненависть таят? Со мной иди — пока с моих сандалий сухая не осыплется земля. Ты на моем пути — вода иль жажда? — неведомая спутница моя.
Одиночества, галереи и другие стихотворения XXX Бывают уголки воспоминаний, где зелень, одиночество и дрема, — обрывки снов, навеянных полями вблизи родного дома. Другие будят ярмарочный отзвук далеких лет, полузабытой рани — лукавые фигурки у кукольника в пестром балагане.1 Навеки под балконом оцепенело горькое свиданье. Глядится вечер в огненные стекла... Струится зелень с выступа стенного... На перекрестке призрак одинокий целует розу, грустный до смешного. XXXI По старым камням всё выше взбирается мох упрямо. На старой паперти нищий, чье сердце древнее храма. 39
Антонио Мачадо Предутренний воздух зябкий, и он, всему посторонний, в углу... Сквозь ветхие тряпки дрожанье сухой ладони. Слепец глядит не мигая:1 белеют тени в приделе, скользя, за одной другая, часами Святой недели. XXXII За кипарисовой рощей вдали тлеют жаркие угли заката... А рядом, над мраморной чашей фонтана средь зарослей старого сада, над спящей водой склонился, грезя, Амур крылатый. XXXIII Моя любовь, ты помнишь тростник, поникший грустно, засохший, пожелтевший на дне сухого русла? А пламя маков красных? Они цвели, но вскоре
Одиночества, галереи и другие стихотворения завяли и погасли, одели крепом поле. Ты помнишь луч несмелый, трепещущий и ломкий в ключе обледенелом, на ледяной каемке? XXXIV Мне весенняя зорька сказала: — Я цвела в твоем сердце тревожном. Был ты молод, а нынче ты бродишь, не срывая цветов придорожных. Всё ли жив аромат моих лилий в твоем сердце, как память весны? Мои розы хранит ли фея,1 что алмазами вышила сны? — Я весенней заре ответил: — Мои сны — стекло, не алмазы. Я не знаю, цветет ли сердце, феи снов я не видел ни разу. Но настанет весеннее утро, разобьет мой стеклянный сосуд. Твои лилии и твои розы тебе сердце и фея вернут. 41
Антонио Мачадо XXXV Однажды мы присядем на краю дороги. И станет жизнью нашей — время ожиданья. Ждать, с места не сходя, в смятении, в тревоге... С Ней1 никому из нас не избежать свиданья. XXXVI В наш старый дом опять придет однажды юность. И спросим мы ее: — Зачем под кровлю прежнюю вернулась? — Она окно в молчанье распахнет — свет утра впустит и полей дыханье. Над белою дорогою вдали мы различим чернеющих деревьев очертанья; и словно сновиденье — крона их недвижным облаком зеленым. В туманной дымке берегом морским предстанет берег над речным затоном. И мы увидим: новая мечта идет по горным склонам. 42
Одиночества, галереи и другие стихотворения XXXVII О ночь, моя старинная подруга, ты раскрываешь сцену сновиденья, пустую сцену, на которой себя я вижу одинокой тенью над голой степью,1 под палящим солнцем, или порою таинственные голоса рождаешь, звучащие неясною тоскою, — скажи мне, ночь: — Мои ли это слезы, что пролиты во тьме пустынной мною? Сказала ночь: — Твоей души секретов я никогда не знала. И не твоей была, возможно, та тень, что в сновиденьях возникала. Твой голос ли звучал, иль это голос, каким вещал хозяин представленья? — Ты лжешь мне, ночь! — воскликнул я. — Ты знаешь глубокую пещеру сновиденья. И знаешь ты: моими были слезы, что пролиты во тьме пустынной мною. И знаешь ты о боли, что владеет уже немало лет моей душою. 43
Антонио Мачадо — Твоей души секретов я не знаю, — мне снова ночь сказала. — Не знаю, хоть и видела нередко ту тень, что в сновиденьях возникала. Да, проникаю в души я людские и слушаю молитвы и стенанья. И уловить могу любой я голос, исполненный страданья. Но мне не знать: живой ли голос слышу иль просто эха дальнего звучанье? Чтобы услышать голос твой печальный, тебя в твоем ищу я сновиденье и вижу: ты в зеркальном лабиринте2 неясною блуждаешь тенью.
ПЕСНИ XXXVIII Зацвели в апреле и луга, и кущи. На балконе белом среди роз цветущих двух сестер увидеть суждено мне было. Та, что старше, пряла, та, что младше, шила. Над шитьем с иголкой младшая склонялась, среди роз цветущих розою казалась. И меня лукавым одарила взглядом. А сестра печально пряла с нею рядом, 45
Антонио Мачадо и на веретенце нить ложилась гуще. Зацвели в апреле и луга, и кущи. Среди роз цветущих на балконе белом из сестер одна лишь старшая сидела, — всё лицо залито горькими слезами. Я спросил в тревоге: — Что, скажите, с вами? — Молча показала мне она с тоскою платье — то, что было начато сестрою, траурное платье с воткнутой иглою. А вечерний ветер, сумраком рожденный, разносил над домом колокола стоны. Слезы у несчастной покатились пуще... Зацвели в апреле и луга, и кущи.
Одиночества, галереи и другие стихотворения Вновь земля, как прежде, зацвела в апреле, звонко зазвучали птиц веселых трели, на заре весенней распустились снова розы на балконе дома нежилого: и ни той, что пряла, и ни той, что шила, здесь уже увидеть невозможно было. Только веретенце с пряжею льняною кто-то, мне незримый, всё крутил рукою. И всё то, что прошлой мне весною снилось, в зеркале забытом зримо отразилось на балконе белом среди роз цветущих... Зацвели в апреле и луга, и кущи. 47
Антонио Мачадо XXXIX. ЭЛЕГИЧЕСКИЕ СТРОФЫ О, горе тому, кто страждет у родника день-деньской и шепчет бессильно: «Жажду не утолить мне водой». И горе тому, чей скуден постылой жизни исток, кто на кон тьму своих буден ставит, как ловкий игрок. О, горе тому, кто голову пред высшей властью склонил, тому, кто взять Пифагорову лиру исполнился сил,1 тому, кто своей дорогой шагал со склона на склон и вдруг заметил с тревогой, что путь его завершен. Горе тому, кто вверится предчувствиям скорых бед, и горе тому, чье сердце соткано из оперетт, 48
Одиночества, галереи и другие стихотворения тому соловью, что прячется в розах над быстрой рекой, если легко ему плачется, если поется легко. Горе оливам, затерянным в раю, в миражах садов, и горе благим намереньям в аду сокровенных снов. Горе тому, кто мечтает найти надежный причал, и кто в облаках витает, и кто на землю упал. Горе тому, кто не жаждет с ветки попробовать плод, как и тому, кто однажды горечь его познает. И первой любви пленительной, которой верен юнец; горе и соблазнителю богини наших сердец. <1906> 49
Антонио Мачадо XL. ГАЛАНТНЫЕ СТРОКИ Словно летние ночи, очи твои черны, безлунные ночи над морем, с тихим плеском волны, и только белые звезды в небесной выси видны. Словно летние ночи, очи твои черны. Смуглое твое тело — поле, что жарким днем, под легким ветром, пылает спелости желтым огнем. Сестра твоя, полная неги, — словно тростник над водой, словно печальная ива, словно лен голубой. Сестра твоя в выси небесной далекой сверкает звездой... Она — заря золотая, встающая над землей, среди тополей, дрожащих над быстрой, холодной рекой. Сестра твоя в выси небесной далекой сверкает звездой.
Одиночества, галереи и другие стихотворения Вином твоих снов цыганских, очей твоих черных вином я свой бокал наполню в безлунном мраке ночном. Скрытые темнотою, к незримому морю пойдем, петь песню с тобой я буду на берегу морском жаждущим поцелуев, жарким от страсти ртом... Я свой бокал наполню очей твоих черных вином. А для сестры твоей, в марте, когда зеленеют поля и вдоль дорог примеряют свой новый наряд тополя, я срежу тонкие ветки цветущего миндаля. Я их окроплю на рассвете ручьев прозрачных водой, перевяжу тростником их, склонившимся над рекой. Сестре твоей, милой и нежной, — букет бело-розовый мой. 51
Антонио Мачадо XLI Весна мне сказала, лучами сверка^: — Раз ищешь дороги цветущего края, душе внимать должен, слова умертвляя. В день скорби и в праздник твое одеянье да будет белее, чем солнца сиянье. Идти тебе, счастье и горе встречая, раз ищешь дороги цветущего края. — Весне я ответил, свой путь продолжая: — Ты в душу проникла, где тайну скрываю; чтоб с горем не знаться, я счастья не знаю. Но знай, что, вступая в цветущий простор твой, я старую душу отдам тебе мертвой. 52
Одиночества, галереи и другие стихотворения XLII Сегодня у жизни ритм волн, что набегают на берег, пенятся, плещут и исчезают. Сегодня у жизни изменчивый ритм рек, что смеются, сбегая с гор; тростниковые стебли колеблет вода речная. Кроткий ветер приносит цветущую грезу, ветки наполнены новым соком, птичьих крыльев и листьев дрожь... Острым взглядом стремительный сокол не отыщет добычи... Трепет весенних всходов. Словно арфа звучащая — солнце в небе высоком. Хищноглазая дева,1 ты, что проходишь чащей в полдень, — вонзай в меня златые стрелы свои всё чаще! Цветет на твоих губах радость полей весенних, запах сандалий, одежды твоей крылатой — запах цветенья. 53
Антонио Мачадо Иду по твоим следам, а ты стремишься по следу лани, загорелые икры твои мелькают среди кустов и деревьев и на цветущей поляне. Хищноглазая дева, ты, что проходишь чащей, когда в тростниковых зарослях смех слышен воды журчащей, — в открытую грудь мою златые стрелы вонзай всё чаще! XLIII Восход начинался улыбкой апреля. У горизонта, уже умирая, луна еще блекло и бледно горела и зыбкою тенью облачко тлело и кралось по небу, у самого края. А утро рассыпалось розовым блеском, окно распахнул я навстречу восходу, и в грустный мой дом еле слышимым плеском ручья, птичьим щебетом, запахом леса вошла пробужденная солнцем природа. 54
Одиночества, галереи и другие стихотворения А после настал вечер светлой печали. Апрель улыбался. Птицы кричали. И ветер в раскрытые окна принес звон колокольный и запахи роз. О звон колокольный — щемящий, бездонный... Прекрасный и нежный цветов аромат... О чем шепчут ветру далекие звоны? И где этот розовый розовый сад? Я спрашивал гаснущий вечер: — Когда же радость заглянет в мой сумрачный дом? — Но вечер печально ответил: — Однажды она приходила... — И молвил потом: — Но в двери твои не войдет она дважды. <1901> XLIV Позеленевший, полусгнивший остов фелюги старой на песке лежит... Изодранный, в лохмотьях, парус; наверно, грезит он о солнце и о море. Море шумит и рокочет, море, как сон, зазвучавший под солнцем апреля. 55
Антонио Мачадо Море шумит и смеется волною синей, серебристой и молочной пеной вскипает и поет волна под небом голубым. Море искрится блеском молочным, лазурной улыбкой, серебряной лирой смеется, шумит и рокочет волна! Воздух застыл в зачарованном сне, в дымке блестящей белесое солнце. Чайка трепещет в воздухе сонном, летит, удаляясь, теряется в солнечной мгле. XLV Дремотная греза слепящего солнца, в алеющей дреме гряда облаков; день солнечно-пыльный, гора пламенеет, сверкает река среди сонных лугов. На склоне холма еле дышащий ветер свернулся улиткой, уснув на лету; а солнце огнем полыхнуло над пальмой и над апельсиновой рощей в цвету. 56
Одиночества, галереи и другие стихотворения У мельницы крылья повисли бессильно, и аист — крючком на ее голове. Замученный зноем, бык — бурою грудой на жухлой траве. Узорная тень от кустов и деревьев почти неподвижна на белой стене, в саду чуть прохладно, а небо ослепло, лазурь его плавится в жарком огне. Луч солнечный отблеском красным сверкает на башне далекой, в уснувшем окне. <1898>
^f^H^J^S^L НАСТРОЕНИЯ, ФАНТАЗИИ, ЗАРИСОВКИ XLVI. НОРИЯ1 Вечер спускался, печальный и пыльный. Вода распевала гортанную песню, толкаясь по желобу нории тесной. Дремал старый мул и тянул свою муку в такт медленной песне, журчащей по кругу. Вечер спускался, печальный и пыльный. 58
Одиночества, галереи и другие стихотворения Не знаю, не знаю, какой добрый гений связал эту горечь покорных кружений с той трепетной песней, журчащей несложно, и мулу глаза повязал осторожно. Но знаю: он верил в добро состраданья всем сердцем, исполненным горечью знанья. XLVII. ПЛАХА Вдали сверкнула заря багряно. Ножом рассвета покров тумана исполосован,1 раскрыт, как рана. Виденьем жутким, ночным кошмаром, состарив площадь 59
Антонио Мачадо в селенье старом, помост для казни встает нежданно... Вдали сверкнула заря багряно. XLVIII. МУХИ Вы, обжор всеядных тучи, мухи, племя удалое, вас увижу я — и тут же предо мной встает былое. Ненасытные, как пчелы, и настырные, как осы, вьетесь над младенцем голым, беззащитным, безволосым. Мухи первой скуки — длинной, словно вечера пустые в той родительской гостиной, где я грезить стал впервые. В школе мрачной, нелюбимой мухи, быстрые пилоты, за свободные полеты вы гонимы,
Одиночества, галереи и другие стихотворения за пронзительное действо — звон оконных песнопений в день ненастный, день осенний, бесконечный... Мухи детства, мухи отрочества, мухи юности моей прекрасной и неведенья второго, отрицающего властно всё земное... Мухи буден, вы привычны — и не будет вас достойных славословий!.. Отдыхали вы в полетах у ребячьих изголовий и на книжных переплетах, на любовных нежных письмах, на застывших веках гордых мертвых. Это племя удалое, что ни бабочкам, ни пчелам не равно, что надо мною, своевольное и злое, пролетает роем черным, — мне напомнило былое... 61
Антонио Мачадо XLIX. ЭЛЕГИЙ, РОЖДЕННАЯ ОДНИМ МАДРИГАЛОМ Я ощутил однажды — было мне одиноко — вечером скучным и долгим, под выцветшей синевой: душа моя ныне подобна ленивой реке широкой с берегом, не поросшим даже чахлой травой. О скудный мой мир, который очарованья не знает, магического кристалла ему неподвластен свет! Душа без любви в унынье Вселенную отражает и со вселенской зевотой ей посылает ответ. И вспомнил поэт с тоскою свой мадригал, рожденный счастливой любовью когда-то, тот мадригал, в котором он волосы с вольной волною сравнил и сравненьем своим их лишил аромата. Однажды, когда на рассвете — о воздух, весной напоенный! — свой аромат источая, роза раскрыла бутоны, увидел поэт сиянье кудрей, любимых когда-то, 62
Одиночества, галереи и другие стихотворения и вспомнил свой стих, в котором он волосы с вольной волною сравнил. И он понял: их запах нежнее роз аромата. И, одинокий, из сада ушел он, объятый тоскою. 1907 L. ПОЖАЛУЙ... Я жил в мечтах, как в лабиринте сна, они сосали душу, взор неволя. Очнулся словно от толчка — весна смеялась мне в лицо всей ширью поля. Веселые упругие листки проталкивались из размякших почек, и смелые цветочные мазки пестрели по траве ложбин и кочек. В лазури солнце щедрое лилось дождем огнистых стрел, по листьям целясь, и с побережья в полнозвучный плес осанистые тополя смотрелись. Я в первый раз, как помню жизнь свою, весну в ее цветенье узнаю. — Ты, — прошептал я, — слишком запоздала. — 63
Антонио Мачадо Затем, в раздумье продолжая путь, как бы на крыльях новой, небывалой мечты, добавил тихо: — Так, пожалуй, и юность нагоню когда-нибудь. LI. САД Вдали, за садом твоим и за лесом, уже потемневшим, сверкает закат золотыми, пурпурными языками. Клумбы с далиями...х Твой сад кажется мне сегодня — черт побери! — неудачным творением брадобрея. Подстриженных миртов ряд, карлица-пальма. На дереве апельсинном, словно игрушечные, плоды висят... И над белой ракушкой фонтана насмешливо и немолчно струйки воды звенят... LII. ФАНТАЗИЯ АПРЕЛЬСКОЙ НОЧИ Севилья?.. Гранада?.. Свет лунный и тени. Кривых мавританских проулков плетенье.1 Беленые стены, вдоль сада ограда, закрытые двери, ночная прохлада. И небо вуалью окутал апрель. 64
Одиночества, галереи и другие стихотворения Вино золотистое мне, слава Богу, поможет найти в полумраке дорогу. Оно веселит и ведет за мечтою. И ночь, и апрель, и вино молодое в согласии славном поют о любви. На белой стене полусонного дома виднеется тень от фигуры знакомой: младой сердцеед,2 что исполнен отваги, — в узорчатой шляпе, плаще и при шпаге... Весенняя греза лучистой луны. Проулков и улиц ночное плетенье. По их лабиринту я призрачной тенью бреду, зачарованный давней мечтою. А улицы тянутся длинной змеею. Луна, словно слезы, сияние льет. Окно. Молодая сеньора — виденье в цветении нарда,3 в жасминном цветенье. Цветы — ослепительней лунного взора. — Возможно, вы ждете кого-то, сеньора? Но время... (Дуэнья уносит свечу.) Сеньора, возможно, под ясной луною вы только мечта, сотворенная мною. Я брел в одиночестве призрачной тенью, и вы лишь виденье, что ночью весенней белее сиянья царицы-луны. 65
Антонио Мачадо Да, вы, без сомненья, белей и чудесней звезды, что сверкает в лазури небесной с весенней зарею. Но вы молчаливы. И слушать признанья мои не должны вы? Ответьте. Ваш голос звучит, как хрусталь? — Ей грезятся, верно, иные виденья. Следит за ней зорко старуха-дуэнья. — Вы, может, боитесь кого-то, сеньора? С моей познакомится шпагой он скоро! — И шпага сверкнула при свете луны. — Меня за безумного вы не сочтите. Но вы почему-то всё время молчите. В плаще и со шпагою, ночью весенней, для вас я, должно быть, всего лишь виденье... Вы, может, у мавра Газуля в плену?4 Ответьте, и гузла5 моя вам ответит прекрасною, страстною песней. На свете чудеснее песни еще не звучало, хотя о любви было спето немало апрельскою ночью под ясной луной. Звучала бы песня моя вдохновенней, чем песня фонтана под кроной весенней. Она принесла бы вам благоуханье цветов на балконах и окон сиянье — по ним лунный свет серебристый скользит. 66
Одиночества, галереи и другие стихотворения Смогла б умолчать моя песня едва ли о взглядах украдкою из-под вуали, о косах, дрожащих при каждом движенье, о запахе роз, о любовном томленье и о гарема тлетворных цветах. В моем инструменте старинном, сеньора, есть песня о тайне, — о той, о которой лишь звезды Аравии знают. И песня намного отрадней, нежней и чудесней, чем благоуханье цветущих садов. — Молчанье... И только свет лунный сверкает в окне мавританском да ветер вздыхает. Молчанье... И только ночная прохлада, и плющ на ограде весеннего сада. И слезы луна опечаленно льет. — Но если, сеньора, вы только виденье среди белопенных жасминов, творенье певцов и поэтов столетья иного, я — тень, воскресившая песни былые, искусство любви создающая снова. Арабские песни свиданья ночного, чарующей страсти слова колдовские, священные гимны, куплеты мирские в уста мне вложите, я — страсти любовной звучащая тень.6 — 67
Антоныо Мачадо Луна умерла, я побрел, одинокий, кривым мавританским проулком устало. А солнце вдали на востоке старинный свой смех рассыпало. LI1I. АПЕЛЬСИННОМУ И ЛИМОННОМУ ДЕРЕВЬЯМ, УВИДЕННЫМ В ЦВЕТОЧНОМ МАГАЗИНЕ Апельсинное дерево, жалок твой вид! Ты стоишь, низкорослое, чахлое, в кадке, кое-где на ветвях плод засохший висит, и дрожишь ты всей кроною, как в лихорадке.1 И лимонное дерево с пыльной листвой, тоже в кадке взрастили тебя в деревянной. Плод единственный твой, словно шар восковой, — где его аромат, освежающе пряный? Сыновья андалусских лесов и садов, кто принес вас сюда, на кастильскую землю, где ветрам, прилетающим с горных хребтов, сосняки и дубравы суровые внемлют? О лимонное дерево, край свой родной озаряешь ты светом плодов золотистых, и под небом безоблачным вместе с тобой шелестят кипарисы в молениях истых! 68
Одиночества, галереи и другие стихотворения Апельсинное дерево, в детстве своем в час рассвета я видел тебя и заката: ты стояло, прохладу даря, за окном с вольной ношею листьев, плодов, аромата! LIV. МРАЧНЫЕ ГРЕЗЫ Улицу мгла укрывает; день умирает. Колокол полон стонов. В стеклах балконов — отблеск закатных лучей, в их сиянье всё чаще виден отсвет мертвящий черепов и костей. Светом тяжкого сна улица озарена. Солнечный диск багров. Эхо моих шагов. — Ты? Мое сердце тебя ожидало... — Нет, не тебя мое сердце искало.1 69
Антонио Мачадо LV. ХАНДРА Смежаю глаза в полудреме, заснуть бы давно пора... Безлюдно в родительском доме, и бродит по дому хандра. На темной стене столь ясно виден часов циферблат; тик-так — часы неотвязно, словно в мозгу, стучат. * Вода в саду напевает всё ту же песню с утра: время себя повторяет, сегодня — что и вчера.1 Вечер. И ветер сонно печальной листвой шелестит. Как долго осенняя крона стонет и плачет навзрыд! LVI Раздался удар короткий: час. И опять тишина. Рисунком, черным и четким, — тени в саду; и луна 70
Одиночества, галереи и другие стихотворения гладкая, словно череп, катилась по небу вниз; и — в холоде ночи потерян — к ней руки тянул кипарис. Сквозь полуоткрытые окна в лунном блеске стекла откуда-то издалёка музыка в дом вошла.1 Мазурки забытые звуки поплыли в ночной тишине. Чьи неумелые руки о детстве напомнили мне?2 Бывает —хандра находит, и мыслей теряется нить, и душу зевотой сводит, и кажется... лучше не жить. LVII. СОВЕТЫ I Любви, что хочет родиться, быть может, недолго ждать. Но может ли возвратиться всё то, что ушло, — и куда? 71
Антонио Мачадо Вчера нам даже не снится. Вчера — это Никогда. II Монета в руке испарится, если ее не хранить. Монета души испарится, если ее не дарить. LVIII. ГЛОССА1 Наши жизни суть реки, они устремляются в море, а море есть смерть.2 Манрике, ты в своей песне навеки предстал поэтом великим! Сладостна радость жить; горестно сознавать, что смерти не избежать. Жизни прервется нить и соткется опять. К дали морской снова путь начинать так нелегко! 72
Одиночества, галереи и другие стихотворения LIX Ночью вчера мне снилось — о, блаженство забыться сном — живая вода струилась в сердце моем. Не иссякая, немолчно в сердце струился родник — новой жизни источник, я к нему еще не приник. Ночью вчера мне снилось — о, блаженство забыться сном — сотни пчел поселились в сердце моем. И золотые пчелы из горьких моих забот, из давних дум невеселых делали сладкий мед. Ночью вчера мне снилось — о, блаженство забыться сном — яркое солнце светилось в сердце моем. Солцце в сердце горело, и кровь горела во мне, и светом наполнилось тело, и я заплакал во сщ. 73
Антонио Мачадо Ночью вчера мне снилось — о, блаженство забыться сном — сердце Божие билось в сердце моем. LX Сердце мое заснуло? Уже не делают мед пчелы моих мечтаний? И остановлен ход нории дум моих? Новой жизни родник не бьет? Нет, сердце не спит, не дремлет. Оно очнулось от сна, смотрит — глаза его настежь распахнуты, даль ясна, — и слушает брег, о который безмолвия бьет волна.
ГАЛЕРЕИ LXI. ВСТУПЛЕНИЕ Солнечным утром, читая строки любимых стихов, я увидал, что в зеркале моих потаенных снов цветок божественной истины трепещет, страхом объят, и этот цветок стремится раздать ветрам аромат. От века душа поэта летит сокровенному вслед, увидеть то, что незримо, умеет только поэт, — в своей душе, сквозь неясный, заколдованный солнца свет. 75
Антонио Мачадо И там, в галереях памяти,1 в лабиринте ее ходов, где бедные люди развесили трофеи давних годов — побитые молью наряды, лоскутья бывших обнов, — там один поэт терпеливо следит сквозь туманный покров, как снуют в труде бесконечном золотистые пчелы снов. Поэты, мы чутко слышим, когда нас небо зовет, в саду, от тревог укрытом, и в поле, где бой идет, из старых своих печалей мы делаем новый мед,2 одежды белее снега кропотливо кроим и шьем и чистим под ярким солнцем доспехи, меч и шелом.3 Душа, где снов не бывает, — враждебное стекло, оно исказит наши лица причудливо и зло. 76
Одиночества, галереи и другие стихотворения А мы, чуть заслышим в сердце прихлынувшей крови гуд, — мы улыбнемся. И снова беремся за старый труд. LXII Сквозь тучу — солнце; и радуга повисла над лугом, над лесом; на землю с небес ниспадает светлых капель завеса. Проснулся... Кем замутнен прозрачный свет сновиденья? Сердце мое — в тревоге, в смятенье. .. .Лимонная роща в цвету, кипарисы, ряды тополей, луг, радуга, солнце, дождь... Капли дождя на пряди твоей! Но видение исчезает мыльного пузыря быстрей. 77
Антонио Мачадо LXIII А демон снов моих был ангел дивный, прекраснейший. Клинками победоносные глаза блистали; он факел нес, и озарило пламя глубокий склеп души кровавыми огнями. — Пойдешь со мной? покойники, гробницы Железною рукой он сжал мою десницу. — Пойдешь со мной! — И я пошел во сне,1 неугасимым светом ослепленный, и в склепе я услышал звон цепей, рычанье пленных хищников и стоны. LXIV Знакомый голос в тишине ночной меня окликнул на пороге сновиденья. — Пойдешь со мною галереями души?1 — И сердце замерло от наслажденья. — С тобой всегда. — И я пошел во сне за нею следом, опасаясь пробужденья, 78 — Нет, нет! Меня пугают
Одиночества, галереи и другие стихотворения и видел белизну ее одежд, и ощущал ее руки прикосновенье. LXV. ДЕТСКИЙ СОН Той лучистой ночью, праздничной и лунной, ночью снов ребячьих, ночью ликованья — о душа! — была ты светом, а не мглою, и не омрачалось локонов сиянье! На руках у феи,1 юной и прекрасной, я смотрел на площадь в праздничном сверканье. И любовь, колдуя в блеске фейерверка, выплетала танца тонкое вязанье. Этой светлой ночью, праздничной и лунной, — ночью снов ребячьих, ночью ликованья — 79
Антонио Мачадо крепко меня фея в лоб поцеловала, помахав рукою нежно на прощанье... Расточали розы сладость аромата, и любовь раскрылась в дремлющем сознанье. LXVI В тени садов прохладных дети разыгрались в костюмах маскарадных. Детский смех звенит, и луна, что тыква, над площадью висит. Мавры да пираты, бороды из ваты, из картона латы. 80
Одиночества, галереи и другие стихотворения Гам и треволненья. Давних дней виденья... В лимонном саду, под журчанье воды и шмелиный гуд, девочки со стараньем песни хором поют. Слышен сквозь детское пенье старческий кашель порой, и контрабаса гуденье по саду плывет над листвой. Но струн умолкло стенанье — закрыли балконную дверь; лишь в доме, плененный стенами, гудит контрабас теперь. Под крышей он затихает, — уснул? — объятый тоской, а греза-дитя порхает над луговою травой. 81
Антонио Мачадо LXVII Когда бы я старинным был поэтом, я взгляд бы ваш прославил в песне, схожей с прозрачнейшей водой, потоком светлым струящейся на мрамор белокожий. Я всё сказал бы лишь одним куплетом, в который плеск всей песни был бы вложен: — Я знаю сам, что мне не даст ответа, да и спросить не хочет и не может ваш взгляд, что полон благостного света, расцвета мира летнего — того же, что видел я в младенческие лета в объятьях материнских в день погожий... LXVIII Ветерок постучался негромко в мое сердце при свете зари. — Я принес ароматы жасмина, ты мне запахи роз подари. — Мой сад зарастает бурьяном, и все мои розы мертвы. 82
Одиночества, галереи и другие стихотворения — Я возьму причитанья фонтанов, горечь трав и опавшей листвы... — Ветерок улетел... Мое сердце в крови... Душа! Что ты сделала с садом своим?. J LXIX Сегодня ты будешь напрасно искать утешенья страданью. Умчались, пропали бесследно феи твоих мечтаний.1 Вода застывает, бесшумна, и сад умирает, безмолвен. Сегодня остались лишь слезы, лишь слезы... Но лучше — молчанье.. .2 LXX Бокал твоей жизни наполнен вином золотым или соком горьким, лимонным, — неважно. Ты верен тайным дорогам, своей души галереям, — 83
Антонио Мачадо они приведут, без сомнений, туда, где тебя ожидают феи твоих сновидений, что в сад унесут однажды, вечно весенний. LXXI Ушедших времен приметы, кружева и шелк обветшалый, в углу забытые четки, паутина под сводами залы; нечеткие дагерротипы и выцветшие картинки, недочитанные книжонки, меж страниц — сухие былинки; причуды романтики старой, отжившей моды созданья, все они — и душа, и песня, и бабушкины преданья. LXXII Любимый дом, в котором она жила когда-то, 84
Одиночества, галереи и другие стихотворения стоит над кучей сора, весь разрушен, повержен без возврата, — из дерева скелет источенный, и черный, и разъятый. Луна свой свет прозрачный льет в сны и красит окна серебром вокруг. Одетый бедно1 и печальный, по старой улице бреду пешком. LXXIII На тусклой холстине сумерек — точеной церкви игла и пролеты сквозной колокольни, где колеблются колокола, возносятся ввысь... Звезда, слеза небесная, прозрачна и светла; клочком овечьей шерсти под нею проплыла причудливая тучка — серебряная мгла. LXXIV Словно душа, сегодня вечер не знает тревог, — 85
Антонио Мачадо он хочет стать юным, хочет таким быть, каким его Бог задумал, он радостей жаждет... далеких, чтоб помнить их мог. LXXV Я, подобно Анакреону,1 петь хотел бы и веселиться, и забыть о мудрых советах, и не видеть серьезные лица, и хотел бы напиться, конечно... Счастье жалкое! Шутка дурная! Исполнять танец смерти, всё время смерти скорый приход ожидая... LXXVI Какой сияющий вечер! Воздух застыл, зачарован; белый аист в полете1 дремотой скован; и ласточки вьются, и клиньями крыльев врезаются в золото ветра, и снова уносятся в радостный вечер в кружении снов.
Одиночества, галереи и другие стихотворения И только одна черной стрелкой в зените кружится, и клиньями крыльев врезается в сумрак простора — не может найти она черную щель в черепице. Белый аист, большой и спокойный, торчит закорюкой — такой неуклюжий! — над колокольней. LXXVII Землистый вечер, чахлый и осенний, — под стать душе и вечным ее смутам1 — и снова гнет обычных угрызений и старая тоска моя под спудом. Ее причин по-прежнему не знаю и никогда их, верно, не открою, но помню и твержу, припоминая: — Я был ребенком, ты — моей сестрою. Но это бредни; боль, ты мне понятна, ты тяга к жизни подлинной и светлой, сиротство сердца, брошенного в море, где ни звезды, ни гибельного ветра. 87
Антонио Мачадо Как верный пес, хозяином забытый, утративший и след и обонянье, плетется наугад, и как ребенок, который заблудился на гулянье и в толчее ночного карнавала среди свечей, личин, фантасмагорий бредет, как зачарованный, а сердце сжимается от музыки и горя, — так я блуждаю, гитарист-лунатик, хмельной поэт, тоскующий глубоко, и бедный человек, который в тучах отыскивает Бога. LXXVIII Неужели умрет с тобою мир магический, где нетленны жизни первые впечатленья, тени светлые снов сокровенных, голос, — тот, что проник тебе в сердце, все любови, что в душе твоей, небе глубоком, возродиться хотели в слове? 88
Одиночества, галереи и другие стихотворения Весь твой мир, — он умрет с тобою, когда нить перережет пряха?1 И души твоей горны пылают только ради хладного праха? LXXIX Оголена земля. Уныло воет душа на уходящий свет голодною волчицей. На закате что ищешь ты, поэт? Несладко странствовать, когда дорога — на сердце камнем. Ветер оголтелый, и подступающая ночь, и горечь далекой цели! У дороги белой стволы закоченелые чернеют. А дальше — горный силуэт в крови и в золоте. Смерть солнца... На закате что ищешь ты, поэт? LXXX. ПЕЙЗАЖ Умирая, тускнеет вечер, словно слабый огонь в камине. 89
Антонио Мачадо Над горами несколько углей догорают в темнеющей сини. И сухое дерево мерзнет здесь, над белой дорогой, в долине; две беспалые черные ветви на его искалеченном теле. Но взгляни: тень любви притаилась там, где пали закатные тени. LXXXI. СТАРОМУ БЛАГОРОДНОМУ СЕНЬОРУ Я видел тебя, благородная тень, в парке старинном, в котором любят поэты грустить; ты шел в рединготе1 длинном. Галантной учтивости образец, ты лицезрел немало гостей на празднике жизни, — теперь воспоминаний время настало. Я видел, как ты по аллеям брел, вдыхая запах душистый, 90
Одиночества, галереи и другие стихотворения что эвкалиптов струила листва, — сейчас над землею влажной и мглистой осенние листья ветер несет... Я видел: рукою бесстрастной рассеянно ты поправлял свой галстук с булавкой алмазной. LXXXII. СНЫ Прекраснейшая фея — фея детства1 — звезде посередине небосклона тихонько улыбнулась; по соседству ее сестер жужжали веретена. И лишь одна, чему-то рада, склонялась над куделью перелеска, а позолота утреннего сада еще спала за рыхлой занавеской. Густая тень. Младенец в колыбели, и пряхам прилежания не жалко, и пряжу сна выводит из кудели затейливо-серебряная прялка. 91
Антонио Мачадо LXXXIII Сегодня — хотой,1 завтра — петенерой2 звучишь в корчме, гитара: кто ни придет, играет на пыльных струнах старых... Гитара придорожного трактира, поэтом никогда ты не бываешь. Но, как душа, напев свой одинокий ты душам проходящих поверяешь... И путник, слушая тебя, мечтает услышать музыку родного края. LXXXIV И снится — красный шар всплывает на востоке. Прозрение во сне. Не страшно ли идти, о путник? Минешь луг, взойдешь на холм высокий, а там, глядишь, — конец нелегкому пути. И не увидишь ты, как никнет колос спелый и в крепких яблоках сияет желтизна, из грозди золотой, слегка заиндевелой, тебе не выжимать веселого вина... 92
Одиночества, галереи и другие стихотворения Когда сильней всего от страсти розы млеют, когда жасмины льют свой ранний аромат, — что, если на заре, когда сады алеют, растает облачком привидевшийся сад? Давно ли на полях пестрел цветов избыток, - но кто теперь во сне, свежо, как наяву, увидит россыпи наивных маргариток и мелких венчиков сплошную синеву? LXXXV Апрель целовал незримо землю и лес. А вокруг зеленым кружевом дыма трава покрывала луг. Чернели тучи над чащей, за горизонт уходя. Блестели в листве дрожащей новые капли дождя. Там, где миндаль с косогора роняет цветы свои, я проклял юность, в которой я так и не знал любви. 93
Антонио Мачадо Пройдя полпути земного,1 печально смотрю вперед... О юность, кто тебя снова хотя бы во сне вернет? LXXXVI Давно ли шелковый кокон моя печаль доплетала? Была как червь шелковичный — и черной бабочкой стала! А сколько светлого воска собрал я с горьких соцветий! О времена, когда горечь была пчелой на рассвете! Она сегодня как овод, и как осот на покосе, и спорынья в обмолоте, и древоточина в тесе. О время щедрых печалей, когда водою полива текла слеза за слезою и виноградник поила!
