Художник Анатолий МЕШКОВ
Грекова И.
Г80 Пороги: Роман, повести.— М.: Советский писа¬
тель, 1986.— 544 с.
В книгу известной советской писательницы И. Грековой вошли
повести «Вдовий пароход», «На испытаниях» и роман «Пороги»,
известные читателю по публикациям в журналах «Новый мир» и
«Октябрь».
4702010200-103
Г 083 (02)—86 35—86
ББК 84.Р7
© Издательство <<Советский писатель», 1986 а.

ииитимтимтии’
1. Институт
J Л ЯМ ва окошка бюро пропусков были как два
/ Ж ЯН настороженных глаза, полуприкрытых
/ j/l	стеклянными веками. Нешатов сунул под
I	одно из них свой паспорт, подождал не-
много и получил его обратно вместе с
пропуском. Он вошел в институт, увидел незнакомые зе¬
леноватые стены, горшки с пальмами, лестницу, ступени
под мрамор со щербатыми, зазубренными краями. Они
словно скалились на него, эти ступени. Внезапно захоте¬
лось уйти. Ерунда, решено, надо.
В пропуске написано: комната 213 — значит, второй
этаж. Число 13 неприятно его поразило; он тут же обругал
себя дураком. Не хватает еще суеверий! На площадке вто¬
рого этажа, обширной, как маленький зал, бросалась в
глаза Доска почета — грандиозное сооружение, целый мо¬
нумент. На малиновом бархате сверху — толстые золотые
буквы, а под ними в четыре ряда портреты передовиков
производства. Он прошелся по ним глазами; слава богу,
знакомых лиц пе было. Тут он непроизвольно стал думать
о бархате. Он теперь вообще плохо контролировал свои
мысли: они цеплялись за что попало, начинали путешест¬
вовать. Вот и сейчас воображение подсунуло ему толстые
рулоны бархата; кто-то снимал их с полки, с мягким сту¬
ком бросал на прилавок, разворачивал, и ткань лилась, по¬
слушно сгибаясь, поблескивая на сгибах. Потом из этих
рулонов стали возникать скатерти, драпировки, знамена,
стенды — вся торжественность официального бархата
красных тонов. Он отряхнулся, отогнал от себя этот мыс¬
ленный бархат, отошел от Доски, свернул налево.
По коридору шли люди, много людей, сплошь незнако¬
мые, в большинстве молодые. В том институте, где он ког¬
да-то работал, в той предыдущей жизни (он ее видел слов-
4

но и дымно за давностью лет), помнится, лица были стар¬
ше, озабоченнее, солиднее. А эти, молодые, шли себе хо-
анепами, говоря, гомоня, смеясь, толкаясь. Некоторые на
ходу что-то дожевывали — наверно, кончился обеденный
перерыв. Шли девушки в модных, до середины икр, юбках,
покачивай тонкими, а то и но очень тонкими талиями. Шли
юноши г извилистыми ногами в тесных, демонстративно
потертых, до нитяной основы выношенных джинсах. Кое-
кто h i девушек тоже в джинсах, таких же обтянутых, с
низкими нонсамн (при каждом шаге сзади обозначались
некрупные, но отчетливые формы). Одна из них — тощая,
очки и пол лида — пробежали мимо, стуча своими сабо,
догнала длинного юнца, поднялась на цыпочки и со всего
размаху ударила ого портфелем по голове. Парень
присел и свистнул; мимо идущие не обратили внима¬
нии. «Школа какая-то,— с неодобрением подумал Неша-
1ои. Кстати, к кому и иду?» Он заглянул в пропуск, про¬
чел: к товарищу Ган Г>. М. Мужчина или женщина? Те¬
перь не поймешь: никто не склоняет фамилий. Несколько
длинных секунд on илилси на тех, кто не склоняет фами¬
лий.
Он медленно шел вдоль стены, почти касаясь две¬
рей, читан на них номера. Люди, спешившие по коридо¬
ру, чем то его раздражали, вызывали неприязнь. «Как
и Ногат теперь неприязнью и как беден любовью»,—
подумал Пошитой. Он увидел номер 213, принудил себя
войти.
Комната была небольшая, несветлая, тесно заставлен-
нан шкафами и приборами. Большие, тусклые, непривет¬
ливые окна выходили на задний замкнутый двор, где три-
четыре человека в темных спецовках жгли костры из де-
репинной тары. Нешатова поразило, что на некоторых
оконных с/гоклах сохранились, еще со времен вой¬
ны, косые кресты. Не сами кресты, а их тени:
бумаги отмылась, следы клея—нет. Нынешняя мо¬
лодежь, поди, и не знает, что означают эти кресты. В нача¬
ле войны всюду заклеивали оконные стекла крест-накрест
бумажными лентами; считалось, что это предохраняет их
во время бомбежки. Оказалось, ничуть не предохраняет,
сыплются стекла с крестами и без, но тогда — верили. Он
сам старательно клеил окна у себя в школе, думая, что де¬
лает нечто важное, оборонное, что может даже повлиять
на исход войны... Острая мальчишеская тоска по фронту,
до которого не дорос: остается клеить окна. Силикатный
5

клей разъедает стекло, потом не отскребешь, не отмоешь...
Кресты памяти — вот они. Не на всех стеклах, только на
некоторых; остальные чисты, прозрачны. Это те, которые
разбили и заменили. Разбить и заменить — ничего другого
не остается.
Мысли снова поехали в сторону. Он отчетливо ощутил
памятью запах силикатного клея и увидел свои собствен¬
ные тощие и грязные мальчишеские руки, держащие
за оба конца провисшую, тяжелую от клея бумажную лен¬
ту...
Тем временем из-за стола поднялся сутулый ярко-се¬
дой человек лет шестидесяти с бледным вислым носом и
заметными черными бровями.
—	Юрий Иванович? — спросил он высоким носовым
голосом.
—	Это я.
—	Очень рад; А я Борис Михайлович Ган. Будем зна¬
комы.
Слава богу, мужчина, подумал Нешатов. Рука у Гана
была узкая и Прохладная, рукопожатие дружелюбное. Во¬
обще он был скорее приятен.
—	Я сейчас замещаю заведующего отделом, Александ¬
ра Марковича Фабрицкого,— сказал Ган,— он в загранич¬
ной командировке, уполномочил меня с вами договорить¬
ся. Вопрос в принципе решен положительно, дело только
за оформлением. Мы вас хорошо знаем и будем рады иметь
своим сотрудником.
—	Откуда вы меня знаете? — нелюбезно спросил Не¬
шатов.— Я, например, вас не знаю. Я даже, грешным де¬
лом, думал, что вы женщина.
—	При ближайшем рассмотрении это не так.— Ган
улыбнулся бледными опущенными губами.— Мы вас зна¬
ем по вашим работам.
—	Это — недоразумение. Нет у меня никаких работ.
Ему захотелось сразу же уйти отсюда, где думают, что
у него — работы. Но уйти было нельзя, не отметив пропу¬
ска. Он стал шарить по карманам. Черт возьми, пропуск
куда-то делся... Ган наблюдал за ним сочувственно сквозь
толстые очки.
Это сочувствие! Меньше всего он хотел сочувствия.
Пропуска не было.
—	Садитесь, Юрий Иванович. Поговорим обо всем
толком.
6

Соли. Он начал собой овладевать. Не надо только смот¬
рин» в эти темные, искаженные линзами сострадательные
глаза, а то, но дай бог, сам себя начнешь жалеть. Он стал
смотреть Гану п волосы, негустые, но очень белые, высоко
зачеса ппмо с бледного, неживого какого-то лба, В конце
концов разговор ни к чему не обязывает.
- Юрий Иванович, мы хотим предложить вам работу
в нашим отделе, если, конечно, она вас устроит. Обещать
много и вам не могу. Институт наш, носящий здовещее
название IIIIIIKAT (к счастью, сейчас мало кто знает, что
•мат* вто «палач»),— институт наш довольно зауряд¬
ный, второй категории, хотя, по-моему, Полезней многих,
отнесенных к первой. Здесь делают серьезные дела, а не
просто переводит бумагу в макулатуру. Это я не в порядке
рекламы говорю, уверяю вас. Вот начнете работать-г-сами
увидите. И нашем отделе дружный коллектив, либераль¬
ны! «амедующий, ипгероешш тематика. Четыре лаборато¬
рии асе. кроме одной, моой, возглавляются видными уче-
ИММИ, Должность младшего научного сотрудника, кото¬
рую ММ амм предлагаем, дли вас, кандидата наук, не бог
масть что,.
■ II на бог писть что и но претендую.
Это временно, пока отделу не выделят вакансию
паршего. Александр Маркович добьется, он на это ма-
гн'р. А пока ваш оклад согласно тарифной сетке...
Дело не в окладе,—перебил Нешатов,— Я не знаю,
•им мне придется делать и способен ли я к этому, И вооб¬
ще чем занимается ваш отдел.
Ган потер переносицу длинными, тонкими пальцами.
— Что значит старость. Я и забыл, что переговоры ве¬
лись через Ольгу Филипповну. Вряд ли она могла вам
дать четкое представление о тематике отдела. Я поста¬
раюсь мам объяснить,— Он отключил телефон, встал и
отрыл дверь в соседнюю комнату: — Лора, дорогая*
если мне будут звонить, солгите, что меня нет в инсти¬
туте.
Хорошенькая блондинка с тонко вздернутым но¬
сиком па прозрачном, облачно-бледном лице послушно
кивнули:
Хорошо, Борис Михайлович.
Мри кивке длинные, прямые, почти белые волосы
ИЗН1ЦПО взметнулись и пали вниз; остроконечными паль¬
цами она заложила за ухо отделившуюся прядь. Голо¬
сок — музыкальный, со звоночками.
7

Кроме Лоры, в той, соседней, комнате были еще люди,
но Нешатов никого не успел разглядеть. Двое-трое муж¬
чин, женщина в темном, бормотание внезапно прерванно¬
го спора...
Ган вернулся к столу и покойно сел. Плавные его дви¬
жения, носовой голос убаюкивали, нянчили душу.
—	В нашем распоряжении около часа. В половине
четвертого я зван на некое пустопорожнее совещание. За
оставшееся время успею вас ввести в курс дела, разумеет¬
ся в самых общих чертах.
—	Курить можно? — спросил Нешатов.
—	А вы разве курите? Напрасно! Нет, вы уж меня из¬
вините, я попрошу вас никогда при мне не курить. Я ор¬
ганически не выношу табачного дыма! Правда, почти все
мои сотрудники курят, и мне приходится все время от¬
крывать форточки, а я простудлив...
Нешатов взглянул на огромную форточку с косым кре¬
стом:
—	Хорошо, не буду курить.
—	Возьмите карамельку.— Ган открыл ящик стола.—
Помогает. Когда-то именно так я бросил курить.
—	Спасибо. Терпеть не могу сладкого.
—	Очень жаль. Ну, так уж и быть, для первого раза
курите. Разрушайте свое и мое здоровье. Ведь пассивное
курение...
—	Не трудитесь объяснять. Курить не буду. Я вас
слушаю.
—	Итак, Юрий Иванович, в общих чертах о нашей
проблематике. Главное направление отдела — разработка
новых способов общения человека с машиной, делающих
возможным их оперативный диалог...
Нешатов нахмурился:
—	Неясно. Пожалуйста, говорите со мной как с круг¬
лым невеждой.
—	Охотно. Каждый из нас — невежда. Я виноват в
том, что воспользовался общепринятым жаргоном, а не
точной терминологией. У нас часто ради простоты и крат¬
кости применяют к машинам термины из области психоло¬
гии. Например, сказать «память» проще и короче, чем
«устройство для хранения информации». Сказать «обще¬
ние человека с машиной» проще и короче, чем «передача
информации от человека к машине и обратно». В свое вре¬
мя с похожим явлением боролся Павлов, строго запрещая
своим сотрудникам говорить «собака думает», «собака чув-
8

ствует». А вот на нас нет своего Павлова, мы запросто в
разговоре очеловечиваем свои машины. Этот психологи¬
ческий жаргон...
—	Дело не в жаргоне,— нетерпеливо перебил Неша-
тов,— и вообще, объявляя себя круглым невеждой, я, ка¬
жется, переборщил. Все-таки популярные брошюрки ког¬
да-то читал...
—	Отлично,— исчюзмутимо сказал Ган.— Значит, вы
знаете, что в настоящее время информация вводится в ма¬
шину главным образом с помощью перфокарт, перфолент,
магнитных лент и тому подобное, а выводится с помощью
печатающих устройств. И что на ввод и вывод информа¬
ции тратится время несравненно большее, чем на сами
расчеты...
— Сейчас вы скажете,— перебил его Нешатов,— что
все эти устройства служат как бы переводчиками с чело¬
веческого языка на машинный и обратно и что наша за¬
дача — научиться говорить с машиной без переводчиков?
Ган улыбнулся:
—	Вы читаете мои мысли. Именно это я хотел ска¬
зать.
—	Идея не новая. С этим возились уже лет двадцать
тому назад, если не больше, и даже демонстрировали
опытные устройства, выполняющие перевод. Я сам когда-
то болел той же детской болезнью...
—	Именно потому мы вас и пригласили.
—	Напрасно. Ничего технически разумного я тогда не
сделал. Примерно в то же время над проблемой бились
Степанов, Карпов и другие. И тоже дальше эффектных
демонстраций не пошли.
—	Совершенно верно,— кивнул Гап.
—	А как у вас? Неужели за последние годы вы не со¬
здали ничего путного, годного не для демонстрации, а для
делового, рабочего применения? Так и остались на уровне
популярной серии «Хочу все знать»?
—	Отлично, одергивайте меня, одергивайте,— с явным
удовольствием сказал Ган.— Нашего брата невредно иног¬
да одернуть. Да, к сожалению, в науке есть праздники и
будни. Праздник — появление новой идеи. Сама по себе
она разумна, вполне осуществима. Сравнительно легко
создаются опытные образцы, производящие иной раз ог-
ром поо впечатление. Кажется, еще немного, и проблема
решена. Не тут-то было. Начинаются терпеливые, небле¬
стящие будни, продолжающиеся нередко годами, десяти-
9

летиями... Сначала кажется: все ясно, еще поднатужить¬
ся, «раз, два, взяли!» — и готово. А мы тужимся-тужимся
целые годы, а воз-то, он и ныне почти там, где был. Взять
хотя бы пресловутую проблему машинного перевода. От¬
четов, научных работ написаны целые горы, диссертаций
защищены сотни, а практического выхода почти нет. Но я
вижу, что вам все это прекрасно известно и я зря пошел
вам навстречу, говоря с вами как с круглым невеждой.
—	Знать понаслышке о некоторых идеях — еще не
значит понимать вопрос. Журналисты тоже небось наслы¬
шаны об идеях. Важна не идея, а способы ее осуществле¬
ния.
—	Рассуждаете как инженер. Это хорошо. Некоторые
способы у нас намечены. Вы с ними ознакомитесь в рабо¬
чем порядке, на самих устройствах. Например, есть у нас
неплохая установка для выполнения команд, поданных го¬
лосом, в несколько фантастическом оформлении, что даже
помогло ей получить медаль на ВДНХ. Автор — Даниил
Романович Шевчук. Слыхали такое имя?
—	Нет. Учтите, что я несколько лет был оторван от
науки, и вообще...
—	Да, мы знаем о вашей трудной судьбе,— распустив
губы, сказал Ган.
(Далась им эта трудная судьба! Каждый сукин сын
берется меня жалеть.)
—	Давайте без сантиментов, Борис Михайлович. Ка¬
жется, вы готовы в моем лице купить кота в мешке во имя
каких-то моих прошлых заслуг, да и, что греха таить,—
просто из жалости. Заслуг я не имею, в жалости не нуж¬
даюсь. Знания, какие были (не очень много), я растерял,
новых не приобрел. Начинать придется с азов, а память
уже не та и здоровье не то. В общем, я вам не нужен.
—	Мы знаем, кто нам нужен. Ученых-теоретиков в от¬
деле пруд пруди, а толковых инженеров — раз, два — и об¬
челся. Идей множество, а доводить их некому. Тот же
Шевчук Даниил Романович так и брызжет идеями, а ис¬
полнителей нет. Один инженер, да и тот средней квалифи¬
кации, рвется в науку, хоть за фалды его держи, сдает
кандидатский минимум, пишет диссертацию из отходов
идей Даниила Романовича... Инженера понять можно: ок¬
лад маленький, жена, ребенок, единственный выход—>
кандидатская. Другой был, очень толковый,— переманили
на высшую ставку. Надо бы группу Шевчука укрепить,
например, вами...
10

—	Ничего и никого я укреплять не могу. Меня бы са¬
мого укрепить...
—	Не хотите — не надо. Мы вас торопить не будем. По¬
работаете, приглядитесь к тематике отдела, к личному
составу.., Александр Маркович, наш заведующий, не при¬
вязывает жестко штатные единицы к лабораториям, поз¬
воляет сотрудникам свободную миграцию из одной в дру¬
гую, лишь бы работали. Вот, например, есть у нас прекрас¬
ный специалист Игорь Константинович Полынин, так он
вообще не связан ни с одной лабораторией, помогает сразу
во всех, хотя формально числится у Дятловой...
Нешатов насторожился:
—	Дятлова? Анна Кирилловна?
—	Она самая. Ваш бывший научный руководитель.
Кстати, она о вас самого высокого мнения, говорит, что
в вас не искра божия, а целый божий костер. Наверное,
вы хотели бы работать с ней?
Нешатов поморщился. Идти к Дятловой... Только что
радовался, что его тут никто не знает... Поистине мир
мал.
—	Не хотите — не надо,— согласился Ган.— Есть еще
три лаборатории, кроме дятловской. Авось направление
работ какой-нибудь из них придется вам по душе.
—	По душе... Чтобы что-то пришлось по душе, нужно
прежде всего иметь это самое... душу.
—	А у вас нет? — с любопытством спросил Ган.
—	Нод сомнением. Скорее всего нет. Чему вы улыбае-
тось?
—	Вспомнил эпизод из Салтыкова-Щедрина про ля-
гуиисину душу. Не помните?
Нот,— мотнул головой Нешатов.
■ Напрасно. Стариков надо читать, запоминать. В об¬
щим, так: у учителя каллиграфии, кажется Линкина, на¬
шли при обыске крамольную книгу «Средство для истреб¬
лено и блох, Илоной и других насокомых». Поприжали его.
Ом г перепугу выдал, чого и не требовали. Сознался во
игпм. Смотрол, говорит, я однажды у пруда на лягушек
«и был смущен диаволом». Дальше дословно: «И начал
себя бездольным образом спрашивать, точно ли один че¬
ловек обладает душою, нет ли таковой и у гадов земных?
И, itiinn лягушку, исследовал. И по исследовании нашел:
томно; душа есть, токмо малая видом и не бессмертная».
Хорошо?
—	Хорошо,— слабо улыбнулся Нешатов.— Вот и у
11

меня как у той лягушки: малая видом и совсем не бес¬
смертная.
—	Это вы «бездельным образом» мыслите. Вера в бес¬
смертие души — одно из прекраснейших заблуждений че¬
ловечества. Не торопитесь от него избавиться. Живите
так, будто душа есть и бессмертна.
—	Спасибо,— серьезно сказал Нешатов.
Он разглядывал собеседника: тот со своими мягкими
губами, убегающим лбом, даже теневой небритостью вы¬
зывал у него подобие дружеского чувства.
—	А вы какой лабораторией руководите? — неожидан¬
но сам для себя спросил он.— Потому что уж если рабо¬
тать, я предпочел бы работать у вас.
—	Польщен,— поклонился Ган.— Формально я руко¬
вожу лабораторией по вводу в машину речевых сигналов.
Фактически я универсальная затычка и козел отпущения,
от науки давно отбился, совсем одичал. А лабораторией
руководит Магдалина Васильевна Вишнякова. Отличный
специалист!
—	Женщина...— скривился Нешатов.
—	Безусловно. К тому же прелестная женщина.
—	Это мне все равно. Дело в том, что последние годы
мной руководили, правда не научно, одни женщины. Для
разнообразия мне хотелось бы поработать под руководст¬
вом мужчины.
—	К вашим услугам в любое свободное время. Только
его у меня маловато. Замещаю заведующего отделом по
всем нетворческим вопросам, как-то: снабжение, отчет¬
ность, штатное расписание, связи с внешними организа^
циями и так далее. Но поддержание вашей души в бес¬
смертном виде охотно беру на себя: при моей загружен¬
ности это мелочь, капля в море. В любое время, если я
здесь и не занят посетителями, приходите на обслужива¬
ние души. К сожалению, второго стола здесь поставить
негде, даже посетители потолще сюда не вписываются.
Пока выделим вам стол в общей комнате. Идет?
—	Идет,— ответил Нешатов и сам удивился.
—	Отлично. Значит, зачисляем вас на должность млад¬
шего научного в моей лаборатории. А там будет видно.
Ган включил телефон и отворил дверь в соседнюю ком¬
нату— видно, она-то и была «общей»; там опять шел
спор, ворвавшийся через дверь неразборчивым гулом.
—	Лора, дорогая,— сказал Ган своим приятным носо¬
вым голосом,— мы закончили раньше, чем я думал. Дайте,
12

пожалуйста, товарищу Нешатову бланк автобиографии
и личный листок по учету кадров.
«Попался, как мышь в мышеловку»,— подумал Неша-
тов, но отступать было поздно.
Вошла Лора — фарфоровая, на длинных ногах,— от
нее шло общее ощущение длины и голубизны,— и поло¬
жила на стол бумаги. На Нешатова она смотрела отрешен¬
но, поверх.
— Спасибо,— сказал Ган.— Я иду на совещание, а вы,
Юрий Иванович, заполните документы. А потом вас про¬
сил зайти директор института Иван Владимирович Панфи¬
лов. Лора вас проводит к нему, а то в наших переходах
легко запутаться.
Нешатов заполнил анкету не без труда. Давно ничего
такого не делал. Было время, когда он, от всего отрезан¬
ный, мечтал именно о самом заурядном, прозаическом:
заполнить анкету, посидеть на профсоюзном собрании...
Теперь это стало реальностью. Заполнял аккуратно, не то¬
ропясь. В графе «ближайшие родственники», подумав, по¬
ставил «нет». Отец и мать Нешатова погибли во
время блокады, где были похоронены, он и сам не
знал, находился тогда в детском стационаре для
дистрофиков. Скорее всего на Пискаревском клад¬
бище. Представил себе это кладбище, которого
ни разу не видел, знал только по фотографиям в газетах.
Чистый случай, что сам он не был похоронен там же. По¬
сидел, одолеваемый мыслями. Взял себя в руки, начал пи¬
сать дальше. Образование, специальность, ну это просто.
Ученая степень — тоже. Забыл год защиты диссертации,
посидел, вспомнил. Авторские свидетельства — это не¬
трудно, Много их было, но он все помнил. А вот со спи¬
ском научных трудов получился конфуз: начисто забыл
ряд маамамий, имходныо дпнныо. Записал пе все, подумал:
и гак сойдет.
Устал, как от тяжелой физической работы. Встал, от¬
крыл дверь, отыскал глазами Лору (она была еле видна
из за вороха бумажных лент).
Вот, заполнил.
Положите.— Лора указала на соседний стол.
Людей, кроме нее, было еще несколько. У доски стоял
коротыш с головой, похожей на свернутого ежа, и что-то
доказывал, стуча мелом. Ему возражала женщина в тем-
13

ном. Когда Нешатов вошел, они замолчали, и он с отвра¬
щением почувствовал на себе любопытные взгляды.
—	Теперь к директору,—сказала Лора,—Я вас про¬
вожу.
Лора шла рядом — длинная, тонкая, отвлеченная, во¬
лосы как бледное пламя. Коридор поворачивал и ветвил¬
ся, снова полный людьми. После нескольких поворотов
она сказала: «Здесь. Ну, я пошла». И понесла свою удли¬
ненную, изысканную фигуру и равнодушное лицо обратно
по коридору. Людской поток словно бы перед ней рассту¬
пался. Она рассекала его, как весло воду.
На двери была табличка с надписью: «Директор инсти¬
тута профессор Панфилов И. В.» Нешатов вошел. Мило¬
видная секретарша с ярко-розовыми ушами, модно и бро¬
ско одетая, говорила по телефону и на вошедшего внима¬
ния не обратила. Разговор шел долго; Нешатов ждал, го¬
товый великодушно простить ее, если она говорит с под¬
ругой, и осудить — если с мужчиной. Одни и те же ужим¬
ки, похихикиванья были бы естественны в одном случае и
отвратительны — в другом. Какое ему до этого дело?
В сущности, она ему даже не нравилась. Эти розовые уши
с сережками... Нешатов прислушивался к своим невнят¬
ным чувствам и дивился: неужели сквозь все мытарства
жизни, все отчаяния и разочарования все-таки пробилась
эта дурацкая самцовая убежденность, что все женщи¬
ны — его? Мысли опять побрели в сторону, он увидел в
воображении сцепившихся рогами оленей, свирепо борю¬
щихся моржей... Тем временем розовоухая секретарша
смеялась, повторяла: «Надо же!» (у нее выходило «нады-
жа!») — и он интенсивно ее ненавидел. Наконец она ска¬
зала: «Ты, Лерка, звони» — и он ее простил, после чего
она еще говорила минут десять. Окончив беседу, она по¬
ложила трубку и поглядела на него бездонно-равнодушны¬
ми глазами:
—	Вам что, товарищ?
—	Я Нешатов. Директор просил зайти.
(Каждое слово — как порог, который надо преодолеть.)
—	Нешатов? Сейчас доложу.
Она скрылась за черной строгой дверью. Нешатов раз¬
глядывал телефоны. Их было четыре, один — белый, по
которому она говорила со своей Леркой. Он для чего-то
взял трубку, она была теплая и пахла духами. Как нароч¬
но, духами Аллы, которые он и тогда-то терпеть не мог, а
сейчас, почувствовав знакомый запах, просто содрогнулся
14

спиной и увидел полную белую шею с узлом черных тя¬
желых волос... Положил трубку.
Секретарша вернулась:
—	Иван Владимирович вас ждет.
Делать нечего, он вошел. Кабинет просторный, обору¬
дованный под заседания: длинный стол, крытый зеленым
сукном. У дальнего конца этого стола, перпендикулярно к
нему, мерцал стеклом и полировкой другой стол, письмен¬
ный, очень главный. За ним сидел директор института —
свежий старик с красным лицом и умными глазами, полу¬
скрытыми в сени загнутых бровей. Увидев Нешатова, он
начал было вставать из-за стола, но так и не встал, проде¬
лав только ряд радушных поползновений и увенчав их ру¬
копожатием.
—	Юрий Иванович? Рад познакомиться. Пожалуйста,
садитесь.
Нешатов пододвинул стул.
—	Ну что вы, зачем стул, садитесь в кресло,— остано¬
вил его директор,— эти кресла у нас для почетных гостей.
По бокам стола, друг против друга стояли два глубоких
кресла, похожие на сторожевых собак. Нешатов, молча
злясь, опустился в одно из них, глубоко уйдя в его казен¬
ный уют. Для почетных гостей! Какое-то недоразумение...
—	Борис Михайлович сообщил мне, что они с Фаб¬
ри цким хотят привлечь вас к работе в своем отделе. Я со
своей стороны в восторге. У нас острая нехватка именно
таких кадров — опытных, подкованных, боевых инжене¬
ров.
Пошетов слушал с отвращением. «Опытный», «подко-
ишшмй» да еще «боевой»!
—	Постойте,—сказал он,—вас кто-то дезинформиро¬
вал. Н ведь сильно отстал от науки и не знаю...
Ничего,— любоапейшо осклабился директор,— мы
вас напряжем, напряжом... Ознакомитесь с тематикой от¬
дала, выберете еобо тему по вкусу. Ведь, что греха таить,
отдал Фабрицкого грешит теоретическим уклоном. Много
исследований, мало внедрений. Как говорится, «материя
исчезла, остались одни уравнения». Я жду от отдела боль¬
шей практической отдачи. Александр Маркович Фабриц-
кий человек увлекающийся, берется за все, но надо за-
даатыаать не вширь, а вглубь... Вскрывать пласты.— Ди¬
ректор сделал несколько гребущих движений руками.
—	Почему вы думаете, что я способен, как вы выра¬
жаетесь, «вскрывать пласты»?
15

—	А как же! Ваши авторские свидетельства — они го¬
ворят о многом.
—	Все эти изобретения давно устарели, с головой пе¬
рекрыты.
—	Сделаете новые! А идеи вам подкинут теоретики —
Полынин, Шевчук и другие...
—	Иван Владимирович, я очень невысокого мнения о
себе, но еще никогда по чужим идеям не работал. Если
работал, то по своим собственным.
Панфилов просиял:
—	Тем лучше! Именно свежих идей нам и не хватает.
Нам уже это ставили в вину. Я очень рад, очень рад...
«Нет, решительно меня здесь принимают за кого-то
другого»,— подумал Нешатов, и у него заныло сердце.
Панфилов продолжал смотреть на него с преувеличенной
любезностью:
—	Я слышал о вас такие лестные отзывы...
—	От кого?
—	От многих. В частности, от Анны Кирилловны Дят¬
ловой.
—	Ну, знаете, ее свидетельство вряд ли стоит прини¬
мать всерьез. Она человек восторженный.
—	Кстати, кажется, я слышу ее голос,— сказал Пан¬
филов.
Послышался шум, как будто шло много народу, дверь
широко распахнулась, и в кабинет вошла, нет, ввалилась,
крупная толстуха в светло-сером, туго обтягивающем
платье, щедро выявлявшем все выпуклости и впадины по¬
жилого тела. Нешатов глядел на нее, мучительно узнавая
и не узнавая. Анна Кирилловна? Да, она. Но до чего же
расползлась, разбухла, деформировалась. Ко всему еще и
рыжая — рыжая, как ирландский сеттер. А была брюнет¬
кой...
Она закричала басовитым, прокуренным голосом:
—	Говорят, к вам Юра Нешатов пришел наниматься.
Что же вы его от меня прячете?
—	Да вот он,— сказал Панфилов.
Нешатов начал вставать, но не успел. Анна Кириллов¬
на обрушилась на него сверху, прижала к креслу, отпеча¬
тала на егр носу какую-то пуговицу и запричитала:
—	Юрочка, родной, ненаглядный! А я-то, дура, не уз¬
нала! С первого взгляда совсем другой, а со второго — все
такой же. Живой, здоровый?
16

—	Пока живой,— отвечал Нешатов, барахтаясь в
кресле.
—	Боже, какой кошмар, я вас помадой перепачкала.
Ничего, вытру. Ну встаньте-ка, дайте себя разглядеть!
Кое-как ему удалось встать. Эти низкие кресла — прямо
западня! Он пригладил волосы, он не любил, чтобы его рас¬
трепывали и вообще трогали. Анна Кирилловна бурно за¬
ключила его в объятия и нанесла ему еще два поцелуя,
после чего стерла следы этих и предыдущего своим плат¬
ком. Вытирая, она приговаривала:
—	Постарел, поседел, подурнел... А ведь какой был
красавчик! Ничего не осталось, одни глаза. Не беда, вы тут
поправитесь, похорошеете...
Директор наблюдал за этой сценой со своего места. Ум¬
ные глаза потешались.
—	У нас здесь такой коллектив,— говорила Анна Ки¬
рилловна,— такой коллектив, вы увидите. Начиная с Ива¬
на Владимировича, уже не говоря о Фабрицком. А Ган
Борис Михайлович — это же Иисус Христос Василеостров-
ского района!
Директор встал:
—	Анна Кирилловна, мне кажется, наш гость немного
утомлен. Слишком много впечатлений для первого раза.
Юрий Иванович, я больше вас не задерживаю. Идите-ка
домой, а завтра приносите документы. Ладно?
—	Хорошо.
Вышли. Миловидная секретарша с розовыми ушами от¬
метила ему пропуск, поставила печать.
—	Юрочка, как я рада! — сказала Анна Кирилловна,
пылко закуривая на ходу.— Вы, конечно, пойдете в мою
лабораторию. Народ у нас хороший, тематика интересная.
С техникой не всегда ладится, ну да вы что-нибудь приду¬
маете. Я на вас надеюсь.
—	Анна Кирилловна,— через силу сказал Нешатов,—
я еще не знаю, буду ли работать вообще. Здесь меня при¬
нимают за кого-то другого.
—	Чушь! За кого же вас могут принимать, как не за
Юру Нешатова? Золото мое! Дайте я вас еще поцелую.
Нешатов, внутренне кипя, вынес еще один поцелуй и
еще одно вытирание.
—	Анна Кирилловна, вы меня извините, я неважно
собя чувствую, я лучше пойду.
—	Не понравились мои поцелуи? Понимаю. Больше не
буду. Это я для первого раза. Вспомнилось прошлое...
17

Глаза у нее налились слезами.
—	Не в этом дело,— интенсивно страдая, сказал Неша-
тов,— просто я еще не уверен в будущем. К тому же не¬
здоров. Простудился,— поспешно добавил он.
—	Так что же я вас задерживаю? Идите домой, да в
постель, да горячего чаю с малиной. Есть дома малина?
Нет? Прислать вам баночку?
—	Ни в коем случае. Простите, Анна Кирилловна, я
пойду.
—	Идите, идите.
2. Под Моцарта
Борис Михайлович Ган отпер дверь двумя ключами,
висевшими на бисерном шнурке (работа жены), вошел в
прихожую, размотал шарф, зачесал волосы перед зерка¬
лом, поправил галстук. Здесь каждая вещь была не просто
вещью, на всем была печать забот и любви его жены Ка¬
терины Вадимовны. Переступая свой порог, входя в дом,
он каждый раз словно погружался в теплую сладкую воду.
Отходили тревоги, сложности, оставалась любовь.
—	Боречка, ты? — раздался голос.
—	Я, Катенька.
Она вышла навстречу, руки по локоть в муке. Опять
что-то пекла! А ей наклоняться нельзя категорически.
—	Пекла? Наклонялась?
—	Совсем немножко. Не сердись. Слоеные, твои люби¬
мые.
—	Что мне с тобой делать, ума не приложу.
—	Поцеловать.
Она отвела руки в стороны, и они с мужем осторожно
поцеловались в самую середину губ. Сухонькие, нежные,
увядшие губы; он их поцеловал не с меньшим, а с боль¬
шим трепетом, чем когда-то упругие, девичьи.
—	Катенька-капелька,— нежно сказал он. Она до сих
пор была для него «капелькой» — эта растучневшая ста¬
рушка с хорошеньким прямоносым личиком. Прелестна
была ножка, не без кокетства выставленная из-под платья,
прелестны седые колечки на лбу, с вечера накрученные на
бигуди. «До чего же мила,— подумал Ган,— и за что мне
такое счастье?» Счастье и страх за него одновременно ше¬
вельнулись в сердце, отозвались легким привычным уко¬
лом.
—	Боречка, проходи в столовую, я сейчас.
18

Из двух комнат квартиры одна по-старинному называ¬
лась столовой, другая — спальней. Половину столовой за¬
нимал дедовский буфет, громоздкое сооружение из темно¬
го дуба с резными башенками по углам — нечто вроде со¬
бора Парижской богоматери в деревянном исполнении.
Каким-то чудом он пережил блокаду. Остальную мебель
сожгли. Вспомнив о блокаде, Ган физически ощутил свое
тогдашнее легкое, иссохшее, почти не существующее тело,
до отказа перетянутое солдатским ремнем, и странный
космический голод (уже не голод, а мировая пустота).
Как он ходил тогда по улицам — не ходил, а витал, и сан¬
ки витали вслед за ним на истертой веревке. Если он не
умер тогда, не лег на те же санки, зашитый в одеяло, так
это благодаря Катеньке — худенькой, синей, безвозраст-
ной, но неизменно веселой. Сколько же лет ей было тогда?
Смешно сказать — тридцати еще не было! А он, на три
года ее моложе, выглядел стариком, называли «дедуш¬
кой»... Правда, поседел ненормально рано.
На фронт не взяли по близорукости, оставили инжене¬
ром на оборонном заводе. Завод, несмотря на условия (без
воды, без топлива!), давал продукцию, скорее символиче¬
скую. Сыновей-погодков, Мишу и Леву, еще в начале вой-^
ны удалось отправить на Большую землю с заводским
детсадом. Могла эвакуироваться с ними и Катенька — не
поехала, осталась с ним, отвоевала у смерти. Теперь сы¬
новья давно взрослые, даже немолодые, оба женаты, по¬
немногу лысеют, сами обзавелись детьми.
Скользя взглядом по накрытому столу, Ган привычно
залюбовался его праздничной церемонностью. Белая крах¬
мальная скатерть, рогульки для ножей-вилок, салфетки в
кольцах, букетик астр посредине, всего три цветка: лило¬
вый, розовый, белый. На это Катенька всегда была масте¬
рица. Даже тогда, в блокаду, в закопченной холодной кух¬
не, без света, без воды она умудрялась сделать обеденный
стол нарядным. Может быть, именно это помогло выжить.
Опустившиеся умирали быстрее...
«Да что я сегодня все о смерти?» — упрекнул себя Ган
и перевел мысли на другое, приятное. Привычно порадо¬
вался: до чего же удачно разменяли квартиру — ту, огром¬
ную, барскую, с высоченными потолками,— отделили де¬
тей. Не то чтобы они с Катенькой не ладили с невестками,
не любили внуков. Ладили, любили. И все-таки старики
должны жить отдельно. Жили-были дед да баба... А дети,
несмотря на занятость, иногда приезжают. Не часто, но
19

приезжают. Торты привозят, чудаки. Знаки внимания. Нет,
если правду сказать, не так уж мало досталось им с Ка-
тенькой сыновней любви. Послушаешь, у других хуже...
А квартира хороша, ничего не скажешь. Первый этаж,
окнами в сад. От деревьев темновато, зато летом не жарко.
А сейчас, осенью, за окном прямо разгул желтых и огнен¬
ных красок. Листья еще не падают, разве что с берез не¬
сколько золотых пятачков. Недолговечно, но прекрасно.
Как жизнь.
Пока он размышлял, вошла Катерина Вадимовна с су¬
пом и пирожками. Еще горячие. К его приходу пекла,
ожидая. Он с растроганным вниманием отмечал глазами
каждый ее шаг, каждое движение маленьких рук, все еще
изящных, хотя и тронутых временем (мелкими ромбиками
покрылась нежная сухая кожа). Одета как всегда — обду¬
манно, точно, чисто, вне моды: белый кружевной воротни¬
чок, камея у горла. До чего же мила! Над его старческой
влюбленностью посмеивалась (правда, одними глазами)
невестка Наталья, старшего сына жена. Он больше любил
другую, Галю,— балду, неряху, обидчивую, зато сердеч¬
ную. И все-таки старикам нужно жить отдельно. Одно его
страшило: мысль, что кто-то из них умрет раньше. Похо¬
же, что уходить раньше придется ему. Это хорошо. Нет,
ужасно: оставить ее одну. Если бы, как у Грина: «Они
жили долго и умерли в один день».
—	Пирожки чудесные,— сказал он.
—	Да? Старалась. А ты что-то бледен сегодня.
—	А обычно я румян?
—	Не то чтобы очень. А как самочувствие?
—	Прекрасное. Как себя может чувствовать человек,
у которого лучшая жена на свете?
—	Ты мне зубы не заговаривай. Жена женой, а что-то
тебя сегодня расстроило. Так ведь?
—	Пожалуй, так. Принимал на работу нового сотруд¬
ника. Некто Нешатов Юрий Иванович. Нервный субъект
с тяжелой судьбой. Чем-то, пожалуй, привлекательный.
Что-то горячее в нем, нестандартное. Привлекает и в то
же время отталкивает. Боюсь, не сделал ли я ошибки.
Придется ли он нам ко двору?
—	А откуда он взялся? Кто-нибудь рекомендовал?
—	Вообрази, просила за него наша уборщица Ольга
Филипповна. Чудная женщина, мы с нею друзья.
—	Ну, знаешь, брать сотрудника по рекомендации
Ольги Филипповны...
20

—	Не только. Я о нем навел справки. Человек безус¬
ловно талантливый. По.крайней мере когда-то был...
—	Почему «когда-то»?
—	Его историю долго рассказывать. Она грустная.
—	Расскажи.
—	Вкратце: когда-то работал в крупном НИИ. Работал
успешно, куча авторских свидетельств, про таких гово¬
рят: инженер божией милостью. Ведь в наше время титул
«инженер» обесценен, всякая девчонка, окончившая ин¬
ститут, называется инженером, а сама не может отличить
гайки от втулки. А этот Нешатов — Инженер с большой
буквы. К тому же кандидат наук, в наше время невредно
иметь это промысловое свидетельство. Вообрази, какое сов¬
падение: его научным руководителем была наша Анна
Кирилловна. Она его превозносит до небес.
—	Пока что история не грустная.
—	Дальше — грустно. На работе у него произошла ка¬
тастрофа, какой-то взрыв. Пострадали люди. Истинные ви¬
новники постарались все свалить на Нешатова. Пошел под
суд. Два раза разбиралось дело. В конце концов был оп¬
равдан, но заболел душевно. В общей сложности тянулось
все это несколько лет. Человек успел выпасть отовсюду —
из науки, из коллектива, связи растерял, озлобился. Из
больницы вышел уже давно, но нигде не работал. Так бы
и оставался вне жизни, если бы не Ольга Филипповна...
—	А ему не трудно будет с его прошлым в новом кол¬
лективе?
—	Разумеется, трудно. Но мы условились о его про¬
шлом в отделе не говорить. Знаем только мы с Фабрицким.
Да еще Анна Кирилловна.
—	Тайна, о которой знают трое, уже не тайна. Он
женат?
—	Нешатов? Был, разошелся.
—	Это плохо. А на вид он как, здоров?
—	Пожалуй, да. Только резок.
—	Внешность?
—	Странноватая. В молодости, вероятно, был красив.
Теперь ему сорок шесть, но кажется старше, и вместе с тем
что-то юношеское есть в лице, неприятно юношеское, пони¬
маешь? Строен, седоват. Одна бровь выше другой. По-ви¬
димому, тяжелый характер. Когда входит в комнату, кажет¬
ся, что вместе с ним вошло горе.
—	И все-таки ты хочешь взять его на работу?
—	Да, чтобы не погиб. Без работы ему не жизнь.
21

—	Я понимаю. Ты — это ты. Я тебя знаю. А как Фаб-
рицкий?
—	Сперва был резко против, потом я его уговорил.
Сейчас он в командировке, представляет институт на меж¬
дународном симпозиуме. Ну, это его сфера: подать товар
лицом. Уезжая, сказал: «Поступайте как знаете» — пере¬
ложил ответственность на меня. Кто оказался «за», так
это Панфилов. Даже удостоил Нешатова личной аудиен¬
ции. Видимо, это — следствие последней проверки, поста¬
вившей институту в вину недостаточность инженерного
воплощения. А Нешатов как раз из тех, кто умеет довести
дело до «железки».
—	Так берите его, что тебя смущает?
—	Вокруг него — какая-то аура неблагополучия. У нас
коллектив дружный, веселый...
—	Тебе виднее. Ну как, подавать второе?
—	Не надо. Я бульона с пирожками наелся до безобра¬
зия. Неприлично так много есть. А знаешь, что я сейчас
подумал?
—	Знаю. Показали бы нам эти пирожки в блокаду!
Угадала?
—	Ты все мои мысли угадываешь.
—	А ты их от меня прячешь.
—	Ты о чем?
— Сегодня еще что-то тебя расстроило, кроме Неша¬
това. Верно?
—	От тебя не укроешься. Так, ничего существенного.
Пустяки.
—	Рассказывай пустяки.
—	Ей-богу, не стоит внимания. Укус комара. Поче¬
шется и пройдет.
—	Говори все как есть. В чем дело?
—	В Фабрицком. Ты знаешь, я числюсь его неофи¬
циальным заместителем, всегда руководил отделом в его
отсутствие. Но за последнее время он стал приближать к
себе Феликса Толбина...
—	Это тот, красивый, с египетскими глазами?
—	Какие же они египетские? Они голубые.
—	Голубые, но египетского разреза.
—	Пусть будет по-твоему. Так вот, сегодня читаю бу¬
магу, ерундовую по существу, о каких-то прошлогодних
делах, и вижу внизу «и. о. зав. отделом Ф. Толбин». Очень
стало обидно. К почестям, ты знаешь, я равнодушен, но
22

могли бы по крайней мере сообщить мне, что я больше не
зам.
—	Ты прав, это — свинство.
—	По форме — да, а по существу, может быть, Фабриц-
кий и прав. Феликс Толбин выполняет при нем такие
функции, которые мне уже не по силам. Человек молодой,
энергичный, здоровый, честолюбивый, а это ведь тоже
важно... Рано или поздно надо уступать дорогу молодым.
Но осознать это неприятно. Вкладывал в дело всю душу,
думал — незаменим, а смотришь, и заменили, Недаром го¬
ворится: незаменимых нет.
—	Есть незаменимые. Ты незаменим. Работай, как ра¬
ботал, не думая о том, кто подписывает бумаги. А если
очень хочется подписывать — уйди. Пиши мемуары и
подписывай. Неужели мы на две пенсии не проживем?
Смешно. Ты согласен?
—	Безусловно.
—	Ну как нынче,—спросила Катерина Вадимоцна,—
подо что будем мыть посуду? Под Баха или под Бетхо¬
вена?
—	Под Моцарта.
—	Что именно из Моцарта?
—	Что угодно. У него все прелесть.
Пошли на кухню, достав наугад пластинку из пачки
♦ Моцарт». Пластинка пошипела, прокашлялась, и зазву¬
чал чистейший, прозрачнейший менуэт, танец водяных
капель. Муж и жена, оба в цветных фартуках с оборками,
мыли посуду в ритме менуэта, время от времени церемон¬
но раскланиваясь. Выставляла ножку Катерина Вадимов¬
на, низко склонялся и обмахивал пол перьями воображае¬
мой шляпы Борис Михайлович. Оба беловолосые, словно
в пудреных париках,— маркиз и маркиза.
—	А ведь смешные мы с тобой,— сказала она.
—	Смешные. Счастливые.
3. Воспоминание
Юрий Нешатов шел домой. Полузадушенный Анной
Кирилловной. Раздраженный и утомленный. Недовольный
собой и другими. Набросились воспдминания. Они бежали,
как клочковатые тучи. Быстро и бесформенно. «Я знаю о
вашей трудной судьбе». К черту жалость. Никто же не
знает, каково ему было в этой трудной судьбе. И только
ветром треплет воспоминание.
23

Когда-то молодой, счастливый. Не то чтобы совсем сча¬
стливый, а нормально, как все. Чем-то был недоволен, чем-
то доволен. Работой, во всяком случае, был доволен. Азарт¬
ная радость, когда тобой придуманное получилось, пошло...
Наукой тоже занимался. Без такого азарта, но все-таки.
Печатные труды... Недаром забыл список печатных тру¬
дов. Название кандидатской и то забыл. А тогда подумы¬
вал о докторской. Был честолюбив.
Встретил женщину, полюбил, женился. Жена, Мариан¬
на. До сих пор формально жена, хотя разошлись давно.
Хороша собой, пышные волосы, прямой пробор, прямые
серые глаза, невинные губы. Любил ее сильно. Жена и
работа — что еще нужно человеку?
Хотели сына. Родился сын Паша, живое чудо, глаза
большие, золотые, плутовская улыбка, родинка на щеке.
Любил сына, гордился, что сын. Странная гордость, но она
есть у отцов.
А ведь чем-то были недовольны, смешно сказать. Че¬
ловек не чувствует счастья, как не чувствует воздуха, ко¬
торым дышит. Вот отбери его — почувствует.
Поначалу было плохо с жильем. Одна комната в ком¬
муналке. «Трое в одной лодке»,— шутила Марианна. Уме¬
ла шутить. Когда получили отдельную двухкомнатную,
сперва показалась раем. Упивались удобствами, просто¬
ром, а главное — отдельностью. Скоро выяснилось, что и
тут тесновато. Книги, книги... Любил, покупал запоем, не¬
куда было ставить. Теперь разлюбил, равнодушен к этим
бумажным переплетенным богам.
Были глупые претензии: за стеной гремел, ходуном хо¬
дил лифт, мешал спать по ночам. Просыпались, вздыхали.
Лифт назвали «животным». Он грохотал с подвывом. Голо¬
ва Марианны на подушке, сомкнутые ресницы, раскры¬
вающиеся на звук: «Опять это животное!» Обнял, прижал к
себе: спи. Охранял, был счастлив.
Все кончилось сразу, в один прием. Когда услышал
тот разговор по телефону. Два аппарата, один в комнате,
другой в кухне, сам ставил. Вернулся домой неожиданно
рано, Марианны не было, не пришла еще с работы. Сидел
за столом, занимался, ждал жену. Воображал, как обра¬
дуется, что он уже здесь. Хлопнула входная дверь — она!
Весь задымился счастьем. Телефонный звонок. Снял труб¬
ку. Одновременно там, в кухне, сняла трубку она. Услы¬
шал ее сияющий голос и другой, мужской, снисходитель¬
ный. Сразу узнал: Женька Олсуфьев. Друг, однокашник.
24

Вместе учились в школе, потом в институте. Успешник,
отличник. Сразу же по окончании круто пошел вверх. Уже
появились в голосе жирные, начальственные нотки, со¬
скальзывание в самодовольный скрип. И с Марианной го¬
ворил тем же жирноватым, начальственным тоном. Она
заискивала, он снисходил. Неважно, что они говорили.
Важно,* как говорили. Все-таки вздрогнул, когда услышал
«твой благоверный». И колокольчатый смех Марианны.
Друг и жена. Двойное предательство. Пока говорили, па¬
дал в пропасть. Спазм в животе. «Ну, ладно,— сказала она
под конец,— мне пора в садик за Пашкой. Вечером у
тебя?» — «Заметано. Целую». Звоночек отбоя. И все.
Марианна что-то пела в кухне. Страх, что она войдет.
Не вошла. Снова раскатисто хлопнула дверь. Взвыло-про-
грохотало «животное» за стеной.
Друг и жена. Оперся локтями о стол, взял в горсти во¬
лосы. Первый раз в жизни понял, что значит «рвать на
себе волосы». Не рвал, просто сидел с волосами в горстях.
Один отделившийся волосок, упав на глаза, поднимался и
опускался в такт дыханию. Вдох — выдох. Вдох — выдох.
Острая душевная боль притупилась, может быть, из-за ма¬
лой боли в корнях волос. Было даже уютно — сидеть так и
рвать на себе волосы. Но вот хлопок двери. Пришли Ма¬
рианна с Пашей из детского сада. Паша канарейкой щебе¬
тал в прихожей. Снова резанула острая боль. Захватило
дыхание. Вошла: «Юра, ты здесь? Я не знала». Обернул¬
ся. Должно быть, хорош был, если она сразу все поняла.
Молча смотрел, как заливалось краской, снизу вверх, кра¬
сивое, подлое, любимое лицо. Когда краска дошла до лба,
взглянул ей в глаза. Все так, и все кончено. Она бормотала
сбивчиво: «Что с тобой? Ты на себя не похож. Что случи¬
лось?» Потом: «Послушай...» — «Молчи». Слушать отка¬
зался, руку ее отбросил, начал собирать вещи. Чемодан —
с антресолей. Швырнул со стуком. Собрал самое необходи¬
мое и ушел. Даже с Пашей не попрощался — не мог.
Пока собирал вещи, в голове все вертелась чья-то по¬
шлая фраза: «Мужчина должен уходить с одной зубной
щеткой». В чемодане все-таки было побольше, чем одна
зубная щетка, но ненамного. Ушел — сперва к приятелю,
потом, по рекомендации, снял комнату у Ольги Филип¬
повны. Квартира не ее — сына; сын в длительной коман¬
дировке, разрешил сдавать.
Ольга Филипповна. Сейчас — единственный близкий
человек. Суровое, пожилое, как будто из дерева долблен-
25

ное лицо. Желтые сточенные, но крепкие вубы* Улыбка
коричневых губ. Опора, отрада.
Сперва трудно было. Пробовал пить — не помогало.
Думал о Марианне непрерывно. Дни и ночи напролет.
О ней и о Паше. Мальчик красив, кудряв, волосы темные,
родинка просяным зернышком на правой щеке. Не похож
ни на него, ни на мать. С отвращением к самому себе
искал в детском лице черты Женьки Олсуфьева. Нет, не
может быть, чтобы так давно. И все-таки...
Недели через две после ухода, нарушив отчасти «прин¬
цип зубной щетки», послал к Марианне приятеля с запис¬
кой за книгами. Нужны были по работе. Книги прислала,
на записку не ответила. Иного и не ждал. Ну что же, как
говорится, совет да любовь. Книги частично уместились на
этажерке, остальные — в мешке на полу. Он их почти не
читал, разве по крайней необходимости.
Через полгода стало вроде полегче. Мысли о них — Ма¬
рианне с Пашей — стали редеть, выпадать, как выпадают
волосы. Душа облысела. Сам, слава богу, не облысел, раз¬
ве самую чуточку. Поседел, подсох. Годы, пора. Опять во¬
лосы, боль в корнях. Хватался за голову все реже. Деньги
Марианне переводил ежемесячно — половину зарплаты,
с каким-то мрачным, мстительным чувством.
Работал? Усердно, но без увлечения. От нечего делать,
от пустоты душевной сошелся с Аллой, молодой програм¬
мисткой. Одно время думал жениться, но не вышло. Перед
Аллой виноват, ее не любил. Нет, зачем врать? В каком-
то смысле любил. Можно ли любить «в каком-то смысле»?
Либо ты любишь, либо нет. Если так — не любил.
После того как с ней расстался — облегчение. Кинулся,
освобожденный, в работу. Опять возник какой-то интерес,
тень прежнего. Но вскоре произошло «оно», то самое, пере¬
ломившее жизнь надвое. Катастрофа. Взрыв. С человече¬
скими жертвами. Двое погибли на месте, один выжил, но
ослеп.
Картины в памяти — скачущие, мчащиеся. Сидел за
столом, что-то писал. Запонка цеплялась за бумагу. Вне¬
запный звук, вроде огромного треска, вверху над головой.
Разрыв полотнища, паруса, мира. Взглянул туда, вверх.
Ужасно медленно, змеисто медленно расходились трещи¬
ны на белом потолке. Потом часть его обвалилась, куски
штукатурки, тоже медленно, стали падать. Более тонкие
кружились, планируя. Один, небольшой, упал на рукопись.
Сломя голову кинулся вверх по лестнице. Уже бежали
26

люди; какая-то девушка, белая, как бумага, как потолок,
заламывала руки, загородив дверь. Оттолкнул ее, вбежал.
Раскиданная аппаратура, обломки мебели. Среди всего это¬
го в странных, вычурных позах — три тела. Три трупа.
Потом узнал, что только два было трупа, один выжил. Но
тогда видел три. Кровь брызгами на аппаратуре. А самое
страшное — на стене отпечаток руки. Отчетливый, со все¬
ми пятью пальцами. Человек хватался за стену, чтобы вы¬
жить. Отпечаток неправдоподобно ясный, даже какой-то
нарядный, неестественный. Как будто с обложки англий¬
ского детектива, бестселлера, где убитых не жаль. Лица
сбежавшихся тоже неестественные, преувеличенные, на
каждом своя гримаса, от горького ужаса до вроде бы сме¬
ха. Мысль: это нереально, это сон, сейчас проснусь. Мыс¬
ли летели вбок, как снежная вьюга. Мело, мело по всей
земле. В разбитое окно летели снежинки, таяли на пред¬
метах.
Гудки. «Скорая помощь», белые халаты, носилки. Тела
унесли.
...Осознал, что явь, а не сон. И — его вина. Он — руко¬
водитель группы, проводившей опыт. Непосредственно
техникой безопасности ведал кто-то другой. Это неважно,
пина была тут, он ощущал ее кожей. Нельзя было пору¬
чать опыт мальчишке. Знал: ви-но-ват, по слогам.
Арестовали, судили. Пункт обвинения: «халатность».
Халатность, халат. В разговоре со следователем что-то бор¬
мотал про «халат». В халате не убивают. Обыкновенный
убийца. Следователь глядел с удивлением.
Предварительное заключение, расследование. На каж¬
дой белой поверхности видел красный отпечаток руки. По¬
чему-то волновало, кто хватался за стену: кто погиб или
кто выжил? Два раза проходил экспертизу. Опрос стан¬
дартный: какой у нас год, какой месяц, какое число, где
родился, чем болел, наследственность и так далее. Про
красную руку ни тот, ни другой раз ничего не сказал. Бо-
копым зрением прочитал в протоколе опроса первый раз
«по контактен», второй—«не доступен». Смутил врача,
молодую женщину, вопросом: в чем разница между «кон¬
тактностью» и «доступностью»? Она не знала. Признан
и меняемым. Судим. По суду оправдан.
Оправдательный приговор не обрадовал и не огорчил.
Выл «не контактен» и «не доступен» с самим собой. Де-
иаться все равно было некуда: вина была с ним. На работе
был молчалив, пассивен.
27

Пришла жена одного из погибших — молодая, румя¬
ная, со слезами на румяных щеках. Жаловалась: ей с дву¬
мя детьми не хватает назначенной пенсии. Просила похло¬
потать. Хлопотать не взялся, дрожащими руками папиро¬
су зажигал-зажигал, не зажег. Предложил приплачивать
ей от себя. Оскорбилась: «Не нищая». Ушла.
Прокуратура (кажется, так!) опротестовала мягкость
приговора. Вторичное расследование, новый суд. Какая-то
путаница в воспоминании: не то больница, не то тюрьма...
Потом уже определенно — больница. Больные. Угрюмые,
чредой ходящие. Плачущие. Молящиеся. Хохочущие. Раз¬
говоры за общим столом. Обстановка мирная, как в доме
отдыха. Взаимная вежливость. Вдруг вспышка гнева (раз¬
битая тарелка). На мягком войлочном ходу — санитарка.
Уводит больного, обняв за талию.
Еще одна молодая врачиха — дура с круглым, как у
рыбы, ртом. Как у рыбы, подплывающей к поверхности
воды в аквариуме. Хотелось туда что-нибудь положить.
Опять не контактен.
Все те же мысли о своей виновности и вместе с тем но¬
вое: о виновности людей перед ним. Виноваты были погиб¬
шие, сослуживцы, врачи, соседи, по палате, особенно один,
кроткий старик: сморкался с трубным звуком и потом сво¬
рачивал носовой платок квадратиком. Этот квадратик!
Где-то, то ли в больнице, то ли еще раньше, узнал, что
оправдан окончательно. Особого внимания не обратил, ка¬
залось неважным. Сколько времени провел в больнице —
не знал. Потерял ориентировку во времени. Стало как-то
безразлично, какой месяц, какое число и даже какой год.
Усмехался, когда врачи его об этом спрашивали.
То лучше, то хуже. Сменялись времена года, цвета за
окном. Снега не любил, боялся. Потом уже определенно —
лучше. Разговоры о выписке. Хотите видеться с родствен¬
никами? Родственников нет. Никого не хочу видеть. На¬
конец допустил Ольгу Филипповну. Навещала, носила пе¬
редачи. Сперва отказывался, потом стал принимать. Ка¬
кой-то сыр принесла необыкновенный. Ел и плакал о.т на¬
слаждения. Оказалось — простой «Российский». Потом,
уже выписавшись, несколько раз пытался купить точно та¬
кой сыр, повторить ощущение счастья. Не получалось.
С сыра началось, а потом стал находить удовольствие и
в другом. Лицо Ольги Филипповны, сбоку освещенное
солнцем. На солнце сияли и пушились морщины. А она-то
говорила-говорила, рассказывала-рассказывала. Звуком го-
28

лоса, движением губ наслаждался. Заговорившая народная
скульптура. Иногда наслаждался разговорами с соседями
по палате. Чистая радость человеческого общения. Она
вспыхивала и пропадала; становился угрюм, молчалив.
Наконец — выписали.
Яркий, весенний, какой-то газированный день, полный
чириканьем воробьев, стонами голубей. Один особенно
крупный, сизо-зеленый голубь так и танцевал па крыше
сарая, вертелся, приплясывал, исходил стопами восторга.
Только глядя па этого голубя, понял, чего был лишен по¬
следние годы. Ходить по улицам, ступать по лужам, ви¬
деть танцы голубей, слышать их стоны — это же непомер¬
ное счастье! Ольга Филипповна с котомочкой шла рядом
с ним и сияла. Она уже освободила комнату от жильцов,
которых пустила временно, «до хозяина». «Хозяин» вер¬
нулся. За время его отсутствия в комнате переменили обои,
повесили картинки, поставили кресло-качалку. Добился,
чтобы все новое убрали, пусть будет голо, как раньше. Но¬
вые обои светлые, но не очень. Попытался увидеть на них
кровавый отпечаток с пятью пальцами — не увидел. Зна¬
чит, выздоровел. Начал жить.
Приходили бывшие сослуживцы, звали в институт об¬
ратно. Отверг категорически. Боялся знакомых лиц, зна¬
комых стен. Принял их стоя, руки держал за спиной. Из¬
винились, ушли.
Шил пока что на иждивении Ольги Филипповны. Не
тяготясь этим, не ища работы. Плавая как бы в невесомо¬
сти. Да и был-то почти невесом — так, до костей, исхудал
за время болезни. Иногда вызывал по телефону букиниста,
продавал несколько книг, деньги вносил на хозяйство. Ме¬
шок в углу порядком поубавился в размерах, но его это
не тревожило. К книгам, когда-то любимым, охладел со¬
вершенно. Даже ночью, когда не спалось, не читал ниче¬
го. Молча лежал и слушал маленькие ночные звуки. Жур¬
чание воды в трубах. Вздохи холодильника. Пощелкиванье
мебели (днем она притихает). Позволял своим мыслям пу¬
тешествовать без границ. Ему было нескучно с ними, с
самим собой.
Все бы так и продолжалось, если бы не Ольга Филип¬
повна. «Без работы мужик балуется». Все обговорила,
обеспечила. Чтоб ее не огорчать, пошел — просто разве¬
дать. И вдруг согласился, взял документы. Почти отрезал
себе путь обратно, в блаженное безделье, в беседы с ве¬
щами, с мыслями. До чего же глупо! Жил бы себе и жил.
29

4.	Интермедия
Пока шло оформление, Нешатов недели две, а то и три
был свободен. Как он тянул эти последние недели, пил по
капле! Он хотел еще напоследок пожить, подумать.
Квартира была на окраине, в новом районе; по ночам
было слышно, как кричат поезда. У него была давняя, при¬
вычная бессонница, которая его не тяготила, скорее напро¬
тив. Он лежал и лежал на продавленной, дряхлой тахте,
чувствуя телом пружины, а поезда кричали глубокими,
разными, завлекательными голосами. Он узнавал их по го¬
лосам.
Вот, например, высокий, нервный, кричащий стон —
это прошла последняя электричка. А в ней люди, люди, си¬
дят, кивают головами в дремоте, головы у них ритмично
шатаются, их везет куда-то во мрак, а они едут. Молодой
парень, подобрав колени к подбородку, спит на гладкой
деревянной скамье, хорошо ему, прикрыл кепкой белобры¬
сый чуб и левое ухо; все тело безвольное, словно жидкое,
мягко вздрагивает от толчков поезда, и так он сладко и
мягко спит, но вот кепка его начинает сползать, сползает,
падает, и хочется сейчас, сразу же, подобрать ее с полу и
осторожно положить парню на голову: спи.
А вот глубокий, солидный, низко вибрирующий гудок.
Это скорый, дальнего следования. Он следует издалека, он
вращает, вращает свои большие колеса, он везет вагоны,
в вагонах — тоже люди. Они спят, а может, уже и не спятг
подъезжая к Ленинграду, и кое-кто, приподняв занавеску,
вглядывается в темноту за окном, совсем не зная, что здесь
рядом, на самом краю земли, лежит он на продавленной
тахте. Человек смотрит в темноту, а там, в темноте, ничего
не видно, только столбы с фонарями. Фонари пролетают,
мигнув радужными ресницами. И вот он идет к тебе, смот¬
рящему, навстречу — огромный, невидимый в темноте го¬
род, и будки на путях сидят, горбатые, как медведи. Поезд
останавливается, люди берут чемоданы, выходят в кори¬
дор, теснятся, у каждого своя цель, люди толкают друг
друга своими целями...
А может быть, он кричит, не подходя к Ленинграду,
этот скорый дальнего следования, а кричит он, уходя от
Ленинграда все дальше и дальше, и кондуктор отобрал
билеты, а пассажиры, заплатив по рублю за постель, на¬
чинают устраиваться на ночь. Человек вышел из купе по¬
курить. Женщина, оставшись одна, зевает, вынимает из
30

волос шпильки, ставит на вздрагивающий столик флакон
одеколона «Тройной», нет, пожалуй, «Экстра». Ладно,
пусть будет «Экстра». Она расчесывает волосы — зеркало
большое, во всю дверь,— чуть наклонив набок голову (косо
висят светло-русые пряди), надевает халат и ныряет под
колючее одеяло, отогнув у лица чуть влажную простыню,
устраивается поудобнее, подтянув колени к подбородку,
и вот ее начинает ритмично подбрасывать и пошатывать.
А тот, который курил в коридоре, тихо стучит в дверь и
спрашивает; «Можно?» — «Пожалуйста»,— отвечает она,
а сама и глаза закрыла. Скользит в сторону зеркальная
дверь, сосед входит, тушит свет, и в купе загорается синяя
припотолочная лампа. Он быстро раздевается и ложится
на свое место. И вот его тоже начинает плавно, размерен¬
но, уютно подбрасывать и пошатывать. А внизу, под ваго¬
ном, толкуют колеса, о чем, не понять, будто стихи чи¬
тают... И это очень хорошо — ехать так, чтобы тебя кача¬
ло, встряхивало, только качало и встряхивало, но никуда
пе привозило...
В особые, редкие счастливые ночи приходили к нему
воспоминания детства. Он не мог вызвать их по произво¬
лу, но иногда они его посещали сами. О детстве еще до¬
военном, сияющем, неомраченном. Наверное, ни у кого из
людей не было такого детства. Как оно светилось, прони¬
занное любовью. Все они трое — отец, мать и он — люби¬
ли друг друга, как никто, нигде, никогда. Его тогда звали
не Юра, а Юка. Никакого другого Юрия так не звали.
«Как тебя зовут, мальчик?» — «Юка».— «Юра?» — «Нет,
Юка». Гордился именем, как знаком отличия...
Серия кадров. Сухие, просвечивающие руки матери, ее
серые, молчаливые, пляшущие глаза. Прикосновение этих
рук, этих глаз. Отец — высокий, огромный. Вероятно, был
среднего роста, но видится огромным. Входя, заполнял
комнату. Брал его, Юку, на руки, сажал на плечо. Вот он
сидит на плече огромного человека и видит все не снизу, а
сверху: и тонкий пробор на нежной голове матери, и
странный фаянсовый чайник на буфете. Чайник звали
«чудак». Формы необыкновенной: круглый, приземистый,
дольчатый, похож на тыкву или патиссон. Ярко-коричне¬
вый, а на нем выпукло выложенные зеленые листья с го¬
лубой стрекозой, как будто летящей, как будто садящей¬
ся... Чудак!
Вообще в семье у вещей прозвища. Большой ножик с
широким лезвием — единственный режущий во всем доме,
31

старинный, с серебряной ручкой — называется «карди¬
нал». Почему? Неизвестно. Кардинал и кардинал. Потом,
когда Юка — нет, уже не Юка, а Юра — читает Дюма, он
всегда представляет себе кардинала Ришелье в виде ножа...
А вот они идут с мамой купаться. Он почему-то ка¬
призничает — сладко и вкусно капризничает, то ли хочется
ему идти, то ли нет... Ему хнычется от счастья, а оно льет¬
ся сверху — из маминой узкой руки. Она-то понимает, что
капризничает он не всерьез, а в свое удовольствие. Он сни¬
зу видит ее улыбку — маленькую морщинку в углу рта —
и счастлив и плачет. А вода в пруду красно-коричневая
от торфа, как крепкий чай, и по ней плавают круглые ли¬
стья кувшинок. А над ними парит стрекоза, голубая, как
та, на чайнике-чудаке. Мама понимает, о чем он думает.
Мама вообще все понимает. Она даже видит его сны...
А вот он разглядывает свои собственные босые следы
цепочкой в серой, шелковистой дорожной пыли, которую
так приятно пропускать между пальцами. Большой палец
отчетливо отделен, противопоставлен другим... Мама рас¬
сказывает, как много значила для человека эта способность
противопоставлять большой палец... На руках, конечно, а
не на ногах. А у него — на ногах. Оба смеются, прямо за¬
ходятся смехом. Она еще не знает, что для него значат
ноги. Он решил стать артистом балета.
И вот он танцует перед большим зеркалом — не только
мужские, но и женские партии. Чтобы лучше держаться
на носках, он вставил в тапочки пробки от шампанского...
Кошка смотрит на него зеленым загадочным глазом...
А вот девочка Кира, в которую он влюбился шести лет
от роду. Блондиночка с мышиной косой. Она старше его
на два года и, естественно, его презирает. А он мучается.
Это мучение прекрасно. Как клубящиеся лиловые тучи,
набухшие грозой...
Гроза и в самом деле приближалась. Война, блокада.
Черный, загнутый с краю кусочек хлеба, который он, под¬
лец, украл у мамы. Нет, об этом нельзя. Это он себе за¬
претил, запер сам от себя на замок. Тяжелый, амбарный...
5.	Рабочий момент
Вот и все. Кончилась передышка. Нешатов вышел на
работу.
— Очень рад,— сказал Ган, подавая ему белую, тон¬
кую, словно привялую руку.— Как вы себя чувствуете?
32

—	Нормально. А вы?
—	Сегодня я чувствую себя ровесником мирового
потопа.
—	А обычно?
—	На несколько тысячелетий моложе.
—	А в чем дело?
—	Сердце.
Нешатов кивнул. Он все понимал про сердце. У него
самого оно иногда болело, не фигурально, а простой физи¬
ческой болью. Не очень сильно, но все-таки...
—	Ну как, можете приступить к работе?
—	Отчего же.
—	Мы вам покуда выделили стол в общей комнате.
Хотите поглядеть?
Нешатов чувствовал себя, как собака, которой показы¬
вают цепь (вот-вот прикуют!), но согласился. В общей
комнате не было никого, кроме Лоры. Ган показал на стол
в углу:
—	Ну как, вас устраивает это место?
—	Стол как стол,— мрачно ответил Нешатов.
—	Может быть, здесь вам будет темно? Хотите ближе
к окну?
—	Место меня вполне устраивает. Не хлопочите. Ска¬
жите лучше, с чего мне начинать.
—	Для начала хочу вас познакомить с сотрудниками
лаборатории, куда вы зачислены. Тема: речевой анализа¬
тор. Нечто близкое к тому, чем вы в свое время занима¬
лись. Сейчас у них идет эксперимент. Я думаю, вам будет
интересно присутствовать. Увидеть непосредственно рабо¬
чий момент.
Нешатов молчал. Ничто ему не было интересно. Зна¬
комиться, жать руки... Но что делать? Он кивнул.
— Это в другом крыле корпуса,— сказал Ган.— Я вас
провожу.
—	Может быть, вам лучше не ходить? С вашим серд¬
цем?
—	Может быть, мне вообще лучше не дышать, но этого
я еще не пробовал. Нет уж, пойдемте. Мне все равно надо
к ним зайти, целую вечность не был.
Они вышли через заднюю дверь и попали в царство
ящиков. Тесовые, фанерные, железные, дюралевые, пере¬
вязанные и нет. Куда смотрит пожарная охрана? Нешатов
2 и. Грекова
33

живо представил себе пожар, пламя, людей, выпрыгиваю¬
щих из окон... Ган шел впереди, лавируя между ящи¬
ками. Вверху тянулись трубы неясного назначения, круто
изогнутые, какие-то металлические хоботы. На лестничной
площадке две женщины в заляпанных спецовках белили
потолок. Они строго посмотрели на идущих, одна крикну¬
ла: «Эй, берегись!» Ган и Нешатов, поднырнув под кистя¬
ми, прошли дальше. «А неплохо бы маляром»,— подумал
Нешатов.
Тут им повстречался человек пенсионного возраста, он
шел, раскачивая руками, перекидываясь от стены к стене,
и что-то бубнил. «В наш век научно-технической револю¬
ции...» — с удивлением услышал Нешатов, и тут же — фи¬
гурное ругательство.
Ган остановился.
—	Николай Федотович, вы опять? — с отеческим упре¬
ком спросил он.
—	Борис Михайлович, я в графике.
—	Помните, что вы мне обещали?
—	А то! Память как на магнитном барабане! — ра¬
достно подтвердил тот.— Кризис экологии, загрязнение
среды. Уникальный водный резервуар озера Байкал...
—	Знаю, — сказал Ган с кроткой грустью.— Значит, вы¬
говора вам мало. Может быть, лишить вас премии?
—	Отчего же? Лишить можно. Дело хозяйское. Соглас¬
но общей теории относительности...— Тут ругательства по¬
шли фонтаном. Шедшая по коридору женщина испуганно
оглянулась, сказала «батюшки» и по-курлному заспешила
вперед. Пьяного сильно качнуло и прибило к стене. Он
ухватился за нее двумя руками.
—	Нечего делать, пойдемте, Юрий Иванович,— сказал
Ган.— Я не Макаренко.
На ходу Ган объяснял:
—	Это Николай Федотович Картузов, единственные
руки на весь отдел. И те далеко не золотые. Крылов, ка¬
жется, сказал: «По мне так лучше пей, а дело разумей».
Этот и пьет и дела не разумеет.
—	А зачем вы его держите?
Наивный вопрос! А где я найду другого? Других?
Все умелые руки разбрелись по мастерским полукустар¬
ного типа, подторговывают запчастями, вообще промыш¬
ляют «налево». У вас есть штатные места техников, меха¬
ников, лаборантов, а кто пойдет на такую зарплату? Это
болезнь не только ваша, во и других отраслей, здравоохра-
34

нения например... Дай мне право вместо двух техников
взять одного, но заплатить ему вдвое — совсем бы другая
была картина. А так приходится мириться с Картузовым,
быть ему благодарным, если он хоть раз в неделю возьмет
в руки отвертку... Вообще-то научные работники у нас на
самообслуживании: сами паяют, монтируют, чинят. Сред¬
ние века. А что делать? Вы, надеюсь, не боитесь ручной
работы?
—	Меньше, чем умственной.
Кажется, дошли. Ган остановился у высокой двери:
—	Сюда, пожалуйста. Только, если нетрудно, откройте
сами.
Нешатов взялся за ручку. Мощный амортизатор не¬
охотно поддался и, впустив вошедших, вернул дверь в ис¬
ходное положение со злобной, явно излишней силой.
—	Единственная техника, которую освоил Картузов,—
это дверные пружины,— сказал Ган.
Нешатов огляделся. Картина обычная для скромных ла¬
бораторий, он их навидался на своем веку. Трещиноватые,
пыльные поверху стены, распределительный щит, на ка¬
фельном полу — змеи проводов в оплетке- Отсвечивающие
стекла шкафов; в одном из них сияло осенними красками
отраженное дерево уличного пейзажа,- Посреди помеще¬
ния — массивный металлический шкаф с человека ростом,
видимо, та самая машина, на которой работали. Передняя
стенка была откинута; он заглянул внутрь и увидел при¬
вычные хитросплетения разноцветных проводничков, все¬
гда напоминавшие ему кишочки животного, какого-нибудь
крота... Общий вид машины был кустарно-домодельный;
видимо, монтировали сами. Это ему понравилось: он, со
своей отсталостью, вполне сюда вписывался- Современной
светлой роскоши, знакомой по1 рекламным проспектам, он
бы не вынес.
Поведя глазами дальше, он увидел в простенке между
окнами световое табло, метра полтора на полтора, мелко
выложенное сплошной мозаикой маленьких ламп. Лицом к
табло, спиной к вошедшим стояла тонкая девушка в чер¬
ной водолазке и косо клетчатой юбке. По плечам у нее
лежали пышные волосы медшМ)ранз0вого цвета. Когда
вошедшие остановились за ее спинойт она резко оберну¬
лась и на миг показала глазастое, смуглое, недоброе лицо.
В углу у пульта стоял высокий, очзеяь красивый моло¬
дой человек в наушниках, как будто сошедший (минус
наушники) откуда-то с картины старинного мастера- Так
2*
35

и виделась на нем богатыми складками задрапированная
тога. Нешатов отчуждение отметил нежно-розовое лицо,
ровные дуги бровей и младенчески чистые, удлиненные го¬
лубые глаза.
В помещении был еще один человек, постарше, в оч¬
ках, небрежно, но чисто одетый; он сидел на стуле, пере¬
кинув ногу на ногу и покачивая ею с непринужденным
изяществом. Впечатления изящества не нарушал даже
плохо натянутый хлопчатобумажный носок, свисавший
с ноги и вздрагивавший в такт ее качаниям.
—	Товарищи,— сказал Гаи,— я привел нашего нового
сотрудника Юрия Ивановича Нешатова. Будьте знакомы.
Девушка в водолазке сухо шагнула к Нешатову и пода¬
ла узкую коричневую руку:
—	Магда.
—	Магдалина Васильевна Вишнякова, старший науч¬
ный сотрудник, кандидат технических наук,— пояснил
Ган.
—	Для такого длинного названия объект маловат,—
скупо усмехнувшись, сказала Магда.
И в самом деле она была мала ростом и плоска, почти
безгруда. Прическа мальчика-пажа — спереди челка, сзади
волосы до плеч — еще усиливала впечатление недозрело-
сти. На лице всего заметнее были глаза — большие, чрез¬
мерно светлые, зеленые с голубизной, глядевшие прямо и
требовательно. «Прелестная женщина»,— сказал о ней
Ган. Ну нет. Красота, пожалуй, была — тонкая, собранная,
смуглая; прелести не было. Должно быть, зла, как хорек,
подумал Нешатов.
Человек постарше, сидевший на стуле, снял ногу с
ноги, встал и, наклонив голову, представился:
—	Игорь Константинович Полынин.
—	Доктор технических наук,— подсказал высокий
в углу.
—	Скорее санитар технических наук. Даже ассениза¬
тор.
Неостроумно, подумал Нешатов, но Магда и высокий
засмеялись.
При ближайшем рассмотрении Полынин казался еще
старше, чем на первый взгляд. Волосы, пестро-седые, рос¬
ли какими-то кустиками. Лицо несвежее, помятое, почти
стариковское, но глаза как раз молодые, блестевшие слю¬
дяным блеском, который почему-то казался сосредоточен¬
ным не за очками, а впереди них. Поздоровавшись, он сел
36

и возобновил качание ногой. Каждое его движение выда¬
вало хорошо воспитанного человека, даже это качание,
которое у другого выглядело бы хамством. «Черт его знает,
как это достигается?» — с завистью подумал Нешатов, чув¬
ствуя себя самого невоспитанным в каждом движении.
Молодой человек в углу снял наушники и с приветли¬
вым поклоном произнес:
—	Феликс Толбин, пока без отчества и без степени.
—	Все в будущем,— с улыбкой пояснил Ган.
—	Будущее темно,— ответил Толбин и тоже улыбнул¬
ся. Его приветливая улыбка вспыхивала и пропадала мгно¬
венно, как мигающий световой сигнал. Что-то было в ней
завораживающее, и все же Нешатов наблюдал ее с непри¬
язнью. В этом быстром обмене улыбками и выражениями
лиц он почуял намек на что-то ему неизвестное и потому
неприятное.
—	Очень рад,— сказал он, чтобы не молчать. На самом
деле он не был рад, напротив, ему хотелось бежать отсюда,
лучше всего на улицу, где так непосредственно и просто
сияло дерево.
—	Но мы помешали вам работать,— заметил Ган.—
Прошу продолжать опыт.
—	Магда, на место! — шутливо скомандовал Полынин.
Она пожала плечами — два уголка:
—	Пожалуйста. Только все равно ничего не выйдет.
При свидетелях никогда не выходит.
—	Магда,— мягко сказал Ган,— опыт, который не мо¬
жет быть повторен при свидетелях,— не опыт.
—	Знаю,— резко ответила она,— это не опыт, и имен¬
но потому я не хочу его демонстрировать.
—	Я вас прошу,— сказал Ган.
—	Как хотите.
Она снова стала лицом к табло. Толбин вернулся к
пульту и вздел наушники.
—	Опыт восемьсот тридцать пять,— раздельно произ¬
нес он.— Внимание! Сигнал.
Секунда, и на световом табло последовательно, волной
слева направо, начали вспыхивать оранжевые лампочки.
Из них образовался прихотливо изрезанный знак —нечто
вроде карлика с бородой и флагом.
—	Интеграл,— сказала Магда.
Лампочки погасли.
—	Ошибка,— сказал Толбин,— был подан не «инте¬
грал», а «интервал».
37

—	Ну, я так и знала! Опять он глотает концы. С таким
диктором невозможно работать.
—	А кто поручится, что в жизни вам не встретится
диктор, глотающий концы? — спросил Полынин.
—	Жизнь — это другое. Мы еще только пробуем. Не-
отлаженная аппаратура плюс косноязычный диктор...
—	Святое косноязычие пророков и поэтов,— как бы
про себя заметил Полынин.
—* Позвольте продолжать? — спросил Толбин.— Опыт
восемьсот тридцать шесть. Внимание! Сигнал.
Снова загорелись оранжевые лампочки. На этот раз
узор был похож на слона. Магда заколебалась:
—	Выставка? А может быть, вывеска? Нет, он меня
сбил, ваш пророк или поэт. Дайте мне нормального че¬
ловека.
—	Не выставка и не вывеска,— сказал Толбин.— Про¬
сто выборка.
—	Вот опять! — вскрикнула Магда и рывком поверну¬
ла к ним узкое темное лицо. Длинная прядь волос откуда-
то сзади упала ей на глаза. Она с досадой отгребла назад
волосы и открыла беленький, даже голубоватый лоб. Ста¬
ло видно, что ее смуглота — просто загар, что под ним она
бледна, голубовата. «Может быть, когда сойдет загар, она
будет лучше»,— думал Нешатов. Сейчас она была просто
нехороша.
Тут отворилась дверь, и вбежал коротенький человек с
головой, похожей на свернутого ежа,— тот самый, которо¬
го еще в первый приход заприметил Нешатов. Вид у него
был свирепый.
—	Какого черта, заснули вы, что ли? — крикнул он,
но, увидев постороннего, осекся.
—	Знакомьтесь: Юрий Иванович Нешатов,— сказал
Ган.
Коротыш взглянул на Нешатова с сердитым восторгом:
—	Встреча с вами для меня событие. Малых.
Фамилия прозвучала отрывисто, как брань.
—	Руслан Сергеевич,— с улыбкой подсказал высокий
в углу.
—	В тысячный раз прошу меня этой собачьей кличкой
не звать. На тысячу первый — стреляю.
—	Пророк или поэт в своем жанре,— сказал Полынин.
Магда рассмеялась. Малых сердито к ней повернулся:
—	Хихоньки-хахоньки, а работа стоит. Сколько про¬
центов сегодня?
38

—	Еще не подбили. Судя по всему, меньше восьми¬
десяти.
—	Дерьмо,— быстро отозвался Малых.
—	Товарищи! — взмолился Ган.— При даме!
—	Ничего, я привыкла.
—	Прошу прощения, Юрий Иванович,— сказал Ган.—
Вы можете о нас подумать бог знает что. Там Картузов,
тут Малых...
—	Ничего, я тоже привык. Только я ничего не понял.
Что здесь происходило?
—	Магда, может быть, вы как автор работы объясните
Юрию Ивановичу, что к чему?
—	Вовсе я не автор. Это мы все...
—	Скромность девичья,— заметил Полынин.
—	Вы не девушка, вот и объясняйте! — огрызнулась
Магда.
—	Я здесь вообще на птичьих правах,
—	А идея унификатора разве не ваша? — ревниво
спросил Малых.
—	Ну, идея... Идеи, как говорят, носятся в воздухе.
Слава богу, вопрос о научном приоритете, такой модный
четверть века назад, снят с повестки дня. Научное поло¬
водье, информационный взрыв. Никто не успевает читать,
все только пишут и часто пишут одно и то же, хотя в раз¬
ных обозначениях. Творим не мы с вами, творит время.
Бессмысленно спорить о том, кто первый сказал «э!»%
—	Однако...— начал было Толбин, но смолчал.
—	Ну вот, а вы спорите, кому рассказывать,— прими¬
рительно сказал Ган.— Расскажите вы, Игорь Константи¬
нович, как старший и авторитетнейший.
—	Выступить в привычной роли главного брехуна? Со¬
гласен. Только давайте сядем, я люблю брехать с ком¬
фортом.
Все уселись.
—	Борис Михайлович! — жалобно воззвал Малых.
—	Хотите курить? Бог с вами, курите, разрушайте свое
здоровье. О моем я уже не говорю.
Малых закурил, к нему присоединились Полынин с
Нешатовым. Ган сокрушенно глядел па голубые облачка
дыма. Полынин выпустил дымовое кольцо, проткнул его
другим, другое — третьим, перекинул ногу на ногу и за¬
говорил:
—	Начнем ab ovo, то есть с яйца, как говорили рим¬
ляне, Из чего, между прочим, следует, что для них вопрос:
39

что было раньше, курица или яйцо? — не существовал.
Раньше было яйцо.
Малых слушал, преданными собачьими глазами глядя
на говорящего.
—	Итак, начнем ab ovo. Наша лаборатория занята вво¬
дом в машину сигналов, поданных самым натуральным
для человека способом — при помощи устной речи. Про¬
блема не новая, но дьявольски трудная. Писатели-фанта¬
сты давным-давно ее освоили и подают своим роботам,
«киберам» и прочим устройствам словесные команды. А ре¬
альных устройств, понимающих речь, практически нет.
Тембр, акцент, артикуляция — все эти элементы от чело¬
века к человеку резко меняются. Сравнительно легко на¬
тренировать машину так, чтобы она слушалась приказов
своего «хозяина», того, кто с нею постоянно работает, и
страшно трудно, чтобы слушалась любого. В этом отноше¬
нии требования к машине прямо противоположны требо¬
ваниям к собаке...
«Зачем эти украшения?» — с тоской думал Нешатов.
—	Если послушать наших журналистов, воспевающих
величие науки, ее «достижения» и «свершения», то можно
подумать, что все трудности уже позади. Их стандартная
формула: «Профессор улыбается». А улыбаться тут нечему.
Трудности, почти непреодолимые, возникают на каждом
шагу. Вот эти-то прекрасные трудности до сих пор оста¬
ются в тени. Борзописцу важны рекламные огни, а не
проза жизни.
—	Но ведь для того чтобы изобразить прозу жизни,—
осторожно заметила Магда,— надо самому быть специа¬
листом...
—	А если ты специалист,— поддержал Малых,— кой
черт тебя понесет в борзописцы?
—	Такие случаи бывают,—сказал Полынин (все за¬
смеялись чему-то им известному).— Но вернемся к про¬
блеме ввода в машину речевых сигналов. Положение в
этой области, прямо сказать, неважное. Сказываются, ме¬
жду прочим, и отдаленные последствия гонений на кибер¬
нетику, которые отбросили нас назад на десяток лет, если
не больше.
—	Но ведь сейчас-то никто не гонит? — неприязненно
сказал Нешатов.— Пора бы...
—	Не гонят, даже подгоняют, торопят: «Давай, давай!»
Тоже не условия для работы. Главное препятствие — тех¬
ническая отсталость, которую сразу не преодолеть.
40

—	Если можно, конкретнее, Игорь Константинович,—
попросил Ган.
—	Конкретнее: легких побед не ожидаем. Идея паша
сама по себе не нова и основана на тривиальнейшем прин¬
ципе спектрального анализа звуков речи. Особенность на¬
шего устройства в том, как мы преодолеваем различие тем¬
бров. Перед тем как быть поданной на логическое устрой¬
ство, речь проходит унификацию тембров. Наша идея уни¬
фикатора...
—	Не наша, а ваша,— поправила Магда.
—	Неважно, чья. «Э!» —сказали мы с Петром Ивано¬
вичем. Так вот, после этого дело пошло немного быстрее,
но не настолько, чтобы праздновать. Быстрее всего мы
освоили цифры: один, два, три и так далее. Потом перешли
к более эмоционально окрашенным словам: «плюс», «ми¬
нус», «стоп», «интеграл», «синус» и так далее — всего око¬
ло полусотни слов. В принципе достаточно, чтобы вводить
в машину простенькие программы не на перфокартах, а с
голоса. Провозились с этим года три. Несколько эффект¬
ных демонстраций, начальству понравилось, появилась
возможность поставить птичку в какой-то клетке. Ох эти
птички! Я даже одно время подумывал написать оперетту
«Птичка божия». Чередуются действия: одно — для птич¬
ки, следующее — как было на самом деле, потом — опять
для птички... Задумал, но не написал. На чем я остано¬
вился?
—	Несколько эффектных демонстраций,— подсказал
Толбин.
—	Спасибо. Журналисты трубят победу. Но мы-то зна¬
ли, в чем порок нашего решения. Во-первых, неполный
процент правильно принятой информации. А главное, боль¬
шое время, уходящее на ввод.
—	А при чем тут световое табло? — спросил Нешатов.
—	Это не наша основная тема, а, так сказать, отходы
производства.
—	Хорошенькие отходы! — буркнул Малых.— Может
быть, в них-то самое главное.
—	Не исключено,— согласился Польтнин.— Так вот, по¬
куда мы возились с сокращением времени ввода, Магда
предложила оригинальную, хотя и компромиссную идею —
изображать слова в виде зрительных образов, так называе¬
мых спектрограмм. Вы их только что видели на световом
табло. По оси абсцисс — время, по оси ординат — частота,
если она превышает пороговый уровень. Это идея Магды...
41

—	Вовсе не моя, коллективная.
—	Неважно. «Э!» — сказали мы хором. Каждая спект¬
рограмма образует характерный рисунок, который можно
запомнить и потом распознать практически мгновенно.
Магда научилась угадывать слова почти безошибочно...
—	Это вы для «птички» или всерьез? — сердито спро¬
сила Магда,— Если не для «птички», то процент распозна¬
ваний невысок: семьдесят — восемьдесят, бывает и мень¬
ше. Но дело не в этом. Вы представили дело так, будто я
одна каким-то чудом научилась читать спектрограммы. То¬
гда это была бы не научная работа, а цирковой фокус. На
самом деле любой человек после небольшой тренировки мо¬
жет этому научиться.
—	Кроме меня,— сказал Малых.
—	Кроме тебя. Я имела в виду — любой нормальный
человек.
Все засмеялись. Здесь вообще, заметил Нешатов, все
время шли какие-то взаимные подковырки, вышучивания,
намеки... В этой, по-видимому, дружной компании он чув¬
ствовал себя чужим.
—	Дело в дикторе,— сказала Магда.— У Малыха во рту
даже не каша, а белый шум. Я его подачу вообще прини¬
мать отказываюсь.
—	Подумаешь, принцесса на горошине! Дело не в дик¬
торе, а в принципе. Почему учитывается только превыше¬
ние порогового уровня, а не амплитуда сигнала?
—	Потому что на табло не три координаты, а две! По¬
пробовал бы ты сам сделать трехкоординатную развертку!
—	А что? Я подавал идею!
Спорящие голоса поднялись, сцепились. Нешатов уже
ничего не понимал. Звук спора его пугал — нечто похожее
бывало там, в больнице...
—	Потише, товарищи,— вмешался Ган,— вы забывае¬
те, что здесь новый сотрудник, которого такие сцены могут?
травмировать.
—	Ничего, пускай закаляется,— сказал Малых.— Дай¬
те мне слово, я ему все объясню, без терминологии, по-ра¬
бочекрестьянски. Что говорить, установка еще несовершен¬
на, но перспективы! Вы понимаете, какие тут могут быть
выходы в практику? Автоматическая стенография — раз.
Протезирование глухих — два. Представьте себе, сидит
глухой человек на собрании и слушает доклад глазами...
—	Прелестная перспектива,— сказал Полынин,— Если
докладчик — наш директор, я бы закрыл глаза.
42

Опять смех, начинавший уже злить Нешатова. Цирк
какой-то...
Внезапно открылась дверь, и в нее просунулась голова
в форме ржаного снопа, а за снопом — его обладательница
и провозгласила:
—	Ребята, в «Дарах» воблу выбросили!
И скрылась.
Первым встрепенулся Малых и опрометью вылетел в
дверь. За ним не так решительно — Толбин с Магдой. По¬
следним, как бы извиняясь, вышел Ган.
—	Что это было? — спросил Нешатов.
—	Вы разве не слышали? — ответил Полынин.—
«Дары» — это магазин «Дары океана» на ближайшем пе¬
рекрестке. А вобла, сами знаете,— острейший дефицит.
Не хотите ли приобщиться?
—	А вы?
—	Нет. Умеренность есть лучший пир, сказал старик
Державин.
—	А кто была эта дама, которая крикнула про воблу?
—	Даная Ивановна Ярцева, младший научный сотруд¬
ник лаборатории Дятловой. Превосходная программистка.
«Та — Магда, эта — Даная,— с досадой думал Неша¬
тов.— Какая-то кунсткамера имен».
Ему уже давно хотелось уйти. Теперь для этого был
предлог.
—	Так вы говорите, на ближайшем перекрестке?
—	Как выйдете, сразу налево.
6.	Так и живем
Сидя в своем закутке, Ган говорил по телефону. Раз¬
говор был длинный, сложный. Речь шла о фотоэлементах,
совершенно необходимых отделу, но не предусмотренных
заявкой на материально-техническое оборудование. «Куда
же ты смотрел, мил человек? — спрашивал собеседник.—
У нас же плановое хозяйство!» Мил человек хотел сказать,
что нельзя все предусмотреть заранее, жизнь вносит кор¬
рективы в любой план, но промолчал: собеседник знал это
не хуже его. Да и любой человек, связанный с деловой
жизнью, это знает, постиг на собственном опыте. Множест¬
во мелких абсурдов. Не то чтобы этих фотоэлементов во¬
обще не было, на нет и суда нет,— в том-то и дело, что
они были, где-то находились физически, а вся трудность
состояла в том, чтобы занести их в какую-то рубрику и
43

произвести некий обмен бумагами. Не классические «то¬
вар — деньги — товар», а мистические «бумага — бумага —
бумага». Говорят об экологии, а сводят леса на бюрократи¬
ческую переписку...
—	Ну, ладно, звякни мне через пару недель. Бывай
здоров, некогда,— сказал собеседник. Ган услышал корот¬
кие гудки и тоже положил трубку.
«Так и живем,— подумал он.— Нервы, кровь, сердце —
все в жертву фикциям». Вещь обычная: пару недель бу¬
дет стоять работа, но сейчас, в его неустойчивом состоя¬
нии, с комом в груди под левым лацканом, его угнетало
все. Море организационных мелочей — снабжение, выбива¬
ние, согласование,—в котором он до сих пор плавал уве¬
ренно, но без удовольствия, вдруг представилось ему во
всей своей беспросветности. Мир обратной перспективы,
где искажены все пропорции, где мелочи вырастают в про¬
блемы, а настоящие проблемы решаются сплеча, без раз¬
мышлений. Где никто не хочет взять, на себя ответствен¬
ность, всякий старается перепихнуть ее на другого. Где
благополучие каждого сложным образом зависит от уме¬
ния перепихивать. Перепихнуть, но не переборщить. Он
всегда гордился своим умением разбираться в этом мире,
видеть под внешней пеной слов и восклицаний реальные
движущие силы. До сих пор чутье ему не изменяло. А сей¬
час...
Уйти? Уступить свои права и обязанности Толбину?
Пускай повоюет. Растущий кадр. А что, справится. Неза¬
менимых нет.
Уйти, но куда? К научной работе он уже неспособен,
надо смотреть правде в глаза. Когда-то мог, подавал на¬
дежды. Снова начинать поздно. Может, и в самом деле
выйти на пенсию, начать на досуге писать... А что он мо¬
жет написать? Какие-нибудь «Записки хозяйственника».
Бред!
В дверь постучали. «Войдите». В дверном проеме по¬
явилась, весь его заполнив собой, Анна Кирилловна. Каж¬
дый раз в чем-то новом, на этот раз — в голубом, юном.
Она протиснулась между шкафами и с трудом уселась на
единственный стул, боком приткнутый к столу Гана.
—	Анна Кирилловна, я знаю, за чем вы ко мне пожа¬
ловали. Фотоэлементов нет.
—	Так это же хана! — сказала Анна Кирилловна, пыл¬
ко закуривая.— А когда будут?
—	Предложили «звякнуть» через две недели.
44

—	Я им звякну! Я им так звякну, что своих не узнают.
Я до министра дойду!
— Доходйте,— спокойно сказал Ган,— но получения
фотоэлементов это не ускорит. В лучшем случае лицо,
предложившее мне звякнуть, получит нагоняй. И в сле¬
дующий раз будет тормозить любую нашу заявку.
—	Так что же нам, остановить работу?
—	Займитесь теорией.
—	Вы знаете, что особой теории в нашей работе нет.
гГеория там на уровне дважды два — четыре.
—	Попробуйте доказать, что не четыре, а пять.
Анна Кирилловна тихонько и не очень сильно выруга¬
лась.
—	Ну-ну, не огорчайтесь,— сказал Ган.— Что-нибудь
да придумаем. Несколько элементов мне обещали в одном
дружественном НИИ. Разумеется, взаймы, с отдачей.
—	Вот за это спасибо. А как насчет Нешатова? Когда
вы мне его дадите?
—	Похоже, он к вам идти не хочет. Я подключил его
к группе Вишняковой. Не знаю, что из этого выйдет. Че¬
ловек сложный. -
—	Со мной он не был сложным.
—	Что делать, времена меняются.
—	Вы его не уговаривайте идти ко мне. Я как-нибудь
сама его заманю. Когда приведем автомат в человеческий
вид. Все.
Анна Кирилловна вышла. Ган снова взялся за телефон.
Несколько раз набирал номер — занято. Опять постучали
в дверь. На этот раз вошел Нешатов — бледный, жесткий,
решительный.
—	Здравствуйте, прошу садиться,— сказал Ган.
Нешатов сел на косо поставленный стул и сразу же
начал:
—	Борис Михайлович, я пришел подать заявление об
уходе. Я не могу здесь работать. Извините, что доставил
столько хлопот.
Он положил на стол заявление.
—	Что случилось?
—	Ничего не случилось. Не могу. Не понимаю. Как
говорится, не сливаюсь с коллективом. Одним словом —
не могу.
—	Постойте, не торопитесь. Бумагу возьмите назад.
Сложите вчетверо, суньте в карман. А теперь рассказывай¬
те. Кто-нибудь вас обидел?
45

—	Никто. Напротив, все со мной даже слишком преду¬
предительны. Кстати, вы им говорили о моем прошлом?
—	Честное слово, не говорил.
—	Все равно. Меня здесь принимают за кого-то друго¬
го. Ждут от меня того, чего я не в силах дать.
—	Каждого из нас люди принимают за кого-то другого.
А и существует ли он в действительности, этот истинный
«я», а не кто-то другой? Большой вопрос. Каждый человек
существует не сам по себе, а во множестве перевоплоще¬
ний, отраженный сотнями глаз других людей. Или, вернее,
одним коллективным глазом, имеющим множество фасеток,
как глаз мухи. Вы когда-нибудь думали о том, как муха
может сливать все эти изображения в одно?
—	Нет, прйзнаться, не думал. Как-то было не до этого.
—	Опять ваша язвительность. А мне насчет глаза мухи
приходилось задумываться. Была у меня идея, уже давно,
использовать принцип мушиного глаза в датчике машины.
Тогда еще о бионике речи не было, не знали даже такого
слова. Ничего из этой идеи не вышло. Не довел до конца.
Не было со мной в одной упряжке хорошего инженера вро¬
де вас.
—	Только не хвалите меня. Мне от этого физически
худо. У меня аллергия на лесть. Когда меня хвалят в глаза,
я покрываюсь волдырями.
—	Охотно верю. Постараюсь не хвалить. А как насчет
бессмертия души?
—	Под вопросом. Можно я закурю?
—	Так и быть, вынесу.
Зазвонил телефон. На этот раз чего-то требовали от
Гана — назойливо, мелко. Он терпеливо отвечал: «Не могу,
не могу, не в моих возможностях»,— и в конце концов ска¬
зал: «Попробуйте позвонить через две недели».
Нешатов курил. Сложенный вчетверо лист бумаги с за¬
явлением об уходе поскрипывал у него в кармане. Пожа¬
луй, поторопился, надо было сперва посоветоваться с Га¬
ном. Этот человек с бледным лбом действовал на него уми¬
ротворяюще: какое-то волнами идущее теплое понимание.
Каждый раз, говоря с Ганом, он испытывал ощущение без¬
ответственного комфорта, какое бывает при малой болезни:
предписан постельный режим, ничего не надо делать, теп¬
ло, лежи.
—	Ну,— сказал Ган,— а тенэерь говорите, в чем дело.
Только на днях мы с вами были в лаборатории. Вы позна¬
комились с милыми людьми, присутствовали на опыте, мне
46

даже показалось, что вам было интересно, или я ошибся?
—	Нет, не ошиблись. Слабые признаки интереса возни¬
кали. Знаете, как отрезанная нога лягушки дергается под
действием тока. Отключи ток — она не дергается.
—	Так не будем отключать ток!
Опять телефон. Ган что-то долго и мягко объяснял не¬
зримому собеседнику, который, судя по звуку голоса,
был раздражен. Кончил каким-то умиротворяющим обеща¬
нием.
—	А как вам понравились люди? — спросил он, поло¬
жив трубку.— Ваши будущие коллеги? По-моему, они пре¬
красны. Каждый в отдельности и все вместе.
—	Я их не понял. Если можно, расскажите мне о них.
Объясните.
—	Задача не из легких. Можете ли вы объяснить само¬
го себя? «Познать самого себя» — эталон мудрости. Что ж,
давайте попробуем. Номер один: Магда. Душа и глава
группы. Существо, безусловно, незаурядное. Талантлива,
умна. Честна и правдива до крайности. Того же требует
от людей, иной раз к их неудовольствию.
—	Не добра.
—	Добра, но по-своему. Деловую помощь всегда ока¬
жет. Обращайтесь без стеснения, если надо. В общении не¬
легка, но надежна. Обещает — не обманет. Прекрасный
работник. Может, когда нужно, сидеть дни и ночи, не счи¬
таясь со временем.
—	А семья?
—	Семьи как таковой нет. С мужем разошлась, никогда
об этом не говорит, но, по слухам, это был негодяй перво¬
статейный. Есть дочка лет десяти — двенадцати, за ней,
кажется, бабушка смотрит. Магда о себе почти не расска¬
зывает. Деловита, собранна, вся в работе.
—	Женщина эпохи НТР?
—	Если хотите, да. Женственность в ней есть, но она
глубоко запрятана, утаена. Только иногда пробьется во
взгляде, в бронзовом блеске волос...
—	Борис Михайлович, да вы о ней говорите как влюб¬
ленный.
—	Я в нее не влюблен, это было бы противоестест¬
венно. Но понимаю, что в такую женщину можно влюбить¬
ся. Вы не находите?
—	Пока нет. Давайте дальше.
—	Номер второй: Феликс Толбин. Человек тоже по-
своему незаурядный. Умен, способен, точен, трудолюбив.
47

Прекрасная память. Был в аспирантуре у Фабрицкого. На¬
писал диссертацию — не блестящую, но вполне кондицион¬
ную. Очень много в нее вложил. Когда закончил, оказа¬
лось, что точно такую тему уже разработал кто-то другой.
Причем получил более общие результаты, из которых тол-
бинские вытекают как частный случай. Что ж, бывает. До¬
садно? Конечно. Годы работы пошли прахом. Толбин пере¬
нес это очень болезненно, но держится молодцом. К его
чести надо сказать, что эта история никак не отразилась
на его отношениях с Фабрицким. Они лучшие друзья.
—	Как же будет с его диссертацией?
—	Напишет новую. Думаю, Магда ему поможет.
—	Такие формы товарищеской взаимопомощи у вас
приняты?
—	И даже очень. Мы непрерывно помогаем друг другу.
Опять телефон. Ган взял трубку и без раздражения
сказал: «Вы не туда попали».
—	На ком мы остановились? На Толбине. Думаю, с
ним будет все благополучно. Номер третий: Малых. Кста¬
ти, он требует, чтобы его. фамилию склоняли: Малых, Ма-
лыха, Малыху и так далее. Как вы видели, не терпит сво¬
его имени «Руслан». А жаль, хорошее имя. Знаете, гово¬
рят, люди делятся на кошек и собак. Малых — типичная
собака. Пылок, привязчив. Обожает своего научного руко¬
водителя, Игоря Константиновича Полынина. Теперь готов
обожать вас.
—	Это-то меня и смущает.
—	Потерпите. Еще что? Женат, двое детей, мальчики-
близнецы, точные копии его и друг друга. Разумеется, обо¬
жает жену и детей.
—	Хороший специалист?
—	Безусловно. Фабрицкий вообще плохих не берет.
—	Я буду первым исключением?
—	Уверен, что нет. Есть вопросы по Малыху?
—	Пожалуй, нет. Остался тот, постарше, в очках.
—	Полынин? А вот это загадка. Рассказать о нем, что
знаю, берусь. Объяснить не могу. Вещь в себе. Человек,
несомнепно, блестящий, широко образованный...
—	Болтливый.
—	Есть отчасти. Любит держать трибуну. Но не зря:
часто высказывает дельные мысли. Знает массу языков, не
только читает и пишет на них, но и разговаривает. Вклю¬
чая самые экзотические: японский, венгерский. В пункте
анкеты «какими языками владеете?» написал «разными».
48

Солидное научное имя не только у нас, но и за рубежом.
Все это на поверхности, остальное под замком. Никого
близко не допускает. Кстати, к вопросу о собаках и Кош¬
ках. Полынин — кошка в химически чистом виде. Кошка,
которая гуляет сама по себе. Что еще? Да, не женат.
И, сколько мне известно, никогда не был. Старый холо¬
стяк, в наше время уникум.
—	Мне этот уникум не понравился.
—	И зря. Интереснейшая личность.
—	Возможно, во мне говорит зависть. Может быть,
если бы...
—	Понимаю. Но не спешите зачислять себя в неудач¬
ники. Самая плохая позиция.
—	Не буду спешить. Видите, какой я послушный.
—	Тогда разорвите заявление и бросьте в корзину.
Нешатов, колеблясь, послушался.
—	Так-то лучше,— одобрил Ган.— Ну как, стала душа
бессмертнее?
—	Самую чуточку.
—	Приходите каждый раз, когда усомнитесь в ее бес¬
смертии.
—	Хорошо. Поскольку я остаюсь, скажите, чем мне
заняться?
—	Возьмите у Лоры отчеты за последние годы, почи¬
тайте, разберитесь. Присмотритесь к тематике отдела. Мы
вас торопить не будем.
Нешатов вышел. Ган вынул платок, отер лоб и руки. Он
устал. Разговор с Нешатовым был тяжел даже физически.
Надо ли было его уговаривать? Может быть, ушел бы и
дело с концом?
Ган отворил форточку с косым крестом и подставил лоб
под свежую струю воздуха.
Зазвонил телефон.
«Так и живем»,— сказал себе, подходя, Ган.
7.	Вечером
—	На такую зарплату хрен у вас кто пойдет,— сказал
Картузов.— Лучше ящики пойду грузить, капустой торго¬
вать, помидорами. Утечка, усушка, какой-никакой, а при¬
варок. И от людей уважение. А кой мне почет техником?
Ни тебе инженер, ни тебе золотарь. Нынче честь — возле
еды-питья да мануфактуры. А вашу эн-тэ-эр я в гробу ви¬
дел. На такую зарплату...
49

«Хоть не ругается, и то спасибо»,— подумала Магда.
—	Николай Федотович, мне совсем немного от вас надо.
Только эту гайку отвернуть. Сама не могу, руки слабые.
—	Эх ты, комариха! — пожалел ее Картузов, взял гаеч¬
ный ключ и загремел им, пытаясь ухватить гайку.— Ста¬
вят таких тоже. Ни лудить, ни паять, только книжки
читать.
—	Паять я умею,— обиделась Магда.— Все свои схемы
сама паяю.
—	Это такое присловье. Про вашего брата-ученого.
Фыр-фыр, у него идеи! Давай ему двести двадцать! А у
меня самого, может, идеи не хуже ваших.
—	Что же вы их не осуществите?
—	А когда? Как просплюсь, все забываю. А у пьяного
идей до пса, а руки не ходят. Так и живу. А жалко!
Идеи — высший класс, как огурчики. Боюсь, кто-нибудь
сплагиачит. Подслушает этакий очкарик, выдаст пре¬
принт...
«Ну, пошли умные слова,— думала Магда,— сейчас на¬
чнет ругаться». Но Картузов не спешил с руганью.
—	Раз, два, взяли! — бормотал он, орудуя ключом.—
Три, четыре, взяли...— Ключ все соскальзывал. Картузов
отвернул гайку, но не ту.
Магда рассердилась:
—	Заверните обратно! Я не ту просила отвернуть, а эту!
—	Постой, не торопись! — Картузов размахивал клю¬
чом.— И ту отверну и эту! У меня идеи зашевелились! Все
раскручу, разверну к чертовой матери. Завтра соберу по
своей идее. Ты запиши, чтоб не забыть: правое напряже¬
ние подать налево, левое — направо. Будет в сам-раз!
—	Николай Федотович, не надо!
Она потихоньку-полегоньку отталкивала его от уста¬
новки.
—	Прошу вас, оставьте как есть. Завтра мне Феликс
все сделает.
Картузов произнес несколько ругательств, вставляя в
промежутках «Феликс-Меликс». Видно, он и впрямь со¬
брался разнести установку к чертям. Магда узеньким ку¬
лачком ударила его в грудь. Он безмерно удивился:
—	Драться вздумала, пигалица? Да тебя от земли в
телескоп не видать! Мышь в коробу!
—	А ну-ка вон отсюда! — крикнула Магда.
Картузов уронил ключ:
—	А я что? Я ничего. Я на своих на двоих. Ты на меня
50

не смей! Экая фасонистая! — Куражась, он все же пятился
спиной к двери, а Магда его подталкивала. Робость на его
лице боролась с восхищением.— Ну и баба! — бормотал
он.— Шамаханская царица! За такую бабу десятку не
жаль! Бери последнюю! Два пол-литра!
Вынув из кармана десятку, Картузов помахал ею в воз¬
духе. Магда озверела, вытолкала его за дверь (откуда силы
взялись?). Ключ повернула на два оборота и села, перево¬
дя дух.
Картузов снаружи бился об дверь и бубнил:
—	Магда Васильевна, а Магда Васильевна! Если оскор¬
бил, то извиняюсь. Докажу, только дверь расшибу к чер¬
товой матери. Магда Васильевна! Ягодка вы моя! Я вас вот
как уважаю. Вы мне как родная мать. Когда я вас остав¬
лял без последствий?
Толчки и призывы становились все реже, наконец
смолкли. Ушел? Нет, вздыхает.
«Дура несчастная,— ругала себя Магда,— взялась пе¬
ределывать узел, а сама гайки отвернуть не могу. Феликс
был прав, когда предлагал отложить на завтра. Позвоню-
ка ему, пусть приходит на выручку»,
—	Слушаю,— сказал голос.
—	Феликс, это я.
Голос загорелся, расплавился:
—	Магда, милая, как я рад!
—	Что ты сейчас делаешь?
—	Ничего. Жду тебя. Приходи сейчас. Слышишь?
—	Я не о том. Видишь ли, Картузов...
—	Так я и знал! Что за манера всегда говорить о ра¬
боте? Нет других тем? Нам с тобой нужно в конце концов
объясниться. Приходи, честное слово, я тебя не трону.
Только поговорим. Имею же я на это право, черт возьми?
После того, что было?
Магда положила трубку.
...После того, что было? Была одна ночь. Одна-единст-
иоиили. Но надо было и ео. Сама виновата. Как ему объяс¬
нить? Нечего и пробовать, бесполезно.
Телефон зазвонил. Она не подошла. Незачем. Несколь¬
ко звонков опять, и все смолкло. Вспомнила о Соне, и, как
всегда при мысли о дочери, ее обдало горьким теплом. Бед¬
ная девочка! Много ли мы общаемся? Сказала: приду по¬
раньше, и вот...
Она погасила верхние лампы; в лабораторию, чуть обо¬
ждав, вошел лунный свет, и тени листьев задвигались по
51

полу. Судя по ним, на улице было ветрено. Вышла. Карту-
зова, слава богу, не было.
У выхода пожилая дежурная в суконной куртке реша¬
ла кроссворд. Магда повесила ключ.
—	Что так поздно-то? — спросила дежурная,— Ай не
наработалась?.. У тебя с кибернетикой как?
—	Да ничего,—неуверенно сказала Магда.— А что?
—	Слово: десять букв, первая «и», последняя «я», в се¬
редине «фе», основное понятие кибернетики?
—	Информация,— быстро ответила Магда.
—	Подходит,— сказала дежурная.— Я про кибернети¬
ку не люблю, я про артистов. Я всех артистов наизусть
знаю. И по кино и по телевидению...
А на улице и впрямь было свежо, ветрено. Луна ку¬
выркалась среди облаков. Магда шла, вдыхая сырой, род¬
ной воздух. Шла сквозь ночное мигание города, цепочки
огней, смену зеленых и красных сигналов. Машипы проно¬
сились, шурша шинами по асфальту, и, удаляясь, щурили
красные глаза.
Широкий мост перенес ее на ту сторону Невы; вода под
ним текла темно, неслышно, холодно. Отражения огней
были как золотые гвозди, вколоченные в реку; чуть размы¬
тые, они дрожали, стремились, текли. Любимая, холодная,
темная вода. Феликс, южанин, этого не понимает. В ту
ночь уговаривал уехать отсюда, начать новую жизнь. А для
нее эта сырость, эти дожди, эта Нева, эти мосты — непо-
кидаемы.
Вот и дом, старый, петербургский, с каменными тум¬
бами у ворот. Черная лестница. В новых домах черных
лестниц давно нет. Поднялась, отперла дверь, вошла. У по¬
рога стояла Соня, тонкая, высокая, бледная, с траурными
черными глазами, этакий квартирный фантом.
—	Почему не спишь?
—	Мамочка, ты же обещала прийти пораньше,— упре¬
ком на упрек ответила Соня.
Тонкий голос с интонациями шестилетнего ребенка зву¬
чал странно в устах такого высокого существа. Долговя¬
зая девочка, жертва акселерации, она была почти на голо¬
ву выше матери. Читать нотации, глядя снизу вверх, было
противоестественно; сподручнее было оправдываться, что
Магда и сделала:
—	Сонечка, ты должна понять: я на работе, мало ли
что могло меня задержать!
52

—	А зачем обещала? Это нечестно!
Соня захлопала длинными ресницами, на которые уже
выкатывались слезы.
—	Только не плачь, маленький. Я тебя прошу.
—	Хочу и плачу. Имею право. Ты меня обманула.
—	Ну ладно, плачь. Но только в бутылочку.
—	Ох да, совсем забыла.
Соня побежала, нескладно выбрасывая длинные ноги.
Магда сняла пальто, вошла в комнату. У стола сидела
Соня с аптечным пузырьком в руке.
—	Это нечестно! — сказала она, обращаясь ко всему
миру.— Как только взяла бутылочку, плач прекратился.
Буквально ни одной слезы!
—	Что поделать? Следующий раз наплачешь.
У них с Соней был уговор: плакать только в бутылоч¬
ку, а когда наберется полная, мама даст за нее три рубля.
Такой суммой Соня еще никогда не владела и плохо пред¬
ставляла себе, как ее можно истратить. Она разглядывала
бутылочку на свет:
—	А куда делись прошлые слезы?
—	Наверно, высохли.
—	Это нечестно. Плачешь, стараешься, а они высыха¬
ют. Давай по-другому договоримся: я наплачу, измерим
сколько, и когда в сумме наберется бутылочка, ты мне
дашь три рубля. Договорились? Интересно, сколько в ней
кубических сантиметров?
Соня жила в странном мире мер — линейных, квадрат¬
ных, кубических, в мире минут, секунд и терций, граду¬
сов и их долей. Это ей заменяло старинный сказочный дет¬
ский мир, где волшебные принцы целовали в уста спящих
красавиц...
Она принесла графин с водой, маленькие весы с набо¬
ром разновесок. Началось наливание. Слезы были забыты:
никак не удавалось попасть струей воды в горлышко. Вско¬
ре мать и дочь хохотали, наливая и разливая воду. Нако¬
нец удалось и налить и взвесить. Странное дело: пузырек
с водой весил двадцать граммов, а без воды — двадцать
пять. Этот парадокс ничуть не смутил Соню:
—	Вес воды — минус пять граммов. Значит, объем —
минус пять кубических сантиметров.
—	Сонюшка, это же абсурд. Объем отрицательным не
бывает.
—	Почему? Все бывает отрицательным.
«Боже мой, до чего же их приучают формально мы-
53

слить,— думала Магда,— эти множества с первого класса...
Отрицательный объем уже не вызывает сомнений. А мо¬
жет быть, в ее мире отрицательный объем — нечто вроде
волшебного принца?»
—	А бабушка спит? — спросила она, чтобы сменить
тему.
—	Нет. Письма читает. Расстраивается,— Соня посмот¬
рела на часы,— уже два с половиной часа. Я засекла.
Магда стукнула в дверь соседней комнаты.
—	Ты, Машенька? — спросил голос.
—	Я, Софья Николаевна.
—	Войди. Тебе можно.
За столом сидела еще нестарая, красивая, снежно-се¬
дая женщина с такими же, как у Сони, траурно-черными
глазами. Перед ней лежали стопки писем.
—	Машенька, если бы ты знала, читаю, пытаюсь осмы¬
слить свое прошлое... В чем я была виновата?
Черные глаза поплыли, совсем как у Сони.
—	Ни в чем вы не были виноваты.
—	Может быть, если бы я воспитала его иначе...
—	Говорят, дело не в воспитании, а в генах. Не мучьте
себя. Уберите-ка в стол ваши реликвии и пошли пить чай.
Я с работы принесла эклеры, совсем свежие, тают во рту.
Проза жизни помогла. Софья Николаевна уже улыба¬
лась, вытирая глаза. Услыхав про эклеры, Соня закричала
«ура!» и побежала ставить чайник. Такие ночные пиры они
себе иногда позволяли.
За столом говорила больше всех Соня —сама себя пе¬
ребивая, но вдохновенно.
—	Мам-чка, ты когда-нибудь видишь сны не от себя,
а от другого лица?
—	Кажется, нет.
—	А я вижу! Например, от лица линейки. Вообще не¬
одушевленных предметов. А сегодня я видела сон от лица
молодого мужчины. Ему, то есть мне, двадцать два года.
Я хочу стать моряком, а тетя не позволяет. Тогда я ее
убил.
—	Боже мой! — ахнула Софья Николаевна,— Убил
свою тетю! Что за дикость! Вот видишь, Маша, я тебе го¬
ворила, что еж рано читать Достоевского.
—	Ничего не рано! — обиделась Соня.— Я ее не под
влиянием Достоевского убил, а совершенно самостоя¬
тельно.
54

—	Экий бред! — сказала Магда.— И тебе не жалко
было, когда ты убил свою тетю?
—	Не жалко.
—	Ну и поколение растет,— вздохнула Софья Нико¬
лаевна.— Никакой морали!
—	Постойте, сейчас разберемся,— сказала Магда.—
Слушай, Софья, говори правду, всю правду и ничего, кро¬
ме правды. Было тебе жалко тетю?
Соня смутилась:
—	Ну, совсем немножко, под самый конец, перед тем
как проснуться.
—	Жалел ты, что ее убил?
—	Жалел,— призналась Соня и заплакала.
—	Стоп, в бутылочку,— напомнила Магда.
—	Сумасшедший дом! — сказала Софья Николаевна.—
И я такая же!
—	А теперь, молодой мужчина, тебе пора спать, и ни¬
каких отговорок.
—	С одним условием: ты мне расскажешь про иглу.
—	Договорились.
Соня пошла мыться, а Магда со свекровью разговари¬
вали вполголоса.
—	Не понимаю этого воспитания,— роптала Софья Ни¬
колаевна,— девочке тринадцатый год, она и без того ин¬
фантильна, а ты еще поощряешь, рассказываешь про ка¬
кую-то дурацкую иглу...
—	Это у нас вошло в традицию.
В самом деле, уже несколько лет, с тех пор как ушел
отец и Соня плохо стала спать по ночам, Магда каждый
вечер рассказывала ей сказки своего сочинения. Чем глу¬
пее, тем лучше. Любимая была — про иглу. Софья Нико¬
лаевна этого не одобряла. С одной стороны, Раскольников
(рано), с другой — про иглу (поздно). Когда Володя ушел,
она без колебаний осталась с Магдой и Соней, хотя любила
сына. Хотя воспитание девочки ее ужасало. Ложится бог
знает когда, не высыпается. Какие-то дикие фантазии —
моряки, убийства...
Соня мылась долго, пускала пузыри над раковиной, на¬
конец разделась на ночь, влезла в свою кургузую, не по
росту, пижаму и, перед тем как лечь, немножко попрыгала
на тахте. Черные прямые волосы метались по лицу, пру¬
жины звенели и крякали. Попрыгав, она забралась под
одеяло, выпростала из-под него узкие, красивые руки и
потребовала:
55

—	Про иглу.
—	Иа чем мы остановились?
—	Неужели не помнишь? Она сначала была иглой
большого размера, с ножку стола. Потом хозяин перепла¬
вил ее на сковородку. А потом что?
—	Потом,— фантазировала Магда, сама ужасаясь бед¬
ности своей фантазии,— она пошла жить иа кухню и там
подружилась с посудой. Особенно с одним маленьким си¬
течком...
Магда рассказывала про иглу, пока не увидела, что
Соня спит.
8.	Нешатов приглядывается
«Мы вас торопить не будем»,—обещал Ган. И правда,
никто его не торопил. О нем словно забыли.
Он сидел в общей комнате за своим угловым столом,
читал отчеты, старался вникнуть, приглядывался. Пока что
получалось плохо. Чем больше он читал, тем меньше по¬
нимал. Гордость и упрямство мешали ему признаться в
своем бессилии.
Ребусы, ребусы... Какие-то специальные, незнакомые
ему термины. Смысл некоторых он, зная английский, кое-
как понимал, другие оставались непонятными. Он рылся
в списках литературы, доставал книги, журнальные ста¬
тьи — не помогало. Сезам не открывался. Что ж, это есте¬
ственно. Однажды он выпал из науки, из круга идей — и
не мог войти обратно. Как не прирастает отрезанный па¬
лец, пересаженный орган. Организм отторгает чужеродный
белок.
А как просто все это было — в той, предыдущей жизни!
Они с товарищами что-то придумывали, мастерили —
азартно, весело. Прокладывали свою немудрящую тропку
по целине. Ныне там, где была эта тропка, разлеглась ши¬
рокая, изъезженная дорога. Кто только по ней не катит!
Всего этого было слишком много: отчетов, статей, рефе¬
ратов, препринтов. Он барахтался в избытке информации,
тонул, курил (когда рядом не было Гана) папиросу за па¬
пиросой, а потом воровски открывал форточку...
А неуправляемые мысли все уходили в сторону, пока¬
зывали ему картинки. Особенно преследовала одна: бу¬
кашка на берегу моря. Обыкновенная букашка, красная с
черным. Взбегали волны на песок и несли букашку. Она
шевелила ножками, пытаясь уцепиться за грунт. Как толь-
56

ко ей это удавалось, приходила следующая волна... В этих
книгах, отчетах он был как та букашка.
С азбуки надо было начинать, с самого начала. Он хва¬
тался за популярную литературу, которую его коллеги пре¬
зрительно называли «научпоп». Читал украдкой, заслонив
грудой отчетов.
Ну и что? Эти книги были еще хуже. Вместо того что¬
бы трезво, просто, спокойно объяснить читателю, что к
чему, они из кожи лезли вон, чтобы его позабавить. Кар¬
тинки, картинки, несмешные человечки с дурацкими про¬
звищами, а то и полураздетые грудастые девы с выпучен¬
ными глазами... А чего стоил тон этих книжек — лакей¬
ский, ернический, с прибаутками и подковырками! Закры¬
вая книгу, он каждый раз убеждался, что ничего нового
не узнал.
Казалось бы, чего проще — спросить у товарищей по
работе. Нет, этого он не мог. Страшно было появиться
перед ними этаким голым королем. Впрочем, однажды он
попробовал задать вопрос Малыху — этот как будто был
попроще других. Развернул отчет, показал особенно неяс¬
ное место: «Как это понимать?» Малых прочитал абзац и
лаконично отозвался: «Понимать не надо».
Универсальным пониманием обладал, кажется, один
Полынин. Ходячий справочник, энциклопедия. Этот чело¬
век был ему неприятен, но все же изредка Нешатов к нему
обращался:
—	Игорь Константинович, посмотрите, мне не совсем
ясно: откуда эта формула?
(«Не совсем»! Ничего ему не было ясно!)
Полынин брал журнал своими цепкими, длинными
пальцами, проглядывал страницу и говорил что-нибудь
вроде:
—	И, батенька, что же это вас на такую ерунду понес¬
ло? Посмотрите-ка лучше в трудах четвертого симпозиу¬
ма, там есть дельная статья Аббота. Этот вопрос у него под
орех разделан.
—	Простите, какая статья?
Полынин небрежно выписывал название статьи по-ан¬
глийски своим оригинальным, туда-сюда клонящимся по¬
черком. Нешатов добывал статью. И что? К непониманию
отчета прибавлялось непонимание статьи Аббота...
Странное дело, единственная, с кем он заговорил о
своем тотальном непонимании, была Даная Ярцева, та, ко¬
торая крикнула про воблу. Быстрая, сноповолосая, с ма-
57

леньким ярким ртом, она забежала как-то в общую комна¬
ту, где он в одиночестве кручинился за своим столом,
увидела его лицо и рассмеялась.
—	Что такой грустный? — спросила она. Похоже, на
«ты». Он с облегчением отодвинул в сторону отчет.
—	Да вот ничего не понимаю.
—. А и не надо! До конца никто не понимает. Важно
схватить общий смысл. Слушаем же мы песню на чужом
языке? Слова непонятны, а песня — да.
Подхватив рукой воображаемую длинную юбку, заиг¬
рывая с воображаемым микрофоном, она запела на каком-
то языке, отдаленно напоминающем английский. Англий¬
скими — точней, американскими — были интонации, при¬
дыхания, полувывернутые зовущие губы. Он слушал не без
удовольствия.
—- Ну-ка, о чем я пела? — спросила она.
—	О любви.
—	Совершенно точно. Слова ничего не значили, ан¬
глийского я не знаю. А песня в целом ясна. Так и с отче¬
тами надо. Не копаться в мелочах, а слушать песню.
Нешатов смотрел на нее и лениво думал: «Скорее пол¬
на, чем худа. Скорее красива, чем некрасива. Хочу ли я с
нею спать? Скорее нет, чем да».
Все-таки что-то в ней было, какое-то электричество, ко¬
сой взгляд зелено-ореховых глаз. Он не хотел, чтобы она
уходила. Но она взяла со стола ведомость, сделала ему
ручкой, сказала «гудбай» и ушла.
После этого разговора ему стало чуть легче. Может, и
в самом деле она права? Слушать песню.
Вот кто откровенно не понимал и даже песню не слу¬
шал, так это Лора. С нею часто Нешатов сидел вдвоем в
комнате, но они почти не разговаривали. Тонкая, высокая,
светлая и грустная, какая-то нестеровская. Ей бы свечу
в руки, белый плат по самые брови. В отделе она числи¬
лась инженером, окончила какой-то институт, правда за¬
очно. Ее так и называли «заочная девушка». Знаний у нее
не было никаких. По замыслу Гана, взявшего ее на работу,
она должна была вести все делопроизводство отдела; она
вроде и вела, но тоже как-то заочно, забывчиво, путая бу¬
маги, теряя записи. На машинке печатала одним пальцем,
с ошибками. Пробовали ее учить программированию —
куда там. Синус путала с интегралом. Да она и не хотела
учиться. Подлинным ее капиталом были ноги — длинные,
стройные, с высоким подъемом.
58

Почти постоянное присутствие Лоры в «общей» раз¬
дражало Нешатова. Впрочем, его многое тут раздражало.
Раздражали долгие речи Полынина — какая-то умствен¬
ная чесотка. Раздражал Малых, молитвенно глядящий По-
лынину в рот. Раздражали Магда с Толбиным, между
которыми все время проскакивали искры. Раздражали
шум и гам, заполнявшие комнату всякий раз, когда в ней
собиралось больше двух-трех человек (эту разноголосицу
он мысленно называл «гусиным хлевом»).
Утомляло и обилие людей, которых он не знал в лицо и
не мог соотнести с каким-нибудь именем. Черт их знает,
были они из этого отдела или из какого-нибудь соседнего.
Некоторых он видел чаще других и уже научился узна¬
вать.
Заметен был Илья Коринец — тонкий, удлиненный
юноша с синим пятном на нижней губе, с университет¬
ским значком на груди и с университетским скепсисом на
оригинально некрасивом лице. Из его иронических выступ¬
лений Нешатов понял, что он бывший аспирант Фабриц-
кого, что диссертация у него готова давно, лежит и устаре¬
вает, потому что за два года не удалось выяснить, к какому
номеру специальности она относится. Сейчас Коринец ра¬
ботал у Дятловой и был, по-видимому, ее правой рукой,
но бунтующей правой рукой. Сама Анна Кирилловна тоже
иногда заходила в «общую» и каждый раз справлялась у
Нешатова: «Ну как, еще не определились?» — на что он
угрюмо отвечал «нет», про себя посылая ее к черту.
Приятнее других был, пожалуй, профессор Кротов Ма¬
ксим Петрович — редкозубый, обаятельный, со смуглой
лысиной в распаде темных волос, с мягко-картавой, лью¬
щейся речью. Его лаборатория стояла в отделе несколько
особняком, экспериментальных работ не вела, занималась
общей теорией человеко-машинных комплексов и съедала
уйму машинного времени — львиную долю отпущенного на
весь отдел. Как только Кротов появлялся в общей комнате,
сразу же начиналась дружеская свара из-за машинного
времени: сотрудники убеждали его умерить свои аппети¬
ты, он отвечал «хорошо, постараюсь» своим милым карта¬
вым голосом, а когда очень уж нападали, говорил: «Поща¬
дите, братцы, ну грешен, грешен».
В числе прочих материалов Нешатов читал и отчет
Кротова под длинным названием «Математическое моде¬
лирование этической мотивации индивидуального и кол¬
лективного поведения автоматов», которое было ненамного
59

короче самого отчета, изложенного крайне лаконично: одни
формулы. Отчет был образцом современной манеры изло¬
жения математических идей, которая словно бы главной
целью ставит себе скрыть от читателя эти идеи.
Однажды Нешатов отважился заговорить с Максимом
Петровичем по поводу такой манеры, решительно ее осуж¬
дая. Тот охотно согласился, но сказал, что такой стиль
освящен традицией, что публикации в математических
журналах приходится ужимать до одной-двух страничек,
лишь бы «забить заявочный колышек»; пишущему так
легче, читающему труднее... На что Нешатов ответил: «А
нельзя ли вообще употреблять только одну букву; читать
будет невозможно, зато писать — очень легко!» Посмея¬
лись, после чего Максим Петрович сказал: «А вообще-то
вы правы, мы на этом стиле больше теряем, чем выигры¬
ваем». Этот случай Нешатов запомнил потому, что впервые
в институте он с кем-то вместе посмеялся.
9.	Шевчук
Шли дни. Особое положение, почетное безделье тяготи¬
ли Нешатова. Он почти обрадовался, когда Ган пригласил
его к себе и задал бестактный вопрос:
—	Ну как дела?
—	Паршиво,— признался Нешатов.— Читаю, читаю, а
понятнее не становится.
—	Это бывает. Пожалуй, хватит вам читать отчеты.
Пора взяться за конкретное дело и убедиться, что не боги
горшки обжигают. Кстати, вами живо заинтересовался
Даниил Романович Шевчук.
Нешатов насторожился. Имя Шевчука он не раз слы¬
шал. Шевчук был одной из достопримечательностей отде¬
ла. Не только отдела — всего института.
Видный ученый, он отличался не только талантливо¬
стью (талантливых было много), но и особой, из ряда вон
плодовитостью. Чего только он не плодил! В каких жан¬
рах не работал! Устные: доклады, выступления, «круглые
столы». Письменные: книги, статьи, эссе, предисловия...
Темы — любые, от общей наукометрии до эстетики пчел.
Писал неудержимо, писал в перерывах между заседания¬
ми, телефонными разговорами, консультациями, приемами
гостей, хождениями в гости. Писал развратным почерком,
примостясь где попало — на краю стола, на пульте машины
или на собственном колене, не выпуская изо рта сигареты,
60

не нуждаясь ии в тишине, ни в уединении. Все, что он
писал, было ярко, самобытно, талантливо. Все — за исклю¬
чением одного: стихов. Да, к сожалению, Шевчук писал
еще и стихи — на редкость скверные. Как выразился одна¬
жды Полынин: «Сказать про стихи Даниила Романовича,
что они плохие,— значит ограничить их сверху...»
И вот поди ж ты — поэтический зуд неодолимо пресле¬
довал Шевчука. Свои стихи он ценил больше всей осталь¬
ной своей продукции, а в научные статьи всегда старался
пропихнуть несколько строк столбиком, подписанных
«Я. Мудрый» (этот псевдоним он выбрал, увидев где-то во
Львове улицу Я. Мудрого). Тот факт, что вирши Шевчука
иногда все-таки попадали в печать, можно было объяснить
только его магическим влиянием на женщин, которых не¬
мало в составе редакций. Отнюдь не красавец, он пользо¬
вался большим успехом, ибо был абсолютно женолюбив,
мог дышать только воздухом женского восхищения. Дело
это взаимное: женщины вообще тяготеют к тем, кто иск¬
ренне в них нуждается... Близость с женщиной была для
него вовсе не обязательной: в большинстве случаев энер¬
гия разряжалась в разговорах. «Астральный бабник»,—
сказал про него тот же Полынин.
Нешатов Шевчука еще ни разу не видел. Работая на
половине ставки, тот посещал институт нерегулярно. От¬
четы Шевчука по теме «Искусственный интеллект» Неша¬
тов читал, но с отвращением. Какая-то заумь, распутный,
якобы философский жаргон. На каждом шагу «универ¬
сум», «социум», «парадигма»... Само название темы каза¬
лось, видимо, автору недостаточно пышным; он всюду, где
мог, заменял его на «Опыт общей теории синтезирования
и протезирования интеллекта»... Бррр...
—	А что ему от меня нужно? — полувраждебно спро¬
си л/Не шатов.
— Деловой помощи,— ответил Ган.— У него положе¬
ние сложное. Один инженер сдает кандидатский минимум,
другой уволился, две сотрудницы — в декретном. Любит
окружать себя женщинами, забывая, что они время от вре¬
мени рожают. Услышав про вас, он прямо загорелся.
—	Что я не рожаю, это факт. А в остальном вряд ли
я ему могу помочь. Не протезист.
—	А мы посмотрим. Попытка не пытка.
Ган набрал номер.
—	Даниил Романович? Привет. Что, если я зайду сей¬
час к вам вместе с Юрием Ивановичем Нешатовым?
01

Незримый собеседник долго крякал утиным голосом.
—	Тем лучше,— сказал Ган.— Приходите в общую,
там просторнее.
Он положил трубку и пояснил:
—	Даниил Романович сейчас придет. И не один, а с
Дураконом.
—	Кто это Дуракон?
—	Сами увидите.
Вышли в общую комнату. Через несколько минут за
дверью раздался маслено-бархатный баритон, командовав¬
ший «направо», «налево», «прямо». Дверь приоткрылась,
и в щель просунулось нечто извивающееся, змеевидное.
У этого чего-то было три головы, из которых пыхало пламя.
—	Ой, кошмар! — взвизгнула Лора, поджимая ноги.
Змей просунулся полностью.
—	Стоп! — сказал баритон.
Змей остановился, а вслед за Дураконом (это, видимо,
он и был) вошел его хозяин, брюнет младшего пожилого
возраста, смуглый, толстоватый, ноги врозь. Одет он был
в ярко-малиновый бархатный пиджак, сильна потертый,
узкий в животе (одной пуговицы недоставало). У горла
раскинул крылья пышный галстук-бабочка, синий в белый
горощек.
—	Это Даниил Романович Шевчук,— представил его
Ган,— а это наш новый сотрудник Юрий Иванович Не-
шатов.
Нешатов поклонился куда-то между Шевчуком и Дура¬
коном. Шевчук, сияя нержавеющими зубами, подошел к
нему и протянул руку. По дороге он споткнулся о Дура-
конаг тот начал было двигаться, но хозяин сказал ему
«цыц». Дуракон остановился, вздрагивая сочленениями.
—	Рад познакомиться,— сказал Шевчук. Он был по¬
хож на заговорившую маслину — лоснящийся, вкрадчи¬
вый. И вместе с тем в его улыбке было что-то обезоружи¬
вающее, детское. Рука была теплая, небольшая, с тонкими
пальцами, желто окрашенными никотином.
—	Даниил Романович,.—обратился к нему Ган,—чем
ваш воспитанник может нас сегодня порадовать?
—	Чем хотите. Задайте ему сами программу действий.
—	Ну пусть проползет от этого шкафа до того угла, а
по дороге заползет, скажем...
—	Под стул Лоры,— галантно предложил Шевчук.
—	Ой, нет!—закричала Люрвь— Я его боюсь!
—	А вы, Магда, не боитесь?
62

—	Ничуть,— сухо ответила Магда. ^
—	Тогда он проползет под вашим стулом,— еще любез¬
нее сказал Шевчук.— Проползти под стулом смелой жен¬
щины — особая привилегия.
Он внимательно оглядел комнату, пошевелил губами,
присел на корточки рядом с Дураковой и не очень громко
начал ему что-то втолковывать,
—	Что он делает?—спросил Нешатов.
—	Закладывает в него программу с голоса,— ответил
Ган.
—	Оп-ля! — крикнул Шевчук. Дуракон задвигался.
Размером с большого варана, он полз, извиваясь, скребя
кольчатыми сочленениями пол. Кое-где возле ножек сто¬
лов он задерживался и начинал усиленно содрогаться.
Люди сочувственно, но молча следили за ним. Он двигался
куда нужно. Шевчук положил на пути Дуракона толстый
отчет; тот, сохраняя направление, с усилием через него
переполз, но через три отчета, положенные один на дру¬
гой, переползать отказался; попросту растолкал их брю¬
хом и двинулся дальше. Благополучно проползя под Маг¬
диным стулом, только чуть помедлив у его ножек, Дура¬
кон достиг цели — противоположного угла комнаты,—
уперся в стенку и стал извиваться.
—	Эх, я, недотепа,— сказал Шевчук,— забыл заложить
«стоп». А ну-ка стоп!
Дуракон продолжал извиваться, словно хотел проло¬
мить стену.
—	Стоп, болван! — крикнул ему Шевчук громовым го¬
лосом. Дуракон остановился. Одна из трех голов погасла.
—	Не выносит грубого обращения,—пояснил Шев¬
чук,—Дело, конечно, не в числе голов. Три головы —это
художественная деталь, дань народному фольклору. Он
вполне мог бы обойтись одной.
—	А зачем ему даже одна? — спросил Нешатов.
—	Мало ли зачем? Скажем, паять что-нибудь... Там по¬
глядим.
Он выплюнул на пол вконец размокшую сигарету и не¬
медленно зажег другую. Ган сморщился, но промолчал.
Видно, положение Шевчука в отделе было особое.
—	Ну как вам понравилось? — спросил Шевчук.
—	Конечно, ползающее устройство... Кажется, такого
еще не было?
—	Не было. Но исполнение... Явно не перл техниче¬
ской мысли. Память не на жидких* а на твердых кристал-
63

лах. Надежность, как вы видели, неполная. Однако на
наивные души производит впечатление. Иван Владими¬
рович любит его демонстрировать посетителям. Пригла¬
шает нас с Дураконом к себе в кабинет, на столе конья¬
чок, сигареты... Но все это пройденный этап, хотелось бы
щегольнуть чем-то принципиально новым. У меня к вам,
Юрий Иванович, особый разговор, приватный. Может
быть, зайдете ко мне, в мой грот чародея?
—	Могу,— не очень охотно согласился Нешатов.
Шевчук взял Дуракона под мышку и, поглаживая его,
двинулся по коридору. Нешатов шел следом; хвост Дура¬
кона вибрировал.
«Грот чародея» оказался закутком между двумя шка¬
фами в комнате, густо засоренной книгами, микросхема¬
ми и радиодеталями. Белокурый молодой человек, сидев¬
ший среди этого развала, равнодушно поглядел на вошед¬
ших и опять углубился в книгу. Видно, душой он был уже
не здесь.
Нешатов отыскал в куче деталей отвертку-индикатор,
быстро починил Дуракону голову. Попробовал им покоман¬
довать; тот, естественно, слушаться не стал.
—	Привык к моему тембру,— как бы извиняясь, ска¬
зал Шевчук.— Согласитесь, тембр оригинальный.
Через полчаса Дуракон был забыт. Шевчук с Нешато-
вым сидели в «гроте чародея» и разговаривали. Точнее,
говорил Шевчук.
—	Не кажется ли вам, что наука — это способ смотреть
на мир через множество узких окошек, а вовсе не пано¬
рама с широкой веранды?
—	Не кажется,— угрюмо отвечал Нешатов.
—	А мне кажется. И возникает вопрос: видим ли мы
при этом одно и то же? Сомневаюсь.— Шевчук зажег но¬
вую сигарету и продолжал: — Вот мысль, вчера пришед-
шай мне в голову, еще не опубликована. Наука больше
всего похожа на цирк. И там и там — презрение к люби¬
телям. И там и там — понятие высшего достижения, рекор¬
да. И там и там — парадигмальность.
При слове «парадигмальность» Нешатов дрогнул, но
смолчал.
—	И там и там — клановость,— говорил Шевчук,—
чувство принадлежности к среде. И там и там — гамбург¬
ский счет, точно устанавливающий, кто чего стоит. Кло¬
ун — это аналог методолога, который обязан уметь все и
никого не должен заменять...
64

—	А себя вы считаете методологом? — спросил Не-
шатов.
—	Разумеется. Но вернемся к теме. Ученый строит ма¬
тематическую модель, а потом говорит: это и есть реаль¬
ность. В результате она и ведет себя как реальность. Ин¬
дусский ученый Сингх назвал это синдромом Пигмалиона.
Вся проблема искусственного интеллекта, в сущности, сво¬
дится к синдрому Пигмалиона...
—	Извините, у меня дела,— сказал Нешатов, вставая
со стула.
—	Ну, как ваша беседа с Даниилом Романовичем? —
спросил Ган.— Достигнуто взаимопонимание?
—	«Взаимо» — нет. Он, возможно, меня и понял, пото¬
му что я молчал. Я его не понял. «Парадигмальность»...
—	Я так и думал, что этим кончится,— грустно сказал
Ган.— А жаль. У Даниила Романовича бывают яркие тех¬
нические идеи.
А в общей комнате тем временем шел разговор о Шев¬
чуке. Первую скрипку, как обычно, вел Полынин.
—	Даниил Романович,— говорил он,— человек ярко та¬
лантливый и так же ярко уклоняющийся от нормы. Талант
и норма вообще враждебны. Личная его беда — безвкуси¬
ца, которая из него так и прет. Его стихи, малиновый пид¬
жак, псевдоним «Я. Мудрый»... Я говорю «беда», но это
условно. Преизобилие во всем, отсутствие «умеренности и
аккуратности», может быть, не беда его, а счастье. Самые
блестящие идеи зарождаются как раз в таком умственном
кавардаке.
—	Его стихи ужасны,— содрогнувшись, сказала Магда.
—	Мне они тоже не нравятся. Но, возможно, это огра¬
ниченность моего сознания, привыкшего к у^кой специали¬
зации и относительному совершенству во всем. А Даниил
Романович в своей откровенной неумелости даже трогате¬
лен. Вы бы посмотрели на его лицо, когда в каком-то жур¬
нальчике, чуть ли не «Следопыт», были напечатаны не¬
сколько его стихотворных строк! С какой невинной радо¬
стью он всем показывал этот журнальчик со врезкой:
«Поэт Я. Мудрый сосредоточивает свой пафос на морально¬
космической теме»! В такие минуты из-под его сегодняш¬
него, скажем, зрелого облика выглядывает толстый маль¬
чик, которому дали пирожное...
—	Этот мальчик,— сказал Коринец,— вполне мог бы
обойтись репутацией ученого и не позориться стихами.
3 и. Грекова
65

—	А вот поди ж ты, ему позарез нужно выразить себя
еще и в поэзии. Знамение времени, очередной виток спи¬
рали. Когда-то в давние времена существовал тип всесто¬
ронне развитой выдающейся личности: ученый был одно¬
временно и художником, и поэтом, и изобретателем, и вра¬
чом, иной раз — магом и шарлатаном. Потом человечество
пошло по пути все более узкой специализации и па этом
пути достигло больших успехов. И вот в наше время все
чаще проявляются признаки обратной тяги — к универса¬
лизму. И Даниил Романович этому яркий пример.
—	Ярко-малиновый,— хихикнула Лора.
—	Это тяга не к универсализму, а к халтуре,— ворчли¬
во сказал Малых.— Ему хочется задаром попастись на чу¬
жих угодьях. На наш век хватит точных наук, нерешен¬
ных задач. Каждую надо решать, надрывая пуп. Тут не
порхание нужно, а честная усидчивость. Вы же сами,
Игорь Константинович, остаетесь в пределах точных наук?
—	Это во мне, как и в вас, говорит инерция мысли. Ре¬
ликты мировоззрения философов-просветителей восемна¬
дцатого века, веривших в универсальную силу разума. По¬
лагавших, что спасение мира — в точном, трезвом знании.
Это там, в восемнадцатом веке, корни позднейшего культа
техники, веры в то, что технический прогресс сам по себе
может .дать человечеству счастье и процветание. Сегодня
мы все больше убеждаемся, что это не так. Нельзя отри¬
цать значения математики, физики, техники, но без долж¬
ной гуманитарной основы они ничто...
Малых издал хрюкающее междометие.
—	Но вернемся к предмету разговора — к нашему Да¬
ниилу Романовичу. Ему, с его талантом, тесно в рамках
точных наук, он из них выламывается. В наше время не¬
мало таких, выламывающихся. Математик вдруг бросается
в лингвистику, в теорию стиха, инженер — в психологию,
социологию, медицину... На первых порах все это, может
быть, не очень удачно. Не обладая должной гуманитарной
культурой, они зачастую творят глупости, но сама тенден¬
ция прогрессивна. Время требует разрушения барьеров.
Такие люди, как Даниил Романович,— ценнейшие мутан¬
ты в науке, от них пойдут новые линии. Думая о таких,
выламывающихся, я всегда их жалею. В православном
богослужении есть замечательные слова: «О плавающих,
путешествующих, недугующих, страждущих, плененных и
о спасении душ их господу помолимся...»
—	Игорь Константинович, неужели вы верующий? —
66

спросила Лора с безграничным изумлением.— Вот уж не
ожидала!
—	Я не верующий, но получил строгое религиозное
воспитание, моя бабка удивительная была женщина, столп
добродетели. В детстве веровал, потом, разумеется, отошел
от веры. Но до сих пор думаю, что во всем этом что-то
было, чего fie стоило отбрасывать. Например, понятий
«грех». Это понятие жгло. «Не бросай хлеб на пол — грех».
А десять заповедей? «Не убий», «Не укради», «Не послу-
шествуй на друга своего свидетельства ложна»...
—	Что значит «не послушествуй»? — спросила Лора.
—	Краткий смысл этой заповеди: не пиши ложных до¬
носов. В человеческом обществе должны существовать та¬
кие табу, нарушение которых внушает ужас. Упразднение
их — одна из причин распространенности в наше время так
называемых немотивированных преступлений. «Почему ты
его ударил ножом?» — «А так...» Заметьте, что классиче¬
ские мотивы преступлений — корысть, желание получить
наследство, устранить соперника и прочее — отошли, по
крайней мере у нас, па второй план. В каноническом де¬
тективе прежде всего ищут: кому бы это могло быть вы¬
годно? В условиях, когда преобладают немотивированные
преступления, эта схема не годится. Надо бы создать но¬
вый жанр «антидетектив» — специально по расследованию
абсурдных, нелогичных преступлений, не приносящих ни¬
какой выгоды преступнику...
—	А вы напишите такой антидетективный роман,— по¬
советовал Толбин.— У вас хорошо получится.
—	Нет, я работаю только в устном жанре. Так сказать,
устный графоман.
10.	Диалог
Анна Кирилловна, меня всегда поражает, как вы,
такая пожилая, можете войти ё п'бйхологию молодой жен¬
щины. Ну не совсем молодой, а такой, как я. Мы с вами
говорим — правда? — как две подружки. Я вам все про
себя рассказываю...
—	Кстати, Даная, сколько вам лет?
—	Не выдадите? Сорок два. Но я всем говорю, что три¬
дцать девять. На этом я решила остановиться. Сорок —
ужасное число. Слышите, как оно звучит? Со-рок. Рок.
Что-то роковое. Из тридцати девяти я когда-нибудь сразу
перейду в пятьдесят. Или даже в пятьдесят пять. Пенси-
3*
G7

онный возраст. Я думаю, в пенсионном возрасте мне будет
уже спокоцно. Получай свои сто двадцать, и никакой
любви.
—	Боюсь, у вас это не выйдет.
—	Я тоже боюсь. Я о вас часто думаю: как вы пере¬
жили этот ужасный рубеж, пятьдесят пять? Это ужасно —
пенсия! Не сама пенсия, а право ее получать. Песенка
твоя спета, пора на заслуженный отдых. Когда я лично
бездельничаю, это отдых не заслуженный, а незаконный,
тем и хорош. Я вообще вся незаконная.
—	Как беззаконная комета в кругу расчисленном
светил.
—	Это Евтушенко?
—	Нет, Пушкин. Даная, вы порой до ужаса необразо¬
ванны. Пушкина надо знать.
—	Прочту как-нибудь. Когда проходили Пушкина, я
была влюблена. В Кольку Бакшеева, из соседней муж¬
ской. Тогда мы раздельно учились с мальчиками, но не по¬
могало, все равно влюблялись. С Колькой мы взаимодейст¬
вовали по комсомольской линии: он активист, и я активи¬
стка. И вот довзаимодействовались! Встречались в саду
на скамейке. В этих встречах тоже было что-то беззакон¬
ное. Как вы сказали? «Как беззаконная комета...»
—	В кругу расчисленном светил.
—	Неплохо. Так вот, я про Кольку Бакшеева. Мы вы¬
ходили в сад после уроков, садились рядом на скамейку и
перещипывались.
—	Как это?
—	Просто щипались по очереди. Главная задача —
щипнуть побольнее, но чтобы не крикнуть, не вздрогнуть,
даже не сморщиться. Мы с ним тогда все в синяках ходи¬
ли. Я на уроке, бывало, задеру рукав и смотрю, и все
сердце во мне обмирает. От этих синяков я чувствовала к
нему какое-то рабство. А больше между нами ничего не
было, платоническая любовь, если не считать того, что
однажды он меня поцеловал в синяк.
—	Где был синяк?
—	На ноге, повыше колена. Но вы не думайте, это
тоже было на платоническом уровне. Я тогда худая была
прехудая, на таких параллельных ногах, как римское
«два». Ни тени будущей красоты. Он-то был красив, как
греческий бог. Ему бы не школьную форму, а фиговый
лист. Между прочим, меня всегда интересовало, как у них
эти листы держались. На клею, что ли?
68

