н


'Ъкбиистека
(дамаmyKia
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
л, АНИКСТ, Г. БОЯДЖИЕВ, Г. ГОЯН. А. ДЫМШИЦ, А. КАРАГАНОВ. Н. КОНРАД, Б. РОСТОЦКИЙ, А. СМИРНОВ, Е, СУРКОВ
И 3 J а т е л 6 с m б о
ИИ С 11^ V С С т 13 О“
j4 въиъ&р&Э-? у 6 4 • о с * 6 а


Джон /Миллингтон Синг
Перевод с английского
>ИС КУ С СТ В О”


JOHN MILLINGTON SYNGE
Перевод В. МЕТАЛЬНИКОВА
Под редакцией И. ЛИХАЧЕВА
Вступительная статья Ю. КОВАЛЕВА
Примечания Н. СИТНИКОВОЙ


4M'
* a ЛНВИИМИН1


ДРАМАТУРГИЯ ДЖОНА СИНГА
Джон Миллингтон Синг (1871 —1909) принадлежит к числу выдающихся драматургов Ирландского Возрождения, Личная и творческая судьба Синга своеобразна и трагична. Он слишком поздно понял, в чем заключается его истинное призвание. Его путь драматурга длился всего семь лет. За это время он успел написать шесть пьес, из которых одна («Деирдре — дочь печалей») осталась незаконченной.
Синг умер тридцати восьми лет в самом расцвете творческих сил. Весь его короткий творческий путь был своего рода подготовкой к созданию того, что он называл «настоящими драмами». И не лишено оснований предположение, что если бы нс ранкяя смерть, Синг вырос бы в крупнейшего драматурга современности.
Несмотря на то что Синг жил и творил сравнительно недавно, вокруг его имени создалось множество легенд, искажающих творческий облик писателя. Эти легенды уходят корнями в бурные дискуссии, которые возникали по поводу каждой пьесы Синга, как только она появлялась на сцепе. Синга упрекали в незнании национальной жизни, о нем говорили, как о чужестранце, который пытается интерпретировать ирландцеую действительность с точки зрения парижской литературной богемы. Его упрекали в отсутствии интереса к социальной и политической жизни страны, в клевете на ирландский народ, в антипатриотизме и т. д. Эти легенды в основном несостоятельны. Их устойчивость объясняется отчасти тем, что архив Синга до последнего времени был закрыт для историков литературы; его брат Эдвард, в распоряжении которого находились дневники, письма, записные книжки и неопубликованные рукописи писателя, наглухо закрыл исследователям доступ к этим документам. Лишь после смерти Эдварда Синга началась разработка архива. Толька четыре года назад появилось первое серьезное биографическое исследование
5


<i Снигг 1 С другой стороны, основанием для возникновения некоторые лгггнд могли пенлужить ложно истолкованные поступки и слова < амогп ши «ггглн.
Характер Сингл, его тнорчество, сама его жизнь представляли собой vдиинтельког с плетение непримиримых противоречий. Он был эа- гтгнчнп до робости и потому молчалив. Но молчание его было твердым, как скала, и никакие попытки заставить его поступиться тем, что пн « читал правильным, никогда не имели успеха. Синг был тяжело н 0г]|1П1дсжно болен. Оп быстро утомлялся, легко простуживался, части его мучили головные боли. Но в нем жила неистребимая страсть к бродяжничеству. Презирая собственную слабость, он пускался в далекие странствия пешком и на велосипеде. Оп исколесил всю Ирландию, жил в Германии, Франции, Италии. Если проследить год за годом жизнь Синга с того момента, когда он покинул Дублин, то станет очевидным, что он нигде не жил подряд дольше двух месяцев, если только не был прикован к постели.
Бродяжничество Синга не было беспредметным. Он всегда что- >ы<будь изучал. Он изучал музыку в Германии, французский язык и литературу в Париже, бретонский фольклор на севере Франции, условия жизни крестьян на Аранских островах. И каждый раз результаты его поездок материализовались в его статьях, очерках, драмах и стихотвррсниях. Если кто-нибудь из участников Ирландского Возрождения и знал подлинную жизнь сельской Ирландии» то это был Синг.
В большинстве работ, посвященных Ирландскому Возрождению, формирование Снига-драматурга представлено обычно как чудодейственное превращение гадкого утенка в прекрасного лебедя. Принято считать, что Синг нс интересовался ни национально-освободительной борьбой в Ирландии, ни народным творчеством, мм идеями возрождения национальной ирландской культуры до того самого момента, когда он повстречался в Париже с известным поэтом Уильямом Батлером Ейтсом, который посоветовал ему бросить все и ехать на Аранскис острова. Подобное представление ошибочно от начала до конца, и в том, что оно возникло, более всех повинен Ейтс. В 1905 году он написал небольшое предисловие к пьесе Синга «Источник святых», в котором рассказал о знаменитой парижской встрече.
«Шесть лет тему назад я жил в студенческих меблированных комнатах в Латинском квартале, — писал Ейтс. — Кто-то, нс помню
1 D. Greene, Е. Stephens. J. М. Synge. N. Y. 1959.
6


кто, познакомил меня с ирландцем, который, будучи еще беднее, чем я, жил в мансарде этого же дома. Это был Дж. М. Синг. Я никогда не слышал его имени прежде, хотя был уверен, что знаю всех ирландцев, занимающихся литературой.
...Он говорил мне, что жил во Франции и Германии, читал не* мецкую и французскую литературу и хочет стать писателем. Однако он не мог ничего показать мне, кроме одного-двух стихотворений и импрессионистических статей... Он бродил среди людей, чья жизнь была красочной, как средние века, играл на скрипке итальянским матросам и слушал рассказы в Баварских лесах. Но в его писаниях нс было жизни...
.. .Я сказал ему: «Бросьте Париж. Вы никогда ничего ке создадите, читая Расина; а Артур Симонс всегда будет лучшим критиком французской литературы, чем вы. Езжайте на Аранские острова. Живите так, как если бы вы были коренным жителем: запечатлейте жизнь, которая еще не находила выражения в литературе».
Все это Ейтс писал по памяти, которая не была, к тому же, слишком точной. Так, например, в датировке своей встречи с Сингом он ошибся на три года.
Целый ряд моментов в жизни и творческой деятельности Синга до его встречи с Ейтсом дают нам основание полагать, что Синг отправился в свою первую поездку на Аранские острова вполне подготовленным. Без этого поездка не дала бы должных результатов, как olid не дала их самому Ейтсу1 или Эмили Лоулесс, маписав- utri'l роман об Аранах, о котором Синг говорил, что «в н>ем и не Пахнот Арапскими островами».
] 1||Д1Т)Т'1Пкой (‘пнго было увлечение национальной стариной и iipxatiAi ним n.ihii«iM, юн о рос ом пережил еще будучи студентом Тринити колледж, его дружба е ирландским националистом Крн, эна- Kohii i но с Мод Гинн, тхАлющейсп деятельницей нацноиально-осво- <юдптслыгого движения, участие в деятельности Ирландской лиги, органнэоианнон в Париже Артуром Линчем, и, наконец, занятия бретонским фольклором.
Аранские острова — наименее затронутая буржуазной цивилизацией часть Ирландии. Они расположены в Атлантическом океане у входа в залив Голуэй. Их каменистая почва почти непригодна для землепашества. Приходится возить землю, насыпать ее поверх
1 Ейтс работал над романом «Пятнистая птица», действие кото* рого должно было открываться сценой на Арапских островах, однако роман этот це был окончен,
7
I


камней, а затем строить стены вокруг поля, чтобы землю не смыло Лождями. Основном промысел аранцев — рыболовство. Жизнь рыбаков тяжела и сопряжена со смертельным риском. Сннг писал позднее, что на Аранских островах нет семьи, которая не оплакивала бы утопленников.
Синг жил на Аранах так, как ему советовал* Ейтс: плавал на рыбачьих лодках, питался рыбой и картофелем, спал в каменных хижинах без окон. Поначалу его пленила своеобразная живописность остроиои. Его книга «Дранскне острова» открывается серией небольших импрессионистических этюдов, где Синг настойчиво говорит о пенрипычном освещении, о цветовой гамме, пленяющей воображение, о серых скалах, белых строениях и ярко-красных юбках рыбачек. Но затем Синг отвлекся от внешней стороны жизни и углубился п изучение народного сознания и тех моментов, которые его определяют. Он знакомился с бытом, тяжким к опасным повседневным трудом, особенно охотно дружил со стариками, которые учили его языку н рассказывали ему множество историй и преданий, позднее послуживших сюжетным источником некоторых его произведении. Он понимал, что своеобразие жизни на Аранах можно по- настоящему попять и оценить, только окунувшись с головой в эту жизнь. «Чтобы написать роман об Аранских островах, надо прожить несколько лет среди здешних жителей»,— говорил он.
Синг не написал романа, но жизнь крестьян и рыбаков на Аранах оставила глубокий след в его творчестве, С нею связана самая трагическая из его пьес “• «Скачущие к морю». Критики охотно сравнивают ее с античными трагедиями и с Шекспиром. Может быть потому, что в трагическом конфликте этой пьесы автор сталкивает человека с неподвластными ему роковыми силами, воплощенными в облике жестокого и безжалостного моря.
Героиня пьесы — старая рыбачка Мойа теряет, одного за другим, свекра, мужа и шестерых сыновей. Синг показывает самый трагический момент ее жизни: гибель последнего сына. В этот момент кончается прежняя жизнь героини, жизнь, полная страха, отчаяния и надежды. Теперь ей не на что надеяться, но и нечего бояться. «Вот они ушли теперь, и ничего мне море больше не сделает...— говорит опа.— И не надо будет мне теперь плакать и молиться, когда ветер заревет с юга и слышно будет, как зашумят прибой па востоке и на западе, и гул пойдет от этого шума, и волны будут наскакивать одна па другую». Важно отмстить, что конфликт пьесы нс носит умозрительного характера. Он рожден жизнью, которую Синг наблюдал на Аранских островах. И счла этой пьесы заключается в том, что


автор сумел показать повседневность, обыденность трагизма человеческой жизни на Аранах, где «смерть — ближайшая соседка человека, и заходит к нему в дом запросто, как старая знакомая». Трудно сказать, что больше потрясает в пьесе Синга: сцена, когда приносят труп последнего сына Мойи, или будничный разговор о досках на гроб, заготовляемых впрок.
Поездка на Аранские острова была для Синга началом внимательного и серьезного изучения жизни сельской Ирландии. Изучение это не было любительским или сугубо филологическим, хотя язык и фольклор ирландского крестьянства всегда интересовали Синга. В такой же степени его интересовала социальная и бытовая сторона жизни. Обычно от внимания исследователей ускользает тот факт, что Синг был «газетчиком». Он активно сотрудничал в «Манчестер Гардиан», и некоторые из его поездок по Ирландии совершались с целью написать серию статей о положении ирландского крестьянства. Так, например, летом 1905 года по заданию «Манчестер Гардиан» Синг в сопровождении известного художника Джека Ейтса отправился а поездку по Западной Ирландии, где царили ужасающая нужда и нищета. Результатом этой поездки явились двенадцать очерков, напечатанных с иллюстрациями Ейтса.
В этих поездках Синга интересовала прежде всего современная яришь но всех ее проявлениях, а отнюдь не старинные памятники и дргнвне легенды. Он писал о людях, с которыми встречался и разговаривал. 11<*которыс пэ них стали прототипами героев его пьес. Ом записывал ш'епозможныс пословицы, поговорки, выражения, бытующие it речи местных жителей. Иными словами, жизнь — в любых ее иро- iibAUtini* интгрсгппила Синга прежде всего как материал для худо- ЖС1 ini'иною I норчечтип.
Зимой I9IM года Спиг ттрстилсн и Лондоне с Ейтсом и леди 1 регори. Он tipnnri с собой «Аранские острова», «В сумраке долины» и «Скачущих к морю». Этой встречен можно датировать начало участия Синга в Ирландском Возрождении.
Ирландское Возрождение было одним из аспектов национально- оспободителыюгр движения ирландского народа против английского ига. На протяжении XIX века это движение сопровождалось бесчисленными восстаниями ирландских крестьян, политическими заго* ворами и организацией всевозможных тайных обществ. К концу XIX века, в связи с целым рядом исторических обстоятельств, политическая напряженность движения несколько снижается и на первый план выдвигаются проблемы национального сознания, в частности, вопросы национальной культуры, искусства и языка,
9


Ирландское Возрождение было движением, цель которого состояла в том, чтобы содействовать распространению гэльского языка, воскресить многочисленные памятники старинной ирландской поэзии и создать современное национальное искусство. Так же как и национально-освободительное движение в целом, Ирландское Возрождение было явлением сложным. Демократические тенденции смешивались в нем с буржуазно-шовинистическими идеями о превосходстве ирландской культуры и гэльского языка над всеми прочими. От самого начала и до конца в Ирландском Возрождении шла непрерывная глухая борьба между различными группировками.
Центральным звеном Ирландского Возрождения в его зрелый период было так называемое «театральное движение» (Theatre movement). Зачинателем этого движения и самым активным его деятелем был Ейтс. В 1898 году он с помощью Джорджа Мура, Эдварда Мартина и леди Грегори организовал в Дублине «Литературный театр», в котором должны были ставиться «кельтские и ирландские пьесы, воплощающие глубочайшие чувства и мысли Ирландии». Ейтс был инициатором создания «Ирландского национального театрального общества», преобразованного в 1904 году в знаменитый Театр Аббатства. Театральное помещение (бывший «Народный мю- эик-холл» иа улице Аббатства) было арендовано известной английской меценаткой госпожой Хорниман сроком на девяносто девять лет и предоставлено Ейтсу в безвозмездное пользование.
Жизнь Театра Аббатства была полна бурных столкновении и острых конфликтов, главным образом по поводу репертуара. Одни требовали поэтических пьес, другие —- пьес на гэльском языке, третьи — драматизации старинных саг. Основные же споры возникали по вопросу об основных задачах театра. Внутри труппы и среди драматургов существовала сплоченная группа, которая считала, что деятельность театра должна быть целиком подчинена политическим целям. Неважно, какие пьесы будет ставить театр, — утверждали они,-—Важно пробудить у зрителей ненависть к Англии и всему английскому и глубокое преклонение перед ирландским национальным духом. Их противники, наоборот, полагали, что театр пс должен иметь отношения к политике, что его задача просто «творить национальное искусство». В 1905 году часть актеров (преимущественно члены Гэльской лиги) выделилась в самостоятельную труппу □ назвала себя «Ирландский театр», который стал конкурировать с Театром Аббатства.
Синг, который принял участие в «театральном движении» с момента образования «Национального театрального общества» и ко-
10


торы и был одним из трех директоров Театра Аббатства, естественно, должен был занять какую-го определенную позицию по всем спорным вопросам.
Синг видел основную задачу «театрального движения» в создании национальной ирландской драмы, рисующей жизнь современной Ирландии н написанной современным ирландским языком. Новая драма должна выражать ирландское национальное сознание. В этом, по мнению Синга, была ее единственная цель. Вот почему он с одинаковым, может быть даже излишним рвением выступал и против превращения драмы в драматизованнюс изложение старинных саг на гэльском языке, и против подчинения театра задачам политической борьбы. Впрочем, в позиции Синга, несомненно, сказалась его неприязнь к буржуазно-националистическим крайностям. Он неоднократно говорил о своей приверженности делу национального освобождения Ирландии. Но он всегда был непримиримым противником национализма.
Лето 1902 года было исключительно продуктивным для Синга. Он провел его в небольшом домике на краю одной из бесчисленных долин графства Уиклоу. Здесь были написаны «В сумраке долины», «Скачущие к морю» и черновой набросок «Свадьбы лудильщика».
Все' три пьесы с полным основанием можно рассматривать как первый опыт драмы нового типа, созданной на фольклорном материале и наблюдениях над жизнью ирландских крестьян и рыбаков. В сущности, это и было подлинным началом драматургической деятельности Синга. Здесь, в Уиклоу, он впервые сформулировал для себя некоторые художественные идеи, на разработке которых были в дальнейшем сосредоточены его основные творческие усилия.
Первой пьесой Синга, обретшей сценическую жизнь, была одноактная миниатюра «В сумраке долины». Замысел этой пьесы, ее художественная структура, наконец, ее сценическая история дают основание рассматривать ее как одно из наиболее характерных произведений ирландского драматурга. Тем более что впоследствии Синг неоднократно, и устно и печатно, настаивал на своей верности художественным принципам, лежащим в основе этого маленького драматургического опыта.
Сюжетный мотив, использованный здесь Сингом, далеко не нов. Он встречается в литературе и народном творчестве разных стран и эпох. В данном случае установление источника нс представляет затруднений. Во время своей первой преэдки на Инишмаан (один из
II


«и rpiinuii, ii * < ■ л u i ii и к и Арапскую группу) Синг записал в дневнике ■и Тирши, углышппную or Нита Дира на, бывшего рыбака. И хотя in । при и uni и пгк1>п>рых дстал их отличается от событий, происходя- ijiii* и in.ri г, нет никаких сомнений в том, что именно она послу-* ■шил । iibHcciiiiim источником. Да и сам Синг в полемике с Гриффит- । им. и письмах к Ейтсу и леди Грегори говорил о связн своей пьесы г р.п i капом Дпраш».
Рпкумсгтсн, Синг инее целый ряд изменений в историю Дирана, и которой нет ин имен, ни характеров, а только обстоятельства и действие, то есть «голый» сюжет. Безымянные персонажи стали полнокровными, резко очерченными индивидуальностями, безучастный зритель (он же рассказчик) сделался бродягой, то есть одним из главных участников действия, наконец, самый сюжет претерпел известные изменения: адюльтер и убийство сменились характерной для Синга драматической развязкой — герои уходят в далекое странствие, а не герои остаются жить так, как они жили до сих пор.
Еще одно отступление от истории Дираиа, на первый взгляд как будто несущественное, ио я действительности очень важное: место действия перенесено в графство Уиклоу. Казалось бы, какая разница, происходит действие где-то «между Голуэем и Дублином» или «в одинокой хижине, стоящей в начале узкой долины в графстве Уиклоу»? В сущности же, в свете эстетической теории Синга, разница огромная.
Начало литературной деятельности Синга по времени совпало с широкой волной увлечения идеями натуралистической школы, и, в частности, теорией среды, которую английская литература осваивала главным образом через творчество Золя. Неточно понятая и по-своему истолкованная, эта теория легла в основу целого течения, которое принято обозначать термином «литература трущоб». Нс миновал общего увлечения и Синг; однако в его творчестве, как, впрочем, в творчестве многих участников Ирландского Возрождения, 1 оно осложнялось влиянием символической драмы. Понятие среды для Синга было прежде всего комплексом явлений, которые в сумме можно возвести к природным условиям: климат, пейзаж, почва, рельеф, растительность, животный мир. В связь с этими условиями Синг ставит форму хозяйства и образ жизни населения. Немалое значение он придаст географическому местоположению, близости или удаленности места действия от крупных населенных пунктов и больших дорог. Все эти «моменты среды» важны для Синга
1 См., например, поздние новеллы Дж. Мура, пьесы У. Б. Ейтса, леди Грегори и т. Д.
12


потому, Что с его точки зрения ОНИ определяют человеческий характер и способствуют созданию духовной атмосферы.
Таким образом, перенесение действия из Голуэя d Уиклоу не является моментом случайным или незначительным. Осуществляя его, Синг стремился дать обоснование характерам Норы Бёрк и бродяги и в то же время создать атмосферу, незримо влияющую на образ мыслей и поступки действующих лиц.
Первое представление пьесы состоялось в Дублине 8 октября 1903 года и вызвало скандал, не соразмерный ни с ее достоинствами, ни с ее недостатками. Некоторые газеты полунстернчески, нс щадя эпитетов, поносили Синга, а вместе с ним Ейтса и национальный театр. Возглавлял эту атаку на Сннга Артур Гриффитс, редактор крайне националистического еженедельника «Юнайтед Айришмсн». Он отказывался видеть в пьесе что-либо ирландское: «Нора Бёрк у Синга вовсе не ирландская Нора Бёрк, а его пьеса вовсе не продукт национального духа, — ирландского или какого-либо другого,— она просто грязное эхо разложившейся Греции.1 Ни г-н Сниг, ни кто- нибудь другой нс встречал в Ирландии крестьянки, подобной Норе Бёрк, начисто лишенной всякого понятия о морали, приличиях и религии. Она — гречанка... одевать ее в ирландский костюм и назы- iniTb ирландкой не только не искусство, ню оскорбление всех женщин Ирлппдпп». Гриффитс утверждал, что Синг слишком долго жил в Париже и нс знает ирландских крестьян. Потому-де он и показал адюльтер чуть ли не как самую характерную черту ирландской сельской жизни. Все пять основных дублинских газет инкриминировали Сингу плохое знание ирландской жизни, недостаток патриотизма и бгя|[р;1пст11< |[но<тг>. Ни в одном нз этих «грехов» Синг не был пови- нпк и яростные нападки дублинских газет и ряда общественных деятелей на пьесу объясняются мотивами иного порядка. Синг это отлично понимал. Недаром он ответил на критику ядовитым фарсом «Национальная драма», где изобразил заседание некоего дискуссионного клуба, обсуждающего вопрос о «возможностях, происхождении и будущем ирландской национальной драмы».
Пьеса Синга появилась в разгар дебатов о национальном искусстве вообще и о национальном театре в частности. У Синга были свои представления о задамах искусства, которые резко отличались от идей дублинских националистов, нередко граничивших с шовинизмом. Разумеется, не все деятели ирландского национального движения
1 Гриффитс считал, что Синг опирался на Петрония, разработавшего позднегреческий сюжет.
13


rti пин.» были кричать, влхлебыпаясь от негодования, что «ирландские шеищи niii .iiMi.n' при in тпншые н мире1», как это делал Гриффитс. I lu шт пни держими». т«и’г1 убеждения, что ирландское искусство дол- iiiiin раабулии* и ирландцах чувство национальной гордости, и потому (ирицвАН право художника на критическое изображение действитель-  ( их точки зрения драматург должен был прославлять нрланд- 1ЙНН пород, его культуру, историю, обычаи, нравственные свойства, ip.iAiiUnii в т. д. Художник должен был возбуждать общественное ЧГ1ИТ1Ш зрителя против Англии к тем самым содействовать подго- ПИИ.Г революции. Синг нс сочувствовал буржуазно-националнстиче- । ким идеям Ирландской лигн, отстаивал право художника на правдивое, реалистическое изображение действительности н протестовал против однобокого понимания патриотизма в искусстве. Не случайно в упомянутом выще фарсе один из участников дискуссии в ответ пи вопрос: «Был ли Мольер национальным драматургом»—заявляет: «I]псколько1 Разве он не издевался над собственной страной?»
Таким образом, истинной причиной обструкции, учиненной Сингу дублинскими газетами, явились, с одной стороны, нежелание Сннга подчинить свое творчество пропаганде националистических идей и, с другой — попытка реалистического изображения некоторых явлений жизни ирландской деревни.
Выступивший в защиту Синга Дж. Б. Ейтс ’ писал, что «нападки >ьа Синга по большей части бесчестны. Дело не в том, что Синг неправильно нарисовал облик ирландской женщины; на него нападают, в сущности, за то, что он ополчился против брака по расчету — этого гнусного установления, столь любезного сердцам наших бережливых стариков как среди крестьян, так и в более высоких общественных слоях. Они стараются опорочить всякую естественную страсть, подавить человеческую природу на каждом шагу, изгнать искренность с ирландской земли... Единственное, на что я могу пожаловаться,— это что Синг не пошел достаточно далеко в своей критике».
Ейтс совершенно правильно уловил существо основного конфликта пьесы — столкновение двух миррв, двух противоположных мировосприятий, двух разных отношений к человеку и человеческой жизни. Это столкновение в той или иной форме присутствует во всех произведениях Сннга и является одной из отличительных особенностей его творчества.
Действующих лиц своей драмы Синг четко разделил на две враждебные группы. Одну нз них составляют Дан Бёрк и Майкл
1 Отец поэта У. Б. Ейтса.


Дара, другую — Нора Бёрк и бродяга. Дэн и Майкл олицетворяют собой мир, который Синг условно называл «Востоком»,—мир корысти и стяжательства, мелкой хитрости к чудовищной тупости. Дэн мало говорит и действует в пьесе, но даже в немногочисленных его жестах и репликах отчетливо намечаются очертания этого мира. Единственные предметы, к которым он прикасается,— это бутылка я палка, единственные желания, которые он обнаруживает,—выпить водки, поколотить Майкла и выгнать из дома жену. Поэзия природы ему недоступна, и слова Норы о туманах, «которые поднимаются и опускаются», для него пустой звук. Образ Майкла выписан гораздо подробнее. О нем зритель может судить и по его собственным репликам, и на основании того, что говорят о нем другие персонажи. Отличительная его черта — способность видеть только практическую сторону вещей. Впервые увидев бродягу, он сначала молчит, а затем произносит неожиданную для зрителя, по вполне логичную для него фразу: «Дрянь у тебя куртка, как я погляжу...» Он склонен одобрительно отнестись к тому, что Нора вышла замуж за старика: « мо¬
жет быть, ты не так уж глупо поступила, потому что тут трава хорошая, несмотря что место пустынное, да, поди, он еще тебе порядочные деньги оставил». О себе он может сказать только, что у него овцы хорошие, что он взял за них хорошую цену и что ов не так уж прост — умеет поторговаться. Единственная страсть, доступная ему,— страсть к деньгам. Он с жадностью считает монеты, которые Нора безучастно выкладывает на стол, и с легкостью забывает о том, что пообещал ей «веселую жизнь с молодым человеком», как только выясняется, что пастбища, овец и денег не будет. В мире Дэна и Майкла пет места естественным человеческим чувствам, свободе и красоте. Этот мир убог к жилок, и н псионе его лежит корысть.
Совершенно иначе представлены образы бродяги и Норы. Они не отгорожены от природы глухой стеной собственнического инстинкта, им доступны свободная страсть и чувство прекрасного. Жизнь деревьев и трав, пение птиц, солице, ветер, туманы — все это находит поэтический отзвук в их душе и накладывает своеобразный отпечаток на их характер. В размышлениях н славах Норы и бродяги мы находим то органическое слияние человека и природы, которое было длй Синга своеобразным идеалом н противостояло, с его точки зрения, разрушительному влиянию собственнической психологии. Отсюда н поэтичность их речи. Когда Нора объясняет бродяге причины нелепого заклятия, она говорит: «Он был старый человек, и нелюдимый человек он был, скажу я вам, и всегда он ходил один по холмам н думал свою думу среди густого тумана». В речи бродяги, который
15


I lupr u HiiT UtiT, ожидающей ее, упоминаются мороз, л•• ь. iiuhiihiii lu’t'i’p, солнечные закаты, крик цапли над черными iiirpjiMii ri пепле iiirWopoilKi.iB,
II paai'niiupnx Норы ti бродяги постоянно всплывает имя Дарси, чеAuiii'Kri, перед которым оба они преклоняются н который введен (‘■ин ом как олицетворение некоего идеала, как воплощение лучших, । точки ярепня драматурга, черт ирландского крестьянства. Дарси— luo itHHi,i.iiii мужчина,— «бежать он мог отсюда до самого Дублина и ihii разу не передохнуть». Он с легкостью мог бродить по скалам в тумане и справляться с горными овцами. Он обладал удивительной ггинибностшо «пройти через стадо в пятьсот голов и, совсем не глядя пи овец, заметить, что одной не хватает». Пастух Дарси великий мастер своего дела, свободный и красивый человек, которому дано счастье полного слияния с природой, — образ идеальный, имеющий скорее символическое значение. Он тот образец, приблизиться к которому стремятся бродяга и Нора и который нужен был Сингу, чтобы обозначить как-то конечную цель их стремлений.
Образу Норы Синг отводит особенно важную роль. Основной конфликт пьесы связан с трагической виной Норы, которая заключается в том, что, принадлежа по натуре к миру Дарен и бродяги, героиня связала свою жизнь с миром Дэна и Майкла. В ее размышлениях яснее, чем где бы то ни было, обнаруживается ложность идеалов и ценностей этого мира. «А как бы я стала жить потом, в старости, если бы я не вышла замуж за человека, у которого была своя маленькай ферма, и коровы свои, и овцы»,— говорит она. Логика этой фразы — логика мещанского собственнического взгляда на жизнь. Она привела в свое время Нору к отказу от любви, свободы, человеческого достоинства, то есть в конечном счете к потере счастья. И закономерно поэтому окончание этой фразы: «... я всс-таки была тогда большой дурой. .. На кой прах мне вся эта ферма... когда день-деньской сидишь одна у двери и смотришь наружу...» Трагическая вина Норы лежит в основе се. «безнравственности», возмущавшей Гриффитса; она объясняет тоску и неудовлетворенность героини. Наказание Норы за ее трагическую вину является одновременно и ее ос вобо ж ден ие м.
Таким образом, мы видим, что пьеса Синга обладает известной социальной остротой. И скорее именно в этом заключена истинная причина того недружелюбного приема, который был оказан ей националистически настроенной публикой и прессой.


«Свадьба лудильщика» — единственная комедия Синга. Первый вариант этой комедии (в одном действии) был написан летом 1902 года, почти одновременно с одноактными пьесами «В сумраке долины» и «Скачущие к морю». Однако, в отличие от названных двух миниатюр, Синг считал «Свадьбу лудильщика» неоконченной. На протяжении ближайших лет он неоднократно возвращался к рукописи, расширил пьесу до двух действий, внес множество изменений и завершил работу над ней только к декабрю 1907 года.
Первая публикация комедии относится к 1908 году, а поставлена она была лишь после смерти Синга, да и то не в Дублине, а в Лондоне. В творческой истории и последующей судьбе «Свадьбы лудильщика» имеется ряд обстоятельств, нуждающихся в пояснении. Почему работа над этим небольшим произведением затянулась более чем на пять лет? Почему Синг так долго и упорно не хотел отдать ее на суд зрителей и читателей? Почему, готовя комедию к печати, он старательно убирал из диалогов резкие и грубые выражения, заменяя их более «деликатными»? Почему, несмотря на все это, в течение многих лет каждая постановка этой пьесы сопровождалась скандалами и обструкциями? Почему даже в новейших исследованиях о Синге мы сталкиваемся с утверждением, что «Свадьба лудильщика» — это «пьеса не о простом народе Ирландии. Она о лудильщиках, или бродягах, как называл их Синг...»? 1
Первоначальный замысел пьесы был теснейшим образом связан с взглядами Синга на характер и задачи современной ирландской драмы, которые он постоянно развивал в эту пору в своих статьях и переписке. Так, например, в письме к Мак Кенна от 28 января 1904 года Синг темпераментно возражал протия мысли, что ирландскому зрителю, поскольку Ирландия «благословенна в своей незрелости», не нужны пьесы из современной жизни. «Дублинская публика,— писал Синг,— которая видела Рсжан в ибсеновских ролях, г-жу Кемпбел в пьесах Зудермана... едва ли «благословенна в своей незрелости». Просто он>а хочет смаковать непристойности по вечерам, а утром ей угодно просыпаться с заявлением, что «мы самая добродетельная нация в Европе. Слава богу, мы не таковы, как другие!..» Я не верю в возможность чисто фантастического, несовременного, идеального, свежего, весеннего, кухулиноидного национального театра. ..ия думаю, что Ирландия только выиграет, если ирландские писатели мужественно, прямо и пристойно покажут все стороны реальной жизни. . .» *
1 См. D. Greene, Е. Stephens. J. М. Synge. N. Y. 1959.
2 Дж. Синг
17


LiMiiii । 1'inihi гостоял н том, чтобы создать комедию, в которой • mi мн ( । in пит, прямо и пристойно» были бы показаны некоторые । iiipniii.i нр\.И1Д<’1О1Й сельской жизни, и частности, быт бродячих луди h.iiiiikihi и, что, пожалуй, важнее всего, ирландское сельское духо- llf'lli тип,
< ’ипг отчетливо понимал, что своей комедией ои навлечет на себя dir и двух могущественных сил, имевших огромное влияние на духовную жизнь страны,— националистического движения и католической цгркни.
В качестве сюжетной основы Синг использовал вполне безобидный рассказ пастуха, записанный им в Уиклоу и вошедший позднее и книгу очерков «In Wicklow». Как в большинстве ирландских народных рассказов, здесь нет характеров, а есть только сюжет, который, кстати, никак не порочит священника. Сннг внес в этот сюжет дополнения, коренным образом меняющие дело: священника поят инном, одевают ему на голову мешок и грозят сунуть головой в болото. Более того, Сннг создает образ, имеющий недвусмысленную нравственную окраску. Его священник пьет, играет в карты, распевает песни, нс соблюдает постов, волочится за женщинами. Он безразличен к своим прихожанам и корыстолюбив. Алчность убивает н нем христианское милосердие. Его не волнует, что не венчанные и церкви лудильщик и его подруга обречены на адские муки — он не станет их венчать за полсоверена.
Образ корыстолюбивого католического священника встречается в творчестве некоторых современников Синга. В качестве примера можно сослаться на «Религиозные песни Коннахта» Дугласа Хайда, где мы находим, например, такие строки:
И если мертвого тебя, зашитого в холстину,
Я утром отнесу к попу,
Не станет мессы он служить, не получив полтину.
1 1о никто, пожалуй, до Синга не решался показать ирландского католического священника в столь неприглядном свете. И дело здесь не только в безнравственности данного персонажа, но и в том, что поставлены под сомнение смысл деятельности духовного пастыря и ценность католической веры. Для этого нужно было иметь нс только гражданское мужество, но и определенные убеждения.
Синг вырос в протестантской семье, в атмосфере глубокой религиозности. Впоследствии он не раз писал о религиозном фанатизме матери и о гнетущем чувстве страха, которое не оставляло его в детстве. Казалось бы, по воспитанию Синг должен был стать правовер-


иым протестантом н антикатоликом. Однако этого не случилось. Еще в детские годы Сннг увлекся изучением природы и естественной истории. В четырнадцать лет он впервые прочитал Дарвина и почувствовал необходимость выбирать между христианской догмой и научным пониманием жизни. О дальнейшей эволюции религиозных взглядов Синга можно судить на основании писем его матери, которую крайне беспокоило его откровенное нежелание ходить в церковь, посещать уроки священного писания н категорический отказ обсуждать своя религиозные убеждения с кем бы то ни было. Целый ряд беглых замечаний разбросан в записных книжках Синга и в его автобиографическом сочинении «Моя юность», где он писал, между прочим: «К шестнадцати или семнадцати годам я отверг христианскую веру. .. хотя не думаю, чтобы я сообщил о своем решении кому-нибудь в то время». К сожалению, мы не располагаем документами, в которых Сннг четко формулировал бы свое отношение к «идее» бога, но, основываясь на многих его произведениях, опубликованных и неопубликованных? можно утверждать, что он был близок к атеизму. Это, естественно, накладывало определенный отпечаток на его отношение к церкви и духовенству. Синг считал, что деятельность церкви, особенно католической, приносит народу только вред, и отрицал религию в ее традиционных формах. Вместе с тем он понимал, что христианская вера занимает в сознании народа важное место. Отсюда известная осторожность в трактовке вопросов, связанных с религией, и сугубо антиклерикальный характер его критицизма. Существо религиозных обрядов и установлений Синг затрагивал лишь в тех случаях, когда они, с его точки зрения, служили опорой и защитой каким-то момент там буржуазного мироощущения, проникшим в народное сознание. Несмотря на то что католицизм в Ирландии был явлением национальным, никак нс связанным с протестантской Англией, Синг включал его в комплекс «восточного» сознания наряду с эгоизмом, корыстолюбием и бесчеловечностью.
«Свадьба лудильщика» отличается от истории, рассказанной пастухом, не только по своему сюжету. Огромную роль играет то конкретное наполнение, которое Сннг дал бесплотным образам источника. Как и в первой пьесе Синга, читатель найдет в «Свадьбе лудильщика» четкое разделение действующих лиц на два лагеря, олицетворяющих два типа сознания, два мироощущения. На одном
! Среди последних следует упомянуть «Диалог между Рабле и Фомой Кемпийским» и «Воображаемый портрет», написанные в Париже.
2*
19


Ниши । iHiii knpnii тимобпный 11 далекий от благочестия священник, ин ipYiiifti iiTJipyxii Мгрп Ьсрп, жизнь которой прошла в стороне от hi pth hi ninii Ц пни мгищпи г ec культом благополучия. Старая Мери и» миди да им дороги и Ирландии, она знала любовь и счастье, даруемый цглингку природой, ее жизнь была вольной и свободной. Теперь HJ.I жи.1Н|| позади, и Мери остались только пиво да чудесные сказки <i «п^лнких ирландских королевах с белыми плечами и дивными ру- hiiMN», Но иге рацио она ни о чем не жалеет. Пусть у нее нет дома и кроили Над головой, ню зато ей знакомо высшее счастье — пр^нув- iiiih г», увидеть солнечный восход и услышать пенне птиц. Внезапное желание Майкла и Сары сочетаться законным браком вызывает у нее нрогтпый протест. Для нее религиозный обряд венчания — сущая бессмыслица. В ответ на слова Сары, что она имеет право на настоящую свадьбу, как и всякая другая женщина, Меря говорит: «Правого ты, конечно, имеешь, ио на кой прах оно тебе нужно? Разве оттого, что ты наденешь обручальное кольцо на палец, ты старухой нс станешь, и красоту свою сохранишь, и рожать тебе будет легче? Самые что пи на есть знатные леди, которые венчаются в шелковых платьях и с золотыми кольцами, разве они не так же мучатся в родах, как н простые женщины, и не платят в это время бешеных денег докторам из Дублина,—‘столько, что за это можно хорошего осла с тележкой купить?»
Столкновение между двумя мирами происходит на этот раз в парадоксальной и необычной для Синга форме. Если в других пьесах герои стремятся уйти из мира пошлости, корыстолюбия и буржуазных условностей, то в «Свадьбе лудильщика» героями овладевает неистребимое желание войти в него. Отсюда целый ряд забавных ситуаций и комическая развязка, тогда как в «серьезных» пьесах Синга развязка имеет обычно трагический оттенок.
Приступая к созданию «Свадьбы лудильщика», Синг поставил перед собой цель написать смешную пьесу, максимально насыщенную комическими ситуациями и характерами. В предисловии к первому изданию пьесы он писал: «Из всего, чем питается наше воображение, юмор является чем-то особенно необходимым. Очень опасно вытравлять юмор, или даже только ставить ему пределы... И там, где целая страна теряет чувство юмора (как это происходит сейчас в некоторых городах Ирландии), там развивается болезненный пессимизм. -.»
Возможно, с этим связано и обращение Синга к той специфической части населения Ирландии, из которой Сайг взял своих героев. В дневниках и очерках Синга можно обнаружить немало страниц, по-
20


священных бродягам Ирландии: мастеровым, лудилыцикам, Цыганам. Это естественно. Во времена Синга множество ирландцев кочевало по стране. Никто не ставил им в упрек их образ жизни н не считал их людьми, стоящими вне общества и закона. В ирландском бродяжничестве Синга привлекали два момента. С одной стороны, он склонен был видеть в этом явлении воплощение романтического элемента национальной жизни и некоторое противоядие против усиливающейся гяги обзаводиться землей и, так сказать, прирастать к ней, которую ок наблюдал во время своих странствий по стране. С другой стороны, ему нравился независимый, свободный, веселый нрав ирландских бродяг, не питающих излишнего почтения к священному институту частной собственности, особенно когда эта собственность принадлежит кому-нибудь другому. Все в их жизни совершалось с удивительной простотой. Они удовлетворяли свои потребности, не считаясь с христианскими заповедями или уголовным кодексом. Когда им хотелось есть, они покупали еду, а если пл было денег, то крали ее. Когда лудильщику нужна была женщина, ом уводил се из какого-нибудь селения и не обременял себя заботой о совершении церковного обряда. Бродячие ремесленники работали, когда хотелось работать, пили, когда ощущали жажду, и спали там, где бог пошлет. Такими oim представлялись Сингу. Такими он показал их в своей комедии. Язык персонажей в «Свадьбе лудильщика» оказался далек от благозвучной литературной нормы, а комизм ситуаций и поступков ничем не напоминал изысканного салонного остроумия. Юмор «Свадьбы лудильщика»— это грубый, солоноватый юмор народных анекдотов, не обладающих излишней скромностью ни в своем существе, ни в словесном оформлении.
Естественно, что, опубликовав свою комедию, Синг оказался между двух огней. Ирландские националисты с новой силой взялись обвинять его в клевете на ирландский народ, а могущественная католическая церковь, по вполне понятным мотивам, не могла простить ему злой сатиры на сельское духовенство. Догадывался ли Синг о том приеме, который будет оказан его комедии? Безусловно. Недаром он снабдил ее «громоотводным» предисловием, в котором убеждал читателя, что «драма, так же как и симфония, ничему нс учит и ничего не доказывает».
Ирландское Возрождение было своеобразным открытием Ирландии, ее истории, языка и древней культуры. Одновременно в процессе этого открытия рождалась современная ирландская культура,
21


s <*пргмг1Ы1<и’ itiKj'. ■ тип и литература. Крупнейшими деятелями Ирландского 1 Io ;ipu>H д г и и н Онли иг археологи, историки и лингвисты, а HOIH hi и драматурги. Каждый из них открывал «свою» Ирландию. К числу от к рыиатслсн Ирландии принадлежал и Сннг. Он тоже от- !• рынвл «гною Ирландию, едва ли похожую на ту, что открывали другие. Его мало интересовала мистическая душа древнего кельта или романтический пафос старинных преданий. Он скептически относился к попыткам конструировать современное национальное сознание из окаменевших осколков древних верований и легенд. Сннг открывал сокремеиную Ирландию на основе непосредственного знакомства с жизнью и бытом крестьян, рыбаков и ремесленников, и устное творчество аранских рыбаков нли пастухов в Уиклоу занимало его гораздо больше, чем саги о Кухулине. Каждая пьеса Синга, каждый его очерк были художественным воплощением его открытий, своеобразным итогом его наблюдений и размышлений. Вместе с тем картины ирландской жизни, нарисованные Сингом, как бы опровергали явно идеализированное представление о сельской Ирландии, как о стране, где царят патриархальная простота и чистота нравов, где убогие и калеки наделены неописуемой красотой души, где жизнь прекрасна и поэтична.
«Источник святых» (1905) — первая и, может быть, единственная драма Синга, где читатель сталкивается не только с художественным результатом наблюдений автора, но где поставлена сама тема «открытия» жизни сельской Ирландии.1
Раскрытию этой темы подчинен и сюжет пьесы: двое слепых стариков — Мартин Доул и его жена Мери — чудесным образом прозревают и обнаруживают, что жизнь отнюдь не похожа на их прежнее представление о ней и что сами они совсем не такие, какими они себе казались. Они сталкиваются с людской глупостью, грубостью, жадностью, с тяжким изнурительным трудом, которым приходится оплачивать каждый кусок хлеба насущного. Потом они опять слепнут и категорически отказываются подвергнуться вторичному исцелению. Они пытаются создать себе новые иллюзии и жить ими.
Перед Сингом стояла сложная задача. Он стремился дать верную и подробную картину ирландской деревенской жизни. В значи-
1 Любопытно, что Сннг определил время действия пьесы несколько странной ремаркой: «Сто или несколько сот лет тому на- »ад». Тем самым он поставил под сомнение не только представления о современной ирландской действительности, но и безудержную поэтизацию ирландской старины.
22


тельной степени эта картина складывается из множества мелких будничных, прозаических деталей. Для того чтобы заметить их важность, герой должен был обладать абсолютной свежестью восприятия.
Но этим задача Синга не исчерпывалась. Он хотел сопоставить действительность с идеализированным представлением о ней. Его герой должен был соприкасаться с жизнью, однако соприкосновение это не должно было давать ему реального представления о том, каковы люди, как они мыслят и живут. Вместо этого в его сознании должен был присутствовать иллюзорный, полусказочмый мир, в котором нет места физическому и нравственному уродству, грязи и жестокости. Образы слепых, внезапно обретающих способность видеть, давали Сингу единственную в своем роде возможность осуществить поставленную задачу.
Обращает на себя внимание тонкость психологической разработки сюжета в «Источнике святых». До своего чудесного исцеления Мартин и Мери живут иллюзорным представлением о действительности. Жизнь, окружающая их,— иллюзия, и сами они часть этой иллюзии. Затем они прозревают и сталкиваются с реальным, грубым и грязным миром. В тот же миг они становятся органической частью вновь обретенного мира и почти ничем не отличаются от других его обитателей. Неожиданное, на первый взгляд, внутреннее перерождение Мартина и Мери психологически оправдано. Строго говоря, ничто в их характерах радикально не меняется. Просто переставлены некоторые акценты. Если внимательно вчитаться в первое действие «Источника святых», то можно увидеть и злобное недоверие к человеческой доброте, я жадность, и старческую болтливость, и профессиональное лицемерие, то и дело прорывающиеся в репликах Мартина и Мери. В то же время во втором и в третьем актах в монологах Мартина, обращенных к Молли Берн, сквозит высокий нафос прекрасной человеческой страсти, недоступной и непонятной обитателям «зрячего» мира.
Синг нарочито сгущает краски, показывая почти исключительно теневые стороны жизни ирландской деревни — тяжкий труд, тупость, жадность и полное отсутствие в людях знаменитой ирландской мечтательности и добродушия Спустя несколько лет после первой постановки драмы режиссер дублинского театра Вилли Фэй вспоминал: «Я понял сразу, что все характеры пье-сы, от святого до Тнммн-кузпеца, начисто лишены добродушия... Я предложил Сингу превратить святого в добродушного легкого человека или сделать Молли Берн милой девушкой, но Сип г уперся. Ом заявил,
23


что хочет, чтобы пьеса напоминала однотонную картину: все оттенки должны быть в одном цвете».
Развенчание иллюзорного представления о жизни ирландской деревни в «Источнике святых» дано не только через резкое и грубоватое обнажение жизненной правды, но и через тонкую, язвительную насмешку над самой иллюзией. Этого обстоятельства не заметили многие критики, и отсюда неожиданная, едва ли оправданная интерпретация общего замысла драмы, которую мы находим в ряде статей, в том числе и в единственной серьезной русской работе о Синге.1 Автор этой статьи упрекает Синга в том, что он вслед за декадентами «показывает столкновение грубой действительности и розовой иллюзии, отстаивая права этой последней», а отличие Синга от декадентов видит в том, что «у Синга тема эта наливается очень человеческим и нужным смыслом, давая драматургу возможность еще раз напасть на животную природу буржуазного общества». Едва ли можно всерьез предположить, что Синг, видевший высокую поэзию в труде аранских рыбаков и пастухов Керри и Мейо, стал бы отстаивать «право оставаться слепыми. .. и не расстраивать себя видом пасмурных дней н... грязных ног, топчущих землю». Недаром фундаментом, на котором держится иллюзия в первом акте, является несуществующая красота волос и глаз Мери, а в последнем — ее несуществующие седые кудри н роскошная борода Мартина, которая еще должна вырасти. Сннг действительно сталкивает иллюзию и реальность, но вовсе не для того, чтобы отстаивать права иллюзии. Его герои хотят остаться слепыми, но это не значит, что автор готов предпочесть иллюзию реальности. Он полон критического пафоса по поводу реальности, но и в его отношении к иллюзорному представлению о жизни немало сарказма. Отсюда знаменитая реплика Мартина: «И что это за несчастье быть слепым, когда ты даже удрать нс можешь со страху, что тебя сделают зрячим!»
«Удалой молодец—гордость Запада» (1907) — одна из самых значительных и, несомненно, самая популярная пьеса Синга. Он работал над ней несколько лет, постоянно внося изменения в сюжет, меняя характеры, убирая одних героев и подставляя на их место других. Записные книжки н черновики драматурга содержат
1 М. Г у т н е р. Драмы Синга. В кн.: Джон Синг. Драмы. Л., «Искусство», 1937.
24


несколько вариантов сюжета и отдельных сцен, В какой-то степени «Удалой молодец» представляет собой итог развития общественной н художественной мысля Синга. Здесь мы найдем почти все те же проблемы, с которыми мы сталкивались в пьесах «В сумраке долины», «Свадьба лудильщика» и «Источник святых», только на этот раз они поставлены резче и определенней.
Сценическая судьба «Удалого молодца» по меньшей мере необыкновенна. Постановка этой пьесы в Театре Аббатства привела к событиям, которые получили в истории ирландской культуры специальное название — «Playboy Riots» («молодцовские бунты»). Поведение публики во время спектаклей вынуждало- дирекцию театра поддерживать спокойствие в зрительном зале при помощи усиленных нарядов полиции. И только значительно позднее, уже после смерти Синга, пьеса получала широкое признание в Ирландии и за ее пределами.
Синга часто упрекали в парадоксальности сюжета «Удалого молодца». В самом деле, ситуацию, при которой обитатели целон деревни преклоняются перед юношей по той причине, что он прикончил своего отца ударом заступа, нельзя нс назвать парадоксальной. Но Синг всегда настаивал на том, что в данном случае парадокс рожден не авторской фантазией, а самой жизнью. В его «Аранских островах» имеются довольно пространные размышления о своеобразном отношении народа к преступникам. Эти размышления связаны с историей об отцеубийце, искавшем укрытия на Инишмаане, рассказанной Сингу одним из местных стариков. «Стремление укрыть преступника,— писал Синг,— вообще распространено па Западе Ирландии. Отчасти, вероятно, потому, что правосудие ассоциируется здесь с ненавистной всем английской юрисдикцией; но более потому, что само это стремление восходит к примитивным чувствам здешних людей, которые сами никогда нс были преступниками, но всегда были готовы на преступление. Они убеждены, что преступление совершается только под влиянием слепой страсти, которая столь же безответственна, как морская буря. Если человек убил своего отца и уже раздавлен угрызениями совести, они нс видят причины, по которой его следует преследовать и казнить».
Парадоксальность сюжета послужила почвой, на которой возникло множество легенд. Самой распространенной из них была стойко державшаяся легенда об экстравагантности и несерьезности «Удалого молодца». Правда, следует сказать, что к рождению этой легенды Сннг и сам неосмотрительно приложил руку. «Теория
25


и к i грипп ran цы,— признавался он в одном из своих писем,— возник \и отчасти ио моей вине. В тот самый вечер, когда случился первый «бунт», я отвечал за все, так как Ейтс был в отъезде? Каяой-то репортер бегал за мной по лестницам театра, перехватил меня на дороге и спросил: «Вы и в самом деле думаете, мистер Сянг. что если человек совершил преступление в Мейо, девушки принесли бы ему цыпленка?» В следующий раз он спросил: «Вы думаете, мнетар Синг, что они принесли бы ему яйца?» Я взбесился... и сказал: «Ладно. Если вам так больше нравится, это—■ невероятно, экстравагантно, а пьеса — экстраваган... или как там это пишется?» Оп переврал мои слова еще больше, чем я опасался. На другой день я написал письмо редактору, где вежливо отрекся от всего, что сказал в ходе интервью. Вот и вся легенда...» Но отречение Синга не помогло. Интервью было напечатано, и долгое время критики ссылались на авторитет драматурга, который «сам признал», что его пьеса не более как шутка.
Между тем Синг неоднократно и настойчиво опровергал подобные суждения. «Удалой молодец»,— писал он,—это не пьеса с «целью» в современном смысле этого слова. Но, хотя некоторые места в ней являются или должны быть экстравагантной комедией, все же основная часть того, что в пьесе показано или стоит за тем, что показано,— совершенно серьезна, если посмотреть на дело в правильном освещении».
В самом деле, основная проблема пьесы, если увидеть ее «в правильном освещении»,— проблема чрезвычайно существенная. Речь идет об освобождении человека из-под тиранической власти родителей, церкви и традиционных предрассудков, столь сильной в сельской Ирландии начала «века.
В первой сцене, еще до появления Кристи, Синг несколькими четкими штрихами воссоздает атмосферу маленькой деревушки «на скалистом берегу моря, в округе Мейо». Молодая, хорошенькая и энергичная Петин Майк готовится к свадьбе. Она должна выйти замуж за жирного и трусливого Шоона, который боится всего на свете, а пуще всего священника. Пегим выходит замуж не по любви, а потому, что так велит отец и тупой крестьянский обычай. Она презирает Шоона за трусость и покорность. Когда она сравнивает его с Данин Салливаном, который «вышиб глаз полицейскому», или с Маркасом Куином, который обращался с чужими ягнятами, как
1 В это время Синг, Ейтс и леди Грегори были директорами Театра Аббатства.
26


со своими, и был «мастер всякие чудеса рассказывать про святую Ирландию», то сравнение оказывается не в пользу Шоона. Появляется отец Пегин в сопровождении двух местных крестьян. Они собираются идти пьянствовать на поминках в соседней деревне. Никого не беспокоит, что Пег ин останется на всю ночь одна в кабаке. Здесь пьют, считают копейку н стойко держатся старых традиций. Где уж тут быть высоким словам, отваге и глубоким чувствам.
Такова жизнь в этой деревне, и правят ею обычай, родительская власть и священник отец Рейли.
В эту жизнь и вторгается Кристи, «удалой молодец», которому н невдомек, какой велиммн подвиг ои совершил. Кристи не похож на местных жителей. Он скромный и тихий парень, любит охотиться на кроликов и ловить рыбу. Он сияет от счастья, глядя, как «светлеет на небе и ветер относит полосы тумана». Но главное — он не потерпел издевательства и притеснений своего отца, который к тому же хотел его женить на старой распутной вдове. В злодейском преступлении «удалого молодца» имеется глубокий подтекст. Ударом заступа он не только проломил голову своему старику, но разбил оковы закона, религии, деревенского обычая, тиранической родительской власти и безлюбовного брака по принуждению. Иными словами, Кристи потряс все основы общественного уклада ирландской деревни, регламентирующего человеческую жизнь. Именно поэтому он — герой и кумир сельских девушек, которых скорее всего ожидает судьба их подруги Пегин Майк.
Вот что, в сущности, означает «серьезная» сторона пьесы. Совершенно очевидно, что неправы тс критики Синга, которые увидели в «Удалом молодце» лишь стремление ьысмеять наивных жителей Мейо, готовых романтизировать любое преступление, если оно совершается вдали от них, но негодующих, когда оно происходит у них на глазах. При этом обычно ссылаются на реплику Пегин в третьем акте: «Я скажу, что если из чужих мест придет человек и начнет вести смелые речи — это чудо из чудес; но когда видишь, как на заднем дворе человек заступом хватит другого, тут понимаешь, что удаль в речах и грязное дело — совсем не одно и то же». Но означает ли это, что Пегим прозрела -и поняла, что заблуждалась? Что герой, в ее глазах, больше не герой, а преступник? По- виднмому, нет, ибо Кристи действительно освобождается и становится хозяином своей судьбы. Иллюзорным могло быть представление о том, как совершается освобождение, и эго представление могло распасться. Но само освобождение было реальным. Отсюда
27


неожиданна тоскливая нота п финальной реплике Петин: «О горе мне — теперь я его потеряла навеки!» Кристи уходит на Запад снободшям недопеком. Пепин остается в Мейо рабой.
Центральная тем,* пьесы развивается на фоне реалистических, и может быть несколько жестоких в своем реализме, картин д,е- реосигк-ий жизни. В «Удалом молодце», как и в некоторых других пртвшедеппнх Синга, нет «идеальных» характеров, отвлеченных от матер!(плитой н духовной среды. Все они наделены известной долей грубости, жадности, жестокости и живут в прозаическом мире. Вдо!1<1 Куин похваляется тем, что заколола своего мужа ржавыми пилами. 11епин прижигает ногу Кристи куском горящего торфа, сам ICpncnt дважды бьет отца заступом по голове. Герои пьесы пьют, дерутся, и язык их далек от салонного изящества. Пожалуй, ни в одной из драм Синга тупой «идиотизм деревенской жизни» не показан с такой силой и яркостью, как в «Удалом молодце».
Вполне понятно поэтому, что если даже относительно «невинные» пьесы Синга («В сумраке долины», «Источник святых») вызывали негодование националистически настроенной публики и прессы, то представления «Удалого молодца» привели к «молод- цопским бунтам», тем более в момент постановки пьесы в Ирландии было заметно некоторое оживление националистического движения.
Первое же представление вызвало целый поток злобных рецензий в большинстве дублинских газет. «Фримэна Джорнэл» писала, что «Удалой молодец»—«длинная грубая клевета на ирландских крестьян и, что еще хуже, на крестьянских девушек. Кровь закипает от негодования при одном воспоминании о действии, выражениях, идеях этой злобной, грязной комедии в трех актах». Газеты «Шин Фейн» и «Меч Света» возглавили кампанию против Синга. Ейтс, имея на то некоторые основания, предполагал, что «бунты» возникли не без подстрекательства со стороны националистов, и развил бурную активность. Он писал опровергающие письма в газеты, привлекал к суду «бунтарей», устраивал обсуждения «Удалого молодца» прямо в театре и сам говорил на этих обсуждениях до хрипоты.
Во время этих бурных событий Синг держался твердо. Несмотря tia мольбы леди Грегори и советы друзей, он отказывался изменить в своей пьесе хоть одно слово. Джордж Мур, восхищавшийся пьесой, написал Сингу длинное письмо с предложением изменить раэ- еизку так, чтобы Кристи женился на Пегин. Он мотивировал свое предложение тем, что именно развязка вызывала наибольшее воз-
28


мущение зрителей. Однако впоследствии Мур сам признал легковесность своих аргументов и выразил удовлетворение тем, что Синг не поддался на уговоры.
Со временем «молодцовские бунты» утихли, зрители и критика по достоинству оценили «Удалого молодца», п эго выдающееся произведение драматического искусства заняло прочное место в репертуаре ирландского, английского и американского театров.
В последней своей пьесе Синг, к удивлению многих своих друзей, обратился к старинной ирландской сагс о Дейрдре, воспитаннице короля Конхубара. Эта сага обрела особенную популярность на рубеже XIX и XX веков. Было опубликовано множество версий и вариантов печальной истории Дейрдре, огромное количество переложений, адаптаций и переводов на английский язык. Известны поэтические пьесы о Дейрдре, принадлежащие перу Ейтса и Рассела. Обе они были в свое время поставлены Театром Аббатства. Однако это обстоятельство нисколько нс смущало Синга. Он не собирался повторять того, что сделали Ейтс и Рассел, н отстаивал право писателя «использовать старинные предания таким образом, какой представляется ему наиболее целесообразным».
Впервые Сннг заинтересовался сюжетом саги о Дейрдре еще в 1901 году. Во время поездки на Аранские острова ои захватил с сабой одну из версий саги, опубликованную тремя годами раньше. Там, на Арапах, Синг начал переводить ее на английский язык.1 Несколько лет спустя Снят прочел «Кухулина» леди Грегори, который произвел на пего огромное впечатление. Впечатление это было связано не столько с художественными достоинствами произведения, сколько с его языковым своеобразием.
Леди Грегори отлично владела англо-ирландским диалектом, на котором говорили крестьяне и рыбаки Западной Ирландия, и видела в нем основу для современного литературного языка. В этом опа не была оригинальна. Но она первая попыталась пересказать ста- ринпые ирландские саги на знаменитом «килтартанском» наречии? Синга потрясло, что Дейрдре. Фергус, Конхубар и другие персонажи саги заговорили живым, сочным крестьянским языком, оставаясь
1 Перевод этот нс был завершен.
3 Термин принадлежит самой леди Грегори и произведен ею от названия деревни Килтартан, в которой она часто бывала и от жителей которой записала много образцов народного поэтического творчества.
29


iqiu ним Apf'mniMii героями. On почувствовал возможность ин-Шни худопоч iпенного осмысления поблекших от времени и своеобразной 11С11оД1111?м1остп легенд, созданных гением народа.
И когда он паялся за работу над «Дейрдре— дочерью печалей», on licence нс стремился к простому переложению старинной саги, хотя бы и сделанному «синговекнм» языком. В самом деле, пьеса ( пига существенно отличается от всех тех вариантов н версий ис- • ojnjH Дейрдре, которые известны были ирландскому читателю. Сжался и сделался более насыщенным сюжет. Длинное повествование сократилось до трех эпизодов. Исчез целый ряд второстепенных персонажен. Наконец, радикально изменился характер Дейрдре. а вместе с ним и общий смысл произведения.
Доминирующим эмоциональным оттенком образа Дейрдре в саге является печаль. Там героиня — существо прекрасное н обреченное, и вся се жизнь — пролог к печальному концу. Она без конца видит вещие сны и на всем пути из Лох-Этива в ЭмайннМаху поет тоскливые прощальные песни. Дейрдре у Синга — прежде всего сильная и отважная личность, а не просто жертва роковых сил. Она отказывается стать женой могущественного короля. Она убеждает Нанси увезти ее в Шотландию. Она сама хозяйка своей судьбы, и ей дано решать, что станет с ее жизнью и жизнью Найси. В конце второго акта Синг ставит ее перед трудным выбором: остаться с Найси жить в Шотландии или погибнуть в Эмайн-Махе. И Дейрдре выбирает гибель, ибо заметила начало угасания любви, В этом рыборе нет условно-поэтической легкости. Синг заставляет свою героиню осознать весь ужас смерти, которая «всегда страшна и безобразна, даже когда умирает королева». Тем самым он еще сильней подчеркивает мужество и внутреннюю цельность Дейрдре.
Такое переосмысление образа героини связано с общим замыслом пьесы. В сущности, Синг не выходит здесь за пределы проблематики, характерной для его других, более ранних .произведений. Разница заключается в том, что теперь он трактует эти проблемы в более общем, философском плане, в отвлечении от конкретных явлений и событий современной национальной жизни. Как и в остальных пьесах Синга, мы сталкиваемся здесь с двумя мирами, один из которых связан с Конхубарам и жизнью в Эмайн-Махе, а другой — с Дейрдре, Найси и его братьями. На этот раз почти вес внимание драматурга сосредоточено на втором мире. «Дейрдре— дочь печалей» — трагедия одного героя, н героем этим является сама Дейрдре. Ее история трактуется Сингом как история
30


борьбы человека за дарованное ему природой право на свободную, естественную и счастливую жизнь. Дейрдре стремится вырваться из-под тиранической власти традиций, условностей, законов, основанных на принуждении и противных естественному порядку вещей. Разумеется, палаты Конхубара отличаются от хижины старого Бёрка («В сумраке долины») или кабачка Майкла Джеймса («Удалой молодец»), но характер сил, сковывающих человека и препятствующих его счастью, остается прежним, хотя конкретное их проявление выглядит несколько иначе.
Как обычно, Синг связывает положительное начало в человеке с природой. В первом акте он постоянно подчеркивает «естественный» характер воспитания Дейрдре. Мир, в котором она живет,— это мир лесов, озер, животных и птиц. Могучая природа является опорой Дейрдре в ее борьбе. «Лесные шумы и шорохи», которые слышатся в этой трагедии, имеют далеко не орнаментальный смысл. Они делают сердце героини твердым и решительным.
Природа дает Дейрдре силы преступить законы жизни в Эмайн- Махе. В этом победа героини и залог ее счастья. Но она не может преступить законов природы, и в этом ее трагедия. Дейрдре погибает не от коварства Конхубара, а потому, что она сама так решила, ибо не в ее власти сделать любовь вечной, и лучше «самим пойти навстречу близкой смерти, чем, опустив голову, волоча ноги, плестись по жизни в вечном страхе, что тление коснется нашей любви...»
Смерть застигла Синга в разгар работы над «Дейрдре». Доработка текста была осуществлена Ейтсом и леди Грегори. Возможно, что если бы Сннг сумел закончить ее самостоятельно, пьеса выглядела бы несколько иначе. Но здесь можно лишь строить догадки, без особой уверенности в справедливости тех или иных предположении.
Тем не менее суждение некоторых исследователей, считающих «Дейрдре» началом нового, плодотворного этапа в творческом развитии Синга, представляется не лишенным основания.
Особого внимания заслуживает язык произведений Синга, тем более что проблема языка в литературе Ирландского Возрождения вообще занимала чрезвычайно важное место.
Как уже говорилось выше, целый ряд ирландских писателен и фольклористов—членов знаменитой Гэльской лиги — требовал, чтпбы ирландская литература перестала пользоваться английским
31