Одиночества, галереи и другие стихотворения Сегодня залило землю потоком мутного ила. Вчера слетались печали наполнить улей нектаром, а нынче бродят по сердцу, как по развалинам старым, чтобы сровнять их с землею, не тратя времени даром. <1912> LXXXVII. ВОЗРОЖДЕНИЕ Вновь галереями души... Душа — ребенок! И от нее идущий свет, и радость новой жизни без ноши лет. Родиться вновь, и вновь торить дорогу, пройти затерянной тропой...1 И снова ощутить тепло живое от маминой руки своей рукой. И снова в путь отправиться и грезить — рука любви ведет нас за собой. 95
Антонио Мачадо * Но в наших душах всё подвластно таинственной руке опять. Вовеки собственную душу, безмолвную, нам не дано познать. И слово мудрости глубокой способно выразить всегда не более того, что скажет ветер летящий и текущая вода.2 LXXXVIII Может быть, сеятель звезд в ночи, обители снов, вспомнит забытый мотив, возьмет аккорд на лире веков,1 и к нашим устам прихлынет волна немногих истинных слов. LXXXIX Сейчас, когда с открытыми глазами идешь, ты можешь снова узнать себя, припоминая тени сна былого. 96
Одиночества, галереи и другие стихотворения Сон давний воскресить воспоминаньем — нам этот дар дороже дорогого. ХС Еще берегут деревья летний наряд зеленый, но листья уже пожухли, и потемнели кроны. Зеленью тронут камень, беззвучно течет источник, грубое тело камня вода ледяная точит. Первые желтые листья ветер влачит за собою, — ветер, предвестник ночи, над сумрачною землею. XCI Под лавром вымыта чисто скамья осенним дождем; сверкают капли на листьях плюща над белым окном. 97
Антонио Мачадо Осень газоны мстит краской своей всё сильнее; деревья и ветер! Вечерний ветер в аллее... Смотрю, как в луче закатном виноградная гроздь золотится. Балкон приоткрыт — ароматно трубка соседа дымится. Вспомнил я строки стихотворений — создания юных дней... Вы уходите, милые тени, в золотом огне тополей?!
РАЗНОЕ XCII Tournez, tournez, chcvaux de bois. Verlaine *•J Пегасы, мои пегасы, деревянные дивные кони... В детстве я знал это счастье — кружить в бесконечной погоне. И ремешок уздечки, вспотев, сжимают ладони. Праздник. Толпы народа, и ярко сверкают свечи, и небо от звезд сверкает в этот волшебный вечер. ' Кружитесь, кружитесь, деревянные кони. Верлен (фр.) 99
Антонио Мачадо Мгновенья ребячьего счастья! Как сердце сжимается сладко, когда, заплатив монетку, идешь к деревянным лошадкам! хеш Игра детских рук — не гармония, а чтение по складам, противная какофония неверных, но вечных гамм. А в детстве под гаммы бродила мечта, и ее влекло к тому, что не приходило, к тому, что уже ушло. XCIV Площадь перед закатом. Струйка воды студеной пляшет на грубом камне, звучно плеща по плитам, и кипарис высокий не шелохнется кроной, встав над садовым валом, темным плющом повитым. 100
Одиночества, галереи и другие стихотворения Солнце зашло за крыши. Еле теплится пламя отсветами на стеклах, дремой завороженных. Мгла полегла на площадь. Смутными черепами призрачные разводы кажутся на балконах. В оцепененье площадь, черная и пустая, и бесприютной тенью меряешь мостовую. Пляшет вода на камне, плещет, не умолкая, только ее и слышно в этой ночи — живую. XCV. МИРСКИЕ СТРОФЫ Философствую в избытке, беден, разучился петь. Жизни золотые слитки, разменял я вас на медь.1 Молодость моя мелькнула привидения быстрей. Сто посулов крылось в ней. Но ни одного посула не сбылось в судьбе моей. Словно вихрь, она мелькнула горячо любима мной, в плеске винного разгула,2 в ласке речи стиховой. 101
Антонио Мачадо Я гляжу на галереи цепкой памяти и там молодости всё грустнее предаюсь, как сладким снам. Где вы, слезы песнопений, слезы тех далеких дней, что сверкали, как весенний, полный водами ручей? Слезы, вам любовь, бывало, за нее страдать веля, вас дождями проливала на апрельские поля. А теперь — не оттого ли, что умолкнул соловей? — я б оплакал и без боли каверзы любви своей. Философствую в избытке, беден, разучился петь. Жизни золотые слитки, разменял я вас на медь. <1906>
Одиночества, галереи и другие стихотворения XCVI. ЗИМНЕЕ СОЛНЦЕ Полдень. Зимнее солнце смотрит в застывший сад. На ветках и на тропинках крупицы снега лежат. Видно сквозь стекла теплицы: в кадке пальма растет, на дереве апельсинном — желтый сморщенный плод. Бредет старик по аллее, глядит на искрящийся снег: «Солнце! Как много солнца!» Как радостен детский смех! В оцепенении сонном неспешно струится ручей, струится почти бесшумно среди замшелых камней.1
Поля Кастилии
XCVII. ПОРТРЕТ Мое детство... мне снится дом отчий в Севилье,1 сад цветущий, весеннего солнца сиянье; двадцать лет моей юности — земли Кастилии; как я жил? — вспоминать у меня нет желанья. Не был я ни Маньярой,2 ни Брадомином.3 Сердцеедом прослыть — много ль в этом резона? Не похвастаю списком побед своих длинным, но не раз был пронзен я стрелой Купидона. Якобинскую кровь я в себе ощущаю,4 но источник поэзии — тих и спокоен. Я, надеюсь, советами не докучаю; добр, и доброе имя носить я достоин.5 Созерцать красоту — для меня наслажденье; я срезал в росной свежести розы Ронсара.6 107
Антонио Мачадо К модной ныне косметике — лишь отвращенье. Кто щебечет бездумно, — тому я не пара. Презираю романсы с печалью глубокой,7 грусть их в скуку давно уже перемололась. Уловить я люблю голоса издалёка, среди многих — один только слушаю голос. Кто я — классик, романтик? Отвечу едва ли. Стих мой — шпага. Мне лестно такое сравненье, ибо славится шпага не выделкой стали, но отвагою воина в жарком сраженье. Монолог у меня был всегда диалогом. «Что есть истина?»8 — сам я постигнуть стремился. Жил в смиренной надежде беседовать с Богом, и любви к человеку у себя я учился. Наслаждение праздностью мне неизвестно; тем, что есть у меня, никому не обязан, ем свой хлеб, заработанный трудно и честно; с миром вещным, надеюсь, я мало чем связан. И когда на корабль, что уйдет безвозвратно, я взойду налегке, в час, давно предрешенный, вы увидите в отблеске солнца закатном: я прощаюсь, — сын моря,9 почти обнаженный. <1906> 108
Поля Кастилии XCVIII. НА БЕРЕГАХ ДУЭРО Был день лучезарен, июля была середина, когда по уступам нагорья взбирался один я, и медлил, и в тень отдыхать я садился на камни — опомниться, вытереть пот, застилавший глаза мне, дыхание выровнять и отдышаться в покое; а то, ускоряя шаги, опираясь рукою на палку, подобную посоху, шел в нетерпенье к высотам, где хищников ширококрылых владенья, где пахло шалфеем, лавандою и розмарином... А солнце свой жар отдавало кремнистым долинам. Стервятник, раскинув крыла, преисполнен гордыни, один пролетал по нетронутой, девственной сини, утес вдалеке различал я, высокий и острый, и холм, словно щит под парчою причудливо-пестрой, и цепи бугров на земле оголенной и бурой — останки доспехов старинных, разметанных бурей, — открытые плато, где вьется Дуэро, и это подобно изгибу причудливому арбалета вкруг Сории1 — глаза кастильского бастиона, который глядит, не мигая, в лицо Арагона.2 109
Антонио Мачадо Я видел черту горизонта, далекие дали с дубами, которые темя пригорков венчали, пустынные скалы, луга с благодатной травою, где овцы пасутся, где бык, изнывая от зноя, жует свою жвачку, и берег реки с тополями — под яростным солнцем они — как зеленое пламя; безмолвных, далеких людей и предметов фигуры: чуть видные сверху поденщики, всадники, фуры вон там, на мосту, где под арки, под мощные своды, темнея, светлея, текут серебристые воды Дуэро. Дуэро течет сквозь кастильские земли вначале, потом сквозь Иберии сердце.3 О, сколько печали и чести в безводных просторах, не знавших посева, в равнинах и пустошах, в скалах, где голо и серо, и в тех городах, что утратили славу, в дорогах, где нет постоялых дворов, в мужиках, на порогах оставивших песни, покинувших дом свой навеки и к морю стремящихся, словно кастильские реки! Кастилия, деспот вчерашний,4 одета в отрепья, и ныне считает, что всё, что чужое, — отребье. Чем бредит она? Может, кровью — эпохой отваги, ПО
Поля Кастилии когда сотрясало ее лихорадкою шпаги? Всё движется, облик меняет, уйдя от истока: и море, и горы, и сверху глядящее око; но здесь еще призракам старым открыта дорога — народу, который в войне полагался на Бога. Вчерашняя мать капитанов5 в баталиях жарких, сегодня лишь мачеха нищих, убогих и жалких, Кастилия ныне не та, что гремела когда-то, когда Сид Родриго6 с удачей, с добычей богатой сюда возвращался, и гордо несли его кони прохладу садов валенсийских в подарок короне. Тогда, после битв и побед, утверждающих силу, она у двора покоренья индейцев просила — мать воинов дерзких, неистовых и непреклонных, казну доставлявших в Испанию на галионах7 коронного флота; они неизменно бывали для жертв — вороньем, для врагов — разъяренными львами. Теперь же, вкусив монастырского супа и хлеба, они, любомудры, бесстрастно взирают на небо, и давние грезы окутали их, словно вата; пробьются к ним вопли крикливых торговцев Леванта8 — они и не спросят, в чем дело, не вскочат в тревоге, меж тем как война уже властно стоит на пороге. ill
Антонио Мачадо Кастилия, деспот вчерашний, одета в отрепья, и ныне считает, что всё, что чужое, — отребье. Вот солнце уходит неспешно за край небосклона, и снизу доносятся звуки церковного звона — сейчас на молитву старухи плетутся, сутулясь... Две гибкие ласки мелькнули, исчезли, вернулись взглянуть, любопытствуя, вновь убежали за скалы. В низинах смеркается медленно. Двор постоялый, безлюдный, на белой дороге, откинул затворы, и двери открыты на поле, на темные горы. XCIX. ПО ЗЕМЛЯМ ИСПАНИИ Чтоб изловить, убить добычу было проще, крестьянин здешний жег окрестные деревья, он вырубил вокруг леса, кусты и рощи, как хищник, свел на нет дубняк нагорий древний. Теперь, бросая кров, его уходят дети, уносят бури ил по рекам в ширь морскую, а он всё спину гнет которое столетье, тут, в проклятой степи, блуждая и тоскуя. Он искони из тех, кто полчища овечьи в Эстремадуру1 гнал к обильному подножью, кому в скитаниях ложилась пыль на плечи и солнца жар обжег и вызолотил кожу. 112
Поля Кастилии Костлявый, маленький, измученный, суровый, с глазами хитреца, очерченными властно, как выгиб арбалета, густобровый, проворный, недоверчивый, скуластый. Деревни и поля открыты для несметных пороков и злодейств — так много злобных ныне; как монстры, души их уродливы, и смертных семи грехов они — послушные рабыни. Успех и неуспех равно щемит им сердце, не в радость деньги им, не в горе им несчастье, всегда уязвлены удачею соседской, живут — и вечный страх и зависть взоры застят. Дух дикий здешних мест исполнен злобы хмурой: едва угаснет день, ты видишь — вся равнина заслонена от глаз гигантскою фигурой зловещего стрелка, кецтавра-исполина.2 Здесь воины дрались, смиряли плоть аскеты, не здесь был райский сад с его травою росной, здесь почва для орлов, здесь тот кусок планеты, где Каина в ночи блуждает призрак грозный.3 С. БОГАДЕЛЬНЯ Особняк богадельни в захолустном покое. Оседающий корпус под глухой черепицей, из
Антонио Мачадо где на лето касатки гнезда вьют за стрехою, а зимою воронам до рассвета не спится. Штукатурка фронтона над истертым фасадом, выходящим на север между башен старинных, дождевые потеки по простенкам щербатым и всегдашняя темень... Богадельня в руинах!.. Тронет светом заката пустыри ледяные, догорающим светом в поволоке тумана, и приникнут к оконцам восковые, больные, изумленные лица и глядят неустанно то на дальние взгорья, поведенные синью, то на снег, что кружится, как над свежей могилой, пеленой оседая на застылой равнине, оседая безмолвьем на равнине застылой... CI. ИБЕРИЙСКИЙ БОГ Как лучник старой песни,1 наторелый в двойной игре крапленою колодой ибер готовил впрок саэты-стрелы2 для бога, если градом выбьет всходы, и «Славься!», если божия десница послужит во спасенье и, дав хлебам налиться, вернет сторицей в страдный день осенний. 114
Поля Кастилии «Господь разора! В страхе и надежде, с которыми и в смерти не расстаться, я чту тебя, и до земли — как прежде — мольба склоняет сердце святотатца. Владыка ржи, моим трудом взращенной, ты — всемогущий, я — порабощенный! Господь, в чьей вышней воле июньский дождь, осеннее безгрозье, и вешний холод, леденящий поле, и зной, дотла сжигающий колосья! Владыка радуги над луговиной с овцой в траве зеленой! Владыка яблок с черной сердцевиной! Господь лачуги, вихрем разметенной! Ты наливаешь золотом долины, ты в очаге хранишь огонь багряный и косточку в зеленые маслины ты вкладываешь в ночь на Сан-Хуана!3 Господь, в чьей воле крах и вознесенье, удача и недоля, что дал богатым праздность и везенье, труд и терпенье — перекатной голи! Господь, господь! В заигранной колоде тасуешь ты погоду и ненастье 115
Антонио Мачадо и крутишь семя в их круговороте, как медный грош, поставленный на счастье! Господь и милосердный, и свирепый, двуликий бог сочувствия и крови, — прими монетой, брошенною слепо, мольбу мою, хулу и славословье!» Но, не смиряясь перед алтарями и головой не поникая в горе, провидел он дороги над морями и молвил: — Бог — дорога через море. — Не он ли богом жил превыше боя, подъяв его над твердью, над нищею судьбою, над морем и над смертью? Не с дуба ли его родного края была в костре господнем хворостина, горя и не сгорая в огне пречистом с богом воедино? А ныне?.. Что в нем для веков грядущих! Уже готовы для пенатов новых поляны в темных пущах и свежий хворост в зарослях дубовых. Дремотен и просторен, заждался край наш лемеха кривого, 116
Поля Кастилии и новина уже для божьих зерен под терном и репейником готова. Что ныне?.. Новый день в рассветной рани, за ним — еще неведомые дали. Былое — с нами, будущность — в тумане, ничто еще не внесено в скрижали. Кому открыт испанский бог безвестный? Но верю я, что скоро ибер обточит темный кряж древесный, и встанет под рукой тяжеловесной суровый бог свинцового простора. СИ. БЕРЕГА ДУЭРО Сорийская весна, ты сон святого, смиренный сон на пустоши убогой, который снится страннику без крова, измученному вечною дорогой! Сухие пятна луга в зеленовато-желтой пестрядине, шершавый выгон, пыльный, как дерюга, с понурою овцой посередине. Распаханного дерна унылая полоска на пригорке, 117
Антонио Мачадо где проросли застуженные зерна залогом черствой корки. И камни, терн, утесы в пятнах моха, то снова камни серыми валами, то лысый кряж, спадающий полого... Земля чертополоха под небом с королевскими орлами! Кастилия развалин! Земля моя, недобрая, родная! Как сир и как печален твой хмурый дол от края и до края! Кастилия, надменная с судьбою, Кастилия, крутая в милосердье, рожденная для траура и боя, бессмертная земля, твердыня смерти! Бежала в тень и пряталась равнина, густела мгла, тяжел и фиолетов над тишиной терновника и тмина был шар луны, любимицы поэтов. И в сизых далях не было просветов. Но задрожал, на сизом розовея, огонь звезды, неведомой и ранней, и темный ветер, терпкий от шалфея, ко мне донес речное рокотанье. 118
Поля Кастилии В береговых теснинах, как в оковах, среди изборожденных дубняками отрогов и плешин известняковых, в бою с мостом, с его семью быками, седой поток во тьму кидался грудью и рассекал кастильские безлюдья. Текла твоя вода, отец Дуэро, и будет течь, доколе шуметь весне над ледяною сьеррой и талый снег ручьями гнать на поле, доколе белоглавым великанам снега и грозы сеять по отрогам и солнцу загораться за туманом, Роландовым отсвечивая рогом!..1 И не был ли старинный романсеро2 сном нищего певца на гребне склона? И, может, вся Кастилия, Дуэро, уходит, как и ты, в морское лоно? ст. ДУБРАВЫ Сеньорам Масриера1 На кастильских горных склонах, на холмах светло-зеленых, у равнинных тихих вод 119
Антонио Мачадо в сонных зарослях осоки, — неказистый, невысокий, всюду летний дуб растет. Почему тебя, дубрава, неизменно с давних пор восхвалять имеет право лишь топор? Скальный дуб — война и мощь, с кроной — гривой львиной, исполин испанских рощ над равниной, и над горною грядой он, всевластный и надменный,2 возвышается главой. Скальный дуб — атлет могучий, он к любой привычен круче, с силами природы в споре вечный победитель — он. А сосна — гора и море, и земля, и небосклон. Пальма — солнце и песок, даль пустыни, жажда; грезой светло-синей — ключевой воды поток. 120
Поля Кастилии Бук — старинное сказанье о сраженьях и кровавом злодеянье под его широкой сенью.3 И навряд ли кто-то может на него взглянуть без дрожи. Тополь — лира вешних дней в нежной музыке ветвей, тополь — берег над рекой, над водой прозрачной, чистой иль над заводью тенистой. Вдаль бежит вода речная вдоль полей, отражая кроны стройных тополей. Вязы парка городского детство нам напомнят снова. Как любили мы играть в их тени в былые дни! А теперь нам в их тени — посидеть да повздыхать. Эвкалипт весною ранней дарит листьев аромат, и цветов благоуханье 121
Антонио Мачадо апельсинный дарит сад; ветки яблонь одаряют сочными плодами летом; элегантным силуэтом кипарисы взор пленяют. Ты же скуп на подарки, летний дуб. Не порадуешь веселой песней над землею голой. Желудями не богат, не высок, не щедр, не строен. Не бунтарь ты и не воин. Ствол коряв и узловат. И свет солнца утром ранним не приветствуешь сверканьем ни темно-зеленой кроны, ни цветов желто-зеленых. Взор людской не привлекаешь стройностью и красотой, но тенистою листвой ты прохожих одаряешь. Скудной почвой ты рожден, и корнями непреложно знаешь лишь один закон: жить, покуда жить возможно.
Поля Кастилии Ты поистине творенье, стойкий дуб, земли самой; тех полей, где в озлобленье кружится метель зимой, где в июле душный зной, где неполноводны реки. Ты — навеки над испанскою землей. Вопреки всему ты снова вырастаешь непреклонно на камнях холма крутого и над степью Арагона,4 над хребтами Пиренеев, над отрогами Памплоны,5 среди снежных гор темнеет твой резной покров зеленый, возле крепости старинной, вдоль полей Эстремадуры,6 неприветливых и хмурых, над кастильскою равниной, над толедскою волною7 и над берегом Дуэро, где рождался романсеро,8 ты шумишь густой листвою, и над кордовской землей мавританской9 — голос твой; астурийскими горами10 123
Антонио Мачадо на морское побережье ты выходишь, кроной свежей наклоняясь над песками, и в горах Гуадаррамы11 вырастаешь ты, упрямый; столь прекрасный и тенистый над равниной пропыленной, ярым солнцем изнуренной, каменистой... Да, дубравы, вас не раз на холстах изображали: королевская охота, лошадей, борзых — без счета; и поэты славу тем себе стяжали, что в стихах пересказали те же самые сюжеты... Но для наших деревень вы — тепло жилищ и тень. Для крестьянских очагов в сумерках зимы суровой ваши ветви станут снова славною охапкой дров.
Поля Кастилии CIV Это ты, Гуадаррама, друг мой давний? Сьерра серых скал и снеговых вершин. В сумерках вечернего Мадрида я душой с тобой бывал един. Я сегодня — на твоих отрогах, — и в лазоревом сиянье дня вижу: тысячами солнц искрятся камни гор, дождавшихся меня. Дорога на Балсаин,х 1911 CV. АПРЕЛЬ ПРИДЕТ, ВОДОЙ ЗАЛЬЕТ Апрель придет, водой зальет. И ветер мокрый, и клоками лазури между облаками проглядывает небосвод. Дождь с солнцем. Вдруг у окоема громаду тучи сизой зигзагом молнии прожгло и докатился отзвук грома. И струйки тянутся с карниза, дробятся капли о стекло. 125
Антонио Мачадо Дождь сеет мелко; как в тумане всплывает на переднем плане зеленый луговой ковер, размыто рощи очертанье, исчез далекий контур гор. А дождевые нити косо срезают лиственный пушок и гонят волны поперек широкого речного плеса. Еще из тучи хлещет справа на сад и бурые посевы, но солнце вынырнуло слева, сверкая в лужах, над дубравой. Дождь с солнцем. То слепящий свет зальет поля, то тень затянет. Куда-то холм зеленый канет, скалы возникнет силуэт. То высвечены, то из тени едва видны ряды строений: домишки, хлев, амбар дощатый. А к сьеррам, серым и туманным, как хлопья пепла или ваты, проходят тучи караваном. 126
Поля Кастилии CVI. БЕЗУМЕЦ Осенний вечер, чахлый и холодный,1 закат на тучах полосою мутной, и над землей бесплодной кентавра тень блуждает бесприютно.2 Безумец каменистою тропою, меж тополей, идет — в сопровожденье безумья своего и своей тени, и громко говорит с самим собою. Видны вдали над голой степью склоны холмов, поросших дроком, ежевикой, а выше — темных рощ дубовых кроны, венчающие горы сьерры дикой. Безумец вопиет, в плену виденья, сопровождаемый своею тенью.3 В лохмотьях, грязный, со спутанными волосами, изможденный, и на лице, гримасой искаженном, глаза горят с неистовостью страстной. Прочь, прочь от города... Бежать скорее от грубой брани торговцев, что цепной собаки злее, от гогота юнцов, от истязаний! 127
Антонио Мачадо Идет безумец Божией землею. А вдалеке, над скудным полем хмурым с пожухлою травой, с бурьяном бурым, — сон ириса, сверкающий зарею. Прочь, прочь от города... Нет ярости предела. Убогая душа, худое тело. Он по дорогам горестей ступает, гнетет его больную душу что-то. Безумец, грех чужой он искупает. О разум, темный разум идиота! <1913> CVII. ИКОНОГРАФИЧЕСКАЯ ФАНТАЗИЯ Хотя его не назовете старым, он лыс, и светится, желтея, темя. Изрезан лоб морщинами недаром — привык в раздумьях проводить он время. Скуласт, и подбородок острым клином, цвет губ едва ли не чрезмерно красный. Он флорентийским мастерам старинным1 моделью мог бы послужить прекрасной. Хоть кажется подчас: еще немного — и с губ слетит улыбка озорная, — 128
Поля Кастилии он смотрит испытующе и строго, вас острым взглядом зорких глаз пронзая. Задумчиво проводит он рукою по древней книги выцветшим страницам. Свет в зеркале закатной полосою дремотно золотится. Отроги гор со склонами крутыми, холмы... Земля, возлюбленная нами, людьми: поэтами или святыми, и воронами, и орлами. Сверкает ярко за окном балконным небесный склон оранжевым закатом, вечерний луч скользит по запыленным, в углу стоящим латам. CVIII. ПРЕСТУПНИК Подсудимый, бледный, с кожей гладкой и со взглядом злым, как пламя, дерзким, несовместным с кроткою повадкой и с обличьем детским. Он привык, пока он был семинаристом, вниз глядеть, как бы потупив очи долу иль молитвенник читая с рвеньем истым. 129
Антонио Мачадо Повторявший: — Пресвятой Марии слава! Ей, заступнице за грешников, осанна! — получивший степень бакалавра, совершил он, в ожиданье сана, злодеянье гнусное. Устал он заниматься текстами святыми, и ему внезапно жалко стало лет минувших, отданных латыни. Он влюбился в девушку — и грозно страсть хмельная в парне забродила, словно сок янтарный спелых гроздьев, и жестокость в сердце пробудила. Мать с отцом приснились: увидал он в отсвете очажных красных углей стариков с землей и капиталом, работяг с крестьянской кожей смуглой. О наследство! Белый цвет на вишнях и орешник — сад семейный, старый, золотой поток с полей пшеничных, до краев заполнивший амбары! И топор он вспомнил — острый, тяжкий, на стене висевший, — тот, что грубо тело дерева рубил с оттяжкой и дровами делал ветви дуба. 130
Поля Кастилии Пред убийцей — траура суровей одеянья судей важных, и одной чертой чернеют брови хмурых простолюдинов-присяжных. Адвокат ораторствует страстно, в такт стуча по кафедре рукою, писарь гонит строчку за строкою, прокурор же, протокол листая, слушает защиту безучастно, выспренние речи презирая, стекла золотых очков устало кончиками пальцев протирая. Юный ворон бредит снисхожденьем. — Парня вздернут, — так считает пристав. А народ, сырье для казней, с вожделеньем ждет, чтоб злу досталось от юристов. CIX. ОСЕННИЙ РАССВЕТ Хулио Ромеро де Торресу1 Эта долгая дорога, серый камень сьерры дикой, в стороне, неподалеку — черные быки. И снова: дрок, бурьян и ежевика. 131
Антонио Мачадо От росы всё тяжелее стебли трав. И над рекою — тополиная аллея узкой лентой золотою. Луч рассветный — в выси горней, в синей дымке дальний склон, на пустой дороге горной — лишь охотник; и борзые — в нетерпенье: скоро гон. <1909> СХ. В ПОЕЗДЕ Снова поезд, снова дорога. (Третий класс, как всегда, жестковато — ну что ж, не беда.) Багажа у меня немного. По ночам не тянет ко сну, порой лишь слегка вздремну. А днем я считаю мосты, пробегающие кусты, сна — ни в одном глазу. Еду и радость с собой везу. Уезжать... это счастье ни с чем не сравнимо, Лондон, Мадрид, Понферрада1 — все города хороши, если ты проезжаешь мимо, а приедешь — и ничего для души. 132
Поля Кастилии Мечты и дорога... Сизый дымок... Не от дыма ли в горле комок? Раньше всё было иначе — путешествовали на кляче. А осел? Понятливей нет скотинки — знает все камушки, все тропинки. Платформы, пути, города... Куда мы все едем? И приедем — куда?.. Монахиня против меня — до чего же красива! На диво! .. .Ты, страдая, к надежде пришла и обрела эту тихую ясность чела. На тебя снизошла благодать, ты вручила душу и тело Господу, ибо не захотела матерью грешников стать. Но ты неизменно по-матерински нежна; так будь же благословенна, девственная жена! Я любуюсь дивным лицом под полотняным чепцом. Щеки — желтые лилии — когда-то алыми были, но цветенью вослед пламя тебя обожгло, 133
Антонио Мачадо и теперь, пылая светло, ты — свет, негасимый свет... А невеста моя — о жалость! — рассталась со мной и с сыном цирюльника обвенчалась.2 Дорога, дорога... Равномерно и четко колеса стучат и скрипят тормоза. У паровоза кашель — открылась чахотка. В небе зарницы — видно, будет гроза. <1909> CXI. ЛЕТНЯЯ НОЧЬ Ночь летняя прозрачна и тиха, и, широко раскрыв во сне балконы, на площади старинной спят дома, усталая деревня спит спокойно. Тенями каменных скамеек и стволов акаций, кленов, словно сетью черной, прямоугольник площади пустой по белому песку расчерчен четко. И светел циферблат часов на башне, и лунный диск сияет сквозь деревья. Я здесь совсем один. Один, как призрак, бреду по спящим улицам деревни.1 <1912> 134
Поля Кастилии СХИ. ПАСХАЛЬНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ Видите: над зеленеющим полем радуга жизни повисла, сверкая? Юные девы, любовь вы найдете там, где в горах бьет вода ключевая, там, где она и смеется, и грезит, и о любви поет, не смолкая. Тьма до рождения нас окружает, смерть ослепляет могильною мглою; но с ваших рук пусть увидят младенцы солнечный свет над весенней землею. Пусть молоко ваше пьют те, кто станет в поте лица в мире грешном трудиться. Празднуйте светлое воскресенье, матери тех, кто должен родиться! Белые аисты в гнезда на крышах ваших домов прилетят ранним утром. Серые скалы, прогретые солнцем, мох покрывает ковром изумрудным; над молодою травой черной тенью бык на опушке дубравы мелькает; в горы всё выше, сняв бурую куртку, стадо овечье пастух погоняет. <1909> 135
Антонио Мачадо СХШ. ПОЛЯ СОРИИ I Суровая сорийская земля. Словно в раздумье, по пригоркам серым, лугам уже зеленым и холмам, по голым сьеррам весна проходит, маргаритки в траву роняя. Земля не оживает, спят поля. Апрель, а всё еще спина Монкайо1 покрыта снегом. Прохожий шарфом прикрывает рот, и, в длинный плащ завернутый, с собакой, пастух за стадом медленно бредет. и Вот пашни лоскутками бурой шерсти, сад, пчельник; между пепельных утесов, на клочьях темной зелени белея, пасется стадо мериносов.2 Всё это на Аркадию похоже3 из снов, какие в детстве снятся. Вдали, на придорожных тополях, негибкие еще, как бы курятся зеленым паром ветки — это листья. А по краям и склонам балок 136
Поля Кастилии оделась белым цветом ежевика и голубеют крапинки фиалок. ш Холмисто поле, и дороги неторопливых путников скрывают; лишь вдалеке на серых мулах фигурки их плебейские всплывают под тучами и пятнами ложатся на золотистый холст заката. Но если поглядеть вокруг с горы, со скал, где в гнездах прячутся орлята, — там, под обвалом стали и кармина, на серебре долин свинец холмов, и всё обрамлено лиловой сьеррой под шапкой розовеющих снегов. IV На сумеречном небе силуэты... Начало осени. В одной упряжке два медленных вола бредут по склону холма; их головы, черны и тяжки, пригнулись под ярмом. Между их шей сплетенная из тростника и дрока корзина — колыбель младенца. За упряжью, склонившись одиноко, идет крестьянин, а за ним жена 137
Антонио Мачадо в распахнутые борозды неспешно бросает семена. Под тучей глыбящейся, пламенея в зеленом сумраке заката, тени становятся всё уже и длиннее. v Снег. Дверь трактира приоткрыта в поле. За нею видно пламя очага и котелок, где закипает олья.4 А над полями всё метет пурга. Январский ветер, злобный и унылый, пытается скрутить в бараний рог снег, падающий, словно на могилу, на белизну равнины и дорог. Седой старик, покашливая глухо и сгорбившись, сидит перед огнем. Порой вздыхая, сучит шерсть старуха, с ней рядом внучка занята шитьем. Был сын у стариков, пастух; пустился он в дальний путь однажды, да в пургу ночной порой с тропы, наверно, сбился, и сьерра погребла его в снегу. У очага пустует табуретка. Лоб старика в морщинах — как кора древесная, — а меж бровей отметка, похожая на след от топора.5 138
Поля Кастилии Старуха смотрит в поле, словно сына заслышав приближающийся шаг. Но и дорога, и поля пустынны. Метель не унимается никак. А девочка, обкусывая нитки, перед собой вдруг видит вешний луг: гудят шмели, белеют маргаритки и слышен щебет птиц и смех подруг. VI Сория, где зимы хмуры, голова Эстремадуры.6 Над Дуэро спят старинной серой крепости руины. Город с ветхими стенами, с почерневшими домами! Мертвый город феодалов, егерей, солдат, порталов со щитами ста фамилий благородных; город тощих и голодных псов с поджатыми хвостами, что снуют по закоулкам сонным, а ночами вторят гулким завыванием воронам. 139
Антонио Мачадо Вот часы на консистории7 бьют. И снова ночь безгласна. Дочь земли кастильской, Сория, под луной ты так прекрасна! VII Посеребренные холмы, лиловый скальник, пепельные глыбы, через которые Дуэро чертит свои лукообразные изгибы, плешины сьерры, белые дороги, дубы нагие, тополя в низине, вдоль побережья, сумерки земли воинственной и сокровенной, ныне вы грусть моя, которая и есть любовь, вы у меня в груди, поля сорийские, где скал не перечесть, где словно спят в преддверии зимы утесов пепельные глыбы, посеребренные холмы. VIII Вновь в золоте я вижу тополя дорогой, что идет над берегами Дуэро, от Сан-Поло к Сан-Сатурьо,8 за древними сорийскими стенами, оплотом земли кастильской против Арагона. 140
Поля Кастилии Речные тополя — подует ветер, и зазвучат сухие кроны, аккомпанируя волне. Я вижу на стволах клейменых инициалы — это имена, и цифры — даты встреч влюбленных. Вчера лишь, тополя любви, вы пели, наполненные соловьями, а завтра, словно лира, изогнетесь под пряными весенними ветрами. Вас, тополя, глядящие в Дуэро, который волны медленные катит, я в сердце уношу, и вы со мной пребудете, покуда жизни хватит. IX Со мною, Сория, твои поля, тишь вечеров и синий контур сьерры, речные тополя — зеленый сон твоей земли, земли скупой и серой, и острая, щемящая тоска старинных башен, улочек пустынных. Навек всё это в душу мне запало. Иль поднялось из недр ее глубинных? Народ Нумансии,9 хранящий бога, как христиане первые хранили, пусть солнца свет твою омоет душу и радость даст тебе и изобилье. 141
Антонио Мачадо CXIV. ЗЕМЛЯ АЛЬВАРГОНСАЛЕСА Поэту Хуану Рамону Хименесу1 I Альваргонсалес, хозяин усадьбы средних размеров (по общим понятьям — достаток, по здешним — богатство сверх меры), совсем молодым в Берланге2 на ярмарке в праздник влюбился и в первый же год знакомства на избранной им женился. Была их свадьба роскошной; кто видел ее, не забудет, а после в своей деревне устроил он праздник людям: волынки, бубны и флейта, гитары разных фасонов, фейерверк на манер валенсийский и танцы, как в Арагоне. и Был счастлив Альваргонсалес, любя свою землю душевно. От брака три сына родились, а это — богатство в деревне. Когда подросли, приставил 142
Поля Кастилии он старшего к огороду, второго к своим мериносам, а младшего церкви отдал. ш У Каина много крови наследует пахарей племя, и зависть в крестьянском доме раздоров посеяла семя. Женились два старших сына: от снох вражду и обиды увидел Альваргонсалес, внучат еще не увидев. Для алчности деревенской наследство и смерть неразлучны: тому, что имеют, не рады, а жаждут того, что получат. Любви церковная мудрость не вызвала в младшем сыне, — красивых девушек страстно предпочитал он латыни, и рясу он сбросил, уехал в заморский край за удачей. Мать слезы лила; в завещанье отец ему долю назначил. 143
Антонио Мачадо IV Изрезали лоб загорелый, нахмуренный лоб, морщины, и синие тени густеют под злым серебром щетины. В осеннее утро вышел из дома Альваргонсалес, борзых он не взял с собою, собаки дома остались. Задумчиво и печально аллеей он шел золотистой, шел долго, пока не увидел источник с водою чистой. Покрыв одеялом камни, на берег он опустился и, песней воды убаюкан, в глубокий сон погрузился. СОН I Увидел Альваргонсалес, как Иаков, лестницу выше горы и тучи — до неба, и был ему голос свыше.3 144
Поля Кастилии А феи-прядилыцицы тут же меж ярко-белой кудели и золоторунной пряжи моток весь черный продели.4 п Вот трое детей играют у дома перед забором; со старшими прыгает рядом большой чернокрылый ворон. Жена поглядит, улыбнется и снова шьет, напевая. — Что делаете вы, дети? — Не смотрят и не отвечают. — Ступайте на гору, дети, пока еще ночь за горами; ковыль наберите охапкой, зажжете мне доброе пламя. ш Дрова в очаге домашнем лежат аккуратно рядами, и старший хочет разжечь их, но не разгорается пламя. — Отец, огонь не зажегся, ковыль отсырел под дождями. — 145
Антонио Мачадо Второй помочь ему хочет, собрал он ветки и щепки и сунул в дубовые чурки, но искра погасла в пепле. Подходит младший и в кухне большой огонь разжигает под черным куполом печки, и пламя весь дом освещает. IV Альваргонсалес доволен, прижал он младшего к сердцу, сажает его на колени. — В руках твоих пламя не меркнет; хоть ты последним родился, но в сердце моем ты первый. — Тут оба старших отходят за край сновиденья и тают. Но между двумя беглецами железный топор сверкает. В ТОТ ВЕЧЕР I Над ширью полей обнаженных луна полнощекая встала,
Поля Кастилии запятнана облаком круглым, огромным, багряно-алым. Шагали два старших сына Альваргонсалеса молча, отца они увидали, он спал у воды неумолчной. II Лицо отца исказилось, всё резче он брови сдвигает; черта меж бровей, как зарубка, какую топор оставляет. Во сне сыновья его колют кинжалами без сожаленья; и вот он проснулся и видит, что правда — его сновиденье. ш С водой ключевою рядом скончался Альваргонсалес. Четыре кинжальных раны в боку у него остались, а в шею топор вонзился, и кровь оттуда хлестала. Про черное дело в поле вода говорит, струится, а двое убийц убегают, 147
Антонио Мачадо чтоб в буковой роще скрыться. До Черных Вод, где Дуэро свои питает истоки,5 несут мертвеца, оставляя кровавый след по дороге, и в эту бездонную воду, чтоб тайну она сокрыла, к ногам привязавши камень, бросают отца, как в могилу. IV Нашлось с источником рядом забытое одеяло, а дальше до буковой рощи кровавая струйка бежала. В деревне никто не решался приблизиться к Черным Водам; искать там было б напрасно: багры до дна не доходят. Бродил коробейник в округе, его во всем обвинили, в Даурии6 арестовали и смертью позорной казнили. v За месяцем месяц проходит — и мать от горя скончалась. 148
Поля Кастилии В гробу, говорят очевидцы, она за лицо держалась руками, сведенными смертью: лицо она спрятать старалась. VI И вот сыновьям достались и хлевы, и огороды, поля под пшеницей и рожью, трава на лугах плодородных, и улей на очень старом расщепленном молнией вязе, злой пес, две упряжки мулов, и овцы — тысяча разом. ЧТО БЫЛО ПОТОМ I Уже зацвела ежевика и сливы в садах побелели, уже золотистые пчелы от ульев к цветам полетели, и аисты в гнездах, венчая церковные башни упрямо, уже стоят неподвижно изогнутыми крюками. Уже придорожные вязы 149
Антонио Мачадо и тополя над ручьями, что ищут отца — Дуэро, покрылись зеленью снова; а небо прозрачно и сине, и горы без снега лиловы. Альваргонсалеса землю заполнит богатство собою, а тот, кто вспахал ее, умер, но спит он не под землею. и На дивной земле испанской, в сухой, воинственной, нежной Кастилье, где длинные реки, есть горы, и цепи их смежны. Из Бургоса в Сорию едешь, — они как редуты и в шлемы как будто одеты, и гребнем стоит Урбион надо всеми.7 ш Крутой тропинкой два сына Альваргонсалеса едут к дороге, из Сальдуэро проложенной в Коваледу, на бурых мулах верхами в сосновом лесу Винуэсы8 вдогонку за стадом, чтоб стадо