—	Никак они не держались. Их вообще живые люди не
носили, делали их только на статуях.
—	Интересно. Так вот, я о Кольке Бакшееве. Расста¬
лись мы с ним из-за Данаи. То есть из-за меня, потому что
я Даная.
—	Как так?
—	Очень просто. Меня в школе Дашей звали. Он от
кого-то узнал, что я не Дарья, а Даная, и обалдел от во¬
сторга. Какое, говорит, счастье, и ведет меня в Эрмитаж.
И показывает мне картину Рембрандта. Знаете?
—	Конечно.
—	Я обхохоталась. Картина самая глупая. Неужели
он меня такой видит? Лежит баба голая, коротконогая и
руку вперед протягивает, будто на бедность просит. Коль¬
ка мне объясняет: на нее, мол, идет Юпитер в форме зо¬
лотого дождя, и это, мол, прекрасно. А на меня смехунчик
напал. Кругом маринованные старики и старушки доре¬
волюционного производства, глядят на меня с осуждением.
Ржу — и все. Колька прошипел, как змея: «Пошли отсю¬
да». Вышли на площадь. Все еще ржу, хотя слабее. Спра¬
шиваю: «Тебе эта Даная нравится?» Отвечает грозным
голосом: «Это гениально». А я говорю: «Она же коротко¬
ногая, поставь ее во весь рост, и тебе будет стыдно». Ни¬
чего не ответил и провожать меня не пошел, даже не по¬
прощался и исчез за Александровской колонной... Как по¬
думаю я, как вспомню свою жизнь — все они от меня ухо¬
дили, каждый за свою Александровскую колонну...
—	Даная, не огорчайтесь, вы еще молоды, у вас все
впереди.
—	Это с высоты вашего возраста я могу казаться мо¬
лодой, а по абсолютной шкале...
—	Вот помяните мое слово: вы еще найдете свое сча¬
стье. Вы полюбите, и вас полюбят. И тогда вы придете ко
мне и скажете: «Анна Кирилловна, вы были правы». Хо¬
тите пари?
—	Идет. Американку?
—	Пускай американку, хотя я и не знаю, что это такое.
—	Вот видите, я не знаю Пушкина, а вы — американ¬
ку. Баш на баш. Пари-американка — это когда можно тре¬
бовать все, что захочешь. Раз в институте я выиграла аме¬
риканку у одного парня. Велела ему купить в аптеке со¬
ску-пустышку с кольцом, взять ее в рот и так пройти весь
Невский от Московского вокзала до Адмиралтейства. Шел
и сосал. Смеху было!
69

—	Вот вы уже и смеетесь, я очень рада. Ваш смех, Да¬
ная, как золотой дождь.
—	Правда? Удачное выражение, когда-нибудь употреб¬
лю. У меня вообще талант быть счастливой, но жизнь не
дает ему развернуться. Знаете, когда я родилась, еще не
было второй мировой, повсюду был мир, и этот мир осветил
меня изнутри. На меня все смотрели и смеялись. На фото¬
графии я похожа на маленький чемодан, знаете, такой
желтый, кожаный, с мягкой ручкой. В раннем детстве я
себя вижу таким желтеньким чемоданом. И волосы у меня
были желтые-желтые, мягкие-мягкие, один локон сохра¬
нился. В блокаду они почти совсем вылезли, свалялись под
шапкой, ни разу не мытые.
—	Вы, значит* пережили блокаду?
—	Да. Но я почти не помню ужасов голода. Помню,
как мы с мамой поджаривали на железной печке ломтики
черного хлеба. А еще отдирали обои и варили из них суп,
они же на клею, а клей — из мукй. Совсем ничего получал¬
ся суп, только бумага горьковатая. Мама говорила: ешь,
это органическое. Я тогда не понимала, что значит «орга¬
ническое», думала — вкусное. Когда потом, в школе, нача¬
ли проходить органическую химию, я узнала, что это зна¬
чит, и тут же разревелась от этого слова. Никто не пони¬
мает, почему я реву, как чокнутая, а про себя все «мама,
мама». Она была красивая, вроде меня, но, конечно, очень
исхудала за блокаду. Теперь я понимаю, что она голодала
больше других, почти все отдавала мне. Если бы у меня
были дети, я бы тоже так поступала. Но у меня не было
детей, ни от одного мужа.
—	Сколько же у вас было мужей?
—	Два.
—	Вы их любили?
—	Нет. Особенно второго: такой широкий, лицо как
зад, автомобиля. Но я о маме. Она была ужасно самоотвер¬
женная. В принципе она была оптимистка, а вот когда мы
пережили блокадную зиму и все вокруг нас умерли, она
стала все чаще говорить, что и мы вернее всего умрем. Я в
это не верила, я чувствовала в себе необычайную, яркую,
сильную жизнь. Я говорила ей: «Мама, держись за меня,
во мне жизни много, ты не умрешь». Может быть, не та¬
кими словами, я была еще маленькая, но смысл такой.
Потом нас эвакуировали. Дорогу туда я почти не помню,
какие-то деревья бежали мимо, ягиный лес. По такому
лесу должна была курсировать баба-яга в ступе. А когда
70

мы приехали в какой-то большой город, кажется Сверд¬
ловск, нас, ленинградцев, повели в столовую и хорошо на¬
кормили. Столовая просторная, высокая, столы большие,
светлые, один к одному, и никакого затемнения — это осо¬
бенно нас поразило. За каждым столом сидели люди, перед
каждым — тарелка. И они ели. Это было что-то фантасти¬
ческое, такой грандиозный пир. Мама немножко поела,
больше не могла с непривычки, сидит, глаза большие, и
все время повторяет одно и то же: «Тепло... люди... едят...»
И плачет. Поплачет — и опять как заведенная: «Тепло...
люди... едят...» Я на всю жизнь это запомнила. Иногда
тяжело до невозможности, кажется, лучше не жить. Тогда
я вспоминаю эту столовую и говорю себе маминым голо¬
сом: «Тепло... люди... едят...» И, представьте, помогает.
—	Молодец, Даная. Я у вас эту фразу позаимствую.
А дальше что было?
—	В Свердловске нас не оставили, а повезли дальше, в
село, где была разнарядка на эвакуированных. Привели
в избу. Хозяин страшный, черный, в волчьей шапке, похож
на Пугачева, борода валяная. Спрашивает: «А лопоть-то
есть? Давай лопотйну!» Я потом уж узнала, что «лопоть»,
«лопотина»—по-уральскй «одежда». А тогда мы поняли
так, будто «лопать» значит «есть». Мама говорит: «Нет,
откуда же, мы из Ленинграда». Хмыкнул в бороду и сказал
что-то вроде того, чтобы ложиться нам на полу, авось не
провалится. Говорят они там, на Урале, быстро-быстро, все
как будто спрашивают, с повышением на конце, я не сразу
научилась понимать. Он ушел. Мы с мамой легли на полу,
все, что было, на себя навертели, холодно, пол ледяной.
А через щели в перегородке свет пробивается. «Что там,
мама? Можно, я погляжу?» Поглядела в щелку. И, ба¬
тюшки, что там было! Горит керосиновая лампа, накрыт
стол, а на нем чего только нет! И капуста, и огурцы, и
яйца, и мясо какое-то, наверно, соленое. Хозяин яичницу
ест, капустой закусывает, хрустит. «Мама,— шепчу,— что
там делается, посмотри!» Она тоже заглянула и говорит:
«Тайная вечеря». Спрашиваю: «А нас они покормят?» —
«Судя по всему, нет». И легли мы опять на холодный пол,
обнялись и не спали до утра. Сени были нетопленые. Мама
тогда, видно, и простудилась.
А утром приходит хозяин — веселый, борода расчеса¬
на — и говорит: «Ну-ка, гости незваные, убирайтесь отсель,
вас к Митрофановне поставили». И отвел нас на другой
конец деревни к старушке Митрофановне, мягкая такая,
71

белая, у нее кот и чижик, и кот чижика не ест. И сама Ми¬
трофановна добрая-предобрая, солнышко в морщинах. Го¬
ворит: «Я гостям всегда рада, особенно ленинградцам.
Поживите у меня, все веселее будет. Картошки много, це¬
лый подпол, не пропадем». И первым делом она нас на¬
кормила. Вынула из печи горшок похлебки. Картофель¬
ная с луком. Ничего я ни раньше, ни позже вкуснее не
ела.
На другой день мама слегла больная. Наверно, воспа¬
ление легких. Привезли из дальнего села фельдшерицу,
девчонка молодая, ничем помочь не могла. Я плачу:
«Мама, не умирай!» Держу ее за руку, силу свою вду¬
ваю. Не вдула. Все-таки умерла. Осталась я одна с Митро¬
фановной. Она меня и воспитывала, пока не приехал за
мной дядя-полковник, мамин брат. Увез к себе в Ленин¬
град, восстановил прописку. Я училась в школе, он меня
воспитывал, но не воспитал. Жена его воспитывала — не
воспитала. Это у Пушкина хорошо сказано про беззакон¬
ную комету, в точности про меня. Окончила школу, ушла
от них, поселилась отдельно, теперь и не видимся. Очень
им с теткой мой образ жизни не нравится. А какой образ
жизни? Живу и живу... Да, Айна Кирилловна, чуть не
забыла вам сказать. Я влюбилась.
—	В кого же это?
—	В Нешатова.
—	Боже мой! Прошлый раз это был Феликс.
—	С Феликсом вышло недопоршмание. Однажды он
меня приглашает кататься. У него машина, желтый «жи¬
гуль». Поехали за город. Прекрасное озеро, все в кругах-
кругах, камыши, а вдали закат, такой пламенный, именно
не огненный, а пламенный, говоря красивым слогом. Самая
обстановка. Вышли из машины. Думаю: для чего он меня
сюда привез? Не для разговоров же о фортране? А он —
иа берег. Молчит, а я жду. Начал копать ногой песок. А я
все жду. И вдруг он говорит, что любит Магду. Как вам
это понравится? Вывез на природу, чтобы излагать свою
любовь к Магде. Я так и села.
—	На песок?
—	Нет, в фигуральном смысле. Вообще-то у меня чутье,
по на этот раз оно меня обмануло. Я не очень переживала,
недолго. Мне Феликс даже не особо нравится. На его лице
написано благополучие, не мой жанр. Подумала-подумала
и влюбилась в Нешатова. Вы его знаете?
—	Очень хорошо. И именно потому не советую вам в
72

него влюбляться. Человек тяжелый, сложный, с фокусами.
Он вас измучает.
—	Поздно. Неси назад.
—	Куда назад? И что назад?
—	Это у нас с мамой была такая поговорка. Когда уже
ничего не сделаешь: поздно, неси назад. А откуда она по¬
шла? Давно, еще до войны, мы были с ней в театре.
Я сама-то не помню, она рассказывала. Сидим, смотрим
на сцену. Я мало что смыслю, но смотрю. И вдруг мне за¬
хотелось — понимаете? Говорю маме на ушко. А она ка¬
кой-то трагический момент досматривает. Досмотрела, взя¬
ла меня под мышку и несет из ложи. А я ей: «Поздно, неси
назад».
11.	Ольга Филипповна
Дни шли однообразно, не быстро. Вот уже и листья об¬
летели, подувать стало из окна. Нешатов все сидел над
журналами, отчетами, бился как рыба об лед. В отделе он
но-прежнему чувствовал себя чужим. Только дома с Оль¬
гой Филипповной отводил душу. С нею он был откровенен.
Пропадало взрослое самолюбие, появлялся ребенок — не¬
защищенный.
—	Не гожусь я для этой работы,— жаловался он.—
Стараюсь, стараюсь, ничего не могу понять. Как будто по-
египетски читаю или на языке майя.
—	Что и говорить, тяжело вашему брату,— говорила
Ольга Филипповна.— Пастуху легче: кнут на руку — и по¬
шел. А ты поднатужься!
—	Пробую, не выходит.
—	А ты встряхивай свою энергию, ты ее взбалтывай,
во как!
Она трясла в воздухе воображаемой энергией.
—	Голова у меня пустая, нечего взбалтывать.
—	Голова пустая от недостатка сахара в организме.
У каждого организма свой индивидуум. Твоему сахар ну¬
жен. Слушай-ка жизненный факт, не в газете прочитала, а
знаю. Племянница в школе училась ну на одни тройки.
Мать-то, сестра моя, ее кормила, но не ахти. Тут соседка
надоумила, говорит, сахару ей давай пять раз по пять
кусков. Можешь себе позволить. Начала давать. И веришь
не неришь, у девки стали одни четверки да пятерки. В ин¬
ститут поступила, окончила, теперь инженером. А ты, я
смотрю, сахару вовсе не ешь. Откуда у тебя уму взяться?
—	Не люблю я сахара.
73

—	А ты насилушки. Поправиться тебе надо, штаны
валятся, где душа, где тело. Я тоже не из таких чтобы тол¬
стых, кость широкая, а сала нет. Не липнет ко мне сало.
Запрошлым годом в санатории была, питание четырех¬
разовое и все по калориям. Мне врач контрольное задание
дал. Сначала как будто на лад пошло, на полтора кило
поправилась, а потом стало мне скучно, отдала кило четы¬
реста назад, только сто грамм и привезла.
—	А почему вам скучно стало?
*— Все питайся да питайся. Я этого не люблю. Иной
раз покушаю с аппетитом, а разом станет мне скучно, и
не хочу я вовсе кушать, не берет душа. Икру красную и
ту не надо, не то чтобы нормальный стол. Наверно, рак
во мне есть.
—	Бросьте, Ольга Филипповна! Никакого рака у вас
пет,-— говорил Нешатов, а сам холодел.
—	А что? Я рака не боюсь. Все равно помирать в ско¬
ром времени. Конечно, лучше бы от инфаркта, чем от рака.
Экая хитрая! Все бы так хотели. На всех инфарктов не
напасешься. Их, наверно, по спецталонам дают. А поме¬
реть не имею против. Я свое пожила, сына вырастила, вы¬
учила, внуков нет. Отчего не помереть?
—	А я-то как же, Ольга Филипповна?
—	Ты мужик, без бабы не останешься. Какая-нибудь
да возьмет. Больно ты сам переборчив. Ну Марьяна, бог
с ней, она сама от тебя отгульнула. А чем тебе Алла пло¬
ха? Девка крупная, спелая, наливная. Жил бы себе да
жйл, и никакая Филипповна не нужна.
—	Вы мне всегда будете нужны, Ольга Филипповна.
—	Ай-ай-ай! Так я и поверила. Старуха нужна, мо¬
лодая нет.
...А и в самом деле, нужна была ему старуха! Что-то
в ней извечное, неисчерпаемое. Суровость и доброта. Он лю¬
бил слушать истории, которые она рассказывала. Все по¬
учительные, все как одна грустные, все как одна про лю¬
бовь. Любовь как таковую Ольга Филипповна не одоб¬
ряла.
—	Ты послушай, Юрь Иваныч. Вот на нашей улице,
в доме двенадцать, аккурат где булочная, какая беда при¬
ключилась. Живет женщина-вдова, пенсионерка, у ней
дочь в институте учится. Живут ничего, у нее пенсия
шестьдесят, у дочери стипендия сорок, да и старик им оста¬
вил на книжке не то две тысячи, не то три. Квартира двух¬
комнатная, дом новый, не панельный, кирпичиками, вода
74

холодная-горячая, мусоропровод, отчего не жить? Живут.
Так вот беда — полюбила дочка молодого человека. Хочу,
говорит, замуж. А он без профессии. Учился — бросил.
На завод — бросил. Нигде не приживется, все не по нем.
Смотри, говорит мать, он и тебя бросит. А они, молодые,
разве мать слушают? Люблю, говорит, и точка. Что
поделаешь? Выдала ее мать за ее паразита за ненаглядно¬
го. Все как по чину: кольца, фата, ресторан, не спра¬
вишь — осудят. Почти всю книжку очистила, на донышке
осталось. Въехал к ним, значит, этот самый муж. Волосья
длинные, задница обтянутая, ничего не работает, только
требует. «Столичные» смалит с утра до ночи. Тещу дискре¬
дитирует, кричит на нее голосом: продай обстановку, ков¬
ры-вазы, деньги подай на урок английского. Хочу, говорит,
в институт международных отношений. Старуха — дочери:
уйми своего паразита. А та от паразита без ума, только
свечки ему не ставит. Магь-то, теща, от таких пережива¬
ний сама не своя. Была баба ничего, стала страшная.
Встречаю ее, спрашиваю: «Что с тобой, Глаша?» — ее Гла¬
шей зовут. «Ничего»,—говорит. «Как живешь-то?» —
«Живу,— говорит,— хорошо». Вот какая скрытная! А у са¬
мой уже были они, эти мысли. Одно утро подумала: не
хочу больше жить на белом свете. Подумала, приспособи¬
ла в сдвоенном санузле веревку сквозь вентилятор, за¬
хлестнула себя за шею, ручки сложила и удавилася. При¬
ходят — она уж похолодела. Этому-то паразиту как с гуся
вода, есть или нет матери, а дочь переживает, в положе¬
нии была. Разом почернела и скинула. А он, паразит, на
ней развелся, разделил личный счет и другую к себе про¬
писал. Та на него работает, а он только и знай смалит
Как есть тунеядец. Вот что она, любовь-то, делает!
Таких историй о кознях любви у Ольги Филипповны
было множество. И к каждой припев: вот она какая, лю¬
бовь! Где она, тут и горе.
—	Не у всех же так,— возражал Нешатов.— Вот вы
же с мужем счастливы были?
—	Была. Так я не по любви выходила, а по сватов¬
ству.
Как-то вечером сидели они у него в комнате. Ольга Фи¬
ли пновна вязала и рассказывала, а он слушал. Раздался
зпопок.
—	Кто бы это на ночь глядя? Верно, соседка за чем-ни¬
будь. То у нее соли нет, то сахару, то яичко займет, то
75

батон. Как есть нескладеха,— сказала Ольга Филипповна
и пошла открывать. Вернулась не сразу.
—	К тебе, Юрь Иваныч. Твоя. Я пойду.
Вошла Марианна. Он не сртзу ее узнал. Постарела, по¬
блекла. Прежний образ проступал-проступал, как на сним¬
ке в ванночке с проявителем, наконец проступил. Неша-
тов смотрел на нее с болью в груди.
—	Зачем пожаловала? — спросил он. Голос неприят¬
ный, хриплый.
т— Ты мог бы по крайней мере предложить мне сесть.
—	Садись. Вот стул.
—	А ты?
—	Я постою.
—	Мне так неудобно разговаривать.
Сели. Марианна оглядела комнату.
—	Какой у тебя беспорядок. Эти книги в розницу на
полу. Гантели, куча бумаг. Позволь, я у тебя приберу.
—	Не позволяю. Надеюсь, ты не прибирать сюда
пришла?
—	Нет. Поговорить.
—	О чем?
—	О Паше. Он меня тревожит.
—	Меня он больше не тревожит.
—	Напрасно. Он же тебе сын.
—	Возможно. Тебе, вероятно, нужны алименты. Те¬
перь я работаю, готов платить, пожалуйста.
—	Дело не в деньгах. Я зарабатываю достаточно. Но я
несчастна и одинока.
—	Он тебя бросил?
—	О нем я и думать забыла. Ты пойми, это было безу¬
мие. Увлеклась ненадолго. Очнулась, но было уже поздно.
—	Зато я не очнулся.
—	Сколько времени можно помнить? Ведь мы уже не¬
молоды. Паше шестнадцать лет.
—	Ну, хорошо, допустим,— заговорил Нешатов, посте¬
пенно распаляясь,— тогда это было безумие, временное
увлечение. Допускаю. Я по-своему тоже безумствовал, со¬
шелся с женщиной, чуть не женился. Скажем, два безу¬
мия. А потом? Когда мне было плохо, когда я был под
следствием? Где ты была? А когда я лежал в больнице?
Где ты была? Тебя не было. Тебя нет. Ты вымысел, пони¬
маешь?
—	Только не кричи. Прости меня, я виновата.
—	Не может быть виноват человек, которого нет.
70

—	Я вдвойне виновата, перед тобой и перед Пашей.
Может быть, все-таки будем опять вместе?
—	А разве мы когда-нибудь были вместе? Никогда,
даже в молодости.
—	А в поезде, когда ехали на юг?
Нешатов отвернулся.
—■ Были мы вместе? — торжествуя, спросила Мари¬
анна.
—	Ну да. Тогда были.
—	А что играли по радио?
—	Неоконченную симфонию.
—	Ты это помнишь?
—	Это я помню. А что было потом — забыл. Все отрав¬
лено, все скомкано. И не надо больше ворошить прошлое.
И не надо приходить. Что тебе в конце концов от меня
нужно?
—	Мне ничего не нужно. Паше нужен отец.
—	Этим не могу служить. Непригоден.
—	Я пойду,— сказала Марианна. Он проводил ее до
прихожей, помог надеть пальто. Эти когда-то гордые
плечи...
—	Выставил, как паршивую собаку,— подвела итог
Ольга Филипповна.— Сечь вас, мужиков, некому,
12.	Читающий автомат
Общая комната № 214, куда временно поместили Не-
шатова, была для работы, в сущности, непригодна: про¬
ходной двор. Двери все время открывались и закрывались,
входила то одна, то другая группа, говорили, галдели, спо¬
рили, ссорились. Коллектив был дружный, но мелкие
стычки на научные темы возникали непрерывно. Часто
они выносились на доску* которая всегда была исчерчена
схемами, формулами, карикатурами. Звонил телефон, по¬
дошедший орал во всю мочь, переспрашивал, записывал.
Сюда же, в общую комнату, приходили заказчики со свои¬
ми претензиями, представители министерства, проверяю¬
щие комиссии. Сюда же несли корреспонденцию, циркуля¬
ры, приказы по институту. Все это поступало в распоря¬
жение Лоры, которая отнюдь не была гением порядка и
могла иной раз часами искать нужную бумагу, не теряя
своей нестеровской отвлеченности.
Нешатов сидел в этой комнате как-то наособицу, обыч¬
но молчал, но его присутствие стесняло людей; без него
77

все они (кроме Полынина) чувствовали себя свободнее.
Даже Малых, готовый его обожать поначалу, теперь от¬
чужденностью Нешатова удерживался на расстоянии. Сам
Борис Михайлович Ган, который в своем кабинете вел с
Нешатовым длинные разговоры (ради бессмертия души),
и тот, расставаясь с ним, вздыхал облегченно. Люди вооб¬
ще мало любят неблагополучных, а терпкое, застарелое
неблагополучие явно читалось на впалощеком, асимметрич¬
ном лице Нешатова с широко расставленными свинцово-се¬
рыми глазами. Все были с ним вежливы, но общения не
искали. Только Даная Ярцева, забежав в «общую» (она
всегда торопилась), каждый раз кидала в его сторону лу¬
кавый зелено-ореховый взгляд. На этот взгляд он не от¬
вечал, ниже склонялся над книгой.
Конечно, о нем судачили за его спиной. Однажды, вой¬
дя в «общую», он заметил, как быстро оборвался разговор
и замер смех. Стесненный, он направился к своему столу,
этой ежедневной Голгофе, покинуть которую мешала гор¬
дость. Молчание продолжалось. Было даже облегчением,
когда в комнату по обыкновению шумно ворвалась Анна
Кирилловна в ярко-голубом джемпере, с ярко-оранжевы¬
ми волосами. Лора спросила не без ехидства:
—	Анна Кирилловна, вы, кажется, изменили цвет
волос?
—	Болван парикмахер,— ответила та.— Говорю ему:
сделайте мне цвет опавших листьев. А он сделал цвет взбе¬
сившегося апельсина.
—	А мне нравится,— сказал Максим Петрович Кро¬
тов,— Открытый прием. Надо красить не под натуру, а
так, чтобы сразу было видно: «Осторожно, окрашено!»
Посмеялись добродушно. В отделе вообще любили по¬
смеяться над цветовыми фантазиями Анны Кирилловны,
и она охотно присоединялась. Не была обидчива.
—	Юрочка, я за вами. У всех в отделе вы уже побыва¬
ли, а у меня нет. Как раз вчера наш автомат начал сносно
работать... Пойдемте со мной.
Нешатов мялся. Как раз сегодня идти к Анне Кирил¬
ловне было ему не с руки...
Она глядела на него снизу вверх круглыми, карими,
умоляющими глазами. Только подумать — его научный ру¬
ководитель! В то время для него почти божество. Где-то
наверху, в недосягаемости. Моложавая, веселая, звонко¬
голосая... А теперь он с жалостью глядел на редкие оран¬
жевые кудри, на неровно накрашенный рот, на стоячие
78

подведенные бровки, поперек одной из которых легла мор¬
щина... Что только делает время с женщинами! И как они
не понимают, что все ухищрения делают их не моложе,
а старше?
—	Давайте, будьте умницей, пойдемте в мою лаборато¬
рию. Не понравится, не буду удерживать, честное слово.
Вот неудачно: именно сегодня, когда у него впервые за¬
брезжила идея... Но все равно в общей комнате работать
нельзя.
Она торопливо шла по коридору, похожая на голубого
слона. Ноги почему-то были в носках, несмотря на сезон.
Она говорила, чуть задыхаясь:
—	Вот увидите, вам понравится. Тематика перспектив¬
ная. А люди! Высший сорт. Илюша Коринец — молодой
светоч, капризен, строптив, в универсальной оппозиции,
но золотое сердце! Даная — та просто душечка. Женщина
без границ. Прелестная непосредственность, а ведь умна!
Игорь Константинович последнее время стал ходить редко,
но мне даже не жаль: перед его скепсисом я прямо пасую,
всякая идея останавливается в горле. Есть два эмэнэса, но
те новички, к теме еще не приобщились...
-*• А как называется тема?
**• «Машинное чтение печатных и рукописных тек¬
стов». Название длинное, мы просто говорим «читающий
автомат».
—	Как, и рукописные читает? — с невольным интере¬
сом спросил Нешатов.
—	Ну, до рукописных еще далеко, а с печатными кое-
как справляемся. Правда, только один шрифт, точнее, гар¬
нитура. Считывающая головка сканирует поле знака...
Нешатов слушал вполуха. Все это было вполне триви¬
ально.
—	А рукописные? — бестактно повторил он.
—	Пока плохо. Можно, конечно, заставить человека
писать по трафарету, но все понимают, что это не то. Саша
Фабрицкий неосторожно подписал задание, а нам расхле¬
бывать... Я очень надеюсь на вас.
Нет, не буду я с вами этого расхлебывать, думал Не¬
шатов. У меня своя идея. Если выйдет — стоило приходить
в институт.
«Лаборатория» оказалась даже не отдельным помеще¬
нием, а просто выгородкой в машинном зале. Какая-то
перебранка слышалась за шкафами, о каких-то сверках
и тестах, кто-то орал: «Не пудрите мне мозги!» Дятлова
79

постучала кулаком по фанерной стенке, поднялось облач¬
ко пыли, спор продолжался, но тише. «Это из нечаевского
отдела,— сказала она,— у нас такого не бывает. А где
Илюша? Ау!»
Из-за стойки вышел Илья Коринец, тот самый удли¬
ненный юпоша с синим пятном на губе, которого Неша-
тов уже знал в лицо.
—	Знакомьтесь, это Юрий Иванович Нешатов, мой
бывший ученик, а это Илюша Коринец, ученик тепереш¬
ний, даже не мой, он аспирант Александра Марковича, так
сказать, приемный ученик...
—	Мы встречались,— сухо сказал Нешатов.
—	Тем лучше. Илюша, продемонстрируйте Юрию Ива¬
новичу читающий автомат.
На лице Коринца выразилось презрение, синее пятно
дрогнуло:
—	Чего там демонстрировать, один стыд. Позавчераш¬
ний день техники. Да и сама задача сегодня неактуальна.
Вопрос был моден несколько лет назад...
—	«Моден»! — передразнила Дятлова.— Наука не
джинсы. А по-моему, последний вариант вполне сносен.
Читает внятно, отчетливо...
—	По складам,— вставил Коринец.— Буки-аз-ба.
—	Не все сразу. Дайте время — научится.
Она напоминала бабушку, при которой ругают за ту¬
пость ее любимого внука.
—	А голос? — спросил Коринец.
—	Голос действительно неприятный. Еще повозимся
и изменим тембр. Все в наших руках.
—	А мне его тембр даже нравится.— Это сказала Да¬
ная, внезапно возникшее из угла ржановолосое видение,
улыбающееся глазами, губами, даже бедром.— Тембр
властный, сразу видно — мужчина.
—	Вот видите, Илюша, у нашего автомата есть даже
поклонницы. Все признаки человека.
—	Не все. У него нет, например, совести, а у меня, к
сожалению, есть.
—	Бросьте, Илюша. Мировая скорбь вам не к лицу.
Давайте демонстрируйте.
—	Вам же хуже.— Коринец удалился в один из углов
выгородки. Возникли какие-то скрипы, пиликанье, птичий
щебет, и вдруг на фоне шума зазвучал нечеловеческий,
безобразный голос. Он произносил один за другим отдель¬
ные звуки:
80

...н -о-с-т-и — к - и...
—	Стоп,— сказала Дятлова,— убавьте звук. И сколько
раз вам говорить: не начинайте с середины фразы!
Короткое молчание, и снова нечеловеческий голос,
правда чуть потише. Он скандировал по буквам:
н-е-о-г-р-а-н-и-ч^е-н-н-ы-е — в-о-з-м-о-ж-н-о-с-т-и —
к-и-б-е-р...
Внезапно звук оборвался.
—	Черт! — раздалось из угла. После синтетического
живой человеческий голос, даже ругающийся, был отра¬
ден, как зеленая лесная лужайка после продымленного
шоссе.
—	Что случилось? — спросила Анна Кирилловна.
—	Пропал звук.
—	Слышу. Восстановите.
*— Пробую. Все на соплях.
Несколько писков, всхлипов и скрежетов, и звук про¬
пал окончательно.
—	Неограниченные возможности кибернетики,— резю¬
мировал Коринец, выходя из угла.
—	Не иронизируйте. Еще вчера он отлично работал.
—	Это проделки Картузова,— сказала Даная.— Вчера
в конце рабочего дня он все тут вертелся и говорил об
энтээр.
—	Ладно, спишем неудачу за счет Картузова. Я ду¬
маю, Юра, вам все понятно?
—	Непонятно — зачем? Уж не говорю о тембре.
—	Тембр — дело наживное. А вообще читающий ав¬
томат очень может быть полезен. Например, для слепых.
Даже этот несовершенный образец...
Коринец мефистофельски засмеялся:
—	Неужели вы всерьез думаете, что можно каждого
слепого снабдить даже таким несовершенным образцом?
—	Думаю,— храбро ответила Анна Кирилловна.
—	А главное, не предпочтет ли этот слепой сам читать
книгу пальцами, по старинной системе Брайля? Это по
крайней мере не терзает слуха. Вы спрашиваете: для чего
это? — обратился он к Нешатову.— Не для чего, а почему.
Задание не обсуждают, его выполняют. По возможности
досрочно. А нужно это или нет — судить не нам, а началь¬
ству.
—	Илюша, давайте без демагогии. Вы преувеличивае¬
те. И в конце концов нельзя успешно работать, если не
веришь в идею.
81

—	Можно. Все зависит от того, как понимать «успеш¬
но». Можно выполнять и перевыполнять план, висеть на
Доске почета, получать премии...
—	Видели? «И ничего во всей природе благословить
он не хотел». Вот и работай с такими людьми. Пока был
Толя, все шло хорошо. Идея была его, и он в нее верил.
—	А кто это Толя? — спросил Нешатов.
—	Толя Зайцев, наш инженер. Перешел в академиче¬
ский институт, где больше платят. Обычная история —
утечка мозгов. Без него как без рук.
—	Может быть, мне попробовать? — неожиданно для
себя сиплым голосом спросил Нешатов.
—	Ой, Юрочка, золотко, будьте отцом родным!
—	Есть у вас схема?
—	Где-то есть.
Нашли схему. Нешатов погрузился в нее. Даная стояла
рядом, заглядывая ему через плечо; он коротко сказал:
«Отойдите». Она послушалась. Он подошел к установке,
тронул один, другой тумблер, поиграл сопротивлениями,
емкостями... Наконец-то он чувствовал себя на месте. Че¬
рез малое время писки и чириканья прекратились, и опять
возник синтетический голос, вещавший о неограниченных
возможностях кибернетики...
—	Хватит,— сказал Нешатов и выключил голос.
—	Юрочка, вы гений.
—	Просто грамотный инженер. Даже не инженер, а
техник. С этой неполадкой мог бы легко справиться Кар¬
тузов, если бы соответствовал своему назначению.
Тут отворилась дверь, и вошел молодой человек в голу¬
бой джинсовой паре, худощавый, впалогрудый,— общее
впечатление доски, чуть прогнутой в верхней части. Лицо
красивое, хотя и немужественное. Синие глаза, смуглая
кожа, мягко вьющиеся нолудлинные волосы.
—	Анна Кирилловна, вы меня вызывали. К вам можно?
—	Конечно, Гоша. Заходи, рассказывай.
Нешатов хотел уйти, но Анна Кирилловна его оста¬
новила:
—	К вам у меня отдельный разговор. Подождите, мы
скоро.
Нешатов присел поодаль, рядом с автоматом. Считы¬
вающая головка напоминала клюв большой птицы. Гоша
с Анной Кирилловной сели за стол. Вид у нее был воинст¬
венный, у него — виноватый.
82

—	Ну, что принес? Покажи. Переделал доказательсг
во, как я говорила?
—	Нет еще.
—	Почему?
—	Некогда было.
—	Чем же ты был занят, милый друг?
—	Ну так, разными делами. Читал Кауфмана..,
—	Ты уже месяц его читаешь, пора бы и кончить.
А статью Миропольского достал?
—	Нет еще.
—	Бить тебя некому. А почему такой тощий? Ешь ли
досыта?
—	Отлично ем. Превосходно.
—	Где?
—	Где придется. В столовой, дома...1
—	В каком доме?
—	В родительском. Или в другом.
Анна Кирилловна вздохнула:
—	Эх, Гоша! Глазами ты в мать, смуглотой в отца.
А беспутством ты в кого?
Гоша молчал, крутя завиток волос.
—	Ну, что мне с тобой делать? Срок аспирантуры кон¬
чается, а у тебя еще конь не валялся. Думаешь, диссерта¬
цию за тебя напишет кто-то другой?
Гоша все так же молча крутил прядь волос.
—	Отвечай: почему ничего не сделал?
—	Некогда было,— тупо повторил Гоша.
—	Что значит «некогда»? Ты аспирант. У тебя только
и дела, что заниматься.
—	Я буду, Анна Кирилловна, честное слово. Со сле¬
дующей недели начну.
—	Надо не со следующей недели, а с сегодняшнего
дня. Жду тебя в понедельник. Доказательство теоремы
исправь. Там у тебя ошибка на ошибке, я на полях отме¬
тила. Множить надо не справа, а слева. Матрицу «А»
транспонировать. Индексов не путать: первый — номер
строки, второй — столбца. Ясно?
—	Ясно, Анна Кирилловна.
Гоша ушел. Дятлова жестом указала на место рядом
с собой. Нешатов сел на неприятно нагретый стул.
—	Вы теперь своих аспирантов на «ты» называете? —
почти враждебно спросил он.
—	Нет, не всех. Это Гоша Фабрицкий, сын Александра
Марковича. Я его с пеленок знаю. И в институте у меня
83

учился. Блестящий был студент, на голову выше всех на
курсе. Когда окончил, его направили в аспирантуру. Руко¬
водить попросили меня. Я согласилась с радостью. А те¬
перь я его просто не узнаю! Совершенно одичал на лю¬
бовной почве. Двадцать пять лет балде, а уже дважды же¬
нат, один развод в прошлом, другой намечается. Променял
кукушку на ястреба. Впрочем, она на ястреба не похожа,
скорей на уховертку. Черная такая, острозубая, типичная
собственница. Заниматься перестал совсем, свои собствен¬
ные публикации и то забывает. Теряет двойки и минусы,
путает строки со столбцами, в обозначениях хаос. Про¬
шлый раз принес доказательство — какая-то непристой¬
ность, научный стриптиз. Главное, способности незауряд¬
ные, но ужасен этот перекос в сторону личной жизни...
Папа-то, Саша Фабрицкий, мы с ним давно знакомы, тоже
был бабником, но ничего похожего. И до сих пор бабник,
но легкий, летучий, не прилипающий. Бабы так и глядят
ему в рот. Он входит — охорашиваются, окрыляются, тоже
летят куда-то ему вслед. Со всеми любезничает, но семья
всегда на первом месте. На таком уровне бабничество даже
прогрессивно. А у сына каждый раз трагедия. Влюбляется,
отдает всего себя, поступает в рабство, готовит ей завтрак,
носит кофе в постель, она требует все больше, он постепенно
прозревает, разочаровывается, смотришь, и разлюбил. А на
горизонте уже другая. Самое ужасное, что страдают дети.
Все слова от него отскакивают, абсолютно упругий удар.
Когда влюблен, глохнет. Я думаю, если бы Ромео был
в аспирантуре, у него тоже не ладилось бы с диссерта¬
цией...
Нешатов слушал угрюмо. Юный Ромео в аспирантуре
ему не понравился.
—	Юрочка, знаете, почему я вас попросила остаться?
У меня к вам конструктивное предложение. Хотите воз¬
главить мою лабораторию? Я вам охотно уступлю долж¬
ность старшего научного. В роли руководителя вы будете
куда больше на месте, чем я...
—	Что вы, Анна Кирилловна! Ведь вы же доктор
наук...— усмехаясь, сказал Нешатов.
—	Доктор.., Когда это было? Диссертация моя давно
устарела, тематика отцвела... В те идиллические времена
сравнительно просто было защитить докторскую. По ны¬
нешним стандартам я бы не прошла. Тогда женщины-уче¬
ные были наперечет, особенно в технических науках, каж¬
дая защита — событие. Мне даже предлагали защищать
84

диссертацию Восьмого марта, я не согласилась, прошла в
феврале — единогласно. А если правду сказать — что я
смыслю в технике? Пустякового повреждения не могу
устранить. Вы — другое дело. Давайте-ка на мое место, а?
—	Благодарю, но отказываюсь. Руководить кем бы то
ни было я не согласен.
...Он вдруг увидел, ясно до боли, трещины на потолке,
кровавую руку...
Ну не хотите руководить, идите рядовым сотруд¬
ником.
—	Нет, и рядовым не согласен.
—	Какая-то универсальная гордость. Юра, мне очень
грустно. Жизнь нас растащила в разные стороны. Не по¬
нимаю, не чувствую вас.
—	Я сам себя не понимаю, не чувствую..,
Когда он вышел, на лестнице стояла Даная.
—	Наконец-то. А я вас жду. Наша бабка любит по¬
говорить. Можно вам задать вопрос?
—	Пожалуйста.
—	Ведь вы пришли сюда, чтобы еще раз на меня по¬
глядеть?
—	Допустим,— сказал Нешатов, которому ничего тако¬
го и в голову не приходило.
—	Значит, я вам нравлюсь?
—	Допустим и это.
—	Может быть, вы в меня влюблены?
—	Ни в коем случае.
—	Это неважно. Вы семейный?
—	Нет.
—	Это хорошо, не люблю разрушать семьи. Давайте
поедем за город. У вас машина?
—	Нет у меня машины. Не было и не будет.
—	Тем лучше. Поедем общественным транспортом.
—	А куда?
—	Там видно будет...
Там не было видно. Там было вообще почти темно. Ко¬
гда они вышли из автобуса на какой-то неизвестной ему
остановке, день уже кончился. Широкое озеро отражало
дымный закат, над которым в сиреневом небе уже проре¬
зался серпик луны, а недалеко от него сияла ровным све¬
том крупная вечерняя звезда.
«Зачем она меня сюда притащила? — думал Нешатов.—
85

И чем все это кончится? Ох, не связываться бы мне с ними,
с женщинами. Каждая по-своему Марианна. Или того
хуже, Алла...»
Вошли в лес. Под ногами шуршали опавшие листья, це¬
лые вороха листьев. Они сели на лежачий ствол дерева.
Пахло грибами.
—	Тебе не холодно? — спросила Даная.
—	Нет, ничего.
—	А меня уже пробирает.
Она спрятала руки в рукава куртки, подняла воротник.
Голова у нее была не покрыта, лицо слабо белело в темно¬
те, казалось маленьким и детским, волосы темными. Она
тихо вздохнула и поцеловала его холодными губами. Он ее
обнял, прижал к себе. Куртка была холодна и шуршала.
В сущности, все это было ненужно: Даная, куртка, холод¬
ные губы. Но какие-то волны в нем все-таки ходили.
По поверхности, не затрагивая глубины.
—	Не любишь меня? — спросила Даная.— Я так и
знала.
—	Пожалуйста, не говори,— взмолился Нешатов и за¬
крыл глаза.
В молчании и тьме волны ходили сильнее. С ним была
не полузнакомая Даная. С ним были обе сразу — Мариан¬
на и Алла, он их ненавидел, но в каком-то смысле все же
любил. Попросту говоря, они были женщины. Давно он
не держал в руках женщину.
13.	Трехмерная развертка
Ган сидел в тесноте за телефоном и казался на уди-*
вление старым. Нос висел ниже обычного, губы шевели¬
лись нехотя.
—	Нет, нет, нет,— говорил он.— Этот вопрос я не
могу решить без Фабрицкого. Да, да, да. Позвоните через
нёделю. Да, да, да. Через неделю. Всего хорошего.
Он положил трубку и отсутствующим взглядом уперся
в Нешатова.
—	Як вам, Борис Михайлович.
—	Садитесь, я вас слушаю. Только насчет бессмертия
души сегодня способствовать не могу, она и у меня самого
сегодня не очень бессмертна. Прихворнул. Да и устал.
Пора бы уж вернуться Фабрицкому.
—	Я вас долго мучить не буду. Постараюсь быть крат¬
ким. Я прочитал все ваши отчеты и окончательно убедил-
86

ся, что для такой работы я не гожусь. Мартышка и очки.
На днях я был в лаборатории Анны Кирилловны и устра¬
нил там пустяковое повреждение. Это было как глоток
свежего воздуха после парной бани. Я бы охотно пошел
на должность техника или лаборанта... Не буду же я хуже
Картузова?
—	В тысячу раз лучше. Но об этом и речи быть не
может. Отдел кадров не пропустит.
—	Ну, ладно, не настаиваю. Меня вполне устраивала
бы должность младшего научного, если бы не прилага¬
тельное «научный». Вашей науки я не понимаю и не при¬
емлю. Этот заумный язык с загогулинами...
—	Загогулин от вас никто не требует. Нам от вас нуж¬
ны инженерные идеи.
—	Кстати, о них. Некая идея, не бог весть какая, у
меня появилась. Речь идет о том эксперименте со свето¬
вым табло. Помните, вы меня туда водили? Тогда в разго¬
воре возник вопрос о трехмерной развертке, о трудности
ее создания. Так вот, несколько дней назад мне пришло
в голову возможное решение. Третья координата — цвет.
И не табло, а дисплей.
—	Поясните.
—	Очень просто. Третья координата — амплитуда
сигнала — кодируется цветом изображения. Известно, что
человеческое восприятие хорошо реагирует на цвет. Цвет¬
ные сигналы издавна применяются на практике. Я сразу
же набросал схему дисплея. Потом доработал. Вот она.
Нешатов вынул из кармана в несколько раз сложен¬
ный лист миллиметровки и развернул на столе. Ган в него
вгляделся. Сперва бегло, потом все пристальнее. Задал
несколько вопросов. Понял.
—- Юрий Иванович, вы, так сказать, гальванизируете
мой труп. Ведь я тоже когда-то был инженером. Инте¬
ресно, интересно... Только осуществимо ли?
—	Почему нет? Принципиальных трудностей не вижу.
—	В жизни властвуют как раз не принципиальные
трудности. Материальное обеспечение, оборудование, фи¬
нансирование, включение в план и тому подобное. Но идея
ваша мне понравилась. Знаете что? Посоветуемся с Маг¬
далиной Васильевной.
Зазвонил телефон. Ган взял трубку, с несвойственной
ему краткостью ответил: «Я занят. Позвоните через час».
Пошли в лабораторию. Нешатов был оживлен, почти
весел. Коленчатые трубы над головой, шедшие зачем-то
87

по всем коридорам, уже виделись привычными, как и
ящики, загромождавшие проход. Идея трехмерной развер¬
тки была, в сущности, нехитрой. Но Ган ее одобрил, зна¬
чит, не так уж она плоха. Тень прежней увлеченности
пролетела, опахнув его крыльями.
Он мысленно увидел Магду с ее угловатыми плечами
на фойе цветного дисплея, и у него как-то болезненно по¬
теплело в груди. Что за чушь? Не влюбился же я в нее!
Ну нет. С этим покончено. Да там, в сущности, и не во что
влюбляться.
В лаборатории все было как всегда. У пульта стояли
Магда с Толбиным и, похоже, ссорились.
—	Не помешаем? — спросил Ган.
—	Пожалуйста,— сухо ответила Магда. Сегодня она
была бледна, нехороша, даже волосы тусклы. «И что это
пришло мне в голову? — спросил себя Нешатов, припо¬
миная болезненное стеснение, с которым только что думал
о ней.— У нее, видно, роман с Толбиным, ну и бог с
ними».
—	Вот у Юрия Ивановича тут появилась интересная
идея,— сказал Ган.
Схему разложили, стали изучать с пристрастием. Не¬
шатов смятым голосом давал пояснения. Ему задавали
вопросы. Он отвечал, чувствуя себя человеком. Давно
забытое ощущение...
Наконец Магда сказала:
—	Тут что-то есть.
В этой скупой похвале можно было прочесть многое:
и признание, и удивление, и даже чуточку зависти..,
И даже намек на симпатию, как ни странно.
—	Идея вполне естественная,— вмешался Толбин.—
Когда я предлагал нечто подобное, меня не поддержали.
Помните, я предлагал кодировать амплитуду яркостью?
—	Идею яркости я отбросил,— сказал Нешатов.—
Цвет лучше запоминается, он выразительнее. Один из
принципов инженерной психологии.
—	Кроме того, тут идея доведена до конструкции,
почти до рабочих чертежей,— поддержала его Магда.—
А там была голая идея.
Вбежал Малых и произнес уже знакомое:
—	Что вы тут, заснули?
—	Вы посмотрите, какую схему трехмерной развертки
предложил Юрий Иванович,— сказал Ган.
Малых по уши погрузился в схему. Нешатов объяснял.
88

Малых пришел в восторг. «Вот, я же вам говорил!» —
выражало его лицо.
—	Ну, как? — спросила Магда.
—	На большой палец!
—	Так что же будем делать?
—	Погодите, товарищи,— отрезвляюще сказал Ган.—
Не так все просто. Принципиальная осуществимость и
даже изящество решения — это половина дела. Другая
половина — житейская проза: снабжение, ассигнования,
включение в план и так далее. Все зависит от позиции
Фабрицкого. Захочет — будем делать дисплей, не захо¬
чет — не будем.
В кабинетике Гана Нешатов закурил уже без разре¬
шения.
—	Поздравляю,— сказал Ган, не обращая внимания
на дым.— Посмотрим, как отнесется Фабрицкий.
—	Только и слышу: Фабрицкий, Фабрицкий. Леген¬
дарная личность. Что он за человек?
—	Коротко трудно ответить. Человек интересный,
сложный. Активный, честолюбивый, властолюбивый. При¬
рожденный администратор. Умеет привлечь людей. В ос¬
новном добрый, по может быть и безжалостным. Не всегда
до конца искренен. Пристрастен. Если любит кого-нибудь,
так любит, а невзлюбит — берегись.
—	Талантливый ученый?
—	Безусловно. Автор ряда серьезных работ, зало¬
живших основы нескольких новых направлений. И, что
самое важное для руководителя, воспринимает не только
свои идеи, но и чужие. В наше время многие слепы на
чужие идеи, он — нет. Поразительно понятлив, схватывает
все на лету. Ты только начал говорить, а он уже понял. Ру¬
ководит всеми работами отдела, и не формально, а по су¬
ществу. Придет, пошутит и вдруг подскажет что-то, до чего
человек сам бы не додумался...
—	Не хотите ли вы сказать, что он понимает все эти
отчеты, в том числе шевчуковскую жеребятину?
—	Он выработал в себе ценнейшую способность пони¬
мать в общих чертах, не вникая в частности. Между про¬
чим, это — основное отличие человека от машины. Ей,
дуре, надо все растолковать до малейшей подробности.
А человеку можно сказать: «Разберись в ситуации и по¬
ступай соответственно».
—	Видимо, в этом смысле я не лучше машины. Мне
89

надо все подробно растолковать. А вы, я вижу, поклонник
Фабрицкого.
— Отнюдь нет. Просто он для меня человек со знаком
плюс.
14.	Приехал Фабрицкий
Дверь отворилась, и он вошел — пружинистый, легкий,
летящий, с облачком темных, чуть поредевших, взвихрен¬
ных волос. Сразу же цветком шиповника зарделась Лора
(вся нестеровская меланхолия с нее соскочила). Молча
оживилась Магда. Малых просиял откровенно, Толбин
улыбнулся скромно, сдержанно. Даже на суховатом лице
Полынина изобразился намек на радость. Анна Кирил¬
ловна — та просто расцвела. «Видно, тут его любят»,— не
без досады подумал Нешатов. Он вообще был против из¬
лишней популярности.
—	Приветствую вас, друзья,— сказал Фабрицкий, от¬
крывая в яркой улыбке сплошные, спереди белые, с боков
золотые зубы.— Ну как вы тут поживаете?
—	Хорошо,— сразу ответило несколько голосов.
—	Вот видите, как хорошо без начальства.
Хор возражений. «Подхалимы»,— подумал Нешатов.
Фабрицкий обходил комнату, с каждым здороваясь за
руку, каждому говоря любезность или отпуская шутку.
«И дглм отечества нам сладок и приятен»,— сказал он,
подойдя к Малыху (тот курил). Ган посмотрел с теплой
улыбкой:
—	Совсем без вас разнуздались.
—	Обуздаем, укрепим дисциплину. А сегодня по слу¬
чаю моего приезда пусть курят. Это будет курение фими¬
ама в мою честь.
Дойдя до Нешатова, Фабрицкий окинул его быстрым
взглядом светло-коричневых глаз (беспокойные, они все
время двигались из стороны в сторону).
—	Юрий Иванович, если не ошибаюсь?
—	Не ошибаетесь,— ответил Нешатов. «Запомнил-
таки имя-отчество»,— досадливо думал он, вставая из-за
стола и здороваясь с Фабрицким за руку. Рука была смуг¬
лая, сухая, сильная в пожатии.
—	Много о вас слышал, рад познакомиться,— сказал
Фабрицкий, сияя белизной и золотом зубов.— Ну, какое
у вас впечатление от нового места работы? Уже вошли в
коллектив?
90

Нешатов молчал. За него ответил Ган:
—	Вошел и даже предложил интересную схему дис¬
плея. Это взамен светового табло.
Светло-коричневые глаза подернулись дымкой, словно
бы ускользая:
—	А я рассчитывал, что Юрий Иванович поможет
Анне Кирилловне.
—	Так получилось,— сказал Нешатов.— Мне пришло
в голову...
—	Отлично, подробности потом,— сказал Фабрицкий
и отошел, щегольским движением подтягивая брюки.
Худой, поджарый, он свободно вращался в них, словно
ввинчивался.-Светлый замшевый пиджак, девственно све¬
жая рубашка мелкого рисунка, вольно распахнутая у
смуглой шеи,— все на нем было чисто, нарядно, модно без
претензии на моду. Нешатов наблюдал его с раздраже¬
нием: «Весь напоказ, на эффект». Со слов Гана он ожидал
чего-то другого. С Анной Кирилловной Фабрицкий не про¬
сто поздоровался за руку, как со всеми, а расцеловался со
щеки на щеку:
—	Ну как, Нюша, цветем? Новый цвет волос?
—	Новый. Неудачный.
—	А по-моему, хорош. Как голос?
—	Синтетический? Все так же. Может, чуточку лучше.
—	В общем, порядок?
—	Ничего. Только вот Гоша...
—	Это разговор особый,— быстро отодвинул тему
Фабрицкий.— Вечером у нас. Мы с Галей ждем тебя ча¬
сам к восьми.
Закончив обход, Фабрицкий взял свой новенький, на¬
рядный дипломат, щелкнул золочеными замками.
—	А теперь, говоря словами Ильфа и Петрова, разда¬
ча слонов и материализация духов. Каждому привез по¬
дарочек, хоть небольшой, но от души.
Подарки и впрямь были пустяковые, но выбранные
любовно, со вкусом. Каждый со своим особым смыслом, со
своей персональной записочкой. Сотрудники, смеясь,
разглядывали подарки, читали записки.
—	Жаль, не знал, что вы уже здесь, а то и вам привез
бы гостинец.
—	Это неважно,— буркнул Нешатов.
Фабрицкий мгновенно забыл о нем и выпорхнул на се¬
редину комнаты.
—	Теперь я хочу прослушать краткий доклад о состо-
91

янии дел. Что случилось за время моего отсутствия?
Никто не заболел? Никто не ушел в декрет?
Ответил Толбин:
—	Ничего не случилось, если не считать, что Картузов
опять на принудительном лечении, Максим Петрович чи¬
тает лекции в Воронеже, а Даниил Романович закончил
наконец Дуракона и теперь делает ему жену.
—	Дуракона посмотрю. Жена — это неплохо. Где
жена, там и дети. Скоро будем демонстрировать целое
семейство. Ко мне есть вопросы?
—	У меня есть,— ответил Нешатов.— Речь идет о
моем техническом предложении...
—	Буду рад обсудить в любое время, только не сегод¬
ня. После дороги я не в форме. Завтра мне играть соревно¬
вания по теннису, подтверждать свой первый разряд.
Как-то раз после вечера с друзьями я, не выспавшись,
играл соревнования и, представьте, заснул в прыжке...
Несколько ближайших дней Нешатов искал случая по¬
говорить с Фабрицким, но тот был неуловим — какой-то ле¬
тучий голландец. То он был у директора, то беседовал с
заказчиками. Веселый, любезный, приветливый, он слов¬
но бы танцевал по делам, радуясь их многообразию. На
каждый звонок отвечал бодро, уверенно, оптимистично;
если звонила женщина — уместно ввертывал комплимент.
Поразительны были объем его внимания, четкость дело¬
вых контактов. Не было случая, чтобы он забыл свое обе¬
щание или, не дай бог, выказал раздражение. Как кино¬
актер на амплуа супермена, он всегда был мобилизован,
подвижен, весел, для каждого у него были наготове улыб¬
ка, шутка, каламбур. Тысячью перекрещивающихся нитей
он был связан с учреждениями, их директорами и замами,
их женами, их детьми. Все секретарши были для него не
просто «девушки», а Верочки, Любочки, Ниночки. И толь¬
ко fc Нешатовым деловой разговор все откладывался: было
такое впечатление, что Фабрицкий нарочно его избегает.
Нешатов постепенно раскалялся и однажды, потеряв
терпение, заявил:
—	Если вы не хотите меня выслушать, так и скажите.
Может быть, меня выслушают в другом месте...
—	Что вы, Юрий Иванович! Я выслушаю вас с огром¬
ным интересом.
Назначил день и час, отметил в своем перекидном ка¬
лендаре, точно в назначенное время вызвал Нешатова в
92

свой крохотный кабинетик и отключил телефон. Нешатов,
волнуясь, разложил схему. Фабрицкий внимательно ее
рассмотрел, задал несколько очень толковых вопросов, а
в заключение сказал:
—	Юрий Иванович, предложенное вами решение
очень остроумно, мы непременно осуществим его в свое
время. Сейчас время неподходящее. На носу конец года,
мы должны отчитываться по ряду тем, в том числе и по
теме Магдалины Васильевны. В министерстве очень за¬
интересованы в ней, мне удалось получить ряд положи¬
тельных отзывов, заручиться справками о внедрении.
Табло имеет все шансы получить медаль на ВДНХ. Пред¬
ставьте, что будет, если мы предложим новый вариант?
Полетят премии, пострадает лицо отдела. Этого вы хотите?
Думаю, что нет.
—	Одно другому не мешает.
—	Нет, мешает. Безусловно, ваш вариант имеет изве¬
стные преимущества, но это журавль в небе, а синица у
нас в руках. Я уже договорился о демонстрациях на выс¬
шем уровне. Отказываться от них мы сейчас не можем.
Что касается вашего предложения, мы о нем поговорим
в будущем году. Найдем солидного заказчика, нажмем все
нужные кнопки... А сейчас из тактических соображений
нам выгоднее это дело не форсировать. Вы меня поняли?
Нешатов кивнул. Он так и знал, что чем-нибудь таким
кончится.
—	И еще,— продолжал Фабрицкий,— я вас прошу в
интересах отдела никому не говорить о вашем, скажем,
рацпредложении. Обещаете?
Нешатов опять кивнул. Что ему оставалось? Что он
мог сделать один без людей, без материалов, без обеспече¬
ния? Прошли времена, когда Левенгук сам выделывал свои
линзы...
—	Что касается должности старшего научного,— го¬
ворил тем временем Фабрицкий,— то мне обещали ее вы¬
делить в ближайшее время.
—	Не надо,— буркнул Нешатов.— Лучше скажите,
чем мне пока заняться.
—	О, без работы вы у нас не останетесь. Я слышал,
что вы превосходно владеете английским...
—	Не превосходно. Просто владею.
—	Так вот, мы получаем из-за границы журнал
«Technical Reviews». Я-то свободно читаю по-английски,
но многие наши сотрудники — нет. Журналы здесь, у
93

меня в шкафу. Те статьи, которые нужно перевести, от¬
мечены птичкой. Берите и переводите в удобном для вас
темпе. Трудодни вам будут начисляться независимо от
выработки.— Фабрицкий засмеялся.
Нешатов взял три журнала и вышел.
—	Ну, как? — спросил Ган.— Будем делать дисплей?
Судя по выражению вашего лица — нет.
—	Не будем. Дело отложено в долгий ящик из каких-
то, как сказал Фабрицкий, тактических соображений.
—	Александр Маркович исключительно тонкий так¬
тик,— спокойно заметил Ган.— Настолько тонкий, что по¬
рой перестает быть стратегом... А это что у вас?
—	Английские журналы. Александр Маркович просил
перевести.
—	Ну, что ж. Должность толмача при дворе султана
не из самых последних.
15.	Сон и явь
С Данаей я сошелся случайно, не любя. Так и не по¬
любил.
Она подозревает, что я тайно влюблен в Магду. Это
не так. Но чем-то она меня беспокоит. Не притягивает,
скорее отталкивает. Глаза у нее такие светлые, что даже
страшно. Загар сошел, но привлекательнее она не стала.
Но вот сегодня ночью мне приснилась любовь, и, как
ни странно, она была связана с Магдой. Волна любви.
Прибой любви — через голову. Любовь, окрашивающая
весь мир. Колеблющаяся, как качание лодки. Мы с Магдой
катались в лодке, я греб, она у руля. Какой-то был торже¬
ственный, оркестровый вечер. Безумное солнце садилось,
испуская острые лучи, ножами пронзавшие облака. От
весел бежали смуглые вихорьки. Листья кувшинок пла¬
вали на воде, большие, как тарелки. А в воздухе плыла лю¬
бовь. Сон был прекрасен — олицетворение любви как
стихии, любви самой по себе, без участников. В присутст¬
вии такой любви было бы нелепо, святотатственно при¬
коснуться к Магде, обнять ее, поцеловать. Это была лю¬
бовь как таковая, как явление природы. Дождь, град, буря,
туман, закат, облака, любовь.
Днем я видел Магду в лаборатории, специально при¬
шел проверить, сличить со сном. Ничего похожего! Эта
была не та, в лодке. Сидела с паяльником, была неженст¬
венна, резка, с погасшими волосами (во сне они свети¬
лись) . Нет, эту, реальную, я не люблю.
94

Вчера опять приходила Марианна, хотела убрать ком¬
нату, уговаривала вернуться. Опять: «То было увлечение,
прости меня». Я солгал, сказал, что люблю другую. Она
плакала. В сущности, она еще красива, и, пожалуй, мож¬
но было бы вернуться, в полной уверенности, что скоро
убегу опять. Это было бы подлостью и по отношению к
ней и по отношению к сыну. И в какой-то мере даже по
отношению к Данае.
Фабрицкий — тот искренне любит всех баб, начиная
с жены и кончая вахтершей, проверяющей пропуска. Баб¬
ник-универсал. Может быть, его хронически заполняет
та неперсонифицированная любовь, которую я испытал раз
в жизни, и то во сне? Может быть, я просто ему завидую?
Нет, не в этом дело. Он меня раздражает весь, с его
пылкой любовью к жизни, к себе, к своей мужественности,
распорядительности, расторопности. Он словно не живет,
а гарцует на невидимом коне. Младший Фабрицкий, Гоша,
тоже мне неприятен. Конь есть и под ним, но помельче
и спотыкается.
В сущности, я никого не люблю, кроме, может быть,
Ольги Филипповны.
Сегодня, после работы, разговор с Данаей на лестни¬
це. Она хочет вечером прийти, но я говорю: нет, я занят.
—	Чем ты занят? Сам собой?
—	Отчасти.
—	Любишь Магду? Я видела, как ты на нее смотрел.
—	Магда? Ты все равно не поймешь. Это сон, и тот
выдуманный.
Это я сказал Данае в лестничном пролете, опершись
на перила. Я стоял пониже, она — повыше и легла на пе¬
рила грудью. Глаза постепенно наполнялись слезами, как
раковина, в которую плохо проходит вода.
—	Ладно, так и быть, приходи сегодня.
Зачем я это сказал? Я рассердился и сбежал по лест¬
нице, грохоча подметками. Сбежав, взглянул вверх. Голо¬
ва Данаи все еще виднелась в пролете.
...Целый день не мог вытряхнуть из себя сон. Вече¬
ром — явь с Данаей.
— Я знаю, ты не любишь, чтобы я говорила, всегда
просишь меня помолчать. Но я не могу молчать. Ты уж
потерпи, пока я разговариваю. Даже можешь заснуть, я
но обижусь.
95

Я тебя полюбила, как только увидела. Помнишь? В тот
день давали воблу в «Дарах». У меня были две большие
рыбины, я тебе предложила одну. И ты отказался. Чело¬
век, который отказывается от воблы? Интересно. И вот
тогда я тебя разглядела и осталась под впечатлением.
Больше всего меня поразили твои глаза — страдальческие.
И брови. Одна выше другой. Я сразу поняла: человек не¬
обыкновенный. И несчастный. Этого человека надо спа¬
сать в срочном порядке. Так, по ходу дела, я тебя и полю¬
била. И Анне Кирилловне сказала, что люблю. Мы с ней
дружим. Мировая бабка. Вся в прошлом, а понимает пси¬
хологию среднего возраста. Вообще-то я старух не люблю.
Моя любовь к тебе созрела и раскрылась, как коробоч¬
ка. Знаешь, как хлопок созревает? Коробочками. Я была
в командировке в Туркмении, а там в институте никого:
все на хлопке. Я за компанию тоже поехала. Сначала ко¬
робочка закрыта, потом легкий треск — и лопается, откры¬
вается. И из нее вата облачком.
—	Молчи. Лучше дай на себя поглядеть. Ну что ж?
Полновата, но стройна, ноги длинные. В Летнем саду тебе
бы стоять. Именно такие узкоплечие, полноногие стоят
там, прикрывая свои прелести ладонью. Стоят и молчат.
Помолчи и ты.
—	Люби меня, пожалуйста, люби. Я так устала от того,
что ты меня не любишь. Ну, солги, что тебе стоит? Ска¬
жи: «Даная, я тебя люблю». Повторяй за мной, по сло¬
гам: «Даная, я тебя люблю», Даже можешь по буквам,
как наш автомат. Не хочешь?
—	Не могу.
—	Я понимаю, почему ты не можешь. Тебя почти нет.
Ты неспособен даже продавить ямку в постели. Ты весь
какой-то отдельный: костюм — отдельно, руки — отдель¬
но, шея и уши — отдельно. А белье? Ты же его не зана¬
шиваешь. Неделю носишь рубашку, а воротничок как
сейчас из стирки. Это страшно. Ты не человек, а обозна¬
чение. И все-таки я тебя люблю. Можно, я поплачу? Сов¬
сем немного.
—	Только негромко.
16.	Философский перекур
С синтетическим голосом опять не ладилось. После оче¬
редной перестройки он стал заикаться.
—	Разбирайтесь без меня, с Игорем Константинови-
96

чем,— сказала Дятлова.— В кои веки раз явился. Сол¬
нышко красное!
Ушла сердитая. Коринец тоже был не в духе.
—	А ты с чего такой мрачный? — спросила Даная.—
Похож на пустой пиджак. Рукава висят...
—	Я похож на пустой пиджак потому, что мою дис¬
сертацию опять не приняли к защите.
—	Как не приняли? Ведь все уже было договорено!
—	А вот так. Остается гадать почему. Официально по¬
тому, что не соответствует профилю совета. Теперь с эти¬
ми узкими специальностями никак не угадаешь, под ка¬
кой номер подвести работу. А если она, как это часто бы¬
вает, на стыке многих специальностей? Вот и сиди между
многих стульев, не зная, куда примостить зад. Куда ни
обратишься — «не по профилю». Диссертация уже два года
как готова — лежит и устаревает. Идеи просачиваются на¬
ружу, того и гляди кто-нибудь перехватит. Кукуй тогда,
как Толбин.
—	А что говорит Фабрицкий? — спросила Даная.
—	Сочувствует. У него теперь другие заботы. Сынок
Гоша на выданье. Анна Кирилловна с ним возится-возит-
ся, а толку чуть. Вот когда я был аспирантом, никто со
мной не возился. Фабрицкий вообще мной не руководил.
Скажет: «Хорошо, старайтесь»—и упорхнет по своим де¬
лам. Я сам нашел тему, сам спланировал работу, подыскал
литературу...
—	А чего бы вы хотели? — с необычной для него рез¬
костью спросил Полынин.
—	Чтобы руководитель просматривал диссертацию по
мере ее написания. Помогал советом.
—	Жалкое иждивенчество! Позорный обычай тянуть
людей в науку за уши. Не всякий человек может быть пи¬
анистом, не всякий — творческим научным работником.
А того, кто может быть творческим научным работником,
незачем кормить из соски.
—	У всех есть руководители,— сказала Даная.
—	Мой научный руководитель, покойный профессор
Брагин, впервые увидел мою диссертацию уже перепле¬
тенной. Он говорил: «Знаете, как нужно брать себе аспи¬
ранта? Откинь ему волосы со лба, погляди в глаза и по¬
думай: видишь ли ты его защищающим докторскую? Если
аидишь — бери». Таким учеником руководить не надо, он
сам будет расти, как трава.
4 И, Грекова
97

—	Почему же он числился вашим научным руководи¬
телем? — спросил Коринец.
—	Он не числился, он был им. Он не проверял мою
работу, как тетрадь школьника, он учил меня за нее от¬
вечать. Он подавал мне пример во всем: в правильности
речи, в знании языков, в манерах, в научной порядочно¬
сти, в скрупулезной точности. И общались мы с ним не
только в институте, но и на теннисном корте, и в воде, на
плаву. Он учил меня ценить в жизни не только дела, но
и промежутки, интермедии между делами. Нельзя, ко¬
нечно, превращать жизнь в одни интермедии, но и их нуж¬
но делать значительными, наполнять смыслом. Может
быть, именно в пих-то, в интермедиях, и происходит са¬
мое главное: создается взгляд на мир. «Это,—говорил
он,— как во время купания: уже вышел в первый раз, еще
не вошел во второй. Лежишь, обсыхаешь. Мокрый песок
липнет к ногам, танцует муха, тысячи блесток сияют в
воде. Как будто ничего не происходит, а может быть, это
самое главное-то и есть». Почему-то тогда меня поразил
именно этот пример, с купанием. Мой учитель вообще не
знал, что такое скука. Он не скучал, даже стоя в очереди.
Даная, смеясь, заметила:
—	Видно, ему не так уж часто приходилось стоять в
очередях.
—	Ошибаетесь, времена были трудные и очереди длин¬
нее, чем сейчас. Он выносил из них множество полезных
наблюдений. Он умел делать праздники из самых буднич¬
ных дел. Недаром слово «праздник» одного корня с «пра-
адностыо». Любое дело у него было озарено сиянием празд¬
ности, в лучшем смысле слова. Удивительно, как он, за¬
нятой человек, легко расталкивал все насущные дела, если
возникал интересный разговор. Понимал, что разговор —
тоже дело. Наверстывал ночами, зачастую не спал совсем,
а утром выпьет кофе — и в полной форме. Называл себя
«кофейным пьяницей». Не мерил время, не укладывал его
в прокрустово ложе обязательных дел. Сутки у него были
раздвижные. Мог засидеться до поздней ночи в разговоре
со мной, молокососом. И какие это были разговоры — исто¬
рические! Вдруг в них высвечивалось что-то совсем не¬
ожиданное, новый угол зрения на известные вещи. Помню
его фразу: «Может быть, в нашем научном деле переку¬
ры— самое главное». Кстати, он сам не курил. Он разу¬
мел, так сказать, философские перекуры...
—	Нет, я не согласен,— сказал Коринец,— Я сторон-
98

ник учета во всем. Эффективность научной работы под¬
дается, как и все на свете, количественному учету.
Полынин улыбнулся:
—	Значит, вы думаете, что всякое «лучше — хуже»
может быть сведено к «больше — меньше»?
—	Думаю. И если мы иногда этого не умеем делать,
то временно. Еще поработаем — и научимся.
—	Блажен, кто верует, тепло ему на свете. Вы как
типичный неофит в математике...
—	Не такой уж я неофит.
—	По сравнению со мной. Со всем одушевлением нео¬
фита вы верите в универсальность количественных оценок.
Кстати, вы женаты?
—	Пока нет.
—	Жаль. Если бы вы были женаты, я бы вас спро¬
сил: поддаются ли количественному учету те йерты вашей
избранницы, которые заставили вас предпочесть имен¬
но ее?
—	Это — совсем другое. А эффективность научной ра¬
боты можно оценить количественно. Взять хотя бы индекс
цитируемости...
Полынин засмеялся:
—	Бог мой! С этим индексом носятся, как дураки с
писаной торбой. Никуда он не годен. Во-первых, количе¬
ство ссылок вовсе йе характеризует значение трудов уче¬
ного. Больше всего ссылок на учебники, а в них-то, как
правило, оригинальных идей нет. Кроме того, цитаты раз-
мпожаются почкованием, переходя из книги в книгу. Не
помню, кто из физиков сказал: «Достаточно ли эта идея
безумна, чтобы быть правильной?» И вот эту «безумную
идею», цитируя, затаскали до дыр. Фраза, конечно, эф¬
фектная, но не так уж глубока по содержанию. Вряд ли
и сам автор шибко в нее верил, вряд ли старался выду¬
мывать идеи побезумнее... «Безумные идеи» в науке не
правило, а исключение.
—	Идея нашего читающего автомата, по-моему, безум¬
на,— сказала Даная.
—	Это не безумие, а недомыслие. Но вернемся к «ин¬
дексу цитирования». Самый большой его недостаток в том,
что эта характеристика необъективна, подвижна. Пред¬
ставьте себе, что мы введем этот индекс как меру ценности
научного работника и, не дай бог, поставим от него в за¬
висимость заработную плату. Чем ответит на это научный
работник? Он скажет всем своим друзьям-приятелям:
4*
99

«А ну-ка, процитируй меня, а то у меня с индексом пло¬
ховато».
Даная засмеялась звонким своим, заразительным сме¬
хом.
—	А как же тогда установить вес ученого? — спросил
Коринец.
—	А никак. Во всяком случае, количественных мерок
тут нет. Обходимся же мы без них при оценке труда акте¬
ра? Или художника? Или руководителя? Говорим же мы
о «духе коллектива», не характеризуя его числом? Дух
коллектива — это нечто плохо определимое, легко уязви¬
мое, как экология тундры или пустыни. В пустыне вы¬
рой один куст — и образуется «язва выдувания». Так и в
хорошем коллективе: тронь его, нарушь чуть-чуть эколо¬
гию — все.
Полынин сложил щепоткой тонкие пальцы, дунул на
что-то воображаемое в них, развел пальцы — показалось,
будто это что-то развеялось в воздухе.
—- Это вы к чему? — спросила Даная.
—	Виноват. Восстановим связь. Речь шла о Фабриц-
ком. Илья сетовал на то, что им плохо руководили. А я
говорил, что аспирантом не надо руководить, пускай рас¬
тет, как трава. Растет, купаясь в наших делах, разгово¬
рах, перекурах, впитывает дух нашего коллектива, кото¬
рым, по-моему, прекрасно руководит Александр Маркович.
Он умеет работать весело, а это главное. Администратор
должен быть веселым.
—	И легкомысленным? — спросил Коринец.
—	И это не вредно. Лучше, чем слоновое тяжело-
мыслие.
—	А когда он брал в аспирантуру Феликса Толбина,
что же вы ему не посоветовали откинуть со лба волосы и
посмотреть в глаза? Толбин небось не будет расти, как
трава.
—	Его поливать надо,— согласилась Даная.— Обере¬
гать от тлей.
—	Такие люди, как Толбин, в науке необходимы,—
сказал Полынин,— идеальные исполнители. Принципиаль¬
но новых идей он не дает, но внимателен, добросовестен,
предельно точен; генератор идей обычно этими качества¬
ми не обладает. Не вина его, а беда, что он попал в аспи¬
рантуру. А с его диссертацией действительно получилась
накладка, как говорят в театре, когда у них что-нибудь
не вовремя выстреливает или неожиданно падает. Пересе-
100

чение результатов — беда нашего времени. Широта науки,
ее коллективный характер приходят в противоречие с
традиционной единоличностыо диссертаций.
—	Что же, по-вашему, они должны быть коллектив¬
ными? — спросил Коринец.
—	По-моему, вообще весь институт диссертаций без¬
надежно устарел. Ученые степени надо присваивать не по
диссертациям, а по совокупности трудов. Об этом уже дав¬
но говорят, но все без толку. А главное, пе надо связывать
оплату труда с ученой степенью. Пусть она будет чем-то
вроде ордена: материальных преимуществ не дает, а иметь
почетно. А то у нас многие идут в науку не потому, что
чувствуют к ней интерес и способности, а из материальных
соображений. А это для науки гибель. Она страдает от
множества лишних людей. Мало того что они занимают
чужие места, они еще плодят продукцию, мутный поток
псевдонаучных изделий. Они дорабатывают, доводят до
тонкостей чужие хорошие идеи. Хорошая идея — нечто
вроде порхающей бабочки. Стоит ее тронуть, начать дора¬
батывать — всё кончено, идея уже не жива. Нельзя стро¬
ить науку на «доделывании». Так же, как и искусство.
Много ли мы выиграли бы, если бы дописывали, скажем,
«Мертвые души»? Эпигонство в искусстве осуждается, в
пауке, наоборот, поощряется. Добрая половина появляю¬
щихся якобы новых научных работ — типичное эпигон¬
ство.
—	Значит, наш читающий автомат не надо дорабаты¬
вать? — обрадовалась Даная.
—	Техника — совсем другое дело. Хорошую техниче¬
скую идею именно надо доделывать до конца, оттачивать,
обсасывать. В науке часто постановка задачи важнее, чем
ос решение. В технике — никогда. Тут важна не поэзия,
а проза, черновой труд, терпение. Если бы от меня зави¬
село, я бы ввел специальные степени за достижения в об¬
ласти техники. Надо всемерно поднимать престиж техни¬
ки как таковой. А у нас что получается? Прекрасный ин¬
женер, талантливый изобретатель тратит годы на то, чтобы
написать о своем изобретении никому не нужную диссер¬
тацию, притянуть к нему за уши математический аппа¬
рат. Что здесь первично, а что вторично? Иногда действи¬
тельно первична наука, а на ее базе создается техника. Но
как часто, наоборот, сначала создается вещь, матери¬
альный предмет, и только потом под него подгоняется тео¬
рия! Наука тут выступает в позорной роли клоуна, бегу-
101

щего сзади с криками: «Куда же вы? А я? Меня подожди¬
те!»— и которого в конце концов закатывают в ковер...
Так бы я закатал в ковер ненужные математические по¬
брякушки.
—	Про меня говорят, что я нигилист,— сказал Кори-
нец,— но настоящий нигилист — это вы, Игорь Константи¬
нович. Сначала вы расфукали институт научных степеней,
потом закатали в ковер математику...
—	Я за математику там, где она действительно нуж¬
на, и против нее там, где она засоряет мозги, угнетает
мысль. В свое время изобретение математической симво¬
лики было огромным шагом вперед. В наше время она
нередко употребляется для того, чтобы маскировать от¬
сутствие мысли. Математика не только бесполезна, она
вредна, если применяется к явлениям, не осмысленным
на качественном, доматематическом уровне. Правильно
сказано: «Вначале было Слово». Начинать надо со Слова
и только потом, если нужно, переходить к формулам.
—	А не пора ли нам закончить философский перекур
и перейти к делу? — спросил Коринец.— Анна Кириллов¬
на просила срочно привести в порядок нашего говорящего
болвана. Речь у него нарушена, вас тут не было, я, как
вы знаете, не в ладах с техникой, а Картузов...
—	Интеллигентный человек может и должен при на¬
добности уметь работать руками, причем не хуже Карту-
зова, а лучше. На то он и интеллигент. Презрение к руч¬
ному труду — самая холуйская черта, ее надо в себе из¬
живать, а не хвастаться: я, мол, не в ладах с техникой!
Если не в ладах — научись! Кстати, работать руками очень
приятно. Ни одна моя научная работа не доставляла мне
столько удовольствия, как хорошая вещь, сделанная мои¬
ми руками... Давайте сюда тестер, займемся. Я уже тут,
пока трепался, подсообразил, в чем дело.
—	Игорь Константинович, можно вас на два слова? —
спросила Даная.
—	С удовольствием.
Они отошли в сторону.
—	Говорят, у вас Марья Васильевна ощенилась.
—	Не ощенилась, а окотилась.
—	Все равно. У меня сейчас такой период в жизни,
что мне остро необходим котенок.
—	Как удачно! Вы меня очень обяжете. Вы не пред-
102

ставляете себе, как трудно бывает раздать котят в хоро¬
шие руки.
—	Вы уверены, что мои руки хорошие?
—	Не сомневаюсь.
—	Значит, договорились. Сегодня вечером приду. Да¬
вайте адрес.
17.	Чёртушка
Полынин жил одиноко и чисто в однокомнатной квар¬
тире второго этажа. Судьбу с ним делила Марья Василь¬
евна — огромная кошка светло-серой масти с загадочными
глазами. Они были на «вы». «Марья Васильевна, пойдите
сюда». «Мя!» — отвечала она коротко, подходила и тер¬
лась изогнутой спиной о ногу хозяина, без подхалимства,
но с уважением.
Полынин взял Марью Васильевну еще Марусей — не¬
большим игривым котенком, она росла-росла и выросла
в нечто огромное. «Не кошка — лев!» — говорили о ней во
дворе.
Под стать росту был и ее темперамент. В любовный
экстаз Марья Васильевна впадала чаще и мощнее, чем
другие кошки. В эти периоды ее «мя» звучало как «ма»,
на басовой, хриплой ноте. Хозяин, опасаясь последствий,
старался не пускать ее во двор, но она уходила сама, пры¬
гала с балкона, «падала в любовь», как называл эту акцию
Игорь Константинович, буквально переводя английское
выражение «to fall in love». Успехом она пользовалась не¬
обычайным. Все коты двора собирались возле «упавшей в
любовь» Марьи Васильевны, становились в круг и гнусно
орали. По какому признаку выбирала она супруга — не¬
известно, но выбирала и, надавав ему пощечин, уводила
с собой. После медового месяца, продолжавшегося не¬
сколько дней, возвращалась умиротворенная и преданно
терлась похудевшим боком о ногу Полынина. «Каково по¬
гуляли, Марья Васильевна?»—спрашивал он, и она от¬
вечала кошачьим «хорошо».
В положенный срок рождались котята, и Марья Ва¬
сильевна переходила на амплуа кормящей матери. Тут
возникала для Полынина серьезная проблема — раздать
котят, или, как он выражался, «трудоустроить». Извест¬
ный своим искусством уговаривать (самые придирчивые
ивказчики принимали работу, если на них выпускали По-
лыпииа), он и тут был на высоте: находил кандидатов
103

в кошковладельцы и каждого умел убедить, что именно
этот котенок ему или ей насущно нужен.
Сейчас Марья Васильевна была как раз в роли кормя¬
щей матери, полна и роскошна. Из четырех ее котят трое
были классической тигрово-серо-бурой масти, а один уро¬
дился черным. Этот черненький был слабее и меньше дру¬
гих, ходил как-то боком, на расползающихся ногах и силь¬
но был обижаем своими более крупными братьями (или
сестрами, ибо пол котят был пока неизвестен). Трое серых
отталкивали черного от материнской груди; он, и без того
слабый, оставался голодным.
Вернувшись с работы, Полынин увидел знакомую кар¬
тину: трое серых сосали дремавшую Марью Васильевну,
а обездоленный черный сидел поодаль и от нечего делать
лизал себе грудь острым розовым язычком.
— Марья Васильевна, что ж это вы? Троих кормите,
а четвертого — нет? Не дело! — Марья Васильевна подня¬
ла широкую зеленоглазую голову и сказала «мя!».—При¬
дется вас потревожить.
Полынин отнял от ее груди троих агрессоров, посадил
их в авоську и повесил на ручку двери. Вместо них он
положил черненького, который с жадностью начал сосать.
Трое в авоське попискивали, попирая друг друга, мать бес¬
покоилась, колотя хвостом по подстилке, а Полынин ее
уговаривал: «Лежите, лежите!» Когда черненький наелся,
Полынин вернул остальных в исходное положение. На
этот раз драки не было, все мирно заснули.
Полынин пошел на кухню, разогрел обед и скромно
поел. Свое холостяцкое хозяйство он вел сам, не прибегая
ни к чьим услугам. Все было под рукой, разумно механи¬
зировано, ряд приспособлений изобретен и изготовлен им
самим; уборка и готовка отнимали минимум времени. По¬
обедав, убрав посуду и сварив рыбу для Марьи Васильев¬
ны,’ он выкурил сигарету и с удовольствйем отметил, что
вечер еще весь впереди и можно будет докончить статью.
Он посмотрел программу радиопередач: концерт из
произведений Рахманинова,— включил радио и сел зани¬
маться. На столе и вокруг стола и во всей комнате — всю¬
ду был у него аскетический порядок: все необходимое, ни¬
чего лишнего. Музыка не мешала ему работать, а помога¬
ла, придавая мыслям четкий ритм. Так было и на этот
раз, пока звучный женский голос не объявил: «Четвертый
концерт для фортепьяно с оркестром...»
Дурак, как он мог забыть об этом концерте? Редко ис-
104

иолняемое произведение? А все-таки надо было поосте¬
речься. На своем проигрывателе он никогда этого кон¬
церта не ставил, суеверно засунул пластинку подальше.
Выключить? Поздно. Музыка уже началась. Он поддался
ей, оперся подбородком на руку, заслушался...
Концерт был написан композитором уже в эмиграции,
на чужбине. Видно, оттуда эта глубокая, грозная печаль.
Слушая, Полынин мысленно видел одинокого человека на
углу какой-то «авеню» и какой-то «стрит», а кругом чер¬
ный, глухой, чужой город. Человек-крошка стоит у подно¬
жия небоскреба. Дремучий город издает хриплый, роко¬
чущий гул. И на фоне гула — трагически-бедная, повторя¬
ющаяся мелодия из девяти нот. Песнь отчаяния.
...Этот концерт я слушал когда-то вместе с Надеждой.
Зал филармонии — белые колонны, красный бархат дива¬
нов. Толпа молодежи на хорах. Медь и дерево духовых
инструментов, смычки струнных, напряженно выдвигаю¬
щиеся, тянущиеся вверх. За роялем пианист во фраке—чер¬
ный, согбенный кузнечик. И — грозная, страшная музы¬
ка: Четвертый концерт.
У меня на коленях — зажатая в моей маленькая, влаж¬
ная рука Надежды, вздрагивающая в такт настойчивым
девяти нотам. Желтые волосы, синее платье. Рожь и ва¬
сильки. Все это я погубил.
Кончился концерт. Черный кузнечик раскланялся,
вскидывая фалды фрака. Разве можно после такого кла¬
няться?
Ночь с Надеждой. Ее густоволосая голова на моем пле¬
че. Слезы. Плечо было все мокрое. Если бы сейчас Надеж¬
да была жива, она была бы стара. Почти стара, как и я.
Был бы сын от Надежды. Костя, Константин Игоре¬
вич. Где-то он сейчас существует, по Метерлинку,— в цар¬
стве иеродившихся душ.
Что я, собственно, тогда сделал? Не солгал. Иногда не
солгать — преступление. Надо было солгать, сказать
«люблю».
Любил ли я когда-нибудь по-настоящему? Сомневаюсь.
Ее больше других, но тоже не все время. Моментами,
вспышками любил. Когда вспышка кончалась, хотелось
сесть за письменный стол. Ошибка женщин в том, что они
хотят вечно длящейся вспышки.
...Разговор той ночью. Она еще колебалась: делать или
105

нет? В те времена аборты были запрещены. Боялась уго¬
ловной ответственности, а вышло другое — смерть. Те де¬
вять нот были предупреждением, но я не внял, не понял.
Утром она уходила. Все зависело от меня: солгу или
нет? Не солгал, не мог. Поцеловал ее на прощание. По¬
целуй Иуды. Потом, в больнице, врач: «Кто вы ей?» —
«Никто, просто знакомый». Я был ей никто. Но она меня
забрала, на всю жизнь. Так и не женился. Правильно сде¬
лал. Писал, забывшись: «Надежда Полынина»... Если бы...
Раздался внезапный, убийственно резкий звонок в
дверь. Кто это? Полынин выключил радио, пошел отво¬
рять. На лестничной площадке в полутьме стояла Надеж¬
да. Он испугался, стал пятиться к двери.
Это не Надежда была, а Даная. Он это понял, когда
она рассмеялась.
—	Игорь Константинович, вы забыли? Я за котенком.
—	И правда, забыл. Прошу прощения. Рассеянность
ученого. Но я вам рад. Заходите.
Он снял с нее пальто. Она расчесала волосы перед
зеркалом. Ржаной сноп. Он понял, почему принял ее за
Надежду. Та же форма головы, тот же цвет. Только у Да¬
наи волосы крашеные, с чернотой у пробора. У Надежды
желтизна была своя...
Она вошла. «А у вас приятно». Села на единственную
тахту — узкое, жесткое ложе Полынина, поболтала но¬
гами.
—	Где котенок?
Котята спали у большого пушистого брюха Марьи Ва¬
сильевны. Даная сразу выбрала одного:
—	Этого возьму, черненького.
—	Пожалуйста, только должен предупредить: он из
всего выводка самый слабый.
—	Это хорошо. Я люблю слабых, судьбой обиженных.
Извлекли из клубка котят черного, подняли в воздух.
Он раскрыл голубые глазки, слабо пискнул. Тоненькие,
почти невидимые коготки скребли воздух.
—	Какой обаятельный! — сказала Даная.— Он кот
или кошка?
—	Понятия не имею.
—	Все равно беру. Назову Чёртушкой. Годится в лю¬
бом случае.
—	Что ж, имя хорошее.
Чертушка, немного повозившись, свернулся на теплых
106

коленях Данаи и задремал. Она осторожно поглаживала
его: до чего же худ! Одни косточки! Полынин присталь¬
но ее разглядывал. Не померещилось ли ему сходство с
Надеждой? Нет, безусловно, что-то общее есть. Прибой
волос. Сердцевидный овал лица. Глубокая впадинка от
носа к верхней губе. Как он этого раньше не замечал,
видя Данаю почти ежедневно?
—	Что вы меня так разглядываете? — спросила она,—
Может быть, вы в меня влюблены?
Сходство с Надеждой, мигнув, исчезло.
—	К сожалению, нет,— ответил Полынин.
—	А что? В меня можно влюбиться. Я красивая.
—	Это не причина.
—	Плохо вы меня принимаете. Я же ваша гостья. Го¬
стей полагается угощать.
—	У меня мало что есть. Чаю с печеньем хотите?
—	Хочу. Главное, чтобы от души.
Полынин пошел на кухню ставить чайник. Даная,
оставшись одна, оглядывала комнату. «Приятно»,— сказа¬
ла она, войдя. Нет, не приятно. Чисто, пусто. Ни пылинки.
Без пыли какой-то нежилой вид. На стенах — ни картин,
пи фотографий. На угловой полке — одна деревянная
скульптура, нечто вроде человека, с усилием рождающе¬
гося из дерева...
Чертушка потянулся, расправил игольчатые коготки и
замурлыкал? От его тельца шло явственное дрожание, пе¬
редававшееся вверх по руке. Существо слабое, хрупкое,
недолговечное...
Вошел Полынин.
—	Игорь Константинович, а ведь все кошки вашего
года рождения уже умерли. И все собаки. И все лошади.
Вам это не страшно?
—	Нисколько.
—	А мне страшно. Я люблю жизнь и не хочу умирать.
Может быть, потому, что я ничего в своей жизни не сде¬
лала. Если умру, окажется, что жила зря. Вот вы в своей
жизни много сделали. Поэтому вам и не страшно.
—	Ничего я не сделал. Утону, как камень, упавший
в воду. Пока живу, от меня идут круги...
—	Хотела бы я, чтобы от меня шли такие круги!
Чертушку сняли с колен и положили к другим, у пу¬
шистого бока Марьи Васильевны.
Чай у Полынина был крепкий, золотой, свежезава-
рснпый.
107

—	Со слоном? — спросила Даная.
—	Со слоном. Индийский.
—	Это я люблю. Между прочим, слоны вашего возра¬
ста, возможно, еще живут.
—	Спасибо. Берите печенье.
—	Оригинально. Обычно, когда ждут гостей, покупают
торт, а у вас — сухое печенье.
—	Виноват, я вас не ждал. А если бы и ждал, ника¬
кого торта не купил бы. Эти жирные символы праздника
я терпеть не могу. Это наш, русский обычай, причем по¬
явившийся за последние годы. За границей этого нет. Там
угощают куда более скромно, по нашим масштабам —
бедно.
—	А я люблю торты. Не есть, а смотреть. Есть мне
нельзя из-за фигуры. Мы, полные женщины, лишены ра¬
достей жизни. А смотреть люблю. Что-то торжественное.
Особенно когда рожденье, свечи по числу лет, огоньки
дрожат, подмигивают... Знаете, один мой знакомый маль¬
чик, лет шести, глядя на такой торт, сочинил стихи. На¬
зываются: «Чашки чая». Я их запомнила, прочесть?
Полынин кивнул.
— Передо мною торт стоит.
В торту свеча горит.
Один годик мне исполнялся,
Когда горела одна свеча.
Когда горела одна свеча—
Рождался я.
Балалаечка моя!
Не наигрался я!
В глазах Данаи появились слезы.
—	Вы плачете? Дать валерьянки?
—	Не надо. У меня вообще слезы близко. Выступят
и уйдут внутрь. Это ненадолго, из-за стихов. Такая в них
грусть: «Не наигрался я!» Вот и я не наигралась на своей
балалаечке... Потому и боюсь смерти. Но не всегда. Ино¬
гда я ее призываю, чтобы не проходить позора старения.
—	Слово «старение» применительно к вам не звучит.
—	Приятно слышать. С этой точки зрения полезно об¬
щаться с людьми не своего возраста, а старше. Давайте
не будем о смерти, о кошках, слонах, лошадях. Лучше
посплетничаем. Обожаю сплетничать! А вы?
—	До сих пор не замечал в себе этой черты.
—	Бросьте. Конечно, любите, как и все, по не хотите
108

признаться. Полагается думать, что сплетни — это плохо.
Наоборот! Когда мы говорим о людях, они оживают. Ка¬
жется, в спектакле «Синяя птица» проводится идея, что
мертвые оживают, когда мы о них говорим.
—	То мертвые.
Полынину вдруг пришла в голову шальная мысль рас¬
сказать о Надежде, но он сразу же ее отбросил.
—	Мертвые оживают,— задумчиво сказала Даная,— а
живые становятся живее, когда мы о них говорим.
—	Новая точка зрения,—усмехнулся Полынип,— но
на сегодняшний вечер я готов ее принять. О ком вы хоти¬
те говорить?
—	О разных людях. В частности, о Нешатове. Какого
вы мнения о нем?
—	Трудно сказать. Человек для нас новый, я его еще
до конца не понял. По-видимому, дельный инженер. Спо¬
собностей к теоретической работе пока не видно. Усид¬
чивость незаурядная.
—	Я не о деловых качествах, а о личных. Что он за
человек?
—	Сложный. Замкнутый. Обидчивый. Чем-то и кем-
то обделенный.
—	Вроде вашего, теперь моего, Чертушки. Как, по-
вашему, он честный человек?
—	Я любого человека считаю честным, пока он мне
не доказал противного.
—	Правда, что он сидел в тюрьме? А потом долго был
в психиатричке?
—	Первый раз слышу. А откуда у вас такая инфор¬
мация?
—	От Феликса Толбина.
—	Вероятно, правда. Он обычно сообщает достоверные
факты.
—	Кстати, какого вы мнения о Феликсе? Давайте уж
и его оживим.
—	Феликса я знаю лучше. В целом я о нем высокого
мнения. Исполнителен, вежлив, точен. Правильная речь,
и наше время это редко встречается, особенно среди моло¬
дежи.
—	А как, по-вашему, Феликс красив?
—	Ну и вопрос! Об этом вам судить, вы женщина.
—	Как женщина я на него не резонирую. Не мой диа¬
пазон волн. Объективно красив, но это красота не нашего
времени. Щеки розовые, зубы белые-белые, волосы русые-
109

русые. Как будто его старинный художник писал за день¬
ги, желая польстить.
—	Это вы верно подметили.
—	А что? Я не такая глупая, как кажусь.
—	Вы мне никогда не казались глупой.
—	Просто вы меня не замечали. Теперь я у вас отме¬
тилась. Ладно, хватит оживлять Феликса. Пойдем даль¬
ше. Илья Коринец?
—	Полная противоположность. Феликс гладок, обхо¬
дителен. Илья угловат, строптив, весь в колючках. Челове¬
ческий кактус.
—	А за что он не любит Фабрицкого?
—	Ему кажется, что Фабрицкий недостаточно занят
его судьбой. И зря: Фабрицкий занят его судьбой ровно
настолько, насколько нужно. Может быть, есть элемент
вависти: Илья считает себя неудачником, а Фабрицкий —
олицетворение удачи.
—	А вы знаете, что Илья безнадежно влюблен в дочку
Фабрицкого, Машу? Вчера он узнал, что Маша выходит
замуж. Немудрено, что он психует. Может быть, его раз¬
дражение против Фабрицкого с этим связано.
—	Возможно. Я не знал, а то не был бы так бестактен.
А что за девушка Маша?
—	Вы, оказывается, способны на человеческие вопро¬
сы. Маша — прелесть. Александр Маркович в девичьем ва¬
рианте. Очень спортивная, как и вся семья. Все четве¬
ро — теннисисты. И он, и Галина Львовна, и Гоша, и
Маша. Высокой прыгучести. Я их видела на теннисном
корте. Четыре крылатых Пегаса.
—- Оригинальное сравнение.
—	Это не мое. Так зовут машину Фабрицкого: «Кры¬
латый Пегас». Красиво?
—	Несколько избыточно. Пегас крылат по опреде¬
лению.
—	Это какой-то греческий бог?
—	Не бог, а конь. Крылатый конь, на котором в при¬
ступе вдохновения ездили поэты. Что вас так насмешило?
—	Представила себе нашего Шевчука верхом на Пе¬
гасе. Пузом вперед, ноги в стороны... Он недавно мне по¬
дарил свои стихи. Размножены на ротапринте. По-моему,
ничего. Вам не предлагал?
—	Пока нет. Бог миловал.
—	Это он вас боится. А всем другим свои стихи навя¬
зывает. Уже никто не берет под разными предлогами, а я
110

взяла. Растрогался, руку поцеловал. Глаза такие груст¬
ные... Жалко его. Почему он такой... мученик самого себя?
—	Судьба незаурядной личности. У него тяга к уни¬
версализму приняла отчасти карикатурные формы. Сама
по себе эта тяга прогрессивна... Впрочем, нечто подобное
я уже говорил, и не при вас ли? Прошу прощения. Ста¬
рый Мазай разболтался в сарае.
—	Игорь Константинович, не обижайтесь, но я ваши
разговоры на умные темы не очень люблю. Вы гораздо
лучше дома, с котятами, с Марьей Васильевной. В вас на¬
чинает просвечивать что-то человеческое.
—	Польщен. Чем бы мне вас развлечь* если не разго¬
ворами? Музыку любите?
—	Обожаю.
—	Хотите, угощу вас синтетической музыкой?
—	А что это такое?
—	Музыка, сочиненная вычислительной машиной. Это
мое увлечение, как теперь говорят, хобби. Терпеть не могу
этого слова. Если уж на то пошло, то работа — мое хобби.
—	А как же она ее сочиняет?
—	По моей программе. Дело это не новое, опыты уже
были, новое в моей программе то, что машине можно за¬
дать любой стиль. Например, русской народной музыки
или же церковных песнопений. А можно приказать ей со¬
чинять в манере любого композитора: Чайковского, Ваг¬
нера, Моцарта. Хотите, поставлю вам одну и ту же мело¬
дию, обработанную в разных стилях? Мелодия самая про¬
стая, всем известная с детства: «Чижик-пыжик, где ты
был?»
Полынин включил магнитофон. Зазвучала музыка.
Марья Васильевна тревожно завозилась, несколько раз
ударила хвостом по подстилке.
—	На кого из композиторов это похоже? — спросил
Полынин.
—	На Пахмутову? — неуверенно сказала Даная.
—	Почти. Я пытался здесь подражать стилю Бетхове¬
на, видимо не очень удачно. Хотите еще одну?
—	Давайте. Только я ничего не понимаю в стилях.
Опять музыка. При первых же звуках Марья Василь¬
евна насторожилась, подняла шерсть дыбом и закричала
дурным голосом. Котята проснулись и запищали.
—	Пожалейте кормящую мать,— сказала Даная.—
Это под кого было?
—	Под Баха. Талантливая кошка, тонко разбирается
111

в музыке. Ставишь ей Чайковского — лежит спокойно,
Бетховена — начинает бить хвостом, Баха — лезет на
стенку. Она у меня индикатор правильности программы.
Хотите отце один образец: стиль Шостаковича? У Марьи
Васильевны он почти на уровне Баха.
—	Нет, спасибо,— испугалась Даная,— знаете, я ведь
соврала, что обожаю музыку. Люблю только песни. От
классической у меня тоска.
—	Что ж, дело вкуса. Чем бы вас еще развлечь? По¬
казать старинные книги? У меня неплохая коллекция.
—	Нет уж, пойду,— вздохнула Даная.— Погостила, и
хватит. Дайте мне моего Чертушку.
Она одевалась перед зеркалом, Полынин стоял рядом,
держа корзинку, перевязанную платком, в которой возил¬
ся и попискивал Чертушка. Даная запахнула пальто, по¬
правила волосы, брови и вдруг сказала:
—	Знаете, я очень одинока. А вы?
—	Уже привык.
—	Может быть, вы все-таки могли бы в меня влю¬
биться?
—	Исключено. Я, знаете, туп на любовь.
—	Это я сдуру сказала. Считайте вопрос снятым. И во¬
обще, я люблю одного человека, но без взаимности. Ска¬
зать кого?
—	Не надо.
—	Ну, давайте корзинку. Спасибо за все. За чай, за
котенка, за музыку. Будьте здоровы!
—	Я провожу вас.
—	Не надо. Ушла.
18.	Разговор в лаборатории
—	Магдалина...
—	Что?
—	Ничего. Просто мне нравится звук твоего имени.
—	А мне не нравится. Родители, не подумав, назвали
какой-то библейской грешницей.
—	Не библейской, а евангельской.
—	Все равно. До грешницы я не дотягиваю.
—	И все-таки: Магдалина, Магдалина... Знаешь, на
кого ты похожа с этой прической? На юношу с какого-то
портрета эпохи Возрождения или средних веков. Юношу
в черном бархатном колете...
—	Ростом мала.
112

—	Это для нашего времени ты мала ростом. С тех пор
человечество выросло. Знаешь, какие были тогдашние бо¬
гатыри? По нашим стандартам — мелкота. Вес мухи. Я не¬
давно в музее примерял мысленно рыцарские доспехи —
латы, кольчугу, панцирь. Смешно: на половину меня не
хватило бы. Так что когда мы читаем: «Богатыри в сталь¬
ных доспехах...»
—	Стальные души у них были. А где ваши стальные
души, сегодняшние мужчины?
—	Мы уступили их вам, женщинам.
—	И напрасно. Сохранили бы свое при себе.
—	Вы же не сохранили женственность.
—	Некоторые сохранили. Я — нет.
—	И все-таки: Магдалина, Магдалина... Не имя, а му¬
зыка. Магдалина, я тебя люблю. Известно тебе это?
—	Допускаю. Не уверена.
—	И ты это говоришь после... после того?
—	Я уже говорила тебе: «то» было ошибкой. Осторож¬
нее, у меня паяльник.
—	Не буду. Но почему ошибкой?
—	В таких вещах нет логики, нет «почему». Что-то та¬
кое не загорелось. Если тебе надо кого-то винить, то вини
меня.
—	Я хотел бы все-таки знать: чем я тебе не угодил?
Чем я хуже других? Хотя это глупый вопрос. Давно знаю,
что хуже. Во всем, всегда.
—	Не кричи. Ничем ты не хуже других. Между про¬
чим, «других» я не люблю тоже.
—	Хорошее утешение. Их много было?
—	О нет.
—	Кто же именно? Не Фабрицкий ли?
—	Таких вопросов ты мне задавать не вправе.
—	Не буду. Прости, не сердись.
—	Я уже простила.
—	Люблю твой гнев: вспыхивает и тут же гаснет.
—	Люби мой гнев, это можно.
—	Если бы я был художником, я бы написал твой пор¬
трет: «Девушка с паяльником». Знаешь, сейчас луч солнца
сзади упал на твое ухо, оно засветилось розовым, и я впер¬
вые понял выражение «ушная раковина».
—	Обыкновенное ухо.
—	Меня не покидает мысль, что если бы я был канди¬
датом, ты бы иначе ко мне относилась.
113

—	Глупо до предела. Какое это имеет отношение к
ученой степени?
—	Тебе хорошо, ты уже защитилась.
—	Защитишься и ты, если для тебя это так важно,
Работать ты умеешь. Если надо, я охотно тебе помогу,
—	Не надо. Женщина в стальных доспехах,
19.	Овощная база
—	Вы знаете,—сказал Фабрицкий,—что нам сегодня
предстоит. Обсуждать вопрос не будем, теорию я и без
вас знаю. Перед нами конкретная ситуация: предложено
проработать день на овощебазе. И мы выходим. Вопросы
есть?
—	Все ли выходим, и если нет, то почему? — спросил
Коринец.
—	Отвечаю: Максим Петрович в командировке.
—	Как всегда,— подсказал Коринец.
—	Как почти всегда. Анну Кирилловну как женщину,
скажем деликатно, не самого юного возраста я освободил
своей властью.
—	А Шевчук почему не явился? — спросила Даная,
—	Он у нас на полставки.
—	Ну и проработал бы полдня. Без него скучно.
В этот самый момент явился Шевчук. Маслянистый,
сияющий, с сигаретой на нижней губе. Все засмеялись.
—	В чем дело? Я опоздал?
—	Мы как раз обсуждали вопрос, почему вы не при¬
нимаете участия в нашем культпоходе,— ответил Фабриц¬
кий.— Некоторые дамы выражали сожаление.
—	А я, как видите, явился. И полный трудового энту¬
зиазма. Хочу воспеть поход на базу в стихах. Уже при¬
думал первые строки: «Без этой базы я б загнуться рад,
обрыдло было прозябать без базы...»
—	Не надо! — застонали кругом.
—	Нет, вы вслушайтесь, какие аллитерации: «Прозя¬
бать без базы»! Инструментовка на «б» и на «з»!
—	Обойдемся без инструментовки,— решительно ска¬
зал Фабрицкий.
—	А знаете, тут что-то есть,— вмешался Полынин.—
Этот метаславянский язык: «обрыдло было». Продолжай¬
те, Даниил Романович.
—	Пока есть только четвертая строка: «Как мильонер,
перебирать алмазы». Немного подумаю, сочиню и третью,..
114

—	Думать не надо, вот она: «Бегу бегом, не требуя
наград». Отшлифуйте и вставьте.
—	«Бегу бегом, не требуя наград, как мильонер, пе¬
ребирать алмазы...» — задумчиво повторил Шевчук.— Нет,
не то. Вы не уловили духа торжественной медитативности
произведения...
Со всех сторон посыпались варианты третьей строки.
Шевчук отверг все: «Нет, товарищи, оставьте меня наеди¬
не с моей музой».
—- Ну, ладно,— прервал стихотворчество Фабриц-
кий,—перейдем от художественной части к деловой.
Объявляю поход открытым.
Двинулись. Впереди оперным шагом шел Фабрицкий
в лыжном костюме и вязаной шапочке. Обтянутые икры
играли, красный детский помпон болтался на шнурке с
боку на бок. Рядом с Фабрицким под пару ему шагала
Лора в ярком свитере, в дорогих джинсах. Ее светлые во¬
лосы стелились по ветру. По сравнению с этой нарядной
парой все остальные выглядели люмпен-пролетариями:
старые брюки, куртки, раздрызганные сапоги. Малых вел
за руки двух своих близнецов, Рому и Диму. Мальчики
катились, как послушные шарики.
На овощебазе пришедших встретила суровая толстая
женщина в ватном комбинезоне. Она пересчитала рабочую
силу. Дойдя до Малыха с близнецами, спросила:
—	А эту мелкоту чего привели?
—	Могу уйти,— сердито ответил Малых.— Детский
сад на карантине, мать больна, я — кормящий отец. Про¬
тестуете — уйду.
—	Да ладно уж, пускай будут, только без хулиганства.
Испуганные мальчики сопели носами. Они были в точ¬
ности одинаковые: черноглазые, крепенькие, мохнатень¬
кие.
Женщина распоряжалась:
—	Этих на лук, тех на морковку, а этого, потяжелыпе,
капусту топтать,— указала она на Шевчука.— Сапоги вы¬
дам под залог паспорта.
—	Паспорта с собой нет. Членский билет Дома уче¬
ных годится?
—	С фотом? Давай сюда.
Женщина взяла билет, удалилась в кулуары и вынесла
огромные, крепко пахнущие резиновые сапоги.
—	По полу не топай, только по капусте. Понятно?
Остальных — лук, морковку перебирать, гнилье сюда, в
115

бочку. Сидеть на ящиках, только аккуратно, они у нас
квелые.
Лора опасливо оглядела ящик, вынула газету, разо¬
стлала. Женщина на нее накинулась:
—	Разоделась, как на бал. Тоже мне работники! Сра¬
зу видно — НИИ. Прошлый раз тоже с ниёв приходили, не
столько наработали, сколько по карманам рассовали...
—	Потрудитесь вести себя прилично! — сверкнул гла¬
зами Фабрицкий.— Как ваша фамилия?
Она не испугалась:
—	Шевчук — мое фамилие.
Взрыв хохота, которого не могла понять распоряди¬
тельница, ее ошеломил. Она только водила глазами. Да¬
ниил Романович милостиво улыбался. Кое-как распреде¬
лив рабочую силу по участкам и отдав распоряжения,
женщина удалилась, захватив с собой однофамильца,
Фабрицкий открыл «дипломат» и раздал каждому но паре
резиновых перчаток:
—	Частная собственность на средства производства.
Поскольку база ими не обеспечивает, взял эту функцию на
себя. За прокат — десять копеек с пары. Кому дорого,
могу уступить.
Сотрудники, смеясь, натянули перчатки, сели па ящи¬
ки, взялись за работу. Рома и Дима, сидя на одном ящике,
молча и напряженно толкались спинами.
—	Какие воспитанные мальчики! — восхитилась Да¬
ная.— Их не слышно и не видно.
—	Услышите и увидите,— мрачно предсказал Малых,
Овощи были в ужасном виде. Морковь еще туда-сюда,
а лук наполовину сгнил. Облепленные слизью луковицы
выскальзывали из пальцев.
—	От этого запаха мне прямо дурно,— пожаловалась
Лора.— Чувствую, что упаду в обморок.
—	Обмороки отмерли еще в начале века с отменой кор¬
сетов,— сказал Полынин.— Когда женщины носили кор¬
сеты и туго шнуровались, обморок был нормальной физи¬
ологической реакцией на что угодно: на мышь, информа¬
цию, дурной запах. В наше время, когда женщины носят
брюки, они по части обмороков уравнены с мужчинами.
Обморок как у тех, так и у других — очень редкое яв¬
ление.
—	Когда на меня упал шкаф,— сказал Малых,— я был
близок к обмороку.
—	А как себя чувствовал шкаф? — спросил Толбин.
116

Смех. Нешатов сидел рядом с Ганом и заметил его
крайнюю бледность. Покатый лоб покрылся каплями пота.
Было видно, что «редкое явление» вот-вот произойдет...
—	Игорь Константинович,— спросил Коринец,— вы,
кажется, большой сторонник физической работы? Эта вам
тоже нравится?
—	Нет, эта мне в высшей степени отвратительна. И не
из-за запаха, а потому что я вижу загубленный человече¬
ский труд. Мне мучительно жаль всего, что у нас пропа¬
дает, гниет, расточается.
—	Что же вы предлагаете? — спросил Толбин.
—	К сожалению, спрашиваете меня вы, а не более от¬
ветственные лица. Но мне кажется, что средства есть. Все
знают, какой плодотворной оказалась бионика, идея ко¬
торой в том, что искусственная структура подражает жи¬
вому организму. Своего рода «экономическая бионика»
доже могла бы быть полезной. Ведь в личном хозяйстве
овощи не гниют? Надо бы что-то позаимствовать из этого
опыта. Обходилось бы хранение несколько дороже, но зато
не гибли бы те луковицы, которые мы теперь без всяких
эмоций бросаем в бочку с отходами...
—	Игорь Константинович, ваши конструктивные
предложения мы охотно выслушаем на научном семина¬
ре,— сказал Фабрицкий.— А пока что все разговоры о
состоянии овощей запрещаю. Проще всего считать, что за
гниль отвечаем не мы, а кто-то другой. Конечно, в принци¬
пе он должен отвечать за свой участок работы, а мы — за
свой. Но на деле этот «он» попросту не существует. Никто
не хочет отвечать за овощи, все за науку. Тому, кто пер¬
вым заговорит о плохом состоянии овощей, предлагаю
перевестись на должность директора базы. Посмотрим:
будут ли у него гнить овощи?
—	Ловок командовать,— сказал Нешатов Гану.—«За¬
прещаю» — и баста.— Тяжелое раздражение против Фаб-
рицкого ворочалось у него в душе. Раздражала лихая ма¬
нера говорить, раздражал помпон.
—	В принципе он прав,— устало ответил Ган,—Кри¬
тиковать гнилые овощи слишком легко, чтобы этим стоило
заниматься.
Бледность Гана становилась пугающей.
—	Вам нужно выйти на воздух,— сказал Нешатов.—
Вас-то зачем он сюда притащил?
—	Как раз меня Александр Маркович хотел освобо¬
дить. Я сам пошел. Не хочется еще в старики.
117

Тут из-за двери раздалось неистовое гиканье.
—	Что там такое? — с любопытством спросил Фабриц¬
кий.— Овощи взбесились?
Отворили тяжелую дверь и увидели картину: посреди
большого чана в резиновых сапогах плясал по шинкован¬
ной капусте Шевчук. Из-под ног взлетали клочья капуст¬
ного месива. В увлечении он азартно гикал. Рядом с ча¬
ном, подпершись рукой, стояла толстая хозяйка базы и
приговаривала: «Вот мужик! Сила!»
—	Я — Том — Сойер.— Я — Том — Сойер! — орал
Шевчук в такт прыжкам.— Я — крашу — забор! — Все —
вы — мне — завидуете! — Кому — уступить — сапоги? —
Возьму — дешево!
—	Я те дам уступать сапоги! — сказала женщина.—
Добро казенное, я за него отвечаю.
Глядя на пляшущего Шевчука, всем и в самом деле за¬
хотелось попрыгать, но хозяйка была непреклонна:
—	На него записаны, с него и сниму.
—	Дивертисмент кончен,— сказал Фабрицкий,— пред¬
лагаю вернуться к рабочим местам.
—	Где мальчики? — хватилась Даная.
Отец был невозмутим:
—	Никуда они не денутся. Где-нибудь здесь.
И в самом деле вскоре из глубины хранилища послы¬
шался рев. Рома и Дима, перемазанные с ног до головы,
подрались из-за большой морковки, которую кто-то почти
целую бросил в отходы.
—	А вы говорили: не слышно и не видно,— философ¬
ски сказал Малых.— Теперь и слышно и видно.
Он отвел близнецов к водопроводной колонке и неуме¬
ло, по-мужски, вымыл им лица и руки. Спорную морков¬
ку демонстративно выбросил:
—	Ни тому, ни другому.
Крик мальчиков перешел на другую ноту. В нем слы¬
шались попранные права человека. Малых поднял обоих
за шиворот, стукнул их друг о друга и усадил на ящик.
Рома и Дима успокоились, как по команде, и снова начали
толкаться спинами.
—	Зря ты их сюда привел,—сказала Магда.
—	Ничего, пусть познают жизнь во всех ее аспектах.
Чем дальше, тем меньше было овощей и больше гнили.
Запах становился убийственным.
—	Предлагаю спеть,— сказал Фабрицкий.— «Нам пес¬
ня строить и жить помогает». Вы-то не знаете, а я помню,
118

что сначала текст был другой: «Нам песня жить и любить
помогает». Потом, из воспитательных соображений, «лю¬
бить» заменили на «строить». Предлагаю вернуться к ста¬
рому тексту. А ну-ка хором, раз, два...
Запели — кто в лес, кто по дрова. И только сильный и
верный голос Данаи, отдельно от хора, вел мелодию. Не-
шатов настроился и с чем-то вроде благодарности в душе
стал слушать только этот голос. Сам не поющий, он болез-
пенно не выносил фальши. Обернулся на Магду: неужели
поет? Нет, сидит с закрытым ртом, обчищает луковицу.
С песней и в самом деле пошло бодрее: скоро бочка
с отходами наполнилась до краев.
—	Обратимся к администрации,— сказал Фабриц-
кий.— Забыла она о нас, что ли?
Заглянули в соседнее помещение. Шевчука в чане с ка¬
пустой не было. Они с администрацией сидели на ящике.
Он ей читал стихи. Застигнутый на месте преступления,
он с блудливой улыбкой встал.
—	Вам что? — спросила администрация.
—	Еще одну бочку для отходов.
—	Нет у меня бочек. Вы, ребята, пошабашьте. Я вам
все равно полный день начислила.
Уходили с базы все, кроме Шевчука, он еще оставал¬
ся. Лора под шумок подошла к Фабрицкому.
—	Александр Маркович, у меня к вам небольшое дело.
—	Слушаю вас,— сияя зубами, ответил Фабрицкий.
—	Вот,— сказала Лора и вынула из кармана джинсов
конверт.
—	Что это?
—	Письмо. От меня. Вам.
—	Сейчас прочесть или дома?
—	Лучше сейчас.
Фабрицкий отошел с прохода, где уже теснились ухо¬
дящие, и где-то над бочкой с солеными огурцами прочел
письмо. Нечто вроде модернизированного письма Татья¬
ны. «Я вас люблю,— начиналось оно,— люблю с первого
взгляда». Следовало описание первой встречи, пробужде¬
ние чувства, говорилось о том, что разница лет ничего не
значит. Цитировались какие-то модные шлягеры, вовсе
Фабрицкому не известные. Он читал, мысленно отмечая
орфографические ошибки, но все же тронутый. Его свет¬
ло-коричневые глаза быстро бегали по строчкам. Заверша-
119

лось письмо словами: «Кончаю, страшно перечесть. На¬
деюсь на ваше благородство, что все будет между нами
и не дойдет до общественности. Навеки ваша Л.»
Дочитал, улыбнулся.
—	Ну, что? — спросила она. Изогнутая светлая прядь
легла па плечо вопросительным знаком.
—■ Дорогая Лора, вы позволите мне быть с вами совсем
откровенным?
—	Конечно, Александр Маркович.
—	Милая девушка, вы мне очень нравитесь, но у меня
правило: в своем отделе романов не заводить. Это был
бы инцест.
—	Что-о?
—	Инцест — по-русски кровосмесительство. Пони¬
маете?
Лора кивнула. Объяснение говорило ей так же мало,
как сам термин.
—	Если бы вы не работали в нашем отделе, я был бы
к вашим услугам. На любые роли, от нежного папаши до
пламенного любовника. Вы меня поняли?
—	Поняла,— как-то по-овечьи ответила Лора,
—	А за ваше чувство — спасибо.
—	Отдайте письмо.
—	Нет, я его сохраню. На память о вас.
Фабрицкий сделал ручкой приветственное движение и
побежал догонять отдел. Лора машинально взяла из боч¬
ки соленый огурец и стала его грызть.
20.	Дела домашние
Очередь стояла, трижды обернувшись вокруг себя.
Первые кольца перебранивались с последними. У Анны
Кирилловны были рубцы на руках от двух тяжелых сумок
с продуктами, но она все-таки стала в очередь. Вася, мое
солнышко! Чего не сделаешь для внука!
Если бы не сумки, стоять было бы даже отдыхом. Надо
купить сумку-коляску, ставить ее на пол, и никакая оче¬
редь не страшна. Где такие сумки продаются? В Гости¬
ном, что ли? Отвлекшись от боли в руках, она размышля¬
ла. Ее тревожил Гоша Фабрицкий. Как с парнем быть?
Совсем разболтался. Опять не исправил доказательство:
все «некогда». Взгляд нездешний, блуждающий, ошале¬
лый. Что они только делают со своими жизнями, эти мо¬
лодые? Созревают рано, женятся, расходятся, шагают по
120

судьбам детей, и все наобум, очертя голову. Немотивиро¬
ванные поступки, как говорит Полынин. Вернее, поступ¬
ки с мотивами, неясными самому поступающему. В одной
из пьес Островского пьяный купчина вопит: «Как ты мо¬
жешь мою душу знать, когда я сам ее не знаю?» Так и у
меня с Гошей. Как я могу его понять, когда он сам себя
не понимает? А ведь знаю его с рождения.
Где, когда, почему превратился он из пухлого анге¬
лочка в загадочного верзилу? Спрашиваю: любил ты
Валю, первую жену? Говорит: любил. Почему же развел¬
ся? Она меня не устраивала. А Иру, вторую, любил?
Тоже любил. И тоже не устраивала? Ага... Понимают ли
они под словом «люблю» то же самое, что когда-то пони¬
мали мы? Волшебство, чудо, преображение мира? Вряд
ли. Может быть, я так понимаю слово «люблю», потому
что росла под влиянием великой русской литературы, а
ему эту литературу насильно впихивали в школе? Навер¬
но, Гоше нужен был бы другой руководитель, более жест¬
кий, более требовательный, а главное, мужчина, и, чего
греха таить, помоложе, более современного склада.
А с этими разводами — прямо катастрофа. Только
услышишь — поженились, обрадуешься, а они уже разве¬
лись. Слава богу, хоть мои-то не разводятся, тьфу-тьфу,
чтоб не сглазить. Но у них своя жизнь, со своими колюч¬
ками.
Внук Вася — чудесный, одно сияние. Разинутый в мол¬
чаливой улыбке розовый рот, два зуба снизу, два сверху.
Эта четырехзубость у детей особенно трогательна. Дочка
Катя когда-то была такая же. Теперь озабоченность, скла¬
дочка у губ. Жизнь сложна, кому-то она легче дается, нам
с Катей — трудно. Казалось бы, живем в достатке, денег
хватает, но деньги не все, далеко не все.
Зять целый день на работе. Катя топчется по хозяй¬
ству, меня нет. Разумеется, ей хотелось бы тоже рабо¬
тать — не зря же кончала вуз,— а как быть с мальчиком?
Ясли? Все знают, что это такое. Мать — на бюллетене, по¬
том — на справке. Разве это работа?
Пожертвовать собой, уйти на пенсию, стать професси¬
ональной бабушкой? Не могу. Пока не могу. Не созрела.
Хотя Катя и мечтает об этом. Естественно, ей надо стро¬
ить свою трудовую жизнь. Когда-то я строила свою, чего-
то достигла. Спасибо за все, чего достигла, покойной свек¬
рови Таисии Федоровне. Та была настоящей бабушкой.
121

Скромная, незаметная, любящая. Женщина должна уметь
быть незаметной.
Мне этому учиться уже поздно. Всю жизнь была на
виду, подтверждала собой тезис о том, что нашей женщи¬
не все доступно... Всю жизнь сижу в президиуме, как в
день Восьмого марта. Смотрите, чего достигла: и трое де¬
тей, и доктор наук... А я вижу возле себя скромный, се¬
денький призрак. Таисии Федоровны и думаю: вот кого
надо бы прославлять. Тех, кто сумел от себя отказаться,
вложить свою жизнь в других...
А ведь жили с ней не очень дружно. Не согласны были
в вопросах воспитания. Я уходила на работу, дети — с ней,
и я все-таки хотела, чтобы они воспитывались по-моему.
Воспитания чужими руками не существует. Молода была,
самонадеянна, мало что понимала. Теперь, состарившись,
понимаю немногим больше. Где она, мудрость старости?
Видно, мне ее уже не приобрести.
Сломать себя, все же уйти на пенсию? Нет, не могу.
Из-за учеников. Только им, желторотым, я еще нужна.
И то временно. Потом, если способные, перешагнут через
меня, пойдут дальше.
Прежде, когда преподавала в вузе, учеников было
больше, чувство своей полезности — больше. А что было
делать? Отказали голосовые связки. Врачи запретили чи¬
тать лекции. Сначала лечилась, надеялась, потом смири¬
лась, привыкла, а в глубине души еще и сейчас не сми¬
рилась... Снится иногда большая аудитория, ряды скамей,
молодые, озорные лица...
Очередь загудела. Какой-то парень в красной куртке,
косая сажень в плечах, пробивался вперед, толкнул Анну
Кирилловну в грудь. Она возмутилась:
—	Как вы себя ведете? Лезете без очереди, да еще тол¬
каетесь!
Он повернулся к ней с румяным презрением на тол¬
стогубом лице:
—	А ты, бабка, чего выступаешь? Мы на работу идем.
Неужто из-за вас, пенсионеров, в очереди стоять? Тебе в
крематорий пора, а ты туда же, за апельсинами! Как прав-
дашная!
«Приговорил,— думала Анна Кирилловна.— На пен¬
сию, а там и в крематорий. Надо прислушиваться к голосу
масс».
Парень, ругаясь, пробивался к прилавку.
-— Не пускайте его!
122

—	Заведующего позвать!
—	Да пускай получит,— отозвалась дородная старая
женщина.— Может, человеку в самом деле на работу
пора.
—	А нам не пора? — кричали возмущенные.
—	А пенсионеры не люди? — пискнула игрушечная
старушка в соломенной шляпке грибом.
Парень тем временем уже получил апельсины и про¬
тискивался назад. Очередь жила своей временно-коллек¬
тивной, копотливой жизнью. Анна Кирилловна уже ни
о чем не думала, только ждала.
Дождалась, взяла три кило и, переваливаясь, как утка,
поспешила домой. Две сумки да еще бумажный мешок с
апельсинами, прижатый к груди. Чувство победителя,
взявшего ценный трофей...
Дома у Кати была большая стирка. Стиральная маши¬
на ржала и прыгала. Все-таки эта техника у нас не на
высоте.
Внук Вася, стоя в манежике, улыбнулся, протянул
руку и сказал: «Син». В его ярко-карих глазах, похожих
на два каштана, засияли сразу два апельсина. Разумеет¬
ся, он был мокрый.
—	Сейчас, мое сокровище, сейчас, мое солнышко. Сме¬
ним ползунки, купаться будем. В тепленькой водичке.
Беленькие станем, чистенькие...
Купать Васю было привилегией Анны Кирилловны,
которую она никому не уступала. Любила всю церемо¬
нию: налить воды в ванночку, попробовать локтем, не го¬
ряча ли, наполнить кувшин водой попрохладнее, для опо¬
ласкивания, пустить вплавь игрушки... Что-то вечное,
идущее от далеких предков, только те купали не в ван¬
ночке, а в корыте. Пожалуй, согласилась бы уйти на пен¬
сию, если б отдали ей Васю совсем: делай, что хочешь.
Да ведь не отдадут.
Раздела мальчика, прижала его к себе, вдыхая чуть
кисленький, молочный запах младенческой шеи. Вася
немножко трусил и говорил «миля» (прошлый раз ему
мыло попало в глаза). Эта прелестная, доверчивая тру¬
сость! Она посадила его в воду, он ударил по ней рукой
и сказал: «Бах!»
—	Слышишь, Катя, он сказал «бах»! — крикнула в
кухню Анна Кирилловна. Но Катя из-за рычания техники
ничего не услышала.— Он сказал «бах»! — крикнула гром¬
че Анна Кирилловна. Катя вошла, вытирая руки. Уста-
123

лая, чем-то расстроенная. Складочка у губ обозначилась
резче.
—	Что тебе, мама?
—	Ты только подумай, он усвоил новое слово «бах!».
—	Ну и что? — не умилившись сказала Катя и вы¬
шла из ванной.
...С девочкой что-то сегодня неладно. Не поссорились
ли опять с Тамерланом? (Зятя звали воинственным име¬
нем Тамерлан, малоподходящим к его щуплой белокурой
внешности.) Дома его нет. Спрашивать не буду.
Скользкое от мыла жемчужно-белое тельце. Благопо¬
лучно вымыла голову, мыло не попало в глаза. Вася играл
розовым крокодилом, странная расцветка — крокодил
должен быть зеленым. Только подумать: вот так же ку¬
пала своих, а потом Гошу. Такой же был беленький, гла¬
денький, скользкий, так же курчавились волосики сзади...
Неужели Вася, когда вырастет, тоже будет бросать жен,
уходить от детей? Не дай бог до этого дожить!
Выкупанный, вытертый, одетый в чистую рубашку,
Вася был великолепен, как первый день творения. Нож¬
ки со врозь глядящими пальчиками — новенькие, ни разу
не хоженные... Почему человек, вырастая, теряет эту мо¬
лочную прелесть, грубеет, омозолевает, обызвествляется?
Недосмотр природы...
Накормив внука из бутылочки (баловство, которое
ему, почти годовалому, разрешалось только на ночь), она
уложила его в кровать. Вася потребовал «бабу», что озна¬
чало соску. Соски ему уже не полагалось: недавно на се¬
мейном совете решили его отлучить.
—	Не будет тебе «бабу»,— сказала Анна Кириллов¬
на,— бросай курить. Я бы сама бросила, да не могу.
Еще несколько раз воскликнув «бабу!» и не получив
желаемого, Вася примирился с судьбой, сунул палец в
рот и закрыл глаза.
«Ну, не прелесть ли! — думала Анна Кирилловна.—
Другой бы на его месте устроил скандал».
Она вспоминала младенчество своих собственных де¬
тей, которые были строптивы и все без исключения орали
по ночам. Эти бессонные ночи, после которых клюешь но¬
сом у доски...
Теперешние младенцы почему-то орут мало. Зато вы¬
растают и тут уж орут — дай боже...
Убедившись, что Вася спит, она пошла на кухню мыть
посуду, по опыту зная, что там раковина — до краев.
124

И точно. Катя уже кончила стирать и ушла к себе. Тамер¬
лана все нет.
Тревога точила сердце. Отгораживаясь от нее, Анна
Кирилловна мыла посуду особенно тщательно. Зазвонил
телефон. Катя кинулась к нему. «Мама, тебя»,— позвала
она увядшим голосом. Это оказалась Даная.
—	Анна Кирилловна, золотко, мне просто необходимо
с вами поговорить. Можно, я сейчас приду?
—	А не поздно ли?
—	Я на минуточку. Только облегчу душу, и все.
Даная вошла, как всегда быстрая, взмахнула волоса¬
ми, села на диван и заплакала.
—	Что случилось, Даная?
—	Нешатов меня выгнал.
—	Сейчас?
—	Нет, еще утром. Я вас днем хотела найти, но про¬
грамма забарахлила.
—	За что он вас выгнал?
—	В том-то и дело, что ни за что. Я у него ночевала,
утром попросила халат, он переспрашивает: «Халат?» — а
сам мрачный до невозможности. Повторяю: «Да, халат.
А что?» Он сказал: «Халатность» — и рассмеялся. Да так
нехорошо, мне стало страшно. Черный смех. Обошлась без
халата, умылась так. Стесняться там нечего, одна Ольга
Филипповна, фирменная старуха, мы с нею уже друзья.
Дальше — готовлю ему завтрак. Не ест. Это бы еще ни¬
чего, он вообще мало ест. Но на этот раз он не ел как-то
демонстративно. Дальше — хочу причесаться, ищу рас¬
ческу. Куда-то ее подевала в трансах. Смотрю везде — не
нахожу. У него там вещей с три короба, и все кувырком.
Засунула руку в ящик стола и вдруг вынимаю оттуда пу¬
чочек волос. Ну, знаете, как бывает, когда расчесываешь
волосы и сматываешь, что вылезло, на палец. Волосы
длинные, черные, явно женские. Спрашиваю: «С какой
это брюнеткой ты мне изменял?» А он рассердился и меня
выгнал.
—	Даная, ради бога, успокойтесь, не плачьте.
—	Это ничего. У меня чудесная способность красиво
плакать. У других краснеет нос, текут сопли. У меня ни¬
чего подобного. Плачу, как статуя из Летнего сада.
—	Они разве плачут?
—	Я плачу, как статуя из Летнего сада, если бы она
125

вдруг заплакала. Ну как вам это понравится? «Уйди
сама, пока я тебя не вытолкал». Из-за какого-то клочка
волос! Может быть, это были волосы его жены?
—	Марианны? Не думаю. Она, сколько помнится, была
шатенкой.
—	А вы ее знали? Красивая?
—	Была — безусловно. Теперь не знаю. Ведь она ему
ровесница.
—	Впрочем, это неактуально, если она не брюнетка.
Могла, конечно, покраситься, мне это приходило в голову.
Но женщины редко красятся в черный цвет. Это старит...
Она хорошая?
—	Ничего про нее не знаю.
—	Одно время мне казалось, что он влюблен в Магду.
Но нет. Во-первых, цвет волос не тот. Кроме того, Магда
принципиальная, а Юра пьет.
—	Так он еще и пьет? Вот не знала.
—	Не пьет, выпивает. Но для Магды даже этого до¬
статочно, чтобы презирать человека. Феликс от нее чудо¬
вищно терпит.
—	Разве и он пьет?
—	Нет, абсолютный трезвенник. Тем не менее она и
его топчет. У нее способность топтать людей молча, одним
взглядом. Как вы думаете, Анна Кирилловна, что мне де¬
лать в сложившейся ситуации?
—	Оставить Нешатова в покое. Пусть не вы его, пусть
он вас ищет. Пусть не вы к нему приходите, а он к вам.
—	Вы шутите. Ко мне приходить некуда. Комната в
коммуналке, стены тонкие, все решительно слышно, со¬
седи любопытные. Комната для личной жизни ужасная.
У меня и брак-то из-за этого расстроился, из-за акустики.
Стучали в стену и кричали: «Плохо слышно!» И вообще
в вас, Анна Кирилловна, говорит девятнадцатый век. Не
буквально, я знаю, вы родились в двадцатом, но мораль
девятнадцатого в вас преобладает. Тогда считалось, что
мужчина должен быть активным, а женщина пассивной.
Хотя и тогда бывали исключения, например, Татьяна пи¬
сала Онегину. В наше время исключения стали правилом.
Все зависит от женщины. Ее — первая роль. Первая влюб¬
ляется, признается. Первая разводится. Все она.
—	Может быть, вы и правы. Только что, стоя в очере¬
ди за апельсинами... Кстати, хотите апельсин? Берите из
мешка. Стоя в очереди за апельсинами, я думала о том,
126

как по-разному люди разных поколений понимают слово
«любовь».
—	Что тут понимать? — отвечала Даная, чистя апель¬
син.— Любовь —это когда жить без человека не можешь.
—	Совсем или временно?
—	Конечно, временно. Если бы совсем, можно было бы
загнуться.
В комнате повис веселый запах апельсина. Даная тоже
повеселела:
—	Анна Кирилловна, вы на меня благотворно дейст¬
вуете. Ваши советы я учту с поправкой на время. Как вы
думаете, а не выучиться ли мне играть на гитаре?
—	Зачем?
—	Для обаяния. У меня хороший голос, я умею кра¬
сиво петь, но для полного эффекта не хватает гитары.
Чтобы кончить песню, тряхнуть волосами, руку положить
на струны, погасить звук. Я одну девушку видела — у нее
это здорово получается. Волосы должны быть до плеч, но
я отращу.
—	Ну что ж, попробуйте.
—	Возможно, если бы я владела гитарой, моя личная
жизнь была бы удачнее. В сущности, я ведь простая баба,
мне вся эта кибернетика ни к чему. Я бы пироги пекла,
они у меня хорошо получаются. Только есть их мне нель¬
зя из-за фигуры.
—	Конечно, Даная, вам хорошо бы выйти замуж.
—	А я что, не знаю? Не за кого мне выходить. Если
у вас наклюнется подходящая кандидатура, дайте мне
знать.
—	Хорошо, буду иметь в виду.
—	Анна Кирилловна, я вам все о себе рассказываю, а
вы мне о себе ничего. Вы были счастливы с мужем?
—	Вероятно, была, но тогда этого не сознавала. Очень
всегда была занята, не до счастья было.
—	Это хорошо, когда не до счастья. А мне всегда было
до счастья. Моя жизнь как синусоида: подъем — спуск,
счастье — разочарование. Первое время с Нешатовым я
была счастлива, мне казалось, он меня любит, потом —
хуже, потом — под ось абсцисс. Знаете, Анна Кириллов¬
на, мне пришла в голову конструктивная мысль. Что, если
мне сходить к этой, как ее, Марианне?
—	Это еще зачем?
—	Посмотреть, не покрасилась ли. А главное, посове¬
товаться.
127

—	Мне эта мысль кажется нелепой. Но, может быть,
вы со своей точки зрения и правы. Трудно понять совре¬
менную молодежь.
—	Хороша молодежь! Скоро на пенсию. Этак вы и про
Нешатова скажете «молодежь».
—	А что? Он мой ученик и всегда для меня мальчик.
Прекрасен русский обычай пить чай в любое время
дня и ночи! За чаем забываются самые трудные горести.
Даная пила чай уже совсем веселая.
—	Анна Кирилловна, вы мне дали много ценных сове¬
тов, и я вам хочу отплатить тем же.
—	Пожалуйста.
—	Прежде всего вопрос: почему вы носите чулки, а
не колготки?
—	Не знаю. Привыкла к чулкам. Кроме того, в поясе
с резинками я как-то стройнее, если ко мне применим этот
термин.
—	Опять девятнадцатый век. Наше время требует кол¬
готок. Я давно вам хотела сказать, но стеснялась. Когда
вы нагибаетесь, у вас сзади получается совсем плохо, три
этажа: чулки, тело, трусы.
—	Что вы говорите? Я и не знала. Спасибо, что ска¬
зали, я теперь буду остерегаться.
—	А я вам подарю колготки. Какой у вас размер?
—	В прошлом году был пятьдесят шесть. Но, боюсь,
с тех пор я еще потолстела. Другие от тревог худеют, а я
толстею.
—	А какие у вас тревоги?
—	Разные. Например, Гоша Фабрицкий. Совсем не
работает над диссертацией.
—	Бедный мальчик! Жертва любви, как и я. Похож
на мартовского кота.
—	У него в году двенадцать мартов.
...В прихожей прозвучал звонок. Анна Кирилловна при¬
слушалась. Ага, Катя открыла дверь. Голоса. Пришел Та¬
мерлан. Ничего, слава богу, целуются,
21.	Алла
Я не знал, что на меня это так подействует. Волосы
Аллы. Сразу возникла она вся: кормленая, белая, с тяже¬
лыми смоляными волосами. Расчесывала их утром в до-
128

стели, широко зевая, потягиваясь. Я терпеть ее не мог,
по все же любил. Странной любовью, с примесью отвра¬
щения. Именно отвращение, примешиваясь к любви, при¬
давало ей особую остроту. Так, говорят, аромат духов
обусловлен содержащейся в них вонью.
Это было наваждение, какое-то колдовство. Именно
колдовство, ведовство. В средние века такую Аллу сожгли
бы на костре.
Когда первая увлеченность прошла, стало раздражать
в ней все. И белая кожа, и черные волосы, этот наглый
контраст цвета кожи и цвета волос. И звериная жадность
в еде и любви. И привычка ковырять в зубах шпилькой,
а то иглой, чем попало. А больше всего — как она дышала
по ночам. Не храпела, а именно дышала. Как будто вса¬
сывала в себя и постепенно выпускала весь воздух, нахо¬
дившийся в комнате, и я уже не мог дышать этим отрабо¬
танным воздухом.
А подушка, на которой мне приходилось спать? Алла
не смывала на ночь краску ни с губ, ни с век. Вся подуш¬
ка была в голубых, алых, зеленых разводах.
Ее чуть косящий, уклончивый взгляд. Какого цвета
были глаза? Не помню. Шею помню, а глаза — нет. Навер¬
но, она никогда не смотрела на меня прямо.
Была ли верна мне? Скорее всего, нет. Любой ее шаг,
любой поворот бедра был мне изменой. Он был обращен
не к какому-то отдельному мужчине, а ко всем мужчинам
мира. Сначала самолюбиво страдал, потом привык.
А ведь плакала, расставаясь. И какая ей была корысть
жить со мной? Женщина может быть бескорыстно подлой.
Запах ее духов — воплощение вульгарности. Я содро¬
гался, передергивал спиной. Это были не духи, а вызов
человечеству. За ними — жевательные резинки, диски,
«Иисус Христос — суперстар», скрежещущие, рваные рит¬
мы, трясение задом и животом. Абсолютная половая бес¬
печность, раскиданные повсюду таблетки...
Интересы? Я их постигнуть не мог. Способы их удов¬
летворения — тоже. Фирменные джинсы за неслыханную
цену — две ее месячные зарплаты. Откуда она брала день¬
ги? Я ей не давал. Значит, давали другие.
Слова «друзья» в ее лексиконе не было. Компаньонов
по крику и дерганью называла «наши ребята». Герцен и
Огарев, клятва на Воробьевых горах — это они проходили
в школе, значит, пропускали мимо ушей. Что меня связы-
5 и, Грекова
129

вало с этим миром? Ничего, кроме того факта, что я шил
с Аллой.
«Жил» —- неточное слово. Лучше не «жил», а «был».
Слышал однажды, как девушка по телефону устраивала
сцену любовнику, повторяя: «Ты был с ней? Нет, скажи,
ты был с ней?» «Был» — это точнее, чем «жил» — ближе
к фактам.
Сначала пыталась таскать меня с собой: «Знакомьтесь,
Юра». Потом стала уходить одна. «Ты куда?» — «Верта-
нуться в своей компашке». Возвращалась начиненная по¬
шлейшими анекдотами, рассказывала, хохотала. Когда я
ее останавливал, говорила явно чужими словами: «Это дух
времени. Мы живем в век секса».
Так бы оно и продолжалось, если бы в один день я не
нашел у нее в сумке карточку Марианны с выколотыми
глазами. Алла где-то ее обнаружила и расправилась с ней
по-своему, по-ведьмовски. После этого я понял, что боль¬
ше не могу. Приложил все усилия, чтобы расстаться веж¬
ливо, без скандала. Терпеливо объяснил, что больше не
могу, что стар для нее, что она зря тратит на меня свои
лучшие годы. Что все равно не женюсь. Кажется, имен¬
но это сыграло решающую роль. Всего вернее, и была-то
со мной в надежде на замужество. Нужен был ей зачем-
то штамп в паспорте. Странный народ женщины.
Тогда, расставаясь с Аллой, сумел сохранить лицо.
С Данаей — не сумел. Данаю попросту выгнал. Ни в чем
она не была виновата.
22.	Первая ласточка
Вот уже и декабрь подошел — темный, сырой, угрю¬
мый. Снежило мокро, по-ленинградски. Почти не рассве¬
тало: север настойчиво напоминал о присутствии полярной
ночи где-то невдалеке.
, В институте целыми днями не гасили свет, несмотря
на вывешенные повсюду призывы беречь электроэнергию.
Отдел лихорадило: писались годовые отчеты. Эксперимен¬
ты в лабораториях приостановились, все было принесено
в жертву бумаге. Писали везде, писали все, писали утром,
днем и вечером, писали бы и ночью, если бы в одиннад¬
цать часов комендант не выключал свет.
В оргию всеобщего писания по просьбе Гана включил¬
ся и Нешатов, которому было поручено составить анноти¬
рованный список литературы. Даже Полынин в эти страд-
130

и ые декабрьские дни прекратил разговоры на общие темы
и тоже писал.
У Шевчука Дуракон окончательно вышел из строя;
жена, которую Даниил Романович, следуя Писанию, хог
тел создать из его ребра, не состоялась, но сам Дуракон
после операции захандрил. Однако его хозяин не унывал;,
исписывая страницу за страницей обширного труда под
заглавием: «Исследование и разработка одного класса
аудиоалгоритмических устройств». Некоторые его части
были написаны стихами, которые Шевчук для конспира¬
ции писал не столбиком, а в строчку. Илья Коринец со¬
ветовал ему заготовить парочку экземпляров на будущий
год: «Никто не заметит. Все равно их ни одна душа не
читает». Убежденный в этом, он предлагал на пари вклю¬
чить в свой годовой отчет инструкцию по искусственному
осеменению рогатого скота, вставив в нее для виду не¬
сколько формул, но никто его не поддержал, и .Илья,
вздохнув, вернулся к описанию генератора синтетической
речи.
В общем, писали. Трудность положения усугублялась
тем, что вместо недавно уволившейся Лоры в «общей» си¬
дела новая девушка Таня — не такая хорошенькая, но та¬
кая же бестолковая, совсем не знавшая, где что лежит,
а надо было ссылаться то на одну бумагу, то на другую.
Главное, из-за повального писания практически стояло
дело, которое они, несмотря на все шуточки, привыкли
ценить и уважать.
Удивительно, что именно в эти дни внезапно переро¬
дился Гоша Фабрицкий. Он не разгибаясь писал диссер¬
тацию. Анна Кирилловна нарадоваться не могла на своего
питомца, который что ни день приносил на проверку но¬
вую главу. Ошибочки там были, но пустяковые; главное,
чувствовалась оригинальная мысль, выходившая за преде¬
лы первоначального замысла Анны Кирилловны, «Пере¬
растает...» — думала она с грустной радостью.
Чтобы не сглазить, она старалась не хвалить Гошу в
лицо, но сияющие глаза выдавали ее с поличным, да и сам
Гоша, приходя в отдел, держался со скромной гордостью*
Иго внезапное перерождение обсуждалось на все лады:
с чего бы это? «Просто так,— сказал Малых.— Немотиви-
роваштые поступки, как говорит Игорь Константинович,
Оми могут быть не только плохие, но и хорошие». «Чело¬
век с датчиком случайных чисел внутри»,—поддержал
Коринец.
I*
131

И в самом деле, это было недалеко от истины. Все про¬
изошло скорее всего случайно. Просто в один прекрасный
день Гоша сел за стол, и вдруг из цепочки формул вы¬
глянула идея... Попробовал — стало получаться! Тут его
захватило, понесло... Отошли на задний план семейные и
прочие дела, начался «научный запой», как называли та¬
кое явление в институте...
А Даная в эти дни была весела: Нешатов был с нею
мягок, мельком признал свою неправоту и позволил ей
надеяться, что в будущем году они встретятся на менее
официальной почве. Много ли надо женщине для счастья?
Написанные разделы отовсюду стекались к Фабриц-
кому, который составлял на их основе обобщающий от¬
чет. Письменная речь его лилась так же бегло, как уст¬
ная. Время от времени он обходил свою епархию, чтобы
поддержать дух отдела улыбкой, шуткой, неизменной бод¬
ростью.
В один из таких дней его вызвал к себе Панфилов.
Фабрицкий на легких ногах теннисиста побежал к дирек¬
тору, готовый доложить, что все отчеты отдела во главе
с обобщающим будут сданы досрочно. Миловидная секре¬
тарша с розовыми ушами поглядела на него с любопыт¬
ством. Александр Маркович отнес это за счет своего лич¬
ного обаяния и, пригарцовывая, сказал:
—	Ниночка, вы сегодня цветете, как казанлыкская
роза. Этой осенью я был в Болгарии, в республиканском
центре по исследованию эфирномасличных культур. Ока¬
зывается, и там понадобилась наша кибернетика! Земной
рай. Миллионы роз, и все как одна похожи на вас.
Вместо того чтобы улыбнуться, Ниночка поспешно со¬
общила:
—	Иван Владимирович вас ждет.
Что там приключилось? Дошли, что ли, слухи о состо¬
янии Дуракона, негодного сейчас для демонстраций? Фаб¬
рицкий вошел в кабинет. Директор был мрачен. Брови
ниже обычного кустились над глазами.
—	Александр Маркович, простите, что беспокою вас в
такое горячее время, но на вас поступил сигнал. Нет, не
ко мне, а в более высокую инстанцию. Мне его оттуда пе¬
реслали с просьбой разобраться. Естественно, обращаюсь
прямо к вам.
Фабрицкий, недоумевая, взял письмо. Оно было напе-
132

чатано не на обычной пишущей машинке, а на вычисли¬
тельной машине «Наири» (он сразу же опознал ее шрифт
ц вид бумажной ленты). Обратный адрес отсутствовал,
подписи не было. Неизвестный доброжелатель (все авто¬
ры анонимных писем—«доброжелатели») обращал вни¬
мание вышестоящих организаций на то, что положение в
НИИКАТ, в том отделе, которым заведует доктор техни¬
ческих наук Фабрицкий А. М., явно неблагополучное.
«В отделе,— сообщал автор,— царит кумовство, про¬
текционизм, семейственность. Стремясь к рекламе своего
отдела, Фабрицкий пригласил на работу ряд докторов (По-
лынин, Кротов, Дятлова), окружил себя этими доктора*
ми, играющими при нем роль опричнины, фактически ос¬
вободил их от всякой работы, переложив ее на плечи со¬
трудников низшего разбора, которые перегружены сверх
меры. Доктор технических наук ПолынинИ. К. практиче¬
ски не работает, занимается только пустыми разговорами
в рабочее время, которые называет «философскими пере¬
курами». В ходе этих перекуров договаривается до пропо¬
ведей евангелия. Доктор технических наук Кротов М. П.
больше половины времени проводит в командировках, на¬
учная продукция его лаборатории не видна простым гла¬
зом, отчеты пишутся на заумном языке и выхода в прак¬
тику не имеют.
Возмутительнее всего был прием на работу Фабриц-
ким доктора технических наук Дятловой А. К. На пре¬
дыдущем месте работы Дятлова не ужилась, сославшись
ма голосовые связки, вероятнее всего поврежденные в
склоках. Тут на помощь подоспел давний дружок Саша
Фабрицкий. С Дятловой они связаны тесной семейной
дружбой. Говорят даже, что она крестила его сына Гошу.
Как научный работник Дятлова не удовлетворяет своему
назначению. В свое время ее сделали доктором только за
то, что она женщина, даже диссертацию она защищала
8 Марта и, естественно, была проголосована «за». Фабриц¬
кий А. М., зная ее научную несостоятельность, взял ее на
работу только для того, чтобы она написала диссертацию
ого сыну Фабрицкому Г., которого он предусмотрительно
устроил аспирантом в другой отдел.
Диссертация Фабрицкого Г. на поверхностный взгляд
представляется далекой от нормальных образцов, встреча¬
ются элементарные ошибки, путаница в обозначениях,
строки заменяются столбцами и т. д. Не имея должного
научного потенциала, Дятлова А. К. к написанию диссер-
133

тации своего крестника привлекает и других сотрудников
отдела: Кротова М. П., Полынина И. К. и Коринца И. М.,
из которых последнего нещадно эксплуатирует. Молодой
человек, аспирант Фабрицкого, оставшись без заботы со
стороны своего руководителя, до сих пор не смог защи¬
тить собственную диссертацию, а уже вынужден писать
чужую. Другой аспирант Фабрицкого, Толбин Ф. А., полу¬
чив от горе-руководителя никуда не годную тему, не смог
вообще написать диссертацию и остался при пиковом ин¬
тересе.
Практическая отдача отдела ничтожна. Кандидат тех¬
нических наук Шевчук Д. Р., склонный более к поэзии,
чем к технике, годами возится со своим роботом в форме
змеи, которому дал подходящее название «Дуракон». Ра¬
боты по искусственному интеллекту находятся в зачаточ¬
ной стадии, и ни одной серьезной отдачи этот интеллект не
решил.
Жалкое положение лабораторий объясняется пороч¬
ным руководством. Фабрицкий А. М. заведует отделом
только постольку, поскольку ему это лично выгодно. Боль¬
ше науки его интересует теннис, а также личная машина
под названием «Голубой Пегас», на которой он подвозит
только тех, кого выгодно (например, Дятлову А. К., си¬
стематически пользующуюся этим Пегасом). Прошу об¬
ратить самое серьезное внимание и пресечь вышеупомяну¬
тые недостатки. Доброжелатель».
—	Любопытное произведение. Образец своего жан¬
ра,— сказал Фабрицкий и рассмеялся.
Панфилов смеха не поддержал:
—	Мне этот сигнал переслали с просьбой разобраться
и ответить по существу вопроса.
—	Какое тут существо вопроса? — все еще смеясь, ска¬
зал Фабрицкий.— Чистая чепуха!
—	Нет уж, я вас попрошу написать объяснительную за¬
писку. Опровергнуть обвинение, если можете. Предста¬
вить документы.
—	Иван Владимирович, я вас не понимаю,— бледнея,
сказал Фабрицкий.— Какие я могу представить докумен¬
ты? Что Анна Кирилловна не крестила моего сына? Бред!
Где, в какой церкви я должен брать такую справку? Не¬
ужели же вы всерьез можете думать, что я, старый член
партии, участник войны, мог крестить своего сына, да еще
с помощью профессора Дятловой? Только в больную голо¬
ву может прийти такая идея!
134

—	Ну, хорошо, насчет этого пункта я не настаиваю.
Но но другим-то вы можете отчитаться? Тут есть ряд де¬
ловых, производственных обвинений. Если они несправед¬
ливы, докажите это, подтвердите документально.
—	Не понимаю, почему я вообще должен оправдывать*
ся, что-то доказывать? Пусть он, пишущий, докажет, что
и виноват. Представьте себе, Иван Владимирович, что в
один прекрасный день какой-то болван напишет про
вас, будто вы находитесь в интимной связи с королевой
Англии. Что же, вы будете объяснять, доказывать, что это
не так?
—	С королевой Англии — нет, а со своей секретаре
шей — да. Слава богу, до сих пор таких сигналов не по*
ступало. А то писал бы как миленький. Даже справку
представил бы, что по состоянию здоровья ни с кем состо¬
ять в связи не могу. Это на вас первая анонимка пришла,
вы и всполошились. Привыкнете...
—	Значит, каждый сукин сын может заставить вао
тратить время, доказывать, что его обвинения — ложь?
—	Каждый,— философски ответил Панфилов.
—	Не понимаю! — вскипел Фабрицкий.— Письмо без
подписи, без обратного адреса. Документом оно не явля¬
ется. Надо бросить эту мерзость в мусорную корзину. Или,
еще лучше, сжечь рукой палача, как полагалось делать с
анонимными письмами согласно указу Петра Первого.
—	Палачи в штате института не предусмотрены. А про¬
сто сжечь или выбросить официальную бумагу я не могу.
На ней входящий и исходящий номер. На нее надо отве¬
чать.
—	Крючкотворы!
—	Я понимаю ваше возмущение, Александр Маркович,
и его разделяю, но канцелярия есть канцелярия. Не нами
это заведено, не нами и кончится. Я вас очень прошу, пред¬
ставьте мне к завтрашнему дню докладную записку по
всем пунктам.
—	Это приказ?
—	Настоятельная просьба. А просьба начальника, са¬
ми знаете...
—	Равносильна приказу. Ну что же. Бессмыслица, но
приходится... Дайте мне письмо.
—	Э нет, письма я вам дать не могу. Строго говоря, я
но имел права даже его вам показывать, должен был вы¬
менять устно. Давайте так: вы сделаете себе сокращенную
копию письма, выпишете все пункты, а завтра придете ко
135