языком и вернулась к гэльскому. Они высказывали явно нереальные пожелания о полном запрещении английского языка в Ирлаад- дии, вплоть до изъятия всех английских книг из библиотек.
Синг был принципиальным противником подобных идей. Свою точку зрения он высказал в неопубликованном открытом письме, которое называлось «Можем ли мы вернуться в чрево матери?», и в статье «Старое и новое в Ирландии».
Он понимал, что нельзя зачеркнуть целую страницу ирландской культуры, созданной на английском языке, что нельзя без ущерба переучить языку целый народ. «Скорее всего языком Ирландии останется английский,— писал он.— И едва ли нужно сожалеть об этом. Если гэльский ' язык Запада получит распространение, то «чувство английского языка», которым обладает нынешнее поколение, будет снова утрачено. И вполне вероятно, что даже при самых благоприятных обстоятельствах жителям Лсйнстера и Уль- стера понадобится несколько веков, чтобы в совершенстве асимми- лировать гэльский язык п сделать его пригодным для выражения тех сложных чувств, которые занимают сейчас литературу. Тем временем современная культура Ирландии, только-только начавшая развиваться, будет отброшена бесконечно далеко назад, и едва ли проблематичные достижения возместят эту безусловную утрату».
Синг знал гэльский язык лучше многих ирландских писателей, но принципиально отказывался писать на нем. В то же« время он не считал необходимым придерживаться традиционных норм английского литературного языка. Большая часть его драматургических произведений написана языком, близким к «килтартанскому» наречию леди Грегори. Свою задачу Сннг видел в гом, чтобы ввести в литературный обиход тот живописный, образный «англо-ирлапд- скнй диалект», на котором разговаривает большая часть ирландского крестьянства.
Долгие скитания по Ирландии, скрупулезное собирание идиоматических выражений, ярких эпитетов, образных сравнений — все это принесло в конце концов свои плоды. Как справедливо замечает один критик, язык в драмах Синга «имеет едва ли не большее значение, чем сюжет», ибо через язык скорее, чем через сюжет, раскрываются характеры действующих лиц. Собственно говоря, Синг шел тем же путем, что Дуглас Хайд и леди Грегори. Только о» шел смелее. Он отрекся от условно-поэтического языка «пейзан», и его герои заговорили языком, красочная образность которого достигала высокой поэзии, а грубость — граничила с непристойностью. Единственным критерием в этом смысле для Синга была живая
32


народная речь. Он был убежден, что если крестьяне Керри или Мейо употребляют в своей речи те или иные обороты и выражения, то дублинская публика может слушать их без всякого ущерба для себя. И всякий раз, когда его упрекали за язык его героев, он неизменно отвечал: «Крестьяне так говорят».
Синг прожил недолгую жизнь и написал немного. Тем не менее его творческое наследие—огромный вклад в национальную культуру Ирландии. Творчество Синга в гораздо большей степени, чем произведения любого другого участника Ирландского Возрождения, повлияло на развитие современной ирландской драмы. У Синга было много последователей, н среди них выдающийся драматург Шон О Кейси.
3 Дж Синг


СУМРАКЕ ДОЛИНЫ


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Дэн Бёрк, фермер-овцевод.
Нора Бёрк, его жена.
Майкл Дара, молодой овцевод и пастух.
Бродяга.
Место действия: одинокая хижина, стоящая в начале узкой долины в графстве Уиклоу.*


Кухня в хижине. Направо очаг с горжцим торфом. Поблизости от него, около стены, кровать, на которой лежит мертвое тело, прикрытое простыней. В противоположной стене дверь, около нее низкий стол и несколько табуреток или деревянных стульев. На столе два стакана и бутылка виски, как будто бы приготовленные для поминок, две чашки, чайник и лепешка домашнего изготовления. Около кровати есть еще другая маленькая дверца.
Нора Бёрк ходит по комнате, прибирая вещи и ставя зажженные свечи на стол, время от времени беспокойно взглядывая на стоящую в стороне кровать. Кто-то тихо стучит в дверь. Она берет со стола чулок, в котором лежат деньги, и быстро засовывает его в карман. Затем идет открывать дверь.
Бродяга (за дверью). Добрый вечер вам, хозяйка дома сего.
Нора. И вам тоже добрый вечер, спасибо, прохожий человек. Плохая сегодня ночь, помилуй нас господи, и незавидная это доля бродить по дорогам, когда дождь так и льет.
Бродяга. Уж это истинно так. А я вот иду в Брит- тас с ярмарки в Огриме.*
Нора. И все пешком, добрый человек?
Бродяга. На своих на двоих, хозяюшка, и когда я издали увидел ваш огонек, я подумал, что, может быть, у вас найдется лишний глоток парного молока и покойный удобный угол, в котором мог бы переночевать прохожий. , . f-Заглядывает внутрь хижины и замечает лежащего мертвеца.) Господи спаси и помилуй нас, грешных!
Нора. Это ничего, не обращайте внимания, добрый человек. Входите, пе стойте на дожде.
Бродяга (медленно подходит к кровати). Это что же, он преставился, что ли?
39


Нора. Да, добрый человек. Помер он нынче на мое горе и оставил меня одну с целой сотней овец, что пасутся там на холмах, и без всякого торфа на зиму.
Бродяга (вни-илтельно смотрит на мертвеца). Чудной что-то вид у него для покойника.
Нора (чуть насмешливо). Он всегда был какой-то странный, добрый чело-век. И я так полагаю,— кто в жизни был чудак, тот и мертвецом будет не таким, как все.
Бродяга. Уж очень это удивительно, что он у вас так и лежит — не прибранный и без гроба.
Нора (подходит к кровати). Я боялась к нему подходить, добрый человек, он на меня наложил страшное заклятие сегодня утром: чтобы я не смела прикасаться к его телу, если он вдруг умрет, и чтобы никто другой не смел его трогать, кроме одной только его сестры, а она живет в десяти милях отсюда, в той большой долине за холмом.
Бродяга (посмотрев на нее, медленно кивает головой). Виданное ли это дело, что он не позволил собственной жене к себе прикасаться, а сам тихо помер в своей постели.
Нора. Он был старый человек, и нелюдимый человек он был, скажу я вам, и всегда он ходил один по холмам и думал свою думу среди густого тумана. . . (Приподнимает край простыни.) Положите руку на него и скажите мне, точно ли он похолодел?
Бродяга. Это — чтобы заклятие на меня пало, хозяйка? Я до него бы не дотронулся, даже если бы мне дали за это столько золота, что им бы можно было наполнить все Нахэнаганское озеро. *
Нора (бросает беспокойные взгляды на мертвое тело). Для такого, как он, остыть, может, еще и не значит помереть, потому как он всегда был холодным, целый день, пока я его знала... и целую ночь, добрый человек.. . (Покрывает лицо мертвецу и отходит от кровати.) Но, я думаю, он все-таки помер, потому он еще недавно жаловался, что у него в сердце колет, а нынче утром, когда он собирался ехать на три или четыре дня в Бриттас, его и скрутило. Тогда он лег в постель и сказал, что ему неможется, и лежал так, пока уже стало темнеть в долине, а когда солнце совсем зашло за болото, что на той стороне, он вдруг подскочил на кровати и вскрикнул страшным голо-
40


сом, а потом вытянулся и застыл — совсем как мертвая овца.
Б род яга (крестится). Царствие ему небесное.
Нора (наливает ему стакан виски). Может быть, это вам придется больше по вкусу, чем самое сладкое молоко от лучшей коровы в графстве Уиклоу?
Бродяга. Да вознаградит вас всемогущий. За ваше доброе здоровье. (Пьет.)
Нора (передает ему трубку и табак). У меня других трубок нет, добрый человек, кроме тех, из которых он сам курил, но из них все-таки вкусно курить.
Бродяга. Премного вам благодарен, хозяюшка.
Нора. Садитесь теперь и отдохните, прохожий человек.
Бродяга (набивая трубку, оглядывает комнату). Много я ходил по белу свету, хозяюшка, и много чудес видел, но никогда мне еще ме приходилось видеть, до сегодняшнего дня, поминок с крепкой водкой,* добрым табачком и славной трубочкой,— и никого, кто бы мог всем этим попользоваться, кроме одной только одинокой женщины.
Нора. Да разве вы не поняли, что помер-то он, только уж когда солнце зашло, и как бы я пошла в долину сообщить соседям, когда я одна-одинешенька в доме и здесь кругом ни души пет?
Бродяга (пьет). Да вы не обижайтесь, хозяюшка.
Нора. Никакой тут нет обиды, добрый человек. Откуда же вам знать, когда вы ночью проходите мимо моего дома, что я здесь так одиноко живу, что поблизости и жилья-то никакого нет?
Бродяга (садится). Оно понятно. (Закуривает трубку так, что яркое пламя на минуту освещает его изможденное лицо.) Когда я входил сюда, я подумал, что, пожалуй, другая женщина, если бы она осталась одна, испугалась, увидя ночью такого, как я, когда кругом нет живой души, что могла бы приметить свет в вашем окошке.
Нора (медленно). Да, поди, другие бы испугались на моем месте, но я никогда никого не боялась, будь то нищий или епископ, да и вообще никого на свете. .. (Бросает взгляд по направлению к окну и говорит, понижая голос.)
4J


(лжгсм другого» а нс таких, как ваш брат, .надо нам бояться.
Бродяга (оглядывается, поеживаясь). Уже это правда так, помилуй нас господи!
I I ора (взглядывает на него с любопытством). Вы так это сказали, добрый человек, что подумаешь, вы не боль- но-то храбры.
Бродяга (говорит мрачно). Это я-то, хозяюшка? А кто же тогда целые ночи бродит по дорогам и взбирается на холмы в густом тумане, когда и прутик покажется с руку толщиной, и кролик — с гнедую кобылу, и куча торфа — с дублинскую соборную колокольню?* Если бы я был из робких, скажу я вам. меня давно б уже заперли в сумасшедший дом в Ричмонде, а то, может, я удрал бы далеко в горы в одной рубашке и достался воронам на съедение, как это случилось с Пэтчем Дарси о прошлом годе, да упокоит господь его душу.
Нора (заинтересованная). Вы знали Дарси?
Бродяга. Разве не я был последним, кто слышал его голос на этом свете?
Нора. Тогда много разговоров было об этом, но разве кто может поверить всем сплетням, что разносили у нас по долине?
Бродяга. Это не сплетни, хозяюшка... Я тогда спускался, вот в такую же темную ночь, как сегодня, и дождь лил среди тумана, и овцы лежали, сгрудившись, под земляным валом, и каждая из них кашляла и кряхтела, точно какой-нибудь столетний старик. И вдруг я услыхал, что кто-то громко разговаривает со мной,— чудные это были речи, сразу-то я ушам своим не поверил, в особенности когда я шел 'И думал о своем. «С нами крестная сила,— сказал я себе,—если мне теперь начинают слышаться такие голоса из густого тумана, то я, видно, спятил». И я побежал и бежал до тех пор, пока не очутился внизу, в Рат- вэнне. Я напился в эту ночь, и утром еще выпил, и на другой день был выпивши, и вот на третий день, когда я возвращался со скачек, оттуда снизу, они и нашли Дарси... Тогда я понял, что это я его слышал, и перестал трусить.
Нора (говорит медленно и печально). Да помилует господь его душу. Он всегда заходил к нам сюда, когда подымался вверх или спускался в долину, и я скучала по
42


нем долгое время. (Смотрит на кровать и понижает голос, говоря очень медленно.) А затем я опять зажила счастливо,— если только мы можем быть когда-либо счастливы здесь, добрый человек,— потому что я привыкла жить одна. (Короткая пауза, затем Нора встает.) Вы никого не встретили на дороге, ближе сюда к нам, когда вы шли из Огрима?
Бродяга. Встретил какого-то молодого парня со стадом горных овец. Он бегал за ними туда и сюда и в кучу их сгонял.
Нора fc полуулыбкой). И далеко это было, добрый человек?
Бродяга. Да тут, совсем рядом.
Нора наполняет водой чайник н ставит его на огонь.
Нора. Если вы не из трусливых, то, может быть, вы побудете здесь с ним вдвоем недолгое время.
Бродяга. А что же, пожалуйста. От покойника вреда быть не может.
Нора (говорит с некоторой принужденностью). Я пойду сейчас в одно место тут неподалеку, прохожий человек, от нас на запад. Сам-то часто выходил по ночам к этому месту и свистел, и тогда молодой парень, тот самый, кого вы встретили,— он вроде как фермер, перебрался сюда с моря и живет в хижине по соседству,— приходил узнать, что нам требуется. А мне нужно сейчас его видеть, чтобы он мог завтра на рассвете спуститься в долину и сообщить людям, что сам-то у меня помер.
Бродяга (смотрит на мертвое тело, прикрытое простыней). Я пойду за ним, хозяюшка, чего это вам-то беспокоиться в такой дождь.
Нора. Вы не найдете дороги, добрый человек, туда ведет одна лишь узенькая тропинка, и она еще бежит между двумя болотами, такими глубокими, что в них могла бы потонуть тележка с ослом. (Надевает платок на голову.) Располагайтесь здесь поудобнее и помолитесь за упокой его души, а я сейчас вернусь.
Бродяга (беспокойно прохаживается по комнате). Может быть, у вас найдется иголка поострее и суровая нитка — удивительно, как иголка от всякой чертовщины сохраняет, скажу вам, хозяюшка,— я бы кое-где зашил мою
43


старую куртку, пока я за его душеньку-то молиться буду, а она, голенькая, к святым в райскую обитель возноситься будет.
Нора (берет иголку с ниткой, заколотую у нее на груди, и передает ему). Вот вам иголка, добрый человек, и я надеюсь, что вы не стоскуетесь здесь в одиночестве. Ведь вы же привычны к нашим холмам, а с покойником даже лучше делить компанию, чем сидеть совсем одному и слушать, как ветер воет, и не знать, о чем думать в такую пору.
Бродяга (медленно). Да уж это, конечно, истинно так, помилуй нас господи.
Нора уходит. Бродяга садится и начинает пришивать клок материи, вырванный из куртки, в то же время вполголоса читая «De Profundis».* В это время простыня на покойнике медленно сползает, и Дэн Бёрк выглядывает из-под нее. Бродяга с беспокойством ерзает на своем стуле, затем решается взглянуть и в ужасе вскакивает на ноги.
Дэн (хрипло). Не пугайся, прохожий: от покойника вреда быть не может.
Бродяга (дрожа). Да ведь я не хотел вас обидеть, ваша милость. А вы, может быть, меня не тронете, чтобы я мог помолиться за упокой вашей души?
Снаружи доносится продолжительный свист.
Дэн (приподымаясь, садится на своем ложе и говорит с жаром). Ах ты, черт ее дери совсем. .. Ты слышишь, прохожий? Ты когда-нибудь слышал, чтобы другая какая баба так свистела, заложив два пальца в рот? (Поспешно озирает стол.) Меня жажда мучит, дай мне чего- нибудь выпить поскорей, пока она не вернулась.
Бродяга (с сомнением). А вы взаправду не померли?
Дэн. Как бы это я помер, прохожий, когда у меня сейчас внутри все так и горит?
Бродяга (наливает ему виски). Что опа скажет, когда услышит, что от вас водкой разит,— ведь я так полагаю, вы же недаром прикинулись покойником?
Дэн. Недаром, прохожий. Но она ко мне не подойдет близко, а мне недолго теперь erne прикидыватыся-то. У меня и так всю спину свело судорогой, и ногу я отлежал, и 44


в носу свербело, словно сам черт мне в него муху загнал. Мне до смерти хотелось чихнуть, а вы туг несете всякую ерунду о дожде и о Дарси (с горечью),— чтобы его черти взяли,— и о соборных колокольнях. (Нетерпеливо кричит.) Да дай же мне виски! Ты что же, хочешь, чтобы она возвратилась до того, как я хоть капельку выпью?
Бродяга передает ему стакан,
(Выпив.) Подойди теперь к этому буфету, найди там в углу около стены черную палку и дай ее мне.
Бродяга (достает палку из-за шкафа). Вот эта, что ли, ваша милость?
Дэн. Она самая. Я уже давно ее завел, потому—у меня плохая жена в доме.
Бродяга (смотрит на него косо). Это она-то, что так красно говорит?
Дэн. Она самая. Плохая она жена — плохая жена для старика, а я становлюсь стар, хоть, с божьей помощью, я еще кое на что годен. (Берег' палку в руки.) Ты еще подожди малость, и ты тут занятные вещи увидишь часа через два или три. (Прислушивается.) Это что — идет кто-нибудь, что ли?
Бродяга (прислушивается). Там слышатся голоса на дороге.
Дэн. Положи палку под простыную и одерни ее, чтобы все лежало как раньше. (Поспешно натягивает на себя простыню.) А теперь притворись, что ты спишь, и не показывай вида, что ты что-то знаешь, а то я из тебя душу выколочу. Я бы тебе вообще ничего не сказал, да уж очень меня жажда мучила.
Бродяга (покрывает ему голову). Не беспокойся, хозяин. Что я вам, сват или брат, чтобы впутываться в ваши дела? Ни словечка я не скажу, пальцем не пошевелю. (Возвращается к огню, садится на табурет, спиной к кровати, и продолжает чинить свою куртку.)
Дэн (ua-под простыни, брюзгливо). Прохожий!
Бродяга (живо). Тише ты! Молчи! Тише, я тебе говорю! Они подходят к двери.
Нора входит, ведя за собой Майкла Дару, высокого простоватого малого.
45


11 opa. On мне на дороге попался, добрый человек, hoi я скоро и вернулась.
Бродяга. Нет, вы все-таки порядочно замешкались, хозяйка.
Нора. А он как? Так все и лежал?
Бродяга. Так и лежал, хозяюшка.
Нора (Майклу). Подойди теперь, приподыми простыню и взгляни на него, Майкл Дара, и ты сам увидишь, что я правду говорю.
Майкл. Я не хочу, Нора, я боюсь покойников.
Майкл садится на табурет лицом к бродяге. Нора перевешивает чайник с верхнего крюка в очаге на нижний, ближе к огню, и подбрасывает торфу.
Нора (бродяге). Вы .выпьете чашечку чаю со мной и с этим молодцом, добрый человек, или fc особой убедительностью), может, пройдете в чулан и ляжете отдохнуть на постели? Я так думаю, что вы порядком устали, прошагав так долго, да еще под проливным дождем?
Бродяга. Это что же, я уйду и вас оставлю, а вы всю ночь будете сидеть и сторожить покойника, хозяюшка? Нет уж, этого я .не сделаю, ни за что. (Пьет из стакана, что стоит рядом с ним.) И никакого мне вашего чаю не нужно. (Начинает опять чинить свою одежду.)
Нора приготовляет чай.
Майкл (глядит на бродягу некоторое время молча и довольно презрительно). Дрянь у тебя куртка, как я погляжу, и портной ты, видно, неважный.
Бродяга. Если я портной и неважный, то я так полагаю, что и пастух тот неважный, который бегает взад и вперед за полдюжиной овец и никак их согнать не может, вот вроде того, парень, как, я видел, ты сегодня бегал, когда возвращался с ярмарки.
Нора идет к столу.
Нора (тихо Майклу). Ты на него не обращай внимания, Майкл Дара, он хлебнул малость и, поди, скоро заснет.
Майкл. Нет, что же, он не врет,— я действительно с ними нынче горя хватил. Это такая упрямая тварь, все
46


норовит в чужой овес забрести или к чужому сену подобраться. А то они еще в ржавое болото сковырнутся и оттуда вылезут больше на старых козлов похожие, чем на овец. .. Странная порода — эти горные овцы, Нора Бёрк, я к ним совсем непривычен.
Нора (ставит на стол чайную посуду). Я слышала, что никому .не справиться с горной овцой, только людям, что выросли в Гленмелюре, или наверху в Рэтвэние, или в Имаалской долине, только таким людям, как Пэтч Дарси, да помилует господь его душу, который мог пройти через стадо овец в пятьсот голов и, совсем на них не глядя, заметить, что одной не хватает.
Майкл (несколько тревожно). Это тот человек, что свихнулся о прошлом годе?
Нора. Он самый.
Бродяга (унылым голосом). Это был настоящий мужчина, паренек, настоящий мужчина, я тебе скажу. Ни одного ягненка .не было среди его овец, которого он бы не узнавал еще до того, как на него клеймо поставят. А бежать он мог отсюда до самого Дублина и ни разу не передохнуть.
Нора (быстро оборачивается). Он действительно был настоящим мужчиной, добрый человек. И разве это не великая вещь, когда живой скажет хорошее слово о покойнике, да еще если он умер безумным?
Бродяга. Я правду сказал, царствие ему небесное.
Бродяга втыкает иголку в воротник своей куртки и укладывается спать в углу, у очага. Нора садится к столу. Нора н Майкл сидят спиной к кровати.
Майкл (смотрит на нее странным взглядом). Я сегодня слышал, Нора Бёрк, что Пэтч Дарси всегда проходил по этой ближней тропинке, когда подымался или спускался, и я слышал, что он никогда, ни утром, ни вечером, не проходил мимо, не поговорив с тобой.
Нора (тихим голосом). И тебе не солгали, Майкл Дара.
Майкл. Я так полагаю, что ты много мужчин знавала, несмотря что ты живешь в таком пустынном месте.
Нора (наливает ему чаю). В пустынном-то месте хочется с кем-нибудь потолковать и потому и ищешь кого-
47


нибудь встретить под вечер; а если я и много мужчин знавала, то это были самые лучшие мужчины, потому что мне и когда я была ребенком трудно было угодить, и девушкой я была разборчивой... (смотрит на него несколько строгим взглядом), и женщиной я осталась такой же, так что мне трудно понравиться, Майкл Дара, и это я тебе не вру.
Майкл (поворачивается, чтобы убедиться, что бродяга уснул, и затем указывает на покойника). Что же, ты тогда была тоже разборчивой невестой, когда выходила за него замуж?
Нора. А как бы я стала жить потом, в старости, если бы я не вышла замуж за человека, у которого была своя маленькая ферма, и коровы свои, и овцы, что пасутся по склонам гор?
Майкл (взвешивает ее ответ). Это справедливо, Нора, и, может быть, ты не так уж глупо поступила, потому что тут трава хорошая, несмотря что место пустынное, да, поди, он еще тебе порядочные деньги оставил.
Нора (вынимает из кармана чулок с деньгами и кладет его на стол). Я иногда думаю в долгие бессонные ночи, что я все-таки была тогда большой дурой, Майкл Дара. На кой прах мне вся эта ферма, и коровы, и овцы, и пастбища на холмах, когда день-деньской сидишь одна у двери и смотришь наружу, вот хотя бы у такой двери, как эта, и ничего-то ты не видишь, кроме туманов, как они спускаются в болото, и опять же туманов, как они подымаются из болота, и ничего-то ты не услышишь, кроме ветра, что завывает промеж поломанных деревьев, оставшихся от великой бури, кроме рева горных потоков и шума дождя.
Майкл (смотрит на нее с тревогой). Что это с тобой сегодня, Нора Берк? Мне говорили, что вот такие речи можно слышать от людей, которые долго жили на дальних холмах в одиночестве.
Нора (выкладывая деньги на стол). Плохая сегодня ночь, Майкл Дара, бурная ночь. А разве я уже не долгое время живу здесь у подножия гор и варю похлебку для самого и похлебку для свиной матки и пеку хлеб, когда стемнеет? (Машиналъно раскладывает монеты небольшими стопками.) Уже долгое время я сижу здесь сиднем и зимой, 48


и летом, и ясной весной, а молодежь подрастает, а старики уходят, и я как-то раз подумала: посмотреть только на Мери Брайен, она вот такой была (показывает рукой), а я была уже почти взрослой красивой девушкой, а теперь у нее уже двое ребят и третьего она ждет через три-четыре месяца. (Замолкает. Пауза.)
Майкл (подвигая к ней три столбика). Здесь теперь будет ровно три фунта, Нора Бёрк.
Нора (продолжая прежним тоном). А другой раз посмотрю я на Пегги Кавэну, которая когда-то лучше всех могла неподатливую корову выдоить, — а ведь это не так просто,— и лепешку ловко на другую сторону перекинуть,— как она теперь шляется по дорогам или сидит на пороге своей грязной лачуги, без единого зуба во рту, с тупым взглядом и плешивой головой, точно у нее не голова, а холм, с которого траву огнем спалило.
Майк л. Здесь будет пять фунтов чистоганом и десять бумажками — кругленькая сумма, я тебе скажу... Ты по- другому заговоришь, когда выйдешь замуж за молодого человека, Нора Бёрк. А там на ярмарке люди болтали, что лучше моих ягнят нет, и я за них взял хорошую цену, потому я теперь не так прост, я умею торговаться, раз я знаю, что ягнята мои хороши.
Нора. Что ты за -них получил?
Майкл. Двадцать фунтов за всех гуртом, Нора Берк.., Нам теперь надо подождать, пока самого похоронят на кладбище у семи церквей,* а затем мы повенчаемся г тобой в часовне в Рэтвэнне, и я пригоню своих овец па твое пастбище на склоне горы, и поверь мне — никаком тоски тогда у пас не будет, даже когда туманы поползут в долину.
Нора (наливает ему виски). Для чего это мне за тебя идти, Майкл Дара? Ты состаришься, и я состарюсь, и в скором времени, я тебя уверяю, ты будешь сидеть в своей постели, вот так же, как он сидел, с трясущейся головой, с беззубым ртом, с белыми редкими волосами, что торчат во все стороны, точно ветки на кусте, объеденном овцами.
Дэн Бёрк неслышно вы ползает из-под своей простыни н садится на постели, закрывая себе лицо рукой. Его белые волосы торчат во все стороны в беспорядке. Нора продолжает говорить медленно, не замечая его.
4
Дж. Сннг
49


Грустное это дело стариться, но и странная штука — старость, я тебе скажу. Чудно это как-то смотреть на старого человека, когда он сидит на своей постели без единого зуба во рту и злобно ворчит, и подбородок сделается у него такой, что, кажется, им кору сдирать можно. Прости меня господи, Майкл Дара, мы все будем когда-нибудь стариками, но чудно это все-таки.
Майкл. Это все оттого, что ты слишком одинока была, живя так долго со стариком, Нора. И вот ты опять заговорила, точно пастух, который долгое время пробыл в густом тумане (обнимает ее за талию), но теперь для тебя наступит веселая жизнь с молодым человеком — веселая жизнь, я тебя уверяю.
Дэн громко чихает. Майкл стремительно бросается к двери, но. прежде чем on успевает выбежать, Дэн выскакивает из своей постели в одном исподнем и с палкой в руке подбегает к двери, загораживая ее своей спиной.
Господи Иисусе Христе, помилуй нас! (Крестится и пятится к стене.)
Дэн (указывая на него рукой). Нет,ты на ней не женишься, в то время как я буду гнить на кладбище у семи церквей, а я тебя ужо так отделаю, что ты у меня до утра бежать будешь по холмам, себя не помня.
Майкл (Норе). Спаси ты меня, Нора, ради самого создателя. Он всегда делал, что ты хотела,— может, он и теперь тебя послушает.
Нора (смотрит на бродягу). Что это он — живой или мертвый?
Дэн (поворачивается к ней). Много тебе было дела до того, живой я или мертвый? Но прошли теперь твои золотые денечки и покончены все эти твои разговоры о молодых людях и стариках, и о туманах, что опускаются и подымаются. (Раскрывает дверь.) Ты уйдешь сейчас в эту дверь, Нора Берк, и ни завтра, ни послезавтра, ни в другой какой-нибудь день, никогда больше в жизни ты уже не переступишь ее порога.
Бродяга (встает). Старый вы человек, а такие жестокие слова говорите, хозяин. Что это она делать будет, если вы ее выгоните на улицу?
Д э н. А пусть ее шляется по дорогам, вот как Пегги Кавэна, и собирает милостыню на перекрестках или пусть
50


себе песни поет прохожим мужикам. (Норе.) Уходи теперь вон отсюда, Нора Бёрк, и помяни мое слово — быстро ты состаришься при такой жизни, очень скоро у тебя выпадут зубы, и голова твоя станет похожа на куст, объеденный овцами. (Умолкает на минуту.)
Нора взглядывает на Майкла.
Майкл (робко). Там внизу в Рэтдрэме есть прекрасный работный дом...
Дэн. Такая, как она, не решится туда пойти... Она будет бродить по пустынным дорогам и будет прятаться ото всех, пока ей не придет конец и ее не найдут замерзшей где-нибудь под забором, как дохлую овцу, и большие пауки будут ползать по «ей и плести на ней свою паутину.
Нора (злобно). А что с тобой будет тогда, Дэниел Бёрк? Что с тобой будет, когда ты уже давно будешь лежать в могиле? Потому что и жил-то ты мерзко и помрешь ты погано, как старый грешник. (Одно мгновение смотрит на него горящим взглядом, затем отворачивается от него и опять говорит жалобным тоном.) Впрочем, чему быть, того не миновать, Дэниел Бёрк, и кто тут может чем- нибудь помочь? А ты лучше сейчас ложись обратно а постель, а то ты, смотри, полуголый стоишь на самом ветру, да еще при этом дожде, так недолго и насмерть простудиться.
Дэн. А ты, поди, горда и счастлива будешь, если я простужусь насмерть в тот день, что я от тебя избавился. (Указывая ей на дверь.) Уходи вон отсюда, я тебе повторяю, и не возвращайся сюда, даже если с голоду помирать станешь и не будешь знать, где тебе голову преклонить.
Бродяга (указывает на Майкла). Может быть, он ее возьмет?
Нора. А что он станет со мной теперь делать?
Бродяга. Уложит тебя в свою постель и будет тебя кормить.
Дэн. Да ты что думаешь, он совсем дурак, что лн? Или ты сам блаженным родился? Пусть она выметается от- сюдова поскорее, и ты сам уходи с ней, прохожий, несмотря что сейчас дождь льет как из ведра, больно уж много ты тут разговаривать стал.
4*
51


Бродяга (подходит к Норе). Ну что ж, пойдем от- сюдоаа, хозяюшка. Дождь льет, это правда, но воздух теплый, и, может быть, завтра будет ясное утро, по милости божией.
Нора. Что мне до ясного утра, когда я совсем убита и иду я на большую дорогу за своей смертью.
Бродяга. Со мной ты не помрешь, хозяюшка, я всякие способы знаю, чтобы всегда сытому быть... Мы сейчас пойдем с тобой, и вот ты послушай меня: если и холодно тебе будет подчас, и морозно, и дождь тебя мочить будет, и солнцем тебя опалит, и ветер на тебя будет дуть с гор, то все же ты не будешь сидеть на мокром болоте, как ты тут сидела, и стариться, смотря целый день, как туманы ползут мимо двери. И ты скажешь порой: «Какой чудный вечер сегодня, по милости божией», а в другой раз: «Бурная эта ночь сегодня, помилуй нас господи. Но это все, верно, пройдет». И ты тогда скажешь...
Дэн (подходит к нему, кричит в нетерпении). Убирайся вон отсюдова, еще раз тебе говорю, и болтай себе сколько вздумается там, внизу, в долине.
Нора собирает кое-какие вещи и свой платок.
Бродяга (у двери). Идем со мной теперь, хозяюшка, и не только мою болтовню ты услышишь, но услышишь еще, как цапля кричит, пролетая над черными озерами, и куропаток услышишь, и сов, и, в теплые дни, пение жаворонков, и больших дроздов. И ты от них не услышишь таких вещей, что ты состаришься, как Пегги Кавэна, и оплешивеешь и что глаза твои потускнеют, а ты услышишь веселые песни при восходе солнца, и рядом с тобой не будет сипеть старый хрыч над самым ухом, точно больная овца.
Нора. Мне кажется, что я сама буду сипеть тогда, лежа под звездами, в холодную ночь. Но ты ласково говоришь, прохожий человек, и я пойду с тобой. (Идет к двери и потом оборачивается к Дэну.) Ты думаешь, что ты большое дело сделал, что притворился мертвым? А к чему это тебе послужило? Как это женщине прожить в таком пустынном месте и не поболтать с проходящими мужчинами? А как ты сам теперь будешь жить, когда около тебя никого нет, кто бы о тебе позаботился? Мрачная у тебя
52


будет жизнь, Дэниел Бёрк, и не долго тебе теперь ждать, поверь мне, чтобы опять тебе лечь под простыню, — и уж на этот раз ты помрешь взаправду.
Нора уходит с бродягой. Майкл хочет выскользнуть за ней, но Дэн его останавливает.
Дэн. Сядь сюда, Майкл Дара, и попробуй вот этого пойла. Мне страсть как выпить хочется, а ночь еще только в самом начале.
Майкл (идет к столу). Да, у меня тоже совсем в горле пересохло, после того что вы меня напугали до смерти, а я еще вдобавок с полудня гонял овец по горам.
Дэн (кидает свою палку в сторону). Я думал тебя проучить, Майкл Дара, но ты смирный парень, помогай тебе бог, и я на тебя обиды не держу. (Наливает два стакана виски и подает один Майклу.) За твое здоровье, Майкл Дара.
Майкл. Да вознаградит вас бог, Дэниел Бёрк, и даст вам долгую жизнь, и счастливую жизнь, и доброе здоровье в придачу.
Пьют.
Занавес


СкАЧуЩИЕ К МОРЮ


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Мойа, старая женщина.
Бартли, ее сын.
Кэтлин, ее старшая дочь.
Нора, ее младшая дочь. Мужчины п женщин ы.
Место действия: островок у западного побережья Ирландии.


Кухня в рыбацкой хижине. Сеги, кхсснчатые плащи, прялка и прочий скарб. К стене прислонено несколько новых досок. Кэтлин, девушка лет двадцати, вымесив плоский хлеб, ставит его в печь, вытирает руки и садится за прялку. Нора, совсем еще девочка, приоткрыв дверь, просовывает в щель голову.
Нора (tuenoroAl/ А где же она?
Кэтлин. Пошла прилечь и, даст бог, уснет.
Нора осторожно входит и вынимает из-под шали узелок.
(Быстро вращая колесо прялки.) Что это у тебя?
Нора. Да вот, молодой священник принес. Рубашка тут и шерстяной чулок, что с утопленника в До-ннголе сняли.
Катлин резко останавливает колесо прялки и, вся подавшись вперед, слушает.
Нам надо будет с тобой поглядеть, не Майкла ли &то вещи, когда она на берег пойдет его высматривать.
Кэтлин. И откуда это могут быть вещи Майкла, Нора? Неужто его отнесло так далеко к северу?
Нора. Священник говорит, такое бывало. Ежели это Майкла вещи,— сказал он,— можете ей передать, что его, слава богу, похоронили по-христиански. А если нет, пусть пикто не говорит ей о них ни слова, а не то она своими слезами да причитаниями в могилу себя сведет.
Дверь, которую Нора неплотно прикрыла за собой, порывом ветра распахивается настежь.
Кэтлим (тревожно оглянувшись). А ты не попросила священника уговорить Бартли не везти нынче лошадей на ярмарку в Голуэй?
59


Нора. Да разве его здесь удержишь?—сказал он,— но вы не тревожьтесь. Сама-то, поди, всю ночь напролет за него молиться будет, и всемогущий не оставит ее, не допустит, чтобы она последнего сына лишилась.
Кэтлин. А что, волна-то большая у Белых скал?
Н ора. Да порядочная, спаси нас господь. Страсть как ревет на западе и, верно, еще хуже будет, когда прилив против ветра пойдет. (Идет со своим узелком к столу.) Развязать, что ли?
Кэтлин. А вдруг она ма грех проснется и войдет, а мы еще не кончим? (Подходя к столу.) Ведь провозимся мы с тобой долго, да, поди, еще обревемся.
Нора (подойдя к двери в соседнюю комнату, прислушивается). Она у себя на кровати ворочается. Того и гляди войдет.
Кэтлин. Подай-ка лестницу. Я суну вещи в торф на чердак, так, что она о них и не прознает. А потом, когда начнется прилив, она, верно, уйдет смотреть, не гонит ли его тело с востока.
Они приставляют лестницу к шатру над очагом. Кэтлин подымается на несколько ступенек и засовывает узелок на чердак, в чулан для торфа.
Мойа выходит из соседней комнаты.
Мойа (взглянув на Кэтлин, которая не успела еще сойти с лестницы, ворчливо). Тебе разве торфа до вечера не хватит?
Кэтлин. У нас хлеб в печи стоит. Поскорее с ним управиться надо. (Кидает куски торфа из чулана на пол.) Ведь это для Бартли. Как начнется прилив, ом еще, чего доброго, в Кошнимару поедет.
Нора подбирает торф и обкладывает им печь.
Мойа (садясь на табурет перед огнем). Никуда он сегодня не уедет, раз ветер с юго-запада задул, да и священник его удержит.
Нора. Не удержит он его, мать. Да и Имон Саймон, и Стивн Фити, и Колам Шон в один голос говорили, что он непременно поедет.
Мойа. А сам-то он где?
60


Нора. Спустился вниз разузнать, не пойдет ли какое другое судно на неделе. Верно, он теперь скоро будет, раз течение у зеленого мыса уже поворачивает и баркас лавирует, чтобы подойти с востока.
Кэтлин. Стой, кто-то там у больших камней шагает. Нора (выглядывая наружу). Это он. Ну и спешит! Бартли (входит и оглядывает комнату. Говорит сосредоточенно и спокойно). Где та новая веревка, Кэтлин, что в Кон ни маре куплена?
Кэтлин (спускаясь с лестницы). Подай ему, Нора. Оиа там на гвозде, возле новых досок. Я ее туда утром убрала, а то черноногая свинья принялась было ее жевать.
Нора (передавая веревку). Эта, что ли?
Мойа. Ты бы, Бартли, лучше ее не трогал. Пусть себе висит там у досок.
Бартли берет веревку.
Она нам очень нужна будет, ежели Майкла под утро к берегу прибьет завтра или послезавтра или еще когда на неделе. Ведь мы ему, если господь позволит, могилу-то выроем глубокую.
Бартли (возится с веревкой). У меня недоуздка нет кобылу взнуздать, а мне сейчас к морю ехать, да поторапливаться. Ведь другой баркас, пожалуй, недели две, а то и больше, не пойдет, а конская ярмарка, говорили внизу, будет нынче знатная.
Мойа. Негоже,— это тебе и внизу всякий скажет,— ежели тело вдруг прибьет, а у «ас здесь не будет мужчины гроб сколотить. А уж я, кажется, денег ие жалела, купила самых отборных, чистых досок, какие только в Коннимаре нашлись. (Осматривает доски.)
Бартли. С какой это стати его вдруг прибьет, когда мы вот уже девять дней его высматриваем, а с юго-запада все дует да дует?
Мойа. А если тело и не найдут, все одно — гляди, какую волну ветер нагнал, да и звезда нынче против месяца встала, когда он всходил. Да будь у тебя хоть сотня коней, хоть тысяча — стоят ли они все сына, а он еще и единственный?
61


Бартли (связывая недоуздок, к Кэтлин). Смотри, ходи вниз каждый день, да следи, чтобы овцы рожь не потравили. А придет скупщик, продай ему, пожалуй, черноногую свинью, ежели настоящую цену даст.
Мойа. Да где же ей за свинью настоящую цену взять?
Бартли (к Кэтлин). А продержится ветер с запада до новолуния, так пособирайте-ка вы с Норой водорослей для второй кучи, чтобы сразу пережечь можно было. Туговато нам нынче будет с хозяйством, когда в дому остался всего-навсего один работник.
Мойа. А еще горше будет в тот день, когда и ты потонешь. Как же это я одна с девками останусь, когда я совсем стара стала и одной ногой уже в гробу?
Бартли откладывает в сторону недоуздок, снимает старую куртку и надевает другую, поновее, из той же фланели.
Бартли, Ну как там? Баркас подошел к пристани?
Нора (глядя в окно). Мимо зеленого мыса идет и уже паруса опускает.
Бартли (достает кисет и табак). Ну что ж. С полчаса на дорогу вниз. Поспею. Ждите меня денька через два, через три, в крайности через четыре, ежели против ветра идти придется,
Мойа (отворачивается к огню и накидывает на голову шалъ). Нет в тебе сердца, бесчувственный ты, коли не хочешь старуху мать слушать, когда та тебя христом-богом молит в море не ходить.
Кэтлин, Да у молодого-то человека вся жизнь в том, чтобы на море быть. И кто же из них послушается старухи, коли та день-деньской все одно твердит?
Бартли (взяв недоуздок). Ну, некогда мне, ехать пора. Сам поеду на рыжей кобыле, а серый жеребчик пусть сзади бежит. Ну, храни вас господь. (Выходит.)
Мойа (кричит ему вслед, пока он еще не вышел за порог). Ну вот и ушел он. Господи боже, и не увидим мы его больше никогда. Ушел он, и черная ночь придет, и не останется у меня больше сына.
Кэтлин. Что же ты его не благословила, когда он на тебя оглянулся? Уж, кажется, и без того с нас горя хва- 62


тает, а ты еще ему злые слова говорила и накаркала на прощанье.
Мойа берет Щипцы и, ни на кого не глядя, начинает машинально мешать горящий торф.
Нора (поворачивается к ней). Ты жар от хлеба отгребаешь.
Кэтлин (вскрикивая). Господи помилуй! Да ведь мы ему, Нора, хлеба в дорогу не дали! (Переходит к огню.)
Нора. Ох, и плохо же ему будет до поздней ночи плыть, когда с утра у него и крошки во рту не было.
Кэтлин (вынимая хлеб из печи). Уж куда как плохо! И у кого в доме ум за разум нс зайдет, когда старуха любого до смерти заговорит!
Мойа покачивается взад н вперед, сидя на своем табурете, (Отрезая большой ломоть хлеба и заворачивая его в тряпку, к Мойе.) Сойди ты сейчас вниз к источнику и отдай ему хлеб, как он мимо проезжать будет. Увидишь его снова — гляди, твое недоброе слово силу и потеряет. И ты сможешь сказать ему: «Бог в помощь!» — и у него с души отляжет.
Мойа (берет хлеб). А поспею я?
Кэтлин. Коли поторопишься, поспеешь.
Мойа (с трудом поднимаясь на ноги). Уж больно я плохо хожу.
Кэтлин (глядит на нее с тревогой). Дай ей палку, Нора, а то оша, чего доброго, на больших камнях поскользнется.
Нора. Какую палку?
Кэтлин. Да ту, что Майкл из Ко<ннимары привез.
Мойа (взяв палку, которую ей подала Нора). У людей старики свое добро детям и внукам оставляют, а у нас молодые свои вещи оставляют старикам. (Медленно выходит.)
Нора спешит к лестнице.
Кэтлин. Погоди, Нора, а вдруг она еще вернется? Она сейчас так убивается, помоги ей господи, что и не знаешь, чего от нее ждать.
Нора. Она уже зашла за кусты?
€3


К j т л и н (поглядев в окно). Зашла. Тащи скорей узелок. потому один бог знает, когда ее опять не будет.
Нора (доставая узелок с чердака). Священник сказывал, что он завтра мимо проходить будет и мы можем к нему вниз спуститься и поговорить, если это вправду вещи Майкла.
Катлиш (взяв у нее узелок). А он не говорил, где их нашли?
Нора (спускаясь с лестницы). Тут двое мужчин,— сказывал он,— давеча самогон на лодке везли, еще до петухов, и один веслом утопленника задел, когда они проходили мимо черных скал на севере.
Кэтлин (пытаясь развязать сверток). Дай-ка мне нож, Нора. Веревка от соленой воды набухла, и такой па ней теперь крепкий узел, что его и за неделю не развяжешь.
Нора (передавая ей нож). Я слышала — далеконько до этого Донигола.
Кэтлин (разрезая веревку). И даже очень. Тут один человек недавно приходил — тот самый, что нам этот нож продал,— так он говорил, что если вон от тех скал идти, то до Донигола неделю добираться, не меньше.
Нора. А сколько же утопленнику оттуда плыть?
Кэтлин развязывает сверток и вынимает оттуда лоскут рубашки и один чулок. Они с жадным любопытством рассматривают вещи.
Кэтлин (шепотом). О господи, Нора! До чего же трудно сказать наверное, его ли это вещи.
Нора. Я его рубашку с крюка сниму — вот мы и сравним, та же ли это фланель или нет. (Перебирает одежду, висящую в углу.) Ее здесь нет, Кэтлин, куда же она девалась?
Кэтлин. Верно, Бартли ее нынче утром надел, у него рубашка-то вся от соленой воды заскорузла. (Указывая на угол:) Вон там кусок рукава из той же материи. Дай-ка его сюда, и сразу все видно будет.
Нора передаст ей кусок рукава, и они сравнивают фланель.
Это та же материя, Нора. Но что из этого? В Голуэе можно целые штуки такой материи найти. Разве кто- нибудь другой не мог носить такой же рубашки, как Майкл?
64


Нора (которая в это время взяла чулок и просчитала в нем число петель, вскрикивает). Это вещи Майкла, Кэтлин, Майкла! Царствие ему небесное! Но что же с самой-то будет, когда она об этом узнает? А тут еще Бартли в море уходит!
Кэтлий (берет у нее чулок). Чулок как чулок.
Нора. Это один из третьей пары, что я ему вязала. Я шестьдесят петель набирала подряд, а потом четыре спускала.
Кэтлин (считая петли). Как раз столько и есть. (Громко восклицает.) Ах, Нора, до чего же это горько думать, что его так далеко на север отнесло и некому было его оплакивать, кроме разве черных ведьм, что над волнами летают.
Нора (поворачивается, протягивает вперед руки, скло* няется и опускает их на вещи), Ох, и тяжко же знать, что ничегошеньки-то, кроме куска старой рубашки и одного- единственного чулка, от такого парня не осталось! А гребец-то какой был, а рыбак! ..
Кэтлин. Послушай, Нора, не сама ли возвращается? Я ровно слышу шаги на тропинке.
Нора (глядит в окно). Она и есть, Кэтлин. К двери подходит.
Кэтлин. Прячь живо вещи, пока она не вошла. Может, у нее от сердца отлегло, как она Бартли-то благословила? И мы ей ничего не скажем, пока он в море будет.
Нора (помогая Кэтлин увязать вещи в узелок). Мы их сунем сюда, в угол.
Они прячут узелок в дыру за очагом. Кэтлин возвращается к прялке.
Нора. А как ты думаешь, она заметит, что я плакала?
Кэтлиит. Повернись к двери, чтобы свет на тебя не падал.
Нора садится в угол у очага, спиной к двери. Мона входит очень медленно и, не глядя на девушек, направляется к своему табурету. Сверток с хлебом остался у нее в руке. Девушки переглядываются, а Нора жестом указывает на него Кэтлин.
(Еще некоторое время продолжая вертеть прялку.) Ты так ему хлеб и не отдала?
Мойа, не оборачиваясь, принимается тихо причитать.
5 Дж. Синг
65


Встретила ты его на дороге, как он вниз спускался?
Мойа продолжает причитать.
(Несколько нетерпеливо.) Не лучше ли, прости господи, сразу сказать, что стряслось, чем так вот хныкать о том, чего уже не по-правишь? Я тебя спрашиваю, видела ты Бартли?
Мойа (слабым голосом). Не видать мне отныне ничего, кроме горя.
Кэтлин (по-прежнему). Видела ты Бартли?
Мойа. Страшное дело я аидела.
Кэтлин (оставляет свою прялку и смотрит в окно). Да бог с тобой. Вот он на кобыле мимо зеленого мыса едет, и серый жеребчик за ним следом бежит.
Мойа (вздрагивает так, что шаль спадает у нее с головы, обнаруживая ее седые, спутанные волосы. Говорит дрожащим от страха голосом). И серый жеребчик следом бежит...
Кэтлин (переходя к огню). Да что с тобой?
Мойа (очень медленно). Такая мне страсть представилась, какой никому еще видеть не приходилось с тех пор, как Брайд Дара мертвеца с младенцем на руках увидел.
Кэтлин и Нора. О-ох! (Приседают на корточки перед старухой.)
Нора. Да что ты, наконец, видела?
Мойа. Спустилась я вниз к роднику, стою там и творю про себя молитву. И вот, 1вижу, едет Бартли на рыжей кобыле, и серый жеребчик сзади. (Подымает руки, как будто хочет заслониться от того, что стоит у нее перед глазами.) Господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй нас!
Кэтлин. Да что же ты увидела?
Мойа. Майкла я увидела самого.
Кэтлин (говорит очень мягко). Не могло этого быть. Не Майкла ты видела, потому его тело далеко на севере нашли и, слава богу, похоронили его там по- христиански.
Мойа (с некоторым вызовом). А я говорю тебе — точно видела. Видела, как он на коне скакал. Сперва Бартли на рыжей кобыле выехал. Хотела я ему крикнуть: «Бог в помощь», но что-то как сдавит мне горло — слова вымол- 66


вить не могу. Он быстро проскакал и, слышу, он говорит: «Храни тебя господь!», а я как немая стою. Заплакала я, потом взглянула и вижу, на сером-то жеребчике Майкл едет. А платье на нем нарядное и новые башмаки на ногах.
Кэтлин (начинает причитать). Теперь уж не миновать нам беды. Все пропадем, все, как есть.
Нора. А разве священник не говорил, что всемогущий господь не оставит ее одну, не лишит ее последнего сыта?
Мойа (негромко, но ясным голосом). Что знают такие, как он, о море?.. Теперь вот и Бартли утонет. Позовите Имона, пусть он мне хороший гроб сколотит из этих вот чистых досок. Потому незачем мне жить после них на свете. Были у меня в этом доме и муж, и свекор, и шесть сыновей. Шестеро их было — все такие ладные, и сильные, несмотря что я каждого из них тяжело рожала. И вот одних не нашли, а других нашли, но все они один за другим утонули... Стиви и Шон еще тогда, в великую бурю, и нашли потом их тела в заливе святого Григория у Золотых ворот, и принесли сюда обоих на одной доске, через эту самую дверь. (На минуту умолкает.)
Девушки вздрагивают, как будто услышали какой-то шум за полуоткрытой дверью.
Нора (шепотом). Ты слышала, Кэтлин? Это где-то там на берегу.
Кэтлин (тоже шепотом). Что-то там кричат.
М о й а (продолжает, никого не слушая). А потом Ши- мас и его отец, и отец его отца пропали в темную ночь, и ни щепки, ни следа нс осталось от них, когда взошло солнце. А там Пэтч утонул — лодка у него перевернулась. Я сидела здесь, с Бартли, он еще был в пеленках и лежал у меня на коленях. Вдруг, гляжу, две женщины, а за ними три другие, и еще четыре входят и крестятся и не говорят ни слова. Я выглянула и вижу, мужчины идут за ними и несут что-то в половине красного паруса, и вода каплет с него, — а день-то, Нора, был сухой, — и на полу от самой двери тянется за ними мокрый след.
Она опять замолкает, вытянув руку к двери. Та бесшумно раскры- и пе тс я, и в комнату одна за другой входят старухи и, перекре- < г пишись на пороге, становятся на колени в один ряд вдоль рампы.
Головы у них накрыты подолами их красных юбок.
Б*
67


(Как бы еще не очнувшись, к Кэтлин.) Кто же это теперь, Пэтч или Майкл?
Кэтлин. Майкла нашли далеко на севере. А если его там нашли, как же он может очутиться здесь у нас?
Мойа. Много молодых парней тонет, и много их тел по морю носит, и как им узнать, Майкла ли они вытащили? А может, это был другой человек, только похожий на него? Ведь если тело девять дней по морю гоняло, то и родной матери не узнать, он ли это или нет.
Кэтлин. Это Майкл, точно, царствие ему небесное. Они прислали нам кое-что из его одежды оттуда, с севера. (Достает вещи, принадлежавшие Майклу.)
Мойа, медленно поднявшись со своего места, берет их в руки. Нора выглядывает за дверь.
Нора. Они что-то там тяжелое несут, и вода, гляди, стекает и каплет на большие камни.
Кэт л им (шел ото л к вошедшим женщинам). Неужто это Бартли?
Одна из женщин. Он, упокой господи его душу.
Входят две молодые женщины и выдвигают на середину комнаты стол. Затем мужчины вносят на доске тело Бартли, прикрытое куском паруса, и кладут его на стол.
Кэтлин (женщинам, пока мужчины заняты телом). Как же он у тому л?
Одна из женщин. Серый жеребчик в море его столкнул, а потом его вынесло прямо к Белым скалам, где сильный прибой.
Мойа подходит к столу и опускается на колени у изголовья покойника. Женщины тихо причитают, медленно раскачиваясь взад и вперед. Кэтлин н Нора становятся на колени у другого конца стола, мужчины — у порога.
Мойа (поднимает голову и говорит так, словно она не замечает ничего вокруг). Вот они ушли теперь, и ничего мне море больше не сделает... И не надо будет мне теперь плакать и молиться, когда ветер заревет с юга и слышно будет, как зашумит прибой на востоке и на западе, и гул пойдет от этого шума, и волны будут наскакивать одна на другую. И незачем мне будет теперь спу68


скаться за святой водой темными осенними ночами в дни поминовения умерших, и не будет мне дела до того, что творится на море, когда женщины примутся причитать. (Норе.) Передай мне святую воду, Нора. Там на полке осталась еще капелькА.
Нора даст ей воду.
(Кладет одежду Майкла на ноги Бартли и кропит покой* ника святой водой.) Уж я ли не молилась за тебя господу всемогущему. Уж я ли не читала молитв всю-то темную ноченьку, пока не начинала заговариваться. Но теперь уж я отдохну, и, право, пора. Великий покой обрету я и крепкий сон в долгие ночи после поминовения умерших, нужды нет, что у нас лишь горсть-друга^ лежалой муки осталась да малость вонючей протухлой р’ыбы. (Снова опускается на колени, крестится и начинает шептать молитвы.)
Кэтлии (обращаясь к одному из стариков). Может, вы с Имоном завтра, как солнце взойдет, и сколотите гроб? У «ас хорошие, чистые доски есть, что сама купила на случай, если Майкла найдут, а у меня для вас и свежий каравай сыщется, чтобы за работой подкрепиться.
Старик (оглядывая доски). А гвозди-то есть?
Кэтлин. Нету гвоздей, Колам. О них мы и не подумали.
Другой из мужчин. Удивительное это дело, что она о гвоздях не позаботилась, когда для нее уже столько гробов сколачивали.
Кэтлин, Стара она становится и уже совсем сдает.
Мойа опять очень медленно встает на ноги, раскладывает вещи Майкла вдоль тела Бартли и окропляет их остатками святой воды.
Нора (шепотом, к Кэтлин). Нынче она тихая и кроткая. То ли было, когда Майкл утонул. Она вопила так, что ее у самого родника слышно было. Выходит, она Майкла-то больше любила, а кто бы это подумал?
Кэтлин (медленно и веско). Старухи быетро от любого дела устают. И разве не рыдала она и не причитала все эти девять дней так, что в доме только ее и было слышно?
Мойа (ставит пустую чашку из-под святой воды на стол вверх дном и кладет сложенные руки на ноги Бартли).
69


Теперь они все вместе, и всему пришел конец. Да смилуется господь всемогущий над душой Бартли, и над душой Майкла, и над душами Шимаса и Пэтча, и Стивна, и Шона. (Склоняет голову.) И да помилует он мою душу, Нора, и души всех, кто еще жйвет на этом свете. (Смолкает.)
Причитания женщин становятся громче, потом постепенно затихают.
По милости божьей, Майкла далеко на севере похоронили по-христиански. У Бартли славный гроб будет из белых досок и глубокая могила. И что мы еще можем для себя желать? Ведь никто не может жить вечно, и смириться с этим должны мы все. (Вновь становится на колени.)
Занавес медленно опускается


Свадьба л удильщика


ПРЕДИСЛОВИЕ
Значительность драмы,— если понимать это слово»том смысле, который французы вкладывают в понятие «серьезная драма»,—характеризуется не тем, в какой степени она затрагивает жизненно важные проблемы, а тем, насколько она способна дать нашему воображению ту пищу (которую не так-то легко определить), коей оно живет. Мы не должны ходить в театр так, как мы заходим в аптеку или в бар, но скорее так, как мы спешим на званый обед, где хлеб наш насущный воспринимается нами радостно и с наслаждением. Так было почти всегда в Испании, в Англии и во Франции, когда драматическое искусство переживало свой расцвет (младенчество и упадок драмы неизменно влекут ее к назидательности), но в наши дни театр слишком часто является складом лекарств от всякого рода застарелых недугов или еще винным погребком, торгующим абсентом и вермутом модных оперетт.
Драма, так же как и симфония, ничему не учит и ничего не доказывает. И аналитики с их глубокими проблемами, и проповедники с их символами веры так же быстро становятся старомодными, как теперь устарела фармакопея Галена (достаточно вспомнить Ибсена и немцев). Однако лучшие пьесы Бена Джонсона и Мольера будут жить и не потеряют своего вкуса, как не утратит его ежевика на живой изгороди.
Из всего того, чем питается наше воображение, юмор является чем-то особенно необходимым. Очень опасно вытравлять юмор или даже только ставить ему пределы. Бодлер считал смех самым ярким признаком сатанинского начала в человеке. И там, где целая страна теряет чувство 73


юмора (как это происходит сейчас в некоторых городах Ирландии), там развивается болезненный пессимизм, как это было и с духом самого Бодлера.
В большей части Ирландии, правда, весь народ, начиная с лудильщиков и кончая духовенством, живет и воспринимает жизнь весело, непосредственно и полнокровно. Я не думаю, чтобы эти деревенские жители, обладающие таким запасом юмора, обиделись на то, что над ними добродушно посмеются, как смеялись и над другими нациями авторы их национальных комедий.
Дж. М. С.
2 декабря 1907.
Примечание; «Свадьба лудильщика» была сочинена мною несколько лет тому назад, примерно в то же время, когда я работал над «Скачущими к морю» и «В сумраке долины», С тех пор я переписал ее заново.


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Майкл Берн, бродячий медник-лудильщик.
Мери Берн, его мать, старуха.
Сара Кейси, молодая жома лудильщика.
Священник.
Место действия: дорога у околицы деревни в Ирландии после захода солнца.