Поля Кастилии домой пригнать из-за леса. Скача по сосновым рощам, свой длинный день начинают; к верховьям Дуэро едут, и каменный мост оставляют они за собой и службы роскошной виллы в именье «индейцев» праздных.9 В долине река звенит неизменно. Стучат по камням копыта под рокот воды веселой. На том берегу Дуэро поет страдальческий голос: «Альваргонсалеса землю заполнит богатство собою, а тот, кто вспахал эту землю, не спит, не спит под землею». IV Вот место, где лес сгустился, сосна с сосною сомкнулась, и старший — он ехал первым — пришпорил бурого мула, сказал: — Поедем скорее, две с лишним лиги осталось10 по лесу, проехать их надо, пока нас ночь не застала. — 151
Антонио Мачадо Два сына крестьянских, рожденных для жизни грубой, суровой, дрожат на горе под вечер, припомнив день из былого. Из чащи глухого леса доносится песенка снова: «Альваргонсалеса землю заполнит богатство собою, а тот, кто вспахал эту землю, не спит, не спит под землею». v Дорога из Сальдуэро по берегу пролегает, по обе стороны реку сосновый лес окаймляет, и тем обрывистей скалы, чем уже долина речная. В лесу огромные сосны гигантские кроны вздымают, ползут обнаженные корни, в большие камни впиваясь. У сосен, что помоложе, стволы серебристы, и зелень синеет; у старых сосен, как язвами, ствол изъеден, а мхи и седой лишайник
Поля Кастилии ползут по стволам утолщенным. Заполнив долину, сосны уходят за гребни, на склоны. Хуан — тот, что старше — промолвил: — Взгляни, брат, вблизи Урбиона пасет коров Блас Антоньо? Ох, ехать еще далеко нам. — Когда к Урбиону подъедем, дорогу мы можем срезать: нам надо свернуть на тропинку на Черные Воды лесом и спустимся по перевалу Святой Инее к Винуэсе. — Ну, место! И хуже дорога. Клянусь, не хотел бы еще раз их видеть. Давай в Коваледе, где пишем свои договоры, мы ночь проведем и долиной вернемся домой на рассвете. Кто хочет здесь срезать дорогу, собьется с нее, не заметив. — И скачут, и скачут братья по самому берегу, глядя, как лес вековой перед ними, чем дальше, всё непроглядней. 153
Антонио Мачадо Большие скалистые гряды от них горизонт закрывают, вода здесь бежит вприпрыжку, поет, не то вспоминает: «Альваргонсалеса землю заполнит богатство собою, а тот, кто вспахал эту землю, не спит, не спит под землею». КАРА I У алчности есть всё на свете: загон, где овец запирают, амбар, где пшеница сохранна, для денег — мошна большая и лапы с когтями, но нету тех рук, что пахать умеют. Что год обильный приносит, то скудный сразу развеет. и Взошли кровавые маки, и всходам пришлось потесниться; потом спорынья сгноила колосья овса и пшеницы; 154
Поля Кастилии в цвету запоздалым морозом побило плодовые разом; болезнь на овец напала от чар и дурного глаза. Альваргонсалесов старших в земле Господь проклинает: за скудным — долгие годы большой нищеты наступают. ш Однажды зимнею ночью метель разыгралась не в шутку. Огонь стерегут полумертвый Альваргонсалесы чутко. Всё то же воспоминанье сковало их мысли властно, и глаз с очага не сводят, где угли вот-вот погаснут. Ни дров, ни сна, ни занятья. Мороз леденит бессонных, а ночь долга, и светильник дымит на стене закопченной. Колеблется пламя от ветра, бросая свет красноватый на лица убийц обоих, задумчивостью объятых. И старший Альваргонсалес 155
Антонио Мачадо молчанье нарушил с усильем, воскликнул он с хриплым вздохом: — Какое зло мы свершили! — В ворота ударил ветер, калиткой тряхнул он с силой, а после в трубе над печкой протяжно и гулко завыл он. Опять наступило молчанье, лишь время от времени в стылом холодном воздухе искры летят с фитиля, как мошки. Второй отвечает брату: — Давай забудем о прошлом! ПУТНИК I Такою же ночью ветер кору тополей стегает. От снега земля побелела, он падает, не унимаясь. Верхом на лошади едет в метель по дороге мужчина; до самых глаз он закутан накидкой черной и длинной. В деревню въехав, он прямо к Альваргонсалесам мчится,
Поля Кастилии к воротам дома подъехав, с коня не сходя, стучится. II Услышали братья, как кто-то в их дверь молотком ударяет и конь по камням в нетерпенье копытами переступает, и оба от изумленья и страха глаза поднимают. — Кто там? Отвечай! — закричали. — Мигель! — вот ответ нежданный. И это был путника голос, уплывшего в дальние страны. ш Открылись ворота, всадник на лошади въехал высокой и спрыгнул на землю. Снегом его занесло дорогой. В молчанье поплакал путник в объятьях братьев немного. Коня одному он отдал, накидку и шляпу — другому. Спеша у огня согреться, пошел он к крестьянскому дому. 157
Антонио Мачадо IV Искателем приключений был в детстве младший из братьев. Уехав в заморские страны, вернулся «индейцем» богатым. Ворсисто-бархатный черный наряд дорогого покроя, на талии крепко прилажен широкий кожаный пояс, а толстая цепь золотая огнем на груди блестела. Мужчина высокий и сильный, с лицом дочерна загорелым, глядел он глазами большими и черными, полными грусти; на выпуклый лоб, как шапка, спадали волосы густо. Он — сын-удачник, он — барин крестьянского происхожденья, которому счастье приносит и власть, и любовь, и деньги. Из братьев троих, конечно, Мигель был самый красивый; уродуют старшего брови, — они срослись без разрыва на низком лбу; а второго глаза удивительно портят:
Поля Кастилии свирепы, мрачны, беспокойны и только в сторону смотрят. V Три брата родных в молчанье на жалкий очаг взирают; уж смерклось, а темной ночью мороз и ветер крепчают. — Что, дров у вас, братья, не стало? — спросил Мигель. Отвечает: — Не стало, — старший. Тут чудом извне человек открывает тяжелую дверь на запоре с двойной железной скобою. Точь-в-точь как отец покойный, с лица вошедший собою. Венец золотого света вокруг седины его брезжит. Вязанка дров за плечами, в руках — топор из железа. «ИНДЕЕЦ» I Кусок той земли проклятой у братьев своих несчастливых 159
Антонио Мачадо купил Мигель: состоянье Мигель из Америки вывез; а золото ярче и в поле дурном, чем если зарыто, в руке бедняка оно чище, чем если в копилке скрыто. «Индеец» взялся за работу на поле с упорством и страстью, а старшие бились, как прежде, на малых своих участках. И вот на поля Мигеля с зерном золотого цвета, с колосьями налитыми пришло плодородное лето; и вот обходит деревни молва, что чудо свершилось, и снова, как прежде, проклятье поля убийц поразило. И вот про черное дело сложилась песня, как память: «Лежал он с источником рядом, исколот ножами. Злой смертью он умер, злыми убит сыновьями. В бездонные Черные Воды
Поля Кастилии они его бросили сами. Не спит, не спит под землею, кто землю вспахал руками». и Спокойным вечером светлым, ведя борзых быстроногих, с ружьем на ремне за спиною Мигель, идя по дороге в тени тополей зеленых к далеким горам синекрылым, услышал голос поющий: «В земле не нашел он могилы. Под соснами в темной долине у Ревинуэсы до Черных Вод дотащили отца покойного лесом». ДОМ I Альваргонсалесы жили в запущенном доме и древнем. Четыре окна как щелки, лишь сто шагов до деревни. Стоят по бокам два вяза — гигантские часовые, 161
Антонио Мачадо и тень дают они летом, а осенью листья сухие. То пахарей дом, земледельцев, плебеев, хотя и с деньгами, и если распахнуты двери, а ты проходишь полями, очаг дымящийся видишь с торчащими криво камнями. Пылают угли под пеплом, и в глиняных двух горшочках двум семьям на пропитанье похлебка кипит и клокочет. Направо — хлев и конюшня, налево — плодовый садик и пасека небольшая, а шаткая лесенка сзади ведет на две половины жилых помещений усадьбы. Альваргонсалесы оба там с женами обитают, и в доме отцовском двум парам с избытком места хватает, хоть в каждой семье по сыну уже давно подрастает.
Поля Кастилии В отдельной горенке, — смотрит она на садик плодовый, — есть стол с дубовой доскою, обтянутой кожей коровьей, два кресла, черные счеты (костяшки с тарелку) на стенке и ржавые шпоры на сбитом из теса ларе деревенском. В забытой горенке этой теперь Мигель проживает. Отсюда отцы и деды смотрели, как сад расцветает, и аист так четок на небе, на небе синего мая: когда раскрываются розы и вся ежевика в белом, своих малышей он учит летать на крыльях несмелых. А в ночи жаркого лета, когда от зноя не спали, в окне соловьиным трелям, и сладким и нежным, внимали. Здесь старый Альваргонсалес, гордясь огородом и полем, а также любовью близких, мечтал о высокой доле. 163
Антонио Мачадо Когда на руках материнских он первенца видел с веселым смеющимся личиком нежным, — как солнечный луч, каждый волос, — и крохотными руками так жадно тянулся малышка и к темно-лиловым сливам, и к ярко алеющим вишням, то в этот сияющий, кроткий, хороший осенний вечер он думал, что может быть счастлив вполне человек на свете. А нынче в народе поется, и песня по селам мчится: «О дом, где отца не стало! Беда в тебе приключится. То дом убийц, — пусть отныне никто в твою дверь не стучится!» И Осенний вечер, и в роще, совсем золотой и прохладной, уже соловьев не осталось, уже замолкла цикада. Последние ласточки в поле, боясь перелетов дальних, 164
Поля Кастилии погибнут, а аисты ночью из гнезд, сплетенных из дрока на башнях и колокольнях, уже улетели. Над домом Альваргонсалесов с вязов срывает ветер нескромный охапками листья. Однако у трех акаций тенистых на паперти за решеткой еще зеленые листья, и время от времени с веток в своей скорлупе иглистой каштаны падают наземь, и снова у роз — цветенье, и травы весело встали на ярких лугах осенних. На склонах и косогорах, на кочках, среди расщелин с травой, сгоревшею летом, соседствует свежая зелень; на лысых холмах высоких, на скалах голых, суровых клубятся, свиваясь вместе, napbiÜ облаков свинцовых; поблекла, гниет ежевика в гигантском лесу сосновом, 165
Антонио Мачадо и папоротник желтеет; вода бежит, прибывает по балкам и по оврагам, отца Дуэро вздувая. Земля серебром отливает и тусклым свинцом суровым; всё в пятнах ржавчины красной, всё залито светом лиловым. Альваргонсалеса земли там, в сердце Испании нашей, и нищи и так печальны, что есть душа у них даже!] 1 Степь голая, волки воют на ясный месяц и бродят от рощи к роще; утесы и скалы в местах бесплодных; скелет на скалах белеет, стервятниками обглодан; поля бедны, одиноки, дорог и харчевен не сыщешь, — поля нищеты проклятой, поля моей родины нищей! 166
Поля Кастилии ЗЕМЛЯ I В одно осеннее утро, когда пары поднимают, Хуан и «индеец» мулов в упряжки свои запрягают. Мартин в огороде остался, он там сорняки вырывает. и В одно осеннее утро, когда на полях все пашут, по холмику, — виден он ясно на утреннем небе, — упряжка Хуановых бурых мулов вперед продвигается тяжко. Репейник с чертополохом, лопух и какие-то прутья вросли в проклятую землю, — ни заступ, ни нож не берут их. Напрасно врезается лемех кривого дубового плуга глубоко в землю; похоже, что движется он по кругу: он вскроет землю, и тотчас она смыкается туго. 167
Антонио Мачадо «Когда убийца за плугом, — не пахота, а кручина: еще борозды не проложит, как лоб прорежет морщина». ш Мартин, — в огороде он рылся, — устав от своей работы, на миг оперся на мотыгу; покрылось холодным потом его лицо. На востоке луна полнощекая встала, запятнана облаком красным; свой свет она изливала на изгородь. В жилах Мартина от ужаса кровь застыла. Он в землю вонзил мотыгу, и кровью мотыга покрылась. IV Купил «индеец» ту землю, где он когда-то родился, на девушке очень богатой и очень красивой женился.
Поля Кастилии Он стал владельцем усадьбы Альваргонсалеса; братья ему всё продали: поле, и дом, и улей, и садик. УБИЙЦЫ I Хуан и Мартин, два старших Альваргонсалеса, в трудный поход к верховьям Дуэро отправились ранним утром. Звезда на утреннем небе, высоком и синем, горела. Туман, уже розовея, клубился, густой и белый, в долинах, в оврагах, и тучи свинцовые, словно чалмою, большой Урбион, где родится Дуэро, накрыли собою. Они к источнику вышли. Вода бежала, звучала, как будто рассказ о были уж в тысячный раз начинала и тысячу раз повторяться ей в будущем предстояло. 169
Антонио Мачадо Бежала вода, повторяя: — Свершилось при мне преступленье, и рядом со мной для кого-то не стала ли жизнь преступленьем? — Проходят мимо два брата, вода упорно лепечет: — Уснул с источником рядом Альваргонсалес под вечер. и Хуан говорит Мартину: — Когда я вчера возвращался домой, то при лунном свете мне чудом сад показался. Вдали, среди роз, разглядел я: к земле человек наклонился, в руке человека ярко серебряный серп засветился. Потом распрямил он спину, лицо отвернул, и по саду он раз, и другой, и третий шагнул, на меня не глядя. Он был седой, даже белый. Он снова в земле копался. Луна большая сияла, и чудом мне сад показался. 170
Поля Кастилии III Спустились они с перевала Святой Инее; так подходит печальный, пасмурный вечер, ноябрьский вечер холодный. Идут они молча дальше тропинкой на Черные Воды. IV На землю спустился вечер; меж буков древних и хилых и сосен столетних солнце багряное просочилось. В лесу громоздятся скалы, набросанные в беспорядке; здесь — яма ощеренной пасти и лапы чудовищ гадких; там — горб бесформенно-грозный, а там — раздутое брюхо, зловещие злые рыла и челюсть с клыком и ухом; и ветки, и пни, и скалы, и скалы, и пни, и хвоя. А ночь и страх по оврагам таятся вместе с водою. 171
Антонио Мачадо V Тут волк показался, как угли, глаза его ярко горели. А ночь была темной, сырою, и тучи в небе летели. Два брата хотели вернуться, и чаща ответила воем. Сто глаз свирепых пылало в лесу у них за спиною. VI Пришли к верховьям убийцы, пришли они к Черным Водам, к воде, немой и прозрачной, вкруг скал огромных, холодных; вверху ястреба гнездятся, и эхо спит, выжидая; чтоб выпить воды кристальной, орлы сюда прилетают; здесь жажду свою косуля, олень и кабан утоляют; вода чиста, молчалива, и вечность она отражает; вода бесстрастна и звезды на лоне своем охраняет. — Отец! — они закричали 172
Поля Кастилии и бросились в Черные Воды. — Отец! — повторило эхо по скалам и до небосвода. <1911—1912> CXV. ЗАСОХШЕМУ ВЯЗУ Его разбила молния шальная, наполовину сгнивший, старый вяз. Но с ливнями апреля, с солнцем мая кой-где листва на ветках занялась. Столетний вяз, с песчаного обрыва глядящий в медленный дуэрский плес, давно для короеда стал поживой, и ствол белесый желтым мхом зарос. Ему не стать, как кронам тополиным, звенящим у реки и вдоль дорог, певучим славным домом соловьиным. Лишь муравьиный движется поток вдоль по стволу, и серой паутиной затянута пустая сердцевина. Пока не рухнул ты под топором, мой вяз, воловьим сделавшись ярмом, оглоблею, распятьем при дороге, 173
Антонио Мачадо пока не превратился ты в поленья, чтоб запылал очаг убогий в домишке ветхом на краю селенья, не взмыл над крышей дымом невесомым; пока не вырван с корнем буреломом, не свален вихрем сьерры ледяной и в океан, кружась в водовороте, не унесен дуэрскою волной, — запечатлею я в своем блокноте твоих листков зеленых благодать и, обернувшись к жизни, к свету, буду от дней весенних ожидать для сердца своего второго чуда. Сория, <4мая>1912 CXVI. ВОСПОМИНАНИЯ Из окон вагонных земли родной вижу просторы. Прохладных садов апельсиновых светлые кроны, на фоне лазурного неба далекие горы и Гвадалквивира неспешного берег зеленый. Олива в цвету и в росе молодая пшеница, там — ирис лиловый, и куст белопенный жасминный, а там — рой пчелиный над пестрой поляной кружится. И яркого солнца лучи над апрельской долиной! 174
Поля Кастилии И я вспоминаю, о Сория, край мой суровый, твой ветер студеный и сумрачный свет небосклона, огонь в очаге, и дубраву, и запах сосновый, и снег на Монкайо, и мглистую высь Урбиона. Я знаю, что скоро хозяйкой придет молодою весна и на земли, где создан был наш романсеро,1 — чтоб вновь тополя шелестели над быстрой рекою, чтоб вязу засохшему зазеленеть над Дуэро. Вновь аисты будут венчать колокольни и крыши, а сьерру украсят цветы ежевики и дрока, и скоро, среди серых скал, поднимаясь всё выше, овечьи стада забелеют на горных дорогах.2 Летите же, ласточки, вестницы вешнего солнца, к верховьям Дуэро, к земле нумансийской кремнистой,3 где стадо овечье в тенистой лощине пасется, а реки сверкают водою, студеной и чистой, где горные склоны в белесом промозглом тумане и где на скале восседает орел величаво, где в буковых рощах мелькают пугливые лани и, каркая, ворон слетает к поживе кровавой. Там пасеку редко увидишь, сады небогаты, 175
Антонио Манадо убоги деревни, домашней скотины там мало, поля среди гор — что на ветхой рубахе заплаты, и вол к водопою бредет на закате устало. Прощайте, сорийские земли, прощайте, вершины Кастилии дальней, холмы и хребты, и отроги, верховья Дуэро, обрывистый берег пустынный, дубравы тенистые, сосны вдоль узкой дороги! С душою моей неразлучная Сория, ныне тебя вспоминаю, и сердце сжимает тоскою. Кастильские земли, вы здесь, на цветущей равнине земли андалусской, пребудете вместе со мною! Написано в поезде, в апреле 1912 года CXVII. НАСТАВНИКУ АСОРИНУ1 ЗА КНИГУ «КАСТИЛИЯ» Заезжий двор у тракта, ведущего из Сорьи на Бургос,2 где старуха, владычица подворья, зовется Леонардой Руйперес и кастрюли на таганках клокочут, когда б ни заглянули. А сам старик Руйперес, приземистый пролаза, — под серыми бровями два плутоватых глаза, — ни звука не проронит, уставившись на пламя. 176
Поля Кастилии Кастрюли распевают над жаркими углями. Проезжий, наклонясь к столешнице сосновой, строчит. Перо в чернила обмакивает снова. Обтянутые скулы, печальный взгляд туманен. Он в траурной одежде, хоть молод горожанин. Раины3 у дороги на сквозняке застыли. Крутнулся вихрь и сгинул волчком белесой пыли. Смеркается. Писавший, лоб подперев рукою, задумался о чем-то с безмолвною тоскою.4 Когда прибудет почта (а он пришел за нею), в сорийских бурых долах уже почти стемнеет последний луч. Пожухнут далекие утесы, культи дубовых сучьев, щербатые наносы, синеющие кряжи, распадки и лощины, обрывы и провалы, хребты и котловины, излучина Дуэро, пустующие дали, придав закатным бликам холодный отсвет стали. Подворье в полумраке. Дымит очаг карминный. Искрит свеча в шандале, подернутом патиной. На камелек проезжий глядит оцепенело, глядит, потом внезапно прикладывает белый платок к глазам. Кто знает, что в сердце всколыхнули тусклеющие угли, бурлящие кастрюли? Упала ночь. И слышно: загрохотало где-то, зацокали копыта... Почтовая карета. <1912> 177
Антонио Мачадо CXVIII. ДОРОГИ Мой город мавританский1 за старою стеною, стою над тишиной твоей вечерней — и только боль и тень моя со мною. В серебряных оливах, по кромке тополиной, бежит вода речная баэсской беспечальною долиной. Лоза под золотистым виноградом багряна, словно пламя. Как на куски расколотая сабля, Гвадалквивир тускнеет за стволами. Подремывают горы, закутались их дали в родимые осенние туманы, и скалы каменеть уже устали и тают в этих сумерках ноябрьских, сиреневых и теплых от печали. На придорожных вязах играет ветер вялою листвою и клубы пыли розовые гонит дорогой грунтовою. И яшмовая, дымная, большая встает луна, всё выше и светлее. 178
Поля Кастилии Расходятся тропинки и сходятся, белея, сбегаются в низинах и на взгорьях к затерянным оградам. Тропинки полевые... О, больше не брести мне с нею рядом! <Ноябрь 1912> CXIX Ты отнял, Господь, у меня ту, кого я любил всех сильней. Слушай, как сердце мое снова бушует в горе. Исполнилась воля Твоя, Господь, против воли моей, в мире одни остались сердце мое и море.1 <Октябрь—ноябрь 1912> схх — Жди, — говорит мне надежда, — и ты увидишься с милой. — Нет, — говорит безнадежность, — я вас навек разлучила. — Бедное сердце, надейся: не всё унесла могила. <Ноябрь—декабрь 1912> 179
Антонио Мачадо CXXI Туда, к земле верховьев с холмами под дубовой чахлой тенью, где луком изгибается Дуэро и к Сории течет по запустенью, — туда, к высоким землям, уводят мою душу сновиденья... Не видишь, Леонор,1 как цепенеет наш тополь над излукой? Взгляни на голубые льды Монкайо2 и протяни мне руки. Моей землей, где пыльные оливы и голые нагорья, бреду один я, старый и усталый от мыслей, одиночества и горя. <Ноябрь—декабрь 1912> сххп Мне снилось: по белой тропинке, по росным лугам зеленым, к голубизне предгорий и гор голубеющим склонам меня ты вела. Край неба был уже раскаленным. 180
Поля Кастилии Я чувствовал крови биенье, я пальцев твоих касался, колоколом надежды твой нежный голос казался, колоколом весенней зари он во мне остался. И руки твои, и голос во сне — так подлинны были!.. Воскресни, надежда! Разве всё исчезает в могиле...1 <Январь—февраль 1913> сххш Летней ночью1 тревожно-бессонной — как мучительно время текло! — смерть украдкой вошла с балкона, только вскрикнуло слабо стекло. Не взглянув на меня, склонилась над ее постелью, и зло и хищно щелкнули пальцы: что-то тонкое порвалось. Не взглянув на меня, уходила. Билось сердце мое тяжело. Что ты сделала, смерть? Но молчанье тенью под ноги мне легло. 181
Антонио Мачадо Так отчетливо неслиянна белизна постели со мглой. То, что смерть оборвала, было нитью между тобой и мной. <Январъ—февраль 1913> CXXIV Снег растаял — и словно отодвинулись горы, и под солнцем апрельским зеленеют земные просторы. Вновь зеленым огнем засверкали долины и горные склоны, и душа пробудилась — просветленной и окрыленной. В этом мире, где в белом цветенье вновь кусты ежевики колючей, где зеленая дымка ветвей окаймляет прибрежные кручи, где дыханье весны даже смерти сильнее, — в одиночестве горьком живу, всё надеясь на встречу с Нею...1 <Апрелъ 1913> 182
Поля Кастилии CXXV Среди полей моей земли родной, — моей земли полям чужой я ныне; я родину теперь обрел в краю, где с горного хребта к равнине бежит Дуэро мимо серых скал, под сумрачною кроною дубовой, в Кастилии, что далека сейчас, в Кастилии, прекрасной и суровой, — среди полей Андалусии мне ее певцом хотелось бы стать снова. Я вспоминаю детство. Давних дней картины возникают предо мною: и аиста на крыше силуэт, и солнце в листьях пальмы над рекою, и стены мавританских городов,1 и в час полуденный на площадях пустынных оранжевые круглые плоды, сверкающие в купах апельсинных, и желтые лимоны на ветвях, склонившихся к земле, в саду тенистом, и отраженье их в ручье прозрачно-серебристом; я запах нарда ощущаю вновь2 и терпкий аромат цветущей мяты; и вижу под слепящим солнцем цвет оливковых деревьев сероватый, 183
Антонио Мачадо и долгие — над цепью дальних гор — в сиянье многокрасочном закаты. Но мне никак сегодня не собрать в один клубок свои воспоминанья. Моя душа к их голосу глуха. Пестры их одеянья. Обломки прошлого, ушедшие на дно, тяжелый, бесполезный груз былого... Но, может быть, настанет день, когда они в моей душе воскреснут снова. Лора-делъ-Рио,3 4 апреля 1913 года CXXVI. К ХОСЕ МАРИА ПАЛАСИО1 Паласио, пришла ли весна, мой друг старинный, листвою по излукам и дорогам одела ли дуэрские раины?2 В верховьях к нам запаздывают вёсны, но нет их сказочнее и нежнее!.. Что высохшие вязы — воскресли, зеленея?3 Акации чернеющие сучья, а в вышине — заснеженные склоны... О белая и розовая глыба Монкайо в синем небе Арагона!
Поля Кастилии Цветет ли ежевика на крутизне ущелий? Луга от маргариток еще не побелели? Вот-вот вернется аист, чеканя вензель на церковной башне. Проклюнется пшеница, и мулы побредут по свежей пашне, шагнут крестьяне с горстью поздних зерен, меча их под апрельский дождь счастливый. Запутаются пчелы в розмарине. Фиалки есть еще? Цветут ли сливы? И браконьеры с подсадною дичью, укрыв ее в накидках долгополых, потянутся под утро. Друг старинный, звенят ли соловьи в приречных долах? Лиловым повечерьем сложи букет из первых роз и лилий и подымись на высоту Эспино,4 Эспино нашего, к ее могиле... Баэса, 29 апреля 1913 года CXXVII. ИНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В окрестностях Хаэна1 светает постепенно. По рельсам светло-серым 185
Антонио Мачадо долиной поезд мчится, мелькают горы сьерры, чертополох, пшеница, оливы, ячмень и чечевица, дома, луга и нивы. За окнами вагона плывет земля в цветенье, в истоме полусонной. И свет зари весенней струится с небосклона. Край облака багряно сверкает в нежной сини; в низине висит лоскут тумана. О греза наяву! Пав на траву, росы прохладной капли засверкали. И за собой, дымя трубой, вагоны паровоз влечет всё дале. Укрывшись пледом плотно, сеньор со мною рядом спит; напротив — служка и охотник: борзая возле ног лежит. На багаж взираю свой, дни былые вспоминая;
Поля Кастилии грезится земля иная, путь иной. Как недавно было это: милый край сорийский, сьерра, сосны в сумраке рассвета, воды быстрого Дуэро; Альмасана и Кинтаны в час предутренний туманы.2 Путешествие вдвоем... Сон о счастии былом. Единенье, что разрушить смерть посмела.: И в груди заледенелой сердца слабое биенье. Паровоз гудит, дымит, мчит по рельсам неустанно; под ногами пол дрожит, дрожь сердец и чемоданов. Видит Бог, я настолько одинок и настолько худо мне, что не знаю: я ли еду и веду сейчас беседу — сам с собой наедине. <1915> 187
Атпонио Мачадо CXXVIII. ПОЭМА ОДНОГО дня Сельские размышления Занесло меня в эти края, школьный учитель я (не секрет, что раньше я был поэт, ходил в подмастерьях у соловья),1 живу в городке небогатом, нелепом, холодном и сыроватом, не то ламанчском, не то андалусском.2 Зима. Камелек. Шорохи, хрусты. Спорый дождик, мелкий, но рьяный, то стелется вдруг туманом, то сыплется мокрым снегом. Хлебороб в глубине души, — Господи, — я твержу, — хороши нынче дожди!.. — Льется и льется с неба, не иссякая, вода дождевая на посевы фасоли и нивы, — немая вода живая! — на виноградники и оливы. Вместе со мною будет молиться тот, кто сеет пшеницу; тот, кто ждет урожая сочных маслин; кто на милость полей и долин уповает; 188
Поля Кастилии кто из года в год в извечном страхе живет, рискуя последней монетой в предательской круговерти этой, — а вдруг всё прахом пойдет... А дождь идет! То плывет туманом, то сыплется мокрым снегом, то вновь моросит — споро и рьяно! Льется и льется водица с неба! В комнате ни темно, ни светло — освещенье сумерек зимних — сквозь дождь и стекло просеянный свет серо-синий. Думы, мечты. Циферблата белеет пятно. Тик-так, затверженное давно, тик-так — стозвонно и нудновато. Сонно — бессонно! — тик-так да тик-так — хоть уши заткни! — самозабвенно и монотонно. Тик-так — бьется неугомонно сердце стальное ночи и дни. Разве услышишь в таком городишке, как время летит над тобой?.. В таком городишке без передышки 189
Антонио Мачадо ведешь с ленивыми стрелками бой, с монотонностью этой серой, которая стала времени мерой. Впрочем, время мое — химера... И часы для меня — химера... (Тик-так...) Прошлая эра (тик-так) — время мое; всё дорогое — любовь и вера — кануло в небытие. Течет с колокольни дальней звон похоронный. Дождь всё печальней плещет в стеклах оконных. Но — хлебороб в глубине души — я повторяю: дожди хороши! Слава Господу и хвала! — от дождей земля ожила. Дождь Господний для всех един: хозяин сельских равнин, при дворе короля господин. Всё обновляя, лейся, не убывая, вода дождевая! Капли с каплями соединяя, струи сплетя в ручьи и потоки, — подобно секундам жестоким, преград на пути не зная, — ты стремишься к морям, в пределы весны,
Поля Кастилии где всё с нетерпеньем ждет новизны, жаждет цветенья, предчувствуя в сладкой дремоте, что завтра, на утренней грани, ты станешь колосом ранним, лугом зеленым, трепетом плоти, и озареньем, и наважденьем, и горестным наслажденьем любить и любимым не быть, не быть, не быть! Вот и темнее стало. Лампочки нить алеет, горит вполнакала, я бы сказал, не горит, а тлеет, от этого толку мало, свечка — и та светлее. Чудеса, очков никак не найду... Куда я их сунул? В книгу, в газету? Нету очков и нету! Да вот же они — лежат на виду. Долгожданный миг — Унамуно средь новых книг. О неизменный кумир бессменный Испании — той, что стремится возродиться и переродиться! 191
Антонио Мачадо И я, скромный учитель, живущий в сельской глуши, восхищаюсь тобой от души, о Саламанки руководитель! Твоя философия — канитель, шутовство, дилетантство, вранье, как ты называешь ее, — она и моя, дон Мигель!3 Слово живое это родниковой водой молодой омывает сердце поэта. Поэзия... Разве она сестра строгой архитектуре? Фундамента нет у бури... Ветра игра, волны и паруса спор, ладья, уплывающая на простор... Анри Бергсон. Труд любопытный и странный о «Непосредственных данных сознания».4 Удивляет меня эта заумная болтовня! Но мошенник Бергсон отнюдь не дурак, друг Унамуно, разве не так? Всем известный Иммануил великим эквилибристом был;5 а этот француз-пройдоха выступил в новой роли: 192
Поля Кастилии я и — свобода воли. Придумал неплохо! Чего же вам боле: что ни мудрец — проблема, что ни безумец — новая тема.6 Мы, конечно, живем не вечно, — жизнь многотрудна и быстротечна, — но жаждет всегда человек не рабом, а свободным прожить свой век; лишь тогда всё нам будет едино, когда волны сумрачных рек нас унесут в морскую пучину. .. .Вот так живешь в городишке таком... Себя ублажаешь духовной пищей, чтобы потом единым зевком итог подвести скучище. В чем отыскать этой скуке контраст?.. Или всё — пустота и тщета, сует суета,7 как глаголет Екклезиаст?.. Дождик слабеет. Где мои боты, зонтик, пальто?.. Прогуляться охота. Пойду... Не промокну, Бог даст! Вечер. Аптека освещена — здесь вроде клуба она. Идет разговор. 193
Антонио Мачадо — ...Дон Хосе, ей-богу, позор: распоясались либералы, эти свиньи, эти нахалы!.. — Э-э, дорогой, либералы — вздор! Откарнавалятся карнавалы, консерваторы снова захватят власть,8 с ними тоже — не сласть, но хоть ясно, что и к чему, и опять же — порядок в дому. Всему свой черед, всё пройдет, быльем порастет, как говорится, даже горе сто лет не длится. — Да, за годами года промелькнут... И снова заварится каша. Я думаю, дети наши тоже с наше хлебнут. От судьбы, дон Хуан, не уйдешь! — Ох, не уйдешь! Не уйдешь от судьбы! — В поле-то — видели? — всходит рожь. — Дождик больно хорош... — А бобы? Так и лезут из-под земли! — До времени как бы не зацвели, вдруг — мороз, холода... — Эх, была бы весна дождливой! Ведь оливам нужна вода,
Поля Кастилии ливни нужны оливам. — Да, без дождя беда... Огород и поле, пот и мозоли — вот она, наша доля! А дожди... — Говоря короче, будет дождь, коль Господь захочет! — Что ж, сеньоры, спокойной ночи!.. Тик-так — повторяют часы бессонно, день прошел, как другие дни,9 — монотонно твердят они. Листаю книгу об этих странных «Непосредственных данных сознания»... Молодец, ей-богу, Бергсон! Это «я», что придумал он, — основа всего мироздания, — бушует в загончике плоти бренной, а станет тесным загон — прочь с дороги! — сломает стены и мгновенно вырвется вон. Баэса, 1913 195
Антонио Мачадо CXXIX. НОЯБРЬ 1913 ГОДА Вот и год уже минул...] Крестьянин бросает зерно в борозды жирной земли. Две понурые пары волов нехотя пашут; печальные тени легли от пепельно-серых туч на рощи олив и на бурое поле. Мутный ручей в долине нетороплив. На вершине Касорлы — снег, на склонах Макины — буря, Аснайтин свой берет надвинул поглубже.2 Протянулись к Гранаде горы, пронзенные солнцем, горы: камень и солнечный свет. СХХХ. САЭТА1 Вот бы лестницу мне достать и подняться к крыльям креста, для того чтобы смог я вынуть гвозди из тела Христа... Народная саэта О саэта, песня цыган, обагренная кровью Христовой, вечно — с жалостью, вечно — готова вынуть гвозди из Божиих ран. О саэта, из года в год, 196
Поля Кастилии словно лестницу к месту казни, андалусский народ на праздник Пасхи тебя несет. О саэта, старая песня моего андалусского края, умиравшему в муке крестной ты бросаешь цветы, сострадая. Песнь о том, кто распят на кресте, — мне не по сердцу твои строфы. Петь хочу не Христа Голгофы, — а идущего по воде.2 CXXXI. О ПРИЗРАЧНОМ ПРОШЛОМ Человек из казино второго сорта, где Каранчу как-то раз встречали,1 седовлас, лицо усталое потерто, а в глазах полно и скуки, и печали; под усами цвета пыли — губы вялы и грустны, но грусти нет — на самом деле, нечто большее и меньшее: провалы в пустоту, в безмыслие паденье. Он еще нарядным выглядит в пижонской куртке бархатной, изысканной и модной, и в кордовской шляпе, глянцевой и жесткой, благородной. Дважды вдовый, три наследства промотал он — 197
Антонио Мачадо три богатства унесли с собою карты, воскресает он, не выглядит усталым только в приступе картежного азарта или славного тореро вспоминая, или слушая рассказы о бандитах, иль о том, как карта выпала шальная, о кровавых потасовках и убитых. Он зевает, слыша гневные хоралы, что, мол, власти наши косны, злы и грубы. Он-то знает, что вернутся либералы,2 возвратятся, словно аисты на трубы. Как боится он небес, землевладелец! Он и чтит их; иногда нетерпеливо вверх поглядывает он, на дождь надеясь, беспокоясь о своих оливах. Ни о чем другом, унылый, нелюдимый, раб сегодняшней Аркадии3 — покоя, он не думает, и лишь табачным дымом омрачается лицо его порою. Он не завтрашний, но он и не вчерашний, плод испанский, не зеленый, не гнилой, он — созданье «никогда», ненужный, зряшный плод пустой, плод Испании — несбывшейся, былой, нынешней — с седою головой. 198
Поля Кастилии схххп. оливы Мануэлю Айусо1 I Над землей Андалусии, под лазурью небосклона, вы — оливы вековые, жаждущие, с пыльной кроной. Солнце летними лучами вам расчесывает гривы; при дорогах, над холмами — вы повсюду здесь, оливы! Над равниной, и на склонах невысокой сьерры длинной, и среди лугов зеленых! Тропы. Ослики с тюками; батраки бредут полями, что растрескались от зноя. А в тавернах всякий сброд пьет вино и ночи ждет — темной ночи для разбоя. Вы, оливы, словно нити вышивки на летнем платье, от холма к холму бежите. В день погожий на закате красной светитесь листвою; 199
Антонио Мачадо а под ясною луною белым отсветом блестите. В день дождливый, если вспыхнет вдруг зарница, тысячами брызг, оливы, ваша крона заискрится. Пусть бежит речной поток и зимой, и в летний зной в ваших рощах. Дай-то Бог вашим веткам и цветам вешних ветров дуновенье и дожди порой осенней смуглым матовым плодам. Урожай ваш изобилен, и со всей округи он сотней троп на сто давилен привезен. Лишь оливка засмуглится — уйма дел крестьянам снова; на обветренные лица полосой темно-лиловой вашей кроны тень ложится. Вы, оливы, — труд и пот, андалусский край, народ, что живет в единении с землею, что ладонь в кулак сожмет,
Поля Кастилии споря с собственной судьбою. Работяги-земледельцы, и сутяги, и сеньоры, и ханжи-землевладельцы, и разбойники, и воры. Города и хуторки — среди гор и у реки... Да пройдет Господь — из края в край — землей Андалусии, кров крестьянский освящая и оливы вековые! и От Убеды в двух лигах2 — Торре- де-Перо-Хиль, унылый городок Испании. Под жарким солнцем, среди олив в пыли, наш путь пролег. Вдали — средневековый замок. На площади — толпа калек, судьбою обделенных, и ребятня. В лохмотьях. Мы проезжаем мимо стен беленых монастыря. Чернеют кипарисы. Ощущенье: железом по сердцу ведут. Стеною замкнутое Господу служенье. Обитель милосердья 201
Антонио Мачадо над сором жизни городской стоит. Сей Божий дом, — скажите, братья во Христе, — сей Божий дом, что он в себе таит? Какой-то парень, застыв с открытым ртом, на нас глядит. Он — местный дурачок. Как звать его: Лука, Блас иль Хинес? Он дурачок. Вот что нам знать дано наверняка... Наш путь — в Пеаль.3 И вновь — оливковые рощи. Цветущие оливы. Наш дилижанс две клячи всё далее влекут, неторопливы. Поля — каких и не отыщешь плодородней! Земля щедра; и солнце-труженик сверкает. Да, человек рожден затем, чтоб на земле трудиться; земную твердь с небесным раем потом он соединяет. А мы источник жизни загрязняем своими жадными руками, своими горькими мольбами, своими грустными глазами, своими рассужденьями о том, что человек рожден в грехе, и плоть его должна страдать. О, как далек от нас Господь! 202
Поля Кастилии Обитель милосердья над сором жизни городской стоит. Сей Божий дом, — скажите, святые пушки Клука,4 — что он в себе таит? <1914> СХХХШ. ПЛАЧ ПО ДОБРОДЕТЕЛЯМ И СТРОФЫ НА СМЕРТЬ ДОНА ГИДО Наконец-то дона Гидо пневмония унесла! Не смолкает панихида, и звонят колокола. В юности наш гранд кутил, не давал проходу даме, был задирой, но с годами жизнь молитве посвятил. Говорят, гаремом целым наш сеньор владел в Севилье, несомненно был наездником умелым, несравненно разбирался в мансанилье.1 Но растаяло богатство, и решил, он, как маньяк, 203
Антонио Мачадо думать, думать так и сяк, на какой волне подняться. Ну и выплыл на волне на испанский лад вполне: он к своим прибавил данным девушку с большим приданым, обновил гербы свои и, традиции семьи прославляя, шашнями не хвастал в свете, изменяя, — изменял теперь в секрете. Жил развратом, но в святое братство братом он вступил и дал обеты, и в четверг Страстной со свечой по мостовой он шагал, одетый, как святой из Назарета.2 Нынче ж колокол твердит, что в последний путь спешит добрый Гидо, чинный, строгий, по кладбищенской дороге. Добрый Гидо, без обиды ты покинешь мир земной.