мне с объяснениями. Ладненько? Только, пожалуйста, пи-
кому не говорите, что видели письмо. Мало ли как это ис¬
толкуют.
—	Но с парторгом-то отдела я могу посоветоваться, с
Борисом Михайловичем Ганом?
—	Ну с ним, так и быть, поговорите, а дальше чтобы
не шло.
Фабрицкий, чернее ночи, отсел за боковой столик и,
прорывая бумагу, стал писать. Закончив, спросил:
—	Разрешите идти?
—	Зря вы так официально,— сказал Панфилов.— Я
ведь к вам по-хорошему. Идите, Александр Маркович.
И учтите: у меня к вам нет никаких претензий. Я тоже
считаю обвинения в ваш адрес смехотворными. Старый
наш сотрудник, всем хорошо известный, член партии...
Вернувшись, Фабрицкий сразу же вызвал к себе Гана:
—	Борис Михайлович, простите, что отрываю вас в го¬
рячее время. Но дело не терпит. Вот, читайте.
Шевеля бледными губами, Ган медленно читал копию
письма, становясь все бледнее, под конец уже посерев.
Прочел, перечел, отложил.
—	Ну, что скажете? — спросил Фабрицкий.
—	Ужасная мерзость.
—	Панфилов хочет, чтобы я к завтрашнему дшо на¬
писал ответ по всем пунктам.
—	Придется писать.
—	Где это, в какой статье закона записано, что чест¬
ный человек должен доказывать, что он не подлец?
—	Такой статьи закона нет, но так принято. Сигналы
трудящихся не должны оставаться без внимания, даже ко¬
гда они не подписаны. Принцип таков: за каждым пись¬
мом стоит живой человек. А может бытьу он не хочет под¬
писываться, боясь преследований? Опасность вполне ре¬
альная. Особенно на периферии, где какой-нибудь мест¬
ный сатрап может подмять под себя всех...
—	Но я-то ведь не местный сатрап. И я не хочу, вы
понимаете, Борис Михайлович, мне отвратительно писать
эти оправдания. Выразился бы покрепче, да боюсь вас
шокировать.
—	Напрасно. Я сейчас и сам выразился бы покрепче.
—	Давайте на пару. Раз, два, три...
Поговорили. Ругань их странным образом сблизила.
136

—	А вы, Борис Михайлович, оказывается, умеете. Вот
бы не подумал.
—	Русский мат в известных обстоятельствах незаме-
ним.
—	Как вы думаете, кто это писал? Явно кто-то из на-
шего отдела или близкий к нему. Приводятся такие под-»
робности, каких не может знать посторонний.
—	И все-таки я не знаю кто. И давайте не будем пока
строить предположений. У нас слишком мало информа-
ции, чтобы вычислить автора. Лучше не знать кто, чем
заподозрить невинного. Вообще-то можно заподозрить
кого угодно.
—	Кроме нас с вами, надеюсь.
—	Насчет нас — согласен. Насчет самого себя — не так
уверен.
—	Вы шутите?
—	Объективно я нахожусь в числе возможных подо-4
зреваемых.
—	Ну ладно. Кстати, я забыл вам сказать, что письмо
напечатано на машине «Наири».
—	Это чуть-чуть сужает круг возможностей, но нена¬
много.
Вечером Фабрицкий сидел у себя дома и писал:
«В первом пункте своего доноса анонимщик утвержда¬
ет, что я раздул штаты отдела и привлек к работе в нем
слишком много докторов. Отвечаю: штаты отдела утверж¬
дены постановлением министерства от 2.12.76. В составе
отдела четыре лаборатории с недоукомплектованными шта¬
тами, каждая из них в принципе должна возглавляться
доктором наук. У нас две из лабораторий возглавляются
докторами, две — кандидатами, так что фактически в от¬
деле недобор, а не перебор докторов.
Во втором пункте анонимщик утверждает, что наши
доктора ничего не делают. Эта клевета убедительно опро¬
вергается прилагаемым списком научных трудов И. К. По-
лынина, М. П. Кротова и А. К. Дятловой. Многие из этих
трудов, в частности монография А. К. Дятловой, переведе¬
ны на иностранные языки, так что вымысел анонимщика
о якобы «научной несостоятельности» А. К. Дятловой оп¬
ровергается сам собой. Имя А. К. Дятловой и ее научные
заслуги хорошо известны и не нуждаются в защите.
137

...Далее анонимщик утверждает, что «диссертация Фаб-
рицкого Г., на поверхностный взгляд, представляется да¬
лекой от нормальных образцов». Интересно, где это он мог
кинуть на диссертацию Г. Фабрицкого свой «поверхност¬
ный взгляд», если этой диссертации в природе не сущест¬
вует — она еще только пишется.
Что касается утверждения анонимщика о малой прак¬
тической отдаче отдела, то она убедительно опровергает¬
ся прилагаемыми в копиях справками о внедрении, где
подчеркивается большое народнохозяйственное значение
наших работ...»
Над объяснительной запиской Фабрицкий просидел до
глубокой ночи. Каждый пункт он опроверг, как ему каза¬
лось, блестяще, приводя нужную документацию, пуская в
ход иронию, юмор. Несмотря на отвратительность задачи,
писал он даже с каким-то мрачным вдохновением. Было
уже три часа, когда он отвечал на последний пункт.
«Что касается моей личной машины, которую в шутку
зовут «Голубым Пегасом», то она действительно голубая, в
этом анонимщик прав, и на этой машине я действительно
иногда развожу по домам моих сотрудников, а кого и по¬
чему — в этом отчет давать не намерен».
Закончив записку, Фабрицкий перепечатал ее на ма¬
шинке, поставил под ней свою уверенную, чуть залихват¬
скую подпись и лег спать.
Когда на другой день он пришел на работу, оказалось,
что Ган заболел. Подосадовав на это (ему не терпелось
продемонстрировать Борису Михайловичу свой труд),
Фабрицкий направился к директору, радуясь хорошо на¬
писанной отповеди, повторяя мысленно самые удачные
фразы.
Иван Владимирович внимательно прочел документ
(пять страниц текста плюс приложения) и сказал:
_—’ Вы, Александр Маркович, слишком художественно
написали. Ну, зачем эти ненужные эмоции? Во-первых,
вы называете письмо «доносом». Этот термин у нас не
принят.
—	Как же иначе его называть?
—	Письмо есть письмо. Давайте вычеркнем «донос»,
поставим просто и спокойно «письмо». Кроме того, зачем
вы пишете «анонимщик»? Термин нестандартный. Надо
говорить «автор письма». А для чего все эти восклицания
о глупости и подлости анонимщика? Нужно писать в де¬
ловом, спокойном тоне. Не надо привлекать к себе внима-
138

ние вышестоящих организаций излишней эмоционально*
стью. Там могут подумать: «Юпитер, ты сердишься, зна¬
чит, ты не прав». И, наконец, последний пункт о «Голу¬
бом Пегасе», где вы признаете утверждения анонимщика
в чем-то справедливыми. Боже вас упаси от этого! Ирония
здесь неуместна. А вдруг подумают, что в письме есть
доля правды, что факты, хотя и частично, но подтверди¬
лись, а? Об этой возможности вы забыли. Я бы последний
пункт сформулировал так: «Подвозя своих сотрудников на
моей личной машине, я никаких корыстных целей не пре¬
следовал». И всё. Коротко и ясно.
Красный карандаш директора разгуливал по тексту от¬
поведи Фабрицкого, здесь вычеркивая слово, там — сни¬
мая кавычки, там — заменяя целый абзац.
—	Вот как теперь хорошо получилось,— сказал Пан¬
филов, гордясь своей редакторской работой не меньше,
чем Фабрицкий своей творческой.
Александр Маркович сидел как оплеванный, впервые
в жизни познав горькое чувство писателя, у которого ре¬
дактор вычеркивает лучшие места...
—	Ну как, хотите прочитать в новом виде? — спросил
Панфилов.
—	Да нет, зачем уж. Посылайте как есть.
—	У вас это первая ласточка. Я этих ответов в своей
жизни написал ой сколько. Выработался уже стиль.
23.	Новогодняя ночь
В два часа ночи раздался звонок. Нешатов подошел.
—	Юра, это ты?
—	Я.
—	С Новым годом тебя. С новым счастьем!
—	Ах, это ты...
—	А ты думал кто? Что же ты не поздравляешь меня
с Новым годом?
—	Виноват, поздравляю.
—	Как я ждала этого Нового года! В декабре ты обе¬
щал: в будущем году... Можно, я сейчас к тебе приеду?
Нешатов молчал.
—	Не хочешь? Я все равно приеду. Схвачу такси..,
—	Послушай, Даная...
—	Поздно, неси назад.
Короткие гудки. Он огляделся. Титанический беспоря¬
док. Больше, чем всегда,
139

Новый год он встречал , с Ольгой Филипповной. Выпи¬
ли шампанского. Расцеловались. Пили еще какую-то бур¬
ду. Телевизор бесчинствовал: какие-то приплясывающие
кадры, на миг покрывающиеся рябостью. Актеры, актри¬
сы, изо всех сил имитирующие счастье, и не какое-нибудь,
а «новое». Что ж! Их работа.
Вырубил звук. Актеры и актрисы молча разевали рты,
мучились. Не выдержал, ушел к себе. Только собрался
спать — звонок. Даная. Прибирать бессмысленно. Как чер¬
пать воду решетом. Только перегоняешь пыль и вещи с
места на место. Ольгу Филипповну он давно отлучил от
уборки, она уж и не порывалась.
Старуха за стеной уже ложилась, вздыхая, что-то при¬
говаривая. До чего же она уютная, со своим бормотком,
своими историями... Может быть, он такой потому, что у
него никогда не было бабушки?
Во дворе сиял фонарь, вокруг него носились в сумас¬
шедшей пляске хлопья снега. Они окунались в свет фо¬
наря и сразу же пропадали в крутящейся тьме. Точно так
же ровно год назад...
Звоночек раздался тонкий, маленький. Пошел откры¬
вать. На пороге Даная — яркая, румяная, с хлопьями на
плечах, на нависшем меху лисьей шапки. Она сразу же по¬
целовала его в губы; от нее пахло морозом, вином, зеле¬
ным луком.
Странно, ему было приятно, что она пришла. Сняла
пальто, шапку, отряхнула снег, встала перед зеркалом,
легким движением руки снизу вверх взбила ржаные во¬
лосы, вынула тюбик помады, подкрасила губы, потерла их
одну о другую; лизнула палец, пригладила, подщипнула
брови... Он смотрел, поражаясь целесообразности каждого
ее движения. Это не то что его уборка — с места на место.
—	Что ты меня так рассматриваешь? Будто ни разу
не видел.
—	В этом году ни разу.
Она засмеялась.
—	Хорошо я смеюсь? Анна Кирилловна говорит, что
мой смех как золотой дождь.
—	Это преувеличение. Скажем, серебряный.
—	Выпить-то у тебя найдется? Хочу выпить с тобой.
Мечтала.
—	У Ольги Филипповны осталось полбутылки какой-
то красной бурды. Она уже спать легла, не хочу беспо¬
коить.
140

—	Великое дело! Я ее побеспокою, а заодно и с Новым
годом поздравлю.
Через минуту «золотой дождь» шел уже за стеной. Ста¬
руха даже как будто довольна была, что ее разбудили:
смеху Данаи вторил ее басовитый хохоток.
Нешатов возился у письменного стола и опять перекла¬
дывал вещи с места на место. Лучше не становилось. Он
сбросил всю кучу на пол, вытер стол газетой. Даная все
смеялась, ему было уже досадно, что она так долго не воз¬
вращается. Какого черта? Наконец отворилась дверь, она
вошла с подносом: закуски, рюмки, полбутылки вина.
—	Ну, не молодец ли я? Все достала. И Ольга Филип¬
повна была мне рада. Ты чего молчишь?
—	Я думал, ты пришла ко мне, а не к Ольге Филип¬
повне.
—	Ревность? Что-то новое. Я рада. Говорят, рев¬
ность — тень любви.
—	Бывает тень без предмета, ее отбрасывающего.
—	Сегодня я тебе не верю. На самую чуточку, на кон¬
чик мизинца, но любишь.
Нешатов не возражал. Она расставляла все принесен¬
ное на столе и вдруг споткнулась.
—	Осторожнее, там мои бумаги!
—	Чего ж ты их на полу держишь?
—	Прибирал к твоему приходу.
—	Странный способ прибирать. Впрочем, тебе идет
беспорядок. Мне тоже. Мы с тобой такие нестандартные,
как беззаконные кометы, говоря словами Пушкина. Все
хочу списать эти стихи и выучить, но забываю. У тебя нет
елки?
—	Нет. С чего бы это у меня могла быть елка?
—	С того же, с чего у всех добрых людей.
—	Я не добрый человек.
—	Пусть так. Но сегодня ты почему-то добрей обыч¬
ного.
—	Просто пьян.
—	Тогда будь пьян, если ты от этого добрей. Знаешь,
я принесла елочные свечи. Давай зажжем их так, без
елки, и будем с тобой пировать.
—	Чудачка. Делай как знаешь.
Она вынула из сумки коробку юбилейных свечей. На¬
капав стеарину прямо на стол, расставила свечи вокруг
тарелки с закусками. Две оставшиеся изогнула, подвеси¬
ла к ушам наподобие сережек, фитилями кверху. Скоман-
141

довала: «Зажигай!» Он нехотя вынул спички и зажег все
свечи, кроме двух последних.
—	Зажигай и эти! — храбро сказала Даная.
—	Это дурость. У тебя загорятся волосы.
—	Пускай горят ко всем чертям.
Она сама зажгла обе свечи, качавшиеся у ее щек. Ко¬
леблющийся свет, бросая черные тени, выделил из небы¬
тия короткий прямой нос с продолговатыми прозрачными
ноздрями, глубокую ложбинку от него к привздернутой
верхней губе, все лицо, ставшее внезапно и загадочно кра¬
сивым. Огоньки свечей, синие у корня, красноватые ввер¬
ху, тянулись уже к волосам.
—	Даная, сумасшедшая, сейчас же погаси!
—	Гаси сам.
Он дунул на свечи. Едкий дымок пополз кверху. Дана-
ино лицо, только что прекрасное, погасло и стало зауряд¬
ным.
—	Не понимаю,— брюзгливо сказал Нешатов,— с чего
тебе вздумалось устраивать иллюминацию?
—	Так Новый год же! И, кроме того, наш с тобой юби¬
лей.
—	Какой юбилей?
—	А ты не помнишь? Три месяца...
Он вспомнил. Вороха сухих листьев. Шуршание курт¬
ки. Данаино лицо в темноте. Запах грибов. По ощуще¬
нию — три жизни назад.
—	Не помню,— сказал он.— И вообще не зли меня.
—	От тебя нужно было бы сразу, тут же, уйти. Чтобы
не я тебя искала, а ты меня.
—	Что ж, уходи.
—	Пока не могу. Не бойся, это пройдет. Я по опыту
знаю. А пока потерпи. Давай выпьем этой бурды.
Огоньки свечей дрожали в гранатовой жидкости. На
вид вино было хорошее. Выпили.
—	Да, не фонтан,— сказала Даная.— Знаешь, о чем я
думала, когда ехала к тебе? Строила мысленно график по¬
требления спиртных напитков в функции времени. Кри¬
вая идет себе и идет, с небольшими пиками в субботу и
воскресенье, и вдруг, в двенадцать часов ночи первого ян¬
варя,— грандиозный пик, за пределы миллиметровки.
Причем пик асимметричный: крутой подъем и пологий
спад. После двенадцати люди еще допивают. Давай до¬
пьем!
142

Допили. Есть не хотелось. Вилки скребли по тарелкам
с противным звуком.
—	Я ведь пришла уже со встречи,— болтала Даная.—
Мы роскошно встречали, у Малыха. Тебе нравится Ма-
лых? Мне — да. Весь какой-то усеченный, но приятно усе¬
ченный. И жена такая же и близнецы — Рома и Дима. Все
коллективно произошли от ежа. Мальчики сидели за сто¬
лом, пили лимонад и дрались молча. Но когда отец
скомандовал «спать», взялись за руки и покорно пошли.
По дороге пинали друг друга ногами. Это у них форма
общения, язык жестов. Все в отца. В нем тоже смесь бун¬
та и послушания. Как он обожает Игоря Константиновича,
ты заметил?
—	Я как-то к нему не приглядывался.
—	Напрасно. Малых — это явление природы. Странно,
всех зовут по имени, а его по фамилии. Его даже жена
зовет «Малых». Что ж, до революции это было принято,
звать по фамилии. «Онегин, я тогда моложе...» — пропела
Даная.— Сегодня она звала бы его Женькой.
—	А кто там был? — спросил Нешатов как бы нехотя.
—	Почти все свои, отдельские. Во главе с Фабрицким.
Они с женой Галиной Львовной такой шейк отгрохали—■
хоть стой, хоть падай. А ведь ему шестьдесят! И ей не
меньше пятидесяти! Видел бы ты, что они выделывали!
Пегасы! Она стройная, складная, ни намека на живот,
ноги прямо от шеи растут. Не скажешь, что бабушка.
А про него только петухи не поют...
—	Что это значит?
—	Мамино присловье. Она всегда так говорила, когда
хотела похвалить. Вымою посуду, похвастаюсь, а она: про
тебя только петухи не поют! Подумать, я уже старше, чем
была мама, когда умерла. Обгоняем своих покойников*
—	А еще кто был?
—	Многие. Анна Кирилловна в розовом. Максим Пет¬
рович с женой. Даже танцевал, как медведь в цирке. А из
молодежи я — меня условно можно причислить к молоде¬
жи,— Илюша, Феликс, Магда...
—	А она в чем?
—	В бордовом вечернем, до полу. Каблуки. Губы не
крашены, волосы — блеск. Я думала, что ты платьями не
интересуешься.
—	А я и не интересуюсь. Просто так спросил.
—	Спросил, потому что Магда.
—	Отстань ты от меня со своей Магдой.
143

...Нешатов смотрел в окно. Там разгулялась форменная
метель. Пляска снежинок вокруг фонаря становилась все
безумнее, и сам фонарь, накренившись, куда-то летел....
—	Знаешь, Юра,— сказала Даная,— я не должна бы¬
ла бы тебе говорить, но скажу, я сейчас пьяная. Когда об¬
суждали, кого пригласить на встречу Нового года, речь
зашла о тебе. И, представь себе, Фабрицкий был против.
Сказал: «Воздержимся. Человек для нас новый. Еще не
вошел в коллектив. И неизвестно, войдет ли». Странный
какой-то был у него тон. Как будто он что-то плохое про
тебя знает.
—	Это ты предложила меня пригласить?
—	Ну, я.
—	Кто тебя тянул за язык? Я все равно не пошел бы.
Прошлый раз я встречал Новый год в больнице. По срав¬
нению с той встречей — любая другая не тянет.
—	А какая была встреча? Неужели вам вино давали?
—	Конечно нет. Ничего спиртного, кроме валокорди¬
на, и то не вволю, а по назначению врача. К твоему графи¬
ку потребления напитков мы не добавили ни капли. Но
все-таки ночь была особая, какая-то историческая. Врачей
почти не было, а дежурные сестры, санитарки смотрели
телевизор вместе с больными. Новогодний концерт, все
пошли туда, и только мы трое остались в палате. Мы — это
старик с паркинсонизмом, мальчик-студент и я. Так хоро¬
шо, душевно поговорили. С виду милые, тихие, нормаль¬
ные люди. А внутри чего только не нагорожено! Какие-то
подвалы, чердаки, забитые мыслями, как старой мебелью.
И у каждого внутри что-то стучит, твердит. У нас с маль¬
чиком: «Я, Я, Я». А у старика: «Мы, человечество». Со¬
держания разговора уже не помню. Может быть, он во¬
обще был без содержания, разговор как таковой, разговор
как стихия. Помню только, что мы в нем что-то такое от¬
менили, какие-то предрассудки, табу. И в их числе Новый
год. От него мы отрешились, даже на минутную стрелку
ни разу не поглядели. О том, что он наступил, мы узнали
по бою часов кремлевской башни и по шуму в столовой...
За окном, во дворе, светил фонарь и летели снежные хло¬
пья, совсем как сейчас...
—	Не смотри туда, забудь. Смотри на меня. Я к тебе
пришла. Думаешь, легко было оттуда уйти? Не пускали.
—	Скажи, а когда Фабрицкий возражал против того,
чтобы меня приглашать, что сказали другие?
144

—	Анна Кирилловна сказала, что ты симпатяга и сов¬
сем не чужой, а свой в доску.
—	Я не симпатяга. И не свой в доску. Нигде я не свой.
—	Юра, раз уж я начала выдавать тебе секреты, пока¬
чусь по наклонной и выдам еще один. Только Поклянись,
что никому не скажешь.
—	Я и так не скажу. Я, как ты заметила, не болтлив.
13 трезвом состоянии. А пить я с пими не собираюсь.
—	Так вот, у Фабрицкого какие-то неприятности. Мне
Нинка, секретарша директора, сказала: на него пишут
письма. На него, и на бабку, и вообще на всех докторов.
—	Что ж, это естественно. На него должны писать
письма. Он на них напрашивается.
—	Ты как будто считаешь это правильным?
—	Личное дело автора.
—	А вдруг Фабрицкого снимут?
—	Ничего страшного. Найдется другой. Может быть,
распорядится, чтобы делали мой дисплей.
—	Юра, ты сегодня странный. Сам на себя не похож.
—	Просто пьян. А пьяный я прекрасен. Не правда ли?
—	Для меня ты всегда прекрасен.
—	А для себя — никогда.
—	А я, говоря между нами, себя, Данаечку, очень лю¬
блю. Такая душечка (восклицательный знак). И за что
только ей досталась такая неудачная жизнь? Мужей не
любила. Любила не му^кей. Детей не было. Один Чёртуш¬
ка, да и тот оказался не котом, а кошкой.
—	Да, не повезло тебе с ним. Да и со мной тоже.
*— Ну, скажи толком: почему ты меня не любишь?
—	В таких делах не спрашивают «почему».
—	Любишь Магду?
—	Привязалась ты ко мне с этой Магдой. Сказано: нет,
не люблю.
—	Если не Магду, так кого? Неужели эту змею, Мари¬
анну? Кстати, как ее отчество?
—	Андреевна.
А фамилия?
—	Моя. Если за это время не изменилась. Могла раз¬
вестись в одностороннем порядке. А на что тебе ее фами¬
лия?
—	Просто так. У тебя ее карточки нет?
—	Нет.
Нешатов вспомнил ту, с выколотыми глазами, и пере¬
дернулся спиной.
145

24.	Соперницы
Марианна Нешатова вернулась с работы в семь часов —
проводила родительское собрание. Одна из самых тяжелых
работ: тридцать человек, и у каждого свое дитя— центр
мира.
Лифт, как нарочно, не ходил. Она стала подниматься
по лестнице. Сердце... Рановато вы стали жаловаться на
сердце, Марианна Андреевна.
Сверху вниз, галдя и пересмеиваясь, шла компания
юнцов. Шаркали подошвы по ступеням, стонала гитара,
которой, видимо, стукали по перилам. Марианна поджа¬
лась внутренне, как всегда, когда встречалась с такими
компаниями на улице, во дворе... В хохочущем многого¬
лосье она различила голос сына, его типичное «пля-а-
вать!». И в самом деле он спускался по лестнице вместе с
другими, без шапки, вяло замотанный шарфом, вихляя но¬
гами, глубоко засунув руки в' карманы. Юнцы были долго¬
вязые, небритые, нетрезвые. Позади всех топала какая-то
девушка, невзрачная, серая лицом.
—	Паша,— окликнула Марианна.
Он остановился на площадке, отстав от компании.
Бледный до синевы, кривой плечами, коленчатый.
—	Привет! Это ты кстати появилась. Слушай, мать,
подбрось десятку.	^
—	Паша, я тебе вчера дала двадцать пять. Неужели
потратил?
—	Занял в долг одному парню.
—	Не «занял», а «дал в долг»,— автоматически попра¬
вила Марианна.— «Занять» можно не парню, а у парня.
—	Правильность родной речи,— скривился Павел.—
До чего вы все нудные, педагоги. Вот и наша русачка та¬
кая же*: ей говоришь, а она ошибки поправляет. Пля-а-
вать на содержание, была бы форма. В общем и целом
гони десятку.
—	Паша, ты знаешь, у меня эти десятки на полу не
валяются. Каждая достается трудом.
—	А труд надо уважать, и тэ дэ, и тэ пэ. Мораль мел¬
кой буржуазии. Не хочешь просто дать — займи. Извиня¬
юсь, дай в долг. Верну с процентами.
—	Под какие такие доходы ты занимаешь деньги?
—	А это уж мое дело. Может быть, я по ночам груз¬
чиком работаю.
146

—	По ночам ты не работаешь, а спишь. Утром в шко¬
лу тебя не добудишься.
—	Теперь уже и спать мне нельзя! И это называется
воспитание! Юному организму необходим сон.
—	Не паясничай.
—	А ты не задерживай. Меня ждут. В последний раз
спрашиваю: дашь?
—	Нет.
—	Ну и подавись своей десяткой.
—	Паша!!
Снизу раздался свист, и несколько голосов крикнули:
—	Раз, два, три... Ушат!
—	Что это значит—«Ушат»? — спросила Марианна.
—	Моя подпольная кличка. Некогда мне с тобой. В об¬
щем, не жди.
И загрохотал вниз по лестнице.
Марианна продолжала свой тягостный путь наверх.
Руки у нее дрожали. Снизу доносилось греготание. «Грего-
мст какая-то тварь» — это Помяловский, «Очерки бурсы».
И Паша с ними. Ключ бился, не попадал в скважину. Во¬
шла. Та самая, отдельная, двухкомнатная, которой так ра¬
довались тогда с Юрой. Юры нет. Паши нет. И винить не¬
кого, сама виновата во всем.
Заглянула в кухню — там остатки какого-то пиршест¬
ва. Бутылки, окурки, грязная посуда. Из крана течет вода.
И не завернули... Начала мыть посуду. Мыть и ставить.
Мыть и ставить. За стеной прогрохотал лифт. Напрасно
пешком поднималась, надо было подождать.
Каждая моя слеза заслуженна. Но Паша-то, Паша в
чем виноват? Вырос без отца. Когда спрашивал: «Где па¬
па?»— отвечала: «Папа от нас ушел». Среди его товари¬
щей немало было таких, брошенных. Старалась дать ему
побольше, чтобы не чувствовал себя обездоленным. Рабо¬
тала на полутора ставках, давала уроки... Хочешь магни¬
тофон — пожалуйста. А ему ничего не надо было, кроме
отца...
Вся беда в этом чувстве вины перед Пашей. Если бы не
оно, воспитала бы его лучше. Хотя кто знает? Воспита¬
ние— всегда загадка. И мы, педагоги, ничуть не лучше
умеем воспитывать, чем простые смертные. Где, где, ко¬
гда я его упустила? Если бы знать? Впрочем, зачем знать?
Другого сына у меня уже не будет.
Позвонили в дверь. Коротенький, робкий звонок. Не¬
ужели Паша вернулся? Не может быть! Нет, не он. Не-
147

знакомая женщина, щеголеватая, в импортных сапогах,
шапка лисьего меха, из-под шапки желтые волосы.
—	Марианна Андреевна?
—	Это я.
—	Меня зовут Даная.— Рука у гостьи была энергич¬
ная, маленькая, теплая.
—	Раздевайтесь, проходите, пожалуйста. Только из¬
вините, у меня беспорядок.
Сказать про эту обстановку «беспорядок» значило ни¬
чего не сказать. Нагажено было экзотично, преднамерен¬
но. Брюки переброшены через люстру, горшок с цветком
опрокинут, корни жалобно высунулись в воздух. Мальчи¬
ки забавлялись...
—	Только что пришла с работы,— пыталась оправдать^
ся Марианна.
—	Ничего, я привыкла,— сказала Даная. «Значит, это
у них семейное»,— подумала она.
Сели, Марианна скрестила на коленях тонкие руки*
Даная волновалась.
—	Марианна Андреевна, я пришла к вам без пригла¬
шения. Адрес узнала в справочном. Нужно было позво¬
нить по телефону...
—	Номер переменился.
—	Дело не в этом. Если бы я позвонила, вы бы мне
наверняка отказали встретиться. А мне нужно было видеть
вас обязательно.
—	Пожалуйста, я вас слушаю.
—	Дело в том... Ну, коротко говоря, дело в том, что я
любовница вашего мужа.
—	У меня нет мужа.
—	Все равно, бывшего мужа. Мне необходимо с вами
о нем поговорить.
—	Почему со мной?
—	Потому что вы его хорошо знаете.
—	Допустим, что так. Знала, во всяком случае.
—	Как вы думаете, способен он на дурной поступок?
—	Странный вопрос. Пожалуй, способен. Но не на
пользу себе, а во вред.
—	Это вы хорошо сформулировали. Я тоже что-то та¬
кое чувствовала. Попутно еще один вопрос: вы когда-ни¬
будь были брюнеткой?
—	Никогда.
—	Значит, этот вариант отпадает.
—	Какой вариант?
148

—	Неважно.
—	Даная... А по отчеству?
—	Просто Даная. Я еще моложусь. А вы?
—	Даная, я не понимаю, что за странные вопросы.
С Юрой что-нибудь случилось?
—	Боже упаси. Ничего не случилось. Просто я его
люблю, но не понимаю и хочу лучше его понять. Мне хо¬
чется разобраться, почему он несчастен. И как с этим бо¬
роться? Если бы я могла сделать его счастливым ценой
отдачи другой женщине, я бы его отдала обеими руками,
честное пионерское. Его горе прямо разрывает мне душу,
это красиво сказано, но правда. Поэтому я к вам и при¬
шла. Конечно, вы не можете обеспечить, чтобы он меня
полюбил. Но помогите мне хотя бы понять его. Может
быть, я к нему найду более удачный подход. Наш разго¬
вор, конечно,' не похож на разговор двух соперниц. Если
бы я была счастливая соперница, с моей стороны это было
бы нетактично. Но я несчастная соперница...— Даная ут¬
кнулась лицом в ручку кресла и зарыдала. Марианна рас¬
терялась:
—	Успокойтесь, выпейте воды. У меня есть сердечные
капли; Дать?
Даная трясла головой:
—	Не поможет. У меня сердце как у слона. И вообще
плакать полезно. Это даже в.одном научном журнале на¬
писано...— Она высморкалась.— Надо открывать... свои
шлюзы...
—	Ну, открывайте, я подожду.
Отплакавшись, Даная повеселела:
—	А почему у вас брюки висят на люстре?
—	Это не у меня. Это развлекался мой сын Паша с
товарищами.
—	У вас сын? Тоже для меня ново. Сколько же ему
лет?
—	Скоро семнадцать. В девятом классе.
—	Похож на Юру?
—	Что-то общее есть.
—	Ведь Юра, строго говоря, нехорош. Красивы в нем
только глаза и общая отвлеченность. Я иногда сама не по¬
нимаю, что я в нем нашла. Есть у нас в отделе Феликс
Толбин. Он и Юра — это небо и земля. Феликс — букваль¬
но красавец. Зубы белые-белые. И особая такая улыбка —
молниеносно возникающая и молниеносно пропадающая,
I Гу что бы мне влюбиться в него?
149

—	Даная, вы меня извините, я хочу здесь хоть не¬
множко прибрать.
—	Не надо. Здесь хорошо. Нелепо. Эти брюки на лю¬
стре. Как раз под стать моему настроению.
—	Вы курите? — спросила Марианна.
—	Очень редко. После тяжелых переживаний. Мой кот
Чертушка, впрочем, не кот, а кошка, я его по инерции
зову котом,— оказывается, очень любит есть окурки. За¬
лезет лапой в пепельницу, вытащит окурок и жрет. При¬
чем только окурки, целая сигарета его не интересует. Это
явление меня так заинтересовало, что я даже утешилась
в своем горе.
—	А я курю.
—	Давайте закурим. Будем считать сегодняшнюю
встречу за тяжелое переживание.
—	Только перейдем на тахту.
Перебрались на тахту, поджали ноги и закурили. Че¬
рез час они разговаривали уже на «ты».
—	Какие у тебя красивые ноги,— говорила Даная,—
вечный предмет моей зависти. У меня ноги тоже ничего,
прямые, но массивные, особенно сзади. В целом-то я
смотрюсь. А как ты с ним познакомилась?
—	На дне рождения у моей подруги. Танцевали. Юра
тогда был очень красив, поразил меня с первого взгляда.
Лицо какое-то летящее. Похож на архангела Гавриила,
или кто у них там является к деве Марии.
—	Я в архангелах не разбираюсь. Блондин?
—	Светлый шатен. Рубашка нейлоновая, белая, тогда
их только начинали носить. Без галстука, шея высокая.
Я пришла на вечер с одним мальчиком, Витей, мы с ним
собирались жениться, а увидела Юру — и все кувырком.
Витя забыт, все забыто, только Юра, его глаза, руки... Кру¬
тили какую-то заграничную пластинку, называлась «Ве¬
чернее танго», Юра меня обнимал, и было слышно, как под
нейлоновой рубашкой бьется его сердце, а я все падаю,
падаю...
—	Я это понимаю, во мне от него тоже все падает.
—	Ну, теперь его и сравнить нельзя с тогдашним. Это
была какая-то магия. Я подошла к Вите и велела ему не¬
медленно уйти домой. Он ничего не понял, но послушал¬
ся. Я осталась свободная, и мы с Юрой опять танцевали,
а я все заводила ту же пластинку. Другие возражали,
тогда в моде был рок-н-ролл, а танго пахло стариной, как
теперь говорят, «ретро». И мы в этом «ретро» купались.
150

Чудесный был вечер. Стали расходиться, Юра пошел про¬
вожать и на площадке лестницы, не доходя до моей ком¬
мунальной квартиры, сказал, что меня любит. Представь
себе — черная лестница, кошками пахнет, и тут же его
лицо, и эти слова... Будто прожектором все осветилось.
Пет, словами это передать невозможно.
—	Я понимаю. Именно магия. Я в кино видела, как
факир заколдовывал кобру. Что-то общее, безусловно,
есть.
—	С факиром или с коброй?
—	С обоими. Но больше с факиром. У меня к Юре
тоже возникла любовь с первого взгляда. Увидела его гла¬
за, одну бровь выше другой — и всё. Готова.
—	Тогда у него брови были на одной высоте,— сухо¬
вато сказала Марианна.— И глаза совсем другие.
—	Почему ты от него ушла? Разлюбила?
—	Я не ушла и не разлюбила. Ушел он, разлюбил он.
А я просто споткнулась о другого человека. Нестоящий
был человек. Натерпелась я от него — дай боже.
—	А другие потом у тебя были?
—	Бывали.
—	Любила ты их?
—	Нет. Впрочем, одного, пожалуй, любила. Много
меня старше. Ничего не вышло: женат, дети, внуки, и у
меня Паша...
—	Понятно. А скажи, ты к Юре ходила, когда он был...
там?
—	В том-то и горе, что не ходила. Чего-то боялась.
Разговора с ним боялась. Его глаз...
—	Вот уж не думала, что ты трусиха. Вид у тебя сме¬
лый. Ты кто по профессии?
—	Педагог. Преподаю в школе русский язык и лите¬
ратуру.
—	Так это же счастье — быть педагогом!
—	Я недопедагог. И вообще недочеловек. Баба я, и
больше никто. Боюсь чужого несчастья.
—	А я не боюсь. Ни сумасшедших, ни преступников,
ли подлецов, ни слабых. Они даже меня как-то вдохнов¬
ляют. Все от него отвернулись, а мне тут-то и интересно.
—	Хороший ты человек... Женщина.
—	Просто шалая. Время от времени мне надо менять
свою судьбу. Вывернуть ее наизнанку, как лист Мёбиуса.
—	Какой лист?
151

—	Мёбиуса. У которого только одна сторона. Первый
раз слышишь?
—	Первый раз.
—	Сейчас я тебе покажу. Есть у тебя бумага, ножни¬
цы, клей?
Все нашлось. Даная вырезала бумажную ленту и, вы¬
вернув ее, склеила концами:
—	Вот он, лист Мёбиуса! Сколько у него сторон, как
ты думаешь?
—	Понятия не имею.
—	Думаешь, две?
—	Ну, две.
—	А вот и нет! Сторона у него одна. Веди пальцем и
убедишься.
Марианне было неинтересно: одна так одна. Даная
огорчилась:
—	До чего же вы, гуманитарщики, равнодушные! Ни¬
чем вас не проймешь.
Марианна вдруг заплакала.
—	Ой, прости,— воскликнула Даная,— прости, если
обидела. Ты что, ревнуешь?
—	Нет, нет.
—- Ты в самом деле не сердишься, что я с ним?
—	В самом деле.
—	Правильно делаешь, потому что я не с ним. Мне
иногда кажется, что я даже не люблю его по-настоящему.
Любить по-настоящему можно только человека, которому
ты нужна. А я ему не нужна. Ну, что ты плачешь, Мари¬
анна? Не надо! Ну, хочешь, я с сегодняшнего дня порву
с ним навсегда, хочешь?
—	Мне от этого легче не будет.
25.	Беззаконная комета
Анна Кирилловна шла на работу в приподнятом на¬
строении. Во-первых, весна! Еще не настоящая, а та, ко¬
торую Пришвин называл «весной света». Ярко-голубое
небо не по-ленинградски развернулось вверху, розоватый
солнечный свет отблескивал в окнах. Уже хорошо.
Во-вторых, шла она из парикмахерской, где наконец-то
ей удалось добиться «цвета опавших листьев». Долго при¬
шлось втолковывать мастеру, но в конце концов он понял
и осуществил. «Хорошо всё, Кроме меня,— сказала она,
152

глядя в зеркало.-— К этой прическе бы другую женщи¬
ну...» Но неважно: цвет получился тот самый!
А главная радость: Гоша Фабрицкий закончил наконец
свою диссертацию! Она сейчас несла ее в портфеле, и пор¬
тфель, казалось, взмывал вверх, как воздушный шар. В са¬
мое это синее небо.
Молодец Гоша! Все-таки написал. Может быть, благо¬
даря ее наставлениям, а может быть, и вопреки. Никогда
нельзя сказать, что было бы, если бы чего-то не было. Хо¬
рошо медикам: они могут поставить опыт, одной группе
больных давать лекарство, а другой, контрольной, не да¬
вать. У нас такой опыт невозможен. Каждый ученик сам
по себе, существует в одном-единственном экземпляре.
И его горести, поступки и беды индивидуальны, неповто¬
римы. Другого Гоши нет, контрольного опыта не поста¬
вишь. Черт знает, а может быть, и в медицине так? Нет
двух одинаковых больных, хотя их болезни и носят одно
и то же название...
Бедняга, еще исхудал, если к нему применим этот тер¬
мин. Он и был-то худ, как жердь, как доска, а теперь боль¬
ше всего напоминает гвоздь.
Анна Кирилловна давно уже перестала по-настоящему
руководить Гошей. Он медлил, медлил и наконец вышел
на орбиту, где набрал такую скорость, что за ним не ус¬
ледишь. Метался по библиотекам, читал ультрасовремен¬
ные книги, о которых она и слыхом не слыхала. Могла
только проверять его синтаксис — у Гоши он всегда барах¬
лил — и с грехом пополам преобразования.
Преобразования и у нее всегда были слабым местом —
то теряла двойки, то минусы, то скобки,— но брала ло¬
шадиным терпением. Не успокаивалась, пока три-четыре
раза подряд не получала один и тот же результат. Впро¬
чем, эта беда — ошибки в преобразованиях — теперь поч¬
ти у всех. Раскрывать скобки, приводить подобные члены,
выносить за скобки — механическая работа, которой когда-
то учили в школе, а теперь, кажется, и не учат... Чтобы
ото делать без ошибок, надо отключить мысль и внима¬
тельно проделывать все выкладки. А мысль не хочет от¬
ключаться! Пока рука открывает скобки, мысль бежит
вперед, что-то такое свое бормочет... Естественно возника¬
ет идея: а не переложить ли этот механический труд на
машину? Составить программу, а потом хоть трава не ра¬
сти!
Именно такой программой-преобразователем была за-
153

нята Анна Кирилловна последнее время, и кое-что уже
получалось, и это была четвертая радость. Дело шло впе¬
ред, хотя и черепашьими шагами. К тому времени, когда
выкладки Гошиной диссертации можно будет проверить
не вручную, а на машине, поди, его маленький сын Митя
уже кончит школу, а может быть, и институт... Да и ее
самой, Анны Кирилловны, скорее всего не будет в жи¬
вых... Ничего. Сажают же люди деревья, не надеясь уви¬
деть их в полный рост.
И еще одна немаловажная радость: новый техник при¬
шел в отдел, Владик, Владилен Бабушкин. Вот это — при¬
обретение, не чета Картузову! И руки золотые и голова.
Рыжие волосы торчком («Пламя Парижа»,— сказал кто-
то), улыбка белозубая, заразительная. И как только уда¬
лось его подманить? На любом заводе заработал бы вдвое.
Впрочем, он, холостой, заработком особенно не интересо¬
вался. Соблазнила его кибернетика, которой он увлекался
с детства. Прочитал множество книг, не всякий специалист
так начитан, а вот с вузом не повезло: два раза срезался
на вступительных, й оба раза — по математике. Не очень-
то этим огорчался, ручная работа больше была ему по ду¬
ше. В отделе он кочевал из лаборатории в лабораторию: то
там поможет, то здесь.
По-настоящему он увлекся идеей преобразователя —
последнего детища Анны Кирилловны. Видно, очень уж
свежа была в его памяти мука мученическая алгебраичес¬
ких действий, которых он никогда не мог довести до кон¬
ца: терпения не хватало. Преобразователь, надеялся он,
избавит человечество от этого проклятия. Пока что успе¬
хи машинного алгебраиста были скромные (дальше дока¬
зательства общеизвестных формул типа квадрата суммы
дело не пошло), но лиха беда начало! Словом, настроение
у Анны Кирилловны было прекрасное.
У входа в институт ее ждал Гоша Фабрицкий с голод¬
ным блеском в глазах.
—	Ну как?
—	На этот раз все в порядке. Ошибочки самые пустя¬
ковые, я их уже исправила. Считай, что работа сделана.
Можешь отдавать печатать. Поздравляю!
Анна Кирилловна повисла на Гошиной шее. Он, кряк¬
нув, приподнял от земли ее тучное тело, она заболтала
в воздухе ногами и уронила в лужу один башмак. Гоша
опустил ее, поставил на одну ногу в позе аиста, извлек
154

Патман из лужи, обтер его своим носовым платком и на¬
дел на вторую ногу своего научного руководителя.
Окончательно утвердившись на двух ногах и издав не¬
сколько восторженных восклицаний, Анна Кирилловна от¬
дала папку с диссертацией Гоше и вместе с ним вошла в
институт.
Гоша, шагая через две ступени, помчался в машино¬
писное бюро, а она с радостной одышкой стала поднимать¬
ся по лестнице. За спиной она чувствовала что-то вроде
крыльев. В лаборатории, прослушав сбивчивый отчет Ко-
ринца о новых кознях читающего автомата, она подошла
было к Владику Бабушкину, но тут ее позвали к телефо¬
ну. Оказалось — Фабрицкий.
—	Саша, ты только подумай,—закричала она.—Го¬
шина диссертация кончена! Можно печатать!
—	А? Очень хорошо,— отозвался Фабрицкий без осо¬
бого энтузиазма.— Нюша, пожалуйста, зайди ко мне не¬
надолго. Я бы сам пришел, но у тебя там проходной двор,
толком не поговоришь. Жду тебя.
Переваливаясь на ходу, Анна Кирилловна заспешила
к Фабрицкому. Спешить-то ей как раз было нельзя. Врач-
кардиолог сказал: «Все, что хотите, вам можно. Курить —
пожалуйста. Выпить рюмочку — не запрещаю. Придет в
голову, скажем... ну, это вам в голову не придет. Но все
равно — можно. Единственное, чего вам категорически
нельзя,— это торопиться». А сейчас она как раз торопи¬
лась к Фабрицкому, чувствуя по голосу: что-то неладно.
Саша вообще последнее время чем-то расстроен, а
чем — не говорит...
Александр Маркович сидел мрачноватый, выпустил
только пол-улыбки.
—	Нюша, садись, есть разговор.
—	В чем дело? Какие-то неприятности, да?
—	Вроде. Не очень крупного масштаба, но все же...
Прошу тебя, не волнуйся.
—	За кого ты меня принимаешь? Я только по пустя¬
кам волнуюсь. Помнишь, на фронте: бомбы падают — не
волнуюсь, а пропала пилотка — вне себя.
—	Ну, ладно. Бомбы еще не падают. В сущности, я
должен был бы тебе рассказать давно, но с меня взяли
слово не разглашать. Видишь ли, с некоторых пор на
меня стали поступать анонимки. Первая пришла в декаб¬
ре. Вот, читай.
155

Фабрицкий вынул из «дипломата» «первую ласточку».
Дятлова надела очки, прочла ее два раза.
—	Какая мерзость! — сказала она наконец.
—	Ну как, бомбы падают или пилотка пропала?
—	Скорее пилотка. Я во гневе.
—	А какая ты была тогда хорошенькая, в пилотке! —
мечтательно сказал Фабрицкий.— Я, Нюша, был в тебя
влюблен...
—	А то я не знала! Женщина всегда такое знает.
—	Кстати, я тебе не сказал, что анонимка напечатана
на «Наири».— Анна Кирилловна свистнула.— Нюша, брось
свои солдатские привычки. Привлекаешь внимание. Как
ты думаешь, кто это писал? Явно кто-то работающий в на¬
шем отделе. Или имеющий к нему отношение.
—	Видимо, да. Здесь, между прочим, повторяются не¬
которые мои высказывания...
—	Я заметил. Давно хотел тебе сказать: Нюша, будь
осторожнее.
—	У себя в отделе? Ну, знаешь, быть осторожнее в
своем отделе... Ведь отдел — это все равно что семья,
—	Иной раз и в семье не мешает осторожность,
—	Ну знаешь, я так жить не могу.
—	Научишься.
—	Саша, ты сам на себя не похож.
—	Как раз похож. Но сейчас я озабочен. Я бы тебе
не говорил, если бы это письмо было последнее.
—	А что, были другие?
—	Два.
—	Это становится интересно.
—	Вторая анонимка,— казенным голосом заговорил
Фабрицкий,— отправлена в еще более высокую инстан¬
цию, чем первая, тоже напечатана на «Наири» и имеет
обратный адрес — «партком НИИКАТ». Она длинная, я
ее законспектировал. Читай отсюда.
Не без труда Дятлова разбирала торопливый почерк
Фабрицкого:
—	«В предыдущем письме авторы пытались выявить
опасность того уровня коррупции и халтуры, которые ца¬
рят в институте. К сожалению, письмо не привлекло дол¬
жного внимания. Все руководство института, включая ди¬
рекцию, партком и местком, прогнило сверху донизу. В
институте процветает блатмейстерство, кумовство, взяточ¬
ничество. В качестве примера возьмем отдел, которым ру¬
ководит Фабрицкий А. М. В свое время он получил док-
156

торскую степень за взятки, а теперь решил протащить в
ученые своего сыночка, именуемого в дальнейшем Гошей.
Отец-Фабрицкий без конца разъезжает по командировкам,
всюду завязывает знакомства, нужные ему, чтобы пропих¬
нуть защиту Гоши. Недавно он ездил в Тбилиси за казен¬
ный счет, чтобы встретиться там с академиком Бруновым,
председателем совета, где планируется Гошина защита.
Конференция шла на грузинском языке, которого Фабриц¬
кий не знает, что не помешало ему угощать академика с
чисто грузинским гостеприимством, не пожалев ни чахох¬
били, ни шашлыка из юного барашка, ни коллекционных
пин. Растроганный этой щедростью, академик Брунов дал
согласие...»
Анна Кирилловна подняла на Фабрицкого вопрошаю¬
щий взор.
—	Что ты так смотришь, Нюша? Конференция шла на
русском языке, я делал доклад. Брунова в Тбилиси я не
встречал вообще. Он дал согласие на Гошину защиту уже
давно, до всякой моей поездки... Да что я перед тобой
должен оправдываться? Писать объяснения?
—	Нет-нет,— поспешно ответила Анна Кирилловна и
стала читать дальше: — «Фабрицкий А. М. широко извес¬
тен своим бабничеством. Он берет на работу к себе только
красивых и молодых женщин, и, естественно, они с ним
расплачиваются натурой. Единственное исключение —
Дятлова А. К., не красивая и не молодая, которая зато пи¬
шет Гоше диссертацию...»
—	Ты меня прости,— перебил Фабрицкий,— не надо
было тебе этого показывать.
—	А что, я не знаю, что я не красивая и не моло¬
дая?
—	Для меня ты всегда красивая и молодая. Ну уж чи¬
тай до конца.
—	«Правда, ходят слухи, что Фабрицкий А. М. и Дят¬
лова А. К. в свое время состояли в незаконной связи. До¬
кументами это не подтверждено, но правильно говорится:
пет дыма без огня...» Ты только подумай, Саша,— задум¬
чиво сказала Анна Кирилловна,— а ведь на всем свете
только мы с тобой знаем наверняка, что ничего такого ме¬
жду нами не было...
—	И очень жаль. Ну, ладно, опасное место пройдено.
Читай дальше.
—	«...Дятлова А. К.— человек прошлого. Ее научные
заслуги явно преувеличены. Не в силах справиться одна
157

с диссертацией Гоши, она привлекает других сотрудников:
Коринца И. М., Толбина Ф. А., Малых Р. С., которые вы¬
нуждены отвлекаться от своих прямых обязанностей. Зна¬
чительный кусок диссертации Гоши написал за него ин¬
женер лаборатории Дятловой Зайцев А. И., которого она
нежно называет Толей... Мы обращаемся в вашу высокую
инстанцию с единственной целью изучить положение в
НИИКАТ всеми доступными средствами, не исключая и
тайное наблюдение. Группа сотрудников».
—	Ну, каков гад? — спросил Фабрицкий.
—	Слов не нахожу. А что ты делаешь, чтобы прекра¬
тить этот поток помоев?
—	Пишу опровержения по пунктам. Панфилов уже
нервничает: обвинения, как видишь, касаются и его. Тре¬
бует у меня документально обоснованных ответов. Я по¬
следнее время только и делаю, что пишу ответы и их до¬
кументально обосновываю. Работенка не из легких. Готова
ты прочитать еще одно письмо?
—	А что? Оно похоже на эти?
—	Не совсем. Во-первых, оно отправлено в комиссию
народного контроля. Во-вторых, напечатано не на «Наи-
ри», а на обыкновенной пишущей машинке, В-третьих,
оно подписано.
—	Кем же?
—	Только не волнуйся. Дятловой.
—	Хо-хо! Меня душит смех. Надеюсь, ты понимаешь,
что я не писала?
—	Спрашиваешь! Выпей воды.
—	Сам пей. Тут уже не пилотка, тут бомбой пахнет.
Тут я спокойна.
—	Будешь читать?
—	Не стоит. Перескажи конспективно.
—	Конспективно так: она (якобы ты) жалуется, что
Фабрицкий, пользуясь своим служебным положением, вы¬
нудил ее написать диссертацию его сыну. Что этот сын —
бездарный мальчишка и не написал сам ни одной строчки.
Что он унаследовал от отца не только бездарность, но и
неразборчивость в личной жизни. Кончает просьбой обуз¬
дать зарвавшихся Фабрицких — отца и сына.
—	И святого духа,— механически добавила Дятлова.
—	Можешь шутить? Молодчина.
—	Как раз тут-то и могу. Ясно, что мне делать: напи¬
сать самой в комиссию народного контроля, опровергнуть
этот бред, заверить подпись — и дело с концом.
158

—	Ты меня удивляешь, Нюша. С твоей эмоциональ¬
ностью... А я-то ожидал, что именно это письмо тебя огор¬
чит особенно.
—	Вот и ошибся,— сказала Анна Кирилловна, со вку¬
сом закуривая.— Я непредсказуема. «Как беззаконная ко¬
мета в кругу расчисленном светил».
26.	Официальные беседы
Весна уже была в полном разгаре, неожиданно ран¬
няя— каприз ленинградской погоды, которая редко-ред¬
ко, может быть, раз в году позволяет себе быть любезной.
Выло тепло, почти жарко; молодые блестящие листочки,
торопясь, одели деревья; курчавились сережки в желто¬
ватой пыльце.
Александр Маркович Фабрицкий с семи до девяти утра
играл в теннис, обыграл двух партнеров, из которых каж¬
дый был минимум в два раза моложе его, принял душ, рас¬
чесал перед зеркалом редковатые темные кудри (лысины,
к счастью, еще не было) и, довольный собой, выехал в ин¬
ститут на Голубом Пегасе. Хорошее его настроение объяс¬
нялось не только удачной игрой, веселым скрипом гравия
под подошвами, удалым полетом мяча, но и тем, что вчера
наконец-то назначили срок Гошиной защиты.
Институт, весь в зеленой пене молодой листвы, с ярко-
желтым песком во дворе и свежепокрашенными голубыми
скамейками, выглядел непривычно нарядным. Обласкав
улыбкой пожилую вахтершу, Фабрицкий, как всегда, че¬
рез две ступеньки, взбежал на второй этаж.
—	Александр Маркович,— сказала ему новая девуш¬
ка Таня,— вас еще вчера просили срочно позвонить по это¬
му номеру, а я забыла. Простите, пожалуйста...
Таня была такая же неисполнительная, как ее пред¬
шественница Лора, но не обладала ее отрешенным спокой¬
ствием: каждый взрыв бестолковости сопровождался у нее
взрывом отчаяния, порой доходившим до слез. Зная это,
Фабрицкий спешно ответил: «Ничего-ничего»,— и набрал
помер.
—	Здравствуйте. Беспокоит Фабрицкий. Да-да, мне
передали. Сейчас? Хорошо, выезжаю.
Веселое, победительное лицо Александра Марковича
погасло, обтянулось, стало бледно-желтым. Забыв попро¬
щаться, он вышел.
—	Что-то случилось,— заметила Магда.
159

—	Что там могло случиться? — отозвался Коринец.—
Сыночек Гоша в третий раз женится? Пора бы и привык¬
нуть.
—	Глупости! — одернула его Магда.— Случилось что-
то серьезное. Он вообще последнее время сам не свой. Что-
то его мучает.
—	Мучает его детолюбие,— сказал Коринец.— Жертва
отцовской любви.
Сидевший в углу Нешатов поднял голову, посмот¬
рел на всех широко расставленными глазами и опять углу¬
бился в журнал. В его пристальном взгляде было что-то
совиное, от этого взгляда всем стало не по себе, разговор
притормозился.
—	Кстати,— спросил Коринец, ни к кому в отдельно¬
сти не обращаясь,— как там с Гошиной диссертацией?
—	Готова,—ответил Малых.— Анна Кирилловна гово¬
рит, все в порядке. Даже публикации выйдут к сроку.
—	Держу пари, он ее защитит раньше, чем я свою.
Вот что значит протекция. Отец со связями. Заботливый
руководитель...
—	Опять руководитель! — сверкнула глазами Магда.—
Игорь Константинович прав: умственно полноценному ас¬
пиранту руководитель не нужен.
—	Значит, я умственно неполноценный,— огрызнулся
Коринец.
—	И я тоже,— поддержал его Толбин.
—	Мне нужен руководитель,— сказал Малых,— чтобы
было по кому равняться. Зная, что никогда не сравня¬
ешься.
Снова Нешатов поднял глаза, и опять всем стало не по
себе. Словно почувствовав это, он встал и вышел.
—	Как гора с плеч,— заметил Коринец.— Великий не¬
мой.
—	Что ты к нему придираешься? — вскинулся Ма¬
лых.— Человек неразговорчив. Может быть, он вынаши¬
вает идею.
—	Ни черта он не вынашивает. Какой-то нахально не¬
счастный.
—	Илья, ты несправедлив,—сказала Магда.— Что он
тебе сделал?
—	Ничего. Просто у него такой взгляд, что сразу чув¬
ствуешь себя виноватым.
—	Если ты не виноват, никакой взгляд не заставит
тебя это чувствовать*
160

—	Мало ли что мы тут говорим между собой? А он
вапоминает...
—	Уж не хочешь ли ты сказать: доносит? — рявкнул
Малых.
—	То, что я хочу сказать, я обычно и говорю. Так о чем
шла у нас речь? О руководителях. Тут есть две школы:
интенсивная и экстенсивная. Наш Александр Маркович —
представитель экстенсивной школы. Руководит сразу мно¬
гими и никем в отдельности. А вот Анна Кирилловна —
представительница интенсивной школы. Носится со своим
Гошей, как наседка с больным цыпленком. Это две край¬
ности, но из них я бы предпочел вторую.
—	Стыдно! — сказала Магда.— Неужели тебе нужно,
чтобы за тебя проверяли все преобразования? Чтобы воз¬
вести а плюс бе в квадрат или перемножить две матрицы,
не нужен научный руководитель.
—	Научный руководитель нужен, чтобы предложить
тебе диссертабельную тему,— сказал Толбин.
—	И чтобы, когда диссертация готова, подыскать со¬
вет,— прибавил Коринец.— Как теперь говорят, пробить
защиту.
—	А у меня вообще не было научного руководителя,—
сказала Магда,— и защиту я пробивала сама.
—	Так когда это было? — спросил Коринец.
—	Не так уж давно это было,— рассердилась Магда,—
и не так уж я старше тебя!
—	О женщины,— сказал Малых,— обо всем могут го¬
ворить спокойно, кроме своего возраста. Я думал, что хоть
ты-то выше этого.
—	А я и выше.
Разговор расплескался по мелочам.
Часа через два вернувшийся в институт Фабрицкий,
не заходя в «общую», позвонил из проходной секретарю
парткома Яшину:
—	Владимир Николаевич, это Фабрицкий, Можете вы
меня сейчас принять?
—	Пожалуйста, я вас жду.
Фабрицкий снова, шагая через две ступени, веселыми
ногами побежал наверх. Все-таки, что бы ни случилось,
физическая радость ощущения своего послушного, трени¬
рованного тела оставалась при нем.
В «предбаннике» Яшина ждало, томясь, несколько че-
6 и, Грекова
161

ловек. У всех был такой вид, будто они пришли по жилищ¬
ному вопросу (вообще больному для института). Секре¬
тарша немедленно, не в очередь, впустила Фабрицкого.
Очередь, как полагается, возроптала, но Александр Мар¬
кович был уже в кабинете.
Секретарь парткома, бледный блондин с внимательны¬
ми глазами, любезно встал навстречу Фабрицкому, обме¬
нялся с ним рукопожатием, предложил сесть.
—	Знаете, где я сейчас был? — спросил Александр Мар¬
кович.
—	Догадываюсь.
—	Оказывается, наш общий друг настрочил новое про¬
изведение.
—	Я в курсе,— сказал Яшин, не улыбаясь в ответ на
улыбку Фабрицкого. Его светлые волосы лежали гладко,
волосок к волоску; белые зубы, один к одному, выказы¬
вались при разговоре ровно настолько, насколько нужно,
чтобы пропустить наружу слово. Он был олицетворением
сдержанной доброжелательности.
—	Значит, вы знаете,— выразительно сказал Фабриц-
кий,— что я заплатил секретарю бруновского совета за
прием к защите диссертации моего сына две тысячи три¬
ста рублей?
—	Все знаю.
—	И что я не только даю, но и беру взятки? И что у
меня такса за перевод на высшую должность в размере
месячного оклада?
—	Знаю и это.
—	И вы об этом можете говорить спокойно?
—	В моей должности обо всем надо говорить спокойно.
—	А как вы относитесь к тому, что письмо подписано
«член парткома»?
—	Так же, как ко всему остальному,— философски. На¬
писал объяснительную записку. Совершенно очевидно,
что к парткому автор не имеет никакого отношения. К ин¬
ституту, безусловно, имеет. К вашему отделу — почти на¬
верное. Это видно из того, что все свои общие положения
о порочности руководства он иллюстрирует на материале
вашего отдела. Кстати, что там за история с переводами?
—	Чистый блеф. Обычно переводы для отдела выпол¬
няет в общем порядке институтское бюро переводов, но оно
перегружено, приходится долго ждать. Я привлек к этим
переводам младшего научного сотрудника Нешатова, хо¬
рошо владеющего английским. Его переводы не нужно ре-
462

дактировать, а те, что делаются в бюро, нужно. Считаю,
что поступил правильно. Никакими деньгами для их оп¬
латы мы не располагаем, так что обвинение, будто я эти
деньги присваиваю, не только лживо, но и абсурдно. На¬
писать объяснительную недолго, я уже так в этом деле
насобачился, что написал ее за полчаса. Гораздо больше
времени требует сбор оправдательной документации. Но и
в этом я постепенно приобретаю опыт. Например, на об¬
винение, будто я приписываю себя в качестве соавтора к
любой публикации каждого своего сотрудника, отвечаю
полным заверенным списком их публикаций, ни в одной из
которых я не соавтор. Такие стандартные справки я заго¬
товил про запас в большом количестве, но никогда не зна¬
ешь, что еще придет в голову нашему общему другу. Не
хватает времени на сущий пустяк — на научную работу.
—	Будем надеяться, что нашему общему другу в кон¬
це концов надоест писать.
—	По-видимому, он терпелив. Я к вам, Владимир Ни¬
колаевич, в сущности, пришел с особой просьбой.
—	Пожалуйста, буду рад.
—	Дело в том, что защита диссертации моего сына, о
котором, как вы знаете, много говорится в анонимках, на¬
значена на двенадцатое июня. Так вот, мы с Анной Ки¬
рилловной на всякий случай решили никому не говорить,
даже близким друзьям. Знаем только мы с нею и Ган, но
оп могила. Теперь вы тоже знаете. Больше никто.
—• И никому больше ни слова! — сухо сказал Яшин.
—	Разумеется. Но в случае, если возникнут какие-то
неприятности, можем мы на вас рассчитывать?
—	Безусловно. Я целиком на вашей стороне и сделаю
все от меня зависящее, чтобы поддержать диссертанта.
—	Спасибо, Владимир Николаевич. А нельзя ли как-
нибудь добиться, чтобы меня больше по вопросу об ано¬
нимках не вызывали?
—	К сожалению, нельзя. Общее правило: жалобы тру¬
ди щихся не должны оставаться без внимания, даже если
пни не подписаны. Правило вообще-то гуманное, но мы с
вами оказались в числе его жертв.
—	Значит, мы с вами бессильны против одного под¬
леца?
—	Выходит, так. Формально мы могли бы возбудить
против него уголовное дело за клевету. Я уже наводил
г правки. Беда в том, что милиция крайне неохотно берет-
гм ;щ такие дела,, у нее по уши задач более важных.
А*
163

—	Поживем — увидим,— сказал Фабрицкий, и нозд¬
ри у него раздулись.— Милиция не поможет, справимся
сами.
—	Только не кустарничайте, не играйте в игру «Юный
следопыт». Тут все-таки нужна квалификация. Кстати,
Иван Владимирович просил вас зайти, когда вернетесь.
—	Сейчас иду,— не без досады сказал Фабрицкий.
Директор института тоже принял его сразу, без оче¬
реди.
—	Итак, Александр Маркович,— сказал он, поигрывая
заграничным фломастером,— ваш неизвестный доброжела¬
тель все еще не оставляет вас в покое.
—	Я думаю, он не только мой, но и ваш. Или не так?
—	Главным образом ваш. Но это неважно. Давайте
подумаем с вами вместе, как бы прекратить этот поток об¬
винений.
—	Я только об этом и мечтаю. Изловить подлеца и
высечь при всем честном народе. Ей-богу, своими руками
содрал бы с него штаны и отхлестал до крови.
—	Это утопия,— усмехнулся Панфилов, чуть-чуть при¬
подняв кустистые брови.— К счастью или к несчастью, те¬
лесные наказания у нас отменены. Давайте подойдем с
другой стороны. Подумаем, так ли уж безупречны мы с
вами. Вместо того чтобы ловить и преследовать автора пи¬
сем, не лучше ли устранить их причину или, если хотите,
одну из причин?
—	Я вас не понимаю, Иван Владимирович,— бледнея,
сказал Фабрицкий.— Вы думаете, что в анонимках есть
доля правды? Тогда нам не о чем разговаривать.
—	Известная доля правды всегда есть даже в самом аб¬
сурдном обвинении. Уже одно то, что этот поток сигналов,
задевающих рикошетом и меня и партком, направлен глав¬
ным образом против вас и вашего отдела, говорит о том, что
по линии воспитания личного состава у вас не все благо¬
получно. Ведь не пишут же писем по поводу других отде¬
лов, а их в институте немало! Значит, их руководители су¬
мели создать у себя здоровый моральный климат. А отдел
товарища Фабрицкого — вечная мишень для нападок. По¬
чему так, а?
—	Не знаю почему, но охотно готов освободить вас от
своего присутствия в институте.
—	Зачем так пылко, Александр Маркович? Мы же с
164

нами не малые дети. Это у них чуть что: «Я с тобой не
играю!» А мы должны смотреть на себя трезво, с доб¬
рой долей самокритики. Вы считаете, что у вас в отделе
нее безукоризненно?
—	Вовсе нет. Разумеется, у нас есть недостатки...
—	И немалые. Один из них — стремление выделиться,
занять в институте ведущее место. Например, ни в одном
отделе нет стольких докторов наук, как у вас...
—	Иван Владимирович! Разве не с вашего согласия,
не при вашей поддержке я принимал этих докторов на ра¬
боту?
—	Да, о моего, при моей. Но учтите — истина всегда
конкретна. Времена меняются. То, что было достоинством
вчера, может стать недостатком сегодня и наоборот.
—	От одного доктора, самого себя, повторяю, я могу
освободить вас хоть сегодня.
—	Пф-пф-пф, какой горячий! — Панфилов раздул
щеки и словно бы выпустил облачко пара.— Можете вы
выслушать меня спокойно?
—	Ну, могу.
—	Речь не о вас. В составе отдела есть другие, в част¬
ности Анна Кирилловна Дятлова. Я ее глубоко уважаю,
но ведь это, честно говоря, человек прошлого. Возраст у
нее сверхпенсионный... Ведь ей шестьдесят?
—	Как и мне.
—	Опять эгоцентризм. Повторяю, речь идет не о вас.
Давайте вспомним все анонимки. В каждой из них упоми¬
нается имя Дятловой. Оно упорно связывается с именем
нашего сына, диссертация которого написана несамостоя¬
тельно...
—	Вы в это верите? Тогда прекратим разговор.
—	Конечно, не верю. Но, может быть, сама Анна Ки¬
рилловна отчасти повинна в распространении таких слу¬
хов. Она женщина эмоциональная, ее указания вашему
сыпу нередко носят, ну, скажем, слишком красочный ха¬
рактер. Другие их слышат, повторяют... Мне кажется, что
дли оздоровления атмосферы в отделе да и в институте
было бы очень уместно проводить Анну Кирилловну на за¬
служенный отдых. Разумеется, с почетом, выделить цен¬
ный подарок... Я уверен, что после этого обстановка в от¬
дало и в институте нормализуется. Не будет больше пи¬
сем... К тому же мы выиграем в показателе «средний воз¬
раст сотрудников», который у нас великоват...
—	Оставим в покое средний возраст,— резко перебил
165

Фабрицкий.— Вы прекрасно понимаете, что одна единица
тут погоды не делает. Вернемся к письмам. Неужели из-за
того, что какая-то подлая гадина...
—	Пожалуйста, только без эпитетов.
—	Хорошо. Неужели из-за того, что какая-то, не гово¬
рю какая, личность вздумала на нас клеветать, мы долж¬
ны лишиться одного из лучших наших сотрудников? Дят¬
лова — ученый с мировым именем.
—	Ну уж и с мировым... Вы, Александр Маркович, веч¬
но преувеличиваете.
—	Нисколько. Спросите кого угодно. Не далее чем в
прошлом году ее монография была переведена на англий¬
ский, немецкий, испанский языки... А учебники? По ним
учатся студенты во многих странах мира.
—	Это ничего не доказывает. Между прочим, она сама
о себе как об ученом более чем скромного мнения.
—	Это делает ей честь. Нет, Иван Владимирович, ваше
дело хозяйское, но если вы вынудите Дятлову уйти на пен¬
сию, я тоже уйду. Конечно, не на пенсию, а в другой ин¬
ститут. Выбор у меня есть.
—	«Вынудите»... Ни о каком «вынуждении» речи быть
не может. Это не мой стиль руководства. Надо помочь
Анне Кирилловне самой убедиться, что так для нее луч¬
ше. Годы серьезные, здоровье не ахти. Кажется, у нее есть
внук?
—	Хоть бы десять. Это не меняет дела. Между прочим,
у меня самого есть внук.
Фабрицкий на минуту представил себе внука Митю, с
его светлой кудрявостью и умным, грустным лицом, и при¬
вычная боль уколола его. Никогда он не видит внука, мать
против, ребенок растет не только без отца -- без деда, без
бабушки...
—	Ну, вот опять,— сказал Панфилов,— все, что вам ни
скажешь, вы переводите на себя. У меня, между прочим,
трое внуков, и что? Мужчину внуки не отвлекают от ра¬
боты.
—	Вы хотите сказать, что Анну Кирилловну отвле¬
кают?
—	Есть такое мнение,— неопределенно сказал Панфи¬
лов.
—	Не знаю, чьей информацией вы пользуетесь. Знаю
только, что человек этот нахально врет! Совсем недавно
Анна Кирилловна предложила прекрасную идею алгебраи¬
ческого преобразователя, работает над ним не отрываясь,
160

и никакой внук ей не мешает! А вы слушаете каких-то
прохвостов.
— Опять резкость? — мягко сказал директор.— Ох, как
вы еще молоды душой! Я вам завидую, честное слово.
27.	Защита
Заседание ученого совета было назначено на трина¬
дцать тридцать. Уже с часу дня начали прибывать гости.
Огромный актовый зал с непомерно высокими окнами и
лепными карнизами у потолка заполнялся вяло. Люди,
как пчелы у входа в улей, сновали туда-сюда, в двери и из
дверей. У дальней стены, за длинным зеленым столом для
заседаний и по бокам от него, уже были расставлены лег¬
кие реечные щиты с приколотыми к ним плакатами.
Вдоль плакатов расхаживал Гоша Фабрицкий, бледный
как зола, сжимая в руках большую, в рост человека, указ^
ку. Он шевелил губами, еще и еще раз повторяя на память
свой доклад. Все, кроме первой фразы, он помнил, а она
от него ускользала.
В одном из первых рядов откидных кресел сидела не
менее Гоши взволнованная Анна Кирилловна в потрясаю¬
щем черно-желтом поперечно-полосатом костюме. На ее
пышной горизонтальной груди в такт усиленному сердце¬
биению подрагивал медальон с портретом внука.
Александр Маркович Фабрицкий непринужденно крей¬
сировал в кулуарах сборища. К нему подходили, приветст¬
вовали, пожимали руку, на что он отвечал разнообразней¬
шей гаммой улыбок — каждому своей. Из НИИКАТ не
было почти никого; кроме Фабрицкого и Дятловой, присут¬
ствовал только Ган: было решено — так лучше. Уже само
по себе отсутствие поддержки — привычной среды «своих»,
всегда обступающей диссертанта на любой защите,— ощу¬
щалось как тоскливое одиночество. А тут еще, шагая вдоль
плакатов и невзначай кинув взор на один из них, Гоша
обомлел. Он заметил, что балда чертежница вместо пере¬
вернутого вверх ногами знака V — квантора общности —
изобразила самое вульгарное обычное «А». Он вынул руч¬
ку и попытался исправить положение, вышло еще хуже —
мазня. После этого он обнаружил, что ошибка была не
случайной и присутствовала еще на нескольких плака¬
тах — везде, где встречался квантор общности. Эх, если
бы это было в институте, со своими ребятами — те мигом
167

изготовили бы исправляющие заплатки! Здесь, в чужом ин¬
ституте, и обратиться-то не к кому...
А время упорно шло к тринадцати тридцати. Гоша впал
в тупое отчаяние, оперся о стол локтями и обнял свою го¬
лову. Эпизод с квантором общности был дурным предзна¬
менованием. Гоша только вчера узнал от отца об аноним¬
ках и с минуты на минуту ждал подвоха.
Минутная стрелка ползла медленно, но неумолимо. Вот
уже первые ряды заполнились оживленно гомонящими
людьми, каждый из которых виделся Гоше потенциальным
врагом. Большинство мужчины, кое-где — женщины; муж¬
чинам в пиджаках было жарко, женщинам в легких плать¬
ях — прохладно. Гоша в своем нарядном костюме изнемог
от жары, он с ненавистью глядел на женщин, в том числе
на Анну Кирилловну, которая не сумела одеться как-то по¬
незаметнее...
Вот уже вошел в зал Фабрицкий-отец, оживленно бесе¬
дуя со спутниками; свой неизменный «дипломат» он не¬
брежно положил на сиденье соседнего кресла и через него
перебросил комплимент знакомой даме. Гоша позавидовал
железной выдержке отца. Что греха таить — он и вообще
отцу завидовал, его легкой, сияющей популярности, его
способности в любых условиях не терять юмора.
Минутная стрелка показала тринадцать тридцать. Все
уже сидели на своих местах, даже две стенографистки за
боковым столиком. Гоша встал, взял указку и еще раз,
стараясь не глядеть на квантор общности, зашевелил гу¬
бами, произнося первые слова своего доклада. Увы, он все
непоправимо забыл... Надо было записать. Понадеялся на
память...
Совет все не начинался — у зеленого стола не было ни¬
кого, одни пустые стулья. Их череда была угрожающей,
как чьи-то испорченные зубы... Зал бормотал, сперва по¬
тихоньку, потом все громче. Убеленные сединами старцы
выражали возмущение по поводу современных порядков.
«А вот у нас в Академии,— сказал один другому,— любое
мероприятие, вплоть до праздничного концерта, начина¬
лось секунда в секунду. Опоздание на пять секунд счита¬
лось уже чрезвычайным происшествием!» Другой соглас¬
но закивал.
Зал бурлил, возмущаясь. На Анну Кирилловну было
жалко смотреть. Гоша от нее отвернулся. «В настоящее
время актуально стоит вопрос...» — попытался он вспом¬
нить первую фразу доклада и ужаснулся: разве можно
168

«актуально стоять»? Какая-то ерунда! Может быть, не
«стоит», а «обстоит»? Еще глупее! Разве можно «актуаль¬
но обстоять»? Окончательно запутавшись в родном языке,
Гоша прикинул: а что, если начать прямо с дела: «Обозна¬
чим R вектор состояния системы...» Еще хуже. Надо начать
с названия диссертации. Как она там называется? «Неко¬
торые игровые подходы к решению задачи оптимального
управления в условиях случайных возмущений»? Нет, не
то. Последний вариант названия был не такой, Но какой?
На зеленом сукне стола лежали два переплетенных эк¬
земпляра диссертации. Гоша заглянул в один из них и с
ужасом прочел на заглавном листе: «Математическое мо¬
делирование развития злокачественных новообразований».
Г)Оже мой! Ничего подобного он никогда не писал! На
Гошу нашло обалдение. Прошло около минуты, пока он по¬
нял, что сегодня ожидается две защиты и он по ошибке
заглянул в чужую работу...
Без десяти два по ковровому проходу между рядами
кресел быстро прошагал ученый секретарь совета, взошел
па кафедру и сказал в микрофон:
—	Товарищи, от имени председателя совета академика
Брунова приношу вам извинения. В адрес совета неожи¬
данно поступил документ, касающийся одного из соиска¬
телей. Мы приняли решение рассмотреть этот документ
па специальном экстренном заседании совета. Процедура
предположительно не займет более получаса. Председа¬
тель совета просит принять участие в нашем экстренном
заседании обоих официальных оппонентов по диссертации
Фабрицкого, а также его научного руководителя, профес¬
сора Дятлова.
—	Дятлову-у! — раздалось в зале.
—	Прошу прощения, профессора Дятлову. Мне пору¬
чено проводить этих лиц в кабинет директора, где идет За¬
седание совета.
Два оппонента — старый и молодой — поднялись с
мест и направились к двери. Старый был недоволен и по¬
глядывал на часы, молодой — явно и приятно заинтриго-
вап. Анна Кирилловна тоже двинулась к двери, с трудом
поправляя грубо замятый подол. О ужас, сзади у нее
были видны «все три этажа», как выразилась Даная Яр¬
цева...
Публика зашевелилась, вставая и хлопая откидными
сиденьями. Бормотание и гул заполнили зал и выплесну¬
лись в кулуары, на красные нарядные ковры...
169

Гоша Фабрицкий, зеленый, как недозрелый огурец, за¬
каменел невдалеке от стола заседаний. В голове у него сту¬
чала внезапно воскресшая, но теперь уже, видимо, ненуж¬
ная первая фраза доклада.
—	Здравствуйте, Гоша,— сказал приятный носовой го¬
лос, и рядом возник Ган. Элегантный костюм, темно-синий
в узенькую полоску, элегантные молочно-белые волосы
над покатым лбом, толстые очки, за ними — темные, теп¬
лые глаза.— Не буду спрашивать, как вы сейчас себя чув¬
ствуете. Отлично вас понимаю. Когда-то перед защитой
своей собственной кандидатской я чувствовал нечто похо¬
жее. Давайте сядем, я вам это все расскажу.
Сели.
—	Видите ли, Гоша,— начал Борис Михайлович,—
было это давно, в незапамятные времена, до вашего рож¬
дения, я ведь старый человек и успел в своей жизни нави¬
даться многого. Меняются времена, меняются моды и точ¬
ки зрения. В то время главной задачей любой научной ра¬
боты считалось утверждение приоритета русской науки.
—	Почему? — без особого интереса спросил Гоша.
—	Вот видите, вы, молодые, даже и слов-то таких не
слыхали: «приоритет русской науки». Вы знаете, что не¬
которые открытия действительно сделаны русскими уче¬
ными, но не все. Кое-что сделали и иностранцы. Тогда
признавать это не полагалось. А я в своей диссертации
имел нахальство сослаться на какие-то иностранные ис¬
точники. Я это сделал не по какой-нибудь особой смело¬
сти, а просто по легкомыслию, а мой руководитель и оппо¬
ненты недосмотрели. На защите выступил с разносной
речью один профессиональный «разносчик», привыкший
маскировать научное бессилие якобы политической бди¬
тельностью. Его специальностью было улавливать конъ¬
юнктуру и громить тех, кто совершал против нее прегре¬
шения. Его речь была своего рода шедевром. Он обвинял
меня не просто в «низкопоклонстве», а еще пуще: в «рабо¬
лепии перед низкопоклонством». В его освещении моя ра¬
бота была жалким отголоском пресловутых потуг заокеан¬
ских прихвостней капитала на создание лженауки «кибер¬
нетики», которую протаскивает в своих псевдотрудах ма¬
терый идеалист, прихлебатель буржуазии Норберт Винер.
Все эти нагромождения уничижительных эпитетов я хоро¬
шо запомнил, память тогда была хорошая, не то что теперь.
—	И чем это кончилось? — с проблеском интереса
спросил Гоша.
170

— Меня провалили. Но через несколько лет я с успе¬
хом защитил ту же самую диссертацию, но под другим
названием — на этом настоял мой руководитель, считав-*
ший себя повинным в первой моей неудаче. Он настоял,
чтобы в название было включено то самое слово «кибер¬
нетика», за скрытую приверженность к которой меня в
свое время заклевали. Я бы охотно обошелся без этого сло¬
ва, но мода есть мода, и длится она до сих пор. Люди с
упоением ухватились за термин: именно «кибернетика» и
больше никак. Научные работы от этого лучше не стали.
Так вот, пока шла моя вторичная защита, пока оппонен¬
ты и представители организаций меня восхваляли за но¬
визну и оригинальность идей, в зале на одном из передних
мест сидел тот самый мой старый знакомый, который тог¬
да, в первый раз, меня разгромил. Я все ждал, что он вы¬
ступит. Но нет, он не выступил, он вообще не сказал ни
слова, но все время, пока шла защита, он одобрительно
кивал головой. За прошедшие годы он успел облысеть, и
эта кивающая лысина запомнилась мне самым ярким мо¬
ментом всей защиты. Он кивал так, как будто хотел ска¬
зать: «Вот наконец-то сбылись мои самые заветные мечты.
Теперь можно и успокоиться». Что в это время происхо¬
дило в его душе? Говорят, чужая душа — потемки, но мне
хотелось бы лучше думать о людях. Возможно, он и в са¬
мом деле радовался торжеству справедливости, искренне
верил в то, что она восторжествовала не без его участия.
Я не видел его восемь лет, но он-то видел себя ежедневно,
а когда видишь человека ежедневно, не замечаешь, как он
меняется. Постепенные перемены вообще малозаметны.
Человек растет из самого себя, логически и последователь¬
но развиваясь, и оправдывает смену позиций изменением
времени. Кто из нас так не менялся? Но это теперь я так
думаю, годы научили меня оправдывать людей. А тогда,
признаться, я глядел на него с ненавистью...
...По красному ковровому междурядью к зеленому сто¬
лу заседаний двинулась группа людей — ученый совет во
главе со своим председателем, академиком Бруновым. Тот
шел вальяжно, раскачивая львиной головой, снисходи¬
тельно беседуя со старшим оппонентом. Члены совета по¬
слушно следовали за ним. Сзади всех торопилась Анна Ки¬
рилловна, растрепанная, с красно-багровым лицом. Рядом
с нею, сдерживая шаг, неторопливо шел на своих длинных
171

ногах секретарь парткома института Владимир Николае¬
вич Яшин. Луч солнца мгновенным золотым бликом осве¬
тил его словно выкованную из желтого металла голову.
Гоша следил за этим шествием с мертвым ужасом в душе.
«Разумеется, защиту отменят»,— думал он. Люди, хлопая
стульями, занимали свои места. Академик Брунов, стоя
над микрофоном, терпеливо пережидал шум. Когда в зале
стало тихо, он сказал:
—	Товарищи, неожиданная задержка сегодняшней за¬
щиты произошла по причинам, от нас не зависящим. На
имя совета поступило неподписанное письмо, содержащее
обвинения по адресу первого из соискателей, Георгия
Александровича Фабрицкого и его научного руководите¬
ля профессора Дятловой, а также ряда других сотрудни¬
ков НИИКАТ. Перед нами возникла дилемма: либо отло¬
жить защиту до осени (сегодняшнее заседание совета —
последнее в сезоне), либо обсудить содержание письма на
экстренном, специальном заседании.
Голос академика был низок, внушителен; громоподоб¬
но усиленный микрофонами, он разносился по всему залу.
Гоша стоял ни жив ни мертв.
—	Мы выбрали вторую из альтернатив. На специаль¬
ном заседании совета мы обсудили по существу содержа¬
ние письма, разобрались в обвинениях. В этом нам любез¬
но помог секретарь парткома института Владимир Нико¬
лаевич Яшин.
Яшин встал и поклонился.
—	С его помощью мы выяснили, что возводимые на
диссертанта обвинения — клевета и никакого внимания не
заслуживают. Это наше решение зафиксировано в прото¬
коле. Еще раз приношу глубокие извинения за задержку.
Переходим непосредственно к повестке дня. Первым
пунктом стоит защита диссертации на соискание ученой
степени кандидата технических наук Фабрицким Георги¬
ем Александровичем. Слово для оглашения документации
имеет ученый секретарь. Прошу вас, Александр Федоро¬
вич.
...Гоша чувствовал себя так, будто внутри у него, где-то
в глубине души, лопнул нарыв, и сразу стало легче ды¬
шать. Ученого секретаря он не слушал. Когда в соответ¬
ствии с процедурой ему предоставили слово, он полетел,
как на парусах. Все заготовленные вводные фразы, да и
не вводные были забыты. Он говорил свободно, плавно,
бегло, красиво — никогда в жизни он так не говорил! Про-
172

нод микрофона вился за ним послушной ручной змеей.
Где-то, в одном из последних рядов, маячили перед ним
счастливые, светло-коричневые глаза отца; Александр
Маркович согласно и гордо кивал головой. Боковым зре¬
нием Гоша видел отчаянно лезущую куда-то из своего
тела Анну Кирилловну; казалось, она вот-вот взлетит, как
воздушный шар, еле удерживаемый стропами. Все было
чудесно! Гоша без запинки ответил на все заданные ему
вопросы, ответил удачно, один раз даже вызвал смех зала
остроумным ответом на пустяковую придирку...
—	Слово предоставляется научному руководителю дис¬
сертанта, профессору, доктору технических наук Дятловой
Анне Кирилловне.
В своем окончательно измятом зебровом костюме Анна
Кирилловна взобралась на трибуну, примерилась к мик¬
рофону.
—	Товарищи,— сказала она,— я пользуюсь тем, что,
слава богу, пока еще научного руководителя не заставляют
читать свое выступление по бумажке, как, к сожалению,
приходится делать оппонентам. Жили мы много лет, не
читали, а говорили, кому это мешало? Недоверие к устной
речи, обязательное пользование письменной — один из
признаков формализма. Один мой знакомый, большой
формалист, говорил: хорошо бы, если бы ребенок, родив¬
шись на свет, не кричал, а писал: «Уа, уа!»...
Смех в зале прервал речь Анны Кирилловны. Разда¬
лись хлопки. Фабрицкий хлопал, выражая лицом: «Моло¬
дец, Нюша!» Когда шум умолк, Анна Кирилловна загово¬
рила:
—	У меня было множество учеников. Многие из них
писали и защищали диссертации. Никто из них не выпил
у меня столько крови, сколько сегодняшний наш соиска¬
тель, Георгий Фабрицкий, блестящую речь которого вы
только что слушали. И вместе с тем никто не доставил
мне столько* радости! Для чего нам, в сущности, нужны
ученики? Чтобы можно было чему-то от них научиться.
!1п последние месяцы нашей совместной работы я гораздо
больше узнала от моего аспиранта Фабрицкого, чем он от
меня. Традиция требует, чтобы аспирант в своем заключи¬
тельном слове благодарил своего научного руководителя.
< >братной традиции — чтобы руководитель благодарил дис-
гертипта — пока нет. Я рада, что мне выпал случай от¬
крыть такую традицию. Прошу занести эту благодарность
и протокол.
173

Стенографистки усердно строчили. Анна Кирилловна
стала слезать с кафедры, зацепилась ногой за провод мик¬
рофона и чуть не упала. Ученый секретарь подхватил ее
под руку.
—	Анна Кирилловна, вы кончили? — спросил предсе¬
датель.
—	Более чем.
—	Тогда продолжим защиту. Слово имеет официаль¬
ный оппонент, доктор технических наук...
Кончилось все это более чем благополучно: совет еди¬
ногласно проголосовал «за».
Поздравления, рукопожатия. Академик Брунов, мощно
взмахивая львиной головой, поздравил Гошу, затем Алек¬
сандра Марковича, наконец Дятлову.
—	Вот видите, как успешно отбились. Наш совет не
подведет.
—	Спасибо, Анна Кирилловна,— сказал Гоша, подса¬
живая своего научного руководителя в Голубой Пегас.—
Если бы не вы...
—	Вздор! Если бы вместо меня тобой руководил на¬
стоящий волевой мужик, от тебя пух и перья летели бы.
—	Все хорошо, что хорошо кончается,— сказал Фаб-
рицкий.— Ты, конечно, с нами? — обратился он к Гоше.—
Мама ждет.
—	Нет, я должен сперва заехать...
—	Куда, не спрашиваю,— перебил его отец.— Ладно,
приезжай попозже. Мы тебя ждем. Нюша, пристегивайся.
—	Легко сказать: пристегивайся! Это мне-то, после
Гали!
—	Виноват, забыл переставить пряжку. Вот так. Те¬
перь хорошо?
—	Теперь все хорошо, во всех смыслах. Знаешь, Саша,
я сегодня впервые за много лет по-настоящему счастли¬
ва. Ты везешь в своем Пегасе девяносто килограммов
счастья.
—	А сколько их было, когда ты в последний раз была
счастлива?
—	Пожалуй, вдвое меньше.
—	Ну уж. Не заливай.
—	Ладно, как отдать — пятьдесят кило. Знаешь, когда
это было? Тридцать лет назад, когда родилась моя Катя.
(Очень похожее ощущение.
174

—	А когда докторскую защитила, разве ты не была
счастлива?
—	Не так. Существенный элемент счастья — предше*
ствующие мучения.
—	Тогда поблагодарим за это счастье нашего общего
друга. Думаю, что он на этом не остановится. Нам еще
предстоит такое оригинальное счастье.
—	Думаю, ты не прав. Какой смысл ему писать теперь,
когда всем ясно, что это клевета?
—	А какой смысл было ему писать вообще?
—	Понятия не имею. А ты?
—	Почти не имею.
—	Что ты этим хочешь сказать?
—	Пока ничего.
Фабрицкий включил скорость. Голубой Пегас тро*
нулся.
28.	Обсуждение
Выписка из протокола общего собрания
отдела от 27 июня 1979 года.
Кротов М. П. (председатель). Товарищи! Произо¬
шло очень неприятное, тяжелое событие, коснувшееся на¬
шего заведующего Александра Марковича Фабрицкого.
(Шум.) Поэтому он попросил на нынешнем собрании
председательствовать меня. Слово для информации предо¬
ставляется А. М. Фабрицкому.
Фабрицкий. Я работаю в институте со дня его ос¬
нования, то есть двадцать лет, и столько же лет заведую
отделом. На моей памяти отдел возник, развивался, приоб¬
ретал новых сотрудников. И всегда в нем царила здоровая,
дружественная атмосфера. Столкновения, если и бывали,
происходили по научным вопросам и не нарушали общего
дружеского тона. Верно я говорю или нет?
Голоса. Верно, верно. Правильно!
Фабрицкий. Может ли кто-нибудь из вас пожало-*
ппться, чтобы я зажимал ему рот, не давал критиковать
мои действия?
Голоса. Нет, никто. Никогда этого не было.
Фабрицкий. Я рад, что таково ваше мнение. Это —
главное наше богатство: свобода открытой, резкой крити¬
ки. И это богатство мы должны беречь.
К о р и н е ц (соседу). К чему он клонит?
175

Фабрицкий. Однако случилось так, что мой двадца¬
тилетний юбилей ознаменовался серией весьма неприят¬
ных событий. (Шум.) Начиная с декабря прошлого года
в разные высокие инстанции начали поступать письма с
доносами на институт, отдел, меня лично и других сотруд¬
ников отдела. (Шум.) Предлагаю сейчас не пытаться ре¬
шать, кто это писал, почему и с какой целью. Но важно
придать этому событию гласность. До сих пор вся тя¬
жесть обвинений, содержащихся в анонимках, лежала на
мне одном. Хватит! Настала пора поделиться этой тяже¬
стью с вами. (Шум.)
(Фабрицкий подходит к доске, записывает даты ано¬
нимных писем с их адресами и подписями и зачитывает
отрывки из писем. В зале оживление, смех.)
Вишнякова. Предлагаю прекратить веселье. Мы не
на кинокомедии. Обсуждается серьезное дело, может быть,
катастрофичное для нашего отдела.
Полынин. Не согласен. Именно этот смех —лучшее
свидетельство против обвинений. (Одобряющие голоса.)
Фабрицкий. Как видите, последние анонимки сле¬
дуют друг за другом в темпе пулеметной очереди. Аноним¬
ка номер пять пришла в ученый совет, где защищал дис¬
сертацию мой сын, буквально за час до защиты. Ее содер¬
жание было обсуждено на экстренном заседании совета и
признано клеветническим. Защита прошла хорошо, голо¬
сование единодушное. Прошу прощения у коллектива за
то, что мы скрыли дату и факт защиты. Теперь вы знаете
почему. (Шум.)
Анонимки шестая и седьмая поступили в ВАК уже пос¬
ле защиты и содержали обвинения по адресу ученого со¬
вета, принявшего диссертацию к защите, и лично его пред¬
седателя академика Брунова. Полного текста их я не знаю,
могу только привести выдержку. (Читает.) «Научный ру¬
ководитель ничтожного по своему уровню диссертанта
Гоши Фабрицкого, Дятлова А. К., собственноручно распи¬
салась в своем бессилии, заявив, что не она руководила
Гошей, а он, наоборот, руководил ею. Хорош научный ру¬
ководитель, который все свои сведения получает от соб¬
ственного аспиранта». (Шум, смех.)
Коринец. Анонимки написаны от руки или на ма¬
шинке?
Фабрицкий. Все, кроме одной, напечатаны на ЭВМ
«Наири», и большинство имеет обратный адрес «Партком
НИИКАТ». (Шум.)
176

Голосе места. На нашей машине «Наири»?
Фабрицкий. Пока воздержусь от ответа. Скажу
только, что «почерк» ЭВМ индивидуален, как отпечатки
пальцев, и может быть опознан.
Вишнякова. Вы сказали: все анонимки, кроме од¬
ной. Какой одной?
Фабрицкий. Номер три. Она напечатана на обыч¬
ной пишущей машинке и подписана «Дятлова». (Шум,
смех.)
Дятлова. Видите, на какие пакости я пустилась на
старости лет. (Шум усиливается.)
Т о л б и н. Анонимщик — тонкий психолог и учел, что
Анна Кирилловна с ЭВМ не в ладах. (Смех.)
Фабрицкий. Разумеется, Анна Кирилловна к этой
анонимке никакого отношения не имеет. Она уже напра¬
вила адресату опровержение с заверенной подписью.
Малых. А как реагирует начальство?
Фабрицкий. Все анонимки, кроме шестой и седь¬
мой, рассматривались дирекцией и парткомом института
и признаны клеветническими. Тем не менее по поводу
каждой мне пришлось писать подробное объяснение, до¬
казывая, что я не верблюд. Мне-то кажется, что дело кле¬
ветника доказать, что я верблюд. Ведь в математике мы
не считаем нужным доказывать, что синус суммы не ра¬
вен сумме синусов. Доказываются только верные форму¬
лы. Но начальству виднее. Писал я и писал объяснитель¬
ные записки, документально обосновывая ложность каж¬
дого обвинения, и под конец уже насобачился. Овладел
смежной профессией.
Вишнякова. А нельзя последующие анонимки, если
они будут приходить, оставлять без внимания?
Ган. К сожалению, нельзя. Мне дали справку: по¬
скольку письма направляются в разные адреса и отлича¬
ются по содержанию, по каждому требуется отдельное
объяснение.
Малых. А кто будет в это время руководить отделом?
(Смех.)
Фабрицкий. Я рад, что вы смеетесь, но все эти ме¬
сяцы мне было не до смеху. Я сразу же предложил партко¬
му и дирекции предать это дело гласности. Но такая мера
была признана преждевременной. С тех пор анонимок при¬
шло достаточно много, они касаются не только меня, но и
всего коллектива. Посовещавшись с парткомом, мы реши¬
ли провести это обсуждение. Если нам дороги работа.
177

жизнь, здоровье коллектива, надо до конца разобраться в
этом деле. Может быть, обвинения в чем-то справедливы?
Давайте обсудим.
Кротов. Лично я узнал об анонимках вчера. А кто из
сотрудников был в курсе дела?
Фабрицкий. Кроме меня? Анна Кирилловна Дят¬
лова и Борис Михайлович Ган.
Коринец. Учитывая тонкость перегородок и хоро¬
шую слышимость из комнаты в комнату, можно ли ру¬
чаться, что больше никто не знал?
Фабрицкий. На все сто процентов нельзя. Но мы
старались говорить тихо и иногда даже писали. (Смех.)
Толбин. Есть у вас какие-нибудь соображения от¬
носительно авторства?
Фабрицкий. Мы договорились этого вопроса не ка¬
саться. Когда придет время, я выскажу свои соображения.
Малых. По-видимому, гад работает у нас в отделе.
Шевчук. Хотя бы на полставки. (Смех.)
Фабрицкий. Пока еще никто не высказался по су¬
ществу обвинений. Справедливы они или нет?
Голоса. Какое там справедливы! Сплошная ложь!
Мерзкая ложь! Ни слова правды! Высечь прилюдно!
Кротов. Тише, товарищи! Чтобы высечь прилюдно,
надо знать, какой зад сечь. Прошу высказываться не хо¬
ром, а по очереди. Когда-то был хороший обычай снабжать
председателя колокольчиком.
Малых. Тут нужен царь-колокол. (Смех.)
Полынин. Одно из обвинений состоит в том, что в
отделе слишком много докторов, и некоторые (в том числе
я) ничего не делают. Я охотно принимаю это обвинение.
Докторов в отделе действительно много, и я охотно умень¬
шу их количество на единицу. (Шум.)
Малых. Игорь Константинович, это непорядочно!
Надо защитить нашего заведующего от лживых обвине¬
ний, а вы начинаете с того, что признаете одно из них пра¬
вильным!
Кротов. Руслан Сергеевич, вам будет предоставлено
слово.
Малых. Тысячу раз просил меня этой кличкой не на¬
зывать!
Ярцева. На тысячу первый — стреляешь. Уже слы¬
шали. (Смех.)
Полынин. Покуда не началась стрельба, спешу за¬
кончить свое выступление. Все обвинения по адресу Алек-
178

сапдра Марковича, разумеется, ложны. Но чем меньше мы
будем обращать на них внимание, тем лучше. Обращая на
них внимание, мы, так сказать, гладим по шерсти автора
писем, который именно этого и добивался.
Кротов. Не согласен! Мы должны активно поддер¬
жать своего заведующего, подчеркнуть его незаурядные
качества, мужество, выдержку. На его месте я сказал бы:
«Ну вас всех к черту!» — и ушел бы. А он предпочел бо¬
роться. Глубоко уважаю вас за это, Александр Маркович!
(Аплодисменты.)
Дятлова. Вокруг моего имени анонимщик поднял не¬
вероятный шум. В его освещении я исполняю одну-единст-
венную функцию: пишу диссертацию сыну Фабрицкого.
К тому же пишу плохо, так что совсем непонятно: зачем
Александр Маркович меня держит? Надо думать, что с
той же единственной целью — состряпать плохую диссер¬
тацию для Гоши Фабрицкого — я писала много лет свои
научные работы, издавала их и переиздавала. Но совсем
уже непонятно, кем и для чего переводились они на ино¬
странные языки? Остается предположить, что Фабрицкий
покупал иностранные издательства. (Шум, смех.)
Заметьте, что состав «авторов» диссертации Георгия
Фабрицкого растет от анонимки к анонимке. Я неизменно
стою во главе этого коллектива, но, кроме меня, в него вхо¬
дят Полынин, Кротов, Толбин, Коринец, Шевчук, Зайцев
и другие. Представьте себе, какой перл научной мысли
должен возникнуть в результате усилий такого мощного
коллектива? А автор писем утверждает, что диссертация
«на поверхностный взгляд не удовлетворяет требованиям».
Очевидно, оппоненты и члены совета отнеслись к ней не¬
достаточно поверхностно, когда дружно высказались «за»...
Еще один пункт обвинения: Фабрицкий насильно при¬
писывает себя в качестве соавтора всем сотрудникам от¬
дела. Мне такие факты неизвестны. Пожалуйста, подними¬
те руку, кто печатался в соавторстве с Фабрицким?
(Коринец поднимает руку.)
Дятлова. Вы печатались в соавторстве с Фабриц¬
ким? И что это было?
Коринец. Статья в стенгазете. (Смех.)
Дятлова. Думаю, вопрос ясен. Так же обстоит дело
и с другими обвинениями. Впрочем, нет. Одно из них
справедливо. Анонимщик утверждает, что мы с Фабриц¬
ким друзья. Это я подтверждаю с гордостью. Прибавлю: и
воевали вместе, хотя я обычно об этом не говорю. Все-таки
179

быть ветераном войны не каждой женщине приятно.
(Смех.) Я не знаю, кто это писал. (Председатель останав¬
ливает.) Что вы мне затыкаете рот? Не знаю и не дога¬
дываюсь! Но кто бы ни писал, это классический подлец.
Если он сидит сейчас среди нас, пусть плюнет самому себе
в рожу. (Смех.)
Кротов. Анна Кирилловна!
Дятлова. Умолкаю.
Малых. Дайте и мне. В анонимках все клевета и во-
нючая ложь! Как будто лопнула канализационная труба
и хлынул поток дерьма...
Кротов. Смягчайте свои выражения.
Малых. Извиняюсь. (Смех.) Таких людей, как Алек¬
сандр Маркович, надо заносить в Красную книгу! Разве
он хуже, менее достоин охраны, чем какой-нибудь венце¬
носный журавль? Он венценосный руководитель!
Фабрицкий. Смягчайте свои выражения. (Смех.)
Малых. Если этот тип сидит сейчас здесь, то он дол¬
жен подать заявление об уходе. А не подаст, мы все равно
узнаем, кто он, и выгоним с позором. (Аплодисменты.)
Ган. Я с самого начала знал об анонимках, и мне
было нелегко хранить тайну. Александр Маркович пра¬
вильно поступил, что добился гласности. В анонимках нет
ни слова правды. У нас немало недостатков, но содержа¬
ние анонимок с ними не коррелировано. Если бы я писал
анонимку, поверьте, я бы написал ее лучше. (Смех.) Разо¬
блачить анонимщика необходимо, но не надо играть в лю¬
бительский сыск. Мы должны не кустарничать, а передать
дело в руки правосудия. Если нельзя подавать в суд от
лица отдела, добьемся, чтобы дело возбудил партком.
Ярцева. Я, как и все, возмущена обвинениями в ад¬
рес Александра Марковича. Коснусь одного пункта, о ко¬
тором еще никто не говорил: это обвинение в бабничестве.
Может быть, Александр Маркович в душе и бабник, но в
отделе он этого никак не проявляет. Я это знаю из досто¬
верных источников и даже по собственному опыту. (Смех.)
Фабрицкий. Спасибо, Даная. (Смех.)
Т о л б и н. Я считаю, что Александр Маркович пре¬
красно руководит отделом. У него просто талант руководи¬
теля. Мы с ним находимся в теплых, дружеских отноше¬
ниях, и я горжусь этой дружбой. С его стороны я всегда
встречал горячую поддержку. К диссертации Георгия Фаб-
рицкого я не имел никакого отношения.
Что касается докторов, то они работают с полной от-
180

дачей. Я всегда восхищался тем, как руководят своими ас¬
пирантами Полынин и Дятлова. Большое количество док¬
торов — честь для отдела. Присоединяюсь к мнению, что
желательно дело передать в прокуратуру, но сомневаюсь,
что она за него возьмется.
Малых. Возьмется, если нажать как следует!
Вишнякова. Я не доктор и не близкий Александру
Марковичу человек. Один раз, правда, он подвез меня на
машине к Финляндскому вокзалу. (Смех.) У нас с ним
бывали разные мнения, мы спорили, иногда резко. Напри¬
мер, я считала, что дисплей нужно делать, а он — что не
нужно. Но он всегда относится к чужому мнению терпимо.
Эта терпимость, чувство юмора и неизменная доброжела¬
тельность — замечательные черты Александра Маркови¬
ча. Правда, порой он бывает слишком запутан, не всегда
до конца искренен, играет в тайну. Элемент игры, безу¬
словно, есть в его поведении. Может быть, это и хорошо,
не берусь судить. Хорошо, когда человек встречает не¬
приятности играя, я этого не умею. И, безусловно, хоро¬
шо, что анонимки преданы гласности: туман спадает, си¬
туация проясняется. Последнее время мы все чувствовали
что-то неладное, но нас ни во что не посвящали.
Теперь об авторе анонимных писем... (Председатель
останавливает.) Я не делаю предположейий. Но его пози¬
ция уязвима. Никто из нас не безукоризнен, но каждому
дано видеть свои поступки и понимать, что в них хорошо,
а что плохо. Автор писем поступил плохо и сам это пони¬
мает. Если бы он думал, что поступил хорошо, он бы
подписывал письма. Такая позиция вызывала бы если не
согласие, то понимание и даже уважение. Но позиция,
занятая автором, ничего, кроме презрения, не заслуживает.
Шевчук. То, что происходит сейчас в нашем коллек¬
тиве, имеет большое научно-методологическое значение.
Лично я занимаюсь моделями поведения личности в усло¬
виях стресса. В конфликтной ситуации — а наша ситуа¬
ция, безусловно, конфликтна — важно противостояние не
интересов, а парадигм. Пока шло обсуждение, я на эту
тему написал стихи.
Голоса. Не надо, не надо!
Шевчук. Возможно, вы их прочтете в журнале «Хи¬
мия и жизнь». Так или иначе я доволен ходом дискуссии.
Малых. А где ваше мнение по анонимным обвине¬
ниям? Ложь это или правда?
Шевчук. Разумеется, ложь. Но важно другое. Писа-
181

ние анонимок — одна из форм реакции личности на стресс.
Для этого явления пора создать математическую модель и
проанализировать ее на устойчивость. Произвести класси¬
фикацию анонимок... Их сюжеты, как учит практика, пов¬
торяемы, хорошо укладываются в мою теорию типов...
Голоса. Хватит! Все ясно! Прекратить прения!
Кротов. Поступило предложение закрыть прения.
Кто «за»? Подавляющее большинство. Кто «против»? Нет.
Кто воздержался? Магдалина Васильевна. Предложение
принято. Пользуясь правом председателя, я выскажусь
буквально в нескольких словах, а потом дам заключитель¬
ное слово Александру Марковичу. Есть возражения?
Голоса. Нет, нет!
Кротов. Я буду краток. Если автор писем сидит сей¬
час среди нас, то ему надо уйти из института. Причем не
завтра, а сегодня. Немедленно!
Голос с места. Куда уйти?
Кротов. Куда хочет. На улицу!
(Нешатов выходит из зала. Все молчат. Через одну-две
минуты за ним выходит Ган.)
Кротов. Я не ожидал такой реакции. Продолжим
собрание. Слово предоставляется Александру Марковичу.
Фабрицкий. Обсуждение приняло несколько не¬
обычную форму. Я думаю, что Максим Петрович поторо¬
пился со своим заявлением.
Кротов. Вы правы. Я ошибся.
Фабрицкий. Товарищи, вы понимаете, я взволно¬
ван. Не так уж часто вы видели меня взволнованным. Го¬
воря честно, я тронут. Обсуждение было организовано по
моей просьбе. Я, так сказать, тонул и звал на помощь, и
мне ее оказали. Даже, пожалуй, в преувеличенных разме¬
рах. По моему адресу было сказано больше теплых слов,
чем я заслуживаю. Постараюсь не зазнаваться и в даль¬
нейшем оправдать ваше доверие.
Коллектив у нас замечательный. Меня всегда радова¬
ла здоровая, дружная атмосфера в отделе. Теперь эта ат¬
мосфера под угрозой. Нам нужно мобилизовать весь наш
разум, все нервы, чтобы с честью выйти из испытания.
Я благодарен товарищам, поддержавшим предложение о
передаче этого дела на рассмотрение по официальным ка¬
налам.
Кротов. Предлагаю выбрать комиссию для составле¬
ния обоснованного письма в партком в составе трех чело¬
век.
182

Голос с места. Кротов.
Кротов. Сам накликал. (Записывает.)
Голос. Малых.
Малых. Меня нельзя. Я слишком зол!
Кротов. Малых. (Записывает.)
Голос. Ган. (Кротов записывает.)
Кротов. Кто за эти три кандидатуры? Против? Воз¬
держался? Принято единогласно.
(Собрание закрывается.)
Подписи:
Председатель М. Кротов.
Секретарь В. Бабушкин.
29.	Деловое предложение
Когда Ган вышел вслед за Нешатовым, того не было
видно. Позднее время, институт опустел. С площадки вниз
расходились две лестницы, одна была пуста, а с другой,
издали, слышались чьи-то шаги.
—	Юрий Иванович, где вы? — окликнул Ган.
Ответа не было. Шаги утихли.
— Подождите меня,— крикнул Ган,— я сейчас спу¬
щусь.
Молчание. Ган непроворно, на плохо гнущихся ногах
спустился на два марша. Там снова была площадка, от
которой лестница расходилась на две. Опершись руками
на перила одной из них, ссутулившись, с безумным ли¬
цом стоял Нешатов. Что-то нетопыриное было в его об¬
лике.
—	Юрий Иванович,— обратился к нему Ган,— объяс¬
ните мне свое поведение.
—	А почему я должен вам его объяснять?
—	Мы с вами как будто были друзьями.
—	У меня нет друзей.
—	Во всяком случае, я чувствую себя ответственным
ац вашу судьбу. За вашу душу, о бессмертии которой я
так усердно заботился.
—	У меня нет души.
—	Ничего у вас нет. Может быть, у вас найдется си¬
гарета?
—	Найдется,— ответил Нешатов, вынимая из кармана
мятую пачку «Друга».— А вам на что?
—	Давайте закурим.
Серые глаза Нешатова расширились и словно еще даль-
183

ше отошли один от другого. Маска удивления. «До чего
же выразительное лицо!» — подумал Ган.
—	А разве вы курите? Я думал, вы боитесь дыма, как
черт ладана.
—	А я и не курю. Только в минуты крайнего волнения.
—	Что же вас сейчас взволновало?
—	Ваш уход. Давайте сядем. В ногах правды нет.
—	«Но правды нет и выше»,— механически продол¬
жил Нешатов.
—	Есть она выше.
Они свернули с площадки по коридору и вошли в одно
из пустых помещений. Какие-то ведра с кистями стояли в
углу; посреди пола — скамья, табуретки. Пахло краской.
В институте всегда шел какой-то перманентный, ползучий
ремонт.
Ган вытер скамью носовым платком, оба сели. За
пыльным окном ярким оранжевым бликом светилось дале¬
кое стекло, отражая закат. По сереющему небу сновали
ласточки.
—	В совместном курении все-таки есть какая-то пре¬
лесть,— сказал Ган.— Недаром есть понятие «трубка
мира». Мне категорически нельзя курить, я давно уже бро¬
сил, но иногда об этом жалею.
—	Что вы хотели мне сказать?
—	Не сказать, а спросить. Что у вас было в голове,
когда вы по-дурацки вскочили и ринулись к двери?
—	Мне показалось, что Кротов, говоря об авторе пи¬
сем, которому надо уйти, и притом немедленно, имел в
виду меня.
—	Вы с ума сошли!
И тут лицо Нешатова просияло. Он превратился в кого-
то другого. Он улыбался — буквально улыбался! Были
видны его всегда скрытые зубы. Поразительно красивые
зубы! Как добела отчищенные, овальные миндалины.
—	Борис Михайлович,— сказал этот новый, неузна¬
ваемый Нешатов,— повторите, пожалуйста, вашу самую
последнюю фразу.
—	Вы с ума сошли!
—	Нет, повторите ее с выражением, восклицательно.
—	Вы с ума сошли. А что?
—	Отлично! Какое счастье! Я после больницы долго
мечтал о том моменте, когда мне кто-нибудь скажет: «Вы
с ума сошли!» Так ведь говорят только здоровым, безуко¬
ризненно нормальным людям! Пускай преступникам, пу-
184

скай негодяям, но нормальным! Спасибо вам, Борис Ми¬
хайлович!
Ган в волнении втянул дым и с непривычки закаш¬
лялся.
—	Бросьте эту дурацкую сигарету,— счастливо заторо¬
пился Нешатов,— да и я, пожалуй, брошу свою. Утопим
их в ведре с краской. Позволим себе такое детское хули¬
ганство! Можно ведь сегодня, а?
Ган ничего не понимал. Нешатов понемногу успокаи¬
вался, хотя с лица его не сходило выражение счастья.
—	Борис Михайлович,— спросил он,— в чем все-таки
дело с этими анонимками? Кто их писал, если не я? Это,
кажется, Митя Карамазов спрашивал: «Кто убил отца,
если не я?» Вы же с самого начала знали об анонимках!
Как, по-вашему, кто? Говорите честно!
—	Честно говорю: не знаю. Понятия не имею. Иногда
у меня распухает голова, и мне начинает казаться, что это
писал я сам, но почему-то забыл. Есть такое явление: ам¬
незия.
—	Знаю, сам испытал. Но у вас ее нет. Я в этом раз¬
бираюсь. А Фабрицкий что думает?
—	Пока вслух об этом не говорит. Не обсуждает даже
со мной.
—	Может быть, он подозревает меня?
—	Скорее всего, нет. Вначале, возможно, и подозревал.
—	А вы, Борис Михайлович? Подозревали вы меня
хоть минуточку?
—	Ни секунды.
—	Почему так? Объясните.
—	Это трудно объяснить. Есть непосредственное «чув¬
ство человека», как бывает, скажем, чувство опасности
или чувство меры. Оно работает инстинктивно, но безоши¬
бочно. Ему некритически веришь. Это вне разума, чистая
интуиция.
—	Я это понимаю. «Есть многое, друг Горацио...»
Меня что-то сегодня тянет на цитаты. Вам не кажется, что
я сумасшедший, но в маниакальной, эйфорической ста¬
дии?
—	Нет, не кажется. Но боюсь, что другому на моем ме¬
сте могло бы показаться. Поэтому вы не слишком-то де¬
монстрируйте себя в новом обличье.
—	Не буду. К тому же оно может оказаться времен¬
ным. Впрочем, не думаю. Я говорю сумбурно, поток созна¬
ния, но вы меня понимаете. О, вы всегда меня понимали,
185

с самого первого дня, когда мы с вами встретились там, в
вашем кабинетике под форточкой с косым крестом. Знае¬
те, какую роль вы сыграли в моей жизни? Если бы не вы,
я до сих пор сидел бы затворником в квартире Ольги Фи¬
липповны, слушал поезда, продавал книги... А сейчас я
живу. Меня даже в чем-то подозревают. Скажите, Борис
Михайлович, а другие сотрудники отдела думают, что это
писал я?
—	Может быть, некоторые и думают. Сегодняшнее соб¬
рание всех ошеломило. Прибавьте к этому ваш нелепый
уход... Возможны разные толкования, но наиболее естест¬
венное...
—	Отлично! Давайте так и оставим меня в роли подо¬
зреваемого. Я буду в этой охоте, так сказать, подсадной
уткой.— Нешатов захохотал.
—	Юрий Иванович, пожалуйста, тише! Они идут.
По лестнице спускались. Слышался картавый басок
Кротова, масленый баритон Шевчука, высокий светлый
смех Фабрицкого. Ган с Нешатовым вышли на площадку
как раз в тот момент, когда спустился Фабрицкий. Тень
непроницаемости легла на его лицо.
—	Александр Маркович, можно вас на два слова? —
спросил Ган.
—	Пожалуйста,— без особой любезности отозвался
Фабрицкий.— Кстати, что это был за демонстративный
выход? Вы, Юрий Иванович, человек новый, а Борису Ми¬
хайловичу пора бы знать, что в нашей среде демонстрации
не приняты.
—	Именно Юрий Иванович хочет вам сказать несколь¬
ко слов.
*— Хорошо, я вас слушаю,— сказал Фабрицкий с не¬
свойственным ему равнодушием на лице.
—	Скажите, пожалуйста, вы меня подозреваете в ав¬
торстве анонимок?
—	Мы же условились не касаться вопроса «кто».
—	Да, но собрание кончено, идет частная беседа. Да¬
вайте обсудим вопрос «кто». Но сидя. Как говорит Борис
Михайлович, в ногах правды нет.
—	Правда выше,— сказал Ган.
—	Что за странная манера разговаривать у вас обо¬
их,— сказал Фабрицкий.— Ладно, сядем, если это нужно.
Скамья в захламленной, пахнущей краской комнате
вместила уже не двоих, а троих. Оранжевое сияющее окно
успело погаснуть. Сумерки овладевали пространством.
186

*— Александр Маркович,— сказал Нешатов,— у меня
были причины писать на вас анонимки. Я вас терпеть не
мог. Вы меня раздражали своей победительной манерой. Не¬
удачники вообще не любят победителей. К этому прибави¬
лась обида на то, что вы тянули дело с дисплеем. Теперь
я понял почему и больше претензий к вам не имею. И еще
я сердился на вас за то, что вы мне поручили дурацкую ра¬
боту по переводу этих Reviews, которая казалась мне ниже
моих возможностей. У меня вообще преувеличенное мне¬
ние о моих возможностях. После сегодняшнего собрания
мое отношение к вам изменилось, но не окончательно...
—	У вас были причины писать на меня анонимки, и
вы их писали?
—	Не торопитесь. Выслушайте меня внимательно. По¬
глядите мне прямо в глаза. Даю вам честное сло¬
во, что этоне я писал анонимки и не имею
к ним никакого отношения. Верите вы мне?
Фабрицкий чуть-чуть помолчал и ответил:
—	Верю.
—	Я так и знал, что вы поверите! Поверил же мне Бо¬
рис Михайлович, даже раньше, чем об этом зашла речь!
Он сказал мне: «Вы сошли с ума».
—	Именно так,— подтвердил Ган.
—	Вот видите. А теперь, после того, как вы мне пове¬
рили, я готов изменить мнение о вас еще круче.
—	Это необязательно. Сегодня я столько наслушался
лестных слов, что для разнообразия мне ваше неодобрение
даже приятно. Продолжайте меня слегка не одобрять.
—	Постараюсь. Но не это важно. У меня к вам обоим
деловое предложение. Я остаюсь в роли подозреваемого,
кандидата номер один на вакансию анонимщика. Это при¬
тупит его бдительность. Рано или поздно он себя выдаст.
—	А что? В этом что-то есть,— подумав, сказал Фаб¬
рицкий.— Ваше мнение, Борис Михайлович?
Ган помотал головой:
—	Слишком экзотично. Сбивается на литературу.
К тому же вы, Юрий Иванович, при вашей несдержанно¬
сти все равно себя выдадите.
—	Будьте покойны, не выдам. Буду тише воды, ниже
травы сидеть в углу и молчать, действуя всем на нервы. Но
самое важное: кроме нас троих, об этом не должен знать
никто.
—	Даже Анна Кирилловна?
—	Даже она. Впрочем, нет,— сказал Нешатов,— ее, по-
187

жалуй, придется посвятить, а то она будет ломать стены и
двери, защищая своего ученика. А ее молчание будет кос¬
венным доказательством моей вины.
30.	В кулуарах
—	Все-таки хотелось бы знать: кто это писал?
—	Мне кажется, автор достаточно ясно себя обнару¬
жил.
—	Это Нешатов, что ли?
—	Разумеется.
—	Не верю я в его авторство. Он способен скорее на
явную, чем на скрытую гадость.
—	Ни на какую гадость он не способен. Просто озлоб¬
лен.
—	А почему же тогда после слов Максима Петровича:
«Уйти не завтра, а сегодня, сейчас» — он сорвался с места
и выскочил за дверь?
—	А за ним сразу же Борис Михайлович. Может быть,
это он писал?
—	Оригинальная мысль.
—	Мысль как всякая другая.
—	Не помню, кто из писателей сказал: «Мысль мате¬
риальна, она может убить».
—	Никто из писателей этого не говорил. Это ты толь¬
ко что сам придумал и радуешься.
—	Нет, братцы, не писал этого Нешатов. Не его стиль.
—	Чей же?
—	Черт знает чей. Смешанный.
—	Анонимщик мог, чтобы запутать, скрыть свой стиль
и подделаться под любой другой. Розыски автора по сти¬
лю не удаются даже в литературоведении.
—	А знаете что? Мне сейчас пришло в голову: может
быть, писал кто-то из нас, здесь присутствующих? То-то
радуется слушая!
—	Тоже возможно. Никакой вариант нельзя априори
отбрасывать.
—	Какая-то пародия на детектив. Товарищи, вношу
предложение: больше не догадываться «кто», пока не бу¬
дем располагать хоть какими-то фактами.
—	До чего же мудра! Шекспировская Порция: «Фунт
мяса, но без пролития крови». Знать, но не догадываться!
Откуда же тогда возьмутся факты? Свалятся с неба?
188

—	Выйдут наружу сами.
—	Товарищи, вопрос ясен как день. Кто мог это пи¬
сать, кроме Нешатова? Все мы знаем друг друга как об¬
лупленных, давно работаем вместе. Ничего подобного ни¬
когда не было. А Нешатов — человек новый, чужой.
К тому же психически неуравновешенный.
—	Это непорядочно.
—	Черт вас всех разрази! Или раздери. Я за него ру¬
чаюсь, как сама за себя: это не он.
—	Какие у тебя основания?
—	Просто я его знаю лучше, чем вы все. Я ему верю.
—	Обмануть женщину нетрудно.
—	Меня? Попробуй!
—	Во всяком случае, Фабрицкий подозревает Неша¬
това.
—	Откуда это известно? Он тебе сказал?
—	Намекнул.
—	Послушайте, у меня идея. Это писал Шевчук!
—	Зачем?
—	Эксперимент. Проверяет модель поведения лично¬
сти в стрессовой ситуации.
—	Похоже. Он работает во всех жанрах. Почему бы
ему не испытать себя еще и в этом?
—	Не верю. У него честные глаза.
—	Масленые.
—	Честные масленые глаза.
—	Нет, я знаю, кто писал. Дуракон.
—	Идите к черту. Это я писала. Съели? Я умею обра¬
щаться с машиной «Наири», а Нешатов — нет.
—	Тоже нашла аргумент! Нешатов — инженер, раз¬
берется в любой ЭВМ.
—	Он, кажется, упоминал о том, что имел дело с
«Наири».
—	Вот видишь! Сам себе противоречишь! Если бы пи¬
сал он, зачем ему было бы упоминать?
—	А это было еще до собрания.
—	Собрание, собрание! После этого собрания мы все
рехнулись.
—	За то, что автор Нешатов, больше всего говорит по¬
зиция Анны Кирилловны. Что ей полагалось бы делать,
когда подозревают ее любимого ученика? С пеной у рта
бросаться на защиту. А она словно воды в рот набрала.
—	У меня новая, свежая идея! Вдруг это писал Пан¬
филов?
189

—	Абсурд! Зачем ему жаловаться на самого себя?
—	Для маскировки. Главный объект — Фабрицкий,
Может быть, у Панфилова есть кандидатура на это место.
Какой-нибудь зять. Фабрицкий ему надоел: выделяется,
вылезает вперед. Без его разрешения водит в отдел жур¬
налистов, а те чирикают в газетах славу Фабрицкому.
—	Брось! Панфилов не умеет печатать на ЭВМ.
—	Значит, кто-то ему помогал.
—	Кто?
—	Товарищи, опомнитесь! Еще немного, и мы будем
уже не научные работники, а горе-следователи. Эти раз¬
говоры надо запретить.
—	Бесполезно. Все равно они будут, пока не найдется
автор.
—	Тише, ребята. Вот идет Игорь Константинович. Он
у нас самый авторитетный. Спросим его.
—	Игорь Константинович, как вы думаете, кто писал
анонимки?
—	А я об этом и не думаю вовсе. И вам не советую.
—	Почему?
—	По определению. Аноним — это автор письма или
сочинения, пожелавший скрыть свое имя. Значит, у него
были на это причины. Пойдем навстречу его пожеланиям,
как говорится, уважим просьбу. В самом процессе поис¬
ков есть что-то глубоко непристойное. Если не ошибаюсь,
в наполеоновском кодексе был пункт, гласивший: «Поис¬
ки отцовства запрещены». Так же я бы запретил поиски
авторства анонимных произведений.
—	И вам совсем неинтересно, кто это?
—	Совсем.
—	Ну, ладно, отбросим «кто». Поставим другой запрет¬
ный вопрос: зачем он это писал?
—	Писал, чтобы взбаламутить, внести разлад. Заста¬
вить нас подозревать друг друга. Нарушить целостность
коллектива, образовать «язву выдувания». Кто бы он ни
был — нас много, а он один. Ответим ему полным пренеб¬
режением. Ему надоест, и он перестанет.
—	А зачем ему понадобилось вносить разлад? Какой
ему прок?
—	Вообще причины человеческих поступков разнооб¬
разны и далеко не всегда очевидны. В них отнюдь не на
первом месте стоит непосредственная заинтересованность,
так называемая корысть. И далеко не на последнем — по¬
требность самоутверждения. Вот, мол, какой я: захочу —
190

напишу, потрачу полчаса времени и четыре копейки на
марку, и целый коллектив будет плясать под мою дудку,
будет выведен из нормального рабочего ритма. В его пред¬
ставлении мы марионетки, а он кукловод, дергающий за
питки...
—	Вы говорите «он», как будто совершенно ясно, что
«он» — это не вы. Вам хорошо, вас подозревать никто не
станет. А любого из нас могут подозревать.
—	Охотно включусь в вашу компанию. Подозревайте
меня сколько хотите.
—	Товарищи, внимание! Помолчите. Только что полу¬
чил в свои руки важный документ, письмо в партком, со¬
ставленное по вашему поручению. Разрешите зачитать?
—	Валяй, зачитывай!
—	Прошу прощения, зачитать можно книгу, а не бу¬
магу. Зачитать — значит взять у кого-то книгу и не вер¬
нуть.
—	Неважно, это тонкости. Пусть зачитывает.
—	«В партком НИИКАТ. Двадцать седьмого июня сего
года состоялось специальное собрание третьего отдела под
председательством проф. М. П. Кротова. Обсуждался по¬
ток анонимных писем, направлявшихся в течение послед¬
них месяцев в различные высокие инстанции и содержа¬
щих клевету на зав. отделом проф. А. М. Фабрицкого и
ряд других сотрудников. Содержание анонимок и объяс¬
нительные записки А. М. Фабрицкого хорошо известны
парткому, и нет надобности их пересказывать.
Обращаясь в партком с настоящим письмом, коллектив
отдела хочет подчеркнуть лживость и злонамеренность
всех обвинений, содержащихся в анонимках. Зав. отделом
А. М. Фабрицкий все время вынужден отвлекаться от сво¬
их прямых обязанностей и писать объяснения по поводу
абсурдных обвинений. Такое положение нельзя считать
нормальным.
Так как анонимщик занимается распространением за¬
ведомо ложных слухов, порочащих честных граждан, его
действия должны квалифицироваться как уголовно нака¬
зуемая клевета.
Коллектив отдела обращается в партком с просьбой
помочь ему передать дело об анонимных письмах в соот¬
ветствующие юридические инстанции.
По поручению коллектива составили М. П. Кротов,
Б. М. Ган, Р. С. Малых».
191

—	Ну что вы скажете, Игорь Константинович? Не
надо посылать этого письма?
—	Послать можно. Только сомневаюсь, будет ли толк.
31.	Хитросплетения
Фабрицкий, бодрый, но взвинченный, позвонил секре¬
тарю парткома Яшину:
—	Владимир Николаевич, я уже вторую неделю добы¬
ваюсь встречи с вами. Позвольте спросить: почему?
—	Потому что мне до сих пор неясна ситуация.
—	Так давайте обсудим ее вместе.
—	Ну что ж, заходите.
Желтая, гладко причесанная голова секретаря парт¬
кома, как всегда, являла образец невозмутимости: воло¬
сок к волоску.
—	Владимир Николаевич, вы получили наше письмо?
Яшин наклонил пробор.
—	И что вы думаете предпринять? Дело не терпит от¬
лагательства. Обстановка в отделе очень напряженная. Тем
временем, как вы знаете, пришла еще одна анонимка...
—	Две,— спокойно сказал Яшин, открывая ящик сто¬
ла и подавая Фабрицкому бумагу.
—	Наш общий друг, кажется, устал печатать на «Наи-
ри»?
—	Нет, это переписывал я. Меня вызвали, попросили
ознакомиться, дать объяснения. Ознакомился, дал. Теперь
ознакомьтесь вы. Разбираете мой почерк?
—	Такой почерк могла бы разобрать даже ЭВМ.
Начало письма — скучное, стандартное. А вот что-то
новое. Тут он начал читать внимательнее.
...«Всем этим явлениям продажности и семейственно¬
сти покровительствует партком института, который при¬
сутствовал па защите в лице своего секретаря Яшина В. Н.
и дал заведомо ложные показания. За них Яшин В. Н. был
вознагражден по-царски: настенный ковер ценой в 4665 р.
и хрустальная ваза пока не установленной ценности. Он
присутствовал также на праздновании защиты, которое со¬
стоялось в загородном ресторане и представляло настоя¬
щую оргию с танцующими на столах полуголыми женщи¬
нами. До каких пор такое поведение партийного руково¬
дителя будут терпеть? Факты говорят сами за себя».
—	Поразительна цена ковра,— сказал Фабрицкий.—
Какая точность! Реализм достигается правдоподобием де-
192

талей. Полуголые женщины — это уже экзотика. Неужели
вы по поводу этого собачьего бреда писали объяснения?
—	Пришлось. И вам придется.
—	И что же мы, как болванчики, так и будем плясать
под дудку этого гада?
—	Не принимайте так близко к сердцу, Александр
Маркович. Вы изнеженны и нетерпеливы. Посидели бы вы
на моем месте. Каких только дел не приходится расхлебы¬
вать. И от науки-то отрываться нельзя. Если на всякую
чепуху расходовать сердце и нервы, откуда их взять для
настоящего дела? А вы чуть что — и на дыбы. Нет, я себе
поставил за правило: спокойствие, спокойствие и еще раз
спокойствие.
Легкая, летучая усталость появилась в светлых глазах
Яшина. Один волосок, отделившись, повис на лбу...
—	И все-таки,— настаивал Фабрицкий,— и вам и нам
надо стараться, чтобы всякой грязи было поменьше. Луч¬
ше вымести один угол, чем не мести вообще. Именно для
этого мы направили вам письмо, прося передать дело в
юридические органы.
—	Мы ваше письмо обсудили,—- сказал Яшин, застлав
глаза пленкой непроницаемости,— и пришли к выводу, что
ваше предложение неприемлемо. Мы, партком, не будем
хлопотать о возбуждении этого дела. Вы сами — пожалуй¬
ста, сколько угодно. Можете от себя лично возбуждать
дело о клевете. Мы вам препятствовать не будем.
—	Но ведь в анонимках оскорбляют не меня лично и
не меня одного. Анонимщик обливает грязью и сотрудни¬
ков отдела, и дирекцию, и партком...
—	Ах, Александр Маркович! Наивный вы человек.
Первый раз его оскорбили, оклеветали — он уже и на ро¬
жон. А мы тертые-перетертые, во семи водах со щелоком
вываренные...
Сквозь элегантный, отутюженный, безукоризненный
облик Яшина вдруг на минуту высветился деревенский бе¬
лобрысый паренек... Должно быть, об этих «семи водах
со щелоком» слышал он в детстве от какого-нибудь деда,
мудрого старика с пегой бородой, воевавшего и в япон¬
скую, и в германскую, и на гражданке... «Вот откуда,— по¬
думал Фабрицкий,— у Яшина эта уравновешенность...»
—	И все-таки,— сказал он,— я настаиваю, чтобы дело
было передано на рассмотрение, и не от меня лично, а
официально от института. Не хотите вы, партком,— обра¬
щусь в дирекцию.
7 и, Грекова
193

^ — И зря потратите время,— ответил Яшин, вновь пре¬
вращаясь из деревенского паренька в солидного деятеля.—
Иван Владимирович решительно против. Это может бро¬
сить тень на институт. Зачем поднимать ненужный шум?
—	Значит, я остаюсь один?
—	При нашей поддержке. Еще раз подчеркиваю: ни
мы, ни дирекция, ни райком, ни другие инстанции не
имеют к вам никаких претензий. Мы не сомневаемся, что
обвинения в ваш адрес ложны. Но обращаться с этим в
прокуратуру, согласитесь, несерьезно. Представьте себе,
что вас на улице кто-то оплевал. В принципе можно разы¬
скать плюнувшего и привлечь его к ответственности. Но
стоит ли овчинка выделки?
—	Один так один,— сказал Фабрицкий, и ноздри его
раздулись.— Разрешите откланяться.
—	Зачем так? — улыбнулся Яшин, подавая ему узкую,
длинную, совсем не деревенскую руку,— От души желаю
вам успеха.
Фабрицкий вышел, чуть не сбитый с ног одной из за¬
плаканных женщин, рвавшихся на прием. Вернувшись в
кабинет, он позвонил Дятловой:
—	Нюша, если можешь, зайди ко мне на минуту.
—	Иду-иду.
Вскоре, постучав в дверь и самой себе сказав «да», во¬
шла Анна Кирилловна в такой боевой раскраске, что Фаб-
рицкого аж покачнуло. Скромный цвет «опавших ли¬
стьев» был заменен ярко-желтым; каждая кудряшка стоя¬
ла дыбом, отдельно от других, на редковолосой розовой го¬
лове. Брови были нарисованы толсто, с размахом, губы
тоже. Туловище обтягивал ярко-зеленый джемпер; не в
тон ему кричали алые босоножки на большом каблуке...
—	Нюша, ты сегодня ослепительна,— овладевая собой,
сказал Фабрицкий.
,— Время от времени надо менять свою внешность.
А что, удачно?
—	Не то слово.
—	Максим Петрович меня надоумил: открытый прием.
Подходя к столу, она споткнулась, подвернула ногу и
спокойно сказала:
—	На красных лапках гусь тяжелый...
—	Больно? — спросил Фабрицкий.
—	Пустяки,— ответила она, растирая лодыжку.— За¬
чем ты меня вызвал?
—	Есть информация. Во-первых, наше письмо — холо-
194

стой выстрел. Ни партком, ни дирекция не считают нуж¬
ным возбуждать дело. Будем бороться сами.
—	А во-вторых?
—	Удалось получить список всех являвшихся за по¬
следние недели к Панфилову.
—	Каким образом?
—	Через Ниночку. Остатки мужского обаяния плюс
флакон французских духов.
Фабрицкий вынул из «дипломата» список, в котором
некоторые строки были подчеркнуты красным. Дятлова,
надев очки, стала читать, потом свистнула.
—	Прошу тебя, тише. И без комментариев.
—	Перехожу на шепот. И как ты это объясняешь? За¬
чем ему понадобилось ползать к директору?
—	Вероятно, капает на отдел. И на меня лично.
В принципе не исключен и жилищный вопрос, но не похо¬
же. Может быть, Панфилов отлично знает, кто автор ано¬
нимок, но сидит у него на крючке и пуще смерти боится
гласности. Начнется расследование, и что-нибудь могут
выкопать...
—	Сомневаюсь. Иван Владимирович — честнейший че¬
ловек.
—	Про таких говорят «субъективно честный». Я почти
уверен, что для себя лично он законов не нарушал. Но
знаешь, когда речь идет об управлении большой организа¬
цией... Кто из руководителей не нарушал если не законов,
то инструкций? Тем более что среди них немало отживших,
устаревших, только и ждущих своей отмены. На их нару¬
шение и сверху смотрят сквозь пальцы: так и быть, нару¬
шай, только не попадайся. Панфилов нарушал, но не по¬
падался и ужасно боится, как бы это не вышло наружу.
Знающий об этом вполне может его шантажировать.
—	Все это пока только догадки.
—	Любая гипотеза — догадка. Без догадок не могла
бы существовать наука.
—	Но бывают догадки ложные. Помнишь, как ты
вначале готов был голову прозакладывать, что аноним¬
щик — Нешатов?
—	Что ж, я ошибался. Со всяким бывает.
—	Бывают смертельные ошибки. Непоправимые.
—	Любой хирург, делая операцию, идет на риск смер¬
тельной ошибки.
—	Аналогии, аналогии...
—	Один из путей познания.
7*	195

—	Закурить можно?
—	Кури,— почти грубо сказал Фабрицкий.— Вот, Бо¬
риса Михайловича довели до больницы с этим вашим ку¬
рением.
—	Кстати, как его здоровье? Я в этих попыхах и не
спросила.
—	Получше. Непосредственная опасность миновала.
—	А была?
—	Серьезная. Мы тебе не говорили, чтобы не волно¬
вать. У тебя тоже с сердцем не блестяще.
—	У меня-то? Здорова, как слон. Ты меня, пожалуйста,
никогда не щади. Еще фокусы!
Зазвонил телефон. Фабрицкий взял трубку и со своей
привычной любезностью стал говорить:
—	Здравствуйте... Нет, извините, не могу... Этими де¬
лами ведает мой заместитель, Борис Михайлович Ган...
Сейчас в больнице... Нет, заменить его никто не может...
Очень жаль, но придется вам отложить это дело... Всего
вам хорошего. Будьте здоровы.
Он положил трубку и пожаловался:
—	И так по двадцать — тридцать раз на дню. Только
сейчас, когда Борис Михайлович в больнице, я понял, что
это за человек.
—	Хорошо бы тебе понять это пораньше... Ты чего на¬
хмурился?
—	Мне внезапно пришло в голову, что в анонимках
почему-то совсем ничего не говорится о Гане...
—	Стыдись своих мыслей.
—	Стыжусь.
Дятлова нервно раздавила окурок, вынула зеркальце,
подвела губы, погрузила тюбик помады в огромную сум¬
ку, где были перемешаны деньги, платки, квитанции, бу¬
мажки. Фабрицкий ненароком туда заглянул и отшат¬
нулся:
—	Нюша, у тебя в сумке такой же ералаш, как у меня
в голове. Половину всего этого можно выбросить.
—	И из твоей головы тоже.
—	Ладно. Рассказывай, какие настроения в народе.
—	Разные. Большинство подозревает Нешатова. Даная
яростно заступается, ну, это понятно. Новый наш техник,
Бладик Бабушкин, при каком-то особом мнении...
—	Кстати, как с алгебраическим преобразователем?
—	Никак. Всем не до него.
Фабрицкий даже зубами скрипнул:
190

—	Вот-вот! Этого гад и добивался: сделать пас равно¬
душными к работе! Но нет, не выйдет! Я его выведу на
чистую воду! Его хитросплетениям я противопоставлю
свои. Посмотрим, кто кого перехитрит!
—	Верю, что ты его.
—	Мы с тобой — его.— Фабрицкий потер руки и за¬
смеялся.— Довольно он играл нами. Теперь мы им поиг¬
раем!
—	А признайся, Саша,— вдруг сказала Дятлова,— ведь
ты немножко наслаждаешься ситуацией?
—	Что за глупости?! Чем тут наслаждаться?
—	Самую-самую чуточку. А?
—	Ну разве самую чуточку.
32.	Затишье
Летом жизнь в институте обычно замирала, перестава¬
ла бурлить. Пора отпусков. Как ни старалось начальство
распределять отпуска равномерно по временам года, ни¬
чего не выходило. Толпы молодежи в коридорах редели,
мельчали: самые высокие экземпляры пребывали в лаге¬
рях, защищая спортивную честь института, очень доро¬
гую дирекции. Дни шли долгие, длинные, светлые, едва
смежая ресницы на короткую белую ночь. Сложное оча¬
рование Ленинграда особенно чувствуется в такую пору.
В отделе было тихо. Фабрицкий уехал в Югославию,
совместив научную командировку с туристской поездкой.
Ган долечивался в санатории после микроинфаркта. За¬
мещать себя Фабрицкий оставил Толбина. Ему было пору¬
чено вести все деловые связи отдела, представлять его на
совещаниях, а также реагировать на анонимки, буде тако¬
вые появятся. Но, видно, анонимщик тоже утих или уехал
в отпуск: за время отсутствия Фабрицкого пришла только
одна анонимка, да и та какая-то вялая по тону и содержа¬
нию. Нового в ней было мало: Фабрицкий берет взятки
запчастями для Голубого Пегаса, расплачиваясь за них
машинным временем. Упоминались также две любовницы
Фабрицкого, от одной из которых у него дочь-подросток.
Толбин со свойственной ему аккуратностью скопировал
документ своим мелко-наклонным почерком, написал опро¬
вержение и сдал куда надо. Копии того и другого он под¬
шил в дневник рабочей жизни отдела, который всегда вел,
когда приходилось ему замещать заведующего.
197

Группа Вишняковой в это лето работала напряженно:
перед отъездом Фабрицкий дал распоряжение делать дис¬
плей, причем спешно. Этот дисплей он до сих пор все от¬
кладывал, а теперь вдруг стал придавать ему большое зна¬
чение, включил его описание в свой доклад на конферен¬
ции и уехал, придав группе для ее укрепления Коринца,
Данаю Ярцеву и нового техника Бабушкина (все трое
были с кровью вырваны у Дятловой).
Во главе работы по дисплею, естественно, стал Неша-
тов — автор проекта, деловой, собранный, но отделенный
от других стеной недоверия. Тем не менее работа шла.
Пока что монтировали логическое устройство. Одни узлы
делали у себя, другие — на опытном заводе соседнего ин¬
ститута. Впереди было еще дел невпроворот. Коринец был
раздражен тем, что сорвались его летние планы; в дисплей
он не верил и работал над ним неохотно.
—	Все-таки наш шеф не из храброго десятка,— ска¬
зал он однажды.— Стоило анонимщику упомянуть о не¬
осуществленном ценном предложении, как Александр
Маркович — лапки кверху. Пожалуй, в каком-то смысле
анонимки — эффективное средство борьбы с недостат¬
ками.
Магда подняла голову:
—	Ты в уме? Оправдываешь это... не подберу слов.
—	Все зависит от условий, места и времени.
—	Нет, не все! Подлость никогда не будет доблестью.
Ни в каких условиях, ни в какое время.
Малых коротко, по-ежиному, фыркнул что-то одобри¬
тельное.
—	Подлость — понятие относительное,— сказал Тол-
бин.
—	Абсолютное,— возразила Магда.
—	Относительное. Посмотри сама на себя. Не было ли
в числе твоих деяний чего-нибудь, что можно квалифици¬
ровать как подлость?
Магда побледнела:
—	Было. Но я об этом жалею.
—	Может быть, и наш анонимщик жалеет. Пишет и
жалеет. Слезами обливает каждую анонимку. Что мы о
нем знаем? Что он умеет печатать на «Наири»...
—	И что он глуп, как бревно,— добавил Малых.
—	Я согласен с Феликсом,— сказал Коринец.— Поня¬
тие «подлость» не абсолютно. У нас, математиков, множе¬
ство считается заданным, только если указан признак, по
198

которому любой элемент может быть отнесен или нет к
этому множеству. А множество подлых поступков в этом
смысле не определено.
—	Тогда нельзя вообще высказывать никаких сужде¬
ний,— горячо возразила Магда.— Даже в математике су¬
ществует категория «размытых множеств». А наши житей¬
ские множества все без исключения размыты. И все-таки
возможность определенных суждений сохраняется. Напри¬
мер, можно определенно утверждать, что анонимки — под¬
лость.
—	Слишком категорично,— сказал Коринец.— В из¬
вестных условиях они могут быть целесообразны. Если хо¬
рошей цели нельзя достичь другими средствами...
—	Старое иезуитское правило: цель оправдывает сред¬
ства, так, что ли? — съязвил Малых.
—	Не такое плохое правило. И все мы нередко им ру¬
ководствуемся. Разве нам не приходится прибегать к не
совсем законным средствам, желая пользы не себе, а об¬
щему делу? Нельзя провести что-то по одной рубрике —
проводим по другой. Вот эти детали,— Коринец указал на
загроможденные столы,— разве они без хитростей нам до¬
стались? Не обманешь — не продашь, говорит старая по¬
говорка, а по-нынешнему: не обманешь — не достанешь.
Попробуй что-нибудь сделать абсолютно чистыми ру¬
ками.
—	Хирург делает операцию именно такими руками,—
сказала Магда.
—	Но жизнь не операционная,— возразил Коринец.—
Можно себе представить такую обстановку, в которой ано¬
нимное письмо разумно и нравственно. Например, когда
подписать свое имя — значит поставить под удар не себя,
а кого-то другого...
—	Докатились,— сказал Малых.
Тут разговор оборвался, потому что вошел Нешатов.
Он уже привык, что при нем разговоры обрывались, но
этот оборвался очень уж резко, можно сказать, демонст¬
ративно. И Магда отвела в сторону крыжовенные глаза.
Значит, и она... Он подошел к телефону, набрал номер.
Речь шла о деталях, кем-то отпущенных лаборатории, по
оказавшихся негодными. Нешатов говорил надменно, сухо.
Должно быть, на другом конце провода его ненавидели.
Он чувствовал себя зажатым между той ненавистью и
этой...
109

33.	Светлая ночь
Поздний вечер. Светло. Перламутровые сумерки толь¬
ко чуть тронули небо. Лаборатория опустела, все разо¬
шлись по домам, пересидев сверх нормы кто два, кто три
часа, а кто и все четыре. На местах оставались только Не-
шатов и Магда, оба с паяльниками, оба усталые, элые.
В одиннадцать, как всегда, комендантский обход. Грузная
комендантша в обтяжном костюмчике с разрезом позади
отворила дверь в лабораторию и провозгласила:
—	Спать пора, уснул бычок.
Магда с Нешатовым стали собираться. Не в первый раз
они уже слышали про бычка... Что поделаешь: срок испы¬
тания дисплея в первом варианте приближался неумоли¬
мо...
Прошлые разы они прощались на ближайшем углу: ей
в центр, ему на свою окраину. На этот раз Магда, помед¬
лив, сказала:
—	Юрий Иванович, если вы никуда не торопитесь, по¬
жалуйста, проводите меня до дому. Мне нужно с вами по¬
говорить.
—	Я никуда не тороплюсь,— ответил он, и сердце у
него подпрыгнуло. Он давно, он много дней ждал этого
разговора. Магда, Магда...
—	На транспорте или пешком? — сухо спросила она.
—	Лучше пешком. В такую ночь...
Ночь и в самом деле была великолепна — широкая, раз¬
вернутая, пепельно-серая. Нева державно текла под низ¬
кими мостами, созданная для этой ночи, как и ночь для
нее. Тонкий серебряный полумесяц уселся на самый верх
Петропавловского шпиля; шпиль на мгновение стал мина¬
ретом. Потом месяц, чуть подскакивая, разлучился со шпи¬
лем и поехал вдоль неба в том же направлении, в каком
шли они. Все было необычайным: и серо-синее небо, и вы¬
резанный из фольги полумесяц, и розово-дымный закат
вдали, и почти невидные звезды.
Магда с Нешатовым долго шли молча, осененные этой
необычайностью. Наконец она сказала:
—	Юрий Иванович, я хочу вам задать один вопрос.
—	Я знаю какой. Вы хотите спросить: я ли писал ано¬
нимки?
—	Да.
—	Магда, давайте остановимся на минутку. Посмотрим
на эту воду. Темная, грязноватая, ненарядная вода Фон-
200

танки. Обопремся на балюстраду, поглядим друг другу в
лицо. Теперь я у вас спрошу, не вы у меня: Магда, это я
писал анонимки?
Магда смотрела на него, бледно-смуглая, вздрагивая
ресницами. Помолчав, она ответила:
—	Нет, не вы.
—	Роскошно. Превосходно. Прекрасно. Лучше быть не
может. И давайте ничего не спрашивать, ничего не объ¬
яснять. Впрочем, я давно хотел сказать вам одну вещь. Нет,
не так. Я сам только что об этом узнал. Магда, я вас люблю.
—	Ответа не требуется?
—	Нет.
—	Тогда пойдем. Я не могу задерживаться. Сопя меня
ждет.
—	Это ваша дочь?
—	Да.
—	Похожа на вас?
—	Нет. Она брюнетка. Глаза большие, черные.
—	Это хорошо — дочь. У меня сын.
—	Похож на вас?
—	Не знаю. Я его не видел больше десяти лет.
—	Почему?
—	Сложная история. Когда-нибудь потом.
—	Все-таки я не понимаю: как это не видеть своего
сына? Ничего о нем не знать?
—	Так вышло.
Магда остановилась у подъезда:
—	Ну, вот мы и пришли. Мой дом. До свидания, Юрий
Иванович. До завтра.
Рукопожатие. Оставшись один, Нешатов поцеловал
свою руку. По набережной Фонтанки он вышел на Неву,
где одна заря уже собиралась сменить другую. Жемчуг
был в небе. Работяга-буксир, пофукивая, топал по свет¬
лой воде. Нешатов закурил. Сигарета показалась невкус¬
ной, он ее бросил, она упала в воду, где-то глубоко внизу;
казалось, было слышно, как она, прошипев, погасла. Он
оперся локтями на холодный, шершавый гранит. Так он
будет стоять до утра. Магда.
А Магда поднялась по лестнице и вошла к себе. В квар¬
тире было тихо, темно. Белесый блик тряпочкой лежал
на пороге. «Поздно уже,— подумала она,— наверно, спит».
Соня обычно ее ждала.
На узенькой тахте никого не было.
201

—	Сонюшка, ayl — тихонько окликнула Магда.
Ни звука. Зажгла свет. В комнате пусто. У бабушки
она, что ли? Непохоже. Там негде и лечь. Ушла куда-ни¬
будь?
Вышла на кухню, тоже зажгла свет. Никого. Вдруг она
заметила, что на окне шевелится занавеска. За нею кто-то
стоял — большой, высокий.
—	Кто там? — крикнула Магда треснувшим, неприят¬
ным голосом.— Что вы здесь делаете?
Занавеска заколебалась, половины раздвинулись, и
между ними появилось лицо — бледное, черноглазое. Маг¬
да не сразу поняла, что это Соня.
—	Сонюшка, что с тобой? Почему прячешься?
—	Ждала тебя, ждала.’.— дрожащим голосом ответи¬
ла Соня.
—	А почему такая высокая? Я просто испугалась. Ду¬
мала, чужой мужчина.
—	Влезла на ящик.
—	Зачем?
—	На ящике не так страшно.
—	А почему тебе было страшно? Что-нибудь случи¬
лось?
—	Он звонил.
«Он» у них с матерью означало одно: отец.
—	А ну-ка слезай сейчас же с ящика! — приказала
Магда.— Сядем, поговорим.
Соня неохотно выпутывалась из занавески. Вылезла,
взглянула на мать, улыбнулась и тут же заплакала.
—	Ну, ну, грибной дождичек! — сказала Магда,— Пе¬
рестань.
—	Плакать или улыбаться?
—	По твоему выбору. Что-нибудь одно.
—	Перестаю плакать,— серьезно сказала Соня.
—	Ну, а теперь улыбнись.
Соня улыбнулась медленной своей, восходящей как
солнце, улыбкой.
—	Теперь садись. Рассказывай, в чем дело.
—	К тебе! — потребовала Соня.
Магда взяла ее на колени. До чего же длинна, до чего
глупа! Лопатки, бедра... Ноги свесились не в воздух — на
пол. Тонкие, смуглые, узкие ногш Уже на номер больше,
чем у матери.
—	Ну, рассказывай.
Соня опять захлопала ресницами.
202