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Дорога у околицы деревни после захода солнца. Костер из хвороста разложен около канавы, с правой стороны сцены.
Майкл работает у костра. Слева на заднем плане нечто вроде палатки и изгородь с развешанными на ней для просушки рваными тряпками. Справа ограда часовни.
Сара Кейси fвходит справа, очень возбужденная). Мы встретим его преподобие на этом самом месте, Майкл Берн, когда он будет возвращаться к себе домой сегодня вечером.
Майкл (мрачно). Подумаешь, какая радость, какое блаженство.
Сара (резко). Мало тебе будет радости, если ты вовремя не справишься с моим обручальным кольцом. (Подходит к нему.) Что, готово оно наконец или опять с ним что неладно?
Майкл. Не ладится все, Сара Кейси, потому — чертовская это работа сделать кольцо. Из-за тебя я, может, испорчу себе все руки, так что, поди, завтра мне и простой жестяной кружки не сделать.
С а р а (усаживается рядом с ним и подбрасывает хворост в огонь). А если это чертовская работа, то не зевай по сторонам и не болтай свои глупости, от которых и дурака стошнит.
Майкл (медленно и уныло). И это ты смеешь говорить о дураках, Сара Кейси, когда никому даже и в голову не придет такая дурацкая глупость, которую ты придумала. Живешь ты со мной уже давно, и уж дети были, и вдруг 77


загорелось тебе—-замуж выходить, и ты ко мне с этим пристаешь, а я и не смей спросить, зачем это тебе надо.
Сара поворачивается к нему спиной и начинает с чем-то возиться в канаве.
(Сердито,) Что ты слова-то сказать не можешь, когда я тебя спрашиваю? Что это тебя за муха укусила, с тех пор как у нас новый месяц? *
Сара (задумчиво). Мне кажется, никакая муха меня не укусила, Майкл Берн; но весеннее время — странное время, вот мне подчас и странные мысли приходят в голову.
Майкл. Из упрямства одного ты всякие штуки выдумываешь, Сара Кейси; ну что ты с того получишь, что потащишь меня к попу сегодня вечером, а завтра на рассвете тебе, гляди, уж и друпие мысли придут в голову.
Сара (поддразнивает его). А на рассвете я, может, буду думать о том, как бы уйти от тебя к богатым лудильщикам и ездить с ними от Тибрэддена к Тара-Хиллу; потому — веселая была бы это жизнь, если бы меня возил Джим Двуколка и мне не приходилось бы ломать себе спину, таскаясь пешком с горы на гору.
Майкл (в смятении). Ты что же это? У тебя и вправду такое на уме?
С а р а. А то как же? В особенности, Майкл Берн, когда солнышко проглянет и в теплом воздухе цветом боярышника повеет.
Майкл (смотрит на нее некоторое время с ужасом, затем протягивает ей готовое кольцо). На, примерь, годится ли.
Сара (примеряя кольцо). Ты уж очень узким его сделал, и края, где запаяно, режут.
Майкл. Это оттого что у тебя палец заплыл жиром, Сара Кейси. А я опять скажу, разве это не сумасшествие, что ты требуешь от меня, чтобы я женился «а тебе, и грозишь от меня уйти, а сама, слава тебе господи, цветешь себе и на здоровье, кажется, не жалуешься.
Сара (возвращает ему кольцо). Ладно, подправь его, и сойдет, но будь осторожней, а то ты опять fro обузишь.
Майкл (ворчливо, принимаясь опять за работу). Это легко сказать — будь осторожней; многое легко сказать, 78


Сара Кейси, но и не всякий дурак такое скажет... (Внезапно отпрянув от огня.) Черт тебя подери совсем, я опять обжегся.
Сара (презрительно). Ну и неуклюж ты сегодня, Майкл Берн. (Возвышает голос.) А теперь, пожалуйста, поторапливайся, а то еще старуха притащится с пивом.
Майкл (тоже возвышает голос, пренебрежительно). Поторапливайся! Я, может быть, потороплюсь дать тебе здорового тумака; мне кажется, это как раз то, что тебе сейчас нужно. Я помню, в тот день, когда я тебя вывел оттуда, сверху из Рэтвэнны, как ты стала реветь, и когда мы начали спускаться по холму, ты принялась выть и причитать: «Я хочу обратно к маме». Я подошел тогда к тебе сзади, размахнулся и дал тебе как следует по уху. Тут ты сразу пошла со мной как миленькая, чинно и благородно, и с тех пор по сей день меня не покидаешь.
Сара (встает и бросает в огонь весь хворост, который она держала в руках). Что ж, это, может, по моей дурости только было. Но мы увидим завтра Джима Двуколку в Бэллинаклэше, а он получил большие деньги за своего белого жеребенка на конской ярмарке в Уиклоу, так что это будет стоящее зрелище — посмотреть, как он станет расшвыривать свое золото направо и налево. А у него и на хорошую лошадь глаз острый, да и на баб губа не дура.
Майкл (продолжает работать, раздражительно).
А провались он к дьяволу и с тем и с другим.
Сара (взметая ногой золу). Замечательный он парень, я тебе скажу, и я до смерти буду рада его повидать. Ведь это он первый прозвал меня красавицей из Бэллинакри,— неплохое прозвище для женщины!
Майкл (презрительно). Такие клички лошадям дают, вон там, внизу, на скачках в Арклоу. Очень легко тебя умаслить я вижу, Сара Кейси, ты рада каждому льстивому слову, что тебе какой-нибудь пустобрех сболтнет.
Сара. Пустобрех!
Майкл. Ясное дело — враль.
Сара (возмущенно). Ах так, враль? А ты никогда не слыхал о тех фараонах, что бежали за мной десять миль вдоль Малюрской долины, и как в темноте, когда их никто не видел, они мне в любви признавались, или о ребятишках, которые возвращаются из школы и рассуждают 79


между собою: «А сегодня мы видели Сару Кейси, красавицу из Бэллинакри, вот это так красавица!»
Майкл. Ну что ж, помогай им бог.
Сара. А вот я посмотрю, как тебе бог поможет, когда ты проснешься как-нибудь темной ночью и будешь думать обо мне, как я еду по дороге и солнце на меня светит, а я в это время буду править высокой тележкой, а за ней будет идти Джим. И я тебя уверяю, одиноко и холодно тебе будет в эту ночь лежать в канаве и слышать, как старуха вскрикивает во сне и как летучие мыши пищат на деревьях. (Смотрит направо.) Кто-то вышел из дома доктора и идет сюда.
Майкл. Там часто бывает его преподобие и сидит себе за выпивкой, да за картами, да за пением песен до рассвета.
Сара. Там дылда какая-то, которая широко ступает, и голос у него, как труба. Это, наверно, его преподобие. И, если только у тебя кольцо готово, мы сейчас обстряпаем хорошее дельце, поскольку он, поди, сейчас хвативши.
Майкл (подходит к ней и передает кольцо). Вот твое кольцо, Сара Кейси, но я думаю, что он пройдет мимо и не остановится и не станет толковать с такими, как мы.
Сара (оправляет платье и охорашивается в большом волнении). Садись скорее к костру и раздуй большое пламя, чтобы он мог видеть мое лицо. И сделай вид, что ты работаешь,— ихнюю породу хлебом не корми, а дай поговорить о работе.
Майкл (неохотно садится и начинает работать над жестяной кастрюлей). Уж это само собой.
Сара (настойчиво). Я тебе говорю, раздуй большое пламя, Майкл Берн.
Справа входит священник, Сара идет ему навстречу и говорит очень естественным тоном.
Добрый вечер, ваше преподобие. Славная нынче ночка, по милости божией.
Священник. Господи спаси и помилуй! Что вы за женщина? Кто вы такая?
Сара. Я буду Сара Кэйси, ваше преподобие, красавица из Бэллинакри, а вот тут, в канаве, это будет Майкл Берн.
80


Священник. Вот тоже святое семейство, подумаешь. Уходите-ка вы с дороги. (Пытается отстранить ее и пройти дальше.)
Сара (не дает ему пройти). Нам бы хотелось сказать вам два слова, ваше преподобие.
Священник, У меня нет ни полпенни мелочи. Пустите меня пройти, я вам говорю.
Сара. Да мы не полпенни хотим у вас попросить, святой отец, по мы думали, что, может быть, мы имеем право жениться, и надеялись, что вы нас повенчаете, не взяв за это ни полпенни. Потому что вы добрый человек, ваше преподобие, вы ведь к бедным людям очень добры.
Священник (удивленно). Вы хотите, чтобы я вас венчал даром?
Сара. Вот именно, ваше преподобие. И мы еще думали, что, может, вы нам дадите немного мелочи, чтобы заплатить за кольцо.
Священник (громко). Попридержи-ка ты свой язык, Сара Кейси. Слышишь, помолчи! Нет у меня никакой мелочи для таких, как вы. А если вы хотите венчаться, то заплатите за это фунт стерлингов. Я устрою вам это всего только за один фунт, это выходит даже дешевле, чем бы я взял с какой-либо здешней пары из моих прихожан.
Сара. Откуда же таким людям, как мы, взять целый фунт?
Священник. А разве вам так трудно достать его при том, что вы продаете ослов и делаете жестяную посуду, и подворовываете и тут и там, и на востоке и на западе, и в Уиклоу, и в Уейксфорде, и в графстве Мийт. (Пытается обойти ее.) Уйдите же наконец с дороги. Отвяжитесь, я вам говорю...
Сара (просительно, вынимая деньги из кармана). Неужто вы не смилуетесь над нами, ваше преподобие? (Показывает деньги.) А вы не повенчаете нас за эти полсоверена? И взгляните, какой это новенький, блестящий золотой с портретом мамаши нашего короля * на нем.
Священник. Если у вас уже есть десять шиллингов, достаньте еще вторые десять, и я вас тогда повенчаю.
Сара (хнычет). Мы два года собирали эти полсоверена, где пенс, где полпенса, ну, прямо — по грошам. А если вы нас сейчас не повенчаете, то как он сам, так и
6
Дж. Синг
81


его старуха, которая тоже зашибает, пропьют эти деньги завтра на ярмарке. (Утирает глаза передником, почти рыдая.) И тогда я уже никогда не буду повенчана, а буду повторять до конца моих дней: «Ох, уж и горькая доля родиться в бедности».
Священник (поворачивается к огню). Перестань, Сара Кейси. Странная ты, однако, женщина, что из-за таких вещей расстраиваешься. ..Ис чего бы это, раз вы ведь все равно всю вашу жизнь шляетесь по дорогам.
Сара (всхлипывает). Мы два года копили это золото, ваше преподобие, а теперь вы за эту цену нас не хотите венчать, а мы люди рабочие и бедные, и вот ’даже темной ночью принуждены кастрюли делать и глаза себе слепить из-за этого черного дыма от сырых веток.
Издали, слева, доносится пение старческого, не совсем трезвого женского голоса.
Священник {смотрит на кастрюлю, которую делает Майкл). Когда ты окончишь эту кастрюлю, Майкл Берн?
Майкл. А сейчас кончу, ваше преподобие, я последний раз припой на край накладываю.
Священник. Прибавь еще одну крону к десяти шиллингам, а также эту большую кастрюлю, и я вас повенчаю, Сара Кейси.
Мери (ее пьяный голос внезапно слышится уже совсем близко). Лэрри был чудный малый, говорю вам, Лэрри был парень хоть куда, Сара Кейси.
Майкл. Тише вы теперь — вы оба. Мать моя идет сюда, и она всех нас разнесла бы вдребезги, если бы услышала, что тут велись такие разговоры, пока она ходила промочить себе горло.
Мери (входит напевая).
Эй, парень, покайся, ведь шутка плоха, На шею уж петля надета.
«К чертям, — рявкнул Лэрри, — ваш ад — чепуха, Поповская выдумка это».
Сара. Отдай мне сейчас же кружку, иначе ты все прольешь в канаву.
Мери (держа кружку обеими руками, говорит веско). Отстань ты от меня, пожалуйста, Сара Кейси. Ничего я 82


не пролью, я тебе говорю. Бог с вами совсем — вы что же, думаете, что кружка все еще будет пениться до самых краев, когда я ее тащила от Джимми Нийла, держа обеими руками всю дорогу?
Майкл (тревожно). Да там остался ли хоть один глоток?
Сара (заглядывает в кружку). Всего лишь один маленький глоточек.
Мери (заметив священника, протянула ему кружку). Да благословит вас бог, ваше преподобие. Я себе сейчас так славно промочила горло, а вот это уж вы выпейте, потому что я ведь вас знаю, вас постоянно мучит жажда, а ночь сегодня, господи спаси нас грешных, уж куда как суха. (Пытается подойти к нему.)
Сара удерживает ее сзади.
Священник f машет на нее руками). Не упади ты в огонь. Отойди, я тебе говорю.
Мери (убеждаюшим гоном). А вы не стесняйтесь, ваше преподобие. Разве все мы не грешники, прости господи. Выпейте-ка капельку, я вам говорю, а мы никому ни словечка об этом не скажем, до самого страшного суда. (Берет жестяную кружку, наливает в нее немного портера и протягивает ее священнику. Держа в руке кружку, поет.)
Бэллигаи — пустынная дыра, На полпенса налудил вчера. Бэллидафф — пустынные пески, Завтра...
fОбрывает пение.) Это скверная, мерзкая песня, Сара Кейси. Уложи-ка ты меня теперь лучше в канаву, и я не буду ее больше петь, пока он не уйдет отсюда. Потому, я думаю, он уж без того дрянь, незачем нам его еще портить.
Сара (укладывая ее в канаву, говорит священнику, еле удерживаясь от смеха). Не обращайте на нее внимания, ваше преподобие. Она всякий стыд теряет, как только маленько клюкнет. И если бы тут стоял сам наш святейший отец, папа римский, она бы и ему предложила выпить из се кружки, и ему бы сказала то же самое, что и вам.
G*
83


Мери (священнику). А вы выпейте, святой отец. Выпейте, я вам говорю, и не напускайте на себя такого фасона, будто вам это не нравится, когда у вас небось дома бутылок-то до самых небес набралось, и даже выше.
Священник (покоряется необходимости). Ну хорошо, за ваше здоровье, и да помилует нас всех господь. (77ьет.)
Мери. Вот это правильно, ваше преподобие, и да будет с вами милосердие божие. И разве это не удивительно, что вы вот с нами сидите и с нами выпиваете без всякой гордости, а мы самые бедные, самые несчастные, самые голодные людишки па свете.
Священник. Ну, если вы голодные, то я нахожу, что так вам и надо, раз вы хлещете водку, когда вам вздумается, и заваливаетесь храпеть, когда у вас ноги не идут. (С мрачным вздохом.) Что бы вы стали делать на моем месте, когда мне приходится с пересохшим горлом обедни служить, а затем бегать и на восток и на запад, как только позовет меня больной, и выслушивать всех этих мужиков, как они каются в грехах.
Мери (сочувственно). Да уж, конечно, можно расстроиться, слушая, как мужики каются в своих грехах, и притом еще в такое хорошее весеннее время.
Священник (упавшим голосом). Тяжелая это жизнь, я вам скажу, тяжелая жизнь, Мери Берн. А тут еще этот епископ утром приезжает, а он человек старый, готов за любой пустяк человека со свету сжить.
Мери (с искренним участием). Прямо душа болит слушать вас, ваше преподобие, как вы это говорите и вздыхаете. {Похлопывает его по коленке.) Ничего, а вы подбодритесь, хоть и тоскливо вам, поди, одному-то жить, а я вам буду песни петь до самого рассвета.
Священ и и к (прерывает ее). Зачем мне ваши песни? Вам бы теперь не о песнях думать, а на коленях стоять и грехи свои перед смертью замаливать.
Мери. Если я, по-вашему, нуждаюсь в молитве, так вы сами и можете за меня помолиться, святой отец. Потому что наш брат молитв совсем не знает, а я много раз слышала, что вы для этого только и существуете. Прочтите- ка сейчас молитву, ваше преподобие, много я диковинных вещей слышала, шатаясь по миру, но вот одной вещи ни- 84


когда не слыхала — как настоящий священник молитву читает.
Священник. Господи боже, помилуй нас!
Мери. Да я не вру, святой отец. Я часто слышала, как мужики чего-то шепчут, идя ко сну, но кто же на них обращает внимание? А мне думается, что это должно быть любопытное дело — послушать, как ученый человек, вроде вас, со святыми на небе по-латыни разговаривает.
Священник (скандализованный). Прекрати свою болтовню, Мери Берн, ты старая, закоренелая язычница, не хочу я вас больше видеть! (Встает.)
Мери (хватает его за полу). Стойте, не уходите, пока вы не прочтете молитвы, ваше преподобие. Оставайтесь, пока вы не скажете маленькой молитвы, прошу вас, и я вам дам свое благословение и последний глоточек пива из кружки.
Священник (вырывается от нее). Пусти меня, Мери Берн, я еще никогда не встречал такой страшной, нераскаянной грешницы, как ты, за see двадцать два года, что живу в этой местности.
Мери (невинно). Да неужто это правда?
Священник. Да, это правда, и да смилуется господь над твоей душой. (Отходит налево.)
Сара следует за ним.
Сара (шепотом). А в котором часу вы совершите то дело, о котором я вас просила, святой отец? Потому что, я надеюсь, вы все-таки сделаете это и не допустите, чтобы я превратилась в старую, несчастную язычницу, вроде нее.
Мери (пронзительно кричит). Иди сюда обратно, Сара Кейси, и не шушукайся с такими людьми, как он, не искушай ты господа бога.
Сара (священнику). Вы ее слышите, ваше преподобие. Разве это не правда, в самом деле, что она старая, скверная язычница, которая одна может весь мир испоганить.
Священник (Саре, уходя). Хорошо, завтра пораньше я приду в часовню, а вы приходите после, когда увидите, что я там, и принесите с собой золотой и кастрюлю. За это я вас повенчаю, хотя это будет совсем ничтожная плата. Но я это сделаю, так как у меня душа 85


будет неспокойна, если я дам тебе стать такой же старой нераскаянной грешницей.
Сара (провожает его). Да благословит вас всемогущий, святой отец, и да вознаградит он вае и возьмет с этого дня под свой святой покров.
Мери (подталкивает локтем Майкла). Видал ты это, Майкл Берн? Я тебе разве не говорила, что она немножко свихнулась с тех пор, что у нас новый месяц? Сначала вся эта тормошня со свадьбой, а теперь она то с одним, то с другим мужчиной шепчется о чем-то на краю дороги.
Майкл, Молчи ты уж лучше, а то она тебе голову свернет, как услышит.
Мери. Ну и поганый вечер выдался сегодня, хоть и воздух нынче такой легкий. Никогда бы я этого не сделала, даже когда была молодой бабой, не стала бы шептаться по секрету с таким человеком — ведь он самый что ни на есть пакостный старый греховодник, какого только когда-либо земля носила.
Сара быстро возвращается.
(Кричит ей навстречу.) О чем это ты там с ним шепталась?
Сара (ликующая). Лежи ты, пожалуйста, и оставь нас в покое. (Начинает шептаться с Майклом.)
Мери (прочищая трубку соломинкой, поет). Пошепталась с одним, пошепталась с другим... (Раскашлявшись, прерывает пение.) Я что-то сегодня не в голосе, Сара Кейси. (Закуривает трубку.) Но хоть ты и малость ветрена, а все же ты здоровая, красивая баба, можешь сделать честь всем лудильщикам, ты гордость всего Уиклоу, ты красавица из Бэллинакри. И не хочу я, чтобы ты сегодня валялась одна-одинешенька в темной канаве, когда весна пробуждается в каждом деревце. Садись-ка ты там, под этим большим кустом, а я тебе буду рассказывать самые лучшие сказки, какие только можно услышать здесь между Дандоком и Бэллинакри. Сказки, где только и будет разговоров, что о королевах, как они любовью занимаются. А ходят-то они весь день напролет в блестящих шелках, а ночью в белых сорочках спят.
Майкл (встает с кастрюлей в руках). Спи ты, пожалуйста, и не надоедай нам.
Мери (лежа на боку, сонным голосом). Не обращай £6


ты на него внимания, Сара Кейси. Я тебе расскажу такую сказочку, которую только в весеннее время и рассказывать молодым женщинам.
Сара (берет кастрюлю из рук Майкла и увязывает ее в мешок). Так она не поржавеет от ночной росы. Я положу ее в канаву, чтобы она была под рукой завтра утром. Ну, а теперь, раз все это уже сделано, Майкл Берн, я пойду с тобой, и мы попробуем поживиться курочками Тима Флейерти. (Кладет кастрюлю в канаву.)
Мери (сонно). Это будет хорошая сказка о великих ирландских королевах, у которых были такие же белые плечи, как у Сары Кейси, и такие же дивные руки, которыми они и по роже съездить не стеснялись.
Сара (кивая головой налево). Идем же, Майкл, пока она засыпает.
Сара н Майкл идут налево, Мери видит, что они уходят, внезапно просыпается и начинает вылезать на четвереньках из канавы.
Мери (жалобно). Куда это вы идете? Возвращайтесь сюда обратно, не оставляйте меня одну в такую ясную ночь.
Сара. Да не буди ты людей своими разговорами, когда мы хотим стащить парочку кур у Тима Флейерти, пробравшись задами к колодцу. Они там у него на ясене спят.
Мери. И что же, вы хотите меня оставить совсем одну? Иди сюда обратно, Сара Кейси. Иди ко мне, я тебе говорю. Или если уж вам нужно уйти, то оставь мне тогда те твои два медяка, чтобы я могла сбегать за другой бутылкой пива и сразу заснуть.
Сара. Ты уже и так достаточно налакалась. Растянись-ка как следует и дрыхни, — это самое разумное, что сейчас может сделать такая старая грешная пьяница, как ты.
Уходит с Майклом.
Мери (медленно встает). Вот они и ушли. А меня ноги совсем не держат, то есть, кажется, ударь меня сейчас соломинкой — и я повалюсь. А в голове такой шум, точно вода по камням бежит и дождь хлещет. (Направляется К канаве, где лежит завязанная в мешке кастрюля, и 87


вытаскивает мешок наружу.) На что я годна сегодня, господи прости меня, грешную. И кому нужны все эти чудесные сказки, которые я знаю, когда никто не станет сейчас слушать старуху, разве какая-нибудь девушка, которая со страхом ждет, когда ее час пробьет, или маленькое дитя, что не может заснуть от голода в холодную ночь. (Вынимает кастрюлю из мешковины и засовывает вместо нее три пустых бутылки и охапку сена и перевязывает все веревкой.) Что же, может быть, они оба и правы, пускай себе погуляют, недолго им молодыми-то быть. Но если они пошли гулять, то им не удержать Мери Берн в эту ясную ночь при этой сухой луне, там наверху, еще от одной бутылочки портеру. (Берет в руки кастрюлю, а сделанный ею сверток кладет обратно в канаву.) Джсмми Нийл — хороший парень, я знаю — он мне даст за эту кастрюлю чем промочить горло. А если завтра я, как ярмарка откроется, буду держаться по соседству с фараонами, она меня даже и не прибьет. А если прибьет, ну что ж — стукнет разок по башке и только, а тут сиди себе одна в эту светлую ночь и слушай, как собаки лают и летучие мыши пищат, и думай, как тебе мало осталось жить. (Уходит, напевая.) В ту ночь, когда Лэрри тянули...
Занавес


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Та мсс местность, что и в первом действии. Раннее утро. Сара моет лицо в старой лохани, затем заплетает косу. Майкл тоже приводит себя в порядок, Мерн Берн спит, прислонившись к отвалу канавы.
Сара (Майклу, в радостном возбуждении). Пойди достань этот сверток, ты в нем найдешь красный платочек, повяжешь его себе вокруг шеи, а другой, зеленый, — это для меня.
Майкл (достает платки). Ты что же, еще на это деньги выбросила? Ну, скажу я, мы на этот раз только и делаем, что кидаем деньги на ветер, и ведь ни черта с этого не получим. (Держит в руке платки.) Эти, что ли?
Сара. Да, они, Майкл. (Берет у него один платок.) Ты вот этот платок наденешь себе на шею и завяжешь его под подбородком. И не забудь снять шляпу, когда ты войдешь в церковь,— я справлялась там, внизу, у Бидди Флинн, она уже за вторым замужем, она мне сказала, что так всегда делается.
Мери зевает и ворочается во сне.
Сара (беспокойно). Ну вот, теперь она просыпается на нашу голову, а я рассчитывала, что мы управимся с этим делом до того, как она о нем пронюхает.
Майкл. Теперь она начнет орать и над нами издеваться и говорить, что мы из себя дураков корчим.
С а р а. А я ее пошлю спать, и уж так или иначе, а от нее отделаюсь. Было бы совсем скверно, если бы еще эта старая карга стала нам поперек дороги и возбудила бы против нас попа своими безбожными речами.
S9


Мери (просыпается и смотрит на них с любопытством, кротко). Какая ты нарядная сегодня, Сара Кейси. И как это ты сегодня себя беспокоишь, моешь себе лицо. Я так привыкла к стуку молотка, что я бы его не услыхала. Но мытье — это такая редкость, что я проснулась, а мне так сладко спалось на солнышке. (Осторожно оглядывается на сверток, в который она сунула бутылки.)
Сара (с льстивой ласковостью). Ложись опять и попробуй уснуть, Мери Берн, мы еще на ярмарку не так скоро пойдем.
Мери (подозрительно). Чего это ты гак сладко запела, Сара Кейси? Но хоть сон и великое дело, а хорошо также и проснуться в такой день, как сегодня, когда солнышко так ласково греет, и ветерочком тебя обдувает, и кукушка кукует там на горах.
Сара. Ну, раз ты такая веселая, то можешь спуститься посмотреть, не посчастливится ли тебе выклянчить несколько пенсов у богатых людей, которые рано выезжают на ярмарку.
Мери. Когда богатые люди рано выезжают, то они обычно в плохом настроении, бог их прости, так что от них ничего, кроме руготни и проклятий, не добьешься.
Сара (потеряв терпение, возмущенно). Ну, если не желаешь ни спать, ни идти просить милостыню, то убирайся сейчас же отсюда, где ты совсем не нужна, и чтобы духу твоего не было до самого вечера.
Мерн (несколько тревожно, обращаясь к Майклу). Господи помилуй нас грешных, Майкл,— вот уж опять она, как встала, с раннего утра начинает собачиться. До чего же она нестерпима с тех пор, как у нас новый месяц! (Медленно поднимается.) Я, пожалуй, лучше пойду попробую продать эту большую кастрюлю. (Идет, чтобы взять сверток.)
Сара (кричит в раздражении). Оставь это, Мери Берн. Разве гы женщина? Ты чудовище,— подумать только, что тебя уже мучит жажда и в тебе столько подлости, что ты сейчас потащишь пропивать эту кастрюлю, а еще и роса не обсохла на траве.
Мери (фальшиво-миролюбивым тоном, все eyte держа сверток в руке). И совсем не жажда, а изжога меня мучит сегодня, Сара Кейси, и я хочу пойти спуститься к священ90


ному колодцу и освежить водой свои внутренности. А кастрюлю я продам дочери пастора, там внизу, это совсем святая душа, она готова целую пригоршню шиллингов отдать за всякое пустое вранье, что ей наплетешь.
Сара. Положи назад кастрюлю, Мери Берн, я чутьем знаю, что у тебя опять в горле пересохло.
Мери, Да ведь даже ни одного кабака нет от этого места и до самой ярмарки, Сара Кейси. Ты меня найдешь там внизу со всеми деньгами, что я выручу, ни одного грошика я не истрачу. (Поворачивается, чтобы уйти налево.)
Сара (вскакивает на ноги и, подобрав молоток, угрожающе взмахивает им). Положи назад кастрюлю, я тебе говорю.
Мери (смотрит на нее несколько мгновений с ужасом, затем быстро кладет обратно сверток в канаву). Ты что, совсем сбесилась, Сара Кейси? И это ты, такая красивая женщина, пойдешь на смертоубийство?
Сара (подходит к ней и толкает ее влево), Я тебе покажу, как я сбесилась. Выкатывайся отсюда, .я тебе сказала, и смотри ты — берегись у меня.
Мери (оборачивается и наступает на нее). Ну, если я пойду, так я всем расскажу, и старому и малому, что ты окаянная колдунья, Сара Кейси, язычница, которая кочан капусты, что сперла с поповского огорода, кладет вариться в один котел со своим бельем.
Священник внезапно появляется сзади нее, выйдя слева, и начинает прислушиваться к разговору.
Такая, что от одной твоей тени, когда ты в церкви порог переступила, потухли все свечи, зажженные на божьем алтаре.
Сара бросается на нее, но, не рассчитав своего натиска, едва не попадает в объятия священника. Когда она его узнает, она закрывает себе рот шейным платком и отходит к канаве, давясь от смеха.
Священник (подходит к Саре, несколько испуган* ный всем только что слышанным). Ну разве с вами не опасно иметь дело! Все, что вы мне вчера говорили, был, верно, сплошной обман, и вы во мне совершенно не нуждаетесь.
Сара (в голосе ее все еще слышится раздражение). Ах так, обман? Вы, значит, уже хотите отказаться от


своего обещания, которое вы же сами дали, и бог тому свидетель.
Священник (в нерешительности). Я полагаю, что ты даже никогда и не была крещена, Сара Кенси, и странная это была бы задача — такую, как ты, приобщать к христианскому таинству. (Убедительным тоном, роясь у себя в кармане.) Так что, может быть, будет лучше, если я вам дам шиллинг, чтобы вы выпили за мое здоровье, а вы идите своей дорогой и оставьте меня в покое.
Сара. Ах так, вот как вы рассуждаете? Ну, если вы не сдержите своего слова, я пойду к самому епископу, к тому, у которого золотая митра на голове, и перед всем честным народом буду ему па вас жаловаться.
Священник. Как, ты это сделаешь?
Сара. Уж будьте уверены, святой отец, и даже если бы мне для этого пришлось шагать босиком отсюда до самого Дублина и раскровянить себе все ноги.
Священник (в смущении чешет себе затылок). Я бы хотел, чтоб уж мы с этим покончили, Сара Кейси, потому что, пожалуй,— это слишком рискованная штука связываться с таким народом, как вы.
Сара. Ну, так я вам советую поторопиться, и вы в два счета с нами покончите.
Священник (сдается). Ну хорошо, может быть, ты и права. Я пойду в часовню, а вы приходите, когда я покажусь на пороге. (Уходит а часовню.)
Сара (кричит ему вслед). Непременно, святой отец, и да сохранит вас господь.
Мери (подходит ближе; она удивлена и потрясена, но говорит без всякой злобы). Вы пойдете в часовню! Вы, может, опять вздумали дурака валять и венчаться?
Сара поворачивается к иен спинов.
Вот зачем ты мыла себе лицо и почему ты погнала меня вчера вечером за пивом; ты рассчитывала, что я полкружки высосу по дороге! (Обходит ее кругом и заглядывает ей в лицо.) Это все та же дурацкая затея со свадьбой?
Сара (ликует). Вот именно, Мери Берн. Я теперь скоро буду повенчана, и никто уже отныне не посмеет обзывать меня всякими грязными словами, и я смогу торговать 92


жестяной посудой, где угодно: в Уиклоу, и в Уэксфорде, и даже в самом Дублине.
Мери (оборачивается к Майклу). И ты на самом деле будешь с ней венчаться, Майкл Берн?
Майкл (мрачно). На самом деле, прости господи.
Мери (смотрит одно мгновение неподвижно на Сару и вдруг разражается насмешливым хохотом). Ну, я вижу, это девка крутая, упорная, ее с места не сдвинешь. Но я никогда до этого дня не подозревала, что сын у меня такой дурак набитый. Мне говорили, что даже осла — и того воспитать можно, собаку можно научить таскать чужую дичь, лошадь — ветер обгонять, а вот, оказывается, родного сына научить уму-разуму, прости господи мое согрешение, выходит дело-то безнадежное.
Майкл (мрачно). Если я на ней не женюсь, то она, того и гляди, удерет к Джиму Двуколке, как только стемнеет. А ты сама знаешь, что лучше ее нет, чтобы выманивать деньги у мужчин, задурив им мозги всякими песнями.
Мери. А ты полагаешь, что, отдав золотой его преподобию, ты сможешь удержать женщину, когда она решила от тебя уйти?
Сара (злобно). Не расстраивай ты нас своей болтовней, когда у меня такое же законное право на настоящую порядочную свадьбу, как и у всякой другой женщины, хотя бы у тех баб, что живут вон там, наверху, в этих грязных логовах, и у которых вся рожа в пятнах, так что их даже лошади пугаются.
Мери (примирительно). Право-тоты, конечно, имеешь, но на кой прах оно тебе нужно? Разве оттого что ты наденешь обручальное кольцо на палец, ты старухой не станешь, и красоту свою сохранишь, и рожать тебе будет легче? Самые что ни на есть знатные леди, которые венчаются в шелковых платьях и с золотыми кольцами, разве они не так же мучатся в родах, как и простые женщины, и не платят в это время бешеных денег докторам из Дублина,— столько, что за это можно хорошего осла с тележкой купить? (Садится.)
Сара (смущенно). Ты это правду говоришь?
Мери (довольная произведенным впечатлением). Да разве можно сомневаться, что это правда? Ты еще 93


слишком мало живешь на свете, Сара Кейси. Что ты вообще знаешь? Вроде как ничего.
Сара (говорит страстно, но несколько неуверенно). А что ты сама можешь знать о знатных леди, когда они таких, как ты, и близко к себе не подпустят?
Мери. Когда ты выпьешь стаканчик-два в одном городе и пропустишь стаканчик в другом городе, то очень быстро станешь образованной и станешь разбираться в жизни. Ты там встретишь разных мужиков и баб, сидящих в темноте на пустых бочках, и такого они тебе наскажут, что и не у такой, как ты, Сара Кейси, голова вспухнет.
Майкл (Саре). Она правду говорит, и, может быть, если у тебя есть еще какой-нибудь смысл в голове, ты бросишь все эти твои глупости и не станешь тратить почтустому наше золото.
Сара (решительно). Умна я или глупа, а сговорилась я выгодно, и от своего не отступлюсь.
Мери. Сколько он с вас за это берет?
Майкл. Золотой в десять шиллингов и кастрюлю в придачу, которая вон там завязана в мешке.
М е р и (смотрит на сверток со смешанным чувством удивления и страха). Золотой и кастрюлю, ты говоришь?
Майкл. Да, полсоверена и большую кастрюлю.
Мери (быстро вскакивает на ноги). Ну, на ярмарку я лучше выйду загодя, а то вы меня загоняете, как начнете бежать по холмам! (Делает несколько шагов влево, но затем оборачивается и говорит Саре умильным тоном.) Ты не вынимай кастрюли из мешка, Сара Кейси, потому что если кто-нибудь пройдет мимо и вас увидит, то все вас засмеют, на вас пальцами станут указывать. Ты лучше оставь ее спокойно лежать в мешке. Право, послушай меня, Сара, моя милая, так будет лучше, уверяю тебя. (Направляется налево, но опять останавливается и озирается в смущении.)
Майкл (вполголоса). Что это ее так разобрало?
Сара (с некоторой тревогой). Когда она вот так умильно разговаривает, уж это значит, что она какую-нибудь подлость замыслила.
Мери (в сторону). Я, пожалуй, целее буду в часовне, 94


а то если она меня на дороге поймает, то забьет до смерти. (Переходит, ковыляя, направо.)
Сара. Куда это ты направляешься? Мы не этой дорогой пойдем на ярмарку.
Мери. Я пойду сейчас в часовню, чтобы вас благословить и послушать, как священник станет там свои молитвы читать. Ведь эта дорога, что спускается к Грайанану, такая пустынная, что ни одна женщина не может быть уверена, что с ней чего-нибудь не приключится, если она, совсем одна, пойдет по таким гиблым местам. (Подходит к ограде часовни.)
В это время священник в стихаре выходит на паперть.
Священник (кричит). Ну, что же вы? Что, я из-за вас целый день буду здесь молитвы читать, когда у меня еще маковой росинки во рту не было и завтрак мой пропадет? А тут еще сегодня, того и гляди, сам лорд-епископ* нагрянет.
Сара. Мы идем, идем, святой отец.
Священник. Дайте-ка мне сначала ваш золотой.
Сара. Вот он, святой отец. (Передает ему золотой.)
Майкл вынимает мешок из канавы и, держа его в руках, становится несколько позади Сары. Он ощупывает мешок руками и вдруг бросает выразительный взгляд на Мери.
Священник (рассматривает золотой). Мне кажется, он настоящий — откуда бы вы его ни добыли. А где же кастрюля?
Сара (берет сверток у Майкла). Вот в этом куске чистой мешковины, ваше преподобие. Мы завернули ее в мешок, чтобы она не заржавела от ночной росы, и, пожалуйста, не развязывайте ее сейчас, а то люди увидят и будут над нами издеваться и разнесут сплетни о нас по всему свету.
Священник (берет у нее пакет). Дай-ка мне его сюда, в руки, Сара Кейси. Посмотрим, какую это лудильщику удалось сделать кастрюлю. (Начинает развязывать мешок.)
Capa. Это прекрасная кастрюля, ваше преподобие. Хотя мы люди бедные и маленькие, а все же мы хорошую 95


посуду умеем делать, а сам он у меня, с божьей помощью, большой мастер своего дела.
Священник развязывает мешок, из него вываливаются три пустые бутылки.
С нами крестная сила!
Священник. Видали вы что-нибудь подобное? IIo- думать только, что вы меня обжуливаете и врете при этом с три короба, а я собираюсь вас венчать за такую цену, за которую и ребенка-то повенчать стыдно.
Сара (огорченная и удивленная). Это дьявольское наваждение, ваше преподобие, клянусь вам! (Поднимает руки.) Да разрази меня бог на этом месте, если это не сам дьявол стянул кастрюлю из мешка.
Священник (в неистовстве). Уходи отсюда и не клянись ложно! Уходи сейчас же и не думай, пожалуйста, что я такой дурак, что поверю твоим россказням, когда ты ее сама вчера вечером продала или выменяла, чтобы пропить.
Мери (миролюбиво, кладя свою руку на плечо священ* ника). Она никогда бы этого не сделала, ваше преподобие, ее даже никогда и жажда-то не мучит. А уж она так хотела этой свадьбы, что вы, право, можете ей поверить и забыть совсем об этой несчастной кастрюле. Ну зачем вам нужна пустая кастрюля, такому блестящему, богатому, солидному мужчине?
Сара (умоляюще). Обвенчайте нас, ваше преподобие, за золотой в десять шиллингов, и мы вам вечером другую кастрюлю сделаем — такую кастрюлю, что в ней можно будет хоть святую воду держать. Обвенчайте нас сейчас, и я обещаю вам, что я за вас буду молиться каждый день, и утром и вечером, и даже в плохую погоду, когда дождь будет лить и мне придется прямо коленями в черную грязь становиться.
Священник (ipoAtKo). Все вы мошенники, воры, лгуны, обманщики, вся ваша порода такая. Убирайтесь отсюда и забирайте с собой из этой канавы все ваши вонючие тряпки!
Мери (закутывает себе голову платком). Обвенчайте вы ее, ваше преподобие, ради самого создателя,— ведь бог знает, что произойдет, если вы ее прогоните и она начнет у нас беситься на большой дороге.
96


Сара (злобно). Сущую правду она говорит. Сдается мне, не иначе как она сама сменяла кастрюлю на пинту пива вчера, когда она себе места не находила от жажды, а мы пошли прогуляться по холмам.
Мери (вскрикивает от возмущения). Как тебе не стыдно, Сара Кейси, так врать, да еще перед святым человеком!
Сара (к Мери, постепенно приходя в ярость). Ты что это, надо мной потешаться вздумала и теперь перед всем честным народом из меня дуру строишь? Но как это ты ни умно придумала — удрать потихоньку или спрятаться в часовню, а я тебя поймала на этот раз, и ты от меня теперь так легко не отделаешься. (Схватывает одну из бутылок.)
Мери (прячется за спину священника). Остановите ее, ваше преподобие, остановите ее ради самого создателя. Что бы сказал лорд-епископ, если бы увидел, как я тут лежу с проломленным черепом, а вы двое роете мне кровавую могилу у самых церковных врат?
Священник (отстраняет жестом Сару). Остановись сейчас же, Сара Кейси. Ты что же, хочешь совершить убийство у меня на глазах? Отойдите от меня немедленно, я вам говорю. Что я был за дурак, что связался с вами, когда ничего, кроме хлопот и беспокойства, я не получил за всю свою сердечную доброту!
Сара (кричит). Я сама сколько раз здоровых парней била, а вы думаете, что я попа испугаюсь? Прочь с дороги, вы, или я вас самого еще искалечу.
Священник. Ничего подобного ты не сделаешь, Сара Кейси. Я не боюсь таких, как ты. Ступай отсюда, я тебе повторяю, не впутывайся в дела, которые тебя не касаются, не грозись ты убийством и не бесчинствуй на церковной паперти.
Сара. Я шага не отступлю до тех пор, пока я ей башку не проломлю или пока вы меня с ним не повенчаете. Если вы хотите от нас отделаться, то обвенчайте нас поскорее, ведь золотой в десять шиллингов — это хорошая цена за таких, как мы, а вы и так чуть что не с жиру лопаетесь.
Священник. Не хочу я, чтобы вы ко мне в церковь входили и ее своим присутствием оскверняли. Я уверен, таких, как вы, никакая сила от ада не спасет. (Кидает
7 Дж. Синг 9?


золотом ей под ноги.) На, бери свои деньги и убирайся с моих глаз долой. И если я вас еще раз встречу, то знайте, я расскажу полицейским о том, кто украл черного осла у Филли О’Каллияа и чье сено жрет теперь серый осел.
Сара. Что, вы это сделаете?
Священник. Непременно сделаю.
Сара. Ну, так если вы это сделаете, то я созову всех лудильщиков из Уиклоу и из Уэксфорда и из графства Мийт, и мы так вам все ваши окна залудим, что вам и вы- глянуть-то в окошко нельзя будет, а не то что перемигиваться с девками. И не легко вам тогда придется, я вам это говорю, нечем вам тогда будет набить себе брюхо во время великого поста: ни одной наседки мы у вас на дворе не оставим. *
Священник (окончательно выходит из себя). Выметайтесь отсюда сейчас же, иначе я пошлю лордам-судьям подробный отчет о ваших преступлениях, напишу обо всех поджогах, кражах, грабежах, о всех насилиях, которые вы совершили вплоть до сегодняшнего дня. И я вам советую бежать быстрее, потому что вас давно ждет тюрьма в Кил- мейнаме, а может, и веревка по вас плачет.
Майкл (снимая свою куртку). Что это нам от вас бежать, святой отец? Уходите-ка вы сами восвояси, по- добру да поздорову, а то я вас так отстегаю этими ослиными вожжами, что отсюда до самого моря в Клэре будет слышно, как вы ревете.
Священник. Ты хочешь поднять на меня руку! Разве ты не знаешь, что всемогущий бог иссушит все твои члены, если ты только до меня дотронешься! Убирайся вон отсюда. (Толкает его.)
Майкл. А, так — иссушит? Ну, так нате же вам, ваше преподобие, и пусть вам бог поможет! (Накидывается на него с вожжами.)
Священник (убегает к канаве с громким криком). А вон идут полицейские, слава богу. Эй вы там. сюда!
Мери (зджилшег ему рот рукой). Вали его здесь на дороге, — они его не слышали.
Майкл валят священника на землю.
Сара. Заткни ему глотку.
98


Мери. Сунь ему этот мешок в зубы.
Они делают кляп из мешка, в котором находилась кастрюля, и засовывают его священнику в рот.
Сара. Надень ему мешок на голову, и если придет полиция, мы его сунем башкой вперед в болото, вон там за канавой.
Они натягивают ему на голову мешок и завязывают его.
Майкл (к Мери). Держи его крепче и смотри, чтобы он не вырвался из мешка, а то он еще орать будет. (На* правляется к их лагерю.) Поторопись с вещами, Сара Кейси. Фараоны идут другой дорогой, и, может, мы сумеем от них уйти.
В бешеной спешке они завязывают вещи в узлы, в то время как священник пытается снять мешок и извивается на земле, а старуха Мери его удерживает.
Мери (гладит его по голове). Лежи спокойно, ваше преподобие. Чего это с тобой, чего это ты так извиваешься- то? Может, задохнулся? (Просозывает руку в мешок и на* щупывает его рот, затем похлопывает его по плечу.) Это ты только так, представляешься, отче святой, из носу-то у тебя такой свист идет, взад И вперед, словно восточный ветер в апреле дует. (Успокаивающим тоном.) Ну ты, святой отче, лежи смирно. Послушай, что я тебе скажу, и поучись уму-разуму и терпению, чтобы уже так легко в следующий раз не грабить у бедняков их последний золотой.
Священник затихает.
Ну вот, ты теперь пай-мальчик, ваше преподобие, и не изволь беспокоиться, мы тебе зла не сделаем. Мы сами не рады, и очень это нам неприятно, что тебя помучить приходится, но что поделаешь? Связался с такими, как мы, а мы весь свой век идем своими путями — и отец, и сын, и внук, и мать, и дочь, и опять же их дочь. Нам никогда не было нужды ходить в церковь и богом клясться, — мне говорили, что без этого там нельзя, — а кто бы поверил, что в церкви божиться приходится или надевать себе на палец кольца, из-за которых, может быть, себе только кожу обдерешь, когда будешь тянуть осла из оглоблей или затягивать ему 7*
99


подпругу, в особенности еще во время дождя, когда ремни скользкие.
Майкл (кончив увязывать узлы, подходит вместе с Сарой). Ну, мы готовы. А теперь мне хочется его кинуть в болото, чтобы он не пошел доносить полиции о наших делах.
Сара. И ты имеешь полное право это сделать, я так считаю.
Мери (примирительно). Не будь с ним грубой, Сара Кейси, после того как он вместе с нами вчера вечером пиво пил. Может быть, он поклянется самой страшной клятвой, что он нам вредить не будет, и тогда умнее будет его отпустить. Потому что, если его утопить, они еще, может, потом всех нас скопом повесят — и старого, и малого, и осла в придачу.
Майкл. Очень он будет считаться с твоей клятвой!
Мери. А ты разве не знаешь, что люди его породы всегда живут в страхе, боятся гнева божьего. (Наклоняется к тому месту мешка, где должны быть уши священника.) Дадите вы нам клятву, святой отче, что вы нас оставите в покое и не будете болтать?
Священник кивает головой в мешке.
Что я вам говорила? Посмотрите на этого беднягу, как он головой качает в своем мешке. Стащи с него мешок теперь, чтобы ему было легче.
Майкл (как будто говоря с лошадью). Ну, ну, не балуй, отче святой.
Майкл стаскивает мешок с головы священника, волосы у него торчат во все стороны. Майкл н Меря вынимают кляп из его рта.
Мери. Держи его, пока он не даст клятвы.
Священник (слабым голосом). Да, да, я клянусь. Если вы меня отпустите с миром, я на вас не донесу и даже ничего никому не скажу. И да простит меня господь всемогущий, что я с вами связался.
Сара (надевает ему обручальное кольцо на палец). Вот вам ваше кольцо, святой отец, чтобы оно вам до конца ваших дней напоминало о вашей клятве. Я такую обиду затаила в сердце на все ваши подлости, что много времени пройдет, прежде чем я опять заговорю о свадьбе или о чем- нибудь таком.
100


Мери (.медленно встает с земли и говорит самодовольно). Она сейчас в раздражении, ваше преподобие, вы на нее не обращайте внимания. Хотя она, конечно, права, потому что мы никогда большой нужды в вашей породе не имели, чтобы раздобыть себе чего поесть и попить или полюбить кого, когда мы были молоды и собою недурны.
Майкл. Ну, теперь поспешим. Он настоящий молодец, что удержал нас от того, чтобы эти деньги так глупо растратить. А теперь мы этот золотой пропьем с радостью, в хорошей компании, на ярмарке.
Майкл и Мери собирают все свои вещи. Священник встает на ноги.
Священник {простирая руку вверх). Я поклялся не призывать людского правосудия на все ваши преступления. Но я не клялся, что не вызову небесного огня из рук вседержителя, чтобы поразить вас. (Начинает читать громким священническим голосом латинские проклятия.)
Мери. Ах он, старый негодяй!
Все (вместе). Бежим, бежим. Бегите, если вам жизнь дорога! (Убегают, оставляя священника хозяином положения.)
Занавес


Источник святых


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Мартин Доул, загрубелый от ветра н непогоды слепой нищий.
Мери Доул, его жена, загрубелая от непогоды некрасивая женщина, тоже слепая, около пятидесяти лет от роду.
Тимми, немолодой, даже скорее пожилом, но сохранивший свою силу кузнец.
Молли Берн, хорошенькая белокурая девушка.
Б р а й д, другая хорошенькая девушка.
Мз т Саймон.
Святой, странствующий монах.
Девушки и парни.
Место действия: пустынная гористая местность в восточной части Ирландии. Время действие: сто или несколько сот лет тому назад.


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Большая дорога с крупными валунами и т. п. справа. На заднем плане низкая изгородь, сложенная нэ камней, с проломом посередине; слева полуразрушенная церковная паперть, заросшая кустами. Мартин Доул и Мери Доул бредут ощупью слева, переходя направо к камням, где они и садятся.
М е ри Д о у л. Где мы сейчас, Мартин Доул?
Мартин Доул. У пролома в стене.
Мери Доул (подымает голову). Так далеко ушли? А гляди-ка, солнышко-то нынче греет, хоть теперь и поздняя осень.
Мартин Доул (выставляет руки на солнце). А почему бы ему не греть? Ты же так долго возилась, заплетая свои золотые косы, что у нас все утро пропало и все добрые люди уже проехали на ярмарку в Клэш.
Мери Доул. Разве у них чего выклянчишь, когда они спешат на ярмарку, гоня скот перед собой, да еще везут в тележ>ке целый выводок визжащих поросят. (Садится.) Ты это прекрасно сам знаешь, но вот нужно тебе языком потрепать.
Мартин Доул (садится рядом с ней и начинает готовить светильни из сердцевины камыша, который она ему передает). Если бы я все молчал, то я бы вскорости рехнулся, слушая, как ты трещишь без устали, ведь голос у тебя, прости господи мое прегрешение, страсть какой хриплый, хотя ты собой и куда как хороша.
Мери Доул. А у кого голос не пропадет, когда сидишь круглый год на ветру, под проливным дождем? Вредно это для голоса, скажу я тебе, Мартин Доул, зато я слыхала, что нет ничего лучше влажного, южного ветра, 107


чтобы кожа твоя осталась чистой и белой, — вот как у меня,— и на лице и на шее, а уж лучше хорошей кожи ничего и быть не может, чтобы женщина стала красивой.
Мартин Доул (добродушно поддразнивает ее). Мне иногда приходит в голову, что мы ведь в точности не знаем, в чем эта твоя красота-то заключается, и я порой себя спрашиваю: а есть ли она еще у тебя, эта красота? Потому когда я еще был мальчишкой и было у меня хорошее зрение, то те только девушки были с лица лучше других, у которых голоса были слаще.
Мери Доул. Брось ты болтать эту ерунду, когда ты сам слышал, как Тимми-кузнец, и Мэт Саймон, и Пэтч Ру ад, да и еще другие расхваливали мое лицо, и ты прекрасно знаешь, что меня в Бэллинатоуне прозвали слепой красавицей.
Мартин Доул (по-прежнему). А хоть это и так, я тоже слышал, как Молли Берн говорила, что если тебя под вечер встретить, так насмерть можно такого чудища испугаться.
Мерн Доул (резко). Она меня приревновала, да простит ей господь, потому что Тимми-кузнец при ней похвалил мои волосы.
Мартин Доул (с притворной иронией). Приревновала?
Мери Доул. Да, приревновала, Мартин Доул; а если даже этого и не было, так все равно глупые и молодые всегда насмехаются над слепыми — думают, что это очень умно нас обмануть, чтобы мы не знали, что мы хороши собой. (С самодовольным видом проводит рукой по лицу.)
Мартин Доул (чуть жалобным тоном). Мне иногда в долгие ночи думается, что это было бы великое дело, если бы мы могли хоть на часок, хоть на минутку увидать друг друга так, чтобы увериться, что мы с тобой самые красивые мужчина и женщина в семи восточных графствах.* (С горечью.) И тогда весь этот зрячий сброд мог бы изойти слюной, сплетничая, а мы бы и внимания не обращали на то, что они плетут.
Мери Доул. Если бы ты не был такой дурак, ты бы. и теперь не обращал на них внимания, Мартин Доул. Потому это все страшная дрянь, все эти зрячие люди, в 108


самая для них большая радость, когда они увидят что-нибудь хорошее, сделать вид, что они этого совсем не видят, и врать при этом с три короба, вот вроде того, что Молли Берн тебе сболтнула.
Мартин Доул. А даже если ома и чепуху врала, у нее такой нежный, приятный голос, который ты никогда не устанешь слушать, все равно если даже она, скажем, свою свинью будет кликать или сзывать цыплят, что разбрелись по высокой траве. (Мечтательно.) Думается мне, такой голос должен быть у славной, красивой, полной жен щ ины.
Мери Доул fa негодовании, снова резким тоном). Оставь ты эти мысли, плоская она или круглая, во всяком случае она пустая, безмозглая бабенка, которую за версту слышно, когда она кричит и зубоскалит у колодца.
Мартин Доул. А разве это не удовольствие слышать, как женщина смеется, когда она молода?
Мери Доул (горько). Так это удовольствие? Удовольствие слышать, как баба вроде нее громко ржет, что лошадь? Да уж, завлекать мужиков — на это она мастерица, и ты можешь слышать того же Тимми, когда он сидит в своей кузнице, как он вдруг закопошится, когда увидит, что она идет по дороге из Грайанаяа, так что слышно даже, как он, стиснув руки, тяжело дышит.
Мартин Доул (слегка задетый ее словами). Я сколько раз слышал, как он при мне уверял, что ничего она не стоит, когда ее видишь рядом с тобой, а вот я что-то никогда не слыхал, чтобы какой-нибудь мужик тяжело задышал, смотря на тебя.
Мери Доул. Я не из тех девок, что, не жалея ног, бегают по дорогам за мужиками. .. А сколько этой подлости гуляет по белу свету, Мартин Доул! И у всех у этих шлюх, что на тебя таращат глаза и говорят сладкие речи, у всех у них ни черта-то в голове нет.
Мартин Доул (печально). Это все, может быть, и так, а все-таки мне говорили, что это великое дело— увидеть хорошенькую девушку, что идет по дороге.
Мери Доул. Ты был бы ничуть не лучше их всех, будь ты зрячий, и хорошо я сделала, право, что не вышла замуж за зрячего,— десятки из них с радостью меня бы
109


взяли,— ведь зрячие народ чудной, и ты никогда не можешь быть уверена, что еще они выкинут.
Минутная пауза.
Мартин Доул (прислушиваясь). Кто-то идет по дороге.
Мери Доул. Спрячь от них камыш подальше, чтобы они его не видали, а то они сейчас все выследят и скажут, что мы живем в достатке, и ничего нам больше не станут давать.
Они быстро собирают и прячут стебли камыша. Тимм и- кузнец появляется слева.
Мартин Доул бпросмтельныл* тоном нищего). Подайте серебряную монетку слепому Мартину, ваша милость. Подайте серебряную монетку или хоть медный грош, и мы за вас будем бога молить, чтобы он защитил и сохранил вас.
Тимми (останавливается перед ним). А ты еще недавно уверял, что узнаешь мои шаги! (Садится.}
Мартин Доул (своим обыкновенным голосом). Я могу их узнать, когда Молли Берн идет впереди тебя или когда она шагает на несколько ярдов сзади. Но я что-то не слыхал, чтобы ты когда-нибудь так спешил, как сейчас, как будто бы тебе на дороге попалось невесть что.
Тимми (потный и задыхающийся, вытирая себе лицо). У тебя тонкий слух, помогай тебе бог, хоть ты и всем известный лгун; я и в самом деле спешу с ярмарки, где я слышал необыкновенные чудеса.
Мартин Доул (несколько презрительно). Ты всегда слышишь про какие-нибудь необыкновенные чудеса, и большею частью они ничего не стоят. Но сейчас и в самом деле странно—еще полдня те настуяило, а ты возвращаешься оттуда и не дождался, как они будут песни горланить на лугу в Клэше, плясать и представлять свои балаганы.
Тимми (обидчиво}. Я пришел вам сказать, что в скором времени здесь, на этом месте, произойдет такое чудо.. -
Мартин Доул прекращает сваю работу.
НО


. . .которого никогда не бывало не только на лугу в Клаше, но даже во всем Ленстерском округе; но ты, поди, воображаешь себя таким умником, что на мои слова и вни- маиия не обратишь?
Мартин Доул (недоверчиво, но с некоторым любо* пытством). Так чудо, говоришь, будет здесь, на этом самом месте?
Тимми. Здесь, на этом перекрестке.
Мартин Доул. Я никогда не слыхал, чтобы что- нибудь произошло на этом месте, с тех пор как убили тут того старика, что возвращался домой с золотом, да помилует господь его душу, и кинули его тело в болото. Нет, пусть уж лучше они не делают таких дел этой ночью; потому место это на перекрестке— наше, и вовсе нам не надо ваших фокусов и всех ваших чудес; мы и сами-то по себе достаточное чудо.
Тимм и. Если бы я хотел, я бы мог вам сегодня рассказать о настоящем чуде — и таком, которое, может быть, доставит вам большую радость, хоть вы о нем не думали, не гадали.
Мартин Доул (заинтересованный). Не собираются ли они открыть кабачок поблизости, за скалой? Это было бы славно, если бы у меня здесь, под рукой, было бы где выпить, и мне не надо было бы ломать себе ноги, пробираясь ощупью через болота, под проливным дождем.
Тимми (все еще недовольным тоном). И совсем не кабак они собираются открыть и даже ничего похожего.
Мери Доул (вкрадчиво к Тимми). Может, они собираются повесить вора где-нибудь здесь, на дереве? Я слыхала, что это стоящее зрелище — увидать, как вешают человека за шею. Но какая нам от этого будет радость, раз мы все равно ничего не видим?
Тимми (несколько смягчившись). Они нынче никого не будут вешать, Мери Доул, и все же, с божьей помощью, ты еще много висельников увидишь, до того как помрешь.
Мери Доул. Ну, ты сегодня какую-то несообразицу несешь... Как это я много висельников увижу, ежели я слепая и слепа с семилетнего возраста?
Т и м м и. Вы когда-нибудь слышали о таком месте на море, недалеко от берега, где стоит остров, а на нем могила четырех блаженных святых? *
111


Мери Доул. Я слышала, как люди, что приходили с запада, рассказывали об этом.
Тимми (вескоМне говорили, что около этого места есть источник, весь заросший зеленым папоротником, и если омочить глаза слепца одной каплей воды из этого источника, то он станет видеть так же, как все остальные люди.
Марти и Доул (в возбуждении). Неужели это правда, Тимми? Ой, думаю, что ты все врешь.
Тимми (сердито). Это истинная правда, Мартин Доул, и тебе теперь лучше в это поверить, чем во всю ту ерунду, в которую ты до сих пор верил.
Мери Доул. Мы, может быть, могли бы послать какого-нибудь мальчишку, чтобы он принес нам этой воды. Я бы утречком чисто вымыла глиняный кувшинчик, и, мне думается, Пэтч Руад сходил бы за ней, если бы мы дали ему порядочно выпить и те денежки в придачу, что спрятать! у «нас в соломе.
Т и м м и. Не годится посылать за ней грешника, вроде нас с тобой, потому что, мне говорили, святость воды может испариться от нашей скверны, — от того, скажем, что ты ее несешь и станешь по дороге засматриваться на девок или, скажем, пропустишь стаканчик-другой в кабаке.
Мартин Доул (разочарованно). Это слишком долгая и трудная дорога, чтобы нам самим туда идти, и если это надо, то мало радости нам тогда доставит даже самое чудо.
Тимми (обращаясь к нему, нетерпеливо). Что ты хочешь этим сказать — чтобы вам самим идти? Ты, видно, стал так же глух, как и слеп, ведь ты же слышал, что я сказал: чудю произойдет здесь, на этом самом месте.
Мартин Доул (с внезапным раздражением). Если так, то раскрой ты наконец свою слюнявую пасть и скажи прямо, как это будет, а не тяни здесь свою канитель до самой ночи.
Тимми (вскакивает). Я теперь лучше пойду...
Мери Доул приподымается.
.. ,и не стану терять времени, говоря по-хорошему с такими, как вы.
112


Мерн Доул (встает, стараясь сдержать свое нетерпение). Подойди сюда ко мне, Тимми, и не обращай на него внимания.
I имми останавливается, Мори Доул ощупью добирается до него и берет его за полу одежды.
Я знаю, ты на маня зла не держишь, расскажи-ка ты мне всю эту историю, и не надувай меня больше... Ты сам принес эту воду?
Т имми. Нет, уверяю тебя.
Мери Доул. Toi’да расскажи нам твое чудо, Тимми... Кто же принесет эту воду?
Тимми (смягчаясь). Чистый, безгрешный человек принесет ее, настоящий святой господа нашего вседержителя.
Мери Доул (потрясенная). Как так — святой?
Тимми. Да, настоящий чудотворец, который сейчас в длинном плаще и с босыми ногами обходит все церкви в Ирландии. Он несет с собой в кувшинчике, что висит у него на боку, святую воду, и такому человеку, как он, одной капельки довольно, чтобы исцелить умирающего или слепому дать такие же зоркие глаза, как у ястреба, что в ясный день парит высоко в поднебесье.
Мартин Доул fwujer около себя палку). Где же он, Тимми? Я пойду к нему сейчас.
Тимми. Сиди смирно, Мартин. Он где-то здесь поблизости ходит, между этим местом и теми холмами, читая молитвы в церквах и у придорожных крестов, и большая толпа народа его сопровождает — потому что он замечательные молитвы читает. И он великий постник при том, так что он такой тощий, как вот этот пустой камыш, что лежит у тебя на коленях. Он скоро придет сюда, на это место, чтобы исцелить вас обоих, — мы ему сказали, что с вами,—и чтобы помолиться здесь в церкви.
Мартин Доул (внезапно оборачивается к Мери Доул). И мы сегодня увидим друг друга! Да будет прославлено имя господне, если это на самбм деле правда!
Мери Доул (радостная, к Тимми). Может, я еще успею сбегать вниз и принести мой большой платок, потому мне говорили, что это мне больше всего идет, когда он у меня на голове.
8
Дж. Синг
113


Тимми. Да, конечно, ты бы успела.
Мартин Доул. Тише вы... Я слышу, что кто-то шагает там у ручья.
Тимми (смотря налево, удивленно). Это молодые девушки, которые тогда шли за святым... Они идут сюда (идет им навстречу) и несут что-то в руках, и идут они осторожно, как ребенок, что несет дюжину яиц в своем передничке.
Мартин Доул (прислушиваясь). Это, кажется, Молли Берн.
Молли Берн и Брайд выходят слева, неся металлический кувшинчик с водой, колокольчик, принадлежащий святому, и его плащ, и направляются к Мартину Доулу.
Молли Берн (стремительно). Спаси тебя господь, Мартин. У меня здесь святая вода с далекой могилы четырех святых, вода эта скоро исцелит вас, так что вы будете видеть, как все люди...
Тимми (подходит к Молли, прерывая ее). Он уже, с божьей помощью, слышал об этом. Но где же святой, куда он девался и почему это он доверил таким, как вы, нести святую воду?
Молли Берн. Тучи собираются, и он побоялся идти дальней дорогой, так что он пошел прямиком через чащу, чтобы помолиться около крестов в Грайанаие, и оттуда он придет этой дорогой к церкви.
Тимми (все еще с изумлением). И он вам обеим доверил святую воду? Удивительно, право. (Отходит несколько налево.)
Молли Берн. Парни уверили его, что ни одному человеку не пронести этих вещей сквозь заросли вереска и по тем крутым, скользким утесам, по которым ему придется взбираться, так что он оглянулся на нас всех и передал воду и свой длинный плащ и колокольчик .нам двум, и сказал, что молоденькие девушки чище и безгрешнее всех остальных людей на свете.
Мери Доул (садится, сжеясь атихололкуЛ Ну, как видно, святой-то простоват.
Мартин Доул (наклоняется вперед, протягивая руки). Дай мне эту воду сюда, в руки, Молли Берн, чтобы я знал, что ты ее -на самом деле принесла, 114


Молли Берн (передавая ему кувшинчик). Чудеса — это штука необыкновенная, может, ома тебя сразу исцелит, как ты ее только в руки возьмешь.
Мартин Доул (оглядываясь). Нет, что-то не действует, Молли. Я все-таки ничего не вижу. (Встряхивает кувшинчик.) Тут всего-то будет один маленький глоточек. Нет, право, разве это не удивительно, что такая малость может вернуть зрение слепому и мы увидим женщин и молоденьких девушек и всю ту красоту, что можно встретить на белом свете. (Ощупью находит Мери Доул и передает ей кувшинчик.)
Мери Доул (встряхивает его). Ну что же, хвала создателю...
Мартин Доул (указывает на Брайд). А что это у нее в руках? Что так звенит?
Брайд (подходит к Мартину). Это колокольчик святого, ты можешь слышать, как он им звенит, когда идет в такое место, где собирается молиться.
Мартин Доул протягивает руки, она отдает ему колокольчик.
Мартин Доул (звонит в колокольчик). Какой славный, приятный звон.
Мери Доул. Ты знаешь, мне кажется, что его долго носил с собой чистый, безгрешный человек, оттого и звон у него такой чистый, серебряный.
Брайд заходит справа за опину Мартину Доулу.
Молли Берн (расправляет на руках плащ святого). Встань-ка теперь, Мартин Доул, я попробую накинуть тебе его плащ на плечи.
Мартин Доул встает и выходит вперед ближе к центру.
Мы хоть посмотрим, какой это божий святой из тебя получится.
Мартин Доул (встает, несколько неуверенно). Сколько раз я слышал, как священники расписывали н восхваляли красоту святых.
Молли Берн набрасывает ему плащ на плечи.
Тимми (беспокойно). Ты, право, могла бы оставить его в покое, Молли. Что бы скагзал святой, если бы увидел, как ты балуешься с его плащом?
8*
115


Молли Берн (беспечно). А как это он нас увидит, когда он пошел молиться в лес? (Поворачивает Мартина Доула на месте кругом.) Разве это не вылитый святой угодник, а, Тимми-кузнец? (Дурашливо смеется.) Какой он у тебя большой красивый парень, Мери Доул; и если бы ты его сейчас увидела, ты, право, так же бы возгордилась, как те архангелы, что восстали на господа бога.
Мери Доул (со спокойной уверенностью подходит к Мартину Доулу и ощупывает рукой его плащ). Мы сегодня на самом деле возгордимся.
Мартин Доул продолжает звонить в колокольчик.
Молли Берн (Мартину Доулу). А тебе понравилось бы, Мартин Доул, всю твою жизнь вот так гулять по белу свету и звонить в колокольчик, вместе с божьими святыми?
Мери Доул (поворачиваясь к ней, злобно). Как это он станет звонить в колокольчик вместе с божьими святыми, когда ои женат на мне?
Мартин Доул. Она правду говорит, хоть с колокольчиком ходить совсем не плохо, по мне думается, что, может быть, еще лучше быть женатым на слепой красавице из Бэллинатоуна.
Молли Берн (насмешливо). Ты так думаешь, помогай тебе бог; но ведь ты-то совсем мало о ней знаешь, какая она.
Мартин Доул. Это верно, что я мало знаю, какая она, и я сам не свой от нетерпения посмотреть ей сегодня в лицо.
Тимми (с некоторой неловкостью). Хорошо, что ты знаешь, какая она, ведь у таких людей, как вы, удивительное чутье в пальцах.
Мартин Доул (все еще ощупывает плащ). Пожалуй, что и так. Но я все же мало имею понятия о лицах или о хороших добротных плащах, потому мало плащей я трогал в своей жизни и мало лиц тоже. (Жалобным тоном.) Ведь молоденькие девушки больно пугливы, Тимми-кузнец, и не очень-то они на меня внимание обращают, хоть и уверяют, что я видный мужчина.
Мери Доул (добродушно поддразнивая его). Чудно это, что у него даже голос меняется, когда он заговаривает 116