Поля Кастилии Спросят: что ты нам оставил? Но спрошу я против правил: что возьмешь ты в мир иной? Что? Любовь к перстням с камнями, к шелку, золоту и лени, к бычьей крови на арене, к ладану над алтарями? Ничего ты не забудь! Добрый путь!.. От цилиндра и до шпор был ты истинный сеньор и дворянства соль; но на лысый лоб высокий вечность ставит знак жестокий: круглый ноль. Щеки впали и осели, пожелтели, восковыми стали веки, руки сведены навеки, и очерчен череп тонко. О, конец испанской знати! Вот дон Гидо на кровати с жидкой бороденкой, грубый саван — тоже спесь; 205
Антонио Мачадо кукла куклой, чином чин, вот он весь — андалусский дворянин. CXXXIV. ЖЕНЩИНЫ ЛА-МАНЧИ Ла-Манчи женщины... Эскивиас, Инфантес... Здесь та жила, кого любил Сервантес,1 и Дон Кихота нежная подруга, и Санчо Пансы верная супруга,2 и дочь трактирщика веселая, живая; хотя укрыла всех земля сырая, вы и теперь толпой снуете пестрой, невесты милые, и матери, и сестры, по тропкам, виноградникам и селам, по землям солнечным, румяным и веселым. Ла-Манчи женщина изящна и стройна, невеста скромная и верная жена. И летний зной полей, где нет прохлады, в ее лице. И свежесть винограда в ее душе. И молится она за счастье всех, серьезна и скромна. Ее искусство — дом, не строже, чем в Севилье, уединеннее, свободней, чем в Кастилье.3 И, непреклонная, она над ним царит, посуду чистит, шьет и полотно белит, 206
Поля Кастилии всё замечает, счет всему ведет; расскажет сказку, песню пропоет. Но свет любви искрится в тех полях, во взглядах вдохновенных и сердцах. Здесь Дульсинеи родина прекрасной, ты здесь жила, предел надежды страстной, источник мук, сомнений и страданий, магнит для сердца, идеал желаний. В Ла-Манче по лугам, полям, долинам, под синим небом по дорогам длинным, где сморщенные лозы винограда, где почва высохла и ждет прохлады, где пастбища печальны и пустынны, где зноем выжжены долины, и где в полях, сгорающих от зноя, царит и светит солнце молодое; где птичья стая над селеньем белым в безмолвном синем небе пролетела, сквозь версты, версты выжженных полей, туда, где лес зеленых тополей, — под солнечными яркими лучами, по долам, за морями, за горами, прошел идальго нищий и влюбленный, с душою ясной, разумом смятенный. А ты, Альдонса, честная, простая, ты, ловкая, веселая, живая, 207
Антонио Мачадо жила своею жизнью настоящей, преображенная его мечтой блестящей,4 жила хозяйкою в своих владеньях. Но для тебя святое вдохновенье и та любовь, что правила судьбою, она — к тебе и зажжена тобою. Ла-Манчи женщины, хвалить вас не умею, пусть Дон Кихот прославит Дульсинею. CXXXV. ПРИЗРАЧНОЕ ЗАВТРА Посвящается Роберто Кастровидо1 Край чуланов, ризниц и альковов, барабанов и военной истерии, край, молящийся и Фраскуэло,2 и Марии, душ бестрепетных и духа шутовского — в нем своя должна быть ясная основа: Вера в Завтра, Монументы и Витии. От Вчера пустое Завтра зря родится — дай нам, Боже, чтоб оно недолгим было! — нечто вроде душегуба, проходимца, исполнителя болеро3 и дебила, в общем что-то по французскому фасону, смесь смекалки и языческого пыла, только с мелкими пороками, — особо их Испания избрала, возлюбила. Подлый край, с его зевотой и мольбою, 208
Поля Кастилии дряхлый, шулерский, печальный и болтливый, подлый край, покорный Богу, — и бодливый, если вздумает работать головою; в нем надолго обожателям сгодится освящавшийся веками храм традиций, им отход от их канонов ненавистен — будут бороды апостольские, будут светло-желтые светиться нимбы лысин католически и благостно повсюду. От Вчера пустого Завтра зря родится — дай нам, Боже, чтоб оно коротким было! — что-то вроде палача и проходимца, исполнителя болеро и дебила — омерзительным никчемное продлится. Как опившийся вином, в припадке рвоты солнце красное замазало кирпичным, бурым колером гранитные высоты, и восхода тошнотворные красоты все в закате есть, слащавом и практичном... Но на счастье есть Испания другая — край резца и молотка, земля свершенья, с вечной юностью, которую слагают этой расы простодушной поколенья; есть Испания совсем иная — эта всё искупит, не предаст и не склонится, край идеи, одержимости, рассвета, с топором в карающей деснице. 1913 209
Антонио Мачадо CXXXVI. ПРИТЧИ И ПЕСНИ 1 Не помышлял никогда я о славе, не полагал, что рассчитывать вправе даже на краткую память стихами, так как они невесомо воздушны, лишь вдохновенья капризу послушны, — с мыльными я их сравню пузырями. И наблюдать мне за ними не скучно: вот они в ясное небо взлетают, солнечный свет и лазурь отражают и исчезают, лопнув беззвучно. 2 Зачем называть дорогой случайный след в темноте? Каждый свой путь проходит, как Иисус по воде.1 3 Кто суетой деянья наши называет, того любой из нас своим врагом считает. В злом умысле глупец подозревает всех, коль зубом мудрости разгрыз пустой орех. 210
Поля Кастилии 4 Наши часы — минуты, когда учимся мир постигать, и вечность, когда мы знаем всё, что можно было узнать. 5 Не стоит плод ничего, если он до времени сорван. Пусть глупец расхвалит его, эта истина безусловна. 6 Из того, что считают честностью, справедливостью, добротой, одна половина — зависть, и вряд ли «милосердие» можно сказать о другой. 7 Я когти зверя видел и на руке холеной. И всякий боров может похрюкивать влюбленно. Любой подлец докажет: он — с честною душой, любой глупец расскажет, что он мудрец большой. 8 Не спрашивай о том, что сам ты знаешь: напрасно время потеряешь. 211
Антонио Мачадо А если на вопрос ответа нет, то кто же даст тебе ответ? 9 Человек, что на хитрость пускается, чтобы — от врожденной порочности, голода, злобы — учинить на земле настоящий грабеж, он еще и о правде твердит. Ну, хорош! ю Позавидовав добродетели, Каин брата убил своего. Слава Каину! Ныне завидуют пороку больше всего. и Сострадальца рука нас всегда унижает, но рука, что нам подал храбрец, возвышает. Добродетель — что крепость, быть добрым — быть смелым; меч и щит, и копье проверяются делом; цель достойная требует вооруженья — для защиты, но также и для нападенья. Пусть же колет копье и пронзает стрела, горн кузнечный, пылая, металл расплавляет, пусть же режет резец, пусть же пилит пила, молот плющит железо и меч разрубает. 212
Поля Кастилии 12 Глаза, вы открылись однажды к свету, чтобы затем, устав смотреть и не видеть, слепыми глядеть в темноте. 13 Ты верить хотел бы в химеры, но верен совет старинный: важней всего чувство меры, — держись золотой середины. 14 Мы добродетельны, когда душа оттает, когда морщины лоб Катона покидают.2 Добряк — заезжий двор; там всё припасено: вода — для жаждущих, для пьяницы — вино. 15 Повторяйте вместе со мной: мы не знаем, зачем живем, из тайного моря пришли, в тайное море уйдем... И между этими тайнами — загадка земного пути; все три ларца закрыты на ключ, а ключа не найти. Тьму, окружившую нас, не рассеет свет никогда. Что говорит слово? То, что бегущая с гор вода?3 213
Антонио Мачадо 16 Парадоксальнее, чем человек, животного не найдется. Живущий абсурдом, он логики ждет не дождется. Из ничего создав себе мир, он себя уверяет: «Зато я никем не разгадан». И признаёт: «Всё — ничто».4 17 Как человек, никто не может лицемерить и, тьму личин сменив, личинам свято верить. Он тщательно запрет свой дом двойным ключом и, как отмычкой, им орудует в чужом. 18 Ребенком героев Гомера столь часто я видел во сне! Аякс сильней Диомеда, Гектор Аякса сильней, Ахилл всех сильнее, ведь был он сильней всех... — так думалось мне. Ребенком героев Гомера столь часто я видел во сне! 19 Грызущий-пустой-орех Колумб — куда как хорош! 214
Поля Кастилии Обманет себя и всех и сделает правдой ложь.5 20 Святая Тереса — пламень! Огнь — Хуан де ла Крус!6 Но столь холоден здешний камень, что сердца не возжег Иисус. 21 Мне снилось, что Бога я вижу, что с Богом я говорил, и снилось: он меня слышит. И снилось: сон это был. 22 О любовные похождения, приключения дней былых! Даже если они и были — я уже позабыл о них. 23 Чему ты дивишься, друг мой, на эти морщины глядя: я с миром — в добром согласье, а с волей своей — в разладе. 215
Антонио Мачадо 24 Из десяти голов девять воюют и только одна размышляет. Что же странного в том, что, сражаясь, зверь рогатый рога теряет?! 25 Из любви соловей песнь создает, пчела из пыльцы делает мед, — так было всегда. Данте и я — простите меня, господа, — мы творим — прости меня, дорогая, — любовь в теологию превращая.7 26 Представьте себе: поэт, мудрец и угольщик — на поляне. Поэт восхищается и молчит, мудрец продолжает мира познанье. А угольщик — тот, конечно, грибы и ягоды собирает. Теперь представьте: они — в театре. И только угольщик не зевает. Тот, кто поет, размышляет и грезит, нарисованному предпочитает живое. Угольщик в мир фантазий уходит весь, с головою.8 216
Поля Кастилии 27 Что толку от наших дел, — кто даст нам толковый ответ? Ты истину знать хотел? «Всё — суета сует».9 28 На свете из нас любой с двумя стихиями в споре: во сне — ведя с Богом бой, а въяве — с пучиной моря. 29 Помни, путник, твоя дорога — только след за твоей спиной. Путник, нет впереди дороги, ты торишь ее целиной. Целиной ты торишь дорогу, тропку тянешь ты за собой. Оглянись! Никогда еще раз не пройти тебе той тропой. Путник, в море дороги нету, — только пенный след за кормой. зо Отчаяние ждет того, кто ждет. Пословица не ободрит, конечно, но следует признать: она не лжет. 217
Антонио Мачадо То истиною человек зовет, что истиной является извечно, — хотя б и думалось наоборот. 31 Сердце, звонкое в прежние дни, твоя золотая монетка сегодня уже не звенит? Копилка, что свято хранима тобой, прежде чем время ее разобьет, станет совсем пустой? Мы уже допускаем: возможно, не будет истиной ничто из того, что мы знаем.10 32 Вера вкусивших познанья! Вера понявших, что мысль — не подспорье! Только лишь сердцем входя в мирозданье, мы, переполнясь, вливаемся в море. 33 Мне снился Господь, подобный пылающей кузнице небосвода, подобный кующему меч кузнецу, и на клинке восхода он начертал слова: «Царство мое — Свобода».1 ]
Поля Кастилии 34 Я чту Христа, что сказал нам: — На землю звезды спадут, прейдут и земля, и небо, — слова мои не прейдут. — Какие слова вместили единственный твой наказ? Любовь? Сострадание? Милость? Слова: — Не смыкайте глаз.12 35 Есть два способа для постиженья истины: свет и терпенье. Заключается первый в том, чтоб увидеть хоть что-то во мраке морском, а второй, без сомненья, смиренья требует и терпенья — с удочкой ждать на морском берегу. Какой из них лучше? — сказать не могу. Смотреть в морские глубины и видеть спины рыб живых, даже не мысля выловить их? Или дождаться, в конце концов, когда же начнется лов, и бросать, коль удачно подсек, мертвых рыб на прибрежный песок? 219
Антонио Мачадо 36 Вера эмпирична.13 Нас нет, нас не будет. Пришли мы ни с чем, ни с чем и уйдем. Жизнь человечья подобна ссуде. 37 Не для нас созиданье, сказал ты? Всё равно, набери-ка ты глины, и кувшин из нее ты сделай, и твой брат будет пить из кувшина. 38 Не для нас созиданье, сказал ты? Эй, гончар, а твои кувшины? Знай лепи их, и что тебе в том, что не можешь ты сделать глины! 39 Говорят, что божия птица сумела в курицу превратиться — благодаря стараниям мудреца, не выпускавшего ножниц из рук, (Кант, от начала и до конца, был знатоком куриных наук; все его рассуждения — курино-спортивные упражнения), 220
Поля Кастилии говорят: она была склонна через изгородь перемахнуть и — добрый ей путь! — долететь до Платона.14 Ура! До чего же счастлив тот, кто узреть сие сможет! 40 Да, конечно, мы все в этом мире равны, и одна предназначена всем нам дорога земная. Дилижанс тащат клячи, минуты покоя не зная, в нем полно пассажиров, обычные речи слышны; правда, есть пассажир молчаливый, угрюмый, средь людей — одинок, погружен в невеселые думы. И когда наконец остановятся кони худые, выйдет он лишь один или выйдут и все остальные? 41 Прекрасно: зачем нам вода, — на это ответит каждый. Но скверно: не знает никто, а для чего нам жажда? 42 Говоришь, что всё остается. Но попробуй бокал разбить, 221
Антонио Мачадо и тебе никогда, вовеки из него не придется пить. 43 Говоришь, что всё остается, и, быть может, ты прав сейчас. Однако мы всё теряем, и всё потеряет нас. 44 Всё проходит и всё остается.15 Этой старой истине вторя, мы проходим, следы оставляя, следы на поверхности моря. 45 Умереть... Перелиться каплей морскою в огромное море?..16 Или быть — без мечты, без тени — тем, кем я никогда и не был: путником, одиноко идущим без дороги и без отраженья... 46 Мне снилось прошлой ночью: Бог кричит мне: — Бодрствуй и крепись! —
Поля Кастилии А дальше снилось: Бог-то спит, и я кричу ему: — Проснись! 47 Пустившись в море, знает всякий, что в бурю будут всё равно излишни вёсла, руль и якорь, а также страх пойти на дно. 48 Новый Гамлет мой череп поднимет, вытряхнув грязь, и скажет: — Прекрасная маска для карнавала нашлась.17 49 С недавних пор мне ясно стало, что на изнанку необъятного зерцала, куда я с гордостью взирал, я сам же амальгаму клал. Теперь с зеркал, что в глубине таятся, длань чья-то мне назло стирает амальгаму — и струятся лучи сквозь чистое стекло. 50 — Испанец, всё время зевая, жизнь проводит свою. Он больной? 223
Антонио Мачадо Голодный? С пустою сумой? — Башка у него пустая! 51 Свет души! Божественный свет! Факел, солнце, столп огневой! Мы на ощупь бредем во тьме, а фонарь несем за спиной. 52 Уставившись друг на друга, спорят двое парней: на сельский праздник дорогой иль полем придешь скорей? — Полем! — Дорогой! — Спор»ят час или два, может быть. И вот уже палки схватили и стали друг друга бить. Сильный отделал слабого, да убедить не сумел. Шел по дороге крестьянин и песню такую пел: «Чтобы дойти до Рима, надо просто идти: в Рим попадешь отовсюду, в Рим ведут все пути». 224
Поля Кастилии 53 Уже есть в Испании кто-то, кто хочет жить и жить начинает меж двух Испании. Одна из них умирает, а у другой — душу сводит зевотой.18 Дитя испанское, да хранит тебя Господь на дороге земной. Из двух Испании одна пронзит сердце твое иглой ледяной. CXXXVII. ИНОСКАЗАНИЯ I Игрушечная лошадка — мальчику снился сон. Но пропала лошадка, лишь только проснулся он. Чтобы увидеть лошадку, снова уснул малыш. Ее он схватил за гриву — теперь ты не убежишь! Ее он схватил за гриву — и тотчас открыл глаза. Лишь кулачок сжатый, и понять ничего нельзя. Мальчик лежал, постигая 225
Антонио Мачадо нелегкую мысль одну: она мне всего лишь снилась!.. И больше он не уснул. .. .Годы прошли, и однажды влюбился в девушку он. И он говорил любимой: — Ты настоящая или ты сон? — Став стариком, он думал: всё это лишь снилось мне — и настоящие кони, и лошадка во сне. Когда к нему смерть явилась: — Ответь мне: ты тоже сон? — он спрашивал свое сердце. Сумел ли проснуться он? п Дону Висенте Сиуране На золотистом песке, омытом тартесской волной,1 где позади — Испания, а впереди — равнина морская, два человека лежат: один из них спит, а второй смотрит в бескрайнюю даль, мечтая и размышляя. Первый из них, опустив подбородок в ладони, смотрел поначалу на воду, но вскоре 226
Поля Кастилии смежил глаза, утомленный, под плеск монотонный, и веки стерли в его зрачках озаренное солнцем море. И заснул, и снятся ему стада пастуха Протея,2 тюленьи стада, что обязан был старец стеречь, и слышит: зовут его дочери бога Нерея,3 и коней Посейдоновых4 слышит он внятную речь. Второй смотрит в море. И его размышленье — моря дитя — плывет либо парит над водой. Мысль его — словно чайка, ожидающая мгновенья, когда, заигравшись, рыба блеснет серебристою чешуей. Он думает: «Что же такое жизнь? Может быть, это морская иллюзия рыбака, где рыбачить ему не дано?» А спящий подумал, увидев, как море наполнилось светом: «Смерть — иллюзия моря, где камнем идешь на дно».5 ш Он, садовником став, не забыл, что был моряком, и сад 227
Антонио Мачадо на морском берегу разбил. Весной, когда сад зацвел, в Господне море без берегов садовник-моряк ушел. IV. СОВЕТЫ Тот, кто ждать научился, готовый к отплытию, ждет, когда к лодке его наконец-то прилив подойдет. Тот, кто ждет, заслужил на победу рассчитывать право, так как жизнь столь длинна, а искусство всего лишь забава.6 Но коль жизнь коротка и тебе не дождаться прилива, всё равно ты у моря сиди терпеливо, веря в то, что искусство, хотя и пустяк, — на века. V. ИСПОВЕДАНИЕ ВЕРЫ? Нет, Бог — не море, Бог в нем — пребывает; дорожкой блещет лунной иль парусом белеющим мелькает; он в море спит — в ночной тиши лагуны. Бог создал море, а морское лоно его рождает, как свое созданье; творец, своим твореньем сотворенный; душа — его дыханье. 228
Поля Кастилии И я, кто сотворен, мой Бог, тобою, тебя творить стремлюсь. Тебя душою, что мне дана тобой, я одаряю. Пусть милость всеблагую ощущаю я сердцем. Иссуши — тьмой окруженный источник веры, не в любви рожденной. VI Бог, какого мы созидаем, Бог, какого в себе несем, Бог, какого найти уповаем и никогда не найдем, — вот три лика, что истинный Бог нам являет на нашем пути земном. VII Разум сказал: — Не пора ли истину нам отыскать? — Сердце вскричало: — Опять? Мы ведь ее отыскали. — Разум ответил: — Невежда! Истину ты не способно познать. — Сердце вскричало: — Опять! Истина — это надежда. — Разум воскликнул: — Ты лжешь! — Сердце откликнулось сразу: — Сам ты лгунишка бессовестный, разум! Чувствами ты не живешь. — 229
Антонио Мачадо Разум сказал: — Мы друг друга с тобой наверняка не поймем никогда. — Сердце промолвило: —Да?!8 VIII В раздумья уйдя с головою, ты слышишь: пчела жужжит, кружа над весенней травою? Ты полог черный раскинул над миром и склонен верить, что тьмы наступившей границы циркулем сможешь измерить. Пока, на солнце сверкая, златая пчела облетает поле, я истины в тигле сжигаю, о коих и сам я знаю: они суета, не боле. От моря иду к ощущенью, от ощущенья к сужденью и от сужденья к идее — я логикой славно владею. Вновь море к себе призвало. И всё начинаю сначала. <1912—1915> 230
Поля Кастилии CXXXVIII. МОЙ ШУТ Демон снов моих хохочет, красные смеются губы, острые смеются зубы, и глаза — подобье ночи. И, бросаясь в танец бурный, шутовской, карикатурный, пляшет, пляшет он, нескладный, и громадный горб дрожит. Он низок ростом, с бородою, с брюхом толстым. Почему смеется гаер над бедой моей — не знаю, но он жив лишь этой пляской, беспричинной, залихватской...