—	Нет-нет-нет,— остановила ее Магда,— сама выбра¬
ла: бее слез.
—	Ладно, без слез. В общем, он позвонил. Требовал,
чтобы шла к нему жить. Обещал щенка, московскую сто¬
рожевую. Я, разумеется, отказалась.
—	Говорил нормально?
—	Более или менее. В своем репертуаре. Грозился, что
отберет меня по суду.
—	Ты же понимаешь, глупая, что это невозможно?
—	Умом-то я понимаю.
—	В чем же тогда дело? Живи умом.
—	Я и хотела жить умом. Но он стал про тебя гово¬
рить плохие слова. Я повесила трубку. А он опять звонит.
Я не подхожу. Звонил-звонил... А я влезла на ящик. Так
и не подошла.
—	Молодец, правильно сделала. Бабушка не слышала?
—	Нет. У нее пасьянс сошелся. Юпитер.
—	Да ну? Это — событие.
—	Да. Он почти никогда не сходится. Бабушка так
разволновалась, что заснула. Она от волнений всегда за¬
сыпает. А я не могу.
—	Вот видишь, Соня, надо было тебе поехать в лагерь.
А то сидишь все лето в городе...
Соня содрогнулась:
—	Лучше я все Лето простою на ящике.
—	Ну, твое дело. Ужинала?
—	Нет. Я в такие длинные дни почему-то не хочу есть.
Чувствую себя как воздушный шарик. Еще немножко не
поем — и улечу.
—	Может быть, ты улетишь с ужином внутри?
—	Исключено.
—	Я тебя понимаю. Тоже не хочу есть. Давай спать
ложиться. Ладно?
—	Только с одним условием: про иглу.
—	Боже мой, Соня! Неужели ты еще не выросла из
«иглы»?
—	А ты еще не выросла из Пушкина?
34.	Ночные звонки
Галина Львовна Фабрицкая лето проводила в городе,
отпуск решила взять осенью. Вся семья разъехалась: муж
в командировке, Гоша где-то в Прибалтике, Маша с му¬
жем в туристском походе. Галина Львовна одиночеством
203

не тяготилась. Когда и отдохнуть хозяйке дома, матери се¬
мейства, как не в те редкие периоды, когда никого нет?
Готовку она упразднила, обедала на работе. Утром кофе,
вечером что придется, а то и совсем ничего. Хорошо!
Моложавая, стройная, энергичная, Галина Львовна
была вполне привлекательна. Светлые волосы без седины,
без краски. Синие глаза. Упругая, спортивная походка. На
улице ее окликали «девушка». Главный инженер большого
завода, она была из тех редких женщин, которые созданы
для руководящей работы. Подчиненные ее любили и по¬
баивались.
День прошел наполненный, разумный. После работы
поиграла в теннис, вернулась домой. Перед тем как лечь,
сделала массаж лица, легкими движениями втирая крем
и чуть поколачивая щеки и подбородок обратной стороной
кисти. Осмотрела себя и осталась довольна. В рассеянном,
неверном свете она казалась совсем молодой.
Ночь — уже не самая светлая, а «полубелая», пахну¬
щая цветущей липой и немножечко пылью,— прилегла в
сквере за окном.
Галина Львовна постояла, обеими руками разведя за¬
навески, вдыхая запах и свежесть ночи. Хорошо! Но не¬
когда наслаждаться, завтра вставать в половине седьмого,
до завода больше часу езды.
Она разделась, легла, с радостью ощутила кожей про¬
хладную свежесть белья и приготовилась отойти ко сну.
Уже закопошились в сознании первые сонные видения:
внук Митя шел к ней, топая ножками, она протягивала
ему навстречу руки, он говорил: «баба!» До чего же хо¬
рош! Это упругое «б» в слове «ба-ба»! Она погружалась в
любовь к маленькому ходячему чуду. Погружалась — и по¬
грузилась. И вдруг звонок. Кто-то пришел отбирать
Митю...
Это не приснилось, звонок был наяву. Звонил телефон.
Галина Львовна зажгла лампу-ночник. Два часа. Телефон
надрывался. Уж не с Сашей ли что-нибудь? Нет, на меж¬
дугородную не похоже. Она босиком подбежала к аппара¬
ту, сказала «слушаю». Молчание. Полное молчание, без
поскрипываний, шорохов, намекающих, что там, на другом
конце провода, кто-то есть...
— Я вас слушаю! — крикнула она.— Говорите, что вам
нужно?
Полное молчание. Она повесила трубку. Сняла, послу¬
шала. Аппарат в порядке — гудит.
204

Легла в постель. Смятые простыни уже не казались
прохладными. Прерванный сон не шел.
Заснула она уже под утро, и только задремала — опять
звонок.
—	Слушаю!
Телефон молчал. На этот раз было слышно легкое по¬
скрипывание, как будто по микрофону водили ногтем.
—	Слушаю! — повторяла Галина Львовна.
Ни звука.
«Шутник какой-нибудь. Больше не подойду»,— реши¬
ла она, укладываясь в постель. Сон не шел. Разбуженные
звонками, одолевали тревоги. О Гоше: уехал один, без
жены, как бы опять не попался на удочку! О Маше: мало
ли что может случиться в горном походе? И о муже: ни
разу не звонил, уж не заболел ли? Нет, вряд ли. Саша не
болел уже лет пятнадцать. Впрочем, когда-нибудь надо
начать. Все-таки не мальчик...
Встала по будильнику. На работе была рассеянней
обычного. Вечером ездила с профсоюзной экскурсией на
Острова. Вода, зелень, прохлада. Вернулась домой уста¬
лая и сразу — спать. Спать, спать!
На этот раз телефонный звонок раздался около трех
часов.
«Не подходить!» — говорила себе Галина Львовна. Зво¬
нок повторялся, требовал, умолк. Умолк, чтобы минут че¬
рез пять возобновиться.
Она снова переждала несколько раз, не подходя к те¬
лефону. Снова перерыв — и опять звонки. Могло же, на¬
конец, что-то случиться?
Она подошла. Все то же: «Слушаю»,— и молчание.
«Скотина ты подлая»,— сказала она в телефон. Никакой
реакции.
Следующий звонок — утром, часов в шесть. Опять не
подходила, опять в конце концов подошла. «Слушаю». Ка¬
кой-то свист, прерванный смех, или ей показалось? Мол¬
чание.
На работе была вся разбитая. Позвонила на телефон¬
ную станцию. Ответили: все в порядке, аппарат исправен.
Почему звонки? Какие-то хулиганы забавляются. Посове¬
товали обратиться в милицию.
Солидный, полноватый капитан милиции с редкими во¬
лосами, расчесанными на пробор, принял ее приветливо:
—	Ложные вызовы? Это бывает. Иной раз хулиганство,
205

а бывает, звонят, чтобы проверить, есть кто в доме, а если
нет — ограбить. Этому делу можно помочь. Поступайте та¬
ким порядком: звонок. Подошли? Подошли. Нет ответа?
Ладно, нет. Вы не вешаете трубку. Ваш телефон остается
связан с тем абонентом, который вызывал. Засекаете вре¬
мя. Поняли? Быстренько идете и откуда-то с другого ап¬
парата — от соседей или как — звоните вот по этому но¬
меру...
Он написал и вручил Галине Львовне номер телефона.
—	...Сообщаете им, что был ложный вызов и в какое
время. Понятно вам?
—	А дальше?
—	Дальше вас уже не касается. Проследим, засечем.
Есть у вас какие подозрения, кто бы мог звонить? Если
есть, сообщите. Нам будет легче его выловить. Обычно ху¬
лиган, желая побеспокоить, звонит не от себя, а от сосе¬
дей или из автомата. Ночью это не всегда удобно, нет-нет
да и позвонит от себя. А у нас уже его телефончик на при¬
мете...
Капитан засмеялся и потер руки.
—	Нет у меня подозрений,— не совсем уверенно ска¬
зала Галина Львовна.
—	А все-таки? Какой-нибудь неудачный поклонник?
Вы не стесняйтесь. Нас, милиции, как и врачей, стеснять¬
ся нечего. Говорите как на духу. Ну, кого вы подозре¬
ваете?
—	Определенных подозрений у меня нет. Самые смут¬
ные.
—	Давайте телефончик! Если не виновен, ничего ему
не будет. Он и не узнает. А если виновен — вызовем, сде¬
лаем внушение.
Галина Львовна вынула записную книжку, продикто¬
вала номер, тщательно закрывая фамилию пальцем.
—	,И ваш номерок дайте,— сказал капитан.— Поря¬
док! А теперь повторите инструкцию, как действовать.
—	Подойти, не вешать трубку, засечь время. Сразу
выйти, позвонить с другого аппарата по номеру, который
вы дали.
—	Верно! Толковая дамочка! Вам бы у нас, в милиции,
работать. Муж, извиняюсь, супруг есть?
—	Есть.
—	Обеспечивает? Если нет, я вам серьезно предла¬
гаю.
—	А я серьезно отказываюсь. Я уже работаю.
206

—	Ну, что у вас за работа? Пустяк какой-нибудь полу¬
чаете. А у нас, в милиции, хорошо платят.
—	Я главный инженер завода,— сказала Галина
Львовна не без гордости и назвала цифру своей зарплаты.
Капитан был ошеломлен. Он почесал правой рукой ле¬
вое ухо через начинающуюся лысину:
—	Ой, мамочки! Что же вы сразу-то не сказали? Я бы
но-другому с вами разговаривал.
—	А что? Вы со мной разговаривали хорошо, вежливо.
—	Я разговаривал как со всеми. А если бы я знал, что
передо мной выдающийся представитель женского пола...
Я-то думал — просто интересная дамочка, мужняя жена.
Сердечно извиняюсь.
—	Как вас зовут? — спросила Галина Львовна, чувст¬
вуя себя хозяйкой положения.
—	Капитан Буков, Алексей Степанович.
—	Так вот что, Алексей Степанович, я надеюсь, что вы
внимательно проследите за этим делом.
—	Можете надеяться.
—	До свидания. Заранее вас благодарю.
—	Очень рад был познакомиться. Обращайтесь при
любой надобности. Все сделаем!
Прощаясь, капитан Буков задержал в своей жесткой
ладони нежную, длинную руку Галины Львовны несколь¬
ко дольше, чем нужно.
«Вот неожиданная победа, вероятно, из самых послед¬
них,— думала она, возвращаясь на завод.— А все-таки
приятно. Когда же кончится твое время, бабушка?»
День прошел как день. Хлопоты, звонки, совещания.
Не спав толком две ночи, Галина Львовна была невнима¬
тельна, несобранна. Вынув зеркальце, она украдкой раз¬
глядела свое лицо и заметила в углах рта две морщинки,
которых раньше как будто не было. «Бабушка!» — повто¬
рила она мысленно. Она любила свою нежную, выхолен¬
ную внешность, контрастирующую с волевым, мужествен¬
ным характером. Эти две морщинки она поставила в счет
тому, звонившему ночью, и жестко пообещала себе не от¬
ступаться, идти до победного конца.
Дома она сразу легла и уснула как убитая. Звонок раз¬
будил ее в половине третьего. «Слушаю». Трубка молчала.
Галина Львовна поступила согласно инструкции: не
вешая трубки, засекла время, взяла бумажку с номером
телефона, который ей дал Буков, и вышла на улицу.
Автомат был недалеко, на ближайшем углу. Она вошла
207

в кабину и увидела, что трубка сорвана: только обрывок
провода болтался под аппаратом. Черт знает что! Могло
быть случайностью, а могло быть сознательным поступком
того, кто звонил. Ночного мерзавца. Молчальника. «Нет, я
его выведу на чистую воду!» — свирепо подумала Галина
Львовна.
Другой автомат был у метро, примерно за полкило¬
метра. Улица была по-ночному гулко пустынна — ни одно¬
го человека в поле зрения. Галина Львовна не была трус¬
лива, но все же вид этой совершенно пустой, серо осве¬
щенной ночным небом улицы был не из приятных...
Позвонив куда надо, она поспешила обратно. Какая-то
парочка, утонув в нескончаемом поцелуе, оживляла пу¬
стынную улицу. Галина Львовна дошла до дому, подня¬
лась по лестнице, отперла дверь, повесила трубку телефо¬
на. Ноги у нее озябли (она выбежала без чулок). Лежала,
пытаясь согреться и прийти в себя. Ни то, ни другое не
удавалось. Наконец задремала.
В половине седьмого — звонок. Звонили одновременно
будильник и телефон, причем телефон — особым, высоким,
прерывистым голосом междугородной.
Звонил Саша, муж. Все благополучно, здоров, весел.
Играл в теннис со здешними учеными, они против меня
слабаки. Не слышно? Сла-ба-ки. Слегка повредил ногу,
придется временно не играть. Нет, ничего серьезного, про¬
стое растяжение связок. Галочка, а как ты? Не скучаешь
там одна? Что-то у тебя голос грустный. Мне показалось?
Значит, показалось. От ребят что-нибудь есть? Все в по¬
рядке? Ну, слава богу. В самом деле, у тебя какой-то тре¬
вожный голос. Ошибаюсь? Хорошо, ошибаюсь. Ты у меня
молодец. Не скучай, скоро увидимся. Целую.
Галина Львовна подошла к зеркалу. Ну и вид! Вче¬
рашние две морщинки углубились, стали длиннее. На ночь
не сделала массаж. Дело не в массаже. Дело в том, который
звонит. Ничего, он у меня взвоет!
С работы позвонила капитану Букову, доложила о
своей ночной деятельности. Он одобрил, сказал: «Продол¬
жайте так же».
—	Алексей Степанович, я же не сплю ночи. Сколько
времени можно продолжать? Может быть, вы его уже вы¬
следили?
—	Погодите, не торопитесь. Так скоро эти дела не де¬
лаются. С одного раза вообще ничего сказать нельзя. Мо¬
жете, конечно, выключать телефон на ночь...
208

—	Ну нет. Этого он от меня не дождется.
—	А насчет обрыва трубки примем меры, чтобы пове¬
сили новую. Спасибо, что дали сигнал.
Когда на следующую ночь опять раздался звонок и
Галина Львовна опять ничего не услышала, кроме отда¬
ленного писка, она взяла себя в руки, вспомнила, как на
заводе выясняли отношения рабочие, и выдала в телефон
отборную, затейливую тираду. Конечно, вышло у нее не
так, как у мастеров этого дела, но все же неплохо. Не ве¬
шая трубки, она оделась и вышла.
Все-таки ночная улица плохо действует на нервы, хотя
у нее они и крепкие. Услышав за спиной звуки, она обер¬
нулась. Бежала собака, белесое порождение белой ночи.
«Кыш!» — сказала ей Галина Львовна. Собака не отстава¬
ла, как привязанная.
В ближней телефонной будке трубки, конечно, не было.
Она — к метро (собака — по пятам). Позвонила, сообще¬
ние приняли. Домой — и все та же собака, хоть плачь!
Отпихнула ее ногой, входя в подъезд. Уж собаку-то вряд
ли «тот» подсунул, хотя и это казалось возможным.
Опять постель, попытки заснуть. На следующий зво¬
нок — под утро — так и не встала. Сил не было.
Так продолжалось дней десять. Звонки были каждую
ночь, иногда по нескольку раз, в разное время. «Неизвест¬
ный друг», видно, не щадил себя, свое время, свой сон.
Ругаться в телефон Галине Львовне больше не удавалось:
на том конце кто-то со всей мочи свистел в какую-то дуд¬
ку, может быть, в милицейский свисток. Резало уши. Бе¬
лесая собака то появлялась, то нет.
Наконец выдалась ночь без звонков. Проспала ее мерт¬
вым, каменным сном. А на другой день позвонил капитан
Буков и попросил зайти в отделение.
—	Как вы с лица-то изменились, похужели,— сказал
он.— Не надо так переживать.
—	Я не переживаю, просто не сплю.
—	Женщина должна беречь свою красоту.
—	Какая моя красота? Я уже старая,— возразила она,
ожидая привычных опровержений.
Их не последовало. Капитан сказал:
—	Старая — молодая, все равно беречь надо. Второй-
то красоты судьба не выдаст. А я вот чего попросил вас
зайти: попался наш карась на удочку!
209

—	Да ну?!
—	Точно, попался! Из всех звонков, которые засекли,
три — с того номера, который вы подозревали. Осталь¬
ные — из автоматов, один — с частной квартиры, видно со¬
седней — близкий номер. Только учтите, я вам не имел
права этого сообщать. Это наше дело, милиции, а не от¬
дельных граждан.
—	И что же вы, милиция, думаете делать?
—	Мы уже сделали. Вызвали того субчика, на чье имя
телефон. Испугался старик, аж затрясся.
—	Старик? — удивилась Галина Львовна.
—	Старик, да какой противный. Волосы из носу. Удив¬
ляюсь вам, Галина Львовна, как вы, такая образованная!
интересная, могли с таким уродом дело иметь.
—	Да я не знаю никакого старика, честное слово!
—	Это ваше дело, не мое. Наше дело — вызвать и по-*
беседовать. Я ему сказал: если хоть один звонок засечем,
снимем телефон — и все. Он голословно отрицает. Гово¬
рит — не звонил, знать не знаю, ведать не ведаю. А вас
сегодня ночью беспокоили?
—	Нет, ни разу. Спала мертвым сном. Давно так не
спала!
—	Моя милиция меня бережет,— гордо сказал капитан
Буков.— Если еще что появится, обращайтесь без ни-*
каких.
—	Спасибо, Алексей Степанович. Будьте здоровы,
—	Взаимно.
35.	Поздние знакомства
Нешатов пришел домой, как всегда, поздно вечером.
Навстречу ему в прихожую вышла Ольга Филипповна.
—	Сидит, ждет,— сообщила она шепотом.— Нипочем
не уходит. Я ему: «Может, Юрь Иваныч и до завтра не
придет?» А он: «И до завтра буду ждать, мне все равно
делать нечего». Предлагала «Огонек» с кроссвордом — не
хочет. Зря я его в твою комнату пустила. Не спер бы чего.
Задница обтянута, волос долгий...
—	Кто такой? — спросил вполголоса Нешатов.
—	Говорит: знакомый. Мало ли знакомых? Я ему в
паспорт не заглядываю. В комнату впустила, а душа не на
месте.
—	Ничего. У меня и красть-то нечего.
Он вошел к себе. Густой, слоистый, терпкий дым за-*
210

волакивал комнату. В этом дыму с тахты поднялся кто-то
высокий, незнакомый.
—	Вы ко мне?
—	К вам. Вы, если не ошибаюсь, Юрий Иванович Не-
шатов?
—	Не ошибаетесь.
Высокий поклонился с клоунской ужимкой, резиново
согнувшись в пояснице:
—	Очень рад познакомиться. Я Нешатов Павел Юрье¬
вич. Слыхали такое имя?
—	Слыхал.
Нешатов подошел к окну и распахнул его настежь. По¬
стоял. Обернулся к своему гостю. Не надо эмоций. Взять
себя в руки. Простая деловая встреча. Сын? Пускай сын.
Молодой человек был худ, раздерган, длинноволос. Не¬
шатов разглядывал его, силясь узнать, но не узнавая. Где
Пашины золотые глаза? Они стали простыми, табачными.
Волосы давно не мытые. Руки с обгрызенными ногтями...
Только одно оставалось от Паши: родинка на правой щеке.
Была просяным зернышком, стала горошиной... «Наверно,
мешает ему бриться»,— подумал Нешатов. Мысль о брею¬
щемся Паше была противоестественна. Впрочем, сейчас он
был небрит.
—	Папочка,— иронически сказал Павел.— Или па¬
пенька. Или папаша. Как прикажете вас называть?
—	Как угодно. Можно просто «отец».
—	На «ты» или на «вы»?
—	Как угодно.
—	Тогда лучше на «ты». Теплее... Отец! Разреши мне
прижать тебя к своему благородному сердцу!
—	Не разрешаю. Ты не кривляйся. Противно.
—	Не буду, если мои манеры тебя не восхищают. Вооб-
ще-то я привык к восхищению. Сядем, закурим, погово¬
рим. Я ведь пришел по делу. Сигареты есть? Я свои все
выкурил, ожидая.
Нешатов вынул пачку.
—	Дешевые,— сморщился Павел.
—	Какие есть.
Сели, закурили. Нешатов опять разглядывал сына, но
тот был трудноуловим. На его лице одна гримаса сменяла
другую. Они находили друг на друга, как волны... Сквозь
эти волны он не мог уловить сходства ни с собой, ни с
Марианной. Мальчик скорее некрасив. Но эти раздвину¬
тые глаза, что-то совиное в облике —■ разве он не видел не-
211

что подобное в зеркале по утрам? Какая-то ночная насто¬
роженность... Впрочем, сходство можно найти между лю¬
быми двумя людьми.
Когда-то очень мучила мысль: мой или не мой? Теперь
это уже неважно. Даже если рожден от меня, все равно
чужой.
—	Какое у тебя дело? — спросил он.— Изложи его по¬
короче, мне некогда, ко мне должны прийти.
—	Дело? Очень обычное. Мне остро нужны деньги.
—	И почему ты думаешь, что именно я должен тебя
ими снабжать?
—	Мне еще нет восемнадцати лет. Мне полагаются
алименты. Мать как будто алиментов не получает. Ведь
так?
—	Сейчас нет. Когда-то я ей посылал деньги ежемесяч¬
но, потом... потом я заболел. Когда выздоровел и опять на¬
чал работать, я предлагал Марианне Андреевне мате¬
риальную помощь, но она отказалась.
—	Марианна Андреевна известная идеалистка. Если
ей не нужны деньги, так мне они очень нужны. В прин¬
ципе я могу подать на тебя в суд, и алименты мне прису¬
дят. Ты этого хочешь?
—	Нет.
—	Тогда давай сойдемся по-мирному. Мне нужна ты¬
сяча рублей. Кое-кому задолжал, были расходы...— Павел
похлопал себя по тощему заду, туго обтянутому загранич¬
ной тканью: — Знаешь, почем теперь такие джинсы?
—	Не интересовался. Должен тебя разочаровать: нет у
меня тысячи.
—	А сколько есть?
—	Сорок. И на них еще жить до зарплаты.
—	Фыоить! — присвистнул Павел,— Что ж не нако¬
пил?
—	Как-то не выходило.
—	А еще научный работник! Впрочем, по нынешнему
времени ваши ставки — тьфу, шофер автобуса больше по¬
лучает. Не говоря уже о работниках прилавка. Вот у кого
житуха!
—	Ты о такой житухе мечтаешь?
—	Безусловно. Только кишка тонка. Кончу десятилет¬
ку — куда пойти? Аттестат неважнецкий, больше троечки.
Об институте и думать нечего, да я и не хочу. В техни¬
кум на товароведа —■ это бы я пошел, да там конкурс ог-»
ромнейший. Признаться, рассчитывал на твои связи.
212

—	Нет у меня никаких связей.
—	Да, не умеете вы жить, ваше поколение. Какие-то
нездешние. Все у вас воспоминания: было, было... Сойдут¬
ся такие и давай о войне вспоминать. Просто смешно: вой¬
на! Когда это было? Давно пора о ней забыть, жить на¬
стоящим.
—	Слушай, Павел, я сейчас спущу тебя с лестницы.
—	Извиняюсь, затронул больное место. Ты-то сам на
войне как будто не был?
—	Не был, но помню. И голод в Ленинграде. И блока¬
ду, и саночки, на которых возили трупы. И своих погиб¬
ших родителей. И именно поэтому спущу тебя с лестницы.
—	Ай-ай-ай, как это я неудачно выразился. Больше не
буду. Дай еще сигарету.
—	Бери.
Павел выпустил изо рта завиток дыма и задумчиво про¬
изнес:
—	А я-то, дурак, так мечтал об этой встрече! Отец и
сын узнают друг друга, растроганы, плачут... Я ему откры¬
ваю душу...
—	Что ж, открой.
—	Знаешь, отец, говоря высоким слогом, в прошлом
году я потерял невинность. Женщина — ничего особенно¬
го, на двенадцать лет старше меня, пора увядания. Расста¬
лись. И с тех пор я только и думаю, что о женщинах.
У тебя так не было в мои годы?
—	У меня так не было. Времена были трудные. Надо
было зарабатывать на пропитание...
—	Нет, я думаю, дело не в этом, а в проклятой акселе¬
рации. Наше поколение рано созревает во всех отношени¬
ях, в том числе и в половом. Наши потребности опережа¬
ют возможности. Эта диспропорция — трагедия поколения.
Видишь, я хотя и троечник, но могу говорить красиво.
—	«Друг Аркадий, не говори красиво».
—	Цитируешь классика. Знаем, учили. Этой чепухой и
нам забивали голову. Правильно в этом романе только на¬
звание: «Отцы и дети». Это проблема вечная. Отцы не по¬
нимают детей, дети — отцов. Но вообрази, иногда через го¬
лову среднего поколения можно договориться. У одного
нашего парнюги есть дед — это номер! Все понимает и с
нами пьет ноздря в ноздрю. О войне — ни слова, хотя сам
воевал. Вот мне бы такого деда...
—	Ничем не могу тебе помочь,— сказал Нешатов.
—	Давай хотя бы твои сорок рублей. При моих потреб-
213

ностях это на один вечер, но лучше что-нибудь, чем ни¬
чего.
—	Бери двадцать, мне оставь половину.
—	Экий ты жила, отец. Не ожидал.
—	Не забудь, что мне нужно целую неделю чем-то кор¬
миться. У тебя этой проблемы как будто нет.
—	Наше поколение мало думает о еде. У нас другие
интересы, высшие.
—	Думали бы о еде, если бы голодали. Сытые вы
очень, вот что.
—	Физически мы сыты, а душа у нас голодная.
—	Наконец-то сказал что-то путное.
Раздался звонок в дверь.
—	Это ко мне,— сказал Нешатов, вставая. Павел тоже
поднялся.
Вошла Даная:
—	Юра, можно к тебе? Я вижу, ты не один... Ольга
Филипповна сказала: у тебя гость.
Любопытные орехово-зеленые глаза Данаи быстро обе¬
жали, как будто обклевали Павла.
—	Познакомьтесь,— неохотно сказал Нешатов.— Это
Даная Ивановна Ярцева, а это Павел, мой сын.
—	Очень приятно,— сказала Даная.— Вылитый папа.
—	Ничего вылитого,— мрачно возразил Нешатов.
—	Ты же сам себя не видишь со стороны. Глаза твои,
уши твои...
Павел глядел на Данаю откровенно любующимся
взглядом.
— Мне пора идти,— сказал он как-то очень юно.— Да,
кстати, возьми назад свои двадцать рублей.
Он вынул из кармана две десятки и положил их на
стол.
—	Что за фокусы? Ты же говорил, у тебя нет денег.
—	Я раздумал. Я не могу их нести. Они тяжелые...
С легкой ужимкой Павел вышел. Нешатов его не про¬
вожал. Хлопнула входная дверь.
—	Интересный парень,— сказала Даная.— Его бы вы¬
мыть, причесать... Часто он у тебя бывает?
—	Сегодня — в первый раз.
—	Мне понравилось, как он отказался от денег.
Она вынула зеркальце, подвела губы, подщипнула бро¬
ви, подбила волосы снизу вверх. Он много раз видел у нее
эту манеру охорашиваться, войдя в дом, и теперь следил
за ней с грустной нежностью. Она была похожа на певчую
214

птицу, зарянку, занятую своими перышками. Бедняга!
Она еще не знает, что я ей скажу...
—	А я ведь знаю, зачем ты меня позвал,— сказала Да¬
ная, кончив охорашиваться.— Первый раз в жизни ты
меня пригласил, всегда я тебе навязываюсь. Ты меня по¬
звал, чтобы предложить... чтобы сказать... чтобы я больше
не приходйла.
—	Спасибо тебе, что догадалась,— грустно и серьезно
сказал Нешатов.— Я перед тобой виноват. Все, что между
нами было,— не настоящее. И напрасно я на это пошел.
Я старше, я мужчина, я должен был руководить.
—	Ни в чем ты не виноват. Ты никогда не проявлял
инициативы. Анна Кирилловна была права, она говорила:
«Не ищите его, пусть он сам вас ищет».
—	Анна Кирилловна? Неужели ты с ней откровеннича¬
ла... насчет нас?
—	Ничего тут плохого нет. Плохо, когда все варишь
внутри себя, как ты. И все-таки догадалась же я, зачем
ты меня позвал!
—	По каким признакам?
—	Глаза у тебя стали другие, почти осмысленные. Ка¬
кое-то в тебе тайное счастье. Или я не права?
—	Может быть, и права.
—	И странно, как раз теперь, когда почти все тебя по¬
дозревают.
—	Как раз теперь.
—	А я тебя не подозреваю. Я всегда тебя отстаиваю.
—	Не отстаивай. Не надо.
—	Так что же,— почти крикнула Даная,— неужели это
ты писал анонимки?
—	Думай, как хочешь.
—	Думаю, что не ты.
Нешатов раздавил одну сигарету, зажег другую. В воз¬
духе уже было горько от дыма. Окурки громоздились в пе¬
пельнице, два упали на стол. Он глядел на свежий рот
Данаи, на характерную ложбинку от носа к верхней губе
и думал: «Никогда больше я не поцелую этих губ. Не
должен».
—	Спасибо тебе за все,— сказал он искренне.— Спаси¬
бо, что помогла мне в трудное время. Прости меня, если
можешь.
—	Могу. В сущности, ты прав: нам не надо было быть
вместе. Эта связь с тобой меня не радовала, а я создана
для радости. Я в тебе запуталась. Ты — как клубок, с ко-
215

торым играла кошка. Где концы, где начала, не поймешь.
Моя главная беда — одиночество, а ты его почти не нару¬
шал. Сколько раз была с тобой — и все равно одна.
—	Зачем же ты на этом настаивала?
—	Любила.
—	Теперь уже не любишь?
—	Почти нет. Ты рад?
—	Конечно.
—	Вот и врешь. Ничего ты не рад. Ты бы хотел, чтобы
я продолжала тебя любить, но там где-то, в отдалении. Раз¬
ве не правда?
—	Немножко правды в твоих словах есть. Это плохо,
я постараюсь быть лучше.
—	Юра, ты сам на себя непохож. Твое тайное
счастье — в чем оно? Магда тебя любит?
—	Магде нет до меня никакого дела.
—	Жаль. Тебе нельзя без женщины, ты просто погиб¬
нешь.
—	Как-нибудь.
—	Юра, я тебе хочу напоследок сказать, чего у нас с
тобой не хватало. Я не была тебе нужна. А это самое важ¬
ное. Самые большие слова, которые мужчина может ска¬
зать женщине: «Ты мне нужна».
—	Это верно. Это умно.
—	Вот видишь,— улыбнулась Даная,— я иногда могу
говорить умные вещи. Хотя и не умна.
—	В тебе какой-то другой ум.
—	Звериный. Как в кошке. Как в моем Чертушке, ко¬
торый оказался не котом, а кошкой, Анна Кирилловна
обнаружила. Кстати, она, кажется, тоже тебя подозревает,
—	Я знаю.
—	Вообще невесть что происходит в отделе. Все всех
подозревают. Иногда мне кажется, что все думают, будто
это я.
—	Это резонно. Ты же умеешь печатать на «Наири»?
—	Неужели ты всерьез на меня думаешь?
—	Ни на кого я не думаю.
Помолчали.
—	Мне уйти? — спросила Даная.
—	Если можешь.
Глаза Данаи на миг налились слезами, которые сразу
же ушли внутрь. Она подала ему маленькую, крепкую
руку.
—	Прощай, Юра. Не поминай лихом.
216

—	Только добром.
—	Я зайду попрощаться к Ольге Филипповне. Можно?
—	Если она не спит.
—	Если спит, разбужу. Она не рассердится.
...Не рассердилась. За стеной послышался тихий разго¬
вор, шорох, пролились капли «золотого дождя». Нешатов
сидел, подперев лоб рукой. «Молодец Даная,— думал он,—
никаких сцен, никаких упреков. Поздно я ее узнал. Жаль,
ие был с ней ласков. Теперь уже не исправишь».
Какая-то неболыпаяг горькая, благодарная любовь к
пей все-таки копошилась в его душе. Он знал, что еще
может ее удержать. Ему почти этого хотелось. Но нет, не
надо.
Хлопнула дверь на лестницу, зарыдал лифт, и тут же,
не постучавшись, вошла Ольга Филипповна.
—	Еще одну выгнал! — сказала она, негодуя.— И чего
они в тебе, дураке, находят? Ни кожи, ни рожи.
36.	Напряженный день
Фабрицкий вернулся бодрый, помолодевший, коричне¬
вый, чуть прихрамывая на поврежденную ногу. То, что
ему рассказала Галина Львовна, его возмутило, но не уди¬
вило. Трижды засеченный номер телефона явно его обрадо¬
вал: подтверждались его предположения, хотя и слегка
фантастическим образом. Цель звонков была не вполне
ясна. Что лежало в основе? Желание запугать? Зависть?
Ненависть? Отдельные звенья головоломки не складыва¬
лись в картину.
—	Ты понимаешь, Галя, кажется, сейчас мы его за¬
цепили, и крепко, не сорвется. А после этого звонков не
было?
—	Прекратились как отрезало.
—Ну, ты у меня и молодец же! Не струсила, не расте¬
рялась, бегала ночами к автомату... Сколько лет мы с то¬
бой женаты, а я не перестаю тебе удивляться. Другая рас¬
кисла бы, а ты...
—	Все-таки я баба и трусиха. Иногда бывало жуткова¬
то. Особенно эта бледная собака по пятам... Честное слово,
мне казалось, что она тайный агент нашего общего друга.
А кто этот старик?
—	Какой-нибудь родственник. Или пособник. Погоди
немного, все выяснится.
В институте, куда Фабрицкий поехал, позавтракав, но
217

не отдохнув, все было как будто в порядке. Работы по дис¬
плею были на полном ходу. Нешатов, какой-то окрылен¬
ный и как будто еще подсохший, уверенно командовал
разросшейся группой. Первые опытные пробы удались.
В распознавании цветных спектрограмм всех искуснее
оказалась не Магда, а Даная. Коринец мало что делал, не
скрывая своей неприязни к Нешатову и его дисплею.
Главной рабочей силой были Магда и Владик Бабуш¬
кин, временно приданный группе дисплея. Увлекшись
идеей, он пылал всеми рыжими волосами наподобие факе¬
ла, перемещался с места на место и заражал всех своим
оптимизмом. «Генератор морального климата»,— отозвал¬
ся о нем Малых. Толбин, как всегда, был скромен, испол¬
нителен, точен. Во время отсутствия Фабрицкого он офи¬
циально его замещал: Ган все еще был в санатории и до-
баливал свой бюллетень.
—	Феликс Антонович, что у нас происходило в мое от¬
сутствие? — спросил Фабрицкий, оставшись с Толбиным
наедине.
—	Вот здесь, в дневнике, все записано.
—	Новые анонимки были?
—	Только одна.
—	Объяснение написали?
—	Очень подробное. Вот копии анонимки и объясне¬
ния.
—	Отлично. Благодарю вас.— Документы отправились
в неизменный «дипломат».— А как себя чувствует Борис
Михайлович?
—	Гораздо лучше. Я навещал его в санатории. Думает
вскоре выйти на работу.
—	Анна Кирилловна на месте?
—	Недавно вернулась из отпуска. Очень огорчена, что
вы из-за дисплея оголили ее лабораторию.
—	Ничего, мы с ней поладим. Как у вас с Нешато-
вым?
—	Работает. Чувствуется известная напряженность.
—	Это неизбежно. Благодарю вас, вы очень четко ра¬
ботали в мое отсутствие.
—	Как мог,— скромно наклонил голову Толбин.
Вошел Нешатов. Фабрицкий обратился к нему сдер¬
жанно-официальным тоном:
—	Юрий Иванович, прошу вас зайти ко мне для дело¬
вого разговора.
218

...В кабинетике Фабрицкого Нешатов закурил.
—	Разболтались вы тут без меня,— заметил Фабриц-
кий.— Так и быть, разрешаю курить, хотя вы и не спра¬
шивали.
—	Возомнил о себе, будучи в роли главного подозре¬
ваемого. Наглость — в характере анонимщика.
Что-то новое в нем было, неожиданное. Видно было, что
человек твердо стоит на ногах.
—	Ну как? — спросил Фабрицкий.— Дали ваши наб¬
людения какой-то материал? Есть соображения по поводу
авторства?
—	Кое-какие есть, но пока без твердых доказательств.
—	У меня тоже есть соображения, и даже определен¬
ные. Давайте поделимся ими.
—	Я бы не хотел пока называть имен.
—	И не надо. Сделаем так: я напишу первую букву
фамилии, вы — последнюю и покажем друг другу. Инте¬
ресно, совпадут ли наши оценки.
Оба написали по букве.
—	Так? — спросил Фабрицкий.
—	Так.
—	Видите, наши оценки совпали. Это хороший аргу¬
мент в пользу их справедливости.
—	Но еще не доказательство.
—	Будут и доказательства. Не все сразу. Привет!
Фабрицкий сел в Голубой Пегас и поехал в милицию.
Капитан Буков принял его более чем сдержанно:
—	Да, приходила ваша супруга, жаловалась на хули¬
ганские звонки. Мы сделали, что в нашей власти. Вызвали,
внушили. Больше не беспокоят?
—	Нет.
—	Чего же вы хотите?
—	Официальную справку о номере телефона, с которо¬
го были звонки, и о фамилии владельца.
—	Э нет, такой справки мы дать не можем. Я вообще
напрасно поделился с вашей супругой насчет номера.
Вижу, дамочка волнуется, пожалел и ляпнул чего не надо.
Звонки прекратились? Лады. Вот и все, будьте довольны.
Мы свое дело сделали.
Фабрицкий покинул отделение милиции с досадным
чувством. Все-таки насколько легче иметь дело с женщи¬
нами...
Следующий его визит был к прокурору. Близкий зна-
219

комый близкого знакомого, он принял Александра Марко¬
вича очень сердечно, очень внимательно. Пока Фабрицкий
рассказывал, прокурор что-то записывал в своем блокноте
и рисовал ветвящиеся схемы. Людей он обозначал круж¬
ками, их взаимоотношения — стрелками. Когда Фабриц¬
кий кончил, заговорил прокурор.
—	То, что вы мне рассказали, Александр Маркович,
очень прискорбно, но очень обыкновенно. Вы себе не мо¬
жете представить, насколько обыкновенно! Преступлени¬
ем в строгом смысле слова это не является. Прокуратура
не может распылять свое внимание на такие мелочи. Если
б она ими занималась, у нее не хватало бы времени на
другие дела, более важные. В нашем масштабе ваше де¬
ло — песчинка. Подумаешь, анонимки! Весь ваш аноним¬
щик не стоит минуты внимания. По возможности забудьте
о нем. Учтите, нервные клетки не восстанавливаются. По-
строчит-построчит и перестанет. Ей-богу, это мой самый
сердечный, дружеский совет.
—	Сколько я понял, дело для вас мелко?
—	Так точно,— кивнул прокурор.
—	А если бы дело шло об убийстве, вы бы им заня¬
лись?
—	Обязательно.
Фабрицкий усмехнулся не без ехидства:
—	Значит, когда убивают одного человека, это вас ин¬
тересует. А когда убивают коллектив, когда люди лишают¬
ся работоспособности, подозревают друг друга, все идет
вразброд,— это вас не касается?
—	Ну, не преувеличивайте. Пока еще никто не убит.
—	Если расхищается социалистическая собствен¬
ность,— гнул свое Фабрицкий,— вы готовы рассматривать
дело? А когда разбазаривается рабочее время, зря тратит¬
ся на никому не нужные отписки? Когда люди не могут
работать в полную силу? Это вас не касается?
—	Вы были бы прекрасным прокурором.
—	Я вполне доволен своей специальностью. Так что
вы мне скажете?
—	Один из многих парадоксов жизни: вина есть, но
привлечь по ней невозможно. В принципе такими делами,
вроде квартирных склок, должна заниматься милиция.
Только вряд ли она захочет. У нее своих насущных дел
выше головы.
—	Но ведь я знаю, кто это писал! Вы меня как будто
слушали внимательно. Факт управления содержанием
220

анонимок... Появление в них информации, известной толь¬
ко подозреваемому...
—	Все это не доказательства. С юридической точки
зрения — нет.
—	Наконец, хулиганские ночные звонки! Удалось же
засечь три случая, когда они исходили с того телефона!
—	Это, конечно, факты. Они могут быть доказательст¬
вами, но чего? Даже если неопровержимо выяснится, что
подозреваемый звонил вашей жене три раза ночью, это ни¬
какого отношения к авторству анонимок не имеет. Мало
ли как он может объяснить эти звонки? Набрал один но¬
мер, ошибся, по привычке набрал этот. Попробуй докажи,
что он врет.
—	А тот факт, что после вызова ответственного за те¬
лефон звонки начисто прекратились?
—	Тоже ничего не доказывает. Юридической силы не
имеет. А самое главное — все дело со звонками не стоит
выеденного яйца. Допустим даже, в самом благоприятном
случае вам удастся доказать, что этот «икс» (зря вы не
сообщили мне его фамилию, но это —ваше дело!) звонил
несколько раз вашей жене ночью. Ну и что? Поступок
квалифицируется как мелкое хулиганство. Штраф, а ско¬
рее всего даже не штраф, а общественное порицание. Вам-
то какой от этого прок? А времени вы потратите уйму.
Куда больше, чем отвечая на анонимки. Так что не сове¬
тую, дорогой Александр Маркович, заниматься этим делом
в юридическом плане. Как говорится в моем любимом ро¬
мане «Баскервильская собака»: «Если вам дороги ваша
жизнь и ваш разум, старайтесь держаться подальше от бо¬
лота».
—	Это вы так лестно характеризуете свои юридические
органы?
—	Только неофициально.
—	Значит, окончательный вывод: бросить?
—	Бросьте. Если у вас будут новые данные, более до¬
казательные,— другое дело. Приходите. Буду рад вас вы¬
слушать.
Фабрицкий и прокурор расстались друзьями, хотя и не
до конца довольными друг другом.
Снова Голубой Пегас — на этот раз за город, в санато¬
рий, где долечивался Ган. Тот был в пестрой заграничной
пижаме, немного осунувшийся, но на вид здоровый.
221

—	Борис Михайлович, рад вас видеть, и как будто в
полном здравии! Как вы себя чувствуете?
—	Хорошо. На днях выписываюсь. Какие новости в ин¬
ституте?
—	Ничего особенного. Делаем дисплей. Нешатов тво¬
рит чудеса. Я только сегодня прилетел, как Чацкий, с ко¬
рабля на бал, но с воздушного корабля, лайнера. И сразу
же окунулся по уши в помои.
Фабрицкий рассказал о ночных звонках. Ган как-то по-
старчески пожевал бледными губами. Со своими отросши¬
ми белыми волосами, в фантастическом одеянии, он напо¬
минал вещего Бояна из оперы «Руслан и Людмила». Не
хватало бороды и гуслей.
—	Значит, прокурор не советует возбуждать дело?
—	Решительно не советует.
—	А помните, я вам говорил: затея безнадежная.
—	Да, вы были правы. Вы более или менее всегда
правы.
—	Но не всегда вы так думали.
—	Кто старое помянет, тому глаз вон.
—	Хорошая была бы надпись на фронтоне института
истории.
—■ Рад, что вы шутите. Признак здоровья. Вам, между
прочим, гулять разрешают?
—	Только по терренкуру.
Фабрицкий не понял:
—	По чему?
—	Сразу видно глубоко здорового человека. Вы в са¬
натории хоть раз были?
—	Ни разу. Как говорится, бог миловал.
—	Терренкур — это дозированная ходьба. По парку
проложен маршрут, через каждые сто метров скамейка,
садись, отдыхай. Помни, что ты получеловек.
—	Давайте пройдемся вместе по вашему терренкуру.
Буду садиться и отдыхать с вами вместе.
—	Пошли.
Ган надел свою лыжную куртку, натянул на голову не¬
кое подобие французской матросской шапочки...
—	Борис Михайлович, зачем вы так кутаетесь? На дво¬
ре тепло, почти жарко.
—	Я простудлив,— серьезно ответил Ган.
Парк сиял прелестью позднего, перезрелого лета. Лег¬
кий прохладный ветер копошился в деревьях. На березах
кое-где уже поблескивали желтые листья. Репейники-пере-
222

ростки выглядывали из травы. Ган и Фабрицкий шество-
нали по терренкуру, присаживаясь и отдыхая где поло¬
жено.
«До чего стар,— думал Фабрицкий, глядя на лицо Гана,
прозрачно-белое, как пергаментная бумага, чисто выбри¬
тое и голубоватое понизу,— совсем старик, а ведь мне ро¬
весник». Мускулы ног требовали движения; сидя на
скамье, Фабрицкий как бы приплясывал.
Вдали показалась женская фигура в белом; тени от
деревьев скользили по ней.
—	А помните, Александр Маркович, где-то у Тургене¬
ва есть этот образ: она идет по аллее, и по тому, что тени
движутся по ней снизу вверх, а не сверху вниз, он догады¬
вается, что она идет к нему, а не от него?
—	Что-то такое припоминаю. Выразительная подроб¬
ность.
Белая фигура приближалась. Тени по ней двигались
отчетливо, снизу вверх. Это была невысокая, толстенькая
женщина в белых башмачках. По тому, как ярко озари¬
лось, даже порозовело лицо Гана, Фабрицкий понял, что
идет Катерина Вадимовна.
—	Катенька, дорогая! Какая радость!
Она приблизилась, подала мужу руку в вязаной кру¬
жевной перчатке, белой и старомодной, как она вся. Ган
склонился над этой рукой и поцеловал ее сквозь перчатку.
—	А у меня тут Александр Маркович. Любезно меня
навестил. Вы ведь знакомы?
—	Еще бы! — ответила, мило сияя, Катерина Вади¬
мовна.
Фабрицкий тоже поцеловал руку в перчатке. Сквозь
дырочки вязки чувствовалась прохладная, нежная кожа.
Прошлый век, со всей его милотой, проглядывал сквозь
грубую современность...
—	Не надо только его волновать,— попросила Катери¬
на Вадимовна,— доктор говорит, что любое волнение ему
вредно.
Это старомодное «доктор» вместо современного «врач»
тоже было по-своему трогательно. И все-таки он не мог не
раздражаться, самую чуточку, этим тщательно застегну¬
тым воротом, этой шапочкой, этим обереганием себя от
впечатлений. «Изнежил себя человек,— думал он.— Гипо¬
динамия...»
—	Да нет, я уже окончил все разговоры,— сказал
223

он,— а теперь мне пора. Только сегодня прилетел, был
уже в четырех инстанциях, сейчас надо опять в институт.
Дела...
Дела, дела... Голубой Пегас и в самом деле летел как на
крыльях. Фабрицкий чувствовал то органическое единство
с машиной, которое делает ее вместе с человеком каким-то
современным кентавром. Он вел машину не задумываясь,
как человек дышит, сам того не сознавая. Мысли его были
заняты другим, но в нужные моменты он автоматически
тормозил, переключал скорости, зорко следил за всеми
предметами в поле зрения. Меньше чем за час он добрался
до института.
—	Александр Маркович,— сказала ему Таня,— тут ва¬
ми интересовался директор. Просил зайти.
Фабрицкий помчался к директору, так же автоматиче¬
ски лавируя в людском потоке, как только что на улице —
в потоке машин. «Здравствуйте, Александр Маркович!» —
раздавалось то там, то сям. Он останавливался, тряс людям
руки, улыбался.
—	Здравствуйте, Александр Маркович,— сказал Пан¬
филов.— Рад, что вы хорошо отдохнули.
—	Позвольте вам напомнить: я не отдыхал, а работал.
—	Да-да, это была чисто деловая командировка,— ус¬
мехнулся директор.— Вы свой отпуск еще не использо¬
вали...
—	Совершенно верно. А в чем дело?
—	Пришла очередная, энная анонимка. Специально к
вашему приезду. Ознакомьтесь, пожалуйста, и, как пола¬
гается, напишите объяснение. Только коротенько! Не надо
художественности!
Фабрицкий читал бумагу внимательно, поглощенно.
Время от времени он кивал головой. Легкая улыбка не по¬
кидала его губ.
—	Что вы так сияете,— спросил Панфилов,— словно
Государственную премию получили?
—	Да так. Подтверждаются некоторые мои предполо¬
жения.
—	В чем они состоят, не поделитесь?
—	Пока оставлю про себя. Разрешите тут же написать
опровержение?
—	Разумеется. И чем короче, тем лучше.
Фабрицкий, не вставая из-за стола, своим летучим по¬
черком за пять минут набросал стандартную отписку. Уди-
224

витально, как легко у него это теперь получалось! Век
живи, век учись.
—	Вот это да! — одобрил Панфилов, проглядывая от-
вот.— Деловой, сдержанный, благородный стиль. Никаких
возмущений, ироний, подковырок...
Он отложил бумагу, придавив ее тяжелым пресс-папье.
—	Александр Маркович, это еще не все. Должен вам
сообщить, что для проверки вашего отдела назначена ко¬
миссия.
—	Почему, зачем?
—	Не волнуйтесь, дело обычное. Всех нас время от
времени проверяют.
—	Это имеет связь с анонимками?
—	А как вы думаете? Поскольку на заведующего отде¬
лом непрерывно поступают сигналы, вышестоящие органи¬
зации должны на них реагировать. Сформирована предста¬
вительная, серьезная комиссия в составе... Да вот, читайте.
Панфилов подал Фабрицкому список. В комиссии было
одиннадцать человек. «Целая футбольная команда»,—
пошутил Александр Маркович. Директор не улыбнулся.
Почти никого из членов Фабрицкий не знал.
—	Иван Владимирович, в составе комиссии указан Ка-
литин, это не ошибка? Он, если не ошибаюсь, специалист
по холодной сварке?
—	Кажется, да. А что?
—	Как же он может проверять работу нашего отдела?
—	Раз доверили, значит, может.
—	А Рыбаков? Он вообще специалист — если уж счи¬
тать его специалистом! — по истории авиации.
—	Зато доктор наук, а в комиссии требуется значи¬
тельный процент докторов.
—	А кто это Никифоров, председатель? Никогда не
слышал. Какая специальность?
—	Как будто стандартизация.
—	Иван Владимирович, это же курам на смех! Разве
может комиссия, в составе которой нет ни одного специа¬
листа нашего профиля, проверять работу отдела?
—	Конечно, может. Тут специальных знаний не надо.
Даже лучше: они смогут составить суждение на первый
взгляд, непредвзято.
—	Тогда предлагаю включить в состав комиссии наше¬
го Картузова. Уж на что свежий глаз!
—	Кто это Картузов?
—	Техник нашего отдела.
8 и, Грекова
225

—	Все шуточки, Александр Маркович! В конце концов
не нам с вами обсуждать состав комиссии. Ее назначи¬
ли — и все. Наше дело отчитаться. Комиссия начнет рабо¬
ту на той неделе. Учтите, приведите в порядок отчетность*
—	Учту. Разрешите идти?
—	Ах, Александр Маркович, до чего же трудно с вами
работать! Вечно вы как-то выделяетесь, привлекаете вни¬
мание... Работать надо так, чтобы придраться было не к
чему. Но не привлекать внимания. Кажется, немолодой
уже человек, а элементов не уловили...
37.	Комиссия
—	Никифоров,— коротко буркнул вошедший. У него
было лицо носорога. Белого носорога, если такие бывают*
Бабьи жидкие волосы висели по обе стороны лица.
—	Очень рад,— сказал Фабрицкий, вставая и улыбаясь
своей неотразимой улыбкой. На этот раз улыбка была от¬
ражена. Вошедший произнес:
—	Я председатель комиссии, которой поручено вас про¬
верить. В общем и целом, обследовать. Не будем терять
времени. Наше время принадлежит не нам.
«Ой-ой-ой, трудно же нам придется»,— подумал Фаб¬
рицкий. Наружу он продолжал сиять той же непробивае¬
мой улыбкой.
—	Чем я могу помочь? — спросил он.
—	Нас в первую очередь интересует состояние доку¬
ментации. Дайте распоряжение секретарше, чтобы она ее
нам представила.
«— Я уже дал. Чем еще могу быть полезен?
—	Ответить на ряд вопросов.
—	Охотно, садитесь, пожалуйста.
Сидя Никифоров еще больше походил на носорога*
Когда он стоял, сходство скрадывалось вертикальной пози¬
цией тела. Он вынул из портфеля лист бумаги, где были
по пунктам расписаны вопросы.
—	Вопрос номер первый,— начал он. Комиссию инте¬
ресовало количество лабораторий, их точные наименова¬
ния, штаты, тематика.
Рассказывая о тематике, Фабрицкий вдался было в
красноречие, но был остановлен:
—	Частности не интересуют. Постарайтесь быть
кратче.
Ну и ну... Беда в том, что лаборатории не имели посто-
226

лнпых, официальных названий: тематика их менялась.
Фабрицкий начал импровизировать названия, развернул¬
ся. Названия получились пышные, с мудреными словами,
на экспорт. Чтобы самому не забыть к следующему разу,
он записал названия. Носорог тоже записывал, но непро¬
ворно, многократно переспрашивая.
—	Вопрос номер второй: кто возглавляет лаборато¬
рии?
Фабрицкий ответил.
—	В составе вашего отдела,— Никифоров заглянул в
свои заметки,— есть доктор наук Полынин. Почему он не
возглавляет никакой лаборатории? Ошибка в кадровой по¬
литике!
—	Никакой ошибки нет. Игорь Константинович Полы¬
нин, видный ученый, не имеет склонности к администра¬
тивной работе.
—	Надо воспитывать людей. Во главе первой лаборато¬
рии у вас стоит кандидат наук Ган. Надо его снять и за¬
менить Полыниным.
—	Я как заведующий отделом имею право расставлять
людей так, как считаю нужным для дела. Это зафиксиро¬
вано в соответствующих документах.
—	Не читал. Имею сведения, что Полынин фактически
редко бывает в институте и почти не работает.
—	Я не знаю, откуда у вас такие сведения. Игорь Кон¬
стантинович много времени проводит в институте.
—	В основном за разговорами.
—	В коллективной научной работе разговоры неизбеж¬
ны и необходимы.
—	Ну, тут мы с вами друг друга не поймем. Лично я в
своем секторе разговорчики изжил,— сказал Никифоров.—
Вопрос номер третий: какую роль играет в отделе Дят¬
лова?
—	Возглавляет вторую лабораторию. Участвует в ра¬
боте совета. Руководит аспирантами.
—	Всегда ли она используется по назначению?
—	Всегда.
—	Говорят, она человек прошлого.
—	Кто говорит? — Фабрицкий открыл «дипломат».—
Вот здесь у меня справка о внедрении устройства, предло¬
женного Дятловой. Читайте: «...будет иметь большое на¬
роднохозяйственное значение». Понятно? А вот список ее
научных трудов за последние пять лет. Из них четыре пе¬
реведены на иностранные языки. В том числе на языки
8*
227

капиталистических стран. Если бы она была человеком
прошлого, вряд ли бы ее там переводили...
«Капиталистические страны» на Никифорова подейст¬
вовали даже больше, чем справка о внедрении. Он взял
список переводов и скопировал его. Латинские буквы, осо¬
бенно заглавные, вызывали у него трудности: перед тем,
как их написать, он долго примеривался, мелко размахи¬
вая шариковой ручкой.
—	Вопрос номер четвертый: сколько в отделе докто¬
ров?
—	Считая меня, четыре. А штатных мест, требующих
докторской степени, пять.
—	А как выглядит такое обилие докторов на общем
фоне института? По скольку докторов в других от¬
делах?
—	По одному, по два. Есть и такие, где ни одного.
—	Разве это правильная кадровая политика: держать
в отделе четырех докторов, когда в других отделах их
мало? Надо исправлять положение. Поделиться своими
докторами с другими отделами, где их не хватает.
—	Вы забываете о таком пустяке, как специальность
ученого,—сдержанно кипя, сказал Фабрицкий.— В дру¬
гих отделах другая тематика.
—	Доктор должен уметь овладеть любой тематикой.
Сейчас и газеты пишут о совмещении профессий.
—	Как ваше имя-отчество? — неожиданно спросил
Фабрицкий.
—	Михаил Семенович. А что?
—	Так вот, Михаил Семенович, я убедился, что из на¬
шего разговора ничего не выйдет. Вы к нему подошли,
очевидно, с предвзятых позиций. Я буду писать доклад¬
ную записку в министерство с просьбой изменить состав
комиссии как неквалифицированный и предвзятый.
Никифоров испугался:
—	Ну, зачем так?— Он заглянул в свою бумажку.—
Зачем так, Александр Маркович? Я с вами говорю как
доброжелатель. Не в своих интересах, а в интересах на¬
шего общего дела... Солидарность и взаимное понима¬
ние — вот киты, на которых мы стоим.
«А ты, батюшка, оказывается, трус!» — подумал Фаб¬
рицкий и весь ощетинился, как собака, увидевшая кош¬
ку. Сам человек не трусливый, он органически не выно¬
сил трусов. По выражению лица Никифорова он понял,
228

что взял верный тон и надо его придерживаться. Не те¬
рять перевеса.
—	Еще вопросы? — нелюбезно спросил он.
—	Мы их выясним потом, в рабочем порядке. Только
дайте четкое распоряжение своей секретарше по поводу
отчетности.
Прошли в «общую». Там было тесно: уже сидела вся
комиссия. Фабрицкий всех обошел, знакомясь. У некото¬
рых были вполне интеллигентные лица. На всех лицах
(как интеллигентных, так и нет) читалась смертная скука
и отвращение к предстоящей работе. Заплаканная, встре¬
воженная Таня рылась в шкафах.
—	Таня,— сказал Фабрицкий,— не расстраивайтесь и
дайте товарищам всю документацию, которая им понадо¬
бится.
При слове «документация» Таня взрыднула:
—	Тут ничего не найдешь. Так еще до меня было,
честное слово!
—	Я же говорил вам: приведите бумаги в порядок.
—	Я и привела: сложила стопочками, вытерла пыль.
—	Сегодня, Таня,—сухо сказал Фабрицкий,—вы
останетесь после работы и приведете все документы в по¬
рядок не только по виду, но и по содержанию. Феликс
Антонович вам поможет, не правда ли?
Толбин согласно наклонил голову.
—	Михаил Семенович,— заметил Фабрицкий,— прошу
учесть, что наш делопроизводитель, Татьяна Алексеевна,
работник новый. Дела были запущены еще до нее, ее
предшественницей, с которой мы расстались именно по
этой причине.
Никифоров строчил стоя. Какой-то легкий перевес в
его пользу наметился. Чтобы не дать этому перевесу раз¬
виться, Фабрицкий солидно сказал:
—	Итак, до завтра, товарищи. Меня ждут в мини¬
стерстве.
И отбыл на Голубом Пегасе.
Комиссия работала две недели. Упорно, трудолюбиво.
Ее члены разбрелись по лабораториям, опрашивали лю¬
дей, слушали, записывали. Один из них, беседовавший
с Полыниным, был совершенно им очарован и о разговоре
с ним отзывался кратко: «Пир мысли». Большое впечат¬
ление произвел недавно отремонтированный Дуракон и его
229

руководитель Шевчук, который в беседе с представителем
комиссии развел такую «парадигму», что небу было жар¬
ко. Читающий автомат не произвел хорошего впечатления:
за то время, пока он оставался без присмотра (все силы
были брошены на дисплей), он окончательно разболтался
и каркал вороньим голосом. Преобразующая программа,
напротив, понравилась: с ее помощью член комиссии с
детским удовольствием перемножил два многочлена и по¬
лучил верный результат. Больше всего понравился неша-
товский цветной дисплей — Даная на его фоне смотре¬
лась хорошо, и процент распознаваний был приличный.
В лаборатории Кротова смотреть было нечего, комиссия
удовольствовалась краткой беседой.
Работы в отделе временно остановились: все было при¬
несено в жертву отчетности. Для главы комиссии Фабриц-
кий освободил свой кабинет. Тот сидел там упорно, к нему
стекались донесения, он их обобщал. Время от времени он
вызывал к себе Фабрицкого и вел с ним беседы один на
один. Александр Маркович, поняв до конца характер гла¬
вы комиссии, играл с ним, как кошка с мышью, то чаруя
любезностью, то намеренно срываясь в маленький гнев.
В разгар работы комиссии вернулся из санатория Ган и
многие разговоры взял на себя. Он великолепно знал все
дела и даже в запутанной документации всегда находил
что нужно. Фабрицкий все больше убеждался, что Пан¬
филов был прав: малокомпетентная комиссия была для
отдела выгоднее компетентной.
Комиссия закончила работу в срок. Никифоров при¬
гласил Фабрицкого, чтобы ознакомить его с выводами.
Они были обширные, страниц на пятьдесят. Фабрицкий
просматривал их бегло и быстро, привычным взглядом
отметая нейтральное заполнение и общие места. Его свет¬
ло-коричневые глаза, словно танцуя, прыгали со строчки
на строчку, лицо оставалось непроницаемым.
—	Может быть, вы хотите что-нибудь возразить? —
спросил совершенно ручной носорог.
—	Да нет, отчего же. Возражать тут особенно не на
что. Все справедливо.
—	Мы старались в своей работе быть объективными,—
ласково сказал Никифоров.— Дружба и взаимная выруч¬
ка. Вы меня поняли?
—	Я вас понял,— сохраняя непроницаемость, ответил
Фабрицкий.
230

...Назавтра всему личному составу отдела было предло¬
жено собраться в так называемом «семинарском» зале,
где проводились средние по масштабу мероприятия. Зал
был невелик: несколько рядов столов и скамеек, на воз¬
вышении кафедра. Нешатов пришел раньше других и сел
на самую последнюю скамью. Он уже привык к атмосфе¬
ре отчуждения, окружавшей его незримой стеклянной
стеной. От нечего делать он разглядывал свой стол, весь
изрисованный и исцарапанный. Еще со времен Пушкина
любимой темой рисунков, набрасываемых так себе, от не¬
чего делать, были женские ножки. Тогда — в легких, бес-
каблучных туфельках, изящно скрещенные, высунутые
из-под оборки платья. Теперь — чаще всего одна нога,
смело открытая выше колена, с мускулистой икрой, на
высоком каблуке. Таких одиночных ног на столе Неша-
това было несколько. Разглядывая их, он представлял себе
тягучую скуку собрания, скрип голоса докладчика, автора
рисунка, давно ничего не слушающего и тупо обводящего
контур ноги...
Сотрудники отдела прибывали, балагурили, смеялись,
жужжали, как пчелиный рой, но их поток обходил Неша-
това. Люди садились на других скамьях, а три места ря¬
дом с ним оставались пустыми. Что же, он по доброй воле
пошел в подозреваемые. А все-таки неуютно...
Вдруг на одно из пустых мест кто-то сел. Это была
Магда. Случайно или нет она села рядом с ним? Скосив
глаза, он увидел ее впалую, смуглую щеку, зеленоватый
глаз, прямо и твердо глядящий перед собой, и убедил¬
ся — не случайно. Сердце его забилось счастливо и недоу¬
менно.
Рука Магды лежала на скамейке, на пустом месте, раз¬
делявшем их. Он накрыл ее ладонью. Рука вздрогнула,
но не ушла. Он сидел, счастливый, а под его ладонью ле¬
жала живая птица. Сколько времени продолжалось это
счастье? Минуты две. Магда повела в его сторону глазом
и чуть-чуть покачала головой. Он освободил птицу. Все
равно он был счастлив.
Вошли Фабрицкий с Никифоровым в сопровождении
членов комиссии. Начался доклад Никифорова. Он надел
очки, заправил за уши жидкие пряди светлых волос, от¬
чего стал похож на бабушку. Добрая, в сущности, бабуш¬
ка, думал Нешатов. И все кругом добрые. И выводы ко¬
миссии — тоже.
На самом деле выводы были длинные и нудные, Сна-
231

чала общие слова. Потом краткое перечисление достиже¬
ний отдела. Наконец, недостатки. Их было много. Одних
упущений в документации комиссия обнаружила штук
двенадцать. Например: «Отчеты печатаются не на бланках
установленного образца, с рамкой вокруг текста, а на обыч¬
ной бумаге» (Ган поднял руку и попросил внести в акт,
что бланков установленного образца институту не отпусти¬
ли; было внесено). Критиковались нестандартные разме¬
ры полей и отступов, не соответствующие ГОСТу, и другие
нарушения, вроде нестандартного написания латинских и
греческих букв.
По содержанию отчетов замечаний не было, кроме од¬
ного: «Необходимо больше внимания уделять существу во¬
проса». Полынин с'места произнес довольно громко: «Док¬
лад комиссии евнухов, выбирающих наложницу султану».
Засмеялись все, кроме Никифорова. Один из членов комис¬
сии, юмористический бородач, предложил «исключить из
выводов эту неопределенную рекомендацию», что и было
сделано ко всеобщему удовольствию.
Далее комиссия обрушилась на названия работ. Ей уда¬
лось обнаружить, что названия тридцати процентов тем
менялись по ходу их выполнения, что отмечалось как серь¬
езное нарушение планового принципа работы. Названия
лабораторий не вполне соответствовали их тематике. Одна
из тем, «Преобразователь алгебраических выражений», бы¬
ла внесена в план волевым актом заведующего.
Указывалось, что сотрудники отдела «стихийно посе¬
щают библиотеки, не оформляя это должным образом» (на
каждый пункт обвинения Фабрицкий согласно кивал).
В числе недостатков указывалось и то, что в отделе нет
четкого разграничения разного рода собраний: научного
семинара, философского семинара, профсоюзного и общего
собраний. Например, председатель комиссии, посетив засе¬
дание философского семинара и выслушав содержатель¬
ный доклад товарища Шевчука, считает все же, что его
было бы уместнее вынести на научный семинар, так как в
нем было много формул и докладчик не привел ни одной
цитаты из первоисточников (Шевчук самодовольно обвел
аудиторию черным масленым взором, словно его невесть
как похвалили). Должности лаборантов, механиков, техни¬
ков хронически недоукомплектованы. План защит канди¬
датских диссертаций недовыполнен... и так далее.
Все слушали внимательно, ожидая, когда же наконец
грянет гром — зайдет речь об анонимках. Но нет, ничего
232

такого не последовало. Комиссия ограничилась неопреде¬
ленным указанием: «В отделе еще не все сделано по линии
воспитательной работы». Выводы закончились на каком-то
беззубом отрицательном пунктике, чуть ли не о внешнем
оформлении стендов наглядной агитации. И это все?
Оказалось, все. Никифоров сложил листки и сел. На ка¬
федру вышел Фабрицкий.
—	Товарищи, мы только что прослушали глубокий и
содержательный доклад профессора Никифорова. Мы бла¬
годарны комиссии и лично Михаилу Семеновичу за объек¬
тивную и доброжелательную критику. Отдельные недостат¬
ки, справедливо указанные в выводах комиссии, мы по¬
стараемся изжить. У нас еще много недостатков. Далеко не
все они были указаны в докладе. Мы знаем о них и наде¬
емся с ними справиться. Позвольте, товарищи, от вашего
лица поблагодарить комиссию и ее председателя за плодо¬
творную работу.
Фабрицкий хлопнул в ладоши. Аплодисменты, хоть и
недружно, были подхвачены.
Стали расходиться. Фабрицкий вышел вместе с Га¬
ном.
—	Гора родила мышь,— резюмировал Ган.
—	Но я был у горы акушером. Знали бы вы, Борис Ми¬
хайлович, чего мне это стоило! Все эти дни, пока комиссия
проверяла отдел, я непрерывно работал с ее председателем
лично и через других. Мне удалось нащупать его самое
слабое место: он болезненно не любит формул. Он что-
нибудь скажет, а я сразу — на язык математики. Пишу что
попало: дифференциальные уравнения, операторы, кванто¬
ры... Нечто, не имеющее отношения ни к чему. Грамотный
человек сразу бы раскусил, а он смотрит с уважением и
опаской: ничего не понимает, а признаться не хочет. С по¬
мощью таких нехитрых приемов я его приручил, взнуздал,
вдел ему кольцо в нос и повел за собой. И еще: через на¬
шего общего друга, анонимщика, который, несомненно, уже
ползал к Никифорову, я передал ему информацию, будто
я назначен председателем той комиссии, которая вскоре
будет проверять его самого.
—	Это верно?
—	Разумеется нет.
—	Александр Маркович, это же не совсем корректные
методы...
—	Корректными методами с такими людьми не спра¬
вишься.
233

38.	Кипят страсти
—	Опять общее собрание! — брюзгливо сказал Кори-
нец.— Начальство резвится. На прошлой неделе профсоюз¬
ное, на этой два семинара. Сегодня снова здорово! И как не
надоест!
Максим Петрович Кротов занял председательское ме¬
сто и, мягко улыбаясь, сказал:
—	Уже второй раз мне приходится председательство¬
вать на таком щекотливом собрании. Как вы, наверно, до¬
гадываетесь, речь опять пойдет об анонимках. Александр
Маркович, ваше слово.
Фабрицкий взошел на трибуну, щеголеватый, реши¬
тельный, и начал:
—	Если помните, в прошлый раз мы обсуждали только
содержание анонимок, не касаясь вопросов: кто, почему
и зачем? Я обещал вам, что до этого дело дойдет. Сейчас
до этого дело дошло.
Зал зашумел. Кротов навел порядок несколькими
щелчками карандаша по графину.
—	До этого дело дошло,— повторил Фабрицкий.— Вы
уже знаете, что наше письмо не встретило поддержки. Мне
дали понять, что я волен заниматься этим делом едино¬
лично, как частное лицо. Я и занялся. Подошел к нему,
как и должен научный работник, с позиций исследова¬
теля... Не мешайте говорить.
—	Тише, товарищи! — воззвал Кротов, снова прибегнув
к графину.
—	Было ясно,— продолжал Фабрицкий,— что автор
либо работает в нашем отделе, либо непосредственно с
ним связан. Криминологическая экспертиза, которую мне
удалось организовать, показала, что ряд анонимок был на¬
печатан на машине «Наири», одной из восьми, находящих¬
ся в нашем машинном зале. Это сразу позволило отмести
те кандидатуры, которые не в ладах с вычислительной тех¬
никой.
Кругом засмеялись.
—	Это меня, что ли? — спросила Дятлова.— Я и без
того вне подозрений. Только сумасшедший может систе¬
матически строчить доносы на самого себя.
Смех усилился.
—	Такие случаи бывают,— заметил Коринец.— Заодно
со всеми приплести и себя.
234

—	Давайте серьезнее,— сказала Магда.— Вы мешаете
Александру Марковичу говорить связно и кратко.
Она сидела тихо и строго, уставив прямо вперед свет¬
лые, крыжовенные глаза. Сбоку белки казались совсем го¬
лубыми. «Люблю,— думал Нешатов, глядя на ее тонкий,
бескомпромиссный, отчетливый профиль.— Пусть я для
нее ничего не значу, все равно — люблю».
—	Спасибо,— поклонился Фабрицкий в сторону Маг¬
ды,— постараюсь сообщить максимум информации в ми¬
нимальное время. Сперва мои подозрения, не скрою, шли
по неверному пути. Но затем, работая методом исключения,
я остановился на одной наиболее вероятной кандидатуре.
Это сотрудник нашего отдела, назовем его «икс». Почему
именно он? Потому что за последние годы я слышал от
него ряд суждений, историй и сплетен, поразительно по¬
хожих на те, что были собраны в анонимках. Я стал экс¬
периментировать. Надо сказать, что бдительность «икса»
была притуплена тем, что я не скрывал от него подозре¬
ний, направленных на другое лицо, даже после того, как
убедился в его невиновности...
Шум в зале, скорее одобрительный, усилился; он похо¬
дил на рокот дождя. Несколько пар глаз обратились к Не-
шатову; тот досадливо отвернулся.
—	И не противно вам было лгать? — не вставая с ме¬
ста, спросила Магда.
—	Ничуть. В борьбе с подлецами хороши все средства.
—	Не все. Применяя подлые методы, вы оподляете се¬
бя,— настаивала Магда.
—	Грязь не убирают в белых перчатках,— ответил
Фабрицкий.— Думайте обо мне что хотите, мне важно бы¬
ло добиться своей цели, спасти коллектив. Продолжаю до¬
клад. Итак, я экспериментировал: сообщал «иксу» какую-
то информацию и через некоторое время находил ее же в
анонимках. Опыт был чистым. Анна Кирилловна записы¬
вала материал, который я подбрасывал «иксу», запечаты-
пала в конверт и прятала в свой сейф. Все эти материалы
целы и могут быть показаны желающим.
—	Чур, моя первая очередь,— сияя, сказал Шевчук.—
Эти материалы очень ценны для моей новой работы «Де¬
формация личности в условиях напряженного социума».
Я уже написал по этому поводу...
—	Стихи? — раздался хор голосов.— Не надо!
—	Какие же это стихи? Это верлибр. Ни размера, ни
рифм. Чистая мысль!
235

—	Все равно не надо!
—	Дайте договорить Александру Марковичу,— взмо¬
лился Кротов.— Еще минута, и я сложу полномочия.
—	Итак, я научился управлять анонимщиком,— про¬
должал Фабрицкий.— Он плясал у меня, как паяц на ве¬
ревке. Таких опытов было поставлено несколько. Напри¬
мер, в одной из анонимок в числе «авторов» диссертации
моего сына был назван инженер Зайцев, к этому временя
уволившийся. Я сказал «иксу»: если бы анонимщик был
умен, он бы написал, что, мол, Зайцев сделал свое дело,
написал свой раздел диссертации, и его тут же уволили за
ненадобностью. И что же? В точности эта фраза появилась
в следующей анонимке!
—	Я тогда, грешным делом, подумала, что анонимщик
не только подлец, но и дурак,— сказала Дятлова.
—	Нюша, не прерывай, и без тебя шумно. Другой при¬
мер: я сказал «иксу», разумеется по секрету, что хочу при¬
влечь к работе в отделе на договорных началах свою дочь,
но не знаю, как это оформить. Сказал, что думаю напи¬
сать в министерство и испросить разрешение на работу по
договору одного лица, не называя фамилии. «Икс» отве¬
тил: «Это идея». И что же? В ближайшей анонимке, на¬
правленной именно в министерство, говорилось, что я уже
привлек к работе по договору мою дочь. На самом деле в
министерство я не писал, никаких договорных сумм у нас
не было и нет, а моя дочь ни разу не переступала порога
института. Были еще другие опыты, но я, чтобы вас не
утомлять, ограничусь этими.
—	Я восхищен,— сказал Кротов.— Александр Марко¬
вич, вы настоящий ученый!
Смех, аплодисменты. Фабрицкий, прижав руку к серд¬
цу, раскланялся. Встала Магда:
—	А может быть, «икс» не автор писем, а только по¬
ставщик информации?
—	Вряд ли. Слишком быстро срабатывало реле. Могу
добавить еще факт: «икса» видели по вечерам входящим
в зал, где стоят «Наири». По его личному плану ему в этот
период расчеты на «Наири» не требовались. Сомнений нет,
автор выявлен: это «икс» и только «икс».
—	Если это не он,— доброжелательным баском сказал
Кротов,— он должен публично и убедительно оправдаться.
А если он, «иксу» надо уйти, и притом немедленно, как я
уже предлагал на прошлом собрании.
—	Меня удивляет его невозмутимость,— воскликнула
236

Анна Кирилловна.— Сидит и в ус не дует. Если бы подо¬
зревали меня, я бы взорвалась: подите вы все к черту! Не
буду с вами работать, видеть вас не хочу!
—	А ведь «икс» знает, что его выследили! — подал го¬
лос Бабушкин.— Это у него на лице написано!
И тут поднялся Толбин.
—	У меня сложное положение,— сказал он.— Я знаю,
что Александр Маркович меня подозревает и своими подо¬
зрениями щедро делится. Тут Анна Кирилловна чуть ли не
пальцем на меня показывала. Но это — недоразумение: я
не писал анонимок! Даю торжественное честное слово: я их
не писал! Я действительно хорошо информирован обо всех
делах в отделе и в институте. Разве это плохо?
—	Как же вы объясните факты? — спросил Кротов.
—	Какие факты? Их не было! Александр Маркович
ссылается якобы на «чистоту» своего опыта. Будто бы он
говорил только мне одному, а сразу же попадало в аноним¬
ки. Чистота опыта мнимая. Все знают, какие в институте
тонкие переборки, мог кто угодно слышать. Сам Александр
Маркович при его общительности мог кому угодно расска¬
зать.
—	Никому, кроме вас, не рассказывал! — крикнул
Фабрицкий, на миг потеряв чувство юмора.
—	А эта романтика с сейфом и запечатанным конвер¬
том? Запечатанность не гарантия, что никому не было рас¬
сказано.
—	Значит, я лгу? — вскинулась Дятлова.
—	Значит, мы оба с Анной Кирилловной лжем? — под¬
хватил Фабрицкий.
—	Не лжете, а добросовестно заблуждаетесь. Расска¬
зали и забыли. Такие пробелы в памяти бывают, особен¬
но... в пенсионном возрасте.
Сильный шум, крики негодования...
—	Товарищи, спокойнее! — возгласил Кротов.— Фе¬
ликс Антонович, вы категорически отрицаете свою прича¬
стность к анонимкам?
—	Я их не писал. Что касается информации... тут я не
могу категорически отрицать. Возможно, какая-то инфор¬
мация просочилась и через меня. С меня никто не брал
слова держать ее в тайне.
—	А насчет работы дочери по договору? — крикнул
Малых.— Вам это было сообщено по секрету.
—	Дело было противозаконное. Я знал, что этого де¬
лать нельзя.
237

—	А зачем сказал: «Это идея»? — наседал Малых.
—	Из вежливости. (Смех.) Возможно, об этом кому-то
и рассказывал.
—	Кому?
—	Не помню. Кажется, Коринцу.
—	Ничего подобного не было! — крикнул Коринец.
—	Может быть, кому-то еще. Такое не запоминается:
кому, когда и что сообщил.
—	У профессиональных сплетников —- нет,— заметил
Кротов.
—	Позиция Феликса Антоновича ясна,— сказала Маг¬
да.— Он очень информирован и по простоте душевной де¬
лился информацией с другими.
Толбин кинул на нее взгляд, полный ненависти:
—	Вы все готовы меня затравить. А на каком основа¬
нии? На основании голословных утверждений Фабрицко-
го. Он говорит: «В точности такие слова содержатся в ано¬
нимках». А откуда это известно? Кроме Фабрицкого, ано¬
нимок никто не видел.
—	Я тоже их не видел,— сказал Кротов,— но уверен,
что автор — вы. А вам, Феликс Антонович, во всех случаях
нужны полные доказательства?
—	Чтобы обвинить человека? Да.
Малых вскочил с места:
—	А мы тебя обвиняем без полных доказательств! По
одному выражению твоей гнусной рожи!
—	Товарищи, мы сошли с ума,— сказала Магда.— Это
какой-то суд Линча.
Многие повскакали с мест. Шум стоял невообразимый.
«Тише!» — тщетно взывал Кротов. Графин треснул. Сквозь
шум, перекрикивая его, пытался продолжать Фабрицкий:
—	Какие вам еще доказательства? Дело ясно, как день.
Встала Магда. Шум поутих.
—, Я йе считаю вину Толбина полностью доказанной,
как бы неприглядно он ни выглядел на сегодняшнем об¬
суждении.
Ее поддержала Даная:
—	Я тоже не считаю. Даже если Феликс и имел какое-
то отношение к анонимкам, это еще не причина, чтобы хо¬
ронить его заживо. Ну, ошибся человек, с кем не бывает.
—	С приличными людьми не бывает! — заорал Малых.
—	А много ты знаешь абсолютно приличных людей?
Во всем нашем коллективе разве один Игорь Константи¬
нович.
238

—	Я не приличен,— отозвался Полынин.
—	А я? — жалобно спросил Шевчук.— Меня забыли.
Смех.
—	Ничего смешного,— сказала Даная.— Никто из нас
не безупречен. Взять такой эталон, как Александр Марко¬
вич. Все знают, что он с Феликсом был в самых дружеских
отношениях. Возможно, что сам он не без греха и пользо¬
вался информированностью Феликса...
—	На кой черт мне его информированность? — закри¬
чал Фабрицкий, окончательно потеряв самообладание.— Я
не хотел об этом говорить, но вот дневник, который он вел
в мое отсутствие. Максим Петрович, прочтите отсюда вслух
что-нибудь по вашему выбору.
С меткостью теннисиста он швырнул на стол перед Кро¬
товым черную клеенчатую тетрадь. Максим Петрович раз¬
вернул ее, прокашлялся и начал:
—	«Двенадцатого и тринадцатого июля Ярцева поло¬
вину рабочего дня отсутствовала. Нешатов, который факти¬
чески руководит лабораторией, не применил к ней ника¬
ких мер, очевидно в силу особых отношений между собой
и Ярцевой. Эти отношения следовало бы сделать достояни¬
ем общественности...»
—	Подлец! — закричал Нешатов, вскакивая с места.
—	Спокойно, Юра,— остановила его Даная.— Мы с то¬
бой люди неподотчетные.
—	А вот я уже вижу свое имя,— невозмутимо продол¬
жал Кротов.— Это любопытно. В чем я провинился? Ока¬
зывается, получил командировочные, хотя счет за гости¬
ницу имеет одну подпись, а не две. Ай-ай-ай, как же меня
так угораздило? «Провел беседу с Кротовым о недопусти¬
мости таких явлений, но он отнесся несерьезно»,
—	Было такое? — спросил Фабрицкий.
—	Ей-богу, не помню. (Смех.) Читаю дальше: «Одна¬
ко, по слухам, у Кротова есть рука в министерстве, которая
всегда обеспечит ему поддержку...»
Максим Петрович поднял смуглую, короткопалую руку
и повертел ею в воздухе:
—	Ей-богу, товарищи, никакой руки, кроме этой, у ме¬
ня нет.
—	А левая? — спросил голос.
—	Ну разве что она.
Он поднял другую руку и смешно повертел обеими над
головой.
—	Читаю дальше: «Шевчук самовольно пригласил для
239

ознакомления с Дураконом конкурирующую организацию
и объяснял ей конструкцию объекта в течение двух ча¬
сов...»
—	Какой слух! — восхитился Шевчук.— Через пять пе¬
регородок и одну капитальную!
Опять смех. Кротов читал дальше:
—	«Борис Михайлович Ган...»
—	Предлагаю прекратить чтение,— сказал Полынин.—
Жанр, в котором написан дневник, достаточно ясен.
— Да,— согласился	Кротов.— Спасибо, Александр
Маркович.
Он не без ловкости, правда медвежьей, перебросил тет¬
радь Фабрицкому. Запротестовал Ган:
—	Я все-таки имею право знать, что обо мне напи¬
сано.
—	Извольте,— ответил Фабрицкий.—- Читаю: «Борис
Михайлович Ган находится в дружеских отношениях с
представителем заказчика Чудовым, которому много лет
обеспечивает ремонт машины». Борис Михайлович, вы
удовлетворены?
—	Все правда. С Чудовым я дружен, авторемонт ему
обеспечиваю.
—	Вопросы есть? — спросил Фабрицкий.
—	Есть,—сказала Магда.—Александр Маркович, ведь
это уже не первый раз Толбин замещал вас в ваше отсут¬
ствие? И он каждый раз представлял вам такой дневник?
И вы с ним оставались в дружеских отношениях? Это не
делает вам чести.
—	Вы правы, не делает. Но можете мне верить или
нет — я дневник тогда не читал. Засовывал куда-то и за¬
бывал прочесть.
Магда помолчала и сказала:
—	Я вам верю.
—	И все-таки не верите, что анонимщик он?
—	И все-таки не до конца верю.
—	Я сказал еще не все, что знаю,— в каком-то исступ¬
лении заговорил Фабрицкий.— Пока я был в командиров¬
ке, какой-то негодяй терроризировал мою жену ночными
звонками по телефону. Она подойдет — молчание. И так
несколько раз в ночь. Она обратилась в милицию. Телефон,
по которому звонили, был засечен. Владельцем его оказал¬
ся... некий Толбин. (Шум.) Не Ф. А., а А. П., отец нашего
с вами героя. Его вызвали, предупредили, что в случае по¬
вторения снимут телефон. С тех пор звонки прекратились.
240

Толбин сидел бледный как смерть.
—	Как ты это объясняешь? — спросил Коринец.
—	Не знаю. Я не звонил.
—	Может быть, отец звонил?
—	Не знаю.
—	Вы все еще не убеждены? — наседал па Магду Фаб-
рицкий.
—	В том, что Толбин непорядочный человек, убеждена.
Что он автор анонимок — нет.
—	Опускаю руки.
Встал Владилен Бабушкин:
—	Сейчас все выясним. Вопрос Толбину можно?
—	Пожалуйста.
—	Феликс Антонович, как вы относитесь к Анне Ки¬
рилловне Дятловой?
—	В каком смысле?
—	Считаете ли вы, что она нужный для отдела человек?
—	Нужный ли человек?
—	Именно.
—	Да, считаю, что очень нужный.
— Вот я вас и поймал,— засмеялся Бабушкин.— Те¬
перь я вижу, что писали вы. Не отпирайтесь, как сказано
у Пушкина.
—	Не понимаю,— мялся Толбин.
—	Владик, объясни, в чем дело! — завопил Малых.
—	Объясняю. Я человек здесь новый. Когда я пришел
работать в отдел, мне хотелось как можно скорей разо¬
браться в его структуре, узнать, кто есть кто. Я обратился
к Толбину — он показался мне ориентированным — и спро¬
сил его: какую роль играет в отделе Дятлова? Что вы мне
ответили, Феликс Антонович?
—	Не помню.
—	Так я вам напомню. Вы сказали: «Анна Кириллов¬
на старый человек, с ней не надо считаться. Фабрицкий
взял ее на работу только для того, чтобы она написала дис¬
сертацию его сыну Гоше». Феликс Антонович, вы это по¬
мните?
—	Буквально такими словами? Нет. Мало ли что гово¬
ришь. Дословно повторить не могу.
Тут вскочила с места Анна Кирилловна и закричала:
—	Мне все равно, писали ли вы анонимки своей гряз¬
ной рукой или водили чужой, не менее грязной. Мне все
равно, что вы думаете или говорите обо мне лично. Что бы
241

вы обо мне ни говорили, это не может быть хуже того, что
думаю о себе я сама!
—	Анна Кирилловна,—отозвался Толбин с легкой ус¬
мешкой,— я о вас говорил очень мало плохого. По сравне¬
нию с тем, что я говорил о других...
—	Плевать мне на все к чертовой матери! К вашему
сведению: я, человек прошлого, в институте работать не
буду. Приняла решение выйти на пенсию. Только доделаю
алгебраический преобразователь...
—	Тогда вы еще до-о-лго будете у нас работать,— ска¬
зал Коринец под общий смех.
—	Я нарочно буду плохо программировать,—добави¬
ла Даная.
Смех усилился.
—	Смех смехом, а пора подводить итоги,— сказал Кро¬
тов, обратившись к Толбину.— Дело ясное. Часть присут¬
ствующих уверена, что это вы. Другая часть допу¬
скает, что это вы. Личное мое мнение непоколебимо: я
убежден, что это вы.
Раздался неожиданный мягкий стук. Это Борис Михай¬
лович Ган упал со скамьи на пол. К нему подбежали, под¬
няли, посадили. Он с усилием открыл глаза.
—	Вы живы, Борис Михайлович? — спрашивала Да¬
ная.— А то на таких переживаниях вполне можно отдать
концы!
Магда пощупала Гану пульс и, не оборачиваясь, ска¬
зала:
—	Немедленно «скорую помощь»,
Нешатов побежал звонить.
39.	Два разговора
—	Я еще не поблагодарил тебя за твое заступничество.
—	Я за тебя не заступалась. Я просто ставила под во¬
прос доказательность обвинений.
—	Ей-богу, я не так плох, как думает Фабрицкий.
—	В тысячу раз хуже! Слушая тебя, я поняла, с кем я
имела дело. Я сгорала со стыда. Мне не следовало бы при¬
касаться к тебе даже щипцами.
—	Щипцы — это что-то старомодное. Из английской
усадьбы. В нашем обиходе их нет. Чем я так уж особенно
плох?
—	Тем, что не понимаешь этого. Тем, что в тебе атро¬
фировано чувство чести. Как ты вел себя на обсуждении?
242

Юлил и извивался, как уж. На тебя было отвратительно
смотреть!
—	Я не извивался. Согласись, мое положение было
трудное. Я не писал анонимок, но я почти со всем согла¬
сен, что там написано.
—	Ты не писал анонймок?
—	Честное слово — нет. Ну как мне тебя убедить?
Клянусь всем святым...
—	У тебя нет ничего святого.
—	Клянусь своей любовью к тебе.
—	И этой любви нет. Нечем тебе клясться.
—	Ну, пускай в твоем понимании я подлец. Принад¬
лежу к размытому множеству подлецов. Но есть же во мне
что-то человеческое? Так вот, всем этим человеческим кля¬
нусь: я не писал анонимок.
—	И не имел к ним никакого отношения? Молчишь?
—	Возможно, какая-то информация через меня и про¬
сочилась. Но я не писал.
—	Кто бы ни писал их физически, вдохновлял их ты.
И, значит, отвечаешь за них полностью. И не смей себя
оправдывать! Это все равно, как палач, убивший человека
выстрелом в затылок, говорил бы: убил не я, а пуля.
—	Слишком пышное сравнение. Хочешь, я тебе скажу,
кто писал?
—	Не хочу. Не марай себя еще и предательством по
отношению к сообщнику. Такое осуждается даже в уго¬
ловной среде.
—	Подумай, Магда, неужели я для тебя уже ничего
не значу?
—	Меньше, чем ничего. Любая отрицательная величи¬
на меньше нуля.
—	Настоящий палач — это ты. Я только пуля. Все
из-за тебя произошло. Когда ты меня оттолкнула...
—	Отказываюсь тебя слушать.
—	Так будь же ты проклята! Ты не женщина. Ты бес¬
человечное, свирепое существо. Даже не существо — не¬
одушевленный предмет. Ты сказала, что моей любви к тебе
пет. Это правда. Я тебя ненавижу.
—	Ну и погодка! Замерз, промок...
—	Снимай плащ. Тут у меня мужские тапочки.
—	Мне малы.
—	Наступай на задники. Не бойся, все равно их но-
243

сить некому. Сюда проходи. Ты что, у меня ни разу не
был?
—	Ни разу.
—	Странно. Мне казалось, что был. Садись в кресло.
Возьми Чертушку, он теплый. Правда, уютный кот? По
существу, он не кот, а кошка, но я его рассматриваю как
почетного кота. Погладь его. Слышишь, как поет? Пре¬
красный характер. Целый день горланит песни.
—	Смешная ты все-таки. Утешаешь котом.
—	Будем разговаривать тихо. У меня соседи любопыт¬
ные.
—	Зачем ты меня позвала?
—	Поговорить по душам. Объясни мне в конце концов
эту историю с анонимками. Я тебе не враг.
—	Спасибо. Объяснять тут нечего. Я сказал правду^
не писал я этих анонимок, и все.
—	Но ведь все улики указывают на тебя.
—	И все-таки я не писал.
—	Кто же писал?
—	Не знаю.
—	Вот и врешь. По глазам вижу, что врешь. У меня
пюх, как у охотничьей собаки.
—	Ну, ладно, скажу. Только дай слово, что никому не
выдашь.
—	Даю слово. Как перед истинным Христом, говорила
моя мама. Она была религиозная. Религиозность я у нее
не унаследовала, а честность — да. Я не высоконравст¬
венная, но честная. Кто же писал?
—	Лорка.
—	Да ну?? Но ведь она уволилась.
—	Перешла в отдел Петрова.
—	Лорка... Вот это сюрприз. Но нет, я тебе не верю.
Не могла она писать. Слишком глупа. К тому же письма
печатались на «Наири», а Лору учить программировать —
все равно что собаку.
—	Чтобы печатать, не надо уметь программировать.
—	И все-таки не верю. Зачем она это делала? Какой
смысл?
—	Долгая история. Она была влюблена в Фабрицкого.
Призналась ему в любви в идиллической обстановке, на
овощной базе. Он сказал, что в своем отделе романов не
заводит. Тогда она перешла к Петрову. И что же? Ей все
равно ничего не обломилось. Сказал, что шутил, что стар
для нее. Что любит свою жену и все такое прочее. Естест-
244

пенно, Лорка распсиховалась. В мечтах она уже видела
себя юной женой пожилого профессора. Романтический
образ. К тому же на горизонте маячил Голубой Пегас. Вот
и все.
—	Нет, не все. Откуда она получала материал для ано¬
нимок?
—	Ну... частично через меня. Кое-что сочиняла сама.
—	Значит, Фабрицкий был прав?
—	Дурак он, твой Фабрицкий. Болтает про свои «чи¬
стые опыты». Нечего сказать, «чистые»! Построил, гово¬
рит, цепь доказательств! Курам на смех! Авантюрист он,
а не ученый! «Обратимся в юридические органы!» Обра¬
щайтесь, голубчики! Все равно ничего не докажете!
—	За что ты так ненавидишь Фабрицкого?
—	За то, что он самовлюбленный индюк. За то, что он
кичится своей осведомленностью, а сам дальше своего носа
не видит. За то, что он поставил меня в дурацкое положе¬
ние с этой, черт бы ее взял, диссертацией. Сынка небось
вывел в кандидаты, нанял ему научную няньку. Я в свое
время намекал Дятловой, что не прочь бы поработать под
ее руководством. Пропустила мимо ушей. Еще бы: сынок
начальника или какой-то Феликс Толбин...
—	Феликс Толбин, я думала, что ты просто непорядоч¬
ный человек, а теперь вижу, что ты еще и дурак.
—	Чего же ты с таким дураком возишься?
—	Жалко мне тебя. Люблю неудачников. Вот этого
Чертушку я таким ничтожным взяла, в чем душа держит¬
ся. А теперь до какого красавца раскормила! Правда, кра¬
савец? Не хвост, а опахало.
—	Я не люблю кошек.
—	А собак?
—	Еще меньше.
—	А Магду? Помнится, ты ее любил.
—	Терпеть не могу. Не человек, а правила внутренне¬
го распорядка.
—	Есть в ней это. Похожа на пионервожатую.
—	Послушай, Даная. Что бы ты сделала на моем ме¬
сте?
—	Призналась бы, и дело с концом.
—	В чем? Я же не писал анонимок. Я даже ни одной
не сочинил. Разве в нескольких местах поправил стиль.
Даная, если ты проболтаешься, я тебя убью.
—	Убивай, я не боюсь. Хорошо умереть молодой, не
испытав периода увядания. Он у меня не за горами.
245

—	Значит, проболтаешься?
—	Исключено. Но мне все-таки не все ясно. Какие у
тебя были цели?
—	А никаких. Все произошло как-то нечаянно, по ходу
дела. Сначала казалось забавной игрой, Кто-то пишет, а
весь институт взбудоражен, кипит. Потом уже появился
спортивный интерес: поймают или нет? Не поймали. Тут
было какое-то торжество, сознание своей силы. Впрочем,
в последнее время мне уже надоело. Лорка настаивала...
Вот я и вымучивал подробности.
—	А зачем ты ходил в машинный зал?
—	У Лорки печать забарахлила.
—	Начинаю верить. Послушай... У тебя с ней что-то
было? Потому что если была любовь, это тебя как-то
оправдывает.
—	Совсем откровенно? Что-то было. Но не любовь.
Одна досада. Ты только сравни: я и Фабрицкий! Скажи
объективно, кто лучше: я или он?
—	Конечно, он.
—	И ты туда же! Все вы, бабы, под обаянием Фабриц-
кого. Он же старик!
—	Представляю себе, во что ты превратишься в его
возрасте! В гриб «чертов табак». А Фабрицкий, как доро¬
гое вино, с годами становится лучше. Не бросай кота. Ну
за что ты его обижаешь? Чертушка, пойди ко мне, дядя
злой.
—	Я сейчас уйду.
—	Погоди, еще вопрос. Что это за звонки?
—	Тоже Лоркина выдумка. Месть жене Фабрицкого,
которую она обвиняет в своей неудаче. Смешно, они же
в разных весовых категориях: Лорке двадцать четыре, а
той за пятьдесят!
—	И все-таки ты звонил.
—	Раза два или три. По ее просьбе. Остальные звон¬
ки, честное слово, не мои. Признаю, что глупо.
—	«Честное слово»! Твое честное слово...
—	Устал врать. Это ведь тоже трудно.
—	Что же ты теперь будешь делать (знак вопроса).
—	Сам запутался. Даная, скажи ты, что мне делать?
—	Очень просто. Уволиться. Работу ты найдешь. Не
эмэнэсом, так программистом. Программисты везде нуж¬
ны.
—	Потеряю в зарплате.
—	Черт с ней, с зарплатой.
246

—	Фабрицкий влепит мне такую характеристику, что
никуда не возьмут.
—	Не влепит. Он сам спит и видит, как бы от тебя
избавиться. Ну, хочешь, я вместе с тобой уволюсь? Я го¬
това.
—	На тебя подумают, что ты тоже участвовала.
—	Пускай думают. Я-то ведь знаю, что нет.
—	Какой смысл тебе со мной возиться? Не пони¬
маю!
—	А что делать? Не топить же тебя в ведре, как сле¬
пого котенка. Проще всего выкинуть человека вон: уходи,
и больше знать тебя не хотим. Это как выселяют тунеяд¬
цев из больших городов: как будто от одной перемены
географических координат человек уже переродится. А для
меня тут-то самое интересное и начинается: что дальше?
Ты, конечно, вел себя как негодяй, но не стопроцентный.
В тебе осталось что-то человеческое. Ты же не выдал
Лорку?
—	Не выдал. Сам не знаю почему.
—	А я знаю. Это в тебе мелькает искра честного чело¬
века. Ее еще можно раздуть.
—	Не раздувай. Не выйдет. И не надо тебе уходить.
Я не хочу твоей жертвы.
—	Это не жертва. Мне самой институт надоел до чер¬
тиков. Работу время от времени надо менять. Уходить
туда, где тебя никто не знает, где все впервые. Во мне
живет дух первопроходца. Или листа Мёбиуса. Тем более
Нешатов меня не любит.
—	А ты все еще любишь этого полупсиха?
—	Наверно, уже нет. Я ему не нужна.
—	Мне ты нужна, Даная. Мне ты смертельно, позарез
нужна.
—	Тише, пожалуйста. У соседей все слышно...
40.	Последнее письмо
—	Так пойдемте,— предложил Фабрицкий. Он, Дят¬
лова и Кротов двинулись по направлению к кабинету ди¬
ректора.
—	Честное слово, Александр Маркович,—добродушно
сказал Кротов,— эта акция бесцельна. Недаром Игорь
Константинович отказался в ней участвовать. А вы как
думаете, Анна Кирилловна?
247

—	Мне нужно высказать свое мнение,— задыхаясь от
быстрой ходьбы, сказала Дятлова,— иначе я просто лоп¬
ну. А это опасно для окружающих.
—	Как вы еще молоды душой!
—	Горбатого могила исправит.
Фабрицкий целеустремленно шел впереди. Время от
времени он останавливался и, притоптывая ногой, поджи¬
дал, пока его нагонит Дятлова. Ноздри его раздувались,
как всегда в момент решимости.
Розовоухая Ниночка впустила их к директору, привыч¬
но ожидая комплимента Фабрицкого, но не дождалась.
Тому было не до комплиментов: он шел на таран.
Панфилов принял их любезно, усадил, сам предложил
Анне Кирилловне портсигар. Она отказалась.
—	Рад видеть у себя цвет научной мысли. Я вас слу¬
шаю.
Заговорил Фабрицкий:
—	Иван Владимирович, мы, ведущие работники от¬
дела...
—	Не все ведущие,— возразила Дятлова.— Я просто
работник.
—	Скромность украшает женщину,— блеснул сталь¬
ными зубами Панфилов.— Одним словом, я вас слу¬
шаю.
—	Я буду говорить от имени всей группы,—начал
Фабрицкий.— На днях у нас в отделе состоялось собрание.
Речь шла об анонимках...
—	Опять анонимки! Напрасно вы, Александр Марко¬
вич, раздуваете это дело, придаете ему широкую глас¬
ность. Такие вещи надо обсуждать в узком кругу.
—	Но анонимщик распространяет свою клевету имен¬
но в широком кругу.
—	Не берите с него примера. Так что вы хотите мпе
сообщить?
—	На собрании обнаружились факты, определенно вы¬
явившие автора анонимок.
—	Кто же это, если не секрет?
—	Толбин.
—	Бросьте, Александр Маркович. Я знаю Толбина
как на редкость порядочного, усердного молодого челове¬
ка, к тому же преданного вам лично. Это — недоразуме¬
ние.
—	Иван Владимирович,— Фабрицкий открыл «дип-
248

ломат»,— здесь у меня протокол собрания, из которого как
дважды два следует, что Толбин и анонимщик — одно
лицо. Очень прошу вас с ним ознакомиться.
Директор отмахнулся от протокола, как от назойливой
мухи:
—	Не надо, не надо! У меня дела поважнее. Во втором
крыле крыша обваливается, того и гляди чепе. А ваши от-
дельские склоки...
—	«Наши отдельские склоки», как вы их называете,
и есть самое главное чепе,— перебила Дятлова.
—	Мы не настаиваем, чтобы вы подробно изучали про¬
токол,— примирительно сказал Кротов.— Мы хотим, что¬
бы вы удалили из института Толбина, который полностью
дискредитировал себя в глазах сослуживцев.
—	Мы не можем работать с человеком, которому не до¬
веряем,— добавила Дятлова.
—	Почему? — со святой наивностью удивился дирек¬
тор.— Полное доверие необязательно. Работаю же я с
людьми, которым не доверяю. И неплохо работаю.
—	Человек, который на глазах у всех проявил себя как
бесстыжий лжец! Человек, ни одному слову которого
нельзя верить! Работать с ним — это все равно что сидеть
в ящике с гремучей змеей! — воскликнула Анна Кирил¬
ловна.
—	Вы, как всегда, эмоциональны,—осклабился Пан¬
филов.— Все это преувеличения.
—	Он, кажется, и вас поливал грязью,— сказал Кро¬
тов.— Вы к нему относитесь очень уж по-христиан¬
ски.
—	Христианство тут ни при чем. Он или не он —это
еще неизвестно. Да и неважно. Вы требуете невозможно¬
го — уволить человека без достаточных оснований. Если
бы он, скажем, пьянствовал или допускал аморальное по¬
ведение...
—	А его поведение вы считаете моральным? — вскипе¬
ла Дятлова.
—	Это другой аспект морали. Ну, допустим, я пошел
вам навстречу, уволил его. Какой поднимется крик! Он бу¬
дет жаловаться в местком, в партийные органы, в комис¬
сию народного контроля, во все возможные инстанции.
И будет прав. Вы ведь не можете упрекнуть его в профес¬
сиональной непригодности?
—	Смотря в какой,— ответил Фабрицкий.— Быть
249

сволочью — это ведь тоже профессиональная непригод¬
ность.
—	Как вы это докажете? «Сволочь» — понятие неопре¬
деленное.
—	Хорошо, не будем пользоваться этим термином,—
согласился Кротов.— Но неискренность и лживость дока¬
зуемы, и мы их доказали.
—	Нет.
—	Откуда вы знаете? — спросил Фабрицкий.— Вы же
не читали протокола?
—	Не читал и не буду. Не считаю важным. Даже если
бы было доказано, что Толбин анонимщик, так что с того?
Он всегда оправдается. Хотел, мол, пользы общему
делу. Попробуй сбей его с этой позиции! Дело безнадеж¬
ное.
—	А телефонные звонки? — спросил Фабрицкий, вы¬
двигая свой главный козырь.— Это-то точно доказано.
—	Ну и что? Простая ошибка. Хотел набрать один но¬
мер, набрал другой...
—	Так вы решительно отказываетесь уволить Тол-
бина?
—	Решительно.
—	Несмотря на то что секретарь парткома на нашей
стороне?
—	Несмотря. Его позицию можно оспорить.
—	Что же вы рекомендуете нам делать?
—	Что всегда делают с недоброкачественным челове¬
ческим материалом? Воспитывайте! Вас много, он один.
—	Я вас понял, Иван Владимирович,— сказал Фаб¬
рицкий, вставая.— Разрешите идти?
—	Опять ваша казенная манера.
—	Не казенная, а военная. На военной службе при¬
вык.
Панфилов встал, провожая гостей:
—	Анна Кирилловна, вы что-то неважно выглядите.
В отпуске были? Хорошо отдохнули?
—	Была, но не отдохнула.
—	В нашем с вами возрасте надо щадить себя.
—	Не привыкла. И, видно, уж не привыкну.
—	Напрасно! До свидания, Максим Петрович! До сви¬
дания, Александр Маркович! Желаю успеха.
Выйдя из кабинета, Фабрицкий в упор спросил Ни¬
ночку:
250

—	Толбин был уже здесь сегодня?
—	Был,— зарделась она.
—	Так я и думал.
В коридоре Кротов сказал:
—	Я вам говорил, что ничего не выйдет.
—	И все-таки наш визит нелишний. Прояснил ситуа¬
цию. Начальство его не уволит. Уволим сами, внутренни¬
ми силами.
—	Сомневаюсь.
— Попробуем,— сказала Дятлова.— Я тебя предупре¬
ждаю: или он, или я. Так и доложи начальству.
—	Какое может быть сомнение? Начальство выберет
его.
—	Я тоже за компанию готов присоединиться. Или мы,
или он,— сказал Кротов.
—	Не надо,—ответил Фабрицкий.—У начальства уже
вожжа попала под хвост. Кстати, Максим Петрович, я
был неосторожен, когда дал вам читать вслух этот
дневник. Надо было учесть уязвимость Бориса Михайло¬
вича.
—	Но ведь, кажется, о нем ничего особенного не было
сказано.
—	Это я, читая, скорректировал. Выбросил сущий пу¬
стяк: что он спекулирует запчастями. К счастью, до Бо¬
риса Михайловича это не дошло. И без того он был взвол¬
нован.
—	А как его здоровье?
—	Не плохо. Инфаркта не обнаружено. Конечно, при¬
дется полежать. Надеюсь, что все обойдется. Товарищи,
учтите, что через десять минут начинается научный семи¬
нар с моим докладом. Тебе, Нюша, дается пять минут на
перекур и пять, чтобы добраться. Между прочим, я для
вас приготовил небольшой сюрприз.
В повестке дня семинара стоял доклад Фабрицкого
«Об устойчивости нестрогих иерархических структур».
Аудитория (все тот же семинарский зал) постепенно за¬
полнялась. Сзади в полном одиночестве сидел Толбин и
что-то писал. Вокруг Нешатова, напротив, завивались
людские вихорьки. Многие к нему обращались подчеркну¬
то внимательно; он отвечал неохотно, неприветливо, бес¬
цельно расхаживая по залу, ища себе место. Наконец, вы-
251

брал его в последнем ряду, не совсем близко, но и не да¬
леко от Толбина. Неопределенное сомнение скребло ему
душу. А что, если на минуту допустить, что Толбин не ви¬
новат, что произошла только рокировка? Исподтишка он
разглядывал красивый апостольский профиль, влажный
голубой глаз под отчетливой дугой брови и дивился:
какой смысл человеку быть подлецом при такой наруж¬
ности?
Вошли Фабрицкий, Дятлова и Кротов. Фабрицкий взо¬
шел на кафедру и заявил:
—	Товарищи! Перед тем как приступить к моему на¬
учному докладу, я позволю себе на несколько минут от¬
влечь ваше внимание и прочитать вам полученное мной
сегодня письмо.
—	Опять анонимка? — скучливо сказал Полынин.
—	Нет, на этот раз письмо подписано «Щербак».
—* А кто этот Щербак? — спросили из зала.
—	Понятия не имею. Письмо прислано по адресу ин¬
ститута, на мое имя, но все письма, приходящие в инсти¬
тут, в экспедиции вскрываются. На это, видимо, и был
расчет. Позвольте прочесть вам это письмо.
—	Просим, просим! — раздались голоса.
—	Читаю. «Уважаемый Александр Маркович, привет¬
ствую вас! Не хотелось мне вам писать, но вынуждена.
Просто мне очень жаль сотрудников отдела, которых вы
уже несколько месяцев травите вашими подозрениями и
поисками среди них анонимщика. Он осмелился сказать
о вас правду, но не подписался...»
Нешатов взглянул па Толбина. Совершенно очевидно,
тот был удивлен: покраснел, приподнялся, опираясь рука¬
ми на стол, приоткрыл рот, снова сел...
—	«Сделано это умышленно,— читал Фабрицкий,—
чтобы посмотреть, как же вы, гордый, независимый, са¬
молюбивый и властный человек, поведете себя в ситуации,
в которой по вашей вине часто оказывались другие.
Я имею в виду тех, на которых под вашу диктовку писали
анонимки ваши приближенные...»
—	Это я, что ли? — спросила Дятлова.
—	Нюша, у тебя мания величия. Читаю дальше:
«Но в тех анонимках была ложь, а про вас написали прав¬
ду. Правда всегда колет глаза! И вы начали оскорблять и
унижать ваших сотрудников, подозревая их в писании
анонимок, Такой несправедливости нельзя прощать. До-
252

вольно жертв! Прекратите свои гонения и охоту за ведь¬
мами. Ваши сотрудники ни в чем не виноваты. Извинитесь
перед ними публично. Это я писала, а не они».
В зале крупно зашумели. Фабрицкий навел порядок и
продолжал читать:
—	«У меня с вами особые счеты. Благодаря вам я ли¬
шилась своего семейного счастья и была вынуждена вы¬
ехать из Ленинграда. Надеюсь, что вы прислушаетесь к
моему совету. А если нет — применю прием «око за око».
Даю вам срок до пятого октября. После этого я перешлю
в соответствующие органы материалы:
1.	О вашей многолетней бурной деятельности по аги¬
тации за выезд в ФРГ и другие капиталистические стра¬
ны, где у вас в банках лежат огромные суммы.
2.	О тесной связи ваших приближенных и так назы¬
ваемых учеников с объектом по Загородному проспекту,
№ 40, и проводимых там финансовых операциях, от кото¬
рых вы имеете немалый доход.
3.	Для чего вам понадобилось умышленно повреждать
свою ногу и какова обратная сторона вашей игры в теннис
и автолюбительство.
4.	О всех ваших многочисленных внебрачных связях и
т. д. и т. п.
Берегитесь! Ваша судьба в ваших руках.
Известная вам Щербак Л. Г.»
Пока шло чтение, волны смеха заливали зал. Кончи¬
лось оно уже под громовой хохот, так называемый гоме¬
рический, каким смеялись боги.
Когда смех чуточку утих, раздались голоса.
—	Бесподобный документ! Дайте списать! — радовал¬
ся Кротов.
—	А что это за объект по адресу Загородный, со¬
рок? — спросил Малых.
—	Комиссионный магазин,— ответил Фабрицкий.
—	Почему именно в ФРГ? — допытывался Коринец.
—	Вы же слышали: у меня там огромные суммы в
банках.
—	Как оформлено письмо? Есть ли обратный адрес? —
спросила Магда.
—	Напечатано на машинке через два интервала. Об¬
ратный адрес: Щербаков переулок, сто восемьдесят четы¬
ре, квартира двенадцать. Как вы понимаете, на Щерба-
ковом переулке дома с таким номером нет.
253

—	А среди ваших... скажем, близких знакомых,— лас¬
ково спросил Шевчук,— действительно нет женщины с та¬
кой фамилией? Может быть, вы просто забыли?
—	Я забывчив, но не до такой степени,— ответил Фаб-
рицкий.
Снова залп хохота.
—	Вот это — правильное отношение к происходяще¬
му,— одобрил Полынин.— «Человечество, смеясь, расста¬
ется со своим прошлым». Смех —великий очиститель. Где
он прошел, не остается гнили.
—	Будем надеяться,— сказал Фабрицкий,— что и наша
гниль осталась в прошлом. Мы с вами прошли ряд тяже¬
лых порогов, но не опрокинулись и остались на плаву.
Даже если и будут еще письма, это все равно последнее.
Важно верить в себя и не терять чувства юмора. Лично
я был на грани того, чтобы его потерять. Перейдем к мое¬
му докладу. Кстати, его название «Об устойчивости не¬
строгих иерархических структур» как нельзя более подхо¬
дит к ситуации. Ваш смех, за который я вас благодарю,
лучше всего показывает, что наша с вами структура устой¬
чива. Итак,—он вышел к доске,—рассмотрим иерархиче¬
скую структуру, обозначим ее S. Будем называть структу¬
ру «нестрогой», если она удовлетворяет следующим акси¬
омам...
Фабрицкий застучал по доске мелом. Люди записы¬
вали.
41.	В больнице
То собрание, с которого Гана увезли на «скорой помо¬
щи», вспоминалось ему как в тумане. Пока оно шло, Бо¬
рис Михайлович слушал все менее внимательно, поглощен¬
ный своими ощущениями. Какая-то внутренняя волна под¬
нимала его все круче и круче. Потом он почувствовал
острую боль где-то под вздохом. Боль была настолько силь¬
на, что он потерял сознание. Очнулся он в машине «ско¬
рой помощи». У него уже не болело, но он хорошо чув¬
ствовал, где у него не болит. Рядом сидела молоденькая
сестра с тонким профилем и время от времени щупала
его пульс. Городские огни убегали вдаль. Носилки, на ко¬
торых он лежал, приятно покачивало. Должно быть, ему
сделали укол. Его клонило ко сну, все вместе было бла¬
женством.
Сквозь блаженство он чувствовал, как его вынесли из
254

машины, внесли в коридор, переложили на каталку. Бла¬
женство длилось. Под потолком горела цепочка ламп,
('вет каждой лампы был почему-то не круглым, а спира¬
левидным. «Двойная спираль»,— вспомнил он термин
откуда-то из генетики. Что-то это значило, но он забыл
что.
Молодая миловидная женщина в розовом халате и ро¬
зовой шапочке, вероятно врач, о чем-то его спросила. Он
не ответил. Его заливала полная отрешенность. Пол¬
часа назад в институте его что-то волновало, сейчас пере¬
стало волновать. Там, где-то вдалеке, копошились ма¬
ленькие человечки со своими маленькими интересами.
Он видел их отсюда, из своей высокой отрешенности,
и себя вместе с ними, такого же маленького, копошаще¬
гося.
Потом с ним что-то делали, должно быть, снимали кар¬
диограмму, потому что он поморщился от ощущения мок¬
рого на груди. «Инфаркт под вопросом»,— сказал молодой
врач, черноглазый, очень высокий, еще увеличенный ост¬
роконечным колпаком. К своему диагнозу Ган остался
вполне равнодушен. Потолочные лампы сияли и двои¬
лись.
Его вкатили в палату, переложили на койку. Блажен¬
ство продолжалось. В головах стоял высокий кислородный
баллон, похожий на огнетушитель. Тумбочка была застла¬
на салфеткой, крахмальные углы дыбились, один загнулся
кверху. Борис Михайлович хотел поправить этот угол, но
не мог шевельнуть рукой. Это показалось ему смешным,
он попробовал рассмеяться, но тоже не мог. Он смеялся
внутри себя, без звука и без движения. Входила сестра,
что-то ему давала глотать. Полная заторможенность даже
в глотании. Странным образом это тоже было частью бла¬
женства.
Он заснул и видел хорошие сны. Какие-то бабочки ле¬
тали над некошеным лугом, садились на лиловые цветы.
Их лиловизна была отражением неба, тоже лилового от
сгустившихся туч.
Утром он проснулся бодрым и по ощущению здоровым.
От вчерашнего оставалось только небольшое блаженство и
частичная отрешенность. Он поднял руку (теперь она его
слушалась) и внимательно ее разглядел. Рука была тон¬
кая, бледная, с синими венами. Он не заметил, когда его
рука стала старческой, но сейчас на ней явно читался
возраст. Другая рука была не лучше.
255

Принесли завтрак. Он не без удовольствия съел не¬
сколько ложек каши, выпил стакан чаю. Сахар выдали ему
на весь день, положив его в ящик тумбочки.
День смотрел в окно — хмурый, но прелестный. Ган
попытался припомнить вчерашнее. Что-то такое происхо¬
дило в институте. Нет, ему это было неинтересно. Даже
кислородный баллон был интереснее. Он разглядывал его
с любопытством.
Палата была на двоих. У противоположной стены ле¬
жал белый старик и дышал со свистом (наверно, астма¬
тик) . Он был лыс, но небрит. Ган не без удовольствия про¬
вел рукой по своим волосам. Седой, но не лысый. Какая-
то неисчерпанная жизнь переходила в его руку от прико¬
сновения к волосам.
...Врачебный обход. Пришла палатный врач, Валентина
Семеновна, та самая миловидная, в розовом халате и розо¬
вой шапочке, которая вчера в коридоре что-то у него спро¬
сила. Сегодня он мог говорить и отвечал охотно.
Она разговаривала с ним на «мы»: «Ну, как мы себя
чувствуем? Давление у нас нормальное, разве чуточку по¬
вышено, но ведь нам не двадцать лет?» Борис Михайло¬
вич уверил ее, что чувствует себя хорошо, нормально, и
это было правдой. Единственно ненормальным в его со¬
стоянии было чувство, будто голова куда-то улетает, но
он на это жаловаться не стал. Спросил, можно ли ему
вставать, она отвечала: «Ни в коем случае, разве через
недельку». Ну до чего же милая! Очки у нее были в розо¬
вой оправе, и вся она была такая розовая...
Старик напротив долго скрипел, жалуясь на обслужи¬
вание и на то, что ему недодали полпорции масла: «Я же
знаю, что такое двадцать граммов. Там от силы было
десять!» Она говорила с ним внимательно, терпели¬
во; очевидно, внимательности и терпению их учат на
студенческой скамье. «Хорошо бы, если бы и наших ин¬
женеров так учили обходительности»,— подумал Ган.
Опять вспомнил вчерашнее собрание и опять ушел от него
мыслью.
Потекли однообразные палатные дни. Он просыпался
рано, раньше всех в отделении, и, лежа на своей кой¬
ке, смотрел в небо. Оно было серьезно-серое, холодное,
иногда брызгающее дождем. Постепенно оно окрашива¬
лось с одного боку персиковым румянцем. Приходило утро.
Иногда оно приносило с собой солнце, тогда он ра¬
довался.
256

Утро начиналось со звуков. Бряканье ручки ведра.
Шлепанье тряпки, которой протирали пол. Скрипение кап¬
ризного соседа. Все эти звуки были отрадны, и них была
жиэпь.
Приходила дежурная сестра с букетом градусников в
банке. Температура у него всегда была нормальная, но он
ее с интересом мерил. У соседа она иногда повышалась,
это тоже было любопытно. Обед был целой гаммой разно¬
образнейших ощущений. Никогда он дома с таким интере¬
сом не съедал обед.
Каждый день в посетительский час, с четырех до ше¬
сти, приходила Катерина Вадимовна. Он ждал ее с радо¬
стью, но без нетерпения. Она садилась рядом и глядела
на него серыми глазами, целиком сделанными из любви.
На вопрос о самочувствии он всегда отвечал: хорошо. Она
приносила фрукты. Он их принимал из вежливости, но не
съедал, а отдавал нянечке.
Из трех сменяющихся нянечек у него была любимая —
Анна Ивановна. Сильно пожилая, веселая, с утра собирав¬
шая по всему отделению бутылки, к середине дня успе¬
вавшая их реализовать. Выпив в свое удовольствие, она
неизменно «улетала в космос». Там, очевидно, сила тяже¬
сти была нормальная, потому что Анна Ивановна ходила
вся изукрашенная синяками. Лоб она туго перевязывала
сложенной косынкой, за что скрипучий сосед прозвал ее
пиратом. К своим обязанностям она относилась равнодуш¬
но-отрицательно, только как к источнику рублей. За каж¬
дую услугу плата была стандартная: рубль. Как-то Борис
Михайлович сунул ей рубль и попросил поправить сбив¬
шееся одеяло. Анна Ивановна взяла рубль, одеяло припод¬
няла, уронила и сказала: «И так хорошо». Борис Михай¬
лович с юмором об этом рассказал Катеньке, но та востор¬
га его не разделила.
Странное дело, ему совсем не хотелось читать. Катень-
ка приносила книги, он к ним не притрагивался. Ему и
так было не скучно. Одно дерево за окном чего стоило, со
всей птичьей мелюзгой, его населяющей, с лимонно-жел¬
тыми, подсохшими, на ветру шевелящимися листьями.
А вечером, когда в палате зажигали свет, Ган лежал и,
щурясь, смотрел на припотолочные лампы, удивляясь
разнообразию и разноцветности своих собственных
ресниц: ведь это от них шли радужные лучи во все сто¬
роны.
Все время звонят с работы, говорила Катенька, инте-
9 И» Грекова
257

ресуются его состоянием, просят позволения навестить.
«Хочешь кого-нибудь видеть?» — спрашивала она. Нет,
он никого не хотел видеть. Один раз только сказал: «По¬
жалуй, Нешатова, пусть придет».
На другой день Нешатов пришел с неожиданным и не
подходящим к его облику букетом осенних цветов, кото¬
рый Анна Ивановна, благоволившая к Гану, сразу же
поставила в бутылку из-под кефира. Нешатов поразил
Бориса Михайловича новым выражением лица, тенью за¬
гара на впалых щеках. Разговор, как положено, начался с
вопроса о самочувствии («Хорошо, хорошо, спасибо!»),
потом краем задел служебные дела, но Ган проявил к ним
полное равнодушие, даже дисплеем не поинтересовался,
не говоря уже об анонимщике. Нешатов произнес имя
Магды; Ган тихо улыбнулся, отстранив и эту тему. «За¬
чем он меня позвал?» — думал Нешатов. Тут Ган спро¬
сил:
—	Ну, а как с бессмертием души?
—	Душа бессмертна,— твердо ответил Нешатов.
—	Я рад. Я очень о ней заботился и, кажется, не зря.
—	Не зря, Борис Михайлович. Сколько буду жить и
дышать, столько же буду вам благодарен.
—	Я вас почему-то полюбил, хотя вы и не давали к
тому оснований.
—	Наверно, потому, что мы любим тех, кому нужны.
Это мне сказала одна умная женщина. Не та, про кото¬
рую вы думаете, другая.
—	Я понимаю,— сказал Ган.— А теперь я устал и хочу
спать. Спасибо, что навестили. Я рад, что я вам больше не
нужен.
Возражать было бессмысленно. Ган закрыл глаза. Не¬
шатов на цыпочках вышел из палаты и тихо прикрыл за
собой дверь.
Этой же ночью Ган проснулся от ощущения торжест¬
венности. Что-то с ним происходило. Нет, ему не было
больно, просто сердце присутствовало и билось в каждой
клеточке его тела. Сердце и тело были в одном месте, он
сам — в другом. Он хотел нажать кнопку сигнала, но рука
не могла дотянуться. Да и не надо было дотягиваться. Он
увидел перед собой ярко освещенную солнцем, уходящую
вдаль аллею. По этой аллее шла к нему Катенька, и тени
по ней скользили снизу вверх.
258

42.	Прощание
Борис Михайлович умер через две недели после собра¬
ния, с которого его увезли на «скорой». Он уже уверенно
шел на поправку, и смерть его всех поразила — и сос¬
луживцев и врачей. Вскрытие показало обширный ин¬
фаркт.
Хоронили его в яркий осенний день, светящийся той
лучезарной желтизной, которая как будто силится вну¬
шить: временное вечно. Хоронили на старом загородном
кладбище, где крестов и памятников почти не видно ва
буйным переплеском ветвей.
В гробу Борис Михайлович был бледен и чернобров,
очень похож на себя живого, и казалось, что он шутит, что
вот-вот раздастся его приятный носовой голос...
Весь отдел был на похоронах, и многие из других от¬
делов. Сам Панфилов приехал на своей черной «Волге»,
долго и сочувственно жал руку вдове и сказал несколько
слов над свежевырытой песчаной могилой.
Катерина Вадимовна, вся в черном, была на вид со¬
вершенно спокойна. Не плакала ни во время траурного
митинга, ни когда зарыли гроб и над холмиком выросла
пирамида венков. Люди начали расходиться; каждый под¬
ходил к ней, жал ей руку и произносил несколько сочув¬
ственных слов. Она, как маленький черный автомат, гово¬
рила всем одно и то же:
— Спасибо. Благодарю вас, что пришли. Нет, спасибо,
мне ничего не нужно. Спасибо...
По обе стороны от нее с обнаженными головами стояли
двое ее сыновей, очень похожие друг на друга и на Бори¬
са Михайловича. Они тоже благодарили предлагавших по¬
мощь и сдержанно ее отвергали. «Какие интеллигентные
похороны»,-—думал Нешатов. Магда стояла далеко от
него, прямо глядя перед собой чужими зелеными глазами.
Тишину нарушал тонкий бабий плач Карту зова, который,
совершенно трезвый, трясся, держась за ограду какой-то
могилы.
Расходились, расходились... В отделе знали, что после
похорон состоится очередной научный семинар. Фабриц-
кий специально предупредил, чтобы все были. Дятлову он
усадил в Голубой Пегас, остальным предложил добирать¬
ся, кто как может. Анна Кирилловна, распухшая от слез,
растрепанная, ненакрашенная, отказалась пристегиваться
9*
259

ремнем («Мне в нем душно»). «Перекинь через плечо»,—
скомандовал Фабрицкий.
—	Вот так, Нюша,— сказал он, трогаясь с места,— так-
то и теряем друзей. Ровесников.
—	Только, пожалуйста, сам ничего такого не выкиды¬
вай. Мне уступи первую очередь.
—	Так и быть, уступаю. Но учти, мне без тебя будет
очень плохо.
—	Учла. А на пенсию я все равно уйду. Решение при¬
нято. Вот только доделаю преобразователь...
—	Слышал и больше слышать не хочу. Тебе уйти на
пенсию значило бы капитулировать перед гадом.
—	Но ведь он остается в отделе. Не могу больше ви¬
деть его сусальную морду. Вербный херувим в отставке.
—	Потерпи, мы с ним управимся. Кстати, ты не за¬
метила: подходил он к Катерине Вадимовне или нет?
—	По-моему, нет. Может быть, как у Некрасова: «Бог
над разбойником сжалился, совесть его пробудил»?
—	Нет у него и не будет совести. Абсолютно растлен¬
ный тип. Он мог бы танцевать на могиле Гана.
—	Не думаю. На моей и то вряд ли.
Научный семинар начался в назначенное время. Фаб¬
рицкий, бледнее обычного, поднялся на кафедру. Без своей
улыбки он казался некомплектным...
—	Товарищи, мы потеряли нашего большого друга, чу¬
десного человека, нашу душу и совесть — Бориса Михай¬
ловича Гана. В том, что он погиб, есть доля нашей с вами
вины. Зная, что он болен, мы его не берегли. Давайте боль¬
ше и лучше беречь друг друга. Пусть каждый из нас по¬
думает, в чем он виноват перед покойным. Почтим его
память вставанием.
Все встали, постояли, снова сели по сигналу Фабриц-
кого. Он продолжал:
—	Имею вам сообщить некоторую информацию. Фе¬
ликс Антонович Толбин только что подал мне заявление
об уходе. Я его удерживать не стал. Гораздо хуже то, что
аналогичное заявление подала мне и Даная Ивановна Яр¬
цева. Я пытался ее отговорить, но она непреклонна. Ее
уход ставит в тяжелое положение лабораторию Анны Ки¬
рилловны. Надеюсь, что первая лаборатория, которую,
естественно, возглавит Магдалина Васильевна, окажет
своим товарищам посильную помощь.
260

Работы по цветному дисплею идут успешно. Рад отме¬
тить, что в них хорошо проявил себя наш новый сотрудник
Владилен Григорьевич Бабушкин. Отличную работу Юрия
Ивановича Нешатова мы уже отмечали.
Товарищи, мы пережили ряд серьезных потрясений, в
которых некоторые из нас, в первую очередь я сам, вели
себя не лучшим образом. Пусть это послужит нам уроком
на будущее.
Сегодняшнее заседание научного семинара я предлагаю
посвятить памяти Бориса Михайловича Гана. Вспомним
наряду с ним и всех тех, кто, сам оставаясь в тени, делает
нашу научную жизнь возможной. Тех, на кого мы свали¬
ваем самую черную, самую неблагодарную работу. На этой
работе человек не приобретает ни славы, ни почета, ни
степеней, ни званий. Он только звонит по телефону, отве¬
чает на звонки, согласовывает, раздобывает, убеждает, от¬
читывается. За последнее время, оставшись без помощи
Бориса Михайловича, я понял, какую тяжесть он снял с
моих плеч и возложил на свои. Один из уроков, которые
мы должны извлечь из происшедшего: научная работа не
делится на «основную» и «вспомогательную», на «чистую»
и «грязную». Умение ориентироваться в деловой сфе¬
ре — это качество, без которого сегодняшний научный
работник неполноценен. Прошли времена чудаков-пагане-
лей. Отныне моими заместителями вы будете все по оче¬
реди...
Зал зашумел.
— Может быть, я и не прав,— продолжал Фабриц-
кий — Но за последние дни я изучил дела Бориса Михай¬
ловича и пришел к выводу, что мы погубили замечатель¬
ного инженера, талантливого ученого, не дав ему развер¬
нуться. Мы утопили его в административной работе толь¬
ко за то, что он с ней справлялся лучше других. Мой
сегодняшний доклад будет посвящен его биографии и его
трудам.
Борис Михайлович Ган родился в Петрограде 4 ноября
1916 года в семье учителя математики...
После доклада Даная подошла к Дятловой:
—	Анна Кирилловна, простите меня! Я знаю, я посту¬
пила по-свински...
—	Вы меня просто убили! Как же можно было, не
261

предупредив, не посоветовавшись? А как я без вас буду
кончать преобразователь?
—	Анна Кирилловна, честное, благородное слово, я не
могла поступить иначе, понимаете, не могла! Может быть,
даже наверняка, мне будет плохо. Но такая уж я и есть.
Лист Мёбиуса.
—	Не понимаю. Цри чем тут лист Мёбиуса?
—	Художественная аналогия. Но вы меня не слушайте.
Это я так.
—■ И вообще последнее время вы от меня отошли,
—	Так я же все время сидела на этом дисплее..,
—	Да, я понимаю. Дело в Нешатове.
—	Вовсе нет! Нешатов был мое заблуждение,
—	Кто-то еще появился?
—	Не буду говорить. Не зпаю. Анна Кирилловна, а по¬
мните нашу с вами американку?
—	Не помню. Что такое американка?
—	Не помните, так и не надо.
43.	Обязанности
Нешатов, бреясь, порезался. Он залепил порез полос¬
кой пластыря и помедлил, разглядывая себя в зеркало.
Ну и лицо! Сильно немолодое, несвежее, с морщинами у
глаз, со скобочками от носа ко рту. И действительно, как
говорила Даная, одна бровь выше другой... Целую веч¬
ность он себя не разглядывал.
Бегло постучавшись, вошла Ольга Филипповна.
—	Давай белье-то. Стирка у меня замочена.
Нешатов поискал и нашел несколько рубашек, поло¬
тенец, маек (трусы и носки он стирал сам). Пыльная за¬
пущенность комнаты его поразила. Комната была как он
сам. И то и другое надо менять.
—	Куда собрался-то, Юрь Иваныч?
—	А почему вы думаете, что собрался?
—	Галстук повязал. Днями-то расхристанный ходишь.
Нешатов подумал и снял галстук.
—	Не торопись, торопыга,—сказала Ольга Филиппов¬
на.— Слова молвить нельзя, уже фордыбачишься. И чего
я в тебе нашла? А ведь прирос к сердцу, будто кровь род¬
ная. Сын приедет, загодя душа болит: как я без тебя бу¬
ду? Вот дура-то старая. Был бы мужик мужиком, а то
гвоздя не вобьешь. Толку от тебя, как от собачки малень¬
кой.
262

—	А что, сын собирается приехать? — с легким беспо¬
койством спросил Нешатов.
—	Обещался к январю. Все жалела тебе сказать, а те¬
перь к слову пришлось.
—	Совсем или временно?
—	А кто его знает? С женою.
«Новое осложнение,— подумал Нешатов,— искать ком-
пату. Комнату найду, Ольги Филипповны не найду».
—	Если не полажу я со снохой,— сказала она,— ты
меня не бросай. Где ты, там и я. Новую жизнь начнешь, и
меня где-нибудь сбоку. Деньги-то у меня есть, скопила.
Еще и тебя поддержу.
—	Спасибо, Ольга Филипповна.
Зазвонил телефон. Нешатов к нему ринулся.
—	Ишь ты, на рысях. Недаром галстук вывязывал,—
заметила полувслух Ольга Филипповна.
—	Юра, это ты? — спросил отдаленный, странный го¬
лос. Даная, что ли? — Это я, Марианна.
—	Что тебе нужно? Говори скорее, я тороплюсь.
—	Юра, Павел попал в тюрьму. Приезжай скорее, а
то я с собой покончу.
—	Что за безумие? — крикнул Нешатов, но поздно:
короткие гудки, трубка повешена.
Набрал номер — никто не подходит.
—	Что случилось-то? — спросила Ольга Филиппов¬
на.-— Серый стал, как портянка.
—	Звонила Марианна. Сын Павел попал в тюрьму.
—	Ах ты, господи-батюшки! Напасть какая! Поезжай
к ней, к мученице. Мало она от тебя натерпелась, еще от
сына. Кривое горе.
—	Я поеду. Только позвоню.
Он набрал номер. Тоненький, нездешний голос произ¬
нес: «Хеллоу?» — с английским акцентом.
—	Это кто? — спросил Нешатов.
—	Соня.
—	Мама дома?
—	А кто ее спрашивает?
—	Сослуживец, Юрий Иванович Нешатов.
—	Сейчас запишу. Юрий... Иванович... «Не» или «Ни»?
—■ «Не». Не-ша-тов. Мама давно ушла?
—	Девять минут. Нет, уже девять с половиной. Веле¬
ла мне принимать телефонограммы.
—	Слушай, Соня. Прими такую: «Юрий Иванович про-
263

сил передать, что задерживается по не зависящим от него
причинам».
Послышалось напряженное дыхание. Соня писала ста¬
рательно. Нешатов изнемогал.
—	Перед «не зависящим» запятую надо?
—- Не надо. Прости, Соня. Кончаю разговор, вешаю
трубку.
—	С ребенком, что ли, задумал взять? — спросила Оль¬
га Филипповна.— Ой, берегись!
—	Никого я не задумал взять. До свидания, Ольга Фи¬
липповна, я тороплюсь.
—	Беги, беги. Это же страх подумать! Авось горе тебя
в разум введет.
Подходя к своему бывшему дому, с сердцем где-то в
горле, Нешатов ожидал увидеть толпу любопытных, тело
Марианны на асфальте, машину «скорой помощи»... Но
во дворе все было спокойно. Капал редкий дождик, пры¬
гали воробьи, играли дети.
Поднявшись наверх, он позвонил. Никто не шел. Нако¬
нец, голос — хриплый, тусклый:
—	Кто здесь?
—	Это я, Юрий.
Дверь отворилась. Марианна стояла за ней — бледная,
старая, с чернильным пятном на щеке.
—	А я уже думала, что ты не приедешь.
—	Как же я мог не приехать?
—	Я в свое время могла, и ты мог.
—- Почему у тебя щека в чернилах?
—	Писала записку.
—	Предсмертную, что ли?
—	Ага.
—	ДУР».
—	Теперь ее можно ликвидировать.
Она разорвала на четыре части тетрадный листок и бро¬
сила в корзину.
—	Ну, кому ты этим хотела помочь? Ему? Мне?
—	Просто больше не могла жить.
—	Идиотизм. Ну, давай, опоминайся, расскажи мне все
по порядку. Только сначала вымой лицо.
Она послушно пошла в ванную. Комната была чем-то
не похожа на прежнюю. Да, не было книг. Из-под тах¬
ты глядели кеды огромной величины, какие-то кедовые
264

гиганты, синие с красной подошвой. «Неужели Паши¬
ны?»— подумал он с неприятным испугом. Прошлый
раз, когда мальчик был у него, он не поглядел на его
ноги...
Вошла Марианна, уже в порядке: вымылась, причеса¬
лась, даже как-то смыла поразившую его старость. Она
стада рассказывать почти спокойно, подергивая и оправ¬
ляя платок на плечах:
—	Паша уже давно связан с какой-то темной компа*
нией. Парни, знаешь, такие долговязые, распахнутые до
пупа, рубаха узлом завязана. Девчонки раскрашенные,
курят, ругаются. Мат у них считается особым шиком, вы¬
пендриваются друг перед другом. Пыталась войти с ними
в контакт — куда там! Нам, педагогам, это труднее всего,
У них на нас аллергия. В лучшем случае выслушают улы¬
баясь, а то поворачиваются спинами, свистят, уходят. Ты
себе не представляешь — это страшно! Какая-то непод¬
контрольная сила. Прут — и все.
—	Учатся, работают?
—	Кто как. Кто числится в школе рабочей молодежи,
кто в ПТУ, а кто и нигде. Вышла у них потасовка, из-за
дисков каких-то, что ли. Пашу помяли, два ребра сломаны,
отлеживался дома, тут-то я от него все и узнала. То есть
не все, многое он утаил, как я теперь понимаю. Метался,
мучился, чего-то боялся, брал с меня слово, что не выдам.
В школу давно уже ходить перестал. Меня вызывали:
«Где ваш сын?» — «Не знаю. Говорил, что в школе». Стыд¬
но до смерти, сама педагог, а что я могла с ним сделать?
Придет голодный, немой, слова от него не дождешься. Ест
и свистит. «Паша, не свисти!» — «Хочу и буду». Попал на
учет в детскую комнату милиции. Этакие верзилы — «де¬
ти»! Им самим смешно. Формально дети, ведает ими тол¬
стая бабеха в погонах, а надо бы мужика крепкого, чтобы
боялись. Меня туда вызывали: «Где отец?» — «Нет
отца».— «Тогда сами примите меры к своему сыну, ему
одна дорога — в колонию». Я не верила, думала, обойдет¬
ся...
Марианна начала крупно дрожать.
—	Успокойся, пожалуйста,— сказал Нешатов.
—	Можно я возьму тебя за руку?
—	Бери.
Влажноватые, костистые пальцы вцепились ему в руку.
Выло неприятно, но он терпел. Горе схватило его за руку,
265

нельзя было стряхивать горе... Да еще такое, в котором
сам виноват...
—	Слова до него не доходят. Я не знала, как подсту¬
питься.
—	Я понимаю,— сказал Нешатов.— Он ко мне прихо¬
дил один раз за деньгами.
—	Ты ему дал?
—	Очень немного. Двадцать рублей. И те он в конце
концов не взял.
—	Бедный мальчик! Ты понимаешь, я не верю, не ве¬
рю, что он виноват.
—	А что там произошло?
—	Ограбление квартиры. Вещей унесено что-то на
тридцать тысяч. Магнитофон, проигрыватели, книги...
Кое-что нашли у нас. Паша не отпирался... Его увели. Ви¬
дел бы ты, как он уходил! «Не отчаивайся, мама». Взрос¬
лые слова, а глаза как у ребенка,— те самые, желтые... Не
верю, не верю! Он на себя возьмет вину из благородства.
Это все у него наносное: грубость, цинизм. А в глубине
души он благороден. Я перед ним виновата...
—	Я больше тебя виноват. Тот раз он приходил, хотел
поговорить по душам, а я его не задержал, мне было не¬
когда. А потом я про него просто забыл. Разные проис¬
шествия на работе... Да, забыл о своем сыне. Никогда себе
не прощу...
—	Чаю хочешь? — спросила Марианна.
—	Пожалуй, давай.
Она ушла на кухню. Нешатов сидел, подперев руками
голову, в которой гудели мысли. Тот самый телефон, сдво¬
енный, из-за которого все произошло... Кому-то надо по¬
звонить, с кем-то посоветоваться. Гана нет, советоваться
не с кем. Тут он вспомнил, что есть Фабрицкий, набрал
номер.
—	Слушаю,— сказал светлый, бодрый голос.
—	Александр Маркович, извините, это говорит Неша¬
тов.
—	Что-нибудь случилось?
Нешатов вкратце изложил положение дел.
—	Понял,—сказал Фабрицкий.—Завтра на работу
можете не приходить. Займемся выяснением, если на¬
до — хлопотами. Главное, не теряйте бодрости — вы не
один.
—	Спасибо, Александр Маркович. Огромное спасибо.
266

Марианпа внесла чай.
—	Фабрицкий обещал помочь,— сказал Нешатов.—
Это волшебник.
—	Паша не виноват.
—	Фабрицкий поможет выяснить. Если кто поможет,
то он.
Пили чай в молчании. Чашки звякали о блюдца. «Надо
позвонить Магде,— думал Нешатов,— а как это сделать
при Марианне?»
—	Послушай,— сказал он.— У тебя есть валокор¬
дин?
—	Нет, а что?
—	Прихватило сердце. Ничего страшного*
Она испугалась:
—	Дать капель Вотчала? Валерьянки?
—	Не то. Нужен валокордин.
—	Я сейчас. К соседям сбегаю, ладно?
Прогрохотал лифт. Нешатов набрал номер.
—	Магда, дорогая! Слава богу, ты уже дома.
—	Да, я так беспокоилась, когда вы не пришли. Ду¬
мала, что-то случилось. Немного успокоилась, когда Соня
передала мне телефонограмму.
—	Действительно, случилось. Мой сын Павел попал в
тюрьму.
—	Боже мой! Как же это? За что?
—	Еще неясно. Какая-то шайка. Я сейчас у своей быв¬
шей жены Марианны. Она в ужасном состоянии. Убежде¬
на, что Павел не виноват, его запутали. Она мать. Но мне
почему-то тоже кажется, что не виноват. Оставил на столе
мои две десятки...
—	Какие десятки?
—	Долго рассказывать. Марианна с минуты на мину¬
ту должна вернуться. Я звоню без нее, чтобы не причи¬
нять лишней боли. Понимаешь?
—	Понимаю.
—	Я теперь должен быть здесь. Может быть, долго к
тебе не приду. Может быть, совсем. Понимаешь?
—	Я все понимаю.
—	Это ничего, что я перешел на «ты»?
—	Я и не заметила. Ничего.
—	Спасибо тебе.
—	Только это ничего не значит. Сейчас не обо мне
речь. Когда такое горе, надо посторониться.
267

—	Магда, какая ты светлая. Справедливая.
—	Жестокая.
—	Будь со мной жестокой. Не прощай меня. Я ви¬
новат, я кругом виноват. Весь этот год... Кладу трубку.
Идут.
Вошла Марианна.
—	Валокордина нет. Есть корвалол. Годится?
—	Давай. Мне уже лучше.
—	Накапать? Сколько капель?
—	Двадцать пять.
Дождь пошел сильпее.
am

ВДОВИЙ ПАРОХОД
Ш J
Jim! щт ой муж был убит на фронте в самом на-
L	чале войны. Мы оставались в Москве.
I Ж J Л	«Мы» — это я, моя мать-старушка почти
j Я Я''	без ног и моя дочь Наташа четырнадцати
I Ш Ш	лет. Какое-то оцепенение помешало мне
действовать. Эвакуироваться вовремя мы не успели, а по¬
том, в суматохе, было уже поздно. Впрочем, мне предло¬
жили одно место в машине, отъезжавшей па восток со
двора незнакомого учреждения; все спешили, по воздуху
летали документы из какого-то развеянного архива. Одно
место? Разумеется, я отказалась. Потом заколебалась:
«Отправить Наташу?» — и сразу же: «Нет, не отдам». Ма¬
шина уехала. Обо всем этом я рассказала дома, сомнева¬
ясь в правильности своего решения. «Все верно,— сказала
мама,—погибать, так вместе». Она вообще бодрилась,
была суха, подобранна, много вязала, шевеля спицами
где-то у самого уха и летящими губами считая петли. На¬
таша, та вообще ничего не понимала, пела по утрам, за¬
вязывая банты перед зеркалом; меня ужасало, как легко
она пережила смерть отца. Теперь я понимаю, что для нее
вообще жизнь была нереальной, а тогда мне подчас хоте¬
лось ее ударить.
Одним словом, мы остались на месте, так было легче —
ничего не предпринимать. Жили как бы по-старому в на¬
шем старом доме, в старой квартире с высокими закруг¬
ленными окнами, выходившими во двор, где мирно висело
разноцветное белье и какая-то нежная провинциальность
оплетала плющом балконы. Работы у меня не было. Я про¬
давала на барахолке кое-какие вещи и тут же покупала

или вымепивала кое-какую еду. Осень шествовала вперед,
уже но утрам руки покусывало морозом, плющ побагровел
и усох. Жизнь формировалась, в городе восстанавливался
порядок, пошатнувшийся было в дни поспешной эвакуа¬
ции. Выдавали карточки, заботились о затемнении, маль¬
чишки искали шпионов, сигналивших врагу с чердаков
вспышками света. Я сама однажды видела такую вспыш¬
ку, мигавшую ярко и загадочно. В магазинах иногда по¬
являлись ненормированные продукты, странные, напри¬
мер крабы и шампанское. За ними выстраивались очереди,
люди посмеивались: за чем стоим? Одну такую очередь я
выстояла, после этого мы всю ночь ели крабов и пили
шампанское, а Наташа тренькала на гитаре. В этом ноч¬
ном празднестве было что-то глубоко нечестивое. Время
от времени налетали немецкие самолеты, их я не боялась,
я вообще ничего не боялась, была как-то уверена, что
худшее в нашей семье уже произошло и ничего больше
произойти не может. К тому же налеты случались сравни¬
тельно редко и их последствия на огромном лице города
были почти незаметны. Развалины убирались, и на их ме¬
сте быстро разбивался сквер. В городе властвовали аэро¬
статы заграждения — гигантские колбасы, днем ведомые
под уздцы девушками в военной форме, а вечером подни¬
мавшиеся сторожами в чуткое небо. В их пузатом спокой¬
ствии было что-то надежное: спите, люди. Голос из репро¬
дуктора, привычно скандировавший знакомые слова:
«Граждане, воздушная тревога», уже не пугал, мы под
него не спеша одевались. Бомбоубежище было не в нашем
доме, а в соседнем, через двор, мне все казалось, что мы
занимаем в нем чье-то чужое место. А мама беспомощна,
и таскать ее туда было мученьем. Да что долго объяснять!
Так или иначе, в убежище мы ходить перестали.
Однажды поздно вечером после отбоя вновь объявили
тревогу. Наташа подняла голову с подушки и сказала с
досадой: «Мама, опять тревога? Ух как они мне надое¬
ли!»—а я ответила: «Ничего-ничего, спи, доченька». Это
были последние слова, которые мы друг другу сказали,
потому что как раз в эту ночь наш дом был разрушен
бомбой. Мама и Наташа погибли, а я — нет. Как говорит¬
ся, чудом уцелела. Чудом ли? Скорее это было одно из тех
обратных чудес, чудес зла, автор которых — сам дьявол.
У меня был перелом позвоночника, ноги и обеих рук. Как
ни странно, я была в сознании. Помню тяжесть навалив¬
шегося кирпича, какую-то дверь, косо и страшно встав-
271

шую надо мной, мысль: «Мама? Наташа?» — мысль: «Ко¬
нец». Когда меня вытаскивали, я кричала: «Осторож¬
нее!»— потому что берегла руки.
Потом был промежуток полного беспамятства. Первым
ощущением, которое я осознала, была непомерная тя¬
жесть, именно тяжесть, а не боль. Мне представлялось,
что это все еще был кирпич, который почему-то не разби¬
рали. Только много позже я поняла, что это был не кир¬
пич, а гипс. Он окружал меня со всех сторон, я была в
нем замурована, заключена. Кроме тяжести, я ничего не
чувствовала. Я была слепа. Меня окружала темнота, не
безлично серая, а огненно-черная, что могло означать
одно: я слепа. В черноте иногда вспыхивали искры, звез¬
дообразные взрывы света. Они были подвижны и катились
всегда в одну сторону. В какую-то минуту я раскрыла
губы и сказала: «Мама? Наташа?»—но ничего не услы¬
шала. Я была глуха.
Так, в глухой темноте шло для меня время без време¬
ни, отмечаемое только сверканьем катящихся искр; они
появлялись через регулярные промежутки, измерить кото¬
рые я не могла, знала только, что они регулярны и обра¬
зуют четкий рисунчатый ритм. Искры сами по себе были
очень красивы, они чем-то напоминали живых существ,
может быть морских звезд, но неумолимость, с какой
они катились всегда в одну сторону, была не от живого
мира.
Зрение вернулось ко мне раньше, чем слух. Через не¬
которое неопределенное, но очень долгое время я увидела
свет. Он брезжил, колеблясь и как бы сомневаясь, в водя¬
нисто-серой комнате, похожей на аквариум, потому что в
воздухе-воде над моим лицом висела большая белая рыба.
Я открыла рот, чтобы сказать все то же: «Мама? Ната¬
ша?» — и опять ничего не услышала. Белая рыба встре¬
пенулась, махнула хвостом и на большой скорости про¬
мчалась мимо. Вместо нее появилась другая, но оказа¬
лось, что это не рыба, а белая косынка медицинской се¬
стры. Под косынкой на бледно-желтоватом, слегка отечном
лице светились внимательным удивлением большие глаза.
«Значит, я в больнице и не слепа»,— подумала я и по¬
смотрела вдоль себя в сторону ног. На койке лежало нечто
белое, очень большое, что по занимаемому месту должно
было быть мной, но не было, а ощущалось, как посторон¬
няя тупая тяжесть. Мне вливали в рот что-то теплое, не
имевшее вкуса.
272

Сознание возвращалось ко мне постепенно, но не рав¬
номерно, а толчками. Несколько позже света стал возни¬
кать звук, тоже искрами, взрывами, вначале болезненны¬
ми. Однажды я открыла глаза и увидела, что возле меня
сидит моя подруга и плачет. Плач был громкий и напо¬
минал икание. «Мама? Наташа?» — спросила я и услыша¬
ла собственный голос, резкий, как крик. Моя подруга ни¬
чего не ответила, но по ее лицу я поняла, что они погибли.
Я была вся в гипсе, с ног до головы, и не могла ни биться,
ни двигать руками, ни себя уничтожить. Опять мне что-то
вливали в рот. Вернулись беспамятство, чернота. Кажется,
я заклинала ее стать вечной. Сознание приходило, мигало
и пропадало опять. Душевная боль не была постоянной,
она возникала взрывами и тогда была нестерпима — каза¬
лось, что она разорвет изнутри гипс.
После того я еще год провела в больнице, и врачи бо¬
ролись за мою ненужную мне жизнь. За этот год воля к
смерти, очень сильная вначале, успела во мне погаснуть.
Ее заменила ненависть к гипсу, желание уничтожить уже
не себя, а гипс. Потом стал появляться, вспыхивая и опять
пропадая, интерес к заоконному миру. Он был доступен
вначале лишь боковому зрению, но чувствовалось, что он
велик и прекрасен. Потом, когда мне освободили шейные
позвонки и я уже могла поворачивать голову, заоконный
мир открылся во всю ширину и оказался в самом деле ве¬
лик и прекрасен. Там шевелились ветки, падал дождь, гу¬
ляли голуби. Все это было свежо и ярко, много ярче, чем
в обычной жизни. Я, например, никогда не видела таких
синих голубей. В дальнейшем эта яркость слегка померк¬
ла, но в какой-то мере сохранилась и до сих пор. Иногда
меня поражает, скажем, яркость дождя.
Итак, я уже могла поворачивать голову. Теперь я уже
хотела поправиться, если это возможно. Оказалось, что
это возможно. В один прекрасный, насквозь солнечный
день сплошной гипс заменили на облегченный, ликующе¬
легкий, почти невесомый. В этот день я браталась с муха¬
ми, невесомо летавшими по солнечной палате. Прошло
еще время, и вот я уже могла сидеть на койке, владеть ру¬
ками, есть. Еда, скудная в те времена, занимала в жизни
людей большое место, что трудно понять тем, кто не го¬
лодал. Принятие пищи превращалось почти в обряд.
Я удивлялась, что с трепетом жду раздачи обеда, но тре¬
пет был. Шаркали шаги, гремела посуда, появлялась сани¬
тарка в разношенных тапочках, с янтарными голыми пят-
273