об этих шелудивых девчонках, а сам женат па женщине, про которую он яе раз слышал, что она хороша на удивление всему свету.
Тимми (с жалостью). Да уж удивительное это будет чудо для вас обоих сегодня, это уж как пить дать.
Мартин Д о у л. Я слыхал, что ее золотые волосы и белая кожа и ее большие глаза — все это настоящее чудо и в самом деле...
Б р а й д (смотрит налево). Вон святой выходит из-за опушки леса... Снимай с Мартина поскорее плащ, Молли, а не то он еще увидит.
Молли Берн (поспешно к Брайд). Возьми у него колокольчик и посади Мери на камни. (Мартину Доулу.) Подержи голову кверху, пока я расстегну ворот. (Стаски~ вает с него плащ и перекидывает его себе на руку. Затем подталкивает Мартина Доула к противоположной стороне сцены и ставит его рядом с Мери Доул.) Стань здесь теперь смирно и не говори ни слова.
Она сама и Брайд скромно становятся по левую руку от них+ несколько отступя, держа колокольчик и все остальное в руках.
Мартин Доул (нервно оправляет на себе платье). Он яе посмотрит на то, в каком мы виде, неприбранные и немытые?
Молли Берн. Он и не взглянет на вас.. . Он, я думаю, пройдет мимо самой красивой женщины в Ирландии и даже глаз на нее не подымет... Тише!
Святой входит слева в сопровождении толпы.
Святой. Вот эти вот, те двое несчастных?
Тимми (подобострастно). Они самые, святой отец, они всегда сидят здесь на перекрестке и выпрашивают медяки у прохожих или обдирают камыши, чтобы делать из них светильни, и они совсем не плачутся на свою судьбу, но говорят бодро, веселыми голосами и шутят с теми, кто это любит.
Святой (Мартину и Мери Доул). Тяжко вам было жить, не видя ни луны, ни солнца, ни даже священников, возносящих молитвы отцу нашему небесному, но именно такие, как вы, которые бодро переносят тяжелое горе, хорошо смогут использовать чудесный дар зрения, что даст вам сегодня всевышний. (Берет свой плащ и набоасывает
117


его себе на плечи.) На голом, бесплодном утесе стоит могила четырех блаженных святых, так что ничего нет удивительного в том, я полагаю, если вода от нее послужит нищим, голодающим людям. (Перекидывает себе через плечо ремни, к которым привязаны кувшинчик с водой и колокольчик.) А потому я и прихожу к таким, как вы, кто изможден и беден, кого богатые люди едва замечают, разве что бросят им иногда медный пятак или корку хлеба.
Мартин Доул (с беспокойством). Когда они на нее смотрят, на такую красавицу...
Тимми (трясет его за плечо). Молчи ты и слушай святого.
Святой (быстро взглянув на них, продолжает). И я говорю вам, хоть вы оборваны и грязны, господь вседержитель не похож на богатеев Ирландии, он сжалится над вами и силою этой воды, которую я привез на малой ладье в Кэшла-Бей, вернет свет вашим глазам.
Мартин Доул (снимает шляпу). Я готов уже теперь, святой отец...
Святой (берет его за руку). Я исцелю тебя первого, а затем вернусь за твоей женой. Мы сейчас с тобой пойдем в церковь, мне надо сотворить молитву господу нашему всеблагому. (К Мери Доул в тот момент, как* он собирается идти.) А ты пока смирись духом и вознеси хвалу в сердце своем, ибо это великая тайна, когда милость и сила отца нашего небесного снисходит на кого- либо из нас грешных.
Народ (устремляется толпой за ним). Идемте, идемте, чтобы все видеть и слышать.
Брайд. Пойдем, Тимми.
Святой (движением руки отстраняет их назад). Стойте здесь, где вы стоите. Я вовсе не нуждаюсь в толпе, которая будет шептаться в церкви. Оставайтесь здесь, говорю я вам, и вы хорошо сделаете, если задумаетесь о том, как грех породил слепоту в мире, и сотворите молитву о своей душе, во ограждение ее от лжепророков и еретиков, от празднословия и похоти и от всего того, что оскверняет душу и тело человека.
Народ отступает. Святой проходит в церковь. Мери Доул ощупью пробирается поближе к дверям и опускается на колени па краю тропы, ведущей в церковь. Народ стоит, сгрудившись толпой, справа.
ИЗ


Тимми. Какой у него красивый, звучный голос, да и сам он разве не был бы видным, благородным мужчиной, если бы не изнурял себя так постом?
Бранд. Вы не заметили, как он руками-то разводит?
Молли Берн. Это было бы куда как хорошо, если бы здесь у нас кто умел так молиться, как он, потому вода из нашего освященного колодца могла бы делать то же, если бы кто знал, какие молитвы при этом читать и как их читать нужно, и тогда не надо было бы тащить воду из этого пустынного места, где, говорят, и домов-то нет приличных и народу-то никакого нет порядочного.
Брайд (которая издали наблюдает за открытой церковной дверью). Посмотрите, как затрясло Мартина, лишь только он встал на колени.
Тимми (в волнении). Помогай ему бог... Что он будет делать, как увидит сейчас свою жену? Гадко это было, скажу я вам, когда мы уверяли его, что она красавица, а не сморщенная, высохшая ведьма, как на самом деле.
Мэт Саймон. А чего ему огорчаться-то, когда мы доставили ему столько радости и гордости в то время, что он был слепой?
Молли Берн (садится на место Мери Доул и начинает причесывать свои волосы). А хоть бы он и огорчился— у него все равно, поди, теперь появятся другие заботы, и у его жены также, и кто из мужиков еще думает о своей бабе, если он смотрел ей в лицо уже недели две или Три?
Мэт Саймон. Уж это так, истинная правда, Молли, и, поди, слепой Мартин больше радости имел от всего того вранья, что мы ему плели об этой ведьме, которая сейчас стоит «а коленях у дороги, чем твой муж от тебя будет иметь, хоть днем, хоть ночью, как начнет с тобой жить вместе.
Молли Берн (с вызовом/ Брось ты чепуху молоть, Мэт Саймон, ведь ты все равно моим мужем никогда не будешь, хоть ты, поди, и петухом запел бы с радости, если бы хоть малую надежду на это имел.
Тимми (возлщщенный, к Молли Берн). Не ори ты так, когда святой там в церкви свои молитвы читает.
119


Брайд (внезапно кричит). Молчите вы... Тише... Мне кажется, святой его исцелил.
Мартин Доул (громко восклицает в церкви). О, слава всевышнему!
Святой (торжественно).
Laus patri sit et filio cum spirito paraclito Qui suae dono gratiae misertus est Hiberniae.. .*
Мартин Доул (в экстазе). О, слава всевышнему, я на самом деле вижу... Я вижу стены церкви и побеги папоротника в щелях, и вас, святой отец, и огромную ширь небес. (Выбегает наружу, обезумевший от счастия, минуя при этом Мери Доуд, которая с трудом встает с колен, и даже несколько отстраняясь от нее, когда он с ней ровняется.)
Тимми (к остальным). Он ее совсем не узнает.
Святой выходит вслед за Мартином Д о у л о м, затем вводит Мери Доул в церковь. Мартин Доул направляется К толпе народа. Мужчины стоят перед ним, заслоняя девушек. Он проверяет, где он стоит, нащупывая дорогу палкой.
Мартин Доул. Вот это Тимми, я узнаю Тимми по черным волосам... А это Мэт Саймон, у него ноли длинные... А это должен быть Пэтч Руад— у него огненные волосы и смотрит он весело. б-Залгечаег Молли Берн, сидящую на месте Мери Доул, и голос его совершенно меняется.) О, они не налгали мне, Мери Доул. Слава всевышнему и семи великим святым, что я увидел тебя до моего смертного часа. Да будут благословенны святая вода и руки, принесшие ее издалека. Да будут благословенны этот день и те, кто привели ко мне святого, ибо у тебя действительно роскошные волосы...
■ Молли Берн опускает голову, несколько смущенная.
.. .и нежная кожа, и такие глаза, что они заставили бы святых, если бы они были слепые и внезапно прозрели, упасть с неба, засмотревшись на тебя. (Подходит к ней ближе.) Подыми свою голову, Мери, чтобы я мог убедиться, что я богаче всех великих восточных владык. Подыми свою голову, я тебе говорю, потому что ты скоро 120


увидишь меня, а я, право, совсем >не дурен собой. (Дотрагивается до нее — она живо отстраняется от него.)
Молли Бёрм. Отстань ты от меня и не пачкай мне подбородка своими грязными лапами.
Толпа громко хохочет.
Мартин Д о у л f в величайшем смущении). Да у тебя голос Молли Берн.
Молли Берн. А почему мне не иметь моего собственного голоса? Что я, привидение, что ли?
Мартин Доул. Кто же из вас она? (Направляется к Брайд.) Не ты ли будешь Мери Доул? Мне кажется, что ты, пожалуй, на самом деле больше подходишь к их описаниям. (Смотрит внимательно на нее.) Ведь у тебя золотые волосы, и белая кожа, и от платка твоего пахнет тем же торфом, что и мы жжем. (Схватывает ее за платок.)
Брайд (вырывает платок из его рук). Я не твоя жена, и убирайся ты вон.
Толпа опять хохочет.
Мартин Доул fc некоторой тревогой, к другой девушке). Может, это ты? Ты не так хороша, но, пожалуй, ты бы сошла, с твоим прямым носом и с твоими маленькими руками и ногами.
Девушка (презрительно). Никто еще, кажется, меня за слепую не принимал, а женщина, у которой глаза есть, за такого, как ты, никогда бы не вышла.
Девушка отворачивается от него, а толпа опять хохочет и отступает несколько назад, так что Мартин Доул остается в одиночестве слева от них.
Голоса из толпы (насмешливо). Ну-ка еще поищи, Мартин, поищи еще, и ты ее найдешь.
Мартин Доул (страстно). Куда же вы ее спрятали? Что, у вас ни стыда ни совести нет, стадо вы поганых скотов, что вы надо мной издеваетесь и дурака из меня строите в этот великий день моей жизни? Что, думаете, вы очень хороши с вашим подлым смехом и слезящимися глазками, что это очень умно с вашей стороны 121


глумиться так надо мной и над женщиной, которую вы же сами называли чудом из чудес на этом свете?
В то время как он говорит, оборотись спиной к церковной двери, из нее выходит исцеленная, зрячая Мери Доул с застывшей на лице бессмысленной улыбкой и, спустившись вниз, проходит направо, пока нс оказывается непосредственно за спиной Мартина Доула.
Мери Доул (когда он умолкает). Который из вас будет Мартин Доул?
Марти и Доул (поворачиваясь на месте). Это ее голос, это уж точно.
Мери Доул и Мартин Доул смотрят друг на друга тупым, невидящим взглядом.
Молли Берн (Мартину Доулу). Подойди же к ней теперь, возьми ее за подбородок и поговори с ней так, как ты со мной разговаривал.
Мартин Доул (тихим голосом, но с большой силой). Если я сейчас начну разговаривать, то я крепко с вами пого'ворю, с обеими...
Молли Берн (к Мери Доул). Ты что-то ничего не говоришь, Мери. Что ты о нем думаешь, как он тебе нравится, с этими его толстыми ногами и тонкой шеей, как у барана?
Мери Доул. Я думаю, какая это жалость, когда господь бог дает тебе зрение и ставит тебе на дороге такого человека, как он.
Мартин Доул. Ты должна бы на коленях благодарить господа бога, что ты себя самое не видишь, потому что, если бы ты себя увидела, ты бы со страху убежала на край света, вроде той полоумной старухи, чго бегает там по долине и испускает дикие вопли.
Мери Доул (начиная понимать свое положение). Если я и не так хороша, как некоторые из них говорили, то все же у меня есть мои волосы, и большие глаза, и атласная кожа...
Марти >н Доул (исступленно кричит). Ах, так, твои волосы и твои большие глаза? .. Я тебе скажу, что облезлый хвост сивой кобылы куда лучше, чем жалкая косица грязных волос у тебя на голове! А уж глазки у любой 122


отощавшей свиньи будут краше твоих глаз, про которые ты говорила, что они синие, как море.
Мери Доул (прерывая его). Видно, сам дьявол исцелил тебя сегодня, раз ты заговорил о свиньях, Я тебе говорю, дьявол исцелил тебя и свел тебя с ума своей гнусной ложью.
Мартин Доул. А разве не ты сама лгала мне десять лет подряд, днем я ночью? А тебе теперь и дела нет, когда господь бог дал мне зрение, и я вижу перед собой старую сморщенную ведьму, которая даже и ребенка-то мне родить не могла.
Мери Доул. Да я бы ни за что не хотела рожать какого-нибудь ублюдка, похожего на тебя. Многие женщины, которые замужем за кем-нибудь и получше тебя, бога благодарят, что они не имеют детей и не бременят землю такими уродами, от которых сами небеса в тоску впадают и которых жаворонок в небе пугается, и вороны и даже самые ангелы не могут видеть без страха.
Мартин Доул. Уходи теперь отсюда и поищи какого-нибудь пустынного места на земле, где никто бы тебя не видел. Уходи отсюда, говорю я тебе, или ты заставишь весь народ стоять на коленях до кровавых ран и молить бога, чтобы он дал им святую воду, способную ослепить их глаза, ибо нет человека, который не предпочел бы сто и даже тысячу лет оставаться слепым, чем смотреть на такое страш-илище, как ты.
Мери Доул fзалшхнвоегся на него палкой). Может, если я тебя стукну сейчас как следует, ты опять ослепнешь и будешь доволен...
Святой показывается на пороге двери. Голова у него склонена для молитвы.
Мартин Доул (поднимает свою палку и отгоняет Мери Доул налево). Не приставай ты ко мне сейчас, коли не хочешь, чтобы я тут же вышиб твои куриные мозги на дорогу. (Хочет ударить ее.)
Тимми (схватывает его за руку). Стыда в тебе нет, что ты лезешь в драку, когда святой молится там наверху.
Мартин Доул. А на кой прах он мне нужен? (Борется с ним, пытаясь освободиться.) Дай ты мне ее
123


треснуть хорошенько, Христа ради, и я успокоюсь до конца моих дней.
Тимми (трясет его). Замолчишь ты, замолчишь ты, я тебе говорю!
Святой (выходит вперед и становится посредине). Что, рассудок их помешался от радости или зрение их помутилось, как это часто бывает с человеком в первый день, когда оно к нему вернется?
Тимми. Они слишком хорошо видят, святой отец. Потому-то они и полезли в драку, что они увидали, какие они несчастные пугала.
Святой (становится между ними). Да ниспошлет господь, который дал вам зрение, немного рассудка в ваши головы, чтобы не друг на друга, жалких грешников нашей земли, смотрели вы оба,— а любовались бы славой духа святого, что снисходит порой в сиянии на высокие холмы и светится неизреченным светом в струях водопада, ниспадающего с высоты в море. И если вы отдадитесь таким мыслям, то не станете обращать внимание на лица людей, но будете молиться и славословить имя божье, пока не привыкнете жить, как великие подвижники жили, прикрывая изможденное тело свое вретищем. fK Тимми.) Отпусти его теперь, ты видишь, он успокоился.
Тимми отпускает Мартина Доула.
(Обращается к Мери Доул.) А тебе я скажу: не возвышай своего голоса, дурная это привычка в женщине. А вы все, кто видел силу и славу нашего создателя, поразмыслите об этом в ночной тиши и скажите себе, что великую жалость и любовь питает он к бедному, голодающему люду Ирландии. (Надевает свой плащ.) А теперь, да благословит вас всех господь, потому что я ухожу от вас в Эмнаголан, где живет одна глухая женщина, и в Ларак, где имеются двое мужчин, потерявших рассудок, и в Гле- нассил, где обретаются двое слепорожденных детей. А затем я пойду ночевать в пещеру святого Кевина, где вознесу хвалу господу богу и буду молить его, чтобы он ниспослал свои великие милости на вас всех. (Склоняет голову.)
Занавес


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Околица деревни, налево ворота кузницы, с валяющимися около них поломанными колесами и т, п. Колодец ближе к середине сцены, с навесом над ним и с довольно широким проходом за ним. Мартин Доул сидит около кузницы и рубит ветки хвороста.
Тимми (слышно, как он стучит молотом в кузнице, затем кричит). Ну-ка, поторапливайся там... К полудню я хочу снова развести ого-нь, а ты и половины хвороста не перерубил.
Мартин Доул (мрачно). Я совсем измочалюсь, если я буду тяпать этот кряжистый терн вплоть до обеда, а у меня с самого утра маковой росинки во рту не было,— этак и свинья бы не выдержала и сдохла. (Оборачивается к двери.) Выходи сюда и руби его сам, коли тебе так приспичило, потому каждый человек имеет право часок отдохнуть в свой рабочий день.
Тимми (выходит со своим молотом, нетерпеливо). Ты что, хочешь, чтобы я тебя опять прогнал, чтобы тебе опять идти шляться по дорогам? Ты теперь у меня работаешь, и я тебя кормлю и даю тебе угол где опать и еще вдобавок плачу тебе деньги; а тебя послушать, можно подумать, что я тебя избиваю или золото у тебя краду.
Мартин Доул. Ты, поди, и на это был бы проворен, если бы оно у меня было.
Тимми (бросает молот, подбирает разрубленные ветки и бросает их в дверь). Ну, этого бояться нечего — где такому лентяю, такому лежебоке, как ты, накопить золота.
Мартин Доул. Да уж, конечно, нечего бояться, раз я у тебя служу, потому я куда больше получал еще недавно, когда я слепым собирал милостыню в Грайанане, 125


чем я получаю теперь здесь, при всем том, что я работаю, как проклятый, весь день напролет и вконец извелся.
Тимми (останавливается в изумлении). Это ты-то работаешь, как проклятый? (Подходит к нему.) Я тебя научу, как надо работать, Мартин Доул. Снимай сейчас свою куртку, засучи рукава и кончай со всей этой кучей хвороста, пока я буду выгребать золу из горна, а не то ты и часа здесь не останешься.
Мартин Доул (в ужасе). Ты что это — моей погибели хочешь, что заставляешь меня сидеть в стужу на таком ветру да еще без куртки?
Тимми (повелительно). Снимай ее сейчас же, а не то — скатертью дорога.
Мартин Доул (с горечью). О господи, помилуй мя1 (Начинает стаскивать с себя куртку.) Я слыхал, что ты со своей покойницы жены саван содрал и только тогда закопал ее в могилу, и что ты тем известен, что зимой своих уток живьем ощипываешь и выпускаешь их ободранных в дождь и в холод бегать по двору. (Засучивает рукава.) Да уж, право, я самые дикие вещи про тебя слыхал, но я теперь готов всему поверить и сам буду рассказывать их здесь по деревне.
Тимми (подбирает с земли большую палку). На, разрубила лучше вот это и прекрати свою болтовню, я ведь все равно тебя не слушаю.
Мартин Доул (берет палку). Это уж какая-то больно здоровая суковатая дубина, Тимми. И разве это не наказание— рубить эдакое бревно, когда кора у него обледенела на этом морозе?
Тимми (подбирает другую охапку хвороста). А как ей не обледенеть, раз у нас морозы стоят с тех пор, что новый месяц? (Уходит в кузницу.)
Мартин Доул (нехотя рубит хворост и ворчит). А ты находишь, что так и надо, Тимми? Да уж что ни день, такая слякоть стоит и собачий холод, что, право, счастливы слепые, что они не видят этих тяжелых туч, которые ползут на холмы, и не видят этих красных носов у людей, вот таких, как твой нос сегодня, и их слезящихся глаз, вот таких, как твои глаза, Тимми-кузнец.
Тимми (стоит в дверях и щурится). Ты что, кажется, уже недоволен, что у тебя глаза есть?
126


Мартин Доул (жалобно, чуть не плача). Уж очень это тяжело быть зрячим и жить с таким нот, как ты (разрубает ветку и кидает ее в сторону), и при этом еще жену на горбу иметь. (Разрубает ветку.) Да что говорить, самому господу богу не больно-то радостно смотреть на землю в такую погоду и на людей, вроде тебя, когда они на каждом шагу скользят и падают в навоз.
Тимми (кует на наковальне крюки для очага). А ты бы лучше поразмыслил о том, что многие люди, которых святой исцелил, спустя какое-то время опять слепнут. Я слыхал, что у Мери Доул глаза слабеют, и боюсь, что если всемогущий услышит такие твои речи, то он тебя не очень-то пожалеет.
Мартин Доул. Нечего мне бояться, что я ослепну, и хоть сегодня и темный день, я все же прекрасно могу различить каждую паршивую морщинку у тебя под глазами.
Тимми (пристально смотрит на него). День совсем не темный с тех пор, как тучи разогнало на востоке.
Мартин Доул. Не утруждай ты себя понапрасну и не пытайся меня напугать. Ты и так врал мне с три короба, в то время как я был слеп, так что ты теперь можешь заткнуть свою пасть и отдохнуть малость...
Мери Доул, никем не замеченная, выходит справа, неся мешок с травой.
Потому никакого покоя не было бы добрым людям, если бы все отпетые дураки в Ирландии не уставали подчас от брехни. (Поднимает голову и видит Мери Доул.) Ох, господи, опять она притащилась! (Начинает деловито раб о- тать, повернувшись к ней спиной.)
Тимми (забавляясь всем этим, окликает Мери Доул, в то время как она проходит мимо, не взглянув на Мартина). Посмотри-ка на него, Мери Доул. Ты бы его сразу заставила работать прилежно, а то он нынче с самого утра только и делает, что баклуши бьет и всякую чепуху несет.
Мери Доул (холодно). О ком это ты говоришь, Тимми-кузнец?
Тимми (смеясь). Да о нем, конечно. Вон взгляни на него, у него на спине вся рубаха разодрана. Пора бы тебе, право, прийти как-нибудь к <нему вечером и зашить кое-что 127


из его одежды, потому что уж много времени вы друг с другом нс разговариваете.
Мери Доул. Оставьте вы меня оба в покое. (Уходит налево, высоко подняв голову.)
Мартин Доул (прекращает работу и смотрит ей вслед). Не удивительное ли это дело, что она двух дней не может прожить, чтобы не прийти поглядеть мне в лицо?
Тимм и (насмешливо). Ах, так, поглядеть тебе в лицо? Это после того, что она прошла мимо тебя и отвернулась, вроде того, как это делает поп, когда проходит мимо пьяницы, что в придорожной канаве любезничает с девицей.
Мартин Доул встает и, подойдя к углу кузницы, смотрит вдаль налево.
Возвращайся сюда обратно и не смотри ты на нее больше. Иди сюда обратно, говорю я тебе, нечего тебе совсем подглядывать за ней, раз она ушла от тебя и тебя бросила, вместо того чтобы пожалеть тебя и приглядеть за тобой, чтобы ты был накормлен вовремя и жил в чистоте и холе.
Мартин Доул (громко кричит в негодований). Ты же прекрасно знаешь, Тимми, что я сам прогнал ее от себя.
Тимми. Ну, это ты врешь, хоть мне, в сущности, и все равно, кто кого из вас прогнал, а ты лучше возвращайся-ка сюда обратно, как я тебе сказал, и продолжай свою работу.
Мартин Доул (оборачивается). Я сейчас приду. (Останавливается и смотрит направо, отойдя на шаг или два ближе к центру.)
Т им ми. На что это ты уставился, Мартин Доул?
Мартин Доул. Там кто-то идет... Мне кажется, это Молли Берн спускается сюда со своим кувшином.
Тимми. А хоть бы это и она была, нечего тебе лентяйничать, и не след тебе совсем на нее смотреть, а лучше поторапливайся ты со своим хворостом, потому ты мне понадобишься вскорости, чтобы раздувать мехи в кузнице. (Бросает на землю готовые крюки.)
Мартин Доул (кричит). Ты что же, меня теперь изжарить хочешь? (Оборачивается и замечает крюки. Подбирает их с пола.) Крюки для очага? Это ты над ними сопел и обливался погом с раннего утра?
128


Тимми (облокотившись на наковальню самодовольно). Я много вещей делаю, Мартин Доул, они нужны, когда ты с молодой женой обзаводишься хозяйством. А я вчера слышал, что святой на днях опять будет проходить по этим местам, и я думаю так наладить, чтобы он нас обвенчал с Молли... Он это сделает, как я слышал, совсем даром и не возьмет за это ни гроша.
Мартин Доул (откладывает в сторону крюки и смотрит на нею пристально). Молли теперь, поди, должна будет громко славословить господа нашего вседержителя, что он ей послал такого красивого, здорового, сильного мужа, как ты.
Тимми (тревожно). А почему бы ей этого и не делать, если она сама красивая девушка?
Мартин Доул (смотрит направо). А и на самом деле, почему бы нет, Тимми? Ведь господь вседержитель, сведя вас вместе, подобрал из вас чудесную пару, потому если бы тебе жениться на девушке, которая бы на тебя была похожа, то у тебя бы были такие уродливые дети, что, я думаю, таких и на свет никогда не рождалось.
Тимми (серьезно обиженный). Да простит тебя господь! Хоть ты и очень безобразный с виду, но мне кажется, что язык у тебя еще гаже, чем личность.
Мартин Доул (в свою очередь задетый). А может, я это из-за холода таким стал? А если я даже и на самом деле безобразный, то я в-се-таки никогда не видал такого паскудного рыла, как у тебя сегодня, Тимми-кузнец. И мне кажется, раз это она сюда идет, тебе бы надо пойти сейчас к себе, в свою старую лачугу, и помыть себе рожу, а не сидеть здесь с этакими слезящимися глазами и распухшим носом, точно старое огородное чучело.
Тимми (в смущении смотрит вдаль на дорогу). А чего ей еще смотреть иа то, какая у меня личность, когда я выстроил себе домик в четыре комнаты там на холме. (Встает.) А удивительно это все-таки, я скажу, как это вы вдвоем с Мери Доул только и делаете, что разбираете всех людей отсюда и до Рэтвэнны и ни о чем другом и не говорите, и не думаете, как только — у кого какая красота. (Направляясь к кузнице.) Дьявольская это у вас привычка — болтать все время о красоте. Айв самом деле,
9 Дж. Синг
129


пожалуй, надо пойти смыть копоть с лица. (У ходит в кузницу.)
Мартин Доул украдкой трет себе лицо полой своей куртки. Молли Берн выходит справа с кувшином и начинает наполнять его водой из колодца.
Мартин Доул. Бог в помощь тебе, Молли Берн.
Молли Берн (равнодушно). Помогай тебе бог.
Мартин Доул. Какой сегодня темный, мрачный денек, помилуй нас господи,
Молли Берн. Не такой уж темный.
Мартин Доул. Только и приходится видеть, что серые дни да темные утра и грязных оборванцев (указывает рукой через плечо), с тех пор как мы прозрели, прости господи, и вот только одно утешение и есть — полюбоваться на ладную, свежую, белую да румяную девку, как ты... и каждый раз, что я взгляну на тебя, я благословляю святых чудотворцев и святую воду и всемогущество вседержителя нашего, что на небесах.
Молли Берн. А я слыхала — священники говорят, что заглядываться на хорошеньких девиц мало кого научит святой жизни. (Кружкой, переливает воду из ведра в свой кувшин.)
Мартин Доул. Мало кто бывал в таком положении, как я, который слушал твой голос и никогда тебя не видал.
Молли Берн. Да уж, видно, тяжелое это было время для такого старого, льстивого, пакостного дурака — сидеть с закрытыми глазами и ни черта не видеть, когда девка или баба проходит но дороге.
Мартин Доул. Если это и тяжелое было время, но зато сколько было мне радости и гордости, когда ты шла этими местами в Грайанан и я слышал твой голос. (Переходит на жалобно-страстный тон.) Много чудесных мыслей приходило тогда на ум несчастному слепому, и в тот день, что я слышал его, ни о чем другом я не мог больше думать.
Молли Берн. Я пойду скажу твоей жене, если ты мне такое будешь говорить.. . Ты, поди, слыхал, что она там внизу собирает крапиву для вдовы О Флинн, которая 130


ее пожалела, когда увидала, как вы оба дрались на перекрестке и ты ее обзывал срамными словами.
Мартин Доул (нетерпеливо). Что уж, теперь и человека не найдется, кто бы заговорил со mihoh или только промолвил «бог в помощь», и не напомнил мне об этой старухе и еще об этом дне в Грайа1наие?
Молли Бери (лукаво). А я думала, тебе будет очень приятно, если напомнить тебе тот день, что ты называл великим днем твоей жизни.
Мартин Доул. Великим днем, в самом деле? (Вновь жалобным тоном, бросая свою работу и наклоняясь к ней.) Или, пожалуй, погасим, черным днем, когда меня разбудили и я вдруг увидел, что я точно малый ребенок — наслушался бабушкиных сказок и грежу во всю долгую ночь, что живу в золотом дворце и есть у меня свои кони ладные, горячие — и вдруг проснулся, и дрожу от холода, и, может, еще солома па крыше протекает, и голодный осел ревет на дворе...
Молли Берн (равнодушно продолжает делать свое дело). Что-то ты уж больно размечтался сегодня, Мартин Доул, или ты в кабаке побывал вчера вечером?
Мартин Доул (встает и подходит к ней, но останавливается у противоположной стороны колодца). Нет, не был я там, Молли Берн, а лежал на полу в шатком сарайчике. .. Валялся я 1на охапке соломы, и представлялось мне, что я вижу тебя, как ты идешь по дороге, и чудился мне звук твоих шагов по твердой земле, и слышал я опять, как ты смеешься и болтаешь в высоком покое, где потолок обшит сухим тесом. Потому в таком месте твой голос особенно звонок, и мне думается, что лучше вот так валяться па полу, как слепые обычно валяются, чем сидеть здесь, при этом тусклом свете, и терпеть обидные слова от Тимми-куз1неца.
Молли Берн (смотрит на него с любопытством). Чудно это как-то ты говоришь, ведь посмотреть на тебя — ты такой маленький, старый, жалкий уродец.
Мартин Доул. Я не так уж стар, как они обо мие говорят,
Молли Берн. Мне кажется, что ты слишком стар, чтобы говорить такие речи девушке,
9* 131


Мартин Доул (упавшим голосом). Может быть, ты и права, потому уже много лет я был чужой для мира, даром что был полон любви и говорил о любви со старухой,— как дурак, обманутый всеми этими подлыми выдумками Тимми-кузнеца.
Молли Бёрн (насмешливо, но благосклонно). И этак ты хочешь ему отплатить? .. Сейчас-то ты говоришь о любви не красавице, которую выдумал Тимми.
Мартин Доул. Да, это верно, Молли, и да смилуется над нами господь. (Обходит ее сзади и становится близко от нее, слева.) Я слыхал, что есть такие места, далеко отсюда, в Кахир-Айвераге и в скалистых горах Корка, где солнце греет жарко и яркий свет льется с неба. (Наклоняется к ней.) А свет — это великое дело для человека, который долго был слепым, или для женщины, когда у нее белая шея и такая кожа, как у тебя. Право, уйдем отсюда сегодня же, и славно же мы заживем с тобой! Мы будем бродить по этим солнечным местам из города в город и рассказывать сказки, а то и песни петь на ярмарках.
Молли Бёрн (которую эти речи скорее забавляют, оборачивается и окидывает его взглядом с ног до головы). Ну не чудно ли это на самом деле, когда твоя собственная жена тебя бросила из-за того, что ты такое жалкое пугало, слышать от тебя такие речи?
Мартин Доул (несколько отстраняясь от нее, обиженный, но еще более возмущенный). Может, это и чудно, потому — все на свете чудно. (Тихим голосом, но вкладывая особую силу в свои слова.) Но одно я тебе скажу, если она и ушла от меня, то не потому, что она увидела меня вот такого, каков я есть, но потому, что я впервые смотрел на нее в оба глаза, как она просыпается, как она ест, как она расчесывает себе волосы и как она укладывается спать на ночь.
Молли Бёрн (заинтересованная, забыв на миг осторожность). А разве не каждый женатый человек видит то же?
Мартин Доул (пользуется тем, что привлек ее внимание). Мне думается, что, по милости божьей, очень мало кто вообще что-нибудь замечает, кроме вот тех, кто прежде был слепым. (С возбуждением.) Мало кто заме- 132


чает, как старые 'женщины заживо гниют, и мало кто умеет видеть таких, как ты... (Наклоняется к ней.) Хотя ты вся и сияешь, как высокий маяк, что притягивает к себе корабли со всех концов моря.
Молли Берн (отпрянув от него). Отойди от меня, Мартин Доул.
Мартин Доул (быстро и тихим голосом, на с бешеной страстью). Это я тебе истинную правду говорю. (Кладет ей руку на плечо и трясет ее.) И не след тебе, право, выходить замуж за человека, который долгое время только и видел, что ненастные дни на этом свете. Потому — где же у него возьмутся глаза, у такого, чтобы смотреть на тебя, когда ты, вставши поутру, открываешь свою дверь и выходишь на улицу? А уж как бы это было чудесно, если бы кто зрячий потом ослеп и не видел ничего больше, кроме твоих глаз прямо перед собой, и блуждал бы по дорогам, а они бы сияли над ним, и он бы все смотрел наверх, в небо, а опустит голову — они тут как тут, глядят на него снизу, вместо того навоза, на который все зрячие люди натыкаются повсюду на земле.
Молли Берн (которая слушала его как завороженная, очнувшись, отходит от него прочь). Такие вот речи впору услышать от человека, который мешается в рассудке.
Мартин Доул (идет за ней и подходит к ней с правой стороны). И ничего бы тут не было удивительного, если бы мужчина около такой, как ты, потерял рассудок. Поставь ты свой кувшин куда-нибудь и пойдем со мной теперь, потому — я нынче вижу тебя такой, такой вижу, какой, поди, еще никто тебя не видел на этом свете. (Схватывает ее за руку и пытается осторожно увлечь ее в сторону, направо.) Пойдем со мной, право, в дальний Айвераг в горы Корка, где ты и шагу не сделаешь, не наступив на цветы, что весь воздух кругом наполняют своим сладким запахом.
Молли Берн (ставит кувшин на землю и пытается освободиться). Пусти меня, Мартин Доул! Пусти меня, я тебе говорю!
Мартин Доул. Да не будь же дурой, в самом деле. Пойдем со мной сейчас, вот тут по этой тропинке, что вьется среди леса.
133


Молли Берн (оборачивается в Сторону кузницы и кричит). Тимми, Тимми-кузнец!
Тимми выходит нз кузницы, и Мартин Доул отпускает Молли Берн. Она, возбужденная н задыхающаяся, указывает рукой на Мартина Доула.
Ты когда-нибудь слыхал, Тимми-кузнец, чтобы тот, кто потерял зрение, и мозги бы терял в придачу!
Тимми (подозрительно, но несколько неуверенно). Что у него на этот счет нехватка, это верно, и он, кажись, дождался того, что его сегодня выгонят с того места, где ему дали теплый угол для ночлега и где его кормят и платят ему жалованье за его работу.
Молли Берн (по-прежнему). Он еще дурее, чем ты думаешь, Тимми. Взгляни на него, пожалуйста, и скажи мне, — ну, разве это не замечательный мужчина, которому стоит только рот раскрыть, чтобы улестить красивую девушку, вот вроде меня, и заставить ее бегать за собой по пятам.
Мартин Доул отходит на середину сцены, закрыв себе глаза рукою; Мери Доул появляется слева и медленно проходит вперед.
Тимми (в полнейшем изумлении). Да уж, слепые эти — дрянной народишко, это уж как есть правда. Но он сегодня же выметется отсюда и не будет нас больше тревожить. (Поворачивается налево и подбирает с земли куртку Мартина Доула и его палку. Какие-то предметы выпадают из кармана куртки, он их собирает и засовывает обратно.)
Мартин Доул (оборачиваясь, замечает Мери Доул и шепчет Молли Берн умоляюще, почти с отчаянием). Не срами ты меня, Молли, перед ней и кузнецом. Не издевайся ты надо мной за то, что я тебе говорил ласковые слова, и за то, что я мечтал... и видел сны... темной ночью. (Вдруг в недоумении останавливается и оглядывается кругом, смотря на небо.) Что это, грозовая туча надвигается, или это наступил конец света? (Шатаясь, направляется к Мери Доул, по дороге слегка споткнувшись о жестяной кувшин.) Мне кажется, что темные тучи сошлись над нами, и великое смятение наступило на небесах. (Добирается до Мери Доул и схватывает ее левую руку обеими руками; с неистовым криком.) Что это, черная грозовая туча надвинулась на нас, Мери Доул? Как твои глаза? Ты меня ясно видишь?
134


Мери Доул (вырывает руку и ударяет его наотмашь по лии,у пустым мешком). Я тебя слишком хорошо вижу, и отстань ты от меня, Христа ради!
Молли Берн (хлопает в ладоши). Вот это правильно, Мери. Так ему и надо, после того что он ползал у моих ног и умолял меня идти с ним бродяжничать, чтобы я превратилась в такую же старую, несчастную каргу, как ты.
Мери Доул (вызывающе). Когда кожа у тебя на шее обмякнет и обвиснет, Молли Берн, то не найти будет второй такой сморщенной ведьмы, как ты, во всей Ирландии... Хорошая из вас с ним тогда выйдет пара, право!
Мартин Доул стоит на заднем плане справа, бллже к центру, повернувшись спиной к публике.
Тимми (подходя к Мери Доул). Как тебе не совестно уверять, что она когда-нибудь будет похожа на тебя?
Мери Доул. А вот такие вот, полные да сырые, как она, очень рано покрываются морщинами, а эти ее желтобелесые волосы очень скоро превратятся в жидкий пучок гнилой соломы, вот такой, как прелая подстилка в свином хлеву. (Поворачивается, чтобы уйти направо.) Ах, право, лучше иметь простое приятное лицо, вот вроде моего лица, и ходить с ним лег сорок, а то и все пятьдесят, чем недолгое время сводить с ума разных дураков, а потом превратиться во что-то такое, от чего ребятишки в ужасе разбегаются во все стороны. (У даляется.)
Мартин Доул опять выходит вперед, несколько овладев собой, но все же нс до конца уверенный в себе.
Тимм и. Спаси нас боже, Молли, от сквернословия этих слепых. (Кидает Мартину Доулу его куртку и палку.) На тебе твою старую рвань, и забирай это все с собою, ведь это все, что у тебя есть, и уходи отсюда на край света. И если я тебя еще раз здесь встречу, будь ты зрячий, будь ты хоть опять слепой, я возьму большой молоток и изо всей силы стукну тебя им по башке, так что ты тогда успокоишься до самого страшного суда.
Мартин Доул (с усилием возвращается к действительности). За что это ты мне говоришь такие слова?
135


Тимми (указывает на Молли Бёрн). Ты прекрасно знаешь, за что. Ты прекрасно знаешь, что негоже такому безмозглому оборванцу, как ты, обжигать сердце честной девушки, на которой я хочу жениться, всякими льстивыми словами, и уж до чего же скверными, гнусными словами!
Мартин Доул (возвышает голос). Да она же издевается над тобой, потому—какая же девушка, у которой глаза есть, захочет быть твоей женой? Взгляни ты на него, Молли, взгляни на него, я тебе говорю, ведь я еще его вижу, и промолви ты свое слово, потому сейчас пришло тому время. Прикажи ему, чтобы он убирался обратно к себе в кузницу и сидел бы там сам с собой и чихал бы да потел, куя свои крюки до самого судного дня. (Опять хватает ее за руку.)
Молли Бёрн. Избавь ты меня от него, Тимми!
Тимми (отталкивает прочь Мартина Доуда), Ты что, хочешь, чтобы я тебя ударил, Мартин Доул? Иди ты отсюда к своей жене, которая как раз по тебе, и оставь Молли мне.
Мартин Доул (отчаянно). Неужто ты ему ничего не скажешь, Молли, и не проклянешь черным словом этот его поганый язык?
Молли Бёрн (стоит слева от Тимми). Я вот что ему скажу: и вид твой мне отвратен и самый звук твоего голоса. Убирайся ты теперь к своей жене, а если она тебя опять побьет, ступай тогда к девкам лудильщиков, что бродят здесь по холмам, или поищи себе там внизу в городе какую- нибудь шлюху, это тебя, может, когда-нибудь научит, как нужно разговаривать с воспитанной приличной девицей, вроде меня. (Берет Тимми под руку.) Пойдем теперь в кузницу, пока он не уйдет отсюда, потому я, право, боюсь. Больно уж дико он на нас посмотрел. (Уходит в кузницу.)
Тим мн (останавливается на пороге). Смотри, чтобы я тебя здесь больше не видал, Мартин Доул. (Засучивает рукава.) Ты ведь хорошо знаешь, что у Тимми-кузнеца здоровый кулак, и он им пропасть вещей раздробил, что покрепче были, чем твой старый котелок. (Уходит в кузницу и закрывает за собой дверь.)
Мартин Доул (некоторое время стоит, прикрыв себе глаза рукою), И вот что я увидал в последний раз на этом свете — женскую подлость и мужскую кровожадную 13G


силу. О господи, сжалься ты над бедным несчастным слепцом, ведь я даже бессилен сейчас сделать им хоть какое- нибудь зло. {Начинает пробираться ощупью по дороге, затем останавливается.) Но если во мне нет сил, то у меня еще остался голос для молитвы, и пусть господь бог ниспошлет на них погибель сегодня же и погубит мою душу сейчас же вместе с ними, для того чтобы я увидал потом их обоих, Молли Берн и Тимми-кузнеца, как они будут визжать на брачной постели, в аду... Ох, и зрелище же это будет -— видеть их там обоих вместе. Извиваться они будут и выть и вновь корежиться и орать, целый день и следующий день, и все дни подряд, отныне и до века. И я тогда уже не буду слепым, и не ад это будет для меня, а вроде как рай небесный. И уж я как-нибудь позабочусь, чтобы господь всемогущий этой моей радости не приметил. {Поворачивается и, бредя ощупью, уходит.)
Занавес


ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Та же декорация, что и в первом действии, но пролом в стене зарос вереском или какими-то другими кустами. Мери Доул, снова слепая, ощупью выходит слева и садится на свое обычное место. Она принесла с собой несколько камышей. Светлый день ранней весны.
Мери Доул (печально). Ах, господи, помоги мне... Помоги мне, господи. Мрак не был так черен раньше, как он черен сейчас, н изведусь я теперь вконец, и трудное это теперь будет дело — мне одной заработать себе на пропитание, когда так мало прохожих и ветры такие холодные. (Начинает обдирать камыши.) И короткие дни покажутся мне теперь долгими, как я вот так буду здесь сидеть, ни зги не видя, не слыша ни слова, без всякой иной мысли в голове, кроме одной только молитвы о том, чтобы Мартину Доулу досталось скорее по заслугам за всю подлость его души. И люди-то, верно, станут надо мной издеваться по-всякому, как будут они проходить мимо меня, может, еще пальцами на меня будут указывать и спрашивать, где же сам-то у меня,— так что ни покою мне теперь не будет, ни радости, до тех пор пока не стану я старухой и седые волосы не будут свисать с моей головы. (Рукой проводит по волосам и вдруг к чему-то прислушивается.) Кто-то там шагает по дороге странной, тяжелой поступью... Господи помилуй мя, это он идет, наверно. (Остается сидеть неподвижно.)
Мартин Доул бредет справа, он тоже слепой.
Мартин Доул (мрачно). Черт побери Мери Доул за то, что ина обманула меня, когда говорила, что она краса- 138


вица. Черт побери этого бродягу святого за то, что он дал мне увидеть, что все это вранье. (Садится недалеко от нее.) Пусть сам дьявол возьмет Тимми-кузнеца за то, что он изводил меня тяжелой работой и держал меня целый день и целую ночь с раздувшимся, пустым животом. Пусть тысяча чертей заберут душу Молли Берн...
Мери Доул одобрительна кивает головой.
.. .и все эти дрянные, поганые душонки, что скрыты во всех бабах на свете. (Качается взад и вперед, закрыв лицо рукой.) Эх, и одинок же я буду теперь. Да, хоть все люди на свете — дрянь, все же лучше было бы мне сидеть сейчас с Мери Доул, какая бы она ни была старая сморщенная кляча, чем совсем одному. Так я и помру теперь, пожалуй, сидя один-одииешенек на холодном ветру, слушая, как ночь наступает и как черные дрозды перепархивают по кустам вереска и перекликаются между собой, и где-то далеко-далеко справа затарахтит телега, а другая телега заскрипит бог знает где слева, и собака какая-нибудь залает, а ветер в это время будет шелестеть ветками. (/7рислушивается и тяжело вздыхает.) Погибну я здесь, сидя один, и на этот раз и рассудок потеряю, вот так, как я уже потерял зрение, потому — это кого угодно напугало бы — сидеть здесь и слушать собственное дыхание (шаркает ногами по камням) и звук своих шагов, когда вокруг тебя все как-то странно движется, и сучки трещат под ногами, и трава шуршит на ветру—
Мери Доул испускает подавленный вздох, Мартин Доул н ужасе оборачивается к ней.
.. .до того, что на смертном одре поклялся бы, что кто-то живой сидит и дышит тут на камнях. (С минуту прислушивается, затем порывисто встает и ощупью ищет свою палку.) Нет уж, пожалуй, лучше пойду. Но куда девалась моя палка? Я уж ничего не соображаю с испугу. (Шарит вокруг себя и случайно дотрагивается до лица Мери Доул; вскакивает.) Тут кто-то живой сидит с холодным лицом. (Поворачивается, собираясь бежать, но оступается и, отскочив, налетает на стену.) Теперь я потерял дорогу! О милосердный боже, выведи меня опять на правильный путь, и я
139


денно и нощно буду молиться тебе и не стану прислушиваться к девичьим шагам, и никакого греха не совершу до конца своих дней.
Мери Доул (возмущенно). Не ври ты хоть господу богу!
Мартин Доул. Что это, никак Мери Доул? (Приходя в себя, с громадным облегчением.) Ты, что ли, это, Мери Доул?
Мери Доул. Каким это ты ласковым голосом заговорил, я у тебя такого голоса давно не слыхала. Ты, поди, меня за Молли Бёрн принимаешь?
Мартин Доул (подходит к ней, вытирая пот с лица). Ну, я скажу, глаза—это такая штука, что человека совсем извести может. Смешно подумать, что я мог дожить до такого дня, когда я тебя испугаюсь. Но если я малость и растерялся, то я скоро приду в себя.
Мери Доул. Уж тогда ты поистине героем будешь.
Мартин Доул (смущенный, садится несколько поодаль). Нечего тебе болтать-то, я слыхал,— ты так же слепа, как и я.
Мери Доул. Если я и слепа, то крепко запомнила, что вышла замуж за маленького черномазого урода, над которым весь свет потешается, а теперь и по гроб не забуду, как он не своим голосом заорал со страху, что рядом с ним кто-то дышит, а всего-то и было, что сидела с ним смирненько бедная женщина.
Мартин Доул. А ты лучше вспомни, что ты еще недавно видела, когда заглядывала в колодец или в спокойный пруд, когда яркий свет падал сверху.
Мери Доул. Это я хорошо помнить буду, потому — если я и не такова, как эти лгуны уверяли, я все же в этих прудах такое увидала, что радостью и счастьем наполнило мое сердце. (Вновь проводит рукой по волосам.)
Мартин Доул (с ироническим смехом). Ну, я скажу, они там болтали, что у меня не все дома, но я все же никогда так далеко не заходил, как ты. .. Помогай тебе бог, Мери Доул, если ты и не чудо красоты, то во всяком случае ты самая безумная из всех баб, что гуляют по восточным графствам.
Мери Доул (презрительно). Ты всегда уверял, что у тебя собачий нюх, чтобы распознать всякую ложь с пер-
МО


вого слова. Помоги тебе бог, — ты, видно, думаешь, что такое чутье и сейчас у тебя есть.
Мартин Доул. А разве все это не сплошная чепуха, или ты меня станешь уверять, что ты не несчастная сморщенная старуха, которой на вид пятьдесят, а то и все шестьдесят дашь.
Мери Доул. Нет, не стану тебя уверять, Мартин. (Наклоняясь вперед, серьезным тоном.) Потому, когда я смотрела на себя в эти пруды, я видела, что волосы мои, может, в скорости станут седыми или даже совсем белыми, и еще я увидела, что у меня такое лицо, что лучше его на свете не будет, когда мою голову украсят мягкие седые волосы. Так что, когда я сделаюсь совсем старой, то уж наверное никого лучше меня не будет во всех семи восточных графствах.
Мартин Доул (с искренним восхищением). Хитрая ты и умная баба, Мери Доул, тут уж ничего не скажешь.
Мери Доул (торжествующе). Да уж так оно и есть, и я тебе скажу, что красивая седая женщина — это редкая красота, потому я слыхала, что когда Китти Бон торговала там внизу водкой, то даже молодые люди — и те своего взгляда от нее оторвать не могли, любуясь па ее лицо.
Мартин Доул (снимая шляпу и ощупывая свою голову, говорит нерешительно). А ты не думаешь, Мери Доул, что и у меня, гляди-, скоро появится такая же седина?
Мери Доул (с величайшим презрением). У тебя, господи помилуй... Скоро голова твоя станет такой же гладкой, как какая-нибудь старая брюква, что валяется в грязи под ногами. Ты уж лучше никогда не поднимай разговора о твоей красоте, Мартин Доул, потому — время для таких разговоров прошло навсегда.
Мартин Доул. Жестокое это ты слово сказала. Ведь я думал, если бы у меня было такое же маленькое утешение, как у тебя, то мы с тобой недалеки были бы От доброго старого времени, а уж как это было бы чудесно. Но я никогда не смогу успокоиться, зная, что ты красивая седая женщина, а я такое жалкое страшилище.
Мери Доул. Мне Своего лица не изменить, Мартин Доул. Ведь не я тебе дала твои крысиные глазки и огромные уши и этот подбородок, поросший седой щетиной.
141


Мартин Доул (печально трет себе подбородок, и вдруг лицо его озаряется радостной улыбкой), А вот одну вещь ты и забыла, хоть ты и пройдоха баба.
Мери Доул. Это — что ты ногами заплетаешься, что ли? Или что шея у тебя тощая, или что коленями ты задеваешь друг о друга так, что себе синяки набиваешь, когда ходишь?
Мартин Д о у л f с презрительным самодовольством). И это говорит умная женщина? Ну и разговор тоже!
Мери Доул (пораженная радостными интонациями в его голосе). Если бы тебе было что сказать, кроме всякого вздора, то ты бы сам начал говорить.
Мартин Доул (в порыве возбуждения). Я вот что тебе скажу, Мери Доул. Я себе в скором времени отпущу бороду, чудесную, длинную, белую, шелковистую, волнистую бороду, такую, что второй такой не найти будет во всей восточной стране... Ах, седая борода — это великое дело для старого человека, великое дело для того, чтобы останавливать почтенных людей и заставлять их протянуть руку и подать нам серебра или даже золота, а борода — это такая штука, которой у тебя никогда не будет, так что уж лучше придержи свой язык.
Мери Доул (радостно смеется). Ну, я скажу, мы с тобой, действительно, пара хоть куда, и, может быть, нас еще лучшие времена ждут, и много еще хорошего о нас скажут, до того как мы с тобой помрем.
Мартин Доул. Да уж, отныне, с божьей помощью, наступят лучшие времена, потому даже священник — и тот поверит всему, что ему наврет старый человек с длинной седой бородой.
Мери Доул. Я слышу, как где-то чирикает одна из тех желтеньких птичек, что прилетают к нам весной из-за моря. Скоро солнышко начнет славно пригревать землю, и в воздухе сладким духом повеет, так что чудесно теперь будет нам сидеть здесь, мирно и тихо, и вдыхать запахи весенней травы и расцветающих почек.
Мартин Доул. Я слышу запах цветущего дрока на склоне холма здесь поблизости, и если бы ты теперь придержала свой язык, ты услыхала бы блеяние ягнят в Грай- анане, хотя и заглушает его шум весенних вод, что разливаются по всей долине.
142


Мери Доул (прислушивается). Действительно, слышно, — блеют ягнята, а там, в миле отсюда, на склоне холма, еще и петухи кричат и клохчут наседки. (Вздрагивает.)
Мартин Доул. Что это за звон доносится с запада?
Слышен слабый звон колокола.
Мери Доул. Это не церковный звон,—ветер дует с моря.
Мартин Доул (в смятении). Это, поди, бродяга- святой звонит в свой колокольчик.
Мери Доул. Да сохранит нас вседержитель от божьих святых.
Мери Доул и Мартин Доул прислушиваются.
Он, право, идет сюда, по этой дороге.
Мартин Доул (нерешительно). Может, мы с тобой убежим, Мери Доул?
Мери Доул. Куда же мы убежим?
Мартин Доул. А тут есть маленькая тропинка, что вьется вверх, через болота... Если мы доберемся до насыпи там наверху, где растут кусты бузины, то никто нас не заметит, хоть бы сотня мужиков прошла мимо нас. Но я одного боюсь, что после того, что мы были зрячими, нам не найти уже туда дороги.
Мери Доул (вставая). Ты найдешь дорогу, наверное. Лучше тебя никого нет на свете, чтобы найти дорогу, хоть зимой, хоть летом, будь то через глубокий снег, будь то сквозь густую траву и прошлогодний лист.
Мартин Доул (берет ее за руку). Пойдем теперь сюда — здесь она начинается.
Мери Доул и Мартин Доул ощупью пробираются к пролому в стене.
Тут повалено какое-то дерево поперек пролома в стене, или что-то странное случилось с тех пор, что я здесь проходил в последний раз.
Мери Доул. Может, нам можно было бы пролезть снизу, под ветвями?
Мартин Доул, А черт его знает, что тут можно сделать! И что это за несчастье быть слепым, когда ты даже удрать не можешь со страху, что тебя сделают зрячим!
143


Мери Доул (чуть не плачет). Уж это такое несчастье, прости господи, и на кой прах нам будут тогда нужны даже седые волосы, раз мы каждый день будем видеть, как они выпадают и течет с них грязь на дожде?
Колокольчик звежит совсем близко.
Мартин Д о у л (в отчаянии). Он сейчас прилет, и мы уж от него теперь не отделаемся.
Мери Доул. Может, мы могли бы спрятаться в кустах, что растут с этой стороны церкви?
Мартин Доул. Конечно, попробуем. (Несколько секунд прислушивается.) Спеши скорей, я слышу, как они шагают по лесу.
Мери Доул н Мартин Доул ощупью пробираются к церкви
Мери Доул. Это девичьи голоса так громко раздаются в лесу.
Мери Доул и Мартин Доул достигают кустов.
Вот он, большой куст вереска, Мартин, слева от меня. Я войду в него первая, я высокого роста и меня легко заметить.
Мартин Доул (оборачивается, с опаской). Тебя легко услышать, вот что. Заткнешься ты или нет?
Мери Доул (частично скрытая кустом). Иди теперь сюда, ко мне.
Мартин Доул и Мери Доул становятся на колени, будучи по* прежнему вполне на виду у всех.
Ты думаешь, они теперь нас могут увидеть, Мартин Доул?
Мартин Доул. Мне думается, они не смогут нас увидеть, хотя кто его знает... У этих молодых девок, черт их побери совсем, такие острые, пронзительные глаза, что они ими, я уверен, разыщут какого-нибудь беднягу на самом дне могилы.
Мери Доул. Не шепчи ты греховных слов, Мартин Доул, а то, неровен час, божий перст укажет им на нас.
Мартин Доул. Ты сама чепуху несешь, Мери Доул, разве ты не слыхала святого, как он говорил, что несчастные как раз и слепы?
Мери Доул. Если так, то, может, ты мог бы вымол144


вить какое-нибудь страшное, черное слово, чтобы вода не могла нас исцелить.
Мартин Доул. Откуда я возьму это страшное, черное слово, если я сейчас дрожу со страху? А если бы я его и нашел, то кто наверное сказать может, хорошие или дурные слова спасут Haq теперь от него?
Мери Доул. Они идут. Я слышу их шаги по камням.
Святой входит справа с Тимми и Молли Берн в праздничной одежде, в сопровождении толпы народа.
Т и м м и. Мне говорили, святой отец, что Мартина Доула и Мери Доул встречали здесь на дороге, и мы подумали, что вы, может быть, сжалитесь над ними и вновь исцелите их.
Святой. Может быть, я бы это и совершил, но где же они теперь? У меня останется мало времени, когда я вас повенчаю в церкви.
Мэт Саймон (у того места, где они сидели). Вот здесь, кругом на камнях, валяются их камыши. Они где-нибудь недалеко отсюда, я уверен.
Молли Берн (указывает в сторону, с удивлением). Взгляни сюда, Тимми!
Все оборачиваются и видят Мартина Доула.
Тимми. Ну и лентяй же этот Мартин, уже полдень, а он все еще валяется в кустах. (Идет к нему и кричит.) Вставай скорей и выходи оттуда. Ты чуть не пропустил сегодня своего счастья из-за своей лени, Мартин Доул!.. Господи помилуй, да они оба тут!
Мартин Доул (с усилием подымается на ноги вместе с Мери Доул). Что тебе от нас нужно, Тимми, что ты не можешь нас оставить в покое?
Тимми. Святой пришел сюда, чтобы повенчать нас обоих, и я ему замолвил словечко о вас, так что он готов вас теперь исцелить. Потому, хоть ты и самый пустой человек, а я, при моем добром сердце, тебя все-таки жалею, когда подумаю, что ты опять сидишь слепым, после того как ты побывал зрячим и мог зарабатывать себе на хлеб.
Мартин Доул берет Мерн Доул за руку и пытается ощупью пробраться к выходу направо; он потерял свою шляпу, и они оба покрыты пылью и приставшими к ним семенами растений.
10
Дж. Синг
145


Народ. Вы не туда идете. Сюда, сюда иди, Мартин Доул.
Подталкивают его к другой стороне и ставит его против свитого, ближе к центру. Мартин Доул и Мери Доул стоят понуро, с видом побитых собак»
Святой. Не бойтесь ничего, ибо милость отца нашего бесконечна.
Мартин Доул. Да мы не боимся, святой отец.
Св я т о й. Очень часто те, что исцелились от источника четырех блаженных божьих святых, теряют зрение после некоторого времени, но те, кого я исцеляю во второй раз, будут видеть до своего смертного часа. (Снимает крышку со своего кувшинчика.} У меня осталось всего несколько капель этой воды, но, с помощью божьей, этого будет достаточно для вас двоих, поэтому станьте теперь на колени, здесь на дороге.
Мартин и Мери Доул, повернувшись спиной к святому, пытаются уйти.
Становитесь на колени здесь, я вам говорю, на этот раз мы можем не идти в церковь.
Тимми (опять поворачивает Мартина Доула, раздраженно). Ты что, с ума спятил, Мартин Доул? Здесь тебе надо стать на колени. Разве ты не слышишь его преподобие, ведь он к тебе обращается?
Святой. Опуститесь здесь на колени, говорю я вам, здесь сухо.
Мартин Доул (горько). Идите вы своей дорогой, святой отец. Мы вас не звали.
Святой. Я не налагаю на вас никакой епитимьи и даже ни слова не говорю о посте, ибо господь вседержитель, думаю, многому научил вас, лишив вас зрения. Поэтому вам нет причины теперь меня бояться, — станьте здесь на колени, чтобы я мог вам вернуть зрение.
Мартин Доул (с отчаянием). Мы не просим вас, чтобы вы вернули нам глаза, святой отец, делайте все, что хотите, только оставьте нас, потому нам так лучше будет. Будем мы спокойно сидеть на перекрестках, и не нужно нам никакого зрения.
146


Святой (к народу). Не лишился ли он рассудка, что не хочет теперь исцеления и не желает видеть великих чудес мира?
Мартин Доул. Вдосталь я чудес насмотрелся за это время — на всю жизнь хватит.
Святой (с изумлением). Я никогда не слыхал, чтобы кто-нибудь не находил радости от лицезрения мира и от вида образа божьего, запечатленного на человеке.
Мартин Доул (постепенно возвышая голос). Да уж, нечего сказать, было на что полюбоваться, святой отец... Что увидел я в первый день, когда открылись мои глаза, как не твои же собственные окровавленные ноги, ободранные об острые камни, и в последний день, что видели мои глаза, как не гнусную подлость вон этой вот, что ты обвенчать собираешься, — да простит тебя господь,— с Тимми- кузнецом? Может, кому и любо-дорого на это смотреть... А я уж больно много чудес навидался на дорогах, когда ветер по ним ходит, и стужа до костей пронизывает, и небо все в тучах, и даже тварь бессловесная, лошади, ослы и собаки, и те головы вешают и на белый свет глядеть не хотят. ..
Святой. А ты никогда не слышал ни о лете, ни о радостной весне, ни о тех местах, где святые люди Ирландии воздвигали свои церкви во славу всевышнего? Верно, не найдется безумца, который сказал бы такое, как ты, и пожелал бы скрыться от света божьего и не видеть, как блещет море во всем своем великолепии и дрок покрывает желтыми цветами холмы, превращая их в корзины, наполненные грудами золота.
Мартин Доул. Это о Ноке и Бэллаворе вы говорите? А я вам скажу, что мы, хоть и со слепыми глазами, а вот хотя бы давеча куда большую красоту воображали, слушая, как птички щебечут и пчелы вокруг каждой травинки в канаве жужжат. Или когда теплой ночью мы сидим и слушаем, как сладкие запахи с земли подымаются, и что- то быстрое в воздухе пронесется, так что и небо глубокое нам привидится, и озера, и широкие реки и большие холмы с плодородной землей.
Святой. Мало пользы толковать с такими, как он.
Молли Берн. Лентяй он, вот что. святой отец, и работать не хочет. Как раз перед тем, как вы его исцелили, он
10*
147


все только и говорил, что о своих глазах, и плакался, что не видит.
Мартин Доул (обращаясь к ней). Верно, я хотел видеть, крепко хотел. Но я скоро нагляделся досыта на лицо своей жены и на подлую улыбочку, что у тебя в глазах играет, Молли Берн, когда ты перед мужиками хвостом вертишь.
Молли Берн. Не обращайте на него внимания, святой отец; это он давеча мне нехорошие вещи нашептывал, нехорошие для женатого человека, ваше преподобие, и, право, лучше оставьте его в темноте — это больше под стать его черной душе.
Тимми. Исцелите Мери Доул, ваше преподобие, она тихая, несчастная женщина, никогда не скажет худого слова, разве когда он ее доймет или когда девчонки начнут над ней издеваться, там внизу.
Святой. Если в тебе есть хоть капля разума, Мери Доул, стань на колени здесь у моих ног, и я верну свет в твои глаза.
Мартин Доул (с некоторым вызовом). Ты не сделаешь этого, святой отец... Это чтобы она смотрела на меня и поносила меня дурными словами по гроб жизни!
Святой (строго). Если она хочет видеть, то не такому, как ты, ей мешать. (К Мери Доул.) Стань на колени, я тебе говорю.
Мери Доул (смущенно). Оставьте нас такими, какие мы есть, святой отец, ведь в скорости про нас будут говорить — хоть слеп да счастлив, и легко нам будет жить, без всяких забот, и всегда нам подадут полпенни на большой дороге.
Молли Берн. Не сходи ты с ума. Становись на колени сейчас, и пусть святой вернет тебе зрение. А он пускай сидит себе здесь и собирает полпенни, если ему это нравится.
Тимми. Правду она говорит, Мери. И если ты по своей воле останешься слепой, никто как есть не подаст тебе ни полмерки муки, не поможет тебе ни в чем, что тебе нужно, чтобы жить на этом свете.
Мэт Саймон. Коли у тебя глаза будут, Мери, ты сможешь быть ему поводырем, и одежду ему зашить, и на- 148


блюдать за ним и днем и ночью, чтобы никакая баба к нему и близко не подошла.
Мери Доул (наполовину убежденная). Это, может, и так...
Святой. Опускайся на колени, я должен поспешить с венчанием, чтобы уйти своей дорогой до темноты.
Все (хором). Становись на колени, Мери, становись на колени, раз тебе велит святой.
Мери Доул (смотрит с тревогой в сторону Мартина Доула). Может быть, они и правду говорят. Я согласна, если вы хотите, святой отец. (Опускается на колени.)
Святой снимает свою шляпу и отдает ее кому-то из окружающих. Все мужчины обнажают головы. Святой делает шаг вперед, чтобы убрать руку Мартина Доула с плеча Мерн Доул.
Святой (Мартину Доулу). Отойди ты теперь в сторону. Нам не нужно тебя здесь.
Мартин Доул грубо отталкивает его и становится перед ним, положив левую руку на плечо Мерн Доул.
Мартин Доул. Ты сам отойди, святой отец, и не лишай меня моего покоя, что кроется в слепоте моей жены... Какое ты право имеешь встревать между мужем и женой, когда ты души их не понимаешь? Никто не просил тебя лезть к нам со своей святой водой и бесконечными молитвами. Убирайся отсюда, я тебе говорю, и оставь нас здесь на дороге.
Святой. Если бы я услыхал зрячего человека, который говорил бы такие слова, то я бы заклеймил его страшным проклятьем, которое камнем легло бы ему на душу и потянуло бы его за собой в ад, но ты — несчастный слепой грешник, да помилует тебя господь, и я не стану обращать на тебя внимания. (Приподымает свой кувшинчик.) Отойди теперь прочь, чтобы я мог благословить твою жену; а если ты не уйдешь по своей воле, то уж, верно, тебя заставят это сделать люди.
Мартин Доул (тащит Мери Доул). Вставай скорее и не обращай на него внимания.
Святой (повелительно}. Возьмите этого человека и отведите его отсюда подальше.
Несколько человек хватают Маслина Доула.
149


Мартин Доул (вырывается и кричит). Велите им меня отпустить, я вам говорю, исцеляйте ее, коли хотите, делайте что вам угодно.
Святой (народу). Отпустите его... Отпустите его, если к нему вернулся разум.
Мартин Доул (высвобождается и ищет ощупью Мери Доул, понижая свои голос до очень натурально звучащего жалобного плача). Пожалуйста, исцеляйте ее, святой отец, я вам ни в чем помехой не буду,— и какая это великая радость для нее будет — взглянуть вам в лицо,— но исцелите и меня с ней вместе, чтобы я мог видеть, когда она меня станет обманывать, и мог бы денно и нощно взирать на святых божьих людей. (Становится на колени не- сколько впереди Мери Доул.)
Святой (говоря скорее для народа). У людей, что долгое время были слепыми, странные мысли начинают бродить в голове, и они непохожи на обыкновенных людей, что трудятся каждый день и молятся и живут, как все мы. Так что, если к нему вернулся разум в самый последний час, я исцелю и его, если милость господня будет на то, и не буду помнить о тех жестокосердных, дерзких словах, которые он нам сегодня говорил.
Мартин Доул (прислушивается с жадным вниманием). Я жду теперь, святой отец.
Святой (держа кувшинчик в руке, подходит вплотную к Мартину Доулу). Силою воды с могилы четырех великих божьих святых, силою этой воды, повторяю я, которой я окроплю твои глаза... (Подымает кувшинчик над головой.)
Мартин Доул внезапным движением выбивает из рук святого кувшинчик, который летит через всю сцену, и встает на ноги. Глухой ропот в толпе.
Мартин Доул. Если я и несчастный слепой грешник, то слух у меня, с божьей помощью, все-таки топкий, и я очень хорошо слышал тихий всплеск воды, когда она проливалась из кувшина. Иди ты теперь своей дорогой, святой отче, потому — хоть ты и великий святой, а все же в слепом-то оказалось больше разума и даже, может, и побольше силы, чем ты себе воображал. Уноси ты отсюда и свои израненные ноги, и стертые колени, и постное лицо, 150


и всю свою святость, от которой, может, голова у теоя и сделалась большая, да руки-то стали тощими и жалкими.
Святой бросает на него суровый взгляд, отворачивается и подбирает свой кувшинчик, затем подымает Мери Доул на ноги.
Ведь если кто из вас имеет право трудиться в поте лица своего, вот как Тимми-кузнец, а иной кто, вроде тебя, имеет право поститься и молиться и поучать других святым словом, то, надо думать, и мы имеем полное право оставаться слепыми и, сидя у дороги, слушать, как ветерок шелестит весенними листочками, и греться на солнышке, и не огорчать себя видом пасмурных дней и лицезрением святых людей и грязных ног, топчущих землю. (Ощупью пробирается вместе с Мери Доул к своему камню.)
Мэт Саймон. Ох, мало добра нам будет, боюсь, если такой человек останется жить здесь, около нас, поблизости от Грайанана. Разве он не способен, святой отец, вызвать божий гнев и небесное проклятие, что поразят нас всех?
Святой (стягмвдя свои пояс). Велика милость господня, но и страшен гнев его для грешников.
Народ. Уходи теперь, Мартин Доул. Уходи отсюда. Не гневи господа, а то он нашлет на нас бури и засухи.
Кое-кто из народа бросает в него чем попало.
Мартин Доул (оборачивается с вызывающим видом и подбирает с земли камень). Прочь от меня, вы, визгливая свора собак, а не то я кое-кому до крови расшибу голову вот этим самым камнем. Отойдите от меня и не бойтесь — мы оба уйдем от вас в южные города, где, может, голоса у людей будут поласковее, и не будем мы знать их мерзких лиц или их пакостных дел. (Опять берет Мери Доул за руку.) Пойдем теперь отсюда и отправимся на юг, потому мы достаточно насмотрелись на всех здесь, и мало радости будет нам теперь жить рядом с ними и слушать всякое их дурацкое вранье от самой зари и до поздней ночи.
Мери Доул (с безнадежностью в голосе). Это как есть истинная правда, и мы можем, конечно, пойти, хоть это и трудная и долгая дорога, как я слышала, и будут у нас болота с правой руки, и болота с левой руки, и придется 151


нам брести по каменистой тропе, и северный ветер будет дуть нам в спину.
Мартин Доул и Мери Доул уходят.
Тимми. Там, по дороге на юг, невесть сколько глубоких рек, и вода в них от прилива подымается, и не переберешься через них иначе, как с камня на камень перепрыгивая, так что, верно, они оба где-нибудь вскорости утонут.
Святой. Они сами избрали свою судьбу, и да смилуется господь над ними. (Звонит в колокольчик.) А теперь идите вы оба, Молли Бёрн и Тимми-кузнец, со мною в церковь, чтобы я мог вас там повенчать и благословить всех вас. (Поворачивается к церкви.)
Все выстраиваются в процессию, и занавес падает, в то время как они медленно проходят в церковь.