ПОСЛАНИЯ CXXXIX. ДОНУ ФРАНСИСКО ХИНЕРУ ДЕ ЛОС РИОСУ1 Когда отошел Учитель, мне сказало сиянье рассвета: — Третий день от трудов отдыхает Франсиско, мой брат прилежный!2 — .. .Умер? Мы только знаем, что ушел он дорогой светлой, завещая нам: — Помяните меня трудом и надеждой! Прежде всего — будьте добрыми, как я был: душою без зла. Живите: жизнь продолжается. Мертвые не вернутся, тень была и прошла. Оставшийся примет бремя, ибо живому — живое. Так пусть звенят наковальни и смолкнут колокола! — 232
Поля Кастилии И к другому, чистейшему свету ушел он, рассвета брат и солнца рабочих будней — жизнью праведной светел и свят. .. .Ах, друзья мои, унесите его тело в родные горы, где раскинула Гвадаррама голубые свои отроги!3 Там, среди глубоких ущелий, ветер в соснах поет высоких, там, в тени векового дуба, его сердце да будет спокойно в земле, поросшей тимьяном, где играют бабочки ранние — где когда-то мечтал Учитель о грядущем счастье Испании. Баэса, 21 февраля 1915 года CXL. МОЛОДОМУ ФИЛОСОФУ ХОСЕ ОРТЕГЕ-И-ГАССЕТУ1 Любимец и певец богини Софии,2 ты венцом лавровым коронован. И тебе во всем послушны ныне резец и молоток. Гуадаррамы горы 233
Антонио Мачадо многоголосием хорала, летящего в лазурные просторы, приветствуют тебя, философ нового Эскориала.3 Восстав из гроба, созерцает Филипп4 великолепное строенье иного времени и посылает потомку Лютера5 благословенье. CXLI. ШАВЬЕРУ ВАЛЬКАРСЕ1 И в интермедии весны...2 Друг мой Валькарсе, если бы я пел, как и прежде, легко, вдохновенно, веря, что я ученик соловья,3 то я воспел бы сейчас несомненно сад интермедий весенних твоих, где меж цветами струятся звонкие воды ручьев молодых, пчелы над ульем кружатся, где на траве луговой юность болезненно грезит о Фавне,4 где замечаю я свой след от сандалий недавний. Но петь я сейчас не способен, поверь. Может быть, ныне я в глубине галереи открыл потаенную дверь к темного моря пустыне? 234
Поля Кастилии Может быть, петь потому не могу, что я один остался5 и на земном, на цветущем лугу лишним теперь оказался? Может, Валыеарсе, для песен уста длань мне замкнула Господня? Если душа моя и не пуста, в ней лишь молитвы сегодня. Друг мой Валькарсе, ты должен понять: только совет и могу тебе дать. Если сейчас от любовных страстей тело твое отдыхает, — так в тихой заводи быстрый ручей нужный покой обретает, — то не храни ты в шкафах платяных праздничного наряда, бархата, шелка, платков кружевных, — право, тебе их не надо; если на праздник воскресный пойдешь, только слезами одежду зальешь. Ты опоясаться должен мечом, — и да не дрогнет десница; латы, шелом — вот что тебе пригодится.6 235
Антонио Мачадо Может быть, день наш воскресный, — седьмой день творенья, — был не для отдыха создан, друг мой, создан он был для сраженья?! <1912> CXLII. БАБОЧКА СЬЕРРЫ Хуану Рамону Хименесу за его книгу «Платеро и я»1 Разве, бабочка сьерры, ты не душа этих гор одиноких, этих вершин каменистых, этих ущелий глубоких? Для того чтобы ты родилась и над горной грядой взлетела, фея, палочкою взмахнув, замолчать горам повелела, и покорно камни застыли, и затихло эхо в ущелье. Бабочка — желтая, черная, лиловая и золотая — ты повсюду летаешь, то над розами повисая, то в сверкании солнца рождаясь, то в его лучах исчезая. 236
Поля Кастилии Бабочка, горная и луговая, природа тебя одарила своим многоцветьем, твои узоры и крылья — из воздуха, тени и света; ты летаешь, свободная, ни в чем не зная запрета!.. Пусть во славу твою звучит францисканская лира поэта.2 Сьерра Касорла,3 28 мая 1915 года CXLIII. ИЗ МОЕГО УГЛА ПОХВАЛА Учителю Асорину — с мотивами его книги «Кастилия» Вместе с книгой печальной твоей в городок мой1 пришла вся Кастилия, — край и горных цепей, и полей, край и радости, и насилия. Никогда не видавшая моря земля, по которой к морям реки путь начинают свой длинный, где шумят над прозрачной водой тополя; мрачный край и пустынный. Пастухов, земледельцев страна: пастухов смуглолицых, с обветренной кожей, 237
Антонио Мачадо земледельцев, что гордой осанкой во все времена на сеньоров здесь были похожи. И Кастилия снежных вершин и предгорий скалистых, и Кастилия пыльных равнин и пшеничных полей золотистых. И Кастилия серых холмов, виноградников, мельниц и пашен, край, что отблесками облаков на заре в цвет пурпурный окрашен. Здесь идальго бледны, худощавы, а владельцы трактиров пузаты, здесь купцы плутоваты и погонщики мулов лукавы. Попрошайки, лентяи, торгаши, краснобаи, скорняки, разгильдяи, кузнецы, драчуны, выпивохи, богомольцы, ткачи, шулера-ловкачи, и слепцы, и глупцы, и пройдохи. И корчма среди гор. Мансаналь и Фонфриа, Онкала, Робледо.2 И дорога, манящая вдаль, остановка в пути, что ведет на Эскивиас, на Альмасан, на Ольмедо.3 238
Поля Кастилии Здесь соборы, монастыри, перезвон колокольный в долине, и сиянье весенней зари, и Хуана Руиса любовь к несравненной Эндрине,4 и две сводни: Герарда-кума при куме Селестине,5 и Фернандо у ног Доротеи.6 О затихшие залы, сады и дома! Полутьма, — в ней сверкают кошачьи глаза Мелибеи.1 Кипарисовый сад, где Калисто, с печалью во взоре, размышляет о том, что назад возвратят тучи воду, какой одарило их море.8 Здесь Сегодня глядит во Вчера, и рождается Завтра бессильным и старым, и пустая надежда на то, что разрушить пора слишком старого зеркала чары. И вода здесь горька, и неведом родник; здесь Испании грусть вековая. О душа Асорина!.. Мне в душу проник свет прошедших времен, и маня, и терзая. Кто средь волн погибает, — пред ним все события жизни мелькнут в миг единый, так Испании прежней картины пронеслись перед мысленным взором моим. Я поверить готов, Асорин, 239
Антонио Мачадо в мир, что создан тобою, и в того, кто с глубокой тоскою вспоминает о прошлом,9 — на ветхом балконе, один, подперев подбородок рукою. И не в цепи, которыми перс приказал высечь лоно морское,10 и не в стрелы, что лучник в небесную высь посылал,11 — верю в доброе слово живое. В городке, где постятся, бранятся и пьют,12 предаются любовным утехам, в тресильо13 играют и про смерть, что стоит за спиной, забывают, — верю я: человек быть свободным рожден, средь безбожия верю, что вера рождается, когда ищем мы Бога, и верю, что Он вместе с миром своим сотворяется. ПОСЫЛКА14 Асорин, ты от моря, по волнам которого плыл Одиссей,15 на ламанчскую землю пришел, где Кихано жизнью жил Амадиса и Эспландиана,16 — жил реальней, чем жизнью своей. Ибериец душой,17 ты Кастилии сын; и, наверное, мало кто знает: 240
Поля Кастилии под крахмальной манишкой твоей, Асорин, сердце огненное пылает. Вольнодумец, чуть-чуть анархист, либерал; но всегда с отвращеньем брезгливым ты на грязные гривы молодых якобинцев взирал. Опоясан мечом, без боязни, во гневе священном, самому себе не изменяя ни в чем, отправляешься в путь дерзновенно.18 Но послушай меня, Асорин: есть Испания — та, что готова воскреснуть. Что же нам с той Испанией, где лишь унынье и сплин, утонуть и исчезнуть? Чтобы новое богоявленье спасти, с топором и огнем поспешим мы в новый день. Он — в пути. Слышен крик петушиный. Баэса, 1913 CXLIV. МОЛОДАЯ ИСПАНИЯ ...Было время безумья, было время обмана, вся Испания в блестках, в чаду Карнавала1 не могла залечить свои тяжкие раны и, больна и пьяна, в нищете умирала. 241
Антонио Мачадо И, беременна мрачным предчувствием, билась в этом страшном вчера, в нашей лжи и позоре, а у нас голова от химер закружилась, и молчало от бури уставшее море. Мы оставили в гавани челн наш убогий, мы в открытое море стремительно плыли, наш корабль — золотой; далеки нам дороги; руль, и якорь, и парус мы в волнах утопили. И тогда, поднимаясь сквозь сны и виденья — сны минувшего века, что без славы увяли,2 — засветилась заря, и сквозь наше смятенье свет божественной истины мы увидали. Только каждый спешил по дороге измены и протягивал руки за праздной мечтою, и, сверкая доспехами, думал надменно: «Пусть сегодня прошло... будет завтра за мною». Вот вчерашнее завтра — сегодня живое.. .3 Вся Испания в блестках, в тряпье Карнавала и, как прежде, пьяна, среди крика и воя кровь из раны своей до конца выпивала.4 Так не медли же, юность, не жди и не сетуй; если мужество служит тебе без отказа, ты пойдешь, пробужденная к новому свету, что ясней, чем алмаз, и прозрачней алмаза. 1914 242
Поля Кастилии CXLV. ИСПАНИИ, ХРАНЯЩЕЙ МИР Мой мавританский угол...] Благодатный для нив, струится дождь, стуча в стекло окна. Меж тем на севере, в Европе необъятной, в плаще осенних бурь безумствует война. Там в битве встретились тевтоны, бритты, галлы; там в древней Фландрии2 вуаль вечерних слез, холодных, поздних слез роняет дождь усталый на пушки, на коней, пехоту и обоз. Туман с ламаншских вод железный блеск смягчает враждебных лагерей и крови цвет густой, — там серой дымкою он дюны одевает и топь кровавую в свой саван гробовой. По воле кесаря Германия напала на жадных парижан,3 на грустных москвичей, на ту, кого она так долго подстрекала, — на львицу рыжую, владычицу морей.4 Война — позор и зло. С ней человек звереет. О Боже праведный! Ей мать проклятье шлет. Пока идет война, кто вновь поля засеет, кто ниву желтую в июне уберет? 243
Антонио Мачадо В погоне Альбион за вражьими судами; жилище, храм и цех разрушил злой тевтон; война и в очаге в лед превращает пламя, шлет голод на пути и слезы в сердце жен. Да! Варварство война, позор и тупоумье. Что ж над Европою бушует ураган, кося сердца людей, ввергая ум в безумье, зачем, о человек, ты вновь от крови пьян? Война нам гниль и тлен колоний возвратила, средневековый смрад. С ней дикую орду в Европу наших дней опять привел Аттила5 и древний Карфаген вновь разбудил вражду;6 на волю вырвались из тьмы тысячелетий циклоп, кентавр, Геракл,7 — всех мертвецов отряд, и явью стали вновь веков пещерных дети и мамонт, страшный зверь, огромен и космат. Ну что ж, пускай везде пожар войны гигантской, но здесь, в Испании, здесь мир царит окрест. Привет тебе, привет, о мир земли испанской; Кихано добрый мой,8 я узнаю твой жест! Не трусость этот мир: в нем гордость и презренье! 244
Поля Кастилии И если правишь ты заржавленный свой меч, чтоб, пятна удаля, ты чистым в день сраженья с забытого щита сумел его совлечь, и если воронишь свои доспехи снова, чтоб в блеске их предстать и с гордой головой сказать своим врагам: «Испания готова сразиться за себя, пойти на подвиг свой», — то скажут все тогда: «Слова твои — не эхо. Ламанчец добрый наш, твоя разумна речь! Не жалкой мумией идальго, не для смеха ты, разум обретя, свой опоясал меч». О мир Испании! Мою любовь прими ты. Но если ты лишь стыд за черные дела корыстных торгашей, кем тысячи убиты на той земле, что их нагими родила; и если понял ты, как тяжко задыхалась в бездушной черствости и в пошлости людской Европа наших дней и как в жару металась недуга, ставшего преступною войной; и если ты постиг, что могут без изъятья народы все, тевтон, британец и француз, чтоб в храме бедности опять сойтись, как братья, в огонь и в пену волн богатства бросить груз, то и тогда прими благословенье, о мир Испании! Пусть на щите своем 245
Антонио Мачадо Испания моя начертит в знак презренья два ока бдительных с нахмуренным челом! Баэса, 10 ноября 1914 года CXLVI «Цвет святости» — тысячелетняя повесть дона Рамона дель Валье-Инклана1 Легенду эту ветер, летящий над полями, перед заходом солнца слагает неустанно; легенда, что в романсах живет уже веками, записана сегодня пером Валье-Инклана. Галисия2 преданий! Путь долог пилигрима. На посох опираясь, в истертой пелерине, шел одинокий путник из Иерусалима; по узкой горной тропке спускался он к долине. В глазах Адеги3 пламя лазурное сияло; среди овец, на склоне, она в молчанье пряла; темнел внизу, меж сосен, сарай — ее обитель. Закат горел неяркий, и странник брел устало; и в чудо сердцем веря, пастушка увидала над головой калики сиянье: се — Спаситель. <1904> 246
Поля Кастилии CXLVII. УЧИТЕЛЮ РУБЕНУ ДАРИО1 Он, кто слышит смолкающий ропот закатных пожаров и осенние скрипки Верлена,2 кто срезает прекрасные розы Ронсара,3 он, поэт вдохновенный из Заморской Империи Солнца, одаряет нас златом божественных песен. Свет лазури над старой Испанией льется,4 и слова восхищенья летят в поднебесье. Не страшат каравеллу его океанские волны, — кораблей не отыщешь надежней, чем судно поэта; белый парус наполнен свежим ветром и солнечным светом. Каравелла летит, побеждая пространства; в сердце — жажда открытий, восторг и отвага. Я в Испании старой приветствую: — Здравствуй! — из Испании новой каравеллу его с огнедышащим стягом. 1904 247
Антонио Мачадо CXLVIII. НА СМЕРТЬ РУБЕНА ДАРИО В твоем стихе, несомненно, вся гармония мира, но где, Дарио, ты смог обрести свои песни? Садовник Гесперии древней,1 соловей океана, сердцем слышавший музыку сфер небесных, — чтобы в венце победителя ты возвращался к людям, тебя обрекал Дионис на мучения ада?2 К источнику юности вечной ты путь отыскать пытался? И ранен ты был, когда искал Эльдорадо?3 Наш материнский язык сохранит твое слово сыновье. Крови сильнее, скорбь объединила нас вместе. На землях, открытых Колумбом, умер Рубен Дарио4 — в Испанию из-за океана ныне пришло известье. На мраморное надгробье возложим свирель и лиру, и пусть никогда отныне слова с него не сотрутся: один только Пан и смеет играть на этой свирели, лишь Аполлон и достоин струн этой лиры коснуться. 1916 248
Поля Кастилии CXLIX. НАРСИСО АЛОНСО КОРТЕСУ,1 ПОЭТУ КАСТИЛИИ Jam senior, sed cruda deo viridisque senectu. Virgilio («Eneida»)*'2 В наш край, где над бурой равниной — знойных ветров дыханье и где лавандой пропитан воздух на склонах сьерры, твой стих, как ларец драгоценный, приносит благоуханье ирисов Иудеи и нежных нарциссов Киферы.3 На древе твоем старинном4 поет соловей те песни, что пел он в юные годы тебе в цветущей долине. Изрезали лоб морщины, и путь пред тобою — крестный, но муза твоя благородна: она зовется Доныне.5 Трепещет листва деревьев под сетью тумана речного, — так в путах времени сердце людское извечно бьется. Не вспоминай: всё проходит, ничто не вернется снова. * Стар он годами, но бодрость и свежесть свою не утратил. Вергилий («Энеида») (лат.; перевод А. Андреева) 249
Антонио Мачадо И сердце объято печалью... Ничто ведь не остается. Ни мрамор, ни сталь и ни камень время щадить не станет. Оно — и карлик с булавкой, оно — и циклоп с булавою. Сверлом, долотом, клещами работает неустанно и всё, что создано нами, считает забавой пустою. Время грызет и кусает, шлифует, грязнит и чистит; дырявит гранитные скалы, рушит высокие стены; белила кладет на щеки, красными делает листья, морщины на лбу проводит, забыть не дает: мы — бренны. Словно Давид с Голиафом, вступает поэт в сраженье со временем;6 выжидает, чтобы верней пронзило врага оружие слова; всем сердцем жаждет свершенья подвига, что и Тесею свершить недостало бы силы.7 Победы над временем жаждет! Но есть ли место для боя подобного? Кто перед зверем свирепым предстать решится один, почти безоружный? Кто знает заклятье такое, 250
Поля Кастилии какого наш враг надменный, что дьявол креста, устрашится? Душа. Душа побеждает. В наш век, жестокий и злобный, золушкою голодной бродит, не зная покоя, по белу свету, но только она одержать способна победу над ангелом смерти и над забвенья рекою. Душа — словно мост. На опоры моста натыкаясь, ярится река, но, не в силах разрушить преграду, стихает смиренно. Так время проносит под сводом души свои воды и мчится к пустыне морской вместе с илом и тиной и с грязною пеной. Лишь только душа, Нарсисо, — и верный якорь спасенья, и меч беспощадно разящий, и щит безупречно надежный, она и весенняя роза холодной порой осенней, и солнце над головою, и тень от листвы придорожной. Изрезали лоб морщины, и путь пред тобою — крестный, 251
Антонио Мачадо но стих твой, поэт, да будет всегда столь же юн, как ныне. На древе твоем старинном поет соловей те песни, что вечно поет он влюбленным ночами в цветущей долине. Вента Карденас, 24 октября <1913> CL. МОИ ПОЭТЫ Монаха из Берсео назвать я первым вправе, калику и поэта по имени Гонсало.1 Он шел на богомолье — забылся в разнотравье, молва его согбенным над свитками писала. Он пел Пречистой Деве хвалу и Доминику, он Орию прославил, Лаврентия, Мильяна2 и бросил: не хуглар3 я, и то, что ляжет в книгу, — одна святая правда без всякого обмана. Стихи его простые и ласковы, и строги, как вереницы зимних безлистых осокорей; сохой по бурой пашне ведут сказанье строки, а вдалеке синеют кастильские нагорья. Он нам поведал байку о спящем пилигриме, он с детства знал на память часовники и святцы и передал былые предания своими словами, что поныне сердечностью лучатся. 252
Поля Кастилии СП. ДОНУ МИГЕЛЮ ДЕ УНАМУНО На его книгу «Житие Дон Кихота и Санчо»1 Он, донкихотствующий и нескладный, он, дон Мигель, наш мощный баск, примерил вычурные латы и шлем — нелепый таз — Ламанчца Доброго. И на своей химере плетется дон Мигель, и шпорой золотой безумье подгоняет — крепкий в вере, неуязвимый клеветой. Народу пастухов, погонщиков, пройдох, ростовщиков преподает он Рыцарства уроки, и земляков бездушная душа, чей сон он будит, палицей круша, проснется, может быть, наступят сроки... Он хочет, чтобы всадник выбрал путь и думал, прежде чем в седло усесться; так новый Гамлет чувствует у сердца клинок кинжала, холодящий грудь. Живет в нем дух породы крепкой, здравой, чьи мысли рвались прочь от очагов 253
Антонио Мачадо к сокровищам заморских берегов. Он после смерти встретится со славой. Он основатель, он душою всею воззвал: — Есть Бог! Испанский дух, вперед! Он добротой Лойолу превзойдет.2 В нем жив Христос, поправший фарисея.3 <1905> CLII. ХУАНУ РАМОНУ ХИМЕНЕСУ На его книгу «Грустные мелодии»1 Был месяц май, и ночь была спокойная и голубая, и полная луна плыла, над кипарисами сияя. Она зажгла фонтан огнями, вода струею тонкой била, и всхлипывала временами, и только воду слышно было. Но донеслись до слуха трели невидимого соловья, и ветер дунул еле-еле, сломалась тонкая струя. 254
Поля Кастилии Потом возник напев щемящий, и сад его в себя вобрал: за миртами, в зеленой чаще, скрипач таинственный играл. Любовь и молодость сплетали в один напев тоску свою и жаловались ветру, дали, луне, воде и соловью. «Фонтан — для сада, для фонтана — одни несбыточные сны»,1 — пел скорбный голос из тумана, и то была душа весны. Но голос смолк, и смолк упрек. Рука смычок остановила. Печаль теперь одна бродила по саду вдоль и поперек. И только воду слышно было. <1903>
«Полное собрание стихотворений» (1936) Антонио Мачадо. Обложка.
Антонио Мачадо с женой Леонор. Фотография. Сория. 30 июля 1909 г.
Берег реки Дуэро в окрестностях Сории. Фотография.
Дом в Сеговии, в котором Антонио Мачадо жил в 1920—1931 гг. (ныне — Музей Антонио Мачадо). Фотография.
Бюст Антонио Мачадо работы Эмилиано Барраля. 1922 г. Фотография.
Антонио Мачадо в кафе. Фотография. Мадрид. 1931 г.
Антонио Мачадо. Фотография. 27 января 1939 г.
Посвященная памяти Антонио Мачадо страница журнала «Интернациональная литература» (1939. № 2).
Новые песни ^ff^
СЫН. ПРИДОРОЖНАЯ ОЛИВА Памяти дона Кристобаля Торреса I Подобная дубам кастильским, ты стоишь среди бескрайнего простора, средь кордовских равнин и трав густых, коня взрастивших для Кампеадора,2 и от своих сородичей вдали, растущих по холмам на скудных склонах, питомиц этой выжженной земли, обилием плодов отягощенных, — стоишь одна; хозяйская забота тебе неведома, крестьянская рука тебя не тронет, ты людьми забыта; но здесь, над тропкою, у родника, под синим небом, о, как ты красива, могучая тенистая олива! 259
Антонио Мачадо II Как прежде дубравы на сумрачных склонах в верховьях Дуэро я видел, счастливый,3 так нынче в полях андалусских зеленых рад видеть прохладную тень от оливы. Над светлой рекою, над белой дорогой ты даришь, олива, минуты покоя паломнику, шедшему мимо, поэту, старухе убогой; на склоне холма, над ручьем, над равниной, олива, да будешь ты вечно хранима своей сероглазой богиней Афиной.4 ш В полуденный час, когда солнце пылало, небесную печь раскалив добела, Деметре усталой5 ты тень и прохладу, олива, дала. Да вспомнится ныне тот день, когда — простолюдинка обличьем — богиня с Олимпа спустилась к долине, что станет впоследствии полем пшеничным, когда возле стен Элевсина она сидела в тени под оливой зеленой — в убогой одежде, печали полна, 260
Новые песни в разлуке с любимой своей Персефоной... Сверкает лучами небесная сфера. Да светит сегодня мне солнце Гомера. IV Пришла богиня к царскому дворцу, божественную стать свою скрывая под грубою одеждой, по лицу катился пот, и только неземная в глазах светилась красота; в смиренье Деметра, словно женщина простая, к Келею поступила в услуженье. Жена царя, что правил Элевсином, уже немолодая, как раз в ту пору разрешилась сыном, а так как было молока у Метаниры мало, кормилицею Демофона Деметра стала. Заботой и любовью окруженный, ребенок рос и набирался сил, — так незаконный отпрыск Афродиты, в пещере Иды матерью сокрытый, на попеченье нимфам отдан был.6 v Однажды вечером над жарким очагом Деметра мальчика держала, 261
Антонио Мачадо и тело смертного змеиным языком огонь лизал, но он вреда нимало не причинял ребенку. В этот миг мать в спальню сына своего вбежала. Пронзителен был Метаниры крик. Она металась раненой волчицей, и обливалась кровью, не слезой, и матерью была, а не царицей. На крик кричала: «О сыночек мой!» VI — Что, смертная, вопишь неугомонно? Огонь ребенку не содеял зла. То был огонь богов. — И Демофона богиня снова на руки взяла. — Деметра я, богиня урожая, тебя вскормила молоком своим. Как яблоко осеннее, сверкая, ты креп. Ты рос, богинею храним. Тебя воспитывала я доныне, теперь же к матери земной ступай. Но о своей кормилице-богине, малыш, не забывай. Здоровье я вложила в твое тело и силу. Благодарен будь судьбе. Еще скажу: огнем своим хотела дать, Демофон, бессмертие тебе. 262
Новые песни VII Дала для созревания зерну Деметра, мать прекрасной Прозерпины, потоки вод апрельских и весну, и солнце лета в небе ярко-синем. А осенью пшеничными полями прошла богиня с золотым серпом и завалила все тока снопами; потом повозки, полные зерном, к амбарам рыжие волы везли, сгибаясь под тяжелыми ярмами, — и огненный закат в глазах несли. Страда уже кончалась, проходила, уже поля топорщились стерней, но у земли не иссякала сила: деревья за садовою стеной полны плодов, и слаще, и нежнее инжир становится, и копится вино в мускатных гроздьях, и еще синеют последние плоды в листве на сливах, и с каждым днем темнее и темнее оливки на раскидистых оливах. Олива придорожная, плоды твои впитали солнечные соки, не выжмет маслобойня их; дрозды 263
Антонио Мачадо к тебе слетятся и в ветвях высоких, когда пустеют рощи и сады, отыщут изобилье ягод сочных. И пусть в твоей зеленой кроне ночью при полнолунье, дерево богов, и ярко, и бессонно светят очи Афине посвященных мудрых сов. Пусть скорбная богиня урожая к тебе приходит в солнечные дни, и пусть в твоей целительной тени ее тоска по дочери стихает. Пусть из твоих ветвей костер святой она зажжет на поле над рекой, которая в прибрежье превращает долину нашу и мой дом качает, словно корабль у пристани морской. <1919—1920> CLIV. ЗАРИСОВКИ I В ясном свете луны горные хребты Баэсы1 из окна мне видны. 264
Новые песни Несколько вершин: Касорла, Макина, Аснайтин.2 Скалы серые — псы сторожевые спящей сьерры. II В блеске матовом листва; над оливковою рощей пролетает сова. Там и тут, тут и там, средь олив дома беленые открываются глазам. И над узкой дорогой, что ведет из Убеды3 в Баэсу, дуб чернеет далёко. ш Сова влетела в окно собора — пить захотела. Из лампадки маслянистой пьет пред Девою Пречистой. Взгляд Святого Христофора 265
Антонио Мачадо полон гневного укора: богохульничает птица! Но глаза Пречистой светятся лучисто: пусть жажда утолится! IV В блеске матовом листва; над оливковою рощей пролетает сова. Легок ее лёт. Пресвятой Марии веточку несет!4 И в дальней стороне, о земля баэсская, пригрезишься ты мне. v Где Хосе Майрена, там и песнь гитары,5 — это непременно. Он коня седлает, за спиной — гитара, это всякий знает. 266
Новые песни Знают все: недаром в путь пустились снова всадник и гитара. VI Средь олив заметны ослики, бредущие с ворохами веток. VII Кордовские горы6 — деревья земляничные,7 козьих троп узоры. VIII Кордовские равнины воспеты в романсах старинных... Гвадалквивир — средь полей и лугов. Ржанье коней, мычанье быков. IX Белая дорога, ряд олив над ней. Высосало солнце свежий цвет полей. Даже образ твой 267
Антонио Мачадо сушит суховей — пыльная душа этих скверных дней. CLV. К ПРИМОРСКИМ ЗЕМЛЯМ I В патио — розы,1 в окне — решетка. И ты за решеткой, красива, смугла. Глаза тебе ночь синевой подвела. Как птица в клетке, невесела, кого ты ждешь у окна, красотка? Между решеткой и розами ты грезишь любовью устало? Галантный разбойник, весь в черном и алом, страсть, озаренная блеском кинжала, твои занимают мечты. Не встанет с гитарою подле окна тот, кого ждешь ты. Ибо во тьме исчезла Испания Мериме.2 Мимо окон твоих — тут ты выбрать вольна — на партию виста к викарию шагает нотариус, спешит ростовщик к своему розарию. 268
Новые песни Я, печальный, бреду, в седине голова, но в сердце своем я скрываю льва. и Я иду по улице, красотка, но и у меня есть свои розы, свои розы и своя решетка. ш Трактир на пути моем, в трактире идет пирушка. И ты разносишь пьянчужкам стаканы с красным вином. Предлагают тебе пьянчуги свои мужские услуги, но от их приставаний жалких ты уходишь шагом весталки. А другие в грусти и в обиде по алмазам глаз твоих вздыхают, что глядят на них и их не видят. По рукам твоим, что обнимают, к сердцу жмут подносик оловянный, на котором сгрудились стаканы. Эй, хозяйка, глазом не коси! Лучше мне стаканчик поднеси. 269
Антонио Мачадо IV К порту несется поезд, вдыхает воздух морской, глотает морскую горечь, а море еще за горой. В порт мы с тобой приедем, и ты увидишь сама, — как перламутровый веер, над морем блестит луна. Ах, Сакан3 японке говорил одной: там ты обмахнешься белою луной, белою луной, синею волной. v Санлукар4 и берег моря, и летняя ночь темна, и слышится чья-то песня: «Пока не взошла луна...» Пока не взошла луна из горьких морских глубин,
Новые песни два слова хочу сказать тебе один на один. О, санлукарский берег!.. Апельсиновые сады... И одинокая песня у кромки горькой воды. И голосу вторит волна. «Нас никто не увидит, пока не взойдет луна». CLVI. ГАЛЕРЕИ ДУШИ1 I На фоне лазурного неба — иссиня-черные птицы, и вот на озябший тополь крикливая стайка садится. Притихшие птицы на ветках — средь снега равнины холодной — словно черные ноты в февральской тетради нотной. и Гора на фоне синевы, река, высоких тополей прямые стрелы; 271
Антонио Мачадо миндаль в цвету, и на одном цветке узором — бабочка, а на ветвях — снег белый. И ветер горько-сладкий аромат разносит над землею охладелой. ш Серо-свинцовые тучи. Змеи молний. Гроза. Хмурится мама, а мальчик смотрит во все глаза. Ветер. Балконы закрыты. В комнате полутемно. Белые зерна града стучат и стучат в окно... IV Балкон и радуга. Семь разноцветных струн дрожат на лире солнечной, сверкая. И семь фонтанных многоцветных струй — вода и свет! Щеглов беспечных стая. На башне аисты. На площади дождем омыты миртов и акаций кроны. Кто сотворил и стайку юных дев на площади, и воздух, напоенный 272
Новые песни и свежестью и смехом, и — хвала! — златое древо в сини небосклона? v Средь красно-бурых скал бегущий поезд заглатывает полотно стальное. Сверкают и дрожат вагонов окна, и отражение таят двойное за стеклами... неясный контур... Кто сердце времени пронзил иглою? VI Кто сотворил для сладостной мечты средь серых скал, нависших над долиной, и золотистый дрок, и цвет лазурный розмарина? Сиреневые горы и шафран заката — кто всё это нарисовал? И пасеку, и скит, и над рекой обрыв, и пятна света, что среди скал играют на волнах, и зелень легкую полей и пастбищ дальних, всё-всё, и землю в бело-розовом цвету вокруг дерев миндальных?! VII А лира Пифагорова еще дрожит в безмолвии,2 та радуга небес, 273
Ашпонио Мачадо тот свет лазурный, что — на удивленье — в моем стереоскопе не исчез. Зола от Гераклитова огня3 запорошила мне глаза, они сейчас незрячи. И мир вокруг меня и надо мной безмолвен, слеп, пустынен и прозрачен. CLVII. ЛУНА, ТЕНЬ И ШУТ I За окном — луна искрится, купола и черепица; в спальне — белая стена, на которую ложится тень моя, и мне всё мнится, будто старится она. Пусть прервется серенада. Омрачать ее не надо беспокойною тоской грузных лет на ржавом фоне лунной жести. На балконе ты, Лусила,1 дверь закрой. Тень на стенке: горб и брюхо. Чу! Доносится до слуха: 274
Новые песни — Я шафранной бородой разукрасил очень мило эту маску. — Да, Лусила, на балконе дверь закрой. CLVIII. ПЕСНИ ГОРНОЙ ЗЕМЛИ I По горным кручам... И резкий ветер, и снег, и тучи. И мимо сосен... Крупою снежной тропу заносит. И ветер лютый... В горах сорийских — снег да безлюдье. н Монкайо и Урбион.1 К заходящему солнцу взор аистов устремлен. 275
Антонио Мачадо III Сердце дверь распахнуло, давно закрытую мной, души моей галерею вновь свет заливает дневной. И вновь расцветает акация на площади, средь камней, и вновь романс о влюбленных фонтан напевает мне. IV Темнеет дубрава, скалы теснятся. Солнце к закату — реке просыпаться. Далекие горы от края до края! Слышна в полумгле вода лишь речная. Луна-великанша над полем вдали восходит. И больше луны, чем земли! 276
Новые песни V Сория гор голубых,2 пустынных ЛИЛОВЫХ склонов, сколь часто ты грезилась мне в этой долине зеленой, где средь садов апельсиних Гвадалквивир течет к морю, к безбрежной сини! VI О земля высокогорья, сколько раз ты, Боже правый, апельсиновые рощи закрывала мне дубравой! На лазурном фоне — Урбион в Кастилии, Монкайо в Арагоне. VII От Кордовы, от Севильи, где взор различает мой белый далекий парус над речною волной, от равнины зеленой, от берегов морских, 277
Лнтонио Мачадо пеной покрытых соленой, — к верховьям Дуэро снова сердце спешит возвратиться. Высокогорная Сория! Небес и земли граница! Земля, где не встретишь людей. Земля, где Дуэро рождается, — навеки стала твоей!3 VIII Издалека, в тиши вечерней, бежит река. ...Под звездным небом с горы Эспино воды бегущей грусть неизбывна! И лишь одна в долине тихой река слышна. IX Старый скит забытый — у подножья горного. И окно открыто. 278
Новые песни Крыша черепичная травами увита. Реки, что стекают с гор Гуадаррамы,4 белизной сверкают. Тополя без кроны — мартовские лиры, в небо устремленные! X. НОЧНАЯ РАДУГА Рамону дель Валье-Инклану- По Гуадарраме к Мадриду поезд идет ночной. Сквозь тучи луна сверкает апрельскою белизной. Радуга, сотворенная недавним дождем и луной! У матери на коленях ребенок уснул. И во сне видеть он продолжает, что видел в вагонном окне: бабочек золотистых, деревья в закатном огне. 279
Антонио Мачадо А мать его, в полудреме, еще с напряженным лицом, видит очаг остывший и паутину на нем. Сидящий напротив попутчик печальною думой объят, он смотрит на всех и не видит — глубок и незряч его взгляд. .. .Мне видятся горы иные, и поле под снегом, и сад... Господь, в наши души глядящий, глаза нам открывший, ответь: всем ли позволено будет лик Твой узреть?6 <1916> CLIX. ПЕСНИ I Под зацветающей сьеррой море о камни дробится. Пчелы летают — ив сотах искрятся соли крупицы. 280
Новые песни II Черные волны, пенные клочья. Запах жасмина и моря. Малага1 ночью. ш Ну вот и весна к нам явилась. Кто знает: как это случилось? IV Новой весны появленье и ежевики цветущей белое благословенье. v Тихой и ясной мартовской ночью месяц взошел, кругл и тяжел. Он точно соты, полные света, в рое сверкающих пчел. VI Кастильская луна. И в песне между строк утайка есть одна. Лишь в доме все уснут — я буду у окна. 281
Антонио Мачадо VII Песню ветра поют счастливый тополек, распушивший листья, — и глядящая в речку ива. Бурый дуб, напоенный силой, песню жизни поет под ветром, — и цветок, никому не милый. Все в росе поют на рассвете: яблонь — белые, абрикосов — бледно-розовые соцветья. И бобов в цветочных накрапах уносимый рассветным ветром зыбкий запах. VIII Фонтан под ветвями акаций в цвету на площади. Вечер унял духоту. И щелк соловьиный в прохладной тиши. Вот час сокровенный, любимец души.
Новые песни IX Таверны белизна и странника жилье, где тень моя видна. х Римские акведуки — поется в нашем краю — прочностью не превосходят любовь мою и твою. XI Поймешь любовных слов значенье, когда от них отнимешь немного преувеличенья. хи В церкви Сан-Доминго бьют в колокола.2 Хоть меня безбожником паства нарекла, помолюсь... с тобою. Набожность нашла! хш Праздник, флейта с барабаном. На зеленый луг 283
Антонио Мачадо с посошком зеленым входит в хоровод пастух. Чтобы с ней потанцевать, я спустился с гор высоких; в горы я вернусь опять. На деревьях сада дни и ночи напролет соловей то солнцу, то луне поет. Он охрип, а всё поет: в этот сад за розой алой девушка придет. Каменный фонтан в дубраве под листвой стоит густой, и вода в кувшин струится, а кувшин всегда пустой. Лишь взойдет луна, в ту дубраву тихо проскользнет она.
Новые песни XIV С тобой мы — в Валансадеро, где праздник святого Хуана,3 а завтра я в пампу отправлюсь через простор океана. Да сохранит меня Бог, чтобы вернуться я смог. Завтра я стану памперо,4 но сердце останется здесь, у побережий Дуэро. XV Пойте, девушки, хором, ведя хоровод: «Зелен луг, и апрель поплясать к нам идет. В молодом дубняке, в лозняке возле вод в башмачках серебристых его видел народ. Зелен луг, и апрель поплясать к нам идет». <1916> 285
Ашпонио Мачадо CLX. ПЕСНИ ВЕРХОВЬЕВ ДУЭРО Девичьи песни I Мой любимый — мельник; на берегу речном, среди зеленых сосен — мельница и дом. Под вечер опять на берег Дуэро я выйду погулять. и По земле сорийской мой пастух идет. Стать бы мне дубравой возле быстрых вод. Полуденной порой его бы укрывала я своей листвой. ш Мой любимый — пасечник; когда луга цветут, над пасекою пчелы жужжат, кружат, снуют. 286
Новые песни Мой суженый, весною на пасеке я стану хозяйкой молодою. IV На лазурном фоне — в горах сорийских снег, там деревья рубит любимый дровосек. Мне б орлицей стать — его из поднебесья смогла бы увидать. v Любимый мой — садовник, и его сады — на земле сорийской, у речной воды. Хорош на мне наряд! Садовницей-красавицей войду в цветущий сад. VI На берегу Дуэро, красавицы-девицы, словно маки красные, будем мы кружиться. 287
Антонио Мачадо Э-эй, всё быстрей! Тамбурин и флейта, звучите веселей! <1916> CLXI. ПРИТЧИ И ПЕСНИ Хосе Ортеге-и-Гассету 1 Глазом зовется глаз не потому, что мы его видим, а потому, что он видит нас.2 2 Для диалога нужно: сначала спрашивать, затем... слушать. з Твой нарциссизм, дружок, порок из наихудших, и — древнейший порок. 288
Новые песни 4 Глядя в свое отраженье, ты другого найти бы смог? 5 Между жизнью и сном есть еще нечто третье. О чем идет речь, о чем? 6 Равнодушно мимо зеркал стал проходить Нарцисс — он сам уже зеркалом стал. 7 Новый век? И доныне в той же кузнице огнь пылает? И доныне река протекает по тому же руслу в долине? 8 Сегодня — всегда доныне.3 9 Апрельское солнце! Мое окно настежь сегодня растворено. 289
Антонио Мачадо Воды журчанье издалека. Разбужена ветром вечерним река. ю Из старинного особняка, когда час молитвы настал, чей-то голос чуть слышен; неподвижен аист на крыше; всё звучней песнь воды среди скал. 11 Я слышу: вода мне поет о том, что снова она пленена; да, это так, но поет она в сердце моем живом. 12 Кто по звучанью воды поймет: течет ли она по саду, в долине иль с горных высот? 13 Ощутил я в саду зеленом: листья мелиссы4 пахнут созревшим лимоном. 290
Новые песни 14 Не вычерчивай профиль свой, и анфас не рисуй себя — сделать это должен другой. 15 Рядом с собой найдешь всегда кого-то иного, кто на тебя не похож. 16 Если сад весенний цветет — летите к цветам, не сосите мед. 17 Отрешенный от жизни других, я понял многие истины, но истины не было в них. 18 Прекрасны вода и жажда, прекрасны пламень и лед, и мед расцветающей розы, и поля отцветшего мед. 291
Ашпонио Мачадо 19 Недалеко от дороги родник прозрачный струится. И рядом кувшин — ничей и всех, кто хочет напиться. 20 Попробуй-ка отгадай: что означают родник, кувшин и вода? 21 Но видеть случалось мне не однажды, как люди пьют из болота и лужи. ...Свои капризы у жажды. 22 Правило помни простое: Quod elixum est ne asato.5 — Что сварено, жарить не стоит. 23 Поет, поет и поет в клетке несчастный сверчок, славя свой огород. 292
Новые песни 24 Сделать дело умело — важнее, чем сделать дело. 25 Но всё же... — Ну конечно, всё же, — говорила улитка борзой, — быстрые ноги всего дороже. 26 «Им неведом в их рвении страх!» — думала вечером лужа о комарах. 27 — О череп пустой из могилы сырой! Целый мир ты в себя вмещал, а теперь ты лишь череп пустой! — так новый Пандольфо сказал.6 28 Певцы, вам совет благой: пусть овации слышит кто-то другой. 293
Антонио Мачадо 29 Певцы, вы проснуться должны: кончилось время отзвуков, уже голоса живые слышны. 30 Дисгармонии в мире не отыскать; под любую дудку можно плясать. 31 Знать чемпиону всего важней: вчера — на вершине славы, завтра — на самом дне. 32 Боксер-забияка, с порывистым ветром ты состязаться мог бы вполне! 33 Но всё же... Ах, это «всё же»! Всегда отыщется идол, не раз получавший по роже. 294
Новые песни 34 О rinnovarsi о per ire...— *«7 скверно звучит для слуха для моего. Navigare é necessario...**<8 Жить, чтобы видеть, — лучше всего! 35 Еще один ноль — вот спасибо! — созрел, чтоб доктрину создать: бессмысленно делать что-либо, но также и рассуждать.9 36 Поэт ищет снова и снова не «я», что в основе всего, но «ты», что всего основа.10 37 Мудрец поучал: — Забвенье старо как мир, без сомненья; еще до Рамзеса11 оно в могиле забытой погребено. * Или обновиться, или погибнуть... (ми.) * Необходимо плыть... (ит.) 295
Антонио Мачадо 38 Мудрец не ведал в гордыне: сегодня — всегда доныне. 39 Пусть ближний зеркалом станет твоим, но не затем, чтоб поправить прическу или примерить наряд перед ним. 40 Ближнего возлюби и помни, глядя в глаза его: глазами зовутся они оттого, что видят глаза твои. 41 — Начинаете песню всё ту же? — Ну что ж, навострите уши!12 42 Христос говорил: ближнего своего возлюби, как себя самого,13 но не забудь: он — другой. 296
Новые песни 43 Другую истину скажу: ищи такое «ты», что не было твоим и никогда не будет им. 44 Поэт, будь к себе строг; безмолвствует мир и шумит, а говорит только Бог.14 45 Всё оставлять другим? Мальчик, наполни кувшин, он тут же станет пустым. 46 Если вымысла мало, преданье придумано плохо и правда правдой не стала. 47 Работая над развязкой, не забывай, драматург: в истоке театра — маска. 297
Антонио Мачадо 48 Для мошенника худшее наказание: если он забывает свое дьявольское призвание. 49 Половину ты правды сказал? Скажи половину другую, и скажут: ты дважды солгал. 50 О тебе эта песнь моя? Друг мой, в песне моей — «ты» это «я». 51 Вспомни, воду в стакан наливая: лишь тогда перельется она через край, когда будет он полон до края. 52 Сердца моего мгновения: мгновение надежды, мгновение смятения. 298
Новые песни 53 Сон отделяет от бдения то, что важнее всего — пробуждение. 54 Голос фальшивит твой? Виновата не песня — сердце тому виной. 55 Уже создавалось учение: cogito ergo non sum!*-,5 К преувеличеньям влечение! 56 — Какой дорогой пойдем? — цыган цыгана спросил. — Конечно, кривым путем.16 57 Одному, коль отчаялся, помогает, если кто-то его отругает, * я мыслю, следовательно, не существую! {лат.) 299
Антонио Мачадо а другому надо сказать: — Вера нынче в моде опять. 58 Огонь в очаге погас. Я стал ворошить золу и руку обжег тотчас. 59 Кому-нибудь да утеха: мужчина такой солидный, а лопнул от смеха! 60 Используй любые руки: пусть злой заостряет стрелы, а добрый сгибает луки. 61 Сен Тоб17 дал хороший совет: должно выкрасить волосы, если ты уже сед. 62 Дать работу ветру решил — и к дереву ниткой суровой он сухие листья пришил. 300
Новые песни 63 На перекрестке его раздумий ветра четырех сторон света, не затихая, дули. 64 Кто сновидений нити держит в своих руках? Их двое: это надежда и злокозненный страх. Кто же быстрее смотает клубок сновидческий свой: он — клубок черных нитей, она — клубок золотой? И нить они нам вручают, незримые, в час ночной. 65 — Мальву сажай, — сказал Пифагор, — но плодов ее не съедай. — Благоухай, как сандал под ударами топора, — Будда (а позже Христос) сказал. 301
Аптонио Мачадо Неплохо подчас вспоминать древние изреченья да вновь и вновь повторять. 66 Мы не должны забывать: одинокое сердце сердцем нельзя назвать. 67 Пчелам, а также певцам, должно лететь не к меду — к цветам.1 68 Не равняй, как глупец иной, ценность вещи с ее ценой.19 69 Сам себя он во сне увидал... Настоящий охотник и во сне — в засаде всегда. 70 Он охотится сам за собой — за тем, кто даже в лазурные дни не желает расстаться с тоской.