ками, начиналась раздача. Я ела. Потом я спала — долго,
запоем, как спят грудные.
Когда меня выписывали, оказалось, что подвижность
рук частично утеряна, а это означало еще один конец —
по профессии я пианистка. Впрочем, этот конец мало зна¬
чил рядом с другими. Пожалуй, я не была по-настоящему
талантлива. От таланта мне досталась только свирепая
совесть, заставлявшая меня без конца упражняться,
днем — на рояле, ночью — впустую, барабаня пальцами по
колену, и яростное недовольство собой, а этого мало. Мне
дали третью группу инвалидности и выпустили в жизнь.
Помню, как я ее встретила, выйдя из ворот больницы, как
стояла, бестолково глотая воздух, убитая солнечным све¬
том, а моя подруга держала меня под локоть.
Первые недели я прожила у нее. Но это не могло про¬
должаться вечно. Я стала хлопотать о жилплощади. «За¬
чем тебе это нужно? — говорила подруга.— Оставайся,
живи у меня». Нет, этого я не могла. Стыдно сказать, она
меня раздражала. Она впала в какой-то экстаз самопожер¬
твования, была говорлива, вздорна, много плакала и слов¬
но требовала того же и от меня. Но я не могла плакать —
то, что во мне было, не сводилось к слезам... А ее деспо¬
тические заботы! От них можно было с ума сойти. Как,
например, она кричала на меня в подлинном гневе за то,
что я вышла на улицу без шарфа. Как будто он что-ни¬
будь значил, шарф. Как будто сама я что-нибудь значила.
Как будто что-нибудь значили мы все, бесполезные перед
лицом того огромного, что происходило в мире... Радио она
не слушала, газет не читала, вся погрузилась в испуган¬
ную суетню. А когда мы обедали, она внимательно делила
еду на неравные доли, всегда стараясь подсунуть мне ту,
что побольше, а я возражала, и начиналось смехотворное
перебрасывание тарелками... Нет, мне надо было иметь
свой угол, свои четыре стены, чтобы жить.
В райсовете довольно скоро мне выделили комнату,
освободившуюся то ли за выездом, то ли за смертью
жильцов. Комната оказалась небольшая, еще уменьшенная
своей стройной продолговатостью, с высоким, смугло за¬
дымленным потолком. Окно выходило на задний двор, где
стояли рядами голубые мусорные баки, а на их фоне шест¬
вовал, осеняя себя хвостом как флагом, ярко-оранжевый
кот. Все это увиделось мне прекрасным, особенно закат¬
ный солнечный свет на огненной шерсти кота. От преж¬
них жильцов в комнате оставалась кровать, брошенная,
274

очевидно, за непригодностью: сетка прохудилась и кое-где
была грубо стянута веревками. Я присела на кровать, сет¬
ка подалась, заскрипела. Железная полоса под коленями
была восхитительно холодна. Да, мне все это понравилось,
хорошо бы и на будущее сохранить эту пустоту, простоту
и яркость. Я не хотела обзаводиться вещами. Говорят, ко¬
рабли, обрастая ракушками, теряют ход. Я не хотела те¬
рять ход, хотя идти мне было некуда* И все же какой-то
легкий ход мерещился мне как благо. Кстати, нелюбовь к
вещам осталась у меня навсегда.
Моя подруга дала мне самое необходимое: стол, стул,
матрас, одеяло, кое-что из посуды, из носильных вещей.
Она хотела бы дать больше, всю меня осыпать подарка¬
ми, но я не брала. Помню нелепый спор из-за приземи¬
стого предмета, который она называла козеткой,— мне так
же мало хотелось впустить его в свою комнату, как пар¬
шивого пса. Подруга настаивала, я решительно сказала:
«Лучше умру»,— и опять она плакала, а я нет. Теперь я
жалею, что не взяла.
Нам предстояла разлука: вскоре моя подруга должна
была уехать к замужней дочери куда-то в Сибирь. Она
страшилась отъезда и, говоря о нем, снова и много плака¬
ла, а я была черства. Мне бы понять ее тревогу, ее уста¬
лость, ее предчувствия... Слезы текли по ее маленьким,
похудевшим щекам. Записывая для меня свой адрес, она
надела очки, и по ее постаревшему лицу я поняла, что
обе мы уже немолоды. На прощанье она сунула мне па¬
чечку денег и сказала: «Отдашь, когда сможешь». Этих
денег я ей так и не вернула, потому что вскоре она умер¬
ла. Я не знаю, где ее могила, растут ли на ней цветы и
какие. Я пыталась выслать свой долг ее дочери, но пере¬
вод вернулся с пометкой: «Адресат выбыл». Этот невозвра-
щенный долг до сих пор меня мучит рядом с другими дол¬
гами и винами, которым нет числа.
Моя подруга уехала, и я осталась совсем одна. Ни род¬
ных (все умерли), ни товарищей по работе (все разъеха¬
лись), ни даже соседей по дому (дом разрушен, и на его
месте разбит сквер). Прежде подпирали заботы: свои за¬
боты о ком-то и чьи-то заботы о тебе. Слово «беззаботный»
обычно сопровождает представление о счастье. А на самом
деле до чего неприютна, неприкаянна жизнь без забот!
Прошло много времени, пока я к ней приспособилась. Пер¬
вое время я даже не могла готовить еду: мне казалось ди¬
ким кормить самое себя.
275

Деньги, которые мне оставила моя подруга, подходили
к концу. Пора было поступать на работу. О прежней про¬
фессии, конечно, и думать было нечего — с этим я при¬
мирилась безропотно, кто знает, может быть, с тайной ра¬
достью, что больше не надо изводиться отсутствием та¬
ланта... Мне было все равно, где работать, но что я могла,
что умела? Для физической работы я не годилась. Для
умственной? Тоже скорей всего нет...
—	Какое у вас образование? — спрашивали меня.
—	Консерватория...— отвечала я, стыдясь.— По классу
рояля.
—	Играть можете?
—	Нет.
—	Что же с вами делать, товарищ? Подумаем. Заходи¬
те еще.
Они думали, а я заходила еще и еще, но работы не
было. Я была как просительница, клянчащая на бедность.
После отказа (а это всегда был отказ, хотя и отложенный)
я дрожащими руками собирала свои вещи: мешочек с хле¬
бом или картошкой, суковатую палку-клюку, сумочку со
справками, заменявшими мне документы. Нередко справки
падали на пол, я их собирала, страдая от собственного
калечества и жалости окружающих, иногда выражавшей¬
ся в том, что они начинали сидя суетиться и двигать рука¬
ми. Потом я заматывалась шалью и уходила не оборачи¬
ваясь, боясь, как бы мне не предложили денег за нищий
взгляд.
Так прошло несколько месяцев. Я начала уже терять
надежду, как вдруг мне предложили работу! Да, настоя¬
щую работу, музыкальным воспитателем в Дом ребенка.
—	А что такое Дом ребенка?
Мне объяснили: это вроде детского дома, только для
самых маленьких, от рождения до трех лет. Говоря попу¬
лярно, вроде яслей.
«Популярно говорил» мой работодатель, инспектор по
художественному воспитанию, огромный детина, рыжий
до ужаса, с рыжими волосами в ноздрях. У него было дел
выше головы, на столе сотни бумажек и разные дыроколы.
Говоря со мной, он ритмично постукивал карандашом.
—	Ну как? Все ясно?
Я колебалась. Предложение испугало меня, всколых¬
нуло всю бездну моей неуверенности в себе. Ничего я не
знаю, не умею. И все же это была работа, а работать было
необходимо, чтобы жить. А жить надо было непременно,
276

неизвестно для чего, но надо! Никогда еще я не была так
жадна на жизнь. Меня радовал, меня страстно интересо¬
вал мир со всеми своими подробностями: лиловым асфаль¬
том улиц, бегучими дымами в небе, зеленой прошлогод¬
ней травой, лезущей из-под грязного снега грубым симво¬
лом бессмертия... А живые существа: кошки, голуби, дети
со своей занятостью и тайной! Не надо это понимать так,
будто я забыла свое горе. Нет, горе было во мне, горе
было свято, но жизнь привлекала меня безмерно...
Карандаш стукнул весьма решительно.
—	Жду ответа. Устраивает это вас, товарищ Флерова?
Стук означал: не задерживай. Даже он, этот рыжий,
был мне интересен.
—	Устраивает, но... боюсь, не справлюсь.
—	Пустяки! «Чижик-пыжик, где ты был?» — пропел
он фистулой.— Ну как? Сыграете «Чижика»?
Я поглядела на руки, пошевелила пальцами. Пальцы
двигались.
—	Пожалуй, сыграю.
—	Тогда заметано. Даем направление в Дом ребенка.
А вы не тушуйтесь. Повеселее, повеселее, мамаша!
Кажется, впервые в жизни меня назвали мамашей, а
было мне тогда неполных сорок лет. Потом называли по-
всякому — и мамашей, и бабушкой, и бабусей. Даже ба-
бой-ягой. Ходила я с палочкой вроде клюки, спина согну¬
та, мальчишки бегали за мной и кричали:
—	Баба-яга, костяная нога!
Ко всему привыкаешь.
2
Дом ребенка, куда мне дали направление, помещался
в окраинном переулке, в одном из тех, где Москва пере¬
стает быть Москвой, где вылезает из-под ее облика глу¬
бокая, глухая провинция. Там стоят, развесив ветви, ста¬
рые, дуплистые деревья, под ними ютятся покосившиеся
пятнистые домики, серо-лиловые, как всякая обветренная,
мытая дождями древесина. На окнах домиков данью вре¬
мени кое-где сохранились крестообразные бумажные на¬
клейки — наивное средство, будто бы сохранявшее стек¬
ла во время налетов,— ими очень увлекались в начале
войны. А сейчас было начало весны — слабое, солнечное
начало; пахло землей, мокрыми ветками, будущим. Я шла
277

переулком, опираясь на свою клюку, и меня радовало, как
гибко и свободно идет от колонки женщина с ведрами, как
плавно похаживает на ее плече коромысло, роняя светлые
полновесные капли. На деревьях целым кагалом картаво
орали какие-то птицы, должно быть грачи. Нищая, ве¬
сенняя прелесть домиков, бумажных крестов, грачиных
гнезд трогала надеждой, обещанием жить. Радиорупор на
углу передавал что-то бодрое о положении на фронтах;
под ним стоял, задрав голову, старик в обтрепанных вален¬
ках, и его борода сквозила на солнце.
Дом ребенка, в конце переулка, за высоким забором,
тоже весь насторожился в ожидании жизни. В саду меж
подтаявших, рябо почерневших сугробов парами ходили
по дорожкам под присмотром воспитательницы очень ма¬
ленькие, очень тихие дети. Они были одинаково скромно
и бедно одеты в казенные ватнички. Дом был каменный,
двухэтажный, в кольце террас, сплошь затканных плю¬
щом, голым, усохшим за зиму, но жадно желающим жить.
Когда я подходила к дому, меня поразил тихий хор ма¬
леньких плачущих голосов, доносившийся из одного кры¬
ла сквозь раскрытые форточки. Женщина в белом халате
с бадейкой в руке вышла из дома. Я спросила: «Что
это?» — разумея тихий хор.
—	Грудные плачут,— ответила она.— Ну, это так го¬
ворится — грудные, а где ихние груди? Матерей нет — кто
погиб, кто бросил. Наши все искусственники, на смесях
растут. Рахит замучил, но ничего, боремся. А вам что надо,
мамаша?
У нее было нежное, полное, желтоглазое лицо, чуть от¬
тененное пушком у выпуклых губ.
—	Мне заведующую,— сказала я,—меня, знаете, сюда
направили на работу.
Женщина засмеялась и махнула бадейкой, указывая,
куда мне идти. Это могло означать: тоже, работничков по¬
сылают... «Нет, не возьмут,—подумала я,—кому я тут
нужна со своим «Чижиком»?»
В сенях стояли батарейкой бутылочки с сероватым мо¬
локом, аккуратно заткнутые ватными тампонами. Дверь
в кабинет заведующей была открыта. Я вошла. Заведую¬
щая, очень немолодая, со складками заботы на желтом
лице, считала на счетах. Я положила ей на стол свое на¬
правление.
—	Сейчас,— сказала она, продолжая считать.— Не де¬
сять рук. Бухгалтер больна. А я здорова?
278

Мне было трудно стоять, я села. Щелк-щелк — говори¬
ли счеты. В окно светило солнце. Тонкая разрезная тень
от плюща осторожно двигалась по столу, по желтым ру¬
кам заведующей. Хора грудных отсюда почти не было
слышно, он звучал еле-еле, слабой музыкой жалобы, нотой
печали. «Нет, не возьмут,— снова подумала я,— слишком
здесь хорошо».
Заведующая кончила считать, отодвинула счеты и взя¬
ла мое направление.
—	Арифметику знаете?
—	Плохо,— ответила я, спешно припоминая таблицу
умножения.
—	Вот как и я. Дважды два еще знаю, а более высше¬
го — нет. Мне грамотные сотрудники ох как нужны. Ра¬
бочие руки требуются. А кого присылают? Только что не
в гробу.
Я встала, собираясь уйти. Мешочек, сумочка...
—	Постой, не лотошись! — прикрикнула она.— Я не
со зла, это у меня плач души. Надо же мне поделиться!
Не делишься, не делишься — и лопнешь.
Я молчала.
—	В мое положение тоже надо войти. Нянек нет. Нюр¬
ка на завод возмечтала, не сидится ей, штопор в заднице.
Слесарей нет, ведра все прохудились. Молока не допро¬
сишься, суют суфле. А от суфле какой рост? Я им гово¬
рю: «Дети, говорю, расти им надо». А они: «У всех труд¬
ности». Подавись они своими трудностями, тьфу! Все одна,
кругом одна, помощников нет. С ума сойду, прямо в пси¬
хическую, под душ Шарко.
Я молчала. Все правда, мне остается уйти.
—	Не входишь в положение. Ну ладно, возьму. Став¬
ка есть. Не козу же брать на эту ставку.
Так меня приняли в Дом ребенка на ставку музыкаль¬
ного воспитателя.
Странная была эта должность, эта ставка. И почему
она существовала? Загадка. Казалось бы, рассуждая по
разуму — война, всего не хватает, мало молока, мало хле¬
ба, а тут — музыка. И вот поди ж ты, тоненький культур¬
ный ручеек, кем-то и когда-то задуманный, струился себе
и струился, помогал жить... В Доме ребенка имелся даже
рояль — старенький, глубоко расстроенный, но со следами
чистого, благородного тона. Я взялась за работу. Первым
делом надо было позвать настройщика. По этому поводу
мне пришлось выдержать баталию с нашей заведующей
279

Евлампией Захаровной. По ее мнению, звук был очень
даже хорош. Но я подавила ее авторитетом, сославшись на
свое специальное образование (вообще-то я редко о нем
вспоминала). Отыскался и настройщик, замшелый старик,
очень словоохотливый, который все время спрашивал: «Вы
меня узнаете?» — разумея под этим: вы меня понимаете?
«Узнать» его было довольно трудно по запутанности его
мыслей, но одно было ясно: за работу он требовал бутыл¬
ку. Опять бой с Евлампией Захаровной, которая вместо
бутылки давала чекушку, то есть четверть литра. Старик
был непреклонен, и через неделю заведующая сдалась. От¬
куда она достала бутылку — неизвестно. Эта женщина
была хозяйственным гением, могла что угодно добыть, об¬
менять, выклянчить. «Если б знать арифметику, я бы да¬
леко пошла!» Одним словом, рояль был настроен. Я села
за него со страхом. Руки, руки. Но они кое-как слуша¬
лись. Я сыграла несколько пьесок из «Детского альбома»
Чайковского. Когда-то, очень давно, я их разучивала, сидя
у рояля с бантом в косе, мечтая о воле, о дворе, о «каза-
ках-разбойниках», а меня заставляли играть, заставля¬
ли... Тогда я ненавидела музыку, словно предчувствовала,
что ничего из меня не выйдет... «Болезнь куклы», «Похо¬
роны куклы»...
—	Ничего,— сказала заведующая,— бывает хуже. Все-
таки инвалид.
—	А «Катюшу» можете? — спросила Нюра, та самая
полнолицая техничка, которая тогда, в первый день, мах¬
нула на меня бадейкой.— Я «Катюшу» сильно обожаю.
Услышу — и плакать.
Я кое-как по слуху подобрала «Катюшу». Нюра за¬
плакала.
—	Все-таки что значит образование,— сказала она,
кончив плакать.— Рожу сына — обязательно в консерва¬
торию отдам.
Так началась моя вторая музыкальная жизнь. В каком-
то смысле она была удачнее, чем первая. Понемногу, день
ото дня я становилась бойчее, начинала дерзать. Я не
только играла — я пела! Детские песенки я извлекала все
оттуда же, из глубин своего детства с бантом в косе. Вот
эту песенку пела мне няня, эту — мама...
Никогда я не думала, что маленьким детям так нужна
музыка! Они впитывали ее, как сухая земля пьет воду.
Даже самые маленькие, грудные. Когда был музыкальный
280

час для грудников, их высокие белые крашеные железные
кроватки, плоско застеленные, без подушек, вкатывали
в зальце, где был рояль. Грудные плакали, жалуясь на
судьбу. Но как только я начинала играть, они замолкали
и слушали. Их молочно-синие глаза глядели неопределен¬
но-загадочно, наблюдая что-то недоступное людям, нахо¬
дящееся, может быть, даже у них за затылком. А некото¬
рые поднимали крохотные ручки с розовыми лучиками
пальцев и играли ими как будто в такт. Те, что постарше,
ползунки, понимали еще больше. Они стояли в своих ма¬
нежиках на слабых, гнущихся, еще не ходящих ножках
и, цепляясь за перильца, так и тянулись к песне. Лучше
всего было, когда они все вместе начинали петь, робко и
нестройно гудя. Это ползунковое пение всегда трогало ме¬
ня — не скажу до слез, слез у меня не было, но до разди¬
рающей внутренней дрожи. А старшие, ходячие — года по
полтора-два,— как они жадно толпились вокруг рояля!
Дети были бледненькие, рахитичные, ножки колесиком,
по сравнению с домашними малоразвитые. Многие из них
не умели говорить, объяснялись знаками и птичьим щебе¬
том... Но тут они оживлялись, повизгивали, каждый но¬
ровил стать поближе, уцепиться за мое платье. А какой-
нибудь один — самый смелый, самый взрослый — дотяги¬
вался до рояля и трогал клавишу пальцем. Возникал звук.
«Музыка»,— говорила я, и они лепетали за мной трудное
слово. Для них музыка была чудом, да она и была чудом.
Рояль кряхтел, мои ограниченно подвижные руки двига¬
лись непроворно, и все же это была музыка, как будто
играла не я, а она сама, великодушно прощая мою неуме¬
лость...
В Доме ребенка понемногу ко мне привыкли. Иногда я
помогала Евлампии Захаровне с арифметикой. Хороши
были мы обе! А иногда, оставаясь после работы, я акком¬
панировала няням, поварихам, а они пели. Положительно
хороший голос был у Нюры, не голос, а колокол. В хоре он
не просто выделялся, а царил, создавая другим богатыр¬
ский фон. «Вам бы учиться, Нюра!» Она только рукой ма¬
хала. Она мечтала пойти на фронт, в крайнем случае — на
оборонный завод, но оставалась, жалея детей и заведую¬
щую, которую терпеть не могла, но все же любила. У этой
Нюры был вообще парадоксальный характер. Страстная
законность и презрение к закону. Она не была замужем,
но решение родить сына было в ней твердо: «Познаком¬
люсь и рожу».
281

В общем, своей работой я была довольна. Зарплата моя
была маленькая, меньше, чем у технички, но мне хватало.
По должности мне полагалось питание, и я возвращалась
домой с баночкой супа.
3
Домой...
Работа работой, а у человека должен быть дом, куда
он возвращается, снимает рабочее платье, надевает ха¬
лат, живет.
Дом, куда меня поселили,— большой и мрачный, ше¬
стиэтажный, построенный где-то в начале века с потугами
на стиль модерн, весь извилистый, с лилиями по фасаду.
Теперь он был запущен и одичал, облупился; лифт не хо¬
дил, штукатурка отваливалась, во дворе валялись обломки
лилий. В квартире, кроме моей, было еще четыре комна¬
ты: в трех жили три женщины, по одной на комнату, а
четвертая, запертая, пока пустовала — ее хозяева, Громо¬
вы Федор и Анфиса, были на фронте.
Со всеми этими людьми, соседями по квартире, выпа¬
ло мне жить, и стали они мне теперь как новая семья —
одна из тех, что складываются не по выбору, а по суровому
случаю. Прежде ведь и женились-то не по выбору, а по
сватовству, и ничего, жили. А для меня-то, вдвойне оди¬
нокой, это была единственная возможная форма семьи —
если бы не она, я бы не вытянула...
Соседи мои пока были: Капа Гущина, Павла Зыкова
(все ее звали Панькой) и Ада Ефимовна. Вижу я их всех
такими, какими встретила впервые: не старыми, но и не
молодыми. С тех пор прошло много лет; конечно, мы все
изменилась, но я изменений не замечаю, и по-прежнему
мы все не старые, но и не молодые. Все так же черны глад¬
кие Канины волосы (разве появились две-три сединки),
все так же стройны ломкие Адины ноги. Пожалуй, Зыкова
с годами еще отощала и в ее перманенте больше стало се¬
дого сена, но по-прежнему она груба и энергична и по-
прежнему стоит за правду, как ее понимает.
Капа Гущина, Капитолина Васильевна, тогда работала
ночным сторожем (теперь пенсионерка). Низкая, полная,
книзу широкая, как шахматная фигура. Ходит плавно, не¬
слышно, на суконном ходу. Моды не признает, всегда на
ней несколько юбок почти до полу — может быть, потому,
что ноги кривы. Лицо, впрочем, миловидное, яблочное. Го-
282

ворит на «о». Очень религиозна, любит церковь и все бо¬
жественное: похороны, свадьбы, крестины. На старости
лет мечтает уйти в монастырь, «да нет их теперь, мона-
стырей-то, истребили, как клопов дустом». Была замужем
два раза, оба мужа умерли.
Ада Ефимовна — бывшая опереточная артистка, дав¬
но потерявшая голос и покинувшая сцену, но на всю жизнь
преданная искусству; пошла в билетерши, лишь бы не рас¬
ставаться с театром, с его огнями и бархатом. По сцене ее
фамилия Ульская, по паспорту — Заяц; это ужасно, она
до сих пор краснеет, когда почтальон приносит ей пенсию
и приходится расписываться так неприлично. В сущности,
некрасива: нос утюжком, щеки из мягких выпуклостей, но
какое-то «черт меня побери» безусловно есть. Улетающий
шарфик, отставленный мизинчик, пышная юбочка. О себе
говорит уменьшительно: «болит головка», «озябли паль¬
чики». Картавый голосок с изъянцем, на манер Жаворон¬
ковой трели. Картавит не только на «р», но повсюду, «ми¬
лая» звучит у нее как «мигая», с этаким мягким, приды-
хающим «г». Сентиментальна, добра, смешлива. Смеется
так, словно ее щекочут и она согласна; глаза при этом ста¬
новятся луночками и почти исчезают. Была три раза за¬
мужем; третий муж (кажется, он-то и звался Заяц) умер,
два первых живы, поют.
В комнате дальше всех от парадного входа, темнее и
неказистее всех (наверное, бывшей людской) живет Пань-
ка Зыкова, Панька-монтер, тогда и теперь монтер, долж¬
но быть, до самой смерти монтер: время ее не берет. Вы¬
сокая женщина-полумужчина, вся из грубых сочленений:
кажется, у нее не два колена, а десять. Когда ходит, от нее
ветер по комнате. Свирепа и справедлива, чужого не возь¬
мет, своих прав не уступит. Меня возненавидела с первого
взгляда, но что-то есть в этой ненависти горячее, откровен¬
ное, привлекающее больше, чем пустое равнодушие. Была
замужем, муж умер. Говорить о себе Панька не любит,
сведения о ней ходят стороной, главным образом через
Капу, которая все знает.
Когда я еще только поселилась в квартире и никого из
соседей толком не знала, Капа Гущина спросила меня:
—	Муж есть?
—	Погиб на фронте.
—	Значит, вдова?
—	Вдова.
283

Капа насмешливо, но с каким-то удовлетворением
хмыкнула:
— Здрасьте. Еще одну прислали. Теперь у нас полная
команда. В каждой комнате по вдове. Прямо не кварти¬
ра — вдовий пароход.
«Вдовий пароход,—повторяла я, вернувшись к себе.—
Вдовий пароход». В этих словах было что-то заворажи¬
вающее. Какое-то неспешное, неуклюжее движение. Часто
я не спала по ночам, глядела в свое голое окно, за которым
падал дождь или шел снег и в любое время года качался
фонарь со своей тенью. Мне казалось, я чувствовала, как
движется вдоль времени неизвестно куда вдовий пароход
со своей командой.
Прошло много лет, и до сих пор мы вместе и всё куда-
то плывем на вдовьем пароходе.
Живя так долго вместе и рядом, нельзя оставаться чу¬
жими, и мы не чужие. Между соседями возникает своеоб¬
разная родственность, отнюдь не любовная, скорее свар¬
ливая, но все же родственность. Они ссорятся, оскорбляют
Друг друга, срывают один на другом свою нервную зло¬
бу — и все же они семья. Заболеешь — соседи купят что
надо, принесут, чайник согреют. Умрешь — соседи похо¬
ронят, помянут, выпьют.
Про каждую из своих соседок я так много знаю, что
возникает иллюзия прозрачности, как будто их души вид¬
ны сквозь тело. Я не могу уже отдать себе отчет, откуда
я про них столько знаю: то ли сами они мне рассказали, то
ли рассказали о них другие, то ли я сама себе это вообра¬
зила. Так или иначе, каждую из них я вижу с пронзитель¬
ной ясностью снаружи и изнутри. В последнем я скорее
всего ошибаюсь: внутренний мир каждого человека слож¬
нее, чем может представить себе другой. Но я стараюсь.
Неотвязное влечение переселяться в других людей. Ино¬
гда мне кажется, что я потеряла свои глаза и смотрю на
мир попеременно чьими-то чужими глазами: то Каниными,
то Панькиными, то глазами-луночками Ады Ефимовны.
А чаще всего — серыми глазами Анфисы, которую я люби¬
ла больше всех и больше всех была с ней близка. Анфиса
Громова была мне вроде сестры — богоданной, судьбодан¬
ной,— хотя и ссорились мы жестоко и подолгу были почти
врагами. Теперь она умерла, а мы, остальные, выжили.
Хотя в ее смерти как будто бы меня обвинить нельзя, все
же я вины с себя не снимаю.
284

Анфисы Громовой тогда еще не было с нами. Она вер¬
нулась осенью сорок третьего года.
С той мучительной ясностью зрения чужими глазами,
изнутри людей, которая, может быть, меня обманывает,
я вижу, как она вернулась.
День осенний, сумрачный, подслеповатый. Дождь. Ан¬
фиса, крупная в своей длинной шинели, грязью забрызган¬
ной по подолу, стоит у подъезда. Из-под нелепой малень¬
кой пилотки свисают на щеки прямые мокрые волосы.
Вещевой мешок за плечами, так называемый сидор, гор¬
бит ее и старит. Она не решается войти в подъезд и вме¬
сто того глядит на воробьев, скачущих по лужам смирно
и молча, словно больные дети. Ей воробьев жалко. Боль¬
шой, грязно-желтый, известково облупленный дом кажет¬
ся ей чужим, будто и не жила она здесь никогда. Постояв
у подъезда и пожалев воробышков — просто так, чтобы
оттянуть время,—она вздыхает, отворяет дверь, которая
тяжко бухает противовесом, и начинает подниматься по
лестнице. Идет она трудно и медленно, как старуха. Лямки
сидора режут плечи, особенно левое, возле ключицы, где в
прошлом году ранило. Она останавливается на площадке
и опять вздыхает.
Приехала.
4
Стоя на площадке третьего этажа перед собственной
дверью, Анфиса и узнала ее и не узнала. Почтовый ящик
вроде бы новый, с замочком — при ней такого не было. Но¬
вый список жильцов приколот кнопками по углам. Зво¬
нить: Зыковой один раз, Гущиной два, Ульской три, Фле¬
ровой четыре раза. Никакой Флеровой Анфиса не знала
и встревожилась: не ее ли комнату, часом, отдали? Она
позвонила два раза, Гущиной. Никто не отзывался. Она —
еще два. За дверью зашевелились, цепочка брякнула, и
знакомый голос спросил:
—	Кто там?
—	Свои,— ответила Анфиса.
—	А кто свои-то? Свои-свои, а пальто сопрут в одно¬
часье.
«Вот оно как на гражданке живут, друг другу не до¬
веряют,—подумала Анфиса,—на фронте лучше».
—	Открой, Капа, это я.
285

Дверь приотворилась, показался любопытный черный
глаз.
—	Не узнаешь?
—	Батюшки, Фиска! — ахнула Капа и вовсю распах¬
нула дверь.— А я тебя сразу-то не признала. Страшная ты
больно, не обижайся на меня, только очень страшная.
А сама-то Капа ничуть не изменилась, такая же глад¬
кая. Видно, брешут, будто на гражданке плохо живут.
—	Здравствуй, пропащая. Чего не писала? Мы тебя и
в живых не числили.
—	А я живая.
—	Ну-ну. Живая, так проходи. С чем пожаловала? Ай
отвоевалась?
—	Значит, отвоевалась,— тихо сказала Анфиса и пере¬
шагнула порог. Тяжелый, намокший сидор она сразу спус¬
тила с плеч и поставила на пол, держа за лямки.
В прихожей полутемно: может, и не заметит Капа?
Заметила... Она да не заметит! Шустрые черные глазки
сразу нашарили, куда впиться — в живот, на котором гру¬
бо топорщилась шинель, не сходясь на пуговицы. Увидела
и просияла, будто маслом ее смазали:
—	С подарочком! Проздравляем-кланяемся!
Анфиса молчала.
—	С Федором, что ли, судьба свела?
Анфиса помотала головой: нет.
—	Так-так. Ветром, значит, надуло. Бывает...
—	Ты меня, Капа, не спрашивай ни про чего. Нет моих
сил. Устала, измокла, как пес. Сидор тянет, а плечо-то
раненое.
Капа плечом не заинтересовалась, а живо спросила:
—	В сидоре чего?
Так, кой-чего. Концентраты, табак, тушенка «вто¬
рой фронт»...
—	«Второго фронту» баночку дашь?
—	Две дам, только разберусь. А ключ от комнаты моей,
у тебя он?
—	А как же! У меня.
У Анфисы отлегло от сердца. Значит, не отдали ком¬
нату.
—	А я смотрю, читаю на двери: Флерова О. И. Думаю,
отдали мою комнату. Сердце так и екнуло.
—	Боже сохрани, я разве отдам?
—	А что за Флерова такая?
—	Бог ее знает. Вдова. Прислали вместо Макошиных.
286

Психованная, вроде интеллигентки. Радиоточку завела,
слушает. А что по той точке дают? Быр да быр. Добро
бы только хор Пятницкого завела или частушки — это еще
терпимо, а она вон замогильный слушает, скрипка не
скрипка, гармонь не гармонь, тьфу. Панька Зыкова оби¬
жается за точку, а я ничего. Мне что? Пускай слушает.
По мне все хороши, все люди.
—	Ключ, значит, у тебя? Мне бы его...
—	Будь покойна. И ключ, и комната, и вещи. Я одной
пуговицы не взяла. Я не бандитка какая-нибудь, я бога
помню. Вы-то, нынешние, бога забыли. Вот он вас и на¬
казывает — войну наслал. У Елоховской новый батюшка
так и говорит: «Воздастся вам по делам вашим...»
—	Мне бы ключ, Капа. Устала я.
—	Постой-погоди, не бойся-сомневайся, все отдам, ни
синь пороху не пропало, все на месте, и платья висят и
пальто-коверкот. Тоська-дворница все молотила: «Продай
да продай. Фиску, грит, давно убило, и косточки дождем
моет, а ты над ее добром как кощей над смертью». «Нет,
грю, не продам, вернется Фиска». Ан по-моему и вышло.
Несу, несу.
Капа принесла ключ. Отворили дверь, запахло мыша¬
ми. Комната сразу как ушибла Анфису: грязь, пылища,
обои отстали... Федоровы воскресные брюки, чистая
шерсть, на стене висят, наверно, моль поела... На крова¬
ти — раскиданные подушки в грязных наволочках...
—	Жил тут кто без меня?
—	А кому жить? Никто не жил. Тебе Панька Зыкова
будет хлопать, будто я за деньги ночевать пускала. Ты ей
не верь, врет она, как змей. Язык у нее длинный, в ногах
путается. Всего два раза только и пустила, да и то не за
деньги, а по любезности. Такая хорошенькая парочка, как
два голубка. Я и пустила. А денег мне от них не надо, раз¬
ве что из продуктов принесут, возьму, чтобы не обижать.
А твое все цело, проверяй.
—	Брюки-то Федора он носил? На стенке висят, я в
шкафу оставила, в нафталине.
—	Про брюки ничего не знаю. Такая хорошенькая па¬
рочка. Нужны ему твои брюки, как попу мячик. Одет
изящно: галстучек модный, курточка-трофей... А у нее-то
по плечам кудри, кудри...
Анфиса не слушала — смотрела на цветы. Были у нее
цветы, были... Во всем доме не было лучше. Теперь сохли
287

в горшках одни сухие будылья. И так стало ей жалко цве¬
ты, ну жальче всего...
*— Обещалась поливать, Капа...
—	И верно, не поливала, все некогда. Мой грех. Кру-
тишься-крутишься, из очереди в очередь, да сготовить хоть
никакое, да постирать — вот и день прошел. А ночью у
меня работа. А ты цветка не жалей, человека надо жалеть,
а не цветка.
—	Да я ничего.
—	Какое ничего, вижу — жалеешь.
—	Не жалею я, просто устала.
—	Ну отдыхай, Христос с тобою.
Ушла. Анфиса стянула с себя мокрую, жесткую ши¬
нель (кажется, поставь ее — так и будет стоять), взялась
за кирзовые сапоги, сорок третий размер. Пока их стаски¬
вала, так задохлась, будто дистанцию пробежала. Размо¬
тала портянки, присела передохнуть. Большие босые ступ¬
ни с искривленными пальцами поставила на пол, слегка
развела колени и уложила на них попривольнее большой,
неудобный в носке живот. В животе загулял-завозился ре¬
бенок, выставив вбок что-то острое, не понять — локоть
или коленку. Даже из-под гимнастерки было видно, как он
угловато выпятился. Анфиса заулыбалась, как всегда, ко¬
гда сын ее — она знала, что у нее непременно сын будет,—
резвился очень уж прытко. Его молчаливая, подвижная,
никому не подвластная жизнь ее умиляла: «Наружу про¬
сится, деточка моя милая». Ребенок побрыкался-побры-
кался, спрятал угловатое внутрь и затих. Анфиса тоже
затихла. В дверь постучали — опять Капа.
—	Я грю: Фиса, ты мне за хранение кофту зеленую
отдай. Тебе ни к чему, а мне в церкву ходить. Я ночи не
спала, имение твое сторожила.
—	Ладно, отдам.
—	Я только по справедливости, мне чужого не надо.
Ведро твое в кухне стоит — я в нем и не мою. А Панька
Зыкова моет. «Ведро, грит, теперь коммунальное, по¬
скольку владелицу убило». Стыда нет. Разуется, голяшки
наружу, зад кверху и моет. В чужом-то ведре...
—	Мне не жалко, пускай моет.
—	Мужика к себе поселила демобилизованного, для
грешной плоти. Живет непрописанный. Утром моется-мо-
ется, всю раковину захаркал. В сортире с папироской за¬
седает...
—	Мне-то что, пускай заседает.
288

—	Тебе все пускай да пускай. Вот и допускалась.
—	Капа...
—	Молчу-молчу. Я всегда молчу, никого не обижаю.
Со мной по-хорошему — и я по-хорошему. Я помочь хочу,
вразумить. Вот сидишь босая, а пол холодный. Долго ли
женское воспаление схватить? Обуйся толком, тогда и
сиди. Чайку тебе поставить?
—	Спасибо, Капа, я сама.
—	Больно ты культурная вернулась. Высшее образо¬
вание. Не навязываюсь. Адью.
Капа вышла. Обиделась. Анфиса, все так же сидя с бо¬
сыми ногами на голом полу (чем-то приятен был этот хо¬
лод), задумалась. Давно пора ей было подумать, а в дороге
все некогда...
5
О муже, о Федоре...
До женитьбы работали они с Федором на одном заво¬
де, она кладовщицей, а он лекальщиком. Специальность
редкая, дефицитная, Федора на заводе ценили. К тому же
он большим ударником был. Познакомились в самодея¬
тельности. Был у них женский хор под названием «Сне¬
жинка». Заводоуправление не поскупилось, одело весь хор
в белый атлас до полу. Красиво было. Построят хор полу¬
кругом — глаза разбегаются, такая белота, такое сверка¬
ние. Анфиса в том хоре пела. Голос у нее был сильный,
чистый, хоть и толстоват, назывался альт. Руководитель-
то альты больше любил, чем сопрано. Сопрано на заводе,
сколько угодно, а альтов раз, два и обчелся.
А Федор солистом на гитаре играл. Так и познакоми¬
лись. Дальше — больше. Стал за ней ухаживать, и сразу
видно, что не с глупостями. Потанцевал раза три — паде¬
спань, вальс, польку-кокетку,— а потом прямо и говорит:
выходи, мол, за меня замуж. Анфисе Федор ничего, нра¬
вился, одно ее смущало, что он моложе ее на год: ей два¬
дцать шесть, ему двадцать пять. А собой он был очень
даже взрачный, легок, как перышко, пониже ее и в плечах
поуже, а сильный. Волосы рыжеватые, легкие, вились ко¬
стерчиком. Анфиса подумала и согласилась.
Поженились и стали жить. Комнату дали им от завода
хорошую, светлую, двадцать метров. Справляли свадьбу
за счет заводоуправления, кричали «горько», все как у
людей. Скоро Анфиса бросила работать, потому что рас-
10 и, Грекова
289

чету не было: зарплата ничтожная, Федор при хорошем
уходе втрое принесет. Она хлопотала по хозяйству, чисто¬
ту поддерживала на высшем уровне, а еще и времени оста¬
валось, когда все переделает, радио послушать: любила му¬
зыку.. Придет Федор с завода усталый, помоется, кудри
расчешет, а она ему сразу обед на стол. Борщ как огонь,
с салом, с перцем. Или же кислые щи на свинине. Федор
к мясу-то не очень стремился, больше на горячее налегал.
Накушается, оботрет губы и обнимет ее: «Ах ты моя кра¬
савица!» Анфиса красавицей не была, но и уродом тоже
нельзя назвать: прямая, сильная, статная, коса русая
ниже пояса* Любил Федор,, когда Анфиса при нем косу
распускала, расчесывала.
Федор работник был золотой и на заводе и дома. За¬
паять, починить, покрасить — все он. В квартире его ува¬
жали. Даже Папька Зыкова на что злыдня, а и та его
стеснялась. Для нее музыка — нож острый, а когда Фе¬
дор дома — не возражала. А Анфиса с Федором под гита¬
ру разные песни пели, и из кинофильмов, и с радио, и из
самодеятельности. Он — за сопрано, она — за альт. Осо¬
бенно хорошо у них получался дуэт пастушка и пастушки
«Мой миленький дружок». А еще они пели.старинные пес¬
ни, народные, которым Анфису бабушка научила. Детство
у нее было трудное, деревенское,.мать от бедности злая, а
бабка — золото. Сама хорошо пела и Анфису выучила. Вот
и пригодилось в семейной жизни.
Федор выпивкой не увлекался, разве на Первомай или
на Октябрьскую. Да и то не шибко и поведения не позво¬
лял. Скажет только: «Перебрал я, Фиса» — и спать ло¬
жится. Утром проснется: «Ты уж меня прости за вчераш¬
нее». А чего прощать-то? Мужчина, он, несть мужчина.
У Анфисы отец, можно сказать, не просыхал* А тут че¬
ловек в кои веки раз выпьет. Она ему —рюмочку на опо¬
хмелку, все по.чину.
Хорошо жили, ничего не скажешь, одно только — де¬
тей не было. Анфиса маленьких очень любила, сначала
надеялась, что свой родится, а потом и надеяться переста¬
ла. Значит, неплодная. Ну что теперь поделаешь? Был ей
Федор вроде ребеночка: глаза голубые* волоски кудрявые.
За последние годы поредели они,.стали на темечке просве¬
чивать. Федор очень огорчался: «Лысый буду, разлюбишь
меня».— «А мне ты и лысый хорош». И в самом деле, разве
в волосе счастье? Был бы душевный покой. Вечером лягут
они спать, пододеяльник чистый, прохладный, подушки
290

как лебеди, будильник потикивает: я тут, я тут. Анфиса
обнимет Федора за шею, голову его мужскую, тяжелую к
себе на плечо положит, и так ей хорошо! Слушает она, как
Федор спит, и сама потом засыпает.
Прожили восемь лет, все хорошо, и вдруг война! Фе¬
дору сразу же повестку прислали. Собрала его Анфиса,
поплакала. Вечером сели за стол — проводить солдата.
Капа выпила водочки и ну вопить по Федору как по по¬
койнику. Анфиса-то но выла, она выть по-бабьц не умела,
а все же стыдно было, что не она воет, а Капа.
Утром Федор встал, умылся, покушал, кушак подтя¬
нул — и прощаться. Анфиса ему на грудь так и приклеи¬
лась — не оторвать. Он легонько ее отстранил. «Ну-ну,—
говорит,— не навек прощаемся, может, и не убьет меня,
жди». И ушел. Ушел как сгинул — ни письма, ни откры¬
точки. Анфиса осталась одна, и так скучно ей стало, так
темно, будто свет вырубили. Пошла проситься обратно на
завод, взяли ее в цех: рабочих рук не хватает. На заводе
все по-новому: мужиков забрали, одни бабы, да ребята-
фабзайцы, да старый мастер Кузьмич, на Мороза похо¬
жий. Анфиса работала на совесть, но тоска-скука не про¬
ходила. Как-то незачем стало ей жить. Обед она не гото ¬
вила, перебивалась кой-как, всухомятку, одну чистоту
поддерживала по-старому, да и то бессознательно, как
кошка умывается: шарк да шарк себе лапой по морде.
И будильник ее раздражал по ночам, и спала она плохо.
Похудела, подурнела. А писем все не было. Ждала-жда¬
ла, терпела-терпела и решила сама ехать на фронт. К Фе¬
дору. Где он воюет, она не знала, а все-таки на фронте
она будет к нему поближе, вдруг да и встретятся.
Поступила на курсы медсестер. Там она была самая
старая, кругом девчата, а ей тридцать пять. Училась ни¬
чего, овладевала навыками. Теория ей плохо давалась, но
на курсах на теорию особо не налегали, больше на навы¬
ки. Окончила курсы — получила назначение. Куда — ей
было все равно, потому что где Федор, она не знала. Про¬
сила только поближе к переднему краю, ей и дали. Если
бы знала, нипочем бы сюда не просилась, да дело сдела¬
но— работай. Работала Анфиса, как всегда, на совесть,
хотя и была большая трусиха, боялась бомб, как волков.
Не так страшен обстрел, как бомбежка, лучше пусть сбо¬
ку прилетают, чем сверху падают, хотя это кто как любит.
Анфиса бомбы особо не любила, даже брезговала ими, ви¬
дела одну неразорвавшуюся — как свинья.
10*
201

Когда начиналась бомбежка, она все старалась засу¬
нуть куда-нибудь голову: под койку так под койку, под
стол так под стол. Засунет, а зад наружу. Сестры-товарки
над ней потешались: «Смотри, Фиска, самую нужную
часть оторвет!» В общем, кое-как привыкла, перемогла
свою трусость, работала не хуже других. Главное, ране¬
ные ее любили, она на них хорошо действовала, умела и
уговорить и успокоить, даром что сама трусиха. Большая,
сильная, кого хочешь поднимет, ее так и называли Фиска
Подъемный Кран. Косу пришлось отрезать, не лезла под
пилотку, да и мыть хлопотно, воды дефицит — больше
чайника не дадут. Боялась, что разлюбит ее Федор, когда
увидит, что нет косы. Но и в стрижке она была еще ни¬
чего. Сама-то в зеркало не смотрелась, но девчата гово¬
рили, что ничего, для такой пожилой даже совсем при¬
лично. И даже один раненый лейтенантик в нее влюбил¬
ся! Беленький, хиленький, кадык торчком, как у битой
курицы крылышко. Бредил с температуры, позвал: «Пить».
Подошла, дала напиться, а он: «Анфиса Максимовна, я
вас полюбил». Вот комик — полюбил! Она ему в матери
вполне. Однако виду не подала, не засмеялась над его
чувством, приголубила его, волосы расчесала, он и уснул.
Думала, забыл про свою любовь — нет, не забыл. Перед
тем как ему эвакуироваться — синий такой, сквозной,—
опять подозвал и за свое: «Фисочка, я вас очень люблю
и мечтаю на вас жениться». А температура уже нормаль¬
ная. Чудик! Фиса опустила глаза и сказала: «Извиняюсь,
я замужем». Такую пьесу разыграли.
И другие тоже к ней обращались, хоть и не с такими
словами, но обращались. Нежные они, мужчины. В бою
герой, идет петухом в самое что ни на есть пекло. А в гос¬
питаль попадет — куда что девается! Укола боится, в об¬
морок падает, капризничает, как ребенок. И ласка ему
нужна, как маленькому. Это Фиса хорошо понимала, и
любили ее больше за понимание, а так, за другое, не за
что было любить — ни красоты, ни молодости.
Ранило ее, когда госпиталь перебазировали. Обстрел,
носилки, все орут, ад кромешный, падает и сверху и сбо¬
ку — с ума сойти. Анфиса впопыхах и не заметила, как
ранило, и не больно совсем, как будто толкнул ее кто в
плечо и окликнул. Потом заметила: батюшки, кровь! И по
рукаву и по переду. Анфиса крови боялась, к чужой не
могла привыкнуть, а тут на тебе — из самой ее как из
поросенка. Она закричала тонким, заячьим голосом, при-
292

села на корточки и закрыла лицо. Потом ее вели к ма¬
шине под руки, она спотыкалась, зажмурив со страху
глаза, и все говорила: «Братцы, братцы». Ее ведут, ее са¬
жают, а она как заведенная: «Братцы, братцы». Очень пе¬
репугалась.
А больно стало уже потом, на койке, больно так, слов¬
но тебе плечо с мясом вырывают. На операции вынули
у нее осколок — большой, корявый, с мизинец ростом,
страшно подумать, что в ней сидел,— и как он ее не убил?
Долго она его в мешке таскала, потом потеряла где-то, а
жаль: Капе бы показать, пусть убедится, что и в самом
деле воевала, не шутки шутила.
Отлежалась Анфиса после ранения — зажило па ней
быстро, как на собаке, почему-то собака считается особо
живучая,— поправилась, снова в госпиталь, только уже
не лежать, а работать. Сначала все боялась, как бы опять
не ранило. При каждом выстреле или разрыве начинала
психовать, допускала небрежности, инструмент роняла
стерильный, потом обтерпелась: боялась, но в норме.
О Федоре она не очень часто думала: некогда было.
Иногда разве вечером, укладываясь на ночь, вспоминала,
как лежали они рядышком: она у стенки, он с краю, и
голова его у нее на плече, как раз на том, где ранило.
А днем не очень-то раздумаешься — только поспевай. Ра¬
ботать и вместе думать Анфиса не умела, что-нибудь
одно: или работа, или думанье. Уставала она крепко.
В усталости пропадал, забывался Федор. По частям вот
он: глаза, руки, волосы рыженькие, а в целого человека
не складываются. Может быть, убило его, а может быть, и
жив — ничего в этой войне не рассмотришь. Анфиса все
же надеялась, что жив, потому что сказал «жди», а зря
такими словами не бросаются. Она и ждала, добросовест¬
но, ни на кого не польстилась, хотя и были желающие.
Так оно и шло, пока не появился Григорий. Околдовал
он ее, наверно. Уже выздоравливал, нога в гипсе, ходил
па костылях, а весело, с танцем: стук-стук. Сядет, косты¬
ли рядом, ногу вперед и хвастается:
— Во, красота! С такой-то ногой мне и цены нету.
Килов на десять. Девушки, налетай: прошу тыщу. Кто
больше?
Девушки смеются и Анфиса с ними, хотя ей не смеш¬
но, а страшно. Собой молодец — статный, сухой, желез¬
ный, кудря на лбу, уши острые. На цыгана похож, на ко¬
нокрада. Анфиса таких видела в детстве, ходили по де-
293

ревням. Бабы все детей пугали: «Отдам цыгану». Такой
вокруг пальца обведет в один момент. Григорий с ней не
заговаривал, а она уже чувствовала, как он ее вокруг
пальца обводит.
Однажды были они одни, без девчат (ушли на танцы),
и Григорий сказал:
—	Эх, Фиса-Фисочка! Нравишься ты мне очень. Ну,
больше всех других.
У нее сердце так и упало: обводит! Григорий добавил:
—	На лошадь похожа. Я лошадей люблю. Зверь доб¬
рый, стоит сено жует, глаз большой, умный. Запряги —
везет. Ну точно как ты.
Конокрад! Анфиса, изо всей мочи ему сопротивляясь,
только и смогла вымолвить тихим таким голосом:
—	Жена небось есть.
—	Это есть. Это у каждого есть. Эка невидаль — жена!
—	И дети?
—	Детей пока не было, не стану врать. Может, без
меня народились. Это бывает.
—	А тебе не обидно?
—	Зачем обидно? Я и сам с усам, свое возьму, не про¬
зеваю. Я человек веселый, люблю, чтобы всем весело было.
«Жди меня!» — передразнил он с веселой ужимкой и вы¬
ругался.— Вот тебе и «жди». Она там ждет, она там го¬
рюет, сопли размазывает, а меня, на-кася выкуси, убило!
Ай-ай-ай, какая жалость! Нет уж, пока живем, пускай ей
будет весело, и мне весело, и тебе весело, Фиса.
Тут он обнял Анфису одной рукой — другая удержи¬
вала костыль,— и рука эта, твердая, железная, так и стис¬
нула ее обручем. Обвела, обхватила, и не податься.
А главное, как все просто: мне весело, тебе весело, ему
весело. Молодой месяц в окошке над левым раненым пле¬
чом стал поворачиваться, заваливаться и упал в преис¬
поднюю.
Так и вышла у них любовь. Встречались они в проце¬
дурной, по вечерам крадучись, горячо и коротко, и тут
только Анфиса узнала, что такое любовь. Раньше она ду¬
мала, что любит Федора,— куда там! Никакого сравнения.
Вот с Григорием это была любовь, все было новое, особое,
весь свет менялся, и месяц в окошке не месяц, а белый
цветок, и облака вокруг него ангелами. И, туда же, стук
костылей как музыка, и дыханье частое в темноте — ну
ни у кого такого не было! В процедурной пахло дегтем от
294

мази Вишневского, этот запах стал Анфисе как коту ва¬
лерьянка.
От любви она изменилась, похорошела, глаза обвело
черным, и дикое что-то появилось в лице. Девчонки заме¬
чали, хихикали — ей хоть бы что. Даже бомбежек пере¬
стала бояться.
А потом Григорию сняли гипс, и пришло ему время
уезжать, возвращаться к себе в часть. Анфису как по го¬
лове ударило, когда она узнала, что будет разлука. Пря¬
мо затрясло:
—	Я без тебя не могу. Я без тебя умру.
—	Небось не умрешь. Не ты первая, не ты последняя.
Не горюй, Фиса-Фисочка, держи хвост пистолетом!
—	Я ж люблю тебя, Гриша!
—	Подумаешь, делов. Я, например, тоже тебя люблю,
и что? Эх, бабы! Целоваться с вами сладко, расставать¬
ся — хуже нет. Это я такой стих сочинил.
И уехал. И адреса не оставил. И писать даже не обе¬
щал, и ничего у нее не осталось, даже фотокарточки.
Что тут поделаешь? Стала жить, работать, как рань¬
ше, только без души — душа каменная. Жизнь была ка¬
кая-то ненастоящая, вроде сна. А сны-то как раз были
настоящие, во снах приходил Григорий, стучал костыля¬
ми, хотел ее целовать, но тут как раз сон кончался, она
просыпалась и плакала. Один раз он пришел черный и
сказал ей: «Фиса, меня убило». Она вскрикнула диким
голосом, так, что с соседних коек девчата посыпались, ки¬
нулись к ней, а она только тряслась и кусала стакан с ва¬
лерьянкой. Целый день она плакала, работала и плакала,
конечно, в ущерб работе, так что врач даже на нее цык¬
нул. А ночью опять пришел Григорий — веселый, на ко¬
стылях и совсем живой. «Врал я,—говорит,—что меня
убило». Тут им уда лось-таки поцеловаться, и целовались
до безумия, пока все не кончилось.
Так и жила, между снами. Много времени прошло,
месяца три.
Однажды ночью ушел от нее Григорий, оставив ее, как
всегда, с бьющимся сердцем, с мокрыми глазами. Лежала,
думала и вдруг почувствовала, что где-то глубоко в жи¬
воте у нее забился живчик. Похоже, как, бывает, щеку
дергает: так-так! Она и внимания не обратила, мало ли
что бывает на нервной почве.
Другой раз живчик забился уже не ночью, а днем. Шла
с бинтами, а он как запрыгает! Тут Анфиса поняла и по-
295

холодела. Не может быть! А живчик свое: так-так. Под¬
тверждает. Прошла в процедурную, лица на ней нет, дев¬
чат перепугала. Ну и дела! Не может быть, она же не¬
плодная.
Прошла неделя, и сомнений уже не оставалось: жив¬
чик был тут, живой, прыгал и стукал, радовался и наби¬
рался сил. Он-то радуется, а ей смерть. Пока, слава богу,
не видно, а узнают — куда деваться?
А вскоре уже и заметно стало. Мылись с девчатами в
бане, а санитарка Клава как скажет: «Тетя Фиса, да вы
в положении!» Анфиса только голову опустила, чего уж
тут говорить.
Клавка, конечно, раззвонила по всему госпиталю. Ста¬
ли люди на Анфису поглядывать да посмеиваться, а она
погибать. Думала, не выдержит позора, даже приготовила
таблетки, чтобы отравиться. Но оказалось все не так
страшно. Люди посмеивались, но не очень, без издева¬
тельства. Дело обычное: в тыл отправят, только и всего.
Главный хирург, правда, очень сердился: время горячее,
а Анфиса у него лучшая сестра. «Вы у меня правую руку
отрубили, поймите вы, глупая женщина!» Но потом и он
присмирел, простил ее вину. А другие — те вообще не сер¬
дились, даже сочувствовали. Та же Клавка-брехунья но¬
ровила за нее тяжелую работу сделать. И раненых подни¬
мать ей не давали, если кто крупный. Добрые все же люди.
Про Федора-мужа никто и не помянул, да и про Григория
мало говорили: поболтали и кончили, и выходило так, буд¬
то она, Анфиса, сама по себе в положении сделалась, и
что теперь поделаешь — носи, рожай. Так что таблетки
она выбросила.
Когда уже порядочно вырос живот и все к ее положе¬
нию привыкли, Анфису вызвал к себе замполит Василий
Сергеевич. Строгий мужчина. Пришла бледная — вот оно,
начинается. Сейчас скажет: «Как же так, Громова, от жи¬
вого мужа... Он кровь проливает, а ты...» Но ничего та¬
кого замполит не сказал.
—	Так, Громова, вот, значит, какое дело... Кто же
тебя, а?
Анфиса молчала, а он свое:
—	Ты не стесняйся, Громова, скажи кто. Может, ат¬
тестат тебе выправим. Ты женщина солидная, не станешь
с кем попало... Ну, говори, кто?
Так и не сказала.
—	Не хочешь — не говори. Тебе же добра желают,
296

истукан ты в юбке. Придется тебя домой отправлять. Ты
откуда?
—	Из Москвы.
—	Из столицы мирового пролетариата? Ну что ж, по¬
езжай, пополняй ряды жителей столицы.
Анфиса заплакала.
—	Дура, это я шутя. Шуток не понимаешь. Эх, бабы,
жидкое вы племя, хоть и геройское. Адрес давай.
Записал Анфисин адрес в книжечку.
—	Ну что ж. Всего тебе хорошего. Рожай на здоровье.
Только смотри, чтобы сына. Вон сколько нашего брата
перебило.
Анфиса улыбнулась, зареванная, неуклюжими губами
и пообещала, что родит сына. Она знала, что сына, и имя
ему выбрала красивое — Вадим.
Отправили ее с другими пузатыми. Снарядили хорошо:
полный сидор наложили продуктов питания и сыну при¬
даное — миткалю и марли. Хорошие люди.
— Пиши, Громова, как будешь жить,— сказал зампо¬
лит,— если что, обращайся, поможем.
И поцеловал ее по-братски. Хороший человек...
Ехали долго. Дороге конца не было. Эшелон то и дело
отцепляли, ставили на запасные пути. Женщины ждали,
слушали паровозные гудки, курили и ссорились. Потом
опять ехали, становились дружнее, а потом опять стояли
и ссорились.
Путь был долгий, тяжелый, но кончился путь, и вот
она дома. Какой-никакой, а дом...
Анфиса переставила на полу затекшие, закоченевшие
ноги. Посидела, подумала — и хватит. Главное-то, о Фе¬
доре, и не обсудила, это потом. Пора за уборку. Грязи
выше головы, только разгребай. «Вставай, страна огром¬
ная»,— сказала себе Анфиса, улыбнулась своей шутке и
встала.
6
На кухне было полутемно: окно выходило на заднюю,
глухую стену соседнего дома, да и день уже кончался —
коротки осенние дни. У плиты стояли две женщины; одна,
в попугайном халатике,— Ада Ефимовна; другая, изму¬
ченная лицом, в темном платье и серой шали, наверно, и
297

была Флерова, новая жиличка. Женщины обернулись на
вошедшую Анфису; Ада, кажется, ее не узнала.
—	Здравствуйте, Ада Ефимовна. Это я, Анфиса.
Ада всплеснула руками, рукава так и вспыхнули.
И рассыпалась картаво, будто в горле катались горо¬
шинки:
—	Боже, какой сюрприз! Анфиса! Вот не ожидала!
Это прекрасно!
—	Вот, вернулась,— сказала Анфиса.— Буду жить.
—	Давайте познакомимся,— сказала темная женщи¬
на.— Я Флерова Ольга Ивановна. А вас зовут Анфиса
Максимовна, если не ошибаюсь?
Анфиса кивнула, подала руку. У Флеровой было ху¬
дое смуглое лицо с желтизной вокруг глаз, как от синяков,
когда проходят. Коротко стриженные волосы, полуседые-
получерные, небрежно причесанные, махрами падали на
лоб. Глаза синие, пристальные, так и пытают. Заметила,
что ли?
Ада опять картаво застрекотала:
—	Ах, Анфиса, если бы вы знали, как я жалела, что
вас убили! И как рада, что не убили! Мне так много надо
вам рассказать! Вообще у меня было множество пережи¬
ваний в области искусства, войны и любви.—Она подо¬
шла, поцеловала Анфису мягкими губами, отступила и
прищурилась: — Нельзя сказать, чтобы вы похорошели.
Что делать! Все мы дурнеем. Такова жизнь.
«Положения-то моего не заметила»,—думала Анфиса.
—	Я так надеюсь, так надеюсь на вашу поддержку,—
частила Ада,— Гущина без вас совсем распустилась, вы¬
ступает в роли диктатора.
Все такая же егозливая — нет на нее войны! Только
вот волосы другие: где желтые, где седые, а местами зе¬
леные, как ярь-медянка. Ада заметила Анфисин взгляд
на своих волосах и объяснила:
—	Это я экспериментирую. Эрзац-хна. Война войной,
а все же надо себя поддерживать. Долго ли опуститься?
Покрасилась, высохла, позеленела.
Флерова издала горлом какой-то странный, кашляю¬
щий звук.
—	Вы со мной не согласны, Ольга Ивановна?
—	Нет, отчего же, вполне согласна.
—	Если хотите, во время войны женщина особенно
должна за собой следить. И по линии внешности и по ли-
298

нии чувства. Любить искусство, природу... Вот вы, Анфи¬
са, вы смотрите на звезды?
Анфиса не знала, что отвечать. Только ей и дела что
смотреть на звезды.
—	И напрасно. А я смотрю и эмоционально наслаж¬
даюсь. Иногда даже плачу. Такая я уж дурочка, совсем
ребенок.
—	«Ребенок»,— передразнила, входя, Капа Гущина.—
Скоро сто лет, а все ребенок!
Ада что-то пискнула, метнулась, как цыпленок от яст¬
реба,— и в дверь.
—	Дура яловая,— сказала Капа.—Трень-брень, фик-
фок на один бок.
Темная лицом Флерова внимательно на нее поглядела
и вышла.
—	Видала? — спросила Капа.— Зырит и зырит, и не¬
известно, чего зырит. А уж черна, а уж худа — мощь за¬
гробная. Правильно люди-то говорят: худому не верь.
А полный человек добрый, доверчивый. Вот я...
В кастрюльке, которую Ада оставила на плите, что-то
зашйпело, поднялось шапкой. Анфиса протянула руку —
убавить газ.
—	Не тронь! — крикнула Капа.— Сама поставила,
сама и следи. Пусть выкипит, пусть выгорит— пальцем не
двину!
«Да, не очень-то дружно живут,—подумала Анфиса.—
При Федоре лучше было».
И тут же побледнела при мысли о муже. Здесь, стоя
в кухне, она вдруг увидела его целиком, и он был стра¬
шен.
Распахнулась дверь, и с ветром вошла Панька Зыко¬
ва — костлявая, угловатая, ну прямо фашистский знак.
Стала перед Анфисой — руки в боки, ноги врозь — и сразу
на крик:
—	Так и знай, пеленки на плите кипятить не позволю!
Здесь я обед готовлю, а она, извиняюсь, пеленки гаженые!
Анфиса еще и пеленок-то не пошила, а уже кипятить
запрещают... Вступилась Капа:
—	А тебе кто позволил, чтобы не позволять? Все мы
тут жильцы, все одинаковые. Я позволяю — пускай кипя¬
тит. А ты лучше за газ плати как положено.
—	А я и плачу как положено! Все платят поровну, у
каждого комната!
—	Надо не покомнатно, а почеловечно! Сколько чело-
299

век — столько и плати! Я одна, и Ада одна, а тебя двое,
ты и плати вдвое!
Панька прямо задохнулась:
—	За кого же это вдвое?
—	Как за кого? За Николая, за твое нещечко!
Панька плюнула и заорала:
—	За Николая?! Еще чего! Он здесь и не живет, а я
плати?
—	Вот уж и не живет! И днюет, и ночует, и сортир
занимает, а она: «Не живет»!
Панька перешла на высокий крик, Капа тоже. Анфиса
только моргала. Под конец Панька крикнула: «Ни на чер¬
ный ноготь не уступлю!» — вышла и дверью хлопнула. Ка¬
па отпыхивалась после своего ора, отпыхалась и сказала:
—	Вред, а не баба. Чирей ходячий. Ты меня, Фиса,
против нее поддержи. Все-таки двое нас, а она одна.
Тот-то, непрописанный, нос высунуть боится. А пеленки
кипяти, не бойся. Ребенок — создание божие. А за свет
и газ платить будем почеловечно: вас с ребеночком двое —
и заплатишь вдвое. По справедливости.
Анфиса вдруг громко заплакала и сказала, сморкаясь
в фартук:
—	Я только за ведром, а у вас... Ведро-то мое где?
—	А у нее, у Паньки, в уголку. Коммунальное! Как
бы не так. Бери-бери, не бойся, я поддержу.
Анфиса набрала в ведро воды из-под крана и пошла
убирать. Можно было бы согреть на газе, да отвыкла она
от гретой. Вымыла пол, выскребла ножиком, помыла-про-
терла окна, прибралась, почистилась — смотришь, и день
прошел. За работой и не заметила, что ничего не ела, да
и не хотелось. Готовить — значит, на кухню идти, выйдет
Панька, начнет галдеть, и Капа тоже: «Почеловечно!»
Лучше хлебушка поесть. Анфиса достала из сидора поча¬
тую буханку, поела, запивая водой. Как села, в животе
опять заходил-загулял ребенок, куда-то стремился.
—	Тихонько, моя деточка,— сказала ему Анфиса.—
Дома мы теперь, скоро родиться будем.
Ожидая родов, Анфиса жила потихоньку, продукты
экономила, шинель продала на рыпке — так и жила. Да и
много ли ей надо? Ела она теперь помалу, не то что
прежде — тогда у нее аппетит был слава богу, вдвое про¬
тив Федора уминала. Чай не варила, чайком угощала ее
300

Ада Ефимовна, добрая душа, хоть и опереточная. А та-
раторит-тараторит, прямо в ушах звенит, и все про лю¬
бовь, как это не надоест одно и то же? Один год было
у нее три любовника, и всё Борисы. Это надо же! Анфиса
такого не признавала, чтобы в один год да троих. Все-
таки стыд надо иметь.
С Флеровой Анфиса особенно не знакомилась. Но вот
кончились у нее спички. Где взять? Ады нет дома, навер¬
но загуляла. Анфиса постучалась к Флеровой:
—	Можно, Ольга Ивановна?
—	Пожалуйста, Анфиса Максимовна.
Все-таки вежливый человек, культурный. Зря ее Капа
хает.
—	Спичками у вас хочу позаимствоваться.
—	Пожалуйста, берите хоть весь коробок.
—	Да мне только газ зажечь.
—	Ну пожалуйста. Да вы присядьте, поговорим.
Сели. Ольга Ивановна курила папироску и пепел стря¬
хивала каждую секунду: у нее еще не наросло, а она стря¬
хивает. А так она ничего, не такая уж старая, как пока¬
залась вначале, только седая и щека с изъяном. Курит
жадно, как пьяница пьет. И чего только в этом куренье
находят люди? Анфиса и на фронте-то не привыкла, а
была солдат. Комнатенка голая, без всякого уюта, один
стул, да стол, да книжная полка. Бедно живет.
Ольга Ивановна спросила Анфису:
—	Как вы свою жизнь планируете? Работать будете?
Спрашивала она жадно, как курила.
—	Да нет, кто меня сейчас возьмет? Потом уж...—
Хотела сказать «когда родится»—постеснялась.
—	А я про вас все думаю,— сказала Ольга Иванов¬
на.— Я, знаете, в Доме ребенка работаю — это ясли для
сирот, знаете? Там очень нужны нянечки, они бы вас взя¬
ли. Ребенка в ясли и сами в ясли. А?
Улыбнулась и взяла новую папиросу. Странная какая!
Чудная, а милая. Анфисе показалось, что знакомы они
давным-давно. Очень было бы с ней хорошо, если б не
сверлила так глазами.
Стала она к Ольге Ивановне захаживать. Посидит, по¬
беседует, встанет, уйдет. Чаю предложит — откажется
(не за тем ходит). А то и выпьет. Чай пустой. Иногда
книжку попросит, прочитает, вернет. Книжки-то были не
ахти интересные, больше переводы, про прошлое. Анфису
они не очень затрагивали. Одну книгу она, правда, с жад-
301

ностыо прочла, называется «Униженные и оскорбленные».
Про жизнь, автор Достоевский. Спросила Ольгу Иванов¬
ну, нет ли другой книжки этого автора. Дала ей Ольга
Ивановна «Бесов» — не понравилось. Глупости какие-то
говорят, да еще убивают. И не надо ей про такие страсти
читать: ребеночку повредить может.
Иногда Ольга Ивановна включала радиоточку, слуша¬
ла она последние известия, а то и музыку. Панька Зыкова
от музыки в большой гнев приходила, предметы швыряла,
но запретить не в ее было власти. А они аж симфониче¬
скую слушали, Анфиса больше из любезности, голова у
нее уставала от симфонической. По своей-то душе она
песни любила. Иной раз они с Ольгой Ивановной даже
пели под радио шепотком, чтобы не услышала Панька.
Смешно — пожилые, а как маленькие.
Вот и завязалась между ними дружба. Постепенно Ан¬
фиса Ольге Ивановне все про себя рассказала. И как с
Федором жила, и как на фронте, и про Григория, и все.
Ада Ефимовна ревновала, что Анфиса ходит к Ольге
Ивановне, говорила, что Флерова — холодная, замкнутая
натура, без любви и вдохновения. И все неправда, Анфи¬
се лучше знать. Впрочем, Аде ревновать было особенно
некогда, потому что завязался у нее роман. «Последняя
любовь», как она говорила.
1
С тех пор как вернулась Анфиса, стало у нас в квар¬
тире как-то уютнее, для меня по крайней мере. Глаза
Анфисины меня радовали: серые, сострадательные, они
излучали тепло и разум.
А вообще в квартире было неспокойно, все время на
грани кризиса. Кто-то с кем-то всегда ссорился, враждо¬
вал: то Капа с Панькой Зыковой, то Панька с Анфисой,
то Ада Ефимовна с Капой, да и со мной бывали столкно¬
вения, хотя я искренне хотела мира. Нет специально пло¬
хих слов — все зависит от тона, от контекста. Когда я го¬
ворила Капе: «И не стыдно вам, Капитолина Васильев¬
на?»—я уверена, это ее оскорбляло больше, чем Пань-
кин мат.
В квартирных битвах образовывались группировки,
коалиции, заключались союзы. Коалиции менялись, как
узоры в калейдоскопе, чаще всего по неизвестным причи-
302

нам. Иной раз все ополчались против одного. А бывали
мрачные периоды войны всех против всех. Периоды мира
всех со всеми тоже бывали, но редко, только по случаю
особых событий. Коммунальные страсти часто называют
мещанскими. Ерунда! Какие же они мещанские? Пусть
порожденные малыми причинами, но сами страсти — вы¬
сокие, благородные, можно даже сказать аристократиче¬
ские. Каждый борется не за себя, а за высшую справед¬
ливость. В борьбе за справедливость он готов пожертво¬
вать собой, пострадать, лишь бы покарать зло. Кто вино¬
ват, что каждый понимает справедливость по-своему?
Вот и в нашей квартире все были за справедливость,
но каждый понимал ее шьевоему. И каждый по-своему
был прав. Одно из самых тяжелых убеждений, вынесен¬
ных мною из жизни: каждый человек внутри себя прав.
Даже квартирное пугало Панька Зыкова. Тяжелый челс^
век, спору нет, а ведь по-евоему она права.
Мне кажется, Панька Зыкова — человек, одержимый
страстью. Эта страсть терзает ее, и корчит, ж кричит из
нее вслух. Она страстно хочет одного: чтобы все были
равны. Каждому, как другому, никто никого не лучше.
А так как принцип этот все время нарушается, она бур¬
лит. Почему у Ады комната восемнадцать метров и свет¬
лая, а у самой Паньки — одиннадцать и темная? Непра¬
вильно! Почему на кухне стол Гущиной у окна и ей свет¬
лее, чем другим? Тоже неправильно! Пускай уберут гу-
щинский стол от окна, поставят в угол. Мне от этого будет
теснее — пускай! Зато по справедливости.
Панька мечтает, чтобы всем было одинаково. Если
пельзя одинаково хорошо, пусть будет одинаково плохо.
Возможно, эта идея засела в ней еще со времен военного
коммунизма, когда всем было одинаково плохо. Нас, со¬
седей, Панька разнообразно презирает. Аду Ефимовну —
за «паразитство», за то, что всю жизнь пела и плясала,
как та стрекоза, а наказания-то ей и не было: еще и пен¬
сию выплачивают! Меня — за пустые претензии, за ра¬
диоточку, за то, что хожу с палочкой, «бью на жалость»,
за то, что в свое дежурство не мою полы сама, а нанимаю
Капу. Бесполезно было бы ей объяснять, что я инвалид,
что у меня спина не гнется, что я попросту не могу мыть
пол. «Припечет, так сможешь!» И, возможно, она права.
Припекло бы — и смогла бы. Я для Паньки барыня, и
бедная барыня, что хуже всего. Умственный труд она за
труд не считает и то, что в нашем обществе он в принципе
303

оплачивается выше физического, считает за величайший
абсурд.
Капу Гущину Панька презирает за религию — темно¬
та деревенская! — и про себя считает ее нечистой на
руку, все мечтает поймать на воровстве, но ни разу в этом
не преуспела. Мстит ей за это мелкими скверностями: то
к телефону не позовет (так и висит трубка), то чайник
пихнет с плиты, только что на пол не сбросит: зачем лиш¬
нюю конфорку занимает?
А Анфису Панька презирает за женскую слабость.
Чего хотела, того и доспела. Так-то воевать много найдет¬
ся желающих! Сама Панька сурово добродетельна. Она
своему мужику, хоть и непрописанному, вот как верна!
А чем плохо? Песен не поют, не скандалят, посидят смир¬
но на своей площади, выпьют водочки, если есть, и спать
лягут. А почеловечно она платить не будет, пусть лопнет
Капа. Нет такого закона, чтобы за гостя платить.
Думаю, что Панькина злость от дурной жизни. Жила
скучно, трудно, рано осиротела. Красотой судьба не на¬
градила, одно дала — большой рост, как у мужика, а эа-
чем это женщине? Ни к чему. Муж был неласковый, по¬
прекал ростом, называл в насмешку Иваном Великим.
Детей не было, муж не хотел, три аборта сделала, потом
захирела по женской линии. А муж от печени помер: пе¬
чень у него алкоголем пропиталась. Плохой был муж, а
все-таки свой, законный, пришлось ей попереживать, по¬
том кое-как успокоилась. Работа монтера — тяжелая, му¬
жицкая. Зарплата низкая. Панька гордая, самостоятель¬
ная, чаевых не берет, считает за взятку. У нас не царизм.
И она права...
А может быть, все это и не так. Может быть, даже на¬
верное, Панька гораздо сложнее, чем я ее себе представ¬
ляю. Ведь она — человек...
Прикидывая в мыслях квартирные ссоры, я веякий раз
со скорбью убеждалась, что каждый по-своему прав. Ме¬
нее всего правой я ощущала себя. С моей назойливой, ско¬
рее всего дурной привычкой все время глядеть чьими-то
глазами я смотрела на себя со стороны — глазами Пань-
ки, Капы, даже Ады Ефимовны, даже Анфисы, в общем-то
любившей меня, и разнообразно раздражалась. Я пони¬
мала, как должны раздражать мои неловкие пальцы, со¬
гнутая спина, пристальный взгляд, моя манера мыть чаш¬
ки не просто как люди моют, а с содой и солью... Ясно,
они были правы, а я скорее всего нет. Впрочем, это со-
304

знание всеобщей правоты и моей собственной неправоты
ничуть не делало меня обходительней. Когда задевали
меня и мою справедливость, я огрызалась по-своему, не
хуже других.
8
Вот уже скоро Анфисе родить. Сходила она в консуль¬
тацию. Там похвалили ее таз, сказали, чтобы не беспо¬
коилась: родит как из пушки. И срок назначили.
—	Тридцать семь мне уже, разрожусь ли?
—	Разродишься, голубушка,— сказала врач,—Что за
упадничество? И думать не смей. Делай физкультуру.
И книгу дала — физкультура для беременных.
Стала Анфиса делать физкультуру, да больно смешно,
бросила. Кому делать нечего, пусть физкультурятся. Ста¬
ла ждать срока. И срок прошел и еще две недели сверх
срока, а все никто не родится. Ждет, продукты изводит,
а все без толку.'И мальчик внутри затих: не умер ли?
Боже сохрани!
По Капиному совету Анфиса сходила в баню, жарко
попарилась. Утром запросился Вадим наружу. Отвезла
Анфису в роддом Ада Ефимовна (Ольга Ивановна была
на работе). Попрощались у двери.
—	Ну, Христос с вами, как говорит Капа, хотя я в
него и не верю, но на всякий случай... Если бы вы знали,
Анфиса, как я вам завидую... Материнство—великий акт.
—	Спасибо за вашу доброту,— сказала Анфиса и за¬
плакала.— Если что не так, простите.
—	Не надо плакать, когда такая радость: человек ро¬
дится! Может быть, великий...
Анфиса вошла в приемный покой. Там было светло и
страшно, на стенах висели плакаты про неправильные
роды: лицевое положение, ягодичное... Нашли что пове¬
сить! Ее уложили на белый холодный топчан, осмотрели.
—	Ну, у этой скоро. Не женщина, слон.
Слон слоном, а вышло не скоро, ох как не скоро! Глав¬
ное, боли кончились. Лежала мешок мешком, ни родить,
ни уйти. Придут слабенькие схватки и сразу же пропа¬
дают. Двое суток так продолжалось. И ребенок не шеве¬
лился. Анфиса плакала:
—	Умер, наверно. Значит, и мне умереть.
—	Не умрешь,— говорили ей.— Все нормально, лежи
себе.
305

На третьи сутки врач решил: будем стимулировать.
Анфису стимулировали,, и еще через сутки родился Ва¬
дим — слабенький, иолузадохшийся, косоголовый.
—	Гора родила мышь,— сказал врач.
Анфиса лежала слабая после крика, но легкая, будто
с нее гору сняли.
—	Мамаша, у вас мальчик.
Мальчик... Она и так знала, что мальчик. Жив ли? По¬
чему не кричит?
—	Задохея, оживляют,— сказала женщина на сосед¬
нем столе. У нее, виднот был перерыв между схватками,
и она облизывала покусанные губы.
Анфиса задвигалась, хотела крикнуть, но голос про¬
пал. В углу что-то делали с ее мальчиком. Послышался
ребячий крик, но слабый, какой-то лягушачий.
—	Покажите мне, покажите,— хрипела Анфиса.
Ей показали мальчика издали. Он был страшен и
мал, висел почему-то^ вниз головой. Его унесли. Анфиса
билась и требовала:
—	Дайте мне сына. Я ж его и не разглядела...
Никто не обращал внимания*—шмыгали мимо.
—	Сына мне дайте! — крикнула она вернувшимся го¬
лосом.
На нее прицыкнули:
—	Тихо, мамаша. Кормить принесут, вот и увидишь.
Анфиса замолчала. Дисциплину-то она понимала —
сама сестра.
Скоро ее перевели в другую палату. Время шло, а
мальчика не несли. Так и есть, умер, а ей не говорят.
Рядом все матери кормят, а ей не несут. Она не вытер¬
пела, несмотря что дисциплинированная, и начала громко
рыдать. Рыдать и кричать:
—	Сына моего дайте мне! Дайте моего сына! — И би¬
лась головой о железную койку.
—	Тише, тут не базар,—сказала строгая не то нянеч¬
ка, не то сестра.— Сто вас лежит, ни одна не позволяет,
только ты, Громова.
Анфиса кричала:
—	Сына! Дайте мне сию минуту моего сына!
—	Это что же такое? — прикрикнула строгая.— Мы
работаем, а ты орешь как порося? Сейчас врача позову.
В дверях она кликнула:
—	Владимир Петрович, зайдите-ка, тут мамаша Гро¬
мова позволяет!
306

Пришел врач, тот самый, кто у нее принимал. Рукава
засучены, очки выше лба, лицо сердитое. Он сурово по¬
глядел на Анфису и сказал:
—	Не хулиганить!
Она испугалась, притихла. Чего-~чего, а хулиганства
за ней никогда не было. Решила молчать.
К вечеру у нее поднялась температура, не очень боль¬
шая, 37,9, а все-таки.
—	Сама виновата, накричала себе,— сказала строгая.
—	Сына бы мне,— попросила Анфиса.
—	Не положено. Спи, мамаша.
—	Умер, верно? Скажи, не томи.
—	Умер? Никто не умер. Смертность у нас изжитая.
Спи.
Анфиса забылась. В полубреду ей казалось, что белая
стенка палаты надвигается, надвигается, а там, за сте¬
ной, ее сын. Его к ней не пускают. Вот он уже вырос,
встал на ножки и идет к ней ножками: топ, топ... А его
не пускают, и он умирает. Где-то рядом копают ему мо¬
гилу. «Положите меня с моим мальчиком, закопайте меня
с моим мальчиком!» — кричит, надрывается Анфиса, но
никто не слушает. И опять явь и белая стена, а за стеной
мальчик, его закопали.
Когда она проснулась, был белый день в белой пала¬
те, за окнами подушками лежал молодой снег, а на по¬
толке играли зайчики. Вокруг женщины кормили детей —
белые пакетики на белых подушках. Вошла нянечка, не
та, строгая, а другая, веселая,— на каждой руке по сверт¬
ку, по ребенку, положила к двум женщинам.
—	А мой? — спросила Анфиса.—А мой? — И вдруг
вспомнила, что его закопали, и крикнула: — Моего зако¬
пали?
—	Зачем закопали? Орет петухом,— сказала весе¬
лая.— Твой-то на всю детскую самый горластый. Генера¬
лом будет. Мы его так и зовем: генерал Громов. Несу,
несу.
Она вернулась еще с двумя свертками. Один из них
орал: это и был Вадим. У пего было гневно-красное, на^
пряженное лицо, он ворочал головой туда-сюда, что-то
ища слепым разинутым ртом.
—	Товарищ генерал, кушать подано.
Нянечка положила ребенка на подушку рядом с Ан¬
фисой. Он орал отчаянно, злобно, без слез. Она совала
ему грудь, он не брал, злился, крутил головой, тыкался
307

носом. И вдруг поймал сосок, ухватил, зажевал беззубы¬
ми деснами. Пошло молоко. Ребенок глотал усердно, от¬
четливо.
— Хорошо сосет,— одобрила нянечка.— Активист.
Молоко шло обильно, тугой струей. Ребенок морщился,
кашлял, сердился, терял сосок, и опять находил, и опять
трудился — глотал, глотал.
Анфиса кормила своего сына. Она вся переливалась
в него, в своего хозяина. Никто никогда не был ей таким
хозяином, ни Федор, ни Григорий, никто. Только Вадим.
9
Через несколько дней Анфису выписали. Приехала за
ней опять Ада Ефимовна, верный товарищ. Чирикала,
умилялась, что ребенок очень уж мал. Говорила о свято¬
сти материнства.
—	Я никогда не знала этого счастья. Все для искус¬
ства и для фигуры. И что? От искусства оторвана. Фигу¬
ру, правда, сохранила, а для чего? Фигура есть, а жиз¬
ни нет.
«И правда,—подумала Анфиса,— на кой она, фигура,
когда жизни нет». А вслух сказала с лицемерием:
—	Не жалейте, Ада Ефимовна, еще неизвестно, как
у кого судьба обернется.
Вадим орал.
—	Красивый ребенок,— сказала Ада, заглянув в щель
одеяла.—Оригинальная расцветка. Только почему он кри¬
чит? У меня в ушах вроде обморока.
Приехали домой. Дома — одна Капа.
—	А ну-ка покажи.
Показала.
—	А ну-ка разверни.
Развернула. Вадим копошился и орал, криво суча
красными ножками.
—	Ничего, ребенок справный, цвет свекольный,— по¬
хвалила Капа.— Свекла-то, она лучше, чем репа. Репный
ребенок плохо живет. А у твоего — руки-ноги, все на ме¬
сте. Орет зычно, шумовик. Звуку от него много будет.
Я-то ничего, Панька задаст тебе жару за шум.
—	Ребенок ведь, понимать надо.
—	А я говорю: кошка? Ребенок.
Вадим орал.
308

—	Федору радости,— сказала Капа.— Вернется, а ему
суприз — кока с маком.
—	Не надо, Капа.
—	А я что? Я ничего. Мое дело маленькое. Ты блу¬
дила, ты рожала, ты и отвечай.
На столе стоял букет. Анфиса удивилась:
—	Откуда?
—	Психованная принесла. Нет чтобы полезное что:
распашонку, чепчик... Цветы...
Капа так и называла Ольгу Ивановну: психованная.
Не любила ее, хоть и пользовалась, когда та платила ей
за дежурство. А по-Анфисиному: не любишь — не поль¬
зуйся.
К вечеру пришла Ольга Ивановна. Молча поцеловала
Анфису, молча оглядела Вадима своими синими, при¬
стальными, в желтых тенях глазами. Дергалось что-то у
нее в лице.
—	Спасибо, Ольга Ивановна, за цветы.
—	Не за что, Анфиса Максимовна. Я же вас люблю.
Хорошо стало Анфисе, что ее кто-то любит.
Одна Панька Зыкова к Анфисе не заглянула. Притво¬
рялась, будто ей неинтересно.
Вадим и в самом деле оказался самостоятельным, труд¬
ным ребенком. Орал днем, орал ночью почти без пере¬
рыва. Рот у него, можно сказать, не закрывался. Поло¬
жишь — кричит, на руки возьмешь — кричит, стоймя по¬
ставишь — опять кричит. Покормишь, насосется — и об¬
ратно кричит. Да как! Весь синий становится, до того не¬
годует. Носила в консультацию, сказали: здоров, а почему
кричит — неизвестно.
— Вы, мамаша, его не балуйте. Покормите — положи¬
те в кроватку. Покричит-покричит и уснет.
Нет, Анфиса так не могла. Кричит — значит, плохо
ему, значит, она виновата. Сказать-то ведь не может, бед¬
ный, где у него болит.
Анфиса его носила, Анфиса его качала — не помогает.
Соску-пустышку даже в рот не берег, выплевывает, будто
его оскорбили. Беда! Приспособилась она его вниз голо¬
вой качать — в таком положении иногда Вадим утихал и
засыпал на полчасика. Тут-то бы и ей поспать, а не спит¬
ся! Только и подремлешь, покуда кормишь. Он сосет, а ты
спишь. Лежа Анфиса кормить себе не позволяла, чтобы
309

не придушить ребенка. На стуле кормила, на стуле спала.
— Это он потому орет, что некрещеный,— сказала Ка¬
па.— Просит его душенька теплой купели. Окрестишь —
сразу будет шелковый. Хочешь, окрещу?
«Может, и впрямь окрестить?» —иногда думала Анфи¬
са, когда совсем становилось невмоготу, но тут же гнала
эту мысль как недостойную. Пусть растет как все, совет¬
ским человеком. А то вырастет, в комсомол вступать, и
вдруг дознаются: крещеный. Стыда не оберешься.
Панька Зыкова особо ребенком не интересовалась, и
то слава богу. Чтобы ее не дразнить, Анфиса часто кипя¬
тила пелепки не в кухне, а у себя в комнате на примусе.
Сушила на отоплении. Ничего, приспособилась. Только бы
сон. А сиа-то и не было. Она до того извелась не спавши,
что ходила шатаясь, как пьяница. На ходу засыпала. Идет
в кухню и спит, пеленки стирает и спит. Просыпается,
когда головой падает чуть не в воду. А пора уже было на
работу устраиваться: деньги, какие были, проела и мо¬
локо стало убывать. Вадим злился, рвал грудь и еще шиб¬
че орал, теперь уж от голода, вполне можно его оправ¬
дать. Выписали ему в консультации бутылочки: бе-рис, ве-
рис. Он эти берисы-верисы не очень-то признавал, ему
грудь подавай, да побольше. Анфиса, что было лишнее,
все продала, за нелишнее взялась: туфли, валенки. Оста¬
вила самое необходимое, что на себе. Задолжала всем:
Ольге Ивановне, Аде Ефимовне, Капе, только у Паньки
не просила, до того еще не дошла. Прожила чужие день¬
ги — и опять нет. Хочешь не хочешь — пора на работу.
Ольга Ивановна, как и обещалась, устроила их с Ва¬
димом в Дом ребенка, ее нянечкой, его воспитанником,
хотя и против правил: он же пе сирота. Стали они на ра¬
боту ходить: Анфиса нянчить, а он — орать. Орал исправ¬
но, все уши прокричал персоналу. Анфиса нарочно от него
в другую группу ушла, в ползунковую, чтобы не слы¬
шать, не расстраиваться. А все равно слышно, даже через
стенку. Он на весь дом самый горластый.
Анфиса в ползунковой работала усердно, как всегда,
работала всякую работу, только очень уж изводилась жа¬
лостью: к своему, к чужим. Да какие чужие? Все свои, обо
всех сердце болит, всех жалко: плачут-жалуются, а ска¬
зать ничего не могут. На руки взять не смей, не положе¬
но, да и некогда. Накормить, переменить, постирать —
только поворачивайся. Анфиса иногда против правил все
же брала ребятишек на руки: очень уж жалко. Прижмет-
310

ся такой, хлюпает, щека мягкая., нос сопливый, ну просто
сил нет, до чего жалко.
Вечером после работы Анфиса брала Вадима, заверты¬
вала его в свое, домашнее, нарядное одеяло и увозила до¬
мой. Ехать было далеко, трамваем, автобусом. В транс¬
порте Вадим почему-то спал, а дома принимался орать
с новой силой, но все-таки стал поспокойнее, иногда часа
два проспит без буянства, и на том спасибо.
Одет был Вадим получше других ребят, кофточки мяг¬
кие, байковые, распашонки с кружавчиками, сшила на
последние деньги. Шапочку — кроличий пух — связала и
подарила Ада Ефимовна. Тем-то, сироткам, никто не свя¬
жет, никто не подарит.
Поближе к весне стал Вадим подрастать, развиваться,
научился сидеть, играть игрушками, вроде как поменьше
стал кричать, вошел в разум. Летом перевели его в пол-
зунковую. Красоты стал необыкновенной — глазки из мо¬
лочных сделались черными, реснички длинные, на щеках
румянец. На всю ползунковую он самый был красавец.
Сидят ползунки в манежиках, а он среди них как принц
небесный. Глаза как звездочки, волосики кудрявые, во
рту два зуба блестят сахарком. Когда Ольга Ивановна
играла ползункам на рояле, песенки пела, Вадим больше
всех понимал: музыкальный! Он начал уже вставать по¬
немногу, делал «дыбочки», и любо-дорого было смотреть,
как он в голубых своих штанишках, со сползшей лямоч¬
кой на плече стоит, уцепившись одной рукой за бортик,
и с ножки на ножку переминается, будто танцует. Никто
в ползунковой группе не умеет так танцевать! По разви¬
тию всех впереди, раньше всех лопотать начал «мама» и
«дай». Ножки крепкие, столбиками — вот-вот пойдет!
И ночью стал спать, слава богу, спокойнее: только раза
три-четыре к себе потребует, а это ничего, терпимо. Жизнь
вроде уже хорошая получалась. А главное, война подхо¬
дила к концу. Пушками бахали салюты — то за один го¬
род, то за другой, и по всему небу, как цветы,— ракеты,
ракеты. Очень Анфиса любила салют. Иной раз даже бу¬
дила сыночка своего Вадика, выносила его на улицу:
«Гляди, салют». Он послушно глядел, на каждый залп
махад ручкой, и в глазах у него отражались разноцвет¬
ные звезды.
И вот — кончилась война! Только подумать: кончилась!
Всю ночь с 8-го на 9-е Анфиса с Ольгой Ивановной не от¬
ходили от радио. А оно-то наяривало! Целую ночь — весе-
311

лые песни, марши и танцы. А Победу все не объявляли,
и уж невмочь становилось ждать. И вот — объявили!
А в квартире никто не спал, дверь на лестницу не запи¬
рали: заходи кто хочет. Заходили, поздравляли какие-то
незнакомые. Пришел дворник, принес водки, предложил
выпить «заслуженному женскому коллективу». Выпили
все, даже Ольга Ивановна. Опять не спали. Утром поеха¬
ли на работу — Ольга Ивановна и Анфиса с Вадимом.
Весть о Победе уже гремела по улицам. Весь город —
сколько там есть миллионов! —высыпал на улицы, черно
было от народу, красно от флагов. И Дом ребенка — тоже.
Ребятишки, как клопы кургузенькие, в темных ватничках
выстроились на улице, махали флажками и пели — кто в
лес, кто по дрова. А обед был прямо как в мирное время:
Евлампия Захаровна распорядилась — все, что в кладовой,
на стол! Ребятам — конфеты, шоколад. Многие из ребяти¬
шек в глаза не видели конфету, не знали, как ее развора¬
чивать...
Вечером после работы попросила Анфиса:
—	Ольга Ивановна, вы уж тут, пожалуйста, пригля¬
дите за Вадиком, а я побегу.
—	Бегите, Анфиса Максимовна.
Побежала Анфиса туда же, куда все,— на Красную
площадь. Людей — как воды в половодье. Целуются, обни¬
маются. Качают офицеров, солдат. И музыка, музыка.
Репродукторы словно с ума сошли. И гармоника на каж¬
дом углу и пляска. Какой-то солдатик потащил и Анфису
плясать. Она, хоть и старая, пошла. Плясала и плакала.
Кругом многие плакали. А над площадью красное знамя,
как язык огненный, высоко стоит...
Вернулась Анфиса домой — еле ноги волочит. Ольга
Ивановна спрашивает:
—	Ну, как там?
А щека дергается. Отвечает Анфиса:
—	Пляшут, поют, плачут.— И сама в рев.
Пришла Капа с всенощной. Просфору принесла, рас¬
сказывала, как батюшка возглашал за Победу русского
воинства. Панька Зыкова пирог испекла, всех угощала...
Так вот, значит, кончилась война. Большая радость,
а страшная. У кого погибли мужья — ревом ревут, море
разливанное. Анфиса, та все сразу — и радовалась, и ре¬
вела, и ждала, и боялась: вернется Федор. Нет, не вер-
312

нулся. Все сроки прошли — нет и нет. Значит, оказалась
и она солдатской вдовой.
Что ж теперь делать? Стала жить вдовой с сыночком
своим ненаглядным, с красавчиком. И Ольга Ивановна
мальчика полюбила, баловала по-всякому: то игрушку
принесет, то яблоко, а то и книжку — сама ему вслух чи¬
тает. В Доме ребенка отдельно с ним занималась, слух
развивала. Говорила: способный. В квартире к Вадиму
тоже хорошо относились, ценили его красоту. И Ада Ефи¬
мовна и Капа — нет-нет да и приласкают, даром что не¬
крещеный. Одна Панька, всегда суровая, проходила мимо
него с ветром. Еще сердитее стала, чем прежде. Да и было
с чего: в недавнем времени ушел от нее мужик, тот самый,
непрописанный. Вещи собрал и канул. Жил он с ней не
так уж долго, но и не коротко — успел облысеть. Вот ка¬
кая бабе судьба: к кому возвращаются, а от нее ушел. Об¬
суждали на кухне Панькины дела, спорили. Капа была за
то, что законно ушел: деловой мужик на одних костях не
улежится. Ада Ефимовна, напротив, жалела Паньку, а
мужчин осуждала как класс. Впрочем, Паньку очень-то
не пожалеешь. Лицом почернела, как осиновый сруб, а нет
чтобы поделиться. Не женщина — комбайн.
ю
Не помню, когда и как впервые пришло мне в голову
сочинять для детей музыку. Композиции я никогда не
училась и не думала, что к ней способна, а тут попробо¬
вала — и что-то вышло...
Мы сидели вечером в концертном зальце Дома ребен¬
ка — Анфиса дежурила, а я осталась просто так, возле
рояля. Робко, сперва потихоньку стала я наигрывать
что-то свое. Анфиса и внимания не обратила.
—	Анфиса Максимовна,— спросила я с сердцебие¬
нием,— как вам кажется эта музыка?
—	Ничего,— рассеянно сказала Анфиса.— Музыка ме¬
лодичная. А что?
—	Это я сочинила.
—	Да не может быть!
Анфисины серые глаза раскрылись так широко, в та¬
ком изумлении, что я засмеялась.
—	Что ж тут особенного? Сочинила, и все.
Анфиса не могла прийти в себя:
313

—	Это надо же! Человек музыку сочиняет. А как он
называется, кто музыку сочиняет?
—	Композитор.
—	Вы, значит, композитор?
—	Да пет, какое там.
—	Вы же сочинили — значит, композитор.
—	Вот смешная! Композиторы бывают разные, боль¬
шие и маленькие. Я — самый маленький, крохотный ком¬
позитор. Не стоит об этом говорить.
Анфиса только рукой махнула:
—	Крохотный! Да мне дай сто тысяч, я ни за что та¬
кого не сочиню.
Уважение ко мне Анфисы с этого дня возросло безмер¬
но. Я просила ее никому не говорить, что сочиняю музы¬
ку. Она свято блюла секрет, но ее так и распирало. Бы¬
вало, играю, а она наклонится и спрашивает шепотом:
—	Это тоже вы сочинили?
—	Нет, что вы, Анфиса Максимовна, это Чайковский.
—	А я думала, вы.
Однажды я сочинила для ребят торжественный туш,
чтобы идти к елке. Я его сделала в стиле полонеза, с при¬
паданием на каждом такте, и они припадали, да как!
Серьезные, колченогие, светящиеся усердием. У меня
прямо ком в горле стоял. «Похлопайте тетеньке Ольге
Ивановне!» — крикнула Анфиса (она-то знала, что туш
мой), и дети захлопали слабыми, влажными своими ла¬
дошками, этот звук походил на начинающийся дождь...
А потом мне попались в каком-то журнальчике забавные
стишки про белочку и ежонка, и я положила их на музы¬
ку. Не бог весть что, но получилась песенка, ребята пели
ее с увлечением. С тех пор я прямо заболела композитор¬
ством. По ночам, когда не спалось, я уже не смотрела
в окно, а сочиняла музыку, напевая в нос и разыгрывая
на одеяле воображаемый аккомпанемент. В то время мне
даже хотелось (странное дело!) иметь рояль... Настоящего
композиторского дара у меня, разумеется, не было. Была
любовь к музыке и некая «наслышанность». Бывает же,
что начитанные люди могут писать грамотно, похоже на
то, как пишут другие. Так и я. И все-таки одно время я
была увлечена. Меня поддерживало простодушное восхи¬
щение Анфисы. Тоже нашла знатока...
Смех смехом, а радость творчества, пусть не вполне
оригинального, согревала меня. И дети, певшие мои пе¬
сенки, радовали меня больше, чем когда они пели чужие...
314

..;Самым одаренным в старшей, выпускной группе был
Вадим Громов. Красивый, смелый, сообразительный, он
пел лучше всех, танцевал лучше всех, лучше всех выго¬
варивал «р», раскатывая его как-то особенно щеголевато.
Был ловок, подвижен, в играх всегда коноводил. Знал наи¬
зусть множество стихов. Когда приезжала какая-нибудь
комиссия, Евлампия Захаровна старалась щегольнуть Ва¬
димом: вот, мол, каких детей мы выращиваем! Он и в са¬
мом деле был прелестен со своей светящейся смуглотой,
яркими глазами, быстрыми ножками.
Смущало меня только иго высокомерие. Маленький ко¬
роль — и его подданные. Они ничего не видели — он ви¬
дел все. Они ничего не знали — он все знал.
— Дурррак! — говорил он, щеголяя раскатистым
«р».— Дурррак, не видел автобуса! А я в автобусе ехал!
И на трамвае ехал!
Ребята слушали его как жреца. Он был среди них
самый опытный, самый красивый, самый развитый, са¬
мый...
Вскорости Дом ребенка постигло горе: умерла наша
заведующая Евлампия Захаровна. Умерла она от рака же¬
лудка, как-то быстро и деловито, хорошо зная, что у нее
рак, что надежды нет и что дело-то это, в общем, житей¬
ское. До самых последних недель она ходила на работу,
перемогая боль и слабость, куда-то звонила по телефону,
на кого-то привычно сердилась, но вдруг среди всего этого
внезапно и страшно бледнела, закрывая глаза, как бы не
в силах взглянуть в лицо собственной смерти. С тех пор
как заболела, она стала охотно со мной разговаривать,
часто без особого дела вызывала меня в кабинет. Из всех
окружающих, кажется, только одна я ше врала ей, не уве¬
ряла, что она поправится, и она за это особенно меня це¬
нила. Разговаривали мы с ней кратко и деловито; смерть
не была главной темой наших бесед, по присутствовала в
них наравне с другими. Евлампия Захаровна упоминала
о ней бегло, походя, не избегая ее, но и не тяготея к ней
как-нибудь особо. Шла, например, речь об огороде. «Это
вы уже после меня посадите»,— спокойно говорила Евлам¬
пия Захаровна, и я не возражала, разговор шел серьезный
и деловой.
Однажды она спросила меня:
— Ты смерти боишься, Ольга Ивановна?
315

—	Нет, не боюсь. Я уже умирала, и не было страшно.
Но жизнь я люблю и умирать не хочу.
—	Вот и я так. Смерти не боюсь, а жизнь люблю. Еще
бы годочка два пожить, да не выйдет. Жизни моей оста¬
лось месяца три.
—	Этого никто не знает... Может быть, долго еще про¬
живете...
Она посмотрела на меня снисходительно, как взрос¬
лый на ребенка:
—	И ты туда же! А я думала, серьезный человек!
Когда Евлампия Захаровна слегла уже совсем, ее . по¬
местили в больницу. Я приехала ее навестить и порази¬
лась быстроте, с какой болезнь делала свое дело. Лежал
скелет.
—	Что смотришь? — спросила она звучным голосом,
странным в устах скелета.— Печать смерти видишь?
Я молчала.
—	Спасибо, что не врешь. Все врут. А ты не врешь.
Что я могла сказать? В таких случаях женщины пла¬
чут, но у меня не было слез.
—	Слушай, Ольга Ивановна, я тебе расскажу, как
это — умирать. Ничего не страшно, а кажется, будто очень
серьезное дело делаешь, трудное дело и не знаешь, хва¬
тит ли сил. Хотя, с другой стороны, если рассудить хоро¬
шенько: какие такие силы нужны, чтобы умереть? Она,
смерть, все сама сделает: придет, и возьмет, и успокоит, а
ты лежи себе полеживай... И еще, Ольга Ивановна, все ду¬
маю я: на что этот самый последний момент будет похож?
Думаю, на рвоту. Рвать меня будет моей душой.
—	Евлампия Захаровна,— сказала я, взяв ее за ру¬
ку,— смерти нет, вы ее и не почувствуете. Какой-то фи¬
лософ сказал: не бойся смерти — пока ты жив, ее еще нет,
когда ты умер, ее уже нет.
—	Больно мудрено,— заметила она, бросив на меня
критический взгляд из глубоких глазниц.— Какой фило¬
соф это говорил?
—	Не помню...
—	Передай ему: все врет.
Евлампия Захаровна закрыла глаза. Я потихоньку вы¬
шла.
Через неделю она умерла. Похороны были на удивле¬
ние многолюдные. Пришли люди, о которых мы и поня¬
тия не имели: какие-то военные, один священник с зако¬
лотыми под мягкую шляпу длинными волосами, выводок
316

прелестных молодых девушек, похожих друг на друга, как
сестры... Многие плакали. Больше всех убивалась Нюра.
Она кричала, что из-за покойницы на фронт не пошла, а
теперь, как на грех, война кончилась и ее, Нюрина, жизнь
вся разбита...
Похоронили, отплакали и отсожалели, и опять жизнь
закрутилась своим чередом, только без заведующей. Вре¬
менно ее замещала старшая сестра Юлия Ивановна, по¬
жилая трепещущая женщина, боявшаяся любого началь¬
ства, любой ответственности. Она руководила Домом ре¬
бенка, стараясь только ничего не решать, чтобы было все
по-старому. И все шло по-старому, по заведенному по¬
рядку. Я играла детям свои песенки и рассказывала им
про тетю Ланю (так они звали Евлампию Захаровну).
В моих рассказах тетя Ланя была похожа на добрую фею;
тут же путалась Золушка в кирзовых башмачках, и Зо¬
лушка эта была ни дать ни взять Анфиса Максимов¬
на...
И вот в один недобрый день из горздравотдела присла¬
ли новую заведующую, Инну Петровну. Это была женщи¬
на нестарая, полная, с горой светло-золотых крашеных во¬
лос, пышно взбитых на гордо закинутой крутолобой го¬
лове.
Войдя в Дом ребенка, она сразу сказала: «Беспоряд¬
ки!»— и все притихли. Она сложила губы, зажав их из¬
нутри, как пинцетом, и мы поняли, что нам придется кру¬
то. Так и получилось.
Инна Петровна была неумна, зла и битком набита пе¬
дагогикой. Страшная была наука! О самом живом гово¬
рила самыми мертвыми словами.
На меня она вначале не обращала внимания, наводи¬
ла порядки на более важных участках. Юлию Иванов¬
ну она запугала насмерть, намекнув ей, что за упуще¬
ния ее арестуют. Та пыталась оправдаться, говоря, что
так было заведено еще при покойной Евлампии Захаров¬
не...
—	Легче всего валить на мертвых,— замечала заве¬
дующая, защемив своим пинцетом губы.
Нюре она наговорила такого, что та не выдержала и
подала заявление об уходе.
—	Плакать не будем,— сказала Инна Петровна,— не¬
заменимых нет. Но характеристика в наших руках.
317

И в самом деле, накатала, характеристику — хуже нель¬
зя. И индивидуализм, и недисциплинированность, и анар¬
хо-синдикалистские настроения. Нюра эту характеристику
на пол бросила и плюнула:
—	Что я, без характеристики пропаду? Слава богу, не
головой — руками работаю.
До меня Инна Петровна добралась месяца через три.
Она поинтересовалась, откуда я беру материал для за¬
нятий с детьми. В частности, песни. Кем они утверж¬
дены?
Пришлось признаться, что мои песенки нигде и никем
не утверждены. Заведующая пришла в ужас, закудахтала
по-куриному:
—	Как же так? Как же так?
Немного успокоившись, она объяснила мне, что я со¬
вершила серьезное нарушение. Пользование в работе с
детьми неапробированными, непроверенными материала¬
ми в наше время приравнивается к идеологической дивер¬
сии. В одном детском саду пели дореволюционные песен¬
ки... Заведующую сняли. Надо всегда помнить, что дети не
просто поют, что в процессе пения они выковывают свое
мировоззрение...
И дети и песни умирали под ее словами.
—	Вы меня поняли?
—	Я вас поняла.
Она помолчала, чувствуя подвох.
—	Вы можете ко мне относиться как вам нравится.
Я требую только соблюдения дисциплины. Надеюсь, боль¬
ше нарушений не будет?
—	Не будет,— пообещала я.
И их не было. Кончилась моя композиторская деятель¬
ность... Некоторое время, особенно по ночам, меня еще
преследовали смешные звуки, легкие синкопы полечек, но
это прошло. Собственно, никто не мог запретить мне сочи¬
нять. Никто не мог проверить каждую ноту: свое я играю
или чужое? Важно было отбить охоту, и этого Инна Пет¬
ровна добилась. Но не во мне дело и не в моей музыке.
Скоро пришлось уволиться из Дома ребенка Анфисе —
самой любящей, самой талантливой из нянечек. Талант —
это любовь, и он у Анфисы был в полной мере. А у Инны
Петровны, как это часто бывает у профессиональных ру¬
ководителей, был безошибочный нюх на все свежее, не¬
стандартное. Она сразу его вытаскивала на свет и упразд¬
няла. Так произошло и с Анфисой.
Ж

11
Вадим к этому времени подрос уже порядочно, ему
было почти четыре года, и для Дома ребенка он был пе¬
реростком. Все правда. Но он был не простой воспитан¬
ник, а особый: мать приводила его только на день, а но¬
чевал он дома и был крупнее, развитее и упитаннее дру¬
гих ребят, потому что Анфиса жизни для него не щадила.
Сама она работала теперь воспитательницей в старшей
группе, у трехлеток, и Вадим там же. «Так и дальше бу¬
дет,— тешила себя Анфиса,— всегда вдвоем. Он в ясли —
и я в ясли. Он в школу — и я в школу. Он в институт — и
я в институт, кем-никем, а уборщицей-то возьмут. Нынче
эта специальность дефицитная».
Евлампия Захаровна, покойница, против Вадима не
возражала. В самом деле, куда девать ребенка, если мать
работает? Пускай приводит.
Анфиса не только своего, Анфиса всех детей любила,
своего ничем не выделяла, спроси кого хочешь. А в стар¬
шей группе были у нее даже любимчики. Кудрявых она
особенно любила. Нет-нет да и поцелует. При Евлампии
Захаровне все было ничего: целуй сколько хочешь, только
не бей. А новая заведующая против:
—	Анфиса Максимовна, поцелуи отдельных детей за¬
прещаются.
Поди ж ты, отдельных детей! Вместе их, что ли, всех
целовать? Но молчала, не спорила. Понимала, что обра¬
зования ей не хватает: шесть классов кончила да курсы
военного времени, а другие —с законченным средним.
Без образования и уволить могут, а этого боялась Анфи¬
са: все-таки прижилась и сын при ней. Она старалась по¬
полнить образование, подчитать. Записалась в библиоте¬
ку, дали ей там книжек по дошкольной педагогике. Чи¬
тала-читала, а толку нет. Написано много* а все не по
делу. Толкуют про особенности возрастной психологии,
про формирование личности, да так нудно, словно мешок
полощут. А какая личность? Ребенок, и все. Люби его, иг¬
рай с ним — и он тебя будет любить.
И правда, дети Анфису любили. Все с вопросами об¬
ращались. Например:
—	Анфиса Максимовна, а зачем гусь?
Гуся ребята в глаза не видели, выросли н городе. Ан¬
фиса им объясняла как могла:
—	От гуся перо, от пера подушки, от подушек сон
319

сладкий, пуховой. Ты спи-поспи, моя деточка, говорит
сон. А деточка спит, и в ушах у него колокольчики сереб¬
ряные так и звонят...
—	Звонят...— повторяли дети.
А еще кто-нибудь спросит:
—	Почему гусь лучше курицы?
А у нее сразу готов ответ:
—	Потому что у гуся шея. С такой шеи далеко видно,
до самого края света. Спросит краесветный житель: «Кто
это на меня с такой высоты смотрит?» А ему говорят:
«Это гусь»...
И довольны дети. А то подерутся —и сразу к ней:
—	Анфиса Максимовна, он меня...
—	А ты что?
—	А я его.
—	Оба хороши,— говорила Анфиса,— а ну-ка оба
сюда, один под правую руку, другой под левую. Две руки
у меня, два домика. В каждом домике печка, в каждом
домике свечка, в каждом домике фунтик с укладочкой...
Детям понравилось, сами стали играть в домики.
Услышала заведующая:
—	Что за фунтик такой? Откуда фунтик? Дореволю¬
ционная мера веса.
—	Это так Анфиса Максимовна говорит.
Инна Петровна подкуснула губу с ужимкой. Потом:
—	Анфиса Максимовна, цитируют вас дети.
—	Как цитируют? — всполошилась Анфиса.
—	Фунтик какой-то, да еще с укладочкой.
—	Ах, это? Пустяк какой-то. Сказала и забыла.
—	В воспитании пустяков не существует. Каждым
своим шагом, каждым словом воспитатель должен способ¬
ствовать...
«Дура ты, дура переученная,— тоскуя, думала Анфи¬
са.— Мне бы твое образование».
...Умерла рыбка.
«Мысли о смерти животных не должны омрачать счаст¬
ливое детство советского ребенка»,— говорила себе Анфи¬
са голосом заведующей, а слезы, незаконные, так и текли.
Не только о рыбке — о себе, о Федоре, о Вадиме, обо всех
сиротках...
Вскоре заведующая добралась и до Вадима. Стала при¬
дираться к тому, что он переросток, что мать незаконно
уводит его домой каждый вечер и этим способствует рас¬
пространению инфекции. Требовала, чтобы Вадима убра-
320

ли из Дома ребенка, перевели в обычный, городской дет¬
сад...
Анфиса Максимовна тосковала, отмалчивалась. Уж
очень не хотелось ей уходить. Но заведующая нудила,
как осенняя муха:
— Любая комиссия, обнаружив такие нарушения,
вправе будет отстранить меня от работы...
Ну что ж? Сила солому ломит. Прощай, Дом ребенка!
Вот уже в последний раз пришли сюда Анфиса с Вади¬
мом. Анфиса плачет, целует всех, прощается, а Вадим
стоит в сторонке, опустив голову, копает каблуком ямку,
и лицо у него гневное. Что он думает?
Назавтра Анфиса с Вадимом идут на работу в новый
городской детсад. Каково-то будет там? «Ничего,— думает
Анфиса.— Главное, вместе — куда ты, туда и я».
Новый детсад, куда устроились Анфиса с Вадимом,
оказался большой, просторный, по помещению куда луч¬
ше, чем Дом ребенка. Все по последнему слову. В туале¬
тах не горшки, а унитазики, детские, специальные, ни¬
зенькие, как грибочки. Шкафики новые, сушилка для
одежды. Спят на террасе в спальных мешках. А на пло¬
щадке чего только нет! И тебе качели и тебе карусели.
Ребята в садике — рослые, упитанные, все больше дети
научных работников, а у тех пайки хорошие, их к лучшим
распределителям прикрепляют. Анфису взяли воспита¬
тельницей в среднюю группу — зачли ей опыт за образо¬
вание,— а Вадима определили в малышовую. Ну да ни¬
чего, невелика разлука — она на первом этаже, он на вто¬
ром.
Анфиса сперва тосковала по Дому ребенка, по ребят¬
кам своим любименьким-кудрявеньким. Здесь дети были
резвей, развитей, зато шумные, эгоистичные. Подерутся —
беда! Понемногу привыкла, и дети ее полюбили. К интел¬
лигентским тоже подход надо иметь. И заведующая ниче¬
го была, только зануда. Говорит как плачет.
А Вадим приживался плохо. Никак не мог привыкнуть,
что он не главный. По утрам хныкал:
—	Не хочу в садик! Хочу в домик!
Домиком называл Дом ребенка. Анфиса умилялась:
—	Какой постоянный! Женится — не изменит.
А Вадим просто искал привычного себе поклонения —
и не находил. И ему было плохо. Как-то он подошел к вос-
11 И. Грекова
321

питательнице своей, малышовой, группы и тронул ее за
локоть, сказавши:
—	Эй! Смотри, это я.
Она поглядела равнодушно и весело круглыми черны¬
ми глазами.
—	Ну, и чего мне на тебя смотреть?
—	Это я. Вот я.
—	Подумаешь, Художественный театр!
Так и не восхитилась. Вадиму было больно, горько.
Никак он не мог выразить, чего ему не хватает.
Понемногу и он обжился в новом садике, но ходить
в него не любил.	% ,,
12
Вадиму было уже четыре года, когда вдруг нежданно-
негаданно вернулся Федор.
Дело было вечером, Анфиса выкупала, уложила сына,
пошла в магазин, вернулась домой, а там Федор. Сидит
на стуле возле кроватки, смотрит на ребенка и молчит.
Анфиса так и онемела — руки-ноги отнялись и душа про¬
валилась.
—	Здравствуй, Анфиса,— сказал Федор, а сам не
встает.
—	Здравствуй, Федя,— чуть слышно ответила Анфиса.
—	Значит, вот у тебя какие дела.
Анфиса заторопилась:
—	Ты, Федя, здесь оставайся, твоя площадь, ты и
живи, а мы уйдем.
—	Нет уж, зачем вам уходить. Лучше я уйду. Я муж¬
чина.
Встал, плечи расправил и прошелся по комнате. Тут
она заметила, что у него одна нога короче другой. Анфиса
от жалости заплакала.
—	Цыц,— сказал Федор,— сопли не распускай. Без
того тошно. Водка есть?
—	Нету, Федя. Я у Капы спрошу. Может, у нее есть.
—	Ступай.
Анфиса —к Капе просить водки. У той оказалась бу¬
тылочка. Ушлая баба, все-то у нее есть. Говорит:
—	Бери, раз такой случай.—И прибавила: — Федор-
то небось рад-радехонек. Бил?
—	Нет. Не бил покамест.
—	А что делает?
322

—	Молчит. Вадика разглядывает. Ой, боюсь я, Капа,
чего будет?
—	Ну-ну. Сама нашкодила, сама и отвечай. Любишь
кататься...
Анфиса принесла водку, поставила на стол, к ней за¬
куску какая была (хлеба черного с луком и сухую рыби¬
ну) , подала рюмку, полотенце колени накрыть. Федор сел.
—	Зачем одну рюмку? Себе налей.
—	Не пью я, Федя.
—	Ради случая выпьешь.
Налили, выпили в молчании.
4» — Значит, вот как,— сказал Федор.
—	Так уж вышло. Виновата я. Сама не знаю, как слу¬
чилось.
—	Вины твоей передо мной нет,— сказал-отрубил Фе¬
дор и кулаком пристукнул.— Вины твоей нет, и нечего
нам про это разговаривать.
Он показал подбородком на кроватку, где, откинув
руки, спал ребенок в своей удивительной красоте, весь в
ресницах.
—	Сын?
—	Сынок.
—	Зовут как?
—	Вадим.
—	А по отчеству?
Анфиса замялась. Федор усмехнулся половиной лица
и сказал:
—	Если не возражаешь, будет Федорович.
—	Феденька!
Анфису так и кинуло Федору в ноги. Себя не помня
ткнулась она ему лицом в колени, в заношенные хлопча¬
тобумажные галифе, кричала, просила прощения. Федор
брезгливо высвобождал ноги из ее объятий, отталкивал
от колен ее мокрое лицо.
—	Хватит, Фиса, не ори. Не в кино. Сказал, и все.
Вставай да садись за стол праздновать.
Анфиса, вся смятая, присела на краешек стула.
—	Пей!
—	Не привыкла я...
—	Зато я привык.
Федор пил рюмку за рюмкой, хмелел и мрачнел, коло¬
тило его горе. Велел принести гитару (хорошо, что не
продала!). Бант на гитаре был мятый, вялый, Федор его
сорвал, на пол бросил. Попробовал струны. Так и есть,
11*
323

расстроена и одной струны не хватает. Кинул гитару на
кровать, она зарыдала, а Федор запел так, без гитары,
взвыл диким голосом про московский пожар. Встал, по¬
шатнулся, сжал кулаки (Анфиса втянула голову в пле¬
чи), спросйл: «Боишься?»—и рассмеялся. Рухнул на ко¬
лени, голову на стул — так и брякнуло. Плачет, что ли?
Нет, молчит. Анфиса, затаив дыхание, слушала: молчит.
Скоро раздался слабенький, детский храп. Значит, спит,
слава тебе, господи.
Анфиса оттащила бесчувственного, каменно-тяжелого
Федора к себе на кровать, стянула с него сапоги, рас¬
стегнула гимнастерку, накрыла его одеялом, сама легла
на полу.
Утром встала тихонько, чтобы не тревожить Федора,
разбудила мальчика, одела его, накормила. Вадим тара¬
щил сонные глазки на чужого дядю и привычно хныкал:
—	Не хочу в садик, хочу в домик!
—	Тихо, моя деточка,— говорила Анфиса шепотом,—
мы кроликов поглядим, черепашку... Кролик выспался,
ножками стук-стук. Где ты, говорит, черепашка, я по тебе
соскучился...
Ушли. Когда вернулись, Федор был пьян и пил четыре
дня беспробудно. Он не кричал, не буянил, но как-то па¬
дал внезапно и страшно, будто ударенный, и погружался
в беспамятство.
«Господи,	припадочный,— думала	Анфиса. — Моя
вина».
На пятый день Федор очнулся и сказал:
—	Хватит, попраздновал. Давай теперь жить.
Начали жить. Федор на работу не торопился, были у
него деньги, какие — Анфиса не знала, да и не спраши¬
вала: не мое дело, мужчина сам себе хозяин. Получает ли
пенсию — тоже не знала, а должно быть, получает как ин¬
валид. Деньги на хозяйство Федор вносил молча, поло¬
жит на стол, и все. И на сколько времени — не скажет,
рассчитывай как хочешь.
Днем, пока Анфиса с Вадимом в садике, Федор сидел
дома, мастерил зажигалки, вытачивал портсигары из
плексигласа (верно, на продажу, потому что они исчеза¬
ли). Анфиса опять же не вмешивалась. Вечером молча и
скучно обедал, читал газету, покуривал. Какой-то кашель
у него появился, отрывистый, недобрый. И не улыбнется.
С мальчиком, впрочем, играл. Мальчика он полюбил, на¬
зывал Вадим Федорович. Анфиса, сознавая свою вину,
324

была с Федором робка, угодлива. Утром накроет стол,
завтрак ему подает:
—	Кушать будешь, Федя?
—	Оставь, я сам возьму.
Всегда «сам». Будто его кто отравит...
Каждый день-то не пил, а пройдет два-три месяца —
прямо в запой. Не кричит, не буянит — падает. Один раз
Анфису побил. Был в запое, а денег, видно, нет. Ска¬
зал ей:
—	Дай на чекушку.
—	Нет у меня, Федя.
И правда нет.
Тогда он ее ударил. Губу в кровь рассек. Ударил и
ушел. Вернулся трезвый.
—	Ты, Фиса, меня прости. Не знаю, что со мной де¬
лается. Я на работу поступаю.
Анфиса, конечно, заплакала:
—	Да разве я... Мало ты меня побил, Феденька. Я еще
не такого стою.
Федор отмахнулся с брезгливостью. Вскоре он и в са¬
мом деле поступил на работу. Взяли его в ремонтную ма¬
стерскую. Хоть и инвалид, а руки еще есть, инструмент
не уронят.
13
С тех пор как вернулся Федор Громов, наша квартира
как-то переменилась, приосанилась, что ли. Все-таки муж¬
чина в доме, хозяин законный. Женщины уже не ходили
растрепами, в затрапезном виде. Что-то милое, почти де¬
вичье мелькало в их лицах, когда они уступали ему доро¬
гу, стараясь казаться меньше, моложе, изящнее... Боже
мой, думала я, как все это страшно и жалко и как это
человечно.
И ссор в квартире поубавилось: стеснялись Федора.
А Федор, как ни странно, подружился со мной. Пер¬
вый раз он зашел по моей просьбе починить радиоточку.
Починил, постоял, посмотрел книги. Разговорился. Стал
заходить. Нет-нет да и стукнет в дверь:
—	Ольга Ивановна, вы заняты?
—	Нет, что вы. Заходите, Федор Савельевич.
Он входил, присаживался на стул бочком, чтобы мень-
325

ше занимать места (сама я сидела на кровати, может
быть, все-таки стоило бы завести второй стул?), начинал
разговор:
—	Ольга Ивановна, а правду говорят, в Америке та¬
кую машину придумали, что сама, без человека, задачи
решает?
—	Не знаю, Федор Савельевич, может быть, и приду¬
мали.
—	А как, по-вашему, хорошо это или плохо? В газетах
пишут — плохо, идеализм.
—	А по-моему, ничего плохого. Я вот в школе задачи
не умела решать, так и не выучилась. Дали бы мне ма¬
шину, пусть бы решала. Разве плохо?
Федор смеется. Странный у него смех, словно кашель.
А глаза хорошие, голубые.
Многое он у меня спрашивал. Думал, что я образован¬
ная. А я — невежда. Очень мне иногда было жаль, что
я невежда. На его вопросы чаще всего один ответ: не
знаю.
—	Как вы думаете, Ольга Ивановна, а Гитлер вправду
самоубился? Говорят, враки: кукла это была вместо Гит¬
лера.
—	Не знаю, Федор Савельевич.
—	А если бы вам привели Гитлера, сказали бы: «Уби¬
вай, если хочешь»,— вы бы убили?
—	Не знаю... Думаю, не убила бы.
—	И я не убил бы. Я никакого человека бы не убил.
—	Вы же воевали. Приходилось же вам убивать?
—	А я их в лицо не видел, кого убивал. Видел бы —
не убил бы. Я думаю, все люди так. Покажи ему в лицо,
кого убить надо,— испугается, не убьет... Трудное это
дело...
Иногда расспрашивал обо мне самой:
—	Вот у вас высшее образование. Чему вас учили?
—	Музыке.
—	Я думал, музыка не ученье. Мы в самодеятельно¬
сти тоже музыку проходили. Я думал, это так — для удо¬
вольствия.
—	Федор Савельевич, в любом деле есть любители и
профессионалы. Вот я, например, консервную банку от¬
крываю как любитель, а вы — как профессионал.
Смеется. Потом:
—	А какая у вас профессия?
326

—	Играть на рояле.
—	Почему же у вас рояля нет?
-- Был. Это дело сложное. Его вместе с моим домом
разбило, когда бомба попала...
Помрачнел, помолчал. Потом через силу:
—	Я извиняюсь, Ольга Ивановна, что про такое дело
спрашиваю. Если не надо — не буду.
—	Нет, отчего же, пожалуйста.
—	Я хотел спросить... Вот вы все потеряли, а живете.
Откуда силы у вас берутся? Если трудно вам, не отве¬
чайте.
—	Попробую ответить. Жизнь — это вообще большая
сила. Видали, как трава асфальт пробивает?
—	Видал...
—	Слабая травинка, а сила у нее огромная...
—	Понял.
Или совсем уже странные вопросы:
—	Как вы думаете, корова чувствует?
—	Право, не знаю. Думаю, кое-что чувствует.
—	Например, возьмут у нее и зарежут теленка. Она
горюет?
—	Наверно, горюет. Только не по-нашему, по-своему.
—	А я думаю: по-нашему. Только нам ее горя не вид'
но. Оно глубоко в корове спрятано.
Странный человек, а добрый. Посидит и уходит.
—	Вы меня, конечно, извините, Ольга Ивановна. Вре^
мя у вас отнял разговорами.
—	Что вы, Федор Савельевич. Я очень рада.
Попривыкли мы друг к другу, и я даже сама стала у
него кое-что спрашивать. Например:
—	Зачем вы пьете, Федор Савельевич?
—	Сам не знаю зачем. Хорошего тут нет, а пью. Разом
зарыдает внутри тоска, и ничего не надо, только бы вы¬
пить. Выпьешь — и ничего, будто бы лучше.
—	Пожалели бы Анфису Максимовну.
—	А я не жалею? Очень даже жалею. Оттого и
пью.
Разговоров об Анфисе он вообще избегал, но как буд¬
то все же стремился к ним. Избегал стремясь. Один раз
сказал неохотно, кривя губы:
—	Она что? Она думает, виновата, ну и старается,
услуживает. А мне это больше всего невыносимо, ее услу¬
жение.— Помолчал и прибавил: — Душит она меня.
327

Про мальчика он говорил охотнее, неизменно на¬
зывая его «мой наследник Вадим Федорович». Видно бы¬
ло по глазам, по улыбке, что дорог ему Вадим, что гор¬
дится он его красотой, смышленостью. Однажды он ска¬
зал:
—	Вы, конечно, можете надо мной смеяться, что я чу¬
жого сына как своего люблю. А я и забыл, что он не мой,
можете верить, не верить.
—	Очень даже верю.
—	Вы бы не могли так полюбить чужого ребенка?
—	Очень даже могла бы.
Конечно, Федоровы ко мне визиты не прошли незаме¬
ченными. Женщины нашей квартиры — все, кроме Анфи¬
сы,— дружно ревновали ко мне Федора. Странная рев¬
ность — без любви, без повода, без оснований. Бедный
суррогат чувства, появляющийся там, где жизнь недожи-
та, любовь недолюблена. Все эти женщины недожили
свое, недолюбили, недоревновали.
Стоило мне выйти в кухню, как я погружалась в рев¬
ность. Косой взгляд Паньки Зыковой, мчащейся мимо с
утюгом в руке, Капина ехидная улыбочка, взгляд круглых
глаз исподлобья, даже Адино усиленное порханье — все
это означало одно: ревность.
Любопытно... Я с моей палочкой предмет ревности?
Забавно.
Одна Анфиса не ревновала, напротив, радовалась: сла¬
ва богу, Федору есть куда пойти, отвести душу.
—	Ольга Ивановна, хорошо, что у вас на него влия¬
ние. Может, вы его пить отучите? Вот хорошо бы! Он вас
ужасно как уважает...
—	Я стараюсь, Анфиса Максимовна. Только вряд ли.
—	Старайтесь, пожалуйста! А я для вас постараюсь.
И полы помою и постираю. Все что хотите!
А у самой глаза в надежде: а вдруг?..
Капа по-соседски хотела было вразумить Анфису, чтоб
лучше смотрела за своим мужиком. Но та ее так шугану¬
ла, что любо-дорого. Сама мне рассказывала:
—- А я кричу: «Не смей! У них с Федором чистая
дружба! Не касайся ее грязным своим языком!» Так и
сказала, а сама трясусь, как падучая. Дала себе волю.
Капка перепугалась — и шасть из кухни! Точная кош¬
ка — нашкодила и вон, пока носом не натыкали. Я ей во¬
след вилку бросила. Целый вечер голосу ее не было
слышно.
328

14
Ко мне пришла Ада Ефимовна. Села на кровать, строй¬
но скрестила подъемистые ножки (каждый подъем выг¬
нут, как лук), сказала решительно:
—	Знаете что? Нам надо поговорить. Мне надоели эти
афинские ночи.
—	Какие ночи?
—	Афинские. Ну, загадки, ревность и прочее. Вы меня
понимаете? Я говорю о Федоре Савельевиче. Я оконча¬
тельно решила вам его уступить.
—	Как уступить? — Я даже рот раскрыла.
—	Только не перебивайте. Дайте закончить мысль.
У меня все очень стройно получается. Ситуация такова?
ясно, что он жену свою не любит. И было бы странно,
если бы любил. Она гораздо ниже его развитием, хотя и
он не блещет. К тому же родила от другого. Итак, ее он
не любит. Остается выбор: вы или я. Сначала я рассчи¬
тывала на него для себя. Конечно, у него есть недостатки,
но на этом безмужчинье выбирать не приходится. Обду¬
мала и решила: нет. Здесь я не найду счастья. Во-первых,
я не переношу запаха водки. Конечно, можно было бы
его перевоспитать, но у меня слабый, женственный харак¬
тер, я для этого не гожусь. Кто годится? Ясно, вы. И я со¬
брала все свое великодушие и пришла к вам. Берите, пе¬
ревоспитывайте. Он женится на вас, вы его перевоспитае¬
те, и он будет отличным мужем. Анфиса, благодарная вам
за спасение мужа, тоже будет счастлива. И все наладит¬
ся, все будет прекрасно.
Я слушала ее как обалделая, не находя слов. Все это
было идиотично, за пределами понимания.
—	Ну как, по рукам? — спросила Ада и засмеялась
своим отдающимся смехом. Слушая этот смех, всегда хо¬
телось обернуться: где мужчина?
—	Это какой-то бред,— сказала я.— Это нелепость.
Уверяю вас, ничего подобного мне и в голову не прихо¬
дило. Ни мне, ни ему.
—	А его любовь? — лукаво спросила Ада.
—	Какая любовь? Нет здесь никакой любви и быть не
может!
Ада погрозила пальчиком:
—	Кого вы думаете провести? Только не меня! Влюб¬
лен без памяти, как трубадур. Или Тристан, не помню
кто.
329

Я пожала плечами, встала.
—	Ада Ефимовна, вы фантазерка. И, пожалуйста,
больше не будем говорить об этом. Хорошо?
Она была разочарована, но смирилась, ушла.
Вот нелепость! Забыть, и все.
Но когда в следующий раз Федор ко мне зашел, меж¬
ду нами что-то стояло. Я приглядывалась к нему внима¬
тельнее, чем обычно. Тристан. Трубадур. Неужели Ада
права? Не может быть! Ерунда, плод Адиного воспален¬
ного воображения. И все-таки...
С каждым разом становилось яснее: это нелепо, но
Ада права. Федор в меня влюблен. Особенный голос, меш-
канье на пороге, растопленный взгляд голубых глаз с кро¬
вавыми прожилками... Однажды он принес мне букет цве¬
тов в молочной бутылке, пристукнул им, ставя на стол
гордо и скромно, и сомнений у меня не осталось: влюблен.
Или, может быть, хуже: любит? Да, любит.
Мысль эта была мне ужасна из-за Анфисы. Но дело
было не только в Анфисе. Ну ладно, Федор любит меня,
а я? Конечно нет, никого я не могла любить, Федора мень¬
ше всех. Почему же тогда мысль о его любви была мне
отрадна? Неужели и я, как все те, недожившие, недолю¬
бившие, неужели во мне еще живет женщина и просит на
бедность? Я, урод, существо без пола и возраста, с моей
хромотой, сединой, палочкой,— я еще женщина и мне
нужно, чтобы меня любили?
Я шла на работу, и птицы пели, и клюка моя казалась
легкой, я улыбалась, чувствуя себя любимой. Я улыбнулась
заведующей, у которой сегодня было несчастное лицо.
Я обрадовалась детям и смело пропела им запрещенную
песенку. Я была счастлива несколько дней...
А потом началось плохое. По лицу Анфисы я поняла,
что она знает. Анфиса вообще была на редкость чутка и
догадлива: ты еще подумать не успела, а она знает. Од¬
нажды утром я увидела ее враждебное лицо... Мне стало
ясно, что делать: прекратить. Смешно, ничего не было, но
и то, чего не было, следовало прекратить.
Когда Федор зашел ко мне опять с букетом, я сказала
ему:
—	Федор Савельевич, пе надо вам больше сюда хо¬
дить.
Он побледнел, все понял.
—	Это она вам сказала?
—	Нет, я сама.
330

Федор помолчал, потом сказал «эх!», ударил себя бу¬
кетом по бедру и вышел, прихрамывая. Я смотрела ему
в спину, и, помню, меня поразила мысль, что мы оба хро¬
мые — и я и он. Раньше я как-то не замечала, что он
хромой.
После этого Федор больше ко мне не заходил. Встре¬
чая меня в коридоре, он кланялся одной головой, но не за¬
говаривал. Через Капу я знала, что пить он стал еще
больше. Однажды я подошла к телефону. «Громов ваш? —
спросили меня.— Звонят из вытрезвителя, можете его за¬
брать». Погибая от стыда, я позвала Анфису. Какая не¬
примиримость ко мне была на ее лице, когда она гово¬
рила по телефону «да, да» и повторяла адрес...
А потом за пьянку и прогулы Федора уволили с ра¬
боты. Спасибо, что не судили: директор спас, пожалел
фронтовика.
Потеряв работу, Федор жил дома, продал костюм, ги¬
тару. Требовал у Анфисы денег, она не давала, он бранил¬
ся, уходил с приятелями, возвращался страшный, рваный.
Все это я узнавала через Капу: Анфиса со мной почти
не разговаривала. Когда Федор выходил по утрам на кух¬
ню, руки у него тряслись, штаны висели... Увидев меня,
он отворачивался. И женщины перестали за собой сле¬
дить. Ада Ефимовна выходила на кухню в бигуди. При
виде Федора она встряхивала головой, и бигуди укориз¬
ненно звенели. Укоризна относилась не к Федору — ко
мне... И в самом деле, разве не была я виновата? Только
подумать: человек пришел, цветочек принес, а я, тупица
бессердечная, его прогнала... А с другой стороны, что мне
было делать? Растолковать Анфисе? Разве тут растол¬
куешь...
Сколько я понимаю, у Федора одна была радость — Ва¬
дим. Мальчик рос красивый, крупный, проворный и обо¬
жал отца. К матери он был скорей равнодушен, спокойно
принимал ее рабскую преданность, а об отце говорил не¬
престанно: «Папа сказал», «Папа сделал», «Вот папа при¬
дет»... Жили худо, бедно. Анфиса извелась, пожелтела,
состарилась.
Все это кончилось страшно: Федор попал под трамвай.
Упал лицом вниз прямо на рельсы, вожатый не успел за¬
тормозить. Было воскресенье — солнечный, яркий осенний
день. Помню отчаянный крик чей-то на лестнице: «Фиска,
331

иди скорей, твоего мужика трамваем зарезало!» Помню,
как выскочили мы с Анфисой, как побежали туда, куда
нас вела, шумя, густая толпа людей, оживленных и как
будто веселых. Я бежала со своей палкой, хромая и зады¬
хаясь. Анфиса выла и рвала на себе волосы. Помню рас¬
ступившуюся толпу и посредине, на рельсах, желтые кле¬
новые листья («Осторожно, листопад!»), кровь и еще
что-то розовое, разрезанностью своей странно и страшно
похожее на телятину. Самого Федора я не видела, потому
что опустилась на колени рядом с Анфисой — она упала
и колотилась головой об асфальт, а я подставляла руку,
чтобы оберечь эту голову...
—	Через меня зарезало! — кричала Анфиса.—Я вино¬
вата! Арестуйте меня, арестуйте!
Ее подняли, повели домой под руки, а она все кри¬
чала:
—	Арестуйте меня, арестуйте!
Дома оставался один Вадим. Я нашла его в углу кух¬
ни перепуганным, плачущим, дрожащим. Ему было уже
лет шесть, он кое-что понимал, но не хотел понимать, бе¬
рег себя, как всегда берегут себя дети от горя. Я его увела
в мою комнату. Он цеплялся за меня, прислушивался,
вздрагивал:
-— Кто это там кричит?
А кричала Анфиса.
—	Никто не кричит,— отвечала я,— это тебе кажется.
Наконец крики прекратились, кто-то двигал мебель,
но и это кончилось. Я показала Вадиму картинки, спела
ему смешную песенку, дала конфетку. И вот он уже
смеялся, разглядывая картинки, с шоколадом на губах,
с большими слезами на дрожащих ресницах. В квартире
была тишина, мальчик смеялся. Скоро он устал и заснул
на моей кровати.
Все три дня до похорон Федора я его от себя не от¬
пускала, водила с собой в Дом ребенка, уверив его, что он
мой помощник, воспитатель. Он охотно вошел в роль, ути¬
рал малышам носы, бранил их за мокрые штанишки. За¬
ведующая хмурилась, видя такое нарушение правил, но
молчала. У нее, как у многих грубых людей, было какое-то
суеверное почтение к смерти. Меня не покидала мысль,
что она несчастна, а зажатые пинцетом губы — только со¬
противление внутреннему горю...
Вечером Вадим засыпал на моей кровати, а я спала
332

рядом, боясь скрипнуть сеткой... Он был дорог мне всем
своим маленьким существом.
Что было в эти дни с Анфисой — не знаю. Увидела я
ее только после похорон, на поминках. Она постарела на
десять лет, не плакала, только жевала платок и дергала
головой.
На другой день я к ней зашла. Анфиса стояла лицом
к окну, спиной к двери и на мои шаги не оглянулась.
Я подошла, мы обнялись, прислонились друг к другу, и я
отвела губами с ее лба прядку жестковатых, чуточку
влажных волос.
.	. .	15	-
После смерти Федора как-то само собой получилось,
что мы с Анфисой и Вадимом стали жить вместе, одной
семьей. Мальчик ко мне привязался, и я его полюбила,
а Анфиса стала мне как сестра.
Иногда мы с нею ссорились, очень уж она стала нерв¬
на, просто иногда истерична, да и я не лучше, все вламы¬
валась в какую-то пустую амбицию. А должна была бы
сдерживаться: ей было хуже, чем мне. Ссорились из-за
пустяков, из-за выеденного яйца.
Вот, например, Анфисино дежурство. Она вымыла пол,
прибрала кухню, сходила в баню, попарилась. Возвра¬
щается розовая, добрая, помолодевшая. Зовет пить чай, а
я на кухне стираю. Не поостереглась, набрызгала на пол.
—	Барыню-то сразу видно,— говорит Анфиса, сердито
блестя глазами, особенно серыми на розовом чистом
лице.— Вам бы все книжки читать, а мы рабочий класс.
Дай-ка, думаю, на пол набрызгаю, рабочий класс подо¬
трет.
—	Бог с вами, Анфиса Максимовна, какая же я бары¬
ня? Такой же рабочий человек, как и вы.
—	Такой же, да не такой. Я и за свое дежурство мою
и за ваше, а вы с книжкой прохлаждаетесь.
Тут уж я не выдерживаю, взрываюсь:
—	И не стыдно вам? Вы же знаете, у меня спина боль¬
ная. И уж если на то пошло, я вам плачу за дежурство!
Анфиса в слезы:
—	Копейки больше у вас не возьму! Можете умолять,
в ногах валяться —- все! И Вадику больше конфет не носи¬
те! Правду про вас Капа говорит: психованная! Барыня
на вате!
333

Мне бы посмеяться, а я обижаюсь. Коплю горечь.
Несколько дней не разговариваем. Ей тяжело и мне тя¬
жело.
Когда мы с Анфисой в ссоре, Капа ликует:
—	Вот я же тебя оберегала про эту психованную. Кор¬
чит из себя неизвестно чего.
Капа радуется еще и потому, что, когда мы с Анфисой
в ссоре, дежурит за меня она, Капа. Все-таки маленький
доход. Анфиса злобно следит, как Капа моет за меня пол,
раковину. По ее мнению, плохо моет. Бушует коммуналь¬
ная ревность — к полу, к раковине, к маленьким моим
деньгам. А ведь Анфиса бескорыстна, я-то знаю.
Когда мы с Анфисой в ссоре, у меня такое чувство,
будто где-то открыто окно и оттуда дует. Надо пойти по¬
виниться, по гордость не позволяет. Так и живем, дуемся,
и, проходя мимо, я всей спиной чувствую, как она меня
ненавидит.
Миримся мы трудно и медленно. Испечет Анфиса пи¬
рожки и мне несет попробовать. Швырнет на стол молча
и вон. Я — за ней:
—	Анфиса Максимовна!
Анфиса подожмет губы:
—	Я не почему-либо, а по-соседски. Возьмите, мне не
жалко.
—	Тогда мне не надо.
—	Сказано: не жалко. Это вам жалко своего добра.
Беру пирожки, несу на кухню, ставлю к ней на стол,
браня себя за мелочность. Анфиса выбрасывает пирожки
в мусорное ведро и уже вся трясется:
—	А, брезгуешь мной! Я тебе побрезгую! Я тебе по¬
кажу!
Через минуту моя дверь отворяется и в комнату летит
какой-нибудь мой подарок. За годы совместного житья их
накопилось немало, всегда есть что швырнуть. Я тоже рас¬
паляюсь, и подарок отправляется в мусорное ведро. Отту¬
да его извлекает Капа:
—	Вот дуры-то бабы! Добро губить! А я не гордая, я
возьму.
Итак, торжествует Капа, а я иду к себе, задыхаюсь и
злюсь на себя.
Зато какое облегчение, какая радость, когда мы нако¬
нец помиримся!
У меня недостаток: я никогда не сделаю первого шага.
Умру, но не сделаю. Анфиса лучше меня, великодушнее.
334

Она приходит ко мне — добрая, глаза светятся, на щеке
ямочка. Очень она красива в такие минуты.
—	Ольга Ивановна, простите меня, глупую.
—	Анфиса Максимовна, дорогая, это вы меня про¬
стите.
Обнимаемся. Анфиса плачет, а я нет. Чувствую под
рукой ее вздрагивающее плечо. Поднимает мокрый сияю¬
щий взгляд. Обе смеемся. Так и живем.
Между нами двумя растет Вадим — красивый и изба¬
лованный, дерзкий и смелый. Мы немножко ревнуем его
друг к другу и обе балуем наперебой, счастье еще, что у
нас мало денег, а то бы мы его вконец испортили. Когда
мы ссоримся, Вадим это понимает и хитро берет то одну,
то другую сторону. Иногда мне кажется, что он не любит
ни ее, ни меня. Но что поделаешь, я-то его люблю! Как он
хорош, когда, напроказив, вбегает ко мне, чтобы похва¬
статься, блестя глазами:
—	Тетя Ольванна! Какое я болванство сделал!
Растет Вадим, и вот ему уже пора идти в школу. Ан¬
фиса плачет:
—	Целую жизнь не разлучались. Он в Дом ребенка —
и я в Дом ребенка. Он в садик — и я в садик. Мечтала: он
в школу — и я в школу. А не выходит. Кем я туда пойду?
Нянечкой, сторожихой. Зарплата почти ноль. А в садике
я питаюсь...
Посоветовавшись, мы решаем: Анфиса остается в са¬
дике, Вадим идет в школу. Радость подарить мальчику
портфель, пенал, азбуку... Вот он уже стоит готовый, не¬
обычайно взрослый, в мешковатеньких брючках, с портфе¬
лем в руках. Вот мы проводили его в школу. Я целую его
в пушистую щечку, он холодно отворачивается. Анфиса,
разумеется, плачет. Ему противны женские слезы. Он ре¬
шительно входит в школьную дверь.
Так они разлучаются в первый раз.
16
Вадим ходил в школу, Анфиса — в детсад, я — в Дом
ребенка, трудно вставая по утрам, порой изнемогая от при¬
дирок заведующей, которая становилась все мельче, все
злее и напористее, словно вымещая на людях свое горе.
Про нее ходили слухи, будто муж от нее ушел к молодень¬
кой. Однажды вечером я застала ее в зале. Она сидела на¬
гнувшись, положив голову на спинку стула. Эта голова
335

была как крупный золотой цветок, сломанный ветром. При
звуке моих, шагов она подняла голову и быстро заперла
свое лицо. Но поздно: я успела увидеть ее человеческие
глаза.
В Доме ребенка была полоса карантинов: корь, ветря¬
ная оспа, потом коклюш. Коклюшных не изолировали.
Ребята закатывались протяжным кашлем и плохо пели.
А в квартире шла своим чередом коммунальная жизнь
со страстями, разгоравшимися по разным поводам, обычно
мелким. Я давно уже научилась не презирать мелкость
поводов: ведь страсти-то были подлинные, большие, вро¬
вень со знаменитыми «любовью и голодом». Наряду с ссо¬
рами в коммунальном быту цвело трогательное великоду¬
шие: люди готовы были друг другу помочь, поддержать,
одолжить, может быть потому, что, помогая, они утверж¬
дали себя. Каждая была бедна, но горда и щедра, как бо¬
гачка. Если кому-то случалось испечь пирог, большая его
часть шла на угощение соседей — разумеется, не врагов, а
союзников по группировке. Эти группировки все время ме¬
нялись, вчерашний враг сегодня становился союзником, и
ему несли щедрый кусок пирога. Даже Панька Зыкова, ко¬
торая в сатанинской гордости своей никогда ни с кем не
объединялась — разве на пару дней с Анфисой против
Капы или наоборот,— даже гордая Панька и та иногда сту¬
чалась в мою дверь, молча ставила на стол тарелку с ку¬
ском и удалялась, отринув мою благодарность.
Жизнь шла, медленно происходили перемены. Мы все
старели, Ада Ефимовна — меньше всех, она все еще вери¬
ла в колдовство любви и переходила от одного воображен¬
ного романа к другому. Но и она порой впадала в хандру,
переставала красить волосы, причесывала их гладко-гладко
говорила загадочно: «Это траур по моей жизни. Я не¬
счастна. «Чайка», Чехов».
Капа Гущина все еще работала ночным сторожем, но
пе шмыгала весь день, как раньше, а часто и помногу спа¬
ла. Былая победоносность, присущая ей в ссорах, по¬
немножку отступала, и тише становилось на кухне...
А Панька Зыкова сделала себе перманент и ходила еще
быстрей, еще пуще поднимая вокруг себя ветер и словно
куда-то торопясь на своих жилистых, сильных ногах.
Мне самой в то время жилось неплохо. Жизнь баюкала
меня, как езда. Есть люди, которые больше всего любят
ехать, все равно куда, все равно как: в поезде так в поез¬
де, в машине так в машине. Мимо них мелькает, и им не
336

скучно. Я дошла в этом деле до крайности. Я могу ехать,
не двигаясь с места. Я сижу, а мимо меня течет жизнь, за¬
вораживая сменой подробностей. Капля наверху висит,
сверкает, наливается, падает. За ней другая. Это захваты¬
вающе интересно. На краю дорожки возник воробей. Очень
мужественный воробей. Видно, что его душа велика для
такого нежного, небольшого тельца. Вот он подрался с то¬
варищем из-за червя, обидно клюнул его в плечо, ускакал.
Клюв у него просвечивает по краям, а в клюве чудесный
червяк. Благословенна жизнь!
Время от времени встречала я на улице старых своих
знакомых, еще по прежнему существованию. Эти встречи
всегда были неловкими и тягостными. Им было неловко
видеть меня искалеченную, обездоленную, лишенную про¬
фессии, они искренне меня жалели, но помочь не могли.
А мне была тягостна их жалость, чужды их интересы.
Покинутый мною мир казался странным, как дом, в кото¬
ром жил когда-то, давным-давно, и уже успел забыть, с
какой стороны дверь твоего подъезда... Рассказывали мне
о человеческих судьбах. Такой-то, подававший в свое вре¬
мя надежды, оказался пустышкой, еле зарабатывает на
жизнь, а такой-то, наоборот, процвел, лауреатствует, ездит
но заграницам, имеет огромный успех, за месяц три фото¬
графии в газетах, последняя в «Культуре и жизни» — ви¬
дели? «Нет»,— отвечала я. Знакомый прощался, отходил
от меня, как от постели тяжело, безнадежно больного. Пос¬
ле каждой такой встречи я себя спрашивала: полно, а так
ли уж я обездолена? Завидую ли я их жизни — с соперни¬
чеством, со счетом заграничных поездок, газетных сним¬
ков? Нет, не завидую... Как раз в то время я перечитывала
«Английские письма» Карела Чапека и по-новому прочла
фразу, поразившую меня щемящей своей музыкальностью:
«О родина моя, не имеющая морей, не слишком ли узок
твой горизонт, тебе не хватает, пожалуй, шумных далей?
Да, да, но могут быть шумные просторы вокруг наших го¬
лов, если нельзя плавать, можно по крайней мере мечтать,
бороздить широкий и высокий мир в полетах мыслей; на
свете хватит места для путешествий и пароходов...»
Мне было за что благодарить судьбу. У меня была ра¬
бота, был дом, была угловатая и нелепая, но все же семья:
Анфиса, Вадим. Впервые за много лет распалась стена, от¬
делявшая мое прошлое от настоящего. Я уже могла вспо¬
минать о прошлом без внутреннего крика.
От этих воспоминаний мне часто не спалось по ночам,
337

по бессонница меня не тяготила. С какой-то отрадой я гля¬
дела в окно, где качался фонарь со своей тенью, и чувство¬
вала, как идет, покачиваясь, к неизвестной, но блаженной
цели вдовий пароход.
17
Время от времени мой рассказ прорывает тревога, она
мешает мне продолжать. Неужели это закон, что человече¬
ские отношения с годами вырождаются и на месте живой
ткани вырастает дикое мясо? И возникает гложущий во¬
прос: когда? Нет, еще не тогда. Тогда еще все было, по¬
жалуй, благополучно. Мы с Анфисой работали, Вадим
учился в школе. Учился так себе: ни хорошо, ни плохо,
угрюмо. Мне кажется, его крепко ранило сознание, что он
не самый лучший. В сущности, весь его путь после Дома
ребёнка был путем из «самых лучших» в «не самые». Под¬
растая, он сделался не так уж красив: погрубел, потяже¬
лел, ссутулился, как-то проступила в нем Анфисина круп¬
ная кость. Для нее-то он по-прежнему был божеством. Ба¬
ловала его исступленно. Работала, как она выражалась,
«в две смерти» (в две смены). Нанималась стирать белье,
мыть окна (третья смерть). Все для него. Одеть, обуть, ви¬
тамины, фрукты, театр, кино — все ему. Сама обтрепа¬
лась, обносилась, глядела почти старухой. А Вадим был не¬
ласков, поцелуешь — утрется. Она к нему, он — «отстань».
Стал дерзок, появилась у него привычка держать голову
вниз, взгляд исподлобья.
— Ты меня не бодай,— говорила Капа,— я тебя не
больно-то боюсь.
Вадим усмехался. Он вообще усмехался, что бы ему ни
говорили. Обижал кота. Стрелял из рогатки, стекло разбил.
Мать за стекло заплатила, плакала, а он усмехался. Шало¬
сти для мальчика вообще-то обычные, но необычная усмеш¬
ка, издевательская.
Сложные какие-то отношения складывались у него во
дворе. Кто-то ранил его, видно, жестоким словом «безот¬
цовщина», что-то слышал он от людей, знавших, что не все
в его семье было гладко...
Не помню, когда я от него услышала впервые знаме¬
нитую формулу: «Все врут». Очень рано он за нее ухва¬
тился и решил, что все постиг, все объяснимо. Она стала
для него чем-то вроде лейтмотива. Зайдет ко мне полу-
враждебный, с издевочкой и через каждые две-три фразы:
338