Удалой молодец
ГОРДОСТЬ ЗАПАДА


ПРЕДИСЛОВИЕ
Работая над пьесой «Удалой молодец — гордость Запада», я, так же как и в остальных моих пьесах, воспользовался всего лишь одним-двумя словами, которых я не слыхал среди простого люда в ирландской деревне или которых не говорили при мне еще в моей детской, до того как я начал читать газеты. Несколько оборотов, которые я употребляю, я услыхал также среди пастухов и рыбаков на берегу океана, между Керри и Мейо, или слыхал их от нищенок и от сказителей баллад, уже ближе к Дублину. И я рад случаю признать, как много я обязан народному воображению этих замечательных людей. Всякий, кто по-настоящему общался с ирландским крестьянством, знает, что самые дикие высказывания и мысли, встречаемые в этой пьесе, на самом деле кажутся робкими, когда их сравнишь с тем красочным вымыслом, который можно услыхать в каждой хижине, где-нибудь на склоне холмов в Гийсала, в Кэррароу или Дингл-Бэй. Всякое искусство есть сотрудничество, и нет никакого сомнения, что в счастливые эпохи нашей литературы меткие и образные выражения были у прозаика и драматурга так же постоянно под рукой, как богатые плащи и одежды его времени. Очень вероятно, что, когда драматург елизаветинской поры брался за свою роговую чернильницу и садился работать, он пользовался многими выражениями, которые только что слышал от матери или от детей, когда он сидел с ними за обедом. Те из нас в Ирландии, которые знают народ, пользуются теми же преимуществами. Когда я несколько лет тому назад писал «В сумраке долины», то в отношении языка большую помощь, чем всевозможные исследования, мне оказала 155


щель в полу в том старом доме в Уиклоу, где я остановился, и которая дала мне возможность слышать разговоры девушек-служанок на кухне. По-моему, это очень важный вопрос, так как в тех странах, где воображение народа и язык, на котором он говорит, богаты и живы, имеется возможность и для писателя быть красочным и разнообразным в своем языке ив то же время передавать подлинную жизнь, которая является источником всякого художественного творчества, естественно и полноценно. Между тем в современной городской литературе богатство языка встречается только в сонетах и в стихотворениях в прозе или в тех двух-трех изысканных книгах, которые отстоят очень далеко от всех глубоких и насущных жизненных интересов. И вот, с одной стороны, имеются Малларме и Гюисманс, творящие такую литературу, с другой — Ибсен и Золя, которые изображают подлинную жизнь, но в безрадостных и серых тонах. На сцене зритель должен видеть правду жизни и должен получать радость; и в этом кроется причина того, что современная интеллектуальная драма провалилась и что публику уже тошнит от неискреннего веселья оперетты, которым ее угощали вместо того красочного веселья, что можно найти только в том, что свежо и сочно в действительности. В хорошей пьесе каждое слово должно быть так же ароматно, как орех или яблоко, и такие слова не могут быть написаны тем, кто творит среди людей, чье поэтическое чувство немо. В Ирландии еще в течение многих лет воображение народа будет пламенным и нежным, так что те из нас, которые захотят писать, с самого нача \а будут обладать особым преимуществом перед писателями, работающими в тех местах, где уже забыли о весне деревенской жизни, где урожай является лишь воспоминанием и где вся солома уже спрессована в кирпичи.
Дж. м. С.
21 января 1907 г.


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Кристофер М е х о у н.
Старик Мех оу н, его отец, мелкий фермер-
овцевод.
Майкл Джеймс Флейерти (в просторечии
Майкл Джеймс), кабатчик.
Маргарет Флейерти (по прозванию Пегин Манк), его дочь.
Вдова Куин, женщина лет тридцати.
Шоон Кьоу, ее двоюродный брат, молодой
фермер.
Филли Каллин
Джимми Фаррел Нелли
Сара Т э н э и Сусанна Брейди Онор Блейк Г лашатай.
Крестьяне.
мелкие фермеры.
деревенские девушки.
Место действия: недалеко от деревни, на скалистом берегу моря, в округе Мейо. Первое действие происходит осенью, поздно вечером, остальные два — на следующий день.


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Деревенский кабачок, или по-ирландски шибйн, очень примитивный и грязный. Справа нечто вроде прилавка, с полками над ним, па которых расставлены бутылки и кувшины. Пустые бочонки стоят у прилавка. Сзади, несколько слева от стойки, дверь на улицу, еще левее — ларь с сиденьем, над ним полки, тоже с кувшинами, и стол поблизости от окна. Слева большой камин, в котором горит торф, и рядом маленькая дверь во внутреннее помещение.
П е г и н, двадцатилетняя девушка, с резкими чертами лица, но хорошенькая, пишет у стола. Она одета в обычное крестьянское платье.
Пе г и н {медленно, по мере того как она пишет). Шесть ярдов материи на желтое платье. Пару башмаков со шнурками, на высоких каблуках, с медными колечками. Шляпу — на свадьбе без нее не обойтись. Частый гребень. Послать вместе с тремя бочками портеру в плетеной тележке Джимми Фэррала вечером перед ярмаркой мистеру Майклу Джеймсу Флейерти. С нижайшим почтением, Маргарет Флейерти,
Шооя К ь о у (.молодой человек, жирный и белокурый, входит в тот момент, когда она ставит свою подпись. Увидев, что она одна, смущенно озирается). А сам-то где же?
Пег и и (не глядя на него). Сейчас придет. {Надписывает адрес.) Мистеру Шимасу Малрою, торговцу вином и спиртными напитками, Каслбар.
Шоон {беспокойно). Я не видел его на дороге.
Пег ин. Как же ты мог его видеть (лижет марку и наклеивает ее на конверт), когда уже с полчаса, как совсем стемнело?
Шоон (вновь оборачивается к двери). Я тут постоял немного за двеоью — все не мог решиться, войти ли мне
159


к тебе, Пегин Манк, или ^учше пройти мимо, (Подходит к огню.) И когда я так стоял, слышно было, как в ночной тиши коровы дышат и вздыхают во сне, но от этой калитки и до самого моста никаких шагов я не слыхал.
П ег и и (вкладывает лисьлю в конверт). Он пошел туда наверх, к перекрестку, где должен встретить Филли Кал- лина и еш,е кое-кого, чтобы им всем вместе идти на поминки по Кейт Кэссиди.
Шоон (с изумлением глядит на нее). И он пойдет так далеко в такую темень?
Пегин (нетерпеливо). Да, именно, а меня оставит торчать здесь одну на вершине холма. (Встает и кладет письмо на буфет, затем начинает заводить стенные часы.) Не правда ли, Шоон Кьоу, теперь слишком долгие ночи, чтобы оставлять здесь бедную девушку одну-одинешеньку, чтобы она сидела да считала часы до самого рассвета?
Шоон (с неловкой, шутливостью). Ну, ничего, дай срок, как мы с тобой обвенчаемся, тебе уж жаловаться не придется, потому я не охотник шляться по поминкам да по свадьбам в ночную пору.
Пегин (со слегка презрительной, но добродушной насмешкой). Ты, кажется, твердо уверен, что я за тебя выйду.
Шоон. А почему нет? Дело хорошее. Да и ждать-то нам всего надо, пока отец Рейли получит разрешение на брак от епископов или запросит святейший престол в Риме.
Пегин (смотрит на него лукаво, в то время как она моет посуду за кухонным столом). Ну, не чудно ли это, Шанин,1 что святейший отец вдруг станет беспокоить себя из-за такого, как ты. Если бы я им была, я бы и не взглянула на наши места, где только и можно встретить, что рыжего Линахана, с его косым глазом, и хромоногого Пэт- чина, или этих бешеных Малрэнни, которых и из Калифор- нии-то выгнали за то, что они полоумные. Чудной мы народ, чтобы в теперешнем-то нашем ничтожестве соваться к святейшему отцу и тревожить его на его святом престоле.
Шоон (оскорбленный в своих лучших чувствах). А чем мы хуже других? Может, мы еще почище будем.
1 Шанин — фамильярное сокращение от Шоон.
160


Пегин (презрительно). Не хуже, ты говоришь? Где это ты теперь найдешь такого, как Дэнин Салливан, что вышиб глаз полицейскому? Или такого, как Маркас Куин, царствие ему небесное, которого засадили на полгода за то, что он калечил чужих овец, а он какой мастер был всякие чудеса рассказывать про святую Ирландию. Бывало, старухи заливаются — плачут, его слушая. Где ты теперь таких найдешь, я тебя спрашиваю?
Шоон (робко). А если и не найти, то, может, это и к лучшему. Потому что (говорит с особым весом) отец Рейли не очень-то одобряет, чтобы такие молодцы увивались около девушек и лезли к ним с разговорами.
Пегин (нетерпеливо, выплескивая воду из лохани за дверь). Ах, отстань ты от меня с твоим (передразнивает его) отцом Рейли, когда я сейчас только о том думаю, как мне просидеть здесь целую ночь одной и не помереть со страху. (Становится у двери и смотрит на улицу.)
Шоон (робко). Может, мне сходить за вдовой Куин?
Пегин. Это за убийцей-то? Нет уж, избавь.
Шоон (подходит к ней, стараясь ее успокоить). Я все- таки думаю, что хозяин останется дома, когда увидит, что ты вся дрожишь от страха. Ночь-то, поди, будет долгая, и на дворе черным-черно, а мне еще послышалось, как будто кто-то ворочается в придорожной канаве, тут, поблизости, среди кустов дрока, нехорошо так не то стонет, не то ворчит, точно собака, что вот-вот сбесится. Так что и впрямь ты не зря боишься.
Пег и и (резко оборачивается к нему). Что такое? Ты видел кого-то чужого здесь поблизости?
Шоон (отступает). Видеть я его не видел, но слышал, что кто-то стонет, будто сердце у него разрывается. По голосу судя, это молодой человек.
Пегин (идет за ним). И ты даже не подошел к нему узнать, не ранен ли он или не приключилось ли с ним чего?
Ш оон. Нет, я не подходил, Пегин Майк. Место там глухое, кругом темно, — где же вступать в разговоры с таким человеком.
Пегин. Ну и смельчак же ты! А что если завтра, по утренней росе, они найдут его мертвое тело, что ты тогда скажешь полиции или мировому судье?
Шоон (пораженный, как ударом грома). Я об этом не 11 Дж. Сннг
161


подумал. Ради самого создателя, Пегин Майк, не выдавай меня, не говори, что я тебе о нем рассказывал. Ни слова ни отцу, ни тем людям, что он с собой приведет, а то если они прослышат об этом, то нынче же ночью на поминках все разболтают.
Пегин. Может быть — скажу, а может — и нет.
Шоон. Они подходят к двери. Так помалкивай, — слышишь?
Пегин. Сам ты помалкивай. {Идет за стойку.)
Майкл Джеймс, дородный я веселый кабатчик, входит в сопровождении'Ф нлли Каллина, тощего и недоверчивого малого, и Джимми Фэррела, человека толстого и сластолюбивого, лет сорока пяти.
Мужчины (хором). Спаси тебя господь. Мир дому сему.
Пегин. И вас спаси господь,
Майкл (мужчинам, которые направляются к стойке). Присаживайтесь пока и отдохните. (Подходит к Шоону, стоящемху у огня.) А ты как поживаешь, Шоон Кьоу? Ты тоже идешь с нами через дюны, на поминки по Кейт Кэссиди?
Шоон. Нет, я не пойду, Майкл Джеймс. Я пойду домой и прямиком в кровать.
Пегин (говорит из-за стойки). И отлично сделаешь. Как это тебе не стыдно, Майкл Джеймс, уходить на всю ночь и оставлять меня одну здесь в лавке?
Майкл (добродушно). А не все ли это равно, уйду ли я на всю ночь или только на время? А ты тоже хороша дочка, если хочешь заставить меня ночью тащиться обратно, через Луговину Покойниц, да еще когда fri буду навеселе.
Пегин. Может, я и плохая дочка, но и отец тоже у меня хорош, когда он оставляет меня одну на всю ночь, чтобы я тут сидела да торф в огонь подкладывала и слушала, как собаки воют и телята мычат, и зуб на зуб со страху у меня бы не попадал.
Джимми (льстиво). Кто это тебя обидит, такую ладную да сильную девку, которая любого мужика одним ударом с ног свалит?
Пегин (все более возбуждается). А мало ли здесь, что ли, батраков шляется, у которых в глотке горит и 162


языки суконными стали от жажды, да еще тут ходит целая шайка лудильщиков, что расположились табором в восточной долине, и целый полк этой милиции, — чтоб им всем подохнуть, — что околачивается здесь поблизости, без всякого толку. Сколько тут этого всякого сброда, который меня обидеть может. И не останусь я тут одна, делай со мной, что хочешь!
Майкл. Если ты уж так трусишь, пускай Шоон Кьоу с тобой останется. Ему теперь и сам бог велел, я считаю, за тобой присматривать.
Все оборачиваются к Шоону.
Шоон (в страхе и смущении). Я бы с полным моим удовольствием, Майкл Джеймс, по я боюсь отца Рейли; и что еще на это святейший отец скажет и все его римские кардиналы, если они такое обо мне узнают?
Майкл (презрительно). Бог с тобой, право! Что, ты не можешь посидеть тут, около огня, когда свет зажжен, а она у себя рядом в комнате? Нет, право, оставайся, а то я слыхал, что здесь неподалеку какой-то бродяга прячется в канаве, — не то он очумел, не то подыхать собрался,— так ей спокойнее будет, если кто-нибудь с ней побудет нынче ночью.
Шоон (в отчаянии, жалобно). Я боюсь отца Рейли, я тебе говорю. Не вводи ты меня в искушение, хоть мы и почти с ней женаты.
Филли (с холодным презрением). Да запри ты его на ключ, в чулан. Он тогда останется и не в чем ему будет каяться попу.
Майкл (Шоону, становясь между ним и дверью). Ну. проходи.
Шоон (визгливо кричит). Не держи меня, Майкл Джеймс! Выпусти меня! Христа ради, я тебя прошу. Отпусти меня! (Пытается проскользнуть мимо него.) Пусти меня отсюда, и да смилуется над тобой господь, когда тебе туго придется.
Майкл (громко). Перестань ты орать и садись здесь у огня. (Толкает его к огню и, смеясь, возвращается к стойке.)
Шоон (поворачивается к нему спиной, ломая руки в отчаянии). О отец Рейли и все святые угодники, куда же 11*
163


мне теперь деваться? О святой Иосиф, и святой Патрик, и святая Бригитта, и святой Иаков, смилуйтесь надо мною! (Оборачивается, видит открытую дверь и порывается выскочить..)
Майкл (хватает его за полу куртки). Ты что это — удирать?
Шоон (с воплем). Пусти меня, Майкл Джеймс, пусти меня, старый греховодник, отпусти меня, а не то я наведу на тебя проклятие ото всех священников и от римских епископов, что ходят в пунцовых мантиях. {Внезапным движением выскальзывает из своей куртки и скрывается в открытую дверь, оставив куртку в руках Майкла.)
Майкл {поворачивается к остальным и показывает курТку). Ну, вот вам куртка доброго христианина. Великого праведника обрели мы, видно, в нашем глухом углу! По милости божьей, достал я тебе пристойного муженька, Пегин, Не придется тебе за таким присматривать, хоть дюжину молодых девок нанимай себе полоть при нем гряды.
Пегин {берет под защиту свою собственность). Какое право ты имеешь измываться над бедным малым за то, что он считается со священником, когда ты сам кругом виноват, что пожадничал нанять мне подручного, какого-нибудь грошового мальчишку, который помогал бы мне управиться с делом и придавал бы мне смелости в работе. {Вырывает куртку из его рук и уходит с ней за стойку.)
Майкл (опешив). Где это я тебе достану подручного мальчишку? Что ты мне прикажешь, глашатая, что ли, с колокольчиком пустить по улицам Каслбара?
Шоон {приоткрыв дверь, просовывает голову в щель и говорит слабым голосом). Майкл Джеймс.
Майкл {передразнивает его). Чего тебе?
Шоон. Тот парень, что помирать собирался, выглядывает из своей канавы. Он, верно, пришел сюда красть твоих кур. {Оглядывается через плечо.) Господи помилуй мя, он идет за мной по пятам (вбегает в комнату), и, если он слышал, что я сказал, он теперь убьет меня до смерти, а мне еще идти домой, одному, когда кругом так темно — хоть глаз выколи.
С минуту все с любопытством смотрят на дверь. Кто-то кашляет снаружи. Затем Кристи Мехоу я входит в комнату,— это тщедушный молодой человек, у него очень усталый вид, он чрезвычайно грязен и кажется испуганным.
1R4


Кристи (вполголоса}. Спаси вас господь!
Мужчины. И тебя спаси господь.
Кристи (подходя к стойке}. Я бы попросил у вас стаканчик портеру, хозяюшка. (Кладет люнету на стойку.}
Пегин (подает ему стакан}. Вы не из тех ли лудильщиков будете, молодой человек, что раскинули свой табор там в долине?
Кристи. Нет, я сам по себе. Но я очень устал, ходивши.
Майкл (покровительственно). Так присаживайся тогда сюда, поближе к огню. Ты совсем посинел от холода.
Кристи. Да вознаградит вас господь. (Берет свой стакан и переходит налево, затем останавливается и оглядывается.) А что, часто заглядывает сюда полиция, хозяин?
Майкл. Если бы ты пришел сюда засветло, то увидел бы вад дверью вывеску большими белыми буквами: «Продажа пива и спиртных напитков распивочно с разрешения властей». И чего ради полиция будет шпионить за мной, если здесь кругом на четыре мили ни одного приличного дома не найти и если здесь все добрые христиане живут очень честно, разве кроме одной только вдовы тут по соседству?
Кристи (с облегчением). Значит, это надежное место. (Подходит к огню, испуская вздохи и стоны. Потом садится, ставя стакан рядом с собой, и принимается грызть репу, слишком подавленный, чтобы замечать любопытные взоры, устремленные на него.)
Майкл (подходит к нему). А ты что это, из-за себя боишься полиции? Может, тебя ищут?
К р и с т и. Многих теперь ищут.
Майкл. Да уж многих, это как есть, при плохом-то урожае и после окончания войны. * (Снимает с веревки висевшие у огня чулки и тряпки и украдкой относит все это подальше.) Это, поди, тебя за воровство, а?
Кристи (печально). Тут, пожалуй, другое слово подошло бы, покрепче.
Пегин. Вог тоже чудак. Или тебя, паренек, в школе никогда не пороли, что ты даже не знаешь названия своему поступку ?
165


Кристи (застенчиво). Ученье мне туго давалось, я всегда был неважным учеником.
Майкл. Да будь ты хоть совсем дурак, ты все равно должен был бы знать, что воровство — это грабеж или кража. Это тебя за такие дела ищут, а?
Кристи (с внезапным порывом семейной гордости). Меня—-сына богатого фермера... (вздрогнув) упокой господи его душу, — который еще недавно мог бы купить весь этот ваш старый балаган, со всеми его потрохами, запустив одну руку в карман и вынув оттуда такую малость, что ему и невдомек было бы, что в кармане стало легче.
Майкл (проникается к нему уважением). Ну, если не кража, то, может, что и почище?
Кристи (польщенный). Да, может, и почище!
Джимми. У него и рожа-то самая гнусная, у этого малого. Может, он напал на какую девицу где-нибудь в пустынном месте в ночную пору.
Кристи (возмущенный). Что вы, мистер, бог с вами! Я всегда был парень скромный.
Филли (оборачиваясь к Джимми). Ты глупый человек, Джимми Фэррел. Он же тебе сказал, что отец его был еще недавно зажиточным фермером, а теперь посмотри на него, в каком он виде. Может, у него его землю оттягали, и он сделал только то, что всякий порядочный человек сделал бы на его месте.
Майкл (к Кристи, таинственно). Ты что это — пристава?
Кристи. Черта с два!
Майкл. Управителя?
Кристи. Черта с два!
Майкл. Помещика?
Кристи (раздраженно). Да нет же, я вам говорю. О таких пустяках печатают у нас в Манстерской провинции в каждом паршивом городском листке. А я такое сделал, что за мной никому не угнаться, ни благородному, ни мужику, ни судье, ни присяжному.
Они все подходят к нему ближе, преисполненные восторженным любопытством.
Филли. Ну уж, этот малый такую загадку загадал — всему свету на удивление.
166


Джимми. Этот, пожалуй, еще почище будет, чем Дэн Дейвис со своим цирком или даже чем святые миссионеры, которые проповеди читают о людской мерзости. Ну-ка, Филли, расспроси-ка его еще.
Филли. Может, ты из олова золотые деньги делал или, скажем, серебряные шиллинги?
Кристи. Нет, не делал, мистер, даже шестипенсовиков, даже фартингов не делал.
Джимми. Ты, может, на трех бабах сразу женился? Я слыхал, что на севере, у почтенных лютеран, кое-кто этим занимался.
Кристи {застенчиво}. Я и на одной-то никогда женат не был, а не то что на двух или па трех.
Филли. Может, он ходил воевать против нас вместе с бурами, как вот тут один человек, которого за это присудили повесить и четвертовать и выпотрошить напоследок. Не ездил ли ты на восток, молодой человек, и не дрался ли ты там не на живот, а на смерть за Крюгера * и за освобождение буров?
Кристи. Я никогда из своего прихода не уходил до вторника на прошлой неделе.
Пегин {выходит из-за стойки). Да ничего он не сделал,— вот и все. {К Кристи.) Ко^и ты никого не зарезал и ничем другим плохим не занимался — ни фальшивой монетой, ни грабежом, ни убийством, нечего было тебе совсем бежать из дому. Ты ни в чем не повинен.
Кристи {уязвленный ее словами). Нехорошо такие слова говорить бедному страннику, сироте, у которого тюрьма позади, впереди виселица и ад кромешный отверст под ногами.
Пегин (делает знак мужчинам, чтобы они помолчали). Все это пустая брехня. Ничего ты не сделал. Такому тихоне, как ты, и горла визжащей свинье не перерезать.
Кристи {оскорбленный). Неправду ты говоришь.
Пегин (с притворным негодованием). Ах, так, неправду говорю? А не хочешь ли, я возьму метлу да тебя за это по башке тресну?
Кристи {судорожно цепляется за ее руки и дико кричит от ужаса). Не бей меня! Я убил моего бедного отца за это самое, во вторник на прошлой неделе.
Пегин (с изумлением). Ты убил своего отца?
167


Кристи (несколько успокаиваясь). Да, с божьей помощью я это сделал, да будет ему на том свете заступницей пречистая богородица.
Филли (отступает от него вместе с Джимми). Ну и храбрый же ты малый!
Джимми, Господи помилуй нас!
Майкл (с большим почтением). Да за такое преступление тебе, голубчик, виселица грозит. Видно, уж серьезные причины у тебя были, коли ты на такое дело решился.
Кристи (очень рассудительным тоном). Поганый он был человек, царствие ему небесное, и чем старее делался, тем сварливее, так что я уж н не мог под конец его выносить.
Пегин. И ты его пристрелил насмерть?
Кристи (отрицательно качает головой). Я никогда и оружия-то никакого не имел. У меня на это разрешения не было, а я закон почитаю.
Майкл. А может, ты его эдак ножиком — таким, с ручкой? Я слыхал, нынче все больше такими ножами орудуют.
Кристи (громко, возмущенный). Ты что, меня за мясника принимаешь, что ли?
Пегин. Да уж не повесил ли ты его, вот как Джимми Фэррел свою собаку повесил, чтобы не платить за нее налога, и она у него три часа визжала и корчилась в петле, а он препирался с полицией, божился, что она сдохла, а они клялись, что она еще жива.
Кристи. Нет, ничего подобного. Я просто замахнулся на него заступом и двинул его острым концом по черепу, он и осел на обе ноги, как пустой мешок, и без всякого стона, и даже не крякнул.
Майкл (мигнув Пегин, чтобы она наполнила стакан Кристи). А как же это вышло, мистер, что вас не повесили? Вы его закопали, что ли?
Кристи (раздумывает). Да. Я тут же его и похоронил. Ведь я в это время картошку копал в огороде.
Майкл. И что же, полиция за тобой не следила все те одиннадцать дней, что ты шлялся по дорогам?
Кристи (отрицательно качает головой). Никогда, никто— ни одна собака. Я шел себе вперед по дороге и ни на что не глядел, ни на черта, ни на дьявола.
168


Филли (сочувственно кивает). Это только когда дело касается простых, нестрашных убийц, то эти молодцы пойдут на то, чтобы своей шкурой рискнуть, а тут им попался человек, которого только тронь, так он такого страху нагонит, что ужас!
Майкл. Да уж что говорить! (К Кристи.) А где же ты это дельце-то обстряпал, милый человек?
Кристи (смотрит на него с подозрением). Далеко отсюда, хозяин, на таком высоком, гористом месте, где только ветры одни гуляют.
Филли (кивает одобрительно). Он человек осторожный. Да это и правильно.
Пегин. Вот бы ты такого парня, мудрого, как Соломон, и взял в подручные, Майкл Джеймс, если ты только взаправду кого-нибудь ищешь.
Филли. Ведь сами полицейские его боятся, и если ты такого парня возьмешь к себе в дом, то ни один из них сюда и носу не покажет, хоть тут у тебя среди двора из помойной ямы собаки будут самогон лакать.
Джимми. Храбрый человек — это настоящий клад в пустынном месте, а парень, что родного отца прикончил, я так полагаю, самого рогатого черта на вилы посадит, коли его на самом дне преисподней встретит.
Пегин. Они правду говорят, и если бы этот малый был у меня в доме, то я бы никого не боялась — ни этих проклятых головорезов, из солдатни распущенной, ни даже покойников, встающих из гроба.
Кристи (преисполненный неожиданным торжеством). А то как же — слава тебе господи!
Майкл (почтительно). Что бы ты на это сказал, человек хороший, если бы тебе предложили остаться здесь подручным, и положили бы тебе приличное жалованье, и не очень утруждали бы тебя работой?
Шо он (выступает вперед, в смущении). Чудно это было бы все-таки, если бы такого проходимца ввели в честный, порядочный дом, к такой девушке, как Пегин Майк.
Пегин (весьма резко). Заткнись ты, пожалуйста! Тебя кто-нибудь спрашивает?
Шоои (отступает). Такого убийцу, у которого руки в крови, и ты...
Пегин (накидывается на него). Заткнись, я тебе 169


говорю — нечего нам тут голову морочить. (К Кристи, медовым голосом.) А вы. право, молодой человек, остались бы у нас? Мы бы уж постарались, чтобы вы ни в чем нужды не терпели.
Кристи (вне себя от удивления). А здесь я могу быть спокоен, что меня эти псы-полицейские не разыщут?
Майкл. Вполне можешь быть спокоен. Они сами тебя, поди, бояться будут. Да и полицейские-то у нас свои, такие смирные ребята, что и дворовой собаки не обидят, да и выпить они не дураки. Они и ночью-то никогда не приходят, не предупредив загодя.
Пегин (очень ласковыл< и убедительным тоном). Ну хоть недолго останься у нас. Ты, наверное, устал до смерти, и ноги себе, поди, натер до кровавых волдырей. Да и помыться тебе, я думаю, не мешает, а то ты ведь, наверное, грязен, как самая паршивая овца.
Кристи fc довольным видом оглядывает комнату). Славная это у вас комнатка,— и коли вы не шутите, то я, пожалуй, останусь.
Джимми (вскакивает). Ну, теперь, по милости божьей, она в эту ночь может быть спокойна, с таким-то человеком, который родного отца убил,—уж этот ее в обиду не даст. Ну, нам пора, Майкл Джеймс, а то они на поминках без нас все хорошее вино вылакают.
Майкл (идет к двери с остальными). А простите, пожалуйста, мистер, как вас величать по имени, хотелось бы все-таки знать?
Кристи. Кристофер Мехоун.
Майкл. Ну, спасай тебя господь, Кристи, и отдыхай себе на здоровье. А завтра, когда солнце будет стоять высоко на небе, мы с тобой увидимся.
Кристи. Спаси вас господь.
Мужчины. И тебя благослови господь.
Они все уходят, кроме Шоона, который мнется, стоя у двери.
Шоон (к Пегин). А ты нс хочешь, чтобы я остался и постерег тебя, чтобы чего не случилось?
Пегин (сердито). А ты ведь сказал, что боишься отца Рейли?
Шоон. Теперь, я думаю, никакого греха не будет, раз он тут тоже остается.
170


Пегин. Ты не хотел остаться, когда в тебе нужда была,‘так теперь, пожалуйста, выкатывайся, и побыстрее, когда ты больше нико-му не нужен.
Шоо н. Разве я тебе не говорил, что отец Рейли...
Пегин. Ну и отправляйся к своему отцу Рейли (насмешливо), и пусть он тебя пострижет в монахи, а мне оставь этого малого.
Ш оон. Если я встречу вдову Куин...
Пегин. Иди, иди, я тебе сказала, нечего тебе тут добрых людей будить своим криком. (Выталкивает его и запирает. дверь на засов.) Этот парень святого — и того из себя выведет. (Суетливо прибирает в комнате, затем снимает с себя передник и завешивает им окно вместо шторы, з то время как Кристи робко следит за ней глазами. Затем подходит к нему и говорит добродушно-ласково.) Вытяни ноги тут у огня, молодой человек. Ты ведь, наверное, устал ходивши.
Кристи (снова оробев, снимает сапоги). Конечно, я устал, за одиннадцать-то дпей, что я брожу как помешанный и просыпаюсь со страху по ночам. (Подняв ногу, трогает свои волдыри и жалостно разглядывает их.)
Пегин (стоит рядом с ним и смотрит на него с восхищением). У тебя, должно быть, большие господа были в предках — вон у тебя какие ноги маленькие. И имя-то у тебя не простое, а благородное, как у вельмож или у королей во Франции или в Испании.
Кристи (с гордостью). Еще бы, мы были важные господа, ведь у нас страх какие просторные земли были в богатой Мапстерской провинции.
Пегин. А разве я не то же говорила, да и сам ты разве не красивый и ладный парень с благородным лицом?
Кристи (приятно удивленный). Кто — я?
Пегин. Ну да. Ты что, никогда этого не слышал от молодых девушек, там, на западе или на юге, откуда ты родом?
Кристи (злобно). Нет, не случалось. Эх, в нищем приходе, где я вырос, окромя злобного слова ничего не услышишь.
Пегин. Ну если не там, то уж, наверно, ты слышал это по дороге от молодых девок и баб, когда шел сюда и им свою историю рассказывал.
171


Кристи. Я нигде и никому не рассказывал этой истории до сегодняшнего вечера, Пегип Майк, и здесь-то я, может быть, дурака свалял, что дал волю языку. Но вы люди порядочные, надо думать, и ты сама, кажись, хорошая женщина, оттого я тебя и не испугался.
Пегип (набивает мешок соломой). Ты, может быть, такое же говорил в каждой хижине, в каждой лачуге, где встречал какую-нибудь девушку.
Кристи (подходит к ней, постепенно возвышая голос). Нигде я этого не говорил до сегодняшнего вечера, я тебя уверяю. Я нигде ни одной не видал, похожей на тебя, за все те одиннадцать дней, что я шатался по дорогам и направо и налево глядел через высокие и низкие заборы на каменистые поля и болота. А видел я там немало молодых, проворных девок и бойких задорных бабенок, что на мужиков зубы скалили.
Пегин. Если бы ты не устал так с дороги, мне думается, ты столько же мог бы рассказать или даже спеть, как Оуэн Роу О’ Салливан или кто-нибудь из поэтов из Дингл-Бэя. И я всегда слышала, что поэты похожи на тебя,— такие же красивые, горячие парни и бешено вспыльчивые, если их из себя вывести.
Кристи (подходит к ней немного поближе). Сколько у тебя этих колец, боже ты мой! А не в обиду тебе будь сказано, ты еще не замужем?
Пегин. Зачем это мне, такой молодой, замуж идти?
Кристи (с облегченнелО- Так ты, стало быть, такая же, как и я.
Пегин (положив люшок на скамейку, взбивает его). Я своего отца не убивала. У меня бы смелости не хватило, разве, что у меня бы от бешенства все в глазах помутилось, как вот у тебя, ведь, поди, вы друг другу ребра порядком пересчитали, прежде чем ты его тюкнул.
Кристи (расцветая от удовольствия, что и ему наконец— впервые в жизни — выпало счастье поговорить доверительно с женщиной). Нет, тогда не было этого. Тут дело было такое, что пришла одна стерва-баба из-за горы. А если он всегда сварлив был, то когда его подзуживала злющая баба, то тут уж с ним ни сам черт, ни его чертов батька не сладили бы.
172


Пегин fc любопытством Вот чудеса-то, да неужто они тебя не боялись?
Кристи (весьма доверительно). До самого того дня, пока я не прикончил моего родителя, ни одна душа в Ирландии не подозревала, что я на такое способен. И я пил, ел, спал, просыпался, как самый что ни на есть простой, смирный и тихий малый, и никто на меня даже не смотрел.
Пегин (достав стеганое одеяло из шкафа, расстилает его поверх тюфяка). А может, девушки зато на тебя засматривались, а ты перед ними охорашивался да с ними зубоскалил.
Кристи (отрицательно качает головой, простодушно). Нет, и девушки на меня не смотрели,— не стану тебе врать. Никто, как есть, на меня там не смотрел, кроме разве бессловесной скотины в поле. (Садится у огня.)
Пегин (разочарованно). А я-то думала, что ты жил там у себя, словно король какой норвежский или владыка восточный.
Кристи (с горьким смехом). Это я-то король норвежский? Когда я только и знал, что всю жизнь потел да пыхтел и с темна дотемна в земле копался да ковырялся. И никогда никакой радости я не имел, никакого развлечения, разве только пойдешь когда темной ночью ловить чужих кроликов, куда-нибудь за холмы, потому я черт знает как любил, прости господи, поохотиться, где это запрещено. (Очень наивно.) И мне раз чуть шесть месяцев не дали за то, что я вздумал навозными вилами бить рыбу в пруде.
Пегин. И ты это называешь развлечением — ночью шляться где-то одному по пустынным дорогам?
Кристи. А то как же? Я, слава тебе богу, просто от счастья сиял, глядя, как светлеет на небе и как ветер относит полосы тумана, пока вдруг где-нибудь не завизжит кролик, и я — ну бежать за ним по дроку. А затем, когда я досыта наохочусь, возвращаюсь это я к себе вниз и вижу, как утки и гуси лежат себе и спят посреди дороги. A eine не доходя до навозной кучи, я уже, бывало, слышу, как родитель мой храпит,— он всегда храпел, когда спал, громким таким, тоску нагоняющим храпом. Ах, что это был за человек! Как только глаза продерет, сейчас начинает беситься, все одно как офицер в золотых позументах, 173


только и слышишь, как он ругается, кричит и клянет всех и вся на чем свет стоит последними словами.
Пегин. Матерь пресвятая богородица, спаси и помилуй!
Кристи. Да, ничего бы другого ты и не сказала, если бы видела его, когда он запоем пил. Пьет это он себе несколько недель подряд беспробудно, а потом как встанет на самой заре, а то и того раньше, и выйдет гол, как осиновый кол, на двор и начнет по звездам комья земли швырять, пока поросят насмерть не перепугает и свиньи со страху не завизжат.
Пегин. Да я бы тоже такого чудища испугалась. И никого, кроме вас двоих, в доме не было?
Кристи. Ни лысого беса, никого, хотя сыновей у него и дочерей куча, чуть ли не в каждом большом городе и в каждой стране во всем мире. И ни один из них по сей день не преминет проклясть его на чем свет стоит всякий раз, как невзначай чихнет или проснется ночью от кашля.
Пегин (качдя головой). Ну и чудной же вы, видно, народ, как я посмотрю. Я никогда еще так не кляла своего отца, хоть мне уже за двадцать.
Кристи. Ну, а моего-то ты, наверное, стала бы клясть, это уж как пить дать. Он такой человек был, что от него никому житья не было, только и вздохнешь иногда, когда его засадят за решетку месяца на два, на три, или когда он попадет в работный дом за драку с полицией или за нападение на прохожих. (Мрачно.) Горькая моя была жизнь, я тебе скажу, так что наконец в прошлый вторник я не выдержал и раскроил ему череп.
Пегин (кладет ему руку на плечо). Зато здесь ты будешь жить мирно, Кристи Мехоун, и никто тебя не обидит, да и пора уж такому хорошему парню получить свою долю счастья на земле.
Кристи. Да уж, конечно, пора. Я ведь, право, неплохой малый, и сильный очень, и храбрый, и...
Кто-то стучит в дверь.
(Цепляется за Пегин.) О господи! Кому бы это стучаться об эту пору? Я нынче страх как стал бояться полицейских и привидений.
Стук повторяется.
174


Пегин, Кто там?
Голос (снаружи). Я.
Пегин. Кто это я?
Гол ос. Вдова Куин.
Пегин (вскакивает и сует Кристи в руки кружку молока и кусочек хлеба). Кончай скорее со своим ужином и притворись, что тебе хочется спать, потому, если она увидит, что ты такой мастак говорить, то она тут будет до завтрашнего утра лясы точить.
Кристи берет от нее хлеб и робко усаживается спиной к двери.
(Отворяя дверь, с раздражением.) Что случилось? Что тебе надо в такую позднюю пору?
Вдова Куин (делает шаг вперед и во все глаза смотрит на Кристи). Я только что встретила там внизу Шоона Кьоу вместе с отцом Рейли, и они мне рассказали о вашем диковинном госте. Они очень боялись, как бы он у тебя не перепился и не стал шуметь и буянить.
Пегин (указывает на Кристи). Вот посмотри, как он буянит. Сидит себе и клюет носом. Видно, его после ужина и кружки молока ко сну потянуло. Ступай теперь туда вниз и расскажи это отцу Рейли и Шанину Кьоу.
Вдова Куин (выходит вперед). Я их больше не увижу, потому что они велели мне увести этого молодца ночевать к себе.
Пегин (остолбенев от изумления). Как, сегодня ночью?
Вдова Куин (переходя на другую сторону). Сегодня ночью. «Негоже это, — сказал священник, — чтобы такой человек, как он, оставался ночевать у незамужней девицы, да еще сироты». (К Кристи.) Спаси вас господь, мистер!
Кристи (застенчиво). Спасибо, и вас спаси господь!
Вдова Куин (глядит на него с чуть насмешливым любопытством). Ах вот ты какой, смирнехонький да улыбающийся. Поди, уж очень страшные муки довели тебя до того, что ты на кровавое дело пошел.
Кристи (нерешительно). Пожалуй, что и так.
Вдова Куин. Да уж чего там «пожалуй», это так и есть, как я говорю. Сердце переворачивается смотреть на тебя, как ты сидишь себе такой тихоней, за молоком .да
175


лепешкой. Тебе бы больше пристало катехизис повторять, чем отца родного резать.
Пегин (за стойкой, перемывает стаканы). Это все чепуха. Он может голову держать высоко, каждому видно, что он чудо из чудес среди людей. Уходи ты отсюда, я не желаю, чтобы к нему приставали, он и так устал, ходивши по дорогам целую неделю со вторника на той неделе.
Вдова - Куин (примирительно). Мы пойдем с ним, когда он кончит ужинать. И ты увидишь, молодой человек, мы с тобой отлично поладим. Ведь о таких, как ты да я, уличные певцы распевают стихи на августовской ярмарке.
Кристи (невинно). А ты тоже убила своего отца?
Пегин (с презрением). Куда ей. Стукнула мужа старой киркой, и ядовитая ржавчина ему кровь отравила, так что он от этого оправиться не мог и помер. Это было самое что ни на есть подлое убийство, и мало оно ей славы доставило даже у деревенских мальчишек. (Переходит налево и становится рядом с Кристи.)
Вдова Куин (благодушно). А хоть бы и так, а все- таки каждый скажет, что вдовушка, схоронившая своих детей и погубившая мужа, более подходящая компания для молодого парня, чем какая-нибудь девчонка, вроде тебя, которая готова побежать за всяким мужчиной, стоит ему только ей мигнуть.
Пегин (приходит в бешеную ярость). И у тебя смелости хватает говорить такое, вдова Куин, когда ты и сейчас отдышаться не можешь, так ты бежала на гору в нетерпении поглядеть на него.
Вдова Куин (презрительно смеется). Это я-то? Ну, я скажу, отец Рейли разумно рассудил, что решил вас разлучить. (Тянет к себе Кристи.)
Он встает.
Великий соблазн для нашей сестры мужчина, который прикончил своего папеньку, — и потому лучше нам уйти, молодой человек. Вставай-ка и пойдем со мной.
Пегин (хватает его за рукав). Он не двинется отсюда. Он здесь служит подручным, и я не потерплю, чтобы его воровски из дому уводили, когда хозяина нет.
Вдова Куин. Да только какой-нибудь полоумный батрак будет тебе ночевать в том же кабаке, где он днем 176


работает. Так что ты не смущайся и иди ночевать ко мне, молодой человек. Ты у меня посмотришь мое маленькое хозяйство, я живу тут совсем рядом, рукой подать, на склоне соседнего холма.
Пегин. Подожди до утра, Кристи Мехоун. Подожди, тогда ты своими глазами увидишь, что на дырявой крыше ее дома растет больше травы для ее козла, чем на всем ее дрянном лугу. И хоть бы бродяга какой-нибудь был у нее в услужении, чтобы смотреть за хозяйством, а то ведь как есть никого.
Вдова Куин. Когда бы ты видел, Кристи Мехоун, как я ловко управляюсь одна в моем садике, ты бы смог поклясться, что господь бог для того меня и создал, чтобы я жила одна, так как лучше меня никто во всем Мейо не умеет перестилать крышу или косить, или стричь овец.
Пег и н (в крикливом раздражении). Это уж как есть правда, что господь бог создал тебя очень ловкой. Ведь всему свету известно, что ты выкормила собственной грудью черного барана, так что когда лорд-епископ Кон- наутский кушал его почки, то сразу почувствовал в них христианскую кровь. А разве люди не видали, как ты брила за три пенса рыжего французского шкипера, и еще ты получила от него в придачу пачку такого вонючего табаку, что, кажись, горного козла и того бы с него вырвало.
Вдова Куин (потешаясь над ней). Ты ее слышишь, молодой человек? Ты понимаешь теперь, как она тебя будет честить через какую-нибудь неделю?
Пегин (к Кристи). Не слушай ты ее. Вели ей идти обратно в ее свиной хлев и не надоедать нам больше.
Вдова Куин. Я пойду, но он пойдет со мною.
Пегин (трясет его). Да ты что, онемел, что ли, малый?
Кристи (робко к вдове Куин). Да воздаст вам господь за вашу доброту, но я поступил в услужение в этот дом, и потому я лучше здесь останусь.
Пегин (торжествующе). Теперь ты его слышала и убирайся отсюда подобру да поздорову.
Вдова Куин (оглядывает комнату). Жутко в такое время одной подыматься в гору, и, если он со мной не пойдет, мне, может быть, лучше остаться с вами здесь на ночь. Позволь мне здесь лечь на ларе, Пегин Майк, а он может устроиться тут у огня.
12 Дне. Свнг 177


Пегин (отрывисто и злобно). Нет уж, клянусь, этого не будет. Уходи отсюда, или я тебя выгоню.
Вдова Куин (закутывает голову платком). Это просто страсть божеская, эти двадцатилетние девки. (К Кристи.) Спаси тебя господь, молодой человек, и советую тебе быть поосторожнее, а то ты не оберешься всяких неприятностей, если будешь любовь крутить с такой, как она. Меня, кстати, просили тебе сказать, что она только и ждет, чтобы ей прислали разрешение на пергаменте из бараньей кожи, чтобы обвенчаться с Шооном Кьоу из Киллакина. (Уходит.)
Кристи (подходит к Пегин, в то время как она запирает дверь на засов). Чего это она такое сказала?
Пегин. Вранье это и сплетни, нечего тебе слушать. Но, я скажу, и бессовестный же этот Шоон Кьоу, чтобы так за мной шпионить! Дай срок, я до него доберусь. Пусть только подождет!
Кристи. А ты за него, стало быть, не выходишь замуж?
Пегин. Я бы за него не пошла, если бы сам епископ пришел сюда, чтобы нас повенчать.
Кристи. Ну и слава богу!
Пегин. Вот тут твоя постель. Я тебе постелила одеяло, которое я недавно сама, собственными руками, стегала. А тебе, я думаю, сейчас лучше лечь спать, и дай бог тебе отдохнуть хорошенько, а я тебя разбужу поутру, когда петухи пропоют.
Кристи (вслед ей, в то время когда она уходит в соседнюю комнату). Да благословит тебя господь и пречистая дева Мария и святой Патрик и воздадут тебе сполна за твои ласковые речи,
Пегин закрывает за собой дверь. Кристи неторопливо оправляет свою постель, с огромным удовольствием ощупывая одеяло.
Уж это ли не постель — и чистая-то и мягкая. Наконец-то я нашел свое счастье и попал в хорошую компанию — две женщины редкой красоты дерутся из-за меня! Я уж теперь начинаю думать, что я дурак был, что не догадался прикончить своего родителя много раньше-
Занавес


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Та ж« декорация. Яркое солнечное утро.
Кристи, веселый и сияющий, чистит женские башмаки.
Кристи (про себя, считая кувшины на буфете). Полсотни там. Десяток здесь. Штук двадцать там наверху. Восемьдесят кружек. Шесть чашек и одна битая. Два блюда. Стаканов — без счету. Бутылок столько, что даже школьному учителю — и тому не сосчитать, а в них, мне думается, достаточно питья, чтобы всему графству Клер пропить все свое достояние с рассудком в придачу, fОсторожно ставит баш.мачок на пол.) А вот и ее башмачки — чистые и аккуратные, можно будет ей теперь их вечером надеть. А щетки у нее «акне — загляденье! (Кладет их на места и понемногу подвигается к зеркалу.) А хорошо бы весь свой век провести здесь на этом месте, где есть с кем поговорить — много честного народа сюда ходит,— не то что дома, где только старых собак да кота видишь. И ра- боты-то iBcero — ходи себе да похаживай и трубочку покуривай, а пить — пей себе столько, сколько душа просит, и ничего-то с тебя не спрашивают, разве что когда раскупоришь бутылочку или вытрешь стакан, или выполощешь кружечку для хорошего человека. (Снимает зеркало со стены и прилаживает его к спинке стула, затем садится перед ним и начинает мыть себе лицо.) Я ведь всегда знал, что я недурен собой, хотя у нас дома и черт знает какое зеркало было,— в нем будь то ангельский лик — <и тот бы, кажется, на сторону окосило. А теперь я стану делаться день ото дня лучше, кожа у меня станет нежная да белая, и не буду я больше похож на неуклюжую деревенщину, 12*
179


что день-деньской копается в земле и в навозе. (Вздрагивает.) Это не она ли идет? (Смотрит в окно.) Незнакомые девушки. Господи боже мой, куда это мне спрятаться, ведь вся моя голая, длинная шея торчит наружу. (Выглядывает в дверь.) Пожалуй, лучше пойти в ту комнату и одеться как следует. (Подбирает куртку и зеркало и убегает в соседнюю комнату.)
Кто-то открывает наружную дверь, и в щель просовывается голова Сусанны Брейди. Затем Сусанна начинает стучаться в дверь.
Сусанна. Никого, видно, нет. (Опять стучит.)
Нелли (вталкивает ее внутрь и входит за ней в сопровождении Онор Блейк и Сары Тэнзи). Что-то уж слишком рано для того, чтобы им по холмам гулять.
Сусанна. Я так полагаю, Шоон Кьоу над нами посмеялся. Никакого чужого мужчины здесь нет.
Онор (указывает на соломенный тюфяк и одеяло,). А гляньте-ка сюда. Он здесь ночевал. Страсть как до- садио будет, если он тепе-рь уже ушел и мы никогда не увидим человека, который убил своего отца. А мы еще вскочили ни свет ни заря и все ноги обломали, бежавши по холмам.
Нелли. Что, как вы думаете, это его сапоги?
Сара (беря их в руки). Если это его, то на них должны быть следы крови его отца. Разве вы никогда не читали в газетах, что кровь брызжет и льется из убитых?
Сусанна. А это что, не кровь ли на них, Сара Тэнзи?
Сара (нюхает сапоги). Нет, верно, болотная ржавчина. Но это его сапоги, это уж без сомнения, потому я никогда не видала таких сапог — чего только на них нет: и белая глина, и красная, и торф, и мелкий морской песок. Ну, я вам скажу, видно, этот человек исходил-таки немало. (Отходит направо и надевает один сапог.)
Сусанна (подходит к окну). Может, он удрал в Белмаллет в сапогах Майкла Джеймса. Тебе не мешало бы побежать за ним вдогонку, Сара Тэнзи, не ты ли тогда запрягла осла в тележку и проскакала десять миль только затем, чтобы взглянуть на человека, который на северном берегу прокусил нос одной желтолицей даме. (Смотрит в окно.)
180


Capa (бежит к окну, в одном сапоге). Не болтай ерунды, нас и так нынче одурачили. (Надевает второй сапог.) Эта пара сапог мне как раз впору, и я их возьму себе. По крайности, будет в чем попу на исповеди признаться, а то ходишь к нему и зиму и лето, а покаяться не в чем.
Онор (она подслушивала у двери). Тсс! Там кто-то есть в комнате. (Приотворяет дверь.) Это мужчина.
Сара скидывает с нот* сапоги и ставит их на прежнее место. Девушки становятся в очередь и заглядывают в щелку двери.
Сара. Я кликну его. Мистер, а мистер!
Кристи просовывает голову в дверь.
Что, Пегин дома?
Кристи (входит тихонько и скромненько, как мыг» ка, держа за спиною зеркало). Она там наверху, на лугу, пошла коз искать, чтоб мне молоком чай забелить.
Сара. А простите, пожалуйста, это не вы ли будете тот человек, что убил своего отца?
Кристи (пробирается бочком к тому гвоздику, на котором висело зеркало). Я самый, с божьей помощью!
Сара (вынимает яйца, которые она принесла с собой). Тогда желаю вам здравствовать и всякого благополучия и радости. Я прибежала сюда и принесла вам парочку утиных яиц к завтраку. Утки у Пегин ничего не стоят, а эти яйца — самые лучшие, первый сорт. Протяните вашу руку, и сами увидите, что я не вру.
Кристи (робко выходя вперед, протягивает левую руку). Да, ничего себе — крупные и тяжелые.
Сусанна. А я прибежала с куском масла. Негоже вам есть сухую картошку, когда вы так намучились по дорогам, с тех пор как папашу убили.
Кристи. Премного вам благодарен.
Опор. А я принесла кусочек пирожка, потому как у вас, наверно, живот подвело, так долго ходивши-то по белу свету.
Нелли. А я вам курочку принесла —она уже вареная, совсем, совсем готовая,—ее только вчера вечером задавил наш священник, когда ехал в своей тележке. Пощупайте, мистер, какая у нее жирная грудка.
181


Кристи. Да, прямо-таки лопается с жиру. (Дотрагивается до курицы рукой, в которой держит подарки.)
Сара. А вы ущипните ее. Или у вас правая ручка такая святая, что вы ею не пользуетесь? (Заглядывает ему за спину.) Да у него там зеркало! Вот никогда не видела, чтобы мужчина зеркало за спи1ной прятал. Видно, те, которые отцов убивают, много о себе воображают.
Девушки хихикают.
Кристи (невинно улыбаясь, складывает подарки на зеркало). Очень, очень, премного вам всем благодарен. . .
Вдова Куин (поспешно входит, говоря еще в дверях). Сара Танзи, Сусаина Брейди, Онор Блейк! Скажите, ради бога, чего это вас принесло в такую рань?
Де.вушки (хихикают,). Это тот самый человек, что убил своего отца.
Вдова Куни (подходит к миле,). Ну, знаю, что тот самый! Я для того и пришла, чтобы позвать его на праздник, с нашими потягаться. Там будут бега, скачки, метание в цель и бог знает что еще.
Сара (восторженно). Вот это правильно, вдова Куин, бьюсь об заклад на мое приданое, что он всех за пояс заткнет.
Вдова Куин. Если ты так в этом уверена, ты лучше бы позаботилась о том, чтобы он поел и пришел туда свежим, как огурчик. Соло-вья баснями не кормят. (Берет у него подношения.) Тебя, парень, кормили или нет?
Кристи. С вашего разрешения, нет.
Вдова Куин (громко). И на что вы только годитесь? Ну-ка, пошевеливайтесь и дайте ему позавтракать. (К Кристи.) Подойди ко мне сюда.. . (У еаживает его на скамейку рядом с собой.)
Девушки приготовляют чаи и завтрак.
И расскажи-ка нам, пока Пегин не вернулась, все про себя, вместо того чтобы улыбаться, распялив рот до ушей, точно полная луна в мае месяце.
Кристя (начинает расплываться в удовольствии). Это длинная история — вы устанете слушать.
182


Вдова Куин. Подумаешь, скромник! Ладный, смелый парень — и такой хитрющий! Ты что же, в своем доме его по башке треснул?
Кристи (конфузливо, но, видимо, польщенный). Нет, не в доме. Мы с «им копали картошку на откосе, на этом его чертовом, каменистом поле на юру.
Вдова Куин. И ты стал выпрашивать у него денег или заявил, что хочешь жениться на такой бабе, которая его из собственного дома выжила бы?
Кристи. Ничего подобного. Я копал себе и копал, и вдруг он мне говорит: «Эй ты, дурак косоглазый, ступай сейчас в!низ и скажи попу, что ты недельки через три на вдове Кейси женишься».
Вдова Куин. А кто же она такая?
Кристи (с ужасом). Ходячее пугало с той стороны гор. Ей лет сорок пять, весу в ней шесть пудов с лишком. Сама она хромоногая, одним глазом не видит, и вдобавок еще всем известная гулящая баба, что ни старого, ни молодого не пропустит.
Девушки (толпятся вокруг него, прислуживая ему). Господи боже!
Вдова Куни. А чего это ему понадобилось тебя женить на ней? (Берет у него с тарелки кусочек курицы.)
Кристи (ест с возрастающим удовольствием). Он уверял, что мне нужен какой-нибудь защитник и покровитель, иначе меня всякий обидит, а сам только о том думал, как бы ему в ее лачугу забраться и начать пропивать ее денежки.
Вдова Куин. Что же, тут ничего особенно плохого я не вижу: дают тебе теплый угол, возможность пропустить вечерком стаканчик-другой и еще вдовушку в придачу. Ну и что же, ты тут его и прихлопнул?
Кристи (постепенно возбуждается). Нет еще. «Я на ней не женюсь,— сказал я ему,— потому что всем известно, что она кормила меня грудью целых шесть недель, когда я только родился, а теперь она стала настоящая ведьма, а язык у ней такой ядовитый, что вороны и чайки — и те разлетаются при виде ее, чтобы даже тень их не упала бы «а ее сад,-— так они боятся ее проклятий».
Вдова Куин (поддразнивая его). С такой небось сладко заживешь.
183


Сара (с жадным любопытством). Не слушай ты ее. Ты что же, тут его и убил?
Кристи. А он мне говорит: «Она еще слишком хороша для такого, как ты. Уходи ты от меня, а не то я тебя раздавлю, как ползучего гада, что забрался под телегу». — «Нет, ты этого не посмеешь». — говорю я ему.— «Убирайся отсюда,— отвечает он мне,— а не то дождешься ты, что черт нынче же ночью будет делать подвязки из твоей шкуры».—«Нет, ты этого не посмеешь»,— говорю я ему. (Выпрямляется и в возбуждении размахивается кружкой.)
Сара. Правильно. Молодец,!
Кристи (внушительно). И в аккурат тут солнце вышло из-за туч над холмом — и прямо мне в лицо. Аж в глазах у меня зазеленело. «Да помилует господь твою душу»,— сказал он и замахнулся на меня косой.— «А может, твою»,— отвечаю я и поднимаю заступ,
Сусанна. Вот это так история!
Онор. И как он ее рассказывает!
Кристи (польщенный, продолжает доверчиво, размахивая куриной костью). Тут он кинулся на меня с косой, я отскочил налево, а потом как развернусь и дам ему заступом по самой макушке — череп у него сразу надвое и раскололся, по самое горло — вот до сих пор. (Тычет себе косточкой в адамово яблоко.)
Девушки (хором). Да ты настоящее чудо! Спаси тебя господь! Вот так молодец!
Сусанна. Господь вседержитель, верно, нарочно направил его по этой дороге, чтобы сделать из него второго мужа для вдовы Куин. Ей ведь не терпится выйти замуж поскорее, а все тут у нас ее боятся. Ну-ка, посади его к ней на колени, Сара Тэязи.
Вдова Куин. Не дразни ты его.
Сара (быстро подходит к столу, потом к стойке и достает два стакана и бутылку портеру). Оба вы настоящие герои, осушите же теперь стаканчик на радостях, сцепившись локтями, как эти заморские любовники, о которых поется в матросской песне. (Сцепляет их руки и подает им стаканы.) Вот так. Выпейте же за чудеса нашего запада, за морских разбойников, за проповедников, за самогонщиков, за лошадиных барышников, за полицейских, что вечно ходят с пересохшей глоткой, да за присяжных, 184