Новые песни 71 Порою для понимания строк и вдоль их читайте, и поперек.20 72 Беда небольшая, что в стольких руках побывала монета: она — золотая.21 73 В руководстве, как правильно есть, первая фраза: Не следует ложку и вилку брать разом. 74 Сеньор святой Иероним, прошу вас, сжальтесь надо мной и поскорее встаньте с камня:22 я сплющен тяжестью двойной. 75 Говорил цыгану цыган: — Коль средней дорогой идти, 303
Антонио Мачадо то туда, куда шел, не придешь, а только собьешься с пути.23 76 Слушай язык родной; он, поэт, поведет тебя за собой. 77 Щеку подперев рукой, Тартарен из Кенигсберга стал философдв главой!24 78 На золотой монете гравируйте лиру и лук, — не на браслете. 79 Не отыскивай в старых романсах то, поэт, что тебе неизвестно. Если ищешь суть языка — то прислушайся к детским песням. В них мелодия слов важнее, путь их в наше сегодня длинен, 304
Новые песни в их напевах расслышать можно то вчера, что всегда доныне. 80 О концепциях трудно что-либо сказать; могут похлебкой вскипать на огне, могут пустыми орехами стать.25 81 Жить неплохо, неплохо и сном забыться, но, мама, лучше всего: пробудиться.26 82 Пусть прервет твой утренний сон не солнечный свет — колокольный звон.27 83 Как все-таки славно! В глухом захолустье, где любят поведать о днях былых с грустью, на западе крайнем Европы — есть кто-то, 305
Антонио Мачадо кто слышит о мире о новом с охотой: на свалку швырнули, отнюдь не рыдая, корону Вильгельма, башку Николая.28 Баэса, 1919 84 Рядом с воском я мягок и тверд средь камней. Горе мне! 85 Правда — твоя? Есть Правда одна, и пойдем искать ее вместе с тобой. А твоя? При тебе пусть пребудет она. 86 Когда я один — то насколько един со своими друзьями! Но встретиться нам случится — пропасть лежит меж нами.29
Новые песни 87 Ты свой долгий путь начинаешь там, в Касорле, Гвадалквивир, здесь, в Санлукаре, умираешь.30 Твой источник с прозрачной водой! Как захлебывался ты смехом средь камней, под зеленой сосной! Твой исток вспоминаю всегда я. Ну а ты о нем грезишь ли ныне — мутный, в мутное море впадая? 88 Барочный ум представляет пламя в виде спирали — и сам себя прославляет.31 89 Но всё же... Ах, это «всё же». В театральный костер всегда и подлинный уголь положен. 307
Антонио Мачадо 90 Базилик, лаванда, шалфей, — неужели они стыдятся аромата листвы своей? 91 Обновление? Час настал. — Только сверху! Да, только сверху!32 — дереву столб сказал. 92 Древо молвило: — Берегись топора. Столб в ответ: — Тебя подстригают, и только, а с меня ободрана даже кора. 93 Что есть истина?33 Может, река? Она непрерывно течет и лодку вместе с гребцом мимо нас, как волну, пронесет. Или это сон моряка, где всегда и якорь, и порт? 94 Мой стариковский вам совет таков: не слушайте советы стариков.
Новые песни 95 Но если совет можно исповедью назвать, им негоже пренебрегать. 96 Сок весенний стволы наполняет. Пусть никто о том не узнает. 97 Пусть никто ствол живой превратить не надумает в столб сухой. 98 Поэт, ты предрекал нам: — Завтра заговорят немые: сердце и камень.34 99 Что такое искусство? Игра, что подобна жизни самой, что подобна огню костра. Воспылает пламень живой. 309
Антонио Мачадо CLXII. ВИНЬЕТКА Великому иберийцу Мигелю де Унамуно, благодаря которому современная Испания возвышена в мире1 ГЛАЗА I Над гробом своей любимой2 решил он — в память о ней, — закрывшись в дому, нелюдимо жить до скончания дней.3 И зеркало, ей дорогое, что злато скупец, он хранил, стремясь воскресить в нем былое, когда столь счастливым он был. Ток времени в доме застыл. и Но год миновал, и однажды спросил он себя: какими глаза ее были? Зелеными? Серыми? Голубыми? ш На улицу вышел, печальней любого вдовца на свете, 310
Новые песни и вдруг — за стеклом балкона, в неярком вечернем свете, чьи-то глаза сверкнули. Свой взор он потупил... Как эти! <1923> CLXIII. ПУТЕШЕСТВИЕ — Милая, уходим в океан. — Если не возьмешь меня с собою, я тебя забуду, капитан.1 — Капитан на мостике уснул, на руки поник он головою, и во сне послышалось ему: — Если не возьмешь меня с собою!.. — Возвратился из далеких стран, не один — с зеленым попугаем. — .. .Я тебя забуду, капитан!.. — И опять уплыл за океан со своим зеленым попугаем. — Я тебя забыла, капитан! 311
Антонио Мачадо CLXIV. ВАРИАЦИИ НА ТЕМЫ РОНСАРА И ДРУГИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ При посылке портрета прекрасной даме, приславшей поэту свой портрет1 I Примите мой портрет... Запавший рот, уже не жаждущий, почти не зрячи глаза (а это, несомненно, значит: носить очки давно настал черед), в морщинах лоб и борода седа. Услышьте слово старого поэта: за драгоценность стершейся монетой платить не соглашусь я никогда. Что ждете от меня? На склоне дней скажу вам: в юности любовь не знает пощады и Амур стрелой пронзает сердца любого лучника верней. Не лучше ли зарю весны восславить, к ней, крылья распахнув, полет направить? и Вам шлю портрет в смущении немалом... Цветок, давно увядший средь ветвей, 312
Новые песни плод сморщенный, созревший много дней назад на древе жизни изветшалом. То древо приросло к суровым скалам корнями и цвело среди камней, и плод, рожденный осенью моей, устам усладу не подарит алым. Вас разочаровал портрет, сеньора? Но к моему прислушайтесь совету: не хмурьте лба, не потупляйте взора, а улыбнитесь солнечному свету. Возьмите лук со стрелами. Весна! Рассвет: пора очнуться ото сна. ш Но вы любить желаете поэта? Он не в портрете, а в стихах — живой. Правдиво был воссоздан образ мой. Вы жаждете иного силуэта? Меня ищите — в проблесках рассвета, в глубинах рек с таинственной водой, в набатном хрипе сумрачной порой, в безмолвии, в скиту анахорета. Я вами должен быть презрен — такой, какой я есть сейчас. Меня должны вы представить прежним — грезящим, счастливым. 313
Антонио Мачадо Создайте мой портрет своей рукой. И в мудром вашем зеркале — забвенье и свет — как ваше появлюсь творенье.2 ТАК СНИЛОСЬ МНЕ... Сей путник — всех дорог земных начало.3 На берегу морском он отдыхал, дыханье гор в низину долетало, и свежим сеном луг благоухал, и путник прикрывал глаза устало, смиряя сердце, терпеливо ждал, чтобы душа в потемках прозревала и вырастал поэзии кристалл. Так снилось мне... О время, что всевластно влечет нас к смерти иль течет напрасно; о сновидение — посланник рая! Я видел: человек раскрыл ладонь и уголь жизни вспыхнул в ней, сверкая, — тот Гераклитов, первых дней, огонь.4 ЛЮБОВЬ И СЬЕРРА Он ехал каменистым перевалом. Серели глыбы, ночь была глухая, и слышал он, как буря, громыхая, свинцовым шаром катится по скалам. 314
Новые песни Вдруг на краю обрыва, под сосною, полосонуло молнией потемки — и на дыбы встал конь. У самой кромки он осадил его над крутизною. И увидал на молнию похожий зубчатый гребень сьерры нелюдимой и в недрах туч, разодранных и алых, гряду вершин. И лик увидел Божий? Он увидал лицо своей любимой. И крикнул: — Умереть на этих скалах! ПИО БАРОХА5 В Мадриде, Лондоне, Женеве, Риме он, странник, видит всё одно и то же: личины, что неразличимо схожи, и taedium vitae* прячется под ними. Мир для него — путь бесконечно длинный; идет он, наклоняясь над землею, соединяя руки за спиною; вокруг — одни пустыни да руины. Прошедший век Бароху озаряет огнем надежд и страсти молодой, огнем войны век новый опаляет * отвращение к жизни (лат.) 315
Антонио Мачадо и осыпает голову золой. Он видит: лист последний увядает на розе романтизма золотой. АСОРИН6 Багрянец нивы огненного жита, в бобовом поле дух цветочной пыли, Ла-Манчу, где шафраном даль покрыта, он чтил равно с красой французских лилий. Как он вместил подобное несходство — так ясность и уныние несхожи. Как сдержанность и холод благородства не выдали смятения и дрожи? Ему чужды и сумрачные норы пещер, и дебри чащи нелюдимой, но там, где светом озарило горы, где кряж, как будто пенный вал гонимый, где тишь селений и равнин просторы, он — словно башня в синеве родимой! РАМОН ПЕРЕС ДЕ АЙЯЛА7 Что помнится... Рискну своим пером создать его портрет. Лицо худое, в широкой шляпе, и большим узлом завязан галстук... И скажу другое: 316
Новые песни в движеньях быстр; наследник, старший сын; он Оксфорда студент иль Саламанки;8 по молодости дерзок; дворянин, из родовитых, — видно по осанке. Поэт, паломник, он прошел тропой, что в астурийское ведет селенье;9 дал ритм его стихам морской прибой, он ученик Гомера, без сомненья. В путь добрый! Пусть творит, сил не жалея, — испанская его ждет «Одиссея». ЧЕСТВОВАНИЕ ГРАНМОНТАНЯ10 Стихотворение, прочитанное в мадридском Доме Сеговии I Об этом все говорят: в поисках лучшей Испании несколько лет назад сказал Гранмонтань «до свидания» отчизне своей. Но как угадать верней, где его начинались скитания? На Пиренейских склонах? В верховьях Дуэро горных? 317
Антонио Мачадо На Бургосской сьерры отрогах? Не знаю. Но вижу: черных быков на лугах зеленых, среди золотистого дрока — овец, рядом — бор сосновый, а выше, на сьерре суровой, — юношу. Он мечтал, и вместо серых скал он видел снова и снова бескрайнего океана небесно-синие воды и среди них пароходы, плывущие к дальним странам. II Гранмонтань попрощался со своими и вскоре на борт судна поднялся, уходящего в море. И всё новые дали открывались пред ним, ночью звезды сверкали над простором морским. Над лаплатской водою1 ] ждал его Вавилон.12 Взял словарь он с собою,
Новые песни и всегда верил он, что лингвистом рожден. Среди стен городских и в просторах степных13 начал собственную конкисту.14 Гранмонтаню-хронисту хлеб, что он добывал, доставался с великим трудом, но ночами, под звездным огнем, свой прекрасный испанский он шлифовал. И равнина морская, и земные равнины, без конца и без края, под его воскресали пером, в его прозе — и ветер, и печаль Аргентины, и широкий — каких нет нигде в Старом Свете — окоем. Ныне от Кордильерских гор, от земли испано-американской, через простор океанский он донес до отчего крова первозданную веру в слово, что утратил язык испанский. 319
Антонио Мачадо III Разноязыкая наша страна на сорок девять провинций разделена, а Мадрид — волнолом Испании.15 Мы, собравшись в прекрасном старинном здании, среди тех, кто цену и слову и хлебу воистину знает, кто не носит ливреи, кто пашет, поет и страдает, в честь Гранмонтаня поднимем бокалы сегодня. Вы — на индейской земле наш посол благородный, «ayant pour tout laquais votre ombre seulement»*'16 — добрый вам путь. Да осеняет рука вас Господня, море да явит вам милость свою, капитан.17 <1921> ДОНУ РЛМОНУ ДЕЛЬ ВАЛЬЕ-ИНКЛАНУ18 Мне снилось, дон Рамон: тропой кремнистой на брег я вышел мрачный Ахерона;19 бурлили воды, воздух стлался мглистый, а ты предстал мне в образе Харона.20 * «кому своя же тень в лакеи отдана» (фр.; перевод В. Петрова) 320
Новые песни Седая борода — потоком млечным. (И кто сказал, что ты — с одной рукою?)2 Языческого мифа старцем вечным в челне ты возвышался над рекою. Велел мне: говори. Пропеть осанну мне твоему хотелось Дон Жуану,22 но я произнести не мог ни слова. Позволь сейчас, на берегу рассвета, я расплачусь, речь обретая снова, за перевоз монетою сонета. СКУЛЬПТОРУ ЭМИЛИАНО БАРРАЛЮ23 Ты оживлял, творец, в прожилках красных камень. Словно холодный пламень твой высекал резец. То, что «испанским» звать уже вошло в обычай: печальную печать небрежного величья — ты вырезал резцом в холодном твердом камне. Твоей покорный власти, он стал моим лицом. И ты, художник, дал мне глаза... Я был бы счастлив 321
Антонио Мачадо смотреть, пока я жив, незрячими глазами, какими смотрит камень, их навсегда открыв. <1922> ПОЭТУ ХУЛИО КАСТРО На западе нашей Европы, в Испании, лире из камня и солнца подобной,24 средь горных отрогов, где к дальнему морю река полноводная льется/ над ширью равнинной, к стихам возвращаюсь твоим постоянно и вновь вспоминаю, как в детстве мечтал я стать волн пастухом или звезд капитаном. Ты стал моряком, я лишь грезил. Но море к себе в равной мере влечет нас с тобою. Я в ритме стиха твоего слышу ясно удары морского прибоя, он будит во мне мои грезы былые, он дарит сокровища мне всего света. Твой стих — словно парус, что ветром наполнен и солнечным светом; звучит в нем тритона ракушка витая, бурлит в нем вода, где резвятся дельфины. Сирены зазывно поют. Освещают огни маяков горный берег пустынный. 322
Новые песни И — в порт возвращенье. Причалы и молы. Твой стих говорит то, что море скрывает, о чем рассказать лишь река и могла бы, когда берег в устье она затопляет. Нет, ты не на суше моряк,26 милый Кастро. Опять на корабль — ив открытое море. И стих твой — компас, его стрелка — на север, где шторм предвещают багровые зори. Господь да хранит твое судно и строки! Твое вдохновенье — ветров дуновенье. И пусть твое судно одержит победу над морем, а строки твои — над забвеньем. <1932> В ПОЕЗДЕ Цветок наперстянки27 Молодым поэтам, что навестили меня в Сеговии28 и тем самым оказали мне честь Памятный мне санаторий в горах Гуадаррамы,29 где с камня на камень прыгают козы, — неведом им страх, где возвышаются над облаками скалы, сверкая в закатных лучах. Ныне широкий балкон твой открыт ветру весны ослепительной, ранней, 323
Антонио Мачадо и, чистый воздух вдыхая, лежит туберкулезник на жестком топчане? О санаторий в горах!.. По стальным рельсам торопко, неугомонно поезд бежит пассажирский; над ним то зелень сосен, то синь небосклона; вот огибает утесы седые, вот над расщелиной мчится глубокой. Горы твои вековые, сьерра, знакомы мне каждою складкой. Я узнаю ветки желтого дрока, запах лаванды и терпкий, и сладкий, куст розмарина в цветенье, колючий цепкий кустарник, ущелья, провалы, склоны зеленые, темные кручи, солнцем слепящие голые скалы. Но, доктора, извините, — в окно глядя на горы, я думаю ныне о чудодейственной той медицине, знанье которой народу дано. Ведь из цветков наперстянки отваром поят в деревне больного недаром. Может лечить и вода ключевая... Над санаторием горным, сверкая радужно, встала заря молодая; 324
Новые песни белый туман вниз по оврагу клоками сползает, брызнув росой на ладони полян, или в лазури небес исчезает; вот старый врач начинает обход, смотрит на графики температуры, видит кровавые пятна и, хмурый, слышит, как смерть по больнице идет; но пусть услышат, сжимая платок со сгустком крови, с мокротой, больные из-за горы паровоза свисток, звуки весеннего дня зазывные. Там, вдалеке, уже виден Мадрид. И по равнине зеленой мчит паровоз всё быстрей и гудит; воздух, разорванный в клочья, летит мимо вагона. И промелькнет возле окон порой бабочка пестрою тенью, или возникнет дубок молодой в желто-зеленом цветенье. Длинной цепочкой бегут тополя, речка в полях серебрится. И далеко позади та земля, где в горной выси больница... 325
Антонио Мачадо СВАДЬБА ФРАНСИСКО РОМЕРО30 К тому, что сказал святой Павел,31 для молодоженов счастливых добавлю: цветут уже всюду и розмарины, и сливы, а певчие птицы бесспорно — ученики соловья в полной мере. Споемте «Gaudeamus!»*32 на свадьбе Франсиско Ромеро. И — fortunati ambo!**»33 Отныне вы стали семьею. Вдвоем утоляйте жажду чистой водой ключевою; из платяного шкафа одежду вдвоем доставайте и — перед вечности ликом — мгновения счастья познайте. Да будет любовь вам опорой34 (стих андалусский этот, прошу вас, не забывайте). Да будут хлеб на столе и солнце в безоблачной сини! Цветущей долиной да станет земля вам отныне! * «Будем радоваться!» (лат.) ** будьте счастливы оба! (лат.) 326
Новые песни АНДАЛУССКИЕ ПЕСНИ МЕКСИКАНСКОМУ ПОЭТУ I В стихах Икасы35 — задумчивая печаль сынов его расы. п Он помнит совет ценнейший: побольше смысла, а слов поменьше. ш Он — как олива наших садов: немного листьев, много плодов. IV Стих его певучий к суждениям привычен, крику не обучен. v Почти незаметна рифма — так и вода течет, не замечая рифа. 327
Антонио Мачадо VI Стихи, строка за строкою, — словно речные заводи с неподвижной водою. Но только на первый взгляд. Строки его — это реки, что в море впадать не спешат. VII Горечь и сожаленье отцветшей любви ложатся на стих его тенью. Но древо страсти цветет и под индейским солнцем дает превосходный плод. VIII Поэт земли мексиканской, — ее мы Новой Испанией звали,36 считая испанской, — ты вице-король, и твой профиль, а рядом лира украсят дублон золотой.37 328
Новые песни ЭУХЕНИО Д'ОРСУ38 Мы проводили времени немало с ним в дружеских беседах, в Барселоне; но время расставания настало. И дар иной принять он ныне склонен: дар дружбы, для которой не преграда — любое расстояние. Он знает: как далеко бывает тот, кто рядом, кто далеко, — как близок он бывает! Сегодня, Гениус, с вершины горной моей Кастилии, взмахнув крылами, орел взлетел и, ветры покоряя, в твой сад, для солнца и друзей просторный, лаванды стебель с нежными цветками несет из дышащего хладом края. Авила,39 1921 СНЫ В ДИАЛОГАХ40 I Как ясно видится твой силуэт на склонах гор! Я воскрешаю словом зеленый луг над пепельно-лиловым утесом, ежевики скромный цвет. 329
Антонио Мачадо И, памяти послушный, в вышине чернеет дуб, здесь — тополь над рекою, пастух проходит горною тропою; ты видишь — там стекло горит в окне, моем и нашем. Там, у Арагона, порозовел Монкайо белый склон.41 Взгляни — край тучи словно подожжен, взгляни на ту звезду в лазури сонной, жена моя! Уже синеет сьерра в молчании вечернем за Дуэро... н Скажите, почему от берегов стремится сердце в горы, прочь от взморья, и на земле крестьян и моряков всё снится мне кастильское нагорье? Любовь не выбирают. Привела меня сама судьба к земле суровой, где, словно призрак, бор стоит сосновый и оседает изморозью мгла. С бесплодных скал Кастилии старинной, Гвадалквивир цветущий, я, твой гость, принес сухую ветку розмарина. 330
Новые песни Осталось сердце там, где родилось, — нет, не для жизни — для любви одной. Там — кипарис над белою стеной... ш Закат, родная, притушил костер, и туча фиолетового цвета на пепельные скалы дальних гор отбросила неясный блеск рассвета. Рассвета блеск на стынущих камнях вселяет в сердце путника тревогу, и ни медведь, оставивший берлогу, ни лев не вызовут подобный страх. В огне любви, в обманном сне сгорая, от страха и надежды обмирая, я в море и в забвение бегу — не так, как горы в ночь бегут от света, когда свершает оборот планета, — молчите! Я — вернуться не могу... IV Ты, одиночество, со мною снова — пронзительная муза, не корю 331
Антонио Мачадо тебя за дар непрошеный, за слово; скажи мне только — с кем я говорю? Не привлеченный шумным карнавалом, делю печаль отшельника с тобой, наперсница под темным покрывалом, всегда опущенным передо мной. Я думаю, каким я прежде был, таким останусь. В зеркале незримом я скрытый облик твой восстановил. Но есть загадка в голосе любимом... Открой лицо, чтоб я узнал в ночи твоих очей алмазные лучи. ЛИСТКИ ИЗ ПАПКИ42 I Во времени жить не дано ни музыке, ни картине, — в нем живо лишь слово одно. п Поэзия — песнь и рассказ. Старый романс оживает в мелодии всякий раз. ???
Новые песни III Душа создает свои берега: серо-свинцовые горы, весенний лес и луга. IV Украшенья стиха любые, если не выплеснуты рекой, — побрякушки бижутерии. v Хоть точную рифму, хоть ассонанс, поэт, постарайся найти. Если будут стихи ни о чем — их способна рифма спасти. VI Верлибр, или свободный стих... Если стихами порабощен, — освободи сам себя от них. VII Глагольная бедная рифма на самом деле богата. Доныне любая часть речи — только глаголу придаток,
Антонио Мачадо тихая заводь речная, грамматики отдохновенье в поэзии, где сказалось времени вдохновенье. 1924 CLXV. СОНЕТЫ I Скрестилось в моем сердце сто дорог, прохожих в нем без счета побывало — бродяг, собравшихся на огонек, бездомных толп под сводами вокзала. Предав свой день на произвол ветрам, себя по тропам сердце разметало — и горы, и равнины облетало, на ста судах пустилось по морям. Как в улей рой слетается пчелиный, когда, ища скалистую гряду, орет воронья стая над долиной — так ныне сердце к своему труду спешит, неся нектар полей несметных и тусклый траур сумерек бесцветных. 334
Новые песни II И ты увидишь чудеса дороги, и это чудо — с Компостелой встреча,1 лиловые и рыжие отроги и тополя в долинах, словно свечи! Двуречье,2 щедрой осенью одето, смыкается кольцом на исполине, и замок, детище скалы и света, легко парит в неомраченной сини. И ты увидишь на равнине свору стремительных борзых, и следом — конный охотник, поднимающийся в гору: оживший призрак расы непреклонной... Ты воротишься под вечер, в ту пору, когда засветится окно балкона. ш Твой образ в сердце годы не затмили?3 Да! жизнь течет рекой в земном просторе и, вынося корабль в безмерность моря, ток замедляет в тине, в мутном иле. И если вихрь по берегам промчится, она в себе несет обломки бури, 335
Антонио Мачадо и пепельное облако в лазури зигзагом желтым на волне лучится. И пусть река в безвестном море сгинет, но жизнь и в чистых родниках играет, то из расщелины каскадом хлынет, то ручейки по капле собирает, журчит по гальке, под лазурью стынет и твое имя вечно повторяет. IV О, этот свет Севильи... И дворец, где я рожден под плеск фонтана кроткий.4 Вот кабинет. Над книгами — отец.5 Высоколобый. И усы с бородкой. Он молодой. Он пишет и листает задумчиво какой-то том. Встает, проходит мимо, в сад, и рассуждает негромко сам с собой. Потом поет. И, перебрав знакомые предметы, его глаза блуждают с ожиданьем, ища, быть может, новых дней приметы. И недоумевая, негодуя, они глядят сквозь время с состраданьем на голову мою — уже седую. 336
Новые песни V Прочь от любви, простой и скучной разом, не знающей порыва, риска, муки, что требует залога и поруки, хотя в любви безумье — высший разум. Кто прячет грудь от мальчика слепого,6 тот пламя жизни оскорбляет яро, надеясь от придуманного жара найти в золе следы огня живого. Но нет огня, пред ним одна зола, и он поймет: нелепая мечта — плод с ветки, что вовеки не цвела. Ключом он черным отомкнет врата в свое былое. Тусклы зеркала, остыло ложе, в сердце — пустота. CLXVI. СТАРЫЕ ПЕСНИ I В час росы из тумана выплывают зеленые травы, выплывает белая сьерра. Солнце встает над дубравой! Жаворонки с рассветом в небе безоблачном скрылись. 337
Антонио Мачадо Кто дал полям оперенье, Земле сумасшедшей — крылья? И высоко над горами плывет золотая орлица, машет большими крылами. Над далекой вершиной и над рекою синей, над озером бирюзовым и над зеленью пиний, над десятком селений и над сотней тропинок... Прозрачной воздушной тропкой куда, сеньора орлица, куда вы так рано торопитесь? п Разлилось по небу сияние лунное, заливает заросли дрока близ Аликуна.1 Кругла над холмами луна, а Гвадиана Меньшая2 ее раздробила в волнах. Здесь на отлогом склоне встречаются две сестрицы: 338
Новые песни Баэса — беднячка, сеньора,3 Убеда — цыганка, царица.4 А я иду по дубраве под полной лучистой луной — повсюду она со мной. ш За Убедой между холмами пустынно и ночь темна, бежит над оливковой рощей за мною следом луна. Никуда от нее не деться, неразлучна со мной она. Удальцы с проезжей дороги, я скакал и хлестал коня, и мне всё время казалось: нагоняет кто-то меня. И хоть мне под луною страшно, но мы с ней знакомы давно, уж она-то знает: отвагой не сравняетесь вы со мной. IV В старой Кесадской сьерре5 сидит орел исполинский, черны, золотисты и серы 339
Антонио Мачадо его распростертые крылья, его гигантские перья. А за Пуэрто-Лоренте выше туч и туманов каменный конь несется вечно и неустанно. В темный провал ущелья каменный всадник рухнул, вечно из пропасти к небу он тянет гранитные руки. На недоступной вершине прекрасная девушка держит реку голубую в ладонях. Это — Горная Дева.
Апокрифический песенник Абеля Мартина +sn&
Абель Мартин1 — поэт и философ. Родился в Севилье в 1840 году. Умер в Мадриде в 1898 го- ДУ- Абель Мартин оставил имеющие большую ценность философские произведения («Пять форм объективности», «От единого к иному», «Универсальное как сумма качеств», «О сущностной гетерогенности бытия»2) и поэтический сборник, опубликованный в 1884 году под названием «Дополнения».
Ltfesfe CLXVII. АБЕЛЬ МАРТИН * * * Незрячие глаза глядят из зеркала в мои глаза — невидящий свой вижу взгляд. п Из-за глаз твоих я себя потерял, о, спасибо тебе, Петенера,3 — я этого и желал. ш И сердце всё время поет об одном: в твоих глазах я себя отыскал — во взгляде ответном твоем. 343
Антонио Мачадо IV Женщина, вне сомнения, — сторона лицевая творения. v Если мысль не в любви рождена, то подобна дурнушке она, иль фигурке богини, чье тело скульптор вырезал неумело. VI Без женщин ни мир не познать, ни дитя не зачать. VII .. .Хотя известно Онану то, что неведомо Дон Жуану. ВЕСЕННЕЕ Всё опрокинулось — холмы, поля, и солнце с облаком, и зелень луга; весна взметнула в небо тополя, колеблемые стройно и упруго. Тропинки с гор бегут к реке, шаля; там ждет любовь, надежда мне порука —
Апокрифический песенник Абеля Мартина не для тебя ль наряжена земля в цветной убор, незримая подруга? И этот дух бобового ростка? И первой маргаритки венчик белый? Так это ты? И чувствует рука — что в ней двоится пульс; а сердце пело и, мысли оглушив, кричало мне, что это ты, воскресшая в весне!4 РОЗА ПЫЛАЮЩАЯ5 Познавшие любовь, весну творите и землю с ветром, светом и водою; в своих глазах долину ощутите и грудь сравните с горною грядою. И подчинитесь обоюдной власти, и пейте молоко, что предлагает вам из сосцов своих пантера страсти,6 пред тем как подстеречь вас пожелает. Когда планета повернулась к лету, когда миндаль в цвету, в цветах поляна, — пусть вам в пути неведом будет страх. К закатному в любви идите свету, испытывая жажду постоянно, с пылающею розою в руках. 345
Антонио Мачадо ВРАЖДЕБНАЯ ЛЮБОВЬ Мне время бороду посеребрило, лоб обнажило, залегло в глазах и память ясную о давних днях чем дальше вглубь, тем ярче просветлило. Влюбленность отрока и детский страх — как вас осенним светом озарило! И сколько раз закатом золотило ухабы жизни на моих путях! Как неожиданно вода в фонтане открыла надпись, скрытую от глаз: «На счетах времени отсчитан час!» И никогда не бывшее свиданье под золотом ноябрьских тополей воскресло в глубине судьбы моей! Nel mezzo del cammin*'7 меня пронзила стрела любви нежданной, запоздалой, попала в цель и сердце оживила, которое, я думал, умирало. * На середине пути (ит.)
Апокрифический песенник Абеля Мартина Магниту, что к себе притянет с силой, и с силой оттолкнет, и вновь притянет, — любовь подобна. (Вижу взор твой милый, украдкой брошенный, и манит он, и ранит.) Чем страсть сильней, тем больше муки гложут. Да не возьмет над нею разум власти! Иначе чувство ни на что негоже, и зеркало твоей любви, на части растрескавшись, правдивым быть не сможет, и сердце разорвет пантера страсти. СОВЕТЫ, СТРОФЫ, НАБРОСКИ 1 Вот гербарий. В нем засушен вечер дымчато-топазовый, золотистый и лиловый. Одиночества фантазии. 2 В этом же альбоме далее ты найдешь глаза Амалии.8 Никто не знает их цвета. з А это — два силуэта... 347
Ашпонио Мачадо 4 Калейдоскоп и жасмин. Дамочка за фортепьяно. До, ре, ми. Перед зеркалом другая проверяет губ кармин. 5 Как в розах балкон красив! Под ним глухой переулок — о Господи, пронеси.9 6 Амуры, игра страстей. — Любовь моя, где ты, где ты? — Я здесь. Ну, иди скорей! 7 Сердцу женщины стихии на заре несут крушенья чаще, чем в часы ночные. 8 Коль на завтра переносим мы с тобой свиданье наше, то его не будет вовсе. 348
Апокрифический песенник Абеля Мартина 9 Была на площади башня, и был на башне балкон, была на балконе сеньора, сеньора с белым цветком. Но вот прошел кабальеро, кто знает, зачем прошел? Он площадь унес и башню, башню унес и балкон, унес балкон и сеньору, сеньору с белым цветком. ю Сквозь все решетки окон ловит взир, как в переулках ревности моей всегда ведешь ты с кем-то разговор. и Дурные сны замучили. Проснуться уж не лучше ли? 12 Изыди, кошмарный сон! Колоколами рассвета я благостно пробужден.10 349
Антонио Мачадо 13 Заря охапку роз мне бросила, чтоб я тебе отнес. И я, справляя праздник в сердце гулком, по улицам бегу и переулкам, с пути опять сбиваюсь и опять апрельским утром дом твой не сыскать. Откликнись, где ж ты? Явись в окне и брось мне луч надежды. * * * Над той, чья грудь белее, чем опал, склонился он, прося ему довериться. — Любимая, проснись! — ей прошептал. Но сам проснулся: собственное сердце во сне он за подушку принимал. ВЕЛИКИЙ НОЛЬ Когда Единосущее свершило свой труд: Ничто,11 — и день настал ночной, то вместе с человеком отдых свой оно во мраке провести решило. Fiat umbra!*'п Мысль рождалась в человеке. И на ладонь его положен был * Да будет тень! (лат.)
Апокрифический песенник Абеля Мартина вселенский полый шар, в котором плыл холодный морок пустоты навеки. Возьми сей ноль, он и велик и мал; и, если твоему доступен зренью, вглядись в него. Твой час, поэт, настал, будь к неизбежному готов сраженью, — песнь создавая, вызов ты бросал безмолвию, и смерти, и забвенью. ВЕЛИКАЯ ЦЕЛОСТНОСТЬ, ИЛИ ИНТЕГРАЛЬНОЕ ПОЗНАНИЕ Над тихой заводью речною застывший статуей великий Ноль — холодный камень, рука под пухлою щекою,13 в очах познанья пламень, философов король, — собою горд, он вечно рассуждает. В логическом мышленье воображенье большую роль играет. Нет мира отраженья, всё есть родник, ты взглядом в глубь его проник, насколько смог. 351
Антонио Мачадо Есть море, рыба и крючок, — всё море в капле в каждой, в икринке в каждой рыба, — жди терпеливо, ибо ты рыболов. Улова жаждай. Всё изменяется и неизменным остается. На свете подобно всё монете, что — сколько б ни было владельцев — не сотрется. Сей мир любовию все наполняют; крапива, мак, и роза, и сорняк из одного зерна произрастают. С лазоревых высот свою нам песнь гармония несет. Изображение нуля стирая наверняка, струится вновь из родника Единосущего вода живая.
«Sr> r^^^rr^^^ Апокрифический песенник Хуана де Майрены ¡¿\ f?
Хуан де Майрена — поэт, философ, преподаватель риторики, изобретатель Машины песен. Родился в Севилье в 1865 году. Умер в Касари- его-де-Тапиа в 1909 году. Автор «Жизни Абеля Мартина», «Поэтического искусства», стихотворной книги «Механические строфы» и трактата по метафизике «Семь оборотных сторон».
¿&»¡fu&J&%c&í CLXVIII. МАИРЕНА АБЕЛЮ МАРТИНУ, МЕРТВОМУ С Ней или с Ним1 покоишься ты, учитель? (Твой мир нам незрим. Где ныне твоя обитель?) Если ты с Ней, той, что едва ли не мера всего живого, — тому подтвержденьем твоя голова, неподвижная, на подушке парчовой. Если ты с Ним, — ты повсюду сейчас, недвижимый и живой, око всевидящее, глаз горящий, глядящий из тьмы ночной. 355
Антонио Мачадо Для зари, что еще не зажглась, мудрый кукольник оставляет блеск и славу новых идей;2 из одежки рваной своей кукла, что всех смешней, к солнцу голову поднимает. Стены садов увиты виноградной лозой и плющом. На улице Сможешь-Так-Выйди сверкают балконы огнем. Доныне в вечерней сини звон колокольный плывет; гвоздика, Абель, в долине тебя и доныне ждет. Доныне среди лабиринта улиц, среди кипарисов в саду шаги твои не уснули — сплелись в полупьяном бреду;3 а в кузне инстинкта молот по наковальне бьет, и здравый рассудок расколот.