«Все врут». И вы врете, и она, то есть мать, врет, и все
врут.
—	Как тебе не стыдно, Вадим! Это она-то врет? Она
в тебе души не чает, боль£не жизни любит.
—	Все врет. Все по-нарочному. Мне картошку — на
сливочном, себе — на постном. Сама бедная, а скрывает,
чтобы думали: богатая.
—	Вадим, откуда у тебя такие слова: «бедная», «бога¬
тая»? Нет у нас ни богатых, ни бедных, просто одним не¬
много легче, другим тяжелее, и все.
—	А Колька Лохмаков бутерброд с семгой принес,
надкусил и выбросил. Скажете, не богатый? И в школе
учительница врет. Все врут.
В этом «все врут» он крутился как заколдованный.
Присвоив эту нехитрую идею, он уже считал себя выше
других. Об Анфисе говорил с презрением, ничего ей не
прощал, все ставил в счет: и ссору с Капой, и слезы, и то,
что полы моет за деньги, а главное, что врет. Разубеж¬
дать его было вполне бесполезно, он от этого коснел еще
больше. Раз он сказал с испугавшей меня интонацией по¬
койного Федора:
—	Душит она меня...
Отца он поминал не особенно часто, но видно было,
что помнит, любит. И как в зоопарк ходили, и как выто¬
чил ему Федор пушечку, заложишь туда горошину — стре¬
ляет.
А однажды Вадим сказал слишком уж по-взрослому,
по-коммунальному:
—	Вы ее защищаете, а я знаю. Отца из-за нее зареза¬
ло. Ему жить хотелось, а она не давала. Вот и пил.
—	Что за гадость, Вадим? Кто это тебе сказал?
—	Никто не сказал. Я сам.
Эх, мне бы не спорить с ним, мне бы постараться его
понять...
Никогда не забуду того дня, когда Вадим узнал, что
Федор ему не отец. Подслушал разговор между Капой и
Адой Ефимовной. Прибежал ко мне бледный, трясущий¬
ся, на лбу капельки пота. Вцепился мне в руку, как ма¬
ленький:
— Что они говорят? Что они там говорят?! Они говорят,
что папа мне не отец!
Я молчала. Хотела сказать «врут», но не решилась.
339

Вадим зарыдал на крик:
—	А, молчите! Значит, правда!
Я стояла над ним, не зная, чем его успокоить. Вадим
рыдал отчаянно, перекидывая голову туда и сюда, при
каждом движении на горле вздрагивал тоненький кадычок.
Яростность его горя меня поразила. Я для чего-то пыта¬
лась открыть ему лицо, отвести в сторону крепко сжатие
пальцы. Когда мне это удалось, он укусил меня за руку.
Боже мой, я ему не помогла, я к нему не пробилась. Я под¬
несла укушенную руку к губам... Он вскочил бешеный,
кинулся в дверь.
—	Никогда к вам не приду, так и знайте!
Поздно вечером пришла Анфиса, плакала:
—	Злые какие люди! Зачем надо было ребенка сму¬
щать? Жили себе и жили...
—	Они не нарочно. Он случайно услышал.
—	Нет, нарочно! Капа давно на меня зуб точит. У меня
сын, а у нее умер. И ваша Ада тоже злыдня порядочная.
Завидует мне, что у меня сын, вот и сговорились сына от¬
нять...
—	Неверно это, Анфиса Максимовна, зачем на людей
наговаривать?
—	А, так вы за них? Они злодейство сделали, а вы
оправдываете? Ладно же! Так и будем знать: они вам до¬
роже меня.
Перестала плакать, ушла. На этот раз замкнулась на¬
долго. Проходя на кухне мимо меня с Капой, отворачи¬
валась. Отказалась за меня дежурить. Теперь в мое де¬
журство мыла полы Капа, а Анфиса в эти дни станови¬
лась как бешеная, ногой толкала ведро... Как-то раз я по
привычке повесила белье на ее веревку. Прихожу — со¬
рвано, лежит на столе, а стол грязный.
—	Ну уж это, знаете...--сказала я, налила воды и ста¬
ла стирать дрожащими руками.
—	Вешай на мою, не стесняйся,— сказала Капа.— Мне
веревки не жаль.
Я и повесила. Что тут было!
Словом, бушевали коммунальные страсти. Я страдала,
и Анфиса страдала. Я была права, и она права.
Где-то в этих сложностях я потеряла из виду Вадима.
Он ко мне не заходил, а когда встречал меня в коридоре,
опускал голову и бычился. Я перед ним не заискивала —
из гордости. Проклятая дура! Нашла с кем гордиться —
с ребенком! Не прощу этого себе во веки веков! Потому
340

что именно тогда я потеряла Вадима. Анфиса понемногу,
не скоро, вернулась, а Вадим — нет.
Бедный, как ему, верно, хотелось отвести душу, если
он стал ходить к Аде Ефимовне! Первый раз, когда я это
обнаружила, ревность меня так и ударила. Комната Ады
рядом с моей. Однажды я услышала ее картавый щебет,
русалочий смех. Ясно, у нее кто-то был. Мужчина?.. Нет,
я поняла, что у нее Вадим. Он что-то ей говорил горячо,
взрывчато, я узнала его голос, слова «все врут»... А она
смеялась. Она с ним не спорила, она смеялась. Я ударила
кулаком по подоконнику и не заметила, что расшибла
руку. Это глупо: руки мне надо беречь.
С тех пор Вадим начал ходить к Аде, а меня стал из¬
бегать. Может быть, стыдился своей вспышки, не знал,
как ее загладить? А вернее, в это тяжелое время именно
Ада была нужна ему, не я. Я была слишком тяжела,
серьезна, инстинктом его тянуло к ней. Собака ведь тоже
знает, какую ей есть траву...
18
В тот вечер Вадим был у Ады чуть ли не в первый
раз. Он постучал в дверь.
—	Кто там? Впрочем, входите, я уже одета.
Вадим вошел.
—	Можно?
—: Конечно, что за вопрос. Все можно. Садись, я сей¬
час кончу.
Ада Ефимовна перед зеркалом наносила на лицо по¬
следние штрихи. Кончила, повернулась к Вадиму:
—	Не правда ли, я пикантная?
—	Я в этом не понимаю.
—	Надо понимать красоту. Красота — это стержень
духовной жизни.
Вадиму про стержень понравилось.
А комната у Ады Ефимовны забавная, как игрушка.
Занавески смешные, с зайчиками, как в детском садике.
В углу на тахте, раскинув руки, огромная кукла.
—	Это Алиса,— сказала Ада Ефимовна.—Познакомь¬
ся с моей дочкой Алисой.
—	Зачем у вас кукла? — спросил Вадим.
—	Поклонники подарили. Заграничная, глаза закры¬
вает, говорит. Вот попробуй.
Вадим попробовал, и правда: открывает глаза, закры-
341

вает и животом говорит вроде «мама», не по-русски. Ва¬
дим поиграл куклой не без удовольствия, но быстро опо¬
мнился.
—	Зачем вам кукла, вы же взрослая.
—	Взрослому тоже надо поиграть. Что наша жизнь?
Игра.
Последние слова она пропела, закатив глазки.
Вадиму тоже понравилось. Это правильно, что жизнь —
игра. Игра — это почти вранье, только весело.
Поговорили о разном: о школе, об отметках, о коте
Барсе, которого Вадим опять привязал за хвост к двери
уборной. Человек входит, а кот ревет. Ада похохатывала,
щурила глаза-луночки:
—	Ну Вадим, ну можно ли быть таким жестоким?
С Адой было легко. Выпили чаю с конфетами. По¬
смотрели фото на стенках — все стены обвешаны. Больше
все портреты самой Ады Ефимовны в разных ролях: то
с веером, то в цилиндре, то в полосатом купальнике. Ви¬
сели еще портреты разных мужчин, с усами и без усов,
с плащами и без плащей, у всех рты открытые, поют.
—	Мои товарищи по сцене,— объяснила Ада Ефимов¬
на.— Сцена — это целый мир. Ты этого пока не пони¬
маешь, после поймешь.
—	А это кто, жирный? — спросил Вадим. Жирный ему
особенно не понравился — пышным пузом, разинутым
ртом.
—	Это мой первый муж. Он был не жирный, а пол¬
ный, представительный. Мужчине полнота не вредит, это
женщина должна беречь фигуру.
—	Он умер?
—	Нет, зачем умер? Поет. Выдающийся артист.
Она назвала фамилию, которая Вадиму ничего не ска¬
зала.
—	Почему же Капа говорит, что вы вдова?
—	Это по третьему мужу. Он действительно умер,
хотя предварительно меня бросил. От этих переживаний
у меня и голос пропал. А какой был голос! Чистое сереб¬
ро.— Ада Ефимовна слегка припечалилась, но тут же
опять рассмеялась.—Ты еще молод, ты не знаешь, что
значит тоска по прошлому. Но зачем унывать? Жизнь
прекрасна! В ней столько радостей: музыка, любовь, при¬
рода, архитектура...
Вадиму было и стыдно слушать ее и как-то приятно.
—	Ну, я пошел. Спасибо за чай, за конфеты.
342

—	Не за что. Приходи опять. Если бы ты знал, как я
одинока...
Когда Вадим ушел, Ада Ефимовна начала отходить ко
сну. Это серьезное дело занимало у нее ежедневно часа
два, не меньше. Постелить постель, взбить подушечку.
Разложить аккуратно ночную рубашечку с кружевцами.
Потом — омовения, лосьоны, питательный крем трех сор¬
тов. На ночной столик — стакан сладкого чая, печеньице.
Любила, ночью проснувшись, куснуть сладенького.
Окончив приготовления, легла. Но не спалось: вспоми¬
нался Вадим. Хороший мальчик, х:отя и озлобленный.
Мог бы и у нее быть такой сын, если б не сделать одного
из абортов... Жизнь, посвященная себе, ее ужаснула.
А что, в сущности, было в этой жизни? Любовь? Настоя¬
щей любви не было. Она-то готова была любить по-на¬
стоящему, до гроба, но обстоятельства не позволяли: веч¬
но ее бросали, обманывали. Вспоминая о своей жизни, где
не было любви, а были только мужчины и аборты, Ада
Ефимовна горько заплакала...
А Вадим стал захаживать все чаще и чаще. Сначала
дичился, потом привык. Смешная она, а добрая.
Анфиса была против.
—	Нашел с кем водиться! Ни ума, ни разума. Одно
слово — опереточная. Когда ты к этой, к Флеровой, хо¬
дил, разве я возражала? Серьезный человек, композитор.
Вадим ее не слушал, ходил к Аде, а не к Ольге Ива¬
новне. С Адой ему было легко. «Все пройдет, все прой¬
дет»,—напевала она.
Иногда она ставила ему давние пластинки с записями
своих опереточных арий: «Послушай, не правда ли, чи¬
стое серебро?» Пластинка крутилась, поскрипывала, дале¬
кий голос молодой Ады пел-заливался, а рядом сидела
старая Ада и глухо, почти без голоса сама себе подпевала.
Вадим слушал, как пели две Ады, и, странно сказать, ему
это нравилось. К Аде он был снисходителен, не то что
к другим, к матери. Понемногу он осмелел, развязался,
стал говорить с Адой о том, что все врут.
—	Да, да,— кивала Ада,— ты прав, в жизни много
лжи и обмана. Счастье — обман, любовь — обман.
—	Я не про то. Я про то, зачем все врут?
—	Ия вру? — кокетливо спрашивала Ада Ефимовна,
утапливая глазки между щек.
—	Конечно врете. Зачем вы волосы красите? Они же
у вас седые.
343

—	Ну, знаешь, Вадим,— обижалась Ада Ефимовна,—
ты называешь враньем стремление к красоте.
—	Ну ладно, у вас стремление,— великодушно согла¬
шался Вадим.— А у нее? Она-то зачем врет?
«Она» означало мать.
Ада Ефимовна в ту пору Анфису недолюбливала, но
все же считала нужным вступиться:
—	Нельзя так говорить о матери! Она тебе всю жизнь
отдала!
—	А мне не надо. Зачем она меня родила? Я не про¬
сил. Купила мне новые брюки, а самой есть нечего. Я их
нарочно папиросой прожег.
—	Так ты еще и куришь?!
—	У нас все курят. Прячутся в туалете и курят, вти¬
харя.
—	Значит, и ты врешь? — смеялась Ада Ефимовна.
—	Нет, я не вру. Я раз на переменке в открытую за¬
курил. Вобла заметила, раскудахталась: «Ах, ах, мальчик
курит!» Тащит к директорше. А я и директорши не боюсь.
Что она мне сделает? Сама до смерти боится всяких чепе.
Школа на первом месте в районе, ей неохота первое место
терять. Она сама меня боитс.я. «Громов, нам с тобой надо
серьезно поговорить». А у самой глаза так и бегают. Я ей
прямо сказал: «Боитесь вы меня». Она — с катушек до¬
лой. Я заржал и пошел. И ничего мне за это не сделали...
Все одинаковые, все врут...
—	Откуда у тебя такая разочарованность? — говорила
Ада Ефимовна.— Ты как Байрон.
Вадим даже немножко гордился, что он — как Бай¬
рон.
19
Одно лето Вадим жил в пионерском лагере, а Анфиса
Максимовна оставалась в городе со своим садиком, откуда
многих детей разобрали, увезли на дачу, и она, можно
сказать, отдыхала.
И вдруг неожиданно приехал к ней гость — замполит.
Тот самый, который провожал ее с фронта, когда домой
уезжала. Изменился, а узнать можно.
— Здравствуй, Громова,— сказал замполит бодрым,
военным голосом.— Я к тебе в гости приехал. Не прого¬
нишь?
344

—	Да что вы, Василий Сергеевич, как можно? Да я...
Замполит пожилой, но еще твердый, авторитетный.
Пришел в комнату, все оглядел.
—	Живешь-то как?
—	Хорошо.
—	Ну, молодчина. Так и живи. Кто у тебя родился?
Сын?
—	Сынок.
—	Молодец, Громова. А я, знаешь, адресок твой со¬
хранил, ну и заехал посмотреть, как живешь, выполняешь
ли свои обязательства.
Анфисе было и странно и жутко, что приехал к ней
замполит с ревизией. Собрала на стол, за бутылкой сбе¬
гала. Приняла несть по чести. Замполит выпил, загрустил,
разговорился. Рассказал о себе. Он уже на пенсии. Живет
бобылем. Жена умерла. Дочь взрослая, замужем за по¬
граничником, запретная зона. Мог бы, конечно, там при¬
тулиться, не прогнали бы небось дочка с зятем. Да рано
ему словно бы в чистые дедушки выходить. Хочется еще
поработать, пользу, как говорится, поприносить. Здесь,
в Москве, проездом обратно от дочери. Вот пришел к Ан¬
фисе посмотреть, как живет, старое вспомнить.
Навспоминались они в тот вечер досыта и песен напе¬
лись — фронтовых, любимых. У него баритон еще креп¬
кий, у Анфисы альт уж не тот, поскрипывает. Помянули
боевых товарищей, кто погиб, кто жив. У замполита связи
со многими оставались. Главный хирург, тот, который так
на Анфису сердился, когда стала она в положении, вы¬
шел в большие люди — академик, заведует клиникой, опе¬
рирует на сердце, даже из-за границы, из капстран, к
нему приезжают. А Клава-санитарка — врач, отоларинго¬
лог (сразу и не вытворишь!), успевающая женщина,
троих родила, а работы не бросила. Вспомнили госпи¬
тальную жизнь, тушенку «второй фронт», и бомбежки, и
то, как Анфиса боялась...
—	А все-таки героиней была,— сказал замполит. — Ты,
Фиса, героиня.
Анфиса смутилась, руки спрятала. Говорила она с
оглядкой, кривя рот, чтобы не было видно дырки, где не
хватало зуба. Под конец вечера осмелела, стала даже
улыбаться, но аккуратно. Замполит сказал:
—	А ты, Фиса, еще на уровне как женщина. В тебя
еще влюбиться можно. Замуж не собираешься?
345

—	Что вы, Василий Сергеевич, мне да замуж. Я ста¬
руха.
—	И не такие выходят.
Посидел, пошутил и ушел. На другой день наведал¬
ся снова. И стал приходить. А там, смотришь, незамет¬
но-незаметно и притулилась к нему Анфиса, а он к
ней. Про любовь у них разговору не было, ясное дело,
немолодые, а просто хорошо ему было с Анфисой, а ей
с ним.
В квартире, конечно, заприметили, что у Анфисы жи¬
лец появился. Шила-то в мешке не утаишь. Пересудам
конца не было. Уж на что Ольга Ивановна — и та стояла
иной раз на кухне, слушая, что про Анфису говорят.
А Капа — так прямо в лицо и выразилась:
—	Палит тебя грех, Анфиска. В твои-то годы не о му¬
жиках, о душе думать надо.
—	Ты-то сама святая,— огрызнулась Анфиса.
—	Я не святая, я грешная, я богу молюсь, чтобы про¬
стил он мои грехи. Вот и ты молись.
—	Религия — опиум для народа,— сказала Анфиса и
обрадовалась, как она Капу ловко отбрила.
—	А ты дура мухортая. Вякаешь, чего не поймешь.
Религия — опиум, а ты — копиум.
Что такое «копиум», Анфиса не знала, но очень было
обидно.
Одна Ада Ефимовна Анфисе сочувствовала и все про
свое — про любовь:
—	Я рада за вас, Анфиса, всей душой рада. Любовь —
это сон упоительный... Помню, мы с Борисом...
—	Это с которым?
—	Не помню. Кажется, с первым. Нет, со вторым...
Панька Зыкова швыряла вещи и требовала, чтобы
Анфиса платила за свет и газ почеловечно, то есть втрое.
Она забыла, что сама когда-то требовала покомнатно.
А с Ольгой Ивановной у Анфисы была, что называет¬
ся, полоса отчуждения. За что-то поссорились, да так и
не помирились. Сейчас ей казалось, что Ольга Ивановна
следит за ней своими строгими глазами, осуждает... А чего
осуждать-то? Разве сама не женщина?
Замполит у Анфисы привык, обжился, отогрелся. Все
предлагал: распишемся. Она не решалась, тревожил ее
Вадим: как отнесется? Однако и не ^отказывала. Василий
Сергеевич ее с ответом не торопил, но вел себя уверенно:
346

свет чинил, новый кран поставил на кухне, начал даже
работу подыскивать. И в квартире к нему постепенно при¬
выкли: все-таки мужчина в доме...
А Вадим жил в лагере и тосковал. Зачем только его
на два срока отправили? Ему и одного выше ушей... Ла¬
герный быт он терпеть не мог — все эти линейки, бара¬
баны, дурацкие эти походы, где все притворяются, что ин¬
тересно, а ведь врут: скучно до смерти. С товарищами он
не сходился, считая их глупыми, а то, что многие из них
были куда развитее его, предпочитал не замечать. Часто
один ходил по территории. Как ни странно, он думал о ма¬
тери. Вспоминалось ему, как она еще в Доме ребенка си¬
дела в саду среди ребят вся золотая на солнце, с венком
из одуванчиков на голове. Как светились на солнце ее
полные, стройные руки. В первый раз за свою жизнь он
скучал по матери, хотелось ее увидеть.
Однажды завхоз ехал в город, взял его с собой. Вадим
всю дорогу думал: то-то мать обрадуется! Заплачет, про¬
сияет, начнет целовать. Он мужчина, ему эти нежности
ни к чему. Он просто потреплет ее по плечу. Шел домой
с волнением. На лестнице встретилась ему Капа.
—	Приехал, ну-ну. Радости!
По лицу Капы, веселому, с хитрецой, было видно,
что-то случилось.
—г А что такое?
—	А ничего. Сам увидишь.
Вадим вошел в комнату и увидел: мать сидит за сто¬
лом нарядная, а рядом с ней чужой человек, мужчина.
Обедают. Мать вскочила:
—	Вадик! Вот не ждала! Обрадовал!
А у самой глаза бегают.
—	Никаких Вадиков,— сказал Вадим.
—	Ты совсем или погостить?
—	Погостить.
Мужчина встал, и Вадим увидел его суровое пожилое
лицо.
—	Познакомься, Вадим. Это Василий Сергеевич, вме¬
сте воевали.
Вадим руки не подал, кивнул, буркнул невнятное.
—	Садись кушать,—хлопотала Анфиса.—Подогреть
тебе? Я мигом.
Вышла. Вадим сел, положив на стол кулаки. Василий
Сергеевич тоже сел.
347

—	Не желаю,— сказал Вадим.
—	Чего не желаешь?
—	Ничего. Сказал: не желаю — и не желаю.
Замполит пристально его разглядывал.
—	Ну и фрукт же ты, Вадим.
—	Какой есть.
Вадим нагло улыбался. Ему хотелось плакать.
—	Что же, по-твоему, мать и права на жизнь не имеет?
—	Не имеет.
—	Фрукт,— повторил замполит.
Вадим улыбался. Вошла Анфиса.
—	Кушай, сынок.
—	Не хочу. Кушайте сами. — И к двери.
Анфиса за ним:
—	Вадик, Вадик!
Замполит ее удержал:
—	За кем гонишься, глупая баба?
—	Сын он мне,— билась Анфиса.
В этот вечер они легли молча, а утром Василий Сер¬
геевич сказал:
—	Погостил — и довольно. Поеду к себе.
—	Вася!
—	Сказано: поеду. Не выйдет у нас с тобой жизни.
Сразу видно. Не можешь ты своего стервеца обуздать.
Или можешь?
Анфиса молчала.
—	Не можешь,—сказал замполит.— Дело наше, зна¬
чит, кончено. Точка..
В тот же день он уехал. Анфиса рыдала, его прово¬
жая, но понимала: так надо.
Вадим вернулся осенью загорелый, с чужим лицом.
20
Вот как бывает: растишь-растишь сына, а он чужой.
По мере того как взрослел Вадим, все чаще они с ма¬
терью ссорились. У него одно слово: «Мне не надо».
—	Вадим, я тебе брюки погладила, возьми.
—	А мне не надо.
—	Я же для тебя стараюсь, сил не жалею тебя об¬
служить.
—	А мне не надо, чтобы ты для меня старалась.
—	Тебе не надо, так и мне не надо. Ты так со мной,
и я так.
Дня два не разговаривают. Вадим пропадает неизве-
348

стно где. Приходит только ночевать. Курит. Анфиса Мак¬
симовна взрывается:
—	Молод ты еще курить. Сам заработай, тогда и кури.
—	А, ты меня своим хлебом попрекаешь? Ладно же!
Хватит! Не буду у тебя есть!
И не ест. День не ест, два не ест. На третий день Анфи¬
са Максимовна ползет к нему с повинной:
—	Прости меня, Вадик. Виновата. И кури, пожалуй¬
ста, только не вредничай.
Буркнет что-то, сядет за стол, ест будто бы равнодуш¬
но, а видно, какой голодный. Наестся — и вон из дому:
—	Ну, я пошел.
А куда — спросить не смей. То придет ночевать, а то
нет. Анфиса Максимовна ходит босая к парадной двери,
каждый шаг на лестнице слушает: нет, не он. Не выс¬
пится, встанет разбитая, а ей на работу. Вечером вернет¬
ся Вадим — и сразу дерзить. После какой-нибудь очень уж
обидной дерзости трясутся у нее руки и начинает она,
что называется, психовать. Не жалко ей ничего, кидает
вещи. Раз целую стопку десертных тарелок на цол броси¬
ла. Испугался Вадим, но оправился, усмехнулся презри¬
тельно и пошел по осколкам.
Иногда Анфиса Максимовна говорит Вадиму:
—	Ну, давай с тобой жить по-человечески, по-хоро¬
шему.
—	А я что? Я ничего,— отвечает Вадим.— Я по-чело¬
вечески живу.
Анфиса жалуется Ольге Ивановне (опять между ними
дружба):
—	Презирает он меня, ох презирает!
—	За что же ему вас презирать?
—	А за это самое, за Василия.
—	Мерзость это и гадость — его презрение,— говорит
Ольга Ивановна и поджимает губы. Наверно, чувствует,
что и ее саму Вадим презирает. Ольга Ивановна Вадима
теперь разлюбила. Даже Ада-стрекотуха стала его побаи¬
ваться: больно жесток.
А ей, Анфисе, сын всегда сын.
21
...Нет, я не разлюбила Вадима, чем-то он мне был до¬
рог все-таки. Слишком много я в него вложила, чтобы так,
без борьбы его уступить.
349

А вина была моя. После того как он начал ходить к
Аде Ефимовне, я на некоторое время из дурацкого своего
самолюбия оставила его в покое. Не хочет — не надо. Тут-
то я его и упустила. Потом спохватилась, но поздно. Ушел
человек. Так и не удалось мне к нему пробиться.
Иногда я его приглашала к себе. Он отказывался, го¬
ворил: «Некогда». Если я очень уж настаивала, заходил,
садился на краешек кровати и говорил: «Ну?» Значило это:
начинайте, так и быть, свои фокусы.
Пыталась я с ним говорить о школе, о жизни, о кни¬
гах... На все он усмехался презрительно, отчужденно. Но¬
вое словечко у него появилось: «пирамидон». Так называ¬
лись у него высокие слова, нежные чувства, понятия «со¬
весть», «долг», «доброта»... Скажешь ему что-нибудь, а он
прищурится и этак врастяжечку, отчетливо: «Пи-ра-ми-
дон».
Особенно не любил он разговоров о книгах: они ему на¬
поминали школьные уроки литературы, где, с его точки
зрения, был сплошной «пирамидон». Литературу у них
учили «но образам», и ненавидел он их до зубовного скре¬
жета.
—	На кой мне образ Лизы Калитиной из «Дворянского
гнезда»? Наплевать мне на это гнездо вонючее... Она «ах»,
он «ох», она в монастырь — бух, а я учи!
Я пыталась как умела ему растолковать глубину и пре¬
лесть русской литературы, говорила сбивчиво, искала сло¬
ва, все время боясь впасть в «пирамидон» и все-таки в него
впадая... Ведь плакала же я в юности, читая Толстого,
Тургенева,— неужели нет у меня средств передать друго¬
му эти слезы, этот восторг? Вадим глядел с усмешечкой.
Когда я замолкала, он спрашивал иронически:
—	Можно идти?
—	Иди, Вадим.
Разговоров о матери он вообще избегал, а после исто¬
рии с замполитом и вовсе перестал о ней говорить, как
будто не было ее не только в этой квартире — на свете.
Однажды я сама осторожно навела разговор на опасную
тему, вспомнила Василия Сергеевича. Ненависть на лице
Вадима вспыхнула так ярко, что я испугалась.
—	Он мне сказал «фрукт».
—	Ну и что? Может быть, пошутил? А может быть, ты
сам вел себя вызывающе?
—	Он мне сказал «фрукт». Человеку не говорят
«фрукт»...
350

22
Вадим был в девятом классе, перешел в десятый, когда
рядом с ним появилась Светка. Дело было в совхозе — по¬
слали их туда всем классом на прополку овощей. Работать
было трудно — земля пересохшая, кирпич кирпичом, и
сорняки торчали из нее, как щетинистые, злые волосы.
Кой-где среди сорняков попадались слабо-зеленые веероч-
ки моркови; вместе с ними из земли выдергивались тще¬
душные розовые хвостики. Ребята их обчищали и пыта¬
лись есть, но они были сухими и вялыми, их тут же вы¬
кидывали вместе с ботвой. Видно, все это поле было вспа¬
хано и засеяно, а теперь пропалывалось не для того, что¬
бы что-то выросло, а для отчетности. Вадим чувствовал в
этом все то же вранье, которое преследовало его повсюду,
но уже не тосковал, как прежде, а злорадствовал: выходи¬
ло по его — все врут. Товарищи его в разговорах на эту
тему не поддерживали, им было скучно говорить и слу¬
шать про вранье. Они просто шутили, просто пололи, про¬
сто пытались грызть морковные хвостики и выкидывали
их вместе с ботвой. Вранье их не тревожило, оно у них
не болело... Вадим сознавал себя умнее их, выше, мысля¬
щим более по-государственному. И вместе с тем он зави¬
довал их веселой общности. Он-то всегда был один, пока
опи наслаждались купапьем, печеной картошкой, песня¬
ми у костра. Он тоже купался и ел картошку, только без
наслаждения, а с сознанием некой высокой своей миссии.
По вечерам становилось прохладно, запевали комары, тон¬
кий месяц выходил на синее небо. Ребята жгли костер,
тренькали на гитаре, били комаров, смеялись. «И чего сме¬
ются?»— думал Вадим. И все-таки ему было завидно...
Однажды он сидел у самого костра, ощущая жар на
лице, и помешивал в огне длинной рогатой хворостиной,
уже обугленной на конце, который своими черными рож¬
ками напоминал хитроватого черта. Вадим раскалил черта
и, постукивая, отбивал у него рога. Тут кто-то тронул его
за руку.
— Пойдем прошвырнемся,— сказала Светка.
В первый раз он на нее поглядел. Этакая незаметинка,
белая мышка. Остренький нос, острые зубки. Впрочем, хо¬
рошенькая, пожалуй.
Сейчас она, полуприсев рядом с Вадимом, согнув дет¬
ские колени с царапинами, положила свою маленькую
руку на его большую и грубую и сказала:
351

—	Давай прошвырнемся.
«Очень нужно»,— хотел было ответить Вадим, но вме¬
сто того встал, потянулся, и они вместе со Светкой пошли
по голубой пыльной тропке в сторону леса. Светлый ме¬
сяц висел наверху, и какая-то птица кричала, тоскуя.
—	Чего это она? — спросил Вадим.
—	Наверно, детей своих ищет,— тихо ответила Светка.
На ее щеках бродили большие тени от темных ресниц*
и вдруг она показалась ему очень красивой. И лес, и ме¬
сяц, и неизвестная птица, ищущая детей,— все было но¬
вым, загадочным, никогда не виданным. А новее всего был
сладкий холодок около сердца. Робея, Вадим взял Светку
под руку. Тонкий прохладный локоть отдал себя его руке
с пугающей готовностью. Холодок у сердца переходил в
стеснение, словно его кто-то там давил. Дойдя до леса,
тропа круто загибала вправо, в темноту под округлые на¬
супленные деревья. Вадим понял, что там, среди этих де¬
ревьев, можно отдохнуть от вранья. На самой опушке они
остановились. Она подняла к нему свое неузнаваемое,
правдивое лицо.
—	Ты чего? — спросил он.
—	Я тебя давно уже заметила. Ты интересный.
—	Скажешь тоже...— смутился Вадим.
—	Не отрицай. Ты всех интереснее в нашем классе.
Может быть, даже во всех девятых... Пожалуй, только Вов¬
ка Суханов интересней тебя...
Вадим даже зубами скрипнул. Вовку Суханова он тер¬
петь не мог. Этакий бело-розовый красавчик, не парень, а
пирожное с кремом. А главное, передовик. Он и отличник
учебы, он и спортсмен, он и общественник. Ловко писал со¬
чинения, выступал на собраниях, врал, врал...
—	Интересней меня, так с ним и...— сказал он грубо.
Светка вся подалась вперед, закинула руки ему на
шею.
—	Не обижайся. Это я объективно говорю, а субъек¬
тивно...
Субъективно она его поцеловала. Холодок возле сердца
превратился в мороз. Горький месяц скатился куда-то вбок,
и в мире осталась только Светка — ее тоненькое, доверчи¬
во вставшее на цыпочки тело.
Потекли-замелькали считанные дни в совхозе. Раньше
Вадим их ненавидел, считал по пальцам, скоро ли кончат¬
ся. Теперь он тоже считал дни, но наоборот: неужели про-
352

ходят? Задержать бы, остановить! Каждый вечер Вадим
со Светкой, держась за руки, не обращая внимания на
подначки ребят, уходили в лес. Там под широко рассев¬
шейся, мохнатолапой елью был их единственный, их прав¬
дивый дом. Вадим приносил в кармане клеенку, которую
на последние гроши купил в сельмаге; эта клеенка назы¬
валась у них «домашний уют». Она великолепно пахла
свежей синтетикой, от этого запаха у Вадима даже днем
кружилась голова, и он украдкой сцеловывал его со своих
пальцев. А вечером этот запах расцветал и мешался с не¬
винным, цыплячьим каким-то запахом светлых волос... Об¬
нимая Светку, вдыхая ее детские волосы, Вадим каждый
раз ощущал боль переполненности в сердце. Ему больше
не хотелось говорить и думать о том, что все врут. Может
быть, они и врали, но это было не важно. А дни, хоть он и
заклинал их помедлить, проходили стремительно. Вот уже
и месяц из узенького стал широким, круглым и зрелым, а
потом похудел с одного бока и быстро стал убывать... «Эх
ты, косорылый!» — грозился ему Вадим. Месяц его обкра¬
дывал. А тут еще и Светка стала капризничать. Не к мес¬
ту опять вспомнила о Вовке Суханове. Вадим ее ударил,
Светка заплакала:
—	Какой ты грубый, какой некультурный...
Вадим и сам был в ужасе от того, что сделал, но ста¬
рался держать себя в руках.
—	Ты позволил себе ударить женщину...— всхлипыва¬
ла Светка.
—	А что? — сказал Вадим.— Это мораль прошлого ве¬
ка, что женщину ударить нельзя. А ты посмотри итальян¬
ские фильмы. Там женщин по морде хлобыщут за милую
Душу.
Светка подняла глаза с каплями на ресницах.
—	Так там бьют, потому что сильно любят. Любят до
невозможности, потому и бьют.
—	Светка, я тебя люблю,— сказал Вадим,— я тебя лю¬
блю до невозможности, потому и бью. Прости меня, про¬
сти. Ну, ударь меня куда хочешь. Я с ума сошел.
Слезы на ее щеках были солоны. Опять прижалась —
значит, простила. Целует — значит, любит. Он бормотал:
—	Прости, прости, я от тебя сумасшедший.
Кто их поймет, женщин? Назавтра она была с ним хо¬
лодна, отказалась уйти от костра. И послезавтра тоже.
Пела с ребятами под гитару, словно дразнилась. Вадим
12 и, Грекова
353

страдал. Назло ей позвал гулять рыжую Майку-баскетбо-
листку, самую высокую девчонку в классе, похожую на
парня с гармошкой. Ничего у него с ней не вышло. Хотел
поцеловать — дала в ухо. Пошли назад. «Подумаешь, ца¬
ревна-несмеяна»,— бормотал Вадим. Светка у костра щу¬
рилась и улыбалась, как будто ей все равно, что он с Май¬
кой ходил.
А вскоре наступил и день отъезда. Так они со Свет¬
кой и не объяснились. С утра шел дождь, мелкий, но
прыткий, холодный. Ребята рассаживались по грузови¬
кам. Когда Светка влезала в машину с большого колеса,
она показалась ему маленькой и несчастной. Он помог ей
и пожал ее холодную детскую ногу. Она отчужденно на
него поглядела, а ногу поджала под себя. Ну и пускай, ни¬
чего ему не нужно.
У Вадима плаща не было, сейчас пригодился бы «до¬
машний уют», но он его на днях выбросил, чтобы изба¬
виться от запаха. Шел дождь, ему предлагали брезент ук¬
рыться, но он не взял, нарочно промок, чтобы простудить¬
ся, заболеть, умереть к черту.
В городе все было по-прежнему: та же опостылевшая
квартира, та же комната, та же мать...
— Сынок,— сказала она, робко радуясь,— как же ты
вырос, похорошел, я бы тебя не узнала...
И, разумеется, заплакала. Он так и знал.
—	Опять! Терпеть этого не могу. Бабьи слезы — одно
вранье. Плачешь, а не видишь, что промок до нитки. Дай
сухое.
Анфиса заахала, запричитала, собирая ему сухое, а он
сидел нахохленный, злой, мечтая: хорошо бы умереть. Од¬
нако не умер, даже не заболел.
Пошел в школу. И там все было по-прежнему. Светка
казалась чужой, да и некрасивой: маленькое лицо озабо¬
чено, морщинка у губ. Она ему улыбнулась — Вадим на¬
супился. Пусть повиляет хвостом. Ждет, чтобы сам подо¬
шел. Не дождется.
И вот — прошло уже больше месяца — Светка сама
назначила ему свидание.
—	Приходи завтра в сквер после уроков, скамейка у
памятника жертвам.
Вадим кивнул. Сначала он думал, что не придет, что¬
бы еще больше ее наказать, но пришел. Она уже была там,
сидела понурая, шевеля камешки носком босоножки.
354

—	Ну, чего тебе надо? — спросил Вадим. Он опять ее
любил.
—	Приветик,— сказала Светка.— Надо с тобой побесе¬
довать.
Какая-то она была вся опущенная. И волосы не раз¬
бросаны по плечам, а сколоты на затылке так, что видны
уши.
—	Ну, говори скорее,— хрипло сказал Вадим,— а то
мне некогда.
Светка заплакала. Опять, черт, эти бабьи слезы! Что
мать, что она... Любовь падала, убывала.
—	Не реви. Говори толком, в чем дело.
(«Мужчина должен быть свиреп»,— сказано в какой-
то книжке.)
—	Я не могу так сразу. Мне стыдно.
«Наверно, скажет: «Люблю тебя»,— думал Вадим, и
сердце его опять забилось и любовь прибыла. Эти швырки
от любви к нелюбви и обратно были мучительны. Он пря¬
мо вспотел.—Скорей, ну, скорей говори: «Люблю тебя»...»
Светка открыла рот, втянула в себя воздух и на этом
вдохе сказала:
—	Ой, Вадик, кажется, я попалась.
—	В каком смысле попалась?
—	В обыкновенном, как все попадаются. Ну что я тебе
буду объяснять? Как маленький.— Она перестала плакать
и сухо глядела на него.— Маленького строишь,— сказала
она с ненавистью.
—	Ничего не строю, только не понимаю...
—	Тогда понимал,— сказала она со страшной враждеб¬
ностью.
Она была страшна со своими волосами, по-бабьи соб¬
ранными в пучок, с маленькими сухими глазами. Ни о
какой любви речи быть не могло. Что же теперь от него
требуется? Жениться, что ли? Невозможно. В десятом
классе! И как он матери скажет?
—	И что ж теперь делать? — спросил он, избегая ее
глаз.
Она молчала.
—	Жениться, что ли?
Светка захохотала.
—	Жениться! Вы только на него посмотрите — жених
с соплей!
—	А что же делать?
—	Что все, когда попадутся. Я уже сговорилась с од-
12*
355

ной, сделает дешево.— Она назвала сумму. Вадим обо¬
млел.— Половина у меня есть, надо еще столько же. Я
думала, ты...
—	Нет у меня, Светка.
—	У матери возьми.
—	Не даст она. Да и нет у нее.
—	Ну, достань где-нибудь. Ты же мужчина.
Вадим тосковал смертельно.
—	Ладно. Попробую.
—	Смотри, только скорей. Мне не позже пятницы
надо. Она требует вперед, а сегодня вторник.
—	Говорю, постараюсь. Ну, пока.
—	So long,— сказала Светка почему-то по-английски
и ручкой потрясла по-заграничному, ладонью вперед. .
Вадим скрипнул зубами. Целые горы вранья!
Деньги он достал у Ады Ефимовны. Пришлось ей все
рассказать — без этого не давала. Ада Ефимовна ужасну¬
лась, но и пришла в восторг:
—	Ты ее любил, любил?
—	Ну, любил.
—	Бедные дети! Но ты мне дай слово, что это в по¬
следний раз.
Слово он дал охотно, он и сам был в ужасе от того, во
что впутался. В четверг он отнес деньги Светке. В пятни¬
цу она в школу не пришла, в субботу тоже. Вадим разры¬
вался тревогой и раскаянием, воображал себе худшее —
что Светка умерла или все рассказала матери, и та побе¬
жит жаловаться. За субботу и воскресенье он весь изме-
тался, а в понедельник Светка пришла в школу как ни в
чем не бывало, даже не бледная и волосы опять по плечам
распустила. Все врала. Вадим дал себе слово не любить
никогда.
23
Десятый класс прошел быстро, по урокам как по коч¬
кам — и вот уже Вадим окончил школу и принес домой
аттестат. Аттестат так себе, ни плохой, ни хороший — с
троечками. Анфиса Максимовна прочитала его и запла¬
кала:
— Что ж теперь делать? Куда ты сунешься с таким
аттестатом? Моя мечта, чтобы ты учился... Домечталась...
У других ребят дома праздник: все-таки окончили,
356

хотя бы и с тройками. У него одного слезы. Слез этих Ва¬
дим прямо-таки видеть не мог.
—	А я и не хочу в вуз. Больно нужно — за гроши ин¬
женером вкалывать! Пойду работать, и все.
Анфиса Максимовна зарыдала в полный голос. У нее
даже началась истерика, как в дореволюционной литера¬
туре. Вадим плюнул и ушел на кухню.
У плиты хозяйничала Ада Ефимовна в микропереднич¬
ке, мастерила какой-то соус. Готовить она вообще не уме¬
ла, но время от времени затевала что-нибудь необыкновен¬
ное. Соус булькал в судочке.
—	Что это у вас? — мрачно спросил Вадим.
—	Соус прентаньер с белым вином. Старинный рецепт.
Должно быть нечто изумительное, если не подгорит.
Вадим выразил на лице глубочайшее презрение ко все¬
му дореволюционному, в том числе и к соусу прентаньер.
Ада Ефимовна засмеялась:
—	А ты отчего такой мрачный? Что случилось?
—	Школу кончил.
Ада Ефимовна всплеснула руками:
—	Ах, что ты говоришь? Поздравляю, поздравляю!
Соус немедленно убежал.
—	Так я и знала,— спокойно сказала Ада Ефимовна.—
Домашнее хозяйство не для меня. Я создана для высшей
нервной деятельности. На чем мы остановились? Да, я те¬
бя поздравляю. Целый большой этап твоей жизни кончил¬
ся, начался новый.
—	Ну их на фиг, эти этапы,— сказал Вадим.
—	Господи, как ты циничен! Неужели вся молодежь
такая?
—	Еще хуже.
—	Не верю, не верю.
В кухню донесся рыдающий голос Анфисы Макси¬
мовны.
—	Что это? — удивилась Ада.
—	Празднует мой большой' этап. Радуется успехам
сына.
—	А что, плохие успехи?
—	Хреновые.
—	Опять цинизм?
—	Извиняюсь. Я хотел сказать: средние. По успевае¬
мости я на двадцатом месте, а в классе тридцать человек.
—	Так это же хорошо — на двадцатом месте! С конца
или с начала?
357

—	К сожалению, с начала.
—	Все равно хорошо.
—	А она думает, что плохо. Говорит: всю жизнь меч¬
тала дать сыну высшее образование.
—	Мечта есть мечта,— сказала Ада Ефимовна неизве¬
стно в каком смысле.
Вечером пришла Ольга Ивановна, принесла подарок —
готовальню. Вадим сухо поблагодарил.
—	Спасибо, но теперь не те времена. Тушью никто не
работает, только в карандаше.
На выпускной вечер Вадим не пошел. Надо было вно¬
сить деньги, а он у матери брать не хотел. Да и не надо
ему никаких вечеров. Пролежал, прокурил дома. Мать те¬
перь против курения возражать не смела, только открыва¬
ла форточки.
Потом начались опять разговоры о вузе, об образова¬
нии — сплошная нуда. Вадим сдался, не выдержал харак¬
тера. Он подал-таки бумаги в один из институтов, где кон¬
курс поменьше, и стал готовиться к приемным экзаменам.
Лето было жаркое, тягучее, с необлегчающими гроза¬
ми. Вадим готовился к экзаменам и злился. Кто это приду¬
мал такое хамство, чтобы из одних экзаменов — в другие?
Кончал школу — экзаменовался, теперь надо поступать —
снова экзаменуйся. И, главное, по той же программе! Ни¬
какого смысла, кроме мрачного издевательства, в этом по¬
рядке не было. Что-нибудь одно: или верить аттестату, или
ее верить. А так серединка на половинку, аттестат предъ¬
являй и все-таки экзаменуйся...
А главное, никуда ему не хотелось поступать. Хоте¬
лось жить как живется, не надрываться, работать поне¬
многу и чтобы жилы из тебя не тянули. Есть же счастлив¬
чики, которых никто никуда не тянет: хочешь работать —
работай, хочешь учиться — учись. В мыслях Вадима вооб¬
ще постоянно присутствовали какие-то «счастливчики»,
какие-то «другие», которым он мрачно завидовал. Не то
чтобы он считал их лучше себя, скорее наоборот, а вот их
приспособленности, незатейливости завидовал. В вопросе
об учебе он уступил матери и за это злился и на нее, и на
себя, и на «счастливчиков».
Анфиса Максимовна, с робкой благодарностью встре¬
тившая согласие сына учиться дальше, из кожи лезла, что¬
бы создать для него все условия. Детский сад уезжал на
дачу —она не поехала, поступила временно уборщицей на
358

одну ставку, потеряла в зарплате, но разве до этого, когда
такое дело решается: вся жизнь, судьба сына? Она уха¬
живала за ним, как за тяжко больным, ходила на цыпоч¬
ках: учись, сынок, только учись. Учиться-то он учился,
только не очень усердно. Часто отходил от стола, ложился
на спину и курил. Она робко за ним следила: опять лег?
—	Как бы не заболела головка у тебя от лежанья! От<
крьдгь окно?
—	Не надо.
—	Отчего ты все лежишь?
—	Думаю.
—	А... Думай, думай.
Экзаменов Анфиса ждала, как Страшного суда. Когда
они наступили, каждый день для нее был как год. Она
дрожала, надеялась, чуть ли не молилась. А тут еще Капа
сбоку вертится:
—	Одна вот такая же, как ты, страданная мать три года
сына в институт пихала. Пихает-пихает, и все без толку.
И надоумил ее батюшка поп: «Ты, говорит, молебен справь
святой Софии-премудрости». Она и справила. Приняли. А
не справила бы — нипочем бы не приняли...
Анфиса от Капы наружно отмахивалась, а в душе так
и шептала: «Дай бог! Дай бог!» Молебен, однако, не спра¬
вила.
Так или иначе, потому или по-другому, с экзаменами
получилась осечка: Вадим недобрал каких-то там баллов,
не то двух, не то трех, и по конкурсу не прошел. Ну а это
было крушение.
После экзаменов Вадим залег. Целыми днями лежал,
курил, с матерью не разговаривал, на все только одно:
«Оставь меня!» Не дай бог шизофрения!
Мучилась Анфиса: как помочь ему? Думала-думала и
надумала. Была в их садике девочка средней группы, Лю¬
ся Наволочкина, кудрявенькая. Кто-то сказал Анфисе, что
у Люси дедушка работает деканом в том самом институте,
куда поступал Вадим. А декан — это вроде большой на¬
чальник. И решила Анфиса тайком от Вадима к тому де¬
кану съездить. Узнала адрес, поехала. Страшно, но для
сына чего не сделаешь.
24
Дом, где жил декан, оказался старинный, важный, с
завитушками и колоннами. В подъезде черные мрамор¬
ные женщины держали на головах пузатые вазы. Анфиса
359

Максимовна шла и. бояласы а ну как декан прогонит ее
прямо вниз по лестнице? На беду, лифт не работал. Она
едва взобралась на пятый этаж. Тучность на нее напала
последние годы, совсем трудно стало одолевать лестницы
да и мыть полы. Чуть нагнешься — в глазах темно, в го¬
лове больно.
Отдышалась, позвонила. Дверь отворил сам декан —
старик высоченный, нос рулем, брови пышные — и сказал
по-старинному:
—	Милости просим.
—	Вы меня простите, я к вам по делу, я воспитатель¬
ница в садике, где Люся ваша.
Декан побледнел:
—	Что-то случилось? Говорите сразу.
Он втащил ее за руку в прихожую, осторожно прикрыв
дверь во внутреннюю комнату.
—	Говорите, только тихо. Жена, знаете, сердце...
—	Нет-нет,— заторопилась Анфиса Максимовна,— с
Люсенькой ничего, на даче она, я в городе, а садик на
даче. Но там все в порядке, если бы что, я первая зна¬
ла бы...
—	Правду говорите?
—	Истинную правду. Провалиться, если вру.
—	Как же я испугался! Глупый старик. Только и жиз¬
ни что в ней, в этой кудрявой гусыне. Вы меня извините.
—	Да что вы! Это я виновата. Надо было позвонить, а
я такое нахальство позволила...
Анфиса Максимовна заплакала. Очень она теперь ста¬
ла слаба насчет слез.
—	Батюшки-светы! — сказал декан.— Плач на реках
вавилонских. Плачьте, не стесняйтесь, вам легче будет.
Пройдемте, я вам валерьянки накапаю.
В кабинете — тяжелая мебель, тяжелые занавески,
множество книг. Декан захлопотал у шкафчика, суетливо
пританцовывая, бормоча про себя что-то вроде стихов, где
рифмовались «валерьяночка», «баночка», «бодряночка» и
еще невесть что. Накапал себе и ей, чокнулся. Выпили.
—	За компанию как не выпить? Вот так и спиваются...
Я тут за компанию с вами чуть не заревел... Хороша была
бы картина! А?
Он смотрел на нее по-приятельски, чуть поводя из сто¬
роны в сторону рулевитым носом. Брови у него такие пыш-
360

ные и кудрявые, что прямо лезут в глаза. Кудрявые книзу,
а не кверху.
—	Милости прошу,— сказал декан, жестом приглашая
ее садиться.
Она села, и он сел.
—	Я вас слушаю.
«Как в суде»,— подумала Анфиса и заволновалась.
—	Не знаю, как и начать. Сын у меня, Вадим, единст¬
венный, с сорок четвертого года. Нынче десятилетку кон¬
чил, подал документы в ваш институт..,
—	Ну и что?
—	Недобрал на экзаменах.
Декан помрачнел.
—	Что ж я тут могу сделать? У нас не лавочка и я не
сиделец...
—	Не знаю... Я к вам за советом.
—	Вы понимаете, что от меня ничего не зависит? — за¬
кричал декан.— Я даже не имею отношения к приемной
комиссии! А если б и имел...
—	Понимаю,— сказала Анфиса Максимовна и встала.
—	Нет, ничего вы не понимаете! Сядьте, балда вы эта¬
кая! — Он насильно ее усадил, больно дернув за руку.—
Вы небось думаете: бессердечный старик, может помочь, а
не хочет! Думаете, а?
Анфиса Максимовна испугалась. Она действительно в
эту минуту именно так и думала. Декан захохотал:
—	Я, знаете, умею читать мысли.
—	Лучше я пойду,— сказала Анфиса.
Она стала приподниматься с кресла. Кресло было глу¬
бокое, вставать трудно.
—	Сидеть! — цыкнул декан.— Раз уж пришли, так
пришли, придется сидеть. Расскажите мне все по поряд¬
ку. Что за сын, почему недобрал, может быть, недоразу¬
мение, выясним...
Приоткрылась дверь, и мягкая, полная, белая старуш¬
ка просунулась и спросила:
—	А, у тебя гости, Сережа? Я не помешаю?
—	Помешаешь,— свирепо сказал декан.
Старушка засмеялась и исчезла. И так почему-то за¬
видно стало Анфисе... Вот и она могла бы, сложись все
иначе, стучаться к мужу и спрашивать: «Не помешаю?»
Молодости она никогда не завидовала — только спокойной
старости.
361

—	Слушаю вас,— повторил декан, сложил руки, не¬
подвижно установил нос и почти прикрыл глаза загнуты¬
ми бровями.— И, пожалуйста, как можно подробнее.
Часа через два успокоенная, повеселевшая Анфиса
Максимовна, стоя у остановки, ждала автобуса, чтобы
ехать домой. Автобус долго не шел, и хорошо, что не
шел — в кои-то веки подышишь воздухом. И небо розо¬
вое было такое красивое, с кудрявыми тучками. Давно не
видела неба, все некогда было взглянуть, вот жизнь-то
какая... А какие хорошие Сергей Петрович и Софья Вла¬
димировна! Есть же люди — хорошо живут. Не в книгах
счастье и не в мебели, а в любовном покое. Чаем напоили,
к чаю крендельки пухлые, нежные, во рту тают. Верно,
сама пекла. Хотела спросить рецепт — постеснялась. А у
Софьи Владимировны ручки-то, ручки — маленькие, неж¬
ные, как те крендельки. .
Сергей Петрович ничего определенного не обещал, но
она ехала домой радостная, и даже в автобусе какой-то
дядька ей сказал:
—	Счастливая у вас улыбка, девушка!
Наверно, пьяный. А все приятно...
Приехала домой. В комнате темно: верно, Вадим куда-
нибудь ушел. Она зажгла свет и увидела, что он не ушел,
а лежит на кровати, закинув длинные ноги на спинку, а
глаза с ненавистью смотрят в потолок. В руке — погасшая
папироса.
—	Вадик, что с тобой? Болен?
—	Здоров.
—	А лежишь почему?
—	Хочу и лежу. А что? Нельзя полежать человеку?
—	Отчего нельзя? Устал — раздевайся и спи.
—	А я хочу так.
—	Кто ж это лежит одетый? С ногами на покрывале,
а мать стирай. У меня руки тоже не казенные. Утром с
ведром, вечером с корытом...
—	А кто тебя просит? Сам постираю.
—	Знаю я, как ты стираешь. Папироску в зубы, пых-
пых — и пошел. А мать надрывайся.
Вадим сел на кровати и закричал:
—	Не надо мне твоего надрыванья! Понятно? Прекра¬
ти свое надрыванье!
Он вскочил и стал на нее надвигаться с таким безум¬
ным лицом, что Анфиса Максимовна перепугалась. Она
362

взвизгнула и начала отступать, заслоняясь руками, слов¬
но от удара. Но Вадим не ударил.
—	Все ты врешь, вот и сейчас врешь, будто я тебя хо¬
тел бить! Очень мне нужно руки об тебя марать!
Он одевался судорожно, не попадая в рукава, наконец
попал, свирепо застегнулся и выскочил за дверь.
—	Вадим, куда ты? Вадим, вернись!
Но его и след простыл. Только хлопнула дверь на лест¬
ницу.
—	Скандалисты,— громко сказала Зыкова в соседней
комнате.— Терпеть не буду, выселю через суд.
Анфиса Максимовна рухнула на кровать. Ей было все
равно, что за стеной Панька Зыкова. Пусть себе злыдни-
чает. Анфиса Максимовна ударила кулаком в стенку, ок¬
ровавила кулак, поглядела на него с удивлением. Боль
была приятна. Тогда она с размаху ударила головой в ту
же стенку. В горстях у нее были собственные волосы, она
с наслаждением их рвала и уже не плакала, рычала. Она
слышала, как отрывается каждая прядь с головой вместе,
и думала, что это хорошо — без головы. Во рту у нее ока¬
залось одеяло — она закусила его зубами и рвала на час¬
ти, рвала. Потом она почувствовала на голове легкий иду¬
щий дождик, что-то холодное и замерла с одеялом в зу¬
бах. Струйки дождя текли ей за шиворот.
—	Анфиса Максимовна, милая, что с вами? — спросил
голосок с Жаворонковой трелью. Над ней стояла Ада Ефи¬
мовна в своем попугайчатом халатике, волосы накручены
на бигуди, и поливала ей голову водой из дрожащего ста¬
кана.
—	Ну, успокойтесь, это просто у вас истерический при¬
падок, это бывает, у меня самой было. Это от пережива¬
ний. Валерьянки выпить, и все пройдет.
Анфиса Максимовна выпустила из зубов одеяло, под¬
няла взлохмаченную голову и сказала:
—	Спасибо. Я уже пила.
—	Что?
—	Валерьянку.
—	Ну, тогда что-нибудь другое выпейте. Важно, что¬
бы выпить. У меня в аптечке салол с беладонной. Хотите?
—	Давайте,— махнула рукой Анфиса Максимовна.
Сейчас ей было уже стыдно, что она так кричала. Зря
себе волю дала.
Ада Ефимовна побежала за лекарством. В дверях ши
363

явилась Ольга Ивановна, худая, большеглазая, на ходу за¬
пахивая халат.
—	Анфиса Максимовна, разденьтесь, давайте я вас
уложу.
Она стала разувать Анфису, та поджимала ногу, не да¬
валась.
Впорхнула с лекарством Ада Ефимовна:
—	Глотайте, запивайте.
«Экая я, всех переполошила»,— думала Анфиса. В го¬
лове у нее что-то звенело, как комар. Она сматывала с
пальцев длинные, русые, мало поседевшие пряди.
25
В эту ночь Вадим домой не приходил, а на другой день
явился — тише воды, ниже травы, сам спросил: не надо
ли сходить за хлебом (ответила: «Нет»), и целую неделю
его не было ни слышно, ни видно, только окурков целые
горы. За эту неделю в институте должны были вывесить
списки. Анфиса Максимовна ходила туда каждый день, но
ей говорили: «Рано». Наконец вывесили. Она прочитала
все листы— Громова В. Ф. не было. «Так я и знала, так и
энала»,— приговаривала она озябшими губами, но все не
верилось. «Справки в приемной комиссии»,— сказал кто-
то за ее спиной. Каким-то ветром понесло ее в приемную
комиссию. Там толкались озабоченные парни и девушки,
расстроенные родители. Какая-то мамаша, крашеная-пе-
рекрашеная, громко рыдала, требуя «уважения к отцам».
Бледный, истощенный и, видимо, уже раздраженный до
крайности председатель махнул на нее рукой и вышел.
Очередь загудела. Секретарша старалась навести порядок,
разослать кого куда.
—	Вы поймите, Владимир Александрович уже ушел,
сегодня приема не будет, понятно? — Глаза у секретарши
были выпуклые, как у трески. Такая убьет — не помор¬
щится.— А вы по какому делу, мамаша? — спросила она
Анфису. Из тресковых глаз смотрела канцелярская враж¬
дебность. Где, в каких кабинетах, в каких приемных не
приходится ее видеть?
—	Сын у меня, Громов Вадим. Вадим Федорович.
—	Смотрите внизу в списках.
—	Там нету.
—	Нет — эначит, нет, Значит, не принят, мамаша.
Ясно?
364

—	Ясно.— Анфиса продолжала стоять.
—	А что, ваш сын больной, сам не может прийти? Или
он из детского садика?
—	А вы не переживайте,— сказала другая девушка,
собой незаметненькая.— Этот год не попал, на будущий
примут.
—	Беда с этими мамашами,— вздохнула первая.—
Никакой дисциплины. Ходят и ходят. Все равно беспо¬
лезно.
—	Постой, Алка,— сказала незаметненькая,— может,
он в дополнительном списке...— И прикусила губу, видя
по лицу другой, что зря сболтнула.
—	А есть дополнительный? — затрепетала Анфиса.
—	Еще не утвержден,— сказала Алла.— А тебя кто
за язык тянул? — обернулась она к незаметной.
—	Девушки, милые,— взмолилась Анфиса Максимов¬
на,— дайте хоть глазком взглянуть...
И выпросила-таки. И там собственными глазами уви¬
дела, буковка в буковку: «Громов В. Ф.».
Ну, теперь можно и умирать. В крайнем случае Ва¬
дим сам пробьется.
Исходя благодарностями, себя не помня от счастья,
Анфиса вышла. Ноги несли ее как пушинку. Куда полно¬
та девалась, одышка? У подъезда института — телефон-ав¬
томат. Она зашла в кабину и набрала номер декана Сер¬
гея Петровича.
—	Вы меня извините, Громова беспокоит, Анфиса Мак¬
симовна. Помните, у вас была?
—	Припоминаю,— сказал голос Сергея Петровича с
некоторым сомнением.— Чем могу служить?
—	Приняли Вадима.
—	А, очень рад.
—	Я вас поблагодарить хотела. Уж так благодарна,
так...
—	Это за что же? Я тут, моя милая, ни при чем и бла-*
годарить меня не за что.
Анфиса Максимовна молчала, сжимая в руках тяже-*
лую, надышанную трубку.
—	Вы меня слушаете? — строго спросил декан.
—	Слушаю.
—	Запомните, вы мне ничем не обязаны, Так и знай¬
те. Поняли?
—	Поняла.
365

—	А за вас я рад, рад. Привет отпрыску. Как-нибудь
заходите, мы с Софьей Владимировной рады будем.
—	Спасибо.
Анфиса повесила трубку. Нет, не зайдет она больше к
ним никогда.
От разговора с деканом радость ее попритухла, но все
еще была жива. Окончательно добил ее Вадим.
—	Поздравляю студентом,— сказала она не без игри¬
вости.
Вадим равнодушно поднял голову.
—	Я же не принят. В списках нет. Я смотрел.
—	Ты в дополнительном. Сама видела: Громов В. Ф.
—	А кто тебя просил ходить? — крикнул Вадим.— Ос¬
тавишь ты меня когда-нибудь в покое?
—	Я — мать. Всякая мать за сына переживает.
—	Нечего было переживать. Подумаешь, институ-
тишко занюханный. Я и не хотел туда идти вовсе. Я
хотел работать. И зачем только поддался на уговоры?
Эх...
Анфиса Максимовна часто-часто заморгала.
—	Опять реветь? — злобно спросил Вадим.— Надоели
мне твои кинофильмы. Раз уходил и опять уйду. Навсегда
уйду, учти.
Вот тебе и радость...
Заснула она в ту ночь поздно и плохо спала, снились
какие-то пустяки, глупости, шкафы с книгами, они двига¬
лись и старались ее задавить. Она от них, а они за ней.
Еще крендельки снились и руки Софьи Владимировны,
тоже как крендельки. Она, Анфиса, пыталась те крен¬
дельки целовать, а Софья Владимировна не давала, смея¬
лась мелко, как изюм сыпала. Совсем измучилась с этими
снами. А под утро приснилось другое: пришел Федор по¬
койный, стал перед ней грозно и спрашивает: «Что ты
сделала с моим сыном?» И выходило во сне, что Вадим
Федору сын, а она, Анфиса, перед ним виновата, что его
от другого отца родила. И так она мучилась, так плакала,
что проснулась. Все было полно слезами, а в ушах звене¬
ло — тонкий звон, комариный, так, бывает, звенит лам¬
почка, перед тем как перегореть. Утром у нее отнялась
щека, стала как мертвая. Анфиса ее массировала — не по¬
могает, ущипнула — боли не слышно. Смешно даже, од¬
ной щекой умерла! Потом прошло.
366

26
Осенью Вадим пошел учиться. Институт с первого же
дня ему не понравился. Как собрались они на первую лек¬
цию по высшей математике в большом двусветном зале
со скамейками амфитеатром, Вадим посмотрел вокруг
себя: нет, не нравится! Чего он хотел, он сам определен¬
но не знал, но, во всяком случае, не этого. Началась лек¬
ция. Профессор, сухой и щетинистый, похожий сразу на
воблу и зубную щетку, вызвал у Вадима решительное от*
вращение. Он начал с латинского изречения, которое тут
же перевел на русский. «Хвастает»,— решил Вадим.
Самую лекцию он не понял. Профессор говорил текуче,
гладко, сложносочиненными предложениями, такими длин*
ными, что, пока дело доходило до конца, можно было за*
быть начало. Среди причастий и деепричастий полностью
терялся смысл. Вадим сперва пытался записывать, потом
бросил, устал. Кроме того, он не знал, как пишутся неко¬
торые слова, и боялся, что кто-нибудь из соседей заглянет
к нему в тетрадь. Он начал разглядывать аудиторию; то,
что он увидел, тоже ему сильно не понравилось, особенно
обилие и некрасота девчонок,— это обилие досадно под¬
тверждало его мнение, что институт второсортный, зашта¬
тный, куда не пойдет по призванию ни один уважающий
себя парень, а идут потому, что здесь конкурс поменьше.
Девчонки, многие в очках, старательно записывали, вски¬
дывая на профессора молящиеся глаза. Вадим был убеж¬
ден, что все они пришли сюда, чтобы выйти замуж. И в
самом деле, что они еще могли делать? Баба-инженер —
курам на смех. Но и парни тоже Вадиму не понравились,
особенно один с гривой, которой он как-то залихватски
встряхивал, и другой, белый, как альбинос, настолько бе¬
лый и бледный, будто он прожил несколько лет в подзе¬
мелье. Эти двое были к Вадиму ближе всех, он осмотрел
их особенно тщательно и с омерзением. Больше всего его
раздражало внимание, с которым они пялились на доску
и судорожно записывали слова профессора — в общем-то,
пустые слова, если разобраться. В ушах Вадима эти сло¬
ва стучали, как горошины в погремушке. Стараясь не слу¬
шать, он начал думать о чем-то своем — хорошего не по¬
лучалось. Уже с давних пор в Вадиме укрепилось созна¬
ние, что ему чего-то недодали, чем-то обделили. Вот и сей¬
час на лекции, облокотившись на узенький пюпитр, под¬
першись кулаком, он не стрлько думал, сцрдьио чувством
367

перебирал все свои обиды и еще сильнее ополчался на мир.
Вспомнилась ему ироническая улыбка учительницы еще в
первом классе, когда он никак не мог прочитать сложное
слово «башмачок» и ребята смеялись, а он и не знал, что за
штука этот «башмачок»? После ему Ольга Ивановна объяс¬
нила, что в старое время говорили не «ботинки», «башма¬
ки». Почему они смеялись? Спросить каждого, что такое
«башмачок»,— наверное, никто бы не ответил. После этого
случая он долго отказывался читать вслух, может быть, из-
за этого так по-настоящему и не выучился... Вспомнил, как
мальчики с его двора выходили в День Победы нарядные,
некоторые даже с отцами за руку, и одному отец дал по¬
носить свои ордена. А он, Вадим, тоже нашел у себя дома
медаль, нацепил ее и пошел во двор. А Петька Гаврилов
сказал ему: «У тебя и отца-то не было»... Потом вспомнил,
как Светка обозвала его женихом с соплей, и внутренне
закипел от ненависти. Нет уж, больше они его не обведут!
Потом подумал о матери с тем сложным чувством обиды
и задыхания, которое всегда сопровождало его мысли о
ней, его встречи с нею, его ссоры с нею и всю его жизнь
с матерью в опрятной комнате с зелеными обоями (на них
чередовались какие-то нудные квадраты с нудными ром¬
бами), и вообще жизнь была нудна... В эту минуту про¬
фессор, видимо, произнес какую-то шутку, какую — Ва¬
дим, конечно, не слышал, но услышал смех студентов, как
ему показалось, угодливый, и с отвращением увидел, как
профессор засмеялся вместе со всеми, крупно скаля жел¬
тые зубы. С этой первой лекции все было решено для Ва¬
дима: институт ему противен, он сделал ошибку, когда
пошел сюда ради матери, но больше его не обманут, не на
такого напали... Что именно он будет делать — он пока не
знал. Одно было ясно: он должен непременно кому-то что-
то доказать...
27
Когда Анфису спрашивали, как дела, она неизменно
отвечала: «Все слава богу». Сын устроен, учится в инсти¬
туте, теперь можно и передохнуть. И мне она тоже гово¬
рила: «Слава богу». Но я ей не верила: слишком тревож¬
но блестели ее глаза. Мне кажется, она и тогда уже была
тяжко больна, но виду не подавала. Внешне она измени¬
лась к худшему: потучнела, потяжелела, ходила с одыш¬
кой, словно преодолевая каждым шагом какой-то рубеж.
3G8

А больше всего меня пугали припадки, которые время от
времени на нее находили: приступы гнева, отчаяния, ко¬
гда она билась, кричала, царапала себе лицо и руки, нахо¬
дя в своей несдержанности дикое удовольствие. Я упроси¬
ла ее сходить к невропатологу. Тот нашел признаки исте¬
рии, прописал порошки, капли, режим, обтирания. По¬
рошки и капли Анфиса сперва принимала, но от брома у
нее делался насморк, она неделями жестоко чихала, и в
садике на нее посматривали косо. Она бросила принимать
бром; насморк прошел, а возбуждение нет. Насчет режима
и обтираний даже и речи не было... Мне кажется, наши
врачи мало представляют себе женскую трудовую жизнь,
когда прописывают режим, диету... Какой тут режим, толь¬
ко бы не рухнуть. Анфиса работала на полутора ставках,
да дом, да хозяйство — все за счет сна. По возрасту она
могла бы уйти на пенсию, но об этом и думать было не¬
чего — из-за Вадима. А Вадим не очень-то радовал —
учился неохотно, часто прогуливал, в первую же сессию
нахватал двоек, стипендию не получал, на материны по¬
преки только отмалчивался и курил, курил... Анфиса из
кожи лезла, чтобы его накормить, одеть, обуть,—Вадим
ничего не замечал, не ценил. «Всю себя,— говорила Анфи¬
са,— как в яму бросаешь».
В чем тут было дело? И только ли Вадимова была в
том вина? Наверно, нет. В любом конфликте всегда две
стороны, две правды. Наверно, не только Вадим был ви¬
новат перед нами, но и мы с Анфисой были перед ним
виноваты. Особенно я. Мне-то надо было быть умнее: ведь
я не была, как Анфиса, жертвой рабьей материнской лю¬
бви...
Порой я ее едва узнавала. Прежде она была жизнера¬
достна, любила шутку, музыку, книги. Книг она прочла
не так-то много, но то, что прочла, помнила отлично, до
мельчайших подробностей (мы, много читающие, никогда
так не помним) и часто поражала меня тонкостью своих
замечаний. Так, она, например, заметила один и тот же
характер у Нехлюдова и Левина и сказала: «Наверно, сам
с себя написал...» Внимательно читала газеты. Больше
всего любила «Из зала суда», но и политические статьи
тоже просматривала. «А где это — Куба?» — и охотно оты¬
скивала с моей помощью маленький остров на Вадимовом
школьном глобусе. Видела животных, птиц, деревья, цве¬
ты. Радовалась солнцу. Теперь ее словно заслонило от все¬
го. Радио слушать она перестала, почти ни с кем не раз-
309

говаривала, все куда-то торопилась со странным наклоном
вперед и немного вбок. Это торопление разительно не вя¬
залось с ее неуклюжей, медленной походкой на отечных
ногах. Жизнь стала преследовать ее мелкими несчастья¬
ми: она роняла вещи, теряла деньги, в магазинах ее об¬
считывали. На все это она реагировала бурно, даже теат¬
рально, с закатыванием глаз, дрожью рук и ног, рваньем
волос. Грешным делом, я ее осуждала за эти спектакли.
Мне было ее жаль, но не очень-то верилось в подлинность
ее горя: слишком оно было крикливое. Тогда мне казалось,
что подлинному горю пристало быть молчаливым. Я была
не права. Теперь-то я знаю: всякое горе — горе.
Очень чуткая, Анфиса угадывала мое неодобрение и
замыкалась. Ко мне она заходила не часто, остерегалась
при мне плакать. Уже не было прежней близости между
нами, жадной общительности прежних лет. От книг она
отказывалась: «Некогда, у меня своя жизнь—книга с
картинками». Это тоже казалось мне фальшивым. Время
от времени мы с нею ссорились, без прежних скандалов,
без бросания подарков, но с суровой, грубой горечью. Слад¬
ких, радостных примирений тоже не было. Мне тогда ка¬
залось, что я кругом права. Какое жестокое заблуждение!
Упаси меня боже от правоты. Правый человек слеп, пра¬
вый человек глух, правый человек — убийца.
Время от времени ее посещали какие-то маленькие, ле¬
тучие параличи: то палец отнимется, то щека, то пятка на
ноге перестает чувствовать, и она ходит с каким-то неуве¬
ренным приплясом. Это быстро проходило, но все же меня
беспокоило. Опять я уговорила ее пойти к врачу. Сходи¬
ла, вернулась разочарованная:
— Обратно все то же: нервы, истерика, кали бромати.
Ничего не понимают врачи. П.о-ихнему — истерика, а по-
моему — просто жизнь. Жизни не знаете, вот и прописы¬
ваете.
Последнее относилось, конечно, ко мне. Анфиса люби¬
ла меня попрекать тем, что я, мол, не знаю жизни.
В это сложное время Вадим стал мне почти врагом:
еле кланялся, никогда не заходил, на мои попытки обще¬
ния отвечал ухмылкой. Дела его в институте шли неваж¬
но. Разговоров об этом он не любил, но гордость не позво¬
ляла ему врать. Он все признавал. Хвосты по математи¬
ке — да. По языку — тоже да. Подумаешь, пересдам. А
нет — тоже не страшно.
Однажды он сказал:
370

— Ничего вы не понимаете, хоть и старая. Ах, выс¬
шее образование! А какой толк? Вот у вас высшее, а жиз¬
ни не знаете...
Оба ссылались на жизнь — и Анфиса, и он. Может
быть, я и в самом деле не знала жизни? Мне было горько,
очень*
28
А Вадим ходил в институт, опьяняясь своим пренебре¬
жением к нему. Все в институте было ему противно: и зо¬
лотые памятные доски, напоминавшие о тех, кто когда-то
здесь учился (подумаешь, наука!), и портреты ученых в
коридорах (среди них был и тот самый, с желтыми зуба¬
ми, высший математик, читавший первую лекцию, а после
с наслаждением поставивший ему две двойки), и стенные
газеты, полные какими-то сплетнями о нарушителях дис¬
циплины, об отстающих. Вадим сам был в числе отстаю¬
щих, но отставал не по глупости, а по гордости: этого ни¬
кто не хотел’понять. Топили в институте неистово, несмо¬
тря на теплую погоду; от раскаленных батарей несло бан¬
ным жаром, и Вадим задыхался. Лекций он, в общем-то,
не слушал, посещал их через две на третью, только бы от¬
стали контролеры. А контролеров кругом было достаточ¬
но: староста, комсорг, профорг. Их Вадим ненавидел, по¬
мимо всего и за то, что все они были бабы. Особенно он
не терпел профорга Люду Никитину с ее молочной пол¬
нотой, белокуростью, золотыми сережками в* маленьких
чистых ушах. Проводя с ним воспитательную беседу, она
краснела малиновым пятнистым румянцем и покусывала
кончик карандаша беленькими стройными зубами. Вадим
был убежден, что и беседы и перевоспитание — вранье, а
на самом деле она просто в него влюблена. Вадим был кра¬
сив и знал, что красив; это сообщало его повадке с жен¬
щинами какое-то тяжеловатое хамство. Правда, сейчас он
был далеко не так красив, как в детстве, когда мимо него
нельзя было пройти, не обернувшись на его черные глаза
и великолепную улыбку... Но он себя в детстве не помнил
и сравнивать не мог.
На одной лекции по теормеху (теоретической механи¬
ке) рядом с Вадимом оказался мало знакомый ему тол¬
стый студент в очках по фамилии Савельев, со странным
бабьим именем Клавочка. У него была неопрятная челка
почти до самых очков, на жирной груди рубаха с оторван-
371

ными пуговицами и в одном ухе — серьга. Он что-то усерд*
но рисовал в своей тетради. Вадим заглянул ему через пле¬
чо: что он там рисует? Оказалось, голых женщин. Вадим
вообще таких рисунков не любил, но эти показались ему
выполненными довольно искусно. После лекции они вы¬
шли вместе. Вадим спросил:
—	Ты что, художник?
И ожидал в ответ что-нибудь вроде избитого: «Да, от
слова «худо». Но Клавочка сказал другое:
—	Я никто.— И подмигнул круглым карим глазом из-
под треснувшего стекла.
—	Ты бабами увлекаешься?
—	Ничем я не увлекаюсь. Просто существую.
Это Вадиму понравилось. Он тоже хотел бы просто су¬
ществовать, но у него не получалось. Всегда выходило, что
он кому-то что-то должен.
Так они познакомились. Поругали профессора теор-
меха и заодно сам теормех, который неизвестно зачем ну¬
жен, потому что в жизни такие абстракции не встречаются.
Клавочка сказал, что вообще науки не нужны, а глав¬
ное — иметь инженерный нюх. Это тоже Вадиму понрави¬
лось, выходило, что не так уж он плох со своим небреже¬
нием к наукам, а нюх у него был, он чувствовал его в гру¬
ди. Впрочем, он на симпатию плохо поддавался (если че¬
ловек ему нравился, он прежде всего подозревал его в ко¬
рысти). Он спросил у Савельева с подковыркой:
—	А почему тебя зовут Клавочкой, как бабу?
—	Умные родители, интеллигенты в первом поколении,
искали мне редкое, красивое имя и нашли: Клавдий. Уд¬
ружили. Я сначала переживал, хотел официально менять,
через газеты: мол, такой-то Клавдий Савельев меняет имя
и фамилию на Гений Ветошкин. Но раздумал. Игра не
стоит свеч.
—	Я вообще ненавижу красивые имена,— сказал Ва¬
дим, у которого тоже было красивое имя, и вся горечь про¬
тив матери в нем всколыхнулась, пошла кругами.
Вскоре у Вадима с Клавочкой завелась дружба — не то
чтобы настоящая дружба, а нечто вроде солидарности от¬
верженных. Роднило их острое отвращение к математике
и критическое отношение ко всему вообще. Оба презира¬
ли институт, науки, передовиков и карьеристов, всех и вся¬
ких воспитателей и перевоспитателей. Только выражалось
это у них по-разному: у Клавочки весело, а у Вадима тра¬
гично. Клавочка паясничал, передразнивал профессоров,
372

произносил длинные речи за комсомольских руководите¬
лей; бичуя лень и разгильдяйство, строил рожи за спиной
своих воспитателей (воспитывать Клавочку считалось на
курсе самой тяжелой общественной нагрузкой), и все это
беспечно, порхающе. Вадим так не мог. Он весь кипел из¬
нутри, когда его воспитывали. Главное, в чем-то он все-
таки им завидовал. Опять перед ним маячила завидная
чья-то общность, умение войти, слиться. Клавочка нико¬
му не завидовал. Он был сибарит. Он говорил:
—	Я бы хотел быть на колесиках и чтобы всегда было
под гору.
К концу года оба они обросли хвостами. Где-то впе¬
реди маячило отчисление.
Клавочка не унывал:
—	Помнишь, как говорил Ходжа Насреддин, когда по
приказанию шаха учил осла читать? Что-нибудь случится:
либо шах сдохнет, либо осел, либо я сам. А до тех пор...
А до тех пор была молодость, была Москва со своими
коленчатыми переулками, с прямыми проспектами, со
светлыми витринами, полными дорогих, недоступных ве¬
щей. Были здоровые ноги, вечное безденежье, надежды на
что-то неопределенное, которое вот-вот придет. Были ве¬
черинки в каких-то малознакомых компаниях, где Кла¬
вочка, мастерски игравший на зубах и легкий на слово,
неизменно был душой общества. Были, наконец, короткие
прислонения к чужим нежным плечам, поцелуи в колен¬
чатых переулках, затем редкие, всегда ошеломляющие
встречи — крадучись, где-то в дебрях коммунальных квар¬
тир, за чьей-то дверью, за чьей-то спиной, может быть —
мужа. Ни одной из этих женщин Вадим не любил, но по¬
рой ходил целую неделю как пьяный от пережитой бли¬
зости.
Институт окончательно отошел, выродился. Где-то там
текла веселая и общная студенческая жизнь. Готовились
к экзаменам, писали шпаргалки, зубрили сопромат и теор-
мех, сдавали и пересдавали, делали доклады, пели в само¬
деятельном хоре... Интересовались спортивными, шахмат¬
ными рекордами... Сколько шуму было, когда один из сту¬
дентов взял первенство страны по прыжкам в воду! Ребя¬
та гордились и радовались, хотя отлично знали, что чем¬
пион числился уже четвертый год на первом курсе и толь¬
ко «зарабатывал очки». Все это знали, но никого это не
трогало, не хватало за душу так, как Вадима. Способность
страдать от вранья он себе ставил в заслугу, в доблесть:
373

значит, он был чем-то выше других, чутче, совестливее*
Только почему-то никто, кроме него самого, этого не заме^
чал...
Пришда весна — с запахом распускающихся листьев, с
горячими ладонями в коленчатых переулках... Разуме¬
ется, ни Вадим, ни Клавочка весенней сессии не сдали. На¬
дежды на то, что кто-нибудь сдохнет — либо шах, либо
осел, либо сам Насреддин,— не оправдались, никто не
сдох, и Вадима с Клавочкой представили к отчислению.
Клавочка, верный себе, не унывал:
—	Кто знает, может быть, это к лучшему... Всю жизнь
заниматься делом, которое тебе не по душе... Это все рав¬
но как жить с женщиной, у которой изо рта пахнет.
—	А какое дело тебе по душе? — спросил Вадим.
Клавочка подумал и ответил:
—	В сущности, я бы хотел эксплуатировать чужой
труд. Поскольку в наших условиях это невозможно, при¬
дется ехать на целину.
Экое трепло! Клавочке было хорошо трепаться: у него
не было матери. Старенький отец, отставной учитель, жил
где-то в провинции пенсионером, он вряд ли даже знал,
где учится его сынок. Другое дело — у Вадима. От одной
мысли, что придется обо всем сказать матери, у него сво¬
дило челюсти. Как можно скорее, как можно грубее, лишь
бы это было кончено! Он пришел домой и сказал:
—	Хватит с меня, наплясался по твоей дудке. Ухожу
из института, еду на целину.
Анфиса Максимовна так и застыла. Не веря смотрела
на него серыми светлыми глазами.
—	Шутишь, сынок?
—	Какие шутки! Вот, уже путевка в кармане.
Анфиса Максимовна сползла со стула на пол и стала
пытаться обнять Вадимовы ноги. Она была тучна и сме¬
хотворна. Вадим содрогнулся от пронзительной жалости,
но тут же ее подавил.
—	Не ломай комедию. Довольно я па них насмотрелся.
Анфиса Максимовна лежала как в обмороке, бледная,
почти зеленая. Вадим выбежал, стукнул в дверь к Ольге
Ивановне:
—	Идите к ней, играйте с ней ваши комедии, а с меня
довольно, наигрался.
Ольга Ивановна, встревоженная, встала, кутая плат¬
ком угловатые плечи:
—	В чем дело, Вадим?
374

—	Ухожу из института, еду на целину. Мать лежит в
обмороке. Это вы ее, вы научили...
Выражение ненависти на его лице было ужасно.
29
Когда Вадим уехал на целину, Анфиса Максимовна
сразу погасла, осела, обмякла. И что хуже всего: работа
ее больше не увлекала. Лепечут ребята, а ей все равно.
Понемногу возникла и укрепилась в ней мысль: на
пенсию. Напоследок пожить на свободе. Хочешь — спи,
хочешь — гуляй, хочешь — книжки читай.
—	Я же для своей радости ни минутки не прожила,—
говорила она, ощипывая на себе одежду и нехорошо бле¬
стя глазами.— Вот на пенсии поживу в свою сласть.
Я ее отговаривала:
—	Ох, не делайте этого, Анфиса Максимовна! Без ра¬
боты вы жить не сможете. Я вот постарше вас годом, к
тому же инвалид. Вполне могла бы уйти на пенсию, а
работаю...
—	Не равняйте с собой. У вас жизнь хорошая была.
—	Это у меня-то хорошая жизнь? Ну уж... Ведь вы
мою жизнь знаете. Мало у меня было горя?
—	Есть горе и горе. У вас горе было тяжелое, а бла¬
городное, без стыда. А стыдное горе старит, гнетет. Вы
стыдного горя не знали.
—	Не завидуйте мне, Анфиса Максимовна.
—	Вы образование получили. Вот выйду на пенсию,
время будет, я тоже образование получу.
Ну что с ней поделаешь? Пусть идет на пенсию, может
быть, и в самом деле лучше ей будет,
30
Ушла Анфиса Максимовна на пенсию. Проводили ее
торжественно, заведующая даже речь произнесла о скром¬
ных героях труда. Выделили ценный подарок — наручные
часики под золото. Анфиса Максимовна плакала: жалко
было ребят, жалко товарок, даже заведующую и ту жал¬
ко, хотя, если правду сказать, придира она и слишком
пунктуальная.
Первые дни миновали быстро. Больше всего ее пора¬
жало, что не надо рано вставать, спи себе хоть до полу¬
дня. Поздний сон всегда представлялся ей каким-то бес-
375

чинством, вроде воровства. Ну что же, уговаривала она
себя, заслуженный отдых. Отдыхай. Делай что хочешь.
Потом оказалось, что делать-то и нечего. Маленькое
хозяйство на одну себя много времени не отнимало: чай,
да каша, да щи на три дня. Чайник маленький, кастрюль¬
ка маленькая, вроде как дети стряпают в садике. А кон¬
чишь, чашки перемоешь,— и вроде скука берет. Возь¬
мешь книгу — скучно, все не о том. Ей бы про жизнь, а
там про соревнование. Радио включишь — опять скучно,
частушки приелись, серьезная музыка утомляет. Кот по¬
дойдет, выгнет спину, почешется. Все-таки живая душа.
—	Ну что, котька? Остались мы с тобой одни.
Мурлычет кот. Мягкий, а тоже скучный.
—	Гулять,— сказал врач.— Как можно больше гулять.
Она и гуляла. Старалась как нанятая. Ходила к своему
бывшему садику, глядела из-за забора, как ребята играют,
и так ей жалко их, так жалко, будто своих. Воспитатель¬
ница новая, молодая, книжку читает, на ребят и не смот¬
рит, а Миша Пантюхов весь в луже изгваздался, да и воду
оттуда пьет. Куда ж она смотрит? Анфиса Максимовна
как закричит:
—	Миша, сию минуту от воды!
Миша послушался, узнал ее, за ним и другие. Кричат:
«Анфиса Максимовна!» — подбежали к забору, тянутся.
Воспитательница книжку бросила, тоже к забору:
—	Гражданка, обращаться к детям на территории вос¬
прещается.
Гражданка! Дожила, что в своем родном садике стала
гражданкой...
Больше она к садику не ходила. Только себя растрав¬
лять.
Очень тосковала она по Вадиму. Он писал редко и сухо,
неласково. О себе сообщал мало: здоров, работает, полу¬
чает неплохо. На один праздник прислал перевод, не осо¬
бо много, но все-таки. Перевод без слов, одни деньги. На¬
плакалась от радости, да и от тоски. Жалко сына. Живет,
бедный, где-нибудь в бараке, а кругом ветры свистят. Она
раз видела картину про целину, там все были, ветры, вет¬
ры и бараки, бараки... Больше всего она боялась, чтобы он
там, на целине, не женился. Мало ли какая попадется —
ленивая или злыдня. Привезет ее сюда: «Мама, позна¬
комься, это моя жена». Жена хихикает, палец оттопыри¬
вает, работой брезгует... Анфиса Максимовна целые снек-
376

такли разыгрывала, как обижает ее сноха, не кормит: «Вы,
мама, старенькая, вам есть не надо».
Всегда щедрая, Анфиса Максимовна стала теперь ску¬
повата, все боялась, что не хватит пенсии. Полюбила слад¬
кое, съедала потихоньку, у себя в комнате, чтобы не уго¬
щать. Увидят — ест, растреплет Капа по всему дому: «Гро¬
мова на пенсии, а ест пирожные. Откуда у нее такие день¬
ги?» Начнут проверять и — чего не бывает? — отнимут
пенсию. С Капой теперь ссоры были тяжелые, страшные,
на досуге-то. Капа попрекала ее Вадимом: «Съела ты судь¬
бу человека, ненасытная утроба твоя. Одного погубила,
мало тебе, за другого взялась». А с Ольгой Ивановной
прежней дружбы не было. Зайдешь к ней поделиться, а
она книжку сует, будто лекарство какое. В книжке, моя
матушка, про других написано, а ты мне такую дай, что¬
бы про меня. А сама все губы поджимает, брезгает. Слеза¬
ми ее брезгает. Нет, правильно люди говорят: замкнутая
она, гордая. А чем гордиться-то? Что работает, не пошла
на пенсию? Нет, голубушка моя, старость, она старость и
есть. Крепись не крепись — она свое возьмет. Годом рань¬
ше, годом позже, а всем на пенсию.
Спала теперь Анфиса Максимовна слабо, некрепко.
Просыпается среди ночи и все думает, думает. А в ушах
у нее звенит, звенит.
31
Вадим жил на целине уже второй год, работал, и злил¬
ся, и все еще хотел кому-то что-то показать, но не пока¬
зывалось, и выходило, что он самый что ни на есть обык¬
новенный парень, в чем-то даже похуже других. Жили
они в бараке вместе с Клавочкой Савельевым. Клавочка
на целине быстро пооблинял, оброс бородой, челка у него
свалялась, шуточки успеха не имели, и выходило, что он
при всем своем свободном уме тоже самый что ни па есть
обыкновенный парень. Выпендриваться-то особенно было
некогда. Работа тяжелая, злая. Вадим выучился водить
грузовик, техника была хреновая, запчастей не хватало.
В горячую пору спать не ложились — ездка за ездкой,
день и ночь. Ветры дули в степи, и солнце жгло, а зимою
мели бураны, снег двигался сплошной бедой, ничего не
было видно — ни жилья, ни дороги.
Однажды Вадим выехал в буран, заблудился в степи,
потерял направление, а тут и мотор заглох, и встали они
с машиной намертво. Ковырялся-ковырялся — не выходит
377

ни черта. Вадим забился в угол кабины, накутал на себя
все тряпье, которое было в машине. Мороз наступал не¬
умолимо, ему стало страшно. Вспомнились рассказы про
водителей, которые в степи замерзали. Один, говорят, под¬
лез под машину, подпер ее домкратом, да неудачно: ма¬
шина рухнула, придавила ему руку. Бился-бился, кричал-
кричал — так и замерз. Утром нашли его — весь оледене¬
лый, а рука до самой кости изгрызена — пытался спастись,
отъев себе руку, а кости не одолел... Вадим всегда хвастал,
что жизнь ему вовсе не дорога, а тут струсил, проклинал
судьбу и ревел со слезами.
Утром его нашли товарищи, отвезли в больничку. Ока¬
залось, что отморожены пальцы на ногах, ничего больше.
Однако пришлось полежать. Врач жаловался, что паци¬
ент ленивый, выздоравливать не хочет.
Пока Вадим лежал в больничке, влюбилась в него мед¬
сестра Женя — невзрачная женщинка лет тридцати. Гла¬
за светлые-светлые, волосы венчиком, фигуры никакой.
Уход ему был от нее по первому классу точности: мытье-
бритье с одеколоном, шоколад, витамины. Вадим любить
себя и обхаживать снисходительно позволял, думал: мно¬
го их таких еще будет. Берег он себя мысленно для чего-
то другого, а для чего — и сам не знал. Для чего-то выс¬
шего. От нечего делать читал книги, тоже Женя ему при¬
носила. Читал невнимательно, заранее решив, что все там
вранье, разве что про шпионов ему нравилось — там и не
требуется, чтобы правда. Один раз как-то попалась ему
книжка без начала, без конца — то и другое оторвано, ни
автора, ни названия. Вот эта книжка ему понравилась.
Какой-то вор, каторжник, пришел обокрасть епископа, а
тот ему подсвечники подарил и так далее... Очень Вадим
этой книжкой увлекся, зубами скрипел, когда дошел до
последней страницы, а конца-то и нет.
Навещали его товарищи, ребята из автохозяйства, по¬
хлопывали по плечу, чему-то своему радовались, гоготали,
говорили про запчасти, про заработки — это все было ему
скучно. Считал себя выше таких мелких интересов. Ле¬
жал и слушал их разговоры с таким выражением на лице,
как у лорда Байрона. Как на грех, ребята этого выраже¬
ния не замечали. «Ну, бывай здоров, поскорей выписы¬
вайся, у нас там сплошная запарка». Пришел однажды его
навестить Клавочка Савельев, изменившийся и чистый:
челка подстрижена, бороды нет, свитер с оленями. Не па¬
ясничал, смущенно сказал: «А я, брат, женился». Вадим
378

усмехнулся, на ком — не спрашивал, ясно, на ком тот мог
жениться. Спросил только, где жить собираются, оказа¬
лось — у жены. «Ты из общежития-то не выписывайся,—
сказал Вадим,— мало ли что. Оставь за собой койку».
Клавочка пообещал.
Отлежался Вадим — и опять на работу. В комнате те¬
перь жил он один, Клавочкина койка пока пустовала.
Женя приходила раза два в неделю — постирать, почи-
пить, постряпать. Оставалась и на ночь, конечно. Утром
уходила, цепляясь за него глазами как репейниками, вер¬
но ждала, что скажет: «Распишемся». Ну нет, не на та¬
кого напала. А Клавочка ходил женатый, смирный, ти¬
хий — куда что девалось. Работал нормировщиком. Жена
его оказалась объемная, хозяйственная, злая. Эх, Клавоч¬
ка, Клавочка, продешевил ты себя...
А Вадим жил один на один со своей голодной, неуст¬
роенной душой, все перебирая в ней, перетряхивая, все
стараясь найти, что там неправильно и в чем он ошибся.
Главное, скучно ему было с самим собой. Даже разлюбил
он свои любимые мысли о том, что все врут... Ну и что?
Куда-то тянуло его, а куда — неизвестно. Стал он почему-
то обращать внимание на то, что раньше презрительно
называл явлениями природы. Когда шел по утрам на ра¬
боту, смотрел на небо, где гуляли розовые босые тучки,
или на круглую большую степь, ровно расчесанную борозд¬
ками пахоты, или на грачей, оравших в земляных выемках,
и что-то у него ныло в душе, переворачивалось. Всего
страннее, что стал он подолгу думать о матери, и эта мысль
уже не душила его, как раньше, а трогала. Словно бы он
тосковал по ее слезам, по ее смирению, по ее скользящему
слову «сынок».
32
После того как уехал Вадим, а Анфиса стала угрюмой
и необщительной, у меня как-то ослабело чувство комму¬
нальной семьи. Как ни странно, причиной тому отчасти
стал телевизор. Панька Зыкова купила его в кредит, очень
гордилась покупкой и из гордости пускала смотреть всех
желающих. Теперь квартирные жильцы почти все вечера
просиживали перед экраном с одинаково голубыми лица¬
ми, впившись глазами в мерцающее, чуть рябое изображе¬
ние. Даже Капа Гущина, церковница, не могла устоять
против соблазна. Анфиса ходила не каждый день (у нее
379

уставали глаза), а я по-старомодному предпочитала коро¬
тать вечер с книжкой. «Отстаете, Ольга Ивановна»,— ска¬
зала мне однажды Панька (с покупкой телевизора она
стала общительнее и даже как будто добрее). Что поде¬
лаешь? Я была для телевизора, наверно, слишком стара.
Зато чем старше я становилась, тем нежнее и ревнивее
любила свою работу. Боялась, что придется когда-нибудь
с нею расстаться — упразднят, например, должность или
заставят выйти на пенсию.
Какое это чудо — работа с детьми! Дети окружали
меня, как живая, текучая вода. Они все время менялись —
уходили одни, приходили другие, и в этом тоже была своя
грустная прелесть... Страшно подумать, что было бы, если
бы в свое время я попала, скажем, делопроизводителем в
какую-нибудь канцелярию. Да я бы там умерла...
Шло время, и наши дети, питомцы Дома ребенка, ста¬
новились сытее, наряднее, красивее, развитее. Я уже на¬
училась находить среди них одаренных — просто по вы¬
ражению глаз. Знаю, что учительнице не положено раз¬
личать детей, заводить среди них любимцев. Что подела¬
ешь, у меня были любимцы... Особенно любила я двух де¬
вочек: черненькую и беленькую, Аню Ложкину и Маню
Веткину. Аня — пряменькая, высоконькая для своих лет,
с личиком фарфоровой смуглоты, с такими черными гла¬
зами, что в них даже просвечивал оттенок голубизны. «У
Ани Ложкиной глаза темно-черные»,—говорили ребята.
Аня была музыкальна, с отличным слухом, но стеснитель¬
на до болезненности. Когда я просила ее спеть, она уты¬
калась лицом мне в живот и туда выпевала мотив верным-
верным, тоненышм-тоненьким голосом. Маня Веткина, на¬
против, была очень бойка, речиста, и голос у нее был низ¬
кий — ребячий бас. Крохотное тельце на тонких, паучьих
ножках, голова большая, светлокудрявая, огромные серые
глаза, плутовская улыбка... Маня могла говорить не умол¬
кая в течение часа, да так умно, резонно, бойко, что все
диву давались. Прочитанную накануне книжку могла по¬
вторить почти дословно. Одна беда: не признавала стихов,
пересказывала их прозой... Когда мне удавалось оторвать
Аню Ложкину от своего живота, они с Маней Веткиной
пели дуэтом — флейта-пикколо и виолончель...
Все чаще к нам в Дом приходили люди, желавшие усы¬
новить ребенка. Какая-нибудь бездетная пара, а то и оди¬
нокая женщина, жаждавшая материнства. Один раз даже
приходил одинокий мужчина. Устраивались смотрины, бу-
380

дущие родители выбирали себе сына или дочь. Какая, в
сущности, жестокая процедура! По правилам дети не дол¬
жны были знать, что их осматривают, «выбирают». Но
какими-то судьбами они всегда знали. Даже обсуждали
заранее: кого выберут? Быть выбранным считалось боль¬
шой удачей. Ребята знали, что выбирают охотнее краси¬
вых, крепких, кудрявых. Маня Веткина была убеждена,
что ее выберут: «Кудрявые всем нужны».— «А ноги?» —
возражали другие. Ноги у Мани и в самом деле были тон¬
коваты...
На смотринах в музыкальном зале дети вели себя
скромно, тише воды, ниже травы, но всей повадкой, гла¬
зами, руками, спинами умоляли: «Выбери меня, выбери!»
И выбирали лучших. И уводили. Так однажды выбрали
Маню Веткину. День, когда ее увели, был одним из самых
грустных... Хотя за нее я должна была радоваться. Ее
удочерила женщина с тонким лицом, с такими же, как у
Мани, серыми глазами, недавно потерявшая дочку. Ухо¬
дя, Маня Веткина уже называла ее мамой...
Однажды я пришла домой с работы и увидела, что у
двери стоит Ада Ефимовна с ключом в руках и вид у нее
озабоченный.
—	Здравствуйте, Ольга Ивановна. Хорошо, что вы
пришли. Пытаюсь отпереть — не выходит. Вы знаете, я не
в ладах с техникой. Звоню-звоню — никакого результата.
—	А там кто-нибудь есть?
—	Анфиса Максимовна. Когда я уходила, она была
дома. Попробуйте своим ключом.
Я попробовала — дверь оказалась запертой на цепоч¬
ку. Позвонила раз, другой, третий—никто не шел.
Ада была бледна, я тоже встревожилась.
—	Что-то случилось,— сказала она.— У меня такое
предчувствие.
—	Спит? — предположила я.
—	Нет, так не спят, она особенно, у нее сон плохой,
все жалуется.
—	Позовем дворника?
Дворника на месте не оказалось, один топор. Мы сто¬
яли во дворе. Дом ремонтировался, весь в лесах. Окно в
комнату Громовых было распахнуто.
—	Я влезу в окно и изнутри вам открою,— сказала
Ада.
381

—	Как же вы влезете? Третий этаж...
—	А я по лесам, по лесам...
Живо, как обезьянка, Ада стала карабкаться вверх. Ее
юбочка развевалась колоколом. Снизу мальчишки крича¬
ли: «Глядите, бабка лезет!» Все это было как в дурном
сне. Добравшись до третьего этажа, Ада помахала мне
ручкой и скрылась в оконном проеме. Я поднялась по ле¬
стнице — лифт опять не ходил. Я позвонила — никто не
отзывался. Вдруг шум какой-то в коридоре. Бежала Ада,
кричала Ада:
—	Ужас какой! Она умерла, умерла!
—	Впустите меня.
Ада, крича, путалась с цепочкой.
—	Какой кошмар! А тут еще цепочка...
Наконец она меня впустила. Мы кинулись в Анфиси¬
ну комнату. Она лежала на полу вниз лицом, ноги были
неуклюже вывернуты внутрь носками. Я попыталась ее
повернуть вверх лицом — тяжелая, грузная, она была мне
ве по силам. Мне показалось, она дышит, жива.
—	Ада, звоните скорей в неотложную!
—	Звоню, звоню.
Ада кричала по телефону:
—	Вы понимаете, человек умирает! Оставьте меня с
вашими подробностями!
А я все пыталась перевернуть Анфису, как будто от
этого зависела ее жизнь. Кое-как мне удалось повернуть
ее на бок, но она сразу же опять завалилась ничком. В
горле ее что-то булькало: жива.
Приехала неотложная. «Инсульт»,— сказал врач. Ан¬
фису погрузили на носилки, вынесли, увезли. Я побежала
посылать телеграмму Вадиму.
Вся квартира притихла. Вечером ко мне пришла Капа.
—	Ольга Ивановна, я у Анфисы-то в комнате прибра¬
ла. Я по-христиански. Тоже был человек.
—	Не говорите «был», Капитолина Васильевна, она
ведь еще жива.
—	Жива, а помрет обязательно. Перст божий. Дуло ее
как на дрожжах. Спрашиваю: и куда ты толстеешь? Оби¬
жается. Вот и вышло по-моему.
Капа была сурова, но потрясена и этим располагала
к себе. Я ее угостила чаем. Она не отказывалась, выпила.
К чаю ничего не было.
—	Тебя, Ольга Ивановна, удар не тронет, ты сладкого
не любишь, вот и худая. Меня вполне может тронуть че-
382

рез мою полноту. Для глаза-то оно хорошо, а для удара
плохо.
После чая она сказала:
—	Ольга Ивановна, позволь у тебя посидеть вечерок.
Моя комната рядом с Анфисиной, боюсь чего-то. Смерти
своей боюсь.
—	Пожалуйста, сидите, я очень рада.
Капа просидела у меня вечер и говорила, говорила...
Жалела Анфису, упрекала себя:
—	Грех на моей душе. В соблазн я ее вводила, покой¬
ницу. Мне бы помолчать, а я спорить. Будто дьявол меня
за язык дергает.
Она упорно называла больную покойницей, и я пере¬
стала уже возражать. Там, где-то вдалеке, Анфиса лежа¬
ла без чувств, без речи, недоступная для нашего понима¬
ния. Тьма, отделявшая ее от нас, была так густа, что мало
чем отличалась от смерти...
За этот вечер Капа рассказала мне всю свою жизнь.
Родилась она в селе близ Сергиевского Посада, по-тепе¬
решнему Загорск. С малых лет любила в церковь ходить.
У Троице-Сергия больно хороши соборы, один другого
лучше, один другого краше, как в раю. Маковки голубые,
звездочки золотые, а уж внутри... Долго описывала она
церковную службу, старалась пробиться сквозь косную
свою речь, чтобы я все это увидела: и огоньки свечей жел¬
тенькие, и дым от кадила синий, летучий, и пение ангель¬
ское. Досадовала сама на себя, что не так у нее получа¬
ется, вздыхала и все повторяла с молитвенным вздо¬
хом:
—	Умиление, райский крин.
Потом стала про себя рассказывать, про свою жизнь:
—	Шла замуж не по воле. Выдали меня рано, за ста¬
рика. Вредный был, колючий, из ушей волосы. Требовал,
чтобы любила, а я молодая была, не знала, как это любят.
Родился, однако, у меня мальчик, хорошенький-расхоро-
шенький, вылитый херувим, ну как на иконах рисуют.
Я на него радуюсь, я на него любуюсь, просто молюсь, а
грех на человеческое молиться. Вот и наказал меня бог.
Третий год было Коленьке, и помер. Скарлатина задуши¬
ла. Я его таскаю, я его таскаю. Умоляю, чтобы жил. А он
глазки раскрыл, обхватил меня за шею, прижался, рыд-
нул один раз и кончился.
Капа помолчала, откашлялась и продолжала другим
голосом:
383

— Ну вот. Детей больше у меня не было. Муж-то по¬
мер вскоре после Коленьки. Схоронила старого, а меня
уже за другого сватают. Хоть и не старик, а больно нехо¬
рош. Собой ничего, крупный — как говорится, об дорогу
не убьешь,— но косоротый. Щека у него порублена са¬
бельным ударом и все будто бы оскаляется. Это уже после
гражданской было. Началась у всех новая жизнь, а для
меня все старая. Деревня наша бедная-разбедная. У отца
с матерью ребятишек копна, рот на рте, пить-есть каждый
просит. Куда подеваешься? Вышла за косоротого. Потом
обтерпелась, оказался мужик ничего, не первый сорт, но
все же. Привыкла. Не пьет, не курит, по бабам не хо¬
дит — мужик как мужик, бывает хуже. Убили его в кол¬
лективизацию, он колхозы насаждал, а в него из-за тем¬
ного угла кулачье пульнуло. Повыла я тогда, ничего не
скажешь. Выть-то я хорошо умею, на все село первая ар¬
тистка. Потом мне тетка Анисья: «Капа, хочешь, грит, в
Москву?» А я тогда ничего не понимала, дура дурой. Трам¬
вая в лицо не видела. Грю: «Хочу». Отвезла она меня в
Москву и устроила прислугой, по-нынешнему — домра¬
ботницей. А прислугой известно как — ни чести, ни по¬
зору. Все ничего, живу, только полюбила одного страш¬
ной любовью. А он был женатый. Грех любить женатого,
а я любила, несмотря что грех. Такая это была любовь,
что если в книжке ее описать, никто не поверит. Люблю,
а живу в прислугах. Думаю, стыдиться будет он меня, и
ушла на фабрику. Дали мне общежитие. Подружки меня
жалеют за мою сильную любовь, занавеской отгородили и
не возражают, когда женатый ходит ко мне ночевать. Не¬
сколько лет я в грехе прожила, как свинья в навозе. Толь¬
ко приходит раз в общежитие этого, женатого, жена — и
мне в волоса. Подрались мы с ней до скандала, до комен¬
данта. Из общежития выперли. Куда деваться? Опять в
прислуги. Девочку нянчила, сильно ее любила, а жена¬
тый с того времени отстал. Вырастила девочку, в школу
ей идти, и грят мне хозяева: «Прости-прощай, больше ты
нам не нужна». Это как же? Растила-растила — и не нуж¬
на? Вот когда пореветь-то пришлось. Вся отсырела... Од¬
нако устроилась в ночные сторожа. Комнату дали, эту са¬
мую, где теперь живу. Сторожем хорошая работа, много
времени для души остается. Сторожи себе, только не спи.
Сижу, тулуп глубокий, теплый, и звездочки на небе счи¬
таю. Стала я по ночам-то о боге думать, по ночам спод¬
ручнее думать, чем днем. Наверно, думаю, за грехи мои бог
384

от меня отступился. Ан врешь, горят-мигают звездочки,—
бог, он ласковый, всему отец. Пришла я к батюшке посо¬
ветоваться. Он грит: «Бог все прощает, любые грехи, толь¬
ко молись». Стала молиться, церковь посещать. Теперь,
как на пенсии живу, ни одной службы, можно сказать, не
пропускаю. Слава богу, дала мне советская власть пен¬
сию. Я советской власти против ничего не имею, заботит¬
ся о простом человеке. Только думаю: зачем они церкви
позакрывали? В селе у нас был храм, теперь склад. Боль¬
шая радость от церкви человеку, красота большая... Я об
Анфисе-то молиться буду, много я с ней нагрешила. Гос¬
подь все прощает, только молись. Я за Анфису-то свечку
поставлю в пятьдесят копеек, не пожалею.
Капа замолчала, снова откашлялась и спросила:
—	А что, Ольга Ивановна, если я у тебя ночевать ос¬
танусь? Крепко я себя разбередила, страшно одной ноче¬
вать, покойники придут.
—	Пожалуйста, Капитолина Васильевна. Ложитесь на
кровати, я на полу лягу.
—	Нешто я допущу, чтобы хозяйка—да на полу?
У меня раскладушка есть, слава богу, не нищая.
Капа принесла раскладушку, мы постелили, легли..
Комната моя узенькая, раскладушку пришлось поставить
почти вплотную к кровати. Капа долго ворочалась со Оси¬
пом и звоном, потом сказала:
—	Жизнь — это срам.
Я не отвечала.
—	Ольга Ивановна, ты спишь?
—	Нет, не сплю.
—	А по-твоему, бога нет?
—	Думаю, нет.
—	А какая же спадчая?
—	Какая спадчая?
—	А лампа. Слушай, что со мной было. Хотела я свеч¬
ку Николаю Угоднику поставить, большую, за рубль. И
вдруг обуяла меня жадность, выбрала другую, за пятьде¬
сят копеек. Поставила, думаю: «Угоднику все равно, а я
женщина бедная». И что же ты думаешь? В тот же день
вечером сижу вяжу чулок, а лампа над моей головой как
взорвется да как упадет, и осколок от абажура прямо так
на меня и спал. Бог-то видит, что пожалела я денег на
свечку, вот меня и наказал. А абажур-то, он не рубль —
он целых два пятьдесят стоит. А ты говоришь: бога нет.
13 и, Грекова
385

— Спите, Капитолина Васильевна, ничего я не гово¬
рю. Спите спокойно.
Она еще поворочалась и затихла, заснула. А я не спа¬
да до утра.
33
Вадим приехал через несколько дней черным-черный,
с каким-то усохшим лицом — и сразу в больницу. Анфиса
его не узнала. Лежала она в палате на десять человек. Го¬
лова обритая, взгляд бессмысленный. Кругом стонали, хри¬
пели, жаловались другие больные. Анфиса лежала молча,
с глазами, затянутыми тусклотой.
Вадим целые дни проводил в больнице, всех врачей
поднял на ноги. Врачи отвечали: что мы можем? Тяже¬
лый инсульт, вся правая сторона парализована, речевые
центры тоже.
—	Она поправится? Будет ходить? — спрашивал Ва¬
дим у врачей как у нерадивых слуг.
Ему отвечали неопределенно, скорей отрицательно:
—	Пока неизвестно. Поражения глубокие, но, может
быть, постепенно некоторые функции восстановятся. Ор¬
ганизм в основе своей здоровый... Сердце работает не¬
плохо.
Скоро в больнице привыкли к его присутствию. Он
приезжал каждый день, ставил цветы к изголовью Ан¬
фисы Максимовны и садился рядом на шаткий стул. Си¬
дел он так часами, стиснув на коленях большие смуглые
руки. На запястье левой шли часы, стрелки двигались
быстро, он не замечал, как проходило время. Он смот¬
рел в лицо, искаженное болезнью. Один глаз был от¬
крыт, но бессмыслен, другой прищурен и словно подмиги¬
вал.
— Мама,— окликал он ее время от времени,— мама,
ты меня слышишь?
Мать глядела на него насмешливо, словно говоря:
«Ага! Добился своего?»
Когда приносили еду, Вадим брался за ложечку и пы¬
тался кормить больную. Неизвестно, глотала она или нет;
иногда в горле у нее булькало и что-то вроде глотатель¬
ной судороги проходило по шее. Жидкость выливалась из

бесчувственных губ, пачкала наволочку. Вадим припод¬
нимал тяжелую щетинистую голову, подсовывал под
нее полотенце, снова подносил ложку к свинцовым гу¬
бам.
В уход за матерью он ринулся очертя голову — ожес¬
точенно и самозабвенно. Он не только кормил и мыл ее,
он выполнял и другие процедуры, от которых мужчины
обычно уклоняются, оставляя женщинам все нечистое, от¬
вратительное. Вадим ни от чего не уклонялся, все делал с
непроницаемым, гневным, темным лицом.
Когда Анфисе Максимовне стало хуже, он добился
разрешения оставаться в палате на ночь. Женщины поздо¬
ровее роптали: «Зачем в палате мужчина?» Парализован¬
ным было все равно. Вадим сидел истукан истуканом, по¬
слушно отворачивался, когда предлагали ему отвернуться,
но как-то удивлялся тому, что это важно. Труднее всего
ему было, когда он ловил чей-то шепот: «Вот это сын!
Всякой бы матери такого сына!» Тогда он стонал себе в
нос. С врачами был строптив и требователен, раздражал их
ироническими замечаниями, не скрывая, что считает их
лодырями, неучами, даром жрущими свой хлеб. Врачи от¬
вечали ему дружной неприязнью.
— Поймите, мы не боги,— сказал ему молодой орди¬
натор с розовым благополучным лицом.— Мы делаем все
возможное, уверяю вас, но случай практически инкура-
бельный. Прибавьте возраст, тучность... Каждая жизнь
имеет предел.
Вадим чуть его не прибил. Он боролся за мать, он
знать не хотел ни о каких пределах. Он хотел, чтобы она
жила, чтобы еще хоть раз сказала ему «сынок».
Проводя в больнице дни и ночи, он урывками ел в со¬
седней забегаловке, а спал тут же в палате на скрипучем
стуле, ронял голову и просыпался. Глаза у него провали¬
лись, нос обвелся резкой чертой, даже горбина какая-то
прорезалась хищно, что-то страшноватое появилось во
взгляде.
Других посетителей он к матери не допускал: «Нечего
вам тут делать». Так он выставил Капу, явившуюся было
с бутылочкой святой воды, и Аду Ефимовну, которая при¬
шла с коробкой шоколадных конфет. Коробку он с пре¬
зрением отверг: «Эх вы...» Исключение делал для Ольги
Ивановны, которую иногда допускал постоять на пороге
палаты, говорил: «Насмотрелись? Довольны?» — и тоже
гнал.
13*
387

34
Однажды я решила объясниться с Вадимом. Я подка¬
раулила. его в коридоре. Он нес судно, и лицо у него было
такое гневное, взрослое, незнакомое, что я невольно об¬
ратилась к нему на «вы».
—	Вадим, постойте, поговорите со мной. Почему вы
меня не допускаете к Анфисе Максимовне?
Он прямо заклокотал.
—	Потому что вам это не нужно. Вам же на нее на¬
плевать.
—	Не буду вам возражать, вы сами знаете, что это
неправда. Поймите, нельзя так отгораживаться от людей.
Я вас бесконечно уважаю за все, что вы для нее делаете...
—	Чихать мне на ваше бесконечное уважение. Если я
что и делаю, так не для вашего уважения.
—	Дайте мне возможность хоть чем-то вам помочь...
—	Зачем это? Почему вы сюда ходите?
—	Странный вы человек. Хожу потому, что люблю ее,
жалею, хочу помочь.
—	Все это ложь.
Я вздрогнула, впервые услышав взрослое «ложь» вме¬
сто ребяческого «вранье».
—	Я не лгу. Мне жаль ее и жаль вас. У вас такой ужас
внутри.
—	Все это ложь,—исступленно повторил Вадим.—
Вот вы говорите: жалеете ее. А согласны вы, как я, дежу¬
рить здесь целые сутки? Все за ней убирать, выносить, как
я выношу? Если согласны — ладно, я тоже согласен: оста¬
вайтесь тут вместо меня.
Он захохотал; нянечка, подтиравшая пол, поглядела
на него с ужасом.
—	Я этого не могу. У меня работа.
—	Вот-вот! Работа! Значит, все лжете насчет любви
и жалости. Если человек любит, жалеет, ему на все напле¬
вать: на работу, на дом, на родных, знакомых. Ведь вы
свою работу для нее не бросите? Нет, Значит, и говорить
не о чем.
Повернулся, ушел в палату.
35
Ночью он опять дремал на стуле возле койки Анфисы
Максимовны. Мать лежала перед ним как гора. Эта гора
мучительно дышала. Появлялся отец, Федор, брал его на
388

руки, ласкал, подбрасывал. На руках отца светились ры¬
жие волоски. Вадим пламенно любил эти волоски, эти
руки. Между матерью и отцом что-то стояло, а он это что-
то разрывал, разрушал. Раздавался треск, что-то рушилось,
он почти падал со стула, опоминался, опять слушал дыха¬
ние матери — хриплое, переламывающееся на каждом вдо¬
хе. И опять: руки отца, руки отца..,
Месяца через два Анфисе Максимовне стало получше.
Она открыла оба глаза, пропал иронический прищур. Ста¬
ла глотать, есть. Вадим был счастлив. Он поднимал ее, са¬
жал, обкладывая подушками. Она была бледна, худа, на
себя не похожа с этой остриженной головой, зарастающей
седой короткой щетинкой, но глаза были уже осмыслен¬
ные, смоченные разумной слезой. Одна рука все еще была
неподвижна, но другая — худая, исколотая — поднималась
к голове, хотела поправить волосы, их не было, и глаза
недоумевали. Она пыталась даже говорить, но речи не
получалось. На губах лопались какие-то заикающиеся, раз¬
мытые звуки: ти-ти-ти или кара-кара-кара... Она явно хо¬
тела ему что-то сказать, Вадим из себя выходил, чтобы
понять, приближал ухо к ее губам, упрашивал: «Мама,
говори же, говори»,— но получалось все то же: кара-ти-
ти-кара или наоборот — ти-ти-кара-кара-кара, и без кон¬
ца...
Когда врачам стало ясно, что состояние больной стаби¬
лизировалось и ждать больше нечего, ее решили выпи¬
сать. Главврач сам говорил с Вадимом.
—	Конечно, вы человек молодой, мы понимаем, что
вам тяжело взять на себя такую обузу. Но поймите и нас,
мы не можем держать у себя хроников. У нас каждое ме¬
сто на счету, сами видите — лежат в коридорах. Вы где
работаете?
—	Сейчас нигде. Работал на целине.
—	Вы можете хлопотать, чтобы ее взяли в дом хрони¬
ков. Вам как целиннику пойдут навстречу. Возьмите не¬
обходимые справки...
—	Нет уж, спасибо. Милостей мне не надо. Я свою
мать как-нибудь сам прокормлю.
—	Как хотите,— сказал главный врач. Этот молодой
человек вызывал в нем какое-то враждебное уважение.—
Во вторник мы ее выписываем.
389

...Во вторник Вадим привез Анфису Максимовну домой.
Она радовалась, как ребенок, лепетала свое «кара-ти-ти-
кара», а Вадим глядел на нее мрачно и ласково, подтыкал
одеяло* подносил ей к уху будильник, говорил «тик-так».
Возвращение Анфисы Максимовны обсуждалось квар¬
тирой на все лады. Снова в кухне кипели горячие пере¬
суды.
—	Он человек молодой,— сказала Капа,— жениться за¬
хочет, а куда жену привести? В комнате тело лежачее.
—	Как можно так рассуждать? — чирикала Ада Ефи¬
мовна.— А если бы такое с вами случилось,, что бы вы
сказали?
—	То бы и сказала: бог ушиб — и лежи. Чем чужой-то
век заедать, лучше помру по-хорошему. Смерть одна — что
в больнице, что дома.
Панька* обычно в таких случаях молчавшая, неожи¬
данно произнесла свое мнение:
—	Всем помирать. Мне помирать. Тебе помирать.
Неясно, что это значило, но, кажется, она была соглас¬
на с Капой.
—	Зачем вы ее-то обвиняете? — сказала Ольга Иванов¬
на.— Она больной человек, ее привезли, и все.
—	Больной-то больной, а все ж понимать надо,— ска¬
зала Панька,
36
Я купила кое-каких гостинцев — яблоки, шоколад, пе¬
ченье — и постучалась к Громовым.
—	Войдите,— сказал Вадим.
Анфиса Максимовна лежала в широкой, нарядно
убранной постели. Казалось, женские руки готовили эту
постель. Строченый пододеяльник, пышные, высоко взби¬
тые подушки, нарядное, атласное одеяло. На подушках —
бледное, худое лицо, до странности измененное ежиком
седых волос. Анфиса, всегда такая женственная, в этом
виде была похожа на старика. В глубине лица словно пла¬
вали ставшие огромными серые глаза. Она меня узнала,
оживилась, заговорила горячо и быстро:
—	Кара-ти-ти-кара! Ти-ти-кара-кара-кара. Кара-ти-ти-
кара!
В этом потоке звуков были какая-то безумная вырази¬
тельность, беглость, ритм.
390

—	Содержательная речь,—сказал Вадим. Он сидел у
стола полуспиной к нам.
Анфиса Максимовна взглянула на него с негодованием
(«Боже мой, она все понимает!» — но думала я) ж опять
заговорила теми же звуками, но в другом порядке, в дру¬
гом тоне:
—	Кара-кара-кара-ти-ти-кара! Ти-ти-кара-кара-кара-
кара!
Казалось, она говорит вполне осмысленно, но на чужом
языке... Я положила гостинцы на стул у кровати (он был
щегольски застлан белой салфеткой). Она закивала мне и
опять заговорила по-своему. На этот раз все было понятно:
она благодарила меня...
—	Ну, довольно,—сказал Вадим и подошел к посте¬
ли,— Посмотрели, и хватит. Нам пора спать. Правда, мама?
Он потладил ее по седой щетинистой голове. Она умо¬
ляюще, нежно и косо взглянула на него снизу вверх,
Я ушла.
и
Шли дни, недели, месяцы. Состояние Анфисы Макси¬
мовны было все то же. Вадим по-прежнему за ней ухажи¬
вал. Его изводило, сбивало с ног обилие стирки. Только
что все переменит, вымоет, положит чистое — опять два¬
дцать пять.
Целыми днями он стирал и кипятил простыни. На кух¬
не постоянно можно было видеть его мрачную фигуру,
согнутую над корытом. Всякую помощь он отвергал.
—	Дай постираю, мне дело привычное,—предлагала
Капа.
—	Не надо,— отвечал Вадим.
Белье он развешивал тут же на кухне, для чего протя¬
нул над плитой ряд рыболовных лесок, и даже грозная
Панька не смела ему ничего сказать. Стряпал он тоже сам,
неумело и гордо, не терпел, чтобы ему советовали. Сварив
обед, шел кормить с ложечки Анфису Максимовну. Он
кормил ее, как сердитая нянька опостылевшего ей ребенка:
—	Ам-ам, открой рот. Открой, тебе говорят. Ам-ам, не
отлынивай.
Потом кое-как обедал сам, ел остывшее, невкусное, без
интереса. Мыл посуду и снова стирал.
Он втянулся в такую жизнь, он уже забыл, что бывает
другая. Деньги у него пока были, заработанные на целине,
т

а на будущее он не загадывал. Как говорил Клавочка:
либо шах...
Иногда он сердился на мать, ссорился с ней — это когда
ему казалось, что она косноязычит нарочно. Учил ее раз¬
говаривать:
—	Ну, мать, полно лодырничать, давай заниматься. От¬
крой рот, говори «а». Понимаешь? «А-а».
—	Кара-ти-ти-кара,— отвечала Анфиса Максимовна.
—	Брось ты свою титикару,— сердился Вадим.— Гово¬
ри «а».
Она очень старалась, мычала, трясла головой, но ниче¬
го не выходило.
—	Глупая! Я же для тебя стараюсь. Вот научишься
говорить — все сможешь сказать, все попросить. Захочешь
чаю — попросишь чаю. Другого захочешь — тоже. А сейчас
ты как зверь бессловесный. Будешь учиться, а?
Нет, ничего не получалось. Вадим сходил даже на кон¬
сультацию к логопеду, но тот ничего путного не посовето¬
вал, говорил о торможении, о нервных центрах, о лечении
заик гипнозом, спросил, сколько пациентке лет, а когда
узнал — умолк и перестал советовать.
Вадим решил учить мать уже не разговору, а грамоте.
Купил разрезную азбуку.
—	Смотри, вот буква «а». А вот «м». Вот я сложил
«мама». Понимаешь? «Мама» — это ты.
Он тыкал ей в грудь пальцем. Она тараторила, кивала
и тоже тыкала в грудь пальцем здоровой руки.
—	Молодец! Все поняла. Теперь сама сложи — «мама».
Он брал ее руку в свою, направлял холодные, вялые
пальцы, складывал их щепотью...
~ Ну, ну!
Ничего не выходило. И чем больше старался Вадим,
тем хуже. Анфиса Максимовна кивала, соглашалась, все
понимала, но слова из букв у нее не складывались. Он
сердился, а она плакала. Лицо у нее при этом не морщи¬
лось, не менялось, только глаза становились страдальче¬
скими и из них текли большие прозрачные слезы. Этот
беззвучный плач всегда потрясал Вадима.
—	Ну вот, опять ты меня берешь за горло! Ну зачем
ты меня терзаешь? Я же для тебя стараюсь, пень ты не¬
счастный! Ну хочешь, я сам с тобой заплачу? Смотри, до
чего ты меня доводишь!
И он плакал сам лающим плачем, давясь и захлебы¬
ваясь.
392

Когда стало ясно, что с чтением не получается, Вадим
забросил буквы, но не отступил. Ему надо было, необхо¬
димо пробить стену, отделявшую его от матери, вступить
с нею в общение. Для чего ему это надо было, он сам не
знал, но очень, смертельно надо. Он взялся за цветные ка¬
рандаши. Рисовал ей, как ребенку.
—	Вот это солнце. Оно красное. А вот это лист. Он зе¬
леный. Поняла? Теперь возьми красный карандаш. Не зе¬
леный, а красный. Красного цвета не знаешь! Говорят тебе
русским языком: красный! Вот хорошо. Молодец.
Похвала Вадима была для матери счастьем. Она рас¬
цветала.
Он возился с нею терпеливо, как дрессировщик, и за
три месяца научил ее различать и брать в руку красный
карандаш, зеленый, синий...
А потом у Вадима кончились деньги. Надо было по¬
ступать на работу. Шофером он идти не захотел, хоть и
хорошо оплачивается. Жизнь шоферская — в разъездах, а
ему надо было поближе к дому. По протекции дворника он
устроился в будке на ближайшем углу чистить ботинки и
продавать шнурки.
Будка была стеклянная, Вадим сидел в ней как экспо¬
нат. Через каждые два-три часа он запирал ее и шел до¬
мой; там он кормил мать, менял ей простыни и снова шел
на угол. Работа ему была ненавистна. Отпуская покупате¬
лям шнурки, он щурился, гримасничал, нарочно старался
выбрать пару похуже, помахристее; просили у него чер¬
ные — подавал коричневые словно по ошибке. Ботинки чи¬
стил, впрочем, на совесть, щеголяя скользящими движе¬
ниями потертой бархотки. Чаевые отвергал с негодова¬
нием, один раз бросил гривенником в клиента, тот обидел¬
ся, привел милиционера. Милиционер выслушал обе сто¬
роны и решил в пользу Вадима:
—	Это не он, это вы, гражданин, советского человека
гривенником оскорбили. Дали бы в крайности пятьдесят
копеек...
А потом на Вадима подали заявление. Какие-то пенсио¬
неры жаловались, что его часто нет на месте: хочешь по¬
чистить обувь — и не можешь. Пришлось работать строго
по часам, бегать домой только в обеденный перерыв. Ни в
какие объяснения по этому поводу он не вступал.
Один раз чистил Вадим чьи-то ботинки, солидные, чер¬
ные, с рантом, случайно поднял глаза и увидел, что перед
ним сидит, поставив ногу на скамеечку, не кто иной, как
393

его бывший декан Сергей Петрович Наволочкин. Вадим
чуть не умер от унижения. Сергей Петрович его, как ни
странно, помнил.
—	А, Громов! Вот как пришлось встретиться.
Вадим молчал, усердно полируя ботинок.
—	Ну что же, дело хорошее. Вы, помнится, математи¬
ку не любили. Нашли себе дело без математики, а?
Крупные брови декана по-прежнему воинственно заги¬
бались к самым глазам. Снизу, в ракурсе, лицо казалось
злорадным.
—	Зачем издеваетесь? — сказал Вадим.
—	Что вы, я и не думал издеваться. Как здоровье ва¬
шей матушки?
—	Она больна,— коротко ответил Вадим,
—	Надеюсь, ничего опасного?
Вадим мотнул головой.
—	Ну, кланяйтесь матушке, кланяйтесь. Скажите ей,
что Люся, ее воспитанница, уже в школу ходит, во второй
класс.
Вадим уже кончил с ботинками. Сергей Петрович встал,
уплатил ему за работу копейка в копейку, поправил каш¬
не, прикоснулся к шляпе.
—	Ну-с, будьте здоровы. Если новая работа вам не по
душе и надумаете опять в институт — заходите, погово¬
рим. Только на этот раз без дураков. А?
Вадим кивнул. Институт, ученье — все это было как на
другой планете.
Днем он работал, а вечером и ночью стирал. Анфиса
Максимовна лежала все в том же состоянии, говорила
«кара-ти-ти-кара» на разные лады, но голос ее звучал тише
и оживления было меньше.
Однажды, придя домой, он застал ее на полу, почти у
самой двери, в обнимку со стулом. Видно, она пыталась
встать, выйти, куда-то выбраться, хватаясь за стул, но не
справилась, упала. После этого он стал, уходя из дому,
привязывать ее к кровати и запирать на ключ,
38
Я стирала на кухне и услышала какие-то звуки из ком¬
наты Громовых. Кто-то стонал, плакал, почти выл. Я стук¬
нула в дверь,
394

—	Анфиса Максимовна, это я. Можно к вам?
Звуки усилились. Я толкнула дверь — заперта. Я по¬
искала ключ везде, где обычно кладут ключи,— нет. Звуки
становились глуше, хриплее, потом затихли. Жива ли?
Я кинулась к дворнику, умоляя взломать дверь.
—	Понимаете, там больная, заперта одна, может быть,
умерла...
—	Не имею права взламывать частное помещение.
Не позволено по конституции.
—	Оставьте конституцию, там же больная, ее надо
спасать.
—	А сын где? На работе? Так это же близко. Сбегайте
за сыном.
Я побежала к Вадимову киоску. Его там не оказалось.
«На базу поехал»,— сказал милиционер. А Анфиса, воз¬
можно, умирала...
Я притащилась обратно к дворнику:
—	Сына нет. Если вы сейчас же не взломаете дверь,
вы ответите по статье сто сорок шестой.
Что это за статья, я и понятия не имела. Но помогло.
Он пошел ломать дверь, досадуя, что его оторвали от за¬
нятий.
Дверь распахнулась с треском. Анфиса Максимовна ле¬
жала без сознания, свесив голову. Я не сразу поняла, что
она привязана.
—	Зверь,— сказала Капа, вся любопытство.— Привя¬
зал мать, как козу на выпасе.
Анфиса была жива, но в глубоком обмороке. Глаз туск¬
ло светился сквозь маленькую щель. Врач сделал укол,
привел ее в чувство. Она хрипло дышала и смотрела бес¬
смысленно. Что с нею было? Чего она испугалась? С ужа¬
сом она смотрела в окно. Там было что-то, там... Я сидела
у ее кровати. Время шло, за окнами становилось темнее,
она заснула.
Вечером пришел Вадим. Увидев, что дверь взломана, а
я сижу у кровати, он пришел в ярость. Он надвинулся на
меня с опущенной головой, с низкими, тяжелыми кула¬
ками:
—	Кто дал вам право? Я этого так не оставлю! Вы за
это ответите!
Я не испугалась. Я вообще не боюсь стихийных бедст¬
вий: грозы, бомбежки, разгневанных мужчин.
—	Это вы не имеете права запирать ее, привязывать,
395

как животное. И почему? Только потому, что не хотите
ни от кого принять помощи.
—	Молчите! — крикнул Вадим.— Много вы понимаете,
мерзкая женщина!
Я спокойно прошла к себе в комнату. Тяжелые шаги
приблизились к моей двери. Вадим приоткрыл ее и
крикнул:
—	Вам запрещаю туда ходить! Слышите, вы, интелли¬
гентка?
—	А вы дурак,— сказала я.
Тоже, умна...
С этого дня Вадим перестал со мной здороваться. Взло¬
манную дверь починили, поставили новый замок. Уходя,
Вадим по-прежнему запирал дверь, но Капа подсмотрела,
куда он прячет ключ. Иногда в его отсутствие я по-воров¬
ски проникала в комнату. Анфиса Максимовна лежала
непривязанная, тихая, старая, отросшие волосы плоско
липли к подушке. Время от времени она начинала бормо¬
тать «кара-ти-ти-кара», но без прежнего оживления. К го¬
стинцам была равнодушна. В глазах у нее был страх, она
с ужасом глядела в окно, протягивала туда руку, как будто
оттуда, именно из-за окна, ожидала неминучей беды. По¬
сидев, я уходила на цыпочках. Она провожала меня глаза¬
ми. Я опять запирала дверь.
Самое худшее, что Вадим несколько раз приходил пья¬
ный. Из-за двери слышны были дикие звуки, Вадим двигал
мебель, хохотал. Иногда он плакал лающим, собачьим го¬
лосом. Один раз он привел с собой женщину...
Может ли быть предел человеческим мучениям? Я по¬
нимала, что Анфиса Максимовна умирает, но уже не же¬
лала ей жизни, думала: хоть бы скорей. Все мы так ду¬
маем, когда умирает тяжелый больной, измучивший себя
и других. Мы оправдываем себя тем, что желаем конца
мучений ему. Это ложь, на самом деле мы желаем конца
мучений себе...
И вот в одно утро Вадим пришел на кухню и сказал, ни
на кого не глядя:
—	Мать умерла.
Дверь стояла незапертая, пришли все. Анфиса Макси¬
мовна лежала плоско и тяжко, не отдохновенно, а словно
трудясь на своем смертном ложе. Лицо ее было зеленова¬
тым и строгим, осуждающим.
—	Слава богу, отмучилась,— сказала Капа.— Упокой,
господи, душу новопреставленной рабы...
396

—	Все там будем,— буркнула Панька.
Ада плакала куриным, квохчущим голосом.
Капа вымыла, прибрала покойницу. Мы положили тело
на стол.
—	Кожа да кости, а тяжела,— говорила Капа.— По¬
койник, он всегда тяжелый. Живого душа держит.
Насчет смерти и похорон Капа все знала:
—	Слава богу, не первого хороню! Я и обмою, я и об-
вою, я и в гроб уложу. Зеркала завесить, а не то душа в
них смотреться будет, ей, душе, тяжело, страшно увидеть
себя в зеркале. Покров ни в коем разе не подшивать, не то
пришьешь вечную жизнь.
На лоб покойнице Капа положила бумажную полоску
с молитвой — все же крещеный человек, хоть и неверую¬
щий. Пришел Вадим, сказал: «Это — убрать».
Хоронить он решил в крематории. Капа возражала, го¬
ворила о Страшном суде. Ангел трубит, все по трубе вста¬
ют, каждый в свое тело вселяется, а у кого сожгли — нет
тела, куда хочешь вселяйся... Он не слушал. А вообще в
эти дни до похорон он был почти кроток, вежлив со всеми,
задумчив. Мне принес стул. Часто встряхивал головой, как
бы сгоняя мысли.
39
Хоронили Анфису Максимовну накануне Октябрьских
праздников. На работе в этот день было сложно, готови¬
лись к завтрашнему утреннику, спешно дошивали костю¬
мы, гладили, галдели. Мой первый солист Васючок Шиш¬
кин внезапно потерял голос, сипел и кашлял, пришлось
вместо него срочно вводить другого, а он не хотел, плакал.
Назавтра, кажется, ожидалась комиссия. Заведующая
нервничала, по десять раз заставляла повторять кантату,
и, как всегда в спешке, ничего не получалось. Рояль зву¬
чал отвратительно, одна клавиша западала, настройщик
уже включился во встречу праздника и был невменяем.
Одним словом, бред.
Кремация была назначена на семь часов. Я решила
ехать в крематорий прямо с работы, не заходя домой, но
репетиция не ладилась и я боялась, что не успею. В начале
шестого я сказала заведующей, что больше не могу, она
с уксусным лицом меня отпустила, заметив, что времени
еще вагон и нельзя ставить личное выше общественного.
Я промолчала. Для меня времени было в обрез, одной езды
397

больше часу, да еще пересадки. Такси в такой день до¬
стать было немыслимо... Я вышла на улицу. Подмерзшая
земля звенела под ногой, воздух был сух и холоден, на¬
верху катился полный месяц, с налету ныряя в безумные
светлые облака и снова выпрыгивая. Яркий месячный свет
заливал переулок. Вдруг неподалеку засветился зеленый
огонек. Чудо — такси! Я подняла руку, машина подкатила,
виляя по мерзлым колдобинам.
—	В крематорий,— сказала я, и мы покатили,
—	Хороните кого? — спросил шофер,
Я кивнула. Он пощелкал языком,
—	Родственника?
—	Нет, подругу.
—	Ну, это еще ничего.
Мы ехали через всю Москву, оживленную, празднич¬
ную, иллюминированную, с гирляндами цветных лампо¬
чек, с ярко освещенными портретами на фасадах домов.
На ветру хлопал кумач, город куда-то летел, приосанив¬
шись, охваченный веселым волнением. Толпы людей
стремились в магазины, из громкоговорителей лилась му¬
зыка, кое-где пошатывались успевшие досрочно встретить
праздник. Машина мчалась сквозь летящий, хлопочущий,
огнями сияющий город. Я старалась не смотреть н^убчет-
чик, где угрожающе нащелкивались цифры. Денег могло
не хватить. Мы приехали. К счастью, денег хватило, даже
с избытком. «Счастливо вам похоронить»,—сказал шофер,
принимая чаевые. Я вошла в зал, сопровождаемая его на¬
путствием. Оказалось, я приехала за час до срока. Было
шесть.
В зале стоял горький, сырой и странный запах осен¬
них цветов, они были в руках и в гробах — легкоперистые
хризантемы и крохотные астры, похожие на судорожно
сжатые лиловые кулачки. Я не купила цветов, не успела.
Я ничего не успела.
Я оглядывалась кругом с какой-то болезненно обост¬
ренной наблюдательностью, видя и фиксируя все проис¬
ходящее, несмотря на душевную боль, а может быть, имен¬
но из-за нее... Ждать было еще долго. За это время успело
состояться несколько похорон, все ужасно похожие друг
на друга. Приносили, ставили на боковой постамент оче¬
редной гроб (во всех почему-то лежали одинаковые жел¬
тые старики), люди плакали, тихонько переговаривались.
Потом администраторша, нестарая женщина в ярко-зеле-
398

ной вязаной кофте, с молотком в руке и накрашенными
губами, говорила: «Можете переносить». Зажигалась цент¬
ральная люстра над главным, огороженным постаментом.
Мужчины несли гроб к центру, зажимая под мышкой шап¬
ки или передавая их женщинам; как-то теснясь и стесня¬
ясь, ставили гроб на подмостки, обитые черным бархатом,
причем путались, и администраторша покрикивала: «Голо¬
вой, головой вперед!» К стене прислоняли крышку (два
раза она падала), затем все становились у балюстрады, ок¬
ружавшей гроб, и начиналась музыка. Вступал орган. Оди¬
нокий скрипач с равнодушным лицом подыгрывал органу.
Разнообразия не было: играли либо «Похоронный марш»
Шопена, либо «Элегию» Массне. Женщины плакали, не¬
которые пытались голосить, но как-то тихо и на редкость
прилично. Потом администраторша в зеленой кофте гово¬
рила: «Родные, прощайтесь». Новый взрыв плача; люди
подходили к гробу вплотную, становились на колени или,
склоняясь, тянулись губами ко лбу покойника, раздавались
тихие вопли. Администраторша объявляла: «Прощание
кончено», гроб заколачивали (несколько очень сухих уда¬
ров, традиционно обозначающих конец), снова вступала
музыка, и гроб вместе с подставкой опускался под пол;
над ним постепенно смыкались створки черного бархата
с подрагивающим на них цветочком — остатком чьих-то
похорон. Сразу же тушили люстру. Родные, поддерживая
под руки какую-нибудь женскую фигуру (вероятно, жену
или дочь старика), выходили с центральной площадки и
из зала. Не проходило и трех минут, как начинались сле¬
дующие похороны. Снова «можете переносить», путаница
мужчин, установка гроба, музыка,-заколачивание, опуска¬
ние под пол, подрагивание цветочка на бархатных створ¬
ках. Все это было страшно, но не обычным страхом смер¬
ти, а мертвой стандартностью, оптовостью процедуры...
И еще меня поразила одна странная подробность. В пуб¬
лике все время находился один и тот же человек — доволь¬
но молодой, черноволосый, скорее красивый. Он подходил
к каждому гробу, вмешивался в группу провожающих,
пристально глядел в лицо старика, затем нес гроб вместе
с другими, становился у балюстрады, а когда начиналась
музыка — плакал. Кто он был такой и почему плакал над
каждым покойником — ума не приложу. Может быть, су¬
масшедший, может быть, актер, обучавшийся плакать, а
может быть, и человек, похоронивший здесь что-то для
себя безмерно дорогое...
399

Уже дело шло к семи, и сердце у меня ныло нестерпи¬
мо, и вот внесли новый гроб, и этот оказался наш, мой.
И сразу же казенные стены зала осветились для меня под¬
линным, собственным горем. Я увидела в гробу лицо Ан¬
фисы. До чего изменили ее последние десять — двенадцать
часов!.. Голова лежала на подушке с грубыми, вероятно
бумажными, кружевцами. Это не я положила ее в гроб, не
я причесала. Она была скромно и скупо обложена цветами.
Кругом стояла, тоже скромная и скупая, кучка людей —
впереди Вадим, твердо расставивший ноги, бледный и
очень красивый, за ним все квартирные жильцы — комму¬
нальная наша семья,—все воспитательницы из детского
сада, дворник с нашего двора, трагически мявший в руках
шапку. Гроб несли Вадим, дворник и шофер похоронной
машины. Мужчин было мало, и гроб кренился. Ада Ефи¬
мовна подскочила, уцепилась жиденькими пальчиками за
гроб. Вадим перекошенным ртом сказал ей: «Не надо».
Гроб установили. Опять, уже в который раз, орган заиграл
«Элегию» Массив, но на этот раз музыка меня захлестну¬
ла. Что-то укусило меня в глаза, и я почувствовала, что
из них текут слезы. Ощущение, забытое за много лет, было
раздирающе отрадным. С восторгом идя навстречу слезам,
я плакала — широко, вольно, обильно, с благодарностью
Анфисе за то, что она жила. Орган умолк, я перестала
плакать. «Родные, прощайтесь». Родная моя. Я поцело¬
вала Анфису в каменный лоб. Лица Вадима в последний
момент я не видела, только его горько ссутуленные плечи.
На одно из них я невольно положила руку. Он обернулся
с выражением загнанной собаки и прикосновением щеки
столкнул мою руку со своего плеча — это было так, будто
он ее поцеловал. Опять заиграла музыка, гроб стал погру¬
жаться, сомкнулись черные бархатные створки, на кото¬
рых подрагивал все тот же цветок.
Потушили люстру. Мы стали расходиться. В стороне
уже поставили новый гроб.
40
После похорон Вадим вернулся домой. Все было чисто
прибрано, кровать вынесена вон, комната казалась боль¬
шой и гулкой. Жизнь была пуста. «Кара-ти-ти-кара»,—
сказал Вадим и рассмеялся, но тут же схватился за голову
и застонал.
Позже, на поминках, он много и молча пил. За столом
хозяйничала Капа. Никто не плакал.
400

На другой день он проснулся и не сразу понял, что
с ним. Солнце бочком, робко освещало стенку, скользя по
зеленым обоям, по их квадратам и ромбам. Там, где преж¬
де стояла кровать, квадраты и ромбы были ярче, а кругом
выцвели...
Однажды ночью Вадиму приснился сон. Ему присни¬
лись сразу все его вины перед матерью. Их было много,
так много, что он изнемог и плакал. Он проснулся, и по¬
душка его была мокра.
С этой проплаканной горько-соленой подушки началась
для него новая жизнь.
41
По ночам по-прежнему идет снег или дождь и фонарь
качается. А вдовий пароход плывет дальше..,
1979

№
п/п
в/звание
Ф. И. о.
Примечание
1
генерал-майор ИТС
Сивере А. Е.
2
инж.-подполковник
Чехардин Д. Г.
3
инж.-майор
Скворцов П. С.
ответств.
4
гражд.
Теткин Н. Т.
5
гражд.
Ромнич Л. К.
6
гражд.
Джапаридзе М. Г.
7
гражд.
Манин И. Ф.
Памяти Ф. В.
НА ИСПЫТАНИЯХ
ПОЛЕТНЫ И ЛИСТ
1.07.1952 г.	Бортовой № 18942
Командир корабля л-т Ночкин А. В.
СПИСОК ПАССАЖИРОВ
Начальник О. П. Луговой (подпись)
летнее подмосковное утро только еще на¬
чинало просыпаться, потягивалось. По¬
легшая за ночь, седая от росы трава по¬
тихоньку выпрямлялась, скатывая по
усам тяжелые ртутные капли. Деревен¬
скими голосами перекликались петухи. На летном поле не¬
подвижно застыли самолеты, похожие на больших, чем-то

озабоченных рыб. Раннее солнце ярко отсвечивало на ско¬
шенных крыльях. Тугой прохладный ветер надувал над
метеобудкой длинный шахматно-клетчатый «чулок». Ветер
был с северо-запада, благоприятный.
У служебного здания на низких скамейках, поставлен¬
ных буквой «П», расположились люди с чемоданами в ожи¬
дании вылета. Опрятный желтый песок площадки, надпись
на фанерном щитке «Курить только здесь», урны, сделан¬
ные из корпусов авиационных бомб,— все это придавало
обстановке деловой, аэродромный характер.
Ответственный за предстоящий полет майор Скворцов,
высокий загорелый офицер в полевой форме, узко пере¬
хваченной в поясе ремнем, быстрым, озабоченным шагом
переходил с места на место и казался поэтому находящим¬
ся сразу везде. Стальной нержавеющий зуб сверкал у него
во рту. На большом ящике с черной надписью «Не канто¬
вать!» сидел немолодой худощавый генерал, зябко засунув
руки в рукава серого плаща с голубыми петлицами. Он как
будто спал. По крайней мере глаза его за стеклами очков
были покойно закрыты. Несколько человек хлопотали у ба¬
гажа. Высокая женщина в брюках, циркулем расставив
длинные ноги, осторожно передвигала ящики с приборами.
Ей помогал среднего роста, плотный человек в граждан¬
ском, с блестящей коричневой лысиной. Он для чего-то под¬
нимал каждый ящик и, покачивая, подносил к уху. С од¬
ним ящиком он замешкался и поднял палец.
—	Теткин, в чем дело? — спросила женщина.
—	Перекат содержимого,— с видимым удовольствием
ответил Теткин.— Недопустимый перекат содержимого.
—	Фу-ты, как пышно,— сказал, прислушавшись, ар¬
тиллерийский офицер с изможденный лицом и блестящи¬
ми, неистово-светлыми глазами.— «Перекат содержимо¬
го»! Замечали, как любит казенщина обрастать цветами
красноречия? Современный церковнославянский язык!
На днях еду по улице и читаю — что бы вы думали —
надпись: «Объезд разрытий»! Каково громыхание! Истин¬
ный перл канцелярской поэзии. Слог, достойный Тредья¬
ковского!
Худощавый генерал приоткрыл один глаз и спросил:
—	Кто здесь поминает Тредьяковского?
—	Я, товарищ генерал.
—	А, подполковник Чехардиж! Рад вас видеть. Я тут
приспнул немного й слышу: голос как будто знакомый и,
т

как всегда, разводит демагогию. Насчет Тредьяковского
вы зря. Читали вы его? Или так, понаслышке, судите?
—	Должен признаться — понаслышке,— ответил Че-
хардин, скомкал папиросу и сразу же зажег другую.—
Не успеваешь как-то следить за современной литературой.
—	А напрасно. Надо бы прочесть. А ну-ка, кто из при¬
сутствующих читал Тредьяковского?
Теткин с готовностью открыл рот и сказал: ■
—	Екатерина, о! поехала в Царское Село. \
Генерал сморщился, как от боли.
—	Ну, вот. Снова я слышу про эту несчастную «Екате¬
рину, о!». Это апокриф.
—	Что, товарищ генерал?
—	Апокриф,— повторил генерал.— К вашему сведе¬
нию, апокрифом называется произведение на библейскую
тему, признаваемое недостоверным и церковью отвергае¬
мое. Убежден, что никакой «Екатерины, о!» Тредьяков¬
ский не писал. Это был один из величайших поэтов Рос¬
сии! Вот, например...— Генерал нахмурился и, понизив го¬
лос, торжественно произнес:
Вонми, о небо, я реку!
Земля да слышит уст глаголы.
Как дождь, я словом протеку,
И снидут, как роса к цветку,
Мои вещания на долы...
—	Айв самом деле неплохо,— заметил Чехардин.
—	«Неплохо»? Замечательно! Какое величие, какая
сила! «Вонми, о небо, я реку!» Ну, кто еще из российских
поэтов решился бы так, запросто, разговаривать с небом?
—	Маяковский,—сказал Чехардин.—«Эй вы, небо!»...
—	А? Правда, я и забыл.— Генерал снова закрыл глаза.
Прерванный спор Теткина с длинноногой женщиной
возобновился.
—	Так вы же сами паковали,— досадливо сказала
она,— а придираетесь.
—	Самокритика — движущая сила,— ответил Теткин и
засмеялся. Засмеявшись, он сразу похорошел. Зубы у него
оказались крепкие, крупные, выпуклые, как отборные оре¬
ховые ядра. Блестящая приветливая лысина его не ста¬
рила.
Майор Скворцов подозвал к себе Теткина.
—	Кто такая? — спросил он вполголоса, указав подбо¬
родком на женщину.
404

—	Это? Лидка Ромнич, наш конструктор. Мировая
баба, даром что тощая. А ты разве ее не знаешь?
—	Что-то слышал. Из группы Волкорезова, по боевым
частям?
—	Ага.
—	Я думал, Ромнич — мужчина.
—	Многие так думают. А как она тебе?
—	Больно уж некрасива.
—	А по-моему, ничего. Впрочем, я уже привык.
Из служебного здания вышел высокий вялый летчик
в обвисшем комбинезоне. Скворцов подошел к нему:
—	Послушайте, где тут все ваше начальство?
—	А что?
—	Мы с группой сотрудников и багажом прибыли для
специального рейса в Лихаревку. Полетный лист у меня*
Вылет назначен на шесть сорок. Почему не дают вылета?
Скворцов говорил с военным щегольством, подчеркивая
официальность и беглость речи. Летчик, не отвечая, уми¬
нал табак в трубке.
—	Кто командир корабля? — спросил Скворцов.
—	Ну, я,— неохотно ответил летчик.
—	Я вас спрашиваю: когда вылет?
—	Когда полетим, тогда и полетим.
Скворцов обозлился:
—	Потрудитесь отвечать как полагается и назвать себя.
Летчик неохотно вытянулся:
—	Командир корабля лейтенант Ночкин.
—	Так вот, товарищ лейтенант, я вас спрашиваю: по¬
чему задерживаете рейс?
Летчик снова обмяк в своем комбинезоне и задумчиво
сказал:
—	Погоды не дают.
—	Ерунда! Я справлялся на метео: погода есть.
В чем дело?
Лейтенант Ночкин указал трубкой на Лиду Ромнич:
—	Членов семейства на борт не беру. Не имею права.
—	Что за бред! Это не член семейства, а конструктор
боевых частей. Конструктор Ромнич. Неужели не знаете?
Эту женщину во всем Союзе знают.
—	Не знаю,— сказал Ночкин.— Все равно — женщина.
С женщиной на борту не полечу. Пока не будет специаль¬
ного распоряжения.
—	Так она же внесена в полетный лист! Смотрите, под
номером пять: Ромнич Л. К.
405

—	Мало ли что внесена. В полетный лист и кошку вне¬
сти можно.
Ночкин стукнул трубкой по колену, отвернулся и по¬
шел к небольшой двухстворчатой будке, ярко сверкавшей
на солнце свежими буквами «М» и «Ж». Не туда же за
ним идти? Скворцов вернулся к ожидающим.
—	Что там за задержка? — спросил генерал.
—	Командир корабля лейтенант Ночкин отказывается
брать женщину на борт.
—	А разве с нами женщина?
—	В некотором роде. Ромнич, конструктор боевых
частей.
—	Вот уж истинно сказано,— съязвил Чехардин,—
«где кончается порядок, начинается авиация». На вашем
месте поставил бы я этого Ночкина по стойке «смирно»,
по уставу, как положено стоять перед старшим по званию...
—	Нет,— возразил Скворцов,— это, знаете, не в духе
наших авиационных традиций. Устав уставом, а командир
корабля при всех обстоятельствах — персона грата. На
него словно бы устав не распространяется... Впрочем... По¬
говорили бы вы с ним, товарищ генерал!
—	А я чем могу помочь?
—	Все-таки, генеральские погоны...
—	Ну, ладно уж. Иверскую подняли,— сказал генерал,
вставая, и двинулся в сторону будки.
—	Эх, авиация! — опять желчно поддразнил Чехар¬
дин.— Это даже у Теркина отмечено: «Лишь в согласье все
подряд авиацию бранят»...
—	К сожалению, на пушке не полетишь.
—	Что верно, то верно.
—	Вот увидите, генерал Сивере его уговорит.
Тем временем лейтенант Ночкин уже возвращался из
будки. Генерал Сивере подошел к нему. Ночкин вытянул¬
ся, держа трубку у колена.
—	Здравия желаю, товарищ генерал.
—	Здравствуйте. Если не ошибаюсь, лейтенант Ноч¬
кин?
—	Так точно, товарищ генерал.
—	А это что у вас, лейтенант Ночкин? — спросил гене¬
рал Сивере, указывая тонким, ехидно искривленным паль¬
цем на самолет.
—	Самолет, товарищ генерал.
—	А, самолет? А я думал — летучий мужской нужник.
—	Какой нужник, товарищ генерал?
406