что набивают себе брюхо, торгуя направо и налево английским законом. (Размахивает бутылкой.)
Вдова Куин. Вот это так прекрасный тост, Сара Тэнзи. Ну, что же, Кристи, выпьем!
Они пьют, сцепившись локтями; он держит стакан в левой руке, она — в правой. В это время Пегин Майк входит с кувшином молока и останавливается на пороге, пораженная. Все отскакивают от Кристи в разные стороны. Он сам отходит влево к авансцене. Вдова Куин остается сидеть по-прежнему.
Пегин (раздраженно к Саре). Тебе что здесь нужно? Сара (перебирает пальцами свой передник). Унцию табаку.
Пегин. У тебя есть два пенса?
Сара. Я кошелек дома забыла.
Пегин. Так ты бы лучше сбегала за ним, чем здесь нам башку задуривать. (К вдове Куин с изысканной язвительностью.) А вам что угодно, вдова Куин?
Вдова Куин (нахально). Крахмалу на пенни.
Пегин (выходит из себя). Это тебе-то, когда у вас во всей семье не то что белой рубашки, а тряпки чистой не было с самого потопа! Нет у меня крахмала для таких, как ты! Убирайся лучше обратно в свой Килламак.
Вдова Куин (уходя с девушками, оборачивается к Кристи). Больно ты легко беситься стала, Пегин Майк, а ты, молодой человек, не забудь про праздник и про скачки, нынче после полудня.
Девушки и вдова Куин уходят.
Пегин (повелительно). Выкинь вон всю эту дрянь и убери чашки.
Кристи поспешно убирает со стола.
Придвинь скамейку к стене.
Кристи исполняет ее приказание.
И повесь зеркало на гвоздь. Кто его снял?
Кристи (смиренно). Я только хотел немного в порядок себя привести; ведь здесь у вас так много молоденьких и хорошеньких девушек.
Пегин (резко). Не смей говорить о девушках. (Идет направо к стойке.)
186


Кристи. А разве не всякий захотел бы в порядок себя привести в таком месте. ..
Пегин. Молчи ты, я тебе говорю.
Кристи (заглядывает ей в лицо в большой тревоге, затем в качестве последнего довода в свою пользу достает из угла заступ и обращается к ней с напускной самоуверенностью). Вот таким вот заступом я убил своего отца.
Пегин (по-прежнему резко). Ты уже седьмой раз рассказываешь мне все это сегодня с раннего утра.
Кристи (укоризненно). Странное дело, вот ты меня и слушать не хочешь, а эти девушки четыре мили прошли, чтобы только на меня посмотреть.
Пегин (оборачивается с удивлением). Четыре мили?
Кристи (извиняющимся тоном). Да ведь сам хозяин говорил, что тут поблизости все честные люди живут, врать они не станут.
Пегин. Если идти по дороге, то так и выйдет, но вся эта шайка прошла с того берега, прыгая по камням. Тут и двадцати ярдов не будет, если идти напрямик. Я сама туда уже сбегала нынче утром, чтобы просмотреть газеты у почтальона в сумке. (С особенным выражением, многозначительно.) Сегодня в газете важные новости, Кристофер Мехоун. (Уходит в комнату налево.)
Кристи (подозрительно). Это не о моем ли убийстве?
Пегин (из комнаты). Да, об убийстве.
Кристи (громко). Об убийстве отца?
Пегин (возвращается обратно в комнату и переходит направо). Нет, не об этом, но там была большая статья, на полстраницы, как повесили одного человека. Ах, страшный это, должно быть, конец, паренек, а уж тому, кто убил своего родителя, наверное, и того хуже будет. Уж тут никакой пощады не жди. И как покончат они с таким человеком, то положат его, голубчика, в узкую могилу, завернут его всего в дешевую дерюгу и выльют ему на голову негашеной извести, вроде как бабы, что выливают помои из плошки.
Кристи (приниженно). Господи помилуй мя грешного. Как ты думаешь, меня здесь не тронут? Ты говорила вчера вечером, что я здесь у вас в безопасности.
186


Пегин (сурово). Нигде ты не будешь в безопасности, если ты будешь болтать с полоумными девками, вот вроде этих, которые шляются по ночам с полицейскими и заводят с ними шашни.
Кристи (в ужасе). Ты думаешь, они проболтаются?
Пегин (с притворным сочувствием). А господь их знает.
Кристи (громко). А что им за радость, если меня повесят?
Пегин. Мало ли что им может взбрести в голову, и кто может ручаться за то, что они сделают. Хотя, казалось бы, даже замшелые камни — и те завопили бы от ужаса, если бы представили себе, как это ты повиснешь и будешь болтаться в петле. А у тебя крепкая, здоровая шея, помогай тебе бог! Ты с такой шеей, поди, с полчаса мучиться будешь, пока помрешь.
Кристи (достает сапоги и натягивает их себе на ноги). Если они уж такие ужасные, то мне, пожалуй, лучше снова пойти странствовать, как Исаву или Каину с Авелем, скитаясь по берегам Нейфина или по долине Эрриса.
Пегин (поддразнивая его). Пожалуй, что так будет лучше, а то, я знаю, здешние судьи —народ бессердечный.
Кристи (с горечью). Тут не только судьи одни у вас бессердечны. (Глядит на нее.) И разве это не обидно опять мне пускаться в путь? И стану я опять один-оди- нешенек и буду глядеть на женщин и девушек, как бедные падшие ангелы смотрят на лик господень.
Пегин. Чего тебе быть одирокому-то, когда нас, бедных девушек, теперь тысячи разгуливают по Мейо?
Кристи (мрачно). Ты прекрасно знаешь, почему я одинок. Ты очень хорошо знаешь, что невеселое это дело пробираться одному через поселки, когда ночь наступает и в домах огоньки зажигаются, и что неуютно идти по незнакомому месту, когда впереди тебя лает собака, а позади другая собака брешет. А как подходишь ты к городу, то слышишь, как в тени каждого забора кто-то целуется, и слышатся тебе слова любви, а ты должен шагать все дальше, с пустым брюхом, и тебя тошнит от голода.
Пегин. Чудной ты какой-то, как я посмотрю, Кристи Мехоун. Такого чудака я в жизни еще не видела.
187


Кристи. А как не станешь чудаком, ежели ты всю Жизнь, как перст, одинок?
Пегин. А ведь вот я не чудная, хотя живу совсем одна с отцом.
Кристи (с беспредельным восхищением). Как же такой славной прелестной девушке, как ты, быть одинокой, когда, поди, все мужчины толпятся около тебя, чтобы только услышать твой нежный голосок, и дети маленькие — и те, я думаю, бегут за тобой по пятам, когда ты идешь по дороге.
Пегин. А вот и мне тоже невдомек, как это ты, такой льстивый малый, жалуешься, что все один.
Кристи. Это я-то льстивый?
Пегин. Ты что же, хочешь меня уверить, что у человека, который никогда не болтал с девушками, найдутся такие слова, что ты говоришь? Это ты только так прикидываешься сиротой, чтобы ко мне подольститься.
Кристи. Дай бог, чтобы я прикидывался. Нет, я родился таким, и всегда был один-одинешенек, как месяц на рассвете. (Идет к двери.)
Пегин (смущенная его словами). Я что-то этого совсем в толк не возьму, почему ты хуже других, Кристи Ме- хоун? Эдакий смелый и ладный парень, и нрав у тебя такой горячий, что родного отца не пощадил.
Кристи. Я и сам мало что понимаю,— знаю только, что сердце ты мне сегодня как ошпарила, и уйду я отсюда, и великие пространства разделят нас скоро с то-бой, и никогда больше не придется м-не проснуться около тебя на рассвете, до самого судного дня, когда мы с тобой встанем из гроба и со всеми святыми угодниками пойдем на последний, на страшный божий суд. А теперь я, пожалуй, лучше возьму свою палку и пойду, потому в петле висеть мне радости мало. (Поворачивается, чтобы идти.) И все равно не найду я уже привета и ласки в этом доме.
Пегин (резко). Кристи!
Кристи оборачивается.
Подойди ко мне.
Кристи ПОДХОДИТ.
Брось эту палку и подкинь торфу в огонь. Ты здесь работаешь подручным, и я не потерплю, чтобы ты уходил отсюда.
188


Кристи. Но ты же сама сказала, что меня повесят, если я останусь.
Пегин (наконец совсем ласково). Я опустилась в деревню и перечитала все происшествия в газетах за последние две-три недели, читала о самых страшных злодействах, что случились в Ирландии, но ни слова там не было о твоем убийстве. (Встает и переходит к стойке.) Они, видно, не нашли тела. Так что ты здесь у нас в безопасности.
Кристи (медленно, с изумлением). Значит, ты надо мной только подшутила? (Идет за ней — опасливо, но с радостью.) И я могу остаться и работать здесь около тебя и не знать больше, что такое быть одному?
Пегин. А почему бы тебе не остаться? Вот разве эта вдова да эти девушки завлекут тебя к себе?
Кристи (в упоении). И с нынешнего дня твои слова будут постоянно звучать у меня в ушах, и глаза твои смотреть мне в глаза, и буду я видеть, как ты бродишь по холмам, нежась на солнышке, или вечером перед сном моешь себе ножки.
Пегин (ласково, но несколько смущенно). Мне думается, ты будешь хорошим, честным работником, и если ты меня и рассердил малость давеча, что связался с этими девками, то я все-таки люблю таких, как ты, и гроша медного не дам за парня, который нравом не смел и духом не весел...
Шоон Кьоу стремительно вбегает с корзинкой за плечами, за ним следом вдова Куин.
Шоон (к Пегин). Я шел сейчас низом и видел, как твои горные овцы пожирают капусту у Джимми в огороде. Беги туда скорее, а то они еще, чего доброго, лопнут.
Пегин. Господи боже — вот еще напасть-то! (Набрасывает платок на голову и выбегает.)
Кристи (глядит то на Шоона, то на вдову. Он еще в возбуждении). Мне, может, пойти ей помочь? Я привычен к овцам-то.
Вдова Куин (запирает дверь). Она сама с этим справится, а Шанину с тобой всерьез поговорить надо. (Садится, лукаво улыбаясь.)
189


Шоон (вынимает что-то из кармана и передает Кристи). Видишь ты это, мистер?
Кристи (рассматривает то, что ему дали). Билет четвертого класса до Америки!
. Шо он (дрожа от волнения). Я дам тебе этот билет и мою новую шляпу в придачу (вынимает ее из корзины), и штаны с двойным сидением (вынимает их), и новую куртку, что связана из самой черной шерсти—лучше ее не найти на три мили в окружности (передает ему куртку),— все это я тебе отдам вместе с моим благословением и, может быть, даже и с благословением отца Рейли, если только ты уйдешь отсюда и оставишь нас в покое жить так, как мы жили до вчерашнего вечера.
Кристи (с не свойственным ему дерзким вызовом). И с чего это ты вдруг захотел от меня отделаться?
Шоон (просительно смотрит на вдову, ища у нее поддержки). Я человек не ученый, мало во мне этой лжи и хитрости, так что я тебе скажу всю правду, Кристи Ме- хоун. Я скоро буду венчаться с Пегин, и не по душе мне, чтобы у нее в доме жил такой умный, бесстрашный мужчина, как ты.
Кристи (почти с угрозой). Ты что же это, хочешь меня подкупить, чтобы выжить меня отсюда?
Шо он (умоляющим тоном). Да ты не сердись, милый человек. Разве тебе за морем не будет лучше? У тебя там будут цепочки золотые и одежда знатная, и будешь ты ездить на великолепных лошадях с самыми прекрасными барынями. (С отчаянием кивает вдове Куин, чтобы она пришла ему на помощь.)
Вдова Куин (подходит к ним). Верно он тебе говорит, уезжай ты лучше отсюда и не крути голову бедной девушке, раз Шанин думает, что ты с ней не уживешься, хотя все кругом болтают, что она за тебя выходит вскорости.
Кристи сияет от восторга..
Шоон (всерьез напуганный). Не уживешься ты с ней, ведь нрав у нее чертовский, и вы за горло бы принялись душить друг друга через три недели после свадьбы. (Показывает рукой, как бы они друг друга душили.) Она ведь только такому, как я, подходит: кроткому да простоев


душному, который ее и пальцем не тронет, если она даже ему все глаза выцарапает.
Вдова Куин С надевает шляпу Шоон а на Кристи). Примерь-ка лучше его платье, молодой человек, может, он тебе его уступит на сегодняшний праздник. (Подталкивает его к внутренней двери.) Поди, примерь его, а ответ ему дашь, когда увидишь, что оно тебе годится.
Кристи (сияет, в восторге от нового платья). Ну хорошо. Мне бы хотелось, чтобы она меня увидела в этом платье и в новой шляпе. (Уходит в комнату, затворяя за собой дверь.)
Шоон (с великой тревогой). Он хочет, чтобы она его увядала. Он не уедет отсюда, вдова Куин. Это черт какой-то, а не человек, и уж, наверное, он женится на Пегин.
Вдова Куин (насмешливо). Да уж это верно, что все девушки любят сильных и смелых и терпеть не могут таких, как ты.
Шоон (в отчаянии шагает по комнате). О, что же мне делать, вдова Куин? Я бы на него донес, да боюсь, что он убежит из Килмейнамской тюрьмы, и уж тогда он меня наверняка прикончит, уж не помилует. Если бы я так бога не боялся, я бы подкрался к ноту сзади и всадил ему вилы в бок. Ох, и тяжелое же это дело быть сиротой и не иметь около себя отца, чьи повадки ты все знаешь и которого тебе раз плюнуть убить, чтобы тебя потом все за героя считали. (Подходит к ней.) Ах, не надумаешь ли ты чего такого, если я тебе пообещаю овцу за это?
Вдова Куин. Овца — это дело маленькое, но что ты мне дашь, если я сама за него выйду и таким образом спасу тебя?
Шоон (с удивлением). Ты?
Вдова Куин. Да. Дашь ты мне твою бурую корову и горного барана, и позволишь ты мне ходить через твое ржаное поле, и дашь ты мне еще телегу навозу к Михайлову дню и торфяное болото на западном склоне холма?
Шо он (загораясь надеждой). Конечно, все дам и в придачу еще то обручальное кольцо, что у меня есть, а ему дам надеть мой новый костюм, чтобы у него был пристойный вид на свадьбе. Я вам еще подарю пару козлят для свадебного обеда и полторы четверти самогона и приглашу на свадьбу волынщика из Кроссмолины или из 191


Бэллины, пусть приедет на своей длинной линейке и играет вам всякие танцы. Я вам еще дам.. .
Вдова Куин. Достаточно, и этого хватит. А теперь помолчи, а то он идет сюда.
Кристи входит, очень нарядный в новом платье. Вдова Куин в восхищении подбегает к нему.
Если бы ты мог себя сейчас видеть, я думаю—ты так бы возгордился, что не захотел бы с нами разговаривать. Что за жалость, право, что ты уезжаешь из Мейо в Америку.
Кристи (расхаживает, гордый, как павлин). Никуда я не поеду. Хоть, правда, дрянное это место, а я все-таки не гордый — я и здесь проживу.
Вдова Куин подмигивает Шоону, чтобы он их оставил.
Шоон. Ну, я пойду, измерю площадку для состязаний, пока еще держится отлив. Я тебе оставляю платье, и дай тебе бог сегодня удачи. Спаси тебя господь! (Незаметно ускользает, приоткрыв дверь.)
Вдова Куин (любуется Кристи). Что за нарядный молодец — удивление, да и только! Ну, а теперь давай-ка сядем, пока нам никто не мешает, да потолкуем.
Кристи (с хвастливым самодовольством). Я пойду наверх, на гору, поискать Пегин.
Вдова Куин. Успеешь ты двадцать раз найти твою Пегин. А ты слышал, что я тебе вчера вечером сказала, что мы с тобой должны бы стать друзьями.
Кристи. А на кой прах мне еще эти друзья, когда и так всякий мне тащит кто еду, а кто одежду (спесиво задрав голову кверху, направляется к двери, затягивая на себе кушак), лишь бы взглянуть одним глазком на храброго сироту, что с одного удара разрубил своего папеньку пополам до самого пояса на штанах. (Открывает дверь и вдруг в ужасе пятится.) Святые угодники! Ангелы хранители у престола всевышнего!
Вдова Куин (подходя ближе). Что с тобой?
Кристи. Это привидение моего убитого папаши.
Вдова Куин (выглядывая из дверей). Это кто же, этот бродяга?
192


Кристи (в диком ужасе). Куда мне спрятаться, горемычному, от этого адского наваждения?
Дверь распахивается, и старик Мех о у и появляется на пороге. Кристи одним прыжком прячется за дверью.
Вдова Куин (в безграничном изумлении). Спаси вас господь, добрый человек!
Мех оу н (грубо). Не замечала ли ты, не проходил здесь мальчишка один, вчера вечером или нынче рано поутру?
Вдова Куин. Что это ты невежа какой — входишь и даже не здороваешься.
Мехоун. Так не видала ты мальчишку-то?
Вдова Куин (сухо). Какой он из себя?
Мехоун. Да самый настоящий бродяга, и харя у него самая каторжная. А ходит он с палочкой. Я тут одного бродягу встретил, так тот видел, как он шел в эту сторону вчера вечером.
Вдова Куин. Теперь время жатвы, сотни людей проходят тут мимо, по дороге к Слайгоу, на перевоз. А зачем он тебе понадобился, милый человек?
Мехоун. А я его хочу изничтожить за то, что он мне башку проломил заступом. (Снимает свою широкополую шляпу и с некоторой гордостью показывает свою голову, всю в пластырях и повязках.) Вот, полюбуйся, что он сделал. Разве это не настоящее чудо, что я с такой дырой на чердаке вот уже десять дней за ним гоняюсь по следу?
Вдова Куин (берет его голову в обе руки и рассматривает ее с огромным удовольствием). Да, это уж будь здоров! А кто это тебя так отделал-то? Должно, разбойник какой?
Мехоун. Мой родной сын меня так хватил. И никакой он не разбойник, ни черта подобного, он жалкий сопляк и еще заика притом.
Вдова Куин (выпускает его голову из рук и вытирает их своим передником). Ты бы все-таки поостерегся, а то так и мозговое воспаление схватить можно,— так это, кажется, называется-то,— шляясь целый день с такой раной по самому солнцепеку. Что и говорить, страшный удар,
13 Дж. Синг
193


и ты, видно, уж очень его разъярил, раз он посмел так хватить родного папашу.
Мех о у н. Это я-то?
Вдова Куин ^потешаясь над ним). Ну да. И очень это даже стыдно, когда старый да брюзгливый изводит так молодых.
Мехоун (в бешенстве). Я его изводил? Это я-то, который все от него терпел и сносил с ангельской кротостью, и дождался теперь того, что впереди меня ждет одно разорение, а я сам на старости лет должен шляться по дорогам без всякой поддержки и помощи.
Вдова Куин (все более наслаждаясь его злобой). Удивительное дело, как это злоба ослепляет и портит человека!
Мехоун. Это моя-то злоба? Да ты что, не поняла, что ли, что он моей смерти искал? И брехун-то при этом и лодырь — уелый день, бывало, только валяется где-нибудь под кустом, кверху брюхом.
Вдова Куин. И работать не хотел?
Мехоун. Какая там к черту работа! А коли начнет работать, то горе одно: стог сена станет складывать, так обязательно кривой, а взялся пасти нашу последнюю корову, так загонял ее до того, что сломал ей ногу в бедре. А то еще начнет забавляться с разными пичужками, которых он себе завел, с зябликами да дроздами, или вдруг ни с того ни с сего принимается рожи корчить перед осколком зеркала, что мы на стену повесили.
Вдова Куин (взглядывая исподтишка на Кристи). С чего же это он таким дураком вышел? Али уж очень за девками бегал?
Мехоун (с громким смехом). За девками бегал? Да стоило ему издали завидеть, как из-за горы баба идет да бедрами в красной юбке виляет, как он мигом шмыг в кусты и пялит на нее оттуда свои бараньи глаза. А у самого уши торчат, как у зайца, что промеж листьев что-то высматривает. Девки — ишь что выдумала!
Вдова Куин. А может, он выпивал?
Мехоун. Куда там! Такому мозгляку достаточно дать бутылку водки понюхать, как он уже пьдах будет. Брюхо, что-л'И, у него какое-то гнилое, не как у людей, но как намедни я дал ему три раза затянуться из моей трубки, та« 194


с ним прямо родильные схватки приключились, и пришлось запрягать осла и везти его к повитухе.
Вдова Куин (есплеснув руками). Ну уж, признаюсь, я никогда в жизни ничего подобного не слыхала ин об одном мужчине!
Мехоун. Еще бы, разве такого второго найдешь! Ни в жнсть! Ведь он был посмешищем всего бабьего сословья у пас на границе четырем округов, до того, что, бывало, девки только завидят его на дороге, сейчас бросают работу — и ну хохотать над ним и фефелой обзывать.
Вдова Куин. Я бы, кажется, все на свете дала, чтобы только взглянуть на такого. Каков он из себя?
Мехоун. Маленький да плюгавый.
Вдова Куин. И волосом черный?
Мехоун. Черный и грязный.
Вдова Куин (обдумывает). Пожалуй, что я его и видела.
Мехоун fc жадньш нетерпением). Негодяя этого с поганой рожей?
Вдова Куин. Омерзительного вида проходимец, страшилище просто, и похож на тебя как две капли воды.
Мехоун. В какую сторону он побежал?
Вдова Куин. Пошел через те холмы к морю, хотел на какой-нибудь местный пароход сесть и на север или на юг поехать.
Мехоун. Ты думаешь, я мог бы его догнать?
Вдова Куин. Если ты пройдешь прямиком через отмель, пока еще не начался прилив, то ты придешь в одно время с ним, потому что ему пришлось сделать миль десять крюку, чтобы обойти залив. (Указывает на дверь.) Сначала все прямо к тому мысу, а потом иди все по дороге, на северо-носток.
Мехоун поспешно уходит.
(Кричит ему вслед). И всыпь ему как следует, когда его поймаешь, но только смотри, не попадись, — уж очень это будет обидно, если за свою-то правду ты угодишь в руки полиции и судья в черной ермолке прочитает тебе смертный приговор. (Захлопывает дверь и некоторое время смотрит в упор на Кристи, который весь съежился со 13*
195


страху, — затем разражается хохотом.) Нечего сказать, удалой молодец «вился к нам с Запада! Так это твой несчастный старик, которого ты разрубил пополам до самого пояса на штанах?
Кристи (выглядывает из-за двери, затем — к ней). Что Пегин скажет, когда об этом узнает? Что она мне теперь скажет?
Вдова Ку и н. Стукнет, верно, тебя по затылку и взашей выгонит. Она ведь, прости господи, и в самом деле тебя приняла за невесть какое чудо, а ты, выходит, просто хвастунишка, который наврал тут с три короба, что родного отца уко-кошил.
Кристи (повернувшись к двери, сперва почти не находит слов от бешенства, потом говорит вслух, но как. бы обращаясь к самому себе). Нет, представиться мертвым, а потом воскреснуть и пуститься за мной следом, словно старый хорек, что вынюхивает крысу, и прийти за мной сюда, чтобы разлучить меня с первейшими красавицами Ирландии! А сам-то что? Падаль вонючая, что только в море и вышвырнуть...
Вдова Куин (степенно и трезво). Негоже так выражаться единственному сыну про родного отца!
Кристи (выходит из себя). Что? Единственному сыну? Чтоб у него во рту один-единственный зуб остался — и тот бы ныл и болел, и один глаз — чтоб семьдесят семь чертей на всех перекрестках видеть, и одна нога, чтобы он на старой деревяшке ковылял, покуда он в адский пламень .не кувырнется. (Выглядывает.) Вон он идет по пескам. Господи боже, пошли ты на него высокую волну, чтобы смыть его с лица земли.
Вдова Куин (возмущенная). Как тебе не стыдно? (Кладет ему руку на плечо и поворачивает его лицом к себе.) Что с тобой? Ты никак плачешь?
Кристи (в отчаянии). Не мне ли воссияла звезда любви на ее ясном челе, не от нее ли я слышал нежные слова, какие, может, одна святая Бригитта говорила непорочным младенцам, а теперь она вернется и будет поносить меня дурными словами, как какая-нибудь старуха, что понукает своего колченогого осла идти в гору.
Вдова Куин. Как это ты красно говоришь о такой шелудивой девчонке, которая всей пятерней скребется 196


у всех на глазах и вдобавок вся насквозь провоняла самогоном, целый день торгуя в своем кабаке.
Кристи (нетерпеливо). Ей не в кабаке нужно бы торговать, а в божьем раю. Но что же м«е теперь делать, я тебя спрашиваю, когда я еще вчера был живым чудом, упавшим с небес?
Издали слышатся девичьи голоса. Посмотрев в окно, вдова Куин быстро подходит к Кристи.
Вдова Куин. А по-моему, тебе следует сделать то же, что я сделала, когда сгубила своего муженька. Ведь я давно сижу там наверху одна-одинешенька, и порой мне очень весело бывает сидеть одной на солнышке и штопать чулки или чинить белье. Правда, подчас и взгрустнется, когда взглянешь на шхуны, на баркасы и на рыбачьи лодки, как они плывут по морю, и подумаешь, сколько на мих сильных, косматых молодцов, а ты тут сиди год за годом в одиночестве...
Кристи (заинтересованный). Так ты вроде меня, стало быть.
Вдова Куин. Да, вроде, и потому-то ты мне и приглянулся. Тут недалеко, на горушке, стоит у меня домик, там бы ты у меня жил как у Христа за пазухой, и никто бы не стал спрашивать, убийца ты или еще кто- нибудь.
Кристи. А что бы я стал делать, если бы ушел от Пегин?
Вдова Куин. Я бы тебе нашла отличную работу — ты бы собирал ракушки для известки, чтобы побелить стены в нашем домике, или построил маленький хлев для гусей, или натянул новую кожу на мой старый челнок. А хижина-то моя, хоть и на отшибе, но меня навещают, и часто можно встретить почтенных старых людей вокруг моей прялки. А уж какое раздолье нам там будет шушукаться да обниматься...
Голоса (кричат далеко, за сценой). Кристи! Кристи Мехоун! Кристи!
Кристи. Это, пожалуй, Пегин Майк.
Вдова Куин. Это девчонки, поди, идут тебя звать вниз на этот праздник. Что же мне им прикажешь сказать?
197


Кристи. Помоги мне жениться на Пегин. Никого, кроме нее, мне не надо.
Вдова Куни встает и отходят к окну.
Помоги мне добиться ее, и я буду за тебя весь мой век молить бога, чтобы он протянул тебе свою руку в твой последний час, и провел бы тебя через селения праведных прямиком в обитель райскую, и поставил у самого подножия престола Христа Спасителя.
Вдова Куин. Вот это так молитва!
Голоса (ближе). Кристи! Кристи Мехоун!
Кристи (в волнении). Идут. Клянешься ты Христовым именем помочь мне и спасти меня?
Вдова Куин (некоторое время глядит на него молча). А если я тебе помогу, клянешься ты, когда станешь хозяином, дать мне право прохода по твоей полосе и дашь ты мне горного барана и тележку навоза к Михайлову дню?
Кристи. Да, дам, клянусь тебе в этом всем святым, что есть на земле и на небе.
Вдова Куин. В таком случае мы никому ни слова не скажем о твоем старике, и Пегин так во веки веков и не узнает правды.
Кристи. А если он вздумает вернуться?
Вдова Куин. Мы будем клясться, что это какой-то помешанный, а не твой папаша. Я под присягой могла бы показать, что я видела нынче, как он бесновался на взморье.
Вбегают девушки.
Сусанна. Идем скорее на игры. Пегин сказала, что ты тоже с нашими будешь тягаться.
Сара Тэнзи. Прыжки через препятствия уже начались, и мы принесли тебе жокейский костюм, чтобы ты надел его для скачек на мулах.
Онор. Ну что же, идем?
Кристи. Если Пегин там внизу, я пойду.
Сара. Она тут на дорожке, потешается над Шанином Кьоу.
198


Кристи. Ну, так я сейчас иду к ней. (Убегает в со~ провождении девушек.)
Вдова Куин. Ну, если в конце концов все это и плохо кончится, то все-таки это занятно, что некому будет его тогда пожалеть, кроме какой-то бедной вдовушки, вроде меня, что схоронила своих детей и сгубила своего муженька. (Уходит.)
Занавес


ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Та же декорация. В тот же день, ближе к вечеру. Входит Джимми, слегка подвыпивший,
Джимми С зовет). Пегин! (Подходит к двери в соседнюю комнату.) Пегин Манк! (Возвращается обратно на середину сцены.) Пегнн!
Входит Филл и, он также навеселе.
(Обращается к Филли.) Ты не видал ее?
Филли. Нет, не видал. Но я велел Шоону Кьру запрячь осла в тележку и поехать за хозяином. (Пробует открыть ящики, но они все заперты.) Ну скотина же он, я скажу,— так нализаться на поминках по покойнику! И эта его чертова девка тоже хороша — все заперла. У самой только этот молокосос на уме, и ей на все наплевать, а ты тут хоть помирай от жажды, никому до тебя дела нет.
Джимми. И не удивительно, что она за ним бегает,— ведь он обыграл и дотла разорил банкомета в рулетке и жулика с его горошиной обставил, и в тире сразу в нос толстому болвану попал, и во всех играх, в прыжках, в скачках, в плясках — всюду как есть—оказался на первом месте! Везет же ему, скажу я тебе.
Филли. Ну уж, везет ему или нет, а заберут его обязательно. Ведь он двух слов сказать не может без того, чтобы не похвастаться тем, как он своего отца убивал и как он хватил его заступом.
200


Джимми. Не могут человека повесить за то, что он сам на себя наплетет, а отец его теперь, поди, давно уже синил.
Старик Мехоун медленно проходит мимо окна.
Филли. Ну, а предположим, кто-нибудь длинной лопатой будет выкапывать картошку на этом поле, и предположим, что он выкинет на свет божий две половинки разбитого черепа? Что тогда скажут газеты и судебные власти?
Джимми. А они скажут, что это череп какого-нибудь древнего датчанина, который утонул во время потопа.
Старик Мехоун входит, садится у двери и прислушивается.
Ты разве никогда не слыхал о черепах, которые показывают в Дублине? * Они там выставлены в один ряд, точно синие кувшины на полке в Кон1наутс1кой деревне.
Филли. И ты этому веришь?
Джимми (с задором). Еще бы, их один наш парень своими глазами видел, когда с полевых работ ливерпульским пароходом возвращался. «У них там,— рассказывал он,— целая выставка сделала, чтобы показать, какие большие люди раньше жили на свете. Там есть и белые черепа, и желтые, и совсем черные, некоторые со всеми зубами, а некоторые только с одним зубом во рту».
Филли. А может, это и правда, потому, когда я был мальчишкой, у нас было кладбище рядом с домом, и мы однажды отрыли останки человека, у которого бедренная кость была что твоя рука длиной. Страшилище это было, скажу тебе, и мы часто, бывало, по воскресеньям для смеху собирали его всего по костям, а кости у него были белые и блестящие, таких уж нигде на свете не увидишь.
Мехоун (встает,). Нигде на свете, ты говоришь? А вот взгляни на этот череп и скажи мне, где ты второй такой найдешь, когда его со всего маху ударили заступом, а он только щербину дал.
Филли. Господи Иисусе! Кто же это тебя гак угостил?
Мехоун (торжествующе). Никто как собственный сыпок. Можешь ты этому поверить?
Джимми. Да как сказать — чужая душа потемки!
201


Филли (подозрительно). А как же это случилось-то?
Мехоун (прохаживается по комнате). Я исходил уже десятки и сотни миль, и повсюду меня укладывали спать в чистую постель и кормили меня до отвала — только за то, что я рассказывал истинную правду об этом деле, (Подходит к ним и говорит с некоторым задором.) Поднесите мне стаканчик — и я вам все расскажу.
Входит в до в а К у ин и, пораженная, останавливается за его спиной. Он стоят лицом к Джимми и Филли, с левой стороны сцены.
Джимми. Попроси вон у нее. У нее под платком кувшинчик спрятан.
Вдова Куии (быстро подходит к Мехоуну). Ты здесь? Не далеко же ты ушел.
MexoyiH. Пароход отошел перед моим ihocom, мне захотелось пить, и ногу мне свело судорогой, я и подумал: «А ну его к черту, в самом деле»,~и повернул обратно. (Заглядывает ей под платок.) Дай ты мне одну рюмочку, уж очень я устал, шатаясь по дорогам с прошлого вторника.
Вдова Куин (достает стакан и говорит приторноласковым голосом). Садись сюда к огню поудобнее и отдохни хорошенько. Еще бы тебе не устать, столько-то ходивши и после такой драки, и идя по такому солнцепеку. (Наливает ему стаканчик самогону из каменного кувшина, который она принесла с собой.) На-ка вот, выпей на здоровьице, и дай бог тебе счастья и долгой жизни.
Мехоун (с жадностью выхватывает стакан из ее рук и присаживается к огню). Да вознаградит тебя господь!
Вдова Куин (незакегно отводит мужчин вправо). Знаете, что я вам скажу? Человек этот, видно, не в своем уме после такого ранения и несет какую-то околесицу. Я его недавно встретила, и он мне болтал, что какой-то лудильщик его треснул по башке. Затем он, видно, услыхал о Кристи, и теперь он уж уверяет, что его сын ему раскроил череп. Ах, страсть какая — эти помешанные! Он еще, того гляди, кого-нибудь убьет, решив, что это тот человек, который хватил его заступом.
Джимми (совершенно убежденный ее словами). А то как же не страсть! Я одного знавал, которому рыжая кобыла копытом пробила голову, и он долгое время после 202


этого все лошадей резал, пока раз не проглотил пружину от стенных часов, отчего и помер.
Филли (подозрительно). А он видал Кристи?
Вдова Куин .Нет, не видал. (Делает ему предостерегающие знаки.) Не упоминай о нем, не наводи его на такие мысли, а не то тебя первого призовут к ответу, если случится смертоубийство. (Оглядывается на Мехоуна.) Тише вы! Он нас слышит. Постойте, я с ним сейчас потолкую по душам и все это дело распутаю. (Подходит к Мехоуну.) Как ты себя теперь чувствуешь, милый человек? Легче тебе стало?
Мехоун (слегка растрогавшись после' выпитого самогона). Нет, не очень. Уж больно это тяжело — остаться одному на старости лет, когда я с ним возился с самого дня его рождения, с этим несчастным дураком. Ведь он и в школе-то дальше азбуки не пошел, так что все, бывало, идет домой и на обе ноги припадает и зад себе почесывает, а шкура у него была всегда вся в синяках, что у цыганского осла. Тяжелое это дело, я тебе окажу, когда самый близкий тебе человек, твоя же плоть и кровь, поднимает на тебя руку и тебе после этого только и остается, что умереть в одиночестве, рыдая от тоски, в глухую ночь.
Вдова Куин (не зная, что и сказать). Послушать тебя, как это ты так спокойно говоришь, не поверишь, что ты тот самый человек, который сегодня утром проходил мимо.
Мехоун. Тот самый, ей-ей. Старой развалиной сделался я в шестьдесят лет. Ужасно это, пра-во, дожить до того, что твои же собственные дети, как сукины дети, начнут на тебя кидаться, а у тебя уже сил не хватает, чтобы на иих орать и затрещины им давать и бог весть еще что с ними делать.
Филли (к Джимми). Нет. он не сумасшедший. (Вдове Куин.) Расспроси-ка его, какой из себя его сын?
Вдова Куин (Мехоуну, посмотрев на него внимательным взглядом). Твой сын, который хватил тебя по голове, это не малый лет двадцати с небольшим, большой искусник по части скачек и прыжков и кулачных боев?
Мехоун (поворачивается к ней с яростным ревом). Ты что, не слыхала, что ли, когда я тебе говорил, что он 203


отпетый дурак, посмешище всему свету. Теперь-то он узнает, как сиротой по миру ходить, когда стар и мал смеяться над ним будут и ругать и проклинать, а то еще ногой ему в зад поддадут, точно собачонке паршивой.
За сценой в некотором отдалении радостные крики многих голосов. (Затыкая себе уши.) Господи боже, чего это они там так разорались?
Вдова Куин (с еле заметной улыбкой). Это они чествуют одного молодого па>рня, победителя на всех состязаниях, удалого молодца — гордость Запада.
Крики становятся громче.
Мехоун (подходит к окну). Всю внутренность у меня переворачивает от этого крика, ведь у меня и без того уж целую неделю в ушах звон стоит. Что у них там, скачки, что ли?
Джимми (смотрит в открытую дверь). Ну да, именно. Его теперь сажают на мула. Они будут скакать по песчаной косе. Наш-то герой едет на муле с наглазниками.
Мехоун (пораженный). Этот вот малый? Если бы ты его назвал дураком,. то я бы чем угодно поклясться мог, что это двойник моего сына-брод яги. (В волнении проводит рукой по лицу.) Нет, право, пойду-ка я погляжу поближе на эти окачки.
Вдова Куин (останавливая его, говорит резко). Никуда ты не пойдешь. Лучше отправляйся-ка ты отсюда в Белмаллет, а не торчи попустому здесь, где тебе все равно негде даже переночевать.
Филли (выступает вперед). Не слушай ты ее. Вставай сюда, на эту скамейку, отсюда все тебе будет видно. Они ведь спешат кончить до прилива, а пока ты будешь спускаться по тропинке между скал, поди все уже и кончится.
Мехоун взбирается на скамейку, вдова Куин тоже становится на нее, рядышком с ним.
Мехоун. Отсюда все прекрасно видно до самого моря. Вот они косу прошли. Он впереди. Кто же он такой?
Вдова Куин. Говорят тебе, что он чемпион мира, и он все призы сегодня возьмет, до последнего гроша.
204


Филли (пристально глядит вниз, увлеченный скачками). Смотрите, смотрите! Они его нагоняют.
Джимми. Все равно выиграет.
Филли. Подожди малость, Джимми Фэррел. Рано еще теперь судить.
Вдова Куин. Смотрите, как через загородку перескочил. Вот это езда! ’
Джимми (восторженно). А ну-ка, наддай, паренек, а ну-ка еще!
Мехоун. Он уже идет третьим.
Джимми. Он их еще обставит.
Вдова Куин. Он их всех обставит, хотя бы он тягался <не с одним десятком.
Мехоун. А мул-то его как летит,— прямо звезды с неба сбивает копытами!
Вдова Куин. Вот это прыжок, так прыжок! (В увлечении хватает за руку Мехоуна.) Что это — он упал? Нет, уж опять в седле! Ей-ей, он их всех обскачет! 4
Джимми. Ну и нахлестывает он своего мула! Филли. А наши-то девчонки его подзадоривают! Джимми. Последний круг! Теперь — прямо к столбу! Мехоун. Глядите, какое у экое место. Он сейчас в болото свалится! (С криком.) Вот это ездок! Вывернулся- таки!
Джимми. Они идут голова в голову.
Мехоун. Молодчина! Черт подери, он уже у столба!
За сценой слышны громкие крики, вес присутствующие к ним присоединяются.
(Нерешительно.) Что это? Они подхватили его на руки. Несут сюда. (С воплем изумления и ярости.) Это Кристи, клянусь звездами небесными! Стоит ему только плюнуть — вмиг его узнаю, хоть бы он верхом на самой луне сидел. (Соскакивает со скамейки и бросается к двери.)
Вдова Куин хватает Мехоупа и тянет обратно.
Вдова Куин. Сиди здесь смирно! Это совсем ие твой сын. (X Джимми.) Задержи его, а не то тебе не миновать месяца тюрьмы за подстрекательство к убийству, да еще вдобавок тебя оштрафуют.
205


Джимми. Я держу его.
Мехоун (вырывается). Пусти меня! Пустите меня вы все, чтобы я мог с ним разделаться.
Вдова Куин (трясет его изо всей силы). Это не твой сын. Это человек, который скоро женится на здешней хозяйской дочери. А торговля здесь у них прекрасная,— у них и на вино свидетельство выправлено и самогоном они из-под полы торгуют.
Мехоун (пораженный). Что? Он женится на порядочной девице с приданым? Да ты рехнулась! Куда я попал? В приют для умалишенных баб, что ли?
Вдова Куин. Ты сам рехнулся, с тех пор как тебя по башке двинули. Этот паренек — гордость всего Запада.
Мехоун. Я вижу, что это мой сын.
Вдова Куин. А я вижу, ты ополоумел.
За сценой крики.
Слышишь ты, как его там на каждом повороте дороги чествуют? А ты ведь сам рассказывал, что сын у тебя дурак, а кто же станет чествовать идиота от рождения?
Мехоун (растерянно и печально). Может, и впрямь несуразно, чтоб это был он. (Опять развеселившись.) Уж его-то,' конечно, никто не станет чествовать. О, да я, должно быть, действительно помешался и только добрых людей пугаю! (Садится, приложив руку к голове.) Было однажды, что я видел десять ярко-красных чертей, которые хотели закупорить мою душу в водочную бутылку, а в другой раз я видел крысу, величиной с барсука, которая высасывала у меня кровь из ушной мочки, но никогда в жизни мне еще не случалось принимать этого слюнтяя за человека. Видно, я и на самом деле рехнулся.
Вдова Куин. А что же тут удивительного, если тебе башку раскроили пополам?
Мехоун. Чтоб мне подохнуть вместе с ним от жажды, никогда я еще не лишался рассудка, а ведь еще трех недель не прошло с тех пор, как я с утра до ночи пьянствовал с девками из Лимерика до одури, до бесчувствия. (Внезапно обращается к вдове Куин.) Что, у меня лицо не перекосило?
Вдова Куин. Конечно, перекосило. У тебя и смех-то безумный, это всякий младенец гебе окажет.
206


Мехоун (несколько повеселев). Тогда не пойти ли мне вниз, в больницу, там ме<ня, наверно, примут с распростертыми объятиями. (С большой гордостью.) Я тебе скажу, я самый страшный, самый бешеный больной из всех, какие есть, я там у них один раз уже был и так в смирительной рубашке рычал, что семь докторов вокруг меня собрались и все мои слова записывали в печатную книгу. Можешь ты этому поверить?
Вдова Куин. Хоть ты и чудо заморское, а ты все- таки отсюда выметался бы, а то здесь наши мальчишки раз как-то поймали одного такого помешаниого и так его бедного камнями закидали, что он от них бежал себя не помня, с пеной у рта, и так и бросился в море и потоп.
Мехоун (рассудительно). Это верно, люди обычно злы бывают, как черти, когда у тебя голова не в порядке. Ты меня выпусти, и я проберусь как-нибудь вдоль по тропинке, чтобы никого не встретить.
Вдова Куин (выпроваживает его). Вот и прекрасно. Беги сейчас направо, и никто тебя не заметит.
Мехоун убегает.
Филли (глубокомысленно). Ты чего-то хитришь, вдова Куин. Но я пойду за ним, накормлю его обедом и дам ему выспаться, и тогда посмотрю, правда ли он сумасшедший или так же здоров, как ты.
Вдова Куин (встревоженно). Если ты пойдешь ва ним, то не сносить тебе половы. Это я тебе правду говорю. Ты разве не слыхал, как он сам признался, что по временам на него находит?
Филли. Мало ли чего он тут болтал. И сдается мне, мы eige порядком позабавимся до вечера. (Уходит.)
Джимми. Ну уж этот Филли — упрямый и глупый человек. Как у этого сумасшедшего голова будет варить, когда у него черепок-то треснувши? Я пойду за ними, чтобы посмотреть, как он бросится теперь на Филли. (Уходит.)
Вдова Куин прячет принесенный ею самогон под стойку. За сценой шум многих голосов.
207


Голоса. Вот он какой! Вот так прыгун! Вот так ез- дрк! Молодец! Этот всех победит! Несите его, несите сюда!
Входит Кристи, в костюме жокея, в сопровождении Пегин Майк, Сары и других девушек и парией.
Пегим (к толпе). А теперь уходите и не приставайте к нему больше. С него пот градом льет. Ступайте отсюда, я вам говорю, и начинайте тянуть ваш канат, а он покуда обсохнет.
Толпа. Вот его призы! Волынка! Скрипка, на которой в старину играл бродячий певец, и дубинка из терновника, которой можно выгнать всех ученых дураков из города Дублина!
Кристи (берет призы у парней). Покорно благодарю, очень, очень вам признателен. Но это все пустяки, вы бы посмотрели, как я недавно человека одного уложил на месте с одного удара.
Деревенский глашатай (за сценой звонит в колокольчик), Внимание! Последнее состязание сегодня! На лугу будут тянуть канат — кто кого перетянет! Идите все, от мала до велика! Граждане Мейо нынче, себя покажут!
Пегин. Уходите же, дайте ему отдохнуть и обсохнуть. Идите, идите, вам говорят. Сегодня он уже ничего делать не будет. (Выпроваживает толпу.)
Вдова Куин уходит с остальными.
Парни (уходя). Ну идемте. Счастливо оставаться!
Пегин (сияющая, вытирает лицо Кристи своим шейным платком). Ну и молодец же ты! Теперь ты заживешь на славу, когда ты сумел выиграть такую массу призов и еще по такой жаре в самый полдень.
Кристи (радостно смотрит ей в лицо). Тогда я только заживу на славу, когда выиграю самый главный для меня приз. А приз этот — твое обещание выйти за меня замуж через две недели, как только успеют оглашение сделать в церкви.
Пегин (отстраняется от него). И ты смеешь мне это говорить, когда всем известно, что ты к какой-нибудь девке полетишь в свою деревню, как только месяцев через четыре-пять твой отец окончательно в могиле сгниет.
208


Кристи (возмущенно). Мне уйти от тебя? (Следует за ней.) Никогда. А вот станет теплее месяца через четыре, через пять, пойдем мы с тобой бродить по росе на берегу Нейфииа, когда солнце сядет, и сладким духом повеет в воздухе, и, может, тонкий и чистый молодой месяц будет спускаться за холмы.
Пегин (смотрит на него с лукавой усмешкой). Ты что же это, собираешься любовью заниматься на берегу Нейфииа, темной ночью, точно вор какой?
Кристи. Не очень-то ты тогда будешь разбирать, что у меня за любовь, воровская или, может, графская какая, как обхвачу я тебя этими руками, и потянешься ты ко мне, а я буду лепить тебе в губы поцелуй за поцелуем. И уж тогда я, право, самого господа бога пожалею, что он во веки веков сидит один-од инешенек на своем золотом престоле.
Пегин. А что, славное бы это было дело, Кристи Мехоун. Пожалуй, не одна девчонка надорвет сердце себе, искавши, прежде чем на такого, как ты, набредет, что так красно говорит и обращение имеет такое обходительное.
Кристи (ободренный ее словами). Погоди, дай срок, то ли еще будет, когда мы после страстной пятницы пойдем бродить по Эррису да, глотнув из ключа, станем мокрыми губами целоваться или иа солнце в траве играть, и будешь ты лежать вся как есть в цветах по шею, только голова твоя видна будет.
Пегин (тихо, захваченная убежденностью его тона). А как думаешь, хороша я тогда буду?
Кристи. Ты-то? Да если бы все епископы в золотых митрах тебя увидали, ума бы они решились, словно святые пророки, когда они Елену Троянскую* с небес заприметили и чуть все райские решетки не выломали. А она-то, Елена-царица, знай себе взад и вперед прогуливается, а цветы у нее к золотой шали пришпилены.
Пегин ("с непритворной нежностью). И что это ты, Кристи Мехоун, во мне нашел, что я тебе полюбилась, когда ты такой герой и смельчак и говоришь, словно стихи читаешь?
Кристи (тихо). А разве твое сердце не горит светом семи небес? Ты будешь сиять передо мною теперь, словно
14 Дж. Синг
209


ангельская лампада, и освещать мне дорогу, когда я темной ночью пойду бить лососей в Оуэне и Кэрроуморе.
Пегин. Если бы я стала твоей женой, Кристи Мехоун, я бы тебе не дала в эти ночи одному оставаться. Увидал бы ты, как я умею подольститься к начальству и какой у меня нрав веселый, что каждой-то звездочке на небе я смешное прозвище дам.
Кристи. Тебе уходить со мной? Чтобы ты насмерть простудилась, стоя под градом или бродя по утренней росе среди туманов?
Пегин. Ничего, мы с тобой легко укроемся под любым кустом. (С дрожью испуга в голосе.) Но все это, может, пустое. Потому с чего это такому орлу, как ты, селиться в нашей дрянной хибарке под соломенной крышей.
Кристи (обнимает ее за талию). Не будь я добрым христианином, я бы на голых коленках каждой соломинке в твоей крыше молился, каждому камешку на тропинке к твоему дому!
Пегин (сияя от радости). Если только это правда, я каждый день теперь буду всем чудотворцам свечи ставить, что они привели тебя сюда с юга. А там хоть сейчас повенчаемся, у меня уже все платья для приданого куплены.
Кристи. Воистину, это чудо! Правду ты сказала. Долго я надрывался на работе и долго плутал по дорогам, а не думал, не гадал, что с каждым шагом все ближе подхожу к этому блаженному дню.
Пегин. А меня-то девчонку все подмывало за моря махнуть да за еврея богатого с десятью бочками золота выскочить. И совсем я не чувствовала, что такой вот, как ты, вдруг придет ко мне, точно звезда господня.
Кристи. И подумать только, что я давным-давно уж слышу, как женщины говорят нежные слова 'всяким безмозглым дуракам, и вот в первый раз слышать приходится мне самому их — и кто же — ты, ты сама говоришь их своим нежным голосом, для того чтобы доставить мне радость и счастье.
Пегин. И это я их тебе говорю, Кристи Мехоун, когда здесь у нас все деревни в округе до смерти боятся моего злого языка. Да уж поистине нет ничего чудеснее на свете, чем человеческое сердце, и, верно, с этого дня 210


не сыщется во всем Мейо таких счастливых влюбленных, как мы с тобой.
За сценой слышится пьяное пенне.
Это мой отец возвращается с поминок. Когда он проспится, мы ему все скажем, потому что он тогда бывает в духе.
Майкл (поет за сценой).
Тюремщики догнали В два счета нас бегом, И вот опять мы пленники И снова под замком.
(Входит, поддерживаемый Ш&оном.)
Вот лежим и стонем За решеткой мы...
(Видит Кристи. Подходит к нему нетвердой походкой и долго трясет его за руку.)
Пегин и Шоон разговаривают с левой стороны сцены.
(К Кристи.) Да благословит тебя господь и все силы небесные, молодой человек. Мне сказали, что ты все призы выиграл там внизу на празднике. Стыд и срам, право, что я не взял тебя, такого удалого молодца, с со-бой, на поминки по Кейт Кэссиди. Вино лилось там рекой, а мы все так надрались, что, когда мы нынче в полдень опускали ее кости в могилу, пять мужиков... нет — шесть на ногах не удержались, а растянулись кто где на самых могилах и все плиты заблевали.
Кристи (беспокойно, наблюдая за Пегин). Неужто это правда?
Майкл. Верно тебе говорю. И ты тоже хорош, ничего лучшего не выдумал, как зарыть своего несчастного родителя в картофельном поле, когда мог взвалить его тело на спину мула и отправиться с ним на запад — как святой Иосиф во время оно. А мы бы здесь его похоронили честь- честью, как следует, вместо того чтобы ему гнить черт знает где, и помянули бы его по-христиагнски, пропустив стаканчик-другой за упокой его души.
Кристи (с сердцем). И так полежит, стоит об нем еще думать.
14* 211


Майкл (хлопнув его по спине). Ну и душегубец же ты бесчувственный! Ежели тебе какая-нибудь бабенка приглянется, то, поди, ее муженьку-то не поздоровится. (Указывая на Шоона.) А вот взгляни сюда на этого скромника, добропорядочного и богобоязненного, которого я выбрал в мужья своей дочери. Я нынче получил такую бумагу, с золотым обрезом, что нм можно немедленно повенчаться.
- Кристи. И ты хочешь их сегодня же повенчать?
Майкл (выпрямляясь). Ну да. А ты что думаешь, если я пьян, то позволю моей дочери жить одной, без присмотра, с таким пройдохой, как ты?
Пегин (отходя от Шоона). Правда это, что пришло разрешение?
Майкл (торжествующе). Отец Рейли сам прочел его на этом собачьем языке, по-латыни, и сказал мне: «Оно пришло как раз вовремя. Я их теперь быстренько обвенчаю, а. то я что-то боюсь этого молодца, что у вас тут звезды с неба хватает».
Пегин (с горячностью). Опоздал от со своим разрешением. Я теперь за него выхожу замуж, за Кристи Мехоуна.
Майкл (громко, с ужасом). Ты хочешь, чтобы он стал моим сыном, когда кровь его отца на «ем еще не просохла?
Пегин. Ну да. Уж очень это незавидная доля для девушки— выходить за такого, как Шанин, за этакое чучело гороховое. Нет у него никакой строптивости в характере, и двух слов он ладно связать не может.
Майкл (задыхаясь, падает на стул). Ну и дочка у меня! Креста на тебе нет, ты весь жир мне растрясла в сердце, а я и без того так нагрузился, что еле дышу. Ты что же, хочешь, чтобы они оба теперь на меня набросились, как собаки, и я бы ревел здесь до зари, пока у меня сердце не лопнет? Что же ты молчишь, Шанин? Скажи хоть слово. Или ты совсем не ревнуешь?
Шоон (с убитым видом). Уж очень это страшно — ревновать к человеку, который своего родного отца угробил?
Пегин. Ну, я скажу, радости мало — выходить за такого, как. ты. Видно, бедную сироту всякому обмануть легко, и счастье еще, что я не вышла за тебя раньше, 212


а дождалась, когда он придет сюда с запада или там с юга.
Шоон. Хорошее дело — подцепить себе в мужья какого-то грязного оборванца с большой дороги.
Пегин (насмешливо). А ты думаешь, что ты так хорош, что всякой девушке лестно с тобой пройтись по солнышку в воскресный день нового года? Да уж, не о лилиях и не о розах будет вспоминать такая девушка, гуляя с тобой, а скорее уж о бычьей печенке.
Шоон. А всю страсть моей любви ты забыла? А что разрешение пришло, тоже? И что я тебе лучших телок своих даю, да еще золотое кольцо в придачу? .
Пегин. Мне думается, что уж больно ты завидный жених для такой, как я, Шоон Кьоу из Киллакина, и уходи-ка ты лучше отсюда подальше и поищи себе квкую- нибудь роскошную леди где-нибудь в Мийтской долине, чтобы она принесла тебе целое стадо быков в приданое и сама бы была разодета и разукрашена драгоценными камнями, как фараонова мать. Это будет для тебя подходящее дело. А теперь — отправляйся-ка отсюда с богом! (Отходит и прячется за спину Кристи.)
Шоон. Послушай, что я тебе скажу...
Кристи (свирепо). Уходи-ка ты отсюда, молодой человек, пока я еще одного убийства не прибавил к своим сегодняшним славным делам.
Майкл (вскакивает с криком со стула). Что, убийства? С ума вы спятили, что ли? Ты в моем доме замышляешь убийство, когда всюду здесь самогон припрятан для сегодняшней выпивки? Ступайте себе на берег моря, если вам уж так приспичило драться, там прилив живо смоет всякое воспоминание о человеке, кто бы он «и был. fТолкает Шоона по направлению к Кристи.)
Шоон (вырывается и прячется за спину Майкла). Не пойду я с ним драться, Майкл Джеймс. Я уж лучше как-нибудь холостым проживу до конца своих дней, медленно сгорая от страстей, чем пойду драться с этаким дикарем, который бог знает откуда свалился. Тресни его сам по башке, Майкл Джеймс, а то нс видать тебе больше ни моих телок, ни сивого бычка, что я привел из Снийма.
Майк л. Что же это мне лезть с ним в драку, когда он на собственном батьке убийству научился? (Под213


толки вает вперед Шоона.) Иди ты, дурак, и дерись с ним сам.
Шоон (несколько выступает вперед). Чем же я его хвачу? Не кулаком же?
Майкл. Да вот возьми заступ в углу.
Шоон. Я боюсь угодить на виселицу, если его хвачу заступом.
Кристи (хватает заступ). Ну так я заставлю тебя не дрожать перед виселицей, а не то убирайся сейчас же ко всем чертям из этого дома.
Шоон в ужасе выскакивает за дверь.
Ну, и скатертью дорога. (Идет к Майклу, заискивающе.) Право, совсем тебе не гоже держать в доме такого мерзкого слюнтяя, как он. Уж лучше благослови нас обоих и послушай, как она мне поклянется в верности. Мне теперь такое счастье выпало на долю, что при этаком везении всякому будет удача во всяком доме, где я буду жить.
Пегин (подходит к Майклу с другой стороны). Благослови же нас, потому я клянусь, что пойду только за него и не отступлю от своего слова.
Майкл (стоит между ними и опирается на них, чтобы не упасть). Такова уж воля божья, видно, что одному суждено легкой смертью свои дни покончить, а другому — мучительной, и такова воля господня, чтобы все люди плодились и размножались, чтобы населить землю. Хорошо ли человеку жить одному, я вас спрашиваю? В одном доме он чего-нибудь поест, в другом выпьет, а своего угла-то нет, и будет он вроде старого осла, что ревет благим матом, заблудившись среди скал. (К Кристи.) Многие, поди, не взяли бы к себе в дом такого, как ты, из страху, как бы он их нежда!нно-негаданно не прикончил. Но я честный ирландец и уж лучше до срока сойду в могилу, да зато увижу около себя дюжину здоровых внучат, которые будут ругаться во славу божью, чем потерплю, чтобы у моего смертного одра пищали какие-нбудь хилые золотушные щенки, которых только и может породить Шанин Кьоу. (Соединяет их руки.) Смелый человек — это редчайший алмаз здесь на земле, а тот, кто с одного удара своего родителя пополам раскроил, тот десятерых храбрецов стоит, и потому, да благословит вас господь и пречи214


стая дева и святой Патрик и умножит ваше потомство, как песок морской.
Кристи и Пегин Свлгесте^). Во веки веков. Аминь!
За сценой шум и голоса. Вбегает старик Мехоун, сопровождаемый толпой народа, в том числе я вдовой Куин. Он кидается на Кристи, с одного удара сбивает его с ног и принимается его колотить.
Пегин (удерживает его за руку и оттаскивает его назад). Перестань! Перестань, тебе говорят! Кто ты такой?
Мехоун. Я его отец, прости господи.
Пегин (отступает назад). Что это — он воскрес из мертвых?
Мехоун. Ты что же думаешь, что меня так легко прикончить с одного удара заступом? (Снова принимается колотить Кристи.)
Пегин (в упор глядит на Кристи). Так ты, стало быть, все врал, когда уверял нас, что ты его пополам разрубил,— оказывается, ничего подобного.
Кристи (завладевает палкой Мехоуна). Он не отец мне. Это какой-то буйный помешанный, от которого бежать нужно. (Указывает на вдову Куин.) Вон она знает, что это правда.
Толпа. Ты что, Пегин надуть хочешь? Выходит, вдова Куин его уже нынче видела и ты это знал? Лгун ты и обманщик, вот что!
Кристи (пораженный как громом). Сам он обманщик— растянулся на земле с проломленным черепом и мертвым прикинулся.
Мехоун. Что ты видел? Ты бросился бежать со всех ног в гору, прежде чем я успел прийти в себя от удивления, что ты на такое дело решился.
Пегин. И подумать только, как мы все здесь за ним ухаживали и с ним носились, а он ровнешенько ничего не сделал — только тюкнул его легонько по башке и со всех ног бросился бежать, весь в холодном поту со страху. Убирайся вон отсюда сейчас же!
Кристи (жалобно). Ты видела сегодня, на что я способен, так спаси же меня теперь от этого старика. Почему тебе так загорелось вдруг меня прогнать от себя, почему ты хочешь моей погибели?
215


Пегин. Потому что во мне все горит от такой обиды, от такого предательства, мне теперь даже подумать дико, что всего полчаса тому назад я тебя держала в своем сердце. (Махоуну.) Убери его отсюда, мне перед людьми совестно, что я из себя выхожу из-за такого дрянного хвастунишки, из-за такого дурака безмозглого.
Мехоун. Ну вставай, пойдем со мной на расправу.
Толпа (насмехаясь над Кристи). Вон он, герой-то! Вон он молодец, который думал нами всеми командовать здесь в Мейо! Отделай его по первое число, папаша.
Крист и (поднимается в страхе и смущении). Что вы ко мне привязались, за что вы меня мучите? Да разрази меня гром небесный на этом самом месте, если я когда кого пальцем тронул, кроме того единственного раза, что я его ударил.
Мехоун (громко). Вот это-то и плохо. Если ты никого не обидел, стало быть — грош тебе цена. И разве не от таких вот, как ты, все зло на свете происходит?
Кристи (вздымает руки). Во имя господа всемогущего. ..
Мехоун. Не гневи ты бога. Ты хочешь, чтобы он наслал на нас засуху, лихорадку, куриную слепоту и холеру?
Кристи (вдове Куин). Приди хоть ты ко мне на помощь— стань здесь между нами.
Вдова Куин. Я уж, кажется, слава тебе господи, сделала все, что могла. Больше я уже ничего не могу.
Кристи (в отчаянии озирается кругом). И что же теперь — мне опять возвращаться на прежнюю каторгу? Или сделаться мне бродягой и скитаться по работным домам да по большим дорогам и глотать осеннюю придорожную пыль, или дрожать весной в стужу, когда ветер свистит у тебя между ребрами?
Сара. Попроси Пегин тебе помочь. Девичий нрав переменчив.
Кристи. Не буду я ее просить. Красота ее •— для меня одна мука, хоть и хороша она так, что сам полуночный месяц — и тот бы горд был и счастлив, если, бы встретил ее здесь среди вереска на Килских холмах. И к чему я притащился сюда, чтобы только от одного взгляда ее мне всю душу опием спалило?
216


Пегин (Мехоуну, порывисто, боясь расплакаться). Уведи его поскорей, а то я, право, подговорю парней, чтобы они с ним разделались.
Мехоун (подходит к нему, размахивая палкой). Ну идем, если не хочешь, чтобы я с тебя шкуру опустил здесь яке, при всем честном народе.
Пегин белеясь сквозь слезы). Так ему и надо, чтобы весь свет видел, как его драть будут, этого мерзкого лгунишку, который тут разыгрывал из себя героя и грозу всех людей.
Кристи (Мехоуну, очень резко). Отстань от меня!
Толпа. Так, так. Ну-ка, Кристи, смелее! Вот будет весело, если они оба подерутся.
Мехоун (старается ухватить его за ворот). А ну-ка, подойди ко мне.
Кристи (еще более угрожающе). Отстань от меня,— тебе говорят!
Мехоун. Я, может, и отстану, когда тебе ноги переломаю и на заднице синяков наставлю.
Толпа. А ну давай! Чего еще ждать! Я ставлю на старика! Ну, ты, молодец, начинай!
Кристи (тихим голосом, но с чрезвычайной силой). Заткнитесь. Вы из меня ньгнче сделали героя — и только потому, что попались на мою ложь. А теперь я начинаю думать, что, как ни худо быть одиноким на этом свете, еще хуже, пожалуй, якшаться с такими дураками, как. вы.
Мехоун делает движение навстречу ему.
(Почти кричит.) Убирайтесь нон... а не то я сейчас так хвачу вас всех, что все ваши ангелы-хранители там, на облаках, только заморгают глазами со страху. (Обора- чивается и внезапным резким движением хватает заступ.) Толпа (отчасти испуганно, отчасти забавляясь). Да он взбесился! Берегитесь! Спасайтесь от этого бешеного идиота!
Кристи. Пускай -я буду идиот, а все-таки все слышали, как я произносил такие слова, что сделали бы честь любому из сказителей, что выступают на ярмарках. И я взял первый приз на ваших скачках и был первым в прыжках. ..
Мехоун. Заткни свою глотку и ступай за мной.
217