Апокрифический песенник Хуана де Майрены Ветру, пучине вод якорь свой отдает иное твое познание; твоей поэзии здание на крепкий фундамент встает. И обращенный в камень (Амуру не надо глаз) страсти любовной пламень сверкает, словно алмаз... CLXIX. ПОСЛЕДНИЕ ЖАЛОБЫ АБЕЛЯ МАРТИНА Во сне, в дали весенней, за мной фигурка детская устало гналась подобно тени. Мое вчера. А как оно взлетало по лестнице прыжками в три ступени! — Скорей, пострел! (В аквариуме створок на зеркала плеснул зеленым ядом колючий зной кладбищенских задворок.) — Малыш, и ты здесь? — Да, старик, я рядом. 357
Антопио Мачадо Вновь увидал я скамьи в саду лимонном, лестницу с карнизом, и теплых голубей на стылом камне, и красный бубен в небе темно-сизом — и ангела, там замершего строго над детской, над волшебною тоскою. Разлука и дорога вернули утро властью колдовскою. И завтра увидал я под ногами — еще не разорвавшимся упало, чтобы глаза смотрели не мигая на огонек, бегущий по запалу взрывателя. О Время, о Доныне,1 беременное роком! В надеждах, как в осенней паутине, идешь за мной по стынущим дорогам. Скликает время к воинским знаменам. (Мне тоже, капитан?2 Но мы не вместе!) К далеким башням, солнцем озаренным, поход неотвратимый, как возмездье! Как некогда, к сиреневому морю сбегает сон, акации раздвинув, 358
Апокрифический песенник Хуана де Майрены и детство оставляет за кормою серебряных и бронзовых дельфинов. И в дряхлом сердце, вновь неустрашимом, соленый привкус риска и удачи. И кружит по заоблачным вершинам — от эха к эху — голос мой бродячий. Голубизной полудня окрылиться, застыть, как застывает, отдыхая, на гребне ветра горная орлица, уверенная в крыльях и дыханье! Тебе, Природа, верю, как и прежде, и дай мне мир на краткие мгновенья и передышку страхам и надежде, крупинку счастья, океан забвенья.. .3 CLXX. СИЕСТА1 Памяти Абеля Мартина Сейчас, когда, огнь извергая, рыба плывет небосклоном и на воздушном камне младенец Амур в полет стремится, а возле дома, в оцепенении сонном, под кроной старого вяза цикада песню поет и кипарисы застыли над задремавшей рекою, — восславим Творца сейчас, 359
Антонио Мачадо Он начертал в мирозданье доброй своей рукою безмолвия миг среди шума, что окружает нас. Восславим Бога, что ныне невидим нам в выси горней; Он — якорь в открытом море, призванный нас спасти... И в дольнем мире, который, быть может, всего иллюзорней, Он — вездесущий и щедрый — нам открывает пути. Бокал до краев наполнен непроницаемой тьмою, и сердцу нашему должно этот бокал испить. Восславим Творца, Он создал Ничто милосердной рукою,2 и разум, наш бедный разум, в вере сумел укрепить. CLXXI. ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ ГЕОГРАФИИ ИСПАНИИ I О Гвадалквивир! Башнями твоими покорен весь мир! 360
Апокрифический песенник Хуана де Майрены II Над Макиной туча — чернее ночи. Над Аснайтином — гроза наваху точит.1 ш Гарсиес2 неизменно жаждет: хоть каплю воды! И сплошная вода — Химена.3 IV О Сьерра-Морена,4 ты создана, чтобы горам твоим были даны славные имена! v В Аликуне я слышал:5 «От луны больше прока, коль встает средь олив, а не в зарослях дрока». VI А в Кесаде я слышал:6 «Смертный грех мне жить с нею: разлюбить ее должен, а люблю всё сильнее». 361
Антонио Мачадо VII Стан ее — танец вихря, рот ее — жарче солнца. Никто ее не поцелует. Никто ее не коснется. Когда бич ветра над полем свистит и чернеет мак (как поцелуй безответный или погасший очаг) — имя ее забывают — его поглощает мрак. Там, — за оливковой рощей, и дальше — за горной грядою, и дальше — где олеандры и тамариск над рекою, — она, амазонка поля, под утреннею луною! <1919> 362
Апокрифический песенник Хуана де Майрены CLXXII. ВОСПОМИНАНИЯ ДРЕМЫ, СНА И ЛИХОРАДКИ I Проклятая лихорадка! Не вырваться — и не пытайся. Бубнит, не смолкая: ясно! — Ты спишь? Скорей просыпайся. Масон, масон!1 — Закружились башни — одна за другою. Чирикают воробьишки, умывшись водой дождевою. О, ясно, ясно, так ясно! Сны видеть — работа простая. Бык ночи стоит у двери, дыханием оглушая. — Принес я тебе сегодня новой розы бутоны, звезду кровавого цвета и жар гортани сожженной. — О, ясно, ясно, так ясно! Свеча в Лусене2 сгорела. Какая из трех? Всё едино: Лусия, Инее, Кармела...3 Сплясать лимонная роща с дубовым ростком захотела. 363
Антонио Мачадо О, ясно, ясно, так ясно! — Ты спишь? Просыпайся скорее. — Шлеп-шлеп — это на берег волны, шорх-шорх — это ветер в аллее. Тимпаны зари начинают свой перестук веселый. О, ясно, ясно, так ясно! и И над землею голой... ш Над обнаженной землею — холодный ветер в лицо, ветер со снежной крупою. Промерзшей рощей дубовой, одной из теней дубравы, бреду наугад я снова. В разрывах туч засверкало солнце трубой серебристой. Метель кружить перестала. На башне забвенья опять мелькнула она на мгновенье. Хотел — и не смог закричать.
Апокрифический песенник Хуана де Майрены IV О, ясно, ясно, так ясно! Конвой уже наготове. Не вырваться... Лихорадка! Но я — дворянин по крови, и вешать меня? Не позволю. — Палач, веди к гильотине. — Ты спишь, масон? Просыпайся. Спать иначе будешь ныне. — ... Виденья детских кошмаров в сегодняшней паутине... Тук-тук! Ну прямо беда! — Не в этом ли доме, скажите, повесят невинного? -Да. Конечно же, здесь. Входите. Потише! Как долго вбивают крюк — аж растрескалась балка! В висках — молотки лихорадки. В дверях — толкотня и свалка. Играть для публики станем?4 Согласен. Прекрасно! Прелестно! 365
Антонио Мачадо Входите же, не стесняйтесь. Всем ли хватило места? Дверь в комнату настежь открыта. — Эй, санбенито5 сюда. — Палач, скажи: санбенито мне предназначено? -Да. О, ясно, ясно, так ясно! Так значит, мне вспомнить надо, где же веревка... МузыОка волчком повертеться рада. Если бы — гильотина и утренняя прохлада... Ну что ж, потолочная балка, и о веревке заботы. Гитары? Они неуместны. Корнеты или фаготы! И громкий крик петушиный, едва заря заалеет. Священник в ярости. Ясно. Проснись же, проснись скорее! 366
Апокрифический песенник Хуана де Майрены V И в бубен луна уже бьет моей лихорадке во славу. Семейство заячье — браво! — затеяло хоровод. Рассвет летит над дубравой и жаворонки взлетают. Безлюдной долины простор полон собачьего лая, и эхо — в отрогах гор. Усни. Благодать-то какая! VI Деревце ветки склонило, глядится в прохладный ручей, тропинке тень подарило — да редко кто ходит по ней. Нежной легкой листвою апрель его одевает, — а над ноябрьской землею ветер листву разметает. Но кто здесь пройдет, — цвет оборвет или плод сорвет?! Деревце это растет затем, чтоб в один из дней, пускай всего на мгновенье, птицы счастливое пенье услышать в кроне своей. 367
Антонио Мачадо VII Какое легкое дело — летать! Только и нужно: планете к ногам приблизиться не позволять. В полет! В полет — на рассвете! VIII Одно лишь небо — на всем белом свете! И крылья здесь не нужны никакие! А в голову лезут мысли шальные: если бы пальцами ног остановить шар земной ты мог и в другую сторону раскрутить его — лишь для того, чтоб увидеть круженье планеты в немом мирозданье! Ясно, ясно! Самонадеян поэт, ни отваги не хватит ему, ни дыханья... Только Божьему слову предела нет.6 IX И с высоты, вниз головой, ночью безлунною, в землю, поросшую сорной травой, рядом с черной лагуною.. .7
Апокрифический песенник Хуана де Майрены — Ведь ты — Харон?8 По бороде твоей признать сумел... — А сам ты что за птица? — .. .И мглистый воздух над водой клубится, и черный твой челнок среди зыбей скользит, тобой почти не управляем... — За что? — Не знаю. Вешал брадобрей.9 — (В подземном царстве память мы теряем.) — Содеял зло? — Не помню. — Лишь туда? — А разве можно и обратно? -Да. — Тогда мне и обратно. Ясно? — Ладно. Яснее ясного... не вышло бы накладно... х Как Данте, адовыми я пройду кругами! И провожатый у меня — поэт, чье имя — свет!10 Лиловый блеск алмаза над вратами. Оставь надежду...п — Первым вы. — О нет. Вы первый. Я последую за вами. 369
Антонио Мачадо Дворцы, колонны, кипарисов ряд, аллеи тополей, сад апельсинный. Путь бесконечно длинный: вперед, назад... — Проулок Памяти. — Мы здесь уже бывали. По Площади Невинности ступали. — Врата Луны. — Входили в них не раз. — Забвенья Улица... — Куда идти нам дале? Какой-то бес по кругу водит нас. — Тупик Любви... — Так можно и устать. Желанья, воздыханья, упованья! Бежать, спешить, чтобы прийти опять на Площадь Разочарованья?! XI — Она... Одна, в томленье... — Персона восковая, — вот верное сравненье. — Она... Одна, в тиши... — А дышит ли? Приблизься и прикажи: дыши! — Когда б сказать я мог... — Не мямли! — Если любишь... 370
Апокрифический песенник Хуана де Майрены — Ну! — ... Подари цветок. Кто власть забрал над нею? Молчит. Хотя бы слово! Застыла — холоднее рассвета ледяного. XII О, ясно, ясно, так ясно! Любовь остыть и должна. На этой улице Длинной, на всех балконах видна, с сотнями кавалеров кокетничает она.12 О, ясно, ясно, так ясно! Ревность рвенья полна. Она опять на балконе, и серенада слышна. Песню любви сокровенной храню я в груди, вот тут. — Что ж дальше? — Храни и дальше. Лишь звезды сегодня поют. — Пора уходить? — Без сомненья. Нырнем-ка под эти арки. 371
Антонио Мачадо — Всё тех же улиц круженье? Площадь Старухи-Парки. Мрачны и невзрачны дома. — Куда нам: назад ли, вперед? — А здесь? — Здесь священник живет. От мальчиков был без ума. И здесь он покоя не знает, но кара заране известна: гром поражает небесный и молния испепеляет. — А там? — Переулок Печали. Пыль, запустенье. — А дале? — Вот здесь — Храбрецов Квартал. — Свернем. Третий дом... — К Маноле? Смолк ее смех веселый, уста вечный сон сковал. О, ясно, ясно, так ясно! Взирает луна бесстрастно. — Помолимся? — Нет. Видит Бог, твоей лихорадки клубок не размотать в этом мире. Какой пойдем из дорог? — .. .И дважды два — всё четыре.
Апокрифический песенник Хуана де Майрены CLXXIII. ПЕСНИ ДЛЯ ГИОМАР1 I Что, Гиомар, на ладони твоей? — я разглядеть не мог. Желтый лимон? Или клубок с нитями солнечных дней, что подарил небосклон? Я спросил: — У тебя на ладони время, вызревшее в лимоне? Ты в саду выбирала своем этот лимон для меня? Или время — прекрасного дня напрасно возникший фантом? Сотворенный разлукою образ дразнящий? Отражение в спящей воде? Восходящего солнца на горной гряде свет слепящий? Отсвет мутных зеркал, где по трещинам давних сомнений иногда пробегал луч манящих видений? 373
Антонио Мачадо II В саду над речною водою, Гиомар, ты мой светлый сон; высокой крепкой стеною сад времени обнесен. Поет небывалая птица на дереве — там, где всегда родник прозрачный струится: весь — жажда и весь — вода. Гиомар, этот сад с тобою придумали мы вдвоем, и жизнью живут одною два наших сердца в нем. В нем виноград сновиденья — единого для двоих — нам дарит гроздей своих искрящийся сок забвенья. (Притча есть: к водопою общей ходят тропою лев и лань молодая. Притча есть и другая: хоть сильна любовь, но двум сердцам не дано превратиться в одно.) 374
Апокрифический песенник Хуана де Майрены Для тебя — моря синь и прибрежный песок в белой пене, и небесный, сверкающий радугой, свод, и красавца фазана в час утренний пенье, и премудрой совы над уснувшею рощей полет. Для тебя, Гиомар!.. ш Мысль поэта твоего — о тебе. Дальних гор склоны — желто-лилового цвета, но полей еще зелен убор. Поезд мчится предгорьем холмистым. Гиомар, ты в вагоне, со мной. По дубравам, по темным их листьям утомленно скользит свет дневной. Поезд ход не сбавляет, упрямо пожирая и рельсы, и день. Тает в сумерках Гуадаррама,2 дрок накрыла вечерняя тень. От заснеженной сьерры к равнине убегают любовник с богиней, и крадется за ними луна. Поезд юркнул в тоннель, словно сгинул, только песня колес и слышна. Снова небо сквозь листья синеет. 375
Антонио Мачадо За хребтами базальтовых гор всё сильнее ощущается моря простор. Мы свободны. Мы снова вместе. Даже если, как злобный князь, Бог, своей устрашая местью, разъярясь, ветер горних высот оседлает и помчится за нами вослед, — всё напрасно. Любовь побеждает, даже если спасения нет. Пишу тебе в гостинице случайной. Свидание, придуманное мною. Уже затих дождя напев печальный, и радуга повисла над землею. Над колокольней солнца свет струится. Не panta rhei*'3 — ничто не исчезает. Вечерняя заря — девица — улыбкою, столь милой мне, сияет. И день-подросток — ясноглазый, славный... Там, где вода клокочет ключевая, тебя зацеловать, со страстью давней в объятиях сжимая! * все течет (греч.)
Апокрифический песенник Хуана де Майрены Сегодня всё — апрельское сиянье, всё — в нынешнем вчера, в том, что Доныне,4 и время созревает, создавая песнь и сказанье, в одну мелодию соединяя рассвет и вечер в беспредельной сини. .. .О Гиомар, тебе моя печаль земная. CLXXIV. НОВЫЕ ПЕСНИ ДЛЯ ГИОМАР I Только ты, только образ твой, словно молнии вспышка, со мною во тьме ночной. И на морском берегу — небес неожиданный дар, что я навсегда сберегу, — смуглое тело твое, Гиомар! И на серой стене, в гостинице и в таверне, и в грядущем, дарящем мне твой голос, и в жарком ветре, и в холоде перламутра серьги твоей на моих губах, 377
Антонио Мачадо и в сумасшествии утра, и в расставанье впотьмах, и на башне, стоящей над морем грезы моей, и в бессоннице долгих ночей, ты — всё чаще и чаще, всюду — ты! Ты видишь сама — лишь одно мне в вину и можно вменить: я придумал тебя, Гиомар, — и не в силах забыть. и Любая любовь — это плод фантазии, тем и живет она — день, и месяц, и год. Придуман любимый, вослед — любимая. Но, без сомненья, не знает любовь умаленья, коль даже любимой и нет. ш На твоем веере начертаю: я люблю тебя, чтобы забыть, чтобы любить, забываю.
Апокрифический песенник Хуана де Майрены IV Пусть веер тебе шепнет: осознанье забвенья любви остроту придает. v Одинокий, я вижу тебя: ты одна, безмятежная, где-нибудь у окна, — словно на старом снимке или в зеркальной дымке, где-то на белом свете, забывшая о поэте. VI «Воспевают то, что теряют», — эту грустную фразу сейчас, повторяя в который раз, я учу говорить попугая. VII Знает автор, — хотя он собой и гордится, — распевающий песню о пламенной страсти, что едва ли огонь от любви загорится и едва ли пожар для кого-нибудь счастье; он поет, у недолгого чувства во власти. А родник, что под кроной зеленою бьет, безыскусную вечную песню поет. 379
Антонио Мачадо Но под небом забвенья царит тишина, не слышны в ней и наши с тобой имена. Темнота, словно ржавчина, звуки съедает. В каждой песне поэтом страсть должна быть сокрыта поистине свято, — так алмаз ограненный скрывает жар земли, что его сотворила когда-то, и — холодный — сверкает немеркнущим светом. VIII На огромном погосте бутоны забвенья раскрыла ярко-красная роза, а из могилы глубокой ярко-желтая бабочка взмыла в поднебесье и скрылась в мгновение ока. Аспид камни надгробий обвил, словно жертву живую, стрекоза с пучеглазою жабой в утробе, истомленная жаждой, пьет с жадностью воду гнилую; груды праха и пыли землю кладбища плотно покрыли, а над нею колдуют весеннее солнце и ветер, и раскрылся чудесный, сновидческий веер, (значит, все-таки есть добрый ангел у стихотворенья) этот веер — в руке, сотворившей забвенье... 380
Апокрифический песенник Хуана де Майрены CLXXV. СМЕРТЬ АБЕЛЯ МАРТИНА Он решил, не видя света, что Господь отводит взгляд, и подумал: «Песня спета. Что дано, взято назад». Хуан де Майрена. «Эпиграммы»* I Последние стрижи над колокольней на небе, по-вечернему глубоком. Ребячий гомон у ограды школьной. В углу своем Абель, забытый Богом. Потемки, пыль, и темная терраса, и крики, полосующие плетью, в канун его двенадцатого часа на рубеже пятидесятилетья!2 О, полнота души и скудость духа над гаснущим камином, где слабый жар потрескивает сухо и отсветом костра сторожевого стекает по морщинам! Сказал он: — Безысходен путь живого. О дали, дали! Скрасит бездорожье одна звезда в зените. 381
Антонио Мачадо Кто до нее дотянется? И всё же — кто без нее решится на отплытье? Далекий флагман! Даль даруя взгляду и сердцу — полноту исчезновенья, ты придаешь целительному яду вкус нежности, священное забвенье. Великое Ничто,3 твоей загадки лишь человек касается как равный. Снотворный ключ, губительный, но сладкий, божественная тень руки державной! Предвечный свет — немеркнущий и зрячий — увижу, нет ли, выйдя к перепутью, но заглуши галдеж этот ребячий небытием, Господь, — своей сутью! и Встал ангел перед ним. Мартин неспешно дал несколько монет — нашлись на счастье. По долгу милосердия? Конечно. Пугаясь вымогательства? Отчасти. А сердце одиночеством терзалось, какого не изведал он доныне. Господь не видит — так ему казалось, и брел он по немой своей пустыне. 382
Апокрифический песенник Хуана де Майрены III И увидал тень музы нелюдимой, своей судьбы, не тронутой любовью, — вошла навеки чуждой и любимой и, траурная, встала к изголовью. Сказал Абель: — Отшельница ночная, чтоб увидать тебя без покрывала, дожил я до зари. Теперь я знаю, что ты не та, какой мне представала. Но прежде чем уйти и не вернуться, благодарю за всё, что отшумело, и за надменный холод... — Улыбнуться хотела ему смерть — и не сумела. IV «Я жил, я спал, я видел сны4 и даже творил», — подумал он, теряя зренье. В тумане снов стоящему на страже сновиденье дороже сновиденья. Но к одному итогу приходят и сновидец, и дозорный, и кто торит дорогу, и кто спешит по торной, и если всё подобно сновиденью, 383
Антонио Мачадо то лишь Ничто — Господнее творенье, отброшенное тенью на вечный свет божественного зренья. v И за тоской нахлынула усталость. Иссохшею гортанью он ощутил, как ядом пропиталось отравленное время ожиданья. Цевница смерти! Слабою рукою он тела онемелого коснулся. Кровь забытья, безволие покоя! А тот, кому всё видно, — отвернулся? Воззри, Господь! Дни жизни с ее снами, воскресшие во мраке, на мягком воске стыли письменами. И новый день растопит эти знаки? Зажегся на балконе рассветный луч безоблачного лета. Абель поднял молящие ладони. Слепой, просил он света и наугад тянулся к нему телом. Потом — уже безмолвный — поднес бокал к губам похолоделым, глубокой тьмой — такой глубокой! — полный. 384
Апокрифический песенник Хуана де Майрены CLXXVI. С ДРУГОГО БЕРЕГА «Залы времени, галереи души,1 вы давно уже в запустенье!» Перед мысленным взором поэта в тиши возникали прошлого тени. Смолкли песни, что были надежды полны, и молитвы, и звуки хорала; с белой свитою меркнущих звезд и луны за зарею заря проплывала. Умер мир? Умирает? Только-только родился? По брюху морскому судно новое пролагает путь, подобный лучу золотому? Или старое судно кверху килем всплывает? Это — мир, что в грехе был рожден, мир, что плоти послушен лишь зову? Новый мир? И он будет спасен снова? Снова! По Божьему слову. Сжаты губы поэта. Уже не звучат скрипки дивные горних высот. Он безмолвием мира объят. Из ушей кровь течет. С высоты он увидел равнину и тени от гигантов в броне, со щитами, океан, зеленеющей глуби кипенье, судно с полуживыми рабами. 385
Антонио Мачадо И горящее Nihil* на черной скале, и леса, обращенные в прах, и — во мгле — луч дороги в горах.2 * Ничто {лат.)
ДОПОЛНЕНИЯ I. СТИХИ из книги «ХУАН ДЕ МАЙРЕНА. ИЗРЕЧЕНИЯ, ШУТКИ, ЗАМЕЧАНИЯ И ВОСПОМИНАНИЯ АПОКРИФИЧЕСКОГО ПРОФЕССОРА» ДЕТСКОЕ ВОСПОМИНАНИЕ Пока шаги не послышатся, не звякнут ключи в дверях, — дрянному мальчишке не дышится, шевельнуться мешает страх. Мальчик Хуан, заточенный, слышит шуршание мыши, и моль в коробке картонной, и в шкафу древоточца слышит. Мальчик Хуан, человечек, слышит время в своей темнице — комариный звон вековечный сквозь пчелиный гуд ему снится. 387
Дополнения. I Этот мальчик — один в темноте закрытого мамой жилья — поэт до мозга костей, он поет: «О время! и я!» * * * Разве мужчина мужчиною был, пока на губах любимой не ощутил свое имя? * * * Знаю: когда я умру, ты заплачешь, чтобы забыть меня, но потом, вспомнить желая, сухими глазами отыскивать станешь меня в былом. И я предвижу: в воспоминанье твоем — печален, и худ, и стар, я буду идти по тропе, на которой начертано только: «Прощай, Гиомар». САЭТА1 АБЕЛЯ МАРТИНА Абель один. По бумагам гусеница ползет. Глазищ — виноградин зеленых — черный не сводит кот с нее. Абель над тетрадью 388
Стихи из книги «Хуан де Майрена» склонился. Балкон открыт, и стекла очков сверкают. «То, что Господь простит». .. .Окончив писать, вопрошает себя: кто моей рукой водил сейчас, без помарок рождая строку за строкой? Только испанец эти стихи воспримет душой... Есть богохульство — в молчанье, и то, что в молитве сквозит; а есть: небеса сотрясает, — то, что Господь простит.2 * * * — Да будет Ничто,1 — Господь произнес и, не колеблясь нимало, к глазам своим правую руку поднес. И тотчас Ничто настало.
II. СТИХИ ВОЕННЫХ ЛЕТ ПРЕСТУПЛЕНИЕ БЫЛО В ГРАНАДЕ I. ПРЕСТУПЛЕНИЕ Он уходил, шагая среди ружей по длинному кварталу, туда, где над холодными полями плыла звезда и медленно светало. Его убили с первыми лучами. Никто из палачей глаза не поднял. Была молитва краткой: «Да не спасешься милостью Господней!» И мертвым пал на землю Федерико: в глазах — рассвет, в груди — свинец заряда... В Гранаде преступленье было — знайте, — в его Гранаде!.. Бедная Гранада... 390
Стихи военных лет II. ПОЭТ И СМЕРТЬ Он уходил, шагая с Нею рядом,1 не трепеща перед холодной сталью. — Уже бегут лучи от башни к башне и наковальня будит наковальню... — он говорил. И спутница внимала словам любви в молчанье погребальном. — За то, что в ритмы строф моих, подруга, удар сухих ладоней ты вплетала и серп твой наполнял мои напевы сверканием и холодом металла, твое я славлю призрачное тело, твоих очей незримые овалы, и волосы, разметанные ветром, и жгучий рот, от поцелуев алый. Цыганка смерть! Как встарь, моя хитана,2 под этой лаской утренней прохлады мне хорошо наедине с тобою в родных полях — полях моей Гранады! III И он ушел... Из камня и надежды могильный холм ему сложите, братья, в Альгамбре,3 чтобы плакали фонтаны, над ним роняя горестные пряди, 391
Дополнения. II и говорили вечно: «Преступленье в Гранаде свершено — в его Гранаде!» МАДРИД Мадрид! Мадрид! Твое бессмертно имя, Испании защитный волнолом!1 Земля вздымается, и небо мечет пламя, ты — улыбаешься, израненный свинцом. Мадрид, 7 ноября 1936 года1 СЕГОДНЯШНИЕ РАЗДУМЬЯ Сейчас, когда солнце заходит и пальмы листву золотит, и роща лимонная крепко под небом безоблачным спит, и водами Гвадалавьяра Валенсия напоена1 — Валенсия башен старинных, в которых царит тишина, земля, что садами богата и лирою Марка славна!2 — сейчас о войне мои мысли. Мне слышен ее ураган, летящий с верховьев Дуэро,3 с полей, где разросся бурьян, 392
Стихи военных лет со склонов гряды астурийской,4 где в узких ущельях туман, — сюда, где сады зацветают, где плеск безмятежен волны. Все земли Испании ныне, и горы, и реки, и море, всё ныне — добыча войны. Валенсия, февраль 1937года ВЕСНА Война верх над тобою не возьмет — и в миг, когда над беззащитным кровом снижается и кружит самолет, земле с небес грозя дождем свинцовым, да, и тогда — дол радостно цветет, лес щеголяет одеяньем новым, искрясь, на горных склонах тает лед, бегут ручьи, твоим послушны зовам. Пусть перестали быть защитой стены, и ненадежна вырытая щель, и воют, ужас наводя, сирены, и летчик вновь отыскивает цель, — сквозь шум войны слышна по всей вселенной твоя, пастушка, звонкая свирель. 393
Дополнения. II ПОЭТ ВСПОМИНАЕТ ЗЕМЛИ СОРИИ И над ручьем, струящимся вдоль пашни, и над протокой, тихой и широкой, и над гнездом из тонких веток дрока, вон там, и там, и там — на каждой башне! — повсюду аист милый, голенастый! Окружена лиловыми горами, ты, Сория, как встарь, перед глазами.1 Я вижу: зов весны услышав властный, встают ростки из праха ледяного... Бомбардировщик, к берегам Дуэро летящий, дай ответ: мой край суровый ждет, что создам я новый романсеро?2 Иль по планете Каин ходит снова и ты, слепень, закрыл всё тенью серой? РАССВЕТ В ВАЛЕНСИИ С верхней площадки башни Порывы ветра - с шумом к побережью летящего; на склонах - снег туманов; голубки легкокрылой белоснежье; сад - в пламени раскрывшихся тюльпанов; 394
Стихи военных лет и вот — сквозь сумерки рассвета — солнце, шар огненный, сверкающий, слепящий! Свет радужный, смешав все краски, льется; лучи над морем — парусом скользящим! Валенсия, тебя я вижу прежней, какой недавно ты была, — счастливой; твои сады — в зеленой дымке нежной; Нептуна усмирила ты в заливах, в каналах — воды рек своих мятежных, влюбленного кентавра — в светлых нивах.1 СМЕРТЬ РАНЕНОГО РЕБЕНКА И снова ночь садится к изголовью его постели, но огнем бессонным — кровь под бинтами, смоченными кровью. — Ты видишь: бабочка с крылом сожженным? Ей больно, мама. Жарко! — И рукою горячей пальцы матери сжимает. — Усни, сынок, сердечко дорогое, пусть светлый сон глаза твои смежает. Как жар ослабить твой?! — Ас небосклона глядит луна на затемненный город и звук мотора рвется напряженно. 395
Дополнения. II И вот опять покой ночной расколот. — Ты спишь, родной? — Дрожит стекло балкона. — О, холод, холод, холод, холод, холод. * * * От моря и до моря между нами — война, что моря яростней. Безмолвно смотрю я в даль, где море с небесами сливается. Ты, Гиомар, на волны Камоэнсова моря1 смотришь взглядом тревожным. Боль разлуки нас пронзает; и, может, тень мою ты видишь рядом, и память о тебе меня терзает. Где от войны сейчас любви защита? И горько — знать, что смерть во всем сокрыта: во мраке черном, окружившем пламя, в любви последней — поздней, безоглядной, в ветвях, еще усыпанных цветами, но их уже топор коснулся жадный. * * * Я снова в прошлом. Детство. Сквозь окно — и свет, и музыка. Я вижу снова сиянье апельсина золотого в саду; фонтана мраморного дно 396
Стихи военных лет моим глазам вновь разглядеть дано. Севильи свет — столь яркий свет былого! Мой брат,1 из детства ты не слышишь зова?! Что в жизни испытать нам суждено? Тевтонам, маврам продан отчий дом,2 флаг итальянский взвеян над волнами.3 Страх, ненависть царят в краю родном. Но над землею — твердой, словно камень, — склоняемся; мы пашем, сеем, жнем, поем и плачем горькими слезами. * * * Испания моя! Рукой нещадной ты, лира вольная меж двух морей,1 размечена на зоны лагерей по взгорьям, по холмам, по ниве страдной. Дух древней злобы рушит безоглядно дубы твоих дубрав; твоих полей жнет хлеб и давит в виннице твоей искристый сок из грозди виноградной. Испания, страдалица моя, опять терзает враг твои моря, на произвол предательству всё отдано; 397
Дополнения. II что ты хранишь в святилищах старинных, что нарождается в твоих глубинах — всё ради власти предано и продано! * * * Новому графу дону Хулиану1 Но ты, Пречистая, крепка душою — ты дома в том краю, где пахнет смертью, ты там находишь дерево сухое и к Господу взываешь: — Милосердья! Куда пойдет кривым путем предатель? В какую щель презренному забиться? Ты пожалей преступника, Создатель: он сын мой, пусть в любви он возродится! Он и твое дитя, Господь щедрот! Пусть он печаль отверженности пьет, пусть вместе с казнью примет исцеленье. Пусть он к моей сухой сосне придет и здесь удавится — во искупленье чернейшего на свете преступленья! Рокафорт,2 март 1938 года 398
Стихи военных лет СТРОФЫ I Зеленый попугайчик, в вечерней тиши солнцу заходящему, что знаешь, — скажи. Забвенье, Гиомар, мое — колючки кактусовой острие.1 Гром над землей (проклятье как небесам не послать!), гром над землей, и на море завеса дыма опять. И на холме — далёко — озябший чернеет тополь да белеет дорога. А этот камень... (земля Луны!) Всё в Лету канет?
Дополнения. II Ветрами со всех сторон лимонная роща исхлестана. Не сплю. И спасет ли сон? II Три ведьмы среди бурьяна, при вспышках молний, под гром, скачут, пророчат Макбету: — Быть тебе королем!2 (— Thou shalt be king, all heil!) А под цокот копыт: — Могут лишить удачи, — голос идальго звучит, — могут лишить удачи, отваги никто не лишит!3 — Под солнцем, с годами горящим всё более ярким светом (разве в его лучах видна корона Макбета?), волшебники, в коих верил старый идальго свято, старательно отчищают от ржавчины шлем и латы.