—	Мужской. Знаете? «М» и «Ж». Напрасно вы на двер¬
це своего самолета не изобразили «М». Было бы куда
проще.
. — Я вас не понимаю, товарищ генерал,— мучаясь, ска¬
зал Ночкин.— Это самолет, а не нужник.
—	Нет, видимо, зрение вас обманывает, и это именно
пушник.
Ночкин стоял, мрачно уставившись в землю.
—	Вы шутите, товарищ генерал?
—	Что вы, это не я шучу. Это шутка великого матема*
тика Давида Гильберта. Слыхали про такого?
—	Никак нет, товарищ генерал!
—	Ну, вот,— горестно вздохнул Сивере.— Придется
мне заняться вашим образованием. Слушайте. В прошлом
столетии знаменитая женщина-математик Эмми Нётер,
ранга нашей Софьи Ковалевской... тоже не слыхали?.,
—	Никак нет, товарищ генерал.
—	Эх вы! Так вот, когда Эмми Нётер баллотировалась
в профессора Геттингенского университета, ученые мужи
вашего типа отклонили ее кандидатуру: она-де женщина,
а членом университетского сената женщина быть не мо¬
жет. Узнаете аргументацию, а?
—	Так точно, товарищ генерал.
—	И тогда великий математик Давид Гильберт, о ко¬
тором вы никогда не слыхали, что не мешает ему быть ве¬
ликим, задал вопрос председательствующему...— Тут гене¬
рал быстро и отчетливо произнес несколько слов по-немец¬
ки.— Вы меня поняли, лейтенант Ночкин?
—	Никак нет, товарищ генерал. Английский со школы
не повторял, подзабыл.
—	К вашему сведению, это был не английский, а не¬
мецкий, и означало это следующее: «А что, сенат разве
баня, что в него нет хода женщинам?» Не правда ли, ост¬
роумно?
—	Так точно, товарищ генерал.
—	Ну, а теперь, вооруженный передовой теорией, я
полагаю, вы полетите с женщиной на борту?
—	Полечу. Извиняюсь, товарищ генерал.
—	Кстати, усвойте, лейтенант Ночкин, поборник патри¬
архата: говорить «извиняюсь» невежливо. Это значит: «из¬
виняю себя», «снимаю с себя вину». Люди воспитанные
говорят: «извините» или «извините, пожалуйста», а по
уставу: «виноват». Поняли?
407

—	Понял. Извиняюсь, товарищ генерал. Разрешите
идти?
—	Что ж делать с вами. Идите.
Ночкин лихо повернулся через левое плечо и напра¬
вился к самолету. Генерал Сивере вернулся на площадку
для курения.
—	Ну как, товарищ генерал?
—	Все в порядке — полетит. В таких случаях лучше
всего поразить воображение.
—	Спасибо, выручили, товарищ генерал.
—	Не стоит благодарности.
Началась погрузка в самолет. Ящики осторожно вноси¬
ли по трапу.
—	Не кантуй! — орал Теткин.— Я тебе покантую!
Лида Ромнич стояла рядом и с величайшим страданием
глядела на ящики. Тут только Скворцов заметил, какие у
нее большие серые, какие печальные глаза. И не так уж
она дурна, как показалась ему с первого взгляда. Только
очень уж худа — до болезненности. На запястье левой руки
так и ерзал тонкий ремешок мужских часов. Брюки на ней
были смяты под коленками, но и в этих мятых брюках
было что-то изящное. Главное, как-то просто стояла она
па земле — просто и твердо. «Какая самодовлеющая жен¬
щина»,— подумал Скворцов.
Пока шла погрузка, летчик Ночкин в рулевой рубке
тихо разговаривал со вторым пилотом, младшим лейтенан¬
том Кудрявцевым:
—	А генерал-то Сивере меня как песочил... И по-ан¬
глийски и по-всякому. Гильберта какого-то приводил, Да¬
вида. Ты не знаешь, что за Гильберт?
—	Понятия не имею. Давид... Сивере вообще всякие
имена любит. Тяжелый человек. Знаешь, мне что про него
Санька Кривцов рассказывал?
—	Этот технарь с усиками? Фасонщик?
—	Ага. Так вот, идет Санька по улице, зимой было
дело, на нем, естественно, шапка, и уши от шапки распу¬
щены, а не завязаны. Усек? Так вот, идет Санька, а на¬
встречу ему генерал Сивере. Плясливой такой походкой,
даром что генерал. Увидал Саньку и зовет: «Лейтенант!
Сюда!» Санька к нему на полусогнутых — подбежал, вы¬
тянулся. А генерал обмахнул его легонечко так перчаточ¬
ной по ушам и спрашивает: «Кто вы? Лейтенант или спа¬
ниель?» Санька опупел, говорит: «Я лейтенант, товарищ
408

генерал». А генерал ему: «Вот как? А я думал: спаниель».
И пошел себе. Санька стоит, как мешком ударенный. Дол¬
го переживал.
2
Самолет, оторвавшись от земли, с натугой набирал вы¬
соту. Одна ребристая плоскость круто уходила вверх, дру¬
гая — вниз. Люди скользили по металлическим сиденьям
откидных скамеек. В круглых окошках-иллюминаторах
быстро мельчала удаляющаяся земля. Все на ней станови¬
лось маленьким, игрушечным, необыкновенно чистым. По
сверкающей нитке шоссе божьей коровкой полз красный
автобус. Быстро закладывало уши. Плохо закрепленные
ящики, вздрагивая, сползали вбок. От громкого рева дви¬
гателей все тряслось, вибрировало.
—	Экая консервная банка,— заметил Теткин,— Так и
дребезжит: дзы, дзы.
—	Это же не пассажирская машина,— возразил ему
длинношеий, длинноногий молодой человек с темными пре¬
данными глазами, похожий на мальчика-переростка,— Ма¬
шина строгая, военная, один металл.
—	Эх, Ваня-Маня, а я и не знал! Спасибо надоумил! —
засмеялся Теткин.
Ваня Манин работал в седьмом институте и был изве¬
стен тем, что всегда все всем объяснял. Называли его обыч¬
но Ваня-Маня.
—	Да, комфортабельной эту машину не назовешь,—
солидно сказал пухлый блондин в светло-серой рубашке,
похожий на зрелый гриб-дождевик.
—	А вы откуда? — дружелюбно спросил Теткин.—
Тоже из семерки?
—	Нет, я из двадцатого ящика. Инженер Джапаридзе.
—	Будем знакомы: Теткин, из КБ Перехватова. А по¬
чему вы Джапаридзе?
—	Вы имеете в виду мою белокурую внешность? Чи¬
сто случайно. Меня отчим усыновил, природный грузин.
От рождения я, в сущности, Лютиков, а не Джапаридзе.
А как там с условиями?
—	Где?
—	В этой вашей Лихаревке.
—	Ничего. Жить можно.
—	Я колбасы твердого копчения захватил.
—	Правильно захватили.
409

...Самолет пробил слой облачности и пошел горизонталь¬
но. Моторы ревели теперь ровнее, и ящики успокоились.
—	Ну как, кончились ваши фокусы с набором высо¬
ты? — спросил в пространство генерал Сивере.
—	Так точно, товарищ генерал,— ответил Скворцов.
—	Отлично. Теперь можно и соснуть. Спишь — меньше
грешишь.
—	А мы вам не будем мешать разговорами? — веж¬
ливо осведомился Ваня Манин.
—	Сделайте одолжение, не стесняйтесь.
Все-таки разговор оборвался.
—	Был у меня приятель, Коля Нефедьев,— сказал
вдруг генерал Сивере, не открывая глаз.— Хороший чело¬
век, царство небесное, ровно десять лет тому назад по¬
гиб — в июле сорок второго. Так вот, Коля очень любил
спать и относился к этому делу, можно сказать, профес¬
сионально. Называл он это занятие «сидеть на спине» и
особенно любил спать под разговоры... Даже стрельба ему
не мешала...
Генерал умолк.
—	А дальше? — спросил Теткин.
—	Дальше ничего. Это я так рассказал. Просто захо¬
телось вспомнить хорошего человека.
Все замолчали... Самолет теперь шел спокойно, как
утюг, время от времени плавно подныривая и опять вырав¬
ниваясь. Становилось заметно свежо, металлические си¬
денья холодили. За бортом — минус тридцать пять.
—	Один человек эквивалентен ноль целых три десятых
секции отопления,— сказал Теткин.— Прошу товарищей
дышать.
Майор Скворцов смотрел в окошко. Небесный пейзаж
в круглой раме. Ведь сколько он летал, всю жизнь, можно
сказать, был при авиации, а все не мог привыкнуть к этой
картине, когда самолет летит над облаками, а они освеще¬
ны солнцем. Край ледяной, фантастический, клубящийся.
На горизонте дыбом встают снежные горы. А внизу, под
самолетом, облака плавают, как льдины, как шуга на за¬
мерзающей воде. Между ними — голубые просветы. А если
вглядеться — таинственно в этих просветах становятся
видны затянутые дымкой земные подробности: дороги, ов¬
раги, леса, поселки... Словно все это утонуло и лежит на
дне озера.
—	Невидимый град Китеж,— сказал над ухом Сквор¬
цова подполковник Чехардин.
410

—	Представьте, я сейчас об атом же думал, только не
теми словами.
—	Что слова? — сказал Чехардин, своими чрезмерно
светлыми глазами глядя на облака. — Что можно ими пере¬
дать, кроме самой элементарной информации? «Идет
дождь, человек умер, самолет летит на высоте десять ты¬
сяч метров» — такие вещи с грехом пополам словами пере¬
даются. А попробуй объясни: что здесь красиво? Почему
красиво? Кроме «Ах, как!», ничего не скажешь...
—	Я рад, что вам понравилось,— сказал Скворцов, по¬
льщенный, словно он был хозяин всем этим облакам.—
А вот когда будем к Лихаревке подлетать, вы не пропу¬
стите. Такая там красота, что... словом, «ах, как». Воды—
километров на сорок — пятьдесят, и это все изрезано, с ру¬
кавами, островами, протоками... Пойма реки Машуган,
знаете?
—	А я видел,— сказал Чехардин.— Я уже не пер¬
вый раз.
—	Ну и как там в Лихаревке — ничего? — спросил
Джапаридзе.
—	Вполне ничего,— ответил Скворцов.— Впрочем, вру.
Летом ничего, а зимой трудновато. Мороз градусов три¬
дцать, ветер пятнадцать — восемнадцать метров в секунду.
Один раз у нас ветром гальюн снесло, так называемый
туалет. Прихожу утром — будки нет, одни кучи. Ветер та¬
кой, что сквозь кирпичную стену продувает, честное слово.
Приходишь домой после пурги, а в углах — сугробики.
—	Плохое качество строительства,— пояснил Мании.
—	А что там есть замечательного? — спросил Джа¬
паридзе.
—	Свиньи,— засмеялся Теткин.
—	Да,— поддержал его Чехардин.— Пожалуй, самое
замечательное в Лихаревке — это местная порода свиней.
Высокие, поджарые, на длинных ногах... Сразу не пой¬
мешь, свинья или борзая. Воинственные, боевые свиньи.
Дерутся на помойках, визжат, кусаются... Какой-то сви¬
ной цирк.
—	А их хозяева но кормят,— сказал Теткин.— Там
считается, что свинья сама себе найдет пропитание. Вот
они и трудоустраиваются — на помойках.
—	А съедобные они? — поинтересовался Джапаридзе.
—	Относительно,—ответил Скворцов.—Мясо рыбой
воняет. Я-то неприхотлив, для меня любое органическое
вещество съедобно, а другие обижаются.
411

—	Братцы, что я вам расскажу по случаю этих сви¬
ней.:.— вмешался Теткин.— Купил я однажды такой сви¬
ньи окорок и сильно на нем проиграл. Я тогда ухаживал
за Одной местной, ничего была женщина, как же ее зва¬
ли?.. Кажется, Настя.
—	Нина? — подсказал Скворцов.
—	Не путай. Нина — это в другой раз. А на этот раз
была Настя, я теперь твердо вспомнил. Позвала она меня
в гости. Я, конечно, волнуюсь. Купил плодоягодного, того-
сего, мелкого частника в банке...
—	Частика,— поправил Манин.
—	Ну, все равно — частика. И, как последний аккорд,
решил ее поразить — взял на рынке целый свиной окорок.
Иду к ней нагруженный. Вручаю окорок: «Зажарь, На¬
стенька». От великодушия еле жив. А она даже не порази¬
лась. Понюхала: «Так и есть —рыбой воняет». Представ¬
ляете? Я до того разочаровался, что взял плодоягодное и
ушел. Так ничего у нас и не вышло.
—	А отчего они рыбой пахнут? — спросил Манин.
—А черт их знает. Может, они сами рыбу в реке ло¬
вят. С них станется. Такие свиньи на все способны.
Джапаридзе слегка порозовел и, стесняясь, спросил:
—	А как там в области напитков?
—	В этой области как раз неважно,— ответил Сквор¬
цов.— В городке, сами понимаете, продажа запрещена, а
в самой Лихаревке — одно плодоягодное, вино в высшей
степени не вдохновляющее. Кстати, неудачи Теткина в
любви надо на восемьдесят процентов отнести за счет пло¬
доягодного. Выпив такого вина, женщина...
—	Оставь свои пошлые намеки,— сказал Теткин.— Для
тебя нет ничего святого.
Скворцов не слушал:
—	А вам, товарищ Джапаридзе, раз уж вы едете в
Лихаревку и интересуетесь напитками, вам надо знать,
что такое Ноев ковчег.
—	А что это?
—	«Ноевым ковчегом» там называют забегаловку, ко¬
торой заведует некий Ной Шошиа, личность в своем роде
замечательная. У Ноя всегда можно достать и водку, и
коньяк, и пиво, если только он вас полюбит. Я думаю, что
за одну фамилию он всегда обеспечит напитками вас—
и нас заодно.
—	Моя фамилия только номинально грузинская...
412

—	Ну, тогда вам придется победить Ноя с помощью
личного обаяния.
Джапаридзе задумался, словно усомнившись в своем
личном обаянии.
В самолете становилось все холоднее. Пар дыхания об¬
лачком окружал каждый говорящий рот. То один, то дру¬
гой из пассажиров вставал и, пытаясь согреться, топал но¬
гами и бил в ладоши. Джапаридзе открыл чемодан и за¬
стенчиво облачился в мохнатый свитер.
—	В предусмотрительности нет ничего плохого,— по¬
яснил Манин. У него самого отчетливо посинел нос и тем¬
ные влажные глаза смотрели очень уж по-собачьи.
—	А как же наш генерал спит в такой холодине? —
вполголоса спросил Теткин.
—	Я спал,— сказал Сивере,— но теперь, по милости ва¬
шей, проснулся.
—	Вам же холодно, товарищ генерал.
—	Мне не холодно. Мне никогда не бывает холодно.
Как, впрочем, и жарко. Ваше замечание напоминает мне,
как однажды моя маменька — шнырливая старушка, да¬
ром что ей восемьдесят годов — разбудила меня и спроси¬
ла: «Саша, как ты можешь спать, ведь тебе мухи ме¬
шают?»
Кругом засмеялись. Подошла Лида Ромнич, растирая
замерзшие руки. Она была правильного синего цвета и узко
вжалась в свою короткую курточку.
—	Однако холодпо.
—	Хотите, я вас согрею? — спросил Скворцов.
Она подняла на него медленные серые глаза. Теткин
захохотал.
—	Нет, я без пошлостей. Я вас заверну в чехол от мо¬
тора. Хотите?
В углу лежали большие замасленные чехлы, похожие
на ватники великанов. Скворцов взял один, встряхнул и
галантно заверпул в него Лиду Ромнич.
—	И черным соболем одел ее блистающие плечи,— ска¬
зал Чехардин.
Она засмеялась. Посиневшие губы, плотно прилипшие
к деснам, раздвинулись неохотно, в подобии гримасы. «Как
она нехороша все-таки»,—■ подумал Скворцов. Лида усе¬
лась на пол, плотно завернувшись в чехол.
—	Небось тепло? — завистливо спросил Теткин,
—	Нет еще, но будет.
Теткин поднял второй чехол:
413

—	Чего добру пропадать? Кому отепление? Скорей
признавайтесь, а то сам возьму.
—	Ну да бери уж.
—	Не в порядке эгоизма...— бормотал Теткин, завора¬
чиваясь в чехол.
—	А токмо волею пославшей тя жены. Знаем,— отве¬
чал Скворцов.
Теткин, окуклившийся, опустился на пол рядом с Ли¬
дой. Они молча сидели бок о бок притихшие, словно потер¬
певшие бедствие. Самолет, монотонно рыча, всверливался
глубже в мороз. Среди оледеневшего металла двое в чех¬
лах казались единственными островками тепла. Манин не
выдержал:
—	Теткин, пусти погреться.
—	А я что? Я не протестую. Полезай. Ишь, орясина,
как тебя вымахало! Мослов одних, мослов сколько.
Повозились, укутались, затихли.
—	А что ж у меня второе место пропадает? — спросд-
ла Лида и вопросительно взглянула на Чехардина.-^
Хотите?
—	Нет, спасибо, я почти не чувствую холода.
—	А вы? — обернулась она к Скворцову, подняв на
него свои серые скорбные глаза. Черт, что за глаза! Опять
она показалась ему не так уж дурна.
—	Ну как я могу отказаться? — фатовски ответил
Скворцов,— Желание дамы — закон.
Она даже внимания не обратила, спокойно потеснилась,
давая ему место, и сцепила края чехла перед грудью уз¬
кой, побелевшей на сгибах рукой.
—	Ребята, я жрать хочу,— заявил Теткин.— Такая за-
конохмерность, что в воздухе я всегда жрать хочу.
—	Если бы только в воздухе,— сказал Скворцов.
—	Нет, серьезно. Только взлетишь —так и разбирает.
Надо было в дорогу жратвы купить.
—	Что же не купил? Тут вот запасливые люди со своей
колбасой летят.
—	Психологически не могу. Когда плотно наемся, не
могу жратву покупать. А вчера как раз зашел в сашисеч-*
ную...
—	Куда? — спросила Лида Ромнич.	/
—	В сашисечную,— невинно повторил Теткин*
—	А ну-ка, по буквам,— предложил Скворцов,
—	Сергей, Александр, Шура...
Все засмеялись.
414

Вы напрасно смеетесь,— подал голос генерал Си¬
вере,— это особое заболевание: органическая безграмот¬
ность. У меня двоюродный брат тем же хворал. Цивилизо¬
ванный человек, инженер-путеец, а до самой смерти писал
«парабула».
—	Теткин, а как пишется «парабола»? — бессердечно
спросил Скворцов.
—	А ну вас к черту. Не обязан я вам тут кандидатский
минимум сдавать.
Солнце постепенно переместилось и било теперь в пра¬
вые окошки вместо левых. Чехардин курил, глядя на об¬
лака. Генерал Сивере по-прежнему четко спал, прислонясь
к стене. Скворцов начинал согреваться и размышлял о ты¬
сяче дел, ожидающих его в Лихаревке. Справа от себя он
слегка чувствовал худое, со слабой косточкой, плечо Лиды
Ромнич, но не думал ни об этом плече, ни о ней самой.
Он представлял себе Лихаревку, обжитую за эти годы,
как второй дом, деловую свободу командировки, каменную
офицерскую гостиницу (прошлый раз не было мест, при¬
шлось жить в деревянной)... «А как прилетим,—думал
он,— сегодня же непременно купаться». И он представил
себе, как спустился по пыльной крутой тропинке вниз, к
реке, в благословенную зеленую пойму, как разделся, затя¬
нул плавки, прыгнул... И сразу же обступила его в мыслях
теплая блистающая вода, и он резал ее, отталкивая от себя
ногами, чувствуя, как он споро плывет, как он бесконечно,
ликующе, по-дурацки здоров, каждым мускулом, каждым
пальцем, каждым ногтем здоров... А вечером — пульку.
Ребята, кажется, подобрались ничего, и Теткин — для сме¬
ху, и вообще хорошо — в Лихаревку. Самолет поревывает,
ноныривает, а он, Скворцов, летит туда, в Лихаревку,—
легкий, бодрый, ничего лишнего; в чемоданчике эспан¬
дер, трусы и бритва, а главное, здоров. Это хорошо: потре¬
бует жизнь, любые обстоятельства — пожалуйста, я тут,
здоров.
А еще он думал, что многие будут ему там рады, и сре¬
ди многих — Сонечка Красникова...
э
Последний раз, как он был в Лихаревке, месяца полто¬
ра назад, стояла жестокая ранняя жара. Майор Красников
праздновал присвоение очередного звания. Гости собра-
415

лись в небольшой квартирке Красниковых — уютно, зажи¬
точно, на диване подушки болгарский крест. Жесткие
тюлевые занавески не колыхались. Гости сидели за столом
мокрые, разварные и даже водку, с трудом добытую у
Ноя (Скворцов пустил в ход личное обаяние),глотали не¬
охотно. Водка была теплая и желтая, как спитой чай. На
тарелке, выпучив мертвые глаза, лежала селедка, лилово
окольцованная луком. Напротив Скворцова сидел совсем
разомлевший капитан Курганов, а рядом с ним — его же¬
на, смуглая, недоброглазая женщина с большим вырезом,
косо спустившимся на одно плечо. Курганов, передернув
шеей, выпил водки и только что занес вилку, чтобы заку¬
сить селедочкой с луком, как жена отчетливой и злой ско¬
роговоркой сказала:
—	Будешь есть лук — разверну к стене.
Рука с вилкой повисла в воздухе и послушно опусти¬
лась. «Экая стерва»,— подумал Скворцов. Слева от него
сидела жена начальника отдела, Люда Шумаева, худая вы¬
сокая блондинка с длинной шеей и озабоченными глазами.
—	Людочка, отчего не пьешь? — спросил ее Скворцов.
—	Жарко, душно. До чего мне здесь надоело, знал бы
ты. Кажется, все бы отдала — уехать. Город, шум города
я люблю... Театр, оперетку. Оперетку особенно. Я все арии
из опереток прямо наизусть знаю. «Помнишь ли ты, как
счастье нам улыбалось?» — пропела она ему на ухо.
—	Помню,— сказал Скворцов.
—	Ты все смеешься, а мне не до смеху. Ну, посуди
сам, что я здесь вижу? Рынок, магазин, кухня, дети...
Я как заводная кукла — прикована к керосинке...
—	А ты бы работать пошла.
—	Куда? Здесь на каждое место по десять жен. Нет,
уехать, только уехать.
—	Ну что ж. Уехать тоже можно. Уговори Сергея...
—	Он! Да разве он отсюда уедет? Это такой эгоист, до
того в свою работу влюблен, просто ужас. Нет, послушай,
почему это так выходит: ему все удовольствия, и днем и
ночью...
Скворцов засмеялся и спросил:
—	А тебе ночью разве нет удовольствия?
—	Очень редко,— печально и просто ответила Люда.
Он поцеловал ей руку. С другого конца стола подпол¬
ковник Шумаев, маленький человек с черными горячими
глазами и бритым, слоновой кости черепом, крикнул ему:
—	Что тебе, Пашка, жизнь надоела?
416

—	Вот видишь, какой собственник,— вздохнула Люда.
Капитан Курганов опять робко потянулся к селедке:
в эту минуту жена разговаривала с соседом. Скворцов ус¬
лышал ее слова:
—	От этой жары я становлюсь злая, как Муфистофель.
—	Муфистофель,— повторил Скворцов.
—	Это правда,— печально сказала Люда.— Сколько
ему достается — это нельзя передать. Он и дочку в садик,
он и на рынок, и все он... Я и сама хозяйка неважная, ни¬
чего не скажешь, но сготовлю и на стол подам безропотно.
А она ему швырком швыряет: ешь! Прошлый раз Сергей
у них в карты играл, так она им тарелку с помидорами
прямо по столу так и двинула — кошмар! Нарезаны по¬
мидоры как ногой, ни маслом не заправлены, ни что.
А она...
—	Не надо о ней, Людочка,— попросил Скворцов.—
Ну ее к бесу.
Заиграла радиола. Столы сдвинули, начались танцы.
Две-три пары вяло задвигались по крашеному, до блеска
натертому полу. Подполковник Шумаев подошел к жене
и вежливо поклонился. Люда встала и положила ему на
плечо руку, желтоватую и тонкую, как церковная свечка.
Она была на полголовы выше мужа. Скворцов заметил, что
она босиком. Узкие босые ступни — про них хотелось ду¬
мать: не ступни, а ладони. На этих ступнях-ладонях она
двигалась легко, проворно, чуть изгибаясь, как очень ху¬
дая молодая кошка ходит вокруг ног своей хозяйки.
—	И все-то она бисиком,— сказала Муфистофель,—
И как только муж терпит.
—	Жарко,— ответил сосед.
—	Всем жарко, но никто, кроме нее, не позволяет. Все
в каблуках. Не деревня.
Скворцову сделалось душно, он встал из-за стола и по¬
шел проветриться. По дороге его кто-то перехватил за
руку. Это был сам хозяин, герой торжества, новоиспечен¬
ный майор Красников. Большая звезда празднично побле¬
скивала на его новеньком двухпросветном погоне. Красни¬
ков был счастлив и пьян.
—	Посиди со мной, Паша! Я тебя во как люблю. Все
собирался тебе сказать, да случая не было. Я тебя люблю.
Не веришь?
—	Отчего же? Верю.
—	Ну, садись, друг мой закадычный.
Скворцов сел.
14 И, Грекова
417

Выпили. Водка была еще теплее, чем вначале. Просто
горячая водка, Скворцова чуть не стошнило.
—	Ну, люблю я тебя, как сукиного сына, честное сло¬
во,— говорил Красников в судорогах пьяной любви к
ближнему. Он стиснул Скворцова поперек шеи и стал це¬
ловать.
—	Пусти, брат, душно,— сказал Скворцов.
—	Брезгаешь? Ну, ладно, брезгай. Все равно я тебя
люблю.
—	За что же ты меня так особенно полюбил?
—	Ты — человек политически подкованный.
—	Вот как? — удивился Скворцов.
—	Честное слово. И я тоже политически подкованный.
Я все перевожу на уровень теории. Вот недавно приходит
ко мне моя Соня — хорошая женщина, но развитие еще не
на высоте — и жалуется на трудности в домашнем хозяй¬
стве. Я сказал: «Соня, во всем нужно базироваться на
теорию». И с трудом достал книгу «Мужчина и женщина»,
том второй. Очень глубокая книга. Прочитала. И как ты
думаешь? Помогло. Ей-богу, помогло! Вот она сама тебе
подтвердит. Соня!
Подошла, улыбаясь, невысокая крепенькая женщина с
гладко натянутыми на круглой головке черными волосами.
Красников, не вставая, притянул ее к себе.
—	Хочу тебя познакомить. Это — Паша Скворцов, лю¬
бимый человек моего сердца. А это — Соня, законная жена.
—	А мы уже знакомы,— сказал Скворцов.
—	Ничего, я вас еще раз познакомлю, крепче будет.
Дай ему руку, Соня.
—	Красникова Соня,— сказала она, подавая руку до¬
щечкой. Черные глаза у нее были выпуклые и чистые до
сияния.
—	Я тут, Соня, рассказывал майору, как я тебе по хо¬
зяйству помог. Было дело?
—	Было-было,— сказала Соня, чуть-чуть подмигнув
Скворцову.— А теперь тебе пора баиньки, ты уже набрал¬
ся достаточно.
—	Я-то? Я еще как штык.
—	Слушайся маму.
Красников покорно встал и сделал ручкой:
—	Гудбай.
Сонечка вывела мужа в соседнюю комнату и довольно
быстро вернулась:
«— Готов, спит. Он у меня, когда выпьет, такой послуш-
418

ный, такой сознательный, ну прямо прелесть. Другие
мужья издеваются, посуду бьют, а он все культурно. Сам
ботинки снимает, на цыпочках идет — детей не разбудить.
Нет, ничего не скажешь, я сравнительно с другими счаст¬
ливая.
—	Приятно видеть счастливую женщину,— сказал
Скворцов.
Кто-то принес гармошку. «Русского, русского!» — за¬
кричали гости. Гармонист развернул мехи, и родные, по¬
скрипывающие, заикающиеся звуки так и поплыли, под¬
мывая, по доскам пода. Соня Красникова пошла плясать.
Этаким кубариком она плясала — плавно и складно. Ка¬
залось, именно так должны были плясать наши бабушки,
целые поколения наших бабушек — и пра, и пра... Сквор¬
цов смотрел на нее, очарованный каким-то сложным чув¬
ством, очень ощущая себя русским.
Когда снова завели радиолу, он пригласил Сонечку тан¬
цевать. У нее оказалась очень тонкая, прямо-таки му¬
равьиная талия, резко делившая ее пополам, и за эту та¬
лию он ее поворачивал, и она слушалась, снизу глядя ему
в глаза. Маленькое золотое сердце на тонкой цепочке под¬
рагивало в вырезе ее голубого платья, на самой границе
загара. Скворцов танцевал с наслаждением и неохотно ос¬
тановился, когда кончилась музыка.
—	Постойте, у меня, наверно, чайник вскипел,— сказав
ла Сонечка.— Пойду посмотрю.
Он пошел за ней. В кухне горела керосинка. Теплый
свет падал сквозь слоистое, слюдяное окошко. Чайник мол¬
чал.
—	И не шумит...— сказала Сонечка.
На столе, под полотенцами, отдыхало что-то печеное,
должно быть пироги. Рядом стояли, чашки — ручками все
в одну сторону. Сонечка тихо дышала. В оранжевом свете,
поблескивая, поднималось и опускалось золотое сердечко.
Стоя рядом, он обнял ее, и она опять послушалась, как в
танце. Вокруг ее рта стоял островок чистого дыхания. Он
поцеловал источник этого дыхания и обомлел: он прова¬
лился во что-то свежее и душистое, как только что скошен¬
ное сено...
Но тут зашумел чайник...
— Братцы, пойму видать! — закричал кто-то.
Все бросились к иллюминаторам. Вжизу лежала широ¬
кая, в полземли, зеленая полоса, вся изрезанная темнова-
14*	419

тыми водяными жилами. Могучая река, разветвленная на
множество рукавов, показывала сразу все свои извилистые
изгибы. Время от времени солнечный луч, отраженный
от водной поверхности, ударял в глаза, и какой-нибудь
участок реки на миг становился пролитой ртутью. Да¬
же отсюда, далеко сверху, было видно, как все это ог¬
ромно.
—	Да, неплохая речка,— сказал генерал Сивере.
—	А вот и наша Лихаревка! — закричал Скворцов.
—	Где, где?
На резко очерченном, как ножом срезанном берегу вид¬
нелась одна длинная улица с домами-бусинками по краям.
Немного поодаль белели домики побольше.
—	Жилой городок — видите?
—	По местам! Идем на посадку! — крикнул второй пи¬
лот.
Все расселись по скамьям. Самолет, круто кренясь и
поворачивая, начал снижаться. Из круговращения внизу
постепенно выплыли аэродромные постройки, взлетно-по¬
садочная полоса, метеобудка, длинный, натянутый ветром
шахматно-клетчатый чулок. Самолет с жужжанием вы¬
пустил шасси, ощутимым толчком коснулся земли и побе¬
жал, подпрыгивая, по грунтовой дорожке.
Кругом лежала совершенно плоская, совершенно пу¬
стая степь. Ветер пригибал к земле иссушенные до невесо¬
мости остовы мертвых трав. Самолет остановился. В по¬
следний раз взревели моторы и замолчали.
—	Прибыли,— сказал лейтенант Ночкин.
Прибывшие, толкаясь чемоданами, начали пробираться
к выходу. Снаружи солдат прислонил к борту самолета
жидкую металлическую лесенку. Люди спустились на су¬
хую, горячую землю. Жара сразу же навалилась на них,
тяжелая, как кирпич.
Из голубого павильона вышел офицер и направился к
самолету. Майор Скворцов, держа руку у козырька, ска¬
зал:
—	Товарищ дежурный, прибыла специальная группа
из Москвы для выполнения работ в войсковой части. На
борту спецгруз весом четыреста килограммов. Старший
группы майор Скворцов.
—	Здравия желаю,— ответил дежурный, подавая ру¬
ку,— С приездом вас.
420

4
Жилой городок, расположенный невдалеке от райцент¬
ра Лихаревка, еще не имел своего названия. Он состоял из
двух-трех десятков совершенно одинаковых каменных до¬
мов в два этажа, с ампирными веночками по фасадам, не¬
скольких деревянных бараков и множества сараев с то¬
левыми крышами. Еще была здесь кирпичная красно-бе¬
лая школа, совершенно такая же, как во всех других го¬
родах, и недостроенный Дом офицера с двенадцатью пу¬
затыми колоннами, грубо облицованными цементом.
В городке было три гостиницы: деревянная, каменная и
«люкс». Деревянная — для тех, что попроще, гражданских
и вообще всякой мелочи. Строение было барачного типа,
хотя и большое; так называемые удобства — на улице. Ка¬
менная гостиница считалась рангом повыше, селили там
главным образом офицеров. Стояла она на круглой пло¬
щади, задуманной строителями как центр городка. В ка¬
менной гостинице был предусмотрен водопровод и удобст¬
ва внутри. Последней ступенью роскоши был «люкс», где
размещали генералов и вообще большое начальство. Здесь
были фикусы, по верхней кромке стен — золотой багет, и
при каждом номере ванна. Впрочем, в летние месяцы вода
шла редко, а когда шла, то со свистом и совершенно ржа¬
вая, так что разница между деревянной, каменной и «люк¬
сом» сказывалась больше не в быте, а в почете. Строено
было это все плохо, хромо, щелясто. С повышением ранга
увеличивалось главным образом количество картин на сте¬
нах, стекляшек на люстрах и золоченых цацек «под
бронзу».
Конструктора Ромнич разместили, конечно, в деревян¬
ной. Заполнив анкету у дежурной, она заплатила за неде¬
лю вперед и взяла квитанцию.
— Одно женское место, третий номер, вторая дверь на¬
право,— нелюбезно сказала дежурная.
Лида Ромнич вошла в небольшую комнату, оклеенную
пестрыми, в букетиках, обоями. Окно было завешено мок¬
рой простыней, пахло предбанником. По стенам стояли три
железные койки; две были заняты, одна свободна. На за¬
нятых спали две фигуры, с головой укрытые простынями,
по простыням путешествовали мухи. Свободная койка
была застлана темно-синим грубошерстным одеялом с
надписью «ноги». В изголовье торчком стояла взбитая по¬
душка с заправленными внутрь уголками, а над надписью
421

«ноги» висело чистое вафельное полотенце. Стульев не
было. Лида осторожно, чтобы не стукнуть, поставила чемо¬
дан на пол и села на кровать. Кровать под ней задвигалась
и жестоко заскрипела. Толстая женщина напротив про¬
снулась и высунула из-под простыни помятое сном, пят¬
нами покрасневшее лицо. Увидев Лиду, она улыбнулась,
и сразу стало видно, что она молода, добра и хорошо вы¬
спалась. Лида улыбнулась ей в ответ. Женщина протянула
ей маленькую влажную руку с рыжими на концах паль¬
цами фотографа:
—	Лора Сундукова.
—	Лида Ромнич.
—	Ой, я про вас знаю! Вы — конструктор, правда?
—	Правда.
—	Очень уважаю женщину, если она конструктор.
Мне про вас Теткин рассказывал. Вы ведь тоже у Перехва-
това?
—	Да. Кстати, Теткин с нами прилетел. Только что.
—	Да неужели? — просияла Лора.— Радость какая!
Где же его разместили? В каменной?
—	Нет, как будто здесь.
—	Здесь! Если здесь, это хорошо,— откровенно светясь,
сказала Лора.— Подумать, как мило! Томка, Теткин при¬
ехал! Надо одеваться.
Она откинула простыню и села, беззастенчиво показы¬
вая милое белое тело, обзолоченное солнцем по выпукло¬
стям. Напряженно нагнув голову, она стала застегивать
сзади обширный голубой бюстгальтер. На второй кровати
зашевелилась простыня, из-под нее высунулась темная
мелко-кудрявая голова со смуглым смешным личиком.
—	Лора, страдалица, опять Теткин приехал, снова пе¬
реживать!
—	А я не против переживать, я за.
Накинув сарафан, Лора взяла полотенце и вышла.
Из-под простыни вылезла черненькая девушка, вертля¬
вая и кудрявая, как пуделек. Темные красивые глаза смот¬
рели скорее печально, в противоречии со смеющимся роти¬
ком, полным неправильных, сдвинутых зубов.
—	Я Тамара, зовут Томка. А та, полная, это Лора. Она
в Теткина влюбилась, прямо смех. Я ей говорю: брось, а
она продолжает, прямо как психованная. Теткин и Теткин,
и никого другого, это надо же! Я лично в нем ничего ее
вижу особенного, мужчина как мужчина, лысый и до-
422

вольно пожилой, хотя и молодой годами, но интересным
его не назовешь, правда?
Томка не говорила, а словно журчала, слитно, без пе¬
редышек, только иногда наклоняла голову, спрашивала:
«Правда?» — и смотрела вбок. Она начала одеваться, про¬
ворно шевеля локтями.
—	Вы не смотрите, я такая худая, прямо стыдно! Лора,
она даже чересчур полная, а я худая, кому что, но Лорка,
она по-своему очень даже интересная. Хотя у нас в КБ ее
интересной не считают, слишком полна. А по-моему, пол¬
нота, если не слишком, даже украшает женщину, правда?
Лорке полнота идет, она все-таки мать, девочка и мальчик,
Маша и Миша. Лорка — она до ужаса рукодельница,
французской гладью умеет, для меня это недоступно, я
только русской, по сеточке, без набивки, но я рукоделием
не увлекаюсь, это слишком несовременно, правда?
Лида сначала хотела отвечать, но быстро убедилась,
что «правда?» — вопрос риторический.
—* Подумать только, мы с Лорой тут скоро месяц, вре¬
мя бежит, условий никаких, жара, мухи, койки жесткие,
на пленке эмульсия так и ползет, дешифрируй, как хо¬
чешь, в столовой суп «бе эм» и котлеты «бе гэ»; «бе эм» —
значит без мяса, а «бе гэ» — без гарнира. Дома яг большая
любительница изящно покушать, я салат «оливье» сде¬
лаю — как художественная картина, я создана для хозяй¬
ства, так муж говорит. Он у меня мужчина интересный,
хотя росту мало и лысина пробивается. Меня он называет
«макака», но это так, а в душе он меня до ужаса любит.
Получку принесет — и все мне, из рук в руки. Я бы не ра¬
ботала, но хочу на телевизор скопить, чтобы дома была
культура, а то, говорят, муж будет куда-то стремиться,
правда?
—	У меня тоже нет телевизора.
—	Ну, вам, с вашей зарплатой, на телевизор скопить —
раз плюнуть, не то что мне. Я техник-лаборант, шестьсот
получаю, да муж тысячу, от таких денег не каждый месяц
отложишь, все на еду уходит, прямо смешно, никаких по¬
следствий. Все мои подруги сбережения имеют, а я нет.
Я только так говорю — хозяйственная, но нет, это я по¬
стряпать хозяйственная, а экономить я не умею, для этого
не создана, я люблю, чтобы деньги не считать, чтобы по
ветру летели деньги. Я ресторан люблю посещать. Для
чего и жить, если себе отказывать, детей нет, скоро конец
молодости, правда? Лорка, она здорово экономная, ну да
423

ей и надо, все-таки одинокая, муж у нее ушел, слышали?
Ушел к какой-то зануде, оставил двух детей, Маша и Ми¬
ша,— ужас, какая трагедия, я даже плакала, честное сло¬
во, ведь это...
Она не договорила, потому что пришел удар — глубо¬
кий, красивый, бархатный. Стекла лениво отозвались.
—	Звуковой барьер,— сказала Томка.
—	Нет, тол, килограммов двести,— поправила Лида.
—	Ну так вот, я и говорю: ведь это очень трагично,
когда муж уходит от жены! Прорабатывали его, но без ре¬
зультата. Я своего вот как держу: он только одним глазом
посмотрит на женщину, я и то не пропускаю, говорю: не
смотри. Он смеется: никто мне не нужен, кроме тебя, ма¬
кака. Любит. Я его тоже люблю, только я не такая уж тем¬
пераментная, я и в девушках целоваться не любила, осо¬
бенно когда страстно целуются, я этого не выношу, навер¬
но оттого, что очень худая, как вы думаете? Вы вот тоже
худая, наверно, тоже не особенно страстная?
Лида не успела ответить: в дверь постучали.
—	Кто там? — спросила Томка.
—	Можно войти?
—	О боже, мужчина,— засуетилась Томка, засовывая
под матрас какой-то предмет туалета.— Входите!
Вошел майор Скворцов — весь подобранный, сапоги
блестят, ремень с портупеей затянут до предела.
—	Лидия Кондратьевна, я за вами.
—	Почему за мной?
—	Если я правильно понял обстановку, вы еще не обе¬
дали. В здешней столовой время обедов кончилось, а время
ужинов еще не началось. Но я, вступив в переговоры с
персоналом, решил эту проблему. Приглашаю вас к столу.
—	Ладно, сейчас иду. Только мне надо умыться и пе¬
реодеться.
—	Сколько времени вам на это понадобится?
—	Минут десять.
—	Отменно. Ровно через десять минут жду вас в ве¬
стибюле.
Скворцов откозырял и вышел.
—	Какой интересный! — воскликнула Томка.— Это
ваш поклонник?
—	Что вы! Мы с ним сегодня только познакомились.
—	Тем лучше. Я таких мужчин очень люблю: в точно¬
сти мой вкус! Дома я себе не позволяю, соблюдаю семей¬
ный очаг, а здесь — отчего нет? На серьезное нарушение
424

не пойду, а так — потанцевать, посмеяться — не вижу ни¬
чего дурного. Мужчина интересный, рост высокий, я это
люблю, хотя сама вышла за низенького, и лицо интелли¬
гентное, хотя прелести особой нет, но зато сразу виден ум,
правда?
—	Пожалуй, да. Я как-то не обратила внимания.
—	Зато он на вас очень даже обратил, поверьте моему
опыту. Я всегда вижу, кто на кого обращает, это у меня
как ясновидение, даже муж говорит. Он только еще успеет
подумать в направлении, а я уже ревновать начинаю. Все
чтобы было мое, каждая мысль и каждое дыхание: вот как
я понимаю семейную жизнь!
—	Где здесь можно умыться?
—	Во дворе налево, корыта такие стоят с умывальни¬
ками. Я вас провожу, хотите?
—	Нет, спасибо, найду.
Пока Лида умывалась, пришло еще два удара. Вообще
воздух в Лихаревке был насыщен ударами, и пора было
уже не обращать на них внимания.
5
—	Пока не достроен Дом офицера — а судя по замыс¬
лу, это будет дворец,— я вынужден кормить вас в пред¬
приятии общественного питания, которое лучше всего ха¬
рактеризуется русским термином «живопырка».
Майор Скворцов говорил очень по-своему: бегло, склад¬
но, щеголевато, голосом, натянутым, как струна, с каким-
то даже легким дребезгом на гласных. Как будто звон не¬
видимых шпор молодцевато сопровождал каждое слово.
Наверно, из-за контраста манеры говорить и содержания
все вместе выходило почему-то очень смешно. «А он ни¬
чего,—подумала Лида Ромнич.— Хорошо, что он за мной
зашел».
Столовая помещалась в нескладном одноэтажном зда¬
нии с грибообразной пристройкой. У входа росло деревцо
на подпорке с тремя жалобно растопыренными ветками.
Пыльные серо-зеленые листья, скрученные от жары полу-
трубочками, словно просили пить. На дереве висел плака¬
тик: «Старший техник-лейтенант Неустроев».
—	Почему старший техник-лейтенант?
—	Гримасы быта,— отвечал Скворцов.— Заместитель
по тылу, генерал Гиндин, после неудачных опытов по озе¬
ленению городка распорядился прикрепить к каждому
425

офицеру персональное дерево, за которое означенный офи¬
цер отвечает головой. Судя по состоянию данного конк¬
ретного дерева, голова старшего техника-лейтенанта Не¬
устроева находится в угрожаемом положении.
—	Ну-ну,— сказала Лида.— А проще говорить вы не
можете?
—	Если надо, могу,— смеясь, ответил Скворцов.
Они вошли в дверь с надписью «Общий зал». В доволь¬
но обширном помещении толпились столы, покрытые си¬
вой клеенкой. На столах ножками вверх стояли стулья.
Уборщица мела пол, сердито шаркая веником.
—	Здесь, кажется, уборка...— нерешительно сказала
Лида. Ее робкий тон воодушевил Скворцова:
—	Ничего, ничего, проходите.
Он провел ее между столиками, под раскаленным
взглядом уборщицы, к дальней двери с табличкой:
«Зал № 2. Пользование кроме старших офицеров воспре¬
щается». Лида опять замялась.
—	Будьте спокойны,— сказал Скворцов.— Вы имеете
дело со мной. Пока я здесь, вам обеспечен офицерский
харч.
В маленьком «зале № 2» было светло и даже довольно
игриво: белые занавески, веселенькие, трафаретиком, сте¬
ны, голубые клеенки. Между окнами висел плакат с ло¬
зунгом: «Предотвратим залет мухи!» — а сами окна были
забраны частой проволочной сеткой. Несмотря на это, мух
в зале было порядочно. С потолка свисали безопасные для
них, высохшие от жары липучки. Горячий солнечный свет
крутыми, твердыми какими-то столбами входил в окна.
За столами уже сидели сегодняшние попутчики. Лида
кивнула им и села, осматриваясь.
На стене напротив висела большая, масляными краска¬
ми, картина, по-видимому, копия с васнецовского «Ивана-
царевича на сером волке», но копия вольная, фантастиче¬
ская. Писанная явно неумелой рукой, она дышала какой-
то дикой искренностью. Сказочные, аляповатые цветы ро¬
зово светились в лесной черноте. Царевич, глупый и пу¬
чеглазый до одури, крепко держал поперек туловища по¬
никшую в обмороке девицу. Ее рыжие волосы летели вбок,
как пламя от горящего самолета. Волк, насмешливо улы¬
баясь, вывалив язык, скакал прямо вон из картины, грудью
на зрителя...
—	Вас, кажется, заинтересовало данное произведение
изобразительного искусства? — спросил Скворцов.— Даю
426

пояснения. Всегда мечтал работать гидом. Это грандиозное
полотно писал местный самодеятельный художник майор
Тысячный. Страдает безответной любовью к живописи.
—	Почему безответной?
—	А неужели вам нравится?
—	Чем-то — да.
—	Пронзительная картина,— подтвердил генерал Си¬
вере.— Я бы ее купил. А он не продает своих работ, этот
Тысячный?
—	Кажется, нет.
—	Жаль, я бы купил.
Чехардин, прищурившись, взглянул на картину:
—	Народный примитив... Впрочем, не без чего-то.
—	Вы это серьезно? — по-детски спросил Ваня Манин,
перебегая глазами от лица к лицу.— Ну, значит, я дурак.
—	Я тогда тоже дурак,— сказал Скворцов.— Никакой
художественной ценности в этой картине я не вижу, хоть
убейте.
—	Правильно! — поддержал его Теткин.— Я тоже не
вижу. Говорят, в капиталистических странах ослу кисть к
хвосту привязывают, он и рисует, а потом эти картины
продают за большие деньги...
—	Молчите, Теткин,— отмахнулась Лида и повернула
к Скворцову страдающие глаза.— Вы ничего не видите в
этой картине? Нет, ничего вы не видите! Какие же вам
картины нравятся?
— Какие? Ну,	многие...— неопределенно отвечал
Скворцов. К этому вопросу он был не подготовлен. В жи¬
вописи он был слаб. Он вообще во многих вещах был слаб
и отлично это сознавал, но до того был восприимчив и чу¬
ток и к тому же так хорошо владел речью, что зачастую с
полуслова понимал что к чему и умел казаться неопытному
глазу чуть ли не знатоком. Сейчас он тянул время, чтобы
поймать намек, хоть маленький... Тут бы он развернулся.
—	Какие же именно?
Фу-ты черт, как на грех он не мог вспомнить ни одной
картины: ни названия, ни художника. Одна, впрочем, сей¬
час представилась ему очень отчетливо: тюремная камера,
вода, крысы на кровати, бледная женщина с открытыми
плечами, откинувшая голову в страшном отчаянии... Кра¬
сивая картина! Как же ее?
—	«Не ждали»,— подсказал Джапаридзе.
—	Да, «Не ждали», конечно, неплохая картина,— мгно¬
венно подхватил Скворцов и только что собрался по пово-
427

ду этой совершенно неизвестной ему картины сказать
что-нибудь этакое общее, ни к чему не обязывающее, как
ему стало стыдно халтурить при этих простых и печальных
серых глазах. Неожиданно для себя он признался: — По
правде говоря, я ничего не понимаю в живописи.
—	Я так и думала.
Разговор об искусстве на этом кончился, потому что
вошла официантка в белом передничке — толстенькая, ру¬
мяная, лакированная, до того похожая на кустарную «ма¬
трешку», что хотелось разнять ее и вынуть другую.
—	Симочка! — закричал Скворцов.— Здравствуйте, де¬
точка, вы цветете, как роза, рад вас видеть! Посмотрим,
чем вы нас накормите, не знаю, как другие, а лично я уже
почти умер от голода.
Симочка лупнула на него круглым синим глазом и ска¬
зала:
—	Блюдов нет, супа не в чего ложить.
—	Ай-яй-яй, как же так?
—	Да ничего, мы зараз намоем, давайте заказы приму.
—	А что у вас есть?
—	Борщ, котлеты.
—	Борщ «бе эс»?
—	Сметану всю покушали, осталось только для гене¬
ральского.
—	А вы, Симочка, как-нибудь, а? — подмигнул ей
Скворцов.
Симочка, не отвечая, записала: «Семь борщей, семь
котлет» — и вышла.
—	Делать нечего,— сказал Скворцов.— Придется
ждать, пока будут намыты эти блюда — так здесь назы¬
вают глубокие тарелки.
—	Черт, я здесь почему-то всегда жрать хочу,— пожа¬
ловался Теткин.— Пока ожидать, можно и загнуться.
—	Теткин, тебе необходимо усвоить лучшие черты рус¬
ского народа: ясный ум и терпение,— сказал Скворцов.—
Вот, например, в нашей тяжелой ситуации что может сде¬
лать терпеливый человек? Отвлечь себя от пошлой мысли
о еде чтением художественной литературы.
Он снял с углового столика серую тетрадь с каранда¬
шом на веревке.
—	Перед вами, как следует из надписи на обложке,
«Книга жалоб и предложений». Предложения, как обыч¬
но, отсутствуют или интереса не представляют, зато жа¬
лобы... Сам Чехов мог бы позавидовать.— Ему все еще
428

было неловко, что он осрамился с живописью, и он особен¬
но напирал на Чехова: — Проезжая мимо станции, у меня
слетела шляпа.
—	Читай-читай,— сказал Теткин.— Знаем, что грамот-
ный.
—	Внимание! — начал Скворцов.— Пример номер один.
Скромная, сдержанная, немногословная жалоба, полная,
несмотря на это, подлинной душевной боли: «Прошу об¬
ратить самое серьезное внимание на обслуживание посе¬
тителей столовой, которое происходит крайне медленно и
грубо. Подполковник Ляхов». Погодите смеяться, главное
здесь не жалоба, а ответ на нее: «Товарищ подполковник,
рассмотрев вашу жалобу, факты не подтвердились, ибо
ваша грубость отвечалась взаимностью. Зав столовой Щу¬
кина».
Засмеялись все, кроме Лиды Ромнич. Нет у нее чувства
юмора, что ли?
—	Зав столовой Щукина — талант! — сказал генерал
Сивере.
— А вот,— читал дальше Скворцов,— жалоба номер
два: крик души, оставшийся без ответа. Слушайте, это
почти стихи: «Возмущен приготовлением гуся. Сырой со¬
вершенно, да к тому же, вероятно, старый гусь. Снимает
ли кто-либо пробу с подобного деликатеса, как гусь? По¬
держал в зубах и положил обратно в тарелку. Уплатил три
пятнадцать. За что?»
Засмеялись все, даже Лида. Она смеялась словно с не¬
охотой, нагнув голову и отвернувшись, по-детски вытирая
слезы ладошкой, и Скворцов рад был, что она смеется,
ужасно рад! Хорошо смеялся и Чехардин. Он все повто¬
рял: «Гуся! Гусь! Гусь!» — и опять начинал хохотать.
Смеясь, он казался куда добрее и проще.
—	А вот еще...— начал Скворцов, но не закончил.
Появилась Симочка с подносом, на котором в два эта¬
жа громоздились тарелки. Борщ был коричневый, пожи¬
лой, очевидно не раз разогретый, но зато в каждой тарелке
плавал кружочек сметаны.
—	Ай да Симочка! — завопил Скворцов.— За сметану
вас расцеловать надо!
—	Я — мужняя жена,— рассудительно ответила Си¬
мочка.
Принялись за борщ. Тут отворилась дверь и, неся пе«
ред собой живот, вошел огромного роста, толстоплечий*
429

львино-седой генерал. Бодро подрагивая плечами и грудью,
он направился прямо к столу, за которым сидел Сивере:
—	Здравия желаю, товарищ генерал. Меня зовут Гин¬
дин, Семен Миронович. Вы меня еще не знаете, зато я вас
знаю. Ничего, теперь вы меня узнаете: раз уже приехали
в мое хозяйство, вам придется меня узнать. Прошу свобод¬
но обращаться по любому вопросу. А сейчас — я за вами.
Мне только что донесли, что вы собираетесь обедать здесь,
во втором зале. Зачем же? Для таких гостей, как вы, у
нас есть другой зал, специальный. Напрасно вас сюда даже
пустили, надо было направить прямо туда! Но, знаете,
пока дисциплинируешь этих людей... Пройдемте со мной,
товарищ генерал!
—	Вольно,— сказал генерал Сивере.— Садитесь.
Это Гиндину не понравилось, но он придвинул стул и
сел.
—	Так как же, пойдем?
—	Да нет уж, я лучше здесь останусь, со своим наро¬
дом.— Сивере обвел рукой присутствующих.— Я, знаете,
из тех руководителей, которые неразлучны с народом.
—	Вольному воля,— сказал генерал Гиндин, начиная
сердиться, но сохраняя светский тон.— Все-таки я еще раз
советую пойти. Угощу жареной уткой.
—	Уткой, говорите?..— Сивере как бы задумался.—
Нет, покорнейше благодарю, не надо. Огорчен, но вынуж¬
ден отказаться. Кстати, пользуюсь случаем выразить вам
свое восхищение.
—	По какому поводу?
—	Изумлен тонкостью обращения, достигнутой во вве¬
ренной вам части.
—	В каком смысле? — щекотливо спросил Гиндин.
—	В гоголевском. Помните: «У нас на Руси если не
угнались еще кой в чем другом за иностранцами (прошу
прощения, не я, не я, Гоголь!), то далеко перегнали их в
умении обращаться... У нас есть такие мудрецы, которые с
помещиком, имеющим двести душ, будут говорить совсем
иначе, как с тем, у кого их триста...»
—	Поражен вашей прекрасной памятью,— прервал его
генерал Гиндин.— В других условиях я душевно рад был
бы вас выслушать, но теперь меня призывают дела. Служ¬
ба, знаете ли, долг службы...
—	Скажите! А вот у меня времени как раз сколько
угодно. Тем более что во вверенной вам столовой не очевь-
430

то торопятся со сменой блюд. Прошу вас, прослушайте
еще один — только один! — поучительный отрывок...
—	Мне, право же, некогда.— Генерал Гиндин стал
вставать.
—	Одну минуточку,— засуетился генерал Сивере,
удерживая его за руку.— В качестве личного одолжения.
«Чичиков заглянул в городской сад, который состоял из
тоненьких дерев, дурно принявшихся...»
—	Не понимаю, какое это имеет...
—	Сейчас поймете. Помните, как о них было сказано в
газетке: «Город наш украсился, благодаря попечению
гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых
дерев...»
—	Мне, право...
—	«...и было умилительно глядеть, как сердца граж¬
дан трепетали и струили потоки слез в знак признательно¬
сти к господину градоначальнику...»
У Гиндина покраснел лоб. Он встал.
—	Я вас понял, товарищ генерал. К вашему счастью, я
долго служил на Кавказе и усвоил заповедь: гость — лицо
священное. Выше всего — долг гостеприимства. Несмотря
на это, я все же сообщу вам свое мнение по затронутому
вопросу: легче выучить наизусть Гоголя, чем вырастить
хотя бы одно дерево. Будьте здоровы.
Он поклонился и вышел. Дверь с ветром захлопнулась.
—	Забавное кино! — захохотал Теткин.
Генерал Сивере невозмутимо принялся за свой остыв¬
ший борщ.
Лида Ромнич спросила:
—	Это тот самый генерал Гиндин, который к каждому
дереву прикрепил офицера?
— Тот самый,— ответил Скворцов.— Любопытный че¬
ловек, кстати говоря.
—	Матерый бюрократ? — полуутвердительно спросил
Ваня Манин. Он очень ценил формулировки и каждое яв¬
ление сразу старался увязать с терминологией.
—	Ну, нет,— ответил Скворцов.— Что хотите: власто¬
любец, деспот, хам, но не бюрократ.
—	Власть любит, что верно, то верно! — поддержал
Теткин.— Он тут таких строгостей понавел! Этой зимой —
знаете, как здесь бывает холодно? — вызвал он одного ка¬
питана, стружку снять, а тот — в шинели. Гиндин на него:
«Почему в шинели?» — «Холодно, товарищ генерал».—
«Ничего, снимите, сейчас вам будет жарко».
431

Теткин захохотал.
—	Самодур? — с надеждой спросил Манин.
—	Пожалуй, и самодур,— ответил Скворцов,— но толь¬
ко его это не исчерпывает. Гиндин — сложное явление.
Энергичен, умен, талантлив, дело у него горит... Знаете,
что здесь до него было? Пустыня, глушь, дичь, одни зем¬
лянки да помойные ямы. За водой на реку с коромыслами
ходили. Весь наш городок — это же Гиндин построил! И в
каких условиях! Жара, воды нет, люди от болезней так и
валятся...
Скворцов говорил горячо и почему-то даже без юмора.
Его поддержал Чехардин:
—	Согласен с вами. Генерал Гиндин — любопытней¬
ший тип. Это хозяйственник особого рода, хозяйственник-
гений, такие могут вырастать только у нас, выковываются
в процессе преодоления трудностей... Вы подумайте толь¬
ко, каково хозяйственнику в наших условиях: направо
пойдешь — коня потеряешь, налево — сам погибнешь...
А этот Гиндин ни черта не боится. У него к правилам от¬
ношение конструктивное. Если надо — заплатит сверх¬
урочные, проведет расходы по другой рубрике, из-под
земли достанет лимитные фонды, бездельника уволит, хо¬
рошего работника переманит... Вместе с тем, без сомнения,
субъективно честен. Никогда ничего не сделал для себя
лично. Здесь ему предлагали отдельный коттедж — отка¬
зался. Так и живет в гостинице.
—	А семья? — спросил Манин.
—	В Москве,— ответил Теткин.— Жена пожилая, дети
взрослые — чего они сюда поедут? Он к себе выписал
папу — занятный, между прочим, старик! — так и живет
вдвоем с папочкой. Очень любящий сын.
—	Так долго жить в разлуке с семьей — это может
привести к моральному разложению,— заметил Манин.
—- Не беспокойся, уже привело,— засмеялся Теткин.
Генерал Сивере положил ложку и сказал:
—	Достойный человек. Зря я его обидел. Попутал бес.
Симочка внесла вторые.
6
Испытания затянулись. Генерал Сивере вернулся в
свою гостиницу поздно вечером. Он довольно долго звонил
у подъезда. Заспанная дежурная в наскоро наброшенном
халате, с волосами, накрученными на бигуди, отворила ему
432

дверь и конфузливо скрылась. Он поднялся к себе на вто¬
рой этаж. В двухкомнатном номере было душно. Очень хо¬
телось вымыться.
Он прошел в ванную, отвернул кран — воды не было.
Ну-ну. Кое-как, черпая кружкой из ведра, он вымыл над
раковиной лицо и руки, вернулся в номер и распахнул
окно. На улице было так же душно. Удручающе теплый
ночной воздух не шевелился. Вдали, чуть смягченные дро¬
жащей дымкой, мигали и роились огни Лихаревки. Где-то
завыла сирена и замолчала; потом послышался отдаленный
гул, похожий на рыкание множества львов; яркий огнен¬
ный след стремительной дорожкой пересек небо, посветил
и погас... Как всегда, в ночное время на объектах шли ра¬
боты.
Генерал Сивере отошел от окна. Нет, нельзя сказать,
решительного успеха сегодня не было. Но и отрицательно¬
го результата — тоже. А это важно — отсутствие отрица¬
тельного результата. Посмотрим, посмотрим.
Тишина в номере была настороженной, полной мелких
разнообразных звуков. В водопроводных трубах не пре¬
кращалась чмокающая, булькающая суетня. У потолка, в
матовом плафоне, с легким постукиванием возились лес¬
ные клопы особой местной породы — крупные, жесткие,
панцирные,— клопы-рыцари. К этим обитателям номера
он уже привык; они жили своей странной, сосредоточен¬
ной жизнью, особенно оживляясь по ночам, когда они со¬
бирались в ламповом колпаке на какие-то свои клопиные
турниры...
Под лампой, на круглом столе, покрытом зеленой бар¬
хатной скатертью, белел прямоугольник — письмо. Сивере
его распечатал.
«Дорогой Саша,— писала жена,— как ты там пожива¬
ешь? Ради бога, будь осторожен, я всегда за тебя вол¬
нуюсь. Я без тебя скучаю, мальчики — тоже. У нас пока
что все благополучно, главное — здоровы. Володя ходит
весь счастливый и гордый: его корреспонденцию напечата¬
ли в «Комсомольской правде». Юра получил премию на
конкурсе авиамоделистов. А Коля вчера опять упал в
грязь и штаны порвал...»
Генерал Сивере усмехнулся и пробормотал:
— От каждого — по способностям, каждому — по по¬
требностям.
Коля, младшенький, был его любимец: красив, строп¬
тив, черноглаз — картина!
433

«Постарайся не слишком задерживаться,— писала
дальше жена,— мне что-то страшно без тебя и очень тоск¬
ливо. Приходят разные мысли. Вчера был Борис Николае¬
вич, рассказывал: Доллер заболел, Ситников тоже. Отно¬
сительно Доллера еще можно было ожидать, но Ситников
всех удивил. Борис Николаевич беспокоится о твоем здо¬
ровье. Здесь все время идут дожди, так и лето пройдет, а
тепла мы еще не видели. Ну, будь здоров. Целую тебя, мой
дорогой, и жду. Твоя Лиля».
Письмо было без даты — глупейшая женская манера!
Сивере исследовал конверт — отправлено авиапочтой, че¬
тыре дня назад. Он еще раз перечел письмо — выражение
какой-то досадливой нежности прошло по его лицу. «Глу¬
пая ты моя, глупая»,— сказал он куда-то в себя. Потом
разорвал письмо на мелкие квадратики, поискал под сто¬
лом корзину — ее не оказалось — и бросил обрывки в пе¬
пельницу. В дверь постучали.
—	Avanti! — крикнул Сивере.
Никто не входил.
—	Войдите! Avanti по-итальянски «войдите»!
Дверь открылась. На пороге, занимая чуть ли не весь
дверной проем, стоял генерал Гиндин. В руках у него была
бутылка коньяка.
—	Разрешите войти?
—	Конечно, конечно! Милости просим! Садитесь, го¬
стем будете.
Генерал Гиндин сел и поставил бутылку на стол.
—	Пришел поинтересоваться, как вы тут устроились.
Долг хозяина. Нет ли у вас в чем-нибудь недостатка?
Только откровенно!
—	Нет, благодарю вас, недостатка ни в чем не замеча¬
ется. Напротив, все превосходно.
-7- Как вас устраивает номер?
—	Благодарю вас, номер замечательный.
—	Обслуживание?
—	Отличнейшее.
—	Летом у нас,— сказал Гиндин,— нередко бывают
перебои с водой... Знаете, трудности роста... Вам прихо¬
дится в связи с этим испытывать неудобства...
—	Помилуйте, какие неудобства? Я даже не заметил,
что воды нет.
Генерал Гиндин засмеялся:
—	Ну, ладно, довольно церемонии. Я долго работал на
Дальнем Востоке и слышал там одну китайскую формулу
434

вежливости; на русском языке она звучит примерно так:
«Шарик моей благодарности катится по коридору вашей
любезности, и пусть коридор вашей любезности будет бес¬
конечным для шарика моей благодарности». Хватит катать
шарики по коридорам. Говорю просто и ясно: зашел я к
вам потому, что хотел с вами поближе познакомиться, про¬
вести время в приятной беседе, выпить бутылочку конья¬
ку... Кстати, коньяк французский, настоящий «мартель».
Здесь, в нашей деревне, такой коньяк оценить некому. А в
вас я подозреваю знатока.
—	Помилуйте, какой же я знаток? Впрочем, в свое вре¬
мя я этим вопросом отчасти интересовался. Знаете, в чем
главное преимущество знаменитых французских конья¬
ков? Отнюдь не в качествах самой лозы, а в качествах
дуба, из которого делаются бочки. Сама по себе француз¬
ская лоза, так называемая folle blanche, из которой выде¬
лываются коньячные спирты, не так уж превосходит наши
кавказские, особенно армянские, сорта. Но дуб...
—	Второй раз убеждаюсь в вашей обширной эрудиции
и блестящей памяти. Тем более приятно угостить вас
коньяком, который выдерживался, несомненно, в самой
высококачественной дубовой таре. Попробуем?
—	Давайте.
Сивере взял со стола один стакан и пошел было в ван¬
ную за вторым, но генерал Гиндин его остановил:
—	О нет, не беспокойтесь. В нашем «люксе» все есть —
и рюмки, и бокалы, и фарфор, и столовая посуда.
Он нажал кнопку звонка. Явилась все та же заспанная
дежурная. Увидев Гиндина, она спешно стала раскручи¬
вать бигуди.
—	Зина, вам известны обязанности дежурной? — спро¬
сил Гиндин.
—	Известны, товарищ генерал. Вы уж меня простите,
я на одну минуточку только заснула, честное слово.
—	Еще раз напоминаю: в круг ваших обязанностей
входит не спать в часы дежурства и сразу являться по вы¬
зову. И являться прилично одетой и причесанной, а не в
виде распатланной марсианки. Если вас эти условия не
устраивают, скажите только два слова, и я вас немедленно
освобожу.
—	Товарищ генерал...
—	Хватит. Об этом мы поговорим в другой обстановке.
А теперь разбудите, пожалуйста, Аду Трофимовну и ска-
435

жите, что я прошу ее принести сюда коньячные бокалы и
закуску. Заметьте — коньячные, а не просто фужеры.
—	Слушаю, товарищ генерал.
Дежурная ушла.
—	Видали? — спросил Гиндин.— С такими людьми
приходится работать! Плохо, что их уровень жизни почти
не зависит от качества их работы. А самое главное — внут¬
реннее сопротивление. У нас вообще до того отвыкли от
так называемого «сервиса» — да, строго говоря, у нас ни¬
когда его и не было... у нас до того незнакомы с идеей сер¬
виса, что каждое начинание в этой области встречается в
штыки, причем и с той и с другой стороны, вот что инте¬
ресно. Протестуют и те, которые должны обслуживать, и
те, которых должны обслуживать. В вашем выступле¬
нии — помните, тогда, в столовой? — прозвучал, по-моему,
протест второго рода.
—	Ах, бросьте,— чистосердечно сказал Сивере,— какой
протест? Просто я тогда не подумавши наговорил лишне¬
го. Простите великодушно.
—	Не стоит, не стоит извиняться,— перебил его Гин¬
дин, видимо, впрочем, обрадованный,—что старое поми¬
нать? Я только хотел отметить, что у нас из-за такого
ложно понятого демократизма люди легко мирятся с лю¬
быми условиями жизни. Спросишь у такого демократа:
«Ну, как условия? Хорошо ли вас обслуживают?» А у него
уже на языке готовый ответ: «Спасибо, обслуживают пре¬
восходно!» А на деле обслуживают паршиво, так и надо
сказать: паршиво обслуживают!
—	Мне много не нужно.
—	Дело не в вас, а в принципе. Чтобы приучить народ
к идее сервиса — кстати, идея благородная, ничуть не хо¬
луйская! — надо не благословлять распущенность, а наобо¬
рот — требовать и требовать! — Гиндин опустил на стол
большой, красный, жестко сжатый кулак: — Требовать!
И никаких поблажек! Неужели же я не знаю, что легче
спускать, чем требовать? Что проще всего быть этаким все¬
прощающим христосиком в мундире? Требовательность —
она требует всей жизни! Я себе на этой требовательности
заработал инфаркт миокарда и еще не то заработаю. Пу¬
скай я умру, но умру, требуя!
—	Что вы, Семен Миронович! Мы еще с вами пожи¬
вем.
—	Позвольте рассказать вам один эпизод,— не слушая,
говорил Гиндин.— Сразу после войны я по некоторым при-
436

чинам попал в немилость, меня отстранили от больших дел
и послали командиром дивизии на Сахалин. Что же, я сол¬
дат. Пусть будет Сахалин. А знаете, что такое Южный Са¬
халин? Нет, вы не знаете, откуда вам знать? Условия —
хуже некуда, жилья нет. Домишки какие-то бамбуковые,
с бумажными стенами — ветер так и гуляет. Размещались
мы там попросту: где работаем, тут и живем. Прибыл я
к новому месту службы, принял дела, а вечером понадо¬
билось мне посетить, извините за подробность, туалет. Вы¬
шел на улицу, походил — ничего не нашел. Вызываю на¬
чальника тыла: «Простите, товарищ полковник, что обес¬
покоил в ночное время, но где у вас туалет?» Смутился:
«Туалета не предусмотрено. Часть только разворачивает¬
ся, а раньше здесь японцы жили, у них вообще туалетов
не было».— «Их дело, говорю, может быть, японцы и мо¬
гут так жить, а мы не можем. Поэтому, будьте любезны,
распорядитесь, чтобы к завтрашнему утру, ровно к восьми
ноль-ноль, у меня был туалет. Не будет — взыщу с вас».—
«Есть, товарищ генерал!» Утром встаю: «Ну как?» — «Всю
ночь строили, товарищ генерал. Только, разрешите доло¬
жить, к восьми ноль-ноль готов не будет».— «А когда бу¬
дет?» — «В восемь двадцать».— «Ничего, двадцать минут
я еще могу потерпеть». И что же? Ровно в восемь два¬
дцать...
В дверь постучали, и вошла с подносом в руках краси¬
вая, стройная женщина, безукоризненно одетая и приче¬
санная, с огромными диковатыми глазами. Она спокойно
поздоровалась и поставила поднос. На нем были высокие,
тонкого стекла, бокалы, печенье, сыр, тонко нарезанный
лимон.
—	Спасибо, дорогая,— светским голосом сказал Гин¬
дин.— Познакомьтесь: генерал Сивере, Александр Ев¬
геньевич; Ада Трофимовна — хозяйка нашей гостиницы
«люкс».
—	Очень приятно,— сказала Ада Трофимовна. Генерал
Сивере встал и поклонился.
—	Присядьте, Ада,— сказал Гиндин.
Ада Трофимовна села, сложив на коленях сухие, про¬
долговатые руки.
—	Генерал — наш уважаемый гость, и я вас прошу от¬
нестись к нему с особым вниманием. Вы меня поняли?
Ада Трофимовна кивнула.
—	Завтрак в номер?
—	Ради бога, не надо,— поспешно возразил Сивере.—
437

Это бы меня только стеснило, к тому же я не имею при¬
вычки завтракать.
—	Может быть, обед, ужин? — спросил Гиндин.
—	Покорно благодарю, ничего.
—	Видите, Ада, наш гость ничего не хочет. Тем более
интересная задача — угодить ему. Я вас прошу, Ада, иметь
это в виду. А теперь я вас больше не задерживаю...
Ада Трофимовна встала, улыбнулась, поклонилась и
вышла.
—	Какова? — спросил Гиндин.—' Герцогиня! Прямо
Элиза Дулитл из пьесы «Пигмалион».
—	Красивая женщина,— ответил Сивере.
—	Главное, манеры. За манеры я ее и держу. На на¬
чальство она действует без промаха. Приедет какой-ни¬
будь такой, начнет метать громы и молнии, а я на него —
Аду. Смотришь, через небольшое время этот громовержец
из рук ест. Да, в этом смысле Ада незаменима... Одна
беда — глупа, как гусыня.
—	Чему это мешает? — сказал Сивере.— Женщина —
как поэзия. Знаете, у Пушкина: «Поэзия, прости господи,
должна быть глуповатой».
—	Действительно, некоторые любят женственность в
чистом виде, так сказать о натюрель. Но о вкусах не спо¬
рят. Я лично предпочитаю женщин, с которыми в проме¬
жутках можно еще и разговаривать. Разрешите вам на¬
лить?
—	Пожалуйста.
Гиндин налил понемногу коньяку в оба бокала:
—	Коньяк, я слышал, требует больших бокалов, пе
так ли?
—	Совершенно верно, только нужно перед тем, как
пить, слегка его взболтать круговым движением, вот так,
ополоснуть им стенки, чтобы лучше чувствовался букет.
Генералы взболтнули свой коньяк круговыми движе¬
ниями, принюхались и выпили.
—	Ну как?
—	Первоклассно,— сказал Сивере, закрывая глаза.
—	Я рад вашей высокой оценке. Повторим?
—	Можно.
—	За наше знакомство.
Чокнулись, выпили.
—	Вы сыром закусывайте, Александр Евгеньевич.
—	Нет, я лучше лимончиком.
—	Кстати,— сказал Гиндин, разглядывая коньяк па
438

свет,— прошлый раз с вами в столовой, если не ошибаюсь,
была женщина. Кто она такая?
—	Да, как будто была,— равнодушно ответил Си¬
вере.— Ромнич Лидия Кондратьевна, конструктор, кажет¬
ся, по боевым частям. А что?
—	Она показалась мне интересной. Запоминающееся
лицо. Я и потом встречал ее раза два-три — в столовой, на
улице... Какие глаза, вы заметили? Торжество скорби.
Глаза великомученицы, святой! Откуда такие глаза у со¬
ветского инженера-конструктора, да еще по боевым ча¬
стям? Загадка! А главное, эта правдивость, обжигающая
правдивость на лице...
—	Однако вы хорошо описываете, со знанием дела.
Даже меня проняло.
—	А что, она вам не нравится?
—	Как вам сказать... Слишком худа.
—	Женщина не может быть слишком худой.
—	Ну это на вкус. О вкусах, как вы правильно замети¬
ли, не спорят.
—	Вы, конечно, женаты? — спросил Гиндин.
—	Женат,— ответил Сивере, отсекая голосом продол¬
жение разговора.
—	И дети есть?
—	Трое мальцов.
—	В каком возрасте, позвольте узнать?
—	Старший школу кончает, а младшему двенадцать
стукнуло. Колей зовут. Красавец.
—	Это хорошо,— сказал Гиндин.— У меня две дочери.
Замужем, внуков народили. Жена там, с внуками, а я
здесь один с папой. Вроде холостяка на старости лет.
—	Это хорошо,— сказал Сивере.
Коньяку убавилось уже порядочно. Генералы бесе¬
довали в обстановке полного, немного размягченного дру¬
желюбия.
—	Знаете,— говорил Гиндин,— если вы хотите что-ни¬
будь на этом свете делать, а пе сидеть, как Будда, глядя
на свой пуп, то вас будут ругать — это как дважды два
четыре. Возьмем меня. Чего только про меня не говорят!
Я и деспот, я и вор, я и развратник. Вором, я клянусь вам,
никогда не был, копейкой не воспользовался для себя лич¬
но, наоборот, сам с ворами воевал, и очень успешно; это
факт, мои подчиненные не воруют! Пункт два: развратник.
Развратником рад бы быть, да годы не позволяют, а после
двух инфарктов особенно. Здесь на меня стали всех собак

вешать за то, что я будто бы с Адой живу. Это почти кле¬
вета. Нужна она мне совсем для другого. Я люблю, чтобы
вокруг меня были мои люди, мой стиль. Принять, угодить,
блеснуть. Это в ней есть. Мне советуют уволить ее, чтобы
не было разговоров! Пха. Разговоры все равно будут. По¬
ка жив Гиндин, о нем будут разговаривать, такова моя
судьба.
—- Habent sua fata libelli.
—	Как вы сказали?
—	Это по-латыни: книги имеют свою судьбу. Люди
тоже.
—	Мне, к сожалению, не удалось получить классиче¬
ского образования: процентная норма. Кончал реальное.
В сущности, даже не кончил: началась гражданская война,
граната у пояса, знаете: «Мы на горе всем буржуям миро¬
вой пожар раздуем»... Вы тоже недоучились?
—	Нет, я гимназию кончил в восемнадцатом. На граж¬
данскую попал уже потом.
—	А вы знаете, Александр Евгеньевич, что это клас¬
сическое образование может сыграть с вами злую шутку?
Сейчас не очень любят людей, которые злоупотребляют
иностранными языками, живыми и мертвыми. Я бы на ва¬
шем месте поостерегся. Особенно с вашей, прямо сказать,
нерусской фамилией.
—	Я — российский дворянин,— надменно отвечал Си¬
вере,— предки мои проливали кровь за Российскую импе¬
рию, а я — за Российскую Федеративную. Как-нибудь мы
с Россией разберемся, русский я или нет.
—	Я только предупредил,— мягко сказал Гиндин.— За
ваше здоровье!
—	С месяц назад,— перебил его Сивере с некоторым
воодушевлением,— вызвал меня начальник отдела кадров,
некто Мищенко. Надо вам сказать, что на этом месте преж¬
де сидел другой деятель, но его сняли. Вызывает меня
Мищенко и начинает разговор о том о сем, а карт не от¬
крывает. Я тоже перед ним Швейком прикинулся. Водим
этак друг друга за нос — кому скорей надоест? В конце
концов оказалось, что его интересует моя фамилия. Отку¬
да, мол, у меня такая фамилия? Я говорю ему: «Это дело
серьезное, позвольте, я к вам завтра зайду». Назавтра яв¬
ляюсь, захватив необходимые документы, в том числе фа¬
мильную реликвию: жалованную грамоту за собственно¬
ручной подписью императрицы Елисавет, где удостовере¬
но, что прапрапрапрадед мой, Карл Иоахим Флориан Си-
440

вере, за верную службу в российских войсках пожалован
потомственным дворянином. Показал я Мищенке эту гра¬
моту, даже печать сургучную предложил обследовать, он
обследовал и, знаете, весьма даже доволен остался. Ушел
я от него и думаю: воистину чудные Дела твои, господи!
Я ли это, тот самый, которого в двадцать первом году из
университета выперли за дворянское происхождение!
—	Да, наша жизнь часто совершает крутые поворо¬
ты,— сказал Гиндин.— Когда становится плохо, я всегда
на это надеюсь. Я оптимист.
—	А знаете,— снова заговорил Сивере,— я по этому
поводу вспомнил одну историю про Дмитрия Дмитрича
Мордухай-Болтовского, был такой профессор, математик.
Случилась эта история то ли в двадцать втором, то ли в
двадцать третьем году. В университете, где Дмитрий Дмит¬
рия имел кафедру, проходила очередная кампания по вы¬
явлению классово чуждых элементов. Роздали анкеты.
Дмитрий Дмитрия возьми да и напиши в графе «сослов¬
ная принадлежность до революции»: дворянин, мол, но
это неправильно, потому что по справедливости род Мор-
духай-Болтовских княжеский: что интригами царского
правительства княжеский титул был у рода отнят и что
он просит Советскую власть восстановить справедливость
и считать его, Мордухай-Болтовского, князем. Что тут на¬
чалось— вы себе представляете. Старика отовсюду попер¬
ли в три шеи. Он и сам понял, что сглупил, но было уже
поздно. Совсем бы ему плохо пришлось, если бы не одно
обстоятельство. Дело в том, что семья Болтовских не раз
прятала Михаила Ивановича Калинина от полиции. Так
вот, когда вся эта история разразилась, поехал Дмитрий
Дмитрия в Москву к Михаилу Ивановичу на прием: «Так
и так, мол, заступись, гонят меня отовсюду». Михаил Ива¬
нович, конечно, его принял, выслушал, обещал помочь. Си¬
дят они друг против друга — старое вспоминают. И гово¬
рит Михаил Иванович Калинин: «Дмитрий Дмитрия!
А помните, как вы мне тогда говорили: «Брось, Миша!
Лбом стену не прошибешь!»? — «Помню».— «А ведь про-
шибли-таки, Дмитрий Дмитрия!»
Генерал Сивере умолк.
—	Я не совсем понял, к чему вы это рассказывали? —
любезно осведомился Гиндин.
...Внезапно раздалось какое-то утробное гоготание,
всхлипы и свисты, а затем из ванны донесся плещущий
шум: пошла вода.
т

7
На другое утро генерал Сивере встал рано, чтобы ехать
на опыты. Голова у него болела, во рту был железный
вкус. «Старею,— подумал он,—и выпили-то всего ничего».
Он пошел мыться — кран защебетал, выронил ржавую
каплю и иссяк. Сивере неохотно умылся теплой водой из
ведра; на дне отстоялся за ночь бархатистый слой ржавчи¬
ны. Опять: «Старею, начинаю чувствовать неудобства». Он
прошел обратно в номер, взял с подноса зачерствевший,
обмаслившийся вчерашний ломтик сыра и с отвращением
съел. Через пять минут должна была прийти маши¬
на. Он спустился вниз. У лестницы стоял низенький ста¬
ричок, серый, как мышь, с бритой головой и небритым ли¬
цом.
—	Здравствуйте,— сказал Сивере.
—	Здравствуйте,— ответил старичок трагическим ше¬
потом,— я вас специально здесь дожидаюсь. Я Гиндин,
Мирон Ильич, папа генерала.
Сивере подал ему руку:
—	Очень рад познакомиться.
—	Я ждал вас, потому что имею твердое намерение с
вами поговорить. Я вас ждал, как спасителя!
—	Пожалуйста. Чем могу служить?
—	Пройдемте к нам,— сказал старичок, робко огляды¬
ваясь,— только прошу тет-а-тет, строго между нами.
—	Будьте благонадежны.
Они вошли в комнату, пустоватую, точно такую, как
номер «люкс» наверху, только похуже и попроще: без зе¬
леной скатерти, без зеркала, без филодендрона в углу.
Комната казалась нежилой, только на стуле, растопырив
золотые плечи, отдыхал огромный генеральский китель да
из-под кровати показывала стоптанные задники пара раз¬
болтанных шлепанцев.
—	Вы простите, здесь не совсем порядок, не успеваю
убирать. Знаете, семьдесят пять лет — это семьдесят пять
лет, а жара есть жара.
Руки у старика дрожали, и он все топтался.
—	Вы бы присели,— сказал Сивере.
—	Вы садитесь, вы! — воскликнул папа Гиндин.— Вот
на это кресло, а я на стуле, я так, я на стуле посижу, что
вы.
После короткой борьбы Сиверсу при ш л ось-таки сесть в
огромное кресло, хранившее, казалось, отпечаток мощных
442

плеч генерала Гиндина, а старик примостился напротив на
стуле, робко поджав ноги.
—	Ваше имя-отчество, позвольте узнать?
—	Александр Евгеньевич.
—	Я в энциклопедии читал про одного Сиверса, так
это не вы?
—	Нет, это мой дядя.
—	Очень плохо у нас еще работают энциклопедии. Та¬
кого человека, как вы,— и не поместить.
—	Мирон Ильич,— сказал Сивере,— я надеюсь, речь
идет не о том, чтобы устроить меня в энциклопедию? Если
у вас есть такая возможность, я об этом охотно поговорю
в другой раз, а теперь я должен ехать...
—	Что вы, простите, я сейчас,— заволновался ста¬
рик.— Мое дело совсем не в этом. Я к вам обращаюсь по¬
тому, что вы имеете влияние на моего сына. Пожалуйста,
запретите ему пить.
—	Помилуйте, как я могу ему запретить? Мы с ним
едва знакомы.
—	Нет, не говорите, я видел, в каком состоянии он
вчера от вас пришел. Ему нельзя пить ни капли, это для
пего яд, смерть. У него очень больное сердце!
—	Охотно верю, но я тут ни при чем. Я его не совра¬
щал. Он сам ко мне пришел с бутылкой «мартеля». Ей-
богу.
—	Знаю, знаю,— горестно поднял ручки Мирон Иль¬
ич.— Но если бы вы его не поддержали в этой идее... Он
не стал бы пить один.
—	Ваш сын, кажется, не совсем мальчик.
Старик заплакал.
—	Вы не знаете моего Сему. Это же такая душа! Неж¬
ный, чувствительный... Вы видите только оболочку, гру¬
бую оболочку солдафона. Я, только я один знаю, какая
это душа! Это цветок, а не человек.
Сивере невольно улыбнулся.
—	Не смейтесь, ради бога не смейтесь,— взмолился
папа Гиндин, сложив ладошками мохнатенькие руки,— не
знаю, как передать вам, чтобы вы поняли! Никто не пони¬
мает. Его собственная жена не понимает! Не поехала с
ним сюда... Я не осуждаю, но, если бы я был его женой, не¬
ужели бы я с ним не поехал? Куда угодно поехал бы, па
край света... А как он переживает, Сема, это страшно смот¬
реть. «Папа,— говорит он мне,— никто меня не любит, ты
один меня любишь, папа»,— так и говорит! И это правда,
443

святая правда. Я у него один, и он у меня один. «Не пей,
говорю, Сема». Пьет...
Старик вынул из кармана заношенный серый платочек,
сложил плотным квадратиком и вытер слезы. Сивере бо¬
лезненно сморщился. Не слезы пронзили его, а этот пла¬
точек.
—	Ну-ну,— сказал он,— пожалуйста, Мирон Ильич, не
плачьте, а то я сам зареву, я человек нервный. Скажите,
чем я могу помочь, ну право же, я постараюсь.
—	Чем помочь? Будьте ему другом. У него же нет дру¬
зей, ни одной души. Гордый, одинокий. Здесь на него смот¬
рят косо, не прощают ему принципиальности. Он же чест¬
ный, как брильянт, а люди этого не любят. Он говорит
«плевать», а разве ему плевать? Все эти сплетни, разгово¬
ры — они ему ложатся прямо на сердце. А самое главное,
ему нельзя пить, ни грамма. После второго инфаркта про¬
фессор так и сказал: «Будет пить — покупайте сразу ме¬
сто на кладбище». Хорошо? А он пьет.
—	Успокойтесь, Мирон Ильич, я больше с ним пить
не буду и его удержу при случае...
—	А разве в этом все? — вскричал Мирон Ильич.— Эта
Ада рядом с ним, видели? Страшная женщина! Разве она
его любит? Она любит только свою красоту, и больше ни¬
чего! Это сердце, неспособное к любви. Мрачная пусты¬
ня, а не сердце! На меня она смотрит, как... Клянусь вам,
я на паршивую собаку смотрел бы добрее, чем она смот¬
рит на меня! Нет, ничего, я терплю, я все стерплю ради
бедного Семы...
—	Послушайте, Мирон Ильич, зря вы отпеваете своего
сына. Ваш Сема — мужик могучий. Деятелен, энергичен,
сам черт ему не брат. Вчера мы с ним ноздря в ноздрю
пили, даже я маленько покосился, а ему хоть бы что. Его
надолго хватит, честное слово. Он еще вас похоронит.
—	Вы это серьезно? — робко обрадовался старик.—
У вас такое впечатление?
—	Совершенно серьезно.
—	Может быть, вы и правы, может быть... Я тут все
один да один, не с кем посоветоваться, поневоле начинают
появляться мысли... Может быть, может быть...
—	Не может быть, а именно так,— авторитетно заявил
Сивере.— А что касается вина, так я вам напомню пре¬
красное четверостишие Омара Хайяма...
Папа Гиндин вдруг чрезвычайно оживился:
444

—	Омар Хайям! Вы любите Омара Хайяма? Не может
быть!
—	А вы тоже любите?
—	Обожаю!
—	Прекрасно! А помните...
...Шофер за рулем машины, ожидавшей генерала Си-
верса у подъезда гостиницы «люкс», несколько раз уже
давал нетерпеливые сигналы, но Сивере и Мирон Ильич
его не слышали. «А помните вот это?» — спрашивал Си¬
вере. «Да-да, прекрасно, возвышенно,— отвечал Мирон
Ильич,— а помните вот это?» И они все читали и читали
стихи, и старик хлюпал от радости, да и Сивере был раст¬
роган.
Они не заметили, как подъехала машина, как поднял¬
ся по ступеням вышедший из нее большой человек, как
приоткрылась дверь. Посредине комнаты на цыпочках
стоял Мирон Ильич и, размахивая руками, декламировал:
Когда я трезв, нет радости ни в чем,
Когда я пьян, мутится ум вином.
Но между трезвостью и хмелем есть мгновенье,
Которое люблю за то, что жизнь—лишь в нем.
—	Да-да,— отвечал Сивере из кресла,— именно так!
—	Здравствуйте, Александр Евгеньевич,— сказал, вхо¬
дя, генерал Гиндин.— Я вижу, что вы с моим папой ужо
нашли общий язык.
8
Дни в Лихаревке шли горячие и тяжелые; они начи¬
нали задыхаться уже с утра. По мере того как крепчала
жара, командование переносило начало рабочего дня на
все более раннюю пору. Теперь он начинался уже в пять
часов, и все равно спасения не было. В служебных поме¬
щениях люди сидели измученные, потпые, злые, прилип¬
шие к своим стульям. Иногда даже напиться было нечем,
и служащие бегали из отдела в отдел в поисках воды. Об
испытательных площадках и говорить нечего — там был
сущий ад, и все-таки изнуренно и упрямо работали чер¬
ные, на себя непохожие офицеры и солдаты. И среди это¬
го раскаленного окаянства особым миром приволья была
пойма. Наверху — плоская степь, мертвое однообразие, ка¬
рающий зной. Внизу — пойма.
445

Пойма была бесконечно разнообразна. Она менялась от
места к месту и ото дня ко дню. Река здесь распадалась
на сотни рукавов, намывала и снова разрушала песчаные
острова, затопляла ивняковые заросли, выворачивала
вверх корни — разнузданная смесь воды, песка и расти¬
тельности. Кусты и деревья в пойме росли где попало, где
только удавалось зацепиться корнями: на берегу так на
берегу, в воде так в воде. Все это пускало листья, произра¬
стало, буйствовало. В узких протоках, где вода бежала осо¬
бенно быстро — на веслах не выгребешь,— ветки затоп¬
ленных кустов напряженно дрожали, согнутые течением,
и все-таки зеленели, зеленели изо всех сил. Были и широ¬
кие рукава, где все более или менее приходило в порядок:
посредине — вода, по краям — зелень. Один из таких ру¬
кавов, рукав-богатырь шириной полкилометра, а то и боль¬
ше, облюбовали приезжие — «командировочные» — для
купанья. Местные жители купаться почему-то не ходили,
отсиживались после работы в домах.
—	Черт их знает,— сказал Теткин,— окопались у себя
в квартирах, окна завесили, детей воспитывают, а здесь —
такая красотища! Силой бы притащил.
На песчаном берегу большого рукава расположилась
группа купальщиков: Скворцов, Манин, Теткин, Джапари¬
дзе, а из женщин —■ Лора, Томка и Лида Ромпич. Они при¬
шли с площадки; рядом с Теткиным лежал мегафон, кото¬
рый он «для форсу» таскал с собой на испытания, любил
при случае ругнуться в трубу, но в присутствии женщин
удерживался. Сейчас женщины отдельной кучкой жались
поближе к кустарнику с его мелкой, коротенькой тенцой;
мужчины добросовестно загорали. Один Джапаридзе солн¬
ца избегал, потому что по неосторожности уже обгорел. Он
сделал себе небольшой шалашик из простыни, подпертой
мерной линейкой, и лежал под ним на одеяле, спрятав от
солнца упитанный малиновый торс, но выставив наружу
ноги. В руках у него был «Огонек», он решал кроссворд.
—	Гляди-ка, наш нежный Лютиков на одеяле устроил¬
ся,— сказал Теткин.— Под собой — индивидуальное одея¬
ло, над собой — индивидуальная крыша. Непримиримый
борец за собственное благополучие.
—	Он же обгорел,— вступился Манин.
—	Обгорением можно оправдать шалаш, но не одеяло.
Мишка, откуда одеяло? Для гостиничного — слишком кра¬
сивое.
—	Одна знакомая дала.

—	Друзья,— сказал Скворцов,— вы недооцениваете
«того человека. Перед вами — Казанова лихаревского мас¬
штаба. Каждый вечер он бреется с риском для здоровья,
надевает галстук бабочкой системы «смерть девкам» и
уходит на поиски любовных утех...
—	Вы преувеличиваете,— польщенный, сказал Джа¬
паридзе.
—	Не скромничайте, мне все известно. У меня своя
агентура по всей Лихаревке работает. Знаю, например, что
иы предпочитаете брюнеток средней упитанности, в отли¬
чие от Теткина, который более разнообразен в своих вку¬
сах... Теткин, подобно трудолюбивой пчеле, снимает мед
с любого цветка...
—	Ты циник,— сказал Теткин.— Я должен бороться с
твоим влиянием на массы. Ты опустошаешь нас своим ци¬
низмом.
—	Тебя опустошишь, как же,— сказал Скворцов.—
Ну, не знаю, как массы, а я в воду. Кто со мной? Поплы¬
ли на ту сторону, а?
Он встал и расправил плечи, противоестественно втя¬
нув загорелый живот чуть не до позвоночника.
—	Вы по системе йогов работаете? — спросил Джапа¬
ридзе.
—	Нет, по своей собственной.
—	И чего хвастаешься? — сказал • Теткин.— Ничего
красивого в тебе нет. И за что только тебя женщины лю¬
бят?
—	Тебя они, кажется, тоже не обижают.
Лида Ромнич в каких-то выцветших трусиках, с узки¬
ми лямками лифчика на худой разноцветной спине молча
встала и пошла в воду. Войдя по пояс, она бросилась и по¬
плыла. «Да она — разрядный пловец»,— сразу отметил
Скворцов. Лида шла кролем с той непостижимой мягко¬
стью слитных движений, которая делает человека в воде
похожим на рыбу, на выдру, на дельфина. Скворцов тоже
кинулся в воду и, подстроившись, поплыл рядом с ней.
Лида высунула голову, гладко облипшую мокрыми воло¬
сами. Чужое, озорное лицо казалось лилово-коричневым.
—	Давайте на ту сторону,— предложил Скворцов.— Не
боитесь?
Вместо ответа она нырнула, он — за ней, не успев тол¬
ком набрать воздуха. Под водой было светло и слабо сол-
печно. В метре-полутора от себя сквозь пронизанную солн¬
цем воду он увидел длинные, мягко колеблющиеся ноги и
447

плоско очерченный живот; плывущая фигура уходила
вглубь, в полупрозрачную зеленоватую муть. Небольшая
рыбка, юрко махнув хвостом, сиганула мимо его лица; от
нее бисером бежали вверх блестящие пузырьки. Скворцо¬
ву не хватило дыхания, он вынырнул. Огляделся — Лиды
не было видно. Только он начал беспокоиться и собрался
опять нырнуть, как небольшая темная голова появилась
поодаль, ниже по течению, обернулась, открыла рот с це¬
лым парадом белых зубов, крикнула: «Догоняйте!» — и
бросилась поперек реки. Снова мягкой мельничкой завра¬
щались согнутые руки. «Отлично плывет,— подумал
Скворцов,— а все равно мне ничего не стоит ее догнать,
ведь я мужчина, царь природы». Он поднажал, с наслаж¬
дением вложил силу и пошел быстро, резво, с хорошим на¬
плывом. Догнал, конечно, и перегнал, потом сбавил ско¬
рость и поравнялся. Он перешел с кроля на брасс — и она
тоже, легко, естественно, словно перетекла из стиля в
стиль. Теперь они шли рядом, не торопясь, отчетливо вы¬
делывая каждое движение.
—	Отлично плывете.
—	Спасибо.
—	Второй разряд?
—	Когда-то был первый.
—	А теперь?
—	Некогда. Сын.
—	А жаль.
—	Не только этого жаль.
Они говорили урывками, в те короткие секунды, когда
поднимали голову, чтобы забрать воздух. Толчок, скольже¬
ние, руки в стороны, рот на поверхность, слово. И опять:
толчок, скольжение... Разговор в ритме брасса:
—	Как сносит.
—	Надо брать выше.
—	Куда?
—	На ту иву.
—	Ладно.
«Вот как говорим, вот как плывем»,— думал Скворцов.
Толчок, скольжение, слово. «С этой женщиной можно
плыть. Она молодец». Он плыл и наслаждался. Кругом
был солнечный свет, прямой и отраженный, не поймешь,
где небо и где вода.
С берега было видно, как две головы, согласованно под¬
нимаясь и опускаясь, шли наперерез реки. Каждую голо¬
ву сопровождал струйный треугольник.
448

—	Вот пловцы! — сказал Мании. — Что значит трени¬
ровка.
—	А то! — отозвался Теткин.— Пашка Скворцов у нас
первый чемпион, да и она ему под пару.
—	Смотрите, ребята, кто сюда идет! — крикнула Том¬
ка.
По тропинке к берегу шел генерал Сивере в сугубо
гражданском виде: затрапезные брючки, резиновые тапоч¬
ки, серая рубашка с закатанными рукавами. Теткин вско¬
чил, вытянулся по-военному:
—	Здравия желаем, товарищ генерал.
За ним поднялся Манин. Генерал Сивере снисходи¬
тельно махнул рукой:
—	О, прошу вас, не надо почестей.
Он сел на песок, снял тапки, вытряхнул их и, не то¬
ропясь, надел снова.
—	Сегодня очень жарко,— завел разговор Ваня Манин.
—	Хорошо, тепло,— сказал Сивере.
—	Нечего сказать, тепло! — захохотал Теткин.— Сорок
два градуса, тепло!
Он один чувствовал себя с генералом непринужденно.
Остальные поеживались. Сивере уютно устроился на пес¬
ке, скрестив ноги по-восточному. На груди у него ярко
малиновел обожженный треугольник; голые худые руки
тоже были розовые. Он с видимым наслаждением подста¬
вил лицо солнцу:
—	Хорошо, тепло.
—	Сгорите, товарищ генерал,— не унимался Теткин.
—	Будьте покойны. Мой девиз, как у страхового обще¬
ства «Саламандра».
—	Какая саламандра?
—	Теткин, вы еще молоды и вам простительно этого
не внать. При проклятом царском режиме страхованием
от огня занималось общество «Саламандра». На дверях у
застрахованных прибивались бляхи с изображением сала¬
мандры и девизом: «Горю и не сгораю». Одно из моих са¬
мых ярких детских воспоминаний. Кто знает? Может быть,
если бы не эти бляхи, вся моя судьба была бы иной.
—	А именно? — спросил Теткин.
—	Горел бы и сгорел в конце концов.
—	Саламандры, это у Чапека, я читала,— попробова¬
ла вмешаться Томка.
—	Не перебивай,— остановила ее Лора.
—	Да я уже кончил,— сказал Сивере.
15	И* Грекова
449

Разговор как-то не налаживался.
—	Искупались бы, товарищ генерал,— посоветовал
Теткин, потирая свой темно-коричневый кудрявый жи¬
вот.— Право, не пожалеете.
—	А что, теплая вода?
—	Прямо горячая. В нашей столовой щи холоднее бы¬
вают.
—	Сам не знаю,— задумчиво сказал Сивере.— Нетто и
в самом деле выкупаться?.. Нет, не буду.
—	Жарко ведь, товарищ генерал.
—	Пар костей не ломит.
—	Искупайтесь, Александр Евгеньевич,— сердечно по¬
советовала Лора.— После купанья такое блаженство на¬
ступает, просто не передать.
Она лежала вальяжно, пышным задом кверху, вся в
песке, как обсыпная булка. Генерал не без одобрения на
нее взглянул:
—	А может, и в самом деле?..
—	Конечно, искупайтесь.
Сивере нерешительно потоптался с ноги на ногу. Вид¬
но было, что человек мучается.
—	Раздевайтесь, Александр Евгеньевич, а мы отвер¬
немся, правда? — с приглушенной бойкостью прожурчала
Томка.— Лора, отворачивайся, я локтем прикроюсь.
Генерал Сивере тяжко вздохнул и начал вылезать из
брюк. Медленно стянул через голову рубашку. Алый тре¬
угольник на белой безволосой груди обозначился ярко, как
вымпел. Вынув из кармана плавки, он долго завязывал их
под трусами, потом снял трусы. Раздетый, он оказался бе¬
лым и тонким, как макаронина.
—	Что, можно уже смотреть? — спросила Томка, вьь
глядывая из-под локтя.
—	Сколько угодно,— сказал Сивере.— Сказано: и кош¬
ка может смотреть на короля.
—	Как, как? — пискнула Томка.
—	Не слушайте, это я так, для моциона языка.
—	А наши-то — смотрите где! — сказал Ваня Манин.
Две головы — два черных пятнышка,— все так же
мерно поднимаясь и опускаясь, резали воду далеко, у того
берега.
Генерал Сивере подошел к кромке песка, осторожно по¬
щупал воду породистой тонкой ногой и громко взвизгнул.
—	Что такое, товарищ генерал? — испугался Теткин.
—	И эту воду вы называли теплой!
450

—	Теплая, ей-богу теплая, как парное молоко!
—	Молодой человек, питаясь в столовых, вы забыли,
что такое парное молоко. Нет уж, увольте, не буду ку¬
паться.
—	Да ну бросьте, Александр Евгеньевич! Я с вами,
а? — предложила Томка.
—	И не просите.
Генерал Сивере отошел от воды и стал одеваться так
же медленно и методично, как раздевался. В последнюю
очередь он надел очки, сказал: «Честь имею кланяться» —
и удалился, не оборачиваясь.
Сначала все молчали, глядя ему вслед, потом стали
обсуждать. ■
—	Странный человек! Воды боится,— сказал Джапари¬
дзе.
—	Не воды он боится, а холода,— возразила Лора.
—	Какой же холод? Жарко,— заметил Манин.
—	А ему холодно,— настаивала Лора.— Такой особен¬
ный человек. Я читала один роман про человека с Вене¬
ры. Он прилетел на нашу Землю, и ему все холодно, хо¬
лодно... Никак не мог согреться, так и умер. Мне понрави¬
лось.
—	Венера — планета любви,— мечтательно сказала
Томка. Сегодня она была не по обычаю молчалива.
—	Бросьте вы со своей Венерой,— перебил Теткин,—
ничего ему не холодно, он в самолете без отопления летел
и то не замерз. Нет, у него какая-то другая цель, но ка¬
кая?
—	Кстати,— крикнул из-под своего индивидуального
шалаша Джапаридзе,— кто знает: спутник Марса, шесть
букв, на конце «с»?
—	Жаль, Сивере ушел,— сказал Манин.— Он все зна¬
ет. Исключительно образованный человек. Восемь языков
изучил, если не больше.
—	И откуда у него объем головы берется? — захохотал
Теткин.— Я бы двух языков и то не выдержал. Да что
языки? Мне в главке совершенно ответственцо утвержда¬
ли, будто генерал Сивере помнит наизусть всю таблицу
логарифмов. Я не поверил, конечно, и к нему: «Правду
ли, Александр Евгеньевич, про вас говорят, что вы табли¬
цу логарифмов на память знаете?» А он так странно на
меня поглядел: «Вам это говорили? Ну что ж, распростра¬
няйте дальше». И пошел.
15*
451

—	В цирке один такой выступал,— вставил Джапари¬
дзе.— В уме корни извлекал. Прямо ненормальный.
—	Насчет таблиц сведения, конечно, не до конца про¬
верены,— продолжал Теткин,— а насчет «пи» я своими
глазами видел. Знает число «пи» наизусть до шестидесяти
знаков. По этому «пи» он даже измеряет состояние опья¬
нения. Напишет «пи» и считает знаки. Как дойдет до со¬
рока — все. Ни капли больше не выпьет.
—	Нам бы такое «пи»,— сказал Манин.
—	Тебе! Ты и без «пи» трезвенник. Одну рюмку полча¬
са сосешь, смотреть тошно.
—	Однако не пора ли купаться? — спросил Джапари¬
дзе из-под сени своего шалаша.
—	Пора, пора,— закричал Теткин, вскакивая па
ноги,— самая пора купаться, купаться!
Он подскочил к шалашу, ухватился за одеяло, на ко¬
тором лежал Джапаридзе, подволок к берегу, приподнял
за край и скатил лежащего в воду вместе с журналом
«Огонек».
—	Не понимаю таких шуток,— кричал Джапаридзе.
—	Куча мала! — завопил Теткин, ухватился за шею
Манина и, ловко дав ему подножку, свалил в воду прямо
на Джапаридзе, а сверху упал сам. Замелькали спины,
ноги, руки. Теткин отфыркивался, как тюлень. Лора гля¬
дела на возню с умилением:
—	Какой веселый! Какой общительный! Это надо же!
—	Ничего,—согласилась Томка.— Только мне майор
Скворцов неизмеримо больше нравится. Ты не обижайся,
даже сравнения нет по культуре.
—	Девушки, в воду! — крикнул Теткин.
Лора и Томка, чуть жеманясь и поджимая пальцы, во¬
шли в реку, выбрав мелкое место. Течение перекатывалось
через отмель, сильное, как струя из шланга. Пузырьки,
деревяшки, веточки — все это, повертываясь и покачи¬
ваясь, летело мимо.
—	Ух, и несет же,— сказала Томка.— Прямо с ног сби¬
вает, жутко, правда?
—	Ужас! — ответила Лора.— Нет, лично я такое ку¬
панье не люблю: того и гляди утонешь.
—	А где наши-то? Лида с майором? Были две голо¬
вы — и нет.
—	А вон погляди, на том берегу. Да нет, правей смот¬
ри. Видишь? Вон куда их снесло. Как же они возвращать-
ся-то будут, бедные?
452

Далеко, на противоположном берегу, в мелком ракит¬
нике, виднелись две тощие знакообразные фигуры: муж¬
ская и женская. Лиц отсюда разглядеть было нельзя, но,
судя по всему, они разговаривали, и довольно оживленно.
Он, жестикулируя, что-то рассказывал, а она слушала, те¬
ребя одной рукой ветку, а другой опираясь на бедро. Из¬
дали это похоже было на разговор двух паяцев-дергунчи-
ков.
—	Как это люди в такую даль не боятся плавать? —
сказала Лора.— Я бы умерла со страху. Ну, пускай он,
мужчина все-таки, а она? Не понимаю таких отчаянных
женщин.
—	А я понимаю, я сама отчаянная, я только плавать
не умею, а то‘ бы поплыла. Я ничего не боюсь, в жизни
все надо испытать, правда?
Две фигуры на далеком берегу изменили позы: теперь
говорила она, а он слушал.
—	Знаешь что, Лора,— сказала Томка,— а ведь между
ними что-то намечается.
—	Глупости! Тоже выдумала! Ничего не намечается.
У нее муж и сын, и у него тоже жена и сын.
—	Как будто это может помешать,— хихикнула Том¬
ка.— Вот у вас с Алексеем тоже двое детей, а он разве
на это посмотрел? Наплевал и пошел по линии любви.
В наше время на это не смотрят: дети. Понравились, по¬
гуляли, раз-два-три — и семья разрушена. Правда? Вот
так и у них будет.
—	Какая ты, Томка, мещанская, прямо ужас. Ты всех,
наверно, на свой аршин меряешь.
—	Это я-то? Ну, нет,— засмеялась Томка.— Я-то как
раз к мужчинам равнодушна. У меня семья крепкая.
—	И про Лиду не говори. Лида не такая, чтобы позво¬
лить. Лида глубокая.
—	Ну, ладно, давай сплаваем.
Надув щеки и выпучив глаза, Лора и Томка кинулись
в воду и поплыли по-собачьи, сильно брызгая ногами. Те¬
чение подхватило их и понесло.
—	Ой, боюсь, вода так и тянет! — кричала Лора.—
Постой, коса упала.
Она остановилась по пояс в воде, выжимая воду из тя¬
желой своей косы. Томка тоже встала на дно, мелко и ча¬
сто дыша, лопатки так и ходили.
—	А Лидка-то с майором все беседуют, обсуждают.
453

Я тебе говорила: что-то у них есть. Слишком уж долго бе¬
седуют.
Лора, не отвечая, глядела на тот берег, где все еще раз¬
говаривали две фигуры-закорючки — мужская и женская.
Мужчина теперь почему-то сидел на корточках.
—	Объясняется,— сказала Томка.
—	Глупости, кто ж это на корточках объясняется?
—	Верь моему слову, у меня на эту любовь нюх, как
у милицейской собаки.
Тем временем Теткин, Манин и Джапаридзе, искупав¬
шись, выходили из воды.
—	Одна полна, другая худа,— говорил Джапаридзе,—
нет золотой середины.
—	Разве в этом дело? — отвечал Манин.— Важно, мо¬
жет ли женщина быть настоящим другом человеку.
—	Правильно! —- согласился Теткин.— Как вы думае¬
те, братцы, жениться мне или еще погодить?
—	А кандидатура есть? — спросил Манин.
—	За этим дело не станет. Кандидатур у меня — вся
Лихаревка да еще пол-Москвы.
—	Нет, лучше не женись,— сказал Джапаридзе.— Рас¬
пишешься — сразу свободу потеряешь, зарплату отдавай,
пить не смей.
—	Смотря какая жена,— заметил Манин.— Бывают
очень чуткие.
—	Ну, ладно, братцы, пора закруглять купанье,— ска¬
зал Теткин.— Солнце опускается, скоро комары нападут,
наплачемся, да и ужин пропустим. А наши-то два чемпио¬
на все на том берегу консультируются.
—	Не ждать же нам их,— сказал Джапаридзе.
Теткин взял мегафон и крикнул в трубу:
—	Пашка! Лида! Скворцов! Ромнич!
Голос утробно загрохотал над рекой. Две фигуры, два
значка — мужской и женский — на том берегу замахали
руками.
—	Чемпионы! Черт вас дери! — басовито раскатывал¬
ся мегафон.—Чего вы там развели конференцию? Сейчас
давайте обратно! Без вас уйдем!
«Дём...» — ответило эхо.
От того берега отделились два быстрых треугольника;
у вершины каждого из них периодически появлялась и
пропадала черная точка.
Теткин опустил трубу и сказал;
—	Хорошо плывут... собаки!
454

9
Генерал Сивере шел домой один. В душе у него что-то
сосало. Эх, напрасно не выкупался... Может быть, все-
таки надо было выкупаться?
Он шел, и вспоминался ему один день в детстве, очень
похожий по ощущению. Было ему тогда лет семь или во-
семь. Домашние собрались в гости, звали его с собой. А он
все не мог решиться: идти или нет?
— Ну, хватит полоскаться,— сказала мама,— решай.
А он все полоскался. Потом будто бы решил, сказал*
не пойду. Но это он так сказал, ему очень хотелось,
чтобы его уговорили. Но никто его уговаривать не
стал, просто ушли, а он остался один. Ужасно один, и
так хотелось в‘ гости. Как сейчас помнит: голубые обои,
один, и солнце, один прямой луч, и в нем пылинки звездоч¬
ками.
Сейчас он шел один по горбатой, изъезженной дороге
с глубокими колеями. Окаменевшая грязь. Сколько пред¬
метов намертво в нее всохло: истлевший валенок с поло¬
виной галоши, моток ржавой проволоки, колесо... Какие
здесь, должно быть, разыгрывались бои в героическую гря¬
зевую пору. Как завывали машины, как бились возле них
люди, подсовывая под скаты брусья и колья, а то и ват¬
ники. Как дул холодный ветер, а люди закуривали, засло¬
нив ладонями огонь, и между пальцами у них светилось
красным...
А сейчас по обе стороны дороги зеленели странные де¬
ревья — как их там зовут, ивы или ветлы? — бородатые,
сказочные, сплошь оплетенные тускло-зелеными тяжами
водорослей. Это весной поднималась вода, высоко, до са¬
мых верхушек, стояла вода, а потом ушла, оставив на де¬
ревьях водоросли. Как уходила вода — это и сейчас было
видно по листьям: на самых верхних ветвях они были здо¬
ровые, блестящие, темно-зеленые; пониже — узкие, свет¬
лые, молодые; а совсем внизу только еще распускались
почки. Генерал Сивере вспомнил, как однажды, несколько
лет назад — еще и городка не было,— в самое половодье
лодочник Степан Мартемьянович — совершенно библей¬
ский старик, матерщинник и пьяница — привез его в лод¬
ке, кажется, сюда, на это самое место. Да, точно. Кругом
была вода — на десятки километров одна вода, гладкая,
без морщинки, розовая вечером вода, и из нее — верхуш¬
ки деревьев черноватыми шапками. И кажется, чайка
455

была, старик держал весло, и с него капало, от каждой
капли по воде бежал круг...
Дорога вышла к берегу реки. В тихой предвечерней
воде по колено стояла лошадь, запряженная в водовоз¬
ную бочку. Рядом расхаживал почернелый сухопарый воз¬
ница в подвернутых штанах. Он черпал ведром воду и по¬
ливал лошади раздутые, дышащие бока. Генерал Сивере
с какой-то грустью и напряженным вниманием глядел на
все это. Ощущение значительности происходящего еще
усилилось необычайно глубоким, обширным и долгим уда¬
ром, который пришел издалека и огромным вздохом пот¬
ряс окрестность.
И вдруг он увидел в воде двух совсем маленьких бе¬
леньких мальчиков — года по три, по четыре, не больше.
Мальчики хлопотали то по пояс, то по плечи, то по самую
шею в воде, присаживались на корточки, подныривали,
шлепали ладошками, что-то кричали. Почему-то они купа¬
лись одетые. Под солнцем мокро и ярко сверкала красная
с синим, пестрая кофточка одного. Другой был одет скром¬
нее — в голубой маечке. За плечами у первого висело
ружье. Так и купался с ружьем.
Генерал Сивере обратился к вознице:
—	Послушайте, это ваши дети?
—	Наши, наши,— с удовольствием ответил возница.
Он выпрямился, рукавом обтер коричневое лицо. С усов у
него капало.
—	А зачем же они купаются вот так, в одежде? Да еще
с ружьем?
—	А и в самом деле, зачем?
—	Так это я вас спрашиваю.
—	А я вас.
«Хорошо все-таки без формы,— подумал Сивере,— раз¬
ве он так бы со мной разговаривал, будь я в форме?»
—	Послушайте,— сказал он,— это все-таки не дело —
таких маленьких ребят пускать одних в воду. Хорошо
здесь, у берега, мелко. Зайдут дальше — утонут.
—	И очень просто — утонут,— радостно согласился
возница, глядя на детей из-под широкой черной ладони.—
Три шага — и по шейки, а там с ручками, ей-богу. Только
пузыри буль-буль — и все.
—	Тьфу, черт,— рассердился Сивере,— что же вы за
ними не смотрите?
—	А чего смотреть? Не моя забота. Чужая-то спина
не чешется.
456

—	Так вы же мне только что сказали, что это ваши
дети?
—	А то не наши? Самые наши дети...
Тут только Сивере заметил, что возница пьян, и поря¬
дочно. Придется самому заняться детьми.
—	А ну-ка, орлы,— крикнул он,— вылезайте на берег,
живо!
Две белобрысые головенки — чуть повыше и чуть по-
пиже — повернулись к нему. У той, что пониже, были яр¬
ко-голубые глаза и брильянтовая капля на кончике носа.
—	Не, не пойдем,— сказал маленький.— Мы тута иг¬
раем.
—	Во неслухи,— сказал возница, забираясь на облу¬
чок.— Я уж звал — нейдут. Таким одна дорога — тюрьма.
—	Сейчас же на берег, кому говорю! — крикнул Си¬
вере.
Головы снова повернулись, как винтики.
—	Но, паразитка! — крикнул возница, хлобыстнул ло¬
шадь кнутом и стал выезжать на дорогу. Бочка подраги¬
вала, роняя воду.
—	Чего ты с ними начинаешься? — спросил возница.—
Брось их к лешему, айда со мной, к Ною.
—	К какому Ною? К праотцу?
—	Ты что, Ноя не знаешь?
—	Не знаю.
—	Пустой человек, Ноя не знает,— махнул рукой воз¬
ница и отъехал.
Генерал Сивере остался на берегу. Что поделаешь?
Придется вытаскивать этих огольцов. Смерть не хочется
лезть в воду. Может, словами их приманить?
—	Эй ты, в красной кофточке! Как тебя зовут?
—	Сережа,—ответил маленький.
—	Ты что же, один сюда пришел?
—	Не, я с Сережей.
—	Ничего не понимаю! Кто из вао Сережа? Ты или
он?
—	Я Сережа. И он Сережа.
—	Так вот, Сережа с Сережей, сейчас же вон из воды,
а то силой вытащу.
—	А я тебя застрелю,— сказал Сережа поменьше.
—	Ну вот, и сразу застрелишь,— грустно сказал гене¬
рал Сивере.— Это же превышение предела необходимой
обороны.
—	Какой обороны?
457

—	Не слушай, это я так, для моциона языка. Да ты, на¬
верно, из ружья и стрелять-то не умеешь?
—	Фиг, врешь, умею.
—	И со звуком?
—	Пу! — крикнул Сережа.
—	Ну, это что за звук. Скучно мне даже слушать тебя,
братец ты мой.
—	А ты с большим звуком стрелять умеешь? — заинте¬
ресовался Сережа.
—	И с каким еще! Слышал, недавно ударило? Это мой
был звук. Я умею стрелять из самой большой пушки, ка¬
кая есть.
—	Ты что же, солдат?
—	Нет, генерал.
—	Врешь. Генерал — он большой такой, золотой, крас¬
ный, а ты серый.
Сивере вздохнул и согласился:
—	Я серый.
Тут неожиданно раскрыл рот Сережа побольше и спро¬
сил басом:
—	А из лакеты ты умеешь?
—	Это он говорит «лакета» вместо «ракета». Смеш¬
но? — сказал Сережа поменьше.
—	Не смешно,— строго ответил Сивере.— И вообще
довольно демагогии. Живо из воды, поняли?
—	Все равно я тебя не боюсь,— храбро заявил Сережа
маленький.
—	Господи, согрешишь тут с вами.
Генерал Сивере разулся и полез в воду. Было мелко,
до колен, брюки он подвернул и почти не замочил. Маль¬
чики довольно послушно дали ему руки и вышли на бе¬
рег. С обоих обильно текла вода. Сивере снял с них оде¬
жонку и неумело, по-мужски, выжал. Как их вести, голы¬
ми, что ли? Он подумал и надел на мальчиков трусы, а
майку и кофточку дал им в руки — нести. Какие разные
ребята! Сережа побольше — крепенький, укладистый, как
туго набитый тючок. Сережа маленький — розовый, голу¬
боглазый, похожий на новенькую перламутровую пугови¬
цу-
—	А ружье? — спросил маленький.
Сивере надел ему ружье на прохладное молочное пле¬
чико.
—	За мной, орлы!
458

Мальчики доверчиво подали ему маленькие холодные
руки.
—	Фу, до чего перекупались! Пошли домой. Где вы
живете?
—	На белом свете,— ответил Сережа маленький.
—	Остроумно, но неопределенно. Покажи пальцем, где
ты живешь.
—	Там,— махнул Сережа маленький по горизонту.—
Где кустья.
«Кустьев» нигде не было видно. Генерал Сивере поду¬
мал, вздохнул и двинулся по дорожке направо. Маленькие
холодные руки лежали у него в руках, как влажные ка¬
мешки.
—	Знаешь,— говорил Сережа поменьше,— я тоже
умею из ракеты. Я все умею. Когда буду большой, я всех
постреляю.
—	Ну уж и всех. Это ты брось.
—	Вот увидишь, постреляю.
—	Остается надеяться, что я до этого не доживу. Слу¬
шай, ты, будущий мировой убийца, как твоя фамилия?
Сережа подумал, огорчился и сказал:
—	Забыл.
—	Зайцев его фамилие,— вдруг сказал Сережа поболь¬
ше.— А мое — Иванов.
—	Ай да Сережа,— похвалил его Сивере.— Умница!
—	А он совсем не умный,— ревниво сказал малень¬
кий.— Он букву «рэ» не говорит. Знаешь, как он говорит?
«Волона кличит кал!» Смешно?
—	Я уже тебе сказал: не смешно. Не следует смеяться
над недостатками своих ближних.
Внезапно Сережа маленький остановился и протянул
Сиверсу свою мокрую кофточку.
—	Ты чего?
—	Не могу больше нести кофту. Она тяжелая.
—	Что же с тобой делать, братец? Давай понесу.
Навстречу шел офицер.
—	Сережа, это не твой папа?
—	Дай посмотрю. Нет, не мой.
—	Послушайте, майор,— крикнул Сивере,— вы не
знаете, чьи это дети?
Майор остановился, несколько задетый бесцеремон¬
ностью обращения, и равнодушно оглядел ребят.
—	Этого не знаю, а тот, поменьше, как будто полков-
459

пика Нечаева внук, начальника штаба. А откуда вы их
взяли?
—	В воде нашел.
Майор засмеялся:
—	Ведите скорей домой, их, верно, ищут.
*— А где он живет, ваш Нечаев?
—	Вон там, в домах начсостава.
Сивере поблагодарил и повел мальчиков в указанном
направлении.
—	У меня нет папы, только мама,— рассказывал Сере¬
жа маленький.— У меня был папа, даже два, а теперь ни
одного не осталось.
—	А мама здесь?
—	Не, уехала в Москву. На самолете.
—	Ты что же, с дедушкой живешь?
—	Больше с бабушкой. Бабушка мне эту кофту поши¬
ла, которую ты несешь.
Мокрая кофта прохладно висела на согнутом пальце
генерала.
—	Тебе не холодно? — спросил он.
—	Не, тепло. Ведь мы идем на юг.
—	Откуда ты знаешь?
—	Я все знаю. Есть юг и север. На юге жарко, на се¬
вере холодно. А еще есть восток и запад, там средне, не
жарко, не холодно, просто тепло.
—	Да ты, брат, образованный!
—	Я все знаю. Вот мама у меня глупая. Не очень, а
так, немножко глупая. Я ей говорю, а она не слушает.
Я спрашиваю: «А машины кверх ногами ходят?» А она
говорит: «Ходят». А сама плачет. Смешно?
—	Я уже говорил: не смешно.
Сережа примолк, а потом сказал:
—	У меня жена и пять детей. Я их не бросил.
Вокруг домов начсостава, как грибы на опушке, раз¬
рослись деревянные бараки, покосившиеся, сумрачные, с
антеннами на крышах. Из одного барака выбежала жен¬
щина лет тридцати, растрепанная, в пестрой юбке. Она
метнулась к ним, как птица, упала в пыль и крепко обхва¬
тила Сережу побольше:
— Сереженька, куколка моя, ягодка ненаглядная, на¬
шелся, родной.
Она плакала, резко мотая сухими мятыми волосами.
460

—	Вы за ним лучше смотрите,— сказал Сивере.
—	Ой, гражданин хороший, вас-то я и не заметила!
Это вы их привели? Где ж вы их разыскали?
—	В реке.
Женщина побледнела и встала, отряхивая юбку.
—	В реке? Надо же! Это все Зайцев, его так к воде и
тянет! Говорила я тебе,— накинулась она на своего Се¬
режу,— не ходи с этим бандитом! Он тебя хорошему не
научит. Это есть бандит.
«Бандит» скромно стоял, глядя на свои маленькие ноги.
—	В реке! Это подумать! Другой раз насовсем утонут1
Нет, я его под замок, запру начисто, пусть дома посидит,
уголовник! А вас-то чем благодарить? Разве что пол-литра
есть... Интересуетесь?
—	Непьющий.
—	А зовут-то вас как, вы меня простите?
—	Александр Евгеньевич.
—	Век буду вас помнить, Александр Евгеньевич!
А может, зайдете? Не водочки, так чайку? Не прибрано
только у нас, вы уж извините...
—	Нет, спасибо. Мне еще надо этого вот архаровца
довести. Где он живет?
—	А вот, аккурат где агитпункт. Лучше давайте я вас
провожу.
—	Не беспокойтесь.
—	Какое беспокойство? Вы их из воды... Да я век
должна...
—	Вот мой дом,— сказал Сережа маленький. Сережа
побольше шел, крепко вцепившись в руку матери. Лицо
у него было напряженное и гневное.
Они вошли во двор, где агитпункт. Навстречу им что-
то яркое, топая, бежало по асфальту. Это была толстая
женщина в пестром, большими цветами, халате. Она бе¬
жала, переваливаясь, на очень высоких каблуках, и круп¬
ная грудь моталась туда-сюда.
—	Вы еще за это ответите, Иванова! — крикнула
она.— Я этой дружбы никогда не одобряла, и вот, допля¬
сались! Давайте мальчика! — Она резко дернула к себе
Сережу маленького и строго спросила: — Где его кофта?
—	Вот,— сказал Сивере.
—	А почему мокрая? Безобразие! Я вашего сына те¬
перь на порог не пущу, больше того, во двор не пущу! Это
квинтэссенция хулиганства! Я обращусь в милицию!
Она повернулась и пошла прочь, таща за руку Сережу
461

маленького и размахивая мокрой кофтой. Коричневая
дверь подъезда захлопнулась за ней с пушечным звуком.
Сережа большой заплакал.
—	Не плачь, моя ягодка, не дам я тебя в обиду.
—	Ну, ладно,— сказал Сивере,— я пойду.
—	А к нам? Чайку?
—	В другой раз, спасибо.
Сивере пожал ей руку и пошел в сторону своей гости¬
ницы.
—	Хороший человек,— вздохнула женщина.
—	Он из лакеты умеет,— сказал Сережа.
—	Лакета, лакета. Горе ты мое, а не лакета.
ю
На пятницу испытаний не было назначено, и Скворцов
с удовольствием проспал лишних два часа. Он, когда уда¬
валось, любил поспать, особенно проснуться и опять зас¬
нуть, зная, что торопиться некуда. Он даже просил товари¬
щей, чтобы его будили и говорили: «Вставать еще рано».
Черт его знает, что ему в этом нравилось. Должно быть,
ощущение неисчерпанного счастья.
Сегодня его никто не будил. Он проснулся сам, оделся,
умылся (вода была) и вышел в вестибюль. Дверь в дежур¬
ку стояла приоткрытая; там разговаривали две женщины.
—	Не живет гриб,— говорила одна.— Сморщился, весь
повял. Воздух, что ли, для него плохой? Нет, плохо здесь
все-таки для русского человека.
Чего хорошего.
—	Ну, пойду. Спасибо на ласке. Гриба попила...
—	Заходи еще когда, попьешь.
—	Зайду когда. А тебя, я гляжу, все разносит.
—	Чисто нервное. От нервов полнею.
Скворцов засмеялся, распахнул дверь, повесил ключ и
сказал:
—	Здравствуйте, девушки. Все щебечете?
«Девушкам» было лет по пятьдесят, но они смутились
и захихикали.
—	Товарищ майор! — сказала толстая заведующая.—
А я-то смотрю, не захворали ли? Десятый час, а ключ в
двери.
—	Спал и видел вас во сне, Марья Евстафьевна.
—	Все небось выдумываете.
—	Честное слово. Люблю роскошных женщин.
462

Заведующая покраснела до самых плеч и прикрыла ру¬
кой вырез сарафана.
—	Что вы только говорите, товарищ майор.»,
—	А сами небось женатые,— сказала худая гостья.
—	К сожалению, да. Поторопился. А был бы я свобо¬
ден...
—	Был бы свободен — то-то бы дал дрозда,— задумчи¬
во заметила гостья.
—	Очень метко сказано. Именно дрозда. Ну, ладно,
девушки, пора мне идти. Ауфвидерзеен.
Скворцов откозырял и вышел. Прежде всего он зашел
в столовую, где завтраки кончились, а обеды еще не на¬
чались, но, разумеется, Симочка его накормила. У выхода
из столовой его задержал бродячий пес по имени Подха¬
лим. Он дрался на помойке с высоконогой свиньей, но,
узнав Скворцова, кинулся ему в колени, неистово виляя
хвостом и повизгивая от счастья.
—	Собака ты, собака,— говорил Скворцов, трепля его
по загривку,— ну что тебе надо, собака? Есть тебе хочет¬
ся, собака?
Подхалим глазами показал, что да.
Скворцов сбегал на кухню, насмешил судомоек, выпро¬
сил у повара кость, бросил ее Подхалиму, радостно по¬
смотрел на радость собаки и пошел по своим делам. Ему
нужно было зайти в отдел Шумаева, а потом в ЧВБ (чер¬
тежно-вычислительное бюро) к майору Тысячному.
Невысокий кирпичный корпус (так называемый лабо¬
раторный) был весь обсижен ласточкиными гнездами. Хо¬
зяйки-ласточки черно-белыми стрелками сновали вокруг
него. Направляясь к входной двери, Скворцов с удивле¬
нием увидел, как из окна вывалился стул, ударился о зем¬
лю, перевернулся и рассыпался. Вскоре за ним последовал
второй стул, затем третий.
—	Что это у вас стулья из окон летают? — спросил
он у дежурного, входя в коридор.
—	Подполковник Шумаев выбрасывает,— неохотно от¬
ветил дежурный.
—	А зачем?
—	Кто ж его знает? Не понравились.
Скворцов вошел в кабинет Шумаева в тот самый мо¬
мент, когда хозяин, размахнувшись, выбрасывал в окно
четвертый стул. Потом он тигром подошел к столу, взял
стоявшее за ним кресло, повертел, осмотрел критически и
поставил на место. Кресло было обыкновенное, канцеляр-
463

ское, с деревянными подлокотниками и, видимо, его удов¬
летворило. Кроме Шумаева и Скворцова, в кабинете стоял
еще лейтенант Чашкин — молоденький мальчик с расте¬
рянным миловидным лицом.
—	Насмехаться над собой не позволю! — крикнул Шу-
маев и раздул ноздри.
—	Сергей, опомнись,— сказал Скворцов.— Конечно,
Александр Македонский был великий человек, но зачем
же стулья ломать?
—	При чем тут Александр Македонский? — сердито
спросил Шумаев.
Чашкин улыбнулся.
—	Стыдно, Сергей, не знать классиков. А вот лейте¬
нант Чашкин, тот знает, судя по его лицу. Ну-ка, скажи¬
те ему, Чашкин, откуда это?
Чашкин покраснел и сказал:
—	Из «Чапаева».
—	Не совсем так,— поморщился Скворцов,— но по
смыслу правильно.
—	Товарищ подполковник, разрешите идти? — спро¬
сил Чашкин.
—	Идите. Впрочем, постойте. Сначала дайте майору
стул. Приличный стул, а не такое...
Чашкин принес обыкновенный венский стул и уда¬
лился.
—	Садись,— пробурчал Шумаев. Оба сели.
—	Теперь расскажи толком, в чем дело?
Шумаев, затихший было, опять распалился:
—	Это же издевательство! Поставить мне, начальнику
отдела, четыре стула, и все с разной обивкой! Голубой, зе¬
леный, розовый, черт те какой! Я их пошвырял в окно.
—	Кто же над тобой так издевается?
—	Начальник АХО. Зачислил себя в клику святых и
думает, что ему все можно! Вопиющий факт! У меня здесь
солидные люди бывают: начальство, представители про¬
мышленности! Один раз даже замминистра был. Что же я,
замминистра на разные стулья буду сажать?
—	А что, он такой толстый, что сразу на двух стульях
сидит?
Шумаев не слушал.
—	Не кабинет начальника отдела, а спальня велико¬
светской проститутки! Это удар не только по моему пре¬
стижу. Это удар по престижу войсковой части!
—	Закурим, брат, с горя.
464

Они закурили. Шумаев понемногу начал отходить.
—	Серьезно, Паша, сил нет работать,— сказал он уже
мягче, вытирая платком голый череп.-*- Дисциплина уми¬
рает. Я пе требую уважения к себе лично. Пусть уважает
служебное положение, воинское звание, черт возьми! А та¬
кие щенки, как этот Чашкин, еще позволяют себе улы¬
баться в служебное время!
—	Брось, он хороший парень.
—	У тебя все хорошие. Ты со всеми готов целоваться.
—	Есть такой грех. А знаешь, я к тебе по делу.
—	Что такое?
—	Подбрось мне человечка два на завтрашний день.
—	Два человечка? — заорал Шумаев.— Ты знаешь
мои штаты? Откуда у меня два человечка? Кто?
—	Ну, хотя бы Бобров и Логинов.
—	Ты с ума сошел! Буду я швыряться Бобровым!
—	Тогда швырнись Логиновым.
—	Не будет тебе и Логинова. У меня план! Приезжа¬
ют тут всякие...
—	Спокойнее, Сергей.
—	Как тут будешь спокойнее? — закричал Шумаев.—
Изволь, посмотри, какой мне отчет опять прислали! — Он
вскочил мячиком, отпер сейф, вынул толстый, жестко пе¬
реплетенный том и бросил на стол.— Полюбуйся, что они
пишут, мерзавцы! — Он с усилием разогнул отчет, нашел
нужную страницу и ткнул в нее пальцем: — На, читай!
До чего все-таки доходит подлость! Это, можно сказать,
высший пилотаж подлости!
Скворцов прочел несколько строк, гневно отмеченных
по полям жирной линией, вопросительным знаком и дву¬
мя восклицательными.
—	Ну и что?
—	Как что? Они же, подлецы, явно против двухточки
агитируют!
—	Я этого не заметил.
—	Не заметил! — сатанински захохотал Шумаев.—
Младенец невинный! Нет, это их политика! Белыми нит¬
ками шито! И кто пишет? Крикун, приоритетчик, болван,
неуч! Не может отличить электронной лампы от керосино¬
вой! А ты посмотри, что дальше написано: «...такие нетер¬
пимые факты допускались и в воинской части...»
Тут Шумаев бросил отчет на пол и стал топтать его
коротенькими ножками.
—	Ты полегче, Сергей, такое обращение с документа-
465

ми не предусмотрено правилами секретного делопроизвод¬
ства.
Шумаев одумался, подобрал отчет и швырнул его об¬
ратно в сейф. Попал метко, на самую полку. Удачное ме¬
тание несколько его умиротворило.
—	Так подкинешь двух человек? — безмятежно спро¬
сил Скворцов.
—	Черт с тобой. Бери Лаврентьева и Мешкова — и ни
копейки больше.
—	А Логинов?
—	Сказано: нет.
—	Ну, ладно. Будь здоров, не огорчайся, никто на твою
двухточку не посягает.
Шумаев махнул рукой. Скворцов направился в ЧВБ.
Большое помещение ЧВБ было тесно уставлено разно¬
калиберными столами, за которыми маялись девушки-
расчетчицы, размокшие от жары до того, что ресницы по¬
плыли. На некоторых столах стучали счетные машинки,
на других были разложены чертежи. Воздух был как в
улье, окна — наглухо закрыты. Скворцов направился в
главный угол, где за столом побольше других сидел майор
Тысячный — невзрачный человек лет сорока с толстым
носом.
—	Здорово, Алексей Федорович! — бодро начал Сквор¬
цов.— Как жизнь?
Позвонил телефон. Подошла одна из девушек:
—	Алексей Федорович, вас.
Тысячный поднял маленькие глаза:
—	Кто?
—	Генерал.
Тысячный засуетился, оправил китель, надел фуражку,
подбежал к телефону и вытянулся:
—	Слушаю, товарищ генерал.
Разговор был недолгий. Тысячный вернулся к своему
рабочему месту, снял фуражку и бережно положил на
стол.
—	Послушай,— сказал Скворцов,— зачем ты для раз*
говора по телефону фуражку напяливаешь?
—	Касказать, на всякий случай.
—	Странно, а впрочем, дело твое. Выражай свое ува¬
жение к начальству любым доступным тебе способом. А у
меня, Алексей Федорович, к тебе Просьба. Надо срочно об-!
работать картограмму вчерашнего подрыва.
—	Не выйдет.
466

—	Отчего же, мамочка?
—	Девушек, касказать, нет. Все на работе, касказать,
генерала.
—	Так уж и нет?
Тысячный не успел ответить. В окнах потемнело, раз¬
дался свистящий, хлопающий шум. Девушки все, как по
команде, легли на свои столы лицом вниз, крестообразно
раскинув руки. С дребезгом разбилось и зашаталось окно,
в комнату ворвался песчаный вихрь, опрокинул графин,
взвил к потолку бумаги. Это продолжалось несколько се¬
кунд, после чего внезапно шум отрезало тишиной. Девуш¬
ки поднялись со столов, начали отряхиваться, искать и
пересчитывать бумаги. Тысячный рысцой включился в су¬
матоху. По счастью, ничего не пропало. Девушки рассе¬
лись по местам, стук машинок возобновился. Тысячный
вытер лоб. Мокрые волосы у него стояли дыбком.
—	Зачем они так, крестиками? — поинтересовался
Скворцов.
—	Согласно инструкции. Чтобы не унесло, касказать,
документы.
—	Твоя, что ли, инструкция?
—	Моя. А что?
—	Удачная идея.
Тысячный расплылся.
—	Так как же все-таки с картограммой? Обработай,
Алексей Федорович, будь отцом родным. Не моя прось¬
ба — Лидии Коидратьевны.
Тысячный косенько прищурился:
—	Услуга, касказать, за услугу.
—	Говори, чего надо, все сделаю. Вы имеете дело со
Скворцовым.
—	Вопрос боле-мене личный... Я завтра, касказать,
именинник... Всех прошу в гости...
—	Только и всего? Это, брат, не тебе услуга, а мне.
Тысячный захихикал:
—	Нет, тут, касказать, дело тонкое... Ты с генералом,
касказать, Сиверсом лично знаком?
—	Я со всеми лично знаком. А что? Привести его завт¬
ра к тебе?
Тысячный осклабился.
—	Ну, это службишка — не служба, как говаривал Ко¬
нек-горбунок в аналогичных ситуациях. Значит, заметано.
Я обеспечу тебе генерала, а ты обработаешь картограмму.
Идет?
467

Скворцов тут же пошел обеспечивать генерала. В успе¬
хе он не сомневался. Организовывать взаимодействие —
это была его стихия, можно сказать профессия. Позвонить,
связаться, выколотить — это он любил.
Ему сразу же повезло: в коридоре стояла группа
офицеров и в центре генерал Сивере. Он что-то рассказы¬
вал, они смеялись.
—	Здравия желаю, товарищ генерал. Разрешите при¬
соединиться?
—	Сколько угодно. Ведь у нас свобода собраний.
Офицеры стояли кучкой, среди них лейтенант Чашкин
с милым выражением готовности к смеху на молодом от¬
крытом лице. Он так и ел Сиверса глазами.
—	И вообще,— продолжал Сивере,— в периодической
печати иной раз находишь дивные вещи! Вот, например,
читаю я намедни вашу областную газету и что же вижу?
На второй странице — большой заголовок: «Досрочно вы¬
полним первую заповедь!» Я глазам не поверил. Я все-
таки в гимназии учился и хоть имел по закону божьему
четверку за вольнодумство, но первую заповедь помню:
«Аз еемь господь бог твой, и да не будут ти бози иные
разве мене». Что в переводе на современный язык озна¬
чает: «Я — господь бог твой, и пусть у тебя не будет дру¬
гих бог.ов, кроме меня». Хорошенькое дело! И это самое
нас призывают досрочно выполнить!
Офицеры засмеялись, но как-то недружно.
—	Товарищ генерал,— сказал Скворцов,— можно вас
на два слова?
Кучка офицеров растаяла.
—	Тут у меня одно неслужебное дело. Начальник
ЧВБ, майор Тысячный...
—	А, этот художник? Талантливый человек.
—	Так вот, этот талантливый человек завтра свои име¬
нины празднует — очевидно, Алексея, божьего человека, а
возможно, рожденье, которое в просторечии тоже назы¬
вается «именины», и одержим желанием вас пригласить.
—	Свадебным генералом?
—	Просто генералом. Беда в том, что он — нежная на¬
тура, робок и чувствителен, как истый художник, и сам
обратиться к вам не решается. Поручил эту миссию мне.
Вы согласны?
—	Отчего же? Почту за честь.
468

...«Службишка» действительно оказалась «не служ¬
бой». Даже досадно немножко. Скворцов любил героиче¬
ские дела, которые никто не мог сделать, кроме него.
11
Майор Тысячный, холостяк, жил не на казенной квар¬
тире, как другие офицеры, а снимал частную на самой
окраине Лихаревки у хозяйки-вдовы с пятнадцатилетним
сыном. Говорил, что ему так удобнее. Вдова была неста¬
рая, робкая женщина с большими глазами, до того восхи¬
щенная и порабощенная своим жильцом, что просто гля¬
деть было жалко.
Сегодня Тысячный принимал гостей. Хозяйка ради та¬
кого случая отдала ему свою половину дома. Убрано все
было до полного блеска, до ослепления: крашеный пол на¬
терт воском, половики разостланы, каждый фикус умыт.
Майор Тысячный, в гражданском сером костюме, поскри¬
пывая новыми разрезными сандалетами, лично встречал
каждого гостя:
—	Спасибо, касказать, не побрезговали.
Гостей было много, человек тридцать, местные и коман¬
дировочные. За стол пока не садились: ждали генерала.
Когда появился Сивере, Тысячный прямо окоченел от во¬
сторга и так вдохновенно произнес свое «касказать», что
других слов не понадобилось.
—	А ну-ка, ротмистр, покажите свои картины. Я ради
них, собственно, и пришел.
Зачем Сиверсу понадобилось назвать майора Тысячно¬
го «ротмистром» — неизвестно, но выходило почему-то
складно. Тысячный смутился:
—	Я, касказать, самоучкой, товарищ генерал. Только
в личное время, касказать, в шутку.
•—Тем более интересно. Будь вы художником-профес-
сионалом — другое дело.
Тысячный провел генерала в свою горницу — простор¬
ную, хоть и низковатую, в четыре окна. Здесь тоже все
было начищено и вылизано до блеска. На черном клеен¬
чатом диване выстроились подушки с девицами, оленями
и розами. Каждая подушка была взбита, расправлена и
стояла на ребре по стойке «смирно». На бревенчатых сте¬
нах, вперемежку с фотографиями, изображавшими хозяй¬
кину родню, младенцев и покойников, висели картины.
В них чувствовалась та же диковатая, тупо вдохновенная
469

кисть. Особенно один закат так и притягивал; мрачный,
замкнутый, а на нем — стога...
—	А что? У вас талант! — сказал Сивере.
Тысячного прямо повело:
—	Насказать, шутите, товарищ генерал.
—	А вы не продаете своих картин? Я бы купил, на-
пример, эти стога. Какую цену назначите?
—	Что вы, товарищ генерал... Какая цена? Это, каска-
зать... я вам, касказать... так просто... от души...
—	Неужто подарить хотите?
—	Так точно, товарищ генерал. Касказать, буду рад.
—	Ну, спасибо, если не шутите.
Тысячный почтительно отколол от стены картину, свер¬
нул ее в трубку и, кланяясь, вручил генералу.
—	Премного благодарен,— сказал Сивере.— Эта кар¬
тина будет висеть в моей комнате на видном месте.
Тысячный не нашелся что ответить и только пробормо¬
тал:
—	Прошу, касказать, к столу. Чем богаты.
В соседнем помещении был накрыт стол. Скатерти и
вышитые полотенца блистали крахмальной белизной.
В графинах отсвечивала водка, в бутылках темнело плодо¬
ягодное — для женщин. Толстыми слоями нарезанная
колбаса, жареный поросенок с живыми ироническими гла¬
зами. Под пристальным взглядом поросенка гости стали
рассаживаться. Хозяйка стояла у двери с лицом, полным
торопливой готовности. Тысячный хлопотал около генера¬
ла, поддерживая его под локоть. Сивере, впрочем, доволь¬
но бесцеремонно его стряхнул.
В конце концов гости расселись, разложили на коленях
полотенца, налили стаканы и лафитнички и замерли в
ожидании.
—	Паша, произнеси,— попросил Тысячный.
Ничего не поделаешь — придется произносить. Сквор¬
цов стихийно на всех сборищах становился тамадой. Он
встал не без труда, потому что был зажат между двумя да¬
мами, постучал по графину и поднял стаканчик:
—	Разрешите, товарищи, предложить первый тост. Мы
здесь собрались по приглашению нашего друга и именин¬
ника Алексея Федоровича Тысячного. Кто такой Алексей
'Федорович? Вы думаете, он скромный деятель военной
науки, начальник ЧВБ — и только? Ошибаетесь! Перед
нами — крупный художник, основатель нового направле-
470

ния в живописи. Может быть, мы еще увидим его полотна
в Третьяковской галерее. Ура, товарищи!
—	Ура! — закричали гости.
Тысячный со стаканом в руках двинулся в обход стола.
Толстые слезы стояли в его глазах, стакан дрожал и плес¬
кался. Майор Красников размышлял вслух:
—	А что? Может быть, он и правда художник, а мы
его не понимали из-за пробелов общего развития.
Генерал Сивере обнял Тысячного и троекратно, по-рус¬
ски облобызал. Тут общий восторг дошел до предела. Хо¬
зяйка заплакала и убежала.
Почествовав Тысячного, гости уселись и истово начали
пить и закусывать. Гвоздем стола был соленый арбуз, ко¬
торым особенно хвастались местные жители: «У вас в
Москве, в Ленинграде такого нет!» Скворцов попробовал —
арбуз был ужасен.
— Ну и гадость,— шепнул он Лиде Ромнич.— Как бы
это его потихоньку под стол?
Лида сидела слева от него и добросовестно пыталась
совладать с арбузом. Она ответила:
—	Мне тоже не нравится, но, наверно, что-то в нем
есть, раз люди так хвалят. Я, например, не люблю Шекс¬
пира, но не ругаю, потому что его все хвалят, значит, это
я чего-то не поняла.
—	Я тоже не люблю Шекспира,— сказал Скворцов.
Впрочем, он с такой же готовностью согласился бы и лю¬
бить Шекспира, если бы понадобилось любить.
Справа от него сидела Сонечка Красникова, тоже ка¬
саясь его плечом. Она жеманилась и время от времени
бросала на него не совсем дружелюбные взгляды. Он ее
не видел почти два месяца. Как она изменилась! Не то
чтобы пополнела, а как-то огрубела, обозначилась... А глав¬
ное, до чего же показалась она ему скучной! Он сидел пле¬
чом к плечу с обеими соседками, но левому плечу было
весело, а правому — скучно.
—	Какие все-таки мужчины непостоянные, ужас! —
сквозь зубы сказала Сонечка. Она деликатно трогала вил¬
кой холодец, оттопырив мизинец и всем своим видом по¬
казывая, что еда — не ее стихия, что, может быть, она и не
ест вообще.
—	Да, мы известные негодяи,— отвечал Скворцов.—
С нами только свяжись.
Слева от него Лида Ромнич усердно резала тупым но-
471

жом кусок поросенка, с восхищением глядя на розовую
поджаристую корочку. Отрезала, улыбнулась, съела.
—	Вкусно? — спросил он, тоже улыбаясь.
—	Очень.
Справа его незаметно ущипнули, и он повернулся туда.
Сонечка опустила глаза и тихонько сказала:
—	Вы думаете, никто не видит, с кем вы теперь ходи¬
те, на кого смотрите? Берегитесь, общественности все из¬
вестно.
—	А пусть известно. Я общественности не боюсь. Я сам
общественность. Хотите, громко буду говорить? Я все могу.
—	Пожалуйста не кричите, на нас смотрят.
—	Пускай смотрят. Я — за гласность.
На другом конце стола шла громкая беседа, несколько,
впрочем, односторонняя. Говорил один генерал Сивере. Он
сидел на почетном, председательском месте и подробно
рассказывал соседям историю русской военной формы.
В его рассказе переливались всеми цветами радуги менти¬
ки и доломаны, кивера и чакчиры. Офицеры слушали с лю¬
бопытством. Должно быть, каждый из них в воображении
прикидывал на себя какой-нибудь этакий ментик и лихо
закручивал черный ус.
Когда тема была исчерпана, разговор пошел о науке.
Завел его майор Красников. Узнав, что на вечере будет ге¬
нерал Сивере, он долго готовился к научному разговору, и
теперь его час настал. Пусть все слышат, какой он, Крас¬
ников, умный.
—	Товарищ генерал! Разрешите обратиться по научно-*
му вопросу.
—	Пожалуйста,— отвечал Сивере, ловко орудуя ножом
и вилкой.— Науки юношей питают.
—	Товарищ генерал, я прорабатывал вашу статью на¬
счет аэродинамических коэффициентов. Глубокая статья.
Кажется, вы за этот труд получили Сталинскую премию?
—	Было дело, было дело.
—	В этой статье вами упомянуто про специальный ме¬
тод профессора Павловича...
—	Так точно, упомянуто, а что?
—	Глубокий метод. А вы с профессором Павловичем
лично знакомы?
—	Еще бы, закадычный друг.
—	Я, товарищ генерал, осенью еду в Ленинград, так
не могу ли я через вас встретиться с профессором Павло¬
вичем?
472

Генерал Сивере отложил нож и вилку:
—	Эва, куда хватили, батенька! Ведь профессор Пав¬
лович в тюрьме.
Красников разинул рот и покраснел. Главное, кто его
за язык тянул?
—	Товарищ генерал, извиняюсь... не знал.
—	А чего извиняться? Дело житейское.
Гости, стараясь не замечать неприличия, спешно заго¬
ворили кто о чем. Генерал Сивере взялся опять за нож и
вилку.
—	Должен заметить, что поросенок отменно хорош.
—	Кушайте на здоровьечко,— сказала хозяйка. Она
стояла у притолоки и глядела на всех растроганными теп¬
лыми глазами. Когда еще такое увидишь: столько гостей,
умные разговоры и генерал. Какой человек: поросенка по¬
хвалил! Три месяца молоком поила, а вчера заколола, сын
Витюшка слезами кричал, жалел поросенка. А ей не жаль:
пусть кушает генерал, поправляется.
Было уже много съедено, много выпито, и вечер пере¬
шел в то состояние самодвижения, которое может продол¬
жаться сколь угодно долго. Кое-кто остался за столом, дру¬
гие разбрелись. Кто освежался в сенях, кто заснул в лет¬
ней боковушке. Голову поросенка украсили окурками. За¬
вели проигрыватель, начались танцы. Скворцов проскольз¬
нул мимо Сонечки и подошел пригласить Лиду Ромнич,
но она отказалась:
—	Мне с Теткиным надо поговорить по важному делу.
Сначала — с ним, потом — с вами. Хорошо?
—	Хорошо, прекрасно! — сказал Скворцов и пошел
куда-то присутствовать. Он всегда и везде присутствовал
очень активно, и всегда выходило, что он всем необходим.
Вот и сейчас вышло, что без него как без рук: двое пере¬
пились, надо было их транспортировать, он сразу взял все
в свои руки и организовал.
А Теткин танцевал с Лидой Ромнич. Между ними шел
важный разговор.
—	Ну вот, Теткин, я и пригласила вас танцевать.
—	Лидочка, я в восторге. Лидочка, я так вас люблю,
прямо дышать больно.
—	Не врите, Теткин, и не меня вовсе вы любите, а
Лору.
—	Ну что Лора. Она, конечно, женщина, а все-таки...
473