Кристи. Я пойду, но прежде разделаюсь с тобой. (Бросается на старика Мехоуна с заступом и выгоняет его за дверь на улицу.)
Вся толпа и вдова Купи выбегают за Кристи и стариком Мех оу в ом. За сценой страшный шум, потом слышен дикий крик, за которым следует мертвое молчание. Кристи, ошеломленный, входит обратно в комнату и садится к огню.
Вдова Куин (вбегает впопыхах и подходит к нему). Они все теперь накинутся на тебя. Идем скорее, а то тебя и взаправду повесят.
Кристи. Я думаю, что теперь Пегин опять станет восхищаться мною, как раньше.
Вдова Куин (нетерпеливо). Идем сюда, через заднее крыльцо. Радости мало будет, если тебя вздернут на виселицу.
Кристи (возмущенно). Никуда я не пойду. К чему мне жизнь, если я покину Пегин?
Вдова Куин. Идем со мной, и будешь ты жить не хуже, чем вчера. А ты теперь уже дважды убийца, будет чем тебе похвастаться перед девками.
Кристи. Я не оставлю Пегин Майк.
Вдова Куин (нетерпеливо). Да что на ней — свет клином сошелся? Да в любом кабаке от Бингамстона до Мийтской долины можно встретить не хуже ее девку. Идем же скорей, я тебе говорю, и я найду тебе такую красотку, не этой чета,— и что ни месяц, у тебя будет новая.
Кристи. Никого, кроме Пегин, мне не надо. И что мне из того, даже если ты мне пригонишь целое стадо молоденьких девушек и они станут предо мною в одних рубашках отсюда и до самого края земли?
Сара (вбегает, на ходу сбрасывая с себя одну из своих юбок). Они идут сюда, чтобы его повесить. (Протягивает ему юбку и платок.) Надень это на него, и пусть его бежит на восток.
Вдова Куин. К нему сейчас не подступишься, но мы все же его переоденем, и я ©го перепра-влю на пароме к пароходу.
Кристи (слабо сопротивляясь). Оставьте меня, прошу вас. Сегодня мне везет во всем. Она за меня выйдет наверное, ведь я все-таки всем доказал, что я герой»
Они пробуют обвязать ему юбку вокруг пояса.
218


Вдова Куин. Возьми его за левую руку, и мы его силком вытащим отсюда. Ну идем же, молодой человек!
Кристи (внезапно очнувшись). Вы хотите меня разлучить с ней? Ревнуете меня, потому что я женюсь на ней. Убирайтесь отсюда, слышите! (Хватает стул и замахивается на них.)
Вдова Куин (уходя.). В сумасшедший дом его надо посадить, а совсем не в тюрьму. Мы сбегаем черным ходом за доктором и все-таки его спасем. (Выходит вместе с Сарой через внутреннюю дверь.)
На пороге наружной двери показывается толпа мужчин. Кристя снова сад1{тся к опию.
Майкл (трагическим шепотом). А что, старикан-то на самом деле убит?
Филли. Я сам видел, как он вздохнул в последний раз и испустил дух.
Все с любопытством уставились на Кристи.
Майкл (с веревкой в руках). Взгляните на него, как он смирно сидит. Сделайте затяжную петлю и накиньте ему на голову, пока он нас не видит.
Филли. Возьми ты веревку и сделай это, Шанин. Ты из вас всех здесь самый трезвый.
Шоон. Что, мне подходить к нему, когда он на меня больше всех злится? Нет, уж лучше пусть Пегин Майк это сделает.
Пегин. Ладно, давай.
Пегин подходит к ному, за ней остальные, п они накидывают ему затяжную петлю на шею.
Кристи. Что вам надо?
Шоон (торжествующе, в то время как они тую затягивают ему руки веревкой). Идем-ка теперь в полицию, там тебя живо вздернут.
Кристи. Меня!
Майк л. Если мы тебя пожалеем, то может статься, что господь бог нас покарает за это, наслав на нас нынче же все судебные власти. Так что уж лучше пойдем с нами без крику, спокойно,— смерть на виселице — смерть быстрая и легкая.
219


Кристи. Я с места не сдвинусь. (К Пегин.) Что же ты мне теперь скажешь, когда я совершил то же самое и у iBcex на глазах?
Пегин. Я скажу, что если из чужих мест придет человек и начнет вести смелые речи — это чудо из чудес; но когда видишь, как на заднем дворе человек другого заступом хватит, тут понимаешь, что удаль в речах и грязное дело — совсем не одно и тоже же. (Мужчинам.) Уберите его отсюда, а то еще, того гляди, нас всех за него засудят.
Кристи (с ужасом). И ты, ты сама гонишь меня прочь отсюда и жаждешь, чтобы палач заскорузлыми пальцами мне за ухом петлю прилаживал?
Мужчины (тянут его за веревку). Ну, идем, чего та-м! (Стаскивают его на пол.)
Кристи (цепляется ногами за ножки стола). Разрежь веревку, Пегин, и я уйду от вас всех куда глаза глядят и буду жить, как тот помешанный в Кийле, что всякую пакость жрет и водоросли, приставшие к камням.
Пегин. Это чтобы нас повесили за такого нахального пустобреха, как ты? (Мужчинам.) Уберите его, тащите его вон отсюда, сейчас же.
Шоон. А вы подтяните ему петлю на шее, пойдет тогда.
Филли. Сам подтягивай. Не беспокойся, он тебя теперь не тронет, если только ты подальше станешь, чтобы он тебя нс укусил.
Шоон. Боюсь я его. (К Пегин.) Вот что, достань-ка ты кусок торфу из огня я прижги ему ногу.
Пегин (раздувает пламя мехами). Отцепись-ка от стола, парень, а не то я тебе прижгу пятки.
Кристи. Ты раздуваешь огонь, чтобы мучить меня? (Голос его становится сильнее и громче.) Ах, вот ты какая? Ну, теперь поберегитесь вы все, потому — если меня ждет виселица, то уж я себя перед смертью потешу и пущу кое-кому из вас кровь — так и знайте.
Шоон (в ужасе). Держи его крепче, Филли. Будь осторожнее, Христа ради. Потому, я думаю, он первым делом на меня накинется, чтобы отомстить за свои обиды.
Кристи (почти весело). Дай только мне до тебя добраться, так уж будешь ты у меня висеть, нынче же ночью, заместо чучела огородного и пугать чертовых ворон. Ах, 220


веселенькая это будет для тебя прогулочка — прокатиться по преисподней вместе с тенью моего покойного батюшки.
Шоон (к Пегин). Скорее ты, слышишь? О господи, это не человек, а зверь какой-то, а вы все тут еле на ногах держитесь и что делать не знаете. Уж правду говорит отец Рейли, что водка — это наше проклятие.
Кристи. Если бы я хоть кому-нибудь из вас мог свернуть шею, я бы на суде был горд, как король, глядя, как присяжные трясутся со страху. А когда меня вздернут на виселицу, вот рев-то поднимется по всему Мейо — знатные барыни в шелку и в атласе —и те, поди, станут себе носы утирать кружевными платочками. И уж, наверное, и стихи и песни будут петь потом про мою горькую долю! (Извернувшись, лежа на полу, кусает Шоона в ногу.)
Шоон (кричит). Он укусил меня за ногу. Он, наверное, вроде бешеной собаки, и я теперь беспременно помру.
Кристи (весыма довольным собой). Уж это будь здоров. Так что ты можешь теперь весь ад разукрасить флагами, к моему приходу туда, недели через две-три, потому, я думаю, у сатаны немного таких, которые своего родного отца укокошили и притом сначала разок в Кэрри, а потом еще раз в Мейо.
Старик Мехоун вползает на четвереньках сзади. Его никто не замечает.
Мужчины (к Пегин). Неси же огонь скорее.
Пегин (подходит к нему). Ну, господи благослови! (Прижигает ему ногу.)
Кристи (брыкается и визжит). Ой, боже милостивый! (Отпускает ножки стола, за которые держался, его тащат к двери.)
Джимми (зпмечает старика Мехоуна). Взглявите-ка, что тут приползло!
Все бросают Кристи и перебегают налево.
Кристи (с трудом становится на колени и вдруг оказывается лицом к лицу со стариком Мехоуном). Ты что, хочешь, чтобы тебя н третий раз убили? Чего тебе еще надо?
Мехоун. Зачем это они тебя связали?
221


Кристи. Они хотят меня сдать полиции, чтобы меня повесили за то, что я тебя укокошил.
Майкл (извиняющимся тоном). На то уж воля господня, что всякому хочется свою хижину уберечь от суда да следствия. И что бы моя дочь стала делать, если бы они меня разорили или повесили?
Мехоун fразвязывая Кристи, мрачно). А мне наплевать, хоть повесь ей мешок на спину, и пусть ее ракушки собирает до самой ее смерти. А мы с сыном теперь пойдем своей дорогой. Эх, и радость же будет рассказывать про подлецов, что живут в Мейо, да про здешних дураков. (К Кристи, который освободился от своих пут.) Ну, пошли.
Кристи. Что, мне идти с тобой? Ну, ладно, но только я пойду как доблестный воин со своим басурманским рабом. Иди вперед, и с нынешнего дня ты станешь мне варить овсянку и чистить для меня картошку, потому—я теперь победитель во всех боях. (Подталкивает Мехоуна.) Иди же, тебе говорят!
Мехоун. Ты это мне?
Кристи. Не разговаривать. Пошел вон.
Мехоун (уходя, оглядывается через плечо на Кристи). Слава тебе, господ н! (Широко улыбается.) Видно, я опять помешался. (Уходит.)
Кристи. Да будут благословенны все здесь, отныне и до ®ека. Ведь вы в конце концов сделали из меня удалого молодца, и теперь не жизнь будет мне, а масленица, и буду я жить в радостных мечтах до самого дня страшного суда. (Уходит.)
Майкл. Ну, слава тебе, господи, теперь и выпить можно. Поднеси-ка нам, Пегин!
Шоон Сподходнг к ней). Ну, разве это не чудо, что отец Рейли в конце концов нас все-таки может повенчать. И никто теперь нам не помешает, лишь бы мне только вылечиться от его поганого укуса.
Пегин (закатывает ему пощечину). Убирайся вон, чтобы я тебя больше не видала. (Накидывает платок себе на голову и разражается дикими рыданиями.) О горе мне — теперь я его потеряла навеки! Я потеряла несравненного удалого молодца — гордость Запада!
Занавес


Дейрдре-
ДОЧЬ ПЕЧАЛЕЙ


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Лэвархам, нянька Дейрдре.
Старуха, служанка Лэвархам
О у 9 н, приспешник и шпион Конхубара
Конхубар, король и верховный владыка
Ульстера.*
Фергус, друг Конхубара.
Дейрдре.
Нанси, возлюбленный Дейрдре.
А й н л е ) > и “
I братья Нанси.
АрданJ
Вопи ы.
Место действия: действие первое — дом Лэвархам на Слив-Фуаде;*действие второе — Олбан,* раннее утро в начале зимы, у входа в палатку Дейрдре н Найся; действие третье— шатер поблизости от Эмайн-Махн.*


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Дом Лэвархам на Слип-Фу а де. С левой стороны сцены дверь во внутренний иокой, с правой дверь наружу. Окно на заднем плане, около него пяльцы с недоконченной вышивкой. У стены на заднем плане большой шкаф, рядом тяжелый дубовый сундук. Обстановка скудная, хотя в комнате чисто и прибрано.
Лэвархам, женщина лет пятидесяти, вышивает на пяльцах. Старуха служанка входит слева.
Старуха. Уже дело идет к ночи, а ее все еще нет?
Лэвархам. Нет еще. (Старается скрыть свое беспокойство.) Сейчас так темно оттого, что тучи нашли и с юга и с запада, iho вовсе не поздно.
Старуха. Нет, уж, наверно, поздно; а я слыхала, что Найси и его братья, сыны Уоны,* вот уже два или три дня, с тех пор что у нас полный месяц, охотятся за зайцами здесь поблизости.
Лэвархам (в еще большей тревоге). Да будет на то милость богов, чтобы они ее не встретили. (С жестом бессилия.) Впрочем, если оми даже ее и встретят,— не я же их сюда привела, и не в моих силах их прогнать отсюда.
Старуха (неодобрительно). Если это и так, все же не мешало бы тебе ее иногда и одернуть — ведь она уже не девочка, скоро придется ей быть королевой.
Лэвархам. Кто сможет ее одернуть, когда она родилась для того, чтобы делать только то, что ей нравится, словно бы и не было предсказаний о ней, что не обойдется без беды, если захочет ее взять за себя старый король,— а у нее и мыслей других нет, как только о своей красоте да о том, чтобы побегать по холмам.
Старуха. Да смилуются боги над нами... Ей бы радоваться надо, что она выходит за такого человека, как 15* 227


Конхубар, ведь он даже и не очень стар. Не пойму я, зачем это ему понадобилось селить ее здесь, в этой глуши, чтобы укротить ее нрав, и меня ей назначить в поварихи, когда у нее и вкуса-то никакого к еде нет. (Смотрит ‘5 окно.)
Лэвархам. Что, не видно ее, не вышла она из долины?
Старуха. Нету ее. Но постой-ка — там два человека вышли из кустов... (Громко вскрикивает.) Да это же Конхубар и Фергус с ним! Конхубар-то разъярится, как увидит, что ее нет дома.
Лэвархам (спешно прибирает комнату). А близко они?
Старуха. Через ручей перебираются. А вот и она с холма спускается с вязанкой хвороста за спиной. Побежать мне ей, что ли, навстречу и обрядить ее до того, как они ее увидят?
Лэвархам. Нет, лучше не надо. Он еще тебя заметит, а это такой человек, что ястреба — и того приревнует, если увидит, что он пролетел между нею и солнцем. (Смотрит в окно.) Садись тут у очага и займись чем-нибудь, будто ты их и не видала.
Старуха (садится у очага и принимается чистить посуду). Ну, быть грозе нынче, сразу видно, что он сердит, по тому, как он шагает и руками размахивает.
Лэвархам (которой все это опостылело). А может, это и к лучшему, если он наконец на нее рассердится и сразу со всем этим покончит,— уж очень мне трудно между ними — ведь я точно между двух огней. (Возвращается к своим пяльцам.) Вот уж они и у двери.
Входят Конхубар и Фергус.
Конхубар и Фергус. Да спасут вас боги.
Лэвархам (встает и почтительно приседает). Да смилуются боги над вами и станут между вами и всяким злом до скончания века.
Конхубар (оглядывается). Где же Дейрдре?
Лэвархам (с притворным равнодушием). Она пошла наверх, на Слив-Фуад. Она целый день где-нибудь бегает, цветы да орехи собирает, а то и хворост. Но раз она сил 228


набирается, мне кажется, лучше ей не мешать,— пускай ее делает, что хочет.
Фергус отходит и разговаривает со старухой.
Конхубар (строго). Темная ночь и гроза — не такое время, чтобы гулять.
Лэвархам (с возрастающей тревогой). Она здесь каждый горный проход, каждую тропинку наизусть знает, да потом ведь даже молния — и та не посмеет опалить такую красавицу, как она.
Фергус (бодрым тоном). Она права, Конхубар. Ты лучш’е сел бы сюда, поудобнее. (Достает сумку из-под своего плаща.) А я пока пойду пересчитаю то, что мы с собой принесли, и спрячу в шкаф, тут рядом в комнате.
Уходит в соседнюю комнату в сопровождении старухи.
Конхубар (садится и оглядывается кругом). А где же циновки и занавеси, и серебряная посуда, что я прислал для Дейрдре?
Лэвархам. Циновки и занавеси здесь в шкафу, Конхубар. Она сказала, что. не хочет пачкать их,— ведь она целый день где-нибудь бегает и приносит с собой на ногах грязь и всякую сорную траву, а тут еще дождь льет, не переставая, с самой Самхайнской ночи.* А серебряная посуда и золотые кубки заперты у нас вон там, в сундуке.
Конхубар. Вынь их и нынче же начни ими пользоваться.
Лэвархам. Хорошо, мы это сделаем, Конхубар.
Конхубар (встает и подходит к пяльцам). Это ее работа?
Лэвархам (довольная, что может об этом поговорить). Да, ее, Конхубар. Все говорят, что нет ее искуснее, чтобы придумать рисунок и мешать алые цвета с малиновыми, и она еще всегда подберет к ним что нужно, то зеленые нити, то золотые.
Конхубар (с некоторой неловкостью). А что, она вела себя разумно и прилежно работала с тех пор, что я был здесь в последний раз, и готовится ли она к своей жизни в Эмайне?
229


Лэвархам (сухо). Ну, что касается этого, то мало радости ждет тебя и меня тоже. (Собирается с духом, чтобы высказаться.) Если тебе правду сказать, слишком много она в свои двадцать лет ума набралась, чтобы идти за великого короля. Не гневись на меня, Конхубар, но ты ничего от нее хорошего не добьешься, когда с ней свидишься нынче. Что я ей ни говорила, а она за эти два-три месяца стала еще своевольнее.
Конхубар (сурово, но с внутренним облегчением, что дела не обстоят еще хуже). Что же это ты так плохо стараешься, не учишь ее, не готовишь к тому, что ее ждет?
Лэвархам. Я у тебя, Конхубар, служу вот уже четыре десятка лет и прямо скажу тебе! —не будет она прислушиваться к словам какой-нибудь старухи, когда ее учат птицы небесные и когда у нее только и есть заботы, что искупаться где-нибудь в реке, в тихой заводи, в солнечный день. И если бы ты ее видел тогда, видел ее белую кожу и ее алые губы, и синюю воду, и папоротник над ее. головой, то ты бы, может быть, понял, как ни жаден, что не для такого, как ты, она родилась на этот свет.
Конхубар. Мне дела нет, для чего она там родилась,— она будет моей женой, вот и все. (Рассматривает рабочий ящик Дейрдре.)
Лэвархам (снова впадает в уныние). Ох, боюсь я, правы были они, когда говорили, что раздор и погибель принесет она в мир, ибо негоже степенному мужу всю любовь, какая в нем есть,— и любовь к ребенку, и любовь к женщине,— отдавать девчонке. И негоже это, Конхубар, великому королю, такому, как ты, рыться в ее иголках и тряпках и считать стежки в ее работе.
Конхубар (вставая). Хоть тебе и много лет, а все же волю языку не давай. (Прохаживается взад и вперед по комнате.) Знает она об этих предсказаниях?
Лэвархам (тем же тоном, что и раньше). Не раз принималась я говорить ей об этом, но что толку? Говорить с ней все одно как с десятинедельной овечкой, что прыгает по холмам... Не усмирить такую, как она, ни страхом бедствий, ни страхом смерти.
Конхубар (смотрит в окно). Вот она идет. Пройди в тот покой и задержи там Фергуса, пока я с ней здесь побеседую наедине.
230


Лэвархам (идет налево). Если я тебе чем и досадила, то все же лучше сдержись и не брани ее.
Конхубар (очень сдержанно и холодно). Мне не за что ее бранить. Я очень рад, что она беззаботна и весела.
Лэвархам (оскорбленная его тоном). Ах так, ты очень рад? (Презрительно фыркнув.) Удивительное это дело, право, что вот такие, как я, говорят чистую правду, а люди мудрые бесперечь лгут. (Уходмг в левую дверь.)
Конхубар на минуту задерживается около зеркала, охорашиваясь и приводя себя в порядок, затем отходит налево и ждет. Входит Дейрдре, бедно одетая, неся в руках мешочек и вязанку хвороста. Она останавливается в изумлении, увидев Конхубара, но затем почтительно приседает н направляется к очагу, не выказывая никакого замешательства.
Конхубар. Да хранят тебя боги, Дейрдре. Я принес тебе кольца и драгоценные уборы из Эмайн-Махи.
Дейрдре. Да хранят тебя боги.
Конхубар. Что ты принесла с собою с холмов?
Дейрдре (с полным самообладанием). Мешок орехов и хворосту, чтобы было чем растопить очаг на рассвете.
Конхубар (невольно обнаруживает свою досаду). Ты думаешь, так ты научишься вести себя, как подобает королеве Уль стера?
Дейрдре (с легким вызовом). Я не желаю быть королевой.
Конхубар (почти с насмешкой). Ты предпочла бы надеть посконную рубаху и пойти пасти гусей или загонять телят в хлев,— вот вроде тех девок, что живут здесь в соседних долинах?
Дейрдре (с гордым вызовом). Нет, Конхубар. (Идет к пяльцам и принимается вышивать.) Такой девушке, как я, можно было бы желать мужа более под стать себе
Юношу, возможно, с волосами черными, как вороново крыло, с кожей белой, как снег, и губами алыми, как кровь.
Конхубар (замечает свою ошибку w после паузы говорит с льстивой ласковостью, смотря на ее работу). Чего бы ты ни желала, а нет такой королевы на свете, которая 231


не позавидовала бы твоему уменью подбирать цвета и вышивать картины на полотне. (Присматривается ближе.) Что это ты хочешь изобразить?
Дейрдре (невозмутимо). Трех молодых охотников на зеленой поляне в лесу.
Конхубар (теперь уже почти умоляющим тоном). Скоро и ты будешь охотиться в лесах Эмайна со сворой собак на серебряных цепочках. Ведь я для тебя готовлю белых гончих и серых скакунов, которых я отобрал среди лучших коней Ульстера, Британии и Галлии.
Дейрдре (с прежней невозмутимостью). Я слышала, что в Ульстере и в Британии, и во всей Галлии не найти лучше охотников, чем Найси и его братья.
Конхубар (серьезно, почти сурово). Как это можешь ты говорить спокойно о Найси и его братьях и даже вышивать их образы, когда ты слышала, что предсказано о них и о тебе? Впрочем, ты еще слишком мало чего знаешь, и не след мне на это сердиться, потому как отныне это должно быть моей заботой, чтобы у тебя не было нужды или даже желания что-либо знать.
Дейрдре. Ты-то сам, верно, очень мудр?
Конхубар. У таких, как я, много знаний накоплено, и это очень тяжкое и страшное бремя. Потому-то нам и нравятся такие, как ты, молодые и веселые.. . Ты, верно, всегда весела и беззаботна, каждый день в году?
Дейрдре. Не знаю, прав ли ты, Конхубар; и здесь у нас, как и всюду, бывают тоскливые дни и горестные ночи.
Конхубар. Я думаю, у тебя должно быть так же мало тоскливых дней, как у меня веселых и радостных.
Дейрдре. Что это тебя все тянет приезжать сюда к нам, когда старуха уверяет, что хорошие дети счастливы, как короли?
Конхубар. Как я могу быть счастлив, если я становлюсь старее с каждой осенью, когда ветер гонит сухие листья мимо ворот Эмайна? И все же с некоторых пор, когда я вижу, как высыхает дрок, и вижу, как галки садятся парами на ясенях у стен Эмайна, я утешаю себя тем, что Дейрдре тоже стала на год старше и что скоро наступит то время, когда она станет женою мне и подругой, и радостно тогда делается у меня на душе.
232


Дейрдре (почти про себя). Не увидишь ты меня в Эмайне своей супругой.
Конхубар (не обращая внимания на ее слова). Там ты будешь счастливой и гордой, и там ты поймешь, что если молодые люди бывают умелыми охотниками, то все- таки только такой, как я, может постичь все, что в тебе есть бесценного. Что нужно королям? Великолепные палаты и надежные стены. Не пройдет и двух или трех дней, как ты найдешь их в Эмайне.
Дейрдре (в ужасе). Через два дня!
Конхубар. Покои твои уже готовы, и очень скоро тебя отвезут туда, чтобы там ты стала моей королевой и королевой всех пяти областей Ирландии.*
Дейрдре (встает в испуге и обращается к нему с мольбой в голосе). Я, право, лучше здесь останусь, Конхубар. . . Оставь меня здесь, где мне знакомы все проходы и тропы и где я знаю каждого жителя в долине... Я рождена для такой жизни, поверь мне.
Конхубар. Ты будешь счастливее и с большей славой будешь жить там со мною в Эмайне. Я встану рядом с тобой и защищу тебя от великих бед, которые тебе предсказаны.
Дейрдре. Не хочу я быть королевой в Эмайне, когда вся радость в жизни для меня -— моя свобода здесь, на этих холмах.
Конхубар. Но мне угодно, чтобы ты стала моей, и как можно скорее. Я устал, я истомился в мечтах о том дне, когда тебя привезут ко мне и ты войдешь в мои большие пустынные покои. Я. кажется, ничего не упустил, чтобы ты стала моей, и все-таки я боюсь, что потеряю тебя и что страшные беды будут ждать меня под конец. Поэтому- то я и прошу тебя, чтобы ты скорее пришла. Я чужд лжи, Дейрдре, и я свято обещаю, что никто не сможет дать тебе того, что я тебе приношу в страстном смятении своего духа.
Дейрдре. Я не могу ехать, Конхубар.
Конхубар (ликующим тоном). Я так хочу, чтобы ты стала моей, и я долго уже дожидаюсь тебя на королевском троне Ульстера. Разве не лучше для тебя, чтобы ты стала моей супругой и, как Эмер и Мейв,* жила в гордом величии, чем жить тебе здесь, оставаясь вечным ребенком?
233


Дейрдре. Ты не знаешь меня, и мало тебе будет радости, если ты меня возьмешь к себе, Конхубар. .. Я уже давно все чего-то жду и тоскую, пока быстрые дни летят мимо, один за другим. Мне слишком трудно на что- либо решиться, и такой я останусь всю мою жизнь.
Конхубар (сухо). Пойди скажи Фергусу, чтобы он шел со мной. Сегодня на Слив-Фуаде ты ночуешь в последний раз.
Дейрдре (просительным тоном). Оставь меня здесь еще немного, Конхубар. Как жестоко торопить меня, когда предсказанья сулят мне столько бед! Дай мне еще год сроку, Конхубар; ведь я так немного прошу.
Конхубар. Это слишком много для меня — ждать целый год, пока я услышу твой голос в Эмайне, а ты здесь все равно будешь тосковать и совсем одичаешь. Я уже зрелый человек, и любовь моя глубока и сильна, и притом, Дейрдре, я все-таки король Ульстера. (Встает.) Я позову Фергуса, и мы с ним завтра же к утру приготовим все в Эмайне. (Направляется к левой двери.)
Дейрдре (цепляется за его одежду). Не зови его, Конхубар. . . Обещай мне, что ты меня оставишь в покое еще на год. . . Я прошу у тебя всего только год.
Конхубар. А па будущий год ты опять попросишь отсрочки — и так будет каждый год. (Зовет.) Фергус! Фергус! (К Дейрдре.) Молодые девушки всегда медлят,— и решать за них должны их возлюбленные. (Зовет.) Фергус!
Дейрдре отскакивает от него, когда Фергус входит вместе с Лэвархам и старухой служанкой.
(Фергусу.) Надвигается гроза, и лучше нам поспешить домой, пока еще не стемнело.
Фергус (бодро и весело). Да сохранят тебя боги, Дейрдре. (Конхубару.) Мы уж и так задержались, и негоже великому королю ломать себе ноги по горным тропинкам и переходить потоки по скользким камням, когда под этим дождем вода прибывает с каждым часом. (Полю- гает Конхубару надеть плащ.)
Конхубар (довольный, что принял наконец решение,— к Лэвархам). Еще только несколько дней делай, что 234


тебе было приказано, а там я тебя возьму к себе в Эмайн вместе с Дейрдре.
Лэвархам (покорно). Я всегда послушна твоим приказам.
Конхубар. Да сохранят вас боги.
Выходит вместе с Фергусом. Старуха служанка закрывает эа ними дверь на засов.
Лэвархам (смотря на Дейрдре, которая закрыла лицо руками). Говорила я тебе, что ты этого добьешься? Гы сама ускорила день своей свадьбы, оттого что не слушала тех, кто умнее тебя.
Дейрдре (в волнении). Ничем я не виновата. Не можешь ты увести меня отсюда, Лэвархам, и найти мне безопасный приют где-нибудь в горах?
Лэвархам. Он разыщет нас в тот же день н все равно сделает тебя своей королевой, а я и мои близкие погибнем навеки.
Дейрдре (в ужасе от тою, что ее ждет). Неужели никого нет, кто мог бы пойти против Конхубара?
Лэвархам. Одна только Мейв, королева Коннахта, могла бы это сделать, и те, кто подобны ей,
Дейрдре. Не пойдет Фергус против него?
Лэвархам. Может быть, он бы и пошел, если его разгневать.
Дейрдре (снижая голос, с внезапным воодуигевлв” нием). А пошли бы Найси и его братья?
Лэвархам (нетерпеливо). И нс помышляй ты о Найси и его братьях. , . В конце концов нет никого, кто мог бы противостоять Конхубару, и глупость это, что мы болтаем, потому, если кто-нибудь и восстанет против Конхубара, то только горе одно он пожнет и сократятся дни его па земле. (Отворачивается.)
Дейрдре в напряженном волнении встает, подходит к окну и смотрит вдаль.
Дейрдре. Как ты думаешь, Лэвархам, залило те большие камни, по которым пробираются через поток? И сильная буря разыграется нынче ночью в горах?
Лэвархам (смотрит на нее с любопытством). Камни эти уже залило, наверное, а ночь, я думаю, будет такая, какой за все эти годы не бывало.
235


Дейрдре (распахивает шкаф и достает одежду и занавеси). Повесь занавеси на окна и разложи циновки у стола, достань серебряную посуду, золотые кубки к налей вина в эти два кувшина.
Лэвархам. Что с тобой?
Дейрдре (доставая себе платье). Устрой все это поскорее, Лэвархам, иам нет времени медлить нынче. Поторопись, а я пойду к себе и надену те богатые одежды и драгоценные украшения, которые нам прислали из Эмайна.
Лэвархам. Надевать богатые одежды об эту пору, когда совсем темно и дождь льет как из ведра! Да в своем ли ты уме?
Дейрдре (собирает свои вещи,— в возбуждении). Я буду одета, как Эмер в Дандеалгане * или Мейв в ее замке в Коннахте. Если Конхубар хочет сделать меня королевой, то я желаю иметь и права королевы, которая всем повелевает, ни от кого не зависит и все в доме переворачивает вверх дном, когда ей это угодно. . . Расстели циновки и повесь занавеси, чтобы я нынче вечером могла их видеть вокруг себя. Разложи здесь кругом шкуры кои- иахтаких баранов и шкуры горных козлов. Не хочу я больше быть ребенком или чьей-то игрушкой. Я облекусь в свои самые дорогие одежды,— я не желаю, чтобы мной распоряжались, как вещью, и уводили меня против воли в Эмайн, подобно тому как Кухулин * насильно впрягает свою лошадь в ярмо или Конал Кеарнеах * надевает себе щит на руку. Может быть, начиная с нынешнего дня, я взбудоражу всех людей в Ирландии, как ветер, что носится над вереском. (Уходит в другую комнату.)
Лэвархам и старуха молча переглядываются, затем старуха подходит к двери и смотрит в щелку на Дейрдре, после чего осторожно закрывает дверь.
Старуха f испуганным шепотом). Она сбросила с себя свои лохмотья и стоит теперь голая и заплетает себе косы. Что она, сошла с ума, Лэвархам, или она на самом деле собралась стать королевой, как Мейв?
Лэвархам (развешивает занавеси,— в большом волнении). Нет, это, видно, похуже безумия, или уж я сама спятила. Впрочем, она, может быть, и права — чем она 236


хуже других,— и она имеет право на счастье, только от этого ее счастья мы все погибнем как есть.
Старуха (помогает ей). Поторапливайся ты, пока се еще нет.. . Кто бы подумал, что мы будем у нее на побегушках, когда она до сегодняшнего вечера и рта-то, кажется, никогда не раскрывала. Как ты думаешь, Лэвархам, пересилит ее наш король и владыка? Если бы я была Кон- хубаром, я бы такую, как она, ни за что не взяла себе в жены.
Лэвархам. Повесь это на окно. Это ей, наверно, понравится. Если правду сказать, то такие вот, как она, всегда будут, повелевать, до скончания века.
Старуха (у окна). На небе черным-черно, и дождь так и хлещет,— такого страшного дождя много лет не бывало. Да помогут боги Конхубару. В жалком он нынче виде будет, когда достигнет своего замка, хотя он, поди, сейчас вне себя от радости, представляя себе, как он ее обнимет через два-три дня.
Лэвархам. А ближе к развязке, думается мне,— «жалок и несчастен» — об нем сказать будет мало.
Громкий стук в правую дверь.
(Испуганно.) Кто там?
Найси (снаружи). Найси и его братья.
Лэвархам. Здесь только одни одинокие женщины. Что вам здесь нужно в такую темень, ночыо?
Найси. Мы повстречались с молоденькой девушкой в лесу, и она нам сказала, что мы можем здесь найти приют и пристанище, если вода в реках поднимется и мы не сможем их перейти и бурные потоки потекут с подножий холмов.
Старуха в ужасе всплескивает руками.
Лэвархам (в страшном волнении). Нельзя вам сюда войти. Здесь у нас никого не пускают, и нет у нас никакой молоденькой девушки.
Найси. Дай нам спрятаться от этой страшной грозы. Впусти нас, и, когда пронесутся тучи, мы пойдем дальше.
Лэвархам. Идите отсюда на восток, и вы увидите открытый сарай,— там и скройтесь от непогоды. Нельзя вам входить сюда.
237


Н а й с и (громко стучит в дверь). Открой дверь — или мы ее выломаем. (Трясет дверь.)
Старуха (боязливым шепотом). Впусти их и продержи Дейрдре сегодня в ее покое.
Айн ле и Ардан (снаружи). Откройте! Откройте! Лэвархам (старухе). Пойди к ней и задержи ее.
Старуха. Мне ее не удержать. Она меня не послушает. Пойди ты к ней, а я отворю дверь.
Лэвархам. Мне нужно остаться, чтобы их выпроводить. (Закрывает себе лии,о волосами и накидывает на голову платок.) Пойди к ней и задержи ее.
Старуха. Да помогут нам боги. (Бежит в соседний покой.)
Голоса. Откройте!
Лэвархам (открывая дверь). Входите же и приносите с собою несчастье, если вы уже этого непременно хотите. Н а й с и, Айнле и Ардан входят и удивленно оглядываются.
Н а и с и. Здесь, видно, богатый человек живет, а никак не пастух.
Лэвархам (садится, голова ее плотно закутана платком). Никто здесь не живет. А вы лучше шли бы отсюда поскорее.
Най с и (отряхивается от дождя и весело смеется). Это от такого-то счастья, когда мы вдруг ночью, в глуши, обнаружили такие палаты, полные княжеской роскоши? Видно, какой-нибудь богатый человек из Ульстера завел себе этот домик, чтобы охотиться в здешних лесах. Можно нам выпить? (Берет кувшин со стола.) Скажи, чье это вино, чтобы мы могли выпить за здоровье хозяина.
Лэвархам. Незачем вам знать его имя.
Н а й с и. Тогда пью за твое здоровье, и да продлятся твои дни. (Наливает вино себе и двум братьям.)
Они пьют,
Лэвархам ("очень сердито). Вы что большие дети — располагаетесь там, где вам не рады, и вопросы задаете о том, что вам знать не положено.. . Если бы вы сами завели себе укромное местечко и хотели бы там поиграть, ну, скажем, с хорошенькой королевой, что бы вы сказали о тех молодых людях, которые совали бы туда свой нос, 238


а потом разносили бы повсюду сплетни? В моей юности мужчины в Ульстере были лучше воспитаны, даже когда они бывали так же молоды и безрассудны, как вы трое. Про вас, поди, можно будет теперь в Таре * кое-что порассказать: Найси-де стал пьяницей и вором, а Айнле на чужое вино позарился.
Найси (очень весело, подсаживаясь к ней ближе). В твои годы ты должна бы знать, что бывают ночи, когда даже такой король, как Конхубар, плюет на свой царский венец, а королевы готовы показать язык молодому месяцу. И с нами вот так нынче, и мы сюда не за одним вином пришли. Где тут та молодая девушка, которая нам сказала, что мы найдем здесь приют?
Лэвархам. И ты меня об этом спрашиваешь? Мы люди порядочные и благопристойные, и я бы не позволила тебе приставать к юной девице, даже если бы ты мне подарил золотую пряжку, что висит у тебя на плаще.
Найси (передает ей пряжку). Где же она?
Лэвархам (доверительным шепотом, кладя руку ему на плечо). Иди ты обратно в горы, по дороге, откуда пришел, и дойдешь до того места, где стоят три кучи сухого торфа, одна за другой. У второй кучи ты повернешь и увидишь тут тропинку, которая вьется среди утесов, ты и иди по ней, пока не услышишь собачий лай, и иди прямо на этот лай, пока не придешь к маленькому домику под большим ясенем. Там живет одна развеселая молодая девица, я думаю, ее-то вы и встретили.
Найси (смеясь). Ну, так пью за ее здоровье и за твое!
Ардан. За те годы, когда ты была так же молода, как она...
Айнле (испуганным шепотом). Найси!
Найси оглядывается. Айнле жестом подзывает его к себе. Он идет к нему, и Айнле показывает ему что-то на краю золотой чаши, которую он держит в руке.
Найси (рассматривая чашу с удивлением). Это знак великого короля... Это его клеймо на чаше. Разве Конхубар живет в этом доме?
Лэвархам (вскакивает в величайшем раздражении и досаде). Кто вам сказал, что это дом Конхубара? Как 239


вы смеете, глупые мальчишки (с оскорбительной грубостью), совать свой нос, куда вас не спрашивают, и заводить смуту в целом мире, бегая по следам какой-то паршивой девчонки? Что принесло вас сюда из Эмайна? (С горечью.) Хотя вы, может быть, думаете, что молодые люди могут себе все на свете позволить, всякое безрассудство. и не найдется человека, кто бы их за это осудил.
Найси (спокойно и трезво). Дождь перестает?
Ардан. Гучи расходятся... Вот там, я вижу, сияет Орион, в прогалине, над долиной.
Найси (по-прежнему веселым тоном). Открой дверь, и мы пойдем искать маленький домик, что стоит между ясенем и утесами. Подыми щеколду и отодвинь засов.
Дейрдре (входит слева, она одета с царской роскошью и изумительно прекрасна. Одну минуту она задерживается на пороге, и затем, когда наружная дверь открывается, она негромко зовет). Найси! Не уходи от меня, Найси. Я Дейрдре — дочь печалей.
Найси (остолбенев от изумления). Так это ты плутаешь целый день по лесу, и на тебя певчие дрозды жалуются небу, что ты поешь лучше и нежнее их!
Дейрдре. Да, это ты со мной говорил в лесу. (Обращается к Лэвархам и старухе.) Отведите Айнле и Ардана, этих двух принцев, в ту хижину, где мы всегда едим, и накормите их всем, что есть у нас самого вкусного и самого лучшего. А мне здесь многое нужно сказать Найси наедине.
Лэвархам (пораженная тоном ее голоса и полная почтительного уважения). Я исполняю твое приказание и прошу у них прощения. Ведь я их здесь было обманула.
Дейрдре (к Айнле и Ардану). Не обижайтесь на то, что я прошу вас удалиться на время в нашу хижину. Вас накормят ужином, который приготовлен кухарем Конхубара, а Лэвархам займет вас рассказами о Мейв, о Несс и Ройге.*
Айнле. Мы только попросим Лэвархам, чтобы она нас заняла рассказами о тебе самой, и мы с радостью исполним твою просьбу.
Все уходят, за исключением Дейрдре и Найси.
240


Дейрдре (садится а высокое деревянное кресло, посередине сцены). Пойди сядь сюда, Нанси, па эту скамейку. (Указывает ему на скамейку.) Хоть тут тебе и будет низко, по, я думаю, сам великий король предпочел бы нынче ночью сидеть здесь, чем на высоком троне в Эмайн- Махе.
Найси (садится). Ты дочь Феделмида, которую Конхубар держит здесь замурованной от всех людей Ульстера?
Дейрдре. Скажи мне, многие ли знают о предсказании, по которому Дейрдре принесет погибель сьрно-вьям Уоны и сама ляжет в одинокую могилу и предание об этом будет переходить из уст в уста до скончания века?
Найси. Уже давно люди говорят о Дейрдре — о ребенке, одаренном всеми дарами богов и красотой, равной которой нет на свете. Многие знают об этом, и нашлись бы короли, я думаю, которые бы дорого заплатили за то, чтобы быть на моем месте сегодня, когда ты теперь из ребенка превратилась в настоящую королеву.
Дейрдре. Никого из них мне не надо, Найси... Я шла как-то по лесу, при свете полной луны, и вдруг услышала, что кто-то поет. Я подобрала полы своей одежды и по узкой тропинке, которую я одна эпаю, быстро забралась на самую вершину утеса и заглянула оттуда вниз. И я увидела тебя, как ты ехал мимо, в твоем алом плаще, и пел песню. И я сразу узнала тебя среди братьев, даром что все вы красавцы и зовут вас цветом Ирландии.
Найси. Потому-то ты и окликнула нас тогда, в сумерках?
Дейрдре (тихим голосом). И с тех пор, Найси, я то брожу, как овца, у которой отняли ее ягненка и которая повсюду его ищет, а то гляжу на звезды, и кажется мне, что их обновили, и у луны будто новый лик. И все-то это время я страшусь Эмайна.
Найси (берет себя в руки и говорит более сдержанно). Тебе должно быть очень тоскливо жить здесь одной, когда ты родилась, чтобы жить средн самых знатных людей.
Дейрдре (мягко). Я сегодня нахожусь в таком обществе, что лучше его ничего не может быть на свете.
Найси (все еще несколько сдержанно). Нет, не ты, а я нахожусь в лучшем обществе, потому что, когда ты
16 Дж. Синг 241


станешь королевой в Эмайне, ни лучше тебя, ни равной тебе никого не найти будет во всем мире.
Дейрдре. Не буду я королевой в Эмайне.
Найси. Но Конхубар поклялся, что ты ею будешь.
Дейрдре. Может быть, потому-то меня и прозвали Дейрдре — дочь многих печалей... Что за чудесная это была бы жизнь вдвоем с гобой, Найси Сладостно это
должно быть — взять от жизни самое лучшее, самое прекрасное, хотя бы и на недолгий срок.
Найси (очень печально}. Да, недолго сможем мы торжествовать и радоваться.
Дейрдре. Ты не покинешь меня, Найси, не допустишь, чтобы я досталась великому владыке, человеку, который состарился в своем замке, среди толпы своих придворных, среди груд золота и серебра. (С возрастающим волнением.) Я не хочу жить взаперти в Эмайне, и разве не стоит заплатить ранней смертью за счастье вдвоем? (Встает и отходит от нею.) Я уже давно живу в лесу одна, как перст, и не очень страшит меня жизнью заплатить за такое богатство, что солнце на небесах, увидя его, покраснеет от зависти, а луна загрустит, побледнеет и скроется с глаз. (Подходит к нему и кладет ему руки на плечи.) Стоит ли думать о такой малости, как все эти предсказания о нашей гибели, когда все равно всех нас ждет один конец — старость и смерть?
Найси. И все же преступно было бы ввязывать тебя в кровавые распри и подводить тебя к искалеченным телам и смраду могилы.. . Не лучше ли было бы нам подождать, Дейрдре, а я бы каждый день в сумерки встречался с тобой на склонах холмов?
Дейрдре (упавшим голосом). Скоро приедут за мной его посланные.
Найси. Приедут посланные?
Дейрдре. Да, завтра утром, а уже послезавтра — наверное.
Найси. Тогда бежим. Нет, не отдам я тебя Конху- бару, даже если бы мне была уже вырыта могила и мне суждено было сойти в нее через неделю. (Смотрит в окно.) Идем скорее. Дейрдре, звезды сияют на небе, а звезды теперь много ночей подряд будут нашими светильниками и станут освещать нам дорогу, когда мы будем далеко 242


в Олбане и поплывем по морю, по узким протокам Между островками. Никто еще не был так счастлив, как мы с тобой будем счастливы, Дейрдре, я и ты, когда мы будем наслаждаться любовью с вечера и до самого утра, пока солнце не встанет высоко иа небе.
Дейрдре. Мне как-то страшно покинуть эти места, где я всегда жила. Мне, пожалуй, станет тоскливо яа душе, когда я буду вспоминать те дальние невысокие холмы и как яблони весной покрывались цветами у входа в наш дом. (В некотором смятении от всего того, что произошло между ними.) А разве не страшно будет мне стать причиной твоей гибели, Найси, когда ты такой счастливый и молодой?
Найси. Ты думаешь, что я мог бы спокойно жить после сегодняшней ночи, Дейрдре, зная, что в Эмайне тебя держит Конхубар? Ты думаешь, я смогу теперь охотиться за зайцами, когда я видел перед собой твои губы?
Лэвархам входит в тот момент, когда они стоят, прижавшись друг к другу.
Лэвархам. В своем ли ты уме, Дейрдре? Ты что же, выбрала сегодняшнюю ночь, чтобы навлечь гибель и проклятие на весь род людской?
Дейрдре (очень спокойно). Это Конхубар выбрал сегодняшнюю ночь, чтобы вызвать меня в Эмайн. (К Найси.) Пойди позови Айнле и Ардана и уведи меня поскорее отсюда, где меня теперь даже пробежавший заяц напугать сможет.
Найс и уходит.
(Обнимает Лэвархам.) Не сердись на то, что я тебя покидаю, Лэвархам. Ты была мне верным другом, давала мне полную свободу и не мешала моим радостям, пока я жила на Слив-Фуаде. Может быть, и тебе будет радостно рассказывать потом, что именно ты вынянчила Дейрдре.
Лэвархам (растроганная). Не будет мне радости, если я буду далеко от тебя. Неладное это ты дело затеяла, но кто же тут чем-нибудь может помочь? Птицы весною вьют себе гнезда, время любви для овечек — осень, когда лист опадает, но молодая девушка находит любимого во все времена года, не считаясь ни £ солнцем, ни с луной.
16*
243


Дейрдре. Ты пойдешь в Эмайн завтра утром?
Лэвархам. Нет, не пойду. Я отправлюсь на юг в Брэндон. И скоро я то и дело буду бороздить море взад и вперед — все для того, чтобы лишний раз взглянуть тебе в лицо, лишний раз увидать тебя, мою ненаглядную. Найси возвращается в сопровождении Айнле, Ардана и старухи служанки.
Дейрдре (берет Найси за руку). Братья мои, я уезжаю с Найси в Олбан и оттуда на север, и мы с ним идем навстречу несчастьям, которые написаны нам на роду. Пойдете вы в Эмайн к Конхубару доносить об этом?
Айнле. Мы пойдем с вами.
Ардан. Мы будем твоими слугами и охотниками, Дейрдре.
Дейрдре. Не только один из вас, а, видно, вы все, три брата, учтивы и храбры. Не благословишь ли ты наш брак, Лэвархам? Ты ведь знаешь все слова, которые надо сказать, и все обряды.
Лэвархам. Не хочу я этого. Зачем мне мешаться в то дело, которое принесет тебе верную гибель?
Найси. Пускай Айнле благословит нас... Он знал мудрых людей и многому научился у них.
Айнле (соединяет их руки). Во имя солнца и луны и нашей земли соединяю ваш союз, Дейрдре и Найси. (Отступает на шаг назад и простирает над ними руки.) Да благословят вас воздух, и вода, и ветер, и море, и солнце, и луда во все часы дня и ночи.
Занавес


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Олбал. Раннее утро в начале зимы. Лес около палатки Дейрдре и Найси.
Входит Лэвархам, закутанная в плащ.
Лэвархам (зовет). Дейрдре... Дейрдре...
Дейрдре (выходит из палатки). Привет тебе, Лэвархам... Чья это лодка плывет к нам из Ульстера? Я видела взмахи весел из-за ветвей и подумала, что это ты к нам едешь.
Лэвархам. Я приехала во время ливня, который прошел до рассвета.
Дейрдре. Кто же это едет?
Лэвархам (жалобным тоном). Не удивляйся тому, что я тебе скажу, Дейрдре, и не пугайся. Это Фергус везет мирные предложения от Конхубара и приглашение Найси и его братьям вернуться обратно в Эмайн. (Садится.)
Дейрдре (беспечно). Найси и его братьям вполне хорошо и здесь, зачем им возвращаться к Конхубару в Ульстер?
Лэвархам. Такие, как они, всегда готовы на рожон лезть. (С растущим волнением.) Я боюсь, что Конхубар хочет завладеть тобой и убить Найси и что он готовит гибель сынам Усны. Я, может быть, и глупа, что так всего боюсь, но тем, кто тебя сильно любит, простительно вечно дрожать за тебя.
Дейрдре (с некоторой тревогой). Эмайн не слишком надежное место для меня и Найси. И что это за наказа-
245


ние, что они не могут оставить нас в покое, Лэвархам, когда мы так тихо и мирно живем среди этих лесов.
Лэвархам (внушительным тоном). Уж истинно наказание. Но послушай ты меня и заставь Найси тебе поклясться и землей нашей, и солнцем на небе, и светлым месяцем, что он не вернется в Эмайн,— поверим мы или нет слову Конхубара, не важно,— до тех пор, пока тот будет занимать королевский престол в Ирландии... Это бы вас, наверно, спасло от беды.
Дейрдре (безнадежно). Никакие клятвы не смогут остановить того, что должно случиться, и что бы я ни делала, Лэвархам, не изменит это судьбы Конхубара и Найси и всего, что предсказано старцами.
Лэвархам (со страстным задором). А разве мало ты сделала в ту ночь, когда ты надела свои драгоценности и увлекла Найси на побег, невзирая на то, что и Конхубар. и все большие вельможи страшились, что ты навлечешь на них несчастья? У тебя хватило сил тогда, чтобы причинить нам всем страдание и горе, а теперь, когда я тебе указываю путь, как спасти Найси, ты пальцем не хочешь пошевелить, чтобы мне в этом помочь.
Дейрдре (чуть высокомерно). Прошу тебя, не возвышай своего голоса, когда ты говоришь со мной, Лэвархам, даже если ты хочешь спасти Найси.
Лэвархам (в порыве возмущения). Что, спасти Найси? Мало б мне было горя, если бы даже нынче на рассвете я видела, как воронье терзает его мертвое тело. Я бешусь от того, что я тебя хочу спасти от отчаяния и мук, когда ты проснешься одна в холодной постели и не будешь лежать рядом с тем, кому ты отдала свое сердце. (Встает в возбуждении.) Но, видно, в нем есть место и для других мужчин, и безумной же я была, когда думала, что опасности, которые грозят Найси, и этот роковой день повергнут тебя в ужас.
Дейрдре (резко). Довольно, не продолжай дальше. Такие слова от безумной только и можно слышать. Ведь ты же прекрасно знаешь, что если что-нибудь приключится с Найси, я этого не переживу. (С отчаянием.) Ты очень хорошо знаешь, что я семь лет в страхе ожидаю этого дня. Я постоянно думаю о нем и в тихий летний вечер, когда длинные тени стелются по лугам, а стадо коров 246


спешит к стогам сена (с возрастающим волнением), и в жаркий полдень, когда я лежу, растянувшись в граве, и слышу, как Айнле и Ардан проходят мимо, легко ступая и говоря между собой: «Была ли еще на свете королева, что спала бы так беззаботно, как Дейрдре?»
Лэвархам (еще не совсем успокоившись). И все- таки ты сделаешь так, как он захочет, и безропотно пойдешь за ним?
Дейрдре. Я боюсь идти и боюсь оставаться здесь, Лэвархам. Уж больно уединенное это место для такого счастья, как наше, и каждый день я с тревогой вопрошаю себя, может ли сравниться этот день с ушедшим или завтрашний с тем же днем прошедшего года и стоит ли вообще жить дальше, жить для того, чтобы засохнуть и состариться, и видеть, как радость твоя уходит от тебя навсегда.
Лэвархам. Если это тебя беспокоит, то я тебе скажу, что не так-то горько приближаться к старости, хотя молодые девушки, певцы и сказители беспощадны к ней. (Страстно.) Совсем не страшно состариться, если только не оглядываться назад — так, как я сейчас оглядываюсь,— на тех, кто молоды, и не видеть, как они безрассудно сами разбивают себе сердца. (Подойдя к ней.) Послушай ты меня, задержи Найси — и ты увидишь, придет тот день, когда ты будешь счастлива, слыша крики своих внучат около себя. И много больше радости тебе доставит тогда быть старухой, чем радости мне было бы стать нынче такой, как ты, с такими алыми губами и белыми руками, если бы даже я бродила по уединенным тропам с охваченным страстью королем.
Дейрдре. Мало радости меня ждет отныне, все равно, буду ли я молода или буду я старухой,— это уже наверное. Но что пользы в наших разговорах, когда я вижу Найси там, на берегу, и Фергуса с ним рядом?
Лэвархам (с отчаянием). Та<к я опоздала с моими предостережениями, ведь Фергус, кажется, луну — и ту уговорит следовать по иному пути. (С упреком.) Тебе теперь его уже не остановить. И удивительное это дело, право, что с самого твоего малолетства ты только и делаешь, что мучишь и терзаешь тех, кто всю свою душу готов положить за тебя. (В величайшем волнении завора247


чивается в свой плащ.) Не сердись на мои упреки. Я не похожа на других, и увидала бы я сейчас перед собой дюжину голых, страшных покойников,— не сморгнула бы глазом, но я в отчаяние прихожу, когда вижу тебя в час твоей радости и знаю, что близок твой конец и ничем его не отвратить.
Оуэн, ободранный н грязный, быстро входит н кланяется Дейрдре.
Оуэн (к Лэвархам). Люди Фергуса ищут тебя. Тебя видели, когда ты шла по тропинке, и он сам и Найси зовут тебя В1НИЗ для важного разговора.
Лэвархам (смотрит на него с отвращением). Не к добру это — встретиться с таким, как ты, да еще в такой день, как сегодня. Но будь ты даже нарочно подослан, а я все же пойду и скажу им свое слово, которое, видно, им очень требуется. (Уходит.)
Оуэн (к Дейрдре). Наконец-то я наедине с тобой. Я три недели мечтал об этом среди сырости и лихорадок болот, пока не улучил минуту, когда Найси и Фергус занялись разговором.
Дейрдре. Я уже знаю, зачем пришел сюда Фергус, но что привело тебя из Ульстера?
Оуэн (заглянув в палатку, видит каравай хлеба, схва~ тывает его, садится и начинает есть с жадностью, отрезая себе кусок за куском широким ножом). Что привело? Да, видно, полная луна, когда она светила мне в темя. Я думаю, только тот, у кого в голове не все дома, может пройти моря и болота и реки в погоне за женой дурака.
Дейрдре (бесстрастно). Ты, должно быть, давно уже выехал из Эмайна, где все-таки принято учтивее разговаривать с королевами.
Оуэн. Давно, конечно, очень давно. За эти три недели я отвык от учтивого обращения, встречая одну только эту жабью породу, саксов, среди их 'непроходимых болот. Три недели — это долгий срок, хотя вот ты уже целых семь лет как надела на себя путы, связавшись с Найси и его братьями.
Дейрдре (начинает укладывать свои шелка и драгоценности). Три недели для тебя, может быть, и долгий срок, а для нас с Найси и семь лет — очень короткое время. 248


Оуэн (насмешливо). Ну, если для вас это короткий срок, то таких чудаков поискать надо. Ведь была же такая королева а Таре, которая каждое утро выходила на большую дорогу в надежде, что она встретит какого-нибудь прохожего и увидит, как у него глаза загорятся, когда он на нее взглянет. Скажи мне по правде (наклоняется к ней), тебе не надоело столько времени, просыпаясь на рассвете, слышать, что все один и тот же мужчина хранит около тебя на постели?
Дейрдре (очень спокойно). А разве мне надоело каждое утро на рассвете видеть одно и то же солнце, когда оно встает из-за леса? Мудрый человек с сокрушением думает о том, что слишком мало нам дано здесь наслаждаться одними и теми же радостями. (С презрением.) Ну, а дураку и пустобреху и весь свет, может быть, покажется дурацким.
Оуэн (резко). Ну хорошо — выбирай любое: или оставайся гнить здесь вместе со своим Найси, или переезжай к Конхубару в Эмайн. Конхубар — старый дурак с толстым брюхом, вылупленными глазами и плешивой головой; но и твой Найси, должно быть, порядком выдохся и устал. Зато для тебя там все дороги будут открыты, Дейрдре, а я по себе скажу, что предпочел бы, чтобы меня засосала болотная тина, чем жить мне так дальше, не видя твоего ласкового взгляда и не слыша твоего приветливого слова. Тяжело жить так одиноко, как я живу, ведь порой до того дойдешь, что готов, кажется, пса целовать в самую морду с тоски.
Дейрдре. А разве нет в Эмайне подходящих для тебя женщин, с которыми ты мог бы завязать дружбу?
Оуэн (страстно). Ни одной пет похожей на тебя, Дейрдре. Потому-то я и спрашиваю тебя, вернешься ли ты обратно сегодня с Фергусом?
Дейрдре. Я пойду туда, куда пожелает Найси.
Оуэн (в порыве бешеной злобы). Ах так, Найси, только один Найси? Ну так я тебе скажу, не очень-то радостно тебе будет в тот день, когда твой Найси сурово посмотрит iHa тебя своими бараньими глазами. Можешь ли ты поверить, что и Лэвархам была когда-то хороша н мой отец миловался с ней в кустах вереска и дрока и птички чирикали у них над головами, а теперь у нее такой вид, 249


что она ворона, сидящего на падали, и того бы спугнула. (С глухим рыданием, что придает его голосу какое-то неожиданное благородство.) И королевы стареют, Дейрдре, грубеют их длинные белые руки, и спнна у них делается круглая, сгорбленная. Невесело, сказку я тебе, глядеть на то, как нос у королевы постепенно спускается к подбородку.
Дейрдре (смотрит вдаль, несколько тревожно). Найси и Фергус поднимаются по тропинке.
Оуэн. Я лучше уйду отсюда, так как если бы ты была моей в течение семи лет, то я бы тебя ревновал к мошкаре и даже к той пыли, которая висит в воздухе. (Заворачивается в плащ. С оттенком какой-то угрозы в голосе.) Я загадаю тебе загадку, Дейрдрег почему мой отец ие так же стар и безобразен, как Конхубар? Не знаешь? .. Потому, что Найси убил его. (С особенные выражением.) Поразмысли об этом, когда ты, проснувшись ночью, услышишь, как около тебя храпит Найси, или в тот день, что ты услышишь поразительные вести о моих делах в Олбане или даже в Ульстере.
Оуэн уходит, и через мгновение с другой стороны входят Найси и Фергус.
Найси (весело). Фергус привез предложение мира от Конхубара.
Дейрдре (приветствует Фергуса). Добро пожаловать. Присядь, отдохни, Фергус. Тебе, должно быть, жарко, и жажда тебя мучит, после того что ты взбирался на эти утесы.
Фергус. Солнечный уголок вы отыскали себе в Олбане. И все-таки всякий был бы рад взобраться еще выше, чтобы только вернуть тебя и Найси обратно в Эмайн.
Дейрдре (живо). Они тебе уже дали свой ответ? Они готовы вернуться?
Фергус (добродушно-снисходительно). Нет, они ничего еще не ответили. Когда я был молодым человеком, мы готовы были всю нашу жизнь отдать, чтобы прожить хоть полгода в Ирландии. И до сегодняшнего дня нет для нас, стариков, большего огорчения, как сознавать, что скоро нам придется расстаться с высокими небесами, что расстилаются над Ирландией, с этими тихими утрами, когда издалека 250


слышен крик птиц на болотах. Послушайте меня, возвращайтесь со мной сегодня, так как нет иного места на свете для мирного житья кельта, как одна только Ирландия.
Найси (мрачно). Это верно, конечно. И все же нам лучше оставаться здесь, пока Конхубар сидит в Эмайн- Махе.
Фергус (передает ему пергаментные свитки). Вот твои охранные грамоты за печатью Коихубара. (К Дейрдре.) Я сам вам буду порукой за Конхубара. Ведь не вечно же вы будете молоды, и пора вам подумать о будущем, свить себе уютное гнездо в Ирландии где-нибудь на берегу моря, позаботиться о том, чтобы дети ваши нашли себе жен из княжеского рода. Не очень-то весело вечно бродить по белу свету, пока молодость ваша не пройдет и взамен ее придет старость. Право, вернитесь сегодня со мной, так как великая радость вас ожидает, когда вы ступите наконец ногой на твердую землю и сможете сказать: «Теперь я наконец опять в Ирландии».
Дейрдре. Не будет для меня радости до тех пор, пока Конхубар царствует в Эмайне.
Фергус (с некоторым неудовольствием). Что же, ты не доверяешь печатям Конала Кеарнеаха и королей Мипта? (Достает пергаментные свитки из-под плаща и отдает их Найси. Несколько более мягким тоном.) Понятно, что вы здесь всего боитесь, живя так одиноко в лесу, но все-таки не дело это, чтобы пугливая женщина (хочет ее немного кольнуть) отвращала сынов Усны от подобающей им жизни при дворе короля. Подумай о будущем, Дейрдре, и о том, что Найси мог бы быть при каком-либо короле Эмайна почтенным седовласым судьей. И разве к лицу такой королеве, как ты, только и иметь одно на уме, что все дни своей жизни проводить в веселой праздности, нежась на солнце вместе с королевскими сынами.
Дейрдре (отвернувшись от него, несколько высокомерно), Я предоставляю выбор Найси. (Вновь поворачивается к Фергусу.) Ты бы хорошо сделал, Фергус, если бы жил своим умом и не только о других, а и о себе подумал, чтобы потом не упрекать себя до конца своих дней, что, может быть, из-за тебя Найси и его братья ступили на край могилы, вырытой для них предательской рукой. (Уходит в палатку.)
251


Фергус. Тяжело видеть королеву, когда она обретается в такой тоске и в таком страхе. (Оглядывается, чтобы убедиться, что Дейрдре не может его услышать.) Послушай теперь, что я тебе скажу. Ты хорошо сделаешь, если вернешься туда, где есть мужчины и женщины, которые ровня тебе и стали бы твоими товарищами и друзьями, и пе будешь дожидаться того дня, когда гы начнешь скучать, а Дейрдре будет оскорблена, прочтя это в твоем суровом взгляде... Ты уже достаточно долго, несколько лет, живешь здесь и поймешь; что я говорю тебе чистую правду.
Дейрдре выходит из палатки, меся рог с вином. Она слышит первые слова ответа Найси и останавливается, окаменев от изумления.
Найси (о большом раздумье). Я не хочу тебе лгать. Бывали дни-—еще недавно, — когда я ловил лососей на удочку или охотился на зайцев, и на меня вдруг нападал страх, что придет такое время, когда мне наскучит слышать ее голос (очень медленно), а она, Дейрдре, увидит, что я скучаю.
Фергус (сочувственно, но внутренне торжествуя). Я знал это, Найси... И помяни мое слово, что она уже заметила этот твой страх и теперь она себе покою не найдет здесь в лесу.
Найси (доверчиво). Нет, она ничего не заметила... Нет у нее мыслей о том, что она когда-нибудь будет старой или что она устанет от жизни. Потому-то в ней столько дивной силы, и даже в городе, пораженном чумой, — и там бы она поддерживала в других веселье и бодрость.
Дейрдре роняет рог с вином и опускается тут же на землю.
Фергус. Эта радость жизни покинет ее. Но не к чему нам сейчас рассуждать об этом. Поедешь ты с нами нынче в Эмайн-Маху?
Найси. Нет, не поеду, Фергус. Мне снилось, что я становлюсь стар и немощен и не нахожу больше отрады в Дейрдре. Но сны мои были только снами. Чего стоят все печати Конхубара, и хваленый твой Эмайн, и все глупцы в Мийте перед одним вечером в Глен-Масайне? Мы останемся здесь, пока мы не исчерпаем до конца положенный нам срок жизни.
252