Стихи военных лет РАЗДУМЬЕ Над апельсиновым садом восходит луна, кругла. Венера с луною рядом — птенец из стекла. Небо янтарно-чисто над горной дальней грядой и лиловей аметиста над тихой морской водой. Сады темнотой объяты — фонтан, не журчи! — жасмин, соловей ароматов, благоухает в ночи. Война утратила ярость, кажется, спит война. И воду Гвадалавьяра Валенсии пьет весна.1 Валенсия башен легких и нежной ночной теплыни! Будешь ли ты со мной, когда я уйду далёко, в тот край, где лазурное море блекнет и набегает песок волной?.. Рокафорт, май 1937 года 401
Дополнения. II ФЕДЕРИКО ДЕ ОНИСУ1 Тебе этот красный цветок, — был белой лилией он, и он аромат сберег садов, что взрастил Леон.2 Барселона,3 июнь 1938 года
III. ПРОЗА ЗЕМЛЯ АЛЬВАРГОНСАЛЕСА Легенда Однажды в начале октября, решив побывать в верховьях Дуэро, я выехал из Сории утренним дилижансом, идущим на Бургос, — на нем я мог добраться до Сидонеса.*Я сел неподалеку от кондуктора, на передней скамье, между двумя пассажирами: «индианцем» — он возвращался из Мексики под сень родных сосен2 — и старым крестьянином — тот возвращался из Барселоны, проводив двух сыновей, уплывших в Ла-Плату.3 По кастильскому плоскогорью не проедешь без того, чтобы кто-либо из попутчиков не начал бы разговора о заморских странах. Мы ехали по широкому бургосскому шоссе; по левую руку — среди тополей, уже позолочен- 403
Дополнения. Ill ных осенью, — осталась дорога на Осму.4 А среди серых холмов и голых скал можно было видеть Сорию. В былые времена Сория, мистическая и воинственная, охраняла от мавров, словно стражница, ворота Кастилии; через нее проехал в изгнание Сид.5 Дуэро возле Сории изгибается дугой, напоминающей изгиб арбалета. Мы ехали в направлении полета его стрелы. «Индианец» принялся рассказывать мне о Веракрусе,6 но я больше слушал старого крестьянина — тот заговорил с кондуктором об одном недавнем злодеянии. В сосновом бору Дуруэло зарезали и — уже мертвой — изнасиловали молодую пастушку. Старый крестьянин полагал, что гнусное преступление это совершил богатый скототорговец из Вальдеавельяно, арестованный по подозрению и сидящий сейчас в сорийской тюрьме, но не верил, что суд будет справедливым, ведь пастушка — из бедной семьи. Жители маленьких городков питают слабость к картам и политике, нувориши из больших городов — к искусству и порнографии, но крестьян интересуют только дела землепашеские и злодеяния человеческие. — Далеко ли вы едете? — спросил я старого крестьянина. — В Коваледу, сеньор, — ответил тот. — А вы? 404
Проза — Тоже в Коваледу; хочу долиной Дуэро добраться до Урбиона. А потом через перевал Санта-Инес спущусь к Винуэсе.7 — Погода нынче не для прогулок по Урбио- ну. Упаси вас Господь от грозы в наших горах. В Сидонесе я и старый крестьянин попрощались с «индианцем» — он ехал до Санто-Леонар- до, — вышли из дилижанса и уже верхом, по горным тропам, направились к Винуэсе. Общаясь с крестьянами, я всякий раз ловлю себя на мысли: как много знают они из того, о чем мы и понятия не имеем, и как мало значат для них наши знания! Крестьянин ехал впереди меня, не проронив ни слова. Здешние жители — неулыбчивы и немногословны, говорят только когда их спрашивают, отвечают коротко. А если можно не отвечать— промолчат. И только тогда они словоохотливы — пожалуй, даже излишне, — когда разговор заходит о том, что знают они как свои пять пальцев, или когда примутся рассказывать местные предания. Я оглянулся на селение, оставшееся за нашей спиной. Над глинобитными лачугами возвышалась церковь с колокольней, увенчанной аистиным гнездом. Возле дороги, резко выделяясь среди убогих жилищ, виднелся дом местного «инди- 405
Дополнения. HI анца». Роскошный, только что построенный особняк; сад, обнесенный решетчатой оградой... По другую сторону дороги тянулась гряда голых серых скал, иссеченных красными трещинами. Спустя два часа мы добрались до Муэдры — деревни, лежащей на полпути от Сидонеса до Ви- нуэсы, — и по деревянному мосту перешли на другой берег Дуэро. — Вот эта тропа, — указывая направо, сказал крестьянин, — ведет к землям Альваргонсалеса; теперь-то эти места прокляты Богом, но в прежние времена лучших земель во всей округе было не сыскать. — Альваргонсалес — так звали их хозяина? — спросил я. — Да, Альваргонсалес, — ответил крестьянин, — богатым он был; род его давно уже прервался... Но деревня, где он жил, и по сей день называется Альваргонсалес, и нынешняя пустошь вокруг нее тоже так зовется. Отсюда до деревни Альваргонсалеса — рукой подать, много ближе, чем до Винуэсы. Волки зимой, когда их голод из лесу гонит, забегают в деревню, воют на скотных дворах; теперь всё там пусто, всё порушено... В детстве я слышал историю Альваргонсалеса от одного пастуха, знаю, что она записана 406
Проза фольклористами и что слепцы в Берланге часто поют ее.8 Но всё же я попросил крестьянина поведать мне давнее предание, и тот начал рассказ. Альваргонсалес, будучи еще совсем молодым, получил от родителей богатое наследство. Дом, сад и пасека, два луга: трава — чистый шелк, обширные поля, несколько волов, сотни овец, сторожевой пес и псарня с борзыми. Полюбилась Альваргонсалесу одна красавица из Бурго, что неподалеку от Берланги; не прошло и года — стала она ему женой. Звали ее Полония, была она старшая и самая красивая из трех дочерей крестьянина по фамилии Перибаньес — когда-то Перибаньесы были весьма зажиточными, но в ту пору уже изрядно обнищали. Богатую свадьбу справили молодые — сначала в деревне невесты, затем у Альваргонсале- са. Что за свадьба была! — и гитары, и скрипки, и флейты, и тамбурины, и танцы арагонские, и фейерверк валенсийский. И доныне по всей округе — от Урбиона, где рождается Дуэро, до бургосских земель, по которым он течет, — вспоминают о свадьбе Альваргонсалеса, ибо люди никогда не забывают о ярких, шумных праздниках. 407
Дополнения. Ill И зажил Альваргонсалес счастливо — жена любила его, земля и скот щедро одаряли за труды. Родила Полония Альваргонсалесу трех сыновей; когда они выросли, отец поручил заботы о саде и пасеке старшему, о скоте — среднему, а младшего отправил в семинарию, в Осму, — хотел, чтобы тот служил Богу. Немало Каиновой крови течет в жилах крестьян. Зависть нарушила мир и покой в доме Аль- варгонсалеса. Старшие его сыновья женились, но невестки, прежде чем подарить свекру внуков, принесли в его дом раздор и свару. Злыми оказались бабенки и жадными, прямо спали и видели: вот помрет старик — и приберут они к своим рукам все его богатства, мало им было того, что уже было у них. Младший сын, отданный отцом в семинарию, молитвам и латыни предпочел любовные утехи и в один прекрасный день снял сутану, заявив, что ни разу в жизни больше не наденет ее. Сказал, что надумал уплыть в Америку. Захотелось ему мир повидать — моря и дальние страны. Мать все глаза себе выплакала, а отец продал сосновый бор и отдал младшему сыну деньги за его долю наследства. — Это твои деньги, сынок, и да поможет тебе Господь во всем! Пусть сбудутся твои мечты; и 408
Проза знай: пока я жив, всегда в отчем доме найдешь ты хлеб и кров; но помни: помру я — всё достанется твоим братьям. Лоб Альваргонсалеса уже изрезали морщины, кожа на лице отливала синевой, а борода — серебром. Виски поседели, но еще прямою была спина, и голову не склонял он ни перед кем. ...Однажды осенним утром вышел Альвар- гонсалес из дому; не взял он с собой на этот раз ни борзых, ни ружья. Не об охоте были думы его. Долго шел Альваргонсалес берегом реки мимо желтеющих тополей, прошел сосновый бор и наконец, усталый, остановился у родника в тени огромного вяза. И вот, оставшись наедине с Богом, сказал ему Альваргонсалес: «Господи, Ты даруешь щедрый урожай земле, которую возделывают руки мои, Тебя благодарю и за хлеб на моем столе и за жену на моем ложе, по милости Твоей здоровы дети мои, по милости Твоей прирастают стада моих мериносов, под тяжестью плодов сгибаются деревья сада моего, медом полны ульи пасеки моей; знай, Господи: ведомо мне, сколь много даешь Ты мне, прежде чем отнимешь у меня всё». Так, в полудреме, говорил Альваргонсалес с Богом; ветви вяза, дарившие тень, и вода, плес- 409
Дополнения. Ill кавшая о камень, словно бы шептали ему: «Спи спокойно». Уснул Альваргонсалес, но не было его душе покоя, и беспокойным был его сон. И приснилось Альваргонсалесу: обращается к нему некто незримый; и, словно Иаков, увидел он лестницу, нисходящую с небес на землю.9 Должно быть, это солнечные лучи пронизали крону вяза. Истолковать сон, в котором соединились наши думы, воспоминания и тревожные предчувствия, — весьма непросто. Многие верят, что по сновидениям можно предсказывать будущее. Но сны редко когда сбываются. А объяснить беспокойный сон, что тяжким камнем ложится на сердце спящего, — можно. Такие сны — воспоминания о действительно происшедшем, их ткет и сплетает в клубок дрожащая, неловкая рука незримого участника — страха. Снилось Альваргонсалесу детство. Веселое пламя очага под широким, закопченным колпаком, вокруг очага — его родители и братья. Старик-отец греет над золотистым огнем руки. Мать перебирает черные зерна четок. На закопченной стене кухни сверкает топор, которым старик рубил в дубовом бору дрова. Длится сон — и вот снится Альваргонсалесу один из лучших дней его юности. Летний вечер и 410
Проза зеленый луг за садовой оградой. Заходящее солнце оранжевым цветом красит листву каштанов, а Альваргонсалес, сидящий в тени на траве, поднимает над головой кожаный бурдюк, и красное вино, освежая, льется ему в пересохший рот. Рядом с ним — семья Перибаньесов: родители и три дочери-красавицы. Воздух над ветвями сада, над травами луга наполнен золотистыми и хрустальными голосами — словно бы звезды, прежде чем засверкать в безмолвном небе, поют на земле. Настает ночь, и над темным сосновым бором, над отдыхающим полем повисает — золотым тяжелым шаром — полная луна, прекрасная луна любви. Но померк этот сон — как если бы феи, что прядут и ткут нить сновидения, положили в свою пряжу клок черной шерсти;10 распахнулась перед Альваргонсалесом сверкавшая золотом дверь, и обмерло сердце спящего. За дверью — темная комната, в глубине ее, в пустоте — мерцающий очаг без дров. На большом гвозде, вбитом в стену, висит сверкающий острый топор. И вот уже снится Альваргонсалесу залитый солнцем день. Три его сына играют у порога. Полония, поглядывая на них, шьет и время от времени улыбается. Между старшими братьями прыга- 411
Дополнения. HI ет по земле, сверкая пронзительными глазками, черный ворон. — Чем вы заняты, мои милые? — спрашивает Полония. Сыновья молча смотрят на мать. — Пока не стемнело, сходите-ка, ребятишки, за дровами. Все трое уходят. Младший, идущий последним, оборачивается, и мать зовет его к себе. Мальчик бежит назад, а старшие братья уходят всё дальше, к сосновому бору. И снова очаг, пустой, погасший очаг, а на стене — сверкающий топор. Под вечер старшие сыновья Альваргонсалеса возвращаются с вязанками хвороста. Мать зажигает свечу, а старший сын, положив щепки и хворост под дубовое полено, пытается разжечь огонь; хворост потрескивает, но огонь, едва занявшись, гаснет. Не желает разгораться огонь в очаге Аль- варгонсалесов. В свете свечи сверкает топор на стене, и теперь чудится: капает с него кровь. — Отец, дрова, должно быть, сырые — огонь всё никак не займется. Вот средний сын подходит к очагу и тоже пытается разжечь огонь. Но дрова не желают гореть. Тогда младший сын бросает в очаг хворост, и высокое пламя тотчас же освещает кухню. Мать 412
Проза улыбается, а отец, подняв сына, сажает его к себе на колени, справа от очага. — Хоть ты и родился последним, но ты первый в моем сердце и лучший во всем роду, ибо руки твои возжигают огонь. Бледные как смерть братья исчезают в темных закоулках сновидения. В правой руке старшего сверкает топор. Спит Альваргонсалес подле родника, а на небесах засверкала уже первая звезда, и огромная багровая луна повисла над темным полем. Чудится: вода, плещущая о камень, рассказывает печальную старую легенду—легенду о злодеянии. ...В молчании подходили к роднику сыновья Альваргонсалеса и вдруг увидели спящего на земле отца. Вечерние тени становились всё длиннее и длиннее, они дотянулись до спящего раньше, чем убийцы. Темная узкая полоса, словно след от топора на теле дуба, легла на лоб Альваргонсалеса меж бровей. Снилось отцу, что сыновья хотят убить его, — открыл он глаза и увидел: явь это, а не сон. Злую смерть принял от злых своих сыновей крестьянин, спавший подле родника. Топор, вонзившийся в шею, и нож, четыре раза вошедший в грудь, оборвали сон Альваргонсалеса. Старый дедовский топор, которым Альваргон- 413
Дополнения. HI салес всегда рубил дрова, рассек его мускулистую, еще не согнутую годами шею; нож, которым добрый крестьянин нарезал хлеб для своих домочадцев, пронзил самое благородное во всей округе сердце. Ведь был Альваргонсалес добрым не только для своей семьи, добрым он был и для местных бедняков. Те, кто хоть раз стучался в двери его дома или открывал ему двери своего, оплачут старого крестьянина, словно отца родного. Но не ведают сыновья Альваргонсалеса, что творят.11 Несут они убитого отца к глубокому оврагу, по дну которого течет впадающая в Ду- эро река. Сумрачно в овраге, густо порос он папоротником, буком и сосной. Приносят они отца к бездонному Черному омуту и, привязав к ногам камень, бросают в воду. Окружен омут высокой стеной серых замшелых скал — вьют на них гнезда только орлы да стервятники. В те времена крестьяне, даже в ясный день, боялись подходить к омуту. Ну а теперь, правда, когда чужаки, вроде вас, сеньор, излазали здесь всё вдоль и поперек, страх перед Черным омутом исчез... Возвращались сыновья Альваргонсалеса тем же оврагом. Но не слышалось с его дна журчания воды. Два волка вышли было им навстречу. 414
Проза И в страхе кинулись прочь от братьев. Решили отцеубийцы перейти реку, но та потекла по другому руслу, и прошли они по сухому дну. Шагали они по ночному лесу к деревне — и на всем пути сосны, скалы, заросли папоротника расступались перед ними, будто отшатываясь от злодеев. Вот снова подошли братья к роднику, и при их приближении родник, что неустанно рассказывал свою старую легенду, умолк и заговорил снова только тогда, когда братья ушли. Так досталась злым сыновьям вся земля доброго старого крестьянина, что однажды осенним утром вышел из дому и не вернулся, ушел навсегда. На другой день нашли подле родника его плащ, увидали кровавый след, ведущий к оврагу. Никто в деревне не осмелился обвинить братьев в отцеубийстве — крестьяне боятся сильных мира сего, — и никто не осмелился искать труп в Черном омуте — впрочем, всё равно это было бы бесполезно: омут никогда не отдает своей добычи. Сыновья Альваргонсалеса, подкупив свидетелей, указали на какого-то коробейника, что бродил по окрестным селениям, бедолагу схватили и два месяца спустя повесили в Сории. Зло человеческое, словно Черный омут, — бездонно. 415
Дополнения. HI Через несколько месяцев умерла и жена Аль- варгонсалеса. Те, кто видел ее сразу по смерти, говорят: лежала Полония, плотно закрывая лицо руками. ...Наступил май, весеннее солнце засияло над зелеными полями, аисты в лазоревом небе стали учить своих птенцов летать. В еще невысокой пшенице кричали перепела, зеленели тополя над рекой и дорогами, а сливовые деревья в саду Аль- варгонсалеса обволок белый цвет. Земля улыбалась новым хозяевам и обещала одарить их так же щедро, как прежде одаривала старого землепашца. Тот год стал для сыновей Альваргонсалеса годом изобилия. Бремя преступления перестало их тяготить, ведь злодеи осознают вину за содеянное только тогда, когда страшатся кары — Божьей либо человеческой; но если судьба благоволит им, то и страх исчезает, и едят они свой хлеб без каких-либо угрызений совести. У алчности лапы с когтями — они умеют хватать, но не умеют работать. На следующее лето земля Альваргонсалесов оскудела, она, казалось, разгневалась на своих хозяев. Маков и сорняков на пшеничном поле можно было насчитать больше, чем золотистых колосьев. Плодовые деревья, из-за ночных заморозков, оказались пустоцветами. Ов- 416
Проза цы гибли дюжинами — местная старуха, слывшая ведьмой, навела на них порчу. Но если тот год выдался для братьев плохим, то следующий оказался еще хуже. Прокляты были эти земли; и чем меньше давала земля, тем больше бранились и ссорились жены братьев. Каждая из них родила двоих сыновей, но все они умерли во младенчестве — злоба отравила материнское молоко. Однажды зимним вечером братья с женами сидели подле очага, в котором едва мерцал угасающий огонь. Дров в доме не было, и пойти за ними в столь позднее время братья не решались. Холодный ветер задувал в щели ставен, выл в печной трубе. На заснеженной улице хозяйничала метель. Молча смотрели Альваргонсалесы на гаснущий огонь — и вдруг в дверь кто-то постучал. — Кого это несет в такой час? — проворчал старший сын Альваргонсалеса. — Поди, брат, открой. Но никто не двинулся с места, никто не решился отворить дверь. Стук повторился, послышался голос: — Откройте, братья! — Это Мигель! Входи, входи скорее! Дверь открыли, и — весь в снегу, в длинном плаще — вошел младший из Альваргонсалесов — Мигель, вернувшийся из Америки. 417
Дополнения. Ill Он обнял братьев и сел рядом с ними у очага. Вся семья молчала. В глазах Мигеля стояли слезы, и никто не осмеливался взглянуть ему в глаза. Из дома Мигель ушел почти ребенком, а теперь вернулся под родной кров взрослым и богатым. Он уже знал о бедах, постигших семью, но не подозревал братьев в отцеубийстве. По манерам своим он был истинный дворянин. Лицо смуглое, худое, морщинистое: странствия по заморским странам оставили свой след, — но огромные глаза сверкали молодо. На высокий крутой лоб спадали пряди каштановых волос. Из всех братьев он был самым красивым: лицо старшего портили густые нависшие брови, среднего — маленькие глазки, беспокойные трусливые глазки хитрого и жестокого человека. Погруженный в свои думы Мигель молчал, а братья глаз не сводили с тяжелой золотой цепочки, что сверкала на его груди. Наконец старший брат нарушил молчание: — Ты будешь жить у нас? — Если не прогоните, — ответил Мигель. — Завтра привезут мои вещи. — Одним — всё, а другим — ничего, — проворчал средний брат. — Ты вон золотом весь обвешан, а у нас, сам видишь, даже дров, чтобы обогреться, и тех нет. 418
Проза Ветер рвал дверь и ставни, выл в трубе. Холод пронизывал до костей. Мигель собирался что-то сказать, но в дверь вновь постучали. Он взглянул на братьев, молча спрашивая: кто это может быть? Братьев от страха била дрожь. И опять — стук. Мигель открыл дверь. Ветер швырнул ему в лицо из ночной мглы пригоршню снега. За дверью не было никого, но в снежном вихре Мигель успел заметить удаляющуюся от дома фигуру. Стал он закрывать дверь и вдруг увидел на пороге вязанку дров... В эту ночь жарко пылал огонь в очаге Альваргонсалесов. Мигель приехал из Америки отнюдь не с пустыми руками, хотя и не столь богатым, как полагали его жадные братья. Он решил остаться в родной деревне, а так как все отцовские поля принадлежали уже старшим братьям, Мигель откупил у них часть земли — дал за нее столько золота, сколько она и не стоила никогда. Оформили купчую, и младший брат принялся возделывать проклятую Богом землю. Получив золото, отцеубийцы вновь воспряли духом. Они тратили его без толку, жили праздно и быстро спустили все деньги, — так что на следующий год им пришлось снова трудиться на брошенных было полях. 419
Дополнения. HI Мигель работал от зари до зари. Он вспахал всю свою землю, очистил ее от сорной травы, засеял пшеницей и рожью; тяжелым золотом налились колосья на его полях, а иссохшие земли старших братьев не давали урожая. Со злобой и завистью смотрели братья на Мигеля. Он вновь предложил им золото за их проклятые земли. Отныне уже вся земля Альваргонсалеса стала принадлежать Мигелю, и снова стала она такой же щедрой, как и при отце. А старшие братья тратили деньги на кутежи. Карты и вино вновь довели их до бедности. Однажды они весь день прогуляли и пропьянствовали в соседней деревне на ярмарке и возвращались домой ночью, не протрезвев. Старший брат шел, насупив брови; злодейские мысли не давали ему покоя. — Почему так везет Мигелю, а? — спросил он брата. — Земля щедро одаряет его, а нам даже куска хлеба не перепадает. — Это всё козни дьявола, — ответил средний брат. В ту минуту отцеубийцы шли вдоль садовой ограды. Деревья в саду были сплошь усыпаны плодами. Под одним деревом, среди кустов роз, увидели сыновья Альваргонсалеса склонившегося к земле человека. 420
Проза — Вот полюбуйся, — сказал старший. — Он даже и ночью работает. — Э-эй, Мигель! — крикнули оба брата разом. Но человек не поднял головы. Он продолжал, не разгибая спины, трудиться: подрезал нижние ветки, вырывал сорную траву. Голову садовника окружал яркий нимб, но удивленные братья решили, что это им с пьяных глаз просто померещилось. Тут человек распрямился и шагнул к братьям, не видя их; казалось, он смотрит, что еще нужно сделать в саду. Лицо у человека... это было лицо их отца! Из бездонного Черного омута вышел старый Альваргонсалес помочь Мигелю. На следующий день братья вспомнили, что, перепив на ярмарке, видели ночью нечто диковинное. Но как ни в чем не бывало они продолжали тратить деньги и тратили их, пока вновь не спустили всё до последнего гроша. А Мигель трудился, не покладая рук, и Бог щедро одарял его. Снова ощутили братья в своих жилах Каинову кровь, и воспоминание о первом преступлении толкнуло их на новое злодеяние. Задумали они убить брата своего — и свершили задуманное. Они утопили Мигеля в мельничной запруде, но наутро тело его всплыло на поверхность. 421
Дополнения. HI Прилюдно оплакали убийцы смерть брата — дабы в деревне, где к ним любви не питали, никто не заподозрил бы их в преступлении. Все в деревне считали братьев убийцами, но никто не осмелился заявить на них властям. И вновь вся земля Альваргонсалеса стала принадлежать старшим сыновьям. И вновь первый год был для них годом изобилия — ведь пожинали они плоды трудов брата своего; но уже на второе лето оскудела земля. Однажды, налегая всем телом на плуг, старший брат вспахивал неподатливую землю. Обернулся он и видит: земля за ним смыкается, исчезает борозда. Средний брат копал в это время землю в саду— там вырастали теперь одни сорняки, — и видит: кровью сочится земля. Опершись на заступ, оглядел он весь сад, и холодный пот прошиб его. На следующий день старшие сыновья, ни слова не говоря друг другу, пошли к Черному омуту. Когда добрались они до оврага, поросшего буком и сосной, уже стемнело. Два волка вышли им навстречу и в страхе кинулись прочь от убийц. 422
Проза — Отец! — закричали сыновья; горное эхо еще повторяло: «Отец! Отец! Отец!», — а бездонный Черный омут уже поглотил их. <1911> ПИСЬМО МИГЕЛЮ ДЕ УНАМУНО ОТ 16 ЯНВАРЯ 1918 г. Баэса. 16. 1. 1918. Дорогой дон Мигель! Я снова в Баэсе 1 — и пишу Вам письмо, с тем чтобы вновь выразить чувство — с каждым разом всё более глубокое — восхищения и преклонения, которое испытываю к Вам и Вашему творчеству. Я начинаю понимать важность писем: в них мы выражаем наши чувства вне социальной сферы, находясь в которой человек не слышит ни себя самого, ни своего ближнего. Я получил Вашего «Абеля Санчеса»,2 Вашего язвительного и страшного Каина, написанного, на мой взгляд, более сильно, чем Каин Байрона,3 — хотя бы потому, что он извлечен из самого нутра нашей расы и говорит на одном с нами языке. Вы поступаете верно, обнажая глубокие корни человеческой целины, — они свидетельству- 423
Дополнения. HI ют о жизненной силе земли; кроме того, необходимо, чтобы они сгнили под лучами солнца на поверхности и можно было бы совершить иное деяние — провести борозду для посева. Каин, сын Адамова греха, возделал каменистую пустыню, благодаря ему вспаханная земля стала раем. Во второй раз ее вспахал Иисус, ее сеятель. Как бы там ни было, воздадим должное Каину, поскольку, не будь его, Иисус не смог бы засеять землю. Я нахожу в высшей степени оправданным то, что Вы, истинный христианин, постоянно обращаетесь к Ветхому Завету и что, будучи филологом-классиком, Вы находите вдохновение в книге о бытии человеческом. Ваш «Абель Санчес» — дохристианская книга, которую Вы — человек, несущий в своем сердце Христа, — написали для того, чтобы попытаться изгнать из наших душ человека дохристианского, гориллу, живущую в нас с первых дней творения. Ваш Каин — это, без сомнения, зависть: ненависть к ближнему, вызванная в нас любовью к нам самим. Это глава из книги о роде человеческом или из книги о любви человека к самому себе и своему потомству, о любви, переходящей из поколения в поколение, по мужской линии — от отцов к сыновьям, почти всегда без обратной связи — от сыновей к отцам, без братской любви; 424
Проза это книга зависти: Каин и Авель,4 Иаков и Исав,5 Иосиф и его братья6 и т. д. В этой книге книг я вижу неизменную борьбу человека во имя утверждения чувства братской любви, что находит завершение в Иисусе. Каин убивает Авеля, который был добр добротой пастуха; Иаков занимает место своего брата, который был человеком невежественным; Иосиф не был принесен в жертву, так как был наделен всеми человеческими добродетелями и был предназначен для высших целей. Простив и возлюбив своих братьев, что жаждали погубить его, Иосиф убеждает нас: любовь когда-либо да пересечется с дорогой человеческой. История Иосифа — самая поэтичная и чистая история в Ветхом Завете, в дохристианской части Библии. Иосиф, целомудренный Иосиф, бежал, оставив одежду свою в руках сладострастницы. Иаков, вероятно, не преминул бы воспользоваться случаем — речь идет даже не о наслаждении, а о слепом инстинкте, свойственном мужчинам. Но Иосиф — более совестливый, более совершенный, он не жеребец- производитель, он человек. Его целомудрие не следствие импотенции либо гермафродизма, ведь позже мы видим его женатым, окруженным детьми; в его чистоте ощущается начало истории человеческой, что ведет нас не от поколения к поколе- 425
Дополнения. HI нию, а от добродетели к добродетели. Именно в Иосифе проявляется изначальная добродетель, противостоящая изначальной страсти: целомудрие, противостоящее зависти, которая с самого зарождения своего соединяется с чувством ревности к женщине. Чувство братства — это целомудренная любовь, и она возникает только тогда, когда человек оказывается способен победить слепое побуждение плоти. Ваш Каин — тоже жеребец-производитель, способный дать начало новому роду; потерпев поражение в любви к Елене, он начинает ненавидеть Абеля Санчеса. Теперь Вам следует написать христианский, Ваш христианский, роман, чтобы излечить нас от той жёлчности, от которой Вы исцелились, написав книгу, столь же действенную и вечную, как и сама ее тема. А Каин жив и поныне, несмотря на приход Христа; Каиновой печатью отмечены семьи, касты, классы, а сегодня уже и целые нации — я говорю о столь серьезном и столь низком чувстве, которое мы называем патриотизмом. Только русские — благословенный народ! — как мне кажется, способны на более благородное и общечеловеческое чувство. Европу спасет толстовство, — если ее можно еще спасти. Но вернемся к Христу. Если зависть есть ненависть к ближнему, порожденная в нас любовью 426
Проза к нам самим, то что такое братская любовь? Если мы скажем, что это любовь к ближнему, порожденная в нас любовью к нам самим, то мы, по моему убеждению, не поймем сути христианства; выходит: братская любовь просто неявная форма любви каждого к самому себе. Мне представляется, что правильнее определить так: братская любовь — это любовь к ближнему, порожденная нашей любовью ко всеобщему отцу. Мой брат — не мое творение и не часть меня самого; чтобы возлюбить его, я должен ощутить свою любовь в нем, а не в себе; он равен мне, но он иной, чем я; своим сходством мы обязаны не самим себе, а отцу, который нас породил. И я не имею права на то, чтобы ближнего своего сделать зеркалом, в которое буду смотреться и любоваться собой; чувство нарциссизма — антихристианское чувство; мой брат — это зеркало, это реальность, столь же цельная, как и моя, но которая не является мной и возлюбить которую я обязан с полным забвением самого себя. Любовь не чувственное наслаждение, а самопожертвование. Христос не взялся бы за проповедь любви как за дело, не имеющее завершения, если бы полагал, что человек будет смотреть в душу ближнего своего для того, чтобы привести в порядок бороду и усы. Той же неизмеримой любовью, како- 427
Дополнения. HI вую ощущаешь к себе самому, — надеюсь, я верно понимаю слова Иисуса, — возлюби брата своего, он равен тебе, но он не есть ты; признай в нем брата своего; а то, что есть общего в вас, — это кровь Господа, отца вашего. Такова, как мне представляется, суть Евангелия и великих откровений Христа, истинного преобразователя человеческих ценностей. Смирение — христианское чувство, ибо любовь, которую проповедовал Христос, есть любовь, не знающая гордыни, не дающая нам ни душевного наслаждения, ни наслаждения нашими деяниями; мы не можем породить объект нашей любви, нашего брата, сотворенного Богом. Братская любовь выталкивает нас из нашего одиночества и ведет к Богу. Когда я признаю, что есть другое «я», которое не является мной и не является моим творением, я ясно понимаю, что Бог существует и я обязан верить в него, как в своего отца. Мне всегда казалось, что современная философия, которая зиждется на догме о необходимости превосходства разума над верой, совершенно забывает о глубочайшем смысле христианства. Философия размышляет о знании, о самом мышлении; она в конечном счете ответ на древнюю веру, на провидческую догадку элейцев, что отождествляли «существовать» и «мыс- 428
Проза лить».7 Но для чего тогда пришел в мир Христос? Он открыл нам всеобщие ценности, не порожденные логикой, новые пути от сердца к сердцу, по которым он шел столь же уверенно, как от одного рассуждения к другому, открыл истинную реальность идей, их сокровенный смысл, их жизнеспособность. Война природе — так повелел Христос, природе в сугубо физическом смысле, сумме элементов и слепых сил, из которых состоит наш мир, природе, где царит логика, которая начисто исключает реальность последних истин: бессмертия, свободы, Бога, глубины наших душ. Мы уже допускаем: возможно, не будет истиной ничто из того, что мы знаем.8 Так, кажется, писал я в одном стихотворении; я имел в виду знание, которое основано на размышлениях, лишенных сути, рожденных холодным умом, на размышлениях, мечущихся среди соотношений, границ, отрицаний, на размышлениях, состоящих из пустопорожних понятий; такое знание ни на гран не поможет понять, чем живет наше сердце. Сердце и голова не могут договориться друг с другом, но мы можем принять ту или иную сторону. Я — жилец первого этажа. 429
Дополнения. Ill Война Каину и да здравствует Христос! Восхищается Вами, любит Вас и всегда ждет Ваших произведений Антонио Мачадо. Я горячо аплодировал Вам во время Вашей лекции в Доме Народа. ФРАГМЕНТЫ ИЗ КНИГИ «ХУАН ДЕ МАЙРЕНА. ИЗРЕЧЕНИЯ, ШУТКИ, ЗАМЕЧАНИЯ И ВОСПОМИНАНИЯ АПОКРИФИЧЕСКОГО ПРОФЕССОРА» <НА ДОНЖУАНОВСКУЮ ТЕМУ> * * * Скульптор, которого Соррилья сделал персонажем своей драмы «Дон Хуан Тенорио», — ее Дон Хуан охаян, особенно теми, кто не знает других Дон Жуанов,1 — человек поистине удивительный. С каким удовольствием он собирается изваять статую Дон Хуана, «матадора», как с безграничной наивностью он его называет, и водрузить ее, среди жертв нашего героя, на пьедестал превыше всех остальных! Но у него нет портрета Дон Хуана... Кроме того, душеприказчики дона Диего 430
Проза Тенорио... Но скульптор, конечно же, согласен изваять статую даже бесплатно. К этике через эстетику, говорил Хуан де Май- рена, предвосхищая одного из своих знаменитых соотечественников.2 дон ЖУАН Дон Жуан — мужчина, созданный женщинами, мужчина, которого любят и оспаривают друг у друга женщины и на которого все остальные мужчины будут всегда смотреть с завистливым презрением либо с презрительной завистью. Логично предположить, что Дон Жуан наделен той телесной красотой, которую так ценят в мужчинах женщины. То есть образ Дон Жуана, отраженный в зеркале женщины, — это всегда образ ее мужчины. Дон Жуан может быть красивым или безобразным, сильным или слабым, кривым или стройным, но в любом случае он знает: для женщины — он прекрасен. Без такого самосознания Дон Жуана невозможно само донжуанство. Есть ли в Дон Жуане что-либо порочное? В этом мужчине, созданном женщинами, его хулители стремятся увидеть нечто женское. Мужчинам, завидующим Дон Жуану, стало бы легче, если бы они сумели доказать — доказать женщину
Дополнения. Ill нам, — что счастливый женский избранник — гомосексуалист... Подобная попытка в данном случае заведомо обречена на провал. Даже малейшее сексуальное отклонение разрушает суть Дон Жуана — его неизменное влечение к женщине. Среди хулительниц Дон Жуана немало тех, кто обвиняет его в нарциссизме. Женщина, на которую Дон Жуан не обратил внимания, полагает, что он предпочел ей самого себя, что он влюблен в самого себя, как Нарцисс в свое отражение. Но это лишь фантом женской ревности: Дон Жуану приписывается культ Дон Жуана, созданный самой женщиной. Но нет. У Дон Жуана, коего торопливо одевает слуга, нет времени смотреться в зеркало. Погибнуть в нем, подобно сыну Ли- риопеи,3 — что за глупость! Дон Жуан появляется на заре Возрождения в обществе, где еще полностью властвует церковь; его отличительные черты — сатанизм и богохульство. В нем нет ничего ни от язычника, ни от Моисея Ветхого Завета. Дон Жуан — герой христианства. Его обычный подвиг — соблазнить монахиню без какого-либо намерения обрюхатить ее. Любовное влечение заложено в человеке от сотворения мира; Дон Жуан не отказывает себе в плотских удовольствиях, но, подобно монаху, не заботится о продолжении рода. Когда Дон Жуан рас- 432
Проза каивается, он, как правило, становится монахом, но чрезвычайно редко — отцом семейства. Но в таком случае, спрашивал себя мой учитель,4 нужен ли человечеству Дон Жуан, сверхсамец, не заботящийся о продолжении Адамова рода? Не является ли такой Дон Жуан, образец для мальтузианцев,5 онанистом и гомосексуалистом? К подобному мнению склоняются многие, особенно отцы семейств, обремененные многочисленным потомством, кое рождено верной супругой. Или, может быть, Дон Жуан являет собой возбуждающий образ, создаваемый эротическими фантазиями женщины, позволяющий победить ее фригидность? Кто знает! Подобные вопросы касаются не сущности Дон Жуана, а его общественной полезности. Нас они не интересуют. * * * Из всех испанских романтиков, говорил Май- рена своим ученикам, я отдаю предпочтение Эсп- ронседе. Не потому, что Эспронседа — романтик до мозга костей, но потому, что сей дворянин из Альмендралехо сумел, как я полагаю, глубже других проникнуть в испанское нутро, нащупать романтическими пальцами — более или менее бесстрастными — нашу артерию, артерию циников, а не стоиков, сотрясти демонические глуби- 433
Дополнения. Ill ны нашего великого народа, который — мы, фольклористы, это хорошо знаем — столь охотно и столь славно богохульничает. Эспронседа — как показывают его поэзия и события его жизни, известные нам, — циник во всех значениях этого слова, непоследовательный последователь Сократа, в котором почитание человеческой добродетели и истины сочетается с неодолимым желанием вываляться в грязи, если говорить грубо, но верно. Циник в христианском обществе всегда приходит к богохульству, от чего изначально, в силу своих нравственных законов, воздерживается его сотоварищ стоик. Эспронседа — самый значительный и вдохновенный поэт среди испанцев-циников, поэт, благодаря которому испанская поэзия жива еще и поныне. Прочтите, я вам советую, «Саламанк- ского студента» — главное произведение Эсп- ронседы. Я прочитал эту поэму еще ребенком — в том возрасте, когда надлежит читать всё подряд, — и мне не нужно перечитывать ее заново, чтобы вспомнить ту или иную великолепную строку; ну например: И я свою душу отбросил назад — и т. д. Эспронседа — великий, гениальный поэт, а его дон Феликс де Монтемар — синтез, или, 434
Проза лучше сказать, сама испанская суть всех Дон Жуанов.6 Уже после поэмы Хосе де Эспронседы появилось прекрасное донжуановское стихотворение Бодлера, которое Эспронседа, без малейшего сомнения, — так точно оно отвечает сути его дона Феликса — взял бы в качестве эпилога или экслибриса к «Саламанкскому студенту»: Quand Don Juan descendit vers Г onde souterraine...*'7 Как уверял мой учитель, говорил Майрена своим ученикам, истинно прекрасные поэтические произведения почти никогда не создаются одним автором. Можно сказать иначе: такие произведения создаются сами собой, при посреднической помощи столетий и поэтов, иногда даже вопреки желаниям поэтов, хотя всегда, разумеется, их пером. Запомните эти слова, которые, как признавался мой учитель, он слышал от своего деда, а тот якобы прочитал их в какой-то книге. Поразмышляйте над ними. ЛОГИКА ДОН ХУАНА — Я вас убью, Дон Хуан! — Так значит, вы дон Луис. * Когда спустился Дон Жуан к подземным водам... (фр.) 435
Дополнения. Ill Это диалог из четвертого действия пьесы Соррильи «Дон Хуан Тенорио». Первая фраза принадлежит дону Луису Мехиа,8 он произносит ее, закрывшись плащом, уверенный, что хотя бы поначалу его не узнают. Если мы вспомним, что диалог происходит после совращения Дон Хуаном доньи Анны де Пантохи, то согласимся: дон Луис говорит то, что должен был сказать и что лучше сказать не мог. И трудно найти иные слова — и циничные, и простые, и характерные, — чем те, что произносит в ответ славный король шалопаев и сердцеедов — Дон Хуан Тенорио: «— Так значит...». Здесь и логика, и изящное остроумие. Обратите внимание: в этом случае, как и в других, точно найденные реплики обеспечивали классическим театральным произведениям успех публики задолго до того, как им воздавали должное многомудрые критики. О КАЛЬДЕРОНОВСКОМ В «СЕВИЛЬСКОМ ОБОЛЬСТИТЕЛЕ» ТИРСО ДЕ молины9 Вспомните: Тирсо в своем знаменитом «Се- вильском обольстителе» описывает смерть Командора совершенно по-кальдероновски. Когда 436
Проза Дон Хуан, обесчестив донью Анну де Ульоа, спрашивает: Кто стоит здесь? — дон Гонсало, сознавая себя тоже жертвою Дон Хуана, отвечает: Башню чести Наземь ринул низкий вор. Та бойница хочет мести, Жизнь держала здесь дозор. И, пронзенный шпагой Дон Хуана, еще продолжает вести с ним диалог. Даже умирая, оставшись один, когда Дон Хуан и Каталиной убегают, отец доньи Анны произносит: Кровопролитье Разжигает лютый гнев. Я убит, но буду мстить я, Ты посеял свой посев.10 Нет сомнения, говорил Майрена, эти строки, великолепные, по-барочному риторические, настолько кальдероновские, что мы, не колеблясь ни секунды, признаем авторство самого Кальде- рона де ла Барки.11 Пусть нам возразят, что их написал все-таки Тирсо, — на это мы невозмутимо 437
Дополнения. HI ответим: врачей в вольтеровском «Задиге» тоже написал Кальдерой.12 * * * Если вымысла мало, — преданье придумано плохо и правда правдой не стала. Песню сию поет один поэт из Севильи, что бродит ныне по степным просторам Сории,13 и об этих словах надо бы всегда помнить тем нашим актерам, кои не могут добиться правды образов классического репертуара, — такие персонажи, как Гамлет, Сехизмундо,14 Дон Жуан, не могут быть скопированы, они должны быть выдуманы. <НА ДОНКИХОТОВСКУЮ ТЕМУ> * * * Во время своих лекций Хуан де Майрена иногда изрекал афоризмы, которые ему же первому представлялись сомнительными, но которые, как он полагал, все-таки заключали в себе долю истины. Вспомним, к примеру, его сентенцию, до чрезвычайности похожую на афоризм великого Гениуса,15 столь же преувеличенный, но по содержанию более универсальный. «В нашей лите- 438
Проза ратуре, — сказал Майрена, — почти всё, кроме фольклора, — педантство». Этим высказыванием Майрена отнюдь не желал принизить нашу достославную литер