—	Она вас любит.
—	Знаю. Вы думаете, я не ценю? Я даже сам ее люб¬
лю, честное слово. Я это только недавно выяснил. Опреде¬
ленно, люблю.
—	Ну, Теткин, как это мило! И очень облегчает мою
задачу. Вам просто необходимо жениться. Годы идут, вот
вы уже облысели, а дальше еще хуже будет: старость, бо¬
лезни.
—	Я еще не совсем облысел,— обиделся Теткин.— Это
у меня так, проплешина.
—	Не проплешина, а переплешина. Простите, Теткин,
я нечаянно. Важно то, что вы один, всегда один. Некому
о вас позаботиться. Смотрите, вот и рубашка на вас гряз¬
ная.
—	Правда, Лидочка, правда, умница. Я и сам об этом
начал задумываться.
—	Вот видите! А тут рядом с вами будет верный, лю¬
бящий человек. Жена. Лору я знаю, она очень хорошая.
—	Разве я спорю?
—	Тогда в чем дело?
—	Мать она. Двое детей.
—	Так это же отлично: двое детей! Когда еще вы сво¬
их вырастите, а тут все готово, двое, да еще такие прелест¬
ные: Маша и Миша. Как мячики.
—	А вы их знаете?
—	Нет, представляю себе.
—	И верно, прелестные,— согласился Теткин.
—	Молодец! — обрадовалась Лида.— Все так хорошо
устраивается! Вы женитесь...
—	А что? И женюсь. Факт, женюсь.
—	Ладно, по рукам. А теперь, не теряя времени, да¬
вайте к ней и...
—	Сделать предложение? — по-овечьи покорно спро¬
сил Теткин.
—	Вот именно.
—	Ну, ладно, так и быть. Благословите меня, Лидочка,
и я пойду. Руку дайте, на счастье.
Они остановились среди танцующих. Лида дала ему
руку, он долго с этой рукой возился — гладил, целовал, а
потом вздохнул на всю ночь:
—	Прощай, молодость! А все-таки страшновато... Вот
если бы вы... Вам бы я руками и ногами предложение сде¬
лал.
—	Теткин, обо мне нету речи. И вообще я замужем.
474

К тому же я вас не люблю, а Лора любит. Это тоже важно.
—	Что верно, то верно,— сказал Теткин и пошел де¬
лать предложение.
Лора сидела с Томкой на диване. Увидев Теткина, она
засветилась, как розовый фонарь. Томка понимающе блес¬
нула глазами, встала и ушла. Теткин сел на диван и сразу
же положил голову к Лоре на колени.
«Только бы не заснул»,— думала Лида. К ней подошел
Скворцов.
—	Я вижу, операция Теткин — Лора развивается
успешно.
—	Ой, не сглазьте, я так волнуюсь. Он мне обещал сей¬
час же сделать предложение. Как вы думаете: сделает?
—	Не знаю...
—	Вот и я беспокоюсь ужасно.
—	Будь что будет. Пойдем танцевать.
—	Знаете, душно. Я уже с Теткиным уморилась, я
ведь неважно танцую и не очень это люблю.
—	Тогда пойдем на улицу, там сейчас здоровая луна.
Он взял ее за руку и повел к выходу. Луна светила
ярким, белым, великолепным светом. И вся ночь была ве¬
ликолепна — высокая, глазастая, бархатная. Каждая со¬
ломинка бросала отдельную тень. В окнах, за занавеска¬
ми, в мутном тюлевом тумане пошатывались танцующие
фигуры. Где-то в этом тумане, возможно, Теткин делал
Лоре предложение...
—	Хорошо бы! — сказала Лида.— Лучше Лоры ему не
найти.
—	В этих делах, знаете, решает не «лучше» и «хуже».
—	А что решает в этих делах?
—	Черт его знает. Но только не разум. Самый умный
человек в любви дурак дураком.
—	И вы?
—	Отчаянный дурак. Но я и вообще-то не очень умен.
—	А вас многие считают умным.
—	Просто умею притворяться.
—	Разве можно притвориться умным? Все равно что
притвориться красивым.
—	Многие женщины притворяются.
—	А знаете, я что хотела у вас спросить... Генерал Си¬
вере, он что — всегда... такой?
—	Всегда. А разве вы его не знаете?
—	Нет, только по книгам. Классик. Я даже вообще,
к стыду своему, думала, что он уже умер.
475

—	Нет, как видите — в высшей степени жив. Даже по¬
разительно. Ничего не боится. И как это ему с рук схо¬
дит? Другому бы за десятую долю... А почему вы спро¬
сили?
Лида промолчала.
—	Луна-то какая,— сказал Скворцов.
—	Великая.
—	А все-таки вы что-то хотели еще сказать про Си-
верса.
—	Да нет... Просто мне пришло в голову — наверно,
глупость... Вот вы говорите: ничего не боится. А может
быть, он тоже боится где-то глубоко внутри, но не позво¬
ляет себе — понимаете? Я как-то глупо говорю, не умею
выразить.
—	Нет-нет, говорите.
—	Отсюда, может быть, и все странности его, клоуна¬
да какая-то... Ведь человек не может в себе что-то разру¬
шить, не повредив себя самого... Нет, это все вздор. Я во¬
обще в людях плохо разбираюсь.
—	Напротив, очень даже хорошо разбираетесь, и я
очень рад, честное слово, я о ваших словах буду думать.
Давайте пройдемся по улице, вы будете говорить, а я —
думать.
—	Нет, знаете, я очень волнуюсь. Пойдем в дом, по¬
смотрим, как Лора?
Душный, прокуренный воздух обступил их, как нечто
жидкое. На диване сидела Лора со счастливым и перевер¬
нутым лицом. Положив голову ей на колени, младенче¬
ским сном спал Теткин. Лида подошла:
—	Ну как?
—	Предложение сделал, ну буквально руки и сердца.
Говорит, лучше тебя не найду. Такая преданная, и двое
детей готовых, Маша и Миша, как мячики. Значит, будет
он их любить. Так меня растрогал своим отношением, пря¬
мо до глубины.
—	Поздравляю, я очень-очень рада,— сказала Лида, но
как-то задумчиво. Теткин ее беспокоил все-таки.
—	Прямо счастью своему не верю,— прошептала
Лора,— не может быть, чтобы мне такое счастье...
Тем временем Скворцов беседовал с хозяином дома.
Майор Тысячный был возбужден, необыкновенно речист.
Свое «касказать» он теперь произносил небрежно: «кас-
кать».
470

—	Я тебя люблю,— говорил Тысячный,— за то, что ты,
каскать, проходимец.
—	Ничего себе комплимент,— отвечал Скворцов.
—	Не-ет, ты проходимец,— качая пальцем, настаивал
Тысячный.— Согласись, каскать, что ты проходимец.
—	А что ты под этим понимаешь?
—	Проходимец? Это тот, кто везде, каскать, пройдет.
Умный человек.
—	Тогда другое дело. Только ты никому не говори, что
я проходимец. Люди могут понять тебя превратно.
—	Я люблю деловых, каскать, людей,— говорил, не
слушая, Тысячный.— Почему меня всякий должен тыкать
коленкой, каскать, в одно место? Потому что я, каскать,
не проходимец. А ты проходимец. Я тебя люблю. Дай я
тебя поцелую.
«Что это их всех несет целоваться? — думал Сквор¬
цов.— Никогда не было на Руси такого обычая: в губы
целоваться, да еще взасос. Это теперь его выдумали».
Он освободился, утерся, встал из-за стола.
Генерал Сивере поискал фуражку, взял свернутый
холст и сказал:
—	Кажется, мы на пороге того, чтобы потерять образ
божий, как говорили наши предки. Разрешите откла¬
няться.
Подскочил Тысячный:
—	Уходите, товарищ генерал? Погостили бы еще.
—	Не могу, завтра вставать рано. Благодарствуйте. За
картину — особенно.
—	Проводить вас, товарищ генерал?
—	Ни в коем случае. Могу двигаться без посторонней
помощи.
Несколько человек с шумом вышли на улицу, свалив по
дороге какие-то грабли. Сивере посмотрел на луну. Очки
его вдохновенно блеснули.
—	Прекрасная ночь! Знаете что? Я решил. Я пойду
домой мазуркой.
—	А разве вы умеете мазуркой? — спросил Скворцов.
—	Нет, но до дому еще далеко, я научусь.
Действительно, генерал двинулся в сторону дома мел¬
кой боковой приплясочкой, отдаленно напоминавшей ма-
зурку. Оставшиеся внимательно следили, как удалялась в
лунном свете темная подпрыгивающая фигура, сопровож¬
даемая голубым облачком пыли.
—	А что? Прекрасная идея,— закричал Теткин.— Мо-
477

жет быть, я тоже желаю пойти домой какой-нибудь этакой
румбой.— Он сделал несколько фантастических па.
—	Это жалкое эпигонство,— держась изо всех сил, ска¬
зал Скворцов.
—	По домам, по домам,— вытанцовывал Теткин.— Де¬
вицы-красавицы, за мной!
Девицы-красавицы — Лора, Томка и Лида — шли за
Теткиным как куры за петухом. Скворцов прицепился
было к ним, но Лида его отослала: им — в деревянную,
ему — в каменную.
Соседи спали беззвучным сном трезвенников. Косая,
извилистая трещина пересекала стену. Он сел на свою кро¬
вать. Кровать заговорила. Она спросила: «А ты как?» —
«Ничего»,— ответил Скворцов, стянул сапоги, добрался го¬
ловой до подушки и сразу заснул.
А майор Тысячный, проводив гостей, постоял, сжав
губы, у разоренного стола, сказал хозяйке: «Уберешь завт¬
ра» — и прошел к себе в горницу. Пьяным он уже не ка¬
зался. Он поглядел на пустое место, где висели стога, сел
за свой рабочий, так называемый письменный стол, отпер
ящик и вынул папку. Развязав папку, он взял оттуда лист
бумаги и стал писать.
12
—	Все ясно,— сказала Томка и зажмурила правый
глаз.
—	Ну что тебе ясно? Ровно ничего нет.
—	Нет уж, Лида, ты не изображай. Передо мной изоб¬
разить трудно, многие пытались — не вышло. Я, ты зна¬
ешь, какая чуткая. Верно, Лорка, я чуткая?
—	Оставь человека в покое,— ответила Лора. Она си¬
дела с вышивкой на кровати, толстая, погасшая, и не вы¬
шивала, а ковыряла иголкой в зубах.
—	Не нервируй,— крикнула Томка.— Не перевариваю,
когда ковыряют. Ну чего ты переживаешь?
Лора вздохнула:
—	Намекал вчера: прогуляемся, а сам вечером с Эль¬
вирой в пойму пошел. И сегодня не видно. Верно, опять
с ней.
—	Подумаешь, с Эльвирой! Стбит из-за этого ковы¬
рять! А ты плюй, вот моя теория. Этим ты его больше при¬
ковать сумеешь. Я мужчин знаю, для них хуже всего пе¬
реживания. Или отношения выяснять. Уже не говоря пла-
478

кать. Честное слово, я при муже слезинки не выронила.
А ты хоть ее видела, эту Эльвиру?
Лора кивнула.
—	Красивая хотя бы?
—	Спина ничего.
—	А лицо?
—	Не разглядела. Они так быстро мелькнули — раз, и
все. Нет, видно, он с ней на серьезном уровне пошел.
—	Он ведь тебе предложение сделал,— напомнила
Лида.
—	Это не считается. Он же был выпивши. Сделал и за¬
был.
—	Ну, знаешь,— возмутилась Томка,— ты как хри¬
стианка: не можешь постоять за свои интересы.
—	А чего за них стоять? Если любит — сам должен
помнить, а не любит — зачем он мне? Сама виновата —
поверила. Когда выпивши — он не отвечает.
В дверь постучали.
—	Войдите 1
Появился Скворцов:
—	Здравствуйте, это я.
Сказано это было так, словно своим появлением он
должен был сразу, безотлагательно, сию минуту всех осча¬
стливить.
—	Лидия Кондратьевна, вы готовы? Я, как видите, в
полной парадной форме.
Томка хихикнула: Скворцов был в гражданском и вы¬
глядел довольно неприглядно. Помятый белый китель с
дырочками от погон, коротковатые спортивные брюки, та¬
почки на тощих вихрастых ногах. От его обычной военной
подтянутости оставалась только зеркальная бритость.
—	Тамара Михайловна, вы, я вижу, потрясены моим
изысканным туалетом.
—	Тоже скажете! В военном вы в сто раз интереснее.
—	Алмаз чистой воды сверкает и в простой оправе.
Томка залилась русалочьим смехом.
—	Люблю ваш смех, Тамара Михайловна! К сожале¬
нию, только вы и цените мое остроумие.
—	Идти так идти,— сказала Лида.
—	Куда ж вы, бедные, по такой жаре? — спросила
Лора.
—	В оплот мировой цивилизации — райцентр Лихарев-
ка,— ответил Скворцов.— Боевая задача — ознакомиться с
рыночной конъюнктурой и, если удастся, что-нибудь при-
479

обрести. А жара самая нормальная — сорок в тени, пять¬
десят на солнце. Я, как тощий петух, жары не боюсь, толь¬
ко чаще кукарекаю.
Томка зашлась окончательно.
—	Идемте, Павел Сергеевич,— сказала Лида.
—	Ну что ж. До свиданья, девочки, побеседовал бы о
вами еще, да видите — нельзя. Будьте здоровы!
Дверь закрылась.
—	Ревнует,— сказала Томка,— Видела, как нахмури¬
лась?
—	А ты зачем его заманиваешь?
—	Просто так. Дурная привычка. Надо будет над со¬
бой поработать. Дружба, я считаю, выше всего, выше даже
любви. А мне майор Скворцов даже не особо как-нибудь
нравится, просто симпатичен и не более. Развитый офицер,
цитат много знает, и юмор у него есть, я это ценю. Но
чтобы что-нибудь такое — нет.
А Скворцов и Лида шли под солнцем, по пыльной до¬
роге в сторону Лихаревки.
—	Вы сердитесь? — спросил Скворцов.— Я что-нибудь
не то накукарекал?
Лида засмеялась:
—	Кукарекайте себе на здоровье. Мне-то что?
—	Если что не так, я готов... Только скажите, куда мне
меняться, и я изменюсь, честное слово.
—	Никуда не надо меняться. Впрочем, нет, забыла:
надо. Сегодня вы сказали: «пятьдесят на солнце». Никог*
да больше так не говорите. Ведь термометр на солнце по¬
казывает вовсе не температуру воздуха, а...
—	...свою собственную температуру,— перебил Сквор¬
цов,— а он накален солнцем, конвекция, лучеиспускание и
те де и те пе. Все знаю. Это я так сказал, для красного
словца. Женщины это любят: «пятьдесят на солнце» — и
глаза круглые.
—	А вы многое говорите для круглых женских глаз..,
—	Есть такой грех.
Идти было километра два с половиной. Солнце и в
самом деле палило жестоко. Дорожная пыль обжигала
сквозь подошвы — наверно, в ней можно было испечь
яйцо. При каждом шаге из-под ног поднимались пухлые
облачка, похожие на разрывы шрапнели.
Сзади послышались ворчание и лязг.
Они отпрянули на обочину. С кастрюльным дребезгом
480

к ним приближался грузовик, а за ним, до половины за¬
слоняя небо, двигалась желто-серая пылевая завеса. Гру¬
зовик дохнул раскаленной вонью, завеса надвинулась,
Солнце исчезло, дышать стало нечем — густая пыль завла¬
дела всем. Это продолжалось несколько минут, после чего
наступил как бы рассвет — в видимости и дыхании.
—	Ну как вы, живы? — спросил Скворцов.
—	Ничего. Только на зубах скрипит.
—	Да, здешняя лессовая пыль — дело серьезное. Дол¬
го не оседает, и вообще... Кстати, какое у вас представле¬
ние об аде?
Она почти сразу поняла:
—	«И только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог»?
—	Правильно! — обрадовался он.— Вы, значит, знаете
эту песенку?
—	Кто ее не знает?
Пошли вперед. «День, ночь, день, ночь мы идем по Аф¬
рике»,— напевал Скворцов. Он втайне любил петь и даже
думал, что у него хороший голос, хотя никто, кроме жены,
этого мнения не разделял, впрочем, она за последние годы
стала колебаться. Когда он пел, то становился сентимен¬
тальным, вплоть до щипания в носу... Вот и теперь...
«И только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог, отдыха
нет на войне солдату...»
—	А вы были на войне?
(Этой, видно, тоже не очень понравилось его пение.)
—	Был,— неохотно отвечал Скворцов.
—	Летчиком?
—	■ Технарем. Техником по вооружению.
—	Ранены были?
—	Два раза.
—	Тяжело?
—	Легко. «И только пыль, пыль, пыль»... Фу-ты черт,
опять машина!
Все повторилось: лязг, вонь, пылевое облако. Отошли,
переждали, опять пошли. «И только пыль, пыль, пыль»...
Еще одна машина.
—	Куда это они все едут? — спросила Лида, размазы¬
вая грязь по потному лицу.
—	А на стройку. Видите?
Он указал направо, где виднелись очертания каких-то
кирпичных руин. К ним подъехал самосвал, наклонил ку¬
зов и высыпал на землю свой груз. Послышался грохот
бьющегося кирпича, красный дымок поднялся к небу, са-
16 и, Грекова
481

мосвал несколько раз качнулся взад и вперед, развернул¬
ся и уехал. На стройке не было ни души, только кургана¬
ми громоздился битый кирпич да щерились брошенные в
навал оконные рамы с выбитыми стеклами.
—	А что здесь строится?
—	По замыслу — баня районного масштаба. Только о
водой какая-то неувязка получилась, неясно, откуда ее ве¬
сти и кому платить. Пока три ведомства согласовывают во¬
прос, стройку законсервировали.
—	А кирпич зачем возят?
—	Бог их знает. Наверно, в целях выполнения како¬
го-то плана. Может быть, плана сдачи утильсырья. Знаете,
как у нас собирают утильсырье? Вот нашему научно-ис¬
следовательскому институту тоже пришла разнарядка:
вынь да положь такое-то количество тонн металлолома,
А откуда его взять? Все понимают, что глупо, а передоло¬
жить никто не хочет. Все-таки вышли из положения: изъ¬
яли из общежития железные кровати, автогеном порезали,
сдали...
—	И вы еще смеетесь?
—	А что делать, плакать?
Они как-то несогласно помолчали.
—	А может быть, все-таки... передоложить?
—	Что вы сказали?
—	Ничего, это я так.
—	Вот у генерала Гиндина на стройке — каждый кир¬
пич на счету,— сказал Скворцов.— Разбили — взыщут: ге¬
нерал — со своего подчиненного, тот — с прораба, про¬
раб — с рабочего...
—	Значит, можно все-таки что-то сделать?
Пыльная длинная дорога незаметно перешла в такую
же пыльную длинную улицу. По обе ее стороны стояли не¬
казистые дома двух сортов: деревянные серые избы и врос¬
шие в землю глиняные мазанки, похожие на грибы. Все
окна были наглухо закрыты ставнями, на улице — ни
души, ни собаки. Только один какой-то случайный петух
торопливо хромал, перебегая улицу и оставляя за собой в
пыли четкую цепочку следов. Петух был угнетен и выгля¬
дел нездоровым.
—	Кстати, тем временем мы с вами дошли до Лиха-
ревки, видите?
—	А где же все люди?
—	Кто на работе, а кто дома спрятался, ставни закрыл.
482

В такую жару люди без большой надобности на улицу не
выходят. Слышите, какая тишина?
И в самом деле — тишина была мертвая, пыльная, уби¬
тая. Но вдруг ее нарушил громкий человеческий голос. Он
кричал с резким грузинским акцентом:
—	Товарищ майор! А товарищ майор! — Из окна до¬
щатого сарая высунулся по пояс красивый седовласый
мужчина необычайно благородной внешности — этакий
располневший витязь в тигровой шкуре. Он размахивал
руками и взывал: — Товарищ майор, иди сюда, кацо!
—	Кто это? — спросила Лида.
—	А это и есть лихаревский князь, знаменитый Ной
Шошиа.
—	Моди, моди! — кричал Ной.
—	Здравствуйте, Ной Трифонович,— учтиво поклонил¬
ся Скворцов.— Вы видите, я не один, с дамой.
—	И дама бэри! Пить-кушать будэм! Брат приехал из
Рустави, родной брат, дзма! Шашлык есть, вино есть! Зур¬
на будэм играть!
—	Спасибо, нам нужно на базар,— сказала Лида.
—	Какой базар? — Ной даже зажмурился от отвраще¬
ния.— Это не базар, а один нуль! Говори, что надо,— все
будэт! У Ноя Шошиа все есть!
—	Большое спасибо, Ной Трифонович,— сказал Сквор¬
цов.— Когда-нибудь в другой раз.
—	Вай мэ! — горестно закричал Ной.
Они пошли дальше.
—	Вы с этим Ноем Шошиа хорошо знакомы?
—	В том-то и дело, что нет. Но один раз я был у него
в гостях, и этого достаточно, чтобы он полюбил меня, как
родного. Видите, как выходит. У нас: друг — значит, гость.
У них наоборот: гость — значит, друг. Удивительный на¬
род.
—	А трудно ему, наверно, здесь. Зачем он сюда при¬
ехал?
—	Кто его знает? Прошлый раз намекал он высоким
слогом на что-то особое, на какие-то удары судьбы. Что ж,
возможно... Но вот мы, собственно, и достигли цели своего
путешествия. Перед нами базарная площадь — так ска¬
зать, центр райцентра. Прошу обратить внимание.
Базарная площадь была довольно велика, но как-то не¬
приютно вся покривилась в сторону. На нее выходило не¬
сколько магазинов, из которых открыт был только один;
у остальных двери были заперты, преграждены брусьями и
16*
483

украшены огромными висячими замками. Посреди площа¬
ди у длинной коновязи жевали черное сено пять-шесть ло¬
шадей, запряженных в телеги; они все одновременно, слов¬
но по команде, взмахивали хвостами, отгоняя слепней,—
какие-то лошадиные автоматы. У запертых дверей мага¬
зина «Хлеб» ожидала на солнце кучка женщин в темных
одеждах, с кошелками в руках. Все женщины были низко,
по самые глаза, повязаны платками, а из-под платков вид¬
нелись мертвенные, известково-белые лица, похожие на
маски.
—	Это косметика,— пояснил Скворцов.— Чтобы не за¬
горать. Мел, мука и еще что-то, чуть ли не зубная паста.
Здесь загорелая женщина не котируется, не то что у нас,
в Европе.
Посреди площади возвышался крытый рынок. Внутри
было пестро от солнечных пятен и сияющих щелей. За
столами шла вялая торговля: пять-шесть продавцов, два-
три покупателя. Выбор товаров был скромен: мешочки с
семечками и самосадом, куски синего тощего мяса и тут
же — пучки кудели, шерстяные носки, упряжь.
—	Вот вам и лихаревский частный сектор. Что вас
здесь соблазняет? Мясо? Семечки?
Лида отрицательно помотала головой.
—	Хотите, я приценюсь к курице? Вот увидите, я ма¬
стер торговаться.
—	Боже упаси!
—	Да я не покупать, а просто так. Мне эта курица сим¬
патична.
Курица, облюбованная Скворцовым, сидела на столе,
шарообразно нахохлившись и поджав под себя ноги. Ря¬
дом с нею стоял старик, совершенно сказочный: коричне¬
вый, как пряник, с белой сахарной бородой.
—	Здорово, дед! Как торговля? — тоном путешествую¬
щего министра сказал Скворцов.
—	Какая наша торговля? Вот куру продам, бутылку
куплю. Товар — деньги — товар.
Скворцов сразу пооблинял.
—	Да ты, оказывается, дед, ученый!
—	Культурный,— поправил дед.
—	Сколько же ты за свою курицу просишь?
—	Тридцатку всего.
—	Дорого!
—	А ты что, дешево водку продаешь?
—	Разве это я продаю?
484

—	А то нет? Ты человек городской, я деревенский. Ты
мне водку — я тебе куру.
Курица беспокойно заворочалась, словно понимая, что
о ней речь.
—	Но-но, Дуська,— прикрикнул дед.— Помалкивай,
твое дело маленькое.
—	Как вы ее зовете?
—	Дуська. Авдотья по-старому. Раньше Дуньки были,
а теперь Дуськи. А свинью у меня Варварой зовут. Я не
религиозный.
«Ко-ко»,— проскрипела курица.
—	Что вы сказали? — переспросил Скворцов и легонь¬
ко щелканул курицу пальцем в лоб.
Произошел небольшой переполох: курица заорала и,
хлопая крыльями, попыталась взлететь. Ноги у нее были
связаны, и далеко улететь она не могла, но кудахтанья
было много. Старик изловил ее, посадил на место и стал
увещевать:
—	Дуська, не нарушай.
—	Шуток не понимает,— сказал Скворцов.
—	Очень даже понимает. Только стесняется.
Курица замирала, покрикивая.
—	Нервная,— сказал старик.— Питание не удовлетво¬
ряет. Местные условия.
—	А вы-то сами не местный? — спросила Лида.
—	С-под Орла я. А здесь местных нет. Климат очень
упругий. Поживет-поживет — и инфаркт. А вы откудова?
—	Из Москвы,— ответила Лида.
—	В Москве, говорят, снабжение хорошее.
—	Ничего.
—	А ты почему ж такая худая? Муж не обеспечивает?
—	Нет, отчего же,— смутилась Лида.
—	Ты ее получше корми. Я тоже одну такую знал,
страшная была, как чучел огородный, а муж откормил —
стала интересная! Куриный бульон таким — в самый раз!
Берешь, что ли, куру? Или так, для культпросвета ста¬
раешься?
—	Для культпросвета,— признался Скворцов.— Ты
уж, дед, меня прости, время у тебя отнял.
—	Бог простит. Хотя я не религиозный. Мое почтение.
Они пошли к выходу. Дверь наружу сияла, как печное
жерло. На площади было по-прежнему мертво и грубо-
солнечно. Те же лошади, автоматически обхлестывающие
485

себя хвостами, те же женщины с заштукатуренными лица¬
ми на крыльце магазина «Хлеб».
—	Здравствуйте,— сказал, подходя к ним, Скворцов.—*
Хлеба ждете? А где же Любовь Ивановна?
Женщины слегка оживились.
— Звона,— сказала одна из них.— Любовь Ивановну
еще зимой сняли.
—	За что?
—	Говорят, за употребление.
—	Вот оно что! А кто же теперь хлебом торгует?
—	Катька с Троицкого.
—	Ну, и как она? Не употребляет?
—	Нам что? Нам без разницы.
—	Где ж она сейчас, эта Катька? Хочу познакомиться.
—	Кто ее знает? Може, на базу ушла, а може, еще
куда. Магазин с утра под замком.
—	Самое скверное,— сказал Скворцов, отойдя на при¬
личное расстояние,— это полное равнодушие к нарушению
законности. «Магазин» с утра под замком — и никого это
не возмущает. Ждали и еще подождут. Без хлеба-то не
проживешь. «Ушла на базу» — поди проверь: то ли она
сейчас белье стирает, то ли правда сидит па базе, ждет
заведующего, а вместо него — замок.
—	И неужели ничего нельзя сделать? — опять болез¬
ненно спросила Лида.
—	Трудно. И чем дальше от центра, тем трудней. Ко¬
нечно, если не пожалеть сил, можно добиться, чтобы сня¬
ли эту «Катьку с Троицкого». А что толку? Видите, все
магазины закрыты, кроме «Лихрайпотребсоюза». Давайте
зайдем?
На дверях «Лихрайпотребсоюза» висело написанное от
руки объявление:
«16-го и 17-го июля в магазине будут выдаваться де-
фецытные товары в обмен на здачу яйца гражданами».
—	Это интересно,— сказал Скворцов.— Сегодня как
раз семнадцатое июля.
Внутри магазина было темновато, пахло сбруей и гута¬
лином. За прилавком восседала крутоплечая женщина в
перманенте, с выщипанными бровями. На вошедших она
даже не взглянула.
—	Как у вас с дефицитными товарами? — громко спро¬
сил Скворцов.
—	Кончились,— с царственным величием ответила
женщина.
486

—	А что же у вас было?
—	Сапоги резиновые, тахта, гвозди, часы «Заря».
—	Ай-яй-яй, досада какая! А я-то как раз собирался
приобрести тахту!
—	Опять культпросвет? — спросила Лида.
—	А сейчас у вас что есть? — не унимался Скворцов.
—	Все есть,— ответила продавщица и погрузилась в
нирвану.
И в самом деле, в магазипе было как будто бы все — и
вместе с тем ничего не было. Кому, скажем, пришло бы в
голову добровольно приобрести этот мужской плащ, сши¬
тый как будто из кровельного железа? Или розовое платье
рубчатого бархата, размер пятьдесят шесть? Или зеркало,
волнистое, как стиральная доска? Больше всего в магази¬
не было галантереи: бус, подстаканников, золоченых жу¬
ков.
В продуктовом отделе было не лучше: сухой кисель,
желатин, ячменный кофе, карамель в бумажках и, разу¬
меется, плодоягодное.
—	Да, товары сугубо недефицитные,— сказал Сквор¬
цов.— Боюсь, что голодный человек ушел бы отсюда го¬
лодным, даже если бы сожрал все на этом прилавке. Раз¬
ве карамель могла бы его поддержать. Карамель под на¬
званием «Воетбол», если верить надписи.
Скворцов повысил голос:
—	Послушайте, любезная дама, что такое х<воетбол»?
—	Как что? Конхвета,— с достоинством ответила про¬
давщица.
—	Может быть, «Волейбол»?
—	А там и написано «Воетбол». Небось грамотные.
—	Хватит, идемте,— сказала Лида.
Они вышли.
—	Что-нибудь опять не так? — спросил Скворцов.
—	Нет... Просто мне показалось, что вы очень уж на
все это смотрите... свысока, что ли... Причем с городского
«высока», не знаю, понятно ли?..
—	Очень понятно... Я даже согласен. Постараюсь...
—	Ведь московская прописка — не заслуга...
—	Все понял, можно не объяснять.
Первый, кого они увидели на площади, был Теткин. Он
появился из двери с надписью: «Кафе-ресторан (напитки
в состоянии опьянения не подаются)». Шел он необычай¬
но брыкливо и держался не перпендикулярно земной по-
487

верхности, а косо, с парадоксальным наклоном вбок. За-»
метив их, он бурно обрадовался:
—	Пашка, Лида! Здорово, братва!
—	Привет,— сказал Скворцов самым своим струйча¬
тым голосом.— Судя по заметному углу, который состав¬
ляет с вертикалью продольная ось твоего тела, напитки
в состоянии опьянения вопреки правилам тебе подава¬
лись. Или я ошибаюсь?
—	Чего? — не понял Теткин, махнул рукой и захохо¬
тал.— Слушай, Пашка! Ты один можешь меня спасти! Как
ее зовут?
—	Кого?
—	Девушку, за которой я ухаживаю.
—	Лора.
—	Да ну, Лору я и сам великолепно помню. Другую,
Ну, как ее... Из двадцатого ящика. Ты же ее видел на Но¬
вый год.
—	Черная, змеиного вида?
—	Вот-вот. Как ее зовут?
—	Не помню. Не то Элеонора, не то Эмилия. Как-то
на «Э».
—	Вот и я помню, что на «Э». Вертится-вертится... Мо¬
жет, Эполета?
—	Исключено. Женщину так звать не могут. Кстати,
Теткин, что такое эполета?
—	Отстань. Дело не в этом. Я сейчас весь погружен в
то, как ее зовут.
—	А на что тебе?
—	Видишь, она сюда приехала, я за ней снова примо¬
стился ухаживать, два раза сводил в пойму, а как звать —
забыл, и спросить неудобно.
—	Ничего не скажешь, положение тяжелое.
—	Прощайте, братцы, пойду к Ване-Мане, может, он
знает.
Теткин побежал прочь, сохраняя и на бегу тот же про¬
тивоестественный наклон.
—	Хорош,— сказал Скворцов.— «Эполета». Надо же
выдумать.
—	Ее Эльвирой зовут.
—	И правда, Эльвира! Теткин, постой!
Но Теткин уже был далеко.
—	Что же вы ему не напомнили?
—	Лору жалко... Впрочем, может быть, из-за Лоры
именно надо было напомнить.
488

Из открытой двери ресторана пахло чем-то, жаренным
на растительном масле. Скворцов повел носом и сказал;
—	Пошлая у меня натура. Стыдно признаться, но я
уже есть хочу.
—	Боже мой! Давно ли вы ели?
—	То-то и есть. Друзья говорят, что у меня не аппетит,
а хулиганство.
—	Похоже на то. Ну что ж, пойдем обратно в городок.
—	Нет. Знаете что? У меня идея. Пообедаем здесь, в
злачном месте под чарующим названием «Кафе-ресторан»,
потом погуляем, познакомимся подробнее с конъюнктурой,
а вечером махнем в кино,
—	А что там идет?
—	Не все ли равно?
—	Пожалуй.
В ресторане было дымно и чадно. Официант в полубе-
лой куртке шмыгал между столами, разнося всем одни и
те же котлеты с макаронами на овальных металлических
блюдцах. Посреди зала сидел тот самый пряничный ста¬
рик с рынка, хозяин курицы. Он приветственно помахал
им вилкой.
—	А, дед! — обрадовался Скворцов.— Продал свою
Дуську?
—	А как же. Нашелся один дурак такой же, вроде
тебя. Сунул ему куру, тридцатку взял и — к Ною.
—	А почему он дурак?
—	Она ж у меня рыбой кормлена. Умный человек сра¬
зу бы отличил. По взору. От рыбной пищи что у птицы,
что у человека взор совсем другой,
13
Сеанс окончился. Публика выходила из клуба. Засве¬
тились в темноте светлячки папирос, послышался говор,
смех. От толпы одна за другой отделялись пары и, тесно
прижимаясь друг к другу плечами, отходили в стороны.
Кто-то рванул аккордеон, женский голос закричал песню,
другой подхватил, и компания двинулась вдоль улицы,
мягко стуча каблуками по пыли. Песня удалялась, с каж¬
дой минутой теряя грубость и становясь все нежней и пре¬
краснее. Но вот разошлась толпа, осела пыль и открылось
небо, богатое звездами, с лунным серпом посредине.
489

—	Ночь-то какая,— сказал Скворцов,— Посидим, по¬
дышим. Не каждый день удается.
Они сели на ступени клубного крыльца. Скворцов за¬
курил, голубой лунный дымок нежным столбиком восхо¬
дил кверху. У крыльца росло сухое дерево. Вообще в Ли-
харевке было два дерева, и оба — сухие; одно из них сей¬
час присутствовало. Ночью дерево выглядело мучени¬
ком — с голыми, худыми, заломленными кверху руками.
—	Вот,— сказала Лида,— и как же все это странно.
—	Что странно?
—	Все: и дерево это, и ночь, и мы сами. Вы только по¬
думайте: сидим на каком-то крыльце, за тысячи километ¬
ров от дома, так, что земля между нами и домом уже су¬
щественно закругляется... Там, у нас, еще далеко до захо¬
да солнца, а здесь темно и месяц такой необыкновенный...
—	Как раз месяц-то самый обыкновенный.
—	Что вы! У нас он никогда не лежит так, запроки¬
нувшись, рожками кверху.
Скворцов посмотрел на небо и в самом деле увидел там
странно запрокинутый, лежачий месяц. Потом он подумал
о том, где сидит, и почувствовал, что сидит на шаре и этот
шар ощутимо круглится между ним и Москвой... Погля¬
дел на лицо своей соседки, и оно тоже было странным,
голубое от луны.
—	Однако нам пора идти,— сказали голубые губы.—
И так, наверно, девушки беспокоятся — куда я пропала?
—	Еще немножко! Еще не поздно.
Ему хотелось еще посидеть на шаре.
—	Ого! По-местному одиннадцать. А завтра рано вста¬
вать.
Что она такое говорит? Никакого завтра нет и быть не
может. Тем не менее он встал и взял ее под руку. Они по¬
шли в сторону дома. Ни прохожего, ни огня. Луна свети¬
ла со спины. Впереди двигались на длинных шатающихся
ногах две черные соединенные тени. И вдруг — откуда-то
музыка. Радио, что ли? Нет, непохоже. Живые голоса.
Пели два голоса: высокий тенор и низкий рыдающий бас.
—	А, это, наверно, Ной с братом,— догадался Сквор¬
цов.— Верно! Вот и Ноев ковчег, и окно светится. А как
поют! Давайте послушаем.
В неплотно закрытой ставне светилось оранжевое сер¬
дечко. Там, за этим сердечком, бормотала зурна, и два го¬
лоса, поддерживая и оспаривая друг друга, пели по-гру¬
зински. Какая-то щеголеватая грусть была в этом пении,
490

какое-то праздничное горе... Эх, черт возьми, надо же
уметь так горевать!.. Слова были непонятны, кроме одного,
которое все повторялось и повторялось в песне: «Тбили-
со!» — рыдал один голос, «Тбилисо!»—вызванивал дру¬
гой...
—	Почему «Тбилисо», а не «Тбилиси»? — шепотом
спросила Лида.
—	Кажется, это у них звательный падеж.
А песня все длилась — это была очень длинная, слож¬
ная песня.
«Черт его знает,— думал Скворцов.— Влюблен я, что
ли? Нет, не похоже. Вот Верочку я любил. А здесь но то.
Здесь просто странно. Странно и хорошо, и именно пото¬
му хорошо, что странно».
14
Шофер Игорь Тюменцев, первого года службы, моло¬
денький, пушистый, желтоклювый, терпеть не мог жен¬
щин. А они его любили.
Особенно он терпеть не мог хозяйку деревянной гости¬
ницы — жаркую, черешневоглазую Клавдию Васильевну.
Когда Тюменцев на своем газике подъезжал к дере¬
вянной гостинице и ждал кого-нибудь, Клавдия Васильев¬
на всегда выкатывалась из двери, подгребала к машине и
томно ложилась грудью на капот, подпирая полными ру¬
ками смуглые щеки. Она выразительно смотрела на Игоря
Тюменцева и говорила:
—	Жарища нынче. Мочи нет. Всю-то я ночь насквозь
до утра прострадала. И на ту боковину лягу, и на дру¬
гую — все мне покою нет. Полнота меня душит. Все с себя
спокидаю, так и лежу.
Грудь ее, прижатая снизу горячим железом, выступала
из глубокого выреза и лезла ему в глаза. Игорь старался
не смотреть, но по спине у него ползли мурашки. Он спле¬
вывал потихоньку и молчал.
—	А что, ваша жизнь скучная? — поводя глазами,
спрашивала Клавдия Васильевна.
—	Нет, ничего,— неохотно отвечал Тюменцев.
—	И что же вы делаете, Игоречек, когда машину не
водите?
—	Книги читаю.
—	Все книги да книги! Так и молодость отцветет, ни¬
чего не увидите. Книги пускай старые читают.
491

«Наподдать бы тебе»,— думал Тюменцев.
—	Скажите, Игорек, почему вы такие неприветливые?
—	Голова болит.
—	С таких-то лет и голова болит? Нет, старите вы себя
этими книгами! В кино пойти или радио послушать, хор
Пятницкого — это я сама не имею против. Или на танцы.
Я даже на лекцию не возражаю. Недавно в клубе такая
лекция была — о любви и дружбе,— очень конкретная лек¬
ция. А книги я не обожаю и вам не советую.
Тюменцев молчал. Про себя он думал: «Ишь, ведьмач-
ка толстомясая. И не стыдно? Лет, наверно, тридцать пять,
а тоже, гуляет. Чем бы такое ей досадить?»
И вот однажды его осенила идея. Целый вечер Тюмен¬
цев провозился у машины с какими-то проводочками: за¬
чищал, прилаживал, проверял. Вышло хорошо. Он лег
спать, вполне собой довольный. В казарме давали отбой в
десять, но Тюменцев приспособился читать втихаря у себя
под одеялом, освещая книгу карманным фонариком. Что¬
бы не так скоро срабатывалась батарейка, он читал не
сплошь, а порциями. Блеснет фонариком, схватит быст¬
ренько кусок страницы, сколько глаз зацепит, потом за¬
кроет глаза и повторяет про себя, переживает.
Сегодня Игорь читал аж до часу. Очень хорошая книж¬
ка попалась — Виктор Гюго, «Человек, который смеется».
Он читал бы и дольше, да совсем села батарейка, и лам¬
почка уже не горела, а тлела малиновой точкой. Он со
вздохом погасил фонарик, сунул книгу под подушку, вы¬
тянулся и стал думать. В казарме было душно, пахло са¬
погами, солдатами. Спасибо, койка у него — верхнего яру¬
са — досталась выгодная, недалеко от окна. Из окна ино¬
гда подувало чистой прохладой и были видны на темном
небе большие строгие звезды. Кругом громко дышали, без¬
заботно дышали его товарищи-солдаты. А Тюменцев не
спал. Он думал о том, что вот уже двадцать второй год
жйвет на свете, а все еще ничего не сделал для человече¬
ства. Вспомнил свою родину, рязанское село на берегу
узкой речки; вербы, опустившие на воду длинные ветки,
как распущенные бабьи волосы; вспомнил детское, про¬
хладное, мятное северное лето и немного затосковал, так,
самую малость. Захотелось ему прозябнуть. А здесь, за
тридевять земель от родного села, неуютно как-то: земля
каляная, словно каменная, так трещинами и расходится.
И трава — не трава, а метелки какие-то, и то весной, а к
июню все выгорает. Но все-таки и здесь жить можно —
492

работа не бей лежачего: вози себе начальство, ожидай его
да читай книжки. Книжек Тюменцев читал много и каж¬
дую, прочитав, заносил в список с краткими замечаниями,
например: «Буза, время зря потратил», или: «Все-таки,
мне кажется, книга не до конца правдивая, в жизни так не
бывает», или: «Хотел бы познакомиться с автором, навер¬
но незаурядный человек. Но с образом Нюры не согласен».
А еще он думал о своем будущем. Пока впереди было
еще два года с месяцем действительной. На сверхсрочную
он оставаться не собирался. Кончит срок — и прощай пор¬
тянки, побудки, наряды. Поедет он на север, туда, в про¬
хладу. Соберутся вечером ребята у пруда, гармошка. А он
с аккордеоном. Купит, скопит.
Думал он еще и о том, как запишет в свою тетрадь от¬
зыв о «Человеке, который смеется». Даже фразу приду¬
мал: «Исключительно правдивая, волнующая книга, хотя
эпоха не совсем современна». Хотелось ему еще придумать
фразу, в которой было бы слово «в разрезе», это слово он
недавно слышал у одного очень культурного лектора и за¬
помнил, чтобы употребить. Но фразы такой у него не по¬
лучилось, и он просто стал припоминать и воображать,
как там, в книжке, все это было. Особенно его поразили
компрачикосы, которые людей растили в каких-то особен¬
ных кувшинах, и человек вырастал уродом, по форме
кувшина. Страшно, должно быть, в таком кувшине си¬
деть — вот растешь-растешь, не замечаешь и принимаешь
форму. Тюменцеву даже не по себе стало, но тут он вспом¬
нил, что у него есть какая-то малая радость, и сообразил:
хорошо удалось устройство! Он посмеялся, лег на живот и
стал засыпать.
Утром Тюменцев проснулся раньше всех в казарме. Он
упруго, на мускулах, спустился с койки, натянул брюки
и сапоги, мыться пошел. На дворе было славно и даже
прохладно. Тюменцев сладко помылся у длинного умы¬
вальника на сорок сосков, облил голову, вычистил зубы,
прошел обратно в казарму, тихо заправил койку, чтобы
не разбудить напарника, соседа снизу, надел гимнастерку,
крепко обхлестнул ею узкие бедра; пояс с надраенной до
солнечного блеска пряжкой затянул до потери дыхания,
взял «Человека, который смеется» и пошел наружу.
—	Тюменцев, ты куда? — окликнул его дневальный.
—	Машину проверить, товарищ ефрейтор.
—	Вчера крутил-винтил, все до дела не довинтился?
—	Старая она, дребезги одни.
493

— Ну иди.
Тюменцев направился в гараж. Около гаража по све-
жей, еще не раскаленной земле важно ходили лиловые го¬
луби. Из степи тянуло тонким, душистым ветром. Тюмен-
цеву на миг не захотелось уходить отсюда, с воли, в тяж¬
ко пахнущий соляркой гараж. В такое бы утро... Но тут
он запретил себе думать, что хотелось бы ему в такое утро.
Он еще туже обтянул по бедрам гимнастерку, привычным
движением поправил пилотку — так, чтобы звездой пра¬
вую бровь как раз пополам,— вошел в гараж, сел на трех¬
ногую скамью и взялся за «Человека, который смеется».
15
Раннее, еще не злое солнце светило на степь сквозь
дымку, но видно было, что день предстоит горячий. Майор
Скворцов на газике с Тюменцевым у руля подъехал к де¬
ревянной гостинице.
—	Игорь, подожди, я сейчас.
Скворцов спрыгнул с подножки, громко захлопнул за
собой дверцу машины и пружинисто, шагая через две,
взбежал по четырем ступеням крыльца. В вестибюле было
темновато, пахло рыбой. На голом клеенчатом диване,
роскошно раскинувшись, спала уборщица Катя. Мелкие
перманентные кудряшки осыпали ее розовый лоб, на щеке
сладко и влажно краснел рубец от подушки, маленькие
черные усики — все в бисеринках пота. «Милая она какая-
то, спит»,— растроганно подумал Скворцов. Все ему были
сегодня милы: и Тюменцев, и эта Катя. Тюменцев особен¬
но был хорош: серьезный, подтянутый, в строгих ресни¬
цах, с малиновым румянцем на пушистых щеках. Сквор¬
цов прошел коридором направо и постучал в дверь с но¬
мером три.
—	Кто там? — откликнулся женский голос. Не она —
Лора, вероятно.
—	Это я, Скворцов. Лидия Кондратьевна еще не
встала?
—	Встала, моется. Погодите, сюда нельзя, мы не
одеты.
—	А что? Мы не кривобокие,— хихикнул другой голос,
должно быть Томкин.
—	Спасибо, я подожду.
В вестибюле на диване Кати уже не было — лежала
494

только подушка да смятая, умилительная, в голубых ба¬
бочках косынка.
«Что это я сегодня дураком каким-то, все меня раду¬
ет»,— подумал Скворцов.
Вестибюль был как вестибюль, мрачноватый, с трещи¬
нами на неровных, давно не беленных стенах, но ему и
этот вестибюль нравился необычайно. И столик в углу —
маленький, треугольный, застланный корявой какой-то
тряпочкой, и голубые от синьки занавесочки, косо на каж¬
дом окне, и ядовито-розовая вата между рамами. Беспо¬
коясь от счастья, не зная, куда себя приткнуть, он стал
читать застекленное объявление в багетной рамке. Это
оказались «Правила соревнования работников гостиницы
«Золотой луч». А он и не знал, что она так называется —
все знали гостиницу просто как «деревянную». Правила
были подробные, минут на десять внимательного чтения.
Каждый пункт четко оценивался в очках. За участие в
художественной самодеятельности начислялось 15 очков,
за пользование библиотекой — 8 очков, за вежливость и
культурное обращение с проживающими — тоже 8 очков.
На последнем месте стояло: «Борьба с клопами — 5 оч¬
ков».
В вестибюль, весело гремя ведром, вошла Катя с гла¬
зами как промытые окна. Вошла и обрадовалась:
—	Здравствуйте, товарищ майор! Вы за Ромничевой
Лидой? Она примываться пошла.
—	Слышал.
—	А мы вас ждали-ждали, заждались. Давно не были.
Девки говорят: посмеяться охота, хоть бы майор тот при¬
ехал, с зубом. Скукота у нас, с майором хоть посмеешься.
—	Больно мало у вас за клопов начисляют!
—	Каких клопов?
—	А вот.— Он показал на последний пункт «Пра¬
вил».— Не читала?
—	А ну их, мы и не смотрим. Шестьсот метров норму
дали, а тряпок не дают, своими тряпками работаем.
У меня последние кончились, старым триком мою, а он
не трет, хоть зубами грызи. А клопов на той неделе наме¬
тила кипятком шпарить. Да и нет их у нас, один-два ко¬
гда выползет.
—	Ну, а с участием в самодеятельности как у вас?
—	Ничего, танцуем.
—	Ну, танцуйте, я приду проверю. Дело не шуточное—
пятнадцать очков! На одном клопе этого не заработаешь,
495

—	Все шутите... А я с вами, товарищ майор, серьезно
мечтала побеседовать. По личному делу.
—	Валяй, беседуй.
—	Любит тут меня один, не так чтобы очень красивый,
но самостоятельный. Пожилой, лет тридцать. Расписаться
просит. Идти мне за него или как?
—	Или как.
—	Ну вот, опять шутите! Я сама посмеяться не про¬
тив, но тут дело такое... Судьба всей жизни. Надо отнес¬
тись ответственно. А вы его знаете, что не советуете?
—	Нет, я тебя знаю. Спрашиваешь, идти ли — значит»
не любишь.
—	Все про любовь говорят, товарищ майор, а я и не
8наю, что за любовь за такая. Может, выйду, там и полюб¬
лю? Как вы думаете?
—	Я тебе, Катя, сказал, как думаю.
Катя зарумянилась и тихонько проговорила:
—	Не в молодости счастье. Я бы за такого, как вы,
пошла. Ничего, что пожилые, а легкие. Весело с вами.
—	Спасибо, Катюша, на добром слове. Я в некотором
роде женат.
—	Да я не к тому, я просто к примеру. Бывают и по¬
жилые, а веселые. А мой-то не так пожилой, как вы, а
скучный. В ухе ковыряет. И говорит больно уж нудно.
Слушаю его, и все мне кажется, будто это торжественная
часть.
—	Умница! Не иди за него. Он тебя заговорит до
смерти.
Катя покачала ведром.
—	Спасибо, товарищ майор. Учту. А теперь бежать
надо мне.
Убежала. «Милая эта Катя,— думал Скворцов.— Ну до
чего же милая! Любят меня женщины, а за что? Пустой я
человек, вот за что они меня любят. Пустой, легкий».
И вдруг он спиной почувствовал, что счастлив. Так и
есть: обернулся, за спиной у него стояла Лида Ромнич в
халатике, худая, загорелая, с полотенцем через плечо. Во¬
лосы на висках мокрые, а серьезные серые глаза так и ло¬
жатся в душу.
—	С добрым утром.
—	Здравствуйте.
—	Я веселый, я счастливый, меня женщины любят,—
скороговоркой произнес Скворцов.— Едем? Я за вами. Ма¬
шина, Тюменцев — все в порядке. В машине три бутылки
496

квасу, у Ноя достал. Предупреждаю: в поле будет жарко.
—	Я не боюсь. Сейчас иду, только оденусь.
—	Жду. Жду!
Он подошел к окну. Зеленый газик стоял на солнце и,
наверное, уже накалился. У руля сидел Тюменцев, пуши¬
стый, серьезный до невозможности, а на стуле у крыльца
раскинулась в утренней истоме Клавдия Васильевна. Вер¬
тя ногой в красной босоножке, она беседовала с Тюмен-
цевым.
—	Игорек, и до чего же вы серьезные, просто даже
странно. В такие годы и такие серьезные. Разве можно?
—	Это я от вас уже слышал,—мрачно отвечал Тюмен¬
цев.— Нельзя так много говорить и все одно и то же.
Клавдия Васильевна помолчала, встала со стула и, по¬
игрывая бедром, медленно двинулась к машине.
—	А что это, Игорек, ваш майор все сюда, к этой Лиде,
как ее, похаживает? Может, муж они с женой, а?
—	Нет.
—	Просто так, характерами сошлись?
Тюменцев молчал. Майора Скворцова он любил слепо,
преданно, целиком. Он не должен был позволять... Он
мысленно подбирал в уме ответ — уничтожающий.
—	Вы...— начал он, но не докончил.
Клавдия Васильевна подошла вплотную к машине и
положила на горячий капот свою большую грудь и голые
круглые руки.
Тюменцев незаметно нажал кнопочку у окна.
—	Ой!—вскрикнула Клавдия Васильевна и подско¬
чила.
—	Что с вами, Клавдия Васильевна?
—	Будто меня в сердце током ударило! Нет, правда!
—	А я думал, вас фаланга укусила.
—	Ой, не говори! Не люблю фалангов этих, ужас! Вче¬
ра одну на пороге видела: белая, страшная, мохнатая, как
покойник. Ночью не сплю, все боюсь, что она в постель
ко мне заберется! Думаю, заберется, а мне тут же и конец,
потому что сердце у меня больное и очень я их ненавижу.
Клавдия Васильевна, говоря, опять стала приближать¬
ся к машине... Тюменцев ждал, собранный, как кошка пе¬
ред прыжком. Она оперлась грудью о капот... Тюменцев
нажал кнопку.
—	Ой, мои матушки! — взревела Клавдия Васильев¬
на.— Да это машина твоя, Игорь, током шибает! Что ж ты
за ней не смотришь?
497

—	Остаточное электричество. Токи Фуко,— важно ска¬
зал Тюменцев.
—	Да ну тебя к богу с твоими токами.
Клавдия Васильевна обиделась и ушла в дом. В вести¬
бюле она увидела Скворцова.
—	Здравствуйте, товарищ майор! Что же не у нас оста¬
новились?
—	Дали в каменной.
—	У нас лучше,— подмигнула Клавдия Васильевна.—
Женского полу больше.
—	Вашего полу везде хватает.
—	Ну, вот я и готова,—сказала, входя, Лида Ромнич.
На голове у нее была белая, по-монашески повязанная
косынка, через плечо — офицерская полевая сумка. Сухие
коричневые плечи вылезали из-под лямок ситцевого сара¬
фанчика. Он сразу охватил ее взглядом как-то со всех сто¬
рон, от ясных серых глаз до острого мысика выгоревших
белых волосков, сбегавшего по выпуклым позвонкам с за¬
тылка на спину. Одно плечо облупилось, на нем чисто бле¬
стела розовая, новорожденная кожа. Скворцов почувство¬
вал, что он не к месту, чрезвычайно, до глупости умилен.
—	Что ж вы так, нагишмя,— сказала Клавдия Василь¬
евна.— Сгорите.
—	А у меня в сумке кофточка. Накроюсь, если на
солнце.
—	Нам пора, едем,— сказал Скворцов.— До свидания,
Клавдия Васильевна.
—	Счастливо вам погулять.
Было еще не очень жарко, но газик раскалился поря¬
дочно. Черная гранитолевая обивка прямо обжигала.
—	Игорь, на седьмой объект.
—	Слушаю, товарищ майор.
Газик заворчал, запыхтел, рыканул и тронулся. Доро¬
га запылила. Небо уже начинало сиять сплошным сереб¬
ряным блеском.
—	Жарко,— заметил Тюменцев.— К обеду сорок — со¬
рок два набежит как минимум.
—	Ты мне зубы-то не заговаривай,— строго сказал
Скворцов.— Видел я из окна твои фокусы.
Тюменцев зарозовел, обмахнулся ресницами и спросил:
«- Какие фокусы, товарищ майор?
—	Не валяй дурака. Кто тебе разрешил пугательное
оборудование на казенную машину ставить? Не вижу я,
что ли?
498

Скворцов нажал кнопку. Раздался легкий треск.
—	Товарищ майор, так ведь лезут же... Что мне де¬
лать? Я вот кнопку поставил...
—	В чем дело? — спросила Лида.
—	А вот, видите ли, Тюменцев, наш скромный совет¬
ский Эдисон, кнопку приспособил, чтобы баб отпугивать.
Она прислонится, а он нажмет кнопку, и ее током бьет.
Подумаешь, Иосиф Прекрасный с электрооборудованием!
—	Виноват, товарищ майор.
—	То-то, виноват! Устройство демонтировать сегодня
же!
—	Есть демонтировать!
—	А кого же вы так отпугивали? — спросила Лида.
—	Говори, говори, признавайся,— сказал Скворцов.
—	Вообще у меня это против разных задумано, но кон¬
кретно сегодняшний день я его испытывал на хозяйке го¬
стиницы.
Лида засмеялась.
А в это время в вестибюле гостиницы Клавдия Василь¬
евна говорила уборщице Кате:
—	Эту, как ее, Ромнич, я насквозь вижу. В тихом
омуте черти водятся. Не успела приехать — шуры-муры.
Были бы у меня такие скелеты, постыдилась бы я перед
мужиками разнагишаться. Вобла — она и есть вобла.
16
Газик бежал по дороге, таща за собою небольшое обла¬
ко пыли. Кругом была степь — и только одна степь, боль¬
шая, круглая, плоская, жестко замкнутая ровным, как
нитка, горизонтом. Когда дорога меняла направление,
степь медленно начинала вращаться, но, вращаясь, оста¬
валась неизменной — такое было все одинаковое со всех
сторон. Ни холма, ни крыши, ни телеграфного столба.
Солнце, поднявшееся над утренней дымкой, уже набирало
силу и властно накладывало на землю тяжелые жесткие
лучи. В ответ им каждый камень накалялся и тоже начи¬
нал излучать. Горячий воздух восходил кверху стекловид¬
ными дрожащими столбами. Вдалеке время от времени
вставали, завивались и исчезали маленькие смерчи.
«Степь чем далее, тем становилась прекраснее»,—ду¬
мал Скворцов. Эта строка привязалась к нему сегодня и
сопровождала каждую мысль. Он смотрел, изумлялся и
постигал.
499

Местами поперек дороги, серые на сером, лежали змеи.
Заслышав машину, они неохотно оживлялись и медлен¬
но уползали в сторону. Подрагивание сухих травинок еле
отмечало их извилистый путь.
—	Смотрите, тушканчик,— сказала Лида.
—	Да, здесь их много.
Тушканчик сидел у самого края дороги и дрожал уса¬
ми. Скворцов тысячи раз видел тушканчиков, но никогда
их не разглядывал, а этого разглядел и увидел, какое у
него умное маленькое лицо, какие большие печальные
глаза, какие круглые трепетные уши, какие спичечные,
невесомые ножки. С одного взгляда тушканчик обрисо¬
вался весь — от головы до кисточки на хвосте. Степь чем
далее, тем становилась прекраснее.
—	А это далеко — седьмой объект? — спросила Лида,
и он увидел ее глаза, большие и печальные, как у тушкан¬
чика. Но отвечать надо было по-обычному:
—	Нет, теперь уже недалеко, километров пятнадцать,
А что? Устали ехать? Жарко? Хотите квасу?
—	Пока нет, спасибо.
«Что бы такое для нее сделать?» — думал Скворцов,
Его всегда подмывало действовать. Особенно когда он лю¬
бил — кого-нибудь или что-нибудь.
—	Знаете, что меня удивляет? — спросила Лида.— Что
нигде никаких ограждений, часовых, документы не спра¬
шивают. Как же это? Ходи кто хочешь?
—	Именно, ходи кто хочешь. Желающих нет.
—	А если кто-нибудь случайно зайдет и... пострадает?
•— Нет. Кому это может прийти в голову: выйти в
степь и... пострадать?
—	Ну, местному населению.
—	Местное население в степь не ходит,— к собственно¬
му удивлению, вмешался Тюменцев и покраснел до подво¬
ротничка.— Чего ему в степи надо? Змеи, да тушканы, да
тарантулы — больше там никого нет.
Жара усиливалась. Воздух, бегущий навстречу маши¬
не, уже не холодил, а грел. Небо приобретало неприятный,
алюминиевый оттенок. Кругом сновали, мелко танцуя, ка¬
кие-то серые точки. Лида сначала подумала, что это в
глазах, но потом поняла, что точки действительно танцуют,
—	Что это за точки в воздухе?
—	Мошка,— ответил Скворцов.
—	Мошка?
—	Нет, по-здешнему именно мошка. «Мошка» — это
500

что-то невинное, безобидное. «Мошка» — это бедствие.
В поселке, слава богу, нынешний год ее еще не было, а
когда нападет — беда. Все в сетках ходят. Иногда груд¬
ного везут в коляске — и он в сетке.
Он мучительно ясно видел этого толстого младенца в
сетке во всем его смешном величии, но не умел о нем рас¬
сказать.
—	Почему же она нас не трогает?
—	Ее на ходу машины ветром сдувает. Остановимся —
увидите. Тронет.
—	Мошка — она даже голубей ест,— снова вмешался
Тюменцев.—Тут в Лихаревке у одного пацана голубей
разведено, красивые такие, белые, сизые, есть и мохнатые.
Когда мошка — у него голуби эти на крыше сарая так и
танцуют, ну просто танцуют. Ножки у них, у голубей,
нежные, вот они и танцуют.
Тюменцев спохватился, что слишком много сказал, и
умолк. А сказал он много потому, что нежно любил голу¬
бей, особенно мохнатых. «После действительной разведу
голубей»,— это у него было запланировано. Краска мед¬
ленно отливала у Тюменцева от шеи и ушей. Он раскаи¬
вался, что много говорил, и решил молчать уже до конца
дня.
Машина подскочила на выбоине, и сразу после этого
раздался взрыв. Лида не вздрогнула, только шевельнула
глазами: «Что это?»
—	Квас взорвался,— сказал Тюменцев. Вот тебе и про¬
молчал.
И точно, под ногами растекалась коричневатая пеня¬
щаяся жидкость.
Скворцов полез под скамью.
—	Так и есть. Одна бутылка готова. Две еще целы.
Выпьем, пока не поздно.
Вторая бутылка взорвалась у него в руках.
—	На черта нам такая самодеятельность,— сказал он,
отряхиваясь.
Третью бутылку распили втроем, попеременно прикла¬
дываясь к горлышку. Горячий квас отдавал не то соляр¬
кой, не то паленой резиной.
—	Хорошо, но мало,— сказал Скворцов.— Люблю
пить.
—	А на седьмом объекте можно будет напиться?
—	Черта с два. Воду туда возят в обрез — по литру в
501

сутки на брата. Хочешь пей, хочешь мойся. Большинство
предпочитает пить.
Дорога повернула направо, и стало видно на горизонте
небольшое пятнышко, похожее издали на корабль.
—	А это что?
—	А это и есть седьмой объект.
—	Знаменитая стенка?
—	Она, матушка.
По мере того как они приближались, очертания боль¬
шого кораблеобразного сооружения обрисовывались яснее.
Скоро стало видно, что это не корабль, а действительно
высокая, изогнутая полукругом стена. Она мрачно выде¬
лялась в голой степи, грубо сваренная из тусклых, слегка
оборжавленных броневых листов, опертых на циклопиче¬
ские обветренные бревна. На верху стены сидел малень¬
кий степной орел. Когда газик приблизился, орел развер¬
нул крылья и неторопливо полетел в степь. Еще побли¬
же — и стало заметно, что вся стена усеяна небольшими
пробоинами, сквозь которые беловатыми глазками посвер¬
кивало небо.
В последнюю очередь они увидели стальной цилиндр,
подвешенный на тросах в центре подрывной площадки. Не
очень большой, но значительный, он мягко поблескивал
на солнце синеватым округлым боком. Сразу было видно,
что он здесь главный.
—	Узнаете свое изделие? — спросил Скворцов.
Лида побледнела под загаром и медленно ответила:
—	Узнаю.
—	Да вы не волнуйтесь, все будет хорошо.
Не успели они выйти из машины, как па них наброси¬
лась мошка и обсела потные лица. Из деревянной будки
вышел коротконогий человек в синем комбинезоне. Лицо
его было закрыто черной сеткой. Грудастый, он напоминал
женщину в парандже.
—	Здравия желаю, товарищ майор,—тонким, осипшим
голосом сказал человек в парандже.
—	Здравствуйте,— ответил Скворцов, подавая ему ру¬
ку.— Я вам привез конструктора этой вот игрушки. Зна¬
комьтесь.
—	Ромнич,— сказала Лида и закашлялась. Мошка
лезла в рот, в ноздри.
—	Капитан Постников,— сказал человек в парандже,
не подавая руки.— Сеткой надо одеваться,— прибавил он
фистулой.
502

—	Я как раз захватил пару сеток,— сказал Скворцов
и вынул из кармана две черные нитяные сетки, похожие
на авоськи, но с кисточками по краю. Одну он накинул на
голову Лиде, другую себе. Мошка затанцевала вокруг се¬
ток, искусно маневрируя возле ячеек, но не залетая
внутрь.
Сетка странно изменила лицо Лиды Ромнич.
—	А знаете, вам идет. Все-таки когда женщины носи¬
ли вуали, в этом что-то было.
—	Вам тоже идет.
Капитан Постников глядел на них с откровенным пре¬
зрением: тоже, мол, нашли разговор.
—	Что у вас тут произошло? — спросил его Скворцов.
—	Два подрыва вчера дали. Распределение осколков
не соответствует тактико-техническому заданию. Будем
браковать изделие.
—	Это мы еще посмотрим. К подрыву готовы?
—	Так точно. Только переходников нет. Я машину за
ними послал, да она чего-то задерживается. Наверно, воду
берет. Все-таки жара. Метео сорок три обещало.
Капитан говорил тяжко, трудно, с перерывами, как
будто он уже замолчал, а потом молчать раздумал. Было
видно, что ему все осточертело: жара, степь, вся эта кани¬
тель с изделием.
—	Сколько же придется ждать?
—	А кто ее знает? Вы тут, в тенечке, обождите.
Скворцов и Лида отошли в короткую тень будки. От
железной крыши так и дышало жаром. Постников пошел
на площадку.
—	Придется ждать,— сказал Скворцов.— Вот лопухи,
забыли переходники доставить.
—	А знаете, я люблю ждать.
—	Странный вкус. Я как раз терпеть не могу ждать.
—	Нет, я люблю. Не везде, конечно, а на полигоне. На
полигоне полагается ждать. Это словно часть полигонной
службы, вроде ритуала...
—	Видно, вы прирожденный полигонный работник.
Любите свою работу?
—	Очень,— сказала Лида.— Знаете, когда я думаю о
своей работе, даже мурашки по спине.
Она повела плечами, морща спину между лопаток.
—	Вот это любовь. А по дому не скучаете?
—	Нет. То есть да. Сына хочется на руки взять. Сын
503

у меня, Вовка. Два ему. Хороший мальчик, Кудрявый.,,
А у вас, кажется, тоже сын?
—	Вася.
—	Сколько ему?
Полтора.
—	А какой он у вас? Расскажите. Я люблю про детей,
—	Ну какой? Толстый, белый, увалень, глупый. Глу¬
пый, а друг он мне большой, больше всех.
Подошел капитан Постников:
—	Машина пришла, товарищ майор. Разрешите гото¬
вить подрыв?
—	Пожалуйста.
—	Попрошу пройти в блиндаж,— просипел Постников,
упорно не глядя на Лиду Ромнич.— Покидать блиндаж в
ходе подрыва не разрешается.
—	Я знаю,— сказала Лида.
—	Идите вперед, Лидия Кондратьевна, я вас догоню.
Видите блиндаж? Вон там.
Она пошла по тропинке к блиндажу, полевая сумка
болталась у ее бедра. Скворцов смотрел вслед, умиляясь
ее цапельной долговязости. Этакие бамбуковые ноги, слов¬
но бы даже пустые внутри.
Постников кашлянул.
—	Дай закурить, капитан,— сказал Скворцов.
—	«Беломор» употребляете?
—	Очень даже употребляю.
Они откинули сетки и закурили.
—	Что же ты, капитан, с нашей дамой так строго, а?
—	Не люблю бабья на полигоне. Приедет такая фуф-
лыга: ах да ох, уши затыкает. И всегда при ней что-нибудь
не так. То пиропатрон не сработает, то контакта нет.
Я тысячу раз замечал.
—	Напрасно. Ромнич не такая. Она уши не затыкает.
Она сама — конструктор, полигонный работник. Даже
ждать на полигоне — и то любит,
Постников подумал и сказал:
—	От женщины, которая таким делом занимается, мо¬
жет вытошнить.
—	Ну, зачем уж так. Хорошую женщину никакое дело
не испортит. Я даже одну знал женщину — борца. И ни¬
чего, славная была женщина.
—	Пускай она лучше обо мне заботится,— горячо ска¬
зал Постников, сразу потеряв медлительность.-— Моя вон
тоже пошла в школу преподавать, а хозяйством ей некогда
504

заниматься. Щи оставит — когда разогрею, а когда холод¬
ные кушаю, без аппетита.
—	Подумаешь, дело — разогреть! Были бы щи.
Это Постникову не понравилось. Он опять замедлился
и сказал:
—	Согласно инструкции идите в блиндаж, товарищ
майор.
Скворцов спустился в блиндаж. Под землей было как
под водой — полутемно и прохладно. Всей кожей ощущая
прекрасную эту прохладу, он полуощупью пробрался к
стенке. В глазах плавали радужные круги. Пахло гриба¬
ми. Когда круги исчезли, он увидел у самого своего лица
свисшую с потолка гроздь тоненьких, полупрозрачных по¬
ганок. Они росли из щели между бревнами наката и, ка¬
залось, должны были висеть вниз головой, но нет: каждая
поганка грациозно изгибала тоненькую свою ножку и по¬
дымала вверх серую колокольчатую шляпку.
—	Смотрите, какие поганочки,— сказала Лида.
—	Вижу.
Ему захотелось еще от себя прибавить что-то глупое,
вроде «всюду жизнь», но он удержался.
Зазвонил полевой телефон. Скворцов взял трубку.
—	Товарищ майор, к подрыву готов,— доложил тор¬
жественный голос, совсем непохожий на голос Постнико¬
ва. Все-таки подрыв — всегда событие.
—	Отлично. Давайте.
Раздался сигнал тревоги — несколько колокольных
ударов по рельсу,— и снаружи в блиндаж начали просо¬
вываться ноги в кирзовых сапогах. Солдаты стали на зем¬
ляной лестнице, упираясь пилотками в перекрытие. На¬
ступила тишина — особая тишина перед взрывом.
Скворцов с Лидой стояли у смотрового окошка, глядя
сквозь растрескавшееся бронестекло. Стена в отдалении
рисовалась темным массивом. Вдруг на ее фоне сверкнул
огонь, взметнулась кверху черная земля, и тут же пришел
удар. Блиндаж колебнулся, с потолка посыпалась земля,
гроздь поганок дрогнула и уронила один колокольчик.
Сквозь окошко было видно, как поднятая взрывом земля
медленно распускалась большим черным георгином и мед¬
ленно опадала.
—	Все,— сказал Скворцов.— Можно выходить.
Кирзовые сапоги двинулись вверх по лестнице и ис¬
чезли в сияющем голубом проеме.
После подземной прохлады зной наверху был ошелом-
505

ляющим. Казалось, видно было, как скручиваются и вко¬
нец погибают сушеные-пересушеные, но еще не до конца
сожженные травки.
У полуциркульной стены облаком стояла еще не осев¬
шая пыль. Там, где только что поблескивал стальной ци¬
линдр, ничего не было — ни треноги, ни троса, только го¬
рячая яма в пыльной земле. По всей поверхности броне¬
вой стены проворно расползлись солдаты в выбеленных
солнцем гимнастерках, с зелеными сетками на головах —
зеленоголовые муравьи. Цепляясь за веревки, переползая
от опоры к опоре, они снимали координаты пробоин и ме¬
тили их черной краской, передавая друг другу ведро и
кисть. Постников мешковато суетился внизу, сипел на
крик, командовал и наносил отметки на большой лист бу¬
маги. Лист топорщился коробом у него в руках.
—	Придется подождать, пока обмерят. Впрочем, вы
любите ждать. Давайте опять в этот самый тенечек.
Короткая тень от будки стала, если возможно, еще
короче.
—	Присядьте,— предложил Скворцов и расстелил на
горячей земле газету. Края газеты немедленно загнулись
кверху, как будто ее положили на плиту. Они сели — го¬
ловы в тени, ноги на солнце. Лида о чем-то размышляла,
теребя кисточки на краю своей сетки.
—	А знаете, Павел Сергеевич, я почти уверена, что
осколки рикошетируют от грунта.
—	Не может быть. Есть противорикошетные валы...
—	И все-таки рикошеты не исключены.
Она вынула из полевой сумки блокнот и карандаш:
—	Погодите, я сейчас прикину.
Она написала несколько строк, прикусила карандаш,
задумалась...
—	Я могу вам помочь?
—, Помолчите, а то собьюсь,— резковато сказала Лида.
Скворцов замолчал и стал смотреть на ее ногу. Тонкая,
до блеска отполированная солнцем, даже чуть кривоватая
от худобы, чем-то похожая на саблю нога. Он смотрел и
думал: «Люблю твою ногу. Люблю твою пыльную, исцара¬
панную ногу. Люблю все в тебе — красивое и некрасивое,
хорошее и плохое, мягкое и резкое. Ничто не имеет отно¬
шения ни к чему».
—	Ну, так и есть, — сказала Лида,— Все, как я предпо¬
лагала.
—	Рикошеты?
506

Конечно. При этом профиле противорикошетных
устройств должно наблюдаться восемь — десять процентов
лишних пробоин во втором поясе. Смотрите.
—	Это что, формула Сабанеева? — спросил Скворцов.
Он не очень-то был силен в теории, но некоторые фамилии
помнил и при случае мог блеснуть,
—	Нет, не Сабанеева.
—	Ваша?
—	Право, не знаю. Эта формула всегда была.
—	Как всегда?
—	Это у нас так говорят. Когда стали очень уж при¬
ставать с приоритетом...
—	Понимаю.
На дорожке появился Постников с бумажным листом.
Скворцов и Лида встали:
—	Ну как?
—	Та же петрушка,—■ просипел Постников.— Ясно, в
конструкции ошибка.
—	Это рикошеты,— сказала Лида. Постников глядел
сквозь нее.
—	Сколько лишних? — спросил Скворцов.
—	Девять процентов во втором поясе.
Лида вся вспыхнула, глаза и все:
—	Слышали, Павел Сергеевич? Так и по расчету полу¬
чается: от восьми до десяти процентов! Значит, я права!
«Как идет счастье человеку,— думал Скворцов,— Как
она сейчас хороша». Для Постникова она по-прежнему не
существовала.
—	Айв самом деле похоже на рикошеты,— сказал
Скворцов. Постников был непробиваем:
—	Валы откапывали согласно инструкции.
—	Это сабанеевская инструкция,— светясь, возразила
Лида.— Так она же для наших мест, для тяжелого, влаж¬
ного грунта, а здесь у вас грунт мягкий, пылевой, совсем
другая консистенция! Объясните ему, Павел Сергеевич,
он меня не слушает.
—	Слушай конструктора, капитан.
Постников неохотно оборотился. Лида горячо стала
объяснять ему схему рикошета, тыча карандашом в блок¬
нот. Скворцов не слушал, что она говорит, он просто сле¬
дил, как менялось у Постникова выражение лица, перехо¬
дя от презрительного к почтительному.
—	Секешь, капитан? — спросил Скворцов,
—	Секу.
507

—	А валы придется перекопать,— заключила Лида.—
Сделаете новые, по такому вот профилю.— Она вырвала
листок из блокнота.
—	Есть перекопать, товарищ конструктор.
Скворцов и Лида уходили к своей машине, а Постников
смотрел им вслед. Они уезжали, а он оставался. Потом
они улетят в Москву, всякие там свои диссертации писать,
а он опять же останется. В степи, в жаре, в мошке. Жара
не жара — вкалывай. И всегда так. Приедут, поглядят,
покритикуют — и снова к себе, на север. Дождь у них
идет. Мостовые блестят, девушки в разноцветных плащах,
как розы. Москвичи, сукины дети. Впрочем, она ничего
баба. Раздражал его, собственно, Скворцов — болтун, пу¬
стопляс. Смеется, зуб стальной. И чего она в нем нашла?
Машина была горячая, как сковорода.
—	Игорь, домой.
Тюменцев включил двигатель. Газик затрясся.
—	Между прочим, Игорь,— заметил Скворцов,— вот
что мне в голову пришло, пока я там сидел: почему ты не
взял высокое напряжение прямо с трамблера на корпус?
—	Такой вариант я рассматривал, он для меня не го¬
дится. Этот вариант работает только при включенном мо¬
торе. Я тогда на случай не должен мотор выключать. А за
пережог горючего тоже не похвалят.
—	Эх,— вздохнул Скворцов,— если бы меня так де¬
вушки любили, я бы их пугать не стал. Идите ко мне, ми¬
лые, сказал бы я на твоем месте.
Тюменцев нажал стартер. «ГАЗ-69» забормотал и тро¬
нулся в путь. Дорога уходила в степь. Скворцов сказал
наконец вслух то, что думал про себя целый день:
—	Степь чем далее, тем становилась прекраснее.
17
Еще один день прошел, жаркий и необычайно тяже¬
лый. К вечеру легче не стало. В небе, затянутом плотной
дымкой, медленно опускалось тусклое солнце, красное с
резко обведенным круглым контуром. Воздух не шевелил¬
ся, скованный неопределенным ожиданием.
В каменной гостинице, раздевшись до трусов, лежали
508

на кроватях Чехардин, Скворцов и Манин. Вернувшись
с поля, они не пошли даже купаться, а сразу же полегли.
В номере было сверхъестественно душно. Накалившиеся
за день стены немилосердно излучали жар. Чехардин и
Скворцов курили, дым неподвижно висел над каждой кро¬
ватью, не смешиваясь с окружающим воздухом. Манин
был некурящий и обычно любил постращать своих сожи¬
телей раком, и не каким-нибудь, а нижней губы. Но се¬
годня он так истомился, что даже о раке забыл.
—	Хочу холодного пива,— сказал Чехардин,— чтобы в
большой тяжелой кружке, чтобы вся запотела и капельки
на боках... Вульгарная московская кружка пива.
—	Разговор о пиве в настоящих условиях приравни¬
вается к идеологической диверсии,— отвечал Скворцов.
—	Айв самом деле,— невинно сказал Манин,— по¬
чему это здешняя торговая сеть не продает прохладитель¬
ных напитков?
Скворцов засмеялся:
—	Эх, Ваня-Маня, святая простота.
—	А я и правда не вижу причин.
—	Их более чем достаточно,— сказал Чехардин.—
Организовать продажу прохладительных напитков в здеш¬
них условиях — дело нелегкое. Нужна тара, бочки, емко¬
сти, лед, пятое-десятое, вода наконец. А чего ради они бу¬
дут стараться? Какие рычаги приведут в действие всю эту
махину?
—	Забота о живом человеке,— ответил Манин и сам
застеснялся.
—	Вот-вот,— усмехнулся Чехардин.— Очень типично.
На словах — марксист, а чуть до дела дойдет — типичный
идеалист. Сознание первично, материя вторична, так, что
ли?
—	Я этого не говорил.
—	Простите, я только довел вашу мысль до логиче¬
ского завершения. Забота о живом человеке! Вещь, конеч¬
но, полезная, но утверждать, что таким рычагом вы сдви¬
нете проблему снабжения,— значит, быть идеалистом. По¬
мимо заботы о живом человеке нужны другие, экономи¬
ческие рычаги. Нужно поставить торговую сеть в такие
условия, чтобы ей было не только душеспасительно, но и
выгодно заботиться о живом человеке. Как говорил один
мой приятель: «У всякого есть совесть, но надо создать
такие условия, чтобы хочешь не хочешь, а она проявля¬
лась»,
509

—	Это не наша, это капиталистическая мораль,— ис¬
кренне страдая, сказал Манин.
—	Так я и знал, что вы пустите в ход какой-нибудь
жупел. Известный прием: подобрать подходящее к случаю
бранное слово — и спор кончен. Нет, вы попробуйте поду¬
мать, ей-богу, неплохо иногда подумать!
—	Я и думаю, но не вразрез с основными принципа¬
ми. А вы... ошибаетесь.
—	Вполне возможно. Думающий человек не застрахо¬
ван от ошибок. Это знает каждый, кто когда-нибудь про¬
бовал думать сам.
—	Я с вами согласен,— сказал Скворцов.— Рычаги
нужны. Помните, я вам рассказывал про ту бабищу из
«Лихрайпотребсоюза»? Ее бы каким-нибудь рычагом...
Сидит, как царица, и на лице — глубочайшее презрение
ко мне, живому человеку...
—	Естественное презрение владельца к неимущему.
—	Чем же она владеет?
—	Как чем? Информацией! Пока существуют дефи¬
цитные товары, существуют и владельцы информации.
Информации о том, где, какой и в каком количестве по¬
явится товар. Эту информацию можно продать, купить,
обменять (ты — мне, я — тебе). А власть! Возьмите хотя
бы Ноя! Завези в Лихаревку вдоволь разных напитков —
и лопнет ваш Ной, как мыльный пузырь.
—	А я люблю Ноя,— вступился Скворцов.— Что-то
есть в нем широкое. Этакая бескорыстная, я бы сказал,
любовь к материальным благам. Он ведь не для себя —
ему угощать надо.
— Дефицит,— сказал Манин,— явление	временное.
Конечно, есть еще некоторые трудности, но это болезни
роста. Когда мы добьемся подлинного изобилия, небывало
высокого уровня производства на душу населения, дефи¬
цита не будет.
Чехардин выслушал и сказал задумчиво:
—	У буддийских народов есть весьма остроумное
устройство — молитвенное колесо. Когда верующему при¬
ходит в голову помолиться, ему даже не надо произносить
слов, достаточно повертеть колесо.
—	А что, я что-нибудь не то сказал? — обеспокоился
Манин.
—	Наоборот, даже слишком то. То, да не то. Наш де¬
фицит в большинстве случаев обусловлен не бедностью.
Мы достаточно богаты для того, чтобы выбрасывать на ве-
510

тер огромные материальные ценности. Представьте себе
все это в масштабе страны! Несобранные урожаи; зара¬
женные сорняками поля; в огромных количествах произ¬
водимый никому не нужный ширпотреб... Это все — чи¬
стые издержки. А ведь общие принципы разумного управ¬
ления известны. Экономическая система, как и техниче¬
ская, должна основываться на принципе обратной связи.
В технике мы признаем обратную связь, а в экономике
упорно ее отрицаем!
Манин покраснел чуть не до слез и сказал дрожащим
голосом:
—	Ну уж это... Это я не знаю что... Это какая-то ки¬
бернетика.
—	Еще один жупел. Сейчас вы обзовете меня апологе¬
том буржуазной лженауки. Слово-то какое: «апологет»...
—	А есть еще хуже: «молодчик»,—сказал Скворцов.
—	Одно другого стоит.
На этом месте разговор прервался, потому что вошел
Теткин, очень веселый, и заорал:
—	Ужинать, братцы! Скорей в портки и ужинать!
Я по такой жаре ненормально жрать хочу!
Он схватил со стола графин с водой, желтой, как чай,
и горячей, почти как чай, хлебнул из горлышка, сморщил¬
ся, сплюнул, уронил пепельницу, захохотал и удалился,
хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.
—	Это он всегда такой жизнерадостный? — осведомил¬
ся Чехардин.
—	Всегда,— ответил Скворцов, натягивая брюки.—
Вчера утром он потерял шляпу и по этому поводу хохотал
до обеда. Потом нашел шляпу и хохотал уже до вечера,
Манин оделся раньше других и вышел.
—	Напрасно вы при нем...—сказал Скворцов.
—	А что? Разве он...
—	Нет. Просто пай-мальчик, потому и может не поти¬
хоньку, а в открытую выступить на собрании и начать в
порядке самокритики со слезами на глазах поносить себя
самого за то, что вас слушал...
—	А ну его к черту, пусть поносит,— рассердился Че¬
хардин.— Чего в самом деле бояться? Двум смертям не
бывать...
—	Это верно. Только боимся-то мы не смерти, а чего-
то похуже.
—	Страшна не смерть, а унижение.
511

—	Страшна не смерть, а когда люди от тебя отвер¬
нутся.
—	Кому что. Между прочим, Скворцов, вы, кажется,
думающий человек...
—	Не очень.
—	Все равно. Так вот, не скажете ли вы мне: чем мы,
собственно говоря, живы?
—	Странный вопрос. Мы с вами или вообще?
—	Мы с вами.
—	Ну, работой. Скорее всего работой.
Чехардин усмехнулся:
—	Я так и знал, что именно это скажете.
—	А вы что скажете?
—	Я с вами вполне согласен. Ну, хватит философии —
в самом деле пора ужинать.
Внизу у подъезда стояли Теткин и Манин. Теткин ко¬
кетливо обмахивался найденной шляпой. Сплющенное,
раздутое в боках огромное солнце сидело уже на самом го¬
ризонте. Духота становилась зловещей.
—	А может, не пойдем? — сказал Чехардин, светлыми
своими, розовыми сейчас глазами глядя на солнце.—
И есть-то не хочется. Ну его к черту, этот ужин.
—	Не демобилизовывайте масс! — крикнул Теткин.—
Пойдем стройными рядами на трехразовое питание.
Его поддержал Скворцов:
—	Придется пойти, в порядке дисциплины.
Пошли. Теткин воинственно шагал впереди. В свете за¬
ката его лысина блестела, как помидор.
—	Товарищи, вы видите перед собой победителя,—
сказал Скворцов.— Не далее как вчера наш доблестный
Теткин ходил в пойму с прекрасной незнакомкой, имя ко¬
торой начинается с буквы «Э».
—	Откуда ты знаешь?
—	Ха! Вы имеете дело со Скворцовым. Моя агентура
не дремлет. Я знаю не только о самом факте прогулки, но
и о той роковой роли, которую сыграли в ней комары...
—	Замолчи ты, пошляк.
—	Если бы не комары,—невозмутимо продолжал
Скворцов,— напавшие на него и его даму в наиболее от¬
ветственный момент, наш Теткин, как честный человек,
должен был бы жениться...
Он старался говорить как всегда, но что-то не говори¬
лось ему сегодня, не острилось. Должно быть, духота.
Из столовой пахло застарелым борщом. У входа стоя-
512

ли и бранились толстый повар в колпаке и заведующая
товарищ Щукина.
—	Бандит ты, а не баба,— говорил повар.
—	А я тебя проработаю,— отвечала Щукина.
В офицерском зале никого не было. Пришедшие сели
за столик, горячие руки сразу прилипли к клеенке. Сквор¬
цов с ужасом обнаружил, что ему не хочется есть — небы¬
валый случай! Это уже последнее дело. Но тут он услы¬
шал женский голос, негромкий, с легким переломом на
каждом слове,— и понял, что пришла Лида Ромнич. Он не
ждал ее сегодня—их группа работала на дальних пло¬
щадках, у сухого озера. Лида вошла, поздоровалась, и он
сразу же полез на седьмое небо, даже есть захотелось. Она
села за стол, переставила солонку с места на место, нали¬
ла себе воды. Все, что она делала, казалось ему необы¬
чайно значительным, он следил за ней со вниманием и вос¬
торгом, доходящими в своей совокупности даже до какой-
то досады. Что-то от него требовалось, но он не знал что.
«Ну, посмотри на меня, ну, улыбнись же, ну же»,—думал
он. Она посмотрела и улыбнулась. Он понес какую-то не¬
сусветную чушь, только чтобы она засмеялась. Она засмея¬
лась, но от него все еще что-то требовалось.
Вошел повар, утираясь колпаком:
—	Ужинать будем?
—	Очень даже будем,— ответил Скворцов.
—	Сознательные офицеры в такую погоду не ужина¬
ют. Вредно. Мы и то не готовили. Один лапшевник, с обе¬
да не покушали.
—* Ну, давайте лапшевник. Пф, духота.
—	Не иначе как тридцаточка идет,— сказал повар.
—	Что за тридцаточка? — спросил Чехардин.
—	Суховей,— пояснил Скворцов.
— Молчи,— перебил его повар.— Никакой не суховей.
Это в России суховей, а здесь тридцаточка.
—	А почему так называется? — спросила Лида.
—	Примета такая. Дует он и дует, и три дня, и три
ночи, а как подует три дня и три ночи, то будет надвое:
или перестанет, или будет дуть еще месяц, а в месяце
тридцать дней, вот и называют тридцаточка. Очень от нее
люди томятся. Вредная очень. А вы ужинать выдумали.
—	Ничего не поделаешь,—сказал Скворцов.—Мужчи¬
на должен быть свиреп.
Подали лапшевник — он был несъедобен: остывший,
склеившийся монолит. Ели только Теткин и Скворцов,
17 и, Грекова
513

Теткин даже две порции. После ужина вышли на улицу—
там было не свежее, чем в офицерском зале. По горизонту,
вспыхивая и переползая с места на место, бродили огни.
Это горела степь. Она горела уже несколько дней: где-то
на стрельбах подожгли траву, и теперь пожары кочевали
по всей округе, их никто не тушил — горела ведь только
трава, это никого не беспокоило, кроме змей и тушканчи¬
ков.
—	Слышите, пахнет дымом? — спросил Теткин.
Пахло не дымом, а чем-то гораздо похуже. Вскоре они
вступили в зону нестерпимого зловония: оказалось, что по¬
среди площади лежит дохлая собака.
—	Какое амбре! — восхитился Скворцов.
—	Эту собачку еще третьего дня машиной задавило,—
радостно сообщил Теткин.
Лида Ромнич вдруг рассердилась, даже ноздри задро¬
жали:
—	Что за безобразие! Здесь же люди живут! Почему
не уберут собаку?
Теткин захохотал:
—	Наша общественница развоевалась. У нее это бы¬
вает.
—	Можете жаловаться,— в нос протянул Чехардин.
—	И пожалуюсь.
—	Генералу Гиндину,—подсказал Скворцов.—Ему
как раз сегодня нечего делать.
—	Именно, генералу Гиндину! — закинулась Лида.
—	Когда же вы к нему пойдете?
—	Сейчас.
—	А не поздно? — усомнился Манин.
—	Что ты, поздно! — ответил Теткин.— У него, как в
министерстве, до поздней ночи работают.
—	Пойти мне с вами? — спросил Скворцов.
—	Нет, я одна, — сердито ответила Лида.
18
В кабинете генерала Гиндина горела лампа с зеленым
абажуром, резко выделившая на столе освещенный круг.
Углы комнаты тонули в подводной тени. Со стены при¬
стально глядел большой Сталин с тяжелыми усами, в тя¬
желой раме, критически поджав полумесяцами нижние
веки. Генерал в расстегнутом кителе на голое тело сидел
за столом и работал. Тикали часы, вентилятор шевелил
514

листки настольного календаря, и жирные черные цифры
все время сменяли друг друга, вызывая ощущение не¬
устойчивости времени. Часы тоже тикали неравномерно:
то торопились ужасно, то вдруг замедляли ход и станови¬
лись почти неслышными.
Гиндину было нехорошо. Он уже принял нитроглице¬
рин, но стеснение в груди не проходило, и железная ско¬
ванность в левом плече — тоже. Он с жалостью посмотрел
на свою жирную седую грудь, заметно вздрагивавшую от
толчков сердца, но тут же осадил себя: «Спокойно, Семен,
все будет хорошо. Только не распускаться». Пожалуй,
разумнее всего было бы пойти домой и лечь, но дома у
него, собственно, не было, а мысль о своем номере с люст¬
рой и картиной «Три богатыря» была ему противна. Он
продолжал работать, просматривая документы и останав¬
ливаясь на местах, отчеркнутых по полю синим каранда¬
шом. Эти привычные «боковички» сегодня тоже казались
неприятными, чуть ли не страшными. Он обрадовался,
когда вошел ординарец.
—	Товарищ генерал, к вам какая-то гражданка доби¬
вается.
—	Пусть войдет.
Гиндин встал и застегнул китель.
Вошла Лида Ромнич. Генерал удивился:
—	Вы? Как приятно! Чем обязан?
Лида прямо взглянула ему в глаза и сказала:
—	На площади лежит собака.
—	Что это, стихи? — спросил Гиндин.
—	Нет. На площади действительно лежит мертвая со¬
бака и... пахнет. Лежит уже третий день, и никто ее не
убирает. Я решила обратиться прямо к вам.
—	И правильно сделали. Садитесь, пожалуйста. По¬
дождите минуточку, сейчас я приму меры.
Лида опустилась в глубокое кожаное кресло, мгновен¬
ной прохладой коснувшееся ее локтей. Генерал сел за стол
и позвонил. Появился ординарец. Гиндин повертел в ру¬
ках карандаш и спросил:
—	А где у нас может быть сейчас начальник КЭЧ?
—	Майор только что прошел к себе, товарищ генерал.
—	А ну-ка, пригласи его сюда.
—	Слушаюсь, товарищ генерал.
Ординарец вышел. Гиндин любезно, наклонив голову,
глядел на свою посетительницу.
17*	515

—	Вы не поверите, как я счастлив, что вы зашли ко
мне.
—	Я зашла... из-за собаки.
—	Тогда я счастлив, что умерла эта собака. Иначе я
не имел бы удовольствия видеть вас у себя... Но раз уж
вы пришли, давайте побеседуем. Может быть, вы в чем-
нибудь испытываете нужду? Питание? Помещение? Гово¬
рите, я к вашим услугам.
—	Нет, спасибо, мне ничего не надо.
—	Может быть, хотите переехать в «люкс»? Отдель¬
ный номер с видом на пойму. А?
—■ Нет, спасибо.
—	Скажите, а какое вино вы любите?
—	Плодоягодное.
—	Не шутите, я говорю серьезно.
—	В такую погоду — никакое.
—	А в прохладную погоду?
—	Право, не помню. Это было давно.
—	А вы все-таки вспомните.
—	Какой вы смешной! Ну, цимлянское.
—	Завтра же пошлю самолет за цимлянским.
—	Ради бога, не надо.
—	Там, в Москве, была одна женщина,— задумчиво
сказал генерал,— я ее любил, а она меня нет, вы пред¬
ставьте себе, она меня не любила. Однажды она обмолви¬
лась—просто так, в разговоре,—что обожает розы. Я по¬
слал в Крым один из своих самолетов... На следующий
день у ее ног были две корзины роз... И знаете, это был
единственный случай, когда я увидел в ее глазах искру
нежности... Отчего вы улыбаетесь?
—	Слишком много.
—	Чего?
—	Ног и корзин.
—	О, да вы умница. С вами на стандарте не проедешь.
Виноват — привычка.
—	А где она сейчас, эта женщина?
—	В Москве. Мы с нею уже давно не встречались.
В прошлом году она вышла на пенсию... Понимаете? Моя
любовь — пенсионерка... Это смешно?
В дверь постучали.
—	Войдите! — крикнул Гиндин. Вошел офицер с испу¬
ганными глазами.
—	Товарищ генерал, майор Пряхин по вашему прика¬
занию явился.
616

—	Являются привидения, товарищ майор.
—	Виноват. Товарищ генерал, майор Пряхин по ваше¬
му приказанию прибыл.
—	Так-то лучше. Я хочу познакомить вас с представи¬
телем Москвы. Майор Пряхин, начальник КЭЧ. Лидия...
Кондратьевна, если не ошибаюсь?
Лида кивнула.
—	Здравия желаю,— растерянно сказал Пряхин.
—	А ну-ка, доложите, товарищ майор, обстановку в
гарнизоне по вашему ведомству.
—	Все в порядке, товарищ генерал,— настороженно
ответил Пряхин.
—	А вот представитель Москвы придерживается дру¬
гого мнения.
Пряхин покосился на Лиду Ромнич и промолчал.
—	Известно ли вам, товарищ Пряхин,— продолжал ге¬
нерал,— что на главной площади нашего населенного
пункта третий день лежит дохлая собака?
—	Лежит, товарищ генерал.
—	Так вот, завтра в этом гарнизоне останется кто-ни¬
будь один из вас: вы или эта собака.
—	Понял, товарищ генерал. Разрешите исполнять?
—	Действуйте, Пряхин.
Начальник КЭЧ вышел. Лида поднялась со своего
кресла и стала прощаться. Генерал Гиндин удержал ее за
руку:
—	О, подождите совсем немного, побудьте здесь, я так
рад, что вы пришли... Неужели нельзя подарить старому
человеку немного радости? Ваше присутствие —- как све¬
жий утренний ветер... Впрочем, кажется, это опять «ноги
и корзины»...
—	Меня ждут,— сказала Лида, потихоньку вытягивая
руку из большой руки генерала.
—	Вас ждут,— повторил Гиндин.— Вас ждут такие
же, как вы, молодые, сильные, не боящиеся жары... Какое
вам дело до старика с его двумя инфарктами? Слава богу,
он еще годен, чтобы убрать с площади собаку...
Генерал улыбался, но глаза были грустные, больные.
—	Вам плохо? — спросила Лида.— Может быть, вы¬
звать врача?
—	Нет, я пошутил. Идите к ним, к молодым, идите,
прелестная женщина. Идите же...
—	Спасибо. Будьте здоровы.
—	Не за что. Это вам спасибо. И помните, что бы вам
517

ни понадобилось, какая бы собака ни легла на вашем пу¬
ти — обращайтесь прямо ко мне.
Лида вышла на крыльцо. Ожидающие зашевелились.
—	Что-то слишком долго,— засмеялся Теткин.— Впро¬
чем, старик...
—	Теткин, не говорите пошлостей.
...На площади какие-то люди уже грузили на тачку
собачий труп.
—	Вот оперативность! — восхитился Манин.
—	Ты еще не знаешь Гиндина! — хвастливо сказал
Скворцов.
—	И все-таки Гиндин тоже не тот рычаг,— как бы про
себя заметил Чехардин.
У каменной гостиницы стали прощаться.
—	Можно, я вас провожу? — спросил Скворцов. Лида
как будто была недовольна, и это его мучило.
—	Я же не одна, я с Теткиным.
—	А я вам, братцы, мешать не буду,— заявил Тет¬
кин.— Тем более у меня свидание назначено, я и забыл.
—	С Эльвирой?
—	Ага. На восемь часов.
—	А сейчас уже девять. Кто же так поступает с дамой?
—	Ничего, подождет. Не маленькая.
Теткин побежал вперед, а Скворцов с Лидой медленно
пошли по улице, обсаженной тощими деревцами. Сквор¬
цов рассказывал:
—	С тех пор как посажены эти деревья, здесь сильно
упала воспитательная работа. Посудите сами. Раньше де¬
ревьев не было, но под них были выкопаны ямы, довольно
глубокие. Весной и осенью в них набирается вода. Теперь
представьте себе — возвращается человек ночью в состоя¬
нии алкогольного опьянения, попадает в яму, а выбраться
уже не может. Так и сидит до утра в воде — перевоспиты¬
вается...
Лида слушала довольно рассеянно. Она думала про ге¬
нерала Гиндина. «Какая бы собака ни легла на вашем
пути...» Собаки уже нет. А генерал болен, серьезно болен,
надо было позвать врача...
Вдруг в мертвой тишине зашевелились, забормотали
листья и ударом налетел ветер, горячий, как из духовки.
Лида ухватилась за юбку, зажала ее коленями. Волосы у
нее взвились и встали дыбом.
—	Что это? — задохнулась она.
—	Тридцаточка. Повар как в воду глядел.
518

Горячий ветер дул стремительно, с неистовой силой.
Слышалось какое-то потрескивание: это сворачивались от
жара опаленные ветром листья. Загрохотал и побежал по
асфальту сорванный с крыши лист железа.
—	Что ж, идемте, не стоять же здесь до утра,— ска¬
зала Лида.
Идти было трудно. Ветер гнал, тащил, выталкивал.
Сохли и трескались губы. По земле с шорохом бежали су¬
хие листья, сломанные ветки. Неподалеку сорвало с места
двухстворчатую будку и прибило к забору.
—	Держитесь за меня,—предложил Скворцов.—Хо¬
тите, я вас понесу?
—	Нет, не хочу.
Рядом с деревянной гостиницей лежал с корнем выво¬
роченный столб с оборванными проводами.
—	Вот вы и дома. Значит, завтра в восемь ноль-ноль я
за вами заеду. Испытывать будем сиверсовские игрушки.
Предупреждаю, в поле будет тяжело, если ветер останется
на том же уровне.
—	А при таком ветре испытания не отменяются?
—	Здесь они не отменяются ни при какой погоде. Мо¬
жет быть, посидите дома? Это же не ваши изделия.
—	Нет, поеду.
—	Смотрите. Итак, до завтра.
—	До завтра.
Он держал ее за руку. Между ними свистал горячий
ветер.
—	До завтра.
—	До завтра.
Она вошла в свой номер — там было темно,— щелкну¬
ла выключателем, свет не зажегся. Лора заворочалась на
кровати, вздохнула и стала пить воду громкими глотками.
Томка подняла лохматую голову:
—	Поздно, Лидочка, поздно. Опять с майором загуля¬
лась?
Лида не отвечала.
—	Ну как, объяснился?
—	Вечно глупости. Слушать тошно.
Над крышей свистело. Дом покряхтывал под гнетом
ветра. Лида молча разделась и легла. Простыня была тя¬
желая, она отбросила ее и лежала, прислушиваясь к то¬
ропливому стуку сердца. Какая-то тревога была во всем,
и ей казалось, что майор Скворцов все еще держит ее за
руку. Она подула на пальцы, но ощущение не проходило.
519

«До завтра,— повторила она,— до завтра». А что такое
«завтра»? Бред.
—	Ой, девочки,— жалобно сказала Томка,— я больше
совсем не могу этот климат переносить, бог с ними, с ко¬
мандировочными, жили без телевизора и еще поживем.
Правда?
—	Ия хочу домой,— ответила Лора.— Так мне здесь
все надоело, глаза бы не смотрели... По ребятам соскучи¬
лась. Бабушка у нас не так чтобы очень любящая. Тем
более Теткин... Пока я надеялась на личную жизнь...
Лора заплакала.
—	Не психуй,— прикрикнула Томка,— и так жара, а
тут еще твои переживания, совсем сбесишься.
—	Тридцаточка,— сказала Лида.
В комнату кто-то вошел. Томка взвизгнула:
—	Ай, девчата, кто-то сюда прется!
—	Не пугайтесь, девушки, это я,— сказал вошедший
голосом Теткина.
—	Батюшки, а я без ничего,— закричала Томка.
—	А я на вас и не смотрю. Чего я тут не видал?
—	Что вам нужно? — строго спросила Лида, натяги¬
вая простыню.
—	Пожрать, пожрать,— забормотал Теткин и открыл
шкаф,— Я помню, здесь у вас что-то было. Не могу жару
переносить — просто до ужаса аппетит развивается.
—	Теткин,— сказала Лида,— берите на верхней полке
хлеб, огурцы и убирайтесь.
—А соль?
—	Обойдетесь без соли.
Теткин повздыхал, поскребся, взял что-то из шкафа и
ушел.
—	А я-то, дура, вся обмерла, как он вошел,— сказала
Лора.
19
Ночью генерала Сиверса разбудил женский плач.
Плакали внизу; это походило на ссору, на разрыв. Жен¬
щина негодовала, попрекала, жаловалась. Возможно, она
была не права, но все же этот плач доходил до сердца.
Потом началась ходьба. Кто-то топал, отворял и затворял
двери, двигал вещи. Нечего сказать, нашли время! Сивере
в досаде закутал голову простыней, но тут же ее скинул—
было очень жарко, По улице проехала машина, лежачие
520

дымящиеся столбы света ударили в окна и скользнули
мимо. Машина остановилась у подъезда, кто-то в нее как
будто садился, наружная дверь несколько раз хлопнула.
Очень это было долго. В конце концов машина уехала,
ходьба прекратилась. Сивере перевернул подушку сухой
стороной кверху, лег на другой бок и попытался заснуть.
Как бы не так! Гостиница воевала со сном множеством
звуков. На разные голоса свистал ветер. Оконные рамы
вздрагивали и дребезжали. Крыша громыхала железом.
Казалось, что весь «люкс» со своими багетами и фикусами
не стоит на месте, а мчится с ветром в тартарары.
Он повернул выключатель — света не было, зажег
спичку и посмотрел на градусник. Тридцать шесть. По¬
пробуй засни.
А главным образом мешали спать мысли. Во-первых,
взрыватель. С этим взрывателем (второй вариант) явно
было что-то не так. Пожалуй, стоило все-таки оставить по-
старому. Был и еще один возможный вариант, но его надо
было обдумывать днем, на свежую голову. Сивере хорошо
знал эти ночи, битком набитые техникой. Ничего путного
из них никогда не получалось.
А кроме того, лезли в голову еще и другие, совсем уже
праздные мысли, но он им не давал ходу, попросту давил
их в себе.
Чтобы не думать, он стал развлекаться со своей па¬
мятью. Удобная игрушка — всегда под рукой. У генерала
Сиверса была необыкновенная память, не память, а анек¬
дот. Все это знали. Он и сам понимал, что чем-то непохож
на других людей — чем-то наделен и чем-то обделен. На¬
делен — ясно чем. А чем обделен? Вот это не совсем ясно.
Возможно, простотой, легкостью. Как они, другие, это
умели: забывать и идти вперед! А он не мог. Иногда он
ощущал свою память, как камень на шее. Но в часы бес¬
сонницы она была незаменима: ее можно было включить
по произволу и показывать самому себе разные картинки.
Вот и сегодня он решил вспомнить день за днем июль два¬
дцать девятого года. Да, именно тот июль. Нелегкая зада¬
ча, но выполнимая, если не отвлекаться.
Первое июля. Приехал Борис. Были с ним в главной
геофизической. Смотрели шаро-пилотные данные. Обеда¬
ли дома. Марфа Ивановна подала, кажется, гуся. Да,
именно гуся, потому что Борис сказал: «Гусь — глупая
птица; на одного — много, на двух мало». Усидели гуся
521

вдвоем. После обеда Борис ушел. Позвонил Лиле. «Алек¬
сандр Евгеньевич, как хорошо!» Протяжный, изумленный
голос, особенно прелестный полным отсутствием буквы
«р»: «Как ха-ашо!» Вечером долго считал, был счастлив.
Лег спать поздно, под утренний птичий гвалт.
Второе июля. Поездка с Лилей на острова. Солнце,
влажная зелень, Лилино белое платье с зелеными блика¬
ми. Голубые глаза в черной оправе. В этот день, кажется,
впервые отчетливо подумал: «Жениться». Не то чтобы хо¬
телось жениться, нет, хотелось чего-то большего, неизме¬
римо другого, но выразить это почему-то можно было толь¬
ко женитьбой. Да, именно грусть была тогда и смиренная
мысль: «Ничего не поделаешь, надо жениться». Ей об этом
ничего не сказал.
Третье июля. На полигоне. Стреляли. Любимый запах
пороха. Кучность ничего. Придумал новый и простой спо¬
соб вводить поправку на ветер. Сказал Борису. Тот снача¬
ла поднял на смех, потом стал прислушиваться. Решили
делать планшет. Тот самый планшет — любимое детище
молодости. Вернулся поздно. Позвонить, не позвонить?
Спит уже. Не позвонил: завтра.
Назавтра позвонил с утра. «Что-нибудь случилось?» —
«Ничего, просто захотел услышать ваш голос».— «Ну, как
я -ада». Разговор недолгий. Кончил говорить — поцеловал
трубку, дурак.
Двенадцатое июля. Сделал предложение. Помог случай.
Лиля впервые пригласила к себе — пошел. «Мама, зна¬
комься: Александ- Евгеньевич Сиве-с, мой д-уг». Друг!
Чуть не сбежал. Ничего, обошлось. И мама оказалась хо¬
рошая: седая, полная, но стройная, благородная, с Лили¬
ными глазами. Пили чай. Смотрел по сторонам: бедно жи¬
вут. Чувствовал себя виноватым. От смущения острил, как
болван: «Чай не водка, много не выпьешь». Потом стал
уходить, долго прощался. Лиля вышла провожать в пе¬
реднюю. Сказал ей: «Все боялся на вас жениться, пока не
увидел Нину Викторовну, а теперь уже не боюсь. Старей¬
те, пожалуйста...» Лиля заплакала...
После двенадцатого июля отвлекся, сбился со счета,
осталась Лиля. Сначала далеко, потом ближе, потом со¬
всем близко. Восхищенные, нерассуждающие глаза. Лиля
беременная, Лиля кормящая, Лиля отяжелевшая, Лиля
седая. Нет, он хорошо сделал, что женился. Ему вынулся
счастливый билет: женщина-джентльмен. А главное, ни-
522

когда не просила его помолчать, воздержаться. Все про¬
сили, а она — нет. Счастливый билет. Он мысленно покло¬
нился судьбе за этот билет. Потом все запуталось. Они с
Лилей оказались уже не на островах, а на заливе, в яхте,
и с ними —все трое сыновей, молодец к молодцу. Лиля
была их ровесница, и он тоже — почти их ровесник, но все
же это были их сыновья — его и ее. Яхта шла, лавируя
против ветра, ежеминутно меняя галс, и на каждом раз¬
вороте Володя-рулевой кричал: «Головы!»—все пригиба¬
лись, и над головами, скрипя, перекидывалось с одного
борта на другой тяжелое бревно, несущее парус. Яхта ло¬
жилась набок и черпала бортом воду. Вода почему-то
была горячая. Это и еще тягостное ощущение ежеминут¬
но проносящегося над головой бревна сообщало сну на¬
пряженный, неблагополучный смысл. Сивере отлично знал,
что спит, но, как это бывает, не мог проснуться. К сча¬
стью, ему позвонили с работы. Телефон висел тут же, на
мачте. Он встал. Бревно ударило его в висок, он умер и
проснулся. И точно, звонил телефон. Сердце все еще не¬
приятно билось. Сивере взял трубку:
—	Слушаю.
—	Товарищ генерал, докладывает майор Скворцов.
Прошу извинения за беспокойство. Я с десятой площадки.
Тут у нас все готово. Прикажете начинать или сами подъ¬
едете?
—	Ах ты черт, проспал. Начинайте без меня. Только
второго образца не трогайте. Сам приеду.
—	Есть, товарищ генерал!
Трубка звякнула. Сивере оделся и подошел к окну.
У подъезда ждала машина. Воздух был мутен от несущей¬
ся пыли. Высаженные вдоль улицы тонкие деревья, низко
наклоненные друг за другом, сучили голыми, обглоданны¬
ми ветками. Одно деревцо лежало с вывернутыми корням
ми. Откуда-то примчался газетный лист, прильнул на
мгновение к подошве дерева и побежал дальше, разорван¬
ный надвое. Какая-то крупная птица, махая крыльями,
тщетно силилась лететь против ветра, но двигалась в об¬
ратную сторону, хвостом вперед.
Сивере взял со стола фуражку. Под ней оказалась те¬
леграмма. Он распечатал ее и прочел: «Положение не
серьезное подробности письмом». Что за чертовщина? Он
внимательно исследовал телеграмму: из Ленинграда, от¬
правлена вчера, в 10.00. Конечно, Лилька. Кто же еще
523

способен на такую глупость? Чтобы не поддаваться стра¬
ху, он рассердился. Вот бестолковая баба! «Подробности
письмом»! Как была смолоду дурехой —так и осталась.
Придется съездить на почту, позвонить. Он еще раз пере¬
чел телеграмму, сунул ее в карман и спустился по лест¬
нице. Отвратительно скрипучие ступени. Внизу стояла де¬
журная Зина. Увидев его, она сразу же в голос заплакала,
как это делают в театре: «явление пятое».
—	Что такое? — спросил Сивере.
—	С Семеном Миронычем инфаркт. Ночью в госпи¬
таль увезли.
—	Час от часу не легче!
—	Ни говорю. Все от ветра от этого. Хулиганство:
дует, как из печки. Я молодая, здоровая и все равно том¬
но. А Семен Мироныч — сами знаете какой: тучный да
слабый...
Зина вновь зарыдала с театральными эффектами:
—	Извиняюсь, товарищ генерал. У меня натура впе¬
чатлительная и переживающая.
—	А где Мирон Ильич?—нетерпеливо спросил Сивере.
—	Там, в больнице. До чего же он сына любит, просто
роман. Нет, он Семена Мироныча не переживет. Прямо
за ним в могилу.
—	Да что вы Семена Мироновича заживо хороните?
Он же еще не умер.
—	Помрет, как дважды два. С третьего инфаркта еще
никто не жил. Вот у меня собственный дядя...
Сивере не дослушал. Зина продолжала рассказывать,
обращаясь в пространство:
—	Врачей четыре комиссии...
Дверь в номер Гиндина стояла открытая. Он заглянул
туда. Ада Трофимовна, гладко причесанная, убирала ком¬
нату, сухо стукая щеткой. Сивере поклонился ей — она
отвернулась.
Он вышел. Дверь подъезда вырвалась у него из рук и
замоталась, ударяя ручкой в стену. Ветер был все такой
же горячий. В машине спал шофер, положив голову на ба¬
ранку. Сивере открыл дверцу, шофер проснулся и поднял
лицо — щетинистое и умученное, со вмятиной на подбо¬
родке.
—	Извиняюсь, товарищ генерал. На десятую?
—	Сперва в госпиталь, потом в Лихаревку, на почту,
потом на десятую,
524

...Гарнизонный госпиталь размещался на окраине го¬
родка, в нескольких деревянных бараках с толевыми кры¬
шами; на некоторых крыши уже подались, вздулись и по¬
хлопывали на ветру. Офицерский барак был на вид по-
приглядней других, опрятно покрашенный розовой кра¬
ской. На крыше у него визжал и мучился флюгер.
Сивере вошел. Потный врач в коротком бабьем халате
и синих военных брюках вытянулся, руки по швам:
—	Здравия желаю, товарищ генерал.
—	Как Семен Миронович?
—	Некротический участок передней стенки миокар¬
да...— начал врач.
—	Жив? — грубовато перебил Сивере.
—	Так точно. Сейчас непосредственной опасности нет.
Ввели кордиамин, камфору, строфантин с глюкозой внут¬
ривенно...
—	Увольте, батенька, я по-вашему не разумею. Он в
сознании?
—	Так точно.
—	Видеть его можно?
—	Сейчас узнаю.
Врач скрылся за белой, матово застекленной дверью и
почти сразу появился опять:
—	Генерал вас просит. Но должен предупредить: раз¬
говоры, переживания — все это противопоказано.
—	Понял вас.
Посреди палаты стояла одна кровать с высоким кисло¬
родным баллоном у изголовья. Гиндин лежал на спине, до
пояса накрытый простыней, мучительно утонув плечами
и затылком в груде высоко взбитых подушек. Выпуклый
живот, четко обрисованный простыней, чуть заметно под¬
нимался и опускался. Лицо Гиндина трудно было узнать:
до того уменьшились в размерах и значительности все его
черты. Лежал другой человек. Что-то даже детское проре¬
залось в этом лице — взгляд. «Не жилец»,— подумал Си¬
вере. Гиндин с усилием приподнял бледную, очень чистую
стариковскую руку и указал на стул в ногах кровати. Си¬
вере сел.
—	Что ж это вы, Семен Миронович, не вовремя хво¬
рать задумали?
—	Виноват,— ответил Гиндин слабым свистящим, но
бодрым голосом. «Жилец»,— с облегчением подумал Си¬
вере, а вслух сказал:
—	Молчите-молчите, вам вредно говорить.
525

—	Нет, это вам вредно говорить, но по другой при¬
чине.
—	О чем это вы?
—	Да о вашем выступлении третьего дня. Забыли?
—	Ахти! Вам уже донесли?
—	А как же. Поступил сигнал.
—	Так я же там ничего особенного не сказал. Ну так,
самую малость.
—	А ну-ка, по тезисам.
—	Что бишь я там говорил? Ну, сказал, что приори¬
тет русской науки во всех без исключения областях ника¬
кими разумными доводами не может быть обоснован и
должен рассматриваться как акт веры — auto da fe.
—	А еще?
—	Ну, сделал небольшое отступление в область исто¬
рии...
—	Вот-вот. За такие отступления...
—	Понимаю. Учту. Грешный человек, люблю потре¬
пать языком. Нет-нет а и сморозишь какую-нибудь жере¬
бятину. Ну да ничего, авось. Бог не выдаст, свинья не
съест.
—	Всяко бывает.
—	Предсказывать тут нельзя. Это, знаете, вне логи¬
ки— мистика, вещь в себе. Важней всего бодрость соблю¬
сти в любых обстоятельствах.
—	Дай вам бог,— улыбнулся Гиндин.
—	Ну, я, пожалуй, пойду, вам покой нужен.
—	Постойте. Я что-то хотел вам сказать. Именно вам.
Забыл. Нет, вспомнил. Завидую вам. Хорошей завистью.
Вашим трем сыновьям. У меня дочери. Не тот товар.
—	Вам нельзя разговаривать, Семен Миронович.
—	Мне уже все можно. Даже коньяк. Помните «мар-
тель»? Я рад, что пил с вами «мартель».
—	Ия рад.
—	Теперь идите. Буду спать.
Гиндин закрыл глаза. Сивере прикоснулся к его руке
и вышел. В коридоре врача не было. Сивере заглянул в ка¬
бинет. На топчане, закрыв лицо руками, сидел и раскачи¬
вался папа Гиндин. Он плакал и что-то говорил себе в
руки.
—	Мирон Ильич,— негромко сказал Сивере.
Старик протестующе замотался всем телом.
—	Мирон Ильич, будем надеяться...
Папа Гиндин заплакал в голос, и Сивере узнал тот не-
526

годующий женский плач, который разбудил его нынче
ночью. Он постоял немного и вышел.
Ветер встретил его в штыки. Полный мусора, он нес
теперь уже и небольшие камешки. По кузову машины
стучало, как будто шел град. Шофер ухитрился опять за¬
снуть. Сивере открыл дверцу и сел с ним рядом. Шофер
испуганно проснулся.
—	Ничего-ничего,— сказал Сивере,— прошу проще¬
ния, что разбудил. Сам, грешным делом, люблю поспать
в рабочее время. Особенно на ученых советах. Золотой сон!
—	Виноват, товарищ генерал!
—	А вы не стесняйтесь. Так вот, я говорю, спать на
ученом совете — самое милое дело! Только не надо рас¬
пускаться: носом клевать, изо рта пузыри пускать и так
далее. Есть у нас один офицер, Лихачев Андрей Михай¬
лович. До чего же ловко спит! Картинка! Сидит прямо,
четко, по струночке, глаз за очками не видно, ни храпу,
ни свисту... А другой — развалится, размякнет да еще но¬
сом высвистывает...
Шофер обиделся:
—	Не поспишь ночью — будешь высвистывать! Я вот
сегодня часу не поспал. Только вернулся с ездки, лег —
вызывают. Генерала Гиндина в госпиталь везти. Свез. Чем
отдохнуть — за кислородом гоняли, двести километров
туда-обратно. Темень, пылища — ничего не видать. Хуже,
как буран. Назад ехал — заблукал в степи. А тут еще
сменщик заболел. Будешь высвистывать
—	Да я не про вас совсем, к слову пришлось. Прости¬
те великодушно.
Шофер совсем помрачнел:
—	На почту?
—	Пожалуйста.
Машина тронулась. Град камешков барабанил по ку¬
зову. В Лихаревке вся пыль поднялась в воздух — не было
видно неба. Дорожные колдобины обнажились. Машина
страдальчески подскакивала и дребезжала*
—	Старая небось? — спросил Сивере.
—	Да нет, какое старая, сорок тысяч всего. Здесь ма¬
шина, как и баба, рано старится. Вот и жинка моя, как
приду домой — плакать: загубил ты мою молодость, через
климат я старухой стала в двадцать семь лет. Говорю: что
делать, если запчастей для женщин промышленность не
выпускает? Смеюсь, а она плачет, Как три сестры: в Мо¬
скву да в Москву.
527

Сивере был рад, что шофер сменил гнев на милость.
Он спросил:
—	А жена москвичка?
—	Урожденная. Теперь локти кусает. Мать у нее в
Москве, тетка. Квартира приличная, дом к сносу назначен.
Жить бы да жить.
—	А нельзя?
—	Какое там. Прописки нет. За прописку, говорят,
большие тысячи заплатить надо. У меня больших тысяч
нет. А если б и были, так надо знать, кому сунуть. На это
тоже наука нужна.
—	Ерунда какая,— сказал Сивере с отвращением.
—	Вот и я говорю: ерунда,— быстро согласился шо¬
фер.— Не может быть, чтобы при нашем государственном
строе за взятку прописывали. Это не гоголевское время.
Вот на работу возьмут — тогда и пропишут. К примеру,
вашей московской организации шоферы нужны?
—	Я ленинградец.
—	Ленинград тоже не плохой город. Город-герой.
Машина вильнула, обходя в пыли какое-то препят¬
ствие.
—	Видите,— сказал шофер,— какое у нас тут кораб¬
левождение. В таких условиях жить — огромное терпение
иметь надо. Что летом, что зимой. Зимой еще хуже. Степь
голая, ровно как плешь, и ветер по ней так и хлещет. Не
разберешь, где дорога, где нет — один черт. А осенью?
Грязища — океан. Как вы думаете, товарищ генерал, будет
здесь когда-нибудь жизнь, как у людей, или не будет?
—	Думаю, будет.
—	Хорошо бы,— сказал шофер.
Машина подъехала к почте. Сивере вышел, держась за
фуражку. Молодая почтальонша с веселыми, обведенными
пылью глазами выходила на улицу с тяжелой сумкой че¬
рез плечо. Она помахала ему рукой:
—	Товарищ генерал Сивере! А вам опять телеграмма!
Ну, любят же вас в Ленинграде, прямо завидки берут!
Сивере расписался в рвущейся на ветру разносной кни¬
ге и прочел телеграмму: «Звягинцев советует немедленно
возвращаться тчк целую Лиля».
Уф, отлегло. Значит, дело не в детях. Он сличил две те¬
леграммы — утреннюю и эту,— вторая отправлена на час
раньше первой. Видно, Лилька послала эту, потом побоя¬
лась, что буду беспокоиться, и приписала «Положение
не серьезное». Вот глупая баба! От таких приписок кон-
528

драшка может хватить. Но в чем все-таки дело? А, неважно.
Главное, с детьми ничего не случилось — это главное.
Он вошел в здание почты и обратился в окошко, за
которым стучал аппарат:
—	Пожалуйста, срочный разговор с Ленинградом.
Высунулась патлатая девушка и прокричала:
—	Сколько раз говорить надо! Москву, Ленинград не
соединяем. Повреждение на линии,
20
—	Внимание... Огонь!
Секунда тишины — и нарастающий свист, постепенно
переходящий в шелковый шелест.
Снаряд пролетел мимо цели и упал далеко в степи. На
месте взрыва выросло пылевое облако, быотро сдутое в
сторону ветром.
—	Опять мимо! Вот паралитики! — крикнул майор
Скворцов.— Теткин, черт тебя подери, руки у тебя или
задние конечности шимпанзе?
—	А я виноват? — огрызнулся Теткин.— Я по всем
правилам наводил. Согласно теории.
—	А как ты, великий теоретик, вводил поправку на
ветер?
—	Ясно как — по Сиверсу.
—	Может, в обратную сторону отложил?
Теткин негодующе фыркнул.
—	Такой ветер учесть нельзя,—вмешался Джапарид¬
зе,— Он ни в какие правила стрельбы не укладывается.
—	Сказал бы я тебе, кто ты такой, да при дамах не¬
удобно.
. Дамы — Лора Сундукова и Лида Ромнич — сидели тут
же на снарядных ящиках. Лора с фотоаппаратом через
плечо и штативом у ноги воевала со своим платьем, кото¬
рое все норовило раздуться. Лида Ромнич была в брюках.
Она сидела спокойно, сложив ладони между колен и слег¬
ка согнув длинные, мальчишеские ноги.
—	Сраму-то! — продолжал Скворцов.— Приедет гене¬
рал Сивере: «А ну-ка, братцы, что вы тут без меня сдела¬
ли?» — «По тушканчикам стреляли, товарищ генерал».
Нет, хватит. Следующий раз навожу сам. Тоже мне специа¬
листы, интеллигенты занюханные.
Лида Ромнич медленно поглядела на него и опустила
глаза. «Эх, сфальшивил»,— подумал Скворцов. Впрочем, не
529

беда. Впереди еще целых четыре дня, он еще исправится.
Сейчас для него всего важнее было попасть в самую точ¬
ку. Навести и попасть. Он попадет. Он всегда верил в свою
удачу, и она его, в общем-то, не подводила.
—	Готовить следующий,— приказал он.
Горячий ветер дул порывами, сохраняя направление, но
меняя скорость. Под ветром бурьян в степи весь полег,
прижавшись к земле, еле шевеля иссохшими пальчиками.
Сквозь мутную мглу наверху солнце проклевывалось, как
воспаленный, нехороший глаз. Невдалеке от стрельбовой
площадки сидел на земле самолет-мишень, тупорылый и
обреченный, черными крестами размеченный на убой. От
ветра он был закреплен на расчалках* Расчалки натяги¬
вались и звенели, самолет рвался, как животное на цепи.
Солдаты готовили очередной выстрел под наблюдением ве¬
дущего инженера — тощего верзилы с медным равнодуш¬
ным лицом.
— Готово, товарищ майор,— доложил ведущий.— Сами
наводить будете или как?
—	Сам,— ответил Скворцов.— Тряхнем стариной.
Ну, теперь держись. Он посмотрел в окуляр прицель¬
ной трубки. В поле зрения отчетливо был виден перевер¬
нутый самолет с небом внизу, черный крест на борту фю¬
зеляжа и паутинное перекрестие оптики. Надо попасть в
черный крест, прямо в сердцевину черного креста. Взять
поправку на ветер. Ветер по метео — тринадцать — пят¬
надцать метров в секунду. Он прикинул поправку в уме и
стал осторожно перемещать перекрестье, попеременно вра¬
щая рукоятки горизонтальной и вертикальной наводки.
Кажется, навел.
—	Внимание... Огонь!
Опять нарастающий свист и шелковый шелест. Потом
тупой удар. Снаряд попал в самолет. Взрыва не было.
—	Тьфу ты, пропасть, взрыватель отказал! — крикнул
Скворцов.
—	Куда ж ты угодил, босяк? — спросил Теткин.
Скворцов взял бинокль. В районе черного креста про¬
боины не было. Куда же, черт возьми, делся снаряд?
—	А вот он! — крикнула Лора.
И в самом деле, у корня правой плоскости, в зоне топ¬
ливных баков, торчал снаряд — маленький и черный, кре¬
стообразным хвостом наружу.
—	Снайперская стрельба,— захохотал Теткин.
—	А ну тебя,— отмахнулся Скворцов. Он внимательно
530

вглядывался в точку попадания. Над ней потихоньку под¬
нималось синее курящееся облачко.
—	Горит, что ли? — спросил Теткин.
—	А кто его знает. Кажется, горит.
—	Отчего ему гореть, когда взрыва не было? — спросил
Джапаридзе.
—	При ударе иногда загорается.
—	Не видал.
—	Ты, брат, много чего не видал. Молодо-зелено, тол¬
сто-бело,— сказал Теткин.
Джапаридзе, сильно похудевший и загоревший за по¬
следнее время, обиделся и замолчал.
Скворцов смотрел в бинокль. Облачко разрасталось.
У его корня полыхнул крохотный оранжевый язычок.
—	Похоже на пожар.
—	Угораздило же тебя,— попрекнул Теткин.— В са¬
мые баки! Туда надо было в последнюю очередь.
—	Благодарю за ценное указание.
Скворцов злился.
—	А горючее в баках есть?
—	Остатки. Опасно не горючее, а пары. При такой тем¬
пературе...
—	Да, разнесет всю плоскость к чертовой матери. Эх,
жалко. Другой мишени-то не дадут.
—	Не нуди.
Скворцов был огорчен и раздосадован. Он не привык к
неудачам, а тут еще...
—	Что же, рванет он в конце концов или не рванет? —
нетерпеливо спросил Теткин.
—	Только на нервы действует,— пожаловалась Лора.
Ведущий спокойно выбрал себе ящик, сел и закурил,
искусно заслонив ладонями огонь.
Скворцов глядел в бинокль. Облачко рассеивалось и
вскоре совсем исчезло. Снаряд торчал из обшивки, на вид
совершенно безвредный. Огня не было видно.
—	Пожар как будто самоликвидировался,— сказал
Скворцов.— Все-таки еще немного подождать придется.
Прошло минут десять. Все смотрели на самолет как на
кормильца. Он не подавал никаких признаков чего бы то
ни было.
—	Ну что же, товарищи,— сказала Лида Ромнич.—
Надо принимать какое-то решение.
—	Давайте ударим еще разок по фюзеляжу,— лихо
631

предложил Теткин.— Я на этот раз наведу — пальчики об¬
лижете. У меня сформировалась новая теория.
—	А обмер повреждений? — обиженно спросил Джа¬
паридзе.— Как хотите, лично я обмерять не пойду. Снаряд
в каждый момент может взорваться. Большое спасибо.
—	Пойду извлеку его и обезврежу,— сказал Скворцов.
—	Извлеки сначала себе голову,— сердито ответил
Теткин.
—	Пустяки. При точной работе — никакого риска. Я с
каждым снарядом на «ты».
—	Не советую,— сказал Джапаридзе.— Ничем не оп¬
равданное нарушение правил безопасности. Правильно я
говорю, товарищ; Мешков?
—	Со своей стороны санкционировать не могу,— отве¬
тил ведущий,— а впрочем, дело ваше.— Ему был© все
равно.
—	Что же нам, по правилам безопасности, спать ло¬
житься? — возмутился Теткин.
—	Дело ваше, а то можно и по домам.
Теткин плюнул. Скворцов поправил фуражку, закрепил
под подбородком ремень, бросил папиросу, взял ломик и
зашагал в сторону самолета.
—	Пашка, ты сдурел? — завопил Теткин.
Лора ахнула и схватила за руку Лиду Ромнич.
—	Сумасшедший, чего он делает? Останови, у тебя на
него влияние.
—	Павел Сергеевич...
Скворцов шел к самолету прямо и четко, держа перед
собой ломик, как маршальский жезл. Лида следила за ним,
сжав губы и руки. Он все шел. До самолета было не так
далеко, а он все шел. «Что ж это такое? — думала она.—
Что ж это такое?» Она укусила свой палец, у самого ног¬
тя, де чувствуя боли. В эту минуту Теткин захохотал,
хлопнул себя по колену и ринулся вслед за Скворцовым:
—	Пашка! Погоди! Я с тобой!
Лора вскрикнула. Скворцов шел, не оборачиваясь. Тет¬
кин вприпрыжку догонял его и что-то кричал, размахивая
руками. Они почти поравнялись с самолетом, когда про¬
изошел взрыв.
Сверкнуло пламя, и сразу же место, где стоял самолет,
заволокло дымом и пылью. Из черного облака неправдо¬
подобно медленно поднимались рваные лоскутья обшивки
и столь же медленно падали. Лора закричала заячьим кри¬
ком. Все побежали в ту сторону. В дыму появилась челове-
532

ческая фигура. Она медленно, как бы колеблясь, задвига¬
лась и стала на колени.
—	Колюшка! — кричала Лора.— Колюшка мой!
Лида бежала впереди всех. Упругая степь словно под¬
кидывала ее ноги. В горле было горько и горячо. Дым рас¬
сеивался. Стало видно самолет — он горел горизонтальны¬
ми струящимися языками. На земле лежала одна фигура,
возле нее на коленях стояла другая. Лежал Теткин, стоял
Скворцов. Лида остановилась, дрожа от прерванного бега.
Теткин лежал навзничь, с закрытыми глазами. На голубой
рубашке сбоку растекалось красное страшное пятно.
—	Ранен,— сказала Лида.— Серьезно?
—	Не знаю,— отвечал Скворцов, повернув к ней чу¬
жое, испачканное землей лицо.— Я же его не звал.
—	Вы-то целы ли?
—	Вполне.
Подбежала Лора. Она упала на землю рядом с Тетки¬
ным.
—	Колюшка,— кричала она.— Колюшка!
Тут Теткин открыл один глаз и сказал:
—	Колюшка — это не человек, а рыба.
—	Жив, дорогой мой, жив! — запричитала Лора. Тет¬
кин закрыл глаз.
—	Ну, хватит,— сказала Лида.— Надо его осмотреть.
Давайте сюда нож.
Скворцов подал ей перочинный ножик. Она разрезала
голубую рубашку Теткина сверху донизу. Шелк резался с
противным скрипом. Теткин снова открыл один глаз, ска¬
зал: «Паразиты, моя лучшая тенниска» — и опять закрыл.
Лида осмотрела рану. Небольшое отверстие под ребром —
наверно, осколок снаряда. Крови много. Она вытирала ее
косынкой, может быть, не надо было, но она вытирала, ко¬
сынка намокла, пальцы склеились.
—	Немедленно госпитализировать! — кричал Джапа¬
ридзе.
Ведущий инженер Мешков стоял тут же, руки в карма¬
нах комбинезона, с медным равнодушным лицом.
—	А вы чего стоите? — закричала на него Лида,— Есть
у вас, черт возьми, походная аптечка?
—	Есть.
—	Так давайте ее сюда, да поживее!
Мешков затрусил за аптечкой. Кровь все текла. При¬
несли аптечку. Лида зубами распечатала бинт и сделала
перевязку. Лора помогала ей и все приговаривала:
533

—	Осторожней, ему же больно.
Теткина понесли к машине. Перепуганный Тюменцев
помог устроить раненого на заднем сиденье. Ноги не укла¬
дывались.
—	И я с ним, и я! — кричала Лора.
Голову Теткина положили к ней на колени.
—	Колюшка, Колюшка,— повторяла она. Теткин от-
крыл на этот раз оба глаза и сказал ей:
—	Не ори, дура. В чем дело? Ну, женюсь я на тебе,
женюсь обязательно.
Лида с аптечкой в руках села рядом с Тюменцевым.
Машина тронулась и скоро скрылась из виду.
—	Я же предупреждал: не надо рисковать,— сказал
Джапаридзе.
—	Молчи, убью,— ответил Скворцов.
Ведущий пошел к телефону сообщать начальству о
ЧП — чрезвычайном происшествии.
Скворцов вспомнил, как девятого мая тысяча девятьсот
сорок пятого года, будучи дежурным по части, он щеголь¬
ски докладывал начальнику: «Товарищ генерал, за время
моего дежурства случилось чрезвычайное происшествие:
победоносно закончилась Великая Отечественная война».
И как просто седой генерал, подавая ему руку, ответил:
«Здравствуйте».
Дорастет ли он когда-нибудь до простоты? Или так и
умрет старым щеголем?
Самолет горел на ветру рьяно и радостно. Куски пы¬
лающего металла отрывались от него и летели в степь.
Красота огня, бегущая красота огня. Скворцов смотрел на
любимый огонь и чувствовал себя пустым, виноватым, бро¬
шенным судьбой. Он сбивчиво думал: «Был бы жив. Ниче¬
го мне не надо. Был бы жив. Чтобы нашел шляпу и хохо¬
тал уже до вечера».
, — Кто-то сюда едет! — крикнул Джапаридзе.
По дороге двигалось пыльное облако — шла серая лег¬
ковая машина.
—	Достанется тебе по первое число.
Скворцов молчал.
Машина подошла к площадке. Из нее вышел генерал
Сивере. Скворцов подошел к нему, взяв под козырек:
—Товарищ генерал, докладываю обстановку. Испыта¬
ния начались в девять ноль-ноль местного времени. Изра¬
сходовано шесть снарядов первого образца. Пять выстре¬
лов оказались незачетными, так как попадания в мишень
534

получить не удалось. Последний, шестой выстрел дал по¬
падание. Стрельба производилась по фюзеляжу, но из-за
неудачно взятой поправки на ветер попадание произошло
в район баков. Взрыватель не сработал. Видимых призна¬
ков пожара не было. Чтобы сохранить ценную мишень,
принял решение извлечь и обезвредить снаряд. Попытка
не удалась. Произошел самопроизвольный взрыв, по-ви¬
димому в результате нагревания. Самолет воспламенился.
При взрыве ранен старший научный сотрудник Теткин.
Отправлен в госпиталь машиной. Доложил майор Сквор¬
цов.
Генерал Сивере посмотрел на догорающий самолет и
сказал:
— Вот зас...цы.
21
Первое августа. Последний день командировки. Вылет
в девять тридцать Москвы.
Майор Скворцов кончил укладывать вещи. Нехитрое
дело: бритвенный прибор, эспандер, трусы, одеколон, мы¬
ло — вот и все. Главное, ничего лишнего. Чемодан малень¬
кий, как портфель.
Не забыть побриться перед отъездом. Он позвонил на
метео:
—	Как у вас с погодой?
—	Нормально. Пять — семь метров в секунду.
—	Полеты разрешены?
—	Так точно.
Значит, летим. Все в порядке. Времени вагон.
...В самолете будет холодно, я накрою ее и себя чехлом
от мотора и будем сидеть плечом к плечу до самой Мо¬
сквы. А дальше? Там видно будет.
Скворцов начал бриться. Он, не торопясь, взбил мыль¬
ную пену в тазике (он любил, чтобы много пены), намы¬
лился, взял бритву и провел по щеке. В дверь постучали.
—	Войдите.
Вошла Лида Ромнич. Он вздрогнул и порезался.
—	Вы? — сказал он, опуская бритву.
Она молча глядела на него. Какой же он странный —
с пеной до самых глаз. А глаза — серьезные, в лохмах рес¬
ниц. Красивые. По пене — извилистая красная дорожка.
—	Вы, кажется, порезались.
—	Это ничего. Простите.
535

Он взял вафельное полотенце, вытер лицо, так и стоял,
с полотенцем в руках.
—	Павел Сергеевич, дело в том... Я сегодня не лечу.
Прислали продление командировки. Сейчас еду в поле.
Пришла попрощаться.
Он стоял, постепенно бледнея, и вдруг сказал:
—	Любимая, что же нам-то с вами делать, а?
—	А ничего,— быстро ответила Лида.— Ничего нам с
вами делать не надо.
-- Верно,—еказал Скворцов.— Делать нам с вами, по¬
жалуй, нечего.
—	Ну, вот. Мне сейчас пора ехать, и я вас больше не
увижу, так давайте попрощаемся.
Он взял ее за руку и посмотрел в глаза.
—	Нечего, нечего,— сказала она.— Нечего вам на меня
смотреть.
—	Ну, будьте здоровы.
—	И вы.
Лида сбежала с лестницы, села в газик и хлопнула
дверцей:
—	На десятую, пожалуйста.
—	А товарищ майор? — спросил Тюменцев.
—	Он не едет. Он сегодня в Москву улетает.
—	Как же так? А я не знал.
Тюменцев даже побледнел под своим пухом и повто¬
рил:
—	Как же так?
—	А вот так. Поедемте.
Тюменцев медлил, что-то искал у себя под ногами и
вдруг спросил:
—	А вы не имеете против, если я зайду с товарищем
майором попрощаться?
—	Пожалуйста. Я подожду.
Тюменцев постучался в номер.
—	Войдите.
Майор Скворцов стоял с полотенцем в руках.
—	А, это ты, Игорь. Так ведь еще рано. Через полчаса
поедем.
—	Товарищ майор, меня на десятую разнарядили. Вас,
наверно, Букин повезет.
—	А ты что?
—	Проститься зашел. Извиняюсь, товарищ. майор.
—	Да, да. Проститься. Очень хорошо, что зашел. Са¬
дись, Игорь,
536

—	Некогда, товарищ майор.
—	Постой. Папиросы возьми.
—	А как же вы, товарищ майор?
—	Обойдусь. Бери, бери.
Тюменцев взял папиросы.
—	Будешь в Москве — заходи, звони. Вот тебе адрес,
телефон.
Тюменцев бережно сложил бумажку и сунул ее за
борт пилотки.
—	Разрешите идти, товарищ майор?
—	Иди. Всего тебе. Будь здоров. Руку давай.
Они попрощались за руку. Тюменцев вышел.
По дороге на десятую площадку он был молчалив. Нет,
не так хотел бы он попрощаться с майором. А как? Он и
сам не знал. Он вел машину и придумывал варианты. Вот
как он должен был сказать: «Товарищ майор, вы такой
человек, прямо редкий человек. Если бы все люди у нас
были такие, можно было бы строить коммунизм». А майор
ответил бы: «Спасибо, Игорь. И я тебя полюбил. Хотел
бы я иметь такого сына. Желаю тебе больших успехов в
учебе и личной жизни». Нет, так бы майор не сказал. Он
бы сказал по-другому...
И всю дорогу Тюменцев маялся, придумывая свой раз¬
говор с майором Скворцовым, но так и не придумал.
А Лида Ромнич смотрела в степь: она лежала кругом,
истерзанная огнем и солнцем, расстрелянная, замученная,
потерявшая облик земли.
Ефрейтор Букин довез его до аэродрома. Скворцов вы¬
шел из машины и присоединился к группе ожидающих.
В центре ее стоял генерал Сивере, а перед ним, навытяж¬
ку,— полненький капитан с красными ушами.
—	Паа-слуш-те, капитан,— говорил Сивере врастяжку,
с каким-то даже гвардейским акцентом,— вы знаете, ка¬
кая разница между мужчиной и женщиной?
Капитан, на мгновение озадаченный, что-то сообразил
и расплылся:
—	Знаю, товарищ генерал.
—	Да нет, что за пошлость. Кроме той элементарной
разницы, о которой вы сейчас подумали, есть еще одна,
более существенная. Знаете вы ее?
—	Никак нет, товарищ генерал.
—	Так знайте. Разница в том, что мужчина застегива¬
ется слева направо, а женщина — справа налево. Теперь
537

поглядите на себя и наглядно убедитесь, что вы — жен¬
щина.
Капитан уставился на свой двубортный китель, расте¬
рянно пошевеливая то правой рукой, то левой.
—	Экой вы бестолковый,— сказал Сивере и перестег¬
нул ему китель на другую сторону.— Советую заучить, где
правая сторона, а где левая. Поняли?
—	Понял, товарищ генерал.
—	И больше никогда так не застегивайтесь. Вы же на¬
зываетесь: офицер. Уважение к форме — часть воинской
доблести. Вам когда-нибудь говорили о русской воинской
доблести?
Капитан оживился:
—	Мы, наследники Суворова...
—	Ясно. Идите и больше не грешите. Прощаю вас, на¬
следник Суворова.
Капитан отошел. Началась посадка в самолет — на этот
раз он был полупассажирский, отапливаемый, с четырьмя
мягкими креслами в передней части салона. Сивере немед¬
ленно сел в кресло. Скворцов остановился рядом.
—	Здравия желаю, товарищ генерал. Разрешите сесть?
—	Пожалуйста, буду рад. А, это вы, майор Скворцов,
лихой стрелок по самолетам? Здравия желаю. Протоиерей
энского собора благодарит причт за бравое и хватское ис¬
полнение обязанностей.
Скворцов сел.
—	Ну как ваш раненый? —■ спросил Сивере.
—	Поправляется. Через неделю обещают выписать.
—	Это вам посчастливилось. Могло быть хуже.
—	Слава богу, обошлось. Даже в некотором роде все
к лучшему. Лору Сундукову знаете? Сразу после госпита¬
ля хотят расписаться.
—	Это такая толстенькая?
—г Да, она.
—	Хорошая женщина. А знаете, о чем я сейчас думал?
Вспоминал Державина. Помните оду Державина на смерть
Суворова?
—	Не помню.
—	Надо помнить. Ода называется «Снегирь»,
Что ты заводишь песню военну,
Флейте подобну, милый снегирь?
И дальше:
Сильный где, быстрый, смелый Суворов?
Северны громы в гробе лежат!
538

Отличные стихи. Какова аллитерация: «Северны громы в
гробе лежат!» Тухачевского вот тоже нет. А какой был
полководец!
Скворцов смутился, не зная, что отвечать.
Самолет взревел, двинулся по летной дорожке, некото¬
рое время мягко подпрыгивал, потом оторвался от земли и
полетел.
Сивере сидел с закрытыми глазами. Два других кресла
оставались свободными. На боковых сиденьях размести¬
лись попутчики-офицеры: кругленький капитан, наслед¬
ник Суворова, вероятно москвич (для здешнего полноват),
и два других, без сомнения здешних,— оба коричневые,
высушенные, с резкими белыми морщинами у глаз. Один
постарше, угрюмоватый майор, а другой лейтенант, с белой
улыбкой. Он никого из них не знал. Ну, и хорошо, что не
знал. Хорошо, что один.
Скворцов взял газету, но ему не читалось. Моторы гу¬
дели, самолет подныривал и выравнивался, каждый раз
чуть меняя тембр рева. За окнами была какая-то облачная
чушь — смотреть не на что. Он опустил газету и стал ду¬
мать. Мысли были очень длинные — каждая в час длиной.
Например, он думал об Игоре Тюменцеве, видел его
лицо сзади вполоборота, когда он сидит за рулем: пуши¬
стую щеку и умный голубой глаз с девчачьими ресницами.
Эх, нескладно получилось... Парень пришел попрощаться.
Надо было поговорить, порасспросить... Он жалел, что так
вышло, а главное, эта жалость длилась. Обычно он не ду¬
мал много над своими промахами. Он как-то убежден был,
что жизнь бесконечна и каждая ошибка исправима. А се¬
годня понял, и даже не понял, а кожей почувствовал, что
жизнь конечна, очень даже конечна, и в ней всякое лыко
в строку. Незаданный вопрос. Несказанное слово. Или ска¬
занное, но не то.
Потом он стал думать про Теткина, который, слава
богу, уже поправляется, а если бы погиб, то это была бы
вина — ух, какая вина! И что, в сущности, результат для
оценки вины не так уж важен — вина есть вина, и никуда
не денешься. По смежности с Теткиным он вспомнил про
генерала Гиндина, лежавшего в том же госпитале, и от
души пожелал ему здоровья и долгой жизни. Он еще не
знал, что генерал Гиндин сегодня умер, и в Лихаревке
сейчас только и разговоров, что об этой смерти.
И, конечно, больше всего он думал о Лиде Ромнич.
Даже не думал, а просто представлял себе, как она стоит
539

там одна на своих длинных ногах, становясь с каждой ми¬
нутой все дальше и дальше, все меньше и меньше...
—	Товарищ майор, вы не спите? — тихонько спросил
голос.
Скворцов вздрогнул и открыл глаза. Над ним стоял
круглолицый и красноухий, правильно застегнутый капи¬
тан.
—	Мы тут пульку сообразили, просим вас четвер¬
тым,— шепотом сказал он, покосился на спящего генерала,
и плутовски прикрыл один глаз.
—	Отчего же, всегда готов.
Скворцов встал, отряхивая с себя мысли. Он подошел
к откидному столику, где уже тасовали карты два корич¬
невых офицера, которых он в Лихаревке признал «здеш¬
ними». Впрочем, сейчас уже было ближе до Москвы, чем
до Лихаревки. В Москве они сразу станут «не здешними».
А он сам? Сам он везде был «здешним» — такая жизнь.
Полненький капитан сдал карты. Скворцов посмотрел
на свои и обмер: десять треф на руках! Что-то невероят¬
ное.
—	Десять треф,— сказал он и бросил карты веером на
стол.
—	Вот это начало! — восхитился капитан.— Вам, това¬
рищ майор, должно быть, в любви не везет.
—	Да, не повезло-таки. Ну, теперь, братцы, берегись:
я в азарт вошел.
—	Тасуй — сдавай,— пробурчал майор. Скворцов сдал
карты.
—	Раз.
—	Пас.
—	Два.
—	Два мои.
...Игра шла. Скворцову везло—карта к нему так и
перла. В общем, ему было не плохо. Только мешало созна¬
ние, что он слишком много, неприлично много выигрыва¬
ет. Как он ни рисковал, выигрыш все рос. Угрюмоватый
майор только крякал. Капитан начинал нервничать, а лей¬
тенант все улыбался белыми зубами. Они играли, пока са¬
молет не приземлился.
—	Москва, товарищи, дальше не повезем,— объявил
командир корабля, выходя из рубки.
Скворцов встал и широко потянулся:
—	Слышали? Москва. Спасибо за компанию.
—	А расписать? — ревниво спросил угрюмоватый.
540

—	Не надо. Все равно я вас всех обыграл.
—	Игра есть игра,— солидно заметил полненький.
—	Ха! Вы меня разве не знаете? Я — знаменитый са¬
молетный шулер Скворцов. Слыхали?
—	Это шутка, товарищ майор? — спросил капитан.
—	Какая шутка? Я шутить не люблю. Ну, привет¬
ствую вас.
i Скворцов бодро откозырял, взял свой чемоданчик и по¬
шел к выходу. Он спустился по трапу и ступил на москов¬
скую землю. Прежде всего его удивила трава — густая,
сочная, интенсивно зеленая. Потом солнце. Какое же это
было мягкое, прохладное, невинное солнце!
Офицеры спускались следом. Последним шел генерал
Сивере. Скворцов взглянул на него снизу вверх и поразил¬
ся трагической худобе его щек. Но когда генерал сошел
вниз, это впечатление исчезло. Сивере как Сивере: очки,
четкость, ирония.
—	Товарищ генерал...— начал Скворцов.
—	Ась? — отозвался Сивере, глядя на него сбоку.
—	Вас, вероятно, машина встречает?
—	Машина? Нет, не встречает. Я, знаете, имею обыкно¬
вение ездить на городском транспорте. Без помпы. Честь
имею кланяться.
Сивере прикоснулся к фуражке, повернулся по-военно¬
му и быстро пошел вперед легким, чуть приплясывающим
шагом. С ним вместе уходил вопрос, который Скворцов
должен был задать ему, но не задал...
Простой человеческий вопрос: «Что с вами?»
А несколько минут спустя Скворцов уже ехал домой в
автобусе. Миновали зеленые пригороды с дачными доми¬
ками, с прудами и утками, с телевизорными антеннами, и
вот уже Москва обступила его. Огромный город мчался
мимо, отражаясь в зеркальцах множества машин. Люди
шли, толкая друг друга, обгоняя друг друга, задерживаясь
на перекрестках, и как же их было много! Скворцов смот¬
рел на все это со смешанным чувством отчуждения и уз¬
навания.
Вот и дом его. Он вошел в подъезд. На стене детским
почерком было нацарапано: «Инка выдра, она выбража-
ла». Он узнал эту надпись и рассмеялся. Инка, о которой
шла речь, теперь давно выросла, учится в институте, а
подъезд все не отремонтировали,
541

Шагая через две ступеньки, он поднялся на четвертый
этаж. Молодец, организм,— ни одышки, ничего. Спасибо
тебе, организм. Он вынул связку ключей, отделил один, от¬
пер дверь, вошел.
—	Кто там? — спросил женский голос.
—	Это я,— ответил Скворцов. В прихожую вышла же¬
на — маленькая, пухлая, с гладко зачесанными назад во¬
лосами. Выпуклые глаза сияли ребячьей радостью. Изум¬
ленно глядя ему в щеку, она вытерла руки фартуком и
сказала тонко, на одном дыхании:
—	Побрился, поторопился, порезался,
1967

СОДЕРЖАНИЕ
ПОРОГИ. Роман	 3
ПОВЕСТИ
ВДОВИЙ ПАРОХОД	 270
НА ИСПЫТАНИЯХ	402

И. Грекова
(Вентцелъ Елена Сергеевна)
ПОРОГИ
М., ««Советский писатель», 1986, 544 стр.
План выпуска 1986 г. № 35
Редактор И. Ю. Ковалева
Худож. редактор Е. И. Валагиева
Техн. редактор Н. Н. Только
Корректор Т. Н, Гуляева
ИБ № 5282
Сдано в набор 25.06.85. Подписано к печати 20.02.86.
А03350. Формат 84х1084/я2. Бумага кн.-журн. № 2.
Обыкновенная гарнитура. Высокая печать. Усл. печ.
л. 28,56. Уч.-изд. л. 30,66. Тираж 200 000 экз.
(1-й завод 1—100 000). Заказ № 1330. Цена 2 р. 20 к.
Ордена Дружбы народов издательство «Советский
писатель». 121069, Москва, ул. Воровского, 11
Ордена Октябрьской Революции и ордена Трудового
Красного Знамени МПО «Первая Образцовая типо¬
графия» имени А. А. Жданова Союзполиграфпрома
при Государственном комитете СССР по делам
издательств, полиграфии и книжной торговли,
113054, Москва, Валовая, 28