Фергус (собирает свои пергаментные свитки). И ты твердо решил не ехать?
Найси. Нет, не поеду... Я говорю тебе, на меня напал страх, и страх этот не покидал меня ни зимой, ни летом, ни осенью, ни весенней порой, — даже в то время, когда от зари и до самой ночи в каждом кусте возились и щебетали птички. Но этот разговор рассеял мои тревоги, и я вижу, что мы по-прежнему счастливы, как зеленые листочки на весеннем деревце, и мы будем так счастливы вечно и всегда, хотя бы мы прожили орлиный век или столько, сколько лосось живет или ворон Британии.
Фергус (с раздражением). Где твои братья? Мое поручение касается и их.
Найси. Ты их найдешь там наверху, — они охотятся за выдрами у ручья.
Фергус (с горечью). Я, кажется, не слишком ошибался, считая, что вы охотники только — и ничего больше. (Уходит.)
Найси поворачивается в сторону палатки и видит Дейрдре. которая приникла к земле и закрыла себе лицо полой одежды. Дейрдре встает.
Найси. Ты слышала мой ответ Фергусу?
Дейрдре не отвечает.
Пауза, Найси обнимает ее.
Забудь свою тревогу — и мы с тобой поедем сегодня же ночью в Глен-да-Руад, где сейчас в приливной волне идет лосось. (Переходит на другую сторону сцены и садится.)
Дейрдре (очень тихо). С этой волной вскоре мы опять отправимся путешествовать, а там, поди, и наша кровь утечет с отливом. (Оборачивается и крепко прижи~ мается к нему.) Быстро проносятся утро и вечер, зима и лето тоже скоро проходят, как же нам с тобой, Найси, сохранить нашу радость навеки?
Найси. Величайшую радость сохраним мы до конца наших дней, ведь не вернемся же мы в Эмайн из-за слов Фергуса о великих подвигах, которые нас там ожидают, Дейгрдре. Не подвигам идешь ты навстречу, а близким бедам. Ведь ты спешишь к своей скорой кончине, когда дни твои так прекрасны и солнечны. И разве это не горестно, что я, Дейрдре, не могу удержать тебя от этого?
253


Найси. Я же сказал, что мы останемся в Олбане навсегда.
Дейрдре. Нет такого места, где бы можно было остаться навсегда. Уже очень давно ходим мы с тобой здесь вдвоем, и уста наши сливаются в долгом поцелуе, и лежим мы ночью в объятиях друг друга, а просыпаясь на заре, вдыхаем запах летних трав и прислушиваемся к пению птиц на верхушках деревьев... Так прошло много времени, но теперь наступил всему этому конец — и навсегда.
Найси. Ты бы хотела, чтобы мы вернулись в Эмайн? Но если бы нас кто-нибудь спросил, зачем мы это делаем, мы бы не знали, что ответить, точно дрозды, когда они летят с севера, или молодые птицы, когда их влечет навстречу грозному морю.
Дейрдре. Всегда есть смысл во всяком конце. И я очень рада, Найси, что мы уходим зимой,— в такое время, когда солнце стоит низко, а луне раздолье в долгую ночь, потому что мы с тобой до последнего дня хорошо здесь прожили, и сейчас еще нам светит солнце из-за голых стволов, и кусты боярышника стоят все в ягодах, как красная стена.
Найси. Если кончилось наше время здесь, оставим Айнле и Ардана и уйдем отсюда в леса и на восток, ведь так и надлежит уходить двум любовникам подальше от людей, раз они живут только своею любовью. Уйдем отсюда — и мы найдем такое место, где мы навсегда избавимся от опасностей.
Дейрдре (упавшим голосом). Нет такого безопасного места, Найси, даже на самом краю земли... В самой тишине лесной привиделось мне, как нам копают могилу, выбрасывая глину на яркие опавшие листья.
Найси (продолжает с еще большей настойчивостью). Уйдем отсюда, Дейрдре, и мало нам будет заботы о нашей безопасности или о близкой могиле, когда мы с тобой схоронимся где-нибудь в укромном уголке, проводя там дни и долгие ночи.
Дейрдре (торжественно, ясным, громким голосом). Мы сейчас стоим с тобой между днем и ночью, что принесет нам вечный сои. И не лучше ли нам самим пойти навстречу близкой смерти, чем, опустив голову, волоча ноги, плестись по жизни в вечном страхе, что тление коснется нашей любви там, где она была всего нежнее и сладостней?
254


Найси (срывающимся от отчаяния голосом). Но если меня ждет близкая смерть, то я уже больше не увижу землю и звезды над ней и тебя, Дейрдре,—тебя, их пламени и светлого венцаI Уйдем же отсюда и скроемся в лесах.
Дейрдре (медленно качая головой). Столько же путей существует убить любовь, сколько звезд сияет на небе в Самхайнскую ночь, но нет такого пути, чтобы сохранить жизнь или любовь хотя бы на самое короткое время.,. Поэтому-то нет ничего печальнее, когда любовь еще жива и бодрствует, а влюбленные уже заснули и не замечают ее... Оттого-то нам лучше поспешить в Эмайн-Маху, когда вода прилива зальет прибрежный песок.
Найси (сдаваясь). Ты, может быть, и права. Грустное это зрелище, должно быть, видеть, что вот двое когда-то любили, а теперь состарились и дремлют.
Дейрдре (с такой же силой, но нежнее). Мы прожили семь лет без единого грубого слова и еще не научились скучать. Семь лет, полных такой ласки, такого света, что богам не под силу было бы найти для нас еще семь дней таких. Потому-то нам лучше сейчас ехать в Эмайн, где нас ждет или вечный покой, или забвение среди толпы людей и людского шума.
Найси (с большой нежностью). Да, нам лучше уйти, чтобы не видеть, как угасает та любовь, равной которой еще никто не знал.
Они на одно мгновение крепко обнимают друг друга, затем Найси подымает голову.
Сюда идет Фергус и с ним Лэвархам и мои два брата.
Дейрдре уходит. Найси остается сидеть, опустив голову. Кра* дучнсь, входит Оуэн и, зайдя за спину Найси, схватывает его сзади за плечи. Найси стряхивает его с себя и выхватывает свой меч из ножен.
Оуэн (показывая свои пустые руки, визгливо хохочет. Насмешливо). Ага, Найси, хорошо я сделал, что не убил тебя сейчас? Ты, поди, себя не помнишь со страху? Я следил за Фергусом там наверху, — да не пугайся ты, — и спустился вниз за ним сюда, посмотреть, как ты оставишь его 255


с носом и он принужден будет удалиться восвояси, несолоно хлебавши.
Входят Фергус и остальные. Они вес подавлены и печальны, точно присутствуют на поминках по королеве.
Найси (вкладывает свой меч в ножны). А вот и он. (Идет навстречу Фергусу.) Мы возвращаемся с тобой, я и Дейрдре, как только начнется прилив.
Все. Возвращаетесь!
Айнле. И ты хочешь прожить свои дни один с Дейрдре, хоть и не было лучше ее, чтобы поддерживать бодрость и силы, когда мы жили все вместе вдали от людей ?
Ардан. Семь долгих лет я и Айнле оставались холостыми, служили тебе и Дейрдре. Зачем ты увозишь ее к Конхубару?
Найси. Я делаю то, что желает Дейрдре и что она решила.
Фергус. Этому решению обрадуются все разумные люди во всех пяти областях Ирландии.
Оуэн. Обрадуются разумные люди тому, что они возвращаются к Конхубару? Я бы мог остановить их сейчас, если бы Найси не всадил когда-то свой меч отцу моему между ребер, а когда человек совершил такое деяние, он уже не поверит никаким твоим клятвам. Они возвращаются к Конхубару! Я бы мог им кое-что порассказать о заговорах и коварных планах и о шпионах, которым хорошо заплатили за их работу. (Подбрасывает на руке кошелек с золотом.) А тебе заплатили, Фергус? (Обсыпает Фергуса пригоршней золотых монет.)
Фергус. Он не в своем уме... Схватите его.
Оуэн (увертывается от преследователей). Нет, вы меня не поймаете. Вы все, вся ваша шайка, уезжаете обратно в Эмайн, но я уйду еще раньше вас... Мертвые, мертвые! Вы все умрете за красоту Дейрдре; я раньше вас всех буду в могиле! (Убегает, держа нож в руке.)
Все бросаются за Оуэном, за исключением Лэвархам. Она смотрит им вслед, затем сжимает руки. Дейрдре выходит к ней, закутанная в темный плащ.
?56


Дейрдре. Что случилось?
Лэвархам. Оуэн р^руг впал в бешенство и перерезал себе глотку, вон там у большого камня. Что-то было зловещее сегодня в его взгляде. И он многое знал, о чем мог бы порассказать, если бы захотел.
Найси быстро возвращается, за пни следом все остальные.
Айн ле (входит в большом возбуждении). Этот человек знал тайные умыслы Конхубара. Мы не должны ехать в Эмайн, ведь Конхубар, может быть, любит ее и будет ненавидеть тебя.
Фергус. Стоит ли обращать внимание на безумца и глупца?
А й н л е. Часто у безумных бывает больше смысла в голове, чем у разумных и мудрых. Мы не исполним желания Конхубара.
Найси. Мы с Дейрдре сделали выбор — мы возвращаемся обратно с Фергусом.
Ардан. Мы не хотим возвращаться. Мы сожжем ваши челны здесь на берегу.
Фергус. Мои сыны и я сумеем охранить их.
Айн ле. Мы протрубим в рог Усны — и наши друзья придут нам на помощь.
Найси. То придут мои друзья.
Айн ле. Твои друзья свяжут тебе руки, раз ты не в своем уме.
Дейрдре стремительно выходит вперед в становится между Аинле н Нанси.
Дейрдре (негромко). Целых семь лет сыны Усны не возвышали своего голоса для ссоры.
А й н л е. Мы не повезем тебя в Эмайн.
Ардан. Это Конхубар нарушил наш мир и согласие.
Аинле (к Дейрдре). Удержи Найси, не пускай его ехать. Как мы станем жить, если Конхубар разлучит вас с нами?
Дейрдре. Никто на свете не сможет разлучить меня с вами. Я сама решила вернуться с Фергусом. Неужели же ты будешь ссориться со мной, Айнле, после того что я семь лет была вашей королевой здесь, в Олбане?
17 Дж. Синг
257


Айнле (с внезапной уступчивостью). Найси не имеет права увозить тебя.
Арда и. Зачем ты хочешь ехать?
Дейрдре (к ним обоим и к остальным). Я так хочу... Может быть, мне не хочется видеть Найси стариком здесь в Олбаие, со старой женщиной с ним рядом; может быть, мне не хочется, чтобы молодые девушки указывали па нас и говорили: «Это Дейрдре и Найси, — они были прекрасны, когда были юны». Может быть, так и следует — внезапно оборвать веселый сияющий день, как наши отцы внезапно кончали дни королей Ирландии. А может быть, мне хочется вновь посетить Слив-Фуад, где я когда-то бегала и прыгала через ручьи. (К Лэвархам.) И мне будет очень радостно вновь увидать наши маленькие яблони, Лэвархам, за нашей хижиной на холме. А может быть, я почувствовала, Фергус, что тоскливо жить постоянно вдали от Ирландии.
Айнле (сдаваясь). Нам всюду будет тоскливо теперь, когда мы будем вспоминать эти семь лет, проведенные в Олбане.
Дейрдре (к Нойси). И здесь нам под конец стало бы тоскливо... Проводим Фергуса вниз к морю. Он был наш гость, а мы его неласково встретили, когда он нам привез мирные предложения.
Фергус. Мы приготовили вам челн, так что хоть королю будет на нем впору плыть.
Уходит с Н а й с и.
Дейрдре. Возьмите ваши копья, Айнле и Ардан, и спускайтесь вниз передо мной, и позовите ваших конюхов, чтобы они взяли мои одежды, что лежат здесь, на пороге.
Айнле (повинуясь ей). С тяжелым сердцем мы понесем сегодня эту ношу, когда мы ее весело и беззаботно несли за тобой так часто, невзирая на голод и холод.
Айнле и Ардан собирают ее вещи и уходят.
Дейрдре (к Лэвархам). Иди гы тоже, Лэвархам.Ты стара, и я тебя быстро догоню.
Лэвархам. Я стара — это верно, и все надежды, которые я питала в своем сердце, нынче попраны и разбиты. (Уходит, взглянув с тоской на Дейрдре.)
258


Дейрдре (сжимая а отчаянии руки). Куаиские леса, куанские леса, дорогая мне восточная страна] Семь лет наша жизнь здесь была полна радости, а сегодня мы едем на запад, сегодня мы, может быть, увидим смерть, а смерть, наверно, жалка и неприглядна, даже когда умирает королева. (Медленно уходит.)
3 а и а в е с
17*


ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Шатер, раскинутый поблизости от Эмайна. Несколько скамеек п потертые звериные шкуры составляют все его убранство. С правой и с левой стороны сцены полы шатра откинуты, образуя выход, на заднем плане еще один такой же выход, в данный момент закрытый. Старуха служанка входит, неся еду и фрукты, и ставит их на стол. Конхубар входит справа.
Конхубар (резко). Никто не приносил никаких вестей для меня?
Старуха. Я никого не видала, Конхубар.
Конхубар (наблюдает за ней некоторое время, пока она накрывает на стол, затем подходит к задней стенке шатра и удостоверяется, что выход закрыт). Возвращайся теперь обратно в Эмайн. Ты уже больше здесь не нужна.
Шум слева.
Кто там?
Старуха (идя налево). Это опять Лэвархам. Удивительное дело, право, как это она все время рыскает туда и сюда. Я была уверена, что она пойдет им навстречу, но нет — она идет одна, Конхубар,— нет с ней Дейрдре, дорогой моей девочки.
Конхубар. Уходи отсюда, оставь нас вдвоем.
Старуха (просительным тоном). Уж очень бы мне хотелось взглянуть на Дейрдре, если она в самом деле придет сюда нынче ночью, как нам сказали.
Конхубар (нетерпеливо). Ты скоро ее увидишь. Но у меня есть дело к Лэвархам, так что уходи теперь, как я тебе приказал. ( П ровожает ее к выходу направо.)
Лэвархам входит слева.
260


Лэвархам (подозрительно оглядывается). В странном месте мы встречаемся с тобой, и странное ты выбрал место для Найси, его братьев и Дейрдре. А мы еще все так долго шли и устали.
Конхубар. Ты весь путь проделала с ними вместе?
Лэвархам. Да, с ними вместе. Хотя, казалось бы, не мне было тащиться в такую даль, чтобы попасть на свадьбу, или на похороны, или на то и другое сразу. (Тяжело опускается на скамейку.) Как мы все-таки с тобой постарели, Конхубар, нерадостно это, право, и, мне думается, ты напрасно сейчас тут толчешься, ты здесь насмерть простудиться можешь в такую холодную ночь.
Конхубар. Я дожидаюсь здесь только известия о том, что Фергуса остановили на севере.
Лэвархам (более резким тоном). Да, его действительно остановили,—и эта-то уловка заставляет меня подозревать, что ты замыслил нынче ночью ввергнуть в смятение Эмайн и Ирландию и за ними все великие страны к востоку от них. (Подходит к нему.) А теперь ты бы хорошо сделал, если бы отправился к себе в замок и не вынуждал бы ее краснеть за то, что ей, потной и измученной, покрытой пылью многих дорог, придется предстать перед великим королем. (Насмешливо.) Ах, Конхубар, дорогой мой, скоро проходит красота-то в лесах, и ты бы ахнул, поверь мне, если бы ты только взгляну\ теперь на Дейрдре.
Конхубар (яростно). А хоть бы она и старая была и седая, мне нет до этого дела, раз я вырастил ее с малых лет. Мне кажется, ничто не запрещает мне видеть ее когда мне угодно.
Лэвархам. Ты говоришь — не запрещает? А разве слепым запрещено видеть, или хромым — плясать, а немым— петь песни? И такое же право имеешь и ты радоваться улыбке на устах Дейрдре. (С льстивой ласковостью.) Иди-ка ты к себе в свой замок, я тебе говорю, и дай ей отдохнуть хотя бы только одну эту ночь.
Конхубар (с внезапным раздражением). Нет. не пойду я никуда. Слишком долго я там метался, тоскуя по сердечному другу. Я, может быть, теперь в большей нужде, чем какой-нибудь вор в Мийте.. . Ты думаешь, что я теперь стар стал и мудр, но мудрые-то знают, что старых
261


ждет смерть, и они уже не выпустят из рук того, за что они готовы прозакладывать свою жизнь.
Лэвархам (качая головой). Пусть ты стал старым и мудрым, но и я от тебя не отстала, и вот что я скажу тебе, не получишь ты ее, хоть ты. кажется, готов весь род людской извести и с самих богов кожу содрать, чтобы только ее добиться. Есть такие вещи, которые и королям недоступны, Конхубар, и если ты будешь неистовствовать нынче ночью, ничего ты не добьешься, кроме смерти для многих, и еще раньше, чем наступит рассвет, ты останешься здесь одинокий и жалкий, с посеревшим от горя лицом.
Конхубар. Уж слишком много воли ты даешь своему языку. (Идет направо.) А где Оуэн? Ты его нигде не видела, когда шла сюда?
Лэвархам. Конечно, видела. Он шпионил за Найси, а теперь черви шпионят в его внутренностях.
Конхубар (ликующим тоном). Найси его убил?
Лэвархам. Совсем нет. Оуэн сам порешил себя, сойдя с ума от любви к Дейрдре. Шуты и короли и ученые люди — все они одинаковы, когда имеют с ней дело. А Оуэн решил, что он прославится оттого, что первым поляжет в той игре, которую ты затеял нынче в Эмайне.
Конхубар. Это тебе бы следовало первой подохнуть, но сюда идут мои посланцы, люди из тех кланов, которые ненавидят сынов Усны.
Лэвархам (отходит от него, в безнадежной тоске). Ну что же — да смилуются боги над всеми нами.
Входят вооруженные люди.
Конхубар. Что, Айнле и Ардан разлучены сНайси?
Воины. Да, Конхубар. Мы уговорили их, сказав, что они нужны, чтобы приготовить дом для Дейрдре.
Конхубар. А Найси и Дейрдре идут сюда?
Воин. Найси-то идет без сомнения, а с ним идет какая-то женщина — такой красоты, что луна перед ней побледнеет и солнце в час заката не будет краше ее.
Конхубар (смотря на Лэвархам). Так-то она измучилась и красоту свою*потеряла?
Воин. У меня еще есть новости. (Указывая на Лэвархам.) Когда эта женщина услыхала, что ты распорядился 262


привести Найси сюда, опа послала верхового вызвать Фергуса с севера.
Конхубар (к Лэвархам). Вот для чего ты затеяла все свои хитрости, но ты добилась только одного — более скорой кончины для Найси. (Воинам.) Пойдите позовите моих воинов и отведите эту женщину в Эмайн.
Лэвархам. Я предпочла бы остаться здесь. Я сделала все, что в моих силах, но если уж суждено, чтобы наступил плохой конец, было бы, право, хорошо, если бы я оставалась при ней, чтобы поддержать ее в это время.
Конхубар (яростно). Отведите ее в Эмайн, слишком много козней мы видели от нее за сегодняшний день.
Один из воинов подходит к ней.
Лэвархам. Не прикасайся ко мне. (Заворачивается в свой плащ, затем схватывает Конхубара за руку.) Я думала удержать тебя благодаря этим выдумкам, пока Фергус не придет нам на помощь, чтобы таким образом спасти тебя, Конхубар, и Найси и Эмайн-Маху. Но сейчас я войду в твои хоромы и скажу (делает рукой широкий жест): вот здесь все зарастет крапивой, а там будет расти чертополох и дикий щавель. Я войду в твои высокие покои, где ты еще недавно представлял себе, как тебя будет целовать самая прекрасная из королев, и скажу: вскорости пробежит здесь олень, и козы будут щипать здесь траву, и овцы на этом месте станут кашлять, сгрудившись в стадо, под порывами северного ветра. (Бросает руку Конхубара.)
Конхубар делает знак солдатам.
Да, я ухожу теперь, и скоро, очень скоро я вместе со многими другими услышу, как затрещит пламя и как рухнут балки, и увижу, как Эмайн гибнет в огне пожара. (Уходит.)
Конхубар (смотрит наружу). Я вижу там, между деревьями, двух людей — это, должно быть, Найси и Дейрдре. (Воину.) Скажи им, что сегодня они будут ночевать здесь. (Уходит направо.)
Найси н Дейрдре. истомленные и усталые, входят слева.
Найси (воином). Что, здесь приготовлен ночлег для Дейрдре и для меня?
263


Воин. Для вас готовят и проветривают Дом Красной Ветви,* и вас скоро пригласят в него. А пока, вот плоды и питье на столе, и да хранят вас боги. (Уходит направо.)
Найси (оглядывается). Странное это место, куда он нас поместил. Он заставляет нас жить в палатке, когда мы вернулись к нему друзьями.
Дейрдре. Он. наверно, готовит нам пышную встречу, и для того отряхают сейчас занавеси и приводят в порядок богатые покои. И это хорошо, что он готовит нам пышную встречу,— ведь ты же сын его родной сестры.
Найси (мрачно). Очень нужны нам эти встречи и богатые покои и занавеси, когда мы с гобой привыкли к одним папоротникам и к холодным родникам, что журчат среди них.
Дейрдре (обходит шатер кругом). Нам надо лишь то, что в Эмайне положено нам по праву. (Рассматривает висящие ковры.) И хотя он и заготовил для нас всякую роскошь, все же это достаточно жалкое и ветхое убежище, с потертыми коврами и со шкурами, траченными молью.
Найси (несколько нетерпеливо). Мало кто стал бы думать о шкурах, траченных молью, в первую ночь, как мы вернулись в Эмайн.
Дейрдре (весело). Ты должен бы радоваться, что я об этом постоянно забочусь, ведь я все эти семь лет содержала твою палатку в таком порядке и чистоте, точно пчела свой улей или коноплянка свое гнездо. Если бы у Конху- бара была королева вроде меня в Эмайне, то он бы не повесил здесь таких рваных тряпок для нашей встречи. (Оттягивает занавеску в сторону.) Здесь свежая земля под ногами и вырыта яма... Это могила, Найси, широкая и глубокая.
Найси (подходя к задней стене, отдергивает полу шатра — за ней виднеется вырытая могила). Вот какой дом нам готовят в Эмайне... Он вырыл ее расчетливо — под склоном холма, чтобы поваленные деревья скрыли ее. Он, наверно, решил покончить с нами и похоронить нас до прихода Фергуса.
Дейрдре. Уведи меня отсюда... Уведи меня, спрячь меня среди скал, ведь скоро наступит ночь.
Найси (собравшись с духом). Я не брошу своих братьев.
261


Дейрдре (со страстной силой). Он меня к тебе ревнует. Уйдем отсюда обратно — туда, где мы привыкли с тобой жить вдвоем... Разве это не хорошо — лежать вдвоем среди папоротников? (Тянет его налево.) Я слышу в лесу чужую речь.
Найси. Это, должно быть, чужеземные воины Конхубара. Я видел, как они проходили, когда мы шли сюда.
Дейрдре (пытаясь увлечь его направо). Тогда пойдем в эту сторону. Но что это, Найси, ты слышишь?
Найси. Там их еще больше... Мы окружены со всех сторон, и нет около меня Айнле и Ардана, которые могли бы меня поддержать. Как это горько, что мы трое, одержавшие столько побед, не можем умереть все вместе.
Дейрдре (опускается на землю). А разве это не горько, что мы с тобой стоим здесь перед могилой, вырытой для нас, хотя, кажется, не было человека на свете, который был бы так счастлив, как мы были счастливы в Ол- бане в те дни, что пролетели так скоро.
Найси. Тяжело, конечно, что прошли эти дни для нас навсегда. И все-таки, может быть, и хорошо, что все свершится так быстро. Если я буду лежать в этой могиле, скоро наступит день, когда ты устанешь рыдать и плакать и легче тебе станет на душе.
Дейрдре. Меня не будет здесь, чтобы узнать, был ли ты прав.
Найси. Он нас всех троих убьет сегодня, а потом, черев два или три месяца, вот увидишь, он начнет ухаживать за тобой.
Дейрдре. Меня не будет здесь.
Найси (жестко). Лучше отделайся от него, а потом, со временем, проберись куда-нибудь на запад, в Донигол, и там ты понемногу привыкнешь засыпать одна по вечерам и одна вставать по утрам.
Дейрдре. Не говори того, что хуже смерти.
Найси (в каком-то самозабвении). Еще только одно слово. Если там, на западе, о ту пору, когда жаворонок, распустив свой хохолок, взлетит под самые облака и кукушка примется куковать в роще, ты встретишь человека, которого полюбишь, не вспоминай тогда обо мне. Не хочу я, чтобы ты всю жизнь причитала над моей могилой.
Дейрдре (обернувшись, смотрит на него в упор).
265


А если бы случилось, что умерла я, взял ли бы ты себе другую женщину вместо меня?
Найси (с глубокой печалью). Ничего я не знаю, кроме того, что горько и трудно покидать эту землю, а еще труднее, еще горше оставлять здесь тебя в одиночестве и в отчаянии, чтобы ты вечно стенала и жаловалась, бродя по лицу земли.
Дейрдре. Я умру с тобой, Найси. Я для того и приехала из Олбана, чтобы быть всегда с тобой в Эмайне, будь ты живой или мертвый. . . Но ты сегодня ведешь свою речь как-то странно и непонятно.
Найси. Нет вернее средства, чтобы вырыть пропасть между двумя любовниками, чем свежевырытая могила.
Дейрдре. Если это и так, то та же могила, когда ее зароют, соединит нас навеки,— нас, двух любовников, которые долгое время прожилн вместе, не наскучив друг другу и не зная ни старости, ни печали.
Конхубар fвыходит справа). Добро пожаловать, Найси.
Найси (встает). Привет тебе, Конхубар, я рад, что ты пришел.
Конхубар fласковым голосом). Не обессудь, что я тебя поместил здесь, пока не приготовлены тебе другие покои.
Найси (не сдерживаясь более). Мы уже знаем, какие ты нам приготовил покои, мы знаем, зачем ты послал Фергуса с охранными грамотами в Олбан и почему ты задержал его на севере {раскрывает полы шатра и указывает на могилу) и вырыл под ногами у нас эту могилу. Теперь я тебя спрашиваю, зачем ты пришел сюда?
Конхубар. Я пришел, чтобы взглянуть на Дейрдре.
Найси. Так смотри же на нее. Ты искусный волокита и сумел сделать хороший выбор, соблазнив ее прибыть сюда из Олбана. Взгляни на нес, я тебе говорю, и когда ты на нее наглядишься вдоволь, я вот этими десятью пальцами сдавлю твою морщинистую гусиную шею, и не погляжу, что ты король.
Дейрдре {выходит вперед и становится между ними). Тише, Найси! Может быть, Конхубар согласится на мир... Не слушай ты его, Конхубар, у него есть причины беситься.
266


Конхубар. Мало мне дела до его бешенства, когда мне стоит только крикнуть, чтобы мои воины вышли из-за деревьев... Но что ты хотела сказать, Дейрдре?
Дейрдре. Я скажу, что рядом с этой могилой мы все трое кажемся одинокими, и нет такого человека, который бы на краю свежей могилы стал мечтать о женских устах или думать о человеке, которого он ненавидит. Скоро и для тебя будет вырыта могила в Эмайне, и ты сойдешь в нее с более легким сердцем, если ты сейчас пошлешь за Айнле и Арданом, для того чтобы нам всем здесь братски сесть за ужин, и велишь закопать эту могилу. И ты будешь очень доволен, поверь мне, что у тебя с этого дня будут четыре новых друга в Эмайне.
Конхубар (пристально смотрит на нее некоторое время). Это первое дружеское слово, которое я от тебя услышал, Дейрдре. Твое ласковое слово — лучшее средство для того, чтобы смягчить сердце и укротить злобную речь. И даже, когда я тебя слушаю сегодня, у меня начинает пропадать обида на Найси, что он украл тебя из Ульстера.
Дейрдре (к Найси). Ну, Найси, скажи ты ласковое слово, и мы станем сегодня друзьями.
Найси (хмуро). У меня нет другого выбора. Я скажу все, что ты захочешь.
Дейрдре (берет его за руку). Так назови же Кон- хубара своим другом и королем,— его, того человека, у которого я росла и который воспитал меня на Слив-Фуаде.
В тот момент, когда Конхубар подходит К Найси, чтобы пожать ему руку, за сценой раздаются крики.
Конхубар. Что это за шум?
Айнле (за сценой). Найси... Найси... На помощь! Нас предали, и мы погибаем.
Н а и с и. Там бьются... Это Айнле зовет на помощь...
Конхубар. Я почти готов был уступить сегодня, но смерть встала между нами. (Уходит.)
Дейрдре (цепляется за Найси). Никто там не бьется... Не покидай меня, Найси.
Найси. Я должен бежать к ним на помощь.
Дейрдре (умоляющим тоном). Не покидай меня, Найси. Давай уползем в темноте, туда, за могилу. Если 267


там сражаются, то враги, вероятно, будут уничтожены, раз Айнле и Ардан бьются против них.
Слышны крики за сценой.
Найси (диким голосом). Я слышу крик Ардана. Не удерживай меня, пусти меня к братьям.
Дейрдре. Не оставляй меня, Найси. Не оставляй меня одну и убитую горем.
Найси. Я не могу бросить братьев, когда один я нарушил приказ короля.
Дейрдре. Я пойду с тобой.
Найси. Нет. Ты не пойдешь и не пытайся меня удержать. (Почти грубо отталкивает ее от себя.)
Дейрдре (холодно). Ну что ж, иди к своим братьям. Целых семь лет ты был со мной ласков, но теперь суровость смерти встала между нами.
Найси (е ужасе глядит на нее). И ты хочешь, чтобы я пошел навстречу смерти — и чтобы в ушах у меня звучало жестокое слово, сорвавшееся с твоих уст?
Дейрдре. Мы видели чудесный сон, но нынешняя ночь нас поистине разбудила. Еще немного, и мы бы слишком долго зажились здесь с тобой, Найси, и разве не досадно было бы, если бы мы ушли от тишины и спокойствия могилы, когда мы уже ступили на край ее?
Айнле (за сценой). Найси, Найси, на нас напали, и мы погибаем!
Дейрдре. Иди туда, куда они тебя зовут. (Некоторое время холодно глядит на него.) Как же тебе не стыдно медлить и болтать здесь всякие пустяки, когда Айнле и Ардан стоят перед лицом жестокох4 смерти, там в лесу?
Найси (в исступлении). Нет, не погибнут они жестокой смертью, раз они имеют дело с мужчинами. Одни только женщины, которые любили, могут быть так жестоки. И, если я еще останусь жив после сегодняшнего дня, я прокляну всех их до единой, где я только их ни встречу, на западе или на востоке, и прокляну солнце, которое дает им красоту, и прокляну очиток и марену, что красят их одежды в алые цвета.
Дейрдре (горько). Как хорошо, что мы здесь одни — н некому будет рассказывать о том, как Найси стал посмешищем в день своей смерти!
26$


Найси. Немного останется таких, которые способны будут что-либо рассказывать, потому что злобный огонь насмешки, что горит в твоих глазах сегодня, усеет, как чума, могилами весь Эмайн. (Уходит.)
Конхубар (снаружи). Это Найси. Бросайтесь на него!
Шум за сценой. Дейрдре опускается на плащ Найси.
Конхубар (поспешно входит). Смерть поразила их всех,— всех троих, что украли тебя, Дейрдре, и теперь ты станешь моей королевой здесь, в Эмайне.
За сценой мужские голоса оплакивают павших.
Дейрдре (в отчаянии и ужасе). Нет, не я буду королевой.
Конхубар. Предайся скорби недолгое время, если ты этого хочешь, но теперь скоро наступит тот день, когда ты начнешь жалеть другого человека, старого и несчастного и великого короля притом... Не бойся меня, я очень рад, что у тебя в душе есть жалость к тем троим, что были твоими друзьями в Олбане.
Дейрдре. У меня есть жалость в душе, не сомневайся! Меня охватывает сейчас такая жалость, когда я подумаю о Найси, что я могла бы зубами вгрызться в сердце короля.
Конхубар. Я хорошо знаю, что жалость жестока; ведь та жалость, которую я питал к самому себе, погубила Найси.
Дейрдре (с большей, силой). Мои безжалостные слова довели Найси до смерти, подобной которой не будет уже во все времена, до скончания вежа. (Переходит к причитанию.) Но кто пожалеет Дейрдре, что не знать ей больше поцелуев Найси на щеке своей и на шее? Кто пожалеет Дейрдре, что никогда больше не ходить ей с Найси среди светлого сумрака леса, когда буковые стволы отливают медью и серебром, а стволы ясеня кажутся золотыми?
Конхубар (в смятении). Кому как «с мне пожалеть тебя, приласкать, когда нынче столько чувств борется во мне, что, право, кажется, лучше было б, если бы я лежал 269


сейчас в могиле и Дейрдре рыдала надо мной, и не я, а Найси был бы стар и безутешен.
За сценой причитание над мертвыми,
Дейрдре (в диком порыве отчаяния). Это я безутешна, слышишь, я, Дейрдре, и не дожить мне никогда до старости!
Конхуба р, Недолго тебе теперь предаваться отчаянию. Недаром я семь лет подряд повторял про себя: «Вот ясный денек, и славно будет нынче Дейрдре гулять по лесам Олбана»,— а в иные дни: «Как будет спать сегодня Дейрдре, когда северный ветер гонит перед собой мокрые листья и ветки?» Не разрушай же того, о чем я мечтал всю жизнь, не предавайся безраздельно печали, так как и печаль и радость сгорают так же быстро, как солома на сильном ветру.
Дейрдре (поворачиваясь к нему). А так ли было с твоею печалью, когда я и Найси ушли на север со Слив- Фуада и подняли паруса, чтобы плыть в Олбан?
Конхубар. Есть одна лишь печаль, не знающая конца,— это горечь старости и одиночества. (С необыкновенной силой убеждения.) Но ты и я — мы найдем себе, хоть на время, покой в Эмайне, внимая игре арф и слушая старцев, рассказывающих сказки в длинные вечера. Я велел выстроить покои для нас с тобой, Дейрдре, с червонным золотом на стенах и с потолками, выложенными бронзой. Никогда еще «е было королевы на востоке, у которой был бы такой дом, как у тебя, такой дом, который ждет тебя сейчас в Эмайне.
Воин (вбегает). Эмайн горит. Фергус вернулся и сжигает все, что ни встретит перед собой. Спеши туда скорей,— или столица твоя погибнет!
Конхубар (снова гневно и повелительно). Похоронили уже сынов Уоны?
Воин. Их положили в могилу, но еще не успели засыпать землей.
Конхубар. Дай мне на них взглянуть. Откинь полы шатра!
Воин откидывает край шатра, за ним виднеется могила.
Где же мои бойцы?
270


Воин. Они ушли в Эмайн.
Конхубар (к Дейрдре). Никто тебя не тронет. Оставайся здесь, пока я вернусь. (Уходит с воином.)
Дейрдре сначала осматривается кругом, затем встает, медленно подходит к могиле и заглядывает в нее. Она склоняется у края могилы и начинает раскачиваться взад и вперед, тихо причитая. Сначала нельзя разобрать ее слов, затем они становятся явственными.
Дейрдре. Вы трое уже не увидите, как приходит старость и смерть,— вы, которые были моими товарищами, когда огни на вершинах холмов угасали и одни лишь звезды дружески светили с высоты. Я отведу свои мысли от нынешней ночи,-— презренной ночи, ибо она презрела жалость, и обращу их к тому времени, когда вы из ваших посохов и плащей сооружали мне маленькую палатку около большой березы, под которой вы находили сухой камень. Отныне же собственными пальцами я буду раскидывать себе палатку из своих распущенных волос, мокрых и спутавшихся от непогоды.
Лэвархам и старуха служанка тихо входят справа.
(Не замечая их.) И это я, Дейрдре, буду отныне таиться в темноте. Я, Дейрдре, которая была молода вместе с Найси и принесла ему горе и довела его до могилы в Эмайне.
Старуха. Неужели это Дейрдре, убитая печалью и горем,— та, что была так беззаботна и весела?
Лэвархам. Да, это она, и она рыдает над их могилой. (Подходит к Дейрдре.)
Дейрдре. Это будет мой удел отныне — вечно стенать над его могильным камнем, и я буду теперь плакать о любви, которая восходит, подобно светлой звезде над тихим морским заливом.
Лэвархам (выступает вперед). Вставай, Дейрдре, и уйдем отсюда, пока никого нет, кто нас видит, и я тебе найду приют и какого-нибудь друга, который будет тебя охранять.
Дейрдре. Куда я уйду? Разве могу я бросить Найси? Чего стоят лес и берег моря без Найси?
Лэвархам (очень ласково). Если ты останешься неутешна, то я тебе найду такой солнечный уголок земли, 271


где на тебя будут взирать как па чудо и называть тебя королевой печали. И постепенно ты привыкнешь н будешь гордиться тем, что сидишь и молчишь и мечтаешь о том, когда снова наступит лето.
Дейрдре. Голос Найси летом раздавался особенно громко,— голос Найси, что был слаще свирели, а теперь уже навеки замолк.
Лэвархам (старухе). Она нас не замечает. Трудно нам будет заставить ее очнуться.
Старуха. Если не мы, так король заставит ее очнуться, когда он сойдет к ней сюда, и кровь его еще будет кипеть от бешенства битвы, ибо где же Фергусу устоять против него?
Лэвархам fдотрагивается рукой до плеча Дейрдре). Ты еще не изжила все годы женского века, и лучше тебе сейчас выбрать, хочешь ли ты прожить их рядом с человеком, которого ты ненавидишь, или хочешь ты быть сама себе госпожой, на западе или на юге?
Дейрдре. Не стану я жить после Айяле и после Ардана. А после Найси-не может быть для меня никакой жизни на этом свете.
Старуха (в возбуждении). Взгляни сюда, Лэвархам! Там огонек покинул Красную Ветвь и спускается вниз. Это, должно быть, Конхубар и его люди спешат сюда со свадебным факелом, который осветит здесь ес троих друзей в могиле.
Дейрдре (выведенная иэ оцепенения, в тревоге). Давайте забросаем глиной тела моих трех верных друзей. Забросаем их — Найси вместе с Айнле и Арданом,— тех, которые были гордостью Эмайна. (Бросает глину в мо* гиду.) Вот он лежит, Найси, лучший из них троих, избранный среди всех избранных. Светлая смерть была уготована тебе, Найси. И не мне покидать твое изголовье, когда так много ночей мы шептались с тобой, лежа рядом, и дупеля одни и кулики слушали нас. Не мне покидать твое изголовье, Найси, когда много ночей подряд мы с тобой глядели на звезды среди чистого леса в Глен-да-Руаде или любовались на месяц, когда он спускался отдохнуть на холмы.
Старуха. Это Конхубар спешит сюда, наверно. Я вижу, как пламя бросает отблеск на его плащ.
272


Лэвархам (в страшном нетерпении). Ili.ut.iG и идем к Фергусу — или оставайся навеки рдьов пгмииик короля!
Дейрдре (повелительно). Я не оставлю Найси,— того, кто оставил весь мир скорбеть и плакать по нем. Я не уйду отсюда, когда нет звезды на небе и нет цветка на земле, которые бы не говорили мне, что Найси ушел от нас навеки.
Конхубар (за сценой). Опа здесь. Отойдите немного.
Входит Конхубар. Лэвархам и старуха служанка отступают в тень налево.
(В возбуждении обращается к Дейрдре.) Выйди сюда вперед и оставь Найси, как я оставил тлеющие уголья и дым пожарища в Эмайн-Махе и кучу мусора на месте сокровищницы, где хранились короны многих королей.
Дейрдре (несколько более сознательно относясь к окружающему). Чего стоят короны в Эмайн-Махе, когда голова, которая приносила им славу, лежит здесь, Конху- бар,— здесь, на песке, который будет мне постелью сегодня?
Конхубар. Покончи с речами о Найси, ибо я пришел, чтобы увести тебя в Дундеалган, раз Эмайн-Маха разрушена. (Делает движение по направлению к Дейрдре.)
Дейрдре (так повелительно, что он останавливается). Отойди подальше от Нанси, который теперь вечно молод. Отойди в сторону от их белых тел, над которыми я воздвигаю холм из глины и увядшей травы,— холм, где найдется место и для меня, когда наступит мой час.
Конхубар (грубо). Вставай сейчас же и идем со мною, вместо того чтобы сходить здесь с ума от собственного вытья.
Дейрдре. Ты сам совершил безумное деяние — и возвращайся лучше к своим воинам или в свой совет, где имя твое прославлено, потому что здесь ты всегда будешь только старым глупцом.
Конхубар. Если я и был безумен, то у меня осталось достаточно смысла в голове, чтобы не терять того, 1® Дж. Сямг 273


что я купил ценою горя и многих смертей. (Делает шаг к ней.)
Дейрдре. Не подымай руки, не смей прикасаться ко мне.
Конхубар. Другие есть руки, чтобы прикоснуться к тебе. Мои воины стоят здесь за деревьями.
Дейрдре. Кто будет сражаться с могилой, Конху- бар, когда она стоит открытая в темную ночь?
Лэвархам (в жадном нетерпении). Там слышатся какие-то шаги в лесу. Я слышу голоса Фергуса и его людей.
Конхубар (в бешенстве). Фергус меня не остановит. Я более могуществен, чем он, хотя я и стар и потерпел поражение.
йходит Фергус. Багровое зарево виднеется сзади, за могилой.
Фергус (к Дейрдре). Я разрушил Эмайн, и теперь я буду тебе защитой навсегда, Дейрдре, хотя я, сам того не зная, свел Найси в могилу.
Конхубар. Не тебе быть этой защитой, когда сейчас поднимаются все мои войска. Вставай, Дейрдре,— ты моя, и в этом нет сомнения.
Фергус (становится между ними). Я пришел, чтобы стать между вами.
Конхубар (в бешенстве). Если я убил Найси и его братьев, есть ли еще кто-нибудь, кого бы я пощадил? И это ты хочешь пойти против меня, когда ты семь лет подряд видел, как я погибаю от бессильной ярости в Эмайне?
Фергус. Да, я, не колеблясь, пойду против разбойника и предателя.
Дейрдре (встает и видит зарево горящей Эмайн- Махи). Отойдите от меня с вашей глупой болтовней, когда я изнемогаю от горя. (Оборачивается.) Я вижу, как в темной ночи языки пламени встают над Эмайном. Из-за меня одни только ласки и дикие кошки будут теперь кричать на этих стенах,— на стенах, которые хранили королев и войска и червонное золото. И сложится песня о разрушенном городе, о короле, потерявшем рассудок, и о женщине, которая останется юной навеки-веков. (Озирается кругом.) Я вижу голые черные деревья в сиянии луны. G светлый 274


месяц, маленький месяц Олбана, одиноко тебе будет нынче ночью, и завтра ночью, и много ночей подряд гулять по поднебесью над лесами Глен-Лаой, всюду и везде ища след Дейрдре и Найси,— тех двух любовников, которые так сладко спали в объятиях друг друга.
Фергус (подходя к Конхубару с правой стороны, говорит ему шепотом). Отступись от нее — или падет на тебя вечный позор за то, что ты хочешь запереть на замок королеву, потерявшую рассудок.
Конхубар. Это я потерял рассудок, когда Эмайн- Маха объята пламенем, когда Дейрдре сошла с ума, когда сердце мое разбито во мне.
Дейрдре (спокойным ясным голосом). Я отложила в сторону мое горе, как истоптанный, грязный башмак, потому как прожила я жиз-нь такую, которой будет завидовать великое множество людей. Ведь не низким происхождением смущала я королей в их высоких покоях в Эмам- не. Не низкая это была доля — быть избранницей Конхубара, который был так мудр, и Найси, который не знал себе равных по храбрости. И не такое это пустое дело — избавиться от седых волос и беззубой старости. (Понти ликующим тоном.) Мы прожили лучшую из жизней в наших светлых лесах, а в могиле мы уж, верно, найдем надежный приют. ..
Конхубар. Она наложит на себя руки.
Дейрдре (вынимает нож Найси). Есть у меня такой ключик, которым я могу отпереть темницу, где вы навеки заточили молодость Найси. Назад, Конхубар, ибо верховный владыка, который властвует и над тобою, стал между нами. (Становится вполоборота к могиле.) Мне предвещали печали и горе, но великая радость была моим уделом всегда. Все же под холодные своды должна я сойти, чтобы быть с тобою, Найси. И холодны будут твои руки нынче ночью,— руки, которыми ты так часто и так жарко обнимал мою шею... Тяжело н печально говорить с тобой, когда уши твои не слышат меня. Печальное дело совершил гы, Конхубар, в эту ночь в Эмайне. Но в ликующую радость обратится твое деяние в веках. (Вонзает себе нож в сердце и падает в могилу.)
Конхубар и Фергус выходят вперед. Багровое зарево постепенно блекнет и гаснет. Сцена погружается в полную темноту.
18* 275


Фергус. Четыре белых тела лежат здесь рядом; погасли четыре ясных светильника в Ирландии. (Бросает свой меч в могилу.) Вот здесь мой меч, который не смог охранить вас,™ вас, мои четыре друга, что были дороже мне всех на свете. Угасло пламя пожара в Эмайне. Мертва Дейрдре — и некому оплакать ее. Вот удел Дейрдре и сынов Уоны, и на сегодняшнюю ночь я прекращаю мою вражду с тобой, Конхубар. (Уходит.)
Лэвархам. У меня есть еще маленькая хижина, где ты можешь отдохнуть, Конхубар. Сильной росою покрылась земля.
Конхубар f слабые старческим голосом). Веди меня. Я не вижу дороги перед собой.
Старуха. Сюда, сюда, Конхубар.
Они уходят.
Лэвархам fy могилы/ Дейрдре мертва, и мертв Найси. И если бы дубы и звезды умели умирать от печали, то черное небо и суровую голую землю увидали бы мы сегодня ночью здесь в Эмайне.
Занавес


ПРИМЕЧАНИЯ


В СУМРАКЕ ДОЛИНЫ (In the Shadow of a Glen)
Премьера пьесы состоялась в Дублине 8 октября 1903 г, В спектакле участвовали актеры, состамиишие впоследствин костяк труппы Театра Аббатства: братья Фэй, Джордж Робертс, Мэр Ник Шублай, П. Келли. Первая публикация пьесы относится к 1904 г.
Сюжет пьесы навеян рассказом арапского рыбака Пэта Дирана. А. Д. Эстил в своем исследовании об источниках драматургии Синга воспроизводит запись истории Дирана полностью. Диран рассказывал ее так, будто все происшедшее случилось с ним самим. Он шел из Голуэя в Дублин, Ночь застигла его в пути. В поисках ночлега он подошел к дому, где горел свет, и заглянул в окно. Увидев покойника, он перепугался, но потом решил, что мертвец не может причинить ему зла, и постучал в дверь. Ему открыла женщина. Она впустила его, накормила, дала ему виски и трубку, а затем ушла сообщить соседу о смерти своего мужа. Спустя некоторое время мертвец открыл глаза и объяснил, что у него дурная жена и что он притворился мертвым, дабы вывести ее на чистую воду. Он отыскал две палки и снова улегся на кровать. Жена вернулась и привела с собой молодого человека. Юноша был утомлен и сразу отправился в спальню отдохнуть. Вскоре и женщина последовала за ним, чтобы принести назад свечу, но не вернулась. Тогда «мертвец» поднялся с постели, дал одну палку гостю, другую взял сам, пошел в спальню и убил любовника жены.
Трудно сказать, где почерпнул свой рассказ Пэт Диран. Ав<* глийский драматург Гарольд Бригхауз обратил внимание на следующий любопытный факт: в сентябре 1860 г*, еженедельник «Уанс в уик» напечатал рассказ «Ночное приключение в Ирландии», чрезвычайно похожий на историю Дирана и еще более похожий на пьесу 279


Синга. Знал ли Диран этот рассказ? Читал ли Синг «Ночное приключение»? Точных ответов на эти вопросы не существует. Исследователи склоняются к тон мысли, что у рассказа Дирана и у автора «Ночного приключения» мог быть какой-то общий фольклорный источник и что Синг был знаком только с версией Днрана.
Стр. 37. Графство Уиклоу.—‘Вся Ирландия делится на четыре провинции: Ленстер, Манстер, Ульстер н Коннаут, Графство Уиклоу входит в провинцию Ленстер. Оно расположено южнее Дублина на побережье пролива св. Георга. Главный город графства — Уиклоу.
Стр. 39. О грим — маленькая деревушка на реке Оу в южной части Уиклоу. Замечательна тем, что 12 апреля 1691 г. здесь произошло сражение между войсками английского короля Вильгельма III и ирландского короля Иакова II, в котором ирландцы потерпели поражение.
Стр. 40. Нахэнаганскае озеро — озеро в долине Глендэлоу (графство Уиклоу). Оно расположено в мрачном ущелье, вода в нем почти черная. На горных склонах вокруг озера ярусами растут сосны. Среди местного населения бытует поверье, что я озере водится нечистая сила.
Стр. 41. Крепкая водка — ирландское виски из ячменного солода.
Стр. 42. Дублинская соборная колокольня.— Речь идет о церкви св. Троицы, заложенной королем Зигтригом в 1038 г. Окончательное возведение постройки из-за непрерывных набегов англо-норман i- скнх баронов откладывалось до 1541 г. В конце XIX века церковь была реставрирована Дж. Стритом, который перестроил хоры и южную часть нефа, следуя, однако, модели старинного здания.
Стр. 44. De Prof undis — начальные слова 129-го псалма из Вульгаты — латинского переложения Библии, принятого католической церковью Это один из покаянных псалмов, употреблявшихся еще ранними христианами. В нем говорится о душах, томящихся в чистилище. Исполняется при заупокойной службе и каждую среду в ходе вечерни. Священник читает его также на похоронах до того, как уло выносят из дома в церковь.
Стр. 49. Семь церквей — развалины в долине Глендэлоу около Нахэнаганского озера. По преданию, в VI веке здесь поселился св. Кевин. Позднее к нему присоединились другие, и возникло маленькое монашеское поселение. Для своих уединенных размышлений св. Кевин выбрал пещеру в скале над озером. Существует легенда, что женщина, которую св. Кевин любил, прежде чем стал отшельником, выследила его в пещере. Когда она появилась у входа, он столкнул ее в озеро. Постепенно селение расширялось. В IX веке были воздвигнуты монастырские строения, церкви, часовни и Круглая башня. Глендэлоу стал одним из центров образования с большой рукописной библиотекой. Первая из церквей, построенных в Глендэлоу. сохранилась до сих пор. Это — одна из самых ранних христианских церквей в Ирландии. Наиболее интересные из руин —■ Круглая башня и часовня св. Кевина с их крутыми крышами н круглыми колокольнями.
280


СКАЧУЩИЕ К МОРЮ
(Riders to the Sea)
Первая постановка была осуществлена в Дублине в феврале 1904 г. Ирландским национальным театральным обществом. В спектакле участвовали: О. Лавель, В. Фэй, С. Олгуд и Э. Вернон.
Годом раньше пьеса была напечатана в журнале Ейтса «Сам- хайн».
«Скачущие к морю» — самая популярная пьеса Синга. Она до сих пор появляется время от времени на сценах ирландских и американских театров.
СВАДЬБА ЛУДИЛЬЩИКА (Tinker’s Wedding)
Первая публикация пьесы относится к 1907 г. При жизни Синга пьеса не была поставлена. Первая постановка была осуществлена театром «Хиз Мэджестиз» (Театр его величества) в ноябре 1909 г.
Стр. 78. .. .с тех пор как у кас новый месяц...— в данном случае речь идет о «лунном», или «синодическом», месяце
Стр. 81. ...с портретом мамаши нашего короля...— имеется в виду королева Виктория (1837— 1901).
Стр. 95. Лорд-епископ — полный и официальный титул епископа, даже если он не является наследственным лордом.
Стр. 98. . . .ни одной наседки мы у вас на дворе не оставим.. .—■ Во время великого поста католикам разрешается есть один раз в день. При этом они могут есть только хлеб, овощи, разбавленное молоко и яйца.
ИСТОЧНИК святых
(The Well of the Saints)
Первое представление пьесы состоялось в Театре Аббатства в Дублине в феврале 1905 г. В спектакле участвовали все ведущие актеры Театра Аббатства: В. Фэй, Э. Вернон, Дж. Робертс, С. Олгуд, М. Ник Шублай, Ф. Фэй. В этом же году пьеса была напечатана в сборнике «Пьесы для Ирландского театра» с предисловием Ейтса.
Возможные источники сюжета этой пьесы выявлены с достаточной полнотой. Большинство исследователей творчества Синга (Буржуа. Колюм, Шспперль, Эстилл. Грин и Стивенс) сходятся на том что драматург позаимствовал элементы сюжета из средневекового французского фарса, известного ему по акциям Пти де Жюлевиля в Сорбонне. В парижских записных книжках Синга имеется беглое 2Ы


изложение сюжета этого фарса, которое сводится к следующему. Двое нищих, хромой и слепой, жалуются друг другу на свою горькую судьбу. Потом они решают объединиться и помогать друг другу. Хромой влезает на спину к слепому, и таким образом у них оказывается одна пара ног и одна пара глаз на двоих. Мимо них проходит процессия с мощами святого, и оба они немедленно исцеляются, к великому своему разочарованию, ибо тотчас лишаются заработка. Однако их огорчение длится недолго. Они притворяются калеками и продолжают вести «легкую» жизнь. М. Буржуа называет еще один возможный источник — пьесу М. Клемансо, которую Синг мог видеть в Париже в 1901 г. Центральный персонаж этой пьесы — слепой китаец Чанг уверен в том, что его жена самая красивая женщина в Китае, что у него превосходный сын и прекрасные друзья. Благодаря чудодейственному лекарству он прозревает н обнаруживает несоответствие действительности своим прежним представлениям. Тогда он принимает огромную дозу этого же лекарства и вновь становится слепым, теперь уже на всю жизнь.
Некоторые исследователи указывают на книгу очерков Сннга «Аранскне острова», где есть несколько абзацев, посвященных развалинам старинной церкви, рядом с которыми имеется священный источник. Омовение в этом источнике якобы исцеляло слепоту н эпилепсию. Стало быть, идея исцеления при помощи воды из священного источника, как сюжетный момент пьесы, могла возникнуть у Синга в связи с его арапским опытом.
Стр. 108. Семь восточных графств-—Дублинское, Уиклоу, Уэксфорд, Карлоу, Мнйт, Килдэр и Лаут.
Стр. 111. ...остров, а на нем могила четырех блаженных святых.— Речь идет здесь об острове Инншмор—самом большом на Аранских островов.
Стр. 120. Luus patri sit et filio cum spirito paraclito
Qui suae Jono graliae miserius est Hiberniae... (Слава отцу и сыну и святому духу, которые даруют милость несчастной Ирландии) — модификация католической молитвы, широко распространенной в Ирландии XIX века.
УДАЛОЙ МОЛОДЕЦ —ГОРДОСТЬ ЗАПАДА (Playboy of the Western World)
Первое представление пьесы состоялось в Театре Аббатства в Дублине в январе 1907 г. В том же году пьеса была напечатана с предисловием автора.
Стр. 165. ...после окончания войны...— имеется в виду англобурская война 1899—1902 гг.
Стр. 167. Крюгер Пауль (1825—1904)— один из руководителей буров во время войны за независимость 1880—1881 гг., в дальнейшем — президент Трансвааля. После начала англо-бурской войны направился в Европу, рассчитывая получить поддержку некоторых государств. Однако его миссия успеха нс имела.
262


Стр. 201. ...Ты разве никогда не слыхал о черепах, которые показывают в Дублине?— Речь идет о коллекциях Национального музея в Дублине.
Стр. 209. Елена Троянская — в греческой мифологии и греческом эпосе дочь Зевса и Леды, жена царя Спарты Менелая, славившаяся своей красотой. Согласно мифу, похищение ее Парисом послужило поводом к Троянской войне.
ДЕЙРДРЕ — ДОЧЬ ПЕЧАЛЕЙ (Deirdre ot the Sorrows)
Первое представление пьесы состоялось в Театре Аббатства в Дублине 13 января 1910 г. В спектакле участвовали: С. Олгуд, Э. О'Доэрти, Дж. О Рурк, А. Синклер, С. Морган, М. О’Нейль, Ф. О’Донован, Дж. Керриган. Дж. Гаррик, А. Пауэр, Г. Юнг.
Синг использовал в пьесе сюжет старинной ирландской саги, значительно видоизменив его. В саге события развиваются следующим образом.
Дейрдре — дочь певца Фсдлпмида — родилась в тит час, когди король Ульстера Конхубар пиропал в доме ее отца. 1IpiiayrcTiioiiiiii- ший на пиру друид Кдтва предсказал, чти Дейрдрг станет иргкрнс- ной женщиной и что красота сс послужит причиной гибели Ульстера. Тогда воины Конхубара потребовали, чтобы новорожденную тотчас казнили. Однако Конхубар не согласился. Он повелел воспитывать Дейрдре в глухом и уединенном месте, с тем, чтобы, когда она вырастет, жениться на ней.
Дейрдре росла в небольшой хижине в лесу под присмотром няньки и воспитателя. Изредка ее навещали Конхубар и Лэвархам, которой он оказывал особое доверие.
Однажды зимним утром, глядя, как ворон пьет кровь недавно зарезанного теленка, Дейрдре сказала, что могла бы полюбить человека, у которого волосы черные, как вороново крыло, щеки алые, как кровь, а кожа белая, как снег. Лэвархам вспомнила, что есть такой юноша и зовут его Найси. И тогда Дейрдре уговорила Лэвархам привести Найои к ней в хижину. Они полюбили друг друга н бежали в Шотландию, где счастливо прожили семь лет. Тем временем Конхубар не отказался от надежды сделать Дейрдре своей женой. Как-то на пиру он сказал, что сыновья Усны должны вернуться домой и что он готов простить их. Вскоре Конхубар послал Фергуса, одного из воинов Красной Ветви, в Шотландию, чтобы убедить Найси н его братьев вернуться в Эмайн. Он выбрал Фер гуса, потому что последний поклялся, что убьет всякого, кроме короля, кто посмеет причинить вред Найси и Дейрдре. Когда Фергус причалил к шотландскому берегу, Дейрдре узнала его голос и пыталась помешать ему встретиться с Найси, но это ей не удалось. Дейрдре не хотела возвращаться в Ульстер, потому что в ночных видениях и снах ей открылось, что по возвращении их ожидает страшное несчастье. Однако Найси поверил королю в 'iccthqmv
283


Фергусу. Как только они сошли на ирландский берег, Фергус был задержан по приказу Конхубара, но Дейрдре, Найси и его братья продолжали путь в сопровождении сыновей Фергуса. В Эмайн-Махе их отвели в Дом Красной Ветви, где они наконец поняли, что попали в западню. Один из сыновей Фергуса, подкупленный Конхубаром, бежал. Второй был предательски убит ударом ножа в спину. Нанси и его братья некоторое время удерживали Дом Красной Ветви против воинов Конхубара, но те подожгли дом, и им пришлось бежать. По приказу короля друид Катва создал море на их пути. Тогда они поплыли, но при этом утонуло их оружие, и воины короля схватили их и убили мечом Манана, который не оставляет следов на теле. Дейрдре умерла от горя на краю могилы трех братьев.
Этот сюжет был неоднократно использован другими участниками Ирландского Возрождения: Ейтсом, Расселом, леди Грегори и др.
Стр. 225. Ульстер— в древности одно из пяти королевств Ирландии. В настоящее время Ульстер— северная провинция Ирландии, на севере и западе омываемая Атлантическим оксаном, на востоке— Северным проливом и Ирландским морем, а на юге граничащая с провинциями Ленстер и Коннаут. В провинцию Ульстер входят три графства на территории Ирландской республики: Кэван, Доннгол, Монаган и шесть графств Северной Ирландии,
Слив~Фуад — горная местность в Ульстере поблизости от Эмайн- Махи.
Олбан — древиее название Шотландии.
Эмайн-Маха— древняя столица Ульстера. До сих пор там сохранились развалины древних стен. Согласно ирландским хроникам. она была основана королем Кимбайтом в 300 г. до н. э. и разрушена врагами около 330 г. в. э.
Стр. 22/. У сна — благородный у ла дек и й воин. У него было три сына от Айльбе, сестры Конхубара.
Стр. 229. Самхайнская ночь.— Самхайи — главный языческий праздник Ирландии, справлявшийся в ночь под 1 ноября и знаменовавший собою наступление зимы. Друиды разводили священный огонь, и, пока он горел, все другие огни в Ирландии должны были быть погашены. Затем следовали игры и увеселения, длившиеся целую неделю.
Стр. 233. .. .королевой всех пяти областей Ирландии...— Ирландия в I—V вв. п. в.— времени, к которому относится действие саги, делилась на пять королевств (причем король сильнейшего был королем всей Ирландии): Ульстер—на севере острова, Коннахт—на западе. Восточный Манстер — на юге. Западный Манстер — на юго- западе и Ленстер — на юго-востоке. Позднее была выделена шестая область Миде (в настоящее время графство Мнит). Она стала наделом верховного короля Ирландии, которому подчинялись короли других областей.
Эмер — жена главного героя уладского цикла саг Кухулина. Мейв — королева Коннахта.— Общим фоном уладского героического цикла, включавшего более ста саг. в том числе и «Повесть об изгнании сыновей Усны», была давняя борьба между Ульстером и Коннахтом. длившаяся, по свидетельству летописей, co II в. до н. э.
284


no II в. н. в. Сила враждебного Конплхтп пни мнцп ни ■< и ипрячч могучей и жестоком королевы Коннахта Mriiti
Стр. 236. Дандеалган—резиденции Кухукпнм, пол rue пни м крепость в миле к западу от современного города Дин,Un, Kpriun состояла из высокой насыпи, окруженной землиным пплом н рпнм Даже в разрушенном виде все это поражает своими нгобымп/Ьшмп размерами. Крепость потеряла свое старое имя и теперь пнзыипгтс и Cast let awn, а ее подлинное имя, в несколько измененном виде, стало названием города Дандок.
Кухулин — главный герой уладского цикла саг, племянник короля Конхубара.
Конал Кеарнеах, или Конал Победоносный — двоюродный брат Кухулина. уладекин воин.
Стр. 239. Тара—древняя столица верховных королей Ирландии. Расположена к северо-западу о г Дублина. Там до сих пор сохранились развалины королевского дома.
Стр. 240. Несс — мать короля Конхубара. Роиг — отец Фергуса.
Стр. 264. Дол Красной Ветви — пиршественный дом Конхубара, выстроенный из красного тиса. Отсюда весь уладский цикл иногда называют циклом «Красной Ветин».


СОДЕРЖАНИЕ
Драматургия Джона Синга. Статья 10. Ковалева ... 5
В СУМРАКЕ ДОЛИНЫ 35
СКАЧУЩИЕ К МОРЮ 65
СВАДЬБА ЛУДИЛЬЩИКА . 7!
ИСТОЧНИК СВЯТЫХ >03
УДАЛОЙ МОЛОДЕЦ-ГОРДОСТЬ ЗАПАДА (ГЕРОИ) . . . . 153
ДЕЙРДРЕ—ДОЧЬ ПЕЧАЛЕЙ 223
Примечания. Составлены Н. Ситниковой . . . ,277


Джоя Миллингтон Синг ДРАМЫ
Редактоо Н. К. Войцеховская
Оформ л ен и й х у дожни к о в Е. Голяховскоео, А. Лисичнико&а
Художественный редактор Л1. Г. Эткинд
Технические редакторы С. S. Николаи, 3. Ai. Колесова
Корректор А. 5. Решетова
Подписано к печати I2/X1I 1963 г Формат бумаги S4X 1О83/.^ Псч л. Н,(> (Условных л. 14.76). Уч.-изд. л. 124ДО Тираж 7000 экз. Изд. Nb 1215.
Заказ тип. № 3502.
Издательство «Искусство» Лепин* град, Невский пр., 28, Типография № 4
Ленсопвархоза. Ленинград, Социалистическая, 14.
Цена 55 коп,